Грязная подписка (ЛП)





ХантерГрейвс





Эмма привыкла жить по своим правилам. Дерзкая девчонка с розовыми волосами из элитного района Лондона, она пишет провокационные романы и беззаботно дразнит зрителей через веб-камеру. Экран кажется ей абсолютно надежной броней, защищающей от любых реальных проблем. Но она даже не подозревала, что по ту сторону монитора за ней уже давно наблюдает он. Влад — суровый майор спецназа, чья жизнь состоит из секретных операций, жесткой дисциплины и приказов. Его случайный интерес к яркой иностранке быстро перерос в тотальную, пугающую одержимость. Когда уютная жизнь Эммы в Англии внезапно рушится как карточный домик, она оказывается в совершенно чужой, заснеженной стране. Один на один с опасным, бескомпромиссным мужчиной, который привык всегда брать свое. Он взломал ее жизнь, стер все границы и выломал дверь в ее реальность, чтобы доказать: от него не спрятаться ни за одним монитором.





Хантер Грейвс


Грязная подписка




ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ / ДИСКЛЕЙМЕР

Дорогие читатели! Прежде чем вы нырнете в эту историю, хочу прояснить несколько важных моментов:

Все события происходят в альтернативной реальности. Страна, названия ведомств, спецподразделений и законы в этой книге полностью вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, должностями, геополитической обстановкой или настоящими уголовными делами — случайность.

Никакой демонизации. В этой книге я ни в коем случае не пытаюсь демонизировать образ военнослужащих, порочить честь мундира или реальных людей при исполнении. Наоборот! Все мое творчество и мой канал целиком и полностью посвящены восхищению мужской воинской силой, несгибаемым характером и тем, насколько это невероятно круто и горячо.

Это просто фантазия. Давайте будем честны: эта история — плод воображения девочки, которая бесповоротно помешана на суровых мужчинах в форме, тактической экипировке и балаклавах.

Поэтому выдыхаем, отключаем внутреннего критика-моралиста, не ищем здесь документальной точности и относимся к сюжету исключительно как к горячей сказке для взрослых о большом и опасном Медведе.





От автора

Признаюсь честно: изначально эта история задумывалась как легкая, ни к чему не обязывающая порнушка страниц на сто. Я планировала просто поиграть с любимыми тропами, добавить максимум огня, властности и оставить всё на уровне бескомпромиссной страсти через объектив веб-камеры.

Но потом что-то пошло совершенно не так. Герои словно ожили, выхватили у меня клавиатуру и начали диктовать свои собственные правила. Я настолько прониклась Владом и Эммой, их уязвимостью, их сумасшедшими контрастами и невероятной, сметающей всё на своем пути тягой друг к другу, что первоначальный план с треском провалился. Вместо короткой эротической истории родилась самая настоящая, глубокая русская мелодрама — с холодным снегом, суровой реальностью, разбитыми сердцами и сложным выбором. Но, разумеется, приправленная горячими, откровенными сценами, от которых плавится монитор.

Я, правда, до сих пор не до конца понимаю, как именно произошла эта трансформация, но совершенно ни о чем не жалею. Эти двое заслуживали именно такого размаха и именно такого финала.

Впрочем, несмотря на всю душевную драму и накал эмоций, это всё еще роман на один вечер. Это история о том самом пугающе-одержимом, надежном и бесконечно преданном мужчине, который без раздумий снесет любые преграды (в том числе и металлические двери), чтобы забрать свою женщину.





Приятного погружения!





P.S Небольшая просьба: не спешите закрывать книгу слишком быстро и, возможно, не стоит так тщательно заклеивать веб-камеру изолентой. Кто знает, вдруг ваш личный суровый оперативник по ту сторону монитора тоже увлекся сюжетом и захочет дочитать эту горячую сцену вместе с вами? ;)





Герои используют два языка, английская речь выделена курсивом.





Глава 1




Влад

Если вы до сих пор заклеиваете камеру ноутбука пластырем и думаете, что это — предел паранойи, я вас разочарую. Это не паранойя. Это инфантилизм. Мы всё равно вас отслеживаем, просто через микрофон и датчики освещенности.

Государство не просто «бдит». Государство — это самый дотошный вуайерист в истории человечества. Ему интересно всё: от ваших налоговых вычетов до того, как часто вы заказываете пиццу, когда вам одиноко. Но самая грязная работа достается таким, как я. Поведенческим кураторам.

Моему напарнику, Алексею, повезло меньше всех. Ему в сектор «надзора за несовершеннолетними» закинули типичного школьника из пригорода. Он уволился через два месяца. Просмотр истории браузера семнадцатилетнего подростка — это не работа, это изощренная пытка. Там столько низкопробного порно, жестокости и бессмысленного контента, что после восьмичасовой смены хочется вымыть глаза серной кислотой.

Люди — в массе своей — скучные и предсказуемые животные. Ты смотришь в их «окна» годами, ожидая угрозу национальной безопасности, а видишь только деградацию.

Теперь я сижу в ожидании, пока мне, старому волку из федеральной службы безопасности, выдадут очередного «кролика».

— Только не школьник. Пусть это будет хоть бабка, помешанная на рассаде и заговорах рептилоидов против огурцов... — молился я про себя, высиживая часы в кабинете начальства. Пустые стены, запах казенного антисептика и гул серверов за стеной — мой личный лимб.

Михаил, мой коллега по несчастью, проходя мимо, хлопнул меня по плечу. Тяжело, с сочувствием, которое обычно приберегают для смертников.

— Держись, Влад. Там тебе несут кое-что поинтереснее рассады.

Я проводил его взглядом. Мишка так светился, будто выиграл в лотерею. Еще бы — ему на сектор выдали тихую учительницу из глухого села. Максимум криминала в ее жизни — переписка с бывшим мужем об алиментах. Спокойная старость, чистые отчеты.

В дверях показался полковник. В руках он сжимал папку с грифом «Для служебного пользования» — пухлую, тяжелую, явно не на одну анкету. На обложке виднелось фото, которое в наших серых коридорах смотрелось как неоновая вывеска в морге.

— Ну давай, удиви меня, — бросил я с сарказмом, откидываясь на спинку стула.

Полковник не ответил. Он только задумчиво почесал свои седые усы, не сводя глаз с папки, будто та могла в любой момент взорваться.

— Открывай.

Я с недоверием коснулся шероховатых листов и распахнул дело. С казенного снимка три на четыре на меня взглянуло существо, которое годилось мне в дочери. Широко распахнутые оленьи глаза медово-серого оттенка — точь-в-точь как мартовский лед на Енисее: прозрачный, холодный и обманчиво хрупкий. Накрашенные ресницы, розовые, цвета зефира волосы, перехваченные на затылке инфантильным бантом. И по классике жанра: пухлые, явно подколотые губы, кукольный румянец на щеках. Дата рождения в начале нулевых.

Где же мои двадцать лет?

Были двадцать лет назад, Громов. Смыты спиртом и стерты в пыль на выездах.

Я перелистнул страницу и наткнулся на распечатку логов.

— Здесь всё на английском, — я поднял глаза на полковника.

— Ну ё-мое, и что? Ты же знаешь этот басурманский, Громов, не еби мозги с утра пораньше. Чай, не зря тебя на курсах мурыжили.

Полковник оперся ладонями о стол, нависая над делом.

— Девчонка — подданная Британии. Эмма Кларк. Приехала к нам «искать вдохновение» и застряла. Думали, шпионка, а она... — он неопределенно махнул рукой в сторону папки. — В общем, почитаешь. Наши спецы перевели пару глав её блога. Там такая «клубничка» с политическим подтекстом, что у генерала давление скакануло.

Я поднял руку, останавливая поток красноречия. Слушать чужие пересказы «клубнички» — сомнительное удовольствие, особенно с утра. Мои глаза заскользили дальше по ровному шрифту казенных листов.

Блогер. Нишевый писатель. Учится на переводчика — видать, решила, что великий и могучий лучше всего подходит для её художеств. А в графе «источники дохода» красовалась пометка: заработки на OnlyFans, продажа порно-артов и тех самых книжек.

Полный комплект.

Я поморщился. Какой кошмар. В наше время иностранные агенты хотя бы пытались шифроваться, а эта вываливает всё грязное белье в сеть за пару долларов подписки, еще и сопровождая это картинками.

— Она теперь твоя головная боль, Громов, — полковник выпрямился, и в его голосе прорезался тот самый металл, который не сулил ничего хорошего моим выходным. — Убедись, что её учеба — действительно учеба, а не прикрытие для чего-то более глубокого. Проверь связи, контакты. И главное — выясни, откуда у неё такая детальная фактура по нашей специфике в её писанине. Сама придумала или кто-то из наших подсказал на ушко?

Я еще раз взглянул на розовые волосы и невинный бант на фото. В моем мире за такими «зефирками» обычно тянется шлейф из дерьма, который приходится разгребать в перчатках.

— Понял, — я захлопнул папку, отрезая взгляд медово-серых глаз. — Считайте, я уже оформил подписку на её творчество. Буду изучать... с особым пристрастием.





Глава 2




Эмма

— Я не знала, кто… это был… — Пальцы над клавиатурой летают, отбивая привычный мне ритм, а я лепечу себе под нос, пробуя на вкус каждое слово. — Незнакомец в маске резко схватил меня и затащил в свой огромный… черный внедорожник…

Я невольно потерла щиколотки друг о друга, пытаясь согреть замерзшие ступни. Эти хрущевки — просто кошмар. Какая-то инженерная насмешка над здравым смыслом: старые чугунные батареи шпарят так, что к ним невозможно прикоснуться, но из щелей в рассохшихся оконных рамах дует ледяной ветер. Жар и холод. Вечная борьба, прямо как в моих черновиках.

Я до сих пор пребывала в легком шоке от того, насколько всё здесь отличалось от моих ожиданий. По прибытии в эту страну я грезила о чем-то… другом. О заснеженных соборах, о суровых мужчинах в длинных пальто и о той самой «загадочной славянской душе», о которой нам читали в университете.

В итоге я получила серый панельный лабиринт, запах подгоревшей гречки из коридора и вечное чувство, что за мной наблюдают. Хотя, кого я обманываю? Это чувство было мне нужно. Оно было моим топливом.

Я сделала глоток остывшего чая и посмотрела на экран. Мой блог на «западной стороне» интернета жил своей жизнью. Подписчики требовали продолжения серии про «Офицера К.». Они обожали этот мой фетиш: столкновение хрупкой западной девушки и монолитной, безжалостной государственной машины Востока.

— «Его руки, облаченные в тактические перчатки, не знали жалости», — прошептала я, печатая новую строку.

Мои «оленьи глаза», как называл их бывший, отражались в темном мониторе. Розовые пряди волос выбились из-под банта, и я раздраженно заправила их за ухо. Здесь, в этой съемной квартире, я была королевой своего маленького порочного мира. Я продавала фантазии о власти тем, кто никогда её не чувствовал.

Я открыла окно браузера с артами, которые нарисовала вчера. На них — мужчина в тени, чей профиль напоминал хищную птицу, прижимает девушку к стене допросной. Это продавалось лучше всего. Люди любят смотреть на огонь, если знают, что их самих не обожжет.

Внезапно мой телефон на столе коротко вибрировал. Уведомление от банковского приложения.

«Пополнение счета: $25.00. Комментарий: На развитие сюжета».

Я улыбнулась. Очередной анонимный фанат.

Я потягиваюсь, сладко мурча себе под нос, и разминаю затекшее тело. Задница на жесткой табуретке просто изнывала — в этой квартире всё было каким-то нарочито неудобным, будто созданным для аскезы, а не для творчества. Я оперлась рукой о щеку, гипнотизируя свой текст.

Мои читательницы — те еще извращенки. Чем пошлее текст, тем охотнее они расстаются с деньгами. А на артах обязательно должен фигурировать мужчина в форме — огромный, дико сексуальный, с тяжелым взглядом.

Фетиш на «людей при исполнении», наверное, один из самых распространенных, сразу после мафии. Но, честно говоря, классический западный троп мне никогда не был по душе. Слишком вылощенные там мужчины, слишком… ненастоящие. А здесь, в этом сером городе, ты осязаешь опасность наяву. Можешь её представить. Она пахнет старой кожей, бетоном и холодным металлом. Это пугает, но боже, как же это заводит.

Ноутбук мигает лампочкой около веб-камеры, напоминая, что я обещала Дарси перезвонить. Я лениво тыкаю по тачпаду, запуская видеозвонок. Пока идут гудки, рассматриваю свое отражение. Розовые волосы совсем потеряли цвет, превратившись в какой-то блеклый пастельный хаос — надо будет подкрасить. Я сижу в одной майке на голое тело, поэтому в последний момент хватаю со спинки стула олимпийку и накидываю на плечи.

Экран вспыхивает, и лицо Дарси заполняет монитор.

— Малышка, твои сиськи на пол-экрана! Начни уже носить лифчики со своими бидонами! — вместо приветствия вопит она.

— Ой, прости…

Я неловко дергаю крышку ноутбука, поправляя угол обзора так, чтобы в кадре осталось только лицо. Дарси тихо посмеивается. Она до сих пор так и не поняла, какого черта меня приспичило переехать сюда.

Честно говоря, это была не совсем я. Скорее, мой безумный зов вдохновения. Ну и, возможно, небольшое наказание от родителей за «неподобающий образ жизни» — они думали, что ссылка в холодную страну бывшего советского союза меня образумит. Но я даже не была против. Тюрьма? Возможно. Но в этой тюрьме были самые лучшие декорации для моих грязных фантазий.

— Ну, как там твои славянские медведи? — Дарси прищурилась, разглядывая фон моей комнаты. — Нашла себе сурового майора для «исследований»?

Я усмехнулась, вспоминая свой сегодняшний текст.

— Пока только в своей голове, Ди. На улицах они выглядят куда менее… романтично. Хотя, знаешь, иногда мне кажется, что этот город сам по себе — один большой допрос. И мне это начинает нравиться.

— О, я даже не удивлена, дорогая, — Дарси хитро щурится, попивая свой смузи где-то там, в солнечном и понятном мире.

Я же в этот момент решаю укутаться в олимпийку, тоскуя по климату, который не пытается убить тебя через щели в окнах.

— Слушай, а правда, что у вас там у каждого свой личный «телохранитель»? — продолжает она, и в её глазах разгорается азартный огонек. — Ну, знаешь, этот мем про чувака из ФСБ, который следит за твоим цифровым следом. Вот угар будет! Бедный мужик, мне его даже жаль — ему же придется столько твоего порно читать!

Дарси заливается смехом, запрокинув голову, а у меня внутри что-то странно екает.

— Ты слишком подвержена стереотипам! — пытаюсь я хоть как-то защитить свой новый дом. — Это просто городские легенды. Кому сдалась обычная студентка-переводчица? У них есть дела поважнее, чем проверять мои черновики.

— Ну не скажи, — Дарси вытирает слезы от смеха. — С твоей фантазией ты — угроза общественному спокойствию. Представь: сидит такой суровый мужик в ушанке, перед ним куча мониторов, на одном — графики перехвата ракет, а на другом — твоя новая сцена про связывание в подсобке их базы.

Я натянуто улыбаюсь, чувствуя, как по спине пробегает вполне реальный холодок.

— Глупости. Здесь всё гораздо прозаичнее, Ди. Серость, очереди за кофе и бесконечный снег. Никаких шпионов, только скука.

Я произношу это уверенно, но почему-то именно в этот момент курсор на моем втором мониторе, где открыт файл с главой, едва заметно дергается. Совсем чуть-чуть. Словно кто-то на другом конце провода просто решил поправить точку в конце предложения.

— Эм, ты чего зависла? — голос Дарси вырывает меня из оцепенения.

— Ничего, — я трясу головой, отгоняя наваждение. — Просто показалось. Наверное, мышка глючит из-за холода. Даже техника здесь сходит с ума.

Смех Дарси понемногу стих. Заметив мое лицо, она осеклась и сменила тон на более мягкий, почти сестринский.

— Ладно, писательница… Я там тебе закинула пару долларов на счет для поднятия духа. Купи себе нормальный кофе, а не ту растворимую бурду, про которую ты рассказывала. Надеюсь, мы скоро увидимся. И пиши, если что, договорились?

— Договорились… — эхом отозвалась я.

Экран погас, звонок отключился, но я продолжала сидеть неподвижно, гипнотизируя курсор в открытом текстовом файле. «Нет, нет, нет. Этого просто не может быть. Это мем, интернет-фольклор, дурацкая выдумка для туристов». Я смотрела на белую черточку на черном фоне, не мигая, пока в глазах не начало резать.

Курсор не двигался. Он замер в конце предложения, послушный и бездушный.

Но лампочка веб-камеры всё еще горела. Маленький, едкий зеленый глаз пристально смотрел на меня из верхней панели ноутбука. Я чувствовала себя так, словно стою раздетая посреди площади.

— Черт… — выдохнула я, чувствуя, как липкий пот щекочет позвоночник. — Просто забыла отключиться от звонка. Техника тормозит.

Я с силой ткнула в кнопку завершения всех процессов. Лампочка наконец погасла. В комнате стало непривычно тихо — только за окном завывал ветер, швыряя пригоршню сухого снега в стекло хрущевки.





Глава 3




Влад

Час назад.

Есть ли плюсы в нашей работе? Пожалуй. Мы находимся в теплых помещениях, а таким, как я, иногда позволяют забрать аппаратуру домой. Без караулов в грязных подъездах, без ночных вылазок ради того, чтобы скрутить очередного наркомана, пока тот не успел спустить в унитаз улики.

Но из головы никак не выходит мой подопытный кролик.

Эмма Кларк. Какого черта этой девчонке понадобилось здесь? Разве в ее благополучной Европе не сидится в тепле и безопасности? Это мне и предстоит выяснить. Турка уже нагревается на плите, пока я переодеваюсь — точнее, просто скидываю служебную форму, на спине которой красуются три знакомые буквы. Не удосуживаю себя натягивать что-то наверх, оставаясь с голым торсом и только в свободных штанах.

Ловлю свое отражение в темнеющем городском окне.

Сороколетний усталый хрен, плотный, весом под сотку. Моими габаритами можно придавить пару-тройку зависимых, если те вздумают дернуться в узком коридоре.





Отлично, Громов. Единственным развлечением в твоей жизни теперь стала слежка за иностранкой, рисующей порнографию.

Чашка с кофе стучит о массивный рабочий стол. Три монитора, пара планшетов и прошитый, готовый к работе телефон. Запускаю процессор, наблюдая, как экран оживает.

Провожу пальцами по жестким усам. Давно пора их сбрить. Коллеги постоянно отпускают сальные шуточки, намекая, что с такой растительностью я выгляжу как сомнительный субъект из подворотни.

— Маленькая англичанка... давай посмотрим, что ты там творишь.

Я с легкостью обхожу защиту и получаю доступ к ее закрытым сетям и блогам. Указатель мыши скользит по экрану, моментально открывая ссылки на ее литературные опусы.



Я откидываюсь на скрипнувшую спинку кресла, впиваясь взглядом в строчки.

«...Его руки, облаченные в перчатки, не знали жалости. Он прижал меня к твердой плитке, заставляя смотреть в глаза, полные безжалостной стали. Вся моя правильность таяла под его взглядом, оставляя лишь жар, пульсирующий глубоко внутри. Он был хищником, а я — всего лишь добычей, готовой умолять о большем...»

Мои брови буквально ползут вверх. Едва слышный, хриплый смешок вырывается из груди, отдаваясь вибрацией в ребрах.

— Блять, ну что за бред... — бормочу я, грубо потирая переносицу.

Но палец уже безвольно крутит колесико мыши, пропуская абзац за абзацем. Черные буквы на белом фоне мелькают перед глазами, неумолимо втягивая меня в этот грязный, порочный водоворот. Я цепляюсь за следующий кусок текста, написанный с такой обезоруживающей наглостью, что становится не по себе.

«Офицер наклонился к моим губам, упиваясь моим страхом и возбуждением. О, он точно знает... он точно знает, какая я сейчас мокрая. — Ты знала, что когда ты боишься — ты еще красивее? — прорычал офицер, пока его колено раздвигало мои ноги, а я даже не сопротивлялась. Его рука фиксировала мои запястья над головой, а другая дразнила мою киску через тонкие трусики».

Смех обрывается. Мускулы челюсти сводит от резкого напряжения, а зубы скрежещут. Этот графоманский бред озабоченной малолетки… он странный. Больной. Дикий. Но кровь почему-то отливает от головы, устремляясь потоком вниз. Я тяжело сглатываю, чувствуя, как в паху все сжимается.

В комнате монотонно гудят кулеры системного блока, перемалывая мегабайты информации, да настенные часы отмеряют секунды. Я сижу в полумраке своей берлоги, старый, циничный пес с искореженной психикой, и ловлю себя на мысли, что эта розовая зефирка с другого конца света только что бесцеремонно залезла мне в голову. И самое паршивое — мне не хочется ее оттуда вышвыривать.

Я читаю дальше. Глаза лихорадочно бегают по строчкам.

«...Грубая ткань его камуфляжа безжалостно терлась о мою обнаженную кожу, оставляя красные следы. Каждый его толчок был пропитан властью, тотальным контролем, от которого я теряла остатки рассудка. Я скулила под ним, принимая его животную жесткость, умоляя сломать меня до конца...»

Бью кулаком по массивной столешнице. Кружка с недопитым кофе жалобно звякает. Сука.

Она ведь даже не представляет, как выглядит настоящая изнанка моей работы. Не знает, каково это — ломать людей по-настоящему, когда руки по локоть в чужом дерьме, а впереди только бесконечные допросы, сломанные судьбы и выматывающие будни. В ее кукольной голове моя реальность — это гребаный порнофильм с элементами БДСМ. Сладкая сказка о подчинении, где никто не получает настоящих увечий.

Мой потемневший взгляд переползает на соседний монитор, где открыта личная карточка Эммы. Ее огромные, распахнутые глаза смотрят на меня с фотографии с невинным вызовом. Ангельская мордашка, за которой прячется бездна разврата.





Я с силой закрываю вкладку браузера, словно пытаюсь отсечь от себя эту заразу, но рука уже живет собственной жизнью. Хрен с ним. Пальцы отбивают длинный пароль от анонимного криптокошелька на смартфоне. Двадцать пять долларов безвозвратно улетают на ее счет. Какая же невероятная, беспросветная дурость — платить за виртуальные фетиши девчонки, которую я должен брать в разработку.

— Мишка бы порвал тебя на британский флаг от смеха, Громов, — хриплю я, стискивая зубы и бросая телефон на столешницу.

Грубо перехватываю через плотную ткань серых спортивных штанов тугую, ноющую плоть. Предательская эрекция сводит с ума, натягивая каждый нерв до предела. Мой палец с силой бьет по клавише мыши, активируя полное зеркалирование ее рабочего стола и перехват изображения с веб-камеры.

Экран вспыхивает, и удар под дых оказывается настолько сокрушительным, что мой рассудок на секунду погружается во тьму.

— Да ну нахуй...

Этот визуальный контакт пробивает многолетнюю броню в долю мгновения. Тело предает меня с жалкой, унизительной скоростью неопытного подростка: неконтролируемый спазм прошибает пенис, и я с содроганием чувствую, как белье мгновенно пропитывается моим собственным семенем. Это происходит так стремительно и грязно, что я даже не успеваю отшатнуться от стола.

На мониторе — ни единого следа той инфантильной куклы с казенной фотографии из папки. Передо мной живая, бесконечно порочная и дьявольски притягательная женщина в самом расцвете своей сексуальности. Эмма ждет ответа на видеозвонок и беззастенчиво, с легкой долей нарциссизма, разглядывает свое отражение в объективе. Ее яркие волосы небрежно заколоты на затылке, и лишь несколько непослушных прядей спадают на изящные черты лица.

Но мой изголодавшийся взгляд намертво прикован ниже. Крышка ее ноутбука наклонена так, что в центре кадра доминирует ее тело. На ней только полупрозрачная, невероятно тонкая майка, под которой нет ничего. Ткань натянута до предела, едва сдерживая тяжелую, роскошную грудь. От зябкости в ее убогой квартире или, быть может, от запредельного возбуждения после написания тех самых блядских строк, ее соски жестко торчат, проступая сквозь материю как две первобытные, бескомпромиссные мишени.

Твою же мать. Твою мать...

Интерфейс программы моргает, устанавливая соединение. На экране возникает лицо ее подруги, которая вместо приветствия тут же выдает громкую, бестактную тираду про ее выдающиеся формы.

Значит, не у одного меня сносит крышу от этого зрелища. Я сижу в полумраке своей берлоги, матерый оперативник, в луже собственного дерьмового бессилия и зашкаливающей похоти. Какая уничтожающая ирония. В последний раз, когда я пытался переспать с реальной, осязаемой женщиной, я не смог выдавить из себя ни капли эмоций, не смог даже кончить, уныло симулируя удовольствие.

А сейчас... Один пиксельный взгляд на эту дерзкую англичанку и я взрываюсь прямо в штаны, словно озабоченный юнец.





Пока на экране разворачивается этот беспечный девичий диалог, я грубо стягиваю испорченные спортивные штаны вместе с бельем. Вытираю ими же следы собственной жалкой слабости и швыряю скомканную ткань куда-то в темноту угла. Остаюсь в полумраке своей берлоги обнаженным, уязвимым перед своим же внезапным пороком. Голоса из динамиков текут фоном, пока мой слух не выхватывает звонкую, режущую фразу ее заморской подруги.

— Слушай, а правда, что у вас там у каждого свой личный «телохранитель»? Ну, знаешь, этот мем про чувака из ФСБ, который следит за твоим цифровым следом. Вот угар будет! Бедный мужик, мне его даже жаль — ему же придется столько твоего порно читать!

Ах, эти дивные народные сказки и городские легенды. Как же вы наивны, девочки. Но ведь ни одна сплетня не рождается на пустом месте.

Эмма поспешно отмахивается, защищая свою иллюзию приватности, убеждая себя и подругу в собственной безопасности. А я, старый, потерявший бдительность кретин, подаюсь вперед. Мой локоть неуклюже скользит по краю массивной столешницы, цепляя мышь.

Всего на долю миллиметра.

Но мой курсор жестко синхронизирован с ее системой. Я вижу, как на ее втором мониторе, прямо в открытом документе с грязными фантазиями, предательски дергается белая черточка.

— Черт... англичанка, ты ничего не видела, — выдыхаю я сквозь стиснутые зубы.

Ее огромные глаза на секунду расширяются, взгляд испуганной лани метнулся к тексту. Мой пульс бьет по вискам кувалдой. Я буквально ощущаю ее оцепенение сквозь оптику камеры. Одно лишнее движение, и вся эта игра пойдет прахом.

Но она тут же трясет головой, отгоняя наваждение, и возвращается к разговору, списывая все на технический сбой.

Я выдыхаю, заставляя напряженные плечи опуститься. Успокаиваю свой воспаленный разум тем, что мой промах остался непризнанным. Она сама придумала оправдание, сама спряталась за удобную ложь.

Умница. Хорошая девочка. Продолжай верить в то, что ты здесь совсем одна.



Наконец-то этот раздражающий, беспечный щебет обрывается. Подружка отключается, оставляя девчонку наедине с самой собой. Эмма еще какое-то время сидит совершенно неподвижно, задумчиво перебирая тонкими пальцами свои выцветшие, едва розовые пряди. В ее движениях сквозит странная, гипнотическая медлительность, от которой невозможно оторвать взгляд.

Затем, свято веря, что цифровой мир больше не смотрит на нее, она небрежно отталкивается от стола. Крышка ноутбука остается открытой ровно настолько, чтобы обеспечить зеленому глазку веб-камеры идеальный, панорамный обзор. Убогая планировка съемной квартиры сейчас играет мне на руку: рабочий стол расположен четко напротив кровати, превращая дешевый матрас в освещенную сцену для моего персонального театра.

Она забирается на постель, укладываясь на живот, и прогибает спину так, что полупрозрачная ткань майки натягивается, очерчивая каждый позвонок. В ее руках оказываются графический планшет и стилус.

Мои пальцы привычно ложатся на клавиатуру. Пара отточенных, безжалостных команд в терминале, короткий скрипт перехвата — и теперь на мой рабочий планшет в реальном времени транслируется весь интерфейс ее холста. Я получаю доступ к тому, что рождается под острием ее электронного пера.

Взгляд невольно опускается ниже пояса. Черт. Надо бы одеться. Сидеть голым, сходя с ума от одного вида студентки — это уже за гранью даже для моей искалеченной, выжженной дотла психики.

Я подхватываю свой планшет с подставки и тяжелым, напряженным шагом направляюсь в спальню. Натягиваю первую попавшуюся темную футболку и чистые джинсы, ни на секунду не отрывая воспаленных глаз от экрана в руке.

На дисплее тем временем вспыхивает почти законченный рисунок. Я замираю прямо посреди комнаты, стискивая края устройства так, что матовый корпус жалобно скрипит под давлением пальцев.

Огромный, подавляющий своими габаритами наемник в черной тактической экипировке... грубо, бескомпромиссно трахает девчонку. Детализация просто парализует. Жесткие ремни разгрузки, кобура на бедре, грубая ткань камуфляжа — и хрупкое, извивающееся женское тело, распятое под его первобытным, сокрушительным натиском. Прямо сейчас ее стилус уверенно скользит по экрану, прорисовывая тени на напряженных мышцах мужчины, добавляя влажный блеск на искаженном страстью лице героини.

Боже, англичанка... Ты делаешь это только ради грязных долларов с платных подписок? Выстраиваешь эти сцены, потому что знаешь, за что платит толпа? Или ты сама настолько одержима этой темной властью? Настолько порочна внутри, что все эти дикие фантазии разъедают твой собственный разум, заставляя желать того же в реальности?

Я провожу большим пальцем по гладкому стеклу, словно касаясь нарисованной сцены, и отчетливо понимаю: я вытрясу из нее этот ответ. Чего бы мне это ни стоило.





Я опускаюсь на жесткий матрас, не отрывая воспаленного взгляда от мерцающего прямоугольника в руках. Ее дьявольский «талант» поглощает меня без остатка, проникает под кожу, стирая все мысли о субординации и должностных инструкциях. Но, судя по всему, муза покинула мою маленькую англичанку под натиском недавней паники. Рисование резко обрывается.

