КЛАРИССА ОУКС


ПАТРИК О'БРАЙАН





Глава первая


Стоя у гакаборта, а точнее облокотившись на него, Джек Обри смотрел на кильватерный след фрегата – тот тянулся не слишком далеко и не особо выделялся на глади прозрачного сине-зелёного моря; впрочем, для столь лёгкого ветерка борозда была приличная. Судно только что сделало поворот и шло левым галсом, и, как Джек и ожидал, на следе была странная зазубрина там, где натуго выбрали и уложили шкоты – своенравный корабль немного рыскнул, невзирая на все усилия рулевого.

Джек знал «Сюрприз» лучше, чем любой из кораблей, на которых ему приходилось служить: ещё в бытность мичманом его пороли за нарушение дисциплины в каюте, над которой он сейчас стоял, а в качестве капитана этого корабля он сам нередко использовал грубую силу, чтобы объяснить юным фендрикам, что на корабле можно, а что нет.

Он прослужил на этом фрегате много лет и любил его даже больше, чем первый вверенный ему корабль; любил не как военное судно или боевую машину, потому что даже когда Джек впервые взошёл на борт «Сюрприза», тот не впечатлял размером и боевой мощью. Теперь же, после двадцати с лишним лет войны, когда стандартные фрегаты уже вооружались тридцатью восемью или тридцатью шестью восемнадцатифунтовыми пушками и имели водоизмещение в тысячу тонн, шестисоттонный «Сюрприз» с его двадцатью восемью девятифунтовками безнадёжно отставал. Собственно говоря, все суда этого класса, как и сам «Сюрприз», уже были либо проданы, либо разобраны, так что в строю не осталось ни одного, в то время как французские и американские верфи невероятно быстро наращивали свою мощь. Нет, Джек любил «Сюрприз» именно как корабль, быстрый и манёвренный, который в умелых руках мог обогнать любое известное ему судно с прямым парусным вооружением, особенно в бейдевинд. «Сюрприз» помог ему поправить пошатнувшееся положение, когда они оба оказались не у дел – Джека вытурили со службы, а корабль выставили на продажу – и Обри стал ходить на нём в качестве капера. Конечно, это сразу немного подогрело его любовь, но истинной её причиной было всё же искреннее восхищение самим кораблём, его ходом и всеми теми бесчисленными мелкими особенностями, которые и составляли его сущность. К тому же сейчас Джек был не только капитаном, но и владельцем судна, потому что Мэтьюрин, корабельный хирург, в своё время купивший выставленный на продажу фрегат, недавно согласился уступить его Обри. И что ещё более важно, они оба, корабль и человек, снова состояли в списках флота – Обри восстановили в чине после исключительно блестящей операции по захвату французского фрегата (а также избрания в парламент), а «Сюрприз» получил статус судна, зафрахтованного Его Величеством – не то, что было раньше, но всё равно неплохо.

Первым заданием «Сюрприза» в этом путешествии должна была стать доставка Обри и Мэтьюрина, который являлся не только медиком, но и агентом разведки, на западное побережье Южной Америки, с целью помешать французам заключить союз со стремящимися к независимости чилийцами и перуанцами и склонить симпатии последних в сторону Англии. А так как Испания формально считалась союзником Британской империи, действовать предполагалось под личиной каперов, нападая на промышляющих в южных морях американских китобоев и купцов, а также на французские суда, которые могут встретиться в восточной части Тихого океана.

Но этот план был сорван из-за высокопоставленного, чрезвычайно высокопоставленного и до сих пор не выявленного предателя в Кабинете Министров, поэтому операцию пришлось отложить. Обри и Мэтьюрина отправили на совершенно другое задание в Южно-Китайское море, так что с «Сюрпризом», укомплектованным прежней каперской командой и под командованием джекова первого лейтенанта Тома Пуллингса, они тайно встретились на другом конце мира в устье пролива Салибабу, 4 градуса северной широты и 127 восточной долготы. Оттуда они отправили свои призы в Кантон под конвоем «Муската утешения», восхитительного небольшого корабля, одолженного капитану Обри губернатором Явы, а сами проследовали на «Сюрпризе» в Новый Южный Уэльс, в бухту Сиднея, где Обри надеялся пополнить припасы и произвести важные ремонтные работы перед путешествием в Южную Америку и далее, а Мэтьюрин – познакомиться с чудесами природы антиподов, в частности, увидеть Ornithorhynchus paradoxus, то есть утконоса.

К несчастью, губернатор был в отъезде, и если надежды Обри пошли прахом из-за враждебности местных чиновников, то воплощение стивеновых мечтаний едва не стоило тому жизни, потому что возмущённый утконос, которого неосторожная рука схватила прямо в разгар брачных игр, всадил в неё ядовитые шпоры. Неудачная поездка в безрадостные и безлюдные края.

Но теперь ненавистные каторжные земли скрылись далеко на западе, вокруг была только чёткая линия горизонта, и Джек снова находился в своём привычном мире, на борту собственного любимого корабля.

Стивен исключительно быстро оправился от того болезненного состояния, когда он был отёкший, оглохший, ослепший и едва двигался. Цвет его лица сменился со свинцовой синевы на привычную желтоватую бледность. Сейчас было слышно, как он играет в каюте на виолончели развесёлую пьеску, которую сочинил по случаю рождения дочери.

Джек улыбнулся, думая о друге – он был очень сильно к нему привязан – но после пары тактов сказал себе: «Не представляю, как из Стивена вышел такой любящий отец. Он прирождённый холостяк – никакого представления о домашнем уюте и семейной жизни – совершенно не приспособлен для женитьбы, и менее всего на такой женщине, как Диана. Она, без сомнения, блистательное создание, прекрасная наездница и ей нет равных в бильярде и висте, но имеет склонность к крупной игре и некоторому разгулу – частенько проявляет строптивость – в любом случае, мало подходит Стивену — в ней нет книжной мудрости – больше увлечена разведением лошадей. И всё же они произвели на свет ребёнка. Ещё и девочку!»

Кильватерный след теперь уходил вдаль безукоризненно прямой линией. Джек после паузы продолжил мысль: «Он очень хотел иметь дочь, я знаю, и хорошо, что теперь она у него есть. Главное, чтобы она не оказалась для него чем-то вроде утконоса». Он бы, наверное, добавил ещё соображений на тему женитьбы и отношений между мужчинами и женщинами, отцами и детьми, зачастую никудышных, но его мысли прервал крик Дэвиджа:

– Уложить снасти!

«Уложить снасти». Команда была отдана машинально, небрежно, в ней не было необходимости, потому что после поворота оверштаг матросы, как само собой разумеющееся, начали быстро сворачивать бегучий такелаж, брасы и булини, как сотни раз до этого. Да, они сопровождали работу разговорами чаще, чем обычно принято на военных судах, но делали свою работу аккуратнее многих. Но без этой команды чего-то не хватало бы, какой-то крохотной частички флотской обрядности, на которой держалась корабельная жизнь.

«Жизнь в море – что может быть лучше?» – думал Джек. И действительно, в настоящий момент у него было всё, о чём можно мечтать: хороший и вполне сносно снаряжённый корабль (потому что вернувшийся губернатор успел сделать за несколько дней всё возможное), прекрасная команда из бывших моряков Королевского флота, приватиров и контрабандистов, лучших в своём деле, курс на остров Пасхи и тысячи миль плавания по синему морю. А прежде всего — он восстановлен в чине, и, хотя «Сюрприз» уже не был судном Его Величества в полном смысле слова, его будущее, как и будущее Джека как морского офицера было гарантировано, насколько вообще можно рассуждать о гарантии в таких тонких материях. Скорее всего, по возвращении на родину его ждёт назначение: увы, не на фрегат, фрегаты он уже перерос – но, вероятно, на линейный корабль. Возможно, даже коммодором небольшой отдельной эскадры. В любом случае, в не таком уж далёком будущем он станет адмиралом, тем более что это звание получают скорее за старшинство и за то, что удалось до него дожить, а не за заслуги. А тот факт, что Обри был членом парламента от Милпорта (гнилое местечко, подарок от кузена Эдварда), означал, что он вне зависимости от собственных заслуг почти наверняка поднимет свой флаг, ещё находясь на службе. Гнилое местечко или нет, а голос в парламенте это голос в парламенте.

Он осознавал это с того самого момента, когда в «Газетт» напечатали, что капитан Королевского флота Джон Обри восстановлен в списках с прежним чином и старшинством и назначен на тридцатидвухпушечный фрегат «Диана», и это наполняло всю его массивную фигуру непреходящим счастьем. А сейчас у него была и другая внезапная причина для радости: его друг чудесным образом выздоровел. «Почему же меня так всё бесит, чёрт возьми?» – спросил он сам себя.

Пробило пять склянок. Малыш Рид, вахтенный мичман, метнулся к кормовым поручням, а вслед за ним старшина-рулевой с лагом и катушкой. Лаг с плеском упал в воду, линь потянулся прямо за кормой. «Давай», – произнёс старшина сиплым голосом заядлого любителя пожевать табак, и Рид поднёс к глазам двадцативосьмисекундные песочные часы. Наконец он внятно и пронзительно крикнул: «Время!». «Три и полтора, приятель», – прохрипел старшина.

Рид лукаво взглянул на капитана, но, заметив мрачное и замкнутое выражение его лица, прошёл вперёд и доложил Дэвиджу: «Три узла и полтора фатома, сэр, с вашего позволения», – но достаточно громко и повернувшись к корме.

Кильватерный след вытягивался быстрее, чем Джек ранее предсказывал – отсюда этот лукавый взгляд. «Как с утра вышел из себя, так до сих пор не могу успокоиться, как сварливый старик. Какой позор!» – сказал тот сам себе и продолжил размышлять.

Глубокая привязанность с Стивену никак не мешала Обри временами испытывать по его поводу не менее сильное недовольство, иногда даже подолгу. Для быстрого и качественного переоснащения корабля прежде всего требовалось установить хорошие отношения с местной колониальной администрацией, которая была настроена категорически против ирландцев и католиков (Ботани-Бэй был переполнен участниками восстания Объединенных ирландцев девяносто седьмого года). В подобных условиях само присутствие Стивена, человека вспыльчивого, отчасти ирландца и несомненно католика сделало это невозможным. Справедливости ради, не столько само присутствие, сколько тот факт, что он ответил на оскорбление после обеда в доме губернатора в самый первый день их пребывания в поселении для ссыльных. Кровью залило все ступени из батского известняка. Джеку пришлось неделями сталкиваться с препятствиями и притеснениями со стороны чиновников: возмутительный досмотр корабля якобы в поисках сбежавших каторжников, задержание шлюпок, арест подвыпивших членов команды, получивших увольнение на берег – и только после возвращения губернатора Джеку удалось положить этому конец, дав обещание, что никто из каторжан не покинет Порт-Джексон на борту «Сюрприза».

Едва ли беднягу Стивена можно было винить за несчастные обстоятельства его рождения или за ответ на столь серьёзное оскорбление; но в чём он действительно был виноват – и Джек не мог найти этому оправдания – так это в том, что Стивен, даже не подумав посоветоваться с ним, спланировал побег своего бывшего слуги Падина Колмана, такого же паписта и в ещё большей степени ирландца (потому что он говорил только на родном языке), чей смертный приговор за кражу из аптеки лауданума, к которому он пристрастился на службе у Стивена, смягчили до отправки на каторгу в Новый Южный Уэльс. Джека поставили обо всём в известность, когда он был измотан работой и последними приготовлениями к отплытию, неописуемо раздосадован женским легкомыслием, своенравием и бесстыдством, а также страдал излишней желчью от официальных обедов в условиях непереносимой жары. И он был насколько возмущён, что это поставило их дружбу под угрозу. Побег случился во время суматохи после столкновения Мэтьюрина с утконосом, и в настоящий момент Падин находился на борту. Это случилось с согласия его хозяина и всей команды; но формально капитан Обри своего слова не нарушал, потому что беглец был не из Порт-Джексона, а из Вуло-Вуло, а это день пути на север. Но для себя Джек понимал, что это чистой воды отговорка; и в любом случае, выходило, что им воспользовались, а он этого страшно не любил.

Причём воспользовались не впервые. На протяжении всего плавания из Батавии в Сидней Джек вынужденно соблюдал обет целомудрия, потому что просто не с кем было его нарушить. И во время переговоров в Сиднее, напряжённых и неприятных, он также его сохранял, потому что был слишком измотан к концу дня. Но после возвращения губернатора Макквайра всё изменилось. На нескольких официальных и неофициальных приёмах он пересекался с Селиной Уэсли, симпатичной полной молодой особой с выдающимся бюстом, ничем не примечательной репутацией и жаждой романтических приключений. Пару раз они сидели рядом на обедах, ещё пару на ужинах, у неё были связи на флоте, она много знала о мире и очень много болтала, так что они без труда нашли общий язык. По её словам, она терпеть не могла попов и монахинь, а целибат считала противоестественной чепухой. И когда как-то раз в перерыве вечернего концерта, который давали в каких-то садах в пригородах Сиднея, она попросила Джека прогуляться с ней в лощину, где растут древовидные папоротники, тот испытал такое почти юношеское возбуждение, что едва мог слово произнести. Селина взяла его под руку, и они пошли, скрываясь от света фонарей, мимо беседки, вниз по тропе. «Похоже, мы сбежали от бдительного ока миссис Мак-Артур», – сказала она, хихикая и крепче сжав его руку.

Они спускались все ниже и ниже по лощине, пока из тени папоротников не вышла фигура. «А, вот и ты, Кендрик», – воскликнула миссис Уэсли. – «Я уж не чаяла тебя найти. Спасибо вам огромное, капитан Обри. Думаю, вы легко сможете найти дорогу назад по звёздам. Кендрик, капитан был так любезен, что проводил меня сюда по темноте».

У него были и другие поводы для недовольства, например, слабый или встречный ветер, задержавший их в окрестностях Птичьих островов, а затем необычное направление пассата, против которого фрегату приходилось пробиваться день за днём в крутой бейдевинд, меняя галс каждые четыре часа. Или более банальные, вроде того, что он взял в команду с «Муската» только двух мичманов, за которых чувствовал особую ответственность; но оба его весьма раздражали. Рида, симпатичного парня, потерявшего руку в битве с даяками, сюрпризовцы баловали сверх меры, отчего он зазнался. А Оукс, его лучший друг, вихрастый юноша лет семнадцати-восемнадцати, любит распевать совершенно не подобающим офицеру образом и весел, как телёнок на лужайке.

Джеку вспомнился Натаниэль Мартин, преподобный Мартин, пастор без прихода, человек начитанный и заядлый натуралист, который присоединился к команде «Сюрприза» в качестве помощника хирурга, чтобы посмотреть мир в компании Мэтьюрина. Мартин был крайне респектабельным джентльменом, к которому сложно было не испытывать симпатию, хотя его игра на альте вряд ли могла бы служить хорошей рекомендацией где-либо. И всё же Джеку он не нравился. Конечно, Мартин в определённых аспектах был лучшим товарищем для Стивена, чем он сам, но Джеку казалось, что они слишком уж много времени проводят вместе, болтая о приматах на крюйс-марсе или бесконечно перебирая стивенову коллекцию жуков и засушенных жаб в кают-компании. Джеку не хотелось углубляться в эти мысли, и он переключился на необъяснимо странное поведение команды. Конечно, это не Королевский флот — матросы независимы, не слишком почтительны и достаточно разговорчивы – скорее товарищи, а не подчинённые. Не то чтобы Джеку это не нравилось. Он к такому привык и считал, что хорошо узнал всех за время, проведённое вместе в каперстве и в долгом переходе от Салибабу в Новый Южный Уэльс. И всё же, похоже, в Сиднее что-то случилось. Все стали намного веселее, шептались о чём-то на баке, что вызывало внезапные взрывы смеха, и Джек постоянно замечал, как на него смотрят с заговорщицкими улыбками. На любом другом корабле это могло бы предвещать беду, но на «Сюрпризе» и офицеры порой вели себя странно. Временами ему казалось, что даже Том Пуллингс, которого он знал с самого первого своего назначения, посматривает на него задумчиво, нерешительно и с иронией.

Конечно, у него были поводы для недовольства и раздражения, но ни один не мог сравниться с унизительным эпизодом в папоротниковой роще, который постоянно всплывал в его сознании, полном неудовлетворённых желаний. И всё же этого было недостаточно, по его мнению, чтобы объяснить растущую раздражительность, недовольство чужими действиями и первые признаки сварливости – желание сорваться на ком-либо. Он даже в юности не испытывал ничего подобного – впрочем, его никогда ранее так не надувала женщина.

«Наверное, стоит попросить у Стивена синюю пилюлю», – подумал он. – «Или даже две. А то ещё удар хватит в таком-то возрасте».

Он прошёл вперёд, и при его приближении наветренная сторона квартердека опустела; только старшина-рулевой и матрос у штурвала повернули вслед ему головы, когда он миновал их. Внезапно «Сюрприз» рыскнул к ветру на полрумба, и наветренные шкаторины марселей угрожающе затрепетали.

– Следите за рулем, чёртовы салаги! Какого чёрта вы на меня пялитесь, как долбанутые олухи? За рулём следите, слышали? Мистер Дэвидж, Кранц и Уэббер сегодня без грога.

На квартердеке все изобразили удивление и помрачнели, но, спустившись по сходному трапу в свою каюту, Джек услышал взрыв хохота на баке. Стивен продолжал играть, поэтому Джек вошёл на цыпочках, приложив палец к губам и всячески делая вид, что он нематериален, невидим и неслышим. Стивен рассеянно ему кивнул, доиграл музыкальную фразу и произнёс:

– Вижу, ты спустился.

– Да, – ответил Джек. – Откровенно говоря, так и есть. Я знаю, что сейчас не самый удобный для тебя момент, но мне нужен твой совет, если позволишь.

– Всенепременно. Я всего лишь репетировал нелепые вариации весьма посредственной музыкальной темы. Но если ты хочешь поговорить о чём-то совсем личном, давай закроем люк и присядем на рундуке там сзади.

После отплытия большая часть консультаций касалась венерических заболеваний; кто-то из моряков их стеснялся, кто-то нет, но обычно офицеры предпочитали, чтобы об их болезни никому не было известно.

– Не то чтобы это совсем личное, – сказал Джек, тем не менее закрыв люк и усевшись на рундук у кормовых окон. – Но я чертовски не в духе… С самого утра зол и несправедлив ко всем. Есть какое-нибудь средство для улучшения нрава и вообще для благожелательности? Какой-нибудь экстракт счастья? Я думал о синей пилюле, может, с толикой ревеня.

– Высунь язык, – велел Стивен, а затем, покачав головой: – Ложиcь на спину.

Через некоторое время он произнёс:

– Как я и думал, причина твоего болезненного состояния – печень, ну или, как минимум, это самый нездоровый из твоих органов. Она увеличена в размерах и легко прощупывается. Мне это уже давно не нравится. И доктору Редферну твоя печень тоже не нравилась. У тебя есть и другие явные признаки разлития желчи: пожелтевшие белки глаз, тёмные круги под глазами, вечно недовольный вид. Конечно, как я говорил тебе все эти годы, ты слишком много ешь, слишком много пьешь и недостаточно двигаешься. А ещё я заметил, что в этом плавании, несмотря на то, что, с тех пор как мы покинули Новый Южный Уэльс, море было потрясающе спокойным, и двигались мы со скоростью, едва ли превышающей прогулочную, а главное – вокруг не было никаких акул, совсем никаких, хотя мы с Мартином пристально их высматривали – ты забросил купание в море.

– Мистер Харрис сказал, что мне это вредно. Сказал, что это закупоривает поры и вызывает преобладание чёрной желчи над жёлтой.

– Кто такой мистер Харрис?

– Человек удивительных талантов, его мне порекомендовал полковник Грэхем, когда ты отлучился в свою поездку в буш. Пользует тебя только тем, что растёт у него в саду или в окрестностях, а ещё натирает тебе позвоночник особым маслом. Он делает чудесные лекарства. В Сиднее его всячески превозносят.

Стивен ничего на это не ответил. Он видел слишком много вполне образованных людей, носившихся с подобными личностями удивительных талантов, чтобы кричать, спорить или испытывать что-либо кроме лёгкого разочарования.

– Я сделаю тебе кровопускание, – сказал он. – А ещё смешаю лёгкое желчегонное. И так как сейчас мы уже далеко от Нового Южного Уэльса и владений твоего чудотворца, советую возобновить купание в море и проворное лазанье на верхушки мачт.

– Ладно. Но, Стивен, ты же не хочешь сказать, что мне нужно принять лекарство сегодня? Завтра смотр, как ты помнишь.

Стивен знал, что для Джека Обри, как и для многих знакомых ему капитанов и адмиралов, «принять лекарство» означало проглотить немыслимое количество каломели, серы и турецкого ревеня (часто добавляемого к предписаниям их собственных медиков) и провести весь следующий день на стульчаке, пыхтя, тужась, потея и истязая нижний отдел пищеварительного тракта.

– Нет, – ответил Стивен. – Это просто микстура, после которой надо будет сделать несколько безобидных промываний.

Джек понаблюдал, как его кровь равномерно стекает в миску, затем прочистил горло и проговорил:

– Полагаю, у тебя есть пациенты с, кхм, желаниями?

– Было бы странно, если бы их не было.

– Я имею в виду, прости за грубость, что им хер покою не даёт.

– Да, я понимаю, о чём ты. Но фармакопея тут мало чем может помочь. Иногда, – он взмахнул ланцетом, – я предлагаю небольшую простую операцию – немного боли, возможно, вздох сожаления, и свобода на всю оставшуюся жизнь – тихое плавание на ровном киле без штормов страсти, без искушений, без грехов... Но когда они отказываются, а они всегда так делают, хотя и утверждали, что всё отдадут за избавление от страданий – то, если речь не об очевидном физическом недуге, всё, что я могу посоветовать, это научиться обуздывать свои чувства. Мало кто преуспел. А некоторые, боюсь, впали в безумные крайности. Но в твоём случае, братец, определённо есть физический недуг. Хочу обратить внимание, что Платон и прочие древние умы считали печень средоточием любви. Cogit amare jecur – печень учит любить, как говорили римляне. Поэтому я хочу ещё раз тебе напомнить о своей просьбе почаще купаться в море, подниматься на мачты, работать на помпе по утрам, не говоря уже об умеренности за столом, чтобы предупредить неразумные выходки твоего органа.

Он перевязал разрез на вене и, вымыв миску в штульце, продолжил:

– Что до меланхолии, на которую ты жалуешься, дорогой мой, не ожидай слишком многого от моих лекарств. Увы, юность и беспечное счастье нельзя заключить в аптечную склянку. Подумай вот о чём: некоторая меланхолия и раздражительность возрастают по мере того, как идут твои годы. Можно сказать, с возрастом характер у всех людей ухудшается. Достигнув среднего возраста, мужчина осознаёт, что его возможности уже не такие, как раньше, и выглядит он не так, как когда-то, у него отрос живот, и каким бы страстным он ни был в душе, женщинам он не интересен. И он восстаёт против этого. Сила духа, смирение и философский взгляд на вещи ценнее любых пилюль, что красных, что белых, что синих.

– Стивен, ну ты же не хочешь сказать, что я постарел?

– Известно, что мореходы живут недолго, поэтому стареют раньше, чем скромные сквайры. Джек, ты вёл самый нездоровый образ жизни из всех возможных, постоянно под воздействием сырости, часто промокая до костей, вставая посреди ночи по сигналу вашего чёртова колокола. Ты был ранен Бог знает сколько раз, и пашешь, как чёрт. Неудивительно, что ты весь седой.

– Я вовсе не седой. У меня волосы очень приятного светло-соломенного цвета.

Джек носил длинные волосы, заплетая их в косицу, перевязанную широкой чёрной лентой. Стивен дернул за край ленты, чтобы развязать бант, и предъявил Джеку конец его косы.

– Чёрт меня побери, – пробормотал тот, глядя на неё при свете дня. – Да, чёрт меня побери, ты прав. У меня есть седые волосы… много седых волос. Я совершенно седой, как барсук. А я и не замечал.

Пробило шесть склянок.

– Хочешь, расскажу о том, что тебя порадует? – спросил Стивен.

– Да, пожалуй, – произнёс Джек, отвлёкшись от своих волос и улыбаясь той особенно милой улыбкой, которая была хорошо знакома Стивену с первых дней их знакомства.

– Двое из наших пациентов были на островах, мимо которых ты планируешь пройти, а именно: Филипс на острове Норфолк, а Оуэн на острове Пасхи. Филипс побывал на Норфолке ещё до того, как оттуда убрали каторжников, и неплохо его изучил. Он провёл там год, по словам Мартина, а именно ему Филипс рассказывал об этом месте — во всяком случае, достаточно долго – после того, как корабль, на котором он служил, разбился. Название корабля не помню, какой-то фрегат.

– Должно быть, это «Сириус» капитана Ханта. Их вынесло на коралловый риф в девяностом, как нас едва не вынесло на скалы возле острова Инаксессибл. Боже, я в жизни так не боялся, как тогда. А ты разве нет, Стивен?

– Нет. Но не думаю, что мне следует мериться с кем-то мужеством: если помнишь, я всё время провёл внизу, играя в шахматы с беднягой Фоксом, и ничего не знал до того момента, как мы прибыли в пункт назначения. Так вот, как я говорил, Мартин пришёл в восторг, узнав, что там сейчас есть тонкоклювые буревестники. Он любит разных буревестников даже больше, чем я. Так что тонкоклювые его весьма интересуют. Он очень надеется, что мы сможем попасть на берег.

– Конечно. Буду рад сделать ему приятное, если высадка будет возможна: говорят, там иногда очень высокие прибойные волны. Я поговорю с Филипсом. И попрошу Оуэна рассказать мне всё, что он знает об острове Пасхи. При таком ветре уже завтра утром мы сможем увидеть Маунт Питт на острове Норфолк.

– Очень надеюсь, что мы сможем выйти на берег. Помимо всего прочего, там растут знаменитые норфолкские араукарии.

– Увы, боюсь, они уже давно изучены. Огромные деревья, но рангоут из них не выдерживает даже средних нагрузок.

– Действительно, помню, как мистер Сеппингс зачитывал нам в Сомерсет-хаусе интереснейший доклад. На самом деле я имел в виду, что такие удивительные и любопытные растения как араукарии могут служить пристанищем для столь же удивительных и любопытных насекомых, которые так же мало известны, как и место их обитания.

– Кстати, о Мартине, – заметил Джек, который и гроша ломаного бы не дал за жуков, какими бы уникальными они ни были. – Я вчера дважды о нём вспоминал. Первый раз, когда разбирал с Адамсом кучу бумаг по поместью, пытаясь привести их в некое подобие порядка – их прислали семь разных юристов после того, как я заплатил по закладным отца, а дети их все перемешали, чтобы добыть марки – и он обратил моё внимание, что я могу предлагать кандидатуры священников для трёх приходов. И для ещё одного, когда настанет моя очередь. Я подумал, что это, возможно, заинтересует Мартина.

– А они приносят какой-то доход?

– Понятия не имею. Когда я был мальчишкой, пастор Рассел из Вулкомба имел свой экипаж, но у него были средства и женился он на женщине с хорошим приданым. Больше ни о ком не знаю, разве что у викария в Комптоне был маленький и убогий дом. Ты же знаешь, я ушёл в море, когда был не сильно старше Рида, и больше не возвращался. Я надеялся, что Уиверс пришлёт мне общее описание активов в Сидней; уверен, это прояснило бы все детали.

– А почему ты вспомнил о Мартине второй раз?

– Я перетягивал струны на скрипке и вдруг подумал, что любовь к музыке и умение играть никак не связаны с характером человека, никоим образом, понимаешь? Отличные примеры тому – оксфордские друзья Мартина, Стэндиш и Полтон. Стэндиш играл очень хорошо для любителя, но с ним что-то было не так, понимаешь. И я это говорю не потому, что он постоянно страдал от морской болезни, или потому что он нас бросил, и не потому, что считаю его странным, просто он какой-то не такой. А с Джоном Полтоном, который играл ещё лучше, можно было обойти вокруг света без единого резкого слова или косого взгляда. Меня больше всего удивляет в Мартине, что он играл с двумя такими виртуозами, но ни один не смог убедить его правильно настраиваться.

Джек сразу же пожалел о том, что так резко высказался о друге Стивена – это прозвучало злобно, поэтому быстро продолжил:

– А самое странное, что оба подались в паписты.

– Ты находишь странным, что они вернулись к религии предков?

– Ничуть, – воскликнул Джек, чувствуя себя неловко. – Я всего лишь подумал, нет ли какой-то связи между музыкой и католицизмом.

– Так завтра у нас смотр, – сказал Стивен.

– Да. Жаль, что пришлось пропустить его на прошлой неделе. Это помогает сплотить команду после долгой стоянки, а также буквально прочувствовать пульс корабля. Люди определённо ведут себя странно последнее время, ухмыляются, паясничают…

В тоне Джека слышался отчётливый вопрос, но Стивен, который прекрасно знал, почему команда ухмыляется и паясничает, заметил только: «Надо не забыть побриться».



В настоящий момент на борту «Сюрприза» не было морской пехоты, и команда была гораздо меньше, чем у обычного военного корабля его ранга — ни салаг, ни юнг, и совсем мало золотых галунов и прочего великолепия. Но барабан на борту был, и в пять склянок предполуденной вахты, когда корабль шёл под громадой парусов при слабом устойчивом ветре в одном румбе от крутого бейдевинда, небо было идеально чистым, а на горизонте в двенадцати или тринадцати лигах впереди отчётливо виднелась гора Маунт Питт на острове Норфолк – Уэст, вахтенный офицер, скомандовал своему помощнику Оуксу: «Сигнал к смотру». Оукс обернулся к Пратту – музыкально одарённому матросу, и повторил: «Сигнал к смотру», после чего Пратт решительно взмахнул палочками, и сигнал общего сбора загремел, раздаваясь по всему кораблю.

Конечно, это не стало ни для кого сюрпризом: рубахи и парусиновые штаны были выстираны ещё в пятницу, а в субботу высушены и приведены в порядок. Во время долгого завтрака в воскресенье утром всем сообщили, что нужно приготовиться к смотру, а на случай, если кто-то пропустил мимо ушей, мистер Балкли, боцман, гаркнул предостерегающе: «Все слышали, от носа до кормы? Приготовиться к смотру, когда пробьют пять склянок». А его помощники ещё громче повторили: «Вы там все слышали? Переодеться в чистое и побриться к смотру в пять склянок».

Задолго до этого матросы предполуденной вахты принесли свои вещевые мешки и сложили их на пустом участке квартердека позади штурвала, оставив свободным только пространство у сходного люка, чтобы в капитанскую каюту проникал свет. Когда пробили четыре склянки, то и подвахтенные принесли своё барахло и сложили из него пирамиду на запасном рангоуте перед шлюпками, весело толкаясь и подначивая друг друга, со смехом и шутками о ночной вахте мистера О. В Королевском флоте такое было немыслимо, и кое-кто из старых вояк попытался присмирить своих товарищей-каперов. Но к тому моменту, когда офицеры всех выстроили, и каждый из них отрапортовал мистеру Пуллингсу, что в его отряде все «присутствуют, подобающе одеты и чисты, сэр», команда действительно выглядела вполне прилично, так что Пуллингс мог с чистой совестью повернуться к капитану Обри и, сняв шляпу, сообщить: «Все офицеры доложились, сэр».

– Тогда сделаем обход корабля, если не возражаете, – откликнулся Джек. И все разом замолчали.

Первыми были ютовые под началом мистера Дэвиджа, который отдал честь и вытянулся перед капитаном. Шляпы слетели с голов, моряки стояли прямо и неподвижно, насколько это было возможно при сильной зыби, пока Джек медленно шёл вдоль строя, внимательно глядя на знакомые лица. Большинство сохраняли торжественное выражение, лишь Киллик неодобрительно кривился, будто видел Джека впервые. Но в некоторых взглядах ему показалось нечто, что он не смог определить. Веселье? Тайное знание? Цинизм? Во всяком случае, в них не было обычного искреннего и бездумного дружелюбия.

Следующим стоял Уэст, несчастный безносый Уэст – жертва трескучих морозов к югу от мыса Горн, и его отряд шкафутовых; и пока Джек их пристально осматривал, внизу в лазарете один из членов этого отряда, пожилой моряк по имени Оуэн, отсутствовавший на смотре по причине болезни, говорил:

– Вот там я и был, на острове Пасхи, джентльмены, когда «Проби» лавировал от подветренного берега, а я орал во всю глотку своим товарищам, чтобы они меня не бросали. Но они были бессердечными ублюдками, и как только им удалось проползти мимо мыса, так и пошли по ветру, клянусь, даже до шкотов не дотронулись, пока не пересекли экватор. И что думаете, какую пользу им это принесло? Никакой, джентльмены, абсолютно. Их всех убило и скальпировало племя пичоки с севера залива Нутка, а корабль сожгли ради железа.

– Как с тобой обращались жители острова Пасхи? — спросил Стивен.

– В целом неплохо, сэр. Не такие подонки, как моя бывшая команда, хотя и очень склонны к воровству. И должен признать, что они ели друг друга чаще, чем нужно. Я не то чтобы чересчур разборчив, но мало приятного, когда тебе предлагают человеческую руку. Если это был какой-нибудь неопределённый кусок мяса, я не отказывался, когда был действительно голоден, но от вида руки желудок просто выворачивало. В общем, мы неплохо ладили. Я малость говорил на их языке…

– Как так получилось? —заинтересовался Мартин.

– Ну, сэр, их язык похож на тот, на котором говорят на Таити и других островах, только погрубее звучит, как шотландский диалект.

– Полагаю, ты хорошо знаешь полинезийский язык? – спросил Стивен.

– Что-что, сэр?

– Язык Южных морей.

– Благослови вас Бог, сэр. Я бывал на островах Общества бессчётное количество раз, а ещё плаванье за пушниной очень долгое, до самой северо-западной Америки, поэтому зимой после окончания торговли мы часто оказывались на Сандвичевых островах, я их наречие тоже освоил. В Новой Зеландии очень похоже говорят.

– Да все знают язык Южных морей, – заметил Филипс, другой пациент с койки по правому борту. – Я вот знаю. И Брентон, и Скроби, и старина боцман – любой, кто ходил туда на китобоях.

– Потом у меня появилась подружка, она научила меня многим словам из их языка. Мы жили в доме, построенном древними менехунами давным-давно, он был разрушен, но наш конец ещё вполне крепок: каменный дом в форме каноэ длиной футов в сто и в двадцать шириной, а стены толщиной в пять футов.

– А мы с ребятами на острове Норфолк как-то срубили сосну двести десять футов высотой и тридцать в окружности, — заявил Филипс.



Капитан Обри в сопровождении главного канонира мистера Смита и мистера Рида прошёл до конца следующей группы, состоящей из командиров орудийных расчётов, артиллерийских унтер-офицеров и оружейного мастера, и когда Джек внимательно смотрел на бородатого Нехемию Слейда, командира пушки, прозванной «Скорая смерть», неожиданная высокая волна накренила корабль в подветренную сторону. Артиллеристов качнуло к коечным сеткам, а Джек, хотя и служил на море с ранних лет, практически с самого детства, всё же потерял равновесие и упал на грудь Слейду. Взрыв искреннего веселья со стороны следующего отряда явно свидетельствовал о том, что это зрелище от души их позабавило. Это были фор-марсовые – самые молодые, смышлёные и нарядные члены команды во главе с мистером Оуксом. Он был простым пухлощеким юношей, но на удивление всем нравился. Часто пьяный, всегда весёлый, он излучал жизнерадостность, никого не тиранил и ни на кого не доносил, и хотя не отличался особыми познаниями в навигации, мог наравне с лучшими из своих матросов взбежать наверх до краспиц и повисеть на них вниз головой.



– А ещё на острове Пасхи есть удивительная вещь, – продолжал Оуэн, – которую называют моаи.

– Махаи? Тоже мне диво, — фыркнул Филипс.

– Заткнись, Филипс, – сказал Стивен. – Оуэн, продолжай.

– Которые называют моаи, – повторил Оуэн, делая ударение на каждом слове. — Это платформы, построенные на склонах холмов, обращенные к морю, длиной до трехсот футов и до тридцати в высоту, и сложены они из отёсанных камней длиной порядка шести футов. И на этих платформах установлены огромнейшие идолы из серого камня, которые туда притащили, статуи мужиков двадцати семи футов росту и восьми в плечах. Большинство из них опрокинуты, но некоторые до сих пор стоят, а на голове у них огромные круглые шапки из красного камня, так вот эти шапки – я сидел на одной из тех, что сброшены на землю, со своей подружкой – четыре фута шесть дюймов в диаметре и четыре фута четыре дюйма в высоту, я собственноручно измерил.



С чувством некоторого облегчения Джек дошёл до форкастеля, где его приветствовали боцман мистер Балкли и плотник мистер Бентли, в добротных мундирах из западноанглийского сукна, суровые мужчины, под стать остальным баковым — морякам средних лет. Те, сняв шляпы перед капитаном, приглаживали волосы на макушках, у некоторых уже облысевших; свои косицы длиной до пояса они доплетали бечёвкой.

За ними в те времена, когда «Сюрприз» числился на королевской службе, стояли бы юнги во главе со старшиной корабельной полиции. Но на капере юнг не было, и их место довольно-таки нелепо занимали две девочки, от которых было ещё меньше проку с точки зрения боеспособности – Сара и Эмили Свитинг, меланезийки с отдалённого острова Свитинга, единственные, кто выжил после эпидемии оспы, принесённой китобоями из Южных морей. Их привёл на борт доктор Мэтьюрин, и забота о них естественным образом легла на Джемми-птичника, присматривающего за корабельными курами, который в этот самый момент шептал им: «Подравняйтесь и сделайте поклон». Девочки выровняли свои чёрные босые ноги по шву палубы и приподняли по бокам парусиновые белые робы в реверансе.

– Сара и Эмили, – произнёс капитан. — Надеюсь, у вас всё хорошо?

– Всё хорошо, сэр, спасибо большое, – ответили девочки, напряжённо глядя ему в лицо.

Дальше – на камбуз, с начищенными до блеска котлами, весёлым коком и его мрачным помощником, по традиции вместе с должностью получившим прозвище «Криворожий Джек», так же как плотника всегда именовали Чипсом, а птичника — Джемми. Потом на нижнюю палубу, где на ночь развешивали гамаки, а сейчас было пусто, в каждом отсеке по свече, а на рундуках разложены всяческие украшения и картинки; нигде ни пылинки, даже мелкий песок не хрустел под ногами, только тонкие столбики солнечного света, ниспадающие параллельно сквозь решётчатые крышки люков. Сердце Джека как будто забилось чаще, и они прошли к мичманской берлоге и каютам, тянувшимся по обоим бортам до кают-компании. Помещение для мичманов казалось слишком тесным, когда на борту было много штурманских помощников, мичманов и прочих юнцов, теперь же чересчур просторным, потому что из всех остались только Оукс и Рид, тем более что Мартин, помощник хирурга, и Адамс, капитанский клерк, жили и столовались в кают-компании, где пустовали каюты казначея, штурмана и офицера морской пехоты.

Они не заглянули в кают-компанию, хотя она бы выдержала самую строгую и предвзятую проверку – даже проножки офицерского стола были отполированы сверху и снизу, и вместо этого спустились ниже в лазарет, который Стивен предпочёл устроить именно здесь, а не в традиционном месте на носу – воздуха там было бы больше, но и шума тоже, а кроме того, приятелям-доброхотам там было легче напоить его пациентов.



– А ещё, джентльмены, – говорил Оуэн, – я бы хотел рассказать вам про крачек, или мартынов, как некоторые их называют. Они прилетают только при определённом положении Луны и звёзд, и местные точно знают, когда. Их тысячи и тысячи, все орут, и гнездятся они на острове недалеко от берега, он торчит из воды как Басс-Рок, но в разы больше.

– На острове Норфолк тьма-тьмущая буревестников, – перебил Филипс. – Они появляются в сумерках, пикируют с неба прямо в свои норы, живут они там. И если ты подойдешь ко входу в нору и позовёшь «ке-ке-ке», буревестник ответит «ке-ке-ке» и высунется. Мы ловили за ночь по двенадцать-четырнадцать сотен.

– Да чтоб тебя с твоими буревестниками… – начал Оуэн и осёкся, навострив уши. Джек открыл дверь; Стивен, Мартин и Падин встали, их пациенты замерли в напряжённых позах.

– Ну, доктор, – произнёс капитан, – надеюсь, промывание трюма помогло?

Как только Стивен заявил о том, что на «Сюрпризе» по сравнению с «Мускатом» ужасно воняет из трюма, его стали промывать морской водой — заливали её вечером, а утром выкачивали.

– Вполне удовлетворительно, сэр, – ответил доктор Мэтьюрин. – Но, конечно, не сравнить с «Мускатом». И ещё: я помню, что это судно изначально было французским, а французы закапывают своих покойников в балласт, поэтому я беспокоился, нет ли у нас там внизу склепа.

– Это исключено. Балласт неоднократно меняли, множество раз.

– Тем лучше. И всё же я был бы благодарен за дополнительную вентиляционную трубу. В таком тяжёлом воздухе мои пациенты становятся раздражительными, вплоть до ссор.

– Позаботьтесь об этом, капитан Пуллингс, – распорядился Джек. – А если кто-то рискнёт затеять ссору, внесите его в список нарушителей дисциплины.

– Сэр, – сказал Стивен, – вот те, о ком я говорил – Филипс, который хорошо знает остров Норфолк, и Оуэн, который провёл несколько месяцев среди обитателей острова Пасхи.

– А, да. Ну, Филипс, как твои дела?

– Неважно, сэр, простите, сэр, – выдавил Филипс слабым, срывающимся голосом.

– А у тебя, Оуэн?

– Я не жалуюсь, сэр, но такая жуткая жгучая боль...

– Так какого чёрта ты, идиот, не держался от борделей подальше? Не мальчик ведь! Подумать только – дешёвые публичные дома в Сиднейской бухте, да хуже тамошнего сифилиса в мире нет. Конечно, у тебя припекает. И у вас вечно только одно на уме, в каждом чёртовом порту... Если бы у вас из жалованья вычитали оплату лечения венерических болезней, как это делают на флоте, при расчёте вы не получили бы ни пенни, ни чёртова медного фартинга. – Капитан Обри, всё ещё тяжело дыша, опросил остальных пациентов об их самочувствии, и они, как оказалось, все шли на поправку и поблагодарили его за это. Джек вновь обратился к Филипсу:

– Значит, ты был на «Сириусе», когда его выбросило на берег? Там что, возле острова грунт якоря не держит?

– Нет, сэр, – ответил Филипс, который теперь заговорил вполне по-христиански. – Это было ужасно: повсюду у берега коралловые рифы.

– На острове Пасхи ещё хуже, сэр, там рифы есть и в отдалении от берега, где лот не достаёт, и прибой очень сильный, – произнёс Оуэн, впрочем вполголоса.

– Мы не смогли высадиться на юге острова, так что пошли кругом него к северо-востоку; там легли в дрейф при лёгком бризе с берега, и все матросы ловили груперов, как вдруг с брига «Сапплай», что лежал в дрейфе мористее, крикнули капитану Ханту, что нас несёт на рифы. Так оно и было. Скомандовали «всем ставить паруса», и мы их поставили; но затем нас подхватило течение — оно на этой стороне острова идёт с севера, сэр — и начало прижимать к берегу. Поэтому, ну и ещё из-за качки мы не смогли с этим справиться, даже при ветре с раковины. Мы бросили оба становых якоря, но их канаты тут же перерезало кораллами; затем шварт и запасной становой – и потеряли их тоже, в одну склянку после полудня налетели на риф, нас протащило дальше через него, и мы лишились мачт. Капитан распорядился открыть кормовой люк и продырявить все бочки со спиртным…

Филипс произнёс всё это на одном дыхании, а когда наконец сделал паузу, чтобы вдохнуть, Оуэн начал: «Сэр, а на острове Пасхи..»

– Доктор, – перебил его Джек. – Я попрошу мистера Адамса пообщаться отдельно с каждым их этих людей и записать их рассказы. А сейчас я собираюсь выяснить, помогла ли ваша идея с промыванием трюма избавиться от крыс и запаха. Колман, свет сюда.

Падин так спешил, что уронил фонарь, зажёг его снова и опять уронил, после чего капитан Обри, обозвав его в сердцах и с несвойственной ему резкостью криворуким мудочёсом, ушёл, оставив после себя неодобрительное молчание и некоторое замешательство.

Стивен ни с кем не обсуждал капитана и, очевидно, не мог поделиться проблемами своего друга Джека в кают-компании, но в то же время легко мог обсуждать своего пациента Обри с Мартином, человеком благоразумным и чрезвычайно начитанным. Он перешёл на латынь:

– Редко, даже, наверное, никогда я не наблюдал такую высокую степень радражительности в течение столь долгого времени, как будто досада накапливалась в человеке. Очевидно, что мои клизмы и желчегонное не помогли; подобная непрерывная и растущая озлобленность вызывает у меня опасение, что это не просто застой в печёночных протоках, но какое-то заболевание, приобретённое в Новом Южном Уэльсе.

В медицинских вопросах Мартин не считал нужным придерживаться каких-то моральных ограничений, поэтому спросил:

– Под заболеванием вы подразумеваете то, что весьма распространено среди моряков любого ранга?

– Не в данном случае. Я задал ему прямой вопрос: не замешана ли тут сделка с Венерой? «Нет» – и меня удивила яростность его ответа. «Совершенно определённо нет». Он добавил какой-то комментарий, но я не разобрал. Тут что-то странное; настолько, что я с беспокойством вспоминаю обзор милейшего доктора Редферна о различных формах гепатита, которые он наблюдал в колониях, иногда связанных с гидатидными кистами… Он мне показывал такую на человеке, который употреблял исключительно ром и мясо кенгуру, и у него была уникальная степень цирроза. Но применительно к нашим целям хуже всего выглядела его больничная карта, которая содержала неимоверно длинное описание страданий от дисфункции печени, меланхолии, депрессии, иногда достигавшей полного отчаяния, чрезвычайной раздражительности. И всё это не было вызвано каким-то известным возбудителем болезни, хотя аутопсия показала, что квадратная доля печени была испещрена жёлтыми узлами размером с горошину. Редферн назвал это «печенью Ботани-Бэй», и я опасаюсь, что наш пациент подхватил это или какое-то другое заболевание из Новой Голландии. Определённо у него наблюдается раздражительность и нечто большее, чем просто томление духа.

– Печально наблюдать, как болезнь меняет человека, даже состоявшуюся личность, – заметил Мартин. – А наши лекарства иногда не лучше. Они будто сужают рамки свободы воли.



– Доктор может утверждать, что ему заблагорассудится, Том, – говорил капитан Обри. – Но я думаю, что на «Сюрпризе» пахнет так же хорошо, как на «Мускате», если не лучше.

Они шли по переходному мостику, который был устроен на «Сюрпризе» между кормовой платформой и канатным ящиком, где вместе с кабельтовами и перлинями хранились свёрнутые якорные канаты. Их обычно поднимали на борт промокшими, зачастую воняющими и покрытыми илом, так они и лежали в ящике, и всё это капало с них сквозь щели между досками в трюм. Но теперь, после стоянки в Сиднейской бухте, где «Сюрприз» швартовался или к причалу, или к сваям, канаты были сухими и тёплыми; Джек помнил, как в юности нежился в кольцах канатов и досыпал после утренней вахты, сбежав от шума мичманской берлоги.

– Пахнет отлично, сэр, – отозвался Пулингс. – Но грызунов по-прежнему хватает, несмотря на воду в трюме. Я видел не меньше десятка с тех пор, как мы вышли из лазарета.

Он проворно пнул одну особенно наглую серую крысу-путешественницу, которая забралась на борт в Сиднее, и отправил её в полёт через ближайшую бухту каната прямо на решётчатую перегородку. Из-за канатов с пронзительным визгом выскочила какая-то фигура, отбрасывая крысу.

– Какого чёрта ты здесь делаешь, парень? – заорал Джек. – Не слышал сигнал сбора? Ты, чёрт побери, кто такой?! – Затем он немного ослабил свою железную хватку и, отступив назад, спросил:

– Что это такое, мистер Пуллингс?

Пуллингс поднял фонарь и ничего не выражающим голосом произнёс:

– Кажется, это молодая женщина, сэр.

– В мичманской-то форме? – Джек взял фонарь, который как будто увеличил его в размерах, и внимательно изучал незнакомку какое-то время: Пуллингс был определённо прав.

– И кто привёл тебя сюда? – спросил Обри c холодной неприязнью.

– Я сама, сэр, – ответила девушка дрожащим голосом.

Это была полная чушь. Её слова можно было опровергнуть в два счёта, но он не хотел заставлять её лгать и изворачиваться до тех пор, пока она не загонит себя в угол и не будет вынуждена назвать имя — это было слишком очевидно, и совесть не позволяла ему так поступить.

– Идём дальше, мистер Пуллингс, – сказал Джек.

– Мы что, оставим её здесь?

– Разве вы меня не слышали, сэр? Берите фонарь.

Молча они осмотрели парусную кладовую, кладовые боцмана, оружейника, плотника и конопатчика, и затем вернулись наружу, где все снова обнажили головы, но изменились в лице при виде того, как бледен и грозен был капитан.

– Не будем оснащать церковь, капитан Пуллингс, – произнёс Обри. – Для этого случая как раз лучше подойдёт Свод.

Смотр как таковой был закончен, и команда переместилась ближе к корме до самого сходного люка, рассаживаясь рядами на квартердеке на скамьях, табуретах, вымбовках, уложенных на фитильные кадки, или на битенгах вокруг грот-мачты. Для капитана и офицеров поставили стулья с наветренной стороны, для мичманов и унтер-офицеров с подветренной.

Перед капитаном Обри поставили стойку для сабель, покрытую флагом, с водружённым на ней Сводом законов военного времени; всё это время с ясного неба светило солнце, палубу овевал тёплый ветерок, дувший наискосок со стороны носа и едва наполнявший громаду парусов фрегата. Ни ветер, ни такелаж, ни блоки почти не создавали шума, и только вода шептала за бортом. Остров Норфолк на левом крамболе как будто то поднимался, то опускался на длинных размеренных волнах; он стал ощутимо ближе. Все молчали.

– Тишина везде, – воскликнул Пуллингс, и через мгновение Джек встал, откинул тонкую обложку Свода законов военного времени и начал читать: там было тридцать шесть статей, и девятнадцать из перечисленных преступлений карались смертной казнью, иногда с комментарием «или иным наказанием, сопоставимым по сути и строгости с совершённым преступлением, которое назначит флотский суд». Он зачитывал их нарочито медленно и громко, так что Свод, сам по себе не суливший ничего хорошего, звучал ещё более мрачно и угрожающе. Когда капитан закончил, тишина стала как будто ещё глубже, и в ней ощутимо таилась тревога.

Он закрыл Свод, холодно оглядел команду от носа до кормы и произнёс:

– Капитан Пуллингс, мы уберем бом-брамсели и бом-кливер. Когда их закрепят, можно сигналить к обеду.

Обедали в тишине, почти не было слышно криков и стука по бачкам, которыми обычно приветствовали воскресный пудинг с изюмом и грог; пока матросы ели, Джек мерил шагами квартердек, как тысячу раз до этого: семнадцать вперёд, семнадцать назад, поворачиваясь на рым-болте, который он за время этих променадов отполировал башмаком до блеска.

Теперь, конечно, всё стало совершенно понятно: шутки, которые он слышал мельком, скрытые намёки на усталость мистера Оукса, на его потребность в укрепляющей диете и так далее. Джек прокручивал ситуацию в голове снова и снова; время от времени вспышки гнева мешали ему размышлять здраво, но когда он спустился вниз и приказал позвать молодого мичмана, то уже полностью овладел собой.

– Ну, мистер Оукс, – произнёс Джек. – Вам есть что сказать?

– Никак нет, сэр, – ответил Оукс, отвернувшись, потому что его лицо пошло пятнами. – Совсем ничего. Отдаю себя на вашу милость. Мы надеялись, точнее я надеялся, что вы увезёте нас подальше от того страшного места. Она там была очень несчастна.

– Значит ли это, что она отбывала там наказание?

– Да, сэр. Но я уверен, приговор был несправедливым.

– Тебе прекрасно известно, что я отказал десяткам, сотням других.

– И всё же вы взяли на борт Падина, сэр, – возразил Оукс и тут же всплеснул руками в безнадёжно-глупой попытке взять назад свои слова и откреститься от них.

– Убирайся, – приказал Джек. – Сегодня я не буду принимать никаких мер и решений, все-таки воскресенье. Но лучше собери свои вещи.

Когда тот ушёл, Джек позвонил, вызывая стюарда, и осведомился, закончился ли обед в кают-компании.

– Нет, сэр, – ответил Киллик. – Думаю, они даже ещё не перешли к пудингу.

– Тогда, когда они закончат – именно когда полностью закончат обедать – вызови ко мне капитана Пуллингса. Передай ему мои приветствия, и что я хочу его видеть.

Он тщательно просмотрел записи физических измерений, которые подготовил для Гумбольдта: температура морской воды и уровень солёности на разных глубинах, атмосферное давление, температура воздуха по сухому и влажному термометру. Джек обошёл больше половины земного шара, ведя эти наблюдения, и испытывал по этому поводу определённое удовлетворение. Через некоторое время он услышал шаги Пуллингса.

– Присаживайся, Том, – сказал он, махнув в сторону стула. – Я поговорил с Оуксом, и единственное объяснение, которое он мог предоставить, это то, что она была ужасно несчастна. А затем этот чёртов идиот припомнил мне Падина.

– Вы об этом не знали, сэр?

– Конечно, нет. А ты?

– Мне казалось, на корабле всем об этом известно, но уверенности у меня не было. И я не уточнял. У меня сложилось впечатление, что, ввиду деликатности ситуации, вы предпочли закрыть на неё глаза, или нам бы пришлось поднять вопрос о возвращении в Ботани-Бэй.

– Разве ты как первый лейтенант не должен был меня об этом уведомить?

– Вероятно, должен был, сэр. И если я повёл себя неправильно, то прошу прощения. На военном корабле Его Величества с вымпелом, где есть морская пехота и корабельная полиция со старшиной и капралами, меня бы неизбежно уведомили об этом официально, и я был бы обязан доложить вам. Но у нас здесь, без солдат и корабельной полиции, чтобы быть в чём-то уверенным, мне пришлось бы подслушивать у дверей. Нет, сэр, никто не хотел рассказывать ни мне, ни вам, чтобы вы оставались в неведении до тех пор, пока не станет слишком поздно, а следовательно, вас нельзя будет ни в чём обвинить, и вы могли бы плыть к острову Пасхи с чистой совестью.

– Ты считаешь, что теперь уже слишком поздно, так ведь?

– Жратва подана, сэр, если вам угодно, – сообщил Киллик из-за двери в столовую.

– Том, – сказал Джек. – Мы оставили эту мерзкую девку в канатном ящике по правому борту. Полагаю, Оукс носил ей еду, но она не может оставаться там вахту за вахтой: её нужно разместить на носу вместе с девочками, пока я не решу, что с ней делать.

Это было редкое воскресенье, когда капитан был настолько не в духе, что никого не пригласил к себе на ужин, редкое воскресенье, когда Мэтьюрин ужинал в кают-компании, а Обри роскошествовал в одиночестве; некоторые капитаны такое любили, но не он – ему нравилась компания офицеров и мичманов, а в особенности хирурга. Тем более что Стивена вряд ли можно было считать гостем, потому что они в течение многих лет жили в одной каюте, а до недавнего времени тот вообще был владельцем корабля. Можно было ожидать, что Мэтьюрин зайдет выпить кофе, но в итоге Джек не видел его до самого вечера, когда тот пришёл с лекарствами и клизмой: всё время до этого они с Мартином потратили на описание наиболее скоропортящихся образцов, собранных в буше, а также на письма жёнам.

– У меня для тебя весёленькая история, – воскликнул Джек. – Просто расчудесная история, право слово.

Одиночество и крепкий дневной сон только ухудшили настроение капитана. Цвет его лица Стивену тоже совсем не нравился.

– И что же произошло? – спросил он.

– Что произошло?! Да ничего, корабль превратили в публичный дом. Оукс привёл сюда девицу и прятал её в канатном ящике с самой Сиднейской бухты, и все знали об этом, а меня моя собственная команда выставила идиотом.

– Ах это? Это такая мелочь, друг мой. А что до делания из тебя дурака, то ничего подобного, наоборот, это выражение их симпатии, потому что люди не хотели, чтобы ты оказался в неловком положении.

– Ты знал, и ничего мне не рассказал?

– Конечно, нет. Я бы не смог рассказать своему другу Джеку, не уведомив тем самым капитана Обри, воплощение власти; а ты должен признать, что я никогда не был и не буду доносчиком.

– Всем известно, как я ненавижу женщин на борту. Они приносят несчастье, почище кошек и священников. Но даже безотносительно этого, если рассуждать разумно, присутствие на борту женщины никогда не приводило ни к чему хорошему – от них постоянные сложности, как ты сам мог убедиться на Хуан-Фернандесе. Она мерзкая шлюха, а он неблагодарное ничтожество.

– Ты её вообще видел?

– Видел мельком в канатном ящике сегодня утром после того, как вышел от тебя. А ты?

– Да, видел. Я зашёл к девочкам, спросить как дела и послушать, как они излагают катехизис, и с ними был какой-то мичман, молодой и незнакомый мне, очень симпатичный юноша. А потом я понял, что это на самом деле девушка, и предложил ей присесть. Мы обменялись парой фраз – её зовут Кларисса Харвилл, и говорила она с приличествующей скромностью. Она определённо воспитанна и образованна. Обычно таких называют девушками из хорошей семьи. Таких девушек не отправляют в Ботани-Бэй.

– Вздор. Вспомни Луизу Уоган.

Он покосился в сторону, будто увидел там Луизу, и вернулся к своей ярости.

– Бордель, – кричал он. – В следующий раз вся нижняя палуба будет заполнена непотребными бабами из Портсмута, или шлюха будет в каждой второй каюте! Дисциплина летит к чертям! Содом и Гоморра!

– Дорогой Джек, — сказал Стивен. – Если бы я не знал, что со мной говорит твоя печень, а не твоя голова или, упаси Боже, сердце, твой праведный гнев и серьёзность меня бы опечалили. И вообще, не тебе бросать в него камни, постыдись. Как ты сам когда-то поведал мне давным-давно, на море истории пересказываются бесконечно, как эхо, и всем на корабле прекрасно известно, что, когда тебе было лет примерно как Оуксу, тебя разжаловали и отправили на нижнюю палубу за то, что ты спрятал девчонку в той же самой части корабля. Неужели ты не видишь, что твоё нынешнее стремление быть святее Папы нелепо и крайне грубо?

– Ты можешь говорить, что хочешь, но я высажу их обоих на острове Норфолк.

– Ты не мог бы спустить штаны и наклониться, опершись на рундук? – попросил Стивен, прыснув клизмой в открытое кормовое окно.

Позже, будучи на позиции морального превосходства во всех смыслах, Стивен продолжил:

– Больше всего во всей этой истории меня удивляет то, как ошибочно ты истолковал чужой образ мыслей, но как хирург, я во многих отношениях ближе к команде, чем ты. Мне кажется, ты не понимаешь в достаточной мере разницу между военным кораблём и приватиром. Это гораздо более демократичное сообщество по характеру чувств и эмоций, поэтому необходимо согласие. Что бы ни гласил закон, ты являешься капитаном «Сюрприза» – капера «Сюрприз» – потому, что люди тебя уважают. Должность тут ни при чём: твой авторитет всецело зависит от их уважения и восхищения. Если ты прикажешь им оставить безусого юнца и девчушку на практически не обитаемом острове, в то время как я и Падин останемся на борту, ты потеряешь и то, и другое. Многие на борту поддерживают тебя и будут считать своим капитаном, прав ты или неправ, но морской пехоты у тебя нет, так что не думаю, что твои сторонники окажутся в большинстве в этом сообществе, с его преувеличенными понятиями о правде и справедливости. Можешь надеть бриджи.

– Будь ты проклят, Стивен Мэтьюрин.

– Сам иди к чёрту, Джек Обри. Проглоти эту микстуру за полчаса до отхода ко сну. Пилюли принимай только в случае бессонницы, но я сомневаюсь, что они понадобятся.





Глава вторая


Как большинство медиков, Стивен Мэтьюрин видел последствия зависимости, всепоглощающего серьёзного пристрастия к алкоголю и опиуму, и, как и многие люди его профессии, по собственному опыту знал, какую безмерную силу обретает влечение к наркотику, и каким сверхъестественно изворотливым и изобретательным на оправдания может сделать человека абстиненция. Так что он с большой неохотой положил в свой сундук с лекарствами маленький оплетённый квадратный флакон с лауданумом (увы, опиумом в виде спиртовой настойки). Когда-то лауданум поставляли на борт большими бутылями, и злоупотребление им в условиях нервного напряжения чуть не обернулось катастрофой для него и для Падина. Сейчас Стивен был вполне уверен в себе, но не в Падине, поэтому этот сосуд, который он тщательно маскировал и иногда наливал туда рвотное, хранился в металлическом ящике подальше от обычных лекарств. Какое-то количество этого средства должно быть на борту, потому что в некоторых случаях только оно может дать облегчение, и квадратный флакон был минимально приемлемого размера, который Стивену позволяла его врачебная совесть.

– Разве не удивительно, – говорил он Мартину, поворачивая ключ в замке того самого железного ящика. – Прекрасно зная, что из соображений приличия нельзя злоупотреблять доверием друзей, мы без малейшего колебания это делаем, если речь идёт о медицине. Мы даем пациентам микстуры, пилюли и болюсы с ярко выраженным запахом и цветом, которые на самом деле не оказывают никакого воздействия, в надежде на их веру в то, что после принятия лекарства они должны почувствовать себя лучше – и вы не раз видели, что эта вера имеет бесценный реальный эффект. В данном случае я применил необычайно мощную дозу в пятьсот тридцать капель, добавив вонючую камедь и немного мускуса и умолчав о составе, потому что пациент и слышать не хочет об опиуме. В то же время, чтобы справиться с первичным возбуждением, которое обычно вызывают наркотики у тех, кто к ним непривычен, я дал ему четыре пилюли из нашего обычного мела, окрашенного в розовый, на случай бессонницы. Пациент, успокоенный мыслями об этом средстве, проведёт последующие минут десять или около того в безмятежных размышлениях, игнорируя лёгкое возбуждение, а затем погрузится в забытьё, подобно семи эфесским отрокам, или даже глубже. Тешу себя мыслью, что это глубокое умиротворение, отсутствие какого-либо раздражения и недовольства, позволит органам свободно функционировать, реагируя на желчегонное, уничтожая зловредные гуморы и восстанавливая исходное равновесие.

Однако эфесских отроков не приучали с юности вставать по корабельному колоколу. На втором ударе склянок утренней вахты Джек Обри выскочил из койки, когда корабль качнуло под ветер, и в полубессознательном состоянии, почти ничего не видя, заковылял к кетенс-помпе на правом борту, где собирались матросы. Занял своё место, возвышаясь в сумерках; тёплый воздух вздувал его ночную рубаху. Пожелал доброго утра своим едва различимым в темноте соседям, поплевал на руки и крикнул «Давай!».

Эта ужасная практика началась уже давно, гораздо южнее тропика Козерога, настолько давно, что люди уже воспринимали её не как повод для недовольства, а как нечто само собой разумеющееся, неизбежное и, вероятно, такое же необходимое, как сушёный горох – за это время руки Джека огрубели, как у матросов. У Стивена они стали бы столь же жёсткими и шершавыми, так как он невольно инициировал этот процесс и считал себя буквально обязанным вставать и страдать со всеми, что и делал; да так, что чуть не угробил себя, пока капитан не объяснил ему мягко, что руки хирурга должны быть нежными, как у леди, для того чтобы он мог ампутировать ногу как мастер своего дела, а не как ученик мясника.

– Давай, – крикнул Джек, и вода хлынула из желобов, выстреливая за борт. Снова и снова, мощным потоком, так что через полчаса с Джека уже буквально лился пот на палубу, но его разум постепенно обретал ясность после морока от Стивеновой дозы. Он восстановил в памяти вчерашние события, но уже без каких-либо эмоций. Краем глаза заметил, как начали драить палубу – последовательно сначала водой, потом песком, камнями и, наконец, швабрами, постепенно продвигаясь к корме. «Какие-то ретивые идиоты, наверное, оставили впускной клапан в трюме открытым на полвахты», – пространно высказался он и начал считать обороты рукояти.

Джек почти дошёл до четырехсот, когда, наконец, кто-то крикнул: «Забирает воздух»!

Они отошли от рукояток помпы и кивнули друг другу, тяжело дыша.

– Вода была чистая и прозрачная, как в Хобсоновском водоводе, – заметил кто-то рядом.

– Именно так, — произнёс Джек и огляделся.

Сюрприз шёл тем же галсом, но под одними марселями, медленно приближаясь к острову Норфолк, так что на подъёме был уже виден берег и контуры огромных деревьев вдоль холмов, темневших на фоне неба – как всегда чистого, за исключением гряды облаков прямо за кормой. Синева над головой неуловимо светлела к востоку; антипассат нёс отдельные высокие облака на юго-восток – гораздо быстрее, чем его напарник внизу. Здесь, у поверхности воды, ветер остался почти таким же, как прежде; а вот волнение, пожалуй, усилилось.

– Доброе утро, мистер Уэст, – поздоровался Джек, изучая курсовую доску. – Есть акулы поблизости?

Он вернул доску, узнав из неё ровно то, что и ожидал, и бросил свою пропотевшую рубаху на поручень.

– Доброе утро, сэр. Я не видел ни одной. Эй, на баке, есть акулы поблизости?

– Ни одной, сэр. Только старые добрые дельфины.

Пока ответ долетел до кормы, на горизонте показалось солнце в виде тонкой сияющей оранжевой полоски, на которую можно было смотреть не долее мгновенья, после чего яркость становилась нестерпимой; Джеку на ум пришла какая-то метафора, про которую он тут же забыл, нырнув с переходного мостика и с брызгами погрузившись в освежающе прохладную воду, разметавшую его волосы. Он нырял снова и снова, наслаждаясь морем; как-то даже вынырнул прямо перед парой дельфинов— существ энергичных и любопытных, но благоразумных.

К тому времени, когда он вернулся на борт, солнце уже поднялось над морем, впереди был целый день, безусловно прекрасный, в котором остального мира как будто не существовало. Но там был ещё и Киллик, торчащий у стойки ограждения с огромным белым полотенцем и выражением неодобрения на лице.

– Мистер Харрис говорил, что это закупоривает поры, и чёрная желчь возобладает над жёлтой, – сказал он, накидывая полотенце Джеку на плечи.

– А что, прилив у Лондонского моста и на мысе Додман начинается в одно и то же время? — спросил Джек Киллика и, воспользовавшись его остолбенением, поинтересовался, где сейчас Стивен.

– Вроде видел его в лазарете, – недовольно ответил Киллик.

– Тогда иди и спроси, не хочет ли он присоединиться ко мне за первым завтраком.

У Джека Обри было мощное телосложение, которому требовалось соответствующее питание, поэтому завтракал он дважды— тост и кофе на рассвете, а потом после восьми склянок что-то более существенное – рыба, которую удалось поймать, яйца, бекон, иногда бараньи отбивные. К этому завтраку он обычно приглашал кого-то из офицеров или мичманов утренней вахты, ну и, разумеется, доктора Мэтьюрина.

Стивен появился ещё до возвращения Киллика.

– Аромат кофе меня даже из могилы поднимет. Как мило, что ты меня позвал. Добрейшего тебе утра. Как ты спал?

– Спал! Боже, да я просто сознания лишился — будто свечу задули, и ничего не помню. Я толком не проснулся, пока корабль не был выкачан досуха. А потом плавал. Восхитительно! Надеюсь, ты завтра ко мне присоединишься. Чувствую себя заново родившимся.

– Да, пожалуй, — произнёс Стивен без особой уверенности. – А куда запропастился этот вечно недовольный негодяй Киллик?

– Так это, вот я, пришёл сразу как смог, – воскликнул Киллик и, поставив поднос, продолжил: – Иезавель плохо доилась.

– Боюсь, мне скоро придётся тебя покинуть, – сказал Стивен, выпив вторую чашку. – Как только пробьют склянки, мы должны подготовить двух пациентов к операции.

– Бог мой, – воскликнул Джек. – Надеюсь, ничего серьёзного?

– Цистотомия. Если не будет инфекции, а на море такое случается гораздо реже, чем в госпитале, большинство мужчин переносят её отлично. Конечно, для этого требуется некоторая сила духа, потому что любая попытка отдёрнуться от ножа может оказаться фатальной.

