Глава 1




РИГА. К. Ренгартенъ, совершающiй пѣшкомъ путешествiе вокругъ свѣта, прислалъ въ «Rig. Tag.» слѣдующую телеграмму изъ Иркутска: «Завтра истекаетъ второй годъ моего странствованiя вокругъ свѣта. До сихъ поръ я прошелъ 10,802 вѣрсты. Я здоровъ и отправляюсь въ Пекинъ».

ПАРИЖЪ. Неслыханной силы ураганъ прошелъ надъ центральной частью Парижа. Убытки громадны. Деревья вырывались съ корнями, много раненыхъ.





— Имя, отчество? Фамилия?

— Евгений Александрович Баталов.

Рыбьи глаза жандарма Гусева равнодушно смотрели сквозь меня — складывалось впечатление, что подобных допросов у него было несколько тысяч, такой вот бесконечный, бесчеловечный конвейер.

Перед тем, как прозвучат следующие анкетные вопросы, я решил, что во времена душителей свободы могу и сам интересоваться в чем дело. Та сторона стола монополию на это еще не получила.

— Можно вопрос?

— Задавайте.

Гусев разложил письменные приборы на столе, достал из портфеля несколько листков бумаги, подвинул ко мне пепельницу.

— Курите?

— Нет, не курю. Почему мной занимается целый штаб-офицер жандармов? Почему не полицейский дознаватель?

— Отвечаю, — Гусев достал пачку папирос, спички. Закурил. — Потому, что на месте преступления найдена литература террористического толка. Некоторые книги... С дарственными надписями лиц, находящимися в розыске. Особо опасные преступники.

Я потер глаза, произнес свою заветную фразу. «Чок». Время замедлилось, стало тягучим. Прямо сейчас я мог ударить Гусева в точку под ухом, и он бы отключился. Даже не увидел бы мой удар. Потом бы я спокойно прошествовал отсюда — положил бы охрану на выходе и вперед, в пампасы. Сначала в Европу, потом и вовсе куда-нибудь в Австралию. Ни тебе мировых войн, ни испанки с тифом... Про революции с коллективизациями, репрессиями, расстрелами и вовсе можно забыть. Два быстрых вдоха и выдоха, я опять произношу «Чок». Время снова входит в свой обычный ритм, Гусев даже не успел закончить первую затяжку.

— Итак, господин Баталов, потрудитесь объяснить следствию, где вы были вчера в период с десяти вечера по час ночи. И в чем причина вашего вчерашнего конфликта с доктором Винокуровым, когда вы изволили кричать на своего подчиненного. И даже устроили с ним драку.

Я с ним устроил?!?

Нужно взять паузу. И все обдумать. Тут очень-очень тонкий лед — легко провалиться. Побег не выход — Лиза с ребенком, «Русский медик», скорые по всей стране... Нет, я теперь за все это отвечаю. Значит, нужно решать проблему административными методами. Увы, никого из моих покровителей — ни Сергея Александровича, ни Зубатова из охранки — в Москве уже нет. Уехали на повышение в Питер. Прикрыть некому. Доказывать этим «гусевым» что-либо бессмысленно, только прицепятся к чему-нибудь и начнут крутить-вертеть. Палочную систему не в двадцатом веке придумали.

— Потрудитесь обращаться ко мне Ваше сиятельство.

Гусев поперхнулся табачным дымом, закашлялся.

— Вы что же.. князь?

— Да, князь. Восстановлен в княжеском достоинстве именным указом от двадцать седьмого августа сего года.

Жандарм побледнел, начал быстро сворачиваться. Убрал папиросы в карман, разорвал протокол. Смел обрывки в корзину.

— Мне нужно навести справки. Вас проводят.

Я заулыбался. В кои веки оказался кстати мой княжеский статус. Ни тебе имений, ни денег с бриллиантовыми табакерками — а пригодилось всё же. Допрашивать, а тем более судить такого — это не баран чихнул. Вон, князь Феликс Юсупов целого царского фаворита Распутина укокошил. В составе группы лиц по предварительному сговору. И что же? Судили его? Посадили в тюрьму, или, может, быть отправили на каторгу? Нет, всего лишь сослали на годик в личное имение. Правда, это все будет в шестнадцатом году, в момент краха монархии. Да и случится ли теперь этот крах? Бабочек за пару лет в прошлом я придавил немерено. Кстати, а с Великим князем Дмитрием Павловичем, который с Юсуповым и Пуришкевичем старца укокошил, я хорошо знаком. Забавный мальчуган, только русского языка почти не знает.

— Чему вы улыбаетесь, Ваше сиятельство? — Гусев остановился в дверях, повернулся ко мне.

— Солнышко из-за туч вышло, — я кивнул в сторону окна. — Один мудрый китаец научил меня радоваться в жизни самым простым вещам.

***

Железная дверь с лязгом захлопнулась за моей спиной. Я остался один в полумраке камеры Таганской тюрьмы. Сырость и затхлость ударили в нос. Я медленно осмотрелся, пытаясь привыкнуть к тусклому свету, проникающему сквозь зарешеченное окошко под потолком.

Каменные стены, покрытые плесенью и грязью, словно шептали о судьбах тысяч узников, прошедших через это место. Узкая деревянная койка у стены, тонкий матрас из соломы, колченогий стол и шаткий табурет — вот и вся обстановка. В углу — зловонная параша. Я поморщился от мысли, что придется ею пользоваться.

