Скачано с сайта bookseason.org





Пролог


— Я тобой недоволен.

Да ё-маё…

Едва удерживаюсь, чтоб не закатить глаза.

Недоволен он.

А когда ты бываешь доволен?

Судя по привычно скучной физиономии, никогда.

Интересно, когда звание получал, как выглядел? Хотя… Сто процентов, точно так же. Дело в том, что моё непосредственное начальство из тех мудаков, которые считают, что все их заслуги — дело обычное. Просто по-другому и быть не может, о чем вы?

И потому новая ступень — это всего лишь новая ступень, которая обязана возникнуть, это же логично, да?

И сейчас для него все тоже логично.

Я выполнила задание. Но есть нюансы.

И теперь меня за эти нюансы имеют в мозг так, что лучше бы не в мозг. Честно. Физику можно перетерпеть, а вот психологическое насилие… Как тут сдержаться и не пришить этого надменного урода?

Вспоминаю папину любимую считалочку.

Он научил еще в детстве.

И признавался, что только она мне жизнь спасала, когда я косячила дико и залетала.

А я косячила, да.

И часто…

В папу вся потому что. Лишний повод у него был для гордости. И для бешенства.

Ой, короче…

…Раз, два, три, четыре, пять…

Вышел дворник погулять…

— Грязно сработала. Опять! Люба! Это неприемлемо! Это бросает тень на меня, как твоего руководителя!

И голос, главное, нудный такой… Ах зубы сводит.

… Раз, два, три, четыре, пять…

Надо в дворника стрелять…

— И выпрямись уже! Стоишь, как шмара!

— Это кто такая? — интересуюсь я лениво, даже не думая выполнять приказ. Потому что я официально в списках не значусь, вот. Я специалист широкого профиля.

Мне не идет стаж, я не могу рассчитывать на пенсию и прочие прелести работы на контору.

Кто-то скажет, хреново.

Я скажу — свободно зато.

— Ты знаешь, не пытайся выглядеть глупее, чем ты есть, — морщится начальство, но после, видимо поняв, что построить меня не получится, падает в кресло, — воды принеси. Задолбала меня.

Как мы говорим-то…

Но воды приношу.

И таблетку прихватываю, из тех, что он под язык себе кладет обычно.

— Что ж вы себя не бережете, — говорю я, наблюдая, как он пьет, а потом таблетку рассасывает.

— Заткнись уже, — вяло отмахивается он, — звезда. Вот скажи, почему мне тебя постоянно прибить хочется?

— В очередь вставайте.

— Э, нет, — усмехается он, — я первый всегда. В конце концов, мы с твоим отцом вместе столько лет прослужили…

И только потому я тебя еще терплю, старый ты говнюк.

— Рассказывай давай, — кивает начальство, — почему грязь такую развела? Я тебе запрещал убивать!

— Ой…

Я снова закатываю глаза, сажусь удобней, прикидывая, как правильнее начать доклад. Начальство мое любит бумаги, но с меня их, само собой, не требует. Это ему пусть его подчиненные отчеты строчат. А я — птица вольная. Практически.

В итоге, собираюсь и выдаю сжато, но с нужными подробностями суть выполненного задания.

А оно, несмотря на всякие инсинуации, как любил говорить папа, выполнено!

Необходимые данные получены.

Лишние носители зачищены.

Компромат на нужных моему начальству людей теперь только у нас. У него, верней. У меня нифига нет, мне и не надо. Спать спокойней буду.

Так что, в общих вещах, все нормально. А остальное — частности.

— Зачем нужно было убивать?

— Ну вы же сами приказывали, Ирину Асси прикрывать. А как ее прикрывать, если она поперлась в этот особняк? И там меня нашла.

— Зачем? — таращит глаза начальство.

— Дура беспросветная потому что… — пожимаю я плечами, — решила, что я в беде. И меня надо спасать.

— Н-да, — после длительного молчания выдает начальство, — это она мощно… промахнулась. Мощно.

Не то слово.

Но вот опять же, как объяснить-то?

Меня засунули в команду в качестве певички как раз на место этой самой звездочки Ирины. Она несколько лет назад мощно прокатила своего продюсера, крайне влиятельного придурка Конюховского, разорвала все контракты и свалила в закат. Он, насколько я успела понять за время общения с ним, на этой азиаточке повернулся полностью. И жестко отомстил ей, лишив возможности выступать под своим именем и вообще волчий билет ей выписал. Думал, она загнется, а она нашла себе нового спонсора и возродилась, как птица феникс. Мы столкнулись с ней по работе, и она с чего-то решила, что я — невинная жертва Конюховского, и меня надо спасать срочно. Я ей не могла сказать, что я и невинная жертва — это даже не противоположные значения, а нечто, находящееся в параллельных вселенных и никогда не пересечется. Не могла. Задание же. Конюховский, как настоящий русский Эппи, много лет собирал компромат на сильных мира сего. Устраивал всякие зажигательные вечериночки в одном интересном особнячке, сводил нужных людей с теми, кто им может быть интересен, короче говоря, продюсерство — это был его побочный бизнес. Не самый значительный. И мне надо было попасть в этот особнячок. А, в идеале, надо было компромат выкачать у Конюха. И все получалось! Но вот кто ж мог предположить, что Ирина решит меня спасать??? Что она припрется в этот особнячок как раз тогда, когда туда приезжает один из постоянных партнеров Конюха, и кинется меня вытаскивать оттуда, вереща про то, что меня хотят продать? Да блин, а то я не в курсе была?

Короче, наложились обстоятельства одно на другое. И пришлось Любочке импровизировать…

Конюх в итоге не пережил моей импровизации, его партнер и еще один бедолага тоже. А я наследила…

Зато работу выполнила!

И Ирочку-дурочку спасла!

— Это ладно, заказчик не в обиде на тебя. И благодарен, что ты спасла его женщину…

Это уже хорошо.

Видела я этого заказчика, мужика Ирочки-азиаточки.

Не хочется, чтоб такой зверь на меня обижался, да…

— Ну ладно, — выдыхает, в итоге, начальство. Наверно, таблетка начинает действовать. — Хорошо, что ты прибралась там качественно. Следов не оставила вообще. Как успела-то?

Пожимаю плечами.

А вот этого тебе, мой любимый босс, знать не стоит. Это моя тайна. Самая страшная. Самая оберегаемая.

Потому что не зачищала я там ничего.

Не успела бы просто.

Мне помогли.

Человек помог, которого я вообще не думала увидеть еще хоть раз в своей жизни.

И теперь не могу не думать о том, что он здесь.

В одном городе со мной.

Одним воздухом дышит.

По одним улицам ходит.

У меня от этого в голове туман, а в руках дрожь.

Он мне сказал сегодня: “У меня телефон прежний, Любушка”...

И как мне теперь себя остановить?

Как не набрать цифры, которые я наизусть помню?

А если не наберу, пересилю себя?

Он уедет…

И все?

И как я буду в глаза сыну смотреть?

________________________________________________

Девочки, это моя внезапная новинка, прошу любить Любочку) Уверена, вы ее уже любите. Кто не в курсе, и не знает, кто такая Любочка, предлагаю вам заглянуть в истории Ирины-азиаточки и ее сурового зверя КАПКАН БЕШЕНОГО. Эта книга завершена, Любочка там - второстепенная героиня.





Глава 1. Работа-работушка...


— Ну чего, сильно орал?

Славян, мой, типа, коллега, ловит меня чуть ли не на выходе из лифта, топает рядом, стараясь подстроиться под привычный, чутка расхлябанный шаг.

Выражение физиономии у него участливое. Понятно, значит, слухами земля полнится…

— Нас ебут, мы крепчаем… — равнодушно выдуваю я розовый шар жвачки, с хрустом лопаю, собираю языком остатки с губ.

И кошусь на вытянувшееся лицо Славяна. Блин…

— Не в том смысле, изврат, — вздыхаю я, — босс уже не так крепок и могуч. Потому только в мозг.

— Да это он изврат, — усмехается Славян, обгоняет меня и идет теперь впереди, лицом ко мне, спиной по направлению движения. Опасность — наше второе имя, да.

— Ну-ну… Ты смелый какой, такое про босса говорить словами через рот, — язвлю я, снова надувая жвачку, — тут камеры везде. Или сняли уже?

— Так они без звука пишут. — Но в голосе неуверенность, которую я с кайфом усугубляю.

— Кто тебе сказал?

Славян скучнеет, бросает взгляд на камеру под потолком.

— Да я вообще ничего…

— Вот на полиграфе и расскажешь, — продолжаю я его кошмарить.

Ну а чего?

Настроение говно, а тут он под руку попался. Сам виноват.

— Ой, все, — закатывает глаза Славян, — давай, колись лучше, чего ему надо от тебя было? Злой ходил с утра, как демон.

— Да так… — вздыхаю я, — ничего особенного. Втирал, что еще один больничный, я и отсюда полечу впереди своего визга.

— Ну это он права не имеет, — говорит Славян, — ты — мать-одиночка. А у нас — учреждение с госконтрактами, не кот начихал.

— Но я-то тут на птичьих правах…

Славян начинает заумно втирать про права работников и матерей-одиночек, в частности, а я размышляю о своем, о девичьем.

Например, о том, что босс милостиво позволил мне отдохнуть недели две. То есть, просто заниматься своими рабочими обязанностями. И это уже благо. Значит, буду, как все белые люди, с девяти до пяти в офис ходить, бизнес-ланчи всякие, печеньки-шмеченьки и прочие корпоративные прелести.

Степашку буду чаще видеть, а то он уже забыл, как я выгляжу, блин.

Нет, я люблю свою работу. Всю свою работу, даже такую долбанутую, какая была в последние две недели.

Не представляю, чтоб я на постоянке сидела в офисе каком-нибудь, и занималась скролингом соцсетей и составлением аналитических справок. А именно это входит в мои прямые обязанности в конторе босса.

И тут, в этом шикарном офисном здании, где контора занимает три этажа из двадцати, мало кто в курсе, кто такой наш босс. И какое у него звание.

И что должность у него тут, официальная — внештатный консультант по безопасности. Это знают несколько человек из высшего руководства.

Ну, и я, как особа, приближенная к командирскому телу.

Несмотря на упорные грязные слухи, приближение к телу руководства совершенно платоническое.