Пробили склянки. Стивен быстро проглотил ещё три куска поджаренного содового хлеба и ещё чашку кофе. Попросил Джека показать язык и с видимым удовлетворением поспешно ушёл.

Он появился только в разгар предполуденной вахты и, поднявшись на палубу, встретил всегдашнюю утреннюю процессию из Джемми-птичника, несущего три клетки для кур, одна из которых была пуста, Сары с пёстрой несушкой на руках и Эмили, ведущей козу Иезавель. Они шли по подветренному переходному мостику и как раз достигли квартердека, направляясь к штурвалу, позади которого животных держали днём. Все обменялись приветствиями, улыбками и поклонами. И тут Эмили сказала своим звонким детским голоском:

– А мисс плачет и заламывает руки, там на носу.

Стивен в тот момент думал: «Как хорошо животные ведут себя с детьми: ведь эта коза ужасно упрямая, а пятнистая несушка – злая птица с отвратительным характером, и всё же они беспрекословно позволяют вот так себя носить и водить». Поэтому значение слов девочки до него дошло с запозданием.

– Ох, – откликнулся он, покачав головой. И процессия со всей живностью двинулась дальше, встреченная громким кряканьем уток, которых уже разместили в клетке на подпорках.

Он размышлял о мисс Харвилл, об острове, который уже стал намного ближе, о его рифах и высоких, удивительно уродливых деревьях, когда услышал крик Джека «Команда яла – на выход!» и ощутил воцарившееся на квартердеке напряжение. Там собрались все офицеры, и выглядели они непривычно мрачными, а матросы на баке и переходных мостиках пристально смотрели на корму.

Всё это уже, по всей видимости, продолжалось некоторое время, потому что даже ял оказалось непросто спустить на воду. Матросы сбежали вниз на свои места; баковый зацепился багром за руслень, и все расселись, глядя снизу вверх, пока шлюпка и корабль качались на волнах.

– Там буроголовый тайфунник, – послышался рядом голос Мартина, но Стивен только мельком взглянул на птицу.

– Старшину моей шлюпки ко мне, – крикнул Джек.

– Сэр? – отозвался незамедлительно явившийся Бонден.

– Бонден, пройди на яле через пролив между мысом и тем небольшим островом с деревьями и посмотри, позволяет ли прибой там высадиться.

– Слушаюсь, сэр.

– Туда вам лучше идти на вёслах, но обратно можно под парусом.

– Есть, сэр. Туда на вёслах, обратно под парусом.

Джек и Бонден служили вместе много лет и понимали друг друга с полуслова, и Стивену показалось, что, несмотря на банальные слова и будничные выражения лиц, они обменялись каким-то посланием, но уловить его суть он не мог, хотя знал обоих достаточно близко.

Матросы гребли дальше и дальше по волнам, и, отдалившись от корабля, шлюпка стала то исчезать, то появляться, вновь и вновь, каждый раз всё более уменьшаясь и направляясь к берегу в двух милях впереди. Повсюду вода пенилась на рифах – у берега к востоку от маленького острова, поросшего деревьями, между островом и скалистым берегом, на мысе к западу, и у залива между ними была белая кайма. И хотя весь прочий видимый берег состоял из отвесных скал, в этом заливе он определённо был отлогим, даже возможно песчаным, с умеренным уклоном, и, похоже, к нему вёл достаточно очевидный проход.

Все напряжённо следили за лодкой, почти не разговаривая. Когда пробило пять склянок, Джек, резко отвернувшись от наветренных поручней , скомандовал:

– Капитан Пуллингс, будем лавировать вдоль берега, пока шлюпка не вернётся.

И, задержавшись на сходном трапе, добавил:

– На галсе в сторону берега надо попробовать замерить глубину, – после чего поспешил вниз.

– Филлипс рассказывал, что на острове есть разные виды попугаев, бакланы и голуби, – сказал Мартин. – Мне бы так хотелось сойти на берег! Как вы думаете, если нам не удастся высадиться здесь, мы сможем это сделать на другой стороне?

В кои-то веки Стивен ощутил неприязнь к Мартину. Неужели этот человек не знает, к чему приведёт высадка на острове Норфолк? По размышлении он пришёл к выводу, что да, такое вполне возможно. Как капитан Обри был на корабле последним, кто узнал, что на борту есть женщина, так Натаниэль Мартин, пожалуй, был единственным, кто не знал, что эту женщину и её любовника могут бросить на этом острове. Угроза была вполне реальной; но офицеры вряд ли обсуждали её в кают-компании, и едва ли он мог услышать что-то от рядовых матросов — своего слуги у Мартина не было, а Падин не смог бы ничего рассказать, даже если бы и захотел. С другой стороны, возможно, Мартин слышал о ней, но не воспринял всерьёз. Сам для себя Стивен ещё не решил, как к этому относиться. Были времена, когда Джека Обри можно было читать, как раскрытую книгу; но иногда понять его было невозможно. Формальный, официальный тон, которым отдавались приказы для шлюпки, показался Стивену необъяснимым, и это совершенно не походило на того жизнерадостного, мокрого после морского купания друга, с которым он завтракал.

«Сюрприз» взял круче к ветру, и Пуллингс распорядился насчёт глубоководного лота. Стивен прошёл по переходному мостику на бак; когда он достиг форкастеля, матросы, собравшиеся возле битенгов, умолкли и неспешно разошлись.

Отсюда был хорошо виден залив, и через карманную подзорную трубу он разглядел, что команда яла уверенно гребёт вперёд; они были уже на полпути к берегу, и Стивен наблюдал, как Бонден повёл шлюпку в обход подводной скалы с опасным водоворотом над ней.

Судно шло медленно, едва только, чтобы слушаться руля, и за исключением скрипа вант каждый раз, когда «Сюрприз» поднимался или опускался на волнах, на носу было очень тихо. Доктор услышал крик «Внимание, внимание всем!», затем каждый из стоявших в ряд вдоль борта матросов поочередно сбросил свой виток диплотлиня, и Рид пронзительно прокричал: «Шестьдесят восемь фатомов, сэр; коралловый песок и ракушки».

Шесть склянок. Лодка достигла линии прибоя маленького острова и продвигалась на запад вдоль берега. Треугольный парус напротив Стивена – по всей вероятности, фор-стень-стаксель – наполнился, и «Сюрприз» начал поворот, понемногу удаляясь от суши. Мартин, который понимал намёки не хуже любого другого, удалился на крюйс-марс, откуда в этот момент открывался прекрасный вид на остров Норфолк, и Стивен подумывал к нему присоединиться. Но нежелание поддерживать беседу в сочетании с чрезмерным раскачиванием мачты, когда корабль направился прямо против волн, удержали его на квартердеке. Стивен стоял у гакаборта и смотрел, как шлюпка направляется к мысу на краю бухты, держась на границе прибоя; отсюда казалось, что лодка находится почти среди разбивающихся о берег валов, и они вот-вот захлестнут её.

Он всё ещё стоял там в задумчивости, когда шлюпка достигла дальнего конца острова и под парусом направилась обратно в море; Стивен был настолько погружён в свои мысли, что Джек, с улыбкой похлопавший его по плечу, напугал его.

– Углубились в размышления, доктор? Я тебя окликал дважды. Как твои пациенты? Я вижу, – он кивнул на засохшую кровь на руке Стивена, – ты их прооперировал.

– Неплохо, благодарю: состояние удовлетворительное, как и ожидалось, и Бог даст, скоро будет ещё лучше.

– Превосходно, превосходно, я навещу их. – И потом добавил шёпотом:

– Мне удалось облегчиться. Думал, тебе может быть интересно.

– Искренне этому рад, – ответил Стивен и прямо спросил о подробностях, но Джек Обри оказался более щепетильным в подобных вещах, чем можно было бы подумать, поэтому коротко ответил: «Как конь» и удалился за пределы досягаемости.

Капитан снова развернул корабль, чтобы встретить шлюпку, но Стивен остался там же, где стоял. После поворота остров исчез из поля зрения, его заменила бескрайняя гладь океана; сегодня линия горизонта была настолько чёткой и ясной, что лучше и желать нельзя; только на вест-зюйд-весте с самого утра росла облачная гряда, несмотря на ветер, вопреки законам природы и здравого смысла, применимым на суше, как это часто бывает с грозовыми облаками и шквальным ветром.

– Прошу прощения, сэр, – он услышал рядом голос Рида. – Но капитан подумал, что вы не будете против, если я принесу воды и полью вам на руки.

– Благослови вас Бог, мистер Рид, дорогой вы мой, – воскликнул Стивен. – Лейте скорей, умоляю, я потру. Я помню, что вроде мыл, но потом я делал перевязку. К счастью, я завернул рукава мундира, иначе у меня были бы неприятности с…

Он осёкся, увидев Бондена, поднимающегося на правый борт.

– Ну что, Бонден? – спросил капитан Обри, и на квартердеке все смолкли, обратившись в слух.

– Там негде высадиться, сэр, – ответил Бонден. – Опасные волны, а отбойное течение ещё хуже, правда был отлив.

– Неужели совсем невозможно высадиться?

– Никак нет, сэр.

– Хорошо. Капитан Пуллингс, так как возможности высадиться нет, поднимем ял на борт и поставим все возможные паруса на прежнем курсе.

– Эй, на палубе! – крикнул дозорный с топа стеньги. – Парус прямо за кормой! Косое вооружение, похоже.

Джек достал подзорную трубу и устремился наверх.

– Где именно, Триллинг? – крикнул он с салинга.

– Прямо за кормой, сэр, рядом с тем опасным берегом, – ответил Триллинг, перебравшийся на рей.

– Не вижу его.

– Честно говоря, сэр, я сейчас тоже не вижу, – ответил Триллинг в непринуждённой разговорной манере, более свойственной команде капера, чем военного корабля. – Он вроде то появляется, то исчезает. Но вы сможете увидеть его с палубы, если немного прояснится: он не так далеко от нас.

Джек спустился на палубу по фордуну, как делал, ещё когда был мальчишкой.

– Как я уже говорил, капитан Пуллингс, – продолжил он, – ставим все возможные паруса на прежнем курсе. Нельзя терять ни минуты.

Ял вернули на борт и принайтовили, под необычно музыкальные команды на оркнейском диалекте выбрали шкоты у брамселей и подняли реи, обтянули булини, произнося нараспев «Раз, два, три – крепи!» – единственный одобренный на Королевском флоте шант, когда Мартин сказал Стивену:

– Я так удивился, когда сообщили, что из-за течения нельзя высадиться. С моего места был отличный обзор, и готов поклясться, что видел пространство, где вода была относительно спокойной как раз на этой стороне мыса. Надеюсь, вы не слишком разочарованы, Мэтьюрин?

– Боже, если бы я печалился из-за каждого интересного острова, который пронёсся мимо меня за всю мою флотскую карьеру, то давным-давно сошёл бы с ума от меланхолии. Как минимум, мы видели короткохвостого буревестника и эти чудовищные сосны, чтоб им пусто было. По мне они столь же уродливы, сколь и высоки, самые отвратительные растения из известных человеку, за исключением мерзкой араукарии чилийской, с которой они чем-то похожи.

Они обсуждали хвойные, которые видели в Новом Южном Уэльсе, глядя на то, как матросы верхних реев быстро лезут наверх, чтобы поставить бом-брамсели; и Мартин, оглянувшись, чтобы убедиться, что никого рядом нет, прошептал:

– Скажите, Мэтьюрин, почему говорят, что ставят летучие паруса? Как это – летучие? Я давно плаваю, но предпочёл бы не спрашивать других.

– Мартин, вы хватаетесь за соломинку, между тем она у нас одна на двоих, как это часто бывает. Давайте утешать себя мыслью, что далеко не все наши соплаватели знают, как, к примеру, образуется абсолютный аблатив.

– Сэр, – крикнул Уэст, стоявший с подзорной трубой у коечных сеток с подветренной стороны. – Кажется, я вижу его при подъеме на волне. Похоже, он несёт вымпел; если это так, это тот самый тендер, о котором мы слышали.

Пуллингс передал сообщение капитану, добавив:

– Когда мы были в Сиднее, там говорили о быстром четырнадцатипушечном тендере под названием «Эклер», который должен был прибыть с Земли Ван-Димена.

– Я слышал о нём, – сказал Джек, направляя подзорную трубу за корму. – Но я ничего не вижу.



Полдень. Офицеры замерили высоту Солнца, и Пуллингс сообщил, что оно в зените; Джек согласился, что уже двенадцать часов, и можно начинать отсчёт нового морского дня.

Пробили восемь склянок; матросы поспешили на обед; они были необычно шумными, хотя и сдерживались, как будто дело касалось какой-то тайны, но в их гомоне не было скрытого беспокойства, как днём раньше.

Когда шум стих, и матросы уже наполовину справились со своим обедом (овсянка, корабельные сухари и сыр, потому что понедельник был постным днём), Уэст повторил – он уверен, что видит тендер и почти наверняка на нём вымпел.

– Возможно, вы правы, сэр, но я ничего не вижу, – сказал Джек. – Но даже если и так, нет ничего необычного в том, что тендер отправили на остров Норфолк. Там на берегу всё ещё множество казённых складов и сколько-то людей, как я понимаю.

– Сэр, они определённо сигналят, – крикнул Уэст мгновением позже.

– Я не вижу, сэр, – холодно произнёс Джек. – У меня нет времени на пустую болтовню с каким-то тендером.

А Дэвидж, который был сообразительней своего товарища, пробормотал: «Молчание – золото, старина».

После того как матросы, а затем и мичманы пообедали, Джек спустился к себе и послал за Оуксом.

– Садитесь, мистер Оукс, – сказал он. – Я долго думал, что с вами делать; очевидно, что нам придётся расстаться – не говоря уже о том, что женщинам не место на «Сюрпризе» – но я не буду вас увольнять, пока мы не достигнем какого-нибудь сносного порта в христианских землях вроде Чили или Перу, откуда вы легко сможете вернуться домой. У вас будет достаточно средств для этого: не только ваше жалованье, но, возможно, часть призовых денег. Если нам ничего не удастся захватить, я сам вам ссужу необходимую сумму.

– Большое спасибо, сэр.

– Я также дам вам рекомендации для любого морского офицера, которому вы сочтёте нужным их предъявить, упомянув о вашем хорошем, достойном моряка поведении под моим командованием. Теперь что касается вашей… вашей спутницы. Она ведь под вашей защитой, я полагаю?

– Да, сэр.

– Вы думали о её дальнейшей судьбе?

– Да, сэр. Если вы будете так добры, что пожените нас, она станет свободна; и если люди с того тендера поднимутся на борт, мы предложим им поцеловать нас в... мы сможем рассмеяться им в лицо.

– Вы сделали ей предложение?

– Нет, сэр. Я думал...

– Тогда идите и сделайте это, сэр. Если она согласится, приведите её сюда, чтобы она сама мне это подтвердила: будь я проклят, если позволю кого-то взять в жёны насильно на борту моего корабля. И если она откажет, нам придётся найти ей место для сна. Теперь проваливайте. Постарайтесь побыстрее. У меня полно дел. Кстати, как её зовут?

– Кларисса Харвилл, сэр.

– Кларисса Харвилл, отлично. Ну идите уже, мистер Оукс.

Они вернулись вдвоём, запыхавшиеся, и Оукс поторапливал девушку при входе в каюту. Она слышала, что её любовника вызвали к капитану, и у неё было время привести в порядок одежду, волосы и лицо, несмотря на все обстоятельства, поэтому она выглядела вполне прилично, когда предстала перед капитаном – хрупкая и похожая на мальчика в своей униформе, со склонённой светловолосой головой.

– Мисс Харвилл, — сказал Джек, вставая. – Прошу, садитесь. Оукс, найдите стул и тоже сядьте.

Девушка присела, как подобает женщине, насколько это было возможно: глаза опущены, лодыжки скрещены, руки на коленях, спина выпрямлена. Джек обратился к ней:

– Мистер Оукс сказал, что вы вроде как согласны выйти за него замуж. Это действительно так, или, так сказать, чему верится, того хочется, и он себе польстил?

– Нет, сэр. Я вполне готова выйти замуж за мистера Оукса.

– По своей собственной воле?

– Да, сэр. Мы будем бесконечно признательны вам за доброту.

– Не надо благодарить меня. У нас на борту есть священник, негоже, если его обязанности будет выполнять дилетант. У вас есть какая-то другая одежда?

– Нет, сэр.

Джек задумался.

– Джемми-птичник и Бонден могли бы на скорую руку сшить вам платье из парусины номер восемь, которую мы используем для бом-брамселей и трюмселей. ...Хотя, – продолжил он после некоторых размышлений, – такая ткань будет смотреться неподобающе – недостаточно торжественно.

– Вовсе нет, сэр, – пробормотала мисс Харвилл.

– У меня есть старые рубахи, сэр, можно, наверное, использовать их, – сказал Оукс.

Джек нахмурился и, повысив голос до обычного тона, крикнул:

– Киллик, Киллик, эй!

– Сэр?

– Достань отрез алого шёлка, который я купил в Батавии.

– Не уверен, но нам с помощником придётся обшарить весь кормовой трюм, и нужно ещё пару человек, чтобы вытащить всё оттуда и потом вернуть обратно, – ответил Киллик. – Это несколько часов горбатиться.

– Глупости, – парировал Джек. – Он за лаковым комодом в моей кладовой, завернут в рогожу и синий ситец под ней. Это займёт две минуты, если не меньше.

Киллик открыл было рот, но, оценив текущее настроение капитана Обри, предпочёл промолчать и удалился, выражая своё крайнее неудовольствие невнятным ворчанием. Джек продолжил, по-прежнему обращаясь к девушке:

– Уверен, вы и сама прекрасно справитесь с шитьём?

– Увы, сэр. Я умею делать только самые простые швы, с большими стежками и очень медленно – едва ли ярд за полдня.

– Так не пойдёт. Платье должно быть готово к восьми склянкам. Мистер Оукс, в вашем отряде есть пара молодых парней, которые очень красиво вышили свои рубахи.

– Уиллис и Харди, сэр.

– Точно. Каждый может сделать по рукаву. Джемми-птичник справится с юбкой за полсклянки, а Бонден разберётся с этим – с верхом.

Возникла пауза, и чтобы как-то её заполнить, Джек, который всегда несколько нервничал в присутствии женщин, сказал:

– Надеюсь, вам не слишком жарко, мисс Харвилл? При таких облаках, как сейчас за кормой, часто бывает душно.

– О нет, сэр, – возразила мисс Харвилл с большей живостью, чем прежде позволяла ей скромность. – На таком красивом корабле не может быть слишком жарко. – Это была полная чепуха, но намерение угодить и показать свою радость было очевидным, а комплимент кораблю всегда уместен.

Вернулся Киллик, которого так корёжило от неодобрения, что он выдавил из себя только: «Я снял с него рогожу». Джек произнёс: «Спасибочки, Киллик», вертя рулон в руках. Он развернул синий ситец, и появился шёлк – тяжёлая, поблескивающая ткань, темнее алого, необыкновенно богатая фактурой и особенно цветом, заигравшим в косых солнечных лучах, падающих сквозь кормовые окна.

– Мистер Оукс, – сказал Обри. – Отнесите эту ткань Джемми-птичнику, она шириной в фатом, и если отрезать от края квадрат с припуском на шкаторины, этого куска хватит, чтобы укутать юную леди с головы до пят. Объясни Джемми, что нужно сделать, и спроси, есть ли на корабле портные получше, и если да, задействуйте их тоже: нельзя терять ни минуты. Мисс Харвилл, надеюсь, что буду иметь удовольствие снова увидеть вас, когда пробьёт восемь склянок.

Он открыл дверь, девушка начала было делать реверанс, но поняла его нелепость и, виновато глядя на Джека, произнесла:

– Не знаю, как вас благодарить, сэр. Боже, это самый прекрасный шёлк, который я видела в жизни.

Разговор был коротким, но на удивление изматывающим, поэтому Джек некоторое время приходил в себя, сидя на рундуке возле окна с бокалом мадеры.

Через открытый сходной люк до него доносились обычные звуки корабельной жизни: вот Дэвидж, вахтенный офицер, кричит, чтобы потуже выбрали булинь у фор-марселя; вот Грязный Эдвардс, старшина-рулевой, указывает матросу у штурвала: «Отводи чуток, Билли, а теперь круче, пока не заполощет»; и снова голос Дэвиджа: «Я не знаю, куда это вешать, мистер Балкли. Вам придётся дождаться, когда поднимется капитан».

Джек допил вино, потянулся и вышел на палубу. Как только он появился, жмурясь от солнечного света, Дэвидж спросил:

– Сэр, мистер Балкли спрашивает, где матросы могут повесить свадебную гирлянду?

– Свадебную гирлянду? – переспросил Джек и, взглянув на шкафут, заметил нескольких человек из отряда Оукса, таращившихся на него. В ответ на его взгляд они молча подняли традиционное украшение из колец, расцвеченных лентами и флажками. Где же её разместить? Если бы Оукс был простым матросом, её бы повесили на мачте, к которой он приписан; если бы командовал кораблём, то на грот-брам-штаге. Но в данном случае?

– Повесьте на топе фор-брам-стеньги, – крикнул он и медленно пошёл к корме.

Эту штуковину явно сделали не за последние полчаса. Даже краска на флажках высохла. Эти чёртовы мерзавцы знали, как он поступит, предвидели его решение – и потешаются над ним. «Да чтобы их всех черти побрали: видят меня насквозь, как кусок стекла», – выругался Джек, но без особой злости. Вдобавок он отвлёкся, увидев, как доктор Мэтьюрин показывает Риду необыкновенно чёткую и быструю связку шагов из ирландских танцев.

– Смотрите, – говорил Стивен. – Вот так мы пляшем на свадьбе, но ни в коем случае не следует размахивать руками и проявлять свои эмоции, не говоря о том, чтобы вскрикивать, как некоторые отсталые народы: это ужасно некультурно. Вот и капитан собственной персоной, он подтвердит, что голосить во время танца неприлично.

– Вот же странно, – заметил Джек, когда Рид удалился. – Но, похоже, я на этом корабле никого не застал врасплох. Матросы заготовили гирлянду, едва мы подняли якорь, а ты тут показываешь молодому Риду, как пляшут на свадьбе, хотя она была назначена десять минут назад. Сомневаюсь, что мне удастся удивить даже мистера Мартина просьбой провести службу. Он ведь сегодня с нами обедает, как ты помнишь.

– Я очень надеюсь, что он не опоздает: мой желудок буквально рычит от голода. Хотя, возможно, это от страха. Ты ведь наверняка заметил преследующий нас корабль? И военный вымпел на нём?

– Я не буду обращать внимание на то, что ты назвал тендер кораблём, но позволь не согласиться с тобой по поводу преследования. Определённо, они идут примерно тем же курсом, что и мы, и определённо, есть вероятность, что они хотят с нами пообщаться. А может быть, они направляются в залив на северо-западной, подветренной стороне острова Норфолк по каким-то служебным делам; и, хотя они вроде как несут вымпел, думаю, я спокойно могу не обращать на них внимания. У меня нет времени для досужей болтовни, а мы достаточно далеко, чтобы это моё нежелание встречи показалось намеренным и уж тем более — основанием для судебного разбирательства; и мы по-прежнему будем далеко впереди до наступления сумерек.

– А мы не можем плыть быстрее, чем они? Просто сбежать?

– Конечно, нет, Стивен. Неужели ты не понимаешь? Два корабля движутся по воде с примерно одинаковой скоростью, но в то время как мы, будучи кораблём с прямым парусным вооружением, можем держаться не ближе шести румбов к ветру, то этот тендер – всего в пяти; поэтому при равных условиях рано или поздно он нас нагонит, если мы, конечно, не повернём на фордевинд, так мы от него оторвёмся, но это будет однозначным признанием вины. Если завтра утром они по-прежнему будут там, а не уйдут под прикрытие острова Норфолк, и если не случится серьёзных погодных изменений, мне придётся лечь в дрейф. Остановиться, – добавил он для человека, который после стольких лет в море называл тендер кораблём и, похоже, нуждался в объяснении даже самых простых терминов. – Но к этому времени спутница Оукса уже станет свободной женщиной, если Мартин справится со своим обязанностями не хуже, чем Папа с преданием анафеме.

– Ты же не забудешь про Падина? – тихо спросил Стивен.

– Нет, – ответил Джек, улыбаясь. — Не забуду. Я уверен, что у нас на борту иуд нет, а если бы и были, то только очень самонадеянный командир тендера может попытаться найти кого-то на моём корабле.

Он некоторое время рассматривал через подзорную трубу «Эклер» – тот самый тендер. Судном умело управляли, вероятно, он действительно шёл немного быстрее «Сюрприза» и круче к ветру; теперь, после смены галса, его вымпел был отчётливо виден; но до ночи догнать их он не успеет, а вероятность того, что тендер проследует за ними за остров Норфолк в открытый океан была крайне мала, даже если он и впрямь их преследует.

Джек сложил подзорную трубу и сказал:

– Удивительно, знаешь ли, какой силой обладает молодая женщина, которая спокойно сидит перед тобой, ведёт себя сдержанно и скромно, отвечает вежливо, потупив взгляд – заметь, Стивен, не как дура какая-то – вежливо и немногословно. Ни один мужчина не стал бы грубить такой девушке, разве что он совсем дикарь. Даже извозчик не стал бы при ней ругаться.

– Мне кажется, брат, твоя мизогиния больше из области теории.

– Ага, – ответил Джек, кивая. – Мне бабы нравятся, это правда; но они должны знать своё место. Пойдём, Стивен, нам надо переодеться к обеду. Том и Мартин будут здесь через пять минут.

Через пять минут капитан Пуллингс при полном параде и мистер Мартин в отличном чёрном сюртуке вошли в капитанскую каюту; им тут же предложили напитки, чтобы возбудить аппетит (хотя, с учётом времени суток, необходимости в этом не было), и под бой склянок они заняли места за столом.

Всю первую половину обеда два моряка пытались растолковать двум медикам — так, чтобы те по-настоящему поняли – почему судно, способное идти в пяти румбах к ветру, должно рано или поздно перехватить другое судно, идущее с той же скоростью, но в шести румбах, учитывая, что оба идут в крутой бейдевинд.

Когда унесли жареную баранину, точнее, оставшиеся от неё кости, Джек в отчаянии послал за Ридом и велел ему попросить у мистера Адамса бристольского картона и вырезать из него два равнобедренных треугольника – один с углом в вершине сто тридцать пять градусов, а другой сто двенадцать с половиной.

К тому времени, как принесли треугольники, скатерть убрали, и Джек уже было собрался рисовать портвейном на блестящей поверхности стола из красного дерева линии, обозначающие направление ветра и точки смены галсов, но Киллик завопил: «О нет, сэр, нет, позвольте, я буду отмечать их кусками белого марлиня».

Марлинь разложили, и Джек начал:

– Итак, джентльмены, ветер дует прямо посередине, примерно от жилета доктора ко мне, параллельные линии на каждой из сторон показывают, где примерно суда будут менять галс, двигаясь против ветра, ему навстречу. Я кладу шестирумбовый треугольник на линию слева так, чтобы его основание было перпендикулярно ветру, и обозначаю курс бейдевинд вплоть до линии справа, где судно сделает поворот; отметим это место кусочком хлеба. Я повторяю свои действия для каждого галса вплоть до точки поворота на шестой, помеченной дохлым жучком. Теперь я беру пятирумбовый треугольник для тендера и повторяю те же действия; и, как видите, четвертый галс тендера практически совпадает с шестым фрегата. В продвижении на ветер при лавировании косое парусное вооружение имеет преимущество четыре к трём.

– Нельзя отрицать очевидное, — произнёс Стивен, пристально глядя на долгоносика. – Но вы больше убедили мой разум, нежели сердце – у нас такой прекрасный парусник, которому удавалось обогнать врагов, много превосходящих по силе.

– Может, вы предпочтёте тригонометрическое доказательство? – поинтересовался Том Пуллингс.

Стивен отрицательно покачал головой и незаметно пододвинул жучка к своей тарелке.

– Я как-то пробовал читать книгу по тригонометрии, – сообщил Мартин. – Она называлась «Простой способ решить все задачи про треугольники, бесценный для джентльменов, землемеров и хороших манер, тщательно адаптированный для самых средних умов»; но мне пришлось сдаться. Оказывается, есть умы ещё ниже того среднего уровня, который предполагал автор.

– Зато мы знаем толк в портвейне, – сказал Стивен. – Давайте выпьем, сэр.

– Премного благодарен, – ответил Мартин, склоняя голову над тарелкой. – Портвейн действительно первоклассный, но этот бокал будет последним. Как вы знаете, мне надо провести важный обряд менее, чем через час, и я бы хотел, чтобы всё прошло без сучка и задоринки.

После обеда Стивен, который не участвовал ни в каких религиозных обрядах, кроме похорон, вернулся в лазарет, где Оуэн рассказывал ему о своих путешествиях за мехами на материк и острова северо-западной Америки, а оттуда через Сандвичевы острова, в частности, Гавайи, в Кантон, а иногда на родину через мыс Горн или Магелланов пролив, с возможной стоянкой на острове Мас-Афуэра ради тюленьих шкур. Рассказывал он и о других местах в Южных морях, где побывал, в частности, про остров Пасхи, который казался Стивену наиболее интересным из-за удивительных фигур на идеально отёсанных каменных платформах, установленных неведомым народом, оставившим после себя записи на деревянных табличках, выполненные неизвестными знаками на непонятном языке.

Оуэн был человеком смышлёным, с ясным умом, любил измерять расстояния и предметы, и несмотря на то, что ему было почти шестьдесят, имел прекрасную память. Он всё ещё отвечал на вопросы Стивена, уже изрядно охрипнув, когда Мартин явился для вечерних перевязок и раздачи лекарств.

– Я так мечтаю увидеть остров Пасхи, – сказал ему Стивен. – Оуэн мне сейчас опять рассказывал об этом месте. Вы не помните, как далеко мы от него?

– Кажется, капитан сказал – пять тысяч миль; но мне после церемонии так настойчиво передавали бутылку, что на мои слова вряд ли можно полагаться, ха-ха-ха.

Падин как слуга при докторе, разумеется, находился рядом; он был сам не свой от беспокойства, едва заметили тендер, и, когда все зашли в лазарет, прошептал Стивену на ухо: «Ради Девы Марии, ваша честь, не забудьте обо мне, Христом Богом молю».

– Никогда, Падин, клянусь спасением души: капитан мне лично обещал, – ответил Стивен и, отчасти для того, чтобы подбодрить его, обыденно поинтересовался у Мартина:

– Как прошла служба? Надеюсь, хорошо?

– О да, благодарю. Если бы не качка, которая нас дважды чуть не перевернула, могло бы сойти за свадьбу в узком кругу в гостиной. Капитан, как полагается, подвёл невесту; оружейник сделал кольцо из золотой гинеи; все офицеры присутствовали, и всё было внесено в судовой журнал и подписано. Я был поражён, увидев невесту в алом платье, но она так мило благодарила меня, когда я поздравил её после церемонии.

– Разве вы её раньше не видели?

– Конечно, видел. Я пришёл к ней ранее днём, чтобы поговорить об обряде и убедиться, что она понимает его смысл – я предполагал, что она женщина иного толка, необразованная... Она тогда была в той одежде, в которой зашла на борт, и должен признать, что, хотя в образе невесты она выглядела очень хорошо, мальчишеская одежда ей шла больше. Глядя на её худую и в то же время привлекательную фигуру, я не то чтобы понял, что такое педерастия, но что-то вроде этого.

Стивен был искренне удивлен. Никогда прежде он не слышал от Мартина таких несдержанных и почти безнравственных наблюдений: вероятно, в нём все-таки было больше от медика, чем от священника. А возможно, размышлял Стивен, пока они катали пилюли, а Падин делал перевязки, это стало одним из последствий появления женщины в мужском сообществе. Он не был химиком, но некоторые его друзья были, и он видел, как шведский ученый капнул реактив в чистую прозрачную жидкость — та мгновенно помутнела, и в ней выделились и осели ярко-красные кристаллы.

– Пойдёмте, – сказал Мартин. — Мы и так опаздываем. Там на форкастеле будет столько всего. Игра в «курилку», конечно хорнпайп, и кое-какие старые танцы, вроде «Рогоносцы все подряд» и «Старик – ложе, полное костей». Мы танцевали их, ещё когда я в школе учился.

– Уместнее не придумаешь, — отозвался Стивен.

«Сюрприз» всегда был музыкальным кораблём, и потанцевать на нём любили, но никогда ещё веселье не достигало такого накала, как в этот вечер, когда на переполненном форкастеле ряды танцующих контрдансы ходили вперёд-назад и одновременно подпрыгивали, несмотря на качку, а скрипки, рожки, варганы и дудки безостановочно играли на битенгах, и кто-то даже забрался на наветренную кат-балку. Танцевали и хорнпайп, по несколько человек в кругу, а каждый отряд подбадривал своих участников, и джигу, и причудливые вариации шотландского рила, с его ритмичными выкриками.

– Развлекаются вовсю, сэр, – заметил Пуллингс.

– Пусть сорвут прозу удовольствия, пока можно, – сказал Джек. — Покуда день не умер[1]. Их вымочит до того, как сменится вахта.

Оба взглянули через завесу парусов на набухающие тучи – сквозь них не было видно ни одной звезды.

– Но меня это даже радует. Чёртов тендер через минуту снова зажжёт синий фальшфейер, но мы его опять не сможем увидеть.

И действительно, когда очередной хорнпайп завершался чередой чрезвычайно быстрых движений, две слабые синие вспышки появились далеко за кормой, но третью, необходимую для завершения сигнала, разглядеть было невозможно.

– Но даже так, – сказал Джек, — в восемь склянок оставим все паруса как есть. Тот парень наверняка на ночь сбавит ход: вряд ли он мчится за какой-то потрясающей наградой. Два сбежавших каторжника, за головы которых не назначено ни пенни, не тянут на потрясающую награду.

– Возможно, его только что повысили, сэр.

– Верно подмечено. Но поимка таких мелких беглецов едва ли будет вознаграждена серьёзным продвижением по службе, между тем как поломка в том случае, если он вдруг выйдет из ветра, и ковыляние домой с временным рангоутом действительно обойдутся ему в некоторое количество недобрых слов, учитывая состояние флотских складов в Сиднее. Нет. С брамселями и бом-брамселями мы уйдем от него за ночь так далеко, что я не верю, будто какое-либо желание выслужиться ему поможет, если таковое вообще есть. В любом случае я внутренне убеждён, что через час он положит руль под ветер и направится к северной части острова. – Джек замолчал, нюхая воздух и оценивая разные силы, воздействующие на корабль. – Однако с верхними парусами при возможном ненастье…

В этот момент двойная вспышка молнии заставила танцоров вздрогнуть, и первые обильные струи тёплого дождя расстроили струны скрипок.

– ...Я бы хотел, чтобы ты взял среднюю вахту на себя.

Капитан Обри нечасто ошибался в оценке ситуации на море, но при первых лучах рассвета следующего дня его разбудил отдалённый грохот пушечного выстрела, а минутой позже у его койки в полутьме появился Рид.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр; тендер в полумиле от нас на правом траверзе. Они подняли сигнал и выстрелили из пушки с подветренной стороны; сейчас спускают шлюпку.

– Что за сигнал, мистер Рид?

– Нам не удалось разобрать все флажки, сэр, свет был так себе, но кажется, там было «губернатор» и «срочно».

На палубе Пуллингс, выглядевший немного напряжённым, доложил:

– Мне очень жаль, сэр, что пришлось вас вытащить из постели, хотя вы совсем недавно легли, но тут такое дело. Они, как и мы, не убирали паруса и продолжали преследование, не жалея рангоута, и примерно в четыре склянки пересекли наш кильватерный след.

– Тут уже ничего не поделаешь. Подготовьтесь принять их на борту со всей возможной учтивостью. Вылизать переходный мостик и отскоблить палубу, как можно дальше. Пойду надену мундир. Мистер Рид, вам следует сменить эти замызганные штаны, – распорядился Джек и, уже спускаясь по трапу, заметил:

– Что-то они много чего перегружают через борт.

Внизу он разбудил Стивена Мэтьюрина, сообщив:

– Можешь называть меня Джек-Паяц, если хочешь, но тот тендер у нашего борта, и мне придётся встретиться с их капитаном. И я приглашу его на завтрак. Если ты присоединишься к нам, умоляю, не забудь побриться, надеть чистую рубашку, приличную форменную одежду и парик. Киллик принесёт тебе горячую воду.

Затем он проревел стюарду:

– Мундир! Передай повару, чтобы готовил завтрак для гостей и был наготове, если они останутся на обед. Пошлите за Бонденом.

И уже Бондену, наедине: «Спрячьте Падина».

У Обри и Бондена был богатый опыт насильственной вербовки матросов с торговых судов, которые весьма часто были спрятаны с удивительной изобретательностью. И они были уверены, что ни один человек не сможет найти их тайник, разве что ему разрешат окурить корабль серой.

Шлюпка медленно подошла к кораблю – гребли осторожно, не поднимая брызг, потому что везли слишком много разных тюков, и уже через минуту под свист боцманской дудки на борт поднялся лейтенант, сопровождаемый мичманом. Он отсалютовал квартердеку и, получив ответное приветствие, проследовал вперёд с шляпой под мышкой и пакетом из вощёной парусины в левой руке.

– Капитан Обри, сэр? – произнёс он. – Я Мак-Муллен, командир «Эклера», мне выпала честь доставить вам лично приказы Его Сиятельства.

– Благодарю, мистер Мак-Муллен, – ответил Джек, принимая официальный пакет с должной торжественностью и пожимая руку офицеру.

– И ещё, сэр, у меня с собой множество почты для «Сюрприза», которую доставили два корабля, один за другим, сразу после того, как вы вышли в море.

– Матросы этому очень обрадуются, я уверен, – сказал Джек. – Мистер Уэст, прошу, поднимите всё на борт. Надеюсь, сэр, вы позавтракаете со мной?

– С удовольствием, сэр, – ответил Мак-Муллен, его круглое румяное молодое лицо, бывшее прежде торжественным и официальным, теперь лучилось радостью.

– И ещё, мистер Уэст, – распорядился Джек, глядя на длинноногого мичмана с «Эклера» на переходном мостике. – Пусть младшие офицеры позаботятся о юном джентльмене, и присмотрите, чтобы команда шлюпки получила всё необходимое.

В каюте Мак-Муллен очень внимательно огляделся, а когда его представили Стивену – долго и крепко жал ему руку. Во время завтрака он сказал:

– Я всегда мечтал оказаться на борту «Сюрприза» и познакомиться с его хирургом, потому что мой отец, Джон Мак-Муллен, занимал эту должность в девяносто девятом.

– В год, когда отбили «Гермиону»?

– Да, сэр. Он рассказывал мне об этом в таких подробностях, что это казалось Троянской войной, где и люди, и место действия имели поистине героический масштаб.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, мистер Мак-Муллен, – вмешался Стивен, – но я не припоминаю никакого особенного героизма в «Илиаде». В конце концов, у греков было десять лет на то, чтобы достичь своих целей, а у команды «Сюрприза» в девяносто девятом не было и десяти часов.

– Я последний, кто стал бы возражать доктору Мэтьюрину, – сказал Мак-Муллен. – Не только потому, что придерживаюсь одного с ним мнения, но и потому, что мой отец всегда упоминал о нём с глубочайшим уважением. Он говорил мне, сэр, что считает ваши «Болезни моряков» самой блестящей и понятной книгой по данной теме, что ему приходилось читать.

– Он преувеличивает мои заслуги, сэр, – сказал Стивен. – Положить вам кусок бекона и слегка подрумяненное яйцо с двумя желтками?

– Благодарю, сэр, – ответил Мак-Муллен, протягивая тарелку. Опустошив её, он обратился к Джеку:

– Капитан Обри, сэр, не откажите мне в удовольствии? Через полчаса я должен отправляться на материк, и если я бы мог за это время пробежаться по кораблю с кем-нибудь из мичманов – марсы, боевые посты и так далее, а также заглянуть в лазарет ради моего отца, то был бы чрезвычайно счастлив.

– Разве вы не останетесь на обед? – воскликнул Джек.

– Сэр, я ужасно сожалею; ничто не доставило бы мне большего удовольствия, – ответил Мак-Муллен. – Но увы, мои руки связаны.

– Ладно, —сказал Джек и крикнул: – Киллик! Эй, Киллик!

– Так это, я у вас за спиной, сэр, – отозвался Киллик.

– Тогда пошлите за мистером Оуксом, — велел Джек, и во взгляде его читалось: скажи ему, чтобы не выглядел неряшливо, ради репутации корабля.

Как только Мак-Муллен с Оуксом вышли из каюты, появился Том Пуллингс и сказал:

– Сэр, офицеры и матросы очень настаивали на том, чтобы я попросил вас открыть почту.

– Я тоже спешу этим заняться, Том, – ответил Джек, поспешно выходя на галфдек, где высилась неожиданно большая куча коробок, сундуков и мешков. С неудовольствием он понял, что основная масса — это официальные документы в стандартных перевязанных веревкой сундуках; он оттащил их в сторону и схватил то, что, несомненно, было мешками с почтой. Затем сломал печати, высыпал содержимое на широкий рундук у кормового окна и начал торопливо просматривать конверты в поисках знакомого почерка Софи, попутно приказав позвать своего клерка.

– Мистер Адамс, – сказал Джек. – Рассортируйте, пожалуйста, письма. Те, что для нижней палубы, можно сразу передать адресатам.

Небольшой ворох своих писем и официальный пакет он унёс в каюту, где спал: там он из чувства долга открыл сначала пакет из вощёной парусины; как и ожидалось, там было три объёмных вложения от Адмиралтейства, адресованных Стивену, и конверт от губернатора – без сомнения, официальные приветствия; всё это он отложил в сторону, чтобы заняться письмами из дома.

Дорогая Софи наконец научилась нумеровать свои конверты, поэтому он смог прочесть их в правильном порядке; что он и сделал со счастливой улыбкой на лице, мыслями находясь за тысячи миль, наблюдая успехи сына в латыни под руководством преподобного мистера Билса и в верховой езде, которой его обучала кузина Диана (женщина-кентавр), а также прогресс дочерей в истории, географии и французском благодаря мисс О’Мара, а в танцах, рисовании и манерах – заведению миссис Хокер в Портсмуте. Все достижения были так или иначе подтверждены записками от детей, что свидетельствовало о том, что они теперь хотя бы отчасти овладели грамотой.

Но улыбка покинула его лицо, когда он дочитал до очередного упоминания Дианы, той самой кузины Дианы, жены Стивена. Софи никогда не любила говорить о людях неприятные вещи, а когда дело касалось кузины, критика была настолько сдержанной, корректной и мягкой, что уловить её смысл было весьма не просто. Что-то было неладно, но повторное прочтение не прояснило что именно, а на третий раз времени не хватило, потому что в дверь постучал Оукс и сообщил:

– Если позволите, мистер Мак-Муллен хотел бы покинуть корабль.

– Благодарю, мистер Оукс; будьте добры, уведомите боцмана.

Джек поднялся на палубу и застал Мак-Муллена, собирающегося отплывать. «Эклер» лежал в дрейфе на расстоянии пистолетного выстрела.

– Сэр, благодарю вас от всей души, – сказал тот. – Вы имеете удовольствие командовать лучшим кораблём шестого ранга, что мне приходилось видеть, он даже великолепнее, чем в рассказах моего отца.

Они расстались как хорошие друзья; тендер повернул на фордевинд и расправил крылья. Прежде чем «Эклер» скрылся из глаз, на нём поставили брам-лисели, спеша к какой-то молодой женщине в пригородах Сиднея.

Но задолго до этого Джек в сопровождении офицеров вернулся в капитанскую каюту и, раздав всем почту, сказал:

– Джентльмены, хотя мистер Оукс, возможно, покинет нас в ближайшем подходящем порту в Южной Америке, потому что на «Сюрпризе» нет места для жён, до тех пор он остаётся мичманом, и все должны к нему относиться с уважением, положенным офицеру. Это, несомненно, относится и к миссис Оукс. Я намереваюсь пригласить их на обед, а также надеюсь иметь удовольствие видеть там и вас.

Все поклонились и, сказав, что они польщены, восхищены и счастливы, поспешили читать адресованные им письма.

Джек передал увесистые вложения Стивену и отправился в свою спальную каюту, намереваясь вернуться в Эшгроу-коттедж и к тому вопросу о Диане, когда обратил внимание на послание губернатора, адресованное «капитану Обри, Королевский флот, члену Парламента, члену Королевского общества и т.д. и т.п.», которое показалось объёмнее обычного, даже для самых цветистых любезностей. Так оно и было. Там содержались распоряжения, вполне прямые и официальные; но, как и большинство приказов, они как бы оставляли дверь приоткрытой, так, чтобы исполнителя можно было обвинить и в том, что он их выполнил, и в том, что нет. На Моаху, острове к югу от Сандвичевых, случилась неприятность: там задержали британские корабли и дурно обращаются с британскими моряками. Похоже, там идёт война между королевой южной части острова и претендентом с севера; капитану Обри надлежит без промедления проследовать на Моаху и принять необходимые меры для обеспечения безопасного освобождения кораблей и их команд. Силы на местах вроде как равны, но появление корабля Его Величества, без сомнения, позволит разрешить затруднения. По здравом размышлении капитан Обри должен решить, какая из сторон более вероятно признает владычество британской короны и примет постоянно проживающего советника с надлежащей охраной; он должен использовать своё влияние, чтобы поддержать эту сторону – короне нужен один глава, чтобы иметь с ним дело. Лишнего кровопролития следует избегать, но если силы убеждения будет недостаточно для достижения согласия, капитан Обри может рассмотреть другие аргументы. Моаху, без сомнения, является британской территорией, поскольку капитан Кук захватил весь архипелаг в 1779 году, и капитану Обри следует иметь в виду значение острова как базы для торговли мехами между северо-западной Америкой и Кантоном с одной стороны, а с другой — для возможной торговли с Кореей и Японией, что в перспективе гораздо важнее. Ему также следует поразмыслить о тех выгодах, которые обитатели получат благодаря покровительству короны: постоянная администрация… суеверия, варварские традиции, сомнительные обычаи… обучение медиков… просвещение… миссионеры... развитие торговли. Джек просмотрел дежурные фразы в конце, но от него не укрылось, что написаны они были в спешке, и хотя автор передумал относительно того, что цель оправдывает средства, времени переписать всё заново не было, так что слова попытались вычеркнуть, и это их как будто выделило.

Моаху. Джек прошёл в свою каюту к штурманскому столу с картами; вдумчиво изучив их, он вернулся на квартердек и сказал:

– Мистер Дэвидж, будьте любезны, измените курс на северо-северо-восток. Блинд и бом-блинд; ну и стаксели, само собой.

Гости – всего их было семеро – собрались в салоне, обычно служившем Стивену кабинетом и даже спальней в тех случаях, когда он не спускался в свою маленькую каютку, примыкающую к кают-компании. Сейчас это помещение прибрали и отскоблили, превратив в некое подобие приёмной; и когда появился сам Стивен, Мартин сказал ему:

– Сожалею по поводу острова Пасхи.

– И я, – ответил тот. – Я был ужасно зол, когда капитан мне только сказал об этом, но сейчас я считаю это всего лишь ещё одним разочарованием в совершенно несчастной жизни. И утешаю себя мыслью, что орнитология тех новых островов едва ли кем-то изучена. Как я понимаю, Моаху недалеко от Гавайев, где обитают самые различные медососы, и даже краснолобая камышница.

– Да. А пока вы также сможете утешиться видом миссис Оукс в потрясающем красном наряде, о котором я вам рассказывал.

Дверь открылась, но никакого красного наряда не явилось. Синий ситец, в который для сохранности был завернут шёлк Джека, благодаря Бог ведает какому мастерству и стараниям превратили в платье, отлично смотревшееся с моряцким выходным чёрным шейным платком из Барселоны в качестве фишю.

Джек вышел вперёд, чтобы поприветствовать миссис Оукс и её супруга, и должным образом сопроводил её в капитанскую каюту, а остальные проследовали за ними. Там всё было обставлено роскошнее обычного, и хотя длинный стол, сверкающий серебром, был накрыт на восьмерых, все сидели достаточно далеко друг от друга, так что между ними по обеим сторонам было много места, заполненного солнечными зайчиками, отражёнными от кильватерного следа и пляшущих волн, сверкающих и полных жизни. Свет заливал каюту через кормовые окна с подъёмными рамами во всю ширину судна – и эта четвёртая, наклонённая наружу стена с яркими стеклянными вставками превращала её в самую красивую комнату в мире. Кларисса Оукс огляделась, и было очевидно, что ей приятно, но она ничего не сказала и заняла своё место справа от капитана, после чего остальные тоже начали рассаживаться: напротив неё разместился Дэвидж, справа от неё – Рид, напротив него – Мартин. Том Пуллингс, конечно, сел в конце стола, а по бокам от него Оукс и Стивен. Им прислуживали несколько матросов: Киллик, стоящий за стулом Джека, и его подручные, подносившие тарелки и вино, Падин как слуга Стивена, и два молодых марсовых, по одному для Пуллингса и Дэвиджа, и никаких морских пехотинцев; но всё было обставлено с подобающим морякам великолепием, при котором двенадцатифунтовые пушки по бортам представлялись крайне уместными.

– У нас сегодня был очень приятный гость, мэм, – сказал Джек, передавая ей суп. – Капитан «Эклера». Он необыкновенно жаждал посмотреть корабль, потому что его отец служил на нём в девяносто девятом, когда «Сюрприз» особенно отличился в Пуэрто-Кабельо. Под «отличился» я имею в виду – немного хереса, мэм? это совсем лёгкое вино с едва выраженным букетом – что эта история наделала много шума на флоте, но полагаю, вы на суше никогда не слышали о Пуэрто-Кабельо или «Гермионе»?

– Не думаю, что слышала о чём-то подобном, сэр, хотя морские баталии восхищали меня с детства. Расскажите, пожалуйста, о Пуэрто-Кабельо. Так интересно услышать о сражении на море из первых рук.

– Увы, меня там не было. Такая жалость! Я действительно служил мичманом на «Сюрпризе», но это было несколькими годами ранее. Но я могу дать общее изложение фактов. Мистер Мартин, бутылка у вас, сэр. Так вот, «Гермиона» была в руках испанцев, с которыми на тот момент мы были в состоянии войны, как с союзниками французов. Не буду вдаваться в подробности, как она оказалась у них, потому что речь не об этом, но она стояла ошвартованная носом и кормой в Пуэрто-Кабельо в Испанской Америке, между двух мощнейших батарей в устье бухты, реи подняты, паруса привязаны, готовая к выходу в море. Капитан Гамильтон, который тогда командовал «Сюрпризом» – Эдвард Гамильтон, а не его брат Чарльз – отправился взглянуть на «Гермиону». Это был тридцатидвухпушечный фрегат с тремястами шестьдесятью пятью человеками на борту, в то время как у «Сюрприза» было всего двадцать восемь пушек и сто девяносто семь человек команды, включая мальчишек, но капитан решил её захватить, и его люди согласились. Места в шести шлюпках хватало всего для ста трёх человек, поэтому он разработал очень точный план нападения и объяснил его насколько смог понятно. Примерно через час после заката они отправились двумя отрядами – все были одеты в синее, без единого белого лоскута, капитан на пинассе с главным канониром, мичманом и шестнадцатью матросами; на баркасе первый лейтенант – кто был первым на «Сюрпризе» в Пуэрто-Кабельо, капитан Пуллингс?

– Фредерик Уилсон, сэр, а тот мичман был Робин Клерк, теперь он штурман «Аретузы».

– Точно. С ними был ещё ял, на борту которого находились ещё один мичман, корабельный плотник и восемь матросов. Другой отряд состоял из гички под командованием корабельного хирурга, отца нашего друга Мак-Муллена, и шестнадцати человек… но не стоит вдаваться во все эти подробности. Всего было шесть шлюпок, считая два катера. Они шли на вёслах вместе, каждый отряд в связке, и у каждой команды была отдельная задача. Например, экипаж яла должен был высадиться на правой раковине, перерезать кормовой канат и отправить двоих наверх, чтобы отдать крюйсель. Ночь была тёмной, море спокойным, ветер дул с берега, и всё шло гладко, пока они не оказались в миле от «Гермионы», где их заметили с двух испанских сторожевых канонерок. «Будь они прокляты», – выругался Гамильтон. Он перерезал буксировочный трос, прокричал троекратное «ура» и помчался к фрегату, уверенный, что все остальные последуют за ним. Но некоторые жаждали прикончить испанцев, поэтому направились к чёртовым канонеркам, и капитан Гамильтон со своей командой оказались практически в одиночестве, когда высадились на правой скуле и зачистили форкастель. Поднялся ужасный грохот, и к своему удивлению они обнаружили внизу испанцев – все по боевым постам и палят из пушек по какому-то воображаемому врагу, который ещё не появился. Поэтому сюрпризовцы прошли по переходному мостику на квартердек, где столкнулись с яростным сопротивлением. К тому времени доктор с экипажем гички высадились на носу слева и, забыв о том, что должны встретиться с другим отрядом на квартердеке, напали на испанцев на переходном мостике и покромсали их на куски, но из-за этого Гамильтон остался на квартердеке один на один с четырьмя испанцами, и те сбили его с ног. К счастью, несколько сюрпризовцев бросились на корму и спасли его, а мгновение спустя на переходный мостик по левому борту высадились морские пехотинцы, построились, дали залп в кормовой люк, а затем пошли в штыковую.

Но на борту было великое множество испанцев, и добиться перевеса не получалось, пока команде «Сюрприза» не удалось перерезать носовой канат, после чего они отдали фор-марсель, и шлюпки потащили «Гермиону» на буксире в море. Батареи, конечно, по ней стреляли, пока она находилась в радиусе пушечного выстрела, но только снесли гафель и ещё что-то из снастей; к двум часам пополуночи «Гермиона» вышла из зоны обстрела, а все пленники оказались под охраной. В этой схватке никто из команды «Сюрприза» не погиб, всего двенадцать были ранены, хотя бедняге канониру – я хорошо знал его – он стоял за штурвалом «Гермионы», когда она выходила в открытое море, изрядно досталось. Из трёхсот шестидесяти пяти испанцев сто девятнадцать были убиты и девяносто семь ранены. Капитана Гамильтона произвели в рыцари, а на «Сюрпризе» разрешили почти всегда иметь третьего лейтенанта, это неофициальная, но традиционная привилегия.

– Боже мой, сэр, какая славная победа, – воскликнула миссис Оукс, всплеснув руками.

– Так и есть, мэм, – сказал Джек. – Позвольте отрезать вам немного маринованного свиного рыла. Мистер Мартин, бутылка у вас, сэр. Но вести бой на полном ходу, мчась вниз по Ла-Маншу при бурном море, подняв все возможные паруса, на расстоянии пистолетного выстрела от подветренного берега, когда обе стороны равны по силам и палят друг в друга, как в ночь Гая Фокса, в некотором смысле даже более славно. Мистер Дэвидж, не расскажете нам про «Аметист» и «Тетис» в восьмом году? Боже, вот это было дело!

– Умоляю, расскажите, мистер Дэвидж, – попросила миссис Оукс. – Ничто не доставит мне большего удовольствия.

– Ваше здоровье, мистер Дэвидж, пока вы собираетесь с мыслями, – произнёс Джек, наполняя бокал миссис Оукс.

– Ну, мэм, – начал Дэвидж, вытирая рот. – Осенью того года мы были недалеко от побережья Бретани, с ост-норд-оста дул брамсельный ветер, когда поздно вечером мы заметили корабль – оказалось, это был тяжёлый фрегат – он выскользнул из Лорьяна, направляясь курсом вест-тень-зюйд. Мы тут же начали его преследовать…

Истории сменяли одна другую, а остальные сидящие за столом добавляли в каждую подробности, имена и заслуги различных офицеров, так что приятный общий гул дополнял беседу, не прерывая рассказчика; а Джек, верный флотской традиции, всё это время продолжал наполнять бокалы гостей вином. Когда он спрашивал Пуллингса, сидящего на другом конце стола, кто был первым капитаном «Эклера», миссис Оукс тайком обратилась к соседу:

– Мистер Рид, сожалею о своём невежестве, но мне прежде не приходилось обедать с офицерами Королевского флота, и я не знаю, можно ли даме удалиться.

– Думаю, да, мэм, – прошептал Рид, улыбаясь ей. – Но не раньше, чем мы выпьем за короля, и знаете, мы пьём за него, не вставая.

– Надеюсь, я продержусь до этого, – ответила она; хотя в действительности Кларисса по-прежнему держалась прямо и уверенно, она почти не покраснела и не отличалась чрезмерной разговорчивостью (чего нельзя было сказать о её муже). Когда разлили портвейн, Джек, торжественно прочистив горло, произнёс:

– Мистер Пуллингс, тост за короля.

– Мадам, джентльмены, – объявил Пуллингс. – За короля!

– Что ж, сэр, – сказала Кларисса Оукс, выполнив свой верноподданический долг. – Обед был великолепен, а теперь я оставлю вас наедине с вином; но могу ли я произнести тост, прежде чем уйду? За славный «Сюрприз», пусть он ещё долго поражает врагов Его Величества!





Глава третья


После этого совершенно великолепного мероприятия Кларисса Харвилл, или, правильнее, Оукс перестала привлекать особое внимание Стивена Мэтьюрина. Конечно, он видел её каждый погожий день – Сюприз шёл на северо-северо-восток, пока не достиг зоны экваториальных штилей, и на протяжении всех этих дней стояла прекрасная, радующая душу погода. Кларисса сидела на подветренной стороне квартердека, ближе к корме, дыша свежим воздухом; или иногда на баке девочки учили её играть в верёвочку, сплетая на пальцах «кошачью колыбель» – вдали от любой европейской кошки. Но хотя Стивен видел её, кланялся и даже разговаривал, в этот период времени он был в значительной степени поглощён своей разведывательной работой, а ещё более – попытками расшифровать письма Дианы и понять, что стоит за их немногочисленностью, краткостью и иногда непоследовательностью. Он очень сильно любил жену и был всецело готов с неменьшей привязанностью относиться к дочери, которую ещё не видел; и в то же время он не мог ничего понять о них из-за завесы слов.

Диана прежде не особо любила длинные письма, обычно ограничиваясь временем приезда и отъезда или именами приглашённых гостей, с краткими сообщениями о своём здоровье – «хорошо» или «получила трещину ребра, когда Непоседа упал на барьере в Дрейтоне». Но её записки и письма раньше были всегда предельно прямолинейными: в них не было недостатка действительного общения, как сейчас – всех этих заполнявших страницы списков лошадей, их родословных и характеристик, которые ничего ему не говорили. Очень мало о Бриджит, после краткого отчета о её рождении – «крайне неприятно, мучительно скучно, я рада, что закончилось» – только имена нянь, которыми она была недовольна, и такие слова: «Кажется, она глуповата. Не ожидай многого». В отличие от Софи Диана не нумеровала свои письма и не ставила дату, ограничиваясь днём недели, и хотя писем было не очень много, Стивен не смог распределить их в каком-то правдоподобном порядке; и часто вместо того, чтобы расшифровывать длинные сводки от сэра Джозефа Блейна, главы морской разведки, он обнаруживал, что раскладывает письма в разных последовательностях, отчего путаные фразы Дианы приобретали новые значения.

Тем не менее, кое-что было ясно: во-первых, она не особенно счастлива; во-вторых, они с Софи не сошлись во мнении по поводу развлечений, потому что Софи и её мать считали, что раз у обеих женщин мужья служат во флоте и сейчас находятся в море, им следует выходить в свет очень редко и точно не на сборища с танцами, а принимать у себя они должны ещё меньше – только членов семьи и самых близких друзей. И, наконец, Диана проводила большую часть времени не в Эшгроу-коттедж, а в Барэм-Даун, большом поместье, купленном ею для своих арабских скакунов, удалённом от цивилизации, с обширным пастбищем и высокими меловыми холмами, разъезжая туда-сюда в новой зелёной карете.

Он надеялся, что рождение ребёнка полностью изменит Диану. Не то чтобы эта надежда имела под собой основания, но, с другой стороны, он никогда не думал, что Диана окажется так равнодушна к материнству, как представлялось по её письмам, удивительно тревожившим его письмам. Вызывало беспокойство то, что в них говорилось, а ещё больше то, о чём умалчивалось; кроме того, ему было не по себе из-за поведения Джека. Обычно, когда приходили письма из дома, они их читали друг другу. Джек до сих пор так и делал, рассказывая Стивену о детях, саде и угодьях, но за одним исключением – почти ничего о Барэм-Дауне и собственно Диане, так что обмен перестал быть прежним — открытым и искренним.



Методично пробираясь сквозь письма Софи, Джек обнаружил, что её стойкое нежелание говорить о чём-либо неприятном постепенно ослабевало, а к тому времени, когда он дочитал последнее, выяснилось, что «ребёнок несколько странный», а Диана много пьёт. В письме подчёркивалось, что он не должен ничего говорить Стивену; что Софи может ошибаться насчёт Бриджит – младенцы часто выглядят странно, а потом становятся очаровательными – и что Диана может совершенно поменяться, когда Стивен снова окажется дома. В любом случае, бессмысленно и жестоко заставлять бедного старину Стивена страдать до конца плавания, поэтому Софи уверена, что Джек ничего ему не расскажет.

Это было плохо. Много лет назад между Джеком и его другом уже воздвигалась стена молчания, в том числе и по поводу Дианы — до того, как она вышла замуж за Стивена. Было и ещё кое-что: с самых первых дней их совместной службы Джеку никогда не приходилось скрывать от друга ничего касающегося флотских дел: разведка и боевые действия дополняли друг друга, и капитану Обри часто официально напрямую рекомендовали советоваться с доктором Мэтьюрином или обращаться к нему за помощью. Однако в этот раз о Стивене в приказах не было ни слова. Было это сознательным упущением или всего лишь следствием того, что их источником являлся Сидней, а не Уайтхолл? Второе больше походило на правду, потому что поводом для приказа послужили проблемы в Моаху, возникшие совсем недавно; но была некая вероятность, что в Сиднее по сведениям с Уайтхолла знали об отношении доктора Мэтьюрина к колонизации, насильственном «покровительстве» и управлении одной нацией другою не хуже, чем сам Джек, который нередко слышал, как Стивен говорил об «этом идиоте Колумбе, вечно лезшем не в свои дела», и «проклятом папе Борджиа», о «печально известном Александре», «этом негодяе Юлии Цезаре» и худшем из всех – «чудовище Бонапарте». Ему казалось, что теперь придётся или обидеть Стивена просьбой участвовать в чём-то весьма похожем на захват чужой территории, или задеть его очевидной отстранённостью. Возможно, со временем вожделённый компромисс найдется, но на данный момент положение вызывало беспокойство. И оно не было единственным источником забот Джека Обри. Не так давно он получил два наследства – первое после смерти отца, оно принесло ему крайне обременённое долгами поместье Вулхэмптон, а второе от очень пожилого кузена Эдварда Нортона, чьи гораздо более значительные владения включали округ Милпорт, который Джек представлял в парламенте (всего семнадцать избирателей, и все они являлись арендаторами кузена Эдварда). Эти наследства, а главным образом их землевладения, вынудили его следовать множеству юридических процедур, выплачивать долги и приносить присяги. Джек давно ожидал подобного и всегда говорил: «Слава Богу, есть мистер Уиверс, чтобы со всем этим разбираться». Мистер Уиверс был стряпчим из Дорчестера, поверенным его семьи, и он приглядывал за обоими поместьями ещё со времён, когда Джек был мичманом.

Но пока Джек был далеко в море – точнее, в Макасарском проливе – мистер Уиверс умер, а его преемник не придумал ничего лучше, чем послать Джеку груду документов, запросив указаний по десяткам или даже сотням таких дел как огораживание, права на разработку полезных ископаемых и спорное правопреемство на Парсли-Мидоус, которое последние двенадцать лет рассматривалось в суде лорда-канцлера – дел, в которых Джек ничего не понимал и которые сейчас пытался привести в порядок с помощью своего клерка мистера Адамса, несмотря на постоянно выплывающие несоответствия, а также отсутствие документов, расписок и счетов.

– По крайней мере, – сказал он, заходя в каюту к Стивену с листом бумаги, – у меня есть подробности по распределению приходов, о которых я тебе рассказывал недавно. Скажи мне, Мартин подходящий человек?

– Подходящий для чего?

– Просто подходящий. Два прихода, если их можно так называть, свободны, и в этом письме сказано, что я должен предложить подходящего человека.

– Если речь о должности приходского священника, то нет никого более подходящего, соответствующего и достойного, чем Мартин, потому что он англиканский пастор.

– Разве это делает его подходящим? Я не знал. В общем, тут сведения о тех, что достались мне по завещанию: свободны Фенни Хоркелл и Ап Хеллионс, туда давно следовало назначить пастора, но так как я нахожусь на действительной службе, епископу придётся подождать моего ответа. Оба принадлежат к одной епархии, хотя расположены далеко друг от друга. Боюсь, их вряд ли можно назвать лакомыми кусочками, хотя в Фенни Хоркелл есть славный домик, построенный богатым пастором сорок лет назад для рыбалки, которая, как я знаю, Мартину нравится. При нём шестьдесят акров церковной земли, убогая заболоченная пустошь, но через неё с одного конца в другой протекает Тест; десятина составляет всего 47 фунтов 15 шиллингов, хотя там 356 прихожан. Другой, Ап Хеллионс, получше, он приносит 160 фунтов в год, там 36 акров земли – прекрасные пшеничные поля с огромным количеством зайцев – и всего 137 душ, нуждающихся в окормлении. Если они заинтересуют Мартина, то в Хеллионсе, где ужасно скучно, он мог бы оставить викария, как это делал другой священник.

Так как Стивен молчал, Джек продолжил:

– Полагаю, тебя не затруднит сообщить это ему? Я чувствую себя немного неловко по поводу такого предложения, потому его можно воспринять как милость, а на самом деле оно жалкое, и ещё там чудовищный подоходный налог. Возможно, он предпочтёт дождаться прихода в Ярелле, где доход в три раза больше. Там заправляет преподобный мистер Цицерон Рэббетс из Бата, весьма престарелый джентльмен, ему далеко за семьдесят.

– Соберись с духом, брат, и расскажи ему всё сам; покажи бумаги и попроси хорошенько обдумать этот вопрос.

– Хорошо, – ответил Джек с неохотой и покинул каюту; и как только дверь за ним закрылась, Стивен вернулся к своему письму, одному из тех отрывочных писем из плаваний, которые моряки часто пишут, находясь за пять тысяч и более миль от ближайшего почтового отделения. К этому моменту он в некоторой степени успокоил себя мыслью, что Софи принадлежит к тихому, благоразумному миру провинциалов среднего класса, которые всегда осуждали жизнь Дианы; и сама Софи никогда не любила лошадей, потому что они опасные, вонючие и непредсказуемые животные, и вино тоже не любила: летом пила настойку из цветов чёрной бузины, а зимой – из её ягод. Конечно, при гостях это было неуместно, но, когда речь шла о кларете, она считала, что одного бокала для женщины достаточно; Диана же презирала такое мнение. На самом деле удивительно было наблюдать, как сильно прежнее влияние миссис Уильямс до сих пор было заметно в её дочери, которой совсем не нравилась активная светская жизнь кузины, её охота на лис или поездки в новом зелёном экипаже с четвёркой лошадей и с одним слугой на козлах. Какое-то время Стивен размышлял о том, что благодаря необычному взаимному проникновению разных сословий английского общества две близкие кузины оказались в совершенно не похожих культурных слоях, и это положение вещей неизбежно должно было вызвать разногласия, даже если бы Диана была любящей матерью, а она ею совершенно очевидно не была — и разногласия возникли, что, естественно, привело даже такую кроткую женщину как Софи к неадекватной оценке, которая не была ложью от начала до конца, но была преимущественно неправильной.