Опустившись на койку, тяжело вздохнул. Как же так вышло? Еще вчера я был уважаемым доктором, лечил людей, спасал жизни. А сегодня? Арестован по подозрению в убийстве Винокурова-старшего. Кто же его так порезал, что кишки вывалились? Тут явно что-то личное. Так убивают в ярости, не думая ни о чем.

Мысли путались.

За стенами камеры слышались шаги надзирателей, крики заключенных. Да уж, такое звуковое сопровождение — самое оно для усиления чувства безысходности. Монотонность и безразличие, унылее этого сочетания придумать что-нибудь трудно.

Я встал и подошел к окну, приподнялся на цыпочки, чтобы выглянуть наружу. Солнце, как по заказу, скрылось за тучами — осталось серое московское небо. Циклон, однако.

Где-то там, за этими стенами, течет обычная жизнь. Люди спешат по своим делам, смеются, любят, мечтают. А я здесь, в каменном мешке, отрезанный от мира. Узник замка Иф, туды его в качель. Придавят сейчас жандармы в желании поставить галочку — и готово. В Москве революционеров почти не осталось, разбежались как тараканы. А начальство результат требует. Где его взять, если остатки «Народной воли» по цюрихам и лондонам давно рассосались?

Мои размышления прервал лязг открывающейся кормушки в двери. Грубый голос надзирателя прохрипел: «Обед!» Я поднялся с койки и подошел к двери.

Через кормушку мне протянули жестяную миску с каким-то мутным варевом и кусок черного хлеба. Я взял это подобие еды и вернулся к столу. Запах от посудины заставил меня поморщиться — смесь прогорклого жира и подгнивших овощей. Сев на шаткий табурет, я стал разглядывать содержимое миски. В жиже серо-буро-козявчатого цвета плавали неопознанные комки.

Исключительно в исследовательских целях я попробовал это блюдо. В тайских макашницах и не такое иной раз предлагали, а начнешь есть — и ничего, вполне пристойно. Но чуда не случилось. Вкус оказался таким же отвратительным, как и запах. Пресная дрянь с привкусом прогорклого масла. Не напрасно каждый уважающий себя арестант таскает с собой соль и перец. Посолил погуще, перчику жахнул от всей души, чтобы до стадии «огнедышащий дракон» немного оставалось — и что угодно съесть можно. Я отставил миску прочь, попробовал хлеб. Он оказался одновременно черствым и кислым. Отломив кусочек, я макнул его в суп, надеясь хоть как-то улучшить его вкус. Тщетно. Питаться этим невозможно. Вероятно, если дня три сурово поголодать, и такое добро в ход пойдет, но извините, у меня еще о вчерашнем банкете память свежа.

Ну и сразу набежали воспоминания о ресторанах Москвы, Питера, Варшавы, Берлина. Вышколенные официанты, накрахмаленные скатерти, изысканные приборы, фарфоровые тарелки... Это я еще Вольфсгартен с его бесконечным винным погребом не вспоминал. Пожалуй, приберегу эти мемуары на обед.

***

Камера в таганской тюрьме — ни разу не Лефортовский замок, но как оказалось и тут можно жить. Лязгнула кормушка, внутрь заглянул надзиратель. Или контролер? Цирик, короче. Пора осваивать феню. Возьму себе погоняло Хирург. Хотя нет, не стоит, у меня стойкая ассоциация с косноязычным байкером. Буду Князем. Стану козырным блатарем, заведу себе гитару и начну петь про Владимирский централ ночи темные. А кто сказал, что легко будет?

— Вижу, что баланду вы есть не стали. Может еду из ресторации закажете?

А так можно??

— Любезный, ты вот что сделай. Телефонируй на скорую, скажи, пусть Жиган привезет еды, белье, всё что надо, короче. Приедет, отблагодарит. Номер знаешь?

— Кто же его не знает... Ноль три. Не извольте беспокоиться, все сделаю.

Заказ еды из любого места в предварительном заключении вполне официально разрешен. Так и нижние чины свою копеечку зарабатывают, и сидельцы едят сытнее. Это если денег нет, то приходится местной едой пробавляться.

Хорошо, хоть пиджак оставили. Один хрен он в крови перепачкался, теперь только на благотворительность отдать, а пока под голову подложить можно.

Жиган примчался через час. Вместе с Чириковым. Их даже любезно проводили к кормушке и дали заглянуть внутрь камеры. Не знаю, предусмотрено ли такое правилами внутреннего распорядка, но это случилось. Всего-то пять рублей — и внеплановая свиданка обеспечена.

Притащили мне не только еду, но и нательного белья шелкового две смены, чтобы вшей не нахвататься, подушку с одеялом, чтобы не на казенном лежать, рубахи, свитер, домашние туфли, свежие медицинские журналы, и еще что-то, таящееся в объемном бауле.

Федор Ильич интересовался распоряжениями. Они были одной направленности: сделать всё, чтобы я побыстрее отсюда вышел. Найти адвокатов по политическим и уголовным делам, телеграфировать всем, кому только можно: Великому князю, Зубатову, Романовскому, Склифосовскому, немецкому кайзеру, лысому черту, если понадобится. Но губить свое здоровье в застенках я не хочу — формулу лекарства против туберкулеза я все никак не мог вспомнить.

— Землю буду рыть, Евгений Александрович, — пообещал мне Жиган. — Всех хитровских подниму, разыщем мы Емельку.

— Какого Емельку?!

— Брательника Александра Николаевича.

— А почему его нужно разыскивать?

