Скачано с сайта bookseason.org





Глава 1


Все вымышлено. Любые совпадения случайны



Болевой порог — это индивидуальный уровень раздражения нервной системы, при котором человек начинает ощущать боль.



Нам лгут.

В составе коктейля «яблочный мартини», например, нет мартини. Буквально ни одной капли.

Или слова босса: «У нас все под контролем, Софи, провальное начало года — не повод продавать клинику. Мы выкарабкаемся, а ты сохранишь работу».

Наконец, вспоминаются обещания участкового, когда я в восьмом классе переводилась в другую школу. Улыбчивый седовласый мужчина пообещал, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах я не пересекусь с ублюдком Захаром Моревым, который непременно плохо кончит в глубокой канаве. Мне было четырнадцать, и я верила людям на слово.

Возможно, это лишь странное совпадение, но с понедельника имя рыжего мудака витает по клинике «Искреннее сердце», где я успешно работаю последние четыре года исполнительным, финансовым и операционным директором одновременно. Если бы Семенов Станислав Игоревич (босс) знал еще какие-нибудь определения к слову «директор», бьюсь об заклад, моя трудовая выглядела бы еще более впечатляюще. Семенов умеет создавать пафос. Увы, деньги он считает намного хуже.

Я вглядываюсь в реестр и вздыхаю. Все эти закупки протащили за моей спиной, и я понятия не имею, что теперь делать.

Когда-то Морев сделал мое детство невыносимым. Систематически и целенаправленно настраивал учителей и одноклассников против, при этом к психологу отправляли меня, а не его. К неуправляемому засранцу вопросов ни у кого почему-то не возникало.

Я старалась забыть о прошлом. Не гуглила его и не вспоминала специально, по крайней мере, до этой недели. Мама, отчим, друзья и бабушки твердили наперебой, мол, «зло будет наказано», «судьба возьмет свое», «бумеранг вернется». Бла-бла-бла. Обычно я не желаю людям плохого, но именно для него сделала исключение. Морев может быть собой доволен.

Когда руководитель сообщил, что мы в глубокой заднице или, дословно, что нашу клинику покупает неизвестный врач, который расписывается «З Моря», мир покачнулся. Знакомая подпись, слишком часто я ее видела.

И в смысле, блин, врач?

Не понимаю. Мне вообще другое обещали!

Апрель предстоит или тяжелым, или последним. Мы с главбухом Ольгой Андреевной сидим напротив друг друга в ее небольшом кабинете, куда я перебираюсь на время отчетов, и периодически вздыхаем, пытаясь хоть как-то свести первый квартал.

— А ты видела этого Морева? — вдруг спрашивает она, поправляя очки. — Говорят, молодой, примерно как ты. Красавчик. Еще и харизматичный. Может, и к лучшему, наведет здесь порядок.

Ольга Андреевна одна из немногих, кто обращается ко мне на ты. Ей под шестьдесят, и она гений бухгалтерии. Будь мы с ней хоть каплю менее коварны, из-за широкой души и буржуазных замашек Семенова «Искреннее сердце» закрылось бы еще в том году.

— Нет, — быстро отвечаю. Частично это правда, вероятно, новый босс — какой-то другой Захар Морев. Мало ли их живет в стране. — А ты?

— Если бы! Мы тут отчетность кое-как закрываем, а Семенов, оказывается, клинику в это время тайком продает! Я тридцать лет в бухгалтерии, а такое вижу впервые. Кому расскажи — стыдно.

— Юротдел (состоящий, правда, из одного Руслана Меньшова, но так звучит солиднее) тоже в шоке. Не понимаю, как так можно.

— Как и все у нас, Софи, через одно место. Вот что значит: до последнего надеяться, что все само рассосется.

Я так сильно сжимаю зубы, что начинает побаливать голова. Делаю это машинально. Нервы.

— Предательство какое-то, — бормочу себе под нос. Ольге Андреевне я доверяю настолько, чтобы говорить искренне. Та хмыкает и, перелистнув страницу, вновь тяжело вздыхает.

Пора искать другое место работы. От этой мысли резко не по себе — мне все еще довольно сложно привыкать к новым людям. Да и здесь все налажено: дом, школа близко. С коллегами я прекрасно лажу.

Не хочу с ним находиться даже в одном городе. Морев ведь не мог переехать в Питер из-за меня? Как в душераздирающем сериале с печальным финалом: психопат, жертва и встреча через годы.

Не хотелось бы. Когда в Новый год я загадала встретить мужчину, для которого стану особенной, имелось в виду несколько другое.

Нужно меньше смотреть аниме.

— Софи, я сейчас либо заплачу, либо налью себе выпить прямо в кабинете. Ты эти закупки видела? Реестр открывала?

— Может, отправить новому начальству анонимку с реальным положением дел, глядишь, сбежит от нас?

Мы переглядываемся и смеемся. Обе понимаем — смысла мало: если клиника потонет, придется всем искать работу, а так... так, может, лишь мне одной.

Стараюсь медленно глубоко дышать. Шепчу одними губами: «Это не он».

Не может быть он.

Я столько лет обещала себе, что больше никогда его не увижу.

---





Глава 1.2


Если при Ольге Андреевне я говорю, что думаю, то при остальном персонале такого, естественно, не позволяю.

— Яна Владимировна, вы с ума сошли? Как мы без вас будем? — развожу руками.

Артемьева — наш ведущий косметолог-дерматолог. Три года назад она удачно вылечила пациентку, которая оказалась известным фудблогером и сделала нам громкую бесплатную рекламу в своих соцсетях. С тех пор у Артемьевой полная запись, и каждый месяц она пытается драматично уволиться.

Между нами кушетка, уже накрытая для пациента одноразовым покрывалом розового цвета, на которую мы обе присаживаемся.

— Софи Максимовна, я очень плохо переношу управленческий энтузиазм. У меня запись на месяц вперед, пациенты ко мне идут за результатом и нормальным отношением, а не за этим вот всем. Если новое руководство решит превратить клинику в неврологический диспансер с мигренями и страданиями, я лучше уйду сразу. Мне, между прочим, новый лазер обещали еще до Нового года. И...

И повышение зарплаты, разумеется. Свое требование Артемьева упаковывает в страх неизвестности, и не одна она такая. Перемены витают в воздухе. Все хотят больше денег. Волнуются, нервничают.

Половина пятницы уходит на то, чтобы убедить врачей и младший медперсонал не наделать глупостей хотя бы за выходные.

Кто-то скажет, что я веду себя нелепо — продолжаю выполнять обязанности, хотя сама нахожусь в подвешенном состоянии. Дело в том, что для нормального самочувствия мне необходима предсказуемость и системность. Если все полетит в пропасть, я сама не смогу сомкнуть глаз. Мама говорит, что в детстве я не была тревожницей. Эта неприятность — приобретенная.

И что еще за неврологический диспансер? Откуда информация? Делаю вид, что в курсе, как и положено исполнительному директору.

Заканчиваю работать только в семь — тяжелый выдался денечек. Направляюсь в гардероб. Прохожу мимо ресепшена, когда Таня подзывает активной жестикуляцией.

— Софи Максимовна, опять программа слетела. Вы сможете что-то с этим сделать? Я уже трижды звонила Кузе, но, кажется, он снова увяз в какой-то компьютерной игре (Кузя — это наш неуловимый айтишник на аутсорсе). Семенову тоже нет никакого дела, по ощущениям, он нас уже продал. А мне пациентов обзвонить нужно.

— Танюш, я спешу. Давай в понедельник уже? Приеду пораньше, посмотрю, что можно сделать...

Доносятся мужские голоса, и я притихаю, потому что к этому времени клиника обычно пустая. Наклоняюсь ближе к Тане и спрашиваю кивком.

— Новое начальство приехало, ходит по клинике, осматривается. Станислав Игоревич перед ним и так, и эдак. Словно боится, что сделка сорвется.

Голоса становятся громче, и я улавливаю знакомые интонации у второго собеседника.

Вдруг понимаю, что совершенно не готова столкнуться ни с Моревым из прошлого, ни с каким-то другим.

— Не знаю. Вроде бы уже подписали. Ладно, я... пойду. Время.

Немедленно отправляюсь в раздевалку, закрываю дверь. В особенно горячие периоды я переодеваюсь в удобный медицинский костюм и даже принимаю душ. Сейчас — именно такой период.

Стягиваю футболку и штаны.

Голоса становятся громче.

— ...Здесь, как я уже упоминал, гардероб... — Станислав Игоревич дергает дверь, и я едва не вскрикиваю от неожиданности! Замираю с футболкой в руках. Скованная ужасом, прижимаю ткань к себе. К счастью, я не забыла запереться. Дыши, Софи, дыши. — Кто-то переодевается, попозже посмотрите. Вот и все, как я и показывал на схемах и видео, ни в чем не обманул. Клиника в прекрасном состоянии.

Холодно. Я стою на одной ноге в трусах и с прижатой к груди футболкой. Почему-то кажется, что если пошевелюсь, дверь распахнется.

Перед глазами вспышкой включается картинка из прошлого. Мне десять, я прячусь в раздевалке после физры. Все уже ушли, а мои вещи пропали. Мне нечего надеть, кроме колготок. И через минуту забежит он. Вот-вот. Я уже слышу смех. Начинает трясти.

Я слышу смех в реальном времени, и перехватывает дыхание.

— Здесь придется все переделать, — грубоватый голос. Новое начальство даже не пытается быть любезным.

Это не может быть он.

— Возможно, понадобится легкий косметический ремонт...

— Дизайн слишком разный, словно из разных эпох: где-то современно, где-то 2012-й или вообще краска облезлая. И мне не нравится название, звучит слишком старомодно.

Семенов прочищает горло. В моем же колотится сердце, мозг быстро оценивает риски и перспективы. Я так сильно сжимаю челюсти, что жевательные мышцы ноют сильнее.

— Напоминаю, что у нас семейная клиника. И сильное дерматологическое направление. И хорошие семейные врачи... Вам стоит переговорить с директором — Софи Максимовной. На ней здесь все держится.

— Зимину я себе отметил. Завтра побеседуем, чтобы понять, готова ли она к переменам.

Звучит довольно зловеще.

Семенов вздыхает так громко, что слышно через дверь. Надеюсь, ему хоть немного стыдно.

В дверь вновь стучатся.

— Софи, вы здесь? Софи?

А дальше я понятия не имею, что со мной происходит, потому что никак не могу объяснить оцепенение. То ли страх, то ли нерешительность, то ли неготовность столкнуться лицом к лицу с мучителем. Я не знаю, тот ли это Морев. Скорее всего, нет.

Что. Если. Да.

Не хочу показаться жалкой, прошло много лет, и я никому больше не позволю вытирать об себя ноги! Но вдруг... позволю? Прикусываю костяшку мизинца.

— Может быть, она еще в клинике. Сейчас уточню... Таня, Софи ушла?

___

Мои дорогие читатели, рада приветствовать вас в новинке! Я ужасно соскучилась и буду рада поддержке!!) В рамках книги мы поговорим о боли и, конечно, о любви в самом лучшем ее проявлении)





Глава 2


Захар

Эксперимент 1 - Искренние ругательства облегчают боль.

- Шаби, - выпаливаю смачно (*женские половые органы, грубое, китайский).

- Что это значит?

Подружка устраивается поудобнее на кровати и расстегивает мою ширинку. Волна привычного жара разливается под кожей, сжимает торс кольцом, стремительно и на поражение ударяет в пах. Я делаю шумный вдох, усмехаюсь, стягиваю ее волосы. Любуюсь отличными сиськами и пытаюсь выключить, черт ее дери, пылающую голову. Скорее уже, скорее.

Но она ждет ответа. Ладно, сам начал:

- Это на китайском. - И терпеливо: - Продолжай, пожалуйста.

- М-м-м. Красивое слово.

- М-м-м. Мне тоже нравится.

- Как переводится?

- Пизда.

- Ох ты. Учишь китайский?

- Пробую на нем ругаться. - Хохотнув, стягиваю трусы сам. - Нравится?

- Очень.

- Тогда сожми его уже, блядь, двумя руками. Пора полетать.

Воспоминания о веселой ночке проносятся в памяти бурным потоком. Сейчас же на часах весемь утра, а в моем распоряжении лишь грязные словечки, которые я несколько раз повторяю, рассматривая руль бэхи.

Не без цели.

Не так давно группа любознательных ученых из Килского университета задалась целью выяснить, насколько необычность, новизна и забавность слов облегчает боль.

Добровольцев попросили окунуть руку в ледяную воду, терпеть, что есть мочи, и произносить разные словечки, в том числе выдуманные и обсценные. Результаты потрясли сначала Англию, а потом и весь мир. Оказывается, лишь искренние ругательства могут делать страдания терпимее, то есть в моменте повысить болевой порог.

Учитывая, что у мужчин он от природы ниже, делаем выводы: нам необходимо ругаться хотя бы для выживания.

Голова трещит с самого утра. Я страдаю сразу несколькими видами головной боли, которые то чередуются, то объединяются и посещают вашего покорного слугу дружной командой. Иногда одна провоцирует другую. Подруги-суки они.

По МРТ все чисто, не стоит переживать, никакая опухоль не пытается меня прикончить. Вообще, здоровье на соточку, если Бог есть, то он решил превратить мою жизнь в искупление, настроив тройничный нерв против его владельца. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь — это поиск способов купирования.

Пару минут сижу в машине на парковке, готовясь к новому дню, который обещает быть интересным.

- Фак. Merde (*франц).

Ну, пожалуйста. Хотя бы на пару баллов ниже.

Клиника «Искреннее сердце» (что за дедовское название) находится в удачном месте и держит отличный рейтинг. Понятия не имею, как предыдущее руководство умудрилось грандиозно прогореть. Есть же на свете талантливые люди.

Впрочем, тем лучше. Будь они хоть немного расторопнее, моя машина не занимала бы сейчас лучшее место на парковке. Бывший владелец расплакался на заключении сделки, у меня в тот день не трещала голова, и мне было плевать. Я был счастлив. Наверное, когда-то я сгорю в аду, но, как говорит мой папаша, не сегодня.

Сегодня по плану знакомство с персоналом будущего «Центра боли». И да, я невролог. Можно попытаться угадать, чем обусловлен выбор профессии.

- Дерьмо. Scheiße (*немец).

Не особо помогает. Вздохнув, я подставляю лицо слабому апрельскому солнцу, подкидываю и ловлю ключи. Отправляюсь к крыльцу.

Поднимаюсь по лестнице, мимоходом отмечая предстоящие улучшения: пандус неудобный, краска облезлая... Старомодный вестибюль придется переделать полностью. Проведем «Искреннему сердцу» реанимационные мероприятия.

- Здравствуйте, - улыбаюсь хорошенькой блондиночке на ресепшене. Ну просто зая в капусте она в этой блузке с воланами. Губы сами собой растягиваются.

Стрижка каре открывает вид на светлую, полупрозрачную кожу тонкой шеи. Острый подбородок, большие глаза. Секс бы мне сейчас помог. Ну да ладно, радостные приветствие младшего персонала тоже неплохо.

Вместо фанфар, меня встречает напряженный взгляд. Девица вздрагивает, в глазах отражается неудовольствие.

- Добрый день! - она явно не в духе. - Еще слишком рано, приемы начинаются с девяти. Подождите, пожалуйста, на диване. Вон там.

Утыкается в монитор, морщит бровки. Диваном оказывается непривлекательная и жесткая на вид лавка.

- Не предложите кофе, чай или воду? Развлекательную программу? Я приехал на час раньше, - включаю тайного покупателя.

- К сожалению, кофемашина не работает. Но вы можете налить себе воды, вон там кулер.

Когда я возвращаюсь с пустым пластиковым стаканом, она все еще напряженно вглядывается в монитор, параллельно стараясь кому-то дозвониться.

- В кулере нет воды.

- Видимо за выходные закончилась, - бормочет. Голубые глаза на отрывается от экрана ни на секунду, морщинка между бровей выражает озабоченность, как и поджатые тонкие губы. - Клиника начинает работу только через полчаса, подождите, пожалуйста, открытия.

Бросаю взгляд на бейджик.

- Софи? Оторвитесь, пожалуйста, от экрана, - произношу ровно, а когда она вскидывает полный раздражения взгляд (ну давай, воспламени меня), продолжаю: - Меня зовут Захар Морев, со следующей недели я новый владелец этой клиники. Соберите через пятнадцать минут всех в конференц зале, кто еще не приехал — обзвоните и попросите поспешить. После чего займитесь кулером и кофемашиной. Происходящее сейчас — нехорошо. Клиника должна быть полностью готова к открытию, даже если пациент приехал раньше.

Отвлекает хлопок двери позади — в вестибюль заходит Семенов, прежний владелец. Круглый, розовощекий — будто только что всадил стопку-две - человек.

- Здравствуйте! - восклицает истерично громко, подходит к блондинке и обнимает ее за плечи, то ли как дочь родную, то ли как любовницу. А не молода ли она для тебя, клоун?

Та в ответ, слава тебе господи, не обнимается. Молчит. Рот превратился в нитку, что делает ее некрасивой. А еще пялится, пялится в упор. - Захар Григорьевич, это Софи Зимина, она не администратор, а финдиректор. Я вам рассказывал, помните? Где администратор, Софи? Кто сегодня должен работать, Таня?