Подопечная ловко сворачивает графический редактор и открывает окно браузера. Быстрые пальцы отбивают до боли знакомый адрес. Ресурс с порнографией, наглухо заблокированный в моей стране, сдается ее прокси-серверам за жалкую пару секунд.

Ай-ай, Эмма. Нарушаем законы?

Курсор на ее мониторе целенаправленно скользит по бесконечному меню категорий. Я даже не сомневаюсь, куда именно он направится. Уверенный клик — и она выбирает тег «military».

Она убирает планшет для рисования на подставку сбоку от себя, освобождая пространство. Угол обзора веб-камеры предательски обрезает картинку по ключицы, не позволяя мне разглядеть, что именно ее пальцы вытворяют там, внизу. Но мне и не нужно визуального подтверждения. Вся грязная, одурманивающая правда написана на ее лице.

Я вдавливаю кнопку громкости на своем устройстве до предела. Из динамиков вырываются грубые, низкие голоса актеров и ритмичные, откровенные шлепки из видеоролика. И этот цифровой шум тут же сливается с ее собственным, осязаемым голосом.

— М-м-м… — тягуче мурчит она, непроизвольно запрокидывая голову назад.

Ее веки тяжело опускаются, ресницы мелко дрожат, словно в припадке. Белоснежные зубы до боли впиваются в припухшую нижнюю губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу влажный стон. Черты лица искажаются от животной муки, а на скулах проступает яркий, лихорадочный румянец. Шея вытягивается, напрягаясь от каждого невидимого мне движения руки.

Я лежу в пустой спальне, парализованный зрелищем того, как объект моей государственной разработки доводит себя до оргазма.

— Ахуеть… — хрипло, сорванным басом слетает с моих губ.



Перехватываю планшет левой кистью, а правая бесцеремонно ныряет под ткань джинсов. Пальцы смыкаются на пульсирующем стволе. Движения грубые, рваные, заданные развратным ритмом видеоролика и ее настоящими, неподдельными стонами.

Девчонка выгибается и заваливается на бок. Ракурс меняется. Теперь на экране доминирует изгиб ее талии и бедра, обтянутые смехотворно тонкими кружевными трусиками. Ее ладонь скользит вниз, прячась между ног — пугающе синхронно с моей. Идеальное зеркальное отражение.

Вязкая влага смазывает кожу, и я взвинчиваю темп, стирая в пыль все мысли о выслуге лет, субординации и офицерской чести.

— О, боже… — скулит она, и этот звук срывает последние тормоза.

Эмма делает то, что окончательно превращает меня в того самого конченого извращенца, которым меня окрестили в отделе из-за внешности. Тонкая ткань майки безжалостно задирается вверх. Металл. Серебристый пирсинг пронзает ее напряженные соски. Она сминает свою пышную грудь, оттягивает колечки, истязая себя с животным, неконтролируемым остервенением.

— Англичанка, что же ты творишь со мной… — глухой хрип царапает горло.

Реальность сужается до пикселей на дисплее. Еще пара минут балансирования на грани безумия — и меня накрывает лавиной. С низким, звериным рычанием я изливаюсь прямо в собственный кулак, выжигая нервную систему дотла. Сквозь пелену перед глазами вижу, как Эмма судорожно вытягивается струной, впиваясь ногтями в простыню. Одновременный, сокрушительный финиш.

Она обессиленно валится на спину. Растерзанная грудь тяжело вздымается, покрытая красными пятнами от грубой ласки.

— Хах… — слетает с ее припухших губ вместе с прерывистым дыханием. — Если вы… реально за мной следите, надеюсь, вам понравилось.

Мускул на моей щеке начинает нервно дергаться. Она смотрит прямо в объектив, бросая этот дерзкий вызов в пустоту своей комнаты, а попадает точно мне в лицо.

Но секундой позже она прикрывает веки, и напряжение спадает: — Кажется, я окончательно схожу с ума… Черт, слава богу, никто этого не видел.

Трансляция обрывается — она бросает устройство экраном вниз на матрас. Закуталась в свою хрупкую иллюзию уединения. Я тут же перебрасываю канал связи, вбивая на клавиатуре скрипт для захвата изображения с веб-камеры ноутбука, оставленного на столе. Картинка снова оживает, демонстрируя разметавшуюся по кровати фигуру.

— Это уж точно поинтереснее бабки с рассадой, — кривая усмешка ломает мои губы.

Папка с личным делом может отправляться в мусорную корзину. Теперь Эмма Кларк, маленький, породистый британский кролик с бездной грязных фантазий, принадлежит только мне. И я докажу ей на деле, что тотальный контроль — это не просто строчки в ее дешевых романах.





Глава 4




Эмма

Я захлопываю за собой хлипкую дверь съемной квартиры, стягивая тяжелое, насквозь промокшее от колючего снега с дождем пальто. Ткань падает на пол, а я пулей несусь к постели, сбрасывая на ходу обувь. Внутри все буквально дрожит, вибрирует на пределе человеческих возможностей. Вдохновение бьет через край, затапливая сознание диким восторгом!

Сегодня серые декорации этого сурового мегаполиса подарили мне настоящий спектакль, разыгранный прямо на асфальте. Я стала случайной свидетельницей бескомпромиссного задержания. Спальный район содрогнулся, когда из микроавтобусов высыпал целый отряд мужчин в черном. Глухие маски, броня, оружие наперевес. Мои пальцы сами потянулись к камере телефона. Я снимала их исподтишка, спрятавшись за чужими спинами, жадно ловя в объектив каждое агрессивное движение.

Стоило мне закинуть эти размытые, суматошные кадры в свой закрытый блог, как мои преданные подписчицы взвыли от восторга. Комментарии мгновенно взорвались отборной, неприкрытой пошлостью. Они жаждали деталей.

Но мой собственный разум возвращался только к одному из них.

Я стояла в стороне, надежно укутав голову объемным шарфом. Мои обновленные, ядовито-розовые волосы были надежно спрятаны, не привлекая лишнего внимания. Он меня не видел. Зато я впитала его образ до последней капли.

По сравнению с моей хрупкой фигурой это была сокрушительная гора мышц, безжалостно обтянутая черным матовым материалом тактической экипировки. Каждая деталь его формы кричала об доминировании. Он отдавал приказы так четко, что казалось — одно его слово способно сломать позвоночник любому, кто посмеет ослушаться.

А потом случился тот самый момент, который теперь намертво выжжен на моей сетчатке.

Когда штурм закончился и задержанных скрутили, он тяжело шагнул в тень арки и достал сигарету. Крупная мужская рука в перчатке с обрезанными пальцами небрежно задрала край черной балаклавы. И я увидела лицо. Рубленая линия челюсти, густая щетина, переходящая в темные усы. У меня внутри всё скрутилось в болезненно-сладкий, пульсирующий узел от одного только этого зрелища.

Я сбрасываю мокрую одежду, оставаясь в домашних вещах, распахиваю крышку ноутбука и падаю в свое новое, наконец-то удобное рабочее кресло. Пальцы на секунду зависают над клавиатурой, а затем начинают яростно отбивать ритм, выплескивая сжирающий меня огонь прямо в сеть.

Я публикую новый пост, кусая губы от предвкушения:

«Мои пошлячки, как насчет по-настоящему эксклюзивного материала? Не просто типичный выдуманный военный... А реальный альфа из особого подразделения. Подавляющая сила. Славянский мужчина с... усами. Готовы ли вы встать перед ним на колени, даже если он об этом не просил?» Я с улыбкой отправляю текст, чувствуя, как внутри разгорается пожар. Этот город определенно знает, чем меня накормить.

Уведомления вспыхивают одно за другим, сливаясь в непрерывный цифровой поток. Мои девочки никогда не спят, когда дело касается свежей порции порока. Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками, и впиваюсь взглядом в бегущие строчки комментариев. Экран освещает мое лицо ровным светом, пока я читаю их откровенные признания.

«Усы? Эм, ты серьезно? Я думала, это прошлый век, но то, как ты его описала… Боже, я уже на коленях. Жду арты!» — пишет моя давняя фанатка с ником SweetPain.

«Славянский спецназовец? Да! Пусть он будет безжалостным. Хочу, чтобы он использовал свои тактические стяжки не по уставу. Пусть заставит героиню умолять, пока его огромная рука сжимает ее горло!» — вторит ей другая.

«Только представь, как эта щетина царапает внутреннюю сторону бедер… Эмма, не томи, давай главу! Я хочу знать, как он ее сломает!»

«Я готова перевести тебе сотню баксов прямо сейчас, только нарисуй его в процессе! Пусть он будет доминирующим ублюдком!»

Их реакция — это мой личный наркотик. Они поглощают мои фантазии, даже не подозревая, что на этот раз я не выдумала ни единой детали. Этот мужчина существует. Он ходит по тем же улицам, отдает приказы своим сбивающим с ног басом и скрывает лицо под черной тканью.

От одной мысли о том, что эта первобытная, тяжелая сила реальна, внизу живота скручивается узел. Я опускаю ладонь на бедро, сквозь ткань домашних штанов ощущая собственную дрожь.

Мой разум методично выстраивает сцену за сценой. Я представляю, как эта неподъемная фигура вторгается в мое личное пространство. Как его массивные ботинки ступают по моему полу, как он возвышается надо мной, подавляя одним своим присутствием. Ему не нужно применять оружие — его энергетика сама выжигает любую волю к сопротивлению, заставляя обнажать шею в знак подчинения.

Пальцы тянутся к графическому планшету. Я активирую перо. Белый холст на экране ждет первых штрихов. Я начинаю с контуров. Широкие плечи, мощная шея, скрытая воротником куртки. Я с маниакальной точностью прорисовываю каждую деталь экипировки, которую успела выцепить взглядом: разгрузочный жилет, кобуру на бедре, ремни, натянутые на бугрящихся мышцах.

А затем перехожу к лицу. Резкая геометрия скул, глубокие тени. И эти усы, смешанные с небрежной, колючей щетиной. В них есть что-то пугающе агрессивное, не вписывающееся в глянцевые стандарты красоты, но оттого еще более притягательное, властное. Мой стилус высекает на экране его оскал. Тот самый оскал, который преследует меня с момента уличного столкновения.

«Ты даже не знаешь, кто я, — мысленно обращаюсь к своему нарисованному палачу, уверенно выводя линию его подбородка. — Но в моем мире ты будешь делать с ней всё, что я захочу. Твоя сила теперь в моих руках».

В правом нижнем углу экрана всплывает крошечное системное уведомление — какой-то фоновый процесс или сбой сети. Я сбрасываю его одним небрежным кликом, совершенно не придавая значения. Мое внимание намертво приковано к цифровому холсту, на котором сейчас обретает кожу мой персональный демон в черном камуфляже.

Рисунок обретает финальные черты. Последний штрих — тень на массивной челюсти и текстура ткани на разгрузке. Идеально. Я без колебаний экспортирую файл и заливаю этот концентрат на закрытую страницу своего блога, выставляя максимальный ценник за доступ.

Алгоритмы срабатывают мгновенно. Смартфон вспыхивает непрерывным каскадом оповещений, сливающихся в единую ленту. Цифры на балансе стремительно ползут вверх: сыплются переводы, активируются новые премиум-подписки. Моя преданная аудитория не скупится, щедро оплачивая визуализацию этой доминирующей силы. Я впитываю их обожание, чувствуя себя полноправной хозяйкой их разума.

Но среди потока визгливых восторгов и пошлых комментариев одно уведомление буквально врезается в глаза, разрушая триумф. Всплывающее окно банковской транзакции. Сумма перевода — сто пятьдесят долларов одним чеком. Отправитель спрятан за безликой системной плашкой «Аноним».

« Ты ошиблась. Неправильно отрисовала форму Макарова. Исправь».

Внутри всё резко обрывается, обрушиваясь куда-то в район желудка. Дыхание перехватывает тугим, болезненным спазмом.

Кто это пишет? Залетный диванный эксперт по оружию, готовый спустить круглую сумму ради утверждения своего превосходства в комментариях под откровенным артом? Мой взгляд судорожно метнулся к монитору, впиваясь в нарисованную кобуру на бедре моего персонального палача. Я восстанавливала пистолет по памяти, ухватив лишь общие черты в той уличной суматохе, находясь в состоянии аффекта.

Грудную клетку сдавливает колючее, изматывающее предчувствие. В этих словах нет фанатского восхищения. В них звучит прямой, не терпящий возражений приказ.

И самое омерзительное — я бессильна. Ни никнейма, ни малейшей зацепки. Просто безымянный, подавляющий авторитет, бесцеремонно вторгшийся на мою личную территорию.

И вместо того, чтобы проигнорировать этого наглеца или послать его к черту, я покорно открываю исходник файла.

Десять минут лихорадочного поиска в сети, вкладки с макросъемкой табельного оружия. Я впиваюсь глазами в реальные фотографии и сжимаю челюсти от обжигающей досады: он оказался прав. Моя отрисовка ребристой рукояти выглядела жалкой, дилетантской пародией.

Стиснув зубы, я перехватываю инструмент. Штрих за штрихом высекаю на экране правильный, безжалостный контур металла. Устраняю ошибку, выверяя каждую грань, чтобы она соответствовала реальности. Сохраняю. Заменяю файл в закрытом доступе, чувствуя себя так, словно только что выполнила приказ старшего по званию.

Проходит ровно минута.

Банковское приложение выплевывает на экран новое окно. Очередной перевод.

«170 USD. Аноним. Хорошая девочка».

Гладкий пластик стилуса выскальзывает из дрогнувших пальцев. Ворс красного ковра глушит звук падения. Я неотрывно смотрю на эти два слова. За годы работы на изнанке интернета я насмотрелась всякого: откровенных психов, одержимых сталкеров, жалких извращенцев с их дешевыми фантазиями.

Но это... Это ощущается совершенно иначе. Он словно находится прямо здесь, в этой комнате, наблюдая за моей покорностью.

Нервная дрожь прошивает позвоночник, заставляя мышцы натянуться до предела. Я до боли закусываю припухшую губу, борясь с противоречивой, дикой бурей внутри.

Это странно. Это пугает до чертиков.

Или… возбуждает?

Я решаю бросить ему открытый вызов. Я делаю скриншоты этих транзакций, где цифры переплетаются с его унизительно ласковым «Хорошая девочка». Подпись рождается сама собой «Отзовись, аноним».

Публикация улетает в сеть. Секунда. Две. Мои преданные подписчицы тут же взрываются истеричным восторгом. Лента комментариев стремительно ползет вниз, пестря догадками, завистливыми вздохами и ревнивыми выпадами. Они строят немыслимые теории, восхищаются суммами, визжат от интриги, словно зрители в Колизее.

Но я ищу только одно. Одно конкретное, безликое уведомление с подавляющим слогом, способное снова заставить мое нутро сжаться.

Проходит пять минут. Стрелка настенных часов неумолимо отмеряет десять.

Ничего.

Мой персональный надзиратель предпочитает оставаться в тени. Он просто наблюдает. Видимо, слишком высокомерен, чтобы снизойти до публичной переписки в комментариях на потеху остальной толпе.

От этой наглой, выжидательной позиции внутри зарождается азарт. Губы сами собой растягиваются в кривой, мстительной усмешке.

Ладно, неизвестный. Если ты хочешь играть в кошки-мышки, укрываясь за банковскими шлюзами и короткими приказами, я приму этот вызов. Посмотрим, насколько хватит твоей железной выдержки, когда я начну давить на правильные болевые точки.

Я с силой сворачиваю окно браузера, отсекая бесполезный щебет фанаток. Открываю чистый, безупречно белый лист текстового редактора. В моем воспаленном рассудке уже выстраивается новая сцена — откровенная, острая, выверенная специально для него.

Мои пальцы с глухим, уверенным стуком опускаются на клавиши, высекая первый абзац нового романа. Наша игра началась.





Глава 5




Влад

За пару часов до этого

Я неподвижно стою у распахнутых дверей вибрирующего черного «Фольксвагена», опираясь плечом о жесткий металл кузова. Мои парни без лишнего пиетета пакуют малолетних мамкиных террористов. Жалкое, убогое зрелище. Лицом в грязную жижу, руки заломлены за спину так, что суставы жалобно трещат. Помимо кустарных взрывных устройств, собранных по кривым инструкциям из даркнета, у этих идиотов нашли еще и увесистый сверток мефедрона. Омерзительно. Никакой идеологии, никакого стержня — только гниль, разъедающая неокрепшие мозги, и потребность в дешевом кайфе. Вся их мнимая революция и юношеский максимализм заканчиваются там, где начинаются тяжелые ботинки спецназа на затылке.

Основная часть моей грязной работы на сегодня завершена. Я с глухим хрустом разминаю затекшую спину, чувствуя, как вес бронежилета и разгрузки давит на плечи привычным, почти свинцовым грузом. В лицо летит мерзкий, мокрый снег, мгновенно тая на разгоряченной коже, оседая на ресницах каплями.

Пальцы в тактических перчатках стягивают грубую ткань балаклавы вверх, освобождая рот и подбородок от синтетического плена. Я достаю из кармана помятую пачку и зажимаю зубами плотную сигарету.

— Да сбрей ты нахер эти усища! — раздается над самым ухом раздраженный голос Виталика. Он с лязгом захлопывает одну из дверей фургона, отсекая нас от скулящих задержанных.

Я не удостаиваю его даже взглядом. Лишь равнодушно пожимаю широкими плечами, вытягиваю из пачки еще одну сигарету и протягиваю напарнику. Отворачиваюсь, прикрывая широкой ладонью слабое пламя зажигалки от секущих осадков. Огонек вспыхивает, на долю секунды освещая черты моего лица, и я с наслаждением затягиваюсь, наполняя легкие едким, терпким дымом.

— Женщинам нравится, — констатирую я ровным, лишенным эмоций басом.

Виталик пренебрежительно хмыкает и отрицательно качает головой. За нашими спинами творится форменный хаос: мигалки спецтранспорта светятся в темноте спального района, суетятся опера, кричат понятые. Но этот муравейник нас больше не касается.

— А они у тебя есть, что ль? Эти женщины? — язвительно бросает напарник.

За свою наглую дерзость он тут же получает от меня тяжелый, хоть и сдержанный удар кулаком в плечо.

— Ай, бля! Да ладно тебе, Владик! — Виталик морщится, потирая ушибленное место, но не унимается. В нем слишком много энергии для конца смены. — Даже твоя мать мне иногда названивает, просит найти тебе нормальную жену. А ты своими жесткими щетками под носом всех распугиваешь. Смотришь на людей так, будто пристрелить хочешь.

Я уже набираю полную грудь, чтобы послать его по известному, далекому маршруту с максимальной литературной экспрессией, но слова так и остаются невысказанными, оседая горечью на языке. Мой натренированный годами службы взгляд внезапно выхватывает из серой городской мешанины деталь, которая ломает правильную геометрию пространства.

Виталик прослеживает направление моего напряженного внимания и обреченно вздыхает, словно читая мои мысли.

— О, кажется, мы опять станем звездами Интернета. Пойдем гулять по оппозиционным каналам, — он кивает в сторону одинокого силуэта, замершего вдалеке. — Снимает нас, дура, и думает, что мы в упор не видим.

Я отвечаю что-то односложное. Просто чтобы он заткнулся и отстал.

Потому что я вижу не просто очередного зеваку с камерой смартфона. Мои зрачки сужаются до состояния булавочной головки, выхватывая из-под бесформенного, намотанного в несколько слоев шарфа яркий, химически-розовый локон. А ниже — те самые пухлые, до боли знакомые губы, которые я изучил в мельчайших деталях. Губы, которые еще совсем недавно на моем мониторе кривились в откровенном, животном стоне.

Эмма.

Мой личный, породистый британский кролик.

Она стоит там, съежившись в своем нелепом пальто, свято веря в собственную безопасность и невидимость. Думает, что безнаказанно подсматривает за опасными, брутальными самцами в их естественной среде обитания, собирая фактуру для своих текстов. Мои челюсти сжимаются с такой силой, что начинают ныть корни зубов.

Виталик пренебрежительно морщится, мазнув скучающим взглядом по замершей вдалеке фигуре, и совершает фатальную ошибку. Его рот извергает то, за что в моем текущем состоянии можно легко лишиться пары зубов.

— Видок, конечно, как у потрепанной шала…

Он не успевает договорить. Мое тело действует само, обгоняя любые рациональные фильтры. Я делаю резкий, сокрушительный выпад вперед. Моя рука в жесткой тактической перчатке намертво впечатывается в его грудину. Раздается глухой, металлический лязг — я со звериной силой впечатываю Виталика прямо в ребристый кузов нашего фургона. Под тяжелыми подошвами скрипит грязный асфальт.

Я нависаю над ним, тотально подавляя своими габаритами, и практически плюю ему в лицо, едва сдерживая рвущегося наружу темного зверя.

— Закрой свой гнилой рот, — рычу я. Мой бас опускается до опасных, вибрирующих частот, резонируя прямо в грудной клетке. В этом звуке нет ни капли товарищества, только чистая, ничем не прикрытая угроза. Моя собственность. Никто не смеет открывать пасть в ее сторону.

Мой напарник не просто опешил. В его расширившихся зрачках читается неподдельный ахуй. Он видит перед собой не многолетнего сослуживца, а контуженного, неконтролируемого психопата, готового разорвать его на куски за одно неосторожное слово в адрес случайной уличной девчонки.

Я с глубоким отвращением разжимаю пальцы, ослабляя стальные тиски, и делаю шаг назад.

Виталик судорожно сглатывает, нервно одергивая съехавшую разгрузку.

— Блять, Громов, да ты реально поехавший! — выплевывает он, отряхиваясь так, словно к нему только что прикоснулся прокаженный. — Господи, сходи в церковь! Может, бесов из тебя выгонят, больной ублюдок!

Он разворачивается и, злобно матерясь сквозь зубы, уходит к водительской двери. Хлопает дверцей так, что бронированная машина вздрагивает всем корпусом.

Я остаюсь стоять один, игнорируя бьющие по лицу осадки. Мой взгляд моментально возвращается к той самой кирпичной арке, отчаянно цепляясь за серые текстуры спального района. Но там уже никого нет. Маленькая, порочная англичанка растворилась в городской суете, оставив после себя лишь фантом ядовито-розового цвета.



Теперь внутри меня бьется только одна маниакальная потребность: поскорее вернуться в свою берлогу, чтобы снова найти ее там. На моих экранах. В моей полной, безраздельной власти.

***



С ноутбука на меня смотрит ее новый рисунок. Еще более откровенный, чем до этого.



Чем-то похожий на меня, но недостаточно. Это я могу ей простить. Но усища пририсовала она знатные.

Но одно бесило меня до чертиков. Дилетантски отрисованный ствол табельного «Макарова» в кобуре резанул по моему профессиональному эго с такой силой, что пальцы сами вбили вновь пароль от криптокошелька. Я швырнул ей эти баксы вместе с хлестким, коротким приказом.

И она подчинилась. Исправила всё до последней грани.

Эта больная игра затягивает меня, проникая в самые темные, нетронутые углы моего подсознания.

На центральном мониторе вспыхивает интерфейс ее рабочего стола, а в углу — трансляция с веб-камеры. Она сидит перед экраном, нервно закусив припухшую губу, и ее тонкие пальцы с остервенением бьют по клавиатуре. Прямо на моих глазах, буква за буквой, рождается новая глава.

— Ну что ж, безымянный офицер из старой книжки... — хрипло произношу я, неотрывно следя за бегающим курсором на ее мониторе. — Видимо, тебе придется подождать. На сцену выходит тяжелая артиллерия.

Она печатает яростно, без остановок, словно находясь в трансе. Я поддаюсь вперед всем корпусом, упираясь локтями в стол, и вместе с ней вчитываюсь в рождающийся текст. С каждой строчкой кровь всё быстрее бежит по венам, собираясь в паху.

«...Я чувствовала на себе его пронзительный взгляд еще до того, как он шагнул ко мне. Вся его массивная фигура, закованная в черный камуфляж, излучала чистую, бескомпромиссную угрозу. Мужчина возвышался надо мной, подавляя волю одним своим присутствием. Он стянул перчатку. На его лице, украшенном грубой щетиной и жесткими усами, играл оскал палача. Он точно знал, что загнал меня в угол...»

Блять.

Каждое напечатанное ею слово бьет наотмашь, проникая прямо под кожу. Она описывает меня так детально, словно читает мои собственные мысли.

«...Его огромная ладонь легла на мою шею, жестко заставляя поднять голову. "Кто разрешал тебе смотреть на меня, девочка?" — пророкотал его низкий бас, пробирая до самых костей. В его тоне не было вопроса. Там был только приговор...»

— Ты играешь с огнем, англичанка, — шепчу я пересохшими губами, гипнотизируя мерцающие строчки.

Она бросает мне открытый вызов. Она пишет это специально для меня, провоцируя того самого анонима, который заставил ее перерисовать пистолет. И теперь я просто обязан показать ей, что реальность, с которой она так жаждет столкнуться, бывает куда жестче любых выдуманных книжных фантазий.





Глава 6




Эмма

«Я ощущала его тяжелое, сбитое дыхание сквозь плотную ткань балаклавы. Я не успела даже вскрикнуть — он бескомпромиссно перекинул меня через свои массивные бедра, лицом вниз, тотально подавляя любое сопротивление. Широкий взмах огромной ладони, и обжигающий, отрезвляющий удар опустился на мои ягодицы:

— Ты плохая девочка. Скажи, чья ты?»

Фух. Пальцы буквально сводит судорогой от бешеного ритма, суставы ноют, но остановиться сейчас — настоящее преступление против самой себя. Вдохновение захлестывает сознание девятым валом, снося любые внутренние барьеры. Я просто обязана выплеснуть этот жар на экран!

«— Т-твоя плохая девочка... — униженно заскулила я, пока его пальцы издевательски очерчивали пылающую кожу. А затем он безжалостно вцепился в узкую полоску стрингов, натягивая ткань до предела. Грубое кружево жестко врезалось в мою мокрую плоть, заставляя бедра непроизвольно дергаться. Но когда в мою размягченную податливость бесцеремонно уперлось твердое дуло...

— Н-нет!

— Не дергайся, детка. Это всего лишь Глок 17. Тебе как раз хватит его длины».

Всё. Выдох.

Я отталкиваюсь от столешницы, чувствуя, как грудная клетка тяжело вздымается под тонкой тканью майки. Лицо горит, словно я сама только что побывала в руках этого безжалостного фантома, распятая на его коленях. Влезаю босыми ступнями в пушистые розовые тапочки и лениво, по-кошачьи, шлепаю на крошечную кухню.

Привычным движением вставляю стик в айкос. Глубокая затяжка. Густой пар обжигает гортань, слегка притупляя мои эмоции и возвращая меня в осязаемую реальность. Заливаю кипятком листья зеленого чая с перечной мятой. Тепло расходится по телу, смешиваясь с тем самым сытым жаром творческого экстаза.

Я обхватываю горячую кружку ладонями и с улыбкой оглядываю преобразившуюся конуру. Мой личный парадокс. В своей голове я конструирую самые грязные сценарии подчинения, а в реальности — выстраиваю вокруг себя инфантильный, кукольный уют.

Я изгнала из этой съемной квартиры всю гнетущую советскую серость. По стенам теперь струится мягкое, теплое мерцание развешанных гирлянд. Мрачный бордовый ковер, который так раздражал меня в первый день, уступил место пушистому паласу цвета фуксия — в его ворс так приятно зарываться пальцами ног. Новое постельное белье на кровати, милые ночники по углам комнаты, нежная розовая керамическая посуда, купленная на первые крупные донаты.

Я опускаюсь обратно в рабочее кресло, подтягивая к себе кружку с обжигающим чаем. Внутри всё мурчит от сытого, кошачьего удовлетворения. Но прежде чем снова вонзить пальцы в клавиатуру, я решаю пробежаться взглядом по последним напечатанным строкам. Оценить масштаб бедствия и градус порока, так сказать.

«...— Н-нет!

— Не дергайся, детка. Это всего лишь Пернач. Тебе как раз хватит его длины».

Уголки моих губ всё еще приподняты в самодовольной ухмылке. Так, вроде неплохо...

Стоп.

Что?

Улыбка стирается с лица, словно ее жестко смахнули грубой наждачной бумагой.

Я перечитываю абзац еще раз. Медленно. Впиваясь в каждый пиксель на мониторе.

«...Это всего лишь Пернач...»

Я... я была готова поклясться собственной жизнью, что написала «Глок 17». Мой мозг генерировал именно этот ствол, мои руки уверенно отбивали эту чертову западную аббревиатуру! Я перечитываю текст еще раз. И еще десяток раз. Буквы не меняются. Они безжалостно, насмешливо горят на белом фоне, доказывая мне мою же неадекватность.

Я сошла с ума? От передозировки собственными фантазиями у меня начались галлюцинации? Мой плюшевый, розовый мирок вдруг рушится.

Это не опечатка. Это не сбой автозамены. Невозможно случайно набрать «Пернач» вместо «Глок».

— Я даже не знаю, что такое пернач! — срывается с моих губ хриплый, дрожащий шепот.

Руки трясутся так сильно, что я едва не опрокидываю кружку. Пальцы судорожно хватают мышь. Новая вкладка браузера открывается с предательской медлительностью.

Курсор нервно мигает в пустой строке поиска. Я переключаю раскладку на кириллицу и, запинаясь по клавишам, непослушными руками вбиваю это лязгающее слово на: «пернач».

На белом фоне поисковика красуется черный, массивный ОЦ-33 «Пернач». Автоматический пистолет. Громоздкий, угловатый, предназначенный для вооружения спецподразделений. По сравнению с ним гладкий, привычный западный «Глок» кажется пластиковой детской игрушкой. Этот ствол выглядит так, будто способен пробить бетонную стену, а его ребристая рукоять обещает тотальное разрушение.

Вдруг мой взгляд судорожно метнулся к верхней кромке дисплея. Ядовито-зеленый диод веб-камеры ожил, прорезая полумрак комнаты своим бездушным, немигающим свечением. Он смотрел прямо на меня.

Я сорвалась с места, лихорадочно шаря по столешнице, сметая ручки и черновики, пока я не наткнулась на катушку декоративного розового скотча. Рваным, истеричным движением оторвала кусок и намертво залепила этот мерзкий, всевидящий цифровой глаз.

Этого просто не может быть.

