Скачано с сайта bookseason.org





Глава 1. Карета


Первое, что я почувствовала — боль. Тупая, давящая боль во всём теле. Затем я уловила запах. Чужой, незнакомый. Пахло лошадьми, землёй и сыростью, а ещё тяжёлыми, густыми духами. Я такими не пользовалась.

Третьим был испуганный, женский голос, повторявший одно и то же.

— Барыня! Барыня, откройте глаза!

Я послушалась и открыла глаза. И сразу пожалела об этом.

Я лежала на боку в каком-то невозможном положении, и надо мной нависало что-то деревянное, обитое потёртым бордовым бархатом. Свет падал косо, через что-то, что когда-то было окном, а теперь выглядело как щель в дереве.

Карета. Я лежала в перевёрнутой карете.

«Какая, к чёрту, карета?» — была моя первая мысль.

Последнее, что я помнила: парковка у торгового центра, вечер, мигающие огни вывесок, и как я нажимала кнопку на ключе, чтобы открыть машину. Потом что-то обожгло грудь, раздался звук, похожий на хлопок, и всё.

Мне пятьдесят лет. Меня зовут... звали... Мария. У меня завод в управлении, кредит за оборудование, бывший муж, с которым мы давно и с облегчением разошлись, сестра, с которой мы не разговаривали, и пустая трёхкомнатная квартира.

И я точно не заказывала путешествие в карете.

* * *

— Барыня, слава Богу! — голос над моей раздался ближе, и я, наконец, увидела его обладательницу.

Молодая женщина, лет двадцати пяти, с круглым перепуганным лицом, в чепце, из-под которого выбивались тёмные волосы. Одета в серое платье до пола, поверх него — передник. Глаза у неё были красные, как будто она плакала.

Она наклонилась надо мной и пыталась то ли поднять меня, то ли вытащить из-под какого-то свёртка, который придавил мне ноги.

— Где я? — спросила я и поразилась собственному голосу. Голос был не мой. Выше, мелодичнее и моложе. У меня всегда был низковатый голос, из-за которого по телефону меня иногда принимали за мужчину. А здесь — чистый и звонкий, как у певицы.

— Так на тракте, барыня, вёрстах в двадцати от города, — ответила женщина, снова дёргая меня за руку. — Карета-то опрокинулась! Степан говорит, ось лопнула, а я так думаю, лошади понесли. Застряли мы, барыня.

Я так совершенно точно застряла. В каком-то дурацком сне. Может, у меня случился нервный срыв? В последние месяцы так всё навалилось: конкуренты, бесконечные суды, обвинения и нервы, нервы, нервы...

В розыгрыш я не верила. Не было у меня близких друзей, способных такое придумать. В глупое телевизионное шоу — тоже.

Я вспомнила хлопок, услышанный на стоянке, и поднесла ладонь к груди, растёрла место пониже сердца, которое почему-то нестерпимо жгло.

А потом увидела свою ладонь, и мне показалось, на меня ушат ледяной воды вылили. Это была не моя рука.

Мои руки — руки пятидесятилетней женщины, пусть и ухоженные, с коротко стриженными ногтями, но мой возраст они всё равно выдавали.

А руки неизвестной женщины были белыми, гладкими, с длинными пальцами и без единого шрама. Молодые руки. Лет тридцать — тридцать пять, не больше.

Я шевельнула пальцами. Пальцы послушались. Захотелось закрыть глаза и вновь провалиться в забытье, но судьба такой милостью меня не одарила.

«Ладно, — сказала я себе. — Паниковать буду потом. Сейчас самое главное выбраться из этой кареты».

Но выбраться оказалось непросто. Во-первых, на мне было столько одежды, что я чувствовала себя капустой. Что-то тугое давило на рёбра — корсет, догадалась я. Юбки, юбки, ещё юбки, какие-то нижние слои ткани. Во-вторых, карета лежала на боку, и то, что раньше было полом, теперь стало стеной.

— Помоги мне, — сказала я женщине в чепце. — Как тебя зовут?

Женщина моргнула, как будто я спросила что-то странное.

— Так Дуняша я, барыня. Авдотья. Ваша горничная, — и добавила тише, но с испугом. — Вы что, не помните?

— Голова кружится, Дуняша. Всё как в тумане, — сказала я, и это была чистая правда.

Авдотья понимающе закивала и принялась помогать мне подняться. Вдвоём мы кое-как выбрались через сломанную дверцу кареты.

Мне очень повезло. Авария — можно ли говорить так о карете?.. — не причинила особо вреда. Только синяки да ушибы. Кажется, даже рёбра не пострадали.

При свете дня я внимательно осмотрела свою одежду. Тёмно-синее платье из плотной шерсти, явно дорогое. Манжеты украшены аккуратной, ручной вышивкой. Пуговицы обтянуты тканью, юбка широкая, но без излишеств. Всё пошито строго, добротно и со вкусом.

«Значит, не бедная», — сделала я первый вывод.

Это немного успокоило.

— Барыня, вы запачкались, — Дуняша суетилась вокруг меня, пытаясь отряхнуть подол. — Ой, и накидка порвалась, вот тут, на плече. Ничего, я заштопаю, будет незаметно.

Не только не бедная женщина, но и барыня. Хоть в чём-то повезло, не очнулась в теле крепостной... Если «барыня» — значит, Россия, Российская Империя. И времена, когда ещё были барыни. По крайней мере, дома. Если так можно выразиться...

Я огляделась. По обе стороны от меня тянулась разбитая грунтовая дорога, вся в глубоких колеях. Окружало её необъятное поле, а за полем виднелся лес. Карета лежала на боку в канаве, и одно колесо ещё медленно вращалось в воздухе. Рядом стоял мужик в армяке и держал под уздцы двух взмыленных лошадей.

— Степан, — напустилась на него Авдотья, — ты что натворил? Барыню чуть не сгубил!

— Да я-то что? — хрипло ответил кучер. — Ось, говорю. Ось хрустнула, а лошади-то и понесли. Слава богу, в канаву, а не в овраг.

— У-у-у-у, — Дуняша не унималась. — Барин задаст тебе, когда вернётся.

— Коли вернётся, — прокряхтел кучер. — Из застенков-то.

Барин?.. Застенки?..

— Молчи, дурень! — Авдотья сердито потрясла кулаком и повернулась ко мне. — Барыня, да вы белее молока!

Да как мне не быть?!

— Дуняша, — медленно начала я, — далеко ли до ближайшего…жилья?

Где бы я ни оказалась, пусть даже и во сне, следовало озаботиться поиском укрытия. Небо над нами серело и наливалось чёрным, предвещая грозу. Не хотелось бы встретить её посреди поля без крыши над головой.

— До станции почтовой вёрст пять будет, — ответила Авдотья, с тревогой глядя на меня. — Барыня, вы бледная совсем. Может, присядете?

Присесть было не на что, кроме поваленного дерева у обочины. Я подобрала юбки — и удивилась, как естественно это получилось, будто я всю жизнь ходила в юбках до земли — и села.

— Дуняша, расскажи мне. Куда мы ехали?

Авдотья снова посмотрела на меня с беспокойством.

— Барыня, да вы что? Домой едем. В N-скую губернию, в имение. Его превосходительство Владимир Сергеевич велели вам уехать из Петербурга, пока… — она осеклась и опустила глаза.

— Пока что? — спросила я.

— Пока всё не решится, — почти шёпотом ответила Авдотья.

Владимир Сергеевич. Видимо, тот самый барин. Муж? Отец? Брат?

— А что должно решиться? — осторожно спросила я.

Дуняша замялась, теребя край передника.

— Барыня, ну вы же знаете… Следствие это… Обвинение…

Она замолчала и бросила на меня выжидающий взгляд. А затем истолковала моё молчание, как поощрение, и заговорила горячо и быстро.

— Всё это чушь, барыня! Враньё! Будто Владимир Сергеевич казённые деньги растратил. Все знают, что враньё! Владимир Сергеевич из-под Севастополя с тремя ранениями вернулся, он бы никогда… — зашептала она, оглядываясь на Степана, но тот был занят лошадьми и не слышал.

Хорошо, что я присела на бревно, потому что голова закружилась от обилия новых знаний.

Три ранения под Севастополем... Я напряглась, пытаясь припомнить. Неужели речь шла о Крымской войне? Тогда, выходит, на дворе сейчас вторая половина девятнадцатого века?..

И неизвестный мне Владимир Сергеевич был обвинён в растрате. Сам он находился под следствием в Петербурге, а меня, то есть не меня, а ту, прежнюю женщину, отправил домой, в N-скую губернию.

По дороге карета перевернулась... Я оглядела её ещё раз. Крепкая, добротная карета.

Затем вздохнула.

Вот бы узнать, как меня, собственно, зовут?





Глава 2. На обочине


— Авдотья, а вещи наши целы?

Она спохватилась и полезла обратно в карету. Я слышала, как она там возится, шуршит, что-то двигает. Потом высунулась.

— Сундук ваш цел, барыня, только замок погнулся. Саквояж тоже. А вот шкатулка... — Дуняша виновато показала небольшую деревянную шкатулку с отлетевшей крышкой.

— Давай всё сюда, — распорядилась я.

Степан помог вытащить вещи. Сундук, саквояж, шкатулка, ещё какой-то узел. Негусто для дворянки. Значит, уезжали быстро. Или налегке.

Я открыла саквояж. Бельё, какие-то склянки, гребень, маленькое, чудом не разбившееся зеркальце в серебряной оправе.

Зеркальце!

Я поднесла его к лицу и, наконец, увидела себя.

Женщине в отражении было лет тридцать пять. Светлые волосы, правильные черты лица, большие серо-голубые глаза. Через весь лоб шла ссадина и начинал наливаться цветом синяк. Но даже с синяком, даже без косметики женщина показалась мне... красивой.

Подавив внутреннюю дрожь — всё же жутко было видеть чужое лицо в отражении — я убрала зеркальце в саквояж и спросила.

— Степан, поднять карету сможешь?

— Никак нет, барыня, — мрачно ответил кучер. — Ось сломана. Тут без кузнеца никак.

— Тогда вот что, — легко распорядилась я. — Бери одну лошадь, скачи на почтовую станцию, привези подводу. А мы с Авдотьей подождём.

Степан взглянул на меня, потом на Дуняшу, потом снова на меня.

— А не боязно вам тут будет, барыня? Одним-то?

Я оглядела пустую дорогу и лес, потом подняла голову и поёжилась, заметив, что небо ещё гуще налилось свинцом. Затем вспомнила своё удивление при виде крепкой кареты, у которой вдруг сломалась — или отвалилась? — ось.

— Боязно будет, — честно сказала я. — Так что давай, Степан, не стой. Поторопись.

Степан ещё раз посмотрел на меня, буркнул: «Слушаюсь», отвязал одну лошадь и уехал.

Мы с Авдотьей остались на дороге. Немного помявшись, она села рядом со мной на поваленное дерево и вздохнула.

Некоторое время мы сидели молча. Я пыталась собрать в голове хоть какую-то картину происходящего, а Дуняша, видимо, собирала в голове все горести, потому что вдруг шмыгнула носом и тихо, жалобно заговорила.

— И что же теперь с нами будет, барыня? Владимир Сергеевич в Петербурге, в беде, а мы тут одни, на дороге, как сироты... А приедем — там Аглая Сергеевна...

Она осеклась и бросила на меня испуганный взгляд, будто сболтнула лишнее.

— Что — Аглая Сергеевна? — осторожно спросила я.

— Ничего, барыня, — Дуняша опустила глаза. Но помолчала ровно три секунды и продолжила. — Только вы же знаете, какая она. Ещё до вашего отъезда в Петербург она уже распоряжалась в доме, будто хозяйка. Меню утверждала, прислуге указания давала...

«Аглая Сергеевна, — отметила я про себя. — Сергеевна, как и Владимир Сергеевич. Значит, сестра мужчины».

— ...а уж как узнала, что Владимира Сергеевича обвиняют, так и вовсе. «Я, говорит, за домом присмотрю, пока брат не вернётся». Будто вы ему и вовсе не жена, барыня, — Дуняша снова шмыгнула и обиженно поджала губы.

Значит, муж. Владимир Сергеевич — мой муж. Это кое-что проясняло, хотя и порождало десяток новых вопросов.

Аглая Сергеевна — его сестра. Мне, получается, золовка.

Болтливую Дуняшу захотелось расцеловать. Воистину, болтун — находка для шпиона!

— Ещё и Андрея Владимировича против вас науськивает... Верно, совсем от рук отбился, пока вас не было! Мне горничная с оказией писала, что молодой барин дерзит, из дому убегает, Аглае Сергеевне грубит. А ведь и пятнадцати годков нету! Весь в батюшку, упрямый.

Я механически кивала, пока в голове, наконец, складывалась картина: значит, обвинённый в растрате муж Владимир Сергеевич. Его сестра Аглая, с которой у прежней хозяйки тела отношения были, мягко говоря, не очень. И Андрей, юноша четырнадцати лет. Судя по отчеству, сын Владимира, но вот мой ли?..

Вероятно, нет. Трудно представить, что тётка по отцу могла бы «науськивать» ребёнка против родной матери.

Очень хотелось расспросить обо всём Дуняшу, но я не стала. Достаточно было и моих самых первых вопросов. Болтливая горничная для меня сейчас благо, но кто знает, что будет, если по губернии поползут слухи, что барыне память отшибло и она разумом повредилась?..

Нет. Всему своё время.

Правда, я всё ещё надеялась лечь спать и проснуться в двадцать первом веке. Пусть и в больнице, после покушения и ранения на парковке.





Глава 2.2.


Степан вернулся быстрее, чем я ожидала. Но не с подводой. Он подъехал верхом, раскрасневшийся, и ещё издали закричал.

— Барыня! Сей же час за вами приедут! Смотритель на станции как услыхал, кто в карете был, так за исправником и послал!

Я переглянулась с Дуняшей. Та заметно приободрилась.

— Вот и славно, — сказала она. — Пётр Ильич — человек хороший, он Владимира Сергеевича уважает.

— Ты права, — заметила я, решив схитрить. — Владимир Сергеевич всегда высоко о нём отзывался.

— Хороший человек! — закивала Авдотья. — Три года, как назначен исправником, а уже вместе с барином весь уезд да губернию в порядок привели!

Её слова заставили меня крепко задуматься, а кто такой, собственно, Владимир Сергеевич? Герой Крымской войны, обвинён в растрате, дружен с исправником, «привёл в порядок» уезд и целую губернию?

Чиновник? И не из низших чинов, раз все так всполошились, когда узнали — как сказал Степан — «кто в карете был».

Ждать пришлось около часа. Я использовала это время, чтобы ещё раз осмотреть вещи. В сундуке оказались платья, в шкатулке — украшения. Негусто. Зато нашёлся дневник прежней владелицы, и вот он оказался настоящим сокровищем.

На первой странице красивым, чуть размашистым мужским почерком было выведено:

«Дорогой Марии Дмитриевне, чтобы мысли не разбегались, а жизнь не проходила незамеченной. В.С.»

В.С.

Надо полагать, Владимир Сергеевич.

Я осторожно перелистнула страницу. Почерк сменился, теперь писала женщина.

Записи были короткие, отрывочные. Не дневник в привычном понимании, скорее, заметки на полях собственной жизни. Даже даты не везде стояли.

«Приехали в N. Дом огромный, холодный. Аглая встретила сухо. Андрей не вышел».

«Карл Иванович показал счета за квартал. Всё безупречно, но расходы на конюшню выросли вдвое. Спросить В.»

«Лиза плакала ночью. Не хочет ходить к мадемуазель Бланш. Скучает по Петербургу».

«А.С. снова распорядилась меню на неделю, не спросив меня. Промолчала. Напрасно?»

Я читала жадно, перескакивая через записи, выхватывая знакомые имена. Аглая — «А. С.». Андрей — пасынок Марии, в этом я убеждалась всё крепче.

Но Лиза? Карл Иванович? Мадемуазель Бланш?

Эти имена мне ни о чём не говорили.

А вот исправник Пётр Ильич мелькнул однажды: «обедал у нас, привёз жену, милая женщина».

Записи обрывались примерно на середине дневника. Последняя заметка была сделана торопливо, буквы плясали, будто писали в дороге или в спешке.

«В. сказал уезжать. Оставаться в Петербурге мне опасно».

Я закрыла дневник и застегнула ремешок. Руки у меня почему-то подрагивали, а по груди разливалось странное, щемящее чувство, которое я не сразу смогла назвать. Но это была не жалость. И не страх.

Ответственность?.. Перед женщиной, в чьей жизни я почему-то оказалась.

Вскоре наше безмолвие прорезал зычный голос.

— Давай, давай, поднажми!

И на дороге показалась лёгкая бричка. За ней верхом ехали двое офицеров в форме. А на козлах рядом с кучером сидел крупный мужчина с пышными усами, в мундире. На подъезде он привстал, оглядывая нас.

— Мария Дмитриевна! — он спрыгнул с козел, ещё до того, как бричка остановилась, и почти бегом направился ко мне. — Господи, Мария Дмитриевна, вы целы?

— Цела, Пётр Ильич, — ответила я, рискнув назвать его по имени, и по тому, как он облегчённо выдохнул, поняла, что угадала. — Карета вот не цела.

Исправник осмотрел меня с ног до головы, задержался взглядом на ссадине на лбу и нахмурился.

— Доктора надо, Мария Дмитриевна. В городе есть Генрих Францевич, хороший лекарь. Позвольте, я отвезу вас...

— Не надо доктора, Пётр Ильич. Синяки и ссадины. Ничего серьёзного.

Он посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал. Вместо этого повернулся к карете, обошёл её кругом, присел, заглянул под днище. Потрогал сломанную ось. Постоял, глядя на неё.

— Степан, — позвал он, не оборачиваясь. — Когда последний раз колёса проверяли?

— Перед выездом из Петербурга, ваше благородие, — торопливо ответил кучер. — На почтовой станции в Новгороде смазывали. Всё было ладно. А тут — хрустнула, и всё.

Исправник ещё раз посмотрел на ось. Потом выпрямился и повернулся ко мне. Лицо у него было... странное. Не испуганное, но встревоженное.

— Поедемте, Мария Дмитриевна, — сказал он другим тоном. — Дорога до города часа полтора займёт. Вещи ваши сейчас погрузим.

Он подал мне руку и помог забраться в бричку. Дуняша устроилась позади, рядом с вещами, и мы тронулись.





Глава 3. Новости губернии


Некоторое время мы ехали молча. Пётр Ильич сидел напротив меня, барабанил пальцами по колену и явно хотел что-то сказать, но не решался. Я ждала, решив, что лучшая тактика для меня сейчас — это побольше слушать и поменьше говорить, чтобы не ошибиться и никак себя не выдать.

Наконец, исправник не выдержал.

— Мария Дмитриевна, — начал он осторожно, — как в Петербурге дела? Что слышно по обвинению?

Вот это вопрос. Я не знала ровным счётом ничего.

— Тяжело, Пётр Ильич, — сказала я, выбирая слова так осторожно, словно шагала по минному полю. — Владимир Сергеевич держится, но... вы же понимаете.

— Понимаю, — он помрачнел. — Здесь, в губернии, тоже непросто. Из Петербурга прислали временно исполняющего обязанности губернатора. Вместо Владимира Сергеевича, стало быть. Некто Залесский, Виктор Павлович. Статский советник. Вы его не встречали?

Я побледнела, когда поняла, какую должность занимал муж Марии. Не простой чиновник.

Губернатор!

Кровь отлила от моего лица, и Пётр Ильи всполошился.

— Мария Дмитриевна, вам дурно? Давайте всё же к дохтору заглянем!

— Нет-нет, — слабым голосом отозвалась я и несколько раз махнула ладонью, чтобы остудить лицо. — Голова немного закружилась, но теперь уже всё. Благодарю.

Исправник посмотрел на меня с неодобрением.

— А Залесского я не припоминаю, чтобы в Петербурге встречала, — поспешно сказала я, чтобы переключить его внимание.

— И слава богу, — тихо отозвался Пётр Ильич. — Человек он непростой. За два месяца, что вас не было, половину чиновников перетряс. Своих людей посадил. А главное... — он понизил голос и наклонился ближе, — главное, Мария Дмитриевна, он очень интересуется хозяйством Владимира Сергеевича.

— Зачем? — спросила я.

— Вот и я думаю — зачем, — хмуро ответил исправник и откинулся на сиденье. — Владимир Сергеевича ведь огульно в растрате казённых средств обвинили. При чём тут личное имущество? А Залесский уже и управляющего вашего, Карла Ивановича, дважды к себе вызывал. Требовал расходные книги по имению.

— И что Карл Иванович?

— А что Карл Иванович, — Пётр Ильич хитро усмехнулся. — Немец есть немец. Книги показал из своих рук да отбрил Залесского, что, мол, без распоряжения хозяйки не имеет права их отдавать.

Мысленно я восхитилась Карлом Ивановичем. Не побояться так дерзко ответить исполняющему обязанности губернатора — дорогого стоило. Значит, управляющий на моей стороне. Или хотя бы на стороне своего хозяина.

Жена губернатора, бог мой.

Я теперь губернаторша, выходит.

Остаток дороги Пётр Ильич рассказывал мне новости губернии, и это оказалось весьма кстати. Я слушала внимательно, запоминала имена и мотала на ус. Говорил исправник охотно: видимо, накипело за два месяца, а поделиться было не с кем.

Из рассказа я узнала, что дела в губернии шли, мягко говоря, неважно. Лето выдалось дождливое, урожай ржи и овса не задался, крестьяне ворчали. Осенняя ярмарка в уездном городе, которую обычно устраивали в конце сентября, оказалась под вопросом. Залесский потребовал от купцов заново оформлять торговые разрешения, да ещё и через свою канцелярию. Купцы обиделись и пригрозили, что уедут торговать в соседнюю губернию.

— Владимир Сергеевич ярмарку три года выстраивал, — с горечью сказал Пётр Ильич. — Купцов сам зазывал, пошлины снижал. А этот за два месяца всё порушил.

Ещё, оказывается, земство, которое совсем недавно открыло в уезде больницу и две школы для крестьянских детей, теперь не могло получить деньги на их содержание: Залесский заморозил земские счета до окончания ревизии. Земский доктор, тот самый Генрих Францевич, уже второй месяц работал без жалованья и грозился уехать.

— Ещё вот что, — Пётр Ильич понизил голос. — Неделю назад в губернию прибыл чиновник из Петербурга. Говорят, из Третьего отделения. Залесский его принимал у себя, о чём говорили — неизвестно, но после этого визита Залесский стал ещё настойчивее интересоваться бумагами Владимира Сергеевича.

Третье отделение. Даже я, со своими скудными познаниями в истории, знала, что это тайная полиция. Значит, дело губернатора — не просто чиновничья интрига.

Здесь что-то серьёзнее.

И вдруг мне захотелось проснуться в своём родном теле сильнее, чем прежде.

— Пётр Ильич, — осторожно начала я, балансируя между любопытством и нежеланием выдать себя глупым вопросом, — а люди-то что говорят? Ведь Владимира Сергеевича прежде добрым словом поминали.

Здесь я рискнула, рассудив, что губернатора, который хлопотал о купцах, школах и больницах, должны были если не любить, то уважать.

Исправник нахмурился, и я насторожилась.

— Народ-то Владимира Сергеевича любит. Мужиков он не обижал, с купцами честно вёл дела. Такого губернатора у нас отродясь не бывало. А теперь говорят... — Пётр Ильич скривился и махнул рукой. — Всякое говорят. Одни верят, что оклеветали. Другие шепчутся, что дыма без огня не бывает. А третьи просто боятся. Залесский-то вон как круто за нас взялся, попробуй рот открой.

Любопытно... Вот бы ещё выяснить, как появилось дело о растрате. Не на пустом же месте оно возникло. Приезжала в губернию ревизия? Выявили дыру в бюджете и недостачу? Или кто-то жалобу написал?

Я сочувственно покивала и повздыхала, и замолчала, погрузившись в размышления. Исправника тоже больше не тянуло болтать. То ли выговорился, то ли расстроился, вспомнив что-то своё.

Когда бричка въехала в город, Пётр Ильич оживился

— До имения ещё вёрст десять, Мария Дмитриевна, — сказал он. — Может, заедем ко мне? Супруга моя рада будет. Чаем вас напоит, отдохнёте.

— Благодарю, Пётр Ильич. Но я хочу домой.

Приглашение на чай звучало, конечно, занимательно, я внутренний голос подсказывал, что нужно как можно скорее оказаться в губернаторском доме.

Исправник не стал уговаривать. Понимающе кивнул, и бричка покатила дальше.

____

Мои дорогие, кто уже знаком с моим творчеством и те, кто хотят познакомиться поближе, в честь новинки я провожу розыгрыш моей бумажной книги Яромира. Украденная княжна и еще промокодов на другие платные книги. Подробности в блоге.