- Люся, она скоро будет.

- Люся скоро будет! - переводит мне с русского на русский Семенов. От меня не укрывается, как быстро, практически незаметно блондинка закатывает глаза, и усмехается.

А у финдиректора как будто есть характер. Учитывая крах «Сердца», я представлял себе полную дуру, которую стоит заменить в первую очередь.

- Пройдемте, я провожу вас до конференцзала, - суетится Семенов. - Софи, будь добра, пока Люсеньки нет, займись сбором персонала.

Та кивает, берет телефон и направляется к лестнице.

Перед тем, как принять предложение бывшего владельца, я перевешиваюсь через стойку регистрации и заглядываю в монитор... Зимина что, переустанавливала пиратский софт?

Тихий ужас.

- Забыли продлить лицензию. Захар Григорьевич, все так делают, уверяю. Вы потом поймете.

- Bovis Stercus (*чушь собачья, лат). Чепуха.

Семенов неловко пожимает плечами и торопит идти к лестнице. Преодолев пару ступенек я отмечаю, что при знакомстве Зимина не проронила ни слова. Странная.

Знал я прежде одну Соню Зимину, тоже была странной. Но выглядела она иначе. Неприятное, честно говоря, совпадение.

___

Дорогие читатели, спасибо за теплый прием новинки! За лайки и добрые слова! Весь день вчера отвечала на коммы)

Было много вопросов по поводу Захара, рассказываю: он встречался как второстепенный герой в моей старой книге Почувствуй это снова, там он подросток. И многим хотелось посмотреть, каким он станет, когда вырастет. Но те события никак не влияют на сюжет Болевого порога, поэтому перечитывать старые книги не нужно.





Глава 3


Низкий порог означает чувствительность к слабому воздействию, высокий — способность терпеть сильную боль. Порог зависит от генетики, пола (у мужчин обычно ниже). А еще его можно тренировать.



Софи

«Убогая».

«Мышь».

«Убогая жирная мышь».

Я смотрю на его физиономию и поверить не могу — не узнал. Не могу проглотить ком в горле — инородное тело, которое распирает, мешается. Ком в горле — не фигуральное выражение для красного словца. Когда такое происходит от нервов, начинаешь задыхаться и трястись, словно и правда мышь убогая.

«Какая же ты убогая».

Мерзавец или не узнал меня, или искусно притворяется. Вероятнее всего, первое, что, впрочем, еще неприятнее. Получается, я лишь эпизод в его жизни. Он в моей — эпицентр.

Причина.

Точка боли.

Я тоже его не сразу узнала — была занята руганью с Кузей, который трижды заснул за утро, хотя обещал помогать. Да и когда мы с Моревым виделись в последний раз, ему было четырнадцать, да и то я его уже особо не изучала — привыкла избегать смотреть в его сторону. Столкновение взглядов мгновенно вызывало его реакцию, а я старалась не провоцировать.

Боже мой. Тощий, длинный, рыжий, с веснушками и глазами разного цвета (кстати, что он с ними сделал?). По всем законам подростковой жестокости проблемы должны были быть у него, а не у меня.

Внешне он изменился. Вон какой опрятный, в черном костюме, туфли сверкают и водолазка под горло. Волосы слегка вьются, а на лице играет приветливая улыбка. Сжимаю губы, и тело мгновенно воспринимает это как угрозу.

Морев весело шутит.

Подбадривает негативно настроенный коллектив, и в какой-то момент у него получается захватить внимание.

— ...Таким образом, в наших планах не только сохранить уют клиники, но и пойти дальше. Будем расширяться. Вкладываться в рекламу.

Легко отвечает Артемьевой, что планирует превратить практически пустой третий этаж клиники в неврологическое отделение, которое возглавит. Рассказывает о себе и опыте работы.

— Такой энергичный, — шепчет Ольга Андреевна.

На фоне поникшего Семенова он и правда выглядит кем-то сверхбыстрым и впечатляюще живым. Обычно наши утренние планерки нудные и скучные, Семенов рассказывает о своем здоровье и успехах детей. На них почти никто не ходит. Непривычно видеть конференц-зал битком набитым народом.

— И деньги у него явно есть, — продолжает она вполголоса. — Нам бы поскорее составить список хотелок. Уверена, все об этом думают, — озирается. — Но нам нужно быть первыми, потому что перемены — это, конечно, хорошо, но долгов у нас до задницы.

Морев рассказывает о своей команде, которая приступит к работе сразу после оформления документов и поможет нам измениться в лучшую сторону, обещает индивидуальный подход. Он даже хлопает в ладоши в какой-то момент, словно мы плавно переходим от планерки к корпоративу. Но это срабатывает — народ начинает кивать, показывая всем видом, что очарован.

Все здесь (кроме меня) им очарованы.

Семенов тоже толкает короткую речь, глаза в пол и в сторону. А потом указывает на меня, дескать, вот она, Софи Максимовна. Именно к ней по всем вопросам.

— Наш финдиректор, исполнительный директор и операционный.

Морев не удерживается от смешка.

— Этот мем? Шутка, в смысле? А, нет?.. Софи Максимовна, вы человек или нейросеть?

Щеки печет.

Когда-то давно я отправила отклик на должность бухгалтера, но так вышло, что я способна выполнять самую разную организаторскую работу. Семенов быстро чухнул, что соло-мамы с ипотекой — идеальные работники. Впрочем, зарплатой и выходными он меня не обижал.

Морев смотрит на меня. Не припомню, чтобы когда-то прежде он смотрел нормально. Моих сил хватает, чтобы не отвести взгляд первой.

— Думаю, у нас с вами будет насыщенное сотрудничество. С таким количеством должностей у вас просто нет права меня подвести, — заявляет, добродушно закрывая тему, все смеются, и я потираю предплечья.

— Время покажет.

Расслабившийся коллектив снова поддерживает смешками. Они, конечно, не подозревают, что за чудовище перед ними выступает. Охотно проглатывают наживку. Морев одаривает меня натянутой улыбкой, и я различаю в его глазах эмоцию. Какую-то галочку напротив моей фамилии все же поставил.

— Отлично. Пока все, не смею задерживать.

***

Летом, перед восьмым классом, отчим оплатил мне поездку в известный летний лагерь на море, где отдыхали дети со всей страны, которые не знали, что я мышь. Я вернулась счастливой и обновленной, намеренной дать отпор говнюку, а может, помириться даже. Мы ведь уже взрослые, в этом году получаем паспорт. Время оставить детство позади. Стоит ли говорить, что ничего не вышло?

Но в тот раз я нажаловалась директору, и он провел с Моревым беседу, заставил извиниться. После чего у меня в подъезде появились надписи.

О, он обожал что-то писать. В стихах или просто оскорбления. Я зашла в подъезд, увидела неприятные фразы и сразу поняла, что обо мне это все. Нет, моего имени там не было. Лишь подпись «3 Моря». Он знает, где я живу, ему не лень этим заниматься.

Он в бешенстве.

***

— Софи, — окликает Морев сквозь шум отодвигающихся стульев и шагов. — Подождите минуту, пожалуйста.

Пожалуйста.

— Софи Максимовна.

Узнал наконец? Узнал?

Кивает.

Заканчивает беседу с коллегой, подходит ближе и просит подготовить к завтрашнему дню некоторые документы. Сечет, где могут быть провисания. Либо поумнел, либо есть кто-то, кто ему подсказывает.

— Конечно.

— Спасибо. Тогда до завтра, — одаривает меня очаровательной улыбкой. Какой щедрый, их у него бездонное, что ли, количество. — Обсудим план работ. Если есть предложения и боли, буду рад послушать. Подготовьтесь.

Когда Ольга Андреевна заходит в мой кабинет — небольшой стеклянный, с вечно распахнутой дверью, потому что меня до ужаса бесят хлопки, а паломничество сюда нескончаемое — она аж светится..

— Ну что, как тебе? — Присаживается напротив и шепчет заговорщически.

Не знаю. Я растеряна. И мне нужно обсудить с кем-то.

Мне кажется, я схожу с ума.

Заглядываю в ее глаза и хочу обо всем рассказать, но в последний момент закрываю рот. Несмотря на разницу в возрасте, мы с Ольгой Андреевной почти подруги, и я доверяю ей, но... с девчонками в классе мы тоже были подругами. А потом они все молчали. Вдруг Ольга Андреевна отмахнется или не поверит?

Нужно сначала ее послушать.

— Пока непонятно. Не разделяю восторгов, нужно понаблюдать.

— Ты видела его вблизи? У него веснушки есть, представляешь? Это совершенно обезоруживает.

— Разве?

— Да, обрати внимание. Очень собранный молодой человек с теплыми глазами. Сейчас модно до пятидесяти лет искать себя и дурака валять, я думала, шалопай очередной. Ан-нет. Соображает. Ну я так, задала пару вопросов, проверить. На первый взгляд — разбирается. Сильно не люблю дураков, ты знаешь. Деньги ему в наследство достались. Отец болеет, и отписал на него много чего. Он долго работал заведующим в частной клинике и сейчас будет собирать свою команду, это интересно. Столько энтузиазма.

Болеет, значит, отец. Григорий Морев. Я его помню.

«Да он втрескался в тебя, глупая, вот и дергает за косички. Радоваться нужно, а не жалобы писать. Дура-дурой». Переглядки с участковым, смех. Я одна в кабинете с тремя взрослыми огромными мужиками. Страшно. Им всем смешно. Я мышь. Слепая мышь — Морев разбил третьи очки за неделю. Я нихрена не вижу. Поэтому его отец запомнился мне больше огромным силуэтом.

Болеет, значит. Я не держу зла, он заступался за своего ребенка. Это мне понятно.

— Знаешь, что я тут подумала? Знаю еще кое-кого смышленого.

— А?

— Тебя.

— А? — вырываюсь из воспоминаний.

— Вы бы отлично смотрелись вместе. Как пара. Ты светленькая такая, а он рыжий. Головы бы прохожие сворачивали, — потирает она ладони и от нетерпения ерзает на стуле.

— Ты... шутишь? Мне не нравятся такие шутки.

Она меняется в лице. Обычно мы смеемся над любыми темами, и она не ожидала резкой реакции. И мне неудобно ее обижать.

— Он, наверное, женат.

Она расслабляется.

— Да нет же. Я спросила.





Глава 4


Верхний порог, его еще называют порогом толерантности - максимальный уровень боли, который человек способен выдержать, прежде чем попросит прекратить воздействие.





— Достаточно.

Произношу я вслух и открываю глаза. Пробегаюсь пальцами по щекам, стираю влагу. Что-то снилось, никак не вспомню, что именно. Что-то плохое, наверное, раз даже расплакалась.

Воспоминания как будто пробили брешь в броне спокойной жизни и теперь то и дело лезут наружу.

Без спроса и по любому поводу.

Да еще и непривычно одной в квартире.

Бабуля поправляет здоровье в санатории и пробудет там еще неделю. Мы согласовали этот период с отпуском Степы, отцом Лизы, и дочка гостит у него. Иначе я не успеваю забирать ее из школы. Степан неплохой отец и Лизу искренне любит, жаль, что как мужчина и человек — не очень. Поначалу я так, конечно, не думала — не влюбиться в молчаливого и загадочного преподавателя было просто невозможно.

Когда забеременела, Степан перепугался до смерти, мне было двадцать, ему — тридцать. Странное дело, но именно он оказался слишком юн для создания семьи.

Никогда в жизни больше не буду никого разгадывать, там, когда последний ребус вскрываешь, может оказаться дырка от бублика.

С другой стороны, у меня есть моя дочка — мое солнышко и сокровище, которую люблю больше жизни. Первые три года Степан делал вид, что ее рождение его не касается, швырял нам смехотворные алименты. Потом вдруг осознал, как мы ему дороги.

Я не стала препятствовать их общению. Он живет с мамой, и та тоже души в Лизе не чает — единственная внучка, наследница. Но замуж за него я не пошла.

От Степана приходит сообщение — фотография Лизы у школы. Дочка улыбается, волосы заплетены в хитроумные косы и повязаны бантом — полагаю, бабуля постаралась. Отправляю палец вверх.

Пока варю кофе, размышляю о будущем.

Уволиться — самое простое решение, которое первым приходит на ум. Не видеть Морева больше. Обходить тот район за километр, пусть школа и находится в пяти минутах.

Сбежать.

Снова, как в восьмом классе. Словно мышь.

Я сжимаю столешницу до белых костяшек, а потом, опомнившись, разминаю пальцы. Дышу. Самое главное, что я вынесла из терапии: я не хуже него. Вообще никого не хуже, а его особенно.

Больше всего на свете я боюсь стать той прежней. Исчезнуть, словно и не было. Раствориться в воздухе.

— Да пошел ты на хрен, Захар Морев, — говорю вслух в пустой кухне.

И отправляюсь на работу.

***

С самого утра в «Искреннем сердце» как в муравейнике. Хотя раньше врачи подтягивались ко времени приемов, да еще и с опозданием в пять-семь минут.

Максим Крапивин, приглашенный айтишник, в белой отглаженной рубашке сыплет терминами. Рядом с ним наш Кузя — тощий, в черной мятой одежде, то и дело запивает энергетиком зевоту и кивает, показывая, что понимает, о чем речь. В принципе.

А может, они вдвоем обсуждают какой-нибудь «Роблокс» для взрослых?

Проходя мимо компов, я показываю Кузе кулачок, тот кивает. Никто из пациентов не должен знать, что за кибербезопасность клиники отвечает третьекурсник. Семенов платил ему копейки, и тот старался, как умел.

Юрист, которого привел Морев, выглядит устрашающе. Общается некоторое время с нашим Русланом, после чего тот запирается в туалете. Надеюсь, не плакать.

Администратор вместе с мастером чистят кофемашину, я же принимаю бутылки с водой и, наконец, проскальзываю на третий, административный этаж.

— Ольга Андреевна, — закрываю за собой дверь, подпираю ее спиной, словно кто-то ломится, и театрально выпучиваю глаза. — Вы видели, что там творится? А еще даже пациентов нет!

— Перемены, моя дорогая. Раньше мы закрывали глаза на расхождения. Теперь расхождения закроют нас.

— ...

— Да шучу я! Проходи уже, располагайся.

Дальше обсуждаем пакет документов, который нужно предоставить новому начальству. В общем-то, у меня почти все готово, жду, пока главбух распечатает оставшееся.

Стараюсь не вспоминать, кто именно новое начальство. Решаю ситуативные проблемы. Если не понимаешь, что делать — разбей задачу на несколько маленьких и начни с первой. Или самой легкой. Главное, начни.

Принтер печатает, знакомо пахнет горячей бумагой.

— Боюсь я этих перемен, — медленно произношу, хотя не о том думаю. Он сейчас где-то здесь. В этом здании. Мы чудом не пересеклись, и хорошо бы так продолжалось до вечера.

— Ой, полно, — отмахивается Ольга Андреевна. — Бояться надо было, когда в оборотно-сальдовой ведомости Семенов вручную затирал нули. Я вот даже и не знаю, как об этом рассказать...

Дверь распахивается, обрывая фразу. Мы обе вскидываем глаза.

Ну конечно. Удача закончилась.

Он входит без стука, на что, в общем-то, имеет право, это ведь теперь его клиника. Просто мы к такому не привыкли.

Черная рубашка, брюки. Движения быстрые, взгляд цепкий. Я держу лицо изо всех сил.

А сегодня ты меня узнаешь? — вспыхивает в голове. Морев слегка прищуривается.

— Здравствуйте, — бросает нам обеим. — Ольга Андреевна, завтра утром к нам заглянет финансовый контролер, ее зовут Елена Соболева, жесткая дама, но такие мне нравятся. Она будет помогать на первых порах выравнивать ситуацию. Не бояться ее, договор?

— Конечно, Захар Григорьевич, — охотно соглашается Ольга Андреевна. — Я никого не боюсь. С тех пор, как вам, наверное, — прищуривается, оценивая его, — пять исполнилось.

Он стреляет в нее из пальца.

— Так и думал. Идеально. — А потом он ей вдруг... подмигивает? Игриво, озорно и откровенно флиртуя. У меня открывается рот. Кажется, он растолковал ее вопрос о его семейном статусе, хм, по-своему?

Гора с плеч. Тем лучше.

Уходя, Морев вдруг замирает в дверях, хлопает ладонью по косяку и оборачивается:

— Там кофемашину обновили, теперь кофе сносный. Не забудьте попросить себе капучино, идет?

— Да когда мне, Захар Григорьевич! Я по уши в налогах! А вы — капучинку! Пусть врачи распивают, у всех, кроме Артемьевой, половина расписания в окнах.

— Понял, сам занесу. — Поднимает глаза на меня.

— Я не пью кофе, — выдает мой рот так быстро, словно это было в планах.

— Понял, — кивает он, задержавшись на мне взглядом чуть дольше, чем хотелось бы. — Чай там тоже должен быть. Надо будет вообще подумать о какой-то кухне или зоне отдыха.

— Софи у нас по части подумать, — доброжелательно напоминает Ольга Андреевна. — И она любит чай с мятой.

Морев моргает, то ли пытаясь вспомнить, есть ли в закупках мята, то ли анализируя, как успел превратиться в нашего официанта. Переводит взгляд на меня:

— Да, кстати. Документы, которые я просил, готовы?