Он обмакнул перо и продолжил писать: «Кажется, в короткой записке, которую я только и успел черкнуть до того, как «Эклер» покинул нас, я рассказал тебе, как обнаружил, что утконос (нежный, робкий, безобидный пушистый зверек, лишенный зубов) обладает неожиданными средствами защиты – шпорами, необыкновенно похожими на змеиные клыки и аналогично впрыскивающими яд, и как я выжил после этого открытия. Я также упоминал – возможно, слишком шутливо – о том, как дорогой Джек впервые осознал свой возраст; но вряд ли описывал тебе нового члена команды нашего корабля – юную особу, которую один из мичманов провёл на борт, переодев мальчиком, и прятал, как мы говорим, под палубой, до тех пор пока не стало слишком поздно для того, чтобы Джек мог повернуть назад и доставить её властям этой печально знаменитой каторги, что он и сделал бы из чувства долга, не останься Новый Южный Уэльс так далеко позади. Бедный Джек сперва рвал и метал, бледный от ярости, всё повторял, что их необходимо высадить на необитаемом острове. Чтобы сохранить лицо, на следующий день он сделал вид, что собирается исполнить жестокий приговор, и люди совершенно серьёзно притворились, что изучают прибрежную полосу на той стороне острова, где прибой сильнее всего, и доложили, что из-за волн высадиться невозможно. Он был взбешен из-за девчонки – терпеть не может женщин на борту, от них только проблемы и несчастья, они способны тратить пресную воду на стирку своей одежды – но она оказалась вполне милой, скромной и воспитанной, вовсе не шлюхой, как можно было ожидать, и сейчас он смирился с её присутствием. Натаниэль Мартин сочетал пару браком в капитанской каюте, и мисс Кларисса Харвилл стала миссис Оукс; мистер Оукс (хотя его в конце концов уволят) был возвращён на место своё[2] во всех смыслах, а его жена, благодаря этой церемонии, на законных основаниях обрела гражданскую свободу, а также право находиться на квартердеке. Дорогая, я так бестактно и неуместно называю их имена, потому что это едва ли призрак настоящего письма: почти наверняка я его не допишу и не отправлю; но мне нравится беседовать с тобой, пусть даже только в мыслях и на бумаге. Так она и сидит на квартердеке под навесом, когда погода хорошая, то есть почти всегда, а иногда, как мне говорили, и тёплыми ночами, когда её муж на вахте. Я плохо её знаю, потому что моя собственная работа отнимает много времени, но я уже заметил, что в ней как будто две женщины. В этом нет ничего необычного, скажешь ты, но я никогда не наблюдал подобного в такой степени. Обычно она жаждет одобрения и готова угождать; весь её вид и вежливый наклон головы выражают предупредительность; она умеет слушать и никогда не перебивает. Все офицеры относятся к ней с должным уважением, но им, как и мне, хочется узнать, как эта юная дама оказалась в Ботани-Бэй. От её мужа они смогли узнать только то, что знает он сам, а именно: в доме за пределами Сиднея, где он был с визитом, она учила детей французскому, музыке и пользованию глобусом. Эти сведения их, конечно, не удовлетворили, и иногда они пытаются выудить побольше. Когда такое случается, предупредительность (я уверен, что абсолютно искренняя) исчезает, и появляется вторая женщина. Как-то раз, к моему удивлению, Джек несколько перестарался, расспрашивая её о плавании в Австралию – видела ли она дрейфующие льды к югу от мыса Доброй Надежды? – и вместо Клариссы Оукс появилась Медея. Она всего лишь произнесла: «Сэр, я вам очень многим обязана и бесконечно благодарна; но это было очень тяжёлое для меня время, простите, что я не хочу об этом вспоминать». Взгляд её был намного красноречивее, так что он сразу ретировался. А вот когда чем-то подобным поинтересовался Дэвидж, то ему было сказано, что на подобные бесцеремонные вопросы она обычно отвечает – не помню точно, но слова «вульгарное любопытство» там присутствовали. Думаю, после этого её не беспокоили расспросами.»



Фрегат шёл курсом ост-норд-ост, едва делая сто миль в сутки, несмотря на неотрывное и пристальное внимание к его многочисленным парусам; но в одно из воскресений сразу после церковной службы пассаты южного полушария вернулись к исполнению своих обязанностей, и, хотя бом-брамсели и трюмсели были убраны, «Сюрприз» буквально ожил, чего с ним не было с момента выхода из Сиднейской бухты. Палуба накренилась, и левая скула корабля ушла далеко вниз, врезаясь в волны и взбивая их в белую пену. Тон звучания такелажа – особенный для разных штагов, вант, фордунов и всех прочих снастей – всё нарастал и нарастал, и к первой собачьей вахте все эти звуки слились в один; усиленный корпусом, он достиг той триумфальной высоты, которую Стивен определил как соответствующую десяти узлам. Ветер, дувший под чисто-голубым с белыми вкраплениями небом, принёс с собой не только облака летящих брызг, но и необыкновенную свежесть. Когда пробило две склянки, бросили лаг, и к своему вящему удовлетворению Стивен услышал доклад Оукса:

– Десять узлов и один фатом, с вашего позволения, сэр.

Все испытывали похожее чувство. Всем матросам нравилось, когда корабль идёт быстро, настойчиво продвигаясь вперёд, вода громко бурлит за бортом, а волна от носа к миделю уходит вниз настолько, что обнажается медь. Для танцев на форкастеле погода была не самая подходящая, но все стояли вдоль наветренных поручней, улыбаясь, и выглядели довольными.

Кларисса Оукс разделяла радость команды «Сюрприза». Её навес давно убрали, но она продолжала сидеть на корме на стуле, привязанном к гакаборту; её волосы, за исключением некоторых растрепавшихся прядей, были убраны под платок, а лицо, обычно бледное, разрумянилось. В кои-то веки она осталась одна, и Стивен подошёл спросить, как у неё дела.

– Очень хорошо, спасибо, сэр, – ответила она и продолжила:

– Я рада, что вы пришли. Я было уже собиралась отправить вам записку с просьбой о консультации. Но, возможно, женские недомогания не входят в круг деятельности корабельного хирурга?

– Естественно, мне редко приходится иметь с ними дело. Но я всё же врач общей практики, и в силу этого всеведущ. Буду рад вам услужить, когда у вас будет время – например, сейчас, если вам удобно – пока светло, а у меня есть время до вечернего обхода. Может, ваш муж захочет присутствовать?

– О нет, — возразила она, вставая. – Пойдёмте?

Проходя мимо нактоуза, она обратилась к мужу:

– Билли, доктор столь любезен, что примет меня сейчас.

– Вы очень добры, – ответил Оукс, благодарно улыбаясь Стивену.

– Что касается места, – рассуждал Стивен, спускаясь по трапу. — Лазарет, очевидно, исключается; в силу же особенностей женских заболеваний в вашей каюте вряд ли будет достаточно света, а пользоваться фонарями в такую жару крайне неприятно. Многое говорит в пользу моей каюты, но там нет уединения: любое произнесённое слово может быть услышано на палубе. Я сомневаюсь, что кто-то из команды будет умышленно нас подслушивать, но дело в том, что меньше чем в ярде от светового люка стоит рулевой, а то и двое, и их старшина, и это если считать только матросов.

– Может, будем говорить по-французски? – предложила Кларисса. – Я им владею достаточно свободно.

– Прекрасно, – ответил Стивен, пропуская её в каюту и запирая дверь, чтобы их не побеспокоили.

– Кстати, – её рука замерла на застёжке платья. – Правда ли, что в море врачи тоже ни с кем не обсуждают своих пациентов, или это не так?

– Это верно для офицеров и их жён; но если дело касается матросов, есть болезни, которые должны быть записаны в журнале. Но когда я консультирую кого-то лично, я никому об этом не рассказываю, даже своему помощнику или другому специалисту, без согласия на то пациента. И мистер Мартин тоже.

– Какое облегчение, – произнесла миссис Оукс, и, когда она выскользнула из платья, Стивен заметил, что она обзавелась панталонами из парусины номер десять, настолько выветренной и выбеленной солнцем, что она стала мягкой, как батист – несомненно, подарок парусного мастера, который распоряжался подобными излишками на своё усмотрение. Кларисса пользовалась большой симпатией матросов, которые провожали её обожающими взглядами.

В конце осмотра он сказал:

– Думаю, я могу утверждать почти наверняка, что ваше предположение о беременности совершенно ошибочно. И должен добавить, что вероятность чего-либо подобного крайне невелика.

– Какое облегчение! – опять воскликнула миссис Оукс, но с гораздо большим жаром. – Мистер Редферн говорил мне об этом, но он всего лишь хирург, и я рада, что его слова подтвердил более авторитетный врач. Не могу вам описать, как ужасно находиться в подвешенном состоянии. В любом случае, детей я терпеть не могу.

– Вообще всех?

– Конечно, среди них бывают чудесные маленькие создания, такие симпатичные и милые, но я предпочту держать дома стаю павианов, нежели обычного ребёнка любого пола.

– Да, дружелюбных павианов мало. Я пришлю вам лекарство, которое надо принимать ежедневно перед сном, а в следующем месяце опять приходите ко мне на осмотр.

Разговор вёлся по-французски, на котором оба говорили свободно — Кларисса с лёгким английским акцентом, а Стивен с певучим южным произношением – но как только они закончили и пациентка ушла, заявился Мартин. Даже если бы он специально постарался, то вряд ли смог бы предоставить лучшее подтверждение тому, что на военном корабле очень мало мест, где можно поговорить наедине. Поэтому, желая обсудить нечто личное со своим другом перед вечерним обходом, Мартин сказал на латыни, что предложил бы забраться на крюйс-марс – tertii in tabulatum mali[3], не будь ветер таким сильным – nodi decem[4], поэтому он боится подниматься туда, опять же у него бумаги, которые могут разлететься.

Мартин говорил непринуждённо, но Стивену было очевидно, что он сильно взволнован.

– Капитан Обри только что великодушно предложил мне два прихода из доставшихся ему в наследство. Я знаю, что он разговаривал с вами об этом; на случай, если вы забыли подробности, я всё принёс.

Он передал бумаги Стивену.

– Как он сам отметил, с мирской точки зрения ни один из них не является завидным, но предположил, что если их объединить, а за меньшим будет приглядывать викарий, то получится вполне удовлетворительно. Кроме того, он добавил, что, возможно, я предпочту дождаться Ярелла, чей нынешний священник — немощный старик глубоко за семьдесят, и живёт в Бате. Вот здесь написано про Ярелл. И наконец, он в самой любезной манере предложил мне обдумывать это столько, сколько мне угодно. Чем я и занимался всё это время, но до сих пор ничего не решил. Вначале я пришёл в восторг от идеи с Яреллом, который со временем позволит мне должным образом выполнить мои семейные обязанности, а также даст возможность посвятить ещё несколько лет восхитительным скитаниям по морям. Должен признать, что Фенни Хоркелл, через который на протяжении полумили протекает Тест, очень соблазнителен; но так как я категорически против пасторства без проживания, я бы никак не смог одновременно заниматься удалённым Ап Хеллионсом, а без него Фенни едва ли может содержать пастора. Большой прицерковный дом был построен сорок лет назад человеком со значительными личными средствами.

– Il faut que le pretre vive de I'autel – священник живет за счёт алтаря, говорят французы, – прокомментировал Стивен, думая о том, каким был Мартин, когда они только познакомились. Тот Мартин светился бы от счастья от перспективы получить любой приход, даже в разы более скромный, чем Ап Хеллионс или даже Фенни; но, правда, он тогда не был женат.

– Совершенно верно, – ответил Мартин. – Мысль о Ярелле наполняла меня счастьем, но внезапно я осознал, что, хотя изначально капитан Обри, несомненно, желал мне добра, и я признателен ему за это, но, возможно, он также хотел навсегда отправить меня на берег, избавиться от меня посредством назначения в приход. Как вы знаете, я с некоторых пор отдаю себе отчёт, что капитану не по душе моё присутствие, увы, а в кают-компании я осознал, что значит быть запертым на многие месяцы с человеком, которого не выносишь, и видеть его каждый день в течение неопределённого периода времени. Поэтому мне кажется, я должен выбрать Ап Хеллионс и, когда наше плаванье окончится, уехать как можно скорее. Вы не согласны? Я должен был сказать раньше – мне показалось, что Ярелл был упомянут мельком, как запоздалая мысль.

– Согласен ли я? Вовсе нет. Ваши предпосылки ошибочны, поэтому выводы неизбежно тоже. Выбор Ярелла не подарит вам ещё несколько лет плаваний, подобных нынешнему, где такая благодать для естествоиспытателя, потому что, когда с Божьим благословением мы достигнем дома, «Сюрприз» поставят на прикол, а капитан Обри будет обречен на обычную службу на каком-нибудь линейном корабле в составе блокадного флота или в качестве командора эскадры: никаких больше беззаботных скитаний, никаких больше дальних чужеземных берегов и неизвестных земель. Во-вторых, капитан Обри не относится к вам неприязненно: тот факт, что вы священнослужитель, определённо накладывает на него некоторые ограничения, но неприязни он к вам не испытывает. В-третьих, вы ошибаетесь, считая, что Ярелл был упомянут как бы ненароком. Он рассказал мне о нём в первую очередь; это была его главная мысль, и я ни на секунду не могу представить, чтобы при том расположении, какое он испытывает к вам и миссис Мартин, он бы не предложил вам этот приход, когда тот освободится, разве что какое-либо из правил вашей церкви не позволило этого. Ну пóлно. Не стоит заострять внимание на этих аспектах, поразмыслите ещё раз основательно, и прошу вас, не думайте, как многие добрые люди, будто то, что желанно — предосудительно. – «Кларисса Харвилл желанна», – мельком подумал он про себя, но вслух самым непринуждённым тоном произнёс:

– Видел, что вы сделали закладки в книге Астрюка “De Lue Venerea”[5].

– Да, – ответил Мартин, который тоже давал частные консультации; некоторые моряки (в данном случае боцман) стыдились идти к Стивену. – У меня тут случай, который ставит меня в тупик. Хантер утверждает, что два заболевания, по сути, одинаковы, и оба вызваны одним и тем же вирусом. Астрюк это отрицает. А у меня симптомы, которые не подходят ни к одному.

Какое-то время они поговорили о сложности постановки диагноза на ранней стадии, а когда стали готовиться к вечернему обходу, Стивен заметил:

– Но с давней остаточной инфекцией иногда даже сложнее, особенно у женщин; например, бели вводили в заблуждение и самых выдающихся врачей. Мы барахтаемся в неведении. Если эти заболевания не совсем типичны, не выражены резко и очевидно, их сложно обнаружить, но даже выявив их, мы по-прежнему мало что можем реально сделать. Кроме общей медицинской помощи, наше единственное действенное средство – ртуть в разных формах, но иногда такое лекарство хуже болезни. Действуйте, но имейте в виду, к каким результатам может привести хлористая ртуть в самоуверенных и неумелых руках.



В четверг была годовщина спуска фрегата на воду, и капитан сам нёс послеполуденную вахту. Поэтому все офицеры кают-компании обедали вместе, и Стивен, который уже давно к ним не присоединялся, занял своё обычное место, а Падин расположился за его спиной. Место и лица были знакомыми, а вот атмосфера – нет, и почти сразу Стивен понял, что именно имел в виду Мартин, говоря о том, как неприятно быть запертым на корабле с человеком, которого не выносишь. Уэст и Дэвидж явно не ладили. Том Пуллингс во главе стола, Адамс как старейший из присутствующих и по возрасту, и по выслуге – на казначейском месте в его противоположном конце, и Мартин, сидящий напротив Стивена, делали всё возможное, чтобы снять напряжение, а оба лейтенанта были достаточно хорошо воспитаны, чтобы держаться в рамках приличия. Но праздничное застолье не удалось, и в какой-то момент Стивен осознал, что произносит слова: «Как я понимаю, наш путь по океану пройдет близ Фиджи. Я возлагаю на эти острова большие надежды» – обращаясь к совершенно безразличной аудитории.

– Ну конечно, – воскликнул Мартин, собравшись с мыслями после минутной паузы. – Оуэн, который провёл там некоторое время, рассказывал, что у них есть великий бог по имени Денгей, имеющий форму змея с брюхом как большая бочка, но так как он уделяет людям мало внимания, они обычно молятся более мелким местным божкам – кажется, со множеством человеческих жертвоприношений.

– Они чертовски жестоки, – сказал Адамс. — Это худшие из каннибалов Южных морей, они разбивают головы своим больным и старикам. А когда спускают на воду тяжёлые каноэ, то используют связанных по рукам и ногам людей в качестве катков. Но надо признать, что суда, которые они строят, в своём роде хороши, и сами они неплохие моряки.

– Человек может быть неплохим моряком и в то же время конченым идиотом, — проворчал Дэвидж.

– Значит, и они тоже каннибалы, – сказал Стивен. – Я читал, что на их главном острове растет Solanum anthropophagorum, с которым они готовят своё любимое мясо, чтобы оно стало нежней на вкус. Жду не дождусь, когда увижу Фиджи.

Хотя обедал Стивен в кают-компании, ужинал он в каюте капитана. Оба ели матросское рагу с завидным аппетитом.

– Я оставил их спорить о том, чем они будут угощать чету Оуксов, когда пригласят их на обед, – рассказывал он. – Мартин уверен, что на Фиджи наверняка должны быть свиньи; как ему известно, миссис Оукс любит жареную свинину, но моряки в один голос сказали, что, вероятно, ветер не занесёт нас так далеко. Это правда, брат?

– Боюсь, что да. К двадцати градусам южной широты пассаты часто ослабевают, уже сейчас ветер не так устойчив. Было большим упущением с их стороны не позвать чету Оуксов раньше: если бы они это сделали до того, как сдохли овцы, не было бы никаких разговоров о дурацких свиньях с Фиджи.

– Это было какое-то странное и внезапное поветрие, честное слово. Но скажи, Джек, неужели я так и не увижу Фиджи? Они же лежат прямо по курсу.

– Стивен, – ответил Джек. – Ты же знаешь, я не могу отдавать приказы ветру, но обещаю, что сделаю для тебя всё возможное. Не дай душе пойти ко дну – налей себе ещё одну.

К этому времени они уже пили кофе, а вслед за тем, взяв по бокалу бренди, достали свои партитуры и пюпитры, тщательно расставили светильники, настроили инструменты и лихо сыграли струнный квинтет до мажор Боккерини, а затем концерт Корелли, который знали настолько хорошо, что не нуждались в нотах.

Склянки пробили несколько раз, а они всё играли, наслаждаясь музыкой, пока после смены вахты Джек не сказал, отложив смычок:

– Это было восхитительно. Ты заметил, как я играл на двух струнах в конце?

– Конечно, заметил. Тартини не исполнил бы лучше. Но теперь, похоже, мне пора на боковую. Я буквально засыпаю.

Стивен Мэтьюрин сон ценил и вожделел его, хотя после отказа от лауданума это нередко было тщетно; Джек Обри ценил сон не более, чем воздух, которым дышит, потому что засыпал мгновенно. Не успела его койка качнуться и трёх раз, как он уже утратил связь с реальностью. Стивену качание гамака сперва показалось многообещающим; стихи, которые он твердил про себя, начали повторяться, становясь всё более бессвязными, и сознание уже едва теплилось в нём, когда из соседней каюты донесся до боли знакомый низкий и мощный бессовестный храп, прерывавшийся только в моменты достижения совсем уж дикой кульминации. Стивен засунул восковые шарики поглубже в уши, но это не помогло; и тройной слой не заглушил бы этот рокот, и в любом случае ярость плохо уживалась c приятным оцепенением. Обычно в таких случаях (довольно частых) Стивен отправлялся в свою штатную докторскую каюту, но сегодня он испытывал неприязнь к кают-компании; а так как уснуть до средней вахты теперь не представлялось возможным, он надел рубашку и бриджи и поднялся на палубу.

Ночь была тёмной; луна зашла, и, хотя между высоких облаков блестела россыпь звёзд, включая огромный Юпитер, самым ярким оказался свет из нактоуза. Тёплый ветер по-прежнему дул с раковины фрегата; даже значительно ослабевший, он по-прежнему нёс их к островам Фиджи, так что корабль следовал в этом направлении с лёгкой бортовой и килевой качкой, делая около пяти узлов. Стивен двинулся к корме ещё до того, как его глаза привыкли к темноте, и практически сразу споткнулся о бухту троса.

– Позвольте вашу руку, сэр? – послышался голос невидимого Оукса, который помог Стивену обрести равновесие, умоляя быть «осторожнее, тут этот чёртов комель-блок», и проводил к его обычному посту у гакаборта, воскликнув:

– Кларисса, я привёл тебе компанию.

– Какая радость, – ответила та. – Билли, прошу, принеси доктору стул.

Обычно Стивен приходил к гакаборту, чтобы, оперевшись на него, либо разглядывать птиц, следующих за кораблём, особенно в высоких южных широтах, либо медитировать, зачарованно уставившись на кильватерный след; крайне редко он сидел там лицом вперёд, поэтому вид огромных белеющих марселей, уходящих ввысь в ночное небо, на несколько минут полностью его поглотил.

Корабль поднимался и опускался на волнах, голоса тихо переговаривающихся матросов за срезом квартердека долетали до кормы, а особо внимательный мог даже услышать, как храпит во сне капитан Обри.

– Доктор Мэтьюрин, – заговорила Кларисса. – Надеюсь, когда я столь несдержанно высказалась о детях в понедельник, вам не показалось, что я хоть в малейшей степени намекаю на Сару и Эмили? Они очень, очень хорошие девочки, и я очень их люблю.

– Господи, нет, – ответил Стивен. – Я бы никогда не подумал, что вы можете проявить к ним неуважение. Я не особый апологет детей в целом, но дай Бог, чтобы моя собственная дочь – а у меня есть дочь, мэм – выросла такой же доброй, любящей, умной и смелой, как эти девочки.

– Уверена, что она будет именно такой, – ответила Кларисса. – Я имела в виду детей, которых не воспитали правильно. Если дети предоставлены сами себе, или их балуют родители – по небрежности или от безумной любви – они становятся грубыми неотёсанными дикарями. Шумные, эгоистичные, жестокие, холодные, ревнивые, постоянно требующие внимания, пустоголовые, вечно болтающие, а если не хватает слов – орущие, и от ежедневного крика их голоса становятся всё чудовищней; хуже компании не придумать. Но что по мне даже хуже невоспитанного ребёнка — так это жеманный ребёнок, неуклюжая тупица семи или восьми лет, которая с упоением прыгает и размахивает руками перед собой, изображая белочку или зайчика, и болтает писклявым голоском. Все дети, которых я видела в Новом Южном Уэльсе, были отвратительными дикарями.



По мере их медленного продвижения к Фиджи при спадающем ветре таких ночных разговоров было несколько, потому что Стивен чем дальше, тем больше избегал кают-компании, где как будто распространялась враждебность. Но мало какие из них были столь же острыми, как первый. Обычно миссис Оукс как могла была любезна и старалась угодить, соглашаясь с высказанной точкой зрения и всячески поддерживая её. Временами это приводило к неловким ситуациям, когда оказывалось, что она целиком и полностью разделяет мнение обеих сторон в споре по поводу относительных достоинств классической и романтической музыки, поэзии, архитектуры, живописи между Стивеном и Дэвиджем — тот, как и другие офицеры, часто к ней подходил, и иногда даже раньше доктора.

И всё же бывали моменты, когда Стивен оказывался с ней наедине, и она общалась в своей прежней манере. По какому-то поводу, который Стивен уже не помнил, он упомянул, что не любит, когда ему задают вопросы: вопрос и ответ не являются цивилизованной формой общения, сказал он.

– Полностью согласна, – воскликнула она. – Каторжники, несомненно, более чувствительны к этой теме, но я и безотносительно этого всегда считала бесконечные допросы ужасными: даже случайные знакомые ожидают, что ты будешь перед ними отчитываться.

– Это крайне невоспитанно, но происходит сплошь и рядом, и крайне трудно от этого уклониться вежливо и никого не оскорбляя. – Стивен как никто знал, о чём говорил; для него, как для агента разведки, даже самый праздный вопрос нёс в себе риск запустить смертельную цепочку подозрений — причём в любом случае, ответил он на него или нет.

– Всегда терпеть этого не могла, — сказала Кларисса после паузы, во время которой пробили шесть склянок, и по всему кораблю вахтенные доложили, что всё в порядке. – Ещё в юности я пришла к выводу, что бесцеремонные вопросы, возникающие из желания поболтать или пошлого любопытства, не заслуживают честных ответов, поэтому я говорила первое, что приходило мне в голову. Не передать, как сложно, сохраняя спокойствие, подолгу поддерживать ложь, если она вдруг приобрела какое-то значение, или потому что вы связали себя ею. Вы попадаете из одной сложной ситуации в другую, пытаясь вспомнить, что сказали раньше; это как со всех ног бежать по крыше – ужасно выматывает. Поэтому сейчас я просто говорю, что не хотела бы обсуждать какие-то темы. Что это за монотонный повторяющийся шум? Неужели откачивают воду из трюма среди ночи?

– Мой ответ может быть расценён как мятеж, но по секрету я вам скажу, что это, увы, капитан Обри.

– Боже. А можно его перевернуть? Он, должно быть, спит на спине.

– Он всегда спит на спине. Его койка устроена так, что он не может лежать как-либо иначе. Бессчётное количество раз я умолял его распорядиться, чтобы койку сделали подлиннее, пошире и поглубже, но он размеренно, как часы, отвечает, что спал в этой койке и пока был мальчиком, и когда стал мужчиной, и что ему нравится то, к чему он привык. Я безуспешно объяснял ему, что с годами он стал выше, шире и даже грузнее — ведь начал же он со временем носить сапоги и белье большего размера.

Стивен вздохнул и замолчал; это долгое дружеское молчание их как будто объединяло.

Издалека спереди послышался голос Дэвиджа – он нёс вахту.

– Эй, мистер Оукс, заскочите на фор-марс с парой матросов и проверьте талрепы с наветренной стороны.

Когда те полезли наверх, Дэвидж отвернулся на минуту, чтобы сделать запись в бортовом журнале, а затем прошёл прямо на корму.

– Вы всё ещё здесь, доктор? – воскликнул он. – Вы когда-нибудь пойдёте спать?

Это было сказано тоном, который Стивен никогда не слышал от Дэвиджа, ни пьяного, ни трезвого. Он не ответил, но миссис Оукс возмутилась:

– Как вам не стыдно, Дэвидж. Доктор, будьте добры, помогите мне спуститься. Я иду к себе в каюту.

На сходном трапе они встретились с капитаном Обри, который спешил на палубу, чтобы проверить, что не так на фор-марсе, потому что первые же рывки выбираемого талрепа вторглись в его сон; а вот оглушительная чистка палубы песчаником несколько часов спустя никак его не потревожила, он слегка похрапывал и улыбался, как будто видел во сне что-то особенно приятное.

Теперь, когда трюмные клапаны были оставлены в покое, их далёкий повелитель спал по утрам в своё удовольствие, чтобы восстановиться после бесчисленных ночных часов на палубе. Хотя он не нёс какую-то определённую вахту, про такого капитана как Джек Обри можно было сказать, что он нёс их все, особенно в ненастную погоду, всегда заранее готовый к тому, чтобы противостоять ураганам, подветренным берегам и неотмеченным на карте рифам, которые, как показывал весь его прошлый опыт, наверняка их ожидали.

Он спал, и его сон не нарушали обычные повседневные звуки, которые сопровождали настойчивое, неторопливое, спокойное и лишённое приключений продвижение корабля в направлении архипелага Тонга. Он вставал для утреннего купания, только когда солнце оказывалось заметно выше горизонта, и иногда даже пропускал первый завтрак. В эти дни он спал много, часто растянувшись после обеда на рундуке у кормовых окон или в своей койке, где проводил большую часть ночи; и ему снились сны. Многие были эротическими, некоторые в особенности, потому что Новый Южный Уэльс оставил его до крайности неудовлетворённым, а ещё он обнаружил, что Кларисса вошла не только в его сны, чему он не мог препятствовать, но и до неподобающей степени в мысли, когда он бодрствовал, и с этим можно и нужно было что-то сделать. Он был твёрдым моралистом не более, чем большинство полнокровных сангвиников его возраста и рода занятий, но тут дело было не в нравственности: оно касалось дисциплины и надлежащего управления военным кораблём. Ни один капитан не сможет сохранить свой авторитет, наставив рога подчиненному.

Джек прекрасно об этом знал; ему случалось видеть, как иное поведение пагубно сказывалось на всей команде корабля, этом сложном, тщательно сбалансированном сообществе. И как бы то ни было, он из принципиальных соображений считал жён моряков неприкосновенными, за исключением тех редких случаев, когда женщина однозначно давала понять, что не хочет считаться таковой; но миссис Оукс определённо никогда не делала ничего подобного. От этого она становилась неприкосновенной вдвойне, так что даже думать о ней в плотском смысле было нельзя, и всё же снова и снова ему на ум приходили распутные образы, слова и жесты, не говоря уже о гораздо более непристойных снах.

Поэтому он старался избегать квартердека, когда она сидела там у гакаборта, иногда неумело плетя кружево, но по большей части разговаривая с офицерами, которые заходили на корму спросить, как у неё дела. Так что он пропустил развитие некоторых событий, а именно начало сближения миссис Оукс с Пуллингсом и Уэстом. Оба они были изрядно обезображены – у Пуллингса огромный шрам через всё лицо от сабельного удара, а у Уэста не было носа – он отморозил его к югу от мыса Горн. Они были очень робки, когда дело касалось женщин, и на протяжении сотен миль произносили только «Добрый день, мэм» и «Тепло сегодня, правда?», и то когда не могли этого избежать; но её открытое, искреннее дружелюбие и скромность воодушевили их, так что со временем они начали присоединяться к доктору Мэтьюрину, который теперь часто сидел с ней, высматривая желтоклювого альбатроса (по сообщениям, он должен был быть в этих широтах), потому что завершил свою утомительную расшифровку, а в лазарете наступило затишье, обычное для хорошей погоды со спокойным морем, благо все обычные источники инфекций остались далеко позади.

Само собой разумеется, что Джек также пропустил и разговор Стивена с Дэвиджем на следующий день после того, как тот отправил Оукса на фор-марс. В то утро Стивен завтракал не в капитанской каюте, и Киллик удовлетворённо кивнул, услышав, что еду нужно подать в кают-компанию. Оба рулевых и их старшина слышали каждое слово, так что об этом сразу стало известно всем на корабле.

Уэст всё ещё спал после средней вахты, но все остальные офицеры были на месте, когда Стивен вошёл и произнёс: «Доброе утро, джентльмены».

– Доброе утро, доктор, – ответили они.

Стивен налил себе чашку того, что в кают-компании считалось кофе, и продолжил:

– Мистер Дэвидж, как так вышло, что вы заговорили со мной вчера ночью настолько дерзко, что спросили, пойду ли я наконец спать?

– Ну, сэр, – сказал Дэавидж, покраснев. – Прошу прощения, вы, должно быть, неправильно поняли. Я просто пошутил, для оживления. Но вижу, что неудачно. Сожалею. Я готов дать вам любое удовлетворение по вашему выбору, когда мы окажемся на берегу.

– Не стоит, не стоит. Я просто хочу удостовериться, что, когда вы в следующий раз увидите, как мы с миссис Оукс беседуем на корме, то позволите мне закончить фразу. Вдруг я вот-вот скажу что-нибудь остроумное.

Задолго до того, как корабль оказался в точке измерения высоты полуденного солнца, почти вся команда знала, что доктор жёстко отчитал мистера Дэвиджа за грубые речи во время первой вахты прошлой ночью; протащил его туда-обратно по кают-компании, избивая своей тростью с золотым набалдашником, так что тот плакал кровавыми слезами. В тот момент Джеку было прекрасно известно, что вскоре его дорогой «Сюрприз» пересечёт тропик Козерога, но он понятия не имел, как безжалостно его хирург обошелся со вторым лейтенантом.

Он также не знал, что Мартин учит миссис Оукс играть на альте. Пока несколько дней спустя, когда они со Стивеном готовились продираться сквозь дуэт Клементи – одну из многих партитур, которые следовали за ними через полмира с завидным постоянством – до кормы не долетел пронзительный звук, более нестройный, чем обычно.

– Боже, – воскликнул Джек. – Я не раз слышал, как бедняга Мартин выдает зловещий скрежет, но никогда на всех четырёх струнах одновременно.

– Думаю, это была миссис Оукс, – сказал Стивен. – Он уже некоторое время учит её играть на своём инструменте.

– Я и не знал. Почему ты мне не сказал?

– Ты же не спрашивал.

– Она способная?

– Ни в коей мере, – ответил Стивен. – Бога ради, нет, повторяю, нет, и не пытайся спрятать мою канифоль себе в карман бриджей.



Во время этого своеобразного уединения капитан Обри с помощью Адамса, который числился его клерком, но по сути также являлся казначеем фрегата и был очень умелым секретарем, погрузился в бумажную работу и неплохо продвинулся по пугающему лабиринту юридических документов. Он также тратил больше времени, чем обычно, на письма Софи; во вторник начал очередной лист, четвёртый по счёту, с подробного описания плана расширения зелёных насаждений Эшгроу-коттеджа от южного края Фонтхилл Лейн вниз к реке – сначала строевым лесом, затем рощей каштанов, которые так хорошо подходят для бочарных клёпок, и ольхой в самом низу, однако оставляя везде место для рыбалки. Он давно придумал этот проект и долго его вынашивал, но только сейчас обрёл досуг и спокойствие духа, чтобы им заняться; он всё точно себе представлял, пространно описывая достоинства ясеней, буковых деревьев и скальных дубов, которые будут радовать их праправнуков, и даже рисуя в подробностях эти деревья в расцвете сил. Затем наступила пауза, во время которой он сидел, покусывая перо – эта привычка осталась у него с детства, он считал, что вкус чернил помогает сочинять; и, как это часто случалось в прошлом, изжёванный кончик размочалился и пришёл в негодность, так что ему пришлось очинить перо, очень осторожно обстругав его с боков бритвой, которую он держал именно для этой цели, и обрезать кончик щипчиками.

Изобразив пером изящный росчерк, он продолжил: «Наша неожиданная свадьба оказалась к лучшему. Оукс стал относиться к своим обязанностям серьёзнее и внимательнее прежнего, поэтому я назначил его помощником штурмана, что при следующем назначении послужит ему преимуществом. А миссис Оукс все обожают, и матросы, и офицеры. Юный Рид ей беззаветно предан – так приятно видеть, как она добра к нему и девочкам, а Стивен и другие офицеры так часто сидят с ней на квартердеке, как будто это настоящий салон. По многим причинам, например, из-за измерений для Гумбольдта и бумаг по поместью, я редко там бываю, кроме случаев, когда это необходимо для управления кораблём, поэтому слабо представляю, о чём они там говорят. Но как бы то ни было, Том болтает без умолку и смеётся так, что ты бы удивилась, зная, как он робок в компании. На текущий момент я не в курсе подробностей, как это часто бывает с капитанами, но всё же заметил, что она пользуется большим успехом, поэтому я задаюсь вопросом, почему кают-компания до сих пор не организовала пир в честь новобрачной. Хотя я уверен, что они намеревались сделать всё на высшем уровне, с размахом, принеся в жертву все свои запасы скота, но их овцы передохли, на кур напала хандра, а так как мы не смогли зайти на Фиджи за свининой, потому что встречные ветра вынудили нас спуститься к Тонга, она может стать матерью, так и не сев за праздничный стол – разве что им придётся довольствоваться обычным морским пирогом с собачьей тушей[6] и варёным младенцем[7] на десерт. Тем не менее она не обиделась, сидит там, плетёт кружево, слушает их истории, и её присутствие улучшает настроение на корабле. И это касается не только квартердека: когда матросы собираются вечером танцевать на баке, им прекрасно известно об её присутствии, поэтому они выше подпрыгивают и поют душевней. Определённо она улучшает настроение на корабле. Главное, чтобы не слишком сильно. По секрету только тебе я скажу, что немного опасаюсь за Стивена, который бывает там очень часто. Не то чтобы она была прямо писаной красавицей – не из тех, ради которых сжигают Трою. Тем не менее, она вполне привлекательна: светлые волосы, серые глаза, хотя на лицо довольно бледна, и фигура худая; ничего особенно выдающегося, но держится она с достоинством. С другой стороны, она жизнерадостная, искренняя и благовоспитанная – не жеманничает, не стремится привлечь к себе внимание – приятная собеседница, которая внесла серьёзные изменения в обычную наскучившую рутину кают-компании. Но, конечно, женщина – всегда женщина, если ты понимаешь, о чём я, а в данном случае она одна на сотни миль. Я прямо слышу, как ты говоришь: «О, Стивен вне опасности. Стивен такой благородный и рассудительный, что он вне опасности». Ты права: не знаю никого более здравомыслящего, сдержанного, чем он; маловероятно, чтобы он поставил себя в глупое положение; но чувства могут настигнуть мужчину до того, как он их осознает, даже самые мудрые могут сбиться с пути. Он сам говорил мне, что даже святой Августин был не в себе, когда речь шла о молодых женщинах, и мне будет очень жаль, если с ним такое случится».

Внутренние часы подсказали Джеку, что через несколько минут он услышит вторые склянки первой собачьей вахты. И действительно, не успел он закрыть ящик стола, как плотник мистер Бентли и его помощники уже дышали под дверью, ожидая возможности ворваться внутрь со своими киянками и снять все переборки и двери, нарушив уединение и уничтожив всякое отличие капитанской каюты от остального опердека — знаменитая «подготовка корабля к бою», которую проводили на «Сюрпризе» почти каждый день пребывания в море с тех пор, как Обри получил удовольствие им командовать. В спину плотникам дышали Киллик, его помощник и Падин, в разы превосходивший их по силе, готовые увязать всё движимое имущество и отправить его вниз; а за ними, на расстоянии, которое едва ли можно было назвать приличным, мялись расчёты четырёх двенадцатифунтовок, наступавшие друг другу на ноги в нетерпеливом стремлении добраться до своих орудий.

Джек надел мундир, быстро прошёл сквозь них и поднялся по трапу. Там с наветренной стороны или, во всяком случае, справа от коечной сетки стоял Пуллингс, несший вахту, и рядом с ним барабанщик. Старшина-рулевой, согласно ритуалу Королевского флота, скомандовал воображаемому морскому пехотинцу: «Перевернуть часы и отбить склянки», сам выполнил первую часть приказа и поспешил к судовому колоколу.

На втором ударе Джек сказал: «Капитан Пуллингс, бейте тревогу».

Это были обычные, много раз повторявшиеся ранее команды, после которых как обычно загремел барабан, послышался приглушённый торопливый топот босых ног, бегущих на свои боевые посты, затем капитану традиционно доложили «Все в сборе, с вашего позволения, сэр!», и вот уже Джек стоял, созерцая молчаливых, сосредоточенных людей на палубе – орудийные расчёты сгруппированы в неизменном порядке вокруг своих пушек, дымятся фитили, вся боевая машина готова к немедленным действиям.

Это было что-то невероятное. Вся громада парусов, от нижних до трюмселей, висела тряпками, с обвисшим пузом; дым фитилей поднимался вертикально вверх, а по левому и по правому борту на мили вокруг простиралась зеркальная водная гладь, которой садящееся солнце придавало необычный пурпурный оттенок. И нигде, ни в безоблачном небе, ни на атласной поверхности огромного океана не было никакого движения, ни живого, ни мёртвого.

И в этой тишине было слышно только, как доктор Мэтьюрин сурово говорит какому-то очень тугоухому матросу, страдающему расстройством пищеварения, что причина его недомогания – «угрызения совести провинившегося желудка», что ему нужно прожевывать каждый кусок еды не менее сорока раз и «отказаться от этого ужасного грога».

– Что ж, капитан Пуллингс, – наконец произнёс Джек. – Так как завтра будет праздничный салют, мы просто подвигаем пушки туда-сюда полдюжины раз. Затем уберём трюмсели и бом-брамсели и посвятим остаток дня чествованию короля.



Бедняга король очень любил юного Моцарта, сидел рядом с ним за фортепьяно и переворачивал страницы нот. Ему, наверное, понравились бы пьесы, которые они играли тем вечером, все настолько моцартовские, насколько их могла сделать таковыми любовь к этому великому человеку. И хотя канонических дуэтов для скрипки и виолончели у них не было, дерзкий ум мог переложить дуэты для скрипки и альта, как и множество других композиций, где скрипка задает тон, а виолончель ей как бы аккомпанирует. Но в разы бóльшая смелость нужна, чтобы покуситься на оперы, согласованно играя разные пассажи и затем по очереди импровизируя. Вероятно, их игра не всем нравилась – и определённо злила Киллика – но им самим доставляла огромное удовольствие; поэтому, когда они отложили смычки после своей версии «Песенки ветра», Джек сказал:

– Не знаю ничего другого столь же прекрасного и трогательного. Я слышал, как её исполняла Ла Сальтерелло со своей младшей сестрой, когда был помощником штурмана, как раз перед тем, как меня произвели в лейтенанты; Сэм Роджерс — пьяница и развратник, каких поискать, упокой Господи его душу – сидел рядом со мной в онемевшем зале, и было слышно, как слезы капают ему на колено. Боже, Стивен, радость нагоняет на меня сон. А тебе от радости не хочется спать?

– Нет. И я считаю, что ты слишком много спишь последнее время, конечно, после всех этих нудных бесконечных мучительных и беспокойных недель или даже, прости Господи, месяцев в этой гнусной каторжной колонии тебе необходимо было как следует восстановиться; но прими во внимание, что сон и ожирение идут рука об руку, как добро и зло. Вспомни об осенних сонях или ежах, впадающих в спячку – мне будет жаль, если ты ещё наберешь вес. Возможно, тебе стоит ограничиться одной тарелкой поджаренного сыра перед отходом ко сну. Судя по запаху, его уже несут.

– Когда-нибудь в другой раз обязательно, – ответил Джек. – Но сегодня канун ночи Гая Фокса, поэтому из уважения к приличиям надо праздновать по полной. Любое другое граничит с изменой и отдаёт непроходимым папизмом. О Боже, Стивен, меня опять увалило под ветер. Прости.

Необыкновенное спокойствие моря и, как следствие, неподвижность койки создали у спящего капитана полное ощущение, что он находится дома; иллюзия была настолько сильной, а сон таким глубоким, что всё его тело размякло и расслабилось так, что даже двойное надраивание палубы с последующей сушкой (в честь праздника) не достучались до его сознания. Рид тоже с трудом его добудился, когда прискакал в шесть склянок с докладом, что корабль получил пробоину.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр, в борту пробоина ниже ватерлинии чуть в корму от орудия, называемого «Умышленное убийство». Он подумал, вы захотите знать.

– У нас течь?

– Не совсем. Это меч-рыба, и её меч закупорил дыру.

– Когда закончите шутить свои шуточки, мистер Рид, пойдите и сообщите доктору. Полагаю, рыбу не вытащили?

– Пока нет, сэр. Неуклюжий Дэвис бросил в неё гарпун так сильно, что он прошёл насквозь через её голову. Теперь пытаются завести булинь вокруг хвоста.

Неуклюжий Дэвис числился матросом первого класса, потому что следовал за капитаном Обри с корабля на корабль, что бы Джек ни делал, а на «Сюрпризе» не было ни салаг, ни моряков второго класса – но он не обладал никакими морскими навыками, кроме способности швырнуть гарпун с ужасающей силой, которая до сих пор не пригодилась ему ни в одном плавании за последние десять или двенадцать лет. К тому времени как Джек поднялся на палубу, меч-рыба, не спешившая покориться смерти, наконец перестала биться. Булинь завели, и группа ютовых под единоличным руководством Дэвиса, который не допускал ничьего вмешательства, даже со стороны офицеров, осторожно поднимала рыбу из воды; та блестела в лучах утреннего солнца, её серый спинной плавник повис.

– Кто-то из histiophori, – заметил Стивен, стоявший в одной ночной рубашке. — Вероятно, pulchellus.

– А есть его можно? – спросил Пуллингс.

– Конечно, можно. Он гораздо вкуснее вашего обычного тунца.

– Тогда мы можем наконец закатить пир, – сказал Пуллингс. – Последние две недели меня с каждым днём все сильнее мучает стыд, даже в глаза ей совестно смотреть – она же новобрачная, и всё такое. Доброе утро, сэр! – крикнул он, увидев Джека возле уступа на фальшборте. – Мы тут рыбу поймали, как видите.

– Я её поймал, сэр, – крикнул Дэвис, крупный, сильный, смуглолицый мужчина, обычно замкнутый, мрачный и погружённый в раздумья, но сейчас преображённый радостью. – Я поймал её. Осторожней там, чёртовы салаги. Я вбил гарпун прямо в её чёртову башку, ха-ха-ха!

– Отличная работа, Дэвис. Первоклассная, честное слово. Она, должно быть, весит фунтов пятьсот.

– Забирайте её хвост и брюхо, сэр. Вы ими наедитесь до отвала.





Глава четвертая


– Ну, по крайней мере, корабль набрал хоть какой-то ход, – сказал Джек, снимая рубаху и штаны и вешая их на коечную сетку подальше от следов сверкающей чешуи. – Я брезгую барахтаться в дерьме, накопившемся за два – нет, три дня и три ночи. Ты разве не идёшь?

– Как только ты удалишься, я займусь изучением анатомии этой благородной рыбы – мистер Мартин, доброго дня – до того, как c ней начнут происходить какие-либо изменения.

– Доктор, вы не можете занимать палубу более получаса, – заявил Пуллингс. – Вы же знаете, сегодня праздник, и везде должно быть подобающе чисто.

– Мистер Рид, голубчик, – сказал Стивен. – Умоляю, сбегайте или даже слетайте вниз и попросите Падина принести мне большой набор инструментов для вскрытия, а затем на бак, и позовите девочек поучаствовать и оказать мне помощь, только пусть наденут старые грязные платья.

Но старые грязные платья как раз замочили, а о том, чтобы надеть новые, не могло быть и речи, поэтому на корму они явились голыми в чём мать родила, но их маленькие чёрные фигурки не вызвали никаких пересудов, потому что в эту ясную погоду они постоянно купались в таком виде. Девочки были ценными ассистентами – с их маленькими, изящными, но сильными руками, полным отсутствием брезгливости (при необходимости они могли даже перекусить сухожилие зубами) и способностью одинаково хорошо держать предметы пальцами как рук, так и ног, а также желанием угодить. Падин тоже очень пригодился, подтаскивая самые тяжёлые части, а главное отгоняя Дэвиса, корабельного кока, кока кают-компании, капитанского повара, мясника и всех их помощников, которые хотели поскорее унести с солнца причитающиеся им куски в более прохладные отсеки корабля или в засолочные чаны; потому как «в этих широтах, дружище, марлин подобен макрели – на первый день украшение стола, на второй – еда для бедных, а на третий – чистый яд».

Моряки уносились прочь со своими трофеями, едва анатомы выпускали их из рук; но при всей их расторопности им было далеко до Пуллингса. Тот уже отправил от лица кают-компании мистеру и миссис Оукс наилучшие пожелания и приглашение на обед, а Джек дал согласие присутствовать ещё даже до купания. Так что первый лейтенант должен был организовать подготовку к такому празднеству, которое вознаградило бы за вынужденную задержку, и в то же время обеспечить, чтобы корабль был при полном параде к высокоторжественному ритуалу салюта в честь Пятого ноября. Они с боцманом, конечно, припасли множество праздничных флажков и вымпелов, но прекрасно знали, что нельзя украшать рангоут до тех пор, пока на палубе не станет так чисто, что с неё можно будет есть, пока на пушках и их станках не останется ни пятнышка, во всех неокрашенных медных деталях корабля не начнет отражаться солнце, и не будет выполнен весь перечень задач, каждая из которых требовала кипучей деятельности.

В самом начале этих усердных приготовлений Стивен опустил пропахших рыбой девочек с борта в воду и проследил, чтобы они как следует отмылись. Узнав у Джемми-птичника, что их парадные платья готовы, он поспешил на корму, привлечённый запахом кофе, чтобы позавтракать с Джеком, который пригласил также Уэста и Рида. Трапеза была приятной, но слишком многое следовало успеть, так что морякам рассиживаться было некогда.

Стивен последовал за ними на палубу, но при виде творившейся там суматохи ретировался в свою каюту, где, выкурив маленькую сигару подальше от всей суеты, сел за стол и, поразмышляв немного, написал:

«Любимая, в детстве, когда я ещё писал на разлинованной бумаге, я обычно начинал письма словами «Надеюсь, у вас всё хорошо. У меня всё хорошо». Затем муза обычно меня покидала, но тем не менее у такого начала есть свои достоинства. Надеюсь, у тебя всё действительно хорошо, и ты счастлива, насколько это возможно.»

– Войдите, – крикнул он. Дверь открыл Киллик, который положил на стол парадный мундир Стивена, треуголку и саблю, со значением посмотрел на него, кивнул и вышел.

Стивен продолжил:

«Когда я в последний раз сидел за этим столом, то, если не ошибаюсь, рассказывал тебе о миссис Оукс; но думаю, я никогда тебе её не описывал. Это стройная, светловолосая женщина, чуть ниже среднего роста, худощавого телосложения, с серо-голубыми глазами и посредственным цветом лица, который, надеюсь, улучшится благодаря хинной корке и перхлориду железа. Её главная прелесть в превосходной непринуждённой манере поведения, в этом она схожа с тобой. Что же касается её лица – хотя, когда дело касается лиц, чем может помочь описание? Могу только сказать, что оно напоминает мне кошечку. Конечно, у неё нет ни усов, ни мохнатых ушек, но есть что-то такое в треугольной форме лица, посадке головы и раскосом расположении глаз. Его выражение хоть и скромное, но открытое и дружелюбное, даже подчёркнуто дружелюбное, как если бы она хотела добиться если не явного расположения, то по крайней мере общей симпатии. Этого, или даже и того и другого, она, несомненно, добилась; и любопытным доказательством служит тот факт, что, если некоторое время назад все матросы страстно хотели узнать, какие преступления или проступки привели её в Ботани-Бэй, то сейчас уже никто не беспокоит её грубыми намёками, которые она некогда пропускала мимо ушей с восхищавшей меня твёрдостью – думаю, это любопытство само себя исчерпало после того, как её стали воспринимать частью команды «Сюрприза». И вопрос вины и осуждения остался за бортом.

Она прекрасный собеседник, тут не может быть никаких сомнений – благодарный, искренне интересующийся морскими сражениями. При мне Уэст рассказывал ей во всех подробностях о бое при Кампердауне, и я уверен, что она не упустила ни одной детали. А ещё она не перебивает. Она никогда не перебивает! И в то же время я подчёркиваю, что в её поведении нет ничего развязного, вызывающего или соблазнительного, ничего похожего на флирт; она не поощряет обожание, и, хотя некоторые офицеры испытывают потребность говорить ей галантности, она не отвечает им в той же манере – никаких возражений или жеманства, просто вежливая улыбка. На самом деле, должен сказать, что в целом для неё самой её пол имеет гораздо меньшее значение, чем для тех, кто её окружает; и я говорю это со всей уверенностью, потому что я проводил с ней многие часы, например, всю послеполуденную вахту, которую нёс её муж, а я высматривал альбатроса Лейтема, или при случае почти целые ночи, когда внизу нечем дышать, а на палубе свежо. У нас мало общего: она почти ничего не знает о птицах, животных, цветах, и мало о музыке; она определённо начитанна, но синим чулком её назвать нельзя; и всё же мы приятно болтаем самым дружеским образом. Точно такие же разговоры днём или ночью я мог бы вести со скромным, приятным и вполне смышлёным молодым человеком, разве что немногие знакомые мне юноши вызывают столько доверия и настолько жаждут симпатии, и никто из них не способен отразить вторжение в своё личное пространство. И хотя её ни в малейшей степени нельзя назвать мужеподобной, я чувствую себя с ней так же свободно, как с мужчиной. Ты, вероятно, скажешь, что это потому, что я не Адонис, и это истинная правда. Но, если не ошибаюсь, так же обстоит дело и с Джеком, в те редкие моменты, когда он появляется, чтобы объявить начало нового дня, и с Дэвиджем, который общается с ней чаще, а оба они считаются привлекательными мужчинами. Том Пуллингс и Уэст, потерявший в плавании нос, ещё меньшие красавцы, чем я, но и к ним она относится с тем же дружелюбием. И к одноглазому Мартину так же, хотя он, бедняга, не всегда был благоразумен и видал обратную сторону луны, ту самую Медею, о которой я как-то давно упоминал.

Не знаю, было ли это неосмотрительное дружелюбие проявлением расчёта или всё-таки доброты. Мужчины, к сожалению, склонны неверно толковать подобное поведение – даже если оставить в стороне мужское тщеславие и самолюбие, боюсь, оно может вызывать у них нежные чувства. Нежные, но в отдельных случаях и что-то погрубее, а в каких-то и то и другое вместе: если уж на то пошло, леди оказалась на борту при весьма недвусмысленных обстоятельствах, а малейшие следы сомнительной репутации оказывают необыкновенно возбуждающее действие.

Наш дорогой Джек не остался равнодушным к её чарам, но держится отстранённо; к своему удивлению, я узнал, что он переживает о моём душевном спокойствии. Моём душевном спокойствии! Я наконец понял смысл его крайне туманных замечаний о человеческом счастье во вторник, когда он безмерно удивил меня тем, что продекламировал своим звучным голосом сонет, начинающийся со слов «Издержки духа и стыда растрата», гораздо выразительнее, чем можно было от него ожидать. Последние строки «Всё это так. Но избежит ли грешный Небесных врат, ведущих в ад кромешный?» он произнёс с восхитительным зловещим рокотом, как они того требуют, обычно втуне. Я был ошеломлён. И эти слова, яростные, бескомпромиссные, резкие, жестокие, отказывающие в доверии, странно отдались у меня в голове.

Звон склянок подсказывает, что я увижу миссис Оукс через пять минут, если она не отменит осмотр, что вполне вероятно: сегодня она приглашена на обед в кают-компанию; какими бы свойственными мужчинам достоинствами она ни обладала, уверен, она достаточно женщина, чтобы потратить несколько часов, наряжаясь к торжеству, поэтому оставлю эту страницу недописанной.»

Стивен был не из тех, кто никогда не ошибается. Отнюдь нет. Пятью минутами позже раздался стук в дверь, означавший, что пациентка пришла в назначенное время.

В предвкушении празднества её щеки слегка порозовели, и выглядела она хорошо, но, по правде говоря, ни улучшений, ни ухудшений в её физическом состоянии не наблюдалось; когда осмотр был окончен, Стивен произнёс:

– Вы должны продолжать принимать хину и железо. Думаю, стоит чуточку увеличить дозу, и я также пришлю вам немного вина, чтобы пить в лечебных целях – бокал в полдень и два вечером.

– Вы очень добры, – ответила Кларисса, её голос был заглушен складками платья, и в очередной раз Стивен подумал, что её совершенно не заботит собственная нагота, как если бы они оба были мужчинами. Возможно, потому, что он врач, и его можно не принимать во внимание; но всё же большинство из тех немногих пациенток, что у него были, как-то проявляли стыдливость. Но не Кларисса – она стеснялась не более, чем профессиональная натурщица.

Когда её голова вынырнула из платья, она застегнула пуговицы, поправила волосы и с некоторой неловкостью спросила:

– Милый доктор, могу ли я попросить вас ещё об одной услуге, не относящейся к медицине? – Стивен улыбнулся и кивнул, она продолжила:

– Вчера случилось кое-что неприятное. Мистер Мартин показывал мне, как настраивать альт, когда его котёнок – вы же слышали про него?

Мать котёнка появилась на корабле в Сиднее, да так и осталась с позволения Пыльного Джека, баталёра. Она отлично ловила мышей, поэтому сочли бесчеловечным отправлять её на берег, когда выяснилось, что она с приплодом, и Мартин взял к себе единственного выжившего из помёта, глупого и надоедливого.

Стивен снова кивнул.

– Ну вот, он запрыгнул ко мне на колени, как он часто делает. Я не люблю кошек, и столкнула его, возможно, чуть грубее обычного. «Ох, – воскликнул мистер Мартин. – «Пожалуйста, не надо быть такой жестокой с моим котёнком. Разве вы росли без кошек? Когда вы были ребёнком, у вас в доме не было кошек?» – и другие подобные вопросы. Как вы знаете, вопросы я не люблю так же сильно, как кошек, поэтому, вероятно, я ответила ему немного резко.

– Вероятно, так и было, дорогая моя.

– Боюсь, он считает, что я всё ещё на него сердита. Но хуже всего то, что прошлой ночью проклятое животное пропало, и он может себе вообразить, что я выбросила его за борт. Вы не могли бы посадить мистера Мартина рядом со мной за обедом? Мне будет очень жаль, если мы не помиримся.

Стивен, опасаясь, что глаза могут выдать его мысли, посмотрел под ноги и ровным тоном проговорил:

– У меня нет права голоса в таких вещах: Пуллингс – глава кают-компании. Но я могу ему передать, если хотите.

Их прервал очередной стук в дверь, на этот раз это был мистер Рид с сообщением от капитана: если доктор Мэтьюрин хочет принять участие в церемонии, у него есть четыре-пять минут, чтобы переодеться. Он смущённо пробормотал сообщение, и когда миссис Оукс спросила Рида, на палубе ли её супруг, он вспыхнул и произнёс «Да, мэм» без улыбки и даже не глядя на неё. Это так разительно отличалось от явного восхищения, с которым он обычно к ней относился, что оба коротко, но пристально на него посмотрели.

Однако у Стивена не было времени даже для кратких пристальных взглядов, потому что у двери уже закипал от злости Киллик, и ещё до того, как миссис Оукс вышла, он сорвал со Стивена его старый грязный сюртук, непрерывно извергая ворчливые упрёки.

Когда доктора Мэтьюрина, подобающе одетого, вытолкали по сходному трапу на квартердек, там как раз проводились полуденные измерения. Он был несколько ошарашен сперва ярким дневным светом после полумрака каюты, а затем окружившей его пестротой. Повсюду – сверху, снизу и у каждого матроса – были флажки самых разных форм и расцветок: красные, жёлтые, синие, квадратные, прямоугольные, треугольные, с раздвоенными хвостами, в клетку — удивительное великолепие после извечных голубого и серого; корабль был разукрашен в пух и прах, фантастическое зрелище на фоне идеально ясного неба.

Ветра как раз хватало, чтобы флажки и вымпелы, украшавшие мачты, реи и такелаж, развевались – их было удивительно много, и они пылали в солнечном свете; весь корабль выглядел прекрасно; чехлы, покрывающие коечные сетки, идеально расправлены и сияют белизной, всё в точности так, как только может мечтать моряк – палуба, пушки, концы снастей; на квартердеке офицеры, на переходных мостиках и форкастеле матросы в лучших воскресных нарядах: парусиновые штаны, светло-синие куртки с латунными пуговицами, вышитые рубахи и шляпы с лентами.

– Пробить полдень, мистер Уэст, – скомандовал Джек, когда ему доложили, что таковой наступил, и отголосок его слов ещё звучал в воздухе, когда прозвенели восемь склянок. И хотя обычно за этим следовал свисток боцмана к обеду и безумное столпотворение, сопровождавшееся криками, топотом и грохотом бачков, сейчас стояла полная тишина, и все матросы внимательно смотрели на корму.

– Продолжайте, мистер Уэст, – сказал Джек. «Все наверх», – крикнул Уэст, и множество матросов фрегата ринулись вверх по вантам обоих бортов быстрым и равномерным потоком.

– По реям, по реям! – кричал Уэст, и матросы разбежались по реям. Когда последний легковесный юнец утвердился на ноке фор-брам-рея по правому борту, держась за топенант, Джек шагнул вперёд и голосом, который мог быть слышен даже на небесах, рявкнул:

– Трижды ура королю!

– Снимите шляпу и кричите «ура», — прошептал Пуллингс Стивену, ибо доктор озирался по сторонам с самым рассеянным видом.

Троекратное «ура» прогремело подобно раскатам пушечных залпов, и после было слышно только Сару и Эмили, которые вне себя от восторга всё продолжали вопить «ура, ура Гаю Фоксу», пока Джемми-птичник их не утихомирил.

– Мистер Смит, продолжайте, – сказал Джек. И главный канонир в добротном чёрном пресвитерском сюртуке вышел вперёд, держа в руке пальник, на котором красным огоньком тлел фитиль. Салют начала собственная погонная бронзовая пушка Джека, и далее он торжественно продолжился выстрелами с обоих бортов от носа к корме с интервалом в пять секунд. Главный канонир переходил от орудия к орудию, произнося ритуальную фразу: «Не будь я канонир, меня бы тут не было: седьмая огонь». Дойдя до «семнадцатая огонь», он повернулся к корме и снял шляпу. Джек отсалютовал ему в ответ и скомандовал:

– Мистер Уэст, сигнальте матросам обед.

Прозвучало последнее бешеное и продолжительное «ура», и ещё до того, как белые клубы от выстрелов отнесло под ветер на кабельтов, обычный полуденный гвалт достиг наивысшей точки.

– На суше, в северной Ирландии, я видел, что Пятое ноября празднуют с фейерверками, – заметил Стивен.

– Ничто не сравнится с благородным рёвом пушек, — отозвался главный канонир. – Шутихи, горящие бочки со смолой, даже сигнальные ракеты по полкроны за штуку – всё это пустяки по сравнению с хорошо заряженной пушкой. – Ему предстояло нести послеобеденную вахту, так как вся кают-компания была освобождена для торжественного обеда, поэтому он вернулся на квартердек и обратился к Джеку:

– Сэр, я с помощниками, с вашего позволения, пойду перекусить, вернёмся через полсклянки. Будут какие-то особенные распоряжения?

– Нет, мистер Смит, сообщите только, если ветер значительно переменится, и, конечно, если увидите парус или землю.

Через полсклянки на квартердеке не осталось никого, за исключением главного канонира, его помощников и рулевых.

Стивен и Падин принесли две дюжины бутылок светлого хереса, переживших путешествие в Ботани-Бэй, препоручив их стюарду кают-компании; доктор передал просьбу миссис Оукс несчастному задёрганному Пуллингсу, показал помощнику стюарда необыкновенно изящный способ складывания салфеток, предложил украсить стол морской травой, предъявив образцы оной, так что все его товарищи по кают-компании временно отринули прежние разногласия и страстно желали, чтобы он ушёл наблюдать альбатроса Лейтема и не возвращался до четырёх склянок. В столь ограниченном по объёму помещении просто не было места для такого количества праздношатающихся людей, а ещё они поглощали и так малые остатки свежего воздуха. Мартин уже удалился на крюйс-марс, унося свои шёлковые чулки в кармане.

Стивен прошёл на корму, где капитан отдыхал у себя в каюте, растянувшись на рундуке под окном и опустив одну ногу в лохань с водой.

– У тебя что-то болит, друг мой? – спросил он. – Или это из области суеверной боязни грязи у моряков?

– Болит, Стивен, – ответил Джек. – Но умеренно. Помнишь, я стоял на рулевой петле, когда мы с Диком Ричардсом высвобождали руль «Муската»?

– Рулевая петля. Конечно, я постоянно о ней думаю; как можно забыть о рулевой петле.

– Я тогда сильно о неё ударился, несколько недель после этого хромал. А только что задел лодыжкой о чеку точно тем же местом. Я орал от боли!

– Не сомневаюсь. Можно я осмотрю?

Стивен взял в руки ступню Джека, изучил, нажал, услышал, где у него перехватило дыхание, и сказал:

– Маленький кусочек внешнего маллеолюса пытается выйти наружу.

– Что ещё за внешний маллеолюс?

– Раз уж ты можешь душить меня морскими терминами, я буду душить тебя медицинскими. Не дёргайся. Хочешь, я извлеку его? У меня с собой ланцет, вот, в образцах морской травы.

– Может, стоит подождать до окончания празднества, – выдавил Джек, который очень не любил, когда его хладнокровно режут. – Мне уже гораздо лучше, я положил много соли в воду.

Стивену к подобному было не привыкать. Он кивнул, задумался ненадолго и спросил:

– Так, значит, на вахте главный канонир. Джек, скажи мне, разве это не удивительно, не странно, что он несёт вахту?

– Боже мой, нет. Да, на фрегате такое непривычно, но на многих шлюпах, где всего один лейтенант, на внеранговых судах – обычное дело, когда надёжный и опытный боцман или главный канонир несёт вахту. А у нас вообще огромный выбор. Просто огромный выбор.

– Уверен в этом, – рассеянно произнёс Стивен.

– Многие из наших шелмерстонцев разбираются в навигации и даже командовали судами, когда никого из офицеров не оставалось в живых.

– Боже сохрани.

– Да, Боже сохрани, но они способны отвести посудину домой.

– Это очень утешительно. Спасибо, Джек. Пожалуй, пойду почитаю немного.

Уже в своей каюте Стивен обратился к авторитетным источникам – Вайсману, Клэру, Пти, ван Свитену и Джону Хантеру. Они пространно повествовали о мужчинах, и хотя мало что могли сказать про женщин, все соглашались, что сложнее всего ставить диагноз в ситуации, когда врач сталкивается с бессимптомной, атипичной хронической инфекцией. Он был всё ещё погружён в чтение Хантера, когда бой склянок возвестил, что пора присоединиться к остальным в кают-компании, дабы поприветствовать гостей.

В кают-компании из-за крайнего волнения было очень тихо, только Уэст и Адамс хмурились, поглядывая на часы.

– А вот и вы, доктор, – воскликнул Том Пуллингс. – Я уже боялся, что мы и вас потеряли, что вы, как бедняга Дэвидж, свалились с трапа, или, как мистер Мартин, упали с марса – как считаете, стол выглядит достаточно изысканно?

– Необыкновенно изысканно, – ответил Стивен, взглянув на безупречную геометрию сервировки. Он заметил, что Дэвидж стоит в дальнем конце и держится за голову. В ответ на взгляд Стивена он изобразил улыбку и произнёс: «Я оступился, спускаясь по сходному трапу».

– Новобрачная, конечно, должна, сидеть справа от меня, – объяснял Пуллингс. – Потом Мартин, затем вы и Рид. Мистер Адамс крайним. Слева от меня капитан, затем Дэвидж. Эй, Дэвидж, с вами все в порядке?

– Да, пустяки.

– Уэст и Оукс сядут справа от мистера Адамса. Как вам, доктор?

– Отлично придумано, дорогой мой, – ответил Стивен, размышляя о том, что «пустяки» Дэвиджа — на самом деле большой, распухший и явно беспокоящий его синяк, расплывающийся от скулы до левого виска.

– Скорей бы они уже пришли, – сказал Пуллингс. – Иначе суп точно пропадёт.

Уэст снова посмотрел на часы. Тут дверь открылась, вошёл Киллик и сообщил Пуллингсу: «Две минуты, сэр, с вашего позволения», после чего занял своё место на противоположной стороне позади стула Джека.

Мартин, направляясь к своему стулу обходным путём, с едва сдерживаемым торжеством произнёс:

– Не бейте меня, Мэтьюрин, но я видел этого вашего альбатроса.

– Ох, – воскликнул Стивен. – Неужели? Я целый день его высматривал. Вы уверены?

– Боюсь, сомнений быть не может. Жёлтый клюв с синим кончиком, над глазом выраженная тёмная полоса, доверчивый вид и чёрные лапы. Он был в десяти ярдах от меня.

– Разве есть справедливость в этом мире? Но мне было печально услышать, что вы упали с марса.

– Это гнусная клевета. Я так спешил спуститься и рассказать вам, что немного поскользнулся и повис на пару секунд на руках, я был в полной безопасности и вовсе не растерялся, и если бы Джон Бремптон из лучших побуждений не потащил меня вниз изо всех сил, я бы и сам без труда вернулся обратно на марс. В любом случае я спустился совершенно самостоятельно.

Стивен хмыкнул и попросил:

– Сделайте одолжение, опишите птицу.

– Что ж, – начал Мартин и тут же остановился, чтобы повернуться и поклониться капитану Обри: вся кают-компания поприветствовала гостя, настойчиво предлагая ему аперитив; Дэвидж повторно объяснил, что упал со сходного трапа, а Пуллингс поделился с Джеком беспокойством по поводу супа.

Те, кто стоял у двери, внимательно прислушивались в ожидании прихода четы Оуксов, потому что, если о появлении Джека их предупредил скрип ступеней трапа, то помещения для мичманов, одно из которых сейчас занимали супруги, находились совсем рядом — по бокам прохода, соединявшего кают-компанию с отгороженным ширмами пространством нижней палубы, где матросы вешали свои гамаки, и которое сейчас было пустынно. Но, несмотря на это, острый слух Адамса уловил шелест шёлка, и он распахнул дверь перед великолепным алым сполохом, подобного которому Стивен никогда прежде не видел.

– Клянусь честью, мэм, – проговорил он, когда настал его черёд приветствовать миссис Оукс. – Никогда не видел ваc насколько прекрасной. Вы буквально осветили нашу мрачную и невзрачную столовую.

– Мрачная и невзрачная столовая, — прошептал стюард кают-компании Киллику так, что слышно было и за бортом. – Ты когда-нибудь слышал подобный поклёп?

– Это то, что называется изысканный комплимент, – объяснил Киллик. – А значит, не стоит этому верить.

– Всё благодаря доброте капитана Обри, – ответила Кларисса и, садясь, улыбнулась и склонила голову в сторону Джека. – Это самый великолепный шёлк в мире.