Визуалы.


Мои дорогие, рада видеть всех в новой истории!

Давайте пока познакомимся с нашей героиней.

Вот так Мария могла бы выглядеть сразу после аварии.



А вот так дома, в привычной обстановке



А это крошечный спойлер





Глава 4. Имение


До имения мы добрались уже в глубоких, стремительно сгустившихся сумерках. Бричка свернула с тракта на подъездную дорогу, обсаженную старыми липами. Деревья стояли голые, осенние ветра ободрали их почти начисто, и мокрые чёрные ветви сплетались над дорогой, как арка. Опавшие листья негромко шуршали под колёсами.

Должно быть, на дворе стоял октябрь. Я припомнила, что исправник говорил об осенней ярмарке.

Бричка миновала липовую аллею, и за ней открылся двухэтажный, каменный дом, до боли похожий на старинные дома, которые прежде я видела лишь на экскурсиях. Теперь я вживую могла посмотреть и на белые колоны у парадного входа, и на мезонин, и на боковые флигели, тесно примыкавшие к дому.

Все до единого окна были тёмными, и оттого усадьба казалась вымершей.

Пётр Ильич нахмурился.

— Странно, — сказал он. — Я отправил нарочного с дороги, чтобы предупредили о вашем приезде.

Бричка остановилась у крыльца. Ступени были мокрые от недавнего дождя, на перилах лежали жёлтые листья. Никто не вышел нас встречать.

— Подождите внутри, Мария Дмитриевна, — Пётр Ильич решительно спрыгнул и зашагал к парадной двери.

— Нет, — сказала я и вылезла сама, не дожидаясь помощи.

Исправник взглянул на меня с неподдельным изумлением, и мысленно я отвесила себе подзатыльник. Если утром проснусь здесь же, и всё вокруг не окажется кошмарным сном, придётся менять привычки. Женщине в середине девятнадцатого века и в голову не пришло бы вылезать из брички самой. Она бы дождалась мужской руки.

— Должно быть, нарочный заплутал, — смущённо пробормотал Пётр Ильич, пытаясь сгладить ситуацию.

Я нахмурилась, хмыкнув про себя. Неужели вся губерния знала, что в собственном доме у губернатора не всё гладко?.

Ну и дура же эта Аглая Сергеевна, раз решила, что нынче самое подходящее время демонстрировать неприязнь к невестке. В дом пришла беда, домочадцам бы объединиться...

Я почему-то не верила, что нарочный заплутал. Просто кто-то показывал, что губернаторшу не ждут в её собственном доме. Но я не собиралась входить в него робко, как гостья.

Выскочившая следом за мной из брички Авдотья охнула, увидев чёрные прямоугольники окон.

— Разбуди... прислугу, — я замялась, не совсем понимая, кого именно ей нужно разбудить, но довольно ловко выкрутилась. — И скажи, что барыня приехала.

— Это Аглая Сергеевна всё... — начала она, но я сердито на неё взглянула.

— Цыц! Не болтай, а ступай лучше.

Почему же здесь всех так тянуло вынести из избы ещё больше сора? Исправник и так уже всячески отворачивался и отводил глаза.

Дуняша послушно замолчала и побежала к другой стороне дома. Наверное, там находился вход для прислуги. Некоторое время было тихо. Стоять на улице с Петром Ильичом и ждать, пока меня пустят в мой же собственный дом, было унизительно.

Разозлившись, я и сама не заметила, как начала называть дом Марии своим.

Наконец, из глубины особняка донеслись голоса. Заскрипели половицы, застучали открывавшиеся двери, и в окнах первого этажа зажёгся свет. Вскоре распахнулась парадная дверь, и по ступеням сошёл немолодой мужчина в безупречно застёгнутом сюртуке. Как он успел одеться за те минуты, что Дуняша будила дом, — уму непостижимо. Только чуть покрасневшие глаза выдавали, что пять минут назад он спал.

— Мария Дмитриевна! — он поклонился, и в голосе его звучали одновременно облегчение и стыд. — Простите великодушно. Произошло недоразумение, нам передали, что вы изволите заночевать в городе.

— Кто передал? — спросила я.

Мужчина замялся, бросил быстрый взгляд куда-то за моё плечо и ответил.

— Аглая Сергеевна распорядились не ждать.

Я даже разочаровалась, настолько предсказуемой оказалась сестрица неизвестного мне мужа.

Дворецкий — надо бы аккуратно узнать его имя — посмотрел на меня с тревогой. Кажется, заметил синяк на лице.

— Вы ушиблись, барыня?

— Экипаж перевернулся на тракте, — сказала я.

Мужчина вздрогнул и перекрестился. Затем решительно обернулся и крикнул в темноту дома.

— Степанида! Сколько ждать можно, барыня приехала!

Не прошло и минуты, как во дворе появилась коренастая женщина лет пятидесяти в тёмном платье и белом чепце, наброшенном явно впопыхах. Он сидел криво, и из-под него торчала седая коса.

— Матерь Божья, барыня! — Степанида всплеснула руками, увидев мою ссадину. — Что случилось-то?

— Чего с расспросами лезешь, не видишь, барыня с дороги, утомились! — набросился на неё дворецкий. — Подсоби лучше!

— Без тебя, Савелий Кузьмич, уж как-нибудь справлюсь, — огрызнулась Степанида и подступила ко мне. — Пожалуйте, барыня, в дом. Намаялись, сердечная моя, — и тут же без паузы прикрикнула. — Дунька! Что глядишь? Бери вещи барыни и живо неси в спальню, девки уж все готовят.

Пётр Ильич, всё это время деликатно стоявший в стороне, кашлянул.

— Ну что же, Мария Дмитриевна, — сказал он. — Вижу, вы справитесь. Я, пожалуй, поеду.

— Останьтесь у нас? — предложила я. — Ночь на дворе уже, как возвращаться будете?

Исправник явно замялся, а я запоздало подумала, не нарушила ли своим предложением правила приличия, о которых пока имела весьма смутное представление.

— Не смею вас стеснять, — пробормотал Пётр Ильич, но как-то неуверенно.

Я тонко улыбнулась и поспешила его заверить.

— Ничуть не стесните, — и повернулась к дворецкому, который почтительно замер в нескольких шагах от нас. — Савелий Кузьмич, подготовьте для нашего гостя спальню. Пётр Ильич меня нынче очень выручил.

— Будет исполнено, барыня, — дворецкий слегка поклонился.

Смотреть на слуг в господском доме было непривычно. Оставалось лишь надеяться, что на дворе уже хотя бы 1862 год, и крепостные освобождены.

Вдвоём с исправником мы вошли в просторную прихожую с высоким потолком, в которой горничная торопливо зажигала настенные канделябры. Отсюда вёл широкий коридор, а прямо передо мной поднималась деревянная парадная лестницы с резными перилами, натёртыми до блеска.

По ней как раз спускалась женщина, привлечённая суетой и шумом. Темноволосая и — что примечательно — полностью одетая. На вид ей было лет тридцать пять, но казалась она старше. То ли из-за строгости черт, то ли из-за тонких, поджатых губ.

— Мария Дмитриевна, — произнесла она без особой радости, — а нам передали, что вы...

И женщина подавилась следующими словами, когда заметила, наконец, исправника.

Который отправил к ней нарочного, и совершенно точно в записке не было сказано, что я изволю заночевать в городе.

Замешательством и растерянностью на лице Аглаи Сергеевны я искренне наслаждалась несколько секунд, а потом подалась к ней ближе и доверительно спросила.

— Вы что-то говорили?

От досады на бледных щеках вспыхнул румянец.

— Хотела сказать, как я рада, что вы, наконец, добрались до дома.

Ну-ну.





Глава 5. Золовка хитра на уловки.


Надо отдать должное прислуге: дом ожил за считаные минуты. Не прошло и четверти часа, как в моей спальне затрещал камин, и на кровати появилось свежее бельё. Для Петра Ильича приготовили комнату в гостевом флигеле, и Савелий Кузьмич лично проводил его туда, прихватив подсвечник.

Ужинать я отказалась. Не было сил, да и садиться за стол с Аглаей Сергеевной после такого дня мне не хотелось. Попросила принести что-нибудь в комнату.

В спальне Дуняша помогла мне снять дорожное платье, и одно только избавление от корсета принесло такое облегчение, что я едва не застонала вслух.

— Барыня, Степанида велела воду согреть, — сообщила Дуняша, расшнуровывая мне ботинки. — Баню-то на ночь глядя не затопишь, но обмыться с дороги можно.

Я чувствовала неловкость, что она раздевала меня, ведь к такому я совсем не привыкла, но помнила о своём же правиле — поменьше болтать, побольше наблюдать — и старалась его придерживаться.

Вскоре в спальню внесли невысокую, начищенную до блеска медную лохань и поставили у камина, на разложенные старые простыни. Потом потянулась вереница: горничные таскали вёдра с горячей водой, и каждый подъём по лестнице сопровождался пыхтением и плеском. Я уже пожалела, что не остановила Дуняшу, когда она заикнулась про воду.

Просто не представляла, что всё будет... так.

Вспомнилась моя ванная в трёхкомнатной квартире. И кран, из которого текла вода, стоило его повернуть. Я редко задумывалась, какая это роскошь.

Когда лохань наполнилась до половины, Дуняша плеснула туда из склянки что-то, пахнущее ромашкой, и выжидательно посмотрела на меня.

— Помочь вам, барыня?

— Я сама, — машинально ответила я и тут же поймала её удивлённый взгляд.

Видимо, прежняя Мария Дмитриевна сама не мылась. Барыню мыла горничная.

Она кивнула, явно озадаченная, но спорить не стала.

Вода была горячей, почти обжигающей. Сесть в лохань целиком не получилось, она была не настолько глубока, но смыть пыль, грязь и этот бесконечный день я смогла.

Когда я закончила, Дуняша закутала меня во льняную простыню и помогла надеть белую ночную рубашку. Поверх я запахнула тёплый стёганый халат.

Пока горничные убирались, я поела то, что принесла Степанида: чай, холодная телятина, хлеб и мочёные яблоки. Еда была простая, но вкусная, и я набросилась на неё с жадностью, позабыв на минуту, что барыне, вероятно, полагалось есть сдержанно и с достоинством.

После ужина на скорую руку я надеялась, что мне дадут побыть одной. Я хотела перечитать дневник Марии и собрать мысли в кучу.

Не тут-то было.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, догадываясь, кто стоит в коридоре.

В спальню вошла Аглая Сергеевна. В руках она держала чашку, от которой шёл пар.

— Я принесла вам мятный отвар.

— Благодарю, — ответила я, принимая чашку.

Но пить не стала и поставила на столик у кресла. После истории с каретой я решила не торопиться пить то, что приносят люди, которым я не доверяю.

— Мария Дмитриевна, вы должны рассказать мне, что происходит в Петербурге. Я имею право знать. Владимир — мой брат. Как он? Есть ли надежда?

— Владимир Сергеевич держится, — сказала я, повторив, что говорила исправнику. — Обвинение серьёзное, но он не сдаётся.

— Это я и так знаю, — Аглая Сергеевна поджала губы. — Он мне писал. Я спрашиваю вас, Мария Дмитриевна, что именно ему вменяют? Какую сумму? Из каких средств?

Ничего из этого я не знала. Оставалась робкая надежда, что ко мне вернётся память моей предшественницы... Я замялась с ответом, не зная, как поступить: сослаться на удар при аварии и частичную потерю памяти? Всё же лгать об обвинении мне не хотелось.

Вдруг скажу что-нибудь не то, и пострадает губернатор?

— Аглая Сергеевна, — я приняла решение, — дело в том, что я сильно ударилась головой, когда карета перевернулась. У меня всё путается сейчас. Думаю, мне нужно хорошенько выспаться и отдохнуть.

Женщина сузила глаза, выражая осуждение, которого даже не пыталась скрыть.

— Что ж, — процедила она. — Надеюсь, к утру вам станет лучше. Потому что нам нужно многое обсудить. Мне бы, конечно, хотелось верить, что обвинения против брата — это недоразумение. Но, как вы сами знаете, расходы в последние два года были очень значительные. Перестройка флигеля, обновление экипажей, ваш гардероб...

Аглая Сергеевна окинула выразительным взглядом комнату, задержавшись на бархатных шторах.

— Владимир никогда не умел отказывать. Особенно вам.

Я замерла, осмысливая. Она намекнула, что губернатор тратил слишком много на жену и её прихоти?

«Если бы не ваша склонность к роскоши, мой брат не оказался бы в такой ситуации», — вот что стояло за её словами.

— Стало быть, вы полагаете, что Владимир Сергеевич действительно брал казённые деньги? — спросила я тихо.

Аглая Сергеевна вздрогнула.

— Я этого не говорила, — быстро ответила она.

— Нет, — согласилась я. — Но вы намекнули. А в такое время, как сейчас, вам стоит быть осторожнее с намёками.

— А вам — скромнее в своих запросах, — отбрила она, взяв себя в руки. — Если кто-то увидит, что семья губернатора живёт не по средствам, то у обвинения появится ещё один довод.

Неужели Аглая Сергеевна действительно верила, что её брат виновен?

По крайней мере, допускала. И уже нашла козла — простите, козу отпущения.

Жену, которая тратила слишком много.

Якобы.

— Вы правы, — сказала я и улыбнулась. — Нужно быть осторожнее. Завтра я поговорю с Карлом Ивановичем и посмотрю бухгалтерские книги. Разберусь во всём сама.

Аглая Сергеевна моргнула. Кажется, она не ожидала такого ответа.

— Бухгалтерские... — повторила она.

— Расходные книги, — поправилась я, мысленно выругавшись.

Бухгалтерские книги, вероятно, пока не существовали. Или назывались они иначе.

— Хочу убедиться, что в них нет ничего порочащего нас. Вы ведь этого хотите, Аглая Сергеевна?

С непроницаемым лицом женщина кивнула.

— Я хочу только одного: чтобы мой брат вернулся домой.

— Тогда мы хотим одного и того же.

Задержав на мне пристальный взгляд, Аглая Сергеевна удалилась. Я подождала, пока стихнут её шаги в коридоре, взяла чашку и принюхалась. Действительно, пахло только мятой и мёдом. Но пить я всё равно не стала. И легла, наконец, спать, уже предвкушая завтрашний день.



_________

Мои дорогие, начинаю знакомить вас с книгами нашего литмоба, авторы подобрались потрясающие.

Попаданка в послушницу. Опальная княгиня возвращается от Ольги Россы





Глава 6. Вся семья вместе, так и душа на месте.


Утром меня разбудила Дуняша. Память прежней Марии не вернулась. А я сама не вернулась в свою прежнюю жизнь.

Чем я заслужила второй шанс? Тем, что старалась честно работать, не воровать и не обманывать? Тем, что мою жизнь отняли преждевременно из-за покушения?..

Ответов на эти вопросы у меня не было. А на тоску и сожаления не было времени, один вчерашний день чего стоил. Ведь если я очнулась в теле Марии, это означало, что она, бедняжка, не пережила аварии.

И если с осью было что-то не так, то тот, кто испортил карету, своего добился. Губернаторша умерла.

Только вот непонятно, зачем кому-то отнимать жизнь Марии?.. Быть может, я перечитала детективных романов, вот и мерещатся везде преступления.

Но мысль о покушении крепко засела в голове. Накануне мы оставили карету на дороге, а ведь хорошо бы вернуть её в усадьбу. Если ось была повреждена, подпилена, например, это будет видно.

Дуняша подготовила для меня одежду. Не представляю, как бы я справилась без неё, я ведь никогда не увлекалась историей, потому не знала, как и в чём следовало выходить к столу.

Дуняша принялась одевать меня, и я с ужасом осознала, сколько слоёв предстоит на себя натянуть. Длинная нижняя сорочка из тонкого полотна, широкие до колен панталоны с разрезом, чулки, которые Дуняша закрепила над коленями подвязками. И наконец, корсет.

— Потуже, барыня? — спросила она, берясь за шнуровку.

— Нет! — выпалила я, вспомнив вчерашние мучения. — Оставь так. И не тяни.

Она удивлённо подняла брови, но послушалась.

Поверх корсета легла нижняя юбка с небольшой подушечкой ниже поясницы.* И только после всех этих слоёв пришёл черёд утреннего платья из мягкой, светло-серой шерсти. На его фоне красивой глубиной заиграли прозрачные глаза Марии и её пшеничные волосы.

Но всю гармонию нарушал огромный синяк на лбу.

Вчера я недостаточно хорошо его рассмотрела, а сегодня ужаснулась.

Я неплохо себя чувствовала, но подумала, что напрасно отказалась от любезного предложения наведаться к доктору. Исправлюсь в ближайшее время, вдруг у меня сотрясение мозга, а я ничего не чувствую из-за некоего обмена души Марии на мою.

Я уже почти покинула комнату, когда Дуняша, возившаяся с вещами возле гардероба, испуганно воскликнула.

— Барыня!

Она стояла, держа корсет, который был на мне вчера, и измятый конверт.

— Вот, — она протянула его мне, оторопело моргая. — В корсете был. Между пластинами зашит...

Я тоже не смогла сдержать удивления и принялась рассматривать конверт. Внутри по ощущениям лежало несколько листов. Три-четыре, не больше.

Сердце вдруг заколотилось. Прежняя Мария Дмитриевна везла конверт из Петербурга, спрятав в корсете. Значит, содержимое невероятно важно.

Хотелось разорвать конверт прямо сейчас, но в этот момент снизу донёсся звон.

— К завтраку зовут, барыня, — тихо сказала Дуняша, глядя на конверт в моих руках.

— Об этом ни с кем не болтай, — я строго посмотрела на неё. — Поняла?

— Поняла-поняла.

Конверт в спальне оставлять я не стала. Спрятала в карман под нижней юбкой и отправилась вниз.

Столовая располагалась на первом этаже, рядом с лестницей, так что я не заблудилась и вошла в просторную комнату с большими окнами, через которые лился серый утренний свет.

Пётр Ильич был уже стоял у окна с чашкой. Увидев меня, учтиво улыбнулся.

— Доброе утро, Мария Дмитриевна. Как почивали?

— Благодарю. Лучше, чем ожидала, — я подошла к нему, решив воспользоваться нашим уединением. — Пётр Ильич, подскажите, возможно ли забрать карету с дороги и вернуть в особняк? Надеюсь, получится её починить.

— Я распоряжусь, Мария Дмитриевна. Даст бог, к вечеру вернём вам карету.

— Благодарю, — сказала я. — Вы мне очень поможете.

— Это мой долг.

Договорить мы не успели. В столовую вошла Аглая Сергеевна, а за ней следом Степанида внесла блюдо с пирогами и водрузила на стол.

— Доброе утро, — произнесла золовка без улыбки и села.

Исправник отодвинул для меня стул, и я села справа от Аглаи. Почти сразу же в дверях появился угловатый темноволосый подросток. Пасынок Марии.

Он подошёл ко мне, коротко поклонился и поцеловал руку. Взгляд его на миг задержался на синяке, но вслух он любопытства не выразил. Лишь произнёс.

— Доброе утро, Мария Дмитриевна.

Я отметила холодное обращение по имени-отчеству, словно мы чужие люди.

— Доброе утро, Андрей.

Он сел, развернул салфетку и почти сразу повернулся ко мне.

— Как батюшка?

Я ощущала себя попугаем.

— Держится, — что ещё я могла ответить. — Владимир Сергеевич не из тех, кто сдаётся.

— Это я знаю, — отрезал Андрей. — Вы два месяца были в Петербурге, неужто ничего не добились? — и сверкнул рассерженным взглядом.

Признаюсь, сперва я оторопела от удивления. Никак не ожидала, что пятнадцатилетний сопляк станет грубить мачехе! Но очень быстро на смену удивлению пришёл гнев.

— Андрей, я понимаю, ты волнуешься за отца. Но если ещё раз посмеешь мне нагрубить, будешь наказан.

Я не знала, какие отношения сложились между прежней Марией и пасынком. Что она ему позволяла, наказывала ли или покрывала перед отцом. Это уже не имело значения, потому что я не собиралась терпеть упрёки от зарвавшегося мальчишки.

Румянец вспыхнул на бледном лице Андрея.Он уже открыл рот, чтобы огрызнуться, когда натолкнулся на взгляд тётки. И умолк.

— Мария Дмитриевна пережила вчера аварию, — произнесла Аглая Сергеевна. — Ей необходим отдых и покой. Уверена, как только она поправится, всё нам обязательно расскажет.

Пётр Ильич деликатно кашлянул и потянулся за пирогом. И тут в столовую вошла светловолосая девочка примерно двенадцати лет. Я сразу поняла, что она родная дочь Марии, поскольку походила на мать и лицом, и глазами, и статью.

— Опять опаздывает, — прошептал Андрей.

Она подошла ко мне, сделала книксен и взяла мою руку, коротко прикоснулась к ней губами.

— Доброе утро, матушка.

Я смотрела на неё и лихорадочно пыталась вспомнить, что Мария писала в дневнике.

«Лиза плакала ночью. Не хочет ходить к мадемуазель Бланш. Скучает по Петербургу».

— Доброе утро, — ответила я, и голос мой невольно дрогнул.

Впрочем, этого, кажется, никто не заметил. Кроме Лизы. Она посмотрела на меня чуть внимательнее, чем следовало, глаза её расширились при виде синяка. Но потом она отошла и села на своё место.

Не рядом со мной.

В моей прошлой жизни детей у меня не было. А теперь вот — сразу двое. Пасынок, который меня ненавидит, и дочь, которая, кажется, обижена.

Полный комплект.



Мои дорогие, продолжаем знакомство с книгами литмоба.

Второй шанс для попаданки. Излечить обреченного от Елены Белильщиковой





Глава 7. Глаза боятся, а руки делают


Степанида между тем накрыла завтрак. По центру стола она водрузила самовар, рядом с ним кофейник и молочник со сливками. На блюде лежали тёплые калачи, возле них — масло, мёд и вишнёвое варенье в изящных розетках. Отдельно подали яйца всмятку.

Аглая молча разлила чай. У меня зародилось смутное подозрение, что этим должна заниматься хозяйка дома, но я решила придержать мысли при себе.

Пока.

Некоторое время ели молча, но вскоре Андрей нарушил тишину. Он повернулся к исправнику и спросил напрямик.

— Пётр Ильич, а правда, что Залесский хочет нашу конюшню описать?

— Андрей, негоже лезть в дела взрослых, — одёрнула его Аглая.

— Это наша конюшня, — заупрямился он.

Пётр Ильич промокнул губы салфеткой.

— Имение — собственность вашего батюшки, а не казённое имущество. Описывать его никто не вправе.

— Пока, — Андрей мрачно насадил на вилку кусок ветчины.

Лиза, до этого молчавшая, вдруг подала голос.

— Да и пусть бы он и не возвращался вовсе. Жили мы без него и дальше проживём.

Я не сразу поняла, что говорила она о губернаторе.

Зато понял Андрей и грохнул чашкой о блюдце.

— Что ты сказала?!

— Что слышал, — Лиза подняла на него спокойные глаза.

— Повтори! — он побагровел, вцепился в край стола. — Повтори, что ты сказала про моего отца!

— Андрей! — Аглая повысила голос.

— Она сказала, что мой отец может не возвращаться!

— Я сказала «и пусть бы», — поправила Лиза, даже не повернув к нему головы. — Это другое.

— Елизавета! Извинись немедленно.

— За что? — девочка подняла подбородок. — Я сказала правду. Мы жили в Петербурге. У нас был дом, всё было! Потом матушка вышла замуж, и меня увезли сюда. В глушь!

— Это наш дом, — процедил Андрей. — И лучше бы вы не приезжали, мы без вас прекрасно жили!

— Довольно! — я прервала их, потому перебранка грозила перерасти в серьёзный скандал.

И Андрей, и Лиза замолчали. Видимо, что-то в моём голосе их насторожило. Или, может, дело в том, что прежняя Мария никогда так не говорила?..

— Вы ведёте себя недопустимо, — произнесла я строго. — Грызётесь, как дворовые коты.

Андрей побагровел. Лиза вздёрнула подбородок, но промолчала.

— Елизавета, извинись перед Андреем.

— Не буду, — девочка подняла на меня упрямые глаза. — Я сказала, что думаю.

— Можно думать что угодно, — ответила я. — А вот говорить вслух всё, что думаешь, — привилегия дурно воспитанных людей. Тебя воспитывали иначе.

Правда, в этом я уже начала сомневаться.

Девочка поджала губы и отвернулась к окну. Извинений я не дождалась.

— Андрей, Лиза — моя дочь. Она живёт в этом доме, а не находится в гостях.

— А я и не говорил «в гостях», — тут же ощетинился он. — Я сказал, что это наш дом. Отцовский. И я за правду я не собираюсь извиняться.

Вот, значит, как.

