МОРЕ ВИННОГО ЦВЕТА[1]


ПАТРИК О'БРАЙАН





Глава 1


Пурпурная гладь океана от края и до края горизонта казалась безжизненной, если не считать двух крохотных корабликов, мчащихся по его необозримым просторам. Оба шли предельно круто к немного переменчивому северо-восточному пассату, поставив все паруса, которые можно было нести без риска, и даже более того; булини звенели от натяжения. Они неслись так день за днём, иногда расходясь настолько, что едва видели на горизонте марсели противника, а иной раз оказываясь на расстоянии пушечного выстрела, и тогда обстреливали друг друга из погонных и ретирадных орудий.

Впереди шёл «Франклин», американский капер с двадцатью двумя девятифунтовками, а преследовал его «Сюрприз», двадцативосьмипушечный фрегат, который ранее числился в Королевском флоте, но сейчас тоже действовал как приватир и имел команду из добровольцев. Формально им командовал офицер на половинном жаловании Том Пуллингс, а на самом деле - его бывший капитан Джек Обри, человек, чьё положение в списке пост-капитанов было слишком высоко для столь скромного и несовременного судна - но «Сюрприз» и сам по себе был весьма необычным, потому что, изначально будучи капером, он имел также официальный, хоть и негласный статус корабля, нанятого Его Величеством. Он отправился в плавание с целью доставить своего хирурга Стивена Мэтьюрина в Южную Америку, где тот должен был связаться с местными лидерами, желавшими добиться независимости Чили и Перу от Испании; ибо Мэтьюрин являлся не только доктором медицины, но и агентом разведки, исключительно подходящим для этой миссии, поскольку по матери он был каталонцем, а значит, ярым противником угнетения своей родины со стороны испанцев, точнее кастильцев.

На самом деле, Стивен был противником любого угнетения, и в юности поддерживал Общество объединённых ирландцев (его отец был ирландским католиком и офицером на испанской службе) – поддерживал во всём, кроме восстания 1798 года; но сильнее всего, намного сильнее, он ненавидел тиранию Бонапарта, и чтобы положить ей конец, весьма охотно предложил британскому правительству свою помощь. Предложил даром, за ради Бога, тем самым исключив любые намёки на мерзкое звание шпиона – подлого ничтожества, которое за деньги доносит на своих друзей властям - в его ирландском детстве это слово ассоциировалось с Иудой и Средой Христопродавца, предшествовавшей Страстям Господним.

Текущим своим заданием, выполнение которого возобновилось после продолжительного перерыва, вызванного предательской утечкой секретов из Лондона в Мадрид, он был очень доволен, потому что его успешное завершение не только ослабит двух тиранов, но и вызовет ярость и досаду в одном определённом департаменте французской разведки, который старается добиться аналогичных целей, с той только разницей, что независимые правительства в Южной Америке должны будут испытывать искреннюю и стратегически очень ценную благодарность не к Лондону, а к Парижу.

А после того, как они покинули полинезийский остров Моаху, преследуя «Франклин», у него появилось ещё больше поводов чувствовать удовлетворение. Первым было то, что американцы положились на своё исключительное умение идти круто к ветру и взяли курс, который вёл их прямо к пункту его назначения; а вторым - то, что хоть шкипер «Франклина», опытный моряк из Нантакета, хорошо знавший Тихий океан, управлял кораблём необыкновенно искусно, делая всё возможное, чтобы сбежать и оторваться от преследователя под покровом ночи, он не мог превзойти Обри в хитроумии и в мастерстве судовождения. Если «Франклин» спускал в темноте на воду плот с зажжёнными огнями, загасив свои и меняя курс, то на рассвете обнаруживал «Сюрприз» прямо у себя за кормой. Потому что Джек Обри обладал столь же сильным чутьём и таким же чувством времени, но при этом имел куда больше боевого опыта.

А ещё одним поводом порадоваться было то, что все последовательные полуденные измерения свидетельствовали о том, что они стремительно приближаются по касательной к экватору, а значит, где-то на двести или чуть более миль ближе к Перу - стране, которая для доктора ассоциировалась не только с предполагаемой независимостью, но и с плантациями коки - кустарника, высушенные листья которого он, как и сами перуанцы, пристрастился жевать для избавления от душевных или моральных страданий, физической или умственной усталости, а также для улучшения настроения и общего самочувствия. Но все имевшиеся у него листья коки были сожраны крысами где-то южнее тропика Козерога. Ему не удалось найти им замену в Новом Южном Уэльсе, где «Сюрприз» провёл несколько безрадостных недель, поэтому он с нетерпением ждал возможности пополнить свои запасы. Получив последние известия от жены (почта догнала их недалеко от острова Норфолк), он испытывал постоянное сильное беспокойство за неё; а листья коки могли по крайней мере избавить от наиболее абсурдных опасений. Они чудесно обостряли разум; Стивен был бы рад снова ощутить этот знакомый вкус, онемение во рту и гортани и успокоение духа в том, что он называл «благостной атараксией» - свободой, которая не шла ни в какое сравнение ни с алкоголем, этим презренным утешением, ни с его прежним пристрастием к опиуму, порочным как с физической, так и с моральной точки зрения.

Подобные мысли такой осмотрительный, скрытный и очевидно замкнутый человек, как Стивен Мэтьюрин, едва ли стал бы с кем-то обсуждать, хотя они и промелькнули у него в голове, когда клок зелёной морской травы на мгновение появился в волне у форштевня; своему спутнику он сказал всего лишь: «Какой красивый цвет у океана, почти как молодое вино – точнее, некоторые сорта - когда оно только выходит из-под пресса».

Они с Натаниэлем Мартином, его помощником, стояли на решётке гальюна, почти треугольном помосте, находящемся впереди и ниже форкастеля; это была самая передняя часть корабля; над ней простирался бушприт, здесь находились матросские отхожие места, и здесь медики меньше всего мешали не только матросам, которые брасопили паруса по ветру, стараясь выжать всё возможное из его напора, но прежде всего артиллеристам, обслуживавшим две погонные пушки на форкастеле, направленные почти прямо вперёд. Их расчётами командовали сам капитан Обри - он наводил и вёл огонь из наветренной длинноствольной медной девятифунтовки под именем «Вельзевул» - и капитан Пуллингс, который занимался тем же самым с подветренным орудием. У них был похожий стиль стрельбы, что неудивительно, потому что Пуллингс служил мичманом при Джеке на первом из его кораблей, давным-давно ещё в Средиземном море, и практическому обращению с пушками учился именно у него. Сейчас они тщательно наводились на марса-реи «Франклина», намереваясь перебить их фалы, а также бакштаги и всё переплетение такелажа на уровне грота-рея, а если повезёт, то повредить и сам рей; в любом случае - замедлить движение корабля, не нанося ущерба его корпусу. Не было смысла дырявить приз, которым американский капер, похоже, рано или поздно станет - возможно, даже сегодня, потому что «Сюрприз» заметно нагонял. Теперь корабли разделяло порядка тысячи ярдов или даже немного меньше, и Джек с Пуллингсом выжидали, чтобы выстрелить за секунду до того, как корабль поднимется на гребень волны, и отправить ядра в полёт через широкое пространство воды.

- Но капитану он не нравится, - заметил Мартин, подразумевая винный цвет моря. - Он говорит, что это неестественно. Сам по себе цвет его не смущает, потому что мы все иногда наблюдали подобное в Средиземном море; зыбь, пусть и необычно крупная, тоже не редкость, но цвет и зыбь вместе…

Его прервали выстрел и грохот колёс лафета капитанской пушки, и следом почти сразу – пушки Пуллингса; но ещё до того, как взвившийся над головами дым и тлеющие остатки пыжей снесло ветром, Стивен приставил к глазу подзорную трубу. Заметить ядро в полёте он не успел, но через три удара сердца увидел, как к паре десятков дыр в марселе американца добавилась ещё одна в нижней части. К своему удивлению, он увидел ещё и струи воды, хлещущие из подветренных шпигатов, а сверху раздался крик Тома Пуллингса: «Они сливают воду, сэр!»

- Что это означает? - тихо поинтересовался Мартин. Нельзя сказать, что он обратился к самому надёжному источнику, поскольку доктор Мэтьюрин был существом сугубо сухопутным, но в данном случае Стивен совершенно верно ответил, что «они выкачивают свои запасы пресной воды, дабы облегчить корабль и заставить его идти быстрее».

- Возможно, - добавил он, - они даже начнут выбрасывать за борт пушки и шлюпки. Я уже видел подобное.

Восторженные крики матросов на носу корабля подтвердили, что ему снова доводится это наблюдать; после первых всплесков он передал подзорную трубу Мартину.

Шлюпки отправились за борт, а за ними и пушки – но не все. Как только «Франклин» пошёл быстрее, два его ретирадных орудия дали залп, и над кильватерной струей заклубился белый дым.

- Очень неприятно, когда в тебя стреляют, -- заметил Мартин, съёживаясь, чтобы стать как можно меньше, и едва он это произнёс, как одно из ядер с оглушительным звоном ударилось в правый становой якорь прямо позади них; его острые осколки вместе со вторым ядром порвали почти весь такелаж фор-брам-стеньги. Стеньга вместе с её парусами падала довольно медленно, рангоут ломался то справа, то слева, так что погонным пушкам «Сюрприза» хватило времени на ответные выстрелы, которые оба попали в корму преследуемого судна. Но до того, как расчёты Джека и Пуллингса успели перезарядить свои орудия, их полностью накрыло парусами, и в тот же момент матросы на корме закричали «Человек за бортом». Корабль повернулся носом к ветру, так что все паруса обстенились и бешено заполоскали.

На «Франклине» раздался выстрел: необычно большое облако дыма и необычно громкий звук. Но он потонул в рёве капитана Обри: «На гитовы, на гитовы, эй вы там», вслед за чем он сам появился из-под парусины.

- Где?

- У левой раковины, сэр, - крикнули в ответ несколько матросов. - Это мистер Рид.

- Продолжайте, капитан Пуллингс, - сказал Джек, стягивая рубашку и ныряя прямо в океан. Он был очень сильным пловцом, единственным таким на корабле, и время от времени выскакивал высоко из воды, как тюлень, чтобы удостовериться, что движется в правильном направлении.

Мистеру Риду, четырнадцатилетнему мичману, обычно едва удавалось держаться на плаву, а потеряв руку в недавнем сражении, он и вовсе прекратил купаться. К счастью, уцелевшей рукой он крепко держался за решётку куриной клетки, брошенной ему с квартердека, и, даже будучи насквозь мокрым и контуженным, полностью сохранял самообладание.

- Ох, сэр, - крикнул он с двадцати ярдов. - Сэр, простите, мне так жаль – я очень надеюсь, что мы не упустили приз.

- Ты ранен? —спросил Джек.

- Ничуть, сэр, но мне так жаль, что вам пришлось….

- Тогда хватайся за мои волосы - (у Обри они были длинные и собранные в пучок) - и залезай мне на плечи, слышишь?

По пути к кораблю Рид время от времени твердил Джеку в ухо, как он извиняется, или как надеется, что они не упустили преследуемый корабль, но чаще давился солёной водой, потому что сейчас Джек плыл против ветра и течения и глубоко погружался при каждом гребке.

На борту Рида приняли теплее, чем можно было ожидать - во-первых, его любили все матросы, а во-вторых, каждому было очевидно, что его спасение ничуть не задержало погоню; даже не упади он в воду, придётся заменить разбитый салинг, а затем поднять наверх новые детали рангоута, паруса и снасти, прежде чем фрегат сможет возобновить движение. Те немногие из матросов, кто не был занят разбором завала на носу, бросили ему конец, затащили на борт, с искренней заботой спросили, как он себя чувствует, а затем передали Саре и Эмили Свитинг, двум чернокожим девочкам с одного из отдалённых Меланезийских островов - они числились за доктором Мэтьюрином и были приписаны к лазарету - чтобы те отвели его вниз, переодели в сухое и напоили чаем. И когда Рид уходил, даже Неуклюжий Дэвис, сам дважды спасённый и не любивший делить с кем-то это отличие, выкрикнул:

- Сэр, это я бросил вам куриную клетку. Самолично перекинул через борт, ха-ха-ха!!

Что до капитана, то он уже был занят совещанием с боцманом мистером Балкли, и единственным, кто его поздравил, был Пуллингс, который сказал:

- Что ж, вы опять это сделали, сэр, - после чего вернулся к щека-блокам фор-стеньги.

Джек большего и не ожидал, не ждал даже и этого; он стольких вытащил из воды за все проведённые в море годы, что едва ли придавал этому значение, а такие как Бонден - шлюпочный старшина, или Киллик - его стюард, и другие, служившие с ним с самого его первого назначения, столько раз это наблюдали, что воспринимали как нечто само собой разумеющееся - ну упал за борт какой-то чёртов салага, ну выловил его капитан - а каперы и контрабандисты, составлявшие большую часть остальной команды, разделяли равнодушие товарищей.

В любом случае все матросы были чересчур заняты возвращением судну способности преследовать приз, чтобы углубляться в абстрактные размышления, а беспристрастным зрителям вроде доктора Мэтьюрина и его помощника было приятно наблюдать за тем, как усердно и точно они работают, почти не произнося ни слова - отлично подготовленная команда, прекрасно знающая своё дело и делающая его с искренним рвением. Выбравшись из-под фор-стень-стакселя, медики спустились вниз, где обнаружили, что с Ридом всё отлично, и девочки кормят его больничным сухарём; так что теперь они наблюдали за бурной деятельностью на носу с квартердека, где неспешно шла своим чередом рутинная жизнь корабля: Уэст, вахтенный офицер, на своём посту с подзорной трубой под мышкой, а рулевые и их старшина - у штурвала.

- Перевернуть часы и отбить склянки – громко, как положено, крикнул старшина. Но так как приказ, разумеется, выполнять было некому, то часы он перевернул сам и направился вперёд к судовому колоколу. Но оба переходных мостика были забиты рангоутными деревами, тросами и толпой напряжённо работающих людей, так что ему пришлось спуститься на шкафут и пробираться мимо плотника и его помощников, которые трудились, истекая потом, под убийственным солнцем, прошедшим только полпути до зенита по небу, сияющему подобно меди. Они обтёсывали не только новый салинг, но и шпор новой брам-стеньги - сосредоточенная группа, выполнявшая тонкую работу остро заточенными инструментами на раскачивающемся корабле - и не потерпели бы ни малейшей помехи. Но и старшина-рулевой был тёртый калач, он служил с Нельсоном на «Агамемноне» и «Вангарде», поэтому какой-то кучке плотников его было не остановить, и вскоре раздался двойной перезвон четвертых склянок. Старшина вернулся, сопровождаемый проклятиями и двумя рулевыми, явившимися принять вахту.

- Мистер Уэст, - заговорил Стивен. - Как вы считаете, у нас сегодня будет обед?

По виду Уэста было сложно понять, что у него на душе: отсутствие носа, отмороженного южнее мыса Горн, придавало его мягкому, добродушному и немного глуповатому лицу злобное выражение, которое только усугублялось мрачными раздумьями, появившимися у него в последнее время.

- Да, конечно, - ответил он рассеянно. - Если мы не в ближнем бою, то в полдень замеряем высоту солнца и сигналим к обеду.

- Нет-нет, я имел в виду предстоящее торжество в кают-компании.

- Ах да, - спохватился Уэст. - Я как-то совсем забыл об этом, когда Рид упал за борт, и погоня застопорилась, а добыча сбежала, быстрее лесного пожара, когда мы её почти настигли. Эй, на топе, - крикнул он. - Что видно?

- Совсем мало что, сэр, - донёсся голос сверху. - Жуткая дымка - какой-то оранжевый туман на юго-востоке; но иногда как будто мелькают брамсели.

Уэст покачал головой и продолжил:

- Нет-нет, доктор, не стоит беспокоиться по поводу обеда. Повар и стюард всё подготовили, как надо; может и с небольшим опозданием, но мы пообедаем - вон, видите, поднимают салинг. Затем сразу поднимут стеньгу.

- Неужели? Так быстро восстановят порядок из хаоса?

- Непременно. Не переживайте по поводу обеда.

- Не буду, - ответил Стивен, который воспринимал объяснения моряков по поводу корабельных дел с таким же простодушием, с каким они воспринимали его рассказы об их организмах. «Примите эту пилюлю», - обычно говорил он. - «Она чудесно очистит ваши гуморы», - и они, зажав нос (потому что он часто использовал вонючую асафетиду), проглатывали шарообразную массу, переводили дыхание и немедленно начинали чувствовать себя лучше. Успокоившись, Стивен сказал Мартину: «Давайте сделаем утренний обход» и отправился вниз.

Уэст, оставшись в одиночестве, вернулся к собственным переживаниям – не совсем точное слово для описания его беспокойства по поводу будущего и тревоги о настоящем. Когда это неоднократно прерывавшееся путешествие только начиналось, капитан Обри взял на должность первого лейтенанта своего старого сотоварища Тома Пуллингса, а в качестве второго и третьего - разжалованных офицеров, Уэста и Дэвиджа. Он знал только то, что они оба опытные моряки, и что на флоте приговоры, вынесенные им военно-морским судом, считаются чрезмерно суровыми - Уэста уволили за дуэль, а Дэвиджа за то, что он не глядя подписал счета от нечистого на руку судового казначея. Восстановление в чине было главной целью их жизни, и до недавнего времени оба были на прямом пути к ней; но, когда «Сюрприз» находился почти в тысяче миль от Сиднея, пересекая Тихий океан в восточном направлении, выяснилось, что старший мичман по фамилии Оукс спрятал в канатном ящике молодую даму, что в итоге привело к тому, что все офицеры кают-компании, за исключением доктора Мэтьюрина, повели себя крайне недостойно. Скоропалительный брак с Оуксом освободил её от статуса каторжницы, которую надлежит немедленно схватить, но не избавил от прелюбодейных желаний и поползновений, а также ревности со стороны соплавателей. Уэст и Дэвидж оказались хуже всех, и капитан Обри, с запозданием осознав происходящее, сообщил обоим, что если они не прекратят свою открытую варварскую вражду, из-за которой по кораблю расползаются раздоры и неисполнительность, он отправит их на берег: прощай навсегда надежда на восстановление.

Дэвидж был убит в ходе недавней операции, по итогам которой полинезийский остров Моаху по крайней мере номинально стал частью Британской Империи, Оукс со своей Клариссой отправился в Батавию на возвращённом призе, но капитан Обри с тех пор не сказал ни слова. Уэст не знал, смог ли заслужить прощение своим усердием при подходе к Моаху или при затаскивании карронад в горы по пересечённой местности, а также скромным участием в самом сражении, или же его сошлют на берег, как только они достигнут Перу: крайне мучительные размышления. Но зато он точно знал, здесь и сейчас, что ценный приз, доля в котором ему причиталась бы даже в случае увольнения, почти наверняка от них сбежал. В таком тумане они не смогут его поймать до наступления ночи, а в этой безлунной тёмной мути «Франклин» успеет уйти на сотню миль вперёд, и они никогда его больше не увидят.

Всё это грызло его изнутри; помимо того, утром капитан Обри назначил на место погибшего Дэвиджа бакового из вахты правого борта Грейнджера, а молодого парня по имени Сэм Нортон - взамен Оукса. Уэст не мог не признать, что Грейнджер отменный моряк, шкипер, ходивший на собственном бриге в Гвинею, пока его не захватили у мыса Спартель берберские пираты; но как человек он ему совсем не нравился. Уэст уже знал, каково это - оказаться в одной кают-компании с человеком, которого на дух не выносишь, лицезреть его при каждом приёме пищи, слышать его голос; и, похоже, ему придётся терпеть всё это по меньшей мере до тех пор, пока они не пересекут Тихий океан.

Но что важнее, гораздо важнее - он считал, что кают-компания и квартердек, привилегированные места на военном корабле, не только сами по себе священны, но и придают некоторую сакральность тем, кто имеет право там находиться, выделяют их и делают особенными. Он остро это ощущал, хотя вряд ли смог бы выразить словами, а теперь, когда погиб Дэвидж, ему даже обсудить это было не с кем. Пуллингс - сын мелкого фермера-арендатора; Адамс, хоть и исполняет обязанности казначея, всего лишь капитанский клерк, а Мартин, похоже, не придаёт значения ни происхождению, ни положению в обществе. Доктор Мэтьюрин, который хотя и близок к капитану, является его личным другом - незаконнорождённый, так что с ним подобную тему даже поднимать нельзя. И даже если бы капитан был благосклонен к Уэсту, бесполезно было предлагать ему, раз уж так необходимо повышать обычных матросов, как в данном случае - сделать их штурманскими помощниками, равными мичманам, сохранив тем самым неприкосновенность кают-компании. Бесполезно, потому что, в отличие от нынешних времён, когда для продвижения по службе нужно не только сдать экзамен на лейтенанта, но и быть джентльменом, Джек Обри придерживался традиций старого флота, в котором шкиперский помощник с угольщика, вроде Джеймса Кука, мог умереть прославленным пост-капитаном, а простой матрос, каким был Уильям Митчелл - начать карьеру с порки по всему флоту, а закончить её вице-адмиралом.



Доктор Мэтьюрин и его помощник занимались обычными моряцкими болезнями и перевязкой немногочисленных ран - они не были получены в последнем сражении, которое оказалось попросту мясорубкой, расстрелом противника в упор в узком горном ущелье, а явились неизбежным последствием таскания пушек вверх и вниз по заросшим джунглями горам. Но был и один интересный случай: некий матрос, которого на суше ноги держали хуже, чем на палубе, упал на заострённый срез бамбука, и через отверстие в грудной клетке в плевру попал воздух, что оказало крайне необычное воздействие на одно из лёгких. Они долго обсуждали это на латыни, к восторгу всех находившихся в лазарете; матросы сосредоточенно переводили взгляд с одного собеседника на другого, время от времени кивая, тогда как сам пациент скромно смотрел в пол, а Падин Колман, слуга доктора и санитар, понимавший почти исключительно только по-ирландски, стоял с благоговейным выражением лица, как на мессе.

Они не слышали ни приказов, которыми сопровождалось поднятие новой брам-стеньги - весьма непростое дело на такой высоте и при такой качке - ни крика «Опускай», после того как помощник боцмана на топе стеньги забил шлагтов в шпор брам-стеньги, закрепляя её на лонга-салингах. Ускользнул от них также долгий и сложный процесс установки на длинную и неудобную в обращении брам-стеньгу стоячего такелажа - хотя ванты, бакштаги, фордуны и штаг завели на её топ ещё перед подъёмом, их следовало обтянуть и закрепить одновременно и как можно быстрее, чтобы с носа, кормы и по обоим бортам создалось одинаковое натяжение. Подъём брам-рея тоже прошёл незамеченным, равно как и обычное для флота сочетание несочетаемого: в соответствии с традицией и здравым смыслом для отдачи брамселя на высоченный рей отправлялся самый легковесный из марсовых; но как только парус был отдан, шкоты выбраны, а рей поднят, туда же забрался со своей подзорной трубой капитан, весивший добрых шестнадцать стоунов[2] - узнать, до каких пределов простирается видимый горизонт в поднимающемся тумане.

Но медики и их пациенты не могли не услышать общих радостных криков, когда корабль вернулся на прежний курс, и уж точно ощутили, как он накренился, набирая ход и всё больше оживляясь, а шум ветра в такелаже и звук волн, бьющих о борт, ясно свидетельствовали о том, что погоня возобновилась.

Почти сразу после того, как «Сюрприз» пошёл своим привычным аллюром, вздымая носом высокую и широкую волну странного цвета, матросам просвистали к обеду, так что Стивен вернулся на квартердек сквозь обычный бедлам - крики и стук по бачкам, которыми сопровождалось это действо. Капитан стоял у подветренного фальшборта, напряжённо вглядываясь в направлении востока; он почувствовал присутствие друга и подозвал его.

- Никогда не видел ничего подобного, - произнёс Джек, указывая на море и небо.

- Туман гораздо плотнее, чем когда я спускался вниз, - заметил Стивен. - А теперь ещё всё пронизано оттенками умбры, как если бы Клод Лоррен[3] сошёл с ума.

- Мы, разумеется, не делали полуденных измерений, - сказал Джек. - Не было видно ни линии горизонта, ни солнца, чтобы замерить его высоту над ней. Но вот что меня действительно озадачивает - время от времени, независимо от волн, поверхность воды подёргивается, как шкура лошади от мух. Вон там. Ты видел? Мелкая быстрая тройная рябь на поднимающейся волне.

- Да, видел. Необыкновенно любопытно, - ответил Стивен. – Есть соображения, чем это вызвано?

- Нет. Никогда о таком не слышал.

Джек задумался на несколько минут; каждый раз, когда нос фрегата поднимался, назад летели брызги.

- Но, помимо всего этого, - продолжил он наконец, - я дописал черновик своего рапорта сегодня утром, до того, как мы оказались на расстоянии выстрела, и буду необычайно тебе признателен, если ты взглянешь на него, вымараешь ошибки и неудачные слова и добавишь изящных выражений перед тем, как мистер Адамс перепишет его начисто в нескольких экземплярах.

- Конечно, я пущу в ход все имеющиеся у меня стилистические навыки. Но почему «в нескольких экземплярах» и в чём причина спешки? Боже мой, да Уайтхолл за полмира отсюда или даже дальше.

- Потому что в этих водах мы каждый день можем встретить китобойное судно, которое возвращается домой.

- Что, правда? Правда? Ох, и в самом деле. Прекрасно: я приду, как только с нашим обедом будет покончено. И мне тоже надо будет написать Диане.

- Вашим обедом? Ах да, конечно, надеюсь, всё пройдёт хорошо. Тебе несомненно пора переодеваться.

Несомненно - потому что Джек заметил своего стюарда Киллика, который на официальных мероприятиях прислуживал и доктору Мэтьюрину - тот стоял на приличествующем по его мнению расстоянии и смотрел на них злобно и неодобрительно. Он служил обоим уже много лет и во всех широтах, и не будучи ни умным, ни обаятельным, смог исключительно благодаря убеждённости в собственной правоте приобрести над ними некую власть, которой они оба стыдились. Киллик кашлянул.

- А если увидишь мистера Уэста, - добавил Джек, - будь добр, передай ему, чтобы зашёл ко мне на пару минут. Надеюсь, обед удастся, - крикнул он уже Стивену в спину.

Предполагалось, что на этом самом обеде Грейнджер - теперь уже мистер Грейнджер - будет торжественно принят в сообщество кают-компании. Стивен тоже надеялся, что всё пройдёт хорошо, и хотя обычно он делил трапезу с Джеком Обри в его каюте, то в этот раз намеревался занять своё место в кают-компании: корабельный хирург считался её членом, и его отсутствие могли счесть бестактностью. Грейнджера, человека сдержанного и замкнутого, на фрегате очень уважали; хоть он и не служил на «Сюрпризе» в его славные приватирские времена, когда они отбили гружённого ртутью испанца, захватили американский рейдер и увели «Диану» из гавани Сент-Мартена, его отлично знала по меньшей мере половина команды. Он присоединился к ним в начале плавания по горячим рекомендациям приятелей-шелмерстонцев. Шелмерстон - порт на западном побережье, обеспечивший «Сюрприз» множеством первоклассных моряков - отличался своеобразием, и основными занятиями его жителей были контрабанда, приватирство и церковные службы. Церквей там было не меньше, чем питейных заведений, а Грейнджер являлся старостой общины траскитов, собиравшихся по субботам в мрачном здании, выкрашенном в унылые тона, за канатным заводом. И хотя взгляды траскитов были достаточно спорными, сам Грейнджер и его младшие товарищи, явившиеся на борт вместе с ним, были приняты на «Сюрпризе» как родные, потому что фрегат являл собой сущий Ноев ковчег для разных верований, включая броунистов, сифиан, арминиан, магглетониан и некоторых других. В плавании они обычно относились друг к другу с должной терпимостью, как положено на флоте, но на суше их всегда раздирала непримиримая вражда по мелочам.

Стивен был с ним неплохо знаком как с соплавателем, но больше как с пациентом (два случая тропической лихорадки и сломанная ключица), и высоко ценил его многочисленные достоинства, но слишком хорошо понимал, что подобный человек, степенный и уверенный в своем кругу, в отрыве от него может страдать. Пуллингс будет сама любезность, как и Адамс, но для такого чувствительного человека, как Грейнджер, одной вежливости может быть недостаточно. Мартин определённо будет благожелателен, но он всегда проявлял больше чуткости к птицам, нежели к людям, а возможность разбогатеть, похоже, сделала его более эгоистичным. Хоть Мартин и служил на корабле помощником хирурга, на самом деле он был священником, и Джек недавно предложил ему пару приходов и обещал доходный третий, когда тот освободится. Получив их подробнейшее описание, он теперь бесконечно разглагольствовал о них, оценивая различные способы собирания десятины или её эквивалента, а также улучшения церковных земель. Но хуже этих навевающих тоску разговоров было самодовольство, которого Стивен не наблюдал у Мартина ещё пару лет назад, когда у того за душой не было ни гроша, но при этом с ним никогда не было скучно. Насчёт Уэста Стивен не был уверен. Он тоже очень сильно изменился: мрачный, раздражительный и нервный Уэст на нынешней долготе совершенно не был похож на того весёлого молодого человека, который с готовностью и терпеливо возил его на шлюпке по Ботани-Бэй в поисках морской травы.

- О, мистер Уэст, - воскликнул Мэтьюрин, открывая дверь кают-компании. - Пока я не забыл: капитан просил вас на пару минут. Полагаю, он у себя в каюте.

- Боже, - воскликнул Уэст, очевидно поражённый, но затем пришёл в себя. - Спасибо, доктор.

Он помчался в свою каюту, надел лучший мундир и поспешил вверх по трапу.

- Войдите, - крикнул Джек.

- Как я понимаю, вы хотели меня видеть, сэр.

- О да, мистер Уэст, это займёт не больше минуты. Переложите эти папки и садитесь на рундук. Я давно собирался поговорить с вами, но был слишком занят бумажной работой, поэтому каждый день откладывал; я только хотел сказать, что вполне удовлетворён вашим поведением во время пребывания на Моаху, особенно вашими усилиями по доставке карронад в эти адские горы: вы вели себя, как подобает офицеру. И я упомянул об этом в моём рапорте; думаю, если бы вы исхитрились ещё и ранение получить, то тогда бы вас точно восстановили в чине. Может, в следующий раз у вас получится лучше.

- Я приложу все усилия, сэр, - выкрикнул Уэст. - Хоть в руки, хоть в ноги, хоть куда… позвольте сказать, что я бесконечно вам признателен за это упоминание.



- Добро пожаловать в кают-компанию, мистер Грейнджер, - произнёс Том Пуллингс, блистающий в своём мундире. - Ваше место здесь, рядом с мистером Уэстом. Но первым делом, уважаемые сотрапезники, давайте выпьем за здоровье мистера Грейнджера.

- Ваше здоровье! Поддерживаю! Ура! Добро пожаловать! – выкрикнули остальные четверо, опустошая бокалы.

- Примите мою глубокую благодарность, джентльмены, - сказал Грейнджер, присаживаясь. На нём был добротный синий мундир, одолженный у кузена-плотника, выглядел он угрюмым, напряжённым и бледным, несмотря на загар. Но его суровость не устояла перед доброжелательностью Пуллингса и Стивена, а тем более перед удивительной жизнерадостностью Уэста: тот от счастья сделался необыкновенно разговорчивым и чрезвычайно дружелюбным, и вышел далеко за пределы своих обычных анекдотов и смешных стишков; а если сам не загадывал загадки, то смеялся. Без сомнения, Грейнджеру понравилось, как его приняли; он с удовольствием ел, улыбался и даже раз или два рассмеялся; но Мэтьюрин видел, что всё это время его глаза беспокойно метались от тарелки к тарелке, примечая, как члены кают-компании едят, управляются с хлебом и пьют вино. Но к тому моменту, когда подали пудинг и тосты, его тревога улетучилась; Грейнджер спел со всеми «Прощайте, прощайте, испанские леди» и даже внёс предложение исполнить «Берега милых первоцветов».



- Из того, что я слышал отсюда с палубы, я заключаю, что ваш обед прошёл весело, - сказал Джек Стивену, когда тот присоединился к нему за кофе.

- Он превзошёл мои самые смелые надежды, - ответил Стивен. - Мистер Уэст просто искрился остроумием - шутил, загадывал загадки, каламбурил, изображал знаменитых капитанов, пел - я и не подозревал, что он настолько одарён.

- Сердечно этому рад, —сказал Джек. - Но Стивен, ты выглядишь каким-то утомлённым.

- Я действительно немного устал. Но прежде всего - когда я поднялся на палубу подышать воздухом, вид океана привел меня в ужас. Я спросил Бондена, часто ли так бывает? Он только покачал головой и пожелал нам дожить до ближайшего воскресенья. Джек, а ты что думаешь? Ты размышлял об этом?

- Да, почти всё время, пока продолжалось ваше навуходоносорово пиршество, но не могу припомнить, чтобы когда-либо видел или читал о подобном; и я не знаю, что это значит. Когда ты просмотришь мой черновик, может, вместе вернёмся на палубу и попробуем разобраться?

Джек не мог усидеть на месте, когда читали составленные им рапорты; он постоянно прерывал мысли читающего, бормоча: «Вот тут про карронадные станки, боюсь, не слишком изящно… это же только черновик, ты же понимаешь, он не доведён до ума… Если что-то не так с грамматикой или просто тебе не нравится, умоляю, вычеркивай… Никогда не был мастером сочинять», но после стольких лет Стивен обращал на это внимания не больше, чем на вечно моросящий ирландский дождь. Ни голос Джека, ни бортовая и килевая качка, ни удары волн в наветренную скулу не мешали ему внимательно читать краткое изложение фактов, оформленное дубовым канцелярским стилем:

«Следуя на восток соответствии с указаниями, полученными от Ваших Светлостей, «Сюрприз» на 28° 31' ю. ш. и 168° 1' в. д. был настигнут тендером из Сиднея с официальным сообщением, что обитатели острова Моаху находятся в состоянии войны друг с другом, и что там скверно обращаются с английскими моряками и удерживают их корабли; капитану Обри предписывалось разобраться с данным делом, поддержав ту сторону, которая проявит больше готовности признать британское владычество. Вследствие чего он незамедлительно взял курс на Моаху, за исключением остановки на Аннамуке для пополнения запасов воды и продовольствия. Там он обнаружил китобойное судно «Дейзи», прибывшее с Моаху, капитан коего, мистер Уэйнрайт, сообщил, что вооружённое противостояние между вождём северной части острова и королевой южной осложняется присутствием на стороне оного вождя некоторого числа французских наёмников, а также приватира под американским флагом, именуемого «Франклин», под командованием ещё одного союзного вождю француза, месье Дютура. На основании означенных сведений капитан Обри со всей возможной быстротой проследовал в Пабэй, порт на севере Моаху, в надежде обнаружить там «Франклин» на якорной стоянке. Однако такового там не оказалось, посему, освободив удерживаемый британский корабль «Трулав» и выживших людей из его команды, а также уничтожив французский гарнизон с потерей одного офицера убитым и двух матросов ранеными, он поспешно отправился к южной бухте, которая в скором времени должна была подвергнуться нападению вождя севера со стороны гор и, вероятно, «Франклина» с моря. «Сюрприз» прибыл вовремя; его матросы имели счастье без потерь нанести поражение врагам с севера до прибытия приватира, и капитан Обри получил от королевы юга заверения в её желании стать верным союзником Его Величества.» Далее следовало более детальное описание обоих боевых столкновений, а затем повествование возвращалось к появлению «Франклина» на следующее утро – тот обнаружил, что по силе уступает «Сюрпризу» и обратился в бегство; но капитан Обри надеется, что, несмотря на исключительные мореходные качества противника, он сможет его догнать в самое ближайшее время.

- Мне кажется, прекрасный рапорт, чётко и по-флотски, - сказал Стивен, закрывая папку. - Великолепно сформулировано для Уайтхолла, за исключением пары мелочей, которые я отметил на полях. И теперь я понимаю, почему Уэст был так счастлив.

- Да, думаю, он это заслужил; возможно, я немного перестарался, потому что очень сожалею из-за Дэвиджа. Спасибо, Стивен. Пойдём на палубу?

Вид снаружи был поистине мрачным и зловещим - небо почти скрыто, рассеянный свет казался скорее оранжевым, нежели коричневым, и насколько проникал взгляд (едва ли больше трёх миль), море беспорядочно волновалось и вспучивалось бурунами, которые вместо того, чтобы быть белыми, в реальности имели неприятный кислотно-зелёный оттенок, особенно заметный на носовой волне фрегата с подветренной стороны; и сама эта волна теперь была изломанной, потому что гребни сильной зыби, по-прежнему накатывавшей с северо-востока, прерывались бесчисленными перекрёстными волнами.

Они стояли молча; на переходном мостике и форкастеле также виднелись группы матросов, которые внимательно наблюдали за происходящим, изредка вполголоса обмениваясь несколькими словами.

- Это чем-то напоминает ураган, который чуть не прикончил нас, когда мы шли к Маркизским островам, к югу от экватора, - заметил Джек. - Но есть существенные отличия. Прежде всего, барометр совершенно неподвижен. И всё же я думаю, что стоит убрать брам-стеньги. - Он повысил голос, чтобы позвать боцмана и отдать приказ, за которым последовали завывания дудок и совершенно излишние крики «Все наверх, убирать брам-стеньги, все наверх, все наверх, слышали?»

Без единой жалобы и косых взглядов матросы «Сюрприза», которые разделяли мнение капитана, невозмутимо полезли на мачты, чтобы вернуть обратно то, что с таким трудом установили во время предполуденной вахты. Они отдали всё, что следовало, ухватились за стень-вынтреп и общими усилиями приподняли фор-брам-стеньгу, чтобы можно было вынуть шлагтов и спустить стеньгу вниз; то же самое последовательно проделали с остальными брам-стеньгами, а затем убрали и углегарь. Всё закрепили, на шлюпки наложили двойные найтовы.

- Я буду выглядеть изрядным болваном, если завтра бедолагам снова придётся их поднимать, - сказал Джек, понизив голос. - Но когда я был совсем молод, то получил отличный урок на тему того, что будет, если вовремя не спустить стеньги - и ещё какой урок! Раз уж мы на палубе, могу тебе об этом рассказать и показать соответствующие снасти и рангоутные дерева.

- Это доставит мне огромное удовольствие, - откликнулся Стивен.

- Это случилось, когда мы возвращались с мыса Доброй Надежды на «Минерве», капитан Соулс. Очень «мокрое» было судно, принимало много воды; а как только мы оказались к северу от экватора, погода совсем испортилась, на нас с запада обрушилось несколько штормов подряд. Но на следующий день после Рождества ветер стал умеренным, и мы не только отдали риф на грот-марселе, но и подняли брам-стеньгу и брам-рей; однако ночью опять посвежело, и мы снова наглухо зарифили марсели, спустили брам-рей и разоружили брам-стеньгу.

- А до этого она была вооружена, как я понимаю? Имела оружие?

- Ну что ты говоришь, Стивен. Разоружить стеньгу значит подготовить её к спуску. Но когда всё было готово и люди начали выбирать стень-вынтреп - видишь, вон тот, чтобы чуть приподнять её и потом свободно опустить вниз - корабль вдруг резко повалило на подветренный борт, и всех, кто тянул тали, бросило к шпигатам. А поскольку никто из них, как хороший моряк, не выпустил лопарь из рук - они подняли шпор брам-стеньги над салингом, так что даже без шлагтова спустить её теперь было нельзя. Я понятно изъясняюсь - шлагтов, шпор, салинг?

- Вполне, друг мой. Положение определённо очень неудобное.

- Клянусь, именно так. И до того, как мы успели что-то сделать, стень-лось-штаг порвался, а за ним и сам стень-штаг, а потом и стеньга переломилась в нескольких футах над эзельгофтом и, падая, сломала ещё и подветренный нок марса-рея. Вся эта мешанина рухнула на грота-рей и порвала подветренный топенант - вот это подветренный топенант, видишь? После чего наветренная четверть грота-рея ударила по марсу и разбила салинг со своей стороны. Так что вся грот-мачта в смысле парусов стала бесполезной. В эту самую минуту корабль поворачивает лагом к волнам, и огромные зелёные валы надвигаются сзади. Мы выжили, но с тех пор я стал осторожен, возможно, даже чересчур. Хотя сегодня днём я в любом случае планировал убавить парусов.

- Ты не боишься упустить приз?

- Конечно, боюсь. Боже меня упаси говорить, что он уже наш - это к неудаче. Конечно, мы можем его потерять, но ты же видел, что они начали выкачивать воду за борт?

- Да, я видел и воду и пушки, и то, как они оторвались от нас, избавившись от этого веса. Я потратил несколько минут на то, чтобы вызволить несчастного мистера Мартина, который оказался завален обломками позади стульчака, а он, бедняга, так брезгливо относится к экскрементам; а когда вновь взглянул, корабль казался гораздо меньше, и удалялся со сверхъестественной скоростью.

- Да, они хорошо идут круто к ветру. Но им не пересечь Тихий океан с тем запасом воды, который у них остался – они так отчаянно её выкачивали, я наблюдал, как тонна за тонной выливается в океан - поэтому им придётся вернуться обратно на Моаху. Сандвичевы острова гораздо дальше. Я думаю, он повернёт по ветру примерно в десять часов, чтобы проскользнуть мимо нас с погашенными огнями во время ночной вахты – луны ведь нет, ты знаешь - и к рассвету оказаться гораздо западнее нас, пока мы, как идиоты, будем гнать на восток. Мой план в том, чтобы через некоторое время лечь в дрейф и очень внимательно наблюдать; если я не ошибаюсь, мы увидим их перед рассветом чуть южнее, с ветром в раковину и под всеми возможными парусами. Но я должен добавить, – продолжил он после паузы, во время которой Стивен как будто обдумывал услышанное, - что, принимая во внимание их снос, который я замерял с самого начала погони, полагаю, нам сперва надо отвести корабль подальше на юг.

- Я думал точно так же, - произнёс Стивен. - Хотя и не позволил себе произнести вслух. Но послушай, до того, как мы ляжем в дрейф, может, для успокоения нервов займёмся, к примеру, Корелли вместо созерцания этого апокалиптического океана? Мы последний раз играли до прибытия на Моаху. Никогда бы не подумал, что мне может не понравиться вид закатного солнца, но сейчас оно придаёт всему вокруг ещё более зловещий оттенок, хотя и до этого картина была неприглядной. А ещё эти жёлто-коричневые облака, летящие во всех направлениях, эти беспорядочные волны и кипящая вода навевают мне мрачные мысли.

- С превеликим удовольствием, - ответил Джек. - Сегодня вечером я не собираюсь устраивать общий сбор – люди за день и так натерпелись, так что мы можем начать пораньше.

Начать пораньше почти получилось: беспорядочные волны, нарушившие восприятие миропорядка у Стивена Мэтьюрина, теперь швырнули его вниз головой вдоль сходного трапа, где его поймал мистер Грейнджер, твёрдо стоявший на ногах - поймал так же невозмутимо, как если бы это был мешок сухого гороха. Он поставил Стивена на ноги и напомнил: «Одна рука всегда для себя, другая для корабля». Но тут доктор полетел вниз и вбок и в безуспешной попытке уцепиться за перила крутнулся вдоль вертикальной оси, так что Грейнджер ухватил его своими железными руками - одной за загривок, другой выше живота - и развернул с такой силой, что тот едва смог выдохнуть слова благодарности. Затем, когда Стивен наконец восстановил дыхание и обрёл дар речи, обнаружилось, что он сможет держать свою виолончель более-менее удобно и без риска для себя и окружающих, только если принайтовить его стул к двум рым-болтам.

Дома у него был инструмент работы Джироламо Амати, так же как у Джека - бесценный Гварнери, но путешествовали они со старыми простецкими инструментами, способными вынести крайние температуры и влажность. Эти старые простецкие инструменты в начале вечера отличались чудовищно пониженным строем, но музыканты подстраивали их до удовлетворительного уровня, после чего, обменявшись кивками, предавались исполнению дуэта. Хоть они и знали его вдоль и поперёк, потому что играли в течение по меньшей мере десяти последних лет - всегда находили что-то новое, какие-то полузабытые пассажи или особо прелестные места. А ещё они добавляли к нему что-то от себя - небольшие импровизации или репризы, которые играли по очереди. Дух Корелли мог бы порадоваться тому, что представители последующих поколений так одержимы его музыкой, а вот Бережёный Киллик, стюард капитана, отнюдь ей не радовался.

- Заныли, заныли, - сказал он своему помощнику, услышав знакомые звуки. - Опять взялись за своё. Так и подсыпал бы им крысиного яду в жареный сыр.

- Надолго это не затянется, - заметил Гримбл. - Перекрёстные волны чем дальше, тем злее.

И впрямь - корабль совершал такие скачки, что даже Джек, морское существо не хуже русалки, вынужден был сесть, прочно утвердившись на широком рундуке; при смене вахты, когда они со Стивеном съели свой обычный жареный сыр, он поднялся на палубу, чтобы убрать нижние паруса и лечь в дрейф под наглухо зарифленным грот-марселем. Если верить счислению пути, они достигли примерно той точки, которую он наметил, а остальное к рассвету сделает неизбежный снос; и он надеялся, что теперь корабль пойдёт полегче.

- Там наверху очень противно? - поинтересовался Стивен, когда Джек вернулся. - Через световой люк я слышу ливень.

- Там не настолько противно, насколько странно, - ответил Джек. - Конечно, черным-черно, так что звёздами и не пахнет, а ещё мокро; очень сильные перекрёстные волны, идущие одновременно в трёх направлениях, вопреки здравому смыслу. Молнии над облаками тоже кажутся багровыми. И есть ещё нечто, что я не знаю, как назвать. - Он поднёс фонарь к барометру, покачал головой и, направляясь к своему месту на рундуке, заметил, что передвигаться стало определённо проще.

- Может, вернёмся к анданте?

- С радостью, - откликнулся Стивен. - Но только если меня закрепить на стуле верёвкой вокруг талии.

- Конечно, - ответил Джек. - Киллик, эй, Киллик. Привяжи доктора к стулу, и подай ещё графин портвейна.