Босс служил с моим отцом, долго-долго дружил с ним, они даже спасали друг другу жизни, и об этом можно было бы написать многотомник. Но никогда такого не будет, потому что все, что про их приключения написано, уже лежит где-то, и гриф на нем соответствующий имеется. В ближайшие пятьдесят лет точно не будет разглашаться. А может, и дольше.

Короче, босс меня любит, этого не отнять. Как дочь, которой у него никогда не было и не будет уже.

И я его люблю.

Иначе бы убила давно уже.

И это вообще не фигура речи.

Я могу.

Он меня сам учил.

Ну, не только он, конечно, отец больше постарался, но и генеральский вклад был не самым маленьким.

И теперь я спокойно… Ну, относительно спокойно, работаю под крылышком сурового отцовского побратима. На хорошей должности. По блату пролезла, ага. Урвала, блять, мякотку самую.

Славян, само собой, не в курсе ничего совершенно, но очень сильно хочет быть ко мне поближе. Желательно, в постели, но можно и с фантазией к делу подойти.

Он на такое развитие событий работает давно уже, но безуспешно.

В моей жизни теперь только один мужчина имеется.

И в данный момент он мне и звонит как раз.

Поднимаю палец, обрывая словесный понос Славяна, отвечаю на звонок.

— Привет, зайчик.

— Мам! Мартышка забрала мой самолет!

— Ну пусть поиграет…

— Да она не отдаст потом!

— Степаш, ты взрослый мальчик у меня, должен уметь договариваться с женщинами. Это тебе потом сильно пригодится.

— Да как с ней договариваться, если она еще толком не говорит?

— Жестами, значит. Няня где?

— Щас…

Мой заяц недоволен, с мелкой Мартой договариваться сложно, как и с любой активной двухлеткой, но ничего, пусть учится.

Трубку берет Нина.

— Чего там? Воюют?

На заднем плане — уговоры Степашки и категоричное Мартышкино: “Неть!”

— Да нормально все, сейчас на зуб попробует и вернет, — успокаивающе отвечает Нина, — ты как? Все в порядке?

Я обхожу грустного Славяна и иду к себе в кабинет.

— Да, вполне. Ближайшие недели две буду нормальным человеком.

— Ну, отлично! — радуется Нина, — а то Степашка скучал.

— Степашка — боец, он понимает необходимость срочной работы.

— Понимает… — вздыхает Нина, — но он ребенок, все же…

Я хочу сказать, что меня в возрасте Степашки муштровали похлеще солдатиков-срочников, но молчу.

У Нины свои взгляды на воспитание. И не сказать, что они хреновые. Для девочки. А вот мальчику… Но ладно, это тема не для телефона.

Я продолжаю болтать с подругой, попутно занимаясь рабочими процессами: сесть за комп, с умным видом подгрузить таблицы, глубокомысленно поводить мышкой… Короче, работа у меня серьезная, да.

Нина рассказывает о Степашке, о Мартышке, о том, как они ходили вчера в парк, и прочее.

А я просто радуюсь.

Все эти недели мы с Ниной созванивались мало, на задании я не могу отсвечивать незнакомыми номерами, потому удавалось редко очень связаться. А вчера я приехала уже под утро, практически.

И только и успела, что ночью Степашку поцеловать, а утром покормить и чуть-чуть поболтать. С Ниной парой слов перемолвилась всего.

И вот теперь слушаю ее, и на душе тепло-тепло.

Что бы я делала без нее, не представляю просто.

— А ты сегодня в пять заканчиваешь? — спрашивает Нина.

— Ага…

— Заберешь тогда Мартышку погулять?

— А ты чего?

— У меня… Дело.

Та-а-ак…

— Какое еще, к хуям, дело? — рычу я, уже по тону, виновато-упертому, различая, куда ветер у нас внезапно подул.

— Любочка… Ты не ругайся… Мама…

— Что мама? Опять бабок не хватает на водяру?

— Она болеет… Любочка… Ну… Я только отвезу и все.

— Нет.

— Люб…

— Нет, Нин. Все. Она свой выбор сделала. И он — не в пользу тебя и Мартышки.

— Люб… Она — моя мама…

Слышу в голосе Нины слезы и матерюсь про себя.

Вслух не стоит, Нина в ступор впадает от мата. Нежная ранимая психика. Каким образом сформировалась в том дерьме, из которого сумела вырваться, до сих пор загадка.

— Нина, — выдыхаю я, наконец, — все. Решай сама. Хочешь опять в то говно окунаться, вперед. Но потом не плачь мне в жилетку! Мартышку я заберу.

И отключаюсь.

Злясь, пинаю стол и отъезжаю в кресле к окну.

Ну вот что делать с этой дурой? Ну почему мне везет на них, благостных овечек, которым хоть что говори, а они все равно по-своему поступят?

Неожиданно вспоминается недавняя моя подопечная, Иришка-азиаточка. Тоже… Прекраснодушная овечка.

Спасать она меня рванула. Ой, блин…

Поймала бы там пулю, и что было бы? Этот ее самец жуткий не выглядел спокойным абсолютно. Разнес бы там все… Хотя, вероятно, что еще разнесет, несмотря на то, что девчонка живая осталась и здоровая даже, моими стараниями исключительно.

Но… Больно уж взгляд у него был… Говорящий. Да и то, что там дядя Сережа внезапно нарисовался, о многом говорит. Чувствую, связаны они: Сурен, приятель дяди Сереги, Иринкин мачо и сам дядя Серега.

Трое, блин, из ларца… Которых надо стороной обходить, по огромной дуге…

Жаль, что мысль эта светлая припоздала. В моем случае, лет на десять точно…

Задумчиво кручу телефон, потому что в голове теперь вполне логичные идеи. Заманчивые. Опасные и соблазнительные до крайности.

Позвонить?

Он сказал же, что номер прежний.

И вообще, даже то, что сказал, сам… Шаг вперед.

Раньше мне и этого не доставалось.





Глава 2. Дико не вовремя


— Мама! Смотри, смотри!

Я послушно смотрю, как мой сын запускает самолетик.

Рядом прыгает довольная Мартышка, пищит что-то неразборчиво, но в целом понятно, что ребенок счастлив.

Степашка тоже счастлив.

Самолетик удалось вырвать из цепких Мартышкиных лапок целым и практически не поврежденным. И он летает. И погода отличная.

Поводов для радости — вагон.

— Мама! Летит! Мама!

— Летит… — я запрокидываю голову, улыбаюсь, такая же счастливая, как и Степашка. Он меня всегда счастливой делает, в любом моем изначальном состоянии.

С самого первого взгляда.

Это любовь с первого взгляда, да. Как и с его отцом.

Но, в случае со Степашкой, она взаимная.

Мы бежим по зеленому парку, усыпанному одуванчиками, и голова кружится от того, какое тут высокое небо.

Невероятная странность для центра Москвы, а тут, на окраине, вполне привычная вещь.

Небо, голубое до слез, белые перья облаков, самолетик, такой хрупкий на фоне огромного пространства… И мы, такие маленькие…

— Мама! — Степашка падает на траву с хохотом, рядом с ним валится Мартышка, и я следом.

Смотрим в небо.

Нереально.

Ради этого стоит жить.

Телефон разрывает эту сакральную чистоту момента, надвое разрезает, с треском.

Достаю трубку.

Блин, Нина.

— Да?

— Любочка, — голос у Нины напряженный, и у меня сходу все внутри поджимается. Чутье мое никогда не обманывает потому что.

— Что такое?

Я встаю, улыбаясь, треплю Степашку по голове, киваю ему на Мартышку, и мой понятливый мальчик тут же принимается ее щекотать, отвлекая от меня и давая необходимое для разговора время.

— Любочка… Я сегодня не смогу приехать, у меня тут… Сложности…

Да твою ж мать!

— Быстро говори, где ты, — рычу я злобно, боясь только одного: что эта прекраснодушная идиотка бросит сейчас трубку, и мне придется подключать связи для того, чтоб выявить ее по геолокации. И какого хрена я до сих пор ей следилку на телефон не навесила? Сама виновата, овца! Нельзя быть такой доверчивой и легкомысленной! Сколько раз уже жизнь за это ебала? Не передать! И все равно, все равно!

— У мамы… Ты не волнуйся, ничего такого, — начинает быстро и нервно бормотать Нина, — просто тут… Грязно, и надо прибраться, а еще надо кое-что сделать… Я буду поздно, не хочу, чтоб Мартышка волновалась, понимаешь? Уложишь ее? Побудешь с ней? Она в последнее время без серого слоника не засыпает…

— Поняла тебя, — коротко отвечаю я, — сиди тихо.

— Нет, Любаш, я…

Но теперь я уже отключаюсь.

Оглядываюсь на бесящихся на траве детей и прикусываю губу.

Блин, вот что делать? Пока няню вызвоню, пока приедет… А по-другому никак. Мелких не оставишь одних.

Конечно, Степашка у меня — уже вполне серьезный и ответственный мужчина, но пока еще маленький все же. Если что-то с ними случится, пока я Мартышкину мамашу из говна вытаскиваю, мы же с ней вдвоем свихнемся. И это ни разу не фигура речи.

Степашка, Мартышка и Нина — единственные близкие мне люди. Никого в этом мире нет, кроме них.

И сейчас мне надо как-то быстро решить логистическую задачу.

Черт!

Ну почему у меня никогда ничего по простоте не выходит? Почему вечно с импровизациями и через жопу?

— Степаш, нам надо возвращаться домой.

Сын, поймав мой напряженный взгляд, молча встает с травы. Тянет за собой Мартышку, которая, осознав, что веселье заканчивается, принимается трубно выть на одной тоскливой ноте. Она в этом — мастер признанный, потому я не удивляюсь, что на нас тут же с испугом начинают оборачиваться люди, а с ближайшего куста в истерике срывается стайка воробьев.

— Пошли, Мартыш, пошли, — уговаривает ее Степашка, но мелкая упирается и переходит на новый уровень громкости.

Ей тут же принимаются подвывать собаки со всей окрестности. Блин, так мы скоро и до полиции дооремся! Какая-нибудь сердобольная бабулька решит, что я тут ребенка мучаю, и вызовет!