— Дык... на него думаю. Утром встретил обоих у клиники, спросил еще старшего — что Емельян тут делает. Евгений Александрович же его прогнал от себя. А тот мне отвечает — с князем, мол, все утряс, тот разрешил заехать брату, повидаться.

Я выругался матерно. Вот и убийца. Раскольников долбаный...

— Ничего я не разрешал! Наврал тебе Винокуров.

— Ах, варнак!

— Думаете, младший зарезал брата? — тихо в кормушку поинтересовался Чириков.

— И думать не надо. Наверняка он. Жиган, а ты комнату доктора осматривал после того, как полиция меня забрала?

— А как же. Судя по стаканам, двое там пили. Водку. А закусывали они...

— Полиции сказал? — оборвал я хитрованца резко.

— Сказал.

— И что?

— Ответили — следователь пусть думает. Наше дело маленькое.

— Жиган! На тебя вся надежда. Найди Емелю!

— Век воли не видать, Евгений Александрович! Всю Москву переверну! Сыщу этого Каина!

Посетители направились на волю, заверяя меня в преданности, при этом горя желанием поставлять мне еду три раза в сутки и делать всё для выхода моего сиятельства на волю.

***

Почти сутки меня никто не трогал, даже удалось подремать ночью, то и дело просыпаясь. А после опять дернули на допрос. Наверное, Гусев получил добро на пытки и издевательства, потому что светился радушной улыбкой от уха до уха.

— Давайте продолжим, Ваше сиятельство, — сообщил он мне. — Начнем с протокольной части.

И пошло-поехало, кто, да когда, какого сословия да вероисповедания, и прочие вопросики из анкеты друзей. В моем детстве у всех девчонок такие были. Дошли и до сути.

— Так чем был вызван конфликт с покойным господином Винокуровым, переросшим в драку? Свидетели сообщают, что звучали угрозы.

— Я как работодатель ввел правила о недопустимости появления на работе в нетрезвом виде. Сотрудники при найме с этим требованием, равно как и с другими, знакомятся и выражают согласие подписью под договором. Это не противоречит законодательству. А господин Винокуров правила грубо нарушил, я отстранил его от работы. Вот, собственно, и всё.

— А брат покойного, Емельян, который у вас работал, вы с ним когда в последний раз виделись? — будто между прочим спросил жандарм.

— С какой целью интересуетесь?

Он думает, я буду топить брата? Но для этого нужны основания, улики... Нет уж. Подождем Жигана.

— Отвечайте, пожалуйста. Ведь коль скоро вы невиновны, то и скрывать нечего...

Ага, сладко поешь, начальник. Ты еще расскажи про чистосердечное признание, которое уменьшает наказание, но увеличивает срок. С какой радости жандарм на Емельяна перешел? Наверняка хочется и меня к революционному делу пристегнуть.

— А вы знаете, господин Гусев, каково происхождение слова «адвокат»?

— Не понял, — встрепенулся страж порядка, только что увлеченно выводивший нечто несомненно важное в протоколе.

— Происходит оно от латинского слова «адвоко», что значит «приглашаю». Вот и я позвал такого специалиста. И пока он не прибудет, продолжать разговаривать с вами мы не станем. А то мне вопросы ваши нравиться перестали. Не туда вы ведете. Доверие мое к вам сильно подорвано. Пока велите отвести меня в камеру.

— На стадии дознания участие присяжного поверенного не предусмотрено, — разочаровал меня Гусев. — Повторяю вопрос о Емельяне Николаеве Винокурове.

— Не помню. Как уволил его, с тех пор ни разу.

— А когда это было? — продолжал выедать мне мозг следак.

— Год назад, точную дату не помню. Надо смотреть документы на скорой.

— Приходить к брату он мог?

— Господин Гусев! Меня в Москве не было длительное время. Это может подтвердить... да спросите у Его Императорского высочества Великого князя Сергея Александровича. Мы с ним в Германии были, в Вольфсгартене. Это имение Великого герцога Гессенского. Там каждый скажет, что я даже не выезжал никуда. А потом я принимал участие в коронационных торжествах. Тому свидетелей тоже много. Ваш бывший начальник Сергей Васильевич Зубатов, кстати, среди них. Некогда мне было про уволенных сотрудников спрашивать. После этого я выезжал в Тамбовскую губернию. Вернулся, а тут вот что случилось.

Гусев всё тщательно записывал. Интересно, про Великого князя и герцога тоже занесет в протокол? Будет что рассказать при встрече.

— Но ведь успели поругаться с покойным, и даже, говорят, подрались, — гнул свое сатрап и палач.

Послать его, что ли? Вместо этого я решил наступить на горло собственным принципам и спел из будущего:

— Он ругался и пил, я за ним по пятам,

Только в самом конце разговора

Я обидел его, и сказал: «Капитан

Никогда ты не станешь майором».

— Ну, знаете, Ваше сиятельство, я вам повода для оскорблений не давал! — покраснел Гусев. — Где вы были в период с десяти до часу ночи?

— Спал.

— Есть кто-то, кто может подтвердить ваше алиби? Может быть, слуги?

— Вы же их наверняка уже опросили.

Совсем Гусев меня за дурака держит.

— Да. Владимир и Прохор сказали, что вы отпустили их в седьмом часу после вечернего чая.

— Все правильно вам изложили.

— Значит, алиби у вас нет.

— Нет. А какие запрещенные книги нашли у Винокурова? — я решил перехватить инициативу в допросе. И у меня это почти получилось.

— Чаадаев «Философические письма», Толстой «В чем моя вера?», ну и «Капитал» Маркса.

