Глава 1


Увалов вертелся вокруг Лейлы. Операторы вообще забыли про камеры и откровенно пялились на её аппетитные формы. В студии творился тот самый бардак, который телевизионщики почему-то гордо называют «рабочим процессом». Все орали, бегали, путались в проводах.

Я решил воспользоваться суматохой. Молча подошёл к Свете, цепко взял её за локоть и потянул в тень, подальше от лишних ушей.

— На пару слов, — шепнул я.

Мы зашли за высокую фанерную стену — декорацию с нарисованным кирпичным лофтом. Тут было потише, хотя пылью и нагретым пластиком несло так, что в носу свербело. Света смотрела на меня круглыми от испуга глазами.

— Игорь, это же катастрофа! — зашипела она, нервно теребя пуговицу на пиджаке. — Алиева на нашей кухне! Это как лису в курятник пустить, ты понимаешь? Увалов совсем головой поехал?

— Увалов видит рейтинги, а не угрозу, — ответил я спокойно, хотя внутри у самого всё кипело. Быстро огляделся по сторонам. — Для него мы просто два земляка из одного города. Красивая картинка для шоу, драма, интрига. А вот Лейла здесь явно не ради любви к кулинарии.

— Думаешь, бабка подослала? — спросила Света.

— А кто ещё? Фатима таких ошибок не прощает. Лейла, конечно, птичка вольная, но из золотой клетки Алиевых просто так не вылетают. Тем более в стан врага. Это диверсия, Света. Либо она сорвёт эфир, либо попытается вынюхать наши секреты.

Света схватилась за телефон, пальцы у неё дрожали.

— Я сейчас устрою скандал! Скажу, что отказываюсь работать с непрофессионалом! Позвоню Бестужеву, пусть надавит деньгами!

— Отставить панику, — я накрыл её руку своей ладонью. — Скандал сейчас — это именно то, что им нужно. Сорвём съёмки — нарушим контракт. Увалов выставит мне такую неустойку, что я «Очаг» продам и всё равно должен останусь. А Алиевы будут смеяться и пить чай с пахлавой. Нет, мы сыграем по-другому.

Я прищурился, глядя в щель между декорациями. Лейла мило болтала с молодым оператором, накручивая локон на палец. Хищница на охоте. Улыбается, а глаза холодные, сканирующие.

— Держи её на мушке, — сказал я Свете. — Но главное сейчас не она. У меня есть задание поважнее. И оно срочное.

Света тут же подобралась. Деловой азарт в ней всегда побеждал страх.

— Говори.

— Звони Максимилиану Доде. Прямо сейчас.

— Доде? — удивилась она. — Зачем?

— Нам нужны деньги. И монополия, — я понизил голос до шёпота. — Слушай внимательно и не перебивай. Пусть Дода поднимет все свои связи. Пусть его люди прямо сейчас едут на аптечные склады и скупают «Эликсир тёмного боба».

Света моргнула, явно не понимая, о чём речь.

— Чего? — переспросила она. — Зачем она нам?

— Света, включи голову, — я легонько постучал пальцем по виску. — Вспомни, что я показывал на вчера ночью. Эта «гадость» — по сути, концентрированный соевый соус, только местные этого не знают. Они его ложками пьют как лекарство. А мы вскоре покажем всей стране, как из этой копеечной жижи сделать божественную заправку к курице. Добавим сахар, имбирь, прогреем — и всё.

В глазах Светы начало разгораться понимание.

— Завтра утром каждая домохозяйка побежит в аптеку, — продолжал я, загибая пальцы. — Спрос взлетит до небес. Если мы не подсуетимся, то завтра этот эликсир скупят перекупщики. Или, что ещё хуже, Яровой и его шестёрки поймут фишку и перекроют поставки, чтобы сорвать нам рецептуру. Нам нужно опередить их. Пусть Дода скупит партию сейчас, пока она стоит копейки. Когда выйдет эфир, мы будем контролировать рынок. Мы сделаем это новым трендом, но диктовать цену будем мы.

Света смотрела на меня с восхищением, даже рот приоткрыла.

— Ты не повар, Белославов, — выдохнула она. — Ты акула. Похлеще меня будешь.

— Жизнь заставила, — буркнул я. — И ещё. Пусть Дода действует тихо. Никто не должен знать, зачем чиновнику столько средства для желудка. Скажи — для благотворительности, в дома престарелых, в больницы, да что угодно. Главное — скорость.

— Поняла, — кивнула она, уже набирая номер. — Сделаю. А ты…

— А я пойду дрессировать нашу новую «звезду», — я поправил воротник кителя, проверяя, чтобы всё сидело идеально. — Иди. И, Света… спасибо.

Она коротко сжала мою руку и юркнула в коридор.

Я выдохнул, нацепил на лицо маску невозмутимого профессионала и вышел из тени. Сцену заливал яркий свет софитов, от которого сразу стало жарко.

Лейла стояла у моего рабочего стола. Она уже успела по-хозяйски переставить миску с рисом и теперь крутила в руках мой шеф-нож. Тот самый, который я с Фёдором ковал. Тот самый, который я никому не даю трогать.

Внутри у меня всё сжалось от злости. Ненавижу, когда трогают мой инструмент. Это как зубная щётка — вещь сугубо личная. Даже интимная.

Но я заставил себя идти спокойно, не ускоряя шаг.

— Не порежешься? — громко спросил я.

Лейла вздрогнула — совсем чуть-чуть, едва заметно — и обернулась. Улыбка у неё была отрепетированная, голливудская: зубы белые, губы яркие. Но в глазах — лёд.

— О, Игорь, — проворковала она, кладя нож обратно на доску. — Какой баланс! Сразу видно — инструмент мастера. Я просто восхищаюсь. Где такой достал?

— Руки, — коротко сказал я.

— Что?

— Руки прочь от моих ножей, — я подошёл вплотную, взял нож и демонстративно протёр рукоять полотенцем, стирая её отпечатки. — На моей кухне чужой инструмент не трогают. Запомни это правило номер один.

Лейла хмыкнула, скрестив руки на груди. Ткань кителя натянулась, подчёркивая формы. Оператор с камерой «номер Два» чуть не свалился со штатива, пытаясь взять ракурс получше.

— Ты такой серьёзный, Белославов. Расслабься. Мы же теперь одна команда. Партнёры.

— Команда, — повторил я с усмешкой. — Лейла, давай без цирка. Увалов, может, и купился на твои глазки и фамилию, но я-то знаю, чья ты внучка.

Я наклонился к ней. Голос мой был тихим, почти шёпот, чтобы микрофоны, которые ещё не включили, не поймали суть разговора.

— Зачем ты здесь? Бабуля прислала сорвать эфир? Сыпанёшь мне стрихнин в соус? Или просто будешь ронять кастрюли и визжать, чтобы выставить меня идиотом?

Лейла перестала улыбаться. Её лицо вдруг стало жёстким, и на мгновение я увидел в ней черты Фатимы — ту же властность, ту же жестокость. Яблочко от яблоньки, как говорится. Но потом маска снова сменилась. Теперь она изображала усталость и такую подкупающую искренность, что я почти поверил.

— Ты слишком высокого мнения о моей лояльности семье, Игорь, — тихо сказала она. — Думаешь, мне нравится быть марионеткой у старой карги? «Лейла, пойди туда», «Лейла, соблазни этого», «Лейла, молчи и улыбайся». Я устала.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд был твёрдым, не бегал.

— После того позора в Зареченске бабушка с катушек слетела. Она всех считает предателями. Мурата сдала, теперь на меня косится. Я хочу свободы, Игорь. Своей жизни. Своих денег, в конце концов. Я не хочу закончить как отец — в бегах или в тюрьме.

— И решила найти свободу на моей кухне? — скептически спросил я.

— А где ещё? — она развела руками. — Ты сейчас на взлёте. Ты — единственная сила в городе, которая реально противостоит Алиевым. И ты побеждаешь. Если я буду рядом с тобой, бабушка меня не тронет. Я хочу научиться. Хочу стать кем-то, кроме как «внучкой Фатимы». Разве ты не рад, что я на твоей стороне?

Я смотрел на неё и думал: «Врёт».

Красиво врёт, складно. В каждом слове — доля правды, чтобы труднее было отличить от лжи. Она наверняка ненавидит бабку. Наверняка хочет власти и денег. Но такие, как она, не меняют шкуру. Они просто ищут хозяина посильнее на данный момент.

Или делают вид, что ищут. А сами держат нож за спиной.

— Рад? — переспросил я. — Пока не решил.

Я выпрямился и громко, чтобы слышали все в студии, сказал:

— Хорошо, Лейла. Хочешь учиться — будешь учиться. Но предупреждаю сразу: на моей кухне нет принцесс и «звёзд». Есть только повара. Будешь халтурить, строить глазки или мешать — выгоню взашей прямо в эфире, и плевать мне на контракты и рейтинги. Поняла?

— Поняла, шеф, — она снова улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что-то похожее на уважение. Или на предвкушение хорошей драки. — Я буду паинькой.

— Посмотрим, — буркнул я. — Фартук завяжи нормально, паинька.

В этот момент в студию ворвался Увалов, размахивая папкой с текстом.

— Все готовы? — заорал он так, что у меня в ухе зазвенело. — Лейла, детка, поправь микрофон! Игорь, больше жизни в глазах! Тишина в студии! Камеры! Звук! Мотор через три, два, один…

Над камерой загорелось красное табло «ON AIR». Я глубоко вздохнул.

Шоу начинается.





***





В этот момент меня как переключили. Пропали куда-то мысли об Алиевых, о бандитах, усталость ушла на второй план. Осталась только кухня. Тут я главный.

Я подошёл к столу. Двигался спокойно, без резких рывков. Камера суеты не любит.

— Добро пожаловать на кухню «Империи Вкуса», — сказал я. Голос сделал пониже, так оно убедительнее звучит. — Сегодня поговорим о том, что у вас всех есть дома. О вещах, которые пылятся в аптечках, а вы и не догадываетесь, зачем они на самом деле нужны.

Я взял со стола баночку. Красивая, яркая этикетка: «Огненная пыльца саламандры». Увалов этот реквизит притащил специально, для контраста.

— Магические порошки, — я повертел банку перед камерой. — Вам говорят, что без них еда — не еда. Продают за бешеные деньги. И вы верите. Сыплете эту химию в тарелки, а настоящий вкус продуктов убиваете.

Я с лёгким стуком отставил банку на край стола. Всё, ушла в прошлое.

— А я вам скажу: магия тут не нужна. Сейчас докажу. Без всякой волшебной пыли приготовим такое, что будет вкуснее и честнее всего, что вы ели.

Краем глаза заметил Свету за пультом. Сияет. Значит, начало зашло. Лейла стояла слева, молчала. Но я чувствовал — смотрит внимательно. Оценивает. Ищет, к чему придраться.

— Зелья варить не будем, — я улыбнулся в объектив. — Займёмся наукой. Готовим курицу в медовом соусе.

Сделал паузу. Пусть зрители переварят, что блюдо-то простое.

— Сначала маринад. Это база.

Подвинул к себе стеклянную миску.

— Многие думают, что вкус появляется в печке. Ошибка. Вкус рождается здесь, на столе, когда смешиваем ингредиенты.

— Лейла, масло, — бросил я, не оборачиваясь.

Моя «звёздная помощница» не сплоховала. Бутылка с маслом оказалась у меня в руке ровно в ту секунду, когда понадобилась. Реакция хорошая, надо признать.

Я плеснул масло в миску.

— Масло — проводник, — комментировал я, взбивая венчиком. — Оно раскрывает специи. А теперь главный секрет.

Достал из-под стола свои баночки со специями. Оператор тут же наехал камерой поближе.

— Вы привыкли видеть это в аптеках, — сказал я, откупоривая пробку. — Что-то от головы, что-то от насморка…

Я всыпал специи. Смесь стала золотисто-красной. Запах пошёл по студии моментально. Острый, сладкий, пряный. Где-то в темноте за камерами кто-то из техников громко сглотнул.

— Чувствуете? — спросил я, хотя зрители через экран чувствовать не могли. — Это запах еды. Никакой магии. Только химия продуктов. Но чтобы уравновесить соль, нужен мёд.

Лейла подала пиалу. Мёд был янтарный, тягучий.

— Мёд — это ключ, — объяснял я, глядя, как золотистая струя стекает в миску. — В духовке он карамелизуется. Превратится в хрустящую корочку, запечатает соки внутри мяса.

Я начал взбивать. Специи, масло и мёд смешались в густую, блестящую массу.

— Мёд должен быть жидким, — наставлял я на камеру. — Если засахарился — растопите на водяной бане. Не в микроволновке, а на пару, иначе аромат убьёте.

Лейла молча помогала. Всё делала вовремя, под руку не лезла. И эта её идеальность бесила даже больше, чем если бы она всё роняла. Слишком уж хорошо играла примерную ученицу.

Отставил миску, притянул доску с куриной тушкой. Бледная, фабричная, самая обычная.

А ведь барон обещал…

— Теперь — наша героиня. Курица.

Взял бумажное полотенце, начал промакивать тушку.

— Правило простое: вода — враг корочки. Сунете мокрую курицу в печь — она сварится в собственном пару. Кожа будет как резина. Нам это не надо.

Вытер каждый сантиметр, показал на камеру сухую кожу.

— Сушим насухо. И внутри, и снаружи.

Взял кисточку, щедро зачерпнул маринад.

— А теперь красим.

Начал наносить смесь. Густая масса ложилась ровно, обволакивая курицу. Лейла стояла рядом, смотрела на мои руки. В глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Видимо, привыкла, что еда появляется на столе готовой, а тут — процесс. Дикость для неё.

— Каждый сантиметр мажем, — приговаривал я, проходясь кисточкой под крыльями. — Не жалейте соуса. Это и броня, и вкус.

Когда курица заблестела и стала рыжей, я протянул руку.

— Нить.

Лейла вложила мне в ладонь моток кулинарной нити.

— Зачем связывать? — вдруг спросила она.

Не по сценарию. Сама спросила. И это хорошо — живой диалог.

— Чтобы не развалилась и пропеклась ровно, — ответил я, перехватывая ножки узлом. — Если ноги торчат, они высохнут раньше, чем грудка приготовится. А так форма плотная. Сочность сохраняется.

Затянул узел, прижал крылья, обмотал. Руки сами всё делали, на автомате.

— И последнее, — взял кусочки фольги, которые Лейла уже держала наготове. — Кончики крыльев и ножек. Там мяса нет, одна кость. Сгорят первыми, будут чёрные угольки. Фольга защитит.

Замотал косточки. Теперь курица выглядела как с картинки.

Переложил в форму.

— Духовка уже сто восемьдесят градусов, — сообщил я, открывая дверцу. Жар обдал лицо. — Отправляем греться. На час.

Поставил форму, закрыл.

— И не думайте, что можно уйти сериалы смотреть, — погрозил я пальцем в объектив. — Кулинария внимания требует. Каждые пятнадцать минут открываем, черпаем ложкой сок со дна и поливаем курицу. Это глазировка. Слой за слоем. Так и получается та самая корочка из рекламы. Только у нас настоящая.

— Стоп! Снято! — заорал Увалов. — Отлично! Игорь, просто бог! Лейла, детка, улыбайся больше, когда специи подаёшь!

Свет приглушили. Операторы опустили камеры. Техническая пауза. Для зрителя пройдёт секунда, а нам час ждать.

— Перерыв! — объявил режиссёр.

Я выдохнул, вытер лоб рукавом. Адреналин отступил, но расслабляться рано. Первый раунд чистый.

Лейла отошла, уткнулась в телефон. Вид скучающий, но я видел — на духовку косится. Любопытно ей. Моя маленькая победа.





***





Час спустя.

В студии пахло так, что работать стало невозможно. Операторы облизывались. Пахло жареным мясом, карамелью, чесноком и теми самыми «лекарствами» из аптеки.

— Мотор! Камеры! Поехали!

Я надел толстые рукавицы.

— Прошёл час, — сказал в камеру, открывая духовку. — Смотрим, что вышло.

Достал форму.

Шкварчало так, что микрофоны не нужны. Курица получилась именно такой, как я и планировал. Тёмно-золотая, лаковая, блестящая. Кожа натянулась, тонкая, как пергамент. Дотронься — хрустнет.

Запах сбивал с ног.

— Вот она, — тихо сказал я, ставя форму на подставку. Камера взяла крупный план. — Хрустящая. Сочная.

Взял нож и вилку. Провёл лезвием по грудке.

Хрусть.

Звук идеальный.

Отрезал кусочек. Из-под кожи брызнул прозрачный сок. Мясо внутри белое, дымится.

— Видите? — показал кусочек на вилке. — Никакой сухости. Никакой магии. Просто физика и правильный подход.

Лейла стояла рядом. Смотрела на курицу. И во взгляде больше не было ни насмешки, ни высокомерия. Так смотрит голодный человек. По-настоящему. Забыла, что мы в эфире.

Я быстро переложил курицу на блюдо. Рядом — запечённый картофель, брокколи для цвета. Полил густым соусом со дна. Сверху — щепотку петрушки.

Картинка — хоть сейчас на обложку.

Выпрямился, снял рукавицы, посмотрел в главную камеру.

— Это каждый может повторить. Прямо сегодня. Не надо ехать за чешуёй дракона или покупать порошки. Всё, что нужно, есть у вас дома. Или в аптеке за углом.

Улыбнулся. Просто, по-человечески.

— Не бойтесь пробовать новое. Ищите вкусы там, где не привыкли. И откроете другой мир. Мир, где главный волшебник — вы сами. Приятного аппетита.

— И снято! — прокричал Увалов.

Студия взорвалась аплодисментами. Хлопали все — операторы, осветители, гримёры. Кто-то свистнул. Не по сценарию хлопали — еде хлопали.

Я выдохнул. Напряжение отпустило.

Подскочил Увалов, сияя как медный таз.

— Гениально! Игорь, это песня! А запах! Я сейчас слюной захлебнусь!

— Можно? — тихий голос сбоку.

Обернулся. Лейла с вилкой в руке. На курицу смотрит, как под гипнозом.

— Пробуй, — кивнул я.

Она осторожно подцепила кусочек, который я на камеру резал. Отправила в рот.

Я следил за её лицом.

Лейла замерла. Медленно жевала, глаза расширились. Удивление, недоверие… и удовольствие. Чистое удовольствие.

Проглотила, посмотрела на меня. Взгляд странный. Нет больше той игры хищной. Растерянность, что ли? Или понимание, что бабушка её со своими порошками войну проиграла ещё до начала?

— Это… вкусно, — произнесла тихо, будто в преступлении призналась. — Правда, очень вкусно. Чёрт возьми, Белославов…

Потянулась за вторым куском. Плевать ей на манеры и камеры.

Я усмехнулся про себя. Путь к сердцу врага тоже через желудок лежит, оказывается.

— То ли ещё будет, — сказал я, вытирая руки полотенцем. — Это мы только разминаемся.

Первый эфир наш. Света за пультом большой палец показывает, не отрываясь от телефона. Значит, план по скупке «аптечного соуса» запущен.

Война началась. И первый выстрел — куриная ножка.





Глава 2


Съёмочная группа набросилась на мою курицу так, будто неделю не ела. Через пять минут на блюде остались одни косточки. Даже Лейла, забыв про манеры, доедала крылышко, держа его пальцами.

Увалов сиял, болтал с кем-то по телефону, но то и дело бросал на меня довольные взгляды. Рейтингов он ещё не знал, но реакцию людей — видел, а это главное.

Я дождался, пока он закончит, и подошёл.

— Семён Аркадьевич, на пару слов.