У меня появился сталкер? Настоящий, методично взламывающий мою жизнь?

Животный инстинкт самосохранения взял верх над остатками логики. Я сгребла со стола мобильные устройства, швырнула их в самые недра тумбочки и задвинула ящик. Я боялась разжать губы, страшилась издать хотя бы малейший звук, словно невидимый враг мог просочиться сквозь щели в стенах, если я обнаружу свое присутствие.

Отшатнувшись от рабочего стола, я вжалась лопатками в обои, чувствуя себя крошечной, загнанной в мышеловку жертвой.

Ведь... это же всё дурацкие шутки, да? Сетевой фольклор. Байки для параноиков. Уморительные мемы про суровых правительственных агентов, которые следят за каждым нашим кликом. Никто в здравом уме не станет тратить огромные ресурсы на девчонку, строчащую эротику в съемной конуре!

— За мной никто не следит, никто не следит... — зашептала я побелевшими губами, повторяя эти слова как последнюю, отчаянную мантру.

Но моя реальность никуда не исчезла. Я заставила себя оторваться от стены. Сделала неуверенный, ломаный шаг вперед. Затем еще один.

Мои пальцы сами потянулись к клавиатуре. Рассудок окончательно сдал позиции, уступая место больному, жгучему адреналину, который теперь отравлял кровь. Если по ту сторону кто-то действительно есть... пусть ответит. Я должна знать, что не придумала себе этого монстра.

Я напечатала прямо в теле своего романа, бесцеремонно вклиниваясь в текст:

«Почему Пернач? Глок не подходит?»

Нервно сглотнула тугой ком в горле и уставилась на экран.

Вызовите мне дурку, пожалуйста. Я официально тронулась рассудком.

Черный пиксельный штрих курсора дернулся. А затем, словно подчиняясь воле невидимого кукловода, он плавно пополз вправо, высекая на моем ослепительно-белом экране буквы.

«Размер ствола. У Пернача он длиннее. И в нашей стране Глок не используется».

Капля тяжелого пота стремительно скатилась по позвоночнику, заставляя мышцы спины судорожно сжаться. Озноб ударил по нервным окончаниям, выкручивая суставы так, словно меня бросило в лихорадку.

Это не розыгрыш хакеров-подростков. Это не системный сбой. Мы ведем реальный, осознанный диалог. Только ареной для этого общения служит не защищенный мессенджер с оконечным шифрованием, а мой блядский текстовый редактор! Тот самый интимный черновик, где я изливала свои самые темные, самые откровенные желания.

Что мне делать? Вскочить, сорвать заклеенную веб-камеру вместе с куском пластика? Вызвать полицию?

Пальцы впились в собственные колени. Кого я обманываю... Что я им скажу, когда они приедут? «Помогите, за мной следит агент и вносит правки в мое порно про спецназ»? Меня в лучшем случае поднимут на смех, а в худшем — упекут в психиатрическое отделение с диагнозом острой паранойи. Да и кто приедет на вызов? Такие же люди в форме, подчиняющиеся той же безжалостной системе, частью которой является мой невидимый надзиратель? Круг замкнут. В этой стране жаловаться на слежку — всё равно что пытаться перекричать океан.

Я осталась с ним один на один. Абсолютно беспомощная, загнанная в угол, но… сгорающая от, ненормального любопытства.

«Кто ты такой? Это ты присылал те донаты, да? Что тебе нужно?»

Я перестала дышать, ожидая приговора от того, кто прямо сейчас держал мою жизнь на прицеле своего длинного, чертового «Пернача».

«Тот, кого ты так жадно разглядывала сегодня из-за угла. Мои переводы — это лишь аванс. А нужно мне, чтобы ты убрала этот нелепый скотч с объектива, Эмма. Я привык смотреть в глаза, когда отдаю приказы».

Эмма. Он знает мое имя. Он знает, где я была днем.

Мои непослушные пальцы с трудом находят нужные клавиши, выбивая в нашем безумном, сюрреалистичном текстовом чате: «Ты... видел меня сегодня?»

«Это ты видела меня, кролик. И даже снимала».

Судорожно, едва не вырвав ящик тумбочки с корнем, я достаю телефон. Я разблокирую экран, совершенно не думая о последствиях, напрочь забыв про все правила цифровой безопасности. Лихорадочно листаю галерею и снова открываю то самое смазанное видео утреннего задержания.

И затем делаю то, о чем, наверное, буду жалеть до конца своих дней.

Я тянусь к верхней рамке монитора. Резкий рывок — и розовая лента скотча отлетает в сторону. Крошечный зеленый индикатор веб-камеры торжествующе впивается в мое лицо. Я сижу перед ним, растрепанная, с расширенными от ужаса глазами, как загнанный в угол суслик. Разворачиваю телефон экраном к объективу ноутбука, прямо в эту зеленую бездну.

Я произношу вслух, дабы проверить, есть ли прослушка: — Это... ты?

Секунды тянутся невыносимо долго. Пять. Семь. Десять. Мой разум балансирует на грани помешательства, мозг отказывается обрабатывать происходящее.

Смартфон оживает. Всплывающее уведомление. Новое СМС от неизвестного номера.

Всего три буквы, которые окончательно стирают границы между моим выдуманным миром и суровой, пугающей реальностью: «Да» (“Yes”)

Аппарат выскальзывает из ослабевших пальцев, ударяясь о поверхность стола. Он взломал всё. Мой текстовый редактор, мою камеру, мою сотовую связь. Никаких преград больше не существует. Моя плюшевая крепость разрушена до основания одним-единственным коротким сообщением.

Я обхватываю себя руками за плечи, пытаясь унять крупную, неконтролируемую дрожь. Мужчина, чья энергетика способна раздавить человека всмятку, прямо сейчас наблюдает за тем, как я осознаю свое полное поражение.

На мониторе ноутбука курсор снова приходит в движение.

«Теперь, когда мы познакомились официально, верни руки на клавиатуру, кролик. Спецназовец в твоей истории остановился на самом интересном. Продолжай. И в этот раз пиши о том, что ты действительно хочешь почувствовать».

Я смотрю на зеленый огонек камеры. Мои губы приоткрываются, грудь тяжело вздымается от частого дыхания. Бежать бесполезно. Жаловаться некому. Сопротивляться — значит лишить себя той острой, граничащей с безумием эйфории, которая прямо сейчас затапливает мое сознание, выжигая остатки здравого смысла.

Я медленно опускаю руки на пластик клавиш. Если он хочет игру по своим жестким правилам — он ее получит.

Пока пальцы правой руки судорожно отбивают ритм по клавишам, левая ладонь предательски тянется к верхней панели монитора. Я просто хочу закрыть этот мерцающий глаз. Спрятаться. Укрыться от его пронзительного, всевидящего взора, который препарирует меня заживо, снимая слой за слоем всю мою напускную уверенность.

Но не успевают подушечки пальцев даже коснуться пластика, как на белоснежном фоне документа вспыхивает новое, рубленое предложение.

«Не смей».

Моя кисть безвольно падает на колени, словно перебитая. Щеки мгновенно вспыхивают обжигающим румянцем, который бесконтрольно ползет по шее, спускаясь к самым ключицам и груди. Он видит всё.

Возвращаю обе руки на клавиатуру. Покорность внутри меня сталкивается с диким азартом. Раз этот невидимый надзиратель хочет шоу, раз он требует обнажить перед ним самую темную сторону моей души — он получит это сполна. Я опускаю взгляд на экран и продолжаю печатать, вкладывая в текст все свое возбуждение.

«..."Пернач" грубо давит на самую чувствительную плоть, неумолимо проникая внутрь. Я извиваюсь на его жестких бедрах, словно дикая, пойманная кошка, но его стальная хватка намертво удерживает меня на месте, подавляя любые жалкие попытки вырваться. — Не рыпайся, сладкая, — рокочет его бас, вибрируя в каждой моей клетке. — Иначе мне придется взять тебя силой.

Вместо испуга внизу живота скручивается тугой узел вожделения. О, как же отчаянно я этого хотела. Как жаждала сломаться под его подавляющим авторитетом.

— Давай, — выдыхаю я, запрокидывая голову и подставляя шею. — Накажи меня...»

Писать ЭТО, физически осознавая, что по ту сторону оптоволокна сидит реальный прототип моего мучителя… Это балансирование на тончайшей, звенящей грани между всепоглощающим, сжигающим вены стыдом и тотальным, бесповоротным сумасшествием. Моя правильная, сдержанная лондонская сущность бьется в агонии, умирая прямо здесь, в этом потертом рабочем кресле. А на ее месте рождается нечто иное — одержимое и зависимое от чужого контроля.

Я жду. Жду, как он отреагирует на это.

Но на экране вспыхивает лишь одно короткое, хлесткое слово:

«Продолжай».

Я судорожно облизываю пересохшие губы. Кончик языка проходится по саднящей коже. Рассудок окончательно капитулирует перед этим диким, ненормальным сценарием. Кому я вообще смогу об этом рассказать? Кто в здравом уме поверит в то, что правительственный служащий в прямом эфире режиссирует мое порно, сидя по ту сторону? Это звучит как бред сознания. Поэтому я просто подчиняюсь.

Мои пальцы вновь ложатся на клавиши.

«...Он грубо опрокинул меня на жесткую поверхность стола, небрежно сметая на пол все бумаги. Как же меня уничтожал и одновременно возносил этот взгляд — сжирающая тьма вселенной, в которой не осталось ни капли пощады. Он сходил с ума от одного вида моей обнаженной беззащитности. Его мозолистая ладонь собственнически накрыла грудь, безжалостно сминая податливую плоть, жестко дразня чувствительные соски...»

Курсор внезапно дергается. Черная линия бесцеремонно вторгается в мое предложение пополам.

«Добавь героине пирсинг».

Я поднимаю подрагивающий взгляд на зеленую точку веб-камеры. Если он взломал видео, значит, и микрофон всё это время транслирует ему каждый мой шорох, каждый сбивчивый вдох.

— З-зачем?

Длительная, мучительная пауза, во время которой гул процессора кажется оглушающим. А затем на белом листе бездушным, механическим шрифтом выстраивается ответ, который выбивает из меня последние остатки здравого смысла:

«Потому что он есть у тебя».

Реальность вокруг перестает существовать. Стены уютной комнаты мгновенно сужаются до размеров этого мерцающего экрана. В памяти яркой, ослепительной вспышкой проносится недавняя сцена моего срыва. Я на кровати. Моя задравшаяся полупрозрачная майка. Мои собственные руки, истязающие серебряные колечки на напряженной груди. Мои откровенные, влажные стоны под звуки чужого видео.

Он видел. Он видел всё.

Я сижу перед ним вывернутая наизнанку, лишенная малейшего права на приватность. Моя самая интимная, скрытая от посторонних глаз деталь только что стала его инструментом.

Но сквозь этот уничтожающий, парализующий стыд внезапно прорастает нечто иное. Больное. Неконтролируемое. Мои бедра непроизвольно сжимаются, и кружевная ткань белья грубо трется о набухшую, ноющую плоть. Осознание того, что этот огромный, властный мужчина по ту сторону монитора изучал меня в момент наивысшей уязвимости, действует как самый сокрушительный наркотик.

Сумасшествие это или нет, но я больше не хочу останавливаться.

— Откуда ты знаешь?

И видимо, чтобы больше не ломать структуру моего романа, он делает следующий, еще более пугающий шаг. Прямо на моем рабочем столе, поверх всех открытых вкладок, самопроизвольно разворачивается новое окно пустого текстового документа:

«Ты мне сама их показала. Просто не знала об этом. Кстати, твоя одежда сейчас тоже их не особо скрывает от моего объектива».

Из-за накатившего зуда меж ног, мне приходится ерзать на мягком сиденье, отчаянно пытаясь унять эту сладкую пытку. Перед глазами проносятся все дни моего пребывания в этой квартире. Каждое переодевание, каждый момент уязвимости, те самые минуты слабости наедине с собой под звуки чужого видео... Он видел всё. Мой личный надзиратель изучал меня с самой первой секунды.

Подчиняясь этому больному, гипнотическому ритму, я возвращаюсь к основному файлу с книгой.

«...Он собственнически терзает мою грудь, жестко оттягивая серебряные колечки. Я выгибаюсь дугой, полностью подставляясь его безжалостной силе, теряя остатки гордости. — Пожалуйста, командир... Накажите меня по всей строгости. Он не заставляет просить дважды. Металлический звук расстегивающегося ремня бьет по натянутым нервам, пока я торопливо стягиваю кружево под своей юбкой, касаясь себя, изнывая от нетерпения. И затем все его девятнадцать сантиметров бескомпромиссно входят в меня...»

Я не успеваю даже осмыслить написанное.

В соседнем окне, где открыт наш диалог, мгновенно появляется новая директива.

«Исправь на двадцать три».

Чего?!

Моя нижняя челюсть отвисает, приоткрывая губы в неподдельном шоке. Кровь отливает от лица, чтобы тут же ударить в голову раскаленной волной.

Похоже, мой агент прекрасно считывает эту реакцию через глазок камеры.

— Д-двадцать три? — выдавливаю я пересохшим горлом, неверяще глядя прямо в немигающую зеленую точку на рамке ноутбука. — Это...

«Да, кролик».

Мой рассудок дает тотальный сбой. Двадцать три сантиметра. Память безжалостно подкидывает утреннюю картину: та самая гнетущая, неподъемная гора мышц в черной экипировке, с пугающей легкостью ломающая людей на асфальте. Этот подавляющий авторитет, эти широкие плечи… И если этот мужчина сейчас не играет со мной, то между его бедер скрывается оружие, способное буквально разорвать меня пополам.

И от осознания этого факта кружевное белье подо мной продолжает намокать настолько стремительно, что я едва сдерживаю рвущийся из груди стон. Каждая нервная клетка теперь молит о том, чтобы эта книжная фантазия перестала быть просто текстом на экране.

Я ставлю финальную точку, с силой вдавливая клавишу, словно пытаюсь запечатать собственных демонов обратно в ящик Пандоры. Последнее предложение высасывает из меня остатки энергии.

Слишком много всего. Слишком глубоко он забрался в мою голову. Мой выдуманный, безопасный мир с грохотом рухнул, раздавленный его тяжелыми ботинками, и теперь мне нужно хоть немного времени, чтобы осознать масштабы катастрофы. Мне нужно понять, как существовать дальше, как дышать в этой комнате, зная, что я больше никогда не буду здесь одна.

«Почему остановилась?»

— Я... я устала, — произношу я вслух, глядя прямо в объектив. Мой голос звучит надломленно, слабо, как у измотанной жертвы, добровольно сдавшейся хищнику. — Хочу отдохнуть.

Боже, как же это, блять, странно.

Я сижу в пустой съемной квартире на окраине чужого мегаполиса и покорно отчитываюсь перед огромным оперативником, который только что заставил меня написать грязную сцену с его собственным участием. Грань между здравомыслием и полным безумием стерта в порошок.

— Значит... то, что вы следите за своими гражданами... Это правда? — слова с трудом покидают пересохшую гортань, царапая связки.

Я не свожу глаз с веб-камеры. Задавать этот вопрос вслух, обращаясь к пластиковой рамке ноутбука, кажется верхом сюрреализма, но ответ не заставляет себя ждать.

«Как видишь».

Если он подтверждает этот факт так легко, без малейших колебаний, значит, его господство неприкосновенно. И всё же одна мысль не дает покоя. Мне жизненно необходимо знать, насколько я уникальна в этой системе координат. Я всего лишь очередная строчка в его отчетах или нечто большее?

— И... ты так всегда? — мой голос срывается. — Со всеми своими... подопечными?

«Нет».

Он чертовски немногословен.

— Тогда почему... почему ты делаешь это со мной? — мой голос, едва различимый в гулком, неподвижном пространстве комнаты, показался мне надтреснутым стеблем, готовым переломиться от малейшего дуновения.

Я чувствовала себя бабочкой, приколотой острой булавкой к пробковой доске. Он изучал мои крылья, мои судорожные попытки взлететь, мою агонию под микроскопом своего всевластия.

Почему я? Среди миллионов серых теней, населяющих этот город, среди тысяч озабоченных обывателей и мелких преступников? Неужели мои розовые волосы или дерзкие строчки на экране стали той самой аномалией, которую он решил выжечь своим вниманием? Или дело в том, как я выгибаюсь на постели, когда думаю, что меня никто не видит?

«Мне чертовски нравится смотреть, как твое возвышенное лондонское воспитание рассыпается в прах под моим надзором. Ты сама открыла эту дверь, написав о "сжирающей темноте". Теперь не жалуйся, что она начала тебя поглощать».

Этот человек не просто следил — он наслаждался процессом моего разрушения.

— Ты... ты чудовище, — прошептала я, подаваясь вперед, к самому экрану, словно пытаясь разглядеть его лицо за этой цифровой пеленой.

«Я — твоя реальность, Эмма. И сегодня эта реальность велит тебе раздеться. Медленно. Я хочу видеть, как ты дрожишь, выполняя мой приказ».





Глава 7




Влад

Если в Управлении кто-нибудь хотя бы краем уха узнает о том, чем я сейчас занимаюсь на рабочем оборудовании — мне тотальный, безоговорочный пиздец. Срыв погон, трибунал и волчий билет. Но, черт возьми... Я сижу в полумраке своей квартиры, смотрю в монитор и понимаю, что еще никогда в своей гребаной жизни не чувствовал себя настолько живым.

Эта мелкая Барби высасывает мою душу.

Парни в курилке часто травили байки про приватные вебкам-сервисы. Платишь криптой, и девка по ту сторону экрана послушно раздвигает ноги, выполняя любую грязную прихоть. Но это... Это совершенно другое. Здесь нет дешевой коммерции. Нет заученных, фальшивых стонов на камеру. Это моё.

Я подсаживаюсь на ее страх и возбуждение, как на синтетику. Кажется, я окончательно становлюсь зависимым. Она оказалась слишком интересной головоломкой.

Я выбиваю строчки в открытом окне ее редактора, пока она робко, подрагивающими руками цепляется за край своей майки.

«Мне чертовски нравится, что, узнав о слежке, ты не собрала чемоданы и не сбежала из страны первым же рейсом. Ты сидишь здесь и покорно выполняешь мои приказы».

Ее огромные, загнанные серые глаза на секунду метнулись к краю экрана, вчитываясь в текст. Но мой взгляд был уже намертво прикован к другому.

Тонкая ткань мучительно поползла вверх, обнажая плоский живот, ребра и, наконец, ее охуительные груди. Майка полетела куда-то в сторону. Я вижу, как мелко вздрагивают ее хрупкие плечи в свете розовых гирлянд. Она напугана, ее буквально колотит от происходящего, но... она делает это по доброй воле. Та темная, извращенная часть ее души, которую я сегодня безжалостно вскрыл, жаждет этого не меньше моего.

— У меня нет оправданий... — хрипло бурчит она себе под нос, смущенно отводя взгляд от объектива и пытаясь прикрыться руками.

Забавно. Моя кровожадная писательница, только что распинавшая альфа-самцов в своих грязных текстах, теперь заливается краской.

Я снова с силой бью по клавишам, заставляя курсор на ее экране выплюнуть новый вопрос:

«Больно было их прокалывать?»

Она вздрагивает, послушно опускает взгляд на свою обнаженную грудь, на те самые серебряные колечки, пронзающие напряженные соски. И вдруг, сквозь густой румянец и панику, на ее пухлых губах мелькает быстрая, дерзкая улыбка.

Вот же засранка. Освоилась.

— Да, очень... — она поднимает лицо, и теперь в ее серых глазах, смотрящих прямо в мою камеру, пляшут искры чистого, дьявольского вызова. — Но зато, похоже, теперь я могу приманить на них целого спецназовца?

Короткий, низкий смешок вырывается из моего горла. Надо же. Еще минуту назад сидела, вжавшись в спинку кресла и дрожа, как осиновый лист, а теперь смеет бросать мне вызов. Эта гребаная штучка определенно знает, как играть на моих нервах.

Я подаюсь всем корпусом вперед, почти вплотную приближаясь к монитору. Мой взгляд скользит по ее бледной коже, по тяжело вздымающейся груди, которую она всё еще пытается наполовину прикрыть ладонями.

Пальцы с остервенением бьют по пластику клавиатуры.

«Ты приманила не просто спецназовца, кролик. Ты приманила зверя, который теперь сожрет тебя с потрохами и даже не подавится».

Я вижу, как дергается ее кадык — она нервно сглатывает. Дерзкая улыбка мгновенно стирается с пухлых губ, уступая место тому самому сладкому страху.

«Убери руки, Эмма. Я хочу видеть всё. Покажи мне то, что теперь принадлежит мне. И потрогай их. Я хочу видеть, как ты делаешь это для меня».

Преодолевая невидимое сопротивление гравитации, ее пальцы разжимаются. Она убирает руки вдоль туловища, полностью открываясь моему взгляду.

— Так? — едва слышно шепчет она, и ее голос дрожит, срываясь на сдавленный выдох.

Она неуверенно подносит подрагивающие пальцы к собственной груди. Одно легкое, скользящее касание к металлическому колечку, и я отчетливо вижу, как ее спина рефлекторно выгибается, а сосок мгновенно твердеет, наливаясь кровью.

Блять.

Я с шумом втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как ткань джинсов становится катастрофически тесной. Если бы я сейчас находился в ее квартире, я бы просто разнес этот хлипкий компьютерный стол в щепки, швырнул ее на него и взял так жестко, чтобы она навсегда забыла свое собственное имя, оставив в памяти только мое.

Но пока... пока нас разделяют километры городских коммуникаций.

«Смелее», — печатаю я, не сводя с нее потемневших глаз. «Оттяни их. Сделай себе больно. Представь, что это делаю я».

Она безжалостно оттягивает серебряные колечки, заставляя кожу натянуться до предела, а затем с силой вжимает их обратно. Выражение ее лица... Боже, это просто чистое блаженство. Она тащится от того, что я наблюдаю за ней.

Но я же не прикасаюсь к себе. Я намеренно не дрочу, хотя член и яйца ноют. Я хочу выдержать эту пытку, хочу изматывать себя этим голодом точно так же, как прямо сейчас мучаю ее.

— Т-тебе это нравится, да? — ее голос, хриплый от нахлынувшего возбуждения, прорывается сквозь динамики моего ноутбука. Она смотрит прямо в объектив, словно пытается заглянуть мне в глаза. — Получается, я была права в своих книгах... Мужчины с погонами любят такое? Грязное... тотальное подчинение?

Я выбиваю ответ, жестко разрушая ее наивные, книжные стереотипы о людях в форме.

«Ошибаешься, кролик. Форма и погоны здесь ни при чем. Просто я такой».

Я делаю паузу, давая ей секунду на осознание того, что перед ней не просто абстрактный образ силовика из ее влажных фантазий, а конкретный, сломанный хищник с собственными демонами.





«Ты эксгибиционистка, Эмма?» — выбиваю я на белом фоне, намеренно загоняя ее в угол.

— Нет! Нет, боже... — испуганно щебечет она, и ее руки рефлекторно дергаются, чтобы прикрыть грудь, но она тут же заставляет себя опустить их обратно.

Конечно, я знаю, что нет. Никакая она не эксгибиционистка. Просто правильная, домашняя девочка с грязной фантазией, которая угодила в сети к реальному кровопийце. И мне до одури нравится, как она мило смущается.

— Ты так хорошо пишешь на английском... И разговариваешь тоже хорошо?

Я усмехаюсь в полумраке своей комнаты.

«Да. Только никак не могу избавиться от жесткого акцента».

— Я хочу услышать его, — вдруг выпаливает она.

А вот здесь мне нужно нажать на тормоза. Стоп, игра. Одно дело — ломать ее волю через текстовый редактор, оставаясь всемогущим, но безликим системным богом. И совсем другое — дать ей запись своего реального голоса. Не хватало еще, чтобы она записала аудио и пошла с ним...

Какого хера?! Что она делает?!

Мои мысли обрываются. Эмма вдруг тянется к крышке ноутбука. Изображение на секунду смазывается. Она опускает угол обзора камеры вниз, отсекая задний фон комнаты. А затем грациозно, плавно, как покорная кошка, сползает с рабочего кресла прямо на этот свой дурацкий, пушистый розовый ковер.

Она встает на колени.

Прямо передо мной. Сверкающая обнаженной, тяжело вздымающейся грудью с серебристым пирсингом, контрастирующая своей бледной кожей с инфантильным розовым ворсом. Ее спина выпрямлена, бедра плотно сжаты, а руки безвольно и покорно опущены вдоль тела. Это идеальная, каноничная поза рабского подчинения.

Блять. Что она задумала?

От одного вида этой картины у меня начинает срывать наглухо приваренные предохранители. Рациональная часть мозга бьет тревогу, но извращенец внутри уже рычит от восторга.

«Что ты творишь, кролик?» — быстро, почти яростно выбиваю я в документе.

— Я... умоляю, — выдыхает она надломленным, вибрирующим шепотом. — Пожалуйста. Скажи мне хоть слово.

Вся гребаная профессиональная паранойя и правила безопасности сейчас орут благим матом, умоляя разорвать соединение и стереть все логи. Никаких голосовых контактов. Это базовое правило. Одно записанное аудио — и моя карьера, да и свобода тоже, полетят в чертову пропасть.

Но я смотрю на этот монитор. Смотрю на эту хрупкую, бледную девочку с розовыми волосами, которая добровольно опустилась на колени посреди своей зефирной комнаты. Она обнажила перед моим объективом грудь, подставила шею и сейчас, едва дыша, умоляет меня нарушить протокол. Ради нее. Ради того, чтобы ее книжная фантазия обрела голос.

И я понимаю, что проиграл. Моя выдержка летит ко всем чертям.

Я с силой провожу ладонью по лицу, стирая выступившую испарину, и тянусь к тактической гарнитуре, лежащей на краю стола. Надеваю наушник. Пальцы быстро бегают по клавиатуре, перенастраивая канал связи. Я не стану отправлять ей файл, который она сможет сохранить. Я пущу аудиопоток напрямую через взломанные драйверы ее звуковой карты.

Щелчок тумблера на микрофоне кажется мне оглушительным.

— Ты играешь в опасные игры, англичанка, — произношу я.

Мой бас, усиленный качественными динамиками ее макбука, заполняет ее комнату. Он звучит низко, с тем самым раскатистым, строгим славянским акцентом, который невозможно спутать ни с чем другим.

Я вижу, как Эмма вздрагивает, словно через ее тело только что пропустили разряд тока.

— Но мне нравится, как ты умоляешь, — продолжаю я, снижая тон до опасного, почти рычащего шепота. — Ты в правильном месте, Эмма. На коленях. Передо мной. Полностью принадлежащая мне.

Услышав свое имя, произнесенное моим голосом, она всхлипывает. Настоящий, влажный, беспомощный всхлип тотального подчинения. Она даже не пытается скрыть, насколько сильно ее накрыло.

Я возвращаю руки на клавиатуру:

«Услышала? А теперь, раз уж ты стоишь на коленях, хорошая девочка... опусти руку ниже пояса. Я хочу видеть, как ты кончаешь под мой голос».





Глава 8




Эмма

Его акцент прошибает меня насквозь, выбивая из легких весь кислород и окончательно отключая мозг. Этот голос безупречно дополняет образ, который намертво отпечатался на моей подкорке еще утром. Я закрываю глаза всего на секунду, и перед внутренним взором тут же вспыхивает он. Мужчина, способный одним рывком сломать кости, теперь шепчет мое имя.

Пальцы цепляются за пояс домашних штанов. Я стягиваю их торопливыми, рваными движениями. Остаюсь только в тонких, насквозь промокших кружевных трусиках. Мои колени подгибаются, и я опускаюсь на пушистый ворс. Откидываюсь назад, опираясь на локти, и послушно, словно кукла на шарнирах, раздвигаю бедра прямо перед немигающим зеленым глазом веб-камеры.

— Я хочу... хочу еще раз услышать тебя, — срывается с моих губ жалкий, умоляющий стон.

Моя рука скользит вниз, ложась поверх потемневшего от смазки кружева. Я слегка надавливаю, дразня скорее его, наблюдающего по ту сторону экрана, чем саму себя.

На мониторе, который я всё еще прекрасно вижу снизу, мгновенно вспыхивает новая строчка:

«Отодвинь ткань в сторону, кролик. Раздвинь всё и проведи пальцем по своей похотливой, мокрой щелке. Покажи мне, как сильно ты меня хочешь».

Разрази меня гром.

Чтобы ему было лучше видно, я полностью ложусь на спину. Зацепляю пальцем тонкую полоску белья и безжалостно оттягиваю ее в сторону. Моя обнаженная киска, блестящая от собственных соков, оказывается под прямым прицелом его объектива.

Какой невероятный, немыслимый позор. Но, боже, как же он сладок.

Мои пальцы мягко ложатся на набухшие складки, массируют влажную промежность, кружат вокруг самого чувствительного центра, но... я не проникаю внутрь.

Динамики ноутбука снова оживают. Щелчок гарнитуры. И его низкий, пробирающий до самых костей голос, от которого по коже бегут раскаленные мурашки:

— Ждешь команды?

— Да...

— Тогда подчиняйся, — рокочет его бас, заполняя каждый дюйм моей зефирной спальни. В этом тоне нет ни капли мягкости, только глухой приказ. — Два пальца. Глубоко. И не смей отводить взгляд от объектива. Смотри на меня.

Я покорно смотрю в камеру, представляя, что это его черные, как безлунная ночь, глаза. Представляю, что это не мои пальцы, а его мозолистая рука бесцеремонно вторгается в меня.

Темп нарастает. Жалкие всхлипы срываются с моих губ. Он не отключил микрофон. Он слушает. Он дышит вместе со мной, гипнотизируя и контролируя каждый мой толчок.

— Быстрее, Эмма, — подстегивает он меня своим дьявольским акцентом, заставляя забыть собственное имя. — Покажи мне, как ты ломаешься под своим оперативником. Я хочу слышать, как ты стонешь для меня.

От звука его голоса, приказывающего мне кончить, мои внутренности скручиваются в тугую спираль. Я выгибаюсь так сильно, что отрываюсь поясницей от ковра. Перед глазами вспыхивают белые пятна.

— Д-да... — захлебываясь собственным стоном, вскрикиваю я, когда мощная, ослепительная волна оргазма накрывает меня с головой.