— И что же... Все с дарственной надписью авторов? — обалдел я. — Так-то Чаадаев и Маркс давно умерли.

— Нет, конечно, — усмехнулся жандарм. — С подписью была брошюра некоего Ульянова. «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?». Особо разыскиваемый господин. Также Плеханов, Аксельрод, вся эта чернопередельская литература, князь Кропоткин. Целая библиотека.

Завершить нам не дали. В кабинет вошли сразу несколько больших чинов в мундирах, аксельбантах... Аж в глазах засверкало. И первым шествовал не кто-нибудь, а сам Пётр Дмитриевич Святополк-Мирский. Новый генерал-губернатор Москвы. Все присутствующие встали, встречая высоких гостей.

— Евгений Александрович, голубчик! Как же так... Мне только сообщили, и я тут же выехал за вами, — губер заглянул мне в глаза. — Столько телеграмм из столицы, зачем же поднимать такой шум? Все бы решили, сами.

Петр Дмитриевич повернулся к Гусеву:

— Срочно пошлите за вещами князя. Я его забираю.

— Как же следствие?! — не до конца понимая, что творится, выдавил жандарм.

— Какое следствие?! — спросил Святополк-Мирский с выражением брезгливого удивления. — Вы тут, смотрю, совсем мышей не ловите? Пойман настоящий убийца. Два часа уже как. У меня был обер-полицмейстер с докладом.





Глава 2




РЕКЛАМА. Во время эпидемiи (холеры) одна ликерная рюмка французск. вина «СЕНЪ-РАФАЭЛЬ» на стакан чаю — превосходно дѣйствуетъ, какъ лучшее для желудка: укрѣпляетъ организмъ, согрѣваетъ желудокъ, способствуетъ пищеваренiю и окисленiю веществъ, возстанавливаетъ силы; превосходно на вкусъ. Дѣтямъ слѣдуетъ давать во время обѣда чайную ложечку вина «СЕНЪ-РАФАЭЛЬ» на винный стаканчикъ кипяченной воды. Во время холеры вино «СЕНЪ-РАФАЭЛЬ» необходимо всегда имѣть въ домѣ. ПРОДАЖА ВЕЗДѢ. Остерегаться поддѣлокъ.

СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ. Въ Москвѣ произошло вооруженное нападенiе в клиникѣ князя Баталова — нападавшiй погибъ, князь не пострадалъ. Причины нападенiя выясняются, не исключено временное помѣшательство отъ стоящей въ городѣ послѣднiе дни жары съ неимовѣрной духотой, что вызвало огромное количество обращенiй въ Скорую медицинскую помощь изнемогающихъ отъ непомѣрно высокихъ температуръ воздуха москвичей.

НЬЮ-IОРКЪ. Оригинальный клуб. Въ Нью-Iоркѣ на-дняхъ состоялось открытiе новаго клуба «потерпѣвшихъ несчастье въ любви». Въ этотъ клубъ принимаются женихи, получившiе отказъ от невѣстъ, мужья, которых бросили жены, любовники, которые потерпѣли измѣну. Президентомъ этого клуба избранъ человѣкъ, испытавшiй наиболѣе несчастiй въ любви и превзошедшiй въ этомъ отношенiи всѣхъ своихъ товарищей. Наканунѣ своего избранiя президентомъ этотъ господинъ испыталъ въ восьмой разъ отказъ, предложивъ руку и сердце одной нью-iоркской красавицѣ, за которой онъ настойчиво ухаживалъ. Избранiе на президентскiй постъ, зависѣвшее отъ неудачи, послужило ему нѣкоторымъ утѣшенiемъ въ горѣ. Основатель этого клуба несчастныхъ любовниковъ находитъ, что ничто такъ не объединяетъ людей, какъ одинаковое горе и одинаковыя неудачи въ любви.





С генерал-губернатором мы поулыбались совсем недолго. От приглашения заехать на Тверскую и немного отпраздновать освобождение я вежливо отказался. И вовсе не потому, что ни в грош не ставил нового московского начальника. С чего бы? Люблю и уважаю, искренне признателен, что он сам, хоть и с ансамблем, прибыл меня освобождать. Хотя мог бы и офицера по поручениям отправить. Просто я испытывал острую нужду помыться и переодеться. А к Святополк-Мирскому я обещался часика через три наведаться, когда в порядок себя приведу.

Свои вещи по старой зековской традиции я все оставил в Таганке. И не потому что так уж чту босяцкие закидоны — просто побрезговал тащить это домой. Мне показалось, что въедливый противный запах безнадеги уничтожить будет невозможно.

Но прокатиться за счет государства не отказался. Так что домчали меня на Большую Молчановку в лучшем виде. Первым, кого я увидел во дворе, был мой новый слуга — Владимир Кузьмич. Ну пока он просто Вовка, но ведь дорастет когда-нибудь, должен. Благая весть в виде вопля «Барин из тюрьмы вернулся!!!» прозвучала звонко и громко. Вне всякого сомнения, это вызовет рост моей репутации среди окрестных жителей.

Дальнейшее происходило по сложившейся традиции, непосредственно у дверей ванной комнаты. Должиков доложил о мероприятиях по спам-атаке. Теперь мне стали понятны слова губернатора о большом количестве телеграмм. Потому что эти умники только в Петербург отправили более четырех десятков криков о помощи. А потом прошлись по заграничным адресам. Самое странное, что отозвался не только Микулич, но и Рентген. Но это всё ерунда — у нас заграницу, особенно европейскую, традиционно уважают. О моем аресте сообщили всем московским и питерским газетам.

