Моя любимая ошибка (ЛП)





ЭлизабетО’Роарк





Подняться на Килиманджаро? Нет, спасибо. Подняться с Миллером Уэстом? Ни за что на свете.

Целая неделя без душа, настоящей кровати и Интернета — это уже достаточно плохо. Провести ее с заклятым врагом моей семьи — невыносимо самодовольным, неприлично красивым Миллером Уэстом — это слишком.

Я полна решимости оставаться врагами, даже если спорить с ним — мое самое любимое занятие. Даже если он одержимо защищает меня, нужно мне это или нет, и на удивление добр, как бы ужасно я к нему ни относилась.

Но восемь дней — это слишком много, чтобы ненавидеть того, с кем спишь рядом. Особенно когда подозреваешь, что на самом деле никогда его не ненавидела.

И то, что происходит на Килиманджаро, остается на Килиманджаро... верно?





Элизабет О'Роарк


Моя любимая ошибка





Глава 1




Кит



МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ КИЛИМАНДЖАРО



Когда я доберусь до врат ада, там будет одно знакомое лицо.

Миллер Уэст.

Он, по-прежнему, будет неприлично красив, независимо от того, сколько ему лет, и, насколько некомфортной будет для него температура. На его лице появится все та же язвительная улыбка, из-за которой я буду готова вмазать ему, чтобы стереть ее.

— Маленькая принцесса Кит, — скажет он, как будто я все еще раздражающая младшая сестра его девушки, а не вполне взрослый человек, — Удивительно встретить тебя здесь.

Именно это он только что сказал мне в международном аэропорту Килиманджаро, в последнем месте, где я ожидала его увидеть.

Естественно, на нем идеально сшитый костюм и он выглядит на миллион долларов, а я выгляжу как женщина, которая только что совершила перелет длительностью девятнадцать часов, что я и сделала и, едва выжила после этого.

По крайней мере, я вписываюсь в обстановку. Он единственный человек в радиусе двухсот ярдов, который одет не для сафари или девятнадцатичасового перелета.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спрашиваю я с любезностью и добродушием, которых он мог ожидать от меня задолго до того, как разбил сердце моей милой сестры.

Он обводит море людей вокруг нас широко раскрытыми глазами, как будто видит их впервые.

— Прости, этот аэропорт принадлежит тебе? Он частный? Я не знал.

Он все тот же самодовольный засранец, каким был в двадцать два года, когда впервые вошел в наш дом в своем дурацком пуловере Vineyard Vines и брюках цвета хаки, самоуверенный до невозможности.

Мне тогда было семнадцать, я возненавидела его с первого взгляда. Я ненавидела его сильнее, чем когда-либо ненавидела своих злейших школьных врагов или отца-неудачника Марен. Я ненавидела его так же сильно, как Джейкоба, моего бывшего отчима или большинство бывших моей матери, что было немного несправедливо, поскольку я не видела, чтобы Миллер бил женщину или назвал ее тупой шлюхой за обеденным столом.

Я не могла до конца объяснить степень своей ненависти даже самой себе. Но, теперь, она начинает обретать смысл. Он такой же язвительный, как и раньше, спустя десятилетие после того, как покинул наш дом в Хэмптоне и бросил мою сестру по смс спустя несколько часов. Марен плакала целый год после этого. Не знаю, зачем я вообще с ним разговариваю.

— Забудь, что я спросила, — говорю я с раздраженным вздохом и поворачиваюсь к месту получения багажа. — Я рада, что ты здесь. Оставайся навсегда. Погода прекрасная, а доллар растет. И да, ты прекрасно вписываешься в обстановку в этом костюме.

— В отличие от тебя, блондиночка? — спрашивает он, протягивает руку и легко дергает меня за хвост. — Ты же не думаешь, что обманешь кого-нибудь этим лжеповседневным нарядом? Одни только кроссовки, наверное, стоят штуку баксов.

— Тратишь много времени на покупку женской одежды? — спрашиваю я, ускоряя шаг. — Я не удивлена.

В моей голове это прозвучало, скорее, как оскорбление. Я хотела намекнуть, что он придурок. Но прозвучало это, как реплика трансофоба. Миллер всегда так поступал — вытаскивал из меня мою плохую сторону и, каким-то образом, делал ее еще хуже.

Он, по-прежнему, невозмутим и непринужденно шагает рядом со мной, а я иду так быстро, как только могу, чтобы оторваться от него, и невероятно запыхалась. Это не сулит ничего хорошего для моего восхождения на Килиманджаро на следующей неделе.

— У меня есть две сестры, если ты помнишь, — говорит он.

— Не помню, потому что стараюсь как можно меньше слышать о тебе. — Я бросаю взгляд на часы, словно тороплюсь, и направляюсь в туалет. — Что ж, я была рада видеть тебя, Миллер, то есть, я имею в виду, что это не так, но у меня есть дела.

— Удачи, Котенок, — мягко говорит он. В его голосе есть сожаление, отчего мне хочется оглянуться на него, но я отказываюсь это делать.

Мудрость приходит со временем. Возможно, он наконец понял, что Марен была его потерянной любовью1. Конечно, с тех пор как они расстались много лет назад, он встречался с разными женщинами, такими же глянцевыми, идеальными и длинноногими, как моя сестра, но ни одна из них не могла быть такой же замечательной.

Поэтому, я надеюсь, что он скучает по ней. Надеюсь, он будет скучать по ней каждый гребаный день до конца своей жизни, так же, как, подозреваю, она все еще скучает по нему. И я очень надеюсь, что это последний раз, когда я думаю о Миллере Уэсте, потому что эта поездка сама по себе достаточно отстойная.

Я захожу в туалет и сразу же направляюсь к раковине, ополаскиваю лицо водой и изучаю свое изможденное отражение, снова раздражаясь из-за того, что отец заставляет меня это делать.

Обручи, через которые я прыгаю в смутной надежде однажды возглавить «Fischer-Harris Media», никогда не закончатся — я работала в отделе корреспонденции, администратором, в отделе рекламы, в отделе маркетинга, — но в этом был смысл: это отделы, которые я когда-нибудь буду курировать или часть той работы, которую я в конечном итоге возьму на себя. Однако, восхождение на гору входит в должностные обязанности очень ограниченного круга лиц — и уж точно не в обязанности моего отца, и, если ему действительно нужна была эта статья, то Килиманджаро — это то, о чем мечтает каждый автор «Wanderlust».

Кроме того, время выбрано более чем подозрительное.

— Значит, ты отсылаешь меня, потому что знаешь, что Блейк собирается сделать мне предложение, — обвинила я. — Как удобно.

Он, конечно, усмехнулся. Он всегда усмехается при упоминании Блейка.

— И ты так глубоко, до безумия влюблена в него, что согласилась? — съязвил он.

Меня раздражало то, как абсурдно это звучало в его исполнении. Еще больше меня раздражало то, что он был прав. Я не была глубоко, всепоглощающе влюблена в Блейка, а скорее, достаточно влюблена, что было предпочтительнее. Глубокая и всепоглощающая любовь оставляет тебя сломленным, когда она заканчивается. Или заставляет закрывать глаза, когда он толкает тебя во время ссоры или слишком много пьет.

Мне нравится Блейк, но он точно не бросит мне в голову тарелку и не сбежит, как это сделал Джейкоб с моей мамой.

— Если он тебе действительно небезразличен, — продолжал отец, — то, возможно, тебе нужно сделать несколько вещей, прежде чем сказать «да». Иначе, это будет не совсем справедливо по отношению к Блейку.

И я могла бы возразить, что отцу совершенно наплевать на то, что справедливо по отношению к Блейку, но я также знала, что он прав, и, именно поэтому, я не стала сопротивляться сильнее, не стала настаивать на том, что мне нужно больше трех недель, чтобы подготовиться к восхождению, к которому люди готовятся целый год.

Однако сейчас я жалею, что не сделала этого.

Я направляюсь к выдаче багажа, где мужчина в футболке Smythson Explorers держит iPad с моим именем.

Другая дочь была бы благодарна отцу за то, что он отправил ее сюда и выбрал самую роскошную фирму на Килиманджаро, чтобы забраться на гору.

Но эта дочь по-прежнему злится, что ее заставили поехать.

— Привет, — говорю я ему, слегка помахав рукой, — Я Кит.

Он кивает головой.

— А я Джозеф. Если вы покажете мне свой багаж, я возьму его.

Я чувствую себя глупо — если ты теоретически достаточно сильна, чтобы подняться на гору Килиманджаро, то ты достаточно сильна, чтобы поднять свой чемодан. К тому же, я на несколько дюймов выше этого парня, но, поскольку я здесь не по своей воле и не подготовлена к этому восхождению должным образом, думаю, не стоит тратить силы на споры.

Пока мы ждем, я тянусь за телефоном, чтобы рассказать Марен о встрече с Миллером, но передумываю. Она и так несчастлива в браке. Если я скажу ей, что он здесь, она весь вечер проведет, засыпая меня вопросами. Она захочет узнать, как он выглядит, одинок ли он, не кажется ли страдающим, не спрашивал ли он о ней. Она позволит себе надеяться, что Миллер скучает по ней, что встреча со мной напомнила ему о том, что у них было.

Марен — мечтательница, поэтому она и оказывается в таких ужасных отношениях, как те, в которых она сейчас состоит. Она заполняет все пустоты тем, что, как она надеется, может появиться там со временем, игнорируя один ключевой факт: немногие мужчины оказываются лучше, чем казались, когда изо всех сил старались понравиться вам.

Я расскажу ей, когда вернусь домой. А может, и не расскажу. Она и так слишком много о нем думает. Я вижу это на ее лице каждый раз, когда она обсуждает свой несчастный брак. Такая меланхолия, как будто она представляет, какой могла бы быть жизнь.

— Проблема в том, что я вышла за Харви, когда все еще хотела другого, — не раз говорила она. И мы все прекрасно знаем, кого она имеет в виду. Спустя десятилетие после того, как все закончилось, речь все еще идет о Миллере.

Я показываю на свой походный рюкзак и небольшой чемодан, когда они появляются на ленте. Внутри несколько смен одежды, спальный мешок, походные ботинки и то немногое, что мне понадобится, чтобы пережить следующие восемь дней.

Я бы сказала, что на самом деле мне нужен отель Four Seasons и бассейн, но, судя по всему, мы ограничены четырнадцатью килограммами на каждого по пути наверх, так что это, скорее всего, не обсуждается.

Джозеф берет мой багаж и кивает в сторону дверей. Не похоже, чтобы он испытывал трудности с весом, но я все еще надеюсь, что Миллера нет рядом, и он не увидит, насколько я похожа сейчас на избалованную манхэттенскую принцессу, которой он меня считает.

А если честно, избалованной манхэттенской принцессой я на самом деле и являюсь. Я действительно летела сюда бизнес-классом.

— Вы уже бывали в Африке, мисс Фишер? — спрашивает Джозеф, когда мы входим в двери.

— Однажды, когда мне было… — я выхожу на улицу и на меня обрушивается стена жары и влажности. Дома сейчас февраль, когда я уезжала, было тринадцать градусов. Здесь, ниже экватора, самый разгар лета. И я чувствую это. — Мне было пятнадцать, когда я была здесь в последний раз.

— Но вы поднимались на Кили? — спрашивает он, как будто уже знает ответ. Возможно, потому что он оценил дизайнерский наряд и тщательно уложенные светлые волосы и решил, что я не из тех, кто добровольно берет на себя дополнительные трудности, а из тех, кто платит людям, чтобы они справлялись с трудностями за нее. Это справедливо. Я именно такой человек.

— Пока нет, — отвечаю я с легкой усмешкой. — Но спроси меня еще раз через неделю.

Он ободряюще улыбается, и его улыбка говорит о том, что он не испытывает оптимизма по поводу того, что услышит через неделю, и мне приходится подавить еще один приступ неуверенности в себе. Конечно, на Reddit есть миллион постов от людей, которые проходили подготовку в течение года, и потом писали, что ничто не может подготовить к этому. Но гора Килиманджаро — это не гребаный Эверест. Здесь не нужно проводить три недели в базовом лагере, подниматься по льду и снегу, пересекать ледники по веревке или опасаться схода лавин. Это просто прогулка, долгий подъем в гору. И я, только что, три месяца назад, пробежала Нью-Йоркский марафон — я же не какая-то диванная лентяйка.

Бывает и похуже, говорю я себе, когда Джозеф открывает дверь черного микроавтобуса Mercedes Sprinter. Не каждому выпадает возможность отправиться в такое путешествие, когда все расходы оплачены, и…

— Ты, черт возьми, издеваешься надо мной, — говорит Миллер Уэст, когда я захожу внутрь.

Миллер Уэст. Здесь, моем в автобусе, наполненном людьми, которые планируют совершить восхождение на Килиманджаро с лучшей туристической группой.

Ладно, может, хуже не бывает.

Моя голова дергается назад, к двери, в надежде, что я вошла не в тот автобус. Наверное, так и есть. Потому что этот мудак в костюме ни за что на свете не планирует восхождение на гору Килиманджаро, разве что он может трахаться с этим все лето, а потом написать сообщение, что у него ничего не вышло.

— Что ты здесь делаешь? — требует он. В кои-то веки язвительная улыбка исчезла с его лица.

Я бросаю взгляд на возбужденных людей, которые уже сидят в автобусе, смеются и сравнивают туристические ботинки, и опускаюсь на сиденье напротив его.

— Что ты здесь делаешь? В костюме.

— Я в костюме, раз уж тебе так хочется знать, потому что приехал сюда прямо со встречи в Германии. Я не планирую в нем подниматься.

Здесь так много всего, на что можно ответить. Во-первых, мне не хотелось знать. Во-вторых, я хочу, чтобы он погиб в огне.

Это всегда было моей проблемой с Миллером Уэстом. Слишком много проклятых вещей, чтобы сказать их одновременно.

Я закатываю глаза.

— Ты думаешь, я поверю, что именно ты, из всех людей, полюбил природу до такой степени, что подписался на это по собственной воле?

— Все любят природу, — говорит он. — А почему ты здесь? Неужели Килиманджаро стал неожиданным источником новостей, который твой отец может превратить в газетную сплетню?

Мои ноздри подрагивают. Мой отец поступил так однажды, но, черт побери, если Миллер не придержал это до момента нашей неожиданной встречи.

— Тебя это не касается, — отвечаю я, отворачиваюсь от него и достаю свой телефон.

— Ты хоть готовилась к восхождению? — спрашивает Миллер. — Твои случайные лыжные прогулки и занятия на Peloton2 — это не та подготовка, которая нужна для подъема на восемнадцать тысяч футов.

Господи. Моя сестра уклонилась от пули с этим парнем.

— Спасибо, что объяснил мне, что такое высота, Уэст, но я думаю, что со мной все будет в порядке.

— Нет, не будет, — говорит он твердым голосом. — Возвращайся домой.

Я смотрю на него.

— Ты сейчас серьезно? Ты действительно веришь, что можешь приказать мне уйти, как будто я тебе принадлежу? Ты не мог приказывать мне, даже в мои семнадцать.

Его глаза слегка расширяются, как будто его поймали на чем-то.

— Я никогда не пытался командовать тобой, когда тебе было семнадцать, — выдавливает он. — Но если ты хочешь умереть во что бы то ни стало, добро пожаловать.

Автобус трогается с места, и он начинает яростно набирать текст на своем телефоне. Я бы написала свое собственное сообщение, да вот только человек, которому я хочу пожаловаться, — это Марен, у которой в ответ на него глаза тут же наполнятся сердечками, и она начнет представлять, как он признается мне, что до сих пор любит ее за какой-нибудь беседой у камина.

Папа: Почему Миллер Уэст пишет мне, чтобы я заставил тебя вернуться домой?

Я резко вскидываю голову.

— Ты написал моему отцу? Ты что, совсем спятил? Мне двадцать восемь лет. Что он должен сделать? Посадить меня под домашний арест?

В ореховых глазах Миллера нет ни капли раскаяния.

— Я надеюсь, что кто-то, у кого есть хоть капля здравого смысла, вправит тебе мозги, поскольку они явно отключились, и я полагаю, что он все еще оплачивает все твои нелепые счета. Может быть, ты прислушаешься к звуку захлопывающегося кошелька.

— Я работаю на его компанию и меня отправили на задание. Не все на свете — придурки с трастовыми фондами.

У меня тоже есть трастовый фонд, но он, наверное, об этом не знает. Надеюсь.

Я беру телефон.

Я: Потому что он остался тем же гребаным мудаком, которым был десять лет назад.

Папа: Скажи ему, Котенок.

Я вздыхаю. Если это организовал мой отец, то все подстроено как нельзя лучше — он заставил меня отправиться в эту поездку без всякой подготовки, а теперь все сложилось так, что я сама борюсь за нее, отказываясь уступить хоть дюйм.

Единственный разумный вариант действий — притвориться, что Миллера здесь нет, и столкнуть его с горы, если представится такая возможность. Поскольку мне понадобится алиби, когда это произойдет, я поворачиваюсь и представляюсь паре, сидящей за мной, которая говорит мне, что они отправились в эту поездку в качестве подарка друг другу на десятилетнюю годовщину.

— Это лучше, чем тратить деньги на бриллианты, — говорит Дэниел, муж.

— Только один из нас действительно так думает, — с натянутой улыбкой отвечает Деб, его жена.

Будем ли мы с Блейком такими же через десять лет? Непонимающими друг друга, полными молчаливых обид и несбывшихся ожиданий? Сомневаюсь. В основном потому, что я не жду от него многого. Вступать в брак с заниженными ожиданиями кажется в какой-то степени мудрым. У моих родителей сейчас восемь браков на двоих — возможно, их было бы меньше, если бы они смотрели на жизнь более реалистично. Если бы они выбирали партнера так, как выбирают коллегу, взвешивая риски и выгоды, изучая их квалификацию.

— Какой маршрут ты выбрала? — спрашивает женщина.

Я быстро моргаю. Я не совсем неподготовлена к этому путешествию. Я знаю, что подъем займет шесть дней, а спуск — полтора. Я знаю, какой высоты мы достигнем, и что мне нужно взять с собой.

Но я не знала, что есть разные маршруты восхождения.

— Маршрут? — Непонимающе спрашиваю я. — Их несколько?

У Миллера напротив меня отвисает челюсть.

— Есть восемь маршрутов. Неужели ты так мало об этом знаешь? Как ты можешь быть настолько неподготовленной?

Я показываю ему средний палец, прежде чем открыть электронную почту на своем телефоне. Я поворачиваюсь к Деб.

— Мой работодатель забронировал поездку. Лемошо? Это маршрут?

Миллер выдыхает и снова начинает яростно набирать текст.

— Да.

— По какому маршруту ты идешь? — требую я.

— Лемошо, — рычит он, глядя прямо перед собой и крепко сжав челюсти.

Черт.

Это катастрофа на стольких уровнях. Я не хочу проводить с ним восемь дней, и меня мучает чувство вины.

Потому что, каким бы ужасным ни был Миллер, Марен была бы с ним счастливее, чем с Харви.

И, возможно, именно из-за меня они рассталась.





Глава 2




Миллер



Младшая сестра Марен — чертово отродье.

Это первое, что я подумал, когда встретил Кит Фишер — семнадцатилетнюю и слишком привлекательную для ее же блага — на семейном ужине, на котором я никогда не хотел присутствовать.

Я столкнулся с Марен во время пьяных весенних каникул. Она была красивой. Мне было двадцать два. Вот и вся причина, по которой мы сошлись. Мне казалось, я ясно дал понять, что скоро возвращаюсь на юридический факультет, что не ищу ничего серьезного, и если бы меня спросили, я бы сказал, что мы просто весело проводим время. Настойчивая просьба присутствовать на ее семейном ужине не казалась особенно похожей на беззаботное времяпрепровождение.

— Ты должен пойти, — сказала моя младшая сестра. Марен уже тоже была популярна, но возможность познакомиться с Ульрикой — моделью, настолько известной, что ей требовалось только одно имя, — по-настоящему поразила мою сестру.

Поскольку история ее романов не сходила с полос светской хроники, я знал, что Ульрика в течение двадцати лет использовала свои длинные ноги и светлые волосы, чтобы менять богатых мужчин как перчатки, в процессе произведя на свет двух похожих друг на друга дочерей. Но я и понятия не имел, что меня ждет с одной из этих дочерей, когда согласился приехать к ней домой.

— Не хочешь выпить еще? — спросила Марен, когда я поставил пустой бокал на покрытый льняной скатертью стол.

— Ты всегда так быстро пьешь? — спросила Кит.

— Кит, — в ужасе зашипели Марен и ее мама.

Она пожала плечами.

— Просто интересно, нет ли в этом какой-то закономерности. Алкоголизм, как правило, проявляется в молодом возрасте.

Если Ульрика и Марен отличались милой, почти детской наивностью, то младшая сестра производила впечатление ожесточенного ветерана войны, повидавшего немало дерьма, которому больше нечего терять.

Она высмеяла мою прическу и то, во что я был одет, а затем спросила, сколько мой отец пожертвовал моей альма-матер, чтобы меня приняли. Генри Фишер — биологический отец Кит и приемный отец Марен, был известен своими жестокими приемами в бизнесе. Похоже, яблоко от яблони недалеко упало.

На кухне парень Ульрики, Роджер, похлопал меня по плечу.

— Не обращай внимания на Кит, — сказал он. — У нее добрые намерения.

Я удивленно поднял бровь, и он рассмеялся.

— Ее мать не всегда правильно выбирала тех, кого приводила в дом. Нужно время, чтобы завоевать доверие Кит. Она ударила клюшкой для гольфа моего предшественника, хотя он, безусловно, этого заслуживал.

К тому моменту Ульрика сменила четырех мужей, и о последнем ходили слухи — подозрительные синяки, проблемы с алкоголем. Я решил, что это чушь.

А может, и нет.

Возможно, враждебность Кит была вовсе не связана со мной. Может, так она защищала людей, которых любила. Это заслуживало уважения.

— Итак, какую часть доходов твоей семьи приносит греческая мафия? — спросила она, когда я вернулся за стол.

Я протянул ей свой телефон.

— Узнай у моей мамы. Она занимается финансами.

Она спросила, правда ли, что фирма моего отца зарабатывает большую часть денег, представляя интересы торговцев людьми.

— Всем нравятся клиенты, которые могут заплатить наличными, — ответил я.

Впервые за весь вечер ее губы дрогнули, и у меня возникло ощущение, будто я что-то выиграл, хотя я понятия не имел, что это было и почему меня это волновало.

— Извини за Кит, — сказала Марен, провожая меня к частному лифту, ведущему в вестибюль пентхауса. — Это было слишком грубо, даже для нее. Я приму меры, чтобы это больше не повторилось.

Странно, но к этому моменту я уже не хотел, чтобы провокации Кит прекращались. Потому что это имело определенную цель, да, но еще и потому, что мне это начало нравиться. Когда она отпускала свои язвительные комментарии в мой адрес, это было похоже на то, как будто она протягивала игрушку, которую я должен был попробовать вырвать из ее руки.

Уходя, я вдруг представил, что останусь с Марен, стану частью ее семьи. Буду возвращаться неделю за неделей, чтобы противостоять нападкам Кит.

Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что на самом деле изменилось.





Глава 3




Кит



Автобус замедляет ход, когда мы сворачиваем на усаженную деревьями аллею, а затем останавливается перед воротами курорта, где мы проведем последнюю ночь в роскоши перед тем, как отправиться в горы. Я выхожу, намеренно подрезав Миллера, и в шоке замираю.

Палатки. Все, что я вижу, — это палатки. Конечно, это хорошие палатки, на платформах, но все равно это чертовы палатки.

Я так резко останавливаюсь, что сзади в меня кто-то врезается, и, естественно, это Миллер. Он протягивает руку и хватает меня за талию, чтобы я не упала вперед, и на полсекунды моя спина оказывается прижатой к его очень твердой груди, а его невероятно большая рука плотно обхватывает мой живот и половину бедра.

Я высокая девушка. Нужно быть очень крупным мужчиной, чтобы по сравнению с ним я почувствовала себя миниатюрной. Во мне вспыхивает крошечное желание, прежде чем я успеваю его подавить. Если понадобится, я буду ходить на терапию десятилетиями, чтобы забыть о случившемся.

— Я очень надеюсь, что ты сможешь идти в гору немного лучше, чем выходить из автобуса, — говорит Миллер, отпуская меня, — или восхождение на Килиманджаро станет мучительным для всех, кто будет идти позади тебя.

Я до скрипа сжимаю челюсти и ухожу с дороги. Если сзади будешь идти ты, я приложу все усилия, чтобы сделать это невыносимым.

Из самой большой палатки выходят одетые в белое сотрудники и выстраиваются в шеренгу, чтобы поприветствовать нас. Каким-то образом они, кажется, уже знают, кто из нас кто… приятный штрих, да, но я бы с радостью обменяла это на настоящий гостиничный номер.

На номер с дверью.

— Мисс Фишер? — спрашивает улыбающийся мужчина. — Пойдемте. Я провожу вас в ваше жилище.

Он подводит меня к одной из палаток, открывает створки и закрепляет их по бокам, после чего жестом приглашает меня войти.

Внутри есть ванная комната и кровать с балдахином, затянутая москитной сеткой. На самом деле это довольно мило, если вы человек, который не беспокоится о том, что его убьют. Однако я из Нью-Йорка, поэтому мысли о том, не умру ли я, занимают примерно пятьдесят процентов моего бодрствования.

Сотрудник показывает мне, как пользоваться душем, и объясняет, как закрыть палатку — способ, который не остановит никого с большими пальцами. Когда он уходит, я сразу же иду к кровати и откидываю покрывало, чтобы обнаружить то, что кажется удручающе неудобным для сна. Дома я сплю на матрасе с регулируемой температурой, который поднимается и опускается, на простынях, которые моя мама заказывает из Франции, а это… очень далеко от привычного.

Я не всегда была такой. С Робом, моим бывшим, я была другой, но тогда я была моложе. С каждым годом я становлюсь все менее гибкой, все менее способной к переменам.

Я: Ты сказал, что это пятизвездочный отель. Это не так.

Папа: Пять звезд — понятие относительное. Я уверен, что ты выживешь. Тебе и твоей сестре не мешало бы узнать немного о том, как живет другая половина мира.

И это говорит мужчина, который вернет джин-тоник, если к нему прилагается ломтик лайма, а не огурца, и который купил частный самолет в порыве раздражения после того, как на рейсе, которым он летел, не оказалось раскладывающихся кресел.

Я: Это ПАЛАТКА. Здесь нет ДВЕРИ. Когда меня убьют в моей постели, я буду считать тебя ответственным за это.

Папа: Когда ты умрешь, ты не сможешь никого привлечь к ответственности. Технически.

Со стоном я плюхаюсь на то, что, как я молюсь, является только что выстиранным одеялом, чтобы похандрить.

Да, я вроде бы знала, на что иду, но это ударило по мне с новой силой. Потому что я привыкла к определенному образу жизни. Я привыкла к утреннему протеиновому коктейлю, пищевым добавкам, ледяному полотенцу с ароматом эвкалипта после тренировки в своем шикарном спортзале. Я привыкла к тонким швам на простынях, которые невозможно почувствовать, и к долгому горячему душу с моим средством для тела с ароматом розы, за которым следует шестиступенчатая процедура по уходу за кожей.

И я понимаю, что в ближайшие несколько дней у меня не будет ничего из этого, но что, если я больше не могу существовать без них? Что, если я не смогу спать без матраса с регулируемой температурой и идеально гладких простыней? Что, если я не смогу переваривать пищу, если мой кишечник взбунтуется против всего с содержанием крахмала? Страдать бессонницей уже достаточно плохо, как и обделаться на глазах у всех, но сделать это на глазах Уэста?

Эта участь хуже смерти.

Я сажусь.

Я не могу этого сделать. Просто не могу. Есть семь других маршрутов, и у меня есть деньги. Должен же быть способ изменить это.

Воодушевленная, я выхожу из палатки и пересекаю территорию, на которой царит оживление из-за прибытия второго автобуса. Парочки, улыбаясь, идут рука об руку. Думаю, они знали, во что ввязываются, когда речь заходила о ночлеге.

Я вхожу в большую палатку, с одной стороны которой находится что-то вроде столовой, а с другой — сотрудники за стойкой.

— Привет, — говорю я со своей самой обаятельной улыбкой. — Я хотела бы узнать, могу ли я поменять группу и пойти по другому маршруту?

Две женщины за стойкой смотрят друг на друга, приподняв брови. Их плечи одновременно опускаются.

— Я не знаю, что сегодня происходит, — говорит та, что пониже ростом. — Никто никогда не просит сменить тур так поздно, никогда, а вы уже вторая за час.

Мой желудок сжимается. Неужели Миллер попросил перевести его в другую группу из-за меня? Как невероятно оскорбительно. Я единственная, кому позволено злиться. И, Боже, было бы просто ужасно, если бы я сменила маршрут только для того, чтобы обнаружить, что Уэст тоже там.

— Кто-то сменил группу? Вы знаете, кто? — спрашиваю я.

— Пара только что перешла на маршрут Мачаме, — говорит она. — Так что если вы идете по этому маршруту, у нас могут быть свободные места на Лемошо.

Черт. Я качаю головой.

— Я надеялась перейти с маршрута Лемошо. Можно как-то добавить человека на Мачаме? Я с удовольствием доплачу.

Она улыбается, но ее глаза говорят, что гребаные богачи с Запада готовы тратить деньги на что угодно.

— Мне очень жаль, — отвечает она. — Это просто невозможно. Нам придется перебрасывать портеров3 с одного маршрута на другой, а поскольку маршрут Лемошо занимает на два дня больше времени, они не смогут отдохнуть между восхождениями.

У меня возникает искушение сказать, что мне не нужны портеры, что я могу сама нести свои вещи или обойтись меньшим количеством, но кого я обманываю? Я стою здесь со свежей укладкой, в дизайнерской футболке, которая у меня есть в пяти цветах, потому что она не раздражает мою кожу. Никто не поверит, что в этом путешествии мне понадобится помощь меньше, чем другим. Даже я сама в это не верю, а я способна обмануть себя в очень многом.

— Хорошо, — говорю я, тяжело сглатывая. — А есть ли здесь обслуживание в номерах? Я не видела меню.

Она качает головой с еще одной извиняющейся улыбкой.

— Лучше не есть в палатке — это привлекает животных.

Я сглатываю. Я не собираюсь с этим спорить. Поход на гору Кили с Уэстом может быть судьбой хуже смерти, но не смерти от нападения льва.

Женщина направляет меня в столовую. Я с досадой обнаруживаю там Деб и Дэниела, когда несу свой салат к столу. Дэниел снова смеется над тем, что я даже не знаю, по какому маршруту иду, а затем рассказывает, насколько Мачаме лучше, чем Лемошо.

— Намного быстрее, — говорит Деб. — Но не все могут выдержать такой быстрый подъем.

— Меня беспокоят дни без душа, — говорю я со смехом, хотя мне не до шуток. Это будет тяжело, и я злюсь на отца за все это.

Интересно, что сказал бы Роб, если бы мог увидеть меня сейчас, взбешенную тем, что папа заставил меня отправиться в эту дорогую незабываемую поездку, за которую мне не пришлось платить. Я представляю его с широкой улыбкой и нагретой солнцем кожей, удивленно приподнявшим бровь, забавляющимся даже в тот момент, когда он ставил бы меня на место.

Он, наверное, сказал бы мне, что я превращаюсь в неприятную версию Марен, и, наверное, он был бы прав. Я всегда была худшей версией Марен, и, возможно, именно поэтому меня так сильно задело, когда Миллер расстался с моей сестрой.

Ведь она в сто раз лучше меня, а он решил, что даже ее недостаточно.





Когда я возвращаюсь в палатку, я отправляю свои последние сообщения, так как не уверена, как будет развиваться ситуация с Интернетом дальше.

Я: Знаешь, что сделало бы эту поездку лучше? Если бы кто-то не украл у меня Umbrellas in Paris.

Марен: Это моя помада. Но да, я слышала, что красивый красный цвет губ помогает при восхождении на гору. Именно поэтому многие сейчас покоряют Эверест. Жаль, что у тебя ее больше нет.

Я пишу маме, прося ее сообщить всему миру, что в моей смерти прошу винить отца. Она отвечает, что, скорее всего, обвинит его, независимо от того, произойдет это или нет, а затем спрашивает, могу ли я позвонить ей, потому что она не помнит пароль от своего расчетного счета.

Когда с этим покончено, я звоню Блейку по видеосвязи — именно так проходит большая часть наших отношений, поскольку он делит свое время между Вегасом и Нью-Йорком.

Я не возражаю против расстояния, и мне нравится, что мы справляемся с этим без драмы и ревности, которые так часто сопровождают отношения моей матери. Когда я разлучалась с Робом, мне всегда было больно. Я предпочитаю отсутствие боли.

Блейк отвечает на звонок и откидывается в кресле. Я бы назвала его в целом красивым — приятные черты лица, красивые волосы — лицо человека, который мог бы стать ведущим новостей. Каждый раз, когда я иду по аэропорту, я вижу, как минимум, десять мужчин, которые на полсекунды кажутся мне Блейком.

— Вот и ты, — говорит он. — Я собирался позвонить тебе сегодня вечером. — Блейк не из тех, кто задумывается о таких вещах, как разница в часовых поясах. Это не со зла. Просто ему никогда не приходилось думать о ком-то, кроме себя.

— Мое время опережает твое на одиннадцать часов, — напоминаю я ему. — Через одиннадцать часов я начну восхождение.

— Вот дерьмо, серьезно? — спрашивает он. — Я предполагал, что у тебя будет лондонское время.

Если бы он позвонил даже в это время, сейчас была бы глубокая ночь, но нет смысла спорить.

— Как дела? — спрашивает он.

Я растягиваюсь на кровати, поправляя ногой москитную сетку.

— Ну, мой пятизвездочный отель — это палатка, так что я не испытываю оптимизма по поводу роскоши предстоящих восьми дней. И ты ни за что не догадаешься, кто здесь. Миллер Уэст. Он практически жил с нами целое лето в Хэмптоне, пока встречался с моей сестрой, приезжал к ней каждые выходные, а потом бросил ее по смс.

Блейк смеется.

— Значит, еще один твой смертельный враг?

— Да. Мы уже три раза поссорились, а восхождение еще даже не началось. Не думаю, что смогу выдержать с ним целую неделю.

— Смени группу, — говорит Блейк, и я борюсь с раздражением. Он склонен решать проблемы, которые я не просила решать, способами, которые не так просты, как он пытается представить.

— Поездка уже оплачена, и она дорогая, около десяти тысяч. Я не могу выбросить десять штук на помойку, потому что мне не нравится этот парень.

Блейк пожимает плечами, как будто десять тысяч ничего не значат. Наверное, так оно и есть, но смена группы также означает, что придется искать альтернативные варианты в последнюю минуту и только те, в которых осталось место, и, возможно, менять рейс домой. Это требует слишком больших усилий для неприязни, испытываемой к одному человеку в группе. И сейчас у меня запланировано восхождение с компанией, которая считается самой комфортной из тех, что совершают восхождения на Кили, и я уже жалуюсь. Сомневаюсь, что более дешевая компания сделает меня счастливее.

— Послушай, подойди к стойке регистрации и протяни кому-нибудь хрустящую двадцатидолларовую купюру, и, возможно, ты сможешь заставить их сделать все, что тебе нужно.

Я морщусь. Он говорит как придурок, который думает, что может купить кого угодно и что угодно, — дома таких людей я ненавидела. Мой отец, наверное, сказал бы, что мне не стоит выходить замуж за мужчину, который уже проявляет первые признаки нарциссизма, но, очевидно, у моего отца тоже не самые верные суждения — посмотрите, куда они завели меня сейчас. К тому же, он однажды решил жениться на моей маме.

Блейк нашел пару домов, которые он хочет, чтобы мы посмотрели, когда я вернусь в Нью-Йорк. Он уже давно настаивает на том, чтобы мы съехались, и, хотя я сопротивлялась его желанию переехать в пригород, он, наверное, прав: там будет проще, когда у нас появятся дети. Мы обсуждаем ресторан, в который оба хотим сходить, а потом я напоминаю ему, что приближается крайний срок регистрации на наш следующий марафон. Большую часть тренировок нам придется проводить отдельно, но, по крайней мере, мы сможем посочувствовать друг другу после наших долгих пробежек.

— О, черт, — говорит он. — Ты серьезно?

Я вздыхаю.

Блейк, мы обсуждали это. Мы выбрали отель, я уже зарегистрировалась. — Я неделю изучала эту поездку, и тогда он был полон энтузиазма. Теперь он ведет себя так, будто слышит об этом впервые.

— Ты знаешь, сколько туда лететь? — спрашивает он. — Это за гребаным полярным кругом.

Я сжимаю переносицу. Да, я знаю, сколько потребуется перелетов. Я показывала тебе рейсы. Я рассказывала тебе о поездке на поезде. И ты, блядь, согласился.

— Правильно, именно это и делает его таким крутым. Двадцать четыре часа солнца, белые медведи. Что может быть более запоминающимся?

— Слушай, если тебе действительно нужно что-то особенное, давай запишемся на Лондонский марафон. Прямой перелет. Туда и обратно.

Я хочу чего-то волшебного, чего-то захватывающего, потому что моя жизнь довольно скучна. Нет ничего плохого в том, чтобы пробежать через Лондон, но это не то, что мы обсуждали. Это не двадцать четыре часа солнца и наблюдения за белыми медведями, а также поездка в город, где забыли о времени. Но успешный брак подразумевает компромисс. Это нормально, что он не хочет этого делать. Просто хотелось бы, чтобы он, черт возьми, сказал об этом до того, как я потратила столько сил на подготовку.

— Ладно, — говорю я, стиснув зубы, чтобы сдержать разочарование. — У меня не будет интернета всю следующую неделю, так что не мог бы ты выяснить все подробности?

Он с готовностью соглашается, так же, как он согласился на марафон в Норвегии в ноябре, поэтому я не задерживаю дыхание, когда мы заканчиваем разговор.

Еще рано, но делать особо нечего, и я забираюсь в постель. Простыни грубые и слишком теплые, и это верх роскоши по сравнению с тем, что мне предстоит пережить в течение следующей недели. Что, если я не смогу приспособиться? Что, если каждую ночь меня будет мучить бессонница из-за зуда и мелких раздражений, а мое тело окажется слишком мягким и изнеженным, чтобы справиться со спальным ковриком на твердой земле?

И все это только для того, чтобы написать статью для отца, прекрасно понимая, что он вряд ли ее опубликует.

Может, именно эту цель он преследует — преподать мне загадочный урок, который, как он надеется, я усвою по ходу дела.

А Миллер Уэст будет все это время злорадно наблюдать, как я справляюсь с этим.





Глава 4




Кит



ДЕНЬ 1: ВОРОТА ЛЕМОШО — МТИ МКУБВА

От 7500 футов до 9200 футов



На следующий день я встаю совершенно не выспавшись. Я всегда была такой — скажите мне, что важно хорошо отдохнуть, и я гарантирую, что буду лежать без сна, уставившись в потолок, до рассвета.

Я надеваю шорты и футболку и иду на ресепшн выпить кофе, все еще ошеломленная тем, что я здесь и действительно делаю это. И все ради того, чтобы полюбоваться видом, который мне совершенно безразличен, видом, который я могу получить, набрав в Гугле фразу «фотографии горы Килиманджаро». На самом деле, это будет лучший вид. Есть пятидесятипроцентная вероятность, что, когда мы поднимемся, вершина будет затянута дымкой, и мы все равно ничего не увидим.

Папа заставляет меня сделать это, чтобы я могла жить дальше — даже если это будет означать, что я буду жить дальше с Блейком. Но это дурацкое восхождение не поможет мне забыть прошлое. Оно не поможет мне забыть Роба. Ничто не поможет.

Еще достаточно рано, чтобы кофейная станция была пуста… ну, кроме Миллера. Какого хрена?! Он не брился с утра и выглядит несправедливо привлекательно. Ему все чертовски идет. Он наполовину грек, а значит, всегда немного загорелый. Светло-каштановые волосы и ореховые глаза еще больше подчеркивают это. Сейчас разгар зимы, а он выглядит так, будто только что вернулся из круиза по Средиземному морю. Тем летом в Хэмптоне меня это чертовски раздражало — я каждый день старалась загореть, даже если мне не следовало этого делать, а Миллер, после недели работы в офисе отца выглядел так, будто это он был в отпуске.

С другой стороны, все в нем меня раздражало. Его привлекательность, его ухмылка, его острые реплики. Его существование.

Его взгляд падает на шорты для бега, которые я надела, чтобы прийти сюда.

— Ты же не собираешься идти в этом, верно?

Я закатываю глаза.

— Это говорит мужчина, который вчера был в костюме.

Он дует на свой кофе.

— Ты немного зациклилась на костюме, не так ли?

Я отворачиваюсь от него, чтобы налить себе чашку.

— Я не зациклилась ни на чем, кроме того, чтобы избегать тебя.

— Еще не поздно отказаться, — тихо говорит он.

— Не беспокойся обо мне, — отвечаю я, глядя на него через плечо. — Побеспокойся о себе.

— Я планировал беспокоиться о себе, — ворчит он, направляясь к выходу, — а теперь, похоже, мне придется беспокоиться о нас обоих.

Я добавляю в кофе немного молока и вздыхаю. Дома у меня очень навороченная система для приготовления экспрессо и протеиновым порошком. Я скучаю по своей системе. Я скучаю по своим правилам. Не знаю, почему отец считает, что моя жизнь должна постоянно сотрясаться, как снежный шар, в то время как его жизнь так же упорядочена, если не больше.

И если он считает, что я до сих пор не забыла Роба, то позволить мне остаться дома и планировать свадьбу с кем-то другим было бы лучшим подтверждением, чем отсутствие душа и отмораживание задницы в течение недели.

Я, надувшись, отхлебываю кофе, а потом возвращаюсь в палатку и неохотно открываю чемодан.

Для восхождения я возьму с собой только легкий рюкзак с закусками, водой и фотоаппаратом. Все остальное отправится в отдельную сумку, которую понесет портер, а мой чемодан и несколько чистых вещей останутся здесь на хранение.

Я разрываюсь между страхом, что взяла слишком много, и страхом, что взяла слишком мало. Трудно испытать большее разнообразие погоды и температуры, чем то, которое мы переживем во время этого восхождения, поднимаясь от тропических лесов к северным. Дождь гарантирован, как и тропическая жара в начале восхождения. Снежные и пыльные бури также вполне возможны. Здесь сейчас восемьдесят градусов4, а на вершине — минус двадцать пять5.

Иными словами, мне нужно собрать вещи практически на все случаи жизни, но при этом не превысить четырнадцати килограммов.

Я переодеваюсь в туристические штаны, ботинки и футболку, затем надеваю гетры на ботинки и низ штанов, чтобы они меньше пачкались. В рюкзак я кладу дождевик, бутылки с водой, несколько протеиновых батончиков и соли магния.

У меня есть все, что мне сказали взять с собой, но, тем не менее, я чувствую себя совершенно неподготовленной.

— Как спалось, мисс? — спрашивает портер, пришедший за моими вещами.

— Я нервничаю, — признаюсь я.

— Нервничать — это хорошо, — говорит он. — Самонадеянные люди терпят неудачу.

Миллер самонадеян. Невероятно высокомерен. Это меня немного подбадривает — единственным положительным моментом всего этого восхождения будет момент, как он на полпути повернет назад.

Снаружи нас ждет автобус к воротам Лемошо, и его уже окружает небольшая группа людей, гораздо более увлеченных восхождением, чем я.

Это семья из четырех человек: Адам и Стейси Арно со своими детьми, двадцатилетними Алексом и Мэдди. Я и Миллер, очевидно, две одиночные палатки в экспедиции, и, наконец, Джеральд и Лия, которых я видела вчера в автобусе и которых я приняла за отца и дочь или даже дедушку и внучку, пока он не схватил ее за задницу минуту назад.

Также есть тридцать два портера. Четыре портера на человека кажутся излишеством, но портер должен нести свои вещи, сумку для каждого из нас плюс палатки, продукты, посуду и кухонные принадлежности.

Кроме того, на верх автобуса грузят настоящий туалет, что повышает мой уровень беспокойства.

— Не волнуйся, — говорит Стейси рядом со мной. — Он будет в палатке.

На самом деле это не помогает. Мне не нужен Миллер, стоящий у палатки и громко комментирующий, как долго я там нахожусь.

Интересно, смогу ли я продержаться неделю?

— К концу восхождения мы узнаем друг друга по-настоящему хорошо, — говорит Джеральд, слегка хлопая меня по плечу и поглаживая свою заросшую сединой бороду. — Ты привыкнешь к этому, малышка.

Я подавляю желание сказать ему, куда он может засунуть эту снисходительную малышку, кроме Миллера, он определенно будет тем человеком, которого я возненавижу в этом восхождении. За те пять минут, что мы здесь стоим, он несколько раз упомянул о своих предыдущих подъемах на Кили и дал всем непрошеные советы. Он даже портерам дает советы, черт возьми.

— Ты уверена, что не забыла лекарства от эпилепсии? — спрашивает Стейси у Мэдди.

— Да, мам, — отвечает Мэдди, закатывая глаза. — В пятидесятый раз.

— Знаешь, эпилепсию можно полностью вылечить с помощью кето-диеты и техник осознанности, — сообщает Лия, подружка Джеральда. — Это гораздо лучше, чем загрязнять организм лекарствами.

Все, что она говорит, — абсолютная чушь, так что я, возможно, поторопилась с выбором того, кого я буду ненавидеть больше всего в этой походе. Мне потребуется время, чтобы определиться.

Гидеон, главный портер, подходит к нам с планшетом, и Миллер протягивает ему руку.

— Миллер Уэст, — говорит он. — Приятно познакомиться.

Я закатываю глаза. Чертов Миллер. Даже в Танзании он устраивает всю эту чушь с «парнем из народа». Он покорил всех членов моей семьи за считанные секунды, когда Марен впервые привела его домой. Я была единственной, у кого возникли подозрения. Если бы я сомневалась в нем чуть дольше, я могла бы избавить ее от боли.

Я машу рукой.

— Я Кит Фишер.

Он переводит взгляд между нами.

— А, Нью-Йорк. Вы приехали вместе?

Конечно, ему интересно. Потому что какова вероятность того, что два человека из Верхнего Вест-Сайда решат совершить восхождение на Килиманджаро одновременно и в рамках одного тура?

— Нет, — говорим мы в унисон, с одинаковой горячностью.

Улыбка Гидеона меркнет, затем вновь обретает силу. Он жестом показывает на открытую дверь автобуса.

— Ладно, тогда отправляемся. К концу подъема вы станете друзьями.

В сложившихся обстоятельствах это звучит, скорее как угроза, чем как обещание.

Когда все проходят регистрацию, Гидеон встает на первую ступеньку автобуса, чтобы привлечь наше внимание.

— Мы готовы? — кричит он, в его голосе смешались энтузиазм и команда. Он достаточно любезен, но еще он говорит нам, что нам лучше сесть в этот чертов автобус и радоваться, что он есть.

Мне это нравится. Это значит, что он может сказать Миллеру и Джеральду, чтобы они держали язык за зубами.

Еще через несколько минут мы отправляемся в путь по длинной грунтовой дороге, по обеим сторонам которой идут люди — в основном женщины, несущие корзины, в платьях, которые я ожидала бы увидеть в пасхальное воскресенье примерно в 1980 году: розовые, желтые, светло-зеленые. Высокая трава вскоре превращается в искривленные деревья и пальмовые кусты, создавая навес, который погружает нас в тень, становящуюся все более густой. К тому времени, когда мы подъезжаем к воротам Лемошо, заполненным людьми и автобусами, мы оказываемся в тропическом лесу.

— Посмотри, там обезьяна! — визжит Стейси, сжимая руку сына и указывая на крышу открытого навеса, под которым Гидеон велел нам подождать, пока взвесят наши сумки.

— Мам, — говорит он, поднимая бровь и улыбаясь мне поверх ее головы, — вся крыша кишит обезьянами. Ты же не планируешь делать это всю поездку?

Я лезу в рюкзак за телефоном, и Джеральд тут же оказывается рядом со мной с очередным непрошеным советом.

— Держи свои конфеты закрытыми, детка, — предупреждает он, кивая на обезьян, бегающих по ветвям деревьев и навесу. — Они их украдут.

— Я не брала с собой конфеты, — ледяным тоном отвечаю я.

И не называй меня деткой.

— О-о-о, ошибка новичка, — говорит он, подмигивая. — Не волнуйся. Может быть, я смогу тебе помочь.

Миллер подходит ко мне и кладет руку на плечо собственническим жестом.

— Я уверен, что с ней все будет в порядке, — говорит он. Как бы мне ни хотелось сбросить его руку, я не делаю этого, потому что Джеральд тоже заметил этот жест и направился в сторону Мэдди.

— Уф. Теперь он решил приударить за двадцатидвухлетней девушкой.

— Ее отец рядом, — говорит Миллер, опуская руку. — Сомневаюсь, что у него что-то получится.

— Кстати, об отцах, — говорю я, отступая в сторону, чтобы встретиться с ним взглядом, — как получилось, что у тебя оказалась контактная информация моего отца?

Помимо того, что Миллер давно стал смертельным врагом моей семьи, он еще и как бы выпал из обоймы нью-йоркского общества. Я полагала, что в конце концов он присоединится к West, Keyes and Greenberg, мощной юридической фирме, которую основал его дед, но этого не произошло, и, если не считать случайных появлений на свадьбах, в остальном он исчез.

Миллер приподнимает одну идеальную бровь.

— У тебя сложилось впечатление, что, если я не посещаю еженедельные манхэттенские вечера по сбору средств, я не смогу получить чей-то номер телефона, если он мне понадобится?

— Ну, наверное, я должна была догадаться, раз у тебя хватило связей, чтобы выяснить, что я вообще сюда приеду.

Его ноздри раздуваются.

— И что это должно означать?

Я раздраженно фыркаю.

— Не может быть, чтобы ты случайно решил совершить восхождение на гору Килиманджаро одновременно со мной, в одной группе и по тому же маршруту. Кто-то должен был сказать тебе, и ты решил тоже сделать это по причинам, которые пока неясны, но, вероятно, связаны с тем, чтобы сорвать мой подъем.

Он смеется.

— Твоя самонадеянность не перестает меня удивлять, Котенок. Неужели ты действительно веришь, что ты — женщина, которую я едва знал десять лет назад, настолько важна для меня, плохо это или хорошо, что я пролечу семь тысяч миль и буду неделю карабкаться в гору?

Полагаю, он прав.

— Не называй меня Котенком. Думаю, мне довольно легко представить, что у тебя полно свободного времени и ты бесконечно мелочен. В конце концов, у меня достаточно доказательств последнего.

— То, что я расстался с твоей сестрой, не делает меня мелочным, — отвечает он, отворачиваясь. — И, если кто-то здесь кого-то преследует, то это ты преследуешь меня.

Он уходит прежде, чем я успеваю сформулировать ответ, не то чтобы он у меня был. Потому что, несмотря на то, что это безумное предположение, я не только не хочу быть здесь, но и явно не имею никакого отношения к бронированию этого восхождения, мне кажется, что меня поймали на чем-то, хотя я не совсем понимаю, на чем.

Вскоре Гидеон подзывает нашу группу к воротам, которые представляют собой настоящую деревянную арку, достаточно высокую, чтобы под ней мог проехать грузовик.

Портеры, собравшись вместе и сложив сумки на землю перед собой, начинают что-то петь для нас на суахили. Единственные слова, которые я могу разобрать, — это «Килиманджаро» и «хакуна матата», поэтому я предполагаю, что подпевать нам не следует.

Джеральд хлопает в ладоши, как будто это праздник, а Лия исполняет неловкий танец, который, как я полагаю, она считает «африканским стилем». Мне хочется посмотреть на Миллера, чтобы убедиться, что он тоже морщится, но я отказываюсь. В ближайшие восемь дней между нами не будет никаких дружеских отношений, если мне есть что сказать по этому поводу.

Когда песня заканчивается, Гидеон ведет нас к знаку, обозначающему расстояние до каждого лагеря на пути к вершине. Сколько тысяч или миллионов людей читали этот знак, испытывали такой же трепет надежды и ужаса? Я не хочу чувствовать себя частью чего-то, но я, все равно, часть чего-то.

Мы отправляемся по грунтовой тропе, со всех сторон окруженной густыми зелеными деревьями, флора больше похожа на ту, что можно увидеть на Гавайях или в Коста-Рике, чем на гору, которая будет покрыта снегом, когда мы достигнем ее вершины. Несмотря на тень, я вскоре начинаю потеть. Я затягиваю хвост, стараясь, чтобы шляпа не сползла на глаза. Мой спортивный бюстгальтер прилипает ко мне под слоями одежды. Я раздеваюсь до майки, желая не так остро ощущать присутствие наблюдающего и осуждающего Миллера где-то позади меня. Я до сих пор не могу поверить, что он обвинил меня в преследовании, даже если я обвинила его первой.

Портеры с сумками на спинах, а некоторые и с дополнительным грузом на голове, начинают обгонять нас. Джозеф несколько минут идет рядом со мной, указывая на то, что я, скорее всего, пропустила бы: милые вьющиеся маленькие оранжевые цветочки, называемые слоновьими хоботами, которые, очевидно, растут только на Кили, дерево, кора которого используется в качестве лекарства и помогает при заложенности носа.

Джозеф отрывает кусочек и говорит мне, что его можно есть. По вкусу он немного напоминает эвкалипт.

— Я бы не стал наугад пихать что-то в рот, — предупреждает Джеральд. — Выбирай настоящие лекарства.

— Двадцать пять процентов всех лекарств в мире получают из тропических лесов, — говорю я ему. — Так что твоя настоящая медицина, скорее всего, корнями отсюда.

— Продолжай убеждать себя в этом, малышка, — говорит он. — Я постараюсь не смеяться, когда тебя унесут отсюда на носилках.

Если он и дальше будет называть меня малышкой, носилки понадобятся ему.

Он идет дальше, а Стейси подходит ко мне.

— Этот парень уже действует мне на нервы, а мы в пути всего час, — говорит она, кивая в сторону Джеральда. — И его девушка почти такая же несносная.

Я ухмыляюсь.

— Значит, ты не собираешься пытаться вылечить эпилепсию Мэдди с помощью техник осознанности?

Она смеется.

— Ты это слышала, да? Нет, я думаю, мы просто будем принимать лекарства, спасибо.

— Лекарства хорошо помогают? — спрашиваю я. — Нет внезапных приступов?

Я не хочу портить поездку Арно, но на эпилепсию влияет высота над уровнем моря — новые приступы нередки в таких местах, как Колорадо, когда люди приезжают без акклиматизации, и мне интересно, изучили ли они этот вопрос, прежде чем отправиться в путь.

— У нее не было приступов с тех пор, как мы поменяли лекарства год назад. — Стейси смотрит на меня. — Ты врач?

Я сглатываю.

— Нет, просто хобби.

Медицина — это хобби? Кто так говорит? Но я понятия не имею, что мне следовало сказать вместо этого. Правда приведет к еще большему количеству вопросов о вещах, которые я не хочу обсуждать. Иногда кажется, что чем сильнее я стараюсь похоронить прошлое, тем сильнее мир пытается вытащить его обратно.

Над головой вздрагивает ветка, когда две обезьяны перепрыгивают с одного дерева на другое, и я пытаюсь сфотографировать их на ходу, только для того, чтобы споткнуться о большой камень посреди тропы.

Стейси спрашивает, все ли со мной в порядке. Миллер только поднимает бровь, как будто я нарочно споткнулась, чтобы привлечь к себе внимание.

К сожалению, из-за моей невнимательности теперь он идет впереди меня, и я не могу перестать пялиться на него. Впрочем, с ним так было всегда: атлетическая грация движений, огромные размеры... Он никогда не просил меня смотреть, просто ловил мой взгляд и не желал отпускать. Он был поглощен разговором, совершенно не замечая, как напрягаются его икры, когда он наклоняется вперед, как натягиваются сухожилия в предплечье, когда он тянется за стаканом, как напрягаются его бицепсы, когда он поднимает доску для серфинга.

Я никогда не узнаю, стали ли причиной того, что он скрылся за горизонтом, мои язвительные оскорбления, но я почувствовала, что семья винит меня, когда он так внезапно покинул дом на пляже. Еще минуту назад все было в порядке. А в следующую он уже закидывал рюкзак в багажник своей Ауди и на ходу придумывал оправдания, которые звучали откровенно фальшиво еще до того, как Марен получила сообщение «ничего не получится» позже тем вечером.

Как бы безумно ни было думать, что семнадцатилетняя девушка может заставить уйти взрослого мужчину... некоторые моменты того последнего дня в коттедже заставляют меня думать, что именно это и произошло.

Мы делаем небольшой перерыв, и тут я обнаруживаю, что я единственный человек здесь, который взял здоровые закуски. Протеиновый батончик без сахара превращается в сухой комок у меня во рту, в то время как все вокруг едят картофельные чипсы и конфеты. Я говорила себе, что восхождение на Килиманджаро — это не повод набивать себя мусором, что неделя восхождения и здорового питания — это то, что нужно перед вечеринкой по случаю помолвки, которую, как я уже знаю, моя мама планирует для нас с Блейком. Теперь я жалею, что была такой амбициозной.

Подъем продолжается и становится все труднее. По мере нашего продвижения, деревья становятся все менее густыми, воздух — все более разреженным, и я обнаруживаю, что моя способность медленно пробегать двадцать шесть миль — не такой полезный навык, как мне хотелось бы.

— Pole, pole! — кричат портеры. Очевидно, это означает «медленно, очень медленно», но если мне уже тяжело на относительно небольшой высоте, то каково будет, когда теоретически через семь дней придет время покорять вершину?

И чем труднее становится, тем больше я теряю самообладание. Из-за советов Джеральда портерам, из-за дружелюбия Миллера ко всем, кроме меня, и больше всего из-за пения Лии. Она из тех женщин, которые обладают неплохим голосом, но считают себя Адель и хотят привлечь к себе как можно больше внимания. Первую часть подъема Мэдди и Стейси делали ей комплименты и хвалили ее голос. Спустя два часа они перестали это говорить, но она все еще поет.

У меня начинает болеть голова, и я не могу вынести еще одну из ее особенно драматичных версий песен из «Hamilton» и «Wicked». Наши плечи опускаются, когда из ее рта вылетает уже знакомое вступление к «Popular».

— Лия, никто не хочет слушать, как ты поешь, — говорит Джеральд, напоминая мне о тонком презрении, которое Марен постоянно испытывает от своего мужа. Как он говорит: «Марен кажется, что она может управлять бизнесом», — с той интонацией в голосе, которая говорит: «Эй, все, давайте посмеемся над тем, какая она наивная идиотка, но не слишком сильно, потому что она такая жалкая». Или как он бесконечно рассказывает историю о том, как Марен думала, что Куба такого же размера, как Багамы, надеясь, что кто-то еще не слышал ее и удивится ее глупости, только Марен не глупая, вовсе нет. Харви просто ищет слабые места и использует их, создавая такой образ, который позволит всем разделить его презрение.

— Мне нравится, как поет Лия, — громко говорю я.

— Тогда, полагаю, у тебя такой же плохой вкус, как и у нее, — отвечает Джеральд.

— В одной области у меня определенно вкус лучше, чем у нее, — огрызаюсь я, оглядывая его, и мой нос морщится от отвращения. Позади меня Арно взрываются смехом, а Джеральд бросает на меня прищуренный взгляд и уходит вперед.

— Ну, это не заняло много времени, — говорит Миллер, шагая рядом со мной. — Первый день, а у тебя уже есть враг.

— Поправочка, — отвечаю я, — У меня уже был враг, Миллер.

Он прикусывает свою пухлую нижнюю губу. Я презираю его, но, черт возьми, какая красивая нижняя губа.

— Почему ты так ненавидишь меня, Котенок?

Я поправляю свой рюкзак.

— Для начала, потому что ты из тех, кто называет взрослую женщину Котенком.

Его губы трогает улыбка.

— Тебе это нравится, но это справедливо. Почему еще?

— Потому что ты бросил мою сестру по смс... за несколько дней до ее дня рождения, не меньше.

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Твоя сестра, похоже, оправилась, если только та пышная свадьба в церкви Святого Патрика не была уловкой.

— Она оправилась, и еще как, — вру я, потому что не собираюсь говорить ему, что она несчастна, — но это не отменяет того, что сделал ты.

Мои слова словно отскакивают от него — он ни капельки не чувствует себя виноватым в том, что сделал.

— Давайте проясним, что именно я сделал, — говорит он, приподняв бровь. — Я — на тот момент двадцатидвухлетний парень, который собирался переехать на другой конец страны — сказал девушке, с которой встречался всего несколько месяцев, что меня беспокоит, что мы хотим разных вещей, после того как все лето невероятно ясно давал понять, что не хочу отношений. Очевидно, что меня следует вымазать дегтем и обвалять в перьях на городской площади, но напомни мне, что из этого было таким невероятно жестоким?

На мгновение, прежде чем здравый смысл не возобладал, я забеспокоилась, что он может быть прав. Сколько ошибок на свиданиях я совершила после Роба? Миллион. Сколько раз я вступала в отношения, зная с самого начала, что что-то не так?

Но нет, я не позволю ему так просто сорваться с крючка.

— Думаю, ты сильно преуменьшаешь свою роль, — отвечаю я. Я спотыкаюсь о корень, и он протягивает руку, чтобы поддержать меня. Я делаю вид, что не заметила, потому что пытаюсь донести до него свою мысль. — Если у тебя не было серьезных намерений, ты не должен был делать все то дерьмо, которое сделал. Ты не должен был посылать ей цветы после знакомства. Ты не должен был лететь с ней на Багамы на ту вечеринку. Ты не должен был позволять нашим матерям вмешиваться.

Он морщится. Наконец-то хоть несколько моих слов проникли под этот твердый панцирь.

— Ты права. Я извинился перед ней, извинился перед твоим отцом, а теперь извиняюсь перед тобой. Я был молод и глуп, я обидел твою сестру, которая является одной из самых добрых душ, которых я когда-либо знал, но нам с тобой предстоит провести неделю вместе. Возможно, будет легче, если мы попытаемся пройти через это без открытой вражды.

— Я уже пытаюсь, — отвечаю я, отступая назад. — Просто это сложно.

Он качает головой, удивляясь моей мелочности, и это прекрасно. Я не хочу вернуться после этой поездки, считая его другом. И я определенно не хочу снова проявлять заботу о нем.

Мы достигаем лагеря через несколько часов. Джозеф подводит меня к палатке, которую он уже установил для меня, и оставил в ней мою сумку и спальный мешок. Поблагодарив его, я забираюсь внутрь, расстилаю спальный мешок и сбрасываю с себя всю пропотевшую одежду.

Это первый день восьмидневного путешествия, и мне уже отчаянно хочется в душ. Я обтираюсь влажной салфеткой, затем полотенцем, потом переодеваюсь в сухую одежду и ложусь на спальный мешок.

Если не считать того, что я споткнулась и поцарапала коленку, все было не так плохо, как я ожидала... но мы находимся на меньшей высоте, чем Денвер, воздух еще теплый, и мне еще не пришлось спать на земле.

А это значит, что я еще не испытала ничего плохого.

Если бы я была девушкой получше, я бы попыталась позвонить Блейку, пока еще могу, но я устала и немного раздражена тем, как бесцеремонно он разрушил планы на поездку в Норвегию, поэтому я лежу, пока нас не позовут на ужин, а потом неохотно бреду в палатку-столовую.

Внутри стол завален едой — шашлыками, тушеным мясом и рисом, а также кувшинами с кофе, какао и водой. Я опускаюсь на место рядом с Алексом и тянусь за водой одновременно с Миллером.

— Я бы сказал, что дамы вперед, — говорит Миллер и берет кувшин, — но сейчас я их не вижу.

— Я бы сказала, что удивлена твоими дерьмовыми манерами, — отвечаю я, — но это не так.

Алекс смеется рядом со мной.

— Полагаю, вы двое знаете друг друга.

— Очень близко, — отвечает Миллер, наливая воду в мою кружку.

— Твой словарный запас так же беден, как и раньше, Миллер. «Близко» означает нечто совершенно иное. — Я поворачиваюсь к Алексу. — Он встречался с моей сестрой.

— Я так понимаю, это плохо кончилось? — спрашивает Алекс.

— Она бы сказала тебе, что лето было потрачено впустую, — отвечаю я.

Миллер поднимает бровь.

— Она бы никогда так не сказала, — отвечает он, — потому что сестра Кит — гораздо более милая ее версия. Трудно поверить, что у них общие родители.

Ого, Миллер. Это оскорбление. Я, конечно, сама начала и знаю, что это правда, но все же...