— Хорошая девочка, — хрипло произносит он спустя минуту, и связь обрывается.

Я остаюсь лежать на полу, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы ненормального, больного счастья. Моя жизнь больше никогда не будет прежней.





Скачано с сайта bookseason.org





Глава 9




Эмма

Вместо ортопедического матраса, который я купила в первый же день после переезда, под щекой ощущается синтетический розовый ворс. Я открываю глаза. Спина ноет так, словно по мне проехался асфальтоукладчик.

— Ай... черт.





Все мышцы затекли, а в голове царит звенящий сумбур.

Взгляд натыкается на скомканные и отброшенные в сторону домашние штаны, и в ту же секунду события прошлой ночи обрушиваются на меня со всей своей безжалостной ясностью. Я не просто узнала, что за мной следит огромный, пугающий оперативник. Я разделась перед камерой собственного ноутбука и мастурбировала для него. По своей воле. Слушала его приказы на английском с этим тяжелым акцентом и послушно выполняла всё до единого.

Я прячу пылающее лицо в ладонях, пытаясь осознать масштаб собственного падения, но процесс самобичевания прерывает резкая вибрация. Смартфон скачет по столешнице, а механический голос Siri бесстрастно сообщает: «Входящий видеовызов: Мама».

О, блять. Только не это.

Я подпрыгиваю с пола, игнорируя протестующий хруст суставов. Лихорадочно прочесываю пальцами взъерошенные волосы, пытаясь придать им хоть сколько-нибудь приличный вид. Хватаю со спинки стула огромную, бесформенную толстовку и натягиваю ее прямо на голое тело, надежно пряча под плотной тканью серебряный пирсинг и любые намеки на вчерашний разврат.

Натягиваю на лицо самую невинную, благополучную улыбку, на которую только способна, и нажимаю зеленую кнопку ответа.

На экране появилось лицо матери — безупречная укладка, жемчужные серьги и этот характерный, чуть поджатый рот, выражающий одновременно и беспокойство, и затаенное неодобрение. Она сидела в нашей светлой гостиной в Челси, где даже тени казались аристократичными.

— Эмма, дорогая! Ты только проснулась? У вас же там уже... — она запнулась, пытаясь вспомнить часовой пояс моей «ссылки». — Впрочем, неважно. Выглядишь бледной. Тебе хватает витамина D в этом климате?

Я прислонилась затылком к пластику холодильника, стараясь, чтобы в кадр не попал обшарпанный угол кухонного гарнитура.

— Привет, мам. Всё хорошо, просто засиделась над новой главой, — я намеренно не уточнила, какой именно была эта глава и в чьем присутствии она писалась.

— Твои книги... — мама вздохнула, и в этом звуке послышалась вся тяжесть ее разочарования. — Мы с отцом надеялись, что эта поездка поможет тебе пересмотреть свои приоритеты. Немного дисциплины, суровая реальность, отсутствие твоих сомнительных знакомств... Мы ведь отправили тебя туда не для того, чтобы ты продолжала запираться в четырех стенах.

Я едва сдержала усмешку. Родители были уверены, что депортация в страну бывшего соцлагеря — это изощренное наказание за мой «неподобающий образ жизни». Они думали, что холод, серые панельки и отсутствие элитных клубов выбьют из меня дурь и заставят взяться за ум.

Они и представить не могли, что их «тюрьма» оказалась самой плодородной почвой для моих грязных фантазий. Ирония судьбы: они хотели меня образумить, а в итоге подбросили прямо в лапы медведю, который сделал мой вымышленный мир осязаемым.

— Здесь очень... дисциплинированно, мам, — ответила я, чувствуя, как под толстовкой покалывает кожу в местах вчерашних ласк. — Намного строже, чем вы думаете.

— Ну, хорошо. Отец всё еще ворчит, но он будет рад услышать, что ты не ввязалась в неприятности, — мама чуть смягчилась. — Мы перевели тебе деньги на счет. Купи себе нормальное пальто, Эмма. И, пожалуйста, не забывай закрывать дверь на все замки. Говорят, в этих странах небезопасно.

«О, ты даже не представляешь, насколько», — подумала я, вспоминая зеленый огонек камеры в соседней комнате.

— Конечно, мам. Я в полной безопасности. Здесь за мной... присматривают.

Попрощавшись и сбросив вызов, я еще несколько минут стояла в тишине кухни. Руки всё еще немного подрагивали. Я чувствовала себя двойным агентом: для родителей я была заблудшей овечкой на перевоспитании, а для человека за монитором — кроликом, который только что получил свою порцию адреналина.

Я вернулась в спальню. Ноутбук всё так же стоял на столе. Я подошла к нему, чувствуя на себе невидимый взгляд, и, не садясь, посмотрела прямо в объектив.

— Ты ведь слышал это? — тихо спросила я. — Слышал, что я «в безопасности»?

На экране, в том самом окне диалога, медленно поползли новые буквы.

«Твоя мать права в одном, Эмма. Тебе действительно стоит закрывать дверь. Но не от меня. От меня замки не помогут».

Я даже немного расслабленно посмеялась. Звук получился нервным, но искренним. Ощущение сюрреализма происходящего немного притупилось, уступив место странному, почти бытовому любопытству. Конечно, он бдит. И, раз уж мы перешли на такой уровень откровенности, я решила задать по-настоящему каверзный вопрос.

— Как вы следите за всеми? Разве ваш народ этого не понимает? — произношу я на английском, зная, что он прекрасно уловит каждое слово. — Моя лампочка на макбуке прямо сейчас горит зеленым. Она же ясно показывает, что камера активна.

Я легонько, с вызовом постукиваю ногтем по пластиковой рамке прямо рядом с объективом:

«Все ноутбуки и смартфоны, привозимые на продажу в страну, проходят через обязательную государственную перепрошивку. Индикаторы камер на них программно и физически отключаются. Твой же куплен в оригинальном магазине в Лондоне. Тебе просто повезло получить визу сюда, кролик. Или у тебя совсем не простые родители. Обычно туристам и студентам нельзя ввозить непроверенную технику без полного досмотра и установки нашего софта».

Я задумчиво прикусываю губу. Значит, мой зеленый огонек — это не его ошибка и не системный сбой. Это просто моя техническая особенность, которую он даже не пытался скрыть, потому что изначально чувствовал свою безнаказанность. Мои влиятельные родители, свято веря, что отправляют меня в строгую ссылку на перевоспитание, просто купили мне билет в самый центр этого тоталитарного театра. И благодаря их связям я привезла сюда свое собственное, нетронутое цензурой устройство, которое он так изящно взломал удаленно.

— Значит, я — твоя легальная лазейка? — хмыкаю я, облокачиваясь о край стола и глядя прямо в камеру. — Иностранка с непрошитым макбуком, с которой можно поиграть в кошки-мышки?

«Ты — моя личная проблема, Эмма»

Я уже собиралась возмутиться и выдать какую-нибудь колкую фразу в ответ на его «личную проблему», но настойчивый стук во входную дверь заставил меня замолчать.

Звук гулом разнесся по тихой квартире.

Никто не знает моего адреса. У меня здесь вообще никого нет — ни друзей, ни знакомых из университета, ни соседей, с которыми я бы успела завести беседу. А значит, по ту сторону двери прямо сейчас может находиться только один человек.

— Это не смешно... — бросаю я вслух, скорее для микрофона в спальне, чем для себя, и иду в коридор.

Шаги отдаются легким эхом. Я задерживаю дыхание, подхожу вплотную к двери и осторожно припадаю к глазку. Разум уже нарисовал мне жутковатую картину: сейчас искаженная линза покажет ту самую широченную фигуру амбала в черном, который пришел лично проверить, как я усвоила ночной урок.

Но вместо пугающего спецназовца в подъезде топчется щуплый паренек. На нем надета ярко-синяя куртка, а за спиной возвышается нелепый, огромный желтый квадратный рюкзак.

Я поворачиваю защелку замка и приоткрываю дверь, в полном непонимании глядя на гостя.

— Здравствуйте, ваш заказ! — заученно и очень быстро тараторит он.

Не дожидаясь моей реакции, курьер ловко вытаскивает из термосумки и буквально всучает мне в руки два тяжеленных пластиковых пакета с продуктами. Следом отправляется бумажный крафтовый пакет, от которого исходит такой умопомрачительный запах свежей горячей еды и кофе, что у меня мгновенно сводит желудок.

Я растерянно моргаю, пытаясь переварить его скороговорку своими базовыми знаниями языка.

— Но я ничего не заказывала, — медленно, подбирая слова, отвечаю я, с трудом удерживая этот шуршащий груз. — И я не оплачивала.

Парень лишь пожимает плечами и бросает взгляд на экран своего потертого смартфона.

— Улица Ленина, 28, квартира 128 — ваша?

— Да.

— Ну и всё. Всё уже оплачено. До свидания!

Он разворачивается и скрывается в лестничном пролете быстрее, чем я успеваю вставить хоть слово. Щелкнув замком, я остаюсь стоять в коридоре совершенно одна, обнимая пакеты.

Сквозь тонкий крафт бумажного пакета проступает тепло. Я заглядываю внутрь: там аккуратно упакованный традиционный английский завтрак — с фасолью, беконом и тостами, — и большой стакан латте на альтернативном молоке. В пластиковых пакетах обнаруживается базовый набор продуктов на неделю: свежие овощи, фрукты, сыр, куриное филе и пара пачек моего любимого печенья, которое я как-то искала в браузере пару дней назад.

Я возвращаюсь в спальню и ставлю всё это богатство на край рабочего стола, прямо перед открытым ноутбуком.

— Это твоих рук дело? — спрашиваю я, глядя в зеленый глазок камеры.

Текст на экране появляется незамедлительно:

«Завтракай, пока горячее, и разбери продукты. У тебя в холодильнике мышь повесилась, а мне не нужно, чтобы моя проблема упала в голодный обморок».

Выйдя из оцепенения, я напрочь забыла о базовой британской вежливости. Никаких «спасибо». Мой голос прозвучал глухо и растерянно:

— Ты знаешь, где я живу...

«Эмма, я могу по памяти назвать номер твоей визы, расписание твоих языковых курсов и точную сумму твоей коммуналки. А еще я читал твои переписки и знаю про непереносимость лактозы. Поэтому латте на миндальном молоке. А теперь марш на кухню».

Вот ведь... самоуверенный засранец!

От возмущения, смешанного со странным трепетом, я с силой захлопываю крышку макбука, звонко щелкнув пластиком. Пусть посидит в темноте и посмотрит на черный экран.

Подхватив тяжелые пакеты, я иду на кухню. Включаю свет и начинаю методично выкладывать покупки на столешницу. Я достаю картонный стакан с кофе, делаю первый осторожный глоток, и по телу тут же разливается приятное, успокаивающее тепло. Он действительно не забыл про молоко.

Я стою посреди тесной кухни в безразмерной толстовке, жую теплый тост с беконом, и именно в этот момент в мою голову закрадывается совершенно абсурдная, пугающая мысль.

Я встречалась с парнями из хороших семей, ходила на свидания в Сохо, где мы вежливо делили счет пополам. Но ни один благовоспитанный парень в Британии никогда обо мне так не заботился. Никто из них не приходил на помощь до того, как я об этой помощи попрошу. А этот жуткий, контролирующий каждый мой шаг оперативник, который прошлой ночью довел меня до грани безумия... просто взял и накормил меня.

И от осознания того, насколько сильно мне это нравится, становится по-настоящему страшно.





Глава 10




Эмма

Вроде бы, моя жизнь вошла в привычную, совершенно обыденную колею. Я прилежно хожу на утренние языковые курсы, сдаю сессию дистанционно, пишу новые главы и делаю наброски в скетчбуке.

А еще я занимаюсь виртуальным сексом с невидимым оперативником.

Очень. Много. Секса.

Эта ненормальная игра стала такой же частью моей рутины, как утренний кофе. Прямо как сейчас.

— Повернись, кролик. Я хочу видеть, как ты течешь, — раздается из динамиков макбука его ровный, лишенный всяких эмоций голос.

Ноутбук небрежно отставлен на край разобранной кровати. Из одежды на мне только короткая клетчатая юбка в складку. Я послушно разворачиваюсь, опускаюсь коленями на матрас и упираюсь локтями в подушки. Прогибаю спину, задирая край ткани, и стараясь не выпадать из кадра, ввожу в себя небольшую силиконовую игрушку.

Влад заказал этот хитрый вибратор с доступом через приложение пару дней назад. Разумеется, оно установлено только на его телефоне.

— О, Боже... — непроизвольно срывается с моих губ на английском, когда моторчик внутри внезапно оживает на базовой мощности.

В ту же секунду я получаю максимальный разряд вибрации, бьющий точно по самому чувствительному месту. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в простыню, и едва не падаю лицом в матрас от неожиданности.

— На моем языке, Эмма, — строго, словно школьный учитель, чеканит он. — У тебя на следующей неделе экзамен. Практикуйся.

— Прости... — жалобно скулю я, с трудом вытаскивая нужные слова из стремительно пустеющей головы. Я подаюсь бедрами назад, ловя ритм, словно отчаянно пытаюсь ощутить внутри не бездушный механизм, а его самого. — Убавь... вибрацию. Пожалуйста. Или дай мне кончить.

Его короткий смешок в динамиках звучит как приговор.

— Нет, кролик. Пока ты не расскажешь мне правила первого и второго спряжения глаголов — я буду мучить твою пизду на этой скорости. Начинай. Я слушаю.

И это оказалось самым безжалостным, но невероятно эффективным методом обучения. Запинаясь и путая окончания, я выдаю все вызубренные правила до единого и наконец получаю то, чего добивалась.

Его стоны.

Всю последнюю неделю я донимала его расспросами, провоцировала, пыталась выведать, прикасается ли он к себе, наблюдая за мной по вечерам. Сегодня он сдался. Из динамиков доносится низкий рокот, отдаленный шорох ткани, шумные, выдохи. Под этот аккомпанемент я перехватываю влажное силиконовое основание и отчаянно вдавливаю игрушку в себя, окончательно теряя голову.

— Блять! Да, да! Черт, так хорошо, ммм... — выкрикиваю я, вслепую сминая пальцами простыню.

На том конце связи раздается неконтролируемый мужской стон, и микрофон на долю секунды фонит.

Выждав пару минут, я меняю позу на куда менее унизительную. Сажусь, опираясь спиной на изголовье кровати, одергиваю клетчатую юбку и удобно устраиваю макбук на матрасе прямо между своих ног.

— Ты кончил? — спрашиваю я на английском. Мой голос звучит уставшим, но на губах сама собой расползается хитрая, самодовольная улыбка победительницы.

В динамиках раздается характерный щелчок металлической зажигалки. Тихий звук затяжки.

— По-моему, это очевидно, Эмма.

Я тянусь к тумбочке за упаковкой влажных салфеток.

— Знаешь, — говорю я, приводя себя в порядок, — если бы мои преподаватели в Лондоне использовали твою методику, я бы закончила университет с отличием экстерном.

Вместо голосового ответа на белом фоне текстового редактора появляется свежая строчка. Влад снова перешел на печать — видимо, докурил или просто не хотел лишний раз шуметь в своей квартире.

«Твоим преподавателям крупно повезло. Если бы кто-то из них попытался использовать мою методику на тебе, мне пришлось бы переломать им ноги».

Я тихо смеюсь, закидывая салфетку в мусорное ведро под столом. Эта его собственническая, дикарская ревность, вызывает гордость внутри.

Честно, сначала я была уверена, что он просто развлекается. Нашел себе забавную, податливую игрушку по ту сторону экрана, чтобы скрасить унылые рабочие ночи. Но со временем кое-что изменилось: после каждого нашего «секса» мы могли болтать часами. Просто обо всем. И для этого мне вовсе не обязательно было сидеть перед камерой без одежды.

Мы обсуждали всё подряд. Даже мои читатели в сети начали замечать перемены: в комментариях писали, что мои арты стали детальнее, а тексты — жестче и реалистичнее. Еще бы. Мой писательский глоссарий благодаря этим ночным разговорам пополнился уставными терминами, тактическими приемами и названиями таких видов оружия, о которых я раньше даже не подозревала.

Правда, иногда он вел себя как подросток-хакер. Мог ради прикола влезть в мой рабочий документ и начать дописывать откровенную пошлую херню прямо посреди серьезного диалога моих персонажей. Засранец.

— Знаешь, мне кажется, это нечестно, — говорю я, глядя прямо в зеленую точку объектива.

Он снова отвечает буквами. Мой оперативник райне редко использовал голос в наших обычных разговорах, предпочитая безмолвно наблюдать. И меня это немного расстраивало.

«Что именно, кролик?»

— Ты... знаешь обо мне всё. Вплоть до марки печенья.

«Не всё».

— Правда? — я скептически приподнимаю бровь.

«Да. Большая часть информации о твоем прошлом, кроме пары базовых фактов и официальных бумаг, засекречена на хорошем уровне. Кто-то прилично зачистил цифровой след. Я пока не могу до него добраться».

О, ну это даже радует. Значит, юристы и пиарщики моего отца не зря едят свой хлеб. Приятно осознавать, что для моего всевидящего надзирателя во мне осталась хоть какая-то загадка.

Я тянусь за безразмерной серой футболкой, забытой на компьютерном стуле, и натягиваю ее через голову.

— Но я сейчас о другом, — продолжаю я, поправляя спутавшиеся розовые волосы. — Я не знаю о тебе вообще ничего.

«Так и должно быть».

— Почему? Мы ведь...

Слова застревают где-то на полпути. Мы ведь кто? Мне так отчаянно хочется сказать, что между нами происходит нечто большее, чем просто извращенная игра удаленного доступа. Но считает ли так он? Вряд ли по ту сторону монитора сидит романтик. В груди шевелится неприятное чувство безнадежности. Я прикусываю губу и замолкаю, опустив взгляд на клавиатуру.

«Ладно. Спрашивай. И не делай такую грустную мордашку. У меня, представь себе, тоже есть чувства».

Грусть как рукой сняло, оставив лишь горячее любопытство. Натянув теплые спортивные штаны, я забираюсь обратно на кровать, с головой укутываюсь в розовый плед и придвигаю ноутбук ближе к коленям.

— Ммм... сколько тебе лет? — произношу я, прищурившись.

На экране появляется короткий, сухой ответ.

«40».

— СКОЛЬКО?!

Сказать, что я в ахере — значит не сказать ничего. Я смотрю на экран с таким недоверием, будто он только что признался, что прилетел с Марса.

— Я... мне же двадцать!

Курсор отбивает ответ без тени смущения.

«Я знаю. А как ты думала, я только окончивший академию молокосос, которому дали задание госуровня?»

— Ну... хотя бы лет... двадцать девять? — жалобно тяну я, пытаясь переварить эту цифру в своей голове.

«Господи, помоги».

Я не могу удержаться от того, чтобы не съязвить. Еще несколько недель назад такая разница в возрасте меня бы, наверное, напугала. Но сейчас, глядя на его уверенность, силу и то, как спокойно он держит в руках все нити моей жизни, я понимаю: придется с этим жить. Возраст — это просто число, особенно когда по ту сторону экрана сидит уставший от жизни мужчина.

— Я... тебе в дочери гожусь...

В текстовом редакторе появляется новое сообщение с одним единственным словом:

«Можешь звать меня „папочка“».

— Я не буду тебя так называть! — возмущенно выкрикиваю я, чувствуя, как предательский жар заливает щеки.

Мой внутренний голос протестует, взывая к остаткам здравого смысла, но тело реагирует совершенно иначе. Внизу живота уже разливается знакомая тяжесть, а от одного только слова, которое он предложил, становится сыро. Черт. Мои странные фетиши определенно не доведут до добра.

«Будешь, — появляется на белом фоне экрана с ледяной уверенностью. — Допрос окончен?»

Я хмурюсь, упираясь локтями в матрас. Нет, я так просто не сдамся. Мы перешли черту, и теперь мне нужно знать хотя бы имя этого призрака, который управляет моей жизнью.

— Нет! Как тебя зовут?

«Это конфиденциальная информация».

Я закатываю глаза и строю самую жалобную гримасу.

— О, да ладно! Ну пожалуйста! Всего одно имя. Я никому не расскажу, — тяну я, как капризный ребенок.

«Нет».

И всё. Его «нет» — это реально нет. Без вариантов, торгов или лазеек. Эта железобетонная непреклонность одновременно манит и страшно бесит.

— Тогда... я буду называть тебя «Медведь», — заявляю я, откидываясь на спину и глядя в потолок. — Ты реально огромный, как медведь. Думаю, подходит.

Курсор делает паузу, а затем выдает:

«Твое право. Еще вопросы?»

Я задумчиво провожу пальцем по краю одеяла. В комнате царит тишина, прерываемая лишь гулом ветра за окном. Любопытство берет верх над осторожностью.

— Медведь, — произношу я вслух, пробуя прозвище на вкус. — Расскажи, что ты делал прошлой ночью? После того, как мы закончили?

Экран долго остается пустым. Я уже думаю, что он проигнорирует вопрос или посчитает его слишком личным, но затем строчки начинают появляться одна за другой:

«Выпил два стакана черного кофе. Изучал твои новые наброски. Докладывал начальству о том, что объект ведет себя предсказуемо и не пытается связаться с внешними источниками. Потом выкурил сигарету, наблюдая за снегопадом. Около четырех утра у меня была смена на пропускном пункте, а в шесть я снова подключился к твоему ноутбуку, чтобы убедиться, что ты не проспала курсы. Вот и вся романтика».

Я перечитываю текст. Такое… вроде как просто расписание, но лишенное души что ли.

Он просто существует.

— И ты совсем не спал? — тихо спрашиваю я.

«Сон для слабаков, кролик, — мгновенно отвечает он. — А теперь одевайся. Тебе пора выходить. И не забудь свою дурацкую белую шапку».

И всё. Раз Медведь сказал — надо делать.

Под его пристальным, пусть и невидимым взглядом, я послушно стягиваю домашнюю одежду и начинаю собираться. Натягиваю плотные джинсы, теплый свитер, пуховик. Я кожей чувствую, как он внимательно следит за каждым моим движением, пока я заматываюсь в шарф и натягиваю ту самую дурацкую белую шапку.

С ним я не прощаюсь. В этом просто нет смысла.

Я оставляю макбук на столе, беру с собой айфон и прячу его во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Теперь он там, засел в моей системе глубже любых заводских настроек, словно какой-то всемогущий, теневой голосовой помощник. Моя личная карманная паранойя.

Я выхожу из квартиры, дважды проворачиваю ключ в замке, как учила мама, и спускаюсь по холодным ступеням подъезда.

Толкаю дверь и выхожу на морозную улицу. Ледяной ветер тут же бьет по щекам, но я лишь глубже прячу нос в шарф. Иду по заснеженному тротуару в сторону автобусной остановки и ловлю себя на пугающей, совершенно ненормальной мысли.

Мне комфортно.

Странно, до дрожи абсурдно, но это так. Я чувствую себя здесь, в чужой стране, под тотальным надзором жуткого сорокалетнего оперативника, в разы комфортнее и спокойнее, чем в своих роскошных светлых апартаментах в Челси.

Дома родители следили за каждым моим шагом ради сохранения репутации. Их контроль душил правилами приличия, фальшивыми улыбками и бесконечными светскими ожиданиями. Меня пытались втиснуть в идеальную рамку, обрезая всё, что не вписывалось в картинку успешной дочери.

А здесь... здесь контроль честный. Медведь не пытается сделать из меня леди. Ему плевать на мои манеры за столом или на то, с какой вилки я начинаю есть. Его власть очень прямолинейная. Он просто берет то, что хочет, и взамен дает мне это извращенное, тяжелое чувство безопасности.

И, кажется, я окончательно на него подсела.





Глава 11




Влад

Увесистая картонная папка опускается на полированный дубовый стол.

— Ну, Громов, ну молодец! — полковник довольно хлопает широкой ладонью по вылизанному рапорту. — Умеешь работать чисто.

В документе, лежащем прямо перед ним, черным по белому значится: объект наблюдения, подданная Великобритании, является самой обычной, немного избалованной студенткой. Проводит время дома, учит язык, рисует, иногда развлекается в интернете. Никаких подозрительных контактов. Никаких попыток выйти на агентуру, никакого интереса к политике, государственным структурам или военным объектам нашей страны.

Это была стопроцентная, мастерски сфабрикованная бюрократическая ложь. Я лично выверял каждое слово, чтобы ни один аналитик из соседнего отдела не нашел повода придраться и установить за девчонкой дополнительное наружное наблюдение.

— Рад стараться, — отвечаю я ровным, лишенным какой-либо вовлеченности тоном, глядя прямо в глаза начальнику.

Полковник еще раз бегло проходится взглядом по ровным абзацам текста, кивает каким-то своим мыслям и с размаху ставит на лист фиолетовую печать. Звонкий щелчок механизма ставит жирную официальную точку в моем должностном преступлении. Я только что официально прикрыл иностранку перед собственным руководством.

Потому что она — моя. И никто другой к ней больше не полезет.

— Мы думали, ее английские кураторы к нам подкинули, а на деле — просто богатенькая дура с причудами, которую предки сослали от греха подальше, — усмехается полковник, убирая папку в сейф. — Ладно, хрен с ней. Снимай с нее активный мониторинг, оставь только базовый алгоритм на ключевые слова. Нечего казенный трафик и время на ее интернет-покупки тратить.

— Так точно. Переведу ее на фоновый режим, — не моргнув глазом, вру я.

— Нет, нет. Мы ей визу сократим и всё — чемодан, вокзал, нахуй. Я полностью снимаю ее с тебя.

Внутри меня всё обрывается, хотя ни один мускул на лице не дрогнул.

Нет. Черт возьми, нет. Если ее официально снимут с контроля, я потеряю легальный доступ к ведомственным серверам, мощностям и шифрованным каналам. Я не смогу использовать наше оборудование, чтобы оставаться в тени. И самое паршивое: депортация. Если ее вышлют в Англию, она окажется вне моей досягаемости. Я не смогу доехать до нее за полчаса, не смогу контролировать, кто на нее смотрит и с кем она спит.

— Вы уверены? Возможно, стоит подержать ее на карандаше еще пару недель? Для профилактики.

— Уверен, Громов. Не трать нервы на эту малолетку, — полковник машет рукой. — Я дам тебе другой объект для слежки. Куда более перспективный.

Он открывает ящик стола и в порыве моей тщательно скрываемой паники подсовывает мне новую жертву.

Я машинально открываю тонкую картонную папку. С глянцевой фотографии на меня смотрит эффектная женщина. Лет тридцати. Уложенные рыжие волосы, точеные скулы, дорогой деловой костюм и проницательный, цепкий взгляд, прекрасно знающей себе цену. Совершенная противоположность Эмме с ее нелепыми розовыми волосами и бледной кожей.

— Инга Соболева. Или та, кто себя за нее выдает, — поясняет начальник, постукивая ручкой по столешнице. — Ошивается возле дипломатического корпуса и наших оборонных подрядчиков уже второй месяц. Слишком умная, слишком красивая, крутит романы с нужными людьми и задает слишком много правильных вопросов. Вот ее возьмешь в плотную разработку. Камеры, прослушка, наружка, полный пакет. Будешь пасти ее круглые сутки.

Я смотрю на фотографию этой ухоженной стервы, понимая, что мне придется тратить часы на ее прослушку, наблюдать за ее встречами и ковыряться в ее грязном белье.

— Принято, товарищ полковник.

— Вот и отлично. А теперь иди к своим, Громов. Выезд на захват склада через сорок минут. И чтобы без потерь.

Я выхожу из кабинета в длинный, гудящий лампами коридор. В голове уже работает расчетливый процессор. Мне придется взломать собственную ведомственную систему безопасности. Прописать левый код маршрутизации, пустить трафик через подставные VPN и закрепить автономный бэкдор на макбуке Эммы так, чтобы наши сисадмины ничего не заметили. А еще — найти способ по-тихому тормознуть процесс аннулирования ее визы в миграционном отделе.

Я иду в оружейку, на ходу доставая из кармана личный телефон. До выезда меньше часа. Нужно надеть тяжелую броню, получить боекомплект и проверить связь.

И именно в этот момент, когда я уже толкаю плечом тяжелую дверь раздевалки, смартфон вибрирует в руке. На экране высвечивается: «Мама».

Для полного счастья не хватало только этого. Но сбросить вызов — значит гарантированно вывести эту железную женщину из себя, а заодно и отца, который потом вынесет мне весь мозг за то, что я расстраиваю мать.

Я захожу в шумную оружейку, кивком приветствую своих парней и зажимаю телефон плечом, одновременно срывая с вешалки черный бронежилет.

— Да, мам.

— Владюша, здравствуй, — раздается в динамике ее бодрый, не терпящий возражений голос. — Как дела? Как работа? Ты опять не спишь? Голос уставший.

— Нормально все, мам. Работаем. Спал, — вру я, с громким треском расстегивая липучки на разгрузке.

Боец рядом вопросительно вскидывает бровь, кивая на лязгающий звук, но я лишь отмахиваюсь.

— Опять твои секретные дела. Отцу звонил? А ел ты что сегодня? Опять кофе с сигаретами на голодный желудок?

Я прерываю этот словесный понос.

— Не успел, сегодня вечером позвоню. Ем я нормально, мам, что за допрос?

Странный вопрос от женщины, отслужившей тридцать лет в армии.

— Отставить! Опять пререкаешься?!

— Мам!

— Ничего не хочу слышать, Владюша. Я же надеюсь, на выходных ты приедешь в гости?

— Да, я же обещал.

— Отлично! Там еще тетя Надя приедет, бабушки, дедушки и Николь.

Я нахмурился, с силой загоняя магазин в подсумок.

— Это еще кто?

О, нет. Я слышу ее игривый голос. Тот самый тон, который не сулит мне ничего хорошего.

— Дочка моей старой сослуживицы. Умница, красавица, своя стоматологическая клиника в центре. И, между прочим свободна! Влад, тебе сорок лет. Сорок! Пора уже остепениться. Я в твои годы...

— Мам, стоп. Никаких смотрин...

— Я хочу внуков! — отрезает она так резко, что мне приходится немного отодвинуть трубку от уха.

— Каких еще внуков с моей спецификой работы?! — рычу я в ответ, с силой затягивая боковые ремни на бронежилете.