А у меня даже документов никаких на Мартышку нет! Степашка-то хоть в паспорте указан!

Рывком поднимаю выгибающуюся мелочь и волоку в сторону дома, собирая по пути все осуждающие взгляды, какие только можно. В ответ дико тянет оскалиться и послать самых умных матом. Можно подумать, они святые, и дети у них никогда не орали!

Блин, так бы и разбила парочку скорбных морд!

Понятно, что во мне говорит вовсю напряжение и злоба, потому что Мартышкин вой действует на нервы, а я и так нифига не спокойна.

Степашка бежит впереди, как настоящий мужчина, расчищая нам путь.

Он пытается обежать здоровенный гелик, стоящий прямо возле тротуара, на проезжей части.

Я смотрю как открывается дверца гелика, и каким-то шестым чувством осознаю, что все не просто так.

— Степа, ко мне!

Чтоб освободить руки, ставлю Мартышку на тротуар, она тут же валится жопкой на асфальт, и я, решив, что она может пару секунд поорать в комфортных условиях, разворачиваюсь к гелику.

Степашка, умница, прекрасно знает, как себя вести вблизи незнакомых машин, потому давно уже у меня за спиной, стоит рядом с Мартышкой, контролирует процесс истерики.

А я…

Я смотрю на того, кто вышел из гелика и сейчас спокойно осматривает меня, а потом детей за моей спиной…

Надо же…

И даже без звонка…

И, как всегда, дико не вовремя!

_____________________________________________

Ну, а тут мы смотрим на Любочку и Степашку





Глава 3. Не знаю


Сдуваю с мокрого лица прядь, понимая, что вот конкретно сейчас пипец, как непрезентабельно выгляжу.

Почему-то мне есть до этого дело, хотя и не должно быть.

Помнится, последний раз мы с ним виделись совсем недавно, когда я была в прикольном наряде анимешной тянки. В парике, с мейком, в котором меня от азиаточки сложно отличить, особенно, если не приглядываться, в платьишке пышненьком.

Короче говоря, прямо нежнятинка наивная.

Ну, а то, что рядом с трупами ползала, так это дело житейское.

Случайность, с кем не бывает?

Конечно, дядя Сережа знал меня, как облупленную, знал, на что я способна, потому как еще моего отца застал и был в курсе, что на мне природа не отдохнула, но все равно впечатлился.

И даже помог мне разрулить вопрос с зачисткой.

Кстати, отлично разрулил. Именно поэтому меня генерал не сильно в мозг трахал. Так… На лайте получилось.

Так что за мою сохранную нервную систему сегодня я могу сказать спасибо и этому мужику, в том числе.

Правда, Нина сильно старается это дело исправить, и оборвать у меня внутри последний целый нерв, но тут никуда не деться. Прекраснодушные идиотки — они такие.

Ущерба от их деятельности побольше, чем от всех маньяков вместе взятых.

Короче говоря, в прошлый раз я дядю Сережу впечатлила.

А вот сегодня, чувствую, вообще ни разу.

Морда лица красная, волосы всклокоченные, сама в мыле и нервах, за спиной орет сиреной двухлетка и стоит, насупившись, серьезный парень, которого я дяде Сереже вообще ни при каком раскладе когда-то показывать не хотела.

С годами мое мнение не то, чтоб изменилось, поколебалось, скорее… И я даже начала задумываться…

Но беспредметно, само собой.

Дядя Сережа — дико занятой перец, которому никогда дела не было до мелкой шмякодявки, в юности по-акульи нарезающей вокруг него круги. И то, что между нами когда-то произошло… Это можно вообще списать на состояние аффекта.

А то, что у этого состояния имеются последствия… Ну, кто в этом виноват? Не дядя Сережа же? Он тогда вообще, помнится, отговаривал… Прекраснодушничал тоже, ага.

Так что я зла не держала, но и специально бегать ни за кем не планировала.

Всегда со своими проблемами сама разбиралась, и в дальнейшем стратегию менять не собираюсь.

Но все же… Все же…

Какого фига приперся без предупреждения? Когда у меня такой цейтнот?

— Привет, дядя Сережа, — улыбаюсь я, старательно перекрикивая Мартышкину сирену, — а ты ко мне? А я тут слегка занята, давай в другой раз, да?

Он не отвечает, стоит, засунув руки в карманы джинсов, изучает картину маслом.

И выражение его физиономии такое… Сложное.

— Это твои, что ли? — кивает он на детей.

— Мои, — отвечаю я чистую правду. Ну, а чего? Конечно, мои. И Нина, хоть и дура, тоже моя. И, кстати, дело у меня есть! — Прости, мне и правда пора. Мне надо в одно место успеть, а еще их пристроить…

— Давай довезу, — он приглашающе кивает на гелик, но я не настолько больная, чтоб ехать в Нинкины ебеня с таким прицепом. А вдруг, там жесть? Ой, блин…

В голове щелкает болью давно уже сформировавшаяся там мысль, что Нинка, по дурости своей, могла вписаться во что-то криминальное.

Мамаша ее давно облик человеческий потеряла, как и право зваться человеком, собственно. Еще вот с того самого дня, когда дочку свою попыталась продать за бутылку водки.

Нина ее простила, потому что “мама болеет же”, несмотря на мои вопли и угрозы забыть к ней дорогу. Говорю же, идиотка. Хорошо, хоть не ездила к ней уже несколько лет, просто пересылая бабки, пусть и небольшие, но все же.

И вот надо же было тут такому случиться, что именно сегодня поперлась! И я еще не дома, контуженная генералом, не смогла найти правильный слов, отговорить! Тормознуть.

Одно на другое наложилось, и вот, привет, проблемы!

— Давай, сажай своих мелких, — дядя Сережа, как всегда, берет быка за рога, открывает задние дверцы, — я быстро поеду, везде успеешь.

Уф…

В любой другой ситуации я бы не согласилась. Но сейчас…

— Степаш, давай Мартышку в машину.

— Мам, а это кто? — кивает сын на дядю Сережу.

— А это мой старый знакомый, дядя Сережа, — коротко знакомлю я их.

Степашка щурится на нового знакомого, и у меня все внутри обрывается: прищур очень уж характерный.

Но дядя Сережа, как и положено толстокожему мужику, не собирается узнавать родственную кровь.

Ну да, тут у нас не сладкий романчик, которые любит читать Нина, когда мужик сходу, после первого же взгляда на ребенка, спрашивает у ошалевшей мамаши: “Почему у ребенка мои глаза?”. И потом мир, дружба, жвачка, секс и благодать в воздусях…

Слава всем богам, в моей реальности такой поеботы нет. И не планируется.

Потому дядя Сережа просто подсаживает мгновенно примолкшую Мартышку, которую идея поехать на машине захватила целиком, на сиденье, фиксирует ремнем безопасности, потом контролирует, как садится Степашка, после кивает мне на переднее сиденье и, наконец, загружается в тачку сам.

Причем, делает это так быстро, так ловко, что я только промолчать уважительно способна.

Мы выезжаем со двора, дядя Сережа возится с настройками в машине, я наблюдаю, как между передним и задним рядом сидений выдвигается широкий экран, и подгружаются какие-то мультфильмы.

Мартышка пищит на одной ноте:

— И-и-и-и…

Это у нее означает крайнюю степень восторга.

Ну, слава богу, хоть временно звуковая бомба нейтрализована.

— Там, внизу, холодильник, — говорит Сережа, — есть сок и бутеры. Не знаю, можно ли им…

— Можно, — я поворачиваюсь к Степашке, показываю на холодильник.

Он понятливо открывает, достает еду, делится с Мартышкой.

Аккуратно помогает ей есть и пить.

Мы выезжаем из района.

— Какой он у тебя самостоятельный, — хвалит Степашку Серега.

Я молчу.

Конечно, самостоятельный. Будешь тут самостоятельным…

— В Жулебино нам.

Сережа без вопросов разворачивает машину в правильном направлении.

Мы едем молча, в машине слышны только звуки мультфильма и иногда восторженный писк Мартышки.

Я смотрю на профиль Сережи, на его татуированные жилистые руки, спокойно лежащие на руле.

— Дыру протрешь… — усмехается по-доброму он.

Моргаю.

Блин, ну вот дура опять такая! Столько лет прошло, а я все, как ненормальная…

— Изменился? — спрашивает он.

— Да, постарел, — хамлю я.

— Это точно, — вздыхает он, не обижаясь совершенно. — А ты не изменилась… Все такая же.

— Маленькая? — припоминаю я ему его же слова.

Маленькая я была для него.

Всегда маленькая.

У-у-у-у… Гад.

Столько крови, столько нервов, столько слез…

— Маленькая, — вздыхает он. — Даже странно, что у самой дети уже. Замужем?

— Нет, — я не считаю необходимым врать. И не люблю. То, что он решил, что Мартышка моя… Ну, фиг с ним. Разубеждать не хочу почему-то.

— Что так? Развелись? — руки на руле чуть напрягаются.

— А какое твое собачье дело, дядя Сережа? — ласково посылаю я его, — ты зачем приехал? Без звонка? А? Узнал, где я живу… Приехал… Чего хотел?

Он молчит, пальцы еще сильнее напрягаются, взгляд в лобовое, тоже напряженный. И после паузы падают слова, которых я не ожидала совсем:

— Не знаю.

___________________________________





Глава 4. Выбить из колеи


Меня почему-то обескураживает нарочитая простота его ответа. Дядя Сережа не из тех, кто не отдает отчета собственным мотивам. Это до такой степени не его история, что я просто не знаю, что ответить.

Потому не отвечаю, сдуваясь, словно плохо затянутый воздушный шарик.

Хорошо, хоть не с таким же звуком, блин. Это было бы фиаско.

Чтоб как-то спрятать свою уязвимость в этот момент, поворачиваюсь к детям. Там тишина и благодать, какие только возможны, если детей, не особенно приученных к мультфильмам, неожиданно обрадовать их внеплановым показом.

Мартышка смотрит в экран, в восторге распахнув светлые глазенки, рот тоже открыт.

Степашка ведет себя спокойней, он у меня вообще выдержанный парень. Хочется сказать, в отца, но я даже в мыслях этого себе не позволяю.

Не в отца.

В деда.

Дед у него был зачетный.

Жаль, не увиделись они, разминулись чуть-чуть по времени.