Стейси вздрагивает от напряжения и поворачивается ко мне.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь, Кит? Ты выглядишь точно так же, как та модель из Штатов, и мы с Мэдди пытались понять, не ты ли это.

Я бросаю на Миллера недоверчивый взгляд. Мне не особенно хочется, чтобы все знали, чей я ребенок, или что она имеет в виду мою маму или сестру.

— Ничего гламурного, — отвечаю я. — Я занимаюсь маркетингом. А ты?

Миллер поднимает бровь, язвительно улыбаясь. Клянусь Богом, если он сдаст меня, ему конец.

Лия — «целительница», что звучит слишком расплывчато, чтобы быть настоящей профессией, а Джеральд утверждает, что он генеральный директор, но не говорит какой компании, что означает, что это, вероятно, его собственная компания, состоящая из одного человека.

Адам хлопает Алекса по спине.

— У нас семейный бизнес — производство мебели, и я пытаюсь привлечь Мэдди тоже.

Алекс и Мэдди обмениваются взглядами, и Алекс едва заметно качает головой. Интересно, в чем там дело. Один из них определенно не хочет быть частью семейного бизнеса.

— А ты, Миллер? — спрашивает Мэдди.

Он пожимает плечами.

— Я разрабатываю приложение. Оно помогает найти доступную медицинскую помощь в любом городе. Мы пытаемся распространять его в менее развитых странах, где найти помощь может быть затруднительно.

Я неохотно признаю, что это действительно круто. Конечно, я бы не стала развивать эту тему, но Мэдди и Лия справляются сами. Я уверена, что Миллеру хорошо платят, но можно подумать, что он внезапно превратился в Нельсона Манделу. Их интересует только его персона.

Разговор переходит к сериалам, которые они скачали, чтобы смотреть каждый вечер во время поездки. Когда я признаюсь, что ничего не скачивала, Геральд снова заявляет, что это — «ошибка новичка».

— Ты постоянно используешь это выражение, — говорит Миллер. — Только мы все новички, так что в этом нет особого смысла.

— Мы не все новички, — отвечает Джеральд со снисходительной усмешкой. — Я уже в пятый раз совершаю это восхождение.

— Подниматься пять раз на одну и ту же гору тоже не имеет особого смысла, — говорит Миллер. — Есть много других мест, которые стоит посмотреть.

Я не уверена, сказал ли он это, чтобы защитить меня, или просто потому, что ему не нравится Джеральд. Не думаю, что Джеральд кому-то нравится, кроме Лии, но даже она временами выглядит раздраженной.

Адам и Стейси говорят, что скачали «Аббатство Даунтон». Мэдди и Алекс скачали в основном ролики с неудачными дублями и какого-то парня с YouTube, который им нравится. Миллер скачал «Студию 30», сериал, который я люблю.

Если бы у нас не было общего прошлого, он, наверное, был бы моим любимым человеком в этой поездке.





Глава 5




Кит



ДЕНЬ 2: МТИ МКУБВА — ШИРА-1

9200 футов — 11 500 футов



Джозеф будит меня в шесть утра легким постукиванием по стойке палатки.

— Доброе утро, мисс Кит. Не хотите кофе?

Я благодарю его и сонно тянусь к налобному фонарику. Прошлой ночью я заснула после примерно двадцати минут чтения «Будущего издательского дела», проснулась через несколько часов и больше так и не смогла заснуть. А еще, у меня такое ощущение, что пока я спала эльфы били крошечными молоточками по каждой косточке моего тела, и я не знаю, кто в отделе маркетинга Smythson Explorers посчитал приемлемым назвать этот спальный коврик «роскошным», но у меня нет сомнений, что я засужу его.

Я тщательно наношу солнцезащитный крем, натягиваю одежду и направляюсь в палатку-столовую. На столе — тарелка с яичницей и какой-то жареный хлеб, немного похожий на французский тост. Миллер, отвратительно отдохнувший и красивый, — единственный, кто еще здесь.

Я нехотя опускаюсь на скамейку напротив него и наливаю себе чашку кофе.

— Почему ты сказал это вчера? — бормочу я. — Что я тебя преследую?

Я стараюсь вести себя непринужденно, но, кажется, мне это не удается. В палатке вдруг перестает хватать кислорода. У меня сжимается грудь.

— Потому что я сказал твоему отцу два месяца назад, что собираюсь совершить это восхождение, и вот ты здесь, — говорит Миллер.

Я моргаю. Это невозможно. Мой отец, похоже, был удивлен не меньше меня, когда узнал, что Миллер тоже совершает восхождение. Более того, он вообще не стал бы разговаривать с Миллером.

— Когда, черт возьми, ты успел поговорить с моим отцом? Он тебя ненавидит.

Он самодовольно улыбается.

— Напротив, малышка. Твой отец меня обожает. Раз в месяц мы обедаем в Il Buco.

Il Buco — любимый ресторан моего отца. Если Миллер сейчас издевается надо мной, то у него это очень хорошо получается.

— Какого черта мой отец перестал тебя ненавидеть и теперь обедает с тобой каждый месяц? — возмущаюсь я, накладывая яичницу в свою тарелку. — После того, как ты обошелся с Марен, ему следовало бы найти кого-то в даркнете, чтобы поставить тебя на место, а не приглашать на обед.

На его челюсти едва заметно напрягается мускул. Я бы даже не заметила этого, если бы не смотрела так внимательно, но что-то в его лице говорит мне, что он не хочет, чтобы я знала, почему мой отец простил его.

— Это было давно, Котенок, — говорит он, взяв себя в руки. — Большинство людей не держат зла более десяти лет. Ты, видимо, исключение.

— Не называй меня Котенком, — шиплю я, когда входят Арно.

Я рада, что они пришли. Мне нужно немного времени, чтобы осознать тот факт, что мой отец — самый преданный и умный человек из всех, кого я знаю, — повел себя так, что я могу счесть его только крайне нелояльным и чертовски глупым. Я не могу поверить, что он обедал с врагом нашей семьи и не сказал ни слова.

— Мне нужен новый сосед по палатке, — говорит Алекс, занимая место рядом со мной и кивая в сторону своей сестры.

— Эта храпит.

— Я не храплю, — возражает Мэдди. — Мама, скажи ему, чтобы он перестал так говорить.

— Алекс, перестань так говорить, — приказывает его мама. — У нее просто аллергия.

— Отлично, — говорит он, передавая мне тарелку с сосисками, — раз это просто аллергия, теперь ты спишь с ней.

— Боже мой, нет, — говорит Стейси с ухмылкой. — Из-за этой аллергии я не смогу спать всю ночь.

Я наливаю себе вторую чашку кофе. Когда Алекс спрашивает, не хочу ли я добавить сахар, я качаю головой.

— Я стараюсь, чтобы это восхождение было полезным для здоровья.

— Ты уверена? — спрашивает Миллер. — Тебе не помешает немного сладкого. И ты почти ничего не съела. Доедай.

Жаль, что на публике он ведет себя так грубо и властно. Теперь никто не поверит, что его смерть была несчастным случаем. Я демонстративно бросаю салфетку в свою тарелку. Он не будет говорить мне «доедай», как будто я маленький ребенок, и наслаждаться моим подчинением.

Вместо этого я вообще не буду есть, просто чтобы показать ему, кто здесь главный.

Это очень по-взрослому.

После завтрака каждый из нас наполняет свои бутылки водой и берет рюкзаки для предстоящего шестичасового восхождения. Какой бы ужасной ни была ситуация со сном, я гарантирую, что могла бы вздремнуть пару часов прямо сейчас, если бы только портеры оставили меня позади.

Увы. Они этого не сделают.

Мы отправляемся в путь через тропический лес, причем Миллер идет прямо передо мной, разговаривая на суахили со своим портером и Джозефом. Меня раздражает, как он их очаровывает. Надеюсь, они не воспринимают его слишком серьезно, потому что он точно заставит их всех влюбиться в него, а потом бросит по смс. Я мысленно представляю, как все эти милые портеры смотрят на свои телефоны, ожидая, что он передумает. Возможно, за этим последует легкая слежка за ним в социальных сетях, как это делала Марен и, возможно, продолжает делать до сих пор.

Роб, мой бывший парень, тоже очаровывал людей. Мы познакомились в тот единственный год, когда оба учились в Университете Вирджинии: я — на первом курсе медицинского факультета, он — на последнем курсе магистратуры. Это был год, когда у меня не должно было быть ни одной свободной минуты, чтобы думать о свиданиях, но я не смогла устоять перед ним. Он был красив, конечно, но больше всего мне нравилась его спокойная сила. Он был дружелюбен со всеми, но в то же время он был тем человеком, на которого можно было положиться, если что-то шло не так. Если бы он был персонажем фильма, он был бы генералом, капитаном — лидером, который вдохновлял бы на подвиги.

Миллер тоже во многом такой. Как странно, что парень, которого я ненавижу, и тот, кого я любила, так сильно похожи.

Первый час подъема я разговариваю со Стейси и Мэдди. Дважды в год Арно отправляются в отпуск всей семьей — обычно куда-нибудь в солнечное и теплое место. Когда они рассказывают о прошлых семейных поездках, я борюсь с приступом зависти. Не из-за самих поездок — я побывала в большинстве мест, которые хотела бы увидеть. Я завидую их сплоченности. Мои родители разошлись, когда я была маленькой, и, хотя они до сих пор ладят друг с другом и нынешний муж моей матери теперь лучший друг моего отца, у нас никогда не было традиционной семейной атмосферы. По большей части, когда моя мама путешествовала, она оставляла нас с отцом, а отец пытался взять нас с собой в поездку и, в итоге, все время работал, пока мы сидели в детском клубе. Одна из вещей, которая с самого начала привлекла меня в Блейке, — это то, как сильно он хотел быть вовлеченным отцом. Конечно, Блейк говорит много такого, что не совсем имеет в виду, но я надеюсь, что это не одно из них.

Стейси рассказывает мне о неудачном круизе, в который они отправились, когда мимо нас проносится Джеральд.

— Меньше болтайте, — говорит он, — и идите чуть быстрее.

— Это неправильно, что я желаю ему, чтобы он упал? — спрашивает Стейси.

Я смеюсь.

— Не так плохо, как то, что я активно планирую это осуществить.

Через несколько часов мы выходим из тропического леса на плато Шира — четкую границу между тропическим лесом и более сухими, бесплодными вересковыми пустошами, где Гидеон объявляет, что мы сделаем перерыв.

Я забираюсь на валун и вытягиваю руки над головой, оглядывая поросшую травой равнину и густые кроны деревьев внизу.

Здесь так много земли, так много зелени. Осознание того, что это всего лишь крошечный кусочек одной страны, окруженный другими странами, поражает меня с новой силой.

Я — муравей, один из миллионов муравьев, и мой вклад будет значить очень мало, если вообще будет. Для меня это облегчение.

Долгое время я считала, что у меня должна быть очень значимая жизнь, что мне нужно носить лучшую одежду, ходить на лучшие вечеринки и занимать лучшие места на Неделе моды, что мне нужно иметь работу, как у моего отца, такую, чтобы все останавливались у нашего столика в Le Cirque, чтобы отдать дань уважения, хотя я ненавижу, когда люди делают это.

Стоя здесь, я почти верю, что все это не имеет значения — получу я лучшее место на Неделе моды или никогда больше не приеду туда, ни для кого не будет иметь значения через сто лет и, вероятно, не имеет значения даже сейчас. Мой отец влиятелен и важен, но, через пятьдесят лет, от него, в лучшем случае, останется лишь сноска. А, если это не имеет значения, кем я решу стать? Потому, что вряд ли я останусь на том пути, которым иду сейчас.

Я сижу на валуне и смеюсь про себя, когда осознаю эти мысли. Неужели я собираюсь расти как личность? Очень надеюсь, что нет. Я не хочу, чтобы мой отец оказался прав, когда говорил о необходимости этой поездки.

— Мы в гребаной Африке, подруга, — говорит Алекс, присаживаясь рядом со мной. — Это дико, понимаешь?

Я улыбаюсь.

— Да. Очень дико. Это поражает.

Глупо так говорить, но Алекс не осудит меня, в основном потому, что он не такой засранец, как Миллер. Но на самом деле это очень круто, что я это делаю. Мне не терпится увидеть ландшафт в ближайшие дни, и я почти представляю, как в конце концов прощу своего отца.

Алекс достает пакет с жевательными червяками и вытряхивает несколько штук мне на колени.

— Я знаю, ты сказала, что не будешь есть сахар, но давай.

— Это был не самый лучший мой план, — отвечаю я, закидывая несколько штук в рот.

Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что нас не подслушивают.

— Итак, кто из вас двоих не хочет заниматься семейным бизнесом? — спрашиваю я, кивая в сторону его сестры.

Он смеется и вздыхает одновременно.

— Ни один из нас. Мэдди только что поступила в магистратуру по социальной работе, а я хочу получить лицензию на продажу недвижимости, и мы спорим по поводу того, кто первым скажет ему, что мы сходим с корабля.

На валуне рядом со мной появляются ноги. Мускулистые, загорелые ноги. Я поднимаю взгляд на хмурое лицо Миллера.

— Ты пьешь достаточно? — Спрашивает он.

— Миллер, мне двадцать восемь, а не двенадцать. Ты беспокоишься обо мне больше, чем моя мать.

— Это довольно низкая планка, — ворчит он в ответ. — Ты, наверное, научилась ползать, потому что она постоянно забывала тебя кормить.

— Это показывает, как много ты знаешь, — отвечаю я. — Я, наверное, научилась ползать, потому что она отказывалась давать мне что-то, кроме обезжиренного молока.

Алекс ждет, пока Миллер отойдет, и только потом поднимает бровь.

— Так вы двое действительно никогда не встречались?

Мой смех в равной степени отражает шок и веселье.

— Что? Нет. Он встречался с моей сестрой.

Он снова смотрит на Миллера.

— Для многих парней это не является неразрешимой проблемой.

— А для меня да, — твердо говорю я. — Особенно когда речь идет о нем.

Только позже, когда мы снова отправились в путь, я вспоминаю, что самым решающим фактором является не то, что Миллер встречался с Марен. А то, что я собираюсь выйти замуж за другого.

Я как бы забыла.

Мой отец сказал бы, что это плохой знак — то, что я надолго забываю о Блейке и не особо нуждаюсь в общении с ним, но у моего отца уже третий брак. Не то чтобы он мог утверждать, что у него есть рецепт успеха. И это не значит, что я не продумала все до конца.

Мне потребовалось время, чтобы начать встречаться после Роба, и еще больше времени ушло на то, чтобы встретить кого-то, с кем я могла бы быть вместе. И я действительно пыталась. Я встречалась с богатыми мужчинами и с бедными. Я встречалась с мужчинами, которые почти не говорили, и с мужчинами, которые не давали мне вставить ни слова. Я встречалась с мужчинами, которые не могли смириться с тем, что я не глупая, и с мужчинами, которые были одержимы идеей доказать мне, что я такая.

Я встречалась с мужчинами, которые берегли себя для брака, и в одном особенно запоминающемся случае я пошла на свидание с парнем, который попросил разрешения воспользоваться моей ванной, а потом вышел оттуда обнаженным… в самом начале свидания.

И, наконец, появился Блейк. Мы ходили на одни и те же вечеринки и знали одних и тех же людей. У него была настоящая работа, и он дождался разумного момента в наших отношениях, чтобы выйти из ванной голым. У него были интересы помимо выпивки и футбола, он бегал марафоны, недавно занялся джиу-джитсу. Он понимал требования моей работы.

Я знаю, что он не идеален. Он не Роб. Но мне не нужен идеал, и я не уверена, что смогу вынести еще одного Роба, потому что сомневаюсь, что переживу его потерю.

Блейк — это своего рода идеальный компромисс.

«Возможно, это единственная область твоей жизни, где ты не должна идти на компромисс, Котенок», — звучит голос отца в моей голове.

— Заткнись, папа, — говорю я вслух.

Если он подружился с Миллером, у него нет права осуждать меня за что бы то ни было.





Вторая половина подъема дается труднее, ведь мы поднялись на две тысячи футов. Джеральд, который идет впереди группы, кричит нам, чтобы мы не отставали, чем вызывает раздраженные взгляды Гидеона и портеров, которые продолжают говорить нам «pole, pole».

У меня болят квадрицепсы. Мне нужно в туалет, но я не хочу привлекать к себе внимание, чтобы Миллер заметил. Лия, идущая позади меня, рассказывает маме Мэдди, что от пастеризованного коровьего молока погибло больше людей, чем от бубонной чумы.

То, что я здесь, уже не кажется крутым. Мне плевать на виды. Я определенно не собираюсь расти как личность и никогда не прощу своего отца.

— Я бы хотел добраться туда до следующей зимы, — кричит Джеральд всем нам.

Надеюсь, Гидеон столкнет его с обрыва. Никто из нас не произносит ни слова.

Еще через несколько часов мы достигаем первого лагеря Шира, где останавливаемся на ночь. Теперь нас окружают вересковые пустоши, а не тропический лес. Здесь сухо и совершенно нет защиты от ветра, мелкая пыль оседает на палатки, сортир и даже Джеральда, который, несмотря на свое нытье по поводу нашей скорости, выглядит подозрительно измотанным.

Я забираюсь в свою покрытую пылью палатку и снимаю грязную верхнюю одежду я, затем промокшую от пота футболку, лифчик и трусики. Я вытираюсь сначала одной из своих драгоценных салфеток, затем полотенцем насухо и натягиваю шерстяной базовый слой, в котором буду спать позже. Уже становится прохладно, так что к заходу солнца мне не захочется снова раздеваться.

Хотя еще светло и скоро ужин, я вытаскиваю спальный мешок и забираюсь в него, наслаждаясь сухостью, теплом и неподвижностью… тем, что я едва ли заметила бы, а тем более оценила, дома.

Мы шли всего шесть часов. Кажется, что я не должна быть так измотанной, как сейчас.

Возможно, это из-за высоты, стресса, дерьмового сна… но что, если это не так? Что, если я не выдержу это восхождение, и Миллеру придется тащить меня на себе всю дорогу обратно с горы?

Как бы я его ни презирала, как бы ни возмущалась тем, что он обращается со мной как с ребенком… какая-то часть меня испытывает некоторое облегчение от того, что он здесь.

Я не знаю портеров. Кто сказал, что они не бросят меня умирать, если я сломаю лодыжку через пять дней после начала подъема? Но хотя я ненавижу Миллера, а он ненавидит меня, я знаю, что он этого не сделает. Нет, он бросит свой рюкзак и, если понадобится, спустится вниз со мной на спине. Возможно, он будет ругать меня всю дорогу, но не остановится, пока я не окажусь в безопасности.

Думаю, из него получился бы отличный муж для Марен. Я из кожи вон лезла, чтобы заставить его уйти, и мне это удалось. Может, я бы и не стала этого делать, если бы знала, насколько хуже будет Марен.

Эти мысли улетучиваются, когда я погружаюсь в один из тех глубоких, внезапных дневных снов, от которых просыпаешься, не понимая, где ты и какой сейчас месяц.

Мне снится Миллер. Он вернулся в наш коттедж в Хэмптоне и принес мне мороженое, просто потому что я его люблю.

— Почему он принес тебе, а не мне? — Спрашивает Марен.

Я настаиваю, что это ничего не значит, но это ложь. Это действительно что-то значит. Это похоже на кольцо с бриллиантом, на букет роз. И я хочу, чтобы это что-то значило, даже если я не должна этого желать.

— Кит, — говорит Миллер. — Кит.

Я распахиваю глаза. Уже смеркается, и Миллер, который, судя по всему, стоит у палатки и зовет меня, предупреждает, что я должна ответить, иначе он войдет.

Какой странный сон. Ничего подобного никогда не происходило.

— Тебе лучше быть одетой, — говорит он.

— Что? — спрашиваю я, как раз в тот момент, когда молния расстегивается и в комнату просовывается его голова, а вместе с ней и куча пыли.

Он хмурится, в его глазах плещутся облегчение и раздражение.

— Господи, — говорит он. — В следующий раз отвечай, когда я буду звать тебя по имени. Ты меня до смерти напугала. Уже ужин, ты все проспала.

Я устала и не особенно голодна. И то, и другое — признаки кислородного голодания, но я слишком измотана, чтобы беспокоиться об этом.

— Я, пожалуй, пропущу его, — бормочу я, переворачиваюсь на другой бок и сворачиваюсь в позу эмбриона, зарываясь лицом в подушку.

Из-под меня вырывают подушку. Моя скула врезается в спальный коврик.

— Эй! — вскрикиваю я.

— Вставай, мать твою, или я ее уничтожу.

У меня отвисает челюсть.

— Ты этого не сделаешь.

Его взгляд совершенно спокойный и определенно не похож на взгляд человека, который блефует.

— Думаешь?

— Пошел ты, Миллер, — рычу я, сбрасывая с себя спальный мешок и натягивая штаны.

— Пошла ты, Кит, — отвечает он, убираясь из палатки, но не возвращая мне подушку. Когда я, спотыкаясь, выхожу наружу, он ждет меня, прищурившись. Он протягивает подушку, и у меня возникает мысль забраться обратно в палатку и заставить его драться со мной за нее. От этой мысли у меня в животе появляется странная энергия, но он точно не уклонится от драки, а сейчас, когда я вышла на воздух, оказывается, что я действительно проголодалась. Я бросаю подушку внутрь и направляюсь к обеденной палатке.

— Ты не можешь просто так отказываться от еды, — говорит он. Он без усилий идет рядом со мной, хотя я шагаю так быстро, как только могу.

— Я знаю, — рычу я. — Просто я плохо спала прошлой ночью.

— Потому что ты поняла, что это была чертовски ужасная идея?

— Потому что я пыталась придумать, как организовать тебе смертельный несчастный случай, и не могла вспомнить, какие местные растения ядовиты, — отвечаю я. Его губы подрагивают. Я борюсь с собственным желанием улыбнуться.

И тут я понимаю, что этот обмен репликами произошел как раз в тот момент, когда мы заходили в палатку, и все шесть пар глаз наблюдали за перепалкой, и последовавшим за ней коротким случайным перемирием, и я чувствую себя так, словно меня на чем-то поймали.

Как будто есть что-то подозрительное в том, что мы с Миллером пришли вместе, с опозданием, почти улыбаясь друг другу. Я краснею и сажусь на ближайшее место, которое не рядом с Джеральдом. Миллер идет за мной и садится напротив.

— Мы должны проверить тебя, — говорит Гидеон, держа в воздухе пульсоксиметр.

— Это для проверки уровня кислорода, — говорит Джеральд. — Это...

— Она знает, что это такое, — рычит Миллер, и наши взгляды снова встречаются.

Он знает гораздо больше о том, чем я занималась последние несколько лет, чем я знаю о нем. И мне интересно, что еще ему известно.

Очень надеюсь, что не все.





Глава 6




Кит



ДЕНЬ 3: ШИРА-1 — ШИРА-2

11 500 футов — 12 800 футов



Еще темно, когда Джозеф будит меня своим деликатным утренним приветствием. Я открываю глаза и полсекунды просто смотрю в потолок палатки, погруженная в тоску.

После тяжелого сна вчера днем я никак не могла уснуть. Было уже почти два часа ночи, когда я, наконец, отыскала свою заначку снотворного, которую захватила с собой, но четырех часов сна оказалось явно недостаточно.

Несмотря на сильный холод, я заставляю себя снять базовый слой внутри теплого спального мешка, поскольку с наступлением дня мне станет жарко. Я натягиваю походные штаны и футболку, и перед тем как выйти из палатки, хватаю куртку.

— На тебе недостаточно одежды, — ворчит Миллер, шагая рядом со мной. — У нас сейчас восхождение, а потом мы совершаем акклиматизационный дневной переход. Тебе понадобится базовый слой.

Я закатываю глаза. Сейчас шесть часов гребаного утра, а он уже командует мной.

— Когда мне понадобится мужчина, чтобы прокомментировать мой выбор одежды, я отправлюсь в путешествие во времени на восемнадцать сотен лет назад, когда это было социально приемлемым поведением.

— Пока ты будешь путешествовать во времени, можешь заодно вернуться к началу этого похода и сообщить Алексу, что у тебя есть парень, — добавляет Миллер. — Хотя, может, тебе просто нравится внимание.

У меня отвисает челюсть. И снова слишком много всего хочется сказать.

Во-первых, откуда он вообще знает, что у меня есть парень?

Во-вторых, мне не нравится внимание, и как он посмел предположить это?

В-третьих, такое впечатление, что он ревнует?

— Он просто дружелюбен, ты, извращенец, — отвечаю я. — Уверена, для тебя это чуждое понятие.

— Вытащи голову из задницы, Кит, — отвечает он, когда мы уже подходим к палатке. — Это — не дружелюбие.

Там снова яйца, кофе, жареный хлеб и сосиски. У меня снова нет аппетита, поэтому я пью только кофе, игнорируя Миллера, когда он шипит на меня, чтобы я поела.

После завтрака мы отправляемся в путь, пересекая плато Шира, которое является относительно ровным. Если не считать вершин вдали, единственной растительностью здесь являются кустарники и эти странные, изогнутые деревья, верхушки которых похожи на стокилограммовые сосновые шишки. Тем не менее, я все равно умудряюсь несколько раз споткнуться.

Мэдди идет рядом со мной, объясняя, как сильно она не хотела ехать сюда.

— Зимой мы обычно ездим на Карибы, — ворчит она. — Я бы хотела, чтобы мы на этом и остановились.

Я бы тоже этого хотела. Пока она не испытывает особых проблем с высотой, и сегодня утром уровень кислорода у нее был в норме, но во время сегодняшнего акклиматизационного перехода мы поднимемся на тринадцать тысяч футов, а завтрашний переход поднимет нас на пятнадцать тысяч футов. Если у нее случится припадок, когда мы будем подниматься на стену Барранко на пятый день, она может упасть и разбиться насмерть прежде, чем кто-нибудь поймет, что произошло.

Ты не чертов доктор, Кит. Держи свои опасения при себе.

— Куда тебе нравится ездить? — спрашиваю я.

— В прошлом году мы были на Ангилье, — говорит она. — Это было потрясающе. А ты была там?

Я киваю.

— Да. Вообще-то, я была там прошлой весной.

Я ездила с Блейком. Это была не самая ужасная поездка, но и не самая любимая. Он смеялся над глупым дерьмом в своем телефоне — собаками, сбивающими младенцев, или людьми, обливающими холодной водой спящих братьев и сестер и постоянно требовал, чтобы я отложила книгу, чтобы посмотреть.

В конце концов, я сказала ему, что у меня разболелась голова, только чтобы вернуться в комнату и спокойно почитать, и какая-то часть меня подумала — а стоит ли мне это делать? Должна ли я быть с человеком, который настолько отличается от меня?

Но, уже видела, как моя мама и Марен безумно влюблялись. Год за годом я наблюдала, как они, вальсируя, входили в дом после первого, второго или третьего свидания с кем-то, кто был, по их мнению, идеальным. Мужчины были бесконечно обаятельны, любили Матисса или случайно присутствовали на той же вечеринке за десять лет до этого в каком-то далеком месте, и все это казалось таким предначертанным судьбой, как в кино.

А потом я наблюдала, как все эти отношения рушатся, потому что они не настоящие, все эти кажущиеся родственные души. То, что вы были на одной вечеринке с кем-то двадцать лет назад, ничего не значит. Многие любят Матисса. И многие мужчины скажут, что любят Матисса или вашу любимую группу, место, фильм или занятие. Они скажут все, что угодно, а через пару месяцев вы узнаете, что на самом деле он путает Матисса с Моне, что он знает только одну песню вашей любимой группы, что он считает ваш любимый город переоцененным.

Если вы романтик, как моя мама, Марен и даже мой отец, когда он охвачен страстью, как правило, к кому-то, кого он перестает хотеть через шесть месяцев, вы можете убедить себя в чем угодно.

Так почему бы просто не выбрать парня, которого ты все еще можешь терпеть шесть месяцев или год спустя, когда все иллюзии уже развеялись? Зачем требовать, чтобы он любил Матисса, любил читать или кататься на велосипеде? В конце концов, он все равно не будет заниматься с тобой ничем из этого дерьма.

Мы с Блейком ладим. Мы согласны в том, что имеет значение. Но мне не нужно, чтобы он помнил о моем дне рождения, и это хорошо, потому что, скорее всего, он не помнит. Мне не нужно, чтобы он считал меня идеальной, потому что в конце концов он заметит какой-нибудь изъян.

Марен и моя мама тонут в слезах каждый раз, когда отношения разваливаются. Я утонула заранее, так что, по крайней мере, это не будет шоком.

Джеральд указывает на дорогу, когда мы переходим ее.

— Это для медицинской эвакуации, — говорит он, глядя на меня. — Просто чтобы ты знала, по какой дороге будешь возвращаться.

— Надеюсь, карма его настигнет, — говорит Мэдди.

— Я готова помочь карме, если хочешь, — отвечаю я, как социопат, которым я и являюсь.

Мы достигаем Ширы-2 около полудня. Здесь все окутано туманом и не так ветрено, чем в лагере Шира-1, поэтому пыли нет. Из палатки повара доносится запах чего-то вкусного, и мне уже все равно, что мне подадут. Я ошибалась, когда утверждала, что готова голодать неделю, лишь бы Миллер не застукал меня выходящей из туалета.

Я начинаю подозревать, что наговорила много лишнего просто потому, что могла позволить себе такую роскошь.

Нам подают шашлыки и рагу, от которого я бы вежливо отказалась, будь у меня выбор. Мой спортивный бюстгальтер и футболка — влажные от пота — прилипли к телу, как мокрые, холодные тряпки.

Еще одна вещь, которую я хотела бы взять назад — то, как я нагрубила Миллеру, что не нуждаюсь в его мнении. Ведь теперь я не смогу переодеться, не доказав его правоту.

— В два часа, — объявляет Гидеон, вставая во главе стола, — мы поднимемся наверх, чтобы акклиматизироваться. А потом вернемся спать сюда.

Подниматься высоко, спать низко. Эта концепция казалась мне гораздо более приемлемой, когда я смотрела ролики на YouTube. Теперь, когда я здесь, я должна сказать, что не являюсь ее поклонницей.

Я залезаю в палатку и, лишаясь последних остатков гордости, снимаю мокрую одежду и надеваю базовый слой. Я уже крепко сплю, когда через час портеры зовут нас на дополнительный подъем. Я бы отдала почти все, чтобы не идти, но это только усложнит завтрашний день в разреженном воздухе. И не факт, что Миллер позволит мне это сделать.

Я натягиваю одежду и выхожу, чтобы присоединиться к группе.

— А вот и вечно отстающая любительница поспать, — объявляет Джеральд, когда я приближаюсь. — Если мы попадем под дождь, это будет на твоей совести.

— Ты сам пришел сюда всего тридцать секунд назад, Джеральд, — говорит Алекс.

— Однако я двигаюсь гораздо быстрее, чем она, — отвечает Джеральд, поворачиваясь ко мне. — Я имею в виду, я слышал, как вы с Миллером разговаривали в автобусе. Ты вообще тренировалась? Потому что это нечестно по отношению к остальным, если ты не готова.

Я открываю рот, собираясь сказать ему, чтобы он отвалил, когда Миллер подходит ко мне вплотную.

— Она на четверть века моложе тебя, — рычит он, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Это тонко, но невозможно не заметить безмолвную демонстрацию силы, которая говорит — либо ты остановишься, либо я заставлю тебя остановиться. — Это все, что ей нужно в качестве подготовки.

Конечно, это отчасти его вина, что Джеральд теперь наезжает на меня по этому поводу, ведь именно он публично указал на мои слабости. Но он, также, защитил меня и сделал это гораздо менее разрушительным способом, чем это сделала бы я.

Я начинаю понимать, почему отец простил Миллера. Его нелепое обаяние действует даже на меня.

Мы начинаем подъем, валун за валуном, и туман становится таким густым, что кажется, будто идешь под мелким дождем. Мы продолжаем идти, пока наконец не выходим на плоское каменное плато. Внизу палатки выглядят упорядоченными и яркими, в то время как вблизи они кажутся хаотичными и беспорядочными.

Все как в жизни: издалека — чистота, а вблизи — беспорядок и несовершенство.

Интересно, не потому ли Марен идеализирует то лето, когда она встречалась с Миллером, потому что оно видится издалека. Потому что она забыла всю ту неуверенность, которую испытывала, все те моменты, когда удивлялась, почему он не звонит, и переживала, что она не нравится ему так же сильно, как он ей. Я помню это, но гарантирую, что она нет.

— Я начинаю задумываться, что мы вообще увидим, когда доберемся до вершины, — говорит Стейси, шагая рядом со мной. Это постоянная тема для разговоров — какая будет погода, когда мы поднимемся на вершину, потому что наш поход длится уже два с половиной дня и мы еще ни разу не видели Килиманджаро. Мы прикладываем слишком много усилий для того, что полностью зависит от случая.

Я улыбаюсь.

— Наверное, я должна сказать, что главное — процесс, а не результат, или что-то в этом роде, да?

— Ну, честно говоря, это отчасти правда. Теперь, когда Алекс не живет с нами, а Мэдди уехала в колледж… провести с ними целую неделю, — большая редкость. — Конечно, — она оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что нас не подслушивают, — между одержимостью Алекса тобой и влюбленностью Мэдди в твоего друга, я не уверена, что и здесь нам удастся привлечь их внимание.

Полагаю, это означает, что Миллер был прав. И явная влюбленность Мэдди тоже не вызывает у меня восторга. Словно небольшой укол раздражения в центре моей груди. У меня возникает искушение предупредить ее о Миллере, но я не знаю, зачем. Да, он бросил мою сестру, но это было десять лет назад. Треть его жизни. Я сильно изменилась с тех пор, так что, думаю, и он мог стать другим.

Так что, если мне не нужно предостерегать Мэдди, то какого черта я все еще хочу это сделать?

На обратном пути начинается дождь. Мы все быстро открываем сумки и достаем куртки, прежде чем продолжить путь по скользкой грязи. То, что и так не было веселым, теперь стало чертовски неприятным: наши рюкзаки промокли насквозь, воздух невероятно разреженный и нам приходится каждые две секунды протирать глаза, только чтобы видеть, куда идти.

Естественно, Джеральд свирепо смотрит на меня, как будто мое тридцатисекундное промедление стало причиной всего этого.

Портеры все еще предупреждают нас, чтобы мы шли «pole, pole» во время скользкого спуска по грязи, и я одержима идеей не быть сегодня последней. Я отказываюсь дать Джеральду больше поводов и…

Мои ноги скользят. Я отчаянно дергаюсь, пытаясь остановить падение, но ухватиться не за что, и я тяжело приземляюсь на спину. Какое-то время я лежу, слишком ошеломленная, чтобы чувствовать смущение, в голове пульсирует боль.

— Ауч, — шепчу я. Затем: — Боже мой.

Мои волосы. Мои чертовы волосы. Душа не будет еще пять дней, а подо мной грязь. Я буду покрыта грязью до конца путешествия.

Миллер опускается на колени рядом со мной, не обращая внимания на то, что тоже пачкается в грязи.

— Ты в порядке? — сурово спрашивает он, нахмурив брови. Он производит впечатление человека, который сильно волнуется.

Я приподнимаю бровь.

— Не притворяйся, что тебе не все равно.

Он улыбается.

— Может, мне все равно. Может, я надеялся, что наконец-то смогу сказать, что предупреждал тебя.

Я тихонько смеюсь.

— Тогда вперед.

— Я планирую повторить это еще раз, как только буду уверен, что с тобой все в порядке, — говорит он. — Но это было неприятное падение. Ты можешь стоять?

Я киваю и сажусь. Я уже собираюсь протянуть руку, чтобы оценить ущерб, нанесенный моим волосам, когда он останавливает меня.

— Оставь это, — мягко говорит он. — В лагере есть горячая вода. Ты сможешь вымыть их там.

Для человека, который не разговаривал со мной более десяти лет и не знает обо мне ничего, он, кажется, догадывается, о чем я думаю, слишком часто.

Миллер хватает меня за руки и без усилий поднимает как раз в тот момент, когда Джеральд стремительно поднимается к нам.

— Ну, это шокирует, — начинает Джеральд. — Посмотрите, кто снова нас задерживает.

Миллер оборачивается к нему и делает один угрожающий шаг вперед.

— Джеральд, спускайся вниз и держи свой поганый рот на замке.

— Ты не можешь мне угрожать, — говорит Джеральд.

— Я только что это сделал, — отвечает Миллер, — и уверяю тебя, я могу это подтвердить.

После минуты напряженного молчания Джеральд уходит, а Адам хлопает Миллера по спине.

— Я надеялся, что ты его ударишь, но это тоже сработало.

Миллер смотрит на меня. На его лице видна неловкость, как будто он думает, что зашел слишком далеко.

Наверное, так оно и есть. Но я не понимаю, почему.





Глава 7




Миллер



Три дня непрерывного разочарования и недовольства.

Три дня подряд я беспокоился о ней, об уровне ее физической подготовки или о том, как Алекс продолжает заигрывать с ней, понимая, что у нас впереди еще пять таких дней.

Вот почему это случилось, вот почему я потерял самообладание. Не то, чтобы Джеральд этого не заслуживал, он вел себя с ней как придурок с тех пор, как она в первый же день поставила его на место, но, обычно, я не теряю контроль так, как сейчас.

Я могу придумать и другие оправдания: что мы все устали, что высота действует на меня, но не уверен, что это достаточная причина. Под всем этим кроется что-то еще, о чем я не хочу думать, поэтому я просто продолжаю идти к лагерю, держась рядом с ней на случай, если она снова оступится.

Это действительно было тяжелое падение. Я молю Бога, чтобы все обошлось.

К тому времени, когда мы добираемся до лагеря Шира-2, дождь утихает. Все направляются к своим палаткам, отчаянно желая избавиться от мокрой одежды и прилечь, кроме Кит, она направляется к большому кувшину с горячей водой, который они ставят возле каждой ванной комнаты, как я и предполагал. Я с трудом сдерживаю улыбку.

Эти девушки Фишер всегда были чертовски щепетильны в отношении своих волос.

Я иду за ней к кувшину, пока портеры суетятся вокруг нас, готовясь к ужину.

— Я помогу, малышка, — говорю я и забираю у нее из рук бутылку, наполняя ее горячей водой. — Сними капюшон и откинь голову назад.

Поразительно, но она без споров делает то, что ей говорят. Я поливаю водой ее волосы, смывая пальцами грязь, затем снова наполняю бутылку и стянув резинку с ее волос, надеваю ее на запястье для сохранности. На этот раз я лью воду медленнее, проводя рукой по коже головы, проверяя, нет ли…

— У тебя шишка.

Она напрягается.

— Думаю, ничего страшного.

Еще одна причина для беспокойства. Еще один повод лежать в палатке без сна и размышлять.

Я продолжаю лить воду. Понятно, почему она так беспокоится о своих волосах. На ощупь они как шелк между моими пальцами, золотистые даже насквозь промокшие, и их очень много. Я никогда в жизни не видел более красивых волос, но в этом нет ничего удивительного — у некоторых девушек была одна выдающаяся черта, одно потрясающее качество, но Кит обладала всеми. Самые прекрасные волосы, самые красивые губы, самые голубые глаза, самый приятный смех, самые остроумные реплики. Ее мать и Марен славились своей внешностью, но каким-то образом бледнели на ее фоне, когда Кит входила в комнату.

— Думаю, я справился, — говорю я, протягивая ей бутылку с водой. — Алекс с минуты на минуту снова начнет пускать по тебе слюни.

Она поднимает бровь. Она хочет сказать, что я ревную? Это было бы справедливо. Так и есть.

— Возможно, для тебя это окажется шоком, Миллер, но на самом деле, я не претендую на чьего-то двадцатичетырехлетнего сына.

Тогда зачем ты его поощряешь? Почему смеешься над его глупыми шутками, ешь его мармеладных мишек и позволяешь ему сидеть рядом во время еды?

Я сжимаю челюсти до хруста, пытаясь ничего не сказать. На самом деле, она не поощряет его. Она просто ведет себя как обычно, не обращая внимания на то, что она — самый блестящий объект, ослепляющий всех, кто проходит мимо. Она думает, что ее резкие слова отпугивают людей, но я знаю, как они действуют на самом деле, я сам был их жертвой, и все, что они представляют собой, это что-то зазубренное, за что ты цепляешься и остаешься висеть, как добыча, пока она продолжает тебя ослеплять.

А может, все дело в том, что я видел ее в кругу семьи, видел, как глубоко она заботится о них, как хорошо относится ко всем, поэтому я знаю, что это притворство. Роль, которую она взяла на себя, чтобы обеспечить их безопасность.

— Тогда, возможно, тебе стоит сообщить ему об этом, — отвечаю я.

Она вздыхает.

— Слушай, я сделаю это, но это должно произойти естественно. Я не могу просто крикнуть посреди ужина — «у меня есть парень».

— Мне кажется, люди обычно скучают по своей второй половинке или имеют достаточно общего, чтобы упомянуть пару раз.

Она хмурится.

— Я просто закрытый человек.

Но она выглядит расстроенной, когда уходит. Учитывая, как часто ее отец упоминает, что по его мнению, Кит не любит своего парня, я, возможно, задел ее за живое.

Надеюсь, что так и есть.

Полтора часа спустя, когда мы входим в столовую палатку, волосы Кит все еще влажные. Жаль, что она не надела шапку — уже холодно, а ночью станет еще хуже.

У нас проверяют уровень кислорода.

— Мой снова самый лучший, — объявляет Джеральд, когда мы заканчиваем.

— Ты поднимался сюда всего два месяца назад, — устало напоминает ему Гидеон. — Ты еще не отвык.

— И вообще, вчера у всех было девяносто четыре или девяносто пять процентов, и до сих пор так и держится, — добавляет Кит, — а ты потерял два процента. Не слишком впечатляюще.

Джеральд раздражается, и Алекс перехватывает инициативу, рассказывая какую-то глупую историю о своих спортивных достижениях, которая, вероятно, даже не соответствует действительности. Он ищет внимания Кит, а она слишком занята тем, что выбирает что-то из сегодняшнего рагу, чтобы заметить это.

— Почему твой парень не пошел с тобой? — Перебиваю я, и она, нахмурив брови, поднимает голову, как будто не понимает вопроса.

— Блейк? — спрашивает она.

— У тебя больше одного парня?

Она качает головой, словно пытаясь прояснить ее.

— Нет, но... с чего бы ему... — Она останавливается. — Я приняла решение в последний момент. Он не смог так быстро договориться на работе.

— Я не знала, что у тебя есть парень, — говорит Стейси немного разочарованно. Алекс, вероятно, будет плакать, пока не заснет. — Вы недавно встречаетесь?

Кит опускает глаза, на ее щеках появляется румянец.

— Нет, совсем нет. Мы, вообще-то, собираемся обручиться этой весной.

У меня в животе образуется странная пустота.

— Ты помолвлена, — повторяю я.

Она смеется.

— Думаю, мой папа не все тебе рассказал. Моя мама планировала свадьбу с самого начала нашего знакомства.

Конечно, до этой недели я не разговаривал с Кит десять лет, но я точно знаю, что она не влюблена в Блейка Холла. Мы уже третий день в пути, а она ни разу не упомянула о нем.

Я также знаю, что она не может быть влюблена в Блейка Холла, потому что он не заслуживает того, чтобы она была в него влюблена.

Снаружи группа на мгновение замирает, наблюдая за закатом. Мы все еще не видим Кили, но облака, плывущие к Меру, второй по высоте горе Танзании, похожи на океан, и каждый хочет сфотографироваться. Я тайком делаю фотографию Кит, чтобы поделиться с ее отцом, если я когда-нибудь прощу его за то, что он вообще отправил ее сюда, что маловероятно.

В палатке я забираюсь в спальный мешок и продолжаю волноваться. Я хотел предупредить ее о том, что нельзя спать с мокрыми волосами, и спросить о шишке на голове, но не стал. Она думает, что я все еще отношусь к ней как к ребенку, когда забочусь о ней, но дело совсем не в этом. Я не знаю, в чем, но не в этом.

Отпусти ситуацию. Я говорил себе это миллион раз с тех пор, как началось это восхождение. До сих пор это не помогло мне справиться с беспокойством, так что я не знаю, почему я все еще продолжаю.

Я смотрю пару серий, а потом закрываю глаза, но сон не приходит. Потому что с ней может случиться все, что угодно. Она может упасть сильнее, чем сегодня, у нее может начаться высотная болезнь. Сегодня самая холодная ночь с начала нашего путешествия и в моей палатке уже образовался лед. Я должен был сказать ей, чтобы она надела шапку, даже если бы это вызвало у неё раздражение.

Я лежу без сна целый час, прислушиваясь к звукам снаружи и гадая, не принадлежат ли шаги, которые я слышу, кому-то, кто крадется в ее палатку. Она — невероятно привлекательная женщина, спит одна и ее некому защитить. Все, что ей нужно сделать, это поправить хвостик и, по крайней мере, двое мужчин из этой экспедиции посмотрят на нее, как на шоу, за которое они заплатили хорошие деньги.

Мне нравятся портеры, да и остальные парни, кроме Джеральда, тоже, но я не доверяю никому из них, когда дело касается ее.

Я не могу вынести еще четыре ночи этого дерьма.

Правда, не могу.





Глава 8




Кит



ДЕНЬ 4: ШИРА-2 — БАРРАНКО

12 800 футов — 13 600 футов



Я лежу без сна и думаю о разговоре с Марен, который состоялся незадолго до моего отъезда. Харви был в командировке, и она сказала, что испытывает от этого облегчение.

— По крайней мере, теперь мне не придется притворяться, что в постели со мной другой мужчина, — сказала она.

Меня это удивило. Но больше ее удивило то, что я этого не делаю.

— Значит, когда ты с Блейком, это всегда он? — спросила она. — Ты никогда не представляешь на его месте кого-то другого?

Я неуверенно моргнула.

— Ладно, да. Но это не какой-то реальный парень. Он, знаешь ли, безликий.

— Безликий? — задохнулась она.

Безликий — моя абсолютная фантазия, казавшаяся такой безобидной, пока она не задала этот вопрос. Внезапно, у меня в груди возникло ощущение дискомфорта, как будто это было что-то плохое. Или, возможно, что-то, что мне просто не следовало обсуждать с ней.

Я намеренно отвечала расплывчато. Я рассказала ей, что все происходило в домике на пляже, не упоминая никаких пикантных подробностей: как я сидела на кухонной стойке и спорила с кем-то, как он пересек комнату и встал у меня между ног.

Он не спрашивал разрешения, кажется, я ему даже не нравилась, но когда он сорвал с меня бикини, на самом деле я поняла, что я ему нравилась.

Марен сказала, что ее любимая фантазия тоже происходила в домике на пляже, но это, наверное, потому, что это было последнее место, где она видела Миллера.

А у нее всегда все связано с Миллером.

И я ее понимаю.





Вокруг кромешная тьма — середина ночи, — когда я просыпаюсь от звука расстегиваемой молнии на моей палатке. Черт. Черт, черт, черт. Сердце колотится. Я открываю рот, чтобы закричать, но ничего не выходит.

Налобный фонарь злоумышленника светит на меня, когда внутрь забрасывают рюкзак.

— Подвинься, Фишер, — ворчит Миллер, втискиваясь рядом со мной и бросая на землю спальный мешок.

— Какого хрена ты делаешь? — возмущаюсь я.

— Моя палатка рухнула, — говорит он, раздраженный вопросом. — Думаю, это из-за веса льда. Подвинься, мать твою.

Он бросает на меня спальный мешок и подушку и начинает застегивать молнию.

— Что?

— Не знаю, как тебе объяснить, — отвечает он. — У нас у всех в палатках лед, и по какой-то причине, моя рухнула под его тяжестью.

Я поднимаю глаза... действительно, с потолка моей палатки свисает лед. Но это не значит, что он будет спать в моей.

— Иди в другое место. Спи с портерами.

Выражение его лица определенно угрюмое, под глазами круги.

— У тебя действительно сложилось впечатление, что портеры спят в роскошных многоместных палатках, где есть место для еще одного человека? Подвинься, или я просто лягу на тебя сверху.

— Да, держу пари, тебе бы это понравилось, — ворчу я, медленно, неохотно признавая, что я, вероятно, единственный человек в этом походе, у которого в палатке есть место для еще одного человека, и, что если Миллер обратится к портерам, они отдадут ему свою палатку и будут спать на улице, потому что это именно такой тур — в котором клиенту лучше не предъявлять ни единой жалобы, иначе кто-то останется без работы.

Я немного отодвигаюсь, чтобы показать, насколько не рада в этом участвовать. Вот только мы оказываемся практически друг на друге, когда он устраивается. Черт. Я стараюсь прижаться к краю палатки.

— Не думаю, что ты учел вероятность того, что тебя могут зарезать во сне, если я буду твоим компаньоном по палатке.

— Если судить по твоим действиям в походе за прошедшие дни, не думаю, что ты достаточно скоординирована, чтобы зарезать меня до смерти.

Он такой раздражающий. Не знаю, почему мне хочется смеяться.

— Если ты храпишь, я тебя выгоню.

— Я определенно буду храпеть, и я хочу посмотреть, как ты умудришься выгнать меня, если я вешу в два раза больше.

Не знаю, почему меня так странно задевает тот факт, что он вдвое больше меня. Он, по сути, произнес это как угрозу, но вызвал у меня все самые худшие чувства. У меня что-то приятно сжалось в животе и у основания позвоночника. Я зажмуриваю глаза, надеясь, что смогу забыть об этом.

В мои планы не входил такой уровень близости с ним во время восхождения Килиманджаро.

— Теперь я не усну до конца ночи, — ворчу я.

— Прими снотворное. Я знаю, что ты взяла с собой.

Я смотрю на часы.

— Уже слишком поздно для этого. Я буду завтра сонной.

— Тогда поздравляю, ты уже выспалась, а я нет, так что заткнись нахрен.

Через несколько секунд его дыхание становится ровным, а через несколько минут переходит в легкий храп. Не могу поверить, что последнее слово осталось за ним. Не могу поверить, что он только что сказал мне заткнуться, после того как вломился в мою палатку, что, я уверена, является уголовным преступлением.

Больше всего я жалею, что последнее слово осталось не за мной.

— Сам заткнись, — тихо говорю я.

Я рада, что он не проснулся. Это было не самая лучшая моя реплика.





Когда я открываю глаза, первое, что я вижу, — это спящее лицо Миллера. В ранних лучах рассвета он не выглядит таким уж злым. Он выглядит… суровым, но добрым. Тень от длинных ресниц падает на высокие скулы, а трехдневная щетина окружает его мягкие губы.

Конечно, Марен влюбилась в тебя.

Слова пролетают у меня в голове прежде, чем я успеваю их удержать, и я резко сажусь.

— Проснись и пой, извращенец. И убирайся нахрен из моей палатки.

— Вот и мой маленький лучик солнца, — отвечает он. — Ты так же очаровательна в шесть утра, как и при свечах. Теперь я понимаю, почему твой отец решил свести нас, отправив тебя в это восхождение.

Я издаю звук, сочетающий в себе фырканье, смех и вздох.

— Ты думаешь, мой отец послал меня сюда, чтобы свести нас? Ты спал с моей сестрой.

— Это было целую жизнь назад. Я этого не помню, так что сомневаюсь, что и она помнит.

— Я тоже сомневаюсь, что она помнит, хотя это не имеет никакого отношения к прошедшему времени. И мой отец не мог этого хотеть. Он также не мог знать твой точный маршрут, и, что еще важнее, я на пороге помолвки.

— Твой отец ненавидит Блейка.

Мне до сих пор кажется странным, что он и мой отец — друзья. И еще более странно, что они обсуждали меня.

— Мой отец ненавидит всех. Включая тебя, скорее всего… просто он еще этого не понял. И если бы он попытался свести меня с кем-то, ты был бы последним, кого он выбрал.

Он поворачивается ко мне.

— Точно есть намного хуже.

— Я не уверена, что это правда.

Он приподнимается, подперев голову рукой.

— Серийный убийца?

— Некоторые серийные убийцы на самом деле живут счастливой семейной жизнью и совершают серийные убийства на стороне.

Он усмехается.

— Отлично. Тогда те, кто придумывают каламбуры со словом «серийный», например, называют себя убийцами хлопьев6, поедая при этом миску хлопьев.

Мои губы дергаются.

— Вот теперь ты ведешь себя нелепо. Очевидно, что такой человек еще хуже.

— Ну что ж, прогресс налицо, — говорит он, протягивая руку, чтобы подергать меня за хвост. — Мы нашли один тип людей, который хуже меня.

Фу. Ненавижу, какой он обаятельный. Ненавижу, как легко он завоевывает мое расположение.

— Круто, а теперь убирайся нахрен из моей палатки.

— Я думаю, ты имеешь в виду — убирайся на хрен из нашей палатки, Котенок, — поправляет он.

— Нет, я совершенно точно не имела в виду нашу палатку, потому что она не наша. Я должна одеться, а ты должен пойти и сказать им, чтобы они починили твою палатку.

— Ты уже надела свой базовый слой, — говорит он. — Ты переживешь, если я буду здесь, пока ты натягиваешь штаны и куртку. И я не думаю, что палатку можно починить. Одна из стоек сломалась.

— Тогда они могут найти тебе запасную, — отвечаю я.

Он садится и начинает доставать вещи из своей сумки. С неохотой я признаю, что он не собирается уходить в ближайшее время, так что мне нужно двигаться дальше и натянуть оставшуюся одежду. Я замерзаю, как только мое тело оказывается на воздухе.

— Ты же видела, сколько хлама им приходится таскать? — спрашивает Миллер, натягивая толстовку. — Ты правда думаешь, что они взяли с собой дополнительную палатку на всякий случай? По сути, им пришлось бы нанять еще одного человека, чтобы нести ее.

— Тогда они могут вернуться вниз и принести ее, — возражаю я.

Его губы кривятся, как у снисходительного родителя, который вот-вот поставит точку — возможно, потому, что я веду себя как избалованная маленькая принцесса, которой наплевать на то, как мои требования отразятся на других.

— Кит, я бы хотел, чтобы ты немного подумала, прежде чем настаивать на своем.

Ненавижу, когда он прав. Если я буду настаивать, то один из этих парней действительно проделает путь в двадцать четыре километра до ворот, а затем проделает путь в тридцать четыре километра до следующего лагеря.

— Это все еще моя палатка, — бормочу я, засовывая ноги в ботинки и хватая зубную щетку.

— Конечно, Котенок, — говорит он со смехом.

Я расстегиваю молнию на палатке.

— У меня определенно достаточно хорошая координация, чтобы зарезать тебя, — добавляю я, вылезая наружу. — И не называй меня Котенком.





Сегодня мы поднимемся на Лавовую башню, на высоту пятнадцать тысяч футов, чтобы акклиматизироваться, прежде чем спуститься и заночевать на более низкой высоте. По словам Джеральда, это день, когда нам всем будет сложно. Он объявляет об этом за завтраком, как будто главным событием восхождения будут не виды или трудности, а наблюдение за тем, как один из нас рухнет от отека легких.

За завтраком я насильно запихиваю в себя несколько яиц и наблюдаю за тем, как всем проверяют кислород. У Мэдди по-прежнему девяносто шесть. Это немного успокаивает мое волнение, хотя на самом деле это ничего не говорит о том, как она поведет себя в дальнейшем.

Вскоре после этого мы отправляемся в путь. Впервые с тех пор, как мы стартовали от Ворот Лемошо, выглянуло солнце. Или, точнее, впервые с начала пути мы оказались над облаками и деревьями, которые скрывали нас в тени. Когда я проснулась, мне было холодно, но вскоре я вспотела, поднимаясь шаг за шагом.

Мы перешли в альпийскую пустынную зону, где растительность почти отсутствует. Вместо нее — валуны и странные мелкие камни, сложенные один на другой. Хвостик Мэдди весело раскачивается у меня перед глазами, когда кто-то говорит, что это, скорее всего, мемориалы или места захоронений. Я подавляю очередной нервный всплеск напряжения.

Сегодня Миллер — моя тень. Когда набегают тучи и я начинаю замерзать, он протягивает мне немного своего шоколада, и это почему-то помогает. Когда мы пересекаем скользкие участки, образовавшиеся из-за дождя, он оказывается рядом со мной, чтобы убедиться, что я не упаду.

Меня раздражает, что мне это нравится, что меня это трогает, что я не могу продолжать злиться на него, хотя мне очень хочется. Меня раздражает, что я забываю, почему должна его недолюбливать, и что мне кажется, что это я несправедлива к нему, и, возможно, так было всегда.

Когда он впервые пришел к нам домой, в своих хаки, пуловере Vineyard Vines и с улыбкой и ямочками на щеках, я возненавидела его, сама не понимая, за что.

Я была невыносимо груба с ним каждый раз, когда мы оказывались в одном и том же месте, а он только ухмылялся. В конце концов, он начал в свою очередь грубить мне, побуждая меня сказать что-нибудь похуже, и улыбался еще шире, когда я это делала, как будто ценил эту мою черту.

Никто никогда не ценил ее.

Он спросил меня, куда я хочу пойти учиться, и я ответила:

— Наверное, туда, где мой дедушка не построил библиотеку.

— Это должно быть довольно легко, поскольку твои дедушки были чертовски бедны, — ответил он.

Он спросил, какой мой любимый предмет.

— Более приятные мужчины, с которыми моя сестра могла бы встречаться, — сказала я.

— Я просто рад, что это не математика или естественные науки, — ответил он, прекрасно зная, что это мои любимые предметы. — Женщинам не место в этих областях.

Он подначивал меня, и я ненавидела это. Нет, на самом деле я ненавидела то, как сильно мне это нравилось, до того дня, когда я зашла слишком далеко. Когда он дразнил меня насчет мороженого, и мы заговорили о том, что друг Марен пристает ко мне, он вдруг он вышел из комнаты, вышел из дома, сказал Марен, что ему нужно вернуться в город по причинам, которые были явно надуманными, и расстался с ней по смс тем же вечером.

Моя мать требовала рассказать, что я натворила, а сестра плакала, пока не заснула. Я настаивала на том, что не сказал ни слова, но, конечно же, это было не так. Это казалось ничем не хуже, чем миллион вещей, которые я говорила раньше, и все же какая-то часть меня задавалась вопросом, была ли в этом моя вина, не зашла ли я каким-то образом слишком далеко.

Прошло десятилетие, но я наконец-то могу признаться себе — одна из причин, по которой я так долго ненавидела Миллера, не в том, что он расстался с моей сестрой. А в том, что я чувствовал вину за свою возможную роль в этом.

Я пошатываюсь, когда ставлю ногу на камень посреди ручья. Его рука устремляется к моей пояснице.

Боже, он подошел бы Марен гораздо больше, чем Харви.

Он бы поощрял ее занятия живописью. Он был бы таким мужем, который хвастался бы своей блестящей, талантливой женой, который искал бы потрясающие каникулы для художников в Италии только для того, чтобы сделать ее счастливой. На годовщину свадьбы он отвез бы ее в Уффици или Лувр, а не просто подарил случайное ожерелье, которое он даже не выбирал сам. Он заботился бы о ней настолько, чтобы помнить о ее любимых цветах или о том, что от индийской еды у нее изжога. А Харви — нет.

— Мне очень жаль, — говорю я ему, когда наконец выхожу на твердую почву и нам предлагают сделать небольшой перерыв.

Он поднимает бровь.

— За какой из своих многочисленных проступков ты извиняешься?

Я слабо улыбаюсь и отмахиваюсь от него.

— Я знала, что пожалею о том, что завела этот разговор.

— Я просто удивлен, что ты знаешь эти слова, — ухмыляясь отвечает он, прислонившись к валуну рядом со мной. — Это тебя портеры научили?

Я показываю ему средний палец, подавляя смех.

— Неважно.

— Но если серьезно, — говорит он, потягивая из своей бутылки воду, — сегодня ты была гораздо приятнее, чем обычно, так за что ты извиняешься?

От вида того, как он пьет, меня одолевает жажда. Если и возможно иметь по-настоящему чувственное горло, то у Миллера оно такое.

— Мне жаль, что я так долго вела себя с тобой как стерва, — отвечаю я.

Он передергивает плечами.

— Это было понятно. Ты всегда стояла за Марен насмерть. Я расстался с ней, и я знаю, что она была очень расстроена.

— Она не была так уж расстроена, — утверждаю я, хотя это ложь. — Не льсти себе.

Он смеется.

— Ты невыносима, ты знаешь?

Моя семья, конечно, согласилась бы с этим.

— Кажется, я уже слышала это раньше, да. В любом случае, мне жаль, что я была так груба, и в процессе этого восхождения я понимаю, что дело было не только в том, что ты порвал с Марен. Дело в том, что ты сделал это сразу после нашего разговора в Хэмптоне, и я чувствовала себя виноватой.

На его челюсти напрягается мускул.

— Ты не была виновата.

— Но разве это случилось бы, если бы я не была такой стервой все время?

До нас доносится болтовня группы людей, идущих за нами, когда он встречает мой взгляд на одно долгое мгновение, прежде чем мы снова отправляемся в путь.

— Это не твоя вина, Кит. Даю слово.

Тогда, почему это произошло, Миллер? Он чего-то не договаривает, и мой рот открывается, чтобы потребовать ответа, сказать ему, что Марен была опустошена, но Марен не хотела бы, чтобы он знал, и правда в том, что она была не единственной, кто был опустошен, когда он ушел.

Просто она была единственной, кому это было позволено.

К тому времени как мы достигаем следующей остановки, погода меняется. Дует сильный ветер, и небо снова заволакивают тучи. Кроме того, мы находимся на ровной открытой местности, ни от чего не защищенной. Я сажусь за стол, который накрыли для нас портеры, и наливаю себе какао, тихо благодаря Миллера за то, что он сидит рядом, защищая меня от ветра.

Если мне так холодно при сорока градусах, то как, черт возьми, я справлюсь с тем, что на вершине будет на двадцать градусов ниже?

— Я очень надеюсь, что холоднее не будет, — с усмешкой говорю я Миллеру.

— Всегда семьдесят градусов и солнечно, — отвечает он, его губы подрагивают. — Разве не так говорят о Кили?

— А вы вообще готовились к восхождению? На Килиманджаро никогда не бывает семьдесят градусов, — встревает Джеральд, неспособный почувствовать иронию. Он смотрит в сторону Гидеона, который с тихим весельем наблюдает за происходящим. — Тебе действительно нужно лучше проверять свою клиентуру.

— Да, — вздыхает Гидеон, — действительно нужно.

После еще двух часов подъема, все более каменистого и почти без растительности, мы пересекаем небольшой мост и добираемся до Лавовой башни. На высоте 15 000 футов мы находимся выше любой точки в Соединенных Штатах, кроме Денали, и я это чувствую. Последние шаги наверх были медленными, напряженными и жалкими. У меня начинает болеть голова. Я бросаю быстрый взгляд на Мэдди, но она, кажется, в порядке.

— Ты как? — спрашивает Миллер, его пристальный взгляд скользит по моему лицу.

Я заставляю себя улыбнуться, оценивая его тоже.

— Ты?

— Я чувствую высоту, но я в порядке, — отвечает он. Надеюсь, он говорит мне правду. Даже такой крупный и подтянутый парень, как Миллер, может страдать от высоты, и в основном это проблема, от которой нельзя избавиться физическими упражнениями.

Он улыбается.

— Я действительно в порядке, Кит. Серьезно.

Портеры ставят для нас палатку, чтобы мы могли в ней отдохнуть, пока акклиматизируемся и обедаем. К сожалению, это снова рагу. Хорошо, что есть что-то горячее, и удивительно, что они вообще смогли приготовить что-то на этой высоте, но, Боже, я бы сейчас убила за тако и стейк.

— Мы подумываем о том, чтобы вернуться через Дубай, — говорит Лия. — Кто-нибудь из вас бывал там? Не думаю, что это безопасно.

— Это один из самых безопасных городов в мире, — отвечаю я. — Безопаснее, чем любой город в США.

— Когда ты была там? — спрашивает Миллер.

Мне не нравится его тон. Какого хрена его волнует, что я ездила в Дубай?

— Моя мама была там по работе, — отвечаю я, нахмурившись, потому что лучше не говорить на эту тему при остальных. — У нее возникли проблемы, причем, исключительно по ее вине, и ей нужна была помощь, чтобы выбраться из страны.

Миллер хмурится.

— Когда это было? Она была с Роджером с тех пор, как ты была подростком. Разве она не должна была попросить его?

Я пожимаю плечами.

— Я училась в колледже. Ничего особенного.

— Ты училась в колледже, и она заставила тебя прилететь в Дубай, чтобы вытащить ее из неприятностей, вместо того, чтобы попросить ее гребаного мужа? — требует он.

Я вздыхаю, измученная его нелогичным раздражением и этими вопросами, на которые, как он знает, я не могу дать исчерпывающий ответ в присутствии посторонних.

— Она не хотела, чтобы Роджер знал.