— А Я СКАЗАЛА, ЧТО ХОЧУ ВНУКОВ! ТВОЙ ОТЕЦ — ГЕНЕРАЛ В ОТСТАВКЕ, Я — МАЙОР! И ВО ВРЕМЯ СЛУЖБЫ, И ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ В ЧЕЧНЕ, НАМ ЭТО НЕ ПОМЕШАЛО ЗАВЕСТИ СЕМЕРЫХ ДЕТЕЙ!

В ушах звенит от ее командного голоса. Да, семеро. И я, как назло, единственный из всех братьев и сестер, кто дожил до сорока лет без кольца на пальце и выводка спиногрызов, чем нещадно позорил славную военную династию Громовых.

— Мам, у меня штурм через десять минут, — чеканю я, стараясь вернуть самообладание. — Я приеду в субботу. Но если там будет эта твоя Николь, я развернусь прямо на пороге. Конец связи.

Я сбрасываю вызов и швыряю телефон на деревянную скамейку.

Серьезная женщина. Стоматолог. Николь. Идеальный генофонд, правильная биография, полное одобрение майора и генерала.

А у меня перед глазами почему-то упрямо стоит образ бледной, худенькой девчонки с дурацкими розовыми волосами. Девчонки, которая на двадцать лет меня младше. Которую я заставляю кончать по щелчку пальцев, сидя перед веб-камерой. Девчонки, ради которой я сегодня вечером буду взламывать сервера собственного управления и рисковать свободой, погонами и честью семьи, чтобы не дать ее депортировать обратно домой.

Мать бы пристрелила меня на месте из табельного, если бы узнала.

Это тотальный, беспросветный пиздец. Я взрослый мужик, командир спецгруппы. Я должен мыслить холодно. Но я стою в оружейке перед боевым выездом и осознаю пугающий факт: я вязну в ней. Это глупо, абсурдно, профессионально недопустимо, но я влюбляюсь в эту странную британскую малолетку. И эта одержимость уже не поддается никакому контролю. Она моя. Я вгрызусь в глотку любому — кураторам, своему полковнику, миграционной службе, — но не отдам ее.

— Командир, готовность три минуты! — кричит от дверей старший группы, натягивая тактические перчатки.

— Принято, — бросаю я.





Глава 12





Эмма

Я скучающе смотрю на доску, пока Павел Витальевич монотонно бормочет про глаголы совершенного и несовершенного вида. Этот язык невероятен по своей красоте, но дьявольски сложен. Я уже неплохо его освоила и могу вполне сносно говорить, но теория и грамматика — моя личная катастрофа.

Но мои мысли сейчас далеко.

За окном падает первый за долгое время по-настоящему красивый, пушистый снег. В одном наушнике тихо играет мелодичный панк. Интересно, чем сейчас занят мой Медведь? Видит ли он меня прямо сейчас через камеру телефона, лежащего на парте? Или он на службе?

Всё, что я о нем знаю: ему сорок, он не спит по ночам и глушит черный кофе литрами. Как оригинально.

Под партой я раз за разом пересматриваю сохраненный кусок из видео где он проводил задержание. И мне так отчаянно хочется увидеть его снова. Не в мыльных пикселях, а по-настоящему. Прикоснуться. Увидеть лицо. Ставлю всё свое имущество и свой канал — он бесподобен.

Я тихо достаю планшет, открываю программу для рисования и начинаю выплескивать скопившееся вдохновение, набрасывая стилусом мужские плечи в тактическом жилете.

Меня греет мысль, что он не женат. Ну, вроде как. Такой человек, с его специфической работой и, видимо, высокой должностью, вряд ли имеет нормальную семью. Мне бы хотелось быть для него единственной. Это странно, ненормально, что я так влюблена в него. Может, это влияние моих собственных книг и тяга к темной романтике.

Внезапно экран моего айфона, лежащего рядом с конспектом, загорается. На заблокированном дисплее висит уведомление от скрытого номера.

Я осторожно смахиваю блокировку, пряча телефон за подставкой для книг. Это медиафайл. Видео! Он прислал мне видео!

Прикусив губу, чтобы не выдать себя случайным писком, я торопливо прибавляю громкость в правом наушнике и жму на воспроизведение.

Картинка слегка подрагивает — съемка с вытянутой руки. В кадре появляется мой Медведь. В полной штурмовой экипировке, броне и черной балаклаве. А прямо за его широкими плечами разворачивается финал жесткого маски-шоу: на полу лежат несколько мужчин лицом в грязь, пока другие оперативники профессионально стягивают им руки пластиковыми стяжками.

Медведь смотрит прямо в объектив, и ткань балаклавы на скулах натягивается. В уголках его глаз собираются морщинки. Он улыбается. Устало, но так чертовски довольно.

Прямо мне в ухо, пробиваясь сквозь фоновый шум и маты на заднем плане, вибрирует его баритон:

— Задержали ублюдков. Отмывали деньги.

Камера дергается, кадр перекрывает смазанное пятно тактической перчатки — он выключает запись немного неуклюже, словно совершенно не привык пользоваться фронталкой.

А прямо под видео висит короткая текстовая строчка. Три слова, которые сносят все выстроенные между нами барьеры:

«Меня зовут Влад».

Я зажимаю рот ладонью, вжимаясь спиной в стул. Меня сейчас просто разорвет изнутри от этой концентрированной, почти болезненной эйфории. Воздух в легких становится горячим. Это не просто сообщение, это трофей. Огромный, скрытный силовик, помешанный на контроле, прямо во время зачистки достал телефон, чтобы снять для меня кусок своей опасной жизни. Он сделал это специально для меня.

— Влад... — беззвучно шепчу я, пробуя жесткие согласные на вкус.

Это имя сидит на нем как влитое, как лязг затвора, как этот бронежилет.

Я ставлю короткий ролик на повтор раз за разом. Я гипнотизирую экран, вглядываясь в единственное, что не скрыто черной тканью. Его глаза. Темные, бездонные, с тяжелым, проницательным прищуром. И тут меня осеняет. У меня же есть тот сохраненный отрывок, где он стянул маску чуть вверх. У меня есть его губы, подбородок, щетина и усы. Если соединить эти два фрагмента...

Мои пальцы мертвой хваткой сжимают стилус. Плевать на глаголы. Плевать на Павла Витальевича и его монотонную лекцию. Мой мозг перешел в режим одержимости. Я склоняюсь над планшетом, судорожно открывая новый слой. Я не выйду из этой аудитории, пока не соберу этот пазл и не перенесу на холст лицо моего Влада.





Глава 13




Влад

Мне нужно было как-то сказать Эмме, подготовить ее к тому, что в ближайшее время мы будем общаться гораздо реже. Меня официально сняли с ее дела, повесили на меня эту стерву Соболеву, и теперь мне придется плести целую сеть из левых VPN и скрытых бэкдоров, чтобы оставаться в ее устройствах. Я знал, что кролик без вопросов даст мне все мыслимые доступы к своей сети, стоит только попросить. Я был в этом уверен.

Но сначала мне нужно было до нее добраться.

Прибыв домой после штурма и долгой, нудной сдачи отчетов, я как ошалелый лечу к своей станции. Скидываю куртку прямо на пол и падаю в кресло перед потухшими мониторами. Я не проверял ее активность почти четыре часа. Недопустимо долго.

Два раза бью по пробелу, выводя систему из спящего режима. Экраны вспыхивают. Привычно прогоняю логи ее трафика и сразу лезу на ее страницу на OnlyFans, куда она сливает свои откровенные арты и тексты.

— Кролик выложила новый рисунок... — бормочу я себе под нос, наводя курсор.

Кликаю два раза.

ДЕРЬМО.

Я впиваюсь взглядом в монитор, отказываясь верить собственным глазам. На экране — я. В точности угаданное лицо. Каждая черта, каждый гребаный шрам, который она умудрилась выцепить. Да, она рисовала меня раньше, но это теперь блядский портрет!

Черт, я же знал, что не стоит этого делать! Знал, что нельзя светиться! Но нет, повелся как сопливый пацан, решил поиграть в романтику перед боевым выездом. Старый идиот. Доверился девчонке-иностранке с планшетом. Моя физиономия, пусть и нарисованная, сейчас висит на западном ресурсе с тысячами подписчиков.

Я с психу бью по клавиатуре, мгновенно подключаясь к микрофону и веб-камере ее макбука.

В ту же секунду на правом мониторе появляется ее лицо. Она сидит на кровати, скрестив ноги, и при звуке включившейся связи расплывается в сияющей, счастливой улыбке.

— О, Влад! Приветик! — щебечет она, впервые произнося мое имя вслух.

— Удали, — рявкаю я так, что звук, кажется, бьет даже по моим собственным перепонкам. — Немедленно.

Ее улыбка мгновенно сползает, лицо искренне теряется, а брови ползут вверх в полном недоумении.

— Эмма, ты, черт возьми, додумалась своей тупой головкой нарисовать МЕНЯ?! — реву я, окончательно теряя тормоза от осознания того, что мой портрет висит в открытом доступе. — КОГДА Я НЕ МОГУ НИГДЕ СВЕТИТЬ ЛИЦОМ! ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО НАДЕЛАЛА?!

Я со всей дури бью кулаком по столешнице. Грохот передается через микрофон, и Эмма на экране сильно вздрагивает, всем телом вжимаясь в спинку кровати.

Ее огромные глаза мгновенно наполняются слезами. Нижняя губа начинает предательски дрожать. И в этот момент меня словно окатывает ледяной водой. Я вижу не угрозу национальной безопасности, а перепуганную девчонку, на которую только что сорвался огромный злой мужик.

— Нет, нет, Эмма... подожди... — выдыхаю я, резко сбавляя тон.

Но поздно.

Она подается вперед, и картинка срывается в темноту. Захлопнула крышку ноутбука.

Я быстро перекидываю канал на ее айфон, пытаюсь перехватить камеру, шлю сообщения в системный чат одно за другим. В динамиках раздается стук и шуршание — судя по звуку, она просто швырнула его в какую-то коробку или ящик стола. Пытаюсь пробиться через планшет — та же история. Цифровая стена. Полный блэкаут.

Я откидываюсь в кресле, грубо протирая лицо ладонями.

Блять. Мне что теперь, звонить ей на домашний домофон?

Я судорожно жму на обновление страницы. Сервер задумывается на долю секунды, а затем выдает пустую плашку. Пост удален.

— Какой же я долбоеб... — хрипло выдыхаю я, с силой потирая лицо ладонями.

Она удалила. Испугалась до чертиков, разревелась, но подчинилась даже в состоянии обиды. А я сорвался на нее, как последний психопат, вместо того чтобы просто объяснить ситуацию. Наорал на единственного человека, который искренне обрадовался, увидев мое лицо.

Но сдаваться и пускать всё на самотек — не в моих правилах. Мне нужно извиниться. Нужно пробиться через эту стену, вскрыть ее роутер, запустить резервный скрипт — что угодно, чтобы снова услышать ее голос.

Я придвигаюсь вплотную к мониторам. Пальцы с бешеной скоростью начинают отбивать команды в терминале, пытаясь нащупать лазейку к ее устройствам.

И ровно в эту секунду всё рушится.

По центру главного монитора вспыхивает массивное системное окно ведомства. Красный шрифт на сером фоне бьет по глазам, словно сигнал тревоги:

«ВНИМАНИЕ. АННУЛИРОВАНИЕ ДОСТУПА. ОТКЛЮЧЕНИЕ ОТ ОБЪЕКТА. ПЕРЕХОД НА НОВОЕ ПОДКЛЮЧЕНИЕ».

— НЕТ, НЕТ, СУКА! — рычу я, понимая, что происходит.

Полковник не шутил. Они запустили протокол автоматической смены объекта. Я бросаюсь к клавиатуре, отчаянно вбивая свой админский пароль для экстренной отмены операции. Левой рукой вслепую хватаю телефон, чтобы набрать Марию — ту еще суку, которая заведует всем отделом слежки и маршрутизации, чтобы заставить ее тормознуть скрипт.

Но я не успеваю.

Машина работает быстрее человека. Клавиатура блокируется, не принимая пароль. Зеленые строчки кода, связывающие меня с квартирой Эммы, стремительно стираются из логов, превращаясь в мертвые нули. Мониторы на мгновение гаснут, уходя в перезагрузку канала.

А когда экраны вспыхивают снова, розовой спальни больше нет.

На моем главном мониторе, в кристально чистом разрешении скрытой камеры, появляется роскошный интерьер ресторана. И за столиком, лениво потягивая вино из бокала, сидит Инга Соболева.

Меня официально отрезали от Эммы.





Глава 14




Эмма

Я поступила неправильно. Совершенно, катастрофически неправильно.

Влад был прав на все сто процентов. Моя творческая самодеятельность была полнейшей дуростью. Я могла серьезно подставить его, разрушить его прикрытие или как там это называется у спецслужб. Я выставила лицо секретного оперативника на обозрение тысячам людей просто потому, что у меня зачесались руки от влюбленности.

Но то, как он сорвался... Как рявкнул на меня — это было слишком жестко. До сих пор внутри все сжимается от звука его яростного голоса.

Я стою в ванной, отчаянно вытираю мокрые щеки и плескаю в лицо ледяной водой, пытаясь успокоиться. Смотрю в свое покрасневшее отражение с размазанными остатками туши и твердо, вслух говорю самой себе:

— Я должна извиниться.

Я делаю глубокий вдох, выхожу из ванной и стремительным шагом иду в спальню. Но по пути к кровати моя уязвленная девичья гордость внезапно берет верх над здравым смыслом. Я подхожу к столу, откидываю крышку макбука и, сложив руки на груди, с максимально важным и обиженным лицом заявляю прямо в монитор:

— Можешь извиняться!

В ответ — тишина. Ни шороха в динамиках, ни бегущего курсора на экране.

Я хмурюсь, придвигаясь ближе.

— Я сказала, ты можешь извиниться, Влад!

Опять. Ни-че-го.

Текстовый редактор девственно чист, никаких всплывающих окон. Ни звука. Я судорожно вытряхиваю из коробки айфон, смахиваю блокировку — тоже пусто. Ни скрытых чатов, ни системных уведомлений.

Моя наигранная спесь мгновенно испаряется, уступая место нарастающей, липкой тревоге. В горле встает ком.

— Эй... ну ладно, прости, — уже жалобно тяну я, заглядывая в объектив. — Я удалила пост. Сразу же. Правда. Я была неправа, признаю. Но ты накричал на меня, мне было очень неприятно! Я вообще-то эмпат, между прочим! Я испугалась...

Я замолкаю, ожидая ответа. Жду его тяжелого вздоха, снисходительного фырканья или суровой текстовой строчки, приказывающей мне перестать ныть.

Но тут мой взгляд цепляется за одну крошечную, леденящую кровь деталь.

Зеленый индикатор веб-камеры. Он не горит.

Мой ноутбук — это просто кусок холодного металла и пластика. В нем больше никого нет.

— Влад?.. — растерянно шепчу я, чувствуя, как внутри стремительно разрастается холодная пустота.

Только оглушительное, мертвенное молчание пустой комнаты. Такое чувство, будто между нами просто взяли и перерезали толстый кабель.

Я медленно опускаюсь на край кровати, сжимая в руках бесполезный телефон. Что случилось? Может, на базе объявили тревогу и его резко выдернули на службу прямо из-за компьютера? Или... или он просто сам решил отключиться и исчезнуть, поняв, что с такой проблемной идиоткой больше не стоит иметь дело?

***



Прошло два гребаных дня с нашей ссоры. Сорок восемь часов удушливой тишины в которой я то и дело проверяла индикатор на ноутбуке, надеясь увидеть тот самый призрачный зеленый огонек. Тщетно.

Я пробовала писать на тот скрытый номер, с которого он прислал видео с задержания, но сообщения висели сиротливыми серыми галочками. Не доставлено. Абонент вне зоны доступа. Словно человека, который еще вчера дышал мне в ухо через динамики, просто стерли из реальности.

В блоге на OnlyFans мне прилетало несколько анонимных сообщений — странных, обрывистых. Я пыталась угадать в них его интонации, его манеру ставить точки, но это было не то. А светить его именем или намекать на его личность в сети я больше не рискну — урок усвоен слишком болезненно.

Привычный звонок в дверь вырвал меня из гнетущего оцепенения.

Я знала, кто это. Курьер. Наш странный уклад жизни продолжал работать даже в режиме «радиомолчания»: Влад по-прежнему оплачивал всё, от продуктов и доставки готовой еды до коммуналки и моих поездок на такси. Это была его форма контроля и заботы — молчаливая, материальная, неоспоримая.

Я приняла пакеты, коротко кивнув парню в желтой куртке, и унесла их на кухню. Разбирая овощи и упаковки с соком, я наткнулась на небольшую коробку на самом дне, плотно замотанную серым армированным скотчем.

Я быстро расправилась с упаковкой, едва не порезав пальцы, и вытряхнула содержимое на стол.

Внутри лежал айфон прошлой модели — потертый, явно «рабочий», — и сложенный вдвое листок бумаги.

«Прости меня, кролик. Я был не прав и повел себя как мудак».

Я фыркнула, чувствуя, как к горлу подкатывает облегчение и возмущение. Мог бы хотя бы цветы заказать для приличия, сухарь спецназовский!

«...Это телефон с одноразовой сим-картой. Я не могу связываться с тобой по обычной связи и через твои девайсы — меня заблокировали. Как активируешь — позвони. В этом телефоне единственный номер. Мой».

Я смотрела на старый гаджет, понимая, что это — наша единственная ниточка. Он рискнул, передавая мне это. Значит, всё гораздо серьезнее, чем просто вспышка гнева.

Я не стала ждать ни секунды. Буквально через минуту я уже заходила в контакты. Там действительно был записан всего один человек.

«Медведь».

Я жму на кнопку вызова прежде, чем успеваю передумать или дать волю сомнениям. Динамик отбивает длинные, тягучие гудки. Один. Второй. Третий...

— Эмма? Черт, слава богу...

В его всегда ровном, бронированном голосе проскальзывает откровенная, неприкрытая тревога. Я впервые слышу, как он теряет свою безупречную выдержку.

— Влад... прости меня... — слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю их осмыслить.

— Это ты прости, кролик, — резко обрывает он. — Я повел себя как психопат. Не должен был на тебя орать.

— Моя затея с рисунком... это тоже была полная глупость.

По едва уловимому изменению ритма его дыхания на том конце линии я отчетливо понимаю: он улыбается. Поразительно, насколько глубоко этот мужчина пробрался мне под кожу, выдрессировав тело отзываться на малейшие вибрации его интонаций.

— Почему ты молчал все эти дни? — задаю я главный вопрос, крепче перехватывая потертый пластиковый корпус телефона. — Куда ты пропал?

В трубке повисает плотная, весомая пауза. Слышно лишь, как на фоне чиркает металлическое колесико зажигалки.

— Эмма... — его тон снова становится рабочим, жестким, но с явной примесью горечи. — Тебя официально сняли с контроля. У меня больше нет к тебе доступа.

— Мое руководство решило, что ты не представляешь угрозы, — поясняет он. Гул на заднем плане говорит о том, что он находится не в тихом кабинете и не в пустой квартире. — Приказ полковника. Мониторинг свернут, каналы отрезаны. У меня забрали твое дело, Эмма.

Я перевариваю эту информацию. По идее, любой нормальный человек радовался бы свободе и отсутствию тотальной прослушки. Но я ощущаю лишь то, как рвется прочный трос державшая меня на плаву в чужой стране.

— И что теперь? — мой голос звучит ровнее, чем я ожидала. — У тебя новая... работа?

— Да. Новый объект. Взрослая женщина, крутится возле дипломатов. Приходится пасти ее сутками, от ресторанов до отелей. Из-за этого у меня катастрофически не хватает времени, чтобы прописать обходные пути к твоим устройствам и обойти защиту моих же сисадминов.

— Взрослая... женщина?

Пальцы намертво впиваются в край хлопковой футболки. Едкая, царапающая ревность мгновенно разъедает остатки здравого смысла. На контрасте со мной — проблемной двадцатилетней студенткой — образ этой новой, безупречной цели вырисовывается слишком ярко. Разум отчаянно пытается зацепиться за логику: это же просто слежка, рутина, должностные обязанности.

— Это ничего не значит, Эмма. Просто работа, — его жесткий тон должен успокаивать, но добивается ровно обратного эффекта.

— Угу...

Я чувствую себя невероятно глупой. Наивной, жалкой малолеткой, которая вдруг возомнила, что может значить для него нечто большее, чем просто забавный рабочий проект.

— Кролик, послушай меня внимательно, — с нажимом произносит он. В его интонациях проскальзывает тяжелое, сдерживаемое раздражение — этот мужчина явно не привык кому-то оправдываться. — Я решу эту проблему с доступом. Просто дай мне немного врем...

Короткие гудки.

— Влад? Алло?

Я отнимаю трубку от уха и растерянно смотрю на потухший экран потертого айфона. Связь прервана. Одноразовая сим-карта сдохла или просто перебои на линии — неважно. Значит... теперь всё будет именно так? Урывками, тайно, наспех?

Где-то глубоко внутри всё еще теплится робкая радость от того, что он не забыл обо мне, рискнул, нашел способ передать телефон. Но эту радость стремительно затапливает тревога, смешанная с горьким одиночеством.

Я так отчаянно во всем этом запуталась.





Глава 15




Эмма

Теперь мои будни совсем не такие теплые, как раньше. Еще недавно они были наполнены будоражащей загадкой, щекочущим нервы напряжением и сексом — пусть и без его физического присутствия, но я чувствовала его взгляд каждой клеточкой тела.

Сейчас всё стало гораздо хуже. Этот потертый одноразовый телефон превратился для меня в настоящее орудие пытки.

Влад звонит всё реже и реже. А когда всё-таки находит время — наши разговоры всё больше напоминают сухие рапорты.

Прямо сейчас он висит на трубке, а я в очередной раз слушаю его односложные, безликие ответы на мои расспросы. Я сижу на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрю на падающий снег. На фоне в его динамике слышится приглушенный джаз и звон дорогих бокалов. Снова какое-то статусное место. Снова его «взрослая» работа.

— Влад? Ты меня вообще слушаешь? — не выдерживаю я, прерывая свою же собственную нелепую болтовню о курсах.

— Угу, кролик, — ровно отзывается он.

Я болезненно жмурюсь, с силой впиваясь ногтями в собственные колени.

— И о чем же я сейчас говорила?

В трубке повисает секундная заминка. Тишина, прерываемая только саксофоном на заднем плане. Всё именно так, как я и ожидала.

— Эмма... — в его баритоне проскальзывает откровенно усталый вздох. Усталый от меня.

— Влад... я так больше не могу, — мой голос предательски дрожит, но я заставляю себя звучать твердо. — Нам надо поговорить. О нас.

— Эмма, я сейчас на объекте. Давай не будем начинать это по телефону.

— Я устала от этого! — срываюсь я, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие, злые слезы. — Я устала от этих эмоциональных качелей и полного отсутствия твоей вовлеченности! Ты пропадаешь сутками, а когда всё-таки звонишь, чтобы поставить галочку — тебя словно здесь нет. Ты вообще со мной не разговариваешь! Что с тобой происходит?!

— Эмма, пожалуйста... — пытается осадить он, но я отчетливо слышу, как его голос становится приглушенным, словно он прикрывает микрофон ладонью от кого-то рядом.

— Нет, Влад! Никаких «пожалуйста»!

— Послушай меня! — резко, с жестким нажимом чеканит он. — Черт... позже поговорим, ладно? Мне надо идти.

Его спешка, это небрежное желание поскорее отмахнуться и сбросить звонок становятся для меня последней каплей. Я вспыхиваю, окончательно теряя контроль над собственными эмоциями.

— Да пошел ты, понял?! — кричу я в трубку, уже не сдерживая обжигающих слез обиды. — Блять, да ты... да ты по-любому просто трахаешься с этой своей сучкой!

Ядовитая, разъедающая ревность, которую я пыталась душить в себе все эти дни, так и не отпустила меня. Она прорвалась наружу грязными словами, уничтожая остатки моей девичьей гордости. В трубке на секунду повисает мертвая тишина, а затем раздаются короткие гудки. Он даже не стал оправдываться. Просто отключился.

Я с размаху швыряю одноразовый телефон на кровать и закрываю лицо руками.

Сидеть в этих четырех стенах, задыхаясь от собственных мыслей и унижения, больше невыносимо. Мне нужен воздух. Мне нужно просто выйти отсюда, увидеть людей, иначе я сойду с ума в ожидании его жалких подачек.

Я поднимаюсь с подоконника, смахиваю слезы и подхожу к шкафу. Вытаскиваю красивое платье, плотные колготки и теплое пальто. Я поеду в центр. Погуляю по вечерней Москве. Назло ему, назло себе и назло этой проклятой паранойе.

Может, пора всё прекратить? Вот так просто взять, оборвать все нити и сдаться.

Приехав в центр, я почти сразу осознаю, что это была отвратительная идея. Праздничная суета, сверкающие гирлянды и бесконечные счастливые парочки, неспешно гуляющие под ручку, только сильнее бередят мою обиду. Я смотрю на них, и одиночество ощущается как камень на дне желудка. Но вырвать Влада из себя я не могу. Как бы я ни кричала в трубку, как бы ни злилась, я прекрасно понимаю горькую правду: я перестала быть его заданием. А вместе с официальным статусом исчезла и его всепоглощающая вовлеченность. Он просто потерял ко мне интерес.

Но разве можно вот так легко перечеркнуть всё, что между нами было? Наши долгие ночные разговоры, хриплый шепот в динамиках, мои самые постыдные откровения и его тотальный контроль... Какая-то жалкая, наивная часть меня всё еще цепляется за отчаянную надежду: а вдруг это просто сложный период? Вдруг всё еще наладится?

Назло ему я не надела ту дурацкую белую шапку. Крошечный, бессмысленный детский бунт против человека, которому теперь, кажется, совершенно плевать, простужусь я или нет. Ледяной ветер кусает уши, а мои волосы уже припорошило пушистым снегом.

Я останавливаюсь на шумном тротуаре. Передо мной мягким, теплым светом переливается вывеска какого-то безумно дорогого панорамного ресторана.

Забавно... Я стою здесь, продрогшая до костей, запутавшаяся, и вдруг ловлю себя на мысли, что совершенно не скучаю по дому. Английская роскошь, родительские особняки, выверенная жизнь — всё это кажется сейчас таким пресным, искусственным и далеким. Меня больше не тянет обратно. Мой якорь брошен здесь, в этом колючем московском холоде.

Я поднимаю взгляд, бессмысленно наблюдая за тем, как швейцар открывает тяжелые двери перед выходящими нарядными парами. А затем перевожу глаза на огромные, от пола до потолка, витринные окна заведения, за которыми кипит чужая, красивая жизнь.

Мой взгляд скользит по столикам, залитым приглушенным светом хрустальных люстр, и внезапно натыкается на мужской силуэт.

Влад.

Я готова поклясться всем, что у меня есть — это он.

Оледеневшими, непослушными пальцами я наспех достаю из кармана смартфон. Судорожно листаю галерею и открываю тот самый злополучный рисунок, из-за которого между нами всё рухнуло. Поднимаю глаза на освещенное окно, потом снова опускаю на экран, лихорадочно сличая детали.

Массивный разворот плеч, затянутый в темный костюм, который делает его еще более внушительным. Тот самый едва заметный шрам на скуле. Даже форма усов и темной щетины, окаймляющей челюсть — всё совпадает.

Это не плод моей воспаленной фантазии. Не пиксели на экране макбука и не просто голос в динамике.

Это... он. Мой Медведь. Настоящий. Живой. В паре десятков метров от меня.

Меня тянет сделать шаг к стеклу, прижаться к нему руками. Я так отчаянно хотела его увидеть вживую. И вот он здесь.

Но я не иду, словно пригвожденная к заснеженному асфальту, потому что мой взгляд невольно смещается правее.

Он не один.

Напротив него, грациозно откинувшись на спинку кресла, сидит женщина. Потрясающе красивая. С укладкой, точеным профилем и той недосягаемой элегантностью, которая бывает только у по-настоящему взрослых, уверенных в себе женщин. На ней какое-то невероятное платье, открывающее ключицы, а на губах играет легкая, кокетливая улыбка.

Она что-то говорит ему, плавно покачивая бокал с вином в тонких пальцах. А Влад... Влад не отворачивается. Он слегка наклоняет голову, слушая ее, и в этой картине столько невыносимого, интимного спокойствия, что меня начинает тошнить.

"Я сейчас на объекте. Давай не будем начинать это по телефону." Его слова звучат в голове набатом. Вот, значит, какой у него объект. Вот почему у него нет времени взламывать мои устройства. Вот почему он так спешил сбросить вызов.

Все мои истерики, обиды и крики про "сучку" оказались не просто глупой паранойей. Я только что собственными глазами увидела подтверждение своей ничтожности. Статусная пара в дорогом ресторане. И я — замерзшая, брошенная малолетка с розовыми волосами по ту сторону стекла.

Я делаю неверный шаг назад. Отступаю в тень, подальше от света витрин, чувствуя, как по щекам текут горячие, предательские слезы. Мой телефон в руке внезапно вибрирует, возвращая меня в реальность.

Уведомление. Одно новое письмо на электронной почте. Отправитель: Главное управление по вопросам миграции.

Я опускаю глаза на экран и читаю тему письма, сквозь пелену слез собирая английские буквы в предложения.

«Уведомление об аннулировании визы и сокращении срока временного пребывания».





Влад избавился от меня…





Глава 16




Влад

— Владос! Присмотри за шашлыками, я ссать хочу! — орет через весь участок мой старший брат, бросая щипцы на край мангала.

— Иду, зассыха, — хмыкаю я.

Спускаюсь с веранды, зажимая меж губ сигарету, и методично переворачиваю шампуры, от которых поднимается аппетитный дым. На следующее утро после того идиотского «свидания» мне пришлось мчать на дачу к родителям. Выходные, семейный ужин, от которого не отвертеться.

Но расслабиться я не могу. Ни на секунду. Все последние дни я только и делал, что убивал время за ноутбуком, пытаясь взломать защиту ее сети, чтобы снова видеть ее как на ладони. Я настолько поехал крышей, что влез в систему через защищенные рабочие каналы. Меня, естественно, быстро вычислили безопасники.