— Великолепно, — я медленно отложила салфетку и посмотрела по очереди на каждого. — Если не умеете вести себя за столом, значит, сидеть за ним вам рано. Покиньте столовую оба. Вы сегодня без завтрака.

Повисла тишина. Даже Степанида, гремевшая посудой у буфета, замерла.

— Что? — Андрей уставился на меня.

— Ты меня прекрасно слышал.

— Вы не можете... — начал он.

— Могу, — перебила я. — Я хозяйка этого дома. И пока твой отец в Петербурге, ты обязан меня слушаться.

— Не обязан.

Андрей фыркнул, и я прищурилась. Он насупился, как молодой бычок, и скрестил на груди руки, всем видом давая понять, что не собирается покидать столовую. И дерзко продолжил смотреть мне в глаза.

— Значит, уйду я, — и медленно я начала подниматься.

Наверное, какие-то крохи воспитания в нём всё же были. Или правила приличия, вбитые с детства, не позволили сидеть, когда стояла женщина, потому что он вскочил со стула, швырнул салфетку на пол и вылетел из столовой, гневно дыша.

Медленно я повернулась к Лизе и скрестила руки на груди.

— Я жду.

— Но матушка... — пробормотала она, покрывшись румянцем.

Я промолчала, лишь повела головой, указав на дверь.

Тряхнув светловолосой головой, Лиза встала, аккуратно промокнула губы салфеткой.

— Благодарю за завтрак, матушка, — произнесла она с убийственной вежливостью, сделала книксен и упорхнула из столовой.

Мы остались втроём, и я повернулась к исправнику.

— Пётр Ильич, простите великодушно. Варенья?

Мужчина крякнул и потянулся за вазочкой.

— С удовольствием, Мария Дмитриевна. Вишнёвое — моё любимое.

Аглая отпила чай и произнесла елейным голоском.

— Я, кстати, предупреждала, что дети совсем от рук отбились. Но меня в этом доме никто не слушает.

Я мысленно досчитала до пяти и проникновенно её заверила.

— С этого дня, Аглая Сергеевна, я буду прислушиваться к вам со всем вниманием.

Золовка повела бровями, выразив лёгкое удивление. А я, наконец, смогла позавтракать.

После завтрака я вышла проводить Петра Ильича, и он ещё раз пообещал вернуть карету сегодня к вечеру. Ещё какое-то время я постояла на ступеньках, глядя на медленно удалявшуюся бричку.

Утро выдалось на удивление ясным. После вчерашней хмари и дождя небо очистилось, и нежаркое солнце заливало усадьбу мягким, золотистым светом. Липовая аллея, вечером казавшаяся мрачным тоннелем из чёрных ветвей, теперь выглядела иначе. Последние бронзовые листья, уцелевшие после ветров и дождей, светились на солнце как монетки.

Я стояла и пыталась упорядочить в голове то, с чем мне предстояло разобраться.

Имение. Хозяйство. Прислуга. Двое детей, к которым нужно найти подход... Кто их, к слову, учит? Гувернёр и гувернантка?.. Андрею в его возрасте не пора ли готовиться к поступлению?.. Но куда? В корпус?..

Или у него домашнее образование?

Нужно выяснить.

Но прежде всего — конверт.

Я развернулась и вошла в дом, а в прихожей столкнулась с Савелием Кузьмичом. Дворецкий нёс на серебряном подносе стопку газет и корреспонденции.

— Доброе утро ещё раз, барыня. Вот, утренняя почта, — он склонил голову. — Прикажете отнести в кабинет?

— Благодарю, Савелий Кузьмич, я сама возьму.

Я взяла газету и замерла. На первой полосе, под витиеватым заголовком «Губернские ведомости», стояла дата.

14 октября 1868 года.

Семь лет после отмены крепостного права. Двенадцать лет после окончания Крымской войны. Сто пятьдесят три года до моей прошлой жизни.

У меня подкосились ноги, и я оперлась о стену. Савелий Кузьмич встревожился.

— Барыня, вам нехорошо? Позвать доктора?

— Да, — я вспомнила, о чём думала в спальне. — Доктора стоит вызвать.

Дворецкий с готовностью кивнул.

— Будет сделано. Изволите проводить вас до гостиной?

— Нет, благодарю. Я сама.

Савелий Кузьмич посмотрел на меня с сомнением, но не настаивал.

Я же забрала газету и поднялась в спальню. Дуняши в ней не было, и я решила не терять ни мгновения. Достала конверт и надорвала край.





Мои дорогие, продолжаем знакомство с книгами литмоба.

Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы от Лины Деевой





Будет небольшой перерыв, следующая глава выйдет через два дня. Не скучайте!





Глава 8. Деньги счёт любят


Внутри конверта оказались три листа, и самый первый напомнил мне ведомость. Распределение сумм из губернской казны за 1867 год. Внизу стояла подпись, и так я узнала фамилию Владимира Сергеевича: Астахов.

На то, чтобы продраться сквозь витиеватый канцелярский слог, ушло время. Но в итоге я разобралась: в ведомости перечислялись статьи расходов, на которые по распоряжению губернатора выделили средства. Устройство земской больницы. Содержание дома призрения. Ремонт уездных дорог. Жалованье лекарю. Устройство народных училищ. Закупка посевного зерна.

Я перечитала несколько раз, даже поднесла листок к окну, чтобы на свету убедиться, что не пропустила тайных записей.

Совершенно ничего.

Обычная ведомость, которую Мария почему-то спрятала, зашив в собственный корсет.

Второй лист тоже ясности не прибавил. Столбцы цифр: даты, суммы, какие-то сокращения, в которых я ничего не понимала. Вместо имён — инициалы. Ни заголовка, ни пояснений.

И я не имела ни малейшего понятия, о чём на листке шла речь, и почему его спрятали.

Зато третий лист оказался проще. Записка, скорее даже — её черновик. Почерк я узнала сразу, он принадлежал человеку, оставившему дарственную надпись в дневнике Марии. Беглым взглядом я просмотрела торопливые, местами неразборчивые строчки.

«Поставки леса за март: несовпадение».

«Подряд на мост — кто утверждал?».

«Кислов получал жалованье до апреля, уволен в январе».

«Счета не сходятся».

А в самом низу, отдельно от остального, был жирно подчеркнут и обведён год: 1864.

Что случилось тогда?..

Я не знала. Может, это был год, когда начались хищения. Или год, когда в губернию пришёл кто-то, кто их устроил. Или что-то совсем другое, о чём я пока и догадаться не могла.

Я сложила листы обратно в конверт и некоторое время сидела, глядя на него.

Итак, у меня есть: ведомость, из которой следует, что губернатор тратил казённые деньги на больницы, школы и дороги. Таблица с цифрами и инициалами, смысл которой мне пока непонятен. И черновик, в котором Владимир Сергеевич записывал свои подозрения. И подчёркнутый год.

Я оглядела спальню, размышляя, куда бы спрятать конверт. Оставить его в комнате я не могла. Убирать в гардероб — глупо, Дуняша непременно найдёт. В итоге положила его между страницами дневника, а дневник забрала с собой.

В коридоре как раз столкнулась с Авдотьей.

— Барыня, там Карл Иванович пришёл, — сказала она, едва меня увидев. — Внизу дожидается.

В прихожей я увидела невысокого, сухощавого мужчину лет пятидесяти пяти в аккуратном сюртуке и круглых очках.

Увидев меня, он шагнул навстречу и поклонился, но на полпути замер, уставившись на ссадину на моём лбу.

— Мария Дмитриевна, Боже правый! Что с вами приключилось?

— Моя карета перевернулась, — сказала я. — Ось сломалась. Но я цела, Карл Иванович, не волнуйтесь.

— Как — перевернулась?! — он снял очки и принялся протирать их платком, что, видимо, делал, когда нервничал. — Когда? И вы... вы не ранены? Доктора вызвали?

— Доктора вызвали, жду к обеду. Синяк выглядит страшнее, чем есть. Право, не стоит беспокоиться.

Он надел очки, снова посмотрел на мой лоб, покачал головой и произнёс с заметным немецким акцентом.

— Это безобразие. Ось не могла так просто сломаться...

— Карету тоже вскоре доставят в имение, — поделилась я. — Надеюсь, тогда станет понятнее, что случилось.

Карл Иванович кивнул, всецело одобряя.

— Очень мудро, Мария Дмитриевна, — сказал он и откашлялся. — Аглая Сергеевна передали, что вы желаете ознакомиться с расходными книгами.

Как мило с её стороны. Интересно, сколько в её поступке было желания помочь, а сколько — проконтролировать?..

— Да, благодарю, — сказала я, постаравшись не выдать голосом недовольства. — Пройдёмте в кабинет.

Кажется, сказала я что-то не то, потому как управляющий взглянул на меня в замешательстве.

— Мария Дмитриевна, прошу прощения, книги у меня в конторе, во флигеле. Я не догадался приказать их принести.

Запоздало я подумала, что расходные книги должны быть объёмными и тяжёлыми, управляющий просто не смог бы их донести.

— В этом нет необходимости, мы можем пройти во флигель.

— Конечно, Мария Дмитриевна. Прошу за мной.

Мы вышли через боковую дверь во двор и прошли к одному из флигелей, примыкавшим к дому.

Карл Иванович отпер дверь и пропустил меня вперёд. Я оказалась в просторной, светлой комнате, большую часть которой занимали шкафы, заставленные одинаковыми кожаными книгами с аккуратными надписями на корешках: «1864», «1865», «1866», «1867», «1868». Каждая была толщиной в добрый кирпич.

Я ещё раз ощутила неловкость за глупое предложение пройти в кабинет, чтобы ознакомиться с расходными книгами.

Карл Иванович не без усилия снял с полки два последних тома и положил передо мной на конторку.

— Расходные книги за 1867 и текущий год, Мария Дмитриевна.

Я открыла первую и увидела ровные столбцы и множество цифр, прописанных аккуратным мелким почерком.

В этот момент без стука отворилась дверь конторы.

— Я подумала, что могу быть полезна, — Аглая Сергеевна вошла, не дожидаясь приглашения.

— Как любезно с вашей стороны, — ответила я, не отрываясь от книги.

Карл Иванович чуть заметно поджал губы, но промолчал.

Когда Аглая подошла к конторке, где я расположилась, я заметила у неё в руках увесистую связку ключей. Она не только вошла без стука во флигель, она и его закрытую дверь отперла.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: хозяйкой дома является та, кто хранит ключи от всех комнат. Допустим, после изучения расчётных книг я захочу осмотреть кладовые. Пересчитать столовое серебро, наконец. И как же я это сделаю?

Придётся просить Аглаю Сергеевну.

Рассудив, что каждую проблему нужно решать отдельно, я вернулась к изучению расходных книг.

— Мария Дмитриевна, — Карл Иванович деликатно кашлянул, снял очки и протёр их платком, — простите великодушно за вопрос... Его превосходительство, Владимир Сергеевич, чем-то остались недовольны? Моя работа вызвала нарекания?

— Нет, Карл Иванович, к вашей работе у нас нареканий нет, — сказала я, осторожно выбирая слова. — Но вы и сами понимаете, в каком положении наша семья. Всё должно быть безупречно.

Управляющий расправил плечи. Такой ответ его, кажется, устроил.

— Весьма разумно, Мария Дмитриевна.

— Расскажите мне, на что уходят основные средства, — попросила я, листая страницы.

Карл Иванович встал рядом и принялся пояснять, водя пальцем по строчкам.

Содержание дома складывалось из десятков статей, и каждая была расписана дотошно. Жалованье прислуге: дворецкий, экономка, повар, горничные, лакеи, прачка, кучер, конюх, садовник, истопник. Ремонт и починка. Продовольствие. Одежда. Обучение. Прочие мелочи...

Вникать было тяжело, в прежней жизни я привыкла совсем к другому учёту.

— А это что? — я ткнула в строку, которая стоила больше, чем повар и кучер вместе взятые: чьё-то жалование было указано как семьсот рублей в год.

— Гувернантка Елизаветы Михайловны, — пояснил управляющий.

Весьма удачный вопрос я задала, узнала заодно имя первого мужа Марии.

— А наставник Андрея?.. — обтекаемо спросила, боясь ошибиться с должностью.

— Жалованье Николая Петровича, который готовит Андрея Владимировича к поступлению в кадетский корпус, составляет пятьсот рублей в год.

Итак, с образованием детей я разобралась: наставник и гувернантка. Уже неплохо, только вот почему гувернантка обходится на двести рублей дороже?..

— Мария Дмитриевна, вам стоит поговорить с Елизаветой. Она отказывается заниматься с мадемуазель Бланш. Бедняжка постоянно жалуется, а я, признаться, уже устала пытаться воспитывать вашу дочь.

Как мило. Аглая отчитывала меня при управляющем, словно дурочку.

— Непременно поговорю с Елизаветой, благодарю вас, — ответила сухо и взглянула на управляющего. — Давайте продолжим.

— Конечно. Коли коснулись расходов на наставников, извольте обратить внимание на жалование учителя музыки. Мы платим ему за каждый урок, итого два занятия в неделю.

— Которые Елизавета также отказывается посещать, — негромко заметила Аглая Сергеевна.

Поскольку прямо ко мне она не обратилась, её слова я пропустила мимо ушей и продолжила листать книгу.

Провизия: закупка муки, крупы, сахара, чая, кофия и масла. Свечи восковые для господ и сальные для прислуги. Дрова берёзовые. Фураж для лошадей. Корм для птицы и скотины. Починка экипажей. Содержание оранжереи...

Оранжерея?!

Мысленно я удивилась, но задавать вопрос пока не стала. А если окажется, что оранжерея — это прихоть прежней Марии? Лучше не ставить себя в неловкое положение.

— Сколько у нас лошадей? — спросила я.

— Восемь, — ответил Карл Иванович. — Четвёрка выездных, две верховые, одна для хозяйственных нужд и одна — Андрея Владимировича.

Значит, у пасынка собственная лошадь. Это я тоже запомню.

Пока я размышляла, управляющий перевернул несколько страниц и показал расходы на специи и вина.

— Карл Иванович, а что такое «на стол его превосходительства — особо»?

— Отдельная статья на представительские расходы, — пояснил он. — Когда Владимир Сергеевич принимал гостей — уездных чиновников, предводителя дворянства, проезжих, — требовалось накрывать соответственно. Вина подороже, закуски, десерты. Повар у нас, слава Богу, толковый, но еда для парадного стола обходится недёшево.

— Раньше приёмы бывали часто, — вздохнула Аглая Сергеевна. — Каждые две недели, а то и чаще. Дом был открыт, весь уезд знал, что у Астаховых можно отобедать... Теперь, разумеется, приёмов нет, — добавила она суше. — Не до того.

Я кивнула и перелистнула дальше. Весной ремонтировали крышу и красили стены. Заменили стёкла в оранжерее. Починили ограду вокруг сада. Приладили новые петли на ворота каретного сарая...

Голова шла кругом. Я хотела спросить ещё про доход, но решила оставить этот вопрос на завтра. Боюсь, ничего не запомню, если придётся вникать ещё в доходные статьи.

Я вернулась к первой книге и перелистнула ещё несколько страниц. Всё время, пока мы изучали записи, меня донимало странное чувство. Я не нашла ни единого исправления, ни одной помарки. Даже клякс от чернил не было. Страницы выглядели слишком чистыми, а ведь хозяйство — это живой организм, и ежедневно случается нечто непредвиденное.

Лошадь захромала, к примеру. Или потребовалось срочно что-то чинить. Заболела прислуга, и на приём наняли сторонних работников. Подорожал сахар и нужно было сделать пересчёт закупки.

Подобные мелочи, из которых и складывалось огромное хозяйство, не могли не оставить следы. Пометки, помарки, перечёркнутые строчки...

А здесь — ничего. Будто книгу не вели изо дня в день, а переписали набело.

— Карл Иванович, — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал обыденно, — вы ведь сначала ведёте черновой журнал? Ежедневные записи?

Управляющий снял очки и протёр их. Я верно догадалась, этот жест выдавал его волнение.

— Разумеется, Мария Дмитриевна. В конце каждого месяца свожу итоги в расходную книгу.

— Могу я взглянуть?

После короткой паузы управляющий кивнул.

— Конечно.



Он достал с нижней полки потрёпанную тетрадь с загнутыми углами. Едва открыв, я сразу увидела разницу. Всё, о чём я размышляла — зачёркивания, пометки на полях, цифры вразнобой — в ней присутствовало.

Вот это настоящие записи. А те, в кожаных переплётах, парадный фасад. Потёмкинская деревня 1868 года.

— Расходную книгу за прошлый год вы когда переписывали набело? — спросила я.

Когда я подняла взгляд, Карл Иванович смотрел в сторону.

— В июле, — тихо ответил он. — Перед приездом... проверки.

— Неужто Владимир Сергеевич распорядился?

Я обернулась, заинтересовавшись, что же разглядывал управляющий за моей спиной, и увидела слегка побледневшую золовку.

— Аглая Сергеевна распорядилась, — неохотно произнёс Карл Иванович, — посчитали, что расходная книга выглядит... неопрятно.



_________________

Мои дорогие, представляю вам книгу литмоба от Арины Тепловой



Моя русская княжна





Попаданка в княжну Шаховскую - сестру милосердия, которая должна выжить в османском плену и вернуться на родину, в Россию.





Глава 9. За семью замками


Золовка встретила мой взгляд, слегка приподняв подбородок.

— Я сделала как было лучше, — произнесла она ничуть не изменившимся голосом, полностью уверенная в своей правоте. — Когда стало известно об обвинении, я не знала, в чём именно подозревают Владимира. Мне ничего не объяснили. Я решила, что дома всё должно быть в порядке. Безупречно. Чтобы никто не мог придраться.

Я молчала, обдумывая услышанное. При желании логику в её поступке отыскать было можно. Испуганная женщина, на которую свалилась беда, пытается навести порядок. Как умеет. С другой стороны, сейчас легко утверждать, что всё делалось ради блага брата, а не по своим корыстным причинам.

Она вполне могла скрывать какие-то недоимки. Ещё и управляющего втянула. Или тот был втянут с самого начала?..

Но почему же прежняя Мария ничего не замечала?..

Ответ, к удивлению, мне дала сама Аглая.

Истолковав моё молчание по-своему, она вскинула голову.

— И не вам меня судить, Мария Дмитриевна. Вы в то время лежали в постели с холодной примочкой на лбу и никакими заботами себя не утруждали.

Карл Иванович опустил взгляд в пол. По его лицу было видно, что он хотел бы оказаться сейчас где-нибудь очень далеко от этого разговора.

В Пруссии, например.

Я натянула на губы вежливую улыбку. Сама того не понимая, Аглая Сергеевна мне очень помогла, когда решила огрызнуться.

Значит, ощущала вину и неуверенность из-за переписанных книг. А вина и неуверенность не возникают на пустом месте.

Но спорить с ней или оправдываться при управляющем я не стала, это только унизило бы обеих.

— Благодарю за объяснения, Аглая Сергеевна, — сказала я. — Поездка в Петербург на многое открыла мне глаза. Теперь в доме всё будет иначе.

По лицу золовки пробежала рябь недовольства. Она вскинула недоверчиво бровь, обдала меня холодным взглядом и поджала тонкие губы.

— Поживём — увидим, Мария Дмитриевна, — она не улыбнулась. — С вашего позволения, мне пора. У меня много дел, — Аглая вышла из конторы.

Связка ключей звякнула в последний раз, и дверь за ней закрылась. Я ухмыльнулась, проводив ее взглядом.

«У меня много дел... в отличие от вас», — последний кусочек она не произнесла, но он повис в воздухе достаточно громко. Как слон в комнате.

— Черновые журналы есть за все годы? — я повернулась к управляющему, который после ухода Аглаи заметно приободрился.

— С пятьдесят девятого, Мария Дмитриевна.

Прекрасно.

Я вспомнила надпись в одном из писем. Жирно обведённый 1864 год.

Могла ли она отсылать к хозяйственным книгам? Или к определённому событию, произошедшему в тот год?

Я подумала, не стоит ли осторожно поинтересоваться у Карла Ивановича, но затем отбросила эту затею. Лучше не спешить.

Покинув контору управляющего, я направилась в дом, размышляя об Аглае.

Сколько лет она жила в этом доме? Отчего-то мне казалось, что Владимир Сергеевич и Мария были женаты совсем недолго. А Аглая? Она была здесь до Марии? Или пришла позже?

По всему выходило, что Аглая Сергеевна вела хозяйство давно. Во-первых, связка ключей в её руках. Во-вторых, её слушалась прислуга. Более того, ей подчинился и управляющий.

Муж-губернатор, очевидно, проводил на службе дни напролёт. Домой возвращался лишь к ужину — и то не всегда. И о невидимой борьбе, которую его жена вела с его же сестрой, мог и не знать.

Была ли Аглая замужем? Или всю жизнь прожила при брате?

После визита к управляющему я решила осмотреть дома. Мне нужно было выяснить, где что находится. Казалось логичным, что хозяйка, вернувшаяся после двухмесячного отсутствия, обязана проверить, всё ли в порядке. Так, по крайней мере, я рассудила.

Через Дуняшу я передала поручение Степаниде, и когда она появилась в гостиной, в которой я её ожидала, я сказала.

— Степанида, пройдись со мной. Хочу всё осмотреть.

Моя просьба если и вызвала удивление, то Степанида никак его не показала. Напротив, она охотно засеменила рядом со мной, и, к моему великому облегчению, сама взялась показывать и рассказывать. Мне оставалось только кивать и запоминать.

Мы вышли в коридор и из парадной части дома попали в хозяйственную. Людская сторона, так она здесь называлась. И отличалась разительно: высотой потолков, полами, стенами. Вместо обоев они были выбелены, а под ногами у меня поскрипывали некрашеные доски.

На стене у входа в коридор висел ряд медных колокольчиков на проволоках. Я догадалась, что они соединены со шнурками в господских комнатах, и дёрни барыня за шнурок в спальне, здесь зазвенит.

— Вот тут у нас девичья, барыня, — Степанида показала на дверь слева. — Изволите видеть, всё в порядке держим.

Я заглянула мельком и увидела небольшую комнатку с лавками вдоль стен, на которых были разложены тюфяки и одеяла: горничные здесь же и спали. В красном углу висела икона с лампадкой. У окна стоял стол с тяжёлыми, чугунными утюгами. Такие нагревались углями, я видела очень давно, ещё у бабушки в деревне. Рядом со столом дожидалась глажки корзина с бельём.

Следующей оказалась лакейская: похожая комната, только для мужской прислуги.

— Обедаем мы в людской, барыня. Вон там, дальше по коридору.

Степанида распахнула дверь в длинную комнату с дощатым столом и лавками. Стены были голыми, а на потолке я заметила следы копоти от сальных свечей.

Из неё мы прошли в хозяйственный коридор, где тянулся ряд дверей.

— Вот тут у нас бельевая, — Степанида кивнула на дверь слева. — Там скатерти, полотенца, постельное бельё, запасное. Всё по полочкам разложено, я слежу.

Она потянула ручку, и оказалось заперто.

— Ох, барыня, — Степанида развела руками и покраснела. — Ключи-то у Аглаи Сергеевны. Как вы в Петербург уехали, она всё и забрала.

— Идём дальше, — спокойно кивнула я.

Дальше была посудная кладовая, но она тоже оказалась заперта. За ней шла кладовая с припасами, в которой, со слов Степаниды, хранились сахар, чай, кофий, специи и прочие дорогие продукты. Тоже на замке.

— А серебряную посуду мы где держим? — спросила я, рассудив, что подобное место в доме должно быть.

— Вот, рядышком, — Степанида показала на обитую железом дверь. — Там столовое серебро, канделябры... Тут и опись имеется, Карл Иванович составлял.

Разумеется, оказалось заперто.

Степанида вела меня дальше, мимо гардеробной для сезонного хранения шуб и зимней одежды, мимо кладовой с хозяйственными принадлежностями, мимо комнаты, где хранили парадную посуду для приёмов.

Заперто, заперто, заперто.

Из открытого я увидела просторную кухню с большой кирпичной печью. Повар — дородный мужик в белом переднике — при виде меня вытер руки о полотенце и поклонился.

— А ледник? — спросила я.

— Во дворе, барыня. Мясо там храним, масло, молоко. Лёд с зимы ещё держится. Подтаял, конечно, за лето, но до морозов хватит. А там свежий нарубим.

Осмотр двора я решила отложить. Хватило и дома. Почти все хозяйственные помещения, которые показывала мне Степанида, оказались заперты. Бельевая, посудная, серебряная посудная, чулан с припасами, гардеробная с зимними шубами, кладовая с хозяйственными принадлежностями и комната, где хранилась парадная посуда для приёмов...

Возможно, я что-то забыла, из-за множества слов, не все из которых были знакомы, начала кружиться голова.

И ключи от запертых комнат хранила Аглая Сергеевна.

Этому я была намерена положить конец.