Он все еще недоволен.

— Ты ведь понимаешь, что на самом деле это звучит не лучше?

Я игнорирую его. Я привыкла к тому, что моя мать разваливается на части при малейших признаках проблем и требует, чтобы я все исправила. Миллер считает, что это плохо, но я смотрю на это как на прокачивание своих навыков. Теперь я знаю, как вывезти человека из другой страны, если у него украли документы. Наверняка этот навык найдет широкое применение.

Мы остаемся на Лавовой башне более часа, привыкая к недостатку кислорода, а затем, спускаемся в лагерь. На полпути к лагерю небо разверзается и начинается дождь. Мы наскоро надеваем дождевики и пончо, но они почти не помогают. Весь обратный путь я проделываю мокрой и несчастной, низко надвинув бейсболку на глаза, чтобы видеть не больше фута перед собой.

И даже издалека, когда мы приближаемся к лагерю, я вижу, что для нашей группы установлено на одну палатку меньше, чем вчера.

Черт побери. Это значит, что мы с Миллером будем жить в одной палатке до конца похода, а я очень хочу сейчас побыть одна. Я хочу нырнуть в эту палатку, раздеться полностью, вытереться насухо, протереться влажной салфеткой и одеться в одиночестве.

Мы расстегиваем молнию на палатке и одновременно ныряем в нее, оставляя снаружи только голени, чтобы грязные подошвы не попали внутрь. Я поворачиваюсь, чтобы снять ботинки, и он делает то же самое.

— Полагаю, я не смогу убедить тебя постоять снаружи, пока я переоденусь, — говорю я.

Он приподнимает бровь и смеется.

— Нет, — говорит он, полностью забираясь внутрь.

Я тяжело вздыхаю. Еще четыре чертовых дня.

— Слушай, мне нужно выбраться из всего этого дерьма, а один голый человек в палатке плюс еще один голый человек равняется двум голым людям в моей палатке, и когда один из этих людей — ты, это уравнение мне не нравится.

— Наша палатка, — отвечает он. — И ты выживешь. Если мы повернемся в разные стороны, никто из нас ничего не увидит.

Я стону, отворачиваясь от него и снимая первый из нескольких слоев.

— Это определенно та ситуация, которая приведет к оползню или землетрясению, опрокидывающему палатку, и закончится тем, что меня увидят голой.

— Если самое страшное в оползне или землетрясении — это то, что я случайно увижу тебя голой, — отвечает он, швыряя куртку и брюки в дальний угол палатки, — то ты, должно быть, сильно потеряла форму за последние десять лет.

Я смеюсь. Наверное, он прав.

Я снимаю свои промокшие носки и вздыхаю с облегчением. За ними следуют базовый слой, бюстгальтер и трусики.

— Все вещи, которые я сегодня надевала, можно выбросить, — объявляю я, проводя полотенцем по коже.

— Ты ведь взяла запасные, верно?

Я слышу движение позади себя и проверяю, не смотрит ли он, и он не смотрит, но я смотрю, а он абсолютно голый, стоит на коленях и копается в своей сумке.

Мгновение я просто пялюсь. У него самые идеальные широкие плечи, переходящие в скульптурную спину и узкую талию, и самая идеальная задница, которую я когда-либо видела в своей жизни. Господи Иисусе.

Я быстро отворачиваюсь и продолжаю вытираться. Я слишком тяжело дышу. Наверное, это из-за высоты.

— Ты что, подсматривала? — Смеясь обвиняет он.

— Ты бы хотел быть достаточно интересным, чтобы я смотрела, — отвечаю я самым ехидным голосом, на который только способна.

— Я не знал, что у тебя есть татуировка, — отвечает он.

— Ты подсматривал! — ахаю я, прижимая свитер к своей обнаженной груди, когда поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него через плечо. Он все еще восхитительно голый. Боже мой, какая задница.

— Ты тоже, — отвечает он. — Ты все еще это делаешь. Я понимаю это по звуку твоего голоса.

Я быстро отворачиваюсь.

— Это была случайность.

— Твоя случайность длилась ужасно долго, — отвечает он.

Черт. Так и есть.

Я натягиваю сухие носки.

— Вид был таким невзрачным, что я отвлеклась.

Он просто смеется, как будто знает, что я несу полную чушь.

Что, очевидно, так и есть.

Мы забираемся в спальные мешки, когда оба полностью одеты. Дождь продолжает поливать палатку, но внутри нам тепло и сухо, и я, в общем-то, не против, что он здесь.

Он берет свой телефон.

— Ты взяла что-нибудь, чтобы скоротать время?

Я печально вздыхаю и снова тянусь к своей сумке.

— Я взяла книгу. — Заставить себя дочитать «Будущего издательского дела» во время этого восхождения казалось отличной идеей, когда я уезжала из дома, так же, как и взять с собой только полезные снэки.

Я и не подозревала, что пешие переходы, высота над уровнем моря, погода и условия сна объединятся, чтобы лишить меня всех самоограничений. Мои протеиновые батончики и скучная книга теперь кажутся худшим наказанием, хорошей поркой в конце нерадостного дня.

— Ого, — говорит он. — Ни за что не поверю, что ты хочешь это прочитать.

— Я пыталась быть ответственной. Я начну работать в финансовом отделе через неделю после возвращения.

— Похоже, мне есть, что предложить. — Он кладет свой телефон между нами. — Иди сюда. Я скачал несколько сериалов.

— Тебе не обязательно делиться. Я был идиоткой, раз не подумала об этом сама.

— Вопреки тому, что ты обо мне думаешь, — говорит он, — я не против поделиться. — На короткую секунду наши взгляды встречаются, и он смеется. — Как-то это вышло непристойнее, чем я планировал. Я просто имел в виду, что не возражаю, если мы посмотрим сериал вместе.

Поневоле я улыбаюсь и подвигаю свой спальный мешок поближе к его, чтобы мы могли вместе посмотреть «Студию 30».

— Вообще-то это мой любимый сериал, — признаюсь я.

Он снова смотрит на меня.

— Почему-то меня это не удивляет.

— Почему? Потому что главный герой немного злой и циничный?

— Нет, Котенок, — говорит он с мягкой улыбкой, — потому что это и мой любимый сериал.





Два часа спустя раздается звонок на ужин, и мы, натянув оставшуюся одежду, направляемся в палатку-столовую.

Ужин — это самое оживленное время дня, у всех нас кружится голова от облегчения, что подъем преодолен, и мы слишком измучены, чтобы соблюдать осторожность, как это было бы при обычных обстоятельствах.

Темы разговоров варьируются от того, что нас ждет впереди, до странных личных историй. Я уже знаю об этих людях то, чего не знаю о своих коллегах, и то, что, возможно, мне не следует знать: что Лия однажды переспала с кузеном — они оба были пьяны, и было темно; что сестра Миллера однажды убедила парня оставить служение священником, а потом бросила его; что Стейси однажды сбила своей машиной пешехода. Я рассказала им, что Чарли, мой милый, но абсолютно придурковатый сводный брат, однажды встречался с девушкой и ее мамой одновременно.

Сегодня вечером Стейси рассказывает нам историю о том, как Мэдди хотела стать певицей, когда была маленькой, и как они не могли заставить себя сказать ей, что у нее нет слуха.

Мэдди закатывает глаза.

— Спасибо, что поделилась этим со всеми, мама. И я, кажется, хотела стать актрисой.

— Я знаю одну девушку, которая уехала в Голливуд, чтобы стать актрисой, — весело говорит Лия, — но в итоге стала работницей секс-индустрии. Потом у нее обнаружили ВИЧ. Я понятия не имею, чем она сейчас занимается.

Она смеется, но никто больше не поддерживает ее смех.

— А ты кем хотела стать, когда была маленькой, Кит? — спрашивает Стейси, заполняя неловкую тишину.

Моя улыбка увядает. Я не хотела быть певицей или актрисой. Я хотела заниматься тем, что требует интеллекта и настойчивости, а не везения, а значит, у меня нет оправданий.

С самых ранних лет я хотела стать врачом, но если я скажу об этом, кто-то наверняка спросит — Почему ты просто не пошла в медицинскую школу? И тогда мне придется ответить — Я пошла. Это очень болезненный разговор, который я не хочу вести.

— Певицей, — отвечаю я.

Миллер приподнимает бровь. Думаю, он знает, что я солгала. Я очень надеюсь, что он не спросит, почему я это сделала.

Когда мы возвращаемся в палатку, то снимаем куртки и штаны и вешаем их на импровизированную веревку, которую Миллер умудрился натянуть в палатке.

— Ты уверена, что тебе не нужно снова полностью раздеться? — спрашивает Миллер, когда я забираюсь в свой спальный мешок.

— Уверена. — Я хмуро смотрю на него, покусывая нижнюю губу. — Эй, когда вернешься, можешь не упоминать ни о чем из этого?

Он складывает подушку пополам и поворачивается ко мне, выгнув бровь и не в силах сдержать ухмылку.

— Ты имеешь в виду тот факт, что ты так отчаянно хотела увидеть меня голым?

— Да, в основном это, — сухо отвечаю я. — Блейк не какой-то сумасшедший ревнивец, но, вряд ли он воспримет это спокойно.

— Ах, да, Блейк. Когда именно состоится эта предполагаемая помолвка?

Я прищуриваюсь.

— Перестань произносить его имя, как издевку. Ты его даже не знаешь.

— Вообще-то я его действительно знаю, — говорит он. — Он учился в Эндовере на год младше меня.

Наверное, я должна была это знать, и мне немного стыдно, что я не сообразила раньше.

— То есть ты хочешь сказать, что неприязнь в твоем голосе вызвана твоими поверхностными впечатлениями о старшекласснике пятнадцатилетней давности? Это кажется справедливым.

Он ложится на спину и смотрит в потолок палатки.

— Я не испытываю неприязни к Блейку. Он хороший парень и, насколько я помню, играл в лакросс в колледже, так что он обеспечит вашему будущему отпрыску ту координацию, которой тебе, похоже, не хватает.

Я борюсь с улыбкой, показывая ему средний палец.

— У тебя определенно появляется особая интонация, когда ты произносишь его имя.

— Я просто не уверен, нравится ли он тебе, и твой отец тоже. Он говорит, что ты решила удовлетвориться меньшим.

Я закатываю глаза.

— Да, я обязательно прислушаюсь к мнению о моем выборе мужчины, у которого сейчас разваливается третий брак.

Миллер проводит рукой по волосам и смеется, но в его смехе нет особой радости.

— Я думал, ты будешь возражать по существу, а не оспаривать компетенции мужчины, который дал такую оценку. Знаешь, мы здесь уже четыре дня, а ты ни разу не упомянула Блейка.

— А я должна была? Я должна была сказать — Эй, Миллер, давай я расскажу тебе о своем горячем парне, пока мы совершаем восхождение?

— Нет. К тому же он не такой уж и горячий. Но это в человеческой натуре — вспоминать любимого человека, когда его нет рядом. Упомянуть о путешествии, в котором вы были, или о чем-то забавном, что он сказал.

Я хмурюсь. Я упоминала о поездках, в которые ездила с Блейком. У меня был целый разговор с Мэдди об Ангилье. Я просто не упоминала Блейка, потому что с ним не было связано ничего интересного… но произнести этого вслух — все равно, что признать его правоту.

— У меня не очень увлекательная жизнь, — говорю я ему. — Проблема в этом, а не в Блейке. Мне нечего обсуждать.

— Разве ты не была совсем недавно на Неделе моды в Париже с редактором Elite? — спрашивает он. — И разве не ты позировала в прошлом году на Сент-Барте с кучей лауреатов премии Оскар?

Я хочу сказать, что позировать для фото — это не обязательно захватывающе, но суть остается в том, что да, на первый взгляд, я веду невероятно увлекательную жизнь.

Так почему же она не увлекает меня?

— Твоя жизнь чертовски хороша по сравнению с жизнью большинства людей, Кит. Если бы ты была без ума от парня, он был бы частью этой жизни.

Фонарь, который мы подвесили к потолку, раскачивается от порывов ветра, сотрясающих палатку. Я смотрю на него, обдумывая ответ.

— Послушай, здесь важен фактор времени. Я хочу детей, и у Марен были проблемы, так что, возможно, и у меня тоже будут. И не факт, что безумная влюбленность в кого-то приведет к лучшему результату. Мои родители — прекрасный тому пример.

Он поворачивается ко мне, больше не улыбаясь. Между его бровей пролегает морщинка беспокойства.

— Это нечто большее, чем математическое уравнение, в котором вычисляются твои шансы на успех, Кит. Разве ты никогда не сходила с ума по кому-то так сильно, что весь остальной мир, казалось, бледнел по сравнению с ним?

Сходила, и в этом-то и проблема. Я была настолько без ума от кое-кого, что мир бледнел на контрасте, и до сих пор остался таким. Я устала надеяться, что найду это снова.

— Да, но с этим покончено, и я устала от поисков.

Его лицо становится мягким, когда он поднимает руку, чтобы выключить свет.

— Я бы не сдавался так быстро, Кит.





— Пожалуйста, скажи, что ты закончила раньше и вылетаешь прямо сейчас, — сказал Роб, когда я ему позвонила.

Я училась на втором курсе медицинского колледжа, с трудом продираясь к финалу. Месяц, который мы собирались провести, путешествуя по Швейцарии, был единственным светлым пятном в моем мире на той неделе.

— Нет, детка. В медицинской школе все иначе. Но я сдала три экзамена, остался всего один.

Позади него стоял оглушительный шум. Он был там с компанией парней, но игривые крики, которые я слышала, были женскими. Это немного портило мне настроение. Не потому, что я боялась, что Роб подцепит одну из них, а просто потому, что, если это больше не была поездка только для парней, мне было сложнее не принимать в ней участия.

— У тебя там шумно.

Он вздохнул.

— Да, вечеринка в самом разгаре. Не могу дождаться, когда ты приедешь.

Я никогда не слышала, чтобы он так удрученно вздыхал, хотя, думаю, он был очень близок к этому, когда впервые встретил мою мать. А он был в Шамони, катался на лыжах со своими лучшими друзьями, он должен был быть в восторге.

— Что происходит? — спросила я. — Я думала, ты проводишь лучшее время своей жизни.

— Не знаю. Я просто устал. Утром спустился пару раз, и с тех пор не могу себя заставить что-то сделать.

Рядом с ним раздался шум и крики, а затем на линии появился новый голос.

— Твой парень врет, — сказал Сэм, его лучший друг детства. — Этот парень катался на лыжах как маньяк с тех пор, как открылись склоны.

Роб забрал у него телефон.

— Ладно, может, он и прав. Но в любом случае, я не могу дождаться встречи с тобой.

— Тебе нужно выпить, ублюдок! — крикнул Сэм.

— Просто постарайся отдохнуть до субботы, — предупредила я. — У меня на тебя планы.

Мы не виделись с весенних каникул — я была уверена, что половину времени в Швейцарии мы проведем, запершись в гостиничном номере, и меня это вполне устраивало.

— Давай я отойду в сторонку, — сказал он. — Я хочу услышать больше подробностей об этих планах.

Я рассмеялась.

— Я не собираюсь заниматься с тобой сексом по телефону, когда ты в одной комнате со всеми твоими тупыми друзьями, и мне пора на занятия. Иди, выпей.

— Ладно. Я позволю тебе заниматься, но только потому, что весь следующий месяц ты будешь моей.

Это было три года назад, но я до сих пор помню свое возбуждение, когда он сказал «будешь моей». Я до сих пор помню, как сильно я хотела его, и четыре недели с ним простирались передо мной, как мягкая постель после долгого дня.

Когда мои глаза закрываются, я понимаю, что последние несколько лет мне не хватало не волнения.

Мне не хватало надежды.





Глава 9




Кит



ДЕНЬ 5: БАРРАНКО — КАРАНГА

12 800 футов — 13 600 футов



Когда портер будит нас утром, дождя уже нет.

Я благодарю его, хотя мне хочется стонать вслух, пока Миллер включает лампу.

Внутренняя часть палатки снова покрылась льдом, но тент совсем не прогибается. Рискуя показаться подозрительной, я не понимаю, почему моя палатка так легко выдерживает вес льда, а у Миллера она сломалась.

Неважно. Мне даже нравится чувствовать его рядом с собой в темноте, тяжелого и твердого. Это странно успокаивает, хотя я никогда и ни за что не скажу этого вслух.

— Проснись и пой, Котенок, — говорит он.

Уф. Это прозвище.

— Дай мне секунду, — отвечаю я. — Я пытаюсь понять, какие симптомы мне нужно изобразить, чтобы меня спустили с горы.

Он смеется.

— Представь, сколько дерьма наговорит Джеральд, если ты это сделаешь.

Я сбрасываю с себя одеяло.

— Спасибо за мотивирующую речь. Пойдем надерём задницу стене Барранко.

Мы натягиваем несколько слоев поверх шерстяной одежды, в которой спали, перепаковываем снаряжение и идем в палатку-столовую. Атмосфера сегодня нервная, и я понимаю, почему — теперь, когда дождь закончился, нам хорошо видна стена, и отсюда кажется, что мы будем карабкаться по отвесной скале.

— Один из вас точно не справится, — говорит Джеральд, кивая на меня. — Стена чертовски сложная. Обычно он несет полную чушь, но я слышала о стене еще до поездки, поэтому меня беспокоит, что в этот раз он может оказаться прав.

Я потягиваю кофе и беру несколько яиц, которые, вероятно, не буду есть — высота и волнение лишили меня аппетита.

— Еще, Кит, — тихо говорит Миллер, протягивая мне поджаренный хлеб.

— Я планировала просто съесть все снэки, которые у тебя с собой, — отвечаю я.

— Да, именно это меня и беспокоит, — говорит он, но его улыбка — на щеках появляются застенчивые ямочки, говорит о том, что он, вероятно, позволил бы мне.

— Пожалуйста, будьте осторожны сегодня, — умоляет Стейси своих детей.

— Мама, это не должно быть так плохо, — отвечает Алекс. Он улыбается мне, но отношения между нами определенно изменились с тех пор, как он узнал, что у меня есть парень. А может, все изменилось потому, что никто, кажется, не верит, что палатка Миллера действительно сломалась.

— Там есть часть, которая называется «стена поцелуев», — отвечает Стейси. — Знаете, почему? Потому что тропа настолько узкая, что приходится прижиматься к стене, чтобы не свалиться.

У меня сводит желудок, и я ищу лицо Миллера. Я никогда не хотела, чтобы он был для меня кем-то значимым, точкой отсчета, тем, кто успокаивает меня, но это так, и здесь, наверху, он — все, что у меня есть.

— Все будет хорошо, — говорит он, не сводя с меня взгляда. Я не позволю тебе пострадать — вот что говорит этот взгляд, и я ему верю.

Вот чем отличаются Миллер и Блейк — Миллер говорит очень мало и имеет в виду каждое слово, а Блейк склонен говорить то, во что сам совершенно не верит. Он заявит, что ваше любимое блюдо — лучшее в мире, что ваш любимый комик, фильм или вид спорта тот же, что и у него. Скажите ему, что мечтаете побывать в Ботсване, или Боливии, или Бутане, и он ответит вам, что мечтает о том же.

Это не столько ложь, сколько желание угодить и восторженность, но из-за этого ему трудно верить, когда мы остаемся наедине. Когда он говорит, как сильно меня любит, наблюдая за игрой. Когда он говорит мне, какая я красивая, просто чтобы затащить меня в постель и даже не смотрит на меня, произнося это.

Если бы Миллер говорил такие вещи, они бы задевали за живое. Он бы смотрел в глаза, когда говорил их. Слова проникали бы так глубоко, что проникали бы в кости.

От этой мысли, одновременно приятной и неприятной, у меня внутри все переворачивается. Я не хочу, чтобы кто-то так сильно любил меня, потому что я не хочу никого любить так сильно в ответ.

Но, Боже, какая-то часть меня мечтает об этом.

Мы возвращаемся в палатку за рюкзаками и отправляемся в путь. Джеральд, как всегда, шагает впереди. Лия больше не пытается за ним угнаться, не то чтобы я ее винила. На ее месте я бы даже не пыталась поспевать за ним.

Сегодня, Миллер держится рядом со мной. Не знаю, потому ли, что он действительно хочет быть рядом, или потому, что беспокоится, как я буду забираться на стену, но я больше не возражаю. Мне нравятся портеры, мне нравятся Арно, я не возражаю против Лии, когда она не поет и не дает фейковых советов в отношении здоровья, но Миллер — мой любимый спутник.

Когда он рядом, мне комфортно. Как будто, даже если что-то пойдет не так, я все равно буду чувствовать себя хорошо, если он будет рядом. Наверное, это должно беспокоить меня больше, но все закончится через три дня. Блейк не будет возражать против того, чтобы я утешалась присутствием друга, даже если этот друг — очень горячий и, предположительно, одинокий мужчина.

— Почему ты решил совершить это восхождение? — спрашиваю я, пока мы подходим все ближе к стене. Воздух прохладный, а усыпанная камнями земля относительно ровная, но я уже обливаюсь потом на ярком солнце.

Он пожимает плечом.

— У меня есть фишка. Правило шести месяцев. Каждые шесть месяцев я должен делать что-то очень трудное — то, в чем я даже не уверен, что справлюсь.

Я смеюсь.

— Это звучит… чрезмерно.

Он улыбается мне, но улыбка быстро гаснет.

— Наша жизнь слишком простая. Люди эволюционировали, постоянно находясь начеку. Когда твоя жизнь относительно безопасна, как наша, ты начинаешь находить причины для беспокойства там, где их нет.

Я делаю глоток воды.

— Что ты имеешь в виду?

— Кто-то идет позади меня один квартал, и я начинаю готовиться к драке, — говорит он, поправляя бейсболку, чтобы защититься от солнца. — Что-то идет не так с проектом, и я начинаю представлять, как все это может развалиться, или рейс задерживается, и я беспокоюсь, что его отменят.

Это просто звучит как предусмотрительность. Беспокойство о будущем готовит вас к тому, что все пойдет наперекосяк.

— А что в этом плохого?

— Все дело в том, — говорит он, — что современная жизнь полностью состоит из этих маленьких, бессмысленных моментов. Предполагается, что мы должны уметь отключаться от них. Предполагается, что в жизни должны быть моменты, когда не нужно быть бдительным. Вот только когда вся эта бессмысленная ерунда представляет собой опасность, это означает, что ты никогда не бываешь в безопасности. Ты поймешь, что я имею в виду, когда вернешься домой. В течение короткого периода времени ничто из этих вещей не будет тебя беспокоить.

Я хочу возразить, что то, что он говорит, ко мне не относится, но, может быть, это именно так? Дома я всегда переживаю из-за всякой ерунды, и всю дорогу сюда я беспокоилась о пятне от вина на футболке, о том, что мой багаж не закроется, о том, что какое-нибудь иностранное правительство попытается отобрать у меня снотворное.

Даже мои опасения по поводу этой роскошной палатки кажутся сейчас смешными. Вооруженная охрана патрулирует этот закрытый лагерь. Мы в полной безопасности.

— Так что ты собираешься сделать через полгода? — спрашиваю я, пока он обходит небольшой валун.

— Я собираюсь подняться на Эверест в июне, — говорит он. — Я подумал, что акклиматизация здесь будет полезной.

Моя грудь сжимается.

— Эверест... Ты серьезно? Разве это не для профессионалов? Восхождение по льду?

Он кивает, направляя меня вокруг камня, о который я бы точно споткнулась, если бы он этого не сделал.

— Я довольно много готовился. Думаю, у меня есть нужные навыки, но многое зависит от погоды. В этом-то и суть — действительно не знать, сможешь ли ты это сделать.

У меня перехватывает дыхание, когда я представляю себе, как он там, наверху, пытается сделать то, что погубило столько людей.

— Ты совершаешь все эти путешествия в одиночку? — спрашиваю я. — Ну, ты не хочешь делать это с девушкой или что-то в этом роде?

Он усмехается, прикусывая губу. Появляется ямочка.

— Это твой способ спросить, одинок ли я?

Я закатываю глаза.

— Мечтай дальше. Моя сестра сейчас счастлива в браке. Ты невероятно основательно облажался в этом деле.

Он моргает, как будто это не тот ответ, которого он ждал. Может, он просто подозревает, что это ложь, и это так и есть.

— Мои друзья, — отвечает он через минуту, — не хотят участвовать в таком дерьме, как восхождение вроде этого или покорение Эвереста. Большинство женщин, с которыми я встречался, тоже не стали бы этим заниматься, кроме того, это еще и серьезное обязательство. Ты не просишь женщину планировать что-то на полгода вперед, если не уверен, что будешь с ней еще полгода, а я никогда не был уверен.

— Именно поэтому, — говорю я, указывая на него, — я рада, что больше не одинока.

— Ты устала от того, что мужчины не приглашают тебя на Эверест?

Я смеюсь.

— Нет. Я устала от парней, которые хотят переспать со всеми женщинами мира, пока им не стукнуло пятьдесят. В конце концов, вы все превращаетесь в Джеральдов.

Я перепрыгиваю с одного камня на другой, и он протягивает руку, чтобы поддержать меня.

— Я не превращаюсь в Джеральда, и мне не нужен шведский стол из женщин. Я просто хочу найти ту, к которой мне будет не терпеться вернуться домой.

В его низком мурлыкающем тоне, в том, как уверенно он держит меня за руку, есть что-то такое, от чего у меня в животе все сжимается. Быть девушкой, к которой Миллер Уэст хочет вернуться домой, должно быть просто волшебно. Быть такой желанной, чтобы кто-то хотел вернуться к тебе, тоже было бы волшебно.

И несмотря на все то, что у меня есть с Блейком, этого у меня нет.

Мы уже почти добрались до стены. Вблизи она выглядит чуть менее вертикальной, чем издалека — скалы словно высечены для нанесения максимального ущерба, гладкие и угловатые, практически без растительности или опор для рук, за которые можно ухватиться, если что-то пойдет не так.

— Я буду рядом с тобой, Кит, — говорит Миллер. — Не волнуйся.

Я качаю головой.

— Вообще-то, — шепчу я, — может, ты пойдешь за Мэдди?

Он поднимает бровь.

— Ее отец и брат смогут присмотреть за ней.

— На эпилепсию может влиять высота над уровнем моря. Сегодня мы поднимаемся довольно высоко. Я не хотела их тревожить, но мне страшно, что здесь может произойти, и они не ожидают, что у нее может случится припадок.

Он пристально смотрит на меня.

— Вот о чем ты так беспокоишься. Вот почему ты запоминаешь уровень кислорода у всех.

Я пожимаю плечами.

— Ты можешь просто присмотреть за ней? Со мной все будет в порядке. Не считая того, что я с рождения лишена координации.

— Конечно, Котенок, — мягко говорит он.

Карабкаться по скалам не так страшно, как я думала, но большой рюкзак точно не помогает. Миллер в основном держится позади Мэдди, но в какой-то момент подходит ко мне и подсаживает на валун.

Я благодарю его, притворяясь, что больше не чувствую его ладонь на своей заднице, пока иду дальше.

Пока мы поднимаемся, разговоров не так много, так как мы все сосредоточенно идем друг за другом. Я время от времени оглядываюсь на него. Он кивает мне и говорит:

— Ты отлично справляешься.

Существует ли параллельная вселенная, в которой я могла бы отправиться с ним на Эверест? Такая, в которой это не расстроило бы всех в моем мире, а Марен и Блейк не сочли бы это предательством? Я пошла бы с ним только как друг, чтобы убедиться, что высота не действует на него и чтобы он не принимал глупых решений. Но каким бы ни было замужество Марен, даже дружба с Миллером была бы для нее пощечиной — худшим проявлением предательства.

Мы проходим стену поцелуев, которая оказывается не такой страшной, как ожидалось, и, наконец, заканчиваем самую пугающую часть путешествия, не считая подъема на вершину. Все ликуют. Лия и Джеральд целуются по-французски — у меня в животе все переворачивается. Арно обнимают друг друга.

Я бы хотела обнять Миллера, но это было бы странно. Он обхватывает меня за плечи и быстро сжимает, как будто я его младшая сестра.

Но этого недостаточно.





Мы добираемся до лагеря Каранга к обеду, что для нас довольно рано. Виды открываются потрясающие, но слишком холодно и ветрено, чтобы наслаждаться ими. Мы переодеваемся в сухую одежду и, на этот раз, поскольку дождя нет, Миллер оставляет меня одну, хотя утверждает, что делает это для того, чтобы я «не слишком возбуждалась».

Мы проводим вторую половину дня в наших спальных мешках за просмотром «Студии 30» на его телефоне. И все это время мне хочется, чтобы мы выключили сериал и просто поговорили. Я хочу узнать, почему он тогда уехал из Хэмптона. Я хочу знать, почему он так и не смог увидеть себя в серьезных отношениях с моей сестрой и был ли вообще кто-то, с кем у него были серьезные отношения. Эти вопросы я, наверное, не должна задавать.

— Почему ты не пошел работать на своего отца? — спрашиваю я, протягивая руку, чтобы поставить серию на паузу. Он удивленно вскидывает бровь. — Я имею в виду, зачем проходить через это, а потом не использовать полученную степень? Я полагаю, что юридическая школа — не такое плёвое дело, как все полагают.

Он тихо смеется.

— Я и не знал, что люди говорят о ней «плёвое дело».

Я усмехаюсь.

— Может, и нет. Но твой отец построил им стадион, чтобы тебе не приходилось ходить на занятия.

— Именно. На деньги, которые он заработал, защищая торговцев людьми. — Он пожимает плечами. — Я поступил в юридическую школу по неверным причинам и ушел с середины второго курса, чтобы основать компанию.

Я сворачиваюсь калачиком, положив голову на подушку. Я и не подозревала, что он бросил юридическую школу.

— По какой причине? Любовь к деньгам?

Он усмехается.

— Нет, я по-прежнему люблю деньги. Но есть такое выражение: от лохмотьев к лохмотьям за три поколения7. Знаешь, когда какой-то нищий предок вкалывал не покладая рук, а через несколько поколений его потомки настолько привыкли к тому, что у них все есть, что решают, будто им не нужно работать, и, вместо этого, занимаются всяким нелепым дерьмом. Я никогда не хотел быть адвокатом, но я также не хотел быть таким ребенком. Я не хотел бесцельно плыть по течению свой третий десяток.

Я смеюсь.

— Не уверена, что создание невероятного и, полагаю, высокодоходного приложения можно считать «нелепым дерьмом».

Он поворачивается ко мне лицом.

— Осторожно, Котенок. Это прозвучало почти как комплимент.

— Верно. И я еще не видела твое приложение. Готова поспорить, оно ужасное.

Он снова смеется.

— А вот и Кит, которую я помню. Я просто ждал подходящей альтернативы, и когда я работал летом в офисе отца, к нам попало дело об опеке над ребенком. Мать взяла своих детей в горы, и одного из них ужалила пчела, у него началась аллергическая реакция, а она понятия не имела, где найти врача. Я подумал, как это чертовски страшно. Я не мог поверить, что не существует какого-то простого способа найти такую информацию.

Его лицо оживилось, когда он рассказывал об этом, глаза заблестели ярче.

Какими противоположными путями мы пошли. Он отказался от того, что знал, чтобы найти то, что сделает его счастливым, невзирая на риск.

А я отказалась от того, что уже делало меня счастливой, без всякой причины.





На ужин были снова рагу и шашлыки. Высота над уровнем моря лишает меня аппетита, я не могу четыре дня подряд есть одно и то же дерьмо.

— Ты почти ничего не съела, — говорит Миллер, когда мы забираемся в палатку.

— Я приберегу место для Чипотле8 или Макдоналдса в следующем лагере.

Он ухмыляется и тянется к своей сумке.

— Угадай, что у меня есть? — спрашивает он, размахивая коробкой конфет Raisinets9 над моей головой.

Я стону.

— Мои любимые. Как ты узнал?

Он отводит взгляд.

— Это было всего десять лет назад. Я не все забыл.

— Ты собираешься поделиться? — спрашиваю я.

— Тебе придется потрудиться для этого, — говорит он с несомненным сексуальным подтекстом.

Я удивленно моргаю, а он смеется.

— Нет, я не прошу тебя заниматься проституцией. Просто ответь на вопрос.

Я хмурюсь, внезапно насторожившись. Есть вопросы, которые он может задать, и на которые я точно не хочу отвечать. На самом деле, есть вопросы, на которые я не стану отвечать, даже если сама задам их себе.

— Какой?

— Парень, от которого ты была без ума, до Блейка. Что случилось?

На мгновение я замираю, а потом падаю на свой спальный мешок.

— Ты надеешься, что я скажу, что рассталась с ним по смс?

Он качает головой.

— Не думаю, что все так закончилось, иначе ты бы так не переживала из-за этого.

Нет, думаю, что нет.

— Он умер, — отвечаю я. — И я действительно не хочу это обсуждать. Можешь оставить себе свои конфеты.

Он кладет их на мой спальный мешок.

— Нет, — говорит он мягко. — Ты их заслужила.





Глава 10




Кит



ДЕНЬ 6: КАРАНГА — КОСОВО

13 600 футов — 16 000 футов



— Доброе утро, — говорит Джозеф, постукивая в темноте по нашей палатке.

— Доброе утро, — вежливо отвечает Миллер.

— Черт, — шепчу я, угрюмая, как всегда.

Прошлой ночью я спала невероятно плохо. Сердце колотилось — не знаю, из-за высоты или просто от волнения, ведь сегодня тот самый день. Мы проведем утро в восхождении, минуя лагерь Барафу, где останавливается большинство людей на этом маршруте, и продолжим путь в Косово, на девяносто минут ближе к вершине.

Предполагается, что после ужина в Косово мы поспим несколько часов — я, несомненно, буду слишком нервничать, а затем, в полночь начнем восхождение. Это значит, что я буду подниматься примерно двенадцать часов вверх и несколько часов спускаться, прежде чем снова смогу нормально выспаться.

Миллер включает лампу.

— Ты в порядке? — спрашивает он, осматривая мое лицо, — его красивые губы озабоченно поджаты, между бровями пролегла морщинка.

— Просто отлично, — отвечаю я с натянутой улыбкой.

Он вздыхает.

— Я тоже не спал всю ночь.

Я прижимаю ладони к лицу.

— Как, черт возьми, мы собираемся подниматься весь день, а потом еще шесть или семь часов в полночь?

Он толкает меня локтем.

— Потому что Джеральд смешает нас с дерьмом, если мы этого не сделаем.

Я поднимаю голову и начинаю улыбаться.

— Интересно, кто мотивирует тех людей, у которых в путешествии нет Джеральда?

Он усмехается.

— Джеральд сказал бы, что все они спускаются на носилках.

Я смеюсь и вылезаю из спального мешка.

— Ты гораздо лучший партнер, чем я, — признаю я, натягивая флис. — У тебя лучше отношение к делу.

Он начинает натягивать штаны.

— Это первая лестная вещь, которую ты сказала за все годы, что мы знаем друг друга.

— Я не уверена, что это было лестно, — отвечаю я. — Чаще всего, я веду себя как сука. Я установила довольно низкую планку.

Он дергает прядь моих волос.

— Мне вроде как нравится, когда ты такая, Котенок.

Я прищуриваюсь.

— Ты знаешь, как я отношусь к этому прозвищу.

— Ты его заслужила. Ты царапаешься, царапаешься, царапаешься, но это скорее мило, чем раздражает.

Выходя из палатки, я борюсь с улыбкой, и, Боже мой, мне действительно не следовало бы улыбаться. Моя привязанность к нему совсем не такая сестринская, как должна быть.





— Сегодняшний день будет намного сложнее, чем вы думаете, — говорит Джеральд за завтраком. — Самый трудный день из всех.

Адам закатывает глаза.

— Ты говорил это последние два дня.

— Каждое восхождение кого-то спускают на носилках, — говорит он, устремив взгляд на меня. — Я гарантирую, что один из вас не справится.

— Джеральд, — говорит Миллер, накалывая мясо на вилку, — еще одно такое замечание в адрес Кит, и ты станешь тем, кто спустится на носилках.

В палатке воцаряется полная тишина, глаза у всех расширяются. Алекс тихонько смеется, а его мать бросает на него строгий взгляд. Думаю, большинство людей сказали бы, что Миллер не должен прибегать к угрозам, что мы должны действовать как команда.

Блейк проигнорировал бы это, но мне больше нравится подход Миллера.

— Если бы ты знал, кто я, ты бы не стал мне угрожать, — говорит Джеральд и берет вилку.

— Ты тоже не знаешь, кто я такой, — с веселой улыбкой отвечает Миллер. — Или кто такая Кит. Если бы ты знал, то понял бы, что тебе следует держать свой поганый рот на замке.

Джеральд не произносит больше ни слова. Он выбегает из палатки сразу после завтрака, объявив, что пойдет впереди, потому что мы все слишком, блядь, медленные.

— Скатертью дорога, — бормочет Адам.

— Смотри, чтобы тебя не ударило дверью, когда будешь выходить, — добавляет Алекс.

Мы едины в своей ненависти к Джеральду, и это заставляет меня любить этих людей еще больше, чем я уже люблю. Так странно, что через два дня мы попрощаемся и, скорее всего, я их больше не увижу.

Даже Миллера — мы бываем в одном месте максимум раз в год. Я сглатываю комок в горле от этой мысли. Когда я увижу его в следующий раз после Танзании, мы уже не будем такими, как сейчас. Я буду помолвлена или, возможно, замужем. Он, скорее всего, тоже будет не один. В лучшем случае это будет неловко, а в худшем — невероятно грустно.

Я думаю, что, скорее всего, будет невероятно грустно.

Наш путь в Косово начинается с долгого перехода по относительно ровной местности, а затем мы поднимаемся все выше и выше. Проходит несколько часов, прежде чем перед нами открывается вид на лагерь Барафу. Там мы будем обедать, и это тоже вызывает у меня эмоции.

— Ты в порядке? — спрашивает Миллер.

Забавно, как он чувствует, когда меняется мое эмоциональное состояние. Марен и моя мама никогда не чувствовали его. Они говорят, что я переношу все стоически, но я думаю, что просто кажусь такой на их фоне. Они обе хрупкие. Мое горе расстроило бы их, поэтому я держала его при себе.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Я просто чувствую себя взволнованной из-за того, насколько мы близки к завершению.

Его плечи опускаются, как будто его это тоже беспокоит.

— Да, я…

В этот самый момент с другой стороны хребта раздается крик. Мы переглядываемся и торопимся к вершине. Навстречу нам бежит портер с вытаращенными глазами и что-то быстро говорит на суахили Гидеону, который морщится, а затем поворачивается к нам.

— Джеральд упал. Они думают, что у него сломана нога. Я должен пойти проверить его. Остальные портеры останутся с вами.

— Кит училась в медицинской школе, — объявляет Миллер. — Возьми ее с собой. Она поможет его осмотреть.

У меня открывается рот от удивления.

— Как ты…

Мой отец. Я подозревала, что отец рассказал ему. Вот и подтверждение.

— Я проучилась всего два года, — отвечаю я. — Этого мало для оказания помощи.

— Кит, — говорит Миллер, сжав челюсть, — может, это и так, но все равно ты лучше всех присутствующих подготовлена к этому. Отдай мне свой рюкзак, вытащи голову из задницы и сходи посмотри на травму.

Прищурившись, я отдаю ему рюкзак и бегу вниз по склону вслед за Джозефом. Джеральд лежит на спине на обочине тропы и стонет.

У него явно сломана нога, и это сложный перелом. Он никак не сможет подняться на гору или спуститься с нее, а у меня нет с собой ничего нужного. Совсем. Эти парни, вероятно, имеют медицинскую подготовку и сталкивались с подобным дерьмом гораздо чаще, чем я.

Я поднимаю глаза, надеясь, что кто-то из них возьмет на себя ответственность, но все они выглядят обеспокоенными и слегка бледными.

— Отправь кого-нибудь в следующий лагерь, — говорю я Гидеону. — Наверняка там есть врач.

Он кивает.

— Они уже побежали туда, чтобы выяснить это. Ты сможешь ему помочь?

Я вздыхаю. Нет. Не особо. Полагаю, я могу хотя бы попытаться стабилизировать его, пока его не увезут отсюда, но не более того.

— Попробуй найти мне доску или палку, но как можно более прямую. И чем-нибудь оберни ее. — Я возвращаюсь к Джеральду. Какую бы ненависть я не испытывала к нему на протяжении всего этого восхождения, сейчас мне его жаль. — Они отправились в лагерь, чтобы узнать, есть ли там врач, и, возможно, у них есть обезболивающее для тебя.

— Как, черт возьми, я смогу спуститься обратно? — спрашивает он, его лицо искажено от боли.

— Они должны быть готовы к подобным вещам. Я уверена, что у них есть носилки, и они понесут тебя обратно. С тобой все будет в порядке.

— Я полагаю, она сломана? — спрашивает Миллер позади меня.

Я киваю, поднимаясь. У меня возникает необъяснимое желание прислониться головой к его груди. Почему я хочу, чтобы он меня утешал, ведь именно он поставил меня в такое положение? Его рука тянется ко мне, как будто хочет того же, но потом безвольно падает.

Я стараюсь устроить Джеральда поудобнее, когда портеры возвращаются с плоской доской и марлей. Я заматываю ногу как можно туже, не перекрывая кровообращение. Больше ничего нельзя делать.

Лия кусает губы и переводит взгляд с Джеральда на вершину. Нам осталось восемь часов. Она хочет продолжить путь.

— Что мне делать, малыш? — спрашивает она. — Они уже отнесли все наши вещи наверх.

— Мы заплатили им и за то, чтобы они несли их наверх, и за то, чтобы они несли их вниз, — говорит он. Эгоистичный урод.

Она какое-то время колеблется, а потом пожимает плечами.

— Я, пожалуй, закончу. Увидимся через два дня.

У Джеральда отвисает челюсть.

— Ты серьезно? Я заплатил за то, чтобы ты приняла участие в этом восхождении.

— Да, и мы уже почти на вершине, — отвечает она, беззаботно пожимая плечами, — так что я хочу сделать это.

Я встаю, собираясь отойти подальше от спорящих, как раз в тот момент, когда к нам подходят двое с аптечкой в руках.

— Мы врачи, — говорит женщина. — Что случилось?

— У него сломана нога, — говорю я. — Похоже на сложный перелом. Я сделала все возможное, чтобы вправить его, а потом зафиксировать, но лучше убедиться, что все в порядке.

Я жду, что Джеральд начнет возмущаться и утверждать, что я, вероятно, все сделала неправильно, но он молчит, пока женщина опускается на колени рядом со мной и немного разматывает бинты, чтобы отсмотреть травму.

— Ты врач? — спрашивает она. — Или медсестра?

Я качаю головой.

— Я проучилась два года в медицинской школе. Это все.

Она наклоняет голову.

— Ты прошла через самое трудное и бросила?

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.

— Я поняла, что это не для меня. — интересно, для нее это звучит так же фальшиво, как и для меня? Я вижу в ее глазах жалость, так что, возможно.

— Может, прекратим обсуждать Кит и сосредоточимся на моей гребаной ноге? — восклицает Джеральд.

Женщина игнорирует его.

— Ты хорошо справилась, — говорит она мне. — Не думаю, что я смогла бы так же хорошо зафиксировать ее.

Я уже отхожу в сторону. Я не хочу участвовать в этом разговоре.

— Любой мог это сделать.

— Нет, — говорит она у меня за спиной. — Не любой.





В лагере Барафу портеры уже установили палатку-столовую. Стейси спрашивает, почему я раньше не упоминала о медицинской школе. Прежде чем ответить, я бросаю обвиняющий взгляд в сторону Миллера, ведь это он им рассказал.

— Это просто не для меня.

— Но у тебя так хорошо получается! — восклицает она, пока я с трудом запихиваю в себя сэндвич с арахисовым маслом и бананом. — И ты всю поездку говорила о медицине. Ты уверена, что не хочешь вернуться?

Прежде, чем я успеваю ответить, в палатку заглядывает врач, которая оказывала помощь Джеральду, и жестом приглашает меня выйти.

— Ты очень хорошо справилась, — говорит она. — Почему ты бросила медицинскую школу после того, как прошла через самое сложное? И не пытайся убедить меня, что это не для тебя. Я видела выражение твоего лица, когда ты говорила это.

— Я допустила ошибку, — признаю я. — Я не заметила того, что должна была.

Она хмурится, но это мягкий, печальный взгляд.

— Мы все совершаем ошибки, — говорит она, застегивая молнию на куртке, чтобы защититься от ледяного ветра. — Ты ведь понимаешь это, правда? Каждый врач, который когда-либо существовал, совершал ужасную, трагическую ошибку. Мы просто должны сказать себе, что в целом мы помогли большему количеству людей, чем навредили.

— Но я навредила тому, кого любила, — отвечаю я почти шепотом. — Это меня подкосило. Это просто слишком большая ответственность.

Она чертит линию в пыли носком ботинка.

— Ответственность — это самое сложное, но это не значит, что от нее нужно отказаться. Каждый дар имеет свою цену, и эта цена — твоя. Просто подумай об этом. А, если захочешь поговорить, позвони мне. Она сует мне в руку бумажку со своим именем и номером телефона и уходит.

Я возвращаюсь в палатку, где все явно прислушивались, но делают вид, что поглощены едой. Я не смогу есть, когда внутри меня бурлит отвратительное прошлое, и я не хочу сидеть здесь и притворяться. Я поворачиваюсь и иду к окраине лагеря, где опускаюсь за камень и начинаю плакать.

В последний раз я разговаривала с Робом, когда выходила из библиотеки. Во Франции было невероятно поздно, и он был настолько пьян, что говорил невнятно. Меня это забавляло, но и слегка раздражало, потому что я все еще слышала голоса девушек на заднем фоне, а мне предстоял один из самых важных тестов в моей жизни, о котором он, казалось, совсем забыл.

Я рассмеялась и посоветовала ему проспаться. Он возразил, что не так уж много выпил. Я предположила, что он устал или просто не помнит — я видела его с друзьями раньше, и, когда они были рядом, он превращался в члена братства, не отставая от них ни на шаг.

— Иди спать, детка, — сказала я. — Прими ибупрофен и позвони мне завтра.

— Я так сильно тебя люблю, — невнятно пробормотал он. Я сказала ему, что тоже люблю его, но сказала это так, как родитель сказал бы истеричному малышу, словно подшучивая над ним.

Боже, как же я злюсь на себя, что сказала это именно так.

Звонок от его матери раздался посреди ночи. Когда она сказала мне, что он умер, я подумала, что это ошибка.

— Я недавно разговаривала с ним, — возразила я, но уже представляла его — безрассудного на опасном склоне, неспособного остановиться, несущегося к дереву.

— Они думают, что у него… — начала она, но так сильно разрыдалась, что не смогла продолжить. Отец Роба забрал у нее телефон.

— Кит, — сказал он больным, сломленным голосом, — они думают, что у него кровоизлияние в мозг. Из-за высоты.

И тут на меня обрушились все его симптомы, которые я проигнорировала: усталость, головная боль, невнятная речь. Если бы я хоть на секунду задумалась, если бы действительно выслушала его, а не смеялась над его заплетающимся языком, я бы сказала ему ехать в больницу, и все было бы в порядке.

Миллер садится рядом со мной на мерзлую землю и обхватывает меня руками. Я охотно прислоняюсь к его груди, хотя и не заслуживаю утешения.

— Что случилось, когда ты училась в медицинской школе? — спрашивает он.

Я никогда не признавалась вслух, что это была моя вина. Родители Роба слышали от его друзей о его симптомах. Уверена, им приходило в голову, что я должна была собрать все воедино, но я никогда не признавалась в этом, а они никогда не поднимали эту тему.

— Парень, который умер, — шепчу я. — Тот, о котором я говорила вчера. Его звали Роб. Он катался на лыжах в Шамони и у него случилось кровоизлияние в мозг. Он говорил невнятно, и я решила, что он пьян. Я могла бы спасти его, если бы хоть немного подумала.

— О, Кит, — говорит он тихим, сочувствующим голосом. — Любой мог совершить такую ошибку.

Мои плечи вздрагивают, и он притягивает меня ближе.

— Нет, хороший врач не совершил бы. Я знала достаточно. Я должна была понять.

— Ты училась всего два года, — говорит он. — Даже опытные врачи многое упускают. Ты же слышала, что сегодня говорила та женщина-врач.

Я прерывисто вздыхаю, пытаясь взять себя в руки.

— У него столько всего было впереди, и из-за меня ничего этого не произойдет.

Миллер прижимается губами к моей голове.

— Нет, не из-за тебя. Просто вам обоим очень не повезло.

— Но он так много упустил, — шепчу я. — Он собирался покорить все семь вершин и не добрался ни до одной.

Миллер притягивает меня ближе.

— Он покинул этот мир, зная, что ты его любишь. Уверяю тебя, это значило для него больше, чем любая вершина.

Это не снимает с меня вины, но в его словах есть доля правды. Думаю, то, что у нас было, действительно значило для Роба больше, чем вершины, которые он хотел покорить, точно так же, как для меня он значил больше, чем медицинская школа… И нам повезло, что мы нашли друг друга. Не всем так повезло.

Я знаю, что мне нужно вытереть глаза и взять себя в руки. Но мне нравится быть именно там, где я сейчас — сидеть в грязи, мерзнуть, прижимаясь к единственному человеку, которому я когда-либо рассказывала об этом.

Почему-то я знала, что мне станет легче, и оказалась права.





— Немного погодя мы доберемся до нашего последнего лагеря перед вершиной. Как и Барафу, это бесплодная пустыня, где дует сильный ветер и единственное место, где хочется находиться, это в теплом спальном мешке.

Нас кормят ранним ужином, проверяют уровень кислорода в крови, а затем рассказывают, что будет дальше.

— Поспите, — говорит Гидеон. — Мы разбудим вас в одиннадцать, чтобы вы собрались и немного перекусили, и отправимся в полночь.

Я сглатываю. Вокруг меня серьезные лица. Тысячи людей справляются с этим каждый год, но это не значит, что будет легко. Мы будем подниматься в абсолютной темноте в течение шести или более часов, почти без сна, в морозную погоду. А потом нам еще придется спускаться обратно.

Что, если я просто не справлюсь? Я знаю, что у меня есть Миллер и портеры, но я также не хочу быть человеком, который испортит чье-то восхождение.

— Увидимся через несколько часов, — говорю я, сжимая руку Мэдди. Пока что с ней все в порядке. Я очень надеюсь, что так будет и дальше.

— С ней все будет хорошо, — говорит Миллер, пока мы идем обратно к палатке.

— Ты этого не знаешь, — шепчу я.

— Ты права, — говорит он, когда мы забираемся внутрь. Но если высота до сих пор не сказалась на ней, я бы сказал, что есть все шансы, что сегодняшний день не будет исключением. Я поговорил с Гидеоном. У него есть кислородные баллончики, если возникнут проблемы. Мы присмотрим за ней.

Я тянусь за расческой, с трудом сглатывая, чтобы он не заметил, как я тронута.

— Спасибо.

Я пытаюсь распутать колтуны, образовавшиеся за день, и он протягивает руку.

— Давай, — говорит он. — Мне будет проще.

Я поднимаю бровь. За всю мою жизнь ни один мужчина не расчесывал мне волосы, не считая парикмахеров.

— У меня есть сестры, помнишь? — спрашивает он.

Я протягиваю ему щетку и поворачиваюсь спиной.

— Чарли ни разу не расчесывал мне волосы.

— Ну, конечно, — говорит он, распутывая пальцами узел. — Расчесывать волосы собственных сестер совершенно непристойно.

Я смеюсь, а потом замолкаю. Это удивительно успокаивает — чувствовать его руки в своих волосах. Интересно, собаки чувствуют именно это, когда их гладят? Если бы он продолжал расчесывать мои волосы так, как сейчас, я бы заснула сидя.

— Про Роба, — говорит он. — Так вот почему твой отец хотел, чтобы ты это сделала? Это был какой-то толчок, чтобы помочь тебе справиться?

Я качаю головой, насколько это возможно, когда щетка тянет меня за волосы.

— Нет, не совсем. Думаю, дело в пепле.

Он перестает расчесывать меня.

— Пепле?

Я оглядываюсь на него через плечо и забираю щетку, поворачиваясь в его сторону.

— Мама Роба дала мне маленькую урну, полную его праха. Она сказала, что я должна оставить ее в месте, которое он любил, или в месте, которое бы ему понравилось. Она как будто просила меня не облажаться на этот раз.

— Кит, — стонет он. — Уверен, она не имела это в виду. Так что, я полагаю, он все еще у тебя?

Я провожу пальцами по спутанной пряди.

— Я везде ношу его с собой. Я делаю это с тех пор, как он умер.

Его глаза расширяются.

— Господи. Ты говоришь, что четыре года повсюду носишь с собой эту маленькую урну?

— Ну, в твоем исполнении это звучит странно.

Он выглядит таким невероятно грустным и обеспокоенным.

— Кит…

Я грустно смеюсь, откидывая волосы назад, и забираюсь в спальный мешок.

— Да, я знаю. Это странно. И мой папа считает, что это нечестно по отношению к Блейку — носить прах Роба с собой, когда я подумываю выйти замуж за кого-то другого. Не то чтобы он заботился о Блейке, но, возможно, он прав.

— Так ты собираешься оставить прах на вершине? — спрашивает он, снимая куртку, прежде чем застегнуть молнию на спальном мешке.

Я напрягаюсь.

— Я не знаю.

Он поворачивается ко мне. Его челюсть слегка сжимается, и я не совсем понимаю, почему. Я думаю, он предпочел бы не находиться поблизости, пока я выбрасываю человеческие останки.

— Ты все еще не готова? Спустя столько времени?

Ветер снаружи покачивает палатку.

— Я так не думаю.

— А будешь ли ты когда-нибудь готова?

Странно… Во время этого восхождения я думала о Робе гораздо меньше, чем обычно, возможно, потому, что было так много других мыслей. Но это не значит, что так будет и после возвращения домой.

— Не знаю, — отвечаю я. — Бывают моменты, когда кажется, что становится лучше, а бывают, когда нет.

— А что происходит, когда становится лучше? — спрашивает он.

Ты рядом.

Я моргаю, удивленная этой мыслью. Мысль, которая не должна была прийти мне в голову.

— Я не знаю, — повторяю я.

Моя неспособность дать четкий ответ выводит отца из себя.

Понятия не имею, почему Миллера это беспокоит еще больше.





Глава 11




Кит



ДЕНЬ 7: КОСОВО — ВЕРШИНА

От 16 000 футов до 18 000 футов



Вокруг кромешная тьма, и кажется, что я только что закрыла глаза, когда Джозеф будит нас. Я включаю фонарик и поворачиваюсь к Миллеру, который проводит рукой по своей челюсти, сонный и прекрасный. Такое странное сочетание детской сонливости и очень, очень взрослой бороды.

Роб был прекрасен, но даже он не был так прекрасен, как Миллер. Думаю, я могла бы смотреть на него вечно и не устать от этого зрелища.

— Ты ведь чертовски ненавидишь эту бороду, правда? — спрашиваю я.

Он ухмыляется.

— Она чешется. Я бы убил Джеральда за хорошую бритву прямо сейчас.

— Ты бы убил Джеральда, даже если бы бритва не была наградой.

Он смеется.

— Правда. Может, это к лучшему, что он покинул нас.

Мы натягиваем на себя миллиард слоев одежды, затем пьем кофе и едим сэндвичи в палатке-столовой, нервно переговариваясь, полные волнения и страха одновременно.

— Эй, — говорю я Мэдди, — если тебе станет не по себе там, наверху, скажи что-нибудь, хорошо? У Гидеона есть кислород.

Она улыбается и кивает.

— Обязательно. Обещаю. Но я чувствую себя хорошо.

Мы с Миллером возвращаемся в палатку, чтобы засунуть грелки для рук и ног в наши перчатки и ботинки, а затем берем наши рюкзаки. Нам сказали наполнить наши бутылки горячей водой, а не холодной, потому что холодная вода замерзнет. Это не добавляет уверенности.

Пока мы ждем остальную группу, притопывая ногами, чтобы не замерзнуть, Миллер указывает на забытые созвездия, о которых люди редко вспоминают, — Северного оленя, Электрическую машину — пытаясь отвлечь меня от того, что ждет впереди.

Я толкаю его локтем.

— Для парня, который поступил в колледж только потому, что его дед построил библиотеку, ты, конечно, многое запомнил.

Он смеется, когда Арно приближаются.

— Он пожертвовал деньги только на книжный магазин, знаешь ли. Так что мне пришлось посетить пару занятий.

— Я знаю, — отвечаю я. — Мне просто нравится бросать в тебя дерьмо, чтобы посмотреть, что прилипнет.

Он криво улыбается.

— Мне всегда нравилось наблюдать за твоими стараниями.

— Мы готовы? — спрашивает Гидеон.

Мы все переглядываемся и киваем.

— Мы готовы.

Мы включаем фонарики и отправляемся в путь. На небе миллион звезд, но света недостаточно — все, что я вижу, — это Алекс передо мной и изредка мелькает спина Гидеона впереди.

Тропинка настолько узкая, что нам приходится часами идти шеренгой. Алекс надел наушники. Я слушаю, как ветер хлещет по моей одежде. Миллер, судя по всему, слушает меня.

— Ты в порядке? — спрашивает он сзади, положив руку в перчатке мне на бедро. — Похоже, ты тяжело дышишь.

Я чувствую эту перчатку через четыре слоя одежды.

— Да, я в порядке.

Однако я не уверена, что это правда. Я вымоталась, а воздух настолько разреженный, что трудно дышать. У меня легкое головокружение, я чувствую себя отупелой и думаю о безумных вещах. Время от времени у меня случаются небольшие галлюцинации или я вспоминаю события из далекого прошлого, как будто они произошли только что.

Миллер заходит на кухню и видит, что я сижу на кухонном столе и ем фруктовое мороженое. Он был таким милым, даже тогда. Неужели это было десять лет назад? Это кажется невозможным.

Во льду расчищена тропинка, и мы, спотыкающиеся и полубессознательные, поднимаемся вверх. На протяжении большей части пути темно, и воздух с каждым шагом кажется все более разреженным.

Я оглядываюсь на Мэдди, и она показывает мне большой палец вверх. Затем я смотрю на Миллера. Я беспокоюсь за него, хотя он не дает мне для этого никаких оснований. Его глаза расфокусированы? Трудно сказать в темноте.

— Ты в порядке? — Кричу я ему.

Он кивает, но это не так обнадеживает, как хотелось бы. А что, если он не в порядке? Он как раз из тех, кто утверждает, что с ним все хорошо, когда это не так. Если бы с Миллером что-то случилось, это уничтожило бы меня так же, как это произошло с Робом.

Как такое возможно? Как я могу заботиться о нем так же сильно, как о мужчине, в которого была безумно влюблена целых два года? Как он может быть мне так же дорог, как мужчина, которого я любила и, более того, за которого планировала выйти замуж?

— У меня каша в голове, — бормочу я про себя, качая головой. Сейчас ничто не имеет смысла. Если бы я позволила себе, то разрыдалась бы и, возможно, проплакала бы весь остаток пути наверх, но я понятия не имею, почему.

Я вижу всего несколько футов перед собой — сугробы с обеих сторон, круг света на спине Алекса, — но на самом деле у меня перед глазами тот последний день в коттедже в Хэмптоне с Миллером.

Утро началось на пляже с ним, Марен и парочкой их друзей, но я почувствовала, что Марен и Миллер больше не хотят, чтобы я оставалась с ними. Я была занозой, но навязываться не любила.

Я вернулась в дом и сидела на кухонном столе с вишневым мороженым, когда он вошел наполнить холодильник.

— Так вот почему ты сбежала с пляжа? Чтобы сидеть здесь и спокойно есть мороженое?

Я хотела сказать «нет», но в голове было пусто, а во рту пересохло. Он был в одних плавках, и я никогда в жизни не видела ничего более сексуального, чем спина Миллера, когда он повернулся, чтобы открыть дверцу холодильника.

— Вы, ребята, не хотели, чтобы я оставалась с вами, — ответила я. Пожалуй, это была наименее резкая вещь, которую я когда-либо ему говорила. В тот момент у меня просто не было сил на враждебность.

Он застыл и повернулся ко мне.

— Это неправда.

Я пососала фруктовое мороженое, вытаскивая его изо рта.

— Да, это так. Ты уже должен понимать, что нужно нечто большее, чтобы задеть мои чувства.

Его взгляд опустился к моим губам и мороженому, затем он нахмурился и отвернулся к холодильнику.

— Дело было не в тебе. Речь шла о том парне, которого Маре знает по Колумбийскому университету и который продолжает приставать к тебе.

— Какое это имеет значение? — спросила я.

Он стоял, раздувая ноздри, пока мороженое скользило туда-сюда между моих губ.

— Потому что он на пять лет старше тебя.

— Но почему это имеет значение, Миллер? — спросила я.

Секунду мы просто смотрели друг на друга, а потом он закрыл дверцу холодильника, взял охладитель и ушел.

Я подумала, что он просто вернулся на пляж. Но оказалось, что он совсем покинул нас.

Я переживала, что Марен так расстроилась, но мне самой тоже было грустно, и я не могла сказать этого вслух.

Грустно, а еще… я чувствовала себя виноватой. Почему? Неужели я действительно думала, что Миллера вывел из себя какой-то глупый разговор на кухне? Конечно, нет. В самом начале я наговорила ему куда более ужасных вещей.

Нет, я просто позволила себе поверить, что так оно и было, потому что правда… Боже мой…

Правда заключалась в том, что я хотела, чтобы он ушел, не ради нее. Я хотела, чтобы он ушел, потому что мне была невыносима мысль, что я сама не могу быть с ним.

Я спотыкаюсь, впервые осознав это в полной мере. Да, я догадывалась об этом, но заталкивала эти мысли все дальше и дальше, когда они грозили дать о себе знать.

Я была без ума от него с того момента, как он вошел в мамину столовую, и я бросилась в атаку, как всегда поступала с ужасными бойфрендами моей матери, но по совершенно другим причинам.

Я тяжело сглатываю, продвигаясь вперед во тьме, и внезапно шаги начинают требовать больше усилий. Я не спасительница, которой себя считала. Я эгоистичная гадина, которая так сильно хотела получить то, что было у моей милой сестры, что решила оттолкнуть его.

Гидеон кричит, что пора сделать перерыв. Я смотрю на то немногое, что удается разглядеть на лице Миллера под надетой на него балаклавой, и он смотрит на меня в ответ. Десять лет Марен провела, тайно желая этого мужчину, и, оказывается, я тоже хотела его. И мне бы очень хотелось вернуться к тому, когда я этого не понимала, но я не уверена, что смогу.

Он лезет в сумку и отламывает кусочек шоколада, затем стягивает с меня балаклаву и запихивает в рот.

Это горячее и интимнее, чем все моменты, которые были у меня с Блейком. Он снова натягивает балаклаву, и я ухмыляюсь.

— Спасибо, — говорю я и жую одновременно. — В обмен я могу предложить тебе протеиновый батончик без сахара и глютена.

— Мы не на рынке, Котенок, — говорит он, но его улыбка слабая. — Я взял это для тебя.

Эти слова могут ничего не значить, но меня они сильно задевают. С Блейком мы всегда торгуемся. Если один из нас что-то получает, другой что-то отдает. Миллер другой. Миллер не хочет ничего у меня отнимать. Он просто хочет помочь. Он хочет утешать меня, когда мне грустно, кормить шоколадом, чтобы я улыбалась, делиться своим телефоном, чтобы развлечь, быть рядом, чтобы я не упала.

Он был бы идеальным мужем для Марен, а я не хотела, чтобы он достался ей. Теперь он не достанется ни одной из нас.

И это чертовски обидно, потому что такие мужчины, как Миллер, встречаются раз в жизни.

Сразу после пяти небо, наконец, начинает светлеть. Сначала оно черное, лишь с оранжевой полоской вдоль горизонта, а потом лучи постепенно разрастаются, и я обнаруживаю, что мы окружены льдом — с одной стороны — ледник, с другой — покрытые коркой льда деревья, простирающиеся под нами, а прямо впереди — замерзшие вершины.

Это было бы удивительное место, чтобы оставить здесь прах. Я должна оставить его здесь. Понятия не имею, почему я не могу этого сделать.

— Ух ты, — шепчу я, и Миллер улыбается мне через плечо, на мгновение протягивая руку, чтобы схватить мою ладонь в перчатке и сжать ее. Мое сердце сжимается вместе с этим движением. На свете нет никого, с кем бы я предпочла разделить этот опыт, кроме него. Я глубоко вдыхаю ледяной воздух и на мгновение представляю, как иду по жизни рядом с Миллером. Иду по жизни с тем, кому безоговорочно доверяю, с кем не хочу расставаться.

Спустя еще час в поле зрения появляется вершина, отмеченная деревянным знаком:

ПОЗДРАВЛЯЕМ!