Хорошо, что полковник, еще служивший с моим отцом относится ко мне неплохо. Дело ограничилось жестким выговором и предупреждением. Надо быть осторожнее, иначе полечу со службы с таким треском, что мало не покажется.

Эмма молчит. Ничего не пишет, не выходит на связь и не выкладывает арты в свой блог. Похоже, всё ее вдохновение улетучилось вместе с моими возможностями слежки. Я пытался дозвониться на тот одноразовый номер, но абонент всё еще недоступен. Хоть бы она просто выспалась. Завтра у нее этот чертов экзамен по языку.

Но вот что делать дальше?

Я погиб. Я осознаю это с пугающей ясностью. Я безумно хочу тонуть в ней, запереть в своей берлоге и обладать без остатка. Но я должен понимать, к чему всё это должно привести? Мы из разных миров.

— Тася, не ешь снег! — раздается звонкий голос моей сестры Насти, которая с криками бежит за своей дочкой — моей неугомонной, вечно пачкающейся племянницей.

Я смотрю на них, затягиваясь горьким дымом, и вдруг ловлю себя на абсурдной мысли: а вписалась бы моя розоволосая бестия в эту шумную, простую семейную жизнь? Смогла бы она вот так же бегать по участку, смеяться, стать... матерью моих детей?

От этой мысли внутри всё переворачивается. Я усмехаюсь собственным фантазиям, тушу окурок в мангале и возвращаюсь на веранду.



***

— Влад, убери телефон! Даже Серафим убрал его! — кивает мама в сторону моего тринадцатилетнего племянника, который послушно сует смартфон под стол.

Стол ломится от еды, пахнет так, что можно захлебнуться в слюнях. Обычное, шумное семейное застолье. Я быстро отправляю еще одно сообщение на одноразовый номер Эммы и убираю гаджет в карман, надеясь хоть немного почувствовать скорую вибрацию, если она вдруг решит ответить.

Первые стопки шумно стукаются, но не моя. Пить сегодня не хочется от слова совсем. Да и я в целом не любитель.

— Братан, опрокинь стакан с нами! Че ты сидишь с кислой миной? — хлопает меня по спине Саша, один из моих младших братьев.

— Не, я пас.

— Ой, вы вообще не пьете? — хлопает напротив глазками та самая Николь, нарядно одетая девушка, которую мне сватают с самого начала ужина.

Но мать меня никогда не слушает, а тем более сейчас, когда у нее уже развязался язык под бокал домашнего вина. Как раз она проходит мимо меня и по-матерински обнимает за плечи.

— Да что, дорогая, как говорится, ни капли в рот, ни сантиметра...

— Мама! — кричат в один голос все семеро детей, присутствующих за столом.

Лицо Николь мгновенно заливается пунцовой краской, а отец и дядя Толик только заливаются громким, одобрительным смехом.

— Зинка, как обычно, знает, что сказать! — хлопает по столу дядя, вытирая слезы от смеха.

Я лишь криво улыбаюсь, чувствуя, как внутри все сжимается от глухого раздражения. Мне бы ее улыбки, ее розовые волосы, ее нелепую белую шапку...

Отец, заметив мой отсутствующий взгляд, перестает смеяться. Он молча ставит свою рюмку на стол, берет меня за локоть и кивает на дверь, ведущую во двор.

— Пошли, Влад. Покурим.

Я недоверчиво смотрю на отца, но спорить не собираюсь. Сейчас мне меньше всего хочется препираться, а в его взгляде читается не просто любопытство, а что-то вроде отцовской солидарности.

Мы молча накидываем куртки, выходим на крыльцо и спускаемся на деревянную скамейку у мангала.

Сначала мы закуриваем без спеха. Я щелкаю зажигалкой, поднося огонь к сигарете, и выпускаю дым. Отец делает то же самое, глубоко затягиваясь и глядя куда-то в сторону заснеженного сада.

— Кто она? — внезапно спрашивает он, не поворачивая головы.

Я замираю, держа сигарету на весу.

— Ты про кого? — хрипло переспрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о ком речь.

— Ты мне тут дебила не включай, — усмехается отец, стряхивая пепел на заснеженный ботинок.

— Я уже начал понимать, когда ты играешь дурачка. В детстве, ты для своей одноклассницы Ленки воровал цветы, которые я покупал твоей матери. Думал, не заметил, как клумба у дома поредела?

Это его любимая история. В другой день я бы отмахнулся, но сейчас в груди все неприятно напрягается.

— Да я, честно, не понимаю... — начинаю я, пытаясь держать лицо, но отец перебивает меня.

— Не понимаешь, потому что сам себе врешь, — чеканит он. — Вон, Николь эта... сидит, глазками хлопает, хорошая девка. А ты сидишь как в воду опущенный, будто тебя на фронт отправляют, а не на свидание. Думаешь, я не видел, как ты за столом каждые пять минут в карман лезешь?

Я молчу, чувствуя, как внутри закипает смесь злости и стыда. Отец прав, но признать это перед ним — значит расписаться в собственной слабости.

— Че, Колян, Владоса колишь? — раздается за спиной громкий, заплетающийся голос. Дядя Толик, поддатый и раскрасневшийся от домашней настойки, вываливается из дома. Он шумно хлопает дверью, кутаясь в распахнутую телогрейку, и идет к нам, оставляя на снегу глубокие следы. Только этого не хватало.

— Толян, иди сюда, — отец машет ему рукой, приглашая присоединиться.

Дядя грузно плюхается на скамейку прямо рядом со мной и по-свойски закидывает руку мне на плечо, обдавая запахом табака и застолья.

— Ну, давай, — выдает он с хитрым прищуром. — Рассказывай. Кто она?

— Да вы сговорились, что ли?! — я окончательно теряю самообладание и резко скидываю его руку. — С чего вы вообще взяли, что дело в ней?!

Оба на секунду замолкают, глядя на меня. А потом тихий морозный двор оглашается их громогласным, откровенно издевательским хохотом.

— Вот ты сам себя и сдал, сынок! — сквозь смех хлопает меня по колену отец.

Ну пиздец.

Меня раскусили, как шестнадцатилетнего пацана. Но от двух подвыпивших, тертых жизнью мужиков, воспитывавших меня с пеленок, бежать некуда.

— Раскололи, — глухо выдыхаю я, сдаваясь.

Толик с интересом базарной тетки потирает мясистые ладони, предвкушая подробности.

— И чего не поделили? Почему к нам не привел, раз так прикипел?

Потому что она иностранка. С розовой шевелюрой и дерзким макияжем. Потому что она была моим объектом, за которым я маниакально следил, пользуясь служебным положением. И потому что ей, мать вашу, всего двадцать лет.

Но вслух я говорю только одно:

— Я всё сам испортил.

Отец перестает ухмыляться. Он не лезет в душу с расспросами, не требует выложить ему всю подноготную. Он видит главное.

— Испортил — чини, — просто отрезает отец, щелкая зажигалкой. — Ты мужик или кто?

— Да там всё сложно, бать, — я с силой тру переносицу, чувствуя, как начинает гудеть голова. — Я... повел себя как полный мудак. Ограничил ее, напугал, наговорил лишнего. А теперь она даже слушать меня не хочет. Ушла в глухую оборону, отрезала все контакты.

Дядя Толик сочувственно цокает языком:

— Бабы, они такие, Владос. Чуть что не по их — сразу в слезы, в игнор, чемоданы собирать. Ты ей цветы-то хоть купил?

— При чем тут цветы, Толь... — устало выдыхаю я. Там цветами не отделаешься. Там доверие пробито насквозь.

Отец глубоко затягивается и выпускает струю сизого дыма.

— Я командовал полком, Влад, — произносит он своим фирменным командирским тоном, от которого у меня еще в юности рефлекторно выпрямлялась спина. — И я знаю, как выглядит офицер, потерявший бойца. Но ты сейчас выглядишь не как командир. Ты выглядишь как мужик, потерявший свою женщину.

Я молчу. Возразить нечего.

— Если она тебе так нужна, что ты готов грызть бетон и кидаться на стены — иди и забирай ее, — жестко чеканит отец. — Извиняйся, доказывай, ломай двери, если придется. Мы, Громовы, свое не отдаем никому. Понял меня?

— Там тяжкая ситуация, бать. Ты не поймешь.

Отец и дядя Толик переглядываются, обмениваясь короткими, выразительными взглядами, в которых читается снисхождение к моему идиотизму.

— Она тебе нравится так, что сдохнуть хочется? — в лоб спрашивает отец.

— Да.

— Жить без нее не можешь?

— Да, — выдыхаю я, и это звучит на удивление жалко.

— Ну и в чем тогда проблема?

— Мы могли сосуществовать только через... через сеть, — пытаюсь я объяснить специфику наших отношений, чувствуя себя беспомощным. — У меня забрали доступ. Я сейчас убиваю все время, ищу способ обойти рабочие сервера, снова восстановить этот контроль над ее девайсами, чтобы... АЙ, БЛЯТЬ!

Ладонь дяди Толика с размаху прилетает мне прямо в затылок. Удар такой силы, что я едва не клюю носом в собственные колени.

— Ты че, тупой?! — рявкает дядя, глядя на меня сверху вниз с искренним возмущением.

— Схуяли?! — рычу я, потирая ушибленный затылок и злобно зыркая на родственника. — Ты че творишь, Толь?!

— С того хуяли! — не отстает Толик, активно жестикулируя. — Какая, нахрен, сеть?! Какой контроль девайсов?! Ты че, паук, блядь, в сетях сидеть?! Или извращенец какой-то?! Тебе сорокет скоро, Влад!

Отец сидит рядом, невозмутимо стряхивая пепел, и даже не думает вступаться. Напротив, в его глазах пляшут откровенно одобрительные искры.

— Толик дело говорит, — хмыкает отец. — Ты оперативник или прыщавый хакер в подвале?

— Вы не понимаете, она...

— Это ты не понимаешь! — перебивает дядя Толик, распаляясь все больше. — Бабе мужик нужен, осязаемый! Чтобы пришел, за плечи взял, в глаза посмотрел! А ты ей что? Сигналы из космоса посылаешь? Контроль он там восстанавливает... Тьфу! Берешь ноги в руки, покупаешь веник нормальный — не гвоздики, а розы! — едешь к ней домой, звонишь в дверь и разговариваешь ртом!

Я замираю.

Слова Толика — грубые, примитивные, до нелепого простые — прошивают мой мозг, словно пуля.

Я, элитный спецназовец, офицер с идеальным послужным списком, сидел и ломал голову над тем, как взломать брандмауэр управления, чтобы снова пялиться в монитор. Я тратил часы на прописывание кодов, рисковал погонами, изводил себя паранойей... вместо того, чтобы просто сесть в машину и приехать к ней.

Мне не нужен IP-адрес ее роутера. Мне не нужны камеры на ее улице. У меня есть ноги, у меня есть тачка и я знаю, где она живет. И плевать, что я не при исполнении. Плевать, что мне запретили с ней контактировать официально.

— Ну? — отец выгибает бровь, глядя на мое ошарашенное лицо. — Дошло наконец до товарища майора?

— Дошло, — медленно произношу я, чувствуя, как внутри разгорается упрямое, почти звериное желание действовать.

Я поднимаюсь со скамейки. Боль в затылке от подзатыльника отрезвила лучше любой ледяной воды.

— Эй, а шашлыки? — дядя Толик растерянно моргает, глядя, как я на ходу достаю ключи из кармана.

— Сами ешьте, — бросаю я через плечо. Смотрю на отца: — Спасибо, бать. Обоим спасибо.

Я сбегаю с крыльца и быстрым шагом направляюсь к внедорожнику, на ходу вытаскивая из куртки одноразовый телефон. Экран всё еще темный. Никаких сообщений от нее.

Только дождись меня, кролик. Не наделай глупостей. Я завожу двигатель, срывая машину с места. Семья права. Хватит прятаться за мониторами. Пора выходить в реальный мир.

Мой внедорожник рвет заснеженную трассу. Стрелка спидометра давно перевалила за допустимый предел, но мне все равно. Всего полчаса, и я буду там. Осталось совсем немного.

Но как назло, стоит мне въехать в черту города, я начинаю собирать все долбаные красные светофоры. Тормоз. Газ. Снова тормоз. Я до хруста сжимаю оплетку руля, молясь, чтобы она не наделала глупостей.

Стоя на очередном перекрестке, я слышу короткую вибрацию. Одноразовый телефон на соседнем сиденье.

Эмма.

Я хватаю трубку, и то, что я вижу на экране, заставляет меня мгновенно подсесть на жесткий нервяк. Твою мать.

Это фото. На нем — я и Инга. В том самом панорамном ресторане в центре. Качество не шик, через стекло, но лица видно отчетливо. Как?! Как она меня там увидела? Как вообще оказалась рядом? И самое главное — она же всё поняла неправильно!

Какой же я идиот. Конченый, непробиваемый идиот. Из-за того, что я не умею нормально разговаривать ртом, из-за моей гребаной скрытности и привычки держать всё в тайне — всё снова летит в бездну. Точно так же, как рухнул мой первый брак. Я наступаю на те же самые грабли, методично уничтожая то единственное живое и настоящее, что заставило меня снова почувствовать себя человеком.

— Нет... я всё исправлю, — рычу я сквозь зубы, вжимая педаль газа в пол, как только загорается зеленый.

Под фотографией горит, выжигая глаза, всего одно короткое сообщение, написанное на моем родном языке: «Прощай».

Нет, кролик. Так просто ты от меня не отделаешься.

Вспомнив подзатыльник Толика, я с визгом торможу у первого попавшегося цветочного павильона. Влетаю внутрь, пугая сонную продавщицу, скупаю самый большой букет розовых роз, который только у них есть, и мчусь по ее адресу. К ее квартире. К единственной зацепке, которая у меня осталась.

Припарковавшись во дворе, я выскакиваю из машины с цветами наперевес. Проскальзываю в подъезд старой панельки прямо за каким-то припозднившимся соседом и бегом, перескакивая через ступеньки, взлетаю на шестой этаж.

Останавливаюсь перед ее дверью. Такое ощущение, будто только что закончил марш-бросок с полной выкладкой.

Я сжимаю свободную руку в кулак и громко стучу. Раз. Другой. Третий.

Тишина. Конечно же, она не отвечает.

— Эмма! — мой голос грохочет в узком лестничном пролете. — Открой, пожалуйста! Я всё объясню!

Стучу еще и еще. Кажется, если она сейчас не откроет, я плюну на всё и просто выбью эту чертову дверь вместе с косяком.

— Пожалуйста, кролик... — хриплю я, прижимаясь лбом к холодному дермантину.

Задерживаю дыхание, вслушиваясь до звона в ушах, чтобы уловить по ту сторону преграды хотя бы шорох, легкий скрип половицы или ее дыхание. Но в ответ — лишь мертвая, звенящая пустота.

— Мужчина! Вы чего тут долбитесь-то?! — внезапно раздается за спиной возмущенный женский голос с характерным, северо-западным говором.

Я оборачиваюсь, сжимаясь в пружину. Передо мной стоит женщина примерно моего возраста в накинутом поверх свитера пуховике. Она смотрит на меня совершенно ошалевшими глазами, переводя взгляд с моего перекошенного лица на огромный, нелепый букет розовых роз в руке. А в пальцах у нее позвякивает связка ключей.

— Я... к Эмме, — выдыхаю я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё трясется от адреналина. Мой взгляд цепляется за ключи в ее руках.

— А-а, к иностранке нашей, — женщина как-то понимающе тянет гласные и делает шаг к той самой двери, в которую я только что ломился.

Меня прошибает холодным потом.

— Вы ее знаете?

— Конечно знаю, она у меня эту квартиру снимала, — обыденно отзывается хозяйка, примеряя ключ к замочной скважине.

Мой мозг, заточенный на анализ каждого слова, намертво цепляется за прошедшее время.

— Что значит «снимала»? Она съехала?

— Ну так да! — женщина всплескивает свободной рукой, окидывая меня укоризненным взглядом. — Господи, вроде мужик взрослый, с цветами примчался, а даже не знаете, куда девушка-то ваша съехала! Ну вы даете!

Я делаю к ней шаг, нависая всей своей массой и забыв о всякой вежливости.

— Где она сейчас?!

Женщина испуганно вжимается в стену подъезда, но отвечает быстро, тараторя:

— Да тут недалеко, на соседней улице! Сказала, что визу ей аннулировали, представляете? Плакала так, бедная... Вот и взяла на пару дней квартирку-то подешевле, чтобы до отлета перекантоваться, у нее же никого тут нет. А свою я продаю то, покупатели завтра придут...

Визу аннулировали.

Слова бьют под дых хлестче бейсбольной биты, выбивая из легких весь кислород.

Бюрократическая машина сработала. Приказ полковника пустили в ход без моего ведома, пока я сидел на даче и жевал шашлыки. Ее вышвыривают из страны. И она, увидев меня в ресторане с Ингой, сложила два и два. Она уверена, что это я нажал на рычаги, чтобы депортировать ее и избавиться от обузы ради новой «взрослой» бабы.

Вот почему она написала «Прощай».

— Адрес, — мой голос звучит так страшно и низко, что хозяйка квартиры вздрагивает. — Скажите мне ее точный адрес. Прямо сейчас.

— Ленина тридцать, на соседней улице! Но подъезд и квартиру не знаю, клянусь!

— Спасибо.

Я срываюсь с места и лечу вниз по лестнице, перепрыгивая через пролеты. Мне нужен был только адрес дома. Вычислить нужную квартиру для меня — раз плюнуть. Главное успеть.

Пока я бегу по темным, заснеженным улицам, сжимая в руке этот идиотский букет роз, в голове предательски всплывают наши вечера. Те самые, которые я собственными руками растоптал.

Особенно один из них.

Тот день был просто отвратительным. Я сбросил тактический рюкзак с простреленного плеча и зашел в свою пустую, холодную берлогу. Мерзость. Сегодняшнее задержание едва не стоило мне жизни. Один из ублюдков, возомнивший, что может распоряжаться живыми девушками как товаром на рынке, решил, что пуля в оперативника решит все его проблемы. Теперь эта мразь сядет на пожизненное. Но боль под ключицей от этого слабее не становилась.

Обычный холостяцкий ритуал после такого дерьма: горячий душ, неумелая перевязка одной рукой, крепкий черный кофе и полная пепельница окурков.

Но теперь в этот мрачный график вклинилось кое-что еще.

На экране ноутбука, который я в последнее время вообще перестал выключать, в открытом текстовом документе появился курсор и напечатал: «Привет. Как дела?»

Я тут же удаленно подключился к ее веб-камере. Эмма сидела на кровати, подтянув колени к груди, и смотрела прямо в глазок объектива своими огромными оленьими глазами.

Я напечатал в ответ: «Я тебя слышу, кролик. Лучше говори».

— О, хорошо! — она радостно улыбнулась. — Как дела?

«Если честно, не очень. Подстрелили», — отбил я по клавишам.

Эмма испуганно ахнула, прикрыв рот ладошкой.

«Все нормально, не надо меня жалеть...» — начал было печатать я, привыкший рубить любые проявления жалости на корню.

— А я и не собиралась, — вдруг перебила она, серьезно глядя прямо в камеру.

Чего? Серьезно? А где же стандартные слезливые причитания в духе «твоя работа такая опасная»?

Я нажал кнопку активации микрофона, выводя звук на ее динамики.

— Не собиралась? — хрипло переспросил я.

— Ну да, — она чуть пожала плечами, и ее голос стал невероятно мягким, обволакивающим. — Это, конечно, заставляет меня волноваться и беспокоиться за тебя... Но ты ведь профи. Ты большой и сильный. Я верю в тебя, Медведь! Хотя... мне бы очень хотелось сейчас быть рядом. Обнять тебя. И самой обработать твои раны.

Ауч. Прямо в сердце. Навылет. И никакой бронежилет не спас.

— Веришь... в меня? — выдохнул я, чувствуя, как странно сжимается горло.

— Конечно! — Она радостно вскинула тонкие руки, словно какая-то сказочная фея, случайно залетевшая в мою беспросветную, пропахшую порохом тьму. — Я часто пересматриваю те видео, где ты задерживаешь всяких преступников! Тебе просто нет равных!

Это маленькое, яркое солнышко смотрело на меня через объектив с такой искренней, гордостью, что боль в простреленном плече отошла на второй план, уступая место чему-то горячему и живому в груди.

— О чем сегодня поговорим? — спросил я, затягиваясь сигаретой.

— Я дочитала первый том «Войны и мира»! — с полным восторга выдохом выдала она. — Болконский — это просто что-то с чем-то!

И тогда я слушал ее. Просто сидел в своей прокуренной холостяцкой берлоге, смотрел на ее оживленное лицо на экране и не перебивал. А потом мы до глубокой ночи яростно дискутировали о Толстом, о чести и мотивах героев. И я, прожженный циник, проливший в тот день чужую и свою кровь, никогда еще не был так оглушительно счастлив, как тогда.

Холодный ветер бьет в лицо, вырывая меня из воспоминаний.

Я стою перед старой пятиэтажкой из потемневшего кирпича на Ленина, 30. Четыре одинаковых, обшарпанных подъезда. Где-то там, за одним из этих темных окон, сидит моя девочка. Напуганная, обиженная и уверенная, что я ее предал, променял и вышвырнул из страны.

Я сжимаю в руке замерзающий букет роз. Времени на долгие поиски нет. Я достаю из кармана рабочий телефон и запускаю программу, которая незаконно сканирует активные подключения к ближайшим вышкам сотовой связи. Мне нужен всего один знакомый MAC-адрес ее телефона или ноутбука.

Я верну свой контроль. Но на этот раз — только для того, чтобы защитить ее и никогда больше не отпускать.





Глава 17




Эмма

Я отчаянно не хочу улетать.

Последние несколько часов я только и делала, что висела на телефоне. Я звонила отцу, умоляла его задействовать свои связи, но даже он с его юристами оказался беспомощен перед местной бюрократической машиной. Оказалось, что каких-то языковых курсов недостаточно, чтобы легально задержаться в стране, особенно после прямого уведомления об аннулировании визы. Выбор был невелик: либо экстренно поступать на очную форму, собирая немыслимую гору справок и отказываясь от гражданства родной страны, либо собирать чемоданы.

И поэтому я пакую вещи. Мой рейс назначен на раннее утро.

Я приказываю себе дышать ровно, но горло сводит от спазмов. Слезы текут по щекам, оставляя горячие, зудящие дорожки, капают на смятую одежду, размазывая остатки туши.

— Вот ублюдок! Долбанный, лживый ублюдок! — кричу я в пустоту чужой, дешевой съемной квартиры.

Он же шептал мне в микрофон, что такого, как у нас, у него никогда ни с кем не было! Что я свожу его с ума, что только я его привлекаю до такой степени, что он теряет контроль! А на деле... на деле он сидел в дорогом ресторане, пожирая взглядом шикарную, взрослую женщину.

Я со всей силы швыряю скомканную футболку прямо в стену. Она жалко сползает по выцветшим обоям и падает на паркет.

В груди зияет огромная дыра. Больно так, что хочется лезть на стены.

Но мне нужно продолжать. Я заставляю себя подняться с кровати и иду к скрипучему советскому шкафу, чтобы достать оставшиеся вещи. Моя рука шарит по верхней полке и внезапно натыкается на плотную, гладкую поверхность.

Черная матовая коробка.

О, черт... Я опускаю ее на кровать и снимаю крышку.

В каком бешеном угаре я вообще это заказывала?

На дне коробки лежит сплошной концентрат порока, упакованный в тонкий шуршащий пластик. Чертов костюм из эротического бутика, который я купила пару недель назад, когда наши виртуальные игры с Владом достигли пика. Белый плотный корсет с жесткими косточками, ленты подтяжек с металлическими зажимами для таких же белоснежных чулков с кружевной резинкой. Ободок с длинными, чуть загнутыми кроличьими ушками. И самая главная деталь — анальная пробка, на широком основании которой закреплен пушистый, белоснежный кроличий хвостик.

Он же всё равно продолжает следить за моим блогом, так? У него ведь наверняка остались обходные пути, чтобы мониторить мою страницу.

Жалость к себе внезапно испаряется, выжженная едкой обидой. Уязвимость сменяется жгучим желанием ударить в ответ. Ударить по самому больному. Пощекотать ему нервы так, чтобы он взвыл.

Пусть посмотрит, кого он потерял! Уебан! Я сфотографируюсь в этом и выложу в сеть на всеобщее обозрение. Пусть видит, что его «кролик» больше ему не принадлежит.

Пальцы сами срывают одежду. Я быстро переодеваюсь, натягивая на себя этот похабный, контрастирующий с моей бледной кожей наряд. Затягиваю шнуровку корсета так туго, что ребра сдавливает, а грудь высоко приподнимается над краем плотной чашки. Металлические зажимы со щелчком цепляются за кружево белоснежных чулков, плотно обхватывающих бедра. Я надеваю ободок с ушками и подхожу к мутному зеркалу.

Оттуда на меня смотрит заплаканная, растрепанная девчонка с розовыми волосами, одетая как самая дорогая шлюха из его фантазий.

Мой взгляд опускается на кровать, где лежит последняя деталь.

Да хер с ним!

Я хватаю тюбик со смазкой, щедро выдавливая гель на пальцы и на сталь. Глубокий, прерывистый вдох. Пара уверенных манипуляций, и с тихим, скулящим стоном она оказывается внутри меня. Тело рефлекторно напрягается от непривычного, распирающего чувства, но я заставляю себя выпрямиться. Белый пушистый помпон щекочет кожу. Каждое движение теперь отзывается тянущим, сладковато-болезненным спазмом внизу живота.

Я беру смартфон, чтобы включить камеру, как вдруг я слышу дребезжание.

На тумбочке, подключенный к зарядному устройству, разрывается тот самый старый, потертый аппарат. Единственный номер.

Я всё равно продолжала его заряжать. И сейчас на тусклом экране мигает надпись: «Входящий вызов».

Палец зависает над зеленой кнопкой приема вызова. Ответить? Выкрикнуть ему в лицо всё, что сжигает меня изнутри?

Нет. Пошел он к черту.

Я отворачиваюсь, беру свой айфон, открываю камеру, поправляя кружевные края корсета. Но тот кусок, позади меня не унимается. Аппарат вибрирует по поверхности так сильно, что едва не падает на пол.

Раздраженно выдыхаю и бросаю короткий взгляд на дисплей. Там висит значок непрочитанных сообщений, и цифра рядом с ним пугает — больше сотни.

Открываю последнюю цепочку. Текст бьет по глазам:

«Прости меня»

«Ты все не так поняла»

«Где ты?»

«Я знаю твой новый адрес, кролик. Я иду»

«Я здесь»

Он... вычислил меня? Нашел эту убогую ночлежку, о которой знает только хозяйка?

В руке снова жужжит телефон. Новое сообщение высвечивается поверх остальных:

«Выгляни в окно, если не веришь».

Какая-то идиотская тяга заставляет меня подойти к подоконнику. Каждое движение отдается внутри тянущим, распирающим давлением от металла, но я осторожно цепляю пальцами край пыльной занавески и отодвигаю ее в сторону.

Улица тускло освещена желтым фонарем. Прямо внизу, на затоптанном снегу, стоит он. В черной кожаной курткой, а в опущенной руке зажат нелепо огромный, совершенно не вяжущийся с его фигурой букет светлых роз. Влад задирает голову.

Наши взгляды скрещиваются сквозь грязное стекло. Я отшатываюсь вглубь комнаты, но поздно — он меня заметил. Я вижу, как он швыряет цветы прямо в сугроб и срывается с места, устремляясь к входу.

Моя временная квартира находится на втором этаже. Снизу доносится оглушительный лязг — он с такой силой рвет на себя тяжелую подъездную дверь, что магнитный замок с хрустом сдается. Грохот эхом разносится по лестничной клетке, а следом идут быстрые шаги, перепрыгивающие сразу через несколько ступеней.

Начисто забыв, что на мне только тугой белый корсет, чулки и хвост, я бросаюсь в коридор. Инородный предмет внутри отзывается тупой болью от бега, но адреналин заглушает всё. Я подлетаю к хлипкой входной двери, судорожно хватаюсь за вертушку замка и с силой проворачиваю ее на два оборота, прячась за тонким слоем советского дерева.

Шаги обрываются ровно по ту сторону. Он безошибочно вычислил нужную.

Я припадаю глазом к мутному стеклу глазка. Искаженная дешевая линза искривляет пространство лестничной клетки, но я предельно четко вижу его.

Удар заставляет меня отшатнуться.

— Эмма! Открой дверь! — его голос грохочет в пустом подъезде и просачивается сквозь щели. Больше не искаженный динамиками телефона, не отфильтрованный микрофоном. Настоящий. Живой. Вибрирующий так мощно, что дрожь отдается в досках пола.

— Нет! — выкрикиваю я, чувствуя, как срывается голос.

Он бьет снова, настойчивее, с силой дергает дверную ручку. Внутри меня бушует неконтролируемый хаос. Он действительно здесь. Дышит тем же пыльным воздухом, стоит на расстоянии вытянутой руки. Мой Медведь, шагнувший из цифрового вакуума прямо на порог этой убогой хрущевки.

Но этот же самый человек хладнокровно, одним щелчком пальцев вышвырнул меня из страны. Избавился от надоедливой малолетки.

Я отступаю, прижимаюсь лопатками к обшарпанному дермантину обивки и сползаю вниз, прямо на пол. Из горла вырывается сдавленный полустон. Я подтягиваю колени к груди, отчаянно пытаясь прикрыться руками в этом нелепом, вульгарном кроличьем корсете.

Дверь за моей спиной снова содрогается.

— Пожалуйста, Влад! — кричу я, глотая обжигающие слезы. — Ты делаешь мне больно! Уйди! Возвращайся к ней!

— Открой дверь, давай поговорим! — рычит он с той стороны, и в его интонации пробивается непривычное, рваное отчаяние, смешанное с яростью. — Эмма, мать твою, я никуда не уйду! Я выломаю эту картонку нахрен, если ты сейчас же не повернешь замок!

— О чем нам говорить?! — срываюсь я на истеричный крик, запрокидывая голову и ударяясь затылком о дверь. — О том, как ты технично вышвырнул меня из страны, чтобы я не мешала тебе кувыркаться с твоей шикарной, взрослой бабой?!