— Почти.

Смотрит на наручные часы.

— У меня сейчас врачи, через два часа жду у себя.





Глава 4.2


Я не без труда удерживаюсь, чтобы не показать закрытой за ним двери средний палец. И впервые, кажется, с его прихода делаю нормальный вдох.

— Он такой милый, — щебечет Ольга Андреевна. — И умненький — сразу понял, главный здесь тот, у кого бабки, — имея в виду себя. — Подмигивает мне ходит, ой ч-е-ерт рыжий. Как будто чувствует, что давление не приемлю. А если с лаской ко мне — все сделаю.

Я собираю документы в папку, молчу.

— Мне кажется, ты ему понравилась, — добавляет она.

Эм. Что?

А можно было вот без этого финала?

***

В течение двух часов очередь из врачей у пустующего гинекологического кабинета (ныне отжатого Моревым) не уменьшается.

В какой-то момент я даже начинаю паниковать, что они раскрутят начальство на новое оборудование и повышение зарплат. Но вовремя себя обрываю — это не мое дело. Я вообще на грани увольнения.

Исчезновения.

И вообще, с такой трудовой меня с руками и ногами заберут в любую организацию. Сначала, правда, обхохочутся, увидев список должностей. Щедрость Семенова, точно говорю, сыграет злую шутку. Но если дойду до тестового задания, там уже покажу себя.

Обруливаю двух педиатров, змейкой просачиваюсь мимо косметологов-эстетистов (как же от них всегда приятно пахнет) и стучусь в дверь. Заглядываю.

В кабинете трое. Яна Владимировна, которая, как всегда, выглядит исключительно потрясающе, сидит напротив Морева и, кажется, пересказывает свою биографию. Слева расположился незнакомый мужчина лет тридцати. Напротив него скрытое за ширмой гинекологическое кресло.

Сам Морев восседает за столом, над ним плакаты с репродуктивной системой.

Я не хуже тебя. Я не исчезну.

— Не вовремя? — прижимаю к себе тяжелые папки.

Он поднимает глаза. Смотрит. Произносит:

— Заходите.

Голос звучит глуховато. Будто надтреснуто.

Незнакомец слева бросает в него быстрый взгляд. Мне не по себе.

— Яна Владимировна, продолжим позже, — вежливо выпроваживает ее Морев.

Артемьева нехотя покидает кабинет.

— Софи Максимовна — наш исполнительный директор, — Морев говорит вполголоса. Трет виски, не глядя на меня. — Матвей Андреевич, детский хирург и мой зам по медицинской части.

— Очень приятно, — дежурно произносим мы оба, и я продолжаю: — Документы, которые вы просили.

Плюхаю папки на стол.

— Надо было привезти их на тележке, — усмехается Матвей Андреевич.

— Я могла бы скинуть электронные версии, это бы заняло пять секунд...

— В моем кабинете нет принтера, поэтому пока так, — отрубает Морев так же вполголоса.

— Схожу за водой, — говорит Матвей Андреевич, поднимаясь.

И вот мы остаемся наедине. Морев придвигает к себе бумаги, листает. Так тихо, что слышно, как мы дышим.

Я прослеживаю движение яйцеклетки по половым трубам на схеме, что находится чуть выше темно-рыжей головы.

Так и не узнал, проносится в голове. А если узнал и молчит?

Морев пробегает глазами по тексту и продолжает тереть виски. Тоже напряжен. Может, думает, как меня уволить? Или поиздеваться напоследок?

Успешный. Строящий из себя доброго друга. Да к черту, я не обязана!

— Я бы хотела...

Он поднимает палец, призывая замолчать. Ненавижу себя за то, что слушаюсь.

Задает вопрос по закупке.

Я отвечаю — четко, по делу. Он слушает, глядя на бумаги.

А потом поднимает глаза.

Вот черт.

Нутро сжимается. Нос щиплет.

Да как же так. Я такая сильная. Я... работала над собой.

Он просто смотрит, без выражения. И взгляд такой ясный, незамутненный. Закончив с ответом на вопрос, мой рот произносит:

— А еще я хочу уволиться. Сегодня.

Вот и все. Годы терапии. Моей смелости хватило на то, чтобы не свалить тайком, а сообщить об этом прямо.

Он не смеется. Не ухмыляется. Просто смотрит, положив локти на стол.

Ком в горле растет. Виски гудят, я едва не начинаю их массировать, отзеркаливая его действия.

— Почему?





Глава 5


Я молчу слишком долго.

Трехтомник можно было бы написать, вот почему, — проносится в голове, но банально не знаю, с чего начать. Да и вообще, это какая-то проверка?

Морев успевает пару раз прищуриться и склонить голову набок. Тоже молчит. Ждет ответа, подбирает реплику, готовит нападение?

Зверь.

Вот-вот выпалит что-нибудь такое, после чего захочется исчезнуть.

Впервые мы, кажется, так долго смотрим друг на друга. Его губы сомкнуты, но я точно знаю, что его рот может выдать вообще что угодно. Что-то, не поддающееся никаким нормам морали, этики или воспитания. Всегда неожиданно. Каждый раз - гребаный сюрприз. Что, если он прямо сейчас готовит нечто особенно отвратительное?

«Твой папаша свалил после того, как тебя увидел? Обычно я осуждаю таких мужиков, но не в его случае».

Всегда больно. Он как будто знал, куда целитьтся. Слеза срывается и скользит по коже.

Морев кивком указывает на стол напротив себя, и я быстро провожу по щеке, делая вид, что поправляю волосы.

— Присаживайтесь.

Не нравится, что я смотрю сверху вниз?

— Дело в деньгах? — спрашивает, понимая, что я не двигаюсь. — Сколько?

Протягивает стикер и ручку. Пульс разгоняется. Лучше бы он уже выдал себя и свои намерения. Не понимаю правила новой игры. Почему он спокойный?

— Вряд ли мои обязанности в этой клинике стоят сильно дороже, чем мне уже платят. Я давно собиралась найти работу интереснее.

— Вы раньше пели?

— Что? — моргаю.

— Занимались вокалом?

Причем здесь это? Ощущаю себя зайцем перед коброй. Одно неверное движение — и прикончит.

— Голос приятный, — поясняет он.

Округляю глаза и пялюсь. Мне так страшно, как никогда не было — с какой стати он комплименты делает? Это что за ужасы. Что потом будет?

Дверь позади хлопает, Матвей Андреевич ставит перед Моревым стакан воды. Я хватаю его и осушаю почти залпом.

Мужчины переглядываются.

— Эм. Понял, принесу еще.

Зам разворачивается и уходит.

— У вас же дочь, вы воспитываете ее одна, — тем временем продолжает Морев. — А также ипотека. Район здесь хороший, я навел справки. Ваша дочь посещает гимназию, которая находится буквально за поворотом. Вам географически удобно работать в этой клинике. Признаю, на пока перспектив не видно. Но иначе бы я сюда не полез. И мне нужен человек, которому доверяет персонал. Искать кого-то нового сейчас — хлопотно. Давайте заключим ваш договор на три месяца, а там посмотрим.

Он рисует на стикере «х2».

— Так лучше?

Шок.

— Вы шутите? Что я должна буду делать за... икс два?

Наконец, в его глазах мелькает что-то знакомое. Презрение. Та самая долгожданная эмоция, без которой он мало узнаваем. Ага, все же понял, кто я!. Ну разумеется. А чего тянул? Даже легче становится — истинное лицо отразилось тенью на новом, незнакомом.

Еще немного, и я начну трещать по швам от напряжения.

— Много разговаривать, — усмехается.

Мгновенно вспыхиваю:

— Что за бред?!

— Подумайте до конца недели, пока готовятся проекты новых предложений, — добавляет вполголоса, даже еще тише, словно рядом спит ребенок. И предельно серьезно.

Неосознанно тоже понижаю голос:

— Деньги — для меня не главное.

— Разумеется, первоначальное значение для вас имеет ваш ребенок, ее достаток и удобства. Я понимаю. А пока сделаем следующим образом: коллектив вам доверяет, опросите всех по поводу жалоб и предложений. Оформите тезисно, завтра утром обсудим. Ну вот видите, ничего страшного.

Выводит на том же стикере: «Коммерческое предложение».

И ниже подписывается: «3 Моря».

Двигает листочек в мою сторону. Видимо, чтобы я смотрела на записку, дабы убедиться, что не привиделось. И вместо того, чтобы разорвать стикер и швырнуть гаду в лицо, я молчу. Просто... не знаю, не готова была к такому, поэтому теряюсь. На моем языке болтаются фразы:

Гордись этим, если больше нечем.

Всего лишь избалованный психопат, от которого нормальным людям стоит держаться подальше.

Какое было животное, такое и осталось. Хотя, животное — это слишком щедрая похвала.

И ни одна вдруг не звучит уместно.

В тот момент, когда я, наконец, готова обороняться, он решает не нападать. Беру стикер со стола, дверь вновь открывается. Матвей Андреевич ставит перед нами два стакана с водой.

— Чуток расплескал, пока нес со второго этажа. Надо везде поставить кулеры, Захар. Задолбаешься бегать вверх-вниз.

— Кулеры здесь далеко не главная проблема. Я в некотором недоумении от того, как много надо, — откидывается на спинку кресла и трет лицо. — Какие дыры в бюджете. Они отгуляли зимний корпоратив в «Астории», но арендуют УЗИ-аппарат по ставке, от которой у меня дергается глаз. А освещение на втором этаже? Ты сейчас ходил, обратил внимание? Если не выключить половину ламп, у пациентов начнутся мигрени.

— Ну вот. А с мигренью как раз на твой третий этаж — продумано.

Морев бросает в зама долгий взгляд, хотя шутка, на мой взгляд, нормальная.

Матвей Андреевич качает головой и выдает насмешливо:

— Ладно, а что там за корпоратив? Софи Максимовна, это была, надеюсь, не ваша идея, как финдиректора?

Жар ударяет в щеки, и я развожу руками. Не думаю, что будет уместно перед новым начальством хаять предыдущее, но когда Семенов забронировал тот ресторан, мы с Ольгой Андреевной рвали на себе волосы.

— Не пугай мне девочку, она и так на грани, — отмахивается Морев. — Сейчас будет все по-другому.

— Ты сегодня вообще к шуткам не расположен.

— Не факт, что лучше, — встреваю я. Тоже мне амазонка: тявкнула из-за угла, словно мелкая собачонка.

— Не факт, — соглашается Морев. — Но текущая система сама себя убила, поэтому вариантов нет.

С этими словами он встает и идет на меня. Машинально зажмуриваюсь, но Морев не сдергивает с меня очки, не толкает и даже не плюется. Проходит мимо прямо к выходу.

Краем глаза отмечаю реакцию Матвея Андреевича на мою эмоцию. Он насторожился.

— Софи Максимовна, идемте, — зовет беззаботно Морев и, когда мы выходим из кабинета, врубает все свое обаяние.

— Уважаемые коллеги, — улыбается, и все, словно завороженные, замолкают и тоже ему улыбаются. — Спасибо всем, вы очень помогаете. Сегодня с вами продолжит говорить Софи Максимовна, она в курсе проблем и сильных сторон «Искреннего сердца». Не стесняйтесь, каждое мнение сегодня важно, и к каждому мы прислушаемся, — льет им в уши. Быстро сжимает мои плечи, я каменею, и он убирает руки. — И проведите голосование за смену названия.

Вновь морщится, а получив ответную реакцию, возвращается в кабинет.

Последнее, что я слышу, прежде чем закрывается дверь:

— Не лучше? — голос зама.

— Будто горю заживо.

О чем это он?..

— Софи Максимовна, я подготовила список, но хотела бы лично дополнить, — говорит одна из эстетистов.

— У меня накопилось с десяток вопросов.

— Мне нужно точно знать, будет ли у меня личный кабинет. Этот вопрос принципиальный.

— Пойдемте. Я все запишу.

Перед тем, как продолжить проводить интервью, сидя в своем неплохом стеклянном кабинете в удобном кресле, я еще раз смотрю на стикер.

Икс два — это очень много. Не могу сказать, что мы с дочкой нуждаемся, я из кожи вон лезу, чтобы она не чувствовала себя ущемленной хоть в чем-то! Но правда в том, что ипотека и кредиты на мебель съедают половину зарплаты. Лиза родилась в бабушкиной квартире — небольшой старой-престарой двушке, которая располагалась на пятом этаже дома, в подъезде которого странно пахнет. Лифта не было. Соседи частенько буянили, дрались и мусорили. Я родилась в той же самой квартире и в какой-то момент после рождения ребенка вдруг поняла, что ситуация может повториться, и Лиза окажется ее заложницей. Волосы встали дыбом.

Надо что-то менять.

Мой ребенок будет расти в других условиях.

Сейчас мы живем в новеньком доме, двор которого огорожен забором — лишний не зайдет, клумбы летом утопают в цветах, подъезд выложен сверкающей плиткой под мрамор, а в лифте огромное зеркало. Лиза не помнит того подъезда, и я этим горжусь.

Деньги не главное, это правда. Но если я три месяца проработаю здесь, то смогу закрыть кредит за кухню и оплатить нам с дочкой поездку на море.

Качаю головой. Не понимаю, зачем ему это надо. Если он подпишет трудовой договор, то не сможет не заплатить. Ни один суд не встанет на его сторону. Хочет повесить на меня долги? Подсунуть серую схему? Вряд ли у него получится, я всегда читаю то, что подписываю, а теперь утрою внимание.

Приставать? От этой мысли вдруг начинаю смеяться. Вот был бы прикол. Нет, его высочество не полезет под юбку к убогой.

Заходит первый коллега, и я сминаю стикер в руке. Хорошая идея — как бы невзначай оставить его на столе, тем самым пустить слух, что можно просить об удвоении зарплаты. Неплохая месть — перед уходом внести в коллектив раскол, всех перессорить. И я всеми руками и ногами за! Какая я коварная! В теории. А на практике — почему-то убираю его в сумку.

Завтра утром мы снова увидимся — он будет ждать результаты собеседований, а я морально подготовлюсь. И задам ему прямой вопрос: помнит ли он меня. Хватит мучить себя недосказанностью.





Глава 6


— Мама, ты только не нервничай.

Лизе восемь, и она пока не понимает, какая именно фраза может заставить мать сойти с ума от страха.

— Что случилось? Ты где? Где папа?!

Дочка звонит с его телефона. Бурная фантазия тут же рисует миллион вариантов, при которых Степан не в состоянии набрать меня сам — от автомобильной аварии до инфаркта (ну мало ли, он вечно жалуется на здоровье).

— Папа рядом. Он сильно переживает и боится. — Лиза делает театральный вздох и продолжает: — Ничего страшного: я упала с качели, и мне будут зашивать подбородок!

— Вы где сейчас?

— Ты только не ругай папу, мы в больнице в очереди, но папа пообещал после купить мороженое. И вообще вел себя очень смело.

— Я поняла, бублик. Дай своему смелому папе трубку, пожалуйста.

В такие моменты очень не хватает машины, но брать на себя еще один кредит ради поездок в район Степана — не самая блестящая идея. Эти двое — опасная парочка: слишком трусливый и слишком смелая — прямо как в мультфильме, приходится держать руку на пульсе. И я вызываю такси.

Нервничаю. Каждый раз нервничаю, отпуская Лизу к отцу и бабушке. Была бы на то моя воля, я бы совсем запретила им общаться, вычеркнула из жизни и делала бы вид, что Лиза рождена с помощью чуда. Мне не нравится, чем они ее кормят, какие вместе смотрят фильмы (слишком страшные, ей потом снятся кошмары) да и кучу всего по списку!

Но есть причина, которая не дает пойти на этот шаг, и дело не в бесхребетности, как утверждает мама. По секрету: когда-то давно я сама находилась на месте Лизы.

Папа был не против видеться, но мама встала на дыбы, мол, «ни за что», «через ее труп» и всякое такое. Я ее понимаю: он сам виноват, да и особо не боролся, не настаивал и не помогал материально. Но в детстве больше всего на свете мне хотелось, чтобы он присутствовал в моей жизни. Хоть в какой-нибудь роли.

В глубине души ждала его на каждый день рождения. Искала в толпе во время вручения наград.

А еще я мечтала рассказать ему о Мореве и воображала, что он не станет отмахиваться и нести чушь, мол, «да этот пацан просто влюбился в тебя»!

Папа моей мечты выслушал бы серьезно, дал совет или даже надавал бы засранцу по ушам! Он бы стал супергероем! В детстве я часами вела с ним мысленные диалоги.

Папин уход оставил дыру, которую я научилась не замечать, но то и дело в нее проваливалась. Сейчас уже нормально, редко, терпимо. Но воспоминания все еще свежи, поэтому, выбегая из квартиры в девятом часу вечера, я стараюсь дышать ровно и не накручивать себя!

У Лизы все будет иначе.

Но господи, Степан! Упала с качели, серьезно?

Вбегаю на территорию больницы, некоторое время ношусь из стороны в сторону в поисках детского отделения. Наконец, нужная тяжелая дверь.

Я не буду злиться...

Бесконечная очередь.

Я совершенно спокойна...

— Мама! — восклицает Лиза, вскакивая с лавки, и внутри все сжимается.