СЕЙЧАС ВЫ НАХОДИТЕСЬ НА

ВЕРШИНЕ УХУРУ, ТАНЗАНИЯ

ЭТО САМАЯ ВЫСОКАЯ ТОЧКА АФРИКИ

САМАЯ ВЫСОКАЯ ОТДЕЛЬНО СТОЯЩАЯ ГОРА В МИРЕ



Мы не можем подняться туда, потому что другая группа фотографируется, но мы ликуем, как будто у нас получилось. Я поворачиваюсь к Миллеру, и он притягивает меня к себе, его грубая щетина царапает мою щеку, когда он целует ее. Его теплое дыхание касается моего уха, его крепкое тело рядом со мной так успокаивает. Возможно, это лучшее объятие, которое сом ной случалось за всю мою жизнь. Я могла бы умереть счастливой, вот так.

— Селфи, — говорит он, доставая свой телефон, — чтобы запомнить момент, когда ты перестала меня ненавидеть.

Я смахиваю слезы, которые не могу объяснить даже себе.

— Я, наверное, снова начну тебя ненавидеть, как только мы достигнем нормальной высоты.

Он смеется и еще раз целует мою щеку.

— Надеюсь, что нет, Котенок.

Когда он заканчивает, я срываю одну из своих перчаток и бросаю ее в снег, а затем лезу в карман брюк за телефоном.

— Встань вон там, я тебя сфотографирую, — говорю я ему.

Его ответная улыбка почти застенчивая, самая милая, которую я когда-либо видела в своей жизни. Жаль, что я не могу запечатлеть ее в своей памяти и хранить вечно. Я поднимаю телефон и выставляю экспозицию, чтобы уловить свет. Он улыбается, я щелкаю, и получается совершенно идеальная фотография, которую я никогда не покажу своей сестре и, наверное, вообще никому, потому что подозреваю, что тот факт, что я ее сделала и тем более сохранила, слишком многое говорит обо мне.

Я тянусь за перчаткой… и тут же порыв ветра уносит ее за край ледника.

У меня сердце уходит в пятки.

— Черт!

Миллер вздрагивает и смотрит в сторону перчатки, как будто собирается прыгнуть за ней со скалы.

— Она пропала, — говорю я ему. Черт. Сейчас 20 градусов мороза, и я проведу без перчатки как минимум ближайшие два часа. Нам нужно подняться на вершину, а потом пройдет еще полтора часа, прежде чем воздух начнет прогреваться. Вероятность того, что я выйду из этой ситуации без обморожения, равна нулю.

Миллер смотрит на мою руку, затем срывает свою перчатку и протягивает ее мне.

— Просто надень ее.

— Я не возьму твою перчатку, — говорю я ему. — Я идиотка, которая бросила свою в снег. Это было глупо.

— Я не позволю тебе получить обморожение, — твердо говорит он.

— Я не надену твою перчатку.

— Отлично, тогда мы оба обморозимся, — говорит он, запихивая перчатку в рюкзак.

— Ты что, блядь, издеваешься? — спрашиваю я, уставившись на него. — Это просто нелепо.

— Я никогда не утверждал, что не сделаю этого.

Он такой невыносимый и такой милый. Наверное, я могла бы предложить одевать ее по очереди, но нет, это безумие. Я не надену его перчатку. Мы в тупике.

— Вот, — говорит он, протягивая свою голую руку, чтобы взять мою. — Девяносто восемь целых шесть десятых10. Идеально.

— Тыльная сторона твоей руки замерзнет, — возражаю я. Он ворчит на меня и засовывает наши сцепленные руки в свой большой карман.

Когда мы наконец достигаем вершины, то делаем это с соединенными руками в его большом теплом кармане.

Я не могу представить себе, как можно было добраться до нее другим способом.





Глава 12




Кит



ДЕНЬ 7: ПИК УХУРУ — ЛАГЕРЬ МВЕКА

От 18 000 футов до 10 000 футов



Спуск происходит молниеносно. Нам потребовалось шесть часов, чтобы добраться до вершины, и всего чуть больше часа, чтобы вернуться в лагерь, где мы провели прошлую ночь. Гравий скользит под нашими ногами — если бы Джеральд был здесь, я уверена, он бы сделал нам грозное предупреждение по этому поводу. Мы используем альпинистские палки, спускаясь и скользя вниз по склону. Это больше похоже на катание на лыжах, чем на пеший спуск, и это страшнее, чем все, что нам приходилось делать последние шесть дней.

Миллер, как обычно, сомневается в моей способности справиться с этим и держится в нескольких дюймах от меня. Однако сейчас я бы не хотела, чтобы он находился где-нибудь еще.

Все движутся в таком разном темпе, что он сам решает, когда нам двоим сделать перерыв, и оттаскивает меня к валуну. Только когда я сажусь, я понимаю, что мои бедра дрожат от напряжения. Никогда не думала, что спуск может быть настолько утомительным.

Он протягивает мне половину шоколадки.

— Не терпится попасть домой? — спрашивает он.

Я моргаю, глядя на него. Я думала, что буду с нетерпением ждать этого. Я думала, что буду отчаянно этого хотеть. Странно, но это не так.

— Я с нетерпением жду душа, настоящей кровати и любой другой еды, кроме рагу, — отвечаю я. — Но все остальное… — Я пожимаю плечами.

Он толкает меня локтем.

— У тебя внешность матери-супермодели и состояние отца-миллиардера, которое ты можешь потратить, и лучшее, что ты можешь сделать, — это пожать плечами?

Я дергаю плечом и снимаю балаклаву. Несмотря на холод, я уже вспотела.

— Моя жизнь — это вторник.

Он наклоняет голову.

— Хм?

— В четверг ты с нетерпением ждешь выходных, верно? — спрашиваю я. — Ты строишь планы. А потом наступают выходные. Пятница и суббота — это здорово. Вечер воскресенья навевает тоску, понедельник — сплошная рутина. Ты не хочешь вставать с постели. Вторник тоже отстой, но ты знаешь, что если будешь продолжать двигаться вперед, все может наладиться. Раньше моя жизнь была четвергом или даже пятницей. А теперь это вторник. Я не испытываю ненависти к своей жизни. Я просто двигаюсь по ней, ожидая четверга, который, кажется, никогда не наступит.

Он проводит языком по губам.

— А что будет четвергом? Свадьба с парнем, которого ты якобы любишь?

Я хмурюсь, не обращая внимания на его колкость.

— Я не знаю. Я не знаю, сделает ли свадьба мою жизнь четвергом. Или дети. Или карьера в компании. Ничего из этого не похоже на правильный ответ, но если не это, то что тогда? Мне просто оставаться в постели и надеяться, что жизнь будет идти своим чередом?

Он молчит. Может, он просто согласен с моим планом, хотя это кажется маловероятным. Когда Миллер соглашался с тем, что я делаю?

— Я люблю понедельники, — говорит он через мгновение, частично расстегивая молнию на куртке. — И вторники тоже. Знаешь, почему? Потому что я сам составляю свое расписание. Мне не нужно идти на работу, которую я ненавижу, поэтому все дни хороши. Когда я работал летом на отца, занимаясь этой рутиной, я был несчастен.

Я стону.

— Я думала, ты воспримешь мою аналогию немного более метафорично. Я не говорю о буквальной рабочей неделе.

— Я знаю. И я тоже. Я говорю о том, что, возможно, причина, по которой ты не можешь избежать вторника, заключается в том, что ты идешь по неверному пути, потому что ты живешь жизнью, в которой вторники — отстой. И ты продолжаешь пытаться воплотить в жизнь этот набор планов — выйти замуж за идиота и возглавить компанию, которая тебе не так уж интересна. А что, если дело не в том, что ты застряла в этой жизни, а в том, что это вообще не твоя жизнь?

Мои глаза закрываются.

— Я не имею ни малейшего понятия, что делать со своей жизнью вместо этого.

Его выдох шевелит мои волосы.

— Может, вместо того чтобы планировать свадьбу, тебе стоит попытаться разобраться в этом.

Я ничего не говорю, но во время этой поездки меня все больше и больше поражает, как сильно я скучаю по тому, что чувствовала с Робом. Я думала, что готова прожить жизнь без него, а теперь, глядя на обеспокоенное лицо Миллера, я не совсем в этом уверена.





В конце концов мы добираемся до Косово. Портеры радостно приветствуют нас, а по моему лицу катятся слезы.

Казалось, мы поднимались к вершине целую вечность, как будто это никогда не закончится, а теперь это случилось, и я хотела бы, чтобы у меня было больше времени. Не месяц. Даже не неделя. Еще несколько таких одновременно спокойных и тревожных, скучных и одновременно волнующих дней с ним.

Я смеюсь, смахивая слезы, и Миллер обнимает меня.

— Все в порядке, Кит, — говорит он, выхватывая у меня из рук бутылку с водой. — Переодевайся, пока я наполню ее.

Я ныряю в палатку и раздеваюсь, затем быстро вытираюсь и надеваю свежий базовый слой. Даже если мне до конца жизни не придется больше надевать потный спортивный бюстгальтер, это все равно будет слишком мало.

Миллер стучит по стойке как раз в тот момент, когда я забираюсь в спальный мешок, и я кричу, что он может войти.

— Полагаю, ты не собираешься предложить мне подобное уединение? — спрашивает он, ухмыляясь.

— Как ты догадался?

— То, что ты уже в спальном мешке, было первой подсказкой.

Я смеюсь и отворачиваюсь к стенке палатки.

— Я уже насмотрелась в прошлый раз, — отвечаю я, закрывая глаза. — Мне хватило.

Одежда, которую он снял, оказывается у меня за ухом.

— Ты уверена? — спрашивает он тихим рычащим голосом, и я сжимаюсь от этого звука.

В параллельной вселенной, в которой я не помолвлена, в которой он не любовь всей жизни моей сестры, я бы повернулась и посмотрела на него долгим взглядом.

А потом я бы потянула его на себя, и было бы совершенно неважно, что мы не принимали душ уже семь дней. Я была бы рада каждому его грязному дюйму.

Много раз.

— Уверена, — отвечаю я, но мой голос звучит хрипло и надтреснуто.

Я не уверена. Совсем.

Когда я слышу, как он забирается в свой спальный мешок, я поворачиваюсь в его сторону и снова разражаюсь слезами. Это просто от усталости я такая эмоциональная, но все равно неловко.

— Ты сделала это, Котенок, — говорит он, сжимая мою руку. — Я так горжусь тобой.

Я улыбаюсь.

— Я рада, что ты был со мной.

— Я тоже.

Когда мы просыпаемся два часа спустя, мы все еще держимся за руки.





Мы первые в палатке-столовой. Миллер улыбается, когда передо мной ставят тарелку с рагу.

— Скажи мне, что ты съешь первым делом, когда вернешься, — говорит он.

Я стону.

— Знаешь, чего я хочу? Это может показаться совершенно бессмысленным, учитывая, как здесь холодно, но я хочу мороженое. Нет, не так — десерт с мороженым, горячей помадкой, орехами и взбитыми сливками. И вишенку. Несколько вишенок.

— Ты прошла долгий путь от девушки, которая не хотела добавлять сахар в кофе.

— Прямо сейчас я бы высыпала пакетики с сахаром себе прямо в рот, — отвечаю я. — А ты?

Он закрывает глаза.

— Стейк, — говорит он, проводя языком по нижней губе, как будто уже пробует его на вкус. Я представляю этот язык там, где не следует, и прогоняю этот образ. — Стейк, покрытый тающим маслом, с печеным картофелем. Нет, с печеным картофелем, посыпанным сыром и беконом.

— Хорошо, звучит неплохо. А что после этого?

Его взгляд скользит по моему лицу.

— После этого, думаю, мне захочется чего-то совсем другого.

У меня перехватывает дыхание. Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что он имел в виду секс, и, если бы я действительно, действительно могла в это поверить, я бы сказала, что он имел в виду секс со мной.

Я не должна допускать, чтобы мои мысли устремлялись в этом направлении, но это был долгий день, и я совершенно обессилена, поэтому я позволяю себе представить это — как он целовал бы меня, и как его борода касалась моей кожи. Как его руки скользили бы по мне, начиная с талии и спускаясь ниже, сжимая мои бедра, когда он притянул бы меня к себе.

Я бы потянулась к его ремню, затем к молнии, а когда его джинсы упали бы на пол, я бы позволила своей ладони скользить по его твердой, как камень, жаждущей трения длине.

Он бы взял инициативу в свои руки, полностью стянул джинсы и поднял меня. Он отнес бы меня на кровать и навис надо мной, с таким же нетерпением ожидая, что будет дальше, как и я.

Стейси заходит в столовую.

— Не знаю, о чем вы думаете, но точно не об этом рагу.

Я встречаюсь взглядом с Миллером. Его глаза горят.

— Мороженое, — шепчу я в тот же момент, когда он говорит: — Стейк.

Я подозреваю, что он тоже солгал.





Мы возвращаемся в палатку, чтобы собрать вещи в предпоследний раз. Я хочу кровать, шкаф и нормальную еду, да, но мне уже грустно от того, что все закончилось.

Он бросает свой дневной рюкзак на спальный мешок, и я тоже — для этого спуска в последний лагерь нам понадобятся совсем другие вещи, чем для похода на вершину.

— Итак, ты собираешься завтра позвонить отцу и признать, что ты ошибалась?

— Конечно, нет, — отвечаю я, плотно сворачиваю свою грязную одежду и запихиваю ее на дно сумки. — Он и так слишком уверен в своих дурацких идеях. Я не собираюсь его поощрять.

— Не все его идеи дурацкие, — говорит Миллер. — Например, то, что ты преследуешь меня здесь.

Я закатываю глаза.

— Ты же на самом деле в это не веришь, правда? Существует восемь маршрутов и миллион туристических компаний. Он никак не мог знать, по какому маршруту ты будешь подниматься и с кем.

Он качает головой, прерывая свои сборы, чтобы встретиться с моим взглядом.

— Нет, я не думаю, что он заставил тебя последовать за мной. Думаю, он услышал, как я говорю об этом, и подумал, что это может быть как раз тем, что заставит тебя прозреть.

Я стону, приготовившись к раздражению.

— О чем ты?

— Кит, ты говоришь, что твоя жизнь — это вторник. Что ж, позволь мне объяснить, из чего состоит твоя жизнь: во-первых, парень, о котором ты даже не упоминаешь, и знаешь почему? Потому что он для тебя ничего не значит. Он тебе не нужен, может быть, он тебе небезразличен, но я не думаю, что ты его любишь.

— Я же говорила тебе, что я просто закрытый человек.

— Чушь собачья, — говорит Миллер, бросая шоколадку из своего рюкзака на мой спальный мешок. Даже когда спорит со мной, он все равно обо мне заботится. — И знаешь, что еще? Я знаю этого парня, и он недостаточно хорош для тебя, даже близко нет. Ты заслуживаешь того, кто прикроет твою спину.

— Мне не нужно, чтобы кто-то прикрывал мне спину. Мне достаточно моей.

— Да, — говорит Миллер, — но так не должно быть. Тебе следует быть с тем, кто сам хочет быть твоей опорой.

Я тяжело сглатываю. На этой неделе Миллер прикрывал мою спину. Он хотел этого, даже когда притворялся, что не хочет. И мне нравилось, что он был рядом, но если он и будет с кем-то из девушек Фишер, то это буду не я.

— Еще одна вещь, о которой ты ни разу не упомянула за всю неделю, — это твоя работа, — продолжает он, сворачивая спальный мешок.

— Это ничего не значит, многие люди не обсуждали работу.

— Ты знаешь, чем занимается Лия? — спрашивает он. — Чем занимаются Стейси, Адам, Алекс и Мэдди? Да, потому что они все об этом говорили. За семь дней ты ни разу не упомянула Fischer-Harris. Знаешь, что ты обсуждала? Лекарства Мэдди от эпилепсии. Хруст в коленях Адама. Этот нарост на шее Гидеона. Ты запомнила уровень насыщения кислородом каждого из нас и провела целый день, размышляя о том, как постоянное пребывание на высоте может повлиять на продолжительность жизни портеров.

Я хмуро смотрю на него. Он прав. Я трачу много времени, изо дня в день, на размышления о здоровье. Это увлекает меня больше, чем издательское дело. Но не все, что тебе интересно, должно стать карьерой.

— Я уже говорила тебе. Я не хочу брать на себя ответственность.

Он застегивает сумку, которую понесет портер.

— То, что сказала та доктор, было правильно. Тот факт, что ты относишься к этому серьезно, означает, что ты одна из немногих, кто действительно готов к ответственности, которую это влечет за собой.

— То есть ты хочешь, что мне следует отказаться от шикарной работы, где платят кучу денег, и вернуться в школу на пять лет, чтобы испытывать гораздо больше стресса за гораздо меньшие деньги?

— Нет, — говорит он, жестом отгоняя меня от моего спального мешка, который он начинает сворачивать. — Я хочу, чтобы ты жила полной жизнью. Я хочу, чтобы каждый твой день был похож на четверг, а не на вторник. И мне кажется, что путь, который ты выбрала до того, как была немного сломлена жизнью, возможно, сделает тебя самой счастливой.

Я качаю головой.

— Мне будет тридцать четыре, когда я закончу.

— Тебе в любом случае будет тридцать четыре, — говорит он. — Ты хочешь быть тридцатичетырехлетней на работе, которую ненавидишь, или на работе, которую любишь?

Возможно, он снова прав.

Мы собираем вещи и снова отправляемся в путь, спускаемся на пять тысяч футов к лагерю Мвека, чтобы провести нашу последнюю ночь в дикой природе.

По дороге я разговариваю с Мэдди о ее программе MSW11. Она отвечает шепотом, и это немного грустно, потому что она не должна держать это в секрете.

Но, видимо, у нас обеих есть вещи, которые мы не хотим обсуждать вслух, потому что, когда она спрашивает, какие планы у меня на помолвку, у меня внутри все переворачивается.

Миллер был прав. За последние несколько дней я почти не вспоминала о Блейке, что само по себе говорит о многом. О ком я думала, исключая все остальное, так это о Миллере. И даже если он недоступен, теперь я знаю, что все еще способна хотеть кого-то так сильно, что у меня кости ноют от желания. Выходить замуж за Блейка несправедливо по отношению ко всем, а к Блейку особенно, потому что если через десять лет появится другой Миллер… я не могу поклясться, что позволю ему уйти.

— Я думаю, что, возможно, разорву ее, — говорю я Мэдди. — У меня не так много времени. Я знаю, что моя мама планирует что-то на конец марта, похожее на вечеринку по случаю помолвки, а я просто не готова. И я подозреваю, что никогда не буду готова.

— Мой брат будет в восторге, — говорит она, — но я полагаю, что он не тот, кто тебя интересует. Она оглядывается на Миллера, идущего в двадцати футах позади нас.

— Меня никто не интересует, — настаиваю я, но это звучит неубедительно.

Блейк был идеальной серединой между всем, чего я хотела, и всем, чего я не хотела. Я была готова пойти на компромисс, потому что мне казалось, что у меня нет выбора. Я была готова пробежать Лондонский марафон, а не что-то более значительное. Я была готова переехать в пригород, хотя ужасно боялась поездок на работу. Никто не заставлял меня жить жизнью, полной вторников. Я сама выбрала ее для себя. И Блейк — самый большой вторник из всех.

Разве ты никогда не сходила с ума по кому-то так сильно, что весь остальной мир, казалось, бледнел по сравнению с ним? Спросил меня Миллер той ночью в палатке.

Я ответила «да», однажды.

И теперь ответ тоже «да», дважды.

Теперь Миллер светит мне так ярко, что я почти никого не вижу, кроме него.





Мы добираемся до лагеря Мвека в сумерках. Мы грязные и измученные, но это наша последняя ночь, а воздух такой теплый и насыщенный кислородом, что у меня больше энергии, чем за все последние дни.

Мы вместе ужинаем в последний раз, и никто не удивляется, что это то же загадочное рагу, полное не опознаваемых ингредиентов, и говорим о том, что мы сделаем первым делом, когда доберемся до отеля («примем душ» — так отвечают все, кроме Мэдди, которая хочет добраться до социальных сетей).

После ужина мы выдвигаем стулья и садимся под звездным небом, потому что это наша последняя ночь, и здесь достаточно тепло, чтобы не замерзнуть. Мы говорим о том, что будем есть, когда вернемся домой. Обсуждаем самые любимые воспоминания о восхождении. Каким придурком был Джеральд. О самых тяжелых моментах, когда мы поднимались на вершину этим утром, хотя сейчас кажется, что это было миллион лет назад.

А потом Лия спрашивает, кто захватил выпивку, и несколько человек неуверенно поднимают руки, поскольку никто из нас не должен был приносить алкоголь на гору. Стейси выражает недовольство тем, что Алекс и Мэдди взяли фляжки, а затем признается, что и они с Адамом тоже.

Давайте сыграем в «Я никогда не…», — предлагает Лия.

— Не думаю, что хочу играть в это с родителями, — говорит Мэдди.

— А я не думаю, что хочу играть со своими детьми, — со смехом говорит Стейси, но в итоге они с Адамом решают, что им пора ложиться спать.

Они любезно оставляют нам свою фляжку.

— Я никогда не делала минет, — говорит Мэдди.

Все выпивают, подтверждая, что делали минет, кроме Миллера.

— Что? — Ахает Мэдди, глядя на своего брата.

Он пожимает плечами.

— Я готов к экспериментам.

— Я никогда не изменяла, — говорю я.

И снова Миллер — единственный, кто не пьет, и я немного удивлена этим — не то чтобы я считала его изменщиком, но, наверное, та скорость, с которой он бросил Марен, заставляла меня верить, что когда-то он считал женщин расходным материалом.

— Я никогда не занималась анальным сексом, — говорит Лия, сохраняя свою обычную элегантность. Затем она выпивает, и все остальные тоже пьют. Когда моя фляжка опускается, Миллер наблюдает за мной и кажется, что он недоволен моим ответом, что просто смешно. Он тоже выпил.

— Я никогда не бросала никого по смс, — говорю я, раздраженная тем, что он меня осуждает.

Миллер хмурится и выпивает. Все остальные тоже пьют, так что я думаю, что это было не так уж необычно и ужасно, как мне казалось в тот момент.

— Никогда не была с двумя людьми одновременно, — говорит Мэдди.

Лия пьет. Алекс пьет, а потом, пожав плечами, пьет Миллер, и у меня в груди вспыхивает жгучее раздражение, хотя я понятия не имею почему.

— Я никогда не хотел кого-то, кого не должен был хотеть, — говорит Миллер, не сводя с меня пристального взгляда.

Я медлю. Я не собираюсь пить. Но в его глазах читается вызов, побуждающий меня хоть раз сказать правду. А правда заключается в том, что я никогда, за всю свою жизнь, не хотела кого-то так сильно. Одного его взгляда на меня сейчас достаточно, чтобы каждый мой мускул напрягся, а между ног разлился жар. Он мог бы довести меня до оргазма за две секунды, если бы я позволила. Ему даже не придется снимать базовый слой. Он мог бы просто лечь на меня сверху и поцеловать в шею, и я бы взорвалась, как ядерная бомба.

Я поднимаю свою фляжку и делаю глоток. Он тоже берет свою и пьет, не сводя с меня глаз все это время.

Игра заканчивается довольно быстро, потому что у нас закончились варианты того, что сделали все, кроме Лии, которая, видимо, сделала все и вся, и хочет добавить Миллера в этот список, судя по тому, как она трахала его глазами во время игры.

— Эй, спасибо, что помогла Джеральду, — говорит она, когда мы идем в туалет. Странно, что она вспомнила об этом спустя несколько дней после случившегося.

Я пожимаю плечами.

— Я ничего особенного не сделала.

— На самом деле мы не пара, — говорит она. — Он предложил оплатить поездку, если я поеду с ним. Это была своего рода сделка.

У меня возникает искушение указать на то, что это, по сути, проституция, но меня это не настолько волнует, чтобы беспокоиться.

— Ну, ты получила путешествие и палатку в свое распоряжение без необходимости терпеть его, — отвечаю я.

— Да, — говорит она, глядя на землю и шаркая ногой. — В общем-то, поэтому я тебя и остановила. Я просто подумала, что раз уж вы с Миллером постоянно ссоритесь, а сегодня, похоже, вы немного разозлились друг на друга, не могли бы мы поменяться? Я не против разделить с ним палатку, если тебе так удобнее.

Вот дерьмо. «Парня» этой девушки только что спустили на носилках со склона горы, а она уже ищет, с кем бы еще потрахаться. Если бы я была лучше, я бы не стала ее за это осуждать, но я не лучше, и поэтому осуждаю.

— У нас все в порядке, — отвечаю я несколько прохладно. — Все равно спасибо.

Это прозвучало как «Хорошая попытка».

Она натянуто улыбается.

— Ну, может, мне стоит спросить его.

— Делай, что хочешь, — огрызаюсь я, заходя в туалет. Это просто выражение12, конечно, но я буквально надеюсь, что она вырубится до того, как получит возможность спросить. Потому что она симпатичная девушка, а он, судя по всему, не женат… так почему бы ему не сделать это?

Я возвращаюсь в палатку, снимаю с себя все, кроме базового слоя, и забираюсь в спальный мешок. Завтра у меня будет душ, мягкая постель и сотовая связь. Я думала, что эти вещи будут казаться важнее.

— Я могу зайти? — спрашивает Миллер снаружи.

— Неожиданно, что тебя это стало волновать, — язвительно отвечаю я.

Он расстегивает молнию на палатке, и я готовлюсь наблюдать, как он собирает свое снаряжение, объясняя ситуацию. Вместо этого он снимает ботинки, штаны, потом куртку, пока не остается в нижнем слое. А потом он стягивает верх.

Проклятье.

— Что мы будем смотреть сегодня вечером? — спрашивает он, забираясь в спальный мешок рядом со мной.

Я удивленно моргаю, глядя на него.

— Разве Лия не предложила тебе разделить с ней палатку? — В моем голосе звучит скорее смущающая горечь, чем беззаботность.

В его глазах мелькает что-то — улыбка, которую он пытается скрыть.

— Да, она предложила. Я сказал ей, что счастлив со своей соседкой по палатке. Полагаю, ты сказала ей то же самое.

— Не думаю, что я сказала, что счастлива, — бормочу я.

Он улыбается, и от его ямочки у меня в животе все переворачивается самым восхитительным образом.

— Что ж, мы оба здесь, — говорит он, — так что я спрошу тебя еще раз — что будем смотреть?

Я улыбаюсь ему в ответ, странно благодарная за то, что он выбрал меня, а не ее, когда я не должна так думать. Такое ощущение, что я провела большую часть своей жизни, ожидая, когда Миллер выберет меня, и сегодня он наконец-то это сделал.





По какой-то причине лагерь совершенно безлюден. Ветер треплет палатки и шелестит в кустах. Только я и Миллер стоим в десяти футах друг от друга. На его щеке появилась ямочка, и он выглядит одновременно дерзким и застенчивым — такое неожиданное сочетание для такого мужчины, как он. Когда улыбка исчезает, я скучаю по ней.

Я сокращаю расстояние между нами и прижимаю большой палец к тому месту, где будет ямочка, когда он снова улыбнется мне. Все его эмоции сейчас отражаются в глазах, полностью сосредоточенных на моих. Он хватает меня за руку, прежде чем я успеваю отдернуть ее, а затем, целует меня.

В этом поцелуе нет ничего робкого ни с моей, ни с его стороны. Он жадный и уверенный, и выпускает то, что всегда существовало внутри меня. Оно лихорадочно ждало десятилетие, и сейчас не собирается останавливаться.

В его груди раздается низкий звук — рычание, ворчание, а затем он притягивает меня ближе, и мне нужно все больше и больше всего этого. Мне нужно чувствовать его кожу под горой одежды, разделяющей нас. Я хочу обвиться вокруг него, приклеиться к нему, пока не перестану различать, где заканчивается он и начинаюсь я.

Одежда. Вся эта гребаная одежда. Она мешает, путается, пока я целую его, а он целует меня и…

— Черт, — выдыхаю я.

Я в палатке, все еще в спальном мешке, но наполовину лежу на Миллере, к которому я, очевидно, приставала, хотя, судя по тому, как его рука обхватывает мою шею и сжимает мои волосы, он, похоже, сам довольно охотно участвовал в этом. Его глаза открываются, и он выглядит таким же изумленным, как и я.

— Прости, — говорит он. — Черт, прости.

Я скатываюсь с него, словно горю.

— Не надо, — говорю я, задыхаясь от шока… и всего остального. — Это я виновата. Мне просто приснился сон, и… Боже. Неважно. Мне невероятно жаль. Мы можем забыть об этом?

Он тяжело выдыхает, проводя рукой по волосам. Даже через два спальных мешка и наши термобелье я чувствую, как сильно он этого хочет.

— Должно быть, это был неплохой сон, — наконец говорит он.

Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я бы не призналась, что сон был о нем.

— Да. Я даже не уверена, о ком он был. Кто-то из колледжа. Что тебе снилось?

— Я не спал, Котенок, — говорит он. — Я просто не понял, что ты спала.

У меня перехватывает дыхание.

Никто из нас больше не произносит ни слова.





Глава 13




Кит



ДЕНЬ 8: ЛАГЕРЬ МВЕКА — ВОРОТА МВЕКА

От 10 000 футов до 5500 футов



— Доброе утро, — в последний раз будит нас Джозеф, постукивая по стойке палатки.

Я открываю глаза и оказываюсь нос к носу с Миллером.

— Доброе утро, — отвечает Миллер, наблюдая за моим лицом.

Я не спал, Котенок.

Одного воспоминания об этих словах достаточно, чтобы у меня внутри все сжалось от желания. Я понятия не имею, было ли то, что я помню о прошлой ночи, сном или реальностью. Целовались ли мы на самом деле, и если целовались, то так ли это было хорошо, как я помню? Он действительно стонал?

Я сойду в могилу без этих ответов, потому что нет абсолютно никакой возможности спросить.

— Ты до сих пор нравишься Марен, — выпаливаю я.

Он нахмуривает брови, а затем издает смущенный смешок.

— Что?

Это невероятное предательство, что я говорю ему об этом, и она была бы в ужасе, но мне нужно знать, что он никогда, никогда не упомянет о том, что произошло или почти произошло между нами прошлой ночью. На самом деле, мне нужно знать, что когда он вернется, то не упомянет обо мне — о том, что мы разговаривали, что мы почти подружились, и, самое главное, что мы делили палатку.

— Это из-за ее характера. Она романтик, и вбила себе в голову, что ты ее потерянная любовь. — Я вздыхаю. — Я знаю, это звучит безумно, но ее брак — полный отстой. Харви — козел, и я думаю, что она цепляется за эту идею о тебе, потому что ей просто нужна надежда.

Его глаза округляются. Он садится и проводит руками по волосам. Жаль, что он не надел рубашку — сейчас я вижу миллион перекатывающихся мышц.

— На что тут можно надеяться? — возмущается он. — Кит, я расстался с ней десять лет назад, и мы встречались всего несколько месяцев. Как она могла подумать…

Я сажусь и ищу на своей стороне палатки резинку для хвоста.

— Она думает, ну, все думают, что ты ушел, потому что я вела себя как стерва по отношению к тебе. Что я тебя как-то оттолкнула, потому что, если честно, я и раньше так поступала с людьми.

Он вылезает из спального мешка… в одних трусах-боксерках. На мгновение я вспоминаю, как он прижимался ко мне. Это было ощутимое давление между моих ног. Я отвожу взгляд.

— Судя по тому, что я слышал, у тебя были все гребаные причины, чтобы прогнать тех мужчин, — жестко говорит он, натягивая свои походные штаны.

Я заканчиваю собирать волосы.

— Да, но я была сукой по отношению к тебе без всякой причины, так что в их глазах я просто вела себя как обычно, — признаю я. — Я даже не сказала ей, что ты тоже здесь, потому что боялась, что она начнет мечтать о том, как вы могли бы снова быть вместе.

Он пристально смотрит на меня, брови все еще нахмурены, в глазах что-то темное.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Мои щеки пылают. Его взгляд скользит по моему покрасневшему лицу, с выражением, очень похожим на привязанность.

Я отворачиваюсь.

— Потому что, когда мы вернемся, очень важно, чтобы никто не узнал, что мы делили палатку. Или о том, что было прошлой ночью.

Я не спал, Котенок.

Боже. Это никогда не перестанет меня возбуждать.

Он наконец-то натягивает футболку.

— Я думал, что тот факт, что у тебя есть парень, будет более серьезной проблемой.

Это почти смешно, как мало меня волнует реакция Блейка — может быть, потому, что я уже знаю, что порву с ним, когда вернусь домой, но это имело бы гораздо меньшее значение, чем реакция Марен, даже если бы я не приняла такого решения.

— Марен — моя лучшая подруга, и она сделает для меня все. Если я и дам кому-то пощечину, то только не ей.

Он облизывает губы, как будто собирается возразить, но затем его челюсть сжимается.

— Я не собирался ничего говорить.

— Спасибо.

— Но это полное безумие, — добавляет он, вылезая из палатки.





За завтраком возбуждение достигает апогея. Мы ужинаем яйцами, сосисками и поджаренным хлебом — тремя продуктами, которые я больше никогда не буду есть по своей воле, и снова говорим о том, что собираемся сделать в первую очередь с жадным трепетом людей, завершивших месячный пост.

Что вы выпьете первым делом? Большинство из нас хотят кока-колу. Алекс хочет пива.

Что вы сделаете первым делом? Все говорят — душ. Что вы сделаете вторым делом? Половина из нас утверждает, что примет душ во второй раз.

— Я хочу кровать, — говорит Мэдди. — И настоящую подушку.

— И одежду, на которой не будет пыли, — добавляю я, потому что пыль, которая проникла везде в Шире-1, так и не исчезла до конца.

— А что насчет тебя, Миллер? — спрашивает Стейси. — Ты очень тихий сегодня утром.

Он поднимает пустой взгляд от своей тарелки, как будто не слушал. Его улыбка натянутая.

— Кола, потом пиво, два душа, настоящая подушка.

Интересно, я единственная, кто замечает в его голосе печаль, скрытую под всем этим?

После завтрака мы отправляемся в последний переход к воротам Мвека и спускаемся на пять тысяч футов за три часа. Этим утром я полна энергии, если не считать инцидента с Миллером, я спала лучше всего с тех пор, как покинула Нью-Йорк, а спуск по склону настолько легкий, что трудно поверить, что это все еще считается физической нагрузкой.

Тропинка становится грязной, когда мы входим в тропический лес, и мои ноги начинают скользить, но трудно сбавить темп, когда движение впервые за все время путешествия становится легким.

Миллер идет прямо за моей спиной, явно беспокоясь, что я рухну, если его не будет рядом, чтобы подхватить меня. Неделю назад я бы сказал ему, чтобы он отвалил. Теперь мне даже нравится, что он присматривает за мной, что он делал на протяжении всего восхождения, даже когда я вела себя с ним как сука.

— Помедленнее, Кит, — предупреждает он.

— Я в порядке. — Я оглядываюсь на него через плечо. — Спасибо за…

Я поскальзываюсь. Миллер делает выпад и хватает меня, прежде чем я падаю лицом на острые камни внизу, и внезапно оказываюсь крепко прижатой к его груди, которая быстро поднимается и опускается.

— Господи, — шепчет он. — Ты напугала меня до смерти.

Мы слишком близки, и я не хочу, чтобы это заканчивалось, но это должно произойти. Я быстро отступаю назад.

— Спасибо за…

Едва я успеваю произнести эти слова, как он снова притягивает меня к себе и поворачивает так, что моя спина оказывается прижатой к каменной стене позади меня. Его губы в миллиметре от моих.

Я не уверена, что мы делаем, но мое дыхание, кажется, остановилось. Это длится максимум полсекунды, но я так напряжена, что не могу думать, не могу двигаться, не могу дышать. Осознание того, как сильно я хочу Миллера, подобно вирусу распространяется по моей крови.

Я слышу в голове стоны прошлой ночи, как будто это происходит в реальном времени. Я готов отдать десятилетия, лишь бы губы Миллера снова прижались к моим.

Портер, что-то напевая, приближается сверху. Миллер отпускает меня.

— Спасибо, — повторяю я, все еще задыхаясь. Как будто того момента, когда он прижал меня к скале, никогда не было. Как будто он просто удержал меня от падения и вежливо поставил на ноги.

Я поворачиваюсь и продолжаю идти к воротам, осторожнее, чем раньше.

Мне нужно быть гораздо осторожнее во многих отношениях.

Еще через час шум леса становится громче, а тропа выравнивается. Все ускоряют шаг, как будто каким-то образом ощущают близость к цивилизации. Портеры поют, Лия исполняет еще несколько песен, и все продолжают говорить о душе, пока мы не достигаем шумных ворот Мвека, где портеры уже укладывают сумки на крышу нашего автобуса.

Я слишком взволнована видом настоящего магазина, чтобы грустить о том, что все закончилось. Мы заходим внутрь и покупаем кока-колу, а затем садимся за столик на открытом воздухе, чтобы выпить ее.

— Боже, как я соскучилась по газировке, — говорит Мэдди. — Газировка, я больше никогда тебя не оставлю.

Стейси смеется.

— Не так быстро, — говорит она. — Ты еще не слышала о поездке, которую я планирую на следующий год.

Мэдди бросает взгляд на Алекса.

— Не знаю, смогу ли я поехать, — говорит она. — Я собиралась подождать, пока мы вернемся домой, чтобы рассказать тебе, но я поступила в аспирантуру. Я собираюсь получить степень магистра.

Все смотрят на Адама. Даже у меня перехватывает дыхание.

— Дорогая, это потрясающе, — говорит он, его глаза сияют от гордости. — Из тебя получится замечательный психотерапевт.

Она облегченно улыбается.

— Спасибо, папа. — Она снова смотрит на Алекса, и он качает головой. Может, он пока не готов рассказать отцу, а может, считает, что это будет слишком много сразу.

Надеюсь, в конце концов он решится. Надеюсь, что и я тоже. Легко думать, что ты изменишь курс, когда до этого еще неделя и тысячи миль. Сложнее, когда все те силы, которые привели тебя сюда, снова оказываются прямо перед тобой.

Мы даем чаевые портерам и благодарим их, прежде чем забраться в автобус, Миллер занимает следующий ряд за моим, и мы разваливаемся в невероятно мягких креслах. Обратила ли я внимание на то, какие они мягкие, когда ехала сюда? Ни на минуту. Они потрясающие.

— Кажется, я начинаю понимать твое правило шести месяцев, — говорю я ему.

Он ухмыляется.

— Хочешь подняться со мной на Эверест следующим летом?

Он шутит, но у меня все равно щемит в груди. Потому что… да, я бы этого хотела. Очень.

Я натянуто улыбаюсь.

— Ты же видел, как я пыхтела на легком восхождении, Миллер.

После этого мы замолчали. Мы оба шутили, но и не шутили. Все действительно подходит к концу, и никто из нас не сможет продлить это.

На обратном пути мы проезжаем через Арушу. После недели, проведенной в горах, она кажется слишком оживленной и многолюдной, хотя размером не больше крошечной части Нью-Йорка. Кроме того, она совершенно другая. Босоногие дети, поднимая пыль, пробегают мимо заправочной станции, пиная друг другу банки. Сгорбленный старик, кожа которого свисает с костей, идет по дороге, которой не видно конца. Очередь людей — мужчин, женщин и детей растянулась на целый квартал, и на ярком солнце они выглядят совершенно несчастными. Они ждут, чтобы попасть в крошечную медицинскую клинику, настолько маленькую, что я сомневаюсь, что половину людей здесь можно обслужить за неделю, не говоря уж о дне.

Миллер смотрит на меня.

— Не говори этого, — предупреждаю я его.

— Мне и не нужно этого говорить, — отвечает он. — Ты и так об этом думаешь.

Он прав, думаю. Я всегда хотела стать врачом, и, если бы я получила диплом, то могла бы помочь. Даже если я облажалась, разве это не было бы лучше, чем ситуация, которую мы наблюдаем здесь? Потому, что в этой очереди страдают дети, которые, возможно, будут ждать целый день и так и не попадут на прием, люди, которые откажутся от очереди, когда им отчаянно нужна помощь.

Как я смею утверждать, что это слишком большая ответственность, когда результатом становятся ненужные страдания? В то время я говорила себе, что осознаю собственную ограниченность, но, на самом деле я была просто напугана и эгоистична.

Боже, как я могла ошибаться в стольких вещах? Работа, Блейк… Если бы отец не отправил меня в эту поездку, я бы все испортила.

— Что? — спрашивает Миллер, когда я качаю головой.

Я смеюсь.

— Я только что поняла, что мне придется сказать отцу, что он был прав. А это полный отстой.

Наш автобус замедляет ход, когда мы въезжаем в ворота курорта. Когда мы выходим, сотрудник раздает нам фужеры с ромовым пуншем и прохладные полотенца. Мы определенно оставили трудности позади.

Я заканчиваю вытирать лицо, когда Миллер застывает рядом со мной, уставившись на пару, движущуюся в нашу сторону, которая улыбается ему так, словно он их любимый человек.

— Черт, — тихо шипит Миллер.

— Мы просто обязаны были еще раз поблагодарить вас за то, что вы согласились сменить маршрут, — говорит женщина и ставит свою сумку на мраморную скамью позади себя. — Маршрут Мачаме был потрясающим, а деньги позволили нам остаться, чтобы принять участие в сафари, а не спешить домой.

— Ерунда, — говорит Миллер с натянутой улыбкой. — Рад, что все получилось.

— Это был не пустяк, — настаивает она. — Мы годами копили деньги, чтобы отправиться в эту поездку, и наш план состоял в том, чтобы начать копить снова, теперь нам не нужно этого сделать.

Я дожидаюсь, когда они уйдут, и мы берем по второму фужеру ромового пунша, прежде чем я подняла бровь и посмотрела на Миллера.

— Не хочешь объяснить?

Он вздыхает, выглядя настолько смущенным, что мне почти жаль его.

— Я волновался, что ты пойдешь одна, — признается он. — Я предложил оплатить их поездку, если они поменяются со мной.

Он хотел быть уверенным, что кто-то прикроет мою спину. Он хотел быть тем мужчиной, который станет моей стеной. И он им стал. Это говорит больше, чем тысячи заявлений Блейка. Потому что Блейк никогда бы не сделал того, что сделал Миллер. И я бы этого не хотела.

Мне следовало бы хорошенько отругать его за то, что он говорил, будто я его преследую, но вместо этого на глаза наворачиваются слезы.

— Ты заплатил им, чтобы они поменялись, а сам пошел по более длинному и гораздо более легкому маршруту. Ради меня.

— Мне понравилось, Кит, — говорит он. — Я бы ни за что не отказался от последних восьми дней.

Я улыбаюсь ему сквозь слезы.

— Да, я тоже.

Мэдди и Стейси идут к нам.

— Мы собираемся поужинать в городе сегодня вечером. Вы с нами?

Я должна сказать «нет». Мой самолет улетает на рассвете, но я не хочу покидать этих людей. Точнее, я не хочу покидать одного мужчину.

Я поднимаю глаза на Миллера, который пожимает плечами, глядя на меня… мяч на моей стороне.

— Да, мы в деле, — говорю я им.





Я ошеломлена тем, что вижу в зеркале, когда наконец вхожу в свою палатку. Я вроде бы ожидала, что буду выглядеть так, но… Господи. Мои волосы жирные и растрепанные. Мое лицо загорело, несмотря на тщательное использование SPF. У меня синяк на лбу — даже не знаю, откуда он, и пятно грязи у линии роста волос, которое, я надеюсь, появилось только сегодня. Несмотря на все сладости, я определенно похудела. Моя мама будет аплодировать этому, но она психопатка. Я выгляжу как скелет.

Из-за моего внешнего вида кажется еще менее вероятным, что Миллер собирался поцеловать меня сегодня. Неужели он просто остановил меня, чтобы убедиться, что я в порядке? Неужели я стояла там как идиотка, охваченная похотью? Так унизительно.

Я захожу в душ. Несмотря на все те влажные салфетки, которые я использовала, вода у моих ног становится коричневой, и я чувствую, как грязь, скопившаяся на моей коже, начинает смываться.

Я мою голову шампунем один раз, потом второй. Я сбриваю все до последнего миллиметра растительности на теле, кроме той, что находится на голове. Тщательно намыливаю все и повторяю процедуру.

Когда снова смотрю в зеркало, выходя из душа, я уже немного больше похожа на себя. Я надеваю велюровый гостиничный халат, сушу волосы, затем ложусь на кровать с оставленным на зарядке телефоном, где меня ждет гора смс: мои подруги Мэллори и Ло прислали мемы; Блейк — пару невероятно тупых видео с малышами, падающими в снег; Марен рассказывает мне о приучении к горшку своего нового щенка и присылает эскизы для моей квартиры, которую она очень хочет оформить; моя мама требует, чтобы я сказала подрядчику, что она хочет вернуть свой депозит, и спрашивает, не хочу ли я, чтобы она записала меня к парикмахеру, потому что «возможно, он мне понадобится» перед ее днем рождения, который состоится через несколько дней после моего возвращения.

Ничто из этого не заставляет меня скучать по дому. Я просто чувствую себя подавленной и опустошенной одновременно. Я кладу телефон на прикроватную тумбочку, а затем поворачиваюсь лицом к подушке и плачу, пока не засыпаю.





Когда я просыпаюсь, то открываю чемодан, который они оставили здесь для меня, и перебираю свои вещи.

Я натягиваю джинсы и красивую майку и только успеваю накрасить ресницы, как раздается стук по стойке, поддерживающей мою палатку.

— Входи, — кричу я, выходя из ванной как раз в тот момент, когда Миллер заходит внутрь палатки.

— Ты побрился, — говорю я в то же время, когда он отвечает: — Ты причесалась.

Мы оба смеемся. Я пересекаю комнату и провожу ладонью по его челюсти. Мою кожу покалывает везде, где мы соприкасаемся.

— Без бороды ты выглядишь намного моложе.

Он замирает, наблюдая за моими действиями, но не останавливает меня. Напряжение между нами такое сильное, что я едва могу дышать.

— Мне было приятно от нее избавиться. — Его голос звучит низким рокотом в груди.

Я отдергиваю руку, хотя мне этого не хочется.

— Я как раз собиралась нанести немного блеска, — говорю я и иду в ванную.

— Он тебе не нужен, — отвечает он, но наблюдает, как я разглаживаю его указательным пальцем по губам, словно я — ключевая сцена его любимого фильма.

Целую неделю мы жили в одной палатке, но сейчас нас разделяет большая мягкая кровать, и он смотрит на меня так, и…

Сейчас я хочу только одного, и это не ужин в городе.

— Я готова, — говорю я. Мой голос звучит так, словно мне снова нужен кислород.

Мы встречаемся с Арно у ворот, и машина отвозит нас в Арушу. Мы все сходимся во мнении, что нам, вероятно, стоит попробовать местную кухню, но когда мы видим китайский ресторан, то со стоном решаем, что попробуем местную кухню позже.

Это не самая лучшая китайская еда, которую я когда-либо пробовала, но я ем с удовольствием, пока на стол приносят все новые и новые блюда, а Мэдди требует, чтобы каждый назвал самый неловкий момент поездки.

— У костра я узнал о тебе кое-что, о чем предпочел бы не знать, — отвечает Алекс. — Это мое.

Мэдди поднимает бровь.

— Ты и сам поделился парочкой поразительных откровений, но я считаю самым неловким моментом, когда ты узнал, что у Кит есть парень.

Алекс смеется.

— Спасибо, Мэдди. Полагаю, теперь это второй самый неловкий момент. — Он поднимает пиво в мою сторону. — Нельзя винить парня за попытку.

— Не уверен, что это так, — ворчит Миллер.

Когда ужин заканчивается, мы открываем печенье с предсказаниями.

— Твои благородные принципы предвещают успех, — читает Алекс, — в постели.

— Твоя мечта сбудется, — читает Адам, — в постели. О-о-о. — Он ухмыляется своей жене.

— Отвратительно, папа, — говорит Мэдди. — Пожалуйста, прекрати.

— Из малых начал рождаются великие дела… в постели, — читаю я вслух. Я передаю его Миллеру. — Держи, приятель. Подбадривай себя этим, когда будешь дома.

Все смеются, но его глаза встречаются с моими, и на его лице появляется ухмылка, подтверждающая то, в чем я уже был уверена — ничего маленького в нем нет.

После ужина, Мэдди и Алекс уговаривают нас пойти в бар на другой стороне улицы, где мы чокаемся бутылками и выпиваем за окончание поездки. У Арно есть еще один день в Танзании. Миллер отправляется на свое сафари завтра, а я улетаю в Нью-Йорк на рассвете. Я вдруг жалею, что не спланировала все по-другому.

Мне хочется остаться.

Танцпол переполнен, музыка разная — кантри, поп, рэп. Ставят что-то вроде сальсы, и когда Алекс требует, чтобы я пошла потанцевать с ним, поскольку он отказывается делать это с матерью или сестрой, я выхожу за ним на танцпол. Он показывает мне основные три шага танца и настаивает, чтобы я перестала следить за своими ногами. В конце концов я подчиняюсь.

— Так что если у вас с ним не получится, — говорит Алекс, кивая в сторону Миллера, — позвони мне.

— Как я уже много раз говорила, я не с Миллером, — отвечаю я, поднимая бровь.

— Правда, Котенок? — спрашивает он с лукавой улыбкой. — Слушай, я знаю, что у тебя есть парень или что-то в этом роде, но ты не можешь ожидать, что я поверю, что между вами ничего не происходит. Если не с твоей стороны, то с его точно.

— Уверяю тебя, это не так. Когда я уеду отсюда, я не увижу его еще целую вечность. — От этой мысли у меня в горле встает комок.

Он кружит меня.

— Тогда давай устроим небольшую проверку.

— Проверку?

— Подожди. — Он идет к кабинке ди-джея и через мгновение возвращается. — Я попросил его поставить медленную мелодию. Ставлю сто баксов на то, что Миллер будет здесь в ту секунду, когда она начнется, потому что он не позволит тебе танцевать медленный танец с кем-то еще. Он едва смирился, чтобы ты танцевала со мной под это, а ведь мы в шаге друг от друга.

Я закатываю глаза.

— Это самая легкая сотня баксов, которую я когда-либо заработаю.

— Посмотрим, — отвечает он.

Но когда последние ноты песни затихают и начинается «A Thousand Years» Кристины Перри, Миллер появляется рядом с нами.

— Я забираю Кит, — твердо говорит он, и это не просьба, а требование. Алекс отпускает меня, подмигивает за спиной Миллера и произносит губами «сто баксов».

— Что это за улыбки? — спрашивает Миллер.

Я качаю головой.

— Алекс дурачится.

Наверное, мне стоит сказать Миллеру, что я натанцевалась, но когда его рука опускается на поясницу и прижимает меня к себе, я охотно подчиняюсь. Его прикосновение именно такое собственническое, как я и предполагала.

— Я потрясена, что ты здесь, — говорю я ему. — Это противоречит всем этим убеждениям «я такой мужественный».

— Я не знал, что ты считаешь меня мужественным.

— Это ты сказал, что ты мужественный, а не я. Это было довольно высокомерно с твоей стороны, вообще-то.

Он притягивает меня ближе. Моя щека прижимается к его груди, а его подбородок упирается в мою макушку. Я вдыхаю его запах — мыла и кондиционер для белья, и считаю удары его сердца под своим ухом. Может быть, в каком-то параллельном мире есть версия меня, которой не нужно уходить, и эта версия будет улыбаться ему, когда песня закончится, благодарная за то, что он принадлежит ей, жаждущая снять с него эту футболку и уснуть на его обнаженной груди.

Помимо всего прочего.

Мы не произносим больше ни слова в течение трех минут песни, но я знаю уже в тот момент, когда это происходит, что буду прокручивать эти три минуты в своей голове всю оставшуюся жизнь.

Последние аккорды эхом разносятся по бару. Миллер не спешит отпускать меня, а я не спешу отстраняться. Когда я поднимаю на него глаза, никто из нас не улыбается. Очевидно, это все, что нам суждено. Этот танец, это путешествие. Мне хотелось бы больше, но я сожалею прежде всего о том, что не наслаждалась каждой секундой. Что с того момента, как я впервые увидела его в аэропорту, я могла не отходить от него, что я вообще спала, когда могла вместо этого смотреть на его спящий профиль.

— Что ж, — шепчу я, — думаю, нам пора уходить.

Его палец проникает за пояс моих джинсов, чтобы удержать меня на месте.

— Кит, — говорит он, его взгляд прожигает меня насквозь, — скажи мне, что ты не выйдешь замуж за этого парня.

Мои плечи опускаются. В каком-то смысле этот момент заставляет меня задуматься о том, что я должна выйти замуж за Блейка. Когда я влюбляюсь в кого-то, это всегда так… Это всегда очень больно. Это всегда приводит к тому, что внутри меня что-то болит и, кажется, это никогда не прекратится, и теперь мне будет больно не только из-за Роба, но и из-за Миллера.

— Нет, — отвечаю я. — Я собираюсь порвать с ним, когда вернусь домой.

Он открывает рот, а затем закрывает его, как будто там были слова, которые ему лучше было не произносить, это правильно.

— Хорошо.

Я ухожу с танцпола, он идет следом. Арно хотят остаться выпить еще пива, поэтому мы обнимаемся с ними на прощание и обмениваемся контактной информацией, а потом мы с Миллером выходим, он рядом со мной, обнимает меня одной рукой, пока ловит такси, словно предупреждая мир, что я несвободна.

Он был рядом, на этом самом месте, на протяжении всей поездки.

Он был прав, когда сказал, что даже если мне не нужно, чтобы кто-то прикрывал мою спину, я, возможно, захочу быть с мужчиной, который будет прикрывать ее в любом случае.

И я хочу. Боже, я действительно, очень хочу этого.

По дороге в гостиницу мы молчим. Такси высаживает нас у охраняемого входа, и мы идем к палаткам.

— Как сильно ты мечтаешь оказаться в кровати? — спрашивает он.

Я знаю, что это только мои мысли, но даже то, что он произносит слово «кровать», звучит для меня непристойно. Я не думаю о качестве простыней или мягкости матраса. Я думаю о том, каково это — быть вдавленной в нее под его весом.

— Знаешь, что самое смешное? — спрашиваю я. — В ту ночь, когда мы приехали сюда, я жаловалась на эту комнату своему отцу. Я была в ярости.

Он тихо смеется.

— Зная твоего отца, он и близко не чувствовал себя таким виноватым, как ты надеялась.

Я качаю головой.

— Он вообще не чувствовал себя виноватым. Я сказала ему, что если меня убьют, я привлеку его к ответственности, и он ответил, что технически, если меня убьют, я не смогу никого привлечь к ответственности. Совершенно не раскаивался.

Миллер смеется.

— Да, это похоже на Генри. Я и сам был очень зол на него в ту ночь. Я до сих пор не могу поверить, что он послал тебя сюда. Все могло пойти совсем не так.

Мы подходим к моей палатке. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Со мной все было в порядке. Ты ведь присматривал за мной, верно?

Он слабо улыбается.

— Я должен тебе кое-что сказать. То есть, на самом деле это не так уж и плохо, так что я не обязан тебе говорить, но я больше не чувствую себя вправе лгать об этом.

Мой желудок начинает медленно опускаться. Я доверяю очень немногим мужчинам, но он стал одним из них, и я не хочу разочароваться.

— В чем дело?

Он прикусывает губу.

— С моей палаткой все было в порядке.

Я смеюсь, наполовину с облегчением, наполовину в замешательстве.

— Что?

— С моей палаткой все было в порядке. Я просто беспокоился, что ты спишь одна, и, несомненно, у меня была паранойя, но моя палатка была в порядке. Я сам ее свернул и сказал портерам, что мы с тобой решили спать вместе.

Я секунду смотрю на него, ошарашенная, а потом начинаю смеяться.

— Ах ты, засранец. Это так мило, но, Боже мой.

Он ухмыляется.

— Я бы сказал тебе, что мне жаль, но это не так.

На глаза наворачиваются слезы.

— Мне тоже не жаль.

Почему-то, через восемь дней я уезжаю отсюда с ощущением, что он мой лучший друг, самый близкий мне человек. Я ни о чем не жалею.

Ну, есть одно сожаление. Это то, что он не сможет остаться моим лучшим другом, моим всем, когда мы вернемся домой. После сегодняшнего вечера он навсегда останется для меня чужим.

— Ну, — говорю я, бросая взгляд в сторону палатки и пытаясь незаметно вытереть слезы, — я должна…

— Кит, — говорит он, притягивая меня к себе.

Его руки обхватывают мою челюсть, и он притягивает мои губы к своим. Это мягко и в то же время жестко, это по-доброму и в то же время безжалостно. Его поцелуй — именно то, о чем я мечтала, и если меня когда-нибудь так целовали, то я этого точно не помню. Даже Роб.

В таком поцелуе можно потеряться на очень долгое время. Мне приходится заставить себя остановиться.

Я делаю шаг назад, мое дыхание становится слишком быстрым. Мои губы приоткрываются, но он качает головой.

— Я знаю, — говорит он. — Это просто то, что я должен был сделать.

Я киваю и поворачиваюсь к своей палатке. Не знаю, как долго он оставался снаружи, но я так и не услышала, как он уходил.





Всего несколько часов спустя встает солнце, и мне пора уезжать в аэропорт.

У меня щемит в груди, когда я иду к ожидающей меня машине. В последний момент я поворачиваюсь, осматривая палатки вокруг себя. Мне нравятся люди, которые все еще спят в каждой из них. Я знаю, что мы уже попрощались, но я хочу сказать это снова.

На самом деле я хочу сказать: знаете что? Почему бы мне не остаться? Что, если мы все вместе отправимся на сафари? Мы с Миллером можем жить в одной комнате.

Мы с Миллером пошли бы выпить кофе. Мы бы побродили по Аруше и попробовали местный завтрак, который не включал бы в себя ничего из того, что мы ели во время восхождения. Мы даже могли бы сходить в ту клинику с очередью, которая тянется через всю улицу, просто чтобы понять, в чем проблема — в персонале или в инфраструктуре. У наших с Миллером семей есть деньги, чтобы решить эту проблему. А потом мы вернулись бы в его комнату, посмотрели бы «Студию 30» и…

— Мисс? — обращается ко мне посыльный.

Я моргаю, отворачиваюсь от палаток и смотрю на открытую дверь машины.

— Извините, — шепчу я, забираясь внутрь. — Спасибо.

Все, чего я хотела, когда приехала, это убраться отсюда к черту, а теперь я не хочу уезжать никогда.

Водитель выезжает на дорогу. Я не смотрю назад. Мне и так больно.

В аэропорту я начинаю понимать, что Миллер был прав, когда говорил, что после этого опыта я стану другой. Я больше не испытываю приступов тревоги, когда прохожу через службу безопасности, или когда люди начинают выстраиваться в очередь, чтобы попасть в самолет. Когда меня толкают сзади, моя первая мысль не о том, что кто-то пытается украсть мою сумку; я не спешу выйти из самолета, когда мы приземляемся в Дохе; я не паникую, что кто-то не выпустит меня в проход между креслами, что следующий выход на посадку может быть в семнадцати милях от меня.

Сомневаюсь, что это продлится долго, но даже возможности несколько часов посмотреть на мир новыми глазами вполне достаточно. Даже если это перестанет работать, я всегда буду знать, что есть другой способ воспринимать эти мелочи. Что они не обязательно должны напрягать меня так, как было до этого.

Я смотрю три фильма подряд и лишь дважды встаю с кресла за время последнего четырнадцатичасового перелета в Нью-Йорк. Лежачие кресла в самолете — самое удобное, что я испытывала за последние десять дней. А стейк с картофелем — просто блаженство.

Что сейчас делает Миллер? Эта мысль закрадывается незаметно.

Что бы это ни было, как бы ни был хорош этот самолет, я все равно предпочла бы быть с ним.





Глава 14




Кит



МАНХАТТЕН



Я приземляюсь в полночь — семь утра в Танзании, вполне выспавшаяся. В Нью-Йорке холодно, очередь на такси стоит человек двадцать, и, когда я приезжаю, моя квартира кажется мне пустой.

Я звоню Блейку по видеосвязи, потому что обещала это сделать. Он в Вегасе до понедельника, и, хотя я беспокоилась, что до этого времени придется притворяться, что все в порядке, похоже, это не проблема.

Он спрашивает о Килиманджаро, но слушает ответ вполуха, пока идет по освещенной неоном улице. Я упоминаю Миллера, и он хмурится, как будто не понимает, о ком я говорю. Когда я напоминаю ему, он отвечает «ах, да», и на полсекунды сосредотачивается, пытаясь компенсировать то, не слушал раньше. Однако, очень скоро он снова отвлекается. Он говорит мне, что Лондонский марафон переполнен, и предлагает снова пробежать Нью-Йоркский. Чего и следовало ожидать.

Какими же безумными были эти отношения.

Меня вполне устраивали звонки, когда он не слушал, потому что я тоже не особенно хотела его слушать. Отсутствие внимания с его стороны было справедливым ответом на соответствующее отсутствие заботы и ласки с моей. Меня устраивали все способы, которыми он удерживал меня во вторнике, потому что я подозревала, что все равно не доживу до четверга.

— Я люблю тебя, — говорит он, собираясь завершить звонок, когда заходит в ресторан. — Увидимся в понедельник?

Я не хочу говорить «люблю тебя», но он заканчивает разговор, прежде чем я успеваю это сделать. Не уверена, что он услышал бы меня, если бы я успела.

Слава Богу, я решила порвать с ним.





На следующее утро я просыпаюсь от звонка мобильного телефона на моей тумбочке.

— Я подхожу, — сообщает Марен. — Мама расстроена, что ты не ответила на ее сообщения.

Я стону.

— Ради Бога, я приземлилась в полночь. Я не сплю уже целых двадцать секунд.

— Она потянула за ниточки, чтобы записать тебя к Джеффри на мелирование и стрижку, а теперь паникует, что ты все испортишь и выставишь ее в дурном свете.

— Этого не будет, — обещаю я. — Тебе не нужно подниматься.

— Я уже почти пришла, — говорит она. — Я захватила для тебя кофе, это поможет.

Я заставляю себя встать с кровати. Я знаю, что закончить отношения с Блейком — правильный выбор, но в холодном свете дня я также задаюсь вопросом, что у меня останется после. Я скоро стану одинокой и потенциально безработной, а моим домом будет уже не эта квартира и даже не Нью-Йорк, а пыльный спальный мешок в грязной палатке, которую я делила с Миллером, и я не смогу вернуть все назад.

Поскольку Марен внесена в список гостей и у нее есть ключ, она поднимается, пока я принимаю душ, и, когда я выхожу, она уже сидит, свернувшись калачиком в одном из моих кожаных кресел, а за ее спиной открывается панорама Нью-Йорка, обрамленная окнами от пола до потолка. Солнце едва выглядывает из-за небоскребов вдалеке.

Моя квартира — это все, о чем я когда-то мечтала, но больше я ее не хочу.

— Какой у тебя пароль? — требует она, бессовестно пытаясь разблокировать мой телефон. — Я хочу посмотреть фотографии.

— Нам нужны границы, — отвечаю я, завязываю халат и выхватываю телефон из ее рук, а затем сажусь в кресло напротив нее.

Она толкает в мою сторону стакан с кофе, стоящий на стеклянном кофейном столике.

— Расскажи мне все.

Я делаю глоток, оттягивая время. Почему-то я решила, что могу пропустить ту часть, где признаюсь, что любовь всей ее жизни совершил восхождение вместе со мной, но это нелепо — отец знает. Миллер знает. Один из них проболтается, и это будет выглядеть очень плохо, что я умолчала об этом.

— Ладно, ты уже знаешь, кто был в моей группе? — спрашиваю я. Надеюсь, что тот факт, что я не могу встретиться с ней взглядом, не заставит ее думать, что я нервничаю.

Она хмурится.

— На Килиманджаро? Кто, скажи на милость, может отправиться в такое путешествие? Кто-то, кого я знаю?

Мой смех звучит вымученно.

— Кто-то, кого ты знаешь слишком хорошо. Миллер. Миллер Уэст.

Ее рот открывается.

— Ты шутишь.

Я уже собираюсь сказать, что хотела бы, чтобы это было так, как будто он все еще мой заклятый враг, но не могу заставить себя сделать это.

— Нет. Я понятия не имела, что он будет там.

Она наклоняется ко мне, глаза расширены и блестят от возбуждения, и это то, о чем я беспокоилась. В ней уже растет надежда из-за того, что он вообще был там.

— Итак, вы часто виделись с ним по пути наверх?

Она думает, что мы случайно оказались на горе в одно и то же время. Она не может понять, насколько все было интимно.

— Трудно было не заметить. Нас было всего восемь человек.

— Восемь, — говорит она, качая головой. — Он был там с той девушкой, с которой встречается?

