Глава 1. Ты теперь миссис Брошенка





Вета.

Маша уснула быстро. Я коснулась тыльной стороной ладони её щеки, нос тёплый, рука раскрыта рядом с лицом, на подоконнике дремлет плюшевый заяц. Я поправила одеяло и тихо вышла из детской.

На кухне пахло мятой, чай остывал в белой кружке, на стене чуть звенели стеклянные подвесы рамок. За окном тянулся Петербург, в нём начались белые ночи — слишком светло для того, что у меня внутри.

Телефон вздрогнул. Аля прислала видео и одно слово: “Срочно!!!”.

Надо открыть, раз так просит.

На превью — крыша новостройки, тёмное стекло, блики прожекторов. Я нажала и сначала смотрела без звука. Женщины в вечерних, мужчины в костюмах смеялись и чокались бокалами. Камера качнулась — в центр попал мой Артём. Белая рубашка без пиджака, рукава закатаны выше кистей. Рядом блондинка в алом. Он сказал, что‑то прямо в камеру и широко улыбнулся. Я включила звук и услышала свой конец.

Он сказал: «Дорогие мои, всё решено. Брошу дурочку‑жену. Свобода. За нас».

Смех. Чоканье стекла. Девушка в алом подняла бокал и коснулась его губ. Ему это понравилось. Камера поймала жаркий поцелуй. За кадром крикнули «горько». Это было и смешно, и мерзко одновременно.

Я поставила чашку так резко, что чай плеснул через край. Капля медленно поползла к кромке. Я вытерла её салфеткой и только тогда заметила, как дрожит рука. Вдох. Выдох. Ещё раз. Снова треск уведомления — мессенджер.

Аля: «Он с ума сошёл? Позвони ему. Ты там как? Жива?»

Я печатала «всё нормально», пальцы спотыкались о буквы, потом стёрла. Написала Артёму: «Ты серьёзно. Возьми трубку. Давай поговорим. Ради Маши хотя бы». Внизу мелькнуло «прочитано». И тишина.

Отмотала видео на начало. Он поднимает руку, приобнимает её за талию. На запястье блестят часы, ловят белый свет прожекторов. Он всегда любил такие детали — металл, стекло, ровные линии. В его жизни всё должно было быть красиво. Я когда‑то гордилась, что умею подстроить для нас эту красоту. Носила белое, чтобы рядом с ним сверкать сдержанно. Готовила зелёные, наиполезнейшие коктейли, чтобы он правда чувствовал себя лучше. Он морщился, но пил за компанию. А я откладывала сладкое и вела наш календарь, кружочки в “те самые” дни. Про второго ребёнка говорили полушутя, он кивал и целовал меня то в нос, то в висок. Тогда мне этого хватало.

Теперь кто‑то другой целовал его в губы. И делал это перед камерами, не стесняясь.

Я выключила видео и пошла к Маше. Её дыхание — ровное и горячее. На стене рисунок: три человечка и ещё один маленький. Девочка с жёлтой полоской волос — «я». Дальше «мама» в длинном платье и с короной, я каждый раз смеялась. Потом «папа» с широкой улыбкой. Справа кружочек с ножками‑палочками — «братик». Я сказала тогда «пусть будет так», а Артём уехал в командировку.

Пискнула почта. Не хотела смотреть. Лучше бы не смотрела. Но открыла.

Коротко: «Уведомление о принятии искового заявления о расторжении брака». Дата, номер участка. «Заявитель: Костров Артём Сергеевич». «Вас уведомляют». «Электронная версия направлена».

Я села прямо на пол. Холод плитки поднялся до колен. Сердце стучало в затылке. Слёзы будто застыли комками. Руки не слушались.

Снова загудел телефон — звонила Алиска. Я сняла вызов и написала: «Прости, котик, перезвоню утром». Она прислала обнимашку и алое сердечко. Там, за экраном, у меня были люди. Здесь — шорох стиральной машины, Машино сопение и чайная ложка, что дрожала от моего дыхания.

Я налила холодной воды, сделала глоток — вкуса не было. Открыла ноутбук. Пустой файл смотрелся как белая стена. Напечатала: «Меня удалили из жизни одним движением пальца. Навели на иконку, нажали — и всё. Новый статус. Новая блондинка. Новая свобода». Вышло зло и слишком ровно, как чужой пост. Представила, как это пойдёт по чатам. Кто‑то напишет «сама виновата», кто‑то — «держись, милая». От обоих станет хуже.

Выделила и удалила. Смотрела на белый экран и вспоминала, как мы с Машей лепили пирожные из пластилина, а Артём зашёл на минуту, поцеловал нас обеих и побежал дальше. Пах дорогим лосьоном и кофе. Я сказала: «Ешь салат, меньше сигар». Он засмеялся, щёлкнул меня по попе, кивнул и ушёл. Я осталась довольная своей заботой, будто от этого можно удержать человека.

Снова включила видео уже со звуком. Голоса путались — «свобода», смех, «повтори тост». Девушка в красном сказала «скоро», показала безымянный палец, а он прижал её так же, как раньше прижимал меня на кухне под Машин смех.

«Позвони мне», отправила ещё раз. «Ты отец. Договоримся хотя бы о Маше».

Опять «прочитано». И снова пустота.

Хотела выплакаться, не смогла. Душ внутри сжался в кулак. В ванной плеснула в лицо холодной водой. В зеркале была вовсе не королева: красные глаза, мокрые ресницы. Выдохнула и беззвучно усмехнулась: хороша.

Пискнул ноутбук. Новое письмо с сухим адресом. «Проект соглашения». Внутри три строки: «Мой клиент просит вас подписать прилагаемое соглашение. В случае согласия прошу ответить письменно. С уважением». Ни «здравствуйте», ни имени. Внизу — «Дмитрий Градов, адвокат». Вложение: «Соглашение‑Костров‑Кострова.pdf».

Я уставилась на это. Моё имя рядом с его фамилией. Когда‑то это казалось красивым. Мы даже спорили, чью фамилию возьмёт второй ребёнок. Я хотела двойную. Он смеялся, что ребёнок не справится с такой длиной. Решили поговорить потом. Теперь “потом” случилось иначе.

Курсор замер над конвертом. Казалось, нажму — и из письма вылезет змея. Но надо знать, что он там для меня приготовил. Я догадывалась: деньги‑слёзы на Машу и удобный для него график. Никаких претензий. Никаких вопросов.

Я делала макеты для юрфирм — тогда такие буквы казались обычными. Сейчас эти буквы были про мою жизнь.

Зашла в детскую, поцеловала Машу в макушку и вернулась в коридор — читать не рядом с ней. Свет из кухни вытянулся прямоугольником. Я прислонилась плечом к стене и снова посмотрела на вложение.

Почти нажала, потом отдёрнула руку, будто боялась обжечься. Ладонь вспотела, палец соскользнул.

Смс от неизвестного номера. «Елизавета, я завтра привезу кольцо Лане. Прошу не устраивать сцен. Мы взрослые». Ещё одно: «Подумай о Маше» и улыбающийся смайлик. Я щёлкнула по экрану, как по комару, и стерла это лицо.

Включила свет. На столе — моя кружка. Мятный чай стал едким и холодным, как металл. Я поставила кружку в мойку и машинально вытерла столешницу. Когда мне страшно, я всегда начинаю вытирать стол. Кажется, если поверхность блестит, то жизнь тоже может блеснуть.

С улицы тянуло дымком шавермы и сладким, как от сахарной ваты. Лето. Гул двора был ровный. Хотелось выбежать и идти, куда глаза глядят. Бесполезное желание. У меня спит ребёнок. У меня открыто письмо.

Я снова навела стрелку на вложение. Никаких змей не существует, есть только буквы. Я дизайнер, я привыкла к буквам. Они страшны, когда связаны в определённые фразы. Я кивнула самой себе и нажала. Документ открылся.

Аккуратные пункты, отступы, подпункты. Первое слово ударило как ругательство: «Стороны признают». Дальше — алименты. Сумма меньше, чем платим за садик и Машины занятия музыкой. «График по договорённости». «Стороны не имеют претензий». «Согласна».

В животе обожгло, ладони сжались в кулаки. Закрыла документ. Снова открыла. Всё ясно и без обмана. Они всерьёз думают, что я это подпишу.

«Нет», сказала я вслух. Ложка на столе отозвалась звоном.

Ещё письмо — уже из суда. Назначили предварительную дату. Я сделала глубокий вдох, как нас учили на йоге. На четыре — вдох. На шесть — выдох. Ещё раз. И ещё. На обратной стороне Машиного рисунка крупно написала три слова: «Не подпишу. Никогда».

В окне бледнело небо, хотя было ещё темно. Птицы пробовали голоса. На соседнем балконе кто‑то кашлянул. Иногда чужой кашель лучше напоминаний. Мир живой. И я тоже.

Снова всплыло окно с письмом: «Проект соглашения. Открыть сейчас». Я будто опять услышала Машино сопение. Вернулась в детскую, проверила — спит. Рука лежит поверх одеяла лодочкой. Я не стала прикрывать. Ей не холодно.

На кухне положила ладонь на тачпад. Рука казалась чужой — спокойной, правильной, той, какой я старалась быть все семь лет брака. Эта женщина нажала бы «согласна». Другая, которую я чувствовала сейчас, рычала и говорила «нет». Я выбрала вторую.

Но прежде открыла блокнот и написала план на завтра. Позвонить юристу, которого советовала подруга Алиса. Попросить воспитателя оставить Машу после тихого часа. Позвонить в студию по собеседованию и не отменять. Переставить кровать к стене, подальше от окна, чтобы ей спалось спокойнее. Сварить борщ. Купить красные тюльпаны. Последний пункт, наверное, лишний, но пусть будет.

Закрыла блокнот. На экране мигал серый треугольник «Открыть сейчас». Я погладила его пальцем, будто он живой, и нажала. Поверх документа всплыло новое письмо: «Извините за поздний час». Отправитель — Дмитрий Градов. «Елизавета, завтра принесу бумагу, где всё по‑человечески. Если не хотите говорить со мной, скажите, кому передать». Внизу номер.

Я смотрела на это письмо, будто не понимала, из какого оно мира. В этом мире кто‑то извинился. Кто‑то пообещал бумагу по‑людски. И кто‑то спросил меня, чего хочу я.

Экран погас и включился снова. Тема первого письма мигала, как вызов. Я подвела курсор к слову «подписать», убрала руку, посмотрела в окно, потом на дверь, услышала, как Маша шепчет во сне, и сказала в пустоту ноутбука тихо:

«Нет».

Телефон мигнул голосовым. Я нажала. Бархатный голос Артёма: «Я люблю другую. Прости». Следом пришла блокировка и новая иконка. Он удалил меня из друзей.





Глава 2. Он всегда решает все быстро.


Артём

Шум вечера сел в уши, как вата. На крыше остыл летний ветер, гостей развезли, а Лана всё ещё светилась, будто внутри у неё горела маленькая гирлянда. Алое платье держалось на узких лямках, от кожи тянуло сладким, похожим на ваниль и яблоко с корицей. Она взяла меня за рукав и почти шепнула, хотя рядом никого не было.

– Поехали. Я не хочу ждать до завтра. Очень хочу сейчас.

Мы поехали в отель, который я знаю наизусть. На стойке регистрации кивнули, лифт глубоко вздохнул, шторы в номере сползли, как тяжёлая вода. Я снял с Ланы туфли и поставил рядом, пятками вместе. Она смеялась и пробовала на вкус каждое прикосновение, будто проверяла, правда ли это с ней. В голове было чисто и легко. Никаких разговоров про правильную еду, никаких списков на холодильнике, никаких просьб лечь пораньше, потому что завтра садик. Только мы, голая спина, тёплая ладонь, стекло окна со следами её длинных пальцев.

На тумбочке задрожал телефон. Высветился Павел Сергеевич. Лана кивнула.

– Тёма, возьми. Он не любит ждать.

Я отошёл к окну.

– Ну что, жених, как ты? Сроки-то горят. Где дата? Где кольцо? Бляха‑муха, ты вообще понимаешь, что люди смотрят.

– Павел Сергеевич, всё понимаю. Завтра едем к ювелиру. Через неделю озвучим дату. Без шума.

– Без шума, говоришь? Костров, ёшкин кот, – проворчал он, но голос смягчился. – И чтоб твоей этой… как её… жены не было в новостях. Хочешь жить красиво – держи картинку чистой. Понял?

– Понял.

– Пап, ты же обещал, – сказала Лана. – Старайся не ругаться.

– Стараюсь, лапочка. Но вы давайте, шелупонь свадебная, не тормозите, – вздохнул он и отключился.

Лана покрутила моё кольцо у себя на пальце.

– Завтра, – сказал я. – Кольцо будет завтра.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ты ещё скажи «вот те крест», – она рассмеялась и мелко перекрестилась.

Когда Лана ушла в душ, я набрал Дмитрия. Он взял с первого гудка. Голос был ровный, как лёд.

– Нужна бумага сегодня ночью. Минимальные выплаты. Время с Машей – когда мне удобно. Без длинных предисловий, коротко и ясно.

Он помолчал.

– У тебя ребёнок, Артём. Осторожнее.

– Сделай так, как я сказал. Мне нужна тишина. Большая продажа на подходе. И ещё. У неё завтра собеседование. Позвони и скажи, что сейчас плохой фон, лучше отложить. Не хочу, чтобы она мелькала. Напряжение и так выше крыши.

– Ты просишь вмешаться в её работу. Это грязно.

– Иногда иначе нельзя. Присылай проект. Я на связи.

За дверью шумела вода, ровно, как дождь. Я открыл Ланин профиль и снял короткое видео, как она, смеясь, прячет лицо в полотенце. Выкладывать нельзя – Павел Сергеевич рычит при одном намёке на лишние детали. Я просто сохранил. Лана вышла из пара, прижалась ко мне спиной и провела пальцем по моей ладони.

– Кольцо. Сегодня хотя бы примерим.

– Примерим. И выложим историю в ленте. Одно слово: «Скоро».

– Ты любишь показывать, – она улыбнулась, но не спорила. Сняла кольцо с моего правого пальца, надела на свой безымянный, посмотрела в камеру и мигнула. Пальцы чуть дрожали. В кадре мы были красивыми – красный и белый, ровные линии. Я так всегда и хотел.

В два ночи пришло письмо. Дмитрий прислал проект. Сверху было коротко: «Согласен ли твой клиент на такую редакцию». Я пролистал. Цифры мягкие, удобные. Время с Машей – когда смогу. Никаких претензий. Подпись без условий. Ровно, как надо.

Я отправил документ Вете. Напечатал: «Подпиши. Так всем будет легче. Подумай о Маше». По привычке поставил смайлик и сразу стёр. Закрыл ноутбук. Лана уже спала. На щеке тень от ресниц, губы приоткрыты. Я тронул локон и представил, как нам будет легко в апартаментах на набережной. Панорамные окна, кухня‑остров, красные бокалы на столешнице. Дальше всё само.

Телефон снова завибрировал. Павел Сергеевич.

– Слушай сюда. Если через неделю не будет официальной даты, я снимаю деньги. Раз и навсегда, и это не шутка. Бл..ь, разберись уже, жених. Хватит ленту кормить. Мне нужна бумага.

– Есть. Дата будет, — я знаю, что хочет услышать будущий тесть.

– Делай и без глупостей. Лана хрупкая. Не вздумай её позорить. Из‑под земли достану, жених, – он тяжело выдохнул в трубку и отключился.

Я стоял в темноте и раскладывал завтрашний день. Кольцо. Завтрак. Салон платьев. Звонок нотариусу. День сам проложит дорогу. Я такие дни люблю.

С утра мы поехали к ювелиру. Лана примеряла, смеялась, спрашивала, как сядет под вырез, не потонут ли камни в вечернем свете. Я кивал, платил, ловил её взгляд в зеркале. Она радовалась искренне, как девчонка на качелях. Потом мы заехали на кофе. Лана надела кольцо, подняла руку к свету и посмотрела на меня.

– Теперь я невеста по‑настоящему, – сказала тихо.

Мне понравилось, как это звучит. «По‑настоящему». Я достал телефон и написал Дмитрию: «Готовь заявление о расторжении в ускоренном порядке и чёткий график встреч с ребёнком. Без длинных слов. Мы взрослые, разошлись и идём дальше». Ответа не было. Мне это не понравилось. Я отправил ещё один смайлик – лишний, но пусть.

Днём я заехал в офис. Коллеги похлопали по плечу. Один шепнул: видел видео, огонь. Другой спросил: когда отметим. Я улыбнулся. Пусть завидуют. Человек имеет право на счастье. Я за это счастье работал. Ночи без сна, бесконечные встречи, душные залы, где пахнет пластиком и дорогими духами. Я это заслужил.

Открыл ленту. Там уже лежала Ланина история: скользящий кадр, её рука с кольцом, моя тень на стене. Подпись: «Скоро». Сердечки и огни посыпались потоком. Внутри приятно дёрнулось. Никогда не надоедает, когда люди ставят лайки.

Поздним вечером позвонил Павел Сергеевич. Сорвался с первого слова.

– Ну что, красавец. Дата есть, бумага будет, салон заказан. Отлично. Только берегись глупостей. И чтоб эта твоя бывшая рядом не мелькала. Я грязь возле дочери не потерплю. Понял?

– Понял, – ответил я коротко, почти по‑военному.

– Вот и чудненько. А теперь шевели булками, поцелуй мою девочку и скажи, что папа за вас рад.

– Скажу.

Я вернулся в комнату. Лана лежала поверх покрывала и листала телефон. Подняла глаза.

– Папа опять ругался?

– Немного. Он старается.

– Стараться надо тебе, – сказала она мягко и ткнула меня локтем. – Дата. Кольцо. Никаких сцен. Я не люблю скандалы.

– Никаких, – пообещал я и поцеловал её в кончик носа. Она улыбнулась. Я тоже.

Поздней ночью пришло короткое письмо от Дмитрия. Он сообщил, что выходит из моего дела. Без объяснений. Я перечитал два раза и только тогда заметил второе письмо – от его партнёра. Одно слово: «Уволен».

***

Дорогие мои читатели!

Добро пожаловать в новую историю, а она будет далеко не простая для нашей девочки,



ИЗМЕНА В СЕТИ!

Думаю вы догадываетесь, что в жизни такая ситуация очень распространенная.

Пожалуйста поддержите книгу на старте звездочкой,

вам не сложно, а автору очень приятно.



Не забывайте добавлять книгу в библиотеку и подписываться на профиль автора,

так вы не потеряете историю и будете в курсе всех обновлений.



И да визуалов в книге будет мноооого ))), я их очень люблю вам показывать.

Итак, погнали ))



С любовью, Алина Летняя‍❤️‍





Визуальные образы.




Дорогие мои читатели, давайте познакомимся с нашими героями поближе.

Елизавета Андреевна Кострова, 30 лет, по профессии она арт-директор, мама замечательной девочки Машеньки, Любящая жена и хорошая хозяйка, 7-лет в законном

и, как она думала, счастливом браке.





Артём Петрович Костров, 36 лет,, директор по продажам премиальной недвижимости,

девелопер, его кредо - командировки, показная состоятельность, культ имиджа,

а еще ночные клубы, бары, рестораны и конечно... красивые женщины...





Лана Павловна Завадская, 26 лет. Любовница Артёма Кострова. Больше мы пока о ней ничего не знаем, но думаю блондинка скоро себя проявит.





Глава 3. Чужая боль — это тоже факт.


Дмитрий

Мне всегда было проще с бумагами, чем с людьми. Бумаги не врут, не плачут и не целуются на лестнице назло кому‑то. В делах вроде Кострова я включаю режим хладнокровной рыбы. Я собираю факты, раскладываю по полочкам, предлагаю спокойный выход. Сегодня я шёл именно так — до тех пор, пока не увидел её.