Золовку я нашла в гостиной. Аглая сидела с вышиванием у окна. Савелий Кузьмич менял в тот момент свечи в канделябре, и я обрадовалась. Со свидетелем даже лучше.

— Аглая Сергеевна, — сказала я с порога, — я обошла дом и хотела заглянуть в кладовые, но всё заперто. Прошу вас вернуть мне ключи от хозяйственных помещений.





_________________

Мои дорогие, представляю вам книгу литмоба от Рины Вергины

Княжна из трущоб. Пропавшая наследница



Мажорка из 21 века просыпается в теле нищей сиротки в 1850 году. Чтобы выжить, ей придётся найти деда-князя, отвоевать наследство и заключить договорной брак с мужчиной, который её на дух не переносит





Глава 10. Ключи к чужой жизни


Пока шла в гостиную, я успела прокрутить в голове разные варианты нашего разговора и подготовилась к сопротивлению Аглаи.

Услышав мою просьбу, она подняла глаза от вышивания и несколько секунд молча смотрела на меня немигающим, пристальным взглядом, от которого мне сделалось бы не по себе, будь я помягче. Наверное, как прежняя Мария. Но я лишь доброжелательно улыбалась и смотрела на неё в ответ.

— Разумеется, Мария Дмитриевна, — произнесла Аглая и отложила пяльцы.

Неторопливо встала и сняла связку с пояса, но не протянула мне, а принялась перебирать ключи, поднимая их один за другим.

— Только позвольте объяснить. Вот этот ключ от бельевой. Бельё меняется раз в неделю, простыни и скатерти считаем. Если не вести учёт, к весне половина разойдётся по горничным, уж поверьте моему опыту.

Она взялась за следующий ключ

— Этот — от кладовой, где хранится серебро. Опись обновляется ежемесячно. За столовое серебро я несу личную ответственность перед братом. Там, помимо прочего, хранится столовый сервиз, подаренный нашей бабушке государыней Екатериной Алексеевной. Владимир скорее руку себе отрубит, чем позволит хоть одной ложке пропасть.

Аглая показала мне третий ключ.

— От чулана. Сахар, чай и кофий я выдаю на неделю. Иначе прислуга растащит. В прошлом году недосчитались двух фунтов сахара и чая с кофией. Это за те месяцы, когда вы болели и не следили.

Я продолжала доброжелательно улыбаться. Улыбка, наверное, уже приклеилась к моим губам. Несложно было догадаться, что затеяла Аглая. Хотела показать, что без нее я с хозяйством не справлюсь. Что ничего не знаю и не умею.

— Этот ключ от гардеробной. Шубы нужно перекладывать табачным листом от моли, я делаю это каждые две недели. Этот — от кладовой с хозяйственными принадлежностями. Свечи хранятся отдельно восковые и отдельно сальные, не дай Бог перепутать и поставить сальные в гостиную...

Она перечисляла, и с каждым ключом выражение её лица становилось всё более... надменным? Как если бы она ждала, что я сдамся и скажу ей оставить ключи. Или попрошу о помощи. Аглая хотела подчеркнуть, что на ней держится весь дома, и она даже мысли не допускает, что без неё я что-то смогу.

Савелий Кузьмич стоял с канделябром в руках и старательно делал вид, что его тут нет. Но уши у него, я заметила, слегка покраснели.

Аглая подняла последний ключ.

— От винного погреба. Вина подбирал лично мой брат, и я...

— Благодарю, Аглая Сергеевна, — перебила я.

Золовка замолчала на полуслове. Я протянула руку, и она — деваться ей было некуда — вложила связку мне в ладонь.

— Я всё это очень ценю, — сказала я с лёгкой улыбкой. — И вижу, сколько труда вы вложили. Но теперь я дома, и хозяйством займусь сама. Степанида мне поможет.

Кажется, упоминание Степаниды проняло Аглаю сильнее, чем потеря ключей. Губы у неё побелели, а на скулах проступили два розовых пятна. Несколько секунд она стояла неподвижно, и я видела, какого усилия ей стоит не сказать того, что вертелось на языке.

— Как вам будет угодно, — выдавила она наконец.

Развернулась и вышла, позабыв на диване едва начатую вышивку.

Не успела я повесить связку на пояс, как в прихожей послышались голоса. Савелий Кузьмич мгновенно покинул гостиную, но появился в дверях уже через минуту.

— Мария Дмитриевна, прибыл доктор. Прикажете принять?

— Конечно.

Вскоре в гостиную вошёл мужчина лет сорока пяти, невысокий и полноватый, с рыжеватыми бакенбардами и добродушным лицом. В руках он держал тёмный кожаный саквояж, видавший лучшие времена.

— Мария Дмитриевна, — он поклонился. — Рад, что вы вернулись. Наслышан о вашем злоключении, весь уезд уже судачит.

Ну, разумеется. Карета жены губернатора перевернулась на тракте, и к обеду об этом знала каждая собака.

— Здравствуйте, Генрих Францевич, — ответила я.

Доктор нахмурился, увидев ссадину, и сразу перешёл к делу.

— Нам потребуется светлая комната и горничная, — обратился он к Савелию Кузьмичу. — Попросите приготовить тёплую воду.

Мы поднялись в спальню, в которой уже суетилась Дуняша. Она придвинула кресло к окну, принесла кувшин и полотенце. Генрих Францевич раскрыл свой саквояж, и я с любопытством — а отчасти с ужасом — заглянула внутрь. Увидела я деревянную слуховую трубку, пузырёк с нашатырным спиртом, ланцет и склянку с чем-то тёмным.

— Позвольте, — доктор осторожно повернул мою голову к свету и принялся ощупывать ссадину на лбу. — Больно?

— Немного.

— А здесь?

— Ой!

— Ясно, — Генрих Францевич достал деревянную трубку и приложил расширенным концом к моей груди.

Другой конец он прижал к своему уху и замер, прислушиваясь.

Кажется, это был один из первых стетоскопов...

Боже, в какое время я попала.

Затем доктор, спросив прежде дозволения, осторожно взял мою руку и нащупал пульс на запястье, глядя на карманные часы. Губы его беззвучно шевелились, считая удары.

— Голова кружится, Мария Дмитриевна?

— Временами, — призналась я. — В глазах иногда темнеет.

После этого Генрих Францевич осмотрел ссадину ещё раз, промыл тёплой водой и наложил какую-то мазь, от которой защипало.

— Что это? — поинтересовалась я.

— Арника, — ответил доктор. — От ушибов и кровоподтёков. Лучшее средство.

Дуняша стояла в углу и следила за каждым движением мужчины, словно коршун.

Генрих Францевич выпрямился, убрал инструменты и застегнул саквояж.

— Настоятельно рекомендую вам постельный режим. Три-четыре дня и никаких волнений. Это особенно важно для вас, Мария Дмитриевна, вы ещё не окрепли после... — он замялся, а я насторожилась, — после потерь. Организм ослаблен, а тут ещё и удар головой, и нервное потрясение. Я ведь предупреждал весной, что вам необходим полный покой.

Он покачал головой.

— И ведь дважды за полтора года, Мария Дмитриевна. Это не шутки. Вы и так на пределе, а теперь ещё и карета...

На ум приходила лишь одна потеря, о которой доктор мог говорить в подобном контексте.

Невольно я вздрогнула и обхватила ладонями плечи в защитном жесте. Если я верно всё поняла, то говорил Генрих Францевич о потере ребёнка.

Дважды...

Бедная Мария! Сердце сжалось от жалости к исстрадавшейся женщине. Вот откуда и «примочки на лбу», о которых так колко отозвалась Аглая, и равнодушие к хозяйственным делам.

Она не бездельничала, она была раздавлена горем.

— Мне значительно лучше, — выдавила я.

Генрих Францевич посмотрел на меня с сомнением, но кивнул.

— Дай Бог. Но прошу вас, Мария Дмитриевна, берегите себя. Я пропишу вам укрепляющие капли и порошок от головной боли на ночь.

Он достал из саквояжа два бумажных пакетика и пузырёк, поставил всё на столик.

— Загляну через пару дней. Если тошнота усилится или появится двоение в глазах, отправьте за мной немедленно.

Я поблагодарила его и села в кресло. Дуняша проводила доктора и мягко прикрыла дверь спальни, оставив меня одну. Я же не отводила пустого взгляда от окна. Бедная Мария.



_________________

Мои дорогие, представляю вам книгу литмоба от Анны Лерн

Заложница Пятигорья. Хозяйка кислых вод



Чтобы спасти семью и не разгневать Императора, мне пришлось... самой выйти замуж за грозного горца вместо дочери.





Глава 11. Взялся за гуж — не говори, что не дюж.


Жалеть Марию можно было бесконечно. Жалеть себя — тоже. Но ни то ни другое не помогло бы. Мне досталось целое поместье с прислугой, детьми, золовкой и хозяйством, в котором я пока понимаю примерно столько же, сколько в устройстве паровоза.

Поэтому я встала с кресла, одёрнула платье и покинула спальню, заперев её на ключ. Правда, расстаться с конвертом я пока не решилась и прихватила с собой дневник.

Теперь, когда ключи были при мне, следовало ещё раз пройтись по кладовым, чтобы сверить описи, увидеть всё своими глазами. Это я решила отложить на завтра, поскольку сегодня хотела закончить с "уличным" хозяйством.

Спустившись, я отыскала Степаниду на кухне. Она что-то втолковывала повару. Увидев меня, оба вытянулись и замолчали.

— Степанида, ключи теперь у меня, — я указала на связку. — Хочу осмотреть хозяйственные постройки во дворе. Покажешь мне всё.

Женщина расплылась в довольной улыбке, но тут взгляд её упал куда-то за моё плечо, и улыбка сменилась выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— Дунька! — рявкнула она громко. — Дунька, чтоб тебя!

Я обернулась. Дуняши нигде не было.

— Вот где эта негодница шляется, — Степанида упёрла руки в бока и побагровела. — Барыня по дому ходит, прислугу сама ищет, а девка — тьфу! — как сквозь землю провалилась!

— Степанида... — начала я.

— Это ж срам, барыня! — экономка не унималась. — Горничная при барыне неотлучно должна состоять, а не шастать невесть где! Найду эту Дуньку, уши надеру, — пообещала она и, спохватившись, добавила совсем другим тоном. — Барыня, вы покуда в гостиной обождите, я мигом.

Ждать пришлось недолго, не прошло и пять минут, как в дверях появился дворецкий и передал, что Степанида уже в прихожей. Пока я одевалась с его помощью, успела подумать, что придётся менять множество привычек. Я и подумать не могла, что простое посещение кухни вызовет столь бурную реакцию экономики. Оказалось, барыне «не по чину» ходить по дому и искать слуг. Приказы и просьбы следовало передавать через Авдотью.

На улице после полумрака дома октябрьское солнце ударило в глаза, и я зажмурилась. Нос защекотал запах прелой листвы.

Первым делом Степанида повела меня к каретному сараю. В очень просторном бревенчатом здании с широкими воротами я увидела коляску с откидным верхом, бричку и настоящие сани. Место у дальней стены пустовало. Наверное, прежде там стояла перевернувшаяся карета.

К каретному сараю примыкала конюшня. Её осматривать я не собиралась, но заглянуть всё же пришлось, когда до меня донёсся знакомый голос.

— Тише, Гроза, тише. Стой смирно, глупая.

Голос был мальчишеский, но ласковый. Совсем непохожий на тот, которым Андрей огрызался за завтраком.

Пасынок стоял в стойле, прижавшись лбом к морде тёмной лошади, и что-то шептал ей, поглаживая по шее. Кобыла переступала с ноги на ногу и тянулась губами к его карману: видимо, знала, что там припрятано угощение. Андрей вытащил кусок сахара, и Гроза осторожно взяла его с ладони.

Мальчик не слышал нас. Или делал вид, что не слышал. И я решила не тревожить его. Тихо отступила и велела Степаниде проводить меня в оранжерею.

Длинная застеклённая постройка находилась на южной стороне сада. Внутри было тепло и очень влажно, сладко пахло землёй и зеленью.

На деревянных стеллажах стояли горшки с растениями. Вдоль стен тянулись ящики, из которых торчали зелёные ростки. В дальнем конце я увидела невысокие деревца с тёмными глянцевыми листьями.

— Это что? — спросила я, кивнув на них.

— Лимонные деревца, барыня, — ответил пожилой мужик в холщовом фартуке, вышедший нам навстречу.

Вероятно, садовник.

— К Рождеству поспеют, — продолжил он, любовно поглаживая ветку. — А вот тут у нас виноград. Слабенький нынче, но кисти будут. Персик вон, в углу, правда, плодоносит через раз. Зато зелень круглый год!

— На рынке в городе нашу зелень первую разбирают, — приосанилась Степанида.

Значит, оранжерея приносила доход. Это я запомню. И нужно, конечно, ещё раз посмотреть расходные книги, да не те, начисто переписанные по приказу Аглаи, и разобраться, на какие средства содержалось немаленькое хозяйство.

Садовник между тем подвёл меня к дальнему стеллажу, где в глиняных горшках зеленели кустики с мелкими листьями.

— А вот душистые васильки, барыня. Услышал бог наши молитвы, взошли семена, которые вы привезли из столицы.

Душистые васильки?..

Я присмотрелась к листочкам и поняла, что речь шла о базилике.

Как интересно!

— Ах да, — я кивнула, стараясь не выдать непонимания. — Как они? Хорошо взошли?

Скачано с сайта bookseason.org

— Отменно, — мужчина просиял. — И мята ваша хорошо пошла!

Видимо, прежняя Мария интересовалась оранжереей, раз привозила редкие семена из Петербурга. Да и садовник выглядел радостным. Расцвёл при виде барыни, даже глаза загорелись. Мысленно пометив, что необходимо узнать его имя, я распрощалась и вышла из оранжереи.

Мы уже собирались вернуться в дом, когда со стороны подъездной аллеи донёсся стук копыт и скрип колёс.

Степанида приставила ладонь ко лбу.

— Никак Пётр Ильич, барыня. И карету вашу везут!

По липовой аллее медленно двигалась процессия: впереди на гнедом жеребце ехал исправник, а за ним тянулись две крестьянские подводы. На первой громоздился кузов кареты, привязанный верёвками к бортам. На второй лежали снятые колёса и обломки оси. Телеги сопровождали бородатые мужики.

Исправник спешился и подошёл ко мне. Лицо у него было мрачным, куда мрачнее, чем утром.

— Доставили, Мария Дмитриевна. Как обещал.

— Благодарю вас, Пётр Ильич.

Я полезла в карман под юбкой, где держала маленький кошелёк, и вытащила несколько монет. Протянула их Степаниде.

— Раздай мужикам. За труды.

Степанида кивнула и заспешила к подводам. Мужики, получив деньги, поклонились мне и принялись сгружать карету, укладывая кузов на брёвна у каретного сарая.

Мне не терпелось подойти и осмотреть ось. Но прежде моё внимание привлёк исправник. Его нахмуренное лицо и поникшие плечи.

— Пётр Ильич, — позвала я негромко, — что случилось? На вас лица нет.

Он понуро вздохнул.

— Мария Дмитриевна, дурной я нынче вестник. Купцы бегут с ярмарки.

— Что значит «бегут»?

— А то и значит, — Пётр Ильич понизил голос. — Исполняющий обязанности обложил торговые ряды новыми сборами. А кто артачится, тому грозит проверкой складов и товаров.

Он махнул рукой, оборвав себя на полуслове.

— Третьего дня двое свернули все и уехали. Суконщики, они к нам пятый год подряд приезжали! И скобяной. Вчера ещё трое подались... Остальные пока ждут, но, сами понимаете, долго не протянут... Эх, а ведь сколько сил Владимир Сергеевич положил на эту ярмарку. Виданное ли дело, с купцами лично договаривался! Едут к нам из соседних губерний ведь!

— Когда ярмарка, не напомните? Вылетело из головы.

— Ровно через десять дней, Мария Дмитриевна. Да только что уже проку говорить. Если купцы не вернутся, не будет ничего. Мужики приедут, а торговать не с кем.

Я вздохнула.

— Пётр Ильич, — сказала твёрдо, — покажите мне сперва ось. А потом мы с вами выпьем чаю, и вы мне всё подробно расскажете про ярмарку. Может, сумею помочь.



_________________

Мои дорогие, представляю вам книгу литмоба от Марьяны Брай

Безупречная репутация



Я верну репутацию любому. Но придется позаботиться и о личной! Я все решу, ведь делаю это лучше всех!





Глава 12. Лиха беда начало


Исправник посмотрел на меня с огромным сомнением во взгляде. Но то ли привык не спорить с вышестоящими по должности — а я, как-никак, в его глазах была супругой целого губернатора; то ли слишком сильного уважал того самого губернатора, но Пётр Ильич сомнений своих вслух не высказал и покорно кивнул.

Мы подошли к каретному сараю, где мужики уже сгрузили кузов и сложили рядом колёса. Обломки оси лежали отдельно, на рогожке.

— Степанида, позови Степана, — обернулась я к экономке.

Кучер явился быстро — видимо, ждал. Поклонился мне, потом исправнику и сразу присел на корточки у обломков.

— Эх, барыня, — он покрутил в руках один из кусков оси и покачал головой. — Дуб крепкий был. Три года карете, и ось справная. Не понимаю, как она могла...

— Яма на тракте, — подсказал Пётр Ильич. — Дороги сами знаете какие.

— Да знаю я, ваше благородие, — Степан почесал затылок. — Только я на этой карете сколько ездил, и по худшим дорогам бывало. Не ломалась.

Он повертел обломок и так и эдак, пожал плечами и отложил.

— Дуб, он крепкий, да не вечный. Видать, подгнил изнутри. Бывает.

Пётр Ильич кивнул, соглашаясь, и они оба переключились на кузов. Стали осматривать помятую дверцу, обсуждать, можно ли выправить, и во что обойдётся починка.

А я стояла над обломками и молчала.

Пока Степан крутил ось, показывая исправнику место разлома, я наклонилась и рассмотрела всё вблизи. С одной стороны трещина была рваной и неровной, из неё торчали щепки. Но с другой стороны — примерно на треть толщины — поверхность была гладкой. Ни единой щепки. Как будто кто-то осторожно надпилил дерево, а потом прикрыл это место железной накладкой.

Надрез был неглубокий. На хорошей дороге ось бы выдержала. И так, наверное, и было почти весь путь от Петербурга. Пока карета не оказалась на ухабистой дороге с ямами да колеями...

Или же подпилили ось незадолго до того, как мы въехали в родную губернию. Но тогда это бросает тень на людей, вхожих в дом, близких к Марии. Горничная Авдотья. Кучер Степан.

А я ведь не знала, с кем Мария общалась по пути. Вероятно, она останавливалась где-то на ночлег. Могли и встретить своего будущего убийцу...

Или её не хотели убить? А целью являлся зашитый в корсет конверт с бумагами?.. Но кто и зачем? И почему замысел не реализовали до конца?..

— Мария Дмитриевна? — окликнул меня Пётр Ильич. — Вам нехорошо? Побледнели вы.

— Голова закружилась, — я прижала ладонь ко лбу. — Доктор предупреждал, что после удара будет.

— Может, вернётесь в дом? — забеспокоился исправник.

— Пожалуй, — кивнула я. — Степан, убери обломки в сарай. Карл Иванович потом решит, чинить или новую ось заказывать.

Кучер кивнул и, позвав на помощь мужиков, принялся складывать куски.

Я пошла к дому, но гладкий срез так стоял у меня перед глазами. Аккуратный, сделанный не спеша. Кто-то подошёл к карете с тонким напильником и спокойно, без суеты перепилил ось на треть.

Мы вернулись в дом. Я велела подать чай в малую гостиную. Мне показалось, что там будет удобнее разговаривать, чем в столовой.

Мы не успели сесть, как в дверях появилась Аглая Сергеевна

— Я слышала, Пётр Ильич вернулся. Хотела поздороваться.

Поздороваться. Разумеется.

Исправник тут же ей поклонился.

— Аглая Сергеевна, рад вас видеть, — произнёс он с теплотой в голосе. — Прекрасно выглядите, как всегда.

Та чуть порозовела и склонила голову.

— Благодарю, Пётр Ильич. Вы очень любезны.

Порозовела. Ледяная женщина с поджатыми губами порозовела от комплимента усатого исправника. Я отвела глаза, чтобы не выдать удивления. Нужно поскорее выяснить семейное положение золовки.

Впрочем, одно стало ясно: вниманием мужчин Аглая Сергеевна обласкана не была. Иначе не розовела бы от обычной учтивости.

Не дожидаясь приглашения, она прошла и села в кресло у камина.

Выгнать её я не могла. Сестра хозяина дома — это всё же не прислуга, которую можно отослать. Да и повода формального не было: мы ведь не тайный совет собираем, а чай пьём.

— Присаживайтесь, Аглая Сергеевна, — сказала я, перехватив её взгляд.

Она уже сидела в кресле и едва заметно повела бровями, услышав.

Слуги принесли чай и угощения. Пётр Ильич взял чашку, отпил и начал рассказывать. Теперь обстоятельно и подробно.

Осенняя ярмарка проводилась ежегодно, в конце октября. Торговали три дня.

— Владимир Сергеевич каждый год лично следил за подготовкой, — сетовал Пётр Ильич. — При нём ярмарка выросла втрое! Помните, верно, что в прошлом году из соседней губернии аж целый караван пришёл. Двадцать подвод!

— А ныне исполняющий обязанности поднял сборы за место, верно я поняла?

Исправник поставил чашку.

— Верно, Мария Дмитриевна, верно! — горячо закивал он. — И за место, и за право торговать, даже за телеги по счёту взимает!

— И купцы уезжают.

— Уже многие свернулись, — кивнул исправник.

— Странно, — произнесла я, размышляя вслух. — Зачем исполняющему обязанности душить собственную ярмарку? Ведь ярмарка — это доход для казны. Сборы с торговли, налоги. Он же сам себе вредит.

Пётр Ильич крякнул и замялся, подбирая слова.

— Губернским купцам он вредит, Мария Дмитриевна. А вот другим торговцам, которые приехали из города, где Виктор Павлович прежде служили... — он замолчал и провёл пальцем по усам. — Тем, говорят, предложено совсем иное.

И исправник, осторожный человек, замолчал. Впрочем, додумать не составило особого труда. Схема, по которой действовал исполняющий обязанности, была стара как мир и не отличалась оригинальностью.

Выдавить местных непомерными сборами. Освободившиеся места отдать своим. Сборы для своих — на бумаге одни, в действительности другие. А разница...

А разница — в карман.

— Понимаю, — сказала я.

Пётр Ильич с видимым облегчением отпил чай. Ему, похоже, и эти полунамёки стоили немало. Всё-таки исполняющий обязанности — его прямое начальство. Одно дело — жаловаться жене губернатора на плохие дороги, и совсем другое — обвинять вышестоящего чиновника в том, за что и в Сибирь можно угодить.

— Пётр Ильич, — сказала я, — а те купцы, которые отказались от ярмарки... Далеко они?

Исправник посмотрел на меня с удивлением.

— Суконщики, братья Мохначёвы, стало быть, в соседнем уезде, на постоялом дворе. Скобяной, Фомин, говорят, в город подался. Остальных не знаю.

— Стало быть, недалеко уехали.

Пётр Ильич развёл руками.

— Может, надеются ещё... Да как бы не запили горькую, это же сколько труда насмарку!

Я покачала головой. Купцы — народ толковый, деловой. Чтобы торговать, хватка нужна железная. Да ещё и время какое: последствия Крымской войны свежи, пусть и прошли годы, освобождение крестьян перетряхнуло всю Империю несколько раз.

— Мария Дмитриевна, — осторожно начала Аглая, заметив, верно, блеск в моём взгляде, — вы ведь не собираетесь вмешиваться?

— Я хотела бы помочь, если будет в моих силах, — дипломатично ответила я.

— Но что вы можете сделать? — Аглая приподняла недоверчиво тонкие брови.

— Для начала — поговорить с купцами.

Золовка выпрямилась в кресле.

— Мария Дмитриевна, это неразумно. Пока Владимир под следствием, нам следует вести себя тише воды, ниже травы. Любое ваше действие может быть истолковано против него. Против нас всех!

— Я не собираюсь ничего предпринимать, — произнесла я, проглотив слово «пока». — Я лишь хочу поговорить с людьми, которых несправедливо выдавили с ярмарки.

— Поговорить! — Аглая усмехнулась. — Мария Дмитриевна, вы хоть раз в жизни разговаривали с купцами?

Я чуть не рассмеялась. Если бы она знала, с какими купцами мне приходилось разговаривать. С поставщиками металла, которые задирали цены на двадцать процентов и клялись, что «рынок такой». С таможенниками, которые придерживали контейнеры на границе. С налоговой, которая приходила с проверкой аккурат после того, как конкуренты написали очередную кляузу.

Но этого я, разумеется, сказать не могла.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — вновь повторила я и улыбнулась.