Теперь настала моя очередь удивляться, и, черт возьми, какой же это неприятный сюрприз. Если бы мой желудок мог буквально вывалиться из тела, я бы сейчас подбирала его с ковра.

Для меня не должно иметь значения, есть ли у него кто-то — я до сих пор почти помолвлена, — но если это так, он не должен был делать многое из того, что делал. Наверное, это лицемерие, но я хотя бы открыто говорила о своих отношениях.

— Нет, он был там один, — говорю я, стараясь не обращать внимания на пустоту в животе. — Он ни разу не упомянул об этом.

Она откидывается на спинку сиденья, натягивая на колени дизайнерский плед.

— Последнее, что я слышала, — он встречался с Сесилией Лав.

Это мне нравится еще меньше. Я знаю, кто такая Сесилия Лав, и она как раз из тех девушек, с которыми он, возможно, хотел бы остепениться — красивая, и при этом умная и амбициозная. Если бы я была лучше, я бы хотела этого для него.

— Я не знаю, — тихо говорю я, — но, как я уже сказала, мы поднимались восемь дней, и он ни разу ни о ком не упомянул.

— Он спрашивал обо мне?

Я вздыхаю. Я знала, что так и будет. Что бы я ни сказала, она найдет способ выкрутить это так, что у нее появится надежда. Марен ни за что на свете не стала бы изменять, но Харви — козел, и я думаю, что ей просто нравится мечтать о другой жизни — той, к которой она на самом деле не стремится.

— Он спрашивал обо всех, — говорю я, пожимая плечами. — Очевидно, он уже достаточно давно обедает с папой, по крайней мере, раз в месяц. Я не могла в это поверить.

— С папой? — спрашивает она. — Зачем им вообще нужно встречаться?

— Я не думаю, что они встречаются по какому-то поводу, — говорю я. — Думаю, они просто искренне наслаждаются обществом друг друга. Я была удивлена не меньше тебя.

Теперь, конечно, я уже ничему не удивляюсь. Мой отец блестящий и интересный человек, как и Миллер. Честно говоря, я не могу представить себе двух людей, с которыми я бы предпочла пообедать вместо них, так что вполне логично, что они искали общества друг друга.

Марен нервно постукивает пальцами по боку своего одноразового стаканчика — так она делает, когда взволнована и пытается держать себя в руках. Она хочет услышать больше о Миллере, но понимает, что ее одержимость становится странной.

— Ну, и как все прошло? — спрашивает она.

— Группа попалась достаточно приятная, — говорю я ей. — Была одна надоедливая девчонка и ее парень, который был старше папы и чертовски несносен, но в остальном все были замечательные.

Лучше, чем замечательные. Намного лучше.

— Чем ты занималась все это время? — спрашивает она. — То есть я знаю, что это было восхождение, но у тебя должно было быть время для отдыха. Я бы умерла без интернета так долго.

Я на минуту закрываю глаза и представляю себя свернувшейся калачиком в спальном мешке рядом с Миллером, как мы смотрим «Студию 30», а я ем его шоколад. Лежу в темноте и слушаю, как он дышит. Боже, я вляпалась по уши и даже не подозревала об этом.

Я пожимаю плечами.

— После восхождения чувствуешь себя очень уставшим. По большей части я просто ложилась спать.

— Дай мне посмотреть твои фотографии, — говорит она.

Она будет пролистывать их в поисках Миллера. Надеюсь, их там не слишком много. Я открываю телефон, быстро прячу фотографии, на которых он один, и передаю ей.

— Господи, — говорит она, обмахиваясь ладонью. — Он такой же сексуальный с бородой, как и без нее.

Пожалуйста, оставь это, Маре. Пожалуйста. Меня убило то, что я позволила тебе забрать его в первый раз.

Второй раз я бы этого не пережила.

Я выхватываю у нее телефон, чувствуя, как внутри у меня все сжимается.

— На какое время назначена встреча с мамой?

Она смотрит на свои инкрустированные бриллиантами часы Cartier.

— Черт, нам пора идти. Надень что-нибудь, чтобы Ульрика не закатила истерику.

Я смеюсь, направляясь в спальню.

— Она найдет повод из-за чего закатить истерику. Пусть лучше это будет моя одежда, чем мой вес.

Марен смеется.

— Ты шутишь? Ты выглядишь истощенной. Твой вес — это единственное, из-за чего она не будет устраивать истерики.

Через тридцать минут мы приезжаем в салон и застаем мою маму в ярости, хотя мы не опоздали.

— Ты могла бы ответить на мои сообщения, — возмущается она.

— Мам, — возражает Марен. — Она вернулась домой после часа ночи.

Мама не обращает внимания на ее слова.

— Твои ногти — настоящая катастрофа, — говорит она мне, осматривая одну из моих рук. — Позаботься об этом до моего дня рождения, пожалуйста. Завтра вечером ко мне придут делать нам аэрозольный загар, а в субботу днем у нас выпрямление волос.

Я просто киваю. Так было почти всю мою жизнь — какие бы цели я ни ставила и чего бы ни добивалась, ее всегда волновала прежде всего моя внешность. Именно красота помогла ей добиться успеха в жизни, и она не могла представить другого пути для своих детей.

Иногда я думаю, что именно поэтому Марен оказалась с Харви, потому что моя мать так старалась убедить нас обеих, что наша внешность — это все, что мы можем продать.

— Ну, — говорит она, оглядывая меня, — по крайней мере, ты вернулась похудевшей.

Я смеюсь про себя.

— На Килиманджаро было потрясающе. Спасибо, что спросила.

Моя мама отмахивается от моих слов, закатывая глаза.

— Я отказываюсь придавать значимость этому опыту, задавая вопросы о нем. Я до сих пор не могу поверить, что твой отец заставил тебя отправиться туда.

В каком-то смысле, я тоже не могу поверить. Мой отец любит меня, это — бесспорно. Возможно, Миллер говорил о том, что это относительно легкое восхождение, и папа, как и я, решил, что любой, кто может пробежать марафон, может подняться на высоту 18 000 футов. Но, сделав это, я не думаю, что посоветовала бы кому-то совершить восхождение с такой слабой подготовкой, как у меня. Если только у них нет своего Миллера, чтобы помочь им в этом.

— Это была одна из самых крутых вещей, которые я когда-либо делала, мама. Я не жалею об этом.

Думаю, это правда. Мне бы только хотелось, чтобы я вернулась не такой недовольной жизнью, которая была у меня до этого.





Глава 15




Кит



Мне нанесли загар, сделали маникюр, выпрямили волосы. Мама заказала для меня красное атласное платье с открытыми плечами, и оно сидит на мне как перчатка.

Но, если бы это не была вечеринка по случаю ее дня рождения, я бы сказала, что плохо себя чувствую, и осталась лежать в постели, свернувшись калачиком.

Я не хочу надевать платье, не хочу делать макияж. Я не хочу сидеть со всеми мамиными друзьями, пока они будут обсуждать со мной будущее, которое теперь совершенно неопределенно.

Я не могу сказать им, что с Блейком все кончено, пока не сообщила об этом ему. И я не собираюсь объявлять о своем намерении вернуться в медицинскую школу, когда понятия не имею, смогу ли я туда поступить.

Блейк звонит, пока я собираюсь. Он в машине, а я на громкой связи. Как обычно, мне достается половина его внимания, если вообще достается. Он ругается на другого водителя, просит меня подождать, пока он переведет на удержание другой звонок. Я ненавижу, когда он так делает, потому что это заставляет меня чувствовать, что я должна торопиться. Сегодня я просто благодарна.

— Эй, я забронировал нам столик в понедельник вечером, после того, как прилечу, — говорит он, когда возвращается к разговору.

Я надеялась просто покончить с ним, но не могу придумать причину, чтобы отказать ему, а именно так и возникают девушки вторника — соглашаются пойти на ужин, на котором не хотят быть, позволяют матери превратить их в личную куклу American Girl, вежливо говоря всем ее друзьям то, что на самом деле не думают.

Возможно, моя жизнь была чередой вторников только потому, что я не хотела никому говорить «нет».

Туфли жмут мне уже когда я спускаюсь вниз, чтобы поймать такси. Платье слишком холодное для такой погоды, даже с накинутым на плечи шерстяным пальто.

Оказавшись в машине, я разблокирую телефон и просматриваю фотографии с Килиманджаро, которые я спрятала.

Миллер, улыбающийся на пике Ухуру. Миллер, улыбающийся мне на фоне моря облаков позади него в одном из нижних лагерей. Миллер в нашей палатке, выхватывающий конфеты у меня из рук. Миллер идет впереди меня и разговаривает с Гидеоном.

Я тяжело сглатываю. Эти дни с ним казались мне субботами. Я не уверена, что когда-нибудь смогу их вернуть.

Такси подвозит меня к клубу, и я отдаю пальто одному из служащих, прежде чем направиться к стойке регистрации.

— Привет, — говорю я. — Здесь должен быть забронирован номер на день рождения моей мамы. На фамилию Далтон.

— Кит, — произносит мужской голос, и по моей спине пробегает дрожь.

Голос похож на Миллера. Миллера, идущего позади меня, когда мы поднимаемся в следующий лагерь, Миллера, который не позволяет мне станцевать медленный танец с Адамом.

Я поворачиваюсь…

И обнаруживаю, что Миллер стоит прямо передо мной, с серьезными ореховыми глазами, идеальными губами, и достаточно высокий, чтобы я почувствовала себя маленькой рядом с ним.

У него уже дневная щетина, и он одет совсем не для этого случая или любого другого, который могут здесь отмечать. На нем поношенные джинсы и футболка, а сверху накинут пуховик.

Он выглядит усталым и немытым, и я никогда не видела ничего прекраснее. Он берет меня за руку и тянет налево, в обшитый дубовыми панелями коридор, затем поворачивает меня лицом к себе.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не выходит из соседних комнат. — Ты должен быть на сафари.

Он вздыхает и проводит рукой по волосам.

— Я думал, ты сказала, что собираешься порвать с Блейком.

— Что? — Странно, что он здесь, странно, что он не ответил на простой вопрос. — Да, но его нет в городе, и, в отличие от тебя, я не бросаю людей по смс.

Он улыбается.

— А, вот и язвительный язычок, по которому я так скучал. — Его взгляд скользит по моему лицу и ненадолго останавливается на декольте, а затем снова поднимается вверх. — Ты выглядишь немного иначе, чем несколько дней назад.

— Ну, несколько дней назад я выглядела ужасно, — отвечаю я. — Здесь мне это не спустят с рук.

— Ты выглядела прекрасно, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Ты была прекрасна там, и ты прекрасна здесь.

Я прислоняюсь спиной к стене, задержав дыхание. Это именно тот удар, которого я ожидала — когда Миллер Уэст говорит тебе, что ты прекрасна, и смотрит на тебя так, будто никогда не видел ничего лучше.

А где-то наверху ждет моя сестра. Вероятно, когда-то он говорил это и ей. Возможно, она мечтает об этом моменте и до сих пор чувствует, как ее сердце сжимается от желания, как и мое сейчас.

— Почему ты здесь? — снова спрашиваю я. — Вся моя семья наверху.

Он сглатывает.

— Именно поэтому я здесь. Не знаю, стоит ли вообще говорить тебе об этом, но Блейк собирается сделать тебе предложение сегодня вечером.

Я непонимающе смотрю на него.

— Что? Нет, это день рождения моей мамы.

— По словам твоего отца, это все уловка. И пресса здесь, чтобы запечатлеть этот момент вместе с твоей семьей и семьей Блейка.

Я качаю головой.

— Это… нет. Мой отец, должно быть, подшутил над тобой. Моя мама никогда бы не отказалась от такого внимания, не в свой день рождения, а с Блейком я разговаривала всего час назад. Он все еще был в Вегасе.

— Кит, — говорит он, — перестань. У тебя есть реальные доказательства того, что он все еще там? Я говорю тебе, прямо сейчас твой отец наверху, пишет мне одно страшное предупреждение за другим.

У меня внутри все переворачивается.

Все эти прихорашивания. Даже для моей мамы это было чересчур — загар, ногти, мелирование. Она готовила меня не к своему дню рождения. Она готовила меня к фотографиям с помолвки.

— Черт, — шепчу я, прижимая руку к горлу, где колотится пульс. — Я не знаю, что делать.

Челюсть Миллера сжимается.

— Убираться отсюда к черту. Вот что нужно делать.

Я качаю головой, разрываясь между бегством и принятием своей судьбы.

— Если Блейк организовал все это, чтобы сделать предложение, я не могу просто не появиться. Он будет так сконфужен.

Миллер протягивает руку и кладет ее мне на бицепс. Я вздрагиваю от прикосновения.

— Вот именно. А потом он сделает предложение, и ты снова не захочешь ставить его в неловкое положение, и тебе будет все труднее и труднее отказаться. Ты сказала, что твоя мама уже наполовину спланировала эту свадьбу, а значит, она сделает так, что ты не сможешь выкрутиться.

Он прав. Так всегда было с обоими моими родителями, когда они чего-то хотели. Цена разрыва будет становиться все выше и выше, все мучительнее и мучительнее. И моя мама наверняка знает, что мы с Блейком не подходим друг другу, и что я сомневаюсь. Она пытается получить мою подпись на пунктирной линии, прежде чем я одумаюсь и откажусь.

Я могу уйти, но у мамы, Марен и Блейка есть доступ в мою квартиру. Не думаю, что в городе есть место, где я могла бы прятаться столько, сколько потребуется, пока осядет пыль.

— Тебе не нужно было прерывать свое сафари. Ты мог просто позвонить мне.

Что-то меняется в его глазах, словно закрывается заслонка, как будто он боится, что я увижу то, что творится у него в голове, если посмотрю слишком пристально.

— Я боялся, что одного звонка будет недостаточно. Что твоя мама или кто-то еще будет крутить тобой снова и снова, пока ты не обнаружишь, что помолвлена.

Я не из тех, кто позволяет собой манипулировать, но моя мама попыталась бы убедить меня в том, что я сошла с ума, или в том, что я струсила, или сказала бы мне, что это планировалось неделями, и не прийти на вечеринку было бы просто ужасно. Есть миллион способов, которыми она могла бы успешно манипулировать мной, и я гарантирую, что она попыталась бы использовать каждый из них, если бы ей пришлось это сделать, в то время, как мужчина передо мной только что отказался от сафари, на которое он всегда хотел поехать, после того, как отказался от запланированного маршрута восхождения — и все ради меня. Даже Роб, каким бы замечательным он ни был, не сделал бы этого.

— Господи, — говорю я, потирая виски. — Я не знаю, как из этого выбраться. Они знали, что я еду сюда. Теперь нет повода сказать им, что я не смогу приехать.

— У меня есть дом, — говорит он. — Риф «Морская звезда». На Терксе и Кайкосе.

Я моргаю.

— Странный поворот в середине разговора.

Он нерешительно улыбается:

— Это был не поворот, — говорит он. — Это было предложение. Мы можем прямо сейчас отправиться в аэропорт. Напиши маме, скажи, что заболела. Скажи что угодно, пока они не засосали тебя окончательно.

— Значит, я поеду туда с тобой?

— Если ты хочешь, чтобы я поехал, то да.

Наши взгляды встречаются. Я представляю себе несколько дней наедине с ним на рифе «Морская звезда». Белый песок. Прозрачная вода.

— Как друзья? — спрашиваю я, хотя в голове уже представляю большую мягкую кровать. Его тело над моим.

— Если ты этого хочешь, — говорит он.

Я отвожу взгляд. Я не хочу этого, но ради Марен все должно быть именно так.

— Да, как друзья.

— Отлично, — соглашается он. — Не более чем друзья, как бы ты ни умоляла.

Я смеюсь.

— Давай будем реалистами. Если бы я умоляла, ты бы сдался.

— Справедливо, — говорит он, и его улыбка сияет ярче, чем люстра над головой. — Я бы хотел заметить, что ты возвращаешь этот разговор к теме, как будто мы собираемся заняться сексом.

— Мы не собираемся, — настаиваю я.

Он пожимает плечами.

— Я даже не хочу.

— Нет, хочешь.

— Кит, ты опять это делаешь.

— Хорошо, — шепчу я, оглядываясь по сторонам. — Мне нужно собрать вещи?

Он медлит всего секунду, а потом качает головой.

— Я думаю, главное, чтобы ты убралась подальше прямо сейчас. Мы можем поехать в аэропорт, сесть на рейс и разобраться со всем по прибытии.

Я опускаю взгляд на свое красное атласное платье без бретелек и четырехдюймовые каблуки.

— Я буду выглядеть довольно странно на пляже в этом.

Он сдерживает ухмылку.

— Мы можем купить одежду на месте, и я полагаю, что твой отец заплатил бы лучшему дизайнеру, чтобы тот лично приехал нарядить тебя, если бы это означало, что ты не собираешься выходить замуж за Блейка.

Он снова прав. Все, что сейчас важно, — это уехать из Нью-Йорка до того, как моя мать начнет обвинять меня в том, что я передумала. И теперь, когда все решено, я чувствую себя так, словно меня держат в плену. Как будто я буду прикована к Блейку, если кто-нибудь увидит меня здесь.

Две недели назад я была добровольной участницей. Теперь же выйти за него замуж кажется судьбой хуже смерти.

— Мне нужен мой паспорт, — с отчаянием говорю я, оглядываясь по сторонам. — Он все еще в моей дорожной сумке.

— Меня ждет машина на улице. Мы заскочим к тебе по дороге, но у тебя есть пять минут, иначе я приду за тобой.

Я улыбаюсь ему. Неделю назад я бы набросилась на него с яростью за такое дерьмовое женоненавистничество. Теперь я просто рада, что кто-то прикрывает мне спину.

Мы берем мое пальто — в холле, слава богу, нет знакомых лиц — и спешим к машине. Даже сидя в ней, я все еще не чувствую, что все позади — как будто в любой момент с вертолетов может спуститься отряд спецназа, и я не представляю, как мы все это провернем, ведь большинство рейсов на Карибы вылетают из Нью-Йорка в первой половине дня.

— Мы вообще сможем добраться до островов так поздно?

Он ухмыляется.

— У нас есть борт. Однако, возможно, тебе это может не понравиться.

— О Боже, ты же не заставишь меня лететь эконом-классом?

Он дергает меня за прядь волос.

— Нет, Котенок. Я и не мечтал заставить тебя лететь эконом-классом, если бы мы летели коммерческим рейсом, нас бы наверняка заметили в аэропорту. Мы полетим на самолете твоего отца.

Я вздыхаю, хотя и улыбаюсь.

— Он такой назойливый. И сейчас он, наверное, сидит на вечеринке и изображает шок и удивление, как и все остальные, что меня до сих пор нет.

— Уверен, он больше всех критикует твое опоздание, — со смехом говорит Миллер. — И винит во всем твою мать.

Мы останавливаемся перед моим домом, и я бегу наверх, чтобы взять сумку, с которой прилетела домой. Я подумываю о том, чтобы взять пепел из багажа, но почему-то мне кажется, что это неправильно — брать Роба с собой. Я не знаю точно, почему.

Я запираю дверь и спешу обратно к машине.

Он смотрит на часы.

— Меньше трех минут. Я впечатлен.

Я поднимаю в воздух четырехдюймовые Louboutin.

— Интересно, как они поведут себя на песке.

Он ухмыляется.

— Ты будешь самой сексуальной девушкой на пляже.

— Это само собой разумеется, — отвечаю я, и в этот момент у меня на коленях начинает жужжать телефон — приходит сразу несколько сообщений.

Мама: Где ты, черт возьми, находишься?

Марен: Тебе лучше не быть в постели.

Чарли: У твоей сестры и твоей матери гипервентиляция. За этим забавно наблюдать.

Папа: Твоя мать устраивает сцену, Кит. Пожалуйста, ответь.

Я отвечаю всей семье сразу, пишу, что мне стало плохо в такси и пришлось вернуться домой. Думаю, они расскажут Блейку. Я вздрагиваю, представляя, что он сидит в той комнате, взволнованный этой важной ночью. Я напоминаю себе, что он, скорее всего, начнет листать свой телефон через две секунды после того, как я скажу «да».

Звонит мама, и я переворачиваю телефон экраном вниз и выдыхаю.

Должна ли я это делать? Должна ли я сбегать? Это дерьмово. Это так дерьмово. Моя мама будет расстроена, и ей понадобится кто-то, чтобы все уладить. Обычно этим человеком бываю я, но меня там не будет. И Блейк не святой, но я думаю, что он все спланировал, и…

— Я понимаю, что ты чувствуешь себя виноватой, — мягко говорит Миллер, — но если бы Блейк знал о тебе хоть что-то, он бы так не поступил. Или, что еще хуже, он действительно изучил тебя достаточно хорошо и знал, что это заставит тебя согласиться, потому что ты не захочешь ставить его в неловкое положение.

Он сжимает мою руку, а я сжимаю его в ответ, изучая его угловатую челюсть, его прекрасные губы. Миллер никогда бы не подверг меня публичному представлению с участием прессы, которая могла бы это запечатлеть. Когда он сделает предложение своей будущей жене, это будет особенный момент, интимный, и даже если за ним будут наблюдать сотни других людей, он позаботится о том, чтобы это было нечто, принадлежащее только им двоим. Мое сердце сжимается в груди.

— Марен сказала, что ты встречаешься с Сесилией Лав, — говорю я, убирая руку.

Он смеется, проводя пальцами по волосам.

— И ты решила, что у твоей сестры, с которой я не разговаривал десять лет, больше свежей информации, чем у тебя, когда ты только что делила со мной палатку в течение пяти ночей?

Улыбка начинает расцветать на моих губах.

— То, что мы жили в одной палатке, еще не значит, что ты мне все рассказал.

Его взгляд падает на мои губы.

— Верно, но это я бы тебе рассказал. Я встречался с Сиси максимум месяц, и это было больше года назад.

Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, какое облегчение я испытываю. У меня нет причин испытывать облегчение. Мы уезжаем просто как друзья, бывшие соседи по палатке. Он поделится своей палаткой, а я — своими закусками. Ничего больше.

Мой телефон снова начинает жужжать. Я неохотно переворачиваю его.

Мама: Ты не можешь быть настолько больна, и если ты пропустишь мой день рождения, я никогда тебя не прощу.

Марен: Мама очень расстроена. Возможно, ты захочешь зайти на несколько минут.

Чарли: Если бы человеческая голова могла взорваться, то голова твоей мамы взорвалась бы прямо сейчас.

Папа: Выздоравливай скорее, Котенок.

Блейк: Эй, я пришел на ужин, чтобы сделать тебе сюрприз, но твоя мама говорит, что ты заболела. Просто выйди ненадолго. Если ты можешь забраться на Килиманджаро, то можешь прийти на ужин на час.

Я вздыхаю и откидываю голову на подголовник. Часть меня так сильно боится расставания с ним, что я испытываю искушение просто… согласиться. Согласиться выйти за него замуж, сыграть пышную свадьбу, подождать, пока ему все надоест, и вежливо распрощаться.

— Я действительно не знаю, как ответить.

— Кит, — говорит Миллер, дожидаясь, пока я открою глаза и посмотрю на него. — Если бы Марен была на твоем месте, ты бы выхватила телефон у нее из рук и набрала вежливый, но твердый ответ. Прикрывай свою спину так же, как ты прикрывала спины всех остальных на протяжении большей части своей жизни. Просто сделай это.

Похоже, он прав. Я беру телефон, делаю глубокий вдох и начинаю печатать.

Я: Слушай, мне очень жаль, но я не думаю, что у нас что-то получится. Это нечестно по отношению к тебе и ко мне — продолжать добиваться того, что не делает никого из нас счастливым.

Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать. Святое дерьмо. Я не могу поверить, что сделала это.

— Готово, — шепчу я.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, с нежностью глядя мне в лицо.

Я качаю головой. Сейчас во мне столько эмоций, что я не могу разобраться в них.

— Немного облегчения. Много страха. Думаю, он будет в бешенстве. Он будет очень зол, и ему будет больно, и, возможно, он разозлится и наговорит кучу гадостей.

Он на мгновение сжимает мое колено.

— Подумай о том, что ты собиралась выйти замуж за мужчину, который набрасывается на девушку, которую теоретически любит, когда его чувства задеты.

Мой телефон жужжит, и мой желудок завязывается в узел.

Блейк: Ты что, блядь, издеваешься надо мной? Я пришел сюда, чтобы сделать предложение, а ты меня бросаешь? JFC13, ты просто пустая трата времени. Пошла ты. Удачи тебе найти кого-нибудь, кто будет относиться к тебе хотя бы вполовину так же хорошо, как я, Кит.

Блейк: Удачи в поисках того, кто будет терпеть твое дерьмо.

Блейк: Ты знаешь, что вся моя семья здесь, и твоя тоже? Полагаю, ты встретила кого-то еще на своем гребаном восхождении. Яблоко от шлюхи недалеко падает, да? Ты еще хуже, чем твоя мамаша.

— Что он говорит? — спрашивает Миллер.

— Кучу всякого дерьма, — шепчу я. — Кое-что из этого правда.

— Как бы ты ответила, если бы он писал это Марен? — спрашивает он.

— Разница в том, что если бы он писал это Марен, это не было бы правдой.

— Я гарантирую, что и в отношении тебя это неправда, — говорит он, хватает мой телефон, и в его груди раздается животный рык. Я слышу его на расстоянии фута.

— Я надеру ему задницу, когда мы вернемся в Нью-Йорк, — рычит Миллер, его ноздри раздуваются.

Я вздыхаю.

— Он просто злится.

— Никто не смеет так разговаривать с тобой и остаться безнаказанным, — шипит он, набирая текст.

— Что ты делаешь? — требую я, потянувшись к телефону.

— Отвечаю. Отправь это.

Миллер напечатал:

— То, как ты с этим справляешься, убеждает меня в том, что я чуть не совершила ошибку.

Я смеюсь.

— Ты только усугубляешь плохую ситуацию.

— Ты бы так и ответила, если бы не была расстроена. Поверь, я бы выразился гораздо резче, и будет гораздо хуже, если мы когда-нибудь с ним столкнемся. Отправь его. Ты бы сделала это для Марен.

Я бы отправила. Я бы напечатала его для Маре, как он напечатал для меня. А еще раньше я бы выхватила телефон из ее руки, как он выхватил из моей.

Я нажимаю «отправить». Блейк отвечает, называя меня гребаной пиздой, Миллер требует показать телефон, и на этот раз я не отдаю его, потому что боюсь, что это заставит Миллера развернуть машину. Я просто удаляю сообщение и блокирую номер Блейка.

Так я поступила бы ради Марен. Так Миллер сделал бы ради меня.

— Готово, — говорю я, и на этот раз, когда мои глаза закрываются, а голова откидывается на спинку сиденья, я чувствую только облегчение.

— Я хотел бы отметить, что ты только что бросила кого-то по смс, — говорит он, и мы оба начинаем смеяться.





На взлетно-посадочной полосе нас встречает молодой нервный парень, который протягивает нам два небольших чемодана.

— Просто немного одежды и туалетных принадлежностей, — говорит он, — любезно предоставленных компанией Elite.

Один из журналов моего отца. Я представляю, как он обратился за помощью к редактору, и тот выдернул какого-то сотрудника низшего звена со свадьбы или вечеринки по случаю дня рождения, чтобы тот носился по городу, собирая для нас одежду.

— Я не имею к этому никакого отношения, — говорит Миллер, нахмурив брови.

Я качаю головой.

— Поверь, я знаю. Думаю, когда ты увидишь облегающие виниловые брюки и жилетку, которые они тебе упаковали, ты пожалеешь, что не стал тратить на это время.

— Я обожаю виниловые брюки на пляже, — говорит он, забирая у меня из рук чемодан, прежде чем мы поднимаемся по трапу в самолет. — Один из многих забавных фактов, которые ты скоро узнаешь обо мне.

Мы садимся в мягкое кожаное кресло и когда я смотрю на него, сидящего в паре футов от меня, мое сердце колотится где-то в горле.

Мне нравятся его скулы. Всегда нравились. Мне нравится его острая челюсть. Я помню, как узнала о гонионе — точке, где сходятся вертикальная и горизонтальная линия нижней челюсти, и даже тогда это заставило меня вспомнить о нем. Я люблю его ямочки на щеках, я люблю его смех. Мне нравится, как завиваются его волосы, когда они становятся слишком длинными, как сейчас, и насколько темнее растительность на его лице, чем на голове.

Я люблю все, а теперь мы будем наедине, в доме, и мне слишком жарко, пульс слишком быстрый и в животе образуется тугой узел, потому что...

Черт возьми. Что я здесь делаю? Я не могу уехать на Карибы с Миллером Уэстом.

Не могу. Это чертово безумие.

Он прищуривается.

— Что там происходит, Фишер?

Как всегда, он улавливает перемену моего настроения еще до того, как я полностью осознала, как и почему оно изменилось.

— Я не знаю, — говорю я, сглатывая. Я судорожно оглядываюсь. Двигатель включен, стюардесса пристегивается, мы вот-вот взлетим, и я думаю, не совершаю ли я ужасную ошибку.

Он пересаживается на сидение рядом со мной.

— Все будет хорошо, Кит, — говорит он. — Дыши глубже.

— Марен никогда не простит меня, если узнает, — шепчу я.

Мышцы на его челюсти напрягаются.

— Она не узнает, и ты не делаешь ничего плохого.

— Это звучало бы убедительнее, если бы ты не смотрел на мою грудь.

Он расплывается в улыбке. Его ямочки — это вся уверенность, которая мне была нужна.

— Решение отправиться в это путешествие в качестве друзей, не может магическим образом уничтожить мой интерес к груди.

Я смеюсь.

— Думаю, это справедливо.

— И ты точно не пытаешься спрятать ее в этом платье.

Я пихаю его локтем.

— Теперь ты зашел слишком далеко, сосед по палатке.

Он пристегивается и достает свой телефон. Большую часть четырехчасового полета мы смотрим «Студию 30», и хотя я прекрасно знаю, что мой собственный телефон лежит в сумочке, я не достаю его. Без сомнения, сейчас в нем полно гневных сообщений от нескольких членов семьи, и если я прочту их сейчас, у меня сдадут нервы. Я сразу же разверну самолет обратно в Нью-Йорк.

Я смирюсь с чем-то большим, чем просто ссора с Блейком и эмоциональный шантаж со стороны мамы.

Я соглашусь с тем, что бесконечный вторник — это нормально, а это, черт возьми, совсем не так.





Мы приземляемся на частной взлетно-посадочной полосе чуть позже часа ночи и спускаемся по трапу в благоухающую, свежую ночь. Даже если это была ужасная идея и все пойдет наперекосяк, нет такого места, где я бы предпочла оказаться, и нет такого человека, с которым я бы предпочла быть.

Ожидающая нас машина подвозит нас не больше, чем на милю к уединенному белому коттеджу, который стоит прямо на песке, окруженный лишь несколькими приземистыми пальмами. Где-то неподалеку волны мягко плещутся о берег.

Миллер благодарит водителя, берет сумки и ведет меня к входной двери, где быстро набирает код на кодовом замке, чтобы впустить нас.

Дверь открывается прямо в кухню и гостиную, чистую и белую, с высокими потолочными балками, как в соборе, и дверями, выходящими на террасу, небольшой бассейн и залитый лунным светом океан. По обеим сторонам расположены, как я полагаю, спальни.

— Это потрясающе, — говорю я ему тихим голосом.

Его зубы впиваются в нижнюю губу.

— Я боялся, что ты не будешь впечатлена, учитывая, сколько денег у твоего отца. Он, наверное, мог бы купить весь остров.

Я качаю головой.

— Мне не нравятся пафосные места. Это — идеально. Он идеального размера.

Его взгляд встречается с моим и задерживается на мгновение, слишком долгое, словно он думает о чем-то, чем, я знаю, он не хочет делиться.

— Я рад, что тебе нравится. Подожди, пока не увидишь, как красиво утром.

Несмотря на все мое первоначальное волнение и все моменты с тех пор, как мы покинули Нью-Йорк, когда я думала, что это может быть ужасной ошибкой, сейчас я на сто процентов уверена, что именно здесь мне нужно быть.

— Позволь мне показать твою комнату, — говорит он, направляясь к дверям справа и раздвигая их. Она почти такая же большая, как и гостиная, с таким же сводчатым потолком с открытыми балками и деревянными акцентами. Над массивной кроватью с балдахином висит потолочный вентилятор, а вся стена, выходящая на океан, сделана из стекла. Воду освещает огромная полная луна. Завтра вид из окна будет невероятным.

— Ты можешь запереться, если хочешь, — говорит он, показывая мне, как раздвигаются стеклянные панели на стене, выходящей к океану, — но здесь довольно безопасно. Он указывает на ванную. — Я заказал основные туалетные принадлежности, а все остальное, что тебе понадобится, мы сможем купить завтра.

Я опускаюсь на кровать.

— Миллер, я не знаю, как тебя благодарить. За все. Никто другой не смог бы все это сделать.

— Мне неприятно, что тебя так шокирует то, что кто-то наконец-то о тебе позаботился, — тихо говорит он, прежде чем выйти.

Как только он закрывает за собой дверь, я сбрасываю туфли и открываю чемодан. В прошлом мой отец прибегал к услугам стилистов, которые подбирали для меня одежду, и, как правило, ничего хорошего из этого не выходило. Наряды получались либо слишком экстравагантными, либо неудобными, либо слишком откровенными.

Однако в этот раз все получилось. Здесь есть пара шлепанцев, несколько пар шорт, несколько сарафанов и футболок.

Конечно, одежда более откровенная, чем та, которую я выбрала бы сама, и здесь достаточно пеньюаров и шелковых стрингов, чтобы хватило на всю жизнь, но в целом неплохо.

Я расстегиваю молнию на платье и вешаю его на стул, снимаю бюстгальтер и надеваю пеньюар, а затем босиком пробираюсь в ванную комнату, выложенную голубой плиткой, где меня ждут зубная щетка, зубная паста, средство для снятия макияжа и средство для умывания лица.

Я чищу зубы, умываю лицо и забираюсь в большую мягкую кровать, прислушиваясь к тихому шуму волн и жужжанию насекомых.

Я чувствую себя счастливой впервые с тех пор, как покинула Танзанию.

Я не собираюсь слишком много размышлять о том, что общего в этих местах.





Глава 16




Кит



Первое, что я вижу, — это океан, такой идеально голубой, что кажется, будто его отфотошопили. Песок белоснежный — ни сорняков, ни травы, поэтому передо мной открывается вид только на берег, море и безоблачное небо.

Из-за двери доносятся тихие звуки — полагаю, Миллер. Мое сердце замирает от радости, что он снова со мной, хотя я думала, что никогда больше не смогу провести с ним время.

Я чищу зубы и накидываю на себя халат, предоставленный Elite, прежде чем выйти в гостиную. На нем голубые плавки и больше ничего, он стоит спиной ко мне и что-то делает за кухонной стойкой. У меня пересыхает во рту.

— Доброе утро, — тихо говорю я, заново осознавая тот факт, что мы здесь только вдвоем.

Он поворачивается с кофейной ложкой в руке, и его взгляд тут же падает на крошечный халатик, прикрывающий еще более крошечный пеньюар. Он выдыхает.

— Ничего себе, — говорит он. — Утверждаешь, что мы здесь просто как друзья, а выходишь в таком наряде, что это кажется более чем несправедливым.

— Очевидно, что одежду выбирала не я. Не знаю точно, кто им давал указания, но примерно половина чемодана — это нижнее белье. А что у тебя?

Он еще раз окидывает меня взглядом и отворачивается, чтобы нажать кнопку на кофеварке.

— Вообще-то, отлично, — говорит он. — Ни одной пары виниловых штанов, хотя была пара розовых плавок.

Я прохожу на кухню и запрыгиваю на стойку.

— Что не так с розовыми плавками?

Он смотрит на мои ноги, и в его челюсти начинает пульсировать мускул.

— Кит десятилетней давности могла бы точно сказать, что не так с розовыми плавками. Более того, она бы очень подробно рассказала мне, что не так, и я гарантирую, что в ход пошли бы фразы «маленький богатый мальчик» и «принц-придурок».

Я смеюсь.

— На самом деле, звучит знакомо. Боже, я была такой стервой.

Он достает из шкафа две кружки и смотрит на меня через плечо.

— Была, но мне это нравилось.

Он наливает кофе, и мы выходим на крытую деревянную террасу за стеклянной стеной.

Ветерок уже теплый, но крыша террасы дает достаточно тени, чтобы было комфортно.

— Это самый красивый пляж, который я когда-либо видела в своей жизни, — говорю я. Мне хочется узнать, много ли женщин он привозил сюда, но, наверное, это не то, о чем стоит спрашивать друга.

— Ты часто сюда приезжаешь?

Он качает головой.

— Нет. Я купил его несколько лет назад, но я так много путешествую по работе, что у меня не было времени выбираться сюда, и мне не хотелось быть здесь одному.

— Ты так говоришь, как будто ни с кем не встречался.

— Я не встречался ни с кем, кого хотел бы привезти сюда, — говорит он.

Интересно, захотел бы он привести меня сюда при менее драматичных обстоятельствах? Скорее всего, нет.

— Что ж, я ценю, что ты нарушил правило ради меня, — говорю я ему. — Если бы ты не появился вчера вечером, я уверена, что сейчас была бы помолвлена.

Я все еще ошеломлена тем, насколько была близка к совершению ужасной ошибки, и слегка встревожена, что моя мать и, возможно, Марен были готовы помочь мне ее совершить. Они должны были знать, как и мой отец, что мы с Блейком не подходим друг другу. Может быть, их готовность не замечать этого — просто знак их преданности мне, того, что они поверили мне на слово, когда я сказала, что Блейк делает меня счастливой, но мне кажется, что это еще один способ, которым они просто оставили меня на произвол судьбы, как они поступают всякий раз, когда мне приходится решать их проблемы.

— Кит немного сошла с ума, — однажды услышала я, как мама сказала подруге, не упомянув, что это произошло, потому что я увидела, как парень повалил ее на пол, схватив за волосы.

Я закрываю глаза и выдыхаю, отпуская воспоминания. Не всегда все было хорошо, но полюбуйтесь на меня — я нахожусь в одном из самых красивых мест в мире, с одним из моих любимых людей — мужчиной, который прикрывает мою спину так, как никогда не прикрывала моя мать.

— Здесь так спокойно. Как будто… я никого не слышу. И не вижу других домов.

— Протяженность острова — тридцать миль, здесь есть крошечный отель на двенадцать номеров и всего тридцать восемь домовладельцев, которые бывают здесь нечасто. Кстати говоря, если ты проголодалась, в отеле есть ресторан. И я попросил их пополнить холодильник перед нашим приездом.

Я ухмыляюсь.

— Надеюсь, у тебя есть все необходимое для хорошего рагу.

Он делает глоток кофе.

— Это один из способов заставить тебя сбежать обратно на Манхэттен. И позволь мне сказать, что я не хочу, чтобы ты делала это. Мой офис все еще думает, что я в Африке, так что я буду здесь столько, сколько ты захочешь.

— Тебе повезло, что через неделю я выхожу на работу в финансовый отдел, иначе я бы заставила тебя пожалеть о том, что это предложение бессрочное. Пойдем на пляж.

Он кивает, прикусывая губу, и в последний раз оглядывает мой халат.

— Хорошо, хотя я немного опасаюсь увидеть, что они положили в качестве купальников.

Я тоже немного опасаюсь, но, также, к сожалению, взволнована. Я не должна быть взволнована тем, что буду расхаживать перед Миллером в каком-нибудь едва заметном бикини и наблюдать, как его взгляд замирает в ответ. Однако понимание того, что я не должна испытывать подобные чувства, не меняет того факта, что я их испытываю.

И действительно, когда я возвращаюсь к чемодану, то обнаруживаю, что два бикини, которые они прислали, — это, по сути, два лоскутка из мулине сверху и еще один снизу. Я не могу представить, что за этим стоит мой отец, потому что он все еще мой отец, тот самый мужчина, который когда-то запрещал мне носить топы, но это выглядит так, как будто кто-то очень старался спровоцировать между нами секс.

Я собираю волосы, беру полотенце и шлепанцы и нахожу его в гостиной.

— Господи Иисусе, — бормочет он, отворачиваясь. — Если бы твой отец видел, что они тебе подобрали, он бы закрыл этот журнал.

Я ухмыляюсь и поворачиваюсь к открытым дверям, он идет за мной. Мы сходим со ступенек и, обогнув бассейн, выходим на длинный белый пляж. Впереди кристально-голубая вода простирается до песчаной отмели, примерно в двухстах ярдах от нас, такой же сверкающей белизной, как песок, на котором мы сейчас находимся. Как такой пляж может быть таким пустым? Здесь нет ни одного человека, ни одного стула, ни одного мусорного бака, ни одного признака жизни.

Мы могли бы раздеться догола, выйти на эту песчаную отмель и заняться сексом посреди бескрайнего синего моря, и пока над нами не пролетит самолет, никто бы ничего не узнал.

Я показываю в сторону отмели.

— Я хочу туда. Понятия не имею, почему.

Он делает шаг вперед и берет меня за руку.

— Тогда пойдем, — говорит он.

Обычно я не держусь за руки со своими друзьями, но, в этот раз, я позволяю себе это. Мы заходим в воду, и она настолько прозрачная, что я вижу скол лака на среднем пальце ноги.

— Невероятно, — шепчу я.

— Да, — отвечает он, но смотрит на меня. Как будто я — это то, что его здесь удивляет, а не вид, как будто я значу больше, чем все остальное, вместе взятое.

Ты заслуживаешь того, кто прикроет твою спину. И ты должна быть с тем, кто хочет быть твоей опорой.

Я не думала, что, говоря это, он намекал, что может стать таким человеком. Но то, как он смотрит на меня сейчас? Это заставляет меня задуматься.

— Думаю, если бы это место принадлежало мне, — говорю я, когда вода достигает моей талии, — меня никогда не смогли бы убедить отправиться на Килиманджаро вместо того, чтобы приехать сюда.

— Но насколько более удивительной кажется тебе это место после только что совершенного восхождения? Насколько больше ты ценишь легкость нашей жизни?

Он прав. Может быть, чтобы стать счастливыми, нужно немного пострадать. Может быть, нам нужно провести некоторое время в темноте, чтобы разглядеть крошечные проблески света, которые мы не могли различить, чтобы восхититься солнцем, когда оно наконец появится.

Мне кажется, я была в темноте очень, очень долго. С того самого дня, когда мама Роба позвонила и сказала, что его больше нет.

И вот, вместе с Миллером, я наконец-то возвращаюсь к свету.



Скачано с сайта bookseason.org





Глава 17




Миллер



Раньше Кит обожала вишневое мороженое. Тем летом, в Хэмптоне, она написала на коробке маркером — ешьте вишню на свой страх и риск. В свою очередь, я делал вид, что достаю вишневое мороженое из морозилки каждый раз, когда она появлялась в комнате.

Вчера вечером я написал смотрителю острова, чтобы он принес нам немного. Если это не признак того, что я совершенно одержим, то я не знаю, что это.

Отъезд из Танзании был самым легким решением, которое я когда-либо принимал в своей жизни, потому что я хочу вмешаться и защитить ее от всего того дерьма, которое выпадает на ее долю. Я хочу быть тем, кто скажет Ульрике «нет», когда она позвонит и попросит Кит решить ее проблему, потому что, если десять лет назад она начала использовать Кит как костыль, то сейчас вряд ли остановится.

Я хочу быть тем, кто заслонит ее от фотографа, если она не хочет, чтобы ее снимали.

Я хочу быть тем, кто надерёт Блейку задницу за то сообщение, которое он отправил вчера вечером, и я буду тем, кто это сделает, независимо от того, одобрит она это или нет.

Я влюблен по уши, и так было всегда, в женщину, которая была сестрой моей девушки. В женщину, которая только что разорвала отношения и до сих пор носит с собой прах другого мужчины, потому что не может его отпустить.

В женщину, которая уверена, что ее сестра никогда не простит ее, если у нас будут отношения.

Она улыбается мне через плечо, одетая в бикини, которое ничего не скрывает. Ветер разметал ее копну золотистых волос, а на носу у нее появились три крошечные веснушки, которых я раньше не видел. В ее глазах есть что-то очень, очень взрослое.

Я обещал ей, что ничего не случится, и поэтому так и будет, но, Господи, она не облегчает мне задачу.





Глава 18




Кит



Ты никогда больше не будешь так счастлива.

Эта мысль не раз приходила мне в голову сегодня утром. Может, это не так — я надеюсь, что это не так, — но я реалистка. У меня сейчас нет работы, я нахожусь в самом красивом месте на земле с единственным мужчиной, которого когда-либо обожала, не считая Роба.

Каковы шансы, что это когда-нибудь повторится? Я уверена, что нет. Я знаю, что Марен и мама обрывают мой телефон, и чувство вины поглотит меня, если я позволю ему это сделать. Я стараюсь не обращать внимания. Я действительно хочу насладиться моментом, пока он длится.

Проведя утро в воде, мы возвращаемся в дом и готовим тосты с авокадо и смузи, которые выносим на террасу: он — на широкий шезлонг, а я — в большое удобное кресло в нескольких футах от него. Смузи ничего, тост с авокадо просто ужасен.

— Меня беспокоит, что мы умудрились испортить тосты с авокадо, — говорю я. — Твоей маме следовало научить тебя готовить.

— Твоей маме следовало научить тебя готовить.

— Полагаю, ты знаком с моей мамой, не так ли? — спрашиваю я.

Он смеется.

— Справедливо. Она должна была попросить одного из своих мужей научить тебя готовить.

Когда мы заканчиваем есть, я уговариваю его взять сапборды с веслами. Справа от бухты есть длинный залив, вода в котором настолько прозрачная, что видно все дно, и он тянется вдоль миль пляжа с белым песком, усеянного лишь маленькими приземистыми пальмами.

— Это волшебное место, — говорю я ему, пока мы плывем бок о бок. Мы еще не видели здесь ни одного человека. Здесь нет шума — ни музыки, ни машин, ни строительства. Не считая случайного пролетающего над головой самолета, мы словно перенеслись на триста лет назад.

— Это была моя первая крупная покупка после того, как моя компания встала на ноги, — говорит он. — Я приехал сюда подростком, и с тех пор это место не выходило у меня из головы.

— Возможно, если я когда-нибудь добьюсь успеха, — отвечаю я, — я тоже куплю здесь что-то. И под большим успехом я, конечно же, подразумеваю получение моего трастового фонда.

Он качает головой.

— Скорее всего, у тебя ничего не выйдет. Остров принадлежит лишь нескольким из нас, землю нельзя разделить, и никто не продает. Возможно, тебе придется останавливаться у меня.

Я улыбаюсь и отвожу взгляд, внезапно смутившись, охваченная страстным желанием именно этого — продолжать возвращаться сюда с ним, год за годом. Конечно, в этой фантазии у него нет ни жены, ни детей. Мы по-прежнему только вдвоем, платонические друзья, жизнь которых не движется вперед.

— Мне придется найти способ оплатить свое проживание, — отвечаю я.

Его пристальный взгляд окидывает меня с ног до головы, и я вздрагиваю в ответ.

— Этот разговор неожиданно стал интересным.

Я смеюсь.

— Я имела в виду, ну, знаешь, приготовление пищи или уборка.

— Судя по тому, что я выяснил о твоих навыках домашней работы, — говорит он, — возможно, нам придется рассмотреть другие варианты.

Мы обмениваемся взглядами, и у меня внезапно пересыхает в горле. Есть что-то такое в том, что эти слова произносит потрясающе привлекательный мужчина, что отправляет мои мысли в самом непристойном направлении. А может, дело в том, что этот мужчина — Миллер.

Вернувшись в дом, я сбрасываю бикини и иду в огромный душ, расположенный рядом с моей спальней. Под струями воды, с массивными световыми люками над головой и ветерком из открытой двери, я словно все еще нахожусь на улице, и я совершенно спокойна. Наверное, я чувствовала себя так весь день, потому что здесь мне лучше, чем где бы то ни было за долгое время. Килиманджаро был близок к этому, но там я был измотана, мне было некомфортно, я боролась с высотой, едой и дерьмом Джеральда, втайне переживая, что испорчу жизнь всем остальным.

Здесь же я могу позволить быть себе самой собой, и когда в последний раз я чувствовала себя так? Когда в последний раз я была счастливой и расслабленной? Не была утомлена своей жизнью и не боялась будущего? Прошли годы… Возможно, когда-то, путешествуя с Робом, а это очень длительное время, чтобы не чувствовать себя хорошо, не так ли?

Я выхожу на террасу в обрезанных шортах и майке, с мокрыми волосами. Миллер растянулся на широком шезлонге, чистый после душа и без рубашки, читает книгу, которую опускает при моем приближении.

— Твой отец прислал мне сообщение, — говорит он. — Он просит тебя проверить телефон.

Я вздыхаю.

— Я бы предпочла этого не делать.

Он кладет книгу на стол рядом с собой.

— Просто покончи с этим. Наверняка у тебя внутри все переворачивается, когда ты думаешь о том, что они тебе написали.

Я полагаю, что, как бы мне ни хотелось продолжать притворяться, что ситуация не существует, я не могу делать это вечно.

Я иду в свою комнату и достаю телефон. Когда я включаю его, у меня двести сообщений, а заряд батареи составляет двадцать процентов.

— Батарея совсем разрядилась, — говорю я, возвращаясь обратно и надеясь, что он позволит мне сорваться с крючка.

Он двигается и похлопывает по месту рядом с собой.

— Кит.

Он имеет в виду… что батарея не настолько разряжена. Хватит искать оправдания.

Я опускаюсь рядом с ним и сглатываю, снова беру телефон в руки и открываю сообщения. Некоторые из них — просто от моих друзей, обычная порция мемов и статей.

Но есть и десятки от Марен, и десятки от моей мамы, и несколько от мамы Блейка и его сестры.

Я решаю просматривать их в порядке от наименее злобных к наиболее яростным, и начинаю с отца.

Папа: Тебе лучше написать им. Я боюсь, что Марен обратится в ФБР.

Папа: Я сказал им, что получил от тебя весточку. Марен действительно звонила в полицию. Она также сказала им, что твоя квартира, похоже, была разграблена, как будто это не нормальное состояние.

Папа: Теперь они расстроены, что я получил от тебя весточку, а они — нет.

Далее я перехожу к сообщениям от Марен.

Марен: Кит, что происходит?

Марен: Слушай, мне не нравится, что я все порчу, но ты должна вернуться. Блейк здесь, и его семья тоже. Он собирается сделать предложение. Мама готовила все это последний месяц.

Марен: Я волнуюсь, что ты не отвечаешь. Пожалуйста, дай мне знать, что с тобой все в порядке.

Марен: Я приеду.

Марен: Я в твоей квартире. Где ты, черт возьми, находишься? Я позвонила в полицию, но поскольку прошло всего полчаса, а ты написала сообщение раньше, они ничего не собираются делать.

Марен: Я написала папе. Он говорит, что с тобой все в порядке. Почему ты не отвечаешь?

После этого еще больше сообщений. Ее чувства задеты из-за того, что ей приходится узнавать обо всем от папы, а почему не должны быть? С каких это пор я доверяю ему больше, чем ей? Мне бы тоже было больно.

Я: Я с другом, и со мной все в порядке. Прости за молчание. Мой телефон был выключен и сейчас почти разряжен, но я в порядке.

Марен: Докажи, что ты моя сестра, чтобы я знала, что тебя не убили и не взяли в заложники.

Я: Ты хочешь, чтобы на тебя помочились. Это твоя тайная мечта.

Марен: ОМГ. Похоже, ты жива. Я тебя ненавижу. Никогда больше не поступай так со мной. И еще, что за нелояльность? Почему ты пишешь папе, а не мне?

— Твоя сестра хочет, чтобы на нее помочились? — спрашивает Миллер, широко раскрыв глаза. — Я бы не догадался.

Я смеюсь.

— Нет, она не хочет, чтобы на нее писали. Я рассказала ей историю о том, как это случилось с подругой, и у нее буквально начались рвотные позывы. Поэтому я вспоминаю об этом, когда она меня раздражает.

Он ухмыляется.

— Ладно, теперь прочитай те, от которых ты не сможешь избавиться с помощью юмора о мочеиспускании.

— Моя семья обожает юмор, связанный с мочеиспусканием, — отвечаю я. — Ты будешь удивлен.

Далее я перехожу к маминым сообщениям. Они развиваются по тому же сценарию, что и сообщения Марен, но в них больше возмущения, особенно когда она узнает, что мой отец был посвящен в информацию, которой она не знала.

Мама: Я вполне ожидала, что в какой-то момент ты меня унизишь, и вот ты это сделала. Я шокирована твоим поведением.

Я: Если ты этого ожидала, то не должна быть так уж шокирована.

Миллер смеется.

— Мне нравится, когда твои колкости направлены не на меня, а на кого-то другого.

И остаются только сообщения от мамы и сестры Блейка. Я передаю ему телефон, потому что сама не могу их читать.

— Мама Блейка говорит, что она потрясена тем, какая ты эгоистка. Лично я потрясен тем, что она написала «эгоистка» с двумя «и». У нее что, нет проверки орфографии? Думаю, именно это ты ей ответишь, — говорит он и начинает набирать текст.

Я смеюсь.

— Хватит. Думаю, она уже достаточно меня ненавидит. А что насчет его сестры?

— Крестли? Это она? Какое невероятно глупое имя. Крестли пишет, что всегда считала тебя заносчивой дрянью и что Блейк может найти кого-то получше. Еще она пишет, что ты считаешь себя привлекательной, но твоя мать была красивее в твоем возрасте, и твоя внешность померкнет. — Он хмурится. — Твоя мать определенно не была красивее, но, возможно, она права. Я слышал, что внешность может потускнеть со временем у небольшого процента женщин. Боже, может, тебе стоило выйти замуж за ее идиота-брата. Ну, знаешь, на случай, если это правда.

Я смеюсь и кладу голову ему на плечо, когда последние остатки беспокойства покидают меня.

— Спасибо.

— В любое время, Котенок, — мягко говорит он. — Для этого я здесь.

Дует легкий ветерок, и я закрываю глаза.

— Почему я чувствую себя такой уставшей? — спрашиваю я. — Я хотела покататься на велосипедах.

— Возможно, потому, что ты относишься к этой поездке как к какому-то спортивному состязанию и пытаешься впихнуть в нее все и сразу, — говорит он. — Вздремни немного.

Я не должна. Все это становится слишком запутанным, и если я хочу вздремнуть, то могу просто вернуться в постель. Вот только мне невероятно приятно прислоняться к его теплому плечу. И я не хочу отрываться от него.

Он обнимает меня, и я кладу голову ему на грудь. Его кожа теплая, гладкая и пахнет его мылом. Никогда еще у меня не было более идеальной подушки.

— Ты не сможешь переворачивать страницы своей книги, — шепчу я.

— Мне это нравится больше, чем чтение.

Мне тоже. А я люблю читать.

Я никогда больше не буду так счастлива.





Я просыпаюсь в одиночестве. Не знаю, почему я разочарована тем, что он не остался.

Я нахожу его внутри, он готовит кувшин «Маргариты». Когда я запрыгиваю на стойку, его взгляд устремляется ко мне.

— Извини, дурная привычка, — говорю я, собираясь спрыгнуть вниз. — Я не должна делать это на чужой кухне. Мачеха номер три терпеть этого не могла.

Его рука взлетает, чтобы удержать меня на месте, и опускается мне на бедро.

— Останься, — говорит он с тихим рычанием в глубине горла. — Мне это нравится.

Мой взгляд падает на его руку, горячую и шершавую на моей коже. Я представляю, как она скользит выше. Я не могу вдохнуть полной грудью.

Он отпускает меня, но я как будто все еще на большой высоте и в голове у меня какие-то безумные, высотные мысли. Ведь мы уже здесь. Это уже секрет, так какой вред может причинить еще один или два секрета?

Я кашляю.

— Никогда не думала, что ты так любишь готовить.

Он ухмыляется, наливает в бокал «Маргариту» со льдом и протягивает ее мне.

— Ты видела, как я готовлю кофе и «Маргариту». Не уверен, что это делает меня Мартой Стюарт. И я не знал, что ты вообще думаешь обо мне.

— До недавнего времени, — соглашаюсь я, — в основном я представляла, что скажу тебе в аду.

— В аду? — спрашивает он, приподнимая бровь.

Я киваю.

— Это место, куда ты попадаешь, когда расстаешься с кем-то по смс.

Он пожимает плечами.

— Это справедливо. Так тебе понадобится там сосед по палатке?

Я ухмыляюсь. Вот до какой степени я увлеклась Миллером — он предлагает разделить палатку в аду, и это звучит как неплохая идея.

Вечером мы берем гольф-карт и мчимся по ухабистой грунтовой дороге к небольшому отелю, расположенному прямо на пляже. Даже здесь очень мало людей, и персонал знает Миллера по имени. Он представляет меня как свою подругу, но очевидно, что они считают это слово эвфемизмом, и это странный, восхитительный кайф — чувствовать себя кем-то большим. Когда обо мне думают, как о девушке, которая спала в его постели прошлой ночью, которую он, возможно, притянул поближе, чтобы поцеловать прямо перед тем, как мы отправились сюда вместе.

Но если бы это было правдой, нас бы здесь вообще не было. Мы бы вернулись в ту большую, мягкую кровать. Или к его кухонной стойке, воплощая в жизнь мою любимую фантазию — он агрессор, не желающий слушать ни единого моего возражения.

Я заказываю бургер. Он заказывает стейк. Я стону, откусывая от него, а он наблюдает за этим с выражением лица, которое я ловлю все чаще и чаще. Взгляд, говорящий о том, что выбор за мной, и он очень хочет, чтобы я его сделала.

— Что ты собираешься делать, когда вернешься домой? — спрашивает он.

— Ты про Блейка?

Он качает головой.

— С Блейком покончено. Я говорю о работе.

Я пожимаю плечами.

— Я не могу просто спрыгнуть с корабля в тот день, когда вернусь в город. Я пойду в финансовый отдел и посмотрю, понравится ли мне это. Но я не исключаю и медицинскую школу.

— Послушай, — говорит Миллер через минуту, — даже если не в медицинскую школу, уходи из издательского дела. Если это не интересует тебя сейчас, то не будет интересовать и через десять лет. Не понимаю, почему ты вообще решила, что это так.

— Я не уверена, что думала, что это так, — отвечаю я. Я была сломлена после смерти Роба. Я пыталась построить новую жизнь вдали от Манхэттена, поступила в медицинскую школу, влюбилась в парня из Калифорнии, которому было наплевать на деньги. Все закончилось катастрофой, и я побежала домой, к тому, что знала, как будто это могло укрыть меня от всех грядущих бурь. Моя семья и Нью-Йорк — они были как островок безопасности. И когда мой собственный остров затонул… я бросилась обратно к ним.

— В этом есть смысл, — говорит он. — Но прошло уже четыре года. Не думаешь ли ты, что пришло время снова начать искать свой собственный остров?

Именно так я и думаю. Но, в понедельник, я вернусь ко всему этому, и думаю, что лучше бы осталась здесь, на его острове.

Я определенно никогда больше не буду так счастлива.





Глава 19




Кит



Утром мы плотно завтракаем, а затем с маской и трубкой отправляемся на песчаную отмель, где растягиваемся на песке бок о бок.

— Это так прекрасно, — шепчу я. Позади нас — бескрайний голубой океан, впереди — кристальная вода, по которой мы плыли сюда, безупречный белый пляж и маленькие зеленые пальмы, отделяющие его дом от берега.

Он поднимает прядь моих волос, уже выгоревших на солнце до светлого блонда.

— Мне всегда нравились твои волосы, — говорит он. — Мне нравилось, какими они становятся летом.

— Они такие же, как у Марен, — говорю я, пожимая плечами.

— Нет, — говорит он. — На самом деле нет. У тебя они немного волнистые и сильнее выгорают. Когда я уезжал из Хэмптона, они были почти белыми.

У меня сжимается сердце при воспоминании о той неделе, когда я бродила, потерянная, по нашему пляжному домику, меня тошнило от того, как сильно я его хотела, отчаянно желала, чтобы он остался, и в то же время — чтобы он уехал, чтобы это чувство прекратилось.

Каждый вечер я смотрела на календарь, считая дни до его отъезда в юридическую школу. Я не могла дождаться и в то же время знала, что это сломает меня.

Сейчас, когда мои волосы спутались, а кожа приобрела золотистый оттенок, мне как будто снова семнадцать. Семнадцать, и я так увлечена Миллером, что не могу мыслить здраво. Настолько влюблена, что готова саботировать его отношения с моей любимой старшей сестрой любыми способами.

— Итак, когда ты вернулась с Кили, — спрашивает он, — как тебе удалось избежать разрыва с Блейком?

Я с ухмылкой сажусь, отряхивая песок с рук.

— Ты опять пытаешься меня подколоть за то, что я бросила его по смс?

Он слабо улыбается.

— Нет, я просто думаю, что, наверное, было непросто вести себя так, будто все нормально. Я полагаю, вы не жили вместе?

Я качаю головой.

— Его бизнес находится в Вегасе. Он утверждал, что планирует продать его и переехать в Нью-Йорк, но у меня было ощущение, что этого никогда не случится. Он все время пытался уговорить меня переехать туда. Но в любом случае я его просто не видела.

По непонятным мне причинам он выглядит так, словно испытал облегчение.

— Значит, после возвращения с Килиманджаро у вас не было потрясающего секса в честь вашего воссоединения? Мне трудно представить, что я бы встречался с тобой и не оказался на Манхэттене в ту же секунду, когда ты сойдешь с самолета.

Я сжимаю бедра, чтобы как-то облегчить свое возбуждение. Слишком легко представить, что Миллер ждет меня, жаждет этого воссоединения. Я бы тоже этого ждала. Так чертовски сильно.

— Я не думаю, что видела его после Нового года.

У него отвисает челюсть.

— То есть, ты хочешь сказать, что вы обходились без секса почти два месяца?

Я хмурюсь. Полагаю, это означает, что у него был секс за последние два месяца, что не должно меня беспокоить, но беспокоит.

— Просто так получилось. Но да, я думаю, это долгое время, чтобы обходиться без секса.

Его взгляд встречается с моим, как бы говоря, что он мог бы это исправить.

Я не могу согласиться. Но если бы он просто сделал это, я уже знаю, что не стала бы его останавливать.

Я действительно хочу, чтобы он просто сделал это.

Я принимаю душ, когда мы возвращаемся в дом, и надеваю второе из присланных Elite бикини: ярко-красное и такое же крошечное, как и первое.

Он на кухне, разгружает посудомоечную машину. Я беру мороженое из морозилки и запрыгиваю на стойку, чтобы понаблюдать за ним.

— Я помогаю тебе, развлекая интересной беседой, — заявляю я.

Он оглядывается через плечо, его взгляд на мгновение задерживается на бикини, на мороженом, которое я подношу к губам.

Интересно, помнит ли он, как дразнил меня, угрожая съесть вишневое каждый раз, когда я уходила из пляжного домика? Мне это нравилось. И мне нравилось, что он не дразнил Марен. Это заставляло меня чувствовать, что у нас с ним есть что-то общее, чего с ней у него не было.

— Давай, — ворчит он, поворачиваясь к посудомоечной машине. — Тогда развлекай меня.

Сначала я облизываю края фруктового мороженого.

— Что бы ты хотел обсудить? Глобальное потепление? Знаменитостей, которых я считаю переоцененными?

Он захлопывает дверцу посудомоечной машины и прислоняется к противоположной стойке. Его взгляд прикован к моему лицу. К моим губам.

— Я хочу поговорить о том сне, который приснился тебе в палатке, — говорит он.

Я вынимаю мороженое изо рта.

— У меня было много снов в палатке.

На его челюсти пульсирует мышца.

— Ты знаешь, о каком сне я говорю. Ты сказала, что он был о ком-то из колледжа. О ком?

Мои глаза на минуту закрываются. Я могу солгать. Я могу выдумать кого-то. Но я просто не хочу этого делать.

— Ты же знаешь, что речь шла не о ком-то из колледжа, — шепчу я. — Что я должна была сказать?

— Господи, — шепчет он, сжимая руками стойку позади себя. — Тебе повезло, что я не знал этого в тот момент.

Мое тело так напряжено, что от одного прикосновения может разлететься вдребезги.

Я слизываю струйку сока, стекающую по боку мороженого, и замираю. Его зрачки расширяются, ноздри раздуваются. И внезапно я понимаю, на чем основывалась моя любимая фантазия, о которой я рассказала Марен: это был он, во время того разговора на кухне.

Безликий мужчина, трахающий меня на кухонной стойке, тот, кто не принимает отказов, был Миллером. Мне нужно было, чтобы он взял меня сам, потому что я не могла позволить себе согласиться, и он был безликим только потому, что я не могла признаться себе, чье это лицо.