Ну конечно — она заплаканная, футболка в красных пятнах, прижимает к лицу пакет, надеюсь, со льдом. Я бегу вперед и крепко ее обнимаю. Подхватываю на руки, прижимаю к себе. Моя маленькая девочка обмякает и расслабляется. Я же испепеляю взглядом Степана.

— Мне совершенно не больно, — сообщает она. — Я не боюсь иголок как Уэнздей, и надеюсь, у меня останется шрам. А завтра мы с папой поедем в боулинг! Чтобы стереть плохие воспоминания.

— Понятно. — Качаю я ее. И обращаюсь к Степану: — Как это случилось?

— Вот только не начинай, иначе в следующий раз я позвоню тебе уже после.

Ты бы и в этот раз позвонил после, если бы не документы, которые забыл взять. Беру себя в руки, и говорю:

— Я просто спросила. Сколько еще ждать приема?

Оказалось, что почти сорок минут. Сегодня, видимо, тот самый день, когда детский профсоюз выдал рекомендацию всем разом упасть с качелей.

Лиза хоть и храбрилась, но в итоге тихо хныкала у меня на руках все время ожидания, а когда нас пригласили — смелая Уэнздей отказалась идти на своих двоих.

А где же Степан? Он проголодался и пошел поискать кафе. Я тоже с работы проголодалась, но это мало кого интересовало. Если бы мы сошлись, то единственное, что изменилось бы — он бы переехал ко мне домой.

Мы с дочкой проходим врачей, я держу ее, пока обезболивают ранку. Приходится и правда наложить пару швов, но шрама, к Лизиному сожалению, остаться не должно. Сотрясения, к счастью, нет. И мы, наконец, выходим на улицу.

Свежий воздух проясняет голову. Такой день сегодня был длинный, нервный. Я держу задремавшую дочку на руках, одновременно пытаясь вызвонить Степана, чтобы узнать, где его машина. Почти не ощущаю ее тяжести, пока несу к парковке.

— Давай она сегодня переночует у меня, утром сама отведу в школу, — предлагаю, когда машина трогается.

— Это моя неделя, — коротко отвечает Степан.

— Мама, папа не виноват. Я сама просила качать сильнее.

Морщусь — ненавижу, когда ей приходится сглаживать углы между взрослыми.

— Я предлагаю. Просто переживаю, вдруг плохо будешь спать.

— Баба Маша ждет не дождется, напекла оладий и печенья.

— Я хочу оладьи! — восклицает Лиза.

— У меня дома — вчерашняя гречка. Не слишком заманчиво, не знаю даже, предлагать ли?

— Фу! Фу! Фу! — хихикает бублик. — Я хочу оладьи со сметаной!

— Но если что-то случится — поднимется температура или стошнит...

— Я сразу тебе позвоню.

В квартире и правда пахнет аппетитной выпечкой, Мария Петровна встречает на пороге в уютном переднике, и Лиза вяло ей машет. Бабуля причитает, охает, ахает.

Я же с трудом сдерживаюсь, чтобы не попросить пару оладий с собой — увы, на ужин меня не приглашают. Зато Степан провожает до лифта, надо же.

— Слушай, завтра я освобожусь пораньше, как раз обещал Лизе съездить в детский центр.

— У нее танцы в два, помнишь?

— Пусть пропустит, какие танцы в таком состоянии? Я за ней присмотрю, мы поиграем во что-то безопасное.

— Ну хорошо. Тогда держи меня в курсе, как обычно.

— Да. Только ты... денег переведи. За лекарства и вход, у меня зарплата только через две недели, и знаешь, я не рассчитывал на траты. Лиза и так целую неделю живет у меня, и ты ни разу не предложила вернуть часть алиментов.

Спустя пять минут я хлопаю дверью такси.

— Извините! Тяжелый день!

Надуваю губы. Какую часть от восьми тысяч ему надо вернуть, учитывая, что только танцы стоят шесть в месяц?!

Каждый раз, когда мне кажется, что он повзрослел и изменился, Степан мастерски меня приземляет. Вдруг наваливается усталость, которую последние часы игнорировала. Одиннадцать скоро. Я зеваю, а потом выключаюсь прямо в такси на целых две минуты.

Но успеваю увидеть сон, как будто Морев раскачивает меня на качелях все выше и выше. Мне сначала смешно, а потом вдруг становится страшно.

— Приехали.





Глава 7




— Папа сказал, школьный проектор, как всегда, сломается, поэтому мы нарисовали плакат. На всякий случай.

Следом приходит еще один кружочек, записанный в машине. Лиза, волосы которой заплетены в две косички, а на подбородке пластырь, показывает нарисованного динозавра, который в четыре раза больше схематичного человечка рядом с ним.

— Гигазавр, мама!.. — начинает Лиза. Доносится голос Степана, и дочка поправляется: — Ги-га-но-то-завр, — Лиза закатывает глаза и следом слегка прищуривается на мой манер. Представляю, как его бесит каждый раз видеть в ней меня.

— И мама, людей в то время не было, поэтому человек нарисован схе-ма-тич-но. Чтобы показать соот-но-шение размеров. Люди появились только через сто тысяч лет... Папа говорит, что сто миллионов, но какая разница?

Действительно. Для человека, которому восемь, что миллион лет, что тысяча — один фиг многовато. Впрочем, для меня тоже. Прочищаю горло и, не замедляя шага, записываю ответ:

— Очень красивый рисунок, калачик. Вы с папой большие молодцы, что подготовили доклад и дополнили его картиной. Жду твои впечатления теперь. Буду держать кулачки!

— Спасибо. Мы подъезжаем к школе, мам.

— Хорошего дня! Я тебя люблю больше всего на свете!

— Я тебя тоже очень-очень-очень сильно люблю!

Утром мы со Степаном обсудили, что лучше бы Лизе пропустить день после инцидента, но как можно пропустить окружающий мир и доклад про динозавров? Степан пообещал держать руку на пульсе и в случае необходимости забрать ребенка. Есть некоторые плюсы в том, что он так мало работает и располагает столь большим количеством свободного времени. Сама я, как обычно, ничего не успеваю.

Погода с каждым днем все лучше, весна в этом году теплая, что плохо бьется с моим внутренним состоянием. Рассинхрон выходит. Для этого дня больше бы подошел ливень и штормовой ветер.

На крылечке «Искреннего сердца» под ласковым солнцем стоит администратор Люся и трое мужчин, один из которых в рабочем комбинезоне. Он с рулеткой в руках что-то объясняет, активно жестикулируя. Еще один, в костюме, новый юрист, а третий — Морев. Скрестил на груди руки и внимательно слушает.

Я даже не сбиваюсь с шага. Ну, практически.

На всякий случай бросаю взгляд на часы, дабы убедиться, что не опаздываю. Без двадцати восемь, нормально.

Как бы так проскользнуть в здание незамеченной?

Я собиралась подготовиться к встрече прошлым вечером, но в итоге полночи переживала за Лизу, ждала звонка, вдруг ей станет хуже? Что если проглядели сотрясение? У моей дочки есть уникальная особенность выбивать все прочие мысли из моей головы, избавляться, так сказать, от мусора, оставляя главное. В итоге утром еле глаза открыла. Лиза же дрыхла без задних ног, с утра плотно позавтракала кашей с ягодами и заказала у бабы Маши прическу Уэнздей.

И вот сейчас кошмар детства передо мной. И как он умудрился так вымахать? Не был даже в первой пятерке на физре.

— Доброе утро, — быстро здороваюсь, собираясь пройти мимо, проскользнуть в свой кабинет и заняться подготовкой к летучке, но Морев окликает:

— Софи Максимовна, у нас здесь спор. Как думаете, с какой стороны лучше сделать пандус?

Хм.

— У нас же есть «парковка» для колясок. Мамочки обычно оставляют их вон там, место под карнизом и камерами, случаев кражи не было. Если мы разрешим закатывать коляски в вестибюль, там будет не протолкнуться...

— Софи Максимовна! — перебивает Люся и тут же поправляется: — Вы извините, что я влезаю так бесцеремонно, но вы себе даже не представляете, что творится в клинике! Они за ночь устроили полный погром, и я не представляю, как встречать пациентов! — распаляется. — Все в пыли, какие-то люди ходят прямо в грязной обуви!..

— Так. Тише, — моя очередь влазить. — Я сейчас посмотрю, что там происходит и как... можно помочь. Все решаемо. Мне кажется, если делать пандус, то лучше справа, чаще всего пациенты идут со стороны парковки, будет удобно сразу заруливать на крыльцо, не делая крюк. Я пойду... посмотрю, ЧТО там происходит.

— Софи Максимовна, — окликает Морев, и я встаю к нему вполоборота, — после летучки ничего не планируйте. Поедете со мной.

Вот оно. Начинается.

— Куда?

— Портить настроение, — бросает невесело. Неясно, шутит или нет, сам не улыбается, но все вокруг — да, и на меня поглядывают.

Дальше Морев переключается на обсуждение подъездной дорожки, а я коротко киваю и иду в здание. Прихватив с собой бедную Люсю.

Вестибюль, и правда, изменился, хотя все не так плохо, как ожидалось. Бригада рабочих оперативно натягивает что-то вроде натяжных потолков, вот только не сверху, а вдоль стен, как бы огораживая значительную часть первого этажа и некоторые кабинеты.

Причем вместо дешевой строительной пленки они используют огромные полотна с пейзажами.

Я даже останавливаюсь полюбоваться. Работа кипит и, судя по всему, скоро будет закончена.

— Кстати, довольно симпатично, — произношу громко для Люси, понимая, что та следит за реакцией.

Девчонки-администраторы — словно диспетчеры в аэропорту, занервничает одна, напугаются все. Поясняю на всякий случай:

— Это пылезащитные вип-перегородки.

— А зачем они нужны? Мы же в сентябре делали ремонт.

— Наверное, будут делать перепланировку, — пожимаю плечами. — Посмотрим, что скажет Морев на летучке.

На летучку Морев не приходит. Проблемы в этом большой нет, Семенов тоже заглядывал нечасто, и я привыкла проводить ее сама. Вернее, конечно, у меня нет квалификации, чтобы давать врачам советы, как лечить живых людей, но зато я координирую процесс и доношу мнение пациентов, с которыми часто общаюсь. Сегодня, правда, о пациентах говорим мало. Все взволнованы переменами.

Закончив летучку, я направляюсь в свой кабинет, собираясь по пути заглянуть к Ольге Андреевне и обсудить, во сколько нам обойдутся шишкинские пейзажи на перегородках и весь этот ремонт. Но новое начальство меня перехватывает.

— Идемте, — говорит Морев, проносясь мимо.

Пару секунд уходит на сомнение. Принятие. После чего подчиняюсь.

Едва выходим из клиники, Морев указывает в сторону парковки и произносит что-то вроде: «Прошу».





Глава 7.2


Идем молча, как будто готовясь к разговору. К чему-то серьезному. Неприятному. Я смотрю на его широкую спину и еще раз убеждаю себя, что взрослые люди не похищают сотрудников средь бела дня, потому что это уголовно наказуемо. Сажусь на переднее сиденье.

Он туда указывает, и спорить вроде как странно.

На всякий случай я предупредила Люсю, куда и с кем еду.

Он заводит движок, ни радио, ни музыка при этом не включается. Мы все еще молчим. Сидим в тишине около минуты (очень длинной минуты), пока машина прогревается. Морев тем временем достает темные очки, протирает их салфеткой, проверяет телефон, смотрит в окно, что-то кому-то пишет. Я же изучаю прихваченную папку с бумагами. Какая же синяя.

— Так, — произносит он, наконец. — Мы сейчас поедем на встречу с поставщиком оборудования для неврологии.

— Какого именно? ЭНМГ, аппараты для блокад, инфузионные кресла? — включаюсь.

— Разбираетесь?

— Не очень хорошо. В клинике есть приходящий детский невролог, но он обычно занимается плановыми осмотрами детей. Может быть, вам лучше взять Матвея Андреевича, как зама?

— Он сегодня работает в другой клинике. И вообще, Матвей живет в Сибири, будет прилетать к нам не чаще раза в месяц. Так что я не могу на него полностью положиться, по крайней мере, пока. Так что вы знаете про неврологическое оборудование?

Произношу мрачно:

— Что наш бюджет его не тянет.

— Придется затянуть пояса, — усмехается он даже весело, и я немного робею, еще сильнее ожидая подвоха.

— Так ли они нужны на первых порах? — уточняю аккуратно.

— Ну конечно, нужны.

— Пандус, ремонт в свежей части клиники, привлечение новых спецов и, наконец, закупка дорогого оборудования. Вы точно понимаете, в каком состоянии сейчас клиника?

— Это вы не понимаете, кажется. Через два месяца я собираюсь запускать полноценный центр боли. С оборудованием, потоком пациентов и в дальнейшем — дневным стационаром. Не кабинет «невролога по вторникам».

— То есть, с семейной клиникой придется попрощаться?

Он пожимает плечами, и у меня начинает гореть лицо. Вот зачем пандус: к нам просто перестанут привозить детей.

— Я целый день общалась с персоналом, собирала хотелки и предложения. Получается, зря? — Говорю уже прямо: — Вы всех уволите?

Тишина звенящая. У него что, нет радио?

— Будет зависеть от того, что сегодня от вас услышу, — произносит чуть менее резко.

— Понятное дело, все тянут одеяло на себя.

— Вы расстроились?

— Мне просто жаль. — Что ты снова появился, и мне снова надо сваливать. — Что семейной клиники больше не будет. Я понимаю, что дела шли не очень, и наедине могу сказать о главных ошибках Семенова. Но можно было бы попробовать все изменить.

— Я пока только начал разбираться, но судя по всему, он воровал.

Сжимаю губы, размышляя, проверка ли это.

— У клиники есть душа или миссия. Мы, понимаете, растим детей. Крошки, которых к нам приносили сразу после рождения, уже готовятся идти в школу. Многие родители водят к нам двоих или даже троих детей. Наша клиника — единственная на районе, людям придется возить малышей в соседний. Почему бы… — я замолкаю.

— Почему бы что?

Скачано с сайта bookseason.org

— Вам не развивать оба.

Его очки очень темные (даже слишком для ранней весны), и я не могу видеть глаза. Следующие слова он снова произносит так, будто боится кого-то разбудить:

— Давайте обо всем по порядку. Возьмите на заднем сиденье список, начните с первой фамилии. Ваша характеристика по каждой кандидатуре плюс итоги вчерашнего интервью.

На заднем сиденье и правда куча бумаг, я беру верхнюю и пробегаю глазами фамилии наших врачей, выстроенные в алфавитном порядке.

— Может, будет лучше, если я оформлю письменно? Пришлю на почту. Просто подумала: люди новые для вас, вряд ли вы запомните.

— Нет, рассказывайте. Ехать долго, надо занять время, а у меня хорошая память на слух.

Чувствуя себя слегка дурой, я достаю свои заметки по Артемьевой.

— Итак, начнем с самого интересного — Яна Владимировна.

Он морщится, словно я припечатала неврологическим молоточком ему по пальцу.

— Ее оставим на финал.

— Она наш ТОП вообще-то.

— Так ли нужен в семейной клинике дерматолог-косметолог?

— Очень нужен. Даже став матерью, женщина по-прежнему хочет выглядеть здоровой и красивой. Я могу сказать по себе — если в беременность кожа буквально светилась, то после... — осекаюсь, опасаясь дать ему повод себя оскорбить. — В общем, мне нужен был человек, который подобрал бы необходимый и, главное, безопасный уход для кожи. Артемьева — прекрасный чуткий специалист.

— И чего хочет чуткий специалист? — вздыхает он.

Я прочищаю горло и начинаю рассказывать, постепенно переходя к характеристике.

Не просто отзывы зачитываю: у меня под рукой статистика по доходам, которые приносит данный врач. Иначе грош была бы мне цена, как финдиректору.

Спустя десять минут Морев делает остановку у кофейни. Оставшись одна в машине, я пытаюсь собрать мысли в кучу. Поиск скрытого смысла в каждой фразе ужасно изматывает, кажется, я даже немного вспотела. Включаю радио, чтобы заполнить голову чем-то кроме напряжения. Слушаю хит и пританцовываю. Лиза пишет сообщение, что доклад на пять, и я улыбаюсь.

Морев возвращается спустя несколько минут с двумя пластиковыми стаканами.

— Я же говорила, что не пью столько кофе.

— Чай с мятой, — говорит он, снимает очки и улыбается. Да как-то так запросто, будто вдруг признает мое право на существование. — Если не ошибаюсь. Горячий только. Софи?

— Спасибо, — я обескураженно принимаю стакан, делаю глоток и ставлю его в подстаканник. — Но все же не стоило.

— Запомните на будущее: я не люблю есть или пить, когда кто-то смотрит голодными глазами.

— Я не голодная. И могу не смотреть.

Он снова не сводит с меня глаз, и я, верная себе же, быстро отвожу взгляд.

— Я пошутил, не хотите — не пейте. Только продолжайте рассказывать.

Он выключает музыку, и в моей голове вспыхивает мысль. Странная и простая.

Настолько простая, что прошибает холодом.





Глава 8


— И в завершение всего — этот мудак меня реально не узнал! — выпаливаю я на одном дыхании.