Скрежет придвигаемых стульев, появление супа из меч-рыбы и разливание его по тарелкам наполнили кают-компанию приятным смешением звуков, которые обычно сопутствуют началу праздничного обеда, но вскоре они стали затихать. Неприязнь между Дэвиджем и Уэстом была настолько сильна, что даже теперь, в присутствии капитана, они едва обменялись парой слов; а Оукс, который всегда чувствовал себя свободнее в кабаке, был молчаливее обычного и выглядел бледным и мрачным. Рид, сидевший справа от Стивена, отвечал односложно «Да, сэр», «Нет, сэр» и имел такой грустный вид, что вызывал жалость, в то время как Мартин слева от него вёл себя с Клариссой сдержанно, но исключительно учтиво, всё то время, пока ели суп. Стивен, Адамс и в какой-то мере Уэст умеренно громко обсудили на дальнем конце стола известных им мечерылых рыб, различные их виды, непримиримую вражду между меч-рыбами и китами, случаи, когда эти рыбы протыкали не только корабли, но и шлюпки, и страдания тех, кто сидел на дне шлюпок, между банками. У Джека и Пуллингса нашлось что рассказать о тунце в Средиземноморье, с пояснениями для Клариссы об особенностях его ловли у мавров и сицилийцев.

Однако эта тема себя исчерпала, и Джек с Пуллингсом, хотя и рады были бы и дальше занимать внимание миссис Оукс, постеснялись продолжать.

Пока уносили суповые тарелки и подавали зажаренного во фритюре марлина, атмосфера немного разрядилась, заполнившись обычным для кают-компании стуком и звоном посуды, и в это время и Стивен, и Джек размышляли о том, что обычные темы обеденных разговоров, начинающиеся с прямых или подразумеваемых вопросов вроде «Помните ли вы?» или «Вы бывали в...?» или «Вы, возможно, знакомы с мистером N» или «Я уверен, вы наверняка знаете», могут задеть даму, потому что расспросов и личных воспоминаний она не любила.

Стивен, Джек и больше всех Пуллингс чувствовали приближение неловкого молчания, и тогда Джек прибег к своему самому надёжному методу: «Пью за ваше здоровье, мэм». Метод безотказный, но помог он ненадолго, поэтому Джек был признателен Уэсту, который внезапно выдал заранее заготовленные сведения о рыбе-пиле. Стивен подхватил эту тему (за неимением ничего лучшего), что заставило Оукса и Рида поведать о том, как они видели мумифицированную голову такой рыбы в аптеке в Сиднее и строили догадки по поводу назначения пилы.

Посреди основного блюда доктор к своему облегчению осознал, что Кларисса, которая была не только прекрасно одета, но и выглядела великолепно, с румянцем на щеках и сияющими глазами, изо всех сил стараясь быть любезной с Мартином, пока ели суп, в итоге добилась своего: Мартин преодолел свою сдержанность, и они вовсю оживлённо болтали.

– Эй, мистер Уэст, – обратилась она через стол. – Я собиралась рассказать мистеру Мартину о вашем участии в Славном Первом июня, но боюсь наделать глупых ошибок, я же сухопутная крыса. Вы не могли бы это сделать вместо меня?

– Конечно, мэм, – ответил Уэст, улыбнувшись ей. – Если вам угодно, я расскажу, хотя это и не делает мне много чести. – Он собрался с мыслями, опустошил бокал и продолжил:

– Все знают про Славное Первое июня.

– Я точно не знаю, – отозвался Стивен. – И мистер Рид, вероятно, тоже – его тогда даже на свете не было. – Эти слова на мгновение отвлекли Рида от его несчастий, он с укором взглянул на доктора, но промолчал.

– Я только и знаю, что вас ранили, – сказала Кларисса.

– Что ж, мэм, – продолжил Уэст. – В самых общих чертах, для тех, кто тогда ещё не родился или тех, кто никогда не видел морских сражений. – Намёк был на Дэвиджа, который и впрямь почти не участвовал в боях, пока Джек не взял его на борт «Сюрприза»; лейтенант залпом осушил свой бокал, и это было единственным признаком того, что укол достиг цели.

– В мае девяносто четвертого, значит, ла-маншский флот вышел в море из Спитхеда, командовал им лорд Хау, с Юнион-Джеком на грот-мачте; ветер наконец повернул к норд-осту, и мы немедленно пустились в путь, сорок девять военных кораблей и девяносто девять торговых судов, которые собрались в Сент-Хеленс, ост-индский и вест-индский конвои, а также ньюфаундлендский конвой – редкое зрелище, мэм, сто сорок восемь парусных кораблей.

– Это восхитительно, просто восхитительно, – воскликнула Кларисса и зааплодировала с непритворным восторгом, а все моряки посмотрели на неё с радостью и одобрением.

– Так что мы промчались по Ла-Маншу и у мыса Лизард отослали конвои в сопровождении восьми линейных кораблей и дюжины фрегатов; шесть из этих линейных кораблей должны были курсировать в Бискайском заливе в ожидании важного французского конвоя из Америки. Итого у лорда Хау осталось двадцать шесть линейных кораблей и семь фрегатов. Мы взяли курс на Уэссан – я тогда был совсем юным мичманом на флагманском корабле «Королева Шарлотта» – когда один из наших фрегатов заглянул в Брест. Там он и увидел французов – двадцать пять линейных кораблей, стоящих на рейде. Мы долго шли туда из-за ненастья, и когда добрались, никого уже не было. Некоторые отбитые нами призы сообщили, куда они направлялись, а поскольку шести кораблей, курсирующих в Бискайском заливе, были достаточно, чтобы потягаться с французским конвоем, лорд Хау на всех парусах понёсся за французским флотом. Но ветер был слабым и неустойчивым, а видимость плохой, так что мы заметили их только утром двадцать восьмого мая, их было уже двадцать шесть, прямо с наветра. Они спустились на нас до расстояния где-то в девять миль и сформировали линию баталии, прямо с наветра. Позиционное преимущество было у них, но было похоже, что они не очень-то стремятся воспользоваться им и атаковать; так что нам оставалось только лавировать против ветра, по возможности доставляя им беспокойство. Адмирал отправил вперёд четверых лучших ходоков в бейдевинд, и произошла некоторая перестрелка; и на следующий день тоже, когда нам удалось зайти на них с наветра, хотя и в не самом лучшем боевом порядке и слишком близко к вечеру, чтобы начинать решающее сражение. Была довольно большая волна, поэтому «Шарлотта», у которой орудийные порты гондека находились чуть выше четырёх футов от поверхности моря, набрала столько воды, что её пришлось откачивать всю ночь. А бегин-рей оказался так повреждён, что какое-то время она не могла сменить галс. На следующий день туман становился всё плотнее, и французы пропали. Несмотря на то, что адмирал подал сигнал кораблям в колонне держаться в сомкнутом строю, временами мы не видели своих мателотов ни спереди, ни сзади. Однако к девяти утра следующего дня немного прояснилось – то было тридцать первое, мэм, – и мы увидели, насколько нас разбросало. Зрелище было ужасное, и мы очень боялись, что упустили французов. Мы их увидели около полудня; к ним присоединились несколько новых кораблей, а поскольку некоторые вели себя не слишком благоразумно в предыдущем столкновении, то Чёрный Дик – так мы называли адмирала, мэм, и хотя это звучит не слишком уважительно, относились мы к нему совсем иначе, не так ли, сэр?

– О Боже, конечно, – сказал Джек. — Это было проявлением любви, но я бы никогда не рискнул так назвать его в лицо.

– Да уж. В общем, Чёрный Дик решил не затевать бой, который рискует продлиться до темноты, но приказал привестись к ветру и сменил курс, в надежде, что французы за нами последуют. И он был прав. На рассвете они оказались справа по носу в паре лиг с подветренной стороны, в боевом порядке, идя левым галсом. Волнение было умеренным, дул устойчивый зюйд-тень-вест. В семь мы спустились к ним на расстояние четырёх миль с наветренной стороны и привелись к ветру. Адмирал просигналил, что мы должны будем атаковать центр врага — так, чтобы пробиться сквозь их строй, с боем продвигаясь по ветру. Затем у нас был завтрак. Боже, никогда ещё овсянка не казалась мне такой вкусной! Когда с завтраком было покончено, мы наполнили паруса и стали приближаться к ним строем фронта под марселями с одним рифом; они же шли плотной колонной один за другим.

– Сэр, – прошептал стюард кают-компании Пуллингсу. — Повар просит передать, что, если вы не съедите стейки из меч-рыбы сию же минуту, он повесится. Я подавал знаки вашей чести последние полсклянки.

Стейки подали с шиком, блюда заняли всю середину стола, а между ними и по краям небольшие миски с сушёными бобами, растолчёнными свайкой в пасту и приправленными куркумой, или с белым соусом, подкрашенным кошенилью. В дверном проёме виднелась ухмыляющаяся рожа Дэвиса с чудовищными бакенбардами: он собственноручно расставил все блюда. Мартин был опытным анатомом, и Стивен заметил, как он крайне любезно предлагает миссис Оукс особенно нежные куски. Он также обратил внимание, что Рид наполняет свой бокал каждый раз, когда вино оказывается в пределах досягаемости.

– Никогда бы не подумала, что меч-рыба может быть настолько вкусной, – заметила Кларисса под звон столовых приборов.

– Я счастлив, что вам нравится, мэм, – сказал Пуллингс. – Налить вам ещё вина?

– Полбокала, если можно, капитан. Я жду не дождусь услышать продолжение истории о сражении лорда Хау.

Уэст ради приличия начал было отказываться, но, ободряемый большинством присутствующих, возобновил рассказ:

– Боюсь, я был чересчур многословен, лучше я не буду пытаться описывать всё сражение, а скажу только, что, когда их колонна стала ясно видна, адмирал перестроил наши тяжёлые корабли так, чтобы они противостояли равным по силе французским, так мы и сближались, каждый правил на своего противника, чтобы прорвать их строй и атаковать каждый своего, двигаясь по ветру. Кому-то это удалось, кому-то нет, но всем известно, что мы захватили шесть вражеских кораблей, один потопили, а серьёзно потрепали ещё больше, и не потеряли ни единого своего, хотя бой шёл иногда почти на равных, а сражались они с большим мужеством. Теперь, когда с самым главным покончено, я бы хотел рассказать о том немногом, что видел сам. Я находился на квартердеке в качестве вестового первого лейтенанта, и некоторое время даже стоял совсем рядом с креслом адмирала – понимаете, мэм, лорд Хау был весьма престарелым джентльменом, ему было семьдесят, если не ошибаюсь, поэтому он сидел в деревянном кресле с подлокотниками. Нашим противником был, разумеется, флагман французского адмирала «Монтань»[8], со ста двадцатью орудиями, а сразу за ним шёл восьмидесятипушечный «Жакобен»[9]. Они начали палить в половине десятого, но так как ветер дул с нашей стороны, дым от выстрелов сносило от нас, и мы прекрасно их видели, поэтому адмирал приказал поставить брамсели и фок, чтобы проскочить в пространство между кораблями противника, привестись к ветру у правого борта «Монтаня» и вступить с ним в бой рей к рею. Но когда мы уже были на расстоянии пистолетного выстрела, «Жакобен», не желавший оказаться под продольным огнем орудий нашего правого борта после того, как мы прорвём их строй перед ним, начал поворачивать, чтобы уйти под ветер от «Монтаня». «Право руля!» – скомандовал адмирал, хотя «Жакобен» был у нас на пути. «Милорд, мы столкнёмся с французским кораблём, если не будем осторожны», – возразил мистер Боуэн, штурман – это, мэм, тот, кто управляет кораблём во время сражения. «Вам какое дело, сэр?» – кричит адмирал. «Право руля!» – «Раз уж вы не осторожничаете, чёрта с два я буду», – проговорил старина Боуэн, но уже потише. – «Проведу так близко, что тебе твою чёрную шерсть опалит».

Он резко крутанул штурвал вправо, и корабль смог протиснуться, хотя «Монтань» проехался кормовым флагом по вантам «Шарлотты», а её бушприт задел бушприт «Жакобена», который пытался уклониться. Оказавшись за раковиной «Монтаня», мы стали обстреливать его продольным огнем снова и снова, и одновременно палили по «Жакобену» с правого борта. Мы нанесли им ужасный урон – из шпигатов текла кровь – но вскоре мы потеряли фор-стеньгу – полный хаос на носу – и они смогли прибавить парусов и уйти от нас в завесу дыма с подветренной стороны. Остальные части их колонны также были разбиты, поэтому адмирал подал сигнал общего преследования. После этого, конечно, беспорядка стало ещё больше, но я отлично помню, как вечером того же дня получил своё единственное ранение. Первый лейтенант только соскочил на шкафут, как адмирал сказал мне: «Иди и передай мистеру Коше, чтобы прекратили стрелять из баковых орудий по тому кораблю — это наш ”Инвинсибл”». Я спустился вниз, и мы вместе побежали на нос. «Прекратить обстреливать ”Инвинсибл”», – приказал мистер Коше. – «Но это же не ”Инвинсибл”, это французский корабль, который палил по нам всё это время», – возразил мистер Кодрингтон, и мистер Хейл его поддержал. «Знаю», – ответил мистер Коше. – «Давайте-ка ещё раз стрельнем». Пушку вкатили, прочистили, зарядили, выкатили, он хорошо прицелился, переждал волну, ещё немного помедлил и выстрелил. Выстрел попал в цель. А когда дым рассеялся, – продолжил Уэст, искоса взглянув на Джека, – рядом оказался адмирал. «Чёрт бы вас всех побрал!» – заорал он и ударил плашмя саблей мистера Хейла, потому что решил, что стрелял он. «Чёрт бы вас всех побрал!» – и заехал мне наотмашь по макушке. И тут на корабле, который повернул круто к ветру, стал виден французский флаг. Коше, чтобы помочь адмиралу сохранить лицо, произнёс: «У него окраска точно как у ”Инвинсибла”, но...»

По мере того, как рассказ Уэста становился всё менее правдивым, крен корабля все более и более усиливался; чтобы удержаться, те, кто сидел с наветренной стороны, справа от Пуллингса, упёрлись подошвами в проножку стола; но у Рида ноги были слишком коротки, чтобы до неё дотянуться, поэтому он тихо соскользнул под стол; лицо его было бледно, а глаза закрыты. Стивен взглянул на Падина, тот поднял парня и унёс так легко, как если бы он был сложенной скатертью после просушки. Это не вызвало ни беспокойства, ни пересудов, даже Уэст не запнулся в своём повествовании.

Джек слушал его вполуха, благодарный за поддержание разговора, но желая сменить его предмет на нечто более интересное. Он не был склонен к придиркам, не осуждал ни небылицы Уэста, сочинённые с очевидной целью порадовать миссис Оукс, ни конфуз Рида; но выдумщик из правдолюбца Уэста был никудышный, поэтому его рассказ получился чудовищно скучным и очень, очень затянутым. Джек испытал некоторое облегчение, когда в дверях появился вестник с квартердека, которого он давно ожидал увидеть.

Помощник главного канонира оглядел кают-компанию и её торжественную обстановку, немного помедлил и прошагал к капитану с решимостью идущего в бой.

– Вахта главного канонира, сэр, – доложил он очень громко, наклонившись к Джеку. – Ветер свежеет, может ли он убавить парусов?

– Конечно, Мелон. Передай ему, что я рад это слышать, и пусть он действует по своему усмотрению.

– Есть, сэр. Вы рады это слышать, и пусть он...

– Действует по своему усмотрению.

– Действует по своему усмотрению, сэр.

– Отрадная новость, – обратился Джек ко всем сидящим за столом. – Мы слишком долго ползли, будто в мельничном пруду, и всё это время матросы бездельничали.

В его памяти всплыло что-то из детства про дьявола и праздные руки[10], но он не смог облечь это в слова и закончил про себя: «Если бы только матросы, а то ещё и эти чёртовы кобели».

Он давно не обедал в кают-компании. В последний раз это было достаточно скучно, Дэвидж и Уэст всегда были посредственными собеседниками, они обсуждали либо дела, либо сто раз пересказанные истории, а Мартин всегда выглядел напряжённым в его присутствии – но такое было вполне приемлемо и обычно для корабля, на котором все в порядке.

Сейчас всё сильно изменилось. Он мог только догадываться о причинах, но для человека, который провёл большую часть своей жизни в море, вывод был очевиден – кают-компания как сообщество практически перестала существовать. И под угрозой оказалась не одна лишь здоровая атмосфера. Без хороших отношений между офицерами невозможно эффективное и согласное взаимодействие, а без этого взаимодействия кораблём нельзя полноценно управлять: враждебность в кают-компании всегда распознавали на форкастеле, и это беспокоило матросов – помимо всего прочего, у каждой их группы были свои объекты личной преданности. И, похоже, эта зараза распространилась во многих направлениях: существовала не только очевидная неприязнь между Уэстом и Дэвиджем, но и другие веяния, затронувшие ещё и Пуллингса, и даже Мартина.

Однако сейчас возобновилась приятная беседа, которую начала, как он вспомнил, миссис Оукс – да славится она за то, что спасла празднество от полной погибели – даже мрачный Дэвидж стал разговорчивее.

Джек пропустил начало; он погрузился в размышления о создавшейся ситуации, её возможных последствиях и способах разрешения; о том, что корабль все настойчивее подает голос, невзирая на то, что часть парусов убрали, и о своих обязанностях как гостя, как вдруг услышал декламацию Стивена:

– О пёс спартанский, свирепее, чем голод, боль иль море.

– О чём вы, доктор? – спросил Джек через стол. – О подоходном налоге?

– Нет, вовсе нет. Мы обсуждали дуэли, а именно – когда они с общего согласия допустимы, когда повсеместно осуждаются и когда совершенно необходимы. Миссис Оукс поинтересовалась, не обязывает ли кодекс чести того офицера, которого ударил граф Хау, потребовать сатисфакции, потому что удар явно был недопустимым оскорблением, но мы все сказали нет, потому что он был уже пожилым джентльменом, а следовательно, ему позволялась некоторая вспыльчивость, а из-за его огромных заслуг ему прощалось практически всё, и можно сказать, он даже попросил прощения, когда похлопал лейтенанта по плечу и произнёс: «Значит, это всё-таки был не ”Инвинсибл”».

– Мне ужасно неловко, – сказала Кларисса. — Юность я провела в отрыве от общества, и это была первая из двух известных мне светских премудростей. Вторая заключалась в том, что, расплачиваясь банкнотой при покупке чего-либо в магазине, надо обязательно озвучить её стоимость, чтобы избежать споров по поводу сдачи.

– Ох, жаль, меня не научили этому в юности, – заметил Джек. – Банкноты у меня оказывались нечасто, но когда я получил свои первые серьёзные призовые деньги, то среди них как раз была десятифунтовка от банка Чайлда, а тот чёртов – прошу прощения, мэм, – подлый тип в Кеппелз Ноб дал мне сдачу как с пяти, клянясь, что у него во всём заведении нет ни одной десятки, и я могу, если хочу, хоть всю кассу проверить, и если найду десятку, забрать её. Но, доктор, при чём тут спартанский пёс?

– Кажется, я пытался описать, что испытывает тяжелораненный дуэлянт, когда в неистовстве вонзает шпагу в тело противника.

– Отрезать вам кусочек пудинга, мэм? – предложил Пуллингс, движимый своими ассоциациями.

Кларисса имела право отказаться, но капитан Обри, уже более-менее успокоившийся, чувствуя, что ему следует воздать должное праздничному обеду, устроенному кают-компанией, протянул свою тарелку и тут же с болью осознал, что третий кусок принесёт ему больше забот, чем удовольствия. Выражение «non sum qualis eram[11]» всплыло из тех далёких лет, когда в него посредством розог пытались вбить хоть какое-то отдалённое представление о латыни; продолжение он вспомнить уже не мог. Вероятно, с пудингом это никак не было связано, но что получилось, то получилось.

– Мистер Мартин, а как будет по-латыни пудинг, такой как наш? – спросил он.

– Господи, сэр, я не знаю, – растерялся Мартин. – А вы, доктор?

– Себи конфекцио дисколор[12], – ответил Стивен. – Налить вам ещё вина, коллега?

– Прошу прощения, сэр, – сказал Дэвидж, встав между Джеком и Пуллингсом. – Но через пару минут пробьёт восемь склянок, и нам с Оуксом надо сменить главного канонира на вахте.

– Боже, – воскликнул Пуллингс. – Вам и правда пора. Как быстро летит время! Но сначала надо выпить за новобрачных! Джентльмены, наполняйте ваши бокалы, пьём до дна за новобрачную – он поклонился Клариссе – и счастливчика! – кивнув Оуксу.

Все встали, раскачиваясь из-за волн, торжественно подняли бокалы и, сдвинув их под троекратное ура, выпили за Клариссу, затем повторили приветствие уже в честь Оукса, и финальная здравица, к которой присоединились и прислуживавшие матросы, переросла в громогласный рёв.



Когда общество разошлось, Стивен с Падином пошли к Риду, прочистили ему желудок с помощью сильного рвотного, раздели, вымыли и уложили обратно в гамак, хотя он был по-прежнему на три четверти пьян и очень несчастен. Стивен посидел с ним какое-то время, после того как Падин унёс ведро, тряпьё и одежду; в распоряжении Рида была вся мичманская берлога по правому борту, прямо напротив каюты Оуксов, и в свете качающейся лампы она выглядела весьма просторной. На «Сюрпризе» с давних времён был свой порядок распределения жилых помещений, а сейчас, когда морской пехоты на борту не было и сама команда стала меньше, корабельный плотник, боцман и главный канонир воспользовались свободным местом на носу и перебрались туда в отдельные каюты, личные треугольные закутки, так что две мичманские берлоги оказались почти изолированы друг от друга. Со стороны кормы у них находились переборка кают-компании и трап на опердек, с носа — отгороженное ширмами пространство, где спали матросы; а в широком проходе между ними была только капитанская кладовая, крепкая постройка высотой во всё межпалубное пространство, семь футов в ширину и пять в длину.

В какой-то момент Рид путано и бессвязно заговорил о миссис Оукс: он же так её любил, что теперь сердце наверняка разорвётся. Но наконец он заснул: пульс был ровным, дыхание спокойным. Стивен потушил свет и тихо вышел во мрак нижней палубы. Его внимание привлекло движение на противоположной стороне по левому борту от капитанской кладовой, тёмная фигура в мундире, которая тут же исчезла из поля зрения: было немного странно, что человек не окликнул его и не спросил, как там Рид. Но он не задумывался об этом, пока не начал подниматься по трапу рядом с дверью кают-компании и, взглянув налево, понял, что тот человек, должно быть, прячется за передней стенкой кладовой – только там его нельзя увидеть с трапа. «Было бы разумней проскочить вперёд за ширмы», – подумал Стивен. — «Это гораздо менее заметно, и гораздо проще объяснить в том невероятном случае, если потребуются какие-либо объяснения».

Он вскарабкался наверх, хватаясь за поручни обеими руками и зажав кольцо фонаря в зубах, потому что «Сюрприз» подпрыгивал как безумный, и чем выше доктор поднимался, тем сильнее качало.

Отбой был рано, потому что общего сбора сегодня не устраивали, и Стивен нашёл Джека Обри уставившимся в портик с подветренной стороны с заложенными за спину руками и мрачным видом. Капитан обернулся, его лицо просветлело, и он произнёс:

– О, вот и ты, Стивен. Кофе должны принести через пару минут, если, конечно, этот паршивец снова не опрокинул кофейник – «Сюрприз» сегодня немного своенравно себя ведёт. Смею предположить, ты присматривал за Ридом? Как он там, бедняга?

– Выживет, с Божьей помощью.

– Думаю, когда теряешь руку, места для вина остается меньше. Слышал, что адмирал Нельсон был очень воздержанным и – держись! – крикнул Джек. – Хватайся за рундук!

Он помог Стивену сесть в кресло со словами:

– Видит Бог, Стивен, ты чуть сальто не проделал. Надеюсь, ничего не сломал?

– Всё в порядке, благодарю, – ответил Стивен, ощупывая голову. – Не будь на мне парика, Мартину пришлось бы иметь дело с вдавленным переломом черепа. Джек, это был какой-то особенно дикий и причудливый прыжок.

– Боюсь, так случится ещё не раз из-за перекрёстных волн и усиливающегося ветра, который ещё не установился – меняется на три-четыре румба за то же количество минут. Тут уместны всякие банальности о том, что корабли, как женщины, непредсказуемы, если ты понимаешь, о чём я.

– Это был изрядный удар, —сказал Стивен, потирая макушку.

Тут вошёл Киллик с кофейником на изящном кардановом подвесе и двумя толстыми и тяжёлыми кружками для штормовой погоды, которые не раз сослужили свою службу в бурном море. Мгновенно осознав происшедшее, он громко и более нравоучительно, чем обычно, посоветовал Стивену внимательней следить за погодой — одна рука для себя, другая для корабля.

– И это ваш лучший только что завитый парик, – добавил он, забирая его. – Весь в клочья и грязный.

– Когда мы выпьем по чашке, я сниму парадное и пойду на палубу, – сказал Джек. – Мне кажется, сегодня слишком бурно для музыки, что скажешь насчёт партии в бэкгаммон[13]?

– С огромным удовольствием, – ответил Стивен.

Многие годы они играли в шахматы – примерно с равным успехом, но оба отчаянно не хотели проигрывать, поэтому играли с таким напряжением, что со временем это всё больше напоминало не развлечение, а мучение, а ещё чувство вины за победу над лучшим другом иногда перевешивало радость от выигрыша. Они также множество раз играли в пикет, но тут удача неизменно была на стороне Стивена, у него всегда оказывались лучшие карты и комбинации, так что играть стало скучно. В итоге они остановились на бэкгаммоне, потому что, с одной стороны, в этой игре очень многое зависело от бросания кубиков, так что проиграть было не так позорно, а с другой – она всё же требовала достаточного мастерства, чтобы победа приносила удовольствие. Помимо обычной доски для игры у них была и особая, рассчитанная на штормовую погоду, где шашки были снабжены штифтами, и Стивен расставил их задолго до того, как Джек вернулся — промокший и с волосами, облепившими лицо с одной стороны.

– Чувствую, ночка у тебя будет спокойной, – заметил он. – Ветер установился с зюйд-зюйд-оста, и, держа курс ост-тень-норд, полрумба к норду, мы двигаемся быстрее, чем в одном румбе от крутого бейдевинда; идём под нижними парусами и марселями с двумя рифами.

Он прошёл в галерею на раковине, чтобы обтереться, и вернулся со словами:

– Если барометр не лжёт, так продлится достаточно долго – долгосрочный прогноз, устойчивый, понимаешь. Шквал унёс мою шляпу, это была чертовски хорошая шляпа от Лока, но ради такого ветра не жалко хоть дюжины, даже с золотым галуном. Никогда ещё так не радовался, глядя на то, как падает столбик барометра, и это только начало.

– Ты очень умело скрываешь свою радость, друг мой.

– Нет, я счастлив, необыкновенно счастлив. Может, я выгляжу несколько меланхолично, да и чувствую себя так, потому что съел лишнего во время вашего прекрасного обеда, но в то же время клянусь тебе, я чрезвычайно рад этому ветру. Он может донести нас до самых островов Дружбы; в любом случае я собираюсь гнать корабль так, чтобы все матросы днём и ночью были при деле, действительно заняты. Никакого безделья и никаких раздоров. Думаю, твой черёд начинать.

К этому моменту и непрерывный стук волн в правую скулу фрегата, и движение корабля стали равномернее, пена и брызги пролетали над палубой через одинаковые промежутки времени; поэтому для слуха людей, привычных к шуму пятисоттонного корабля, который ветер несёт по неспокойному морю на скорости девять узлов, звуки тряски и бросания костей были уже вполне отчётливы, так же как и возгласы вроде «Единица и тройка», «Двойка и пятерка», «Только бы единица». Но через некоторое время Стивен заметил:

– Друг мой, ты думаешь совсем не об игре.

– Нет, – сказал Джек. – Прости меня. Сегодня я глупее, чем обычно. Я всегда считал абсолютной истиной, что, сколько бы ты ни съел, всегда останется место для пудинга. Но теперь, – он опустил глаза и потряс головой, – я понял, что это не так. Я взял третий кусок, чтобы сделать приятное Тому Пуллингсу, и он во мне до сих пор камнем лежит. Я, конечно, ни в коей мере не хочу оскорбить ваше прекрасное празднество — просто королевский пир, честное слово. Бедный Том так волновался из-за этого всего. И все его усилия пропали бы втуне, если бы миссис Оукс не поддерживала разговор, ещё и так доброжелательно. Как я был ей благодарен! Она даже Уэста расшевелила.

– Уэст, да, точно, Уэст. Скажи, Джек, насколько его рассказ был точен с исторической точки зрения?

– Вся первая часть рассказа, до того, как они бросились на строй противника – вполне, хотя последовательность была немного путаной, и он ничего не рассказал о том, как «Шарлотта» прорвала строй французов двадцать восьмого. А потом – что ж, вероятно, он немного приукрасил. Когда кто-то рассказывает подобные вещи дамам, то это как тот чёрный парень в пьесе «Спасённая Венеция», который тоже болтал без умолку о площадях и каналах. – Он задумчиво посмотрел на Стивена, поколебался, но продолжать не стал.

Стивен тоже какое-то время молчал, а затем произнёс:

– Пудинг. Точно, это начинается с пудинга или марципана; а дальше жребий решает, чтó ты начнёшь терять в первую очередь – волосы, зубы, зрение или слух; затем наступает импотенция, потому что возраст выхолащивает мужчину без надежды и отсрочек, оставляя ему множество мук.



Когда Стивен отправился на свой вечерний обход, Джек достал недописанный лист и продолжил письмо Софи:

«Кают-компания наконец смогла устроить давно ожидаемый пир в честь молодой четы Оуксов, благодаря посланной провидением рыбе-мечу. Она была превосходна – никогда не пробовал ничего лучше – а запивали мы её отменным сухим хересом от Стивена, который сохранился в первозданном виде, хотя пересёк экватор и оба тропика минимум дважды. Боюсь, праздник не задался, и беднягу Тома Пуллингса это очень расстроило. Как ты знаешь, он никогда особенно не рад оказаться во главе стола, потому что, по его же словам, не умеет вести светские разговоры. Начало было неудачным, как минимум трём офицерам их поведение не делало чести, однако надо признать, что через некоторое время Уэст подробно рассказал нам о Славном Первом июня. Мартин, без сомнения, был очень радушен, как и Адамс, и, конечно, Стивен, когда он об этом вспоминал; но мы бы пропали без миссис Оукс, которая превосходно вела беседу, не позволяя устанавливаться мёртвой тишине, а это нелёгкий труд, когда прямо перед тобой три мрачные, безмолвные и неулыбчивые физиономии.

Я всё время изображал веселье и пил вино, чтобы по мере возможности поддерживать настроение, но, как тебе прекрасно известно, дорогая моя, я не отличаюсь особыми дарованиями в таких делах, тем более что меня начали одолевать до ужаса неприятные мысли. Я прилагал все усилия, чтобы спасти положение, то и дело передавая блюда, накладывая другим добавки, наливая вино, и сам ел и пил, покуда мог; но к концу обеда я стал крайне мрачным собеседником из-за тошноты и растущих подозрений. А они действительно выросли от слабого полусерьёзного предположения до практически полной уверенности.

То, что я не могу обсуждать со Стивеном его товарищей по кают-компании — настоящее проклятие. Я было понадеялся, когда он спросил меня, можно ли рассказ Уэста о сражении понимать буквально. Я думал, что смогу с этого перевести разговор на текущее положение дел, но когда понял, что его действительно интересует историческая достоверность, не осмелился. Попроси я его по сути ябедничать на своих товарищей, даже совсем чуть-чуть, он тут же мне устроил бы крыж на канатах, да ещё какой. Никогда не встречал никого, кто бы сильнее презирал осведомителей. Не то чтобы я и впрямь хотел, чтобы он на них доносил, скорее, чтобы он позволил мне воспользоваться его просвещённостью: он больше меня знает и о кают-компании, и в целом о людях, ведь он поистине ума палата; но как отделить донос от просвещения, я не знаю.

В течение последнего времени, пока я был занят заметками для Гумбольдта, своими собственными сочинениями и бумагами по поместью (кстати, Мартин согласился принять два пустующих прихода, а когда освободится Ярелл, то и его тоже) – за исключением музыки и игры в бэкгаммон со Стивеном я держался особняком от всех; и всё же по странным словам и разговорам, услышанным на квартердеке, или даже скорее по их тону, я понял, что в кают-компании возникла враждебность. Но до сегодняшнего дня я понятия не имел, как быстро это случилось и насколько далеко зашло. Можешь себе представить, чтобы трое так называемых джентльменов сидели бок о бок на парадном обеде в присутствии гостей и открывали рты только для еды? Понятно, что Оукс хоть и из приличной семьи, и моряк недурной – начисто лишён хороших манер, а Дэвидж упал со сходного трапа. Но этого недостаточно, чтобы объяснить их поведение. Во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы после такого падения кто-то заработал подобный багровый синяк на пол-лица, это больше похоже на след от удара киянкой или кулаком. И постепенно мне стало казаться все более и более вероятным, что в действительности это дело рук Оукса или Уэста – удар был и вправду тяжёлым, почти нокаутирующим. Почему это произошло — я не знаю наверняка; но, мне кажется, все объясняется вот чем: никто бы не назвал миссис Оукс красавицей, но её общество определённо приятно.

А то, что она была каторжанкой, хоть и вызвало некоторое любопытство в своё время, уже несущественно: на корабле, да и наверное, в тюрьме – по крайней мере, так было в Маршалси, как тебе прекрасно известно, дорогая – как только ты оказываешься заперт с кем-то на какое-то время, исходные различия уже не имеют значения. На «Сюрпризе» это менее очевидно, потому что мы тут почти все более-менее белые, а вот на «Диане» были и негры, и мулаты, и азиаты, христиане, евреи, мусульмане и язычники. Мы не успели обогнуть мыс Доброй Надежды (впрочем, находясь гораздо южнее), как все перестали это замечать, потому что были одинаково синими от холода, и все были командой «Дианы». Точно так же миссис Оукс стала теперь частью команды «Сюрприза», ну или близка к этому, а она, как я говорил, милая, доброжелательная, разговорчивая, умеет слушать и интересуется флотскими историями, которые ей рассказывают; и так уж вышло, что все, кроме Дэвиджа, довольно-таки безобразны. Большинство женщин от них бы отшатнулись, но не она в силу своей доброты. Кузина Диана давным-давно рассказывала мне, что в глубине души каждый мужчина считает себя неотразимым, даже тот, от которого меньше всего ожидаешь; я думаю, эти парни приняли её благожелательность за проявление интереса иного толка, поэтому глупо приревновали друг друга. Что касается Уэста и Дэвиджа, то с их стороны это не только глупо, но и чрезвычайно опрометчиво. Оба они хотят восстановиться в чине – это их самое заветное желание – и отличная служба на «Сюрпризе» до настоящего времени была прямой к этому дорогой: нужно, чтобы я как капитан замолвил за них слово, подкреплённое моим влиянием в парламенте. А что хорошего может сказать капитан об офицерах, которые настолько не в состоянии управлять собственными страстями, и уже тем более станет ли он задействовать ради них свои связи в министерстве? За обедом они обсуждали дуэли – уверен, миссис Оукс подняла эту тему из лучших побуждений – и Дэвидж, вышедший из своего крайнего отупения, с жаром говорил о том, что невозможно мириться с оскорблением.

Я, как могу, утешаю себя тем, что долгое время мы либо стояли на месте, медленно поворачиваясь на глади океана, либо неспешно шли под лёгким переменчивым ветром, так что команда рыбачила с борта; было жарко и влажно, и делать было особо нечего. Даже сборы по боевому расписанию были по большей части пантомимой, потому что из-за возможных неприятностей в Моаху мне приходится беречь порох. Но теперь, слава Богу, ветер отличный, и я заставлю их работать, ох как заставлю, будем гнать корабль на пределе возможностей. Думаю, нас ждёт устойчивый крепкий ветер с наглухо зарифленными марселями, и к тому времени, когда он стихнет, возможно, все придут в себя. А если нет, мне придётся принять самые серьёзные меры.

Слышу, как Стивен в салоне пытается забраться в койку: уже пару раз ударился о стул. Но он не любит, когда ему оказывают помощь. У него получилось: я слышу размеренный скрип. В такую сырую погоду он хрипит и ворчит, как старый пёс; а ещё сегодня вечером, когда корабль клюнул носом на двойном гребне, его удивительно подбросило, так, что он просто перевернулся через голову, как акробат – даже не знаю, как он выжил так долго в море.»

Джек отложил листы, чтобы просушить – влажные чернила блестели в свете лампы – и принялся за очередной документ по поместью. Осознав, что читает одну и ту же строчку по два раза, он убрал всё в стол и отправился в постель.

Там он лежал какое-то время, пока волны равномерно раскачивали его по диагонали, и размышлял. Сон не шёл. Вообще ни в одном глазу. «Действительно, Кларисса Оукс не такая уж красавица», – подумал он. – «Но как бы я хотел, чтобы она лежала тут рядом со мной». Минутой позже Джек вылез из койки, натянул рубаху и бриджи и пошёл на палубу. Ночь была очень-очень тёмной, со стороны носа наискосок летели капли тёплого дождя, у штурвала четверо матросов, Уэст прислонился к коечной сетке на миделе, большинство вахтенных – под уступом форкастеля.

Он прошёл на корму и встал, глядя на свечение нактоуза и белую пену кильватерного следа, и постепенно сильный ветер, от которого его длинные волосы развевались подобно морской траве, и дождь, промочивший его насквозь, помогли ему успокоиться.





Глава пятая


Барометр падал, ветер крепчал, и, хотя Джек Обри не мог гнать корабль так же безжалостно, как если бы впереди его ждала хорошо оборудованная верфь, он, досконально зная возможности «Сюрприза», вёл его на том пределе возможного, который считал оправданным. Что и говорить, ветер был долгожданным, но его едва ли можно было назвать приятным: он был слишком восточным и нёс с собой слишком много дождя; день за днём, галс за галсом «Сюрприз» шёл с выбранными втугую булинями, под бегущими по небу тучами – по морю, которое было серым и пенным, как Ла-Манш, и в то же время тёплым, как парное молоко, и фосфоресцировало в ночи.

Они шли быстро, в основном под марселями с двумя рифами и набором стакселей, который Джек находил самым предпочтительным для корабля; и всё же переменчивость ветра и моря требовали постоянного внимания, поэтому капитан большую часть времени находился на палубе, промокший до последней нитки.

Только преследование неприятеля доставило бы ему больше удовольствия, чем подобная гонка, и если бы не беспокойство по поводу обстановки в кают-компании, он был бы абсолютно счастлив. Он отдавал рифы при первой возможности, и часто, когда корабль оживлялся от этого ещё больше, сильнее кренясь и шире разбрасывая носовую волну, когда белая пена летела назад, а Рид сдавленно кричал: «Десять узлов один фатом, с вашего позволения, сэр» – Джек испытывал прилив искренней радости. Он заставлял своих офицеров и матросов работать без отдыха, но они были к этому привычны: ведь «Сюрприз» прежде был приватиром, и большая часть его команды осталась с тех времён, они шли в море не ради славы, а ради денег; и когда Джек начал с таким рвением пробиваться против ветра, они только обменялись улыбками и кивнули. При обычном ходе дел, когда капитан Обри вёл корабль из одного места в другое в отсутствие попутного ветра, он чаще поворачивал не оверштаг, а через фордевинд. То есть он не приводил корабль к ветру до предела, кладя затем руль под ветер и направляя нос прямо против ветра и дальше, так, что паруса наполнялись на новом галсе, а наоборот — позволял ему увалиться, пока он не окажется кормой к ветру, а затем ещё дальше, и таким образом осуществлял смену галса. Это было медленнее, потому что кораблю приходилось поворачивать на двадцать компасных румбов вместо двенадцати, выглядело как-то по-старушечьи и приводило к определённой потере пройденного расстояния, но было намного надёжнее, делалось меньшими силами и не с таким бешеным напряжением, тогда как поворот оверштаг, особенно при сильном ветре и неспокойном море, подвергал опасности рангоут и паруса, а также требовал участия обеих вахт. Когда Джек скомандовал поднять ещё больше парусов, так что даже Пуллингс встревоженно посмотрел на него, прежде чем передать приказ, матросы улыбнулись ещё шире. Они прекрасно знали своего шкипера и его удивительную способность захватывать призы – он набрасывался на добычу как будто по наитию, и команда была убеждена, что он прознал про торговое судно где-то к востоку; такой моряк как капитан Обри ни за что не двинулся бы против ветра, лавируя по такому морю, если бы не чуял зверя, поэтому матросы вполне охотно откликались на часто раздававшиеся свистки «Все наверх!» и последующий тяжёлый труд. «Руль под ветром!» – слышали они знакомый громовой рев с квартердека и немедленно, будь то в темноте или в ясную погоду, отдавали фока-шкот, шкоты фор-стень-стакселя и кливера, и ждали команды «Отдать галсы и шкоты», после чего отдавали грота-галс и грота-шкот, а также шкоты всех задних стакселей, которые переносили поверх штагов. Затем звучало «Пошёл грота-брасы», а после того, как корабль повернулся, грота-галс был посажен, а бакштаги обтянуты – «Пошёл фока-брасы». Лихорадочная деятельность, пока отдавали фока-галс и булини передних парусов, затем реи брасопили на новый галс, а булини выбирали под крики «Раз, два, три. Раз, два три, крепи!» Кто-то из промокших офицеров рапортовал квартердеку: «Булини выбраны, сэр», в ответ следовал приказ уложить снасти, после чего подвахтенные брели вниз к своим гамакам, и от стекающей с них воды на нижней палубе парило, как в турецкой бане.

Офицеры «Сюрприза» придерживались того же мнения; они достаточно прослужили под началом Джека Обри как приватира, и, поскольку на капере мичманов не было — привыкли вместо них самостоятельно лазить на мачты. Впрочем, за последние месяцы они расслабились, поэтому теперь Джек гонял их в хвост и в гриву. «Эй, мистер Уэст, вам туда гамак не прислать? Мистер Дэвидж, прошу, заберитесь снова на фор-марс: крайний сзади юферс по правому борту выглядит совершенно неподобающе». Голос капитана стал для них кошмаром.

Бурная погода повлекла за собой множество травм, и в корабельном лазарете было полно пациентов с вывихами, трещинами в ребрах, переломами и грыжей; в сочетании с обычными ожогами о камбузную печь при качке в те дни, когда её получалось разжечь, это не только загрузило Стивена, Мартина и Падина работой, но и позволило внести любопытные усовершенствования в лечение с помощью наложения гипсовых повязок.

В такие моменты подопечные Стивена – Сара и Эмили – были чрезвычайно полезны. Они ни в малейшей степени не были ни оскорблены, ни удивлены даже самыми отвратительными подробностями лазарета, поскольку уже привыкли к участию в анатомировании и в поддержании порядка в хозяйстве Джемми-птичника; ни на их родном захолустном острове в Меланезии, ни на борту «Сюрприза» никто с ними особо не нянчился. Теперь они выносили за больными, служили на побегушках, составляли компанию, утешали и рассказывали больше новостей о мире снаружи, чем можно было вытянуть из медиков. С простыми матросами они говорили по-матросски, на языке форкастеля, с характерным для западного побережья раскатистым «р»: «Шкиперр прриказал спустить гррот-стень-стаксель в одну склянку. Но, гррит, ск’ро ветр зайдет ещё к в'стоку, так что закррепите его на швиц-саррвенях фока, и как следует обнесите сезнем».

А со Стивеном и Мартином они говорили на языке квартердека.

– Сэр, Джемми-птичник сказал, что собирается попросить старого чёрта…

– Ох, Сарочка, где твои манеры? – пробормотал Уильям Лэмб, артиллерийский унтер-офицер, как бы между прочим.

– Прошу прощения, – поправилась Сара. – Собирается попросить боцмана мистера Балкли предложить капитану задраить люки: у нас на носу уже полно воды, и он опасается за наседок.

– Задраить, – повторил Мартин. – Я слышу этот термин уже в который раз, как «принайтовить» или «обстенить», но не понимаю значения. Может быть вы, сэр, мне его объясните?

– Конечно, – сказал Стивен. Присутствовавшие матросы не произнесли ни слова, их лица ничего не выражали, лишь двое украдкой переглянулись. – Конечно, но в таких случаях лучше один раз нарисовать, чем сто раз объяснять, давайте поднимемся наверх и найдем бумагу и чернила.

Они едва успели дойти до двери в сопровождении Падина, как от сходного люка послышались крики, и им передали Рида, истекающего кровью. Его ударило падающим блоком так, что он упал прямо на свайку, которую держал в руке. Её неудачно заклинило между ребрами, так что он был почти без чувств от боли.

– Так его и держи, и посади на ступеньку, – приказал Стивен Бондену, который нёс паренька. – Падин, два рундука в его «берлогу» и большой фонарь, живо.

Рундуки связали вместе, чтобы сделать подобие стола; Рида уложили на спину, подстелив запасной лисель. Губы его были плотно сжаты, дыхание быстрое и неглубокое; хирург осмотрел его под ярким светом, вытирая кровь и осторожно ощупывая свайку, рану и кости на предмет переломов.

— Это будет крайне болезненно, – сказал Стивен на латыни. — Схожу за опием.

Он поспешил вниз, где отпер спрятанный лауданум, налил солидную дозу в бутылочку и, прихватив кое-какие инструменты, побежал обратно. Вернувшись, он крикнул:

– Падин, немедленно принеси мне длинный зонд из слоновой кости и две пары ретракторов, – и, как только тот ушёл, поднял голову мальчика и влил снадобье ему в рот. Как Рид ни крепился, слёзы лились у него рекой.

В помещение заглянул Джек Обри.

– Приходи через полчаса, – сказал Стивен. В течение этого получаса волны боли накатывали и отступали, достигнув невыносимого уровня, когда Стивен сдвигал осколок кости, нажав на грудной нерв. Рид лежал теперь вялый, бледный и обильно потел.

– Ну вот, дорогой мой, худшее уже позади, – прошептал Стивен ему на ухо. – У меня ещё ни разу не было такого смелого пациента.

И, обращаясь к Джеку, стоящему у двери:

– С Божьей помощью, он выкарабкается.

– Искренне рад это слышать, – откликнулся Джек. – Я зайду снова в восемь склянок.

К восьми склянкам Рид уже задремал, и Стивен, услышав шаги Джека, подошёл к двери. Они вполголоса обменялись несколькими словами, и Джек сказал:

– Миссис Оукс спрашивает, позволишь ли ты ей посидеть с ним сегодня вечером?

– Давай я сначала посмотрю, в каком он будет состоянии?

– Да, конечно, – ответил Джек.

– Можно ему койку вместо гамака, а также двух крепких ребят, чтобы его туда переложили?

– Немедленно распоряжусь.

Койку подвесили; Бонден и Дэвис, тщательно подгадав под качку, подняли паренька на туго растянутой парусине и переложили так аккуратно, что он даже не пошевелился, а затем молча ушли.

Стивен снова сел рядом с пациентом, размышляя о самых разных вещах – наличии высокоразвитой системы обнаружения и распознавания запахов у альбатросов, парадоксальном отсутствии её у хищников, о том, что корабль идёт куда легче и издаёт меньше шума, об обстановке в кают-компании. Когда пробило две склянки, Рид пробормотал, как лунатик: «Думаю, мы сейчас вряд ли идём быстрее восьми узлов».

– Послушай, дружок, – сказал Стивен. – Ты бы хотел, чтобы с тобой какое-то время посидела миссис Оукс? Миссис Оукс, слышишь?

– А, она, – отозвался Рид. И после долгой паузы продолжил:

– Они то входят в ту дверь, то выходят, как в борделе, я вижу их отсюда, – затем отвернулся и опять задремал.

Когда Джек вернулся, Стивен сообщил ему, что врачебное наблюдение всё ещё необходимо, поэтому завтра пациента по возможности надо будет отнести вниз в лазарет, чтобы он был под постоянным надзором, а его самого Мартин сменит уже меньше, чем через час.

– Похоже, буря закончилась, – сказал доктор, проходя в освещённую каюту. – Здесь наверху стало вполовину тише, и я поднялся по трапу почти не спотыкаясь.

– Ветер постепенно спадает, – ответил Джек. – С тех пор как прошёл последний дождь – господи, как же лило! Брызги от палубы долетали аж до пояса, а из подветренных шпигатов хлестало, как из пожарных рукавов; если бы мы заранее не задраили люки, спать бы тебе в промокшей постели – но после этого ливня небо очистилось… но ладно, как там наш парень?

– Он крепко спит и похрапывает. Сама по себе рана несерьёзная – легочная плевра не задета – и вытащить свайку было не слишком сложно, но она сдвинула осколок ребра вплотную к нерву, и вправлять его следовало крайне осторожно. И теперь, хотя все уже позади, ему нужно пребывать в покое; если не случится инфекции, что, к счастью, в море редкость, вскоре он встанет на ноги. Молодые на удивление живучие.

– Очень рад это слышать. А тебя, полагаю, обрадует то, что мы знаем, где находимся. Мы с Томом произвели два прекрасных наблюдения луны, с Марсом и с Фомальгаутом. Если бы ветер не зашёл чуть сильнее к северу, то мы уже завтра достигли бы островов Дружбы.

– Ради всего святого, ты же не хочешь мне сказать, что мчался по океану сквозь шторм день и ночь, как бешеный бык, сам не зная куда? А если бы ты со всей силы налетел на остров, неважно дружественный или нет, что бы с нами стало, дьявол забери твою душу?

– Как ты знаешь, есть счисление пути, – ответил Джек примирительным тоном. – Может, поедим?

– С преогромной радостью, – воскликнул Стивен, внезапно осознав, что измучен, устал и умирает от голода.

– Так это, у нас есть лучшие куски той курицы, что сдохла, — сообщил Киллик в манере третьесортной пантомимы, так хорошо им знакомой. – И камбузная печь всё ещё горячая, может, вы захотите немного бульона, размочить сухари.

– Бульон и курица, замечательно! – воскликнул Стивен и, когда Киллик ушёл, продолжил:

– Джек, скажи, как бы ты объяснил выражение «задраить люки»?

Судя по пронзительному взгляду, который Джек бросил на Стивена, он едва поверил в то, что над ним не насмехаются, но всё же ответил:

– Прежде всего, я должен сказать, что мы используем слово «люк» в довольно широком смысле, часто подразумевая помимо собственно проёма даже сходной трап – например, говоря «он поднялся по фор-люку», имеется в виду, конечно, вовсе не проём. И в твоём случае это слово обозначает то, чем эти проёмы закрывают – рустерные решётки и крышки. Как тебе теперь прекрасно известно, когда на борт попадает много воды с поверхности моря, с неба или отовсюду одновременно, мы накрываем эти решётки и крышки просмоленной парусиной.

– Думаю, я видел, как это делается, – ответил Стивен.

«Не более пяти тысяч раз», – подумал Джек и вслух продолжил:

– Но если ветер и дождь особенно сильны, мы используем шины – прочные деревянные рейки, которые крепятся к комингсу, такому высокому порогу вокруг люка, и держат парусину натянутой. Некоторые прибивают их гвоздями к палубе, но это плохо, неправильно и недостойно настоящего моряка, поэтому у нас есть прижимные клинья. Завтра утром первым делом покажу их тебе.



У матросов первым делом с утра, начавшегося в самый тягостный час на исходе изнурительной ночи, стало окатывание водой из трюмных и баковых помп и без того мокрых форкастеля, опердека и квартердека, после чего они, полусонные и промокшие, продвигаясь группами от носа к корме, скоблили, драили песчаником, подметали и протирали до относительной сухости палубу; но для некоторых утро началось с перетаскивания Рида, все ещё осоловелого от опиума, в отгороженное продолжение лазарета, где за ним мог присматривать Падин.

Стивен же вёл отсчёт дел именно с начала обычного христианского дня, так что для него первым как раз стало то, что к нему пришёл Оукс с наилучшими пожеланиями от капитана и предложением посмотреть на клинья, про которые они говорили. Мичман больше не был нескладным юношей-переростком, он стал молодым мужчиной, бледным, молчаливым и грозным на вид, но он всё же улыбнулся Стивену и добавил, что доктор сможет увидеть кое-что ещё.

Это «кое-что» означало море с лёгкой рябью волн, цвета берлинской лазури до самого горизонта под бледно-голубым безоблачным небом; солнце только что взошло над океаном на востоке, с противоположной стороны заходила луна, а справа по носу виднелся небольшой куполообразный остров, ещё далёкий, но сиявший зеленью под косыми лучами солнца словно изумруд. Ветер, дувший прямо от него, был таким слабым, что едва шептал в такелаже и не в силах был хоть как-то ощутимо наполнить громаду парусов; тем не менее Стивену показалось, что он доносит запах земли.

– Где капитан, Барбер? – спросил он моряка на переходном мостике.

– На салинге, сэр.

Похоже, что все, кто располагал местом на возвышении и подзорной трубой, были заняты одним и тем же. Ещё не дали команду свернуть гамаки, но подвахтенные уже вышли на палубу по своей воле и стояли там, глядя на остров вдали с огромным удовлетворением, почти не разговаривая. Пробили шесть склянок, и Джон Бремптон, молодой контрабандист и капер из Шелмерстона, из сифианцев, но не такой косный, как его единоверцы, закончил смену у штурвала и, проходя на нос, пожелал доктору доброго утра в своей обычной жизнерадостной манере.

– Доброе утро, Джон, – ответил Стивен. На что тот приостановился и спросил, насколько доктор впечатлён действиями капитана.

– Бьёт без промаха. Мы знали, что он так гонит не забавы ради, и посмотрите – вон корабль!

– Где же? Где?

– Прямо там, рядом с островом. Дядя Слейд углядел его c фор-брам-салинга в подзорную трубу, когда солнце осветило его паруса. Капитана не надуешь, ха-ха! – Всё ещё смеясь, он ухватился за фока-ванты и полез к своему дяде.

– Доброе утро, доктор, – поздоровался Джек, спустившись на палубу по фордуну, его мальчишеская ловкость резко контрастировала с измученным лицом. – Есть новости про Рида?

– С ним всё хорошо, – ответил Стивен. – Лихорадки нет, ощущения неприятные, но без сильной боли; он спокойно лежит в лазарете, с ним мистер Мартин.

– Очень рад, – откликнулся Джек. — Прошу прощения, что был наверху, когда послал за тобой: мы увидели парус. Но ты же пришёл посмотреть на прижимные клинья? Давай спустимся на опердек.

– Может, сначала расскажешь мне, что это за остров и что за парус?

– Ну, это Аннамука, открытая капитаном Куком, в точности там, где он её обозначил.

– Один из островов Дружбы?

– Именно. Разве я не говорил о нём вчера?

– Нет, но мне отрадно это слышать. А что за корабль?

– Он совсем рядом с берегом. С мачты его неплохо видно в подзорную трубу: европейское судно, почти наверняка китобойное – навскидку я заметил не менее двадцати китовых фонтанов.

– Надеюсь, мы к нему подойдём, захватим, а затем высадимся на берег для внимательного изучения островной флоры, фауны и...

– Кофе готов, сэр, – объявил Киллик.

– Давай спустимся, – предложил Джек, и на опердеке показал Стивену ахтерлюк, его комингс и клинья. – Видишь, через это отверстие в клине проходит штырь, и тем самым шина плотно удерживается на месте. Не я это изобрёл, но мой предшественник. Помнишь Эдварда Гамильтона?

– Кажется, нет.

– Да ладно тебе, Стивен. Сэр Эдвард Гамильтон, который командовал «Сюрпризом» во время захвата «Гермионы». Человек, которого уволили со службы за то, что он приказал привязать главного канонира к вантам.

– А это запрещено?

– Конечно же, да. Его защищает патент, как и тебя. Любого другого можно привязать и даже выпороть, но офицера с патентом, старшего или младшего, можно только запереть в каюте до тех пор, пока он не предстанет перед трибуналом. Правда, Гамильтон был в милости у принца Уэльского, поэтому его достаточно скоро восстановили в чине. Есть какая-то причуда судьбы в том, что обоих капитанов «Сюрприза» сначала разжаловали, а потом вернули.

Джек пригласил на завтрак Пуллингса и Оукса, и, так как в этот раз за трапезой было разрешено говорить о служебных делах, они подробно обсудили западные течения, приливы и отливы, неблагоприятный ветер, возможное происхождение и национальную принадлежность корабля вдалеке; поговорили о том, что крайне необходимо пополнить запасы воды, скота, овощей и кокосов на фрегате, а ещё желательно усиленно поработать с такелажем, и стоячим и бегучим; но Джек завёл разговор и о других предметах, отдельно спросив, как дела у миссис Оукс.

– У неё все отлично, спасибо, сэр, – ответил Оукс, покраснев. – Но во время шторма она ударилась о рундук, поэтому хочет побыть какое-то время у себя в каюте.

Стивен извинился и ушёл пораньше; помимо всего прочего, это был самый тоскливый завтрак из всех устроенных Джеком, потому что и хозяин был не в духе, несмотря на появление на горизонте земли, и гости казались подавленными и какими-то неискренними.

Мартин, которого в восемь склянок сменили Падин и девочки, уже стоял у поручней.

– Поздравляю вас с тем, что мы достигли островов Дружбы, и c возможностью обретения достойного приза. Все матросы, поднимавшиеся на грот-брам-салинг, уверяли меня, что это американский китобой, изрядно гружённый спермацетом и, без сомнения, огромным количеством серой амбры. Как вы считаете, капитан планирует прямо подойти к нему, как делал Нельсон, захватить, а затем позволить нам пробежаться по острову? Я очень на это надеюсь!

– Да, и я тоже. Разве кто-то может быть равнодушен к призам? А вдобавок к этому, возможность неделю гулять по Аннамуке — это просто блаженство. Кажется, там обитает очень любопытная кукушка каштанового окраса, а также некоторые виды пастушков, и люди там очень дружелюбные, разве что немного склонны к воровству.

– Слышал, что на островах Дружбы есть какая-то сова, – начал Мартин.

– Вон фонтан! – закричал Стивен, одновременно со многими другими сюрпризовцами: направленная вперёд одиночная струя в ста ярдах с наветра сменилась вздыбившейся чёрной спиной кита, который повернулся и ушёл на глубину – старый одинокий самец с рваным хвостом.

– Вы сказали сова, Натаниэль Мартин? Сова в Полинезии? Поразительно.

– Я слышал об этом из авторитетного источника. Кстати, вот идёт боцман, он бывал на Тонгатапу, это недалеко отсюда. Мистер Балкли! – крикнул он, наклонившись к шкафуту. – Вы видели на Тонгатапу сов?

– Сов? Да Бог с вами, сэр, – ответил боцман своим зычным голосом. – Было там одно дерево, рядом с тем местом, где мы набирали воду, так на нём сидело столько сов, что не поймёшь, где совы, а где само дерево. Пурпурные совы.

– А уши у них были, мистер Балкли? – спросил Мартин, но как будто сомневаясь в том, что стоило задавать такой вопрос.

– Не могу вам в этом поклясться, сэр, боюсь соврать, если скажу да или нет.

– С ушами или без, – произнёс Стивен некоторое время спустя, — боюсь, пройдет ещё много времени, прежде чем мы увидим и приз, и пернатых. Капитан Обри почти сразу употребил это зловещее и неприятное слово «пока» – «пока корабль видно с определённой высокой точки». За завтраком он объяснил мне, что дело не только в ветре, бризе, этом болезненном нерешительном зефире, который дует на нас прямо с острова, но в дополнение к встречному и, вероятно, временному отливу есть ещё постоянное течение, которое относит нас на запад. Он сказал – вполне возможно, что нам придётся лавировать туда-сюда, постепенно отдаляясь, несмотря на все наши усилия – посмотрите, как матросы круче брасопят рей и подтягивают булини. Какое усердие! Они в восторге от приза.

– Я тоже, – ответил Мартин. – Не то чтобы меня можно было назвать почитателем Маммоны, но призовые деньги — это другое дело, я чувствую себя как тигр, который однажды отведал человеческой крови. И всё же надеюсь, что капитан подшучивал над вами точно так же, как почти наверняка боцман надо мной сейчас.

– Вполне возможно; но я помню, что нам уже как-то приходилось дрейфовать или лавировать туда-обратно, пытаясь войти в порт, а то и выбраться из него – по целым неделям, страдая от голода, жажды и досады. Но давайте не поддаваться унынию: допустим, что завтра мы подойдём к берегу, перебьём всех китобоев до единого, заберём их груз и направимся с нашими сачками для ловли бабочек и коробочками для образцов в эти изумрудные заросли.

«Сюрприз» тихонько шёл вперёд, двигаясь под углом к Аннамуке, и, когда они с Мартином стояли, перегнувшись через борт и глядя на воду, которая теперь стала ярко-синей с более светлыми участками то тут то там на гладкой поверхности, и обсуждали прежние экспедиции и надежды на новые в ближайшем будущем, Стивену показалось, что рядом с ним снова старый добрый Мартин, открытый и искренний. Стивен не мог точно сказать, когда тот успел измениться, возможно, это было связано с появлением достатка или семейными заботами, ревностью или причинами ещё не заметными; как бы то ни было, связывавшие их в прошлом тесные дружеские узы ослабли. Однако этим утром они болтали без остановки. Увидели незнакомую крачку и обсудили её сходство с известными им видами; заметили кого-то очень похожего на альбатроса Лейтема, но чересчур далеко; солнце тем временем начинало припекать всё сильнее.

Один раз их отвлекли, когда спускали шлюпку, чтобы тянуть нос корабля, если не хватит хода для поворота оверштаг; в другой раз их попросили пройти дальше в корму, чтобы натянуть тент.

– Сегодня отличный день для миссис Оукс, чтобы подышать воздухом, – заметил Стивен. – Она не появлялась на палубе с тех пор, как поднялся ветер: ей, кажется, не повезло удариться головой во время непогоды, поэтому приходится оставаться в каюте. Я спросил Оукса, надо ли её осмотреть, но он ответил, что это всего лишь синяк и лихорадка – без сомнения, из-за внезапного крена.

– Мерзавец, — произнёс Мартин с тихой яростью, совершенно переменившись в лице. – Чёртов щенок, он её бьёт.



Капитан Обри их не разыгрывал. День за днём «Сюрприз» лавировал против ветра, и иногда, по прихоти прилива или из-за усиления ветра, ему удавалось подобраться поближе, так что корабль у берега Аннамуки было видно даже с палубы, но ночью мёртвый штиль возвращал их обратно.

И хотя сокращение запасов продовольствия вызывало беспокойство, Джек не хотел уходить на Тонгатапу, имея перед глазами возможный приз. Матросы, а тем более офицеры Королевского флота чрезвычайно любили призовые деньги, единственной доступный им способ добыть себе состояние. Но это было ничто по сравнению с всепоглощающей каперской страстью, когда захват добычи стал стилем жизни и единственным смыслом существования. Поэтому команда «Сюрприза» управляла кораблём с величайшим вниманием к любому изменению ветра, предвосхищая приказы и держа как можно полнее несмотря на то, что с течением часов и дней вероятность того, что далёкий китобой станет их законной добычей, неуклонно таяла. А тот демонстрировал раздражающую невозмутимость и явно не был расположен сбежать под покровом ночи: каждое следующее утро он по-прежнему оказывался на месте, реи подняты, паруса привязаны. Хорошее настроение на «Сюрпризе» сменилось чем-то похожим на беспокойное недовольство, с угрозой дальнейшего его нарастания.

Вечером в четверг после построения миссис Оукс снова появилась на палубе, усевшись на своё обычное место у гакаборта. Под глазом у неё красовался старый синяк, который по краям уже стал жёлто-зелёным, а чтобы прикрыть голову, она обернула вокруг неё кусок ткани — ветер был такой, что пришлось взять все рифы на марселях.

– Надеюсь, у вас всё хорошо, мэм, – поприветствовал её Стивен, кланяясь. – Мистер Оукс сказал, что вы неудачно упали, мне следовало зайти к вам, но он отговорил меня.

– Жаль, что вы не пришли, дорогой доктор, – ответила она. – Мне было ужасно скучно. У меня не было причин соблюдать постельный режим, это всего лишь жалкий гнусный синяк. Но даже если бы мне не пришлось оставаться в каюте из-за ужасной погоды, я считала, что не могу появляться на людях в таком виде – я же не кулачный боец. Я бы и сейчас не вышла, если бы не стало темнеть.

Джек пришёл на корму, задал несколько вежливых вопросов и вернулся к своим попыткам хоть как-то продвинуться вперёд против ветра, несмотря на крайне неблагоприятные обстоятельства. Появились Мартин, Пуллингс и Уэст; они довольно оживлённо общались, но Стивену показалось, что, хотя их взаимная неприязнь или, по меньшей мере, напряжение между ними возросло, то их внимание к Клариссе уменьшилось в той же степени, что и её привлекательность. Она же, в свою очередь, была исключительно мила с ними всеми и удивительно обаятельна.

При последующем размышлении это объяснение показалось ему слишком простым. Среди команды наблюдалось и ещё одно явление, наилучшим определением для которого, пожалуй, было бы «недостаток обходительности»; но Стивен не мог сказать, с чьей именно стороны. Как не мог и припомнить конкретных проявлений.

Но такое впечатление у него создалось, и на следующий день оно усилилось не только из-за тона офицеров, но и поведения некоторых матросов. Хотя многие, даже большинство, улыбались Клариссе с прежней искренней теплотой, на лицах некоторых читался вопрос, недоумение и даже показное отсутствие эмоций.

Однако главным событием наступившего дня стала замена всех парусов по порядку на такие же, но из более тонкой парусины. Джек Обри предугадывал перемены погоды, как кошка, и барометр подтверждал его смутные предчувствия, но пока он не мог точно предсказать направление ожидаемого ветра и, чтобы не разочаровывать матросов, просто отдал распоряжения. А поскольку полный гардероб «Сюрприза» содержал более тридцати парусов, их замена требовала большой работы. Зачем это делалось, Стивен понять не мог – ему и нынешнее убранство корабля казалось более чем подходящим – но вот что он видел и прекрасно осознавал, так это то, что в отсутствие капитана на палубе там стало гораздо больше разнородных проклятий, а также препирательств, споров и неохотного подчинения — такое бывает на каперах, но для Королевского флота редко и опасно.

Доктор также заметил, что на одного матроса, искоса смотрящего на Клариссу, приходилось с полдюжины тех, кто неприязненно поглядывал на Оукса. И всё же это была не вахта Оукса, когда Джек занимался измерениями солёности воды, перегнувшись через борт вместе с Адамсом, и услышал, как в ответ на крик «Лопни твои глаза, ты что, не знаешь, что сначала надо продеть шкимушку?» с фор-салинга негромко, но вполне отчётливо произнесли: «Да кому какое к чёрту дело, что ты там сказал». Джек поднял глаза и распорядился: «Мистер Уэст, запишите его имя», после чего вернулся к своей работе.

Ветер, который он ждал, подул с юга, прямо по траверзу фрегата, в конце предполуденной вахты. К тому времени, как матросам дали сигнал к обеду, вода пела у борта, палуба наклонилась градусов на десять-двенадцать, и общее настроение тоже сменилось на смех и веселье.

К тому времени, как матросы закончили трапезу, остров стал гораздо ближе, настолько, что занимал уже одну восьмую горизонта, и они увидели, что большое прекрасное пахи, двухкорпусное судно с рубкой, отчаливает от берега, поднимает свой огромный заострённый парус и выходит, чтобы встретить их на контргалсе.

– Киллик, – позвал Джек. – Достань мою коробку с красными перьями, сундук с подарками для островитян и всё, что у нас осталось из сладостей.

– Сэр, – доложил Оукс. – С топа передают, что на борту белый человек.

– В мундире?

– Да, сэр, и при шляпе.

– Превосходно, мистер Оукс, благодарю. Киллик, самый лёгкий мундир, какой найдешь, скребок номер три и пару чистых парусиновых штанов. И позови капитана Пуллингса. Том, ты знаешь островитян южной части Тихого океана не хуже меня. Они существа очаровательные, но никому не дозволяется спускаться на нижние палубы, за исключением тех, кого я приглашу к себе в каюту, и всё съёмное на палубе должно быть намертво прикручено, даже якорь. Доктор, кто из нашей команды, по вашему мнению, лучше всех владеет языками Южного моря, и в то же время достаточно смышлён, если такое возможно?

– Есть боцман, но, возможно, для переводчика он слишком склонен пошутить. Я бы предложил Оуэна, или Джона Бремптона, или Крэддока.

Тому Пуллингсу едва хватило времени придать кораблю достойный вид; капитан в безупречно чистых штанах провёл на безупречно чистой палубе не более пяти минут, как летящее подобно птице пахи оказалось на расстоянии окрика. «Сюрприз» лёг в дрейф, обстенив грот-марсель, а пахи, в согласии с морским этикетом, обогнуло его корму и подошло вплотную к подветренному борту.