— Игорь, ты гений! — он так хлопнул меня по плечу, что я чуть не пошатнулся. — Что ты творишь! Запах стоял такой, я думал, операторы камеры побросают! А Лейла, а? Как вписалась! Между вами прямо искра!

— Вот как раз о ней и хотел поговорить, — перебил я его. — Отойдёмте.

Мы зашли за декорации, где было потише.

— Вы знаете, чья она дочь? — спросил я прямо.

— Ну, Алиева… — Увалов наморщил лоб. — Какие-то купцы, вроде. Богатые. А что?

— Это не просто купцы, — мой голос стал жёстче. — Это главная бандитская семья Зареченска. Её папаша, Мурат, недавно пытался меня зарезать. Прямо в моей закусочной, в моём доме. Ножом.

Улыбка сползла с лица Увалова. Он как-то сразу сдулся и стал очень серьёзным.

— Чего? — переспросил он. — Ты сейчас не шутишь?

— Мне не до шуток. Один из моих парней, Вовчик, в больницу попал после их «внимания». Они мне и опарышей на кухню подкидывали, и посетителей «отравить» пытались. А бабка этой вашей Лейлы, Фатима, — это паучиха, которая всем там заправляет. И вот её внучка у меня на кухне. Думаете, она сюда борщи варить приехала?

Увалов покраснел от злости.

— Вот же твари! — он стукнул кулаком по фанерной стене. — А мне её представили как талантливую девочку, которая мечтает о кулинарии! Сказали, из хорошей семьи, отец — меценат… Понимаешь, её навязали. Был звонок сверху. Очень сверху.

Он мрачно посмотрел на меня.

— Так, ладно, — хмыкнул я. — Допустим, о ней вы ничего не знали. Но обо мне-то вы же должны были хоть что-то разузнать, — я смотрел в его лицо и видел, как на нём постепенно проявляется вина. — Да-а-а, — протянул я с лёгким смешком, — то есть, вы взяли к себе повара, о котором ничего не знаете? Семён Аркадьевич, ну это, как-то недальновидно с вашим-то положением. Вы же директор губернского канала. И ничего обо мне не узнали. А если б я маньяком был?

— Не утрируй, Игорь, — пробормотал он, видимо, понимая, какую глупость сотворил. — Я доверился Свете, сам понимаешь. Твои успехи в Зареченске, а потом то небольшое шоу, что успели снять… они несколько одурманили.

— Допустим, — не стал спорить я. — Но если б вы хоть немного обо мне узнали, то были бы в курсе, что я с Алиевыми давно на контрах. И вот она, — незаметно кивнул в сторону Лейлы, — одна из тех, кто пытался продавить мой бизнес, меня, сестру и всё, чем мы владели на тот момент.

— Я не знал, Игорь. Клянусь. Думал, и правда, для картинки, для живости… Если хочешь, я её прямо сейчас уберу. Выгоню, и плевать на все звонки. Ты тут главный. Слово скажи.

Я покачал головой.

— Не надо.

Увалов удивлённо вытаращился.

— В смысле «не надо»? Она же точно шпионка! Пакостить будет!

— Будет, — согласился я. — Но если мы её выгоним, они пришлют другого. Кого-то, кого мы не знаем в лицо. А эту я знаю. Пусть лучше она будет здесь, на глазах. Так я буду видеть каждый её шаг. Так безопаснее.

Увалов долго смотрел на меня, потом хмыкнул. На его лице появилось что-то похожее на уважение.

— Ну у тебя и нервы, Белославов. Железные. Я бы на твоём месте уже орал и стулья ломал.

— Орать будем, когда победим, — ответил я. — А пока работаем. Только скажите своим, чтобы за ней присматривали. Неофициально.

— Сделаю, — кивнул Увалов. — Но ты будь осторожен. Эти гады могут и в прямом эфире что-нибудь выкинуть. Конечно, если он у нас вообще будет.

Тут к нам подлетела запыхавшаяся Света, размахивая телефоном.

— Есть! — выпалила она. — Дода нашёл прямого поставщика! Не из аптеки, честного! Готов работать с нами напрямую!

Я даже не удивился. Этот хитрый лис что угодно из-под земли достанет.

— Отлично, — кивнул я. — Значит, теперь у нас будет уйма хорошего соуса. Сможем и в шоу людям показать, и для будущего кафе пригодится.

— И ещё! — Света понизила голос до шёпота. — Он срочно просит с ним связаться. Говорит, есть отличные новости от Печорина. Кажется, по нашему кафе.

Я на миг задумался. Кафе — это была цель. Но сейчас я был на поле боя.

— Позже, — сказал я твёрдо. — После съёмок. Сейчас нельзя отвлекаться.

Света всё поняла, кивнула и отошла, быстро печатая что-то в телефоне.

Я повернулся к Увалову.

— Мы готовы снимать следующий эпизод.

Увалов перевёл взгляд с меня на Свету, которая уже отдавала команды в рацию (о да, как только Уваров сказал, что она продюсер, Света тут же начала всем руководить, и это, не смотря на главного и официального продюсера, уж простите за тавтологию), потом на Лейлу, которая с подчёркнуто скучающим видом делала селфи на фоне остатков курицы. Зачем? У неё спросите.

— Да вы тут не команда, — пробормотал он. — А штаб боевых действий какой-то.





***





Конечно же, я спокойно вернулся на рабочее место. Война с Алиевыми, или кто там прислал Лейлу, не помешает моей мечте. Поэтому я решил, что на камеру буду играть свою роль до конца.

Мы с Лейлой стояли плечом к плечу и перебирали зелень для следующего дубля. Со стороны — идиллия: шеф и прилежная ученица готовят продукты.

Я взял пучок петрушки, начал обрывать листья. Руки работают сами, а глазами по сторонам стреляю — не греет ли кто уши. Увалов о чём-то спорил со Светой у мониторов, звуковик в углу провода распутывал.

Вроде никому до нас нет дела.

Я шагнул к Лейле поближе. Она продолжала улыбаться этой своей глянцевой улыбкой, хотя камеры выключили. Профессионалка, чтоб её.

— Кто тебя прислал? — спросил я тихо, даже головы не повернул. — Не тяни резину, Лейла. Я же вижу, ты здесь не ради того, чтобы зелень крошить.

Её руки на секунду замерли над доской. Улыбка осталась приклеенной, а вот взгляд изменился. Исчезла эта кукольная игривость, глаза стали колючими, злыми.

Она коротко хмыкнула, покосившись на оператора, который протирал объектив.

— А ты прямой, как шпала, Белославов, — прошептала она, почти не шевеля губами. — Сразу к делу? Скучно с тобой.

— Скучно будет, когда я тебя отсюда пинком вышвырну, если не заговоришь, — отрезал я, швыряя лысый стебель в ведро. — Ты дочь моих врагов. Твой папаша меня убить пытался. Твоя бабка спит и видит меня в могиле. А ты стоишь на моей кухне с ножом. Хочешь работать вместе? Выкладывай.

Лейла отложила зелень. Повернулась ко мне вполоборота, будто мы рецепт обсуждаем.

— Мой отец, — начала она, и голосом можно было гвозди забивать, — жалкий неудачник.

Я даже бровь приподнял, не переставая мучить кинзу.

— Да ладно? А я думал, у вас там культ семьи и уважение к старшим.

— Уважение к силе, Игорь. Только к силе, — процедила она. — Мурат проиграл тебе. Проиграл матери. Всё профукал. То, что он устроил у тебя в кафе… это грязь. Пошлость. Даже для нас перебор. Напасть с ножом на безоружного и так глупо попасться… Я презираю слабаков. Нет у меня больше отца. Списанный материал.

Она говорила быстро, рубила слова, как мясо тесаком. Я слушал и верил. Не было в этом фальши, только холодная злость. Лейла Алиева — хищник, а хищники хромых в стае не держат.

— Допустим, — кивнул я. — Отца списали. А бабуля? Фатима? Эта-то не слабая. Её план? Внедрить тебя, чтобы изнутри всё развалить?

При имени Фатимы Лейлу дёрнуло. Еле заметно, но я срисовал. Пальцы, сжимавшие базилик, побелели. В глазах мелькнуло что-то тёмное, загнанное.

Страх. Боится она «старую паучиху». До дрожи боится.

— Бабушка… — Лейла сглотнула, голос сел. — Это другое. Она не слабая. Она чудовище.

Она через плечо оглянулась, будто ждала, что Фатима прямо сейчас из-за софита выйдет.

— Ты не знаешь, как это — жить в её доме, — продолжила она, и маска светской львицы поползла. — Она хватку теряет после твоих побед. Нервная стала, на всех кидается. На мне начала срываться. Сначала орала, потом…

Лейла рукав кителя поправила, будто там синяки прятала.

— Она меня как товар готовила, Игорь. Как племенную кобылу. Найти мужа побогаче, продать подороже, союзы укрепить. Моё мнение — ноль. Я должна была стать разменной монетой, чтобы спасти бизнес, который рушится из-за твоих дурацких честных котлет.

Посмотрел на неё и понял, что не врёт девка. Передо мной не мафиозная принцесса, а зверёк загнанный, который решил зубы показать.

— И ты сбежала, — подытожил я.

— Я не стала ждать, пока меня какому-нибудь старику продадут или сломают окончательно, — она подбородок вздернула. В глазах появился огонь, азартный такой. — Решила уйти. Но уйти красиво.

Она схватила нож и с хрустом отсекла стебли укропа. Резко так, со злостью.

— Думаешь, я просто чемодан собрала и убежала? Нет, Белославов. Я их ограбила.

— Бабушкины бриллианты упёрла? — усмехнулся я.

Лейла на меня как на дурачка посмотрела.

— Бриллианты — это мусор. Я взяла то, что подороже будет. Я личный сейф Фатимы вычистила.

Она наклонилась ко мне, я даже запах её духов почувствовал — терпкий, сандаловый.

— Я не деньги взяла, Игорь. Я забрала её страховку.

— Это ты о чём?

— Чёрная бухгалтерия, — выдохнула она, и улыбка у неё стала злая, торжествующая. — Тетради, записи, расписки. Всё, что она годами прятала. И главное… Досье.

Я замер. Руки сами на стол опустились.

— Какое досье?

— На её хозяина, — прошептала Лейла, явно кайфуя от эффекта. — Оказалось, бабуля моя, пока «Магическому Альянсу» служила, компромат на самого графа Ярового собирала. Копала под босса, чтобы за горло его держать, если что.

У меня аж дыхание перехватило.

Вот это поворот. Это ж всё меняет.

Фатима не только шестёрка Ярового, она крыса, которая готовилась хозяина укусить. И теперь её зубы в руках у этой девчонки, которая стоит и укроп режет.

— Ты хоть понимаешь, что ты украла? — спросил я серьёзно. — Это не компромат. Это смертный приговор. Если Яровой узнает, что Фатима на него папки копила…

— Он её в порошок сотрёт, — закончила за меня Лейла, улыбаясь уже совсем по-хищному. — Вместе со всем кланом. И бабушка это знает. Без этих бумаг она голая. Она сейчас дышать боится, потому что знает: документы у меня. И если со мной что случится… они всплывут.

Я смотрел на неё и пытался сложить два и два. Картинка вырисовывалась паршивая. Девчонка сама сунула голову в петлю и теперь ждёт, кто выбьет табуретку.

— И кому ты сдала бабку? — тихо спросил я. — Петрову? В Управу?

Лейла хмыкнула. Звук вышел сухой, неприятный, будто стекло треснуло.

— Я не дура, Игорь. Полицию купят раньше, чем я допишу заявление. Петров твой, может, и честный, но его начальство ест с руки у Алиевых. А те, кто повыше — у Ярового. Нет, я пошла к единственному человеку, которого Фатима боится до дрожи.

Она выдержала паузу, проверяя мою реакцию.

— Я пошла к самому графу.

У меня внутри всё похолодело. Круг замкнулся.

— Принесла компромат на хозяйку… самому хозяину? — уточнил я.

— Именно. Выложила карты на стол. Сказала: «Граф, моя бабушка — крыса, которая воровала у вас годами. Вот доказательства. А вот ключи от счетов, где лежат деньги».

Лейла взяла со стола веточку розмарина и начала нервно ощипывать иголки.

— Яровой оценил. Ему выгоднее держать меня на поводке, чем прикопать в лесу. Я купила себе жизнь, Игорь. Я продала документы в обмен на крышу. Теперь я — человек графа. Официально.

Она подняла на меня глаза. В них не было страха, только холодный расчёт.

— Яровой в бешенстве от твоих успехов, Белославов. Ты ему мешаешь. Сначала конкурс, теперь это шоу… Ты ломаешь рынок. Он лично надавил на канал, чтобы меня впихнули сюда.

— Значит, шпионить приставили, — кивнул я. — Чтобы знать, откуда у провинциального повара такая прыть.

— В точку, — Лейла мило улыбнулась проходящему мимо осветителю, а потом снова стала серьёзной. — Моя задача — стать твоей тенью. Докладывать каждое слово, каждый рецепт. Он хочет знать, кто за тобой стоит. Граф не верит, что ты один такой умный. Думает, это заговор гильдии или конкурентов.

Я смотрел на неё и чувствовал, как губы сами кривятся в усмешке.

— Предала семью, — начал я загибать пальцы. — Обокрала бабку, которая тебя вырастила. Продалась нашему главному врагу. Неплохой послужной список для двадцати лет.

Я наклонился к ней ближе.

— Яблоко от яблони, да, Лейла? Ты такая же, как они. Просто сменила хозяина. Ошейник новый, а суть та же.

Думал, она обидится. Начнёт оправдываться. Но Лейла даже не моргнула. Она выпрямила спину и посмотрела на меня с такой железобетонной уверенностью, что мне стало не по себе.

— Да. Я такая, — отчеканила она. — Меня так воспитали. С пелёнок учили: будь сильной, будь хитрой. Не верь никому, бей первой. Они сделали из меня оружие. И теперь я использую это оружие, чтобы выжить.

Её голос дрогнул, но не от слёз, а от злости.

— Я хочу нормальной жизни, чёрт побери! Хочу своих денег и свободы. Не хочу думать, продадут меня завтра замуж за старого пердуна или просто прирежут в подворотне как лишнего свидетеля. Но пока я в клетке с тиграми, я должна кусаться. Иначе сожрут.

Она перевела дыхание. Грудь под поварским кителем ходила ходуном.

— Я предлагаю сделку, Белославов.

— Сделку? — я хмыкнул. — С человеком графа?

— С двойным агентом, — поправила она. Тон мгновенно стал деловым. Эмоции выключили, включили калькулятор. — Смотри. Я буду писать отчёты для Ярового. Честно. Но писать буду только то, что ты разрешишь. Всякую ерунду: «Игорь пересолил суп», «Игорь ругался с грузчиками». Граф будет думать, что держит руку на пульсе, и меня не тронет. А ты получишь спокойствие.

— А мне это зачем? — спросил я. — Кроме того, что ты не плюнешь мне в кастрюлю?

Лейла хищно улыбнулась.

— Информация. Я теперь вхожа в его круг. Я слышу, о чём говорят его люди. Я буду сливать тебе его планы. Предупреждать, если он решит ударить всерьёз.

Я молчал.

Предложение заманчивое. Иметь свои уши в логове врага — мечта любого стратега. Но Лейла… Она скользкая, как живая рыба. Сегодня здесь, завтра там. Предала семью — предаст и меня, если предложат больше.

С другой стороны, сейчас ей деваться некуда. Она между молотом и наковальней. Фатима её убьёт, Яровой — если она станет бесполезной. Я — её единственный шанс сохранить равновесие.

— Двойной агент, значит… — протянул я. — Ладно.

— Ладно? — переспросила она.

— Мы сыграем в эту игру. Ты остаёшься. Но запомни, Лейла: я не Фатима и не Яровой. Я не угрожаю расправой в тёмном переулке. Но если ты меня подставишь… если хоть один мой человек пострадает из-за твоих интриг… я тебя уничтожу. Публично. С позором. Так, что тебе в этой Империи даже милостыню не подадут.

Она посмотрела на меня, и в глазах мелькнуло уважение.

— Не топи меня, и я не утоплю тебя. По рукам, шеф.

— Внимание! — рявкнул голос режиссёра из динамиков. — Технический перерыв окончен! Все на исходную! Тишина в студии! Камера! Мотор!

Щёлк.

Лейла моргнула. Холодная интриганка исчезла. Растворилась в воздухе. Передо мной снова стояла милая, старательная помощница с лучезарной улыбкой.

— Шеф, всё готово! — звонко крикнула она, поправляя фартук. — Продукты на базе, ножи наточены! Что мы будем готовить дальше? Зрители уже заждались!

Я на секунду завис. Вот же актриса.

Натянул на лицо привычную маску уверенного профи. Расправил плечи, повернулся к главной камере, где загорелся красный огонёк.

— Добрый день, друзья! — начал я бодро, будто и не было этого тяжёлого разговора. — Мы продолжаем. Вы уже видели, как простая курица может стать шедевром. Но это было только начало.

Я взял в руки нож и подмигнул в объектив.

— А дальше, Лейла, мы приготовим кое-что особенное.





Глава 3





Я выдохнул. Так, выключаем параноика, который пять минут назад договаривался с двойным агентом. Включаем доброго повара для домохозяек.

Улыбка на лицо налезла сама — адреналин после беседы с Лейлой ещё гулял в крови.

— Друзья, — я чуть понизил голос, добавляя душевности. — Знаю, о чём вы думаете. До Нового года далеко, на улице грязь, ёлок ещё нет. Но, как говорил мой дед: сани готовь летом, а меню — в декабре.

Я положил ладонь на блендер.

— Сегодня говорим о короле стола. О сером кардинале, без которого оливье — не салат, а селёдка под шубой мёрзнет. О майонезе.

Лейла стояла рядом, выпрямив спину. Взгляд внимательный, поза идеальная.

— Многие боятся делать его дома, — я посмотрел в камеру. — Вы привыкли покупать пластиковые вёдра. Там внутри крахмал, уксус и таблица химических элементов. Вам кажется, что домашний соус — это сложно. Что нужна магия, чтобы смешать масло и яйца.

Я усмехнулся.

— Ерунда. Нужна физика и пара минут.

Протянул руку в сторону. Лейла тут же вложила в неё жёлтый лимон. Секунда в секунду. Даже не смотрела. Пугает меня эта её неожиданная выучка.

— Смотрите, — я положил лимон на доску. — Цитрус спит. Если просто разрезать, сока будет мало. Его надо разбудить.

Я с силой прокатал лимон ладонью по столу. Фрукт стал мягким.

— Слышите хруст? Мы ломаем перегородки внутри. Теперь он отдаст всё до капли.

Разрезал ножом. Запах ударил в нос — свежий, резкий, перебил даже аромат курицы. Лейла подставила ситечко. Я выжал сок, косточки остались на сетке.

Она улыбнулась. Хитрой такой, лисьей улыбкой.

— Шеф, — промурлыкала она, работая на камеру. — А если рука дрогнет? Магия бы всё исправила. Один щелчок — и косточек нет.

Провоцирует. Показывает, что она тут не мебель, а живой человек. Молодец, быстро учится.

Я взял два яйца.

— Магия исправляет ошибки, Лейла, — спокойно ответил я, разбивая скорлупу о край стакана. — А мастерство их не допускает.

Желтки шлёпнулись на дно, остались целыми.

— Важный момент, — я поднял палец. — Яйца должны быть тёплыми. Комнатной температуры. Из холодильника брать нельзя, жир с холодным белком не подружиться. Запомните.

Лейла кивнула, старательно изображая ученицу.

Я взял бутылку с обычным маслом.

— Теперь горчица. Пол чайной ложки. Сахар, соль. И погружаем наш инструмент.

Я накрыл желтки куполом блендера.