Анданте медленно тянулось в странном, прерывистом и непредсказуемом ритме; и когда они довели его до неуверенного финала, взглядывая друг на друга с упрёком и разочарованием при каждой фальшивой ноте, Джек сказал:

- Давай выпьем за Зефира, сына Покоя.

Он как раз наливал себе бокал, когда корабль вдруг нырнул с такой необычайной силой, будто провалился в яму, так что Джек едва не упал, а вино выплеснулось из бокала и на мгновение зависло в воздухе в виде цельной капли.

- Так не годится, - произнёс Обри. - А что за грохот, чёрт побери? - Он на секунду замер, прислушиваясь, а затем в ответ на стук в дверь крикнул:

- Войдите.

- Вахта мистера Уэста, сэр, - доложил Нортон, недавно назначенный мичман; вода капала с него на клетчатую парусину на полу каюты. - Слева по носу стрельба.

- Благодарю, мистер Нортон, - сказал Джек. - Я сейчас приду. - Он быстро убрал скрипку в рундук и поспешил на палубу. Пока он поднимался по трапу, оглушительный грохот раздался снова, и повторился где-то далеко впереди ещё несколько раз после того, как Джек оказался под проливным дождём на квартердеке.

- Там, сэр, - Уэст указал на струю багрового свечения, которая расплывалась сквозь стену тёплого как парное молоко дождя. - Оно то появляется, то исчезает. Кажется, нас обстреливают из мортир.

- Бейте тревогу, - скомандовал Джек, и помощник боцмана просвистел приказ. - Мистер Уэст, мистер Уэст, эй, вы меня слышите? - Он до предела повысил голос, требуя принести фонарь; в его свете стало видно, что Уэст лежит лицом вниз, истекая кровью.

- Фор-марсель, – крикнул Джек, направляя корабль по ветру, и когда тот набрал ход, велел двум ютовым отнести Уэста вниз. - Фока-стаксель и кливер.

Корабль ожил, матросы заняли места по боевому расписанию так быстро и чётко, что капитан мог бы испытать глубокое удовлетворение, будь у него на это хотя бы секунда времени.

Стивен уже находился в лазарете вместе с сонным Мартином и полуодетым Падином, когда принесли Уэста, а за ним последовали ещё полдюжины матросов, из которых двое шли сами.

- Серьёзный вдавленный перелом по обе стороны венечного шва, - констатировал Стивен, осмотрев Уэста при свете мощного фонаря. - И, конечно, ещё эта рваная рана, но она не представляется существенной. Глубокая кома. Падин, Дэвис, перенесите его как можно осторожнее на матрац на полу там позади и уложите лицом вниз, лбом на маленькую подушечку, чтобы он мог дышать. Следующий.

У следующего был сложный перелом левой руки и на боку сверху донизу череда порезов, которые потребовали времени и внимания - зашить, обрезать, забинтовать. Он был очень крепким человеком, даже для матроса, и в промежутках между невольными охами рассказал, что был дозорным на миделе по левому борту, когда внезапно увидел красную вспышку с наветра и свечение под облаками; он окликнул квартердек и тут услышал, как нечто похожее на камни или даже картечь лупит по марселю, а потом раздался ужасный грохот, и он упал. Он долго лежал на переходном мостике, глядя сквозь шпигат, пока не промок насквозь от дождя и не осознал, что произошло. Он увидел красные вспышки ещё дважды: не похоже на пушки, слишком продолжительные и багрового цвета. Может, батарея, разрозненный залп. А потом из-за перекрёстных волн и качки он свалился на шкафут, где его и подобрали старина Плейс и Бонден.

Стоны матроса у самого борта практически перешли в крик: «Ой-ой-ой, простите, братцы, не могу терпеть, ой-ой-ой...»

- Мистер Мартин, прошу, посмотрите, что можно сделать, - сказал Стивен. - Сара, дорогая, подай, пожалуйста, иголку с шёлковой ниткой.

Передавая иглу, Сара прошептала ему на ухо: «Эмили боится».

Стивен кивнул, зажав иглу губами. Он сам не то чтобы был напуган, но крайне опасался сделать неверное движение инструментом или зондом. Даже здесь внизу болтанка ощущалась как никогда раньше: фонарь раскачивался, как безумный, уже безо всякого ритма, и сам доктор едва удерживался на ногах.

- Так продолжаться не может, - пробормотал он. Но оно продолжалось; и пока они с Мартином всё работали и работали уже глубоко за полночь, часть его разума, не занятая зондированием, распиливанием, наложением шин, зашиванием и перевязыванием, слушала и даже отчасти запоминала, что творилось вокруг - разговоры между матросами, которых лечили или которые ожидали лечения, новости, принесённые вновь прибывшими пациентами, то, как моряки объясняли различные звуки и крики на палубе.

- Там фор-стеньга упала.

Продолжительная дискуссия о бомбардирских судах и огромных мортирах, которыми они вооружены; согласие, разногласия.

«Эх, где мои листья коки», - подумал Стивен, которому отчаянно требовались ясный и трезвый ум, не затуманенный сном, и твёрдая рука.

Грот-марс сломан, повреждён или разрушен; но едва различимые голоса говорят, что надо любым способом спустить стеньгу на палубу, на таких бешеных волнах бедную посудину мотает туда-сюда каждую минуту… Бедолаги на палубе… Это хуже, чем быстрое приливное течение у Самборо-Хед.

- Таким был день, когда родился Иуда Искариот, - сказал кто-то из оркнейцев.

- Мистер Мартин, пилу, пожалуйста. Придерживайте кожу и будьте наготове со жгутом. Падин, не позволяй ему шевелиться. И, наклонившись к пациенту: - Будет больно, но недолго. Не дергайся.

За ампутацией последовали очередные загадочные рваные раны; затем появился Рид, сопровождаемый Килликом, который нёс накрытую кружку с кофе.

- С наилучшими пожеланиями от капитана, сэр, - сообщил Рид. - Он считает, что худшее уже позади, на юго-юго-западе видны звёзды, и зыбь чуть поутихла.

- Премного благодарен, мистер Рид, - ответил Стивен. - Благослови тебя Бог, Киллик. - Он залпом проглотил покружки, передав остаток Мартину. - Скажите, у нас серьёзная пробоина? Я слышал, что помпы начали работать, и под ногами полно воды.

- О нет, сэр. Пострадали мачты и грот-марс, но вода оттого, что корабль движется, корпус ниже русленей «играет», так что швы немного расходятся. Могу я спросить, как дела у мистера Уэста, а также Уилкокса и Вила из моего отряда?

- Мистер Уэст всё ещё без сознания. Полагаю, завтра мне придётся вскрыть ему череп. Уилкоксу мы только что отняли пальцы; он не издал ни звука, думаю, у него всё будет хорошо. Осмотр Вила я отложил до рассвета. Глаз - орган деликатный, нам понадобится дневной свет.

- Что ж, сэр, долго ждать не придётся. Канопус уходит за горизонт, совсем скоро рассветёт.





Глава 2


Тусклое кроваво-красное солнце вставало из-за горизонта как будто с неохотой; и хотя море быстро успокаивалось, сильная зыбь и странные изломанные волны по-прежнему озадачивали большинство моряков. Океан, казавшийся серым при мертвенно-бледном свете, катил свои валы с невероятной мощью и был всё так же пустынен, за исключением тех же двух кораблей, теперь лишившихся мачт, так что их болтало, как бумажные лодочки в мельничном ручье. Они находились на некотором расстоянии друг от друга; оба, очевидно, были сильно повреждены и, хоть остались на плаву, но потеряли управление, а позади них с наветренной стороны вырос остров из чёрного камня и шлака. Из него больше не извергался огонь, но время от времени из кратера с оглушительным свистом вырывалась огромная струя пара, смешанного с пеплом и вулканическими газами. Когда Джек в первый раз заметил этот остров, тот был высотой футов сто восемьдесят, но волны постепенно смывали массу застывшей лавы, так что к тому моменту, когда солнце появилось из мрака, в нём оставалось не более пятидесяти футов.

На самом деле у корабля, который находился севернее - а это был «Сюрприз» - с управлением было всё в порядке, он лежал в дрейфе под штормовым триселем на единственной неповреждённой нижней мачте, а его измученная команда, трудившаяся всю ночь напролёт, прилагала все возможные усилия, чтобы починить повреждённый грот-марс и поднять хотя бы нижний рей. У них были все причины стараться, потому что преследуемая ими добыча, оставшаяся без мачт, барахталась на волнах, едва не заливавших её поверх планширя, прямо у них под ветром; но какой бы беспомощной она ни казалась, не было уверенности, что там не сумеют соорудить какой-то временный рангоут и ускользнуть, пользуясь непогодой и ослепляющими шквалами.

- Левый борт, выбирай, - крикнул капитан Обри, с беспокойством наблюдая за запасной стеньгой. – Ещё. Закрепляй! - После чего уже обычным тоном обратился к первому лейтенанту:

- Ох, Том, я так надеюсь, что доктор поднимется на палубу до того, как остров исчезнет.

Том Пуллингс покачал головой.

- Когда я видел его в последний раз, примерно час назад, он засыпал на ходу и был весь в крови - руки по локоть и лицо там, где он тёр глаза.

- Чертовски жаль будет, если он пропустит такое зрелище, - заметил Джек. Сам он не был натуралистом, но на рассвете и его глубоко впечатлило не только изменение пейзажа, но и зрелище поголовной смерти всего живого везде, насколько хватало глаз. Вокруг кверху брюхом плавало несметное количество мёртвой рыбы всех возможных видов, по большей части ему неизвестных; среди них был даже кашалот, не полностью посеревший; а также глубинные создания - гигантские кальмары, длиной с полкорабля. Но ни одной птицы, даже ни единой чайки. От кратера повеяло серой, и капитан закашлялся.

- Он ни за что мне не простит, если я его не позову, - сказал он. – Думаешь, он уже лёг спать?

- Доброе утро, джентльмены, - произнёс Стивен со сходного трапа. - Мне послышалось, вы что-то говорили про остров?

Выглядел он крайне неприглядно: весь в грязи, небритый, без парика, рубаха в крови, и даже окровавленный фартук всё ещё был на нём; и очевидно, он и сам догадывался, что это не самый подходящий для священного квартердека вид.

- Давай помогу подняться, - сказал Джек, подходя к нему по раскачивающейся палубе. Стивен сполоснул кисти, но не руки целиком, так что на красно-коричневом фоне они выглядели как бледные перчатки. Джек ухватился за одну из них, вытянул Стивена наверх и провёл к поручню.

- Остров там, - пояснил он. - Но сперва расскажи, как там Уэст? Кто-то ещё серьёзно пострадал?

- По Уэсту ничего нового: я не смогу ничего поделать, пока не станет светлее, и пока качка не уменьшится. Что до остальных, всегда есть вероятность заражения крови или гангрены, но с Божьей милостью, надеюсь, обойдётся. Так вот этот ваш остров. Но Господи Боже, взгляните на море! Просто плавучее кладбище на волнах. Иисус, Мария и Иосиф… Киты; семь, нет - восемь видов акул; скумбриевые; головоногие… и все сварились. Ведь именно об этом мне рассказывал доктор Фальконер с «Дэйзи» - подводное извержение, сильнейшие волны, появление острова из пепла, конус, извергающий пламя, зловонные пары, вулканические бомбы и шлаки, а я даже не сообразил, что происходит. При том, что наблюдал типичные рваные раны, иногда сопровождавшиеся ожогами, и следы от поражения тяжёлыми шарообразными предметами на парусах, палубе и мачтах, не говоря уже о несчастном Уэсте. Но ты-то наверняка знал, что происходит?

- Я не имел ни малейшего понятия, пока на рассвете мы не начали чинить такелаж, - ответил Джек. - И пока мне не принесли несколько этих твоих бомб - вон та, что у шпиля, весит, наверное, фунтов пятьдесят - и показали остатки вулканического пепла, которые не смыл дождь. Тогда мне всё стало понятно. Я бы уразумел и раньше, если бы вулкан извергался постоянно и размеренно, как Стромболи, но он палил залпами, как мортирная батарея. Но, по крайней мере, с «Франклином» я так по-глупому не ошибся. Вон он, прямо у нас под ветром. Тебе придётся встать на станок карронады, чтобы его увидеть: возьми мою подзорную трубу.

«Франклин» интересовал доктора Мэтьюрина неизмеримо меньше, чем энциклопедия морских обитателей, покачивавшихся на волнах за бортом, однако он взобрался повыше, посмотрел в трубу и заметил:

- Дела у них совсем плохи, ни одной мачты не осталось. А как их качает! Думаешь, мы сможем их догнать? С нашими парусами тоже как будто не всё в порядке.

- Вероятно, да, - ответил Джек. - Мы сможем набрать какой-то приемлемый ход примерно через пять минут. Но спешки нет. У них на палубе мало людей, да и тех не назовешь шустрыми. Я предпочитаю подойти, когда буду полностью готов, чтобы избежать недоразумений и бессмысленных потерь в людях, не говоря уже о рангоуте и снастях.

Пробило шесть склянок, и Стивен сказал:

- Мне пора вниз.

Джек помог ему добраться до сходного трапа и, посоветовав «держаться крепче, Бога ради», поинтересовался, увидятся ли они за завтраком, добавив, что это ненатуральное адское море должно успокоиться так же стремительно, как разбушевалось.

- Поздний завтрак? Очень на него рассчитываю, - ответил Стивен, осторожно спускаясь шаг за шагом и двигаясь, как старик, чего Джек прежде за ним не замечал.



После этого позднего завтрака Стивен, немного восстановивший силы и смирившийся с тем, что мёртвые морские обитатели подверглись чрезмерным изменениям из-за температуры, толчков, а в некоторых случаях существенного изменения глубины, и не годятся в качестве образцов, сидел под парусиновым навесом, наблюдая, как увеличивается в размерах приближающийся «Франклин». В остальном они с Мартином довольствовались тем, что пересчитали по крайней мере основные виды и вспомнили всё то, что доктор Фальконер рассказывал им о подводной вулканической активности, типичной для этих вод; на большее не хватило сил. Ветер стих, а после того, как шквал очистил воздух от вулканической пыли, солнце пуще прежнего обрушилось на бурное море внизу; «Сюрприз» под фоком и грот-марселем медленно приближался к каперу на скорости, едва превышавшей три узла. Пушки были заряжены и выкачены, абордажная команда вооружена и готова к бою; но изначальные опасения вскоре полностью рассеялись. Их добыча пострадала гораздо сильнее, чем они сами; у противника было значительно меньше людей и припасов, поэтому он даже не пытался сбежать. Надо признать, что положение «Франклина» было практически безнадёжным: грот- и бизань-мачты возвышались над палубой едва ли на три фута, а фок-мачта была сломана на уровне пяртнерса; но они вполне могли использовать обломки, свисавшие за бортом на вантах и штагах, или оставшийся на шкафуте запасной рангоут, и тем более неповреждённый бушприт. Команда «Сюрприза» смотрела на это с неким снисходительным презрением. Безумная качка быстро стихала, и камбузную печь разожгли пораньше, а поскольку был четверг, каждый матрос получил фунт относительно свежей свинины, полпинты[4] сушёного гороха, что-то из остатков ямса с Моаху, а в качестве особого поощрения большую порцию пудинга с изюмом; им также выдали по четверти пинты сиднейского рома, прилюдно разбавленного на три четверти водой и лимонным соком; поэтому с полными желудками и благостным настроением они чувствовали, что жизнь возвращается к обычному порядку вещей; их корабль, хоть и изрядно потрёпанный, уже на пути к восстановлению, а ветер несёт их прямо к добыче.

Всё ближе и ближе, пока капризный ветер не задул им в нос, и Джек повернул на юго-запад, чтобы оказаться борт о борт с «Франклином» на следующем галсе. При виде того, как «Сюрприз» меняет курс, с капера послышались беспокойные крики, и там спустили на воду некое подобие плота, которым управлял какой-то человек с окровавленной повязкой на голове. Джек велел потравить шкоты, чтобы замедлить ход фрегата; плот поднесло волнами ближе, и человек на нём закричал:

- Умоляю, дайте воды, напоить раненых! Они умирают от жажды.

- Вы сдаётесь?

Мужчина приподнялся, чтобы ответить - он определённо не был моряком - и выкрикнул:

- Да как вы можете говорить об этом в такую минуту, сэр? Как вам не стыдно.

Голос у него был хриплый, пронзительный и крайне негодующий. Выражение лица Джека не изменилось, но после небольшой паузы, за время которой плот ещё приблизился, он окликнул боцмана на форкастеле:

- Эй, мистер Балкли, спустите на воду ялик доктора с парой бочонков.

- Если у вас на борту есть хирург, с его стороны по-христиански было бы облегчить их страдания, - заявил человек на плоту, который был уже совсем рядом.

- Ей-Богу… - начал было Джек, и по всему переходному мостику раздались восклицания, но Стивен с Мартином уже отправились вниз за инструментами, так что капитан ограничился тем, что скомандовал:

- Бонден, Плейс, отвезите их. И будет лучше подать буксирный конец на плот. Мистер Рид, примите командование призом.

С самого начала погони Стивен размышлял, как ему следует повести себя в случае успеха. Его миссия была во всех отношениях крайне деликатной, потому что предполагала действия, противоположные интересам Испании, хотя та номинально считалась союзником Соединенного Королевства; а теперь, когда британскому правительству приходилось отрицать само существование подобных замыслов, всё усложнилось ещё больше, и он крайне не желал, чтобы его узнал Дютур, с которым он встречался в Париже; не то чтобы тот отличался любовью к Бонапарту или имел связи с французской разведкой, но круг его знакомств был крайне обширен, а сам он слыл неисправимым болтуном - таким, что никакая разведка не сочла бы возможным его использовать. И теперь этот самый Дютур, владелец «Франклина», находился на плоту, и тому, что они причудливым образом оказались настолько близко друг к другу, разделённые едва ли двадцатью футами буксирного троса, предшествовали следующие события. Дютур, человек страстный и восторженный, как многие в то время, был увлечён идеей создания рая на земле, который собирался устроить в месте с идеальным климатом; в нём будет полное равенство, справедливость и изобилие без чрезмерного труда, торговли и использования денег - истинная демократия, вроде Спарты, только более жизнерадостная; но в отличие от многих других он был достаточно богат, чтобы приступить к воплощению своих теорий в жизнь - купить приватир американской постройки, набрать на него будущих поселенцев и сколько-то матросов, в основном французов из Канады или Луизианы, и отправиться на Моаху, остров южнее Гавайев, где он с помощью местного вождя северной половины и силы личного убеждения надеялся основать свою колонию. Но вождь дурно обошёлся с британскими кораблями и их командами, и «Сюрприз», присланный разобраться с этим делом, уничтожил его в жестоком, но скоротечном сражении незадолго до того, как «Франклин», частный военный корабль под американским флагом, вернулся из крейсерства. И вот погоня, начавшаяся как будто в другом мире, теперь подходила к концу. Покуда битком набитая шлюпка поднималась и опускалась на волнах, преодолевая последние четверть мили, разделявшие корабли, Стивен нашёл некоторое утешение в том, что в первые годы своего пребывания в Париже пользовался второй частью своей фамилии Мэтьюрин-и-Доманóва, потому что первая, хоть и писалась чуть иначе, по звучанию до смешного напоминала тогдашнее жаргонное название слабоумия[5]; а ещё, поразмыслив, он пришёл к выводу, что притворяться глупым проще, чем умным - пусть даже изображать полное незнание французского будет ошибкой, ему не обязательно говорить на нём хорошо.

- Подведи плот к русленю, - велел Рид.

- Есть к русленю, - ответил Бонден и, поглядывая через плечо, стал грести прямо вперёд, приноровляясь к волнам. Плот закачался у борта «Франклина», но тот настолько глубоко сидел в воде, что Дютуру не составило труда сразу подняться на палубу. Еще пара подъёмов на волне, и Бонден зацепился багром. Дютур подал Стивену руку, чтобы помочь перебраться через разбитый планширь, одновременно сдёргивая другой рукой шляпу, и произнёс:

- Я глубоко тронут тем, что вы так любезно согласились прибыть сюда, сэр.

Доктор тут же понял, что тревожился напрасно: в искреннем взгляде, сопровождавшем эти слова, не было ни малейшего намёка на узнавание. Конечно, такой публичный человек как Дютур, постоянно выступающий на ассамблеях и ежедневно встречающий десятки, если не сотни людей, вряд ли сохранил в памяти поверхностное знакомство, имевшее место несколько лет назад - три или четыре встречи в салоне мадам Ролан ещё до войны, в те времена, когда республиканские принципы уже побудили его сменить имя с «дю Тур» на «Дютур», и потом два-три обеда во время краткосрочного мира. А вот сам он не мог не запомнить Дютура, поразительно яркую личность; жизнь буквально переполняла его, так что он казался выше и крупнее, чем был на самом деле; подвижные черты лица и быстрая, без единой запинки речь. Осанистая фигура с высоко поднятой головой. Все эти мысли возникли у Стивена в голове, пока он отмечал для себя разруху, царившую по всему кораблю, мешанину из парусов, тросов и раздробленного рангоута, полный упадок духа матросов. Кое-кто ещё пытался машинально откачивать воду, но большинство были либо пьяны, либо пребывали в безнадёжной апатии.

Мартин, Рид и Плейс взобрались на борт «Франклина» один за другим, каждый при подъёме шлюпки на очередной волне, после чего Бонден оттолкнулся подальше; Рид, обнажив голову, громко и чётко объявил по-французски:

- Месье, я принимаю командование этим судном.

- Хорошо, месье, - ответил тоже по-французски Дютур.

Рид подошёл к тому, что осталось от грот-мачты; Плейс принайтовил к ней бесхозный лисель-спирт, и среди полного безразличия команды «Франклина» они подняли на нём британский флаг. С «Сюрприза» послышались сдержанные приветственные крики. Дютур заговорил:

- Джентльмены, большинство раненых в моей каюте. Позвольте показать вам дорогу?

Спускаясь по трапу, они услышали, как Рид приказывает Бондену, обладавшему невероятно мощным голосом, окликнуть людей на «Сюрпризе» и попросить прислать боцмана, его помощника, Падина и по возможности побольше матросов, потому что приз вот-вот пойдёт ко дну.

В капитанской каюте по правому борту лежали бок о бок около дюжины человек; ещё один, уже неподвижный, был распростёрт на рундуке под кормовым окном; при такой жаре все ужасно страдали от жажды. Но корабль имел настолько сильный крен на левый борт, что на другой стороне каюты образовалась бесформенная куча из живых и мёртвых тел, заливаемая водой при каждой новой волне; оттуда веяло отвратительным зловонием и слышались стоны, хрипы, крики о помощи и мольбы о спасении.

- Так, сэр, вам лучше снять сюртук, - посоветовал Стивен. Дютур повиновался, и они втроём принялись со всей возможной осторожностью поднимать и переносить раненых. Покойников оттащили на галфдек, а живых расположили приблизительно по порядку срочности.

- Ваши люди повинуются вашим приказам? - спросил Стивен.

- Полагаю, некоторые да, - ответил Дютур. - Но большинство из них пьяны.

- Тогда прикажите им выбросить мёртвых за борт и принести вёдра со швабрами, чтобы отмыть место, где они лежали. - Затем он крикнул Бондену через разбитое кормовое окно:

- Эй, Баррет Бонден. Можешь подать бочонок так, чтобы мы с мистером Мартином смогли его подхватить и не выронить?

- Постараюсь, сэр, - ответил Бонден.

- Нам придётся убрать отсюда этого человека, - сказал Стивен, указывая на фигуру на рундуке. - В любом случае он уже мёртв.

- Это был мой шкипер, - пояснил Дютур. – Последним выстрелом вы убили его, его помощника и большинство орудийной прислуги. А вторая пушка взорвалась.

Стивен кивнул. Ему случалось видеть, какой чудовищный урон может причинить продольный огонь, а уж взорвавшаяся пушка...

- Может, выбросим его через окно? Мне нужно немедленно осмотреть этих людей.

- Ладно, - ответил Дютур, и когда окоченевший труп скользнул в океан, Бонден крикнул:

- Сэр, как только подойдёт волна: хватайте, - и бочонок оказался на борту. Мартин выбил затычку мушкелем; чтобы раздавать воду, у него была только какая-то грязная жестянка, но в этой иссушающей жаре не имели значения ни грязь, ни сосуд, только бесценная влага.

- Вот, сэр, - обратился Стивен к Дютуру. - Но не больше пинты, иначе у вас вздуется живот. Сядьте здесь и позвольте осмотреть вашу голову. - Под носовым платком, высохшей кровью и спутанными волосами обнаружился тонкий разрез вдоль всего черепа, очевидно от летящего металлического осколка; доктор состриг волосы, промыл рану губкой и зашил – пациент под иглой не издал ни звука - наложил повязку и сказал:

- Пока этого достаточно. Прошу вас, идите на палубу и заставьте своих людей откачивать воду живее. Они могут забрать второй бочонок.

Для Стивена последствия морских сражений были уже совершенно привычны, в какой-то степени к ним привык и Мартин; но тут к обычным ранам от ядер и щепок, а также ужасающим последствиям взрыва пушки добавились доселе неведомые повреждения, полученные при извержении вулкана; рваные раны выглядели гораздо хуже тех, с которыми они имели дело на «Сюрпризе», и, поскольку «Франклин» находился ближе к кратеру, было гораздо больше тяжёлых ожогов. Они оба устали, как собаки, им не хватало перевязочного материала, лекарств, сил и даже воздуха в удушающей жаре капитанской каюты, поэтому огромным облегчением стало появление Падина с корпией, жгутами, бинтами, шинами - всем, что только могло прийти в голову знающему человеку, и вдобавок они услышали свист дудки мистера Балкли, приказывающий матросам «Франклина» встать к помпам. Те, может, и не понимали французский язык боцмана, но линёк, указующий перст и грозный голос исключали возможность ошибки. Вместе с Падином Джек прислал Неуклюжего Дэвиса, боцмана и всех каких мог опытных матросов; Дэвис хорошо слушался доктора, и с двумя такими сильными помощниками, способными поднимать, держать и обездвиживать пациентов, медики постепенно оказали помощь всем.

Они как раз отпиливали одному из них ногу у бедра, когда спустился Рид; он посерел лицом, отвернулся и сообщил:

- Сэр, я собираюсь отправить капитана «Франклина» с его бумагами на «Сюрприз». Вам нужно что-нибудь передать?

- Нет, благодарю вас, мистер Рид. Падин, прижми тут, быстро.

- Прежде чем я уйду, сэр, мне приказать боцману снять сходной тамбур?

Стивен его не расслышал из-за продолжительного истошного вопля пациента, но через мгновение деревянная будка у них над головами поднялась и исчезла, и зловонное помещение наполнилось ярким светом и чистым, почти прохладным морским воздухом.

То, что Джек Обри услышал о Дютуре, ему сразу крайне не понравилось: Стивен описал его как человека хорошего и великодушного, которого сначала сбили с толку идеи «этого лицемерного негодяя Руссо», а затем страстная вера в свой собственный миропорядок, хотя и действительно основанный на неприятии бедности, войны и несправедливости, но также и на допущении, что все люди от природы в равной степени добропорядочны, и им нужна лишь крепкая дружеская рука, которая наставит их на путь истинный - путь к претворению в жизнь всех их возможностей. Это очевидно предполагало уничтожение существующего порядка, который их изрядно испортил, и официальных религий. Идеи эти были совсем не новы, и все их разновидности давно известны, но Стивен ни разу не слышал, чтобы они звучали так свежо, пылко и убедительно. Ни пыла, ни убедительности Стивен Джеку передать не смог, но тот ясно понял, что это учение уравнивает Нельсона с гребцом из его шлюпочной команды, и смотрел на приближающуюся лодку весьма холодно.

Холодность переросла в крайнее недовольство, когда Дютур, принятый на борту согласно традиции, с матросами, подавшими ему фалрепы, не отсалютовал квартердеку. А ещё француз не надел саблю, чтобы формально сдаться. Поэтому Джек сразу спустился в каюту, сказав Пуллингсу:

- Том, будь добр, приведи его со всеми бумагами ко мне.

Он принял Дютура сидя, но не приказал Киллику поставить стул для гостя, а сразу перешёл к вопросам.

- Полагаю, сэр, вы бегло говорите по-английски?

- Умеренно, сэр, но позвольте мне в меру владения языком поблагодарить вас за гуманное отношение к моим людям. Ваш хирург и его помощник проявили истинную доблесть.

- Вы очень добры, сэр, - сказал Джек, вежливо склонив голову, и, справившись о ране Дютура, продолжил:

- Полагаю, по роду занятий вы не моряк? И не слишком хорошо знакомы с морскими обычаями?

- Едва ли, сэр. Мне случалось управлять прогулочной лодкой, но для плавания в открытом море я всегда нанимал шкиперов. Я не считаю себя моряком: я провёл в море слишком мало времени.

«Это немного меняет дело», - подумал Джек, но вслух сказал: - Прошу, покажите мне ваши бумаги.

Последний шкипер Дютура был не только опытным капитаном и превосходным моряком, но также аккуратным и дисциплинированным человеком, поэтому Дютур вручил Джеку полный набор документов, завёрнутых в вощёную парусину. Обри с удовлетворением их просмотрел, затем нахмурился, перелистал ещё раз и спросил:

- Но где приказ о вашем назначении или же каперский патент?

- У меня нет ни того, ни другого, - ответил Дютур, покачав головой и слегка улыбнувшись. - Я всего лишь частное лицо, а не морской офицер. Моей единственной целью является основание колонии для блага человечества.

- Никаких полномочий, ни американских, ни французских?

- Нет, нет. Мне и в голову не пришло о таком просить. А это считается необходимой формальностью?

- И даже очень.

- Помню, что морской министр отправил мне письмо с пожеланием всяческих успехов в моём путешествии, это подойдёт?

- Боюсь, что нет, сэр. Полагаю, в число ваших успехов входил захват призов?

- Что ж, да, сэр. Надеюсь, вы не сочтёте за дерзость, если я напомню, что наши страны, к сожалению, находятся в состоянии войны.

- Мне это известно. Но войны ведутся по определённым правилам. Это не стихийное бесчинство, где любой волен участвовать и захватывать всё, что ему по силам; и боюсь, если вы не можете предоставить ничего, кроме воспоминаний о письме с пожеланием успехов, вас следует повесить как пирата.

- Очень неприятно это слышать. Но что касается захвата призов, то есть исключительно каперской составляющей нашего путешествия - у мистера Чонси, моего шкипера, была бумага от его правительства. Как вы помните, мы ходили под американским флагом. Она в конверте, подписанном «Свидетельства и рекомендательные письма мистера Чонси», в моём секретере.

- Вы не принесли их с собой?

- Нет, сэр. Юный джентльмен с одной рукой сказал, что я не должен терять ни минуты, поэтому я оставил все личные вещи на борту.

- Я пошлю за ними. Будьте добры, опишите свой секретер.

- Обычный ящик для письменных принадлежностей из орехового дерева с латунными уголками и моим именем на табличке; но боюсь, его вряд ли удастся найти.

- Почему вы так считаете?

- О, дорогой мой сэр, мне случалось видеть, чем занимаются матросы на захваченном корабле.

Джек ничего не ответил и, взглянув через смотровой лючок, увидел, что Балкли с помощниками уже закрепил какое-то запасное рангоутное дерево на обломке бизань-мачты, и благодаря установленному на скорую руку рейковому парусу «Франклин» теперь лежит в дрейфе носом к волнам, раскачиваясь гораздо меньше. «Сюрприз» окажется борт о борт с ним через несколько минут.

- Кто-то из ваших офицеров уцелел?

- Нет, сэр. Они оба были убиты.

- Может, слуга?

- Да, сэр. Он спрятался внизу, с заложниками.

- Киллик, эй, Киллик. Позови капитана Пуллингса.

- Есть позвать капитана Пуллингса, сэр, - ответил Киллик, который умел вести себя прилично в присутствии высокопоставленных гостей или пленников; но вместо Пуллингса явился молодой Нортон, доложивший:

- Прошу прощения, сэр, но капитан Пуллингс и мистер Грейнджер сейчас на топе мачты, устанавливают марс. Передать им сообщение?

- Они уже так далеко продвинулись? Слов нет! Не надо их отвлекать в такой ответственный момент, мистер Нортон. Поднимитесь на палубу, возьмите рупор и окликните «Франклин», пусть Бонден и Плейс найдут слугу, рундук и секретер мистера Дютура, и будут готовы переправить их к нам при первой возможности. Но сперва проводите этого джентльмена в кают-компанию и передайте стюарду, чтобы подал ему всё, что он пожелает. Я отправляюсь на фор-марс.

- Есть переправить слугу, рундук и секретер мистера Дютура при первой возможности, а мистера Дютура сопроводить в кают-компанию, сэр.

Дютур открыл было рот, но было слишком поздно. Джек, стаскивая мундир, выбежал из каюты, так что палуба задрожала под его ногами.

- Прошу сюда, сэр, - сказал Нортон. Ещё через несколько минут его сообщение достигло ушей Бондена; он с помощниками как раз втаскивал на борт за ванты неповреждённую стеньгу, и в свою очередь обратился к боцману:

- Эй, мистер Балкли. Мне приказано доставить слугу мистера Дютура, его рундук и секретер на «Сюрприз». Я могу взять ялик?

- Да, приятель, - ответил тот сквозь зажатые во рту куски каболки. - Если пешком не обернёшься быстрее. И привези мне пару горденей и два лонг-такель-блока. И бухту полуторадюймового манильского троса, что лежит за фор-люком.



Джек вернулся в каюту весьма довольный и оживлённый; несмотря на отсутствие мистера Балкли и многих толковых матросов, «Сюрприз» восстанавливался на удивление быстро. Конечно, среди баковых «Сюрприза» было не меньше полудюжины таких, кто мог бы отлично исполнять обязанности боцмана военного корабля, за исключением бумажной работы, а благодаря богатству Джека фрегат был снабжён припасами лучше обычного; и всё равно переход от утреннего хаоса к нынешнему порядку и почти полной готовности был поразительным. При такой быстроте фрегат, на котором с утра натянули четыре пары дополнительных бакштагов, сможет завтра продолжить плавание под марселями и нижними парусами, поскольку пассат уже вот-вот установится, и море почти пришло в норму.

- Позовите мистера Дютура, - велел капитан.

- Так это, на самом деле его фамилия Бздютур, - сообщил Киллик своему помощнику Гримшоу перед тем, как отправиться в кают-компанию, чтобы разбудить француза, глаза которого покраснели от недосыпа.

- Вот и вы, сэр, - произнёс Джек, когда Дютура привели в каюту. – Вот ваш рундук, а вот это, похоже, секретер, - он указал на ящик с блестящей медной табличкой – Киллик уже машинально отполировал её, и на ней отчётливо виднелось имя «Жан Б. Дю Тур».

- Поразительно, - воскликнул Дютур. - Я уже не ожидал их увидеть.

- Надеюсь, вы сможете найти конверт, о котором говорили мне.

- Уверен, что да, секретер всё ещё заперт, - ответил Дютур, нащупывая ключи.

- Прошу прощения, сэр, - послышался голос мистера Адамса, высоко ценимого Джеком клерка. - Но до времени осталось не более минуты.

- Простите, месье, - воскликнул Джек, вскакивая со стула. - Я скоро вернусь. Прошу, поищите эту свою бумагу.

Они с Адамсом вели последовательные наблюдения, всегда через определённые промежутки времени: сила и направление ветра, оценка скорости течения, атмосферное давление, магнитное склонение, влажность, температура воздуха (по мокрому термометру и по сухому) и температура морской воды на определённых глубинах, а также солёность на этих глубинах, степень голубизны неба; эти наблюдения следовало вести по всему миру, а результаты передавать Гумбольдту и лондонскому Королевскому обществу. Было бы крайне досадно прервать их безупречную цепь в такой интересной точке.

Последовала продолжительная пауза; снаружи доносились команды и щелчки палов шпиля при подъёме какого-то крупного рангоутного дерева; почти сразу после крика «Закрепляй!» капитан Обри вернулся.

- Я нашёл патент, - сказал Дютур, очнувшись от дрёмы, и вручил Джеку бумагу.

- Очень рад это слышать, - ответил Джек. Он сел за стол, внимательно прочёл документ, нахмурился и произнёс:

- Да, всё верно, это подтверждает, что мистеру Уильяму Б. Чонси - полагаю, это ваш шкипер - дано право захватывать, сжигать, топить и уничтожать любые корабли и суда, принадлежащие Его Британскому Величеству или плавающие под британским флагом. Но здесь нет упоминаний о мистере Дютуре. Ни единого слова.

Дютур ничего не ответил. Его лицо покрыла желтоватая бледность; он приложил руку к повязке на голове, и Джеку показалось, что его уже не беспокоит возможность быть повешенным за пиратство, лишь бы ему позволили ненадолго прилечь.

Джек какое-то время подумал и сказал:

- Что ж, сэр, должен признать, что вы весьма необычный пленник: ни рыба, ни мясо, ни птица, но в то же время понемногу ото всех, этакий Сфинкс. Вы отчасти судовладелец, отчасти капитан, хотя в списке команды вас нет, и отчасти то, что я могу назвать разве что пиратом. Не понимаю, что мне с вами делать. Так как патента у вас нет, я не могу обращаться с вами как с офицером; занять помещение на корме вы не можете. - Он выдержал ещё паузу, во время которой Дютур закрыл глаза. - Но, к счастью, «Сюрприз» достаточно просторное судно с небольшой командой, и в носовой части на нижней палубе мы обустроили каюты для боцмана, главного канонира и плотника. Там есть ещё две свободных, займёте одну из них. Так как офицеров у вас не осталось, обедать вам придётся одному, хотя дерзну предположить, что вас часто будут приглашать в кают-компанию; и, разумеется, вы можете находиться на квартердеке.

Дютур как будто не услышал этого предложения. Его голова поникла, и когда корабль качнуло на очередной волне, он повалился со стула лицом вниз. Джек подхватил его, уложил на подушки на рундуке и позвал Киллика.

- Что вы себе думали, сэр? – возопил Киллик. - Разве вы не видите, что у него из-под повязки кровь льёт, как из свиньи? - Стюард кинулся в кормовую галерею и вернулся с полотенцем, которое подсунул французу под голову. - Теперь мне придется снять все чехлы с подушек и немедленно замочить в холодной пресной воде, а её-то и нет, потому что лагун пустой, и надо ждать, пока не вернётся Чипс[6] и не снарядит ручную помпу.

- Да оставь ты эти чёртовы чехлы, - прорычал Джек; из-за крайней усталости на него внезапно накатила такая злость, так что даже Киллик оторопел. – Вы с Гримшоу бегом в каюту рядом с боцманской, получите у мистера Адамса постель, повесьте гамак и уложите француза в него. И рундук его туда же отнесите, тебе ясно?



Крайняя усталость одолевала людей на обоих кораблях, притупляя и горе побеждённых, и радость победителей. Одни были готовы отказаться от призовых денег, а другие от свободы только ради возможности уйти с палубы и отдохнуть. Но об этом не приходилось и мечтать: немногие уцелевшие пленники должны были или постоянно откачивать воду, чтобы поддерживать своё судно на плаву, или выбирать снасти по приказу, и оба корабля будут пребывать в состоянии аврала до тех пор, пока не удастся поднять достаточно парусов, чтобы по крайней мере безопасно лечь в дрейф, если вдруг поднимется ветер; потому что и барометр был неустойчив, и по небу ни в полдень, ни теперь - вечером - ничего нельзя было определить.

На обоих кораблях единственными людьми, кто как будто ничего не делал, были медики. Они уже некоторое время назад вернулись на фрегат, сделали обход в лазарете и присоединённых к нему помещениях, а теперь ждали, когда у кого-нибудь найдётся время перевезти Мартина через узкую полосу покрытой мелкой зыбью воды на «Франклин», где ему предстояло провести ночь. Хотя оба кое-как умели грести, слишком велика была вероятность, что им снова придётся оперировать, а кто же станет это делать онемевшими и неуклюжими пальцами.

Они наблюдали за тем, как извлекают повреждённые нижние мачты «Франклина» и заменяют их временными; периодически Стивен объяснял коллеге, что происходит.

- Вон там, видите, - говорил он. - Те два длинных столба, соединенные верхушками, с двумя большими шкивами в месте соединения, а опираются они на доски по обеим сторонам палубы - это и есть двуногий кран, о котором я говорил. Видите, матросы поднимают его с помощью троса, или даже перлиня, протянутого через ещё один шкив, или лучше сказать блок, к шпилю; в то же время от нежелательного смещения его предохраняют – мистер Рид, как называются эти верёвки спереди, сзади и по бокам?

- Оттяжки, сэр. А внизу — это свитневые тали.

- Благодарю вас, дорогой мой. И если позволите, я бы предостерёг вас от такой стремительной беготни.

- Ох, сэр, если я не буду так стремительно бегать...

- Эй, мистер Рид. Вы там опять уснули? - раздался хриплый и крайне злой окрик Пуллингса.

- Теперь, Мартин, как видите, кран почти в вертикальном положении; отвязывают нижний блок; боцман закрепляет его на сломанной мачте особым узлом; командует тянуть, или выбирать; понукает их окриками и ударами. Должно быть, это пленные ленятся. Обломок поднимается; его отвязывают и выбрасывают; подносят новое рангоутное дерево - думаю, это одна из наших запасных стеньг; закрепляют на ней снасти; вот она поднимается, выше и выше, пока не повиснет над отверстием, которое моряки называют пяртнерсом - и только посмотрите, как она раскачивается вместе с судном! Мистер Балкли хватает её; что-то выкрикивает; они травят концы, и мачта встаёт на место; всё прочно, она надёжно села в своё гнездо и зажата в нём клиньями. Кого-то – несомненно Баррета Бондена - подняли на лонга-салинги, чтобы он расположил такелаж на верхнем конце в правильном порядке.

- С вашего позволения, сэр, - раздался голос Эмили. - Падин спрашивает, можно ли дать Уильямсу его снадобье сейчас?

- Можно будет, как пробьют три склянки, - ответил Стивен. И она убежала - стройная чёрная фигурка незаметно проскользнула мимо групп матросов, занятых бесконечным количеством разных дел и слишком усталых, чтобы шутить. Стивен добавил:

- Уступишь одному - захотят все. И у нас наступит полный хаос.

Он часто говорил это и раньше, так что Мартин только кивнул. Они молча наблюдали за тем, как кран перемещают к обломку грот-мачты «Франклина» и прилаживают к нему какую-то странную конструкцию из ещё одной запасной стеньги и небольшой мачты-однодревки, расположенных бок о бок и скреплённых двумя эзельгофтами внизу и ещё одним, двойным - наверху, над переделанным грот-марсом.

Стивен даже не пытался объяснять ход этой необычной операции, потому что никогда не видел такого прежде. До сих пор никто из них не заговаривал о смерти Уэста, за исключением пары фраз в лазарете, но когда стук молотков позади и повторяющиеся командные крики с «Франклина» ненадолго стихли, Стивен сказал:

- Я считаю, что его мозг был настолько сильно повреждён, что даже более раннее и умелое вмешательство его бы не спасло.

- Уверен в этом, - ответил Мартин.

«Хотел бы и я быть так уверен», - подумал Стивен. - «Впрочем, не всё, что тешит самолюбие, обязательно должно быть недостоверным».

Лихорадочная подгонка двойного эзельгофта всё продолжалась; они тупо наблюдали за ней, ничего не понимая.

- Сэр, тут такие новости, - воскликнул Рид, проносясь мимо. - Капитан собирается поставить латинский парус у них на бизань-мачте. Ну и зрелище будет! Уже совсем скоро.

Солнце почти коснулось горизонта, и видно было, как люди и на «Сюрпризе», и на соседнем корабле сворачивают концы в бухты и наводят порядок; плотники собирали инструменты; а Стивен, погружённый в мрачные мысли, восстанавливал в памяти свои действия с той необычайной отчётливостью, которая появляется при определённом уровне усталости или иногда во сне. Он даже ощущал дрожание трепана, прорезающего повреждённый череп - эту операцию он безупречно проводил множество раз; вот поднимается костяной диск, вот вытекает разлившаяся кровь.

Оба настолько углубились в размышления, что Стивен почти забыл, что он не один, как вдруг Мартин, не отводивший взгляд от захваченного корабля, заговорил:

- Уверен, вы разбираетесь в таких вещах лучше, чем я: прошу, подскажите, что лучше приобрести человеку моего положения и с моим кругом обязанностей – пятипроцентные флотские облигации или акции Компании Южных морей?



Этой ночью Стивена вызывали всего дважды, и когда он заснул в третий раз, то погрузился в совершенно восхитительный сон; постепенно изменяясь, он преобразился из состояния, близкого к коме, в ощущение полного расслабления, душевного исцеления и физического комфорта; и он лежал, моргая от первых лучей рассвета и грезя о разных приятных вещах: как к нему была добра Диана, когда он болел в Швеции; об известных ему видах ястребов; о сонате Боккерини для виолончели; о китах. Но повторяющийся знакомый противный звук проник в его прекрасные мечтания; несколько раз он отвергал свою догадку на его счёт как абсурдную. Хотя он наблюдал флотскую жизнь на протяжении многих лет и знал о разных её крайностях, происходящее показалось совсем уж диким. Но в конце концов отрицать очевидное уже стало нельзя: сочетание скрежета, трения, стука вёдер, льющейся воды, шуршания швабр, направляющих воду к шпигатам, топот босых ног и хриплый шёпот прямо у него над головой - всё свидетельствовало о том, что вахта левого борта и «бездельники»-вневахтенные драят палубу, отчищая решётки, лафеты и менее очевидные места, вроде ящиков нактоуза, от вулканического пепла и шлаков.

Как только Стивен это осознал, в его памяти всплыл вчерашний день, и действия матросов перестали казаться странными. Мистер Уэст умер. Он будет похоронен в море во время предполуденной вахты, и они заботились о том, чтобы его тело отправилось через борт с корабля, на котором наведён более-менее приемлемый порядок. Не то чтобы он был очень популярным офицером, да и особым умом не отличался, а ещё иногда задирал нос, будучи высокого мнения о своём положении сравнительно с матросами; но, по крайней мере, он не был злонравным, никогда никого не представлял к наказанию, а его мужество вообще не вызывало сомнений. Он отличился, когда «Сюрприз» отбил «Диану» в Сен-Мартене, а в последней стычке на Моаху вёл себя так, как подобает хорошему боевому офицеру. Но самое главное - к нему привыкли, поскольку проплавали вместе уже достаточно долго, а всё привычное матросам нравится; и все знали, что такое товарищеский долг.