— Что у тебя за дело в Жулебино? — спрашивает дядя Сережа.

— Да так… — неопределенно бормочу я, — подругу надо забрать. От мамы.

И даже не вру ни в одном слове.

Я не люблю врать. При моей деятельности это чревато. Начнешь потом в показаниях путаться, забудешь чего-то… Нет уж.

Проще ничего не говорить. Или говорить вот так, правду безусловную.

— Далеко забралась, — нейтрально комментирует дядя Сережа.

— Нормально…

Я смотрю перед собой, в лобовое, на поток машин. Молчу.

А потом все же не выдерживаю. Опять.

Блин, вечно у нас так: я прыгаю вокруг него, словно мелкая бесявая собачонка, а он, со снисходительностью серьезного зверюги, терпеливо сносит мое внимание.

Все понимаю, ведь всё!

Ну что за гадство?

В любой другой ситуации я — профессионал. А с ним… Девочка влюбленная. Когда это кончится уже? Когда пройдет?

— Как у тебя дела, дядь Сережа? — спрашиваю я, — видела Сурена. Опять по его делам шестеришь?

Ну не могу не укусить. Бешусь на себя, но вот никак иначе. Впрочем, мое отношение к ситуации и Сурену он знает, и оно за годы нифига не поменялось. Сколько раз уже его Сурен под пули подставлял, не сосчитать, блин!

В один из разов мы и пересеклись очень конкретно. Настолько, что Степашка потом появился.

Вспоминать про обстоятельства этого дела мне до сих пор больно. Потому что тогда еще не значимый в проекте даже Степашка лишился деда. А я — отца.

— Да, я с Суреном приехал, — дядя Сережа, как обычно, не реагирует на мой язвительный укус. Ну да, мелковаты мои зубки для него, — дела здесь.

— Какие? — удивляюсь я, — Сурен же, вроде, смотал в Италию? У него там все хорошо?

Сука лагерная.

Здесь руины оставил, а сам свалил.

Нет, я в курсе, что он вообще не виноват в той ситуации, что не из-за него она случилась, не он был катализатором… Но… Иногда я не способна быть объективной.

Злости на приятеля и начальника дяди Сережи нет. А вот обида — имеется. Мог бы отговорить отца тогда. Отец бы его послушал… Наверно.

Или нет…

Мой отец мало кого в этой жизни слушал.

А к тому времени, когда все случилось, и те немногие, кого он слушал, уже были мертвы.

Та.

Мама моя.

После ее смерти он и подвинулся чуток, как мне кажется.

Все же, такие серьезные мужики могут терять границы реальности, когда им больше терять нечего.

— У него тут совместный бизнес намечается… — отвечает дядя Сережа, — с родственниками. И друзьями.

— А родственники-то откуда? — удивляюсь я.

Сурен был приятелем моего отца, часто бывал у нас дома, хотя их общение выглядело по меньшей мере странным. Как любое общение волка и собаки, например. Вроде, звери одной породы, а стороны противоположные.

Но отец был своенравным, да… И общался с теми людьми, которых уважал. Сурена он уважал.

И я знала, что у Сурена нет никого на этом свете, как и положено такому, как он.

А тут родственники…

— Дочь замуж вышла у него, — отвечает дядя Сережа, — вот с новой родней мосты и наводит.

Дочь, значит… А никто ни сном, ни духом… Ну, Сурен… Хотя, это и правильно. С его-то бэкграундом.

— А ты на подхвате? — улыбаюсь я, — или тоже родственников прячешь тут, в стране?

— Нет, — все так же ровно отвечает дядя Сережа, — никого у меня нет…

И такая пауза многозначительная после этого, в которую идеально ставится “кроме тебя”. Но я уже давно не двадцатилетняя дурочка. И в сказки не верю.

Потому не продолжаю.

Просто переключаю градус.

— А меня по старой памяти решил навестить?

— Считай, что так.

— Соскучился, что ли? Так я не скучала, дядь Сереж.

— Я вижу, — он косится на заднее сиденье, где тишина.

Поворачиваюсь.

Мартышка спит, Степашка зевает.

— Красивые дети, — говорит дядя Сережа тихо, и что-то такое в голосе его… Печальное до слез. Что это с ним? Жалеет, что тогда, восемь лет назад, смылся? Не остался со мной? Так я не предлагала. А он и не делал никаких шагов. Вообще не вспоминал о том, что было между нами, словно эпизод этот — не в реальности произошел, а в другой, параллельной вселенной. И к нам никакого отношения не имеет.

— Да, красивые, — соглашаюсь я ровно.

— Каким образом ты опять в дерьмо влипла, Любушка? — мягко спрашивает дядя Сережа.

И мне даже не хочется делать удивленное лицо на его вопрос.

— Это не дерьмо, это всего лишь моя работа, кэп, — клоуничаю я, растягивая рот в улыбке до ушей. Моя лихая, придурковатая улыбочка — прекрасная ширма. За ней все можно спрятать, проверено! Никто не поймет нихера.

И дядя Сережа тоже не поймет.

— Какая, нахер, работа? — предсказуемо раздражается он, поворачиваясь ко мне, и в глазах его — напряжение и жесть. Ой, какой злой дядька, боюсь-боюсь! — У тебя дети, Люба! Как тебя вообще допустили? Кто?

— А это не твое дело, дядя Сережа, — сладко отвечаю я, с нескрываемым удовольствием наблюдая его перекошенную физиономию. Ну да, мелко, мелко плаваешь, Любочка! Но так приятно! Могу я себе чуть-чуть приятностей сделать? — Это — моя жизнь. Ты к ней никакого отношения не имеешь.

— Мое дело, Любушка, — холодно говорит он, — мое. Рассказывай сама. Не заставляй… Наводить справки.

— Попробуй, дядь Сережа, — благосклонно киваю я, — я поржу потом.

Он вдыхает. Выдыхает.

— Нихера ты не изменилась, Любушка. Все такая же мелкая дрянь.

— А я и не обещала ничего, дядь Сереж. Ни меняться, ни помнить о тебе. Ни думать. Или ты решил, что я тут тебя ждала? Прямо-таки надеялась, что приедет неожиданно дядь Сережа, весь в белом, и спасет меня, несчастную сиротку? Или ты думал, что то, что ты мне кинул тогда бабки на счет, меня к чему-то обязывает? А? Так вот, дядь Сережа, я тебя удивлю: нихера. Я. Никому. Ничего. Не должна. Понял?

— Понял. Куда в Жулебино?

Я ловлю себя рядом с ним. Так близко, оказывается, подалась вперед во время своей, “очень равнодушной” речи, что между нашими лицами сантиметров пять всего! И я не могу не смотреть в его светлые усталые глаза. И не могу не ловить на дне их осколки боли и ярости… Моей ярости? Отраженной им? Или… Его? Тщательно подавляемой?

Губы у него сухие, обветренные чуть-чуть…

Торопливо откидываюсь назад, на сиденье, выдыхаю.

Ох, черт…

И чего это я?

С ума сошла.

Нет, надо от него как можно дальше. Как можно дальше, да…

— Тут… Направо…

Обессиленно бормочу я, вяло показывая рукой направление.

И приказываю себе собраться.

Вот чего у дяди Сережи не отнять, так это умения одним своим присутствием меня из колеи выбивать, к херам!

Надо же… Чуть было не повисла на нем опять.

Это никуда не годится, никуда…

Ладно. Забыть. Он поиграет тут, дела решит и свалит. А я останусь.

И теперь я уже не смогу, как в прошлый раз, тупо разрушать себя изнутри, не обращая внимания на окружающий мир.

Теперь у меня Степашка.

Потому собралась, тряпка половая, и пошла решать насущные проблемы!

То есть, вытаскивать няньку твоего сына и твою единственную подругу из задницы!

А дядя Сережа — это случайный пассажир.

Пусть в машине посидит, с детьми.

Больше от него никакой пользы быть не может.

__________________________________________________



___________________________________________________

Уфффф... Горячо у них!





Глава 5. Прекраснодушные идиотки и ареал их обитания


— Одна ты не пойдешь.

Дядя Сережа, как обычно, в своем репертуаре раздвоения личности: то он у нас философствующий похуистичный циник, то воинствующий пиздец.

Сейчас явно второй вариант верх взял.

Не понимаю, чего его так триггернуло: район, как район. Не самый херовый, кстати, не хрущебы вокруг с железными лазилками и карусельками — останками прошлой развитой цивилизации. Вполне все мило даже.

Матери Нины удалось тут добыть жилье, когда их старый дом попал под реновацию. Повезло, короче говоря.

Но дядя Сережа осматривается вокруг с такой серьезной напряженной рожей, словно мы в гетто приехали. Хотя, в гетто, наверно, он бы так не переживал. Там, в конце концов, нихера страшного: все предсказуемо.

А вот тут, за внешне вполне благопристойными домишками… Всякое бывает, да.

— А я не спрашивала твоего разрешения, дядь Сереж, — ласково улыбаюсь я, — и вообще… У тебя дети в машине, ты их собираешься одних оставить?

— К тебе тот же вопрос, — щурится он недобро.

— Ну так я же не одних! — натурально удивляюсь я. Ну… Практически натурально… — Я же с тобой!

— Любушка… — о-о-о… Этот тон, полный бесконечно терпения! Сейчас маленькой девочке будут снисходительно объяснять, в чем она опять не права.

— Степаша, — решаю форсировать события, поворачиваюсь к сыну, — я сейчас за Ниной сбегаю, а ты слушай дядю Сережу. Он тебе расскажет интересные истории из своей богатой на события жизни!

Смотрю на дядю Сережу, жизнерадостно улыбаюсь еще шире:

— Не подведи меня, дядя Сережа! В конец концов, если не знаешь новых сказок, старые рассказывай! Только, чур, не те, что мне когда-то!

И, подмигнув, выметаюсь из машины, успевая до того момента, пока он опять рот не раскрыл и не принялся снова альфачить.

За Степашку я спокойна, он у меня парень компанейский, не пугливый и в то же время осторожный. Лишнего не болтанет, а вопросами дяденьку загрузит. И, надеюсь, Мартышка будет спать все это время.

А то она в незнакомом месте просыпаться не любит. Орет.