Снизу на них глазели улыбающиеся бронзовые лица, среди которых белело одно, явно взволнованное; молодая женщина бросила на палубу пучок какой-то пахучей травы; подали фалрепы, и на борт поднялся белый мужчина в сопровождении островитянина.

– Полагаю, вы капитан Обри, сэр? – произнёс белый, проходя вперёд и снимая шляпу. – Меня зовут Уэйнрайт, я капитан китобоя «Дэйзи», а это младший вождь Пакиа, он замещает вождя Терео. Он привёз вам в дар рыбу, фрукты и овощи.

– Очень любезно с его стороны, —сказал Джек, улыбаясь Пакиа, высокому, дородному молодому человеку, украшенному татуировками и блестящему от масла; тот в ответ тоже улыбнулся со всей возможной приветливостью.

– Сердечно поблагодарите его от меня, пожалуйста. Ничто не обрадовало бы нас сильнее. – Представив своих офицеров и попросив Тома Пуллингса поднять подарки на борт, капитан продолжил:

– Желаете пройти в мою каюту?

В каюте Киллик подал какие-то маленькие круглые свежевыпеченные пышки, намазанные джемом, и мадеру; после обмена несколькими ничего не значащими фразами Джек выдвинул ящик стола и показал Уэйнрайту пучок красных перьев, спросив как бы между делом:

– Это подойдёт?

– О Боже, да, – произнёс Уэйнрайт.

– О Боже, да, – повторил Пакиа.

Джек вручил их ему, вместе с куском алой материи и маленьким увеличительным стеклом. Пакиа поднял дары ко лбу – на его лице читалось явное удовольствие – и произнёс длинную речь на своём языке.

– Боюсь, я не понимаю вас, сэр, – ответил Джек, внимательно выслушав.

– Пакиа выражает надежду, что вы сойдете на берег. Он не говорит по-английски, но способен повторить последние услышанные слова с удивительной точностью.

– Пожалуйста, передайте ему, что я буду счастлив сойти на берег, чтобы пополнить запасы воды и приобрести свиней, кокосы и ямс, а также прогуляться по этому прекрасному острову.

Уэйнрайт перевёл его слова, добавив сообразных любезностей, и продолжил:

– Что касается меня, то я буду счастлив вашему визиту. У меня очень важные сведения для вас, а помимо этого, мой собственный корабль отчаянно нуждается в плотнике, его помощнике и конопатчике. Как только я увидел приближающийся «Сюрприз», то сказал Каннингу: «Боже мой, мы спасены».

– Откуда вы знали, что это «Сюрприз»?

– Храни вас Боже, сэр, эту высоченную грот-мачту ни с чем не спутаешь, а вообще мы с вами не раз совместно ходили по Ла-Маншу и в Вест-Индию. Я часто бывал у вас на борту в Средиземном море с сообщениями от флагмана. Я отслужил своё мичманом и штурманским помощником, в девяносто восьмом меня произвели в лейтенанты, но так и не дали назначения, поэтому в конце концов я дошёл до торгового флота.

– Как и многие первоклассные офицеры, — сказал Джек, пожимая ему руку.

– Вы очень добры, сэр, – ответил Уэйнрайт. – Раз вы решили сойти на берег, может, я останусь на борту, сообщу вам свои важные новости, а затем покажу проход между рифами, а Пакиа тем временем отвезёт своих людей обратно на пахи. Они могут создавать неудобства на палубе, когда дело доходит до тонкой работы, вроде маневрирования в фарватере и отдачи якоря.

Всё это время молодой вождь, преодолевая свою природную жизнерадостность, сохранял серьёзный вид, соответствовавший его статусу, незаметно пересчитывая полученные перья и разглядывая их и ткань через лупу, о назначении которой он сразу догадался. А вот на палубе серьёзных не было, за исключением Сары и Эмили. Как только рыба, ямс, сахарный тростник, бананы и плоды хлебного дерева подняли на борт, за ними последовало большинство островитян, оставив всего пару человек следить, чтобы суда не бились бортами. Все сюрпризовцы, которые хоть немного владели полинезийским (а по меньшей мере с десяток говорили на нём достаточно свободно), начали общаться с прибывшими, так же как и те, кто языка не знал – но им приходилось довольствоваться громогласным ломаным английским: «Мой любит ам банан. Хорош. Хорош.» Были среди прибывших три молодых островитянки, которые успели намазаться свежим маслом, отчего их обнажённые торсы обрели чарующий блеск, и украситься ожерельями из цветов и акульих зубов; но матросы не решались приставать к ним в присутствии офицеров, да и женщинам, похоже, было отлично известно про разницу в чинах. Одна общалась исключительно с Пуллингсом,облачённым в прекрасный синий мундир; другая с Оуксом и Клариссой, а третья прилипла к Стивену и, сидя рядом с ним на орудийном станке, развлекала его, весело и непринуждённо рассказывая о каких-то недавних событиях, то и дело смеясь и хлопая его по колену. По частому повторению некоторых фраз Стивен сообразил, что она подробно излагает ему какой-то разговор: «И я ему сказала... а он мне сказал… а затем я ответила... Ох, сказал он». Какое-то время доктор не возражал против её жизнерадостного щебетания, но вскоре препроводил её, продолжающую болтать, на бак, откуда за происходящим с явным недовольством наблюдали девочки (которых уже нельзя было назвать малышками, особенно теперь, когда они начали стремительно расти). Джемми-птичник не велел им говорить «чёрные козявки», потому что это невежливо, но именно эти слова они сейчас бормотали время от времени. Стивен сказал, что им следует сделать реверанс, а если юная леди пожелает прикоснуться к их носам, то придётся потерпеть. Что собственно девушка и сделала, как нечто само собой разумеющееся, очень аккуратно, слегка наклонившись вперёд; а затем обратилась к ним на полинезийском. Выяснив, что они её не понимают, она от души рассмеялась и вручила Эмили одно из своих ожерелий, а Саре — перламутровую подвеску, и продолжила болтать, показывая то на остров, то на топ мачты, и часто хихикая.

Затем на палубу вышли Джек, Уэйнрайт и Пакиа, и молодой вождь обратился к людям с неожиданной властностью. Островитяне начали покидать корабль, и Парсонс, один из тех, кто говорил на языке Южных морей, тихонько сказал Стивену:

– С вашего позволения, сэр, та молодая женщина стащила у вас платок, когда вы засмотрелись на мачту. Сказать ей, чтоб вернула?

– Неужели, Парсонс? – воскликнул Стивен, похлопав себя по карману. – Ладно, оставь. Это был всего лишь какой-то старый драный лоскут, мне не жаль его для такого прелестного существа. «Но», – добавил он про себя, – «она также забрала мой маленький ланцет, а это уже достойно сожаления».

Пахи оттолкнулось, поймало ветер и с удивительной скоростью заскользило по направлению к берегу, почти не оставляя следа на воде и, благодаря двум широко разнесённым корпусам, практически не кренясь. Помимо скромных подарков, сделанных по доброй воле, на нём уплывали пять носовых платков, один карманный ланцет, две стеклянные бутылки (одна из которых с цветной пробкой), одна табакерка, пять железных и два деревянных кофель-нагеля; но всё привезённое островитянами в дар во много крат перевешивало потери, так что никто, за исключением хозяина украденного табака, не испытывал ни гнева, ни возмущения.

– Итак, сэр, – начал Уэйнрайт, когда они с капитаном вернулись в каюту. – Я должен сообщить вам, что английский корабль и несколько английских моряков удерживаются на острове Моаху, который расположен к югу...

– Я знаю, где он находится, – перебил Джек. – Но точной карты у меня нет.

– Пожалуй, начну с того, что мои наниматели владеют шестью судами, из которых одни промышляют китов, а другие скупают меха в заливе Нутка и севернее, и эти корабли часто договариваются о встрече на Моаху, и ещё многие так делают, потому что это удобно: можно обновить припасы и обменяться новостями или распоряжениями владельцев перед тем, как суда из Нутки отправятся дальше в Кантон, а остальные вниз по Южному океану, продолжая свой китобойный маршрут, прямо на юг, иногда в обход Сиднея, к Земле Ван-Димена и дальше. Если у торговцев мехом дела в первый сезон не задались, то они остаются там, чтобы вернуться в самом начале следующего, до того, как американцы обогнут мыс Горн. Большую часть года, когда дуют северо-восточные пассаты, мы заходим в Иаху; но все остальное время мы стоим в Пабэе, на севере.

– Можете мне примерно его набросать? – попросил Джек, передавая карандаш и бумагу.

– Для Моаху это нетрудно, – ответил Уэйнрайт и изобразил большую восьмерку с широким перешейком. – С севера на юг насчитывается около двадцати миль. Меньшая доля сверху с гаванью Пабэй на северо-востоке – это территория Калахуа. Разделяет эти две окружности очень неровная гористая местность, обросшая по обеим сторонам лесами. Южная доля принадлежит Пуолани. По закону она является королевой всего острова, но несколько поколений назад северные вожди взбунтовались, и теперь Калахуа, который перебил всех остальных вождей на севере острова, утверждает, что он полноправный король всего Моаху, потому что Пуолани ела свиное мясо, а это для женщин табу. Все считают это обвинение вздором. Конечно, она ест куски плоти вражеских вождей, убитых в бою, согласно обычаю, но она очень религиозна и никогда бы не прикоснулась к свинине. Как видите, сэр, это война между севером и югом. Судовладельцы просили нас держаться подальше от этих дел, потому что нам приходится пользоваться обоими портами – и Пабэем на северо-востоке, с хорошей гаванью в глубоком заливе и с ручьём в её вершине, когда дуют влажные южные ветра, и Иаху на юге, на территории Пуолани, когда из-за пассатов из Пабэя очень сложно выбраться. Что до меня, я бы поддержал Пуолани, которая всегда была к нам добра и верна своему слову, и в конце концов, она просто бедная слабая женщина, а Калахуа мерзкое ничтожество, которому нельзя доверять.

Силы были практически равны, и обе стороны обращались с нами учтиво; но когда мы пришли в Пабэй в последний раз, чтобы присоединиться к нашим кораблям – «Трулав» капитана Уильяма Харди и «Хартсиз» Джона Трумпера – я понял, что ситуация изменилась. При Калахуа теперь была группа каких-то европейцев, некоторые вооруженные мушкетами, и он поссорился с обоими нашими капитанами. Он хотел, как он выразился, позаимствовать их пушки, но не просил об этом напрямую и не настаивал, пока Харди не оказался в затруднительном положении, потому что ему пришлось кренговать корабль из-за открывшейся течи. Когда я появился, капитаны всё ещё пытались тянуть время, но к тому моменту Калахуа под тем или иным предлогом – кража, прелюбодеяние, прости Господи, прикосновение к табуированным фруктам или деревьям – схватил бóльшую часть их людей, и когда я пришёл к нему с визитом, он заявил, что корабли не получат ни воды, ни припасов, а матросов не освободят, пока его требования не будут удовлетворены. Было в его поведении что-то странное, лживое и чересчур самоуверенное; он постоянно откладывал наши встречи – то он в отлучке, то спит, то не в духе.

И как-то раз, когда он действительно отправился в горы со своими европейцами, на горизонте появился наш четвёртый корабль – «Кауслип», капитана Майкла Мак-Фи. Я просигналил им, чтобы не входили в залив, и отправил одного из наших матросов-гавайцев к Мак-Фи с просьбой пополнить запасы воды в Иаху на территории Пуолани, если это необходимо, а затем что есть духу мчаться в Сидней, чтобы рассказать, как с нами обошлись.

До того как Калахуа вернулся, в порт прибыли два больших пахи, одно из которых принадлежало моему старому другу, близкому другу, вождю Оаху, последнему из молокаи с Сандвичевых островов, и я узнал, почему Калахуа был так самоуверен. Он ждал прибытия «Франклина», мощного приватира с двадцатью двумя девятифунтовками, который ходил под американским флагом, но с командой из канадских и луизианских французов. И в самом деле, хотя Калахуа скрывал от нас своих белых знакомцев, мне случалось их видеть, и они определённо общались между собой по-французски, а заметив меня, переходили на чертовски странный английский. Я узнал, что владелец приватира, француз, заходил на Гавайи нанять матросов, но не умел держать язык за зубами и постоянно болтал, поэтому рассказал красотке с Маркизов, которая сама наполовину француженка, что Калахуа не стоит и понюшки табаку, мерзкий тип, насквозь лживый, и как только обе стороны, север и юг, всерьёз ослабят друг друга, Калахуа пристукнут, боевые каноэ Пуолани, её главную силу, разнесут парой залпов, и Моаху по воле народа и тех уцелевших вождей, которые понимают, что для них лучше, будет объявлен французским владением. Местных научат кричать «Вив лямперёр[14]», что будет вполне логично, потому что корабль был снаряжён на деньги французского правительства. Но как только война закончится, там установится совершенно другой порядок, со всеобщим равенством, общей собственностью, справедливостью, миром и достатком – и всё будет решаться совещательно.

– Это придает делу совершенно другой оборот, – произнёс Джек, с большим облегчением подумав о Стивене.

– Так и есть, сэр. Поэтому я поставил дозорного в ожидании «Франклина». С «Трулав» ничего поделать было нельзя, его кренговали прямо в деревне, так что даже прилив бы не помог. Но мы с Трумпером, капитаном «Хартсиза», по мере возможностей подготовили наши корабли, хотя они были снаряжены, как обычные торговые суда. Тем же вечером дозорный спустился, крича, что вблизи берега под малыми парусами идёт корабль, направляющийся в залив. Мы задержались там так надолго, что уже вернулись пассаты; ветер был северо-восточным, но, слава Богу, достаточно северным, чтобы мы смогли протиснуться мимо южного мыса, идя в крутой бейдевинд. «Хартсиз» шёл первым и отделался всего парой дыр в марселях, но «Франклин» нёсся полным ходом, не жалея рангоута, разбрасывая носовую волну шириной с фок и стремительно сокращая дистанцию стрельбы. «Дэйзи» никогда не была скоростным судном; они дали по нам бортовой залп, которым убили нашего плотника, его помощника и разнесли вдребезги шлюпки на рострах. Такого разрушительного залпа мне раньше видеть не приходилось, и я подумал, что если так пойдёт, мне придётся сдаться. Но нам повезло: его следующий залп пролетел у нас над головами, и, пока они перезаряжались – по вашим меркам, сэр, чертовски медленно, я бы сказал, – я с удовлетворением увидел, как их фор-стеньга падает за борт. Мне хочется думать, что это мой выстрел из ретирадного орудия перебил бакштаг, но более вероятно, что это случилось из-за непомерного давления парусов. Как бы то ни было, он привёлся к ветру и не приказал рулевым преследовать меня по извилистому проходу между рифами.

Тем временем фрегат продвигался вперёд, и Уэйнрайт, взглянув на берег, произнёс:

– Кстати о проходах, сэр; наверное, мне стоит показать вашему рулевому, где тут рифы: мы совсем рядом, а за пахи следовать не стоит – они даже не представляют, какая у нас осадка.

На палубе Джек осознал, что они действительно очень близко подошли к рифу. На русленях обоих бортов стоят лотовые; Дэвидж с фор-марса-рея дает указания; Пуллингс поставил матросов на брасы и фалы, а якорь вывешен.

– Капитан Уэйнрайт проведёт корабль, — сообщил Джек Пуллингсу, и Уэйнрайт, руководствуясь знакомыми ориентирами, с таким знанием дела начал выполнять сложнейшие манёвры, что у всех отлегло от сердца.

Точнее, у всех, кроме медиков и Клариссы Оукс: она даже не предполагала наличия какой-либо опасности и была всецело увлечена приближающимся берегом, этим сияющим коралловым островом с кокосовыми пальмами, наклонёнными в разные стороны, чьи листья будто струились с безмерным изяществом, c деревней из многочисленных маленьких домиков среди беспорядочных полей и садов, и тропой, ведущей в зелень леса. В свою очередь, подзорные трубы Мэтьюрина и Мартина были прикованы к китобойному судну, которое стояло, сильно накренившись, близко к берегу; вдоль одного из бортов были устроены подмостки.

– Кажется, это обыкновенный стáрик[15], – заявил Стивен. – Я видел его на воде.

– Как вы можете говорить такое, Мэтьюрин? – откликнулся Мартин. – Обыкновенный стáрик в этих широтах?

– Он совершенно точно из чистиковых, — продолжал Стивен, наблюдая за стремительно вспорхнувшей птицей. – И я убеждён, что это обыкновенный стáрик.

– Смотрите, смотрите, – закричал Мартин. – Он кружит над кораблём. Садится на фор-марс!

Фрегат миновал рифы и теперь плавно скользил по направлению к китобою. Уэйнрайт повернул корабль носом к ветру и крикнул: «Отдавай!». Якорь с плеском упал в воду – о, какой долгожданный звук — и «Сюприз» теперь медленно смещался по мере нарастания прилива, вытравливая якорный канат на нужную длину, чтобы оказаться на достаточной глубине в пять саженей так близко от китобоя, что птицу на мачте стало отчётливо видно; она смотрела на них с очевидным любопытством.

– Если вы поедете и отобедаете со мной, сэр, – сказал Уэйнрайт, – я смогу закончить свой рассказ. Сожалею, что не могу пригласить ваших офицеров – но моя каюта на «Дейзи» забита наиболее ценными тюками с «Трулав», так что там едва хватит места для двоих.

– С превеликим удовольствием, – ответил Джек. – Но сначала не могли бы вы попросить Пакиа сказать своим людям, что они не должны подниматься к нам на борт без его разрешения? Мистер Дэвидж, мою гичку. Капитан Пуллингс, я отправляюсь на китобой; покупать всякие диковинки запрещено, пока корабль не пополнит запасы продовольствия.

Пока спускали шлюпку, к нему с переходного мостика обратился Стивен:

– Капитан Обри, сэр, взываю к вам – та птица на китобое, на краю передней площадки — то есть марса — то есть фор-марса — это обыкновенный стáрик?

– Ну, – ответил Джек, разглядывая птицу. – Я не эксперт в таких вещах, как вам известно. Но похоже, она и впрямь выглядит староватой. Её можно есть?

– Конечно, это обыкновенный стáрик, доктор, – сказал Уэйнрайт. — Это Агнес, она принадлежит нашему хирургу. Он вырастил её из яйца. Если хотите отправиться с нами, он наверняка будет счастлив вам её показать.

– Не хочу вам сейчас докучать, сэр, – ответил Стивен. – Но у меня есть свой маленький ялик, и, если вы позволите, я бы навестил этого джентльмена попозже в течение дня.



– Ну что, сэр, немного шкварок?

– Благодарю, – ответил Джек, протягивая тарелку. – Как же я люблю жареную свинину.

– Итак, оставив «Франклин» за кормой, мы понеслись как могли быстро, чтобы догнать «Хартсиз»; но получалось не слишком хорошо, потому что тот несчастный залп капера попал по нам при сильном крене, изрядно ниже ватерлинии, так что на правом галсе вода начинала хлестать внутрь в три ручья, стоило нам поставить что-то помимо наглухо зарифленных марселей. К тому же той ночью погода сильно испортилась. Мы так и не обнаружили «Хартсиз», хотя продолжали идти на всех парусах, которые могли себе позволить, откачивая воду весь день и большую часть ночи. Нам удалось кое-как завести пластырь на самые худшие пробоины, а остальные забить изнутри, но бурное море за какие-то дней десять уничтожило все плоды нашей работы, а команда валилась с ног от усталости, поэтому мне пришлось идти на Аннамуку. Но я очень надеялся, что «Хартсиз» достигнет Сиднея.

– Так и вышло, – сказал Джек. – И после их доклада меня отправили сюда, чтобы разобраться с этим. Я проследую на Моаху со всей возможной поспешностью.

– Неужели, – воскликнул Уэйнрайт, отложив вилку и нож и глядя на капитана Обри во все глаза. – Бог мой, неужели это правда? Я необыкновенно рад за тех несчастных, что нам пришлось оставить, и за моих судовладельцев, конечно. «Трулав» – прекрасное новое судно, построенное в Уитби, с ценным грузом на борту, помимо того, что нам удалось забрать. Можно мне отправиться с вами? «Дэйзи» не может нести тяжёлые орудия, но я знаю эти моря и этих людей, я говорю на их языке, у меня в команде девятнадцать первоклассных матросов и ещё офицеры.

– Это очень любезное предложение, – ответил Джек. – Но в таких делах всё решает скорость. В нескольких градусах к северу постоянно дуют сильные пассаты, а «Сюрприз» лучше всего идёт круто к ветру. В этих широтах мы, согласно счислению, проходили за сутки больше двухсот миль, день за днём – боюсь, «Дэйзи» такое не под силу, даже если бы она была в пригодном для плавания состоянии.

– При ветре с раковины она делала семь узлов, – заметил Уэйнрайт. – Но я должен признать, что это не идёт ни в какое сравнение с вами.

– Надеюсь, поймаю его на якоре, – сказал Джек. – Кажется, вы упомянули, что моряк из их капитана посредственный?

– У меня сложилось такое впечатление, сэр. Мне говорили, что до этого он не выходил в крейсирование, и что он больше по теориям и наукам.

– Тогда, чем раньше мы его окоротим, тем лучше. Пусть у нас не будет никаких революций доброхотов, никаких гуманистов, чёртовых новых порядков и панацей. Вспомните этого ужасного Кромвеля и подлых вигов во времена несчастного короля Якова, а он, кстати, тоже был отличным моряком. Но скажите, насколько сильные у вас повреждения?

– О, сэр, – ответил Уэйнрайт, просветлев лицом. – Сомневаюсь, что для опытного плотника и его команды там работы больше, чем на день – всё не так плохо, как мы думали, и ещё надо залатать одну шлюпку, чтобы держалась на воде.

– Тогда, если вы прикажете позвать старшину моей гички, я отправлю его за мистером Бентли, он мастер по части сломанных книц и затыкания дыр от ядер.



* * *



Доктор Фальконер, хирург с «Дэйзи», пришелся Стивену и Мартину по душе. Он оставил доходную практику в Оксфорде, как только заработал себе скромное состояние на чёрный день, и отправился по морям на различных судах своего кузена ради натурфилософии. Главной его радостью были вулканы и птицы, но он старался ничего не пропускать – на севере препарировал нарвала и белого медведя, а далеко на юге морского слона. И всё же он не утратил интерес к медицине, теоретической и практической, и, пока два судна верповали по заливу, чтобы встать борт о борт для удобства плотников, в какой-то момент дискуссия перешла с орнитологии на гидрофобию: научная точка зрения на неё, известные им случаи и возможное лечение.

– Помню одного крепкого парня лет четырнадцати, который поступил в лечебницу, потому что месяц назад его укусила бешеная гончая. Смотрите, вон желтоклювый фаэтон. На следующий день после укуса он отправился к морю, и его туда окунули со всей суровостью, которая обычно практикуется при таких неприятных процедурах. На место укуса после морского купания наложили обычный липкий пластырь, и за месяц рана практически зажила за исключением небольшого участка длиной не более дюйма, а шириной примерно в одну десятую, и вполне зарубцевалась. За пять дней до поступления на лечение он начал жаловаться на давление в висках и головную боль, а через два дня у него появилась гидрофобия. К моменту госпитализации болезнь уже успела значительно развиться. Ему дали пилюлю из скрупула мускуса и двух гранов опиума, затем каждые три часа давали смесь из пятнадцати гранов мускуса, одного – сульфата ртути и пяти – опиума; в шейные позвонки втирали концентрированную ртутную мазь, а в горло две унции лауданума и пол-унции ацетата свинца. Но от этого у него начались судороги, и повторялись всякий раз, даже если ему прикрывали глаза салфеткой. Поэтому втирание заменили на пластырь с толчёной камфорой, пол-унцией опиума и шестью драхмами конфекцио дамокритис.

– И каков был результат? — спросил Стивен.

– Развитие болезни как будто приостановилось, но вечером все симптомы вернулись в ещё более тяжёлой форме. Ему дали то же лекарство в семь, а в восемь применили пять гран опиума уже без мускуса и сульфата ртути. В девять ему в плечи снова втёрли унцию ртутной мази, а в кишечник влили пол-унции лауданума и шесть унций бульона из баранины, но всё без толку. Затем ему дали ещё бóльшую дозу опиума, но эффекта от неё было так же мало, как от предыдущей, и той же ночью он умер.

– Увы, у меня тоже были очень похожие случаи, – произнёс Стивен. – За исключением одного – в Утерарде в Западном Коннахте, когда две бутылки виски, выпитые в течение дня с установленным интервалом, оказали радикальное лечебное воздействие.

– Не мне говорить о лекарствах в присутствии двух докторов медицины, – вмешался Мартин. — Но я однажды наблюдал применение примочки из половины унции хлорида аммония, десяти драхм оливкового масла, шести драхм масла амбры и десяти драхм лауданума.

Корабли упруго соприкоснулись с глухим стуком. Мартин заговорил громче, чтобы перекрыть крики моряков и смех с каноэ островитян, которыми кишело море, некоторые даже везли с собой детей, несмотря на риск быть раздавленными между судами.

– Концентрированная ртутная мазь на плечи и спину, как и у доктора Фальконера, а чтобы вызвать слюноотделение, в рот пациента вдували дым киновари...

Над их головами раздался свисток боцмана – пронзительный приказ всем срочно явиться на палубу, за которым последовал хриплый рёв: «Все наверх, все на корму, живее, живее, сони». Затем голос Пуллингса «Тишина везде!», и после паузы заговорил капитан:

– Матросы, мы должны отправиться на север, как только будут пополнены запасы воды и продовольствия. Набирать воду мы начнём немедленно, затем вечером половина каждой обеденной группы может отправиться на берег. Завтра мы закончим с водой и начнём закупать припасы, и завтрашним вечером в увольнение может пойти вторая половина. На следующий день утром докупим остатки, и с началом отлива мы должны отправиться в путь. Нельзя терять ни минуты.





Глава шестая


Ночь была безлунной и малооблачной, но вдоль всего берега в темноте, радуя глаз, тлели угли, вспыхивавшие при каждом дуновении ветра с моря; это были остатки костров, вокруг которых моряки «Сюрприза» и «Дэйзи» вместе с островитянами танцевали и пели с таким жаром, что эхо разносилось по всей округе, и в конце концов Джек со Стивеном отложили смычки и занялись сначала перемалыванием зёрен и приготовлением кофе на спиртовке (потому что Киллик находился среди уволенных на берег, а камбузная печь на спящем корабле была потушена), а затем игрой в бэкгаммон.

Когда каждый выиграл по паре раз, они перекусили мелкими, необыкновенно ароматными бананами, гора которых лежала на подносе, и Джек после некоторого размышления заговорил:

– Как тебе известно, когда мы покидали остров Норфолк, на тендере мне доставили некоторые распоряжения. Я не говорил о них до настоящего времени, потому что, в отличие от большинства моих приказов, не считая сугубо флотских, в них не было упомянуто твоё имя. Там не было сказано: «Посоветуйтесь с доктором Мэтьюрином». Тем не менее в них было изложено не только то, что с британскими кораблями и моряками дурно обращаются на Моаху, как ты уже знаешь, но ещё и то, что на острове есть две враждующие стороны, более-менее равные по силам, и после решения проблемы с кораблями, или, скорее, дополнительно к этому, я должен поддержать ту сторону, которая более вероятно признает власть короля Георга. А так как мне прекрасно известно твоё отношение к империям и колониям, я не хотел вовлекать тебя в то, что ты не одобряешь.

Джек взял ещё один банан и, медленно очистив его, съел. Стивен превосходно умел слушать: он никогда не перебивал, не суетился и не поглядывал украдкой на часы. И хотя Джек к этому привык, вежливое, бесстрастное и внимательное молчание друга во время столь продолжительной и щекотливой речи его нервировало, и, пока он жевал свой банан, решая, что говорить дальше, где-то в глубине его сознания возникла мысль, что испытываемая им неловкость совершенно не обоснована: он прекрасно знал, что Стивен получал бесчисленное множество приказов, которые никогда не разглашал и даже не упоминал.

– Но, с другой стороны, – продолжил Джек вслух, – мне пришло в голову, и сейчас кажется ещё более очевидным, что причина, по которой твоё имя не было упомянуто в моих приказах, заключается в том, что люди в Сиднее даже предположить не могут, что ты сведущ в каких-либо вопросах, кроме медицины. Я в этом совершенно уверен; к тому же Уэйнрайт, который только что прибыл с Моаху и, похоже, вполне заслуживает доверия, сообщил, что стороны уже более не равны по силам. Капитан французского капера, плавающего под американским флагом, но с командой из французов, поддержал вождя северной части острова в борьбе против правителя юга, точнее, правительницы; он намерен подождать, пока север и юг измотают друг друга, а затем уничтожить вождей и своих союзников, и врагов, и превратить это место в рай, где у тех, кто выживет, и у французских колонистов всё будет общим: ни богатства, ни бедности. – Он поразмышлял, чтобы воспроизвести сообщение Уэйнрайта как можно полнее, и добавил:

– Капитана зовут Жан Дютур.

Лицо Стивена внезапно оживилось и расцвело довольной улыбкой.

– Какая радость, – сказал он. – Лучше и быть не может.

– Ты его знаешь? – воскликнул Джек.

– И даже лично. Он много лет писал про равенство, способность к совершенствованию человеческой натуры и добродетель как неотъемлемую черту рода человеческого. Бедняга, он судит о других по себе, но у него много последователей. Мы встречались с ним в Париже; а как-то, к своему изумлению, я увидел его в Онфлёре, где он с большим воодушевлением разъезжал на каком-то двухмачтовом судне. В личном общении он добрейший человек на земле; общая цель его мироустройства – благо других, он потратил состояние, пытаясь помочь евреям обосноваться в Суринаме, и ещё столько же – а он действительно богат – на фермы и мануфактуры для малолетних преступников. И, хотя я считаю, что тот, кто рассказал капитану Уэйнрайту о макиавеллиевом намерении Дютура прикончить полинезийских союзников, вероятно, несколько преувеличил, я не сомневаюсь, что ради защиты порядка Дютур может быть крайне безжалостен – с несогласными у него действительно разговор короткий. Он вроде и не грешит, но итог по сути почти такой же. Идеи одной из его книг про тихоокеанский рай заразили того американского морского офицера… Киллик, что ты там делаешь с этой молодой особой? – крикнул Стивен в открытое кормовое окно.

– Ничего, сэр, – незамедлительно ответил Киллик и, судорожно вздохнув, продолжил: – Всё в полном порядке, совершенно естественно. Я просто желал ей спокойной ночи. Она это, меня подвезла, потому что шлюпка на корабль ушла слишком рано.

– Киллик, немедленно поднимайся на борт, – скомандовал Джек.

– Так это, абордажные сети натянуты, сэр. И я думал забраться через кормовую галерею, а вы, оказывается, ещё не спите, – объяснил Киллик дрожащим голосом, в котором слышалась некая обида и даже упрёк за то, что они так засиделись.

– Лезь в окно, – приказал Джек.

В окно на корме можно было попасть, подпрыгнув с каноэ; Киллик так и попытался сделать, хотя его пошатывало после тяжких трудов, и рухнул в воду, вызвав всплеск фосфоресцирующих брызг, не хуже иного фейерверка; потом повторил попытку, и в этот раз ему удалось ухватиться за карниз.

Так он и висел, тяжело дыша, до тех пор пока молодая женщина с громким хохотом не подтолкнула его снизу, после чего он оказался в каюте, мокрый, раздосадованный и совершенно утративший самообладание, и сразу удалился прямиком через дверь, склонив голову, бормоча и пытаясь отдавать честь.

Капитан и доктор снова уселись, и в глубине души каждый испытывал удовлетворение от того, что наконец получил моральное преимущество перед Килликом; Джек вернулся к тому пункту приказов, где говорилось, что Моаху при любых условиях принадлежит британской короне, потому что Кук захватил весь архипелаг в 1778 году.

Стивен заметил:

– Думаю, так можно сказать о великом множестве других мест в Тихом океане. Помню, как сэр Джозеф рассказывал мне, что Отахейт, или, как некоторые говорят, Таити, когда он был там, наблюдая за прохождением Венеры по диску Солнца, называли островом Короля Георга, хотя на самом деле этот остров открыл и присоединил к короне Уоллис, а не Кук. Он считал, что ни вожди, ни их народ не принимали это подданство всерьёз, и я полагаю, что упомянутая выше дама относится к этому так же – дань вежливости, не более.

– Прости, если сегодня я глупее, чем обычно, но о какой даме идёт речь?

– О Пуолани, конечно. О бедной слабой женщине, по выражению Уэйнрайта, королеве юга. Я предположил, что ты намереваешься поддержать именно её, так как капер, помогающий её противнику на севере – одновременно и американский и французский – вдвойне враждебен нам.

– Точно. Прости. Она совсем вылетела у меня из головы.

– И всё же, быть подданным далёкого короля Георга…

– Да хранит его Бог.

– ...даже если это всего лишь политическая формальность, дорогой мой, то во всяком случае не такая ужасная участь, как оказаться под прямым и непосредственным управлением Франции или Америки, или же поборника строя, искореняющего все известные человеку формы общественного бытия, который, скорее всего, погонит всех скептиков и еретиков на костёр.

– То есть я правильно понимаю, что ты не возражаешь? – спросил Джек, уже действительно измученный, сонный и отупевший.

– Как тебе хорошо известно, – продолжил Стивен, – я сторонник того, чтобы людей оставили в покое, каким бы несовершенным ни казалось их политическое устройство. По мне, не надо указывать другим народам, как им навести у себя порядок, а также принуждать их к счастью. Но я ещё и флотский офицер, брат; давным-давно ты объяснил мне, что при употреблении в пищу корабельных сухарей надо научиться выбирать меньшего из двух долгоносиков. Уже только поэтому можно сказать, что у меня нет возражений против того, чтобы Моаху стал номинально британским владением.



Они разошлись уже к концу безмолвной средней вахты, и Стивен, заглянув в спящий лазарет, прокрался через кают-компанию с потайным фонарем в свою каюту внизу в надежде спастись от адского скрежета кусков песчаника и швабр, привычных криков, хлюпания помп и грома вёдер, начинавшихся перед рассветом: сон был ему необходим даже для обычной умственной деятельности, а тут ещё предстоял выходной на Аннамуке, день, полный напряжённых наблюдений и исследований, и для полноценной работы ему потребуются все силы.

Джек Обри, напротив, в выдающейся степени обладал жизненно необходимой морякам способностью – сразу проваливаться в глубокий, восстанавливающий силы сон, и через час-другой просыпаться бодрым, иногда даже чересчур. Он искупался и с удовольствием поглощал свой первый завтрак, поданный угрюмым, мрачным и неестественно покорным Килликом, когда сверху передали, что от «Дейзи» отходит маленькое каноэ.

Это был Уэйнрайт собственной персоной, который сообщил, что прибыл старый вождь Терео, и по его приказу рынок не откроется и торговля не начнётся, пока не состоится обмен визитами и подарками. Поэтому на берегу было пусто, а у борта не толпились каноэ с гостями.

– Терео – пожилой джентльмен, властный и очень щепетильный, – пояснил Уэйнрайт. – Он разбранил Пакиа за бесцеремонность и отобрал у него красные перья. Его подарки прибудут примерно через полчаса, а затем вам нужно отправить ответные и посетить его. Думаю, будет ошибкой начать пополнять запасы воды до того, как вы испросите его позволения.

– Есть вероятность, что возникнут трудности?

– Нет, если вы будете правильно себя с ним вести.

– Капитан Уэйнрайт, я буду вам бесконечно признателен, если вы поможете мне справиться со всеми этими церемониями. Нельзя допустить недопонимания, разногласий и потери времени.

– Конечно, я помогу вам, сэр. Но это я ваш должник: помощник вашего мистера Бентли в этот самый момент конопатит красный вельбот, а сам он обтесывает новый ридерс. Возможно, сэр, если вы покажете мне, что у вас есть для обмена, я смогу подобрать достойный ответ на те дары, что вам преподнесут. Пакиа описал мне всё вплоть до последнего ярда тапы.

Они как раз перебирали тесла, топоры, бусины, стеклянные шарики, набивные ткани, латунные и оловянные посудины, когда от берега отчалило пахи, на вёслах которого сидели девушки, а командовала ими необыкновенно тучная женщина в возрасте.

– Это сестра Терео, – пояснил Уэйнрайт. – Весёлая старушка. Наверное, стоит оснастить боцманский стул.

Она определённо была весёлой – судя по морщинам на её лице, обычным его выражением была улыбка или смех, но в тот момент, когда её бережно опустили на палубу, она вела себя с естественной и впечатляющей важностью. Трое из девушек с пахи проворно поднялись на борт, чтобы сопровождать её; они тоже носили платья от плеч до колена и, как Уэйнрайт шёпотом пояснил Джеку, имели благородное происхождение, из знатных родов Тонгатапу. Они были выше ростом и не так смуглы, как весёлые полуобнажённые девушки с самого первого пахи, и тоже сохраняли торжественный вид.

Они разложили дары – рулоны тапы, ткани тёмно-красного, оранжевого или естественного коричневого цвета, которую делают из коры; молодых кабанов в рогожных кулях; корзины с живыми цыплятами и битой дичью, среди которой оказалась султанка и какие-то пастушки, увидев которых Мартин замер, как охотничий пёс; ещё там были бруски сандалового дерева; запечённое собачье мясо, сахарный тростник, фрукты и ягоды; а также две внушительные дубинки из прочного тёмного дерева, каждую из которых венчал зуб кашалота. Команда фрегата столпилась на форкастеле и вдоль переходных мостиков, кое-кто искоса поглядывал на девушек в каноэ или даже обменивался кивками и приветственными жестами с теми, с кем виделся накануне вечером, но большинство наблюдало с молчаливым восхищением.

Джек сказал Уэйнрайту:

– Пожалуйста, передайте ей, что я глубоко благодарен вождю за великолепные дары; и вскоре надеюсь иметь честь засвидетельствовать ему своё почтение лично вместе с нашими собственными приношениями, но, безусловно, без такого прекрасного сопровождения; что я буду просить его позволения пополнить на острове запасы воды и купить у его людей провизию; а сейчас приглашаю её и этих юных леди пожаловать в мою каюту. Умоляю, скажите это со всей возможной изысканностью.

Уэйнрайт говорил определённо дольше и, по-видимому, цветистее, поскольку знатоки языка Южных морей одобрительно кивали при некоторых оборотах, а после завершения речи сестра вождя обратила к Джеку благосклонное лицо. Он сопроводил дам в каюту, где Уэйнрайт рассадил их в соответствии с полинезийским этикетом, а Джек преподнёс каждой пучок красных перьев и кое-какие другие мелкие подарки. Перья были восприняты чрезвычайно благосклонно; последовавшая за ними мадера уже не так. Выражение приятного предвкушения на лицах сменилось удивлением, а у некоторых тревогой. Но после минутного замешательства вновь вернулись вежливые улыбки, хотя и несколько натянутые, и встреча закончилась выражением благожелательности и почтения с обеих сторон.

Вскоре после этого пахи отправилось обратно к берегу, и Джек последовал за ним на своей гичке с парадно одетым экипажем, а примерно через час после его возвращения из успешной во всех смыслах поездки Стивен впервые за день появился на палубе.

Конечно же, он проспал допоздна, а затем ещё надолго задержался в лазарете, и всё же увиденное его поразило: солнце уже высоко, день сияет вовсю, корабль бурной деятельностью напоминает улей, берег забит людьми и пестрит разноцветьем: при таком ярком свете даже пирамида из кокосов на белом коралловом песке, с аквамариновым морем перед ней и зеленью пальм и садов позади, как будто тлела жёлто-коричневым огнём, что уж говорить о грудах бананов, ямса, плодов хлебного дерева, листьев и корней таро и корзин с блестящими рыбами. Стивен глядел во все глаза и не мог оторваться. Появилось ещё одно пахи, мужчины и женщины его команды пели; они обогнули фрегат, управляя своим широким, искусно построенным прекрасным судном при лёгком ветре, как заправские моряки, избегая якорного и швартового канатов (тянувшихся и с носа, и с кормы), и направились к берегу, чтобы выгрузить ещё рыбы. Над садами за прибрежной полосой пролетела стая некрупных попугаев, которых доктор не смог распознать: напоминают голубей, зелёные и быстро летающие. А на «Сюрпризе» кипела работа: огромные бочки с водой уже начали грузить на борт, поднимая с баркаса; они раскачивались над палубой, сопровождаемые множеством возгласов: «Все вместе – поберегись — осторожней там – Джо, криворукий ты чёрт – помалу, помалу, ещё чуть вперёд, приятель» – а затем исчезали в грота-люке, где снизу тоже раздавались крики — приглушённые, но подчас куда более выразительные.

И водой дело, конечно, не ограничивалось. Джек и Терео договорились, что вся торговля будет происходить на берегу – очень сложно вести дела с пятьюдесятью каноэ одновременно – поэтому там развернулся большой, изобильный и удивительно разнообразный рынок. Основные товары для обмена с «Сюрприза» – инструменты и всё металлическое, бутылки и всё стеклянное, ткань и шляпы, имевшие наибольшую ценность, а также украшения, бусы и безделушки были сложены в бочки, на каждой из которых сидел матрос; первоначальные торги провёл Уэйнрайт, установивший определённый курс обмена, и на этой основе дело продолжили наиболее сведущие люди из команды «Сюрприза». Покупки непрерывным потоком текли на борт, где их принимали мистер Адамс, его стюард, баталёр Пыльный Джек, Джемми-птичник, когда речь шла о птице, и Уэйтман, корабельный мясник, когда дело касалось кабанов. Этих животных начали привозить по одному или по два задолго до того, как Стивен встал; они были довольно мелкие, тёмные и мохнатые, с острыми спинами и длинными ногами, и неописуемо обрадовали девочек. Свиньи выглядели, визжали, а главное пахли совсем так же, как на их родном острове Свитинга, поэтому так живо напомнили девочкам прошлое, что те плакали, разговаривали с ними на полузабытом меланезийском и старались облегчить их страдания – животных загнали на форкастель, пока не появится время расширить помещение внизу, где содержались полученные вчера свиньи, поэтому они были встревожены и напуганы. Тем, что внизу, было ещё хуже, так что, стоило им услышать и почуять своих соплеменников наверху, они подняли чудовищный гвалт: и это тоже было прекрасно знакомо Эмили и Саре.

Они побежали к Джемми-птичнику и рассказали, что несчастные твари умирают от голода и требуют еды. Долгое время Джемми, который была занят со своими курами, отмахивался от них, говоря, что свиньи — это забота мясника; но в конце концов они так ему надоели, что в минуту затишья он подошёл к Уэйтману, одному из немногих крайне неприятных людей на корабле, и сообщил, что, судя по визгу, свиньи голодны. В ответ он получил ожидаемую грубую отповедь – да кто он такой, чтобы давать советы корабельному мяснику по поводу свиней? Уэйтман же не учит Джемми-птичника, как обращаться с его грёбаными курами? Или черепахами? Черепахами, поцелуй меня в зад! В любом случае – кабанов внизу кормили, им предложили всё, что есть на корабле, от хлеба до табака, не говоря уже о ведре первосортных помоев. И что, они к нему притронулись? Нет, сквайр, не стали. И будь я, Уэйтман, проклят, если предложу им что-то снова: их нужно засолить и разложить по бочкам, пока на них ещё осталось хоть какое-то мясо; а если Джемми-птичнику это не нравится, то тем хуже для него.

К этому моменту повторяющиеся возгласы «С вашего позволения, сэр» и «Если позволите, ваша честь» прогнали Стивена с переходного мостика, а затем дальше и дальше назад вдоль квартердека к самому гакаборту, где за кучей сеток с ямсом он обнаружил миссис Оукс, которая во все глаза восхищённо смотрела на остров, позабыв обо всём на свете. Её восторг как будто прибавил ей в глазах Стивена красоты и здоровья, несмотря на оставшиеся следы синяка.

– Разве это не великолепно, доктор? – воскликнула она. – Я всегда мечтала путешествовать, особенно по дальним странам, но так ни разу и не попробовала – ну, конечно, за исключением… – она махнула рукой в направлении Нового Южного Уэльса и продолжила:

– Именно так я себе всегда и представляла чужие страны и острова великого Южного моря. Боже, какое великолепие! Надеюсь, я навсегда сохраню его в памяти, и как же страстно я хочу сойти на берег! Как вы считаете, капитан отпустит Оукса в увольнение?

– Прошу прощения, мэм, – вмешался Пуллингс. – Боюсь, нам необходимо освободить шлюпбалки.

Стивена и Клариссу разделила группа моряков, энергично вытравливающих восьмидюймовый канат; она спустилась до середины сходного трапа, так что её голова оказалась на уровне палубы, и продолжала наблюдать за окружающим сквозь мелькающие ноги матросов; доктор же прикидывал, не взобраться ли на крюйс-марс, когда через толпу к нему протиснулась могучая фигура Падина.

– Дорогой господин, – закричал он; волнение окончательно испортило его и без того плохой английский. – Этот грязный вор мясник, Иудин сын, он мучает свиней, вот так вот, забери дьявол его душу!

– Свиней? – переспросил Стивен, но ещё до того, как Падин закончил рассказывать – даже по-ирландски объяснение заняло много времени из-за его ужасного заикания – доктор догадался, что речь именно о свиньях. Лёгкое дуновение ветра принесло запах, который был ему так же хорошо знаком, как и Падину или девочкам, поскольку тоже сопутствовал ему большую часть детства. Он рос вместе с крестьянами, и, как это исстари было принято в Ирландии, некоторые свиньи входили в их дом и выходили, как добрые христиане, такие же привычные, как собаки, разве что в целом чище и умнее; а в одном из его домов в Каталонии они с крестным вырастили дикого кабана – из полосатого игривого поросёнка в гигантского тёмного зверя с огромными клыками, весом в девятнадцать скоров[16], который выбегал из буковой рощи им навстречу, своим неровным галопом похожий на лошадку-качалку, так что пугались все, кроме самых смелых лошадей. И хотя свиней в конечном счёте съедали, и съедали с удовольствием, для Стивена эти животные обладали некоторой неприкосновенностью хотя бы потому, что были личностями, а не частью стада. Они с Падином прошли вдоль шкафута, то и дело уворачиваясь от корзин с черепахами, которые поднимали на борт, от катящихся один за другим бочонков и от бесконечных мешков с ямсом. У среза форкастеля к ним подбежала Сара, более смелая и решительная из девочек.

– О сэр, – обратилась она к Стивену. – Только послушайте кабанов там внизу. Мы просим Джемми сказать мяснику, что им надо дать таро, но он отказывается.

Падин начал было говорить, указывая на фор-люк; из-за заикания он не смог произнести ничего кроме «Мук[17]... мук... мук...», но его жест и усиливающийся шум внизу были достаточно красноречивы. Стивен поднялся на форкастель, где Мартин разглядывал загон у правого борта.

– Доброе утро, сэр, – поприветствовал тот. – Весёленькие тут у нас дела творятся.

– И вам доброго утра, коллега, – ответил Стивен. – Да уж, веселье изысканное.

Уэйтман, который с несколькими баковыми укреплял ограждения для загона на левом борту, разглагольствовал, как кормил чёртовых свиней, подробно описывая, что им предложили – помои, достойные капитанского стола, даже банкета у лорд-мэра, но они не тронули ни кусочка, ни капли не выпили, и (понизив голос) будь он проклят, если попробует ещё раз или послушает каких-то болтливых птицеводов, потому что он корабельный мясник, и не позволит учить себя своему ремеслу разным… Тут его голос стал совсем неслышным.

– Ты же не хочешь уморить свиней голодом? – поинтересовался Джо Плейс. – Им нужно питаться регулярно, иначе они очень скоро станут негодными.

– Я считаю, что это предосудительная жестокость, – заметил Слейд.

– Почему ты не кормишь этих несчастных сукиных детей внизу? — спросил Дэвис.

Уэйтман отвечал на эти и другие замечания, излагая свои объяснения с такой нарастающей горячностью, что его голос вскоре стал напоминать пронзительный и раздражённый поросячий визг.

В этот момент все старшие офицеры были или на берегу, или внизу.

– Это может решить только капитан, – заметил Стивен тихонько. – Он уже отчалил обратно.

Они прошли назад по переходному мостику и уселись на брас-битенги – самое уединённое место, которое удалось найти – наблюдая за тем, как капитанская гичка пробирается через множество каноэ у берега.

– Сара и Эмили сказали мне, что нужно немного таро, – сказал Мартин. – Они сбегали и принесли горстку из той кучи, и свиньи на форкастеле прямо набросились на него. Я обратил на это внимание Уэйтмана, но он и слушать не стал. Он и в лучшие-то дни человек неприветливый и грубый, а сейчас просто перешёл все разумные границы. Форменная свинья, если можно так выразиться.

– Пожалуй, можно. Как же я хочу оказаться на берегу.

– Ох, и я, Боже всевышний! Как только закончим обходы, наверняка сможем с чистой совестью попроситься в увольнение. Мои сачки, коробки и подходящая одежда – всё готово. Что мы там можем найти? Полинезийскую сову, ха-ха? Но прежде чем продолжать, должен сообщить вам две новости, которые не годилось предавать гласности на форкастеле. Первая вас обрадует; а вторая, боюсь, расстроит. Во-первых, среди дичи, которую вождь преподнёс в качестве даров сегодня утром, были два пастушка неизвестного науке вида, два разных пастушка, и великолепная султанка.

– Ради Бога, это точно не камышница?

– Нет. Намного крупнее и гораздо более яркая. Так как дичи было в изобилии, я тайком забрал их, потому что они более подходят для научных исследований, нежели для застолья в кают-компании.

– Это в высшей степени правильно. Какой чудесный сюрприз! Но вы говорили о плохой новости.

– Да, увы. Вчера вечером я перебирал нашу коллекцию, обновляя перец и камфору, и, добравшись до лори, пошёл спать, оставив чучела на рундуке. А утром все лори с красными перьями оказались полностью ощипаны, а те какаду, у которых были алые перья в хвостах – изуродованы.

– Эти порочные, бесчестные, похотливые псы знают, что на острове за красные перья можно получить всё: а хотят они одного. Чума и вечное проклятие на всю эту гнусную команду.

Джек поднялся на корабль с левого борта – для церемоний времени не было – и его тут же перехватили Пуллингс и Адамс со множеством вопросов; осознав, что какое-то время капитан будет занят, Стивен поспешил вниз, чтобы взглянуть на пастушков и султанку. Один только их внешний вид вызывал огромный интерес, но и изучение остеологических особенностей также обещало многое, поэтому Стивен сказал:

– Мы просто обязаны немедленно освежевать их, затем Падин осторожно срежет плоть с костей в лазаретный котёл: это, без сомнения, сделает бульон для больных питательнее, а мы получим целые скелеты. Отнесите их в вашу каюту – так будет менее заметно, а я схожу за инструментами.

Он был в лазарете, гремя в полумраке пилами, клещами и ретракторами, и только что прикрикнул на Рида: «Мистер Рид, я прекрасно слышу вас отсюда, и если вы не оставите свои попытки встать, я попрошу капитана, чтобы он вас выпорол», когда появился Оукс.

– Вот вы где, доктор, – воскликнул он. – Мне сказали, что я найду вас здесь. Могу ли я попросить вас о любезности, сэр?

– Всецело к вашим услугам, мистер Оукс.

– Если вы отправитесь на берег, не могли бы вы взять с собой мою жену? Она горит желанием оказаться на острове Южного моря, а я не могу пойти в увольнение, потому что мы совсем скоро выходим в море, а сделать надо ещё слишком много.

– Хорошо, мистер Оукс, – ответил Стивен, стараясь улыбаться по возможности сердечно. – Буду счастлив сопроводить миссис Оукс через сорок минут.

– О, благодарю вас, сэр. Она будет так признательна…

Стивен последовал за ним наверх по трапу, но гораздо медленнее.

– Мистер Мартин, – сказал он. — Вот скальпели для нас обоих. Если вы займетесь ближайшим пастушком, я разберусь с султанкой. Я только что согласился взять с нами на берег миссис Оукс. Вы не возражаете?

Выражение лица Мартина переменилось.

– Прошу прощения, —произнёс он после краткой паузы. – Совсем забыл вам сказать: меня пригласил с собой доктор – хирург с китобоя.



Капитанская гичка прошуршала днищем по коралловому песку; баковое весло выскочило из уключины; установили сходню, и два матроса помогли спуститься на берег миссис Оукс – один сиял улыбкой, другой был холоден, но она мило поблагодарила обоих. Стивен последовал за ней; ему передали дробовое ружьё, патронташ и охотничью сумку; Плейс, старинный друг, попросил остерегаться львов и тигров, а также этих мерзких змей, и гичка сразу отчалила обратно.

– Хотите взглянуть на рынок? —спросил Стивен.

– О да, с вашего позволения, – ответила миссис Оукс. – Просто обожаю рынки.

Они прогулялись туда и обратно в солнечном свете, вызывая живое, но дружелюбное любопытство, не такое навязчивое, как ожидал доктор. Увидев, что он с женщиной, даже вчерашняя разговорчивая девушка произнесла только «Хо айя-ова», незаметно, но понимающе улыбнулась и помахала рукой; даже докучливых детей приструнили.

Уэйнрайт и моряки «Сюрприза», знавшие язык Южных морей, показали им диковины, которые предлагали туземцы Аннамуки, и даже тем, кто никогда не благоволил к Клариссе или утратил это чувство, было приятно продемонстрировать ей беглость своей речи и глубину познаний.

Они обошли рынок как минимум дважды, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на удивительно искусно сработанные каноэ, которые подняли, чтобы проконопатить, или на сети, или на изготовление плетеных парусов. Клариссе, как ребёнку, было чрезвычайно интересно всё увидеть и понять, и всё вызывало у неё восторг. Но, наблюдая за тем, как мужчина выкладывает на лопасти рулевого весла инкрустацию из перламутра в виде глаз, она заметила, что Стивен с тоской проследил за парой птиц — ptilopus? – и после некоторой паузы произнесла:

– Пойдёмте займемся собиранием ботанических образцов. Уверена, на острове должны быть необыкновенно любопытные растения.

– Разве вы не хотите посмотреть на рыбу, которую только что привезли на другой конец берега? – спросил Стивен; и, хотя Кларисса в определённых случаях могла быть невосприимчивой и даже глупой, в иное время скрыть истинные намерения человека за светскими манерами от неё было невозможно; а сейчас большая проницательность и не требовалась.

– Давайте пойдём по этой широкой тропе, – предложила она. – Кажется, она ведёт – вряд ли это можно назвать деревней, но там больше всего домов; и, полагаю, теряется в – можно ли это назвать джунглями?

– Боюсь, что нет. Это самое большее редкий подлесок вплоть до отдалённых зарослей тростника перед лесом; но нужно отметить, что в настоящих джунглях в период дождей невозможно увидеть ни одного живого существа. Можно услышать птиц. Заметить кончик хвоста исчезающей змеи или неясный силуэт огромного буйвола, но в итоге вернуться домой, если ты, конечно, не заблудился, покрытым кровоточащими царапинами от вьющегося ротанга, изъеденным пиявками и с пустыми руками, так ничего и не узнав. Здесь гораздо лучше.

Они прошли вперёд вдоль ручья, мимо трёх или четырёх домов, стоящих поодаль друг от друга – всего лишь крыши из пальмовых листьев на столбах, с приподнятым полом – все пустые, потому что их обитатели были на рынке; вдалеке виднелись ещё дома, наполовину скрытые пальмами и бумажными деревьями; но на деревню это было мало похоже. А так как ветер дул с суши, то вскоре людской шум остался позади, и они шли в тишине, едва нарушаемой ритмичным шумом прибоя у внешнего рифа. Когда они проходили мимо трёх удивительно аккуратных полей с таро и сахарным тростником, то оттуда вспорхнула стайка птиц. Стивен одним плавным движением вскинул ружьё к плечу, прицелился и подстрелил одну из них.

– Какой-то попугай неопределённого вида, – с удовлетворением отметил он, убирая добычу в сумку.

На звук выстрела из крайнего дома, недалеко от тропинки, вышла пожилая женщина; она что-то дружелюбно прокричала хриплым старческим голосом и заковыляла им навстречу, обнажая морщинистую грудь. Она красноречивыми жестами пригласила их войти, и они прошли по гладкой ярко-зелёной лужайке под благодатную тень дома, ровный пол которого был покрыт толстым слоем циновок, кое-где с полосками тапы. На них все и расселись, произнося приветливые, но непонятные друг другу слова, и старушка с многозначительным видом дала каждому по маленькой сухой рыбешке, выразительно произнеся «путу-путу». Кларисса преподнесла хозяйке булавку с головкой из синего стекла, которая, похоже, привела ту в восторг, после чего гости откланялись, но, пока дом не скрылся из виду, время от времени оборачивались, чтобы помахать на прощанье.

Тропа шла все выше и выше, по-прежнему следуя вдоль очень полноводного ручья, но теперь она вела мимо молодых насаждений тутовника и плантанов; солнце, приближаясь к зениту, палило всё сильнее и сильнее.

– Вы не находите, что после корабельной палубы твёрдая земля кажется необыкновенно прочной и устойчивой? – спросила Кларисса, прервав молчание, впервые установившееся после того, как они покинули корабль.

– Это всегда так, – ответил Стивен. – Каждый раз, когда я иду по улицам Дублина после пребывания в море, мне кажется, что они вымощены железными плитами. К тому же в большом городе я считаю себя обязанным носить кожаные башмаки или даже, спаси Господи, сапоги; из-за их непривычной тяжести после веревочных шлепанцев, в которых я обычно хожу на корабле, и безжалостной твёрдости мостовой я уже к полудню совершенно измучен, становлюсь раздражительным и…

Примерно в десяти ярдах на верхушке молодого сандалового дерева доктор заметил жука, довольно крупного, из рода жуков-оленей, который начал поднимать надкрылья и расправлять крылышки. Через мгновение он окажется в воздухе. Стивена жуки не слишком интересовали, и уж менее всего жуки-олени, но его друг сэр Джозеф Блейн был ими крайне увлечён – он больше гордился тем, что является председателем Энтомологического общества, нежели чем главой морской разведки – а Стивен был очень привязан к сэру Джозефу. Поэтому он опустил дробовик и поспешил к сандаловому дереву. Ему оставалось только протянуть руку, когда насекомое величественно отправилось в полёт, держа своё длинное туловище почти вертикально. Ветер дул вниз по склону от леса к морю, и жук не мог набрать высоту. Он плыл по воздуху, направляясь к деревьям, на высоте между шестью и восемью футами от земли, и бежавший изо всех сил Стивен едва мог за ним угнаться; он не одолел бы следующих пятидесяти ярдов, но неуклюжее создание врезалось в торчащую ветку и упало на землю.

Вернувшись с трофеем, Стивен обнаружил Клариссу в тени хлебного дерева; она полоскала ноги в ручье.

– Я нашла кое-что получше, – вскричала она, показывая наверх; и действительно, там, где дерево разделялось на четыре основные ветви, виднелся невероятный каскад из орхидей трёх разных видов – оранжево-коричневые, белые с золотым зевом и красные, как фламинго.

– Вот это для меня и есть путешествие в чужие страны, – сказала она с упоением. – Оставьте львов и тигров себе.

Поглазев некоторое время по сторонам, она воскликнула:

– Как же я счастлива. – А затем: – Плоды хлебного дерева можно есть?

– Думаю, их нужно чистить, – ответил Стивен. – Но мне говорили, что, если их должным образом приготовить, то они могут заменить как овощи, так и пудинг. Думаете, нам следует уподобиться матросам и пообедать в полдень?

– Это было бы прекрасно. Последние полчаса меня одолевает просто волчий голод. Опять же я всегда обедаю в полдень. Оукс всего лишь мичман, как вы знаете.

– Тем лучше. Сейчас полдень, солнце прямо у нас над головой, и только благодаря раскидистой кроне этого дерева, благослови его Бог, мы сейчас в тени. Давайте посмотрим, чем нас снабдил Киллик.

Он открыл охотничью сумку с другой стороны и достал бутылку вина, два серебряных стакана, сэндвичи с жареной свининой, завёрнутые в салфетку, два куска холодного пудинга с изюмом и фрукты. Несмотря на жару, оба изрядно проголодались, поэтому ели быстро и пили херес, разбавляя водой из ручья. Они мало говорили, пока не перешли к фруктам, но эта немногословность была лучше любой беседы. Когда последняя банановая кожура отправилась вниз по течению, а остатки вина были разлиты и допиты, Кларисса подавила зевок и сказала:

– Несмотря на всё удовольствие и волнение, я почему-то хочу спать. Вы простите, если я полежу там, где тень погуще?

– Конечно, отдыхайте, дорогая моя, – ответил Стивен. – Я пойду собирать растения вдоль ручья до конца тростниковых зарослей, где начинаются высокие деревья. Вот моё ружьё, вы знаете, как с ним обращаться?

Она уставилась на него, как если бы он отпустил оскорбительную шутку – в этот момент доктор снова вспомнил о Медее – но затем, опустив глаза, ответила:

– О да.

– Правый ствол заряжен порохом, но без дроби, в левом есть и то, и другое. В случае малейшей тревоги нажимайте на передний спусковой крючок – и я тут же вернусь. Но всегда есть вероятность, что приближающиеся шаги могут оказаться мистером Мартином или хирургом с китобоя. Они, возможно, к нам присоединятся.

– Сомневаюсь, — откликнулась миссис Оукс.



Стивен Мэтьюрин растянулся на ветке дерева: это позволяло ему рассматривать поверх тростников цепочку лежащих за ними заводей с илистыми берегами. «Есть такая вещь, как неразумное великодушие», – сказал он сам себе, глядя на процессию из пурпурных и фиолетовых султанок, ходулочников неизвестного вида с коричневыми отметинами на шее и других необычных болотных птиц на расстоянии пятнадцати ярдов. Они прошествовали сперва слева направо, а затем обратно; крупные птицы величественно выступали, а мелкие вроде галстучников метались у них между ног. «А ещё чрезмерная услужливость. Эта женщина даже не поблагодарила меня за ружьё». Стивен осознавал, что в последние мгновения разговора её настроение переменилось: он, без сомнения, сказал что-то бестактное. Что именно – он не понял; она же, не будучи естествоиспытателем, не осознавала величину его жертвы – часы, невосполнимые часы хождения по девственному краю, который он больше никогда не увидит, полному незнакомых форм жизни. «Вряд ли есть смысл это сравнивать», – размышлял доктор, спускаясь вниз.

Когда он вернулся к хлебному дереву, неся с собой внушительную коллекцию образцов растений, но, конечно, ни единой птицы, потому что был без ружья, то обнаружил, что её настроение не слишком улучшилось. Да, она прекрасно поспала, спасибо, сэр, никто её не побеспокоил; и надеется, что доктор нашёл всё, что хотел. Стивен не чувствовал с её стороны ни враждебности, ни обиды; у него скорее сложилось впечатление, что до обеда и даже во время его она была в крайне приподнятом настроении, а сейчас наступила обычная реакция, дополненная физической усталостью; а ещё он заметил, что одна пятка у неё стерта до волдырей. Очевидно, что тащить её дальше в лес невозможно. Чтобы как-то восстановить прежнюю атмосферу, он рассказал ей о триумфе девочек: капитан Обри поставил мясника на место, приказав ему замешать в помои для свиней немного таро и насыпать его в зерно; свиньи набросились на всё это с воплями поросячьего восторга; а ещё капитан поменял категорию животных: теперь они считались ягнятами, и таким образом попадали в ведение Джемми-птичника.

– Сара и Эмили были безмерно рады, – говорил он. — И всё же вели себя очень достойно для своих лет, старались открыто не торжествовать над мясником и не ранить его чувства.

– Да, они такие милые маленькие создания, – отозвалась Кларисса. – Мне они очень нравятся, хотя и невзлюбили меня так, что даже обидно.

Беспечная стая разнообразных попугаев пролетела на расстоянии выстрела; Стивен выбрал двух, аккуратно подстрелил и принёс. Восхитившись их оперением, она продолжила:

– Чрезвычайно не люблю, когда ко мне испытывают неприязнь. Это напомнило мне о бедном юном мистере Риде. Как у него дела?

– Он так хорошо себя чувствует и настолько подвижен, что, боюсь, слишком рано начнет вставать. Я наказал Падину привязать его к койке, если он не будет слушаться.

– Я очень рада. Мы так дружили какое-то время. Он сможет сделать карьеру во флоте? Очень надеюсь на это, он без ума от военно-морской службы.

– О, ничуть не сомневаюсь в этом. Почётное ранение, прекрасные связи, блестящие рекомендации от капитана; если его не убьют раньше, то он закончит свои дни адмиралом.

– А остальные офицеры?

– Пуллингса почти наверняка произведут в пост-капитаны, когда мы вернёмся.

– Как вы полагаете, Уэста и Дэвиджа восстановят в чине?

– Что до этого, не мне судить, но сомневаюсь. На берегу полно неудачливых морских офицеров; и многие из них, уверен, отважные и способные моряки.

– Но капитана Обри же восстановили.

– Капитан Обри, помимо его воинских заслуг – богатый человек, у него есть высокопоставленные друзья и надёжно обеспеченное место в парламенте.

Кларисса обдумывала это какое-то время, а затем совершенно иным тоном и с каким-то другим выражением лица сказала:

– Как приятно сидеть здесь в тени, где не так жарко, под этими потрясающими цветами, с кем-то, кто не донимает тебя вопросами или… ухаживаниями. Вы же не подумаете, что я заигрываю, если спрошу, заметен ли ещё мой синяк? На борту у меня нет порядочного зеркала, поэтому я не знаю.

– Ну, синяка как такового уже нет, – ответил Стивен.

Кларисса осторожно ощупала кожу вокруг глаза и продолжила:

– Я в грош не ставлю мужчин как таковых, но всё же люблю выглядеть приятно или по меньшей мере прилично, как я уже упоминала; терпеть не могу кому-то не нравиться, а уродство и неприязнь, похоже, идут рука об руку… Мне как-то туманно рассказывали о происхождении девочек – они же не местные аборигенки, полагаю?

– О нет, вовсе нет. Они меланезийки с острова Свитинга, далеко отсюда, последние уцелевшие из общины, которая вымерла из-за оспы. Мы забрали их, потому что было крайне маловероятно, что они выживут там вдвоём.

– Что с ними будет?

– Не могу вам сказать. Приют в Сиднее оказался неприемлем. Сейчас я собираюсь отвезти их в Лондон, где моя знакомая миссис Броуд содержит тёплую и уютную гостиницу в свободном округе Савой. У меня там комната, снятая на год вперёд. Она добрая женщина, у неё полон дом чудесных юных племянниц и кузенов. Хочу, чтобы Сара и Эмили пожили у неё, пока я не подберу что-то получше.

Кларисса колебалась; она дважды начинала говорить, но осекалась, и наконец произнесла:

– Надеюсь, ваша миссис Броуд сможет уберечь их, как минимум, до тех пор, пока они не начнут понимать что к чему, и сможет предохранить от дурного обращения. Я действительно надеюсь, что ими ещё не воспользовались недостойным образом, хотя они такие маленькие и неискушённые.

– Знаете, они же совсем дети.

– Я была ещё младше. – Фруктовый голубь приземлился на другом берегу ручья и напился воды. – Как медик, вы наверняка сталкивались с кровосмешением в семьях?

– Весьма часто.

– Хотя, возможно, инцест — это слишком сильное слово в моём случае: мой опекун приходился мне только очень дальней родней. Я приехала к нему, когда была примерно как Эмили. Он жил в большом доме с парком и озером, в очень уединённом месте: весьма мило. Полагаю, во времена его отца в парке водились олени, но сам он жил практически безвылазно в четырёх стенах, главным образом в своей библиотеке, и не обращал внимания на браконьеров, потому что не имел понятия об охоте. Он был робким, добрым, нервным человеком, высоким и худым; я думала, что он очень старый, но это конечно не так, потому что его племянница Фрэнсис, дочь старшей сестры, была ненамного старше меня. А вот слуги действительно были старыми: они жили в доме ещё во времена его родителей. Он был человеком просвещённым, добрым, очень хорошим и терпеливым учителем; мне он действительно нравился, несмотря на… Фрэнсис меня не особо интересовала, но, так как выбора не было, мы с ней вместе играли и бегали по саду и парку. Мы ревновали друг друга к его вниманию, и, что удивительно, к нашим урокам – мой опекун, я звала его кузен Эдвард – занимался с нами чтением и письмом на латыни и английском, а череда несчастных французских гувернанток – всем остальным. Они у нас никогда не задерживались, говоря, что это место слишком труднодоступное – и правда, дороги были такими узкими и разбитыми, что даже зимой добраться до церкви в экипаже можно было только в сильный мороз. И всё же мы не были отрезаны от мира. К нам приходили торговцы, и это всегда было событием; заезжали гости к тёте Чейни, пожилой леди, которая жила наверху, но никогда не покидала своей комнаты, опасаясь простуды. Миссис Беллингхэм летом приезжала из Бишопс Торнтон почти каждую неделю, и если дороги были слишком грязными, она ехала прямо через поле. Они с тётей Чейни учили нас, как правильно зайти в комнату, как выйти, закрыв за собой дверь, как сидеть тихо и смирно и как делать реверанс. Были и другие гости, хотя мой опекун крайне не любил визитёров. Да, несмотря на то, что я только что рассказала, и я не знаю, как это внятно объяснить.