— Главное — не включайте сразу на полную и прижмите ко дну.

Нажал кнопку. Блендер зажужжал. Снизу поползли белые облака соуса.

— Лейла, масло.

Она начала лить. Тонкой, уверенной струйкой. Не плюхала, лила ровно.

Я медленно тянул блендер вверх.

— Смотрите, — я перекрикивал жужжание. — Жидкость превращается в крем. Это эмульгация. Масло разбивается и обволакивает яйца. Никакого волшебства. Физика, седьмой класс.

Звук мотора изменился. Стал глухим, натужным. Соус загустел так, что ножи еле крутились.

— Стоп.

Я выключил прибор. Поднял «ногу» блендера. На венчике висела тяжёлая белая шапка. Я зачерпнул соус ложкой и перевернул. Держится намертво.

— Вот он, — показал я. — Настоящий. Плотный. Живой.

Лейла смотрела с интересом.

— Пахнет лимоном и горчицей, — сказала она. — А не уксусом, как из банки.

— Именно, — кивнул я. — Без консервантов. Хранится дня четыре в холодильнике. Но поверьте…

Я протянул ей ложку.

— …вы съедите его раньше.

Лейла лизнула соус. Облизнулась.

— Неожиданно, — признала она. — Я думала, майонез — это жирно и вредно. А тут… нежно.

— Вредно — это когда химия, — подытожил я, вытирая руки полотенцем. — А это еда. Добавляйте сюда чеснок, рубленую зелень, каперсы или маринованные огурцы — и у вас каждый раз будет новый соус.

— Но соус сам по себе — это скучно. Ему нужно применение. И мы сейчас найдём ему работу.

Отодвинул миску и выставил на центр стола новые продукты.

— Этот салат — классика. Многие его испортили, превратив в кашу в тазике, но мы вернём ему уважение. Копчёная курица, ананасы, пекинская капуста. Звучит знакомо? Сейчас сделаем красиво.

Лейла уже стояла наготове. Перед ней лежала копчёная грудка, пахнущая так, что слюнки текли.

— Начинаем с мяса, — скомандовал я. — Нож отложи. Рвём руками на волокна. Так будет нежнее, и соус лучше впитается.

Лейла кивнула и принялась за дело. Я украдкой наблюдал за ней, пока шинковал капусту.

Маникюр у неё был идеальный — длинные острые ногти цвета спелой вишни. Такими обычно бокал с шампанским держат, а не курицу потрошат. Но двигалась она ловко. Пальцы цепкие, сильные. Раздирала плотное мясо уверенно, без брезгливости. Жир, кожа — ей было всё равно.

Камера снимала мои руки крупным планом, так что я мог позволить себе пару слов не для эфира.

— Неплохо справляешься для «принцессы мафии», — тихо бросил я, не поднимая головы. Нож скользил по доске: вжик-вжик-вжик. — Думал, ты привыкла только пальцем указывать.

Лейла даже с ритма не сбилась. Оторвала кусок мяса и швырнула в миску.

— Принцессы в сказках сидят в башнях и ждут рыцарей, — ответила она так же тихо, глядя на свои руки. — А я привыкла сама за себя отвечать. И капусту резать, и курицу рвать, и глотки грызть, если придётся.

— Глотки — это лишнее, — усмехнулся я. — У нас тут санитарные нормы.

— Учту, шеф. — Уголок её губ дрогнул.

Я закончил с капустой и подвинул к себе варёную морковь.

— Обратите внимание, — я снова повысил голос для зрителей. — Морковь. Многие переваривают её в кашу. Ошибка. Варить нужно, опуская в кипяток, а потом — сразу под ледяную струю. Это называется «шокировать» овощ. Он остаётся ярким, плотным и не превращается в пюре.

Натёр морковь на крупной тёрке. Получилась яркая оранжевая стружка.

Теперь самое интересное. Сборка.

Я достал металлическое кольцо. Блестящий цилиндр сантиметров пятнадцать в диаметре. Поставил его в центр плоской тарелки.

— Мы не будем делать месиво, как в столовой, — объявил я. — Мы строим башню. Еда должна радовать глаз. Слои должны читаться.

Взял миску с консервированными ананасами, которые заранее нарезал кубиками и откинул на дуршлаг.

— Первый этаж — ананасы.

Выложил жёлтые кубики на дно кольца, разровнял ложкой.

Лейла, закончившая с курицей, вытерла руки и подошла ближе.

— Шеф, — спросила она громко, с искренним любопытством. — А почему ананасы вниз? Разве курица не должна быть фундаментом? Она же тяжелее.

Я глянул на неё с одобрением. Хороший вопрос, правильный. Не пустое «ой, как красиво», а по делу. Зрители любят логику.

— Отличный вопрос, Лейла. Смотри.

Я взял кондитерский мешок с нашим майонезом и нарисовал поверх ананасов тонкую сетку.

— Ананас плотный, но сочный. Если положить его сверху, он под своим весом пустит сок. Всё протечёт вниз, размочит курицу, и салат превратится в лужу. А снизу он создаст свежую, твёрдую базу. И сок останется при нём. Физика, ничего личного.

В её глазах мелькнула искра. То ли от похвалы, то ли и правда интересно стало.

— Теперь — курица, — я кивнул на миску.

Лейла щедро насыпала слой мяса поверх ананасов.

— Приминай, но не дави, — подсказал я. — Салат должен дышать. Если спрессовать его как асфальт, будет невкусно. Воздух между слоями держит соус.

Снова сетка майонеза. Тонкая, аккуратная.

— Дальше — наша хрустящая капуста. Для объёма и свежести.

Зелёный слой лёг поверх мясного. Снова майонез. Потом — яркая морковь.

— И яйца. — Я быстро натёр пару штук прямо в кольцо. Белок и желток смешались в пёструю крошку.

Башня росла. Выглядело аппетитно: яркие полосы, разделённые белым соусом.

— Теперь — золото полей, — я сыпанул слой сладкой кукурузы. Жёлтые зёрна заблестели под светом софитов. — И финал. Снежная шапка.

Лейла подала миску с тёртым сыром. Я густо засыпал верх, скрывая кукурузу под сырным одеялом.

— Украшаем. — Я отошёл, уступая место.

Она взяла веточку петрушки и несколько ягод клюквы. Движения выверенные, точные. Зелёный листик в центр, три красные ягоды рядом. Контраст. Красиво, чёрт возьми. Вкус у неё есть, этого не отнять.

— Теперь самое сложное, — сказал я, возвращаясь к столу. — Момент истины. Снять кольцо.

Камера подъехала вплотную. Оператор даже дышать перестал. Если сейчас башня рухнет — дубль насмарку.

Я взялся за края формы. Медленно, без рывков потянул вверх, слегка прокручивая.

Кольцо скользнуло, освобождая салат.

Башня стояла. Идеально ровный цилиндр, каждый слой виден. Жёлтый, коричневый, зелёный, оранжевый, белый. Майонез не тёк, держал конструкцию как цемент, но выглядел легко.

— Вуаля, — тихо сказал я.

Лейла выдохнула.

— Красиво… — признала она. — Даже жалко есть.

— Еду жалеть нельзя, еду надо уничтожать с удовольствием. — Я взял приборы. — Дегустация.

Отрезал щедрый кусок, захватывая все слои от ананаса до сыра.

По законам жанра сначала протянул вилку даме.

Лейла наклонилась, аккуратно сняла губами кусочек. Пожевала, прикрыв глаза.

— М-м-м… — протянула она. — Солёная копчёность и сладкий ананас. И хруст капусты… Это… дерзко.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Дерзко. Как и ты, Белославов.

По спине пробежал холодок. Двусмысленность в прямом эфире.

— Контраст вкусов, Лейла, — ответил я, игнорируя её тон и глядя в камеру. — Это и есть гармония. Не бойтесь сочетать несочетаемое. Готовьте с умом, ешьте с удовольствием.

Я широко улыбнулся — шоу должно продолжаться.

— Стоп! Снято! — заорал режиссёр, сорвавшись на визг от восторга.

Студия выдохнула. Напряжение лопнуло. Кто-то захлопал, техники загомонили.

Я положил вилку. Спина мокрая, будто вагон угля разгрузил. Работать с двойным агентом под прицелом камер — то ещё удовольствие.

— Молодцы! Просто молодцы! — к нам уже спешил Увалов, а с ним и чета Бестужевых.





***





После съёмок пришлось отправиться прямиком в кабинет директора. Хорошо, что не «на ковёр», с Уваловым мы, вроде бы, неплохо общаемся. И тяжёлых» вопросов в мой адрес, он, судя по всему, не собирается задавать.

Мы расселись вокруг огромного стола. Увалов во главе, я и Света — справа, Лейла — напротив. Бестужевы устроились на кожаном диване, наблюдая за нами, как зрители в театре.

— Игорь, — голос барона гулко разнёсся по кабинету. — Я впечатлён. Честно. Ждал скучный кулинарный урок, а увидел драму. Ваша химия с этой юной леди… — он кивнул на Лейлу. — Это нечто. Даже Анна оценила. Искры летят так, что боишься обжечься через экран.

Я скромно улыбнулся. Искры, говорите? Знал бы он, что это искры от ударов клинков, а не от романтики, улыбался бы ещё шире. Аристократы любят гладиаторские бои.

— Спасибо, господин Бестужев, — ответил я сдержанно. — Стараемся. В споре рождается истина, а на кухне — вкус.

Лейла скромно опустила ресницы. Ручки на коленях, плечи опущены. Чистый ангел, которого злой шеф заставил курицу рвать.

— О, я просто пытаюсь соответствовать уровню мастера, — пролепетала она.

Я едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Актриса погорелого театра. Но Бестужевы купились. Баронесса Анна одобрительно кивнула, отпивая воду из бокала.

Увалов дождался паузы и хлопнул ладонью по столу.

— Так, лирику в сторону. Переходим к цифрам.

Лицо директора мгновенно изменилось. Исчез добрый дядюшка, появился жёсткий делец.

— Новости такие, — он буравил меня взглядом. — Канал дал добро. Нам заказали блок из девяти серий. Это победа.

Света радостно выдохнула, уже открыв рот для поздравлений, но Увалов поднял палец.

— Но есть нюанс. Эфирная сетка забита под завязку. Рождественские спецвыпуски, концерты… Нас втиснули чудом. Условие жёсткое: сдать весь материал до конца недели.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как тикают напольные часы.

Я быстро прикинул в уме. Сегодня четверг. Конец недели — это пятница, край — утро субботы, чтобы успели смонтировать к понедельнику. Получается, что работаем и в выходные? Увалов обещал, что первый выпуск будет в понедельник. Значит, начальство будет смотреть именно на него. Но я вроде бы не оплошал с курицей. Что ж…

— Девять серий… — прошептала Света, бледнея. — Семён Аркадьевич, это же…

— Это адский темп, Светочка, — кивнул Увалов без тени улыбки. — Два эпизода сняли сегодня. Осталось семь. Завтра снимаем три. И послезавтра — четыре. Или три, если успеем добить ещё один сегодня.

Света схватилась за голову.

— Три мотора в день?! Это невозможно! Продукты, заготовки, сценарий, грим… Мы там сдохнем! Игорь не робот, он не может готовить двенадцать часов подряд в кадре!

Я молчал, барабаня пальцами по столу.

Три мотора. Это конвейер. Не творчество, а заводская штамповка. Утром — суп, днём — второе, вечером — десерт. И всё это с улыбкой, с текстом, с идеальной картинкой.

Но я знал этот ритм. На кухне ресторана в запару бывает и хуже. Там ты отдаёшь триста блюд за вечер, и права на ошибку нет. Здесь хотя бы можно сказать «Стоп».

— Это возможно, — сказал я спокойно.

Все повернулись ко мне. Света смотрела с ужасом, Лейла — с любопытством, Увалов — с надеждой.

— Возможно, если превратим студию в армейскую кухню, — продолжил я. — Мне нужна железная логистика.

Я повернулся к Свете.

— Свет, забудь про сценарий, импровизация работает лучше. Твоя задача — продукты. Они должны быть не просто куплены, а расфасованы по сетам. Чтобы я не бегал и не искал соль. Всё должно стоять в холодильниках, подписанное и взвешенное.

Света судорожно кивнула, записывая в планшет.

— Господин Увалов, — я перевёл взгляд на директора. — Мне нужны перерывы. Ровно сорок минут между моторами. Не меньше.

— Зачем так много? — нахмурился он. — Свет переставим, покурите… Двадцати хватит.

— Нет, — отрезал я. — Сорок. Нужно вымыть площадку, проветрить студию, переодеться и подготовить стол. Если на съёмках десерта будет пахнуть жареным луком, меня стошнит, и зритель это увидит. Плюс мне нужно время, чтобы переключить голову.

Увалов пожевал губу.

— Ладно. Сорок так сорок. Но ни минутой больше.

Я повернулся к Лейле. Она сидела расслабленно, явно радуясь, что основные проблемы падают не на её голову.

— А ты, моя дорогая помощница… — я сделал паузу. — Ты отвечаешь за миз-ан-плас.

— За что? — она вскинула бровь.

— Misen en place. «Всё на своём месте», — перевёл я. — Закон французской кухни. Перед каждым мотором ингредиенты должны быть нарезаны, почищены и разложены по мисочкам в нужном порядке. Если я потянусь за перцем, а его нет — мы теряем ритм. Теряем ритм — портим дубль. Портим дубль — не успеваем.

Я наклонился к ней через стол.

— Твоя задача — не просто стоять красивой мебелью. Ты должна быть на шаг впереди. Готовить плацдарм. Я захожу в кадр и начинаю творить, не думая, где лежит нож. Поняла?

Лейла выдержала взгляд. В глазах мелькнул холодок — ей не нравилось, что я командую. Но она понимала: мы в одной лодке. И если лодка утонет, Яровой с неё тоже спросит.

— Всё будет на местах, шеф, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Я умею организовывать пространство.

— Вот и отлично, — Увалов потёр руки. Бунт подавлен, работа идёт. — Если выдержим этот марафон, ребята…

Он сделал паузу.

— Если рейтинги взлетят, как мы рассчитываем… Руководство подпишет нас на полный сезон. Тридцать серий. Это другая лига. Федеральный уровень. И совсем другие деньги.

Тридцать серий.

Звучало как приговор и как спасение одновременно.

Тридцать эфиров — это тридцать недель, когда моё лицо будет в каждом телевизоре. Это известность, которую не заткнёшь. Яровому будет очень сложно убрать человека, которого знает вся страна. Чем выше я взлечу, тем труднее меня сбить незаметно.

— Мы в деле, — сказал я твёрдо. — Но деньги деньгами, а третий мотор сам себя не снимет. У нас по графику ещё один эпизод сегодня.

Я поднялся.

— Лейла, за мной. У нас двадцать минут, чтобы подготовить всё к десерту. Света, остаёшься здесь, утряси вопросы с рекламой. Нам нужны гарантии.

Света кивнула, уже переключаясь в режим «бизнес-леди».

Бестужев одобрительно хмыкнул.

— Люблю профессионалов. Идите, Игорь. Мы тут обсудим, как красивее подать наш логотип, чтобы не нарушить вашу философию.





Глава 4


Дверь кабинета Увалова закрылась, и мы снова оказались в коридоре.

Длинный серый тоннель казался пустым. Где-то далеко гудели офисы, звонили телефоны, но здесь, в «директорском крыле», висела ватная тишина.

Я шёл быстро, глядя под ноги. В голове щёлкал калькулятор. Тридцать серий. Девять моторов за три дня. Сорок минут на перерыв. Это уже не кулинария, а марш-бросок. Мозг, привыкший к кухонным авралам, сам начал выстраивать схему: заказать продукты, проверить холод, расписать время…

Стук каблуков сзади сбивал с ритма.

Цок. Цок. Цок.

Лейла не отставала. Шла чуть позади, и я спиной чувствовал её взгляд. Тяжёлый, оценивающий. Так смотрят не на начальника, а на добычу, которая вдруг оказалась зубастее, чем казалось.

Мы свернули к лифтам. Здесь было совсем тихо, только лампы гудели над головой.

Я потянулся к кнопке, но Лейла вдруг ускорила шаг. Обогнала, резко развернулась и преградила путь. Прижалась спиной к стене у лифта, выставив ногу вперёд.

Поза расслабленная, а глаза холодные, расчётливые.

— Куда спешишь, шеф? — спросила она. Голос стал низким, с той самой хрипотцой, которую включают, когда хотят чего-то добиться.

Я остановился в шаге от неё.

— У нас двадцать пять минут до мотора, Лейла. Десерт сам себя не приготовит.

Она усмехнулась, лениво разглядывая меня из-под ресниц. В этом свете она выглядела эффектно — чёрные локоны, белый китель в обтяжку, яркие губы. Картинка что надо. Фатима вырастила качественное оружие.

— Десерт… — протянула она. — Ты всегда только о еде думаешь?

Лейла сделала шаг навстречу. Теперь нас разделяло всего ничего. Я почувствовал её запах — терпкий сандал и что-то сладкое. Тяжёлые духи, чтобы сбивать с ног.

— А ты жёсткий, Белославов, — прошептала она, глядя прямо в глаза. — Когда ты там, в кабинете, командовал… Это было сильно.

Она подняла руку. Палец с идеальным бордовым маникюром коснулся моего кителя. Медленно пополз вниз, к пуговице.

— Мне нравится, когда мужчина знает, чего хочет, — в её голосе прорезались хищные нотки. — Знаешь, Игорь… Мы могли бы сработаться не только на кухне.

Я стоял спокойно, давая ей доиграть сцену. Интересно, как далеко зайдёт.

— Мы и так работаем, — ответил я ровно. — Контракт подписан.

— Я не про контракт. — Она подошла вплотную. Я почувствовал тепло её тела. — Вижу же, как ты смотришь. Не притворяйся ледяным. Мы оба хищники в этом аквариуме с гуппи. Мы одной крови.

Её палец выписывал круги на моей груди.

— Зачем нам воевать? — шёпот обжигал. — Мы можем объединиться. По-настоящему. Представь: ты — звезда, я — твоя тень, твой тыл… И не только на студии. Увалов хочет «химии»? Мы можем дать ему такой пожар, что плёнка расплавится.

Классика. Медовая ловушка. Старая как мир тактика: не можешь запугать — соблазни. Приручи, а потом дёргай за ниточки. Бабуля наверняка учила её этому весьма старательно.

Мой внутренний Арсений лишь усмехнулся. Девочка, я в эти игры играл, когда ты пешком под стол ходила. Ты думаешь, что ты охотник, а сама — наживка.

Я перехватил её руку. Не грубо, но твёрдо. Сжал тонкое запястье, не давая пальцу добраться до следующей пуговицы.

Лейла замерла, глаза расширились. Ждала, что я отшатнусь или, наоборот, прижму её к стене. Но я просто держал её руку, как рукоятку ножа — уверенно и спокойно.

— Лейла, — сказал я, глядя на неё сверху вниз. Ни злости, ни страсти. Просто усталость профессионала, которому мешают работать. — Ты путаешь работу с охотой.

Я аккуратно убрал её руку от себя и отпустил.

— Ты красивая женщина, спору нет. И я здоровый мужик, монашеский обет не давал. Но есть нюанс.

Сделал паузу, чтобы дошло.

— Ты — мой су-шеф. А я — твой босс. На этой кухне, пока горит табличка «Эфир», мы коллеги. Солдаты одной армии. И больше ничего.

Лейла моргнула. Улыбка сползла, сменившись лёгким недоумением. Она не привыкла к отказам. Тем более к таким — без моралей и истерик, просто как факт.

— И пока мы здесь, — добавил я, нажимая кнопку вызова, — единственное, что мы будем разогревать — это духовки.

