Скачано с сайта bookseason.org





Глава 1





— Ну… Даже не знаю. — Катя, нахмурившись, выглянула из-за бронированного плеча Святогора. — Ты уверен?

С высоты трех с небольшим метров я видел только взъерошенную черную копну, перехваченную обручем. Барышне благородных кровей уже давно полагалось отрастить если не косу, то что-нибудь на нее похожее, однако ее сиятельство вредина упрямо продолжала стричься коротко. То ли оттого, что до сих пор желала делать все наперекор бабушке с Полиной, то ли чтобы шевелюра не мешала возиться с железками в оружейне и кузнице.

Собираясь поработать, Катя всегда надевала сверху еще и платок. Повязывала хитрым узлом сзади, мигом превращаясь из девчонки четырнадцати лет от роду в юнгу с пиратского корабля — но сегодня почему-то забыла, и я наблюдал чуть вспотевшую от суеты макушку.

И глаза. Холодные, как лед на Неве, и сосредоточенные. Серьезные — будто на всем свете сейчас не было ничего важнее смертоносной железки, которую Катя притянула к пластине на правой руке Святогора четырьмя болтами. Конечно, мы уже не раз и не два испытывали снятую с Пальцекрыла пушку отдельно, но такое делали впервые.

— Уверен, — кивнул я. — На левой руке должна быть картечница. Может, она не так крута, как техника Древних, зато куда понятнее и проще. И будет, чем отбиваться от упырей, если твоя штуковина откажет.

— Ну и прикрутили бы обе сразу, — фыркнула Катя. — Для Святогора это вообще не вес. У тебя в руках теперь движители от Курицы. Если надо — грузовик поднимешь!

Я улыбнулся. Забавное, но меткое название пристало к большому автоматону намертво, и переименовывать его в что-то посолиднее, пожалуй, было уже поздно. Тем более, что больше таких машин нам не встречалось… пока что. Да я не очень-то и стремился: слишком уж опасной оказалась эта самая Курица. Настолько, что даже добыча в виде жив-камня и почти сотни килограмм кресбулата — и это не считая редких и мощных деталей — едва ли стоила риска потерять людей.

— Грузовик подниму, — отозвался я. — А вот две пушки — не буду. Не хочется потерять обе разом, если мне снова оторвут руку.

— Ну… ладно. — Катя не стала спорить. — А если на плечо? Места там хватит.

— Неудобно. — Я покачал головой. — Про точность я вообще молчу — и так стреляю от пояса. Шагов на десять-двадцать попаду, а дальше — как повезет. Кстати…

— Да работаем мы, работаем, — проворчала Катя, продолжая затягивать резьбу. — Дмитрий Иванович обещал подумать над чарами, которые помогут тебе целиться.

Еще перед нашествием упырей на Орешек магия Святогора изрядно изменилась. Воскресенский сдержал слово. И не только сумел залатать контуры древних умельцев, но и добавил туда собственных. Может, не таких изящных, зато просчитанных до мелочей.

В сущности, до полного счастья мне не хватало только полноценной системы наведения. Пользоваться обычными прицельными приспособлениями на картечнице я не мог, а на плазменной пушке Пальцекрыла их не было вовсе. Наверняка автоматон использовал какую-то хитрую электронику, однако отыскать нужный блок и поставить его на волота мы так и не смогли — так что пришлось обходиться по старинке. Я неплохо выкашивал упырей хоть с пятидесяти шагов, хоть с целой сотни, но если если Воскресенский справится…

Тогда Святогор станет стрелком хоть куда. То есть, превратиться из чисто штурмового «танка» в машину, способную неплохо отстреливать всякую живность… ну, или не-живность на расстоянии. И даже если мне придется встретиться с противником вроде открормленного некромедведя, вепря с каменной шкурой, Курицы или другого волота…

В общем, готовиться лучше уже сейчас. Да, мы пережили нашествие целой армии мертвецов во главе с доисторическим мамонтом, однако вряд ли передышка продлится долго. День, два… может, пару недель — если повезет. А потом Тайга непременно подкинет свежий сюрприз, и хорошо, если он не окажется похлеще всех предыдущих.

И это не считая Зубова, который наверняка еще облизывается, поглядывая на беззащитную Гатчину. И его столичных покровителей. Пока император здесь, на Пограничье, они вряд ли посмеют напасть. Но как только его величество укатит обратно в столицу, меня ждет очередной виток разборок с соседями. А еще — стройка за Невой, исследования, новые форпосты в Тайге, дороги, магия…

— Ну, вот и все. — Катя отступила на шаг и хлопнула меня по металлической руке. — Готово. Попробуем включить?

— Включаю, — усмехнулся я, нащупывая Даром нужный узел в контуре — от тумблера под броней мы уже давно избавились. — И-и-и…

Шлем я на этот раз надевать не стал, так что визуально ничего не изменилось. Но движители под доспехами Святогора негромко загудели, и я почувствовал, как чары оживают. Жив-камень ровно пульсировал в груди, как сердце, разгоняя по металлическим жилам энергию. Машина проснулась — и готова была идти в бой.

— Работает.

Я осторожно, чтобы ненароком не зацепить Катю, поднял ручищу. Несколько раз сжал и разжал стальные пальцы и принялся крутить сочленение на локте туда-сюда, разглядывая примостившуюся чуть выше кисти пушку. Без пасти Пальцекрыла вокруг его оружие выглядело не слишком-то грозно — увесистый корпус, кое-как прикрытый самодельной крышкой и короткий толстый ствол с кохужом для охлаждения. Никаких индикаторов снаружи, разумеется, не было, но я чувствовал, что энергия движется по проводам так, как ей и положено.

Жив-камень исправно нагнетал ману не только в движители, но и в силовой блок пушки — осталось только пустить ее в ход.

— Так, давай-ка наружу! — Катя явно сообразила, что у меня на уме, и рванула к воротам. — Если не дай Матерь рванет — у меня весь инструмент тут!

Я послушно кивнул и без спешки направился к выходу из сарая — крохотного деревянного здания, которое бригада Боровика построила специально для Святогора в паре сотне метров за частоколом. Здесь мы с Катей, Воскресенским и его учениками могли сколько угодно ковыряться со своим железками, не боясь ненароком наделать лишнего шума или, не дай Матерь, вообще разнести половину крепости, если что-то пойдет не так.

— Слушай… Как будто идти легче стало.

Я сделал еще несколько шагов и даже подпрыгнул на месте, проверяя суставы огромного металлического тело. Нет, не показалось — Святогор действительно будто бы сбросил килограмм этак сто — хотя на деле скорее потяжелел, получив более мощные движители, новое оружие и еще пару пластин брони, которые я выковал еще неделю назад и так и не успел поставить.

— Не благодари. — Катя загадочно улыбнулась и указала рукой на крохотную полянку впереди. — Давай сюда и попробуй выстрелить. Только не спали пушку — или я отправлю тебя в Тайгу ловить еще одного Пальцекрыла.

— Очень постараюсь. Слово аристократа.

Я сам настоял, чтобы убрать из конструкции все лишние провода и схемы — и замыкать силовые цепи через магический контур, попутно дозируя энергию. Конечно, это потребует куда большего контроля и умения обращаться с чарами, но уж точно лучше, чем рисковать связью с волотом и нащупывать под броней какие-то рычажки или крутилки. Хватит с меня и картечницы.

Получилось. Пушка на руке коротко взвыла, набирая мощность, и плюнула огнем. Отдачи я почти не почувствовал — игрушка Древних работала куда мягче, чем творения местных оружейников. Но выпуская второй заряд плазмы, я вдруг поймал себя на мысли, что именно жесткости мне и не хватает.

В простом железе была какая-то… честность. Каждое движение затвора толкало локоть назад — наверное, поэтому и ощущалось почти живым. Прежний я, привыкший к совершенству винтовок и повторителей с кучей электронных систем, посмеялся бы над подобными мыслями, однако нынешний уже успел привыкнуть к незамысловатым местным железкам.

Отдача напоминала — там, под сталью и кресбулатовыми пластинами толщиной в полпальца, скрывается самое обычное человеческое тело. Пусть и наделенное могуществом Одаренного, но все равно хрупкое и уязвимое. Не самый совершенный боевой инструмент, который, тем не менее, куда разумнее беречь, чем подставлять под удар.

— Работает! — Катя радостно заулыбалась. — Давай еще. Стреляй!

Первые два или три заряда умчались куда-то в лес, срезая ветки, но потом я приноровился, и следующий угодил прямо в сосну на краю полянки, оставив на стволе дымящийся круг размером с кулак. Еще один сгусток плазмы без труда прожег дерево насквозь, а последний я всадил чуть выше, и во все стороны полетели горящие ошметки с кусками коры.

— Хватит, пожалуй. — Я осторожно покосился на пушку, от которой уже вовсю шел пар. — Ее хватает от силы на десяток выстрелов. Или два-три мощных — потом надо ждать, пока остынет.

— Неплохо, — отозвалась Катя. — А мана? Хватает, или жив-камень садится?

Я молча покрутился на месте. Святогор двигался легко и послушно, будто кристалл в груди под броней не потерял и десятой части заряда. То ли чары Вознесенского усовершенствовали работу умельцев прошлого, то ли магия все это время цеплялась к фону Тайги, и мана восполнялась чуть не быстрее, чем я успевал ее расходовать.

— Ага… Ясно. — Катя, похоже, поняла все и без объяснений. — Тогда мне только одно непонятно — откуда ты знал, что получится? Дмитрий Иванович говорил…

— Откуда знал? Вы уж извините, сударыня, — Я поднял огромную ручищу и картинно сдул дымок, струившийся из ствола плазменной пушки, — но его сиятельство профессор теоретик, а мы с тобой — практики.

Иного объяснения… да, в общем-то никакого объяснения у меня не было. С первого же полноценного запуска я воспринимал Святогора не как технологичный и могучий доспех, а как собственное тело — просто выросшее в несколько раз. Конечности из стали и кресбулата стали продолжением моих собственных, скрытых под броней, и точно так же чары волота продолжали и магию. Когда волот оживал, Основа вплеталась в его контуры, и тогда…

Тогда я уже не нуждался ни в каких кнопках или рычажках.

— Мы с тобой… А мне так и не дал попробовать! — обиженно проговорила Катя. И погрозила пальцем. — Ну и ладно. Вот починю еще одного волота — будешь знать!

— Еще одного?

— А что? — Катя пожала плечами. — У Горчакова же есть. Можно и его восстановить, если основные узлы целые.

Я поморщился — слишком уж безрадостной оказалась картина, тут же возникшая перед глазами. Старый покосившийся сарай, паутина, брезент, какие-то доски, темный угол — и огромный ржавый остов, почти утративший сходство с грозной боевой машиной, которой он был когда-то. Даже если магия Руевита просто спала, а не исчезла навсегда, растворившись в эфире, его тело нуждалось уже даже не в ремонте — скорее в полной замене.

Но Катю это, похоже, не смущало.

— Броню подлатать несложно — это просто железки… А у меня как раз брат кузнец, — задумчиво продолжила Катя. — Большой жив-камень есть.

— Пока — есть.

Когда сзади раздался вдруг раздался голос, даже я дернулся. И тут же развернулся на месте, едва не зацепив сестру доспехом волота. А сама она и вовсе подпрыгнула от неожиданности и едва слышно ойкнула, прячась за мной.

Дядя стоял у сарая, привалившись плечом к стене. И, похоже, стоял так уже давно — минут пять не меньше. При желании он умел почти неслышно ступать даже по свежевыпавшему снегу, а мы с Катей увлеклись так, что прозевали бы и мамонта, будь у него желания подойти без злого умысла.

Так я что дядя наверняка слышал всю нашу беседу с самого начала. И поэтому сейчас лицо у него было… Да, в общем, примерно такое же, как и всякий раз, когда он имел возможность застать нас во время возни со Святогором или еще какими-нибудь железяками в кузне.

Обычное дядино лицо.

— Что ж, — вздохнул я. И повернулся обратно к сестре. — Душа моя, ты не могла бы…

— Ага. Уже иду. Мне как раз тут надо к Боровику… За инструментом.

Катя кивнула и тут же захрустела по снегу в сторону крепости. Она, к счастью, уже давно научилась безошибочно определять, когда добродушный и веселый старший брат, с которым можно хоть до самого утра торчать в кузне, напару бегая от горна к наковальне, превращается в главу рода.

— Да уж… А я как раз хотел поинтересоваться, — тихо проговорил дядя, когда Катя удалилась, — когда ты собираешься сдать жив-камень в Таежный приказ.

— Этот? — Я неуклюже ткнул себя в металлическую грудь. — Скоро… наверное. В обозримом будущем.

Этот разговор случился уже не в первый раз. И, скорее всего, не в последний, ведь я пока не спешил лишать себя драгоценной игрушки. А дядя, как обычно, осторожничал. И — чего уж там — имел на это куда больше оснований, чем мне бы хотелось.

— Государь сейчас в Орешке, и перед ним выслуживаются все, от Орлова до последнего дворника. Шило в мешке не утаишь. — Дядя поднял руку с вытянутым пальцем, будто пытаясь проткнуть им кирасу Святогора и добраться до драгоценного кристалла. — А ты не очень-то и пытаешься. Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем нами заинтересуется столичная канцелярия?