— Ясно всё. Спасибо. Возможно, мне еще это поставят на вид, но я вам всем признателен. Теперь, Егор Андреевич, надо телеграфировать в ответ благодарность за участие. Всё, с этим закончили. Следующее. У меня в верхнем ящике письменного стола лежит лист бумаги со списком и суммами. Это студенты и преподаватели Московского университета, которые собирали мне помощь. Найти всех, поблагодарить за участие. Деньги возместить, из моих личных средств. Двукратно. Если кто-то из них нуждается в помощи, сообщите мне отдельно. Остальное потом. Жиган, останься.

— Слушаюсь, Евгений Александрович.

Пора вылезать уже, вроде смылась грязь. Да и времени не так уж и много. Вытерся, натянул подштанники. Достал стаканчик для пены, насыпал туда мыльного порошку, плюхнул горячей воды, и начал взбивать. Бритье с помощью опасной бритвы мне неожиданно понравилось. Приспособился я довольно быстро, и теперь манипуляции с ремнем для правки лезвия, прикладывание к лицу полотенца, смоченного горячей водой, скрежет сбриваемой щетины — всё это приводило меня в состояние некой медитации. Но не сейчас.

— Рассказывай, как было дело.

— Да ну, ничего стоящего вашего внимания, — начал повествование Жиган. — Обратился я к нужным людям, приплатил маленько, чтобы побыстрее шевелились. За день и нашли. Политические, они только гонору понабрались, всё играются в тайны. А сами, что дурачки деревенские, одно и то же делают. Вот и Емеля, думал, если он в номерах копеечных запрется, то его там никто не найдет. А про то, что пить-есть надо, забыл. Мальчишка из трактира видел, коридорный тоже заметил — я дал деньгу, художник хитровский нарисовал его портреты с фотокарточки, она стояла у брата. Раздали их по ночлежкам, да номерам. Да что там коридорный, даже извозчик, которого он сдуру взял, и тот седока странного запомнил.

Я только хмыкнул. Если бы полиция начала действовать такими методами, то даже при доброй воле всех участников результат мог появиться примерно к Рождеству. Одна тысяча девятьсот пятидесятого года. И это в лучшем случае. Количество грошовых номеров подсчету не подлежит. Равно как и трактиров. А уж чтобы коридорный вдруг кого вспомнил и показал... Пожалуй, только в плохих детективах. Кто ж потом селиться будет, если слушок пойдет, что постояльцев полиции сдают?

— Сильно потратился?

— Да не стоит и говорить, Евгений Александрович! Деньги — грязь. Мне их что, солить? Да и в гроб, даже если кармашек специальный сделать, не потянешь. Вы — моя семья, других нет у меня. Нужны будут, я скажу.

— И что же Емельян?

— Да ну, гнилой человечишка. Как говорится, ни украсть, ни на стреме постоять. Поверите, даже и не бил его никто, признался сразу. Поговорили с ним, рассказали, что из-за него уважаемый человек на нарах парится, он пошел, и сам в полицию сдался.

Ага, так и вижу эту картину. Чуть слезу не прошибло.

— И что его подвигло... на такое?

— Молчал, зараза. Сказал, спьяну поссорились. Может, и так. Да и важно ли это, Евгений Александрович? Он на брата своего руку поднял. А ведь тот ему сильно помогал. Не думайте про него, не стоит. Бурьян как есть.

Ладно, хорошо, что кончился этот дурдом. Пора собираться к новому генерал-губернатору. Поеду в партикулярном, дресс-код, сказали, свободный.

Ну вот, новая метла, новые люди. Интересно, Шувалов куда делся? Поехал в Питер? Или вышел в отставку по здоровью? Надо бы разузнать как-нибудь, не чужие люди. А в последний визит не додумался полюбопытствовать. Впрочем, можно ведь у гвардейцев узнать. Вроде я у них фигура, если не легендарная, то довольно популярная.

Петр Дмитриевич ждать заставил недолго. Встретил как родного, руку жал, по плечу хлопал. И обедали мы с ним тет-а-тет, без свидетелей. В качестве застольной байки я повинился в рассылке моими служащими неимоверного количества призывов о помощи.

— Хотели как лучше, вы уж их простите.

— А ко мне обратиться не додумались. Вот вы, Евгений Александрович, светило медицинское, и все такое. И Его Императорское высочество о вас отзывался в самых лестных выражениях. А в такой простой вещи, извините, поплыли. Этому жандармскому ротмистру надо было просто представиться всеми своими чинами, указать награды, в том числе и именные от Его Величества. Извинились бы и домой отвезли, а потом вы уже им указывали, когда есть время для беседы.

Вот так. Тут ведь животные еще даже не равны. И я вознесен в высшую лигу, почти неприкасаемую для правоохранительных органов. А правда, что, тот же Зубатов не знал, что всякие Морозовы кормили революционеров? Так не то, что на каторгу, даже репутационно потерь не понесли. Купцы, хоть и очень богатые.

***

Побывка в казенном доме меня сильно встряхнула. Я теперь уже не то что на холодную воду — на лед дуть готов. Дал поручение Моровскому собрать всех сотрудников. Надо срочно выжигать революционную заразу. И не потому что я всеми конечностями за существующий строй, тут косяков столько, что и не будучи поклонником Ильича, отрицать трудно. Но ведь смогли в других странах улучшить жизнь рабочего класса и трудового крестьянства без многолетней резни и последующих рывков. И не верится мне, что буржуи испугались революции, да и пошли на уступки, а иначе и в двадцать первом веке томился бы пролетарий с шестнадцатичасовым рабочим днем и без социальных пособий. Стоит только вспомнить, что версия эта родилась в недрах агитрпропа как объяснение нераспространения мировой революции... Короче, нэ так всо эта была, как заявил товарищ Сталин в одной байке.