Ух. Аж на душе легче стало, что поделилась. Упираюсь локтями в столик и прижимаю холодные ладони к пылающим щекам.

Инга и Никита молчат и типа незаметно переглядываются. Хотя я все заметила.

Моя лучшая подруга Инга — по совместительству моя двоюродная сестра. Пять лет назад она вышла замуж за своего одноклассника, которого до этого я тоже знала сто лет. Они вместе ходили в музыкалку, потом играли (и до сих пор играют) в панк-группе «Последний автобус», а я часто бываю на их концертах. Серьезный стоматолог, взяв гитару в руки, преображается в свободолюбивого панка. Никита говорит, что тем самым подкармливает свою темную сторону. Кормить ее нужно обязательно, иначе она проголодается и съест тебя самого.

— Ты в этом уверена? Слушай, может, у него есть какой-то план против тебя?

Быстро прокручиваю сегодняшний день в голове. Нашу дорогу до поставщика, саму встречу, путь обратно.

— Сложно говорить наверняка, и про каверзный план я тоже, признаюсь, думала... Пялилась на него, как ненормальная. В какой-то момент казалось, что он встает на прежние рельсы, но затем он смотрел на меня незамутненным взглядом. И я пришла к выводу, что невольно все новое натягиваю на старый шаблон угрозы. Как сову на глобус, извините. Возможно, Морев — прекрасный актер, но что-то подсказывает, что... простите.

Я осушаю яблочный мартини и оглядываюсь в поисках официанта, Никита тут же подрывается и идет к бару, чтобы обновить наши напитки. А я продолжаю, понизив голос:

— Инга, я пятнадцать лет живу с ПТСР, а он меня даже не запомнил. Представляешь?

— Милая, ты сильно изменилась. Не в этом смысле, — быстро поправляется сестра, и я киваю, показывая, что не обиделась. — Мы все изменились с подросткового возраста.

— Да. Я бы его тоже не сразу узнала, если бы не фамилия. Но у меня-то она тоже не изменилась!

— Тебя это обижает?

Класс пятый или шестой. Я читаю у доски стихотворение и очень стараюсь, потому что учительница хочет отправить меня на конкурс. Морев с последней парты включает запись моего голоса на новеньком диктофоне, которым тогда хвастался перед всем классом. Голос замедленный, мерзкий, чужой.

— Уберите кто-нибудь из класса мышь, она сейчас сдохнет!

Класс ржет так громко, что даже учительница улыбается. На конкурс меня не берут. Дальше я стараюсь меньше говорить.

— Ты знаешь, сложно сказать. Как будто, да. Рядом с ним я то и дело ощущаю себя человеком, которого можно стереть ластиком.

Кладу на стол мятый стикер.

— Это хорошие деньги. Я и так-то получала нормально, а тут... могу решить сразу несколько проблем. Купить Лизе ноутбук, свозить в отпуск.

Поглядываю в телефон, читая новое сообщение.

— Степан пишет, что Лиза поужинала и смотрит с бабушкой «Босс-молокосос 2». Они сегодня ходили в парк и катались на аттракционах.

— Ого! Наш Степа так сильно потратился? Что же случилось? — закатывает Инга глаза.

— Если бы — прислал мне чеки потом. Его до сих пор раздражает, что я справляюсь без его руки помощи.

— У меня много вопросиков к мужикам, которые выбирают партнерш на десять и больше лет младше. Теперь ты успешнее его и по-прежнему младше, а еще отказываешься брать его в мужья. Ужасная история.

— Все лучшее, что можно было получить от этого мужчины, сейчас в третий раз пересматривает «Босс-молокосос 2».

Никита приносит бокалы, и мы пьем сначала за Лизу, а потом за здоровую кукушечку.

— Тебе надо сваливать из «Сердца», — советует он. — Люди не меняются, ничего хорошего от идиота и психопата ждать не следует.

— Понимаю, — снова тру щеки. — Как он за два дня влюбил в себя половину коллектива? А оставшаяся половина хоть и боится перемен, но заинтригована! Он со всеми общается уважительно. Даже Нина Арсентьевна, уборщица, назвала его «воспитанным мальчиком». Радует только его неприязнь к нашей Яне Артемьевой. Как будто на пустом месте.

— Чувствует конкуренцию — хочет быть единственным нарциссом.

Не знаю, много ли у Артемьевой нарциссических черт, меня это никак не касается. Она хорошо работает и регулярно приносит клинике приличную сумму. Детей мне с ней не крестить. Впрочем, с Моревым тоже.

— Возможно. Но ее он не щемит, всего лишь относится скептически и как будто самую малость избегает.

— Может, она его задолбала хотелками?

— В том числе. Просит общаться через меня. Может, это только начало? Его терпение лопнет, и он выскажет ей все, что думает.

Инга ловит мой взгляд:

— Ты ведь понимаешь, что можешь уйти в любой момент? Что не обязана терпеть ни его плохое настроение, ни нападки или издевки. Ты здорова, успешна, у тебя есть семья. У тебя все хорошо.

— У него тоже, — я поджимаю губы. — Просто замечательно.

— Может и нет? — выказывает надежду Никита, и я смеюсь.

— Мы сейчас похожи на кучку неудачников. Спасибо, ребята, но не обязательно становиться такими из-за меня. Я достаточно взрослая девочка, чтобы понимать: в этой жизни никто не получает по заслугам и особенно такие, как Морев. Мне нужно думать о себе и собственной выгоде.

Инга сжимает мою руку, и я благодарно улыбаюсь. Первая реакция друзей — отрицание, потом гнев, далее требование свалить оттуда немедленно. Они заочно знают его: я рассказывала сестре о том, что происходило, она была буквально свидетельницей моей травли в реальном времени.

Но меня не оставляет мысль, что бегство сделает только хуже. Может, это мой шанс как бы «вернуться» в прошлое и дать тот отпор, который не смогла в четырнадцать? А может, я все завалю снова. Но... мое эго стонет и вибрирует от одной мысли вновь признать за собой поражение.

***

Через неделю пейзажи на перегородках уже никого не бесят.

Как и вынужденная теснота в вестибюле. Я и сама склоняюсь к тому, что эти траты были не слишком плохой идеей. Некоторые посетители даже фотографируют детей на фоне симпатичных видов. Ремонт — это всегда больно, но благодаря некоторым нововведениям он проходит легче, чем думалось.

Морев окончательно забирает «Сердце» себе (приходится признать, что хоть какое-то у него теперь есть), Семенов исчезает, а рабочие ломают несколько стен на первом и третьем этаже. Делают это, благо, ночью, поэтому днем мы можем спокойно заниматься задачами.

Работа кипит во всех направлениях, я по-прежнему ухожу домой вовремя, но в течение дня ношусь в запаре. Поставщики, договоры, ремонт, врачи, снова поставщики...

Ольга Андреевна в восторге от возможностей нового бюджета и каждый раз, когда Морев говорит кому-то: «Через Софи Максимовну», мысленно нас женит.

И не только мысленно, к сожалению. Она вполне вслух подробно пересказывает эти моменты мне за чашкой чая. Не знаю, совпадение или нет, но снабжение закупило мяту. Однако кроме меня в «Сердце» ее никто не любит: все дуют флэт уайт из новой кофемашины, я же пока побаиваюсь угощаться. Вдруг он туда чего-то подсыпал?

Моя бабуля возвращается из санатория отдохнувшей и полной сил и тут же включается в заботу о Лизе. Иногда я смотрю на нее и не верю, что ей скоро восемьдесят. «У нас приличная генетика», — с важным видом заверяет меня дочка. Иногда мне кажется, что она слишком много сидит в ТикТоке. Но в душе я с ней, конечно, согласна.

Что бы я делала без бабули? Именно к ней я сбежала тогда с рюкзаком и трясущимися руками. Я не сказала ей ни слова о Мореве.

Бедняжка пришла бы в ужас.

Я возвращаюсь из налоговой на такси в половине второго. Пообедать уже не успеваю, поэтому прошу высадить меня в начале улицы и заскакиваю за шаурмой. В такие дни остро не хватает машины, но бизнес-план Степана: с меня — квартира, с него — машина и властная мать, мне еще пять лет назад показался довольно спорным. С тех пор ничего не изменилось.

Я планировала доесть шаурму на крылечке «Сердца», но там трудятся рабочие, поэтому план изменился на «добраться до кабинета».

В вестибюле довольно шумно. Мамочки в очереди качают детей, у стойки регистрации небольшая очередь.

Из-за ширмы доносятся голоса Морева и прораба — видимо, обсуждают план работ. К счастью, хотя бы общение с прорабом Морев пока оставил себе.

Я уже подхожу к лестнице, как мимо проносится Артемьева.

— Яна Владимировна, все в порядке? — окликаю ее, по походке уже понимая, что нет.

— Где Захар Григорьевич? — сверкает она глазами.

— Что бы вы ни планировали ему сказать, давайте сначала обсудим у меня в кабинете.

— Спасибо, Софи Максимовна, но я только что уже переговорила со снабжением и узнала все, что требуется. И это уже какой-то цирк!

Администратор за стойкой оказывается более сговорчивой и запросто указывает пальцем на местоположение Морева. Яна Владимировна рывком открывает дверь. Я следую по пятам.

Перед нами Матвей Андреевич, Морев и прораб. Последний — симпатичный молодой мужчина в джинсах и поло, который приезжает каждый день на кабриолете. Все трое стоят у стола в центре большого пространства, которое некогда было тремя кабинетами.

На столе разложен, полагаю, план новой клиники. При нашем появлении мужчины замолкают и оборачиваются.

Морев сразу же хмурится, реагируя на конкурента, но затем берет себя в руки и смягчает взгляд.

— Что случилось?

— Я правильно понимаю, что мой кабинет теперь будет рядом с процедурной? — голос Артемьевой разносится по всему этажу, и я спешу прикрыть за собой дверь. — Это шутка такая?

Прораб пожимает плечами и утыкается в план, а Морев, сузив глаза, скрещивает на груди руки.

Как раньше.

Челюсть сводит раньше, чем я успеваю успокоиться.





Глава 9


Захар

Я отрываю глаза от плана здания и оборачиваюсь.

Эту чертову фурию, чей голос выткан из лезвий, я узнаю уже по шагам. Не понимаю, зачем постоянно орать. Она, блядь, не на митинге находится.

Когда я размышлял, хочу ли собственную клинику, одним из первых пунктов «за» была возможность вышвыривать за дверь тех, кто раздражает. И чтобы это была достаточная причина. В противном случае, я мог бы устроиться в топовую клинику, набрать часов побольше и заниматься тем, что действительно люблю — лечить пациентов. Имея при этом нормированный рабочий день и беззаботный отпуск.

— Я правильно понимаю, что мой кабинет теперь будет рядом с процедурной? Это шутка такая? — повышает она голос сразу же.

Помещение достаточно просторное и пустое, чтобы подарить нам еще и эхо. А ведь проснулся я без боли, мой приступ закончился. Будет форменной несправедливостью, если эта женщина его спровоцирует.

Собираюсь уволить ее немедленно и вернуться к обсуждению наших возможностей для небольшого дневного стационара, как вдруг в помещение влетает Софи с круглыми глазами и почему-то — с шаурмой. Закрывает дверь.

Впрочем, я как раз не против ее присутствия. На контрасте с Артемьевой голос Зиминой обычно не провоцирует, а дарит пылающей голове штиль.

Ладно. Если получится погасить конфликт без вышеупомянутого цирка, никто сегодня не вылетит.

— Яна Владимировна, вы собираетесь скандал устроить? — говорю нарочито тихо, но совсем не доброжелательно. — Зачем?

— Потому что мой кабинет трогать нельзя! У меня запись на три месяца вперед! Люди приезжают ко мне из других районов и городов! Я не собираюсь принимать пациентов возле процедурной, где каждые десять минут кто-то падает в обморок и кричит!

Мот делает вид, что его происходящее не касается. Более того, он явно угарает, потому что идея купить свою клинику ему сразу не нравилась. Волокиты дохрена, едва ли хватит сил на пациентов. И как вдруг выяснилось, ты не можешь уволить всех к черту, потому что, будучи у власти, невольно начинаешь считать бабки.

— Мадэ, — выдыхаю сквозь зубы. По-китайски это означает что-то вроде «вот дерьмо». И громче: — Во-первых, у нас никто не падает в обморок каждые десять минут.

— А дети? Они плачут!

— Дети сдают кровь натощак, до девяти обычно со всеми детскими истериками покончено. Во-вторых, это временно.

— Временно — это сколько?

Не насилием, но усилием.

Я перевожу взгляд на прораба, тот пялится на схему так, словно видит ее впервые, и называю число с потолка:

— Пару месяцев.

— Пару месяцев?! — Артемьева театрально смеется. — Вы вообще понимаете, как устроена косметология? Люди приходят не только за уколами, но и за атмосферой, комфортом и приватностью!

— Именно поэтому ваш новый кабинет будет больше нынешнего почти в полтора раза.

Она закрывает рот и дарит человечеству паузу.

— Это правда? — настороженно уточняет. — Так а... лазер? Про него тоже «временно» забыли? Я не буду работать без нового лазера, — она, копируя мою позу, тоже скрещивает руки на груди.

Твою мать.

— Яна Владимировна, обычно я не отчитываю коллег прилюдно, считаю это унизительным. Но сегодня вы перешагнули грань и находитесь в шаге от увольнения, поэтому я это сделаю. В качестве знака уважения — в виде просьбы. Пожалуйста, никогда не разговаривайте со мной в таком тоне. Я понимаю, что Семенов выстроил коммуникации определенным образом и мы только привыкаем друг к другу, но второго шанса не будет.

Она не меняется в лице, но самую малость бледнеет. Попалась. Хмурюсь, делаю шаг вперед.

Что, будешь угрожать увольнением? Рискни. Да, на рынке труда тебя с руками и ногами оторвут — факт. Вот только ближайшая подходящая клиника находится в часе езды. Все медики, прописанные на районе, у меня в кармане. Разумеется, я просмотрел анкеты, чтобы понимать рычаги давления.

Тебе конец. Я вздергиваю бровь.

— Увольняйте! Пациенты уйдут за мной! — выпаливает, впрочем, без былой уверенности, и меня уже не остановить.

— Может быть, и уйдут, а может, и нет. Я готов проверить, а вы?

Мы играем в гляделки, и она, наконец, моргает. Краем глаза я замечаю напряженную Софи. Если она продолжит изо дня в день так сильно сжимать челюсти, заработает себе хроническую головную боль. Дело в ипотеке? Я одариваю девушку подбадривающим взглядом, но он действует на нее странным образом: Софи отводит глаза и жадно кусает шаурму.

С невозмутимым видом начинает жевать. Стирает соус с губ, после чего прораб вдруг перестает делать вид, что изучает план.

Что происходит?

— Но я всегда так общаюсь, — беспомощно разводит руками Артемьева, оглядываясь в поисках поддержки. — Ничего личного, Захар Григорьевич, привычка у меня такая. Софи Максимовна?

Софи быстро проглатывает и кивает:

— Такая манера, это правда.

— Сделаем так: пока не привыкнем друг к другу, все вопросы решаем через Софи Максимовну. Вы ей доверяете?

— Полностью.

— Я тоже.

Софи вдруг давится, начинает кашлять, извиняется и вылетает в коридор. Надо будет ей сказать, что не стоит так упахиваться ради повышения. Ну да, ремонт, бардак, конец света локального масштаба. Что теперь?

Обедать надо нормально.

— Если бы вы обратились к Зиминой сразу, она бы сообщила, что закупку лазера не отменили, а перенесли на конец лета, — заканчиваю я.

— Перенесли? — Артемьева переспрашивает все еще с недоверием, но значительно осторожнее. — Вы вчера подписали счет на неврологическое оборудование почти на двадцать миллионов!

— И это еще не все. Я вас понимаю: чтобы конкурировать на рынке, нам нужно современное оборудование, и держу в голове ваш список. Услугами косметологии я пока не пользовался, но могу предположить, что летом пациентки по большей части отдыхают. Приглашайте их на осень за новыми процедурами. К тому времени все образуется. А кто вам, кстати, из снабжения сливает суммы?

— Я... В смысле... Семенов никогда не скрывал от нас траты. Хорошо, я просто хотела напомнить, что мое направление в клинике ведущее.

— Яна Владимировна, ко мне приходят люди, которые не могут спать из-за боли. Иногда — месяцами. Давайте не будем меряться важностью направлений.

Она кивает и, наконец, уходит. Дверь закрывает плавно, без хлопка, а я закатываю рукава рубашки. Жарко.

— Жесть, — бормочет прораб якобы себе под нос. — Неужели косметология приносит столько денег?

Чтобы такое терпеть.

— Приносит и еще как, иначе бы я не планировал снять для нее соседний корпус.

Подальше от главного, в котором буду работать сам.

— Аппетит пришел во время еды? — усмехается Матвей. — Кто-то собирался сосредоточиться на неврологии.

— Увидел возможный размах. Давайте продолжим — время.

Перед тем, как попрощаться, возникает пауза. Прораб явно мнется, после чего произносит:

— Захар Григорьевич, а кто эта девушка, что заходила?

— С какой целью интересуетесь?

— Понравилась, — улыбается он.

— Артемьева? Она замужем, насколько могу знать из личного дела, удачно.