Уже скулы сводило от этой благодушной маски!

— Женщине не пристало лезть в торговые дела, — Аглая поджала губы. — Это мужское занятие. Мой брат никогда бы не одобрил.

— Владимира здесь нет... — сказала я тихо.

— Прежде вас это не слишком волновало, — Аглая откинулась в кресле, скрестила руки и прищурилась. — Ни ярмарка, ни хозяйство.

— Вы правы, — согласилась я. — Прежде меня это не волновало. А теперь волнует. Люди меняются, Аглая Сергеевна.

Золовка посмотрела на меня долгим взглядом. Я же повернулась к исправнику

— Пётр Ильич, утром я хочу встретиться с братьями Мохначёвыми. Это можно устроить?

— Мария Дмитриевна, я вынужден согласиться с Аглаей Сергеевной. Не извольте гневаться, но мне ваша затея представляется весьма неразумной.

— И всё же я попробую.

Исправник беспомощно моргнул и бросил быстрый взгляд на золовку. Но, не найдя поддержки, вновь посмотрел на меня и покорно кивнул.

— Будет сделано.

Вместе с Аглаей мы вышли на крыльцо проводить Петра Ильича, а когда вернулись — дворецкий едва успел закрыть дверь — откуда-то из глубины дома раздался пронзительный девичий вскрик.

По лестнице, грохоча каблучками, слетела растрёпанная Елизавета. Её лицо раскраснелось не то от ярости, не то от быстрого бега, а на щеках проступили влажные дорожки.

— Матушка! — она влетела в прихожую и остановилась передо мной, задыхаясь. — Матушка, Андрей меня обидел!

Губы у неё тряслись, глаза блестели от слёз, а на подбородке дрожала капля, готовая упасть.

Из-за поворота лестницы показался Андрей. Он стоял наверху, скрестив руки на груди, и лицо его пылало ненавистью. Или презрением?..

Аглая рядом со мной недовольно выдохнула. Степанида выглянула из-за двери. Дворецкий так и застыл, держа руку на двери.

Все смотрели на меня.

Господи, подумала я. Какой бесконечный день.



_________________

Мои дорогие, представляю вам книгу литмоба от Ники Цезарь

Наследство Екатерины





Глава 13. Чужая жизнь — потёмки


— Что случилось? — спросила я.

Лиза заговорила первой. Сбивчиво, глотая слова вместе со слезами.

— Он ворвался к мадемуазель Бланш... я сидела у окна, читала... а он сказал, что я опять прогуливаю урок... а я не прогуливаю, просто не хотела сегодня заниматься, и потом голова болела...

— Ничего у неё не болело! — крикнул Андрей сверху. — Она каждый день так говорит! Мадемуазель Бланш уже третью неделю не может провести ни одного занятия!

— А тебя не спрашивали! — Лиза топнула ногой.

— Я ей сказал, что вырастет дурой, если не будет учиться! Так и есть!

— А я ему сказала, что мне и не нужно учиться, я замуж выйду! — Лиза повернулась ко мне. — А он... а он...

Губы у неё снова задрожали.

— А я сказал, что такую дуру никто замуж не возьмёт, — договорил Андрей с лестницы. — И не возьмёт! Потому что она ничего не умеет, ничего не знает и даже по-французски двух слов связать не может!

Лиза побагровела.

— Я прекрасно говорю по-французски!

— «Же не манж па сис жур»*, — передразнил Андрей.

— Довольно! — я резко оборвала их препирательства, и оба, что удивительно, замолчали и одновременно посмотрели на меня, словно не ожидали, что я вмешаюсь.

— Андрей, тебе должно быть стыдно, — Аглая меня опередила. — Ты сын своего отца, а он за всю жизнь голоса не повысил на женщину. А ты кричишь на девочку. И пусть даже всё, что ты сказал, чистая правда — мужчина так не поступает.

Вся кровь отлила от лица Андрея. Он стоял на лестнице, вцепившись в перила, и молчал. Тёткин удар пришёлся по самому больному — по отцу, по единственному человеку, чьё мнение для него что-то значило.

— Простите, — выдавил он с трудом.

Развернулся и ушёл наверх. Спустя минуту хлопнула дверь в глубине коридора.

Лиза шмыгнула носом и торжествующе вздёрнула подбородок. Победительница. По крайней мере, так она считала.

Я молча смотрела вслед Андрею, и чувство у меня внутри было скверное. Аглая одёрнула мальчишку за секунду до того, как я успела это сделать сама. И не моё слово его остановило, а замечание тётки.

Так авторитет не построишь. Так его только потеряешь.

— Ступай к себе, Лиза, — сказала я.

— Но матушка, вы же слышали, что он...

— Ступай. Мы с тобой поговорим позже.

Девочка открыла рот, чтобы возразить, но наткнулась на мой взгляд и передумала. Сделала торопливый, смазанный книксен и побежала наверх.

Мы с Аглаей остались одни.

— А я ведь не единожды говорила Владимиру, что его послабления испортят мальчишку. Следовало давно отдать в кадетский корпус, там бы его держали в строгости. Напрасно вы, Мария Дмитриевна, не настояли три года назад, как свадьбу с братом сыграли, — золовка покачала головой.

Занятные у Аглаи представления о строгости и воспитании. Одновременно уживалась в ней мысль о строжайшей иерархии, которая, очевидно, поддерживалась в кадетских корпусах, и желание влезать в воспитание не своего ребёнка. Всё же у мачехи прав было больше, чем у тётки.

Едва кивнув Аглае, я прошла к лестнице. Я не видела смысла делать ей замечания и пытаться что-либо объяснить. Для меня всё было очевидно: слушать она не станет. Всё же Аглая казалась достаточно умной женщиной. Там, где ей было выгодно. И потому я думала, что она прекрасно знала, что делает, когда вмешивается в этот мелкий бытовой скандал между детьми.

Слова здесь не помогут. Нужны дела.

А ещё нужно поговорить с Лизой и выяснить, что там с мадемуазель Бланш, почему девочка упрямится и не желает заниматься с гувернанткой. И с мадемуазель Бланш тоже пора познакомиться. Она получает семьсот рублей в год и не может справиться с одной тринадцатилетней девочкой. И о том, что её ученица избегает уроков, я почему-то узнаю от Андрея, а не от неё самой.

Но разговор с гувернанткой я решила отложить до утра. К нему следовало подготовиться, решать что-то на эмоциях — дурная затея.

А вот разговор с пасынком я откладывать не собиралась. Мне пришла в голову мысль, которая поначалу показалась нелепой, но чем больше я обдумывала её, тем менее нелепой она становилась.

Где искать Андрея, я не знала, потому на втором этаже замерла посреди коридора, приглядываясь и прислушиваясь. Из-под одной двери в самом конце била тусклая полоска света, и я решила начать с неё. Подойдя, сквозь небольшую щель я увидела пасынка: он сидел за столом над раскрытой книгой.

Комната явно предназначалась для учёбы. Вдоль стены стояла грифельная доска на деревянной треноге, исписанная формулами. Перед ней располагалась невысокая кафедра для наставника, рядом два стола с наклонными крышками. На полках я заметила учебники и стопки тетрадей. А на стене рядом с грифельной доской висела большая карта Российской империи с воткнутыми в определённых местах булавками.

Услышав мои шаги, Андрей поднял голову и тут же встал. Воспитание никуда не делось, пусть даже мачеху он недолюбливал. При даме стоят, и ничего здесь не поделаешь.

— Мария Дмитриевна, — произнёс он ровно.

— Я ненадолго, Андрей. Завтра поутру я намерена навестить купцов, которые отказались от ярмарки. Хочу попытаться их вернуть.

Явно подражая кому-то из взрослых — очевидно, отцу — Андрей нахмурился озадаченно.

— Зачем вам это?

— Затем, что твой отец три года строил эту ярмарку, и я не хочу, чтобы его труды оказались напрасными... Мне бы пригодилась твоя помощь. Не хочешь поехать со мной?

На мгновение его глаза широко распахнулись. Он ждал выговора: это было написано у него на лице. Думал, что мачеха пришла отчитывать, как тётка. А вместо этого услышал про купцов и ярмарку. Даже губы у него дрогнули от удивления, почти сложившись в букву «О».

Любопытство в нём явно боролось с упрямством, и последнее победило, потому что Андрей ответил.

— Благодарю, Мария Дмитриевна. Но завтра у меня занятия с Николаем Петровичем.

Он сказал это учтиво, глядя мне в переносицу, старательно избегая смотреть в глаза.

Глупая отговорка, и оба мы это понимали. Но мальчик выбрал вежливый отказ, а не грубость. Уже кое-что.

— Как знаешь, — я легко пожала плечами. — Выезжаем после завтрака. Ежели передумаешь.

Из классной комнаты Андрея я спустилась на первый этаж. Наметила на вечер последнее дело, после которого смогу отдохнуть, и совесть не будет мучить.

Я остановилась перед дверью кабинета Владимира Сергеевича. Связка ключей приятно оттягивала руку. Удачно всё сложилось сегодня. Без ключей мне пришлось бы просить Аглаю отпереть кабинет, а объяснять, зачем мне туда нужно, я не собиралась. А теперь я немного приблизилась к ощущению, что я действительно хозяйка этого дома.

Подобрав нужный ключ с третьей попытки, я отперла дверь и вошла. Зажгла свечу на письменном столе и огляделась. И сразу же взор мой приковал портрет над камином, который давно никто не топил.

Я подняла свечу повыше и впервые рассмотрела лицо мужа.

Тёмные волосы, тронутые сединой на висках. Прямой нос. Глубоко посаженные глаза: на портрете они казались почти чёрными. Парадный мундир с орденами. Андрей был похож на отца, поняла я. Скулами, твёрдой линией подбородка. Даже взглядом. Верно, мальчишка старательно подражал родителю.

— Ну здравствуйте, Владимир Сергеевич, — прошептала я. — Будем знакомы.

Через несколько минут я отвернулась от портрета и вернулась к столу. В кабинете царил беспорядок, который слабо в моём представлении вязался с образом Владимира, что сложился у меня в голове на основании услышанного о нём. Я была уверена, что такой человек, как он, не терпел небрежности и неаккуратности, и дела свои держал в порядке.

Разбросанные бумаги, криво стоящие книги на полках и прочие мелочи навевали мысли об обыске. Здесь побывали чужие, они же и оставили этот беспорядок.

Но нынче бумаги по губернии, из-за которых и был устроен обыск, меня не интересовали. Сперва я хотела разобраться в семейных документах. Я искала метрические записи, свидетельства о браке, о рождении детей.

Аглая мне сегодня очень поняла. Из её очередного упрёка я поняла, что женаты Владимир и Мария были недолго, всего три года. Теперь я хотела выяснить остальное.

Стопку документов, перевязанных лентой, я нашла в шкатулке, которая лежала во втором ящике стола. Он был заперт, и ключа у меня не было, потому я воспользовалась шпилькой из причёски.

Я развязала ленту и стала перебирать бумажки, осторожно поднося листы к свече. Первым увидела метрическое свидетельство о бракосочетании Астахова Владимира Сергеевича и Строгановой Екатерины Павловны в 1852 году. За ней шло свидетельство о рождении Астахова Андрея Владимировича в 1854 году. А следом свидетельство о смерти Астаховой Екатерины Павловны в 1855 году...

Дальше я наткнулась на запись о втором бракосочетании: Астахов Владимир Сергеевич и Воронова Мария Дмитриевна. 1865 год. Стало быть, первого мужа Марии зовут Михаил Воронов.

Я поднесла к свече свидетельство о рождении Вороновой Елизаветы Михайловны. 1855 год.

А вот следующий документ заставил меня задержать дыхание. Свидетельство о смерти: Воронов Михаил Алексеевич. 1863 год. Мария овдовела за два года до второго брака.

И ещё одну запись, последнюю, я нашла на дне шкатулки, а не в общей стопке. В ней шла речь о бракосочетании Астаховой Аглаи Сергеевны и некоего Тучкова Ивана Николаевича в 1849 году.

Свидетельства о смерти мужа в шкатулке не нашлось. Зато нашлась другая бумага: прошение Аглаи о расторжении брака, датированное 1854 годом!

Развод? В России XIX века? Это было делом почти неслыханным. Развод давался Синодом только в исключительных случаях, это я помнила точно.

Что же натворил этот Тучков?..

_________________

Мои дорогие, представляю вам книгу литмоба от Алины Углицкой

Наследница Медной горы



Урал, 1881. У меня четыре месяца, чтобы изменить судьбу, восстановить убыточные шахты и наказать убийцу моего отца.





Глава 14. Была бы шея — хомут найдётся


Я поднесла бумагу к свече и принялась разбирать убористый почерк. Прошение было написано канцелярским языком, от которого сводило скулы. Читала я медленно, по предложению в минуту, пытаясь вникнуть в этот бюрократический кошмар.

«Всепокорнейше прошу Святейший Правительствующий Синод о расторжении брака моего с отставным полковником Тучковым Иваном Николаевичем, заключённого в 1849 году при церкви Святого Николая Чудотворца, по причине неспособности означенного супруга моего к брачному сожительству, каковая неспособность существовала до заключения брака и продолжается по сию пору, в чём и освидетельствована быть может надлежащим медицинским дознанием...»

Я перечитала дважды. «Неспособность к брачному сожительству».

Посмотрела на дату бракосочетания. 1849 год. Аглае тогда было... Я прикинула: если сейчас, в 1868 году, мне казалось, что ей около тридцати пяти, то в 1849-м ей было сколько? Пятнадцать? Но это невозможно, так рано выдать замуж её не могли. Верно, я ошиблась в своих прикидках, и нынче ей ближе к сорока, а в 1849 было около семнадцати. Может, восемнадцать. Совсем ещё девчонка.

Дальше в прошении значилось: «...отставной полковник Тучков Иван Николаевич, рождения 1789 года, коему на момент заключения брака исполнилось шестьдесят лет от роду...».

Шестьдесят!

Восемнадцатилетнюю девочку выдали за шестидесятилетнего старика. Отставного полковника, который годился ей не в отцы даже, а в деды.

Зачем? Кто решил, что это хорошая мысль — отдать молоденькую барышню за старика, который... «неспособен к брачному сожительству», и эта неспособность, как значилось в прошении, «существовала до заключения брака»? То есть знали. Или, по крайней мере, могли догадываться. И всё равно выдали.

Может, за долги. Может, старый полковник обещал что-нибудь брату Аглаи, тогда ещё совсем молодому офицеру, только начинавшему карьеру. Или семья Астаховых была небогата и нуждалась в выгодной партии для дочери.

Я пролистала прошение до конца и увидела, что за ним шёл ещё один документ. Плотный лист с гербовой печатью и витиеватым заголовком: «Указ Святейшего Правительствующего Синода о расторжении брака Астаховой Аглаи Сергеевны с отставным полковником Тучковым Иваном Николаевичем».

Датирован 1860 годом.

Прошение подано в 1854-м. Указ издан в 1860-м. Шесть лет длилась бюрократическая волокита, и Синод рассматривал дело, пока не вынес решение. Спустя одиннадцать лет «брака» Аглая получила свободу.

К тому году закончилась Крымская война, с которой Владимир Сергеевич вернулся героем. Быть может, он замолвил слово, потому Синод и разрешил развод.

Впрочем, циничная часть меня думала, кто к 1860-му супругу Аглаи было уже за семьдесят. Недолго оставалось ждать и так.

Представляю, какой фурор произвела сперва подача прошения, а затем и все унизительные процедуры, связанные с разводом, через которые пришлось пройти Аглае с супругом. Верно, кумушки в салонах и гостиных не умолкали месяцами.

Неудивительно, что Аглая вцепилась в дом брата и не отпускает.

Я сложила бумаги обратно в шкатулку, перевязала лентой и убрала в ящик. Затем задула свечу и вышла из кабинета, заперев дверь.

Утро началось с Дуняши, которая тихо вошла и отдёрнула штору, пустив в спальню серый свет.

— Барыня, пора вставать. Как почивали?

Почивала я скверно, если честно. Полночи ворочалась, думая об Аглае, о Тучкове, о подпиленной оси, о купцах и о ярмарке. А когда всё-таки уснула, мне приснился мой бывший завод, на котором случилась авария. Я проснулась в холодном поту и не сразу вспомнила, где нахожусь.

— Замечательно, — ответила я и лживо улыбнулась.

Авдотья помогла мне умыться. Пока она возилась с полотенцем, я сказала как бы между прочим.

— Дуняша, мне нужно сегодня нанести визит купечеству. Подбери что-нибудь подходящее.

Горничная на секунду замерла, потом кивнула и полезла в гардероб. Я с облегчением выдохнула, потому что понятия не имела, что именно полагается надевать жене губернатора для поездки к купцам. Всё, что я знала о моде девятнадцатого века, помещалось в одно слово: корсет.

Дуняша между тем оказалась на высоте. Она вытащила тёмно-синее шерстяное платье строгого покроя с высоким воротником и узкими рукавами, чёрную шляпку без лишних украшений и перчатки. К ним добавила тёплую накидку: осень всё-таки.

— Вот это подойдёт, барыня, — сказала она, разложив всё на кровати.

Одевание затянулось на полчаса. Рубашки, панталоны, корсет, нижние юбки, верхняя блуза, юбка платья, вверх платья... Как бы мне облегчить эту тягостную процедуру? Может, перешить панталоны и велеть по моим лекалам изготовить новые? Или придумать шнуровку корсета на груди, чтобы я могла одеваться самостоятельно? Всё же зависимость от Дуняши меня тяготила, я к такому не привыкла.

Волосы мне Дуняша уложила в тугой узел, к которому я для примерки приколола шляпку шпильками. Получилось неплохо: широкие поля почти скрыли синяк на лбу.

Я спустилась к завтраку, и вновь Аглая уже сидела за столом.

— Вы здесь, Мария Дмитриевна? Что-то зачастили. Прежде вы завтракали у себя.

— И вам доброе утро, Аглая Сергеевна, — безмятежно улыбнулась я.

— И одеты вы так, будто собрались куда-то, — заметила золовка, оглядывая моё платье.

— Я и собралась. К купцам, я вам говорила.

— Значит, решения своего вы не изменили. Весьма печально. Я бы всё же хотела заметить...

Её реплику прервал появившийся в столовой Андрей. Он подошёл ко мне, поклонился и поцеловал руку.

— Доброе утро, Мария Дмитриевна.

Потом поклонился тётке и молча сел на своё место. За ним появилась и Лиза с припухшими после вчерашнего глазами. Подошла, сделала книксен, взяла мою руку, коснулась губами.

— Доброе утро, матушка.

Она села подальше от Андрея, и я заметила, что они даже не взглянули друг на друга.

Утренний ритуал с непременным целованием руки казался мне ещё одной дикостью, но я понимала, что таковы законы времени, и изменить всё и сразу я не смогу.

К моему удивлению, к завтраку присоединились ещё двое. Хорошо, что за минувший день я успела немного разобраться в составе большой семьи Астаховых и поняла, что в столовую вошли гувернантка Елизаветы и наставник Андрея, Николай Петрович.

Мадемуазель Бланш оказалась молодой, светловолосой женщиной лет тридцати. Она носила простое тёмно-зелёное платье и укладывала волосы в гладкий пучок без единой выбившийся пряди. Лицо у неё было бледным, почти прозрачным, как и глаза: светло-голубые, они казались бесцветными.

Наставник Андрея мне понравился больше: сухой, подтянутый мужчина лет сорока, коротко стриженный и гладковыбритый. Держался он необыкновенно прямо, угадывалась военная выправка.

И гувернантка, и наставник удивились, увидев меня за столом, но вслух ни о чём не спросили. Лишь посочувствовали происшествию с каретой, поругали кучера, который неумело её вёл, и пожелали мне скорейшего выздоровления.

Завтрак начался в тишине, но долго она не продержалась. Первой её нарушила Степанида, которая внесла блюдо с горячими пирожками и поставила на стол так, что зазвенели чашки.

— С капустой нынче, барыня, и с яйцом. Анисим наш с утра расстарался.

Мадемуазель Бланш между тем наклонилась к Лизе и тихо произнесла.

— Élisabeth, voulez-vous du thé? (Елизавета, вы не хотите чая?)

Девочка даже головы к ней не повернула. Гувернантка побледнела ещё больше — если это вообще было возможно при её и без того прозрачном лице — и отвела взгляд.

С Лизой поговорю, как только вернусь от купцов.

После пирожков Степанида принесла горячие яйца, масло и мёд. В столовой запахло свежим хлебом.

Николай Петрович намазал ломоть маслом, откусил и произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Я накануне столкнулся во дворе с доктором, и Генрих Францевич обронил, что в земской больнице дела совсем скверные.

— Это не новость, — вздохнула Аглая. — Он мне и прежде жаловался.

— Прежде у него хотя бы фельдшер был. А теперь и тот уволился. И лекарств нет уже вторую неделю. Рассказал, что третьего дня привезли мужика с переломом из Покровки, и даже лубков не нашлось. Пришлось из дощечек что-то мастерить.

— Из дощечек, — повторила я. — А бинты? Перевязочный материал у него есть?

Николай Петрович покачал головой.

— Полагаю, что и с этим трудности. Генрих Францевич не из тех, кто жалуется, но...

Почему же накануне доктор ни словом не обмолвился о трудностях?

Впрочем, это было как раз объяснимо. В его глазах я была слабой женщиной со слабым здоровьем, к тому же ещё и головой ударилась. Верно, не счёл возможным беспокоить меня в столь непростой чай.

Мысленно я фыркнула.

Ну, конечно, лучше благородно промолчать и фиксировать переломы дощечками и верёвками.

Я повернулась к Степаниде, которая как раз вносила свежий чай.

— Степанида, у нас в бельевой есть старые простыни? Такие, что уже не постелешь, но ткань ещё крепкая?

Женщина задумалась на секунду.

— Найдётся, барыня. И полотенца старые есть, которые я на тряпки откладывала.

— Вот и прекрасно. Сперва замочим их в щёлоке, прокипятим, а затем нарежем на бинты и отправим доктору.

Странно, но мои простые вроде бы распоряжения вызвали почти у всех присутствующих за столом недоумение. Степанида странно на меня смотрела, да и Аглая бросала косые взгляды.

Ну, и что я такого сказала? Уж верно, в середине XIX века они должны были знать о щёлоке!

Я повела вопросительно бровью, и Степанида отмерла.

— Как прикажете, барыня, — и поспешно покинула столовую.

— А лекарства? — вспомнила я, снова обратившись к Николаю Петровичу. — Откуда Генрих Францевич их прежде получал?

— Так из городской аптеки же, от Циммермана. Владимир Сергеевич договорился, чтобы тот отпускал в кредит, с погашением из земских средств раз в квартал.

— А сейчас?

— Циммерман поставки прекратил ещё месяц назад. Сказал, без гарантий губернатора не станет отпускать.

Лиза резко подняла голову.

— Генрих Францевич теперь сам за всё платит, — сказала она неожиданно, и в голосе прозвучало возмущение.

— Доктор — добрый человек, — печально кивнул Николай Петрович. — Но жалованье его не безгранично.

— Откуда ты знаешь, что Генрих Францевич оплачивает лекарства? — заинтересовалась я.

Елизавета же после своего пылкого высказывания покраснела, смутилась и закрылась.

— Слышала где-то, — буркнула она лишь потому, что не могла промолчать в ответ на прямой вопрос, а затем опустила взгляд в тарелку и сжала ложку.

Интересная девочка.

Я отпила чай и задумалась.

— Аптека же Циммермана в городе? — уточнила я, рассудив, что подобный вопрос не прозвучит слишком подозрительно.

Едва ли прежняя Мария ездила в аптеку сама.

— На Соборной улице, — кивнул наставник Андрея. — Единственная в уезде.

Единственная. Значит, и деваться доктору некуда, и у Циммермана конкурентов нет.

Удобная позиция.

Для аптекаря.

Постоялый двор, где ждали купцы, тоже в городе. Если уж ехать, то можно заглянуть и к Циммерману.

Побеседовать.

Что же. Значит, сегодня не только купцы. Сегодня ещё и аптекарь. День обещал быть длинным.



_________________

Мои дорогие, представляю вам книгу литмоба от Алены Ягинской

Чайные истории барышни-попаданки



Ее предали самые близкие. Она пожелала им счастья и отправилась в XIX век строить свою империю. Чайную





Глава 15. Один в поле не воин


Когда я вышла на крыльцо, коляска уже ждала. Степан сидел на козлах, закутанный в армяк, и дышал в кулак. Утро выдалось промозглым. Дул холодный ветер, от которого раскачивались и роняли последние листья липы на аллее.

Я постояла несколько минут, на случай если Андрей все же появится, а затем легко пожала плечами и забралась в коляску. Лакей подал мне руку, а выбежавшая следом Дуняша укрыла колени пледом, что пришлось весьма кстати.