За дверью на секунду повисает звенящая пауза. А затем следует такой силы удар, что с косяка мне на плечо сыплется белая штукатурка. Я обхватывая себя руками, а пробка внутри меня напоминает о собственном унижении. Я сижу здесь, одетая для него как дешевая игрушка, пока он добивает меня сквозь деревянную преграду.

— Какая, к черту, баба?! — гремит его голос, искаженный яростью. — Эмма, ты вообще соображаешь, что несешь?! Это Инга! Я был на задании! Блять, она просто мой объект для слежки!

— Врешь! — я впиваюсь ногтями в собственные колени, оставляя на бледной коже красные полумесяцы. — Я видела, как ты на нее смотрел! Ты ни разу не отстранился! Ты сбросил мой звонок ради нее!

— Потому что я был под прикрытием, мать твою! — ревет Влад, снова дергая ручку. Механизм замка натужно скрипит, угрожая сорваться. — Я не мог говорить! Если бы я не сбросил, я бы сорвал операцию!

— Мне плевать! — слезы душат, переходя в злые, прерывистые рыдания. — Ты поиграл в своего больного сталкера, ты получил всё, что хотел, а потом просто стер меня! Зачем ты аннулировал визу, Влад?! Зачем?! Неужели нельзя было просто сказать «прощай», не выгоняя меня как собаку?!

Опять тишина. Я слышу только его хриплое дыхание по ту сторону. А затем его голос звучит иначе.

— Я не трогал твою гребаную визу.

— Хватит врать мне!

— Я сказал, я ее не трогал! — рявкает он так, что у меня закладывает уши. — Это приказ моего начальника! Управления! Потому что я облажался, Эмма! Потому что я поехал крышей, влез в рабочие сервера, чтобы снова за тобой следить, и меня поймали! Они решили избавиться от тебя, чтобы я не натворил еще больших дел, ясно тебе?!

Мои легкие отказываются делать вдох. Что он сказал? Влез в сервера ради меня? Попался?

Хаос в голове разрастается до критических масштабов. Часть меня отчаянно хочет поверить каждому его слову, броситься к замку и повернуть эту проклятую защелку. Но обида и страх снова оказаться брошенной держат мои руки парализованными.

— Я тебе не верю, — шепчу я, но знаю, что он слышит. — Уходи. Мой рейс через семь часов. Оставь меня в покое.

— Нет, кролик. Больше никаких игр на расстоянии, — его тон становится пугающе спокойным. — Я считаю до трех. Если ты не поворачиваешь этот замок сама, я выношу эту дверь вместе с косяком. А потом мы поговорим.

Я нервно сглатываю, не в силах пошевелиться.

— Раз.

— Два.

— Влад, ты не посмеешь... тут соседи!

— Три. Отойди от двери, Эмма. Я предупреждал.

Короткий удар ботинка обрушивается на хлипкое дерево. Дверь трещит по швам, замок жалобно скрежещет, и щепка отлетает прямо мне под ноги. Я с визгом отползаю вглубь узкого коридора, понимая, что он не шутит. Он действительно сейчас разнесет эту преграду в щепки.

Я в ту же секунду срываюсь с места, бегу по узкому коридору, но спотыкаюсь о собственные непослушные ноги и плюхаюсь прямо на пол. Влад с оглушительным треском выносит хлипкую преграду. В воздух взмывает облако серой строительной пыли, оседая на моих волосах. Он переступает через сломанный косяк и небрежным жестом скидывает с плеч надорванную куртку прямо на грязный линолеум.

Я отказываюсь верить собственным глазам. Мы впервые видим друг друга по-настоящему. Лицом к лицу. Без экранов, без искажающих фильтров вебкамеры, без интерфейсов программ для слежки. Мой Медведь — из плоти и крови, пугающе огромный, осязаемый, бьющий по всем нервным окончаниям сразу.

Он делает шаг ко мне, а я отползаю дальше, упираясь спиной в стену. Стараюсь изо всех сил игнорировать сводящий с ума дискомфорт внизу живота — инородное тело внутри отзывается на каждое движение тянущей, жгучей сладостью, заставляя бедра предательски подрагивать.

Его взгляд скользит по моей фигуре, по открытой коже, и в его глазах вспыхивает нечто ошеломляющее, граничащее с чистым безумием.

— Это... что на тебе? — выдыхает он, ошарашенно рассматривая белый плотный корсет, натянутые ленты подтяжек и пушистый кроличий помпон, бесстыдно выглядывающий между моих ног.

— Не твое дело! — шиплю я, отворачивая заплаканное лицо и отчаянно пытаясь удержать жалкие остатки гордости. — Я готовлю контент! Для своих подписчиков! Раз уж мой самый преданный фанат решил вышвырнуть меня из страны ради своей роскошной бабы!

— Я уже всё сказал про Ингу, — отрезает он. Влад опускается передо мной на корточки. Его присутствие обрушивается на меня лавиной, лишая воли, заставляя кожу мгновенно покрываться россыпью мурашек. — И я никуда тебя не отпущу.

— Мой самолет утром, — я глотаю слезы, упрямо разглядывая шнурки на его ботинках, лишь бы не смотреть в эти пронзительные, лишающие рассудка глаза. — У меня нет визы.

— Плевать на визу, — Влад уверенно протягивает руку. Его большие, шероховатые пальцы грубо, но с какой-то отчаянной, фанатичной нежностью ложатся на мою коленку. Холод его кожи обжигает, вызывая судорожный вздох. — Я женюсь на тебе. Завтра же. Мы распишемся, оформим тебе РВП, гражданство, что угодно. Из этой страны ты не улетишь.

— Что?..

— Что слышала, — он сводит брови к переносице. Его пальцы скользят выше по моему бедру, неотвратимо и горячо, сминая белоснежное кружево чулка. Каждое прикосновение его огрубевших рук к моему полуголому телу ощущается как электрический разряд, прошивающий нервную систему насквозь и отдающийся пульсацией там, где спрятана металлическая игрушка. — Я не отдам тебя никому, Эмма. Ни полковнику, ни миграционной службе, ни твоему папочке. Ты — моя.

Предательский стон срывается с моих губ. Это происходит наяву. Настоящий, невероятно красивый мужчина касается меня по-настоящему, стирая все мыслимые границы между выдуманным миром и суровой реальностью. Я слышу его голос вживую — этот бархатный, пробирающий до костей английский с едва уловимым акцентом.

— То есть... ты хочешь сказать, что это не ты аннулировал мою визу? — шепчу я, срываясь на жалкий всхлип.

Его рука остается на месте, массируя чувствительную кожу бедра. Влад смотрит мне прямо в глаза, проникая в самую душу, бесцеремонно вытаскивая на поверхность все мои страхи и тайные желания.

Затем... Боже, что он делает?!

Его свободная рука ныряет за пояс брюк и выхватывает пистолет. Нет... нет, нет!

Ствол касается моего подбородка, заставляя повернуть голову и смотреть только на него.

— Он разряжен, кролик, — произносит он с пугающим, фанатичным спокойствием. — И нет, я же уже сказал. Всё это провернула государственная машина, без моего ведома. Я пытался... черт возьми, я пытался всё восстановить. Обойти их защиту, пробить новые каналы.

— Зачем?!

— Затем, Эмма, что я влюбился, как последний малолетний идиот! — голос Влада срывается на отчаянный, глухой рык.

Он опускает пистолет. Увесистое дуло скользит вниз по моему животу, плавно минуя край белого корсета, и упирается прямо в самый центр лобка,

— Мне вправили мозги, — продолжает он, опускаясь еще ниже, нависая надо мной так близко, что я ощущаю жар его крупного тела. — Привели в чувство. Я хотел всё вернуть, как было, снова спрятаться за безопасным монитором и наблюдать за тобой на расстоянии. Но до меня донесли одну простую истину.

Его горячая, шершавая ладонь ложится мне на щеку, большим пальцем стирая соленые слезы.

— Ты нужна мне вот так, — шепчет он мне прямо в губы, обдавая своим прерывистым дыханием. — Осязаемая. Живая. И только моя.

Я должна его оттолкнуть. Должна прогнать этого одержимого сталкера, который разнес мою дверь в щепки и теперь держит пушку между моих ног. Но вместо этого я подаюсь вперед, навстречу его обжигающим рукам.

— Ты больной, Влад, — выдыхаю я, закрывая глаза от невыносимого напряжения.

— Знаю, — он убирает оружие, не глядя отшвыривая его куда-то в сторону сломанного дверного проема, и обеими руками обхватывает мое лицо. — И ты — мое единственное лекарство.

Его губы обрушиваются на мои. Это не робкий поцелуй и не попытка попросить прощения. Это собственническое поглощение. Он сминает мой рот с, словно я — вода в пустыне, а он мучился от жажды долгие годы. Я отвечаю ему так же неистово, приоткрывая губы, впуская его язык, цепляясь трясущимися пальцами в него.

Все обиды, страхи и собранные чемоданы сгорают в огне этого сумасшедшего притяжения. Тугая шнуровка корсета впивается в ребра, когда он рывком притягивает меня к своей груди, заставляя почувствовать, насколько сильно он меня хочет. Его бедро вжимается прямо между моих ног, надавливая на хвостик. Я вскрикиваю сквозь поцелуй, запрокидывая голову, и Влад тут же переключается на мою шею, оставляя влажные, обжигающие укусы на бледной коже. Безумие окончательно берет верх над рассудком.

Он нашел меня. И я действительно никуда не улечу.

Он отрывается от моих губ, прерывая наш сумасшедший поцелуй, чтобы рассмотреть меня внимательнее. А я не могу отвести взгляд от его усов, от жесткой щетины, окаймляющей волевой подбородок.

— Эмма... только не говори, что ты собиралась реально... — начинает он, и вдруг я вижу невероятное.

О, Господь всемогущий, этот суровый спецназовец краснеет! Я его засмущала! Скулы покрываются едва заметным румянцем, но в тот же миг во взгляде вспыхивает обжигающая ярость. Неужели он сейчас начнет орать, как обезумевший ревнивец?

— Ты действительно собиралась... показать мне ЭТО?

— Ну да... я... я хотела выставить это в свой блог! — выпаливаю я, стараясь звучать дерзко. — Чтобы позлить тебя!

В ту же секунду он подхватывает меня под бедра. Я с громким визгом обвиваю ногами его мощный, литой торс. Влад не глядя, на одних инстинктах, находит кровать. Мы падаем на скрипучий матрас. Он опрокидывает меня на спину, нависая сверху, и начинает по-хозяйски, жадно исследовать каждый сантиметр открытой кожи.

— Позлить? О, малышка...

Его слова сопровождаются звонким щелчком расстегивающегося ремня.

— Выставляй всё, что пожелаешь. Пусть миллионы пускают слюни и завидуют. Ибо отныне только я могу обладать тобой.

Его фраза прошивает мою суть насквозь. Я ждала скандала, ждала типичной агрессии, присущей таким мужчинам, а получила слепое обожание.

— Влад... — стону я, утопая в его глазах.

Одним ловким переворотом он меняет нас местами. Теперь я сижу верхом на его бедрах. Мои руки дрожат от нетерпения, когда я хватаюсь за край водолазки и стягиваю ее через голову.

Передо мной открывается первозданное мужское естество. У него нет сухих, выточенных ради эстетики кубиков пресса. Зато есть тело взрослого, созревшего воина. Широчайшая, монолитная грудь, крепкий торс и огромная татуировка на левой стороне — герб его страны. Именно так я всегда представляла истинных солдат. Мужчина, выкованный не на фитнес-тренажерах, а в горниле реальных боев. Его кожа усыпана бледными полосами шрамов, рубцами от ранений и порезов — живая карта чудовищных испытаний.

— Ты же у нас кролик, верно, Эмма?

— Д-да... — выдыхаю я, теряя рассудок.

Он бросает откровенно пошлый, горящий взгляд на собственный пах.

— Скачи.

Я повинуюсь, словно под гипнозом. Стягиваю с него джинсы вместе с боксерами. И... он ни капли не преувеличивал. Все двадцать три сантиметра сейчас предстают передо мной во всей своей пугающей красе. Красивый, обтекаемой формы, с легким изгибом вверх, блестящий от предвкушения — он выглядит так, словно неопытный юнец увидел порнозвезду.

Но мое вожделение внезапно разбивается о скалу страха. Глаза расширяются от ужаса.

— Он... он слишком большой! — пищу я, в панике пытаясь отползти назад. — Убери эту штуку от меня!

Я в панике пытаюсь спрыгнуть с постели, отчаянно перебирая коленями по скрипучему матрасу. Но его крепкие руки тут же смыкаются на моей талии, пресекая любую попытку к бегству.

— Куда собралась, трусиха? — его губы растягиваются в снисходительной, почти ласковой ухмылке, хотя в зрачках плещется чистая, неконтролируемая жажда. — Сама надела эти ушки, сама дразнила меня неделями, сводила с ума. Теперь придется отвечать за каждую провокацию.

— Влад, я порвусь! — всхлипываю я, не в силах отвести взгляд от этого гиганта. — Это невозможно!

Он с пугающей легкостью возвращает меня обратно на свои бедра, обхватывая голые ягодицы. Его шершавые пальцы натыкаются на пушистый помпон, и издает низкий смешок.

— Какая же ты... невероятная. Моя извращенная, идеальная девочка, — шепчет он, ловко подхватывая основание игрушки.

Одно точное, уверенное движение, и гладкая сталь покидает мое тело. Я выгибаюсь дугой, громко вскрикивая от внезапно нахлынувшей пустоты и острого удовольствия. Игрушка со звоном отлетает куда-то в сторону, а я остаюсь беззащитной перед ним.

— Ты создана для меня, Эмма, — Влад приподнимается на локтях, его горячие губы скользят по моему животу, оставляя влажные дорожки над краем тугого белого корсета. — Я буду самым аккуратным. Буду беречь своего кролика.

Его пальцы скользят между моих ног, безошибочно находя самый чувствительный эпицентр. Я уже теку, сгораю от невыносимого желания, и он это прекрасно чувствует. Разводит влажные складки, щедро распределяя естественную смазку, подготавливая меня к тому, что должно произойти. От его бесстыдных, откровенных касаний у меня подкашиваются руки, я падаю грудью на его истерзанный рубцами торс, цепляясь ногтями за плечи.

— Смотри на меня, — командует он бархатным баритоном, направляя себя прямо к моему входу.

Я послушно распахиваю глаза, утопая в его фанатичном, помешанном взгляде. Влад обхватывает мои бедра и уверенно, без единого колебания, толкается внутрь.

Мир раскалывается на миллиарды сверкающих осколков. Распирающая боль прошивает тело, но тут же сменяется таким ослепительным наслаждением, что из моего горла вырывается пронзительный, сдавленный крик. Он заполняет меня полностью, до самых краев, растягивая до предела, доказывая каждую свою букву, каждое прочитанное мной сообщение. Берет меня бескомпромиссно, поглощая мою суть, сплавляя нас в одно целое. Я принимаю его габариты, становясь его неоспоримой собственностью.

Влад сжимает меня в своих объятиях с такой отчаянной, почти пугающей нежностью, словно я могу в любую секунду исчезнуть, раствориться, оказаться очередной цифровой галлюцинацией на его мониторе. Явно наслаждаясь процессом, совершенно не торопится. Он делает плавные, осторожные толчки, входя и выходя, бережно приучая мое тело к своему огромному члену. Влад намеренно отдает инициативу в мои руки, позволяя самой контролировать амплитуду, глубину и ритм. Я чувствую, как напряжены до предела стальные мышцы его бедер и живота, как он стискивает челюсти, из последних сил сдерживая свои порывы ради моего комфорта.

Но мне становится слишком жарко в этих белых тисках. Одно ловкое движение пальцев, щелчок непослушных застежек — и плотный кружевной корсет летит на пол, приземляясь рядом с отброшенной ранее анальной пробкой. Я выпрямляю спину, прогибаясь в пояснице, и бесстыдно подставляю обнаженную грудь.

Глаза Влада расширяются до предела, зрачки практически полностью затапливают радужку, когда он видит блеск пирсинга на моих порозовевших сосках. Для него, взрослого мужика, привыкшего к строгости, уставу и дисциплине, эта откровенно порочная деталь становится триггером, срывающим последние, едва держащиеся тормоза. Его ладони ложатся на мою грудь, большие пальцы грубовато задевают металл украшений, и от этого контраста нас обоих прошибает.

Я подаюсь навстречу его рукам, ускоряя ритм, насаживаясь на него резче и глубже, желая получить больше.

— Черт, черт! Эмма, стой! Не так быстро! — почти в панике кричит он, пытаясь перехватить меня за талию, чтобы сдержать этот неистовый темп.

Я немного замешкалась, сбившись с ритма, удивленно распахнув ресницы от его резкого тона. Но уже слишком поздно.

Его тело сводит мощной, неудержимой судорогой. Влад запрокидывает голову, на его крепкой шее отчетливо вздуваются вены, а из горла вырывается стон поражения. Я широко распахиваю рот в немом крике, чувствуя, как невыносимо горячее семя заполняет меня изнутри, обжигая стенки, растекаясь внутри.

Я смотрю на его лицо и отказываюсь верить собственным глазам — этот суровый, непробиваемый спецназовец, способный выломать стальную дверь плечом, сейчас заливается румянцем. Он смущен до такой степени, что прячет лицо, утыкаясь горячим лбом прямо в мою ключицу.

— Пиздец... я... блять, Эмма, клянусь всем святым, у меня такое было всего один раз в жизни! И то в восемнадцать лет! — сбивчиво бормочет он куда-то мне в кожу, откровенно сгорая от стыда за свою осечку.

Первые несколько секунд я пребываю в полнейшем шоке. Мой непобедимый, самоуверенный Медведь капитулировал так быстро? Выстрелил вхолостую при первом же серьезном столкновении с реальностью? А затем мои губы сами собой растягиваются в широкую, довольную ухмылку. Осознание того, какое колоссальное влияние я имею над этим взрослым мужчиной, кружит голову похлеще любого крепкого алкоголя. Я ласково зарываюсь пальцами в его короткие волосы, перебирая пряди.

— То есть я настолько сильно тебе нравлюсь, что ты кончил всего за две минуты? — мурлычу я с откровенной издевкой, игриво поглаживая его по затылку.

Влад поднимает голову. Смущение на его лице мгновенно сменяется обжигающим, многообещающим огнем. Его большие пальцы на моей талии сжимаются крепче, впиваясь в кожу.

— Не дразни меня, кролик, — рычит он с опасной хрипотцой, от которой по позвоночнику бежит табун восхитительных мурашек. — Дай мне пять минут перевести дух, и я заставлю тебя умолять о пощаде до самого утра. Ты еще пожалеешь о своей смелости.

— Ну-ну, кажется, дедушке нужен отд...

Не успеваю я договорить эту откровенную дерзость, как мир перед глазами переворачивается. Влад одним слитным, молниеносным броском опрокидывает меня на спину. Скрип старых пружин тонет в моем изумленном охе. Его бедро бесцеремонно раздвигает мои колени, и я чувствую, как его плоть, еще секунду назад казавшаяся усмиренной, стремительно наливается сталью, бесстыдно и настойчиво потираясь о мои самые чувствительные складки.

Так быстро?

Кажется, я дошутилась. Мой личный спецназовец совершенно не привык проигрывать бои.

— Ого, меня так еще не оскорбляли, малышка, — усмехается он, нависая надо мной непробиваемой горячей скалой.

Влад наклоняется к самому моему уху. — Но я совершенно не против. В качестве извинений можешь называть меня «папочка» или «сэр». Выбирай.

И, не дав мне ни единой секунды на раздумья, он одним выверенным, глубоким толчком снова оказывается внутри. До самого основания. Я рефлекторно выгибаюсь навстречу, подкидывая таз так, чтобы максимизировать трение клитора о его ствол. От этого сладостного контакта из легких вырывается рваный, скулящий стон.

Влад действует как идеальный стратег. Он слепо нащупывает маленькую диванную подушку и ловко подсовывает ее мне под поясницу, создавая безупречный угол для каждого своего последующего выпада. Его ладони намертво фиксируют мой таз, не позволяя сдвинуться ни на миллиметр. Он задает ритм, подстраиваясь под мои судорожные вздохи, читая мое податливое тело как открытую книгу.

Вся былая боль растворилась без остатка. На ее месте расцветает наслаждение. Учитывая, что внутри меня всё еще находится его горячее семя, смешанное с моей собственной влагой, каждое его скольжение ощущается невероятно гладким, развратным и мокрым. Бесстыдные звуки наших столкновений заполняют тесную комнату, эхом отражаясь от выцветших обоев.

Меня накрывает волной такой сокрушительной силы, что я окончательно перестаю соображать.

— Жестче, папочка... умоляю! — кричу я, срывая голос, полностью отдаваясь на милость этому одержимому мужчине.

Медведь выполняет мою просьбу без промедлений. Тесная комната мгновенно наполняется звонкими, откровенными шлепками соприкасающихся тел. В сумасшедшем ритме этого процесса мой затуманенный удовольствием взгляд случайно цепляется за тактический ремень с кобурой, небрежно отброшенный прямо на край скрипучей кровати. Из черной кожи выглядывает рукоятка того самого разряженного пистолета. Настоящий боевой «Пернач».

В воспаленном от возбуждения мозге тут же вспыхивает яркой картинкой одна из самых грязных глав моего собственного романа, где выдуманную героиню жестко брали с помощью оружия. И Влад, способный считывать мои реакции с пугающей точностью, безошибочно улавливает направление моих порочных мыслей.

Он сбавляет темп своих яростных выпадов. Свободной рукой тянется к краю матраса и ловко выхватывает стальной ствол.

— Об этом думаешь?

Я судорожно киваю, не в силах вымолвить ни звука.

И тогда, оставаясь на всю длину внутри меня, он опускает оружие. Дуло касается моего раскаленного клитора. Влад делает несколько выверенных, скользящих движений металлом по самой чувствительной точке, выбивая из меня череду высоких, прерывистых вскриков. Я поддаюсь, раздвигая бедра шире, мысленно готовясь принять гладкое дуло в себя, как того требовал мой извращенный писательский сценарий, но он решительно убирает пистолет, отшвыривая его далеко на пол.

— Мы не в книжке, Эмма, — чеканит он безапелляционным, серьезным тоном. — Даже не вздумай просить меня о чем-то подобном. Пусть эти фантазии остаются исключительно на страницах твоих историй.

Звонкий, воспитательный шлепок по моей обнаженной ягодице закрепляет его слова, обжигая кожу горячим уколом. И в этот миг сквозь пелену слепящего вожделения пробивается кристальная ясность. Вся эта брутальная романтика в моих текстах — иллюзия. Мои вымышленные персонажи — жестокие, эгоистичные тираны, находящие удовольствие в изощренных издевательствах над своими женщинами ради собственного самоутверждения.

Но мой настоящий мужчина выкован совершенно из другого сплава. Влад поглощен мной, он помешан на мне до степени безумия, но эта одержимость пропитана глубокой, трепетной любовью. Для него моя физическая безопасность и комфорт всегда будут стоять на самом недосягаемом пьедестале, что бы ни диктовали грязные фантазии. Он никогда не перейдет черту, способную причинить мне реальный вред.

И от этого невероятного осознания собственной защищенности меня накрывает новой волной сокрушительного возбуждения. Я обхватываю его литой торс ногами, притягивая к себе, готовая раствориться в этом мужчине без остатка.

Влад ускоряет темп. Его выпады становятся все более стремительными, неистовыми, раз за разом выбивая из моей груди звонкие, отчаянные вскрики, в которых смешалось только его имя. Мы безостановочно ворочаемся на скрипучей кровати, в полном хаосе сминая в комья дешевое постельное белье. Голые, покрытые испариной, скользкие от раскаленного пота и нашей общей страсти, мы бесповоротно тонем друг в друге, стирая любые границы между нашими телами.

— Папочка... я сейчас... — срывающимся, скулящим шепотом выдавливаю я, чувствуя, как внутри натягивается невидимая, звенящая струна.

Ему не нужны дополнительные объяснения. Мой Медведь считывает меня безупречно. Он прекрасно знает, что одного лишь проникновения мне недостаточно для финального аккорда. Не прерывая сумасшедшего, выбивающего дух ритма бедер, он опускает ладонь. Подушечки его шероховатых пальцев ложатся точно на мой сверхчувствительный эпицентр. Влад начинает совершать уверенные, выверенные круговые движения, от которых перед глазами тут же вспыхивают искры.

— Так? — хрипло спрашивает он, не сводя с меня фанатичного, пылающего взора.

Мой протяжный, переходящий в визг стон служит самым красноречивым ответом. Чутко ориентируясь на малейшие изменения в моей реакции, на каждое беспорядочное сокращение моих мышц, он филигранно доводит меня до искрящегося исступления.

— О, да! Влад, боже, пожалуйста! Оттрахай меня сильнее! — кричу я, теряя последние крохи приличия в этом вихре чистой, концентрированной эйфории.

Мое тело бьется в экстазе, стенки судорожно и жадно сжимаются вокруг него. Но даже на пике моего оргазма он не останавливается, намеренно продлевая его.

Секунда, другая — и его собственная железная выдержка летит в бездну. Влад утробно рычит, совершая последний, самый глубокий рывок, и я снова чувствую обжигающий поток его спермы, который изливается в мое нутро.

— Я так люблю тебя, Эмма... — с придыханием произносит он на своем родном языке.

Эти слова, искренние и полностью обнажающие его душу, попадают в самое сердце вернее любой пули. Окончательно обессилев от пережитого катарсиса, мужчина обрушивается на растерзанный матрас рядом со мной. Его сильные руки тут же собственнически сгребают меня в охапку, прижимая к широкой, взмокшей груди, чтобы больше никогда и никуда не отпускать.

— Прости меня, кролик... За всё.

Его бархатный баритон вибрирует, проникая под кожу, раня своей уязвимостью. Я не позволяю ему договорить. Приподнимаюсь на локте и накрываю его губы своими, обрывая фразу горячим поцелуем. Я вкладываю в это прикосновение всю нежность, на которую только способна. Больше никаких оправданий. Он поставил на кон свою безупречную репутацию, рисковал свободой, нарушал прямые приказы начальства ради того, чтобы пробиться ко мне. Этого более чем достаточно.

— И... если что, я чист, — произносит он с непоколебимой уверенностью. — Я бы ни за что не полез к тебе, рискуя наградить каким-нибудь букетом ЗППП. Я регулярно прохожу комиссии.

Я возмущенно, но игриво тыкаю кулачком в его твердый, покрытый шрамами бок. Боже, как же сильно это будоражит. Эта его прагматичная, взрослая сторона. Тотальная ответственность за мою безопасность во всех ее проявлениях.

— А вдруг я забеременею? — хитро подначиваю я, прикусывая нижнюю губу и наблюдая за его реакцией. Жду, что он сейчас округлит глаза или, наоборот, начнет планировать покупку коляски.

Но губы Влада растягиваются в снисходительной ухмылке человека, который всегда на десять шагов впереди.

— Я читал твою электронную переписку с гинекологом, — буднично выдает он, скользя широкой ладонью по моей обнаженной спине. — У тебя стоит ВМС. Так что риск минимален.

Ну вот. Никакой интриги. Мой личный, помешанный на контроле сталкер знает о моем организме больше, чем я сама. Немного расстроившись из-за того, что моя эффектная провокация с треском провалилась, я обиженно соплю и утыкаюсь лицом в его разгоряченную, широкую грудь, слушая ровный стук большого сердца.

Но Влад не собирается оставлять это просто так. Его сильные пальцы зарываются в мои растрепанные розовые волосы. Нежно целует меня в макушку и вдруг издает низкий, вибрирующий звук, заставляющий мои внутренности сладко сжаться.

— ...уберешь ее завтра же, — безапелляционно шепчет он, и от этой категоричной, пропитанной тотальной одержимостью фразы по моему голому телу прокатывается обжигающая волна нового вожделения.

От этих слов по позвоночнику прокатывается обжигающая волна. Я поднимаю голову, пытаясь найти на его лице хоть малейший намек на шутку. Но в его глазах плещется лишь кристальная, пугающая уверенность. Он не шутит. Мой Медведь действительно планирует связать нас всеми доступными способами, не оставляя мне ни единого пути к отступлению.

— Ты сумасшедший, — выдыхаю я, не в силах скрыть восторженную дрожь в голосе. — Мы только что переспали в первый раз, а ты уже планируешь... детей?

— Я планирую твою жизнь, Эмма, — он непререкаемым жестом заправляет выбившуюся прядь мне за ухо. Его мозолистые пальцы нежно скользят по моей щеке, очерчивая линию подбородка. — Всю твою жизнь. Рядом со мной. Я не собираюсь играть в подростковые романы на расстоянии. Ты станешь моей женой, и ты будешь носить мою фамилию. А потом — и моего ребенка.

Его уверенность гипнотизирует, напрочь лишает воли сопротивляться. В любой другой ситуации, с любым другим мужчиной подобные заявления прозвучали бы как огромный красный флаг, как повод немедленно собирать вещи и бежать без оглядки. Но только не с ним. Влад — это тот самый монолитный фундамент, о который я всегда мечтала разбиться.

Я оглядываю разгромленную комнату. Выломанная деревянная дверь сиротливо висит на одной петле, покрывая обшарпанный пол слоем строительной пыли. Мой вульгарный корсет валяется где-то в углу.

На фоне этой дешевой, облезлой съемной квартиры наша ненормальная связь кажется чем-то кинематографичным, запредельным.

— А как же твоя работа? — тихо спрашиваю я, вычерчивая ногтем абстрактные узоры на его широкой груди, прямо поверх татуировки. — Твое начальство вряд ли обрадуется, когда узнает, что ты женишься на иностранке, из-за которой незаконно взламывал закрытые базы данных.

Влад усмехается, перехватывая мою ладонь и поднося ее к своим губам. Он целует каждую костяшку с такой трепетной, фанатичной преданностью, которая совершенно не вяжется с его пугающими габаритами и суровым боевым прошлым.

— Мое начальство пойдет к черту, если попробует встать между нами. Я отдал этой системе достаточно крови. У меня безупречный послужной список, звание и связи. Никто не посмеет тронуть мою жену. Я подниму на уши все инстанции, разнесу их кабинеты, но документы мы оформим в кратчайшие сроки.