— Пускай интересуется. — Я неторопливо зашагал к дяде, гудя движителями. — У меня есть ходатайство Воскресенского. А он не последний человек в московской Академии. Наука…

— Наука? — фыркнул дядя. — Она мало кого интересует, когда речь идет о камнях такого размера и силы. Ты нарушаешь закон, а государь не станет смотреть сквозь пальцы. Александра Зубова отправили в ссылку за куда меньшие грехи перед короной.

— Действительно, за сущие пустяки. — Я поморщился, вспоминая, в какой фарс тогда превратили судебный процесс. — И то, что он напал на наш дом, здесь совершенно не при чем.

— Однако ты должен понимать, каковы были истинные причины. Зубовы — древний и могущественный род. И едва ли кого-то в Москве беспокоило, что они не против слегка расширить свои владения. — Дядя мрачно усмехнулся. — Но когда старик и его сыновья решили пронести кое-что мимо казны… Думаешь, нам простят подобное потому, что ты теперь герой?

— Герой? — Я приподнял бровь. — И кто тебе это сказал?

— В газетах пишут. — Дядя залез рукой за ворот бушлата и с ухмылкой протянул мне сложенный вчетверо лист. — Вот. Ознакомься, так сказать.

Огромные пальцы волота не слишком-то годились для возни с бумагой, но, к счастью, перелистывать и разворачивать ничего не пришлось. Заголовок я прочитать не смог, однако фотография на титульной странице с гербом говорила сама за себя.

Неплохо, кстати, получилось. Рыжеволосая заноза из столичного телеграфного агентства успела изрядно меня утомить, однако дело свое, похоже, знала: на снимке мое лицо с прилипшими ко лбу мокрыми волосами выглядело до невозможности уставшим, зато буквально воплощало собой какую-то нездешнюю мужественность.

Крупный план. Брови сурово сдвинуты, взгляд устремлен вдаль… Хоть сейчас на плакат — вроде тех, что вешают у кинотеатров в день большой премьеры.

— Да уж… Красота да и только. — Я осторожно поднес листок чуть поближе, разглядывая фото. — Это сегодняшняя газета?

— Позавчерашняя, — проворчал дядя. — И ты бы ее непременно прочитал, если бы занимался своими делами, а не сидел в сарае с этой железякой.

— Это железяка спасла город. Впрочем… не только она, да. — Я еще раз попытался разглядеть строчки под заголовком. — Интересно, за какие заслуги меня так? Я-то думал, на первом развороте будет сам император. Или кто-то из его бронированной гвардии. Ну, или солдаты — в крайнем случае.

— Ага… Вот и мне интересно — чего это вдруг. — Дядя с кислой физиономией отобрал у меня газету и сунул обратно за пазуху. — Но уж что есть, то есть. Ты только не возгордись раньше времени.

— А почему бы, собственно, и нет? — Святогор снова загудел движителями, принимая пафосно-воинственную позу. — Бремя славы ничуть не тяжелее бремени труда и забот. Только нести его куда приятнее.

— Вот и неси. Как раз завтра в город поедем.

— Это зачем? — на всякий случай поинтересовался я. — На какой-нибудь прием? Или?..

— На похороны полковника Буровина. Только не забудь прихватить с собой камешек. — Дядя легонько постучал меня по груди. — Тогда в случае чего сможешь сказать, что привез сдать его в приказ.





Глава 2


— Я тебя по-хорошему прошу — подвинь свое корыто. У тебя там места — грузовик проедет! — рявнул Жихарь через полуопущенное стекло. И продолжил ворчать уже под нос: — Понаехали, блин. Всем вдруг надо стало, дела появились, службу несут… Где ж вы раньше-то были, а?

Видавший виды фургон неторопливо отполз в сторону, мы кое-как протиснулись и покатились дальше по дороге. Машин действительно было пруд пруди — чуть ли не втрое больше, чем обычно. Уже на въезде город пришлось потолкаться, и чем ближе мы подъезжали к месту, тем плотнее вдоль тротуаров стояли разнокалиберные авто, на которых в Орешек пожаловали гости.

Жихарь верно сказал — очень немногие явились на зов, когда город нуждался в каждом стволе и в каждой паре рук, способных держать оружие, однако теперь опасность миновала, и сюда хлынули все разом. Выразить сочувствие, отметиться, где положено, поглазеть на императорский дирижабль и гвардейцев. А может — как знать? — даже увидеть самого государя, хотя бы одним глазком.

Вряд ли у покойного Буровина при жизни было столько друзей, сколько сегодня явились почтить его память.

К счастью, у самого кладбища оказалось посвободнее: улицу, ведущую сюда от площади перед храмом, солдаты перекрыли метров за двести до ограды, и дальше пускали не всех, а только избранных: армейских офицеров, гостей из столицы, местную знать, купцов и прочих отцов города, которых рядовые вояки постеснялись прогнать ставить машины на соседних улицах.

Так что на дороге стало чуть просторнее, зато на тротуарах было не протолкнуться. Несмотря на погоду, сюда пришел чуть ли не весь город. И, в отличие от заезжей знати, местные скорбели если и не в полной мере искренне, то хотя бы без ненужной показухи. Не изображали рыдания, не рядились в дорогущие пальто и шубы траурных цветов, зато прошагали за гробом от самого храма пешком.

— Народу-то… — пробормотал Сокол, разглядывая столпотворение на тротуаре. — Может, здесь остановимся, ваше сиятельство? Не ехать же до самых ворот — некрасиво получится.

Я не стал возражать, и через несколько мгновений Жихарь ловко втиснулся между каким-то здоровенным внедорожником из последних немецких моделей и «баржой» с хромированной мордой, наверняка принадлежавшей кому-то из местных чиновников. Почтенная публика спокойно шагала мимо, но стоило мне открыть дверцу и ступить на тротуар, как вокруг тут же образовалась толпа.

Состоявшая преимущественно из молодых и не очень женщин.

— Итак, началось, — вздохнул Сокол с переднего сиденья.

— Доброго дня, ваше сиятельство! — Весьма обширных форм дама встала у меня на пути. — Позвольте выразить вам свои искренние соболезнования!

— И мои! — подхватила вторая — тощая с длинным острым носом. — Слышала, вы с покойным Михаилом Петровичем были дружны.

Не успел я ответить, как барышни возрастом от пятнадцати до сорока с хвостиком обступили нас с Жихарем со всех сторон. Кто-то изо всех сил изображал сочувствие моей утрате, кто-то старательно расхваливал героически павшего полковника — не забывая, впрочем, упомянуть заслуги и остальных участников сражения. Но большинство просто перешептывались, разглядывая меня из-за могучих телес матрон, которые прорвались сюда первыми и теперь упрямо держали оборону.

Девушкам помоложе пришлось довольствоваться местами во втором ряду, зато глазами они оттуда стреляли похлеще «холландовских» крупнокалиберных штуцеров. И уже всерьез подумывал нырнуть обратно в машину и, наплевав на все приличия, велеть Жихарю доставить нас прямиком к воротам кладбища. Или даже чуть дальше — если придется.

Слава оказалась приятной, но весьма утомительной. И я бы с радостью удрал от нее подальше, но, к счастью, спасение пришло раньше.

— Дорогу! Дорогу прессе! — Звонкий голос прокатился вдоль тротуара. — Московское телеграфное агентство!

Напористость и щелчки объектива фотокамеры сделали свое дело: барышни нехотя расступились, и к нам, наконец, пробилась уже знакомая мне рыжеволосая госпожа репортер. С нашей последней встречи она успела уложить шевелюру в чинного вида прическу и сменить армейский бушлат с чужого плеча на приталенное пальто, а меховую шапку — на аккуратный вязаный берет, черный по случаю траура.

— Доброго дня, сударыня. — Я учтиво склонил голову. — Так вот кому я обязан…

— Маргарита Вольф. Московское телеграфное агентство. — Рыжеволосая не слишком умело, зато весьма изящно изобразила что-то вроде реверанса. — Прошу извинить, что не представилась сразу же, ваше сиятельство — тогда нам всем было не до этикета.

— Пожалуй, — улыбнулся я.

— Надеюсь, вы задержитесь в городе. И сможете уделить агентству — в моем лице, конечно же! — хоть немного времени. — Ры… то есть, Вольф состроила ангельское личико, выражение которого совершенно не вязалась с хитрющими зелеными глазами. — Я очень, очень рассчитываю на… эксклюзивное интервью!

— Знаем мы эти ваши интервью, — тихо прошипела полная дама. — Рассчитывает она, видите ли…

Лично я не имел против некоторых вольностей, особенно в исполнении весьма привлекательной столичной репортерши, однако местные женщины терпеть подобное явно не собирались. Матроны тут же сомкнули ряды и принялись без всякого стеснения оттирать незваную гостью в сторону — подальше от меня — и сопротивляться такой силе она, конечно, не могла.

— Вот! Держите, ваше сиятельство. Непременно найдите меня!

Вольф ухитрилась каким-то чудом сунуть мне в руку крохотный клочок бумаги. И даже подмигнула напоследок — перед тем, как ее окончательно оттеснили от тротуара в сторону ближайшего здания. Избавившись от конкурентки, местные тут же снова принялись пожирать меня плотоядными взглядами, будто всерьез примериваясь урвать хотя бы кусочек князя с первого разворота столичной газеты.

— Прошу нас извинить, сударыни, но время не ждет. — Сокол взял меня под локоть и чуть ли не силой вытянул из толпы. — Вынуждены вас покинуть. У его сиятельства еще много дел!

Жихарь встал слева от меня, сзади мелькнула внушительная дядина фигура в двубортном пальто, и мы чуть ли не строем вырвались из окружения и быстрым шагом направились в сторону кладбища.

— Премного благодарен, — проворчал я, поправляя ворот плаща. — Должен заметить, сегодня дамы весьма настырны.

— То ли еще будет, ваше сиятельство. — Сокол ехидно оскалился. — Но такова уже цена славы.

И я сам уже сообразил, что попасть на первый разворот столичной газеты — то еще приключение. Не то чтобы меня так сильно смущало внимание прекрасного пола, однако наслаждаться им тоже не выходило — сегодня, во всяком случае. Слишком уж важные дела привели нас в Орешек — и слишком много глаз сейчас наблюдали за мной со всех сторон.

— Князь в окружении поклонниц… Надеюсь, это в газеты не попадет. — Я, не сбавляя шага, развернул бумажку, которую вручила мне Вольф, и вполголоса прочитал: — Преображенская улица, дом двадцать два, апартаменты на третьем этаже… Что это вообще такое?

— Полагаю, вам оно ни к чему. А вот мне, пожалуй…

Когда Сокол состроил злодейскую физиономию и потянулся к бумажке, я едва успел убрать ее в карман. И тут же отплатил сполна: пристроил свободную руку наглецу на плечо и будто бы невзначай придавил. Хрустнули кости, и спина согнулась так, что пальцы бравого фельдфебеля почти достали до мосторой.

— Сокол. Птица моя ненаглядная, — мягко, чуть ли не с нежностью произнес я. — А тебе не говорили, что ты… как бы это помягче сказать? — охренел?

— Каждый день, ваше сиятельство. Иногда… ой! — даже не по разу, — пропыхтел Сокол. Но, стоило мне чуть ослабить хватку — тут же вывернулся и зашагал дальше, как ни в чем не бывало. — Но на что только не пойдешь ради любимого князя. Мой долг, как верного слуги, любой ценой защищать репутацию и вашего сиятельства. Даже если ради этого придется принять удар на себя!

Я усмехнулся. Похоже, Сокол и сам был не против «интервью» со столичной репортершей. И почему-то заодно решил, что мне ни в коем случае не стоит пользоваться ее приглашением.

— Знаешь, иногда я забываю, зачем сделал тебя правителем Гатчины, — нарочито-задумчиво проговорил я. — Мне даже начинает казаться, что Жихарь справится ничуть не хуже.

— Вот и славно! — Сокол с готовностью закивал — будто только и ждал этих слов. — А я пока с радостью побуду водителем. Сейчас самое время погреться в лучах вашей славы. От дамочек отбоя не будет!

— Он прав.

Дядя, до этого шагавший следом суровой молчаливой тенью, вдруг подал голос. Он явно был не в восторге от нашей с Соколом беседы. Точнее, ее формы — к содержанию, вопросов, похоже, не имелось.

— Он, конечно, болван, но он прав, — без особой злобы проворчал дядя. — На тебя и раньше наверняка поглядывали, а уж теперь… Женщины во все времена любили отважных героев. Особенно тех, про кого пишут в газетах.

— О да, — кивнул Жихарь. — Охота началась, ваше сиятельство.

— Да ладно вам. — Я поморщился. — Уже скоро они все забудут.

Если я хоть что-то смыслил в том, как устроены умы и сердцы человеческих женщин, опасаться было нечего. Не то чтобы Катя делилась со мной всеми секретами, однако я замечал, как она вздыхает, когда на экране появляется любимый актер… каждый раз новый. Объекты девичьих грез менялись если не раз в неделю, то раз в две — непременно. И я изрядно сомневался, что взрослые дамы более постоянны, чем моя сестра неполных четырнадцати лет от роду.