Переговорная комната на третьем этаже была слишком яркой для Питера. Белые стены, чистые стеклянные двери, черные кожаные кресла, стол, на котором стоял стакан воды со льдом. Женщина в белом пиджаке сидела прямо, как будто внутри у неё затаилась сжатая пружина. На губах — светлая помада, под глазами — следы бессонной ночи. Взгляд спокойный. Только кольцо на руке пару раз задело вскользь по столешнице, и этот тихий звук я отчётливо услышал в пустом кабинете.

— Дмитрий Градов, — представился я. — Давайте попробуем договориться без войны. Чем раньше это произойдет, тем спокойнее вашему ребёнку.

— Я Елизавета, можно коротко Вета, — сказала она. — Да, правильно, начнём с Маши.

Она сразу положила на стол то, что у других спрятано внизу, между “прочим”. Садик. Сон. Еда. Привычные игрушки. Один и тот же распорядок дня, ее кроватка и плед, она спит с любимым игрушечным котом рядом. Мы говорили не о том, с кого из родителей начнутся выходные, а о том, чтобы девочка не вздрагивала по ночам. У неё это случается, когда резко меняют место. Я слушал и отмечал в голове, как метки в браузере: психолог сада, распорядок, кто забирает, когда, контакты на экстренные случаи.

— Ваш муж настаивает на свободном графике, — сказал я. — Он много работает и часто уезжает. Он обещает участвовать в воспитании девочки, но только когда он сможет.

— Когда сможет, — повторила Вета. — Маша не чемодан. Её нельзя носить между его настроениями. Ей пять лет. Она пишет слово “папа” по буквам и очень старается. Это всё, что я сейчас могу сказать.

Я кивнул. Это был тот случай, когда правильные слова про компромисс звучали как издевка. Мы прошли по деньгам. Она не торговалась и не изображала героиню, которая “ничего не надо, лишь бы был мир во всем мире”. Она просто сказала:

— Пусть он платит столько, чтобы Маше хватало на жизнь, а не на показуху, и чтобы это было вовремя. Большего мне не надо.

Я открыл папку, там лежал проект, который Артём просил отправить. Сумма, от которой у меня сводило зубы, я ведь знал сколько он зарабатывает. Гибкий график “по договорённости сторон”, который на деле означает полнейший хаос. Подпись — без условий. Дешево и удобно только ему. Я положил бумагу обратно и почувствовал странный жар, где‑то под рёбрами. Это не профессионально, но иногда попасть в чужое горло взглядом, увидеть, как человек судорожно сглатывает, но при этом держит себя в руках и не истерит — тоже часть моей работы.

— Вы хотите войны, Елизавета? — спросил я честно. — С постами в сети, видео, с грязью. С победой любой ценой?

— Я хочу, чтобы он один раз пришёл и сказал правду, — ответила она. — Что любит другую, что ему надо жить красиво. Не текстом, не смайликом, а голосом. Я хочу, чтобы у Маши был не идеальный папа для фотографий, а живой человек, который приходит вовремя, а войн я точно не хочу. Но если он будет бить по нам, я буду защищаться.

Она сказала это спокойно, без дрожи и мне впервые за долгое время стало стыдно за бумагу в моей папке. Знаете такой испанский стыд, когда ты не виноват, но за чужие поступки, стыдно именно тебе.

Женщина не суетилась, не умоляла, просто сидела в кресле и смотрела мне в глаза. Они у нее кстати красивые, серо-голубые с поволокой… В этот момент время для меня словно остановилось, я нырнул в них, почувствовал такую глубину, что сердце ухнуло и на миг будто остановилось, а потом понеслось вскачь.

Мы встали почти одновременно. Я взял со стола стакан и подал ей, потому что заметил, как ее губы стали сухими. Она сделала маленький глоток и вернула. Мы вышли в коридор, там пахло кофе из автомата и запахом города, выхлопами автомобилей и сыростью, присущей поздней весне.

Дверь соседней переговорной распахнулась. Смех ударил прямо в стекло. Костров шёл в обнимку с высокой блондинкой в алом. Той самой из его онлайн. Он бросил на Вету короткий взгляд и так легко, почти насмешливо, произнёс:

— Привет, Лиз. Не делай вид, что мы не знакомы и лучше сразу привыкай, Город наш не такой уж и большой, будем часто пересекаться. Я ж лицо медийное, да и ты по работе мельтешишь здорово. А что поделать теперь у меня новая семья.

Он наклонился к девушке и поцеловал её при нас. Я почувствовал, как у меня сами собой сжались кулаки. Глупо. Ненужный жест, но я ничего не смог с собой поделать. Вета не дрогнула. Только застегнула замок на куртке и подтянула ремешок сумки, как будто вспомнила, что несёт с собой что-то очень дорогое и важное ее сердцу.

Когда они скрылись за поворотом, я понял, что не смогу делать вид, будто всё в порядке. Я достал телефон и написал партнёру: “Снимаюсь с дела Кострова. Немедленно”. Отправил, хотя знал, чем это для меня закончится.

— Елизавета, — сказал я тихо. — Если вы подпишете то, что он прислал, вам будет больно много лет. Я не могу этому содействовать. Я выхожу из его дела. Если захотите, помогу вам уже как независимый юрист. Не из жалости, а профессионально и по‑настоящему.

— Я подумаю, — ответила она. — Спасибо, что сказали это сейчас, а не потом, когда бы все закрутилось и мне бы было больно…из-за Маши.

Мы разошлись у лифта. Внутри поднялось то странное чувство, которое я давно в себе не любил: злость на собственную профессию. Она нужна людям, но люди иногда с её помощью делают гадости чище и ровнее, чем без неё.

Партнёр позвал сразу. Я вошёл в кабинет и поймал его тяжёлый взгляд.

— Ты что творишь, Дима, — сказал он без прелюдий. — Клиент крупный, связка с инвестором, с самим Завадским, перспективные дела. Из‑за твоей… принципиальности мы теряем деньги.

— Это не принципиальность, — ответил я. — Это граница и, если хотите… порядочность, там ребёнок и человек, которого сейчас вытирают лицом о коврик. Я не буду это оформлять.

— Оформлять будет кто‑то другой, — отрезал он. — А ты — свободен. С завтрашнего дня.

Он думал, что меня резко переклинит и я возьму свои слова обратно. Нет, не переклинило. Удивительно спокойно стало. Я подписал бумаги об уходе, сложил в папку дипломы, вытащил из ящика белую кружку с крошечной трещиной на ручке — единственную вещь, к которой почему‑то привязался и ушёл.

На улице пахло дождём, на горизонте темнели мохнатые, тяжелые тучи, хотя небо над головой еще было чистым и высоким. По дороге до парковки я вспомнил, как однажды дал себе обещание никогда не лезть туда, где всё горит. Сегодня я его нарушил, но было ощущение, что поступил правильно.

По дороге домой уже вечером я набрал короткое письмо. “Елизавета, извините за поздний час. Я принесу бумагу, где всё по‑человечески. Если не хотите со мной говорить, скажите, кому передать”. Номер телефона — внизу. Отправил. Через минуту пришёл ответ от сервера: доставлено.

Дома я снял пиджак, поставил чайник и впервые за месяц просто сел, без дел, без встреч. Тишина звенела. С кухни было видно окно. Небо в нём медленно светлело, хотя на часах было ещё далеко за полночь. Белые ночи, те, что заставляют город дышать как человека, который никак не может уснуть.

Телефон загудел. Номер незнакомый.

— Градов? — спросил грубый мужской голос. — Это Завадский. Ты чего там устроил. Ушёл, значит, да? Из‑за бабьих слёз? Ешкин кот, профессионал называется.

— Здравствуйте, Павел Сергеевич, — сказал я спокойно. — Я не буду давить на женщину через ребёнка. Ни у вас, ни у Кострова нет прав на чужую жизнь только потому, что у вас есть деньги.

Он помолчал, потом выдал своё привычное:

— Бляха‑муха. Какие же слова красивые. Ладно, живи как знаешь, но учти. Лана у меня одна. Любая грязь рядом с ней — и я устрою баню без веника всем, кто это затеял. Ты меня понял?

— Я понял, — сказал я. — А вы поймите, что грязь начинается там, где врут.

Он угрюмо фыркнул и отключился. Я поставил кружку на стол и понял, что ладонь слегка дрожит. Не от страха, а от того, что слишком долго держал себя в узде.

Я открыл ноутбук, набросал для себя четкий план: какие документы нужны, чтобы зафиксировать режим Маши; как оформить временный порядок встреч, если договориться не получится. Кроме этого, написал кому позвонить из детских психологов, и какие свидетели реального ухода за ребёнком могут быть у Веты. Всё это — на случай, если она позвонит и скажет “да”. Если скажет “нет” — тоже пойму.

Почта мигнула. В теме письма было пустое “перешлю”. Внутри — ссылка на видео. Та самая крыша. Белая ночь. Костров в белой рубашке и девушка в алом рядом. Он говорит в камеру, поднимает бокал и улыбается. Я выключил звук на второй секунде не потому, что не знал, что он скажет. Я слышал это уже сегодня в кабинете и мне этого хватило.

Видео пришло ещё раз, уже с другого адреса, потом в мессенджере — “видел?”. Потом ещё раз — от знакомого журналиста с подписью “комментировать будете?”. Смешно. Никогда не хотел быть героем таких рассылок, но, похоже, договориться тихо у них не выйдет — даже если Вета очень этого хочет.

Я написал ей ещё одну строку: “Получил видео.



Не отвечайте сейчас. Выспитесь. Завтра предложу нормальный порядок для Маши”. Увидел, как буквы ложатся в строку, стер слово “нормальный” и написал “спокойный”. Отправил. Закрыл ноутбук.

Перед сном поймал себя на глупой мысли, что куплю Маше кисточки и хорошую бумагу. Не знаю, почему это влезло в голову. Наверное, из‑за детской расчёски, которую я заметил в Ветиной сумке, и рисунков, о которых она говорила. Бывает, что одна маленькая вещь рассказывает о человеке больше, чем вся биография.

Я погасил свет. За окном не стало темнее. В такие ночи город похож на человека, который держит себя в руках и не даёт себе заплакать. Засыпал я медленно и впервые за долгое время без привычного внутреннего холода.

Утром на телефон упало уведомление из суда с назначенной датой предварительного слушания. Почти сразу позвонил бывший партнёр и предложил вернуться, если “перестану строить из себя рыцаря в доспехах”. В тот же миг пришло короткое сообщение от Веты: “Встретимся. Сегодня после обеда. Нужно поговорить про Машу”.





От автора!


Дорогие мои читатели, приглашаю в другие мои романы.

Вы можете окунуться в мою соавторскую, только что завершенную историю



"Папа в разводе. Меня вербуют в женихи" Мария Шафран и Алина Летняя



— Ты послушай что ты говоришь! Я для семьи на все готов, стараюсь для тебя и детей. Ответь. Почему? Чего тебе не хватает? — я спешил с рейса домой, думал меня там ждут, любят и ценят.

— Я сменила приоритеты! Хочу головокружительную карьеру, а не мужа с работы ждать, борщи варить, да с детьми сидеть! — жена запихивает норковую шубу в чемодан, набитый брендовыми вещами. — Детей оставляю тебе, мне они не нужны, будут только мешать!



Её слова — удар ниже пояса. Вчера я был уверен, что у меня есть всё. Сегодня я оказываюсь в отчаянном пике, а еще мне грозит списание с лётной работы, а это — конец. Всё, чем я жил рушится.



Но я — пилот. Я не сдаюсь, когда теряю высоту! Я беру штурвал в свои руки. Мои дети — мой новый экипаж и вместе мы выровняем курс. На счастье!





*** Приглащаю в мои завершенные истории ***



"Помощница для сына генерального". Алина Летняя и Мария Шафран



— Отпусти, сейчас же! Слава, ты спятил, а ну убери от меня свои ручищи, — отбиваюсь, гордо вскидываю подбородок и задираю голову, Не выдерживаю и утыкаюсь лицом в каменные мышцы, обтянутые тонким свитером. Вячеслав гораздо выше и намного сильнее меня.

— Ой-ой-ой, ты что недотрога, да? А девочка у нас оказывается с характером. Ну что ж, так будет даже интереснее. Люблю, когда мне оказывают бурное сопротивление. Меня это даже немного заводит.

Ты все равно станешь моей! Хочешь поиграть? Ладно, но запомни, что это всего лишь вопрос времени и моего терпения.

Я - отличница и правильная девочка, у которой есть лишь ее мечты о счастье, но при этом нет ни гроша за душой. Он - сын генерального директора, мажор и баловень судьбы, моя абсолютная противоположность. Говорят, что от любви до ненависти один шаг… А сколько шагов мне нужно сделать обратно, чтобы простить и вновь полюбить?

В тексте присутствует обсценная лексика. 18+





"После измены. Стань навсегда моей" Алина Летняя и Мария Шафран



— У тебя роман на работе? С этого ты решил начать отмечать нашу годовщину?

— Лина? Ты как тут оказалась? Ты же поехала к маме, — муж стаскивает с себя девицу, а она будто бы даже не понимает, что их застигли врасплох. И кто? Я - законная жена! И конечно же я услышала извечное: "Дорогая, это совсем не то, что ты подумала!"



Я думала, что мы с супругом — добропорядочная семейная пара, я верила и любила его! А он втоптал наши отношения в грязь! Меня устроит только РАЗВОД! Но похоже, что муж с этим не согласен.





Развод. В стиле аргентинского танго. Алина Летняя, Мария Шафран

Танго — это страсть, но за ней всегда следует разрыв. Я выходила замуж по любви за красивого, страстного аргентинца, покорившего меня в Петербурге. А после свадьбы оказалась в золотой клетке. Мой муж из романтика, что учил русские слова на набережной, превратился в тирана, который требует беспрекословного подчинения. Его мать мечтает выжить меня из дома, а бывшая невеста плетёт интриги за моей спиной.



Я решила бежать, но в чужой стране, без денег и связей, это почти невозможно. Я здесь никто. Случайная встреча с парнем, моим соотечественником, дарит мне надежду на спасение.



Успею ли я вырваться из золотой клетки, прежде чем страсть мужа обернется ненавистью? И можно ли вообще доверять мужчинам после того, как предал тот, кого я любила больше жизни?





Приятного чтения. С любовью, Алина Летняя ‍❤️‍





Глава 4. Утро после грома


Вета.



Музыка лучше дождя за оком отмывает ранее утро, чтобы не лежать неподъемной тушкой на диване, я решительно встаю с кровати. Нужно брать себя руки и жить дальше.



Хочу выбросить из дома все вещи Артёма, которые он не забрал. Они с особой жестокостью напоминают мне наши самые счастливые дни, а ведь они у нас тоже были, как у каждой пары, любившей когда-то друг друга.



Мне нужно собрать себя в кучу и провести генеральную уборку дома, но на это я никак не могу найти время. Приходится выкраивать минутки по утрам перед работой, вставать по будильнику, когда за окном только начинает сереть. Во дворе слышны звуки сигнализации автомашин владельцев, собирающихся выезжать на работу.

Пока Машка спит, я делаю упражнения из йоги, встаю под прохладные струи душа, привожу себя в порядок. Подхожу к зеркалу и вздыхаю. Бессонные ночи из-за подработок еще никого не красили, но мне нужно во что бы то ни стало быть самодостаточной, на мне Маша и пока Артём наслаждается жизнью с новой пассией, я вынуждена сводить концы с концами. Моей зарплаты не хватает на достойную жизнь и выплату ипотеки за загородный дом.

На самом деле до по документам принадлежит Артёму, но он убедил меня, что оформить кредит лучше на меня. Я тогда не придала этому особого значения, чуть ёкнуло сердце и отозвалось холодом в груди, но потом решила, что мы же с Тёмой семья, а значит все будет хорошо. И вот подходят сроки выплаты, а денег у меня почти не осталось из того, что я откладывала на отпуск, я уже потратила большую часть.

Маша проснулась, умылась, почтила любимой пастой с драконом зубки и кинулась мне помогать,

— Мам, я же уже большая и могу сама сложить свои вещи в шкаф, — дочка деловито перебирает кофточки и платьица, складывая их в стопку и отправляя в комод.



Мы с Машей раскладываем в тазике её платочки и носочки, и она очень серьёзно насыпает порошок, как кондитер сахарную пудру. «Я тебя любила‑а‑а…» — тянет тоненько и так старается держать нотку, что у меня само по себе выпрямляется плечо. На «любила» получается чисто, звенит прямо в груди.

Музыкалка, мелькает мысль. Я уже открывала сайт районной школы искусств, уже считала в уме и так, и эдак, и тут же закрывала ноутбук. Вдвоём мы с Машей всё вытянем, говорю себе тихо под нос, похоже у Артёма нет в планах мне помогать, а у меня — своя честность перед дочерью: обещать — значит делать.

— Мам, смотри! — Маша взмахивает ладошкой, мыльные пузырьки летят к лампе, лопаются на полпути. — Как будто маленькие зайчики.

— Главное — не урони нам тазик на пол, — отвечаю и дую в её макушку, пахнущую детским шампунем и морем из вчерашней книжки про дельфина.

Мы поём дальше, сбиваясь на смешное «а он уезжа‑а‑ал», под музыку Маша берёт свою «зону ответственности»: кружку с зайцем, блюдце, маленькую ложку. Я протираю подоконник. За окном Питер привычно роняет на стекло свою морось — тонкую, как прозрачная ткань. У нас на подоконнике живёт фикус и два магнита, Артём привез откуда‑то из отпуска, куда мы так и не поехали все вместе с Машей. Она тогда болела, и я осталась с ней дома, а Артём поехал вместе с деловым партнёром.



«Ну не пропадать же путевкам, заодно и связи налажу», — как он тогда заявил.

Наладил.

Ничего, будет ещё и у нас с Машей счастье. Должно быть.

Пылесос смеётся вместе с нами, когда мы под «любила» вытягиваем пыль из угла, где всегда застревает чужая пуговица. Я наклоняюсь, подбираю — не наша. Странно. Откладываю в баночку «чужие находки», где уже лежит одинокая запонка Артёма. Когда‑то я бы её вернула. Сейчас — я просто выбрасываю ненужную мне вещь в мусор.

Телефон пиликает. Моя подруга Алиса, по большей части я зову ее коротко — Аля.

— Жива? — летит в меня быстрое вместо «привет».

— Пою, — отвечаю со смехом в голосе.

— Тогда ты жива. Я позже заскочу в «Вектор». У меня для тебя кофе и мем про «как отличить любовь от хандры». И, слушай… — она понижает голос, — в студии на Невском завтра бесплатное прослушивание в детскую вокальную группу. Без обязательств. Просто прийти и дать Маше спеть. Я тебя отвезу, если ты… ну…

— Если я перестану считать каждую каплю воды и деньги в кошельке? — улыбаюсь. — Договорились. Попробуем.

— Умница. И да, я напечатаю тебе наклейки «Лизка не Лизка, а Ветка», чтобы Лана подавилась, — звонко смеётся. — Ладно, бегу рисовать логотип для клиента, он сам себя не дорисует.

Мы отключаемся. Маша уже разложила свои сокровища: три платочка, два белых носочка, повязку с заячьими ушками и крошечный фартук для садика.

— Мам, пуговица сбежала, — показывает мне кофточку, где торчит предательская нитка.

— Догоним, — обещаю. Нахожу иголку, присаживаюсь к Маше на коврик. Она следит за моими пальцами, как за фокусом. Руки помнят, как это — чинить маленькое, пока большое рушится, где‑то за стеной нашего дома.

Звонок в дверь отрезает музыку. Маша хватает меня за локоть, на лице — вопрос. Я делаю вдох, выдох, иду открывать.

На пороге — Дмитрий Градов. В синих джинсах, в чёрной ветровке, с флешкой в руке, смотрит так, что я понимаю — это важнее всех слов, если бы он их попробовал сказать.

— Вот решил вернуть, вы к меня забыли, — говорит просто. — И… — смотрит на Машу, приседает, чтобы быть с ней на одном уровне, — у меня срочный вопрос к главной по песням. Какая сегодня у вас в садике тема? Африка или космос?