Если и существовала вероятность, что Стивен об этом забудет, то стоило ему после долгого утреннего обхода подняться к бодрящему свежему воздуху и сияющему свету, как вид палубы живо обо всём напомнил. Помимо того, что шкафут - пространство между квартердеком и форкастелем, где на ростерных бимсах обычно громоздились укрытые просмоленной парусиной запасные стеньги, реи и прочий запасной рангоут, среди которого гнездились шлюпки - было теперь практически пустым (запасы рангоута почти все использованы, а шлюпки либо задействованы в перевозках, либо буксируются за кормой) и выглядело непривычно свободным и аскетичным - помимо всего этого на смену вчерашнему откровенному беспорядку и грязи удивительным образом пришла воскресная аккуратность: концы уложены в плоские бухты, медяшка горит на солнце, реи (те что есть) безупречно выровнены топенантами и брасами.

Но гораздо сильнее изменилась атмосфера, ставшая формальной и торжественной; с одной стороны её олицетворяли Эмили и Сара, они закончили дела в лазарете полчаса назад и теперь стояли на форкастеле в своих парадных платьицах, направив печальные глаза на «Франклин», а с другой - Джек Обри, который возвращался с него во всём пост-капитанском великолепии в сопровождении Мартина и старательно работающих вёслами гребцов.

- Смотрите, сэр, - произнёс Рид рядом со Стивеном. - Вот то прекрасное зрелище, о котором я говорил.

Доктор проследил за его взглядом поверх капитанской шлюпки в сторону «Франклина». Тот отдал буксир и шёл параллельно «Сюрпризу», делая верные пять узлов под нижними парусами и большим треугольным латинским парусом на бизани, натянутом как барабан и сиявшим на солнце.

- Действительно красиво, - согласился он.

- Как тут не помянуть старушку «Виктори», - спустя мгновение заметил Рид.

- Она, упаси Господь, случаем не затонула или не продана на слом? – изумлённо спросил Стивен. - Я знаю, что она старая, но считал её бессмертной, как Ноев ковчег.

- Нет, конечно нет, сэр, - объяснил Рид терпеливо. - Мы видели её у входа в Ла-Манш через пару дней после отплытия. Но я имел в виду старые времена, ещё в прошлом веке, даже до войны, тогда её бизань-мачта выглядела так же. У нас дома есть картина с её изображением: знаете, мой отец был на ней вторым лейтенантом при Тулоне. Но послушайте, сэр, вам надо надеть мундир или спуститься вниз. Капитан совсем скоро поднимется на борт.

- Наверное, мне лучше исчезнуть, - ответил Стивен, проведя рукой по небритому подбородку.

«Сюрприз» убавил ход и принял своего капитана со всеми возможными в нынешнем состоянии церемониями. Помощники боцмана просвистели «захождение»; Том Пуллингс как первый лейтенант, мистер Грейнджер как второй, мистер Адамс, клерк и де-факто казначей, а также оба мичмана, все в парадном, обнажили головы, а капитан отсалютовал квартердеку. Затем, кивнув Пуллингсу, он отправился вниз, где Киллик, внимательно наблюдавший за его перемещением с момента покидания «Франклина», уже ждал с кофейником наготове.

Привлечённый ароматом, зашёл Стивен с бритвой в руке; но, догадавшись, что Джек с Пуллингсом хотят поговорить о корабельных делах, выпил всего две чашки и удалился в салон, где обычно обитал. Джек крикнул ему вдогонку: «Послушай, Мартин будет на палубе, как только переоденется», и в тот же момент Киллик, чей и без того неприветливый характер с годами только ухудшался, потому что ему приходилось прислуживать и капитану, и доктору на протяжении многих лет, бросился ко входной двери с перекинутым через локоть парадным мундиром Стивена. И возопил пронзительным и недовольным голосом:

- Как, вы ещё даже не бриты? Господи спаси, что за позор для корабля.

- Так, Том, - начал Джек Обри, - я расскажу тебе в двух словах, как обстоят дела на «Франклине». Грейнджер, Балкли и остальные проявили себя чрезвычайно хорошо, завтра мы сможем поднять стеньги. Я думал о призовой команде, и хотя много людей мы выделить не можем, полагаю, что справимся. Там из пригодных к службе остался двадцать один человек, а с теми, кого сможет подлатать доктор, тремя английскими заложниками и плотником, которого они забрали с гулльского китобоя взамен своего, людей будет вполне достаточно, так что слишком ослаблять «Сюрприз» не придётся. Я имею в виду, что они будут способны не просто довести корабль до порта, но и стрелять по меньшей мере с одного борта. Большинство тамошних матросов немного понимают по-английски, поэтому я сказал им: те, кто вызовутся добровольцами, получат место на нижней палубе с нашими людьми, полный рацион, грог и табак, а по приходу в Южную Америку им заплатят согласно должности; остальных же будут держать в носовом трюме на двух третях рациона, без грога и табака, и доставят обратно в Англию. Один из заложников, совсем мальчишка, бегло говорит по-французски, не хуже доктора, так что кто не понял меня - тем разъяснил он. Я дал им время подумать, но не особо сомневаюсь насчёт результатов. Когда мы вооружим «Франклин» нашими карронадами, из него получится замечательный консорт. Ты примешь его под командование, а здесь я назначу лейтенантом Видаля. Мы несомненно найдём тебе троих людей, способных стоять вахту; прежде всего мистера Смита, он заодно подтянет артиллерийскую часть. И даже не будь у нас столько опытных моряков, двое из заложников были подшкиперами, один на торговце мехами из Нутки, другой на китобое. Что скажете, капитан Пуллингс?

- Что ж, сэр, - начал Пуллингс, улыбаясь в ответ, хотя и несколько сдержанно. - Я, конечно, крайне признателен вам за то, что вы предлагаете мне командование. Что же касается Видаля, то он первоклассный моряк, в этом нет никаких сомнений. Но он староста книппердоллингов, а они и сифиане в ссоре после вечери братства в методистской церкви в Ботани-Бэй. Как вам прекрасно известно, сэр, многие из уважаемых на корабле матросов - сифиане или их хорошие друзья, и ставить над ними книппердоллинга…

- Чёрт подери, Том, - воскликнул Джек. - Ты совершенно прав, я это упустил.

А упускать не следовало. Хотя Шелмерстон славился храбрыми, находчивыми и умелыми моряками – упомянутый Видаль сам снарядил корабль и ходил на нём через владения берберских пиратов с поразительным успехом - гораздо больше этот город был известен невероятным разнообразием религиозных сект; происхождение некоторых из них, например сифиан, терялось в отдалённом прошлом, другие же, как книппердоллинги, появились сравнительно недавно, но на суше выказывали определённую нетерпимость во всём, что касалось их догматов; и на той самой вечере братства в Ботани-Бэй разногласия по поводу филиокве[7] закончились множеством подбитых глаз и разбитых носов, а также проломленной головой.

Джек не стал высказывать, что он думает по поводу моряков и богословия, об офицерах-начётчиках и трактатах, и вместо этого произнёс:

- Хорошо, я пересмотрю состав призовой команды. Мир превыше всего. У тебя будут сифиане, а всех книппердоллингов с «Франклина» я заберу сюда. Кстати, а что это вообще такое - книппердоллинги?

Пуллингс озадаченно посмотрел на него и покачал головой.

- Ладно, неважно. Может, доктор знает, или даже скорее Мартин. Кажется, я слышу его голос на палубе. Сейчас начнут звонить к похоронам.





Глава 3


Уэста похоронили на 12° 35' северной широты, 152° 17' западной долготы; и несколько дней спустя его вещи, согласно морскому обычаю, были распроданы у грот-мачты.

Генри Видаль, из шкиперов, служивший в этом плавании баковым матросом, купил мундир и бриджи Уэста. Вместе с друзьями-книппердоллингами он срезал с мундира галуны и всё, что могло сойти за знаки отличия, и именно в этих строгих одеждах явился на свой первый обед в кают-компании, получив повышение до исполняющего обязанности второго лейтенанта.

По этому случаю Стивен снова обедал внизу; но нынешний пир носил совершенно иной характер. Во-первых, кораблю было ещё очень далеко до устоявшегося порядка; на борту фрегата и на «Франклине» ещё многое предстояло сделать, так что ту обстоятельную церемонию, с которой принимали Грейнджера, повторить не получалось. Во-вторых, атмосфера больше походила на штатскую посиделку, поскольку трое из восьми человек не имели никакого отношения к военному флоту: на дальнем конце стола, по обе стороны от мистера Адамса, сидели двое бывших заложников, мужчин, взятых «Франклином» с призов в качестве обеспечения суммы, которую корабли согласились заплатить за их освобождение; в отсутствие Пуллингса Грейнджер сидел во главе, Стивен справа от него, Видаль слева, а в середине стола Мартин напротив Дютура, которого пригласил Адамс по намёку капитана.

Поэтому для Видаля это стало гораздо менее суровым испытанием: не было внушающих робость золотых галунов; многие из людей за столом были такими же чужаками, как и он сам, и он был в хороших отношениях со своими соседями - Грейнджером, которого знал с детства, и Дютуром, которого находил достойным сочувствия; а доктор Мэтьюрин, его сотоварищ в трёх плаваниях, был не из тех, кто может смутить новичка.

И действительно, после того, как кают-компания любезно поприветствовала своего нового офицера, уже не было необходимости проявлять какую-то особую заботу о нём; Видаль присоединился к гладкому и стройному течению разговора, и вскоре Стивен, оставив светские обязанности, как он часто делал, сосредоточился на обеде, вине и размышлениях о своих соседях по столу.

Бывшие заложники по бокам от Адамса - один суперкарго, другой купец, оба с судов, занимавшихся меховой торговлей - всё ещё пребывали в эйфории от освобождения, и иногда смеялись без всякой причины, а шутка вроде: «Какой ответ был дан некоему человеку, что он передумал брать женщину в жёны, потому что она стала мудрее?» «Я хочу», было сказано, «чтобы моей жене хватало ума только на то, чтобы уметь отличать мою постель от чужой», - довела их до судорог. Было заметно, что они по-дружески общаются с Дютуром; и Стивену это показалось не результатом их освобождения, а сложившейся традицией.

Что касается самого Дютура, Стивен хорошо узнал его в нынешнем положении, поскольку Дютур ежедневно приходил навестить франклинцев, которых перевезли в просторный лазарет «Сюрприза». Стивену неизбежно приходилось говорить с ними по-французски, и при таком частом общении было глупо скрывать своё беглое владение языком. Дютур, со своей стороны, воспринимал это как должное и никак не комментировал, так же как Стивен не заострял внимание на английском Дютура, на удивление правильном и богатом идиомами, хотя иногда отличавшемся гнусавым прононсом северных колоний, в которых тот провёл несколько ранних лет.

Дютур сидел в середине стола, прямой, жизнерадостный, в светло-голубом сюртуке и с волосами, подстриженными а-ля Брут, болтая направо и налево, поддерживая компанию и, по-видимому, наслаждаясь обедом; но при этом он всё потерял, и это всё шло теперь под ветром у «Сюрприза», под командованием тех, кто взял его в плен. Бесчувственность? Стоицизм? Великодушие? Стивен не мог сказать, но это определённо не было обычным легкомыслием, поскольку Стивен знал, что Дютур - высокообразованный человек с пытливым, если не сказать дотошным, умом. В данную минуту он был занят тем, что выспрашивал подробности об английском местном управлении у Видаля, своего соседа справа и визави Стивена.

Видаль был человеком средних лет, державшимся с достоинством, которое Стивен часто замечал у мастеров своего дела; однако, если бы не серьги, его вряд ли можно было бы принять за моряка. Его лицо, хотя и загорелое до цвета красного дерева, больше подошло бы какому-нибудь добродушному книгочею, и не было бы удивительно, потянись он вдруг за очками. Он отличался привычной суровостью, которой следовало ожидать от человека в возрасте, но не производил впечатления лишённого чувства юмора; в нём не было ничего от святоши, он был как дома и в корабельной команде с её непристойностями и богохульством, и в кровавом рукопашном бою. Он смеялся над бородатыми шутками своих товарищей по обеденной группе, над случайными дурачествами молодёжи и над остротами своего кузена-боцмана; но никто и никогда не вздумал бы подшутить над ним самим.

Мысли Стивена блуждали вокруг темы власти, её природы, происхождения, основы или основ: власть врождённая или приобретённая, и если приобретённая, то какими средствами? Авторитет как противоположность простой силе - как именно его определить? Этимология слова; возможная его связь с auctor[8]. От размышлений его отвлекла выжидательная тишина напротив; подняв глаза, он увидел Дютура и Видаля с вилками в руках, глядящих на него через стол, и уловил в своем сознании эхо вопроса: «Что вы думаете о демократии?»

- Джентльмен спрашивал, что вы думаете о демократии, сэр, - повторил Видаль, улыбаясь.

- Увы, ничего не могу вам поведать, сэр, - произнёс Стивен, улыбнувшись в ответ. - Хотя ошибочно было бы называть этот барк или судно королевским, разве что в самом широком смысле, мы, тем не менее, строго придерживаемся традиции военного флота, которая запрещает обсуждение религии, женщин или политики за нашим столом. Высказывались возражения, что это правило вызывает скуку, что может быть и верно; однако, с другой стороны, оно имеет и положительную сторону, поскольку в нашем случае оно, например, не позволяет члену кают-компании уязвить кого-либо из присутствующих джентльменов заявлением, что он не считает политику, убившую Сократа и истощившую Афины, высшим проявлением человеческой мудрости, или цитированием Аристотеля, который определял демократию как правление толпы, извращённую разновидность общественного устройства.

- Можете ли вы предложить лучшую систему? - спросил Дютур.

- Сэр, - сказал Стивен. - Мои слова были словами некоего гипотетического человека; что касается моих собственных взглядов, уста мои запечатаны традицией. Как я уже говорил вам, мы не обсуждаем политику за этим столом.

- И совершенно правильно, - воскликнул торговец по левую руку от Адамса. - Если есть предмет, который я ненавижу больше всего, так это политика. Я считаю - к чёрту все разговоры о вигах, тори и радикалах; и к чёрту темы вроде положения бедных, рабства и реформ. Давайте поговорим об огораживании общинных земель, рентах и акциях Южного моря, как этот джентльмен, и о том, как вырастить два гроша там, где раньше рос только один, ха-ха! - Он похлопал Мартина по плечу и повторил: «Два гроша там, где раньше рос только один».

- Мне крайне неловко, что я нарушил вашу традицию, джентльмены, - спохватился Дютур. - Но я не моряк, и никогда раньше не имел чести обедать с английскими офицерами.

- Бокал вина с вами, сэр, - сказал Стивен, кланяясь ему через стол.

С самого начала предполагалось, что при таком количестве работы на обоих кораблях обед закончится рано; и как только скатерть была убрана, поскорее перешли к верноподданническому тосту.

- Видите ли, сэр, - обратился Грейнджер к Дютуру с заранее приготовленными словами. - Те из присутствующих, кто не имеет счастья быть его подданными, не обязаны пить за короля.

- Вы очень добры, сэр, - ответил Дютур. - Но я весьма охотно выпью за здоровье этого джентльмена: да благословит его Бог.



Вскоре после этого стол опустел, и Стивен с Мартином отправились прогуляться по квартердеку до шести склянок - времени, на которое они были приглашены выпить кофе с капитаном, а тот, как бы ни был голоден, традиционно должен был обедать позже всех остальных. День был в разгаре, и после тёмной кают-компании он показался почти нестерпимо ярким, синим, с белыми облаками, подгоняемыми тёплым ветром, с белой рябью на небольших поперечных волнах и без ощутимой качки. Они расхаживали взад и вперёд, прищурив глаза, пока не привыкли к сияющему свету. Наконец Мартин заговорил:

- Со мной сегодня утром произошло нечто странное и в какой-то степени обескураживающее. Я возвращался с «Франклина», когда Джонсон указал на птицу, маленькую неяркую птичку, которая обогнала нас, сделала круг над лодкой и полетела дальше: это определённо был буревестник и, вероятно, Ганемана. Но хотя я наблюдал за ним не без удовольствия, я внезапно понял, что мне всё равно. Мне было всё равно, как он называется.

- Мы ещё ни разу не видели буревестника Ганемана.

- Нет. Это-то меня и тревожит. Мне не следует сравнивать великое с малым, но приходилось слышать о людях, утративших веру: они просыпаются однажды утром и обнаруживают, что более не чувствуют приверженности к Символу веры, который надо будет прочесть прихожанам через несколько часов.

- Бывает и такое. В сравнении с этим история, приключившаяся с моим кузеном из графства Даун, имела последствия куда менее значительные, хотя всё равно удручающие. Он обнаружил - однажды утром, как вы говорите - что больше не любит молодую женщину, которой сделал предложение. Это была та же молодая женщина, с теми же физическими достоинствами и теми же хорошими манерами; она не сделала ничего предосудительного; но он не чувствовал к ней любви.

- И что сделал бедняга?

- Он женился на ней.

- Был ли этот брак счастливым?

- Много ли счастливых браков вы видите среди своих знакомых?

- Нет, - ответил Мартин, подумав. - Не сказал бы. Однако мой собственный очень счастлив; а с этим, - он кивнул в сторону «Франклина», - вероятно, станет ещё счастливее. Все матросы, ходившие на Нутку, говорят, что приз необычайно ценен. И иногда я задаюсь вопросом, насколько правомерно для меня, при наличии такой жены, прихода и обещания дальнейшего продвижения вести нынешнюю скитальческую жизнь, какой бы восхитительной она ни была, особенно в такой день, как сегодня.

Пробило шесть склянок, и они поспешили вниз по трапу.

- Входите, джентльмены, входите, - воскликнул Джек. Он всегда был несколько чрезмерно любезен с Мартином, которого не очень любил и приглашал не так часто, как следовало бы. Приход Киллика с кофе и его помощника с маленькими поджаренными ломтиками сушёных плодов хлебного дерева сгладил лёгкую, совсем лёгкую неловкость, и когда все удобно уселись, держа маленькие чашки и глядя на пологую арку из окон, образовывавших заднюю стену капитанской каюты, Джек спросил:

- Есть ли новости о вашем инструменте, мистер Мартин?

Он имел в виду сломанный альт, на котором Мартин играл прежде - играл посредственно, поскольку имел неточный слух и несовершенное чувство ритма. Никто не ожидал услышать его снова в этом путешествии, или, по крайней мере, до тех пор, пока они не придут в Кальяо; но военная фортуна привела в их руки француза-реставратора, ремесленника, сосланного в Луизиану за различные преступления, в основном тяжкие; сбежав из неволи, он присоединился к команде «Франклина».

- Гурен говорит, что мистер Бентли обещал ему кусок бакаута, как только у него появится свободная минутка; тогда работа займёт всего полдня, плюс время, чтобы высох клей.

- Очень рад, - сказал Джек. - Нам надо будет как-нибудь поиграть побольше. Но я хотел спросить ещё кое-что, вы ведь много знаете о различных религиозных течениях, насколько я помню?

- О да, сэр, потому что в те времена, когда я был всего лишь священником без прихода, - Мартин поклонился своему патрону, - я перевёл всю замечательную книгу Мюллера, переписал перевод набело, присутствовал при печати и внёс правки в два комплекта гранок; каждое слово я перечитал по пять раз, и мне попадались весьма любопытные секты. Например, асцитанты, которые танцевали вокруг надутого винного меха.

- Я хотел бы узнать о книппердоллингах.

- О наших книппердоллингах?

- О книппердоллингах вообще: я не имею в виду кого-то определённого.

- Ну, сэр, исторически они были последователями Бернхарда Книппердоллинга, одного из тех мюнстерских анабаптистов, которые крайне далеко зашли в своём недомыслии, навязывая равенство и общность имущества, а затем и полигамию - у Иоанна Лейденского было четыре жены одновременно, одна из них дочь Книппердоллинга - и боюсь, что за этим последовал непорядок ещё худший. Однако, я думаю, от них мало что осталось в смысле доктринального наследия, разве только что-то сохранилось у социниан и меннонитов, с чем далеко не все согласны. Те, кто называет себя так в настоящее время, являются потомками левеллеров. Левеллеры, как вы помните, сэр, были партией с сильными республиканскими взглядами во время Гражданской войны; они хотели уничтожить различия между общественными слоями, приведя нацию к равенству; и некоторые из них желали, чтобы земля была общей - никакой частной собственности на землю. Они причиняли много беспокойства армии и государству, снискали совершенно дурную славу и в конечном итоге их деятельность была пресечена, остались лишь несколько разрозненных общин. Я считаю, что левеллеры как организация не отличались религиозным единством, в отличие от социального или политического, хотя и не думаю, что кто-либо из них принадлежал к государственной церкви; тем не менее, некоторые из этих оставшихся общин образовали секту со странными представлениями о Троице и неприятием крещения младенцев; а чтобы избежать ненависти, которую вызывало имя левеллеров, и, конечно же, преследований, они назвали себя книппердоллингами, думая, что это более респектабельно или, по крайней мере, достаточно туманно. Я полагаю, что они очень мало знали о религиозном учении книппердоллингов, но сохранили традиционные знания об их представлениях о социальной справедливости, поэтому и посчитали такое название подходящим.

- Удивительно, - заметил Стивен после паузы, - что «Сюрприз» с его многочисленными сектами оказался таким мирным судном. Конечно, между сифианами и книппердоллингами в Ботани-Бэй наблюдалась некоторая дисгармония - и попутно я хочу ещё раз напомнить, сэр, что если бы команде выдавали круглые, а не квадратные тарелки, раздоры были бы ещё менее серьёзными; следует учитывать, что квадратная тарелка имеет четыре угла, каждый из которых делает её чем-то большим, чем просто орудие для нанесения тупых ударов.

По вежливому наклону головы капитана Обри и отсутствующему выражению его лица он понял, что квадратные тарелки, выданные «Сюрпризу» после его захвата у французов в 1796 году, сохранят свои смертоносные углы до тех пор, пока Джек или любой другой здравомыслящий морской офицер будет им командовать; негоже менять традиции королевского флота из-за нескольких разбитых голов. Стивен продолжил:

- ... Но в целом разногласий нет вообще; тогда как очень часто малейшее различие во мнениях приводит к настоящей ненависти.

- Возможно, это потому, что они стараются оставлять свои особые обычаи на берегу, - предположил Мартин. - Траскиты - иудействующая секта, и в Шелмерстоне они с отвращением отказались бы от окорока, а здесь постоянно едят свинину в виде солонины, да и свежую, если удаётся её достать. Помимо этого, когда мы по воскресеньям оснащаем церковь, они и все остальные с большой охотой поют англиканские псалмы и гимны.

- Что касается меня, - заявил капитан Обри, - я воообще не понимаю, как можно не любить человека за его убеждения, особенно если он родился с ними. Я нахожу, что могу прекрасно ладить со всеми, будь то иудеи или даже... - он успел произнести первое «П» слова «паписты», так что в итоге у него получились «пиндусы».

Но едва это достигло ушей Стивена, как пронзительный крик и звон стекла разрядили неловкость: юный Артур Уэделл, ровесник Рида, бывший заложник, живший и столовавшийся в мичманской берлоге, провалился в каюту через световой люк.

Рид долгое время был лишён общества молодёжи и очень тосковал по нему, несмотря на то, что его часто приглашали в кают-компанию и капитанскую каюту; Нортон, хотя и был крупным парнем для своего возраста, поначалу слишком стеснялся, чтобы быть хорошим товарищем по мичманской берлоге, но теперь, когда к ним присоединился Артур, его застенчивость полностью исчезла, и эти трое юнцов шумели как тридцать; они вопили и хохотали до глубокой ночи, играли в крикет на жилой палубе - если гамаки были убраны, или в футбол в пустой мичманской берлоге по левому борту - если не были; но чтобы кого-то из них зашвырнули в капитанскую каюту - это было впервые.

- Мистер Грейнджер, - распорядился Джек, когда выяснилось, что Уэделл не получил серьёзных повреждений, а лейтенанта вызвали с бака. - Мистер Уэделл немедленно отправляется на топ бизань-мачты, мистер Нортон - на фок, а вам придётся загнать мистера Рида на грот. Они будут сидеть там, пока я не прикажу им спуститься. Позовите плотника или моего столяра, если мистера Бентли нет поблизости.



- Я редко видел такую восхитительную погоду в месте, которое, насколько я знаю, именуется жарким тропическим поясом, - заметил Стивен, обедая, как обычно, у капитана. - Благоухающие зефиры, спокойный океан, определённо два буревестника Ганемана и, возможно, ещё третий.

- Это очень здорово для пикника с дамами на озере, особенно если они разделяют твою страсть к необычным птицам; но должен тебе сказать, Стивен, что эти твои благоухающие зефиры не продвигали судно и на семьдесят морских миль от полудня до полудня за последние четыре дня. Конечно, одни мы могли бы идти немного быстрее, но, очевидно, мы не можем оставить «Франклин»; а с нынешним оснащением ходок из него cкверный.

- Я заметил, что вы заменили его изящный большой треугольный парус сзади.

- Да. Теперь, когда мы продвинулись с нижними мачтами, мы не можем позволить себе оставить этот длинный латинский рей: он нам нужен для брам-стеньг. Скоро ты увидишь, как двойная временная грот-мачта будет заменена на другую, не столь чудовищную, которую собрали из всех мыслимых деталей мистер Бентли и тот спасённый нами замечательный плотник: топ, боковые брусья, шпор, боковые фиши, чиксы, передняя фиша и кант-писы, всё соединено в замок или на шипах и скреплено болтами, бугелями и вулингами; в законченном виде она явит собой прекрасное зрелище и будет прочной, как ковчег завета. Затем, когда она окажется на месте, то при том, что у нас уже есть достойные фок и бизань, мы сможем поднять стеньги и те самые брам-стеньги, о которых я тебе говорил. Тогда получится выжать из имеющегося ветра всё. Как же я хочу увидеть бом-брамсели «Франклина»! Я поклялся не прикасаться к скрипке, пока они не будут поставлены.

- Я смотрю, ты очень торопишься в Перу.

- Конечно, тороплюсь. И ты бы заторопился, если бы заглянул в хлебную и винную кладовые, а также прикинул, сколько у нас воды, и подсчитал бочки со свиной и говяжьей солониной, со всеми-то этими новыми людьми на борту. Прежде всего вода. У нас не было времени пополнить запасы в Моаху, иначе «Франклин» ускользнул бы. А он свою воду откачал за борт, и теперь нам придётся туго. Всё, что можно сделать - это запретить выдачу пресной воды для стирки одежды или других целей: только небольшой рацион для питья - никаких питьевых бочонков тут и там - и самая малость для вымачивания солонины, чтобы удалить ту соль со свинины и говядины, которую не уберёт полоскание в сетке за бортом.

- Но раз мы в состоянии идти намного быстрее, почему бы тебе не выделить малую толику «Франклину», а самому прибавить ходу, и пусть он следует за нами? В конце концов, Том нашёл дорогу сюда; наверняка найдёт и обратно.

- Ну что ты говоришь, Стивен. Мой план состоит в том, чтобы вооружить его нашими карронадами и крейсировать вместе, перехватывая все суда, идущие из Китая, китобоев или торговцев пушниной, какие только попадутся, а затем отправить «Сюрприз» в Кальяо с одним или двумя кораблями, которые, я надеюсь, удастся изловить, чтобы сбыть их там, а ты сможешь сойти на берег. Командовать будет Том - в Кальяо к нему привыкли, он по пути много призов захватил - а судно как раз поддержит свою репутацию приватира. И пока ты будешь заниматься своими делами, а Том - загружать продовольствие, воду и прочие припасы, я буду крейсировать один вдали от берега, время от времени присылая захваченные корабли или в крайнем случае шлюпку. Но если мы не поднимем больше парусов, то не доберёмся туда прежде, чем умрём от жажды и голода; вот почему я так хочу увидеть «Франклин» со всеми мачтами, наконец похожим на христианский корабль, а не на какое-то чёртово недоразумение.

- Я тоже, честное слово, - сказал Стивен, думая о своих листьях коки. - Жду не дождусь.

- Потерпи ещё день-два, и ты увидишь его бом-брамсели. И в тот же вечер устроим концерт - может быть, даже споём!



В тот момент Стивен удивился, что Джек позволяет себе говорить так бездумно, искушая судьбу, которую почти всегда умиротворял словами «возможно», «если повезёт», или «если прилив и погода позволят»; так что Стивен, будучи к тому времени заправским моряком, по крайней мере в смысле некоторой суеверности, был скорее огорчён, чем удивлён, когда рано утром следующего дня на ногу мистера Бентли упал с марса тяжёлый деревянный молоток. Рана была не опасна, но на некоторое время приковала плотника к койке, а тем временем его команда, к большому сожалению, рассорилась с плотником с «Франклина». Капер забрал его с гулльского китобоя, и он говорил на йоркширском диалекте, почти совершенно непонятном для моряков с запада, из Шелмерстона, которые смотрели на него с неприязнью и подозрением, как на нечто немногим лучше иностранца - французской собаки или турка.

Поэтому работа продвигалась медленно, и это касалось не только мачты, но и бесчисленных задач, ожидавших её установки; и столь же неторопливо, если не сказать больше, два корабля ползли по спокойному морю, и погода была той самой, для пикника. Стивен, хотя и всей душой стремился в Южную Америку, был рад этому; он возлежал голым на солнце и даже плавал с Джеком по утрам; радовалось и большинство матросов - они предавались подробному подсчёту стоимости «Франклина» и тех товаров, что он забрал со своих призов, и делили общую сумму в соответствии с долей каждого; радовались бы и мичманы, но на них карающей дланью обрушился капитан. Футбол был отменён, крикет запрещён, и им теперь приходилось неукоснительно выполнять свои обязанности: замерять высоты светил направо и налево, вычислять пройденный путь (который редко достигал пятидесяти миль за сутки), аккуратно и разборчиво заполнять свои журналы. Никаких помарок не допускалось, а ошибка в логарифме означала лишение ужина; ходили они босиком или в шлёпанцах, и редко разговаривали громче шёпота.

Стивен в эти дни часто заходил в каюту мистера Бентли, чтобы сделать перевязку и наложить припарку на пострадавшую ногу, и иногда слышал, как Дютур в каюте рядом разговаривает со своим соседом боцманом или с зашедшими в гости Грейнджером или Видалем; а также довольно часто с другими, в основном с баковыми матросами, отдыхавшими после вахты. Стивен не особо вслушивался, но заметил, что когда Дютур общался с одним или двумя людьми, его голос звучал как при самом заурядном разговоре - на самом деле, не совсем заурядном, так как он был прекрасным собеседником - но когда присутствовало несколько человек, то он имел обыкновение обращаться к ним на повышенных тонах и говорить долго, очень долго. И не было похоже, что им это не нравится, хотя что можно сказать нового о равенстве, братстве людей, врождённой доброте и мудрости человеческой природы, свободной от угнетения; но с другой стороны, думал доктор, слушатели Дютура, по большей части книппердоллинги, привыкли к гораздо более длинным речам дома.



Врождённая мудрость мистера Бентли подсказала ему, что если он задержится в докторском списке ещё немного, то новичку достанутся все лавры за грот-мачту «Франклина», которая уже близка к завершению, несмотря на упрямство плотницкой команды; а такого он, даже будучи хорошим и доброжелательным человеком, допустить не мог. Несмотря на боль, он перешёл на приз утром, после похорон последних из пострадавших франклинцев. Люди с капера пробыли вместе не так долго, чтобы образовать сплочённую команду, и покойников спускали за борт без особых церемоний и заметной скорби, хотя среди общего безразличия Дютур сказал несколько слов, встреченных одобрительными кивками его бывших соплавателей, после чего они вернулись к работе; все они добровольно вызвались временно служить на «Сюрпризе» - в основном, как считалось, ради табака.

Мистер Бентли успел вовремя. Капитан уже поднялся на борт «Франклина», намереваясь воспользоваться спокойным морем для выполнения деликатной операции по подъёму новой мачты с помощью старой, составной, поскольку в настоящее время ни на одном из кораблей не из чего было соорудить мачтовый кран. При благоприятной погоде, деятельном и весьма сведущем шкипере, а также деятельном и весьма сведущем первом лейтенанте - причём оба умеют гонять людей и в хвост и в гриву - определённо будет не до насмешек над йоркширским диалектом; терять время явно никто не станет, так что плотник взобрался на борт и прохромал на своё место у шпора новой грот-мачты.

Почти все сюрпризовцы находились на борту «Франклина», готовые тянуть концы или собирать обломки в отнюдь не невероятном случае аварии, так что перевозить Бентли пришлось Стивену на своём ялике, и это было ужасно. Доставив плотника, он забрал Мартина. Медикам не было места на переполненной, оживлённой, беспокойной палубе с тянувшимися во все стороны тросами, где они могли помешать везде, где бы ни оказались. В любом случае, поскольку те франклинцы, что оставались на своём корабле, теперь были либо вылечены, либо похоронены, миссия Мартина там закончилась.

Кок фрегата, славный чернокожий красавец без одной ноги, и бородатый траскит помогли им подняться на борт; Мартин нёс свой починенный альт. Оставив ялик в более умелых руках, медики некоторое время стояли, облокотившись на поручень, и наблюдали за происходящим на другой стороне.

- Я рад бы объяснить, чем они заняты, - сказал Стивен. - Но это гораздо сложнее, чем работа с мачтовым краном, а поскольку вы ограниченно владеете моряцким языком, то, возможно, не сможете меня понять. Мало того, я даже могу ввести вас в заблуждение.

- Как тихо, - заметил Мартин. Непривычно тихо: фрегат мягко приподнимается и опускается на волнах, реи и такелаж перешёптываются; но не слышно ни плеска или журчания воды, ни пения ветра, и едва ли хоть слово от нескольких матросов на борту, собравшихся на баке и пристально глядящих на «Франклин».

- Так тихо, - заговорил Стивен несколько минут спустя, - что я думаю воспользоваться этим и спокойно заняться письмом. Скоро там раздастся топот, как от диких зверей, и вопли «закрепляй», «стоп» и «эй, на топе».



«Моя дорогая», - писал он, продолжая незаконченный лист. - «Я только что переправил Натаниэля Мартина обратно, и боюсь, он сожалеет о своем возвращении. Ему было приятнее столоваться с Томом Пуллингсом на призе, и в тех немногих случаях, когда он возвращался, чтобы помочь мне или присутствовать на каком-то особом обеде, я замечал, что он как будто чувствует себя в кают-компании ещё более стеснённо, чем прежде. К нам теперь присоединился подшкипер из бывших заложников, недавно выписанный из лазарета, и громкая самоуверенная весёлость суперкарго, торговца и этого подшкипера угнетает Мартина; и нельзя сказать, что разговоры наших двух исполняющих обязанности лейтенантов вносят какое-то разнообразие; оба они в высшей степени уважаемые люди, но у них недостаточно опыта участия в подобных сообществах, чтобы призвать новичков к порядку, так что в отсутствие Тома это место больше похоже на общий стол в какой-нибудь второразрядной портсмутской таверне, чем на кают-компанию военного корабля. Офицеры довольно часто приглашают Дютура, и он действительно внушает определённое уважение; но, к сожалению, он изрядный болтун и, несмотря на наличие довольно существенных сдерживающих факторов, склонен вдаваться в философские размышления, которые слишком близко подходят к политике и религии, причём политике утопического пантисократического толка и религии в виде некоего туманного деизма; и то и другое огорчает Мартина. Бедняга сожалеет об отсутствии Дютура и страшится его присутствия. Я надеюсь, что наши обеды (поразительно, насколько продолжительное время приходится проводить за столом, будучи запертым в тесном помещении с другими членами кают-компании; оно кажется ещё более продолжительным, когда некоторые из них рыгают, пускают газы и чешутся) станут более терпимыми, когда вернётся Том - я предполагаю, что приз будет продан на берегу - и когда Джек будет регулярно обедать с нами.

Но даже в этом случае я не думаю, что участи Мартина можно будет позавидовать. На этом корабле всегда существовало предубеждение против него как духовного лица, человека, приносящего неудачу; а теперь, когда стало известно, что он в самом деле священник, настоятель двух приходов Джека, предубеждение усилилось. С другой стороны, как человек с некоторым образованием, знакомый с древнееврейским, греческим и латынью, он неподходящая компания для наших сектантов: в случае теологических разногласий, расхождений в толковании первоисточника, они окажутся совершенно безоружны. И, разумеется, он по определению против разноверия и положительно относится к епископальной системе и десятине, равно как и к крещению младенцев, неприемлемому для многих наших соплавателей. В то же время он, будучи тихим и погружённым в себя, полностью лишён кипучего дружелюбия, которое так естественно присуще Дютуру. На борту признают, что он хороший человек, добрый и отзывчивый помощник хирурга, а в предыдущих плаваниях ещё и помогал матросам сочинять письма или прошения (теперь для того и другого мало поводов, и наши немногочисленные неграмотные обычно идут к мистеру Адамсу). Но отношение к нему нельзя назвать сердечным. Раньше он был беден, явно беден и жалок; теперь он по меркам нижней палубы богат; и некоторые подозревают, что он чересчур зазнался. Но помимо этого, известно - а на корабле после первых пары тысяч миль становится известно всё - что капитан не особенно к нему расположен; а в море мнение капитана так же важно для его команды, как мнение абсолютного монарха для его двора. Не то чтобы Джек когда-либо проявлял к нему хоть малейшее неуважение, но присутствие Мартина сковывает его; у них мало что есть сказать друг другу; короче говоря, Мартин не справился с задачей подружиться с ближайшим компаньоном своего друга. Я полагаю, что подобные попытки редко бывают успешными, и, возможно, Мартин даже никогда ничего такого и не предпринимал. Как бы то ни было, они не друзья, и это означает, что матросы смотрят на него с меньшим уважением, чем он, по моему мнению, заслуживает. Это удивительно; должен сказать, я думал, что они будут относиться к нему лучше. Возможно, поскольку тут замешаны многие из нынешней команды, причина в какой-то степени заключается в злосчастной десятине, для них возмутительной; а он теперь один из тех, кто получает или будет получать ненавистный налог.

В любом случае, я боюсь, что он теряет вкус к жизни. Счастье, которое он испытывал при виде птиц и морских существ, покинуло его; а образованному человеку, не находящему услады в натурфилософии, не место на корабле, если только он не моряк.

И всё же я помню его в прежних плаваниях, при тех же обстоятельствах, радующегося далёкому киту или гигантскому буревестнику - его лицо сияло, а единственный глаз сверкал от удовольствия. Тогда он был совсем без гроша, не считая ничтожного жалованья; теперь же, когда причина и следствие кажутся до глупого очевидными, я склонен винить его благосостояние. Ныне ему принадлежат два прихода, хотя он ещё не воспользовался ими, и то, что можно назвать справедливой долей призовых денег; с мирской точки зрения он гораздо состоятельнее, чем когда-либо прежде; пусть это не влияет на его значимость на борту, но будет влиять на суше, и он, похоже, преувеличивает то счастье, которое могут принести комфорт и солидное положение - то, чего он нетерпеливо ждёт от берега, и что вознаградит его за разочарования, которые он претерпел в море. Боюсь, я разочаровал его, как и...» - Стивен остановился, держа перо на весу и думая о Клариссе Оукс, молодой женщине, к которой был очень привязан - каторжнице, сосланной за убийство; совершив побег, она отплыла на фрегате из Сиднейской бухты в Моаху. С улыбкой он размышлял о ней, а затем перешёл на двусмысленные отношения с ней Мартина, что также могло сильно повлиять на настроение команды. Если священник грешит (в чём Стивен никоим образом не был уверен), его грех умножается с каждой читаемой проповедью. - «... Как и другие люди, несомненно включая и его самого. К тому же, как многие бедняки, он почти наверняка имеет ошибочное мнение относительно влияния богатства на счастье, если не считать первый всплеск восторга от обладания: он говорит о деньгах гораздо чаще, чем прежде, и чаще, чем это уместно; и на днях, рассуждая о своём практически идеальном браке, проявил крайнее легкомыслие - заявил, что тот будет ещё счастливее с долей нынешнего приза.»

Стивен опять остановился, и в царящей на корабле тишине услышал, как Мартин играет на альте в своей каюте, выходящей в кают-компанию: восходящая гамма, довольно верная, затем нисходящая, более медленная и менее решительная, которая закончилась протяжным, слегка фальшивым си-бемоль, бесконечно печальным.

«Мне не нужно говорить тебе, моя дорогая, - продолжал он, - что, пусть я и рассуждаю о деньгах как крайний аскет, я не презираю и никогда не презирал достаток; я имел в виду исключительно взаимосвязь изобилия и счастья, и я свят для тебя[9] только после двухсот фунтов в год».



Альт замолчал, и Стивен, заперев бумаги, перешёл в капитанскую каюту; он растянулся на покрытом подушками рундуке у кормовых окон, некоторое время полюбовался пляшущими над головой солнечными зайчиками и заснул. Его разбудил, как и подсказывал давний опыт, топот диких зверей при подъёме шлюпок «Сюрприза»: хриплые вопли - «ах ты, чучело безмозглое» - резкая трель боцманского сигнала - стук блоков выбранных до предела талей - «теперь потихоньку, потихоньку, Уильям» (Грейнджер своему порывистому молодому племяннику) - но затем вместо обычных возгласов «стоп» и «закрепляй» внезапно раздался общий радостный крик, сопровождаемый добродушным смехом. «Что это может значить?» - спросил себя Стивен, и пока подбирал подобающий моряку ответ, подавленный смешок дал ему понять, что в каюте кто-то есть. Это были Эмили и Сара, стоявшие бок о бок в своих белых платьицах без рукавов.

- Мы тут уже давно, сэр, - сказала Сара. - А вы всё размышляете. Капитан говорит, хотите ли вы увидеть причуду?

- Чудо, - поправила Эмили.

- Причуду, - повторила Сара, добавив шёпотом: - Чучело безмозглое.

- Вот вы где, доктор, - воскликнул капитан, когда Стивен, по-прежнему с видом полного непонимания, поднялся на палубу. - Ты спал?

- Вовсе нет, - ответил Стивен. - Я очень редко сплю.

- Ну, даже если бы спал, вот зрелище, способное разбудить даже посланников к эфесянам[10]. Посмотри за подветренную раковину. Подветренную раковину.

- Иисус, Мария и Иосиф, - воскликнул Стивен, наконец узнав «Франклин». - Как он преобразился! У него три высокие христианские мачты и огромное количество парусов - какое великолепие на солнце! Паруса всех видов, я не сомневаюсь, включая брам-бом-брамсели.

- Именно так, ха-ха-ха! Никогда бы не подумал, что это можно сделать за такое время. Он их поставил едва ли пять минут назад, а уже приблизился к нам на кабельтов. Славное маленькое судёнышко, честное слово. Пора и нам поставить свои. Мистер Грейнджер, - уже громче, - думаю, нам следует показать им наши бом-брамсели.

Бом-брамсели «Сюрприза», которые ставились летучими, уже были привязаны к своим реям, фалы закреплены посередине реев и пристроплены к правому ноку; матросы проявляли нетерпение, но никто не прикасался к концам, пока мистер Грейнджер не крикнул: «Ну, Джордж, выбирай!», и длинные тонкие реи буквально взмыли вверх через такелаж, всё выше и выше, сквозь паутину снастей до топа стеньги, где лёгкий и ловкий Абрахам Доркин обрезал тонкую стропку, удерживающую фал у нока, развернул рей горизонтально над брам-реем, пристропил его там, закрепил на брам-рее шкотовые углы паруса, отдал стропы и крикнул: «Готов!»

Его голос почти слился с теми, что раздались с фок- и бизань-мачты, и бом-брамсели вспыхнули одновременно, сразу же наполнившись лёгким ветром. Сюрпризовцы радостно закричали; с другой стороны им вторили усталые франклинцы; Джек повернул сияющее лицо к Стивену; синева его глаз удивительным образом стала ещё ярче, чем прежде.

- Разве это не здорово? - воскликнул он. - Теперь мы наконец-то можем устроить концерт.

- Действительно здорово, клянусь, - отозвался Стивен, удивляясь всеобщей радости. Конечно, корабли, особенно «Франклин», стали гораздо красивее: теперь над ними громоздились вертикальные облака, состоящие из упорядоченных белых фрагментов, отчего корпуса стали казаться стройными и изящными; он смотрел, а солнце светило на «Франклин» сильнее обычного, и стаксели отбрасывали яркие плавно изогнутые тени на нижние прямые паруса, марсели и брамсели. Действительно, очень красиво; и, похоже, ход судна едва заметно ускорился, а крен от ветра стал чуть больше.

- Мистер Рид, - позвал Джек. - Прошу вас, бросьте лаг.

- Есть бросить лаг, сэр, - ответил Рид, по-прежнему само воплощение долга и послушания. Последовала обычная церемония: брошенный с подветренной раковины лаг плюхнулся в воду и неспешно проплыл за корму, пока не отдалился настолько, что ему уже не могли помешать мелкие завихрения, создаваемые движением «Сюрприза»; все матросы следили за ним с самым пристальным вниманием. В тот момент, когда нулевая отметка перескочила через поручень, Рид крикнул «Давай»; Нортон перевернул двадцативосьмисекундные песочные часы и поднёс их к глазам. Когда упала последняя крупинка, он рявкнул «Стоп», и Рид придержал линь чуть позади второго узла. Старшина, державший катушку, дёрнул линь - штифт выскочил, и лаг поплыл на боку - после чего стал сматывать лаглинь. Рид опытным взглядом прикинул расстояние между точкой, где зажал линь, и вторым узлом.

- Два узла и чуть больше одного фатома, сэр, с вашего позволения, - доложил он капитану, обнажив голову.

- Спасибо, мистер Рид, - сказал Джек и повернулся к Стивену:

- Вот, доктор: вы не изумлены? Два узла и немного больше одного фатома!

- Крайне изумлён; но, помнится, бывало и быстрее.