— Трогай, Степан.

До уездного города было вёрст десять, около часа пути по осенней дороге. Коляска покачивалась на ухабах, и я, закутавшись в накидку, смотрела по сторонам. Мимо проплывали пологие холмы, голые берёзки и потемневшие от дождей избы. Изредка нам навстречу попадались телеги, и мужики, завидев коляску, стаскивали шапки и кланялись. Степан кивал им с козел.

Октябрьское небо висело низко, почти касаясь макушек деревьев. Поля уже убрали, и вокруг чернела голая, ждущая снега земля.

Весь путь до города у меня в сознании зудела постоянно ускользавшая мысль, и лишь под конец я поняла, что же так сильно меня смущало. Слишком далеко жил губернатор от уездного города. Неужели каждый, кто хотел попасть к нему на прием, должен был проделывать столь долгий путь? И хорошо, если это были обеспеченные люди с коляской. А если крестьяне? Или мещане победнее? Пешком тащились? Зимой, в метель?

Нет, что-то не вязалось.

Губернатор должен быть в городе. Он же и на службу ходит, и с главой встречается, и с представителем дворянства, и с прочими чиновниками, важными и не очень людьми.

Тогда почему Астаховы живут в имении?..

У кого бы мне узнать.

Под мои размышления коляска въехала в город, и я тотчас ощутила это мягким местом. Главная улица была вымощена булыжником, и коляску сильно затрясло. В щелях между камнями скопилась грязь, перемешанная с навозом и соломой.

По обеим сторонам улицы тянулись каменные и деревянные дома в два этажа. Внизу располагались лавки, наверху жили люди. Вдоль домов шли дощатые мостки, кое-где прогнившие.

Торговая площадь у собора выглядела получше: здесь булыжник хотя бы подметали, и лежали целые доски. По площади двигались экипажи и телеги, сновали люди. Приказчик кричал на рабочих, две торговки о чем-то громко спорили, со всех ног за мальчишкой гнался городовой.

Постоялый двор оказался двухэтажным каменным зданием с крепкими воротами и аккуратной вывеской: «Заезжий домъ купца Скрипицына».

Дом содержался в порядке: двор выметен начисто, стены недавно побелены. Видно, что хозяин дорожил репутацией и принимал не абы кого, а приезжающих по торговым делам.

У ворот я заметила бричку Петра Ильича, а сам исправник уже спускался по ступеням мне навстречу.

— Мария Дмитриевна, — он снял шляпу и поклонился. — Доброго утра. Как добрались?

— Благодарю, Пётр Ильич. Добралась сносно.

— Купцы Мохначёвы уже здесь, — рассказал исправник, пока мы поднимались на крыльцо. — Хозяин приготовил для вас чистую половину.

Чистая половина — это я позже разобралась — означала отдельную комнату при трактире, куда допускали только почтенную публику. Нечто вроде переговорной.

Мы вошли. В сенях было просторно и пахло хлебом. Половой (официант) в белой рубахе навыпуск бросился нам навстречу, кланяясь.

— Пожалуйте, ваше превосходительство, всё готово-с, — он распахнул дверь направо.

Комната была небольшая, но чистая. Беленые стены, образ в углу с лампадкой, широкий стол, накрытый свежей скатертью. На столе стоял самовар, чашки, баранки в миске и мёд. На двух выходящих во двор окнах висели чистые, накрахмаленные занавески с затейливым узором.

За столом сидели двое мужчин и при нашем появлении разом поднялись. Выглядели они так, как и должны были в моем представлении выглядеть купцы: бородатые, дородные. Один постарше, с проседью в бороде. Другой помоложе и порыжее.

Старший шагнул вперёд и поклонился.

— Мария Дмитриевна, — произнёс он густым басом. — Милости просим. Не побрезгуйте нашим угощением.

Я не отказалась, разумеется. Хотя после тряской дороги утренний завтрак стоял в животе комом и есть не хотелось вовсе. Но чай и угощение — это ведь не про еду. Это ритуал. Сесть за стол, принять хлеб-соль, показать уважение.

Это относилось в равной степени и к XXI веку, и к XIX.

Поэтому я опустилась на широкую лавку, и Пётр Ильич сел рядом со мной. Старший Мохначёв — его, как я вскоре выяснила, звали Савватий Прокофьич — сам налил мне чаю и пододвинул мёд. Младший — Тихон Прокофьич — молчал и поглядывал то на меня, то на брата.

Сперва говорили ни о чём. О дороге и погоде. Потом осторожно перешли к губернатору.

— Как здоровье его превосходительства, Мария Дмитриевна? — спросил Савватий с глубоким уважением в голосе. — Дошли до нас слухи, что Владимир Сергеевич в Петербурге задержались...

Ого! Купец оказался деликатен, как дипломат.

— Владимир Сергеевич бодр духом и надеется на скорое возвращение, — ответила я так же дипломатично.

Савватий Прокофьич кивнул, отпил чаю и произнёс, глядя в чашку.

— Дай-то Бог. Мы за Владимира Сергеевича завсегда свечку ставим. Справедливый человек. При нём торговать можно было.

— Я слышала, что с ярмаркой нынче непросто, — ухватилась я за его последние слова, расценив их как сигнал, что со вступительной частью можно заканчивать.

Братья быстро переглянулись.

— Непросто, Мария Дмитриевна, — осторожно начал Савватий. — Мы бы и рады, да... условия нынче переменились.

Он замолчал, подбирая слова.

— Новые сборы, ваше превосходительство, — торопливо сказал младший брат, пока старший размышлял.

— А ну, цыц, Тишка! — прикрикнул на него Савватий.

И несмотря на то что оба были уже взрослыми, бородатыми мужиками, Тихон послушно умолк, еще и бросил на брата виноватый взгляд.

Савватий помолчал, погладил бороду и заговорил.

— Мы люди торговые, Мария Дмитриевна. Нам бы торговать тихо-мирно, и чтобы никому поперёк дороги не вставать. При Владимире Сергеевиче, дай Бог здоровья, порядок был. Сборы известные, места распределены по справедливости, и каждый знал, чего ждать. А нынче...

Он опять замолчал и посмотрел на Петра Ильича. Исправник едва заметно кивнул: мол, говори, не бойся.

— Нынче сборы такие, что торговать себе в убыток, — решился Савватий. — Мы сукном торгуем, Мария Дмитриевна. Товар не дешёвый, но и не золотой. Расходов немало. А ежели ещё и за место втрое платить, да за каждый воз, да за право торговли особо... Какой же тут прибыток?

Он с досадой махнул рукой.

— И ведь не в том беда, что дорого, — продолжал Савватий, понизив голос. — Дорого — это ещё полгоря. Беда в том, что... — он запнулся и снова погладил бороду.

— Что не для всех одинаково? — подсказала я.

Младший брат вскинул голову. Старший посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах его мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или на облегчение, что не пришлось произносить это самому.

Савватий кивнул.

— Приехали другие люди, со стороны. Никто их здесь прежде не видал. Места заняли лучшие. А платят ли столько же, сколько с нас требуют... — он развёл руками.

— И ведь что обидно, Мария Дмитриевна, — не выдержал Тихон, и на этот раз старший брат его не остановил. — Мало того что чужие, так ведь нерусские вовсе! Немчура какая-то да хранцузы, прости Господи. Сукно везут дрянное, на наши морозы не годится. А им — пожалуйте, торговые места в первом ряду!

Савватий крякнул, давая понять, что брат наговорил лишнего, но Тихон уже закусил удила.

— Наше-то сукно, Мария Дмитриевна, своё, честное! Мужики его знают, какой год берут. А немец чего привёз? Тряпку, которая к Рождеству расползётся!

— Тишка, — негромко сказал Савватий.

Тихон умолк. Но щёки у него пылали, и борода тряслась от возмущения.

Занятно. Выходит, исполняющий обязанности не просто запустил на ярмарку своих людей. Он запустил иностранных торговцев, оттеснив русских купцов. И дал им лучшие места.

Нехорошо, господин Залесский. Нехорошо. Даже не с точки зрения закона, с точки зрения приличий. Родину надо любить. Или хотя бы делать вид.

— Савватий Прокофьич, а сколько всего купцов торговало на ярмарке при Владимире Сергеевиче?

Мужик задумался.

— В прошлом году... человек тридцать пять было. Это тех, что с возами. А мелких торговцев, с лотками да коробами — ещё столько же.

— И сколько из них ушли?

— Ой, — он махнул рукой. — Да почитай, половина!

Подавив вздох, я подалась чуть ближе к купцу и произнесла.

— Савватий Прокофьич, я попрошу вас об одном. Обождите пока и не уезжайте.

Он бросил на меня быстрый, недоверчивый взгляд. Не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять, о чем он думал.

— Я попробую поговорить с господином Залесским, — продолжила я. — Замолвить за вас словечко.

Купец уже даже стесняться перестал и посмотрел на меня с неприкрытым сомнением.

— Мария Дмитриевна... — начал он и осекся.

Видно, грубить не хотел, а как вежливо сказать бабе, где ее место, не придумал.

— Вы ничего не потеряете, Савватий Прокофьич. Всего несколько дней. Ведь даже если вы уедете прямо сейчас, то на другие ярмарки уже не поспеете.

Вот это было резко и даже больно, зато попало в цель. Купец вздрогнул и понуро вздохнул.

— Ваша правда... — пробормотал он. — Тогда мы подождём, Мария Дмитриевна. Из уважения к Владимиру Сергеевичу подождём.

Вот и славно. А по какой причине мужик решил остаться, мне, собственно, без разницы.

Помня о своих планах заехать еще к аптекарю и, может, в земскую больницу, я быстро распрощалась. Савватий, все же тронутый моим желанием помочь, пусть и считал его бабьей блажью, напоследок поклонился даже глубже, чем при встрече.

— Дай вам Бог, Мария Дмитриевна. И его превосходительству — скорейшего возвращения.

Расставшись с исправником, который помог мне залезть в коляску, я откинулась на сиденье и прикрыла глаза.

Первым делом следует встретиться с господином исполняющим обязанности. Понять, что он за человек. Может, договороспособен. Может, получится убедить его снизить сборы ради собственной выгоды. Полная ярмарка приносит больше, чем полупустая, даже с задранными ценами. Это простая арифметика.

А если окажется дураком? Или не дураком, а жуликом, которому выгоднее полупустая ярмарка, но со своими людьми?

Тогда можно обратиться к предводителю дворянства. Он фигура выборная, независимая от губернатора. Если предводитель встанет на сторону местных купцов, с этим будет необходимо считаться.

А если и это не сработает...

Придумаю что-нибудь еще. В голове уже складывался смутный запасной план.

Но хорошо обдумать его я не успела, потому как коляска остановилась напротив аптеки.



У нас с вами перерыв до 17)





Глава 16. На каждый товар свой купец


Аптека Циммермана располагалась в каменном доме на Соборной улице и отличалась от прочих лавок стеклянной дверью и большой вывеской с золочёными буквами: «Аптека провизора А.Э. Циммермана».

Степан остался при лошадях, а я поднялась по ступенькам и толкнула дверь. Звякнул колокольчик над притолокой.

Внутри было тихо и прохладно. Запах показался мне невероятно острым, даже после улицы, где тоже пахло отнюдь не благовониями. На мгновение я зажмурилась, а когда открыла глаза, то они слезились.

Помещение было разделено надвое деревянным прилавком с застеклённым верхом. Ближе к двери располагалась зона для посетителей. Здесь на стене висело зеркало, стояли стулья и даже маленький столик, на котором лежали печатные листки. А с другой стороны прилавка возвышались массивные темные шкафы с десятками маленьких ящичков и полками, уставленными склянками, банками и флаконами.

За прилавком, спиной ко мне, худой молодой человек в тёмном переднике что-то растирал в ступке. Услышав колокольчик, он обернулся, увидел меня, и глаза у него стали круглыми.

— Чем могу... — начал он и осёкся, разглядев меня получше. Прочистил горло. — Ваше превосходительство! Чем могу служить?

— Мне нужен господин Циммерман, — сказала я.

— Сию минуту-с! Антон Эмильевич! — помощник метнулся к двери за шкафами. — Антон Эмильевич, к вам!

За дверью послышалось шарканье, и в зал вышел сам аптекарь. Невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти с лишним в и круглых очках, за которыми поблёскивали маленькие внимательные глаза. Остатки рыжеватых волос были зачёсаны назад, открывая высокий лоб.

Увидев меня, Циммерман замер, потом слегка поклонился.

— Мария Дмитриевна, какая неожиданность. А до нас доходили слухи, что будто бы вы тяжело больны.

— Слухи всегда преувеличены. Я бы хотела побеседовать с вами, Антон Эмильевич.

— Разумеется, разумеется. Прошу вас, Мария Дмитриевна, пожалуйте в кабинет. Николай! — бросил он помощнику. — Подай чаю. Нет, кофию. Нет, спроси у их превосходительства, что желают.

— Ничего не нужно, благодарю, — сказала я.

Циммерман провёл меня через дверь за шкафами, мимо тесной комнаты, уставленной какими-то приборами и склянками — лаборатория, должно быть, — и в небольшой кабинет. Аптекарь выдвинул для меня кресло, и я села, и он опустился за массивный письменный стол. Положив на столешницу ладони, он замер, внимательно глядя на меня.

Я тоже на него смотрела, пытаясь разгадать, что он за человек. Уж если у него не дрогнула рука прекратить поставки лекарств в единственную больницу, то явно несентиментальный. Рассказами о несчастных страждущих его не разжалобить. Аптекарь умел считать выгоду и был готов на решительные шаги, чтобы оградить себя от убытка. На народную любовь ему также было наплевать.

И что же мне делать?..

— Антон Эмильевич, — начала я прямо, — мне стало известно, что вы прекратили поставки лекарств в земскую больницу.

Циммерман даже не моргнул, только развёл руками.

— Мария Дмитриевна, я вынужден был принять это решение. Долг больницы перед аптекой составляет значительную сумму. А гарантий погашения у меня, к прискорбию моему, более нет.

— Какова сумма долга?

— Восемьсот сорок три рубля семнадцать копеек, — ответил Циммерман без запинки.

Цифру эту он, видно, помнил наизусть и думал о ней каждый день.

Больше годового жалованья гувернантки, и это за несколько месяцев набежало. Интересно, если я попрошу показать учетные книги, сильно ли уменьшится долг?

Но права такого у меня нет. Аптекарь — лицо частное, никому в губернии он не подчиняется.

— Антон Эмильевич, я готова лично поручиться за погашение долга.

Циммерман снял очки и принялся протирать их краем сюртука.

— Мария Дмитриевна, я вас весьма уважаю. И Владимира Сергеевича уважаю. Но ваш супруг нынче в Петербурге, и положение его, простите за прямоту, неопределённое. А мне нужно закупать товар, платить помощнику, содержать аптеку. Я не благотворительное заведение.

— Разумеется, — я кивнула. — Вы деловой человек, и я это понимаю.

— И это ещё не всё, — Циммерман надел очки и посмотрел на меня. — Видите ли, Мария Дмитриевна, прежний договор с земством, который заключал Владимир Сергеевич... Его более не существует.

— Как это — не существует?

— Исполняющий обязанности его отменил. Я получил уведомление из канцелярии, что губернское земство более не нуждается в услугах моей аптеки и впредь будет обеспечивать больницу лекарствами самостоятельно.

— И обеспечивает? — я усмехнулась.

Циммерман вновь развёл руками.

— Как видите — нет. Уведомление я получил, а лекарств больнице никто не поставляет. Ни я, ни кто-либо другой. Генрих Францевич покупает у меня за свои деньги, сколько ему жалованья хватает. Но я ведь и ему не могу в долг отпускать бесконечно.

Вот, значит, как. Залесский не просто заморозил финансирование. Он разорвал договор. Лишил аптеку казённого заказа, а больницу — снабжения. И не предложил ничего взамен.

Зачем? Из вредности? Или чтобы посадить на это место своего аптекаря, как он сажал своих купцов на ярмарку?

— Антон Эмильевич, — начала я медленно, — а исполняющий обязанности, случайно, не предлагал вам заключить новый договор? На других условиях?

Циммерман посмотрел на меня долгим взглядом и ответил коротко.

— Предлагал.

— И?

— Условия были таковы, что мне выгоднее не иметь договора вовсе.

Он не стал уточнять, какие именно условия. Но я и так догадалась. Залесский предложил аптекарю работать за долю от прежней оплаты, а разницу — видимо — класть в карман. Циммерман отказался. То ли из честности, то ли потому, что так совсем невыгодно.

Я смотрела на аптекаря и думала, что мужик он, похоже, толковый. Обиженный, осторожный, но толковый. Залесский его прижал, и сейчас Антон Эмельевич сидит между молотом и наковальней: казённый заказ отняли, долг висит, а отпускать лекарства бесплатно он не может и не хочет.

Но ведь и ему Залесский — не друг.

— Антон Эмильевич, — сказала я, — а давно ли вы здесь? В нашем городе?

Циммерман чуть расслабился, услышав типичный для светской беседы вопрос.

— Двадцать три года, Мария Дмитриевна. Отец мой открыл аптеку в сорок пятом году, я перенял дело после его кончины.

— И всё это время, ваша аптека — единственная в городе?

— Единственная, — кивнул он, и в голосе прозвучала гордость. — Мы пользуем весь уезд.

— Тяжело, должно быть? Город-то растёт.

Циммерман вздохнул и покачал головой.

— Не то слово, Мария Дмитриевна. В иные месяцы помощник мой с ног валится. Рецептов столько, что я сам за прилавок встаю. А ведь ещё и лабораторию вести надо, и заказы оформлять, и отчётность...

— А открыть вторую аптеку никто не пробовал?

Вот тут Циммерман оживился. Снял очки, положил на стол и заговорил горячее, чем прежде.

— В том-то и дело, Мария Дмитриевна! Четыре года назад вышли новые правила правительственные о порядке открытия аптек. Для губернских городов установили нормы: сколько жителей на одну аптеку, сколько рецептов. И по этим нормам наш город давно уже перерос одну аптеку! Я сам об этом Владимиру Сергеевичу докладывал.

— И что же Владимир Сергеевич?

— Владимир Сергеевич полагал, что пока одной достаточно. И я, признаться, с ним соглашался, потому что конкурент мне ни к чему, — Циммерман усмехнулся. — Но нынче, Мария Дмитриевна, нынче положение иное. Я один не справляюсь. А земство, между прочим, тоже имеет право открыть аптеку. При больнице. Без права вольной продажи, только для больничных нужд. Генрих Францевич мне об этом не раз говорил.

Вот оно.

Меня осенило.

Залесский разорвал договор с Циммерманом. Больницу оставил без лекарств. Но ведь не из вредности же. У чиновника такого масштаба каждый шаг имеет цель. Что, если он намерен открыть аптеку при больнице? Земскую, без права вольной продажи, но со своим провизором и своими поставщиками? Точно так же, как он хочет посадить своих купцов на ярмарку.

Сперва задушить Циммермана. Потом — занять его место. И снимать сливки с единственной больницы в уезде.

Я посмотрела на аптекаря. Судя по его бледному, напряжённому лицу, он об этом давно начал догадываться. Я же до сегодняшнего дня понятия не имела ни об аптечных правилах, ни о формате договоренностей между губернатором, больницей и Циммерманом.

— Антон Эмильевич, — сказала я, поднимаясь с кресла, — я вот о чём подумала. Если больница снова начнёт получать лекарства из вашей аптеки, как прежде, при Владимире Сергеевиче... То кому бы ни пришло в голову открывать земскую аптеку при больнице, обосновать её необходимость будет весьма затруднительно. Зачем новая аптека, если старая исправно снабжает?

Я замолчала и стала медленно поправлять перчатки.

Циммерман тоже поднялся, но отвечать не спешил. Он прищурил глаза и несколько раз пошевелил губами: что-то считал в уме, верно. Я почти слышала, как у него в голове щёлкают костяшки счётов.

— Вы подумайте, Антон Эмильевич, — добавила я мягко и направилась к двери.

— Подумаю, — откликнулся он мне вслед. — Непременно подумаю, Мария Дмитриевна. И... благодарю за визит.

Он проводил меня через лабораторию и зал, поклонился напоследок.

На крыльце я остановилась и вдохнула октябрьский воздух. После аптечных запахов даже городская вонь казалась свежестью.

— В больницу, барыня? — спросил Степан.

— В больницу.

Но съездили мы напрасно, доктора застать не получилось, он совершал обход пациентов. Поэтому вместо разговора я только пообещала прислать в ближайшее время ткани на повязки и велела Степану поворачивать домой.





Отступление про аптеки


То, что обсуждали Циммерман и Мария касательно открытия новой аптеки и правил, - это правда. До 1864 (со времен Петра Великого) существовала практически аптечная монополия, и аптекари крайне нехотя пускали на свой рынок конкурентов, даже если это были муниципальные власти. Почти все аптеки были частными, они передавались по наследству, так что выстраивались целые аптечные династии. Например, к 1848 в стране насчитывалось всего 689 аптек!

Поэтому в 1864 правительством устанавливаются новые правила об открытии аптек. В столичных и губернских городах определялись нормы числа жителей, количества рецептов и денежного оборота на одну аптеку. Для уездных городов, нормативы составляли 5 тысяч жителей и 6 тысяч номеров рецептов.

Для сельской местности расстояние между аптеками определялось 15 верстами (16 км).



А этом вывеска московской аптеки, вторая половина XIX века.



PS я люблю иногда разбавлять свои книги историческими справками. Но обещаю не частить)





Глава 17. За чаем не скучаем


Мы выехали из города и уже миновали заставу, когда впереди на дороге показался экипаж. Закрытая чёрная карета, запряжённая парой вороных. Встречные повозки торопливо прижимались к обочине, пропуская её. Степан натянул вожжи и тоже взял правее, и мы разъехались на узкой дороге так близко, что я могла бы дотянуться рукой до чужой дверцы. В этот миг занавеска на окне чёрной кареты шевельнулась, и я увидела мужчину. Узкое лицо, аккуратные бакенбарды с проседью.

— Степан, — позвала я, — чей это экипаж?

Кучер обернулся.

— Так это ж Залесский, барыня. Исполняющий. Из города, видать, едут.

Вот, значит, какой он. Интересно, он узнал нашу коляску? Наверняка. Залесский теперь будет знать, что губернаторша ездила в город. И начнёт выяснять — зачем.

Ну что ж. Пусть выясняет. А я пока подумаю, как с ним разговаривать, когда мы всё-таки встретимся. Потому что встреча неизбежна. И лучше бы мне к ней подготовиться.

— Степан, погоняй, — сказала я. — Засветло бы добраться.

Но до имения мы добрались уже в сумерках. От усталости дорога назад показалась мне вдвое длиннее.

Когда Степан завернул на липовую аллею, в окнах первого этажа горел свет. На крыльце стоял Савелий Кузьмич — то ли ждал, то ли вышел по какой-то надобности, но при виде коляски выпрямился и сошёл по ступеням.

— С возвращением, барыня. Чай как раз подан в малой гостиной.

Чай подождёт, решила я.

Дуняша встретила меня в прихожей, приняла шляпку и накидку, и мы поднялись наверх. В спальне горничная помогла мне переодеться. Я стянула перчатки, сбросила ботинки, и Дуняша принялась расстёгивать бесконечные пуговицы на спине. Юбка, блуза, нижние юбки и наконец — корсет. Когда шнуровка ослабла, я вдохнула полной грудью и едва не застонала от облегчения.

— Барыня, вам нехорошо? — встревожилась Дуняша.

— Мне прекрасно, — ответила я.

Дуняша принесла кувшин с тёплой водой, и я умылась, ощущая, как оживает лицо после целого дня на октябрьском ветру. Потом горничная помогла мне облачиться в свободное домашнее платье без проклятого корсета, и я снова почувствовала себя человеком.

В прежней жизни я посмеялась бы над изнеженными дворянками, которые меняли наряды по три раза на дню и падали в обморок от духоты. Теперь же, проведя целый день в корсете, в тряской коляске, на булыжных мостовых, в аптечных запахах и кислой вони губернского города, я понимала их как никто другой.

Дуняша расплела мне волосы и заново убрала их в простой узел. Я посмотрела на себя в зеркало. Лицо усталое, синяк на лбу пожелтел и стал ещё безобразнее, но глаза блестели азартом. Это хорошо.

Чай подавали в малой гостиной. Когда я вошла, самовар уже стоял на круглом столике и тихо пофыркивал, а Аглая Сергеевна разливала чай по фарфоровым чашечкам с золотым ободком. К чаю предлагали колотый сахар в серебряной сахарнице, нарезанный кекс и варенье в вазочках.

Андрей при моём появлении поднялся. Мадемуазель Бланш привстала со стула в углу и сделала крохотный книксен.

— Добрый вечер, — сказала я, окинув взглядом гостиную. Затем опустилась в кресло у камина, и Аглая протянула мне чашку.