Двери лифта мягко разъехались. Я шагнул в кабину, не оглядываясь.

— Идём. У нас мало времени. Не успеешь разложить ягоды — в кадр пойдёшь без грима.

Я развернулся и встал лицом к дверям.

Лейла осталась в коридоре. Секунду сверлила меня взглядом, переваривая отказ. Я ждал обиды или шпильки в ответ — обычная реакция, когда задели самолюбие.

Но вместо этого она вдруг усмехнулась.

Не на камеру, не хищно. А с уважением. Так фехтовальщик улыбается противнику, который красиво отбил удар.

— Крепкий орешек… — буркнула она себе под нос, но я услышал. — Ладно, Белославов. Один-ноль.

Тряхнула головой, отбрасывая локоны. Расправила плечи, поправила китель, стирая образ роковой соблазнительницы. Снова включила режим «профи».

— Так даже интереснее, — сказала она громче, шагая в лифт следом. — Люблю сложные рецепты. Простые быстро надоедают.



***



В студии всё поменяли. Тяжёлый запах жареной курицы и чеснока выветрился — вытяжки справились. Остался только лёгкий душок нагретого пластика от ламп. Стол сиял чистотой, как в операционной. Миски, венчики, сито — всё разложено по порядку. Миз-ан-плас, как я и требовал. Лейла, пока надо мной работали гримёры, подготовилась идеально, тут не придерёшься.

Я подошёл к столу, проверяя продукты. Мука, масло, сметана, банка сгущёнки. Всё на местах.

Тут к нам спустился Валентин. Режиссёр.

До этого я его только слышал в наушнике. Высокий, худой, дёрганый мужик лет сорока. На шее шарф, хотя в студии жарко, как в печке. Очки в толстой оправе, взгляд усталый. Видно, что он мечтает снимать большое кино, а приходится возиться с кулинарным шоу.

Он подошёл, брезгливо оглядел продукты.

— Игорь, — протянул он. — Спустился уточнить. У нас жёсткий тайминг. Надеюсь, без импровизаций? Я выстраиваю кадр и свет. Ловить ваши экспромты камерой я не собираюсь.

Говорил он свысока. Явно считал меня выскочкой, которого навязали продюсеры.

Я спокойно вытер руки полотенцем и посмотрел ему в глаза.

— Валентин, — сказал я с лёгкой улыбкой. — Кадр — это ваша территория. Я туда не лезу. Но моя территория — это вкус.

Я взял пачку масла, слегка нажал пальцем, проверяя мягкость.

— Если я говорю, что тесто готово, значит, оно готово. Даже если по вашему графику у нас есть ещё минута. А если мне нужно ещё тридцать секунд, чтобы взбить крем, я их возьму. Иначе мы покажем людям туфту, а не готовку. Мы же за правду в искусстве, верно?

Валентин удивлённо вскинул бровь. Ждал, наверное, что я начну хамить или лебезить. Но я говорил с ним как профи с профи.

Он хмыкнул, поправил свой шарф и впервые посмотрел на меня с интересом.

— Правда в искусстве… — повторил он задумчиво. — Хорошо сказано. Редко такое услышишь от того, кто жарит курицу. Ладно… работаем.

Он развернулся и быстро пошёл к своему пульту.

— Внимание! — его голос в динамиках зазвучал бодрее. — Готовность минута! Поправьте свет на масле! Лейла, левее, не перекрывай героя!

Я выдохнул. Ещё одна победа. Режиссёр теперь на нашей стороне.

Лейла встала рядом. Китель на ней уже другой, чистый. Ни пятнышка. Волосы поправлены, губы подкрашены. Железная леди.

— Ну что, шеф? — шепнула она, глядя прямо перед собой. — Сладкое на десерт?

— Именно, — кивнул я. — Будем строить.

— Мотор! Камера! Начали!

Загорелась красная лампочка. Я включил «доброго повара».

— Добрый вечер, друзья! — начал я мягче, чем обычно. Десерты — это про уют. — Ужином мы вас накормили, но какой стол без сладкого? Сегодня обойдёмся без сложных французских муссов и многоэтажных тортов.

Я взял банку варёной сгущёнки. Знакомая синяя этикетка.

— Сегодня вспомним вкус детства. Тот самый, когда мама разрешала облизать ложку с кремом. Готовим пирожное «Муравейник». Простой, честный десерт.

Отставил банку.

— Основа любого «Муравейника» — песочное тесто. И тут многие ошибаются. Думают: смешал муку с маргарином — и готово. Нет. Тут важна температура.

Я придвинул большую миску.

— Масло должно быть мягким, но не потёкшим. Если растает — тесто будет жёстким. Если холодное — не смешается с мукой. Нужен баланс.

Лейла подала нарезанное кубиками масло. Я ткнул пальцем — идеально. Мягкое, но форму держит.

— Масло в муку, — я высыпал кубики. — Добавляем сметану. Она даст мягкость и кислинку. Немного сахара, но не переборщите, крем и так сладкий. И разрыхлитель, — его вы точно найдёте в магических лавках, — чтобы печенье рассыпалось во рту.

Я начал быстро перетирать масло с мукой кончиками пальцев. Получалась жирная крошка.

— Тесто сначала капризное, — объяснял я на камеру. — Липкое, в шар собираться не хочет. Не пугайтесь. И главное — не забивайте его мукой! Иначе получите кирпич, а не печенье.

Лейла стояла рядом с салфетками. Вижу — скучно ей просто стоять. Ей кадр нужен.

— Лейла, помогай, — сказал я. — Надо собрать это в шар. Четыре руки быстрее.

Она тут же сунула руки в миску. Наши пальцы встретились в липком тесте.

Кожа у неё прохладная. Я почувствовал, как она слегка сжала мою ладонь. Совсем чуть-чуть, незаметно для камеры, но я-то почувствовал.

— Ой, шеф… — проворковала она, глядя в объектив и улыбаясь той самой улыбкой, от которой мужчины глупеют. — Оно такое липкое… Прямо приклеилось. Как будто не хочет меня отпускать.

Она сделала паузу, а в глазах чертята пляшут.

— Или это вы не хотите отпускать?

В студии повисла тишина. Операторы переглянулись. Увалов там наверняка ладоши потирает — вот она, «химия». Флирт прямо на съёмках.

Лейла провоцировала. Проверяла, смогу ли я отбить подачу, не выходя из образа.

Я рук не убрал. Наоборот, сжал тесто крепче, собирая его в ком вместе с её пальцами.

— Это глютен, Лейла, — ответил я абсолютно спокойно, но с иронией во взгляде. — Белок клейковины. Он очень привязчивый. Липнет ко всему, что тёплое и мягкое.

Я с силой сжал тесто в плотный шар и аккуратно убрал руки, оставив её ладони чистыми.

— Но, как и в жизни, — продолжил я, доставая плёнку, — иногда нужно проявить твёрдость.

Быстро завернул шар в несколько слоёв.

— Если кто-то или что-то слишком липнет и теряет форму, выход один.

Я вручил ей упакованный шар.

— Отправить «объект» остыть. В морозилку.

Лейла моргнула. Лицо вытянулось, но она тут же рассмеялась. Звонко, искренне. Оценила.

— Жестоко, шеф! — бросила она, забирая тесто. — Но справедливо. В морозилку так в морозилку.

Она развернулась и на каблуках процокала к холодильнику.

— Тесто должно замёрзнуть, — пояснил я зрителям, вытирая руки. — Минимум сорок минут. Тогда мы сможем натереть его на тёрке для нашего «Муравейника».

— Стоп! Снято! — голос Валентина звучал довольно. — Перерыв сорок пять минут, пока стынет! Отличный дубль! Живо, с огоньком!

Свет погас. Я тяжело опёрся о стол. Спина ныла нещадно.

Довольная Лейла вернулась от холодильника.

— «Это глютен, Лейла», — передразнила она меня моим же менторским тоном. — Ты невыносим, Белославов. Я тебе пас даю на пустые ворота, а ты лекцию по химии читаешь.

— Я берегу твою репутацию, — парировал я, расстёгивая воротник кителя. Душно. — И свою. Мы тут пирожные печём, а не «Санта-Прарбару» снимаем.

Да в этом мире имелся аналог этого бесконечного сериала. С другим названием.

— Скучный ты, — фыркнула она, но без злости. — Ладно, пойду кофе выпью. Тебе принести?

Я удивился. Забота? Или яду сыпанёт?

— Чёрный, без сахара, — рискнул я. — И без сюрпризов.

— Посмотрим на твоё поведение, — она подмигнула и пошла к буфету.



***



Я выдохнул, стянул с пояса полотенце и вытер руки. Пальцы всё ещё помнили упругость теста. Лейла молодец, держалась профессионально, но сейчас сбежала. И хорошо. Мне нужна минута тишины, чтобы переключить тумблер в голове с режима «шоумен» на режим «шеф-повар».

Но тишины мне никто дарить не собирался.

На меня уже надвигалась делегация. Впереди, сияя, летел Увалов. За ним цокала каблуками Света с планшетом, а замыкала шествие чета Бестужевых.

— Игорь! — Анна всплеснула руками, едва не выронив сумочку. — Это было… о, просто чудо!

Она смотрела так, словно я не тесто замесил, а котёнка из огня вынес.

— Вы про «Муравейник»? — уточнил я.

— Я про тот момент! — она махнула рукой. — Про глютен и морозилку! Как вы её… осадили, но так элегантно! Нам нужно больше такого! Женская аудитория будет рыдать от умиления! Это же чистая химия!

Я глянул на Увалова. Тот кивал так активно, что я испугался за его шею.

— Да-да, Игорь! Анна права! — подхватил он. — Рейтинги взлетят! У меня идея. Может, в следующем выпуске вы… ну, случайно испачкаете ей нос мукой? Или встанете сзади, приобнимете, пока она режет… Романтика!

Я аккуратно сложил полотенце на стол и посмотрел на директора тяжёлым взглядом.

— Семён Аркадьевич, мы снимаем кулинарное шоу. Не курсы пикапа и не индийское кино.

— При чём тут кино?

— При том. Мука на носу — пошлый штамп. А обнимать человека с ножом — нарушение техники безопасности.

— Но зритель хочет эмоций!

— Зритель хочет есть, — отрезал я. — И хочет знать, как готовить вкусно. Лёгкий флирт — это специя. Переборщишь — блюдо в помойку. Мы продаём профессионализм, а не мыльную оперу. Вы же не хотите, чтобы шоу выглядело как балаган?

Увалов открыл рот, потом закрыл. Глянул на Свету. Та незаметно показала мне большой палец.

— Игорь прав, — вмешался барон Бестужев. Он выглядел куда серьёзнее восторженной жены. — Баланс важен. Но меня волнует другое.

Он выразительно постучал по дорогим часам на запястье.

— Время, Игорь. Время — деньги. Мы платим, а в этом рецепте тесто должно стынуть сорок пять минут.

— Минимум полчаса, если шоковая заморозка хорошая, — поправил я.

— Именно. Мы теряем полчаса. Группа стоит. С таким темпом мы не снимем три эпизода за день. А график у нас адовый. Любая задержка — убытки.

Увалов тут же переключился с романтики на панику:

— Ой, точно! Простой студии! Это ж какие деньги! Игорь, надо что-то делать! Может, магией ускорим?

— Никакой магии в кадре, кроме вкуса, — жёстко напомнил я. — Мы снимаем для обычных людей. У них дома криомантов нет.

— Но убытки… — нахмурился Бестужев.

Я потёр переносицу. Они правы. Телевидение — конвейер. Здесь нельзя ждать, пока поднимется опара, если это тормозит процесс.

— Кухня не терпит спешки, Александр, — сказал я. — Химию и физику не обманешь. Но я вас услышал.

Я оглядел студию. За уютными декорациями скрывались фанера, провода и суета.

— Пересмотрим меню. Оптимизируем процессы под ритм съёмки.

— Каким образом? — деловито спросил барон.

— Будем готовить «быстрые» блюда. Стейки, пасту, салаты, стир-фрай. То, что жарится в реальном времени: нарезал, бросил, подал. Динамика будет бешеная, операторам понравится.

— А качество? — засомневалась Анна. — Не слишком просто?

— Простота — высшая форма утончённости. Паста за десять минут может быть вкуснее сложного торта. Обещаю, зрители слюной захлебнутся.

Бестужев прикинул в уме и кивнул:

— Разумно. Динамика нам на руку. И никаких простоев.

— Вот и отлично! — выдохнул Увалов. — Света, пометь: больше огня и шкварчания. Ну ладно, без муки так без муки. Но взгляды! Взгляды оставьте!

— Взгляды — за счёт заведения, — буркнул я.

— Перерыв тридцать минут, пока тесто доходит! — рявкнул режиссёр в мегафон.

Толпа схлынула. Бестужевы отошли к мониторам, Увалов убежал звонить. Света подмигнула мне и исчезла в суматохе.

Мне нужен был воздух.

Я нырнул в полутёмный коридор, заставленный ящиками. Нашёл тихий угол за декорацией лофта, прислонился спиной к фанере. Ноги гудели.

Достал телефон. Пропущенный от Доды.

Время есть. Перезвонил.

— Понимаю, звезда экрана, — голос Максимилиана был бодрым. — Автографы уже раздаёшь?

— Учусь не убивать продюсеров, — хмыкнул я, массируя висок. — Простите, что не ответил. У нас марафон. Снимаем как проклятые.

— Дело нужное. Лицо в телевизоре — капитал. Но я по другому вопросу. Помнишь бывший Имперский банк на Садовой?

Сердце ёкнуло. Ещё бы.

— Помню, конечно.

— Так вот, он наш, — просто сказал Дода. — Печорин всё уладил. Документы чистые, как слеза младенца. Ключи у меня.

Я прикрыл глаза и выдохнул. Картинка будущего кафе вспыхнула в голове.

— Но есть нюанс, — сбил пафос Дода. — Нужен капремонт. Трубы гнилые, проводки нет, вентиляции считай тоже. Твой «Очаг» по сравнению с этим — новостройка.

Ну да, ну да, именно то, о чём я уже говорил.

— Стены есть, крыша есть, место козырное, — ответил я. — А кухню я всё равно буду с нуля строить под себя. Чужие трубы мне не нужны.

— Вот это разговор. Смету обсудим потом. Но готовься, Игорь. Вложений там — мама не горюй. Мы с тобой в одну лодку садимся, грести долго придётся.

— Я грести умею. Главное, чтоб лодка не дырявая была.

— Обижаешь. Мои не тонут. Иногда превращаются в подводные, но это для тактики.

Я усмехнулся. Дода мне нравился. Циник, но слово держит.

— Договорились, Максимилиан. Вечером наберу. Сейчас снова в кадр загонят.

— Давай, работай. Страна ждёт героев с половниками.

Он отключился.

Я смотрел на тёмный экран. Внутри разливалось спокойствие. Телешоу, интриги с Лейлой, капризы Увалова — всё это пена. Инструмент.

А цель теперь обрела адрес. Садовая улица, дом двенадцать. Бывший Имперский банк.

Будущая «Империя Вкуса».

— Игорь! — крикнула помощница из коридора. — Тесто готово! Вас ждут на грим!

Я сунул телефон в карман, расправил плечи и шагнул обратно под софиты.





Глава 5





— Камера! Мотор! — крикнул Валентин.

На камере загорелась красная лампочка. Я тут же выпрямился и нацепил на лицо профессиональную улыбку — ту самую, которой можно колоть орехи.

— Друзья, мы продолжаем! — бодро сказал я в объектив. — Пока вы смотрели рекламу, тесто в морозилке стало твёрдым, как камень. Это нам и нужно.

Лейла тут же выставил передо мной ледяной шар теста в плёнке и обычную тёрку. Самую простую, с крупными ячейками. Она встала рядом и поправила фартук. Покосилась на инвентарь с явным недоумением.

— Лейла, — повернулся я к ней, не выходя из образа. — Как думаешь, зачем нам тёрка? Морковь тереть?

Она улыбнулась, хитро прищурившись:

— Подозреваю, шеф, что морковь в торте будет лишней. Разве что какая-то магическая.

— Никакой магии, — отрезал я. — Только физика. Бери тёрку.

Я разрезал ледяной ком пополам и протянул ей кусок.

— Мы не будем ничего раскатывать. Просто сотрём тесто в стружку.

Лейла с сомнением взвесила кусок в руке:

— Прямо так?

— Смелее. Представь, что это сыр для пиццы.

Мы начали работать. Раздался глухой звук — твёрдое тесто шуршало о металл. Стружка падала на противень с пергаментом горками, похожими на червячков.

— А это непросто, — заметила Лейла, налегая на тёрку. На лбу у неё выступила капелька пота, но гримёр в кадр лезть побоялся.

— Готовка — это вообще физический труд, — философски заметил я, работая ритмично, как станок. — Зато смотри, какая текстура. Кусочки будут хрустящими и кривыми. Нам не нужна идеальная геометрия, нам нужен хаос. Это же муравейник.

Через пять минут два противня были готовы.

— А теперь в духовку, — я отряхнул руки от муки. — Сто восемьдесят градусов, пока не станет золотистым.

Пока пеклась основа, студия наполнилась таким запахом, что я услышал, как заурчало в животе у оператора. Пахло детством. Сливочное масло, ваниль, сдоба. Никакие «усилители вкуса» от Ярового этот простой аромат перебить не могли.

Я видел, как раздуваются ноздри у Увалова за мониторами. Даже баронесса Анна Бестужева прикрыла глаза.

— Чувствуете? — спросил я на камеру, доставая румяные крошки из печи. — Этот запах не подделать. Пахнет домом.

Лейла стояла рядом и вдыхала аромат.

— Уютно, — честно сказала она. И сейчас она не играла. Стервозная маска сползла, осталась просто голодная девушка.

— Остудим! — скомандовал я.

Пока крошка остывала под вентилятором, мы перешли к крему. На столе появилась миска с варёной сгущёнкой. Густой, тёмной, как ириска.

— Запомните, — я поднял ложку, и сгущёнка лениво сползла с неё тяжёлой каплей. — Сгущёнка должна быть настоящей. И густой. Если возьмёте дешёвую жижу, торт поплывёт.

Я вывалил банку в миску, добавил мягкое масло и взбил всё венчиком. Крем стал чуть светлее.

— Теперь орехи, — я кивнул на миску. — Лейла, твой выход.

Она взяла скалку и с удовольствием прошлась по пакету с грецкими орехами.

— Люблю, когда можно что-нибудь разрушить, — улыбнулась она.

— Созидательное разрушение, — поправил я. — Высыпай.

Орехи полетели в крем. Следом — остывшая крошка теста.

— Ложки в сторону, — сказал я. — Дальше работаем руками.

Лейла удивлённо подняла брови:

— Руками? В этом липком креме?

— Именно. Ты должна чувствовать плотность. Перчатки не нужны, мы же дома. Просто хорошо помоем руки.

Мы сунули ладони в миску. Ощущение было странным, но приятным. Тёплая, липкая масса поддавалась и смешивалась. Лейла сначала морщилась, но потом вошла во вкус. Сжала комок, формируя шар.

— Знаешь, — сказала она вдруг, глядя мне в глаза. — А мне нравится. Есть в этом что-то… первобытное. Когда лепишь еду сам, без приборов.

Я усмехнулся и начал формировать конус на тарелке.

— Главное, не увлекайся первобытностью, Лейла. Нам всё-таки нужна красота, а не просто куча глины.

Она рассмеялась — звонко и искренне.

Краем глаза я заметил Валентина. Режиссёр показывал два больших пальца. В кадре мы смотрелись отлично — не как враги, а как пара на воскресной кухне. Увалов наверняка уже подсчитывал рейтинги.