Я прогнала его не потому, что не доверяла ему. Я прогнала его, потому что не могла смириться с тем, что он не принадлежит мне, и продолжала хотеть его все эти годы.

Мой взгляд медленно возвращается к нему. В этот момент я должна пошутить, но ничего не приходит на ум. Единственное, что звучит в моей голове, — сделай это, Миллер. Подойди ко мне.

— К черту все, — шепчет он и одним шагом пересекает кухню. Он выхватывает мороженое из моей руки и бросает его в раковину, а затем обнимает мое лицо ладонями и целует меня.

Его теплый рот прижимается к моим холодным, как мороженое, губам. Его язык находит мой, и я широко раздвигаю бедра, чтобы притянуть его ближе.

— Черт, — шипит он, его эрекция давит мне между ног. Я могу кончить от одного только ощущения его присутствия, от легкого трения, когда он прижимается ближе, хотя нас все еще разделяют несколько слоев одежды.

Я могла бы кончить от одной мысли о том, как много его там, твердого, как сталь.

Он прижимается к моей груди и стонет мне в губы, когда подушечка его большого пальца скользит по моему соску, зажатому под тканью.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть мое лицо, пока его рука скользит в чашечку бикини. Его ноздри раздуваются, рот приоткрыт.

Как будто он может кончить, просто наблюдая за тем, как я разваливаюсь на части.

— Это гребаное бикини такое же ужасное, как и предыдущее, — шепчет он. — Ты мучаешь меня, Кит.

Я хочу возразить, что это он мучает меня, что я ждала его десять долбаных лет, но его рот уже движется… вниз, к той груди, которую он обнажил, к соску, так сильно сжавшемуся для него.

— Я так долго мечтал, как коснусь его, — стонет он, когда его губы смыкаются вокруг и тянут достаточно сильно, чтобы я задохнулась.

Его рот продолжает сосать, кусать, чередуя мягкие, сладкие поцелуи с прикосновениями, такими приятными, что они почти болезненны, его рука пробирается между моих ног, проскальзывает под резинку бикини, он с шипением втягивает воздух между зубами, когда чувствует меня — мокрую и набухшую для него. Моя голова откидывается назад, когда он вводит в меня один палец.

Обычно в первый раз с кем-то чувствуешь неловкость… Не покажется ли ему моя задница слишком плоской? Не подумает ли он, что у меня слишком маленькая грудь? Не уродлив ли этот шрам от аппендицита? Что, если он нехорош? Что, если я не хороша?

Сейчас ничего этого нет.

Он уже все знает. Если у меня слишком маленькая грудь и слишком плоская задница, для него это не имеет никакого значения. И он не будет плохим, потому что он — это он, и я тоже не буду плохой, потому что он так сильно меня хочет.

— Я хочу трахнуть тебя, — говорит он. — Прямо здесь, на этой стойке. Вот так. Обычно я не такой эгоист. Осуди меня за это позже.

Я отвечаю, сдвигая нижнюю часть бикини и раздвигая ноги.

При обычных обстоятельствах мне понадобилось бы больше прелюдии, но я фантазировала об этом десятилетие, хотела его так сильно, что эти мысли проникли в мой сон, и я уже так возбуждена, что беспокоюсь, не кончу ли я еще до того, как он начнет.

Его плавки падают на пол, и он сжимает член рукой, проводя головкой по моим губам раз, два, три раза, пока я не задыхаюсь и не впиваюсь ногтями в его спину, отчаянно желая ощутить давление, когда он войдет в меня.

— Мне нужно…

— Нет, — говорю я, отчаянно качая головой. — Пожалуйста.

Со стоном он приближается к моему входу и начинает толкаться в меня. Какой бы мокрой я ни была, это очень туго.

— Боже мой, — шепчет он, опуская голову мне на плечо. — Это слишком хорошо, Кит.

— Еще, — умоляю я, снова впиваясь ногтями в его спину.

Он трахает меня. Сначала медленными толчками, затем более резкими, одной рукой опираясь о стойку, а другой обхватывая мой затылок, чтобы я не ударилась о шкаф.

Его губы прижимаются к моей шее, и он издает приглушенные звуки.

Господи.

Мы столько лет хотели этого.

Вот так.

Его слова доносятся до меня обрывками, и каждое из них вызывает новый трепет, мурашки пробегают по моей спине, заставляя меня сильнее сжиматься вокруг него. Мои волосы прилипли к коже; капельки пота стекают по его груди.

— Еще нет, еще нет, — кричу я, умоляя скорее себя, чем его.

Мои зубы впиваются в нижнюю губу. Я больше не чувствую ничего, кроме того, как он наполняет меня, не вижу ничего, кроме приближающегося оргазма, хочу я этого или нет.

— Боже мой, да, вот так, — умоляю я, спина начинает выгибаться, словно мое тело больше не может меня удерживать.

Я кончаю с приглушенным криком, и его рот прижимается к моему, вдыхая его, он стонет, когда кончает.

Это именно то, о чем я фантазировала, только лучше. Он все еще твердый внутри меня, подрагивает. Его руки сжимают мою задницу. Мои лежат на его спине.

Его голова опускается на мое плечо, дыхание все еще учащенное, и в кухне становится невыносимо тихо.

В любой момент один из нас начнет извиняться, а потом другой, и это будет чертовски неловко.

Я должна уйти. Я должна убраться отсюда как можно быстрее, потому что это была чертова ошибка.

Но, Боже, какая ошибка. Какая удивительная, чертовски чудесная ошибка.

Которую мне теперь придется исправлять. Самолет моего отца, скорее всего, улетел. Я все еще смогу улететь коммерческим рейсом, если потороплюсь.

Я открываю рот, чтобы сказать все это, но его рука обхватывает мою шею и притягивает мое лицо к своему, прежде чем я успеваю произнести хоть слово. Он снова целует меня, и это не менее отчаянно, не менее грубо, чем раньше.

Это странное предисловие к неловким извинениям, которые мы оба собираемся принести.

Он отпускает мою шею, продолжая целовать меня, и стягивает с меня бикини. Это странное предисловие к извинениям или предположению, что мы просто увлеклись. Он отступает назад и оглядывает меня, его глаза темные и голодные.

— Господи Иисусе, — говорит он. — Я столько всего нафантазировал, что хочу сделать с тобой, что даже не знаю, с чего начать.

Это плохая идея. Сестра никогда меня не простит, и нам действительно стоит остановиться, но то, как он смотрит на меня сейчас, заставляет меня молчать. Я кладу ладонь на его обнаженную грудь, и это, кажется, все, что ему нужно. Обхватив руками мои бедра, он поднимает меня со стойки и поворачивается, направляясь в спальню, где опускает меня на кровать.

Он забирается на нее между моих раздвинутых ног и смотрит на меня своими темными глазами. А затем опускается, чтобы проложить дорожку из поцелуев вниз по моей шее, касаясь моих губ и глаз. Я задыхаюсь, и его губы изгибаются в довольной улыбке, а затем он опускается ниже. Он втягивает в рот один тугой сосок, нежно, а затем жестко, заставляя меня задыхаться и выгибаться.

— Черт, — стонет он. — Я хочу медленно, а ты все усложняешь.

Он продолжает свой путь вниз по моему телу, его рука все еще на моей груди, когда он широко раздвигает мои ноги и проводит между ними языком, от входа и выше, обводя мой клитор, используя плечи, чтобы раздвинуть меня еще шире. Он вводит в меня один палец, затем другой.

— Мне нравится, какая ты на вкус, — шипит он. — Я хочу заниматься этим всю оставшуюся жизнь.

Какой-то далекий голос внутри меня утверждает, что это нереально. Мы не можем остаться здесь, мы не можем быть вместе, даже если я продолжу позволять ему брать меня двадцать четыре часа в сутки, но я не могу подобрать слова. Я дергаю его за волосы, как будто тону, и он — все, что может удержать меня на плаву.

— Я собираюсь… — выкрикиваю я. Я кончаю прежде, чем успеваю закончить фразу, и его язык движется быстрее, а пальцы погружаются сильнее, продлевая волну за волной, не переставая, пока моя спина не откидывается на кровать, а тело полностью не расслабляется.

Я изумленно смотрю на него.

— Я даже не подозревала, что мне это нравится. Очевидно, мне это очень нравится.

Он смеется, но в этом смехе слышна боль, и когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, его стальной член упирается мне в живот. Я тянусь к нему, и он стонет. У меня такое чувство, будто я не кончила только что дважды, а вообще еще не испытывала оргазм и мне очень, очень хочется узнать, из-за чего весь этот сыр-бор.

Однако я должна отплатить ему тем же. Я справедливый человек.

— Ложись на спину, — говорю я ему.

Он качает головой.

— Я хочу этого. Я буду хотеть этого еще миллион раз. Но сейчас мне очень нужно снова трахнуть тебя.

На этот раз я задыхаюсь наполовину от удивления, наполовину от желания. Никто еще не говорил со мной так откровенно, так грязно, и, оказывается, мне это тоже очень, очень нравится.





Мы оба начинаем засыпать, когда я вспоминаю о Марен, и мой пульс учащается втрое, когда меня охватывает чувство вины.

Я сбрасываю с себя простыни, внезапно покрываясь обильным потом и учащенно дыша.

Боже мой, я действительно облажалась. Я действительно, действительно облажалась, и я не могу даже представить, как позволила этому случиться.

Я бегу в его ванную и включаю душ, чтобы создать между нами хоть какое-то расстояние и успокоиться. Моя голова опускается, струи попадают мне на лицо.

Что, черт возьми, я делаю? Как я могла допустить, чтобы все зашло так далеко? Это такое предательство. И независимо от того, узнает Марен об этом или нет — конечно, я сделаю все, чтобы она никогда не узнала, — это так и останется предательством.

Я должна вернуться домой. Немедленно. Я должна все исправить, но не могу, поэтому самое лучшее — это уехать, пока я не сделала еще хуже.

Его руки обхватывают мою талию, когда он подходит ко мне сзади и упирается подбородком в мою голову.

— Не делай этого, — говорит он. — Не отдаляйся от меня.

Я поворачиваюсь и прижимаюсь лицом к его груди, а мои руки обхватывают его спину.

— Я ничего не могу с этим поделать, — шепчу я. — Не думаю, что ты понимаешь, как это ранит Марен.

— Ты переспала с мужчиной, с которым она встречалась пару месяцев десять лет назад, — говорит он, — и я наивно надеюсь, что тебе может нравиться парень, с которым она встречалась десять лет назад. Я просто не понимаю, что это может быть настолько важно, как ты думаешь. Она замужем. Ее жизнь пошла дальше, так почему мы не можем сделать того же?

Я поднимаю на него глаза.

— У них с Харви проблемы, и я думаю, что где-то в глубине души она считает, что у нее еще шанс с тобой.

— Этого не может быть, — говорит он с тихим, потрясенным смешком, убирая волосы с моего лица. — Серьезно. Этого не может быть. Мы практически не виделись последние десять лет, и я ни разу не дал ей понять, что сожалею о разрыве с ней. Думать иначе было бы заблуждением.

— Ты никогда не идеализировал что-то или кого-то в прошлом? Это случилось так давно, что ты едва помнишь детали, но каким-то образом убеждаешь себя, что тогда все было идеально? Я думаю, что сейчас, когда ее брак разваливается и она чувствует себя одинокой, она вспоминает то лето и смотрит на ваши отношения через розовые очки.

Он поднимает пальцем мой подбородок.

— Я не хочу отказаться от нас только потому, что твоя сестра испытывает трудности в браке. Ты тоже не должна. Разве ты не через многое прошла? Разве ты недостаточно заботилась о ней и своей матери и не страдала при этом? Сделай что-нибудь для себя, черт возьми. Пожалуйста.

Я позволяю себе прижаться к его груди, надеясь, что это передаст все, что я не могу сказать, — что я готова отдать почти все, чтобы это стало возможным, что я хочу его так же сильно, как он хочет меня, если не больше, но я также не вижу никакой возможности сделать это, не причинив боль своей сестре, и я никогда так не поступлю.

Он выключает душ и заворачивает меня в полотенце, после чего ведет обратно в постель. Я по-прежнему намерена покончить с этим, но, думаю, ущерб уже нанесен.

Пока мы здесь, я возьму все, что он готов мне дать, чтобы наверстать упущенное за последние десять лет.

И чтобы пережить следующие. Потому что, когда мы уедем, все будет кончено.





Глава 20




Кит



С Блейком я не возражала против секса. В основном, я получала удовольствие, но не особенно стремилась к нему.

С Миллером я не хочу заниматься ничем другим. Я хочу, чтобы он брал меня, уничтожал и делал все заново. Я хочу, чтобы он поделился со мной своими самыми грязными фантазиями, чтобы я могла воплотить каждую из них в жизнь.

Я просыпаюсь с ощущением, что он прижимается к моей спине, и тихо, довольно вздыхаю. Солнце уже взошло. Я понятия не имею, сколько я спала. Я не осознавала, сколько во мне пустоты, пока не приехала сюда с ним, где она медленно, но верно заполняется. Я дольше сплю, больше ем и смеюсь.

Определенно, другие места тоже стали заполняться чаще.

— Ты наконец проснулась? — спрашивает он. — Я ждал.

— Ты мог меня разбудить, — говорю я, потянувшись назад, чтобы прижаться к нему ближе.

Он утыкается носом в мою шею.

— Я подумал, что тебе нужен отдых.

— Думаю, я в порядке, — говорю я, отодвигаясь назад, пока его эрекция не упирается в ложбинку моей задницы.

Его стон касается моего уха.

— Нам действительно нужно идти, — говорит он, поднимая мою ногу и толкаясь в меня. — Но я невероятно слаб, когда дело касается тебя.

— Куда идти? — спрашиваю я. Если не считать еды в отеле, до сих пор мы сами определяли свой распорядок дня.

— Экскурсия на лодке, — ворчит он, его рука крепко обхватывает мое бедро, пока он вколачивается в меня. — Я заказал ее в наш первый день здесь, боялся, что тебе будет скучно.

Его рука скользит по моему лобку и находит клитор. Эффект настолько мгновенный, как будто я прикоснулась к проводу под напряжением.

Я не могу представить, как с ним можно заскучать.

Чуть позже десяти мы приходим на причал рядом с отелем, чтобы встретить лодку, которая отвозит нас поплавать с маской и трубкой над коралловым рифом, а затем доставляет в мангровые заросли, где мы скользим на каяках со стеклянным дном над черепахами и скатами.

Как бы мне ни хотелось остаться в постели, но такое пребывание с ним на публике напоминает мне о том, как сильно я наслаждаюсь им, независимо от того, прикасается он ко мне или нет. Мне нравится, как он относится к другим людям и как он обращается со мной. Его поддержка на Килиманджаро не была чем-то из ряда вон выходящим. Его рука готова подхватить меня, когда я иду по причалу или забираюсь в лодку.

Мы говорим о его сестрах и маминой семье в Греции, о его лучшем друге Грее, который, похоже, полный засранец, но такой засранец, который мне бы понравился. Я рассказываю ему о Роджере, моем нынешнем и любимом отчиме, и о своем потрясении тем, что они с мамой живут вместе уже так долго.

— Твой отец любит Роджера, — говорит Миллер. — Ты ведь не думаешь, что твоя мама его бросит, правда?

Я пожимаю плечами.

— Думаю, это не исключено, но она знает, что при разводе мы с Марен уйдем с Роджером и Чарли.

Он ухмыляется.

— Это даже мило, что они тебе так нравятся. Я встречался с Чарли всего несколько раз, но он кажется хорошим парнем.

Это все еще так странно. Что он дружит с моим отцом, что он знает Чарли.

— Самый озабоченный мужчина на Манхэттене. Это наше прозвище для Чарли, потому что он всегда спит как минимум с двумя женщинами одновременно, но если не считать этого аспекта его личности, он замечательный.

Он поднимает бровь.

— Марен называет его самым озабоченным мужчиной на Манхэттене?

Я смеюсь.

— Марен удивительно резка с ним, хотя, думаю, это мы с Роджером называем его озабоченным. За спиной она называет его самым привлекательным мужчиной на Манхэттене, но никогда не говорит ему этого в лицо.

— Я бы не хотел, чтобы моя жена называла другого парня самым привлекательным, даже если бы это было правдой, — говорит он, и мои бедра сжимаются. Я точно знаю, каким бы был Миллер в качестве супруга — в равной степени преданным и собственническим. Он будет требовать от тебя всего, но и отдавать все взамен.

Я хочу этого. И с каждой минутой, проведенной вместе, я думаю, как, черт возьми, я смогу от него отказаться.





Я надеваю одно из двух красивых платьев, которые прислал Elite, и шлепанцы, чтобы пойти на ужин в тот вечер. Я едва узнаю девушку, которую вижу в зеркале, — с яркими глазами, дикими волосами и распухшими от поцелуев губами.

Я выхожу из своей комнаты и вижу, что он ждет меня в облегающем поло и шортах цвета хаки.

— Черт, — говорит он, поднимаясь, и его взгляд падает на вырез моего платья. — Может, и дальше позволять Elite выбирать для тебя одежду. Это гораздо сексуальнее, чем то, что ты надела на несостоявшуюся помолвку.

Я смеюсь, засовывая указательный палец в ворот его поло.

— Мне тоже нравится, как они тебя одели.

— Котенок, ты смотришь на меня так, что рискуешь остаться без ужина, — говорит он, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

Я усмехаюсь.

— Мы не можем этого допустить. Я определенно хочу, чтобы меня накормили.

Он стонет и тянется вниз, чтобы поправить себя.

— Боже, ты невозможна. Забирайся в гребаный гольф-карт, пока я не перегнул тебя через этот стол.

Это тоже звучит неплохо, но если я умираю с голоду, то и он, наверняка, тоже.

Как бы я ни была голодна, даже когда мы сидим в ресторане и перед нами стоят тарелки, все, что мне хочется делать, — это смотреть на него через стол. У него самый красивый нос. У меня возникает детское желание сказать об этом вслух, но это прозвучит слишком нелепо, слишком одержимо для чего-то с таким ограниченным сроком годности, и это что-то, вероятно, гораздо более одностороннее, чем я готова признать.

Он протягивает руку через стол и проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Я когда-нибудь говорил тебе, как сильно я люблю твои губы? Они похожи на маленький бутон розы, когда ты злишься, и на пион, когда ты о чем-то думаешь.

Я улыбаюсь, чувствуя, как пылают мои щеки. Может, все не так уж и односторонне.

Официант обновляет наши бокалы. Миллер протягивает мне кусочек своего стейка, а я ему несколько кусочков своей пасты. Почему-то кажется, будто мы уже целую вечность вместе.

Я улыбаюсь.

— Я не представляла себе ничего из этого, когда мы жили в одной палатке.

Он дарит мне непристойную улыбку.

— А я представлял. Неоднократно.

Я втягиваю воздух.

— Что ты представлял?

Он прикрывает веки.

— Много чего, хотя тот вариант, где я стою, а ты на коленях, было бы трудно провернуть в палатке.

Я поднимаю бровь.

— Я пыталась предложить это несколько раз за последние два дня, но ты отказывался. Я предположила, что тебе это не нравится.

Его смех становится хриплым.

— Мне нравится. Просто я опасался, что все закончится слишком быстро.

Я делаю глоток вина и провожу языком по губам.

— В следующий раз, когда мы останемся наедине, — говорю я внезапно охрипшим голосом, — я не приму отказа.

Он выдыхает, прижимая ладони к столу.

— Думаю, нам лучше попросить чек.

Счет оплачен, и мы едем в гольф-каре так быстро, как только можем, его ладонь крепко сжимает руль. Я протягиваю руку через разделитель между нашими сиденьями и провожу по его эрекции. Он болезненно выдыхает, как только я прикасаюсь к нему.

Мы останавливаемся перед домом, и он притягивает мое лицо к себе, крепко целует меня, прикусывая нижнюю губу, а затем запускает руку под лиф моего платья и проводит своей грубой шершавой рукой по моему соску.

Мое дыхание сбивается, и он убирает руку.

— Вылезай, — приказывает он.

Я вылезаю и притворно зеваю.

— Думаю, я просто немного почитаю, а потом лягу спать, — говорю я, направляясь к двери.

Его рука обхватывает мой бицепс, когда он притягивает меня обратно к себе.

Я смеюсь.

— Я тебя напугала?

— Нет, Котенок, — рычит он, — потому что ты обещала мне кое-что в ресторане, и я собираюсь проследить, чтобы ты сдержала свое слово.

— О? — спрашиваю я, сдерживая улыбку и изображая невинность. — Напомни, чего ты хотел?

Он наклоняется, прижимаясь губами к моему уху.

— Встань на свои гребаные колени, Кит.

Боже. При этих словах у меня между ног разливается жар.

Мы все еще на улице, но здесь достаточно уединенно, чтобы никто нас не увидел, а если кто-то и увидит, то меня это не волнует.

Я опускаюсь, тянусь к его ремню, затем расстегиваю молнию, пока он смотрит на меня темными, одурманенными глазами. Я стягиваю с него брюки, потом боксеры, а затем подношу его член к губам и облизываю головку.

— Правильно, Кит, — простонал он. — Точно, как мороженое, которое ты так любишь.

Я провожу языком по его длине, затем обвожу головку. Моя рука скользит по его основанию, и он становится еще тверже, чем был.

— Возьми его, Кит, — требует он, проводя рукой по моим волосам. — Возьми его целиком.

Я широко открываю рот и принимаю его так глубоко, как только могу, до рвотных позывов, а затем отстраняюсь.

— Еще раз. — Как будто он больше не тот Миллер, которого я обожаю, а кто-то другой, более жестокий, отчаянно желающий наблюдать за моей борьбой.

Я стону, обхватив его член, и прижимаю руку между ног, пытаясь хоть немного облегчить боль.

— Черт, — говорит он, проникая в мой рот. — Да, Кит, заставь себя кончить. Ты даже не представляешь, как хорошо ты сейчас выглядишь, когда мой член скользит между твоих губ.

Мои пальцы двигаются все быстрее и быстрее. Я уже близко, только от его слов, только от того, как отчаянно дергаются его бедра, пытаясь проникнуть в меня еще глубже.

Он тянет меня за волосы.

— Ты собираешься кончить для меня, Кит? — рычит он. — Ты кончишь, пока я буду трахать этот прелестный ротик?

Я вскрикиваю, полузадушенная, когда его член упирается мне в горло.

— Глотай, — задыхается он. — Черт.

Он кончает так сильно, что я не успеваю за ним, так сильно, что сперма выплескиваются из моего рта и стекает по груди, а он наблюдает за этим из-под полуопущенных век, все еще двигая моей головой, прижимая руку к коже головы, толкаясь внутрь и наружу, продлевая последние мгновения наслаждения от оргазма.

— Я сделал тебе больно? — спрашивает он, все еще учащенно дыша, когда отстраняется и помогает мне встать на ноги.

Я качаю головой.

— Я бы не кончила так сильно, если бы ты сделал.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Ты идеальная, ты знаешь об этом?

Я улыбаюсь.

— Ты забыл о моем остром языке?

— О, точно. — Он целует меня в макушку, а затем поднимает так, что я обхватываю его ногами за талию, и мы поворачиваем к дому.

— Но, похоже, мне очень нравится этот язык.





Глава 21




Кит



На следующий день, после обеда я сижу на террасе и делаю ему ожерелье из ракушек, которое он никогда не наденет — он мне прямо сказал, что никогда его не наденет, — и я торгуюсь с ним сексом, чтобы убедить его.

Он шлепает меня по голой заднице — попытка поторговаться уже привела к сексу в шезлонге, и он не пошел на уступки, поэтому сейчас я голая, а он только в боксерах.

— Ты ничего не сможешь предложить, чтобы убедить меня надеть ожерелье из ракушек на светское мероприятие. Также ты не сможешь предложить ничего такого, что не отдашь добровольно, что, полагаю, я только что доказал.

— Есть несколько вещей, на которые я не согласилась, — поддразниваю я, продолжая нанизывать ракушки на нитку и поднимая бровь. — Секс по-собачьи — очевидное предложение.

Он смеется.

— Если бы я не кончил пять минут назад, я бы принял это как вызов. Спроси меня еще раз через десять минут.

Он снова начинает печатать на своем ноутбуке. Я всегда могу определить, когда он работает, по скорости, с которой он печатает — никаких пауз, нажатия твердые и решительные. Я не могу сказать, то ли это просто потому, что он решительный босс, то ли потому, что его возмущает необходимость писать кому-либо электронные письма, когда он в отпуске.

— Тебе нравится твоя работа? — спрашиваю я, когда он закрывает ноутбук.

Он вздрагивает, как будто не понимает вопроса, а потом пожимает плечами.

— Нравится. То есть… это не так весело, как было в начале, но я нахожусь на Терксе и Кайкосе с голой женщиной в моем полном распоряжении…

— Я не в твоем распоряжении, самоуверенный ублюдок. Я могу сказать «нет» в любой момент.

Он проводит пальцем у меня между ног.

— Я не вижу, чтобы ты возражала, Котенок.

Я выдыхаю с отчаянием и желанием в равной степени.

— Я все еще могу.

Он с ухмылкой убирает руку.

— Как я уже говорил, в моем распоряжении обнаженная женщина, готовая сделать все грязные, унизительные вещи, которые я от нее потребую…

— Ты серьезно перегибаешь палку.

Он смеется.

— Так что мне не на что жаловаться. И компания сейчас на таком уровне, что я могу сказать им — мой телефон отключен, пишите только в случае крайней необходимости, как я и сделал сейчас, и они справятся без меня. Это хорошая работа.

Я переворачиваюсь к нему лицом.

— Это хорошая работа. Но это не значит, что ты ни о чем не сожалеешь.

Он опускает ноутбук на пол рядом с собой.

— В начале было веселее, признаю. Когда я только начинал, у меня было миллион дел. Думаю, больше всего мне нравится стадия разработки. А сейчас все уже позади.

Я наклоняю голову.

— Тогда почему ты не начал что-то новое? У тебя есть деньги. У тебя есть время, очевидно.

Он проводит рукой по моему бедру.

— Думаю, мне больше нравится проводить время так, как я проводил его последние несколько дней.

Я смотрю на него из-под ресниц.

— Плавание? Приготовление тостов с авокадо?

Он наклоняется, его дыхание касается моей кожи, когда он зажимает мой сосок между зубами.

— И это тоже.

У меня вырывается хриплый вздох. Мы достаточно поговорили, я думаю…

Рычание гольф-кара заставляет нас обоих вздрогнуть.

— Какого черта, — стонет Миллер, садится и накрывает меня полотенцем. — Я все отменил на этой неделе.

— Мистер Уэст? — раздается голос, и тут же появляется один из служащих отеля.

— Привет, — говорит Миллер, прижимая полотенце ладонью к моей спине. — Я отменил все обычные услуги на этой неделе.

Мужчина кивает.

— Да. Это касается вашей гостьи. Ее просят проверить свой телефон.

Миллер благодарит его, а я вскакиваю на ноги, как только парень уходит, и мчусь в свою комнату за телефоном, который я оставила на беззвучном режиме с прошлых выходных.

Там множество пропущенных звонков и десятки сообщений, которые говорят мне об одном и том же.

Миллер подходит ко мне сзади и обнимает за талию.

— Все в порядке?

Мои ноги подкашиваются.

— Нет, моя мама в больнице. Они думают, что у нее сердечный приступ.

— Черт, — шепчет он. Он притягивает меня ближе и прижимается губами к моей макушке. — Все будет хорошо. Одевайся и собирай вещи, мы возвращаемся в Нью-Йорк.

У меня дрожат руки, когда я натягиваю джинсы и футболку и бросаю вещи в чемодан. Я отключила телефон, потому что знала, что мама будет продолжать писать и звонить, и какая-то мстительная часть меня считала, что я заслужила этот перерыв. Потому, что какая-то часть меня была и остается возмущена тем, что я не могу быть с Миллером, хотя это не является ее виной.

Я беру телефон и заставляю себя просмотреть ее сообщения. Если все пойдет плохо, это могут быть последние слова, которые я когда-либо услышу от нее.

Мама: Ты знаешь, сколько труда я вложила в эту вечеринку? Я отказалась от СВОЕГО дня рождения, чтобы приготовить сюрприз тебе. Марен отказалась от поездки в Аспен, чтобы быть здесь.

Мама: Я пыталась дозвониться, но ты не отвечаешь. Позвони, как только получишь это.

Мама: Почему ты не звонишь? Мне нужно, чтобы ты поговорила с налоговой службой от моего имени. Они говорят, что я не подала декларацию. В этом письме есть что-то о том, что они заберут дом.

Мама: Не могу поверить, что ты не отвечаешь. Я не могу пойти к бухгалтеру, потому что тогда Роджер узнает, и он будет в ярости. Ты должна все исправить, пока дело не зашло так далеко.

Мама: Позвони мне сейчас же. Или твой отец — единственный человек, который достоин быть частью твоей жизни?

Если она умрет, то покинет этот мир с мыслью, что я просто недостаточно заботилась о ней. Она находилась в невероятно стрессовой ситуации, а я усугубила ее. Моя двуличность не стала причиной ее сердечного приступа, но точно не помогла.

Я пишу Марен сообщение, что уже в пути, и тащу свой чемодан в гостиную. Миллер одет в ту же одежду, что и в тот вечер, когда он пришел в клуб, — джинсы и футболку с длинными рукавами. Его куртка лежит рядом с сумкой.

Я уже привыкла к версии Миллера без рубашки, но зимнего нью-йоркского Миллера я люблю не меньше. Я уверена, что мне понравятся все версии: Миллер по дороге на работу, Миллер по дороге в спортзал, торжественный свадебный Миллер.

Я бы любила их все, но эта версия — последняя, что у меня будет.

— Все будет хорошо, Кит, — говорит он, заправляя мои волосы за ухо.

— У нее были какие-то проблемы с налоговой службой, которые я должна была решить. — Мой голос дрожит. — Я даже не видела этих сообщений.

— Твоя мать — пятидесятипятилетняя женщина, которая работает с шестнадцати лет. У нее также есть муж и бухгалтер. Она не нуждается в том, чтобы ты что-то исправляла.

Я качаю головой.

— Но она не хотела, чтобы Роджер знал.

Его челюсть сжимается, затем расслабляется. Он прижимается губами к моей макушке.

— Кит, она просила тебя решить проблему, с которой может справиться не хуже тебя, потому что хотела солгать мужу об этом. Ты так привыкла заботиться о ней, что даже не понимаешь, насколько это безумно.

Может, он и прав, но это не отменяет того факта, что я сыграла свою роль в том, что с ней случилось. Я способствовала ее стрессу, а потом меня не оказалось рядом, когда ситуация ухудшилась.

Миллер закрывает задние двери. Я бросаю последний взгляд на белый песок и бесконечную голубую воду.

Он шутил, что я вернусь погостить, но это невозможно. Теперь я не смогу быть его другом, а продолжать это за спиной Марен — это будет слишком, даже для меня. Даже несмотря на то, что я уже сделала.

Миллер берет наши чемоданы и укладывает их в багажник ожидающей машины. Всю дорогу до аэропорта я прижимаюсь головой к его груди. Потому что мы скоро окажемся на людях, и это больше никогда не повторится.





Он забронировал нам места рядом в бизнес-классе. Я бы не стала рисковать, но, полагаю, шансы быть замеченными невелики. Когда он протягивает руку, чтобы сжать мою, у меня не хватает духу отдернуть ее, ведь этот день состоит из стольких последних мгновений. В последний раз я спала с ним, в последний раз принимала с ним душ, в последний раз мы ужинали вместе, он целовал меня, нес мою сумку или держал за руку.

Я не могла бы дорожить ими больше, чем сейчас, но все равно жалею, что не могу. Может быть, если бы я знала, что все закончится сегодня, это прощание не было бы таким тяжелым.

Когда мы приземляемся в аэропорту Кеннеди, идем к выходу на расстоянии нескольких футов друг от друга, на случай, если нас увидят. Я дочь одной известной модели, сестра другой и наследница огромного состояния. Этого достаточно, чтобы нарваться на случайную фотографию, и я должна быть уверена, что Миллер не попадет в кадр, если это произойдет.

Мы садимся в ожидающий нас лимузин и отправляемся прямиком в больницу. Время от времени у меня возникает ощущение, что он собирается что-то сказать, но когда я смотрю на него, его рот закрывается.

Да и что, собственно, говорить? Мы оба знаем, что все кончено.

Лимузин въезжает на круговую дорожку больницы, и он сжимает мое колено.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спрашивает он. — Я неправильно выразился. Я хочу пойти, но знаю, что это повлечет за собой вопросы.

Я тоже хочу, чтобы он поднялся. Я бы все отдала, чтобы он был там со мной, но, конечно, я не могу. Я наклоняюсь и целую его в щеку.

— Все в порядке, — говорю я ему, — но спасибо тебе. Спасибо тебе за все. Я никогда этого не забуду. — Я поворачиваюсь и тянусь к двери, но прежде чем я успеваю ее открыть, его рука скользит по моей шее и притягивает мои губы к своим.

— Это еще не конец, Кит, — шепчет он, отпуская меня. — Разберись с тем, что там происходит, а потом возвращайся ко мне, потому что это еще не конец. Я не могу допустить, чтобы все закончилось.

Его глаза горят, умоляя меня согласиться, и у меня внутри все переворачивается. Я тоже не могу смириться с тем, что все закончится, но я не уверена, что у меня есть выбор. Я выскальзываю из машины и бросаю последний взгляд назад, чтобы запомнить его, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Внутри меня направляют на этаж моей матери. Я с удивлением обнаруживаю, что она не в отделении интенсивной терапии, а медсестра, которая ведет меня в ее палату, спокойна и никуда не торопится. Я провела достаточно времени в больницах, чтобы понять, что персонал обычно более собран, когда на кону стоит жизнь пациента.

Она открывает дверь, и там я вижу свою мать, сидящую в постели, подключенную к манжете для измерения артериального давления, но больше ничего. Я не вижу никаких проводов для ЭКГ, а они с Марен обе уткнулись в свои телефоны, как будто это Старбакс и они ждут друзей.

Какого хрена?

Я бросаю чемодан на пол.

— Что происходит? — спрашиваю я у Марен. — Судя по вашим сообщениям, это звучало как…

Марен поднимает на меня обиженный взгляд. Наверное, мой тон был резким, но она не представляет, от чего я отказалась, чтобы попасть сюда.

— Мама думала, что у нее сердечный приступ, — говорит она, — но теперь они считают, что это была просто паническая атака.

— Ей сделали эхокардиограмму?

Моя мама непонимающе смотрит на Марен, а Марен смотрит на нее.

— Они делали какие-то анализы, — говорит моя мама. — Но к тому времени, как я приехала сюда, мне уже стало лучше.

Я зажмуриваюсь, молясь о терпении. Если бы это была всего лишь паническая атака, она бы не находилась в больнице, а если это было что-то более серьезное, то, черт побери, ей нужен уход лучше, чем сейчас.

Из меня со свистом вырывается воздух.

— Неужели никому не пришло в голову сообщить мне, что это была паническая атака?

Мама пожимает плечами.

— Мы решили, что ты уже в самолете.

Ого. Я не думаю, что они все это подстроили, но их решение просто не сообщать мне об этом было абсолютно карательным.

— Итак, ты говоришь, что это была паническая атака и что тебе стало лучше к тому времени, как ты приехала сюда сегодня утром. Тогда, почему ты все еще здесь?

— На самом деле мы не знаем, — говорит Марен. — Они нам ничего не говорят.

Я оглядываюсь вокруг.

— Где Роджер? Он ищет врача?

Мама качает головой.

— Больничный ужин был ужасен, поэтому он пошел купить нам еду на вынос.

Я подхожу к стене и нажимаю кнопку вызова медсестры, которая входит неторопливо, как человек, знающий, что с моей матерью все в порядке, — не то чтобы я винила ее, потому что, судя по всему, так оно и есть.

— Я бы хотела взглянуть на все анализы, которые моя мама сдавала сегодня, — говорю я ей.

— О, — говорит она, ее рот складывается в карикатурный круг. — Мне нужно посоветоваться с врачом.

Меня это раздражает — моей матери не нужно разрешение врача, чтобы увидеть результаты своих гребаных анализов, — но я пропускаю это мимо ушей, потому что в палату входят Роджер и Чарли, а Чарли потом точно будет высмеивать меня за то, что я затеяла скандал с персоналом.

— А вот и наша маленькая сбежавшая невеста, — говорит он, подходит и обхватывает меня за плечи.

Я отстраняюсь от него.

— Ты только что был с отцом или с горячей медсестрой в пустой палате?

— Сейчас у них нет свободных палат, — говорит он. — К сожалению.

Я закатываю глаза.

— Это еще больше сбивает с толку — зачем мама остается на ночь, если, судя по всему, нет никакой необходимости это делать.

— Мы знали, что ты придешь и все прояснишь, Котенок, — говорит он с ухмылкой. — Хотя, должен сказать, что для человека, который обычно все держит под контролем, в последнее время ты сама была немного беспорядочной, не так ли?

Я подавляю приступ вины. Он не может знать, что я была с Миллером — мой отец тот еще затейник, но он не мог раскрыть нас, не признав свою собственную роль во всем этом.

Кроме того, он понятия не имеет, как далеко все зашло.

Доктор входит в палату с усталостью человека, который несколько часов подряд общается с моей мамой, и поднимает бровь на мамин контейнер с едой.

— Обычно мы не предлагаем людям, поступившим в больницу с возможной кардиологической проблемой, ужинать красным мясом и картофелем, — говорит он.

Она хлопает ресницами.

— Я умирала от голода. Ужин был просто ужасным.

Он улыбается только потому, что она все еще привлекательна, и этот прием продолжает действовать на мужчин всех возрастов.

— Это гарантирует, что вы не захотите здесь остаться.

У меня нет времени смотреть, как моя мать пытается соблазнить шестого мужа на глазах у своего пятого.

— Я бы хотела увидеть анализы, сделанные при поступлении, а также ее обследования, — вмешиваюсь я. — Полагаю, была сделана эхокардиограмма?

— Вы врач?

Я скрежещу зубами.

— Нет, я не врач, и, как вы прекрасно знаете, мне не нужно быть врачом, чтобы посмотреть анализы с ее разрешения, так что, я хотела бы их увидеть.

Моя мама задыхается.

— Кит. — Она бросает извиняющийся взгляд на доктора. — Мне очень жаль. Она весь день была в дороге и переволновалась. Обычно она не такая.

— Не такая? — Насмешливо спрашивает Чарли, и Марен прикрывает рот ладонью.

Доктор протягивает мне папку.

— Пожалуйста, но для вас это ничего не будет значить.

Я игнорирую его и начинаю листать содержимое. Ее показатели Тропонина I и Т были в пределах нормы — если бы у нее случился сердечный приступ, они были бы повышены в течение нескольких дней после этого.

— Твои анализы в порядке, — говорю я ей. — Эхокардиограмма показывает небольшую фибрилляцию предсердий, но это может быть связано с возможной панической атакой и, скорее всего, с приемом таблеток для похудения.

— Таблетки для похудения? — спрашивает доктор, берет карту и перелистывает ее. — Не припоминаю, чтобы я видел что-то об этом.

Моя мать бросает в мою сторону гневный взгляд.

— Это не таблетки для похудения. Это просто гомеопатические добавки.

— Которые она получает нелегально из Китая, — добавляю я.

— Нам нужно знать, что она принимала, — говорит он, нахмурившись.

— Независимо от того, что она принимала, ничто в этих результатах не оправдывает ночного пребывания, так что я не понимаю, почему она все еще здесь.

Доктор переводит взгляд с одного на другого.

— В основном потому, что ваша мать попросила об этом.

— Невероятно, — бормочу я. — Спасибо.

Ульрике требовалось внимание. По-видимому, всего этого «может быть, у меня сердечный приступ» было недостаточно. Она хотела, чтобы все мы были здесь. Ей нужно было, чтобы Роджер помчался за стейком, я прыгнула в самолет, а Марен сидела рядом с ней, волнуясь, двенадцать часов подряд.

Доктор выходит из палаты, оставляя нас наедине. Как обычно, я здесь плохой парень, и меня это не особенно волнует.

— Хорошая работа, мама. Рада, что пролетела четыре часа, когда с тобой все было в порядке и ты попросила оставить тебя в больнице. Надеюсь, это было достаточное количество внимания.

У Марен округляются глаза. Обычно я обращаю свой гнев на тех, кто причинил боль ей и моей маме, на них он направлен крайне редко. На ее изящном лбу появляется морщинка.

— Кит, — ругает она, — ты сбежала за несколько минут до вечеринки, на которую мама потратила месяцы, так что не надо тут задирать нос. Особенно когда ты оставила нас разгребать твой бардак, а сама укатила загорать. — Она машет на меня рукой, как будто моего цвета кожи достаточно, чтобы осудить меня практически за все.

В обычной ситуации это могло подействовать на меня, но не сегодня.

— Интересно, ты хоть представляешь, сколько твоего бардака я разгребла? — спрашиваю я. — Вы обе. Мама, скольких твоих бойфрендов мне пришлось выставить за дверь? Маре, неужели ты не помнишь, что это мне, а не тебе пришлось расставаться с Райаном Николлом от твоего имени, потому что ты была слишком напугана, чтобы сделать это? Ты помнишь, что это я, а не ты, вывозила все твои вещи из той квартиры? И вы обе знаете, что это только верхушка айсберга. Так что мне жаль, что раз в жизни вам пришлось разгребать мой бардак. Но было бы здорово, если бы вы сделали это без такой обиды, потому что я уверена, что не обижалась миллион раз, когда делала это для вас. — Я поднимаю свой чемодан. — Я рада, что с тобой все в порядке, мам, но тебе не нужно оставаться здесь. Я иду спать.

Я выхожу, и Чарли идет за мной.

Мои глаза прищуриваются. Он тоже не избежит моего гнева.

— Ты, как никто другой, должен был догадаться, что это полная чушь.

Он поднимает руки.

— Я не собираюсь быть человеком, который отказывает Ульрике во внимании, когда она в нем нуждается. И ты понимаешь, что ничего этого не случилось бы, если бы ты просто перестала решать ее проблемы. И Марен тоже, если уж на то пошло.

Я фыркаю.

— Ты либо сошел с ума, либо снова начал пить.

— Я никогда не переставал пить, — говорит он с ухмылкой, — и я уверен, что ты это знаешь. Это мое любимое занятие.

Я поднимаю бровь.

— Второе любимое занятие, — поправляет он. — Но как бы то ни было, позволь им некоторое время самим сражаться в их собственных битвах, Кит.

— Сражаться в их собственных битвах? — спрашиваю я. — Ты видел, что здесь только что произошло? Никто в этой комнате не знал диагноза и даже не догадывался, какие анализы были сделаны!

— Я не говорю, что у них сразу все получится, — говорит он более мягко. — И я не говорю, что ты не должна вмешиваться в такие моменты, когда речь идет о жизни или смерти, ведь ты единственная, кто обладает медицинскими знаниями. Но ты сделали их беспомощными.

— Я не делала их беспомощными. Они были такими. Они пришли в этот мир такими. Вот почему мне приходится вмешиваться.

— Все приходят в мир беспомощными, сестренка. Жизнь делает нас твердыми. — Он смеется. — Это прозвучало двусмысленно, но, думаю, ты поняла, что я имел в виду.

Возможно, но это не меняет того факта, что Марен и моя мама совершенно не приспособлены к реальному миру.

— Я просто не хочу, чтобы они пострадали.

Он кивает.

— Я знаю. Потому что в некоторых вопросах ты тоже слишком мягкая. Тебе больно видеть, как они страдают.

Я вздыхаю, внезапно почувствовав себя вымотанной этим разговором и днем в целом.

— Слишком много рефлексии для человека, который только что потратил шестизначную сумму на то, чтобы удалить в Интернете компрометирующее видео.

Он смеется.

— Я читал в холле статьи о родителях-вертолетах14 и подумал о тебе. Но в любом случае, прими это к сведению. Вполне возможно, что ты могла бы остаться там, где была, если бы они не предполагали, что ты примчишься обратно, чтобы взять на себя ответственность.

Я спускаюсь по лестнице и вызываю такси. Я уверена, что Миллер уже вернулся в свою квартиру, скорее всего, уже в постели, и ему определенно стало легче от того, что все это осталось позади. Но, поскольку он написал смс с просьбой сообщить ему, как только я что-то узнаю, я набираю быстрое сообщение.

Я: Привет. С моей мамой все в порядке. С ней абсолютно все в порядке, и я уже еду домой. Мне жаль, что все так закончилось. Спасибо тебе огромное, что взял меня с собой. Это очень много значило для меня.

Он ничего не отвечает, и, наверное, это хорошо. Все закончилось как нельзя лучше — никаких длинных прощаний, никаких ложных обещаний, никаких намеков на то, что мы можем как-то продолжить отношения, хотя мне бы этого очень хотелось. Это был настолько чистый финиш, насколько возможно.

Водитель останавливается перед моим домом. Я машу швейцару и направляюсь в квартиру, в которой больше не хочу находиться.

Раньше мне нравилось это место. Мне нравились панорамные окна и то, что, встав в самом дальнем углу, я могла увидеть Эмпайр-стейт-билдинг. Но это не риф «Морская звезда». Это не пляж с белым песком и чистейшей водой. Это не Миллер, идущий следом, когда я забираюсь в душ.

Даже душ разочаровывает. Я хочу, чтобы дул теплый бриз и в крыше был люк для света. Я хочу, чтобы Миллер улыбался мне, открывая дверь в душевую, и чтобы у него появлялись ямочки.

А потом я хочу проснуться рядом с ним, теплым и загорелым, увидеть, как он дарит мне сонную улыбку, когда его глаза открываются, притягивает меня к себе, не обращая внимания на мои возражения по поводу утреннего дыхания, и его губы прижимаются к моим.

Я только успеваю выключить воду и потянуться за полотенцем, как раздается стук в дверь.

Слишком поздно для гостей. Мой отец, Марен и мама есть в списке швейцара, но отец в другом конце страны, а остальные, я уверена, все еще в больнице.

Остается только один вариант — Блейк. Черт. Понятия не имею, откуда он знает, что я здесь, и, хотя у меня есть невероятное искушение просто выключить свет и подождать, пока он уйдет, наверное, лучше покончить с этим.

Я накидываю халат и, мысленно готовясь к ярости Блейка, открываю дверь… только для того, чтобы увидеть, как вместо него входит Миллер.

Я быстро моргаю.

— Я думала, это Блейк.

Его взгляд опускается на мой халат, а ноздри раздуваются.

— Ты собиралась открыть дверь Блейку в таком виде?

Я опускаю взгляд. Кажется, халат едва завязан.

— Ты стучал в дверь и я просто не подумала. Как ты вообще сюда поднялся? Тебя нет в списке.

— Я знаю одного парня, — отвечает он.

Наверное, мой отец. Опять вмешивается.

— Ладно… почему ты здесь?

Его глаза не отрываются от моих.

— Ты не можешь думать, что мы расстанемся вот так просто. Я здесь, потому что не хочу быть ни в каком другом месте.

Я тяжело сглатываю и прислоняюсь к стене.

— Миллер, — тихо говорю я, — добром это не кончится.

Он сокращает расстояние между нами.

— А кто сказал, что это вообще должно закончиться? — спрашивает он, указательным пальцем распахивает мой халат и скользит рукой по моему обнаженному бедру.

Все должно было быть не так, и теперь все так запуталось. У нас не будет чистого разрыва, и все закончится каким-нибудь ужасным образом. У меня просто нет сил выставить его обратно за дверь, когда он — все, что мне сейчас нужно.

И я не представляю, когда у меня появятся силы.





Глава 22




Кит



Я сплю непробудным сном на груди Миллера, и он крепко обнимает меня, когда мой телефон начинает жужжать. Я неохотно слезаю с него и тянусь к прикроватной тумбочке.

Марен: Прости меня за вчерашнее. Ты была совершенно права. Я не имела права обижаться. Я уже еду к тебе, только сначала завезу щенков к грумеру. Тебе что-то нужно от Зури?

Черт. Я знаю свою сестру, и ее не отговорить. Я могу что-нибудь придумать. Я могу сказать, что я не дома, но тогда она будет настаивать на встрече со мной, где бы я ни была, и это превратится в растущий ком лжи. И все же я должна попытаться.

Я: Все в порядке. Тебе не нужно приезжать. Я в постели.

Марен: Я не почувствую, что ты меня простила, пока не накормлю тебя чем-нибудь с большим количеством сахара. Чего ты хочешь?

— Черт возьми.

Миллер поднимает на меня свои сонные глаза и выгибает бровь.

— В чем дело?

Я сглатываю.

— Марен едет сюда, и она не принимает отказов. Мне придется встретиться с ней где-то на улице.

Я: Давай встретимся в той кафешке неподалеку от тебя. Дай мне тридцать минут.

Его губы прижимается к моей шее.

— Сколько у нас времени?

— Десять минут, не больше.

Он подминает меня под себя.

— Я справлюсь.

Я потягиваюсь, испытывая немного боли после прошлой ночи, потому что, если он не будил меня, чтобы продолжить, то я будила его, но это только усиливало мое желание сделать это еще раз.

— Ты как комариный укус, — говорю я, сжимаясь, когда он толкается в меня.

— Это не то что хотелось бы услышать мужчине, когда он только начал трахать тебя, — ворчит он.

Мой смех слегка прерывистый.

— Я просто имела в виду, что почесав его однажды, хочется продолжать чесать.

Его потрясающие губы растягиваются в легком подобии улыбки.

— Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты продолжала чесаться еще долго-долго.





Я опаздываю на пять минут. Марен сидит за столиком, подперев подбородок ладонью, и наблюдает за проходящими мимо людьми с такой тоской, что у меня щемит в груди. Думаю, я даже не осознавала, насколько глубоким было ее несчастье, пока в моей жизни не появился Миллер, потому что я тоже была несчастлива.

Марен вскакивает на ноги и обнимает меня, когда я подхожу к столику.

— Прости меня, тыковка, — шепчет она. — Вчера ты была абсолютно права.

— Мне тоже жаль. — Даже если она была не права, а я не уверена, что это так, я не могу долго держать обиду на Марен. — В основном я злилась на маму, а не на тебя.

Женщины рядом с нами раздраженно фыркают — очевидно, мы вторглись в их пространство. Я игнорирую их, снимая пальто, а Марен возвращается на свое место с извиняющейся улыбкой.

— Я должна была сообщить тебе больше новостей, — говорит она. — Это не похоже на тебя — вот так просто отгораживаться от меня, и это задело мои чувства. Я все поняла только после того, как Чарли прочитал мне одну из своих лекций.

Я усмехаюсь.

— С каких это пор Чарли стал эмоционально здоровым членом нашей семьи?

— Правда? — смеется она, протягивая мне латте с овсяным молоком и корицей. Марен, как и моя мама, часто требует от меня безумных вещей, но она также достаточно заботлива, чтобы помнить, какой именно кофе я люблю, и беспокоиться о том, что я не сделала маникюр перед тем, как впервые надеть обручальное кольцо. Даже мамина одержимость моим весом — это причудливая форма заботы, она хочет, чтобы я соответствовала ее представлениям о моей лучшей форме: была очень худой, очень загорелой, идеально накрашенной. Она просто хочет, чтобы мне дарили внимание и похвалу, которые она получала в моем возрасте, и никогда не могла понять, что мне это не особенно нужно.

Мне не нужны похвалы. Мне просто нужно, чтобы Миллер сказал — ты прекрасно выглядела там, и ты прекрасно выглядишь здесь.

— В любом случае, я не пыталась отгородиться от тебя. Я пыталась отгородиться от всего. У меня был миллион сообщений от мамы, от мамы и сестры Блейка, от самого Блейка, которого я заблокировала, когда он назвал меня шлюхой и…

Брови Марен взлетают вверх.

— Он назвал тебя шлюхой? Как он посмел? Я надеру ему задницу, когда увижу в следующий раз.

Я смеюсь. Очевидно, моя милая, нежная сестренка превращается в меня, когда того требует ситуация.

— Но, в любом случае, — продолжаю я, — все вели себя так, будто я только что взорвала сиротский приют, и я не могла с этим справиться.

Она вздыхает.

— Мне так жаль. Я миллион раз спрашивала тебя, уверена ли ты насчет Блейка, и ты говорила, что уверена, так что я просто… смирилась с твоим решением. — Она усмехается. — Обещаю больше никогда этого не делать.

— Наверное, это мудро. — Мудрее, чем она думает, поскольку в последнее время я, похоже, совершаю не самые лучшие поступки.

Мимо нас проходит малыш, и Марен с тоской смотрит на него, а затем возвращается ко мне.

— Так куда ты ездила? — спрашивает она. — Очевидно, туда, где погода лучше, чем здесь.

Черт. Я не умею врать другим людям, только себе. Я не собираюсь упоминать о рифе «Морская звезда» — с учетом того, как много она в прошлом следила за Миллером в Интернете, она может знать, что у него там есть дом. Черт, она может помнить, как он говорил о том, что хочет иметь там дом, когда они встречались.

— Я, э-э, была с Мэллори. В Мексике.

Марен смеется.

— Это невероятно расплывчато. Мексика — большая страна.

Я выдыхаю очередную ложь.

— Лос-Вентанас.

— О, вау, знаешь, кто был там на прошлой неделе? Донованы. Их ребенку всего девять недель. Не знаю, что можно делать с таким малышом на пляже. Ты их видела?

Черт. Черт. Вот почему я не лгу, особенно Марен. Потому что я могла бы сказать ей, что занималась торговлей несовершеннолетними в Антарктиде, а она бы знала кого-то еще, кто торгует там несовершеннолетними, и потом удивилась бы, что мы не столкнулись друг с другом.

Официантка приносит Марен зеленый сок, я заказываю маффин. Моя сестра смотрит на меня, ожидая очередной лжи о Мексике.

— Я не знаю Донованов.

— Нет, знаешь. Элиза? Это она спала с тем горячим тренером в школе. Но в любом случае, что происходит? Почему ты выглядишь грустной?

Господи. Для женщины, которая так часто витает в облаках, Марен превратилась в гребаного Скуби Ду.

Я подумываю о том, чтобы просто сказать правду — мне кажется, я влюбилась в твоего бывшего парня. Возможно, я влюблена в него с тех пор, как он был с тобой, и так ужасно относилась к нему, потому что не хотела, чтобы он достался тебе. Но что в этом хорошего? Она почувствует себя преданной, да и вряд ли что-то может сдвинуться с мертвой точки в отношениях с Миллером. Неужели он снова вернется к нашим семейным ужинам, когда Марен будет сидеть напротив него и открыто тосковать? И кто знает, хочет ли он этого? Конечно, сейчас все это очень напряженно, но, может быть, он как Чарли — чувствует себя влюбленным только до тех пор, пока не получит достаточное количество оргазмов, а затем, готов перейти к более новой модели.

Единственное решение — открыть крошечную часть правды, хотя и не самую важную.

— Я не думаю, что хочу возглавлять компанию, — говорю я ей. — Я много думала об этом, когда совершала восхождение, и кто-то заметил, что я постоянно говорю о здоровье, но ни разу не упомянула о своей работе.

Ее глаза расширяются. Компания Fischer-Harris была бизнесом нашей семьи с 1920-х годов. Мой отец был бы рад передать компанию Марен, но она никогда не проявляла ни малейшего интереса. Если я тоже откажусь, значит, после выхода отца на пенсию компания перестанет быть семейной.

Марен ждет, пока передо мной поставят мой маффин, чтобы продолжить.

— Ты сказала папе?

Я качаю головой, высыпая пакетики сахара в свой латте.

— Я встречусь с ним за обедом в понедельник. Может быть, тогда.

— Я никогда не видела, чтобы ты добавляла столько сахара, — говорит она. — В любом случае, я вижу, как ты волнуешься, но если честно? Он не будет против — он просто хочет, чтобы ты была счастлива. Ты вернешься в медицинскую школу?

Я пожимаю плечами.

— Надеюсь, что да. Я даже не знаю, примут ли меня туда.

Она закатывает глаза и улыбается.

— Ты дочь Генри Фишера. Я уверена, что ты могла бы сжечь школу дотла, и тебя все равно приняли бы. Но прежде чем заняться этим, тебе нужно разобраться с мамой.

Я тяжело вздыхаю.

— Так вот зачем ты меня сюда притащила? Чтобы убедить меня помириться с ней?

Она сжимает мою руку.

— Мы — твоя семья, нравимся мы тебе или нет. И даже если мы совершаем ошибки, ты знаешь, что мы с мамой никогда не сделаем ничего, чтобы причинить тебе боль, а значит, ты должна прощать нас, когда мы это делаем.

Чувство вины затопляет меня. Думаю, в глубине души мне нравилось обижаться на них, потому что тогда то, что я делала с Миллером, казалось почти оправданным.

Но это было не так. И сейчас, когда Марен сидит напротив меня, такая обеспокоенная, добрая и несчастная, моя нелояльность кажется еще хуже, чем раньше.





Я покорно надеваю достаточно облегающий наряд, чтобы мама не стала его критиковать, и отправляюсь к ней домой после обеда, хотя знаю, как все пройдет — она будет раздражена, я буду огрызаться в ответ. Я приведу несколько веских аргументов, она — несколько нелепых, и в конце концов, задавшись вопросом, как я могла разделить половину своей ДНК с кем-то настолько нелогичным, я извинюсь, просто чтобы все прекратилось.

Горничная улыбается, пропуская меня внутрь. Это, несомненно, последний приятный момент в этом визите.

— Я не могла поверить, как ты вела себя вчера в больнице, — начинает мама, когда я захожу на кухню.

Я подхожу к кофеварке и открываю шкафчик для кофейных капсул, которыми пользуюсь только я.

— Ты позволила мне в панике лететь домой, зная, что с тобой все в порядке. Это было дерьмово и эгоистично.

— Я переложила твои кофейные капсулы в ящик слева, — говорит она. — И я не знала, что со мной все в порядке, иначе не осталась бы в больнице. Ты ведешь себя так, будто я просто люблю драму.

Я поднимаю бровь.

— Я не люблю, — настаивает она.

— Ты должна была рассказать в больнице о таблетках для похудения, мама.

Она качает головой.

— Я не могла. Я уверена, что они нелегальные.

Я стону.

— Это был не допрос ФБР, мама. Никто не собирался осматривать дом в поисках эфедры или чего-то еще, что тебе на самом деле не нужно.

— Тебе легко говорить, — отвечает она. — Ты все еще худая.

Как я уже говорила… нелепость. Спорить бессмысленно.

— Ты решила вопрос с налоговой?

Плечи моей матери опускаются.

— Нет, благодаря тебе. Роджер так злится на меня.

Я слышу в голове голос Миллера.

Твоя мать — пятидесятипятилетняя женщина, которая работает с шестнадцати лет. Ей не нужно, чтобы ты решала ее проблемы.

Я прижимаю ладони к мраморному острову между нами.

— Мам, тебе не кажется, что мы обе уже слишком взрослые, чтобы я решала твои проблемы? Это было безумие. Я имею в виду, что я была в нескольких часах езды, наслаждалась столь необходимым отпуском…

— Ты только что вернулась из отпуска! — восклицает она.

Я хмуро смотрю на нее и иду к холодильнику за овсяным молоком.

— Неделю спать на земле, без душа и в холоде, не очень похоже на отпуск.

— Я делала много подобных вещей, и мне это нравилось. Я была в том месте в Италии, где нас каждое утро заставляли ходить в поход и…

Я со смехом закрыла дверцу холодильника.

— Ты действительно собираешься сказать мне, что твой номер с частным бассейном и ежедневным массажем — это то же самое, что спать неделю под открытым небом без душа?

— Нам не разрешали пить все это время. И кофе не было. — Она кивает на овсяное молоко в моей руке, как будто это доказательство ее личной стойкости. — Это было невероятно тяжело. Если ты и собиралась куда-то ехать, то тебе следовало ехать именно туда. Я похудела на десять фунтов.

Я борюсь с ухмылкой и делаю глоток кофе.

— Все остальные говорили мне, что я вернулась с Кили слишком худой, а ты пытаешься сказать, что я должна бежать в лагерь для похудения.

— Это был не лагерь для похудения, — говорит она. — Это был курорт, посвященный фитнесу. И я не говорю, что тебе нужно сбросить десять фунтов, но, Боже мой, подумай, какой стройной ты станешь, если это сделаешь. Я до сих пор не понимаю, почему ты не работаешь моделью. Ты была бы так же успешна, как Марен, но время идет.

Я качаю головой и несу свой кофе на стол. Я никогда не хотела, чтобы вся моя жизнь и доходы были направлены на то, чего я не смогу удержать, потому что это превратит меня в мою мать: таблетки для похудения из Китая и пластические операции, о которых она будет врать, когда ее спросят.

— Я не хочу быть моделью.

— Ты также не хочешь работать у своего отца, — говорит она, и это, пожалуй, самая проницательная фраза, которую я услышала от нее за долгое время, — но ты все равно стремишься к этому. Не то чтобы я жаловалась. Зато, ты сможешь позволить себе купить мне частный самолет, когда я выйду на пенсию.

Возможно, и нет, мама.

— Этот доктор вчера был очень милым, правда? — спрашивает она, меняя тему.

Я вздыхаю. Мне нравится Роджер — он добр к моей матери и мирится с ее дерьмом, — но моя мать любит накал страстей. Ей нужен мужчина, который будет ее боготворить, потом обращаться с ней как с дерьмом, а потом извиняться с помощью драгоценностей. Она путает эмоциональные потрясения со страстью, а с мужем номер пять у нее слишком много стабильности.

— Вообще-то мне он показался снисходительным мудаком.

— Только потому, что ты его спровоцировала, — возражает она. — Он был милым. Он заглянул ко мне сегодня утром, перед тем как я выписалась.

Я не знаю, плакать мне или смеяться. Но, выходя из ее дома, я понимаю, что больше всего мне хочется обсудить это с Миллером.

Я не должна связываться с ним. Если это утро что-то и доказало, так это то, что мы не можем продолжать. Но мои пальцы нетерпеливо дергаются, пока я не начинаю набирать текст.

Я: Эй, ты здесь?

Миллер: Могу быть. Хочешь зайти? Я что-нибудь приготовлю.

Я: Это же не тост с авокадо, правда?

Миллер: Продолжай в том же духе. У меня определенно найдется, что положить в этот умный ротик.

Я: Мягкое и зеленое?

Миллер: Я не смотрел уже пару часов, но очень надеюсь, что нет.

Я выполняю несколько поручений и через час приезжаю по адресу, который он прислал, с бутылкой вина, которая кажется странно формальной и в то же время недостаточной. Этот человек отказался от своего маршрута на Килиманджаро ради меня, потом отказался от сафари, потом отвез меня в свой райский домик и пригласил домой.

Наверное, это заслуживает большего, чем хороший мальбек.

Швейцар провожает меня к лифту и нажимает кнопку двенадцатого этажа. Когда я выхожу, Миллер открывает свою дверь — босой, без рубашки и потный, и выходит в коридор, как будто он так рад меня видеть, что не может дождаться, пока я до него дойду.

Его пресс блестит от загара, полученного на пляже рифа «Морская звезда». Я представляю его внизу, где он часто оказывался, глядя на меня из-под полуопущенных век.

— Я думала, что ты будешь выглядеть потным после встречи со мной.

На его щеке появляется ямочка.

— Я только что вернулся из спортзала. И я собираюсь выглядеть точно так же через час или два, но сначала позволь мне принять душ.

Он наклоняется, когда я подхожу к нему, и целомудренно целует меня. Только Миллер может быть таким потным и при этом хорошо пахнуть.

— Не принимай душ ради меня, — отвечаю я, мой голос немного хриплый.

Он смотрит на наряд, в котором я была у мамы.

— Я не чувствую себя достойным осквернить тебя моим нынешним состоянием.

Он затаскивает меня в свою квартиру, которая очень напоминает его дом на рифе «Морская звезда» — тот же высокий потолок, то же современное дерево. Я бы хотела остаться здесь и никогда не уходить.

— Чувствуй себя как дома, — говорит он. — Я сейчас вернусь.

Я подхожу к его книжному шкафу и листаю массивную книгу по менеджменту.

— Я собираюсь осмотреться тут, — предупреждаю я.

Он смеется.

— На меньшее я и не рассчитывал.

Когда он уходит, я подхожу к окну, выходящему на Центральный парк.

Это первое место, куда я отвела Роба после того, как он приехал сюда навестить меня. Он должен был быть в Калифорнии, у своих родителей, а вместо этого прилетел сюда. Не знаю почему, но теперь воспоминания о нем кажутся более далекими. Я не хочу, чтобы они казались далекими, потому что я как будто отказываюсь от него, возвращаю его миру, но, возможно, так и должно быть.

Может быть, я цеплялась за эти воспоминания, потому что это был последний раз, когда я была по-настоящему счастлива, и я не хотела забывать, каково это и что это возможно.