— Нет, не косметолог. Блондиночка, — показывает ребром ладони длину волос.

— Софи Максимовна, наш директор, — Матвей всегда для удобства сокращает ее должности. Я — нет. — Хорошая девушка, не вздумайте обидеть.

— Ни за что! Глаза у нее красивые, взгляд цепляет. Кольца на пальце вроде нет, хотя сейчас их редко носят.

— Она не была замужем, воспитывает дочь вроде бы, — накидывает Мот.

— Большой минус, конечно, — морщится.

Пустые разговоры раздражают, и я предупреждаю:

— Вот и не связывайтесь.





Глава 10


Захар

Эксперимент 2. Благодаря неправильной работе меланоцитов, рыжие — терпимее к боли.



По крайней мере, так утверждают ученые, которых хлебом не корми, дай помучить безвинных мышей. В этот раз досталось рыжим.

Меланоциты — это клетки, отвечающие за пигмент. Именно благодаря их косячной работе у некоторых из нас есть веснушки, светлая кожа, повышенный риск сгореть до костей за двадцать минут нахождения на солнце и, предположительно, способность дольше терпеть боль.

У меня из списка выше — комбо.

Если у Бога есть чувство юмора, то здорово он придумал: рыжие волосы, словно пламя, охватившее мою голову в моменты приступа. При этом я функционирую. Полагаю, какой-нибудь жгучий брюнет на моем месте давно бы сдулся.

— «Не связывайся»? — передразнивает Матвей, когда мы заходим в кабинет гинекологии, который временно занимаем. — Что бы это значило?

— Ты о чем?

В дни штиля кажется, что мир в руках пылает, хочется всего и сразу. Девять из десяти человек так живут каждый день.

— О твоем ответе прорабу. Ты ведь не запал на директора?

— Я? На Софи Максимовну? Боже упаси, мне только романа директора с прорабом в клинике не хватает. Кроме того, Логинову лучше заниматься работой, сроки поджимают. Мне срочно нужен нормальный кабинет. Да и всем остальным тоже.

Смотрю на часы — время еще есть, и я уточняю:

— А с чего ты вообще сделал такие выводы?

— Не знаю, она странно на тебя реагирует. Вы не были знакомы раньше?

Он пытается устроиться на гинекологическом кресле, чтобы вздремнуть — разница во времени однажды доконает Матвея, человек уже пять лет работает на два города. Ему неудобно, поэтому спрыгивает.

— Нет. В каком смысле странно?

— Разглядывает, боится.

— Тогда на меня здесь все странно реагируют. Ну и разглядывают, потому что вот, — указываю пальцем на волосы. — До того, как я начал носить линзы, люди буквально зависали на моей ярко выраженной гетерохромии. Чтобы выровнять цвет, приходится покупать темно-карие.

— Как скажешь. У меня самолет утром, так что я сейчас соберу вещи, не против? У тебя когда консультация?

— Через пятнадцать минут.

Переезжая в Питер, я передал часть пациентов коллегам, которым доверяю как себе, но некоторых сохранил в онлайн-формате. По крайней мере до того времени, пока не уйдем в ремиссию.

— Ага, успею.

— Юльке и Андрею «привет» не забудь передать.

— И «привет» передам, и лего уже упаковал, — бубнит он, отсоединяя ноутбук. — Юля опять будет пытать насчет твоей тайной подружки.

Усмехаюсь.

— Я переехал не из-за девушки, вернее, не только — ты ведь знаешь, в каких мы отношениях. И если вдруг решу жениться, Юля узнает первой.

— Вот спасибо, бро, — бубнит он. — Непривычно, что тебя больше нет в городе. Что ты здесь.

— Мне самому непривычно, но так будет правильно.

— Ладно, до связи тогда. — Он подходит, и мы с хлопком пожимаем руки.

С Матвеем Адомайтисом мы дружим сто лет, еще с тех пор, когда только планировали поступать в медицинский. Прикрывали друг друга, где-то подтягивали, иногда мозги вправляли. Они с Юлей рано стали родителями, и я искренне считал их жизненный план сомнительным, а их двоих — идиотами, но стоит признать: Андрюха получился клевым мальчуганом. Пацан буквально рос на моих глазах, и они даже заставили меня стать крестным.

— Персоналом не разбрасывайся, не забывай делегировать и береги дурную голову.

— Тебе удачно долететь. «Привет» передал... что еще? Вроде все пока.

— Все будет нормально. Только... обрати внимание, что тебя боятся. Это может и неплохо, но тебе нужны люди, которым сможешь доверять. Если директор боится рассказать о просчетах, это чревато.

— Слушай, я ведь учился в школе с одной Соней Зиминой.

— Так.

— Но это не она. На всякий случай я проверил, эта Зимина родилась в Питере, а мы учились в Красноярске, то есть это не может быть она. К счастью.

— Не ладили?

— Не особо. Лет до шестнадцати я вообще с девчонками плохо ладил.

— Половое созревание много что меняет, — ржет он.

— Разве что с Оксаной.

— Да забей ты уже на нее. Ладно, время. Мне пора.





Глава 10.2


— Ты вообще здесь? Ау, Захар!

У нас с Оксаной есть правило — кто не держит мундштук, тот рассказывает что-то интересное. К подборке тем мы подходим осознанно: никакой ерунды, политики и пошлятины.

Перевожу взгляд с подсветки уличного кафе на хорошенькую миниатюрную брюнетку слева. В крови Оксаны намешаны русские и узбекские корни, и она, как и положено метискам, выглядит исключительно. Миндалевидные глаза, маленький рот, черные, словно ночь, прямые волосы.

— Физически — безусловно. Работы море, малыш. Дай мне время.

Она закатывает глаза и шумно выдыхает. Капризничает.

У моего отца было мало друзей — отец Оксаны один из тех немногих, кто входил в это скромное число — два. Он часто бывал у нас дома, и виделись мы с Оксаной, соответственно, тоже нередко.

Когда-то давно, лет в шестнадцать, я был ею предельно очарован, немало фантазий с ее участием посетили тогда мою дурную голову, и так они меня будоражили (особенно ночами, но и не только), что я даже пригласил ее на свидание. В конце которого объевшаяся сладостей и счастливая Оксана взяла меня за руку и поведала, что если бы не мои веснушки и разноцветные глаза, я стал бы идеальным бойфрендом.

Кто же эта смелая женщина, которая рискнет размножить мою, без всякого сомнения, выдающуюся генетику? Мы до сих пор частенько задаемся этим вопросом.

Мои глаза устали после целого дня в линзах, и я их снял. Официантка, прибирающая наш стол, в третий раз залипает на них — подмигиваю, и она, смутившись-улыбнувшись, поспешно отворачивается, чтобы бросить на меня еще один томный взгляд.

— Ты что, прямо сейчас с кем-то флиртуешь? Блин, серьезно?

— Да брось, у меня хорошее настроение. Ты была права — в северной столице я пользуюсь куда большим спросом.

— Здесь просто людей больше, самых разных. Народ привыкший и не к такому.

Оксана переехала в Питер два года назад, но старается вести себя как местная. Таскает меня по самым модным заведениям, знакомит с выдающимися друзьями. Точнее, пытается. Мне правда некогда. Будучи сибиряком, выращенным в суровых морозах, я спать спокойно не могу, пока не налажу быт и доход.

Я всегда и везде даю результат. Но так как это первая моя клиника, мысли в голове бродят разные.

— Обиделась? — подсаживаюсь ближе, затягиваюсь и выдыхаю в сторону фруктовый дым. — Ты знаешь способы быстро и надолго вернуть мое внимание. Все в твоих прекрасных руках, только свистни.

Поправляю ремень, и Оксана смеется, весело запрокинув голову. Кладет ладонь на мое бедро, забирает мундштук и, не сменив насадку, тоже затягивается.

— Мы редко видимся, я успеваю позабыть, какой ты «романтик».

— Не вопрос, напоминаю. Ты сексуальна и горяча точно так же, как обычно.

— А ты как обычно готов.

— Абсолютно. Лично мне даже головная боль не мешает.

Дружба между мужчиной и женщиной держится на разных столпах, и споры тут столь же полезны, как комментарии в интернете про мигрень. Шума много, смысла нет, каждый третий советует прилепить прищепки на брови. Люди разные, и жизни живут они разные. Но наша с Оксаной держится на моем периодическом желании на ней жениться и регулярном, иногда маниакальном, — с ней трахнуться. Что я в секрете не держу. Если женщина свободна и предложение уместно, то зачем скрывать такие вещи.

Она поставила условие, что отдастся мне только после ЗАГСа.

Да не вопрос. Жду теперь, когда созреет до брака.

— Только после того, как на моем пальце засияет бриллиант.

— Скажи размер кольца.

Она улыбается, а я накидываю:

— Это была бы красивая история семьи — дружили с детства, а потом чувства взяли верх.

— Вот только у тебя нет никаких чувств ни к кому. Чудовище ты, Захар Григорьевич!

— Ага, ну конечно. Оскорбления пошли. Сколько тебе уже, мадам? Тридцать два?

— О-о-о! Начинается!

— Ну давай, стрекоза, побегай от счастья еще пару лет. Потом посмотрим, что ты скажешь про чудовище. Будешь еще меня уговаривать.

Она толкается локтем, и я усмехаюсь. Официантка что-то рассказывает про меня другим официанткам, они здесь все исключительной внешности. Оксана двигается ближе и выдыхает дым в лицо. Иногда она по-женски забавно меня ревнует, и это льстит.

Откашливаюсь и тянусь за вибрирующим телефоном.

— Ну уж нет! Твоя очередь рассказывать что-то интересное! Нет-нет, Захар, только не телефон снова. Я уйду. Честное слово, если ты еще хотя бы раз достанешь мобильник, я встаю и вызываю такси. Это неуважение ко мне и моему времени.

— Малыш, когда ты сдашься и упадешь в мои сети и мою кровать, тебе же лучше, чтобы у меня что-то было. Твой батя не согласится содержать нас обоих.

— Согласится. Вот увидишь.

Едва не передергивает от одной мысли. Долгое время я был зависим от своего отца, как и все дети. Целую Оксанку в лоб и листаю уведомления. Она тут же отодвигается, хмыкает. А потом встает и начинает громко копаться в сумке.

А там сообщение от прораба:

«Прорвало отопление на третьем этаже. Решаем вопрос».

Твою мать.

— Захар, я все же поеду. Когда появится желание поболтать именно со мной, напиши, пожалуйста.

— Хорошо. — Тоже подскакиваю. — Я вызову тебе такси.

Сам пишу: «Сейчас буду».

— Что-то случилось?

— Сложности с ремонтом, разберусь. Но надо съездить, проверить.

Очевидно, что Оксана обиделась, и чтобы не тратить время на оправдания, показываю ей экран.

Прораб Артем Логинов: «Можете не дергаться, уже работаем».

Ну конечно, блядь.

Пишу: «Выезжаю».

— Жесть. Может, докинешь меня хоть?

— Крюк будет большой. Но я тебя посажу в машину. — Добавляю машинально: — Извини.

Уже вызываю ей бизнес через приложение и прошу жестом счет.

— Да ничего. Ты знаешь, что становишься похожим на наших отцов?

Можно подумать, у меня без этого было хорошее настроение.

Прораб Артем Логинов: «Ваш директор уже здесь».





Глава 11


Софи

- София Максимовна, это Артем Логинов, прораб. Вы извините, что звоню так поздно.

Одиннадцать скоро, я уже посмотрела на время, когда зазвонил мобильник — номер неизвестный. Как раз присела на кровать, чтобы следом прилечь.

Прораб. Вздыхаю — вряд ли это хороший знак. Его голос звучит торопливо, поэтому не трачу время на приветствия:

- Что там?

- На третьем этаже прорвало отопление. Стояк пока не перекрыли, вода пошла к лестнице. Вы знаете, где запорная арматура? Сказали, что вы...

- О! Уже звоню охране и сантехнику. Электрику на третьем не трогайте мокрыми руками! И... сфотографируйте место прорыва! До того как начнете убирать!

- Что там? - заглядывает в комнату бабуля.

- Небольшая авария. Сейчас, разберусь.

- Это Семенов сломал напоследок, - сразу же выносит вердикт она.

Бабуля обожает смотреть детективы, и во всем видит двойное дно.

- Не хотелось бы так думать о бывшем боссе.

- Сообщи новому начальству. На всякий случай.

Кивнув, я вызываю сантехника, а потом размышляю с полминуты. Там целая бригада рабочих, опытный подрядчик. Не в первый раз, наверное, решают проблему.

Блин. Ни фига они не сделают как надо, кого я обманываю?

Натягивая джинсы, я уже знаю, в чем дело и отлично представляю, что увижу — старые трубы и латки. Капитальный ремонт нельзя было откладывать бесконечно, Семенов просто удачливый засранец — вовремя от нас избавился. А Логинов, хоть и опытный спец, но не знает, где и что мы чинили.

Стараюсь двигаться как можно тише - Лиза видит сладкие сны, у нее режим. Шепотом даю указания бабушке и выбегаю на улицу.

Это далеко не первый подобный звоночек — не зря мы почти не пользовались третьим этажом. Номер сантехника и аварийной службы у меня в избранном. И все же — аварии всегда не вовремя.

До «Искреннего сердца» я добираюсь раньше сантехника, и сразу замечаю на парковке кабриолет прораба. Проношусь мимо и обнаруживаю его самого в вестибюле. Как же звать? Не помню... Артем? Отчество не называл.

- Здравствуйте. Идемте в подвал, у меня есть ключи, - бренчу ими.

- София, вы что, пешком прибежали?

- Лучше Софи. Живу буквально в соседнем дворе, - слегка запыхавшись, поясняю. - Идемте же скорее!

Спускаемся в подвал. Он сырой, как и все подвалы, неприятно здесь находиться. Следующие пятнадцать минут я отчаянно названиваю сантехнику, потому что Артем никак не может провернуть вентиль, который заклинило. А второй, что проворачивается легко, воду не перекрывает. И я вообще не понимаю, зачем он здесь нужен.

- Слева? Тот, который слева крутить? - кричу в трубку. Как шумно, голова начинает болеть. - Вода еще сильнее тогда бежит! Что? Так и должно быть? - И рабочим: - Сильнее крутите!

Я дважды вылетаю на крыльцо проверять, не приехал ли сантехник. Наконец, он прибывает с разводным ключом, хрясь, и под жуткий скрежет проблему наконец удается решить.

Поднимаюсь на второй этаж и бегу по нему, открывая двери и оценивая ущерб.

В дверном проеме кабинета физиотерапии беззвучно ругаюсь. На полу сантиметр воды, вдоль стены тянется мокрый след. С потолка капает. Потеряли физиотерапию.

Сердце гулко колотится, когда приближаюсь к УЗИ. Ну пожалуйста, пожалуйста...

- Артем! - кричу, застыв на пороге.

- Что?

- Сюда! УЗИ!

- Что с ним?

- Арендованное! Я не хочу объяснять владельцу, почему оно утонуло!

Я слышу смех и подгоняю:

- Его надо унести первым делом!

Закончив с осмотром второго этажа и раздав указания, поднимаюсь на третий — здесь воды уже почти по щиколотку. Параллельно скидываю прогноз Ольге Андреевне, бедняга читает, но ничего не пишет.

Дадим ей время.

На третьем дорогостоящего оборудования нет, но зато здесь архив и комплектующие. Не говоря уже о документах.

Черт. Я уже набрала сообщение о переносе всех пациентов, но удалила. Вдруг выкрутимся? Надежда умирает последней. Аж кожу покалывает от напряжения и нежелания этим заниматься. Но это все утром, а пока хорошо бы спустить вещи из пострадавших кабинетов вниз.

Артем с командой работают в поте лица, то и дело до меня доносятся их комментарии о том, какой кары заслуживает наш сантехник, и вообще, таких нужно из профессии выгонять с публичным позором. Если бы он заподозрил, какой бюджет мы выделяем на эту сферу (две бутылка портвейна), он бы заговорил об увольнении других сотрудников.

Но что уже тут поделаешь. Следующий кабинет по курсу — гинекология. Невольно вспоминаю, по какой причине мы потеряли нашего гинеколога — пока шел прошлый ремонт, она приняла своих пациенток в другой клинике, и кто же будет ее винить?

Выхожу из кабинета Морева с двумя ноутбуками. Надо их спустить вниз...

- Нет! - кричу. - Мониторы нужно сложить в ординаторскую! И осторожнее, лестница мокрая!

За стенкой что-то сверлят, что-то падает, слышатся возгласы рабочих, мол, обалдеть, какое недоразумение!

- Потише там! - рявкает проходящий мимо прораб. Потом вдруг прикусывает губу и недовольно косится на дверь. Прыскаю — это забавно.

- Обещаю, мы подтянем русский-культурный у ребят. Извините, Софи.

Запомнил, надо же.

- Ну почему же, очень даже по-русски они выражаются. Культурным людям, видимо, никогда не приходилось в первом часу ночи чинить старые трубы. - Сжимаю зубы и вздыхаю. - Мне нужно с утра сообщить врачам и пациентам, что приемы переносятся, поверьте, в моей голове звучат слова и пожестче.

- Ни за что не поверю.

Я воинственно сдуваю прядь с лица, сетуя, что не прихватила ободок и заколки, а завязать хвост длины не хватает. В этот момент замечаю рабочих, которые должны заниматься оборудованием.