- Бог с тобой, конечно, бывало, - воскликнул Джек. - Я говорю не об абсолютной скорости, а об относительной, той скорости, которую может обеспечить этот твой жалкий зефир. Господи, да если мы оба можем делать больше двух узлов при ветре, который едва колеблет пламя свечи, то мало кто сумеет уйти от нас, разве только у него есть крылья или семьдесят четыре орудия. - «Верно, правильно», - сказал кто-то на шкафуте, а оба рулевых и их старшина усмехнулись.

- Конечно, погоня это всегда радостно, - заявил Стивен со всем подвластным ему энтузиазмом; и после паузы, в течение которой он осознал, что не оправдал надежд, продолжил:

- По поводу нашего концерта: у тебя есть какие-то определённые мысли?

- О, старые и любимые вещи, конечно, - ответил Джек. - Я помню, как давным-давно, когда мы выходили из Порт-Маона на «Софи», ты рассказал мне про испанскую поговорку: «Да не случится ничего нового». Я тогда подумал, что она очень хорошо подходит для флота; и почему бы не приложить её и к музыке.

Они начали вечер с очень старой любимой вещи - дуэта скрипки и виолончели Бенды в до миноре, и сыграли его необычайно хорошо. Этому очень поспособствовали неподвижная палуба под виолончелью и радость, поселившаяся в сердце скрипача; и они бы довели его до необычайно прекрасного финала, не ввались в каюту Киллик - он споткнулся о маленький табурет, который не увидел из-за подноса, и лишь поистине жонглёрский трюк помог ему спасти ужин.

Когда-то этот ужин состоял из поджаренного сыра в необыкновенно изящном лоточке на шесть порций из ирландского серебра с крышкой, установленном на спиртовке для сохранения блюда горячим; лоток был прежним и так же сиял благородным блеском, но содержал лишь кашицу из толчёного сухаря с малым количеством козьего молока, слегка присыпанную тёртой сырной коркой, чуть подрумяненной сверху раскалённым железным ядром с ручкой, так что слабый запах чеддера ещё чувствовался.

Джек Обри весил шестнадцать или семнадцать стоунов, а Стивен едва ли девять[11], и во избежание скучных сцен с самопожертвованием, протестами против него и последующих пустопорожних разговоров давно было решено, что блюдо делится сообразно весу едоков; посему Джек доедал уже четвёртую порцию, попутно заканчивая описание замечательных мореходных качеств «Франклина» и «Сюрприза».

-... Так что, как я уже сказал, хотя в настоящее время течение против нас, почти наверняка могу обещать, что мы сможем идти с этим ветром не хуже любого другого судна; судя по небу и барометру, я не удивлюсь, если завтра мы достигнем пяти узлов. А когда приблизимся к экватору, нам, как ты знаешь, будет помогать противотечение.

- Тем лучше, - откликнулся Стивен. - Что скажешь о нашем Боккерини в ре мажоре? Этот менуэт крутится у меня в голове последние два-три дня; но нам ещё нужно отработать адажио.

- С огромным удовольствием, - сказал Джек. - Киллик, эй, Киллик! Очисть палубу и принеси ещё графин портвейна.

- Его остаётся совсем мало, сэр, - пробурчал Киллик. - Эдак нам придётся играть побудку вашему праздничному восемьдесят девятого года или довольствоваться грогом.

- Сыграй ему побудку, Киллик: давай жить, пока живы.

Когда уязвлённый и источающий неодобрение Киллик ушёл, Джек продолжил:

- Я тут вспомнил Клариссу Оукс. Ты говорил, что она сказала нечто в этом роде на латыни и перевела это для мужа. Господи, Стивен, какая прекрасная молодая женщина. Как постыдно я её вожделел; но так нельзя, конечно, не на моём собственном корабле. И думаю, бедный Мартин был очень увлечён ею. Но глазки никто никому не строил. Как бы то ни было, очень надеюсь, что она будет счастлива с Оуксом. Возможно, он не совсем ровня ей, но моряк сносный.

- Мало же знаю о портвейне, - сказал Стивен. - Восемьдесят девятого года - он какой-то особенный?

- Довольно неплох, - ответил Джек. - Но я люблю его из-за воспоминаний. Когда я его пью - всегда думаю о том знаменитом противостоянии с испанцами[12].

- Дорогой друг, тут у тебя передо мной преимущество.

- Правда? Ну, я невероятно рад, что мне известно нечто, тебе неведомое. Это было связано с заливом Нутка, местом, куда отправляются торговцы пушниной. Капитан Кук, этот великий человек, открыл его во время своего последнего плавания, когда шёл вдоль северо-западного побережья Америки; и наши люди торговали там и на севере в течение многих лет, когда испанцы внезапно заявили, что это продолжение Калифорнии, а значит, принадлежит Испании. Они прислали из Мексики двадцатишестипушечный фрегат и захватили английские корабли и поселение. Когда новость достигла Англии, поднялся большой шум, тем более, что нас накануне разбили в Америке; все были в ярости - мой кузен Эдвард выступил в парламенте вне себя от гнева и заявил, что Англия катится к чертям, и палата устроила ему овацию - а когда испанцы не захотели прислушаться к нашим доводам, министерство начало в крайней спешке готовить корабли, набирая экипажи с помощью принудительной вербовки, а также закладывать новые. Господи, как мы были счастливы - мы, моряки, оказавшиеся на берегу после американской катастрофы! Вчера я был всего лишь жалким помощником штурмана даже без половинного жалованья, угрюмым, тоскующим, который грустно сидел на берегу и добавлял своими слезами соли в горькие воды, а на следующий день превратился в лейтенанта Обри, пятого на «Куин», покрытого славой и золотыми галунами - по крайней мере настолько, насколько смог получить в кредит. Это была необыкновенная удача для меня, и для страны тоже.

- Несомненно, так и было.

- Я имею в виду, что это произошло исключительно вовремя, потому что когда французы чуть позже объявили нам войну, у нас уже был хорошо укомплектованный и оснащённый флот, чтобы справиться с ними. Слава испанцам и Нутке.

- Безусловно. Но Джек, я могу поклясться, что твоё назначение датировалось 1792 годом. Софи показывала мне его с такой гордостью. А наше вино 1789 года.

- Конечно. Именно тогда началось противостояние - как только эти нечестивые псы захватили наши корабли. Переговоры и перевооружение продолжались до девяносто второго, когда испанцы пошли на попятный, как и в случае с Фолклендами незадолго до того. Но началось всё в восемьдесят девятом. Заветная дата для меня: замечательный год, и я возлагал на него большие надежды, как только новости достигли Англии.

Он немного помолчал, потягивая портвейн и улыбаясь своим воспоминаниям; затем спросил:

- Стивен, а что ты делал в восемьдесят девятом?

- О, - неопределенно протянул Стивен. - Я изучал медицину. - С этими словами он поставил бокал и отправился в кормовую галерею. Он действительно изучал медицину, расхаживая по палатам Отель-Дьё[13], но также проводил немало времени, бегая по улицам Парижа с головой, кружащейся от невообразимо счастливого возбуждения, даже, скорее, экзальтации, на заре революции, когда казалось, что вот-вот воплотятся все бескорыстные и благородные идеи свободы, и взойдёт солнце новой, бесконечно более прекрасной эпохи.

Вернувшись, он обнаружил, что Джек раскладывает на пюпитрах партитуру следующего дуэта. Как и многие люди крупного сложения, Джек иногда мог быть чувствительным, как кошка; он понял, что задел какую-то болевую точку - при том, что Стивен всегда ненавидел вопросы - и теперь был особенно предупредителен, раскладывая листы, наливая Стивену ещё вина; а когда они начали играть, старался сделать так, чтобы скрипка помогала виолончели, уступая ей в мелочах, заметных людям, погружённым в свою музыку, как мало кому ещё. Они продолжали играть, и только один раз Джек поднял голову от партитуры: корабль накренился на полпояса, и сквозь звучание струн стал слегка пробиваться шум такелажа. В конце аллегро он заметил, переворачивая страницу смычком:

- Мы делаем четыре узла.

- Я думаю, мы можем сразу пойти на приступ адажио, - сказал Стивен. - Ветер попутный, и у нас получается хорошо как никогда.

Они перешли к следующей части - виолончель благородно гудела - и продолжали без пауз, то разделяясь, то соединяясь, то отвечая друг другу, без единой помарки или фальшивой ноты до полного удовлетворения в финале.

- Прекрасно, прекрасно, - сказал Дютур; они с Мартином стояли в тёплой темноте позади светового люка, одни на квартердеке, не считая Грейнджера и матросов у штурвала. - Я и не подозревал, что они могут играть так хорошо - никакого соперничества и стремления к превосходству; скажите, кто из них виолончель?

- Доктор Мэтьюрин.

- А капитан Обри, конечно, скрипка; восхитительный тон, восхитительный смычок.

Мартину не нравился Дютур в кают-компании: он считал, что француз слишком разговорчив и склонен разглагольствовать на публике, и что его идеи, пусть и преисполненные благих намерений, на самом деле губительны. Но тет-а-тет Дютур был приятным собеседником, и Мартин довольно часто выходил с ним на палубу.

- Вы сами играете, сэр, я правильно понимаю? - спросил он.

- Да. Можно сказать, что играю. Мне далеко до капитана, но, немного попрактиковавшись, думаю, я смог бы сыграть при нём вторую скрипку и не слишком опозориться.

- У вас есть с собой скрипка?

- Да, да. Она в моем рундуке. Человек, который чинил ваш альт, обновил колки как раз перед нашим отправлением с Молокаи. Вы часто играете у капитана?

- Играл, хотя я посредственный исполнитель. Я принимал участие в квартетах.

- Квартеты! Вот счастье! Это как жизнь в самом сердце музыки.





Глава 4


На следующее утро Джек Обри вернулся с совещания - казначейского совещания с мистером Адамсом. Джек так же, как Кук и многие капитаны дальнего плавания до него, номинально был сам себе казначеем, так же как Адамс номинально числился капитанским клерком; но, разделив эту работу между собой, они неплохо справлялись и с ней, и со своими прямыми обязанностями, в особенности благодаря своеобразному статусу «Сюрприза», означавшему, что его счета не подлежат неспешному и подозрительному рассмотрению со стороны Продовольственного департамента, для которого все лица, ответственные за припасы Его Величества, считались виновными в хищении, пока с помощью всевозможных заверенных отчётов не докажут обратное. По ходу совещания они взвесили несколько мешков сушёного гороха, и Джек, воспользовавшись закреплёнными на бимсе весами, заодно взвесился и сам; к своему стыду он обнаружил, что прибавил полстоуна, и теперь намеревался поскорее сбросить вес. Он не желал больше слышать никаких острот об ожирении, никаких шутливых замечаний о том, что ему придется расставить жилеты, никаких серьёзных профессиональных предупреждений о том, какую цену крупным и грузным сангвиникам столь часто приходится платить за то, что они слишком мало двигаются, слишком много едят и слишком много пьют: апоплексия, размягчение мозга, импотенция.

Вперёд и назад, вперёд и назад; он расхаживал по наветренной стороне квартердека, своему личному владению, узкой свободной тропе, по которой уже прошёл сотни, даже тысячи миль с тех пор, как впервые вступил в командование «Сюрпризом»; досконально знакомая местность, где он мог позволить мыслям течь свободно. Ветер был слишком далеко впереди траверза для кораблей, идущих курсом зюйд-ост, чтобы поставить лисели, но они несли все имеющиеся паруса, включая и такой необычный, как мидель-стаксель, и делали четыре узла. Они являли собой поистине изысканное зрелище с любого расстояния; но вблизи глаз моряка мог заметить множественные признаки избиения, которому они подверглись: кое-где узлы вместо сплесней или новых тросов; поверхность палуб ещё не приведена в порядок - в некоторых местах то, что обычно походило на пол бального зала, больше напоминало скотобойню; а облака горячего вулканического пепла и шлака ободрали краску и чернение с реев, не говоря уже о тире на снастях. Везде на корабле шла мелкая, незаметная, но тонкая работа, и прогулка капитана Обри сопровождалась ровным стуком молотков конопатчиков. Стояло раннее утро, и хотя погода была - лучше и желать нельзя, за исключением недостаточной силы ветра - все присутствующие на квартердеке находились там только по долгу службы: Видаль и Рид - вахтенные офицер и мичман; матросы у штурвала; плотник и двое его помощников у гакаборта поправляли скромные украшения фрегата, его декоративную резьбу. Обычная ежедневная процессия из Джемми-птичника, Сары и Эмили с курятниками и козой Амальтеей пришла и ушла; и как обычно Джек, размышляя о том, как быстро растут девочки, думал о своих дочерях, об их нынешнем росте, весе и благополучии, об их возможном, но маловероятном прогрессе в манерах, французском и игре на фортепиано под руководством мисс О'Мара. Однако ни Стивен, ни Мартин, ни кто-либо из бывших заложников не появлялся. После воспоминаний о доме Джек размеренным шагом прошёл ещё полторы мили, и у него появились две отдельные мысли: «Надо спросить Уилкинса, хочет ли он исполнять обязанности третьего лейтенанта, пока мы не доберёмся до Кальяо: говорят, он был штурманским помощником на "Агамемноне"». Эта вторая мысль перешла в размышления о тех молодых людях, которые, сдав экзамен на лейтенанта, так и остались старшими мичманами или штурманскими помощниками, потому что не смогли пройти негласный, неписаный и официально не признанный «экзамен на джентльмена», результат которого становился известен только в силу отсутствия назначения - подобная практика встречалась всё чаще. Он обдумал преимущества, которые обычно выдвигались на первый план - более однородный состав кают-компании, меньше трений, матросы больше уважают джентльменов, чем себе подобных, а также недостатки - исключение таких людей, как Кук, неопределённость критериев и отсутствие единых стандартов у тех, кто делал выбор, невозможность апелляции. Всё ещё погружённый в размышления, он дошёл до гакаборта, развернулся и заметил, что молодой человек, о котором он думал - подшкипер из бывших заложников - теперь появился на квартердеке вместе с некоторыми другими из тех, кому было разрешено там находиться.

Ещё через четыре поворота он услышал пронзительный вопль Рида:

- О нет, сэр, нет. Вы не можете говорить с капитаном, - и увидел, как Дютуру преградили путь, сделали замечание и решительно отвели его к группе на подветренной стороне.

- Но что я сделал? - вскричал он, обращаясь к Стивену, только что поднявшемуся по трапу. - Я лишь хотел выразить восхищение его игрой.

- Мой дорогой сэр, вам не следует обращаться к капитану, - сказал Стивен.

- Вам нельзя переходить на наветренную сторону без приглашения, - добавил Уилкинс.

- Даже я не могу разговаривать с ним, кроме как по служебным делам, - закончил Рид.

- Что ж, - сказал Дютур, оправившись от удивления и вполне успешно скрывая некоторую досаду. - Вы, как я вижу, представляете собой подчеркнуто формальное, иерархическое сообщество. Но я надеюсь, сэр, - обращаясь к Мэтьюрину, - что вам-то я могу без греха сказать, как сильно мне понравилась ваша музыка? Я считаю, что адажио Боккерини было исполнено виртуозно, просто виртуозно...

Они отошли в сторону, беседуя о Боккерини, причём Дютур показал себя настоящим знатоком и всячески выражал признательность. Стивен, которого и так нельзя было назвать открытым человеком, из общих соображений обычно старался избегать француза; но теперь он охотно остался бы в его компании, если бы не пробило шесть склянок. За шестым ударом последовало вавилонское столпотворение по всему кораблю - баркас, буксируемый за кормой, подтянули к борту, чтобы погрузить на него мистера Рида, гребцов, бочки с водой для измученного жаждой «Франклина» и две карронады. Драгоценную воду, к счастью, можно было перекачать из трюма прямо в бочки в шлюпке, но с карронадами в силу природы вещей такого сделать было нельзя; их спускали с укреплённого нока грота-рея, спускали с бесконечными предосторожностями, будто они были из стекла, а не из металла, а принимали ещё более трепетно. Это были уродливые, короткие и толстые штуковины, но они имели свои преимущества, поскольку весили втрое меньше обычных двенадцатифунтовых пушек «Сюрприза», но стреляли ядрами вдвое тяжелее; кроме того, с ними мог управиться гораздо меньший расчёт - в крайнем случае хватило бы двух усердных матросов, в отличие от семи или восьми, окружавших длинную двенадцатифунтовку. С другой стороны, они посылали свои тяжёлые ядра не слишком далеко и не очень точно, поэтому Джек, который любил меткую стрельбу, позволявшую вывести противника из строя издали, прежде чем приблизиться и взять его на абордаж, возил их в основном в качестве балласта, извлекая лишь тогда, когда предполагалась операция по захвату судна в порту, с вторжением в гавань и пальбой по близлежащим батареям и прочему, пока шлюпки подходят к своей добыче. Или как теперь, когда обезоруженный «Франклин» мог обрести бортовой залп в двести сорок фунтов весом.

- Если сохранится такая погода, - заметил Джек, - а барометр совершенно неподвижен - «Франклин» вскоре станет очень полезным консортом: в конце концов, мы приближаемся к маршрутам торговцев, не говоря уже о странствующих китобоях.

- Я бы хотел, чтобы так продолжалось и дальше, - сказал Стивен. - Температура в раю, должно быть, была подобна нынешней.

И это продолжилось - золотые дни один за другим; и в послеполуденные часы Мартин с Дютуром часто играли, иногда явно репетируя, так как снова и снова повторяли один и тот же пассаж.

Тем не менее, несмотря на музыку и на то, что играть с французом получалось гораздо лучше, чем у капитана, Мартин не был счастлив. Стивен редко бывал в кают-компании - помимо всего прочего, Дютур, частый гость там, был любопытен и любил задавать вопросы, отнюдь не отличавшиеся деликатностью; а уклонение от вопросов зачастую потенциально было хуже, чем ответы на них - так что помимо совместных прогулок на квартердеке Стивен и его помощник встречались по большей части либо в лазарете, либо в каюте Стивена, где хранились их журналы. Оба очень переживали за результаты своего лечения; в течение долгого времени они вели точные записи, и в настоящее время именно изучение и сравнение этих историй болезни составляло основную часть их профессиональной деятельности.

На одной из таких встреч Стивен сказал:

- За весь день мы опять не превысили пяти узлов, невзирая на свист и царапанье бакштагов. И уже очень давно не разрешается стирать в пресной воде ничего, кроме одежды больных, несмотря на наши молитвы о дожде. И всё же, если мы не умрём от жажды, я утешаю себя мыслью, что даже этот неспешный ход приближает нас почти на сотню миль к моим листьям коки - на сотню миль ближе к возможности погрузиться в какой-нибудь чистый тёплый ручей и смыть с себя въевшуюся соль, попутно жуя листья коки; какая отрада.

Мартин собрал бумаги в стопку и через мгновение произнёс:

- Я и знать не желаю о паллиативных средствах, вызывающих столь быстрое привыкание. Посмотрите, что случилось с бедным Падином, отчего нам приходится держать лауданум под замком. Посмотрите на винную кладовую на этом корабле, единственную святая святых, которую необходимо охранять день и ночь. В одном из моих приходов не менее семи пивных, и в некоторых из них продают контрабандное спиртное. Я надеюсь положить конец им всем или хотя бы некоторым. Пьянство - проклятие нации. Иногда я мысленно читаю проповедь, призывая слушателей переносить испытания, полагаясь на собственные силы, на внутреннюю стойкость, а не на мутный эль, табак или выпивку.

- Если человек опустил руку в кипящую воду, разве он не должен её вытащить?

- Разумеется, он должен её вытащить - это разовое действие. Я же осуждаю постоянное потворство.

Стивен с любопытством посмотрел на Мартина. Впервые его помощник заговорил с ним нелюбезно, если не откровенно невежливо, и ему на ум пришло несколько резких ответов. Однако он ничего не сказал, а просто сидел и размышлял о том, что именно подействовало на Натаниэля Мартина - разочарование, ревность, досада? - что вызвало такую перемену не только тона, но даже и голоса и, возможно, самой натуры: слова и манера их произнесения совершенно не соответствовали его характеру.

Несколько минут прошло в тяжёлом молчании, и Мартин заговорил:

- Надеюсь, вы не думаете, что в моих замечаниях есть что-то личное. Просто ваше упоминание о листьях коки заставило мои мысли изменить направление...

Его прервал оглушительный грохот «Франклина», выстрелившего сначала с правого, а затем с левого борта, и голос капитана, приказывавшего своим людям «живее, живее, навались». Залпов было всего два, просто чтобы проверить станки и тали, но выстрелы раздавались один за другим и достаточно долго, так что заглушили последние слова Мартина и даже первые из тех, что проревел появившийся в каюте Нортон; поэтому ему пришлось повторить их - так же громко, как если бы он окликал дозорного на топе:

- Капитан передаёт приветствия мистеру Мартину и будет рад видеть его завтра за обедом.

- Моё почтение и наилучшие пожелания капитану, и я буду счастлив присутствовать, - ответил Мартин.

- А с «Франклина» сообщили, что капитан Фоллингс снова вывихнул челюсть, - это уже доктору Мэтьюрину.

- Буду через минуту, - сказал Стивен. - Прошу вас, мистер Нортон, велите спустить мой ялик. Падин, - крикнул он по-ирландски своему огромному слуге, - давай-ка прыгай в маленькую лодочку и переправь меня.

- Мне принести бинты и, может быть, батавскую мазь? - спросил Мартин.

- Незачем. Не беспокойтесь: я знаю эту рану с тех самых пор, как он её получил.

Это произошло много лет назад, в Ионическом море, когда турок нанёс Пуллингсу ужасный удар по лицу кривой саблей, повредив скулу и сочленение сустава так, что он часто выворачивался, особенно если капитан Пуллингс кричал громче обычного. Стивен в своё время более или менее вправил сустав, и теперь сделал это снова; но это была хоть и маленькая, но тонкая операция, и для неё требовалась рука, знающая рану.

Впервые Стивен оказался на борту «Франклина» достаточно надолго, если не считать тех напряжённых дней, когда его горизонт почти полностью ограничивался стенами операционной и перевязочной - кровь и кости, шины, корпия, жгуты и бинты, пилы, ретракторы, артериальные крючки - и у него не было времени, чтобы осмотреть корабль, разглядеть его изнутри. И, конечно, Том Пуллингс не имел возможности показать доктору своё новое судно, которое уже успел полюбить.

- Я так рад, что вам не пришлось приезжать до того, как мы получили все орудия, - говорил он. - Теперь вы увидите, как ровно и аккуратно они стоят в портах, и как хорошо поворачиваются, особенно те, что на миделе; и я покажу вам наши новые швиц-сарвени, установленные сегодня днём. Они стягивают ванты фок-мачты и бизань-мачты - смею предположить, вы их заметили, когда Падин вёз вас. И есть множество других вещей, которые вас поразят.

Действительно множество: доктор Мэтьюрин и предположить не мог, что на судне в море может оказаться столько всего. Давным-давно, в начале флотской карьеры Стивена, Пуллингс, тогда ещё долговязый и худой мичман, показывал ему корабль Его Величества «Софи», крошечный бриг, первое судно, отданное под команду Джеку Обри; он проделал это любезно, добросовестно, но как младший офицер, которому надо объяснить самое основное одному из сухопутных. Теперь же капитан показывал свой новый корабль человеку с многолетним опытом мореплавания, и для Стивена не жалели вообще ничего: анапути, оснащённой по новым принципам; разумеется, тех самых швиц-сарвеней; чертежей улучшенных рулевых крюков, которые поставят, когда они придут в Кальяо. Но хотя теперь проводник Стивена стал массивнее и изменился почти до неузнаваемости из-за ужасной раны, в нём было то же самое искреннее открытое дружелюбие, неизменная радость жизни, жизни в море, и Стивен следовал за ним повсюду, восхищаясь и восклицая: «Боже мой, как прекрасно!», пока солнце не село, и сумерки, набежавшие на небосвод с обычной для тропиков быстротой, не лишили Пуллингса всякой возможности продемонстрировать что-нибудь ещё.

- Спасибо, что показали мне ваш корабль, - сказал Стивен, перебираясь через борт. - Это самое красивое в мире судно таких размеров.

- Вовсе нет, - сказал Том, самодовольно улыбаясь. - Но, боюсь, я был слишком многословен.

- Ничего подобного, мой дорогой. Да благословит вас Бог. Падин, отваливай. Отходим.

- Спокойной ночи, сэр, - сказали семеро сифиан, их улыбки сверкали в густых бородах, пока они отталкивали шлюпку шестом.

- Спокойной ночи, доктор, - крикнул Пуллингс. - Я забыл про чертёж новых кофель-планок, но обещаю показать вам его завтра: капитан пригласил меня на обед.

«Рад слышать», - подумал Стивен, махая шляпой. - «Это несколько сгладит неловкость в течение вечера».



В тот вечер он больше не видел Мартина, но время от времени думал о нём; и когда отправился спать, то, лёжа в своей койке, которая едва качалась благодаря притихшему морю, размышлял не столько о вспышке, имевшей место днём, сколько о признаках изменения характера. Он слышал о подобном нередко. Очаровательный ребёнок, даже очаровательный подросток, любознательный, живой, приветливый, превращается в толстое, унылое, тупое животное – и безвозвратно; мужчины, старея, могут становиться эгоистичными, равнодушными к тем, кто был их друзьями, скаредными. Однако, за исключением очень сильных и особо безобразных страстей, вспыхивавших из-за наследства или политических разногласий, ему такое пока не встречалось ни среди молодых, ни среди стариков. Он покачивался и думал, мысли свободно блуждали, иногда переходя на близкую, но всё же самостоятельную тему непостоянства в любви; и вскоре Стивен осознал, что эта ночь тоже пройдёт без сна.

Когда он вышел на палубу, луна стояла высоко, и всё было сплошь покрыто росой.

- Почему же, - спросил он, чувствуя под рукой мокрый поручень, - при такой обильной росе луна не скрыта туманом? И звёзды тоже?

- Вышли на палубу, сэр? - спросил Видаль, который нёс ночную вахту.

- Вышел, да, - откликнулся Мэтьюрин. - И буду признателен, если вы расскажете мне о росе. Говорят, что она падает: но падает ли она на самом деле? И если падает, то откуда? И почему, падая, она не закрывает луну?

- Я мало знаю о росе, сэр, - ответил Видаль. - Всё, что я могу сказать, - она любит ясную ночь и как можно более неподвижный воздух; и каждый моряк знает, что она сильно натягивает такелаж, так что снасти следует прослабить, если вы не хотите, чтобы вам сломало мачты. Нынешней ночью, конечно, роса очень обильная, - продолжал он, поразмыслив. - И мы нацепили на мачты водосборные кольца, чтобы собирать её, пока она стекает: если прислушаться, можно услышать, как она льётся в бочонки. Воды получится не так много, и на вкус она не особо хороша, поскольку мачты покрыты жиром; но я не раз бывал в таких плаваниях, когда и этому были весьма рады. И в любом случае она пресная и отстирает соль с рубахи; а что ещё лучше, - он понизил голос, - с исподнего. Соль дьявольски разъедает определённые части тела. Это напомнило мне, сэр, что надо попросить ещё немного вашей мази.

- Конечно. Загляните в лазарет, когда я буду делать утренний обход, и Падин быстренько смешает вам баночку.

Тишина; вокруг огромное освещённое луной пространство, но горизонта не видно. Стивен посмотрел на пропитанные росой паруса, тёмные в лунной тени; брамсели и марсели едва надуты и толкают корабль вперёд так, что вода только чуть шепчет, а нижние паруса бессильно обвисли.

- Что касается росы, - сказал Видаль через некоторое время, - можете спросить мистера Дютура. Вот уж учёный джентльмен! Не в физике, конечно, но больше по философской и нравственной части; хотя, как я понимаю, у него много друзей в Париже, которые проводят опыты с электрическим флюидом, газовыми шарами, весом воздуха - в таком роде - и, возможно, роса там тоже где-то рядом. Но какое удовольствие слушать, когда он говорит о добродетельной политике! Права человека, братство, знаете ли, и равенство! Он многие часы просвещал нас своими рассуждениями, даже можно сказать, ораторствовал, по поводу справедливой республики. Вот та колония, что он задумал - никаких привилегий, никакого угнетения; никаких денег, никакой жадности; всё общее, как за столом у добрых товарищей; никаких законов, никаких юристов; глас народа - единственный закон, и он же единственный суд; каждый может поклоняться Всевышнему так, как считает нужным; никакого соперничества, никакого принуждения, полная свобода.

- Похоже на рай на земле.

- Так говорят многие из наших. А некоторые заявляют, что не стали бы так стремиться помешать мистеру Дютуру, если бы знали, что он задумал; возможно, даже присоединились бы к нему.

- А они не думали о том, что он грабил наши китобойные и торговые суда и помогал Калахуа в его войне с Пуолани?

- О, что касается каперства, то это всё его шкипер-янки, и к нему они, конечно, никогда бы не примкнули - не пошли бы против своих соотечественников, а вот для иностранца такое вполне естественно во время войны. Нет; им понравилась именно эта колония, с её миром и равенством, достойной жизнью без работы до изнеможения и старостью, за которую не надо переживать.

- Мир и равенство, Боже мой, - сказал Стивен.

- Вы качаете головой, сэр, и осмелюсь предположить, что думаете о той войне. Тут случилось прискорбное недопонимание, но мистер Дютур всё разъяснил. Обе стороны с самого начала рвались в бой, и как только Калахуа нанял этих французских негодяев с Сандвичевых островов с мушкетами, его уже было не удержать. Они не имели никакого отношения к поселенцам мистера Дютура. Нет. Мистер Д. собирался приплыть, продемонстрировать свою силу и встать между ними, а затем основать колонию и склонить и тех и других на свою сторону примером и убеждением. Что же касается убеждения...! Если бы вы его послушали, то сразу бы удостоверились: у него замечательный дар, он прямо-таки елей льёт, даже на чужом языке. Наши люди очень высокого мнения о нём.

- Он, безусловно, говорит по-английски на удивление хорошо.

- Не только это, сэр. Он замечательно добр к своим бывшим подчинённым. Вы знаете, как он сидел с ними ночи подряд в лазарете, пока их не вылечили или не отправили за борт. И хотя шкипер «Франклина» и его помощники были теми ещё шкуродёрами, те люди, что сейчас с нами, говорят, что мистер Д. всегда вступался за них, чтобы защитить - не хотел, чтобы их пороли.

В эту минуту, как раз перед восемью склянками, на палубу вышел сонный, зевающий Грейнджер, чтобы сменить своего товарища; и вахтенные правого борта, большинство из которых спали на шкафуте, начали шевелиться; корабль подал признаки жизни.

- Три узла, сэр, с вашего позволения, - доложил молодой Уэделл, теперь исполняющий обязанности мичмана. И под привычные свистки дудок, приказы, звуки торопливой смены вахты - в четыре часа утра довольно приглушённые - Стивен ускользнул в свою каюту. В доверчивости книппердоллингов есть нечто странно-умилительное - святая простота, размышлял он, растянувшись в койке с заложенными за голову руками; и с улыбкой на лице он заснул.

Спать пришлось недолго. Вскоре вызвали вневахтенных, и они присоединились к вахте в ежедневном ритуале уборки палуб, окатывания их потоками морской воды, надраивания кусками песчаника, протирки швабрами и просушки под восходящим солнцем. Были закалённые моряки, которым всё это не мешало спать - среди них Джек Обри, чей храп был до сих пор слышен - но Стивен к таковым не относился. Впрочем, в этот раз пробуждение не вызвало у него недовольства или раздражения, и он спокойно лежал, думая о множестве приятных вещей. Ему вспомнилась Кларисса: в ней тоже было что-то от этой простоты, несмотря на невообразимо тяжёлую жизнь.

- Ты не спишь? - хриплым шёпотом спросил Джек Обри через щель в двери.

- Ничуть, - ответил Стивен. - И плавать тоже не хочу; но выпью с тобой кофе, когда ты вернёшься на корабль. «Бесшумен как зверь», - продолжил он про себя. - «Ни разу не слышал, как он покидает постель». Это было правдой. Джек весил изрядно, но отличался на удивление лёгкой поступью.

После столь замечательно бодрого начала дня доктор Мэтьюрин отправился на утренний обход рано, что было редкостью для человека с таким смутным представлением о времени. Эти обходы не имели большого смысла с чисто хирургической точки зрения, но у Стивена ещё оставались некоторые упорные случаи гонореи и сифилиса. В долгих и спокойных переходах именно они наряду с цингой составляли ежедневные заботы врача; но в то время как Стивен ещё мог заставить моряков пить лимонный сок в составе грога, тем самым избегая цинги, никакая сила на земле не могла помешать им устремляться в публичные дома, едва сойдя на берег. Такие случаи он лечил каломелью и гваяком, и обычно лекарства готовил Мартин. Стивен был недоволен прогрессом двух своих пациентов и уже решил применить к ним гораздо более радикальное лечение по венскому методу, как вдруг увидел на палубе жука как раз со своей стороны полуоткрытой двери - жёлтого жука, ясно видимого в свете фонаря аптечной каюты. Жук-дровосек, разумеется, но какой? Живой, во всяком случае. Он опустился на четвереньки и бесшумно пополз к жуку; завернув его в носовой платок, поднял глаза. Дверь теперь оказалась прямо перед ним, и вся аптека была освещена, ясно видима и как будто пребывала в другом мире; там находился Мартин, он сосредоточенно смешал последнюю из череды микстур и на глазах у Стивена поднял стакан и выпил его содержимое.

Стивен поднялся на ноги и кашлянул. Мартин резко повернулся.

- Доброе утро, сэр, - произнёс он, поспешно пряча стакан под фартуком. Приветствие было вежливым, но механическим, без непроизвольной улыбки. Мартин явно не забыл вчерашнюю размолвку и, казалось, был задет тем, что его не взяли на «Франклин», а также ожидал реакции Стивена на свои оскорбительные замечания. Стивен и в самом деле был человеком с тяжёлым характером, о чём Мартин знал; его даже можно было назвать мстительным, он нелегко прощал обиды. Но помимо этого Мартин как будто только что избежал опасности быть уличённым в поступке, который очень хотел скрыть, и это придавало его поведению лёгкий оттенок какой-то нарочитой враждебности.

Вошёл Падин и, призвав Божье благословение на джентльменов, с некоторым трудом объявил, что лазарет готов к обходу. Врачи переходили от койки к койке, Стивен спрашивал каждого о самочувствии, проверял пульс и осматривал больные места; каждый случай он кратко обсуждал со своим помощником на латыни, и Мартин записывал наблюдения в книгу; как только книга закрывалась, Падин выдавал каждому моряку его микстуру и пилюли.

Закончив обход, они вернулись в аптеку, и пока Падин мыл стаканы, Стивен сказал:

- Я не удовлетворён состоянием Гранта и Макдаффа, и собираюсь на следующей неделе назначить им венское лечение.

- Я читал о нём у авторитетных авторов, но не припоминаю у них разъяснения, на чём оно основано.

- Это murias hydrargi corrosivus[14].

- Флакон рядом с миррой? Ни разу не видел, чтобы его использовали.

- Совершенно верно. Я приберегаю его для самых упорных случаев: есть очень серьёзные недостатки... Ну, Падин, что не так?

Заикание Падина, и без того сильное, усугубилось от волнения, но постепенно выяснилось, что час назад, даже меньше часа, в шкафу было десять стаканов, все чистые и блестящие; теперь же их только девять. Он поднял растопыренные ладони с одним загнутым пальцем и повторил: «Девять».

- Прошу прощения, сэр, - сказал Мартин. - Я разбил один, когда смешивал микстуры, и забыл сказать Падину.



И Джек Обри, и Стивен Мэтьюрин были очень привязаны к своим жёнам и писали им довольно часто; но если письма Джека были обязаны своим существованием надежде, что они так или иначе дойдут по адресу - на торговом судне, военном корабле или пакетботе - или же будут доставлены в его собственном рундуке и прочитаны вслух Софи с пояснениями по поводу ветров и течений, то письма Стивена не всегда предназначались для отправки вообще. Иногда он писал их, чтобы установить какую-то связь с Дианой, пусть даже эфемерную и одностороннюю; иногда - чтобы прояснить что-то для самого себя; иногда - ради удовольствия облегчить душу, высказав то, что нельзя было говорить никому, и эти письма, конечно, жили очень недолго.

«Душа моя», - писал он. - «Когда последний элемент загадки, шифра или головоломки встаёт на место, решение иногда кажется настолько очевидным, что хлопаешь себя по лбу и восклицаешь: «Как же ты, глупец, не видел этого раньше». Уже довольно давно - ты бы прекрасно об этом знала, будь у нас возможность мгновенно обмениваться сообщениями - я обеспокоен ухудшением отношений с Натаниэлем Мартином, изменениями в нём самом и тем, что он несчастен. Когда я писал тебе в последний раз, то основательно разобрал причины этого, упомянув его чрезмерную озабоченность деньгами и убеждение, что обладание ими должно по справедливости приносить ему больше почёта и счастья, чем он имеет; а также множество других, таких как ревность, скука от неподходящих товарищей, чьей компании невозможно избежать, тоска по дому, жене, отношениям, уважению, покою и тишине и общая непригодность для жизни в море, особенно долговременной. Но я не назвал действительную причину, потому что не осознавал её до сегодняшнего дня, хотя она должна была стать вполне очевидной из его интенсивного обращения к Астрюку, Бурхааве, Линду, Хантеру и тем немногим другим авторитетам в области венерических недугов, чьими книгами мы располагаем (у нас нет ни Локера, ни ван Свитена), и тем более из его удивительно настойчивых, жадных и подробных расспросов о возможности заражения через пользование общим отхожим местом, питьё из одной чашки, поцелуи, фривольные прикосновения и тому подобное. Без надлежащего обследования я не могу сказать наверняка, болен ли он, хотя сомневаюсь, что болезнь наличествует у него физически; однако метафизически он очень плох. Возлёг он с ней или нет - он безусловно хотел этого, а он достаточно религиозен для осознания того, что само это желание и есть грех; а будучи заодно уверен в своей болезни, он с ужасом смотрит на себя, нечистого и снаружи и внутри. К сожалению, он воспринял нашу вчерашнюю размолвку более серьёзно, чем я - наши отношения свелись в лучшем случае к холодной вежливости, а при таких обстоятельствах он не станет со мной советоваться. А я, разумеется, не могу навязывать свои услуги. Ненависть к себе породит скорее ненависть к окружающим (или, по крайней мере, мрачность и чувство недовольства), чем благодушие. Бедняга, его пригласили отобедать у капитана сегодня днём, и он должен взять с собой альт. Я опасаюсь какой-нибудь вспышки: он в очень нервозном состоянии.»

Раздался уверенный стук в дверь, и вошёл мистер Рид, улыбающийся и совершенно уверенный в том, что его ждут. Время от времени то, что осталось от его руки, требовало перевязки, и это был один из назначенных дней. Стивен забыл об этом, а Падин нет, и бинт лежал на самом дальнем шкафчике. Пока он накладывался равномерными витками, Рид заговорил:

- Сэр, во время кладбищенской вахты[15] мне пришла в голову замечательная мысль. Прошу, не могли бы вы оказать мне большую услугу?

- Возможно, - сказал Стивен.

- Я подумал о том, чтобы отправиться в Сомерсет-Хаус и сдать экзамен на лейтенанта, когда мы вернёмся домой.

- Но вы ещё слишком юны, мой дорогой.

- Да, сэр, но всегда можно прибавить год или два: капитаны, проводящие экзамен, просто пишут «на вид девятнадцать лет», например. Кроме того, со временем мне так или иначе стукнет девятнадцать, особенно если мы и дальше будем идти таким ходом; и у меня есть все необходимые свидетельства о том, сколько времени я провёл в море. Нет. Меня беспокоит другое - поскольку у меня теперь всего три конечности, а не четыре, они могут засомневаться на мой счёт, и я не пройду. Поэтому нужно, чтобы всё было за меня. В эти спокойные дни я начисто переписал свои журналы - их нужно будет предъявить, понимаете - и ночью мне внезапно пришло в голову, что блестящим ходом, который поразит капитанов, станет добавление туда каких-нибудь подробностей на французском языке.

- Это будет беспроигрышно.

- Так что я подумал - если я возьму Колена, одного из «франклинцев» моего отряда, порядочного парня и первоклассного моряка, хотя он едва знает хоть слово по-английски, на форкастель, скажем, в первую собачью вахту, сэр, и покажу всё, что относится к фок-мачте, он назовёт мне это по-французски, а вы подскажете, как оно пишется, то будет очень здорово. Это сразит капитанов наповал - такое рвение! Но боюсь, я отниму слишком много вашего времени, сэр.

- Вовсе нет. Держите этот конец бинта, ладно? Вот так: закрепляем и осторожно травим конец.

- Большое спасибо, сэр. Я бесконечно вам обязан. До первой собачьей вахты, значит?

- И думать забудьте, мистер Рид, сэр, - заявил Киллик, внося на согнутой руке свежевычищенный парадный синий мундир Стивена и белые кашемировые бриджи. - Ни в первую собачью, ни в последнюю. Так это, доктор собирается отобедать с капитаном, а они не закончат со своими музыками до смены вахт. Теперь, сэр, если не возражаете, - обратился он к Стивену, - дайте мне свою мерзкую старую рубаху и наденьте эту, только из-под утюга. Нельзя терять ни минуты.



В действительности обед прошёл замечательно хорошо. Мартин, возможно, не особо любил Джека Обри, но уважал его как своего капитана и патрона; было бы недостойно утверждать, что его уважение возросло вместе с перспективой получения ещё одного прихода, но в какой-то степени и это могло оказать определённое влияние. Во всяком случае он, несмотря на измождённый и нездоровый вид, неплохо играл роль весёлого, благодарного гостя, за исключением того, что почти не пил вина; и по собственному почину рассказал две истории: одну о форели, которую мальчишкой ловил руками под плотиной, и одну о тётке, у которой был кот, очень ценный, живший с ней в доме около Лондонского Пула; животное исчезло - розыски повсюду - слёзы целый год, вплоть до того дня, когда кот явился, запрыгнул на своё привычное кресло у камина и начал умываться. Любопытство привело его на борт корабля, направлявшегося из Пула в Суринам, и этот корабль только что вернулся.

После ужина было предложено помузицировать, а поскольку одной из главных целей обеда было доставить удовольствие Тому Пуллингсу, то играли хорошо знакомые ему вещи. Как правило, песни и танцы, восхитительные мелодии с вариациями; и время от времени Джек и Пуллингс пели.

- Ваш альт очень выиграл от починки, - заметил Джек, когда они поднялись для прощания. - У него очаровательный тембр.

- Спасибо, сэр, - откликнулся Мартин. - Мистер Дютур улучшил мою аппликатуру, навыки настройки и технику смычка; он много знает о музыке и любит играть.

- Что, правда? - сказал Джек. - Том, не забудь зеркало от секстанта, Бога ради.



Будучи практически всемогущим капитаном, Джек мог оставаться глух к намёкам, особенно доходившим до него окольными путями. Стивен был в менее выгодном положении, и два дня спустя Дютур, пожелав ему доброго утра и поведав об удовольствии, которое он получил от пребывания на квартердеке в то время, пока они играли, с удивившей Мэтьюрина лёгкостью - тот не сразу вспомнил о привычке состоятельных людей к тому, что к их желаниям прислушиваются - продолжил:

- Возможно, будет слишком самонадеянно с моей стороны просить вас сообщить капитану Обри, что ещё большее удовольствие мне доставит разрешение присутствовать на одном из ваших музыкальных вечеров; я не виртуоз, но неплохо проявил себя в весьма выдающейся компании; и если мне позволят играть вторую скрипку, то мы могли бы исполнять квартеты, которые всегда казались мне квинтэссенцией музыки.

- Я упомяну об этом, если хотите, - произнёс Стивен. - Но должен заметить, что в целом капитан смотрит на занятия музыкой как на маловажное частное дело, они носят совершенно непринуждённый и неофициальный характер.

- Тогда, по-видимому, мне придётся довольствоваться тем, что я буду слушать издалека, - сказал Дютур, не обижаясь. - Тем не менее, вы очень меня обяжете, если скажете ему об этом, когда представится подходящий случай.

Резко сменив тему, он спросил, что происходит на борту «Франклина». Стивен ответил, что устанавливают фор-брам-лисель-спирты. «Les bouts-dehors des bonnettes du petit perroquet», - добавил он, заметив на лице Дютура полное непонимание - непонимание, равное его собственному до вчерашнего дня, пока он не помог Риду записать эти термины в журнал. Далее они перешли к обозрению парусов в целом; и через некоторое время, когда Стивену уже не терпелось уйти, Дютур, глядя ему прямо в глаза, заявил:

- Просто невероятно, что вы знаете по-французски название лисель-спиртов, а также многих животных и птиц. Но вы и вправду замечательно владеете нашим языком. - Задумчивая пауза. - И теперь, когда я имею честь познакомиться с вами поближе, мне кажется, что мы могли встречаться прежде. Не знакомы ли вы с Жоржем Кювье?

- Я был представлен месье Кювье.

- Ага. А не случалось ли вам иногда бывать на вечерах у мадам Ролан?

- Вы, вероятно, имеете в виду моего кузена Доманóву. Нас часто путают.

- Может, и так. Но скажите, сэр, откуда у вас кузен по имени Доманóва?

Стивен посмотрел на него с удивлением, и Дютур, видимо опомнившись, извинился:

- Простите меня, сэр: я сказал дерзость.

- Вовсе нет, сэр, - ответил Стивен, уходя. Его внутренний голос продолжал: «Возможно ли, что эта тварь узнала меня - что у него есть какое-то представление, пусть и смутное, о том, чем мы занимаемся - и представляет ли это какую-то угрозу?» На лице Дютура сложно было что-то прочесть. Внешне оно казалось открытым и простым лицом энтузиаста, что дополнялось вежливостью, присущей его кругу и нации; всё это, конечно, не исключало рядовой хитрости и двуличия, но было и кое-что ещё - лёгкая настойчивость во взгляде, определённая самоуверенность - что могло иметь более существенный глубинный смысл. «Неужели я никогда не научусь держать рот на замке?» - пробормотал он, открывая дверь лазарета, и вслух произнёс: «Господь, Дева Мария и святой Патрик с тобой», - в ответ на приветствие Падина. - «Мистер Мартин, доброго вам утра».

- Как же безмятежны эти дни, что текут один за другим, а между ними только прекрасные ночи, - сказал он, входя в капитанскую каюту. - Мы как будто на суше. А что, Джек, дождя совсем не будет? Тс-с. Похоже, я помешал тебе считать.