— У нас сегодня «весенний концерт», — серьёзно отвечает Маша и вытягивает «концерт» так, будто это пароль. — А вы кто?

— Дима, — он улыбается так, что у Маши мигом исчезает настороженность. — Я… водитель хороших девочек до садика.

— Можно мы поедем на космической машине? — уточняет Маша.

— Конечно, — кивает. — У меня есть режим «ракета» — это когда мы включаем радио и не разговариваем, чтобы не спугнуть главный космос.

Я ловлю его взгляд — благодарный и немного растерянный внутри. Он не задаёт лишних вопросов и не смотрит на меня с жалостью.

— Из дела я вышел, — тихо говорит мне, пока Маша натягивает куртку. — Но, если тревожно — звоните, хоть ночью. Я с вами рядом и поддержу.

Я только киваю. Спасибо — иногда опаснее признания.

Мы выходим. Во дворе — лужи, в которых отражается небо, готовое снова начать сначала. Дмитрий распахивает нам дверцу — не театрально, просто так. В салоне тепло, играет блюз, который не спорит ни с чьими нервами.

Дорога до садика — короткая. Питер лезет в стекло отражениями вывесок, редкими улыбками людей под зонтами, собаками в плащах. У частного садика — аккуратная табличка, администратор за стойкой, охранник вежливо делает вид, что не знает меня, хотя знает уже весь город. У калитки маячит пара мужчин с камерами, прячутся за машиной, как подростки в плохом шпионском фильме. Я дышу ровнее. Маша машет администратору, и нам улыбаются — как будто всё нормально. Как будто.

— Космос, — шепчет Дмитрий и поднимает палец к губам. Мы проходим «тихим ходом», и на секунду кажется, что правда — никто нас не видит. Он не оборачивается на камеры. И я — тоже.

— После садика я заскочу в «Вектор», — говорю уже на выходе. — Часика на два. Алька там одна с макетами и заказчиками.

— Хочешь, заберу вас вечером? — Дмитрий произносит это так, будто предлагает подержать сумку, а не мою дрожь в душе. — Если будет нужно — просто напишите «да» и я подъеду.

— Посмотрим, — отвечаю. Хочу сказать «спасибо», но почему-то не говорю.

Днём в «Векторе» пахнет кофе и плотной бумагой «Снегурочка». На стене — мудборд с новой фирменной палитрой, на столе — маркеры, которые вечно теряются, как хорошие люди. Алиса в пучке и с карандашом в волосах гоняет шрифты по макету и поёт под нос «мама дорогая» так, что хочется смеяться. Мы подхватываем проект, на календаре как будто он — обычный рабочий вторник, а не крошечная верёвка, за которую я держусь, чтобы не упасть от событий.

— Смотри, — Алиса показывает лёгкий логотип, — минимум понтов, максимум воздуха. Как мы любим. Кстати, про музыкалку. Ты не забыла, завтра в шесть, в студии на Невском, третий этаж, зал с мягкими стульями. Бесплатно. Я буду. И — да, — она поднимает взгляд, — я могу быть злой на Артёма вместо тебя, если устанешь. У меня это профессиональное и очень хорошо получается.

— Не надо вместо, — говорю. — Давай просто вместе.

Мы вместе ставим последнюю плашку цвета, и мне на секунду кажется, что мир можно снова свернуть в аккуратный файл «жизнь», сохранить, закрыть и открыть завтра, не потеряв ни одного слоя.

К вечеру морось перешла в тонкий дождь. Я иду к саду, калитка блестит мокрым металлом, администратор кивает, охранник незаметно отодвигает щеколду.



И я вижу его раньше, чем слышу: букет в тёплых цветах, классическое укороченно пальто, улыбка «я же хороший папа», телефон в руке, включённый на фронтальную камеру. Артём.

— Ветка, — он делает шаг навстречу, не поднимая голос. — Дай мне по‑людски увидеть дочь. Две минуты. Для Маши. И… — взглядывает на экран, — для подписчиков, — добавляет уже тише, будто сам от себя в шутку.

Я останавливаюсь в полушаге. Мокрая плитка предательски скользит под ботинком.

— Рядом — это без камеры, Артём, — говорю в ответ и слышу, как ровно у меня вышло. Внутри, правда, колотится что‑то живое, маленькое, загнанное в угол.

— Ветка, пожалуйста, — он чуть‑чуть склоняет голову, как на показах квартир, где нужно сделать вид, что ты понимаешь клиента лучше него. — Я не зверь. Я просто… — он ищет нужное слово и не находит. — Я просто хочу, чтобы у Маши была нормальная картинка папы. Не вот это всё…

— Нормальная картинка — это когда без режиссёра, — отвечаю коротко. — Папа может быть рядом. Телефон, поставленный на запись — нет.

Он на секунду опускает телефон. Я почти верю и тут из‑за его плеча высовывается объектив другого — тот самый, из‑за машины.



Щёлк. Щёлк. Администратор щурится, охранник делает шаг в нашу сторону.

— Мы опаздываем, — говорю поспешно. Хочется позвать Дмитрия, как в детстве папу, но я не зову, мне нужно справляться с проблемами самой.

— Улыбнись, — шепчет Артём и уже тянется к щеколде. — Всего секунда, Ветка. Папа и дочка — это же так красиво.

Щеколда звякает. Охранник делает шаг. Дверь на территорию садики приоткрывается — Слышу тоненький Машин голос: «Ма‑ам!»

Камеры взрываются вспышками. Артём делает полшага внутрь, и мир у меня сужается до его руки на калитке и Машиного кроссовка в дверях.

— Ещё шаг — и ты не увидишь нас ни в кадре, ни в жизни, — говорю тихо и впервые не уверена, слышу ли свой голос.



***

Дорогие читатели, приглашаю вас в еще один роман нашего литмоба "Измена в сети"

Развод в 45. Измена онлайн Марта Левина, Дина Кравец





Пока мой муж на симпозиуме в Азии, решаю устроить ему сюрприз. Но все мои попытки дозвониться до него проваливаются.



И я захожу на его страницу в соцсетях, чтобы понять, выходил он в сеть или нет.



Страница загружается, и первое, что бросается мне в глаза, это его статус.



Я смотрю на него и не понимаю, что это значит.

«Встречается со Стеллой К».



С какой еще Стеллой? С той самой? С дочерью моей подруги? Но этого же не может быть…или может?





Глава 5. Лучики.


Вета.

Калитка ещё дрожала после звона щеколды, а у меня внутри звенели нервы. Охранник степенно встал, между нами, администратор сухо попросила «не мешать проходу», и Артём сделал вид, что понял, опустил телефон, шагнул назад.



Сделал вид — и только.



Я поймала Машин голос из‑за двери и на секунду захотела просто увести её домой — прямо сейчас, в куртке, в шапке, под дождём, лишь бы подальше от этой сцены «добрый папа и холодная стервозная мать».

Но мы и так сегодня выжали из себя всё. Я кивнула администратору, сжала пальцами край калитки и отпустила. День только начинался.

Пока мы с Алисой, а точнее… с Алисой Валерьевной, мне надо привыкать к отчеству, иначе в документах снова будет цирк с конями, гоняли макеты в «Векторе», Питер потянулся за окнами длинной мокрой лентой. Алиса держала меня мягко за локоть, как держат, когда человек не спит третью ночь, но всё ещё ходит на работу и дышит.

Мы разговаривали про цвета и кегли, как будто это — единственный способ не проговорить «больно» вслух. Телефон, конечно, жил своей жизнью: сердечки, сочувствия от тех, с кем не говорила годами, советы «не опускаться до уровня этого подлеца и негодяя», еще парочка оскорблений на матерном, как приправы к любому ужину.

— Я всё вижу, — сказала Алиса, отняв у меня телефон и посадив его на провод зарядки. — И я всё равно рядом. Слушай, у меня есть идея для твоей спальни — повесим гирлянду, чтобы вечером казалось, будто у тебя праздник, даже если его нет. Это, конечно, не решает проблем, но делает лицо неожиданно чуточку глупее, а в сердце — теплее.

— Мне бы научиться делать лицо умнее, — хмыкнула я. — Хотя… сейчас, наверное, лучше молчать.

— Лучше петь, — отрезала она. — Завтра в шесть. Я тебя заберу, ясно? Пойдем покажем нашу Машу специалистам, вдруг твоя дочка в будущем гениальная певица.

Я кивнула. Она обняла меня одной рукой, не глядя, и мы снова ушли в работу — до тех пор, пока на экране не мигнуло имя: Дмитрий Юрьевич.

«Можно голосом?» — пришло сообщение.

«Да», — ответила я и вышла на лестничную клетку, где всегда пахнет пылью, металлом и выхлопными с улицы.

— Вета, здравствуйте, — голос у него был ровный, как шаг по знакомой лестнице. — Я не спрашиваю, как вы. Я лучше предложу план.

— Я слушаю, — мне вдруг действительно захотелось его слушать. Кто‑то говорит коротко и по делу — и в этом слышно много заботы.

— Первое, — спокойно начал Дмитрий. — Мы выходим из кадров. «Мы» — это я. Я не подхожу к саду, к вашему дому, к «Вектору». Даже к тротуару напротив. Не потому, что стесняюсь вас, а потому что сейчас любая моя тень рядом — лишние вспышки и ненужные вам сплетни. Я рядом, но за кулисами. Договорились?

— Договорились, — сказала я, голос прозвучал выше, чем я ожидала. — Это… честно.

— Второе. Логистика. До и после садика — только вы и Машенька. Я могу забирать вас на соседней улице, у третьего подъезда, где камера только одна, и она смотрит в землю. Вы пишете мне «иду» — и я подъеду, когда вам удобно. От садика я в километре, если потребуется — у меня есть парковка во дворе с закрытым въездом. На подъездах — обычные люди с детьми, не пресса. Это не прятки. Это временная тишина, она вам сейчас необходима, как воздух.

— Хорошо, — я поймала себя на том, что стою уже не на краю ступеньки, а на середине. — А Артём, — голос предательски задрожал, выдавая волнение.

— Третье, — он не дал мне скатиться в упреки и стенания. — Правила для отца. Их три: без камеры, без локации, без провокации.

Пишете ему коротко: «Встречи — только без съёмки. Место — детская площадка у студии танцев, куда вы водите Машу, по субботам, в присутствии мамы. Любая публикация Маши — нет».



Не просить. Обозначить. Если он срывает — сразу перенос. И да, вы не объясняетесь в комментариях. Вообще нигде. Пусть кричат в пустоту.

Я молчала и слушала, как звучит голос Дмитрия... Четко, уверенно и спокойно. Эти три «без» вдруг стали как перила на мосту. Перила не спасают от дождя, но дают возможность идти, не падая.

— И ещё, — добавил Дмитрий тише. — Напишите администратору садика заявление, чтобы никого, кроме вас, не пускали в здание без вашего подтверждения. Контрольное слово выберите сами, нужно что‑то максимально простое и даже смешное, чтобы не пугаться, когда будете его говорить. Например… «зеленый борщ».

— Хм, «борщ» звучит как боевой клич, — я даже улыбнулась. — Спасибо.

— Звоните, если что‑то тревожит, — он чуть‑чуть помолчал. — Даже если это просто дождь в окно и вы устали…

Мы распрощались, а я вернулась в студию, где Алиса уже держала передо мной два цвета и требовала выбрать «жизнь» или «порядок». Я выбрала то, что похоже на морскую волну — спокойное, но живое. Мой сегодняшний идеальный мир был цветным квадратиком десять на десять сантиметров, но он меня держал на плаву.

К четырём часам дождь сдался. Я подняла воротник, натянула капюшон и пошла к саду — быстро, по привычке обходя лужи, как живых. На углу стояли те же двое — камеры в чехлах, лица скучают.

Я подняла взгляд на небо, как будто просила у него минуту пощады, и оно не ответило. У калитки администратор кивнула мне с понимающим «потом поговорим». Я вдохнула поглубже и вошла в здание.

Маша вылетела с рисунком в руке, на котором я была похожа на солнышко с длинными ресницами.

— Мама, смотри! Это ты, и у тебя длинные реснички-лучики!

— Лучики — а это смех? — уточнила я.

— И ещё голос, — очень серьёзно сказала она. — Чтобы петь.

Я присла, прижалась к её тёплому лбу. Это был мой настоящий эфир — без подписчиков, лайков и чужих сценариев.

Мы вышли под морось. На секунду показалось, что всё обошлось: ни вспышек, ни голосов «пару слов для прессы». Мы дышали синхронно и в эту секунду телефон в кармане дрогнул.

Сообщение от незнакомого аккаунта: «Смотрите, как у вас красиво». Ссылка.

Я не открыла. Просто убрала глубже в куртку и пошла быстрее к дому, к нашему поставленному на место пылесосу, к Алисиным подаренным теплым пледам и к песне, которую мы будем петь сегодня шёпотом. На переходе Маша взяла меня за мизинец и стала прыгать через серые квадраты плитки, как по нотам.

Дома мы успели разложить рисунки на комоде, один прилепить на холодильник и сварить суп из того, что «само нашлось», когда Алиса ворвалась с пакетом продуктов и с тем самым лицом «я сейчас всем раздам, но сначала обниму».

Она обняла. Раздала. Поставила чайник, в который, кажется, засыпала полпачки зеленого чая, положила кружочки апельсина, облепиху и специи.

— Дай телефон, — сказала она без прелюдий.

— Алис…

— Давай. Мне легче будет открыть ссылку, чем тебе.

Я молча протянула. Она нажала — и выдохнула. На экране — короткое видео: я, калитка, блестящая табличка с названием сада, чья‑то восторженная подпись «вот такая у нас мама‑сцена». Кадры скользнули, как сода по больному горлу.



Алиса подняла на меня глаза. У меня внутри стало холодно и пусто — как если бы из комнаты вынули весь воздух.

— Вывеска видна, — сказала я совсем тихо. — Прямо крупно.

— Видна, — ровно повторила Алиса. — Дай сумку. Я тебя сейчас отведу к администратору.

— Я сама, — я сглотнула, поцеловала Машу в макушку. — Мы с тётей Алисой отнесём бумажки и вернёмся быстро. Ты побудь, как наш храбрый заяц, ладно?

— Ладно, — кивнула Маша и очень серьёзно стала раскладывать на столе свои карандаши по росту.

Мы с Алисой вышли. Дождь перешёл в сиплый шёпот. Я шла быстро, как в кино, где героиня вдруг понимает, что её дом — слишком открытая сцена.



У калитки администратор узнала меня еще издали.

— Видели, — сказала она до того, как я успела открыть рот. — Мы уже попросили охрану не пускать людей с камерой во двор, но вывеску… да… они успели снять. Это плохо.

— Мы на пару дней исчезнем, — я кивнула. — Просто… исчезнем. Контрольное слово будет «зеленый борщ». Если кто‑то скажет не так — это человек не от меня. Справитесь?

— Справимся, — администратор сдвинула брови так, будто готова была броситься в бой за каждую букву на нашей табличке на шкафчике. — Идите. Отдыхайте. Мы всё закроем.

Мы вернулись под одной курткой, как в школьном детстве под плащом у мамы. Алиса молчала, и я была ей за это благодарна.

Маша уже сочинила песню про «храбрых карандашей», и мы подпели — неправильно, вполголоса, зато вместе. Потом я налила себе воды, сделала глоток и достала телефон.

Диалог с Дмитрием висел последней спокойной строчкой: «Звоните, если что тревожит. Даже если это просто дождь, и вы устали».

Я набрала одно слово, как он и сказал до этого. Подумала секунду. Нажала «отправить». Мое «Да» улетело к нему. галочка тут же стала синей. Прочел…





Глава 6. То чувство, когда все решили за меня.


Вета.

Музыка с утра прилипла к нам, как мокрая веточка к стеклу. Машенька строила на диване «сцену» из подушек и рассаживала зрителей — двух зайцев, кота‑подушку и куклу с нотами на платье.

Я подправляла ей косу и считала вслух: старая привычка проверять, хватает ли мне на день дыхания. Сегодня было два важных пункта — детский клуб в ТЦ, думаю, что я успею купить

Маше новые белые колготки и туфли поприличнее, и вечером — бесплатное прослушивание в музыкальной студии.

«Сцена» у нас стояла прямо посреди комнаты, на ней Машенька тянула «Я тебя любила‑а‑а» серьёзно и смешно, как будто, так и надо: взрослую песню — детским голосом, да ещё стоя и на одной ноге.

— Мам, у меня получится? — спросила вдруг.

— Уже получается, — ответила я, и это было не «поддержать ребёнка», а правда. — Мы просто выведем твою песню в свет.

Телефон подал голос короткой вибрацией. Дмитрий. «Напоминаю: я за кулисами. Если нужно — напишите одно слово. Могу подбросить вас вечером из ТЦ к студии. Паркинг — минус первый, сектор С. Зонт возьмите, по прогнозу к вечеру зальёт». «Спасибо. Вечером, возможно, да», — отпечаталось у меня само, пока я завязывала Маше шнурки на ботинках.

В ТЦ пахло ванилью, натуральным молотым кофе и мокрыми куртками. Детский клуб был на втором этаже — стеклянная дверь, стойка с администратором, внутри — лабиринт из мягких модулей, аниматор в костюме белки и столик с карандашами. Машенька вытянулась на цыпочки: «Там горка! Мам, можно? Я быстро». «Пятнадцать минут», — сказала я и оставила номер своего телефона на стойке, как талисман. Администратор улыбнулась дежурно‑тепло, выдала браслетик с номером, и Маша уже ускакала к белке, которая знала только один закон вселенной — прыгать повыше.

Я пошла по кругу — новые колготки, белая блузка, а ещё туфли с ремешком. Пока выбирала, словила себя на том, как прислушиваюсь к шуму из‑за стекла — там, где моя, где дышит, где «мама, смотри». Тревога — как дополнительная кожура у банана, от которой не избавиться.

От этой мысли смешно захотелось позвонить маме — моей — и спросить, как она вообще выносила детсадовские утренники, когда моя косичка всё время сползала набок. Не позвонила. Вместо этого поймала взгляд продавщицы на мои вселенные под глазами, кивнула на самые простые балетки и, как всегда, сказала себе: изящное — из простого.

На выходе из магазина, будто ждала, к стеклу клуба подошла Лана. Узнаётся она мгновенно — не потому, что она «успешный успех из ленты», а потому что глянцевая, как стенд со светящимися буквами. белые волосы, алое пальто, тонкая шея, телефон на уровне лица, взгляд, которым рекламируют духи «бесконечная искренность». Внутри у меня шевельнулся колючий ёж.

— Вета, — сказала она, как будто мы с ней знакомы. — Какая встреча. Неужели вы тоже любите детские клубы? Такие трогательные места.

— Меня зовут Елизавета, — поправила я. Слишком спокойно даже для себя, Вета только для своих.

— Елизавета, — повторила она, как пробует на язык незнакомое блюдо. — Артём говорил, у вас хороший вкус. Я рада, что Маше он тоже передался, — она кивнула в сторону стекла. Моя там рисовала у столика, высунув от усердия кончик языка, и в это было невозможно не влюбиться, даже если ты — Лана.

— Оставьте её вне ваших разговоров, — сказала я, прижимая к груди пакет с балетками. Он почему‑то хрустнул, как лист в октябре под ногами.

— Вы такая драматичная, — Лана улыбнулась тепло, как на фотосессии «без фильтров». — Мы же все взрослые. Я — взрослый человек, вы — взрослый человек. Он свободен. И вы… теперь тоже.

Я уже знала, как её улыбка превращается в ехидную, если наклонить голову под другим углом и посмотреть внимательно.

— Я его не держу, Артём свободен и может выбирать, где и кем быть, — ответила я. — А вот Маша — не ваша красочная декорация.

Она чуть качнула головой — будто не услышала или не приняла. Кончиком пальца постучала в стекло. Маша не заметила. И в этом было моё спасение.

— Не переживайте, — сказала Лана и надела на голос спокойную, уверенную нотку. — Я просто буду с ней рядом. У Артёма вообще замечательная дочь. Мы с ней точно подружимся.