Я захожу в спальню Миллера, которая так же безупречно чиста, как и вся его квартира. Здесь стоит широкий комод, который не завален одеждой так, как мой. В шкафу всего понемногу — пара костюмов, несколько рубашек, джинсы. Хотелось бы думать, что я была бы такой же спартанкой, будь я мужчиной, но я сильно сомневаюсь в этом. Я присаживаюсь на его кровать и бросаю взгляд на прикроватную тумбочку. И замираю. Там, рядом со стеклянной настольной лампой, лежит женская резинка для волос. Ее случайно оставила здесь та, кто забыла, что ее волосы все еще собраны, пока она не забралась в постель. Мой желудок скручивает. Я не имею права ревновать — в конце концов, я собиралась обручиться. Но эта резинка — маленькая рана, которая немного открывается, когда он выходит в одном полотенце и улыбается мне своей улыбкой с ямочками на щеках.

Я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, видел его таким, но совсем недавно кто-то видел. И, вероятно, увидит снова.





Глава 23




Миллер



Ты забегаешь вперед.

Сколько бы раз я ни повторял себе это, я все равно ловлю себя на том, что планирую будущее, которого может и не быть, когда Кит все еще считает, что мы не можем быть вместе, и продолжает носить прах другого парня в своей сумочке. Это безумие, как заметил ранее в тот день мой ближайший друг.

— Давай-ка проясним ситуацию, — сказал Грей со скрытой насмешкой, — ты спишь с ней всего неделю, она говорит, что вы никогда не сможете быть вместе, а ты уже подумываешь о передаче компании, чтобы уехать с ней, когда она поступит в медицинский колледж, чего она, возможно, даже не сделает.

Мне нечего было возразить. Он был прав. И все же, вот она, снова лежит рядом со мной в постели, после стольких раз, когда она говорила мне, что этого не может быть… может быть, надежды больше, чем думал Грей.

— Так что ты собираешься делать? — спрашивает она, словно каким-то образом прочитав мои мысли. Она складывает руки и поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

Я ухмыляюсь, позволяя своей ладони скользить по ее идеальной голой заднице.

— Когда ты задаешь мне этот вопрос совершенно голой, мне очень трудно не направить свои мысли в одном определенном направлении.

Она смеется.

— Ты уже дважды кончил с тех пор, как я приехала, и ты невероятно стар. Наверняка у тебя не осталось сил.

Я целую ее в поясницу.

— Я всего на пять лет старше тебя, Котенок. И не надо меня провоцировать, иначе я покажу тебе, что еще у меня осталось.

Я знаю, что это чувство одержимости со временем пройдет, но сейчас у меня, похоже, два режима — желание быть внутри Кит Фишер и восстановление после этого. Я уже перехожу из одного в другой, пока мы говорим.

В любом случае я бы хотел остаться с ней в этой постели навсегда.

— А если серьезно, — продолжает она. — Что ты собираешься делать? Если тебе больше не нравится управлять компанией, тебе нужен проект.

Я падаю на кровать рядом с ней. Бизнес занимал меня настолько, что я не тратил много времени на размышления о том, был ли я удовлетворен или счастлив. Но, с тех пор как она задала мне этот вопрос на Терксе и Кайкосе, я часто задумывался над этим.

— Я не уверен. Честно говоря, мне казалось, что бизнес все еще растет и будет не совсем устойчив еще какое-то время. Только в последний год все стабилизировалось. Но, я думаю, может быть, мне хотелось бы заняться чем-то совершенно другим.

— Связанным с медициной?

Я качаю головой.

— Мне нравится находить дыры во вселенной и затыкать их. — Она поднимает бровь, и я смеюсь. Господи, я кончил пять минут назад, а теперь снова об этом думаю. — Не такие дыры. Ну, да, такого рода дыры тоже, неоднократно, но также и дыры несексуального характера.

Она перекатывается на предплечье и проводит свободной рукой по моей груди.

— Итак, какие дыры ты видишь? И, возможно, нам стоит использовать другое слово, потому что весь этот разговор звучит двусмысленно, а это не входило в мои намерения. Давай назовем их потребностями. Возможностями.

Но вред уже нанесен. Теперь все эти слова звучат для меня сексуально — я переключился на желание оказаться внутри Кит, — но, ради нее я попытаюсь вести взрослый разговор, пока она голая. Возможно, мне удастся.

— С тех пор как я побывал на Кили, я все время думал о таких приключенческих путешествиях. Я не единственный человек, который хочет бросить вызов самому себе, но проблема в том, что нужно провести много исследований, чтобы найти необычные путешествия, а когда ты их находишь, то все равно не представляешь, как к ним подготовиться. Например, ты хочешь отправиться на каяке в Антарктиду, но не имеешь ни малейшего представления о том, где остановиться, кто может туда отвезти и какое снаряжение для этого потребуется. Представь себе глобус, который освещен сотнями необычных, сложных задач, а затем ты нажимаешь на одну из них и узнаешь, что именно для этого требуется.

Ее рука замирает.

— Это невероятно. Ты придумал все это с тех пор, как мы вернулись с Кили? А я-то думала, что ты просто симпатяга.

Я ухмыляюсь.

— Думаю, я начал придумывать это в автобусе из аэропорта, когда понял, что эта нелепая маленькая принцесса на сиденье напротив меня собирается подняться на восемнадцать тысяч футов, не имея ни малейшего представления о том, что она делает.

— Как ты смеешь? — возмущается она, отстраняясь с притворным негодованием. — Я была в полном порядке, не считая того, что была измотана, совершенно не подготовлена физически и полагала, что смогу продержаться на здоровом питании.

Я снова притягиваю ее к себе и прижимаюсь к губам. Мне нравится, как она тает, когда я ее целую, как за один вздох она превращается из умничающей в мягкую и податливую.

— Ты была идеальна.

— Потому что у меня был ты, — говорит она с мягкой улыбкой, и я загораюсь внутри, как ребенок на Рождество. Я так сильно хочу, чтобы у нас с ней все получилось, что даже не могу описать. Я готов последовать за ней через весь мир, я готов отдать все, что у меня есть, чтобы это случилось.

Я забегаю вперед, но в такие моменты я не могу не думать, что все получится.





Глава 24




Кит



Почти всю субботу мы с Миллером проводим в его квартире. Я все время порываюсь уйти, а он предлагает кино, еду на вынос, свою кровать… В какой-то момент резинка для волос исчезает. Если бы она просто осталась, это могло бы свидетельствовать о недостаточной осведомленности — она лежала там так долго, что он перестал ее замечать, или она имела такое малое значение, что он не обращал на нее внимания.

Но нет… она исчезла, значит, принадлежала другой женщине и, вероятно, относительно недавно, и я не собираюсь спрашивать, кто это был, но мне хотелось бы знать.

— Я действительно уезжаю, — говорю я ему в воскресенье утром. — Я здесь с пятницы. Я до сих пор не распаковала вещи из обеих поездок, а завтра у меня первый рабочий день.

— Я был немного эгоистом, — говорит он, зарываясь лицом в мои волосы.

— Мне это нравится, — говорю я ему. — Мне отчаянно хочется еще неделю не быть взрослой.

Я оставляю его и возвращаюсь в свою квартиру. Тут абсолютный разгром. Мои чемоданы с Кили валяются на полу, их содержимое грязное. Мой чемодан с рифа «Морская звезда» ждет в углу.

Но хуже всего то, что здесь одиноко. Здесь слишком тихо. Я беру телефон и звоню Миллеру.

— Не хочешь зайти ко мне сегодня вечером? — спрашиваю я.

Мне кажется, что я не доведу все это до необходимого конца.

Утром я просыпаюсь рано и начинаю собираться. Какая-то часть меня до сих пор не может поверить, что я сижу здесь в нижнем белье, подкрашиваю губы, а Миллер наблюдает за этим с кровати, прикрытый лишь простыней.

— Сегодня ты выкладываешься по полной. Нервничаешь? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Не знаю, волнение ли это.

— В основном я испытываю страх. Каждый раз, когда я начинаю работать в новом отделе компании, я знаю, что они думают, что им придется иметь дело с глупой дочерью Генри Фишера, а это значит, что мне придется лезть из шкуры вон, чтобы доказать, что я не худший наемный сотрудник в истории человечества. Обычно я делаю это, пока не разберусь во всем, но я не уверена, что смогу сделать это с финансами.

— Все это давит на тебя, — говорит он. — Каждый раз, когда ты смотрела на ту книгу по издательскому делу в твоей палатке, ты словно уменьшалась в размерах. Пожалуйста, просто скажи своему отцу правду сегодня за обедом и покончи с этим.

— Но чем я тогда займусь? Сейчас март. Даже если у меня получится вернуться в медицинскую школу, я не могу просто бездельничать в течение следующих шести месяцев.

Он притягивает меня к себе.

— Мы поедем на риф «Морская звезда». Я могу работать где угодно. Мы будем ходить голышом, нырять с маской и трубкой, загорать, пока наша кожа не станет шоколадной. Ты научишься готовить. Я выброшу все мороженое, которое не вишневое.

Мои глаза закрываются. Я не могу представить себе ничего лучшего, никакого способа стать счастливее. Ненавижу, что никогда не смогу согласиться.





Как я и ожидала, все в финансовом отделе вежливые, но усталые, словно уже утомленные этим опытом еще до того, как у меня появился шанс потерпеть неудачу.

— Итак, какие курсы по бухгалтерскому учету вы прошли? — спрашивает руководитель отдела.

— Вообще-то, никакие. Я училась на медицинском.

Ее вежливая улыбка держится, но с трудом.

— По крайней мере, вы умеете пользоваться QuickBooks, верно?

Я морщусь.

— Я уверена, что смогу разобраться.

Она оставляет меня просматривать отчеты о расходах, потому что я недостаточно компетентна, чтобы делать что-то еще, и я покорно подыгрываю ей в течение часа, прежде чем сесть и оглядеться.

Я окончила Браун с отличием. Я отучилась два года в медицинской школе. Скоро у меня будет многомиллионный траст. Какого хрена я делаю здесь, в офисе без окон, под этими флуоресцентными лампами, просматриваю отчеты о расходах, как стажер? И сколько раз я оказывалась в таком положении за последние три года?

Я могла бы быть сейчас на рифе «Морская звезда». Или я могла бы заниматься тем, чем занимаются богатые дети повсюду — искать в себе скрытый талант, или превращать хобби в бизнес и позволять всем думать, что он приносит прибыль, когда это не так.

Черт, я могла бы помогать в одном сборе средств в год, а все остальное время валять дурака и утверждать, что посвятила себя благотворительности.

Я убеждала себя, что философия моего отца имеет смысл — я должна знать, что происходит в каждом отделе. Я говорила себе, что это будет стоить того, когда я стану руководителем высшего звена, просто чтобы никто не мог сказать — эта идиотка понятия не имеет, чем мы тут занимаемся.

Теперь я задаюсь вопросом, не было ли это также формой самобичевания. То, что я продолжала мириться с одной неприятной ситуацией за другой, потому что считала, что заслуживаю наказания.

Я выдерживаю еще три часа. Уходя на обед, я забираю все свои вещи, потому что больше не вернусь. Они запомнят меня как Кит Фишер, которая не смогла продержаться больше, чем полдня на настоящей работе, и пусть так и думают. Я уже много лет пытаюсь проявить себя перед людьми, которые меня не волнуют, в областях, которые мне безразличны.

Человек, который имеет значение, — это я. И с меня хватит.





Я встречаюсь с отцом в ресторане на крыше его здания.

— Ты выглядишь особенно отдохнувшей, — говорит он. Если он пытается намекнуть на Миллера, я не клюю на приманку. — Как Килиманджаро?

Я хмуро смотрю на него.

— Вопрос: ты действительно хотел, чтобы я написала статью, или все это было уловкой?

Он улыбается, как будто я очень умный ребенок, который только что показал новый фокус.

— Конечно, это была уловка. Если ты хочешь написать статью, то можешь, но, очевидно, штатные корреспонденты будут в ярости от того, что ты отправилась в полностью оплаченную поездку вместо них.

Я тяжело вздыхаю и наливаю немного его вина в свой бокал.

— Насколько я помню, именно это я и сказала, когда ты впервые заговорил о Килиманджаро. Так что… признавайся, это было ради того, чтобы я рисковала жизнью, совершая восхождение, к которому не была готова, или твоей целью было столкнуть меня с Миллером?

Он смеется.

— Откуда я мог знать, с кем и когда он отправится на восхождение?

Я закатываю глаза.

— Потому что ты задал ему несколько вопросов и знал, что он пойдет с лучшей компанией. Поздновато прикидываться дурачком, папа. Это никак не могло быть просто совпадением.

Мой отец откидывается на спинку стула, поднимая бокал с вином.

— Я знал, что он собирается на Килиманджаро, да, и я знал, когда, но я не имел ни малейшего представления о том, какой маршрут он выберет. Я подумал, что тебе нужен опыт. Я подумал, что тебе нужно бросить вызов себе и вырваться из пузыря Верхнего Вест-Сайда.

Разговор прерывается, пока официант принимает наш заказ, и возобновляется, как только он уходит.

— Ты знал, что он изменит маршрут, — говорю я, — потому что он из тех мужчин, которые не бросят девушку, враг я или нет.

— Я действительно знал, — говорит отец, приподняв бровь. — А какой отец не хотел бы видеть рядом со своей дочерью именно такого мужчину?

У меня в груди все сжимается. Конечно, он хотел бы, чтобы я встретила такого мужчину, как Миллер. Я тоже этого хочу. Но гораздо хуже знать, что он собой представляет, когда он не может быть моим.

— Ты забыл, что он встречался с Марен? — спрашиваю я, сжимая бокал с вином с такой силой, что удивляюсь, как он не разбивается вдребезги.

— Конечно, нет. Но у Марен теперь есть супруг, и она пытается забеременеть, так что можно сказать, что она живет дальше.

Она не живет дальше. Совсем. И мой отец знает, что даже если бы она попыталась, все равно ничего бы не вышло.

— Как бы то ни было, — продолжает он, — как проходит твой первый день в финансовом отделе? Ты всегда хорошо разбиралась в математике, так что, наверное, тебе должно понравиться.

— Понравиться? — Я смеюсь. — Ты ведь понимаешь, что финансы требуют очень специфических знаний? Я никогда в жизни не проходила ни одного курса по финансам или бухгалтерскому учету. У меня полностью отсутствует нужная квалификация. Я провела последние четыре часа, просматривая отчеты о расходах.

Он поднимает свой бокал к свету.

— Ты просишь меня что-то сделать? Ты еще ни разу не просила меня вмешаться.

— Я не прошу тебя вмешиваться. — Я делаю глубокий вдох и отодвигаю бокал с вином. — Я не собираюсь возвращаться туда. Я не думаю, что хочу управлять компанией.

Я жду, что он будет разочарован или шокирован. Вместо этого он кивает и делает глоток вина.

— Я никогда не думал, что ты хочешь, но я рад, что ты наконец поняла это сама.

У меня отвисает челюсть.

— Ты серьезно?

— Конечно, серьезно. Зачем тебе это нужно? Тебя интересуют люди, а не менеджмент, и, к лучшему или худшему, тебя мало волнуют деньги. Возможно, потому, что у тебя они всегда были и есть, и ты знаешь, что всегда будут. — Он вздыхает. — Мне следовало лучше воспитывать тебя. Думаю, уже слишком поздно.

Я смотрю на него, пока официант ставит перед нами наши блюда и уходит.

— Тогда почему ты из года в год заставлял меня прыгать через все эти обручи?

Мой отец берет в руки вилку и нож.

— Потому что ты думала, что тебе это нужно. Ты искала совершенно новую жизнь после отъезда из Шарлоттсвилля и возлагала надежды на меня. Если бы я верил, что ты этого хочешь, я бы с радостью передал тебе бразды правления.

Я издаю жалкий смешок.

— А вместо этого ты просто давал мне одну скучную работу за другой, чтобы я поняла, что сама этого не хочу.

Он заканчивает жевать, прежде чем ответить.

— Видишь ли, тот факт, что ты назвала работу здесь скучной, доказывает, что ты никогда не была предназначена для этого. Все, чем ты занималась, в какой-то мере являются частью моего дня.

— Сортировка почты? Восхождение на Килиманджаро?

Он усмехается себе под нос.

— Ладно, возможно, не все, но остальное. И если ты не получаешь удовольствия от маленьких кусочков пирога, ты не станешь любить его еще больше, когда весь пирог будет твоим. Чтобы заниматься любимым делом, не нужно брать на себя еще больше того, что ты ненавидишь.

Жаль, что он не поделился со мной этой мудростью несколькими годами раньше, но не факт, что я бы послушала.

— Мама будет расстроена.

— Страдание — это то, что питает твою мать. Ну, и таблетки для похудения. Она будет неделями, а может, и месяцами рассказывать о том, как ты ее разочаровала, а через несколько лет будет с гордостью говорить каждому встречному, что ее дочь — врач.

Я замираю.

— Марен сказала тебе, что я снова подумываю о медицинской школе?

Он смеется.

— Нет, любовь моя. Ей не нужно было. Ты никогда не переставала думать о медицинской школе. Конечно, именно там ты и окажешься.

Это раздражает, как хорошо он меня знает. Раздражает, что он позволил мне потратить годы на то, чтобы прийти к ответу, который, очевидно, был у него с первого дня.

И сердце разрывается от мысли, что со всей своей мудростью, деньгами и властью он не сможет дать мне то, чего я по-прежнему хочу больше всего.





Глава 25




Кит



— У меня есть дело сегодня вечером, — говорю я Миллеру на следующее утро. На нем сейчас только брюки от костюма, и он натягивает рубашку.

Я могу умереть от счастья, глядя, как Миллер собирается на работу.

Он поправляет манжеты.

— Мы увидимся после?

— Да, но это будет поздно. Ожидай, что я буду в плохом настроении.

Он усмехается.

— Я всегда этого ожидаю, Котенок.

Я бросаю в него подушкой и поднимаюсь с кровати, чтобы натянуть вчерашнюю одежду.

— Если ты всегда этого ожидаешь, то удивительно, что ты вообще хочешь меня видеть.

Он пересекает комнату и прижимает меня к себе.

— Твое настроение таинственным образом улучшается рядом со мной.

Я приподнимаюсь на носочки и целую его.

— Высокомерно. Но, наверное, это правда.

Когда я возвращаюсь в свою квартиру, я думаю о восстановлении в медицинской школе, хотя мне не хватает смелости позвонить и обсудить это с кем-нибудь, а затем одеваюсь для сегодняшнего семейного ужина.

Мне бы не хотелось проводить вечер вдали от Миллера, но положительная сторона этих посиделок в том, что Харви обычно не приходит, в то время как Чарли и мой отец — да. Чарли приведет какую-нибудь модель или богатую наследницу, которая прилипнет к нему и надуется, когда он проигнорирует ее, чтобы поговорить с Марен. Мой отец в какой-то момент назовет Роджера самым терпеливым человеком на Манхэттене, а моя мама будет в ярости целых десять минут, прежде чем поймет, что не может вспомнить причину своего гнева. Марен будет там со своими плохо воспитанными щенками, которые будут крушить все вокруг или гадить на пол, а Марен будет их наставлять, обнимая и сюсюкая с ними, что даст мне представление о том, какими будут мои будущие племянники и племянницы. В целом, это довольно увлекательно. Жаль, что Миллер этого не увидит. Хотелось бы, чтобы он стал постоянным участником.

Я приезжаю в клуб и направляюсь в номер, который забронировала моя мама, — Skyline Suite, ее любимый, потому что из него открывается прекрасный вид на город через панорамные окна, которые занимают одну стену, и там есть бесконечный стол из красного дерева, достаточно большой, чтобы усадить всех нас, а также всех неожиданных гостей, которых мы прихватим с собой.

У меня внутри все переворачивается, как только я вхожу — сегодня вечером к нам решил присоединиться Харви. Хуже того, он привел своего брата-идиота Бака, который уже давно шутит о том, что нам следовало бы устроить двойную свадьбу с Марен и Харви.

— Дай мне знать, когда закончишь с Блейком, — так он заканчивал каждый разговор весь последний год, поэтому нет ничего удивительного в том, что он тут же подходит ко мне и начинает хвастаться сегодняшними успехами на рынке. Я, извинившись, отхожу, чтобы налить себе джин с тоником, но он, не обращая внимания на сигналы, идет следом за мной в бар, когда дверь открывается и входит Миллер, на мгновение нахмурив брови, прежде чем его взгляд останавливается на мне.

Я смотрю на него. Марен смотрит на него. Моя мать тоже смотрит. Только мой отец не удивлен и протягивает Миллеру руку.

— Бесстрашный исследователь! Рад, что ты пришел. — Он поворачивается лицом ко мне, маме и сестре — все мы недоверчиво смотрим на него. — Я пригласил его, чтобы он рассказал, сколько раз наш Котенок падал, взбираясь на гору.

— Генри, — обращается Миллер к отцу, — я пытался как-то оправдать тебя, что ты отправил Кит на Килиманджаро, но ты усложняешь ситуацию, открыто признавая, что знал о ее проблемах с координацией.

Все смеются, кроме меня. Какого хрена Миллер не сказал мне, что он будет здесь?

Конечно, я тоже не сказала, что иду на семейный ужин, но я сказала ему, что буду в плохом настроении, и, конечно, он мог бы связать все воедино. Нам следовало хотя бы обсудить это. Я бы вообще отговорила его приходить, но даже если бы он не согласился, нам зададут тысячу вопросов, которые могут оказаться неловкими, и ответы на них мы должны были проработать заранее.

Много ли времени вы провели вместе?

Переспали ли вы с кем-нибудь в поездке?

Миллер, где ты остановился? Был на Карибах? Недавно? О, тебя не было в те же дни, что и Кит! Как невероятно любопытно!

Миллер обходит комнату, приветствуя всех, и Марен не может отвести от него глаз. Он думал, что я слишком накручиваю, но я знаю свою сестру — Миллер стал еще привлекательнее. Кроме того, он обаятельный, умный, веселый и добрый, в то время как Харви мог притворяться таковым лишь минуту-другую и больше даже не пытался.

И хотя я приветствую ее осознание того, что Харви — мешок с дерьмом, я не хочу, чтобы вместо этого она зацикливалась на Миллере. Иными словами, за последние десять лет ничего не изменилось — мы с Марен обе хотим Миллера, и поэтому я сделаю все, чтобы он не достался ни одной из нас.

Миллер заканчивает беседовать с моей матерью — не знаю, почему меня возмущает то, как предательски любезно она с ним общается после того, как он бросил Марен и трахнул меня сегодня утром за чашкой кофе, — и подходит ко мне.

— Привет, Котенок, — говорит он, обнимая меня.

— Какого хрена ты тут делаешь? — шепчу я.

— Я объясню позже, — отвечает он, прежде чем отстраниться. — Кстати, ты выглядишь чертовски потрясающе.

Он бросает на меня взгляд, говорящий о том, что он хотел бы отвести меня за угол и повторить все, что мы делали сегодня утром, и как бы я ни была взбешена тем, что мне застали врасплох, моя киска сжимается.

Моя мать — предательница. И моя киска — тоже.

В конце концов мы все рассаживаемся — каким-то образом я оказываюсь напротив Миллера и рядом с Баком, который пытается заглянуть мне в вырез платья и рассказывает о только что купленной им лодке таким тоном, словно я должна быть впечатлена. Я бормочу в нужных местах «хммм» и «оххх», набирая сообщение Миллеру.

Я: Какого черта? Как ты мог не предупредить меня о своем приходе?

Миллер: Твой отец пригласил меня на ужин. Я не знал, что ЗДЕСЬ БУДЕТ ВСЯ ТВОЯ СЕМЬЯ.

Я: Но зачем он это сделал?

Миллер: Подозреваю, чтобы ты увидела, как легко я вписываюсь в вашу компанию и что нет никакой проблемы.

Вот только это не показало мне, насколько хорошо Миллер вписывается — Марен практически впала в оцепенение, глядя на него, как будто перед ней одновременно и ее прошлое, и будущее. Мой отец может думать, что он что-то решил, но на самом деле он просто показал мне, насколько неразрешимой является наша проблема — Марен думает, что любит Миллера, а еще она думает, что я — причина его ухода десять лет назад, и единственный исход, который никогда не будет приемлемым, — что я получу его вместо нее.

Я беру телефон, чтобы ответить, но не успеваю.

— Кит, — кричит мама. — Никаких телефонов, пока мы едим.

Как будто мне снова семнадцать. Удивительно, что она не пересадила меня за детский столик в другом углу комнаты.

Пока подают ужин, Бак рассказывает всем о своей лодке, и все умудряются выглядеть более впечатленными, чем я. Он из тех парней, кто любит удерживать внимание — стоит кому-то спросить Миллера о его приложении, как Бак пытается втянуть меня во второстепенный разговор, который я игнорирую.

Я не имею права так думать, но меня переполняет гордость, когда Миллер рассказывает, как ему пришла в голову эта идея и как он смог в определенной степени монетизировать ее, чтобы сделать бесплатной в менее развитых районах. Он даже добавил возможность связать людей без средств к существованию с хирургами, которые, возможно, будут готовы лечить их бесплатно.

Марен слушает его так, словно он совершил подвиг. Ее глаза блестят. Ее щеки и губы раскраснелись — признак возбуждения.

Я прижимаю руку к щеке — она теплая, так что я, наверное, тоже покраснела.

Миллер так действует на женщин. На всех женщин. В том числе, я уверена, и на ту, которая оставила на его прикроватной тумбочке свою резинку для волос.

Ему задают новые вопросы, и он отвечает на них так чертовски по-взрослому и горячо, но каждый раз, когда он делает паузу, его взгляд останавливается на мне. Неужели всем за этим столом очевидно, что мы не просто двое, которые однажды вместе поднялись на гору?

— Итак, — говорит Чарли, поворачиваясь ко мне и Миллеру, — я хочу услышать о катастрофических падениях Кит в Танзании.

— Да пошел ты, Чарли, — говорю я. — Я не настолько плохо двигаюсь.

— Помнишь, как Кит наступила в ведро, прежде чем мы поняли, что ей нужны очки? — спрашивает моя мама у Марен.

Я единственная за столом, кто не смеется.

— Насколько я помню, мама, мы знали, что мне нужны очки. Ты сказала, что все не так плохо, и я могу обойтись без них, и что я не хочу быть такой девочкой.

— В общем, расскажи нам о самых веселых падениях Кит, — говорит Чарли, поворачиваясь к Миллеру, как полный мудак, каким он является.

Миллер мягко улыбается.

— Я не помню, чтобы она падала. Но я помню, как она спасла парня со сломанной ногой.

— Ты кого-то спасла? — восклицает Марен. — Как ты могла не рассказать нам об этом?

Я хмурюсь.

— Потому что я никого не спасала. Я перевязала парню ногу. Вот и все.

— Она также следила за тем, чтобы у всех был нормальный уровень кислорода, и убедилась, что кто-то страхует одну из девушек, о которой она беспокоилась. — В глазах Миллера светится гордость. Это мило, но слишком очевидно.

— Не может быть, чтобы Кит ни разу не упала во время восьмидневного восхождения, — говорит Чарли, пока официант доливает ему вино.

— Да, — отвечаю я, — и Миллер слишком джентльмен, чтобы вспоминать об этом. Тебе следует брать с него пример, Чарльз.

В связи с этим возникает вопрос: почему он просто не сказал мне о резинке для волос, а зачем-то спрятал ее? Он хороший парень и на него совсем не похоже скрывать доказательства того, что передо мной у него была женщина, вместо того, чтобы просто признаться. Все, что ему нужно было сделать, это сказать, что он спал с кем-то до отъезда в Африку. Черт, да он спал как минимум с двумя женщинами за этим столом… Я прекрасно понимаю, что он не святой. Меня беспокоит этот обман. Ловкость рук, как будто я слишком тупая, чтобы заметить это или собрать все воедино.

Мой телефон вибрирует.

Миллер: Накинь что-то. Бак все время пялится на твое декольте.

Я улыбаюсь Миллеру и стягиваю платье чуть ниже, слегка наклоняясь в сторону Бака.

— Не мог бы ты передать мне соль?

Бак не сводит с меня пристального взгляда. Я спала с мужчинами, которые тратили меньше времени на разглядывание моей груди, чем он сейчас.

— Это подводит нас к другой важной теме, — говорит мой отец, хотя я понятия не имею, о чем мы говорили до этого. — Ты рассказала им, Кит?

Я замираю, и у меня пересыхает во рту. Он собирается выдать нас с Миллером? Была ли предыдущая тема разговора о нелояльных сестрах, предательстве или неподобающих сексуальных отношениях?

Он не знает наверняка, что между нами что-то было, если только мой швейцар не сообщил ему о моем недавнем ночном госте. Что, полагаю, вполне возможно.

— Что я им рассказала? — выдавливаю я.

— Кит уходит из Fischer-Harris, — объявляет он. — На самом деле, уже ушла.

С конца стола, где сидит моя мать, раздается возглас, который издает человек, обнаруживший, что потерял последний доступ к миллиардной компании своего бывшего.

— Это хорошо, — говорит Харви. — Ни один парень не захочет жениться на женщине с такой работой. Это лишает мужского достоинства.

— Похоже, тебя достаточно легко его лишить, — отвечает Чарли.

— Как брак с генеральным директором может лишить мужского достоинства? — спрашивает Миллер.

— Мужчина должен чувствовать, что он главный в своем браке, — говорит Харви. — Вы знаете, что это правда, независимо от того, признаете вы это или нет.

Чарли откидывается на спинку стула, приподняв бровь.

— Тогда, думаю, ради тебя мы должны надеяться, что Марен никогда не решит монетизировать другие свои таланты.

— Таланты? — усмехается Харви. — С каких это пор тратить мои деньги — это талант?

— Уверен, в городе найдется миллион мужчин, готовых убить за то, чтобы вырвать ее из твоих рук, если это все, что ты видишь, — отвечает Чарли с ледяной улыбкой, допивая остатки вина в своем бокале. Враждебность между ними витает в воздухе, заставляя всех нас замолчать, пока убирают тарелки.

— Я возьму свободную девушку Фишер, если таковая имеется на рынке, — говорит Бак, ухмыляясь.

Ноздри Миллера раздуваются.

— Возвращаясь к теме разговора, — говорит он, глядя в мою сторону, — что ты собираешься делать вместо этого, Кит?

Как будто он не знает.

Я передергиваю плечами.

— Надеюсь закончить медицинскую школу. Не знаю… Моя семья в последнее время не строила ни для кого библиотеки, так что попасть туда может быть трудновато.

Его губы растягиваются в ухмылке.

Миллер: О, ты хочешь поиграть, Котенок?

Я: Это был всего лишь невинный комментарий о том, с какой легкостью ТЫ поступил в школу Лиги плюща. Возможно, тебя бы это так не беспокоило, если бы ты поступил туда сам.

Миллер: Я перегну тебя через кухонную стойку, как только мы вернемся домой. По одному разу за каждый раз, когда Бак пялился на твой вырез.

Я поднимаю взгляд. Он наблюдал, как я читаю сообщение, и в его глазах отражалась решимость, как будто он уже спланировал свои действия, от первого до последнего.

В этот момент я должна сказать «нет», но я уже знаю, что не собираюсь этого делать.

— Мне нужно идти, — объявляю я, поднимаясь. — Спасибо за ужин.

— Я помогу тебе поймать такси, — говорит Бак, и Миллер встает.

— Я помогу ей, — говорит он. — Мне тоже нужно бежать. — Он такой спокойный. Такой ловкий, что мог бы легко жонглировать несколькими женщинами, если бы захотел. Не думаю, что он захочет. Но зачем он спрятал резинку для волос?

Бак говорит что-то о том, что напишет мне — угу, — и я прямиком направляюсь к входной двери.

Миллер идет за мной. Мы берем разные такси, но приезжаем к моему дому одновременно.

— Это было нелепо, — говорю я, когда мы заходим в лифт.

Он прижимает меня спиной к стене и целует так крепко, как будто мы были в разлуке очень долгое время.

Лифт поднимается на мой этаж, и мы выходим.

— Бак пялился на твой вырез весь гребаный вечер, а ты ни разу не попыталась его остановить.

— Я не знала, что мы с тобой находимся на той стадии отношений, когда я перестаю позволять мужчинам разглядывать мою грудь, — отвечаю я, открывая дверь.

Он даже не дает мне времени включить свет. Его рука сжимает мои волосы, когда он ведет меня к стойке, освещенной лунным светом.

— Нагнись, Котенок, — рычит он.

Я делаю то, что мне говорят, скользкая и набухшая от желания. Он может потребовать от меня чего угодно, и я соглашусь.

— Чья резинка для волос лежала у тебя на тумбочке? — спрашиваю я.

Он застывает на миллисекунду.

— Тебя беспокоит гребаная резинка для волос? Ты носишь прах своего парня в сумочке.

Его рука скользит между моих бедер, отодвигая трусики в сторону, чтобы он мог поиграть там мгновение, двигается по центру — мучительно медленно — прежде чем он вводит в меня два пальца, а затем делает это снова.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Пожалуйста. Черт. — Теперь он использует обе руки. Мои ладони прижимаются к стойке, мне нужно за что-то ухватиться.

— Ты так хорошо выглядишь, Котенок, — шипит он. — С этой идеальной задницей в воздухе и дрожащими ногами.

— Трахни меня, — умоляю я.

Он смеется.

— О нет, сегодня ты слишком много болтала своим умным маленьким ротиком. Я не буду торопиться. Ты зальешь мне руку, прежде чем я наконец дам тебе то, что ты хочешь.

Мои колени подкашиваются.

— Миллер, — умоляю я. И тут меня накрывает, и все, что я могу сделать, это всхлипнуть, прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать стоны, когда кончаю.

Я все еще кончаю, когда до моих ушей доносится звук опускающейся молнии.

— Ноги шире, — требует он, заставляя раздвинуть их, а затем резко входит в меня. В этом нет ничего нежного, ничего заботливого. Он едва начал, а я уже чувствую, что вот-вот снова кончу.

Я задыхаюсь, и он наклоняется ниже, касаясь губами моего уха, его левая рука накрывает мою, а правая лежит у меня между ног.

— Тебе нравится заводить меня, не так ли, Кит?

— Тебе тоже нравится, — задыхаюсь я. — Не делай вид, что дело только во мне.

— Да, — ворчит он. — Всегда нравилось.





Я кончила трижды, прежде чем мы, наконец-то, перешли к стадии объятий в постели. У меня такое чувство, что мы только что впервые поссорились, но я даже не уверена, из-за чего. Из-за резинки для волос? Пепла? Бака, заглядывающего мне в вырез платья? Понятия не имею. Но я злилась, и, думаю, он тоже был зол, и теперь мы оба не злимся.

— Итак, как много знает мой отец? — спрашиваю я.

Миллер сжимает меня крепче, как будто подозревает, что ответ заставит меня броситься наутек.

— Я ничего ему не говорил, — говорит Миллер. — Но Кит, ты же уезжала со мной на четыре дня. Он умный парень. Полагаю, он уже сделал кое-какие предположения.

— Ну, я не знаю, чего он думал добиться этим ужином, но он определенно не…

Меня прерывает звонок телефона. Не знаю, почему я вскакиваю с кровати и хватаю его. Возможно, потому, что вся эта ситуация выглядит так, будто у нас в руках граната, а появление Миллера на ужине было медленным выдергиванием чеки.

А может, потому, что есть пятидесятипроцентная вероятность того, что хотя бы один из членов моей семьи наблюдал за нами с Миллером сегодня вечером и обо всем догадался.

— Кит, я поднимаюсь, — всхлипывает Марен. Я слышу звук лифта.

— Ты поднимаешься сюда? Ты в моем доме? — кричу я, глядя на Миллера.

Его глаза расширяются, и он вскакивает с кровати, натягивая брюки.

— Я собираюсь попросить Харви о разводе, — всхлипывает она.

— Хорошо, — шепчу я. — Я жду тебя.

Я вешаю трубку и поворачиваюсь к нему.

— Марен в лифте, — вздыхаю я. Он хватает свою рубашку и туфли и судорожно оглядывается вокруг.

— Я спущусь по лестнице? — спрашивает он.

Когда я киваю, он быстро целует меня в макушку и выбегает за дверь с рубашкой и туфлями в руках, а я несусь в свою комнату за халатом, подхватываю боксеры и носки, которые Миллер оставил на полу, и запихиваю их под кровать, как раз в тот момент, когда Марен входит в комнату.

Ее глаза опухли от слез, но она застывает на месте.

— Здесь есть кто-то еще? — спрашивает она.

— Что? — отвечаю я тихо. — Нет. Так что случилось?

— В этой квартире воняет сексом, — говорит она, вытирая глаза. Она идет вперед, мимо кухни, и указывает на мою комнату слева. — Это кровать после секса, а у тебя волосы как после секса.

— Понятия не имею, что ты имеешь в виду.

— Это был Блейк? — спрашивает она, сглатывая и заставляя себя улыбнуться. — Он был так зол на прошлой неделе. Ты, должно быть, невероятно хороша в постели, если смогла так быстро вернуть его.

Я веду ее к дивану.

— Никого не было. Расскажи мне, что случилось.

Ее плечи опускаются.

— Я просто… Харви был таким козлом за ужином и таким козлом по дороге домой, а я только и думала о том, каким милым был Миллер, когда я с ним встречалась. То есть я знаю, что он ссорился с тобой, но со мной он никогда таким не был, а потом он поставил Харви на место, сказав, что нет ничего унизительного в том, чтобы иметь работающую жену, и…

Мое сердце подскакивает к горлу.

— Это был Чарли, Маре.

Она качает головой.

— Нет, это был Миллер. А еще он говорил о том, что миллионы мужчин были бы счастливы забрать меня из рук Харви, и я подумала, что это…

— Это тоже сказал Чарли.

Она качает головой.

— Я так не думаю. Но в любом случае, я, наконец-то, увидела Харви глазами других людей, то есть да, я знала, что он напыщенный козел, но я не понимала, насколько все плохо, до сегодняшнего вечера. Меня вдруг осенило, что я могу быть гораздо счастливее с кем-то другим.

И этот кто-то — Миллер. Он олицетворяет для нее все то, что может сделать ее счастливой.

— Знаешь, я не виню тебя, — говорит она, — за то, что он ушел. Если бы мы продолжили встречаться тогда, все бы закончилось. Мы оба были так молоды, так что, возможно, ты оказала нам услугу.

Это задевает сильнее, чем следовало бы. Я долгое время подозревала, что она считает меня виноватой, и сейчас она подтвердила это. И я больше так не думаю.

Миллеру нравилось спарринговать со мной. И в моем семнадцатилетнем сознании казалось вполне возможным, что я зашла с ним слишком далеко. Сейчас, когда я уже взрослая и достаточно хорошо его знаю, я уверена, что никакие мои слова не смогли бы оттолкнуть Миллера, если бы он хотел остаться.

— Оказала тебе услугу? — тихо спрашиваю я.

— Тогда он ушел, но теперь, знаешь ли, мы взрослые люди. У каждого своя жизнь, и мы оба повзрослели.

Она думает, что это роман со вторым шансом. Это искупление грехов, а я — взбалмошная младшая сестра, которая разлучила их, и все для того, чтобы они снова нашли друг друга. Это невероятно далеко от истины, но неправильность того, что я делаю, просто невыносима.

Если она узнает — а она узнает, если мы продолжим, — это будет выглядеть так, будто я прогнала любовь всей ее жизни только для того, чтобы забрать его себе. Она решит, что я дважды украла у нее того, кто сделал бы ее абсолютно счастливой.

И я знала это. Вот почему я панически боялась сообщить Марен даже о его присутствии в Танзании, почему я просила его хранить в тайне детали проведенного вместе времени. И вот теперь я здесь, сплю с ним каждую ночь, переписываюсь с ним во время семейного ужина.

Я медленно доводила себя до края, все глубже погружаясь в то, к чему не должна была даже прикасаться.

И теперь я должна заставить себя выбраться.

Она долго плачет о том, как тяжело ей будет расстаться с Харви. Не потому, что она так сильно его любит, а потому, что она хочет детей, как я хочу свой следующий вздох, и у них все получилось in vitro, а теперь ей придется начинать все сначала.

Я волнуюсь, потому что Харви из тех, кто воспринимает все очень, очень плохо.

— Ты хочешь сегодня остаться спать здесь? — спрашиваю я.

Она улыбается, вытирая слезы.

— В твоей постели после секса? Нет, спасибо. Я поеду к маме. Я всегда говорю, что ничто так не поднимает настроение после супружеских ссор, как несколько завуалированных намеков о похудении.

Я обнимаю ее.

— Она, наверное, предложит пару аргументов, как тебе поможет восстановиться постель.

Она смеется.

— Так и будет. Слава Богу, у меня есть ты, и я знаю, что есть надежда на нормальную жизнь, несмотря на наш генофонд.

Я провожаю ее взглядом и сползаю по стене, прижимая к груди телефон. Это должно закончиться. Однозначно должно закончиться.

— Привет, — говорит он, отвечая на первый звонок. — С Марен все в порядке?

— Я больше не могу, — шепчу я, задыхаясь. — Я наслаждалась каждой минутой, но это должно прекратиться.

— Кит, не делай этого, — говорит он. — Слушай, давай все обсудим. Я приеду и…

— Нет, — шепчу я. — Это только усложнит мне задачу сделать то, что я должна была сделать давным-давно. Миллер, Марен разводится, и одна из причин этого — ты. Потому что она помнит, каким милым ты был, и даже отдает тебе должное за то, что ты не говорил сегодня вечером. Я знаю, что вы с отцом считаете это безумием, и, возможно, так оно и есть, но я знаю свою сестру. Она убеждает себя во всякой ерунде, и считает, что я разлучила вас в первый раз и что, возможно, теперь все наладится.

— Вот только я не хочу Марен, — говорит он. — И никто не сможет ничего сделать, чтобы изменить это.

Я сглатываю.

— Это не имеет значения. Потому что она верит, что все это правда, и я не могу быть тем, кто раздавит ее, когда она узнает, что это не так.

— Я без ума от тебя, Кит, — говорит он. — Не думаю, что ты об этом догадываешься. Пожалуйста, не делай этого.

— Я люблю тебя, Миллер, — отвечаю я. — Но не звони мне больше.

Я сбрасываю звонок, на душе так тяжело, что трудно дышать.

Я и раньше говорила эти слова людям, но никогда не было так больно, как сейчас.

Потому что это был и первый, и последний раз, когда я говорю их ему. И я бы хотела повторять их вечно.





Глава 26




Кит



За одну ночь я перешла от жизни, которая была, пожалуй, слишком насыщенной, к жизни совершенно пустой.

Я безработная. Я больше не девушка Блейка и не грязный секрет Миллера. Хотя, наверное, технически грязным секретом был он, а не я.

Я провожу много времени с Марен — Харви сейчас уехал из города по работе, и ей нужно во всем разобраться, прежде чем она ему расскажет. Моя мама тоже рядом и, к удивлению всех, она болеет за то, чтобы Марен нашла вторую половинку и взяла жизнь в свои руки. Это одна из тех фаз, которые любит моя мама — тот момент в истории, когда все потеряно. Ей нравится играть роль отважной жертвы и слышать, как все говорят ей, что она заслуживает большего. Сейчас она наслаждается этим опосредованно, через Марен, и хотя Марен не совсем верит в мамино — я — женщина, услышь мой рёв15, она определенно настроена оптимистично: тихая улыбка, мечтательный, влюбленный взгляд.

— Миллер действительно хорошо выглядел, не так ли? — спрашивает нас моя мама. — Если бы я была на десять лет моложе, позвольте сказать вам…

— Давай будем честными, мам, — говорю я со вздохом. — Тебя останавливает не его возраст.

Она смеется.

— В его случае да. По крайней мере, в одном вопросе точно.

— Мам, — говорим мы с Марен одновременно. — Фуууу.

А потом Марен становится задумчивой, а мое сердце, кажется, опускается в желудок свинцовым грузом. Я скучаю по нему так сильно, что меня тошнит от этого, а она с каждым днем все больше убеждает себя в том, что они должны были быть вместе.

Когда я не с Марен, я разговариваю с разными людьми из администрации Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. У меня было два очень долгих разговора с консультантами, которые снова и снова восстанавливают цепочку событий. Если мне удастся убедить их, что я не просто сломалась от учебного стресса, мне придется пересдавать экзамены. Я достаю свои старые записи и пытаюсь заниматься, чтобы отвлечься, но это не особо удается.

Я так скучаю по Миллеру, что по ночам только и делаю, что борюсь с тем, чтобы не написать ему, а когда просыпаюсь в темноте, всегда наступает момент, когда я думаю, что расставание с ним было дурным сном, и если я подвинусь на дюйм назад, то найду его там, теплого, твердого и полностью моего.

Самое странное, что за все эти ночи, мне ни разу не приснился Роб.





— У тебя печальный голос, — говорит мой отец, когда мы разговариваем. — О чем грустишь?

— Ни о чем, — отвечаю я. — Ты же знаешь, я ненавижу Нью-Йорк зимой. Здесь тоскливо.

— Твоя мама говорит, что ты слишком худая.

— Моя мама сказала, что я выгляжу слишком худой?

Он вздыхает.

— Нет, вообще-то она сказала, что завидует тому, как ты похудела, а это говорит о том, что ты слишком худая. Почему ты не ешь? Ты больше не работаешь на меня, разве благодаря этому не сбылись все твои самые смелые мечты?

Мне хочется плакать. Я сейчас разрыдаюсь. Черт.

— Я действительно не в настроении для сарказма, папа. — Я вешаю трубку, пока он не услышал, как я плачу.

Папа: Котенок, это был не сарказм. Ты несчастлива, и это очевидно, я просто хочу знать, почему.

Я не отвечаю ему, потому что какой в этом смысл? Сказав ему правду, я гарантированно сделаю еще хуже.

На следующий день я иду к Марен домой. Она пытается сделать мне зеленый сок и спрашивает, что не так. Моя мама приходит и спрашивает, какую диету я соблюдаю, потому что она тоже хочет похудеть.

Я не знаю, как долго еще смогу притворяться.

Я притворяюсь, что я не несчастна, хотя я несчастна, я притворяюсь, что я хочу быть в Нью-Йорке, хотя я не хочу, я притворяюсь, что я не знаю, чего хочу от жизни, хотя я точно знаю, чего я хочу от жизни — это просто невозможно.

Я провожу много времени, думая об этой гребаной резинке для волос. Она кажется мне угрозой, девушка, которая оставила ее. Она была тем запасным вариантом, к которому он уже вернулся? Каждый раз, когда я представляю ее на его тумбочке, а потом представляю, что она пропала, паника наполняет мою грудь, как будто резинка для волос символизирует собой тикающие часы, ограниченное время, которое у меня есть, чтобы сказать Миллеру, что я была неправа, но я не могу сказать ему, что я была неправа. Никогда не смогу.

В конце недели я встречаюсь с Марен за ланчем. Что-то в ней изменилось — она больше не волнуется, но и не лучится надеждой.

— Как дела? — спрашиваю я.

— Ничего, — отвечает она с натянутой улыбкой. — Я просто думаю, что уйти будет сложнее, чем я думала. Он будет вести себя, как засранец.

Она не ошибается, но…

— Ты знала это с самого начала. Что изменилось?

Она проводит пальцем по нижней губе.

— Я знаю, это прозвучит нелепо, потому что я не должна позволять своей влюбленности в кого-то быть определяющим фактором в решении вопроса о том, уйду ли я от мужа, и это действительно не так, но надежда на то, что с Миллером что-то получится, была как чайная ложка сахара, которую я принимала вместе с горьким лекарством. Спасательный плот. Что-то, что вселяло оптимизм.

Я сглатываю.

— Да, наверное, лучше не смешивать эти две вещи.

— Ты меня знаешь. Я начинаю мечтать и половину времени убеждаю себя, что это происходит на самом деле. Это было безумие.

Значит ли это, что она поняла, что не любит его? Значит ли это, что он когда-нибудь сможет быть со мной?

— Значит, ты решила оставить все как есть? — спрашиваю я.

Она вздыхает.

— Я не уверена, что у меня был выбор. Миллер с кем-то встречается.

У меня перехватывает дыхание.

— Сесилия Лав? — спрашиваю я, все еще не дыша, пока жду, молясь, чтобы топор не упал.

Она качает головой.

— Профессор астрономии, которая была в Германии несколько месяцев, но все это время летала туда-сюда. Думаю, она вернется домой в конце апреля.

Я закрываю глаза, вспоминая, как он говорил, что только что приехал со встречи в Германии. Называл созвездия, которых больше не существует. Очевидно, она была источником информации.

Может быть я тоже все придумала, потому что мне казалось, что все было так хорошо. Мне было так легко представить, как мы продолжаем жить вместе, и я была уверена, что он думает о том же. Может быть, я так же хорошо умела обманывать себя, как и Марен. Но то, что я услышала сейчас, подтверждает одно — я выжила только потому, что не позволяла себе представить его с кем-то еще.

А теперь я не могу представить его иначе.

После обеда я гуляю. Формально уже весна, но дует ветер, а угольно-серое небо предвещает снегопад, который ожидается сегодня вечером.

Приехала ли она на выходные? Она ведет себя вежливо, не спорит и заставляет его понять, от какой пули он уклонился со мной?

Меня нелегко любить даже при самых благоприятных обстоятельствах. В конце концов, он бы понял, что ему будет лучше с такой милой девушкой, как Марен, с кем-то менее колючим, но я надеюсь, что в ней есть какая-то часть, которую он хотел бы видеть чуть более похожей на Кит.

Именно из-за этого эгоизма ему лучше не быть со мной.

Начинает падать снег, и я смотрю вверх, позволяя снежинкам покрывать мое лицо. Как бы мне хотелось, чтобы все было по-другому. Хотела бы я понять, как быть счастливой без него.

Но не думаю, что смогу.





Глава 27




Кит



Два дня идет снег, и я застряла в своей квартире.

На самом деле, я не застряла. Снаружи люди в сапогах, лыжных штанах и шапках ходят по нечищеным улицам, восхищаясь этой версии города, которая существовала всего несколько раз за последние сто лет: ни машин, ни гудков, ни уличного движения. Только деревья, покрытые толстым слоем льда, тротуар — сплошной белый ковер, люди, которые действительно замечают друг друга, словно очнувшись от долгого транса.

Если бы Миллер был здесь, мы бы пошли на улицу вместе.

Я бы потеряла варежку, и он попытался бы отдать мне свою. Если бы я отказалась, он бы снял ее и засунул мою руку в карман.

Когда звонит телефон, полсекунды я думаю, что это он. Может быть, он тоже думает об этом и хочет предложить разделить его карман.

— Впусти меня, Кит, — говорит Чарли. — Я внизу.

— Почему? — спрашиваю я.

— До меня дошли слухи, что ты чахнешь.

— Я даже не знаю, что означает это слово, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

Он смеется.

— Черт, позволь мне подняться.

Он появляется через минуту, красивый и улыбающийся, наверное, по дороге сюда ему отсосали три модели, что вполне возможно, когда дело касается Чарли. Он отряхивает пальто и без приглашения садится в кресло.

— Ага, значит чахнешь, — говорит он.

У меня грязные волосы и на мне рваные леггинсы, так что, думаю, — чахнешь — это не комплимент.

— Я до сих пор не знаю, что означает это слово.

— Я не хочу давать тебе определение, вдруг я ошибаюсь, потому что теперь я сомневаюсь, но мне кажется, что это что-то, что люди делают, когда умирают от чахотки. Она зачахла, и все в таком духе.

— То есть ты хочешь сказать, что у меня туберкулез? — спрашиваю я. — Если так, то это странный повод для семейных сплетен у меня за спиной.

Он кладет телефон на стол и улыбается мне.

— — Я хочу сказать, что у тебя явно разбито сердце, ты тоскуешь, и, учитывая, как Миллер пожирал тебя глазами на протяжении всего ужина, я предполагаю, что дело в нем.

Мои глаза расширяются. Я знала, что кто-то заметит.

— Это безумие. Он бывший Марен, и она думает, что влюблена в него.

Он вздыхает.

— Марен просто искала мачту, за которую можно ухватиться в шторм. Харви будет ужасен, когда она ему расскажет о разводе, и она хотела верить, что какой-то большой сильный мужчина будет рядом, чтобы противостоять ему, раз уж ты убедила ее, что она сама не может постоять за себя.

Мои глаза прищуриваются.

— Это забавно. Хочешь обвинить меня еще в чем-нибудь?

— Пока размышляю, но я прав? — спрашивает он. — Ты и Миллер?

Я смотрю в окно, на улицы, по которым я должна ходить без варежки.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Забавно, что вы оба так загорели, поднимаясь в гору при минусовой температуре.

Я снова поворачиваюсь к нему, вызывающе вздернув подбородок.

— Ты никогда раньше не катался на лыжах?

— Я катался, и обычно это не приводит к такому загару на руках, как у тебя или у него, — говорит он с самодовольной улыбкой, кивая на мою толстовку, закатанную до локтей.

Я беру журнал.

— Чарльз, я сейчас очень занята. Что тебе нужно?

Он пинает меня по ноге.

— Не волнуйся о Марен, Кит. Она может сама о себе позаботиться.

— Не понимаю, почему ты так думаешь.

Он прикусывает губу.

— Знаешь, в чем проблема Марен? В том, что она умная и сильная — такая же умная и сильная, как ты, но она этого не знает. А знаешь, почему она этого не знает? Потому что каждый раз, когда ты сражаешься за нее, это противоположно вотуму доверия. Как будто ты говоришь — сядь поудобнее и веди себя прилично, пока взрослые решают проблему, глупышка.

Я хмурюсь.

— Я знаю, что она умна. Но она любит угождать людям, никогда не хочет никого злить, и в итоге ею часто пользуются.

— О чем она заботится больше, чем о том, чтобы угождать людям, и гораздо больше, чем о Миллере, так это о своей младшей сестре. И если бы она знала, что из-за нее твои волосы выглядят так плохо, она бы себе этого никогда не простила.

Я невольно смеюсь. Марен невероятно тщеславна по поводу своих волос, и моих — тоже. Но это не значит, что она простит то, что я сделала, особенно, если я позволю этому продолжаться.

— Прими душ и выйди отсюда, — говорит Чарли, поднимаясь. — Завтра должно быть шестьдесят градусов. Весна уже наступила, скоро лето, а вам, девушкам Фишер, всегда хочется иметь парня в хорошую погоду. Я уверен, что мы оба знаем, кто должен быть твоим.





Когда я просыпаюсь на следующий день, уже светит солнце и с водосточных труб капает, так что, похоже, Чарли был прав. Я заставляю себя пойти в душ не потому, что думаю, что Чарли был прав и в другом, а просто потому, что я обещала отцу встретиться с ним за ланчем.

Я распускаю волосы, тщательно наношу макияж и надеваю наряд, который одобрила бы даже Ульрика: платье из верблюжьей шерсти, красные Louboutin, просто чтобы папа не решил, что я чахну.

Ресторан предсказуемо шикарный — вид от пола до потолка на городской пейзаж Нью-Йорка, цветы за сотню долларов на каждом застеленном скатертью столе. Любимый официант моего отца подбегает к нам, когда мы усаживаемся, и отец заказывает Пино Нуар 1955 года и стейк для нас обоих.

Я не уверена, что у меня есть аппетит, но неважно.

— Ты похудела, Кит, — говорит он, когда официант уходит. — И бледная. Ты вся светилась, когда я последний раз видел тебя за ужином.

Я открываю рот, чтобы оправдаться, когда вижу, что к нам направляется Прескотт Хьюз. Люди постоянно подходят, чтобы поцеловать задницу моего отца — одна из самых незавидных сторон его работы. Возможно, если бы я была сейчас более счастлива, я бы позволила ему прийти и уйти невредимым, но я не счастлива, поэтому я отмахиваюсь от него, и Прескотт поворачивает в другую сторону.

— Что это было? — спрашивает папа.

— Он встречался с мамой, — отвечаю я, встречая его взгляд.

В его глазах появляется мягкость. О моей матери ходят легенды из-за огромного количества мужей и бойфрендов, которых она приводила в свой дом благодаря своему невероятно ужасному вкусу. Честно говоря, сейчас трудно скрывать свои слабости.

Богатые мужчины, бедные мужчины. Их объединяет одно — они думают, что им все сойдет с рук.

За несколькими примечательными исключениями. Мой отец, Роджер, Чарли.

Миллер и Роб.

Папа грустно улыбается.

— Тогда, думаю, нам повезло, что ты не ударила его клюшкой для гольфа. Итак, ты худая, бледная и грустная, что, как я полагаю, имеет отношение к Миллеру, так каков твой план?

Я вздыхаю.

— Миллер?

— Кит, я знаю, что ты так переживаешь не из-за смены карьеры. И ты не сбежишь на частный остров в Карибском море с мужчиной, который тебе просто друг.

Папа знает. Черт.

Хотя они с мамой не ладят, они с удовольствием сплетничают о своих дочерях. Я жду, пока официант поставит перед нами стейки, чтобы задать вопрос, который вертится у меня на языке.

— Ты рассказал маме?

Он качает головой.

— Я подумал, что сначала надо дать тебе время разобраться с этим.

— С чем разобраться? — спрашиваю я. — Тут нечего выяснять. Он все равно с кем-то встречается.

Папа поднимает бровь.

— Не знаю, откуда у тебя эта информация, но я уверен, что это неправда.

Мой пульс учащается. Это не должно иметь значения. Это не имеет значения.

— Даже если это так, я не могу быть с ним, папа, — шепчу я, мой голос дрожит от непролитых слез. — И ты прекрасно знаешь, что я не могу. Он бывший Марен, и она все еще думает, что он тот парень, с которым она должна была прожить жизнь.

— В определенный момент своей жизни, Кит, и я очень надеюсь, что именно в этот, ты поймешь, что иногда нужно причинять боль другим людям, чтобы получить то, что сделает тебя счастливой. Миллер не хочет ее. Он не хотел ее десять лет назад, не хочет и сейчас, поэтому я и пригласил его на тот семейный ужин, чтобы ты убедилась в этом сама.

— Все, что я увидела, — это то, что Маре до сих пор думает, что он ее потерянная любовь, — отвечаю я, пока отец подливает вино в бокал, к которому я даже не притронулась. — Именно из-за того ужина она решила уйти от Харви. А нужна она ему или нет — не суть важно.

— В конце концов, Марен поймет, что она превозносила отношения, которых на самом деле не существовало, и найдет мужчину, который сделает ее счастливой. И, когда она окажется счастлива в браке и, возможно, произведет на свет плохо воспитанных детей, а ты потеряешь мужчину, с которым должна была быть вместе, будет ли это стоить того? Будет ли это стоить всего того, от чего ты отказываешься?

Он не ошибается. И я думаю, что Марен уже в какой-то степени понимает, что она переоценивала эти отношения. Но это не значит, что она не будет глубоко уязвлена, если узнает правду.

Я выдыхаю.

— Если бы она была твоей биологической дочерью, ты был бы гораздо менее расчетлив в этом вопросе.

— Я люблю Марен, как родную, — возражает он. — Я просто не совсем уважаю решения, которые она принимает.

Я открываю рот, чтобы броситься на ее защиту, но он поднимает руку, чуть не опрокинув при этом свой бокал с вином.

— Если честно, я не уважаю и многие твои решения. Но Марен всегда видела красоту там, где ее нет, и убеждала себя, что она реальна. Возможно, она могла бы сделать с этим своим качеством что-то потрясающее, если бы нашла ему правильное применение. К сожалению, она использовала его с неправильными мужчинами, видя в них то, чего не было. И ты не должна быть той, кто платит за это цену.

Я почти верю ему. Однако проблема моего отца в том, что он слишком хорошо умеет собирать воедино разрозненные факты и представлять их так, будто это кусочки пазла, которые встали на свои места. Это не значит, что он прав. Он просто умеет преподнести свои мысли.

— Ты никогда не задумывалась, почему я его простил? — спрашивает мой отец.

Я поднимаю взгляд от стейка, который никак не могу доесть.

— Да, я задавалась этим вопросом первые три дня своего тура. В конце концов я решила, что он просто очаровал тебя.

Отец откидывается на спинку стула и улыбается.

— Признаюсь, было трудно злиться на него, но нет, дело не в этом. Есть только одно оправдание тому, что он сделал с Марен, которое я бы принял, и именно это он сказал. Он сделал это ради тебя.

Я смотрю на него.

— Ради меня? Какая мне от этого польза?

Он взбалтывает вино в бокале.

— Твоя сестра — милая девушка, но в мире есть мужчины, которые предпочитают женщин с характером. Или, в твоем случае, с сильным характером. Чересчур сильным характером, некоторые могут сказать…

— Ты можешь остановиться.

Он улыбается.

— И Миллер, к его чести, относится к их числу. Поэтому, как только он понял, что влюблен в семнадцатилетнюю сестру своей девушки, он сделал самое ответственное, что мог, и ушел. Потому что он знал, что ты еще слишком молода и что уйти как можно скорее — будет для тебя лучше всего.

Я вспоминаю наш момент на кухне коттеджа на рифе «Морская звезда». Я думала, что это только моя фантазия, повторение последнего дня в Хэмптоне, когда я получила то, о чем мечтала десять лет.

Но, возможно, это была и его фантазия.

Ведь именно это и происходило все то лето, не так ли? Для нас с Миллером ссоры были прелюдией. Я была слишком молода, чтобы понять это в то время и, возможно, он был слишком молод, чтобы понять это так быстро, как должен был.

Но когда он понял, он ушел, ведь что еще он мог сделать?

Если собрать все вместе, то ничто из этого меня не удивляет. Миллер, прежде всего, хороший человек. Он не хотел причинять боль Марен, не хотел причинять боль мне, и чтобы свести ущерб к минимуму, позволил нам обеим поверить в то, что он внезапно превратился в эгоистичного придурка, и продолжал позволять нам верить в это еще десять лет. Он изменил свой маршрут в Танзании, чтобы подстраховать меня, и отказался от своего сафари, чтобы уберечь меня от трагической ошибки. Он годами отдавал и отдавал все, что мог, а я отшивала его и обвиняла в преследовании в начале нашего восхождения. Я закрываю лицо руками.

Боже мой. Я не хочу плакать здесь, на людях. Когда друзья моей матери наблюдают за нами из другого конца зала, когда здесь не меньше дюжины людей, у которых на быстром наборе есть обозреватель светской хроники.

— Это всегда выглядело бы странно, — тихо говорю я, взяв себя в руки. — Если бы я с ним встречалась, это бы ни к чему не привело. Представь, какими неловкими были бы все семейные события. И люди бы сплетничали.

— Действительно, — говорит он, кивая. — Это было бы очень неловко в течение очень долгого времени.

Некоторое время мы сидим молча. Он ест, а я перекладываю свою еду. В его словах нет ничего плохого, я не собираюсь отнимать что-то у Марен, а такие мужчины, как Миллер, встречаются раз в жизни. Но мне придется столько всего сломать, чтобы мы могли быть вместе. И это определенно означает причинить боль сестре.

— Знаешь, когда ты была маленькой, — продолжает он, — мы купили книгу для няни «Как контролировать вашего волевого ребенка». Ты еще не умела читать, но суть уловила, наверное, потому что она открывала книгу и цитировала ее, чтобы заставить тебя вести себя хорошо, и ты попыталась спустить ее в унитаз. И долгое время ты оставалась тем же самым ребенком. Ты входила в каждую комнату и разговор готовой к битве, но это также превратило тебя в женщину, которая должна была все делать правильно, и ты ломалась, когда у тебя не получалось.

Мы смотрим друг на друга. Он говорит о Робе.

— Ты долгое время не была счастлива, а еще ты перестала бороться, пока не вернулась из Африки. Именно там ты вновь нашла свою искру, иначе ты бы не сбежала до того, как тебе сделали предложение. Ты бы не стала отчитывать свою мать в больнице, как рассказал мне Чарли. Так что борись за то, чего хочешь. Будь готова причинить боль некоторым людям, чтобы не навредить Миллеру или себе. Пришло время снова стать ребенком, который спустил книгу в унитаз.

Я оглядываю дорогой ресторан, всех людей, которые не выглядят счастливыми, уставились в свои телефоны и не слушают собеседника. Сколько из них стали такими, потому что отказались от чего-то, потому что согласились на хороший конец вместо счастливого? Они — люди вторника, как и я уже много лет.

То, что я попытаюсь добиться того, чего хочу больше всего, не гарантирует ничего хорошего. Наши с Миллером отношения могут закончиться, Марен может никогда меня не простить.

Но, я знаю, что на какое-то время получу жизнь, в которой будет больше пятниц и суббот, чем у меня сейчас.

И даже если ничего не получится, даже если эта жизнь будет удручающе короткой, я готова бороться за еще несколько таких дней с ним.