В камине потрескивали дрова, и в гостиной было тепло. После целого дня в коляске и корсете — почти блаженство.

— Как съездили, Мария Дмитриевна? — спросила Аглая.

— Весьма недурно.

— Как вам пришлись купцы?

Кажется, золовка ждала подробностей. Я не торопилась их давать. Отпила чаю, откусила кекс и едва не зажмурилась от удовольствия. Выпечка была превосходной.

— Купцы как купцы, — наконец сказала я. — Чаем угощали.

— И что же вы им пообещали?

— Я попросила их подождать немного.

— Подождать? — Аглая недоуменно вскинула брови. — И они согласились?

— Из уважения к Владимиру Сергеевичу.

Золовка вздохнула.

— Купцы, конечно, подождут. Заплатят лишнего за постой и все равно уедут дней через пять. А вы им даже пообещать ничего не можете, потому что сборы назначает канцелярия губернатора. Или вы собираетесь к Залесскому на поклон?

— Я ни к кому не собираюсь на поклон.

— Тогда чего же вы добились? — притворно изумилась Аглая. — Купцы только денег на постой больше потратят. Вы им медвежью услугу оказали, Мария Дмитриевна.

— Может быть, вы и правы, Аглая Сергеевна, — ответила я спокойно. — А может быть, и нет. Неделя покажет.

— Неделя! — золовка усмехнулась. — И что изменится за неделю?

Я промолчала, потому что рассказывать ей обо всем остальном, что случилось сегодня, я не хотела. Я видела, что и дети, и мадемуазель Бланш внимательно прислушивались к нашему разговору. Андрей даже застыл с поднятой рукой: все никак страницу перевернуть не мог. А Лиза будто порывалась несколько раз что-то сказать, но осекалась в последний миг.

— Мадемуазель Бланш, — обратилась я к гувернантке, и та отчего-то вздрогнула, — как прошли сегодня занятия с Елизаветой?

Француженка бросила быстрый взгляд на воспитанницу.

— Очень хорошо, мадам. Мы занимались грамматикой и читали.

— Что читали?

— Мадам де Сталь, мадам. «Коринна».

— Лиза, тебе понравилось?

Девочка подняла удивленный взгляд.

— Там красиво написано, — ответила она после паузы. — Про Италию.

— Вот и славно. Завтра продолжите.

— Может, стоило бы и что-нибудь русское для разнообразия читать? — не удержалась Аглая от шпильки. — Карамзина, скажем. Всё-таки девочка растёт в России, а не на берегах Луары.

— Мадемуазель Бланш учит меня французскому, тётушка, — возразила Лиза с неожиданной твёрдостью. — Для этого нужно читать по-французски.

Я с трудом спрятала улыбку. Три недели девочка не желала заниматься с гувернанткой, а теперь — защищает её. Видимо, общий враг сближает в любом возрасте.

— Елизавета права, — сказала я. — Для французского нужны французские книги. А Карамзина можно читать и по вечерам, всей семьёй. Вы, кстати, не хотите присоединиться, Аглая Сергеевна?

Золовка посмотрела на меня с выражением, которое я не сразу прочитала. Не язвительность — скорее растерянность. Кажется, она не ожидала, что её замечание обернётся против неё.

— Я подумаю, — сказала она сухо.

— Было бы прекрасно, — я сладко улыбнулась. — Уверена, мы провели бы время с огромной пользой.

Андрей вдруг закашлялся и поднес к губам кулак, пытаясь справиться с приступом. Аглая метнула в него неодобрительный взгляд, и мальчик опустил глаза.

— Прошу прощения, — выдавил он хриплым голосом.

А я вспомнила, что хотела у него уточнить, когда говорила с Циммерманом в аптеке.

— Андрей, а Николай Петрович не присоединится к чаю?

— У себя, — коротко ответил пасынок. — По вечерам он обычно занимается.

— Передай ему, будь любезен, что я хотела бы завтра с ним побеседовать. У меня появился один вопрос... юридического свойства.

Колебался Андрей недолго. Закрыл книгу и посмотрел на меня.

— Какой вопрос?

— Мне нужно разобраться в правилах открытия земских аптек. Какие разрешения нужны, кто утверждает. Думаю, Николай Петрович мог бы подсказать.

— Вы намерены открыть аптеку, Мария Дмитриевна?

— Сразу после того, как стану купчихой, очевидно.

Два крошечных пятна румянца вспыхнули на бледных щеках Аглаи, и она уткнулась в свою чашку. Право, ну сколько можно? Пошутила один раз, и довольно. Но золовка как будто меры не знала.

— Николай Петрович не поможет вам. Он не юрист, — сказал Андрей, переводя странный взгляд с тетки на меня.

— Как жаль... — я слегка театрально вздохнула, преувеличив степень своего расстройства. — А мне бы пригодилась помощь.

И даже дыхание затаила, ожидая решения Андрея. Вот сейчас пасынок и покажет, можно ли с ним иметь дело, как со взрослым и равным, или же он будет вести себя как дитя.

— В библиотеке отца есть Свод законов, — с легкой неуверенностью в голосе произнес Андрей. — В тринадцатый том входит врачебный устав. Там должно быть про аптеки.

— Откуда ты знаешь? — я с трудом подавила желание улыбнуться.

Он пожал плечами.

— Отец же разрешал мне бывать в его кабинете, когда он занимался делами. Тогда и увидел.

— Благодарю, Андрей. Очень кстати. Ты поможешь мне отыскать что-нибудь про аптеки? Если ты знаком со сводом законов, тебе будет проще, чем мне.

— Помогу, — коротко ответил пасынок.

— Прекрасно. Тогда после чая заглянем в библиотеку. Лиза, ты тоже пойдёшь с нами?

Андрей фыркнул и закатил глаза. Я сделала вид, что не заметила.

Лиза подняла голову от вышивки и настороженно спросила.

— Зачем?

— Затем, что лишняя пара глаз не помешает. В своде законов, подозреваю, тысяча страниц. Одна я до утра просижу.

— Я не умею читать законы, — сказала Лиза.

— Я тоже, — призналась я. — Будем учиться вместе.

Девочка покосилась на Андрея: тот демонстративно смотрел в окно, всем видом показывая, что участие сводной сестры считает излишним и обременительным. И, кажется, это его нарочитое пренебрежение и подтолкнуло Елизавету к решению.

— Конечно, матушка! — она тряхнула волосами. — Конечно, я пойду.

— Мария Дмитриевна, позвольте полюбопытствовать, — Аглая вернула чашку на столик чуть громче, чем следовало. — Вчера вы отобрали у меня ключи. Нынче ездили к купцам. Теперь собираетесь изучать врачебный устав с детьми. Что завтра? Проведете в губернии рекрутский набор?

— Завтра, Аглая Сергеевна, я намерена поговорить с доктором, — ответила я и допила чай. — А послезавтра — посмотрим.





Глава 18. На ловца и зверь бежит


Библиотека, как выяснилось, примыкала к кабинету Владимира Сергеевича, и вход в неё был через неприметную дверь, которую я не заметила прошлым вечером в полумраке. Андрей вошёл первым и уверенно зажёг свечи: канделябр на столе и два настенных.

Комната ожила в тёплом свете. Я огляделась.

Библиотека была невелика, но для уездной усадьбы собрание книг оказалось богатым. Два высоких шкафа красного дерева со стеклянными дверцами занимали стены от пола до потолка. На отдельной полке я разглядела ряд одинаковых тёмно-зелёных томов с золотым тиснением на корешках.

У окна стоял небольшой круглый стол с двумя креслами — должно быть, Владимир Сергеевич читал здесь по вечерам. На столе осталась раскрытая книга, заложенная закладкой, и очки в футляре. Как будто хозяин вышел на минуту и вот-вот вернётся.

Андрей прошёл прямо к зелёным томам. Открыл стеклянную дверцу, провёл пальцем по корешкам, считая, и без колебаний вытащил один. Затем положил книгу в темно-зеленом кожаном переплете с потускневшим золотым тиснением на стол.

— Она тяжелая. Осторожно, — предупредил, не глядя на меня.

Все это время я искоса наблюдала за пасынком. Андрей явно знал в библиотеке каждый угол, нужную мне книгу отыскал с первого раза. Но при этом он постоянно оглядывался. Причем так жадно, словно вот-вот у него это отнимут.

— Андрей, — спросила я тихо, — ты давно здесь не был?

— С тех пор как отца увезли, — сказал он и вновь отвел взгляд. — Аглая Сергеевна заперла кабинет и библиотеку. Сказала, что так лучше.

— Кабинет и в самом деле лучше держать закрытым, здесь ведь хранятся важные документы. Но теперь, думаю, я стану чаще пользоваться библиотекой, и ты мог бы бывать здесь. Ежели хочешь.

Андрей неопределённо пожал плечами и пробормотал, не поднимая глаз:

— Благодарю.

Лиза между тем вошла и принялась с любопытством рассматривать корешки за стеклянными дверцами, водя пальцем по полкам и беззвучно шевеля губами: читала названия.

— Андрей, садись, — я опустилась в кресло и придвинула к себе тринадцатый том. — Поставь свечу поближе.

Мальчик сел напротив. Я раскрыла тяжёлый переплёт, и пожелтевшие страницы зашуршали под пальцами. Убористый шрифт, столбцы статей, бесконечные «буде», «оное» и «вышеозначенный». У меня зарябило в глазах от одного взгляда.

Зубодробительная бюрократия.

Я начала листать. Разобраться в оглавлении оказалось непросто: оно само по себе занимало несколько страниц.

Андрей наблюдал за мной молча. Потом не выдержал.

— Что именно вы ищете, Мария Дмитриевна?

— Статьи об аптеках. Кто имеет право открыть аптеку, при каких условиях, нужно ли разрешение...

— Это я понял, — перебил он, и на секунду снова проступил тот утренний, дерзкий Андрей, но тут же спрятался. — Я имею в виду — для чего?

Я посмотрела на него поверх раскрытого тома, размышляя, сделать замечание за то, что перебил, или промолчать?..

— Хочу понять, может ли земство открыть аптеку при больнице, если в городе уже есть одна, которой владеет Циммерман.

Андрей удивленно моргнул несколько раз. То ли не ожидал, что я отвечу, то ли ответ показался ему странным.

На самом деле, хотела я понять намного больше, но не считала правильным настолько глубоко погружать пасынка в проблемы губернии. Как-никак, но ему всего четырнадцать лет. Пусть и пытался Андрей казаться взрослым, на деле являлся еще юношей. Мальчишкой.

— А зачем земству своя аптека, если есть Циммерман? — спросил он. — Отец ведь с ним договорился. Надо только долг выплатить.

Ого, — удивилась я про себя.

Мальчишка мальчишкой, за завтраком слушал внимательно, держал ушки на макушке.

— Договор расторгнут, — отозвалась я коротко.

— И теперь больница без лекарств, — проговорил он. — А доктор платит из своего кармана.

— Откуда ты знаешь про доктора?

— Елизавета сказала за завтраком, — Андрей мотнул головой в сторону девочки. — А она знает, потому что бегает к нему в больницу. Думает, никто не видит.

Лиза у книжного шкафа вспыхнула.

— Не бегаю я никуда! — воскликнула она. — Я заходила один раз! Отнести бинты!

— Три раза, — невозмутимо поправил Андрей.

— Два!

Я подняла руку, и оба замолчали.

— Лиза, иди сюда, — позвала я, решив, что насчет доктора и бинтов я с ней поговорю в другой раз. — Хватит прятаться за шкафом. Помоги нам искать.

Девочка подошла, всё ещё пунцовая, и заглянула через плечо Андрея.

— Какие мелкие буквы... Как вы это читаете?

— Молча, — буркнул тот, но страницу чуть сдвинул, чтобы ей было виднее.

— Ищите раздел «О аптеках и фармацевтах». Андрей, помоги Елизавете с оглавлением. А я пока посмотрю, что здесь сказано про земские учреждения.

Пасынок покосился на Лизу. Та покосилась на него. На секунду мне показалось, что сейчас снова начнётся — «а тебя не спрашивали», «а ты вообще молчи». Но Андрей молча сдвинул свечу так, чтобы свет падал на страницу между ними, и ткнул пальцем в оглавление.

— Вот, смотри. Книга вторая. Устав медицинской полиции.

— Медицинской полиции? — переспросила Лиза недоверчиво. — Это что ещё такое?

— Читай, — буркнул Андрей. — Увидишь.

Дети, пусть и препирались постоянно, очень мне помогли, без них я искала бы гораздо дольше, ведь совсем не привыкла читать на таком языке. А Андрей, видно, кое-чему научился у отца и быстро со всем разобрался, и уже через несколько минут указал мне на нужный раздел. Выглядел он при этом таким гордым и довольным, что даже Лиза сдержалась и промолчала, только фыркнула, прижав к губам кулак.

Я наклонилась к странице, на которую он указывал. Язык был чудовищный, но суть постепенно проступала сквозь канцелярскую шелуху.

Земские учреждения действительно имели право устраивать аптеки при больницах. Но открывались они на общих основаниях с частными. И для открытия новой аптеки требовалось заручиться согласием владельцев уже существующих аптек в округе.

Выходило, без согласия Циммермана исполняющий обязанности не мог учредить аптеку при больнице. Но тогда зачем Залесский расторг договор и оставил больницу без лекарств?.. Еще и отношения испортил с человеком, от решения которого зависело, откроет он аптеку или нет.

Впрочем, если предположить, что плевать Залесскому на больницу, как плевать на купцов, которые предыдущие годы были постоянными гостями ярмарки, то логика в его действиях прослеживается.

Ждать или просить согласия Циммермана он не намерен. Хочет или купить его, или принудить. И считает, что для достижения целей все средства хороши.

— На сегодня довольно, — сказала я, перевернув очередную страницу. — Спасибо вам обоим.

Андрей закрыл том и бережно поставил обратно на полку. Библиотеку он покинул первым, окинув ее взглядом на прощание. Я задула свечи, кроме одной, и уже у двери негромко окликнула Лизу.

— Задержись на минуту.

Девочка остановилась. Андрей обернулся на лестнице, но я кивнула ему — ступай, — и он ушёл. Шаги его стихли наверху.

Лиза настороженно следила за мной. Руки она сцепила перед собой и слегка вздернула подбородок, явно намереваясь защищаться. Мысленно я вздохнула. Совершенно не знала, с какой стороны подступиться к девочке-подростку.

— Пойдём в гостиную.

Она покорно поплелась за мной с видом человека, которого ведут на заклание. В малой гостиной по-прежнему горел камин, а вот чайный столик был давно убран. Я опустилась на диван и указала Лизе на кресло рядом.

— Расскажи мне про мадемуазель Бланш.

Лиза опешила. Этого она не ждала.

— Что рассказать?

— Почему ты не хочешь с ней заниматься?

Я думала, что если у нее не сложилось с гувернанткой, то Елизавета не упустит шанса и на прямой вопрос матери вывалит все свои жалобы. Но девочка упрямо молчала и отводила взгляд.

— Сегодня ведь урок прошёл, — продолжила я. — Тебе понравилось. Значит, дело не в том, что тебе скучно. Так в чём?

Лиза упорно смотрела в пол. Щёки ее порозовели, а губы сжались в тонкую линию. Я знала это выражение — видела его на лицах подчинённых, которые что-то скрывают и решили молчать до последнего.

— Лиза?

— Не хочу о ней говорить, — выдавила девочка.

— Почему?

— Не хочу, и всё.

Она вскинула на меня глаза — быстро, почти зло, — и тут же опустила голову.

Кажется, давить бессмысленно. Но ее молчание меня насторожило. Не очень-то похоже на обычный конфликт: требовательная гувернантка — ленивая воспитанница.

— Хорошо, — сказала я. — Не хочешь — не надо. Но я хочу, чтобы впредь занятия с мадемуазель Бланш ты не пропускала.

— Я буду заниматься, — быстро ответила Лиза.

Даже слишком быстро.

Лишь бы закрыть разговор.

— Обещаешь?

— Обещаю, матушка. Можно мне идти?

Я покачала головой.

— Теперь обсудим вчерашнюю ссору с Андреем.

Лиза ощетинилась мгновенно, как ёж.

— Он обозвал меня дурой!

— Он был груб. Но ты сказала ему, что учиться незачем, потому что выйдешь замуж. Ты правда так думаешь?

— Так все говорят...

— Кто — все?

— Тётушка. И подруги в Петербурге, от которых вы увезли меня в эту глушь, — голос у неё дрогнул, и она вцепилась пальцами в край дивана. — Что главное для девушки — удачно выйти замуж. А для этого нужны манеры и приданое, а не книжки. У моей подруги Мари старшая сестра вышла замуж в семнадцать лет, и она даже «Евгения Онегина» не дочитала! А муж у неё ротмистр, и дом в Петербурге, и выезд собственный! И никто её дурой не называет!

— Лиза, а тебе самой-то хочется так жить?

Девочка растерялась.

— Что?

— Ну вот представь. Вышла ты замуж за ротмистра. Дом, выезд, всё красиво. А потом? Сидишь целый день одна, ждёшь мужа со службы. Вышивать можно. Визиты наносить. Шляпки менять. А больше — ничего. Потому что ты ничего не знаешь, ничего не умеешь и ни в чём не разбираешься. Муж за ужином рассказывает про дела, а ты киваешь и улыбаешься, потому что даже спросить не можешь — не поймёшь ответа. Это жизнь?

— Но тётушка говорит, что образованных женщин мужчины боятся, — тихо возразила Лиза.

Ох, не Аглае с ее историей замужества чему-то учить мою дочь!

— А глупых — не уважают, — я пожала плечами. — Терпят, но не уважают. И знаешь, что хуже всего? Глупая женщина сама себя не уважает. Бог с ним с мужем и светом. Но о чем ты наедине с собой станешь думать?..

Лиза настороженно и недоверчиво смотрела на меня. На лице у нее было написано, что прежде матушка с ней подобных разговоров не вела. Впрочем, прежде она могла и не пренебрегать так откровенно учебой. Два месяца под одной крышей наедине с Аглаей, кажется, сказались на Елизавете не лучшим образом.

— Ладно, — я поднялась с дивана. — Довольно на сегодня разговоров. Твои визиты в больницу мы обсудим завтра.

Лиза постаралась исчезнуть из гостиной как можно быстрее.

Ужин прошёл тихо. После бесконечного дня у всех, кажется, не осталось сил ни на ссоры, ни на шпильки. Даже Аглая молчала, лишь изредка бросая на меня задумчивые взгляды. Дети ели молча, не глядя друг на друга, но и не огрызаясь. Мадемуазель Бланш отсутствовала — видимо, ужинала у себя. Николай Петрович сидел рядом с Андреем и негромко обсуждал с ним завтрашний урок.

После ужина я поднялась к себе. Дуняша помогла мне раздеться и расплести волосы. Я села на кровать и поняла, что не в силах пошевелиться. Всё тело ныло от тряски, голова гудела, а перед глазами плыли строчки врачебного устава вперемешку с бородатыми лицами купцов и круглыми очками аптекаря.

Я уснула, едва голова коснулась подушки.

Новое утро ничем не отличалось от предыдущего: Дуняша разбудила меня, помогла умыться и одеться. Одевание прошло быстрее, чем накануне — я уже начинала привыкать к порядку: рубашка, панталоны, корсет, юбки, платье.

За завтраком всё шло своим чередом до того мига, как в столовую вошел дворецкий, неся серебряный поднос.

— Мария Дмитриевна, — произнёс он, подойдя ко мне, — нынче утром посыльный от исполняющего обязанности доставил визитную карточку.

Он протянул мне поднос. На нём лежал прямоугольник из плотного белого картона.

«Залесский Виктор Павлович, статский советник, исполняющий обязанности губернатора».

На обороте, аккуратным мелким почерком, было приписано: «Имею честь покорнейше просить Её Превосходительство Марию Дмитриевну назначить день и час, когда мог бы засвидетельствовать своё почтение».





Глава 19. Хозяйский глаз — алмаз


За столом стало тихо. Аглая вытянула шею, пытаясь разглядеть, что на карточке.

— Что там? — спросила она.

Я молча передала ей визитку. Золовка прочитала, перевернула, прочитала приписку на обороте. Лицо ее сморщилось, словно она укусила кислый лимон.

— Вот, — произнесла она, возвращая карточку на поднос. — Я ведь предупреждала, Мария Дмитриевна. Поездка в город не осталась незамеченной. Исполняющему обязанности доложили, он обеспокоился и теперь настаивает на визите. А ведь за всё время, что Залесский назначен, он ни разу не удосужился навестить семью губернатора. Два месяца мы для него не существовали.

Вот как. Наверное, это было не слишком учтиво со стороны Залесского, но для меня так даже лучше. Значит, он не знаком с прежней Марией и встретится сразу со мной.

Я повернулась к дворецкому.

— Савелий Кузьмич, передайте посыльному, что я буду рада принять Виктора Павловича завтра, к двум часам пополудни.

Он поклонился и вышел.

Андрей отложил вилку. Пальцы его побелели.

— Зачем он к нам едет? — процедил он сквозь зубы. — Два месяца не появлялся, а тут вдруг...

— Андрей! — Николай Петрович и Аглая произнесли его имя одновременно, и мальчик осёкся.

Но в темных отцовских глазах продолжал гореть нехороший огонек.

После завтрака я позвала Степаниду, и вместе мы отправились осматривать кладовые. Теперь уже с ключами. Аглая выказывала полнейшее равнодушие, но я перехватила ее взгляд, брошенный на нас, когда мы с экономкой покинули гостиную.

В бельевой мы пересчитали простыни, наволочки, скатерти, полотенца. Всё рассортировано: парадное отдельно, повседневное отдельно, ветхое — на нижней полке. Между стопками белья лежали пучки сушёной лаванды, и в комнате стоял тонкий, приятный запах.

— Степанида, а как мои распоряжения насчёт бинтов? — спросила я, вспомнив вчерашнее. — Нашла старые простыни?

— Нашла, барыня, — Степанида кивнула на нижнюю полку, где отдельной стопкой лежало ветхое бельё. — Вот эти, и полотенца ещё. Отложила, как вы велели.

— Прокипятили в щёлоке?

Экономка замялась.

— Барыня, я насчёт щёлока-то... Девки мои не поняли, для чего кипятить, ежели на бинты режем. Мы завсегда просто стирали и сушили.

— И? — я вскинула бровь.

— Вот и решили обождать...

Обождать чего, интересно? Пока барыня забудет о своем глупом приказе?

Я хмыкнула.

— Степанида, я вчера велела замочить простыни в щёлоке, прокипятить и нарезать на бинты. Прошли сутки. Что из этого сделано?

Экономка побагровела.

— Простыни отобрала, барыня...

— Отобрала. А дальше?

Молчание.

— Когда я отдаю распоряжение, я ожидаю, что оно будет исполнено. Не обсуждено с девками, не отложено до моего возвращения, а исполнено. Тебе понятно?

— Виновата, барыня, — Степанида стояла, опустив глаза. — Будет сделано.

— Через два часа простыни должны быть прокипячены, нарезаны и уложены. Сегодня же отправишь доктору.

— Слушаюсь.

Я смотрела на неё и думала. По лицу Степаниды, покорному, но упрямому, было видно, что распоряжение насчёт щёлока она считает чистой блажью. Барыня головой ударилась — вот и чудит. Прокипятить тряпки, надо же. Зачем? Бинт — он бинт и есть. Перевязал — и ладно.

И ведь не злой умысел, не лень даже. Просто привыкла, что прежняя Мария ничего не приказывала, а если и приказывала, то можно было не торопиться: барыня полежит с примочкой и забудет. Вот прислуга и отвыкла исполнять.

Ничего. Привыкнет заново.

— Идём дальше.

Посудная кладовая не вызвала у меня нареканий. Я пересчитала наугад несколько стопок, и все сошлось с указанными в описи.

— Сколько чашек побили за последний год? — спросила я.

— Три, барыня, — ответила Степанида без запинки. — Одну Дунька кокнула об поднос, а две на кухне повар расколотил, когда полку чинили.

— И в описи это отражено?

— А как же. Вот, глядите, — Степанида ткнула пальцем в строчку внизу страницы.

Я кивнула, и мы перешли в чулан с припасами. Всё здесь было в порядке. Но кое-что меня зацепило.

На отдельной полке рядом с обычным чаем в жестянках стояла изящная лаковая коробка с китайскими иероглифами. Чай внутри отличался от обычного: мелкий, с очень тонким цветочным ароматом.

— А это что?

Степанида замялась.

— Это Аглаи Сергеевны, барыня. Из столицы выписывать изволят.

Я поставила коробку обратно и потянулась к шкафчику со специями. Открыла, и брови мои поползли вверх. Корица, гвоздика, мускатный орех — это понятно, в любом хозяйстве должно быть. Но рядом стояли склянки с ванилью в стручках, шафраном и кардамоном. Я даже не сразу их опознала, пришлось хорошенько покопаться в памяти.