- Эй! Вы же уже оттащили УЗИ? Скажите, что аппарат в безопасности?

Тут-то меня и застает Морев. Кричащую, взлохмаченную и дрожащую то ли от неожиданности, то ли - холода.

- Узи внизу! - рявкает рабочий недовольно.

- Спасибо! - отвечает Морев в том же тоне, и я опускаю глаза. - Что в итоге случилось? - перекрикивает дрель и смотрит на прораба и я, обрадовавшись, что можно помолчать тащу ноутбуки к коробке.

Артем рассказывает, что прорыв был не из-за ремонта, что трубы старые все сплошь на хомутах и старых латках, и что даже хорошо, что это случилось сейчас, но половину этажа придется разворотить.

- Я сделала фотографии, - включаюсь, проходя мимо. - Если будет нужно.

Когда Морев переводит на меня глаза, поясняю:

- Решила также сложить пока вещи по коробкам, спустим на первый этаж в безопасность.

Он продолжает на меня смотреть. Оценивает внешний вид. Мокрую обувь. Еще бог знает что. Проскальзывает неприятная холодная мыслишка - он ведь не думает, что я под шумок шарюсь в его вещах? Что решила что-то украсть? Я вообще могу уйти домой. Или еще лучше — уволиться! Или... Морев говорит:

- Значит, это не первая такая авария?

Пара мгновений промедления, и я качаю головой, пожимаю плечами, дескать, со мной вы не советовались, когда покупали клинику. И зря.

- Кого обычно в таких случаях вызывали? Кроме сантехника.

Мешкаю.

- Никого.

- Подождите. То есть вы раньше приезжали сюда одна? Сколько раз?

- Три. Ну, может быть, четыре.

Его глаза разноцветные, как раньше. Значит, линзы носит, шифруется. Артем пялится на него с явным непониманием — так бывает, когда в человеке что-то изменилось, но сходу не соображаешь, что именно. Прическу сменил? Ухо проколол?

Глаза у него странные, хочется подсказать.

- Обычно аварии случались днем, мы успевали быстро ликвидировать. Что вы смотрите? А кого я вызову? Врачей? Сестер? Семенов приезжал ближе к утру. Ольга Андреевна в курсе, но пока не отвечает. Ей нужна минутка поплакать. Шучу.

Вообще-то нет.

Морев моргает, потом кивает и приглашает Логинова пройтись. Тот оборачивается ко мне напоследок, и я тычу пальцем на глаза. Не поймет — пусть сам догадывается.

Но вообще — с какой стати он приперся? Артем сказал, что написал боссу, дескать, все под контролем. Семенов всегда говорил, что нет такого дела, какое бы нельзя было оставить до утра. Обычно к утру и правда мы все решали.

А этот носится, тоже что-то делает. В какой-то момент я замечаю Морева с кувалдой в руках и замираю.

Честно говоря, это последнее, что я ожидала увидеть сегодня ночью.

Он что-то говорит рабочему, поднимает инструмент и с одного удара пробивает гипсокартон.

Даже мои кошмары были как-то попроще. Он очень, очень странный невролог. Быстро отворачиваюсь и возвращаюсь к работе.

Когда мы вновь встречаемся с Моревым, рабочие уже перестают громить гипсокартон и теперь убирают мусор, врубив строительные пылесосы. Я — заканчиваю паковать вещи по коробкам, и искренне надеюсь, что вот-вот отправлюсь домой.

Его черные джинсы слегка запылились, белая рубашка закатана до локтей. Волосы слегка растрепались, и я быстро поправляю свои, не чтобы ему нравиться. Все, что плохо, будет отмечено.

- Вы еще здесь? - бросает он не вопрос, а претензию.

- Заканчиваю. Надо только спустить все это.

- Сейчас решим. Вы за рулем?

- Нет, пешком, но помните, я живу недалеко?

- Тогда подождите в ординаторской, я вас докину.

- Необязательно.

Он смотрит мне в глаза предостерегающе, напоминает:

- Три часа ночи, Софи.

- И вы не обязаны в три часа ночи таскать коробки, вы руководитель.

- Так-то вы тоже не на должности грузчика здесь. Что поделаешь, ЧП.

- Коробки не тяжелые, я бы справилась.

- Не сомневаюсь. Справьтесь, пожалуйста, с чайником. Нам всем не помешает передышка.

Морев напрягает еще одного парня, и они быстро спускают подписанные мною коробки в ординаторскую, складируют в углу.

Я же завариваю чай и думаю о том, что клиника — как живой организм, полный таких сложных процессов, что диву даешься — как он вообще функционирует? Чудо какое-то. Управлять им, латать его, заботиться, да хотя бы просто поддерживать на плаву — ежедневная невыносимая нервотрепка. До того момента, пока не начинаешь относиться к ней, как к дому. Не знаю, как еще объяснять, зачем я все это делаю, но когда в доме случается ЧП, действуешь. Здесь логика та же.

Артем появляется в тот момент, когда я, закончив с приготовлениями, плюхаюсь в кресло и набираю сообщения.

- Устали? - спрашивает он, взяв пластиковый стаканчик с чаем и присев на чистый диван в рабочей одежде. - Часто трете лоб.

- Да? Голова побаливает, нужно выпить таблетку.

- На сегодня все, вам бы домой, выспаться.

- Так и сделаю, насколько это возможно, конечно. Но сначала напишу предупреждения медикам и план работ администраторам. Утро выдастся жарким.

Морев заходит в ординаторскую и берет свой стаканчик.

- Спасибо.

- Не за что, - говорю отрывисто. - У нас с утра семь УЗИ подряд, какое невезение. Куда бы переставить... Попробую разрулить.

И в тот момент, когда мне кажется, что большее зло позади, и что скоро я отправлюсь домой, ничего страшного не случится, и Морев продолжит вести себя разумно (как во время ссоры с Яной Владимировной), Артем вдруг произносит:

- Отпустите уже Софи, у нее голова болит.

Да, он пытается помочь. А еще — быть милым, и быть может, он так закидывает удочку, чтобы подбросить меня до дома; я ведь сообщила, что недалеко, и это отличная возможность совершить подвиг (вряд ли бы кто-то хотел на его месте тащиться сейчас в другой конец города, а тут быстро и просто). И я бы, может, даже согласилась — вряд ли он маньяк. Но эта фраза становится отправной точкой для страшных последствий.

Потому что Морев ставит стакан на стол и подходит ко мне.





Глава 12


Теперь Морев смотрит очень внимательно, целенаправленно в мои глаза, будто там что-то написано. И я каким-то чудесным образом умудряюсь не замереть и не закричать.

- Ничего страшного, - отмахиваюсь словно от пустяков, начинаю подниматься. - У меня часто такое, пройдет.

- Насколько часто? Сядьте ровнее, пожалуйста.

Он подходит совсем близко и тем самым запирает меня в кресле, склоняется. Я отвожу глаза, пока он вглядывается. Рецепторы обостряются. Я говорю себе, что сейчас все иначе, и раз он меня не узнал, бояться нечего.

- Захар Григорьевич... - действительно называю его по имени, надеясь, что голос звучит беспечно. - Мне некомфортно.

- Все в порядке, - его голос звучит тише и на октаву ниже, и от этого я как раз-то и ломаюсь, вздрагиваю. Его голос каким-то непостижимым образом успокаивает. - Я в курсе, что глаза выглядят странно. Я иногда ношу линзы и меняю цвет глаз. Можете не скрывать эмоции, любопытство меня не обижает.

Видимо, ужас он все же прочитал в глазах, не зря же так вглядывался. И истолковал его по-своему. Нутро стягивается в крепкий узел, я изо всех сил напрягаю пресс, и головная боль усиливается.

- Никакой магии, - продолжает он с легкой улыбкой, - всего лишь офтальмология.

- Я так и понял! - восклицает Артем. - Но поначалу вы меня смутили, конечно. Такого я прежде не видел.

- Редкое явление, понимаю. Идемте, - это он уже обращается ко мне. Потом оборачивается к прорабу: - Тогда на выходных начинаем менять трубы. Какое счастье, что отопительный сезон почти закончился.

- Ага. На выходных. Софи, мы рассчитываем на вашу помощь, - надеюсь, шутит он.

- Это вряд ли, - пожимаю плечами. - На выходные у меня планы с дочкой.

Артем как будто хочет что-то добавить, но Морев повторяет мне свою просьбу, я вновь отказываюсь, но это в конце концов выглядит глупо, и мы отправляемся в процедурную за таблеткой. Это недалеко.

Он включает свет, предлагает жестом усесться на кушетку, а сам закрывает дверь и начинает тщательно мыть руки.

Это. Еще. Зачем.

- Мне помогает нурофен, - быстро сообщаю.

Он натягивает перчатки, и я добавляю:

- И я уже поеду домой. Правда, очень устала.

Я хочу обратиться к нему по имени, чтобы акцентировать внимание на своем желании, но не могу произнести второй раз за пять минут слово «Захар». Вот не могу и все! Не слушается рот, голосовые связки отмирают. Момент упущен, я выгляжу мямлей, сама виновата.

- Боитесь врачей?

Тебя.

- Да. До смерти.

Он усмехается, на целое мгновение становясь забавным, и у меня две вселенные сталкиваются, крошатся, я пытаюсь притянуть одно к другому и начинаю сходить с ума. Тру виски машинально, и он хмурится.

- Интересный тогда выбор профессии. Вы проходите какой-то курс: столкнуться с собственными страхами?

- А вы меня забалтываете перед трепанацией? - киваю на перчатки.

Его широкая улыбка оголяет ряд ровных белых зубов.

- Я не занимаюсь такой гадостью, но меня беспокоит ваша боль.

- Она не такая сильная, некоторые страдают сильнее.

- Ошибка, думать, что раз кто-то страдает сильнее, то и я потерплю. У боли нет рейтинга. Она либо портит качество жизни, либо делает ее невыносимой.

Вновь приближается.

- Я не прохожу никаких курсов, просто помогать пациентам — и быть пациентом — это разное. Нелогично?

- Думаю, во всех поступках есть логика, иногда она неочевидная. Не бойтесь, я действительно квалифицированный невролог.

- Ну да, я видела ваш диплом.

- Я его не купил.

- Допустим...

Он просит следить взглядом за кончиком своего пальца, медленно водит им вправо и влево, затем вверх.

- Тошнота бывает?

- Нет.

- Свет раздражает?

- Иногда.

- А звук?

Задает еще несколько вопросов о характере боли. Я отвечаю, а он одновременно наблюдает за глазами, потом просит улыбнуться, поднять брови и ненадолго зажмуриться.

- Что ж, инсульта нет.

- Вау, спасибо.

- Пожалуйста. Для трех часов ночи диагностика вполне достойная.

Сдерживаю улыбку. Наверное, в рутинных действиях врача есть особая магия - он говорит, что-то спрашивает, кивает, и ты отвечаешь. И это снова странно. А еще дело в усталости, недосыпе и каком-то общем дурацком самочувствии...

Он нормальный. Черт, он совершенно сейчас нормальный, обычный, даже приятный врач, который хочет помочь. Как же так?

***

- Фу! Эй, конченная, это от тебя воняет плесенью? Пиздец.

Он выбрасывает свою куртку в урну и отправляется домой раздетый в мороз.

Нюхаю, нюхаю свою куртку, кофту, шапочку в туалете и не понимаю. Просто не понимаю. Почему все смеялись. Почему никто теперь не вешает свою куртку рядом с моей.

***

Я делаю вздох и захлебываюсь, ощущая себя оглушенной.

Он произносит:

- Очень напряжены жевательные мышцы. Не бойтесь, пожалуйста, смотрите: только пальцы. Инструментов нет. Я просто аккуратно посмотрю.

Он начинает ощупывать мои скулы, подбородок. Я отшатываюсь и, видимо, глаза таращу, потому что он продолжает забалтывать:

- Непривычно немного, да? Вы не были у невролога?

Качаю головой. Его разноцветные глаза очень внимательные.

- Сейчас я проверю жевательные мышцы изнутри. Если неприятно — сразу остановимся. Хорошо? - Следом его пальцы очень аккуратно касаются моих скул, а потом также неспешно проникают в мой рот и ощупывают щеки изнутри. - Сильное напряжение.

Он быстро констатирует и оставляет мой рот в покое.

- Я устала и хочу домой. Дайте мне чертов нурофен или я по пути зайду в круглосуточную аптеку.

- Еще полминуты. Засекайте. - Он нащупывает две симметричные точки на щеках, ближе к скулам, затем касается висков. - Сожмите зубы. Сильнее. Теперь расслабьте. Чувствуете, как меняется плотность мышцы? Здесь она практически каменная. Это жевательная мышца, она часто дает такую боль при хроническом напряжении.

А потом он начинает... о господи, массировать.

- У людей, которые стискивают челюсти во сне или на нервной почве, она может постоянно находиться в гипертонусе. Отсюда боль в висках, скулах, иногда ощущение давления подковы на всю голову. Смотрите, я покажу как действовать. Надавливаем здесь, потом здесь. Медленно. Терпимо больно, но без фанатизма. - Его пальцы делают плавные, довольно ощутимые надавливания, неспешный низкий голос обволакивает: - Один, два, три ... тринадцать, потом нажимаем сильнее... терпим, терпим, считаем тоже до тринадцати, еще терпим... я знаю, больно, теперь отпускаем, снова надавливаем тринадцать раз подряд. Давайте еще раз.

По телу прокатывается дрожь, а вслед за болью по коже начинает растекаться облегчение. Он продолжает воздействовать, и на миг я закрываю глаза. Просто не могу с собой справиться. Забываю, кто он. Я чувствую только облегчение.

- И вот так пять-шесть раз подряд.

Распахиваю глаза. Мои руки вцепляются в его запястья, сжимают, и мы смотрим друг на друга.

- Стало легче, спасибо, - произношу быстро.

Он мягко улыбается. Выглядит обеспокоенным и тоже уставшим.

- Это какая-то китайская практика? Когда делают больно, а потом становится легче.

- Официальные рекомендации. - Отходит и привычным движением стягивает перчатки, озирается в поисках урны, и я указываю пальцем в нужном направлении. - Но одним массажем дело не решить, судя по мышцам, вы будто живете в режиме постоянной боевой готовности. А. - Он резко оборачивается: - Вам некомфортно находиться со мной наедине ночью?

Так искренне спохватывается, что я пожимаю плечами:

- Да нет... - Блин, слишком быстро ответила. Добавляю: - Не в этом дело.

- Вообще, все правильно. Не в том смысле, что угрожаю вам. Но если бы моя девушка разгребала последствия ЧП одна с толпой мужиков — мне бы такое точно не понравилось.

Наконец, выбрасывает перчатки. Мне хочется сообщить ему, кому именно он только что делал массаж. Интересно, как живо он ринется мыть руки? Может, его даже стошнит?

- И что бы вы сделали?

Места, которых он касался, ноют. Мне было больно.

- Не отпустил бы. Что это за работа такая для девушки?

- Если бы без нее не обошлись?

- Составил бы компанию. У вас нет мужчины?

- С чего вы взяли?

- С того, что вы ночью здесь, и ваш телефон не звонит каждую минуту.

Он выходит из кабинета, чтобы вскоре вернуться с двумя стаканами сладкого чая, который я заварила. Чай уже остыл, но все равно вкусный.

Протягивает блистер с обезболивающим. Принимаю таблетку, хотя мне значительно легче. Голова аж гудит от облегчения.

- Может быть, он на вибрации.

- Может быть и так.

Что ж. Неожиданный ночной разговор подходит к концу. Диковато с ним общаться вот так - нормально.

Когда я пришла в ту школу, компании уже сложились, мне казалось, что я легко вольюсь, я ведь из Питера, второй столицы. Поначалу мне так сильно хотелось, чтобы он общался со мной вот так же. Очередной момент из прошлого разблокирован — я ведь даже приглашала его на день рождения.

Поднимаюсь.

- Спасибо за... помощь.

- Вам спасибо.

- Пойду гляну, не уехал ли Артем, он обещал меня докинуть.

- Хорошо. И больше не приезжайте в клинику ночью, - надавливает интонациями. - В экстренных ситуациях звоните сразу мне в любое время. У вас есть мой личный номер?

Мы стыкуем телефоны, и я сохраняю еще один его номер.

- Я так привыкла при Семенове, вот и все.

- Отвыкайте.

В этот момент что-то где-то падает и разбивается, рабочие ругаются. Морев произносит:

- Да еп твою мать!

Выходит в коридор и начинает ругаться с рабочими, да так резко и зло, что я, машинально прикинув на себя, сжимаюсь. Эхо усиливает его агрессию, разносит голос по пустой клинике, я быстро накидываю куртку и уношу ноги.

___

Мои дорошие читатели, огромное спасибо за ваши отзывы! Прошу прощения, что не хватает меня на ответы, еще восстаналиваюсь. Очень классно для вас работать!





Глава 13


Захар

Эксперимент 3 - Недосып понижает болевой порог



На этот раз к исследованиям привлекли не мышей, а самых настоящих добровольцев Homo sapiens, отчего полученные данные максимально точны.

Новость сама по себе блестящая. Значит, если не спать несколько суток, то болеть начинает еще сильнее. Спасибо, наука, лично я об этом знал примерно со второго курса университета. Более того, активно применял в практике.