Он снова притягивает меня к себе, заставляя лечь на него полностью. Я отчетливо понимаю, что мой утренний рейс в Лондон улетит без меня. Чемоданы, собранные несколько часов назад в истерике, так и останутся стоять у порога.

— Значит, завтра в ЗАГС? — мурлычу я, укладывая подбородок ему на грудь и хитро заглядывая в его светлые глаза.

— Завтра в ЗАГС, потом в клинику, — по-командирски корректирует мой личный надзиратель, и его широкая ладонь собственнически ложится на мой плоский живот, словно уже охраняя то, что должно там появиться. — А сейчас... иди ко мне. Я обещал заставить тебя умолять о пощаде до самого утра, кролик. И я всегда держу свое слово.





Эпилог




Влад

Месяц спустя

Всё-таки мне пришлось это сделать. И, если честно, внутри меня зрело предчувствие, что эта затея обернется настоящей катастрофой.

Мать пронюхала — точнее, отец случайно спалил меня перед ней, что у меня появилась женщина. Не просто знакомая, не «удобный» вариант, а та, ради которой я готов был пойти на таран. И теперь, спустя месяц после того, как я вынес дверь в ее съемной квартире и забрал ее к себе, я везу Эмму знакомиться с родителями.

Она сидит на пассажирском сиденье моего внедорожника, теребя в руках кожаный ремешок своей сумки.

— Влад... мне как-то страшно... А это точно обязательно? — ее голос звучит непривычно тихо, выдающей панику.

Я сильнее сжимаю оплетку руля, когда в свете фар появляется дорожный знак с названием моей родной деревни, и поворачиваю налево, на заснеженную проселочную дорогу.

— Да, кролик, — отвечаю я, стараясь говорить как можно тверже, хотя внутри у меня самого творится форменный хаос.

Мои родители — люди старой закалки, бывшие военные, всю жизнь прожившие по уставу. Они всегда хотели видеть рядом со мной женщину моего возраста, умудренную опытом, статусную, с железным характером, способную выдерживать мою профессию. Вместо этого я везу к ним двадцатилетнюю иностранку, художницу-самоучку с ярко-розовой шевелюрой и дерзким характером, за плечами которой — жизнь в богемном районе Европы.

Я бросаю быстрый, оценивающий взгляд на Эмму. Готовясь к этой встрече, она нарядилась как можно скромнее. На ней длинное зимнее пальто, а ее кричащие волосы спрятаны под элегантным шерстяным платком. Я знаю, что даже за это материнский глаз может зацепиться и высказать свое «фи», но я уже решил для себя: я не дам ее в обиду. Под пальто — мягкий кремовый свитер крупной вязки и классические прямые джинсы, которые она называет винтажными.

— Как тебе здешние красоты? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри ворочается глухое беспокойство. — Сильно отличается от твоего Челси?

Меня немного напрягает этот контраст. Я везу девчонку из самого элитного, дорогого комплекса в центре Британии, в нашу славянскую глубинку. Но Эмма смотрит в окно не с презрением, а с неподдельным, почти детским изумлением, разглядывая заснеженные, сонные пейзажи.

— Это... наверное, странно, да? — она поворачивается ко мне, и на ее лице расцветает мягкая, мечтательная улыбка. — Но я чувствую себя здесь... на своем месте. Я дома. По-настоящему.

Ой. Учитывая, что за этот месяц она полностью перешла на мой родной язык, эти слова бьют без промаха. Прямо в душу, оставляя глубокий след. Я чувствую, как от тепла, разливающегося в груди, становится трудно дышать. Я паркую машину.

— Ну что, готова?

Эмма вкладывает свою ладонь в мою, холодную от волнения. Я крепко сжимаю ее пальцы, чувствуя, как она делает глубокий вдох, собирая всю свою смелость.

Я открываю ей дверь, помогаю выбраться из внедорожника и мы по заснеженной дорожке направляемся внутрь. Дом у родителей добротный — двухэтажный, из красного кирпича, пахнущий деревом и дымом из печи. Здесь всегда царит тот самый, настоящий домашний уют, далекий от эстетики мегаполисов. Позади дома раскинулся сад, где сейчас спят под сугробами яблони, виднеется баня и просторный огород.

Мама, видимо, услышав звук подъехавшего автомобиля, не стала ждать, пока мы постучим, и сама распахнула дверь. На пороге она появилась в своем любимом цветастом фартуке, держа в руке вафельное полотенце.

— Ой, гости дорогие, здра... — начала она, но ее голос оборвался на полуслове.

Эмма, почувствовав эту внезапную перемену, сделала шаг назад, прячась за мою широкую спину, словно пытаясь слиться с черной кожей куртки. Мать и вышедший из глубины коридора отец замерли на пороге, как два изваяния. Они смотрели на Эмму, на ее выглядывающие из-под платка пряди, а затем переводили ошарашенные взгляды на меня.

Мама судорожно сжала полотенце.

— Это... — прошептала она, и в ее голосе читалась целая гамма эмоций: от испуга до зарождающегося гнева.

Эмма крепко вцепилась в мою руку ледяными пальцами, ее ногти ощутимо впились в ткань куртки. Я уже напрягся, выставив плечо вперед, готовясь защищать ее от любых нападок.

— Ах ты... — процедила мать, и ее глаза опасно сузились.

Я приготовился к лекции, к долгому допросу или к холодному бойкоту.

— Ах ты, паразит ты такой! — взвизгнула она.

В ту же секунду вафельное полотенце со свистом рассекло воздух и с хлестким звуком пронеслось по моему плечу и спине. Я от неожиданности отшатнулся.

— Мама! Ты что творишь?! — заорал я, пытаясь прикрыться руками.

Но мать было не остановить. Она превратилась в фурию, а отец, стоявший рядом, даже не думал ее останавливать — напротив, на его лице застыло выражение мрачного мужского одобрения.

— Ты, паразит эдакий, девчоночку совратил?! — голос мамы сорвался на фальцет.

Чего, блять? Какую девчонку? Ей вообще-то двадцать.

— МАМА, ПЕРЕСТАНЬ! — я начал пятиться назад, но она замахнулась снова. Рука у нее тяжелая, а уж если в ней просыпается гнев, то побои легко не проходят. Я развернулся и рванул обратно на улицу, перепрыгивая через ступеньки крыльца.

— Стоять, ирод! Я тебе сейчас покажу, как малолеток из дома уводить! — вопила она, вылетая за мной прямо в одних домашних войлочных тапках, оставляя следы на утоптанном снегу.

Удар полотенца пришелся мне по затылку.

— Старый хрыч! Я тебя сейчас так отхожу, что забудешь, как по командировкам шляться! — еще один хлесткий удар пришелся по плечу.

Я крутился на месте, пытаясь защититься, чувствуя себя виноватым, как школьник, разбивший окно.

— ЕЙ СКОЛЬКО ЛЕТ?! 16?! 16, я спрашиваю?! — она продолжала осыпать меня ударами, не слушая никаких оправданий. — На кого похожа? На цыпленка! Она же испугается сейчас и сбежит от тебя, идиот!

— Зина, хватит! — раздался наконец-то громовой бас отца. Он тяжело затопал по крыльцу и бросился за нами, пытаясь перехватить супругу за талию. — Зина, мать твою, остановись! Влад, ты тоже хорош, стой, не бегай как заяц!

Отец с размаху обнял маму, пытаясь удержать ее на месте, пока она продолжала отбиваться и пыталась дотянуться до моего уха.

— Пусти меня, Николай! Я ему сейчас устрою разъяснительную работу! Вон девка стоит, вся бледная! — задыхалась мама, пытаясь вырваться из отцовских объятий. — Двадцать лет, говоришь, ей? Попробуй докажи! На нее без слез не взглянешь!

Я стоял в нескольких метрах от них, тяжело дыша, и смотрел на этот балаган. Эмма, услышав всё это, выглянула из-за двери. Но стоило ей посмотреть на меня, такого огромного оперативника, который только что получил от собственной матери полотенцем, как она тихо хихикнула. А затем, прикрыв рот ладошкой, рассмеялась уже в голос.

Отец, заметив это, отпустил мать и перевел взгляд на Эмму.

— Ну вот, видишь, — проворчал он, поправляя съехавшую шапку. — Невестку до слез довела, Зина.

Мама шумно выдохнула, поправила фартук и, смерив меня убийственным взглядом, перевела внимание на Эмму. Вся ее ярость мгновенно испарилась, сменившись суетливой заботой.

— Иди сюда, милая, не бойся этого дурака, — ласково произнесла она. — Замерзла, наверное? Пойдем в дом, я пироги только из печи достала. Будем знакомиться.

Эмма робко кивнула и пошла навстречу. А я остался стоять на крыльце, потирая ушибленное плечо, и понимал, что в этой семье контроль над ситуацией явно не в моих руках.

Я стряхиваю с плеч налипший снег и прохожу в просторную, теплую кухню, где от горячего травяного чая и свежеиспеченных пирогов с капустой и яйцом стоит, аромат. Картина, которая предстает передо мной, заставляет меня невольно улыбнуться, чувствуя, как от сердца отлегло. Моя грозная мама, которая еще десять минут назад метала громы и молнии, гоняясь за мной по всему двору в одних тапках, сейчас сидит рядом с Эммой и ласково подливает ей чай из огромного расписного заварочного чайника. Отец же, придвинув к ней вазочку с душистым вишневым вареньем, с неподдельным интересом слушает каждое ее слово.

Я молча придвигаю стул и сажусь рядом с ней, чувствуя, как напряжение, копившееся всю дорогу, наконец-то отпускает. Я просто смотрю на Эмму и слушаю, как они болтают, удивляясь тому, как легко она вписывается в этот простой деревенский быт.

— Дорогая, ты как хорошо говоришь по-нашески! — удивляется мама, разглаживая руками цветастый фартук. — Прямо без акцента почти, складно так. Ты откуда будешь-то?

Эмма делает маленький, осторожный глоток из блюдечка, бросает на меня теплый, полный задора взгляд и отвечает с легкой, смущенной улыбкой:

— Спасибо... У меня... очень хороший учитель, — игриво произносит она, не отрывая от меня глаз. — Я из Лондона. Приехала сюда... если честно, родители отправили меня сюда в качестве наказания. Но я, даже не была против. Здесь, вдали от этой суеты, я чувствую себя по-настоящему нужной.

Мама понимающе и тепло улыбается, а отец одобрительно кивает головой, словно принимая эти слова за чистую монету, хотя мы с ним оба понимаем, что это «наказание» обернулось для нее встречей со мной и полным переворотом всей жизни.

— Ну так и правильно! — басит отец, отпивая из своей большой кружки. — Чего там, в этом вашем Лондоне, делать? Снега нормального зимой нет, всё серое, люди чужие. У нас тут природа, просторы, люди душевные. А если кто обидит — ты нам сразу говори, мы этого паразита быстро к ногтю прижмем, будь он хоть английским лордом.

Мама выразительно смотрит на отца, а затем многозначительно — на меня.

— Это ты точно подметил, Коля. Вот Влад наш пусть только попробует ее обидеть — я ему второй раз уже не полотенцем, а скалкой.

Мама хитро смотрит на меня, прищурив глаз, а затем снова поворачивается к Эмме.

— Эмма, дочка... а он точно не обижает тебя? Не развратил? Ты прости меня за прямоту, но мы люди простые, нам скрывать нечего.

— Да, мама! — не выдерживаю я, чувствуя, как начинают гореть уши, а родители только посмеиваются над моей реакцией.

— Ну а что! — не унимается она. — Посмотри, какая девочка красивая, светлая! Иностранка! У нас-то в деревне они особо не задерживаются, сама знаешь. Хоть я, конечно, к таким экспериментам во внешности — к этим розовым волосам — и не очень привыкла... но да ладно, твой выбор. Дело молодое. Просто пугает меня эта ваша разница... во всем. И в возрасте, и в воспитании, и в том, как вы живете.

Наступает короткая пауза. Я напряженно смотрю на Эмму, опасаясь, что эти слова могут ее задеть или испугать. Но Эмма спешит успокоить мать, выпрямляя спину и глядя на Зинаиду Петровну с обезоруживающей искренностью.

— Зинаида Петровна, я люблю вашего сына, — твердо и мягко произносит она. В ее голосе нет ни капли обиды, только чистая правда. — Он показал мне... каково это — быть не просто объектом или красивой картинкой, а быть по-настоящему любимой женщиной.

Мама шумно выдыхает, поджимая губы, но в уголках ее глаз блестят непрошеные слезы. Она тянется через стол и накрывает руку Эммы своей теплой, натруженной ладонью.

— Ну, раз так... то и слава богу, — говорит она примирительно. — Оставайтесь, пейте чай. А мы с отцом пока в баньке всё подготовим.



***



Родители ненадолго оставляют нас на кухне одних. Я пользуюсь моментом, когда стук закрывшейся двери отрезает нас от остального дома, и придвигаюсь ближе к Эмме. Вдыхаю запах ее кожи, смешанный с ароматом ванили и чая, и не могу налюбоваться тем, как спокойно и уверенно она чувствует себя в моем мире.

— Ты сегодня была крайне убедительна перед мамой, — шепчу я, проводя костяшками пальцев по ее щеке.

— Я просто сказала правду, — Эмма улыбается, подаваясь навстречу моему прикосновению. Ее глаза лукаво блестят. — Хотя, признаться честно, мне было немного страшно, когда она выбежала во двор с полотенцем. Я думала, что ты сейчас покажешь класс и отберешь у нее оружие.

Я тихо смеюсь, вспоминая, как неуклюже улепетывал по сугробам от собственной матери.

— Я офицер спецназа, кролик, но против маминого гнева даже бронежилет бессилен. Она в молодости могла одной левой остановить трактор. Ты держись ее, и она отдаст тебе всё, что есть в этом доме.

— Я уже получила всё, что мне нужно, — отвечает она, и в ее голосе звенят серьезные, глубокие нотки, которые заставляют меня замереть. — Я получила тебя.

Она встает из-за стола и садится мне на колени, обвивая руками мою шею. В ее взгляде горит тот самый огонь, который сводил меня с ума через монитор, но теперь он принадлежит только мне, здесь и сейчас, в этом теплом деревенском доме.

— И если ты думаешь, что мы закончили наши игры, то ты глубоко ошибаешься, — шепчет она мне прямо в губы, ее пальцы скользят под край моего свитера, обжигая кожу. — Я все еще жду, когда ты исполнишь свое обещание.

Я смотрю в ее глаза, полные вызова и нежности, и понимаю, что готов выполнять это обещание каждый день до конца жизни.





Расширенный эпилог




Влад

Спустя два года

В последнее время навалилась просто уйма бумажной работы. Меня окончательно сняли с оперативных разработок и слежек, и, признаться честно, с меня этого дерьма хватит. Теперь я строгий, образцово-показательный семьянин. Моя ненаглядная Эмма произвела на свет совершенно очаровательную дочурку — нашу маленькую Лайлу. Естественно, изначально я настаивал на традиционном имени, но жена устроила мне настоящий террор локального масштаба. В итоге мы сошлись на компромиссе: решили, что имя должно быть межнациональным. Я, собственно, не в обиде.

Сейчас я сижу дома за ноутбуком, доделывая очередной сводный отчет. Лайла гостит у моих родителей в деревне, а Эмма болтает по видеосвязи со своими родственниками. Я слышу обрывки ее смеха из соседней комнаты, и в голове невольно всплывает то, как именно состоялось наше с ними официальное знакомство.

То утро я до сих пор вспоминаю с нервной усмешкой.

Эмма пропустила свой рейс. Мы в ту ночь банально не спали — мирились, стирая в пыль все недопонимания. Особенно после того, как она предстала передо мной в этом костюме кролика с пушистым хвостом. В перерывах между раундами она дала согласие выйти за меня замуж, что автоматически решало все ее проблемы с гражданством.

Утром, пока она сладко спала в моих объятиях, раскинув волосы по подушке, я решил наглядно продемонстрировать, что значит быть моей женщиной. Я пошарил в карманах своей брошенной куртки и нащупал запасную тактическую балаклаву. Зная ее извращенную любовь к парням в масках, я был уверен, что сюрприз удастся.

Натянув черную ткань на голову, я навис над ней и несильно, но ощутимо дернул за серебряные колечки пирсинга на ее груди. Эмма протяжно, сладко застонала сквозь сон, а я скользнул ниже, упираясь раскаленным членом в ее бедро.

— Просыпайся, мой суккуб, — прошептал я.

Она захлопала ресницами, пытаясь сфокусировать сонный взгляд на моем лице, скрытом тканью.

— О... Влад... боже...

Я не дал ей сказать ни слова. Сместился ниже, устроившись между ее бедер. Задрал нижний край балаклавы, освобождая рот, и припал поцелуем к самому чувствительному месту.

— Твою мать! Господи, с самого утра?! — попыталась возмутиться она, но я полностью проигнорировал этот слабый протест. Подхватил ее стройные ножки, закинул себе на плечи и приник еще увереннее, зарываясь как можно глубже.

— У меня завтрак. Самый сладкий, — отозвался я, не прерывая процесса.

Эмма ахнула, выгибаясь в пояснице. Ее пальцы впились в простыню.

— Черт, да... сильнее...

Я с готовностью подчинился, усиливая напор и всасывая ее клитор, выбивая из ее горла откровенный крик. Ее бедра беспокойно ерзали, она сама игралась со своим телом, подаваясь навстречу, и это зрелище начисто снесло мне крышу. Чувствуя, что она буквально в шаге от разрядки, я отстранился.

Я натянул балаклаву обратно, скрывая лицо полностью, и расположился между ее ног. Эмма обиженно, но с озорными искрами в глазах посмотрела на меня.

— Поиграем в изнасилование? — с игривой издевкой предложил я.

Она мгновенно подхватила правила, сверкнув улыбкой:

— Нет! Отпусти меня!

— Тогда игра началась.

Я подался вперед, одним выверенным толчком погружаясь в ее влажное, податливое нутро. Эмма заливисто, задорно рассмеялась, отвечая на мои движения, но в эту самую секунду нас отвлекла блядская, пронзительная трель рингтона. Телефон лежал прямо возле ее руки.

Моя девочка скосила глаза на экран, и ее смех мгновенно оборвался.

— Пиздец, пиздец! — панически зашептала она, цепенея подо мной. — Это... мама!

Экран смартфона ярко светился входящим видеовызовом. Я с шумом втянул воздух, глядя на ее перепуганное лицо, и с трудом удержался от смеха. Останавливаться я не планировал.

— Ну так ответь ей, — шепчу я, проводя рукой по ее бедру и чуть толкаясь внутри. — Скажи, что мы заняты решением демографического кризиса.

— Ты изверг! — прошипела она. От волнения ее стенки сжались так туго. Эмма сделала судорожный вдох, сглотнула и пальцем смахнула зеленую иконку.

— Привет, мам! — ее голос прозвучал неестественно бодро и звонко, пока ее ноги продолжали обвивать мою талию, а я продолжал ритмично двигаться внутри, заставляя ее до крови прикусывать нижнюю губу.

— Какого дьявола ты не дома?! Ты должна была как час назад быть здесь! — пронзительно завопила миссис Кларк из динамика.

Меня эта абсурдность ситуации даже начала забавлять. Я намеренно ускорился.

— Ты что, еще в постели?! — не унималась женщина на том конце провода.

— Мам... я...

— Что там у тебя происходит?!

Моя жена закусила губу еще сильнее, пытаясь сфокусировать взгляд на камере.

— Я решила... остаться! — выдавила она из себя.

Тут к разговору на повышенных тонах подключился отец.

— Каким образом?! Твою визу аннулировали! Эмма, ты соображаешь, что несешь?!

Мой кролик окончательно растерялся. Отвечать на серьезные юридические вопросы, когда тебя в этот момент на всю длину имеет оперативник спецназа, — задача не из легких.

— Мам, пап... я здесь... выхожу замуж.

На том конце повисло гробовое молчание. Секунд на десять.

— Это шутка какая-то? — ледяным тоном спросил отец.

Мне этот цирк порядком надоел. Я решительно перехватил смартфон из ее пальцев. Естественно, родители Эммы ожидали увидеть всё что угодно, но только не огромного мужика в черной тактической маске с прорезями для глаз.

— ЭММА! ВЫ КТО ТАКОЙ?! — истошно заорала мать.

Я стянул балаклаву, отбросил ее в сторону и посмотрел прямо в камеру, стараясь говорить с максимально жестким акцентом:

— Здравствуйте. Я Владислав Громов. Оперативник, майор и жених вашей дочери. Она остается здесь. На данный момент мы крайне заняты, но ровно через полтора часа мы вам позвоним и всё подробно объясним. До свидания.

Я хладнокровно нажал кнопку отбоя и отшвырнул аппарат на пол.

Эмма смотрела на меня огромными, круглыми от ужаса глазами.

— Ты что, совсем ебу дал?! — во все горло заорала она.

Приятные, согревающие душу воспоминания растворяются, уступая место суровой реальности. Я моргаю, сбрасывая наваждение, и снова концентрируюсь на сводках.

Скоро у меня важный видеосозвон с начальством из столицы. Я теперь не просто полевой оперативник, которому нечего терять, так что облажаться не имею права.

— Когда освободишься?

Я отрываюсь от экрана, поворачиваюсь на компьютерном кресле, и взгляд моментально цепляется за самое прекрасное, что случилось в моей жизни. Моя жена стоит в дверном проеме в легком, едва скрывающем фигуру шелковом халатике и совершенно нелепых, пушистых домашних носочках.

— Слышу чье-то мурчание. У нас завелась кошка?

Она отвечает мне ослепительной, лукавой улыбкой. Уверенным шагом сокращает расстояние между нами, бесцеремонно забирается ко мне на колени и по-хозяйски обвивает руками мою шею.

— Я хочу побыть с тобой! — капризно, с очаровательной требовательностью заявляет она.

Я улыбаюсь в ответ, обхватывая ее за талию, и утыкаюсь лицом прямо в ее глубокое, манящее декольте. Губы скользят по горячей, бархатистой коже. Жаль, конечно, что перед родами ей пришлось снять те самые провокационные серебряные колечки, которые сводили меня с ума, но зато теперь ее формы стали еще пышнее, налились невероятной мягкостью, и один только вид этой красоты заставляет кровь бурлить.

— Совсем немного осталось, малышка. Один созвон, и я весь твой, — обещаю я, оставляя крепкий поцелуй на ее раскрасневшейся щеке.

Эмма недовольно хмурит брови, словно обдумывая план протеста, а затем ее черты озаряются такой откровенно порочной, хитрой идеей, что я сразу понимаю: это не к добру. Мой кролик затеял опасную игру.

Она ловко соскальзывает с моих коленей и, вместо того чтобы покорно уйти в спальню, грациозно опускается на колени прямо под моим рабочим столом. Звонко щелкает пуговица домашних штанов, молния с тихим шипением ползет вниз.

— Кролик, сейчас совершенно не время... Через пять минут у меня генерал на связи... — пытаюсь вразумить я свою неугомонную жену.

Но договорить мне не суждено. Горячие, влажные губы уверенно и бескомпромиссно обхватывают мою плоть.

— Вот дерьмо... — сквозь стиснутые зубы выдыхаю я, откидывая голову на спинку кресла.

Моя широкая ладонь зарывается в ее густые волосы, чуть сжимая пряди на затылке. Эмма небрежным движением плеч скидывает с себя халат, оставаясь обнаженной в этом тесном пространстве, и начинает активно, с жадным причмокиванием ласкать меня.

— Какой у тебя... грязный рот, маленькая сучка... — сдавленно рычу я, чувствуя, как остатки офицерского самоконтроля разлетаются вдребезги.

Режущий слух звонок зашифрованного канала связи разрывает тишину кабинета ровно в тот момент, когда Эмма берет меня в рот на всю возможную глубину.

Мой позвоночник мгновенно превращается в натянутую струну. Блять. Звонок от руководства.

— Эмма... стой, — хриплю я, пытаясь отодвинуться вместе с креслом, но моя жена лишь мертвой хваткой вцепляется в мои бедра, удерживая на месте. Ее горячие, влажные губы продолжают ритмично скользить по моему стволу, а из горла вырывается тихое, издевательски-довольное мычание.

Звонок продолжает настойчиво пиликать. Времени на раздумья нет. Если я не отвечу сейчас, это вызовет массу ненужных вопросов.

Я пододвигаю кресло вплотную к столешнице, чтобы камера ни при каких обстоятельствах не захватила то, что происходит внизу. Расправляю плечи, делаю максимально глубокий вдох, пытаясь усмирить бешеный стук сердца, и нажимаю на клавиатуре кнопку приема.

На экране появляется суровое, испещренное глубокими морщинами лицо генерал-лейтенанта Волкова.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — чеканю я, молясь всем известным богам, чтобы мой голос не дрогнул.

Но именно в эту секунду Эмма решает, что просто посасывать головку ей скучно. Она обхватывает основание моего члена пальцами, слегка сжимая, а языком начинает выписывать дразнящие, мокрые восьмерки по самой чувствительной уздечке.

— Громов, — рокочет генерал своим фирменным басом, не предвещающим ничего хорошего. — Я только что ознакомился с твоей сводкой по объекту «Север». У тебя в третьем квартале цифры пляшут, как девки на сельской дискотеке. Поясни, откуда взялся перерасход оперативного бюджета на пятнадцать процентов?

Мой мозг, который должен сейчас генерировать сложные аналитические выкладки, плавится и стекает куда-то в район паха.

— Так точно, товарищ генерал... — начинаю я, стараясь смотреть прямо в камеру, пока Эмма втягивает в себя щеки, создавая такой потрясающий вакуум, что у меня темнеет в глазах. — Там... произошла небольшая накладка из-за погрешности в данных первичной разведки. Мы... мы были вынуждены скорректировать маршруты снабжения и...

Я делаю вынужденную, слишком долгую паузу, потому что моя жена только что провела кончиком носа по моему лобку, горячо дыша прямо на раскаленную кожу, и тут же взяла меня в рот до самого основания, упираясь лицом мне в пах.

— И что «и»? — хмурит кустистые седые брови Волков, пододвигаясь ближе к камере. — Громов, ты чего там, кросс бежишь? Почему дышишь так, будто стометровку в полной выкладке сдал? Что с лицом? Красный весь. Заплыл жиром на домашних харчах, майор? Потерял хватку?

— Никак нет, товарищ генерал, — выдавливаю я, прокусывая внутреннюю сторону щеки до солоноватого привкуса крови, лишь бы не издать ни звука. — Просто... в кабинете батареи топят на убой. Не успел проветрить. Виноват. Скорректированные маршруты потребовали... дополнительных вливаний в логистику. Транспортные узлы оказались перегружены.

Под столом раздается едва уловимый, приглушенный смешок. Эта маленькая дьяволица прекрасно слышит каждое слово нашего сугубо официального разговора и откровенно наслаждается этим.

— Логистику они перегрузили, — недовольно ворчит Волков, перебирая какие-то бумаги на своем столе. — Ладно. Допустим. Теперь по второй части рапорта. Что ты думаешь о переброске группы «Альфа» на южный рубеж? Есть мнение, что они могут не успеть закрепиться до начала учений. Твоя оценка ситуации? Громов? Ты меня вообще слушаешь?!

Я слушаю. Но помимо его скрипучего голоса я слышу чавкающие звуки под своим столом. Эмма отстраняется, обхватывает мой ствол обеими руками и начинает ритмично, с силой дрочить его, обильно смазывая собственной слюной, параллельно целуя головку. Она поднимает лицо, и даже в полумраке под столешницей я вижу ее сияющие, полные триумфа глаза.

— Я слушаю, товарищ генерал, — мой голос звучит на октаву ниже обычного, с пугающей хрипотцой. — Я считаю, это... о-оптимальное решение. Группа подготовлена. Они... они войдут гладко... без малейшего сопротивления... и проникнут... очень глубоко...

Генерал смотрит на меня с откровенным недоумением.

— Войдут гладко? Проникнут глубоко? — переспрашивает Волков с ледяной интонацией. — Майор, ты какими терминами оперируешь в официальном докладе? Ты мне тактические маневры описываешь или бульварный роман цитируешь?!

Я встряхиваю головой, собирая в кулак последние крохи армейской выдержки.

— Виноват, товарищ генерал. Оговорился. Имел в виду, что группа оперативно займет позиции и выполнит глубокий прорыв в тыл условного противника без тактических потерь.

Волков еще несколько долгих, невыносимых секунд сверлит меня взглядом, словно пытаясь понять, не сошел ли его лучший аналитик с ума. Эмма же, поймав мой отчаянный ритм, ускоряет движения губ и рук, доводя меня до самой грани. Мои мышцы каменеют. Я больше не выдержу. Еще минута этого дипломатического бреда, и я кончу прямо в прямом эфире перед командованием.

— Добро, — наконец отрезает генерал, возвращаясь к бумагам. — Оценку принял. Жду откорректированный финальный отчет по бюджету завтра к 08:00 утра на моем столе. И открой форточку, Громов. Смотреть на тебя тошно. Конец связи.

Экран мигает и гаснет.

Я отшвыриваю ноутбук на край стола так быстро, что он едва не слетает на пол, и с шумным, утробным рыком ныряю руками под столешницу. Хватаю Эмму за плечи, вытаскивая ее из-под стола, и одним слитным движением перекидываю через себя, укладывая прямо на разбросанные по столешнице распечатки секретных рапортов и графиков.

— «Они войдут гладко и проникнут очень глубоко»? — цитирует она меня, задыхаясь от смеха. — Серьезно, майор Громов? Какая блестящая тактическая аналитика!

— Ты доигралась, маленькая дьяволица, — мои руки безжалостно сжимают ее бедра, раздвигая их в стороны. — Генерал просил глубокий прорыв в тыл противника? Сейчас я продемонстрирую тебе это на практике. По всем нормативам. И, клянусь, пощады ты не допросишься.

Конец.





FB2 document info


Document ID: 9887f032-b48e-45e0-9ce5-3c37956dbbef

Document version: 1

Document creation date: 4.5.2026

Created using: FictionBook Editor Release 2.6.6 software





Document authors :


Unknown





Source URLs :





About


This file was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.1.7.0.

(This book might contain copyrighted material, author of the converter bears no responsibility for it's usage)

Этот файл создан при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.1.7.0 написанного Lord KiRon.

(Эта книга может содержать материал который защищен авторским правом, автор конвертера не несет ответственности за его использование)





Скачано с сайта bookseason.org