Согнали на утро всех свободных от вызовов. Работающая смена тоже присутствовала, готовая рвануть в бой по первому сигналу. А много народу собралось. Если считать и конюхов с санитарами — почти сотня. Чтобы не создавать трудности с доступом кислорода, распахнули настежь все окна.

Народ прекратил гул в сразу, как мы с Моровским вошли в зал. И я приступил, не дожидаясь, когда главврач сядет на свое место.

— У нас произошло очень печальное событие. Погиб наш коллега, врач Винокуров Александр Николаевич, заведующий второй подстанцией. Вечная ему память, — перекрестился я на красный угол и дождался, когда мой жест повторят все собравшиеся. — К сожалению, смерть хорошего человека оказалась связана с революционерами. Дома у покойного обнаружена целая библиотека подрывной литературы, а сам убийца тесно связан с бомбистами.

Бомбистов у нас не очень любят. По ряду очевидных причин. Ибо народ они не очень аккуратный, попутный ущерб в виде непричастных к этому лиц случается, да и выступать против власти для большинства населения сейчас — совсем не комильфо. Поэтому среди слушателей начались охи и выкрики неодобрения.

— Тише! — вскочил Моровский. — Обсуждать потом будете! Извините, Евгений Александрович.

— Да я, собственно, почти всё. В связи с происшедшим руководству скорой помощи придется осмотреть служебные помещения, нет ли там чего, не относящегося к работе. И я не про самовары и чашки с ложками. Всё найденное сдавать сюда, диспетчеру. Вацлав Адамович, вам слово.

— Приказ по станции Московской скорой помощи. В связи с гибелью заведующего второй подстанцией Винокурова назначить исполнять обязанности врача Лебедева Никиту Егоровича...

Ну и всё, поговорили, разошлись. Не думаю, что улов получится очень большим, но моя совесть будет чувствовать себя спокойнее. Может, хоть один из сотрудников благодаря этому не пострадает. Пусть лучше борются за счастье народное на своем посту.

Я сел рядом с Моровским, подождать, когда все выйдут. Мне как бы спешить некуда, а им работать. Заговорили о Лебедеве, других врачах первого призыва, с которыми начинали всё это. Конюха, мнущего в руках картуз, я заметил поздно. Он остался один, стоял у двери, явно ожидая, когда мы освободимся.

— Вы что-то хотели? Говорите, не стесняйтесь, — я встал и шагнул к нему навстречу.

— Тут такое дело... Вы не серчайте, барин, вот вы сказали про книжечки...

— Зовут вас как?

— Так Васькой, конюхом мы тут...

Несчастный картуз претерпевал массу метаморфоз в его руках. Волнуется.

— Смелее, Василий, не стесняйтесь.

— Так приходил Емелька, по весне еще, аккурат на Чистый четверг, схоронить кой-чего... Я и не смотрел...

— Заплатил? — спросил подошедший Моровский.

— Ну поднес шкалик, как без этого, — смутился конюх. — А потом забрал, другое принес...

— Чем кончилось? — не выдержал я барахтанья в междометиях и мычании.

— Так лежат у меня книжечки, — выдохнул Василий.

— Неси сюда, — скомандовал я. — Не бойся, наказывать не будем.

Через пару минут я смотрел на то, как конюх разворачивает рогожку, в которую была замотана картонная коробка. Нам в таких лекарства привозят, обычная, серовато-коричневая.

Да уж, Емельян на революции женился крепко и всерьез. Листовочки, две пачки, с агитками на уровне «прокламации для чайников, вводный курс», уже мелькавшая у жандармов брошюрка Ульянова про друзей народа, только вторая серия. Я взял, полистал. Да уж, полемика — на уровне розничных торговок жареными семенами подсолнечника однолетнего. Не блистал самый человечный человек в начале творческого пути, философией не заморачивался. И творения организации “Освобождение труда” в полном составе, разложенные как в мнемоническом приеме: Плеханов, Игнатов, Засулич, Дейч, Аксельрод. Попробуй не запомнить. Манифест компартии впридачу. Помню студенческий стишок — как у Маркса в жопе разорвалась клизма, ходит-бродит по Европе призрак коммунизма. Вот это про него.

— Отнести на задний двор и уничтожить, — сказал я, бросив назад в коробку третий том сборника «Социал-демократ». — Даже на растопку ничего не оставлять.

К сжиганию книг я отношусь плохо. Нехорошо это. И не так уж и важно, жгут ли Томаса Манна со Стефаном Цвейгом, или Владимира Сорокина с Баяном Ширяевым. Но тут... Эта коробка может принести кучу неприятностей как отдельному конюху, за символическую плату хранившему макулатуру, так и всей скорой. Да и не книги это, агитки. Примерно как газеты, только сброшюрованные. Придется, конечно, муки совести коньяком заливать, но ничего, если для дела надо, я и это стерплю.

***

Мне бы из Москвы уехать, чтобы выпутаться из этого фатального водоворота глупых несуразностей, но машина запущена: тут и с геральдической палатой завершить надо, и документы второй день обещают через час подготовить. Сижу, жду, никого не трогаю, после тренировки медитирую. Спрашиваю совета у Вселенной. Ли Хуан намекнул, что если правильно сформулировать запрос — ответ обязательно будет.