— Лепим горки, — показал я. — Не старайтесь делать их ровными.

Мы вылепили шесть пирожных. Они стояли на блюде, простые и домашние.

— А теперь финал, — я вытер руки. — Чего не хватает муравейнику?

— Жильцов? — предположила Лейла.

— Точно. Маковые зёрна.

Я посыпал пирожные маком. Чёрные точки отлично смотрелись на светлом фоне.

— И последний штрих — шоколад.

Я быстро полил десерт растопленным шоколадом из мешка. Хаотично, тонкой сеткой.

— Готово, — я развёл руками. — Просто, быстро и эффектно. Не стыдно подать гостям. И заметьте — никаких редких продуктов. Мука, масло, сгущёнка, орехи.

Камера наехала крупным планом. Выглядело аппетитно: глянцевый шоколад, текстурная крошка.

— Ну что, пробуем? — спросил я.

Лейла ждать не стала. Отломила ложечкой кусочек и отправила в рот. Замерла, прикрыв глаза. В студии повисла тишина.

— Это… — она облизнула губу. — Это опасно вкусно. Прощай, диета. Серьёзно, Игорь, это преступление.

— Хорошая еда фигуре не вредит, — сказал я, тоже пробуя. Сладость сгущёнки идеально сочеталась с горечью ореха и шоколада. — Если есть с удовольствием — это на здоровье. Приятного аппетита!

— Стоп! Снято! — заорал Валентин.

Софиты погасли, в студии сразу стало темнее и прохладнее. Команда дружно выдохнула. Люди потянулись, разминая спины.

Я взял блюдо с пирожными и пошёл не к столику ведущих, а в темноту, за камеры.

— Налетайте, парни, — поставил я поднос на ящик перед операторами. — Заслужили.

Глаза у мужиков загорелись.

— Спасибо, Игорь! — басом отозвался дядя Миша, похожий на моржа. — А то слюной изошли. Запахи тут у вас… нечеловеческие.

— Самые человеческие, Миша, — улыбнулся я. — Разбирайте, пока тёплые.

Через минуту от «Муравейников» остались одни крошки. Я смотрел, как жуёт команда, и чувствовал удовлетворение. Накормить группу — это важнее, чем накормить критиков. Им нужны калории, они на ногах весь день.

Я обернулся. Лейла стояла у стола, опираясь бедром о столешницу. Выглядела уставшей. Макияж идеальный, а плечи опущены.

— Ты молодец, — сказал я, подходя. — Сработала чисто.

Она криво усмехнулась:

— Старалась соответствовать. Знаешь, Белославов, ты страшный человек.

— Почему это?

— Ты заставляешь верить, что всё это… — она обвела рукой студию, — …по-настоящему. На секунду я забыла, кто я и зачем здесь. Просто лепила этот сладкий ком и была счастлива.

— Может, это и есть настоящая жизнь, Лейла? — тихо спросил я. — А всё остальное — интриги отца, планы Фатимы — это шелуха?

Она внимательно посмотрела на меня, сверкнув тёмными глазами.

— Не обольщайся, шеф. Я всё помню. Но пирожное было вкусным.

К нам уже спешил сияющий Увалов с графиком, а Света показывала мне большой палец из-за его спины.

Я мысленно подвёл итог. Три мотора за день. Безумие, но мы справились. Шпионка под боком приручена — хотя бы на время готовки. Сделка с недвижимостью на горизонте. Бывший банк станет моей крепостью.

Я всё ещё стою на ногах.

Хороший день. Липкий, как сгущёнка, тяжёлый, но хороший.





***





Семён Аркадьевич, красный и довольный, плеснул коньяк в пузатый бокал и подвинул мне. Сам он уже держал такой же, и жидкость внутри дрожала — руки у директора ходили ходуном от напряжения.

— За успех, Игорь Иванович! — громко сказал он. — Это была песня! Цифры увидим уже в понедельник, но я чувствую — народ клюнет. Особенно момент с тестом… Гениально!

Мы снова разместились в его кабинете, чтобы подвести итоги первого продуктивного рабочего дня.

Я пить не стал. Просто кивнул и устало откинулся на спинку дивана. Спина гудела, ноги как чугунные.

— Семён Аркадьевич, — начал я ровно. — Успех — это хорошо. Но если хотим дожить до финала, надо менять правила.

Увалов замер с бокалом у рта. Глазки сузились.

— Что-то не так? Денег мало?

— График, — отрезал я. — Три мотора в день — это самоубийство. И для меня, и для группы.

— Но сроки! — всплеснул он рукой, чуть не расплескав коньяк. — Губернский канал ждать не будет!

— Если загоним лошадей, они сдохнут, — перебил я. — Сегодня выехали на адреналине. Завтра люди начнут падать. Оператор Миша уже к вечеру фокус не мог поймать. А мне нужно время.

— На что? — удивился директор. — Рецепты же у вас в голове.

— Продукты заказать, проверить. И главное — мне нужно время на жизнь. У меня ещё свой бизнес есть. И стройка.

Я замолчал. Увалов задумался. Он жадный, но не дурак. Понимает, что ведущий с мешками под глазами рейтинги не поднимет.

— И что предлагаете? — буркнул он.

— День съёмок — три эпизода. Следующий день — выходной, подготовка. Чередуем.

— Мы так на несколько дней дольше снимать будем! — возмутился Увалов.

— Зато качество получите. И живого ведущего. А в простой можете студию под рекламу майонеза сдавать.

Глаза директора блеснули.

— А ты хваткий, Игорь. Ладно. Чёрт с тобой. День через день. Но чтоб качество было — как сегодня!

— Будет, — пообещал я и встал. — Спасибо.





***





На выходе меня вежливо, но крепко придержали за локоть. Барон Бестужев. Анна уже ушла к машине, а ювелирный магнат задержался.

— Минуту, Игорь, — сказал он тихо. Без всякого пафоса. — Хотел поздравить с выбором места.

Я остановился.

— Простите?

— Здание Имперского банка на Садовой. Отличный выбор. Стены — на века. А в сейфовых комнатах в подвале выйдет идеальный винный погреб.

Я сохранил спокойное лицо, хотя внутри напрягся. Дода говорил мне про банк всего пару часов назад. По телефону.

— Слухи у вас распространяются быстрее интернета, Александр, — заметил я.

— Интернет — для плебса, — отмахнулся барон. — У нас свои каналы. У нас с вами, Игорь, много общих друзей. Людей со вкусом.

Он сделал паузу. Я понял — намекает на Гильдию.

— Печорин — толковый юрист, — продолжил Бестужев. — Но здание банка — памятник архитектуры. Могут возникнуть проблемы с фасадом, с вывеской. Архитектурный комитет у нас звери.

— И вы знаете, как их укротить?

— У меня есть выходы на председателя. Мы вместе охотимся. Если нужно ускорить процесс или согласовать что-то сложное — дайте знать.

Это было предложение «крыши». Политической крыши от старой аристократии.

— Я запомню, барон, — кивнул я. — Винный погреб в сейфе — красивая идея. Вам понравится.

— Не сомневаюсь. Увидимся на следующих съёмках, Игорь. Выглядите вы и правда паршиво.

Он развернулся и неспешно пошёл по коридору. Я смотрел ему вслед. Союзники появляются так же неожиданно, как и враги. Поди разбери, кто есть кто.





***





Мы со Светой вышли на улицу.

Вечерний воздух ударил в лицо прохладой. После жары софитов — как глоток воды. Я вдохнул полной грудью. Голова прояснилась.

— Ну ты монстр, Белославов, — выдохнула Света. — Уломать Увалова на простой студии… Он за копейку удавится.

— Он не за копейку давится, а за миллион, — возразил я. — Понял, что так заработает больше. Жадность — полезное качество, если им управлять.

У крыльца затормозило чёрное такси бизнес-класса. Дверь телецентра открылась, вышла Лейла.

Я даже моргнул. От девушки в фартуке, что час назад лепила «муравейник», не осталось и следа. Дорогое пальто, изящные ботильоны, брендовая сумка. Сейчас она выглядела как та, кем и была — внучка Фатимы Алиевой. Светская львица.

— Ого, — хмыкнула Света. — Эффектно.

Лейла заметила нас, усмехнулась и подошла.

— И куда наша Золушка после бала? — спросил я. — Карета в тыкву не превратится?

— Не бойся, шеф, — она поправила перчатки. — Мои кареты надёжнее твоих печей. И живу я лучше, чем ты думаешь. У графа Ярового отличный вкус на квартиры для персонала.

Она подошла почти вплотную. Света тактично отвернулась к фонарю.

Лейла понизила голос. Теперь он звучал жёстко:

— Сегодня я отправлю отчёт.

— Жду с нетерпением.

— Я расскажу всё. Как ты готовил, как договорился с Додой о поставках по телефону — я слышала. И про стройку в банке напишу. Ты ведь громко говорил.

— У меня нет секретов от коллег, — я развёл руками.

— Значит, это «белый шум»? — догадалась она. — Хочешь, чтобы граф знал, где ты и что планируешь?

— Хочу, чтобы граф думал, что я открытая книга. Пусть читает. Пусть видит, что я занят стройкой и рецептами.

— А на самом деле?

— А на самом деле, Лейла, мы просто готовим еду. Честную еду.

Она усмехнулась. В глазах мелькнуло уважение. Или азарт.

— Ты опасный человек, Игорь. Бабушка тебя недооценила. Думала, ты упёртый баран, а ты лис.

— Лис — это Максимилиан, — поправил я. — Я — барсук. Мирный, толстый, люблю поесть. Но если залезть ко мне в нору — откушу лицо.

Лейла фыркнула и пошла к машине. Водитель выскочил открыть дверь.

Садясь, она обернулась:

— До послезавтра, шеф. Подготовь меню. Я не хочу портить маникюр.

— Кухня требует жертв! — крикнул я ей.

Дверь хлопнула, и машина уехала.

— Она тебя сольет, — сказала Света, подойдя ближе. — Сдаст с потрохами. Каждое слово.

— Я на это и рассчитываю, — кивнул я. — Лучшая ложь — это правда. Только под нужным соусом.





***





Такси ехало по ночному городу. За окном мелькали витрины и фонари, но я их почти не замечал. В голове всё ещё шумело: команды режиссёра, звон посуды, громкий смех Увалова.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Спина болела так, будто я не пирожные лепил, а разгружал вагоны. Хотя морально я устал ещё больше.

Рядом сидела Света. Она тоже выглядела помятой: косметика немного размазалась, плечи опустились. Но глаза всё ещё горели — мы сыграли по-крупному и не проиграли.

— Ты молчишь, — сказала она. — Перевариваешь?

— Вроде того, — ответил я, не открывая глаз. — Думаю, кто кого сегодня сделал. Мы их или они нас.

— Мы их, Игорь. Точно тебе говорю. Увалов пляшет под твою дудку, Лейла строит глазки, а спонсоры готовы тебя на руках носить.

Она помолчала, а потом добавила тише:

— Кстати Бестужев разоткровенничался.

Я приоткрыл один глаз.

— И что сказал наш ювелирный король?

— Он готов вкладываться. Серьёзно. И не только в рекламу. Он намекал на «Гильдию». Говорил, что готов помочь с открытием кафе, и с другими юридическими вопросами тоже.

Света повернулась ко мне, голос стал серьёзным:

— Они ищут символ, Игорь. Того, кто объединит всех, кто устал от химии Ярового. И, кажется, выбрали тебя.

Я хмыкнул и снова уставился в окно. Город за стеклом был чужим. Красивым, богатым, но диким.

— Символ — это всегда мишень, Света. В знаменосцев стреляют первыми.

— Боишься?

— Опасаюсь. Аристократы — народ скользкий. Сегодня ты для них символ, а завтра, если станет выгодно, они продадут тебя тому же Яровому. Им нужен не я, им нужен таран.

— И что будешь делать? Откажешься?

— Зачем? — я пожал плечами. — Деньги у них настоящие. Связи тоже. Пока нам по пути — мы союзники. Пусть думают, что я их знамя. А я пока построю свою крепость.

Такси свернуло к отелю и остановилось рядом.

Мы вышли в ночную прохладу. Ноги гудели, каждый шаг давался с трудом. Лифт поднимал нас на пятый этаж в полной тишине. В зеркале отражались двое усталых людей: мужчина с мешками под глазами и женщина, которая держалась на чистом адреналине.

Двери открылись. Коридор был пуст, мягкий ковёр глушил шаги.

Мы дошли до Светиного номера. Она приложила карту к замку, но входить не спешила. Замялась на пороге.

— Игорь… — начала она неуверенно.

Я остановился. В тусклом свете бра она казалась совсем хрупкой. Куда делась та «акула пера», что весь день гоняла операторов? Осталась просто уставшая женщина в чужом городе.

— Что?

Она посмотрела на меня странным взглядом. В нём была надежда пополам со страхом.

— Знаешь… меня трясёт до сих пор. Адреналин. Я сейчас закрою дверь, и на меня навалятся эти стены. Тишина эта…

Она нервно крутила ручку сумочки.

— Может… зайдешь? Вино есть в мини-баре. Отметим? Или просто… выдохнем?

В голосе не было страсти. И похоти не было. Просто инерция. Попытка заглушить одиночество самым простым способом. Ей нужно было человеческое тепло, чтобы не чувствовать себя винтиком в огромной машине шоу-бизнеса.

Я шагнул к ней. Она чуть подалась вперёд.

Я мягко взял её за плечи и аккуратно отодвинул от себя. Посмотрел прямо в глаза.

— Света.

Она моргнула, словно просыпаясь.

— Ты потрясающая, — сказал я просто. — Сегодня ты сделала невозможное. Мы перевернули этот канал. Ты мой лучший партнёр.

Она слабо улыбнулась.

— Но посмотри на себя, — продолжил я. — Ты спишь на ходу. Руки дрожат. Нам не нужны «одолжения», Света. И секс ради галочки нам не нужен.

— Я не… — начала она, но я покачал головой.

— Мы партнёры. Это важнее. Иди в душ, попей воды и ложись спать. Завтра у нас выходной от камер, но не от работы. Мне нужна свежая голова моего продюсера, а не неловкость за завтраком.

Света выдохнула. Плечи опустились ещё ниже, но теперь это было облегчение.

— Ты прав, — прошептала она. — Господи, как же ты прав, Белославов. Я просто… перегорела сегодня.

— Иди спать, — я легонько сжал её плечо и отпустил.

Она открыла дверь, шагнула внутрь и обернулась:

— Спасибо, шеф. Ты настоящий джентльмен… иногда.

— Только по чётным дням, — усмехнулся я. — А сегодня как раз четверг. Спокойной ночи.

Дверь закрылась, щёлкнул замок.

Искушение было? Было. Света — красивая женщина. Но сейчас не время и не место. Мешать бизнес, магию, войну с Алиевыми и постель с партнёром — верный способ проиграть всё.

Я побрёл к своему номеру в конце коридора. Карта пискнула, зелёный огонёк пустил меня в мою временную крепость.

В номере было темно и душно. Я включил настольную лампу, бросил пиджак на кресло и ослабил галстук. Он весь вечер душил меня, как удавка.

— Наконец-то, — раздался скрипучий голос из-под кресла. — Я слышал шаги. Думал, приведёшь кого-то.

Из тени вылезла серая морда с длинными усами. Рат потянулся, выгнул спину и зевнул, показывая жёлтые зубы.

— Вернулся один, — сказал он, забираясь на столик. — Хвалю. Женщины отвлекают от великих дел. И, что ещё хуже, могут съесть твой ужин.

Я сел на край кровати и начал стягивать ботинки.

— Ты циничное животное, Рат.

— Я прагматик. И гурман. Ну что, как прошло? Провалом не пахнешь, зато пахнешь чужими духами и нервами.

— Всё прошло лучше, чем ждали, — я отбросил ботинок. — Мы в игре. Шоу будет, стройка будет. Даже с «Гильдией» вроде как дружба намечается. Новостей нет?

— Тишина, — крыс почесал за ухом. — Вокруг отеля чисто. Шпионы, если и есть, сидят тихо. Скучно даже. Я меню обслуживания номеров изучил — тоска. Сырная тарелка — одно название.

Я усмехнулся. В своём репертуаре.

— Раз так, — я полез в карман пиджака, — держи гонорар. За бдительность.

Я вытащил салфетку, в которой лежал «Муравейник». Тот самый, со съёмок. Немного помялся, но пах всё так же одуряюще — сгущёнкой и шоколадом.

Глаза у Рата округлились. Усы задрожали.

— О-о-о… — протянул он. — Свежий? Сегодняшний?

— С пылу с жару. Лично Лейла шарики катала, а я шоколадом поливал. Эксклюзив.

Рат подскочил к пирожному, принюхался и схватил кусок передними лапками, как маленький человечек.

— М-м-м… — он откусил сразу половину верхушки. — Божественно. Текстура… хруст…

Я смотрел, как он ест, и улыбался.

— Слушай, а тебе не поплохеет? — спросил я, наконец сняв второй ботинок. — Сгущёнка, сахар… Обычные крысы от такого лапки откидывают.

Рат замер с набитым ртом, посмотрел на меня как на идиота, прожевал и ответил с достоинством:

— Обижаешь, начальник. Я тебе кто? Лабораторная мышь? Я — результат магии! Венец эволюции!

Он слизнул крошку шоколада с уса.

— Мой организм переварит даже гвозди, если они будут под хорошим соусом. А сгущёнка эта… — он причмокнул. — Правильная. Настоящая. Молоком пахнет, а не пальмой. Молодец, Игорь. Держишь марку.

— Ешь давай, венец эволюции, — я откинулся на подушку прямо в одежде. Раздеваться сил не было. — Завтра тяжёлый день. Будем строить империю.

— Ты спи, спи, — чавкал Рат, доедая последний кусок. — А я посторожу. И проверю, не осталось ли в кармане ещё чего…





Глава 6





Утро в гостиничном номере началось с запаха старой аптеки.

Я сидел за круглым столом, который больше напоминал прилавок безумного алхимика. Вся столешница была уставлена пузатыми пузырьками из тёмного стекла, которые я недавно заказал онлайн. Этикетки на них были наклеены криво, а названия обещали излечение от всех болезней — от желудочных коликов до душевной тоски.

Света, кутаясь в махровый халат, сидела в кресле и с лёгкой скукой наблюдала за моими приготовлениями. Она это уже видела. И пробовала. А вот нашему собеседнику в ноутбуке предстояло открыть для себя новый мир.

На экране, немного зависая из-за плохого гостиничного интернета, лоснилось довольное лицо Максимилиана Доды. Он сидел в своём кабинете на фоне дорогих шкафов с книгами и выглядел как кот, который только что украл сосиску.

— Ну, заговорщики, докладывайте, — голос Доды прохрипел из динамиков. — Операция «Умами», так вы её назвали? Я чувствую себя идиотом, если честно. Мои люди вчера и сегодня утром выкупили сорок пять процентов запасов этой гадости по всей губернии. Аптекари крестились и пытались целовать нам руки.

Я взял в руки один из пузырьков и поднёс к камере ноутбука.

— «Эликсир тёмного боба», — прочитал я. — Средство от расстройства желудка. Срок годности истекает через месяц.

— Именно! — гаркнул Дода. — Я купил склад просроченного слабительного, Игорь! Если это не выгорит, меня засмеют даже в клубе любителей вязания. Зачем нам столько?

Света отставила чашку с кофе и усмехнулась:

— Максимилиан, просто смотри. Игорь, давай, покажи ему фокус. А то он сейчас инфаркт получит от своих инвестиций.

Я кивнул и придвинул поближе походную горелку. Моя любимая сковорода с толстым дном уже стояла наготове.