— Сначала попробуйте подружиться с реальностью, — сказала я. Повернулась и пошла внутрь к стойке за Машей, чувствуя, как горит кожа на спине — не от стыда, от злости. Администратор, к чести, её, не сводила с Ланы взгляда строгой учительницы.

Маша вышла из лабиринта розовая, как бабочка-махаон. «Мам, я здесь построила дом для белки! И она, кажется, меня любит». «Конечно, любит», — ответила я и прикоснулась губами к её волосам, они приятно пахли шампунем и яблоком.

Мы обулись. Лана всё ещё стояла у стекла, но уже говорила по телефону — наверное, про что‑то важное, например, как выглядеть без макияжа так, будто это макияж вдвое дороже.

Мы ушли в дождь, который лил честно и не притворялся солнцем. Дмитрий прислал коротко: «Я внизу, сектор С. Как вы?» «Мы — из шоколадных конфет и натянутых нервов. Можно нас в музыкальную студию?» — набрала я и вдруг поняла, как сильно хочу, чтобы кто‑то ещё сегодня держался за руль вместо меня, а я — за Машу.

Паркинг был переполнен машинами. Машенька, услышав «ракета», торжественно замолчала. Дмитрий помог пристегнуть ремешок на новых туфельках, взглянул на меня — не проверяя, не оценивая, просто видя мое состояние. Я могла бы привыкнуть к такому взгляду. со временем, он сильно отличался от того, как смотрел на меня обычно Артём.

— Был дождь? — спросил он, закрывая дверь.

— Были Лана, стекло и белка, — ответила я. — И мои нервы, но мы целы.

— Целы — это уже победа, — сказал он. И больше в дороге не говорил — включил тихую музыку и держал ровную скорость. Иногда самое лучшее, что можно сделать для другого — ехать молча и без рывков.

ДК пах старым деревом, бархатом и чем‑то сиреневым — может, духами воспитательницы с прошлого века. На третьем этаже стояли деревянные стулья, которые скрипели, как снег в пережитые холодные зимы, и девочки в белых колготках, глаза которых светились надеждой.

Алиса махала нам платком, как флагом. «Смотри, это наш фан‑клуб», — шепнула я Маше. Она сжала мой палец и сделала тот самый вдох, которым берут ноту.

Прослушивание шло быстро — пара строчек, «спасибо», следующая. Когда дошла очередь Маши, в зале будто стало тише. Она вышла к микрофону, как на мостик в нашем воображаемом корабле, оглянулась на меня, и я показала ей: я здесь. Она взяла дыхание и тоненько, но чисто спела «Я тебя любила…» — так бережно, что у меня в груди хрустнуло какое‑то стекло.

Две строчки — и «спасибо». Она вернулась, уткнулась мне в плечо, горячая от смелости. «Я не забывала слова, мам», — очень серьёзно сказала она. «Я горжусь тобой», — очень серьёзно ответила я и почувствовала, как за спиной будто расправились крылья.

Мы вышли под дождь из дверей, которые были похожи на кулисы. Дмитрий ждал в машине, не показываясь. «Я у выхода», — пришло, когда я только натягивала Маше капюшон. Мы сели. Он ничего не сказал про песню — и в этом тоже было уважение. Иногда хочется рассказывать самой.

— Она была чудесной, — сказал он уже на светофоре, как будто прочитал мои мысли. — Слышите? Чудесной — не потому, что Маша спела правильно и ровно, а потому что смело.

Я улыбнулась, неожиданно легко. Машенька зевнула, как маленькая кошка, и заснула, ткнувшись мне в плечо — балетки свесились с краю сиденья, как две белые рыбки.

У нашего подъезда было тихо. Дмитрий дождался, пока мы с Машей поднимемся, и написал всего два слова: «Спокойной ночи». Я хотела ответить «спасибо», но в этот момент позвонили в дверь.

На пороге стоял курьер. В его руках я заметила пакет «для Маши от папы». На конверте — логотип элитной студии вокала, которую я когда‑то гуглила, а потом закрыла вкладку, когда увидела цену. Внутри — золотистая пластиковая карта, открытка «Нашей будущей звезде» и напечатанный «график» занятий: вторник‑четверг, 18:00, персональный педагог, «оплачено на полгода». Внизу — «просим подтвердить согласие законного представителя ребёнка», а рядом штамп студии и линия для подписи с моей фамилией, набранной шрифтом, как будто кто‑то заранее всё решил.

Глаза сами нашли внизу «контактное лицо»: Милана Завадская и номер. Рядом смайлик‑микрофон в подписи. Я вернулась в комнату и медленно опустилась на край дивана, чтобы не упасть. С кухни донеслось Алисино «ой» — она уже читала вместе со мной.

Телефон дрогнул. Уведомление с сайта той же элитной студии: «Елизавета Андреевна, спасибо за онлайн‑подтверждение! Ждём Машеньку завтра в 10:00 на первом занятии. С уважением…»

Я не нажимала ничего. Во мне всё застыло на секунду — даже ругань. Я посмотрела на Алису, на открытку «нашей будущей звезде», на золотую карту, которая очень хотела казаться счастьем, и на распечатанное моё «согласие», которого я не давала.

Я выключила звук на телефоне и написала одно сообщение. Короткое и лаконичное, туда, где отвечают спокойно. «Нужно».

***

Дорогие читатели, приглашаю вас в новинку нашего литмоба

"Измена в сети"

Марина Мартова "Измена.Твоя бывшая женщина"





Она вернулась - и наш брак рассыпался в прах.



Нина.

Бывшая моего мужа. Красивая, успешная, наглая.

Она снова появилась в его жизни - теперь как лицо моей новой коллекции украшений.

Марк клялся, что между ними только работа, и я верила... пока не увидела её снимок в соцсети: её тонкая рука с моим браслетом на его обнажённой груди и подпись «Я люблю и безумно любима».

Правда ударила по мне больно... только я могу бить сильнее.



И мне совершенно плевать, что муж не собирается меня отпускать!

Пошёл ты... к Нине, любимый!





Глава 7. Отдайте нам дочь.


Вета.

Утро началось не с песни Маши, а с пронзительного телефонного звонка. Администратор садика говорила тихо, как будто чего-то боялась: «Елизавета Андреевна… у нас была проверка по анонимной жалобе: “мать препятствует общению, травмирует ребёнка”». Она тут же добавила, почти шёпотом: «Мы вам верим. Но оформите, пожалуйста, всё письменно: круг лиц, режим выдачи, контрольное слово. Лучше сегодня».

«Зеленый борщ», — сказала я и услышала, как смешно это прозвучало в сухих канцелярских степях, но слово согрело. Договорились на вечер. Положила трубку — и только тогда заметила на Малашиной куртке новый брелок‑единорог. Мягкий, розовый, слишком «папин подарок». В шарике‑копытце под ногтем щёлкнул пластик. Маленькая батарейка и плата, маскирующаяся под блёстки.

Я молча выщелкнула сердечко‑маяк и пошла на кухню. Банка «чужих находок» как живая звякнула запонкой. Рядом легли: одинокая пуговица, чужой ключ и теперь — розовый «единорог». Вета — не кукушка и не курьер чужих решений, не надо меня использовать в своих целях.

Телефон дрогнул, как чайная ложка о кромку кружки.

Бросила взгляд на экран, Дмитрий Юрьевич.

«Короткий скрипт для разговора с любыми «доброжелателями», — пришло сообщение.

Во-первых пишите: «Лана, я понимаю ваше желание участвовать, но решения об обучении и занятиях принимает мать и отец, то есть оба родителя по согласию. Сейчас — моё решение звучит как «нет».

Во-вторых: «Обсуждаем только безопасность и комфорт ребёнка». И, а -третьих: «Без камеры/локации/провокации — иначе встреч не будет».

И список: характеристика из садика, от педиатра, от «Вектора», выписка о месте жительства, копия режима дня. Нужно быстро, поэтому давайте соберём за сутки.

Я перечитала — и в груди стало тише. Напечатала «спасибо», но потом стерла, отправила короче: «Принято».

Кафе при шоуруме встретило нас тёплым светом и запахом пирожных, которые не знают, что такое «ставки».

Лана пришла вовремя — в алом, как сигнальная кнопка. Села напротив, но не как «женщина к женщине», а как бренд к риску. Улыбка — рельефная, губы подкачаны гиалуронкой, голос — сладкий и обволакивающий, от которого я невольно поежилась.

— Вета, — она не споткнулась. — Я очень хочу, чтобы вы не усложняли себе и нам жизнь. Мой папа готов закрыть всё: студия, садик получше, логопед, психолог, даже… — мелькают загнутые пальцы с красным маникюром, она мягко усмехается, — даже адвоката, если вам так спокойнее или вдруг он вам сейчас не по карману. Давайте решать красиво, Машенька будет жить с нами, а вы приходите, когда нам удобно. Решаем без нервов. Вы молодая, у вас карьера, творческие планы. Не держите себя в роли, которая вам давно мала.

— Моя роль, как вы выразились — быть матерью моей дочери, — сказала я и почувствовала, как на слове «моей» у меня на руке дрогнул пульс. — Её нельзя «закрыть».

— Вета, — голос Ланы всё ещё звучал, как патока. — Вы же понимаете… Артём — публичная, медийная фигура в городе. На вас летит грязь из сетей, это бьёт наотмашь по ребёнку, а со мной — тишина, порядок, лучшие педагоги, наконец деньги на содержание. И — давайте честно, — она подалась вперёд, — по деньгам вам будет легче. Папа всё оплатит. Зачем же вам тянуть эту лямку?

— Потому что это не лямка. Это мой ребёнок, которого я люблю, — я улыбнулась так, как улыбаются, когда в руку вонзается заноза, — чтобы не закричать. — А Маша… и тишина с вами — это не тишина. Это декорация для вашего сторис в сети.

Она не моргнула.

— Вы стали… скучной, Вета, — проговорила вдруг почти шепотом, как будто пробуя слово на вкус. — И нудной. Это не упрёк — просто факт. Вы — не про шоу, а Артёму нужна жизнь, огонь, вдохновение. Я — его вдохновение, я его питаю, со мной он живет. А в вами чахнет и болеет. Зачем вам воевать за то, что и так безвозвратно ушло?

— Я не воюю за Артёма, он сделал выбор, — сказала я. — Я стою за Машу и за себя — ту, у которой не украли голос под ваши «вдохновения».

Лана какое‑то мгновение смотрела так, будто перед ней дефектный, уцененный товар. Потом кивнула и встала.



— Хорошо. Ваше право.



Под столом у меня завибрировал телефон. Не глядя, я знала — он.

«Ветка, ты не вытянешь одна Машу. Отдай по‑хорошему мне и Лане. Делай, что хочешь, как женщина ты мне уже неинтересна. Ты стала пассивной и до тошноты унылой — не то, что Лана. В том, что брак распался, виновата ты», — пришло от Артёма, как счёт из дорогого ресторана, куда тебя не звали.

Я положила телефон экраном вниз. Встретиться взглядом с Ланой мне не хотелось. Она, увидев мою боль, обрадуется что попала в цель и отрежет ещё кусок моей души.

— Давайте тогда так, — она подытожила деловым голосом.

— Сегодня вы пишете в студию, что «передумали», я — отменяю их вечерние посты. Вы — не «мешаете» встречам Артёма, мы — берём Машу к себе «на адаптацию». Всем хорошо. Елизавета, я же правда… по‑доброму. Не упрямьтесь

— По‑доброму — это когда ребёнка не берут «на адаптацию», как породистого щенка из питомника, — ответила я. Встала. — И ещё, я вижу вас. Вы — модель, яркая картинка, но мамой быть — это не про картинку.

Её улыбка стала хищной, губы вытянулись в ниточку, Я запомнила, как в её глазах вспыхнул крошечный, почти невидимый арктический холод и тут же сменился наигранной добротой и пониманием.

Я первой покинула кафе. На улице царствовала морось и ее друг туман.

Я пошла быстрее — к «Вектору», к Алисе, к реальности, где жизнь без фильтров. По дороге позвонил незнакомый номер, я быстро сбросила, на экране всплыло короткое и емкое: «Елизавета, запишем примирительное интервью про родительство? Все от этого выиграют».

«Нет», — ответила я тут же.

«Вы против отца?»

— «Я за дочь».

В «Векторе», как всегда, пахло бумагой, заправленными краской картриджами и крепким кофе. Алиса встретила меня тревожным взглядом «Ну как ты держишься?» и стаканом минеральной воды.

Коротко рассказала о встрече и своих ощущениях.

–Ничего. В садик и к педиатру, я напечатаю бланки, мы соберём подписи, — сказала она и села за комп.

—Представляешь у Маши сегодня на «до‑ре» чуть дрогнул голос.

– Да ладно тебе, это скорее от погоды, может у нее горлышко першит, — успокоила меня Алиса, соврала, чтобы не ранить. Я кивнула, а внутри меня, ломилась мысль: вот она цена чужих уроков для моего ребенка.

Дмитрий прислал «короткую» голосовую: «Добрый день. Если позвонят из опеки — спокойно. “Готова прийти, открыта для диалога, не препятствую общению отца, но требую безопасности”. Без эмоций. Документы — я помогу собрать. Я рядом». Слова легли, как теплый плед на плечи в холодную зимнюю погоду.

К вечеру мы с Машей вчетвером — я, она, Алиса и наш кот Симба — скрасили морось за окном веселыми песнями. Мы репетировали.

На «любила» у Машеньки сорвался один звук — тоненький, звенящий. Она поморщилась, как от вкуса кислого яблока. Я поцеловала ей висок, погладила по голове, поправила хвост.

– Машуль, это ничего. Голос, как солнышко, что прячется за тучку иногда ему надо отдохнуть. Мы посмеялись, Маша расслабила плечики и улыбнулась. Дальше я нарочно громко пела и сильно фальшивила, чтобы снять с дочери груз ответственности из «правильно».

В дверь позвонили, когда мы снимали на балконе с верёвки её чистые высохшие платочки.

На пороге стоял курьер. В руке конверт без логотипов, только печать и сухая строка отправителя. Комитет по опеке.

«Елизавета Андреевна, приглашаем вас на беседу по обращению гражданина Кострова Артёма Петровича, по вопросу определения порядка общения с несовершеннолетним ребёнком…» Ниже стояло короткое – День. Час. Кабинет.

За спиной Алиса заглотнула воздух и поставила ладонь мне в спину, как опору чтобы я не упала. Я прочитала ещё раз и ещё. В глазах поплыло, как по Волковскому мосту, когда ветер бьёт в лицо, а ты смотришь на воду.

Я села к столу, сжала телефон, открыла мессенджер. Написала Дмитрию: «Повестка. Завтра. Приду». Он ответил почти сразу: «Я буду в коридоре». Никакой героики. Просто приход по требованию, чтобы зафиксировать факт.

Я посмотрела на Машу. На её кружку с зайцем. На банку с «чужими находками», где розовый единорог теперь лежал вверх копытом. На Алису, которая молча расправляла на столе мои документы, нахмурив лоб.

За дверью — весенняя морось и крики чьих‑то фанатов под чужими постами. За дверью — пустые «за здоровые отношения» и чужая «правда», но не они решают, где жить моему ребёнку и что мне делать с моей дочерью и жизнью...

Я поднялась. Поставила подпись на заявлении в садик — круг лиц, режим, усмехнулась и влепила контрольное слово «зеленый борщ».

А когда курьер ушел тихо сказала вслух, чтобы услышать себя и успокоится: «За дверью — не лайки. За дверью — будущий суд» и я его выиграю, потому что мой муж - подлец и негодяй! Он вздумал отнять у меня дочь? Нет, не выйдет.





Глава 8. Папа я это хочу!


Лана

Улыбка без помады даётся мне хуже всего. С помадой просто: провела кистью — и блеск спасёт любую усталость, а тут надо, чтобы блестело изнутри. Ставлю телефон на штатив, двигаю кружку с ромашками чуть левее, сажусь по‑домашнему, подогнув ногу. Нажимаю запись.

— Доброе утро, девочки, — говорю мягко, чтобы было по-домашнему вкусно, голос ложится в кадр и тает, как сливочное масло на тёплом тосте. — Я перед вами без макияжа. Настоящая я.

Ставлю на паузу, смотрю. Слово «настоящая» правильно, а глаза нет. Слишком сосредоточенные, как у ученицы, стоящей у доски.

— Ещё раз, Лан, — шепчет менеджер с дивана. — Итальянцы ждут домашнего тепла. Помни: через неделю примерки. Семейный образ — дополнительный гонорар и он не маленький надо заметить...

Киваю. Запись номер два — теплее, но рот живёт отдельно от глаз. Запись номер три — как надо, я дышу медленнее, голос убаюкивает даже меня. Менеджер кивает, что вполне годится, выложим вечером.



Сейчас я еду к папе.

Кабинет Павла Сергеевича, моего отца пахнет статусом и тихими деньгами: старое дерево, стекло, порядок, все по полочкам как в аптеке. Секретарь ставит воду, я снимаю пальто, на мне платье — алое, уверенное — и захожу. Папа поднимает взгляд от бумаг: спокойный, собранный. Он всегда сначала слушает, а потом только говорит.

— Пап, — упираюсь ладонями в край стола. Это не стойка регистрации, это опора. — Мне нужно, чтобы Маша жила у нас. Постоянно. Это лучший фон для Артёма и для меня, и для дел — тоже. Ты сам говорил: люди любят стабильность.

— Фон? — папа снимает очки, протирает стекло. — Ребёнок — не задник для твоих съёмок.

— Не перегибай, — улыбаюсь тем самым взглядом, который разоружает тысячи. — Я не про декорации. Я про ответственность. Ответственность — это няня по расписанию, лучшая студия, хороший врач, специалист по детским эмоциям. Порядок. Режим. У нас это будет. У Веты там сейчас один сплошной шум.

Папа смотрит пристальнее, как хирург на снимок с переломом.

— Ответственность, — говорит ровно, — это ещё и ночи с температурой, и крики, когда болит живот или растут зубки, и когда ты уставшая, а ребёнку всё равно. Ты к этому готова?

На долю секунды задерживаю дыхание — и спокойно перевожу.

— Пап, я модель. У меня контракт. Сейчас беременность невозможна: фигура, сроки, поездки. Ты знаешь. Я не отказываюсь от семьи — я хочу семью без лотереи. Маша — готовый ребёнок. Хорошая девочка. И, между нами, я ей нравлюсь, наверное. А если пока нет, то я готова сделать все, чтобы ей понравится. Я это умею, ты же знаешь, я блогер и у меня миллионы подписчиков.

Внутри шуршит детская память: пап, ты же купил мне собачку, когда я просила. Сейчас я прошу это. Вслух не говорю. Он помнит.

Телефон у него коротко дрожит. Он гасит звук.

— Партнёры смотрят на скандал, — говорит без выражения, морща лоб. — Непредсказуемость они не любят. И я — тоже, ты знаешь, меня бесит.

— Тем более, — мягко подхватываю, — уберём непредсказуемость. Сделаем красиво. Официально. Ты подключишь юристов, мы оформим порядок общения. А лучше — так, чтобы девочка жила у нас. Вета не тянет. Ей бы карьеру построить и деньги. Я не осуждаю — констатирую. Пап, не усложняй мне жизнь. Сделай как надо и все будет хо-ро-шо!

Он молчит. В паузе хрустят качели моего детства: нельзя — ладно. Чаще — ладно. Папа встаёт, подходит к окну, смотрит на город внизу. Я не тороплю, пусть подумает. Наконец он возвращается.

— Условия, — говорит тихо. — Первое. Никаких всплесков в сети. Никаких записей, где ребёнок. Если я включаю юристов, ты играешь по взрослым правилам. Поняла меня?

Второе. Официальная помолвка с Артёмом. Не намёки, а так, чтобы вопросов не было. Третье. Дисциплина: распорядок дня, тихие дворы, охрана. Это не понты, это безопасность. Я могу ускорить бумаги, могу попросить «правильного» специалиста, который скажет в эфире то, что нужно, — мягко, без грязи. Но даже для меня есть границы. Помни об этом, иначе все полетит к чертям собачьим!