- Сколько будет двенадцатью шесть? - спросил Джек.

- Девяносто два, - ответил Стивен. - Моя рубаха от соли стала похожа на власяницу. Я бы лучше носил её грязной, зато более-менее мягкой, но Киллик её забрал - отыскал с дьявольской проницательностью и бросил в лохань с морской водой, и я уверен, что он добавляет ещё соли из бочек с солониной.

- Что такое власяница?

- Это покаянная одежда, сшитая из самой жёсткой ткани, что известна человеку; её носят на голое тело святые, отшельники и особо боязливые грешники.

Джек вернулся к своим цифрам, а Стивен - к неприятным размышлениям. «Что предшествует погибели?» - спросил он себя. - «Гордость предшествует погибели[16], вот что. Я так возгордился тем, что знаю названия этих штук на английском, не говоря уже о французском, что не смог сдержаться и распустил язык как дурак. Власяница, да уж; Господу ведомо, что я её заслужил».

Через некоторое время Джек отложил перо и сказал:

- Что касается дождя, то на него надежды нет, судя по барометру. Но я подсчитал стоимость приза, пока без тех денег, что находились на «Франклине»: кругленькая сумма, которая может послужить утешением.

- Очень хорошо. Для таких хищных существ, как я, в призах есть что-то удивительно притягательное. Само это слово вызывает улыбку вожделения и алчности. К слову о «Франклине», я вспомнил: Дютур просил передать, что он был бы рад приглашению помузицировать с нами.

- Я это уже понял из слов Мартина, - сказал Джек. - И нахожу это чрезвычайно наглой выходкой. Человек с дикими, кровавыми, цареубийственными, революционными идеями, вроде Тома Пейна, Чарльза Фокса, всех этих порочных типов из «Брукс» и того прелюбодея - я забыл имя, но ты знаешь, о ком я...

- Я не уверен, что знаком с прелюбодеями, Джек.

- Ну, неважно. Человек, который таскается по морям, нападая на наши торговые суда без каких-либо официальных полномочий или каперского свидетельства, практически пират, в шаге от виселицы - да будь я проклят, если приглашу его, будь он хоть второй Тартини, а он таковым не является; в любом случае он мне не понравился с самого начала, и не нравится всё, что я о нем слышал. Энтузиазм, демократия, всеобщее благоденствие - хорошенькие дела.

- У него есть достоинства.

- О да. Он не застенчив; и горой за своих людей.

- Некоторые из наших высоко ценят его и его идеи.

- Я знаю об этом; у нас есть сколько-то шелмерстонцев, порядочных людей и первоклассных моряков, которые немногим лучше демократов - республиканцев, если ты понимаешь, о чём я - и умному политикану с хорошо подвешенным языком легко сбить их с толку; но те, кто служил в военном флоте, особенно старые сюрпризовцы, его не любят. Они называют его месье Бздютур, и их не проведёшь улыбочками, многозначительными взглядами и всеобщим братством: им его идеи не нравятся так же, как и мне.

- Они, надо признать, довольно химеричны, и удивительно, что человек его возраста и способностей до сих пор ими увлекается. В 1789 году я тоже возлагал большие надежды на своих товарищей, но теперь считаю, что единственный вопрос, по которому мы с Дютуром согласны - это рабство.

- Ну, что касается рабства... правда, сам я в рабы не хотел бы, но Нельсон его одобрял и говорил, что наше коммерческое судоходство будет уничтожено, если запретить эту торговлю[17]. Возможно, для чёрных это состояние более естественно... но слушай, я помню, как ты много лет назад на Барбадосе порвал в клочья бедолагу Босвилля за его слова о том, что рабам их положение нравится - что в интересах их хозяев относиться к ним по-доброму - и что отмена рабства закроет врата милосердия для негров. Ого-го! Более сильных выражений я от тебя прежде не слышал. Удивительно, что он не потребовал сатисфакции.

- Я думаю, что ненавижу рабство больше всего на свете, даже больше мерзавца Буонапарте, который в любом случае является одним из его проявлений... Босвилль... лицемерный ханжа... тупой негодяй с его «вратами милосердия», дьявол забери его душу - милосердие, которое включает в себя цепи, кнуты и клеймение калёным железом. Сатисфакция. Да я бы её дал ему с величайшей охотой: две унции свинца или пядь острой стали; хотя обычная крысиная отрава подошла бы больше.

- Однако, Стивен, ты и разошёлся.

- Так и есть. Конечно, это дело прошлое, но оно до сих пор не даёт мне покоя. От мысли об этом безобразном, рыхлом, разряженном, самодовольном, невежественном, мелком, подлом, трусливом молодом куске дерьма с абсолютной властью над полутора тысячами чёрных меня даже сейчас трясёт и доводит до грубости. Я бы пнул его, не будь рядом дам.

- Войдите, - крикнул Джек.

- Вахта мистера Грейнджера, сэр, - доложил Нортон. - И ветер отходит к корме. Можно ли ему поставить наветренные лисели?

- Конечно, мистер Нортон, когда он сочтёт возможным. Я выйду на палубу, как только закончу с расчётами. Если французский джентльмен будет поблизости, пожалуйста, скажите ему, что я хотел бы видеть его через десять минут. С моим приветом, разумеется.

- Слушаюсь, сэр. Лисели, когда сочтут возможным. Капитан передает привет месье Бздютуру...

- Дютуру, мистер Нортон.

- Прошу прощения, сэр. Месье Дютуру, и желает видеть его через десять минут.

Получив сообщение, Дютур поблагодарил мичмана, с улыбкой посмотрел на Мартина и начал расхаживать взад-вперёд от гакаборта до подветренной погонной пушки и обратно, поглядывая на часы при каждом повороте.

- Войдите, - снова крикнул Джек Обри. - Входите, месье - мистер Дютур, и садитесь. Я занимаюсь подсчётом призовых сумм и буду признателен за сведения о количестве звонкой монеты, векселей и тому подобного, находящихся на «Франклине»; я также должен знать, конечно, где они хранятся.

Лицо Дютура изменилось в необычайной степени - не только его выражение превратилось из уверенного приятного предвкушения в полную противоположность ему, но также из живого и умного оно стало бледным и глупым.

Джек продолжил:

- Деньги, которые вы забрали с призов, будут возвращены их бывшим владельцам - у меня уже есть сделанные под присягой заявления от заложников - а оставшиеся ценности с «Франклина» будут разделены между его захватчиками в соответствии с морским обычаем. Ваш личный кошелёк, как ваша частная собственность, останется у вас; но его содержимое должно быть описано.

Дютур к этому времени собрался с мыслями. Непоколебимая решительность Джека Обри подсказала ему, что любой протест будет более чем бесполезен; и на самом деле с ним обошлись лучше, чем с пленниками «Франклина», которых обирали до нитки; но затянувшаяся пауза между захватом и конфискацией, столь непохожая на немедленное ограбление, что ему случалось видеть прежде, породила необоснованные надежды. Однако ему удалось изобразить безразличие, он проговорил: «Vae victis[18]» и достал из внутреннего кармана два ключа.

- Надеюсь, вы не обнаружите, что мои бывшие сотоварищи уже побывали там до вас, - добавил он. - Среди них было несколько хватких ребят.



На «Сюрпризе» тоже были хваткие ребята, если только можно назвать хваткими людей, решительно предпочитающих немедленно заполучить звонкое золото и серебро вместо приятных, но беззвучных, далёких и почти абстрактных бумажек. С тех пор, как Оракул Киллик сообщил, что «шкипер наконец-то добрался и до этого», по всему кораблю раздавались смешки; шлюпка с мистером Ридом, мистером Адамсом и слугой мистера Дютура вернулась с «Франклина» с тяжёлым сундуком, который подняли на борт без приветственных криков, что было бы неуместно, но чрезвычайно радостно и доброжелательно; был момент волнения, когда он завис в пустоте, но потом его с шутками затянули на борт и осторожно, как корзину с тысячей яиц, опустили на палубу.



Однако Стивен Мэтьюрин оставался в неведении по поводу всего этого вплоть до следующего дня, не только потому, что обедал в каюте один, поскольку Джек Обри находился на «Франклине», но и потому, что его мысли были почти полностью заняты головоногими моллюсками; и если он и заметил всеобщее веселье (что для такого счастливого корабля, как «Сюрприз», не являлось чем-то необычным), то приписал его усилению ветра, который теперь гнал оба корабля со скоростью почти в пять узлов, с надеждой на дальнейшее улучшение. Утренний обход тоже пришлось совершить одному, так как Мартин остался в постели по причине, как он сказал, «мучительной головной боли»; за завтраком Джек и Стивен снова не встретились, и лишь помахали друг другу - один из воды, другой с палубы - прежде чем Стивен засел за свою коллекцию. Некоторые из головоногих были засушены, некоторые заспиртованы, один был свежим; расставив законсервированные образцы в должном порядке и проверив этикетки, а прежде всего - уровень спирта в банках (необходимая мера предосторожности в море, где ему случалось видеть опустошёнными даже сосуды с гадюками и скорпионами), он обратился к самому интересному и самому новому существу, десятиногому моллюску, который просунул свои длинные щупальца с ужасными крючками и присосками в сетку с говяжьей солониной - её опустили за борт, чтобы хотя бы частично смыть соль, прежде чем вымачивать куски в пресной воде - и вцепился в мясо с такой силой, что его втащили на борт.

Сара и Эмили стояли в противоположных углах каюты, старательно удерживая в руках щупальца кальмара, а Стивен рассекал, зарисовывал и делал описания, а также отрезал различные отростки для консервации; увы, сохранить животное целиком было нельзя, даже при наличии достаточно большой ёмкости, поскольку оно являлось собственностью мистера Видаля - это он оторвал его от говядины ценой нескольких жестоких ран (злобная десятиногая тварь) и пообещал коку кают-компании для сегодняшнего пира, поскольку именно в эту пятницу на другом конце света весь Шелмерстон, забыв про различия в вере, зажигал костры и танцевал вокруг них, распевая песнь, смысл которой к настоящему времени уже позабылся, но во времена Леланда[19] она явно посвящалась богине Фригг; и даже сегодня её слова сохраняли такую силу, что, как хорошо знал Стивен, ни один шелмерстонский уроженец не пренебрёг бы ею по своей воле.

Девочки в подобных обстоятельствах, как правило, вели себя прилично и сохраняли молчание, но на сей раз приближение праздника и появление призовых денег возобладали над благоразумием Сары, и она выпалила:

- Джемми-птичник говорит, что месье Бздютуру прищемили нос. Он надрал задницу Жану Потену. Жан Потен это его слуга.

- Тихо, моя дорогая, - сказал Стивен. - Я считаю присоски. И ты не должна говорить таких слов: «месье Бздютур» и «задница».

Эмили ценила внимание и одобрение Стивена дороже своей бессмертной души; ради них она, несмотря на всю свою доброту, была готова предать лучшую подругу, так что крикнула из своего угла:

- Она всегда говорит «месье Бздютур». Мистер Грейнджер только вчера одёрнул её за это: он сказал, что нехорошо так называть столь доброжелательного джентльмена.

- Растяните щупальце, - велел Стивен. - За свои платьица не бойтесь.

Он знал, для чего предназначен кальмар, так что работал быстро и сосредоточенно. Однако ещё задолго до того, как описание было закончено, явился помощник кока кают-компании: он просит прощения, но такого дебелого старого ублюдка, извините за выражение, ваша честь, потребуется держать в котле добрый час; «его честь» вздохнул, быстро удалил последний нервный узел и откинулся на спинку стула.

- Спасибо, мои дорогие, - сказал он девочкам. - Помогите Николсону с самыми длинными щупальцами. И Сара, прежде чем ты уйдёшь, передай мне птицу-фрегата, ладно?

Стивен был довольно хорошо знаком с фрегатами, как и любой другой, кто плавал в тропических водах, и освежевал их немало, выделив три или даже четыре близкородственных вида и сделав тщательное описание их оперения; но никогда не препарировал их как следует. Этим он и решил заняться, намереваясь сначала изучить летательные мышцы, поскольку фрегаты умеют парить в вышине заметно лучше альбатросов; и едва вскрыв грудь, он ощутил себя на пороге самого блестящего анатомического исследования в своей карьере.

У птицы, как и следовало ожидать, была вилочковая кость; и она при первом же прикосновении показалась ему необычайно, неестественно жёсткой. Покуда скальпель осторожно продвигался к килю грудины, а шпатель отводил мышцы в сторону, Стивен был совершенно глух к звону монет и мощным голосам по другую сторону переборки - капитана Обри, двух старейших баковых (туговатых на ухо) и мистера Адамса, которые перечисляли ценности с «Франклина», переводя их в испанские доллары и подсчитывая доли, а также к голосам на квартердеке: удивительно большое количество матросов нашло себе занятие, позволявшее им находиться в пределах слышимости от открытого светового люка, и они вполголоса беспрерывно обменивались мнениями о суммах, странах происхождения и обменных курсах монет, пересчитываемых внизу, демонстрируя прекрасное понимание европейской и американской систем и переходя с голландских риксдалеров на ганноверские дукаты с такой же лёгкостью, как с барселонских пистолей на португальские жуаны, венецианские цехины или ямайские гинеи. Это довольно громкое гудение прекратилось, когда просвистали к обеду, но разговоры в капитанской каюте продолжались; а тем временем Стивен, не думая ни о чём другом, настойчиво раскрывал верхнюю часть грудной клетки фрегата.

Он не успел полностью обнажить всё самое существенное, когда вошли Киллик и Падин, буквально подпрыгивая от нетерпения, и сообщили, что кают-компания уже собирается - пир вот-вот начнётся. Он предался их заботам и вскоре поспешил вниз, подобающе одетый, сравнительно чистый, в ровно надетом парике и с сияющим от восторга лицом.

- Ну вот, джентльмены, - воскликнул он, входя в кают-компанию. - Боюсь, я едва не опоздал.

- Не страшно, - сказал Грейнджер. - У нас был аперитив для улучшения настроения. А теперь я попрошу мистера Мартина прочитать молитву, и приступим.

Мартину пришлось пересесть, чтобы освободить место для ещё двух шелмерстонцев с приза, и теперь он оказался справа от Стивена. Он выглядел больным и похудевшим, и когда все уселись, Стивен тихонько спросил:

- Надеюсь, вы сносно себя чувствуете?

- Вполне, благодарю вас, - ответил Мартин без улыбки. - Это было всего лишь мимолетное недомогание.

- Я рад это слышать; но вам, безусловно, следует побыть на палубе сегодня вечером, - сказал Стивен и после паузы продолжил: - Я только что сделал открытие, которое, думаю, вас порадует. У фрегата симфиз вилочки срастается с килем, а верхний конец каждой ветви - с каракоидом, в то время как каждый каракоид, в свою очередь, срастается с проксимальным концом лопатки!

Выражение сдержанного триумфа на его лице померкло, когда он понял, что знания анатомии у Мартина, похоже, не простираются так далеко - по крайней мере, не настолько, чтобы сделать выводы, так что он добавил:

- В результате, разумеется, всё вместе представляет собой полностью жёсткую конструкцию, за исключением слегка гибких ветвей. Я считаю, что это уникальное явление среди существующих птиц, тесно связанное с характером полёта этого создания.

- Это представляет некоторый интерес, если ваш пример не ради развлечения, - сказал Мартин. - И, возможно, оправдывает отнятие жизни у птицы. Но как часто мы видели целые гекатомбы, не давшие ничего существенного - сотни и сотни вскрытых желудков, и все с примерно одинаковым результатом. Даже мистер Уайт из Селборна застрелил великое множество. Иногда мне кажется, что вскрытие делают только для того, чтобы оправдать убийство.

Стивен нередко встречал пациентов, старавшихся быть неприятными: обычная болезненная раздражительность, особенно при гнилостных лихорадках. Но она почти всегда ограничивалась кругом друзей и родственников, редко распространяясь на врачей. С другой стороны, хотя Мартин был несомненно болен, Мэтьюрин не являлся его врачом; и маловероятно, что Мартин стал бы с ним консультироваться. Стивен ничего не ответил и повернулся к мистеру Грейнджеру, чтобы похвалить суп из кальмара; но он был задет, глубоко разочарован и крайне недоволен.

Напротив него сидел Дютур, похоже, в столь же незавидном состоянии духа. Оба они, впрочем, некоторое время изображали светскую любезность, даже обменялись замечаниями о кальмаре, хотя большинству за столом было ясно, что Дютуру не только прищемили нос, но и что он в какой-то степени винит в этом доктора. Для Грейнджера, Видаля и прочих, будь то каперы или военные моряки, захватить добычу или самим быть захваченными было такой же частью повседневной жизни в море, как хорошая или плохая погода, и они воспринимали это как данность; но они знали, что Дютур впервые столкнулся с тем, что его обобрали - относительно обобрали - и обращались с ним особенно предупредительно и учтиво, как будто он недавно потерял близкого человека. От этого он сделался болтливее обыкновенного; к тому времени, как подали пудинг, его голос возрос от разговорного тона до чего-то больше подходящего для публичных выступлений, и Стивен с тревогой осознал, что им предстоит услышать рассуждения о Руссо и надлежащем воспитании детей.

Сливовый пудинг исчез, скатерть убрали, графины беспрерывно ходили по кругу, Дютур продолжал вещать. Стивен перестал слушать ещё несколько бокалов назад; временами ему на ум приходило его открытие, и тогда он ощущал пылкую радость, но чаще сильное раздражение от явного желания Мартина уязвить. Правда, Мартин был больше наблюдателем за птицами, пусть даже прилежным и многоопытным, и не был орнитологом-систематизатором, основывающим свою классификацию на анатомических началах, но всё же...

У доктора Мэтьюрина были необычно светлые глаза, которые он часто прикрывал синими очками. Сейчас он был без них, и блёклость глаз подчёркивалась, с одной стороны, махагоновым загаром лица, а с другой - холодным неудовольствием, с которым он поглядывал на своего помощника, упорно молчавшего рядом.

Когда он в очередной раз задумался и сидел, уставившись прямо перед собой, Дютур, наливая себе ещё бокал портвейна, поймал этот взгляд и, приняв его на свой счёт, произнёс:

- Но я боюсь, доктор, что вы не разделяете нашего мнения о Жан-Жаке?

- Руссо? - уточнил Стивен, возвращаясь к действительности и состраивая более дружелюбное лицо или, по крайней мере, смягчая его мрачное, если не зловещее выражение. - Руссо? По правде говоря, я мало знаком с ним, если не считать «Devin du Village[20]», который мне понравился; но его теории постоянно крутятся вокруг меня, и однажды один руссоист заставил меня поклясться, что я прочту «Исповедь». Я так и сделал: клятва священна. Но мне всё время вспоминался один мой кузен, священник; он рассказывал, что самая утомительная, неприятная и удручающая часть его обязанностей - выслушивать тех кающихся, кто по ходу исповеди перечисляют воображаемые, вымышленные грехи, нечистые фантомы. А самое мучительное - давать отпущение этих грехов, что может оказаться кощунством.

- Но вы же не сомневались в правдивости Руссо?

- Вопреки всеобщей снисходительности, пришлось.

- Я вас не понимаю, сэр.

- Вы помните, что в этой книге он говорит о четырёх или пяти детях, рождённых от него любовницей, детях, которых тут же отправляли в воспитательный дом. Это не очень хорошо согласуется с его похвалами семейным привязанностям, и ещё меньше с его теориями воспитания в «Эмиле». Поэтому, если я откажусь от мысли, что он лицемер в вопросах воспитания детей, то мне придётся признавать его породителем мнимых младенцев.

В конце стола бывшие заложники с торговых судов, существа приземлённые, которые в отличие от своих серьёзных хозяев оживлялись всё больше, разразились поистине лошадиным ржанием при словах «мнимые младенцы» и, хлопая друг друга по спинам, кричали:

- Нет, ты только послушай. Только послушай, отлично сказано.

- Этих детей можно прекрасно объяснить беспристрастному уму, - воскликнул Дютур сквозь общий гам. - Но там, где есть устоявшееся предубеждение, очевидная ненависть к прогрессу и просвещению, любовь к привилегиям и отжившим обычаям, отрицание изначальной добродетели в человеке, укоренившаяся враждебность, мне сказать нечего.

Стивен поклонился и, повернувшись к обеспокоенному исполняющему обязанности первого лейтенанта, сказал:

- Мистер Грейнджер, сэр, простите меня, если на этом я вас покину. Но прежде чем я уйду, прежде чем уберусь восвояси, позвольте мне предложить тост за Шелмерстон. До краёв, джентльмены, пожалуйста; и до дна. За Шелмерстон, и чтоб нам поскорее пройти над его отмелью, ни разу не задев её.

- Шелмерстон, Шелмерстон, Шелмерстон навсегда, - кричали они, покуда он возвращался в капитанскую каюту, всё сильнее ощущая бортовую и килевую качку корабля. Он застал Джека в разгар обеда и сел рядом.

- Признаюсь ли в тяжком грехе? - спросил он.

- Признавайся, конечно, - откликнулся Джек, доброжелательно глядя на него. - Но если тебе удалось совершить тяжкий грех по пути из кают-компании сюда, то у тебя исключительные способности творить зло.

Стивен взял кусок сухаря, машинально постучал им по столу, смахнул экскременты долгоносика и сказал:

- Я был в чертовски отвратительном настроении, даже более того, и сорвался на Дютура и Руссо.

- Он тоже был в дурном расположении духа, и весьма не прочь подраться. Правда, он держал себя прилично, когда я заставил его отдать деньги «Франклина»; но один Бог ведает, насколько это было искренне.

- Ты забрал его деньги? Я не знал.

- Не его деньги - кошелёк мы ему оставили - деньги его корабля: добычу с призов, наличные для покупки припасов и продовольствия. Знаешь ли, Стивен, так всегда делается. Ты наверняка видел подобное десятки раз. Сундук доставили в предполуденную вахту.

- О, конечно, конечно. Только меня в то время не было на палубе, и, по-моему, никто об этом не заговаривал. Тем не менее, я заметил общую радость; и Сара заявила, что Дютуру прищемили нос.

- В самом деле, он воспринял это очень болезненно. У него было много денег на борту. Но чего он ждал? У нас тут не благотворительное учреждение. Адамс, я и двое матросов подсчитывали их всё утро: попадались очень любопытные вещицы, особенно среди золота. Я приберёг вот эту кучку, чтобы показать тебе.

- Я мало что понимаю в деньгах, - сказал Стивен. - Но это, несомненно, византины; а это как будто очень похоже на старинный золотой мухур? С отверстием - его явно носили на шее в качестве амулета.

- Наверняка, - подтвердил Джек. - А что думаешь об этой большой монете? Она почти совсем истёрлась, но если держать боком к свету, то можно различить корабль с наклонённой вперёд мачтой, очень толстыми вантами и нелепо задранным ютом, или ахтеркастелем.

Через некоторое время Джек закончил обедать, и когда они пили кофе, Стивен сказал:

- Сегодня утром я сделал замечательное открытие. Думаю, оно вызовет изрядный переполох в Королевском обществе, когда я прочту свой доклад; и Кювье будет поражён. - Он описал жёсткий скелет груди птицы-фрегата, в отличие от груди других птиц, которая не жёстче заурядной плетёной корзины, и отметил его вероятную связь с парящим полётом этого существа. Как обычно при их разговорах о положении относительно суши, морских манёврах и тому подобном, он нарисовал вином схему на столе, и Джек, внимательно выслушав, сказал:

- Я понял твою точку зрения, и уверен, что ты прав. Потому что, видишь ли, - он нарисовал вид сверху на судно, - вот это грота-рей, когда мы идём в крутой бейдевинд правым галсом. Он круто обрасоплен левым брасом - вот левый брас - шкот полностью выбран, наветренную шкаторину оттягивают вперёд натянутые до предела булини, галс посажен и хорошо закреплён на утке за галс-клампом. Если всё сделано как надо, по-моряцки, то ничего не болтается - парус плоский, как доска - реи обрасоплены наилучшим образом, корабль устойчив и просто летит вперёд. Нет ли тут параллели?

- Конечно. Если ты пройдёшь в соседнюю каюту, я покажу тебе кости, о которых идет речь, и как они сращены; ты сам оценишь степень жёсткости и сравнишь её со своими шкотами и блоками. Меня вызвали до того, как я закончил препарирование - до того, как успел всё отскоблить и очистить, так что это не совсем образец или пособие для урока анатомии - но небольшое количество крови и слизи тебе вряд ли помешает.

Стивен во многих отношениях не был тупым и невосприимчивым человеком, однако за все годы знакомства с Джеком Обри так и не заметил, что тот крайне не любит кровь и слизь даже в самых малых количествах; точнее сказать, холодные кровь и слизь. В бою для него было привычным делом шлёпать по щиколотку и в том и в другом, раздавая во все стороны беспощадные удары. Но его едва ли можно было заставить свернуть шею цыплёнку, и уж тем более наблюдать за хирургической операцией.

- Тебе нужно взять оголённую вилочку большим и указательным пальцами, - продолжал Стивен, - и с учётом пропорций ты оценишь её непоколебимость.

Джек слабо улыбнулся; ему на ум пришло семь отговорок. Но он был очень привязан к другу; да и отговорки выглядели в лучшем случае неубедительно. Он медленно прошёл в каюту, которая когда-то была его столовой, а теперь, судя по вони, стала покойницкой.

Он действительно взялся за оголённую вилочку, как ему было сказано, и выслушал объяснения Стивена, сосредоточенно склонив голову, напоминая огромную собаку, добросовестно выполняющую неприятную обязанность; и как же он был счастлив, когда дело было сделано, объяснения подошли к концу, и он смог выйти на свежий воздух с чистой совестью!

- Всё готово, сэр, - доложил Видаль, встретив его у верхних ступеней трапа. - Сундук поднят, французам приказано спуститься вниз, мистер Адамс у шпиля со списком экипажа.

- Очень хорошо, мистер Видаль, - сказал Джек, переводя дух. Он взглянул на небо, потом за корму, где со стороны раковины фрегата на расстоянии кабельтова шёл «Франклин», отбрасывая прекрасный носовой бурун. - Давайте уберём бом-брамсели и брам-лисели.

Видаль едва успел повторить приказ, как марсовые уже помчались наверх; бом-брамсели и брам-лисели исчезли, ход судна заметно уменьшился, и Джек распорядился:

- Всех на корму, будьте добры.

- Мистер Балкли, сигнальте всем на корму, - сказал Видаль боцману, который повторил: «Всем на корму, сэр», и тут же подал сигнал дудкой - резкие свистки, за которыми последовала долгая переливчатая трель.

Это была первая официальная информация, дошедшая до рядовых матросов, но если бы кто-то наивный и ожидал, что эта новость их удивит, то он жестоко ошибся бы; все ухитрились приготовиться заранее и были чисты, выбриты, трезвы и прилично одеты; на головах шляпы; и теперь все теснились вдоль левого переходного мостика, перетекая на квартердек обычной бесформенной толпой. Там они и собрались, ухмыляясь и иногда подталкивая друг друга, и Джек выкрикнул:

- Итак, команда, мы собираемся приступить к предварительному дележу. Но это будет или в серебре - испанских долларах или пиастрах, шиллингах и пенни - или в золоте, которое всем знакомо: гинеях, луидорах, дукатах, жуанах и тому подобное. Старинные и диковинные монеты будут продаваться на вес и делиться соответственно. Мистер Уэделл, руки из карманов.

Несчастный мальчик покраснел, вытащил руки и спрятался за более высоким Нортоном, изо всех сил стараясь изобразить невозмутимость.

- Бумажные банкноты и векселя, и, разумеется, корпус, оснастка, товары и подушные призовые пойдут в окончательный расчёт.

- Если уцелеют, - пробормотал мистер Видаль.

- Именно так, - подтвердил Джек. - Если уцелеют. Мистер Адамс, продолжайте.

- Иезекииль Айртон, - провозгласил мистер Адамс, держа палец на раскрытом списке экипажа, и Айртон, фор-марсовый, вахта правого борта, двинулся к корме, довольный, хотя и несколько смущённый тем, что он один и на виду у всех. Он прошагал по квартердеку, сняв по пути шляпу, но вместо того, чтобы пройти мимо капитана к наветренному мостику и далее вперёд, как сделал бы при обычной перекличке, направился к шпилю. Там, на барабане шпиля, Адамс отсчитал две гинеи, один луидор, два дуката (один венецианский, другой голландский) и достаточное количество пиастров и мелких ямайских монет, чтобы сумма составила двадцать семь фунтов шесть шиллингов и четыре пенса. Айртон с усмешкой сгрёб их в шляпу, сделал два шага и отдал честь капитану.

- Пусть они тебя порадуют, Айртон, - сказал Джек, улыбаясь матросу. Выдача продолжалась дальше по алфавиту, сопровождаемая смехом и шутками в большем количестве, чем было бы дозволено на обычном военном корабле, но спустя минуту после того, как Джон Ярдли, старшина шкотовых, присоединился к своим оживлённым разбогатевшим товарищам на форкастеле, веселье в один миг утихло после окрика с топа мачты:

- Эй, на палубе: ясно видимый предмет справа по носу. Думаю, это бочка.





Глава 5


Подпрыгивающий на волнах бочонок стал первым за целую вечность неодушевлённым предметом, который они увидели за пределами своего деревянного мирка; вся команда пристально следила за его приближением. Бонден и Ярдли, болтаясь в неспокойном море на докторском ялике, с трудом поймали его; а когда он наконец оказался на борту, большинство бывших китобоев «Сюрприза» собрались на переходном мостике настолько близко к корме, насколько позволяли приличия, поскольку бочонок оказался скреплён ивовыми прутьями, а не железными обручами, как на военных кораблях или на судах китайской торговли.

- Мистер Видаль, - позвал Джек. - Вы ходили на промысел в Южных морях: что вы об этом думаете?

- Что ж, сэр, - начал Видаль. - Я бы сказал, что бочонок принадлежал янки; но я выходил из Темзы и в их портах никогда не был. Саймон и Троттер должны знать лучше.

- Позовите Саймона и Троттера, - велел Джек, и те тут же явились на квартердек.

- Мартас-Винъярд, - сказал Троттер, вертя бочонок в руках.

- Нантакет, - добавил Саймон. - Я там женился когда-то.

- Тогда откуда там клеймо Айзека Тейлора? - спросил Троттер.

- Ну, сэр, - сказал Саймон, неотрывно глядя на Джека, - это всяко бочонок янки, то, что в Новой Англии называют бедфордский хог; и он пробыл в воде едва ли пару дней. На нём ничего не наросло. И клёпки в порядке. Его ни за что не выбросили бы, не будь трюм полон. Идут домой с полным трюмом.

Все в пределах слышимости подталкивали друг друга локтями, ухмыляясь; призовые деньги звенели у них в шляпах, и все были в восторге от мысли получить ещё.

Джек оценивал небо, состояние моря, ветер и течение. Вся прочая команда, в высшей степени искушённая в морском деле, занималась тем же самым. Единственным исключением был доктор Мэтьюрин, который рассматривал тонкую цепочку птиц где-то высоко вдали; поймав её в окуляре карманной подзорной трубы (непростая задача при нарастающей зыби), он определил птиц как южных кузенов моёвки; они размеренно летели на ост-зюйд-ост. На мгновение он задумался, не предложить ли подзорную трубу Мартину, но решил этого не делать. Сам же Мартин вместе с Дютуром разглядывал моряков - то, как они углублённо и сосредоточенно изучают состояние моря, погоды, прикидывая возможности захвата добычи, и Стивен услышал слова Мартина: «Homo hominis lupus[21]».

Джек подал сигнал «Франклину» и, когда тот приблизился до полукабельтова, прошёл на корму и крикнул:

- Том, мы подобрали бочку, похоже, свежую; возможно, с китобойного судна янки. Спускайся по ветру, пойдём прежним курсом.

От тропического дня осталось не так уж много, но до самого захода солнца на топах всех мачт сидели люди, сменяемые каждую склянку; некоторые оставались там и на протяжении коротких сумерек. Даже самые оптимистичные знали, что шансы найти корабль в необъятном океане, имея в качестве ориентиров только бочонок и знание привычек китобоев Южного моря, весьма невелики, хотя надежду подогревало присутствие морских птиц (что было довольно необычно для открытого океана), летящих в том же направлении. Главной основой этой надежды было горячее желание того, чтобы она сбылась; она неуклонно таяла по мере наступления ночи, окрасившей небо на востоке в тёмно-фиолетовый цвет, уже испещрённый звёздами. Во вторую собачью вахту, когда последние из остававшихся наверху людей удручённо отправились вниз, она вдруг ожила, воспрянув выше прежнего умозрительного уровня, потому что «Франклин», находившийся далеко под ветром, зажёг синий фальшфейер, за которым вскоре последовал ночной сигнал из поднятых фонарей.

Рид, сигнальный мичман, утвердив подзорную трубу на плече Уэделла, всмотрелся в фонари и доложил капитану твёрдо и официально:

- Сигнал, сэр: буквенный. К. Р. Е. Н. Г. Кренг, сэр: надеюсь, я правильно понял, - добавил он более человечным тоном.

- Кренг, ха-ха-ха! - воскликнула дюжина голосов на переходном мостике; и рулевой тихим вежливым шёпотом пояснил Риду:

- Мы так называем тушу кита, сэр, с которой полностью срезан жир, а голова очищена от спермацета.

Джек взял пеленг на «Франклин» и сказал:

- Мистер Рид, подтвердите и подайте сигнал: курс зюйд-зюйд-ост-тень-ост, наглухо зарифленные марсели.

Следуя этим же курсом, «Сюрприз» прошёл мимо мёртвого кита вскоре после восхода луны; белые птицы кружились и мелькали в лучах кормового фонаря. Определить их было сложно - помимо чаек, несколько пёстрых качурок и, возможно, небольших альбатросов - но, в свою очередь, огромная туша, качающаяся на фосфоресцирующих волнах, была отлично видна.

- Думаю, это был старый восьмидесятибочковый самец, - заметил Грейнджер, стоя у поручня рядом со Стивеном. - С ними не так сложно справиться, как с молодыми, они не такие проворные, но зато могут уйти на большую глубину; я видел, как один такой полностью вытянул линь с четырёх шлюпок - восемьсот фатомов, можете себе представить? А когда они всплывают, то могут неловко повернуться и переломить вельбот пополам. Но позвольте сказать, доктор, - нерешительно добавил он шёпотом, - я видел, как ваш помощник травил за борт - с наветренной стороны, бедняга - а потом спустился вниз, и выглядел совсем больным. Может, он что-то съел, как вы думаете?

- Возможно, так и есть. Или это из-за быстрого движения корабля, с этими короткими внезапными волнами и брызгами.

- Безусловно, ветер сейчас дует прямо против течения, а оно стало сильнее, поскольку основное не так уж далеко.



Однако Мартин, казалось, пришёл в себя к утреннему обходу, хотя море стало ещё более неспокойным, и продольная качка усилилась, поскольку корабли шли теперь полным ветром под одними наглухо зарифленными марселями, стараясь охватить как можно более широкое пространство чуть подёрнутого дымкой моря и постоянно высматривая свою добычу или сигналы консорта. Теоретически каждый мог обозревать по меньшей мере пятнадцать миль во все стороны; и даже с учётом необходимости держаться на расстоянии видимости сигналов они покрывали обширное пространство; но переменчивый ветер принёс низкие рваные облака, и только в начале предполуденной вахты, когда туманное солнце невысоко стояло над горизонтом, ликующий крик «Парус!» донёсся с топа, отозвавшись внизу эхом, долетевшим вплоть до лазарета.

- Мы нашли их! - воскликнул Мартин с радостью, удивительно не вязавшейся с уже ставшим привычным встревоженным, отстранённым, безрадостным выражением его лица.

- Идите, мои дорогие, - сказал Стивен девочкам, чьё дежурство закончилось, и они, изобразив нечто похожее на реверанс, унеслись в тёмный орлоп, распугивая по пути крыс и тараканов, невидимые, если не считать белых платьиц. Стивен закончил втирать синюю мазь в Дугласа Мёрда, вымыл руки, бросил Мартину полотенце, крикнул Падину: «Пусть стаканы высохнут сами» и побежал на палубу, где уже находилась почти вся команда корабля, за исключением тех, кто сидел на рангоуте.

- Эй, доктор, - крикнул Джек от поручней правого борта. - Вот дивное зрелище. - Он кивнул в сторону сердитого неспокойного моря, покрытого мелкими волнами, и в это самое мгновение не более чем в десяти ярдах от него всплыл кашалот, выдул замечательный фонтан, шумно вздохнул и, плавно изогнувшись, снова ушёл под воду. Струя пронеслась вдоль палубы в сторону кормы, и за ней Стивен ясно увидел китобойное судно, прямо на ветре; за ним рядом друг с другом две лодки, а дальше, более мили к востоку, ещё три.

- Они так заняты своей рыбой, что не замечали нас до последней минуты. Лодки на северо-северо-востоке тоже нас пока не видят. Но взгляни на людей на борту - просто кучка старух. - Он передал подзорную трубу, и далёкая палуба сразу приблизилась, стала резкой и отчётливой, и даже издалека было видно, какие на ней грязь и беспорядок. Людей там было мало, и они лихорадочно и бесцельно метались туда-сюда, в то время как человек в вороньем гнезде неистово махал руками, указывая на юг.

- Мистер Грейнджер, - позвал Джек. - Пожалуйста, объясните доктору, что происходит. - Он забрал свою подзорную трубу, закинул её на плечо и взбежал на топ мачты, как мальчишка.

- Так вот, сэр, - начал Грейнджер со своим приятным западноанглийским акцентом. - Те далёкие лодки на востоке загарпунили старого самца и несутся, как карета шестёркой по шоссе. Джордж, скажи нашему Уильяму, чтобы принёс мне другую трубу, да поторопи его, поторопи. Теперь, видите ли, - продолжил он, когда труба появилась, - на носу стоит человек с пикой, чтобы убить кита, когда тот всплывёт. А бросал гарпун рулевой, конечно; вон он снова на корме.

- Какой широкоплечий.

- Они обычно все такие. Другие лодки держатся поблизости, готовые передать свои лини в том случае, если кит опять погрузится и уйдёт глубже. Теперь, если вы посмотрите на корабль, сэр, то увидите, что у них было удачное утро: два кита убиты, а третий загарпунен. Первый кит у борта, и они опустошают его голову, точнее, опустошали, пока не увидели нас и не начали бегать; и им было очень неудобно, с этими короткими волнами со всех сторон. Две лодки, что поближе, буксируют вторую рыбу. Те же, что загарпунили старого самца, нас пока не видят, слишком поглощены наблюдением за ним; но осмелюсь сказать, что корабль скоро просигналит им пушкой.

Стивен продолжал смотреть; маленькие фигурки торопливо метались по далёкому судну, и хотя они были отчётливо видны, никаких звуков слышно не было, из-за чего их паника выглядела как-то нелепо; некоторые, включая человека, который, по-видимому, был шкипером, поскольку колотил всех остальных, возились на миделе вокруг больших котлов для вытапливания ворвани, стараясь выкатить пушку из кучи снаряжения, бочек и прочего хлама, характерного для китобоя.

- Человек в вороньем гнезде, кажется, очень настойчиво призывает их уйти вправо. Он подпрыгивает на месте.

- Ну да, сэр. Там на западе «Франклин». Вы не заметили?

- По правде говоря, не заметил. Но почему он хочет, чтобы они пошли к нему?

- Потому что он под американским флагом, а мы под своим. Это хитрость капитана, понимаете? В любом случае он им знаком, крейсировал в этих водах с марта; и дозорный хочет, чтобы они подняли паруса, пока ещё есть время; то, что «Франклин» захвачен, им неведомо. С этим ветром нам, видите ли, понадобится два длинных галса, чтобы подойти к китобою, а он тем временем успеет просочиться под ветер от «Франклина».

- Им это мало поможет.

- Вообще никак, доктор. Но они этого не знают. И не знают, какие у нас орудия.

- Но это значит бросить своих друзей там, на востоке?

- О да. Но это также значит бросить трёх хороших рыб - достаточно, чтобы разбить сердце китобоя. Сомневаюсь, что они так поступят: скорее подождут, пока приблизится «Франклин», а затем преспокойно вытащат двух из них, в надежде, что мы уйдём, либо что у них получится повернуть по ветру и сбежать, помогая друг другу. Но возможно, их шкипер сочтёт более выгодным сберечь полный трюм; к тому же, знаете, сэр, - тихо продолжил Грейнджер доверительным тоном, - команда китобоя нанимается с условием: никакого жалованья, только доля в прибыли - так что чем меньше людей вернётся домой, тем больше достанется выжившим. О Боже, они так и делают! - воскликнул он. - Они бросают своих друзей.

Действительно, матросы оставили пушку и кинулись на реи и к брасам; ближайшие лодки, бросив своего кита, помчались к судну, пробиваясь через бурное море. Паруса расправились, реи поднялись, нос повернулся, и когда люди с двух шлюпок вскарабкались на борт, судно набрало ход. В раковину ему дул прекрасный брамсельный ветер, и шло оно на удивление быстро.

Люди на китобое управились с парусами скорее, чем можно было бы ожидать от столь малочисленной команды, и рассчитали правильно: их судно, подняв американские флаги на каждой мачте, достигло «Франклина» задолго до «Сюрприза», который приостановился, чтобы взять на буксир оставшиеся восточнее шлюпки. Когда китобой оказался на расстоянии выстрела, «Франклин» спустил звёздно-полосатый флаг, поднял британский и послал двадцатичетырёхфунтовое ядро поперёк носа китобоя. Тот потравил шкоты, и Том Пуллингс проорал трубным голосом:

- Спускайте флаг и становитесь у меня под ветром.

Там они и находились, когда подошёл «Сюрприз», тянущий за собой вельботы; Джек повернул фрегат и поставил его вдоль правого борта китобойного судна.

- Я оставил его вам, сэр, - крикнул Пуллингс через палубу приза.

- Совершенно правильно, Том, - ответил Джек и, вытирая брызги с лица - даже здесь, под ветром у двух кораблей, волны были высокими - отдал приказ:

- Спустить синий катер. Мистер Грейнджер, отправляйтесь туда, пожалуйста; примите командование и пришлите шкипера с бумагами. Эй, на китобое!

- Сэр?

- Вылейте пару бочек с носа и кормы, слышите меня?

- Есть, сэр, - ответил худой, с грубыми чертами лица шкипер, теперь неловко стараясь угодить; мгновение спустя китовый жир полился из шпигатов, стремительно растекаясь. Море не перестало вздыматься, но брызг уже не было - не стало пены, и волны больше не разлетались ни между кораблями, ни с подветренной стороны.

- Хотите с ними, доктор? - вежливо спросил Джек, поворачиваясь. - Думаю, вы всегда хотели взглянуть на китобойное судно.

Стивен поклонился и быстро накрутил поверх шляпы и парика бинт, завязав под подбородком. Джек обратился в сторону полузатопленных вельботов за кормой:

- Вам, ребята, лучше подняться на борт, пока вы не утонули.

Чтобы благополучно спуститься в синий катер, доктору потребовалось некоторое время; и ещё дольше он поднимался по залитому жиром борту китобойного судна - шкипер услужливо протянул руку, а Бонден подтолкнул снизу. Но едва он оказался на грязной палубе, как команды вельботов ворвались на борт со своим снаряжением - одни с пиками, другие с блестящими гарпунами. Они поднялись в основном со стороны раковины, проворно, как кошки, и бросились вперёд с приглушённым рыком. Шкипер отступил к грот-мачте.

- Ты оставил нас подыхать от голода в океане, крыса, - проревел первый.

- Ты поднял все паруса и рванул вперёд, вперёд, - невнятно промычал второй, потрясая пикой.

- Иуда, - добавил третий.

- Ну-ка, Зик, - вскричал шкипер. - Опусти пику. Я бы вас подобрал...

Широкоплечий рулевой, загарпунивший большого кита-самца, поднялся на борт последним; он пробрался сквозь плотную орущую толпу и, не говоря ни слова, вогнал своё орудие прямо сквозь грудь шкипера глубоко в мачту.



Вернувшись на «Сюрприз» весь в крови - осмотр оказался бесполезен, сердце пробито, спинной мозг перерублен - Стивен был встречен известием, что Мартин заболел. Он ополоснул руки в ведре с морской водой и поспешил вниз. Помимо суеты на палубе, кают-компания тоже являла собой пример неизбежного отсутствия приватности в корабельной жизни: два обеспокоенных офицера сидели за столом с сухарями и кружками супа перед собой, кок с продовольственной ведомостью в руке стоял у двери, а рядом с ним седобородый стюард кают-компании, и все сочувственно слушали стоны и сдавленные восклицания Мартина в кормовой галерее - точнее, гнусном маленьком чуланчике позади хлебной кладовой, служившем кают-компании в качестве кормовой галереи, или отхожего места, где малая высота палубы не позволяла поставить что-то роскошнее обычного ведра.

В конце концов он вышел, неловко поправляя одежду, непохожий сам на себя; пошатываясь, добрёл до своей каюты и упал в койку, дыша неглубоко и часто. Стивен последовал за ним. Он сел на табурет и тихо сказал, нагнувшись поближе к уху Мартина:

- Дорогой коллега, боюсь, вам сильно нездоровится. Могу ли я сделать что-нибудь - смешать мягкое болеутоляющее, дозу успокоительного?

- Нет. Нет, благодарю вас, - выдохнул Мартин. - Это временное... недомогание. Мне нужен только отдых... и покой, - и отвернулся.

Стивену стало ясно, что на данном этапе говорить что-то ещё бесполезно. И когда дыхание Мартина немного успокоилось, он ушёл.



В остальных частях корабля кипела жизнь, на борт поднимались с рундуками пленные, а на смену им отправлялась призовая команда; и, как обычно, матросов китобоя проверял по списку экипажа клерк мистер Адамс в капитанской каюте. Джек и Том Пуллингс тоже находились там, они наблюдали за людьми, слушали их ответы и решали, как их распределить. Сейчас те выглядели хмурыми, унылыми и разочарованными, поскольку в один миг лишились плодов всего трёхлетнего плавания; но их дух ещё воспрянет, и не раз случалось так, что предприимчивые группы пленников восставали против своих тюремщиков и захватывали корабль. Более того, моряки из северных колоний могли оказаться такими же беспокойными и драчливыми, как ирландцы.