Зачем нам тут, в Жулебино, дополнительный источник напряженности? Нет уж, пусть спит ребенок. Уши окружающих целее будут.

Вот странно же: Нина — тихий до предела человек, лишний раз голос не повысит, робкая и не способная за себя постоять. А дочь у нее — мелкий монстр, громкий, умеющий активно требовать к себе внимание, добиваться поставленных целей любыми способами и с лету вычисляющий слабые места в любом взрослом. Манипулятор, короче говоря, та еще. И это в два годика! А что дальше будет? В кого такая, непонятно… Ну, не мое же влияние, в конце концов. Мы с ней даже не кровная родня!

Я думаю все эти отвлекающие мысли специально, настраиваясь на работу. Помогает очень, чтоб не поймать перед делом перенапряг.

Рассуждаешь о чем-то отвлеченном, своеобразный дзен ловишь, а руки-то работу помнят.

Поднимаюсь на третий этаж, лифтов тут нет, лестничные пролеты широкие и довольно загаженные.

Если с внешней стороны дома выглядят вполне еще презентабельно, то вот в подъезде сразу становится понятен проживающий тут контингент.

Нужная мне дверь приоткрыта, оттуда вываливается густющий смрад, обычный в местах такого толка: табак, спиртное, застарелая вонь свинарника, от которой тянет блевать.

Но я человек закаленный, потому только стараюсь дышать неглубоко.

И прохожу в комнату.

Сразу становится понятно: веселье идет полным ходом.

Дым клубами, в нем сложно различимые предметы мебели, диван, стол в зале, за которым сидят мужики разной степени испитости.

Я осматриваюсь. Где Нина?

— Ого! — подает голос один из сидящих, — а ты кто? Иди сюда.

— Хозяйка где? — решаю я сначала уточнить, правильно ли приземлилась. А то, мало ли, вдруг квартирой ошиблась? Начну тут справедливость причинять, а окажется, что и не там, не туда и не так.

— Спит, вон, — кивает на ворох грязных тряпок на диване один из мужиков.

Подхожу ближе, опознаю мать Нины. За то время, что мы не виделись, она еще сильнее оскотинилась, черты лица практически неузнаваемы.

Но вряд ли я ошибаюсь сейчас.

— Ее дочь где? — уточняю я спокойным голосом.

Очень-очень спокойным голосом.

— Так с Пашкой пошла. Любовь у них.

— Куда?

Любочка, спокойно… Просто спокойно… Сейчас ты все выяснишь, вытащишь отсюда Нину, а потом вернешься и всех тут убьешь. И все будет хорошо.

— Так вон туда! — мне показывают на закрытую дверь в соседнюю комнату, — а ты-то кто? Иди сюда, выпей.

— Сейчас, дяденьки, — улыбаюсь я, — сейчас. Мне надо Нине сказать кое-что. А потом я вернусь.

Я толкаю дверь.

Ногой.

— Эй, ты че такая борзая? — с недоумением несется мне вслед.

Но я уже не реагирую на лишние раздражители.

Залетаю в комнату и застываю, с ошеломлением изучая открывшуюся картину: Нину, плачущую над лежащим на грязной кровати мужиком.

Она вскидывает на меня испуганный взгляд, впрочем, испуг тут же сменяется облегчением:

— Любочка! Люба! Боже…

Она кидается ко мне, протягивает руки, и я вижу, что они в крови. И лицо у нее в крови все… Осматриваю ее торопливо: платье порвано, но не критично, и на жертву сексуального насилия она не похожа. А вот на неловкую убийцу — запросто.

Нина, видимо, вспомнив, что у нее руки грязные, нелепо тормозит возле меня и бессильно роняет ладони вдоль тела.

И плачет. Молча. Слезы текут по щекам, смешиваются с кровью. Зрелище — отпад.

Учитывая, что я и за меньшее бы головы посрывала всем причастным, то понятно, что адекватности во мне сейчас ноль. Того и гляди, в минус вообще уйду!

— Этот? — киваю я на тело на кровати.

— Что? — моргает Нина с недоумением, а потом всхлипывает, — я его убила… Убила, Люб… Он мертвый совсем. Холодный уже.

— Правильно сделала.

Скачано с сайта bookseason.org

Подхожу ближе, проверяю аккуратно пульс. Х-м-м-м…

— Чем била?

— Вот… — Нина кивает на валяющуюся рядом статуэтку бронзовой танцовщицы. Эту фигню я ей когда-то дарила, смеялась еще, что лицо у танцовщицы точь-в-точь Нинкино.

Подхожу, поднимаю статуэтку. Знала ли я, когда дарила, что она пригодится вот таким образом?

— Эй! Это че такое? — голоса за спиной заставляют обернуться.

Так… Четверо. И вполне еще на ногах. Это печально. Как и то, что оружия у меня с собой нет. Хотя… Статуэтка же! Пригодится!

— Нина, отойди вон туда, — спокойно приказываю я подруге, но она, всхлипнув, отрицательно машет головой.

— Это я… Я… Я испугалась… Он… Я испугалась!

О-о-о, блять!

Прекраснодушная идиотка на тропе боевой славы!

— Отошла! — уже рычу я, потому что стоит она прямо посередине комнаты, а эти четверо не похожи на простых пьяниц. Различаю синие от наколок руки, характерные морды сидельцев самого низкого уровня. На зоне таких под шконки загоняют, зато на воле они из себя строят крутых бродяг. Шакалы гребанные. Как это мать Нины угораздило? Хотя, она, вероятно, сама не в курсе, кто тут у нее на хате блатует. Лишь бы наливали.

Четверых я не положу. Особенно, при такой активной помощи Нинки!

Мужики ругаются и заходят в комнату.

А я вижу за их спинами еще одно действующее лицо.

И ствол у него в руках.

И прямо вот облегчение накатывает!

Не усидел дядя Сережа на жопе ровно! И хорошо!

Он мгновенно оценивает ситуацию, хмурится и свистит коротко:

— Эй, мужики, а че это вы тут делаете?

Они, как по команде, поворачиваются к нему, а я бегу к Нине, спешно утаскиваю ее в сторону, с линии обстрела.

Про тварей я больше не беспокоюсь, дядя Сережа дело свое хорошо знает. Его тоже мой папа в свое время учил.

— Люба, Люба… — Нина в явном ступоре, глаза огромные, зрачки расширенные, разбитые губы дрожат, — Люба… Я так виновата… Любочка… Я убила… Я не хотела… Что делать теперь?

— Ничего, — спокойно отвечаю я, — сейчас мы отсюда выйдем, и ты про все забудешь, поняла?

— Но… Как? Любочка? Он же мертвый…

И не только он сейчас будет, да. Но Нине этого знать и видеть не нужно. Надеюсь, что дядя Сережа все сделает чисто.

— Девочки, выходим.

О, быстро! Хотя, для него там особой работы-то и нет, это же не спецура.

— Пошли, Нин.

— Мама там…

Да похер на твою маму!

— Маме я вызвал скорую, — спокойный голос дяди Сережи как-то убаюкивает нервную дрожь Нины, и мне удается ее вывести из комнаты.

Встречаюсь взглядом с дядей Сережей. Он чуть дергает бровью и становится так, чтоб мы могли пройти. За его спиной — побоище, на которое не стоит смотреть.

И я не позволяю Нине этого сделать.

— Пошли, быстро! Там Мартышка в машине!

— Мартышка? — имя дочери мгновенно приводит Нину в чувство, она моргает испуганно, но взгляд уже не дикий, а вполне осмысленный, — как? А кто с ней?

— Степашка, кто еще? Пошли-пошли, а то проснется, заорет…

Я специально нагнетаю, и Нина, прекрасно зная способности Мартышки к ору, ускоряется.

Дядя Сережа все это время стоит, спокойно наблюдая за нами. Ловлю его взгляд, подмигивает, гад!

В подъезде я выдаю Нине влажную салфетку, и она по пути торопливо вытирает лицо, губы и руки.

Мы не разговариваем, сосредоточенные каждая на своем: Нина — добраться до дочери, я — довести подругу до машины и не дать ей вспомнить о матери и о том, что произошло. Статуэтку я несу с собой. Надо будет помыть и убрать с глаз долой.

Надеюсь, дядя Сережа зачистит там все.

Боже, ну вот нахера мне этот геморрой? Ну разве мало своего, родного?

В машине Степашка солидно кивает Нине, выскакивает, пропуская ее ближе к спящей Мартышке, смотрит на меня:

— Всё в порядке?

— Да, солнышко, — киваю я, протирая салфеткой статуэтку и заворачивая ее в какую-то тряпку, найденную в дверце машины. Не знаю, для чего ее держит Сережа, но мне сойдет за упаковочную ткань. — Садись, домой поедем. Почему дядю Сережу не занял разговором?

— Мы с ним договорились по-мужски, — отвечает мне Степашка, — что он пойдет посмотреть, что там у вас, а потом мы с ним встретимся еще раз и поговорим.

Я замираю с долбанной статуэткой в руках.

Вот как…

Ну, дядя Сережа… Это, вообще-то, запрещенный прием, блин!

Но чего я ждала от того, кто на этих запрещенных приемах собаку сожрал?

________________________________________________________





Глава 6. А мы поговорим...


Нина, надо сказать, вполне нормально держится, учитывая обстоятельства. И, главное, молчит, слава богу.

Смотрит, конечно, удивленно, то на меня, то на дядю Сережу, про которого она не знает ничего совершенно. Но осознает, что это — какой-то сильно непростой дядька, и надо помалкивать.

Хоть к этому я ее приучила за все годы знакомства: не задавать тупых вопросов.

Мартышка спит, и это радостно.

Степашка тоже задремал, удобно уложив голову Нине на плечо.

Я периодически посматриваю назад, отслеживая состояние подруги, но критичного ничего не вижу.

Значит, все обошлось.

Главное, чтоб про маму не вспомнила. Вот уж с кем дядя Сережа себя слишком благородно повел, ей-богу.

Я бы дуру тетю Свету пришила по тихой грусти, клянусь. И ни одного угрызения совести не испытала бы.