— Может, и так, — усмехнулся дядя. — Но я бы на твоем месте все равно был поосторожнее. Репутацию очень непросто заработать и куда легче потерять.

— Именно так, Олег Михайлович. — Сокол назидательно поднял палец вверх. — И, как по мне, опасаться сейчас стоит вовсе не женщин.

— То есть — не женщин? — От удивления я едва не споткнулся. — Судари, вы меня пугаете!

— И не зря! — Сокол старательно изобразил на лице смертельный ужас и вытянул руку вперед. — Как думаете — зачем эти господа так пожирают вас глазами?

Действительно, нас уже ждали. Когда мы прошли через ворота кладбища, и по обеим сторонам от аллеи потянулись ряды могил, настырные дамочки остались позади. Зато здесь нас караулили те, кого нисколько не смущало присутствие мертвецов.

Солидные господа возрастом от тридцати с хвостиком до ровесников Горчакова будто бы невзначай выстроились между надгробий. И поглядывали. В мою сторону выжидательно и осторожно, друг на друга — без злобы, но с хмурым недовольством, которое даже не пытались скрывать.

— Видите во-о-от того господина с бородой? — Жихарь явно тоже уже сообразил, что к чему. — Василий Игнатьевич Попов, купец первой гильдии. Наверняка он будет не против познакомить вас со своей дочерью. Кстати, весьма интересная девица.

— А сразу за ним — барон Шмидт, начальник Таежного приказа, — подхватил Сокол. — У него дочерей целых три. И по странному совпадению все они как раз незамужние. Лично я бы обратил внимание на среднюю, Елизавету. Она, конечно, не красавица, зато…

— Хватит! — буркнул я. — Довольно. Лучше подскажите, как нам избавиться от этих господ.

Из-за широких спин Попова из Шмидта выглядывали другие. Я узнал пару князей из Вельского уезда и плечистого старика — кажется, кого-то из родни Друцких. У каждого наверняка уже было наготове приглашение в гости, поздравления, заверения в дружбе до гроба. И, не дай Матерь, еще и подарки.

В общем, все то, что положено герою. Который и прежде считался завидным женихом, а уж теперь, когда отличился в бою с упырями, опасность для города миновала, и на Пограничье пожаловал сам государь император…

Бежать было некуда: с тыла нас наверняка уже подпирали хищные дамочки, а спереди поджидали почтенные отцы семейств, каждый из которых имел с десяток убойных аргументов, почему сиятельному князю Кострову следует связать себя узами брака — и непременно как можно скорее.

Но не успел Попов шагнуть мне навстречу, как со всех сторон послышались перешептывания, и по кладбищу вдруг протянуло магией. Такой мощной, что ее почувствовали даже те, кто не обладал и крупицей Дара. И дамочек, и почтенных господ будто ветром сдуло.

Как знать, может, и не в переносном смысле — этот аспект у его величества явно присутствовал.

Император неторопливо шагал мне навстречу. Как и положено августейшей особе — в сопровождении свиты из местной и столичной знати, чиновников, генералов и еще Матерь знает кого — но все же как бы отдельно от них, чуть впереди.

В день нашей первой встречи государь предстал передо мной могучим великаном в золоченой броне с двуглавым орлом на груди. Четырехметровым воплощением имперской мощи с мечом в руке, явившимся с небес, чтобы спасти город. Тогда казалось, что он способен одним своим присутствием испепелить восставших мертвецов.

Да и сейчас магия никуда не делась — просто сменила доспехи волота на оболочку покомпактнее.

Обычные глаза, обычное лицо — пожалуй, даже не слишком похожее на портреты, что висели чуть ли не в каждом чиновничьем кабинете. В меру приятное, строгое, но уж точно лишенное той грозной мужественности, которой художники пытались его наделить. Русые волосы с едва заметной проседью, аккуратные усы и бородка, похожие на те, что иногда носили армейские офицеры.

И костюм тоже обычный. По случаю похорон его величество облачился в шинель из темной шерсти, из-под которой выглядывал почти такого же цвета китель. Ни орденов, ни золотых пуговиц — ничего лишнего. Сам облик императора будто хотел сказать, что сегодня на кладбище в Орешке явился не властитель державы, а простой смертный, скорбящий наравне со своими подданными.

Подойдя чуть ближе, государь остановился — и тишина, повисшая над кладбищем, тут же стала густой и тягучей, как патока. Видимо, оттого, что никто даже не догадывался, что и как именно сейчас произойдет.

Ведь мы с императором так и не успели поговорить. Не перекинулись и парой слов, хоть и чуть ли не бок о бок очищали берег у крепости от уцелевших после магического огня упырей. В бою нам было уж точно не бесед, да и после работа нашлась у обоих. А у меня ее оказалось даже слишком много, чтобы обивать пороги в ожидании официального приглашения на аудиенцию.

Тогда встреча не состоялась — и поэтому сейчас все, от орденоносных генералов до кладбищенского сторожа, застывшего за надгробием неподалеку, застыли в ожидании.

И первым заговорил сам император.

— Доброго дня, князь. — Он шагнул вперед, протягивая ладонь. — Вы и представить себе не можете, как я рад видеть вас без оружия и доспехов.

На мгновение показалось, что выдохнули даже могилы и деревья, растущие вдоль аллеи. Монарх слегка слукавил — в день нашей встречи из брони на мне были разве что камуфляжные штаны — однако смысл фразы оказался яснее некуда. Для всех вокруг.

Владыка приветствовал не просто слугу. А того, с кем сражался плечом к плечу.

— Доброго дня, ваше величество. — Я чуть склонил голову. — Я тоже. Хоть, должен признать, доспехи вам к лицу.

Император улыбнулся. Когда он встал напротив, наши глаза оказались примерно вровень, однако я почему не сомневался, что на фотографиях его величество окажется выше на целую голову. И дело было не в магии — точнее, не только в ней — а в каком-то особом умении держаться, которому особ царских кровей наверняка учат с самого детства. Как и рукопожатию: в меру крепкому, однако без намека на попытки раздавить пальцы собеседника.

— Полагаю, я должен поблагодарить вас за все, что вы сделали для этого города… Нет, даже больше — для всего отечества! — Император отпустил мою ладонь. — Вы ведь не откажетесь посетить прием, который я намерен устроить в честь отважных защитников?

— Ни в коем случае, ваше величество, — ответил я. — Буду с нетерпением ждать нашей встречи.

— И она непременно состоится, друг мой. Послезавтра вечером — я уже распорядился отправить приглашениям вам и вашим друзьям. А сейчас — идем! — Император легонько тронул меня за плечо и, повернувшись, указал взглядом на аллею у себя за спиной. — Время почтить память тех, кого уже нет с нами.





Глава 3


— Сегодня мы прощаемся с человеком, чье имя навечно вписано в историю Пограничья.

Голос императора — тяжелый, усиленный магией так, что вибрировало где-то в ребрах — прокатился над кладбищем и затерялся где-то среди могил. Отражаться тут было не от чего: чугунная ограда осталась далеко за спиной, а деревья, голые и черные, глотали звук, не возвращая.

Я стоял в четвертом ряду от могилы — достаточно близко, чтобы видеть лицо государя, и достаточно далеко, чтобы не отсвечивать. Последнее, впрочем, удавалось скверно — на меня пялились, как на медведя в цирке… Или даже на некромедведя, вздумай кто-то притащить такую тварь в город на потеху местным. Дядя расположился по левую руку, Сокол - справа. Он явно до сих пор считал свои долгом оберегать меня от посягательств, хоть ретивым барышням сейчас и было не до этого.

Жихарь остался где-то позади - наверное, решил, что не вышел физиономией стоять рядом с благородными господами.

Хоронили одного Буровина. Видимо, упокоиться между храмом и набережной, среди могил отцов-основателей города заслужил только он - солдат и ополченцев еще вчера устроили на другом кладбище, на самой окраине Орешка. Тихо, рядами, по-военному, без речей и важных гостей из столицы.

Гроб стоял закрытый. И наверняка большинство из тех, кто пришел проводить полковника в последний путь, думали, что дело в ужасных ранах, оставленных на теле когтями и зубами упырей.

Но на самом деле тела под крышкой не было вовсе - от него почти ничего не осталось. Разве что горстка черного пепла, перемешанного со сгоревшим порохом, гильзами и пылью с камней, которые Буровин так и не сдал армии мертвецов. Не знаю, положили в гроб доспехи, или нет - больше класть было нечего.

— Полковник Буровин отдал этому городу двадцать три года жизни, — продолжил император. — И последний свой бой принял здесь, на стенах крепости, которую защищал так, как защищают собственный дом.

Его величество стоял не на возвышении, а на земле - как и все остальные. И если уж никто из местных чинов или гостей из столицы не потрудился озаботиться хоть каким-то помостом, значит, так и было задумано. И спланировано до мелочей - как и сама речь императора.

Спокойная, в меру длинная, однако без лишних витиеватостей и переживаний напоказ. Скорбь государя выглядела так, как ей и подобало выглядеть: суровой, тяжеловесной и нисколько не разбавленной ненужными слезами. Пожалуй, даже почти искренней - настолько, что я ей поверил.

Наверное, оттого, что нечто похожее чувствовал сам.

В прежней жизни подобные чувства мне были почти недоступны. Гибель преторианца из легиона означало лишь то, что на его место встанет другой. Новая машина войны сменяла сломанную, и схватка продолжалась. В отличие от ярости, скорбь - ненужный, плохой инструмент, и от него отказывались даже те, кто еще недавно мог называть себя людьми.

А я… Я тоже был скорее машиной - только более совершенной, могучей и неуязвимой. Убить Стража почти невозможно, и когда столетиями носишь на плечах штурмовой доспех весом чуть ли не в полтонны, понемногу привыкаешь к мысли, что смерть - это всего лишь расход ценного, но все же восполнимого ресурса.

Здесь все было иначе. Гибель Буровина стало очередным напоминанием о том, что тело Игоря Кострова хрупкое и уязвимое. Зато оно способно ощутить то, что сейчас разливалась где-то глубоко внутри.

Что сейчас чувствовали все вокруг - даже те, кто пришел сюда только лишь соблюсти положенные по случаю формальности.

Толпа слушала. Офицеры гарнизона расположились ближе всех к могиле. Дальше — столичные гости вперемежку с местной знатью. Орлов стоял чуть в стороне, опираясь на трость и не сводя единственного глаза с двух неприметных господ в штатском.

Канцелярский дух от них я почувствовал даже раньше, чем прощупал Дар - почти одинаковый у обоих. Не слишком крутые, ранг третий-четвертый. Не иначе - столичные чинуши. Или сыскари. Неудивительно: раз уж даже государь пожаловал на Пограничье - самое время слегка как следует потрясти здешних аристократов, урядников, купцов, армейские чины… В общем - всех.

Судя по мрачной дядиной физиономии, он сейчас думал примерно то же самое - с той только разницей, что наверняка уже заранее записал меня в виноватые и сейчас прикидывал, как избежать государева гнева.

Осторожничал сверх всякой меры - как и всегда.

— …Крепость Орешек — форпост империи на границе с Тайгой, — Голос императора в очередной раз вырвал меня из раздумий, возвращая обратно на кладбище. — Почти пять веков она стоит на этом месте, и почти пять веков здесь умирали за отечество — задолго до того, как мои предки перестали называться царями. Солдаты и офицеры умирали потому, что за крепостью не только страна, но и дома. Их собственные жилища.

Здесь государь нисколько не покривил душой: Буровин погиб, защищая людей и город, а не просто точку на карте. Может, старик и был не безупречным воякой и образцом офицерских достоинств, но дело свое знал - и сражался до последнего, даже в смерти прикрывая собой солдат.

— Во все времена границы империи держались на людях. На тех, кто выбирал стоять, когда проще было уйти. И их мужеству нет предела, - снова заговорил император. И закончил уже тише, почти обычным голосом: - В этом я убедился лично. Покойный Михаил Петрович принял командование в трудное время. И даже Тайга проснулась, он не жаловался. Не просил перевода. Не пытался удрать в столицу и доживать свой век на кабинетной должности — хотя, полагаю, это облегчило бы ему жизнь.

Сокол едва слышно усмехнулся. Видимо, тоже заметил, как изящно его величество ввернул в надгробную речь то, о чем не не просил Буровин - и при этом умолчал, о чем Буровин просил. Крепости уже не первый год не хватало людей - однако Москва оставалась глуха и слепа. Рапорты полковника наверняка пылились где-то в кабинетах или даже покоились под ножками столов и кресел, сложенные в восемь раз… до недавнего времени.

Как говорят местные - пока жареный петух не клюнул.

— Когда Тайга обрушилась на Орешек армией мертвецов, полковник не отступил. Мне докладывали — и я своими глазами видел! — что он до последнего оставался на стенах. Командовал, направлял, принимал решения в условиях, которые трудно назвать иначе как чудовищными. Буровин погиб. - Император опустил голову - Так же как жил - на боевом посту. Как солдат. Как человек, который знал свой долг и не нуждался в напоминаниях.

Женщина лет пятидесяти в первом ряду зарыдала, и девушка - то ли дочь, то ли племянница Буровина - осторожно взяла ее под руку.