Что у нас в планах? Первоочередные задачи? Пенициллин, конечно. Очистка и контроль. Повторные испытания, с более тщательным подбором. Вот зачем включили в исследование умирающего больного? На самом деле, сам виноват. Пустил на самотек, не проинструктировал. Еще дополнительный аргумент за то, чтобы не работать с бухты-барахты, наскоком. Один раз с серой прокатило, так там же просто всё как зубило, испортить невозможно. Ладно, со стрептоцидом тоже. Вот и поверил в необычайную удачливость, мол, неприятности, это не про нас, все взлетает ракетой.

И вдруг — какой-то разговор у входной двери. Первый участник — Вовка, бухтит что-то. В ответ слышу — женский голос, мол, доложи. Меня желает видеть Виктория Августовна. И нет сил в природе, которые ее остановят.

Госпожа Талль ворвалась вихрем.

— Женя, здравствуй! — ворвалась она в кабинет. — Скажи уже своей прислуге, чтобы меня не задерживали! Я так переживала!

— С чем пожаловала? — я встал, аккуратно пожал ей руку, так, самые кончики пальцев. Приличия надо соблюдать.

— Ну как же! Я, как только узнала, сразу к тебе! Мы на пленэр выезжали, пейзажи фотографировать, только приехали, я даже переодеться не успела, сразу сюда! Ах, Женя, что тебе пришлось пережить!

— Спасибо, что помнишь и переживаешь. Кажется, все разрешилось.

— Все, да не все.

И дальше госпожа Талль мне выдала такое — хоть стой, хоть падай. Пока я катался по Тамбовам и пел «Таганку — вокруг родные лица» в тюрьме, мамаша Вики встречалась с Феррейном.

— Он хочет выкупить нашу долю в «Русском медике».

Я мысленно перекрестился. Вот вышел бы на биржу, как мне предлагали некоторые, атаку на компанию вряд ли бы не удалось бы отразить быстро и без потерь. Скупал бы тишком акции, а потом бац, конкурент в совете директоров.

— Сколько предлагает?

— Полтора миллиона золотом.

Я засмеялся. На дурачка работает — хочет купить успешный бизнес за полугодовую выручку. Но с этим господином надо что-то делать. Мало того, что шпиков вербует, так еще и долевым хочет стать.

— Донеси до маман следующее, — я порылся в сейфе, достал устав товарищества. — По нашей договоренности приоритетное право выкупа доли имеет директор предприятия. То есть я. Любая сделка в обход будет опротестована по суду.

Вика взяла устав, прочитала соответствующий пункт.

— Подготовился.

— А как же... — я тяжело вздохнул, поворошил бумаги на столе. — У тебя все?

— Почти. Вот, возьми, — Вика отстегнула от связки ключ. — Это от моей квартиры тут. Я съезжаю.

Губки надула, сейчас немного поднатужится, и слезу выдавит. Надеюсь, ума хватит не заламывать руки как в любительском спектакле и не призывать вспомнить, как мы с ней и всякое прочее.

— Куда, если не секрет?

— Купила квартиру на Остоженке, в доме Трамбецкой. Будешь рядом, заходи.

Вика достала из ридикюля платок, промокнула край глаза. Боже, как я не люблю такие разговоры! Начнешь расспрашивать — получишь истерику. Я присмотрелся к девушке.

Уважаю. Плакать все-таки не начала. И губы дуть перестала почти сразу.

Пауза затянулась. Мне бы, как гостеприимному хозяину, чай предложить, но я молчал, глядя на лежащий передо мной ключ, будто эта железяка что-то могла значить. Ну да, символы мы любим, есть такое.

Ситуацию разрешил слуга. Вовка постучал по косяку, будто дверь была закрытой, и сообщил:

— Барин, там вас внизу человек дожидается. Вона, карточку передал.

— Ну так давай ее сюда.

На визитке было написано «Гюйгенс Андрей Михайлович, подполковник по артиллерии в отставке», а ниже от руки добавление “ОКЖ”. От Зубатова человек? И целый подпол? Надеюсь, не делопроизводством заведовал.

— Так что ответить? — нетерпеливо спросил Вовка.

Необученный персонал, что сделаешь. Другого нет. Голова еще не варит, должен понять, что работает на меня, а не на ожидающего. Может, я его специально помурыжить хочу?

— Проси, — ответил я, пряча визитку вместе с ключом в ящик стола. — Всё, Вика, извини, работать надо. Сейчас провожу тебя.

— Не надо, я и сама найду куда выйти, — она вскочила, зачем-то проверяя застежку ридикюля, и поспешила к двери. В глазах все-таки появились слезы.

***

Отставной подполковник ОКЖ пришел быстро. Бегом что ли бежал по лестнице? Внешне — совсем непривлекательный. Костюм гражданский, хоть и не из магазина готового платья, но на первый взгляд простенький, ничего особенного. А дальше всё среднее — рост, телосложение, растительность на голове, усы. Вопреки фамилии, ничего западноевропейского, типичный русак, нос картошкой. Но взгляд умный, с хитринкой.

Вошел, поклонился коротко. Вот в самый раз — и не прогиб с замиранием в нижней точке секунд на несколько, и не обозначение, как почти равному.

— Ваше сиятельство, разрешите представиться: Гюйгенс Андрей Михайлович, отставной подполковник отдельного корпуса.

Я встал, пожал руку.