Однако оказалось, что от первоначальной команды с Нантакета, Мартас-Винъярда и Нью-Бедфорда осталось не более двадцати человек. За три года многие погибли насильственной смертью, от болезней или же утонули, а двое или трое сбежали; их места заняли островитяне Южного моря и те, кого удавалось подхватить в случайном тихоокеанском порту: португальцы, мексиканцы, метисы, бродяга-китаец. Распределить оказалось несложно, хотя на «Сюрпризе» уже немного не хватало людей.

Последний, моложавый мужчина плотного сложения, до того державшийся позади, подошёл к столу и гаркнул:

- Эдвард Шелтон, сэр, вахта правого борта, родом из Уоппинга, - сильным голосом с несомненно уоппингским акцентом.

- Тогда что ты делаешь на вражеском судне? - спросил Адамс.

- Я ходил на китобойный промысел во время мира и поступил на это судно задолго до того, как объявили войну Америке, - ответил Шелтон с полной убеждённостью. - Могу ли я сказать несколько слов капитану?

Адамс взглянул на Джека, и тот произнёс:

- Слушаю тебя, Шелтон, - тоном хотя и довольно мягким, но ничего не обещающим.

- Вы меня не знаете, сэр, - продолжал Шелтон, приложив согнутый указательный палец ко лбу, как принято в военном флоте. - Но я частенько видел вас в Порт-Маоне, когда у вас была «Софи»: я видел, как вы вернулись с «Какафуэго» на хвосте, сэр. И много раз, когда вы прибывали на борт «Эвриала», капитана Дандаса, капитана Хиниджа Дандаса, в Помпи[22]: я был одним из фалрепных.

- Что ж, Шелтон, - сказал Джек, задав ещё пару вопросов для успокоения совести. - Если ты решишь вернуться на свою привычную службу, поступить добровольцем, то получишь долю в призовых, и я запишу тебя соответствующим классом.

- Премного благодарен, ваша честь, - отозвался Шелтон. - Но я вот что хотел сказать: мы отплыли из Кальяо седьмого числа, а пока загружали на борт припасы - смолу, канаты, парусину и вяленую рыбу - в доке стояло торговое судно из Ливерпуля, оно направлялось домой с севера и готовилось обогнуть мыс Горн. Мы отплыли седьмого числа, это был вторник, и тоже направились домой, хотя и не с полным трюмом: не очень удачное было плавание, не именины сердца, так сказать, а среднее. И вот у островов Чинча на рассвете прямо с наветренной стороны обнаружилось четырёхмачтовое судно. Похожее на военный корабль. Шкипер сказал: «Ребята, я его знаю: это свои. Француз из Бордо, капер», - и лёг в дрейф. Он ничего не мог сделать, будучи прямо под ветром от корабля с тридцатью двумя пушками, вот такущими реями и чёрным флагом на мачте. Но пока мы лежали в дрейфе, он всё ходил взад-вперёд, грыз пальцы и приговаривал: «Боже мой, надеюсь, он меня помнит. Боже всемогущий, надеюсь, он меня помнит. Чак», - это был его приятель и двоюродный брат - «Он же нас вспомнит, как думаешь?» Ну, он нас вспомнил. Спустил свой чёрный флаг, и мы встали борт к борту, прям друзья-друзья. Он спросил о ливерпульском судне, и мы ответили, что оно выйдет из дока где-то через месяц. Поэтому он сказал, что проследует на запад на некоторое время в надежде на английский китобой или корабль из Китая, а потом снова встанет неподалёку от Чинча; и ещё сказал, что в море в тридцати лигах на вест-норд-вест полно китов, просто кишит китами. Мы шли вместе, постепенно расходясь, а на следующий день после того, как его брамсели скрылись за горизонтом, оказались там, среди китов, со всех сторон фонтаны.

- Расскажи о его пушках.

- Тридцать две девятифунтовых, сэр, или, может быть, двенадцатифунтовых; в любом случае, все медные. И ещё погонные. Ни разу не видел настолько сильно вооружённого капера. Но мне не хотелось подниматься к ним на борт или выказывать излишнее любопытство, не говоря уже о том, чтобы задавать вопросы - не с этой толпой негодяев.

- Чёрный флаг - это у них было серьёзно?

- О да, сэр; смертельно серьёзно. Очень решительные, из тех, что пощады не дают и не просят, готовы растоптать распятие в любой день недели. Но вы и ваш консорт могли бы справиться с ними. Осмелюсь заметить, что «Сюрприз» мог бы одолеть их и сам, хотя это будет бой на равных; заплатить пришлось бы дорого, у них выбор - топить или быть потопленными. То есть я имею в виду, что если их убьют, они мертвецы, а если поймают, то висельники. Что в лоб, что...

Матрос умолк и опустил голову; некая холодность окружающих подсказала ему, что он заболтался.

- Что с горы, что под гору, - заметил Джек вполне доброжелательно. - Итак, Шелтон, мистеру Адамсу тебя записать завербованным или добровольцем?

- О, добровольцем, сэр, пожалуйста, - воскликнул Шелтон.

- Так и запишите, мистер Адамс, и пометьте его матросом первого класса, вахта правого борта, - велел Джек. Он написал что-то на листке бумаги. - Шелтон, передашь это вахтенному офицеру. Ну, Том, - продолжил он, когда матрос ушёл, - что думаешь?

- Я верю ему, сэр, каждому слову, - ответил Пуллингс. - Мне не следует высказывать своё мнение прежде вас; но я верю ему.

- Я тоже, - сказал Джек, а старый опытный Адамс кивнул. Джек позвонил в колокольчик.

- Позовите мистера Видаля.

И спустя несколько мгновений:

- Мистер Видаль, после того как мы поговорим с подшкипером китобоя и посмотрим его карты, а также заберём у них столько воды, сколько успеем за тридцать минут, вы примете командование и направитесь в Кальяо под умеренными парусами. Мы будем идти следом, не слишком далеко, в надежде на француза, и скорее всего вас нагоним. Если нет, ждите там. Мистер Адамс даст вам необходимые бумаги и имя нашего агента: он занимался призами фрегата, захваченными по пути. Можете взять подшкипера китобоя, боцмана и кока - без оружия, конечно, ни на себе, ни в рундуках - и нескольких наших людей.

- Очень хорошо, сэр, - бесстрастно сказал Видаль.

- Что касается перевозки бочек с водой, у вас есть полчаса: нельзя терять ни минуты; и поскольку море немного неспокойно, тратьте жир и не жалейте. Пара бочек значения не имеют.

- Слушаюсь, сэр: жира не жалеть.



- Джек! - вскричал Стивен, явившись на удивительно запоздавший до самых сумерек ужин. - Ты знаешь, что твои деятельные матросы притащили на борт множество бочонков, полных пресной воды?

- Неужели? - откликнулся Джек. - Поразительно.

- Притащили, да. Можно мне взять немного, чтобы обтереть пациентов и наконец постирать их одежду?

- Что ж, полагаю, ты можешь взять немного для обтираний - уверен, совсем маленькой миски будет достаточно; но что касается стирки одежды - стирки одежды, Боже мой! Это будет крайне возмутительной растратой, знаешь ли. Соль не вредит ни селёдке, ни омарам; моя рубаха не стиралась в пресной воде уже Бог знает сколько времени. Она на ощупь как точильный камень. Нет. Потерпим до дождя; ты смотрел на барометр?

- Не смотрел.

- Он начал падать в первую собачью вахту. Уже дошло до двадцати девяти дюймов и продолжает дальше: взгляни на мениск. А ветер дует в корму. Если дождь в виде мощных чёрных шквалов не прольёт этой ночью или завтра, ты получишь один из бочонков - ну, полбочонка - для своей одежды.

После короткого недовольного молчания доктор Мэтьюрин произнёс:

- Для тебя, конечно, не будет новостью, что китобойное судно ускользнуло, направляясь, как мне сказали, в Кальяо, если они, конечно, смогут его найти, Бог им в помощь.

- Я заметил, - сказал Джек, жуя морской пирог.

- Но ты вряд ли знаешь, что двое из людей с него напрочь забыли свои пилюли, а Падин, пребывая в понятном волнении, дал Смиту мазь, не сказав, что её следует втирать, а не принимать внутрь. Как бы то ни было, никто, ни один человек не объяснил мне, почему мы так безудержно мчимся по бурному морю, вместе с моряками, чьих имён я даже не знаю, в почти противоположную сторону, судя по солнцу - прочь от Перу, которое я так хотел увидеть и которое ты мне уверенно обещал ко дню рождения Бриди.

- Я же не сказал, какой именно будет день рождения, этот или следующий.

- Удивляюсь, как ты можешь столь легкомысленно говорить о моей дочери. Я к твоим всегда относился с должным уважением.

- Ты назвал их парой репоголовых швабр, когда они ещё были малютками.

- Как тебе не совестно, Джек: стыд и срам. Это были твои собственные слова, когда ты показывал их мне в Эшгроу перед нашим путешествием на Маврикий. Дьявол забери твою душу.

- Ну, возможно, так оно и было. Да, ты совершенно прав - теперь я припоминаю - ты предостерёг меня от подбрасывания их в воздух, поскольку это вредно для умственного развития. Прошу прощения. Но скажи мне, брат, неужели никто не объяснил тебе, что происходит?

- Нет, никто.

- А где ты был?

- У себя в каюте внизу, размышлял о меркурии.

- Упоительное занятие. Но сейчас его не видно, знаешь ли: он слишком близко к солнцу. И, честно говоря, он не особо зрелищен и не слишком полезен для навигации, хотя и очарователен с чисто астрономической точки зрения.

- Я имел в виду mercurius, или ртуть - химический элемент, металл. В чистом виде она совершенно нейтральна; можно проглотить полпинты без вреда для себя. Что же касается её соединений, то они иногда бывают безвредны - что бы вы, дородные мужчины, делали без синей пилюли? - а иногда, особенно в неопытных руках, могут быть смертельны даже в невообразимо малых дозах.

- То есть что происходит - ты не знаешь?

- Брат, каким же ты иногда можешь быть нудным. Я слышал крики: «Весёлый Роджер, весёлый Роджер - мы натянем их на роджер». Но кстати, Джек, расскажи мне, что такое «роджер». Я часто слышал это слово на борту, но не постиг его чёткого морского значения.

- О, это не морской термин. Оно больше в ходу на берегу, чем у нас - это грубое жаргонное обозначение органа для спаривания.

Стивен задумался на мгновение, а затем сказал:

- Выходит, «роджер» в одной компании с «содомитом» и ещё более грубым словом; и все они имеют оттенок пренебрежения и презрения, как при обращении к врагу, и это как будто представляет в необычном свете подспудные эмоции любовника. Завоевание, насилие, подчинение; интересно, есть ли у женщин собственный язык подобного рода?

Джек заметил:

- В некоторых местах на западе Англии баранов называют «роджерами», так же как кошек «кисками»; потому что этим они исполняют своё назначение. Хотя что было первым - слово или дело, курица или яйцо - я недостаточно учён, чтобы сказать наверняка.

- А это не могла быть сова?

- Никогда в жизни, бедный мой Стивен. Кто-нибудь слышал о сове, несущей золотые яйца? Но позволь рассказать тебе, почему мы так гоним в ночь, которая обещает быть крайне ненастной. В команде китобоя оказался англичанин по имени Шелтон, он служил матросом на «Эвриале», когда им командовал Хинидж Дандас; он рассказал нам о французском четырёхмачтовом судне, оснащённом как военный корабль. Оно называется «Аластор» и нападает на всех, кого может одолеть, независимо от национальной принадлежности; настоящий пират под чёрным флагом, Весёлым Роджером, что означает «стой и сдавайся, а то убьём всех мужчин и мальчиков на борту. Мы пощады сами не просим и другим не даём». Мы проверили рассказ Шелтона, просмотрели все отметки на карте китобоя от выхода из Кальяо до вчерашнего заката и знаем, где должен быть «Аластор». Он собирается вернуться к побережью и ждать у островов Чинча ливерпульское судно, которое сейчас стоит в доке в Кальяо, готовясь к плаванию домой. О, слышишь?

В световом люке над их головами полыхнули три необычайно яркие вспышки; гром прогремел и раскатился на высоте топа мачты; а потом всё заглушил шум невероятно сильного дождя - не совсем грохот, но настолько громкий, что Джеку пришлось перегнуться через стол и повысить свой мощный голос, дабы сказать Стивену, что тот теперь может «обтирать своих пациентов, да, и мыть их вместе с одеждой - воды хватит на всю команду - за первые десять минут смоется вся грязь, а потом они сдёрнут парусиновые чехлы и наполнят шлюпки и бочонки».



Дождь не особо подействовал на зыбь, накатывающую с северо-запада, но сгладил поверхность моря подобно жиру, так что она больше не издавала звуков; громкий голос дождя доносился до самого лазарета, и Стивену во время вечернего обхода пришлось ещё раз воскликнуть:

- Я удивлён, что вижу вас здесь, мистер Мартин: вы едва держитесь на ногах и должны немедленно вернуться в постель.

Тот и впрямь едва держался на ногах. Глаза глубоко запали, а губы были едва различимы на пергаментном лице; и хотя он сказал: «Это было всего лишь временное недомогание, как я и говорил; всё уже прошло», - ему пришлось схватиться за медицинский ящик, чтобы удержаться в вертикальном положении.

- Чепуха, - отрезал Стивен. - Вы должны немедленно вернуться в постель. Это приказ, мой дорогой сэр. Падин, проводи мистера Мартина до каюты, хорошо?

Закончив работу, Стивен поднялся по трапу и вошёл в кают-компанию; походка его не была моряцкой - своей неуверенностью она напоминала движения краба - но ни один сухопутный не смог бы повторить этот путь, не обращая внимания на качку, когда судно мчится под марселями при штормовом ветре в три румба от раковины, а его корма поднимается всё выше и выше с каждой следующей волной; и ни один сухопутный не стал бы стоять, почти не замечая качки, в помещении, которое считалось жилищем его сотрапезников.

Это была длинная тёмная комната, похожая на коридор, около восемнадцати футов шириной и двадцати восьми длиной; посередине её почти на всю длину тянулся стол, а в узкое пространство по обе стороны от него выходили двери офицерских кают - открывавшиеся наружу, ибо в противном случае они непременно придавили бы того, кто внутри. В настоящее время в кают-компании не было никого, кроме матроса, который наводил блеск на стол и основание бизань-мачты, величественно возвышавшейся посередине, а в самой дальней конуре по левому борту храпел Уилкинс, только что сменившийся с вахты; однако в четыре склянки стол заполнится людьми, нетерпеливо ждущими ужина. Вероятно, пригласят Дютура, и он, конечно, будет болтать; бывшие заложники почти всегда создают много шума; это неподходящее место для больного. Стивен вошёл в каюту Мартина и сел у его койки. Поскольку Мартин был отстранён приказом, их отношения теперь стали отношениями между врачом и пациентом, причём неограниченная власть врача опиралась на Свод законов военного времени. В любом случае, определённый рубеж был перейдён, и в настоящее время Стивен более не колебался по поводу того, как вести себя в этом случае - как если бы, например, Мартин внезапно сошёл с ума, и его пришлось бы изолировать.

Мартин теперь дышал легко и, казалось, погрузился в глубокий, почти коматозный сон; но его пульс чрезвычайно беспокоил Стивена. Вскоре, покачав головой, он вышел из каюты и у подножия трапа увидел промокшего до нитки молодого Уэделла, спускающегося вниз.

- Будьте добры, мистер Уэделл, - заговорил он. - Капитан на палубе?

- Да, сэр. Он на форкастеле, смотрит вперёд.

Стивен схватился было за перила, но Уэделл воскликнул:

- Мне передать ему сообщение, сэр? Я уже и так мокрый как кит.

- Это будет очень любезно. Пожалуйста, передайте ему, с моими наилучшими пожеланиями, что мистер Мартин далеко не здоров, и я хотел бы перевести его в мичманскую берлогу левого борта; и что я буду признателен, если мне пришлют двух сильных и сообразительных матросов.

Эти матросы, Бонден и здоровенный баковый, который мог бы сойти за его старшего брата, быстро и по-моряцки оценили обстановку и со словами «За изголовье, приятель, а теперь осторожненько», вытащили койку с Мартином и, мягко ступая босыми ногами, рысью перенесли её в пустое помещение по левому борту, где Падин очистил палубу и повесил фонарь. Они придерживались мнения, что «докторов помощник пьян, что та свинья» - и действительно, полное расслабление, безразличие и ставшее хриплым дыхание создавали подобную видимость.

Однако это было не так. Натаниэль Мартин лёг одетым, и теперь, когда Стивен и Падин раздели его, обмякшего и почти лишённого чувств, то увидели, что его тело покрыто множеством язв, в том числе совсем свежих.

- Это проказа, ваша честь? - робко спросил Падин, заикаясь ещё больше обычного от испуга.

- Нет, не проказа, - ответил Стивен. - Это безжалостная соль на очень чувствительной коже при общей скверной конституции тела. Пойди принеси пресной воды - её теперь достаточно - тёплой, если камбузная печь топится, две губки, два полотенца и чистые простыни из рундука у моей койки. Попроси у Киллика те, что ещё стирались в пресной воде.

«Соль, но хуже того - чувствительная душа; несчастная душа», - добавил он про себя. Проказу он видел достаточно часто, как и, разумеется, экземы и крайне запущенную потницу, но никогда ничего подобного. В состоянии Мартина было много такого, чего он не мог понять; и хотя в мозгу мелькали аналогии, которые могли бы стать ключами к решению головоломки, ни одна из них не вставала на место и не цеплялась за другие.

Падин вернулся, и они дважды целиком вымыли Мартина тёплой пресной водой, затем обмазали в нужных местах прованским маслом, и в конце обернули голое тело чистой простынёй: в таком постоянном тепле ночная рубашка не требовалась. Время от времени больной стонал или бормотал что-то несвязное; дважды он открывал глаза, поднимал голову и бессмысленно озирался; один раз выпил немного воды со сгущённым лимонным соком; но в целом он оставался неподвижен, и привычное выражение беспокойства покинуло его лицо.

Стивен отправил Падина спать, а сам сел. Обтирая Мартина, он самым внимательным образом искал признаки венерического заболевания, которое подозревал прежде: их не было. Будучи флотским хирургом, он имел большой опыт в этом вопросе, но никаких признаков не было вообще. Как и любой врач, он знал, что разум может творить с телом удивительные вещи - ложные беременности, например, с очевидной и осязаемой лактацией и всеми другими признаками - но язвы, которые он сейчас увидел, были другого рода и куда более угрожающего вида. Мартин мог уверить себя, что заражён сифилисом, и эта вера могла вызвать проблемы с кожей, какие-то формы паралича, запор или безудержный понос, а у такого человека, как Мартин, ещё и последствия в виде крайней тревоги, чувства вины и ненависти к себе - но не эти конкретные проявления; нечто подобное он видел у пациента, чья жена понемногу его отравляла. Больше благодаря предчувствию, нежели чётким умозаключениям, он ожидал кризиса либо около трёх часов ночи, во время вахты, которую на флоте как раз называют кладбищенской - тогда многие люди умирают - либо на рассвете.

Стивен продолжал сидеть, и хотя корабль был полон звуков - журчание воды у борта, хоровое пение снастей под напором парусов, стук помп, ибо при таком ветре и таком волнении швы расходились и судно набирало изрядное количество воды, а время от времени барабанная дробь очередного ливня - он уже настолько привык к этому, что сквозь общий гул улавливал удары колокола фрегата, отбивавшего склянки, и они часто совпадали с тихим серебристым звоном часов у него в кармане.

Привычно ему было и это помещение. Когда-то фрегат, как любой военный корабль, имел в команде несколько мичманов, помощников штурмана и прочих, и для них требовались две «берлоги». Теперь же на «Сюрпризе», в его нынешнем двусмысленном положении наёмного судна Его Величества, выполняющего негласную разведывательную миссию, но при этом в качестве прикрытия действующего под личиной приватира, из мичманов наличествовали только трое, и одной берлоги по правому борту было достаточно. Как-то после стоянки в Сиднейской бухте на борту обнаружилась беглянка Кларисса, которая немедля вышла замуж за прятавшего её молодого джентльмена; пара получила в своё распоряжение эту самую берлогу по левому борту, и Стивен часто сидел тут с Клариссой в плохую погоду, когда невозможно было находиться на палубе; хотя как пациентку он всегда принимал её в своей каюте, где было больше света.

Доктор Мэтьюрин, как хирург фрегата, официально принадлежал к кают-компании; на деле же он почти всегда обитал в капитанской каюте со своим близким другом Джеком Обри, спал в одной из смежных с ней небольших кают; но он оставался членом кают-компании - единственным, к кому бедный рогоносец Оукс не испытывал ревности. При этом он же был единственным, кто чувствовал глубокую привязанность к Клариссе как к личности, а не как к средству для удовлетворения похоти, и единственным, кто мог бы отнять её привязанность у Оукса - если, конечно, молодой человек ценил именно привязанность. Конечно, Стивен прекрасно осознавал, что желает её; в плане чувственности он был обычным мужчиной, и хотя в течение долгого периода употребления опиума его пыл настолько угасал, что воздержание уже не являлось добродетелью, с тех пор он возродился с большей против обычного силой. Однако, по его мнению, заводить разговоры о любви разумно только в том случае, если желание и влечение взаимны; но в самом начале их знакомства ему стало ясно, что акт физической любви для Клариссы лишён всякого смысла и не имеет никакого значения. Она не получала от этого ни малейшего удовольствия, и хотя из доброты душевной или желания понравиться могла удовлетворить «любовника», можно сказать, что она была нецеломудренно целомудренной. При этом дело было не в морали. И не какие-то плотские отклонения, а опыт детства - одиночество в отдалённом загородном доме, рано пережитое насилие и полное незнание окружающего мира - определил склад её характера. Но это не было написано у неё на лбу, а доверяться кому-то помимо своего врача она не стремилась, так что отправилась вместе с мужем в Батавию на призовом судне среди всеобщего неодобрения. Оттуда они собирались вернуться домой на ост-индийце, и там, возможно, миссис Оукс останется с Дианой, а её муж вернётся в море: он страстно желал сделать карьеру в военном флоте.

Стивен думал о ней с исключительной нежностью; больше всего он восхищался её мужеством - у неё была очень тяжёлая жизнь в Лондоне и ужасающая в ссылке в Новом Южном Уэльсе, но она держалась с достоинством, оставаясь цельной натурой, не жалея себя и не жалуясь. И даже зная, что это мужество может быть связано с некоторой жестокостью (её сослали за то, что она отстрелила человеку голову), он не находил, что это как-то влияет на его уважение.

Что касается её внешности, то и она ему нравилась: Кларисса не поражала с первого взгляда, но имела стройную, привлекательную фигуру и очень изящную осанку. Она была не так красива, как Диана с её чёрными волосами и синими глазами, но обе отличались прямой спиной, породистой грацией движений и гордой посадкой маленькой головы; разве что Кларисса была русоволосой. И обе отличались определённой смелостью; он надеялся, что они подружатся. Правда, с Дианой жила Бриджит, их дочь, которую Стивен ещё не видел, а Кларисса детей в целом не любила; однако Кларисса была благовоспитанной женщиной, по-своему способной к привязанности, и если только дитя или, скорее, уже маленькая девочка не окажется какой-то исключительно неприятной, во что он не верил, то она, вероятно, сделает исключение.

Склянки, склянки, склянки и продолжительные блуждающие мысли между ними; Мартин затих.



Восемь склянок, и мокрая вахта правого борта после четырёх изнурительных часов с частой брасопкой реев, взятием и отдачей рифов, тяжёлой и беспокойной работой по сбору дождевой воды - с отделением грязной от чистой - поспешила вниз сквозь ливень, чтобы более или менее обсохнуть в своих гамаках.

Джек остался на палубе. Ветер немного ослабел и теперь дул с раковины фрегата; море поуспокоилось; если так пойдёт и дальше - а похоже, что да - то вскоре можно будет поставить брамсели. Но главной заботой капитана сейчас было не состояние моря и не ветер. Ночью они потеряли из виду «Франклин», и если его не удастся найти, то прочёсывание моря будет уже не так эффективно; кроме того, даже при отдалённой перспективе сражения его целью всегда было иметь под рукой все имеющиеся силы. Его едва ли можно было назвать робким человеком, но он всегда предпочитал бескровный бой; множество раз он рисковал своими людьми и своим кораблём, но не в тех случаях, когда имелась реальная возможность оказаться на расстоянии выстрела и продемонстрировать такую огневую мощь, что ни один враг в здравом уме не станет сопротивляться - в итоге флаг спущен, кровь не пролилась, вред не причинён, ценный порох возвращается в пороховой погреб, и честь не пострадала. В конце концов, он профессиональный военный, а не герой. Однако говорили, что этот тип - пират. Шелтон видел чёрный флаг. А если он пират, то, скорее всего, будет сопротивляться или попробует бежать. Но разве не бывало, что «Весёлый Роджер» поднимали в качестве уловки, или для запугивания законной добычи приватира, чтобы принудить её сдаться? Джеку о таком было известно. О настоящем пиратстве в этих водах почти не слышали, что бы ни творилось в других морях; хотя некоторые каперы, далеко-далеко от суши, иногда могли переступить черту. И, конечно, разве настоящий пират позволит уйти загруженному китобою? «Сюрпризу» привычны и погоня, и сражение; но его капитан всё же не хотел, чтобы судно повредили, или чтобы пострадали драгоценные паруса и снасти, так что желание найти «Франклин» было крайне сильным.

Его топовый огонь исчезал ночью во время первых трёх шквалов, появляясь снова на своём месте на правом траверзе, когда немного прояснялось - насколько это слово уместно при подобном ненастье. Однако после продолжительного четвёртого шквала этого не произошло. Ветер тогда дул прямо в корму, и это был единственный курс, при котором «Франклин», замечательно хорошо построенное маленькое судно, мог уйти от «Сюрприза». Том Пуллингс, праведная душа, никогда не поступил бы так умышленно, но при нынешних попутных волнах лаг мог ввести в заблуждение, и поэтому Джек пристально смотрел сквозь мрак вперёд, поверх правого борта.

Мрак тоже понемногу рассеивался; и хотя юго-восток был непроницаемо чёрным из-за последнего пролетевшего шквала, в облаках за кормой появились заметные разрывы, и звёзды были отчётливо видны. Джек мельком увидел Ригель прямо над бегин-реем; а раз Ригель так высоко, то рассвет уже не за горами.

Он также заметил у нактоуза Киллика с ненужной салфеткой в руках.

- Мистер Уилкинс, - сказал он вахтенному офицеру. - Я иду вниз. Позовите меня, если переменится ветер или появится парус.

Он сбежал по трапу к желанному аромату кофе; кофейник висел на кардановом подвесе под фонарём. Джек занялся волосами; как и большинство моряков, он носил их длинными, но у матросов косицы висели прямо, а он свои волосы сворачивал в пучок и стягивал лентой. Сейчас все, кроме немногих стриженых, распустили косы, чтобы промыть просоленные волосы дождевой водой, и являли собой весьма неприглядное зрелище из-за длинных мокрых прядей, облепивших голые торсы под тёплым дождём. Джек собрал волосы, отжал их, небрежно завязал платком, с наслаждением выпил три чашки кофе, съел древний сухарь и потребовал полотенца. Подложив их под мокрую голову, он растянулся на кормовом рундуке, спросил, есть ли новости о докторе, услышал от Киллика «Тихо, как в могиле, сэр», кивнул и тут же уснул, несмотря на крепкий кофе и грохот волн, раздираемых ветром и бьющих в ставни, которыми были закрыты кормовые окна в шести дюймах от его левого уха.

- Сэр, сэр, - послышался в правом ухе дрожащий голос, принадлежавший высокому застенчивому здоровяку Нортону, присланному разбудить капитана.

- Что случилось, мистер Нортон?

- Мистер Уилкинс полагает, что слышал пушечную пальбу, сэр.

- Спасибо. Скажите ему, что я сейчас поднимусь на палубу.

Джек вскочил. Он опустошал остывший кофейник, когда Нортон снова просунул голову в дверь и добавил:

- Так это, он ещё передавал свои наилучшие пожелания и почтение, сэр.

«Сюрприз» едва успел разок качнуться вперёд и чуть вбок, как Джек уже поднялся по трапу в тусклый полумрак.

- Доброе утро, мистер Уилкинс, - сказал он. - Где?

- Справа по носу, сэр. Возможно, это гром, но я подумал...

Вполне возможно, что и гром - черноту вдали пронзали молнии.

- Эй, на топе. Что видно?

- Ничего, сэр, - крикнул дозорный. - Там адская темень.

По левому борту двадцать минут назад взошло солнце. Над головой летели серые тучи, и сквозь просветы в них виднелись более светлые облака и даже белёсое небо. Впереди и по правому борту всё действительно было чёрным; а далеко за кормой ещё чернее. Ветер сместился вперёд на полрумба, дуя почти с той же силой; поверхность моря немного сгладилась - волны ещё высокие, но без поперечного течения.

На палубе все застыли - кто-то со швабрами наготове, кто-то с вёдрами и кусками песчаника; не замечая никого вокруг, каждый обратил неотрывный и предельно сосредоточенный взор на иссиня-чёрный ост-зюйд-ост.

Там крест-накрест сверкнули молнии; затем раздался басовитый грохот, сопровождаемый резким треском. Все переглянулись, а Уилкинс посмотрел на своего капитана.

- Весьма возможно, - сказал Джек. - В любом случае, ящики с оружием на галфдек.

Минуты неопределённости прошли, уборка палубы возобновилась с ещё бóльшим усердием, чем того требовал долг. Уилкинс отправил ещё двух человек к штурвалу, потому что шквал за кормой быстро догонял судно.

- Должно быть, это последний, - заметил Джек, увидев пятно синевы прямо над головой. Он прошёл на корму, перегнулся через вздымающийся гакаборт и наблюдал за приближением шквала, тёмного почти до черноты и освещаемого изнутри бесчисленными вспышками, как и все те, что проносились над ними ночью. Синева пропала, день потемнел.

- Трави шкоты, - крикнул он.

Последнюю четверть мили шквал был отчётливо виден - мрачно-фиолетовый, высотой до неба, загибающийся вверху и с пеной у подножия, он теперь закрывал половину горизонта и нёсся с немыслимой для такой громады скоростью.

Наконец он обрушился на них. Ослепляющий ливень, струи из огромных тяжёлых капель, настолько частые, что едва можно было дышать; и корабль, словно получив чудовищный толчок, рванулся вперёд в тёмном беспорядочном водовороте.

Пока их окутывал передний край шквала и ещё довольно долго после того, как его ядро ушло вперёд, время как будто остановилось; но когда грандиозный поток ослаб до простого ливня, а ветер с прежней силой опять устойчиво задул в сторону юго-востока, люди у штурвала ослабили хватку и вздохнули свободнее, кивая друг другу и промокшему рулевому старшине; шкоты выбрали, и корабль, извергая дождевую воду из шпигатов, пошёл дальше. Некоторое время его сопровождали низкие облака; они редели и редели, а затем внезапно открылось высокое залитое солнцем синее небо; несколько минут спустя и само солнце поднялось из свинцовой облачной гряды по левому борту. Шквал действительно оказался последним; он мчался на юго-восток, заволакивая тьмой огромное пространство моря, и «Сюрприз» следовал за ним.

Вперёд и вперёд, и теперь благодаря солнцу стало возможно ясно отличить сумрачный фронт шквала от его серого, более тонкого хвоста, за которым следовала кристальная прозрачность; и в какой-то момент пронзительный крик дозорного на фок-мачте: «Парус! Два паруса, корабли справа но носу. Эй, на палубе, два паруса, корабли справа по носу» не стал новостью, потому что как только их миновала тьма, они внезапно появились, ясно видимые вплоть до корпусов всем на борту.

Дозорный не успел повторить свой доклад, как Джек уже был на пути к фор-марсу. Он навёл подзорную трубу, чтобы рассмотреть детали, хотя уже с первого взгляда стало ясно, что происходит. Ближайшим судном был четырёхмачтовый «Аластор» под чёрным флагом; он прочно сцепился с «Франклином», на палубах и между ними шёл рукопашный бой, так что теперь, конечно, канонада прекратилась. Стрелковое оружие, но не пушки.

- Всем внимание, - заорал он. - Брамсели.

Он оценил их воздействие; фрегат определённо может нести и больше. Спустившись на квартердек, он распорядился поставить лисели сверху донизу, а потом и бом-брамсели.

- Бросьте лаг, мистер Рид, - велел Джек. Он вёл корабль прямо к «Аластору», чтобы встать борт к борту, и видел в подзорную трубу, как тот пытается отвалить, а «Франклин» препятствует этому.

- Десять и один фатом, сэр, с вашего позволения, - доложил Рид рядом с ним. Джек кивнул. До сцепленных кораблей примерно две мили. Если не сорвёт какой-нибудь парус, он будет рядом через десять минут - «Сюрприз» набирал скорость. Десять минут Том продержится, даже если ему придётся вцепиться зубами.

- Мистер Грейнджер, - сказал Джек. - Бейте тревогу.



Гром барабана, свистки и крики в люках, низкий рокот и глухой стук выкатываемых орудий, топот торопливых шагов разбудили Мартина.

- Это вы, Мэтьюрин? - прошептал он, бросив в сторону испуганный взгляд.

- Он самый, - сказал Стивен, беря его за запястье. - Доброго вам дня.

- Ох, слава Богу, слава Богу, слава Богу, - забормотал Мартин хриплым от испуга голосом. - Я думал, что умер и попал в ад. Эта ужасная комната. О, эта ужасная, ужасная комната.

Пульс стал лихорадочным. Пациент волновался всё больше и больше.

- Мэтьюрин, я схожу с ума - я едва очнулся от кошмара - простите меня за мои прегрешения перед вами.

- С вашего позволения, сэр, - сказал Рид, входя. - Капитан осведомлялся о мистере Мартине и велел мне передать доктору, что мы приближаемся к крупному пирату, вcтупившему в схватку с «Франклином»; скоро полетят щепки.

- Благодарю вас, мистер Рид; мистер Мартин далеко не здоров. – И крикнул вслед:

- Я скоро отправлюсь на свой пост.

- Можно и мне? - воскликнул Мартин.

- Нельзя, - сказал Стивен. - Вы едва держитесь на ногах, мой бедный коллега, настолько вы больны.

- Умоляю, возьмите меня. Я не могу оставаться в этой комнате: я ненавижу и боюсь её. Я не мог заставить себя даже пройти мимо её двери. Это здесь я... это здесь миссис Оукс... возмездие за грех - смерть... Я гнию здесь в этой жизни, а в следующей... Господи помилуй.

- Господи помилуй, - подхватил Стивен. - Но послушайте меня, Натаниэль, хорошо? Вы не гниёте, как выражаются моряки: вовсе нет. Это язвы от соли и ни от чего более; или разве что вы принимали какое-то неподходящее лекарство. На этом корабле вы не могли подхватить никакой подобной инфекции. Никакого источника заражения не было: ни от поцелуев, ни от прикосновений, ни от питья из одной чашки и так далее; вообще никакого. Я заявляю это как врач.



Ветер немного зашёл, и под горой туго натянутых парусов «Сюрприз» теперь мчался с такой скоростью, что попутные волны едва плескали о борта. С высоты Джек довольно отчётливо рассмотрел непростую ситуацию: корабли всё ещё были прочно сцеплены, люди с «Аластора» захватили шкафут «Франклина», но Том вёл упорный ближний бой - часть его моряков сдерживала нападавших, в то время как другие ворвались на форкастель «Аластора» и сражались с французами там. Некоторые из аласторцев пытались расцепить корабли, а франклинцы мешали им - Джек видел бородатых сифиан, в ходе яростного противоборства сбросивших трёх французов со связанных бушпритов. Другая группа пиратов поворачивала одну из носовых карронад «Франклина» назад, чтобы пробить строй защитников; но толпа их собственных людей и смертоносный мушкетный огонь с их же форкастеля не дали им это сделать, и ничем не удерживаемая карронада теперь каталась по раскачивающейся палубе.

Джек крикнул вниз:

- Расчёты погонных орудий к пушкам. Выкатить их.

Он с глухим стуком приземлился на палубу и пробежал сквозь нетерпеливо ожидающие, сосредоточенные и хорошо вооружённые группы людей к носу, где его собственный медный «Вельзевул» высунулся далеко за пределы порта.

- Фор-марсель, - сказал Джек, и пушку повернули. Они с Бонденом навели её на цель, обходясь возгласами и обрывками слов - весь расчёт работал как один человек. Глядя поверх ствола, Джек потянул за спусковой шнур, отклонился, чтобы пропустить откатывающееся орудие, и сквозь грохот выстрела проревел:

- Ко второй.

Дым унёсся вперёд, и едва он рассеялся, как выпалила другая пушка. Оба выстрела достигли своей цели, пробив фор-марсель, что привело команду «Аластора» в замешательство - немногие корабли могли стрелять столь метко - и воодушевило франклинцев, чьи радостные крики слабо донеслись издали.



Но эти два выстрела, гулко отдавшиеся в пустом чреве корабля, вывели из равновесия ослабевший разум бедного Мартина и ввергли его в бред. Невыносимо страдая, он начал кричать. Стивен быстро привязал его к койке двумя бинтами и побежал к лазарету. По пути он встретил Падина - тот спешил сообщить, что пробили тревогу.

- Я знаю, - ответил Стивен. - Пойди побудь с мистером Мартином. Я сейчас.

Он вернулся с самым здоровым из пациентов, ещё недавно страдавшим от грыжи.

- Проверь, всё ли в порядке внизу, Падин, - распорядился он и, когда тот ушёл, отмерил большую дозу из своего тайного запаса лауданума, настойки опиума, к которой они с Падином когда-то имели сильное пристрастие.

- Ну-ка, Джон, - сказал он матросу. - Поддержи его за плечи. - И через мгновение:

- Натаниэль, Натаниэль, дорогой мой, вот лекарство. Выпейте его одним глотком, прошу вас.

Прошло ещё какое-то время.

- Положи его на спину, осторожно, - сказал Стивен. - Теперь, Бог даст, он затихнет. Но ты посиди с ним, Джон, и успокой, если проснётся.



- Матросы, - крикнул Джек со среза квартердека. - Я собираюсь просто подойти к четырёхмачтовику и встать с ним борт к борту. Некоторые из наших людей находятся на его форкастеле; а некоторые из французов пытаются пробиться на корму «Франклина». Так что как только мы зацепимся, все за мной; очищаем шкафут «Аластора» и тут же идём на помощь капитану Пуллингсу. А отряд мистера Грейнджера пройдёт вдоль орудийной палубы «Аластора», чтобы они не выкинули каких-нибудь фокусов с пушками. И не будет ошибкой, если кто-то из вас разобьёт врагу голову.

Матросы, со всё ещё растрёпанными длинными волосами, которые придавали им дикарский вид, на удивление радостно орали, пока фрегат скользил к сражающимся кораблям; хриплые вопли и шум ожесточённой битвы были слышны всё отчётливее по мере сокращения расстояния.

Сердце Джека колотилось, а лицо сияло; он подошёл к штурвалу и попробовал на остроту лезвие тяжёлой сабли, свисавшей на темляке у него с запястья; наконец реи «Сюрприза» зацепились за ванты «Аластора», и корабли столкнулись.

- За мной, за мной, - крикнул он, перепрыгивая на палубу пирата, а вокруг него роились «сюрпризовцы» с саблями, пистолетами, абордажными топорами. Справа Бонден, слева Неуклюжий Дэвис, уже с пеной на губах. Аласторцы яростно набросились на них, и при первом же столкновении, на полпути через палубу, один из них выстрелом сбил шляпу с головы Джека - пуля вскользь задела череп - а другой, сделав выпад длинной пикой, повалил его на землю.

- Капитан упал, - завопил Дэвис. Он отсёк копейщику ноги, а Бонден расколол голову. Дэвис продолжал рубить тело противника, в то время как франклинцы с рёвом ударили аласторцам во фланг.

Бешеная схватка в тесной толпе - едва хватало места размахнуться - безжалостные удары куда придётся, пистолеты почти касаются лица противника. Сражающиеся смещались то вперёд, то назад, к ним присоединялись всё новые; вперёд, назад, в сторону, топча тела мёртвых и живых, чувство направления утрачено. Бойня на мгновение прервалась от треска выстрела карронады «Франклина», которую наконец повернули, но из-за осечки и неточного прицела она убила многих из тех, кому должна была помочь. Оставшиеся аласторцы хлынули обратно на свой корабль, преследуемые по пятам людьми Пуллингса, которые рубили их сзади, в то время как сюрпризовцы крушили спереди и с обеих сторон, потому что все слышали крик «Капитан упал - капитана убили», и бой достиг крайней степени ожесточения.

Вскоре от команды пирата остались только сломленные люди, пытающиеся скрыться внизу; они кричали, когда их догоняли и убивали. Потом наступила ужасная тишина, только корабли скрипели вместе на замирающих волнах, да хлопали пустые паруса.

Дюжину чёрных рабов обнаружили запертыми на орлоп-деке «Аластора», а ещё несколько жалких маленьких накрашенных и надушенных мальчиков; их заставили сбрасывать трупы за борт. Джек Обри вылез из-под трёх тел и одного смертельно раненого задолго до того, как они добрались до его участка палубы.

- Это была самая кровавая из всех маленьких стычек, что мне случалось видеть, - сказал он сидящему рядом на комингсе Пуллингсу, пытаясь остановить поток из раны и промакивая окровавленный глаз. - Как ты, Том? - снова спросил он. - И как корабль?





Глава 6


- Я могу тебя покинуть, но только крайне неохотно, - заявил Стивен, сидя в капитанской каюте «Франклина».

- Спасибо за такую любезность, - отозвался Джек с лёгким оттенком раздражения. - И я очень тебе признателен, но мы проходили через это уже множество раз, и я вынужден снова тебе напомнить, что в данном случае у тебя нет выбора. Ты отправишься в Кальяо с остальными, как только всё будет готово.

- Мне не нравится состояние твоего глаза и ноги, - продолжил Стивен. - Что до раны на голове, она хоть и выглядит страшно, но вряд ли опасна. Осмелюсь предположить, что на протяжении нескольких недель она будет болеть, и волосы у тебя поседеют на дюйм-другой по обеим сторонам, но не думаю, что следует бояться каких-либо осложнений.

- Из-за неё я до сих пор временами плохо соображаю и раздражаюсь, - сказал Джек, а затем немного наигранно, как свойственно всем, кто намеренно меняет тему, продолжил:

- Стивен, если объявится Сэм, хотя это, конечно, маловероятно - с чего бы ему, да и в Перу ли он сейчас вообще? Но если вдруг он объявится, передай ему мой сердечный привет и скажи, что я собираюсь прибыть на «Франклине», и мы будем очень рады, если он отобедает с нами. И в этом случае, я имею в виду, если вы встретитесь, в чём я сомневаюсь - пожалуйста, спроси его, что нам делать с чёрными, которых мы захватили на «Аласторе». Они ни в коей мере не моряки и по сути совершенно бесполезны для нас. Но они были рабами, а Перу рабовладельческая страна, поэтому я не хотел бы просто высадить их на берег, где их, вероятно, схватят и продадут. Подобная возможность мне особенно претит оттого, что сейчас, оказавшись на английском судне, они, насколько я понимаю, стали свободными людьми. Не знаю, насколько это согласуется с обычаями работорговли, но я трактую закон именно так.

- Ты несомненно прав: подобный случай был в Неаполе, где несколько рабов пробрались на борт военного корабля и завернулись в корабельный флаг. Их не выдали. В любом случае, наше правительство отменило продажу людей в седьмом году. Конечно, закон могут нарушать: работорговцы до сих пор бороздят моря. Но теперь это незаконно, потому что власти официально запретили эту мерзкую торговлю.

- Что, правда? Я и не знал. А где мы были в седьмом году?

Он какое-то время поразмышлял об этом, вспоминая одно плавание за другим, а затем сказал:

- Кстати, я отсылаю французов, которые предпочли не оставаться с нами и недостаточно сведущи в морском деле, чтобы быть нам полезными - как ты помнишь, я обещал расплатиться с ними в Кальяо - и сейчас мне пришло в голову, что здесь на «Франклине» был один, который служил помощником аптекаря в Новом Орлеане. Он хочет остаться, и, возможно, будет тебе полезен, поскольку ты теперь без помощника. Мартин вроде бы считал его вполне толковым.

- Тогда тебе определённо следует оставить его при себе, - заметил Стивен.

- Нет, - решительно возразил Джек. - Обо мне всегда заботился Киллик, следуя твоим предписаниям, ещё с мирного времени. Того парня зовут Фабьен. Я пришлю его.

Стивен знал, что спорить бесполезно, поэтому промолчал, а Джек повторил:

- Буду отправлять на берег всех, кто захочет уйти.

- Но ты же не собираешься отпускать Дютура? - воскликнул Стивен.

- Признаться, я думал об этом, - ответил Джек. - Он прислал мне короткую учтивую записку с просьбой разрешить ему откланяться, благодарностью за нашу доброту и обязательством никогда впредь не поступать на военную службу.

- С моей точки зрения, это будет нецелесообразно, - сказал Стивен.

Джек внимательно посмотрел на него и, осознав, что дело касается разведки, кивнул.

- По остальным у тебя есть какие-то возражения? - поинтересовался он. – Адамс покажет тебе весь список.

- Ни единого, друг мой, - ответил Стивен и взглянул в сторону открывающейся двери.

- С вашего позволения, сэр, - доложил Рид. - Капитан Пуллингс передаёт свои наилучшие пожелания, и шлюпка у борта.

- Доктор сейчас к вам присоединится, - ответил капитан Обри.

- Через пять минут, - уточнил Мэтьюрин. Он приподнял повязку на глазу Джека, а потом осмотрел рану от пики. - Ты должен поклясться мне жизнью Софи, что готов терпеть, пока Киллик будет обрабатывать обе раны всеми необходимыми растворами и мазями трижды в день - перед завтраком, обедом и отходом ко сну; он получил от меня чёткие указания. Клянись.

- Клянусь, - произнёс Джек, подняв правую руку. - Он станет совершенно невыносимым, как обычно. И Стивен, передай Мартину мою личную благодарность. Он поступил очень благородно, попытавшись подняться на палубу для участия в похоронах, хотя и сам выглядел как мертвец: худой, посеревший, измождённый. Он едва держался на ногах.