— Может, потери оказались не не такими ужасающими, какими они могли бы быть, именно благодаря его жертве. И благодаря тем, кто встал на защиту города бок о бок с солдатами и офицерами крепости. Достойные будут награждены. - Голос императора на мгновение взвился стальной звенящей нотой - и тут же снова стих. - Однако сегодня — не время. Город и Отечество прощаются со своим защитником — полковником Буровиным. И пусть земля ему будет пухом.

Залп. Солдаты почетного караула направили штуцера в небо, и двенадцать стволов ударили разом. Громко, хлестко, будто бы в один голос. Дым поднялся столбами, и запах пороха тут же перебил все — землю, хвою и венки. Защелкали затворы, и на снег полетели горячие гильзы.

Второй залп, третий. И тишина — звенящая, с привкусом металла. Я попытался мысленно отсчитать положенную для молчания минуту, и не успел - император заговорил чуть раньше. Но вряд ли оттого, что спешил - просто не видел особого смысла соблюдать церемониал неукоснительно.

И правда - зачем? Мертвым все равно нет дела до почестей, а живые наверняка уже успели замерзнуть, стоя неподвижно.

- Но Буровин был не единственным, кто отдал жизнь за город. Мы также должны почтить и простых бойцов, и тех, кто не носил погоны. - Император развернул гербовый лист и начал читать имена. С паузой, ровным голосом. - Гладышев Семен Юрьевич, рядовой…

Цифры я уже и так знал: двадцать пять убитых, двенадцать тяжелораненых . Для боя с толпой мертвецов в четыре с лишним тысячи голов - не так уж и плохо. Упыри страшны в ближнем бою, но уворачиваться от пуль, к счастью, пока еще не научились.

Больше всех досталось солдатам, а новгородцы потеряли всего пятерых, из которых один просто зачем-то встал у казенной части орудия в момент выстрела - дурацкая смерть.

Горчаков с Друцким и вовсе обошлись без потерь, да и нашим, можно сказать, повезло: Гусю полудохлый волк разодрал ногу от колена до лодыжки, а Василий в свалке получил по затылку прикладом от своих же. Не самая плохая математика - особенно если учесть, чем все могло закончиться, вздумай мамонт повернуть к мосту, а не к крепости.

— Вечная память героям. — Император сложил список. Осторожно, будто тот мог еще понадобиться. - А городу - вечная слава.

Когда земля глухо стукнула о крышку гроба, толпа тут же начала расходиться. Первым удалился сам государь, за ним тут же потянулись князья и столичные генералы, а потом и публика попроще. Местные офицеры явно намеревались поскорее вернуться к своим делам.

Впрочем, уходили не все. Кто-то задержался у могилы - по делу или просто потому, что считал нужным постоять еще немного. И кладбище понемногу превращалось в нечто среднее между приемом и поминками: люди сбивались в кучки, разговаривали, кивали друг другу. Голоса звучали приглушенно, как и подобает - однако скорбь уже успела уступить место светской суете, разве что чуть менее нарядной, чем обычно.

Ко мне тоже подходили. Не с дочерьми на выданье, слава Матери - это было бы слишком даже для самых честолюбивых отцов семейств - но с «позвольте выразить» и прочими учтивостями, от которых понемногу сводило скулы. Едва знакомый барон с багровым носом жал руку так, будто мы с ним были добрыми друзьями с самого моего детства. Пожилой полковник из свиты императора бормотал комплименты с видом человека, который привык бормотать их по десятку в час. Какой-то чин из урядников потоптался рядом, но подойти так и не решился - и на том спасибо.

А с барышнями неплохо управился Сокол. И делал это с такой обходительностью, что они расплывались в благодарных улыбках - и только потом, шагов через двадцать, начинали смутно подозревать, что разговор так и не состоялся.

Орлов на прощание кивнул мне через головы - коротко, по-деловому, без единого лишнего слова. Я кивнул в ответ: весь разговор уместился в два движения и занял от силы секунду. Идеальная беседа - особенно по сравнению с до сих пор бродящими вокруг баронами, купцами и еще Матерь знает кем. Они никак не желали окончательно расходиться и мельтешили так, что я не сразу разглядел за их спинами неподвижную фигуру.

Урусов стоял чуть поодаль. С саблей на боку, в парадной форме с портупеей и блестящими позолотой пуговицами. И с таким выражением лица, будто никак не мог решить, что ему делать - то ли отправиться восвояси, то ли все же подойти и поздороваться.

- И чего это он глазеет? - Сокол прищурился, разглядывая застывшую фигуру капитана. - Видать, надо чего-то…

— Почему бы и нет? - Я пожал плечами. — Уж точно не хуже, чем барышни и их папаши.

Я приблизился к Урусову сам, и только сейчас сообразил, что именно изменилось: на его плечах красовались три большие полковничьи звезды вместо маленьких капитанских — новые, с фабричным блеском. И орден на груди - белый с алым крест с серебряной каймой. Я не слишком хорошо разбирался в наградах, но эта определенно выглядела солидно.

Пожалуй, даже слишком для того, кто позволил невесть откуда взявшемуся юнцу командовать обороной крепости, а сам молча взялся за картечницу. Видимо, солдаты и офицеры все же сумели удержать языки за зубами, и до ушей императора и столичных генералов лишние разговоры так и не дошли.

— Доброго дня, ваше благородие. - Я с улыбкой взглянул на погоны. - Похоже, слухи не врут. Вас назначили командовать гарнизоном?

— Как видите. — Урусов чуть склонил голову. — Ваше сиятельство, знаю, что я обязан вам и жизнью, и… всем этим. И должен принести свои извинения…

- В последнее время вы и так делаете это слишком часто.

Я все-таки не удержался от ехидства - и тут же мысленно выругал себя за это. Может, Урусов и не заслужил наград, однако издеваться уж точно было ни к чему - бедняга и без того выглядел так, будто каждая полковничья звезда на погонах весила не меньше пуда.

- Увы, это так, - вздохнул он. - Однако обстоятельства вновь вынуждают обратиться к вам с просьбой.

— Держать язык за зубами? — Я махнул рукой. — Можете не беспокоиться. Мне нет нужды губить вашу карьеру. И к тому же это было бы попросту глупо. Вы хороший солдат и уж точно не самый плохой офицер.

— Хотелось бы в это верить, ваше сиятельство. — Урусов улыбнулся. Благодарно, но при этом как-то неуверенно, будто все еще не до конца поверил в мою доброту: — Однако просьба касается совсем другого.

— Слушаю. - Я пожал плечами. - Хватит ходить вокруг да около, капи… то есть, полковник.

— Мы с офицерами собираемся поохотиться. Завтра на рассвете. Егеря доложили, что на том берегу объявилась еще одна крупная тварь. - Тон Урусова изменился - тут же стал ровным и деловым, будто его благородие только что и не был готов каяться во всех смертных грехах. - Не желаете составить нам компанию?





Глава 4





Ножны упирались в пол между ног — не слишком удобно, зато надежно. Разлучник чуть подрагивал вместе с машиной, и рукоять, обмотанная потемневшей от времени кожей, покачивалась где-то на уровне груди, то и дело задевая кирасу. Легкую, самодельную — несколько пластин кресбулата на ремнях и кольчуга от плеч до локтя.

Для серьезной драки такая, конечно, не годилась, а вот на охоту — в самый раз. Вряд ли какая-нибудь тварь, пусть даже с аспектом, успеет проковырять металл, прежде, чем я ее прикончу.

Как ни странно, везти нас Урусов взялся сам. То ли решил таким образом оказать уважение дорогому гостю, то ли просто хотел обойтись без лишних глаз и ушей. Судя по тому, как часто его благородие оборачивался и хмуро поглядывал на устроившегося на заднем сидении пассажира — скорее второе.

Аскольда это, впрочем, нисколько не смущало. Он сидел так, будто проглотил аршин, и старательно не подавал виду, что до невозможности гордится тем, что князь — то есть, я — взял на охоту именно его. Не балагура Жихаря, не Сокола, не Седого, который из «холланда» запросто попадал в игральную карту хоть с двух сотен шагов. И не здоровяка Рамиля, способного голыми руками забороть небольшого некромедведя — а его, Аскольда Ольгердовича Горчакова.

Впрочем, выбор у меня был невелик. Приехать к Урусову с гриднями означало бы одно из двух: либо я не доверяю ему и его людям, либо не умею держать язык за зубами. И то, и другое непременно обидело бы новоиспеченного коменданта, а портить с ним отношения в мои планы пока не входило.

Аскольд же — другое дело. Мальчишка пятнадцати лет от роду, конечно, не лучший спутник для охоты, и скорее оруженосец, чем воин — но в его жилах течет кровь древнего княжеского рода, и против такого гостя Урусов возразить бы не посмел, даже будь у него желание.

А случись что — парень прикроет мне спину. Вежливость вежливость, но отправляться в Тайгу без человека, которому можешь доверять целиком и полностью — не лучшая затея. Даже если ты Одаренный, готовый вот-вот перебраться с третьего магического ранга на второй.

Внедорожник шел по льду ровно, почти без тряски. Хороший, явно новый, последней модели нижегородского завода. Правнук дядиного «козлика», только мощнее, крепче, просторней и с печкой, которая работала так, что приходилось чуть опускать стекло. Мотор работал, как часы, и колеса с негромким хрустом загребали снег. Только-только выпавший за ночь, свежий и белый до рези в глазах — солнце уже успело подняться, но Урусов все равно то и дело щурился, хотя козырек был опущен.

Я думал, что мы двинем в объезд через мост на Неве, но машина рванула с набережной прямо в Ладогу — и покатилась по льду. Видимо, потому, что его благородию полковнику непременно хотелось похвастать результатами своих трудов.

— Вот она, родная. — Урусов указал взглядом на башни над белоснежной гладью. — Пятьсот лет стояла — и еще постоит, ничего с ней не сделается.

Крепость неторопливо проплывала справа, и выглядела совсем не так, как я ее запомнил. Тогда — огонь, дым, полчище упырей и полуразрушенная башня, наполовину погребенная под распростертой на берегу тушей мамонта. Сейчас — стройка. Неделю назад северная стена напоминала развалины, а теперь леса облепили ее снизу доверху, как корка на ране, и рабочие — крохотные черные фигурки — копошились наверху, несмотря на мороз.

Временная башня уже стояла — пока еще деревянная, но рядом лежали штабеля кирпича и тесаного камня, готовые сложиться в здание покрепче прежнего. Чуть дальше на стене развевался сине-зеленый флаг с вышитым золотым ключом и поблескивали начищенные орудия.

Крепость пережила осаду — и теперь спешила поскорее залечить раны.

— Быстро работаете, — усмехнулся я.

— Камень будем класть к весне. Пока — дерево, чтобы закрыть бреши. — Урусов чуть повернул руль, объезжая торос, выпирающий из ледяной равнины, как чей-то кулак. — Людей прислали, довольствия дали с запасом — построимся понемногу.

Я молча кивнул. Новый владыка гарнизона, хоть и не отличался отвагой Буровина, оказался неплохим хозяйственником. А это, если разобраться, для коменданта порой даже важнее, чем умение поднимать солдат в бой или готовность отдать жизнь за свою крепость.

— К середине месяца обещали пополнение. Полторы сотни штыков, — продолжил Урусов, не отрывая взгляда от льда перед капотом. — Боеприпасы, три новых орудия, две картечницы. И саперный взвод — стены сами себя не починят. Еще лошадей прислали, хотя я просил грузовики.

— Лошади дешевле.

— Именно. — Урусов чуть повернул голову, осторожно покосился на Аскольда, но потом все-таки продолжил: — все равно экономят.

Его благородие полковник расслабился и окончательно переключился в деловой режим. Прямо как вчера на кладбище: неуверенный и мнущийся офицер, неожиданно для себя самого прыгнувший сразу на два классных чина, исчез, и на его месте вдруг появился человек, который точно знал, сколько нужно кирпича и камня, сколько сена жрут лошади и где его достать в середине зимы.

— Что ж… Как бы то ни было — примите мои поздравления. — Я чуть склонил голову, изображая учтивость. — Если у вас будет больше солдат — сможете мне помочь, не так ли?

— И именно это я как раз и хотел предложить. — Похоже, Урусов чего-то такого и ожидал. — Уже совсем скоро в Орешек пришлют молодых офицеров. И они наверняка будут не прочь поучиться военному делу у самого князя Кострова.

— Это… весьма щедро, — отозвался я.

Судя по тому, как Урусов лихо считал расходы на содержание лошадей, вся прочая математика наверняка тоже давалась ему без труда. И если уж он сам предложил прихватить мне пару-тройку вояк из гарнизона, в этом тоже имелась выгода. Его, не моя.

— Это разумно. У вас под боком твари с аспектами и полсотни верст границы с Тайгой, которую некому держать, кроме ваших людей и Горчакова. А у меня — пара дюжин Одаренных лоботрясов. Которых нужно чем-то занять — или они разнесут весь город.

— Весь город? — Я приподнял бровь. — Я начинаю подозревать, что в вашей затее есть какой подвох.

— Нет, ваше сиятельство. Напротив — все проще некуда. — Урусов испустил протяжный и тоскливый вздох. — Совсем скоро в Орешек пожалует целая толпа избалованных юнцов. Сыновья и племянники людей, чьи имена я не посмею назвать даже наедине. В столице, наконец, сообразили, что в Тайге можно развить Дар куда быстрее, чем в военной академии. И теперь все кому не лень шлют сюда своих наследников с рекомендательными письмами.