— Проходите, присаживайтесь. Можете обращаться по имени-отчеству. Позвольте полюбопытствовать, какую должность вы занимали перед выходом в отставку?

— Заведовал жандармским отделением Московско-Рязанской железной дороги. Сейчас — Московско-Казанская, — уточнил он.

— То есть в отставке вы с...

— Шестой год, с девяностого. Ушел после ранения.

А товарищ-то боевой.

— Начальник отделения — и ранение на службе? Вы умеете удивить, Андрей Михайлович. Давайте я вам сейчас коротко расскажу, чем придется заниматься, если мы будем работать вместе. Рекомендация Сергея Васильевича для меня много значит.

Дверь открылась, пропуская самовар, а за ним Прошку, второго из непутевых пока слуг. Я замолчал, Гюйгенс тоже дождался, когда дверь закроется.

— Готов выслушать, Евгений Александрович.

— У меня есть общество «Русский медик», расположенное в Москве. Общество «Российский медик» в Петербурге. Несмотря на разницу в названиях, они суть одно и то же, просто акционеры немного разные. Мы занимаемся научными изысканиями в области медицины. Кроме этого, в ближайшее время откроется лаборатория в Тамбовской губернии. Может быть, даже фабрика. Мне надо, чтобы результаты нашей работы не уходили на сторону, а сотрудникам ничего не угрожало.

— Порядок нужен, — хмыкнул отставной жандарм.

— Именно так. Кроме перечисленного, придется выявлять засланцев от конкурентов. Пожалуй, с этого даже начать придется. Подозреваю, что в компании есть шпион.

Гюйгенс почесал затылок.

— Это задача масштабная, потребует...

— О средствах не беспокойтесь. Меня интересует, сможете ли вы наладить работу такого подразделения в ближайшее время? Набор персонала, организация их деятельности практически с нуля...

Задумался. Это хорошо. Значит, понимает потолок своих возможностей, и теперь соизмеряет его с задачей.

— Какие-то сотрудники уже есть, которые занимаются безопасностью?

— Есть. Один в Москве, один в Питере. Второй у меня под большим подозрением. Надо бы его первым делом проверить.

— Пожалуй, смогу этим заняться, — Гюйгенс зачем-то встал и вытянулся по стойке «смирно».

— Что же, и про заработную плату узнавать не собираетесь?

— Отчего же, спрошу. И если договоримся — потребуется рассказать, кто ваши враги, чем могут быть опасны. Работу свою знаю хорошо, всякое повидал за годы службы.

— Ну что же, вот вам бумага, карандаш, — пододвинул я к нему искомое. — Напишите число.

— Что написать? — подполковник внимательно на меня посмотрел.

— На какое жалование у меня рассчитываете.

***

На перрон Николаевского вокзала столицы нашей родины города Санкт-Петербурга я ступил в десять часов утра тридцатого августа. Настроение — самое замечательное. Уладил я наконец все московские дела. Документы оформил, с геральдической палатой всё решил, Гюйгенса нанял. Въедливый дядька оказался, до зубной боли. Штат своей службы набросал, обосновав каждую позицию, всё до мелочей уточнил. И даже по первоочередному вопросу — ловли засланного казачка, есть пара задумок. Кстати, мою идею развил.

Питер, в отличие от Москвы, встречал меня типичной погодой, присущей Северной Пальмире. Холодный ветер с Балтики, мелкий дождь. Разительный контраст с первопрестольной, где мы просто плавились от жары.

Семейство Невстроевых находилось сзади, в районе высадки третьего класса. С ними Жиган, он и багаж получит, и довезет всех до места. А я налегке, с легким саквояжем. До чего же удобно, описать не могу. Свистнул извозчика, сел, и поехал. Красота. А день, какой был день тогда? Ах, да, среда. Очень уж в строку песня зашла, и я даже потихонечку запел, чтобы никто не услышал: «Ну вот, исчезла дрожь в руках...». Может, питерская прохлада это не так уж и плохо?

И радующая глаз, да и кошелек тоже, очередь с зонтиками на прием никуда не делась. Скамеечки поставили отдельно, как я и говорил, молодцы. В квартиру заходил не стал, пошел в больницу. Романовский должен на месте быть, соскучился без него. Пообщаемся хоть, чайку откушаем.

Стоило мне на порог ступить, тут же встретил Ельцину. Ждала она меня, что ли, увидев?

— Здравствуйте, господин Баталов. Извините, что вот так сразу, с дороги, но у меня есть ряд вопросов, не терпящих отлагательств.

— День добрый, Зинаида Яковлевна. Потерпите минут десять хотя бы, я освобожусь, поговорим. Устроит вас так?

— Да, спасибо, — не очень довольно ответила она и скрылась в ординаторской.

Романовский оказался на месте. Может, он расскажет, что за беспокойную сотрудницу мы взяли? Но только успели пообниматься, зазвонил телефон.

— Тебя, наверное, уже трижды спрашивали за последний час.

— Кто такой нетерпеливый? — спросил я, и тут же услышал ответ от телефонистки.

— С вами будут разговаривать из резиденции Великого князя Сергея Александровича.

И сразу вслед за этим — Лиза. Лично!

— Князь, вы приехали?

Конечно, телефонистки уши греют. Сейчас о конфиденциальности телефонных переговоров никто и не думает. По открытому каналу с возможностью стороннего подключения…

— Да, а что случилось?

— Срочно приезжайте. Сын… Сашенька… - тут она сорвалась, явно всхлипнула. — Ему плохо третьи сутки!

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Неужели гемофилия вылезла?!