- Дело не только в слабости: он полностью утратил чувство равновесия, и не думаю, что когда-либо сможет его восстановить. Ему следует уйти с флота.

- Да, ты говорил. Оставить флот… ох, бедняга, бедняга. Но я вполне понимаю, ему совершенно точно надо отправиться домой. Ладно, брат, тебя давным-давно ждёт шлюпка. Тебе станет намного лучше, когда ты побудешь какое-то время один. Боюсь, в последние несколько дней я был невыносим, как непроспавшийся медведь.

- Нет, ничуть, как раз наоборот.

- Что касается Дютура - Адамс ответит ему, что, к сожалению, его просьбу удовлетворить нельзя, и ему придётся остаться на борту «Франклина». Со всеми необходимыми любезностями, конечно, ну и добавит что-нибудь вежливое по поводу размещения. И, Стивен, ещё кое-что, последнее. Ты имеешь представление о том, на какой срок твои дела задержат тебя на берегу? Прости, если мой вопрос неуместен.

- Если они не закончатся в течение месяца, то не закончатся вообще никогда, - ответил доктор. - Но я буду оставлять сообщения на корабле. А теперь с Богом.



Корабли должны были разойтись на закате - во-первых, потому что капитан Обри хотел обстоятельно поговорить с остальными капитанами и перераспределить команды, а во-вторых, чтобы ввести в заблуждение судно на западной стороне горизонта, которое могло оказаться возможной добычей. Джек хотел создать у людей с этого судна впечатление, что их караван неспешно следует курсом ост-тень-зюйд, регулярно становясь борт к борту, чтобы мирно поболтать, и направляется прямиком в Кальяо; он не собирался подавать сигнал отделиться от остальных до тех пор, пока брам-стеньги незнакомца не окажутся вне видимости даже с грот-брам-салинга.

Впрочем, задолго до этого доктору Мэтьюрину пришлось вернуться к своим обязанностям в качестве корабельного хирурга на фрегате. Вновь оказавшись на борту «Сюрприза», он какое-то время постоял у гакаборта, глядя на вереницу судов позади: «Аластор» с маленьким экипажем, но с целыми мачтами и такелажем и почти дочиста отмытый; китобой, практически в таком же состоянии; и, наконец, «Франклин», чей повреждённый бушприт восстановили, использовав запасное рангоутное дерево с четырёхмачтовика, так что теперь он нёс прекрасный набор парусов; подобный хвост нередко тянулся за «Сюрпризом», этим морским хищником, по пути в разные порты мира.

- Прошу прощения, сэр, - раздался голос Сары прямо у него за спиной. - Падин спрашивает, вы вообще долго ещё будете?

Через мгновение она подёргала его за сюртук и спросила погромче:

- Прошу прощения, сэр, Падин говорит, не будете ли вы так любезны Бога ради?

- Я тут, дитя, - ответил Стивен, возвращаясь к действительности. - Мне показалось, что я слышал рык морского льва.

Он спустился в лазарет, где по-прежнему пахло довольно мерзко, несмотря на двойные виндзейли, хотя народу там было уже не так много, как в первые несколько дней после сражения, когда ступить было некуда, потому что пациенты лежали по всему орлопу. Падин, исполнявший обязанности санитара, был самым добрым и кротким существом из всех уроженцев провинции Манстер[23], и со временем его человечность не притупилась; сейчас он причитал над каким-то несчастным с «Аластора», который упал с койки и теперь лежал на своей раздробленной руке, придавленный неподвижным соседом, и сопротивлялся всем попыткам помочь, остервенело цепляясь за рым-болт. Он действительно был не в себе, и не только по причине ужасного исхода сражения и ещё более мрачного будущего, но и из-за лихорадки, лишившей его остатков разума. Но то, чего не смогли достичь доброта и огромная, но осторожная сила Падина, а также уговоры девочек, сделала холодная властность доктора, и после того, как несчастного водрузили обратно на койку и привязали к ней, сменив повязки на его безнадёжной ране, Стивен начал свой продолжительный и изнурительный обход. Выживших с «Аластора» было мало, и трое из них уже умерли от полученных ран; а большинство остальных клялись, что были пленниками, и очевидно, не принимали участия в схватке, потому что их нашли безоружными в клюз-баке и форпике.

Все прочие были его товарищами по команде, которых он уважал и знал по многим плаваниям, а некоторых с самого начала своей службы на флоте. Огромная рана от удара абордажной саблей у Бондена, которую потребовалось очень тщательно зашивать, заживала неплохо, но были случаи, где могла возникнуть необходимость в резекции - и Стивен оценивал её вероятность и сопутствующие опасности с грустью, которую усугубляли абсолютная и беспричинная вера моряков в его могущество и их благодарность за лечение.

Выматывающий обход, а затем следовало отправиться на нос, в каморки уоррент-офицеров: мистер Смит, главный канонир, находился на борту «Франклина», так что Стивен переместил в его каюту мистера Грейнджера - там для раненого условия были лучше, чем в его официальном помещении на корме. Он как раз направлялся туда в сопровождении Сары, которая несла таз, корпию и бинты, и они проходили сквозь квадратные столбики света, проникавшего с верхней палубы, когда услышали доклад: «Сэр, сигнал разойтись». И ответ Пуллингса: «Подтвердите и отсалютуйте».

- Ой, сэр, - воскликнула Сара. - А можно нам сбегать наверх посмотреть?

- Можно, - ответил Стивен. - Но оставь таз и корпию тут, и иди чинно.

Корабли разошлись, как это обычно происходит в море, со спокойной неизбежностью; сначала медленно, долго оставаясь на расстоянии оклика, а затем, стоит лишь на пару мгновений отвлечься на птицу или плавающий пучок водорослей - вдруг между ними уже миля, и лица друзей неразличимы, потому что при постоянном тёплом южном ветре корабли, идущие в противоположных направлениях, удалялись друг от друга со скоростью в пятнадцать или шестнадцать узлов даже без брамселей.

«Франклин» под командованием капитана Обри направился на запад, чтобы крейсировать в поисках вражеских судов, пока не получит известие о том, что «Сюрприз» завершил докование и снаряжён для похода вокруг мыса Горн, что призы сбыли с рук, а самое главное, что Стивен закончил всё, что собирался, и готов отправиться домой. Джек питал небезосновательные надежды, что «Франклин» сможет время от времени отсылать к ним захваченные суда, но на крайний случай у них имелся баркас «Аластора» с неполной палубой и шхунным парусным вооружением, который мог доставлять по морю припасы и новости из Кальяо.

«Сюрприз» с капитаном Пуллингсом, в свою очередь, держал курс на восток, чуть к югу, в направлении Перу, чьи громадные горы, по сообщениям дозорных, уже были видны с топа, а ещё несомненно ощущалось присутствие тамошнего необычного холодного северного течения; согласно приказу, за ним следовали оба приза, каждый в двух кабельтовых.

На закате «Франклин» был ещё ясно виден на линии горизонта, а после захода солнца небо окрасилось таким великолепным золотом, что у Стивена сдавило горло. Сару это зрелище тоже тронуло, но она не произнесла ни слова, пока они снова не оказались внизу, и тогда сказала:

- Я буду читать «Аве Мария» по семь раз каждый день, пока мы не увидим их снова.

Первым их пациентом был боцман. Он поднялся на борт «Аластора» мертвецки пьяным и там, преследуя пару противников на пути к грот-марсу, сорвался и упал на шкафут на самое разнообразное оружие. На нём было множество порезов и ссадин; но главным повреждением оказался вывих, полученный от того, что нога застряла в швиц-сарвене, и он-то не позволял ему вернуться к выполнению своих обязанностей. Боцман и сейчас был пьян, но всеми силами старался это скрыть, поэтому говорил как можно меньше, тщательно подбирая слова, и дышал в сторону. Они обработали его многочисленные раны, хотя Сара делала это без обычной заботливости - она ненавидела пьянство, и её неодобрение было буквально осязаемым в маленькой каюте, отчего боцман нервно и примирительно ухмылялся. Покончив с его перевязкой, Стивен и Сара разошлись; она вернулась в лазарет, а доктор навестил мистера Грейнджера, которого подстрелили из мушкета: раневой канал от его пули в отличие от обычной ружейной был причудливо изогнут, и лишь после продолжительных поисков Стивен обнаружил пулю - она ощутимо пульсировала, застряв совсем рядом с подключичной артерией. Рана прекрасно заживала, и Стивен поздравил Грейнджера с тем, что его плоть чиста и ароматна, как у младенца, и хотя тот улыбнулся и любезно поблагодарил доктора за заботы, было очевидно, что у него что-то на уме.

- Недавно заезжал с «Франклина» Видаль, навестить меня, - заговорил Грейнджер. - Он чрезвычайно беспокоится за мистера Дютура. Он слышал, что мистеру Д. отказали в просьбе отправить его в Кальяо с остальными французами. Как вы знаете, Видаль и его друзья души не чают в мистере Дютуре; восхищаются его изречениями о свободе и равенстве, а также об отмене церковной десятины и свободе вероисповедания. Свобода! Вы только подумайте - он вступился за тех несчастных негров с «Аластора», предложил из своего кармана выкупить их по ямайским ценам, выложить деньги на барабан шпиля и присовокупить их к остальным призовым.

- Он и вправду это сделал?

- О да, сэр. Поэтому Видаля и его родню - а большинство книппердоллингов в той или иной степени родственники - крайне беспокоит, что Дютура отвезут в Англию, а там он, вероятно, предстанет перед Адмиралтейским судом и закончит свою жизнь в Доке смерти, повешенный как пират, потому что у него не было какой-то бумаги. Мистер Дютур - пират? Доктор, это чушь. Негодяи с «Аластора» - да, пираты, но не мистер Дютур. Они из тех, кого вывешивают в клетках на Тилбери-пойнт на устрашение всем, кто проплывает мимо; но мистер Дютур не такой, он человек учёный и любит своих ближних.

К чему клонит Грейнджер, было совершенно ясно, но нельзя было допустить, чтобы он озвучил свою просьбу. Стивен нашёл подходящий для врача выход: как только в разговоре возникла многозначительная пауза, он попросил Грейнджера задержать дыхание, нащупал пульс, сосчитал его и с часами в руке сказал:

- Вы разве не знаете, что мы разошлись с «Франклином» час назад? Мне надо идти сообщить об этом мистеру Мартину; думаю, при таком ветре мы совсем скоро будем на месте, а я бы хотел, чтобы он оказался на суше как можно раньше.

- Так скоро разошлись? - воскликнул Грейнджер. – Я и знать не знал. И Видаль тоже, когда мы говорили сегодня утром. - Он собрался с мыслями. - Мистер Мартин, понимаю, конечно. Прошу, передайте бедному джентльмену мои наилучшие пожелания. Нас очень тронуло, что он пытался выползти на палубу для похорон наших товарищей.



- Натаниэль Мартин, - произнёс Стивен. - Простите, что так надолго оставил вас без внимания.

- Вовсе нет, вовсе нет, - воскликнул Мартин. - Ваш добрый Падин всё время был рядом, Эмили принесла мне чаю, большую часть времени я спал, и теперь мне действительно намного лучше.

- Да, я вижу, - ответил Стивен, поднося фонарь ближе, чтобы осмотреть лицо Мартина. Затем отвернул простыню.

- Заболевания кожи, - заметил он, осторожно прикасаясь к самой жуткой язве, - пожалуй, самое загадочное в медицине. Буквально за считанные часы она существенно уменьшилась.

- Я спал, как не спал - одному Господу ведомо, насколько давно; просто наконец расслабился всем телом: ни постоянного зуда, ни боли при малейшем нажиме, ни бесконечных попыток найти более удобное положение.

- Без сна ничего не получится, - сказал Стивен и продолжил осмотр. - И всё же, - добавил он, возвращая простыню на место, - я буду рад, когда вы окажетесь на берегу. Кожа как будто идёт на поправку, но меня не совсем удовлетворяет состояние сердца и лёгких, а также ход элиминации; а ещё вы говорите, что по-прежнему испытываете сильное головокружение, или даже хуже прежнего. Но твёрдая земля под ногами, возможно, сотворит чудеса, как и овощная диета. То же относится и к некоторым другим нашим пациентам.

- Мы многократно видели подобные случаи, - подтвердил Мартин. - Отступая от темы, можно я скажу нечто странное? Несколько часов назад я приходил в себя после благословенной дрёмы, и мне почудился рык морского льва, и я почувствовал себя невероятно счастливым, как в детстве, или даже в Новом Южном Уэльсе. Как далеко мы от берега?

- Не могу сказать, но перед тем, как корабли разошлись - капитан направился на запад, и кстати, он передавал вам особую благодарность - было сказано, что Кордильеры ясно видны с топа мачты; а ещё наверняка здесь поблизости есть скалистые острова, на которых обитают морские львы. Сам же я наблюдал вереницу пеликанов, а эти птицы обычно не слишком удаляются от суши.

- Истинная правда. Пожалуйста, расскажите, как обстоят дела в лазарете. Боюсь, у вас было непомерно много работы.

Какое-то время они хладнокровно и по-деловому обсуждали резаные, рваные, колотые и огнестрельные раны; переломы, с которыми поступили пациенты - простые, со смещением или оскольчатые, а также успехи и неудачи Стивена в их лечении. Чуть менее бесстрастным тоном Мартин осведомился о здоровье капитана.

- Меня больше всего беспокоит состояние его глаза, - ответил Стивен. - Колотое ранение от пики уже затянулось; рана на голове, хотя эффект оглушения в некоторой степени сохраняется, не повлечёт за собой серьёзных последствий, как и кровопотеря. Но в глаз попал пыж от того самого пистолетного выстрела, который задел скальп - он был плотный, с грубой структурой, и частично распался. Я извлёк множество его фрагментов и полагаю, что он не повредил роговицу и тем более не проник глубже. Но наблюдается постоянная значительная гиперемия и слезотечение... - Он уже собирался сказать, что «на такого пациента полагаться нельзя - он будет принимать лекарства двойными дозами - вместе со всякими шаманскими зельями - поверит первому встречному коновалу», но сдержался, и разговор вернулся к лазарету тех времён, когда Мартин его покинул, и его старым пациентам.

- А как Грант и Макдафф? - спросил Мартин.

- Те, которых я лечил по венскому методу? Грант умер перед самым боем, и очевидно, у меня не было времени, чтобы сделать вскрытие; но я сильно подозреваю, что причиной тому сулема. Макдафф достаточно оправился, чтобы исполнять необременительные обязанности; впрочем, его организм существенно пострадал, сомневаюсь, что он полностью восстановится.

Выдержав паузу, Мартин произнёс изменившимся голосом:

- Должен признаться, что я и сам применил к себе венский метод.

- В какой дозе?

- Я ничего не нашёл в книгах, так что отталкивался от того количества, что мы использовали для микстур на основе каломели.

Стивен промолчал. Даже самые дерзновенные австрийские медики вряд ли взяли бы более четверти грана сулемы, тогда как их обычная доза каломели равнялась четырём.

- Вероятно, я поступил опрометчиво, - продолжал Мартин. - Но я был в отчаянии, а каломель и гваяк как будто не помогали.

- Они не могли излечить вас от того, чем вы не были больны, - сказал Стивен. - Но в любом случае я бы предпочёл, чтобы вы оказались в больнице, где можно будет более-менее благопристойно и с удобством принимать слабительное и опорожняться снова и снова. Мы должны сделать всё возможное, чтобы избавить ваш организм от яда.

- Я был в отчаянии, - повторил Мартин, не в силах отделаться от мыслей об ужасном прошлом. - Я чувствовал себя грязным, нечистым, гниющим заживо, как говорят матросы. Позорная смерть. Полагаю, мой разум помутился. Пока вы не убедили меня, что это язвы от соли, я был совершенно убеждён, что они греховного происхождения: вы должны признать, что выглядело очень похоже. Слишком похоже, разве нет?

- Злоупотребление ртутью их усугубило, так что, вероятно, да; но сомневаюсь, что это обмануло бы непредвзятого наблюдателя.

- Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним[24], - произнёс Мартин. – Дражайший Мэтьюрин, я был весьма нечестив. Я намеренно вёл себя нечестиво.

- Вам надо всю ночь пить свежую дождевую воду, - сказал Стивен. - Каждый раз, как проснётесь, вливайте в себя по меньшей мере стакан, чтобы освободиться от всего, что только можно. Падин снабдит вас сосудами для справления нужды, и надеюсь, к утру они все будут полны; но я жду не дождусь, когда вы окажетесь на берегу, чтобы применить более решительные средства, потому что, коллега, на самом деле, нельзя терять ни минуты.



Ни минуты терять было нельзя, и, к счастью, портовые формальности в бухте Кальяо не заняли много времени, потому что прибытие «Сюрприза» с дорогостоящим караваном крайне обрадовало агента, занимавшегося продажей захваченных прежде призов, а также его брата - капитана порта; и как только с бюрократическими вопросами было покончено, Джемми-птичник отвёз Стивена на его ялике на берег. По левую руку от них, в отдалении, стояло удивительно много судов для такого небольшого города: тут были корабли из Чили, Мексики и более северных краёв, а также по меньшей мере пара из Китая.

- Прямо у нас на траверзе, за жёлтой шхуной, как раз в доке - должно быть, тот самый барк из Ливерпуля, - заметил Джемми. - Суетятся на марсах.

Прилив стоял высоко у пыльной набережной, и пока Стивен шёл по ней к арочному проёму в стене, с развалин разрушенного землетрясением Старого Кальяо налетело песчаное облако. Когда пыль рассеялась, он увидел под сенью арки группу мужчин неприглядного вида и всех цветов кожи, от чёрного до нездорово-жёлтого.

- Сеньоры, - обратился он к ним по-испански. - Будьте любезны, укажите, где находится больница.

- Ваша милость найдёт её рядом с доминиканской церковью, - ответил один из них, мулат.

- Сеньор, сеньор, это прямо перед складом Хоселито, - крикнул другой, чёрный.

- Следуйте за мной, - вызвался третий. Он провёл Стивена по галерее на огромную немощёную площадь, над которой вихрями кружилась пыль.

- Там находится дом губернатора, - пояснил он, указывая назад, на обращённую к морю сторону площади. - Он закрыт. А справа от него, - продолжил он, вытянув левую руку, - ваша милость может лицезреть дворец вице-короля, но он тоже закрыт.

Они повернули. В центре площади трое чёрно-белых падальщиков из семейства грифовых с размахом крыльев около шести футов ссорились из-за иссохших останков кошки.

- Как вы их называете? - полюбопытствовал Стивен.

- Этих? – уточнил провожатый и, прищурившись, посмотрел, куда указывал доктор. - Мы их называем птицами, ваша милость. А вот там перед складом Хоселито и есть та самая больница.

Стивен осмотрел её с некоторым беспокойством: низкое здание с маленькими зарешёченными окошками, плоская глинобитная крыша едва ли на расстоянии вытянутой руки от грязной земли. Без сомнения, предусмотрительно для местности, столь подверженной землетрясениям, но как больница оставляет желать лучшего.

- В этой больнице по меньшей мере сто человек лежат на койках высотой в целую пядь[25] над землей. Глядите, оттуда выходит мерзкий еретик со своим земляком.

- Кто из них? Невысокий полный светловолосый господин, который так сильно шатается?

- Нет-нет-нет, он старый добрый христианин, как, разумеется, и вы, ваша милость?

- Вряд ли более старый, но немного более добрый.

- Он христианин, хоть и англичанин. Большой знаток законов, приехал читать в университете Лимы лекции по Британской конституции. Его зовут Рэйли, дон Курциус Рэйли: вы наверняка о нём слышали. Он пьян. Мне нужно сбегать за его экипажем.

- Он упал.

- Точно. Высокий темноволосый негодяй, который помогает ему подняться, хирург с ливерпульского судна, и есть тот самый еретик. Мне надо бежать.

- Не смею вас задерживать, сеньор. Прошу, примите эту незначительную благодарность.

- Господь возвратит вашей милости сторицей. Прощайте, сеньор. Да не случится ничего нового.

- Да не случится ничего нового, - откликнулся Стивен. Какое-то время он наблюдал за птицами через карманную подзорную трубу, их название маячило где-то на краю его сознания. Вскоре после того как экипаж дона Курциуса, почти неслышный благодаря пыли, вкатился на площадь, птицы разлетелись - одна тащила иссушённое животное, а другая пыталась его отобрать. Птицы направились вглубь материка, к Лиме - великолепному городу с белыми башнями, находившемуся в пяти-шести милях от них; позади него громоздились прекрасные горные хребты, один выше другого; снег их вершин сливался с белизной неба и облаков. Экипаж, запряжённый шестью мулами, увез дона Курциуса, распевающего «Зелёные рукава».

Стивен приблизился к оставшемуся англичанину, снял шляпу и произнёс:

- Фрэнсис Гири, доброго вам дня, сэр.

- Стивен Мэтьюрин! На мгновение мне показалось, уж не ты ли это, но мои очки запылились. - Он снял их и близоруко присмотрелся к своему другу. - Счастлив тебя видеть! Как отрадно встретить в этой варварской стране христианина!

- Вижу, ты только что был в больнице.

- Так и есть. У одного из моих людей - я хирург на «Трёх грациях» - нечто очень похожее на мартамбль, и я бы предпочёл не дожидаться, когда он заразит весь корабль, а изолировать его под должным надзором, пока заболевание не проявится. Оно смертельно для островитян не менее, чем корь или оспа, а у нас их полно на борту. Но нет. Они и слушать не захотели. Поэтому я обратился к мистеру Рэйли, который прибыл с нами; он католик, и я надеялся, что он сможет их убедить - он читает лекции по праву в местном университете и вообще человек влиятельный. Но ни одно, ни другое, ни третье не помогло. Они преподнесли ему бутылку или две отличного вина - мне кажется, ты видел результат - но не уступили. На пути из Лимы он сказал мне, что не слишком надеется на успех, потому что здесь очень живы воспоминания о флибустьерах, разграблении церквей и всяком подобном; и, думаю, он был прав. Они ни при каких обстоятельствах не хотят иметь дело ни со мной, ни с моим пациентом.

- Тогда, боюсь, мой случай безнадёжен, потому что пациент не только протестант, но и священник. Выпьем по чашечке кофе?

- С радостью и удовольствием. Но он и так был бы безнадёжен, даже будь это сам папа римский. Это жалкое, душное и зловонное место, больных так много, что они без разбору свалены друг на друга, так что твоего пастора там бы точно не оставили.

Гири и Мэтьюрин изучали медицину вместе, на одном и том же скелете и нескольких невостребованных телах утопленников из Лиффи или Сены. И вот теперь они сидели в тени, попивая кофе, и беседовали с той непосредственной прямотой, что присуща медикам.

- Мой пациент, - рассказывал Стивен, - это мой помощник. Он так же предан натурфилософии, как и ты, особенно его интересуют птицы; и хотя он не имеет никакого специального образования, не посещал лекции и не бывал в больничных палатах, благодаря постоянной работе в лазарете и участию во множестве вскрытий стал вполне сносным помощником хирурга; а так как сам по себе человек начитанный и образованный, его общество весьма приятно. К несчастью, недавно он заподозрил, что подхватил венерическое заболевание, и когда мы в течение очень продолжительного времени были лишены пресной воды для стирки одежды, у него от соли появились язвы, которые только подтвердили его предположения; надо признать, что в тот момент его разум был смущён в силу причин, перечислять которые будет скучно, а разъяснить почти невозможно: он страдал от ревности, выдуманного дурного обращения и тоски по дому, а эти язвы действительно были серьёзнее тех, что мне случалось видеть прежде. И всё же я не могу понять, как человек с его опытом смог убедить себя, что болен сифилисом; но он настолько в этом уверился, что принимал каломель и гваяк. Естественно, это не оказало никакого воздействия, тогда он перешёл на сулему.

- Он принимал сулему? – вскричал Гири.

- Так точно, - подтвердил Стивен. - И в таких количествах, что даже говорить неловко. Он практически довёл себя до крайности, прежде чем признался мне; к тому моменту наши отношения стали уже не такими душевными, но некая глубокая, скрытая симпатия ещё сохранялась. Пресная вода, правильные примочки и убеждённость в отсутствии болезни заметно улучшили состояние его кожи, но последствия от злоупотребления сулемой остались. Юная леди, - крикнул он в тёмную глубину винной лавки. - Будьте добры, приготовьте мне шарик из листьев коки.

- С лаймом, сеньор?

- Разумеется, и чуть-чуть липты[26], если она у вас есть.

- Какие у него сейчас симптомы?

- Ярко выраженное головокружение, которое, вероятно, усугубляется тем, что несколько лет назад он потерял глаз; проблемы с восприятием последовательности букв; до некоторой степени спутанное и смятенное сознание; ужасная слабость, разумеется; крайне неровный пульс; беспорядочная дефекация. О, благодарю, дорогая моя, - это уже девушке, принесшей листья коки.

Они продолжили обсуждать состояние Мартина, и когда Стивен изложил всё, что смог вспомнить, не прибегая к своим заметкам, Гири спросил:

- А нет ли у него одновременно сложностей с различением правой и левой сторон и выпадения волос?

- Есть, - ответил Стивен, переставая жевать коку и внимательно глядя на приятеля.

- Мне известны два похожих случая, а непосредственно в Вене я слышал ещё о нескольких.

- А об излечении ты слышал?

- Разумеется. Оба моих пациента покинули больницу без посторонней помощи, один полностью здоровым, а другой с очень незначительными последствиями, хотя в его случае полное облысение и потеря ногтей, согласно Бирбауму, были неизбежны; но лечение было продолжительным и непростым. Как ты намерен поступить со своим пациентом?

- Я в замешательстве. Наш корабль должен встать в док, и его нельзя оставлять на борту. Я надеялся найти ему место в больнице, пока не удастся отправить его домой в качестве пассажира на каком-нибудь торговом судне; наше плавание может продлиться неопределённо долго, и в любом случае на капере нет места для неспособных к работе. Может, в Лиме… - Стивен умолк.

- Поскольку ты упомянул проезд на родину пассажиром, - заговорил Гири, - полагаю, речь идёт не о каком-то обычном нищем помощнике хирурга?

- Ни в коей мере. Он англиканский священник с двумя приходами; и получил неплохую долю призовых. Если ты взглянешь на бухту, то увидишь два захваченных нами корабля, от стоимости которых ему причитается определённая сумма.

- Я уточняю только потому, что наш капитан, хоть и являет собой образец морских и многих других добродетелей, должен отчитываться перед судовладельцами, людьми жадными, не имеющими представления о благотворительности и актах доброй воли. Но если это не тот случай, почему бы не отправить твоего пациента домой на «Трёх грациях»? У нас есть две свободные отдельные каюты на миделе, а само судно весьма остойчиво.

- Это значит, что нужно очень поторопиться, Фрэнсис Гири, - произнёс Стивен.

- Да, - согласился тот. - Но само путешествие будет спокойным и неспешным: капитан Хилл очень редко ставит бом-брамсели; мы заглянем в Икике и Вальпараисо и, возможно, в ещё какой-нибудь порт в Чили - несколько остановок, чтобы освежиться на берегу - и подготовимся зайти в Магелланов пролив в самое подходящее для перехода на восток время. Капитан Хилл не станет рисковать хозяйским рангоутом возле мыса Горн, более того, он признанный знаток мудрёной навигации в этом проливе - исходил его вдоль и поперёк. Это, безусловно, самый подходящий выбор для человека с хрупким здоровьем. Может, сходим поглядим на корабль?

- С вашего позволения, сэр, - вмешался Джемми-птичник. - Прилив сменяется: нам надо немедленно отчаливать.

- Джемми-птичник, - сказал Стивен. - Давай ты пропустишь стаканчик и отправишься один. Я собираюсь в док, осмотреть ливерпульское судно.

- Премного вам благодарен, сэр, - отозвался Джемми и, не моргнув глазом, проглотил четверть пинты перуанского бренди. - Моё почтение джентльмену.



По дороге с высокого мыса, откуда они долго махали на прощание «Трём грациям», пока судно уходило на юго-запад, настроение у Стивена, Падина и девочек было подавленным, все молчали. Не то чтобы их томила тропическая жара - с моря дул приятный бриз - но под ногами была твёрдая сухая земля бледно-жёлтого цвета, на которой ничего не росло, и вообще не было никаких признаков жизни, и эта бесплодная сухость ещё больше угнетала и без того омрачённые души. Расстояние до этого огромного утёса оказалось больше ожидаемого, поэтому шаги постепенно замедлялись; когда они наконец оказались на месте, ливерпульское судно было уже далеко от берега, и даже с помощью подзорной трубы Стивена не получалось разглядеть Мартина, хотя тот поднялся на борт почти без посторонней помощи – ему только помогли преодолеть ступени трапа - и обещал сидеть у гакаборта.

Так они и возвращались в молчании; слева был океан, а справа Анды, и оба эти зрелища были, безусловно, грандиозными, по-настоящему величественными, но, по-видимому, превосходили возможности человеческого восприятия, во всяком случае у людей расстроенных, голодных и страдающих от жажды. Но вот безжизненная возвышенность вдруг сменилась зелёной долиной с рекой Римак далеко внизу; как будто совсем рядом оказалась Лима, чётко очерченная своими стенами, а напротив её Кальяо, нарезанный аккуратными квадратами город с оживлённым портом и доками; и все внезапно ожили и развеселились, выкрикивая друг другу: «Вон Лима, а вон Кальяо, а вон и наш корабль, бедняжка», - потому что, к общему удивлению, «Сюрприз» уже стоял на верфи, частично разоснащённый и с накренённым корпусом.

- А вон там, - закричала Сара, указывая на суда у мола, - франклинов прислужник.

- Ты хотела сказать «тендер», - уточнила Эмили.

- Джемми-птичник называет его прислужником, - отрезала Сара.

- Сэр, сэр, - воскликнула Эмили. - Она имеет в виду большой баркас «Аластора» со шхунным вооружением, он стоит там рядом с мексиканским судном.

- Посудина вся накосяк, а чай-то там найдётся? – спросил Падин с неожиданной для него бойкостью.

- Конечно, чай там найдётся, - отозвался Стивен и решительно ступил на тропу, которая вилась вниз по склону.



Однако он ошибался. На «Сюрпризе» царила слишком большая суматоха, чтобы там можно было спокойно посидеть за чаем. Сообщение о том, что их могут кренговать вне очереди, достигло Тома Пуллингса сразу после отбытия Стивена, и они с плотником и единственным годным к работе помощником боцмана уже суетились подобно пчёлам среди портовых запасов меди, тросов, корабельной древесины и краски - в ушах у них звучали слова Джека «Тратить не жалея» - когда появился баркас, отправленный забрать побольше матросов на «Франклин», где в них была острая нужда.

- Мы это, конечно, предвидели, - объяснил Пуллингс, встретив Стивена на наклонённой палубе. - В противном случае у капитана не хватит людей для призовой команды. Но это случилось в очень неудачный момент, до того как мы успели подрядить команду рабочих с верфи. Едва я узнал, что мы можем начать докование намного раньше назначенного времени, то приказал встать борт о борт с «Аластором» и переправить все ваши вещи и лазарет туда; но, когда «Сюрприз» уже стоял в доке и был наполовину разоснащён, на баркасе доставили новые приказы, и пришлось всё менять. А ещё они привезли матроса по имени Фабьен, он из команды «Франклина» и помогал мистеру Мартину там у них на борту; капитан собирался послать его к нам ещё до того, как мы разошлись, но забыл. Боже, доктор, - воскликнул он, хлопнув себя по лбу, - вот и я не лучше, тоже запамятовал - когда мы все тут носились как угорелые, на борт явился священник, тот самый, которого мы видели в прошлый раз тут; джентльмен, очень похожий на капитана, только изрядно темнее. Он услышал, что капитан ранен - очень обеспокоился - справлялся о вас - сказал, что вернётся завтра в полдень - потом попросил бумагу и чернила и оставил вам эту записку.

- Благодарю вас, Том, - ответил Стивен. - Прочту её на «Аласторе». Могу я попросить у вас шлюпку? И если можно, пусть человек, которого прислал капитан, тоже поедет с нами.



Стивен сидел в капитанской каюте «Аластора», которая, наконец, была совершенно отчищена и пахла исключительно морской водой, смолой и свежей краской - а там имело место действительно кошмарное побоище - и потягивал мелкими глотками обжигающий чай; этот напиток он обычно презирал, хоть и не настолько сильно, как кофе, приготовленный Гримшоу, но сейчас нашёл вполне утешительным после пустынной перуанской возвышенности; и попутно перечитал полученную записку.

«Глубокоуважаемый сэр,

Когда я вчера вернулся из обители с бенедиктинцами из Уанкайо, то услышал, что «Сюрприз» опять в Кальяо, и во мне вспыхнула надежда получить известия о вас и капитане Обри. От вашего агента сегодня утром я выяснил, что хотя капитан действительно был на «Сюрпризе», сейчас он находится на захваченном американском капере «Франклин», а ещё я к своему ужасу узнал, что он был ранен при абордаже печально знаменитого «Аластора». Я немедленно поспешил в порт, где капитан Пуллингс в некоторой степени меня успокоил и сообщил, что вы здесь, чему я очень рад.

Поэтому смею надеяться, что буду иметь честь встретиться с вами завтра в полдень, дабы заверить вас, уважаемый сэр, в том, что я по-прежнему остаюсь вашим самым смиренным, благодарным и покорным слугой,

Сэм Панда.»



Ни Джек, ни Сэм никогда не говорили о своём родстве вслух, но оба прекрасно его осознавали, равно как и все члены команды, впервые увидевшие молодого человека, когда тот поднялся на борт «Сюрприза» в Вест-Индии; и это было очевидно любому, кто видел их вместе, потому что Сэм, рождённый девушкой из народности банту после того, как Джек покинул Кейп, был совершенной копией отца, только цвета чёрного дерева, ну и немного крупнее. И всё же различия имелись. Джек ни словом, ни делом не демонстрировал каких-то выдающихся умственных качеств, если только дело не касалось управления кораблём, участия в сражении и обсуждения вопросов навигации; в действительности же он обладал незаурядными математическими способностями и даже читал доклад о нутации Земли в Королевском обществе; но в повседневном общении его одарённость никак не проявлялась. Сэма же растили необычайно просвещённые ирландские миссионеры; и огромной заслугой святых отцов стало то, что он овладел языками, как современными, так и древними, и отличался страстью к чтению. Стивен, сам католик, имея некоторые связи в Риме, помог ему с получением разрешения, необходимого незаконнорождённому для рукоположения в священники, и Сэм блестяще справлялся со своими обязанностями служителя Церкви; говорили, что скоро он может стать прелатом, не только потому, что до этого не было чернокожих монсеньоров - и правда, были только желтоватые или тёмно-коричневые, но ни одного настолько глубоко-чёрного, как Сэм - но и благодаря его познаниям в патристике и очевидным исключительным способностям.

«Буду рад встретиться с ним», - сказал себе Стивен и после продолжительной паузы, во время которой выпил ещё чашку чаю, подумал: «Пожалуй, мне стоит прогуляться по дороге к Лиме, чтобы встретить его на полпути. Кто знает, вдруг удастся увидеть кондора?»

Он позвал Уильяма Гримшоу, помощника Киллика, которого приставили к нему в качестве слуги, хотя у Тома Пуллингса был собственный великолепный стюард.

- Уильям Гримшоу, - обратился он к стюарду. - Будь добр, пригласи того матроса с «Франклина», что прислал капитан, спуститься сюда.

Франклинец явился - высокий, худой молодой человек с редеющими волосами - и доктор сказал:

- Фабьен, присядьте на этот рундук. Как я понимаю, вы были помощником аптекаря в Новом Орлеане; но сперва ответьте, на каком языке вам удобнее общаться?

- Всё равно, сэр, - ответил Фабьен. - Мальчишкой я был учеником коновала в Чарльстоне.

- Прекрасно. Насколько мне известно, вы помогали мистеру Мартину на борту вашего корабля.

- Да, сэр. Хирург и его помощник были убиты, так что никого лучше меня не нашлось.

- Уверен, вы были ему очень полезны, с вашим-то опытом работы в аптеке; припоминаю, что он вроде бы с похвалой отзывался о вас до того, как совсем разболелся.

- Не такой уж и значительный это был опыт, сэр; большую часть времени в аптеке я занимался тем, что свежевал птиц и набивал из них чучела, или рисовал их, или раскрашивал гравюры. Я, конечно, научился составлять обычные микстуры - чёрную и синюю - и действительно помогал месье Дювалье в его работе, но только в самой простой.

- Разве у аптекарей в Новом Орлеане принято делать чучела птиц?

- Нет, сэр. Кто-то выставляет на витрине гремучих змей, кто-то заспиртованных младенцев, и только у нас были чучела птиц. У месье Дювалье был школьный товарищ, который печатал гравюры с птицами, и он очень хотел его превзойти, так что стоило ему увидеть, как я рисую грифа-индейку, а затем раскрашиваю его, он сразу предложил мне место.

- А стезя коновала вас не прельстила?

- Понимаете, сэр, у него была дочь…

- А, - Стивен приготовил себе шарик из листьев коки и продолжил:

- Вам, несомненно, хорошо знакомы птицы, обитающие в вашей стране?

- Я прочёл всё, что смог найти - Бартрама, Пеннанта и Бартона - но узнал не так уж много; и всё же, - (Фабьен улыбнулся) - думаю, у меня есть по яйцу и по несколько перьев каждой птицы, что гнездилась в окрестности двадцати миль от Нового Орлеана или Чарльстона, и рисунки с ними.

- Это наверняка заинтересовало мистера Мартина.

Улыбка исчезла с лица матроса.

- Сперва да, сэр, - сказал он. - Но потом мне показалось, что ему стало всё равно. Думаю, рисунки не слишком хороши. Месье Одюбон не придал им особого значения - по его мнению, они недостаточно живые - а месье Кювье, которому мой хозяин послал их два или три, собственноручно им подправленных, вообще не ответил.

- Я бы хотел на них взглянуть, когда у нас выдастся свободная минутка, но в данный момент у меня ещё есть несколько пациентов в лазарете. Вероятно, дела вынудят меня покинуть корабль, а до того, как я найду больным достойное пристанище на берегу, мне бы хотелось, чтобы на борту оставался кто-то, кому я смогу отправлять инструкции. Ни одного срочного случая нет, только перевязки и раздача лекарств через установленные промежутки времени. У меня есть замечательный санитар; он хоть и вполне понимает английский, говорит очень плохо, а вдобавок к этому ужасно заикается, а ещё не умеет ни читать, ни писать. Но, с другой стороны, у него большой талант к уходу за больными, и матросы его очень любят. Следует добавить, что он невероятно силён, и при всей кротости и добродушии, которые прямо-таки написаны у него на лице, способен впадать в невероятную ярость, если его задеть. Обижать его, а равным образом обижать его друзей на корабле, подобном этому - в высшей степени безрассудно. Пойдёмте, я покажу вам лазарет. Осталось всего трое после ампутаций, они благополучно поправляются, нужно только менять бинты в течение недели или двух, а также давать лекарства и делать примочки - в журнале написано, какие и когда. Там вы познакомитесь с Падином, и уверен, что заслужите его расположение.

- Непременно, сэр. Мой девиз - всё ради спокойной жизни.

- Однако ж вы оказались на капере.

- Да, сэр. Я бежал от одной девушки: точно как тогда от коновала в Чарльстоне.



Дорога на Лиму пролегала между обширных орошаемых полей сахарного тростника, хлопка, люцерны и маиса, обнесённых глиняными стенами, мимо рощ рожковых деревьев, среди которых изредка попадались бананы, апельсины и лимоны во всём многообразии, а в отдалении, где края долины поднимались, виднелись виноградники. Временами она шла по обрывистому берегу Римака, который здесь представлял собой величественный ревущий поток, напитанный видневшимися вдали горными снегами; там росли пальмы, необычно соседствовавшие с прекрасными гигантскими ивами, каких Стивену раньше видеть не приходилось. Птиц было мало, за исключением какой-то изящной крачки, которая исследовала наиболее спокойные участки реки, цветов тоже немного: стоял засушливый сезон, и там, где не было бесчисленных ирригационных каналов, не росло ничего, кроме серой сухой травы.

Движение на дороге было довольно оживлённым; бочки и тюки перевозились из порта и в порт на повозках, запряжённых быками или мулами; они живо напомнили доктору юность, проведённую в Испании - такие же пары волов с высокими спинами, такая же ярко-красная упряжь с латунными украшениями, такие же громоздкие скрипучие колеса.

Всадников было немного, кто-то ехал верхом на ослах, но большинство шло пешком; тут были и невысокие крепкие индейцы с суровыми или бесстрастными лицами цвета меди, иногда склонённые под тяжестью огромной ноши; были и немногочисленные испанцы, и в изобилии чернокожие африканцы, а также всевозможные метисы этих трёх рас и люди, чьи корабли стояли в порту. Все они приветствовали Стивена или говорили: «Как же сухо, просто невыносимо сухо»; все, за исключением индейцев, которые проходили мимо молча и не улыбаясь.

У Стивена вошло в привычку при путешествии по ровной местности, пройдя фарлонг или около того, каждый раз осматривать небо над собой, чтобы не пропустить птиц, летающих вне пределов привычного обзора. И вот после часа пути он после затянувшегося перерыва снова поднял взгляд и к своему бесконечному восторгу увидел никак не менее двенадцати кондоров, беспрестанно круживших высоко в бледно-голубом небе между ним и Лимой. Он прошёл ещё несколько шагов, присел на придорожный камень и навёл на них подзорную трубу. Ошибка исключалась; они были огромны - может, размах крыльев меньше, чем у странствующего альбатроса, но сами птицы массивнее, и манера полёта у них была особенная, они совершенно иначе использовали потоки воздуха. Идеальное движение по идеальным кривым без единого взмаха огромных крыльев. Они делали круг за кругом, то выше то ниже, а затем снова вверх и вверх, пока не достигли вершины невидимой спирали, после чего заскользили на северо-восток, вытянувшись в длинную прямую линию.

Он продолжил путь, искренне улыбаясь от счастья, и как только миновал постоялый двор, где в тени рожковых деревьев стояли телеги и повозки, а их возницы утоляли жажду и отдыхали - почувствовал, что улыбка сама собой возвращается на лицо: впереди на дороге показался высокий вороной конь с не менее высоким чернокожим всадником, изящной рысью направлявшийся в Кальяо. В тот же момент рысь сменилась на лёгкий галоп и, не доезжая ярда до Стивена, с седла соскочил Сэм, улыбаясь ещё шире.

Они обнялись и медленно пошли по дороге, расспрашивая друг друга, как дела, а конь с любопытством заглядывал им в лица.

- Но скажите, сэр, как там капитан?

- В целом хорошо, хвала Господу...

- Хвала Господу.

- ...Но ему в глаз попал пистолетный пыж. Сама пуля отрикошетила от черепа - так что за исключением небольшой контузии и временной забывчивости никаких последствий не будет. Но из-за пыжа возникло воспаление, которое не удалось вылечить к тому времени, когда я с ним расстался - когда он приказал мне его покинуть. Ещё у него колотая рана от пики в верхней части бедра, которая сейчас, вероятно, уже зажила, но я бы предпочел лично удостовериться… И, пока не забыл - он просил передать тебе сердечный привет, выразил надежду, что скоро придёт в Кальяо на своем новом корабле, «Франклине», и рассчитывает, что ты пообедаешь с ним.

- О, я так надеюсь, что мы найдём его в добром здравии, - воскликнул Сэм. И через мгновение спросил:

- Глубокоуважаемый сэр, не хотите ли сесть верхом? Я подержу вам стремя, конь у меня смирный и послушный, так что ехать на нём одно удовольствие.

- Не хочу, - ответил Стивен. - Хотя и уверен, что это милое и доброе создание, - он погладил коня по морде. - Послушай, позади в двух минутах ходьбы есть таверна. Если ты не ограничен временем, может быть, оставишь его там в конюшне и отправишься со мной в Кальяо? Нет ничего лучше для беседы, чем пешая прогулка. Только вообрази, дорогой мой: я воссел на этого высоченного коня, а в нём не меньше семнадцати ладоней, и кричу тебе оттуда, а ты смотришь на меня снизу вверх, как Товия, внимающий архангелу Рафаилу - оно конечно душеполезно, но так не пойдёт.

Сэм оставил не только лошадь, но и свою чёрную касторовую священническую шляпу, потому что солнце приближалось к зениту, и в ней было чрезвычайно жарко, и они отправились в путь налегке.

- Капитан хотел с тобой обсудить ещё кое-что, - продолжил Стивен. - Среди прочего мы захватили пиратское судно, «Аластор», оно сейчас в порту. Большинство из его команды было убито в отчаянном сражении - тогда-то капитана и ранили - а выживших капитан Пуллингс сдал местным властям; но на судне было несколько пленных моряков, которым мы предоставили выбор - остаться или сойти на берег, а ещё дюжина африканских рабов - они были, с позволения сказать, собственностью пиратов; их держали взаперти внизу, и в бою они участия не принимали. Не было и речи о том, чтобы продать их для увеличения призовых сумм, потому что самые влиятельные члены команды глубоко религиозны и являются противниками рабства, а остальные к ним прислушиваются.

- Благослови их Бог.

- Воистину. Но капитан не хочет отпускать этих чёрных на берег; он опасается, что их схватят и вновь обратят в рабство; и хотя он не испытывает к рабству такой же сильной неприязни, как я - это одна из немногих вещей, где мы расходимся во мнениях - он полагает, что раз эти люди какое-то время, пусть даже и непродолжительное, плавали под британским флагом, то ipso facto[27] получили свободу, и будет несправедливо, если их её лишат. Он был бы благодарен тебе за совет.

- Я восхищён его заботой о них. Если за них должным образом поручиться, они наверняка смогут свободно жить здесь. Они знают какое-нибудь ремесло?

- Их перевозили с одной французской плантации сахарного тростника на другую, когда корабль был захвачен пиратами; насколько я их понял - а по-французски они знают едва ли пару слов - это единственное знакомое им дело.

- Думаю, мы легко устроим их здесь, - сказал Сэм, махнув в сторону бескрайнего моря зелёного тростника. – Но это тяжёлый труд, а платят за него гроши. Капитан не думал о том, чтобы оставить их на борту?