На заднем сиденье едва слышно засопели. Аскольд и сам был своего рода наследником — разве что обошелся без письма.

— Золотые мальчики, — улыбнулся я. — Понимаю ваши опасения, полковник.

Почти полминуты мы ехали молча, но потом Урусов все же продолжил:

— Ваше сиятельство, я солдат, а не нянька. Мне нужны люди, которые умеют стрелять и выполнять приказы, а не юнцы, которых папенька отправил на Пограничье наращивать Дар и привезти домой чучело кабана для гостиной. Если кто-нибудь из них погибнет в Тайге — а такое, как вам известно, порой случается даже с Одаренными — его почтенный родитель непременно позаботится, чтобы я закончил службу штабс-капитаном — в лучшем случае.

— И поэтому вы хотите избавиться от юнцов и переложить их на мои плечи.

— Я хочу, чтобы они вернулись домой живыми и и на пару-тройку рангов выше, — проворчал Урусов. — А для этого им нужен человек, который знает Тайгу. И которого они станут слушать. Князь, а не какой-то там провинциальный полковник без титула.

Я поморщился, но возражать не стал — не нашлось ни аргументов, ни, пожалуй желания. Перспектива сделаться нянькой для дюжины титулованных оболтусов отчасти казалась сомнительной, но Дар есть Дар. На Пограничье каждый маг на счету, а через полгода охоты в Тайге юнец превратится в бойца. Или не превратится, плюнет на все и уедет домой к маменьке, что тоже неплохо.

Но те, кто все же останется, станут настоящей силой — моей. А их почтенные отцы и дядюшки — связями в столице. Которые непременно пригодятся, когда Зубовы, их загадочные покровители или кто-нибудь еще решит, что князь Костров слишком много о себе возомнил.

— Что ж, полагаю, выбор у меня невелик, — усмехнулся я. — Только надо постараться не сделать из парней некромантов. Вряд ли сейчас в Тайге есть что-то, кроме мертвечины.

— Позвольте с вами не согласиться. — Урусов взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Не тревога, но и не азарт — скорее любопытство человека, который столкнулся с чем-то непонятным и пока не решил, бояться ему или нет. — Впрочем, увидите сами.

* * *

Машина забралась со льда на берег и остановилась. Дальше дорога — точнее, то, что могло бы ей быть — заканчивалась, и начинался крутой подъем — мерзлая земля, припорошенная снегом. Впереди, метрах в ста, — подлесок: ели вперемежку с березами, а уже за ними, где-то полукилометре, настоящая Тайга — та самая, с высоченными соснами и фоном, от которого покалывает кожу.

Аскольд первым спрыгнул в снег, по пути прихватив штуцер, а я выбрался следом. Перекинул ножны за спину и затянул ремень. Разлучник лег привычно — чуть наискось, рукоять над правым плечом. Морозный воздух ударил в лицо после натопленной машины, и я на секунду зажмурился — без стекла солнце слепило еще сильнее, отражаясь от сугробов.

Даже отсюда Тайга пахла хвоей, мерзлой корой и тем, что не почувствовать обычному человеку. Магический фон у берега всегда слабее, чем далеко за Невой, но кончики пальцев тут же отозвались покалыванием. Я потянулся к Основе, аспект отозвался горячей ровной волной где-то под ребрами, и холод отступил.

Урусов вышел последним, закинул ружье на плечо и кивнул в сторону леса.

Скачано с сайта bookseason.org

— Нам туда. Полверсты, может, чуть больше.

Не успели мы пройти и сотни шагов, как снег впереди захрустел, и навстречу вышел человек — появился из-за толстой ели так, будто стоял там с ночи.

Может, и правда стоял — раз уж оделся так, будто собрался сидеть здесь до самой весны. Теплый капюшон, шарф, ватник поверх гимнастерки и валенки — не обычные солдатские, а охотничьи, подшитые кожей. Из-за спины бородатого здоровяка торчал ствол «холланда», а на поясе болтался нож длинной как бы не с пол-ноги — тоже явно не с армейского склада.

Егерь — они всегда одеваются, как Матерь на душу положит. В обычном бушлате в Тайге замерзнешь.

— Ваше благородие, — Здоровяк кивнул Урусову, перевел взгляд на меня, потом на ножны за спиной — и удивленно вытаращился. — Ваше сиятельство, так это… А ружье-то ваше где?

— Дома оставил. — Я пожал плечами. — Если что — хватит и меча.

Егерь недоумевающе захлопал глазами. За его спиной из-за деревьев показались еще трое — тоже в охотничьих валенках и со штуцерами в руках. Один — молодой, скуластый, с обмороженными щеками — усмехнулся, разглядывая мой скромный арсенал, второй тоже, а вот последний…

Последний даже не улыбнулся. Видимо, уже знал, на что способен Разлучник в моих руках.

Пока я разглядывал егерей, из леса показались еще двое вояк — офицеры. Штабс-капитан лет тридцати-тридцати пяти с орлиным носом и поручик. Совсем молодой — наверное, только из юнкерского. Оба со штуцерами, в шинелях и фуражках — как положено.

— Вольно. — Урусов махнул рукой, не дожидаясь, пока господа офицеры начнут козырять. — Что там у нас?

— Упыри, ваше благородие. — Штабс-капитан сделал шаг вперед. — Трое. Горелые… в смысле — до костей. Сегодня утром нашли.

Лично я бы не удивился, обнаружив сожженных огнем тварей так близко от берега. После того, что устроили Одаренные с дирижабля неделю назад, обугленные тела наверняка валялись повсюда километра этак на полтора вокруг.

Однако эти чем-то заинтересовали егерей — и вряд ли просто так.

— Показывайте. — Урусов поправил ружье на ремне. — Идем, судари.

Штабс-капитан молча кивнул, развернулся, и мы двинулись вверх по склону. Тайга здесь была еще не настоящая — с просветами, с березами среди елей, — но фон рос с каждым шагом, и через пару сотен метров я чувствовал его уже отчетливо: легкий зуд на не прикрытой одеждой коже.

Тропа — утоптанная, егеря явно ходили тут не первый день — вела между двух огромных елей. За ними открылась прогалина: метров двадцать в поперечнике, с поваленной березой посередине.

Упыри лежали у березы. Трое… Точнее, то, что от них осталось.

Я уже насмотрелся на горелых тварей. Благо, и на среди развалин башни, и на берегу вокруг крепости, и даже на льду Ладоги их валялось достаточно. Если не две тысячи, то полторы уж точно — не считая медведей и прочих тварей покрупнее. Столько, что не стали даже убирать — просто оттащили грузовиками подальше. Или сгребли вилами, чтобы не весной не дышать трупным смрадом.

Тайга умела избавляться от лишнего, но еще несколько дней назад обугленные туши всех калибров и мастей наверняка лежали вдоль берега чуть ли не в три слоя. Могли оказаться и здесь, но эти…

Эти были другими. И чем дольше я разглядывал уродливые черные силуэты, тем больше убеждался, что тварей упокоили не с дирижабля, а уже позже. И не боевой магией, а чем-то другим.

Упырей буквально спекло друг с другом. Скрюченные черные тела застыли в движении: одно — на бегу, с вытянутыми вперед когтистыми лапами, второе — будто обнимая ногу товарища, с оплавленной дырой вместо морды. Третья тварь касалась остальных тем, что когда-то было бедром. Сидела, привалившись к березе, словно нарочно устроилась отдохнуть — а потом сгорела. От нее осталась только левая половина: правую выжгло до золы, и на земле темнело до сих пор чуть влажное пятно.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как упырей превратили в угольки, но эфир еще легонько пульсировал от сгоревшей маны — так ее было много. Аспект Огня я почувствовал сразу, но все же потянулся Даром, и Основа шевельнулась внутри, откликаясь на чужой след. Знакомо и незнакомо одновременно: та же стихия, но иной природы — не человеческой.

Совсем не человеческой.

— А здесь не могли побывать ваши люди, полковник? — на всякий случай уточнил я. Ни на что особо, впрочем, не надеясь. — Кто-нибудь из офицеров?..

— Исключено. — Урусов покачал головой. — Мы пока от крепости далеко не уходим. Холодно сейчас, да и мало ли чего… Только разведка — и те не дальше версты. Ну, может, на полторы…

— Это я обнаружил, — подал голос один из егерей — тот самый, которого нисколько не веселило отсутствие у меня ружья или штуцера. — Позавчера, с утра. Они уже остыли.

— Значит, тварь с аспектом Огня.

Я опустился на корточки рядом с упырями. Снег вокруг подтаял и снова замерз, образовав снизу ледяную корку, будто они решили втроем принять ванну из мутного стекла.

Сильный огонь. Горячий, направленный — точно не случайное попадание с воздуха боевым заклинанием — пусть даже и самым мощным, первого ранга. Кто или что бы ни устроил упырям погребальный костер, ему явно оказалось не лень постараться. И прожарить зубастых уродцев сначала до хрустящей корочки, а потом и дальше — вот до такого состояния.

Поручик стоял поодаль с чуть зеленоватой физиономией. На которой интерес отчаянно боролся с отвращением и, похоже, пока проигрывал.

— Мы тут все уже просмотрели. Кое-что нашли. — Штабс-капитан вытянул руку, указывая куда-то мне за спину. — Следы уходят дальше в Тайгу. Крупные, но точно не медведь. Говорят, ничего похожего раньше не попадалось.

— Я точно не видел, — кивнул егерь. И принялся задумчиво скрести пальцами седую бороду. — Тридцать лет по Тайге хожу, а такого не встречал. Лапа здоровая, но чья — черт его разберет.

— Покажете? — поинтересовался я.

Выглядело так, будто здесь поработал то ли огневолк, то ли ящер — вроде тех, на которых ездили бывшие товарищи Галки. Только не обычный, а разряда этак… Матерь знает какого разряда, если честно. Но аспект мощный: не просто огнем плюется — жарит, как плазменная пушка.

Автоматон?.. Хотя — вряд ли, уж их-то следы точно ни с чем не спутаешь.

— Вон туда. — Егерь шевельнул стволом штуцера в сторону ельника, где деревья стояли плотнее. — Только далеко бы я не ходил, ваше сиятельство. А то мало ли…

— Я тоже, — подал голос подпоручик. И нервно усмехнулся: — Что-то не очень мне все это нравится… Может, лучше к дому?

— Оставайтесь здесь, если хотите. — Я поднялся и поправил ножны за спиной. — Только покажите мне след.

Я, кажется, понемногу начинал соображать, зачем Урусов решил позвать меня охоту. В гарнизоне желающих гоняться по Тайге за могучей тварью с аспектом явно не хватало.

Седой егерь тоскливо вздохнул, но спорить, конечно же, не осмелился. И неторопливо двинулся к ельнику со штуцером наперевес. Шли мы всего ничего — от силы полсотни шагов — но времени это заняло изрядно. Снега под ногами оказалось немного, меньше, чем на прогалине — видимо, оттого, что деревья здесь росли так густо, что будто нарочно цеплялись за одежду ветками…

И вдруг расступились, выпуская нас к небольшому обрыву.

— Вот там он и прошел, ваше сиятельство. — Егерь указал стволом штуцера вниз. — Видите?





Глава 5


Я видел.

Здесь, под обрывом, намело куда больше, чем наверху, и первый же шаг по склону подтвердил: идти будет скверно. Наст не держал, ноги проваливались по колено, а кое-где и глубже. Один из егерей — тот самый молодой скуластый — ухнул по пояс и кое-как выбрался, чертыхаясь сквозь зубы.

За мной шли все — наверху не остался даже поручик, которому не терпелось вернуться в крепость. Торчать одному в Тайге ему, видимо, хотелось еще меньше, чем тащиться по ней в поисках неведомой твари.

До следов мы добрались не сразу — пришлось пройти еще с полсотни шагов вдоль склона, прежде чем я сумел нормально разглядеть отпечатки. Они тянулись по ложбине, и солнце услужливо высвечивало каждый — будто кто-то вдавил в сугроб гигантскую птичью лапу… Только с лишним пальцем.

Я присел у ближайшего следа.

Глубокий. И, кажется, даже сравнительно свежий, хоть дно уже успело промерзнуть и схватилось ледяной коркой. Огромный: самый рослый из егерей запросто поставил бы туда валенок, и еще по краям осталось бы место для второго. Четыре пальца, растопыренные веером, с длинными бороздами от когтей — и один, отставленный назад.

Знакомая форма. Даже очень.

Я уже видел такой след — осенью, ночью, у сожженной землянки, когда Сокол высветил фонарем отпечаток. Тогда мы еще гадали, что за чудище ходит на двух лапах — а потом увидели вживую и гадать перестали.

Только тот след был с человеческую ступню. А этот…

Я вполне мог рассказать, где уже встречал таких тварей — точнее, их младших сородичей. Двуногие ящеры с огненным дыханием, на которых ездили верхом Галка и остальные бойцы Черного Ефима. Но младшие были размером с лошадь, а эта, судя по следу, могла бы сожрать лошадь на завтрак и не заметить.