Но пока что-то случай не подворачивался. Вот, подвернулся сегодня, а дядя Сережа, благородный олень, скорую ей вызвал…

Понимаю, мысли мои неправильные, и гражданское население не виновато, что оно тупое и мерзкое, но меня папа не учил быть благородной. Нет во мне этой отвратной черты, из-за которой столько хорошего народу впустую полегло. И кто бы вспомнил про них? Про папу, вот, кто-то вспоминает? Кроме меня и моего босса?

Интересно, дядя Сережа вспоминает своего учителя? А Сурен своего приятеля? Это из-за него отец тогда… Отчасти, конечно. Не совсем, но…

Чувствую, как опять завожусь, потому что не отболела эта история, не отмерла во мне до самого конца, мучает. Тут бы к психотерапевту сходить, но кто ж меня пустит с моими допусками? Нет, придется самой, по старинке. Секс, водка, рок-н-ролл. И так по кругу, по кругу, по кругу… Пока блевать не потянет от всего. Вот тогда выныривать и жить эту жизнь дальше.

Ловлю свою кривую усмешку в отражении окна.

И там же — взгляд дяди Сережи.

Внимательный такой.

Поворачиваюсь, отвечаю на его взгляд, вскинув бровь вопросительно.

Чего смотрим, дядь Сереж?

Сказать чего-то хотим?

Не терпится?

Нарываюсь я на скандал, понимаю. Но сдерживать себя не хочу вообще.

Несет, видно, адреналинчик не пережегся. И дядя Сережа тут под горячую руку как раз.

Но похуй, пляшем!

Тихо объясняю, к какому дому подъехать.

Дядя Сережа помогает выгрузить спящих детей, я беру на руки Мартышку, он — Степашку.

Нина тащит статуэтку. Трофей, блять. Поставит на видное место пусть, как символ ее тупости.

В квартиру входим по очереди.

Кладу Мартышку в кроватку.

— Не разувайся, — коротко инструктирую я дядю Сережу, прижимающего к себе мирно спящего Степашку.

Эта картина меня торкает, и сильно.

Не могу смотреть спокойно, все внутри сжимается.

Я скажу ему, скажу. Это не то, чтоб тайна великая, я не стремилась ее сохранить, просто… Рассказывать некому было. Счастливый папаша свалил с горизонта так быстро, что я не успела даже выдохнуть. Наверно, на то были причины… Ну и хер с ним.

Дело прошлое. Обидно, но… Похуй.

Показываю, куда положить сына, разуваю его, раздеваю, укрываю, целую.

В соседней комнате Нина возится с Мартышкой.

Сережа смотрит, как я раздеваю Степашку, и лицо его в полумраке странное. Такое… Непроницаемое. И только глаза поблескивают.

Поворачиваюсь к нему, киваю головой на выход.

Послушно идет в коридор.

— Подожди в машине, я сейчас выйду.

— Что, даже чаю не предложишь? — невесело скалится он.

— Обойдешься, дядь Сереж.

— Негостеприимная ты, Любушка.

— Так сиротка же, учить некому было.

Не обращая внимания на дрогнувшее на слове “сиротка” лицо дяди Сережи, выпроваживаю его за дверь. И нет, мне не стыдно. Ишь, какая цаца. Слова еще с ним выбирай. Со мной никто ничего не выбирал.

И я не буду.

Кстати, о не выбирании слов.

Где там наша непреднамеренная убийца?

Иду в комнату Нины.

Она сидит рядом с кроваткой Мартышки, в руках баюкает статуэтку.

Так… Это вообще не дело.

Поднимаю силой подругу, вытаскиваю из ее ладони орудие, убираю подальше, вывожу в коридор.

— Сейчас мыться и спать, поняла меня? — строго инструктирую ее.

И, видя, что Нина опять проваливается в свой испуганный транс, луплю ее по щеке. Не сильно, но отрезвляюще.

— В себя пришла, овечка пугливая! У тебя ребенок чуть сегодня сиротой не остался! Думай немного!

— Боже… Любочка… Боже… — из огромных глаз Нины опять льются слезы, — я так виновата… Перед тобой, перед ней… Я не думала, что все так… Правда. Я приехала, а там мама… И эти… Я хотела уйти, а мама… Ох…

— Мама твоя — тварь последняя, конечная, — да, я не выбираю слов. Заебалась что-то. — Она тебя подставляет раз за разом, а ты все ведешься. Короче так, Нинка, сегодня был последний раз, когда я за тебя вписалась. Поняла? И то только ради крестницы. Таких тупых овец, как ты, надо учить. Иначе они и себя погубят, и всех, кто их любит и кто от них зависит. От тебя Марта зависит. Хочешь ее убить?

Нина, задохнувшись слезами, отрицательно машет головой, прижимает руку к губам.

— А не похоже, блять! — шепотом матерю я ее, — не похоже! Ведешь себя, как дура! Как самоубийца! В следующий раз, когда твоя мамаша позвонит и позовет к себе, вспомни про свою дочь! И подумай, кто тебе дороже в этой жизни!

— Так… Неправильно…

— Только так и правильно. Желание для всех быть хорошенькой приводит к тому, что ты для всех станешь хуевой. Поняла? Все, Нина, мне некогда. У меня еще дядя Сережа на проводе.

— Это кто вообще? — всхлипывая, но не скатываясь уже в истерику, спрашивает Нина.

— Это… — я усмехаюсь грустно, — привет из прошлого…

— Это… Боже… Это… Отец Степашки? — если бы была такая возможность, чисто физическая, глаза Нинки стали бы еще круглее.

— Он самый. Нарисовался.

— Какой… Ты не говорила… И что теперь? Скажешь ему?

— На его поведение посмотрю. Так, мыться и спать. Телефон отключить. Мамаша твоя уехала в психушку, там ее подлечат хорошими препаратами, я все устроила. Вздумаешь к ней таскаться, съеду от тебя и забуду, как зовут, веришь?

Кивает испуганно. Я с ней так не говорила никогда, и Нина меня знает хорошо. Если говорю, значит, сделаю.

Про ее мать и психушку я нагло вру, конечно, мне вообще похер, чего там с ней, и реально ли дядя Сережа ей скорую вызвал или тоже наврал. Мне сейчас главное Нину дома удержать и переключить хоть немного ее ебанутую реальность на не ебанутую.

— А ты… До утра?

— Хрен его знает, — честно отвечаю я ей.

И выхожу из квартиры.

На улице пару секунд торможу, собираясь с силами и щурясь на черную громаду гелика, на удивление неприметно примостившуюся в углу двора.

В темном салоне вспыхивает огонек сигареты.

И у меня сохнут губы, так хочется забрать ее у него. И коснуться языком горькой, чуть обветренной кожи…

Ох, Любочка… Несет тебя ветром голимым, шальным… Опять… Как много лет назад.

Ну, ничего, ничего… Поговорим.





Глава 7. Разговор


В салоне гелика я позволяю себе слабость: пялюсь на дядю Сережу примерно полминуты. И с огорчением снова убеждаюсь, что он, хоть и изменился чуть-чуть, но не сказать, чтоб в худшую сторону.

Такие мужики, как дорогое вино, с возрастом только лучше. Слаще. Терпче.

Усилием воли прогоняю от себя дичайшее желание порывисто скользнуть вперед и все-таки попробовать его губы на вкус, тихонько выдыхаю, пытаясь привести свое дурацкое состояние в относительное равновесие.

— Так о чем поговорить хотел, дядь Сережа? — голос мой звучит привычно спокойно и язвительно, и это отдельно радует. Не совсем мозги про… любила.

— Степан — мой?

Ох-х-х… как неожиданно…

Но… А чего я, собственно ждала? Старческого слабоумия? Самой не смешно?

— Степан — мой, — жестко отвечаю я. И еще жестче смотрю в светлые острые глаза.

Они на секунду прикрываются, прячась за веками, словно дядя Сережа себя пытается сдерживать.

Я это на физическом уровне чувствую. Кожей.

В салоне становится жарко и тяжело дышать.

Дядя Сережа, как огнедышащий дракон, мгновенно нагревает атмосферу до немыслимых значений.

— Говорить мне планировала? — после мучительно долгой паузы, судя по всему, полностью посвященной обретению контроля над собой, спрашивает ровно дядя Сережа.

— Конечно, — лучезарно улыбаюсь я, откидываясь на дверцу спиной и подхватывая с торпеды пачку сигарет, — обязательно! Как только догнала, так сразу бы и сказала. Но тебя ж, дядь Сереж, хер догонишь, да? Ты хорошо спрятался… От нас.

У него ощутимо вздрагивает лицо, и я мстительно усмехаюсь, прикуривая. Жаль мне? Нихрена.

Мне никого не жаль.

И уж тем более — его.

— Ты должна понимать, что были обстоятельства…

— Я понимаю, — покладисто киваю я, — я вообще понимающая. Ты ведь помнишь? Милая, понимающая. Принимающая.

— Ну, это ты загнула…

— Ой, перехвалила? — ерничаю я, выдыхая дым, — ну прости, прости… Так на чем мы?.. Ах, да. Степан — той сын. Мой. Ты к нему отношения никакого не имеешь и иметь не будешь. Надеюсь, у тебя хватит ума не устраивать тут водевиль.

— Это ты тоже… загнула…

Мне кажется, ему как-то тяжело говорить.

По крайней мере, слова выдавливает из себя, словно через силу.

И смотрит…

Нехер так смотреть, дядь Сережа! Ты это право потерял!

И то, что мне опять хочется к тебе поближе сесть, провести пальцами по щекам, коснуться… Это моя бабская тупая сущность. Я думала, победила ее давно, а нифига. Есть триггеры, которые не уходят.

Хорошо, что их мало обычно.

У меня, вот, вообще один только. Зато какой!

— Это я так, в порядке бреда, — успокаиваю я его, — а то мало ли, вдруг ты там в своей Европе подхватил какой-нибудь вирус ебантизма?

Дядя Сережа усмехается, тянет ко мне руку.

Отдаю ему пачку, но он не берет.

— Твою хочу.

И взгляд такой… Тяжелый. Давит.

Не раздавит.

— Перехочешь.

Нарочно отклоняюсь, стараясь сесть подальше. Хорошо, что гелик такой большой, места дофига.

— Жесткая стала.

Он все-таки берет пачку, тянет сигарету.

— И была, дядь Сереж.

— Может, хватит этого “дяди”? — неожиданно раздражается он, — не настолько я тебя старше.