— А это кто выписывает? Тоже Аглая Сергеевна?

— Да, барыня, для стола. Аглая Сергеевна повару велели готовить все по книге. Какую-то особую книгу привезли, хранцузскую, с рисунками.

Неплохо для разведенной сестры губернатора. Я усмехнулась. Дорогой чай, французская поваренная книга, ваниль в стручках. Кажется, Аглая Сергеевна привыкла жить на широкую ногу за чужой счет. Восемь лет она распоряжалась домом, в котором ей ничего не принадлежало, и ни в чём себе не отказывала.

А прежняя Мария и не замечала. Или замечала, но ей было всё равно.

А мне — не всё равно.

Но скандалить сейчас я не стану. Для начала нужно разобраться в доходах.

Я закрыла шкафчик и направилась к серебряной кладовой. Комната была тесной, без окон. Экономка зажгла свечу, и в неровном свете заблестело серебро. Когда Степанида передала опись, брови мои вновь поползли вверх.

Тетрадка была новая. Где-то я уже видела это совсем недавно. Тот же аккуратный, ровный почерк, что и в расходных книгах, переписанных набело. И ни одного исправления.

— Степанида, а прежняя опись? Та, что была до этой?

Экономка переступила с ноги на ногу.

— Аглая Сергеевна велели новую завести, барыня. А старую... не сказывали, куда убрали. Может, выбросили.

Я закрыла тетрадку и повесила обратно на гвоздь. Лицо моё, надеюсь, ничего не выразило.

Расходные книги переписаны. Опись серебра переписана. И это я еще не закончила осмотр хозяйства. Всё, к чему прикасалась Аглая перед ревизией, вычищено и приведено в парадный вид.

Нет, я не думала, что золовка воровала серебро. Но от старых описей Аглая избавилась. Зачем?..

После осмотра еще нескольких комнат мы спустились в винный погреб. Вдоль стен стояли деревянные стеллажи с бутылками, уложенными горизонтально. На верхних полках располагались бутылки потемнее с сургучными печатями. На нижних — попроще.

Я прошлась вдоль стеллажей, разглядывая этикетки. Бордо, рейнвейн, мадера, херес. Потянулась за тетрадкой, висевшей на гвозде у входа.

Эта опись, в отличие от серебряной, выглядела старой. Настоящая рабочая тетрадка, не переписанная. Я даже обрадовалась — хоть что-то Аглая не тронула.

Но, листая, я стала замечать странное.

Почерк в тетрадке менялся. Основная часть записей была сделана крупным мужским почерком. Видимо, Владимир Сергеевич сам занимался своим погребом. Бутылки были обозначены подробно: название, год, откуда получены, цена.

А поверх некоторых записей — другим почерком, мельче и аккуратнее — были внесены исправления. Старая запись оставалась на месте, но рядом на полях появлялась новая. С другим названием и годом.

Я вытащила одну из бутылок с верхней полки. В описи она значилась как «Шато Марго, 1855». Поднесла ее к свече и даже не удивилась, что этикетка не совпала. На бутылке было написано что-то другое, и год стоял 1863. Вино куда более молодое и, надо полагать, куда более дешёвое.

Я вернула бутылку на полку и проверила ещё две. История повторилась. В описи указано одно, на бутылке — другое. Дорогие, выдержанные вина, которые Владимир Сергеевич специально выписывал, были заменены более простыми. А в опись внесены исправления, чтобы совпадало количество.

Куда делись настоящие? Выпили? Продали? Подарили кому-то?

Степанида стояла в стороне и молчала.

— Степанида, при Владимире Сергеевиче вино из погреба кто-нибудь брал, кроме него?

— Что вы, барыня, — экономка замотала головой. — Владимир Сергеевич ключ от погреба при себе держали. Никому не давали.

— А после его отъезда?

Степанида замолчала и уставилась в пол.

— Аглая Сергеевна иногда распоряжались подать к ужину, — выдавила она наконец. — Но нечасто, барыня. Право слово, нечасто.

Я повесила тетрадку обратно на гвоздь. Интересно, сам Владимир Сергеевич, когда вернётся, заметит ли подмену? Наверняка. Он, судя по записям, знал свой погреб наизусть.

А может, именно поэтому Аглая и не стала переписывать тетрадь набело. Переписать — значит признать, что подменяла. А так — ну, исправления на полях, мало ли кто и когда вписал. Попробуй докажи.

Хитрая женщина. Неудивительно, что не хотела отдавать ключи и бросала на меня недовольные, настороженные взгляды.

Надо отдать ей должное.

И держать ухо востро, пока мы живем в одном доме.





Глава 20. Перед бурей


Остаток дня ушёл на подготовку к завтрашнему визиту. Казалось бы, чего проще — принять одного гостя на чашку чая. Но в этом мире ничего простого не бывало.

Для начала — где принимать. Малая гостиная, в которой мы обычно пили чай, для визита статского советника не годилась. Выяснила я это случайно и благодаря Степаниде. Принимать высокого гостя следовало в парадной гостиной.

Когда мы закончили обходить хозяйственные помещения, экономка подошла ко мне и спросила, нужно ли снимать чехлы с мебели в парадной гостиной. Так я и узнала, где мне надлежит пить чай со статским советником Залесским.

— Конечно, чехлы с мебели нужно снять, — быстро сориентировалась я, услышав вопрос. — И обязательно затопить камин с утра, чтобы к двум часам было тепло.

С каминами я уже успела немного разобраться. Тепло приходило не сразу, потому топить их следовало заранее.

— Слушаюсь, барыня! — экономка заметно оживилась. — А свечи? Канделябры достать серебряные?

— Нет, оставь обычные подсвечники.

Мысленно я фыркнула. Обойдется господин Залесский без серебряных канделябров.

С угощением было проще: гостя ждали на чай, так что нам подадут сухое печенье, варенье, может быть, маленькие пирожки.

Пока Степанида распоряжалась насчёт чехлов и уборки, я прошлась по парадной гостиной. Мне понравилась эта светлая большая комната с тремя высокими окнами. На стенах висели картины в позолоченных рамах, портреты каких-то людей, которых я, разумеется, не знала.

Но когда чехлы сняли, стало видно, что гостиная знавала лучшие времена. Обивка на двух креслах потёрлась, на диване выцвела с одного края, видимо, от солнца. На тяжелых портьерах в нескольких местах тоже истончилась ткань.

— Степанида, а когда в последний раз меняли обивку? — спросила я, проведя пальцем по подлокотнику.

— Лет пять назад, а то и более.

Я остановилась посреди гостиной.

Сукно.

Я вспомнила, как просматривала описи. Среди прочего попадались записи об одежде для прислуги: ливреи, армяки, поддёвки. Многое значилось как «списано за ветхостью». Зима на носу, а прислуга, судя по всему, донашивает старьё.

И тут же братья Мохначёвы, суконщики, которые сидят на постоялом дворе...

А ведь это мысль!

Я не ярмарка, конечно. И один заказ от губернаторского дома не заменит трёх дней торговли. Но...

На столике в прихожей я утром заметила еще три визитные карточки, оставленные в моё отсутствие. Женские имена, знакомые прежней Марии — дамы, которые узнали о моём возвращении и поспешили засвидетельствовать почтение. Стало быть, меня ждут ответные визиты. А ответные визиты — это разговоры. А разговоры — это...

Сарафанное радио. Самая дешёвая и самая надёжная реклама. Если губернаторша заказала сукно у Мохначёвых — об этом через неделю будет знать весь уезд. И каждая помещица, каждая чиновничья жена подумает: а не заказать ли и мне? Раз уж сама Астахова берёт...

Если Залесский окажется несговорчивым и ярмарка не состоится, я дам купцам кое-что получше ярмарочного места. Я дам им рекомендацию жены губернатора. В этом мире, где репутация значит больше денег, такая рекомендация стоит дороже любой ярмарки.

Но это — запасной план.

Сперва нужно посмотреть Залесскому в глаза и понять, с кем я имею дело.

Под вечер Степанида доложила, что простыни прокипячены в щёлоке, высушены и нарезаны. Завтра утром отправят доктору.

— Всё как вы велели, барыня, — сказала экономка, и по тону её было понятно: она по-прежнему считала кипячение блажью, но повторять вчерашнюю ошибку не собиралась.

Уже хорошо.

Перед ужином я наконец нашла время поговорить с мадемуазель Бланш. Пригласила её в малую гостиную, предложила сесть, велела подать чаю. Мне хотелось, чтобы разговор получился спокойным, без допроса — просто хозяйка беседует с гувернанткой.

Не получилось.

Мадемуазель Бланш просидела полчаса, и за это время я узнала о ней примерно столько же, сколько знала до разговора. То есть почти ничего. Она то краснела, то бледнела. Лепетала что-то про программу занятий, путая французские слова с русскими. Роняла салфетку. Два раза извинилась неизвестно за что. На вопрос, довольна ли она своим положением в доме, залилась слезами, потом извинилась за слёзы, потом снова заплакала.

Я смотрела на неё и думала: чему эта женщина может научить мою дочь? Французскому? Возможно. Манерам? Каким — ронять салфетку и плакать при первом вопросе? Уверенности в себе? Мадемуазель Бланш и слово «уверенность» существовали в разных вселенных.

Семьсот рублей в год. За эти деньги можно было нанять гувернантку покрепче. Такую, которая не рыдает от вопроса «довольны ли вы?» и способна усадить тринадцатилетнюю девочку за книгу без помощи матери.

Когда мадемуазель Бланш наконец ушла, промокая глаза платочком, я осталась сидеть в гостиной и допивать остывший чай.

Надо бы подыскать Елизавете новую гувернантку. Толковую, с характером и с образованием. Но немного позже, сейчас мне не хватит времени заниматься еще и поиском гувернантки.

К тому же Лиза что-то скрывала. Что-то, связанное с мадемуазель Бланш. Что-то, о чём ей стыдно говорить. И пока я не узнаю, что именно, трогать гувернантку не стоит.

Поэтому мадемуазель Бланш могла подождать. Залесский — нет.

Ужин прошёл спокойно. Дети не ссорились, Аглая не язвила, мадемуазель Бланш отсутствовала — после нашего разговора она, видимо, предпочла остаться у себя. Николай Петрович за столом обсуждал с Андреем переправу Ганнибала через Альпы, и мальчик отвечал охотно, даже увлечённо. Лиза слушала молча, и глаза у неё блестели любопытством, хотя она старательно делала вид, что ей всё равно.

После ужина я заглянула в библиотеку. Как хорошо, что Андрей показал мне ее. Ведь в шкафах обнаружился не только Свод законов. На нижних полках я нашла подшивки «Губернских ведомостей» за последние четыре года. Газеты были аккуратно сложены и перевязаны бечёвкой. Наверное, Владимир Сергеевич для чего-то их хранил. Я развязала одну подшивку наугад и принялась листать.

Объявления, указы, списки назначений, отчёты земских собраний, торговые сведения. Скучнейшее чтение для кого угодно, но я так не думала. Газеты — бесценный источник информации об устройстве мира, в котором я очутилась. Каждая заметка была полезной: я узнала фамилии и имена некоторых чиновников, поняла, кто является в губернии предводителем дворянства, и какие суммы выделялись на больницы и училища. Я читала жадно и долго, пока не начали слезиться глаза от мелкого шрифта да еще и при свечах.

В какой-то момент мой взгляд упал на соседнюю стопку, за 1864 год. Именно этот год был жирно обведен в черновике, который Мария привезла в конверте, зашитом в корсет. Что случилось в 1864 году? Что Владимир Сергеевич посчитал настолько важным, что подчеркнул дважды?

Я потянулась к подшивке, но остановила себя. Уже поздно, глаза слезятся, а завтра мне предстоит непростая встреча с Залесским. Если начну читать сейчас, не остановлюсь до рассвета. Газеты немного подождут.

Я задула свечи и поднялась к себе.

Ночью долго не могла уснуть. Лежала в темноте и смотрела в потолок, по которому изредка пробегали отсветы от тлеющих углей в камине. Думала о завтрашнем визите. Прокручивала в голове разговор, который ещё не состоялся, — и каждый раз выходило по-разному.

О чём спросит Залесский? Захочет узнать, зачем я ездила в город? О чем говорила с купцами и аптекарем? Что намерена делать?

Что я отвечу? Ничего я ему не отвечу. Буду улыбаться, кивать и разливать чай. Не стану показывать, что знаю больше, чем должна.

А если он окажется умнее, чем я думаю? Если он просчитает меня раньше, чем я просчитаю его?

А если он спросит что-то о муже? О нем единственном я не знала почти ничего.

Уснула я только под утро.

Завтрак прошёл как обычно: дети поцеловали мне руку, Николай Петрович обсуждал с Андреем урок, мадемуазель Бланш сидела в углу бледной тенью. Но кое-что было иначе.

Аглая молчала.

Не просто молчала, нет. Она была невероятно тиха. Сидела с отсутствующим видом и смотрела куда-то мимо всех. Это было настолько непохоже на Аглаю, что я насторожилась. Пожалуй, тихая золовка пугала меня больше, чем язвительная.

Что она задумала?..

Без четверти два я стояла перед зеркалом в спальне и застёгивала последнюю пуговицу на перчатке. Дуняша помогла мне подобрать одежду для визита: тёмно-вишнёвое шёлковое платье с чёрной отделкой, строгое и закрытое, с высоким воротником и узкими манжетами. Вишнёвый шёлк сидел на мне безупречно. Синяк на лбу почти сошёл.

Ровно в два часа на липовой аллее показалась чёрная карета, запряжённая парой вороных.





Глава 21. На всякого мудреца довольно простоты


Савелий Кузьмич вошёл в парадную гостиную, где я сидела в кресле у камина с чашкой чая, и доложил о прибытии гостя.

— Их высокородие статский советник Залесский, Виктор Павлович.

Я поставила чашку и осталась в кресле. Вставать навстречу я не обязана: он — гость, я — хозяйка, и чином мой муж выше.

При свете дня Залесский оказался не совсем таким, каким я запомнила его в окне кареты. Выше, чем мне показалось. Худощавый, с прямой спиной, в безупречно сидящем тёмном вицмундире. Он носил аккуратные бакенбарды с проседью. Войдя, он окинул гостиную прямым, спокойным взглядом и растянул губы в приветливой, ни к чему не обязывающей улыбке.

Затем неглубоко поклонился. Ровно настолько, чтобы соблюсти приличие и не выказать лишнего почтения.

— Мария Дмитриевна, благодарю, что нашли время принять меня. Понимаю, как вы заняты после возвращения...

— Виктор Павлович, прошу, садитесь.

Он сел в кресло напротив и положил ладони на подлокотники, желая показать, что чувствует себя комфортно, как дома. Степанида внесла чай. Разлила, расставила чашки, вазочки с вареньем и печенье. Залесский поблагодарил её мимолётным кивком.

Когда дверь за ней закрылась, мы остались одни.

— Прежде всего, — начал Залесский, беря чашку, — позвольте выразить сочувствие по поводу происшествия с каретой. Мы были весьма обеспокоены, когда до нас дошла весть.

— Благодарю. К счастью, все обошлось.

— Слава Богу, — он отпил чая. — Дороги в нашей губернии — сущее бедствие. Я уже подал представление в Петербург о выделении средств на починку. Надеюсь, к весне что-нибудь сдвинется.

Со стороны послушать Залесского — так заботливый чиновник, радеющий о благе губернии. Я же уловила другое: тонкий, но весьма прозрачный намек на некомпетентность губернатора.

— Полагаю, дороги — беда повсеместная и не одной нашей губернии, Виктор Павлович, — ответила я. — Да и причиной моего злоключения, как выяснилось, была не столько дорога, сколько ось.

Залесский улыбнулся, но улыбка не коснулась взгляда. У него даже морщин почти не было, не разбегались лучики от уголков глаз.

— Как здоровье Владимира Сергеевича? — перевел он тему. — Есть ли новости из столицы?

— Владимир Сергеевич бодр духом. Надеется на скорое разрешение дела.

— Дай Бог, — Залесский покивал. — Дай Бог. Я, признаться, тоже надеюсь. Исполнять обязанности губернатора — ноша нелёгкая. Тем более в чужой губернии, где заведены свои порядки...

Я едва сдержала вопрос, не пожалеть ли его.

— Полагаю, это непросто.

— Весьма непросто! Владимир Сергеевич оставил хозяйство в... скажем так, непростом состоянии. Многое пришлось менять. Не всем это по нраву.

Кажется, Залесский решил не обременять себя ненужным стеснением. Второй намек за несколько минут разговора.

— Владимир Сергеевич — человек военный. Он при Севастополе был ранен и награждён. При нём открыли земскую больницу, народные училища, а ярмарка выросла втрое. Я уверена, что и хозяйство он оставил в полном порядке.

Я помолчала и добавила с улыбкой:

— Впрочем, я ведь всего лишь жена. В казённых делах разбираюсь дурно. Вам, верно, виднее.

— Мария Дмитриевна, вы себя решительно обделяете, — он широко усмехнулся. — «Всего лишь жена». А между тем до нас дошли слухи, что вы уже и с купечеством побеседовать изволили, и в аптеку заглянули, и даже земскую больницу навестили, правда, доктора, к сожалению, не застали.

Он перечислил это легко и небрежно, но за каждым словом стояло ясное: я знаю, где вы были, что делали и с кем встречались.

За сутки все выяснил. Кто-то ему доносит? Случайно или намеренно узнал? Следили за мной?..

Я отпила чай и улыбнулась еще шире.

— У меня разболелась голова после тряской дороги. Доктор прописал порошки, а в имении их не оказалось. Вот и заехала к Циммерману. А купцы... — я пожала плечами, — это старые знакомые Владимира Сергеевича, они передавали ему поклон. Было бы невежливо отказать.

— Разумеется, — Залесский кивнул. — Разумеется. Это все весьма похвально, Мария Дмитриевна, но не могу не заметить, что положение вашего супруга сейчас весьма деликатное. И любые действия могут быть истолкованы... превратно.

— Что же превратного в том, что я навестила знакомых моего мужа?

— Ровным счётом ничего. Я лишь хотел предостеречь. Из самых добрых побуждений.

Ага. Те самые побуждения, которыми вымощена дорога в ад.

— Я ценю вашу заботу, Виктор Павлович. Кстати, раз уж мы заговорили о знакомых Владимира Сергеевича... Купцы Мохначёвы, которых я навестила, были весьма огорчены переменами на ярмарке. Они уже давно к нам ездят, а нынче, говорят, условия стали другими.

Я произнесла это между делом, как светскую сплетню. Залесский не изменился в лице.

— Условия пересмотрены в соответствии с новыми правилами, — ответил он спокойно.

— И всё же многие купцы уехали, — я печально вздохнула. — Владимир Сергеевич, помнится, так дорожил этой ярмаркой.

— Освободившиеся места уже заняты другими торговцами. Более того, скажу вам по секрету, — он доверительно понизил голос, — к нам приехали негоцианты из-за границы. Мы расширяем торговлю, Мария Дмитриевна. Прогресс не стоит на месте.

Негоцианты. Немчура и хранцузы, по выражению Тихона Мохначёва, превратились в «негоциантов» и «прогресс». Я чуть не расхохоталась — и сдержалась только потому, что рассмеяться в лицо статскому советнику было бы уж слишком. В моё время это называлось «иностранные инвестиции», и стояли за ними те же самые свояки и кумовья.

— Как интересно, — проговорила я вместо этого. — А скажите, Виктор Павлович, мужики окрестные, которые привыкли закупаться на ярмарке на всю зиму, они тоже довольны прогрессом? И новыми ценами?

Залесский на секунду смутился, но очень быстро взял себя в руки.

— Цены определяет рынок, Мария Дмитриевна, — сказал он гораздо суше. — Это не в моей власти.

Зато в его власти было поднять сборы втрое. Но об этом я, разумеется, как дурочка, знать не могу.

— Конечно, конечно, — я кивнула с самым невинным выражением лица. — Я вам полностью доверяю. Я ведь в этом совершенно не разбираюсь, как уже говорила.

Повисла пауза. Залесский смотрел на меня, и я почти физически ощущала, как он пытается взглядом залезть мне в голову и понять: прикидываюсь я дурочкой или нет?

— А вот ещё, Виктор Павлович, — сказала я, меняя тон на озабоченный. — Мне за завтраком рассказали о земской больнице. Правда ли, что там нет лекарств и доктор покупает, что может, на свои?

Залесский моргнул с легким удивлением.

— Вопрос обеспечения больницы находится в ведении губернской канцелярии, — отчеканил он.

— Как я слышала, переломы лечат дощечками, потому что лубков нет... И бинты закончились.

— Мария Дмитриевна, — Залесский говорил уже раздраженно и больше не улыбался, — я понимаю ваше беспокойство. Но поверьте, эти вопросы решаются на уровне канцелярии и земской управы. Это... не совсем дамская забота, если позволите.

А что дамская? Вышивать крестиком и ресницами трепетать?

— Вы совершенно правы, Виктор Павлович, — сказала я кротко. — Я ведь действительно мало что смыслю в казённых делах. Просто я, как женщина, невольно примеряю на себя. Представляете, не дай Бог, кто-нибудь из детей заболеет, и я повезу к доктору, а там ни одного порошка. Я-то в аптеку пошлю, я могу себе позволить. А крестьянка из Покровки — куда она пошлёт?

Я покачала головой и поставила чашку.

— Ужасно неприятная вышла бы история, если бы до газет дошло. Знаете, как они пишут: «В губернии, где исполняет обязанности такой-то, земская больница лишена...» — и дальше всё самое некрасивое и неприятное. Я бы на вашем месте, Виктор Павлович, очень не хотела такой публикации.

— Мария Дмитриевна, я вижу, что вы женщина незаурядного ума. Так позвольте мне быть откровенным.

— Прошу вас.

— Буду говорить не как чиновник, а как человек, искренне сочувствующий вашей семье. Вам сейчас лучше бы заняться домом, детьми. Дождаться мужа.

— Я и занимаюсь домом. Как раз вчера проверяла кладовые. Знаете, после двух месяцев отсутствия столько накопилось.

Залесский прищурился. Кажется, пытался понять, издеваюсь я или нет, но я не позволила улыбке коснуться губ.

— Но как я могла остаться в стороне, когда, стоило вернуться, и посыпались жалобы? Кстати, Виктор Павлович, я хотела посоветоваться с вами. Мне тут оставили несколько карточек — дамы из уезда, знакомые Владимира Сергеевича. И предводитель дворянства, кажется, тоже прислал. Нужно будет нанести ответные визиты, а я, признаться, в затруднении.

— В каком затруднении? — настороженно уточнил Залесский.

— Меня непременно станут расспрашивать про ярмарку. Все ведь знают, что купцы уезжают. Конечно, будут любопытствовать. Что мне отвечать, Виктор Павлович? Про прогресс и негоциантов?

Я произнесла это с самым невинным лицом, на какое была способна. Чистое простодушие. Женщина просит совета у умного мужчины — что может быть естественнее и прекраснее?

Залесский почему-то замолчал, погрузившись в невеселые думы. Он все же был чиновником. Вся его власть держалась на бумажке с печатью, которую в любой момент могли отозвать. Ему нужно, чтобы в губернии было тихо. Чтобы из провинции не летели жалобы. Чтобы предводитель дворянства не писал в столицу, а дамы в гостиных не шептались о том, что при новом начальстве и ярмарка развалилась, и больница захирела.

Скандал — вот чего он боится. Не меня, конечно, не купцов, не предводителя дворянства и не светских сплетниц. Скандала.

А я только что намекнула ему на возможный скандал.

— Мария Дмитриевна, — произнёс он после паузы, — я полагаю, нет нужды тревожить общество подробностями, которые могут быть неверно истолкованы. Ярмарка состоится в срок. Если у ваших знакомых купцов есть конкретные затруднения с условиями торговли — пусть подадут прошение в канцелярию. Я распоряжусь, чтобы его рассмотрели в кратчайшие сроки.

— Как это великодушно с вашей стороны, Виктор Павлович, — пропела я. — И как сердечно! Я непременно так всем и передам. И купцам, и дамам, и предводителю дворянства.

Конечно, прошение купцов он может утопить в бумагах. Конечно, «рассмотреть в кратчайшие сроки» ничего не значит. Но даже такая малость — намного больше, чем у нас было еще час назад.

Залесский откашлялся и бросил нарочитый взгляд на карманные часы.

— Прошу простить, Мария Дмитриевна, но дела губернии, увы, не ждут.

— Конечно, конечно, — я поднялась. — Вы так заняты, Виктор Павлович. Благодарю, что уделили мне время.

Он поклонился и вышел. Савелий Кузьмич проводил его до дверей. Я стояла у окна и смотрела, как чёрная карета разворачивается во дворе.

В этот раз исполняющий обязанности не обернулся.

Скачано с сайта bookseason.org