Пожалуй, господам егерям и офицерам пока лучше об этом не знать — чтобы не нервничали раньше времени.

— С медведя будет, ваше сиятельство, — негромко сказал седобородый егерь, проследив за моим взглядом. — А то и поболе.

— Поболе.

С медведя — это если считать только вес. А если прикинуть, что с размером туши растет и аспект, и что огненное дыхание такой твари не просто плюется искрами, а жарит всерьез — неудивительно, что трех упырей превратили в угольки одним плевком.

— Ваше сиятельство, — штабс-капитан шагнул ближе, понизив голос, — чего делать-то будем? Дальше пойдем или к дому?

Я поднял взгляд. Урусов стоял чуть поодаль, сжимая ремень ружья. Молчал — и явно пребывал в сомнениях. Которые несложно было понять: одно дело прогуляться на разведку за реку в хорошей компании. А лезть вглубь Тайги по следу огромной огнедышащей твари, которая жжет мертвецов до костей — совсем другое.

Но решать кому-то надо. И этот кто-то, судя по взглядам — я.

— Нужно проверить. — Я поднялся и стряхнул снег с колена. — Если эта тварь бродит где-то поблизости, она вполне может выйти к мосту. А то и в город, и караульные со штуцерами ее не остановят. Представьте себе такую громадину на улицах Орешка.

Урусов молчал. Штабс-капитан тоже — смотрел на полковника, ожидая приказа, который тот никак не мог из себя выдавить.

— Жрать-то ей что-то надо.

Все обернулись. Аскольд стоял чуть позади. Хмурый, сосредоточенный, раскрасневшийся от мороза, но явно готовый идти по следам хоть до самого Котлина озера.

— Здесь добычи после упрырей почти не осталось, — так же тихо, но увесисто проговорил он. — Голодная тварь пойдет туда, где есть еда.

Как ни странно, эти слова подействовали получше моих — или господам служивым просто стало стыдно трусить при мальчишке. Седобородый егерь вздохнул, перехватил штуцер поудобнее и первым двинулся дальше. За ним — второй, потом штабс-капитан с Урусовым. Поручик замешкался на секунду, оглянулся — и тоже шагнул следом.

Мы шли вдоль замерзшего ручья. Следы вели ровно — тварь не петляла, не останавливалась. Явно двигалась куда-то с определенной целью, и шаг у нее был такой, что нам приходилось делать по три на каждый ее один. Деревья здесь стояли плотнее, ели кое-где перемежались березами, а березы — какими-то кустами.

Ручей повернул, и следы свернули вместе с ним — а потом оборвались у поваленного дерева, за которым начиналась небольшая лощина. Густо поросшая молодыми елками, она казалась почти застывшей — но я заметил, как шевеляться верхушки.

— Тихо! — Шагавший впереди егерь вскинул штуцер и медленно опустился на корточки. — Слышите?

Я еще как слышал — хруст. Мерный, влажный, тяжелый — так обычно ломаются кости, когда их перемалывают челюстями, сдирая плоть.

Там, в лощине копошилось что-то огромное. Елки раскачивались и трещали от каждого движения, осыпая снег с ветвей. Сначала я увидел хвост — длинный, толстый, неторопливо качавшийся из стороны в сторону, как маятник. Потом, когда тварь чуть развернулась, показалась и спина: черная чешуя, местами отливающая темно-багровым. Вдоль хребта, от основания хвоста до загривка тянулись роговые пластины, каждая размером с небольшой щит, и все это великолепие венчал костяной гребень, чуть поблескивающий в лучах солнца.

Здоровенная двуногая змея с непропорционально большой головой. Так в свое время Седой описал ящеров Галки — и описание подходило идеально. Вот только те были размером с лошадь, может, чуть крупнее. А этот…

Армейский грузовик с тентом — примерно таких габаритов. Массивные задние лапы вминали снег до земли, крохотные отростки на туловище казались нелепыми на фоне чудовищной туши. Морда вытянутая. А когда тварь чуть повернула голову, я увидел и зубы — длинные, острые и мокрые от крови.

Похоже, ящер кого-то жрал. Так увлеченно, что не услышал наше приближение. Впрочем, может, просто не стал дергаться — с такими размерами врагов даже в Тайге у него было немного.

Тем более, что тварь имела в своем арсенале кое-что пострашнее зубов и когтей.

Грудь ящера светилась. Не так, как светится фонарь или жив-камень — иначе. Сквозь черную чешую, там, где шея переходила в туловище, проступал багровый жар. Как угли в потухшем костре — тусклый, но ощутимый. Местами шкура, казалось, раскалена даже снаружи: снег на елках вокруг чуть подтаял, и от твари отчетливо тянуло тем, что я чувствовал даже со ста шагов.

Аспект. Мощный, густой, горячий — Огонь, без сомнений. Я осторожно потянулся к нему Даром, и Основа шевельнулась внутри, откликаясь на чужое пламя. Знакомое и чужое одновременно — та же стихия, что и моя, но другой породы. Дикая, животная. Как лесной пожар рядом с кузнечным горном.

— Ма-ать… — прошептал поручик, вытаращив глаза. — Ну и туша. Шкура-то какая — никакая пуля не возьмет! Разве что магией бить.

Все дружно посмотрели на меня. Даже Урусов — хотя формально мы с ним были примерно одного магического ранга. Впрочем, чего удивительного: раз уж я уложил мамонта, то какая-то ящерица…

— Прошу меня извинить, судари, — усмехнулся я, — вынужден вас разочаровать. Эта тварь мне не по зубам. Аспект — она к нему почти неуязвима. Палить в нее Огнем — все равно что тушить пожар керосином.

Поручик протяжно вздохнул, и повисло молчание. Ощутимое, тяжелое — как снег, на ветвях елей вокруг. Урусов переступил с ноги на ногу и покосился назад — туда, где в снегу виднелись наши следы. Штабс-капитан молчал. Поручик молчал. Егеря молчали. Все чего-то ждали — команды, чуда, или хотя бы повода развернуться и пойти обратно к машине.

— Я попробую, — вдруг сказал бородатый здоровяк-егерь. Тот самый, который встречал нас у подлеска. Он ласково похлопал по прикладу «Холланда» и вытянул руку, указывая на холмик слева от лощины. — Вон оттуда. — Если в глаз попаду — с одной пули ляжет.

Мы переглянулись. Урусов сдвинул брови, поморщился, будто ему предложили что-то не слишком аппетитное — и, вздохнув, махнул рукой.

— Выполняй.

Егерь кивнул и двинулся вверх по склону. Несмотря на габариты, шел почти неслышно — ступал осторожно, так что ничего не звякнуло, ветки обходил, а не раздвигал. Исчез почти сразу, будто растворился в ельнике, и появился уже на полпути к вершине — крохотная темная фигурка среди белого и зеленого.

Ящер, похоже, не заметил. Продолжал хрустеть своим обедом, время от времени поднимая голову и водя мордой из стороны в сторону — принюхивался или просто глотал. И каждый раз, когда пасть раскрывалась, внутри поблескивало тусклое пламя.

А мы просто ждали, пока егерь не занял позицию. Я видел, как он неторопливо пристроил «Холланд» на поваленном ствол и прильнул к оптике.

Сто шагов до цели. Может, чуть больше. Непростая цель — но, если стрелок хороший — попадет… Должен попасть. Если, конечно, ничего не помешает.

— Дай Матерь, справится… — пробормотал поручик, тоже не отрывая взгляда от холмика. И устало привалился плечом к ближайшему дереву.

К сухому, черт бы его побрал, дереву!

Треск разнесся по Тайге во все стороны. Ствол — мертвый, промерзший, ломкий — не выдержал даже небольшого веса и с хрустом осел, а обломок размером с хорошее полено рухнул вниз, по пути задев поручика по плечу. Тот охнул, отшатнулся, наступил на что-то, выругался — и эхо покатилось по лощине, отражаясь от елок.

— Вашу ж мать, поручик, — тоскливо вздохнул я.

Ящер перестал жевать. Медленно — очень медленно — поднял голову. Маленькие глаза нашли нас не сразу, но когда нашли, я понял, что еще движение — и тварь непременно посчитает, что от обеда уже пора перейти к добавке.

— Не двигайтесь. — Процедил я сквозь зубы. — Он может не заметить…

Заметил. Попробуй тут не заметить — один из егерей, не выдержав, шагнул назад, и снег захрустел под валенком. Ящер тряхнул головой, выплевывая остатки чьей-то шкуры, развернулся, смахнул хвостом молодую елку, как тростинку — и пошел в атаку.

Не побежал — именно пошел, тяжело и неотвратимо, как товарный состав, разжигая на ходу пламя в пасти.

Кто-то из офицеров выстрелил первым. Штуцер хлопнул прямо у меня над ухом, потом еще один, и еще. Аскольд тоже стрелял: я видел краем глаза, как он вскинул оружие, прицелился и спустил курок — и рука не дрогнула. Сверху, с холмика, грохнул «Холланд» — басовито, раскатисто, отзываясь эхом вокруг.

Чешуя на шее твари брызнула ошметками — но ящер даже не сбился с шага. Для такой громадины тяжелая английская пуля оказалась чем-то вроде осиного укуса: заметно, наверняка неприятно, но уж точно не смертельно.

— Берегись! — рявкнул я.

Ящер раскрыл пасть — и выдохнул.

Поток — не просто огонь, а полыхающая раскаленная струя — ударила шагов на тридцать, не меньше. Молодую ель, оказавшуюся на пути, срезало подчистую — ствол толщиной в руку лопнул и развалился на две дымящиеся половины. Снег там, куда попало пламя, не растаял, а тут же с шипением испарился, обнажив черную мерзлую землю и уходя вверх клубами пара. Жар прокатился по лицу даже на расстоянии.

Я машинально прикрыл глаза ладонью, как от яркого света. И приготовился уже выставить Щит, чтобы прикрыть остальных, но ящер, видимо, решил, что выцеливать мелких букашек огненным дыханием — занятие неблагодарное. И рванул вперед, ломая грудью деревья.

Магия не поможет. Мой Огонь твари — разве что погреться. Пуля не берет, даже «Холланд». Обычные штуцера — тем более. Но есть кое-что еще.

— Остановите ее! Свалите! — крикнул я. — Полковник! Лед под ноги — быстро!

Урусов не подвел. Исполнять команды он и правда умел куда лучше, чем отдавать — может быть, потому и просидел в капитанах до своих сорока с лишним. На его пальцах вспыхнули голубые искры, по лесу протянуло холодом, взвился снег — и наст перед ящером превратился в каток. Ровный и гладкий, как зеркало — по такому уже не побегаешь.

Огромные пятипалые лапы поехали в стороны, когти заскребли по льду — и ящер с грохотом повалился набок. Хвост хлестнул по ельнику, снеся пару деревьев, земля содрогнулась — а я уже мчался к нему с Разлучником в руке.

Подошвы ботинок скользнули по льду, и морда ящера метнулась ко мне. Зубы щелкнули в полуметре от лица — пришлось уйти в сторону. Пасть снова захлопнулась над плечом, жар опалил щеку, а я уже вел клинок — длинно, от бедра, вкладывая в удар не только руки. Наискосок снизу вверх, по горлу.

Чары Разлучника вспыхнули и тут же погасли, почуяв аспект твари. Даже по моему приказу Огонь не желал сражаться против Огня, но клинок, выкованный тысячу лет назад, справился и без магии. Одним движением вскрыл чешую, как нож — кожуру, и горячая черная кровь хлынула на снег. Тварь взревела — утробно, оглушительно, так что с ближайших елей осыпался весь снег разом — и дернулась, пытаясь подняться.

Не успела. Я перехватил Разлучник обеими руками, развернул острием вниз — и вогнал в грудь. Туда, где под чешуей светился жар — по самую рукоять.

Клинок вошел тяжел, будто сквозь доспехи из металла — но все же нашел, что искал. Ящер дернулся, огромные когти пропахали лед, хвост ударил в последний раз — и замер.

И вокруг вдруг стало так тихо, что я услышал, как кровь из раны на тающий лед струится кровь твари — дымящаяся, почти черная и густая, как деготь.

Я выдохнул. Уперся ногой в тушу и потянул меч на себя. Пришлось дернуть дважды — клинок застрял в ребрах и выходить не желал.

— Ну ничего ж себе… — Седобородый егерь смотрел на меня так, будто только что стал свидетелем явления Матери во плоти. — Вот это князь дает…

— Ну что, судари? — Я крутанул Разлучника в руке — ловко, привычным движением, стряхивая кровь с клинка. — Все еще считаете, что я не смогу обойтись без штуцера?





Глава 6


Не успел я сделать и шага от поверженной туши, как она вдруг встрепенулась. Все вокруг тут же отпрянули, вскидывая оружие, но сражаться было уже не с кем. Мертвый ящер, как ему и положено, остался мертвым. Просто случилось то, что обычно и бывает в случаях, когда Одаренный убивает тварь, наделенную силой стихии.

Кажется, я уже успел слегка подзабыть — каково это.

Ящер издох. И как только жизнь окончательно покинула огромное тело, оттуда хлынул и аспект. Не как из оленя или огневолком — иначе. Чешуя полыхнула, как подожженный порох, и из нее в мою сторону потянулись сияющие нити. Они тут же оплели руку и поползли сначала к плечу через локоть, а потом вниз, исчезая под пластинами брони.