— Не-е-е-е… — клоуничаю я, радостно прячась в привычный образ ебанутенькой Любочки, — как назвался в первый раз, так и буду звать. Ты чего? Первое впечатление — оно самое верное, да?

— Ты же знаешь, что нет.

— Знаю, — киваю я, — папа учил.

Дядя Сережа суровеет, морщины у глаз прорисовываются четче.

— Я был у него… Через несколько лет после…

— М-м-м… — тяну я, — и чего? Я тут должна уважительно кивнуть? Не забыл своего учителя, суровый воин. Приперся на могилу, цветы, наверно, возложил…

— Злая.

Пожимая плечами. Что есть, то есть.

— Зачем ты работаешь на Роксина? Я же оставил тебе…

— Не нуждаюсь, — обрываю его презрительно, — и тогда тоже не нуждалась. В деньгах.

— Ну прости, Любушка… — мне становится невыносимо от той теплоты, с которой он произносит мое имя. Никому так не позволено. И ему тоже! Но я позволяю почему-то. Я ему вообще все позволяю… Вот такая дура, да. — Прости. Я не мог по-другому. Пойми. Мне надо было тогда исчезнуть, иначе…

— Да-да-да, — я торможу этот поток, такой непривычный от него, отворачиваюсь к окну, не в силах снова смотреть в его лицо, — я все понимаю. Ты думаешь, я обижаюсь, что ли? На что? На то, что вытащил? Или на то, что выебал? Вот на это точно не обижаюсь. Даже благодарна тебе. Если бы этого не было, Степан бы не появился. А так… Это самое главное, что есть у меня. То, ради чего стоит жить.

— Он… Ты ведь не говорила, кто его отец?

— Нет, конечно, — удивляюсь я вопросу, — с чего бы?

— А он спрашивал?

— Да. Я сказала, что его папа — суперагент. Он в другой стране совершает подвиг на благо родины.

На этих словах я поворачиваюсь, чтоб оценить выражение физиономии дяди Сережи.

Оно… хм-м-м… интересное.

— Вообще, дядь Сереж, ты зря приехал. Спасибо тебе за помощь, конечно. И до этого, и сегодня, но… Ты ведь понимаешь, что я бы спокойно разобралась со всем сама?

Кивает.

Еще бы ему этого не понимать.

— Так что на шею бросаться в качестве благодарности не буду, хорошо? Про Степана ты теперь в курсе. Что делать с этой информацией, решай сам, как к ней относиться, тоже. Но если ты попробуешь без моего разрешения влезть в жизнь моего сына, то я найду рычаги воздействия на тебя. Да, ты правильно понял, Роксин — мой работодатель. И моя крыша. Я думаю, тебе не стоит объяснять, что у нас тоже интересные отношения. Не такие, как с тобой когда-то, да. Другой градус. Но мне хватит наглости и слабоумия, чтоб попросить защиты в случае чего. Хотя… Это крайний случай.

Я выкидываю сигарету, подаюсь вперед, чтоб заглянуть в светлые острые глаза единственного мужика, которого я в этой жизни любила. И проговариваю четко, чтоб посыл был понят верно:

— Если ты попробуешь лезть к Степану без моего разрешения, как-то тревожить его, пытаться наладить общение… И прочее… Я тебя просто ликвидирую из его жизни. И вообще… Из чьей-либо. Веришь, дядь Сереж?

— Верю, — тихо отвечает он, а взгляд скользит по моему напряженному лицу. И выражение светлых глаз… Странное. Не хочу думать даже, какое! — Верю, Любушка.

— Ну вот и хорошо.

Я улыбаюсь снова, открываю дверь выпрыгиваю из машины.

И говорю весело на прощание:

— А сюда больше не езди, дядь Сереж! Даже если узнаешь, зачем! Мне не интересно!

Он не отвечает, просто смотрит.

Захлопываю дверь и иду к подъезду.

Улыбка на лице словно приклеенная, даже скулы болеть начинают.

А слез нет.

Какие могут быть слезы у Любочки?

Только смех.

______________________________________

Девочки, завтра, 21 мая, будет скидка 35% и открыто скачивание на мой горячий МЖМ роман

ЭЛЛИ И ЗВЕРИ.

Это история про дерзкую девчонку Элли, однажды проигравшую пари двум хищным парням... И не пожалевшую о своем проигрыше ни разу!

Велкам сюда:



А сегодня вы еще успеваете купить первую книгу цикла ПРАКТИКА ЛЮБВИ, мою историю ЛЕТНЯЯ ПРАКТИКА, где все только начинается... Горячий байкер, строгая учительница... Все для вас вот здесь:



Успеваем!





Глава 8. Сны о прошлом


— Славик, отвали, а? У меня сводная не сводится.

На самом деле, все у меня сводится, но Славян надоел.

Мне хочется одной побыть, в тишине всякие мысли дебильные погонять, а он вмешивается. Прыгает тут, со своим неуместным позитивом.

— Да ладно, Любаш, босс свалил, говорят, добби свободен!

— Ну-ну…

Многозначительно пялюсь на камеры, установленные над нашими рабочими местами, причем, так, чтоб были видны экраны ноутов. Кроме этого, имеется запись рабочего экрана на постоянной основе, и, отдельно, по запросу от руководства, всякие дополнительные веселые проверочки.

Короче, развлекаться и думать, что, стоит боссу свалить, и можно расслабиться, будет только полный кретин.

Которых тут, в конторе, не водится. Ну, по большей своей части.

Имеются, конечно, всякие засланные казачки и блатные курочки, типа меня, но, в основном, у нас тут все на серьезных щах.

Роксин — профессионал. По-другому не умеет.

И нафига Славян, который, вообще-то далеко не дурак, сейчас пытается меня провоцировать, вопрос, конечно, интересный, но не первостепенный.

Потому я с чистой совестью отправляю коллегу нахер, а сама погружаюсь в работу. Монотонную, автоматизированную и совершенно не мешающую думать.

Хотя сейчас я бы предпочла что-то более творческое и занимающее все мысли.

Или безбашенное. Или сложное очень.

Короче говоря, любое, только бы не думать, не вспоминать, не переживать заново те эмоции, которые, казалось, давным давно уже пережила.

Славян, обидевшись, сваливает, а я тупо смотрю в экран.

Дядя Сережа так смотрел на меня… И глаза… Блять!

Очнувшись, злобно бью по клавишам.

Не хочу возврата к той невыносимой дуре, какой была в период своей дикой влюбленности в самого неподходящего мужика из всех, кого только можно было вообразить!

Не хочу опять!

Откинувшись на стуле, закрываю глаза и начинаю дышать. Так, как отец учил когда-то. Я не ходила никогда к психологам, психотерапевтам и, тем более, к психиатрам, хотя с моим анамнезом именно туда и должна была бы пролегать моя дорога из желтого, мать его, кирпича.

Но я справлялась сама.

Я же правильный пацан, да, пап?

Женщину во мне никто не видел. Кроме дяди Сережи, как ни странно.

От него я всегда что-то такое ощущала. Не на уровне взглядов-жестов-слов, нет! Такого никогда не было!

А вот на каком-то глубинном, подсознательном уровне… Который я, вполне вероятно, сама себе и придумала. Как там? Замещение, да?

Этой ночью я впервые за много-много лет увидела его во сне.

Не сегодняшнего, спокойного, взрослого очень, уверенно-равнодушного. А того, пятнадцатилетней давности…

Он выглядел моложе своих лет…

Высокий, но не крупный, стройный, улыбчивый.

И взгляд такой… Внимательный. Яркий.

Я открыла дверь в домашний спортзал и задержалась, увидев, как отец проводит спарринг с кем-то новым, незнакомым.

Я любила смотреть на отца на татами. Это было что-то настолько щенячье, такой восторг, такое немое, искреннее обожание, в котором я сама себе отчет не отдавала даже.

Просто смотрела, просто подмечала все детали, неосознанно складывала себе в копилку будущих спаррингов. Мне нравилось его подлавливать его же приемами. Нравились одобрительные взгляды, легкая улыбка, лишь обозначаемая, а не явная.

Короче, я любила его беззаветно, все в нем любила. Идеалом он был для меня.

И в тот раз я привычно замерла, наблюдая за спаррингом.

Я была уверена, что отец снова выйдет победителем, по-другому быть не могло!

И потому не смогла сдержать вскрик, когда спарринг-партнер отца каким-то неуловимым совершенно движением, быстрым и неожиданным, умудрился уронить его! И тут же атаковать, беря на болевой!

И отец стукнул ладонью по татами!

Это было… Этого не могло быть!

Когда они поднялись, и незнакомый, как мне показалось тогда, молодой парень подал руку отцу, помогая встать, я подошла ближе.

— А ты хорош, — уважительно отметил отец, пожимая руку парню, — думаю, что найду для тебя время.

— Спасибо, Степан Иванович, — почтительно, но без подобострастия, кивнул парень.

И, почувствовав постороннего, повернулся ко мне.

Улыбнулся…

И пол качнулся под моими ногами…

— Люба! Не слышишь, что ли?

Славян щелкает перед моим носом пальцами, и я прихожу в себя, моргаю…

— Босс приехал, вызывает!

Смотрю на телефон, где горит вызов, потом на экран, где в чате висит новое сообщение.

И, не отвечая ничего удивленному моей отключке Славяну, подрываюсь с места и быстро иду к Роксину.

Внутри расцветает явное ощущение того, что мой отдых внепланово прерывается…

Слава богу!!!

_______________________________

Девочки, напоминаю, что сегодня скидка на роман об одном из самых ярких брутальных моих героев, серьезном и властном Папе Звере,

ВСЕ, ЧТО МНЕ НАДО



Папа Зверь точно знает, что ему надо))))





Глава 9. Задание


— А я тебя раньше тут не видела. Ты с кем?

Сладенько улыбаюсь в ответ, шумно высасываю коктейль через трубочку, хлопаю наклеенными для придания физиономии еще большей кукольности ресничками.

— Я — Любочка, — отвечаю удивленно, с таким подтоном, типа, как это ты меня не знаешь? Кто вообще может не знать Любочку? Я с пусиком.

И киваю на своего пусика.

Надо сказать, что он неплохо вписывается в компанию таких же “пусиков”, по крайней мере, по возрасту проходит.