Слова «могу ускорить» звучат как лифт, который возит только наверх. Киваю.

— Помолвка завтра, — говорю уверенно. — Кольцо есть. Платье подберу. «Домашний вечер» снимем, но без Маши — пока. А специалист — да. И юристы — да. Пап, спасибо.

Он смотрит на меня так, как всегда: нежность с тенью тревоги о том, что сам вырастил. Нажимает кнопку селектора:

— Найдите мне Бекетова и пусть зайдёт юрист. Подготовьте поручение: заявление в орган опеки об определении порядка общения, консультации, график. И свяжитесь со службой продвижения — согласуем тексты, чтобы без глупостей там...

Обхожу стол, целую папу в щёку — быстро, аккуратно, чтобы не смазать тон на лице. Сердце бьётся правильно, как метроном. Всё идёт. Всё в порядке. Я выпросила, то что хотела, остальное аренда, отладим в процессе...

Из лифта звоню Артёму, связи прерывается, но мне надо быстрее.

— Помолвка завтра, — говорю, как тост. — Папа подключает юристов. План простой: объявление, наш домашний вечер, потом первый пробный выпуск. Машу в кадр пока не ставим, но готовимся. Субботы и воскресенья — семейные дни и они конечно же у нас.

— Ты огонь, — мурлычет он голосом, который гладит моё самолюбие по шерстке. — Люблю, когда всё по уму. Ты – моя умничка. кошечка- девочка. Люблю и хочу тебя, моя сладкая!

— Тогда сделай ещё умнее, — улыбаюсь своему отражению в дверях лифта. — Сегодня не выкладывай ничего острого. Завтра всё — по расписанию.

Отключаюсь — и сразу набираю пресс‑агента.

— Записывай. Четверг — объявление: фото руки с кольцом, без подробностей, подпись «Скоро расскажу важное». Пятница — тёплый вечер дома: короткое видео без макияжа, свет из окна, смех, кот. Без ребёнка. Суббота — первый пробный выпуск: ужин, свечи, спокойные голоса. Заголовок «Наша новая традиция». И подготовь заранее ответы на ядовитые комментарии — мягко, собрано. Мы — за спокойствие и семью.

— Поняла, — отвечает она. — Итальянцы просили «домашнее тепло». Это сработает в точку.

— И разошли приглашения для прессы на следующий четверг, — добавляю. — Закрытый показ. Я приду с кольцом.

Слова «с кольцом» дают тёплую волну дофамина в кровь, — почти как шампанское в венах. Мир снова станет как надо: ровный, послушный, освещённый.

Дома на кровати разлаживаю три платья: молочное, пепельно‑голубое, чёрное — как удар в точку. Меряю по очереди, подбираю серьги, два тона «как будто без». На комоде лежит коробочка с тестами на беременность — реквизит «на потом». Сейчас — не время. Контракты, поездки, свет. Глажу ладонью живот — без тоски, с расчётом, что оно все будет, но не сейчас.

Говорю себе вслух, чтобы услышать уверенность: я ещё рано для этого. И вообще — зачем, когда есть Маша? Готовая. Тёплая. Если не мешать — привыкнет. Дети привыкают к лучшему.

Подхожу к зеркалу в полный рост. В отражении — женщина, которую видят и любят миллионы глаз. Мне всегда мало. Хочу всех. Хочу, чтобы они были мои.

Телефон вспыхивает всплывающим сообщением: Черновик публикации готов. Открываю: моя рука с кольцом, тёплый свет окна, ровная кожа. Подпись «Скоро расскажу важное». Ставлю время выхода на завтра. Смайлик убираю — лишнее. Сердце колотится чаще — предвкушение одобрений.

Звонок от папы. Коротко, по делу:

— Подписал поручение юристу. Завтра начнут и помни, Лана: никакой самодеятельности. Ребёнка — беречь, а том числе — от нас.

Ребенок - это не игрушка и не собачка, которую я тебе купил в детстве.

— Конечно, папа, — отвечаю тем самым послушным голосом, который открывает правильные двери. — Всё будет аккуратно.

Мы прощаемся, гляжу секунду на чёрный экран, набираю Артёма.

— Не забудь: завтра цветы и костюм — не этот телевизионный блеск, а мягкий тёмно‑синий. Туфли почисти. И проговори перед зеркалом фразу я спокоен. На запись, чтобы ты увидел выражение своего лица. Если сам не справишься, я тебе дам своего оператора и маркетолога в помощь...

— Лан, — он смешно вздыхает, — я всё помню. Ты у меня генерал. В хорошем смысле этого слова и за это я тебя люблю. Очень.

— В самом хорошем, — улыбаюсь и отключаюсь. Внизу живота сладко ноет. Он меня устраивает во всех отношениях… и в постели тоже.

Ночь садится на подоконник, как кошка. Включаю торшер, перепроверяю расписание публикаций — как повар список блюд к банкету. Спокойно. Правильно. Так, как я люблю: когда всё подчинено моей воле и красивой картинке за спиной.

Через пять минут приходит ещё одно сообщение от папиного юриста: подтверждаю: готовим заявление в орган опеки об определении порядка общения, подключаем специалиста для публичной беседы, согласуем тексты со службой продвижения. Внизу — аккуратная подпись и номер выпуска, как якорь.

Возвращаюсь к зеркалу, поднимаю руку с кольцом — проверяю, как блестит при тёплом свете. Блестит как надо. Наклоняю голову, улыбаюсь — уже верю себе. Улыбаюсь и посылаю себе воздушный поцелуй. Девушка в зеркале улыбается мне в ответ.

Шепчу отражению, как даю отмашку съёмочной группе:

— Завтра начинаем наш первый семейный выпуск. Уже предвкушаю…



***

Дорогие мои,

приглашаю вас в еще одну новинку нашего литмоба

"Измена в сети"

Оксана Рей "Развод. Фатальная ошибка"





— Подождите, вы хотите сказать, что какая-то девка откусила моему мужу… — я замолкаю, пытаясь переварить информацию.



— Да, — невозмутимо подтверждает главврач. — Травма характерная. Ваш муж видимо... отвлекся и не справился с управлением, из-за чего и совершил ДТП.



— Сумасшествие какое-то, — выдыхаю я.



Мой муж бросил меня сегодня ночью. По смс. И я думала, что это нелепая шутка после нашей ссоры. Но нет, это не шутка.



И пока мой "король дорог" пытается спасти свой повреждённый орган, у меня есть фора. Я стану для него той, кто превратит его жизнь в ад.





Глава 9. Семейный выпуск.


Артём

Я знаю, как выглядит доверие в кадре и из чего оно состоит и это не только улыбка или слово, это больше уверенная пауза. Мне нужен спокойный вдох-выдох и взгляд, который держит внимание студии, но при этом он не давит, он умиротворяет и обнадеживает...

Семейный специалист просит ещё раз.

Он просит сделать мягче концовку фразы, соорудить более расслабленные плечи, откинуться на спинку стула и улыбнуться чуточку уголками губ.

Повторяю. Пауза ровно там, где меня слушают, а не спорят. Делаю голос на полтона ниже, добавляю интимной мягкости и бархатистости в голосе.

— О, супер! Так гораздо лучше, — он сдержанно кивает мне. — Помните, что ребёнку нужна спокойная атмосфера, исходящая прежде всего от взрослых.

— Я за мир во всем мире, — отвечаю без нажима, провожу руками по волосам. Вспоминаю, что надо было перед съёмками все ж таки постричься, но уже поздняк метаться.

Оператор поднимает большой палец, мы делаем дубль на подстраховку и наконец-то – всё.

В зеркало в углу вижу человека, которого любят подписчики и уважают партнёры: собранный, терпеливый, не резкий. Надёжность — это валюта, которая дороже спонтанных эмоций, если конечно правильно показать её в кадре.

Контракт с моими партнерами прямо этого и требует: семейный образ, мужское, надежное плечо, на которое можно опереться. Деньги — продолжение репутации, а не наоборот. Это я усвоил рано и следовал этому принципу много лет, еще ни разу не прокололся...

Моя профессия меня этому научила, ведь дом не держится на вывеске, дом держится на несущих конструкциях. Здесь несущие — опытные операторы, выверенный свет, нужный тон, верно, расставленные акценты, паузы и идеальный порядок на студии за моей спиной.

Выдыхаю, снимаю с лацкана пиджака микрофон, благодарю всех коротко:

— Всем огромное спасибо!

По дороге в гримёрку отвечаю на два сообщения от службы продвижения — завтра у нас с Ланкой объявление о помолвке, вечером — домашний ролик. Ребёнка в кадре нет, но это пока, хотя Машу придется все-таки ввести в кадр.

Мы долго спорили, но потом поняли, что это наш общий здравый смысл с Ланой.

Вечером ставим наши домашние кадры. Свет из окна — тёплый, но шторы на окнах задернуты, комната мягко освещена, кот сам понимает роль, ложится туда, где ему нужно лежать. Я режу помидоры размеренно, звук ножа будто метроном. Лана расставляет тарелки, лукаво смеётся и я обнимаю ее за талию, легко притягиваю к себе.

Ребёнка в кадре нет, мы это обсудили, поэтому первый раз репетируем без дочки. Сначала снимаем фон, потом добавим в кадр яркую жизнь.

Лана наклоняется ко мне, шепчет, чуть шевеля одними губами:

— Артём, мы не торопимся. Играем степенно, как будто уже много лет к ряду так живём. Хорошо? Смотри на меня и повторяй за моей мимикой. У нас все получится, любимый.

Киваю. Я умею это делать — играть правильно, а еще нужно уметь ловить моменты, вставлять смущение или другую сильную эмоцию, делать это так, чтобы было натурально и выразительно.

На переговорах правильно поставленное дыхание стоит больше, чем эмоциональный спич. Люди на паузе сами додумывают то, что тебе нужно, а ты просто подытоживаешь и собираешь барыши.

Помощник заглядывает на кухню:

— Девочка из агентства подъедет на десять минут. Просто темные косички в дальнем плане, подойдет к столу, возьмёт яблоко с подноса и тут же уйдёт. Без слов, но этого будет достаточно, чтобы зрители растаяли и пустили умильную слезу.

– Все лайки будут нашими! – шепчет мне на ухо Лана.

— Посмотрим по месту, — отвечаю быстро. — Не ломаем тишину, снимает камерно.

Девочка приходит в кадр вовремя, хорошенькая, темноволосая, такого же типажа, как и Маша. Стоит на пороге спиной к камере, держит яблоко, смотрит на нас с Ланой широко раскрыв глаза, как на витрину с новыми игрушками. Лана улыбается, но уголок губ у неё выдаёт нетерпение. Вижу это так же ясно, как красную кружку с дымящимся чаем на столе.

— Почему не Маша? — спрашивает меня Лана.

— Машу не привозим, пока без неё, — говорю спокойным голосом, который закрывает вопрос. — Набора кадров хватает. Первый выпуск — любовь между нами, легкая атмосфера в доме и тёплый свет. Ребенок идет фоном.

Лана уходит переодеться, я открываю телефон. Голосовое от Маши. Слушаю в наушнике, звук точно в ухо:

— Пап, привет. Я рисую тебя с котом. Я тебя люблю и поэтому очень скучаю. Спою тебе завтра, ладно? Только тихо, чтобы голос не сорвался, а то потом у меня будет горлышко першить. Так мама говорит...

Я не улыбаюсь, чтобы не сбить дыхание. Что‑то сильно дрогнуло в груди. Без выставок, без слов, просто из глубин памяти я вспомнил, как родная, теплая, детская ручка лежит на шее.

Перекидываю голосовое на почту. Хочется позвонить Машке сразу.

Не звоню, сдерживаюсь. Вета поднимет трубку первая, начнёт командовать, а мне это сейчас ни к чему.

Пересылаю Машины слова самому себе в заметки, чтобы точно не потерялось. Потом, может быть, поставлю на самый конец выпуска шёпотом. Пусть прозвучит, как обещание, данное любимому папе.

Мои подписчики умрут от восторга.

Лана возвращается в пепельно‑голубом, лёгкая, как вечерний воздух в мае.

— Ставим ракурс на окно, — говорит властно оператору. — Лицам больше света, лишнее убираем в тень. Артём помни, что мы не торопимся. Мы как будто уже много лет так с тобой живём.

Я киваю, мы садимся за красиво сервированный стол. Я наливаю белое вино в высокие бокалы, говорю тост, запись идёт. Делаю паузу там, где надо, смеюсь там, где надо. Чувствую плечами, как ровно течёт кадр. Мы с Ланой хорошая команда, она держит картинку, я — вкрадчивый и обволакивающий голос. В кадре всё работает правильно, почти идеально. Почти…

Девочка оборачивается к камере и портит этот дубль.

— Давайте так, — говорю спокойно, чтобы не наорать на чужого ребёнка. — Этот кадр мы пока снимаем без девочки. Хватит того, где она с яблоком в руке и со спиной. В первом выпуске и так моей роли папы достаточно.

Девочку уводят. Я отмечаю в голове: лишняя резкость нам ни к чему. Пока жена на взводе, любое чужое лицо в кадре обернётся против нас с Ланой.

Пишу Вете коротко:

— В субботу забираю Машу. Место встречи – площадка у студии танцев, только давай без нервов, так всем будет легче.

Смотрю на формулировку. Правильно. Я добрый, деловой, конкретный, любящий…

Никаких «разреши», никаких просьб, никаких воплей — я же отец. И суббота — лучший день: люди улыбаются, свет мягче, погода теплее. Съемки на улице, где Маша будет смеяться не по команде, а по‑настоящему искренне.

А если Лана снимет сбоку мой затылок и Машину ладонь — кто обидится? Ничего не видно, никто не пострадает. И всем спокойнее: у публики уйдёт вопрос «а где же ребёнок?».

Служба продвижения присылает черновик подписи под завтрашним объявлением: “Скоро расскажем важное”.

Ниже добавляю от себя: “Когда сердце уверено — слова не нужны”. Ставлю этот пост на утро.

Юрист Ланиного отца приезжает ближе к десяти.

Бежевая папка, почти бесшумные подошвы, голос снисходительный, мягкий, как бархат. Рассказывает спокойно, по пунктам: заявление в орган опеки, рекомендации специалиста для «публичной беседы», просьба зафиксировать режим встреч. Я подписываю там, где закладка, не торгуясь. Это не война, это порядок. Ребёнку нужен порядок и мне об этом сегодня уже дважды напоминали.

Позже, когда мы пересматриваем домашние кадры, я ловлю себя на том, что жду не смеха и не свечи. Жду Машиного шёпота. Открываю заметки и снова слушаю: “Пап, я тебя люблю.”

Это клад. Это то, что я имею право хранить. Я — её папа. Весь наш разговор я не выкидываю в сеть, я берегу, а если я положу одну фразу в самый конец, тихо, без имени, — это будет не про ребёнка, а про нас двоих с Ланой в нашем мире.

Про то, что я иду к согласию с женой. Вполне справедливо.

Лана касается моего плеча кончиками длинных пальцев.

— Завтра после объявления — никакой резкости, — напоминает. — Улыбаемся, едим, дышим. Послезавтра — первый пробный выпуск, а в воскресенье — тишина, пусть насытятся.

— В субботу я увижу Машу, — говорю. — По рекомендации. Площадка, сорок минут. Никаких камер. Я — за мир.

Говорю и в то же время отмечаю помощнику взглядом, чтобы он объектив положил в сумку, на всякий случай.

Он понимает. Он у меня умный и опытный, не зря ему такие бабки плачу.

Перед сном пишу дочке голосовое — так, чтобы Вета сама захотела ей передать мои слова:

— Доченька, папа рядом. Я скучаю. В субботу мы с тобой покатаем тебя на качелях. Ты споёшь мне одну песенку, самую любимую, только не сорви голос, береги его. Спи мой ангел.

Я не святая простота. Я умею работать с голосами подписчиков, но сейчас мне просто хорошо от того, как звучит это слово «доченька» в ночной комнате.

Утро встречает нас светом и кольцом, а красной коробочке на моей ладони. Лана выкладывает объявление. Фото ее руки с кольцом, тёплый свет.

Подпись: “Скоро расскажу важное…”

Комментарии вскипают — море сердечек. Благодарности, лайки, пара ядовитых — их давят нашими вежливыми ответами-заготовками.

Я читаю и улыбаюсь! Да, так и надо. Мир любит порядок и красоту.

После днём мы доснимаем «домашний вечер», дополнив его кадрами с деталями интерьера и довольной мордой нашкодившего кота. Должно получится классно.

В одиннадцать ко мне заходит помощник:

— От специалистов пришли рекомендации на время разбирательства. Встреча — суббота, двенадцать ноль‑ноль, площадка у студии танцев, сорок минут, в присутствии матери, без съёмки.

— Принял, — говорю. — Поставь напоминание и отправь Лане, попроси тактично, чтобы она не путалась под ногами. Надо ее устранить, отвлечь на время.

Набираю Вете:

— Суббота, двенадцать, как в рекомендации. Я без лишнего. Так всем легче.

Отправляю. Смотрю на экран. Жду «да» — короткого, взрослого. Приходит:

— Временный порядок соблюдаешь. Никаких телефонов, твоих фанатов, адресов, камер. Любая провокация — перенос.

Отвечаю:

— Ну что ты, я только за мир.

Я правда хочу мира, но у мира должны быть следы. Иначе это как будто не случилось. Я открываю наш первый пробный выпуск, слушаю концовку. Там пустота, свеча догорела, кот мяукнул. Идеально для добавления одного шёпота.

Достаю Машино голосовое. Ставлю в конец, бежит несколько секунд. Не имя, не слова про песню, только самое маленькое … и важное в конце: «Пап, я тебя люблю…»



Звук прячется в общем шуме комнаты, как дыхание в тишине. Никто посторонний не услышит, что это Маша и только тот, кто знает…А кто знает — поймёт, что я рядом, что я не зверь и что я — любящий и настоящий отец.

— Давай, — Лана заглядывает через плечо. — Красиво. Очень тонко. Это не ребёнок, это тепло.

— Да, тепло, — подтверждаю и на секунду останавливаюсь. Слышу Машу как в первый раз. Маленький живой мостик между мной и её миром.

Нажимаю кнопку запланировать: суббота, двенадцать ноль‑пять. Название — Наша первая семейная традиция.

Служба продвижения присылает на согласование текст для помощника:

— На всякий случай мы отметим площадку в общем списке парков города. Без точного адреса. Люди любят ориентиры.

Провожу пальцем по экрану и оставляю без правок. Точный адрес нам и не нужен: будет толпа — будет защита. Камеру мы не поднимаем, но фон из улыбок — это тоже безопасность.

Вечером, когда Лана примеряет платье к завтрашнему ужину у её отца, ко мне приходит уведомление от юриста: документы приняты, беседа назначена, заявление о порядке общения подано. Всё по полочкам. Я кладу телефон на стол и какое‑то время смотрю, как на экране медленно гаснет свет.

Перед сном слушаю Машино голосовое ещё раз. Закрываю глаза. Думаю о качелях, о её ладони, о том, как мы будем смеяться без режиссёра.

А потом открываю нужную запись и нажимаю опубликовать короткий отрывок нашего вечера — без лица ребёнка, без лишних слов.



В тишине, перед тем как мир вспыхнет одобрением, слышу её шёпот — самый доверчивый в моей жизни.

На миг пальцы замирают. Потом я всё‑таки нажимаю. Публикация пошла.



***



Дорогие мои,

приглашаю вас в еще одну новинку нашего литмоба "Измена в сети"



Лера Корсика " Измена. Тайный чат"





— Что это значит? — я протягиваю мужу телефон, в котором нашла переписку с другой.



— Это значит, что нечего совать свой длинный нос в чужой телефон, — муж зло вырывает гаджет из моих слабеющих пальцев.



— Ты… предатель…



— А ты дура! Не было ничего. Тебе показалось. Иди борщ вари. Займись уже делом!