Чужая сила, добытая в бою, разливалась по телу жаром и вгрызалась в Основу, будто проверяя мою магию на прочность. Уж точно не мягкое и приятное тепло, как раньше — скорее уже напоминало раскаленный лом под ребра. Столько аспекта за раз я еще не принимал, даже когда кромсал мечом упырей на Велесову ночь.

Тварь была огромной, а сила внутри нее — еще больше. Столько, что Основа просто не успевала ее проглотить, и энергия уходила еще глубже — туда где пряталась моя истинная сущность.

Первородный огонь отозвался. Не просто шевельнулся — вспыхнул. Так ярко, что я на мгновение перестал видеть лес. Перед глазами было только пламя — чистое, белое, ослепительное, и оно росло, поднималось, как волна, готовое вот-вот хлестнуть через край. Жар расходился во все стороны, и, а воздух вокруг стал таким густым и горячим, что лед под ногами зашипел и потек мутными ручейками.

Силе Стража явно становилось тесновато в тело — но, к счастью, она проснулась не целиком. Я будто одни рывком вернул часть былого могущества. Не слишком малую, зато и не слишком большую — ровно столько, сколько мог вместить, не превратив в пепел себя самого и все вокруг.

— Ваше сиятельство, — осторожно окликнул кто-то — кажется, штабс-капитан. — Вы… в порядке? У вас глаза светятся.

— Знаю. — Я зажмурился и тряхнул головой, окончательно прогоняя пляшущие перед глазами искорки. — Все нормально… Просто аспект — его слишком много.

Мир вокруг вернулся к привычным очертаниям. Ели, снег, люди в нескольких шагах — и мертвый ящер. Правда, лед, который Урусов так старательно наморозил под его лапами, расползся черными лужами, и от туши валил пар, как от котла.

Штабс-капитан смотрел на меня с почтением, граничащим с испугом. Урусов — удивленно и осторожно, прищурившись, а поручик и егеря — с откровенным ужасом, будто я прямо у них на глазах сам превратился в чудище. Может, и не крупное, но как бы не пострашнее того, что мы только что отправили на тот свет.

Впрочем, неудивительно: Страж, пусть даже лишенный большей части своего могущества — зрелище не для слабонервных.

Лучше всех держался Аскольд. Побледнел, но не отступил — даже на шаг не отошел, в отличие от остальных. Видимо, потому, что видел кое-что и покруче: сияющий меч длиной в сотню с лишним метров, растущий прямо из моей ладони.

После такого горящие пламенем глаза — так, мелочь.

— Примите поздравления, ваше сиятельство.

Урусов явно до сих пор осторожничал — видимо, сообразил, что увидел нечто большее, чем Одаренный юнец, хватанувший аспекта из убитой твари. Так что приближался без лишней спешки. И протянутую руку принял не сразу, будто боялся обжечься.

А может, просто завидовал. Полковник и сам был Одаренным — Лед, не меньше третьего ранга, а может, даже второй — и наверняка видел мое преображение не только глазами. И куда лучше остальных мог оценить, сколько именно мощи аспекта перетекло в мое тело из поверженного чудища.

— Надо же… Первый ранг. — Урусов на мгновение прикрыл глаза и чуть сильнее сжал мои пальцы. — Если чутье меня не подводит.

И правда — надо же. Одна тварь, и сразу через ранг. Сила ящера перешла ко мне, я чувствовал это каждой жилкой обновленной Основы, но услышать подтверждение со стороны — совсем другое дело.

С почти-второго на первый… сильно. И не в кольцах аспекта, хоть и они наверняка сейчас вовсю кружили рядом, сияя в серой дымке эфире. Резерв, почти не тронутый в бою, жадно тянул ману из фона Тайги, наполняясь куда быстрее, чем раньше.

И не только это. Я почувствовал Вулкана — далеко, где-то за рекой, на южном берегу за Великановым мостом. Огневолк вальяжно трусил вдоль опушки. Не встревоженный, не голодный — просто гулял. И, разумеется, и не думал обижаться, что я не позвал его на охоту. Зайцы и прочая мелкая дичь определенно интересовали его куда больше, чем огромные невкусные ящеры с чешуей, которую не брала даже пуля из «холланда».

Раньше связь дотягивалась от силы на десять километров, а теперь расстояние будто и вовсе перестало быть помехой. Основа стала мощнее, и не только как источник магии — как приемник.

Круто. Те, кто придумал местную классификацию Одаренных по уровням силы, явно кое-что соображали. Заветные семьдесят пунктов огня оказались не просто красивой круглой циферкой, а качественно новым уровнем. Может, и не слишком крутым — до Мастера и уж тем более Магистра мне все еще далеко — но все же для немалой части местных магов почти недостижимым.

— Благодарю, полковник, — Я осторожно освободил руку из пальце Урусова. — Сам не ожидал. Одна тварь — и сразу через ранг.

— Тварь одна, ваше сиятельство. Но такая стоит десятка.

Первым к туше полез седобородый егерь — обошел кругом, легонько пнул валенком по чешуйчатом боку и крякнул:

— Голову бы снять. Такую на стену в господский дом — вот бы красота.

— Чтоб гости сразу на входе обделались? — усмехнулся я. — Нет уж, спасибо.

Остальные подтянулись следом. Молодой скуластый егерь уже пристроился у челюсти с ножом, пытаясь выковырять зуб — клинок соскальзывал с корня, и парень сопел и ругался вполголоса. Штабс-капитан стоял рядом и давал совет — которые, похоже, не слишком-то помогали.

— Расшатай сначала, говорю тебе! Не дергай, а расшатай. Как гвоздь из доски.

— Так он не шатается, ваше благородие. Сидит, как влитой.

— А ты с другой стороны зайди!

Поручик, уже вполне оправившись, бродил вокруг туши и сокрушался по поводу фотоаппарата.

— Карточку бы сделать — а то не поверит же никто, — повторял он, заглядывая то под хвост, то под голову, словно искал ракурс для снимка, которого не будет. — Ваше сиятельство, вот вы бы вот так встали, с мечом, а тварь за спиной…

Вблизи ящер выглядел… пожалуй, странно. Черная броня — толстая, матовая, та самая, которую еле пробила пуля из «холланда» — покрывала тушу не целиком. Кое-где поверх нее, ближе к хребту, висели лохмотья бурой линялой чешуи, сухой и ломкой. А еще выше, на самых кончиках роговых пластин, я заметил третий слой — зеленоватый, гладкий, с болотным отливом. Его было немного, ошметки, но я узнал цвет.

Такая чешуя была у ящериц лесной братии Черного Ефима — у самых мелких, еще не успевших обзавестись более плотной броней и гребнем на голове.

Три слоя. Тварь росла и линяла, росла и линяла. Будто рывками, наращивая новую шкуру прежде, чем старая успевала полностью отвалиться, стираясь о камни и ветви. Не за неделю, конечно, может, и не за две — но все равно куда быстрее положенного. Слишком шустро даже для тех таежных далей, из которых ящер приперся на Пограничье.

Впрочем… Это Тайга — тут и не такое случается.

Я провел пальцами по зеленоватому ошметку. Мягкий, еще теплый.

— Ваше сиятельство. Там кто-то идет.

Нервный окрик егеря дернул меня из размышлений обратно в лес к мертвому ящеру. Из-за елок, шагах в пятидесяти, появилась высокая тощая фигура. Сначала шляпа с обвисшими полями, потом посох, потом все остальное. Старик в грязно-сером балахоне с обтрепанными полами, которые волочились по снегу. С седой растрепанной седой бородой, полной еловых веточек, и мокрыми обмотками поверх доисторических сапог — тех же самых, что он носил в начале осени.

Молчан.

За спиной щелкнул предохранитель. Я обернулся и покачал головой — не нужно.

На мгновение я вдруг почувствовал что-то очень похожее на стыд: мог бы и подумать о старике, пока северный берег кишел мертвецами — но не вспомнил, не послал проведать. Таежное зверье его, конечно, не трогало — а вот упыри вполне могли. И одной Матери известно, хватило ли бы лесному колдуну сил защититься.

Но старик стоял передо мной живой и, кажется, невредимый. Уже хорошо.

— Здравствуй, дедушка Молчан! — крикнул я.

Урусов покосился на меня. Хмуро, но скорее с любопытством — будто хотел спросить, откуда в зимней Тайге взялся одетый в лохмотья дед. Видимо, в сторону Орешка старик ходил нечасто — если вообще ходил.

Молчан остановился в десятке шагов за тушей ящера и чуть наклонил голову. Из-под шляпы блеснул единственный глаз.

— Ну здравствуй, Игорек.

Голос остался прежним — ворчливым и скрипучим, как плохо смазанная петля. Но я заметил, что сам Молчан изменился — и, пожалуй, не в лучшую сторону. Раньше он выглядел чудаком. Из тех, что выбрали жить в лесу, устав от людей, и вполне могли о себе позаботиться.

Теперь — просто стариком. В неряшливой одежде, с давно не чесанной бородой и глазом, рассеянно смотрящим чуть мимо, словно за моим плечом происходило что-то интересное.

Молчан подковылял к туше ящера и долго смотрел, пожевывая губами.

— Какую животину загубил… Самому-то не жалко?

— Так уж бывает, — вздохнул я. — Иначе бы она нас, пожалуй… того.

— Да не тронут они. — Молчан поморщился и ткнул посохом в снег. — Если сами не полезете. Жила бы себе и жила, а вы приперлись с ружьями — и готово… Не надо вам в Тайгу, не место здесь для человека.

— Ну, а как иначе-то, дедушка? Вон зверье какое — надо следить, как бы чего не вышло, — вдруг подал голос поручик. Вежливо, но с той снисходительностью, с которой молодые порой разговаривают со стариками, заранее уверенные, что те уже давно выжили из ума. — Порядок должен быть.

Молчан развернулся к нему — медленно, всем телом.

— Это от тебя-то — порядок? — Единственный глаз уставился на поручика, и тот осекся. — За собой последи лучше. Деревья ломаешь, зверье пугаешь только. А Тайга сама разберется. Без вас жила как-то — и дальше поживет.

Поручик густо покраснел и тут же сник — желания продолжать беседу у него явно не возникло. А Молчан уже повернулся ко мне — и рассеянность из глаза на секунду ушла. Взгляд стал прицельным, острым — каким я его помнил.

— А ты, Игорек, как не понимаешь? Брат пропал, отец сгинул — а ты все туда же. Лезешь, все ищешь чего-то.

Над тушей ящера повисло молчание — только молодой скуластый егерь едва слышно откашлялся в кулак. Про отца и брата на Пограничье давно знал каждый, но от юродивого старика, пришедшего из Тайги, слова прозвучали не как воспоминание или сплетня — куда более зловеще.

То ли предупреждение, то ли… попробуй тут пойми.

Я не поленился бы уточнить. И заодно спросить, что творится дальше на севере, куда не смеют соваться ни егеря, ни вольники — Молчан наверняка ходил дальше всех даже зимой. Может, я даже попытался бы выпытать хоть что-то про рубежные ками…

Но старик уже развернулся и побрел прочь, бормоча себе под нос. Шагал, переставляя посох и подметая снег балахоном. Вроде бы медленно и неуклюже — но не успел я попрощаться, как елки сомкнулись за его спиной.

— Занятно… — Урусов проводил Молчана взглядом. — Ваш знакомый?

— Можно сказать и так. — Я пожал плечами. — Знахарь, живет за рекой давно. Зверье его не трогает.

— Больше похож на сумасшедшего, — буркнул поручик. Сердито и недовольно — явно обиделся.

Седобородый егерь негромко кашлянул, поморщился и отвел глаза — но говорить ничего, конечно же не стал. Урусов покосился на него и тоже помолчал — вместо этого махнул рукой, разворачиваясь, и то ли скомандовал, то ли просто проинформировал:

— Ладно. Идем обратно. Нечего нам тут больше делать.

Они со штабс-капитаном тут же ушли вперед, за ними егеря. Поручик замыкал — старательно глядел под ноги и к деревьям больше не прислонялся.

Мы с Аскольдом двинулись чуть позже, когда до мелькавших среди деревьев спин было уже шагов двадцать.

— Молодец. Хорошо держался.

Я нисколько не покривил душой: бывалые егеря дрогнули, когда ящер попер в атаку, а парень стрелял как заведенный. Чуть ли не очередью — пуля за пулей, спокойно, прицельно.

Горчаковская порода, чего тут еще скажет.

— Да так себе, Игорь Данилович. — Аскольд мотнул головой. — Надо магии нормально учиться уже, а то от меня в бою толку…

— Надо — значит, будем учиться. Слышал, что полковник сказал? — Я взглядом указал в сторону шагавшего где-то впереди Урусова. — Скоро приедут господа из юнкерского. Вот с ними и начнем. Но перед этим — к государю на прием

— А мне-то зачем? — Аскольд посмотрел на меня исподлобья и недовольно засопел. — Среди ряженых куриц бродить?

— Разговоры отставить. Как сказал — так и сделаешь. Еще и барышень курицами называешь… Разжаловать бы тебя из оруженосцев и сослать в крепость… — Я усмехнулся и покачал головой. — Так ты, небось, только рад будешь.