Я иду по Центральному парку. Это один из тех ранних весенних дней, которые обманывают вас, заставляя думать, что зима закончилась. С деревьев капает, снег на траве превращается в слякоть. Роб любил такие дни. Роб любил многое, и именно поэтому быть рядом с ним было так приятно — он напоминал мне, почему я тоже должна это любить. У него было так много замечательных качеств, но, думаю, изначально меня привлекло то, что он напоминал мне Миллера — у него была такая же искренняя улыбка и такие же широкие плечи, он был из тех, кто не бросит друга или даже позволит девушке, которая ему ужасно нравится, рисковать своей жизнью, поднимаясь на Килиманджаро. Мне нравилось, как он познавал мир, пробовал новое и не боялся отказаться от привилегий, в которых он вырос.

Но сначала я полюбила Миллера, теперь я это знаю. Я любила его с того момента, как он вошел в столовую моей матери, и это чувство никогда не проходило. Я просто старалась подавить его, насколько это было возможно.

Я думаю, что все мое горе за последние несколько лет было связано не столько с Робом, сколько с тем, что он олицетворял. С ним я в последний раз чувствовала надежду на будущее, в последний раз я была по-настоящему счастлива, и я не хотела позволять себе забывать об этом.

Но теперь я вспомнила.

Я сворачиваю к эллингу Центрального парка. Может быть, это не самое подходящее место для прощания, и пик Ухуру подошел бы лучше, но ему бы понравилось, я думаю. Он хотел бы оставить небольшой отпечаток в том месте, где он взял меня за руку и сказал, что я — тот человек, с которым он хотел бы провести жизнь.

Я не совсем уверена в законности развеивания праха здесь, но если я собираюсь снова стать человеком, который рискует, думаю, это хорошее место для начала.

Я прижимаю урну к груди и крепко держу ее там.

— Мне так жаль, — шепчу я. — Мне так жаль, что я все испортила. Я бы хотела, чтобы у тебя была возможность прожить каждый день с того момента до настоящего, и я знаю, ты бы использовал их по максимуму. Я не могу ничего изменить, но и не могу продолжать быть сломленной этим. Я люблю тебя, Роб. Надеюсь, ты знал это. Надеюсь, ты и сейчас это знаешь. Я люблю тебя, но я действительно хочу жить снова.

Я плачу, опустошая урну над тающим льдом озера.

Когда я открываю глаза, пепел уже почти исчез, и это заставляет меня плакать еще сильнее, но Роб — последний человек, который хотел бы, чтобы я стояла здесь и размышляла, не совершила ли я ошибку. Как и Миллер, он хотел бы, чтобы я шла вперед и жила полноценной жизнью за нас обоих.

Я планирую попытаться.

Когда последний пепел исчезает, я достаю свой телефон, чтобы сделать следующий шаг к той большой жизни, которую я действительно хочу.

— Привет, Марен, — говорю я, когда она берет трубку. — Можно мне приехать?





Глава 28




Кит



Квартира Марен на 57-й улице — это нечто прекрасное. О ней писали журналы. Один очень известный номинант на премию Оскар однажды сделал нелепое предложение купить ее прямо на месте. Конечно, она наняла декораторов, но буйство фантазии было ее собственным. Смелые обои с пальмами на одной стене в сочетании с розовыми бархатными креслами. Другая стена, выкрашенная в глянцевый угольно-серый цвет, отделана светло-серым деревом. Конечно, пол покрыт собачьими игрушками и чем-то похожим на экскременты, что немного портит шикарную атмосферу.

— Извини, — говорит Марен, собирая с пола собачьи какашки и направляясь на кухню. — Эко сегодня была плохой девочкой.

Я присаживаюсь на диван, пока она моет руки, не совсем готовая сказать то, что нужно.

— Чем ты занималась сегодня? — спрашиваю я, оттягивая время, когда она возвращается.

Она смущенно улыбается, как будто не уверена в ответе.

— Харви хочет купить домик на пляже, — говорит она, опускается на колени и начинает собирать игрушки для собак. — Я думала о том, как его оформить.

Я вскидываю бровь, оглядываясь по сторонам. Я не собираюсь обсуждать здесь развод. Я видела слишком много фильмов, в которых кто-то узнает то, чего не должен был знать, благодаря скрытой камере.

— Значит, все хорошо?

Ее улыбка исчезает.

— Не знаю. Я бы не сказала, что хорошо, но, думаю, могло быть и хуже.

Мне бы очень хотелось, чтобы она дала более радостный ответ, но я не уверена, что в конечном итоге это облегчит наш предстоящий разговор.

— Я солгала тебе, — выдавливаю я. — Когда я уехала, не была в Мексике с Мэллори. Я была на островах Теркс и Кайкос, с Миллером.

Марен аккуратно кладет собранные игрушки на стол рядом с собой. Ее глаза распахиваются, наполненные замешательством.

— Миллером? Миллером Уэстом?

У нас нет других знакомых парней по имени Миллер. Это просто отражение ее неверия. Это отражение того факта, что она не может представить, что из всех людей именно я могла ударить ее ножом в спину. Мой желудок сжимается так сильно, что становится больно.

Я киваю.

— Он знал, что я собираюсь порвать с Блейком, а потом папа рассказал ему о предложении, и он прилетел, чтобы… чтобы как бы спасти меня от этого. Он знал, что если окажусь там, когда все эти люди будут смотреть на меня, я просто сдамся и сделаю то, что от меня ждут.

Марен выпрямляется и втягивает щеки.

— Он прилетел, чтобы спасти тебя? Откуда?

Я вздыхаю. Оглядываясь назад, можно сказать, что это просто безумие, что я не обратила на это внимания. Мужчина не бросается на первый же самолет из Танзании ради того, кого он считает просто другом.

— Танзания. Он остался там на сафари.

Она хватается за край кофейного столика, ее глаза наполняются слезами, прежде чем она их закрывает.

— Ничего себе.

— Мы не были вместе, — говорю я ей. — Мы не были вместе там, и это не должно было измениться, когда он приехал сюда, но потом…

— Так и вышло, — категорично заявляет она, поднимаясь на ноги. — Ты и он. Полагаю, это значит, что вы вместе? Поэтому ты здесь?

Она зла и обижена, и я ее не виню. Я позволяла ей неделями сидеть напротив меня и говорить о Миллере, зная, как она ошибается. Зная, что я присвоила то, что она считала своим. Я солгала бездействием. А еще, я лгала ей в лицо.

— Господи, Кит, — тихо говорит она и выходит из комнаты.

Я сижу, не представляя, что мне делать дальше. Уйти и дать ей возможность смириться с этим? Следовать за ней, куда бы она ни пошла, и умолять ее простить меня? Ведь это было так дерьмово. Из-за меня она потеряла его десять лет назад, а теперь я не только пытаюсь претендовать на него, но и выставляю ее дурой.

Неужели я действительно собираюсь это сделать, если это навсегда разлучит нас с Марен? Я даже не знаю, чего хочет Миллер. Но, да, я собираюсь. Потому что я устала быть несчастной. Но будет очень больно, если в процессе я потеряю сестру.

По коридору раздаются мягкие шаги. Ее челюсть сжата, лицо бледное, и она обнимает Эко так, будто от этого зависит ее жизнь.

— Ты должна была мне сказать, — говорит Марен. — Это абсолютное дерьмо, что ты была с ним все это время и позволяла мне сидеть здесь как кретинке и говорить, что он моя половинка.

Я качаю головой.

— Я порвала с ним. Я порвала с ним в тот момент, когда ты сказала, что уходишь от Харви, и начала говорить, что тебя интересует Миллер. Но я здесь, потому что я несчастна без него. — Мой голос срывается. — Я люблю его, Марен. Я влюблена в него так сильно, что меня тошнит от этого. И я знаю, что ты, должно быть, чувствовала, когда вы расстались, потому, что именно это я сейчас и чувствую. Как будто все остальное больше не имеет значения.

Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки, произнести эти слова оказалось сложнее, чем я ожидала. Потому что это правда, и она останется правдой навсегда. Я смогу прийти в себя, в основном, но без него мне всегда будет не хватать какой-то части меня.

— Он делает меня счастливой, — наконец продолжаю я, — так, как не делал никто после Роба. Но я не хочу потерять тебя в процессе.

Она прижимает кончики пальцев к закрытым векам, словно предсказывая будущее или снимая головную боль.

— Ты не можешь меня потерять, идиотка. Я твоя сестра.

У меня сжимается горло, и я закрываю лицо руками и начинаю плакать. До этого момента я даже не представляла, как боюсь рассказать ей, как боюсь, что это все разрушит. И мне следовало знать. Ведь Марен никогда не держала на меня зла. Она ставила меня выше себя снова и снова, и делает это даже сейчас.

Через секунду диван прогибается, и она садится рядом со мной.

— Кит, то, что чувствовала я, и то, что чувствуешь ты, — это яблоки и апельсины, — говорит она, крепко сжимая руки. — Я была влюблена в него, конечно, хотя бы отчасти, потому что он был первым парнем, с которым я встречалась и который хотел меня меньше, чем я его. Но я никогда не чувствовала, что все остальное не имеет значения. Множество вещей имело для меня значение, когда мы с Миллером расстались, и через пять дней я уже встречалась с другим. Миллер был как моя влюбленность в Генри Кавилла. Я могу представить Генри Кавилла идеальным мужем, потому что я не замужем за ним. И потому что я не знаю его по-настоящему. Тем летом Миллер постоянно был рядом, но я все равно так и не узнала, кто он такой. Я помню, как удивлялась, почему, черт возьми, он, кажется, выглядел счастливее, общаясь с моей младшей сестрой, чем со мной.

Это заставляет меня плакать еще сильнее. Отчасти потому, что я чувствую себя так, будто отняла у нее что-то, отчасти потому, что она такая замечательная, а я планирую испортить ей жизнь.

Она обнимает меня за плечи.

— Не могу поверить, что ты только что увела моего парня, а я тебя утешаю. Быть старшей — полный отстой.

Я смеюсь и плачу одновременно. Она улыбается, но по ее лицу тоже текут слезы. Этот переходный период будет для нее нелегким, и мне бы не хотелось усугублять ее боль, потому что я знаю, что она несчастлива с Харви, и я не думаю, что она собирается остаться с ним, но мне действительно нужно принять это решение самой.

— Мне так жаль, Марен. Мне очень, очень жаль.

— Котеночек, — воркует она. — У тебя была очень дерьмовая пара лет. Если ты нашла кого-то, кто делает тебя счастливой, я не стану просить тебя отказаться от него. Хотя будет очень странно, если это продлится долго. Я имею в виду, подумай об этом. На ужине в День благодарения мама будет единственной женщиной в семье, которая не спала с ним.

Я икаю от смеха.

— Она прошла через этот дикий период после мужа номер четыре. Я бы не стала этого исключать.

Она наконец отпускает меня и сворачивается калачиком на другом конце дивана.

— Что Миллер думает по этому поводу? Полагаю, ты бы не стала рассказывать мне об этом, если бы он не чувствовал того же самого.

— Я не говорила с ним об этом с тех пор, как все закончилось, — шепчу я, чувствуя, как учащается мой пульс. — Прошло две недели, и я надеюсь, что его чувства не изменились, но сначала я хотела поговорить с тобой. И развеять пепел.

Ее глаза расширяются, и она садится прямо.

— Ты это сделала? Развеяла пепел?

Я киваю.

— Пришло время.

— Вау, — шепчет она. — Я думала, ты никогда не сделаешь этого. Что заставило тебя принять решение?

— Я люблю Миллера. Я готова двигаться дальше.

Она наклоняется и целует меня в макушку.

— Значит, все серьезно. И как бы мне ни хотелось заставить тебя остаться и помочь мне с уборкой, мне, наверное, нужно хорошенько поплакать, а тебе, похоже, нужно поговорить с Миллером.

— Я не хочу, чтобы ты плакала.

Она улыбается.

— Ты явно не представляешь, как это жалко — быть замужем за Харви. Я и так плачу каждый день.

Я бросаю взгляд на каминную полку, где раньше стояло несколько фотографий с ее свадьбы, а теперь только фотографии ее собак.

— Нам стоит поработать над этим.

— Позже, — говорит она. — Сейчас тебе нужно кое с кем встретиться. Но Кит?

Я жду, что она скажет мне что-то значимое… «не причиняй ему боль», возможно, или «убедись, что это то, чего ты хочешь».

Но нет, это Марен.

— Возьми мою помаду. Umbrellas in Paris, она моем туалетном столике и будет потрясающе смотреться с этими туфлями.

Я обнимаю ее.

— Это моя помада, сучка.

Она смеется.

— Ты увела моего бывшего. Будем считать, что мы в расчете.





Глава 29




Миллер



Я уехал из Хэмптона десять лет назад, потому что был вынужден.

Мы с Марен были несчастливы, на грани, притворялись. Я не знал, как объяснить, что не вижу с ней будущего, но, в то же время, не хотел, чтобы все закончилось.

Я и сам этого не понимал.

Мы были там на ее дне рождения, и единственным светлым пятном за всю неделю была Кит.

Она была так похожа на Марен, но все чаще я не находил между ними никакого сходства. Марен была милой, а Кит — сложной. Глаза Марен улыбались, а глаза Кит вспыхивали. Марен была приятной, а в глазах Кит была какая-то дерзость, которая словно говорила — рискни.

Она подкалывала меня на каждом шагу: высмеивала мои плавки, называла меня халявщиком, спрашивала, планирую ли я по окончании юридической школы посвятить себя защите богатых придурков или могу рассмотреть возможность защиты и других состоятельных людей. В свою очередь, я высмеивал ее музыкальный вкус, ее дурной характер, ее пристрастие к сладкому, ее амбиции.

Я хотел заботиться о ней, но не так, как взрослый хочет заботиться о ребенке, мне хотелось вступиться, чтобы ее не использовали в своих интересах. Потому что Ульрика в какой-то момент решила, что они с Марен слишком хрупкие, чтобы сражаться самостоятельно, и что им нужен меч, и Кит сделала из себя этот меч.

Иди и скажи этим фотографам, чтобы убирались с территории, — приказывала Ульрика, и Кит, вся такая соблазнительная в своем крошечном черном бикини, отправлялась отчитать их.

Скажи официантке, что мы хотим занять наш столик. Скажи этому мужчине, чтобы он перестал меня фотографировать.

С каждым днем я ненавидел это все больше, и в то последнее утро в Хэмптоне, когда Марен позволила своим тупым друзьям приставать к Кит, как будто та не была на пять лет младше, все встало на свои места. Это была наша с Марен единственная ссора — она настаивала, что Кит прекрасно может постоять за себя, а я настаивал, что ей не нужно этого делать.

Но до того момента на кухне я так ничего и не понял.

Кит ушла с пляжа, и я знал почему — потому что я поступил с ней как мудак. Потому что я хотел, чтобы она ушла, хотя и не по тем причинам, о которых она думала.

Я вернулся в дом под предлогом того, что нужно наполнить холодильник, но, в основном, чтобы проверить, как там она. Она сидела на кухонном столе, все еще в крошечном черном бикини, с одним из своих вишневых мороженых.

Мне захотелось подразнить ее. Я хотел, чтобы она немного поспорила со мной, чтобы понять, что с ней все в порядке.

— Так вот почему ты сбежала с пляжа? Чтобы сидеть здесь и спокойно есть мороженое? Может, я тоже съем.

Но она не стала спорить. Она облизала бок мороженого, и я, поморщившись, отвернулся к холодильнику.

— Вы, ребята, не хотели, чтобы я оставалась с вами, — сказала она. Грубовато, но это была Кит. Она либо спорила, либо откровенно признавалась в том, о чем другие промолчали бы.

Я злился. Я злился, что мы не хотели ее там видеть. Я злился, что она поняла это.

— Это неправда, — сказал я, повернувшись к ней.

Ее рот был занят мороженым. Когда она вытащила его изо рта, то издала такой звук, что, казалось, в комнате исчез весь воздух. Я не мог перестать смотреть на ее губы, испачканные вишней, на ее красивый розовый язык.

— Да, это так. Ты уже должен понимать, что нужно нечто большее, чтобы задеть мои чувства.

Мороженое между ее губ, ее язык, скользящий по нему… Я застыл, борясь с осознанием, которое пришло гораздо позже, чем следовало.

— Дело было не в тебе, — ответил я, пытаясь думать хоть о чем-то другом. — Речь шла о том парне, которого Марен знает по Колумбийскому университету и, который продолжал приставать к тебе.

Кит провела языком по мороженому. Струйка сока потекла по ее подбородку, и я подумал, что мои колени сейчас подкосятся.

— Какое это имеет значение? — спросила она. Она поймала пальцем стекающую каплю и облизала палец. А потом снова мороженое.

Это гребаное мороженое.

— Потому что он на пять лет старше тебя.

— Но почему это имеет значение, Миллер? — спросила она.

И тогда до меня, наконец, дошло. Я провел все чертово лето с Марен, потому что хотел ее семнадцатилетнюю сестру. Отчаянно. Это имело значение, потому что я чертовски ревновал и не мог признаться в этом даже самому себе. Причина, по которой я не рвал отношения с Марен, хотя знал, что они не делают меня счастливым, заключалась не в том, что между нами что-то было.

А в том, что она была единственным способом оставаться рядом с Кит.

И с кем бы я ни был с тех пор, она все равно была той, кого я хотел.

Последние две недели были адом, худшими в моей гребаной жизни. Единственное, что помогает мне держаться, — это сообщение от отца Кит — она одумается. Она так же несчастна, как и ты.

Но это было две недели назад, за это время разразилась снежная буря, за которой последовал теплый весенний день, и мне казалось, будто времена года меняются, весь мир движется вперед, а я остаюсь на том же чертовом месте, что и десять лет назад.

Умираю по девушке, которая не могла быть моей. И до сих пор не может.

Я выхожу из своего офиса в сумерках. В воздухе витает весна, и Нью-Йорк вышел на улицы, чтобы отпраздновать это событие. Я хочу быть здесь с ней, идти рука об руку. Я хочу планировать нашу ночь, наши выходные, наше лето, всю нашу гребаную жизнь.

Но она все еще беспокоится о своей сестре и оплакивает того, кого потеряла много лет назад. Я не могу требовать, чтобы она прекратила. Потребуется время, если она вообще придет в себя.

Я люблю ее достаточно, чтобы ждать. Я люблю ее так сильно, что сижу здесь, как придурок, надеясь, что она одумается, и мирюсь с тем, что часть ее все еще принадлежит кому-то другому.

Но это очень хреново — любить ее так сильно, так искренне, когда она не может любить меня так же.

Звонит моя сестра. Она уже очень долгое время является моим советчиком во всех вопросах, связанных с Кит и Марен.

— Привет, — говорю я.

— Ты хандришь, — отвечает она. — Гуляешь и хандришь. Я слышу это по твоему голосу.

— Я понимаю, что это противоречит здравому смыслу, но то, что ты говоришь мне о моем плохом настроении, на самом деле не сильно его улучшает.

— Приходи, — говорит она. — Я приготовлю тебе ужин.

— Не обижайся, Ро, но это тоже вряд ли улучшит мое настроение.

Она смеется.

— Господи, да ты просто засранец, когда хандришь. Я и забыла. Я закажу что-нибудь.

— Думаю, сегодня мне нужно побыть одному, — говорю я, — но я благодарен тебе за заботу.

Мы завершаем разговор, и не проходит и двух секунд, как телефон жужжит. Это означает, что Роуэн сказала моей маме или Лейле, что я расстроен, и они будут доставать меня до конца этого гребаного вечера.

Тяжело вздохнув, я снова достаю телефон. Клянусь Богом, я бы просто выключил его, если бы не надеялся получить весточку от…

Кит. Это Кит прислала сообщение.

Кит: Привет, ты где-то поблизости? Мы можем поговорить?

Не похоже, что она хочет сообщить, что передумала. Это похоже на сообщение, которое отправляют перед тем, как объяснить, насколько окончательно твое решение.

Я хочу проигнорировать его, просто оттянуть неизбежное, но поскольку я люблю Кит Фишер, поскольку я хочу быть тем единственным мужчиной, который никогда не оставит ее в сомнениях, или напуганной, или терзаемый страхом, я пишу ей ответ.

Я: Я почти дома. Хочешь, я позвоню?

Кит: Я приеду, если ты не против.

Я начинаю набирать шутливое сообщение о том, что можно попрощаться и по смс, но это слишком больно. Я не могу заставить себя сделать это.

Я: Конечно.

Я уже у своего дома. Я поднимаюсь наверх, быстро принимаю душ и переодеваюсь в спортивные штаны. Я подумываю о том, чтобы позволить ей увидеть все признаки моего опустошения: коробки из-под пиццы, которые я не выбросил, бутылку виски, которую я выпил сам, одежду, которую я бросил на пол, потому что мне было на все наплевать. Но я не собираюсь заставлять ее чувствовать себя виноватой. Она достаточно натерпелась от всех остальных.

Я как раз запихиваю последнюю одежду в шкаф, когда звонит швейцар и спрашивает, может ли она подняться. Я говорю ему, что все в порядке, и через две минуты она стучит в дверь. Все время в душе я провел, пытаясь найти скрытый смысл в ее сообщении, и, открывая замок, я пытаюсь понять что-то по ее стуку. Это было неохотно? Она нервничает? Она просто пришла забрать что-то, что забыла у меня? Это был стук женщины, готовой нанести последний удар? В принципе, она уже это сделала, так что повторять это еще раз нет необходимости.

Я открываю дверь, и она предстает передо мной во всей своей красе — бежевое обтягивающее платье и пальто в тон. Ярко-красные туфли на каблуках, ярко-красные губы. Великолепные волосы рассыпаются по плечам. Робкая, нервная улыбка.

От этой нервной улыбки у меня замирает сердце. Это улыбка женщины, сообщающей плохие новости.

Я делаю шаг в сторону, и она проходит мимо меня. Еще две недели назад она бы уткнулась лицом мне в грудь, как только увидела меня, но не теперь. Она заходит на кухню, потом поворачивается, словно собираясь с духом, я не могу больше ждать последнего удара.

Я провожу рукой по волосам.

— Кит, просто…

— Я поговорила с папой, — говорит она в то же время.

— Говори, — говорим мы одновременно.

Ее глаза наполняются слезами, а у меня в голове гудит, пока я жду.

— Мой папа сказал мне, что ты уехал из Хэмптона из-за меня, — шепчет она.

Мой смех — это в равной степени удивление и страдание. Так вот зачем она здесь? Чтобы раскопать дерьмо десятилетней давности?

— Я полагал, что ты знаешь.

Она качает головой.

— Как я могла знать?

Мне требуется все мое самообладание, чтобы не притянуть ее к себе.

— Как ты могла не знать? Я был в двух секундах от того, чтобы наброситься на тебя, когда сбежал из кухни в тот день. Это был самый сексуально насыщенный момент в моей жизни до нашего второго момента на кухне.

Она смаргивает слезы.

— Ты ушел, потому что защищал меня.

Я пожимаю плечами.

— А что я должен был делать? Тебе было семнадцать. Пятилетняя разница в возрасте на том этапе нашей жизни — это было слишком. Ты еще училась в школе, ради всего святого.

Она вытирает глаза.

— Я не собираюсь спорить с тобой по этому поводу. Но я просто никогда не понимала, насколько это устоявшаяся модель поведения.

— Модель поведения?

— Ты отказываешься от всего ради меня, — шепчет она, прислонившись к стойке за ее спиной. — Ты прикрываешь мою спину, когда никто другой этого не делает.

Я не могу выносить разлуку с ней. Не могу, даже если она снова собирается меня бросить. Я сокращаю расстояние, кладу руку ей на бедро и прижимаюсь губами к ее макушке.

— Я знаю, что ты не можешь причинить боль Марен. Я знаю, что ты все еще переживаешь из-за Роба. Но как бы долго это ни продолжалось, и кто бы еще ни появился в твоей жизни, я всегда буду за твоей спиной.

— Я развеяла пепел.

Я отступаю назад, ошеломленный.

— Что?

— В Центральном парке. Однажды у нас с Робом было там свидание. И дело было не в том, что я все еще люблю Роба. Я просто цеплялась за то время, когда была счастлива. Мне не нужно цепляться. Ты делаешь меня счастливой. Ты делаешь меня счастливее, чем кто-либо другой.

Моя рука крепко сжимает ее бедро.

— Но Марен…

— Я рассказала ей, — говорит она. — Это было не идеально, но мы справились.

Я пристально смотрю на нее. Я был так уверен, что она пришла сюда, чтобы нанести последний смертельный удар, и я все еще жду, когда она сделает это.

— Но? — спрашиваю я. — Я все еще чувствую «но».

Она тяжело вздыхает.

— Но мне нужно знать о резинке для волос. То есть, я знаю, что раньше ты встречался с кем-то в Германии, и это нормально, но… все кончено? Я слышала, что это не так.

Я моргаю.

— Что? Ты имеешь в виду Татьяну? Это закончилось на каникулах, и даже тогда это не имело большого значения.

— Но ты летал в Германию, и ее резинка для волос лежала прямо там…

Я ощутил ее колебания, неуверенность. Она сомневалась не в том, чего хочет. Она не была уверена в том, чего хочу я.

— Подожди, — говорю я. Я иду к тумбочке и достаю деревянную шкатулку, которую купил в Танзании, а затем возвращаюсь на кухню, чтобы отдать ей. — Я летал в Германию, потому что у меня там была встреча. Я не виделся с ней. А резинка для волос? — Я вкладываю шкатулку в ее руки. — Она твоя.

— Моя? Но я никогда не была здесь раньше.

— Открой ее, Кит, — мягко говорю я, и она делает это.

Внутри она находит резинку для волос, которую я снял с ее головы в тот день, когда мыл ей волосы, и носил на запястье до конца восхождения. Рядом с ним — предсказание, которое она подарила мне в китайском ресторане, и ожерелье из ракушек, которое она сделала мне на рифе «Морская звезда», и ее посадочный талон с рейса домой.

Все эти бессмысленные мелочи, за которые я держался только потому, что пытался сохранить хоть крошечную частичку ее, если не мог получить все.

Ее глаза наполняются слезами.

— Я волновалась, что ты уже забыл обо мне.

Мои ладони обнимают ее лицо.

— Я любил тебя десять лет. Неужели ты думаешь, что я не подождал бы еще две недели?

Я целую ее. Ее мягкие губы приоткрываются, а язык на вкус как мята. Я просовываю руку под ее пальто, чтобы крепче обхватить ее бедра, но она сопротивляется.

— Миллер, просто чтобы ты знал, я почти уверена, что хочу вернуться в медицинскую школу. Я не знаю, где буду жить следующие несколько лет, и…

Я поднимаю ее и сажаю на стойку — мое любимое место для нее.

— Я хочу состариться с тобой, Кит Фишер, — говорю я ей. — И я буду следовать за тобой столько, сколько ты мне позволишь.

Она прикусывает нижнюю губу.

— Ты ужасно решителен для парня, о страхе которого перед обязательствами ходят легенды.

— Я никогда не боялся обязательств. Я просто не хотел связывать себя обязательствами ни с кем, кроме тебя, — отвечаю я. — Теперь мне просто нужно собрать наши семьи и прессу для большого, публичного предложения.

Она усмехается.

— Мы начали официально встречаться всего тридцать секунд назад.

Я задираю ее юбку настолько, что могу раздвинуть ее ноги и встать между ними.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что мой дедушка построил библиотеку, чтобы устроить меня в школу? Когда Весты что-то делают, мы не останавливаемся на полпути.

Она смеется и прижимается ко мне губами.

— Спасибо, что наконец-то признал это.





Глава 30




Кит



ИЮНЬ



Базовый лагерь Эвереста находится на высоте 17 600 футов, всего на четыреста футов ниже самой высокой точки, которой мы достигли в Африке.

Именно там я оставила Миллера после восьми долгих дней восхождения и акклиматизации, чтобы добраться туда, а настоящее восхождение — опасная часть — ждет его впереди.

Я уехала, чтобы справиться со своим собственным испытанием, и меня тошнит от волнения за нас обоих.

Моя программа позволяет мне вернуться, если я смогу повторно сдать экзамены, которые сдавала в конце второго года обучения. Я изо всех сил пыталась убедить их подождать, пока Миллер не закончит свое восхождение в Непале, но просителям выбирать не приходится. Если я хочу доказать, что готова к третьему году, который будет состоять в основном из ротаций16, я должна продемонстрировать, что все еще знаю то, что знала, когда бросила учебу. И я должна сделать это в соответствии с их расписанием, а значит, что время не могло быть хуже — те же тесты, которые я проходила, когда Роб погиб на большой высоте, я буду проходить, когда Миллер столкнется с гораздо большими трудностями.

— Ты ужасно выглядишь, — говорит Марен, когда я захожу в модный ресторанчик, который она выбрала в Бэттери-парке.

Я обмахиваю лицо меню и проскальзываю в кабинку — сегодня миллион градусов.

— Попробуй провести восемь дней в походе, а затем заниматься по девятнадцать часов в день.

Я вкалывала как проклятая, и мне просто хочется, чтобы все это осталось позади, и я могла вернуться к Миллеру.

— Этим волосам нет оправдания, — говорит она. — И этим ногтям. Господи.

— Ладно, Ульрика, — говорю я.

Она смеется.

— Может, я и правда немного похожа на маму, но разве ты не хочешь выглядеть просто охренительно, когда Миллер увидит тебя в базовом лагере в следующие выходные?

Я неохотно улыбаюсь.

— Я буду там единственным человеком, который не провел в походе последние несколько недель, думаю, это будет достаточно фантастично.

— Тем не менее, мама записала тебя к Джеффри после того, как мы закончим здесь, а Эльза будет у тебя в квартире в пятницу вечером, чтобы сделать тебе аэрозольный загар и маникюр.

Они даже представить себе не могут, в какой ужасной форме сейчас все в базовом лагере и как смешно я буду выглядеть со свежим загаром и свежим френчем. Но я слишком люблю Марен, чтобы жаловаться. Она — единственный человек на свете, который мог взять те карты, которые я ей сдала, и распорядиться ими с таким изяществом.

Да, поначалу было несколько неловких ужинов, но прошло совсем немного времени, прежде чем странность того, что я встречаюсь с бывшим Марен, рассеялась. На ее лице не видно грусти, когда она смотрит на Миллера, и половину времени она обращается с ним как с надоедливым младшим братом. Есть что-то, о чем она мне не говорит, но я подозреваю, что это не имеет отношения к Миллеру. Полагаю, она поделится этим, когда будет готова.

— Хорошо, — отвечаю я. — Думаю, я не буду против загара и свежего мелирования перед тем, как проспать в палатке еще семь дней.

Мы делаем заказ, и я тянусь к запотевшей бутылке Perrier, стоящей передо мной.

— Как он? — спрашивает Марен. — Ты говорила с ним?

Моя рука крепко сжимает бутылку.

— Вчера. Сейчас он поднимается в третий лагерь, чтобы акклиматизироваться.

— Это опасно?

Я тяжело вздыхаю.

— Все это опасно. Высота над уровнем моря, лавины, снежные бури. А еще им придется преодолевать ледопад — разрыв между двумя ледниками, который Миллер будет пересекать с помощью лестницы — каждый раз, когда они будут подниматься из базового лагеря или спускаться в него.

— Тогда ты точно должна вознаградить его, выглядя на миллион баксов, когда он вернется, — говорит Марен. — Я даже одолжу тебе свою красную помаду.

Я смеюсь.

— Ты просто дразнишь меня.





Я прилетаю в Шарлоттсвилль со свежей стрижкой и мелированными волосами, что, вероятно, никого не убедит в том, что из меня получится очень целеустремленный студент-медик, но выгляжу я неплохо. Экзамены проходят на удивление легко. Даже легче, чем, когда я училась в школе. Во-первых, у меня были месяцы на подготовку, но, думаю, также повлияло то, что я провела много дней, прокручивая в голове то, что я делала, когда должна была спасать Роба, и половина информации просто отпечаталась в моем мозгу. Подготовка к экзамену была похожа на встречу с другом, с которым ты прошел войну, — это было больно, но я мало что забыла.

Когда все остается позади, я сажусь на один рейс за другим, пока не прибываю в Катманду, где принимаю душ в клубном лаундже, а затем лечу в Луклу. Оттуда я добираюсь до базы на вертолете вместо восьмидневного восхождения. Стоимость безумная, но мой отец рад оплатить перелет. Теперь он называет Миллера ребенком, которого у него никогда не было. Когда я сказала ему, что это оскорбительно, он решил оправдаться, объяснив, что Миллер добрый, как Марен, и интересный, как я, что не улучшило ситуацию, поскольку подразумевает, что нам с Марен по-прежнему чего-то не хватает.

Когда мы взлетаем, мое сердце ускоряется. Это не волнение… Я просто отчаянно жду встречи и хочу прижаться лицом к его, несомненно, грязной куртке. К сожалению, я не увижу его сразу, так как сегодня он спускается из второго лагеря, но, по крайней мере, когда он проспит целых двенадцать часов, у нас будет очень счастливое воссоединение.

Мы пролетаем над небольшими возвышенностями, которые все еще находятся на высоте нескольких тысяч футов над уровнем моря. С воздуха земля выглядит как огромные кучи грязи с крошечными голубыми шариками у их основания. На самом деле это горы, а лужи — озера, но все это относительно. Они настолько меньше вершины и окружающих ее пиков, что трудно поверить, что они вообще что-то собой представляют.

Вскоре мы приближаемся к Эвересту. Горы возвышаются вокруг нас с трех сторон, заснеженные и пугающе огромные, и мы сворачиваем вправо, к длинной полосе заснеженного склона. Вдали виднеются крошечные разноцветные точки желтого, синего и красного цветов — палатки базового лагеря.

Я так взволнована, что меня тошнит.

Шерпы17 ждут на земле, чтобы помочь посадить вертолет и донести мои вещи. Но один из мужчин, стоящих внизу, на фут выше остальных, одет в знакомую желтую куртку и широко улыбается.

Миллер. Я не представляю, как он может быть здесь, но он здесь, и едва мы приземляемся, как я уже выпрыгиваю из двери и бегу к нему.

Он подхватывает меня на руки и зарывается лицом в мои волосы.

— Боже, я так рад тебя видеть.

Я хочу спросить, как он здесь оказался, почему он так чисто выбрит, почему не отдыхает в палатке, если спустился с горы пораньше. Как всегда, в случае с Миллером, слишком много чертовых тем для разговора.

— Твое лицо, — это все, что мне удается выдавить, и слезы текут по моим щекам, когда я прижимаю ладонь к его челюсти.

Он смущенно улыбается, на его лице появляются ямочки.

— Я не хотел царапать тебя, как только ты приземлишься.

Я приподнимаюсь на носочки и целую его.

— Мое лицо бы уцелело.

— Я беспокоился не только о твоем лице, Котенок, — рычит он мне в ухо.

Ох...

— Этого не будет, — говорю я ему. — Тебе нужно отдохнуть.

— Тебе не кажется, что я заслужил небольшую награду за то, что прошел второй этап?

Я улыбаюсь. Мне кажется, что это скорее награда для меня, но я не собираюсь отказываться дважды.

Мы вместе отправляемся в базовый лагерь, пока он рассказывает мне, как он сюда попал (проснулся на рассвете, спустился из второго лагеря как можно быстрее, сбросил рюкзак и добежал до вертолетной площадки). Когда я спрашиваю, как все прошло, он отвечает:

— Еще никто не умер, — что не кажется мне особенно забавным.

Я рассказываю ему, как прошли мои экзамены, и он говорит, что не сомневался, что я их сдам, поэтому последний месяц его риелтор присылает ему объявления об аренде квартир рядом с кампусом.

В лагере все с жадностью набрасываются на припасы и еду, которые я привезла для Миллера и его команды, а когда ребята в шутку предлагают нам сесть за стол и поесть, Миллер говорит им, чтобы они отвалили, и тащит меня в нашу палатку.

Он включил солнечный обогреватель, чтобы мы не замерзли.

— Раздевайся, Котенок, — требует он, откидываясь назад. — Прошло слишком много времени. Я хочу увидеть тебя всю.

Я снимаю с себя все слои одежды. Он остался в одних трусах-боксерках, и очертания его члена — твердого и готового — заставляют мой рот наполниться слюной. Я тянусь к его поясу, но он качает головой.

— Еще нет, — говорит он, и в тусклом свете палатки его полуулыбка кажется хищной. — Раздвинь для меня ноги.

Я откидываюсь на спальный мешок, и он раздвигает мои бедра так широко, насколько это возможно, прежде чем провести языком от моего входа до клитора. Его язык кружит и двигается внутри меня, и я уже так близка, что не нужно абсолютно ничего, чтобы подтолкнуть меня к краю.

— Используй свои пальцы, — требую я, выгибаясь дугой вверх.

Его смех вибрирует на моей чувствительной коже, и он давит на мой клитор языком.

— Да, я знаю, чего ты хочешь, — говорит он. — Вот почему я не дам тебе этого.

Он продолжает играть, лизать, сосать и покусывать, удерживая меня у самого края, но не позволяя переступить его. Мне удается провести ногой по внешней стороне его боксеров, и он шипит.

— Боже, — говорит он. — Не надо. Я сейчас такой твердый, что ты заставишь меня кончить в штаны.

Мне нравится эта идея, но он хватает меня за ногу, прежде чем я успеваю приблизиться к нему снова.

— Кит, — рычит он, а затем возвращается к моим мучениям, но внезапно это становится невыносимым — думать о том, как отчаянно он хочет кончить, как жестко он будет трахать меня, когда я наконец это сделаю.

— Пожалуйста, — умоляю я, извиваясь, и со стоном он стягивает боксеры до середины бедер и входит в меня.

— Боже мой, — всхлипываю я, и когда он выходит, закусив губу, чтобы не кончить слишком быстро, и толкается обратно, я не могу больше сдерживаться ни секунды. Моя голова откидывается назад, когда я кончаю, и он задыхается, пока я пульсирую вокруг него, чертыхаясь и отправляясь следом за мной.

— Это было неловко, — смеется он. — Я был в тебе всего пять секунд.

— По крайней мере, теперь я знаю, что ты скучал по мне, — говорю я, а он перекатывается на бок и прижимает меня к своей груди.

— Ты и так знаешь, что я скучаю по тебе, — шепчет он.

— Давай больше не будем расставаться так надолго, хорошо? — прошу я.

Он убирает мои волосы с лица. В его улыбке есть что-то загадочное.

— Я и не планирую, — отвечает он.





Три дня спустя на рассвете он оставляет меня в базовом лагере, чтобы начать свое восхождение, сегодня он достигнет второго лагеря, останется там, чтобы акклиматизироваться и отдохнуть, а затем в течение следующих дней поднимется в третий и четвертый лагеря. В полночь, достигнув четвертого лагеря, он отправится на вершину.

Я встаю, чтобы проводить его, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться.

Но не получается.

— Не плачь, Кит, — шепчет он, притягивая меня к себе. — Я скоро вернусь. Ты же знаешь, я не позволю тебе состариться с кем-то другим. Это очень огорчит твоего отца.

Я смеюсь и плачу одновременно.

— Не делай глупостей, — шепчу я. — Проверяй свои кислородные баллоны. Надевай шапочку. Прости меня, я обращаюсь с тобой как с ребенком. Но все равно, не делай глупостей.

Он целует меня в макушку.

— Ты не обращаешься со мной как с ребенком. Ты относишься ко мне как к человеку, без которого не хочешь жить. Поверь мне, я был на твоем месте.

Я остаюсь снаружи, наблюдая за ним и остальными ребятами, пока они не превращаются в крошечные цветные точки на заснеженном склоне вдалеке, и тогда не остается ничего другого, кроме как ждать.





Глава 31




Миллер



На фоне Эвереста пик Ухуру выглядит просто прогулкой по парку. Это неудивительно, ведь мы начали это восхождение с уровня самой высокой точки Килиманджаро. Но я не представлял, как меня действительно подкосит нехватка кислорода и замерзшие трупы, мимо которых мы шли.

Я беспокоюсь за себя, да. Я хочу прожить долгую жизнь с Кит. Я хочу детей и внуков. Я хочу проводить месяцы напролет на рифе «Морская звезда», заниматься снорклингом, и чтобы она была рядом, и на ней не было ничего, кроме моего кольца на пальце.

Но в основном я беспокоюсь за Кит. Когда я представляю, как она ждет меня в базовом лагере и получает сообщение о том, что я не добрался, я жалею, что вообще предпринял эту попытку.

Ради нее и себя я больше не буду так рисковать своей жизнью.

Я по-прежнему буду совершать свои походы каждые шесть месяцев, но больше не буду выбирать те, которые ее пугают. Надеюсь, она будет делать это вместе со мной.

Солнце встает во время нашего последнего рывка, но ветер дует так сильно, что снег слепит. Я надеваю очки и мечтаю о Кит. Если все пойдет так, как я надеюсь, мы отправимся на риф «Морская звезда» сразу после приземления в Нью-Йорке, хотя она об этом не знает, и Марен уже собрала вещи. Это будет наш последний отпуск на некоторое время. Работа над новым приложением уже идет, и она вернется в школу, так что, я надеюсь провести его с пользой.

Образ Кит, улыбающейся мне по пояс в воде, становится настолько реальным, что мне кажется, что она здесь. Я включаю регулятор, чтобы подышать кислородом, и это становится моим правилом на следующие два часа — когда мне начинает казаться, что я вижу Кит, стоящую в воде или сидящую на кухонной стойке, я понимаю, что мне нужен воздух.

Мы достигаем вершины около семи утра. Небо безоблачно голубое, а белые вершины, освещенные ярким утренним солнцем, простираются так далеко во все стороны, что, если не знать, легко поверить, что они тянутся бесконечно. Это волшебный, незабываемый момент, но я бы все отдал, чтобы вместо этого смотреть на ее лицо.

Мы делаем несколько снимков, а затем Магнус, руководитель экспедиции, улыбается мне.

— Мы делаем это? — спрашивает он.

Я киваю, доставая свой телефон и SatSleeve18, который позволит ему подключиться.

— Пожелайте мне удачи.

Ребята выстраиваются в ряд. Мы делаем снимок, и я нажимаю кнопку «Отправить» как раз перед тем, как позвонить ей. Отправка фотографии займет несколько минут.

Надеюсь, это сработает.

Она отвечает сразу же. Полагаю, она не спала всю ночь, так что нас двое.

— Ты дошел? — спрашивает она напряженным от паники голосом.

— Я сейчас здесь.

— Слава Богу. — она облегченно выдыхает. — Ты в порядке? Тебе хватает кислорода?

— Все отлично, — отвечаю я. — Но у меня есть вопрос. Можешь проверить, пришло ли сообщение, которое я отправил?

— Ты отправил мне сообщение? — спрашивает она. — Подожди, подожди, о, да, что-то пришло. Это…

Она задыхается. Позади меня парни все еще держат надпись с просьбой выйти за меня замуж — ту, что я уже сорок дней подряд ношу свернутой в рюкзаке.

Они держат ее на фотографии.

Я держу коробочку с кольцом.

— Боже мой, — шепчет она, и дыхание покидает ее вместе со словами.

— Ты выйдешь за меня замуж, Кит?

Она шмыгает носом и смеется.

— Кажется, я знаю, почему Марен так настаивала на том, что мне следует сделать маникюр. Ты получил благословение моего отца?

— Я спрашивал его несколько месяцев назад. И он сказал, что я могу попробовать, но, скорее всего, ты заставишь меня потрудиться. Этого было достаточно?

— Этого было достаточно, — говорит она, плача. — Да, я выйду за тебя! А теперь, спускайся сюда, чтобы ты мог спросить меня лично.

Через два дня мы заканчиваем спуск. Она ждет у палатки, притопывая ногами, чтобы согреться. Увидев меня, она бежит, и я бросаю рюкзак на землю и прижимаю ее к себе.

— Мне нравится это приветствие, миссис Уэст.

Она обхватывает меня ногами и прижимается губами к моим губам.

— Я не возьму твою фамилию. Я горжусь тем, что я Фишер.

— Тогда через дефис. Фишер-Уэст?

— Посмотрим, — говорит она и снова целует меня.

Я направляюсь к палатке.

— А когда у нас появятся дети? Ты же не будешь настаивать, чтобы они взяли твою фамилию?

— Мы помолвлены два дня. Тебе не кажется, что ты немного забегаешь вперед?

— Я забегаю вперед с тех пор, как тебе исполнилось семнадцать. Ты не можешь ожидать, что я откажусь от этой привычки теперь, когда ты моя.

Она улыбается, обняв ладонями мое лицо.

— Может быть, я соглашусь на дефис, если твой дедушка построит мне библиотеку.

Вот уже более десяти лет она дразнит меня на этот счет. Подозреваю, что она будет делать это до конца моей жизни.

Пока она позволяет мне стареть вместе с ней, она может все, что ей заблагорассудится.





ЭПИЛОГ




МОЯ ЛЮБИМАЯ ПЛОХАЯ ПОМОЛВКА



Кит



Мы не пробыли на Терксе и Кайкосе и дня, как моя мама сообщила мне, что нам нужно вернуться через две недели на вечеринку по случаю помолвки, которую она устраивает.

— Она называет это вечеринкой-сюрпризом по случаю помолвки, — говорю я Миллеру, лежащему рядом со мной на двухместном шезлонге. — Я не уверена, кто должен быть удивлен, ведь это явно не мы.

Он закрывает ноутбук.

— Мы можем как-то избежать этого? Есть хоть какой-нибудь способ?

Я смеюсь.

— Ты ведь не до конца понимал, какие отрицательные стороны несет в себе брак с семьей Фишер, верно?

— Я вроде как думал, что в основном меня коснется твоя склонность к спорам, — говорит он с ухмылкой. — Я не знал, что мне придется иметь дело еще и с твоей матерью.

— Я заглажу свою вину, когда мы доберемся до места, — обещаю я, проводя рукой по его прекрасному мускулистому животу.

— Ты можешь загладить свою вину прямо сейчас, — предлагает он.

Я бы очень хотела загладить свою вину перед ним прямо сейчас. Он уже целый час сидит за этим дурацким ноутбуком. Но это же переговоры, в конце концов.

— Сначала тебе нужно это заслужить.

Он хватает меня за руку, которая уже начала двигаться к югу. Ладно, может, я и не собиралась заставлять его заслужить это.

— Ого, — смеется он, — мы помолвлены всего неделю, а ты уже торгуешься сексом.

— Может, ты предпочитаешь, чтобы я торговалась чем-то другим? Я могу предложить чаще выносить мусор.

Он откладывает ноутбук в сторону и притягивает меня к себе.

— Секс подойдет. Мы оба знаем, что ты не вынесешь мусор, даже если пообещаешь это сделать. Он стягивает левую бретельку моего бикини, затем переходит к правой.

— Я знаю, о чем прошу, Котенок.

— Мне страшно это слышать, — отвечаю я, приподнимаясь настолько, чтобы он мог полностью стянуть с меня купальник. — Есть ли что-нибудь, что мы еще не сделали, кроме как пригласить другую девушку?

— Я не собираюсь делить тебя ни с кем другим, ни с мужчиной, ни с женщиной, — рычит он. — Но, как оказалось, да, есть кое-что, что мы не сделали. Кое-что, связанное с кухонной стойкой в Хэмптоне.

Я смеюсь.

— Я почти уверена, что мы много раз воспроизводили это здесь.

— Это не одно и то же, — говорит он.

Мне следовало бы предупредить его, что во время этой вечеринки кухня Хэмптона ни на минуту не останется свободной от людей, но он толкается в меня и…

Ах.

Предупреждения могут подождать.





Как я и предполагала, когда мы приехали в Хэмптон две недели спустя, там царил хаос — моя мама пригласила около двухсот человек и почти каждому намекнула, что они могут остаться здесь, в ее доме с пятью спальнями.

Впрочем, я отчасти приветствую этот хаос. Так легче не зацикливаться на неловкости всей этой ситуации: мы устраиваем вечеринку по случаю помолвки в том самом месте, где Миллер бросил мою сестру… мою сестру, которая официально ушла от мужа.

У меня нет никаких опасений, что у нее остались чувства к Миллеру. Ради Бога, она сама выбрала мне обручальное кольцо и уже создала для меня свадебную доску в Pinterest. Но это странная ситуация, и для нее это просто невыносимо — у нее не будет пары на этой вечеринке, в то время как все подруги моей матери будут щебетать о снижении ее фертильности в зрелом возрасте тридцати двух лет. Это никому не доставляет удовольствия, особенно когда все они тайно или не очень думают, что я увела Миллера у нее из-под носа.

Миллер относит сумки в одну из спален — в отличие от большинства гостей, нам с Миллером действительно выделили комнату, — а я хватаю Марен, как только наша мама отворачивается, чтобы пойти посидеть на качелях на крыльце.

— Эта вечеринка — худшая мамина идея, — говорю я со вздохом, — и это включая два года, когда она не платила налоги.

Марен смеется.

— Не могу поверить, что она намекнула всем гостям, что они могут остаться здесь на ночь.

Я качаю головой.

— Видишь ли, я даже не упоминала о невероятно плохих навыках планирования мамы, когда говорила это. Я просто имела в виду… время выбрано неудачно. Мне жаль, что тебе приходится проходить через это.

Она сжимает мое колено.

— Я в порядке. Серьезно.

Я изучаю ее. Она сияет так, как я никогда раньше не видела. Наверное, дело в том, что она наконец-то покончила с Харви, но стрессовый развод с нарциссом не способствует тому, чтобы люди чувствовали себя наилучшим образом.

— Ты в порядке. На самом деле, даже лучше, чем просто в порядке. Почему вдруг все стало так хорошо? В последний раз, когда ты сказала, что уходишь от Харви, ты была несчастна.

— Было приятно помогать Чарли. Так намного спокойнее, чем дома, и я просто… счастлива.

То, что она все это время жила с Чарли в Южной Каролине, невероятно странно. Конечно, мы сводные, но не из тех, кто переезжает друг к другу. Он даже не придет сегодня на вечеринку. Если бы он был парнем другого типа, например, из тех, кто подходит для брака, я бы забеспокоилась, что что-то происходит.

К счастью, речь идет о Чарли. Он — последний мужчина, которого могла бы захотеть моногамная Марен.

— Спасибо, что помогла Миллеру выбрать кольцо, — говорю я, вытягивая руку, чтобы еще раз взглянуть на него. Я никогда не устану любоваться им на своем пальце. — Одному Богу известно, что бы он выбрал, если бы был предоставлен самому себе.

— Вот за что тебе стоит благодарить меня, — говорит она, кивая в сторону большой фотографии в рамке, на которой мы запечатлены на Эвересте и которую наша мама планирует выставить на всеобщее обозрение.

— Думаю теперь, когда ты или мама будете настаивать на том, чтобы я сделала прическу и маникюр, я буду знать наверняка, что мне собираются сделать предложение.

— Мама настаивает на этом по крайней мере раз в неделю, — отвечает она. — И я надеюсь, что это последний раз, когда тебе делают предложение.

Я улыбаюсь. Не могу поверить, что я когда-либо думала о том, чтобы выйти замуж за Блейка. Не могу поверить, что я думала о браке с кем-то, кроме Миллера, который сейчас сидит у бассейна с Роджером и Генри, широко улыбаясь.

— Это точно будет последний раз, когда мне делают предложение. Или, по крайней мере, это будет последний раз, когда я скажу «да».

В конце концов, мама начинает кричать на нас, чтобы мы собирались, сетуя на то, что я не сделала маникюр, и я поднимаюсь наверх, чтобы принять душ. Я высушила волосы и почти закончила макияж к тому времени, как Миллер поднимается наверх, чтобы привести себя в порядок.

— Твой отец и отчим вместе выпивают, — объявляет он. — А еще, твой отец сейчас встречается с девушкой, которая раньше встречалась с Чарли. Она учится на последнем курсе колледжа.

Я закатываю глаза.

— Звучит правдоподобно. Поторопись, мы уже должны быть внизу.

— Я буду готов раньше тебя, Котенок, — говорит он, и я бы поспорила, но, наверное, он прав. Иногда я завидую мужчинам.

За то время, что мне требуется, чтобы закончить макияж глаз и надеть бледно-абрикосовое платье-футляр, в котором я буду сегодня вечером, Миллер успевает принять душ и надеть свой костюм.

Повернувшись ко мне, он берет свой пиджак и оглядывает меня еще раз, скользя от моего лица к ногам и медленно-медленно возвращаясь обратно.

— Ты уверена, что нам нужно идти? — спрашивает он, притягивая меня к себе, его дыхание согревает мою шею.

Я смеюсь.

— На улице около двухсот человек, так что да, наверняка.

Его рука скользит под мое платье и проводит по груди.

— Ты уверена, что мы должны идти прямо сейчас?

Я вздыхаю. Нет слов, чтобы выразить, как сильно мне хочется сдаться, но я заставляю себя отступить на шаг. В конце концов, это шелковое платье — если я слишком возбужусь, это будет заметно всем в радиусе мили отсюда.

— Прибереги это для стойки, — говорю я ему с улыбкой.

— Котенок, как тебе уже должно быть известно, я вполне способен кончить дважды за одну ночь.

Я сдерживаю ухмылку.

— Да? Мне казалось, ты уже приближаешься к тому возрасту, когда все перестает работать.

Я с криком бросаюсь к двери, когда он хватает меня и прижимает к стене.

— Все, что я сделаю с тобой на столе, только что стало намного грязнее, чем могло быть.

Все в порядке. У меня нет проблем с непристойностями, когда это происходит с Миллером. За которого я выхожу замуж. Боже, как мне так повезло?





Вечеринка в самом разгаре, когда мы спускаемся вниз, и, каким-то образом, моей маме удалось все организовать идеально: оркестр потрясающий, погода идеальная, а поставщик провизии обеспечил ту редкую рыбу, которую она просто обязана была приготовить.

Люди, кажется, веселятся — даже Миллер, хотя я заметила, что он постоянно проверяет кухню, не опустела ли она. Страдает только Марен. Каждый раз, когда я ее вижу, ее отводит в сторонку для какого-то серьезного разговора одна из ужасных подруг моей матери, и у нее такой вид, словно ее терпение на исходе. Одному Богу известно, что они ей говорят — что слышали о ней и Харви, что ей, должно быть, так тяжело, и не боится ли она, что не успеет найти кого-то еще, чтобы завести детей.

Некоторые из них уже говорили мне об этом. В дополнение они могут сказать, что ей должно быть тяжело по другим причинам. Здесь нет ни одного человека, который не знает, что она встречалась с Миллером десять лет назад. Я не сомневаюсь, что половина из этих людей превращают это в нечто такое, чем на самом деле оно не является.

Прежде чем я успеваю спасти ее, меня увлекают на балкон, чтобы сфотографировать с сестрами Миллера, которых я обожаю. Лучший друг Миллера, Грей, вытаскивает его на сцену, а затем зачитывает вслух контракт, который они подписали в девятилетнем возрасте и в котором договорились, что они никогда не женятся и будут жить на ранчо в Монтане, когда вырастут, со всеми мальчиками нашего класса, кроме Райана.

Согласно контракту, Миллер теперь должен ему миллион долларов. Грей говорит, что готов принять чек.

Я прекрасно провожу время, но когда я наконец оказываюсь в одном месте со своим женихом, меня охватывает облегчение. Как бы я ни была счастлива, я счастливее, когда он рядом со мной.

Он притягивает меня к себе и целует в щеку.

— Я начинаю беспокоиться, что эта кухня никогда не освободится.

— Я уже говорила тебе, что так и будет, — отвечаю я.

— Но тебе весело?

Я киваю.

— Я отлично провожу время, но я немного беспокоюсь о Марен. Есть ли способ избавить ее от этого? Нет ни одной подруги моей матери, которая бы не отозвала ее в сторону и не сказала что-нибудь ужасное, и она выглядит несчастной каждый раз, когда я ее вижу.

Миллер смеется.

— Ну, если тебя это утешит, сейчас она точно не выглядит несчастной.

Он поворачивает меня к танцполу, где Марен танцует с Чарли. Чарли, который сейчас должен быть в Южной Каролине.

И она выглядит не просто счастливой, она в эйфории, и Чарли тоже. За все годы, что я его знаю, мне кажется, я ни разу не видела на его лице улыбки, которую я бы не назвала ехидной, но сейчас улыбка действительно милая. И если бы я не знала его, то сказала бы, что она еще и влюбленная.

Не знаю, что с ним произошло с тех пор, как он уехал в Южную Каролину, но мне нравятся перемены.

До тех пор, пока он не клеится к моей сестре.





Уже невероятно поздно, и вечеринка подходит к концу, но на кухне все еще работает обслуживающий персонал. Мы с Миллером падаем на кровать, измученные и полностью одетые, и я прижимаюсь к нему.

— Хорошая была вечеринка, — зеваю я. — Жаль, что так получилось с кухней.

— Подождем часик, — говорит он, запинаясь от усталости.

Когда я просыпаюсь, небо угольно-серое, предрассветное, с оттенками фиолетового.

— Малыш, — шепчу я, — возможно, это твой шанс.

Миллер спит как убитый, и я почти ожидаю, что он отмахнется от меня. Вместо этого его глаза распахиваются, словно он только что услышал выстрелы.

— Пойдем, — говорит он, поднимаясь с кровати и хватая меня за руку. Мы крадемся вниз по лестнице, вздрагивая от каждого скрипа и оглядываясь через плечо, как воры. Кейтеринговая команда в основном убрала кухню, не считая множества стопок сервировочной посуды, которую заберут завтра. Миллер отодвигает одну стопку в сторону и поднимает меня за талию, усаживая на стойку на то самое место, на котором я сидела десять лет назад.

— Надо было купить мороженое, — говорю я ему. — Чтобы ты смог насладиться полной реконструкцией.

— Ты серьезно думаешь, что я не подготовился к этому? — спрашивает он, поворачиваясь к морозильнику, откуда достает вишневое мороженое. Я освобождаю его от обертки и провожу языком по краю, в то время как он сокращает расстояние между нами, спуская бретельки моего платья вниз по рукам, пока я не остаюсь обнаженной до пояса. И тогда он берет мороженое из моей руки, проводит им по одному соску, а затем, по другому. Оно такое холодное, что почти больно, но эффект именно тот, на который он рассчитывал — мои соски становятся твердыми, как алмазы, и я выгибаюсь назад, прислонившись головой к шкафу, пока его рот двигается, слизывая сок сначала с одного, потом с другого.

— Миллер, — шепчу я. — Черт.

— Тише, Котенок, — предупреждает он, сдвигая платье вверх по моим бедрам и просовывая руку мне между ног. Он сдвигает трусики в сторону и обнаруживает, что я вся мокрая.

— Это было быстро, — говорит он с тихим смешком.

Я всегда так реагирую на него. Не думаю, что с тех пор, как мы вместе, был хоть один момент, когда я не думала о том, когда он прикоснется ко мне в следующий раз.

— Ты заставил меня провести целый вечер без него, — отвечаю я, задыхаясь. — Ты должен был этого ожидать.

Его губы опускаются к моей шее, а пальцы продолжают проникать внутрь меня. Моя стопа сжимает его член. За последние несколько месяцев я научилась пользоваться ногами, когда руки не дотягиваются.

Наверху раздается шум, и я открываю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Я надеялась, что мы не будем торопиться, но это может оказаться невозможным. А учитывая, как он сейчас напряжен, будет крайне неловко, если кто-то спустится вниз в ближайшие пару минут. Я тянусь к его ремню, и он задыхается, когда моя рука проскальзывает в брюки его костюма.

Он хватает меня за бедра и тянет к краю стойки. Я едва успеваю поймать равновесие, как он врывается в меня.

Я не говорю ему, чтобы он поторопился. Он и так знает, когда входит в меня, его пальцы кружат по моему клитору. Сверху раздается еще один глухой удар, а затем скрип ворот снаружи. Блядь.

— Не останавливайся, — шиплю я. — Пожалуйста.

С пляжа доносятся голоса, и мне уже все равно. Это должно было бы все испортить, но, вместо этого, происходит обратный эффект. Мне снова семнадцать, а он — взрослый, которого, как я знаю, у меня никогда не будет, и нас могут обнаружить в любой момент, и…

— Кончай, Кит, — умоляет он. — Я не смогу долго сдерживаться…

— Я кончаю, — шепчу я, а затем начинаю пульсировать, когда он дергается внутри меня, рыча от облегчения мне я шею.

Его голова покоится на моем плече, пока мы переводим дыхание, и мы еще не совсем отдышались, когда голоса приближаются и открывается задняя дверь.

Мы оба замираем, в панике глядя друг на друга. Его взгляд падает на то место, где он все еще находится внутри меня, и я качаю головой. Солнце начинает подниматься, но живая изгородь, отделяющая двор от пляжа, частично загораживает свет. Если они войдут сюда, нас будет видно, но если они пойдут прямо наверх, мы останемся незамеченными.

Дверь захлопывается.

— Я только соберу свои вещи, — говорит хорошо знакомый мне голос.

Мы с Миллером обмениваемся взглядами. Конечно, это Чарли, который, как всегда, развлекался с какой-то случайной девушкой на пляже. Хотя я удивлена, что он все еще разговаривает с ней после того, как выложился по полной.

— Дай мне только почистить зубы, — говорит Марен, и у меня открывается рот от шока, когда я снова встречаюсь взглядом с Миллером.

Их ноги шлепают по лестнице, когда они поднимаются на второй этаж.

Миллер наконец-то выходит из меня и помогает мне спуститься со стойки.

— Какого черта? — Я задыхаюсь, а он смеется.

— Уверен, это не то, о чем ты подумала, — говорит он.

Но когда я вспоминаю выражение их лиц вчера вечером, когда они танцевали, у меня не остается сомнений, что это именно то, о чем я думаю.

— У моего отца, судя по всему, серьезные отношения с бывшей Чарли, а бывший моей сестры собирается стать моим мужем, — говорю я. — Если такое может случиться в любой семье, то может случиться и в моей.

— Повтори это еще раз, — говорит он.

— Если это может случиться в любой семье…

— Не это, — говорит он, прижимаясь губами к моей макушке.

— Муж, — говорю я со счастливым вздохом. — И я бы не хотела, чтобы было иначе.



Конец.





Notes




[←1]

The one who got away — идиома, означающая человека, который был близок, но больше не присутствует в жизни говорящего. Часто используется с чувством ностальгии или сожаления.

[←2]

Американская компания по производству спортивного оборудования и средств массовой информации. Основные продукты компании — велотренажёры и беговые дорожки с подключением к интернету, которые позволяют ежемесячным подписчикам удалённо участвовать в занятиях через потоковое мультимедиа.

[←3]

Портер на Килиманджаро — это человек, который помогает туристам во время восхождения на гору. Он переносит снаряжение, готовит пищу, управляет логистикой, оказывает первую медицинскую помощь.

[←4]

Около +27 градусов по Цельсию

[←5]

Около -32 градусов по Цельсию

[←6]

На английском серийный и хлопья звучат похоже — serial и cereal

[←7]

Rags to rags in three generations — китайская поговорка, которая означает, что богатство обычно не сохраняется в семье более трёх поколений.

[←8]

Сеть ресторанов в США, Великобритании, Канаде, Германии и Франции, специализирующаяся на приготовлении буррито и тако. Название компании происходит от приправы чипотле (копчёный красный перец халапеньо).

[←9]

Raisinets — это конфеты, состоящие из изюма, покрытого шоколадной глазурью (молочного, тёмного или белого шоколада)

[←10]

37 градусов Цельсия

[←11]

MSW — аббревиатура, которая обозначает программу получения степени магистра в области социальной работы.

[←12]

На английском идиома дословно звучит — выруби себя

[←13]

JFC (Jesus Fucking Christ) — сленговое выражение, использующееся для выражения удивления, шока, гнева или разочарования

[←14]

«Родитель-вертолёт» (helicopter parenting) — термин, которым называют родителей, чрезмерно опекающих своих детей.

[←15]

Фраза из сериала «Хор»

[←16]

Rotations в медицине (клинические ротации) — это периоды обучения, во время которых студенты-медики практикуют медицину под руководством опытных врачей.

Они называются ротациями, потому что студенты учатся одной медицинской специальности в течение нескольких недель, а затем переходят к другой.

[←17]

Шерпы — народ, проживающий преимущественно в Непале, а также в Тибете и Индии. Представители шерпов играют ключевую роль в экспедициях на Эверест в качестве проводников, носильщиков и помощников для альпинистов.

[←18]

SatSleeve — устройство, позволяющее подключить смартфон к спутниковой сети.





FB2 document info


Document ID: 9db0a811-4900-4590-8d87-155827e783a5

Document version: 1

Document creation date: 19.6.2025

Created using: calibre 8.4.0, FictionBook Editor Release 2.6.6 software





Document authors :


Юлия Журова





Source URLs :





About


This file was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.1.7.0.

(This book might contain copyrighted material, author of the converter bears no responsibility for it's usage)

Этот файл создан при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.1.7.0 написанного Lord KiRon.

(Эта книга может содержать материал который защищен авторским правом, автор конвертера не несет ответственности за его использование)





Скачано с сайта bookseason.org