Глава 10. Встреча с папой.


Вета.

Я прихожу на десять минут раньше, чтобы успеть перевести дыхание и навести в душе порядок. У Студии танцев на площадке пахнет озоном после дождя, цветущей акацией, чаем из термосов, вокруг площадки слышится детский смех, такой живой, весёлый и искренний.

Я ловлю эти эмоции — они настоящие, человеческие, а не те из фальшивых роликов в сети. Поправляю на Маше шарфик, вкладываю в её кармашек маленькую бутылочку с водой и наш платочек.

— Машуль, это наш секретный платок для храбрости, — шепчу ей на ушко и целую в родную макушку. — Если тебе вдруг станет тревожно, достаёшь и дышишь в него, как в ракушку. Помнишь, как на море мы с тобой делали? Медленно вдыхаешь и выдыхаешь. И помни: мама тут рядом с тобой, тебя никто не обидит, моя хорошая.

— Поняла, — кивает Маша серьёзно и прижимает платочек к щеке. — Я сегодня папе спою одну песенку, самую любимую, и он обрадуется.

Телефон дрожит в ладони, на экране бежит текст короткой строкой от Дмитрия: «Вета, я за углом, если что — я сразу буду рядом». Я читаю — и будто на плечи ложится невидимая тёплая куртка, согревающая плечи…

— Сорок минут, — напоминаю я себе и Маше мягко. — Без телефонов, без адресов, без посторонних. Это про взрослых. Для тебя, Машуль, — просто встреча с папой и качельки.

— И моя песенка, — улыбается Маша, её лицо светится как лучик солнца сквозь тучи…

Артём появляется так, как он умеет. Он идёт уверенной, чуть вальяжной походкой, поправляет рукой волосы, позирует, будто двор и люди в нём — его зрители в зрительном зале. А Маша… она бежит к нему, растопырив ручки в разные стороны… бежит, потому что любит его.

— Папа! — её голос звонко разносится в парке, и она уже висит у Артёма на шее, и её смех льётся на всю округу.

Я стою в десяти шагах и держу телефон в руках, ставлю таймер — решаю, что не буду вмешиваться в первые пять минут. Даю им такую возможность: отец и дочка — «только они». Это так важно — не отнимать у ребёнка её радость общения с отцом.

— Сорок минут, — мягко касаюсь пуговички на курточке Маши, когда смех откатывается. — И, пожалуйста, Артём, без телефонов. Мы обо всём договорились.

— Всё по правилам, Вета, — кивает Артём, примеряет «надёжный» голос. — Я за мир и помню обо всём.

Он подбрасывает Машу вверх, ведёт на качели, рука ребёнка тонет в его большой руке; от этой картины у меня щемит сердце, я поднимаю вверх глаза, потому что набегает слеза. На мгновение это похоже на «до грома»: у Маши в глазах счастливые лучики света, она тянется выше и что-то быстро шепчет Артёму на ухо.

Я, улыбаясь краешком губ, смотрю им вслед, но в эту улыбку вползает первая колючка. Артём отходит к своему рюкзаку, будто за влажными салфетками, чтобы вытереть дочке руки, и кладёт туда телефон экраном наружу. Экран на секунду вздыхает светом и гаснет. Я делаю полшага ближе.

— Телефоны — нет, — складываю ладони крестом, напоминаю ему всё тем же тёплым, но уверенным тоном. — Мы же договорились, Артём. Не нужно пугать ребёнка: ты можешь спровоцировать приступ кашля, и она начнёт плакать. Мы с ней недавно переболели.

— Да-да, — он берёт влажные салфетки, делает вид, что не слышит тревоги в моём «нет». — Я… я просто положил, чтобы не мешал.

Маша раскачивается на качелях, я вижу, что она счастлива, она поёт свою самую верхнюю ноту на выдохе — и голос вдруг срывается тоненькой ниточкой.

— Тише, птенчик, — подхожу и кладу ладонь Маше на спину. — Сначала вдох носиком, потом длинный выдох, помнишь, как тебе показывал доктор? Голосу нужно тепло, а не рывок. Дышим вместе. Раз… два… Вот и хорошо.

— Так? — шепчет она и прижимается ко мне на секунду, как котёнок к ладони.

Краем глаза замечаю у входа мужчину в бейсболке с термокружкой в руке. Вроде бы стоит в сторонке, разговаривает по телефону, иногда смотрит задумчиво в нашу сторону, поглядывает на часы, как будто ждёт своего ребёнка из Студии танцев.

Я отмечаю — и отпускаю тревожную мысль. Сейчас не про подозрения, сейчас я думаю про нас с Машей…

Алое полупальто вырастает из-за угла здания, как восклицательный знак в детской книжке. Лана. В руках большой пакет, что-то вроде «балетного набора»: в прозрачной плёнке виден красный ободок, розовые ленты, чехол от балетной пачки.

Улыбка на её лице — заученная, как рекламная вывеска на стене здания.

— Лана, — говорю спокойно, поднимая ладонь, как стоп-сигнал. — У нас встреча «папа и ребёнок» в присутствии матери. Без третьих лиц, как мы с Артёмом и договаривались.

— Вета, ну не надо так, я просто проезжала мимо, — шепчет она масляно-ласково, но холод мне слышно. — Вот захотела отдать Маше подарок. Мы же почти семья с Артёмом, зачем так остро реагировать?

— Подарки потом, — держу уверенный тон. — Сегодня сорок минут по правилам. Для Маши — прогулка, качели, тишина и папа.

Лана кивает, и улыбка растворяется на её лице. Проходит тридцать секунд, и её пальцы тянутся к Машиной косе.

— Я чуть поправлю резинку на косичке, — Маша инстинктивно дёргается и прилипает ко мне.

— Руки уберите, — говорю я тихо, но очень внятно. — Это моя девочка. Её, кроме меня, трогает только педиатр — и то, когда она болеет.

— Лана, не мешай, — шепчет Артём, и на секунду «идеальная картинка» даёт трещину.

У Артёма вибрирует в кармане телефон. Он отходит на шаг, берёт трубку — и голос сразу меняется: делается масляным, бархатистым, с нечёткими окончаниями, как будто он пережёвывает каждое слово.

— Да, Павел Сергеевич… Мы на месте… Всё идёт по утверждённому плану.

Я слышу в динамике чужой тяжёлый бас, от которого даже ветер на площадке будто пригибается:

— Артёмушка, здравствуй, дорогой. Ну что, зятёк, готов к свадьбе с моей дочерью? Лана у меня одна. Ты же помнишь наш разговор. Я же её кому попало в потные ручонки не отдам. Цени моё доверие и помни: если что, то я…

Связь обрывается на «если что, то я…». Артём прячет телефон и натягивает лицо «я абсолютно спокоен».

— Котёнок мой! Давай, моя хорошая, ещё три качельки — и попьём водички, потом отдых, а то вон у тебя волосы уже сзади, возле шейки, мокрые, — договариваюсь тихо с Машей. — Раз… два… и три.

Маша в ответ молчит, нахохлилась, как воробей.

Лана не выдерживает тишины и достаёт телефон. Медленно, как будто гладит тигра, проводит кончиками пальцев по экрану.

— Я просто сфотографирую, — ласково глядя на меня, не на ребёнка. — Подарок в ручках девочки. Для дедушки, хочу показать.

Я уже вижу этот кадр в ленте, на котором её алый маникюр, белая ленточка, детская ладонь и подарок.

— Нет, удалите снимок, — говорю мягко, но так, чтобы стало ясно всем. — Телефоны были под запретом. Это было моё основное условие.

— Вета, не заводись, — шепчет Артём, и слышно, как в голосе у него скрипит раздражение. — Всего одна фотография, никто от этого не пострадает.

— Я не завожусь, — отвечаю спокойно. — Я берегу свою дочь от чужих глаз, от сплетен и от скандалов.

В этот момент у мам вокруг дружно дрожат экраны — мне отчётливо слышна вибрация.

Я достаю свой, открываю ленту. Вспыхивает публикация: «Наша первая семейная традиция». Кто-то рядом выдыхает громко:

— Ой, смотрите, как же мило. Какая красивая пара…

Я не смотрю, я лишь слышу. В самом конце, в общем шуме города, что-то цепляется за ухо — слышу Машин голосок: «Пап, я тебя люблю…»

Внутри у меня ломается что-то тонкое и звонкое, меня обдаёт горячей волной — но не истерикой. Нет. Материнским, звериным возмущением за ребёнка.

— Ты взял её голос, — говорю я тихо. — И положил туда, где тебе удобно. Это не тепло и не любовь отца. Это кража.

— Совпало, Вета, — он поднимает ладони, делает круглые глаза. — Ты же понимаешь, я медийная личность, кругом папарацци. Я просто шагу не могу ступить, чтобы не попасть в чей-то объектив или телефон.

— Понимаю. Но ты можешь принять меры. А на сегодня твоя встреча с Машей окончена.

Дочка сжимает мои пальцы, смотрит снизу вверх.

— Мам, ну ещё минуточку, пожалуйста, — шепчет она, уткнувшись лицом в мою куртку. — Я же хотела спеть папе ещё одну ноту… самую красивую из песенки и показать танец, который мы репетировали с учительницей.

— Споём дома, птенчик, — отвечаю прямо, поглаживая её волосы. — Сядем с тобой на кухне с тёплым чаем. Хорошо? Правила нужны, чтобы нам не было с тобой больно. Сегодня взрослые забыли про них.

— Дедушке понравится, он любит такие вещи, мой папа такой сентиментальный, — тонко усмехается Лана, поднимая телефон чуть выше, как будто поправляет волосы, а на самом деле снимает. — И моим подписчикам тоже.

— Лана, ещё одно движение — и я напишу вашему дедушке список «вещей», которые трогать нельзя, — говорю ровно. — Включая мою дочь.

Артём делает шаг ближе; он злится, вижу в его глазах растерянность и уязвлённое самолюбие.

— Ещё две минуты, Вета. По регламенту. И, знаешь, не ты мне указываешь.

— Я — мать, — отвечаю спокойно. — И я говорю «стоп».

Он бросает последний, показной, громкий крючок:

— Доченька, поцелуй папу! — приседает рядом с Машей и подставляет ей щеку.

Несколько телефонов вокруг поднимаются автоматически. Я закрываю Машу собой. Она шепчет мне в шею:

— Мам, я больше не хочу тут гулять.

Вот он — мой главный человечек, а не их «тепло» и не их «семейная традиция». Моя девочка не хочет — значит, уходим.

Я достаю телефон одной рукой и пишу коротко Дмитрию о том, что нам нужно уйти сейчас. Ответ приходит почти сразу: «Понял. Я у бокового входа, держу двери у машины открытыми».

Мужчина в бейсболке отходит в сторону — в его лице как будто сам город освобождает нам коридор. Мы с Машей идём под чужими взглядами, я держу её за мизинец — наш с ней маленький якорь.

У дверей Студии танцев я оборачиваюсь.

Лана стоит алой точкой на сером дворе среди деревьев и ловит нас в отражении витрины, как будто «ни при чём», но я вижу, что она снимает… Артём правда держит телефон экраном вниз, в отличие от Ланы. Мне становится очень спокойно; в этот момент я осознаю, что мои чувства к Артёму не пропали, но я справлюсь и с этим.

Меня отпустит… пусть не сразу, но пришла пора жить свою жизнь без оглядки на него.

Экран снова дрожит. Всплывает отметка: вы отмечены в записи «Наша новая семейная традиция». Место — Студия танцев. Не «парк», не «ориентир». Наше место с Машей — и вывеска.

Я стираю всплывашку пальцем, как соринку со щёки Маши, и прижимаю её к себе крепче.

— Я рядом, не бойся, — шепчу ей на ушко. — Я тебя не отдам чужим рукам. Ни голос, ни песня, ни слёзы… не будут мелькать в ленте.

Пишу Дмитрию ещё одно короткое: «Мне сейчас нужен не план — мне нужна ваша поддержка».

Три точки бегут по экрану. Дмитрий пишет ответ.

Я впервые за всё это время позволяю себе заплакать… Слёзы солёной рекой бегут по щекам, тихо-тихо, стекая в Машкины волосы. И я знаю, что завтра я выкачу Артёму претензию…

Но прямо сейчас — я обычная слабая женщина и мама, и я иду… держу свою девочку на руках и плачу от бессилия.

***

Дорогие читатели, приглашаю вас в новику коллеги из нашего литмоба "Измена в сети"

Ариша Дрозд "Измена. Любовь вместо слов"





— Я не буду жить с мужчиной, который меня не уважает, — предъявляю мужу.



— А сама ты себя уважаешь? — переходит в атаку Влад. — Что в этом такого, что мне нельзя смотреть на голых баб?

Открою тебе небольшой секрет, все мужики так делают. А это просто видео. Я даже не трогал её.



Застукала мужа с телефоном и чужими фото, но для него это не измена. Вот и оставайся со своими картинками в сети, а я буду счастлива в жизни.





Глава 11. Дорога, плед и спасительная тишина.


Вета.

Дмитрий открывает дверь машины так, будто держит в руках хрупкую вещь. Помогает Маше пристегнуться, поправляет ей капюшон, подмигивает. Мне протягивает бумажную салфетку — простую, не парадную.

— Он вашего мизинца не стоит, — говорит коротко и спокойно. — Ни вашего, ни Машиного. Не стоит по нему слёзы лить.

Я киваю и глотаю ком в горле. Это странно — от одной его фразы внутри становится тише, как будто меня накрыли пледом и ласково обняли за плечи.

— Впереди два выходных, — Дмитрий смотрит на дорогу, руки лежат на руле, лицо серьёзное, но голос мягкий. — Поехали ко мне на дачу, я сам как раз туда собирался. Тишина, лес, речка, по утрам соловьи поют, яблоня, даже грибы есть и малина в саду. Я, правда, там не был пару недель, но в доме всё есть и всё в полном порядке. Выдохнете. Маше — воздух, вам — спокойный сон без нервов и орущего телефона.

— А мы не помешаем? — спрашиваю автоматически. — У вас наверняка дела, да и неловко мне, если честно.

— Вы мне не мешаете, — отвечает так, будто ставит точку. — Пока вы соберёте вещи, я возьму всё для ужина. Шашлык, овощи, сок, компот. Для Маши — зефир. Будем печь картошку и жарить мясо на углях. Мангал у меня на даче есть.

Я ловлю себя на том, что уже представляю Машу с веточкой и белым зефиром в руке, сидящую в гамаке, а себя и Дмитрия — возле костра, и вдруг стыжусь: будто это предательство по отношению к прошлой жизни, к Артёму, хотя о чём это я. Он собирается со мной разводиться, у моего мужа другая женщина, а мы с Машенькой ему не нужны.

Дмитрий словно угадывает мои мысли.

— Делать себе хорошо — не предательство, — говорит негромко. — А для меня, — он замолкает, а потом неожиданно добавляет, — это забота о тех, кто мне дорог.

Он достаёт айфон, долго смотрит на чёрный экран, будто спрашивает у него разрешения.

— На даче нет стабильного проводного интернета, — говорит и нажимает кнопку выключения. — Но для меня это не проблема, я вообще сейчас его выключу. Так даже будет спокойнее. Пора отдохнуть и мне и вам.

Он нажимает кнопку и первым кладёт айфон в бардачок. Я делаю то же самое. Наши два маленьких чёрных прямоугольника остаются за дверцей — как два молчаливых свидетеля, которых попросили не вмешиваться и молчать.

— А поехали, — говорю я и впервые за день улыбаюсь, достаю зеркальце из сумочки и вытираю чуть припухшие от слез глаза.

Мы забираем у меня дома рюкзак Маши, пижаму с зайцем, плед и нотную тетрадь. Маша сама выбирает книжку на ночь и бережно прячет в карман секретный платок для храбрости. Пока я переодеваюсь, одеваю Машу, застёгиваю ей куртку, помогаю надеть ботиночки, Дмитрий звонит кому-то из магазина что рядом у дома.

Через сорок минут нас уже ждёт упакованное мясо, свежая зелень, редиска, помидоры, угли в пакете, вода, яблоки, виноград и зефир в коробке. Я смотрю, как он быстро решает вопросы, упаковывает в пакет десяток нужных мелочей и думаю, что рядом с ним даже мои разбросанные мысли собираются в стопку, как книги на полке.

Дорога за городом идёт мягкими волнами, шины шуршат и успокаивают нервы, тихо играет приятная музыка.

Маша подпевает себе под нос одну ноту, как будто проверяет, не убежала ли она. Дмитрий время от времени кивает в такт. На перекрёстках у него под виском судорожно дёргается маленькая мышца — это тот самый шторм, который он прячет за мнимым спокойствием, но я вижу, что он хотел бы хорошенько набить морду Артёму по тому, как стиснуты его руки на руле.

Я вижу и ничего не говорю. Мне важно, что он молчит не от холодности, а чтобы мне и Маше было спокойно.

— Если станет тяжело — скажите одним словом, — он ненадолго ловит мой взгляд в зеркале. — Я подстрахую и помогу с деньгами если будет нужно. Не нужно рвать жилы женщине там, где мужчина может решить вопрос лучше и быстрее.

— Скажу, — отвечаю. — Сейчас не тяжело. Сейчас… будто можно дышать глубже и даже улыбаться.

Он кивает. Мы выезжаем на трассу и едем прямиком в сторону соснового бора, что маячит где-то у горизонта.

Примерно через пятдесят минут дача встречает нас деревянным крыльцом и запахом сосновой смолы.

На веранде — два ротанговые кресла и плетёные коврики, на полу — дорожки, на гвозде висит сухой пучок какой‑то лекарственной травы, в гамаке — свёрнутый тёплый плед.

Дмитрий достает ключи, открывает, заходит первым и приглашает нас с Машей.



Внутри — чисто и просто: чайник, кастрюли, стопка беленьких тарелок, кружки, стеклянные банки с гречкой и сахаром, банка мёда стоит на полке в углу. Дмитрий щёлкает выключателями, зажигает мягкий свет, распахивает настежь окна, чтобы проветрить комнаты.

— А у нас костёр будет? — спрашиваю Диму, после того как, осмотревшись в доме и переодевшись в джинсы и майку, выхожу на улицу.

— Обязательно. Сейчас займусь мясом. Скоро здесь будет пахнуть едой и домом. Я пойду пока во двор, — говорит он, цепляет пакет с углями и идёт разжигать мангал.

Я выхожу на крыльцо, смотрю издали на его высокую крепкую фигуру, неожиданно ловлю себя на мысли, что внимательно его разглядываю. Возвращаюсь в дом, достаю из пакетов продукты, нарезаю свежий хлеб, мою овощи, накрываю на стол.

На крыльце Маша расстилает плед. Я устраиваю ей уголок с книжкой и игрушками, и она улыбается, больше не вздрагивает и не втягивает голову в плечи. Маша — очень тонкая и ранимая девочка, она долго привыкает к людям. Удивительно, что Диму она совсем не боится.

Маша просит разрешения покормить синичек, Дмитрий приносит из кладовки горсть лесных орехов и семечек, показывает Маше кормушку на яблоне. Берёт Машу на руки, и они идут кормить птиц.

Он держит дочку на руках так бережно и делает это как-то между делом, без лишних слов, и у Маши сразу получается «правильно». Она смеётся сдержанно, чуть в ладонь, чтобы не распугать прилетевших птичек.

Я впервые за эти дни слышу её смех не в ответ на кого‑то, а сам по себе.

На столе появляются тарелка с мясом, лук полукольцами, укроп, помидоры. Дмитрий уверенно работает ножом, но не мельтешит, не позирует. Душистый перчик, лавровый лист, немного масла, соль — он размешивает ладонью и отбирает вилкой несколько кусочков для Маши и кладет их отдельно. Насаживает на шампур те, что понежнее и без перца.

— Запомнил, что у вас недавно было горло, — он словно извиняется за заботу. — Сделаем для нашей принцессы мягче.

— Спасибо, — говорю, и у меня щемит в груди от этой его точности.