Хотя, выглядит не в пример лучше.

Живота нет, подтянутый, вполне еще ничего мужчина. Если не знать, до какой степени говнюк, конечно.

Но этого я никогда не скажу.

Вслух. по крайней мере.

Потому что генерал Роксин отличается не только отличным слухом, но и потрясающей злопамятностью.

Как говорится, не злой, но память отличная.

И потом все, кто о нем плохо в кулуарах, даже наедине с кем-то, да, блин, даже просто про себя вслух! говорили, потом страшно об этом жалели.

У меня, благодаря тому, что я блатная, тварь и вообще насосала, небольшая фора. Но я тоже не дура, и инстинкт самосохранения отличный. Потому никогда вслух и очень редко про себя.

А то вдруг, он и мысли читать умеет? Или аппарат ему какой умный подогнали наши яйцеголовые? Не просто же так они свой хлеб с маслом жрут? Могут и обрадовать какой-нибудь гадостью…

— Это который твой? — интересуется уткогубая блонди с искусственными патлами, ногтями и скулами, — вон тот, кругленький?

— Не-е-е… — улыбаюсь я безмятежно, досасывая коктейль с таким хлюпом, что все оборачиваются. А я только невинно хлопаю ресничками. И машу лапкой Роксину, который тоже повернулся и теперь смотрит на меня с каменным выражением на морде. Чувствуется, что сильно недоволен моими манерами. А я чего? Я не обещала быть паинькой. Не те у меня задачи, так-то. — Мой вот этот, высокий.

— А ничего так… — оценивает уткогубая стати Роксина, — прикольный. И в постели, наверно, не полминуты еще может… А он кто?

— Пусик, — пожимаю я плечами.

— А что у него есть?

— Все.

Уткогубая смотрит на меня внимательно, и я прямо тащусь от этого взгляда хищницы. Она прицельно взвешивает, насколько я дура, и насколько реально у моего пусика есть все. А еще, насколько больше это “все” того “всего”, что есть у ее пусика.

Я наслаждаюсь.

Смешно же.

Давно так не развлекалась.

Тупейшая тусня, тупейшая публика, тупейший музон.

Пафос, гламур и блядство.

Шикарный новый мир.

Какого хрена тут Роксин забыл, непонятно. Но одному ему сюда появляться нельзя, а то вдруг за своего не примут?

Потому с ним и Любочка.

Глупенькая девочка, умеющая только открывать ротик и раздвигать ноги. В голове пустота и нитка для ушек.

Но ушки имеются, и Любочка ими слушает.

А глазками смотрит.

И не то, чтоб Роксину это было сильно необходимо, судя по всему, никакой серьезной опасности тут нет и быть не может, но статус должен быть соблюден.

Меня еще о чем-то спрашивают, но я отключаюсь от беседы, изо всех сил делая вид, что олигофренка.

Радостно улыбаюсь, смеюсь невпопад, пытаюсь сожрать влажную салфетку, сложенную в изящную розочку и выглядящую, как деликатес из белого крема.

Развлекаюсь, короче говоря.

Может, Роксин поймет, что не стоило меня сюда тащить? Особенно, после того, как обещал мне две недели покоя?

Или он считает, что я тут отдыхаю?

Короче, я чуть-чуть зла на него, потому что мог бы мне нормальное задание дать, раз уж все равно призвал.

И я бы отвлеклась, наконец, от своих тупейших мыслей. А то в голове, ведь, постоянно вертится, постоянно! И я это состояние узнаю: я уже такое переживала, давно, в юности. И потом, когда человек, которого я любила до беспамятства, тупо кинул меня, бросил одну.

Я это все пережила, возвращаться не желаю, блин!

И без того, мне он в каждом похожем мужике мерещится! Опять! Опять!

Моргаю на высокого мужчину в темной водолазке, злюсь на себя. А потом понимаю, что в этот раз нифига мне не мерещится!

И что дядя Сережа, чтоб ему икалось долго-долго, тут, на этой тусовочке!

Стоит, скот, рядом с Суреном!

И разговаривает с каким-то мужиком.

Разговаривает, лениво обводит зал взглядом… И тормозит, наткнувшись на меня.

_____________________________________

Девочки, сегодня скидка 35% на ДЕРЗКОГО. Это молодежная история с гендерной интригой. Там тоже есть чуть-чуть экшена, много динамики и еще больше эротики) Все, как мы любим!

Велкам сюда:





Глава 10. Мой пусик


Я в этот момент опять неосторожно хлюпаю коктейлем, и вид, наверняка, дурацкий просто до беспредела.

Щеки горят, взгляд тупенький, все, как надо!

Отвернись уже, дядя Сережа! Не ломай мне игру! И без того все сломал уже!

Моя собеседница щурит хищные глазки на новые объекты в поле видимости и достигаемости.

— А тут сегодня жирненько… Ну ладно, я пошла.

— Угу…

Я опускаю взгляд, отворачиваюсь от дяди Сережи, который даже и не думает шифровать свой интерес! Пялится на меня, попивает что-то из бокала, лениво так, равнодушно.

И вид у него — пресыщенного жизнью урода, каких тут подавляющее большинство.

Хотя, пожалуй, они с Суреном отличаются от других.

Как волкодавы от волков отличаются. Порода одна, пасти одинаково клыкастые, а вот суть разная. И уровень опасности, исходящий от них, разный тоже.

На сцене играет сакс, это пока на разогреве. Потом пойдет кое-что поубойней, когда все основные темы обговорят и начнут расслабляться.

Я тут краем глаза даже парочку девочек-поющих трусиков видела, из тех, с которыми на прошлом задании сталкивалась, когда компромат на сильных мира сего у одного очень шустрого продюсера добывала.

Хорошо, что тогда я была в образе анимэ-девочки, в париках разного цвета и степени дебильности, и мейк тоже делала себе убойный.

В сегодняшнем образе развратной малолеточки меня никто из прежних знакомых не узнает.

Я и сама себя с трудом узнала сегодня перед зеркалом.

Ничего особенного, главное, но черное платье с разрезом по бедру и на тонких бретелях мало что скрывает. А практически полное отсутствие мейка, видимого мейка, само собой, потому что фильтров на мне косметических — вагонище, делает меня моложе моих лет.

Роксин, кстати, не одобрил.

Сказал, что я на его фоне смотрюсь его внучкой теперь.

А я лишь пожала плечами.

Сам виноват, в следующий раз будет точнее задание формулировать. А то выдал: попроще и чтоб дура дурой смотрелась. Но в то же время не дешевкой.

А кто может выглядеть дура-дурой больше, чем вчерашняя выпускница? Вот то-то…

Но да, все же есть ощущение, что я перестаралась слегка.

Слишком уж местные папики, привычные к определенному бабскому экстерьеру, на меня возбудились.

Так что не один дядя Сережа взглядом меня жрет сейчас, далеко не один. И спорим, многие прикидывают, как у Роксина меня перекупить.

И будь на моем месте кто попроще, генерал бы спокойно поиграл в это все. Ну кто не воспользуется ситуацией и не захочет подсунуть шпионку в стан врага?

Но со мной такое не работает. Я не по этим заданиям.

Роксин сам не позволит, очень он отца моего уважал. И меня уважает, хоть и орет и материт иногда… Но по делу, всегда по делу!

На прошлое задание отправил, скрепя сердце, кучу инструкций от него получила насчет внерабочих отношений с тем шустрым продюсером.

Он бы не отправил меня, но там вариантов других не было. Слишком серьезный человек попросил.

Ну, да и я справилась.

Конечно, не без виляний и прыжков в высоту, но все получилось. Не зря же я умница.

Вот только сейчас вообще не умница, блин…

Щеки горят, сердце стучит, пальцы дрожат…

Не сотрудник квалифицированный, а овца. Папа бы не одобрил.

Наблюдаю, как моя уточка-собеседница шустрит вокруг самых вкусных мужиков в этом зале.

И как ее вылавливает толстый мрачный мужик, похоже, как раз ее “пусик”. Выражение физиономии у него злобное, девочка заигралась…

Ну, это ее проблемы.

А объекты ее ненужного внимания, похоже, вообще не заметили атаки. Так львы не замечают прыгающих вокруг них нелепых птичек.

И, кстати, насчет львов…

Ловлю взгляд Роксина. Он уже отошел от Сурена.

Зовет.

Сладко улыбаюсь, топаю к нему, сходу обнимаю за шею, мурлычу громко:

— Пусик… Скучал?

Он меня с готовностью лапает за талию, наклоняется с улыбкой, шепчет в ухо интимно:

— Переигрываешь, коза.

Я игриво и громко смеюсь. Пожалуй, слишком игриво и излишне громко. Но это не я виновата, клянусь!

Это дядя Сережа! Нафига стоит так близко? И так пялится? Словно я ему что-то должна. А я не должна! Ничего!

И я хочу это показать ему.

Вот такое тупое бабское желание, недостойное профессионала.

Льну к Роксину, шепчу на ухо ему, тоже очень интимно:

— Арабы ушли в вип. И объект туда идет сейчас. Говорили перед этим про поставки и скидки. На своем.

Ладонь на моей талии сжимается чуть сильнее, судя по всему, Роксин напрягается.

— Второй вип, — подсказываю ему.

— Я пойду в туалет, пусик, — говорю громко и капризно.

— Иди… — скрипит он сквозь зубы.

Ловлю его взгляд, направленный на Сурена.

Тот осматривает меня, щурится, то ли узнавая, то ли нет. И отворачивается.

Я ухожу в сторону туалета, предоставляя Роксину самому решать вопрос со своими возможными партнерами, которые сейчас, прямо на его глазах, договариваются с его прямым конкурентом о поставках… Не будут даже думать, чего именно.

Сейчас серьезные мужики будут решать свои серьезные проблемы, а маленькая я — страховать своего босса, тихонечко и незаметно. Тут как раз есть коридорчик для персонала, через который можно пройти ко второму випу.

Незаметненько.

Вот только, похоже, не одна я схему помещения заранее изучила и про коридорчик этот знаю. И про то, что туда выходят двери еще трех випов.

В один из них меня дядя Сережа и затаскивает.

________________________________________

Картиночки от Леночки)))))



Скачано с сайта bookseason.org