— Смотри внимательно, Макс, — сказал я, откручивая крышку пузырька. — Сейчас я сделаю то, чего в этом мире никто не догадался сделать за сотни лет. Я начну готовить еду, а не зелья.

В нос ударил резкий, солёный запах брожения. Света поморщилась — привыкнуть к этому «аромату» в чистом виде было сложно. Я вылил чёрную густую жижу на разогретую сковороду. Она зашипела, запузырилась, и запах стал ещё более едким, почти химическим.

— Вонь, наверное, — прокомментировал Дода с экрана. — Ты уверен, что это можно есть?

— Терпение, — я зачерпнул ложкой густой мёд из банки. В этом мире соевый соус — это лекарство. Горькое, солёное, противное. Но они забыли про баланс.

Мёд плюхнулся в чёрную кипящую лужу. Следом полетел раздавленный зубчик чеснока и щепотка имбирного порошка, который я купил в лавке травника под видом «средства от простуды».

И тут началась магия. Настоящая, кухонная.

Запах в комнате резко изменился. Тяжёлый дух аптеки исчез. Вместо него поплыл густой, сладковатый аромат жареного мяса, дымка и карамели. Это был запах сытной еды, от которого мгновенно набегала слюна.

Дода на экране даже носом повёл, словно мог унюхать это через интернет.

— Что происходит? — спросил он подозрительно. — Почему оно… выглядит вкусно?

Жидкость на сковороде загустела, превратилась в глянцевую, тёмную глазурь. Она блестела, как лакированная кожа.

— Это называется «терияки», Макс, — объяснил я, помешивая соус лопаткой. — Пятый вкус. Умами. То, чего нет у местных поваров с их волшебными порошками. Они делают еду просто солёной или сладкой. А это — глубина.

Я выключил газ. Света, зная свою роль, подошла к столу. Она взяла кусочек хлеба, который мы припасли заранее, и, не морщась, макнула его прямо в горячий соус.

— Смотрите, — сказала она в камеру и отправила хлеб в рот.

Дода замер. Света жевала с таким наслаждением, что это тянуло на «Оскар». Она закатила глаза и облизнула губы.

— Божественно, — прокомментировала она. — Солёное, сладкое и пряное одновременно. Максимилиан, вы не представляете, как это работает с курицей.

— И ты хочешь сказать, — медленно проговорил Дода, — что люди будут это жрать? Лекарство от живота?

— Они будут за него драться, — твёрдо сказал я, вытирая руки полотенцем. — План такой. Мы показываем этот соус в эфире. Я жарю в нём самую простую курицу. Красиво, крупным планом. Зрители видят, как Лейла это ест и не умирает, а просит добавки.

Я взял пузырёк и подбросил его в руке.

— К вечеру понедельника в аптеках выстроятся очереди. Домохозяйки, повара, мужики, которые любят поесть — все побегут за «Эликсиром тёмного боба». Они сметут всё. В городе начнётся дефицит.

— И тут выходим мы, — подхватил Дода, и в его глазах зажегся хищный огонёк. — С моими складами.

— Не просто со складами, — поправил я. — Мы не будем продавать им аптечные пузырьки. Мы сделаем ребрендинг. Нормальные бутылки, красивая этикетка. Назовём это «Соус от Белославова» или «Чёрное золото». Мы будем продавать им не лекарство, а деликатес. И цену поставим соответствующую.

Дода откинулся в кресле и расхохотался. Громко, раскатисто.

— Белославов, ты страшный человек! — выкрикнул он. — Ты хочешь подсадить город на соус! Это же гениально! «Чёрное золото»… Мне нравится. Я сегодня же пну дизайнеров, пусть рисуют макеты.

— А я о чём, — я начал сгребать пузырьки обратно в пакет. — Яровой думает, что война — это когда кидаются заклинаниями и магическими шарами. А я ударю его по кошельку. Голод — это самая сильная магия, Макс. Когда люди распробуют настоящий вкус, они уже не захотят жрать его химию.

— Добро, — кивнул Дода. — Действуйте. Света, проследи, чтобы этот гений не сжёг гостиницу.

Экран погас. Света вздохнула и посмотрела на остывающую сковороду.

— Ты же понимаешь, что это война? — тихо спросила она. — Яровой взбесится. Он монополист, он привык, что все едят с его руки.

— Пусть бесится, — я пожал плечами. — Он маг, он высокомерен. Он не верит, что простой повар может быть опасен. В этом его ошибка.

Света коротко кивнула и отправилась в свой номер. Когда дверь за ней закрылась, я постучал пальцем по столу.

— Рат! Вылезай.

Из-под кровати тут же показалась усатая морда. Крыс потянулся, зевнул во всю пасть и вопросительно уставился на сковородку.

— Ты там долго сидеть собирался? — спросил я.

— Я ждал, пока вы закончите болтать про деньги, — проворчал Рат. — От запаха уже желудок сводит. Осталось чего?

Я подвинул сковороду на край стола.

— Угощайся. Ты заслужил.

Крыс ловко вскарабкался на стул, потом на стол. Макать хлеб он не стал — просто начал слизывать остывающий густой соус прямо с металла, жмурясь от удовольствия.

— М-м-м… — промычал он. — Слушай, шеф. Если ты будешь кормить меня этим каждый день, я готов сдать тебе все секреты Алиевых. Даже те, о которых они сами не знают.

— На это я и надеюсь…





***





В Зареченске небо было серым, низким, словно крышка на кастрюле, в которой забыли убавить огонь.

На кухне кафе работа кипела, но кипела странно. Обычно здесь стоял живой гул: шутки, звон посуды, крики «Горячо!», споры о соли. Сегодня же царила напряжённая, звенящая тишина, прерываемая лишь резким стуком ножей по доскам. Люди работали, опустив головы, словно ждали удара.

Даша Ташенко стояла на раздаче. Её рыжие волосы были туго стянуты в хвост — ни одного выбившегося локона. Китель сидел идеально, но сейчас она больше напоминала не су-шефа, а офицера в окопе перед атакой.

— Вовчик, лук мельче! — её голос хлестнул. — Это соус, а не салат для свиней.

Вовчик, стоявший на заготовках, вздрогнул и застучал ножом быстрее. Он был бледен.

Настя сидела за угловым столиком прямо в зале, заваленном бумагами. Раньше она пряталась в кабинете брата, но теперь демонстративно перенесла «штаб» на виду у всех. Она похудела за эти дни, огромные серые глаза казались ещё больше, но в них появилось что-то новое. Холодное. Расчётливое. Она больше не была просто младшей сестрёнкой шефа. Она защищала то, что осталось от их дома, пока Игорь воевал на чужой земле.

В дверь служебного входа постучали. Не робко, а тяжело, по-мужски.

— Открыто! — крикнула Даша, не отрываясь от чека.

В зал, сминая в огромных руках кепки, ввалились фермеры. Костяк «Зелёной Гильдии». Матвей, похожий на старый дуб, и Павел — тот самый, чей сарай сожгли люди Алиевой. От Павла всё ещё пахло дымом, а глаза бегали.

Даша вытерла руки полотенцем, кивнула Вовчику, чтобы следил за сковородками, и вышла в зал. Настя отложила калькулятор.

— Ну? — спросила Даша, уперев руки в бока. Жест был точь-в-точь как у её матери, Натальи, когда та отчитывала нерадивых поставщиков. — Чего встали как на похоронах?

— Даша, — начал Матвей. — Мы это… посовещаться пришли.

— Совещайтесь, — кивнула она. — Только быстро. У меня через час ланч.

Павел шмыгнул носом.

— Мы думаем, возможно, надо сворачиваться, Даш. Пока дно не нащупаем.

— Какое ещё дно? — нахмурилась Настя.

— Залечь надо, — пояснил Павел, глядя в пол. — Алиева — она же ведьма, прости господи. Сарай спалила. Завтра дом спалит. Или скотину потравит. У меня дети, Даша. Игорь уехал, ему там в столицах хорошо, а мы тут… как на ладони. Может, переждать? Не возить пока продукты? Сказать, что неурожай?

Повисла тишина. Фермеры переглядывались. Страх — липкий, заразный — пополз по залу. Вовчик на кухне перестал резать, прислушиваясь.

Даша медленно подошла к столу, за которым сидели мужики. Она была в два раза меньше любого из них, но сейчас казалась выше.

— Переждать, значит? — тихо спросила она. — А чего ждать будем? Пока Фатима решит, что можно нас дожать? Думаете, если вы спрячетесь, она забудет?

— Так она ж против Игоря воюет, — буркнул кто-то сзади. — А мы так… щепки.

— Вы не щепки! — вдруг резко, звонко ударила ладонью по столу Настя. Бумаги подпрыгнули. — Вы — партнёры! Вы контракт подписали. Или слово мужика теперь дешевле гнилой репы?

Мужики загудели, обиженные, но Даша подняла руку, обрывая шум.

— Игорь не сбежал, — отчеканила она. — Он поехал в пасть к льву, чтобы нам тут дышалось легче. Он там на камеру готовит, рискует, чтобы ваш товар стоил в три раза дороже, чем на рынке. А вы хотите в кусты?

Она подошла к Павлу вплотную.

— Паш, мне жаль сарай. Честно. Мы поможем отстроить, отец уже бригаду ищет. Но если мы сейчас остановим поставки, Фатима победит. Она поймёт, что нас можно запугать. И тогда она сожжёт всё. Не из мести, а просто чтобы показать, кто в городе хозяин. Вы этого хотите? Вернуться под Алиевых? Платить дань? Отдавать лучшее мясо за копейки?

Павел засопел, сжимая кулаки.

— Не хочу. Но вилы против магии не работают, Даша.

— А нам не нужны вилы, — вмешалась Настя. Она встала и достала из-под стола картонную коробку. — Нам нужен закон и… немного пиротехники.

Она вывалила на стол содержимое. Это были не ножи и не дубинки.

— Вот, — Настя взяла толстую папку. — Это копии охранной грамоты. Подписано градоначальником, начальником полиции и нашим участковым Петровым. Печать гербовая, настоящая. Каждому повесить на ворота, на склад, на лобовое стекло грузовика.

— Бумага… — скривился Матвей. — Бумага от огня не спасёт.

— Эта бумага делает любой наезд на вас нападением на людей, находящихся под защитой Короны, — жёстко сказала Настя. — Это уже не хулиганство, это бунт. Петров обещал: если кто тронет хоть волосок — сгноит в каторге.

— А пока полиция приедет, нас уже дожарят, — мрачно заметил Павел.

— А вот для этого — это, — Даша взяла со стола длинную картонную трубку с фитилём.

Мужики вытаращили глаза.

— Фейерверк? — удивился Матвей. — Мы что, праздник справлять будем?

— Сигнальная ракета, — пояснила Даша. — Купили у пиротехников, что салюты на день города делали. Бьёт высоко, горит красным, видно со всего города.

Она обвела взглядом собравшихся.

— Мы организовали ночные патрули. Мой отец и ребята из кузни Фёдора будут дежурить по району. Увидели чужую машину, подозрительных типов — не лезьте в драку. Не геройствуйте. Просто запускайте ракету и тычьте им в лицо гербовой бумагой.

— На свет ракеты прилетит патруль Петрова и наши ребята, — добавила Настя. — Алиевские шакалы боятся шума. Они привыкли гадить в тишине. Мы тишины им не дадим.

Фермеры молчали, разглядывая «вооружение». Павел взял в руки ракету, повертел. Хмыкнул.

— Красная, говоришь?

— Как помидор, — кивнула Даша. — Ну что, мужики? Будем по норам дрожать или поработаем?

Матвей первым протянул руку и сгрёб пачку бумаг.

— Ладно. Твоя правда, Степановна. Под Алиевых я не вернусь. Лучше сгореть, чем на коленях ползать.

Павел потянулся за ракетами. Напряжение в зале чуть спало, сменившись деловой суетой. Страх не ушёл, но теперь у него была инструкция по применению.

Когда фермеры, разобрав «боекомплект», потянулись к выходу, с улицы раздался звук мотора. Тяжёлый, сытый рокот мощного двигателя. Не грузовик фермеров, не тарахтелка почтальона.

Даша замерла. Настя метнулась к окну.

— Чёрт… — выдохнула она, побелев.

— Что там? — голос Даши упал до шёпота.

— Чёрный джип. Тонированный в ноль. Без номеров.

На кухне стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник. Фермеры застыли в дверях.

Машина медленно, по-хозяйски закатывалась на задний двор «Очага», прямо к зоне разгрузки. Она была похожа на большого чёрного жука, приползшего пообедать. Именно на таких ездили «быки» Фатимы.

Вовчик выронил нож. Звякнуло о пол.

Даша медленно выдохнула. В её зелёных глазах на секунду мелькнула паника — чистая, девичья. Но тут же погасла, раздавленная чем-то тяжёлым и тёмным, поднявшимся со дна души. Кровь мясника.

Она молча подошла к магнитному держателю. Сняла самый большой шеф-нож. Тяжёлый, остро заточенный, которым Игорь рубил кости. Взвесила в руке.

— Настя, — сказала она ровно, — звони Петрову. Вовчик — в подсобку, закройся. Мужики — не высовываться.

— Даша, ты чего удумала? — ахнул Павел.

— Я здесь хозяйка, пока шефа нет, — сказала она. — И это моя кухня.

Она вытерла руки о фартук, перехватила нож поудобнее, прижав лезвие к предплечью, чтобы не было видно сразу, и шагнула к выходу на задний двор.

Настя, судорожно сжимая телефон, не осталась в зале. Она схватила со стола тяжёлый дырокол — единственное, что подвернулось под руку, — и пошла следом за подругой. Дрожала, как осиновый лист, но шла.

Они вышли на крыльцо.

Чёрный джип замер в трёх метрах. Пыль медленно оседала вокруг колёс. Мотор заглох.

Секунды тянулись, как резина. Даша чувствовала, как по спине течёт холодный пот. Рукоять ножа стала скользкой. «Только бы не сразу стреляли, — мелькнула мысль. — Если выйдут с битами — я успею. Я знаю, куда бить. Папа учил. Под ключицу или в бедро».

Дверь водителя щелкнула. Медленно открылась.

Даша напряглась, превратившись в пружину. Настя за её спиной шумно втянула воздух.

Из машины показался ботинок. Дорогой, лакированный. Затем нога в брюках. И наконец, на свет вылез…

Щуплый паренёк в очках и с планшетом под мышкой. Он растерянно поправил сползшие на нос окуляры и посмотрел на двух девушек на крыльце. На рыжую фурию с ножом, спрятанным за рукой, и на бледную девушку с дыроколом.

— Э-э-э… — протянул он. — Кафе «Очаг»? ИП Белославов?

Даша не опустила руку.

— Допустим. А ты кто?

— Курьер, — пискнул парень. — Служба экспресс-доставки «Гермес». У меня тут груз… Упаковка. Картонные боксы для еды на вынос. Срочный заказ из типографии.

Он обошёл машину и открыл багажник. Тот был забит плоскими картонными пачками с логотипом «Очага».

— Машина… — хрипло сказала Настя. — Почему машина такая?

— А? — парень хлопнул по чёрному боку джипа. — А, это… Так у нас фургон сломался. Шеф дал свою тачку, сказал, заказ горит, клиент важный, платит хорошо. Вот, привёз. А вы чего такие… боевые?

Даша посмотрела на нож в своей руке. Потом на парня. Потом на Настю.

Адреналин схлынул так резко, что колени подогнулись. Она опустила нож и прислонилась к косяку двери, чувствуя, как её начинает бить мелкая дрожь.

— Боевые… — повторила она и вдруг хихикнула. Нервно, коротко. — У нас тут… кулинарный поединок. Тренируемся.

Настя за её спиной сползла по стене на корточки и закрыла лицо руками. Плечи её тряслись — то ли от смеха, то ли от слёз.

— Разгружай, — махнула рукой Даша, пряча нож за спину. — Вовчик! Иди принимай товар! И воды принеси.

Вовчик выглянул из двери, бледный как смерть, увидел очкарика с коробками и шумно выдохнул:

— Фух… Я думал, всё. Капец нам.

— Отставить капец, — Даша выпрямилась, возвращая себе командирский тон, хотя голос всё ещё предательски дрожал. — Работаем. Упаковка приехала. Значит, завтра запускаем доставку.

Она посмотрела на серое небо. Дождь так и не пошёл.

Они выстояли. Пусть враг оказался картонным, но готовность была настоящей. Теперь она точно знала: если из следующей машины вылезут не курьеры, рука у неё не дрогнет.

— Настя, вставай, — она протянула руку подруге. — Пошли кофе пить. И Кириллу скажи, чтоб ракеты зря не палил. А то салют устроит в честь доставки картона.

Настя подняла голову, размазала непрошеную слезу и улыбнулась — криво, но искренне.

— Ты страшная женщина, Ташенко. Я бы на месте Алиевых сама сдалась.

— Я просто дочь мясника, — буркнула Даша, заходя обратно в тепло кухни, где снова, робко и неуверенно, начинали стучать ножи. Жизнь продолжалась.





Глава 7





Здание бывшего Имперского банка на Садовой напоминало обанкротившегося аристократа. Оно всё ещё пыталось держать осанку гранитными колоннами и лепниной на фасаде, но окна смотрели на улицу мутными, немытыми глазами, а на парадной лестнице пробивалась наглая трава.

Мы стояли перед входом. Я, Света, Станислав Печорин и риелтор — дёрганый мужичок в клетчатом пиджаке, который представился Аркадием.

— Вот, собственно, объект, — Аркадий нервно поправил очки. — Памятник архитектуры, центр города, история… Правда, стоит без дела лет десять. С тех пор, как… ну, вы знаете.

— Не знаем, — сказал я, разглядывая массивные дубовые двери. — Что случилось?

— Банкротство, скандал, — уклончиво ответил риелтор. — Там какая-то мутная история с векселями была. Говорят, управляющий повесился прямо в кабинете. Но это слухи! Чистой воды фольклор!

Света поёжилась и плотнее запахнула плащ.

— Отличное начало для кафешки, — хмыкнула она. — «У висельника». Игорь, ты уверен?

— Я уверен в стенах, — отрезал я. — Открывайте, Аркадий. Посмотрим на этот фольклор изнутри.

Ключ в замке провернулся с тяжёлым, скрежещущим звуком, словно здание ворчало, что его разбудили. Двери подались неохотно.

Мы шагнули в полумрак.

В нос ударил запах, который ни с чем не спутаешь. Запах времени. Пыль, старая бумага, сургуч и холодный камень. Воздух здесь стоял неподвижно, как вода в болоте.

Но масштаб впечатлял.

Главный операционный зал был огромным. Потолки уходили вверх метров на шесть, теряясь в тени. Мраморный пол, хоть и грязный, сохранил рисунок шахматной доски. Вдоль стен тянулись резные деревянные стойки, за которыми когда-то сидели клерки, пересчитывая империалы и кредитные билеты.

— Простор, — прокомментировал Печорин, постукивая по мрамору носком ботинка. — Юридически всё чисто, Игорь. Здание выведено из реестра банковских учреждений. Можете хоть баню здесь открывать.

— Бани не будет, — я прошёл в центр зала. Шаги гулко отдавались от стен. — Здесь будет храм.

— Храм? — пискнул риелтор.

— Храм еды, — пояснил я.

Я закрыл глаза на секунду, переключая тумблер в голове. Пыль и грязь исчезли.

— Смотрите, — я махнул рукой в сторону бывших касс. — Эти перегородки снесём к чёртовой матери. Оставим только несущие колонны. Там будет открытая кухня.

— Открытая? — удивилась Света. — Прямо в зале? Чтобы гости нюхали жареный лук?

— Чтобы гости видели магию, Света. Настоящую, а не ту, что в пузырьках. Они будут видеть огонь, видеть работу ножом, видеть, как собирается их блюдо. Это шоу. В этом мире повара прячутся в подвалах, как крысы. А мы встанем на сцену.