Глава 7


— Пальто, ваше сиятельство?

Слуга принял мою одежду так бережно, будто она была из горностая, а не из обычного сукна. Ну, или будто точно знал, что с ее хозяином лучше не шутить. И уж тем более не портить ему расположение духа своей неуклюжестью.

Осторожность. Вот что висело в воздухе — вместе с запахом дорогого столичного табака и не менее дорогих духов. Осторожничали все: прислуга, гости, кавалергарды у дверей, канцеляристы в неприметных костюмах, которые просвечивали публику цепкими взглядами из-за бокалов.

Наверняка и сам государь тоже — пусть и по иным причинам. Для особы августейших кровей пожать не ту руку или невовремя зайти не в ту дверь может оказаться страшнее пули из «Холланда».

Дом, выбранный для приема, принадлежал кому-то из местных купцов — из тех, чьи предки нажили свои капиталы, торгуя товарами из Москвы или Новгорода. Богатый, просторный — в целых три этажа — с претензией на столичный лоск — но все равно купеческий.

Блещущий выставленной напоказ роскошью интерьер сиял позолотой, однако все равно не мог полностью скрыть желание тщеславного, но хитрого хозяина сэкономить на отделке хоть немного, хоть самую малость — причем именно там, где по-настоящему состоятельный человек уж точно не стал бы жадничать.

Тяжелую и основательную мебель явно делали на заказ. Но здесь, в Орешке, а не в Москве или Новгороде. Оттуда разве что привезли темно-зеленый бархат обивки и портреты государей и прославленных генералов, чуть кривовато развешанные по стенам. И там, где внутреннему убранству дома не хватало столичного лоска, его компенсировало количество — яркость или громкость. Лампочки в люстрах сегодня наверняка потребляли чуть ли не половину мощности, отведенной на ведь город, и заливали зал таким светом, что хотелось прищуриться. Патефон в углу старательно хрипел что-то танцевальное — впрочем, танцевать пока никто не решался. Для настоящего бала помещение было маловато.

Особенно если учесть, сколько в него набилось гостей.

В прошлый раз народу определенно было поменьше. Я побывал здесь пару недель назад, когда приезжал к покойному Буровину обсуждать оборону Орешка. Кажется, даже в том самом кабинете, дверь в который маячила за лестницей на втором этаже — впрочем, это еще предстояло выяснить.

Желательно перед этим не задохнувшись под тесным пиджаком. Полина, собирая меня на прием, все же сумела доказать, что одежда для события такого масштаба должна хоть чем-то отличаться от доспехов или камуфляжной куртки. Выглядел я, вероятно, и правда неплохо, однако за это приходилось расплачиваться — грудь будто сдавило стальным обручем, а плечи приходилось держать так, чтобы тонкая ткань ненароком не разошлась по швам.

Впрочем, главная напасть ждала в зале: стоило мне появиться, как со всех сторон тут же потянулись расфуфыренные дамочки и почтенные отцы семейств с дочерьми на выданье. На похоронах Буровина от этой публики меня спасал Сокол изящно отсекая лишнюю публику еще на подходе. Но сейчас он сидел у себя в Гатчине, и вместо него у меня был только Аскольд.

Который, разумеется, исчез в первые же пять минут. Я бы поставил большой жив-камень, что парень сейчас торчал где-нибудь в курительной, слушая стариков-вояк. Формально приказ не нарушил — я велел явиться на прием, а не стоять рядом — но от помощи в светской возне уклонился с ловкостью, достойной егеря. В общем, наследник рода Горчаковых ожидаемо оказался не только отважен в бою, но настолько же бесполезен в делах, где вместо штуцера нужна улыбка.

Ладно. Как-нибудь переживу — не может же пара-тройка дамочек быть страшнее мамонта величиной с гору.

Минут двадцать я честно отрабатывал роль учтивого молодого князя: улыбался, кивал, принимал поздравления от людей, чьи имена забывал сразу после того, как они отходили. Какой-то купец в жилетке с золотой цепочкой долго тряс мне руку и благодарил за спасение города — а скорее за спасение своих складов. Дама средних лет с тройным подбородком настойчиво рекомендовала познакомиться с ее племянницей — «прелестной Варенькой, которая так любит лошадей».

Прелестная Варенька пунцовела за спиной матери, однако глаз с меня все же не сводила. И я уже почти смирился с участью, когда по залу вдруг прошел шепоток, головы повернулись к лестнице.

И на верхней ступеньке появилась Елена.

Я не сразу узнал ее — так непривычно было видеть дочь старика Горчакова не в обычном таежном наряде, а одетой в это воплощение шика — и не местного, а скорее столичного. Чуть более вызывающего и смелого — настолько, что на ком-то другом подобный наряд смотрелся бы вульгарным.

Темно-синее платье с открытыми плечами и серебряной вышивкой по лифу обнимало фигуру так, что оставляло воображению ровно столько, сколько нужно, чтобы заработать в полную силу. На шее поблескивало жемчужное ожерелье. Волосы — обычно стянутые в тугой хвост или заправленные под шапку — лежали свободно, и от этого лицо казалось другим.

Чуть взрослее. Мягче.

И куда опаснее того, что я помнил. Седоусый полковник слева от меня схватился за сердце — и едва ли в шутку. Чья-то почтенная супруга легонько стукнула мужа сложенным веером, и тот поспешно отвел взгляд.

Елена спустилась по лестнице, чуть придерживая подол, и я поймал себя на том, что ноги уже несут меня через зал. Публика расступалась — может, из вежливости, а может, потому что от меня до сих пор фонило аспектом после охоты на огнедышащего ящера или мощью первого магического ранга, и стоять слишком близко было попросту неуютно.

— Добрый вечер, ваше сиятельство.

— Добрый вечер.

Голос Елены звучал непривычно — ровно, учтиво, с идеально выверенной дистанцией. Так обычно разговаривают с дальними знакомыми — из тех, с кем видишься раз в год на чужих именинах. А не с человеком, рядом с которым она сражалась бок о бок, защищая родной дом и отцовские владения.

— А где сам Ольгерд Святославович? — спросил я — ничего другого мне в голову не пришло.

— Батюшка не жалует подобных мероприятий. — Елена чуть склонила голову. — Но положение обязывает засвидетельствовать почтение государю. Кто-то должен.

— Выходит, тебе досталась самая тяжелая работа.

Уголок губ напротив едва заметно дрогнул — но улыбки не получилось. Или Елена не пожелала ее отпускать.

Мы стояли посреди зала, вокруг шелестели чужие разговоры, патефон наигрывал что-то задорное — а между нами повисло молчание. Такое же плотное и неудобное, как мой дурацкий пиджак. Наверное, нужно было сказать что-то правильное. Что-то, что пробьет эту ледяную учтивость и вернет ту Елену, которая исходила все леса у реки с луком за спиной.

Но вместо этого я молча стоял смотрел на ее губы.

Две недели назад, на Коляду, нас столкнули ряженые девчонки — буквально прижали друг к другу и не отпускали. Тогда Елена шепнула: «Только чтобы они отстали!», первая коснулась моих губ своими — поцелуй вышел неуклюжим, горячим и куда более долгим, чем от нас ожидали.

Пускай и ненастоящим… наверное.

Она заметила мой взгляд. Покраснела, отвела глаза, и на мгновение ее холодная маска дала трещину — и тут же снова покрылась льдом.

— Рада видеть вас в добром здравии, князь, — Елена отступила на шаг. — Слышала, вы много времени проводите за рекой. Охота, прогулки… купание в холодной воде.

Последнее слово упало, как гильза на мерзлую землю. Елена смотрела мне в глаза — прямо, без улыбки, а в голову против воли уже вовсю лезли воспоминания.

Ноябрь. Нева. Галка сбрасывает плащ и стягивает рубаху, не стесняясь и даже не особенно стараясь отвернуться. А я стою на берегу, изо всех сил изображая положенную князю и воину невозмутимость, и никак не могу понять, почему реагирую на женщину без одежды, как восемнадцатилетний мальчишка.

Невинная сцена — но все же у нее оказалось чуть больше свидетелей, чем я думал раньше. По вполне понятным причинам история про князя Кострова и голую лесную ведьму на Неве не достигла моих ушей — зато добралась до Ижоры, по пути обрастая подробностями, которых не было и в помине.

— Послушай, — нахмурился я. — Если ты…

— Было очень приятно увидеться, князь. — Елена лучезарно улыбнулась. — Кажется, вас уже ждут поклонницы

И не успел я сказать хоть слово, как она развернулась и ушла — без видимой спешки, но так проворно, будто на мгновение воспользовалось своим аспектом, чтобы убраться от меня подальше. Сбежала, подхватив подол своего роскошного платья и сверкнув полуобнаженной спиной — и никакие объяснения, даже будь у меня желание заниматься подобным, ее ничуть не интересовали.

— Женщины, — негромко усмехнулся голос справа. — Иногда я даже рад, что уже стар и уродлив.

Орлов стоял чуть в стороне с бокалом в руке. В левой — правая, затянутая в перчатку, опиралась на трость с серебряным набалдашником. По случаю приема он нарядился в угольно-черный костюм с галстуком и рубашкой, и даже с покрытым шрамами лицом выглядел весьма импозантно. Уродство, если и осталось, то только на словах — его сиятельство умел подать себя так, что большинство вокруг замечало сначала стать и выправку, а потом уже увечья, оставленные крушением поезда.

— Давно наблюдаете, Павел Валентинович? — вздохнул я.

— С того самого момента, как вы двинулись через зал с видом человека, который идет на штурм, — усмехнулся Орлов. — Но не волнуйтесь, Игорь Данилович. Подслушивать не в моих привычках. Да и незачем — все и так яснее некуда.

— Рад, что хоть кому-то весело, — буркнул я.

— У меня и в мыслях не было потешаться над вами. — Орлов отпил из бокала. — Тем более, что поводов для веселья у нас, пожалуй, немного… Вы уже успели оглядеться?

Патефон играл, гости перетекали из одной части зала в другую, но за обыденной светской угадывалось напряжение. Слишком много незнакомых лиц. слишком много звезд на погонах и орденов, которые не заработаешь честной службой короне на Пограничье.

— Гости из Москвы? — догадался я.

— Именно. — Орлов кивнул. — Государь прибыл не один. Свита, канцелярия, охрана, разумеется. И люди Шереметева. Не все, разумеется, приглашены на прием, однако их достаточно, чтобы доподлинно знать, кто с кем разговаривает и о чем.

— Шереметев? — Я поморщился. И заставил себя говорить чуть тише. — Владыка столичных газетчиков и всего телеграфного агентства… Он здесь?

— Лично — нет. Только его глаза и уши. Михаил Федорович не из тех, кто любит блистать орденами на публике. Он предпочитает наблюдать, слушать, делать выводы… Черт бы его побрал. — Орлов скривился и недобро сверкнул единственным глазом. — Лучше сто казнокрадов, чем один такой скользкий уж.

— Не имел чести быть представленным лично. — Я пожал плечами. — И не особенно стремлюсь.

— Зато он наверняка вами интересуется, можете не сомневаться. Послушайте, друг мой, не хочу вас пугать, однако вы должны понимать кое-что. — Голос Орлова стал чуть тише, хотя вряд ли кто-то мог расслышать нас за хрипом патефона. — Император прибыл на Пограничье. Лично — на дирижабле, с волотом, боевыми магами и отрядом гвардейцев. Это не визит вежливости.

О да. Не визит вежливости. Но и не спасательная операция — для этого хватило бы и боевой магии, которую дирижабль с золотым имперским орлом на гондоле обрушил на лед Ладоги и берег за ним. Однако его величеству непременно понадобилось погрузиться в волота и первым ринуться в бой, вырезая упырей, чудом уцелевших среди развалин крепости.

— Знаю, — кивнул я. — Полагаю, государя немало заботило, как его чудесный доспех будет выглядеть в кадре.

Орлов поморщился. И даже в очередной раз огляделся по сторонам — на всякий случай.

— Верно. Он намеревался защитить Орешек лично. Продемонстрировать силу и волю — там, где это видно всем. Император, что сражается плечом к плечу с солдатами — это не просто храбрость. Это жест, который стоит дороже любого указа или выступления по телевизору. Особенно когда в столице… — Орлов на мгновение смолк, подбирая слова, — Особенно когда в столице далеко не все верны короне так, как хотелось бы его величеству.

Неплохой план. Несколько грубоватый, зато надежный — даже жалко, что не сработал.

— Думаете, мне стоит опасаться? — усмехнулся я.

— Едва ли. Государь не тот человек, который станет мстить за украденную славу. — Орлов покачал головой. — И к тому же он вынужден проявлять осторожность. Сейчас не время наказывать героя. Более того, я не сомневаюсь — вы получите награду. Куда более щедрую, чем можете ожидать.

— Звучит не так уж плохо.

— Пожалуй. Так что беспокоиться нам не о чем — пока что. Впрочем… — Орлов улыбнулся одним уголком рта и глянул куда-то мне за плечо. — Об этом поговорим в другой раз. Вам уже пора идти, друг мой. Не стоит заставлять его величество ждать.

Скачано с сайта bookseason.org