У нас было много игр; кузен Эдвард играл с нами в шахматы, бэкгаммон, а в большом зале в волан; а ещё было то, что мы называли играми в темноте, когда свет был погашен, шторы опущены, это чем-то было похоже на прятки; он находил то одну, то другую, и делал вид, что ест нас, а мы визжали. Но через некоторое время игра приняла другой оборот. Он всегда был очень деликатен, почти не причинял мне боль, но, похоже, считал, что хоть это и наша тайная игра, в ней нет ничего особенного.

Мы с Фрэнсис никогда об этом между собой не разговаривали. Но когда мы отправились в школу в Винчестере – вы ведь знаете Винчестер? – тон её вопроса резко контрастировал с остальным невыразительным монологом.

– Только понаслышке. Я мало знаю об Англии.

– Это монастырь французских доминиканок, и многие девочки там были из семей эмигрантов. Там, услышав шушуканье, хихиканье и дикие предположения по поводу брака, рождения детей и того, что этому предшествует, мы с ней переглянулись и отлично поняли друг друга, хотя никогда не говорили об этом вслух. Тогда у меня и появилось какое-то представление о том, что произошло. Хотя я по-прежнему не могла взять в толк, почему вокруг этого столько шума. Начало фразы «Груб и краток сам миг наслажденья[18]» было мне прекрасно понятно, а её окончание нет. Для меня это ни в малейшей степени не было связано с наслаждением, даже кратким; поэтому большая часть того, что я читала про романтические привязанности, плавание к любимой через Геллеспонт и тому подобное, оставалась для меня непостижимой, поскольку все стремились именно к этому, как к истинной конечной цели. Мы скрыли свою осведомлённость об этой теме, а вскоре научились и не слишком усердствовать в учении. Мы знали латынь гораздо лучше других девочек. Это было одной из причин общей нелюбви к нам; второй была моя резкость.

Когда мы вернулись из пансиона – монахини, в конце концов, не пожелали меня дольше терпеть, и я не могу их за это винить – то обнаружили, что всё изменилось. Тётя Чейни умерла; многие слуги ушли; и никто больше не заезжал в гости. Только библиотека и уроки остались прежними; как и игра в темноте. Но затем через некоторое время к нам присоединился мистер Саузем, он остался нашим единственным визитёром — армейский офицер, здоровенный, грубый и высокомерный человек с мерзкими привычками. Кузен Эдвард попросил нас быть с ним особенно любезными. Когда он появлялся, мы старались понадёжнее спрятаться; но в основном из-за его запаха и общей непривлекательности – само по себе «это» не имело особого значения.

Так жизнь и продолжалась, очень медленно; кажется, была зима, и мы всё время мёрзли: только в библиотеке было натоплено. Обстановка вокруг становилась всё более убогой. Серебро пропало. В парке на другой стороне озера, где обвалилась стена, расположились лагерем цыгане; а сорняки в саду стали выше человеческого роста. Все слуги ушли, за исключением двух очень старых женщин, одна из которых не могла найти другую работу, а другая предпочитала такую жизнь богадельне. Торговцы к нам больше не заглядывали. Экипаж давно пришёл в негодность, а незадолго до того, как Фрэнсис отослали в Йоркшир, мы пересели из двуколки на повозку, запряжённую ослом; на ней, когда дороги были сносными, кузен Эдвард ездил в Олтон за покупками. Той зимой, несмотря на ненависть к езде верхом, он поехал на пони. Кстати, Фрэнсис я больше не видела и не слышала, что с ней сталось. Сейчас, оглядываясь назад, я предполагаю, что она оказалась беременной, и или вынашивание ребёнка, или попытка избавиться от него её убили.

Цветок орхидеи упал Клариссе на колени: она взглянула на него, повертела так и эдак и продолжила свой странный сбивчивый рассказ, как если бы размышляла вслух, используя понятные только ей аллюзии и намёки.

– От этого самого пони он и принял смерть. Какие-то работники с фермы нашли его валяющимся на дороге и притащили домой на волокуше. Миссис Биллингхэм из Бишопс Торнтон позаботилась о достойных похоронах; там собрался весь приход, и они сказали, что мои друзья, несомненно, за мной приедут. Но единственными, кто приехал, были мистер Саузем и какие-то люди от адвоката, которые сделали опись всего в доме. Он сообщил мне, что у меня нет ни гроша, на мой счёт не оставлено никаких распоряжений, но он найдет мне работу в Сент-Джеймсе. Знаете Сент-Джеймс? – И снова её голос переменился, как будто она проснулась.

– Конечно, знаю, – ответил Стивен. – Я бываю в «Блэкс» каждый раз, когда приезжаю в Лондон.

– Значит, вы член клуба?

Стивен кивнул.

– Я раньше работала на другой стороне улицы, точнее ещё дальше, за «Баттонс». Да, у мамаши Эббот. Но я всегда хорошо относилась к клубу «Блэкс», потому что именно один из его членов спас меня от виселицы. Вы бывали у мамаши Эббот?

– Иногда я заходил туда и пил с ней самой чай, пока мои друзья были наверху.

– Тогда вы знаете небольшую гостиную справа. Там я и работала, занимаясь счетами: единственное, чему меня научили монахини помимо французского, было умение вести счётные книги точно и аккуратно. Там или в одной из маленьких комнатушек дальше, где я составляла компанию мужчинам, ожидающим свою девочку. Иногда они приходили просто поговорить, потому что им было одиноко. Мамаша Эббот была ко мне очень добра. Она научила меня одеваться и раздеваться, дала мне в кредит одежду; и она никогда не заставляла меня делать что-то против воли, пока много позже мне не пришлось, как говорят, подчиниться обстоятельствам, когда девочек не хватало, и все они были очень заняты.

– Прошу прощения, — произнёс Стивен и, наклонившись вперёд, схватил мелкое прямокрылое насекомое и положил его коробку для образцов.

– Жить в борделе, конечно, очень странно, – продолжала Кларисса. – Но это почти как на корабле – живёшь особенной жизнью, в своём сообществе, но совсем не так, как весь остальной мир, и ты начинаешь терять связь с понятиями и языком этого остального мира и прочими такими вещами, так что когда выходишь наружу, то чувствуешь себя чужаком, как и моряк на суше. Не то чтобы у меня было какое-то представление об этом остальном мире – обычном, нормальном взрослом мире – потому что я его никогда толком не видела. Я пробовала его понять, читая романы и пьесы, но без толку: они все придавали такое значение физической любви, как будто всё вертелось вокруг неё, а для меня она важна не больше, чем потребность высморкаться. Какое значение имеют невинность или распущенность – абсурдно соотносить верность с интимными частями тела, это полная нелепость! Удовольствия мне это не доставляло, разве что я немного подыгрывала тем, кто мне нравился – а у меня были приятные клиенты – или тем, кого жалела. Именно от них я иногда старалась узнать, о чём в действительности думает весь остальной мир. Очевидно, что клиенты мамаши Эббот принадлежали к наименее косной его части, но они отражали всё остальное, так что кое-что от них мне узнать удалось. Был один одинокий мужчина, который приходил и сидел со мной часами, рассказывая о своих борзых. У него был «менаж а труа»; его жена и любовница были лучшими подругами, он имел детей от обеих, а любовница, которая была вдовой, вдобавок имела ещё и своих. И все они открыто жили в одном доме, большом просторном доме на Пикадилли. Несмотря на это, и его, и женщин, и их окружение везде принимали и чрезвычайно уважали. А где же пресловутое публичное осуждение прелюбодеяния? Или это сплошное лицемерие? До сих пор теряюсь в догадках. Но одетым он, правда, выглядел величественно: голубая лента — это же орден Подвязки, да? Так что, возможно…

Оба подняли головы на звук выстрела.

– Это наверняка Мартин или доктор Фальконер, – сказал Стивен.

– О Боже, – воскликнула Кларисса. – Надеюсь, они не пойдут этой дорогой. Мне так нравится с вами разговаривать, что жаль будет всё загубить светским пустословием. Бог мой, я должно быть утомила вас своими признаниями. Пока я болтала, солнце уже начало садиться. Нам, наверное, пора возвращаться на корабль.

– Передайте мне свою обувь, я положу её в сумку. Вы не сможете в ней идти с такой стёртой ногой.

По дороге к морю они обсуждали разных обитателей борделя, их привычки, то, как своеобразно и иногда трогательно ведут себя клиенты, и в какой-то момент Стивен спросил:

– Вам случалось встречаться с мужчинами, которые часто ходили туда вдвоём, один называл себя Ледвард, а другой Рэй?

– О да, их имена мне неоднократно попадались в счётных книгах. Но они были больше по мальчикам; девочек звали, только если хотели чего-то особенного – цепей или ремней, ну понимаете. Но они ведь никак не могут быть вашими друзьями?

– Нет, мэм.

– Кстати, удивительно, но они были знакомы с весьма достойными людьми. Помню одного очень важного человека, который присоединялся к их самым затейливым вечеринкам. И у него тоже была голубая лента. Но знакомство с ними он никогда открыто не признавал. Я пару раз видела, как они проходили мимо друг друга по Сент-Джеймс-стрит и ещё пару раз в Рэнелаге, так он им даже не кивнул, а они и шляпы не приподняли, хотя он герцог.

– Этот человек хромал?

– Совсем немного. Он носил какой-то особый сапог, чтобы это скрыть. Господи, как я осипла, я буквально договорилась до хрипоты. Никогда так ни с кем не разговаривала. Надеюсь, я не была бестактной и нестерпимо скучной. Так мило с вашей стороны, что вы выслушали меня, но, боюсь, я испортила вам весь день.





Глава седьмая


Стивен Мэтьюрин, будучи агентом разведки, связанным главным образом с делами флота, на протяжении многих лет испытывал раздражение, тревогу и глубокую печаль по поводу деятельности поклонников Наполеона среди высокопоставленных и хорошо осведомлённых людей в британской власти, которые передавали сведения французам. Их сообщения обычно касались перемещения судов, и из-за них было потеряно несколько военных кораблей, проваливались атаки, рассчитанные на эффект неожиданности, перехватывались конвои, причём иногда до половины торговых судов оказывалось в руках врага, а также (и это обстоятельство было наиболее болезненным для Стивена и его начальника сэра Джозефа Блейна) были арестованы британские агенты во всех тех странах, которые имели несчастье оказаться в составе искусственной империи Бонапарта.

С помощью человека, работавшего на одну из французских разведок, которому надоело это занятие и который опасался предательства, Стивену и сэру Джозефу удалось узнать имена двоих изменников: Эндрю Рэй, исполняющий обязанности второго секретаря Адмиралтейства, и его друг Ледвард, важный чиновник из Казначейства; но при аресте была допущена небрежность, преследование велось без особого рвения, и в итоге оба сбежали во Францию. Очевидно, что их защитил кто-то намного более высокопоставленный и разделяющий их взгляды. Стивен столкнулся с Ледвардом и Рэем, когда тех отправили в Пуло Прабанг в составе миссии, которая должна была добиться союза между местным султаном и Францией, в то время как Стивен был политическим советником делегации, прибывшей с противоположными намерениями. И он в прямом смысле порезал их на кусочки. Но их покровителя или, возможно, покровителей ещё предстояло найти, потому что после некоторого перерыва поток информации возобновился, уже не такой обильный и касающийся не только флота, но от этого не менее опасный.

Стивен расположился за своим письменным столом в капитанской каюте, это было единственное место, где он мог удобно разложить рукописи, шифровальные книги и донесения.

«Мой дорогой Джозеф», – написал он их первым, личным кодом, который оба знали наизусть. — «Как я хочу, о как же я хочу, чтобы это, самое первое, послание как можно скорее было вам доставлено, сначала китобоем «Дэйзи», направляющимся в Сидней, а затем самыми быстрыми способами, которые имеются в распоряжении губернатора (до Индии, а дальше по суше?). Похоже, нам выпал единственный шанс на миллион. Прошу, задумайтесь: герцог, хорошо принятый при дворе, имеет орден Подвязки, при этом хромой и со своеобразными нравами…»

– Войдите.

– Так это, команда «Все наверх», сэр, с вашего позволения, – сообщил Киллик.

– Передай капитану мои приветствия и просьбу меня извинить, – ответил Стивен, метнув на стюарда змеиный взгляд.

«Все наверх». Конечно, он же слышал сигнал боцманской дудки несколько минут назад. «...Со своеобразными нравами. До того, как он получил титул герцога, завёл связи в кабинете министров, стал членом Тайного совета и получил орден Подвязки, я видел его в Голландском...»

– Войдите.

Вошли девочки, одетые в новые платьица с синими бантами на рукавах, и, улыбаясь, сделали книксен.

– Вы сказали, что хотите посмотреть на нас, когда мы будем готовы, – сообщила Сара.

– И вы прекрасно выглядите, – сказал Стивен. — Повернитесь-ка кругом.

Они медленно повращались, держа руки подальше от жёстких юбок.

– Ну просто лучшие платья в мире. Эмили, дорогая, что это у тебя за щекой?

– Ничего, – ответила Эмили и плаксиво скривилась.

– Ну-ка доставай, доставай; неужели ты опозоришь нас всех жеванием табака перед самим королём островов Дружбы? – Он протянул корзину для мусора, и Эмили медленно и неохотно выплюнула жвачку.

– Ну, ну, – сказал он, целуя обеих. – Высморкайтесь и бегите. Не заставляйте мистера Мартина ждать: нельзя терять ни минуты.

– А вы пойдёте, сэр — придёте — явитесь, если вообще сможете? – спросила Сара.

«...Я видел его в Голландском доме[19]», – дописал Стивен и, откинувшись назад, чтобы освежить воспоминания, услышал как будто из другого мира голос Джека, который обращался к толпе на палубе: к тем, кто собирался на берег, и поэтому после тяжёлого рабочего дня нашёл время и силы переодеться в выходное платье – светло-синие куртки с медными пуговицами, белые парусиновые штаны, вышитые рубахи, широкополые шляпы с лентами и изящные лёгкие башмаки с бантиками – они стояли по правому борту; и к тем измождённым страдальцам, которые развлекались накануне вечером и пережили тяжёлый день после – по левому. Те, кто собирался на берег, где уже разожгли костры для пира, не могли дождаться, когда капитан закончит: они приплясывали на месте, и от этого припрятанные гвозди, болты и куски старого железа, похищенные ими для обмена, нестройно позвякивали.

– Повторяю для всей команды, – говорил Джек громко и веско. — Мы поднимем якорь с началом отлива. Все матросы должны вернуться к шлюпкам, как только увидят вторую сигнальную ракету; у вас будет пять минут после первой, чтобы попрощаться. Брать с собой женщин на борт запрещено. Никаких женщин, слышите?

– А как же миссис Оукс? – раздался полупьяный выкрик со стороны мрачного левого борта.

– Запишите его имя, мистер Уэст, – распорядился Джек, и те, кто стоял рядом с мясником, отодвинулись с ничего не выражающими лицами, оставив его в одиночестве.

– Команда моей гички на выход! – крикнул Джек; в скором времени он спустился по борту вниз, а Стивен вернулся к письму.

«Я видел его в Голландском доме во время мира, когда он только что вернулся из посольства в Париже. Когда дверь перед ним открылась, леди Холланд как раз говорила своим пронзительным металлическим голосом: «Я так восхищаюсь этим Наполеоном». Некоторые гости явно смутились, он же замер в тени дверного проёма, сжав руки, а лицо его осветилось, как если бы ему было даровано блаженное видение; затем он овладел собою и вошёл с обычными приветствиями. Леди Холланд побежала ему навстречу: «Какие новости из Парижа? Расскажите о вашем ужине с божественным первым консулом.»

А ещё этот человек участвовал в самых грязных вечеринках Ледварда и Рэя и, хотя он учился вместе с Ледвардом, публично никогда не показывал знакомства ни с ним, ни, конечно, с Рэем. Но окончательно меня убедил псевдоним, который они ему дали – Пилливинкс[20], мы часто встречали это имя в преступно небрежных бумагах Рэя, но не смогли истолковать.

Чтобы и вы убедились в этом, позвольте рассказать о моём источнике: это та самая женщина, которая снесла из двустволки голову мистеру Кейли несколько лет назад; и, как вы, должно быть, вспомните (а я поначалу не сумел), наш товарищ по клубу Гарри Эссекс добился замены её приговора на ссылку. Так сложилось, что она присоединилась к нам в Новом Южном Уэльсе.»

Затем последовали: сжатое описание их путешествия, того, как оно было прервано, и текущих задач; более подробный отчёт о прогулке с Клариссой, в котором он не удержался от краткого упоминания о жуках для сэра Джозефа; и, наконец, детальное изложение того, что он запомнил из разговора о Ледварде, Рэе и хромом, начиная с первого упоминания их имен, всё услышанное по дороге к берегу – а это была долгая прогулка, затянувшаяся ещё больше из-за её стёртой ноги. Восстановить точную последовательность рассказа иногда было непросто, поэтому время от времени, чтобы сосредоточиться, он смотрел в окно. Фрегат стоял кормой к берегу, ярко освещённому целым рядом костров; ночь была безлунной, пламя плясало над раскалёнными углями на белом песке, позади темнели смутные очертания деревьев, небо было иссиня-чёрным; свет от костров падал на правый борт китобоя; а вдоль всей их линии под звуки ритмичной песни и барабанов плясали стройные молодые смуглые фигуры. Они чередовали многочисленные танцевальные па с чёткостью и совершенством, которым позавидовала бы даже гвардейская бригада. Вперёд, назад и поворот; поворот, назад, вперёд, пол-оборота и всё сначала, затем стоявшие рядом менялись местами, причём их шаги и плавные движения рук идеально совпадали. В середине за кострами был сооружён временный навес из пальмовых листьев, там рядом с вождями сидел Джек, а затем другие знатные люди; справа от них Кларисса с мужем, затем Уэйнрайт и доктор Фальконер, Рид, Мартин и девочки, теперь уже с цветочными венками на шеях – они смотрели вокруг с изумлением и восхищением. Все медленно и рассеянно потягивали каву из кокосовых чашек, наполняемых из родовой чаши, стоявшей перед вождём.

Стивен вернулся к шифрованию; перед глазами у него все ещё маячили отблески костров, и он вычеркнул несколько строк, в которых последовательность была неправильной. Он опасался, что будет не в силах передать совершенно убедительный, искренний характер слов Клариссы, но их точное воспроизведение, со всей несвязностью изложения, могло бы этому поспособствовать.

Когда он в следующий раз отвлёкся, то осознал, что уже какое-то время не слышит ни песен, ни барабанов, их сменил глухой гул, напоминающий рёв толпы на корриде: оказалось, что на берегу теперь идёт кулачный бой. Он постоянно слышал о таких развлечениях, но на удивление никогда не видел официальных соревнований – только потасовки между юнгами в предыдущих плаваниях или драки на причале. Схватка показалась ему несколько необычной. Стивен взял свою маленькую подзорную трубу, которую всегда держал под рукой, и первоначальное недоумение подтвердилось.

Две молодые женщины, красивые и хорошо сложенные, били друг друга голыми руками. Дрались яростно, в полную силу, и, судя по крикам зрителей, обмен ударами был достойным с обеих сторон. Кларисса смеялась, девочки, похоже, не знали, как к этому относиться, некоторые матросы и все островитяне поддерживали одну или другую девушку с величайшей горячностью. Но в самый кульминационный момент, когда ни одна из соперниц ни на йоту не сдавала позиций, по непонятной Стивену причине старый вождь ударил по чаше для кавы, слуга продудел в раковину, и в поединок вмешалась сестра вождя, так что обе девушки отступили и разошлись, одна при этом потирала щеку, а другая грудь. Моряки, которым нравилось зрелище, издали вопль разочарования, но практически сразу с другого конца линии костров принесли запечённых кабанов и собак, рыбу и птицу, завёрнутых в листья, ямс, плантаны и плоды хлебного дерева.

Часы Стивена издали тонкий серебряный перезвон, и, взглянув на кипу бумаги, столь неосмотрительно им исписанную, он взмолился: «Пресвятая Мария, матерь Божья, это никогда не кончится, а у меня уже глаза закипают и готовы вытечь». Он надел на свечу зелёный абажур, вытер слезы, сменил очки и открыл новую шифровальную книгу.

Он не отвлекался до тех пор, пока громкий рёв не выдернул его из омута механической работы. Неуклюжий Дэвис лежал лицом в песке, а на нём сидел здоровенный островитянин, удерживая его внизу ломающим руку захватом. Вероятно, Дэвис подал какой-то знак или что-то сказал, потому что островитянин выпустил его, помог подняться и крайне доброжелательно сопроводил обратно к товарищам.

Часы Стивена опять прозвонили, и, пока они отбивали время, взлетела первая ракета. «Оох!» – вскричали все, а затем «Аах!» – когда ракета взорвалась. Он успел зашифровать едва ли ещё четверть страницы, когда взорвалась вторая ракета, послышались команды, а затем прибыли шлюпки. Отдельные матросы умудрились упиться кавой вождя, но большинство поднялись на борт очень тихо, и там их вполголоса поприветствовала якорная вахта.

Пересчитав всех овец, Джек заглянул в каюту.

– Я тебе не помешал? – спросил он с порога.

– Ни за что в жизни, дорогой мой. Я просто переписываю: сейчас закончу этот кусок, и я в твоём распоряжении.

Много лет назад Джек, сам по себе неглупый и сведущий в морских делах, догадался, что Стивен не просто корабельный хирург и не только человек, к политическим советам которого в вопросах отношений с иностранцами следует прислушиваться капитану; постепенно его связь с разведкой стала настолько очевидной, что не было ничего странного в том, что он составляет зашифрованные сообщения, иногда на удивление длинные.

Закончив отрывок, Стивен положил поверх бумаг небольшой свинцовый грузик и сказал:

– Полагаю, ты приятно провёл вечер.

– Действительно, очень приятно, благодарю. Вождь был очень щедр, необыкновенно щедр; а ещё никто не сбежал, не было ругани, драки были только для развлечения, мы поужинали по-королевски, какая же вкусная была черепаха, Стивен! Но, боюсь, Бондену и Дэвису с утра понадобится твоя помощь, и ещё Эмили стало плохо.

– Что с ними случилось?

– Бонден побоксировал с местным, и ему свернули нос; у Дэвиса сильный вывих после борцовского поединка, и кто-то рассказал Эмили, как делают каву, которую она пила.

– Теперь она знает даже больше, чем я.

– Ну, они садятся вокруг огромного котла и жуют корни кавы, и хорошенько разжёванное выплёвывают в котел, и так продолжается, пока не наберётся несколько галлонов, а затем оставляют бродить. Когда она про это узнала, её стошнило, хотя к тому времени она и без того уже съела чрезвычайно много сахарного тростника и выглядела очень нездорово.

– Полагаю, она выживет.

– Думаю написать Софи перед сном. Хочешь ей что-нибудь передать?

– Мой сердечный привет, конечно. Я надеялся написать Диане, но сомневаюсь, что у меня останется время на что-либо, кроме краткой записки.

– Тогда не буду тебя больше отвлекать, – сказал Джек, проходя к столу в дальнем конце просторной каюты. Они скрипели перьями, пока приглушённый звон склянок раз за разом отсчитывал время. В какой-то момент Стивен услышал, как Джек на цыпочках удалился в свою спальную каюту; и мало-помалу первый шифр был переведён во второй, практически неприступный.

В конце концов, когда зрение уже предельно утомилось от перескакивания с одной страницы на другую, он снял очки, закрыл ладонями глаза и сильно нажимал на них в течение нескольких минут. Пребывая в как будто пронизанной искрами темноте, он услышал свисток боцмана и его громкий решительный голос: «Все наверх, с якоря сниматься. Все наверх. Живее, живее, сони», а когда убрал руки от лица, то увидел на берегу первые признаки начинающегося дня.

Из-за необходимости спешить ещё сильнее он отступил от первоначального текста. «Я не знаю, как это осуществить, но постараюсь отправить её в Англию с копией этого сообщения; могу ли я рассчитывать на ваше покровительство для неё? Я не слишком сведущ в законах, но опасаюсь, что, хотя она теперь и жена морского офицера, ей могут досаждать из-за того, что она вернулась раньше положенного срока. Она уже сообщила нам сведения, равных которым по ценности не так много попадало в наши руки; не исключено, что она может рассказать больше, если обращаться с ней крайне осмотрительно; и, помимо всего прочего, я очень хорошо к ней отношусь. Её неприкосновенность обоснована с политической точки зрения; а с неофициальной это наш долг. И наконец, дорогой мой Джей, не могли бы вы передать вложенную записку моей жене?»

Весь этот последний час снаружи доносились бестолковые крики и вопли, едва проникавшие в его сосредоточенное сознание. Когда он привёл бумаги в порядок, с носа донёсся крик «Якорь вышел!»; в каюте было уже совсем светло. В дверь постучался мистер Адамс.

– С наилучшими пожеланиями от капитана, сэр, если у вас есть что-то для отправки в Сидней, нужно это немедленно упаковать. У меня его пакет, и он ещё не запечатан; а как только мистер Уэйнрайт проведёт нас по фарватеру, он заберёт корреспонденцию на «Дэйзи».

– Эта чёртова кат-таль будет когда-нибудь основана? Уснули что ли? – вопросил капитан Обри очень громко и внятно, и крайне недовольно.

Доктор Мэтьюрин и мистер Адамс ошарашенно переглянулись: они, конечно, уже слышали намного больше команд помимо тех, что обычно подают при снятии с якоря, звучавших и громче и более раздражённо, но никогда – настолько грозно, и Стивен вполголоса сказал, размахивая последним листом:

– Только чернила высохнут, и я ваш.

Они упаковали бумаги, запечатали, обмотали шнуром, завязали и снова запечатали; к ним спустился Оукс, чтобы узнать, всё ли готово. «Через четыре минуты», – был ответ, и, поднявшись на палубу, они обнаружили, что капитан Обри смотрит на часы, Уэйнрайт переминается на переходном мостике, а команда его шлюпки беспокойно поглядывает вверх. Наспех попрощавшись, вельбот отвалил; ветер наполнил фор-марсель «Сюрприза», и, затаив дыхание, они обошли с наветра самый дальний отрог рифа.

Стивен стоял на самой корме, глядя на Аннамуку, которая всё уменьшалась, а став совсем маленькой, начала перемещаться по кругу, пока не оказалась на траверзе, а «Сюрприз» тем временем пересёк отчётливо заметную линию, где цвет воды внезапно сменился с сине-зелёного на ярко-синий; она обозначала границу между местными течениями и ветрами с одной стороны и постоянным ост-зюйд-остом с другой. Долгий плавный поворот, в котором корабль сопровождали три линяющих птицы-фрегата, привёл к тому, что ветер теперь дул прямо в борт, и капитан Обри постепенно прибавлял парусов; после того как поставили брамсели, он задал курс норд-норд-ост, полрумба к осту, и спустился вниз, оставив за собой тревожную тишину.

Его завтрак был на столе, но, хотя накрыто было на двоих, обычного компаньона на месте не оказалось.

– Так это, он всё ещё в лазарете, – объяснил Киллик. – Приводит в порядок Дэвиса и Бондена. Могу быстренько за ним сходить.

Джек отрицательно покачал головой и налил себе кофе. «Чёртовы салаги», – пробормотал он про себя.

На самом деле Стивен занимался скатыванием пилюль в аптечной кладовой и вполуха слушал объяснения Мартина, почему тот бросил его ради доктора Фальконера. Объяснения эти не были правдой, и Мартин, чувствуя их неубедительность, всё глубже погружался в многочисленные подробности, что ещё больше роняло его в глазах Стивена. Доктор ничего не имел против лжи как таковой, и его не обижало её умелое использование, но одним из самых привлекательных качеств Мартина как раз была простодушная честность.

А в сам лазарет, где Бонден и Дэвис лежали со всеми надлежащими удобствами, поскольку всё то немногое, чем могли помочь медики, было сделано, спустились посетители, чтобы поведать, как тем повезло избежать капитанского гнева на палубе.

– Я его не видел таким взбешенным с тех самых пор, как он вернулся на посудину в Драй Тортугас и обнаружил, что мистер Баббингтон не доглядел и канаты запутались, – рассказывал Плейс.

– Там был крыж с крестом, – сказал Бонден голосом человека, страдающего от очень сильной простуды или только что сломавшего нос. — Кошмарное зрелище. Он заткнул бедного мистера Баббингтона так, что тот чуть не плакал. Прямо жалко было смотреть.

– Это было ничто по сравнению с сегодняшним, – заметил Арчер. – Там были невежество и глупость, плоды юности, как сказано в Библии, а здесь вражда между оуксовцами и остальными, мы из-за этого чуть не пропустили отлив. Не удивлюсь, если он в ближайший понедельник прикажет выпороть всю команду, а в довершение боцман выдерет своего помощника.

– Моя совесть чиста, как ни крути, – заявил Уильямс.

– Это послужит тебе большим утешением, когда твоя рубаха намокнет от крови в понедельник, дружище.

– Он заставил перевооружать распускной шкентель семь раз, прежде чем его устроило: ругался просто свирепо.

– Распускной шкентель, ха-ха. В ближайший понедельник вы с ним поближе познакомитесь, – высказался Неуклюжий Дэвис со своим редким скрипучим смехом.



Мартин прекратил бесполезные оправдания и, стыдясь рассказывать Мэтьюрину об экспедиции с Фальконером, перешёл на чудовищный переполох ранним утром, ругательства, которых он ранее никогда не слышал, и упрёки.

– Вы, должно быть, спали с восковыми шариками в ушах, – сказал он. – Иначе бы точно услышали капитанскую ругань и крики. Кажется, манёвры были выполнены настолько скверно, что капитан Обри начал беспокоиться по поводу отлива – что ещё пять минут и береговой бриз задует нам в нос. Не понимаю, как офицер с его опытом….

– Будьте добры, передайте мне ртуть. Она нам, без сомнения, скоро понадобится. Вам, так же как и мне, хорошо известно, что это единственное надёжное средство от сифилиса.

Мартин протянул склянку через стол и, с беспокойством взглянув на Стивена, спросил:

– Надеюсь, я вас ничем не обидел?

– Как по мне, так капитан Обри не допускает ни малейших ошибок в командовании кораблём. Прошу, расскажите о вашей прогулке с доктором Фальконером.

– Она была вовсе не такой успешной, как я надеялся. Когда мы отправились коротким путём через нагромождение чёрных скал, доктор Фальконер упал, вывихнул лодыжку и разбил свою подзорную трубу. Дальше идти мы не могли, но и вернуться тоже, пока резкая боль не утихнет, поэтому так и сидели там на солнцепёке на скалах, беседуя о вулканах, потому что это образование, похоже, имело вулканическое происхождение. Вскоре мы захотели есть, а больше того пить, но тут выяснилось, что, хотя у нас в избытке полевых сумок, сеток и коробок для образцов, котомку с припасами и бутылками мы забыли. Доктор пожелал, чтобы я сходил к пальмам внизу на берегу и принёс несколько кокосов, а когда я вернулся с пустыми руками, несмотря на мои отчаянные попытки залезть на самую низко наклонённую пальму из всей маленькой рощицы, то он был на удивление раздражён. Всё же со временем он восстановил самообладание и пространно рассказал мне о частой вулканической активности в этих краях. Он считает, что есть прямая связь между извержениями, особенно подводными, и теми огромными волнами, которые опустошают побережья, разрушают корабли и топят тысячи людей; и был вне себя от того, что ему пришлось покинуть Моаху до того, как он взобрался на тамошний вулкан, потому что надеялся установить связь между перерывами в его рокотании и уровнем моря. Он поднимался на гораздо более мощный и более активный вулкан на Сандвичевых островах, один их многих там, и я много узнал о вулканических шлаках, пепле, раскалённой пыли, различных видах лавы, лапилли и стекловидной пемзе. Вы помните, что у доктора Фальконера необычайно громкий голос; под палящим солнцем он казался ещё громче, хотя, возможно, это было из-за эха. Никаких птиц мы не видели, за исключением двух олушей вдалеке и обычной тёмной крачки. И всё же во время нашего возвращения, медленного и с постоянными остановками, по сравнительно ровной и тенистой местности, он показался мне более интересным: рассказывал о значении вулканов в жизни полинезийцев. Помимо всего прочего, они зримые боги, и им часто приносят жертвы в надежде избежать обычной судьбы бедняков и безродных, чьи души медленно поедают злые духи, обитающие внутри кратеров.

– А, Стивен, вот и ты!– воскликнул Джек, угрюмое лицо его расплылось в улыбке. – Я оставил для тебя половину кофейника, но уверен, что тебе понадобится ещё один, раз ты так запозднился на вахте. Глаза у тебя красные, как у хорька. Киллик! Эй, Киллик! Ещё один кофейник для доктора.

– Мы идём хорошим ходом, не так ли? Делаем много узлов, ничуть не сомневаюсь. Посмотри, как наклонён стол.

– Вполне недурно. Мы поставили все паруса, которые фрегат может нести, и даже наверное чуть больше разумного; но при отходе меня так чертовски расстроила и обозлила эта куча проклятых неумех, из-за которых я чуть не пропустил отлив, что я нуждался в глотке свежего воздуха. Попробуй кусочек жареного плода хлебного дерева: они хороши с кофе. Сестра вождя прислала мне целую сетку сушёных.

Он медленно съел кусок хрустящего плода, допил чашку кофе и продолжил:

– И всё же, знаешь, это не произвело того действия, на которое я рассчитывал. Возможно, скоро станет лучше, когда ветер будет позади траверза.

Ветер, как он и предвидел, оказался позади траверза к концу предполуденной вахты; на наветренном борту «Сюрприза» поставили лисели, и к тому времени, как матросам просвистали к обеду, корабль шёл на скорости восемь узлов и три фатома; свежего воздуха было в изобилии, солнце сияло, и на губах чувствовался солёный вкус морской пены.

Офицеры на квартердеке наблюдали за капитаном, шагающим туда-сюда бессчётное количество раз, но сохраняли молчание, стоя на подветренной стороне; рулевые и их старшина тоже держались неестественно напряжённо, когда он проходил мимо.

– Капитан Пуллингс, будьте добры, – произнёс Джек, пройдя отмеренную милю. – Мне нужно с вами поговорить.

В каюте Пуллингс сказал:

– Очень рад, что вы велели мне зайти, сэр. Я хотел попросить вас оказать честь кают-компании и пообедать с нами завтра по случаю воскресенья.

– Это очень любезно, Том, – ответил Обри, глядя ему прямо в глаза. – Но в настоящее время я вынужден отклонять приглашения в кают-компанию. Однако не принимай это на свой счёт.

– Боюсь, в прошлый раз всё вышло не совсем так, как мы хотели, – покачал головой Пуллингс.

– Нет, Том, – ответил Джек после ощутимой паузы. – Корабль разваливается на куски. Когда в кают-компании царит вражда, настоящая вражда, корабль гибнет, даже с такой командой, как у нас. Я не раз в этом убеждался. Как и ты.

– Богом клянусь, это так, – сказал Том.

– Я подумал, что хотя бы в какой-то степени можно поправить дело, назначив Оукса исполняющим обязанности лейтенанта.

– О нет, сэр, – воскликнул Пуллингс; он покраснел, и жуткий шрам заметно проступил у него на лице.

– У вас за столом прибавится народу, но грубить и вести себя вопиюще невежливо станет сложнее; это поставит Оукса наравне с прочими офицерами, а значит, те более не смогут им помыкать и этим раздражать его отряд; он будет сам нести вахту, и таким образом не будет ни от кого зависеть. Для открытого моря его навыков вполне достаточно.

– Да, сэр, – ответил Пуллингс, а затем чуть слышно из-за замешательства и нежелания оказаться сплетником или доносчиком добавил:

– Но это означает, что миссис Оукс будет столоваться с нами.

– Разумеется. И это одно из моих соображений.

– Но сэр… Некоторые офицеры неравнодушны к ней.

– Смею думать, что так и есть – она очень милая молодая женщина.

– Нет, сэр. Я имею в виду, что это серьёзно, чертовски серьёзно, убийственно серьёзно, по самый хер серьёзно.

– Ох, – Джек Обри был ошеломлён. – Вот это последнее — ты же не в буквальном смысле?

– Нет, сэр. Я лишь грубо выразился, прошу прощения. Но всё может стать и настолько серьёзно, если она будет сидеть с нами за одним столом день за днём…

Помолчав, Джек сказал:

– Говорят, муж всегда всё узнает последним. Я сейчас о себе, потому что корабль для меня, как жена, ты понимаешь. Вот негодяи. Но уверен, она никого из них не поощряла. Ладно, Том, спасибо, что сообщил мне, теперь я всё вижу в новом свете. Да, действительно. Теперь о позорной криворукости, проявленной сегодня утром; с причастными к ней офицерами я поговорю, но также были матросы, которые вели себя скверно: строптиво и нерадиво, это пренебрежение своими обязанностями. Подготовь список, и я с ними разберусь; чертовски неприятное занятие.

Он подошёл к штурманскому столу и измерил расстояние, остающееся до Моаху.

– Мы должны сплотить команду до того, как появится малейшая вероятность вступить в бой, – сказал он. – Том, ты не пообедаешь со мной и доктором завтра? Возможно, я приглашу ещё Мартина и Оуксов.

– Благодарю, сэр. Буду весьма рад.

– Буду ждать с нетерпением. И Том, прошу, передай Уэсту и Дэвиджу, что я хочу их видеть.



Оба ожидали вызова. Джек поручил им сняться с якоря, пока он сам с Пуллингсом заканчивал свои дела с Уэйнрайтом внизу, а когда поднялся на палубу, то обнаружил, что обычнейшее действие выполнено из рук вон безобразно. Но они не ожидали ни настолько леденящей ярости, ни того, насколько далеко зашли его наблюдения.

– Я хочу поговорить с вами о том, как вы себя ведёте на людях, – начал капитан. – Вам прекрасно известно, что любая вражда сеет рознь и позорит корабль; вам также известно, что все разногласия между офицерами в кают-компании, вне зависимости от размера корабля, сразу становятся достоянием общественности, потому что прислуживающие за столом тут же всё рассказывают своим товарищам, и таким образом это сказывается на всей команде, даже если это скрывают, потому что у каждого офицера есть преданные ему матросы из его отряда. Но вы и не пытались ничего скрыть. Вы публично, напоказ грубите друг другу, и вы гоняете Оукса так, что начинают возмущаться его подчинённые, о которых он хорошо заботится. Поскольку ваши товарищи не сплетники, я и понятия не имел о вашем поведении в кают-компании; но вы не можете отрицать, что за последние недели я неоднократно намекал вам, и да, часто не записывал вам на счёт вашу грубость и неучтивость на палубе. Результатом этой вражды, разобщения и соперничества стало сегодняшнее возмутительное зрелище – я поднимаюсь на палубу, а вы собачитесь, как две торговки рыбой, корабль же подобен Варфоломеевой ярмарке, и всё это в присутствии капитана «Дэйзи» и его людей. Благодарю Бога, что хотя бы других военных кораблей Его Величества поблизости не было. Только представьте, к чему такое привело бы в бою! В другой раз вы опозорили корабль своим представлением перед миссис Оукс и её мужем: вы оба, Уэст и Дэвидж, позволили, чтобы ваша взаимная неприязнь стала всем очевидна. Вы не оказали должного уважения гостям в том, что составляло ваш долг перед обществом. Со своей стороны я только кто отклонил приглашение капитана Пуллингса на завтрашний обед.

– Я тогда ещё не совсем пришёл в себя после падения, сэр, – подал голос Дэвидж.

– Но вы же, конечно, принесли свои извинения Оуксам на следующий день? – уточнил Джек. Дэвидж покраснел, но не произнёс ни слова.

– Мне нечего сказать по поводу ваших частных, личных разногласий. Но я безусловно настаиваю на том, чтобы вы следили за своим поведением на людях и вели себя, как подобает офицерам: в кают-компании – если там присутствуют матросы, и всегда – на палубе. Я пока ничего не говорю о своём докладе в Адмиралтейство, но обещаю следующее: если к тому времени, когда мы разберёмся с делами на Моаху, я обнаружу, что вы не придали должного значения моим словам, то Бог свидетель, вы посеете что пожали[21], я заменю вас шкиперами из числа тех, что есть среди матросов. У нас их хватает. Точка.



«Дражайшая Софи», – писал он. – «Тот, кто достоин называться капитаном, знает всё о своём корабле, его припасах, его слабых местах и так далее, а обычное ежедневное наблюдение выявляет для него мореходные и боевые навыки команды; но он так отдалён от своих офицеров и матросов, что о многом может узнать только от сплетников. Последние несколько недель меня беспокоила очевидная вражда среди членов кают-компании и то, как это плохо сказывается на дисциплине; я прямо и косвенно предлагал им вести себя более учтиво, но только сегодня утром от Тома, страшно смущённого тем, что приходится рассказывать о своих сотрапезниках, узнал истинную причину конфликта. Я списывал всё на усталость от продолжительного плавания с одними и теми же людьми, с повторяющимися шутками, возможно, усугублёнными какими-то дурацкими насмешками, которые зашли слишком далеко, проигрышами в карты, шахматы или в спорах – но всё зашло гораздо дальше, чем мне следовало допускать. Я очень виноват. Сегодня утром, как раз перед тем, как я вызвал их, чтобы сделать выговор за чудовищную неразбериху, которую они устроили при снятии с якоря, Том сообщил мне, что причиной их взаимной ненависти является миссис Оукс, и что не следует делать её мужа исполняющим обязанности лейтенанта, потому что её присутствие за столом в кают-компании может довести их соперничество до крайности.

Позор, что такой скромной и воспитанной женщине так докучают и вынуждают её трапезничать в удручающем уединении мичманской берлоги; я уверен, что она не поощряла никого из них, даже в самой невинной манере, как это бывает на кораблях, никогда не говорила ничего вроде: «Вы не могли бы застегнуть мне эту пуговицу, у меня руки-крюки» или «Надеюсь, вам не кажется, что у меня шея слишком открыта». Нет. На том постыдном обеде в её честь в кают-компании, когда половина хозяев были немы, как рыбы, она очень смело поддерживала разговор. А мне смелость в женщинах нравится. Кстати, я совершенно ошибался насчёт Стивена, когда опасался, что он чересчур увлечён: вчера они вместе отправились на прогулку по острову и вернулись оба необыкновенно довольные и восторженные, с какими-то диковинными цветами и сумкой, полной Стивеновых птиц и жуков. Я думал пригласить её завтра с супругом на обед, отметить отплытие, но теперь уже не уверен. Я был настолько взбешён тем, какой опасности подвергся корабль из-за дурного обращения сегодня утром, что у меня нет особого желания развлекаться; да и сам Оукс, хоть и неплохой моряк, в остальном на диво скучен. Посоветуюсь со Стивеном: он сейчас как раз осматривает её в своей каюте.»



Накануне вечером Джек со Стивеном всласть помузицировали – доктор сидел, из-за крена упираясь ногами в специально приспособленную для этого прижимную шину от люка, а Джек играл на скрипке стоя; несмотря на это, когда капитан проснулся в начале утренней вахты в воскресенье, чувство унижения из-за позора его корабля было по-прежнему сильным, и он отчётливо помнил молчаливое удивление на лице Уэйнрайта, и как тот деликатно отвёл глаза, когда они поднялись на палубу. Где-то в подсознании у него сохранилось воспоминание о том, что ветер стихал всю среднюю вахту, поэтому он не был удивлён, обнаружив корабль под обвисшими, мокрыми от росы парусами, скользящим по серому морю с едва заметной рябью на сильной зыби, идущей с юга.

– Доброе утро, мистер Дэвидж, – произнёс он, беря курсовую доску. – Доброе утро, мистер Оукс.

– Доброе утро, сэр, – ответил Дэвидж.

– Доброе утро, сэр, – повторил Оукс.

Хотя на западе ещё виднелись звёзды и их отблески, на востоке небо достаточно посветлело, чтобы можно было разглядеть доску; а по состоянию неба по правому борту Джек понял, что затишье долго не продлится.

– Акул видели? – поинтересовался он. Дэвидж окликнул дозорного: нет, никаких акул совсем не видать, сэр.

– Я гляну под кормовым подзором, сэр, – сказал Оукс. – Иногда у нас там попутчики.

Минутой спустя он сообщил:

– Всё чисто, сэр.

– Спасибочки, мистер Оукс, – ответил Джек. Он прошёл к ограждению переходного мостика, повесил рубаху и штаны на леер, набрал полную грудь воздуха и нырнул поглубже.

Он слышал шипение пузырьков позади, вес тела как будто изменился, вода была достаточно прохладной и чудесно освежала. Он энергично проплыл с полмили и развернулся, рассматривая корабль, его дифферент, его совершенные обводы, то, как он поднимается и опускается, иногда совсем исчезая из виду за вздымающимися волнами зыби. Солнце поднялось уже достаточно, чтобы всё небо посветлело, окрасившись в нежно-голубой цвет, и Джек чувствовал тепло лучей на затылке. Но остаток мрачных мыслей всё равно сохранялся, и он не мог радоваться всем своим существом. Неодолимая ярость, однако, полностью рассеялась, когда, находясь в двадцати ярдах от фрегата, он заметил миссис Оукс, облокотившуюся на поручни квартердека, у самой кормы.

– Святые небеса, – вскричал он про себя. – Она же может увидеть меня голым. – Немедленно нырнув, он поплыл изо всех сил, чтобы продвинуться как можно дальше на одном глотке воздуха.

Ему не стоило переживать и задерживать дыхание до почти болезненного предела, потому что с одной стороны Оукс спешил к жене, чтобы прикрыть ей глаза, а с другой – Киллик с полотенцем, чтобы прикрыть самого Джека.

Киллик, который заметил приближение капитана издалека, с удивительной точностью подгадал время его первого завтрака – как служитель, которому приходится жить в одной клетке со свирепым могучим львом, должен успеть подготовить куски конины к тому моменту, когда в зверинце прозвучит первый удар колокола.

В кои-то веки Стивен присоединился к этому самому первому завтраку. Он был так поглощён шифрованием, что не успел изучить даже десятую часть образцов растений, а птицам и их паразитам вообще не смог уделить сколько-нибудь пристального внимания. Мысль об этом заставила его вылезти из постели при первых признаках рассвета, потому что он буквально дрожал или даже бурлил от возбуждения, знакомого ему с самого раннего возраста, когда он семилетним впервые увидел дабецию, а на следующий год лощину, заросшую рыжиком посевным, и всего лишь пару недель спустя – пиренейскую выхухоль, редкую и злонравную родственницу землеройки.

– Я тут только что чуть не продемонстрировал миссис Оукс ужасное зрелище, – сказал Джек, когда оба в молчании выпили по две чашки кофе. — Я уже плыл обратно и находился на расстоянии пистолетного выстрела, когда заметил её у поручней. Если бы она посмотрела в мою сторону, увидела бы голого мужчину.

– Да, это действительно было бы неподобающе, – ответил Стивен. – Передай, пожалуйста, кусок плода хлебного дерева. – Он припомнил более ранний случай, когда миссис Оукс действительно лицезрела голого мужчину через портик в каюте, где он её осматривал, оставаясь совершенно невозмутимой. Тогда Джек стоял в лодке, раздавая указания по подъему каната, перерезанного острыми кораллами, и собирался нырнуть сам; Кларисса рассматривала его с некоторым интересом.

– Капитан Обри очень видный мужчина даже по меркам Ирландии, не так ли? – спросила она. – Но как же он чудовищно изранен, правда?

– Едва ли я смогу сосчитать все его раны, которые мне пришлось зашить и перевязать, или мушкетные и пистолетные пули, которые я извлек, – сказал Стивен. – Но, как вы, должно быть, видите, мэм, они все почётные и находятся спереди, кроме тех, что сзади.

Это было задолго до их прогулки по Аннамуке. На самом деле, это был первый раз, когда он заметил нечто странное в её отношении к мужчинам, почти болезненно ненормальное, что привело его в замешательство, поскольку ни выражение лица, ни повседневное поведение не выдавали никаких нарушений в её жизни. Он всё ещё думал о ней, когда Джек сказал:

– Кстати о миссис Оукс: давно не слышал, как она исторгает вопли из альта Мартина, да и игру его самого, если на то пошло.

– Кажется, я понимаю его слова о неподходящем устройстве шеи или, возможно, головы. Как, по-твоему, вышло, что так мало людей играют на альте? На сотни тех, кто пытается освоить скрипку, едва ли находится один, который пробует альт. И это при том, что альт звучит — или может звучать – весьма приятно.

– Не могу тебе с уверенностью сказать. Возможно, альт не так легко достать. Возможно, им сложнее овладеть: подумай, как редки действительно первоклассные музыканты, сравнимые со скрипачами вроде Крамера или Крейцера, скажем, в моцартовском… Войдите. Том, заходи и садись, – воскликнул он, наливая ему чашку кофе.

– Благодарю, сэр. Я зашёл только потому, что в прошлый раз забыл спросить, хотите ли вы сегодня оснастить церковь.

– Да, – ответил Джек, и его лицо опять помрачнело. – Церковь, как ничто иное, вносит в жизнь понимание порядка. Но только покаянные псалмы и Свод законов.



Церковь в полном смысле слова, с тентом над квартердеком; но до церкви прошла церемония смотра отрядов, официальная проверка всех матросов, выстроенных в ряды вместе с отрядными офицерами, и их боевых постов. По мнению Джека, это была одна из лучших возможностей для капитана прочувствовать настроение команды. Проходя мимо строя, он мог посмотреть в глаза каждому матросу, старшине или унтер-офицеру на борту; и он будет полным тупицей, если по выражению или отсутствию такового на их чисто вымытых и свежевыбритых лицах не получит хоть какого-то представления об общем состоянии духа на корабле.

Это работало в обе стороны: сюрпризовцы тоже пытались угадать, что на уме у капитана. Продвигаясь вперёд в сопровождении Пуллингса и каждого из отрядных офицеров поочередно, он оставлял после себя уныние и тревогу. Несмотря на купание, завтрак и даже отличный устойчивый ветер, сердце его по-прежнему полнилось гневом и негодованием. Работы на корабле производились небрежно, что выставило его в дурном свете – все эти ругательства, крики и шум, не достойные ни моряков, ни офицеров, при выполнении простейшей процедуры, с которой прежняя команда «Сюрприза» управилась бы без малейшей суеты, достаточно было приказа «Сняться с якоря» – то есть так, как положено на военном корабле, а не на безалаберном капере. Это было поругание святынь, и, проходя вдоль строя, капитан буквально исходил недовольством. Улыбнулся он только однажды, когда подошёл к отряду главного канонира, где при мистере Смите находился Рид, впервые официально появившийся на палубе после несчастного случая.

– Рад вас снова видеть, мистер Рид, – сказал Джек. – Вы ведь здесь с позволения доктора?

– О, так точно, сэр; он считает, что я вполне годен к исполнению... – начал было Рид, но тут его начавший уже ломаться голос сорвался и превратился в глухое карканье: – ...несложных обязанностей.

– Очень хорошо. Но всё равно вам надо беречь себя. У нас не так много моряков на борту.

Далее он проследовал к Оуксу и фор-марсовым, отряду, который был всегда самым весёлым на корабле, но сейчас выглядел самым обеспокоенным. Это отчасти объяснялось чувством вины, а проявлялось в том числе преувеличенным вниманием к чистоте и красоте воскресных нарядов в попытках смягчить гнев; но было нечто ещё, что капитан не мог уловить. Он прошёл мимо с суровым лицом, не услышав ни одного тихого замечания, которыми обычно сопровождались построения. Затем к баковым и далее к Джемми-птичнику и его подопечным. «Как же они быстро растут», – подумал он. «Наверное, Фанни и Шарлотта уже такие же длинноногие». И хотя он приветливо посмотрел на девочек и спросил у них, как дела, они глазели на него более обеспокоенно, чем обычно. В их теперь уже далёком детстве в Меланезии официальные сборища иногда заканчивались человеческими жертвоприношениями – достаточное основание для тревоги, но помимо этого они гораздо лучше капитана чувствовали настроение матросов; так что их страх достиг невиданных высот, и они дрожали, отвечая ему.

Стивен и Мартин сидели в пустом лазарете, стараясь не помять выходную одежду, и слушали, как Падин гремит хирургическими инструментами, заканчивая полировать их и раскладывать в надлежащем порядке. Нарушив молчание, Мартин тихо произнёс:

– Я должен полнее объяснить вам своё вчерашнее поведение. Я не пошёл с вами и миссис Оукс потому, что уже некоторое время испытываю – как бы это сказать? – влечение, растущее влечение к ней, потакать которому было бы преступно. Я понял, что должен избегать её общества даже ценой неискренности и невежливости, о которых я, уверяю вас, Мэтьюрин, очень сожалею.

– Вы ничуть меня не обидели, мой дорогой Мартин, – сказал Стивен, пожимая ему руку. – Конечно, лучше сбежать, чем сгореть; а если оставить в стороне мораль, то с чисто научной точки зрения мы зато сумели охватить существенно бóльшую территорию.

– Потому-то я и сломал свой альт, – продолжил было Мартин свою мысль, а затем, осознав слова Стивена, хлопнул себя по карману и воскликнул:

– Точно! На обратном пути мы с доктором Фальконером присели между старых, трухлявых деревьев, поваленных каким-то давним ураганом – полагаю, вы не оказывались в подобном месте – и там я обнаружил огромное разнообразие жуков. Вот, – он вытащил из кармана плоскую коробочку. – Я собрал несколько и прошу вас их принять.

Стивен открыл коробочку и наклонился к свету.

– Какая славная добыча! – воскликнул он. – Дровосеки все до единого; нет, этот скорее из пестряков – какие цвета! Сэр Джозеф остолбенеет, а я вам бесконечно благодарен. Вижу, они все дохлые?

– Да, я не мог вынести их постоянных безнадёжных попыток выбраться, этот скребущий звук. Так что умертвил их винным спиртом.

Падин высунул голову из люка как кролик из норы и тут же втянул её обратно. «Дорогой господин, «сам» над нами», – нервно прошептал он, естественно на ирландском.

– Наверное, мне следует предупредить вас, что капитан намеревается пригласить вас пообедать с ним, Пуллингсом, четой Оуксов и мной.

– О, благодарю, – ответил Мартин с вымученной улыбкой. – Теперь, когда я заранее предупреждён, я смогу сохранять самообладание в течение обеда.

И всё же, когда Джек, исполнив ритуал осмотра лазарета, обратился к нему: «Мистер Мартин, я надеюсь, мы будем иметь удовольствие видеть вас сегодня на нашем обеде?» – Мартин ответил:

– Увы, сэр. Прошу меня извинить. Я крайне неважно себя чувствую, и даже вынужден воздержаться от церковной службы, но позвольте сказать, что я высоко ценю вашу доброту. Мне и впрямь очень нехорошо, только в таком на редкость нездоровом состоянии человек может отказаться от приглашения своего патрона и командира.

Отказываться от приглашения капитана на флоте было категорически не принято – это приравнивалось к декларации враждебных намерений, что граничило с мятежом, если не с государственной изменой; но Джек, который не считал ни Стивена, ни Мартина полноценными моряками, отреагировал совершенно спокойно, предположив, что тот съел что-то не то на Аннамуке, и посоветовал прилечь.

– Подушка – лучшее лекарство для мужчины; хотя мне и не следует говорить такое в обществе медиков. – Затем попросил посоветовать псалмов помрачнее и продолжил свой обход.

Когда они с Пуллингсом приближались к канатному ящику, дорогу им перебежала крыса, и Джек воскликнул:

– Будь я проклят! Это же здесь мы нашли миссис Оукс, переодетую мальчишкой. На самом деле, если задуматься, не такое уж далёкое событие ни в смысле времени, ни в смысле пройденного расстояния, а она уже кажется такой же частью корабля, как носовая фигура.

Пуллингс, который в равной степени почитал и ненавидел эту фигуру, что-то пробормотал в знак согласия, а Джек после паузы продолжил:

– Как ты думаешь, где она тогда раздобыла штаны? Оуксу они были явно малы.

– Они принадлежали несчастному Миллеру, сэр, – ответил Пуллингс, подразумевая мичмана, погибшего в их последнем бою. – На распродаже вещей у грот-мачты Рид купил его форму в надежде, что дорастёт до штанов ко времени, когда мы окажемся в Новом Южном Уэльсе. Однако не дорос, ну и, думаю, уступил их — но это я только предполагаю, сэр. Как было на самом деле, я не знаю, – добавил он, не желая показаться доносчиком.

– Вполне вероятно, – согласился Джек, вспоминая юного Миллера. — Они схожего размера.

Больше он ничего не сказал до того, как они вышли опять на свет дня, такой яркий, что пришлось прищуриться, но это заодно ясно показало команде, что внизу не произошло ничего, могущего изменить настроение шкипера, и что истинный ад близок.

Широкое открытое румяное лицо Джека Обри с голубыми глазами никакая мимика не делала злобным или некрасивым, но обида за корабль и затаённая ненависть к тем, кто так с ним поступил, придали ему выражение львиной ярости, производившее на удивление устрашающий эффект. Не изменилось оно и во время богослужения, строгого ритуала, на сей раз не смягчённого присутствием преподобного Натаниэля Мартина; тот хоть и не был силен в проповедях, всё же добавлял человечности, которой так не хватало сегодня. После обычных молитв, прочитанных решительно и сурово, и покаянного псалма команда услышала, как капитан, ещё немного возвысив свой и без того громкий голос, начал зачитывать наводящий ужас Свод законов военного времени – ещё более неумолимым тоном. Он сильнее обычного сделал упор на словах: «Если какой-либо офицер, матрос, морской пехотинец или иной служащий во флоте осмелится на ссору с вышестоящими офицерами, будучи при исполнении обязанностей, или не подчинится любому правомерному приказу кого-либо из вышестоящих офицеров – каждый такой человек, будучи признан виновным... будет казнён». «Если кто-либо во флоте устроит ссору или драку с кем-либо из сослуживцев, или попытается вызвать какую-либо ссору или беспорядки с помощью недостойных или оскорбительных речей или жестов, он, после признания его виновным, должен понести наказание, соответствующее его преступлению.» И затем: «Никто из лиц, состоящих на службе во флоте или имеющих к ней отношение не должен... нерадиво исполнять возложенные на него обязанности или оставлять свой боевой пост под страхом смерти…»

Из-за присутствия миссис Оукс и девочек он пропустил статью двадцать девятую, каравшую повешением за содомию, и сразу грозно зачитал тридцать шестую: «За все остальные преступления, не являющиеся уголовными… которые не перечислены в данном Своде, или для которых в данном Своде наказание не определено, должны последовать наказания в соответствии с законами и традициями, принятыми в подобных случаях в море», и после этого пристально посмотрел на собравшихся, так что те вспомнили о самых жестоких морских обычаях, вроде протаскивания под килем; из-за этого Эмили, которая была трусливее Сары и заметила, как изменилось лицо Джемми-птичника, опять начала хныкать.

Закончив чтение и проведя полуденные измерения, капитан отпустил матросов на обед — с тем аппетитом, который они смогли вызвать при помощи грога, и начал, как часто в последнее время, отмерять милю за милей вдоль наветренного борта квартердека.

Пробили «Сердцевину дуба», подавая сигнал к обеду в кают-компании, число участников которого уменьшилось: Мартин скрывался в своей каюте с парой припрятанных сухарей. Капитан в элегантном белом жилете ходил туда-сюда, суровый, как судья, выносящий смертный приговор. Ничто не предвещало весёлого собрания.

И всё же у Джека было превосходное представление о гостеприимстве: когда он только поступил на службу, то оказался под началом племянника любезного адмирала Боскауэна, а этот офицер придерживался традиции своего дяди, известной всему флоту – традиции, которая соответствовала природным душевным наклонностям капитана Обри. Поэтому, когда Киллик явился, чтобы сообщить, что доктор снаряжён и напудрен, парадный мундир его чести висит на спинке стула, а гости уже на одном якоре, он мгновенно просветлел и поспешил вниз по сходному трапу в каюту, которая формально считалась его спальней, но сейчас из-за малочисленности обедающих была превращена в столовую, где среди орхидей сверкало серебро — Килликова радость, а на стуле во главе стола висел мундир. Джек обрядился в великолепие золотого шитья и эполет, быстро оглядел стол и каюту, а затем прошёл в салон, где стояли наготове для гостей его скудные запасы джина, настоек и мадеры.

Гости прибыли все вместе, небольшие препирательства об очерёдности были слышны с галфдека; но война закончилась не начавшись, и в капитанскую каюту они зашли в соответствии с установленным порядком. Миссис Оукс, Багряная Жена[22], как сифиане и некоторые другие её называли, вошла первой, одетая в своё бывшее свадебное платье, теперь немного переделанное; она присела перед капитаном Обри в изящнейшем реверансе с идеально прямой спиной, точно подгадав под качку, и отошла в сторону, чтобы пропустить Тома Пуллингса, почти такого же блистательного, как сам капитан; затем появился Стивен – как простому хирургу, то есть уоррент-офицеру, галуны на синем мундире ему не полагались, но разрешались вышитые петлицы на воротнике; самым последним был Оукс, у него никаких знаков отличия не было, и единственным украшением служили отполированные до ярчайшего блеска пуговицы.

Однако он был веселее всех в компании, улыбался и посмеивался про себя; очевидно, что он перед встречей подкрепился грогом, и когда Джек спросил Клариссу, что ей принести выпить, она ответила, что будет рада разделить с супругом его бокал мадеры, в такой свойственной всем жёнам манере, что женатые мужчины, включая Киллика с помощником, в душе улыбнулись. Но, когда по звону склянок они проследовали к столу, Клариссу посадили справа от Джека, с другой стороны от неё сел Стивен, а напротив – Пуллингс; Оукс оказался слева от Пуллингса, так что от жены его отделяло всё пространство стола. Правда, он часто посматривал на неё с какой-то собачьей преданностью и, поймав её взгляд, говорил Киллику «Хватит», когда тот едва успевал налить ему половину бокала.

И всё же ни ограничение в вине, ни зловещая атмосфера на корабле не сказались на настроении Оукса, и Стивену, который сидел прямо напротив, показалось, будто недавно что-то произошло между ним и Клариссой, какое-то новое понимание, возможно, скреплённое делом.

– Доктор, – заговорил Оукс, перегнувшись через стол и улыбаясь. – Вот вы человек учёный, а вы знаете, что это такое – чем больше от него отрезаешь, тем больше оно становится?

Стивен задумался, наклонил голову, отпил глоток вина и среди выжидательного молчания произнёс:

– Может быть, сельдерей?

– Нет, сэр. Не сельдерей, – ответил Оукс с явным удовлетворением.

Другие предположили сено, бороду, ногти; Киллик шепнул Стивену на ухо: «Попробуйте хрен, сэр». Но никто не угадал, и в итоге, когда уносили посуду после супа, Оуксу пришлось объяснить, что чем больше отрезаешь от дыры – например, на одежде – тем она больше.

Все признали его правоту, даже Пуллингс отвлёкся от переживания своей вины за нынешнюю обстановку на корабле и сказал, что это очень хорошо придумано – одна из умнейших вещей, что он слышал; Джек тоже теперь смотрел на Оуксов с каким-то новым уважением. А с галфдека, где готовили к подаче рыбу, доносился голос Киллика, объяснявшего своему помощнику и Криворожему Джеку этот кажущийся парадокс.

Оуксы скромно наслаждались этим триумфом, пока ели рыбу – благородное создание, похожее на бонито, но с пурпурными пятнами; Джек в это время объяснял Клариссе теорию пассатных ветров, Пуллингс с вежливым вниманием слушал, не отрывая от него взгляд, а Стивен изучал анатомию рыбы.

– Доктор,– сказал Оукс, полностью очистив тарелку. – Помните таверну «Батхерст» в Сиднее? Так вот, туда захаживал один солдат с парой друзей, и мы играли по полпенни за вист, и после каждых двух-трёх робберов он выкуривал трубку. И вот как-то раз он сидит без трубки. Мы его спрашиваем: «Разве ты не будешь курить?» – «Нет», – отвечает он. – «Вчера вечером я раскурил трубку свёрнутым листком, на котором была напечатана какая-то баллада, и с тех пор слышу в голове пение. Уверен, это та самая баллада.”

Стивен заметил обеспокоенное выражение на лице Клариссы, но супруг, вдохновлённый тем, как приняли его выступление, не заметил её взгляда и пустился рассказывать о человеке, который носил волосы ниже плеч, а когда лысый товарищ спросил его, почему он их так отрастил, ответил – хочу узнать, смогут ли они вырасти настолько, чтобы дать семена, которые можно будет посеять на лысых макушках.

– Отлично, отлично, мистер Оукс, – воскликнул Джек, стуча ладонью по столу. – Ваше здоровье, сэр.

Когда подали жареную свинину, он выпил за каждого из гостей, и в особенности за Клариссу: на его взгляд, под воздействием солнца и свежего ветра она стала выглядеть гораздо лучше.

– Возвращаясь к моим пассатам, мэм, – продолжал он. – Я надеюсь, что мы скоро столкнёмся с теми, что дуют с северо-востока, и тогда вы увидите, на что способен этот корабль, потому что нам придётся лавировать против ветра, галс за галсом, а «Сюрприз» отличный ходок в бейдевинд – ничто так не мило этому кораблю, как идти круто к устойчивому крепкому ветру.

– О, мне наверняка понравится, – ответила Кларисса. – Нет ничего более восхитительного, чем стоять, держась обеими руками, в то время как корабль сильно кренится, и брызги проносятся вдоль борта.

Она говорила с искренним воодушевлением, так что Джек одобрительно посмотрел на неё – даже более чем одобрительно – и быстро опустил глаза, чтобы никто не заметил его восхищения.

– Доктор, – обратился он через стол. – Бутылка у вас.

Оукс какое-то время молчал. Молчал, пока подавали пудинг с изюмом и пока его ели; но, проглотив последнюю ложку своей порции, поднял бокал и, счастливо улыбаясь всем сидящим за столом, продекламировал:



Жить надо с удовольствием, поверьте:

Ничто нас не убьет быстрее смерти.



А вот на форкастеле в последнюю собачью вахту веселья было мало, хотя вечер выдался прекрасный, спокойный и по всем статьям подходящий для танцев, которые обычно устраивали в это время по воскресеньям; одни только девочки играли в северную разновидность классиков, которой научились у оркнейцев – но делали это тихо, а матросы наблюдали за ними, почти не разговаривая.

На квартердеке и того не было, и когда Стивен поднялся туда незадолго до заката, то обнаружил несущего вахту Дэвиджа – тот стоял возле коечной сетки и выглядел осунувшимся, постаревшим и несчастным, а также Клариссу на её обычном месте у гакаборта в полном одиночестве.

– Я так рада, что вы появились, – сказала она. – Я начинала впадать в уныние, как кастрированный кот, а после такого прекрасного обеда это неблагодарно; а ещё это очень странно, потому что девочкой я никогда не была против побыть одной, а в Новом Южном Уэльсе только и мечтала об уединении. Возможно, это из-за того, что мне действительно неприятно, когда меня кто-то не любит… Рид, Сара, Эмили – мы были так дружны, ума не приложу, чем я могла их обидеть.

– Общеизвестно, что юность непостоянна.

– Да, полагаю, что так. Но это неутешительно. Посмотрите, солнце скоро коснётся моря.

Когда последняя оранжевая полоска исчезла и остались только лучи, пронизывающие лимонно-жёлтую дымку, она продолжила:

– Наверное, жизнь капитана в море должна быть очень одинокой. Конечно, у капитана Обри всё иначе, потому что есть вы, но большинству из них приходится сидеть взаперти, не имея никого, с кем поговорить… Многие ли берут в море жён или любовниц?

– Что касается жён — то крайне редко, а уж для дальних плаваний это почти неслыханное дело, думается мне. Любовниц же обычно никто не одобряет, от Лордов Адмиралтейства до простых матросов. Они вредят репутации офицера и его авторитету.

– Действительно не одобряют? Но ведь ни матросы, ни флотские офицеры не славятся целомудрием.

– Только на суше. Но в море вступают в действие другие правила. Они не особенно логичны и непоследовательны, но их хорошо понимают и соблюдают.