Я повернулся к центру зала.

— Здесь — посадка. Круглые столы, белый текстиль, тяжёлые приборы. Свет приглушённый, точечный, бьёт только на тарелки. Еда должна сиять, как драгоценность в ювелирном.

— А акустика? — деловито спросил Печорин. — Тут эхо, как в колодце. Гул будет стоять страшный.

— Повесим тяжёлые портьеры, на потолок — звукопоглощающие панели, задекорируем под старину. Справимся.

Риелтор переминался с ноги на ногу. Ему здесь явно было неуютно. Он то и дело оглядывался через плечо, словно ждал, что из тени выйдет тот самый повесившийся управляющий и потребует вексель.

— Тут ещё… подвальные помещения, — напомнил он. — Хранилище.

— Ведите, — кивнул я.

Мы прошли через служебную дверь за стойками. Лестница вниз была узкой, каменной и крутой. Здесь стало ощутимо холоднее. Света взяла меня под руку.

— Жутковато тут, Игорь, — шепнула она. — Как в склепе.

— Деньги любят холод, — ответил я.

Внизу нас встретила Она.

Дверь хранилища. Круглая, стальная махина диаметром в два метра, с огромным штурвалом и сложными механизмами замков. Она была открыта, застыв, как пасть левиафана.

— Механизм, к сожалению, заклинило лет пять назад, — извиняющимся тоном сказал Аркадий. — Закрыть её нельзя.

— И не надо, — я провёл рукой по холодному металлу. Сталь была отличная. — Мы сделаем стеклянную перегородку внутри. И подсветку.

Мы вошли внутрь сейфа. Стены здесь были обшиты металлическими листами с сотнями ячеек. Некоторые были выломаны, некоторые зияли пустыми нутрами.

— И что тут будет? — спросил Печорин. — Склад картошки?

— Слишком много чести для картошки, — я огляделся. Воздух здесь был сухой и стерильный. — Здесь будет святая святых. Винный погреб и камера сухого вызревания мяса.

— Чего? — не понял риелтор.

— Мясо, Аркадий. Большие отрубы говядины на кости. Они будут висеть здесь, при температуре плюс один градус и влажности семьдесят процентов. Зреть. Набирать вкус. Ферментироваться.

Я посмотрел на ряды ячеек.

— Деньги любят тишину. И хорошее мясо тоже любит тишину и время. Представьте: гости спускаются сюда на экскурсию. Видят эти ряды бутылок, видят туши, которые стоят дороже, чем их автомобили. Это продаёт лучше любой рекламы.

Света смотрела на меня с восхищением, смешанным с лёгким испугом.

— Ты маньяк, Белославов, — выдохнула она. — Мясо в банковском сейфе… Дода будет в восторге. Это в его стиле.

— Главное, чтобы санэпидемстанция была в восторге, — буркнул Печорин. — Но это я беру на себя. Оформим как… «хранилище биологических образцов».

Риелтор громко кашлянул.

— Простите, господа… Я могу идти? Ключи я вам передал, документы у господина Печорина. Мне просто… нужно бежать. Ещё один показ на другом конце города.

Он врал. Никакого показа у него не было. Он просто хотел свалить отсюда как можно быстрее. Это место давило на него, как могильная плита.

— Конечно, Аркадий, — кивнул я. — Спасибо. Станислав, проводите его? И Свету заодно захватите.

— А ты? — насторожилась Света.

— Я побуду здесь ещё немного. Надо прочувствовать пространство. Послушать стены, так сказать.

— Слушать стены в подвале банка, где вешались люди… — Света покачала головой. — Ладно. Но если встретишь призрака, попроси у него рецепт старинного супа.

Они ушли. Шаги стихли где-то наверху. Хлопнула тяжёлая входная дверь. Я остался один.

Тишина здесь была плотной, ватной. Она давила на уши. Тусклый свет дежурной лампочки, которую включил риелтор, едва разгонял мрак.

— Выходи, — сказал я в пустоту. — Они ушли.

Из моего кармана, который я специально оставил приоткрытым, показался серый нос. Рат вылез, чихнул и брезгливо отряхнул усы.

— Ну и дыра, — проворчал он, спрыгивая на пол. — Пылища вековая. И холодно. У вас что, денег на нормальное помещение не хватило? Или ты решил нас заморозить?

— Это не дыра, это история, — ответил я, присаживаясь на корточки перед одной из вскрытых ячеек. — Чувствуешь что-нибудь?

Крыс замер. Он встал на задние лапы, поводил носом, словно ловил невидимый запах. Его чёрные глазки на секунду полыхнули слабым зелёным светом.

— Чувствую, — пропищал он уже без сарказма. — Странное место, шеф. Магии тут нет. Активной, я имею в виду. Никто не колдует, проклятий не висит.

— Тогда чего риелтор так трясся?

— Эхо, — Рат дёрнул хвостом. — Тут есть эхо. Очень старое и очень злое. Словно здесь кто-то… ненавидел. Сильно, до скрежета зубовного.

Он побежал вдоль стены, цокая коготками по металлу. Я шёл за ним, освещая путь фонариком телефона.

Крыс остановился в самом дальнем углу хранилища, где стоял поваленный стеллаж.

— Здесь, — пискнул он. — Здесь фонит сильнее всего.

Я подошёл, упёрся плечом в ржавый стеллаж и с усилием отодвинул его. Металл противно взвизгнул, царапая пол.

За стеллажом, на металлической обшивке стены, что-то было.

Я посветил ближе.

Это был не рисунок маркером и не краска. Кто-то выцарапал это прямо на стали. Глубоко, с яростью, возможно, ножом или каким-то магическим инструментом.

Символ.

Вилка и нож, скрещённые над чашей.

Герб «Гильдии Истинного Вкуса». Тот самый, что я видел на перстне у барона Воронкова. Только здесь он был другим.

Поверх благородного герба шла глубокая, рваная борозда. Крест-накрест. Кто-то пытался не просто нарисовать его, а уничтожить. Перечеркнуть. Стереть из памяти.

Я провёл пальцем по царапине. Края были острыми.

— Это Гильдия, — тихо сказал я.

— Они самые, — подтвердил Рат, обнюхивая стену. — Но запах… Игорь, это странно. Это запах не чужого человека. Это…

Он замолчал, глядя на меня.

— Договаривай.

— Это пахнет твоей кровью, — выдавил крыс. — Ну, не прямо твоей, а… родственной. Очень старый след, почти выветрился, но я чувствую. Тот, кто это царапал, был одной крови с тобой.

У меня по спине пробежал холодок, и дело было не в температуре подвала.

Отец.

Он был здесь. В этом банке. В этом самом сейфе.

В памяти всплыли обрывки рассказов Насти. Отец всегда был скрытным. У него были дела, о которых он не говорил дома. Дела, которые привели его к могиле и позору.

— Он ненавидел их, — прошептал я. — Он был одним из них, но он их ненавидел.

Я снова посмотрел на перечёркнутый герб. Это был не вандализм. Это был крик отчаяния. Или объявление войны.

— Значит, мы купили место преступления, — сказал я, выпрямляясь. — Или место сговора.

— Или штаб-квартиру, — добавил Рат. — Смотри ниже.

Я опустил луч фонарика. Под символом, почти у самого пола, были выбиты цифры. Мелко, едва заметно.

— Код? — предположил я.

— Или время, — фыркнул Рат. — Или координаты. Или цена за килограмм картошки, которую Печорин хотел тут хранить.

Я сфотографировал символ и цифры. Потом задвинул стеллаж обратно. Пусть пока будет тайной.

— Уходим, — скомандовал я. — Мне здесь не нравится. Но это хорошо.

— Что хорошего-то? — возмутился Рат, карабкаясь мне в карман.

— Злость, — ответил я, шагая к выходу из сейфа. — Стены пропитаны злостью. А злость — отличное топливо для работы. Мы переплавим эту ненависть в стейки, Рат. И подадим её этому городу с кровью.

Мы поднялись по лестнице. Тяжёлая дверь банка захлопнулась за нами, отрезая затхлый воздух прошлого.

На улице светило солнце, шумели машины, люди спешили по своим делам, не подозревая, что в центре их города скоро проснётся вулкан.

Я подошёл к Свете.

— Ну как? — спросила она. — Пообщался с духами?

— Пообщался, — кивнул я, пристёгиваясь. — Они дали добро. Сказали, что давно не ели ничего вкусного.





***





Кабинет Станислава Печорина в городской Управе пах пылью, сургучом и дорогой бумагой. Это был запах власти — той самой, тихой и незаметной, которая на самом деле вращает шестерёнки города, пока герои машут мечами, а злодеи толкают пафосные речи.

Сам Печорин сидел за массивным столом и выглядел как кот, который съел сметану и вылизал банку до блеска. Перед ним лежала пухлая папка, перевязанная бечёвкой. На узле красовалась жирная, ещё тёплая печать из красного сургуча с двуглавым орлом.

Юрист погладил папку узкой ладонью, словно это была не стопка документов, а любимая женщина.

— Всё, — выдохнул он, откидываясь на спинку кресла. — Финита.

Света, сидевшая на приставном стульчике, нервно крутила в руках стилус от планшета.

— Точно всё? — переспросила она. — Никаких подводных камней? Внезапных наследников? Неуплаченных налогов за девятьсот лохматый год?

Печорин усмехнулся. Улыбка у него была тонкая, профессиональная.

— Светлана, вы меня обижаете. Последняя подпись от казначейства получена десять минут назад. Я лично стоял над душой у начальника архива, пока он ставил визу.

Он снова хлопнул ладонью по папке. Звук получился глухой и весомый.

— Здание Имперского банка, со всеми его подвалами, сейфами, колоннами и призраками бывших управляющих, теперь официально принадлежит структурам господина Доды. Юридически — чисто, как слеза младенца. Комар носа не подточит. Даже если Яровой пришлёт целую армию крючкотворов, они сломают зубы о первый же параграф договора купли-продажи.

Я молчал. Просто смотрел на красный сургуч.

Внутри что-то щёлкнуло. Как будто встал на место последний кубик в сложной головоломке. У меня есть стены. Как и «Очаг», но только теперь намного шире и выше. Ну, почти…

— Поздравляю, коллеги, — сказал я спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Станислав, вы волшебник. Только без палочки, а с ручкой «Паркер».

— Ручка, Игорь, в нашем мире страшнее любой палочки, — философски заметил Печорин. — Заклинание можно отразить щитом, а судебное предписание — только взяткой, и то не всегда.

Он потянулся к телефону.

— Пора обрадовать инвестора, — сказал юрист и нажал на «Вызов».

Экран телевизора, висевшего на стене, засветился молочно-белым, а потом появилась картинка.

Максимилиан Дода сидел в своём столичном кабинете. За его спиной виднелось панорамное окно с видом на шпили башен. Он был в белоснежной рубашке с расстёгнутым воротом, вальяжный, расслабленный. Но глаза — цепкие, холодные — сразу нашли нас.

— Докладывайте, — его голос, слегка искажённый, прозвучал властно.

— Готово, Максимилиан, — Печорин поднял папку, демонстрируя её экрану. — Сделка закрыта. Реестр обновлён. Ключи у Игоря.

Дода прищурился, разглядывая печати.

— Отличная работа, Стас. Премию получишь завтра, на счёт. Ты в очередной раз доказал, что бюрократия — это искусство.

Печорин зарделся, но сдержанно кивнул.

— Рад стараться.

— Но стены — это просто коробка, — Дода тут же переключил внимание на меня. Его лицо приблизилось к экрану, заполнив всю рамку. — Камень, бетон, железо. Они денег не приносят, они их только жрут. Налоги, коммуналка, ремонт… Игорь!

— Я здесь, — отозвался я.

— Твой ход, партнёр. Я купил тебе самую дорогую «кастрюлю» в этом городе. Огромную, пафосную кастрюлю с лепниной. Что ты собираешься в ней варить?

Вопрос был с подвохом. Дода проверял. Ему не нужен был бизнесмен, который понимает, во что ввязывается.

Я откинулся в кресле, копируя его позу. На губах сама собой появилась лёгкая, немного хищная улыбка.

— Мы не будем варить, Максимилиан. Варят столовые и конкуренты Ярового.

— А что будем делать мы?

— Мы будем менять культуру потребления, — твёрдо сказал я. — Это здание — бывший банк. Раньше оно хранило золото и ценные бумаги. Люди приходили туда с трепетом, надеясь сохранить своё богатство. Теперь концепция изменится, но суть останется.

Я подался вперёд, глядя прямо в глаза инвестору через стекло телевизора.

— Банк генерировал прибыль. Мой ресторан будет генерировать вкус. И эмоции. Это будет завод по производству счастья, Макс. И люди будут нести нам деньги с тем же трепетом, с каким несли их в кассу сто лет назад.

Дода хмыкнул. Кажется, ответ ему понравился.

— «Завод по производству счастья»… Звучит цинично. Мне нравится. Но давай к конкретике.

— Конкретика простая, — продолжил я. — Мне нужны строители-универсалы. Не те, кто красит заборы, а те, кто умеет работать со сложными коммуникациями.

— Зачем?

— Потому что я всё переверну, — я начал рисовать руками в воздухе. — Печи будут стоять там, где раньше сидели кассиры.

Света удивлённо подняла бровь, но промолчала.

— Это символично, — пояснил я. — Раньше за решётками сидели клерки и считали чужие деньги. Теперь там будут стоять повара в белых кителях и на глазах у всех творить магию огня и ножа. Мы уберём стены. Гости будут видеть всё: как жарится мясо, как собирается салат, как шеф орёт на су-шефа. Это шоу. Честность — наша главная валюта.

— Открытая кухня в операционном зале… — задумчиво протянул Дода. — Нагло. В этом городе привыкли, что еду готовят в закрытых цехах, чтобы никто не видел, из чего именно.

— Именно поэтому мы победим, — кивнул я. — Мы покажем, что нам нечего скрывать.

Дода барабанил пальцами по столу. Звук долетал до нас с задержкой.

— Мне нравится твой цинизм, мальчик. Ты говоришь о высоком, но думаешь о марже. Это правильный подход.

Он резко сменил тон на деловой.

— Значит так. Разделяем зоны ответственности. Я не лезу в твои кастрюли и рецепты. Ты — душа проекта. Но тело — это моя забота.

— В смысле? — не понял я.

— В прямом. Ремонт, перепланировка, усиление конструкций, защита периметра — это мои люди. Я пришлю бригаду своих «кротов». Они строили моим «знакомым» бункеры и хранилища. Работают быстро, лишних вопросов не задают, языком не мелют.

Он кивнул на Печорина.

— Стас будет моим «слышащим» на стройке. Все вопросы по материалам, сметам и разрешениям — через него. Если нужно снести несущую стену — он согласует. Если нужно прокопать туннель к центру земли — он найдёт подрядчика.

Печорин страдальчески закатил глаза, но кивнул. Видимо, копать туннели ему не привыкать.

— От тебя, Игорь, требуются чертежи, — продолжил Дода. — Не красивые картинки для дизайнеров, а технологический план. Где встанет плита, где вытяжка, где канализация, где холодильники. Как пойдут потоки официантов и гостей.

— Сделаю, — кивнул я. — Планы уже у меня в голове.

— Голова — это плохой носитель информации, её могут отрубить, — мрачно пошутил Дода. — Перенеси на бумагу. Скидывай всё Печорину. У тебя сутки.

— Сутки? — возмутилась Света. — Максимилиан, имейте совесть! У нас съёмки шоу, Игорь спит по четыре часа!

— А я хочу, чтобы строители зашли на объект уже в среду, — отрезал чиновник. — Время — деньги, Светлана. Пока мы телимся, Яровой может придумать какую-нибудь гадость. Надо застолбить территорию. Начать шуметь. Пыль, грохот, заборы — это признаки жизни.

Я положил руку на плечо Свете, успокаивая её.

— Я успею, Макс. Но есть одно условие.

— Торгуешься? — усмехнулся Дода. — Люблю. Валяй.

— Подвал, — сказал я весомо. — Хранилище банка. Бронированная комната с ячейками.

— И что с ней? Хочешь там склад картошки устроить?

— Да что ж вы все так ненавидите эту картошку? Нет. Я буду проектировать эту зону лично. И работать там буду я сам, со своими людьми. Твои «кроты» могут подвести коммуникации к двери, но внутрь — ни ногой.

Дода перестал барабанить пальцами. Его взгляд стал внимательным, изучающим.

— Почему? Там что, золото Империи спрятано?

— Там особая… аура, — я подобрал слово, которое в этом мире объясняло всё и ничего одновременно. — Микроклимат. Я буду делать там камеру сухого вызревания мяса и винный погреб.

Я вспомнил перечёркнутый герб Гильдии на стене сейфа. Вспомнил ощущение чужой ярости и запах крови, который почуял Рат. Пускать туда чужих рабочих было нельзя. Они могли что-то найти. Или что-то сломать. Или просто испугаться того «эха», о котором говорил крыс.

— Мясо очень капризное, Максимилиан, — добавил я, понизив голос. — Ему нужна не только температура, но и покой. Деньги любят тишину, ты сам знаешь. И хорошее мясо тоже любит тишину. Лишние глаза и уши там не нужны.

Дода молчал несколько секунд. Он смотрел на меня, пытаясь понять, блефую я или нет. Потом, видимо, решил, что мои причуды окупаются результатом.

— Ладно, — кивнул он. — Секретная лаборатория шеф-повара? Пусть будет так. Ключи от подвала только у тебя. Но если там заведётся плесень или крысы…

— Крыс я беру на себя, — невольно улыбнулся я, вспомнив Рата. — Они у меня дрессированные.

— Добро. Жду чертежи послезавтра к обеду. Так и быть, у тебя ведь съёмки, которые потом сыграют нам на руку. Стас, проследи, чтобы этот гений не забыл про пожарную безопасность. Не хочу, чтобы мои инвестиции сгорели из-за фламбе.

Экран мигнул и погас. Лицо Доды растворилось в молочной дымке, оставив нас в тишине кабинета.

Печорин шумно выдохнул и потянулся к графину с водой.

— Сутки… — пробормотал он. — Он сумасшедший. И вы, Игорь, тоже.

— Мы просто голодные, Станислав, — я встал и потянулся. Спина хрустнула. — А сытый голодного не разумеет.

Я подошёл к столу и положил руку на папку с документами. Она была тёплой. Внутри лежала бумага, которая делала меня не только попаданцем-самозванцем, а владельцем недвижимости в центре чужого мира. Практически…

Это было странное чувство. Смесь тяжести и эйфории.

— Забирайте, — махнул рукой Печорин. — Это ваша «библия». Копии я отправил в сейф Доды. И вот ещё.

Он выдвинул ящик стола и достал связку ключей. Старых, длинных, с фигурными бородками. Они звякнули, упав на столешницу.

— Ключи от всех дверей. Включая чёрный ход и подвал. Я там замки не менял, они надёжные. Смазать только надо.

Я сгрёб связку. Холодный металл приятно оттянул карман.

— Света, поехали, — сказал я. — Нам нужно купить ватман, карандаши и очень много кофе.

— И еды, — добавила она, вставая. — Ты не ел с утра, стратег.

— Хорошо. В голове уже складывается пазл. Я вижу, где будет стоять гриль. Прямо по центру. Как алтарь.

Печорин посмотрел на нас с опаской.

— Идите уже, строители империи. И ради бога, не спалите этот город раньше времени.

Мы вышли из Управы на улицу. Вечерний воздух был прохладным и свежим.

Я посмотрел на небо. Где-то там, за облаками, крутились шестерёнки судьбы. Но теперь у меня был рычаг, чтобы крутить их в свою сторону.