К вечеру костёр пылает ровным жаром. Мы сидим на веранде под навесом, слушаем, как по крышам стучит редкий слепой дождик. Маша, растянувшись на пледе, рисует нас троих: я — в длинной юбке, Дмитрий — в полосатой рубашке, она — в короне. Корона получается смешная, кривоватая, но очень важная для Маши. Она сегодня, со слов Димы, маленькая принцесса.

— Мам, смотри, — она показывает рисунок, и в голосе у неё нет вины за счастье. — Это мы с тобой, а это Димин дом.

— Красиво, — говорю я, и это правда.

Шашлык готовится. Дмитрий проверяет кусочки не ножом, а деревянной шпажкой — как, наверное, кто‑то его, когда‑то учил. Запах такой домашний, что у меня ощущение, что я сто лет не была сытой спокойной женщиной, которая просто ужинает с близкими на веранде в лесу.

Мы едим шашлык, хрустит огурец, пахнет дымом и природой. Маша сосредоточенно накалывает на вилку кусочек мяса, потом просит меня:

– Мам, а можно в огне запечь картошку?

Дмитрий кивает и улыбается, уже держит веточку.

— Только не торопись, — он улыбается Маше. — Держи повыше от жара, пусть золотится потихоньку.

Она дует на горячий клубень, как на одуванчик, смешно надувает щёки.

Я смеюсь тихо, почти беззвучно. Дмитрий краем пледа накрывает мне плечи, на секунду задерживает руки и так же легко убирает. Никакого «прижмись» — только тепло и уважение к моим границам.

Когда небо темнеет, Маша приносит из комнаты книжку и, как всегда, устраивается рядом со мной. Читает старательно по слогам, шевелит губами, преодолевает полстраницы, а потом зевает так широко, будто собирается проглотить луну, и засыпает, сползая мне на колени.

Дмитрий бережно подхватывает Машу, будто это самая дорогая ноша на свете, и несёт её в комнату. Я иду следом, подхожу к кровати, поправляю подушку и одеяло, целую её в тёплый висок.

— Мам, — шепчет Маша уже почти во сне. — Дима такой хороший и добрый. Давай здесь ещё у него поживём, а?

— Посмотрим, птенчик, — шепчу ей в ответ. — Спи, моя хорошая.

Мы выходим на крыльцо с Димой. Ночь пахнет влажным деревом и костром. Пламя в мангале горит ниже, и вдруг порыв ветра пригибает его, как траву: оно на секунду почти гаснет, потом снова вспыхивает с новой силой. Я вздрагиваю, но не от страха, а от неожиданной тишины, которая опускается на нас густым покрывалом.

— Спасибо тебе, Дима, — вырывается у меня. — А то я уже стала забывать вот про такие простые радости. Хочется, чтобы это было надолго. Тишина. Спокойствие — и не календарное, не на два дня, а… такое человеческое, настоящее…

— Будет, — говорит Дмитрий. — У вас с Машей обязательно всё наладится, вот увидишь. Пускай понемногу. Может быть, не сразу, но будет.

Мы сидим рядом в креслах, слушаем, как в темноте переговариваются лягушки. Я рассказываю ему — не про суды и правила, а про то, как Маша в три года пела на табуретке для игрушек и про то, как она боится темноты, но смотрит с восторгом на грозу в окно. Про нашу «пижаму с зайцем» и вдруг у меня находится сила сказать главное.

— Он для меня не закончился, я его ещё чувствую, и у меня болит душа, потому что она ранена, — признаюсь честно. — Там, внутри. Я это ясно вижу, но я уже не хочу жить с ним в этой бесконечной круговерти из лжи. Я очень устала, не могу больше бояться одиночества, остаться в будущем одной с ребёнком… Даже не знаю, что меня дальше ждёт…

Дмитрий молчит, и в этой паузе мне не страшно. Он не бросается лечить меня дежурными фразами, не вскакивает, не марширует, не частит словами. Он просто рядом — тёплый, собранный и от этого такой надёжный.

— Вы сильная, — говорит наконец. — Но не обязаны быть сильной каждую минуту. Я с вами рядом, я здесь. С тобой, Вета, — он вдруг переходит на «ты», — и с Машей.

Он кладёт рядом с моей ладонью свою, но не накрывая, ничего не требуя. Просто рядом. На мгновение его пальцы касаются моих — как будто спрашивают: доверишься хоть немного?

— Доверяйте мне понемногу, — тихо добавляет. — Я выдержу. Я и не такое в жизни видел.

Я смотрю на наши руки — мои тонкие пальцы и его большая, широкая ладонь с длинными пальцами — и внезапно понимаю, что уже начала. Совсем чуть‑чуть. Пусть смешно и пока очень мало, но это — начало.

— Дим… Спасибо вам, — я зову его по‑домашнему, сама этого не планируя. — Я уже и забыла, как это — никуда не спешить. Останьтесь со мной на веранде ещё на пять минут. Просто посидим.

— Сколько скажешь, — отвечает он и улыбается глазами.

Мы сидим молча. Пламя в мангале горит ярче. Ветер приносит от реки прохладу, плед пахнет дымом. Я закрываю глаза и слушаю, как во мне, очень глубоко, начинает биться тише и ровнее истерзанное болью сердце. Оно уже не рвётся, не скачет, а просто работает, стучит нормально.

Где‑то в тишине леса громко ухает филин, мягко светит луна над рекой, оставляя на воде золотую дорожку, будто кто‑то невидимый машет нам сверху.

Я молчу. Сижу в кресле, обхватив руками колени. Пожалуй, на сегодня хватит слов. Дима встаёт, приносит две кружки горячего чая — мне с ромашкой. Ставит поближе ко мне.

— Если, когда‑нибудь захочется говорить — я здесь, — он обводит взглядом веранду, сад, дом — как будто весь этот мир подстраивается под моё «могу».

— Хорошо, — говорю я и впервые за много месяцев не боюсь этой тишины. В ней слышно, как я возвращаюсь к себе, и на душе становится неожиданно легко, а в голове — ясно.

— Дим, расскажи мне о себе, если, конечно, доверяешь.

— А что бы ты обо мне хотела знать? — спрашивает он и смотрит мне внимательно в глаза.



***

Следующая глава выйдет 31 мая в 00.00 мск. А пока вы ждете новую главу мы хотим вам предложить роман коллеги из нашего литмоба "Измена в сети"



Натали Лин " Развод. Перезагрузка запрещена"





— Яна, какого чёрта? — рявкает мой муж, сидя в кресле люкса со спущенными штанами. — Ты что, не могла позвонить? Что ты тут делаешь?



— Это я хотела у тебя спросить, — говорю я, глядя на девушку у его ног, на которой из одежды только кроличьи уши и пушистый хвост.



— Слушай, давай без истерик. Езжай домой и жди меня. Я закончу и вернусь.



— Вернешься? А кто сказал, что после твоих кроличьих игр тебя будет кто-то ждать?



Муж снял номер люкс, чтобы развлечься с другой. А я сделаю так, что он запомнит эту ночь на всю жизнь. И не только он.





Глава 12. Помолвка как сделка


Лана.

Я стою на подиуме перед зеркалом, подол скользит по полу, как тёплая волна. Итальянцы просят меньше блеска, больше «домашнего тепла».

Стилист смотрит завороженно и шепчет с восторгом:

— Ланочка, как же вам всё это идет: молочные тона, оттенки слоновой кости, взбитые сливки, нежное дыхание мая. Вы — богиня, такая... эм...почти неземная! Я не устаю любоваться вашей красотой и грацией...

Очередная порция комплиментов, еще бы, ведь я плачу ему такие деньги. Вот пусть и отрабатывает. Улыбаюсь в ответ глазами и благодарю его нехотя:

— Спасибо, я знаю! Да, эти оттенки меня любят, в них я всегда королева вечера.

В телефоне мигает зелёная трубка: папа.

— Да, пап, что‑то срочное? Я на примерке свадебного, мне не совсем удобно...

— Извини, моя девочка. Какого цвета платье? Скажи, что белое, — в голосе у него смешок. — А то вы, прогрессивная молодёжь, и шлем к рокерской куртке наденете и грубые ботинке на протекторе, — я уже ничему не удивляюсь.

— Ну что ты, пап, — я поворачиваю камеру на себя, я без «без макияжа», как они любят. — Платье нежное, цвет сливок. Почти как мягкое мороженое. Сегодня согласуем всё для четверга.

Он ненадолго слушает, потом бархат его голоса ложится поверх музыки, как тяжёлая портьера в театре.

— Женишок не рассыпался? Помолвка — завтра. Документы в опеку — ускоряем. И ни одного лишнего жеста в сети. Цени моё доверие, Лана. И помни, если что…

Линия клацает зубами и обрывается на «если что». Стилист глядит на меня с молитвенным восторгом, в её глазах я уже глянцевая обложка. В моей голове — сроки, цифры, картинка. Семейность — это дисциплина. Никаких «потом». Только «сейчас».

Менеджер приносит тайминг: сегодня тёплые сторис, завтра — рука с кольцом и «скоро расскажу важное», послезавтра — закрытый пресс‑ужин у папы. В опеку уходит «комплект»: интервью «о важности устойчивой среды для ребёнка» плюс письмо юристов о порядке встреч ребенка с матерью и отцом…

— «Правильный специалист» готов, — шепчет менеджер. — Говорит мягко, без грязи, но больно и метко.

— Умнички, — улыбаюсь задумчиво. — Теперь мне нужен Богдан. Прямо сейчас, пора начинать действовать.

Мы встречаемся там, где никто не задаёт вопросов: маленький бар рядом с павильоном. Полумрак, бархатные кресла, бармены молчат с рождения. Богдан Шелестов, опаздывает на семь минут и входит так, будто весь зал вздохнул с облегчением. На мне он задерживает взгляд на секунду дольше приличий — как умеет только он: медленно, снизу вверх, будто раздевает порочной мыслью.

— Лан-а-а, — он вытягивает моё имя, скользя взглядом ближе. Пахнет дорогим табаком, терпким парфюмом, блестит запонками. — Как же ты хороша. Скоротаем вечерок, как раньше? Номер через дорогу — свободный. Я весь твой, ванна с лепестками роз, блюз и мы с тобой вдвоем, как тогда…

Я смеюсь, вешаю на голос ленту из шёлка — лёгкий флирт, ровно на миллиметр.

— Богдан, сладкий мой, это всё в прошлом. Я выхожу замуж.

Он прищуривается, ставит локоть на спинку дивана, берет бокал, делает ленивый глоток.

— Надолго? — уголок его рта поднимается. — Как надоест — позвони. Оторвёмся, как боги. Ты же знаешь, что я лечу тоску лучше подруг и валерьянки.

— Какой заботливый, — улыбаюсь мягко. — Раз уж мы о прошлом… А долг ты мне не хочешь вернуть?

Пальцы Богдана барабанят по столешнице. Он улыбается криво, мы оба знаем эту цифру.

— Триста, — бросает нехотя. — Верну. Лануська, рыбка моя, ну ты столько ждала — подожди ещё чуть‑чуть. Я отдам, клянусь всеми богами театра комедий на Невском.

— Ещё чуть‑чуть — это некрасиво, — я наклоняю голову. — Делаем так. Либо ты закрываешь всё сегодня, и я обнуляю долг, либо я даю тебе вход на тот самый кастинг у итальянцев, где ищут «мужской характер», но в обмен — одна взрослая услуга. И мы с тобой квиты.

Он взвешивает, щёлкает языком, измеряет, словно хищник прикидывает дистанцию.

— Я умный мальчик, — усмехается, откидывается на спинку, — Говори, какая задача?

— Очень простая, — я рассматриваю ногти, чтобы ему захотелось рассматривать меня. — Ты — запускаешь свою линию одежды SHELÉST.

Нужен брендинг. Пишешь Вете как ее потенциальный клиент. Ссылаешься на её открытые кейсы — они у неё симпатичные, она любит, когда её хвалят. Подписываете бумаги — всё как положено.

После — ужин. Музыка, комплименты, мягкий свет. А к утру у меня должны быть интимные фото, на которых она выглядит… непригодной для ореола «идеальной мамы».

Богдан, мне не нужны подробности, как ты это провернёшь. Я не хочу этого слышать. Мне нужен эффект «после»: растрёпанные волосы, смятая простыня, двусмысленная близость. Так, чтобы любой редактор понял без подписи.

Он тихо присвистывает и смеётся, склонив голову набок.

— Лана, ангел ты мой с чёрными крыльями. А если эта женщина — из тех, кто после чая бежит домой и молится своим правилам, почище чем иконам в церкви?

— Тогда тебе придётся быть убедительным, — я киваю бармену и тот бесшумно ставит минеральную воду. — Ты это умеешь. Только без грязи, Богдан. Чисто и ещё…у меня будет наблюдатель снаружи там, где надо, на всякий случай.

Он облизывает нижнюю губу, не сводя с меня горящего животного взгляда.

— Ланка, а итальянцы — не сказка?

— Не сказка, — подаюсь на полсантиметра вперёд. — В конце месяца у тебя будут пробы. Я не обещаю главную роль, я лишь обещаю дверь, в которую ты войдёшь сам.

— А долг — его спишешь в ноль? — его ладонь ложится на стол, пальцы барабанят дробь в нетерпении.

— В ноль, — улыбаюсь уголком рта. — Когда у меня будут нужные фото.

Он щёлкает пальцами — бармен подаёт шампанское. Пробка взлетает, как хлопок ладоней.

— За твоё счастье, куколка, — он поднимает бокал. — И… Лан, может, напоследок? Номер через дорогу, ты не передумала, могли бы покуролесить напоследок, а? Ну чего ты теряешь?

Я кладу ладонь ему на запястье на одну секунду — как раньше. И тут же убираю.

— Это — в прошлом, Богдан. Я выхожу замуж, пойми.

— Ах ты ж, божечки! Куколка, какая потеря потерь, — фальшиво крестится. — На сезон или на два?

— На столько, сколько мне нужно, — я встаю. — Легенду — в телеграм. Бриф напишешь ей сам. Счёт, презентация — у тебя есть, не маленький. В понедельник у тебя с ней встреча. Место выбираешь тоже ты, но я предпочитаю камерность. Понимаешь меня?

— Буду как шёлковый, убедительный и соблазнительный, — он подмигивает, проводя по мне взглядом, как тёплой ладонью. — Надену лучший костюм от кутюр. Ты любишь, когда всё выглядит красиво.

— Я люблю, когда всё работает, — отвечаю и ухожу раньше, чем он успевает придумать ещё одну пошлую шутку.

В коридоре меня ждёт менеджер с папкой: «правильное интервью», письмо юристов, сетка публикаций, распечатка помолвочного ужина. Я ставлю подписи там, где стикеры, приписываю на полях три маленьких сердечка — это для «больше тепла», — и набираю Артёма.

— Завтра — кольцо, — произношу, не тратя слов. — Никаких резкостей. Только благодарности и ещё. Папа ускоряет опеку. В наших лентах — не должно быть ни одной глупости.

— Лана… — Артём тянет. — Я не уверен насчёт опеки. Это всё слишком быстро…

— Женишок, — раздаётся папин голос в его трубке — значит, они вместе, — слишком быстро — это когда тебя нагибают, не спрашивая разрешения, а сейчас я тебя спрашиваю. Так что будь умницей. Дальше будет проще, если Ланке не мешать.

Я кладу вызов. Эмоции — в сторону. В лифте проверяю чек‑лист: юристы — работают, «специалист» — пишет тезисы, служба — правит тексты без ошибок, Богдан — «в процессе». Помолвка — завтра, ужин — послезавтра, итальянцы — на носу.

Вечером, когда свет из окна «как дома» ложится на щёки, я записываю сторис: кошка на подоконнике, чай, мои руки на коленях. Пишу: скоро расскажу важное. Сердечко — убираю, лишнее.

Сердечки и так полетят — их можно варить, как кофе утром, сделав правильную температуру, намекнув правильным людям, что уже пора.

Ближе к полуночи менеджер шлёт макет письма в опеку: «обратить внимание на эмоциональный фон ребёнка и нестабильность поведения матери в публичной плоскости». Слова мягкие, пустоты между ними острые. Папины юристы добавляют свою музыку: «безопасность, дисциплина, режим, охраняемая территория». Я читаю и слышу аплодисменты инвесторов. Мы делаем правильно. Мир любит порядок.

Телефон вибрирует. Богдан Шелестов.

— Куколка, легенду получил, — голос ленивый, довольный. — Завтра ей уйдёт запрос: бриф, счёт, вся красота. На понедельник стол на 19:30 я уже держу. Комплименты, музыка, всё будет… убедительно.

— Комплименты — только мне, — смеюсь. — Остальное — по делу. И, Богдан… Сделай чисто. Без грязи в мою сторону. Понял?

— Я же не зверь, — фыркает. — Ты меня знаешь.

— Знаю, — отвечаю и отключаюсь, – потому и прошу.

Кольцо в мягкой коробочке блестит терпеливо — оно любит камеру и тёплый свет. Я подношу руку к лицу, примеряю улыбку. В отражении — женщина, на которую влюблённо смотрят миллионы глаз. Мне всегда мало. Хочу всех.

Я открываю чат с Богданом: он присылает скрин письма — «Запрос на брендинг коллекции «SHELÉST». Предоплата приложена. До встречи». Ровные строки, вежливый тон. Идеально.

Я откидываюсь на спинку стула. В памяти всплывает игрушечный кораблик: гладкая вода, папин палец касается — круги идут. Я касаюсь экрана и также круги расходятся.

— Добро пожаловать в новую семейную традицию, — шепчу зеркалу и выключаю свет.



***



Дорогие мои, пока вы ждете следующую главу предлагаю окунуться в новинку коллеги из нашего литмоба

"Измена в сети!

Лада Зорина " Развод. Предательство в сети"





— Я врач, — процедил муж. — И я легко могу распознать, когда у тебя истерика. Изучил тебя вдоль и поперёк.

— Вот бы ты ещё изучил, как быть человеком! — рявкнула я. — Как ты мог из нашей личной жизни шоу устроить? Всем пациентам своим объявить, что разводишься, но мне ни слова не сообщить?!

— Ну вот, истерика, — обронил супруг. — Что я требовалось доказать.

Вместо ответа я замахнулась и влепила ему пощёчину.

Взвыв от боли, отдёрнула руку.

— Ладно, — кивнул Дмитрий. — Предположим, заслужил. Но я не рассчитывал, что ты будешь смотреть мой эфир. Думал, очередное пустое обещание. Как и сотня других. Я устал от твоего безразличия, Настя.





Глава 13. Про осторожность и платочки для храбрости


Вета.

Утро пахнет крепким кофе и свежевыстиранными вещами дочки, её платочки «для храбрости», что Маша стирала сама, уже высохли на сквозняке. В кухне стоит приятный аромат яблок, что мы привезли с дачи Дмитрия, а ещё — полевых цветов в вазоне, от которых тепло на душе.

Маша аккуратно раскладывает на столике фломастеры и рисует «принцессу на качелях», старательно выводя золотую корону на листе ватмана. Рядом стоит принц с шампурами в руках, а в небе сияет солнце с нарисованной улыбкой до ушей.

После дачи Маша неожиданно захандрила, и я сегодня не повела дочку в садик, предупредила Алису в мессенджере, что поработаю из дома.

Через три секунды — звонок и звенящий голос Алисы в трубке:

— Мать, что случилось, помощь нужна? У вас там серьёзное или так пару чихов?

— Да не то чтобы очень, напала, как Маша говорит, злая тётка-кашлючка, но я решила перестраховаться. Пусть побудет дома, чтобы не разболеться сильнее. Да и в садик не нужно тащить вирусняк.

— Хорошо, если что — я на связи, звони, прилечу.

Я отключаюсь, нужно настроиться и поработать. Открываю почту, вижу новое среди рабочих писем, очень вежливое, в теме: «Запрос на брендинг коллекции “SHELÉST”».

Открываю с интересом и с надеждой, что это письмо не реклама.