– Правда? Правда?– Она заинтересованно наклонилась вперёд, но затем вздохнула и, встряхнув головой, произнесла:

– Впрочем, как вам известно, я слишком мало знаю о мужчинах в обычном смысле слова, в обычной повседневной жизни – то есть о том, каковы они днём, а не ночью.





Глава восьмая


Рассвет понедельника был свежим и ясным, он озарил вахту правого борта, которая продвигалась к корме, драя палубу мокрым песком, затем кусками песчаника, и после этого швабрами. Солнце уже поднялось, когда они приблизились к шпилю; на нём сидел Уэст, закатав штаны, чтобы не замочить их в надвигающемся потоке. Восход обычно служил поводом пообщаться и обменяться старинными остротами вроде «Ребята, это опять мы» и «Как вам работёнка, нравится?» Но сегодня было слышно только добросовестное скрипение песчаника, стук вёдер и отдельные негромкие замечания вроде: «Не забудь протереть под той старой решёткой, Джо». И это несмотря на яркость дня, лёгкий и плавный ход корабля, бодро поднимавшегося на волны зыби, и благоприятный восточный ветер, который рябил поверхность моря, неся с собой восхитительную прохладу.

В семь склянок дали сигнал поднять гамаки, и вахта левого борта взбежала на палубу в образцовом порядке – каждый тащил тугую, тщательно обвязанную скатку; старшина укладывал их в сетку номером вверх с такой преувеличенной аккуратностью, как будто ожидался адмиральский смотр. Но и среди этой вахты никто не радовался, ни когда они только вышли на солнечный свет, ни полчаса спустя, когда просвистали к завтраку.

Старые сюрпризовцы, то есть те, кто был с капитаном Обри в предыдущих плаваниях, естественно, столовались вместе, хотя это подразумевало присутствие Неуклюжего Дэвиса, что часто было неприятно, а иногда и опасно; они молча слушали его рассказ о том, как капитан появился на палубе чуть свет и пожелал доброго утра мистеру Уэсту таким ледяным тоном, что у того наверняка яйца отмёрзли.

– А ещё тоже, – сказал Уилсон, – он грозно пялился в ту сторону, откуда дует ветер, и ходил туда-обратно в ночной рубашке, как лев, ищущий, кого бы сожрать.

– Мне ничего не сделают, – заявил Плейс. — Я всего лишь делал то, что велел мой офицер. А он сказал: «Крепи, Плейс, лопни твои глаза». Ну я и закрепил, хотя знал, что мы так можем выйти из ветра. А затем другой кричит: «Трави, трави там на носу. Трави, Плейс, чтоб тебя разорвало». Ну я и потравил. Иначе это был бы мятеж. Я невинен как стадо ягнят.

Падин не без труда выговорил, что Господь едва ли создавал более прекрасное утро и более благоприятный ветер, такое должно бы смягчить даже сердце Гектора, а то и самого Понтия Пилата. Падина уважали за доброту к пациентам лазарета и за те страдания, что ему пришлось перенести в Ботани-Бэй; считалось также, что он набрался мудрости от доктора, так что некоторых его слова успокоили.

Но спокойствие это оказалось безосновательным и полностью исчезло незадолго до шести склянок предполуденной вахты, когда на квартердеке появились офицеры и мичманы в мундирах и треуголках, все при саблях или кортиках. Пуллингс распорядился установить решётку, а мистер Адамс взбежал по сходному трапу со Сводом законов военного времени в руках. Как только пробило шесть склянок, помощники боцмана просвистали «Всем присутствовать при наказании», и команда фрегата потянулась к корме беспорядочной толпой, отчего появилось некое ощущение коллективной вины.

– Всех женщин вниз, – скомандовал капитан Обри. Сара и Эмили исчезли, а Пуллингс, стоявший рядом, сообщил:

– Миссис Оукс уже у доктора, сэр.

– Хорошо. Продолжайте, капитан Пуллингс.

На «Сюрпризе» в его нынешнем статусе не было старшины корабельной полиции, поэтому Пуллингс сам вызывал нарушителей из толпы, и когда те выходили, оглашал их проступки капитану. Первым был Уэйтман.

– Дерзость и пренебрежение долгом, сэр, с вашего позволения.

– Тебе есть что сказать в своё оправдание? —спросил Джек.

– Невиновен, ваша честь, Богом клянусь.

– Кто-нибудь из офицеров хочет что-то сказать в его защиту?

Он немного подождал; ветер пел в такелаже, офицеры рассеянно смотрели по сторонам.

– Раздевайся, – приказал Джек, и Уэйтман медленно стянул с себя рубаху.

– Привязать его. – Помощники боцмана подняли руки наказуемого выше плеч, прикрутили его запястья к решётке и доложили:

– Привязан, сэр.

Адамс передал Свод. Джек обнажил голову, то же сделали офицеры и мичманы. Затем он зачитал:

– «Никто из служащих во флоте или принадлежащих к нему не должен спать во время своей вахты или нерадиво исполнять вменённые ему обязанности, или покидать свой пост под страхом смерти или иного подобного наказания, которого потребуют обстоятельства дела». Двенадцать ударов.

А затем старшему помощнику боцмана:

– Ваулз, исполняйте свой долг.

Ваулз вытащил «кошку» из красного суконного мешка, флегматично занял своё место и, когда корабль поднялся на волне, нанёс первый удар. «Господи!» – оглушительно заорал Уэйтман.

Миссис Оукс и Стивен подняли головы на крик.

– Там сейчас происходит экзекуция, – пояснил доктор. – Некоторые матросы вели себя неподобающе при подъёме якоря.

– Оукс мне так и сказал, – откликнулась она, слушая повторяющиеся вопли без явных эмоций. – Сколько ударов капитан обычно назначает?

– Не слышал, чтобы больше дюжины, да и даже столько крайне редко. На его кораблях порка — нечастое явление.

– Дюжину? Боже, вот бы удивились в Новом Южном Уэльсе. Там был один ужасный тип, судья, так он назначал удары только сотнями. Доктор Редферн терпеть его не мог.

– Знаю, дорогая. И я тоже. Глубоко вдохните, пожалуйста, и задержите дыхание. Очень хорошо. Достаточно, – произнёс он наконец. – Можете одеваться.

– Вы говорите это точно таким же тоном, как милейший доктор Редферн, – сказала Кларисса из-под складок своего синего ситцевого платья и, вынырнув из его горловины, продолжила: – Я была готова молиться на него, когда он сказал, что я не беременна и не…. не заразилась. Хотя могло случиться и то и другое. Меня очень часто насиловали.

– Мне жаль, очень-очень жаль, – сказал Стивен.

– Для некоторых девушек это могло быть убийственно, но для меня не имело особого значения, лишь бы не было последствий.



Джек Обри и вправду редко применял телесные наказания на своих кораблях, но в этот раз его корабль был опозорен и унижен, поэтому он карал сурово — выпорол семерых и лишал грога направо и налево. Из всех подвергнутых порке никто кроме Уэйтмана не кричал, но никто не ушёл без отметин. Как только наказанного отвязывали, к нему подходил Падин с залитым слезами лицом и промакивал спину товарища губкой с уксусом, а Мартин протирал рубцы корпией и вручал рубаху — этот жест особенно ценили. Всё шло с привычной для военных кораблей педантичностью – обвинение, ответ, характеристика от начальства, смягчающие обстоятельства, решение капитана, зачитывание соответствующей статьи Свода законов, приговор, наказание; и, хотя последующие наказания не превышали шести ударов, весь процесс занял немало времени, которое Стивен и Кларисса в свою очередь провели в довольно безмятежной беседе о мужчинах в целом и их поведении в обычной жизни.

Последний подлежащий наказанию представлял собой необычный случай. Это был Джеймс Мейсон, помощник боцмана – хороший моряк, и офицер высказался в его защиту. Но проступок был очень серьёзным – прямое неповиновение – поэтому Джек велел привязать его к решётке.

– Ввиду того, что сказали офицеры, пусть будет всего полдюжины, – решил капитан. – Мистер Балкли, выполняйте свой долг.

Действительно, пороть своих помощников должен был сам боцман, но такое случалось крайне редко; мистера Балкли многие годы не вызывали для исполнения наказания, за это время он отвык, поэтому, забрав у Ваулза «кошку», он ненадолго замер, грустно и нерешительно перебирая пальцами её окровавленные хвосты. Ему нравился молодой Джеймс, они хорошо ладили, но вся команда внимательно смотрела, и нельзя было показать, что он пристрастен к помощнику. Конечно, нет: первый удар заставил Мейсона судорожно вздохнуть, несмотря на всю его каменную стойкость. Когда помощника освободили, он, пошатываясь, вытер лицо и с упрёком взглянул на боцмана, который явно был растерян, смущён и чувствовал себя неловко.

А в это время в каюте Стивена разговор окольными путями перешёл от обсуждения боли к тому, что чрезвычайно сложно определить эмоции, а также дать хоть какую-то количественную и качественную оценку их величины или силы.

– Возвращаясь к теме боли,– говорил Стивен. – Припоминаю, что, когда капитан Кук был в этих краях, он приказывал пороть островитян за воровство; по его словам, это было бесполезно: с таким же успехом он мог бы приказать выпороть грот-мачту. А ещё я наблюдал в Новом Южном Уэльсе аборигенов, не обращавших внимания на ожоги, удары и ужасные занозы, которые я бы не стерпел; и моряки на флоте обычно выдерживают дюжину ударов «кошкой» без звука. И тем не менее, даже принимая во внимание всё вместе — юношескую жизнестойкость, силу духа, самоуважение, приспособляемость и так далее – как вы после всего пережитого не изгнали из себя все добрые и нежные чувства и не стали озлобленной, мрачной и замкнутой?

– Ну, что касается нежности, то, вероятно, я никогда ею не была особо наделена: мне по большей части не нравились ни кошки, ни собаки, ни дети; были безразличны куклы и ручные кролики, а если меня задевали — то я давала яростный отпор; но я не была озлоблена тогда и не озлоблена сейчас. И я не мрачная и не замкнутая: я считаю себя довольно любезной, или стараюсь быть таковой с теми, кто добр ко мне или нуждается в доброте; и я знаю, что люблю всем нравиться – люблю хорошие компании и веселье.

Sic erimus cuncti postquam nos auferet

Orcus ergo vivamus dum licet esse, bene[23].

А ещё я знаю, что я не чудовище, неспособное к привязанности, – произнесла она, положив руку на колено Стивена и слегка покраснев под загаром. – Только я не усматриваю в ней связи со всякими заигрываниями, томлением, вздохами – как это назвать, не переходя на грубость? – ни с чем плотским. Для меня это два разных полюса.

– Уверен, так и есть. Sic erimus cuncti… Так вот откуда мистер Оукс взял вчерашнее двустишие? А я-то гадал.

– Да, немного вольный перевод, я это сочинила, пока надевала платье. Но меня поразило, что он запомнил.

Единственными пациентами Стивена в этот день были мясник и помощник боцмана — они оба, в особенности Мейсон, нуждались в перевязке. Мартин использовал простые пучки корпии, у него было мало опыта в лечении подобных ран, потому что на «Сюрпризе» обычаи были очень мягкими. Требовалась более опытная рука, чтобы сделать повязку вокруг пояса, которая хоть в какой-то степени облегчила бы им передвижение.

А ещё обладателю опытной руки было очевидно, что скоро в лазарете прибавится народу. И причиной тому было не только то, что Джек подтягивал корабль во всех смыслах, но и то, что, извиняясь за отсутствие на обеде – он-де «дополнительно перекусит вечером, а поскольку ветер стихает, то весьма вероятно, что за музыкой получится отведать свежей рыбы» – капитан Обри между делом упомянул какой-то летучий отряд. Стивен не совсем понял, что под этим подразумевается, но, руководствуясь аксиомой, что всё поднимающееся вверх потом неизбежно должно упасть, предвидел богатый урожай переломов конечностей, ребер и даже черепов.

Он размышлял об этом, обедая в кают-компании, где было довольно тихо, а злоба сменилась беспокойством и даже в какой-то степени дружелюбием. Мартин ел с волчьим аппетитом и дважды просил Пуллингса «отрезать ещё немного этой превосходной жареной свинины», а когда у него наконец забрали тарелку перед подачей пудинга, сообщил Стивену, что видел удивительно много олушей вдалеке на севере, и что старина Маколей, который хорошо знает эти моря, подтвердил его предположение о наличии там значительных косяков рыбы. Можно отправиться порыбачить, если вечером заштилеет.

– Вы-то, медикусы, сможете порыбачить, – сказал Пуллингс. – А вот нас вряд ли ждёт что-то помимо учений до ближайшего Рождества.

Он оказался прав, как никогда. «Сюприз» ещё отнюдь не вышел из области переменных ветров, и во время послеполуденной вахты ветер, который какое-то время дул попеременно с разных направлений, почти полностью стих; но до того он успел донести корабль на расстояние около мили от того места, где охотились олуши, а ялик Стивена уже давно был спущен на воду.

Стивен и Мартин старательно гребли от корабля; удочки, сачки, сита для планктона, банки, сосуды и корзины загромождали лодку и мешали их неумелой работе вёслами, ещё более замедляя продвижение, и им становилось всё жарче во влажном неподвижном воздухе. Стивен, которого мало смущали вопросы наготы и который не боялся обгореть, поскольку нередко представал под солнцем всей кожей, разделся; Мартин, гораздо более стыдливый, только расстегнул рубашку и закатал штаны, и потому страдал.

Но их муки стоили того. Место лова имело явную границу, и как только они её пересекли и оказались среди олушей, то обнаружили, что оно имеет по меньшей мере два уровня – на одном суетились кальмары, преследовавшие пелагических крабов и свободно плавающих личинок различных форм морской жизни, которых невозможно было распознать, хотя там определённо наличествовали жемчужницы; а на два-три фатома ниже, особенно под тенью лодки, были ясно видны скопления рыб, формой тела напоминающих макрель — они двигались вдоль и поперёк, сверкая чешуёй при поворотах, и питались мальками, которых там было такое великое множество, что они образовали шарообразное облако в прозрачной зелёной воде. Олуши охотились и на тех, и на других: или проскальзывали над поверхностью, чтобы подхватить кальмара чуть ниже уровня воды, или резко ныряли с высоты подобно множеству мортирных бомб, чтобы достичь глубины, где плавала рыба. На людей птицы не обращали ни малейшего внимания и иногда ныряли так близко к лодке, что обдавали сидящих в ней брызгами; через какое-то время и люди, определив птиц (два вида, оба не особо редкие), тоже перестали их замечать. Они начерпали сачками кальмаров и выяснили, что те принадлежат к по меньшей мере одиннадцати разным видам, два из которых не смогли назвать; отцедили через сито огромное количество пищи кальмаров, поместив её в надёжно закрывающиеся банки; рыбы тоже наловили – отличные экземпляры, каждый весом в пару фунтов – используя в качестве наживки кусочки свиной шкуры, вырезанные в форме малька.

– Должно быть, примерно так и выглядит рай, – заметил Мартин, укладывая очередную рыбину в корзину, и продолжил:

– Как же все будут рады, когда мы привезём наш улов. Ничто не сравнится со свежей… – Он взглянул на корабль, и выражение его лица совершенно изменилось.

– Ох! – воскликнул он. – Мы лишились мачты!

Корабль определённо выглядел страшно исковерканным, утратившим форму, но Стивен заявил:

– Нет, ничуть. – Он потянулся к своей одежде за маленькой карманной подзорной трубой, направил её на «Сюрприз», отрегулировал фокус и сказал:

– Ничего подобного, дорогой мой сэр; они всего лишь переустанавливают стеньги.

По бурной деятельности на грот-марсе, где заново обтягивали стень-ванты, он понял, что команда занимается самыми трудоёмкими из всех возможных упражнений, продвигаясь от кормы к носу.

Пуллингс и Оукс находились на форкастеле, Дэвидж на фор-марсе; Уэст угнездился на грот-стень-салинге; и сами они, и матросы под их руководством лихорадочно работали, а Джек Обри с Ридом по одну руку и Адамсом по другую засекал время по часам.

– Думаю, вы никогда такого раньше не видели, – сказал Стивен, передавая подзорную трубу. – Хотите, расскажу, чем они заняты?

– Будьте так добры.

– Сначала отвязывают брамсель и отправляют его вниз; за ним брам-рей; после этого спускают брам-стеньгу — с этой операцией мы хорошо знакомы, для опытных и добросовестных матросов это дело нескольких минут. Но затем то же самое надо повторить с огромным марселем, его массивным реем и самой стеньгой, вот это действительно тяжело. Они, очевидно, уже проделали это с бизань– и грот-мачтами, а сейчас занимаются фок-мачтой, и, судя по ползущим вдоль бушприта фигурам, собираются снять и утлегарь, бедолаги.

– Они ищут повреждения, чтобы заменить неисправные части?

– Возможно, да. Но, думаю, истинная цель – взбодрить их, проверить моряцкие навыки и, вероятно, вызвать в них ощущение совместных и точно согласованных усилий. Иногда так делают не ради укрепления дисциплины или ускорения исполнения приказов, но из чувства соперничества, если не сказать хвастовства или показухи. На прежнем «Сюрпризе», с командой целиком из военных моряков, которые служили вместе на протяжении многих лет, подобные действия выполнялись безупречно; помню, как-то в Вест-Индии стеньги переустанавливали одновременно с «Гусаром», который считался образцовым кораблём, и на «Сюрпризе» это заняло час двадцать три минуты, так что наши матросы уже танцевали хорнпайп на форкастеле, в то время как на злосчастном «Гусаре» только подняли грот-брам-рей. Смотрите, стеньгу поднимают – выше, выше, шпиль вращается – выше, выше, её поддерживает сложная система снастей – теперь достаточно высоко – Том командует: «Опускай» – вот она надёжно встала на место — тут же принимаются за ванты, отдают здесь и там – затем следует замечательная брам-стеньга…

Так оно и было, и вскоре фрегат снова стал выглядеть по-христиански, а поскольку установка утлегаря медикам была безразлична, они вернулись к своим кальмарам, которые теперь вели себя намного активнее.

– Я практически уверен, что там есть неизвестные виды, – сказал Мартин.

Он перегнулся через борт, но, ещё не коснувшись воды своим длинным сачком, отпрянул назад.

– Ой, – испуганно произнёс он. – Не двигайтесь. Не свешивайте руки с борта. Мой образ рая оказался чересчур точным. К нам явился дьявол.

Они осторожно заглянули за планширь, и прямо под хрупким яликом увидели знакомый силуэт акулы: без сомнения, одна из многих видов песчаных, но чтобы определить точнее, нужно было взглянуть на её зубы; а ещё она казалась крупнее обычных, намного крупнее.

– Как вы думаете, она будет таранить лодку? – прошептал Мартин.

– Конечно, она вполне может ударить нас, если внезапно всплывет; а ещё известно, что иногда они разгоняются и бросаются всем телом в середину лодки, как мы говорим, с траверза, хватая зубами направо и налево.

– Как вы можете рассуждать об этом так легкомысленно, – поразился Мартин. – Вы ведь тоже женатый человек.

Оба погрузились в молчание, которое время от времени нарушалось всплеском очередной охотящейся олуши и отдалённым свистом боцманской дудки. Одна птица нырнула совсем рядом, уходя всё ниже и ниже; акула плавно выплыла из-под лодки; её туша накрыла силуэт птицы и направилась на глубину, постепенно теряя чёткость очертаний, но оставаясь столь же огромной, пока не исчезла. На поверхность всплыли несколько перьев.

– Думаете, она вернётся? – спросил Мартин; он продолжал вглядываться вниз, прикрывая глаза ладонью от солнца.

– Нет, не думаю, – ответил Стивен. – Мясо у олуши едкое и зловонное, не сомневаюсь, что акула считает нас принадлежащими по меньшей мере к тому же роду.

Над морем разнёсся настойчивый свист дудки, и звучный голос капитана Обри потребовал поторопиться. Одну за другой шлюпки фрегата спустили на воду; команды попрыгали в них с такой головокружительной скоростью, как если бы увидели, что рядом снялся с якоря ценный приз; им передали буксирные канаты, и шлюпки потащили корабль в направлении скопления олушей.

К тому времени как «Сюрприз» их достиг, солнце опустилось уже совсем низко. Рыба перестала клевать; кальмары и их добыча исчезли из виду в глубине; и как только шлюпки подняли на борт, матросам просвистали к запоздалому ужину, к которому выдали понемногу ценного рома.

– Как приятно чувствовать под ногами прочную палубу, — говорил Мартин, пока они вытаскивали из ялика свои банки, рыбу, удочки, ведра и образцы. – Никогда ещё лодка не казалось мне такой ужасающе хрупкой – обшивка толщиной меньше полдюйма – как в тот момент, когда я увидел, что её почти касается то кошмарное существо. Никогда в жизни не чувствовал себя настолько неуютно. Когда я посмотрел вниз, оно чуть повернулось и одарило меня таким холодным взглядом – вряд ли мне удастся быстро его забыть.

Едва проглотили ужин, как барабан пробил сбор по тревоге. Каюты исчезли от носа до кормы, как обычно при подготовке к бою; Стивен спрятал свои образцы вместе с большим количеством кальмаров в галерее на раковине и поспешил в лазарет, на свой боевой пост; пушки раскрепили, и усталые офицеры доложили: «Все на месте и трезвы, если вам угодно».

После артиллерийских учений все протрезвели ещё больше. Откатить пушку (по пять хандредвейтов[24] на человека) — снова выкатить эту тяжесть как можно дальше, уложить лопари талей в аккуратные плоские бухты — навести пушки в указанном направлении — изобразить выстрел — откатить, изобразить пробанивание и перезарядку — вернуть на место дульную пробку — установить пушку в походное положение и закрепить — по дюжине раз каждую отдельно, и каждый раз непреклонный капитан засекал время; а потом полный бортовой залп — всё это в виде пантомимы. Им не позволили сделать ни одного выстрела настоящими боеприпасами, хотя пороховой погреб и был достаточно наполнен (порох стал одной из немногих вещей, которыми Новый Южный Уэльс смог их снабдить), потому что Джек Обри не намеревался доставлять команде ни малейшего удовольствия, будучи слишком недовольным своими офицерами и матросами, а ещё собой, потому что не учуял дух раздора ранее. Он был не в том настроении, чтобы проявлять снисходительность, и матросы это понимали.

Маленький остаток этого чудесного вечера прошёл без пения и танцев на форкастеле. Матросы сидели неподвижно, усталые как собаки, покуда не установили вахту. Гнев капитана не обидел их, они знали, что для него есть основания, но надеялись, что продлится недолго.

Тщетная надежда. Всё время, пока фрегат находился в области переменных ветров, команде не давали покоя: укомплектование и вооружение шлюпок, их спуск на воду и подъём на борт, до тех пор пока они не научились выполнять первое действие за двадцать пять минут двенадцать секунд, а второе за девятнадцать минут пятьдесят секунд; они наловчились поднимать нижние реи и стеньги, устанавливать брам-реи в рабочее положение за четыре минуты четыре секунды, а помимо периодических манипуляций со стеньгами всегда надо было привязывать новые паруса, красить корабль, а также бесконечно упражняться со стрелковым оружием и абордажными саблями.

Но всё это время Джек оставлял свою суровость на квартердеке; оказавшись в каюте, он был дружелюбен, как всегда. Он с таким же искренним удовольствием играл со Стивеном дуэтом, и только глубокие морщины на обветренном лице выдавали степень его напряжения.

– Боже, Стивен, – сказал он по окончании дня особенно изнурительных учений. – Не передать словами, каким убежищем служит для меня эта каюта, и как я рад, что у меня есть ты, чтобы поговорить и помузицировать. У большинства капитанов время от времени случаются неприятности с командой – иногда это даже переходит в постоянную вялотекущую негласную войну – и если они не приятельствуют с первыми лейтенантами, а некоторые так делают, им приходится пережёвывать всё это в одиночестве. Неудивительно, что многие из них ведут себя странно или жестоко, или мрачно сходят с ума на этой почве.

Но даже когда они достигли области постоянных северо-восточных пассатов, манеры капитана на палубе не смягчились; он тепло общался с Пуллингсом, Оуксом и Ридом, был всегда учтив с Мартином и подчёркнуто вежлив с Клариссой, когда встречал её; но с остальными офицерами и матросами оставался суров, безразличен, холоден и требователен. Постоянный труд днём и ночью тоже никому не позволял расслабиться, потому что ветра оказались более северными и значительно менее устойчивыми, чем хотелось бы, и требовалоcь точнее управлять рулём, постоянно уделять внимание брасам и булиням, а также часто переставлять кливера и стаксели, чтобы «Сюрприз» мог держаться на курсе и при этом проходить положенные две сотни морских миль в сутки. Всё то время, когда Джек не спал, он проводил на палубе с Пуллингсом, и по его желанию Уэст, Дэвидж и Оукс в основном находились на мачтах, наблюдая за точным исполнением его приказов или даже предвосхищая их. Они устали, осунулись и до смерти боялись, что их застанут спящими на вахте; обеды в кают-компании проходили в молчании не столько из-за враждебности, сколько из-за крайней усталости. Никто из них прежде не сталкивался с тем, чтобы столь суровые порядки на корабле сохранялись так долго.



«Моя дорогая», – писал Стивен. – «Мы находимся в царстве пассатов и летим вперёд на головокружительной скорости; однако идти против ветра (не прямо против, а настолько, насколько это позволяет прямое парусное вооружение) это совсем не то, что идти по ветру, это не те золотые деньки, когда мы неслись к Святой Елене, и можно было сидеть под навесом, любуясь морем или читая книгу, а морякам даже не надо было прикасаться к потравленным шкотам. Сейчас мы идём с опасным креном, так что не только брызги, но и сплошной поток воды захлёстывает палубу с непривычной яростью. Джек спускается насквозь промокшим; а делает он это нечасто, потому что такой ход судна требует его присутствия на палубе. Было бы намного, воистину намного проще, если бы он убрал часть парусов и держал на румб менее круто к ветру; впрочем, он хочет как можно быстрее достичь Моаху, но в то же время, и это даже важнее, хочет уладить нынешние неприятности, постоянно напоминая матросам об их обязанностях, что и делает гораздо более властно, чем раньше — я и не предполагал, что он может таким быть.

Не знаю, насколько он преуспеет. Он видит причину бед во враждебности между офицерами, увлечёнными миссис Оукс, и в том, что этих офицеров поддерживают их подчинённые, так что на корабле образовалось несколько враждующих кланов. Но дело осложняется обстоятельствами, о которых он не знает, и сейчас, когда времени у меня более чем достаточно, и каюта полностью в моём распоряжении, я постараюсь по возможности связно изложить их. Можно выделить по меньшей мере полдюжины партий, если их можно так назвать: одни (и их большинство) осуждают Клариссу за то, что она спала со всеми офицерами, помимо мужа; другие – за то, что она спала со всеми офицерами, кроме их командира; третьи безоговорочно поддерживают Оукса (они по большей части принадлежат к его отряду); четвёртые осуждают Оукса за то, что он избил жену; есть ещё те, кто поддерживает своего офицера, как бы ни сложились его отношения с Клариссой; и те, кто по-прежнему относится к Клариссе с любовью и уважением – например, парусный мастер недавно сшил для неё непромокаемый плащ, в котором она сейчас сидит у гакаборта. Хотя правильней было бы открыть всё Джеку, сомневаюсь, что это принесёт пользу; вряд ли я смогу донести до него, что Кларисса воспринимает соитие как ничего не значащий пустяк. Наш обычный приветственный поцелуй у японцев считается постыдным: по словам Пинту[25], у них подобное допускается только в темноте или по крайней мере наедине, как у нас любовные ласки. Для неё же в силу особенностей воспитания и поцелуй, и совокупление в равной степени неважны, более того, она не получает от них ни малейшего удовольствия.

В силу сказанного выше и по многим другим мотивам, среди которых определённо свою роль сыграли доброта и даже сострадание, равно как и общее желание нравиться, она разделила ложе с несколькими мужчинами, но сделала это совершенно невинно: «Если к вам подойдёт некрасивый и жалкий парень, например, с занозой в ноге и попросит её вытащить, наверняка вы согласитесь, даже если это будет для вас скорее неприятно, нежели наоборот». К её удивлению, оказалось, что те, кому она сделала одолжение, вместо простого расположения к ней начинают испытывать или любовь или ненависть в разной степени, а многие её осуждают, хотя их это никак не касается.

В разное время я пытался разъяснить ей причины страстного мужского стремления к исключительному обладанию – это норма, согласно которой множество мужчин считает распущенность едва ли не похвальной для себя, но отвратительной для женщин — отсутствие последовательности и даже просто честности мышления в сочетании с непоколебимой уверенностью — отсюда необоснованные, но очень сильные и болезненные эмоции, порождаемые ревностью (совершенно не знакомым Клариссе чувством) – и великая сила соперничества. Я говорил ей, и очень настойчиво, что всё происходящее на корабле сразу становится всем известно. Каждый раз я объяснял достаточно подробно, потому что действительно беспокоюсь за неё, она внимательно слушала и, думаю, поверила. Во всяком случае, она вознамерилась отказаться от прелюбодейства; хотя не знаю, получится ли у неё. Она раздула пожар, который не так просто будет погасить; и хотя сейчас Джек держит команду постоянно занятой, так что сотрапезники из кают-компании, спускаясь туда, еле передвигают ноги, подобные страсти в столь ограниченном пространстве могут вспыхнуть снова с необычайной силой.»

Он сидел, погружённый в свои мысли, когда вошёл Киллик и вопросил, как много раз до этого:

– Что это вы, сэр, в темноте сидите?

Он принёс свет — фонарь на кардановом подвесе – и Стивен вернулся к своим размышлениям, держа перо на весу.

– Строчите, строчите, строчите[26], доктор Мэтьюрин, – послышался голос Джека.

– Похоже, ты совсем не промок, – заметил Стивен.

– Ничуть, – сказал Джек. – Откровенно говоря, я совершенно сухой; и если ты высунешь нос за комингс и посмотришь на флюгарку, то поймешь почему. Ветер повернул на целый румб, и теперь уносит брызги. В любом случае море успокоилось. Что скажешь насчёт чашки кофе и тостов из плодов хлебного дерева?

– Скажу «да».

– Киллик! Эй, Киллик!

– Сэр? – отозвался Киллик; он всё ещё был неестественно кротким, но знакомые ворчливые нотки уже слышались. И действительно, его самоуверенность уже настолько восстановилась, что он принёс лишь одну тарелку со скудной порцией нарезанных сухих плодов хлебного дерева, поскольку весьма любил их сам.

Явился кофе, и когда половина его была выпита, Джек спросил:

– Помнишь, я говорил о летучем отряде?

– Отлично помню, я ещё подумал тогда, как и куда они собираются летать.

Джек взял со стола лист и сказал:

– Это карта Моаху от Уэйнрайта, и я ему чрезвычайно признателен за обозначения глубин на рифах возле Пабэя вот тут на севере и в фарватере его гавани; и то же самое для Иаху на юге. Штриховка на перешейке песочных часов – а для песочных часов он чертовски широк, я бы сказал – обозначает горы, разделяющие две доли – владения Калахуа в верхней половине и королевы Пуолани в нижней. Мой план состоит в том, чтобы идти прямо в Пабэй; желательно оказаться там вечером, но это зависит от течений и погоды, войти в гавань, притворившись китобойным судном, насколько получится, подойти вплотную к «Франклину» и не мешкая разобраться с ним, как мы это проделали с «Дианой» в Сен-Мартене. Но возможно, что время и прилив нам не помогут; возможно, они установили батареи из пушек «Трулав» по обе стороны пролива. Так что мне придётся встать на некотором расстоянии от берега и разобраться сначала с ними. Поэтому я думаю, что, если всё пойдёт не так гладко, как в Сен-Мартене, нам надо будет высадить группу людей здесь – он указал на точку в полумиле к югу от гавани — для отвлечения внимания, чтобы они напали с тыла, пока мы атакуем с фронта. Это и есть мой летучий отряд, и я прошу тебя как врача помочь мне выбрать самых боевитых, толковых и, конечно, здоровых, из тех двадцати или тридцати, что мы можем себе позволить. Мне не нужны матросы с сифилисом – знаю, у тебя после Аннамуки обычный урожай – или с грыжей, неважно насколько они храбры, и стариков тоже не надо, тех, кто старше тридцати пяти. Они должны быть чрезвычайно проворными. Просмотри пожалуйста список, который набросали мы с Томом, и скажи, есть ли у тебя возражения против кого-либо по медицинской части.

– Хорошо, – отозвался Стивен и, проглядев список, спросил: – Скажи, мы далеко от Моаху?

– Около четырёх дней ходу. Я думаю дать команде передышку завтра, чтобы у них было спокойное воскресенье, в понедельник поупражняемся в стрельбе по мишеням, чтобы проветрить мозги, а вечером я, пожалуй, расскажу им о том, что нам предстоит.

– Понятно. Я отметил в твоём списке тех, у кого есть медицинские противопоказания, но это не обязательно что-то постыдное.

– Премного благодарен. Конечно, есть ещё офицеры, но мне неловко расспрашивать тебя о твоих сотрапезниках...

Лицо Стивена стало непроницаемым.

– В качестве корабельного врача я ни для кого не делаю исключений.

– Рад это слышать.

Повисло неловкое молчание, и, чтобы нарушить его, Стивен сказал:

– «Будь вечность нам с тобой в удел дана[27]», ты мог бы набрать отряд так, как это делали ирландцы. Я тебе рассказывал когда-нибудь о Финне Маккуле?

– Это тот, который очень любил лососину?

– Он самый. Когда он командовал дружиной «Фианна Эйрин», то никого не принимали в ряды её семи когорт – я излагаю по памяти, Джек, поэтому могу ошибаться, но в цифрах я совершенно уверен – до тех пор пока он не изучит двенадцать томов ирландской поэзии и не сможет цитировать их наизусть. Испытуемый должен был защититься с помощью круглого щита и меча от девяти дротиков, брошенных девятью воинами из отряда, стоящего всего в девяти риджах[28] от него, и либо рассечь дротики мечом, либо принять их все на щит, не получив ни единой царапины, только тогда его брали. Если испытуемого, мчащегося по самому густому лесу Ирландии, перехватывала любая когорта — а преследовали его изо всех сил — то они уже не взяли бы его к себе. Но если он сбежал от них всех так, что ни один волос не упал с его головы, ни единая ветка ни хрустнула у него под ногами, беспрепятственно перепрыгивал встречные деревья высотой ему по макушку или проползал под стволами, где ему по колено, а если случилось занозить ногу, то извлекал занозу ногтем, не замедляя бега; если ему всё это удалось, тогда его принимали в отряд, в противном случае нет.

– Так говоришь, двенадцать книг?

– Ей-Богу, двенадцать.

– И все наизусть? Увы, впереди воскресенье, так что вряд ли получится успеть.



Упомянутое воскресенье было обязательным днём отдыха, насколько вообще возможен отдых на корабле в плавании. Разумеется, сигнал к подъёму гамаков подали на полчаса раньше обычного, и завтрак был проглочен по-быстрому, так что было время довести палубу до высшей степени совершенства, немногочисленные медные детали «Сюрприза» обрели зеркальный блеск, а все косицы моряков (их было более пятидесяти, и некоторые впечатляющей длины, ибо «Сюрприз» в некоторых отношениях был довольно старомоден) распутали, неоднократно вымыли и с помощью товарищей заплели заново; матросы переоделись в чистое, выстиранное в четверг, чтобы на смотре выглядеть прилично.

Смотр прошёл превосходно; ветер, хоть и не такой сильный, как на протяжении нескольких дней до этого, был устойчивым и дул точно в скулу без малейших порывов; и капитан, хотя его едва ли можно было назвать жизнерадостным, похоже, подрастерял свой гнев; когда оснастили церковь, то заметили, что он оставил в покое Свод законов, предоставив мистеру Мартину читать проповедь.

У Мартина не было к этому таланта: он не чувствовал себя пригодным к тому, чтобы наставлять других в вопросах нравственности и уж тем более в делах духовных, и те немногие проповеди, которые он когда-то давно прочёл на «Сюрпризе» ещё в бытность свою капелланом, а не помощником хирурга, успеха не имели. По этой причине он решил ограничиться зачитыванием трудов более способных или по крайней мере более уверенных в себе людей; так что, когда Стивен достиг галфдека по пути в каюту из лазарета, где они с Падином и другими католиками читали Розарий[29], то услышал голос Мартина: «Пусть никто не скажет: я не упущу богатства, ибо я провёл всю свою юность в учении. Многие потратили на изучение математики больше бессонных ночей, чем он часов, доведя себя до слепоты и безумия, и всё же вынуждены влачить жалкое существование. И пусть не добавляет он: но я обучался доходному и выгодному делу. Разве мало тех, кто поступил так же, но так и не удостоился благосклонности судьи? А сколько тех, кто, обретя всё это, налетел на скалы даже в открытом море и сгинул там?» И чуть позже: «Как унылая вечерня перед великим праздником, как ничтожное полуторжество предстают Мафусаиловы девятьсот лет перед вечностью! Как жалок тот, кто говорит: эта земля моя и моих предков с самого завоевания. Сколь давнее это прошлое? Едва ли шестьсот лет. Если бы я верил в переселение душ и считал, что моя душа последовательно перебывала в телах разных созданий с самого Творения, сколь давним было бы для меня это прошлое? Едва ли шесть тысяч лет. Что есть вчера для прошлого, что есть завтра для будущего — разве можно осмыслить этот срок числом или отложить на счётах?»[30]



Джек в этот день обедал, и обедал с аппетитом — помимо стивеновой рыбы, подавался годовалый ягнёнок и грандиозный варёный пудинг с изюмом, называемый «пятнистой собакой»; гостями были сам Стивен конечно же, Пуллингс, Мартин и Рид. Корабль шёл легко и быстро, вода неслась вдоль бортов неумолчным потоком, поэтому они не могли не испытывать радости, хотя у Пуллингса и Рида это чувство было несколько сдержанным – их по-прежнему угнетало воспоминание о позорном эпизоде в Аннамуке. После обеда все отправились наверх на квартердек пить кофе.

Миссис Оукс, которая обедала сразу после двенадцати, уже сидела там какое-то время, её стул установили у подветренного края гакаборта; Уильям Хани, по-прежнему её обожавший, как и вся его обеденная группа, подложил ей под ноги связку орудийных пыжей. Она была одна – её мужа, Уэста и даже Адамса сморил сон, как, впрочем, и почти всех матросов, свободных от вахты – грот– и фор-марсы были полны людей, растянувшихся на сложенных лиселях, с открытыми ртами и закрытыми глазами, подобно голландским крестьянам в поле во время сбора урожая; Дэвидж, вахтенный офицер, занимал своё обычное место возле уступа фальшборта на наветренной стороне. Джек во главе своей компании прошёл на корму и спросил Клариссу, как у неё дела.

– Просто прекрасно, сэр, благодарю вас,– ответила она. – Надо быть крайне неблагодарной, чтобы не испытывать наслаждения от столь восхитительного морского путешествия. Конечно, гнать по шоссе в рессорном экипаже приятно, но с этим не идёт ни в какое сравнение.

Джек налил ей кофе, и они поговорили о неудобствах путешествий по суше — экипажи переворачиваются, лошади сбегают или, наоборот, не желают сходить с места, постоялые дворы переполнены. Точнее сказать, говорили Джек, Кларисса и Стивен. Остальные стояли, держа свои изящные чашечки, и старались выглядеть по возможности непринуждённо, время от времени бессмысленно улыбаясь, пока наконец Мартин не внёс свой вклад в разговор, рассказав о совершенно кошмарной поездке через Дартмур в двуколке, у которой в сумерках отвалились колёса, при этом с запада надвигался проливной дождь, чека колёсной оси сгинула в бездонной грязи, а лошади буквально рыдали. Мартин был не их тех немногих, кто может вести себя естественно, находясь в неловком положении, и Стивен заметил, что Кларисса в глубине души забавляется, хотя она и поощряла рассказчика вежливым вниманием и периодическими восклицаниями вроде «Господи!», «Боже правый» и «Как это, должно быть, было ужасно».

После этого примера, подтвердившего преимущество путешествий по морю, разговор переместился на подставку для ног Клариссы.

– Мне это кажется похоже на сыр, – заметила она.

– Действительно, похоже, мэм, – сказал Джек. – Это пыжи, они имеют форму вытянутого цилиндра, как стилтонский сыр, но сделаны из ворсы. Полагаю, вы видели, как заряжают охотничье ружьё? – Кларисса кивнула. – Сначала вы засыпаете порох, затем забиваете пулю, а после заталкиваете шомполом пыж, чтобы удерживать всё на месте до выстрела. Точно так же мы поступаем с пушками, только пыжи, конечно, намного больше.

И снова Кларисса утвердительно кивнула, но у Стивена появилось ощущение, даже уверенность, что произнеси она хоть слово, её голос звучал бы так же ненатурально, как речь Мартина.

– Сейчас, когда я об этом задумался, – произнёс Джек, с улыбкой глядя на восток, где скоро должен был появиться остров Рождества, если показания двух его хронометров, наблюдения Луны и ежедневные полуденные измерения были верны, – то понял, что, похоже, вы никогда этого не видели: вы же всегда находились внизу. Я собираюсь завтра провести учебные стрельбы, и если вам интересно будет посмотреть, прошу, поднимайтесь на палубу. Вы сможете всё хорошо разглядеть, если встанете на миделе, рядом с коечной сеткой у среза квартердека. Хотя вам, возможно, не понравятся выстрелы. Я знаю, что утончённым женщинам – он улыбнулся – не всегда нравится, даже когда стреляют из двустволки во что-то неподалёку.

– О, сэр, – откликнулась Кларисса. – Я не настолько утончённая женщина, чтобы возражать против звука выстрелов, и я с радостью посмотрю завтра на ваши стрельбы. Но сейчас мне пора идти к супругу: он очень просил разбудить его перед вахтой.

Она встала; все поклонились, и когда она спускалась по трапу, дозорный на топе мачты крикнул:

– Земля! Эй, на палубе, земля справа по носу. Какой-то длинный и низкий остров. – И вполголоса добавил для своих приятелей на грот-марсе:

– Но на нём одни пальмы, чёрт бы их побрал.



Ранним утром в понедельник низко стоящее солнце посылало косые лучи поперёк длинных пологих волн зыби, подсвечивая их округлые гребни на фарлонг в обе стороны, пока в скором времени всё не скрыла поверхностная рябь. Капитан Обри приказал поднять брамсели, матросы стремительно полезли наверх и чуть не столкнули Стивена и Мартина, которые, умостившись на крюйс-марсе, направляли подзорные трубы поверх ограждения за корму, чтобы рассмотреть оставшуюся позади землю и стаю птиц над ней.

– Убеждён, что это обширный атолл, – сказал Стивен. – Обширный, необыкновенно протяжённый. Если бы мы могли забраться повыше, то, возможно, сумели бы увидеть другой его край, или по меньшей мере часть его кольца.

– Мне бы не хотелось отвлекать команду от работы, – возразил Мартин.

Стивен взглянул на спускающихся матросов – работавшие на ноках прыгали с них, будто гиббоны – но не стал настаивать. Вслух он сказал:

– Мы, должно быть, шли мимо него почти всю ночь; и, хотя лагуна в поперечнике может не превышать дистанции мушкетного выстрела, это тем не менее огромное пространство суши, на котором, без сомнения, полно животной и растительной жизни – пальмы и птицы, которых мы увидели издалека, какие-то кустарники, и одному Богу известно, какие там могут водиться интересные хищники, а у них могут быть совершенно неожиданные паразиты, не говоря уже о не описанных формах моллюсков, насекомых и арахнидов… возможно, там даже есть какие-то допотопные млекопитающие – какая-нибудь удивительная летучая мышь, которая могла бы обессмертить наши имена. Но увидим ли мы их? Нет, сэр. Не увидим. Сейчас корабль отойдёт от берега, повернёт по ветру и потратит часы, подумать только – часы на то, чтобы обстреливать пустое море под предлогом проветривания матросских мозгов, а на самом деле только распугивая птиц; а вот остановиться на пять минут и дать нам возможность подобрать хотя бы кольчатого червя никому, конечно, и в голову не придёт.

Стивен знал, что всё это он уже говорил, глядя на многие-многие острова и отдалённые необитаемые берега, которые они оставляли в стороне безвозвратно и навсегда, он понимал, что, вероятно, выглядит занудой, но снисходительная улыбка на лице Мартина, хоть и едва заметная, вызвала у него крайнее раздражение.

После обеда вдвоём с Джеком он сказал:

– Вчера за завтраком, когда ты говорил о своих первых днях в море, я процитировал Гоббса.

– Учёного мужа, который называл жизнь мичмана мерзкой, скотской и кратковременной?

– Ну, на самом деле он имел в виду человека вообще, человека нецивилизованного; я позаимствовал его слова и применил их в отношении юных джентльменов.

– И вышло отлично.

– Разумеется. Но потом внутренний голос подсказал мне, что мои слова были не только неподходящими, но и неточными. Сегодня утром я перечитал это место, и, конечно, внутренний голос был прав – разве он когда-нибудь ошибается? Я пропустил два слова – одинокая и бедная. «Одинокая, бедная, мерзкая, скотская и кратковременная» – так там было сказано. И, хотя слово «бедный» ещё может быть уместно...

– Более чем, – заметил Джек.

– ...То ни о каком одиночестве и речи не было в переполненной мичманской берлоге твоего детства. Неверная цитата таким образом оказалась одной из тех показных и бессмысленных претензий на остроумие, за которые я так порицаю других. Я это тебе рассказываю не для того, чтобы побить себя в грудь с криком mea culpa, mea maxima culpa[31], но чтобы сообщить о том, что я прочёл на той же самой странице: Гоббс, учёный муж, как ты верно заметил, считал соображения чести третьей, после соперничества и недоверия, причиной социальных конфликтов, то есть любая мелочь, вроде слова, улыбки, несогласия во мнении или иного проявления неуважения достаточна для вспышки насилия. Более того, для умерщвления. Я, конечно, и раньше читал этот отрывок – как я сказал, он был на той же самой странице – но его истинный смысл до сегодняшнего дня от меня ускользал, и вот какой-то пустяк…

– Войдите, – крикнул Джек.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр, – отрапортовал Рид. – Он передает вам наилучшие пожелания и полагает, что вы хотели бы узнать о готовности мишеней.

Мишени и впрямь были готовы: из пустых бочек из-под солонины и разнокалиберных обрезков досок и реек, расстаться с которыми плотник смог себя заставить, сколотили плоты с развевающимися над ними квадратными флажками. Орудийные расчёты тоже были готовы, ещё с той минуты, когда слухи о том, чтó капитан сказал Клариссе, достигли форкастеля, и их подтвердили указания плотнику и исчезновение главного канонира с помощниками в носовом погребе. Там они с бесконечными предосторожностями зажгли фонарь в фонарной; его свет проникал через двойные стёкла в смежное помещение, в котором они и уселись набивать картузы — мешочки из плотной фланели, сшитые под размер нужного заряда.

Каждый расчёт, естественно, желал утереть нос соседям, а на самом деле вообще всем другим расчётам; но они также страстно желали умилостивить своего шкипера, отчасти потому, что плавание гораздо приятнее, когда капитан тебя не порет и не лишает грога, но в большей степени потому, что они были сильно к нему привязаны и стремились вернуть его расположение, поскольку открыто признавали его моряцкие и бойцовские качества. Поэтому на протяжении всей второй собачьей вахты в воскресенье и в те немногие минуты досуга, которые удалось выкроить во время дополуденной и послеполуденной вахты в понедельник, командиры орудий вместе со всем расчётом наводили лоск на свои пушки, убеждались, что блоки не заедают, что прибойники, пыжовники, банники, гандшпуги и другие положенные принадлежности действительно имеются в наличии, шлифовали и без того гладкие ядра, а также бережно обметали название, выведенное краской над пушечным портом – «Здоровяк», «Нэнси Доусон», «Злюка», «Месть». Такими проверками и перепроверками занимались и матросы, и мичманы, командовавшие артиллерийскими подразделениями, и офицеры, и, конечно, сам главный канонир мистер Смит. Осмотру подверглось всё: от двенадцатифунтовок на опердеке и погонных девятифунтовок на форкастеле до двадцатичетырехфунтовых карронад на квартердеке.

Так что никто не был удивлён или захвачен врасплох, когда барабан пробил сбор по тревоге, возле коечной сетки на квартердеке появилась миссис Оукс, и капитан Обри на фоне выжидательного молчания рявкнул «Тишина везде», что было чистой формальностью; затем последовали команды «Раскрепить орудия» и «Мистер Балкли, продолжайте».

Других приказов не потребовалось. Боцман с помощниками перенесли поверх баковых поручней и опустили на воду первую мишень; подождав, пока она кажется в доброй четверти мили за кормой под ветром, спустили следующую; и так, пока не образовалась цепочка из пяти мишеней, тянущаяся к юго-востоку. Всё это время «Сюрприз» шёл в крутой бейдевинд под марселями и брамселями. Выдержав паузу, Джек повернул по ветру так, что тот теперь дул в левую раковину; матросы, отвечавшие за работу с парусами, молча покинули свои орудия и взялись за брасы и шкоты; когда фрегат утвердился на новом курсе, они уложили снасти и вернулись на свои посты как автоматы, не обменявшись ни единым словом.

Так как ветер теперь оказался далеко позади траверза, он уже не так гудел в такелаже, волны тише били в нос, а шум струящейся вдоль бортов воды стал едва слышен. Большинство матросов разделись до пояса; те, кто носил косицы, свернули их в пучки, многие повязали головы чёрными или красными платками. Все стояли по местам, в полный рост или на коленях: подносчик пороха с кокором прямо позади своей пушки, поближе к левому борту; наводчики с гандшпугами или ломами у самого борта; абордажники с саблями и пистолетами, а пожарный со своим ведром застыли как статуи; запальный на коленях в стороне, чтобы его не задело смертоносной отдачей; командир орудия пристально смотрит вдоль ствола; как только цель появляется в поле зрения справа по носу на расстоянии четверти мили, он шёпотом даёт указания по горизонтальной и вертикальной наводке. И всё это время над палубой расплывался запах тлеющих в кадках фитилей.

– От носа к корме, – скомандовал Джек, когда первая мишень оказалась на расстоянии выстрела. – Все слышали? От носа к корме.

Запальные повернулись, схватили пальники и остались стоять на коленях возле своих командиров, сдувая пепел с тлеющих кончиков фитилей.

– Один румб на правый борт, – приказал Джек рулевому, а затем гораздо громче: – От носа к корме – огонь!

Крайнее напряжение разрядилось в тот момент, когда командир носового орудия вытянул руку с пальником, поднёс фитиль к запальному отверстию, и пушка оглушительно бахнула, целиком подпрыгнув над палубой, и с пугающей быстротой отскочила назад промежду своих опекунов. Но ещё до того, как брюк остановил откат, визг колёс станка и низкое «пумм» брюка поглотил выстрел следующей пушки — и дальше вдоль всей линии будто покатились удары грома, клубы дыма вновь и вновь пронзало оранжевое пламя, а потом этот рёв подхватили уже другими голосами карронады на квартердеке. Ветер относил дым в сторону, и стало видно, как бурлит вода на том месте, где раньше находился плот, как последующие ядра вздымают на нём белые фонтаны или же скачут в его сторону по поверхности огромными прыжками, иногда пролетая ещё дальше.

Пушки, выстрелившие первыми, после отката тут же придержали и теперь прочищали, банили и перезаряжали; но прежде чем их одну за другой начали выкатывать снова, поднимая колёсами неизбежный грохот, Джек услышал хлопки в ладоши — для него, частично оглушённого, они звучали слабо и отдалённо; обернувшись, он увидел восторженное лицо миссис Оукс. Её глаза потемнели от волнения, и она кричала:

– Как это прекрасно! Что-то невероятное!

Джек сказал:

– Это всего лишь перекатывающийся огонь, чтобы не расшатывать набор корпуса. Они вот-вот начнут снова.

– Как жаль, что доктора Мэтьюрина здесь нет. Это так необыкновенно… – Она не смогла подобрать нужное слово.

«Вот-вот» в данном случае продлилось целых две минуты после первого выстрела, это было очень долго по сравнению с тремя точными залпами «Сюрприза» за три минуты восемь секунд, что удавалось в те дни, когда он был полностью укомплектован хорошо обученными военными моряками; но сейчас многие в команде были из каперов, они всегда ходили в море за добычей; жалованья они не получали, но имели долю призовых за вычетом расходов. Поэтому в них глубоко укоренилась ненависть к расточительству, и они никак не хотели увеличивать затраты, сжигая порох ценой в восемнадцать пенсов за фунт, пусть даже он был бесплатным, за счёт короля.

В большинстве случаев Джек формировал смешанные орудийные расчёты во избежание зависти; но, например, расчёт «Скорой смерти» составляли исключительно сифиане, все до единого каперы и члены одной и той же религиозной общины из Шелмерстона – прекрасные моряки, непьющие и надёжные, но ещё больше других не желавшие тратить заряды понапрасну и крайне неторопливые в прицеливании. Тем не менее, поворачивая орудие насколько возможно назад, они смогли положить большинство своих ядер рядом с остатками мишени.

– Боюсь, это вышло довольно разрозненно, – сказал Джек миссис Оукс. – Надеюсь, в следующий раз у нас получится лучше.

Получилось действительно гораздо лучше: минута сорок секунд между залпами, первый высоко подбросил мишень над вспенившейся водой, а второй разнёс её в щепки.

– Закрепить орудия, – крикнул Джек, заглушая восторженные возгласы – голос Клариссы звучал так же пронзительно, как у Рида; фрегат направили сквозь линию мишеней, чтобы стрелять по следующим двум из орудий левого борта, уже раскреплённых помощниками командиров расчётов.

Стрельба с подветренной стороны означала, что полёт ядер можно было проследить точнее, и когда Джек, отдав приказ «Орудия по местам», не без гордости повернулся к Клариссе и спросил, понравилось ли ей, она воскликнула:

– О сэр, я совершенно охрипла от крика и потрясена звуками и зрелищем. Боже, я и понятия не имела… Каким же ужасным и величественным должно быть настоящее сражение, просто как Судный день.

Помолчав, она продолжила:

– Пожалуйста, расскажите, что вы собираетесь сделать с пятой мишенью?

– Она, мэм, для погонных орудий. – Джек с приязнью взглянул на её лицо, светящееся искренним восторгом и воодушевлением – никогда он ещё не видел её столь оживлённой и даже вполовину столь привлекательной – и на мгновение ему захотелось пригласить её пройти на нос и полюбоваться на точную работу с орудием вблизи. Но он постеснялся, отбросил эту идею как неуместную и пошагал по переходному мостику над счастливыми вспотевшими матросами на шкафуте, которые закрепляли орудия, натуго выбирая концы, и обсуждали громкими после стрельбы голосами свою замечательную меткость и быстроту.

– И заметьте, – сказал командир «Злюки», — мы бы и живее управились, если бы некоторые больше заботились о скорости, а не о смерти.

Его сосед, бородатый сифианин Слейд, командир орудия «Скорая смерть», немедленно отозвался:

– А ещё мы бы точнее попадали, если бы некоторые больше думали о смерти, а не о скорости.

Из уважения к капитану, который находился прямо у них над головами, сифиане сдержали радость и только похлопали Слейда по спине, пожав ему обе руки, но даже расчёт «Злюки» смеялся и говорил:

– Уел он тебя, Нед.

Погонные орудия на форкастеле были из тех, что в Королевском флоте называли длинными медными девятифунтовками. На самом деле они были отлиты из бронзы, а не из меди, но сила слова была столь велика, что матросы усердно их полировали, добиваясь максимального блеска, на который была способна бронза; с другой стороны, они и впрямь были длинноствольными и заряжались девятифунтовыми ядрами; а ещё они для гладкоствольных орудий были замечательно точными. Обе пушки принадлежали Джеку, одну он купил в Сиднее, а другая была с ним с незапамятных времён, он знал её характер, силу отката и то, что самыми удачными получались выстрелы с третьего по двенадцатый, после чего требовался перерыв для охлаждения, а если его не сделать — она начинала подпрыгивать и могла порвать брюк.

И Джек, и Том Пуллингс любили стрелять из пушек. У каждого был свой отборный расчёт, и каждый наводил свою пушку сам; они сделали по три выстрела, а поскольку именно Джек, когда получил под командование свой первый корабль, учил Пуллингса прицеливанию в бытность того длинноногим мичманом, действовали они очень похоже. Первый выстрел в верном направлении, но чуть с перелётом; следующий чуть с недолётом; третьим Джек разнёс бочки, а ядро Пуллингса проскочило сквозь обломки. При волне с траверза бортовая качка мало влияет на стрельбу вперёд, а килевой почти и вовсе не было, так что попадание в цель с расстояния в пятьсот ярдов, которое к тому же быстро сокращалось, не было каким-то выдающимся достижением, но доставило удовольствие стрелявшим и восхитило матросов. Миссис Оукс от души всех поздравила, и даже Уэст и Дэвидж, воодушевлённые происходящим, отважились заметить: «Отлично постреляли, сэр».



Всё это заняло на удивление мало времени, если судить по часам, а не по тому, сколько всего было сделано и пережито, и незадолго до заката матросов созвали на палубу. Когда они собрались обычной нестройной толпой, капитан обозрел их с благосклонностью, которую нечасто видели у него на лице за все эти долгие изнурительные дни и ночи, и начал своим звучным голосом:

– Парни, мы прогрели пушки и заново их зарядили: можно не бояться, что порох подмок, или что заряд придётся вытаскивать. И это хорошо, потому что, возможно, они нам понадобятся где-то через пару дней. Объясняю обстановку. На Моаху – это остров, к которому мы направляемся – британский корабль с командой захвачен туземцами и их союзником, американским капером «Франклин», с корабельным парусным вооружением, двадцатью двумя девятифунтовками и французской командой. Этот остров посещают английские торговцы пушниной на пути из Нутки в Кантон и некоторые китобои Южных морей; и капер может попытаться захватить кого-то ещё. У них это почти получилось с «Дэйзи», как вы слышали на Аннамуке. Так что мы должны положить этому конец. Когда мы отбивали «Диану» в Сен-Мартене, я мог вам подробно рассказать, где она стоит. В этот раз не могу, но капитан «Дэйзи» дал мне карту бухты и окрестностей; и мы вряд ли сильно ошибёмся, если встанем с ними борт к борту и пойдём на абордаж в дыму.

«Сюрпризовцы», слушавшие предельно внимательно, закивали и одобрительно загудели, послышались восклицания «Так и надо, дружище» и «Абордаж в дыму, ха-ха».

– Но нам не нужны осложнения, — продолжал Обри. – Мы не хотим, чтобы кого-то из нас прикончили, если этого можно избежать. А поскольку противник будет рад появлению какого-нибудь китобойного судна, неважно английского или американского, самым лучшим будет войти в гавань, изо всех сил притворяясь таким судном. Конечно, не исключено, что войти не получится: возможно, они поставили батареи в самом узком месте, или они смогут вкурить, что мы задумали, и придётся действовать как-то иначе. Но в любом случае первое, что надо сделать, это замаскировать наш корабль под китобоя; мы уже однажды превращали «Сюрприз» в синий испанский барк, полагаю, вы это помните; и это неплохо себя оправдало.

Все засмеялись, кто-то крикнул: «Боже милосердный, как мы тогда попотели!»

– Я знаю, что многие из вас в разное время промышляли рыболовством в Гренландии или Южных морях, и я хочу, чтобы эти матросы выбрали среди себя троих самых хитроумных и опытных, кто поможет нам переделать нашу посудину в китобоя — измотанного, потрёпанного, замызганного, три года не бывавшего дома, с неполной командой и совершенно мирного.





Глава девятая


Старый, измотанный, потрёпанный китобой, с «вороньим гнездом» на мачте, с котлом для вытапливания ворвани, заросшей грязью палубой и такими же убогими бортами направлялся в Пабэй, северо-восточный порт Моаху, на территории Калахуа, едва продвигаясь против отлива под единственным фор-марселем с синими заплатами.

В «вороньем гнезде» шкипер, ещё более обтрёпанный, в безобразной круглой шляпе, стоял вплотную к своему небритому помощнику; оба занимались оценкой ветра и расстояния между мысами по обеим сторонам от входа в бухту.

– Нам придётся выбираться отсюда двумя галсами по стоячей воде или с отливом, – сказал Джек, и они снова стали изучающе смотреть вдаль, где обширный защищённый залив сужался перед входом в собственно гавань.

– Мы совсем скоро окажемся в самом узком месте, сэр, – заметил Пуллингс.

Джек кивнул.

– Не вижу ни малейшего признака батареи ни на одном из берегов, – сказал он и, когда они приблизились к сужению, крикнул вниз:

– Мистер Уэст, потравите шкоты и отдайте верп.

– И никакого капера тоже не видать, – продолжал Пуллингс. — Та бокастая округлая посудина прямо у берега, где впадает ручей, смахивает на торговца пушниной из Нутки, или была им когда-то.

Джек снова кивнул; какое-то время он рассматривал судно в подзорную трубу и, немного помолчав, произнёс:

– Должно быть, это «Трулав». Его именно там кренговали, когда Уэйнрайт его оставил. Течь устранили. Реи подняты, паруса привязаны, сидит глубоко: припасы и вода не иначе уже на борту.

– Вряд ли можно найти лучший пример, доказывающий основной тезис доктора Фальконера, – говорил Стивен, стоя с Мартином на крюйс-марсе. – Остров явно вулканического происхождения, кое-где с наложением кораллов, а по краям рифы. На вершине той горы в форме усечённого конуса, которая возвышается позади зубчатых холмов, наверняка кратер. Без сомнения, это тот самый вулкан, который он хотел исследовать. И действительно, над ним есть какое-то облако, вполне возможно, что это дым.

– Определённо. Более того, чрезвычайное богатство растительности как раз обусловлено вулканической почвой; только подумайте, что этот непроходимый лес... я сказал непроходимый, но сейчас заметил дорогу, идущую вдоль ручья.

– А ещё берега – где-то кораллы, где-то чёрная лава; убеждён, что извержения периодически повторялись.

– Нам известно о подводных извержениях невероятной силы.

– По словам сэра Джозефа Бэнкса, Исландия отличается не только удивительными птицами, вроде кречета, утки-каменушки и обоих видов плавунчиков, но и уникальной вулканической активностью почти круглый год.



– Что-то мне не нравится, как выглядит деревня, – заметил Джек. – Уэйнрайт говорил, что в ней полно народу, просто битком, в сейчас людей совсем мало. И только женщины и дети, и вон старик; каноэ вытащены на берег, и большинство совсем далеко от воды.

Пока Пуллингс обдумывал всё это, заодно обратив внимание на отсутствие развешенных для просушки сетей, две девушки с помощью ватаги ребятишек столкнули по песку на воду маленькое двойное каноэ и отчалили, манипулируя огромным парусом без видимого труда; держась очень круто к ветру, они летели с невероятной скоростью.

Джек выбрался из глубокого «вороньего гнезда»; брам-стеньга предостерегающе заскрипела. «Осторожней, сэр», – воскликнул Пуллингс. Джек нахмурился и аккуратно спустился на салинг, после чего, схватившись за фордун, понёсся вниз к квартердеку, подобно управляемому метеору, едва не обжигая ладони, и приземлился с глухим стуком.

– Пошлите за Оуэном, – распорядился он и, когда тот явился: – Поприветствуй каноэ на их языке, когда они подойдут ближе, сделай это очень вежливо.

– Есть очень вежливо, сэр, – ответил Оуэн. Однако блеснуть красноречием он не успел, потому что девушки со свойственным полинезийцам дружелюбием поприветствовали их первыми, улыбаясь и помахивая свободными руками.

– Попроси их подняться на борт, – велел Джек. – Скажи про перья и цветные платки.

Оуэн перевёл, но девушки, хотя и обрадовались приглашению и почти соблазнились перьями и цветными платками, всё же предпочли на борт не подниматься; и надо признать, что те немногие «сюрпризовцы», которых они могли видеть, выглядели крайне непривлекательно.

Тем не менее они остались достаточно надолго и успели сделать три круга вокруг корабля, управляясь со своим судёнышком так ловко, что приятно было смотреть, и попутно отвечая на вопросы: «Где «Франклин»?» – «Ушёл в погоню за кораблём.» – «Где все мужчины?» – «Ушли на войну. Калахуа собирается съесть королеву Пуолани; он взял с собой пушку.»

Уже спеша обратно, они одновременно выкрикивали что-то ещё, и хотя голоса их были громкими и пронзительными, то немногое, что можно было бы разобрать, унёс ветер; но, похоже, они хотели сообщить морякам «Сюрприза», который сейчас нёс американский флаг, что те смогут найти их друга в Иаху, когда «Франклин» захватит свою добычу.

– «Трулав» спускает шлюпку, сэр, – сообщил Пуллингс.

Это был восьмивёсельный катер; и хотя спускали его матросы, те, кто устроился на кормовых сиденьях, определённо были людьми сухопутными.

Джек рассматривал их и судно, на котором явно недоставало людей, пока катер шёл от берега.

– Мистер Уэст, – позвал он. – Все шлюпки должны быть готовы к спуску в любой момент. Мистер Дэвидж, – крикнул он вниз в люк. – Приготовьтесь. – Дэвидж командовал летучим отрядом, члены которого, вооружённые и готовые к любым неожиданностям, пока сидели внизу, страдая от духоты.

Затем он приказал поднять верп, выбрать шкоты и следовать вдоль сужения пролива, а сам внимательно наблюдал за местностью между деревней и горами, где протекал ручей, впадающий в гавань.

Когда катер оказался на расстоянии окрика, какой-то человек в нём встал, упал, снова поднялся, держась за плечо шлюпочного старшины, и крикнул: «Что за корабль?» – пытаясь говорить как американец, отчего его лицо перекосилось.

– «Титус Оутс». Где мистер Дютур?

– Отправился в погоню. Он присоединится к нам в Иаху через три-четыре дня. У вас есть табак? А вино?

– Конечно. Поднимайтесь на борт. – Стоя за штурвалом, Джек направил корабль мимо катера и повернул его так, чтобы «Сюрприз» оказался между лодкой и берегом; после чего тихо сказал старшине-рулевому, одному из немногих стоявших на палубе матросов:

– Когда они зацепятся, подними наш флаг.

Это была чистая софистика: флаг, развевающийся в сторону берега, не будет виден ни с «Трулав», ни со шлюпки, приставшей к наветренному грот-русленю. Но определённые формальности следовало соблюсти.

Человек, который их окликал, и ещё трое сидевших на корме неуклюже взобрались на борт. На поясах у них висели пистолеты, как и у одного из оставшихся в шлюпке. Они не были моряками – их не смутили ни куски парусины, скрывавшие бóльшую часть пушек, ни китобойный инвентарь, который при ближайшем рассмотрении выглядел откровенно фальшивым.

– Освободитель сказал, что скоро у нас будет вино и табак, – заявил главный, улыбаясь со всей возможной любезностью.

– Мистер Уэст, – тихо сказал Джек. – Передайте мистеру Дэвиджу, что этих джентльменов необходимо принять как полагается. Кандалы в носовом трюме подойдут лучше всего. Бонден, проводи, – добавил он, опасаясь, что Уэст не до конца уразумел его шёпот.

В действительности же все на фрегате, за исключением незадачливых наёмников, были в курсе намерений капитана, даже Стивен и Мартин, только что спустившиеся с крюйс-марса; поэтому когда Джек, увидев, как Бонден возвращается с довольной улыбкой, сказал Стивену вполголоса: «Доктор, умоляю, убедите этого урода с кормового сиденья подняться к нам», – никаких уточнений не потребовалось. Стивен громко осведомился по-французски о здоровье месье Дютура и предложил осторожно подняться на борт, взяв с собой пару матросов для переноски тяжестей. Один из моряков, на которых он указал, сидевший загребным, уже некоторое время пристально смотрел вверх, незаметно кивая и подмигивая, и Стивен был почти уверен, что это кто-то из сотен его бывших пациентов.

Наёмника не пришлось долго уговаривать, а вслед за ним поднялся и загребной. Матрос, отсалютовав квартердеку, тут же дал наёмнику такого пинка, что тот отлетел и с силой врезался в шпиль. Бонден забрал у него пистолет так ловко, будто не одну неделю тренировался это делать, а матрос, повернувшись к Джеку, стянул шляпу и доложил:

– Уильям Хоскинс, сэр, помощник оружейника «Поликреста», сейчас служу на «Трулав».

– Душевно рад тебя снова видеть, Хоскинс, – ответил Джек, пожимая ему руку. – Скажи, на «Трулав» ещё много французов?

– Человек двадцать, сэр. Их оставили следить, чтобы мы работали, а местные ничего не воровали, пока остальные ушли с Калахуа на войну. Они издевались и насмехались над нами довольно грубо, те, кто хоть как-то говорит по-английски.