— Ну что, Игорь? — спросила Света, когда мы сели в такси. — С чего начнём? С фундамента или с крыши?

— С печки, — ответил я, доставая блокнот. — Танцевать всегда надо от печки.

Теперь у меня было всё. Команда, деньги, здание. Осталось самое сложное — наполнить это смыслом. И вкусом.

Но сначала — чертежи. И тайна подвала, которая ждала меня за бронированной дверью.





Глава 8





Номер отеля больше не напоминал место для отдыха. За какие-то два часа мы превратили его в оперативный штаб, и теперь здесь царил хаос, понятный только нам двоим.

Кровать, на которой ещё утром я мечтал выспаться, была завалена схемами, распечатками и моими набросками. На столе, среди пустых чашек из-под кофе, гудел мой старенький ноутбук. Воздух стал плотным и наэлектризованным.

Мы работали.

Я сидел прямо на полу, расстелив лист ватмана, который мы чудом купили в закрывающемся канцелярском. Я чертил линии. Жёсткие, прямые, бескомпромиссные.

— Света, — буркнул я, не поднимая головы. — Что там с графиком?

Светлана сидела в кресле, поджав ноги под себя. Она строчила на клавиатуре с пулемётной скоростью. Её очки сползли на кончик носа, а волосы были стянуты в небрежный пучок ручкой.

— Увалов истерит, — отозвалась она, не прекращая печатать. — Хочет впихнуть невпихуемое. Требует, чтобы в новом эпизоде ты готовил с завязанными глазами.

Я замер. Карандаш завис над будущей зоной раздачи.

— Чего?

— Говорит, это поднимет рейтинги, — хмыкнула Света. — Типа, «слепой мастер», интуитивная кулинария, всякая такая чушь. Зритель любит цирк.

— Передай Семёну Аркадьевичу, что я шеф-повар, а не цирковая обезьяна. Я не жонглирую ножами и не угадываю специи на ощупь.

Я провёл жирную линию, отсекая «грязную зону» мойки от «чистой зоны» заготовок.

— Хотя… — я задумался, глядя на план. — Курицу я могу разделать вслепую. Мышечная память. Но только при одном условии.

— Каком? — Света наконец оторвалась от экрана.

— Если Лейла будет стоять минимум в трёх метрах от стола. Не хочу случайно отрезать ей палец. Или что-нибудь ещё, если она решит подойти сзади.

Света рассмеялась. Смех у неё был уставший, но тёплый.

— Ты жесток, Белославов. Она же девочка.

— Я профессионален, — отрезал я. — На кухне нет мальчиков и девочек. Есть повара и помехи. Лейла пока где-то посередине. Честность — наша главная фишка, помнишь? Если я отрежу ей палец в прямом эфире, это будет честно, но негигиенично.

— Ладно, — кивнула она. — Напишу Увалову, что трюк с повязкой отменяется по технике безопасности. Но курицу ты разделаешь на скорость. Это компромисс.

— Договорились.

Я снова погрузился в схему. В голове бывший зал банка уже не был пустым и пыльным. Я видел его живым.

Вот здесь, на месте бывших касс, встанет «горячий цех». Открытый огонь, гриль, шипение масла. Это алтарь. Гости будут входить и сразу видеть пламя.

— «Холодный цех» вынесем влево, — пробормотал я под нос. — Салаты, закуски. Там тише, меньше суеты. А «раздачу» сделаем широкой, с подогревом тарелок. Официанты не должны толкаться. Поток входящий — справа, выходящий — слева. Никаких встречных курсов.

Я чиркал карандашом, рисуя стрелки.

— Посудомойка… Самое больное место. Её надо спрятать, но так, чтобы офики не бегали через весь зал с грязными тарелками. Ага, вот здесь. Пробьём проём в стене, где был кабинет управляющего. Символично. Там, где раньше решали судьбы кредиторов, теперь будут мыть кастрюли.

Света перестала печатать. Я почувствовал на себе её взгляд. Поднял голову.

Она смотрела на меня поверх ноутбука. В глазах было странное выражение — смесь восхищения и какой-то тихой, почти домашней нежности.

— Что? — спросил я. — У меня что-то на носу?

— Нет, — она покачала головой. — Просто… мне нравится, как ты это делаешь.

— Что делаю?

— Видишь то, чего нет. Мы были в этом банке два часа назад. Там разруха, пыль и холод. А ты сидишь на полу в отеле и уже расставляешь там сковородки. Ты уже там готовишь, Игорь. Я прямо слышу, как у тебя в голове шкварчит.

Я усмехнулся и покрутил карандаш в пальцах.

— Это профессиональная деформация, Свет. Кто-то видит руины, а я вижу трафик и логистику. Кафе — это завод. Если станки стоят криво, деталь выйдет бракованной. А у нас деталь — это эмоция гостя. Она должна быть идеальной.

— Завод по производству счастья, — повторила она мои слова из кабинета Печорина. — Красиво звучит. Только вот рабочие на этом заводе скоро сдохнут от голода.

Только тут я понял, что в животе у меня урчит так, что можно перекричать шум улицы. Мы не ели с самого утра, если не считать того несчастного бутерброда, что мы купили по пути в отель.

— Чёрт, — я посмотрел на часы. Половина двенадцатого ночи. — Мы пропустили ужин.

— Мы пропустили всё на свете, — Света потянулась, хрустнув суставами. — Кухня в отеле уже закрыта. Только бар.

— В баре еды нет, только орешки, — поморщился я. — А мне нужно мясо. Белок. Мозгу нужно топливо.

— Я заказала, — она махнула рукой в сторону телефона. — Из «Золотого Тельца». Говорят, лучший ресторан в городе. Пафосный, дорогой, всё как ты любишь критиковать. Привезут через десять минут.

— «Золотой Телец»? — я скептически поднял бровь. — Название многообещающее. Надеюсь, они не идолов там жарят.

— Стейки они жарят. И салаты режут. Жди.





***





Еду привезли ровно через десять минут. Курьер в ливрее (серьёзно, в настоящей ливрее с позументами) вручил нам два огромных крафтовых пакета с золотым тиснением и исчез, получив щедрые чаевые от Светы.

Мы разгребли место на журнальном столике, сдвинув ноутбук.

Запах из пакетов шёл… сложный. Пахло дорого, но как-то неправильно.

Я достал контейнеры. Чёрный пластик, прозрачные крышки. Выглядело всё «дорого-богато». Стейк, гарнир из спаржи, какой-то салат с креветками.

— Ну-с, — Света потёрла руки и вскрыла приборы. — Давай дегустировать конкурентов.

Я открыл свой контейнер. Стейк лежал там, глянцевый, с идеальной решёткой от гриля. Он был полит густым коричневым соусом. Сверху — кусочки моркови, явно для красоты, потому что запаха от неё не было.

Я разрезал мясо пластиковым ножом. Оно поддалось легко, слишком легко. Внутри оно было равномерно розовым. Не кровавым, не серым, а именно кукольно-розовым.

Отправил кусок в рот. Пожевал.

Света тоже начала есть, с аппетитом накинувшись на салат.

— М-м-м, — промычала она. — Слушай, а неплохо. Соус такой… насыщенный. И мясо мягкое.

Я проглотил кусок. Он упал в желудок тяжёлым кирпичом.

— Света, — сказал я тихо, откладывая вилку. — Это не еда.

— В смысле? — она замерла с креветкой у рта. — Вкусно же.

— Это мертвечина, — я ткнул ножом в стейк. — Смотри. Текстуры нет. Волокна разваливаются, как мокрая бумага. Знаешь почему?

— Передержали?

— Нет. Его замариновали в размягчителе. Скорее всего, в какой-то алхимической дряни на основе кислоты. Они убили корову дважды. Сначала на бойне, а потом здесь, в этом маринаде.

Я подцепил на вилку каплю соуса.

— А это? Чувствуешь привкус? Сладкий, но в конце горчит и вяжет язык.

— Ну… есть немного. Я думала, это специи.

— Это не специи. Это усилитель вкуса «Ярость вепря» или что-то из той же серии от Ярового. Порошок, который обманывает твои рецепторы. Он кричит мозгу: «Это вкусно! Это наваристо!». Но на деле это просто химия.

Я с отвращением отодвинул контейнер.

— Они берут посредственное мясо, заливают его магией, чтобы скрыть отсутствие вкуса, и продают за бешеные деньги. Это обман, Света. Красивая упаковка для пустоты.

Света медленно опустила вилку. Аппетит у неё явно пропал.

— Ну вот, — вздохнула она. — Пришёл Белославов и всё испортил. А я так хотела поесть.

— Ешь, — разрешил я, снова берясь за вилку. — Топливо нужно. Калории там есть, белки тоже. Организм переварит. Но души там нет.

Я начал есть, методично пережёвывая «пластиковое» мясо. Мне нужно было набраться сил перед завтрашним днём. Но каждый кусок укреплял меня в одной мысли.

— Знаешь, почему мы победим? — спросил я, проглотив очередной кусок «Ярости вепря».

— Почему? — Света ковыряла салат, выбирая креветки.

— Потому что люди устали от суррогатов. В этом мире всё пропитано магией, но настоящей жизни в ней мало. Еда стала функцией. Закинулся порошком — сыт. Съел красивый пластик — получил статус.

Я вытер губы салфеткой и посмотрел на Свету.

— Скоро этот город узнает, что такое настоящая еда. Люди будут стоять в очереди к нам не за магией, Света. И не за шоу. Они будут приходить, чтобы почувствовать себя живыми.

Я обвёл рукой наш заваленный бумагами номер.

— Когда ты ешь настоящий стейк, который пахнет огнём и мясом, а не «вепрем», ты вспоминаешь, кто ты такой. Ты чувствуешь кровь, чувствуешь землю. Мы с тобой будем продавать им эту жизнь. Порционно. По двести грамм на тарелке.

Света смотрела на меня, забыв про еду. Её глаза блестели в свете мониторов. Она медленно вытерла губы салфеткой и улыбнулась — немного грустно, но очень светло.

— Знаешь, Игорь… — тихо сказала она. — Когда ты так говоришь… про мясо, про жизнь…

— Что? Звучит пафосно?

— Нет. Это звучит сексуальнее, чем любые стихи, которые мне читали.

Я хмыкнул, чувствуя, как краснеют уши.

— Доедай креветки, продюсер. Нам ещё смету считать. Сексуальность — это хорошо, но смета сама себя не сведёт.

Мы вернулись к работе. Но теперь в комнате висело что-то ещё. Понимание. Мы строили кафе и готовили революцию. И наше оружие было куда страшнее, чем магия Ярового.

Нашим оружием была правда. И она была вкусной.

— Игорь, — позвала Света через минуту.

— М?

— А в «холодном цехе» холодильники точно влезут? Там колонна мешает.

— Влезут, — уверенно сказал я, не глядя на план. — Я её обойду. Сделаем столешницу фигурной. Это даже удобно будет.

— Гений, — пробормотала она и снова застучала клавишами.

За окном спал город, наевшийся химических снов. А мы чертили карту его пробуждения.





***





Дверной замок щёлкнул тихо, но в ночной тишине этот звук прозвучал оглушительно.

Света ушла.

Она задержалась в дверях на секунду — я чувствовал это спиной. Наверное, хотела что-то сказать. Может быть, пожелать спокойной ночи не так официально. Или просто ждала, что я обернусь, отложу этот проклятый карандаш и скажу ей… что? Что она мне нравится? Что без неё я бы уже повесился на собственном фартуке в этом безумном городе?

Это была бы правда. Но правда сейчас была непозволительной роскошью. У меня на ватмане вентиляция пересекалась с канализацией, и если я не разведу эти потоки до утра, мой ресторан будет пахнуть не высокой кухней, а городским коллектором.

Я так и не обернулся. Просто кивнул в пустоту.

Шаги Светы затихли в коридоре, заглушённые мягким ковролином отеля.

Я остался один.

Адреналин, который держал меня в тонусе последние часы, схлынул, оставив после себя липкую, тяжёлую усталость. Она навалилась на плечи бетонной плитой.

Я отложил карандаш. Пальцы свело судорогой — я сжимал грифель так, словно хотел проткнуть стол насквозь.

Перед глазами всё плыло. Чёрные линии на белой бумаге начали танцевать, превращаясь в змей. Цифры сметы прыгали, как блохи. «Зона мойки», «горячий цех», «посадка» — слова потеряли смысл, рассыпавшись на буквы.

Я снял очки, бросил их на чертёж и с силой потёр лицо ладонями. Кожа была сухой и горячей.

Маска уверенного в себе шеф-повара, которую я носил весь день перед Печориным, Додой, Светой и даже перед самим собой, сползла. Остался просто сорокалетний мужик, запертый в чужом теле и чужом мире, который взвалил на себя неподъёмную ношу.

Империя Вкуса… Звучит гордо. А на деле — куча долгов, враг-монополист с магией и здание с призраками в подвале. И я, сидящий на полу в номере отеля посреди коробок и стаканчиков от кофе.

— Твоя самка ушла спать, — раздался знакомый голос совсем рядом. — А ты всё чертишь, шеф. Глаза красные, как у кролика-альбиноса.

Я не вздрогнул. Я ждал его.

Медленно повернув голову, я увидел Рата. Он сидел на краю стола, свесив лысый хвост, и деловито расправлял усы лапой. Откуда он взялся? Из вентиляции? Из-под кровати? Крыс умел появляться из ниоткуда, как дурная мысль.

— Она не моя самка, Рат, — ответил я, голос хрипел от усталости. — Она партнёр. И если я не закончу с вентиляцией, мы все прогорим. В прямом и переносном смысле.

— Прогорим… Хех, — Рат дёрнул носом, принюхиваясь к запаху остывшего «химического» стейка, который мы не доели. — Мои братья в городе говорят, что люди Ярового бегают, как ошпаренные тараканы. Ты знатно наступил им на хвост с этим своим чёрным соусом.

— Рассказывай, — я откинулся спиной на ножку дивана, вытягивая затёкшие ноги. — Что на улицах?

Рат спрыгнул на пол и подбежал ко мне. В его глазках-бусинках светился недобрый, но довольный огонёк.

— Хаос, Игорь. Прекрасный, упорядоченный хаос. Аптекари в шоке. Твои люди скупили многое, а что осталось — спрятали под прилавки, ждут повышения цены. Слухи ползут быстрее чумы. Говорят, что «Тёмный боб» даёт мужскую силу. Кто-то пустил байку, что это секретная разработка императорской кухни.

— Это был я, — усмехнулся я. — Через Доду.

— Хитрый жук, — одобрительно цокнул Рат. — Конкуренты в панике. В местных ресторанах пытаются понять, что делать. Они привыкли к порошкам. А тут — жижа. Они не знают, как её подделать. Яровой злится. Мои слышали, как его люди орали на поставщиков.

— Пусть орут, — я закрыл глаза. — Гнев — плохой советчик. Пока они ищут виноватых, мы запустим эфир. И тогда им придётся не орать, а догонять.

— Это только начало, шеф. Но что слышно про банк?

Вопрос прозвучал серьёзно. Рат перестал паясничать.

— Я сделал чертежи, — я кивнул на ватман. — Кухня встанет идеально. Но подвал…

— Пахнет там, — перебил Рат, нервно дёрнув шкуркой на холке. — Старыми деньгами и страхом пахнет. Я тебе говорил. Эхо там дурное.

— Мы его выветрим, — пообещал я. — Едой, вином и работой. Но мне нужно больше информации, Рат. Твои… друзья. Они могут разузнать чуточку больше и Гильдии?

Крыс замер, внимательно глядя на меня.

— Могут. Щели есть везде. Но то поместье — место опасное. Там магическая защита. Крысы не любят туда ходить. Это риск.

Он подошёл ближе, почти вплотную к моей руке.

— Мы своё дело сделали, Игорь. Информация течёт по трубам, как вода в стоке. Мы следим за врагами. Мои братья… они в предвкушении. Ты обещал Пир, шеф. Настоящий. Не объедки со стола, не корки от пиццы.

Он встал на задние лапы, уперевшись передними мне в колено. Теперь он был похож на маленького, требовательного рэкетира в серой шубе.

— Ты обещал.

Я посмотрел на него тяжёлым, но тёплым взглядом. В этом мире, где люди врали, предавали и носили маски, эта крыса была, пожалуй, самым честным существом. Он служил за еду и уважение. И ни разу не подвёл.

— Я помню, Рат, — тихо сказал я. — Я не забыл. Слово Белославова крепче, чем печати Печорина.

Я наклонился к нему.

— Как только откроем кухню… Как только дадим первый газ и прогреем плиты… Первой же ночью, когда все уйдут, я останусь. И я приготовлю.

— Что? — жадно спросил крыс. Усы его дрогнули.

— Огромный чан ризотто, — произнёс я, смакуя каждое слово. — Настоящего. Из риса, который я закажу специально.

Я начал описывать, и сам почувствовал, как рот наполняется слюной.

— Я возьму лучший куриный бульон, золотистый, наваристый. Я буду вливать его в рис по половнику, не переставая мешать, пока каждое зерно не напьётся и не станет кремовым, но твёрдым внутри. Аль денте.

Рат слушал, замерев, как под гипнозом.

— Я добавлю туда белых грибов, обжаренных на сливочном масле с тимьяном. И, в самом конце, — я сделал паузу, — я вмещаю туда гору пармезана. Настоящего, твёрдого, острого. И кусок холодного масла. Чтобы оно стало гладким, тягучим…

Крыс громко сглотнул.

— Никакой химии? — прошептал он. — Никакого «Вкуса грибов» из пакетика?

— Только честные продукты, Рат. Только рис, бульон, грибы, сыр и вино. Лучший рис в Империи для Короля крыс и его свиты.

Глаза Рата заблестели влажным блеском. Он облизнулся длинным розовым языком.

— Ризотто… — повторил он, пробуя слово на вкус. — Звучит как музыка. Смотри не обмани, шеф. Мы помним добро, но и голод помним крепко. Крысиная память — она такая. Если обманешь — мы сожрём твою проводку. Всю.

— Я не обману, — я протянул руку и осторожно почесал его за ухом. Он не отстранился. — Но мне нужны «уши» в стенах Гильдии, Рат.

— Будут тебе уши, — буркнул Рат, млея от почёсывания. — И глаза будут. И носы. За такой рис мы тебе план поместья составим подробнее, чем у архитектора.

Он отстранился, отряхнулся, возвращая себе важный вид.

— Ладно. Ты меня убедил. Готовь своё меню, шеф. А я пойду. Надо собрать стаю. Сказать им, чтобы готовили животы.

Он метнулся к углу комнаты, где тень была гуще всего, и растворился в ней так же бесшумно, как и появился. Лишь едва слышный шорох лапок по плинтусу подтвердил, что мне это не привиделось.

— Удачи, проглот, — сказал я в пустоту. — Всё будет в лучшем виде.

Я с трудом поднялся с пола. Колени хрустнули. Подошёл к столу, посмотрел на чертёж. Вентиляция. Потоки воздуха. Теперь я знал, как это сделать. Решение пришло само собой. Я провёл две линии, соединяя вытяжку с шахтой.

Всё.

Я щёлкнул выключателем настольной лампы. Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь светом уличных фонарей за окном. Город спал. Стрежнев спал, переваривая химические ужины и видя синтетические сны.

Но где-то там, в канализации и подвалах, уже шептались крысы о грядущем пире. А в аптеках пылились пузырьки с соевым соусом, готовые завтра стать золотом.

Империя Вкуса строилась. Пока — на бумаге и на крысиных обещаниях. Но фундамент был заложен.

Я рухнул на кровать прямо в одежде и провалился в сон раньше, чем голова коснулась подушки.