Все мои пациенты знают, как важен сон. Есть, правда, проблема: им плевать.

- Что у нас с режимом дня, Татьяна? - строго смотрю в камеру ноутбука.

Татьяна молчит, и я повторяю вопрос, добавив:

- Вы меня слышите? С моей стороны со связью проблем нет.

Вживую припереть пациента к стенке проще, но и эта онлайн-консультация в моей жизни далеко не первая.

- Ну какой режим, Захар Григорьевич, вы ведь знаете о формате моей работы! - она повышает голос, вспылив, следом довольно неудачно старается взять себя в руки: - Давайте вернемся к началу разговоры. Вы... не о том спрашиваете. Какая вообще разница! Да Господи, просто пропишите таблетки! Мне очередная отмена светит, мысли там.

Барабаню пальцами по столу. Татьяна — судья, отмены ее решений в вышестоящих инстанциях приносят проблемы и стресс.

- В чем там дело, рассказывайте.

- Не могу я детей из квартиры выселить, грех этот на душу взять, хотя понимаю, что обстоятельства не допускают вариантов. Но не могу и все.

- Что там за семья, какая причина спора?

Она собирается ответить, но потом ощетинивается:

- Вы что, хотите дать совет? Мне?

- Вы же советуете мне, как делать мою работу. С чего прием начинать, какие вопросы задавать, что выписывать. Давайте вы за меня сегодня поработаете, а я — за вас, раз уж созвонились.

Поерзав на стуле, судья сменяет гнев на милость и, улыбнувшись почти кокетливо, идет на мировую.

- Извините, это из-за головы, три дня сама не своя, все бесит. Почему врачам непременно нужно знать, где я сплю и с кем? - всплескивает руками.

- Чтобы понять истоки ваших страданий.

- Сама жизнь - мои истоки.

- Глубоко, мне нравится. А теперь давайте пробежимся по презренной мелочевке: на какое время у вас стоит будильник?

Четвертый прием подходит к концу, я закрываю приложения и облокачиваюсь на спинку кресла. На длинной дистанции нужно уметь выдерживать разное — и вдохновляющие победы, и утомительную рутину. Подавляющее большинство недугов пациентов лечится наладкой режима дня и питания, большой врачебной победы в этом нет, о таких случаях не напишешь модную статью в «Цефалгию». (*Международный журнал головной боли, прим. автора).

При этом умение найти индивидуальный подход для меня самое сложное — так уж вышло, что я не эмпатичный человек. Хочешь страдать — страдай. Флаг, как говорится, в руки. Вообще плевать. Все меняется, когда дело касается моего пациента. Я принимаю ответственность и работаю так усердно, как только могу. Вернее, как необходимо. Прийти на прием — сложно, но дальше я беру ответственность на себя.

До следующего созвана час.

Выпить кофе. Точно: не хватает той особенной беспросветной горечи, прокатывающейся по вкусовым рецепторам. Да и дождь за окном располагает.

За кофе я хожу пешком через второй этаж на первый, потому что, во-первых, нужно размяться, во-вторых, получаю какое-то странное волнующее удовольствие, осматривая свои владения.

Если прелюдия — это ожидание удовольствия, то до открытия обновленной клиники я в крайне приподнятом настроении.

Когда я трудился заведующим, все было также, но при этом совершенно иначе. Вот ведь натура человеческая — чем роднее, тем больше нравится.

С ночного потопа прошла тяжелая и суматошная неделя. Прораб ежедневно трется поблизости и не слишком умело прячет восторг от происшествия — диагностика показала, что сметы придется не хило обновить в его пользу.

Мы с командой пересчитываем расходы, меняем планы. Бухгалтер Ольга Андреевна относится к делу так ревностно, словно следующие траты будем удерживать из ее зарплаты. Медики то паникуют, то радуются, при этом умудряются работать. Все остальное, как и уверял Семенов, держится на Зиминой.

Я бы назвал фин-исп-опер директора функциональным психом. Представьте, Зиминой можно поручить любое задание, и оно будет выполнено, причем так, словно она является совладельцем. Теперь понятно, почему здесь все не развалилось к чертям раньше.

Спустя месяц работы я пришел к пониманию, что совершенно не хочу ее потерять. Несмотря на странные реакции, панический страх перед любыми медицинскими манипуляциями, временами раздражающую молчаливость и резкость.

В прошлый понедельник я записал ее к себе на прием, чтобы осмотреть уже нормально. Разумеется, бесплатно, но она отказалась. При том, что запись ко мне на полтора месяца вперед забита, я, вообще-то, сделал усилие и нашел окошко. Не понимаю, как еще выразить признательность. Софи ответила, что не хочет. Точнее просто:

- Нет.

- В прошлый раз было настолько страшно и плохо? - усмехнулся я, решив напроситься на комплимент.

Во время осмотра мои руки были теплыми, я всегда проверяю, прежде чем хватать живого человека. Касался осторожно и после процедуры ей полегчало. Плюс я подарил ей собственный блистер импортных таблеток.

- Да.

Улыбка сползла с моих губ. Она смотрела пустым тяжелым взглядом, стоя у двери, обернувшись в пол-оборота, потому что я окликнул, чтобы сообщить о будущем осмотре.

- Тогда готов предложить вам своего хорошего коллегу. В какой день вам было бы удобно? Я дам выходной.

- Не нужно. Это все?

Очевидно, по какой-то причине ей некомфортно общаться с людьми и ради денег она, очевидно, терпит. Да боже ты мой, как угодно, леди, с таким приятным - словно журчащий ручеек в летнем лесу, тихий прибой в темную ночь, шелест весенней листвы на пикнике - голоском ей позволено многое. В том числе не притворяться милой.

Будь такая услуга официально доступна, я бы заставил ее зачитывать мне документы с утра до вечера. А еще сообщения коллег. Расшифровывать голосовые и перезаписывать снова. Я бы нанял ее читать мне медицинские журналы перед сном.

Ремарка - ко всему прочему я еще левша и абсолютный аудиал. Мой отец так и не понял, как так вышло, что я родился именно у него, такого во всем стандартного.

Прогуливаюсь по второму этажу — тихо, свежо, двери кабинетов закрыты — коллеги работают. Рядом с парочкой ожидают пациенты. Нужно будет уточнить, пришли раньше или сбилось расписание.

А чуть дальше по коридору, прямо у лестницы, горько плачет девочка.

На вид лет семь-восемь, мелкая, две тонкие косички ниже плеч. Черное платье, черные колготки, черные кроссовки.

Довольно мрачная девочка.

В больнице часто плачут дети, но обычно рядом с ними в этот момент суетятся родители.

- Привет, что случилось? У вас что-то болит?

Встрепенувшись, она вскакивает на ноги, быстро вытирает щеки рукавами и поднимает глаза. Почему-то ее взгляд кажется смутно знакомым, хотя именно эту девочку я вижу впервые — обычно помню всех своих пациентов, в том числе детей.

- Ничего.

- Просто так дети не плачут.

- Не ваше дело.

- И где, вообще, родители? Юная леди, вы ведь не сами сюда пришли?

- Нет, конечно, мне восемь лет, дяденька, вы считаете, что я сама записалась на прием и приехала на автобусе? Вообще-то я умею ездить на автобусе и даже знаю маршрут, но мама говорит, что она позволит мне передвигаться по городу самостоятельно не раньше, чем поседеет. Она считает, что дети не должны самостоятельно принимать судьбоносные решения.

- Мама дело говорит.

- У меня очень умная мама, - произносит так, словно это общеизвестный научный факт. - Она на приеме, я ее жду. Вы можете идти.

- В каком кабинете?

Девочка заметно настораживается.

Лжет? Я склоняю голову набок.

- Меня зовут Захар, и это моя клиника. Не бойся, я здесь всех знаю.

- А-а-а, новый босс! - многозначительно кивает головой и прищуривается снова знакомым образом.

Я тоже щурю глаза, и девочка сжимает губы, осознав, что сболтнула лишнего.

- Так как ваша фамилия?

- Я не разговариваю с незнакомцами! Идите, пожалуйста, куда шли! У взрослых всегда много дел, так и займитесь ими.

- А у вас какой план? Продолжите рыдать?

- Я там, где веселье умирает, - произносит с достоинством (*фраза из сериала «Уэнсдей», Захар не в курсе — прим. автора).

Странная мрачная девочка. Не успеваю ответить, как позади раздается голос, который я узнаю из тысячи:

- Лиза, ты маму ждешь?

Артемьева выходит из кабинета.

- О боже нет, - ахает девочка, хватаясь за голову. - Только не это.

Она явно собирается рвануть к лестнице, и я, несмотря на то, что мысленно плюсуюсь к последней фразе, преграждаю путь — не хватало еще ей сбежать и потеряться.

- Лиза, Софи Максимовна же знает, что ты здесь? Где мама?

- А. Так вы дочка Зиминой, - догадываюсь я. Теперь сходство кажется совершенно очевидным. - Приятно познакомиться.

- Дерьмо, - со вздохом отвечает поникший ребенок.





Глава 14


- Софи Максимовна по моему поручению уехала в налоговую, скоро должна вернуться. Позвольте пока угостить вас какао?

Лиза бросает недоверчивый взгляд на Артемьеву, и я добавляю:

- Разумеется, на территории больницы. Мама, как вернется, в любом случае первым делом заглянет в ординаторскую.

- Это правда новый босс? - полушепотом уточняет Лиза у Артемьевой и лишь после кивка соглашается составить мне компанию.

- Вы все правильно делаете, лучше подстраховаться, - нахваливаю я ее осторожность, когда мы начинаем спускаться по лестнице.

- Мама очень меня любит. Она говорит, что лучше обидеть человека, чем попасть в беду. Значит, это теперь ваша больница.

- Уже месяц как.

- Круто.

- Спасибо.

- А сами вы врач? Что лечите?

Она кривится, когда указываю на голову. Не слишком солидный карьерный выбор в глазах восьмилетки.

- Я бы лучше стала судмедэкспертом.

- Я об этом думал, но в последний момент весы качнулись в сторону неврологии. С живыми хлопот больше, но они хотя бы платят. Кстати, Вы часто бываете в этой клинике?

Она хихикает.

- Что смешного?

- Вы смешной! Шутите все время. И зовете меня на вы. Ко мне никто так не обращается, я же ребенок, а не тетя.

- На ты я обращаюсь только к друзьям, а мы с вами только познакомились. Так что насчет клиники?

Лиза осторожно сообщает, что раньше довольно часто приходила, но недавно мама сказала, что в «Искреннем сердце» сменилось руководство, поэтому больше приходить нельзя. Я уточняю, почему она тогда не осталась в детской комнате, и та морщится.

- Вы только маме не рассказывайте, что я плакала. Она начнет докапываться, почему, - Лиза болтает ногами, сидя на подлокотнике дивана, пока я ищу банку с какао. Оно точно есть, я видел сметы. - И подогрейте молоко, не люблю холодное.

- Как скажете. Так а почему вы плакали?

- Не хочу говорить.

- Так. У меня есть две новости: хорошая и плохая, с какой начнем?

- С хорошей.

- Я нашел какао, молоко и разобрался, как его подогреть. Плохая заключается в том, что мне придется рассказать маме.

- Же-е-есть.

- Вдруг с вами случилось что-то плохое.

- Да ничего не случилось!

- Я не могу быть уверен, пока не узнаю.

Ставлю перед ней стакан с какао, ложечку, чтобы вычерпывать маршмелоу, и пачку печенья. Варю себе американо. Она берется за стаканчик опасливо, дует, потом осторожно пробует.

- Ммм!!

- Ну? Я говорил же.

- Это самое вкусное какао в моей жизни! Как? У вас тоже есть дети?

- Увы. Но у моего лучшего друга есть сын, чуть вас постарше. Его рот закрывается только если перед ним поставить какао и положить булку. За последние пять лет я выяснил, что маковой хватает на дольше.

Причем родителей Андрея совершенно не смущает его бесконечный глупый треп, они не разрешают запирать его на балконе, пришлось взять ситуацию в свои руки.

Лиза звонко смеется, в ее мимике есть что-то мучительно знакомое. Где, скажите на милость, я мог ее видеть?

- Ладно. Расскажу: у меня тоже есть хорошая и плохая новости.

- Давай плохую.

- Папа сказал, что больше не будет со мной разговаривать.

- Почему?

В принципе, уже понятно, что сказочный долбоеб, но все же.

- Только никому? - Дождавшись, когда я присяду в кресло рядом и кивну, Лиза поясняет полушепотом: - Я нарисовала на конкурс, как мы с мамой ходим в парк играть в бадминтон. Папа обиделся, что я не нарисовала его тоже. Но мы никогда не ходим гулять втроем, этот рисунок был бы неправильным, а Милана Игоревна в школе сказала, рисовать как на самом деле. Теперь папа не хочет со мной разговаривать и не забрал меня из школы.

- Я уверен, что хочет. Может быть, что-то случилось?

Лиза показывает кнопочный телефон: от нее три исходящих «Папуле» и в ответ сообщение «Я с тобой не разговариваю». Видимо, я слишком эмоционально округляю глаза, поэтому она поясняет:

- Я уверена, он написал бабушке, но она никогда не читает телефон, если на даче. Маме он тоже не пишет, он на нее обижается, потому что она не хочет за него замуж. Я бы больше всего на свете хотела, чтобы они поженились и жили вместе, я каждый раз загадываю на день рождения. У меня танцы в три, если мама не сможет меня отвести, то Джульетта Вагановна меня отругает. Это еще одна плохая новость. А хорошей у меня... наверное, и нет.

Она берет чашку и громко отпивает, а потом тянется за печеньем. Беспечно болтает ногами.

Я же несколько секунд просто смотрю на нее. В абсолютном ахуе.

____

Мои дорогие, завтра будет большая глава! Сегодня я в дороге, поэтому только кусочек. Но зато у истории появился буктрейлер! Его можно посмотреть во вкладке буктрейлер (на странице книги) или у меня в соцсетях) по традиции бук содержит ненавязчивые спойлеры)

пс Еду на книжную ярмарку на Красной площади. Если кто-то планирует ее тоже посетить, буду рада увидеться и подарить открыточку)





Глава 14.2


- Хорошая новость в том, что вы не потерялись по пути сюда, - подсказываю. - Мама, полагаю, обрадуется.

- Точно. А почему у вас нет детей?

- Не получаются.

Лиза так искренне сочувствует, что даже становится некомфортно от обычной лжи, которую выпаливаю в лицо любопытным собеседникам. Обычно фраза закрывает тему.

- Когда мы с Евой Калачаевой признались друг другу, что списывали на словарном диктанте, то сразу подружились. Общие секреты — залог дружбы. С вами мы тоже теперь друзья? - она протягивает руку.

- Договорились, - пожимаю ладошку.

- Тогда можете ко мне обращаться просто Лиза.

- Захар, - мы снова пожимаем руки. - Давай тогда, Лиза, по-дружески заключим сделку: дабы не драконить Джульетту Вагановну, я отпущу маму с работы, и она отведет тебя на танцы, а ты объяснишь, почему поморщилась, когда я упомянул детскую комнату. Поморщилась, я видел. Не закатывай глаза, иначе отберу какао.

Она вцепляется в него и смеется.

- При виде ее на ум приходят следующие эмодзи: веревка, лопата, яма.

- Серьезно??

Спустя пять минут мы осматриваем детскую комнату, Лиза объясняет, почему здесь плохо маленьким и скучно взрослым. И что освещение плохое, и вообще запах странный. Честно говоря, она права.

Мы прогуливаемся до кабинетов, где идет ремонт, после чего возвращаемся в ординаторскую за вторым какао. Лиза категорически отказывается снимать строительную каску, так и сидит в ней, болтает ногами на том же самом месте — спинке дивана. Ставлю перед ней новый стакан:

- Кушайте, не обляпайтесь.

Она хохочет аж хрюкает.

Именно за этим нас застает Софи Максимовна, которая как ни в чем ни бывало заходит в помещение. Ну давайте, хвалите лучшего няня в мире, то есть меня.

- Мама! У Захара нет детей, можно я покажу ему Уэнсдей?..

Софи замирает, пальто и сумка падают на пол. Она бледнеет так, что ее молочная кожа начинает сливаться с волосами. И отчаянно кидается к дочери.

- Не подходи к ней! Никогда, ни при каких обстоятельствах не смей трогать моего ребенка!

Хватает Лизу и отбегает в окну. При этом в ее глазах, голосе столько боли и животной паники, что осекаюсь.

Не понимаю.

Она совсем сдурела?

Да нет.

Столь сильный ужас не вспыхивает на пустом месте.

Этому должно быть объяснение.

Разум лихорадочно ищет его и... находит.

Услужливо подсовывает недостающий пазл — изогнутый и кривой, но идеально заполняющий собой пробелы. Картинка становится цельной, сердце подскакивает к горлу, мускулы разом напрягаются, а руки скрещиваются на груди.

Быть не может.

Твою мать.

Да блядь, вот же она стоит. Глаза те же, правда, не косят больше.

Я мгновенно проваливаюсь в себя подростка и, заполненный чернотой, усмехаюсь:

- Все-таки та Соня.



--- листаем

Скачано с сайта bookseason.org