– Остальные в катере из команды «Трулав»?

– Все, кроме шлюпочного старшины, сэр; и я думаю, они его уже прикончили. Настоящий ублюдок: он убил нашего шкипера.

Джек взглянул за борт, и действительно, матросы с «Трулав» молча и сосредоточенно топили старшину. Из чувства долга он крикнул:

– Заканчивайте это, эй, там! – и они закончили, после чего поднялись на борт проворно, как кошки. На галфдеке им выдали по стакану грога.

– Мы-то ещё с берега разглядели, что вы не настоящие китобои, – говорил один из них Киллику. – И как думаешь, рассказали этим чёртовым содомитам? Конечно нет, дружище.

Тем временем на «Сюрпризе» отдали марсель и направились к якорной стоянке возле берега в южной части гавани. Катер вели на буксире у борта, а собственные шлюпки фрегата были в полной готовности для спуска на воду.

– Мистер Дэвидж, – сказал Джек. – Крайне важно, чтобы вы и ваши люди оказались на дороге, которая ведёт в горы, раньше, чем любой из французов с «Трулав». Они почти наверняка побегут сразу, как только мы продемонстрируем свои орудия, и если им удастся добраться до Калахуа, мы проиграли. Вождь и его люди всего в дне пути отсюда, а то и ближе, учитывая, что они пытаются тащить пушку.

Даже на таком хорошо подготовленном фрегате, как «Сюрприз», команду «Людей и оружие в шлюпки» редко успевали выполнить менее чем за двадцать пять минут, поскольку система талей на ноках фока– и грота-реев была весьма громоздкой; так что баркас едва успел коснуться воды, как французы с «Трулав» начали что-то подозревать. Они собирались на берегу и двигались через деревню на юг вдоль ручья, неся свои котомки. Впрочем, баркас и синий катер были уже полны матросов, и Джек решил:

– Отправляйтесь с теми кто есть, мистер Дэвидж, и сделайте всё возможное, чтобы их задержать, пока не присоединятся остальные.

– Приложу все усилия, сэр, – отозвался Дэвидж, глядя вверх и улыбаясь. – Отходим! Вёсла на воду!

Шлюпки достигли берега и проскользили далеко вперёд по песку; матросы выскочили толпой, высоко держа мушкеты, и почти сразу скрылись в древовидных папоротниках.

Когда отвалили второй катер и гичка, Джек поспешил на фор-марс. Там, где плотный пояс древовидных папоротников редел, начиналось пространство, заросшее высокой травой с разбросанными кое-где кустарниками и небольшими, но очень густыми участками леса, полного лиан. Летучий отряд виднелся то тут, то там, он всё ещё сохранял подобие строя, но сильно растянулся; бежавшие первыми изо всех сил старались не отставать от необычайно прыткого Дэвиджа. В лучах солнца поблёскивали их мушкеты и абордажные сабли, которыми они рубили лианы и подлесок.

Французы теперь тоже пустились бегом, бросая котомки, но не оружие. Как и Дэвидж, они явно стремились к теснине в горах, из которой вытекал ручей, и хотя расстояние до неё от места высадки отряда было примерно таким же, как от деревни, у французов было преимущество, потому что они двигались по дороге, уже прорубленной для пушки.

– И всё же, – пробормотал Джек, с силой стискивая руки, – у нас было полчаса форы.

Линия растягивалась всё больше, Дэвидж летел как скаковая лошадь: он бежал не ради жизни, а ради её смысла, за всё то, что делало его жизнь достойной. К этому моменту и остальные шлюпки высадили людей, и те кинулись вперёд по уже проложенному пути – было видно, как по ходу их продвижения колышутся папоротники.

– О нет, нет, – вскрикнул Джек, увидев, как группа отставших сюрпризовцев попыталась сократить путь, бросившись прямиком через заросли, состоящие сплошь из колючего кустарника с ползучими стеблями.

– Какого чёрта я с ними не пошёл, – пробормотал он и уже собирался наклониться вниз и приказать: «Том, попробуй дать дальний выстрел по французам на дороге», но сообразил, что звук выстрела их только подстегнёт, так что вреда от него будет больше, чем пользы.

Сюрпризовцы наконец выбежали на совершенно открытое пространство, и обе линии быстро сближались. Дэвидж достиг ручья, пересёк его, взобрался на противоположный берег и встал в теснине, встречая трёх первых французов с саблей в руке. Первого он проткнул, второго застрелил, но третий повалил его ударом приклада. С этой минуты понять, что происходит, стало невозможно: всё больше матросов бросались через ручей, а вверх по дороге к ним со всех ног бежали ещё французы. Они сошлись врукопашную, и над тесниной поднялось облако пыли; затем раздался решительный треск ружейных выстрелов – это подошло подкрепление и ударило французам в спину, отстреливая тех, кто ещё не успел вступить в бой или пытался сбежать.

Крики умолкли; пыль осела. Было очевидно, что люди Дэвиджа одержали победу. Джек поставил корабль борт о борт с «Трулав», отправился на берег на яле вместе со Стивеном, Мартином и Оуэном в качестве переводчика, и они поспешили вверх по дороге к теснине. Джек молчал, чувствуя себя вымотанным больше, чем если бы сам участвовал.

Первой они встретили небольшую группу матросов из отряда Дэвиджа, они несли его тело.

– Кто-то ещё убит? — спросил Джек.

– Гарри Уивер отхватил по полной, сэр, – ответил Пейджет, фор-марсовый старшина. – А Уильям Бример, Джордж Янг и Боб Стюарт так сильно ранены, что мы их не стали трогать. Ну и ещё некоторые, но им товарищи помогают добраться до шлюпок.

– Кому-то из французов удалось выжить и сбежать?

– Никому, сэр.



К моменту наивысшей точки прилива всё уже уладили: раненых спустили вниз, команда «Трулав» вернулась на борт – они скрывались в святилище-пуухонуа, месте настолько запретном, что даже Калахуа не позволил французам нарушить табу; «Сюрприз» вместе с «Трулав» отверповали к северному концу узкого места бухты и стали ждать отлива, который должен был вынести их в море.

Когда Стивен вошёл в каюту, Джек поднял глаза и спросил:

– Как поживают твои пациенты?

– Вполне удовлетворительно, благодарю. Какое-то время я сомневался насчёт ноги Стюарта – и даже достал пилу – но теперь надеюсь, что с Божьей помощью мы её спасём. У остальных наших в основном незамысловатые порезы и колотые раны, а вот некоторые бедолаги с «Трулав» в печальном состоянии. В кофейнике ещё что-то осталось?

– Думаю, да. Я не решился его допить, но боюсь, он уже остыл.

Стивен молча налил себе чашку. Он знал, что Джек терпеть не может наблюдать за сражением вместо того, чтобы участвовать в нём, и теперь он, должно быть, прокручивает в голове приказы, которые мог бы отдать — те идеальные приказы, что привели бы к победе без потерь среди его людей.

– Но у меня всё же есть для тебя и хорошие новости, – продолжил Джек. – Один из матросов «Трулав», из тех, кто был в убежище, родом с Сандвичевых островов – его зовут Тапиа, он сын вождя, очень сообразительный, говорит по-английски на редкость хорошо и отлично знает эти края. Когда их капитана и его помощника убили, а остальным пришлось спасаться бегством, это он рассказал им про пуухонуа. И он уверен, что, как только мы выберемся – если выберемся – то сможет провести нас через рифы. Я этому чрезвычайно рад, потому что как бы ни была хороша карта Уэйнрайта, искать его ориентиры безлунной ночью будет чертовски беспокойно.

– Сэр, – сказал Киллик, входя с подносом. — Так это, я принёс кофе и бренди.

– Храни тебя Господь, Бережёный Киллик, – воскликнул Стивен. – Мне понадобится и то и другое. О да, именно так.

– Может, вашей чести нужна горячая вода?

– Вероятно, да, – ответил Стивен, глядя на свои руки, сплошь покрытые бурой запекшейся кровью. – Любопытно, что я практически всегда отчищаю свои инструменты, но иногда забываю о самом себе. – Вымывшись и чередуя глотки кофе и бренди, он продолжал:

– Но объясни мне, брат, почему ты хочешь идти наощупь в темноте? Ведь рано или поздно взойдёт солнце.

– Нельзя терять ни минуты. Калахуа собирается напасть утром в пятницу, неважно, подоспеет к тому времени его пушка или нет: его бог сказал, что их ждёт успех.

– Откуда ты знаешь?

– Тапиа рассказал мне; он узнал это от своей возлюбленной, которая приносила ему в святилище еду и новости. Если мы не сможем выйти в море с этим отливом, то при таком умеренном ветре, который к тому же меняет направление, рискуем потерять несколько бесценных дней – возможно даже, придётся ждать смены фаз луны. Но я надеюсь, очень сильно надеюсь, что мы примчимся в Иаху к среде, сообщим Пуолани, что на неё собираются напасть, и что мы защитим её от Калахуа и «Франклина», если она пообещает возлюбить короля Георга, и тогда у нас будет по меньшей мере день на подготовку, чтобы разобраться с обоими врагами вместе или по отдельности.

– Отлично. – Стивен какое-то время поразмышлял, а затем спросил: – Что ты узнал о «Франклине»?

– Похоже, что хоть сам Дютур моряк не ахти, у него есть шкипер-янки, и он хорош: корабль очень быстроходный, и он не даёт матросам спуску. Конечно, с двадцатью двумя девятифунтовками вес их залпа всего девяносто девять фунтов против наших ста шестидесяти восьми, не считая карронад, тут никакого сравнения; но, как тебе прекрасно известно, ход сражения на море может переломить один удачный выстрел, поэтому я бы предпочёл не сталкиваться одновременно с «Франклином» и его возможным призом и с Калахуа. Кстати, я, должно быть, говорил, что Дютур забрал в погоню за добычей всех своих матросов с «Трулав», так что у него полно людей для обслуживания пушек. Войдите.

– С вашего позволения, сэр, – доложил Рид. – Мистер Уэст передаёт, что прилив сменяется.

Они подождали, пока слабое течение не превратилось в поток, который забурлил вокруг кормы и натянул канаты, связывавшие корабль с берегом, так что они распрямились и поднялись над морской поверхностью; с них стекала вода. Пальмы, служившие вместо швартовных тумб, склонились ещё ниже.

– Отдать швартовы, – крикнул Джек, и оба корабля плавно двинулись сквозь сужение бухты.

Множественные предосторожности – буксирный канат к стоящему на якоре дальше в заливе баркасу, чтобы повернуть к ветру нос корабля, если он вдруг начнёт уваливаться; матросы, готовые отталкивать его шестами от скал; сложная система канатов, соединяющих их с «Трулав» – оказались не нужны: при проходе у обоих в запасе оставалось ещё десять ярдов, и они сразу поставили марсели, чтобы набрать достаточно хода для поворота и выхода на первый галс. Днище Сюрприза до сих пор оставалось на удивление чистым, и он всегда бодро шёл в бейдевинд, поэтому повернул без труда. Но глядя на гружёный, с полными носовыми обводами «Трулав», Джек мучился предчувствием, что тот не справится, а если ему не хватит места для поворота оверштаг, то уж для поворота через фордевинд тем более, и Тому Пуллингсу придётся поворачивать, отдав якорь – опасный манёвр, если команда незнакомая. Но критический момент миновал, а с ним и чрезмерная тревога; «Трулав» повернул и наполнил паруса на правом галсе, и сюрпризовцы присоединились бы к восторженным крикам его команды — ведь это судно было необыкновенно ценным призом – если бы у них на борту сейчас не лежало тело Дэвиджа, зашитое в гамак, с четырьмя пушечными ядрами в ногах и накрытое флагом.

Следующим галсом они вышли из бухты, хотя «Трулав» ещё находился совсем близко к мысу — до него можно было добросить сухарь. Возлюбленная Тапиа, сопровождавшая их на каноэ, попрощалась, и он повёл корабль вдоль обращённой к берегу стороны рифа и далее по извилистому проходу; «Трулав» следовал за ними. Здесь при меркнущем свете дня они легли в дрейф против мягкого устойчивого ветра. На борту «Сюрприза» прозвонил колокол, Мартин произнёс подобающие слова, глубоко всех тронувшие, матросы из отряда Дэвиджа дали три залпа, и его тело скользнуло за борт.

Снова наполнили паруса, миновали два маленьких островка и прилегающие к ним рифы – Тапиа указывал на их положение относительно темнеющих гор Моаху – и затем оказались в открытом море.

На первую ночную вахту заступил Оукс, и во время его дежурства Стивен поднялся на палубу подышать: в лазарете, несмотря на виндзейли, стояло необыкновенное зловоние. Его причиной, помимо жары и большого количества пациентов, стало то, что у двоих из спасённых с «Трулав» оказались чудовищно запущенные гноящиеся раны. Кларисса сидела в свете кормового фонаря, и какое-то время они поговорили о необыкновенном свечении моря – след, оставляемый кораблём, бледно фосфоресцировал, пока не смешивался с носовой волной «Трулав» – и яркости звёзд на чёрном-пречёрном небе. Затем она сказала:

– Оукс страшно расстроился оттого, что его не назначили в десантный отряд; и боюсь, капитан очень опечален... опечален потерями.

– Это действительно так; но позвольте вам заметить, что если бы военные, с самой юности приученные к сражениям, скорбели по своим товарищам столько же, сколько в гражданской жизни, они бы сошли с ума от уныния.

К ним на корму пришёл Оукс.

– Поздравляю с призом, доктор. Я вас с тех пор почти не видел. Это правда, что все пушки «Трулав» оказались заклёпаны?

– Как я понял – да, все кроме одной. Тапиа рассказывал, что капитан Харди со своими помощниками как раз заклёпывали последнюю, когда французы их убили.

– А как заклёпывают пушки? – спросила Кларисса.

– Гвоздь или что-то подобное забивают в запальное отверстие, так что вспышка от запала не может достичь заряда. Из пушки нельзя стрелять, пока этот гвоздь не вытащишь, – пояснил Оукс.

– Похоже, они использовали стальные гвозди, с которыми канонир «Франклина» ничего не смог поделать. Он собирался сверлить новые отверстия, но они отправились в погоню за кораблём, который до сих пор так и преследуют, – добавил Стивен.

Пробило две склянки. «Всё в порядке», – отрапортовали вахтенные по всему кораблю; Оукс прошёл вперёд, выслушал доклад старшины-рулевого: «Шесть узлов, сэр, с вашего позволения», и сделал отметку мелом на курсовой доске. Вернувшись, он сказал:

– Знаю, что говорить о деньгах неприлично, сэр, но хочу заметить, что этот приз будет более чем кстати для нас с Клариссой.

Он говорил с трогательной искренностью, и при свете кормового фонаря Стивен заметил на лице Клариссы выражение снисходительной приязни.

– Все матросы заняты подсчётом своих долей. Служащий торговой компании с «Трулав» поведал им о стоимости груза до последнего пенни, и Джемми-птичник говорит, что девочки могут получить почти по девять фунтов каждая – они ходят, не чуя под собой ног от счастья, и думают, чтó и кому будут дарить. Вам, сэр, причитается синий мундир с белой подкладкой, сколько бы он ни стоил.

– Благослови их Бог, – отозвался Стивен. — Не знал, что они числятся в команде корабля.

– О да, сэр. Капитан давно уже записал их юнгами третьего класса, чтобы Джемми-птичник получал за них довольствие – для поднятия ему настроения.

– Ой! – вскрикнула Кларисса. – Что, что это такое? – В её вытянутой руке извивалось нечто скользкое.

– Летучий кальмар, – объяснил Стивен. – Если присмотритесь, то увидите, что у него десять щупалец.

– Да хоть пятьдесят, ему не стоило портить мне платье, – сказала она довольно кротко. – Летите отсюда, сэр, – и перебросила кальмара через борт.

Ветер устойчиво дул в левую раковину, корабль легко шёл под марселями с одним рифом, а они сидели в островке света от кормового фонаря, окружённые темнотой, ведя бессвязный дружеский разговор склянку за склянкой; ветер пел в такелаже, блоки ритмично поскрипывали, ритуальные выкрики повторялись через положенные промежутки времени.

В середине своей вахты Оукс их покинул.

– Рад, что появилась возможность с вами пообщаться, – сказал Стивен. – Ибо я хотел спросить вас, будете ли вы рады возможности вернуться домой – я имею в виду, в Англию.

– Я как-то об этом не думала, – ответила Кларисса. – Моим единственным желанием было выбраться из Нового Южного Уэльса, всё равно куда, лишь бы оттуда. Так что я совершенно не задумывалась. Настоящее, при всех его неудобствах, кажется мне истинным подарком; и если бы я не умудрилась с таким великим усердием вызвать всеобщую нелюбовь к себе, то не мечтала бы ни о чём другом, кроме как плыть всё дальше и дальше.

– Кларисса, дорогая, соберитесь. Мне очень скоро надо вернуться в лазарет. Предположим, капитан Обри захочет отослать приз под командованием мистера Оукса; обрадует ли вас мысль о том, что вы снова увидите Англию?

– Дорогой доктор, поймите: конечно, я хотела бы снова вернуться в Англию, но меня сослали, и если я вернусь раньше окончания срока, меня, вероятно, схватят и отправят обратно, а этого я не вынесу.

– Полагаю, что нет – вы теперь замужняя женщина; а если будете держаться подальше от Сент-Джеймс-стрит, то вероятность быть узнанной меньше, чем попасть под удар молнии. Но и случись такое, у меня есть связи, которые послужат громоотводами. Я так с вами говорю, Кларисса, потому что считаю вас разумной и благородной женщиной, которая испытывает ко мне дружеские чувства и которую я считаю своим другом, женщиной, знающей цену молчанию. Если вы вернётесь, я дам вам письмо к моему другу, живущему в Шеперд Маркет, человеку хорошему и достойному; он захочет, чтобы вы рассказали ему всё то, что рассказали мне или даже больше, и он безусловно сможет защитить вас в том крайне маловероятном случае, если вас схватят.

После долго молчания Кларисса заговорила:

– Несомненно, я предпочла бы жить в Англии, нежели где-то ещё. Но что я буду там делать? Как вам известно, у мичманов нет половинного жалования, а вернуться к мамаше Эббот я не могу: не теперь.

– Нет-нет, ни за что в жизни. Об этом даже речи быть не может. У капитана Обри большое влияние в Адмиралтействе, а у моего друга и того больше; если они общими усилиями не добудут Оуксу немедленного назначения на корабль после производства в лейтенанты, то у вас будет какое-то время на обустройство совместной жизни. Если же они преуспеют – а это наверняка – то вы, возможно, почувствуете себя одиноко, как, должно быть, и моя жена, когда я в море; тогда вы сможете остановиться у неё. У неё просторный дом в сельской местности – хотя не такой уж и сельской, это сразу за Портсмутом. Слишком большой дом для одной женщины, а она там одна, за исключением нашей маленькой Бриджит, нескольких слуг и лошадей. Она разводит арабскую породу. – Стивен говорил немного сбивчиво, Кларисса явно была взволнована и, похоже, не особо вслушивалась.

– Да, – сказала она. – Но предположим, что я натворила ещё кое-что в Ботани-Бэй; предположим, что совершила тяжкое преступление, например... например, бросила ребёнка в колодец, что-то вроде этого; и если, обнаружив, что я сбежала, они отправили сообщение в Англию, то меня могут отослать обратно для суда?

– Послушайте, дорогая: французы говорят, что с помощью «если» можно весь Париж запихнуть в бутылку. Защита, которую я вам предлагаю, при должном благоразумии с вашей стороны прикроет вас от множества грехов, пусть даже большинство из них будут смертными. А вот и Падин, чёрт забери его душу, мне пора идти. Теперь подумайте о том, что я сказал; никому не рассказывайте — все эти рассуждения чисто гипотетические, возможно, мне не удастся убедить капитана – никому ни слова о моём предложении, а утром дайте мне знак глазами – да или нет. И приходите на осмотр, когда будет время. Мне пора. Храни вас Бог.



Когда он снова появился на квартердеке, было утро, великолепное утро; солнце поднялось уже высоко, а справа на траверзе зеленела земля, заканчивавшаяся мысом Иаху. Тапиа сидел на топе фок-мачты и направлял корабль по проходу в юго-восточном рифе.

– Теперь всё чисто, сэр, – крикнул он. – Девять фатомов воды до самой бухты. – Он спустился и продолжил общаться с двумя каноэ, сопровождавшими их уже какое-то время. Джек заметил, как от «Трулав» отходит ялик с оружейным мастером на борту.

– Чуть потравите шкоты, – велел он, чтобы замедлить ход фрегата; слова оказались излишними, потому что предусмотрительные матросы уже всё сделали.

– Так это, кофе остывает, – пробурчал Киллик. — И кальмары станут несъедобными.

– Мистер Смит хочет доложить, что оружейник расклепал все пушки «Трулав», – сообщил Пуллингс, пройдя к ним по палубе и сняв шляпу.

Команду передали оружейнику по цепочке в порядке старшинства; он вышел вперёд, покашливая и ухмыляясь, и вручил Джеку платок, полный заклёпных гвоздей, у каждого из которых с толстого конца было просверлено углубление с нарезанной внутри резьбой; все они блестели от масла.

– Я научился этой хитрости на славном старом «Илластриесе», — сказал он, продолжая усмехаться.

– И это тоже воистину славное деяние, – откликнулся Джек. – Отличная работа, Роджерс, клянусь. Доброе утро, доктор. Вы появились как раз вовремя: у нас на завтрак жареные кальмары.

Когда с кальмарами было покончено, все приличествующие вопросы о состоянии раненых заданы, а кофе из нового кофейника разлит по чашкам, Джек тихо сказал:

– Возможно, обсуждать наши предполагаемые действия после сражения ещё до того, как оно состоялось, означает искушать судьбу; но о некоторых вещах, вроде лось-штагов, надо позаботиться заранее, даже если в конечном счёте они не пригодятся. Так вот: лучшим способом устранить сложности в кают-компании будет отослать Оукса с призом. Но как к этому отнесётся его жена? Я бы не хотел приказывать этой милой и скромной молодой женщине возвращаться на родину, если она этого не захочет. Как думаешь? Ты знаешь её гораздо лучше меня.

– Не могу сказать. Но я увижусь с ней сегодня утром и постараюсь выяснить. Когда вы предполагаете высадиться?

– Не раньше, чем после обеда. Пусть сперва дойдут каноэ и разнесут новости, чтобы королева Пуолани всё узнала о нас и о том, что происходит. Не следует заставать её врасплох — ужасно, когда к твоему порогу вываливается целая толпа с улыбками до ушей, а в доме всё вверх дном, ковры сняты, идёт большая стирка, дети ревут, сам ты страдаешь головной болью и принимаешь лекарство, а жена уехала в Помпей[32] в надежде найти новую кухарку.

Врасплох не должны были застать не только королеву, но и сам «Сюрприз» с его командой. Карронады с квартердека, которые были много легче длинноствольных пушек и гораздо более смертоносны на близкой дистанции, подготовили к перевозке на берег вместе с порохом и зарядами, в основном картечными, в жестянках по двадцать четыре фунта каждая. Воронёные флотские мушкеты заново почернили, поскольку в Пабэе Джек заметил, что из-за естественной склонности матросов полировать всё и вся оружие блестело куда больше, чем нужно; а сейчас, глядя на местность впереди и обдумывая всё, что ему рассказал о ней Тапиа, он склонялся к мысли устроить засаду. По одну сторону от него были аккуратно разложены пики, штыки, абордажные топоры, кортики, пистолеты и прочие орудия убийства, ожидавшие приказа отправиться на берег, а по другую – бинты, лангеты, хирургические иглы и вощёные нити, шёлковые и пеньковые. Гражданская сторона дела тоже имела огромное значение: подарки — большое зеркало, перья, узорчатые ткани, хрустальные графины – были уложены в сундук из сандалового дерева, а в кармане у Джека лежала золотая монета с профилем короля Георга, снабжённая колечком и подвешенная за него на ленту небесно-голубого цвета. Офицеры, зная о том, с каким почтением полинезийцы относятся к чинам, нарядились в башмаки с серебряными пряжками, белые шёлковые чулки, бриджи, лучшие мундиры и треуголки, а капитанские гребцы надели форменные белые штаны, светло-синие куртки с медными пуговицами и изящные узкие башмаки с бантиками, причинявшие жестокие страдания их ступням, раздавшимся вширь от постоянного хождения по палубам босиком. Впрочем, из-за жары и опасения запачкаться всё это надели только после того, как «Сюрприз», а следом за ним «Трулав» в сопровождении множества каноэ привелись к ветру напротив Иаху, бросили якоря на глубине пяти фатомов и расцветились яркими флажками.

Пока команда занималась делами – а продолжалось это довольно долго – Кларисса явилась к Стивену, и какое-то время они обсуждали её здоровье; ни один из них не решался вернуться ко вчерашнему разговору.

– Сегодня я доволен вашим состоянием как никогда раньше, – говорил Стивен. – Закончим со ртутью, это избавит вас от того лёгкого слюнотечения, о котором вы упоминали. Как вы знаете, она применяется исключительно против той болезни, которой вы опасались, но доктор Редферн был совершенно прав в своем диагнозе, и я прописал её, только чтобы успокоить вас на предмет того, с чем вы обратились ко мне впервые. Она сослужила свою службу; но я думаю, нам стоит продолжить принимать хинин и железо какое-то время, чтобы закрепить общее улучшение.

– Благодарю вас, дорогой доктор, за вашу безмерную заботу обо мне, – сказала она и какое-то время сидела, сложив руки, перед тем как продолжить. – Я подумала о возвращении в Англию, как вы просили, и если такая возможность представится, то я бы очень хотела вернуться.

– Дорогая моя, я сердечно рад это слышать. Возможность представилась. Сегодня утром за завтраком капитан Обри сказал, что подумывает поручить «Трулав» вашему мужу, но колеблется из-за вас, так как не уверен, что вы этого пожелаете. Он хотел, чтобы я осторожно расспросил вас. Но я был настолько уверен, что вы согласитесь, что уже приготовил письмо для моего друга: его имя Блейн, сэр Джозеф Блейн, у него должность при правительстве. Прошу прощения, что оно запечатано, но это необходимое доказательство его подлинности. В нём я ни словом не обмолвился о вашем детстве и юности, только сообщил, что вы вели счета у мамаши Эббот – ему, как и мне, это место знакомо – и многое знаете о том, что происходило в этом заведении.

– Вы рассказали ему, почему меня сослали в Ботани-Бэй?

– Я упомянул, что один из клуба «Блэкс» – а сэр Джозеф тоже там состоит – добился для вас смягчения наказания, и этого для него достаточно. Он сама деликатность, просто воплощение деликатности, так что вам совершенно не следует опасаться бесцеремонных вопросов с его стороны, тем более личного характера. Если вы повторите ему то же, что рассказали мне о Рэе, Ледварде и их друзьях, он будет удовлетворён. А это (он протянул маленький свёрток) – небольшая посылка с жуками для него; он их страстный любитель, и они послужат наилучшей рекомендацией для вас. Вы ведь не боитесь жуков, дорогая моя?

– Вовсе не боюсь. Я даже иногда пыталась помочь им забраться на камень, например, но всегда тщетно, – ответила Кларисса.

– Прекрасно. Терпеть не могу женщин, которые вопят: «Ой, жук! Ой, змея! Ой, мышь или сороконожка!» Так бы и столкнул их безмозглыми лбами. Но сейчас, моя дорогая, события скорее всего начнут развиваться очень быстро, и у нас вряд ли будет возможность поболтать в своё удовольствие. Поэтому позвольте поведать вам кое-что важное: ваш путь наверняка пройдёт через Батавию, где «Трулав» будет официально объявлен призом и продан, а вы вдвоём отправитесь в Англию на одном из ост-индийцев, идущих из Кантона. Вот письмо для моего банкира в Батавии, он снабдит вас средствами, чтобы вы смогли путешествовать с определённым удобством. А поскольку суда Ост-Индской компании обычно высаживают своих пассажиров в низовьях Темзы либо поблизости, вот переводный вексель для моих бесчестных лондонских банкиров, это поможет вам продержаться, пока мистер Оукс не получит жалованье и призовые деньги.

– Я вам очень, очень...

– Моя дорогая, это маленькое дружеское одолжение, а не Бог весть что. А вот записка для миссис Броуд, которая держит уютную гостиницу в свободном округе Савой: я о ней ранее рассказывал. Вам лучше остановиться там и отправить с посыльным записку сэру Джозефу Блейну с просьбой о встрече вечером, и поехать на неё в наёмном экипаже. Вам не следует опасаться сэра Джозефа: он ценитель нежных юных прелестниц, но не сатир. Главное, Кларисса, не забудьте жуков. И наконец, вот письмо моей жене. Если мистера Оукса произведут в лейтенанты и назначат на корабль – а я думаю, что так и случится — она скорее всего пригласит вас остановиться у неё, пока мы не вернемся из плавания… Но я не решаюсь гадать о том, насколько благоразумно себя поведёт мистер Оукс.

– Можете в нём не сомневаться, – ответила Кларисса со странной улыбкой. – Отчасти потому, что он на самом деле совсем ничего не знает, а отчасти…

Остаток фразы потонул в диком гаме у них над головами, свисте дудок и топоте ног. «Иисус, Мария и Иосиф», – воскликнул Стивен. Он сбросил парусиновые туфли и штаны и натянул заранее подготовленные тонкие бриджи; Кларисса заправила ему рубашку сзади и затянула пояс, повязала и заколола шейный платок, надела через плечо сабельную перевязь, протянула лучший, хотя и уже изрядно поношенный мундир, поправила парик и передала шляпу.

– Благослови вас Бог, дорогая моя, – сказал он и побежал на палубу, откуда уже доносился мощный голос: «Разрази вас всех гром, где доктор? Кто-нибудь, найдите уже доктора!»

Они гребли к берегу между рядами огромных двухкорпусных боевых каноэ Пуолани – Джек и Пуллингс в блеске галунов и эполет, остальные при том параде, какой могли себе позволить; их приняли с подобающей торжественностью, потому что если «Трулав» местным жителям был давно знаком, то ничего подобного «Сюрпризу» в этих водах не видали – с «вороньим гнездом» как у китобоя, но в остальном совсем на него не похожий и с гораздо бóльшим количеством пушек.

Джек и Пуллингс в сопровождении Стивена, Мартина, Оукса, Адамса и Бондена, который нёс сундук из сандалового дерева, а также Тапиа, служивший переводчиком, прошли парами от берега через ряды пожилых мужчин с суровыми лицами, державших пальмовые листья, к большому строению с открытыми стенами, где на вместительной скамье, протянувшейся во всю ширину здания, сидела женщина, а по обе стороны от неё ещё по несколько островитян; Джек обратил внимание, что она облачена в роскошную накидку из перьев, хотя остальные – старики, юноши, женщины и девушки – были по пояс обнажены.

Когда они оказались в десяти ярдах от неё, старик со множеством татуировок и белой костью в носу протянул Джеку зелёную ветвь хлебного дерева. Крайние мужчины в ряду бросили на землю свои пальмовые листья, и Тапиа объяснил:

– Это знак мира. Если вы положите свою сверху, то покажете, что тоже пришли с миром.

Джек торжественно положил свою ветвь поверх остальных; женщина поднялась, она была такой же высокой, как Джек, и широкоплечей, но далеко не такой массивной.

– Это королева Пуолани, – сообщил Тапиа, снимая рубаху. Джек поклонился, зажав шляпу под левым локтем и изящно вытянув ногу; она подошла к нему и по-европейски приветствовала твёрдым и сухим рукопожатием, после чего пригласила сесть рядом. Он представил своих спутников в порядке чинов, и каждого она одаривала дружелюбной улыбкой; лицо у неё было красивое, не темнее, чем у итальянцев, и почти без татуировок. Ей было лет тридцать-тридцать пять. Всего в этом уютном и просторном помещении находилось около сорока мужчин и женщин, и когда новоприбывших рассадили, состоялся обмен любезностями. Предложили угощение, но Джек отказался, сославшись на то, что они только что поели, но с радостью согласился отведать кавы, и пока её разносили, приказал принести подарки. Приняли их благосклонно, особенно небольшие пучки перьев, которые капитан, следуя тихому совету Тапиа, вручил тёткам и кузинам из дома Пуолани. Сама королева и её советники явно были слишком озабочены, чтобы уделять пристальное внимание бусинам и даже зеркалам; из общего течения беседы было также очевидно, что большинство её вопросов носят формальный характер. Подданные уже передали ей то, что удалось узнать от знакомых с «Трулав» и из других источников, так что о произошедшем она знала почти всё и спрашивала исключительно из вежливости.

Немного погодя Пуолани отослала большую часть людей; с некоторыми она прошлась по площади перед домом — с кем-то подальше, с кем-то поближе; некоторых проводила до порога, а кого-то просто отпустила с улыбкой, так что в итоге остались только она сама с парой советников, Джек, Стивен и Тапиа.

Едва Джек заговорил: «Калахуа собирается напасть на вас, и ему помогают американцы», как королева ответила:

– Нам это известно. Они вышли к Оратонге – это река, которая впадает в наш залив, с ними тридцать семь белых, у них ружья и пушка – да, пушка. Вероятно, они будут здесь послезавтра утром.

– У меня такие же сведения, – сказал Джек. – Что же до пушки, то если они и затащили её наверх, при отсутствии дороги им вряд ли удастся спустить её с горы – она чересчур громоздкая и тяжёлая. Но пусть даже у них получится, это не так важно: у нас пушек гораздо больше, они мощнее и лучше; и мушкетов у нас тоже намного-намного больше. Должен сказать вам, мэм – Тапиа, слышишь, переведи это как можно учтивее – так вот, я должен сказать, что американцы – враги моего короля; наши государства воюют, и мы защитим вас и от них, и от Калахуа, который дурно обошёлся с нашими соотечественниками, если ли вы согласитесь принять покровительство короля Георга – я всё правильно говорю, Стивен? – и пообещаете быть его верным и любящим союзником.

Полинезийцы на удивление обрадовались. Кратко переговорив со старыми вождями, Пуолани повернулась к Джеку – её глаза и лицо сияли, а на щеках отчётливо виднелся румянец – и произнесла:

– Я буду рада принять покровительство короля Георга, и стану ему верным и любящим союзником; я буду такой же преданной и любящей, какой была для моего мужа.

Тапиа подчёркнуто бесстрастно перевёл заключительные слова, по-видимому, пришедшие ей в голову в последний момент; советники опустили глаза.

«Какая же она привлекательная», – подумал Джек, а вслух сказал:

– Превосходно, значит, решено. Позвольте мне вручить вам образ вашего покровителя. – Дождавшись, когда его слова переведут, он извлёк из кармана блестящую монету и надел ленту на шею смиренно сидящей Пуолани.

– А теперь, мэм, – продолжил он, вставая и глядя на неё с почтительным восхищением, – могу ли я поговорить с вашими военачальниками? Нам надо начать перевозить часть пушек на берег и заниматься прочими приготовлениями. Нельзя терять ни минуты.



Ни одной минуты потеряно не было. К закату оба корабля прочно стояли на якорях за пределами залива под прикрытием его южного мыса, так что их совершенно не было видно с холмов, из-за которых должен был появиться Калахуа; и хотя огневые позиции были выбраны, до наступления сумерек карронады даже не начинали выгружать на берег, чтобы никакой передовой отряд не увидел, как их катят по открытому берегу, пока не достигнут непроглядных зарослей. Кроме того, Джек до заката изучил места, где обычно происходили сражения, и таких мест на единственном пути через горы, где могла бы пройти большая масса людей, тем более вынужденных тащить пушку, было три.

– Жаль, что тебе пришлось остаться с пациентами, – сказал он Стивену, наконец наслаждаясь отдыхом в своей каюте и утоляя жажду фруктами из вазы. – Тебя бы порадовали птицы. Там была одна с клювом.

– Только ради этого стоило оказаться здесь.

– Такая жёлтая, с огромным тяжёлым клювом в форме серпа, и множество других. Ты бы был в восторге. Впрочем, увидишь их потом. Так вот, на суше есть три основных места, где можно дать бой. Первое – заросшая травой равнина между крутыми обрывистыми холмами и возделанной землей: там обычно южане дожидаются северян, они все строятся в ряды, бросают копья и стреляют из пращей, а затем идут друг на друга с дубинками или чем-то вроде того, по старинке; но там есть существенное неудобство в виде трёх священных рощ; если кто-то окажется на расстоянии вытянутой руки от них, неважно – преследуя врага или убегая, то нарушит табу. Сторона, к которой он принадлежит, будет считаться проигравшей, а его душа и души его родных обрекаются на вечное пребывание вон в том вулкане.

– Он действующий?

– Полагаю, даже очень. Теперь следующее место — оно расположено достаточно высоко, это естественная расщелина длиной чуть больше кабельтова, с очень крутыми склонами. Обычно, когда наши друзья узнают о приближении северян, они отправляют эскадру боевых каноэ в Пабэй — на море они сражаются лучше, чем на суше – а в это время другой отряд мчится к этой расщелине и наваливает в ней стену из камней, складывая их насухо; делают они это удивительно быстро и умело, и камни у них под рукой. Иногда отборным бойцам удаётся сдержать наступление; но иногда атакующие, пользуясь тем, что движутся под уклон, их сметают. Но даже если такое случается, южане обычно не особо страдают, потому что люди из Пабэя спешат обратно, узнав о боевых каноэ. Третье место как раз то, где происходили самые судьбоносные сражения. Оно ещё выше, на пустынном лавовом плато, с отвесными скалами по бокам. Там чертовски неприятно воняет серой, и повсюду валяются побелевшие кости. Я совершенно точно видел сотни черепов, если не тысячи.

– Я могу спросить, что ты собираешься делать?

– О, я снова и снова думаю про расщелину. Калахуа знает, что Пуолани нельзя отправлять боевые каноэ в Пабэй, потому что «Франклин», похоже, вот-вот объявится; так что он может задействовать все свои силы, и если ему удастся дотащить пушку, то стену он тут же разрушит; в любом случае, он сможет безбоязненно продвигаться вперёд. Я нарисую тебе, как выглядит эта расщелина. Смотри: примерно двести ярдов в длину и двадцать в ширину; достаточно, чтобы вместить Калахуа со всеми его людьми. Мой план – повторюсь, южане крайне искусны в сухой кладке камней – поставить две карронады тут у северного входа, спрятав их за стенами. И ещё четыре на южном, укрыть их схожим образом и расположить так, чтобы две стреляли прямо, а две по диагонали, как и две на дальнем конце; угол будет совсем небольшой, но достаточный, чтобы вымести всё пространство. Я поставлю несколько воинов Пуолани прямо перед расщелиной. Когда Калахуа появится, они затеют перестрелку, чтобы привлечь внимание его людей, а затем быстро, как черти от креста, побегут назад, к нам, заманивая северян в расщелину. Как только все окажутся в ней, орудия на дальнем конце откроют огонь. Идущие сзади сильнее надавят на собственный авангард, и тогда стрелять начнут орудия на южном конце.

– У северян не будет возможности отступить?

– Нет.

– Я полагал, что одно из правил ведения войны – всегда оставлять врагу путь к отступлению.

– Может, в сухопутной армии и так, но от флота всегда требуют захватить, потопить, сжечь или уничтожить. Стивен, пожалуйста, не смотри на меня такими глазами. В конце концов, этот человек затеял войну и получит то, на что напрашивался. И он всегда может попросить пощады.

Когда Стивен ушёл в лазарет, Джек послал за Оуксом.

– Садитесь, мистер Оукс, – сказал он. – Как вам известно, мы готовимся к тому, чтобы завтра помочь королеве Пуолани в сражении против племени из Пабэя и американцев. Капитан Пуллингс, я и мистер Уэст вместе с большинством уоррент-офицеров будем на берегу и, вероятно, там и заночуем где-то в глубине острова. Вы останетесь на борту командовать кораблём, а мистер Рид – нашим призом. Если во время моего отсутствия американский капер «Франклин» попытается войти в залив, вы должны поднять флаг и вступить с ним в бой, но не раньше, чем когда он приблизится на расстояние четверти мили. Я оставлю вам достаточно людей, чтобы стрелять с одного борта, и с вами ещё будет помощник главного канонира. Если вы не успеете поднять якоря и вам придется рубить канаты, что вполне вероятно при появлении американца, вы должны тщательно отметить их томбуями. Если «Франклин» отступит, вы не должны преследовать его далее линии, соединяющей мысы. Я особенно настаиваю на этом пункте, мистер Оукс. У вас есть какие-либо вопросы?

– Нет, сэр. Но могу ли я сказать, сэр, со всем уважением — у меня не получилось отличиться в Пабэе. Я не совершил ничего такого, что можно было бы назвать... Не смог сделать ничего, чтобы вернуть ваше уважение.

– Да. Действительно, я был разгневан тем, что вы притащили на борт миссис Оукс, но с тех пор вы вели себя, как подобает моряку и офицеру, и я настолько высокого мнения о ваших способностях, что собираюсь поручить вам командование «Трулав», дабы вы отвели его в Батавию для конфискации. Если, конечно, предстоящая схватка пройдет так, как мы планируем, и если вы чувствуете себя пригодным для подобного назначения.

– О сэр, – вскричал Оукс. – Я не знаю, как вас благодарить... я должен рассказать Клариссе... другими словами, да, я согласен, с вашего позволения. Я довольно неплохо разбираюсь в навигации, и полагаю, что умею управлять кораблём – конечно, не так как вы, сэр, но вполне сносно.

– Это не должно быть слишком сложно. Он хорошо снаряжён, и вам будут сопутствовать муссоны. Если всё пройдёт как надо, я назначу вас исполняющим обязанности лейтенанта, а чтобы восполнить нехватку людей на «Трулав», дам пару из бывших шкиперов, например, Слейда и Горджеса, которые могут нести вахту и выполнять счисление пути; а заодно троих французских пленных — они по крайней мере способны тянуть снасти. Я выдам вам вперёд жалованье и призовые деньги, чтобы покрыть расходы на поездку из Батавии домой. Теперь же, хотя всё зависит от нашего успеха послезавтра, советую вам перейти на «Трулав» и познакомиться с судном и командой.

– Можно я сначала сообщу жене? – спросил Оукс, чуть не смеясь от счастья.

– Всенепременно – передайте мои наилучшие пожелания миссис Оукс, и сообщите Риду, что я хочу его видеть.



* * *



Шлюпки возвращались уже в темноте, доставив на берег тяжеловесный груз; их подняли на борт, и когда ял был надежно закреплён внутри баркаса – стрелков и артиллеристов, из предосторожности, решили отправить на рассвете на каноэ Пуолани – Уэст отчитался Пуллингсу, а тот в свою очередь Джеку, что все матросы на борту, за исключением пары наиболее отъявленных развратников.

– Хорошо, – ответил капитан и отправился вниз, изрядно проголодавшийся.

За ужином он оторвался от поглощения морского пирога, чтобы сказать:

– Никогда в жизни так не удивлялся. Я тут сообщил Оуксу, что собираюсь назначить его исполняющим обязанности лейтенанта, чтобы он принял «Трулав», если в пятницу всё пройдёт хорошо. И он был потрясён. Потрясён и обрадован. Жена ему даже полсловом не намекнула. Хотя сама наверняка давно об этом догадалась из-за твоих расспросов.

– Она просто сокровище, а не женщина, – отозвался Стивен. – Я очень высоко её ценю.

Джек покачал головой и вернулся к пирогу. Наконец, откинувшись назад, он произнёс:

– Я ни разу тебя не спросил, что ты думаешь о Пуолани.

– Я считаю её величественной и царственной женщиной. Настоящая Юнона, с такими же огромными выразительными глазами, но, надеюсь, без издержек её характера.

– Она определённо очень добра. Приказала своим людям соорудить дом, где я мог бы переночевать, но я объяснил ей, что завтра ночью должен быть рядом с орудиями.

За пудингом они молчали, но затем Джек продолжил:

– Думаю, я не рассказывал тебе, как меня порадовали её военачальники и их люди — основательно подготовленные и хорошо дисциплинированные, и ни малейшей ревности к флоту, как зачастую у нас на родине. Они с готовностью принимали любое моё предложение, а стоило мне только заговорить о том, что хорошо бы устроить для тебя перевязочный пункт на подходящем небольшом тенистом плато в получасе хода от расщелины, как они бросились этим заниматься.

– В получасе хода от расщелины?

– Да. Тут не в обычаях брать пленных, и с этим ничего не поделаешь. Подозреваю, что будет бойня; и не могу допустить, чтобы подобная битва прерывалась хотя бы на мгновение из гуманистических соображений.

– Разве я когда-нибудь вмешивался в ход боя?

– Нет, но у меня есть глубокое подозрение, что ты мягкосердечен, поэтому в подобной ситуации, думаю, тебе будет лучше находиться там, где и положено быть врачу – на перевязочном пункте глубоко в тылу, что примерно будет соответствовать кокпиту линейного корабля.



Именно на этом перевязочном пункте Джек, Стивен, Пуллингс, Уэст и Адамс заночевали в четверг, поднявшись по хорошо утоптанной дороге, пахнущей раздавленной зеленью, потому что до этого там протащили карронады, тупорылые орудия с малой дальностью стрельбы, которые было сравнительно несложно перекатить вручную на такое расстояние и по такому склону – каждая весила не более полутонны, в три раза меньше пушки Калахуа.

Естественно, там Стивен и проснулся при первых признаках рассвета. Его товарищи уже ушли, двигаясь бесшумно, как принято у моряков во время ночных вахт; ушло и большинство воинов, но когда он встал у двери, слушая, как поют и перекликаются птицы на деревьях вокруг и ниже, появились ещё островитяне, спешащие вверх по дороге – крупные, жизнерадостные и смуглые, некоторые в доспехах из рогожи, все вооруженные копьями и дубинками, а некоторые даже несли устрашающие деревянные мечи, утыканные по краям акульими зубами. Они что-то выкрикивали, проходя мимо, улыбались и махали руками.

Когда скрылся из виду последний — боясь опоздать к сражению, он бежал – Стивен уселся снаружи у двери в лучах восходящего солнца. Теперь от пенья птиц остались только отдельные хриплые выкрики то тут, то там (в целом они уже не составляли мелодичного хора); а вскоре Падину удалось высечь огонь, постепенно раздуть костёр и согреть кофе.

Совсем рядом пролетела стая птиц – некоторые, вероятно, из семейства медососов; но Стивен так и сидел, больше прислушиваясь, чем приглядываясь. Прошлой ночью огни лагеря Калахуа были хорошо видны на расстоянии всего часа ходьбы от расщелины, и даже с пушкой северяне и их белые наёмники должны были добраться до неё прежде, чем солнце поднимется над горизонтом на высоту ладони.

Время от времени он бросал взгляд на необъятный морской простор, заканчивавшийся туго натянутой линией горизонта. Разумеется, неподвижной. Он попробовал думать об этой славной королеве Пуолани: говорили, что её покойный муж, консорт, показал себя человеком робкого десятка, и она отправила его сражаться в первых рядах в очередном бою в той самой расщелине. Стивен пытался вспоминать стихи, но даже самые хорошо знакомые, которые легко приходили на ум, не могли вытеснить стоявшее перед его мысленным взором узкое ущелье с отвесными стенами, двести ярдов на двадцать, заполненное людьми, в которых стреляют спереди, сзади и по диагонали. Двадцатичетырёхфунтовые карронады будут бить картечью, по двести железных шариков за выстрел; и обслуживать их будут опытные расчёты, способные выстрелить, перезарядить, прицелиться и снова выстрелить менее чем за минуту. В течение пяти минут шесть карронад отправят по меньшей мере шесть тысяч смертоносных снарядов в тела попавших в западню. Своим скрипучим немузыкальным голосом Стивен начал исполнять григорианский распев, который лучше помогал отвлечься; дошёл до Benedictus на дорийский лад и пытался взять высокое qui venit, когда резкий и отчётливый звук выстрелов – стреляли карронады – заставил его замолчать. Ему показалось, что почти одновременно раздались четыре выстрела, а затем ещё два; но из-за эха звуки перемешались. Потом быстро прогрохотало ещё четыре раза, и наступила тишина.

Падин со Стивеном встали, пристально глядя на горы. Отсюда они слышали только неясный гул и видели, что птицы, сорвавшиеся было с деревьев внизу, вернулись обратно. Быть может, началась рукопашная схватка; быть может, карронады захвачены.

Время шло, хотя уже не так медленно, и вскоре на дороге послышались шаги. Молодой длинноногий парень бежал мимо них вниз, явно с хорошими новостями: его лицо светилось от радости. Он что-то прокричал на ходу; никаких сомнений, это победа.

Несколькими минутами позже прошли ещё двое, они несли за волосы человеческие головы: одна принадлежала полинезийцу, а вторая европейцу. Глаза у обеих голов были раскрыты, у первой они выражали гнев, а у второй казались совершенно пустыми.

Затем порыв ветра принёс громкий и внятный крик: «Раз-два-три-стой!», и стало очевидно, что по дороге спускают карронады. Задолго до появления первого орудия послышался смех и разговоры группы стрелков, и как только те оказались в поле зрения, Стивен окликнул:

– Уилтон, среди наших много раненых?

– Насколько мне известно, ни одного, сэр. Верно, Боб?

– Верно как сушёный горох, приятель. И из людей королевы, кого я видел, тоже никого.

– Только те несчастные пидоры в овраге, – сообщил трюмный старшина; на правах давнего соплавателя Стивена он не стеснялся в выражениях. – Господь любит нас, сэр, кровавое вышло смертоубийство.

К этому времени горные склоны заполнили люди – это были островитяне, знавшие множество других троп, непроходимых для орудий; большинство из них несли трофеи – оружие, рогожные доспехи, украшения, отрезанные уши.

Вскоре из-за поворота появился Джек, чуть позади него шёл Бонден, выглядевший несколько обеспокоенным. Стивен вышел на дорогу, и когда они встретились, спросил:

– Тебя можно поздравить с победой?

– Благодарю, Стивен, – ответил Джек с неким подобием улыбки.

– Есть ли раненые, которыми мне надо заняться?

– Все, кто не сбежал, сейчас уже убиты, брат. Пойдём по боковой тропе? Она ведёт вниз по склону, и мы окажемся прямо у реки Иаху. Том присмотрит за карронадами. Бонден, поможешь Падину со всем этим медицинским добром?

Они направились налево по тропе, ведущей круто вниз через папоротники к журчащему ручейку; разговаривать было неудобно, потому что тропа была слишком узкой и крутой, до тех пор пока её не пересёк ручей, образовавший заводь под раскидистым деревом. Джек встал на колени, умыл лицо и руки и жадно напился.

– Боже, так намного лучше, – произнёс он, усаживаясь на замшелый корень. – Тебе, наверное, хочется узнать, как было дело?

– Боюсь, тебе неприятно говорить об этом сейчас.

– Так и есть. Но ты же знаешь, это скоро пройдёт. Что ж, план сработал прекрасно, как по писаному. Они изрядно устали, потому что почти всю дорогу шли в гору, тащили свою пушку и испытывали нехватку еды; так что нашим молодым бойцам, которые стояли на дальнем конце расщелины, чтобы раздразнить их и заманить внутрь, с избытком хватило времени сбежать под защиту орудий и освободить поле боя. Никогда бы не подумал, что картечь способна наносить такой урон. Должен сказать, что французы изрядно отличились: так скакали и карабкались по телам убитых! Понадобились два выстрела, чтобы разобраться с ними. Но даже после этого люди Калахуа сомкнули строй и с криком бросились в атаку, некоторые почти добежали до карронад перед последним бортовым залпом. После этого мы прекратили огонь, и те из них, кто мог, попытались бежать, преследуемые частью людей Пуолани – но таких было немного, и, как объяснили мне военачальники, далеко они не убегут, там очень пересечённая местность. Их пушку мы, конечно, захватили; полагаю, со временем Пуолани спустит её вниз.

Немного помолчав, он продолжил:

– Мы сделали всего десять выстрелов, Стивен, но счёт от мясника оказался как при сражении целого флота. И хотя матросы, конечно, были довольны, мало кто вопил от радости, да и тех никто не поддержал.

– Я так понимаю, ты отказался от своего плана перекрыть выход, раз кому-то удалось сбежать?

– Моего плана? О нет, в этом не было никакой необходимости. На самом деле, я хотел попугать тебя, как ты меня стращаешь своими хирургическими ужасами. Уверен, Стивен, ты не всегда догадываешься, когда я дурачусь.

Это было первым признаком преодоления уныния, по крайней мере внешним, и к тому времени, когда они, медленным шагом и часто сбиваясь с пути, достигли деревни Пуолани, Джек был уже вполне способен отвечать на небывало радостные и ликующие приветствия местных. Его ожидали на главной дороге сквозь заросли сахарного тростника, где были сооружены три арки из ветвей с парой карронад под каждой; королева провела его окольным путём к первой из них, а затем через все три навстречу восторженному рёву толпы и грохоту деревянных барабанов. Затем его водили от одной группы людей к другой – Тапиа, выбравшийся из толчеи, пояснял, что это разные колена племени – и каждая группа по очереди падала ниц, впрочем не настолько низко, чтобы скрыть восхищённые улыбки.

Колен в племени было необыкновенно много, но все эти повторяющиеся церемонии, непрерывный бой барабанов и гудение раковин, ощущение бесконечного дружелюбия и любви со стороны всех, к кому его подводила Пуолани, а также великолепный день – сияющее голубое небо с белыми облаками, неспешно плывущими на северо-восток, и жар солнца, смягченный восхитительным, наполненным ароматами ветерком – всё это как будто воздвигло барьер между ним и утренним побоищем, поэтому в дом королевы Джек вошёл совершенно готовый к тому, чтобы развлекаться и получать удовольствие.

Там его ожидало целое общество в парадном облачении, и когда он вошёл, все встали; к своему удивлению, он увидел среди них Стивена, Пуллингса, Уэста и Адамса, одетых в роскошные накидки из перьев; пока он стоял, Пуолани надела ему на плечи такую же накидку, целиком багряного цвета. Расправила её с видимым удовлетворением и что-то сказала доверительным тоном.

– Она говорит, что эта накидка принадлежала одному из её дядей, который стал богом, – перевёл Тапиа.

– Такая накидка сделала бы честь любому богу, – отозвался Джек. – Что уж говорить о простом смертном.

– Это подарок, — шепнул Тапиа.

Джек повернулся и поклонился, выражая крайнюю благодарность; Пуолани скромно опустила глаза, что обычно не было ей свойственно, и провела его к месту рядом с собой на скамье, или, лучше сказать, на чём-то вроде софы с жёсткими подушками. По другую сторону от неё сидел Пуллингс в жёлтых перьях, а Стивен, в чёрно-синих, слева от Джека.

– Ты голоден? – спросил его Джек вполголоса. – Я так просто умираю. Внезапно это понял. – Затем, заметив, как Тапиа за его спиной что-то шепчет некоему вождю, почти целиком украшенному татуировками, обратился к нему:

– Тапиа, пожалуйста, спроси вождя, можно ли отправить Бондена на корабль в каноэ, надо сообщить мистеру Оуксу, что всё в порядке, и что шлюпки вернутся завтра утром. Я переночую на берегу.

Дед Пуолани когда-то обзавёлся тремя медными камбузными котлами. Доставали их редко, потому что полинезийцы в основном готовили на раскалённых камнях в земляной печи, а готовое блюдо заворачивали в листья; но теперь эти котлы, принесённые несколькими сильными мужчинами, сверкали подобно красному золоту на очагах перед домом Пуолани. Повеяло необыкновенно аппетитным запахом, так что Джек мучительно сглотнул; чтобы как-то отвлечься, он потребовал от Тапиа передать королеве, что он безмерно восхищён устройством празднества – справа, за пределами дома, в порядке старшинства сидела вахта правого борта, а слева – левого, у всех на шеях красовались гирлянды из цветов, а позади матросов, замыкая круг, плотно сидели островитяне; и на каждой из сторон слуги готовили угощение.

Вместе с котлами на Моаху попали и семь фарфоровых плошек, которые сейчас стояли на маленьких подушечках перед королевой, Джеком, Стивеном, Пуллингсом, Уэстом, Адамсом и каким-то старым вождём, рядом с ложками и деревянными блюдами с растёртым таро. Трижды громко продудели раковины. Слуги, стоявшие у котлов, вопросительно посмотрели на королеву. «В левом черепаха, посредине рыба, справа мясо», – шёпотом пояснил Тапиа. Королева с улыбкой посмотрела на Джека, и он, улыбнувшись в ответ, произнёс:

– О, мне пожалуйста мясо, мэм.

Плошки по очереди наполнили; королева предпочла начать с рыбы, тогда как почти все офицеры «Сюрприза» выбрали мясо. Но оно оказалось чересчур горячим, и пока они, истекая слюной, ковырялись в таро, Стивен безошибочно распознал в своей плошке кусок человеческой ушной раковины и сказал Тапиа:

– Пожалуйста, передай королеве, что человеческая плоть для нас табу.

– Но это же Калахуа и французский вождь, – возразил Тапиа.

– Всё равно, – ответил Стивен и, склонившись за спину Пуолани, добавил уже громче:

– Капитан Пуллингс, мистер Уэст, это запретное мясо.

Когда это сообщили Пуолани, она весело рассмеялась и обменялась плошками с Джеком, заверив его, что матросы вне опасности, потому что их кормят свининой, которая, в свою очередь, табу для неё самой – так много табу, посетовала она, продолжая улыбаться.

И в самом деле, в ткань жизни островитян было вплетено столько разнообразных табу, личных, племенных и общенародных, что это маленькое недоразумение прошло практически незамеченным и ничуть не смутило Пуолани; пиршество продолжилось, и к большинству моряков вскоре вернулся аппетит. Вслед за рыбой и черепашьим мясом – лучшим в Южных морях – подали птицу, приготовленную традиционным полинезийским способом, собак, яйца и откормленных поросят; всё это вместе с огромным количеством кавы, более крепкой, чем обычно.

Еда была обильной, и её поглощение заняло очень много времени; пир сопровождался пением, игрой на флейтах, разноголосых барабанах и на чём-то среднем между арфой и лирой; и ещё до того, как доели фрукты, начались танцы.

Они напоминали те пляски с идеально совпадающими движениями, которые сюрпризовцы видели далеко на юге, на Аннамуке, и им поаплодировали; но гораздо усерднее хлопали группе молодых женщин, которые с огромным умением, изяществом и задором исполнили куда более фривольную хýлу.

– Рад, что здесь нет Мартина, – прошептал Стивен Джеку на ухо. – Он бы не одобрил эти непристойные позы и нескромные взгляды.

– Возможно, – ответил Джек. – Но лично я не вижу в них ничего предосудительного.

Уэст придерживался того же мнения. Его чувстваподверглись небывало серьёзному испытанию, когда он обнаружил в своей плошке безымянный палец француза, но теперь он уже полностью пришёл в себя и, наклонившись вперёд, пожирал глазами вторую девушку слева.

Джек ничуть не возражал против этого; но его всё больше клонило в сон, так что он уже некоторое время остерегался закрывать глаза из боязни задремать или даже более того — провалиться в глубокое-глубокое забытьё. Он подавил зевок и с тоской взглянул на чашу, где не осталось бодрящей кавы – виночерпий тоже был всецело увлечён движениями второй девушки слева. Пуолани заметила его взгляд, протянула руку и наполнила чашу до краёв, произнеся извиняющимся тоном какие-то ласковые и утешительные слова.

Снова раздалось трубное завывание раковин. Девушки убежали, сопровождаемые громом аплодисментов, свистом и ободрительным криками со стороны команды фрегата, и Джек к своему удивлению обнаружил, что солнце уже почти село. Наконец наступила тишина; на площадь перед королевой вышла фигура восьми футов росту — человек, целиком накрытый чем-то вроде высокой перевёрнутой корзины. Его сопровождали два музыканта, один с большим басовым барабаном, другой с маленьким и звонким, и когда они отбили три такта, мужчина запел неожиданно сильным высоким фальцетом; его голос опускался и поднимался, следуя ритму, очевидно, понятному многим из слушателей, потому что они раскачивались и кивали головами, но ни Джек, ни Стивен не могли его выявить. Тапиа прошептал:

– Он рассказывает историю семьи королевы поколение за поколением.

Снова и снова Джек пытался уловить ритмический рисунок, но каждый раз в решающий момент его внимание куда-то отвлекалось, и всё приходилось начинать сначала; он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться только на пении, и это стало роковой ошибкой.

Очнувшись, он к своему крайнему смущению обнаружил, что все за столом смотрят на него и улыбаются. Человек-корзина уже ушёл, а угли костров горели красным в сгустившихся сумерках.

Двое крепких мужчин аккуратно подняли его на ноги и сопроводили к выходу. На пороге он обернулся, как во сне, и отвесил поклон. Пуолани ответила ему самым добросердечным взглядом; затем он погрузился в тёплую темноту и чувствовал чьи-то уверенные руки; они забрали накидку из перьев, а когда Джек освободился от одежды, погрузили его в чудесный уют длинного, ровного, мягкого ложа в доме, выстроенном специально для него.

Нечасто он так сильно уставал, и нечасто засыпал настолько глубоко; но проснулся бодрым и свежим, никакого головокружения и мути в глазах; чутьё моряка подсказывало, что близится конец средней вахты, и скоро сменится прилив; он осознал, что в комнате кто-то есть, и едва сел в постели, как сильная рука, тёплая и душистая, толкнула его обратно. Не то чтобы Джек был сильно удивлён – вероятно, его полусонный разум успел уловить аромат – ни тем более раздосадован: его сердце бешено заколотилось, и он подвинулся, давая место.

Сквозь дверной проём уже брезжил рассвет, когда послышался взволнованный шёпот Тома Пуллингса:

– Сэр, сэр, прошу прощения. «Франклин» увидели в море. Сэр, сэр…

– Заткнись, Том, – пробормотал он, натягивая одежду. Женщина ещё спала, лёжа навзничь, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом, безупречно прекрасная. Джек проскользнул к выходу, и они поспешили вниз. В деревне все спали, за исключением нескольких рыбаков; Оукс прислал шлюпки, и по каткам спускали уже вторую карронаду.

– Вахта мистера Оукса, сэр, – доложил Бонден. – «Франклин» заметили на западе, как только день занялся; он постоял вроде как в сомнениях, всё ли в порядке, потом отдал нижние паруса и направился на юго-запад. Он может появиться из-за мыса в любую минуту, сэр. А ещё, сэр, был слышен барабан.

– Очень хорошо, Бонден. Уоткинс, бей тревогу. Доктор, мистер Адамс, идёмте со мной. Капитан Пуллингс, продолжайте.

Когда ял был на пути к кораблю, появился «Франклин» — это совершенно точно был он. Длинный и низкий, настоящий капер. Он казался осторожным, но не особо встревоженным – брамсели не поставлены, и даже не отданы взятые на ночь рифы на марселях.

Взбегая вверх по борту, Джек чувствовал себя прекрасно как никогда.

– Доброе утро, мистер Оукс, – поприветствовал он. – Вы отлично справились. – Затем велел помощнику Киллика (поскольку тот ещё был на берегу) подать завтрак через двадцать минут, и, наконец, обратился к только что прибывшему Адамсу:

– Мистер Адамс, напишите, пожалуйста, по всей форме приказ о назначении мистера Оукса исполняющим обязанности лейтенанта, а заодно закончите все письма и депеши, которые у нас в черновиках. – Он взглянул на берег, где отставшие сюрпризовцы теперь спешили, подобно целеустремлённым пчёлам, бросил рубаху и штаны на дромгед шпиля и нырнул глубоко в чистую зелёную воду.

Джек уже закончил завтракать, а «Франклин» ещё явно пребывал в раздумьях — на нём подняли сигнал, без сомнения, понятный их соотечественникам, на что Джек, поднаторевший в уловках, изобразил подъём некоего флага, который дёргался вверх-вниз из-за якобы застрявшего фала, вынуждая противника терять невосполнимые минуты.

Карронады и их боеприпасы возвращались на свои места с невероятной скоростью; казалось, что кругом царит безнадёжный хаос – матросы, помогавшие «Трулав» с подъёмом якоря, лезут на борт, тяжёлые грузы спускаются вниз, шлюпки раскачиваются на талях; но вскоре Пуллингс доложил: «Вся команда на борту, сэр, и боцманский стул снаряжён». Джек повернулся к Оуксу:

– Вот приказ о вашем назначении, мистер Оукс, а в большом пакете все остальные бумаги; а теперь, если миссис Оукс готова, наверное, вам пора отправиться на борт вашего судна.

Кларисса отошла от ограждения и сказала своим высоким звонким голосом:

– Позвольте поблагодарить вас, сэр, за вашу бесконечную доброту ко мне, я всегда буду вам безмерно признательна.

Он ответил:

– Мы все были очень рады видеть вас у себя. Желаю вам обоим удачного путешествия, и передайте Англии, что я её люблю.

Она повернулась к Стивену, который расцеловал её в обе щёки со словами «Благослови вас Бог, моя дорогая» и проводил к боцманскому стулу, в котором её спустили в шлюпку «Трулав». Он проследил, как они поднимаются на борт, и услышал крик: «Троекратное ура «Сюрпризу»», за которым последовало «Ура! Ура! Ура!» – изо всех сил и со всей признательностью, на которую была способна спасённая команда.

– Трижды ура «Трулав», – скомандовал Джек, и, отложив свои дела, моряки «Сюрприза» прокричали: «Ура! Ура! Ура!» с добрыми улыбками, потому что многие из них любили Оукса, и все без исключения трепетно относились к своему призу.

«Трулав» уже набирал ход; Кларисса появилась у гакаборта, и они со Стивеном помахали друг другу.

– Все наверх, с якорей сниматься, – прокричал Джек и уже тише сказал Пуллингсу:

– Как отойдём, можно будет разобрать «воронье гнездо».

Стивен продолжал стоять, а шпиль позади него вращался и щёлкал, следуя обычным командам; каждый якорь поднимали в соответствии с неизменными приказами и откликами на них; и тут внезапно он осознал, что фрегат тоже движется, быстро ставя паруса и с нарастающей скоростью направляясь на восток, куда сейчас удирала его добыча, так что расстояние между «Сюрпризом» и «Трулав» стремительно увеличивалось; и ещё до того, как он успел освоиться с этой мыслью, «Трулав» стал не более, чем отдалённым силуэтом на глади океана, и люди с двух кораблей уже не могли ни видеть, ни слышать друг друга.

Конец





1


Джек вспоминает стихотворение английского поэта 17 в. Роберта Геррика, но путает слова. (Здесь и далее примечание переводчиков.)





2


Вольная цитата из Библии (Быт. 40:13)





3


На площадку третьей мачты (лат.)





4


Десять узлов (лат.)





5


«О венерических болезнях» (лат.)





6


Сленговое название гороховой каши.





7


Жирный пудинг с изюмом.





8


Montagne (фр.) – «Гора». Так назывался якобинский блок в Законодательном собрании Франции.





9


Jacobin (фр.) – якобинец.





10


Английская пословица: Idle hands are the devil's workshop (Праздные руки — игрушка дьявола). В оригинале игра слов: hands означает и «руки», и «рядовые матросы».





11


Я не тот, каким был прежде (лат.).





12


Sebi confectio discolor – пёстрая выпечка на сале (лат.).





13


Игра, аналогичная нардам. Также называется «короткими нардами».





14


«Да здравствует император» (искаж. фр.).





15


Обыкновенный стáрик — морская птица из семейства чистиковых.





16


Более 180 кг.





17


Свинья (ирл.).





18


Петроний, «К деве».





19


«Голландский дом» — загородное поместье в Кенсингтоне, служившее литературным и политическим клубом, а также общественным центром партии вигов.





20


Pillywinks (англ.) – тиски для пальцев, старинное орудие пытки.





21


Так в тексте. Очередная оговорка Обри.





22


См. Апокалипсис, 17:3-4.





23


Будем и мы таковы, когда нас Оркус настигнет, Ну, а покуда живёшь, пей и гуляй, коли так! – Петроний, «Сатирикон», гл. 34. Пер. с лат. под ред. М. Гаспарова.





24


Хандредвейт, или английский центнер — 50,8 кг.





25


Фернан Мендеш Пинту (1509—1583) — португальский писатель и путешественник.





26


Фраза, сказанная по поводу выхода очередного тома «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Приписывается герцогу Глостерскому или герцогу Камберлендскому.





27


Строка из стихотворения английского поэта Эндрю Марвелла (1621-1678) «К стыдливой возлюбленной», пер. М. Фрейдкина.





28


Примерно 55,5 м.





29


В католицизме цикл молитв, читаемых по традиционным чёткам.





30


Из проповедей Джона Донна (1572–1631) .





31


Моя вина, моя величайшая вина (лат.) – формула покаяния у католиков.





32


Сленговое название Плимута.