Деньги мне сейчас очень нужны, впереди маячит лето, а Машка выросла так, что всё прошлогоднее можно смело отдать соседке тёте Любе для её внучки Оксанки.

Вчитываюсь в слова: вроде бы ничего особенного, всё ровно, текст набран без ошибок, к письму приложен краткий бриф и пояснения про новый логотип, а также готовность заплатить пятьдесят процентов сегодня по выставленному счёту.

Идеальный клиент. У меня внутри теплеет, наконец-то хороший контракт и крупная сумма, так давно не было нормальной спокойной работы.

Но в самой глубине разума, как маленькая птичка, неожиданно шевелится осторожность: уж слишком всё гладко и правильно на бумаге, ни единой ремарки, всё как в шаблоне договора на моём сайте — вплоть до запятой, тире и точки. Дата на договоре — сегодняшняя.

Ниже — приписка. Он предлагает встретиться после подписания договора, познакомиться поближе и отметить, может быть, выпить пару бокальчиков «за знакомство» и деловое сотрудничество.

Подпись внизу письма — Богдан Шелестов, и телефон с кучей единиц в номере. Видимо, клиент привык быть во всём первым.

Рука замирает над клавиатурой, мысли лихорадочно скачут в голове. С одной стороны — крупный заказ с предоплатой, с другой — правила: ничего личного на работе, а с третьей, как любит повторять Алиска: «Куй железо, пока горячо!»

Думаю, что нужно проконсультироваться с Дмитрием, он же юрист и плохого точно не посоветует.

И вдруг замечаю второе письмо от этого же адресата, и что странно — именно он собрался ковать железо, пока горячо.

В теме письма — коротко: «От Шелестова».

Открываю: в письме электронное приглашение в модный ресторан на Невском, и ниже текст с предложением отметить сделку сегодня вечером в двадцать ноль-ноль.

Смотрю на дату и время — как раз когда я купаю Машу, а потом укладываю её в кроватку, читаю сказку или пою ей песенку перед сном.

— Мам, а у принцессы получится петь на качелях? — Маша поднимает голову и смешно крутит ею из стороны в сторону, поправляя рукой воображаемую корону.

— Машуль, получится, если сначала делать вдох, а потом выдох, — улыбаюсь. — Как мы с тобой тренируемся, помнишь? Поём ноты без рывков, спокойно и с расстановкой, как учит преподаватель Анна Петровна.

Смотрю в монитор, собираюсь с мыслями и отвечаю клиенту сдержанно. Пишу в ответ просто и по‑деловому:

«Богдан Алексеевич, здравствуйте. Спасибо, что выбрали студию дизайна “Вектор”. Вечером я занята. Готова встретиться сегодня днём, в двенадцать, в людном месте, без напитков “в честь старта”, сначала договор и стартовый бриф, затем — наша с вами плодотворная работа до финала».

Ответ приходит очень быстро, буквально через пару секунд.

Богдан сыплет благодарностями, комплиментами моим кейсам и, будто не читал моё письмо, повторяет предложение «отпраздновать запуск» вечером: «уютный столик, музыка, выпьем совсем по чуть‑чуть».

Я вежливо, но твёрдо отказываюсь второй раз от вечера.

Пишу: «Простите, но у меня ребёнок, я читаю ей сказку перед сном, всё важное мы обсудим днём. Из напитков предпочитаю травяной чай, сок и воду без газа».

В ответ прилетает смеющийся смайлик и: «Договорились», а также фраза, что «маленький комплимент от шефа будет ждать в ресторане в обед, в двенадцать ноль-ноль».

Жёлтый огонёк тревоги внутри меня мигает, но я мысленно приглушаю его интенсивность:

«Вета, спокойно, не перегибай. Днём, в зале ресторана, без спиртного — контракт этого стоит. Да и клиент старается, а у “комплимента” от шеф‑повара не останется шансов. Выбирать всё‑таки мне, как себя вести».

Телефон мигает, вижу сообщение от Дмитрия:

«Я тут неподалёку, был на рынке, купил много всего вкусного, хочу с вами поделиться. И да, это безвозмездно. Просто так». И смеющийся смайлик в конце…

Звонок в дверь. Маша встрепенулась, бежит впереди меня, чтобы первой сказать «кто там?»

Я иду открывать. Дмитрий заходит почти беззвучно, занимая прихожую мощной высокой фигурой. В одной руке у него букет белых пионов, в другой — корзина: в ней домашний хлеб из пекарни, деревенское молоко, помидоры, фрукты; на локте — пакет с зеленью и клубникой для Маши.

— Привет, я решил к вам заехать. Вот, держи, — он протягивает лукошко с клубникой Маше. — Это тебе, чтобы утро началось со вкусного.

— Спасибо большое, — я смущённо смотрю на Диму, кровь приливает к щекам. — Не стоило беспокоиться. Проходите, я вас отблагодарю кофе с конфетами.

— Вета, ты забыла, мы же перешли уже на «ты»: дача, гамак, шашлык и ночные разговоры у костра, — он подмигивает и улыбается.

Я разливаю кофе по чашкам из турки, рассказываю про полученное письмо и назначенную встречу.



Он слушает, не перебивая, кивает, вставляет ремарки по‑деловому быстро и коротко. Делюсь с ним опасениями, отчего моя тревога только возрастает до небес.

Дмитрий чуть улыбается и успокаивает шутливо:

— Елизавета Андреевна! Я вас поздравляю, студия дизайна “Вектор” выходит на новый уровень, — и добавляет уже серьёзно: — Брось, Вет, радоваться же нужно. Ты права, встреча днём — это хорошо. Если нужно, я побуду неподалёку, погуляю с Машей или останусь дома вместо тебя. Я умею ладить с детьми. Могу отвезти — просто чтобы ты не нервничала. Адрес и время скинь в СМС, и всё.

— Спасибо, я попрошу Алису, она побудет с дочкой, — отвечаю, и мне действительно становится спокойнее. Выдыхаю, когда понимаю, что я себя накрутила на пустом месте.

— Это не контроль, — добавляет Дмитрий, разворачивая конфету и протягивая Маше.

— Согласна. Это как держать за мамин мизинец в детстве, чтобы не упасть, когда идёшь через лужу.

— Именно, — улыбается глазами. — Позвонишь, скажешь слово — и я у двери. Отвезу.

Мы с Машей выбираем ей на день платье. Она останавливается на любимом, жёлтом, «как одуванчик». Кладёт в мой карман «платочек храбрости» и шепчет:

— Мама, бери. Я тебе с королевичем Елисеем отдаю. Вдруг он тебе пригодится. У меня ещё есть два: один — с енотом и солнышком, а другой — с ёжиком и грибочком.

Я целую дочку в макушку.

— Моя ты хорошая, — мы обе уже знаем: иногда «платочки» спасают не хуже подробных планов в заметках в телефоне.

Дмитрий заезжает, как и обещал, в половине восьмого. Я немного нервничаю и оттого всю дорогу молчу, просто слушаю музыку в салоне.

Ресторан светлый, с большими окнами и ненавязчивой тихой музыкой. В полдень, в конце недели, в пятницу здесь много народу и разговоров, фортепиано играет негромко, вкусно пахнет свежей выпечкой и живыми цветами.

Слева, возле окна, вижу молодого мужчину, ему что-то около тридцати, может, чуть больше того. Светловолосый и высокий, с фигурой атлета. Стойкое ощущение, что я его уже где-то видела, только не помню где.

Он встаёт и идёт ко мне, широко улыбается.

— Здравствуйте, Елизавета Андреевна. Рад нашей встрече, — он протягивает руку для рукопожатия. — Богдан Шелестов, актёр театра и кино. Хотя, впрочем, вы, наверное, меня видели на экране и знаете по главным ролям в сериалах, а теперь я вот решил стать ещё и бизнесменом на досуге.



***

Дорогие мои, у нас были пробемы с интернетом, поэтому проды запаздывали, но все уже наладилось.

СЕГОДНЯ ДЛЯ ВАС ЕЩЁ ОДНА ГЛАВА. Листаем дальше ---

Приятного чтения.

С любовью, ваши авторы Алина Летняя и Мария Шафран‍❤️‍





***

Кроме этого, приглашаю в историю нашей коллеги из литмоба "Измена в сети"

" Измена. Ты всё ещё моя жена" Регина Янтарная



– Ты сказал, что жена подвинется, – тихо произношу я, глядя мужу прямо в глаза.



– Вера, не начинай! – грубо обрывает он.



– Нет, мне интересно. Куда именно я должна подвинуться? В угол? На свалку? Или молча сползти с твоей постели, уступив место этой белобрысой девице?

– Видео смонтировано, – рявкает.



– Конечно. Бедный Миша! Жертва чужого монтажа.



У него дёргается челюсть.



– Ты сейчас перегибаешь, – зло цедит муж.



– А ты изменяешь мне в прямом эфире!



Муж клялся, что улетел на деловой форум. Семь дней звонил мне по видеосвязи, усталым голосом рассказывал про встречи, переговоры и адскую загрузку.



А потом интернет взорвался грязными видео.



Пока я ждала его дома, Михаил развлекался на острове посреди лазурного моря с молодой длинноногой блондинкой.



Муж слишком уверен, что я всё стерплю. И никуда не денусь.



Как жестоко он ошибается!





Глава 14. Встреча в ресторане.


Вета.



Я силюсь вспомнить хоть один фильм с его участием, но, к сожалению, память молчит. И, чтобы не обидеть, просто улыбаюсь и киваю в ответ.

— Елизавета Кострова. Мне тоже очень приятно. Одно другому не мешает, рада нашему сотрудничеству. Давайте уже приступим, а то у меня мало времени.

Богдан в безупречном светлом костюме машет официанту, отодвигает стул, ухаживает. Его улыбка мягкая, но какая-то чересчур слащавая, взгляд скользит по мне, задерживается на губах, шее и груди чуть‑чуть дольше, чем это уместно в подобных обстоятельствах.

Хм, он, конечно, красив, той мужской красотой, от которой кружатся женские головы и слабеют ноги.

Но актёры… они такие актёры… Никогда бы не вышла замуж за такого, как он.

Богдан как будто читает мои мысли, взглядом словно снимает с меня одежду, заставляя чувствовать себя голой и краснеть.

Вышколенный официант подходит к столику, склоняет голову, коротким жестом протягивает Богдану меню.

Я сразу прошу зелёный чай и воду. Богдан заказывает бутылку шампанского, какие‑то закуски, просит горячий шоколад и мороженое для дамы.

— Елизавета, вы сегодня очень красивая, я покорён, у вас, наверное, много поклонников, — говорит он так, будто это констатация. — А ваши логотипы — они как произведение искусства. В них столько… правильных линий и смыслов. Я видел ваши работы на сайте.

— Спасибо, — отвечаю спокойным голосом. — Перейдём к договору?

Мы садимся. Я раскладываю на столе распечатку и свой блокнот.

Рядом, у колонны, за соседним столиком сидит молодая женщина в светлом кардигане. Она держит телефон так, будто листает ленту, но камера почему‑то «случайно» смотрит в нашу сторону.

«Вета, не накручивай себя. Всё хорошо», — говорю мысленно и будто слышу голос Дмитрия в голове.

Я делаю вдох носом и возвращаюсь к бумагам.

Богдан говорит мягко, комплименты вкраплены, как соль, — щепотками. Просит «довериться и подписать побыстрее», «чтобы не терять ваш драгоценный творческий час». Я улыбаюсь и продолжаю внимательно читать. Фотографирую страницы — это привычка, которой я верю.

Богдан неловко задевает листы рукой, они планируют на пол. Он быстро собирает их и протягивает мне. Неожиданно на последнем листе нахожу то, чего утром в электронной версии не было. Появился новый пункт — двадцать третий. В нём спрятаны «совместные медийные активации», «небольшие публичные выходы автора айдентики» и «дружеские фото с командой». Я поднимаю взгляд.

— Этого пункта в присланной версии не было, — говорю без резкости, но очень внятно. — Я такой договор не подпишу. Мы обсуждали только айдентику, фирменный стиль и брендинг. Без светских выходов и фотографий со мной. Уберите этот пункт из договора.

— Но это же красивые мелочи, — улыбается он шире, чем нужно. — Вы любите красоту, ваши постоянные клиенты тоже. Ничего обязывающего, просто жест… благодарности и реклама вашего бизнеса. И потом я ведь медийная личность, вам это, как и мне, должно быть на руку… Разве нет?

— Нет, — отвечаю спокойно и аккуратно перечёркиваю пункт чёрной ручкой. — Я не предмет интерьера. Мы работаем над брендом, а не над чужими впечатлениями обо мне или о вас. Я отделяю свою личность от работы и считаю, что так правильно.

Молодая женщина в кардигане поднимает взгляд от экрана и снова опускает его в телефон. Я замечаю, как её палец замирает на кнопке записи. Моя ладонь на мгновение холодеет, но я стискиваю в кармане платочек и возвращаюсь к договору. Опускаю глаза.

Официант появляется бесшумно и ставит на стол два изящных узких бокала.

— Небольшой комплимент от шефа ресторана для вас и вашей дамы, — произносит он виновато‑ласковым тоном. — Как вы просили, шампанское, совсем по чуть‑чуть.

— Я просила чай и воду, — напоминаю мягко. — Алкоголь мне нельзя.

Я беру ближайший бокал, чтобы передать обратно. В этот момент косой луч солнца бьёт в стекло, и бокал у меня «нечаянно» выскальзывает.

Хрупкое стекло звонко бьётся о пол, жидкость расползается неровным кругом. Зал оборачивается. Молодая женщина в кардигане дёргается и тут же склоняется над своим телефоном.

Богдан замолкает на долю секунды, улыбка у него делается тоньше, как натянутая нитка.

— Простите, — говорю тихо официанту. — Пожалуйста, замените на чай. Я помогу собрать.

Он растерянно кивает, собирает с пола осколки. Я подаю салфетки, отодвигаю второй бокал подальше от себя. Богдан снова надевает на лицо ту же спокойную маску‑улыбку. Но я считываю в его глазах на миг раздражение и досаду.

— Вы такая… «осторожная», — произносит он, будто это комплимент. — Даже чай с вами искрит.

— Как, впрочем, и вы. Для меня осторожность — это про уважение к себе, — возвращаю ему той же монетой. — Вернёмся к договору?

— Да‑да, конечно.

Я вписываю на своём экземпляре пометку: «Предоплата — пятьдесят процентов. Приступлю к работе после согласования чистовой версии без пункта двадцать третьего». Фотографирую листы, датирую правку.

Чек прошу принести «каждому свой», официант кивает. Богдан шутит, что женщины стали такими самостоятельными, и как бы невзначай касается моих пальцев. Я спокойно освобождаю руку и перекладываю ручку в левую.

— Сегодняшняя встреча — деловая, — говорю мягко. — Спасибо за чай. Я пришлю вам свои вопросы по брифу вечером.

— Жаль, что вы так упрямы, мы могли бы стать друзьями, — он чуть склоняет голову. — Но я уважаю ваш выбор.

У выхода людно. Дневной поток людей несёт запах духов. Та самая женщина в кардигане выходит следом, делает вид, что говорит по телефону, и, поворачивая корпус, словно «случайно» старается поймать меня в кадр.

Я слышу короткую вибрацию и опускаю взгляд на экран. Дмитрий пишет: «Через минуту, я у двери».

Он подъезжает, паркуется, поднимается по ступеням, входит в зал, смотрит так, как будто мы каждый день обедаем и ужинаем в этом ресторане.

— Дорогая, всё нормально? — спрашивает негромко, бросая короткий суровый взгляд на Богдана, отчего тот моментально сжимается.

— Да, — отвечаю и подыгрываю ему. — Мы уже заканчиваем, правим договор, остались последние штрихи. Ещё пять минут — и я освобожусь.

— Хорошо, — он кивает едва заметно. — Я подожду тебя в машине. Если что, я рядом.

Я чувствую на затылке взгляд. Оборачиваюсь — женщина в кардигане уже выходит, идёт следом за Димой, телефон всё ещё в её руке, как продление её пальцев.

Возле стеклянных дверей меня догоняют быстрые шаги. Богдан прижимает к уху телефон и мягко, почти ласково, произносит в трубку, улыбаясь уголком рта:

— У нас всё равно получились хорошие кадры.

Он отключается, делает полшага:

— Давайте я подвезу или хотя бы провожу до машины. Нехорошо отпускать такую красоту одну, — голос будто мёд, так и липнет.

— Спасибо, не нужно, — отвечаю спокойно. — Я уже уезжаю со своим другом.

— Ну что вы, — он не отступает. — Ещё пару минут, мы же не договорили. Я бы хотел обсудить ещё…

У входа меня ждёт Дмитрий.

— Деловая часть завершена, — говорит он, обнимая меня за талию.

Богдан улыбается шире, чем нужно, пытается обойти слева.

Дмитрий делает полшага вперёд и взглядом ставит точку:

— Всего доброго, Богдан… эм… не знаю вашего отчества. Простите, я не смотрю современные коммерческие фильмы, но где‑то, — Дима поднимает руку вверх и шевелит пальцами, — вроде видел ваше… запоминающееся, весьма харизматичное лицо.

Я киваю официанту, стоящему на входе, благодарю за чай и выхожу вместе с Дмитрием на воздух. Пальцы нащупывают в кармане наш с Машкой платочек храбрости. Я сжимаю его и выбираю уйти сейчас же.

Уже в машине приходит письмо от Богдана с пометкой в теме «чистовик договора».

Я открываю файл. Пункта двадцать третьего на привычном месте нет. Я выдыхаю… и тут же замечаю: в договоре есть «Приложение А». Там, мельче шрифт, спрятана та же формулировка — аккуратно переложенная на «условия PR‑поддержки».

Закрываю глаза на секунду, чтобы не вспыхнуть злостью. Открываю снова и спокойно печатаю ответ: «Возвратите, пожалуйста, версию без “Приложения А”. Остальное не входит в наши договорённости. Мы работаем с вами на стандартных условиях или не работаем вообще. С ув. Елизавета К.».

Я убираю телефон, кладу ладонь на папку и чувствую, как под кожей снова становится спокойно. И пусть мир продолжает шептаться и снимать свои «случайности», но у меня есть дочкин платочек в кармане, мой голос и мой выбор, а ещё рядом — Дмитрий…

— Вета, Маша спрашивает, ты успеешь к сказке? — приходит сообщение от Алисы; рядом — смайлик‑одуванчик и сердечко.

— Успею, — пишу в ответ. — Сегодня будет про храбрых.

Я смотрю на Дмитрия. Он одной рукой держит руль, приоткрывает окно, впуская в салон прохладный вечерний воздух. Он не спрашивает лишнего, и мне от этого легко и спокойно на душе…

Я закрываю глаза и тихо повторяю про себя: «Вета, правила — живём так, чтобы не было больно впоследствии».

Потом достаю блокнот и записываю сверху: «Без пунктов про “красивые мелочи”. Только работа, только спокойствие и свет в душе».

— Скажи, а зачем ты меня назвал дорогой, да ещё обнял при всех в ресторане? — спрашиваю Диму и утыкаюсь в его внимательные серо‑зелёные глаза.



***

Дороге мои, приглашаем в историю коллеги из нашего литмоба "Измена в сети"

"Развод. Мой муж полюбил другую" Мила Рейне



«Сегодня скажу жене, что женился на ней только из-за того, что она залетела. Жена меня достала, пилит постоянно. Я устал от нее» - читаю сообщение, которое муж отправил какой-то девице.



- Что это значит? – требую ответ у мужа, кивая на его ноутбук, где открыта его переписка с любовницей.



- Что тебе не понятно из того, что ты прочитала? – бросает он с раздражением. – Ты залетела четырнадцать лет назад, я на тебе женился. И это было ошибкой. Я устал от тебя. Ты превратилась в зудящую бабу. А рядом с Никой я чувствую себя живым, я люблю эту милую девочку. До конца недели освободи мою квартиру.



От его слов мое сердце разлетается на куски. Мне так больно, что не могу сделать вдох.