- Он их не оставит. У нас в команде только опытные моряки и искушённые ремесленники - парусные мастера, купоры, оружейники - сухопутных не допускают на такой корабль, как наш. Думаю, что всё же скудный заработок и свобода лучше, чем пожизненное рабство без заработка вообще?

- Что угодно будет лучше рабства, - воскликнул Сэм с неожиданной для такого большого и спокойного человека страстью. - Всё, что угодно - даже блуждать в горах, страдая от болезней и умирая с голоду, обгоревшим, обмороженным, голым, затравленным собаками, как те несчастные мароны, которых я разыскивал на Ямайке.

- Ты тоже настолько ненавидишь рабство?

- О да, воистину, воистину ненавижу. В Вест-Индии было достаточно скверно, но в Бразилии всё гораздо хуже. Как вы знаете, я служил там среди чёрных рабов - как будто целую вечность.

- Прекрасно помню об этом. Это одна из многих причин, по которой я с нетерпением ждал встречи с тобой здесь, в Перу. - Стивен внимательно посмотрел на собеседника, но Сэм, по-прежнему пребывая душой в Бразилии, заговорил своим звучным голосом, даже более мощным, чем у Джека:

- Домашнее рабство ещё может быть терпимо - тому есть много примеров в рабовладельческих странах; но всегда присутствует искушение, возможность перейти грань, скрытая тирания и скрытое раболепие; а кто способен постоянно противостоять соблазну? С другой стороны, мне кажется, что рабство в промышленности совершенно неприемлемо. Оно разлагающе действует на обе стороны. Португальцы - народ очень добрый и дружелюбный, но на плантациях и в рудниках у них…

Прошло какое-то время; дорога уходила назад под их ногами, а справа текла река; Сэм вдруг резко остановился и нерешительно произнёс, запинаясь:

- Дорогой доктор, сэр, умоляю простить меня. Я несу всякий вздор и повышаю голос на вас, человека, который годится мне в отцы. Несомненно, вы всё это знаете лучше, и размышляли об этом, когда меня ещё на свете не было; позор на мою голову.

- Вовсе нет, вовсе нет, Сэм. У меня нет и десятой части твоего опыта. Но я знаю достаточно, чтобы считать рабство абсолютным злом. Благородная первая революция во Франции во времена моей молодости отменила рабство, но Бонапарт вернул его - он злой человек, и его власть это власть зла. Скажи, ваш архиепископ относится к рабству так же, как и ты?

- Его Преосвященство весьма престарелый джентльмен. Но генеральный викарий, отец О'Хиггинс, разделяет моё мнение.

- Многие из моих друзей в Ирландии и Англии противники рабства, - заметил Стивен, решив пока не вдаваться в подробности. - Кажется, я вижу «Аластор» среди судов слева от доминиканской церкви. Чёрный корабль с четырьмя мачтами. Там мы и живём, пока ремонтируют «Сюрприз»; как я понял, какие-то его кницы вызывают опасения. С нетерпением жду момента, когда представлю тебе моих девочек, Сару и Эмили - они добрые, даже очень добрые католички, хотя ни разу не были в церкви - и покажу тебе несчастных, растерянных полусвободных чёрных; а ещё буду просить тебя помочь пристроить моих пациентов в том случае, если приз, на котором они размещены, продадут до того, как они полностью поправятся.

- И ещё, Сэм, - продолжил Стивен, когда они уже вошли в Кальяо. - Попозже, когда у тебя будет время, я бы очень хотел поговорить с тобой о настроениях умов здесь в Перу: не только на тему рабства, но и о многих других вещах, таких как свобода торговли, представительство, независимость и тому подобное.





Глава 7


После торжественной архиерейской мессы в кафедральном соборе Лимы девочек, онемевших от гордости и изумления и изрядно окроплённых святой водой, усадили в экипаж. Они расправили свои белые платья и широкие пояса - синие, в честь Девы Марии - и сидели, держа спины прямо, с видом настолько счастливым, насколько это позволяла крайняя степень праведного благоговения: они впервые в жизни услышали величественное звучание органа, и их только что благословил сам архиепископ в митре.

Ступени храма и мостовая опустели; великолепная карета вице-короля в сопровождении сине-алых гвардейцев укатилась в сторону дворца, расположенного всего в пятидесяти ярдах; так что теперь можно было хорошо рассмотреть огромную площадь.

- Там в центре находится самый красивый фонтан в мире, - сказал Сэм.

- Да, отец, - отозвались девочки.

- Видите, как вода извергается из его вершины? – спросил Стивен.

- Да, сэр, - ответили они и больше не осмеливались произнести ни слова, пока не доехали до места, где проживал Сэм - окружённого аркадами двора за университетом, напоминавшего дворы-каре в каком-нибудь из малых колледжей Оксфорда. «Да, отец; да, сэр», - только и говорили они в ответ на рассказ о том, что фонтан имеет сорок футов в высоту, не считая статуи Славы на верхушке; что его окружают двадцать четыре пушки и шестнадцать необычайно тяжёлых железных цепей; что дворец инквизиции уступает по великолепию разве что мадридскому; что две улицы, по которым они только что проехали, были целиком вымощены серебряными слитками в честь прежнего вице-короля; что из-за частых землетрясений верхние, а иногда даже нижние этажи зданий имеют деревянный каркас, заполненный тростником, который оштукатуривают и раскрашивают под камень или кирпичи, рисуя даже швы между ними, чтобы выглядело правдоподобней, и что самое важное при землетрясении - открыть дверь, иначе её может зажать, и ты окажешься погребённым под обломками.

Они стали меньше стесняться и вести себя более естественно после того, как их привели в дом и накормили. Им понравилось, что у слуги Сэма Иполито пояс ещё шире, чем у них, только фиолетовый, как положено церковнослужителю; они обрадовались, когда увидели, что дверь и в самом деле держат приоткрытой с помощью особого клина, а ещё больше - когда обнаружили курьёзное сходство между Иполито и Килликом - такой же недовольный вид, преисполненный сдержанного негодования; такое же обиженное выражение лица и такое же неуёмное желание заставить всех и вся действовать в соответствии с его представлениями о порядке. Но было и существенное отличие: если Киллик во всём, кроме приготовления кофе и простейшего завтрака, полагался на капитанского повара, Иполито был способен устроить превосходный обед без помощи посторонних лиц, за исключением разве что мальчишки-подавальщика.

Однако трапеза была очень ранней, а гости очень молодыми, поэтому еда отличалась предельной простотой: гаспачо, блюдо свежих анчоусов и паэлья; к ним лёгкое ароматное вино из Писко. Затем подали фрукты, включая перуанскую разновидность кремового яблока под названием черимойя во всём её великолепии; девочки накинулись на неё с такой жадностью, что их пришлось сдерживать, и съели столько, что уже едва осилили бы маленькие миндальные печенья, которые должны были завершить их пир, если бы им позволили остаться до конца. Но, к счастью, Иполито уже родился стариком, а Сэм со Стивеном не имели никакого представления о том, как развлекать молодёжь, кроме как положить по тому Евсевия на их стулья, чтобы они могли свободно дотянуться до еды. Их бокалы исправно наполняли вином, а они не менее исправно их опустошали, поэтому, когда ближе к концу трапезы мальчик, стоявший в дверях, позволил себе несколько комичных ужимок за спиной своего хозяина, они не удержались от смеха. Сдавленные смешки переросли в неодолимый хохот, так что они не могли даже спокойно взглянуть друг на друга, а тем более на мальчишку в дверях; поэтому обе испытали известное облегчение, когда их выставили во двор, наказав «побегать и поиграть, но очень тихо, пока Джемми-птичник не приплывёт за вами на шлюпке».

- Ужасно сожалею, отец, - сказал Стивен. - Они никогда прежде такого себе не позволяли, мне бы следовало их выпороть, но сегодня воскресенье.

- Никоим образом, сэр, возлюби вас Господь; было бы бесконечно жаль, если бы им пришлось молчать, подобно кармелиткам - здоровый ребёнок должен время от времени смеяться, иначе что это будет за мрачное существование. На самом деле они очень хорошо себя вели, сидели прямо и правильно пользовались салфетками.

Он передал миндальное печенье, налил кофе и продолжил:

- Что касается настроений в обществе здесь в Перу, то должен сказать, что имеется довольно сильное стремление к независимости, особенно после нескольких непопулярных постановлений нынешнего вице-короля, принятых в пользу рождённых в Испании в пику местным уроженцам. Иногда оно соединяется и с желанием положить конец рабству, но не думаю, что в такой же степени, как в Чили. Ведь рабов здесь раз в десять больше, и многие плантации полностью зависят от их труда; однако немало очень уважаемых и влиятельных людей ненавидят это явление. Я дружен с двумя коллегами, которые разбираются в данном вопросе гораздо лучше меня: один из них отец О'Хиггинс, генеральный викарий и мой непосредственный начальник - он очень, очень добр ко мне; а другой - отец Иниго Гомес, который читает в университете лекции по индейским языкам. По материнской линии он происходит от одной из великих семей инков - уверен, вы знаете, что их здесь по-прежнему много, даже после недавнего отчаянного восстания. Они из тех, кто противодействовал мятежному инке Тупаку Амару, и у них до сих пор немало последователей. Он определённо знает эту часть населения лучше любого кастильца. Вы хотели бы с ними познакомиться? Они оба аболиционисты, но, не сомневаюсь, будут стараться говорить непредвзято.

В кармане Стивена раздался звон часов - они опять воззвали к его сознательности, как и много раз до этого. Он вскочил и торопливо заговорил, понизив голос:

- Послушай, Сэм, я не хочу злоупотреблять доверием твоих друзей и тем более твоим собственным. Ты должен знать, что я яростный противник не только рабства, но и зависимости одной страны от другой – тут ты как человек, воспитанный ирландскими миссионерами, да благословит их Бог, можешь закономерно улыбнуться, но мне действительно противна зависимость любой страны от другой, какой бы она ни была; поэтому власти предержащие могут заподозрить меня в политической, даже подрывной деятельности. Не подвергай себя и своих друзей опасности: потому что в делах, где замешаны те, кого сочтут агентами разведки, или их помощники, даже сама инквизиция покажется воплощением кротости по сравнению с блюстителями существующего строя.

Увидев на лице Сэма сдерживаемую, но вовсе не неожиданную улыбку, и услышав его слова: «Дорогой доктор, вы безмерно откровеннее здешних французов, они настоящие змеи», Стивен продолжил:

- Сэм, скажи мне, где находится улица де лос Меркадорес? Если до неё десять минут, то я опоздаю всего на двадцать.

- Я вас выпущу через конюшню, и тогда это будет третья улица справа; а девочек передам моряку, когда он за ними приплывёт.



Несмотря на своё имя, Паскуаль де Гайонгос был каталонцем; и когда при помощи ряда условных вопросов и ответов Стивен установил его личность, он заговорил именно по-каталонски:

- Я ожидал вас много, много раньше.

- Чрезвычайно об этом сожалею, - ответил Стивен. - Меня задержал необыкновенно увлекательный разговор. Но, любезный сеньор, разве лишние двадцать минут - это чересчур долгое ожидание?

- Я говорю не о двадцати минутах и даже не о двадцати неделях. Эти средства оказались у меня в руках гораздо раньше.

- Да, конечно. Кое-какие сведения о наших планах были переданы испанцам - (Гайонгос кивнул) - поэтому сочли целесообразным, чтобы я отправился на другом корабле и вновь перешёл на «Сюрприз» в условленном месте. Разумный план, и он не должен был вызвать сколь-нибудь существенной задержки; но он не предполагал, что это второе судно потерпит крушение в отдалённой части Ост-Индии, а также то, что неизбежные стоянки на Яве и в Новом Южном Уэльсе поглотят дни, недели и месяцы - и безвозвратно.

- За это время, - сказал Гайонгос недовольно, - ситуация тут совершенно изменилась: теперь Чили намного более подходит для реализации нашего проекта - на самом деле целого ряда мероприятий.

Стивен внимательно посмотрел на него. Гайонгос был крупным, грузным мужчиной старше среднего возраста, он производил впечатление угрюмца и имел лишний вес; в эту минуту жир у него под кожей подрагивал от эмоций, которые он умело скрывал. Его торговая деятельность уже принесла ему богатство; он не стремился что-то получить, и его побуждения казались благородными, если, конечно, к таковым можно отнести ненависть; он ненавидел испанцев за то, как они обращаются с Каталонией, и ненавидел революционную бонапартистскую Францию за разорение своей страны.

- Правительство осведомлено об этом? - спросил Стивен.

- Я представил доклад по обычным каналам, но мне сказали не лезть не в своё дело, дескать, Форин-офис знает лучше.

- Мне знакомо подобное обращение. - Поразмыслив, Стивен, продолжил:

- В данных обстоятельствах я безусловно связан инструкциями: о любых изменениях я смогу узнать только через шесть месяцев, а за эти шесть месяцев с прибавкой нынешней задержки вся выстроенная здесь и в Испании структура уже развалится. Мне придётся сделать всё возможное; и в то же время всеми силами постараться не пускать в ход имеющиеся у нас средства, пока не появится серьёзная уверенность в успехе.

Гайонгос немного помолчал, а затем жестом изобразил покорность и произнёс:

- Если бы Форин-офис был морской страховой конторой, то разорился бы в течение года. Но я должен следовать вашим указаниям, так что организую согласованные встречи, по крайней мере те, которые ещё имеют какое-то значение, как можно скорее.

- Прежде чем обсуждать это, будьте добры, расскажите вкратце о том, как именно изменилась обстановка.

- Во-первых, погиб генерал Мендоса. Его сбросила лошадь, и он умер до того, как его успели поднять. Он был одним из самых популярных людей в армии, особенно среди креолов, и его бы поддержала половина офицеров. Во-вторых, архиепископ: язык не поворачивается говорить такое о столь хорошем человеке и убеждённом аболиционисте, но он постепенно впадает в старческое слабоумие, и мы больше не можем рассчитывать на его полноценную поддержку. В-третьих, Хуан Муньос вернулся в Испанию, и во всех делах, касающихся правительственных запросов, разведки и прочей негласной деятельности, его заменил Гарсиа де Кастро, человек слишком робкий, чтобы быть настолько же продажным, и в любом случае совершенно ненадёжный; он умён, но очень слаб - боится нового вице-короля, боится потерять место. Он не тот, с кем можно вести дела, ни при каких обстоятельствах.

- Отъезд Муньоса меня беспокоит, - сказал Стивен. - Если у Кастро есть доступ к его бумагам, это делает моё положение крайне уязвимым.

- Не думаю, что вам следует беспокоиться, - возразил Гайонгос. - Мы были щедры с Муньосом; но и даже без подарков он был полностью на нашей стороне. Не буду делать вид, что богатые подношения или должности, которые я обеспечил его племяннику и побочным сыновьям, никак на него не повлияли, но он не был слабым и бесхребетным, как этот Кастро, и был способен на решительные действия, чтобы помочь своим друзьям. Сообщения о нашем возможном вмешательстве здесь – к слову, в Мадриде им никогда не придавали серьёзного значения - прежде всего попадали к нему в руки, и он по сути клал их под сукно; это было несложно, потому что тогдашний вице-король собирался уезжать, он был очень болен, и ему осточертела и эта страна, и всё, что с ней связано. А когда появился «Сюрприз» - я имею в виду в первый раз, ещё без вас - он тайно съездил в Кальяо, убедился, что судно действительно является капером, как и было заявлено, а на следующий день официально проинспектировал его и пропустил. Перед отбытием из Перу он уничтожил огромное количество документов. Если какие-то из самых объёмистых обычных безобидных учётных книг и сохранились, вы в них фигурируете только как Доманова; но я в этом сильно сомневаюсь. И не думаю, что имя капитана капера вообще где-то упоминалось.

- Это, несомненно, утешает, - ответил Стивен, прислушиваясь к колоколам за окном. Во всех церквах и часовнях Лимы с разницей не более чем в пару секунд начали звонить «Ангелус» - потрясающая мозаика из звуков; оба мужчины перекрестились и некоторое время сидели молча. Вновь подняв глаза, Стивен заговорил:

- За исключением отдельных структур Церковь не слишком хорошо организованная система, даже вообще не организованная, но иногда наружу прорываются вспышки тонкой и согласованной мыслительной деятельности, и они пугают именно своей неожиданностью. Наверное, нечто подобное можно сказать и об испанском правительстве.

Гайонгос обдумал услышанное и сказал:

- Давайте вернёмся к местной власти. Новый вице-король человек бестолковый, но хочет, чтобы его считали деятельным и усердным; он всецело предан королю, поэтому для нас недосягаем - так же как и люди, которых он привёз с собой, его ближайшее окружение. Но, к счастью, большинство секретарей остались с прежних времён, так что у меня имеются некоторые доклады, которые могут вас заинтересовать. Что касается начальников департаментов, то тут изменений мало, за исключением главы ведомства по делам индейцев, сейчас эту должность занял очень уважаемый человек, друг профессора Гумбольдта и такой же, как он, аболиционист; а в управлении, ведающим торговлей и таможней, заместитель главного инспектора сменил на посту своего начальника, но продолжает мне благоволить, поэтому иногда, благодаря моим обширным связям, мне удаётся посоветовать ему какое-нибудь выгодное дельце, как я поступал и с его предшественником.

Они на некоторое время отклонились от темы, обсуждая торговлю, потому что в этой сфере Гайонгос, имевший агентов и деловых партнёров по всему тихоокеанскому побережью Южной Америки и даже за Панамским перешейком, вплоть до самых Соединенных Штатов, был чрезвычайно осведомлённым собеседником. Он занимался различными видами деятельности, в основном страхованием кораблей и грузов, но иногда подключался к проектам, которые казались ему особенно выгодными; а для успеха таких предприятий первостепенное значение имело точное знание обстановки, общественного мнения и намерений властей в различных провинциях.

- Вам наверняка известно, - заметил он, - что начальствующие лица всех значительных городов, гарнизонов и округов шлют секретные отчёты вице-королю. Муньос первым предложил воспользоваться ими, когда я позволил ему получать долю прибыли от некоторых моих предприятий; и теперь уже стало само собой разумеющимся, что одну из семи копий каждого такого отчёта отправляют мне; в данных обстоятельствах они чрезвычайно интересны, поскольку включают приложение, касающееся политических взглядов и лояльности многих офицеров, служителей церкви и слуг короны.

Он взглянул на Стивена, чтобы оценить эффект от сказанного, и с удовлетворением продолжил:

- Тут мы прямо переходим к армии. Но прежде чем говорить о военных, позвольте уточнить, вы знаете, что здесь есть французская миссия?

- Да, - ответил Стивен, улыбаясь. - Было бы странно, если бы её тут не было. Но мне известно только то, что она существует. Прошу, расскажите, из кого она состоит и какие у них успехи?

- Их пятеро, все они называют себя швейцарцами - швейцарскими католиками. Двое по фамилии Бриссак, их руководитель и его брат - математики, измеряют силу гравитации и высоту различных гор; двое других называют себя натуралистами. Пятый, который очень хорошо говорит по-испански, похоже, занимается только организацией их экспедиций. У них было с собой рекомендательное письмо от Гумбольдта, или якобы от него, поэтому их отлично приняли в университете. Очевидно, что они люди весьма учёные.

- Чего им удалось достичь?

- Не слишком многого. Старший Бриссак, Шарль - человек очень способный, и ему удалось вступить в серьёзные переговоры с некоторыми из тех, кто одобрил бы новые порядки. Но позиция Франции по поводу рабства не нравится людям, с которыми он обычно общается, потому что они аболиционисты, а ещё у него недостаточно денег, чтобы подкупить тех, кто готов на это, и кого есть смысл подкупать. С другой стороны, несмотря ни на что, вообще ни на что, Францию по-прежнему окружает некий привлекательный романтический ореол, и в сочетании с именем Наполеона и идеей независимости это кружит голову некоторым молодым людям; поэтому у двоих натуралистов, которые, как оказалось, участвовали в Итальянской кампании, имеется немало почитателей. Кастро, возможно, входит в их число. Он часто приглашает к себе младшего из них, Латроба, а ещё устроил им поездку в то место рядом с Кито, где останавливался Гумбольдт, оно так высоко в Андах, что можно с первого этажа дотянуться до луны.

- Это наверняка Антисана; если не ошибаюсь, тот дом расположен на высоте более тринадцати тысяч футов. Если французские агенты не в самом деле увлечённые натуралисты, то подъём, должно быть, стал утомительным, крайне утомительным для них. Но Бог мой, какая удивительная возможность! Я так мечтаю увидеть высокие Анды - пройтись по девственно чистому снегу, увидеть кондора в гнезде и пуму в её логове. Не говоря уже о высокогорных камнеломках.

- Я как-то ездил в Кито, - сказал Гайонгос. - Это всего на девяти тысячах; поднимаешься и поднимаешься, всё время вверх, лёгкие разрываются, мышцы ног горят, потому что мула зачастую приходится вести в поводу. Больше никогда и ни за что. Пусть меня лучше инквизиция заберёт. О, смотрите - надо же - вон там, пытается перейти улицу. - (Они сидели на выступающем балконе с жалюзи, так что могли наблюдать за окружающими, оставаясь невидимыми для них.) - Вон тот сеньор в чёрном - фамильяр[28] инквизиции. Да, да. Он самый. И вот что я вспомнил: Кастро из марранов, его прабабушка была толедской еврейкой; вероятно, поэтому он так старается снискать расположение вице-короля и в то же время обезопасить себя и с другой стороны.

- Непростое положение, - заметил Стивен. - Марран не может позволить себе иметь врагов: достаточно обвинения в неприязни к свинине или наличия в доме семисвечника, неважно, кем туда принесённого, и за ним явятся фамильяры. Его обвинят в следовании иудейским традициям, а что дальше вы знаете. Кастро лучше бы вести себя тихо.

- Он на это не способен, - ответил Гайонгос, и они вернулись к обсуждению военных: из содержательных замечаний Гайонгоса и упомянутых приложений к отчётам следовало, что среди них многие, особенно из числа капитанов и лейтенантов, отличались идеализмом и поддерживали идею независимости; высших офицеров более заботили власть и личная выгода, а ещё они были склонны к взаимной ненависти.

- Уже сейчас идут ожесточённые споры о том, как должны распределяться посты и должности, - сказал Гайонгос. В то же время он заверил, что есть три относительно бескорыстных генерала, которые, по его мнению, при должном подходе могли бы начать действовать согласованно и ускорить революцию; вероятность этого возрастёт, если поощрить их пожертвованиями, которые помогут завоевать поддержку пяти или шести полков на ключевых позициях.

- Мы можем себе такое позволить, - сказал Гайонгос, - а французы не могут. Но это люди непростые и властные, поэтому прежде всего важно правильно преподнести им план; и в любом случае вам решать, насколько они ценны и как действовать в сложившейся ситуации. Генерал Уртадо намного влиятельнее остальных, и как раз сейчас он в Лиме, не хотите ли отправиться с ним на охоту в пятницу пораньше утром?

- С удовольствием. Полагаю, будет бестактно попросить вас поделиться вашими секретными отчётами?

- На самом деле они очень объёмные, а кроме того, если я могу объяснить их наличие, то кто-то другой за пределами дворца вряд ли. Но если хотите, я могу просмотреть их на предмет чего-то определённого.

- Мне интересно, что в последнее время говорилось в них о генеральном викарии отце О'Хиггинсе, отце Гомесе и отце Панде.

- Теперь, когда архиепископ постепенно сдаёт, генеральный викарий становится самым важным человеком в епархии. Он аболиционист, и был бы всецело на нашей стороне, если бы не порицал насилие и не считал англичан по большей части еретиками. Отец Панда, высокий африканец - его доверенный помощник; он, похоже, не так озабочен по поводу насилия. Несмотря на крайнюю молодость, он, говорят, на очень хорошем счету в Риме, и, похоже, скоро станет прелатом; генеральный викарий необычайно высокого мнения о нём. И он, разумеется, тоже противник рабства. Об отце Гомесе мне известно только то, что он потомок Инки Пачакутека, и его очень почитают индейцы, а также, что он весьма учёный муж, но это уже совсем не по моей части.

- Думаю, я довольно скоро встречусь с ним лично.

- Прекрасно, - отозвался Гайонгос. – А что по поводу этих господ? - он указал на список согласованных встреч.

- В любом случае, утро пятницы отведено генералу Уртадо; и, наверное, разумнее будет в первую очередь пообщаться с генеральным викарием, чтобы разговаривать с остальными, уже зная его мнение.

- Да, это действительно разумно.

Темы первой беседы как будто были исчерпаны, кроме разве что согласования места и времени пятничной поездки, но после недолгого размышления Гайонгос заговорил:

- Возможно, это безумная идея - крайне маловероятно, что у вас будет время - но вы сказали, что мечтаете увидеть высокие Анды: Антисану, Котопахи, Чимборасо и тому подобное. Мне вскоре надо будет отправить курьеров в Панаму и Чагрес через Кито. Я в любом случае предложил бы воспользоваться ими, если вам нужно отправить письма с Атлантического побережья Панамского перешейка; но у меня возникла мысль, что подготовка некоторых встреч может затянуться - посыльным надо будет добраться до Куско или Потоси, например, и вернуться обратно - и возможно, вы успеете доехать с курьерами до Кито; они люди надёжные, знают дорогу и смогут показать вам впечатляющие виды - снег, горы и лёд, вулканы, медведей, гуанако, викуний, орлов…

- Вы вводите меня в необыкновенное искушение: мне бы очень этого хотелось. Я так сильно люблю горы, - сказал Стивен. - Но не могу пойти на такую сделку с совестью. Поэтому нет. Боюсь, придётся подождать до того, как наши планы воплотятся в жизнь. Но я, конечно же, обременю ваших людей своими письмами, если позволите; я вам очень, очень признателен, мой дорогой сеньор.



На протяжении многих дней держался восточный ветер, и теперь немаленькие волны катились поперёк течения, направляющегося на север, отчего «Франклин» раскачивало во все стороны с непривычной силой; обычно при подобной качке общий сбор команды не объявлялся, но это было первое воскресенье, когда Джек вполне уверился, что его раненая нога выдержит такое испытание, и поэтому решил не отступать от традиций. На завтраке команде передали приказ «приготовиться к смотру», и теперь боцман орал в люки: «Эй, все слышат? Подготовиться к смотру в пять склянок. Парусиновые робы и белые штаны», а его единственный оставшийся помощник ревел: «Эй, слышите? Переодеться в чистое и побриться к смотру в пять склянок». Многие матросы были старыми сюрпризовцами, они привыкли к воскресному сбору с незапамятных времен, он являлся такой же частью флотской жизни, как сушёные бобы по средам, четвергам и пятницам, поэтому заранее выстирали и подготовили свои лучшие рубахи, а в субботу вечером или с утра в воскресенье расчесали косицы и заново заплели их друг другу до или после визита к корабельному цирюльнику. Оставалось только переодеть в казённые робы несчастных растерянных негров, причесать их и по возможности привести в порядок, утешая словами вроде «всё в порядке, парень, не беспокойся» и похлопывая по спине или по плечам, а так все были полностью готовы.

Готов был и капитан. Он уже собирался натянуть парадные бриджи, когда Киллик через открытую дверь закричал:

- Нет. О нет, сэр, подождите. Сначала я посмотрю эти ваши раны и этот ваш глаз. Так приказал доктор, сэр, вы про это знаете. Приказ есть приказ.

Подавляющее моральное преимущество было на его стороне, поэтому Джек сел и предъявил бедро с чертовски большим разрезом, который поначалу сильно болел, но теперь уже неплохо зажил, как и рана на голове, хотя походка пока оставалась неуклюжей. Киллик нехотя признал, что наложить мазь будет достаточно, но, размотав повязку на глазу капитана, воскликнул:

- А тут нужны и мазь, и капли - выглядит ужасно: как яйцо-пашот, только с кровью; и вот что, сэр, я, пожалуй, добавлю в капли немного «Грегори».

- Что ещё за «Грегори»?

- Сэр, ну все знают «Патентованное жидкое средство Грегори»: оно очищает гуморы. А разве эти гуморы не нужно очистить? Конечно нужно, непременно. Никогда прежде подобной жути не видел. Боже сохрани!

- А доктор что-то говорил про это патентованное средство Грегори?

- Так это, я намазал немного на рану Баррета Бондена, там был кошмарный глубокий разрез, такое только в лавке мясника увидишь. А гляньте теперь: всё чистенько. Давайте, сэр. Оно пощиплет, но это ничего, это для вашей же пользы.

- Тогда совсем чуть-чуть, - разрешил Джек, которому на самом деле было знакомо «Средство Грегори», равно как и «Надёжная мазь Харриса», «Проверенный арроурут Кэри» и сера с патокой по пятницам, а также другие столпы домашней медицины, составлявшие такую же часть жизни на суше, как на море корабельные сухари и воскресные смотры.

Киллик, при всех его бесчисленных недостатках, изредка мог проявить определённую деликатность - он очень осторожно надел шляпу на голову Джека поверх свежей повязки, и капитан за четверть часа до пяти склянок предполуденной вахты начал тяжело подниматься по сходному трапу, приостанавливаясь на каждой ступеньке. День был необыкновенно хорош - ясный, безоблачный, с бескрайним небом, синева которого казалась глубже и однороднее, чем обычно, а море в тех местах, где не было белых бурунов, имело ещё более тёмный оттенок, настоящий королевский синий. Ветер по-прежнему дул строго с востока и довольно громко завывал в такелаже, и хотя «Франклин» мог бы поставить брамсели, он вместо этого лежал в дрейфе, кренясь на неровной морской глади под обстененным грот-марселем и уравновешивающей его бизанью. С подветренной стороны от него лежал недавно захваченный приз - торговец мехом, шедший с севера, судно широкое и удобное, но, естественно, неспособное держаться круто к ветру и вдобавок совершенно утратившее способность к лавированию из-за крайне обросшего днища, так что капитан Обри ждал возвращения юго-восточных или юго-юго-восточных пассатов, чтобы отвести его в порт. Груз его не представлял собой ничего особенного: они рассчитывали заполнить трюм тюленьими шкурами на острове Мас-Афуэра, но те немногие из сюрпризовцев, кто ходил в Нутку, побеседовав с пленниками, узнали, что благодаря одним каланьим и бобровым мехам доля моряка первого класса составит примерно девяносто три испанских доллара; поэтому настроение на корабле в ожидании капитанского смотра было радужное.

Вахта правого борта уже принесла свои вещевые мешки и сложила из них на ростерных бимсах невысокую пирамиду, а вахта левого борта ещё выкладывала свои аккуратным квадратом на квартердеке, когда Джек появился на палубе. Так же, как и тысячу раз до этого в подобных случаях, он взглянул на море, небо и брасопку реев - в буквальном смысле одним глазком, потому что второй, даже не будучи забинтован, не выдержал бы столь яркого света, он даже в полумраке спальной каюты видел с трудом и нечётко. Капитан тоже уловил настроение матросов, и, несмотря на постоянную мучительную боль и беспокойство, часть их весёлости передалась ему.

Пробили пять склянок; он кивнул Видалю, теперь исполнявшему обязанности первого лейтенанта, и тот скомандовал: «Бить сбор!». В команде не хватало множества людей, поскольку их отправили на другие суда, так что приказ не потребовал обычного неоднократного повторения, хватило раскатистого грохота барабана. Новые временно назначенные офицеры, большинство из которых были из шелмерстонских шкиперов, доложили, что в их отрядах все «присутствуют, подобающе одеты и чисты».

Видаль пересёк палубу и, сняв шляпу, сообщил:

- Все офицеры доложились, сэр.

- Тогда, если не возражаете, давайте обойдём корабль, - сказал Джек.

И они отправились в обход обычным порядком, разве что Бонден, как рулевой капитанской шлюпки, сопровождал их, дабы Обри, не видящий одним глазом, не оступился; и хотя при захвате «Аластора» рёбра и грудина Бондена оказались выставлены на общее обозрение, рана быстро зажила, а его сотоварищи по-моряцки позаботились, чтобы она больше не открылась: его торс сперва обмотали холстиной, намазанной свиным жиром, затем в два слоя парусиной номер восемь и ещё в два - парусиной номер четыре, а поверх всего наложили широкий плетёный жгут из белого марлиня, с прочными завязками на концах - их с такой силой затянули с помощью драйка, что дышать можно было только животом.

Первый отряд состоял из ютовых и шкафутных под командованием Слейда, туда попало большинство чёрных рабов с «Аластора», что было вполне естественно, потому как они, будучи людьми исключительно сухопутными, годились только для того, чтобы в хорошую погоду драить, мыть и протирать палубу или под строгим надзором выбирать концы; Джек внезапно осознал, что не помнит их имён и не в состоянии отличить одного от другого, а также придумать, что им сказать. Они были дочиста вымыты, буквально до блеска, и безукоризненно одеты в новые парусиновые робы и штаны; им объяснили, что надо стоять прямо и снять шляпы, но выглядели они беспокойно и совсем не радостно, глаза тревожно бегали. Следующая группа включала ещё двоих чёрных и несколько франклинцев, и хотя Джек достаточно неплохо помнил имена белых, он удивился, увидев их в этом отряде. Но его подчинённым приходилось выполнять столько разных задач, то и дело перемещаясь с одного корабля на другой, что любой капитан, даже не будучи раненным в голову и вынужденным застрять на какое-то время в своей каюте, мог бы запутаться. Когда он перешёл к артиллеристам и баковым матросам, стало лучше: это были самые возрастные матросы, но командовал ими, как ни смешно, Рид, у которого до сих пор ещё ломался голос; но Джек по-прежнему испытывал беспокойство, когда спустился со своими сопровождающими вниз, чтобы осмотреть камбуз, жилую палубу и всё прочее - он всегда считал прямой обязанностью офицера знать своих людей, их вахты, звания, на что они способны и, конечно, как их зовут и какому отряду они относятся. Вместе с Видалем и Бонденом, который следовал чуть поодаль, он снова вышел на свет дня и прошагал мимо оставшихся пленных моряков и далее на подветренную сторону квартердека, где стояли пленные офицеры.

- Приятно видеть, что вы снова в строю и прекрасно выглядите, сэр, - произнёс один из них.

- Вы очень добры, сэр, - ответил Джек. Затем, осознав, что кого-то не хватает, он вгляделся в кучку людей и воскликнул:

- А где месье Дютур? Бонден, живо к нему в каюту и приведи сюда. Найди его слугу.



Но Дютура нигде не было: ни его, ни слуги не оказалось ни на корабле, ни на призе, ни на буксируемом за кормой баркасе, хотя поиск вели люди, весьма искушённые в деле сокрытия грузов от таможни и людей от насильственной вербовки. Рундук с табличкой «Жан дю Тур» остался в каюте, как и вся одежда; секретер был открыт и пребывал в полном беспорядке - похоже, из него забрали какие-то бумаги; но кошелёк, который Джек вернул французу, отсутствовал.

Свидетельские показания на удивление разнились, все сходились только в одном: Дютур достаточно давно уже не обедал в кают-компании и, казалось, был чем-то обижен - все считали, что он столуется отдельно. Но как долго это продолжалось - никто с уверенностью ответить не мог. Даже Киллик, которому на корабле не было равных по любопытству, не располагал достоверными и точно датированными сведениями; к удивлению Джека, выяснилось, что он не только не знал, что Дютуру отказали в возможности отправиться в Кальяо на «Сюрпризе» вместе с бывшими сотоварищами, но даже не слышал, что тот об этом просил. Никто не мог поклясться в том, что видел Дютура на квартердеке после того, как «Франклин» отделился от остальных кораблей, как, впрочем, и в обратном; большинство полагало, что он сидит в своей каюте, чем-то занимается или болеет.

Возможностей было несколько, и Джек прокручивал их в голове, когда наконец остался в одиночестве и уселся у кормового окна «Франклина». Дютур мог перенести свои вещи на «Франклин» с «Сюрприза», а затем под каким-то предлогом вернуться туда и спрятаться; или же он мог перейти на «Аластор», когда они стояли борт к борту, перегружая припасы; то же можно было предположить и по поводу китобоя. А ещё был баркас, который посылали в Кальяо за матросами.

Но в конечном итоге значение имел только результат. Как выразился в своей осторожной манере Стивен, отпускать Дютура в Кальяо было бы «нецелесообразно»; но тот, без сомнения, именно там сейчас и находился.

- Позовите мистера Видаля, - велел Джек и, когда тот явился, продолжил: - Присаживайтесь, мистер Видаль. Кто отводил баркас в Кальяо?

- Я, сэр, - ответил Видаль, бледнея.

- И как он?

- Сэр?

- Каков он в управлении? Хорошо ли идёт в бейдевинд? А как по ветру?

- О да, сэр. Может идти очень близко к ветру, даже в крутой бейдевинд, почти без сноса, просто произведение… - Он замолк.

- Прекрасно. Позаботьтесь, чтобы до первой собачьей вахты его снабдили водой и припасами, а также установили мачты.

- ...Искусства, - наконец закончил фразу Видаль.

- И чтобы не забыли рыболовные снасти и сеть; если этот ветер не переменится, придётся лавировать два-три дня. Я возьму Бондена, Киллика, Плейса, Уильяма Джонсона и вашего Бена. - Перед тем, как назвать последнее имя, он на долю секунды запнулся, потому что по ходу разговора пришёл к внутреннему убеждению, что Дютур сбежал на борту баркаса, и если взять с собой Бена, то это лучше всего удержит Видаля от совершения какой-нибудь глупости. Возможно, разумнее было бы взять его самого, но теперь, когда большинство самых надёжных и опытных людей отсутствовали или были ранены, Видаль оказывался лучшим из тех, кого можно было оставить за начальника: пусть по своим взглядам он сектант, демократ и едва ли не республиканец, но ему приходилось командовать судном побольше «Франклина», а ещё он первоклассный моряк, его все уважают, и у него много сторонников.

- Вы примете командование на время моего отсутствия, - сказал Обри после паузы. - Если, как я предполагаю, ветер останется восточным, вам с призом не удастся и на милю продвинуться к Кальяо, даже если будете лавировать день и ночь. В случае изменения ветра отправляйтесь в порт, а если не успеете дойти до Кальяо, встретимся у островов Чинча. Я дам вам приказы в письменном виде вместе с перечнем мест встречи, начиная от скал Лобос далеко к югу.



* * *



И в самом деле, чтобы хоть как-то перемещаться навстречу столь сильному и постоянному ветру, судно должно иметь косое парусное вооружение, и изящный, отделанный красным деревом баркас «Аластора» с его удивительными, скроенными без «пуза» парусами, подходил для этого как никакой другой; несмотря на внутреннее беспокойство, Джек испытывал удовольствие от возможности проверить, на что тот способен - он приводился к ветру настолько, что паруса уже готовы были заполоскать, после чего чуть уваливался и гнал навстречу волнам. Баркас был послушен как хорошо тренированная скаковая лошадь, а также широк и достаточно остойчив, чтобы справляться с подобной погодой; так что ещё задолго до наступления ночи марсели «Франклина» исчезли на западе.

Когда Джек Обри сильно волновался, то как будто становился выше и шире в плечах, а его лицо, обычно добродушное, приобретало отстранённое выражение, причём в этом не было ни притворства, ни действительной мрачности. Укротить Киллика всегда было непросто: обычные вспышки гнева по поводу опрокинутых бутылок или дурацких приказов с Уайтхолла или флагманского корабля нимало его не трогали, равно как упрёки или даже ругань, но эта редкая, особенная суровость капитана производила на него гнетущее впечатление, поэтому когда он вечером обновлял Джеку повязки на ноге, глазу и голове, то сказал едва ли слово сверх необходимого, да и то смиренно.

Покрытая палубой часть баркаса разделялась продольной переборкой на две вытянутые каютки, в которых можно было разве что сидеть; в одной из них Джек растянулся на матраце, положенном на решётку, вскоре после того, как распределили вахты. И хотя передняя часть каюты была забита парусиной и тросами, места для него оставалось более, чем достаточно, и по своей давней привычке он заснул в течение нескольких минут, несмотря на боль и беспокойство. Соседи в каюте по левому борту – Джонсон и молодой Бен Видаль - поступили примерно так же. Джонсон, чернокожий из Севен-Дайалс, начал было рассказывать Бену, как одержал верх над скаредным сукиным сыном - старшиной корабельной полиции на «Беллерофоне», когда первый раз вышел в море, но, осознав, что его не слушают, тоже затих.

Было решено разделиться на две вахты, поэтому за пару минут до полуночи Джек, как по сигналу, очнулся от, казалось бы, глубокого сна без сновидений. Но какая-то часть его сознания явно оставалась бодрствующей, потому что он совершенно точно знал, что баркас четырежды менял галс, а ветер ослабел до умеренного. Он выбрался из каюты под свет луны, которая сообщала время лучше всяких часов, если знать её фазу и точное положение относительно звёзд в начале каждой вахты. Внезапно, стоя во весь рост и покачиваясь на немного притихших волнах и испытывая соблазн перегнуться через планширь с подветренной стороны и плеснуть себе в лицо водой, он осознал, что глаз практически не болит: некоторый зуд по-прежнему ощущался, но глубинная боль ушла. «Господи», - сказал он себе. - «Неужели через пару недель я снова смогу плавать?»

- Вы очень точны, сэр, - заметил Бонден, уступая румпель; он подробно отчитался о курсах - два галса сколь возможно близко к зюйд-ост-тень-осту, и два на норд-ост-тень-ост, и о скорости - теперь, когда встречное волнение немного поулеглось, она достигла десяти узлов и одного фатома. Позади них послышались приглушённые звуки смены вахты - совсем малочисленной вахты - и Джек сказал:

- Ладно, Бонден, иди ложись и поспи, сколько сможешь.

Он занял место рулевого, придерживая подрагивающий румпель рукой и локтем, пока матросы откачивали и вычёрпывали воду - поначалу её набралось довольно много, но теперь остались только жалкие брызги, и разум Джека вернулся к насущным заботам. Его внутреннее убеждение в том, что Видаль причастен к побегу Дютура, было иррациональным, поскольку основывалось на инстинктивном подозрении, возникшем после первой реплики Видаля; но теперь, когда он поразмыслил, вспомнив всё, что слышал о взглядах Дютура и книппердоллингов, равно как и то, что ему было известно об одержимости идеями и о том, насколько далеко она способна завести человека, то ему показалось, что в данном случае доводы разума и интуиции совпадают; так иногда бывало, когда он воспроизводил в памяти детали сражения, ну или хотя бы те его этапы, когда времени на обдумывание не бывает вообще - абордаж или рукопашную схватку. И эти размышления подтвердили правильность решения взять Бена с собой на баркас: пользы от этого может быть много, а вреда совершенно никакого.

Впрочем, едва ли стоило тратить время на соображения о том, как именно Дютур сбежал; значение имело только то, что ему это удалось, и то, что Стивен просил держать его на борту. «С моей точки зрения, это будет нецелесообразно», говорил он о позволении Дютуру высадиться в Перу.

Мнение доктора, как прекрасно знал Джек, несомненно, определялось интересами разведки; в предыдущем плавании он видел, как друг уронил шкатулку - крышка отскочила, и внутри обнаружилась сумма, которая могла предназначаться не менее чем для свержения правительства; и он всерьёз подозревал, что именно Стивен схарчил двух англичан-изменников, которые состояли во французской миссии при султане Прабанга - Ледварда и Рэя.

Он как будто услышал голос Стивена, уточняющий: «Джек, дружище, скажи, схарчить - это такой морской термин?

- Мы часто говорим так на флоте, - ответил он сам себе. - Это означает разгромить, нанести поражение или даже уничтожить. Иногда мы говорим «пустить ко дну»; есть выражения и похлеще, но я не буду тебя смущать, цитируя их.



Cо стороны наветренной скулы над горизонтом появился Канопус.

- К повороту оверштаг, - скомандовал капитан, и матросы разбежались по местам. Джек увалился на полрумба и крикнул: «Руль под ветром!» Пригнувшись под гиком, он повернул баркас по ровной и плавной кривой, и паруса почти сразу же наполнились на правом галсе.

Луна начала заходить; из-за поднявшейся дымки света от неё было так мало, что он едва разглядел явившегося на корму Джонсона.

- Сменить вас, сэр? – спросил тот, и его зубы сверкнули в темноте.

- Пожалуй, нет, спасибо, Джонсон, - ответил Джек. - Я посижу здесь ещё какое-то время.

Баркас шёл всё дальше и дальше, практически не требуя управления, потому что ветер продолжал слабеть; и по мере того, как море успокаивалось и исчезали барашки, вода снова стала фосфоресцировать, бледный свет тянулся вдоль кильватера, а на глубине десять или даже двадцать фатомов также мерцали какие-то огромные бесформенные тела, и на разных уровнях было видно движение рыб в виде пересекающихся полос или внезапных проблесков.

Джек вернулся к своим размышлениям: мнение Стивена, несомненно, определяется интересами разведки. Так было уже на протяжении многих-многих лет, и в некоторых случаях Джека официально обязывали запрашивать его совета по политическим делам. Но он не имел представления о нынешнем задании Стивена, да и не хотел ничего о нём знать, потому что незнание - лучший гарант секретности. Он также не мог представить, как человек вроде Дютура может помешать делам Стивена, какими бы они ни были. Ни одно правительство, даже самое невменяемое, не станет использовать в качестве агента разведки или доверенного лица такого глупца и болтуна, как Дютур.

Он обдумывал этот вопрос и так, и эдак. Толк от этого занятия был примерно такой же, как от попыток решить уравнение с бесконечным числом неизвестных, из которых очевидны только два. С наветренной стороны послышался мощный выдох; это всплыл кашалот, на фоне зелёного мерцания он казался чёрным - огромный одинокий самец. Выпущенная им струя перелетела через баркас, некоторое время было слышно, как он дышит, громко втягивая воздух; затем он легко и плавно повернулся на бок и нырнул, мелькнув напоследок хвостовым плавником.

Джек продолжал свои бесполезные рассуждения до самого конца вахты, прервавшись только, чтобы передать румпель Джонсону, но в итоге его так и не посетила ни одна мысль лучше той, с которой он начал: если Дютур представляет на берегу хоть какую-то угрозу для Стивена, то его, само собой разумеется, необходимо вернуть на корабль, если это возможно, а если нет - то по крайней мере забрать оттуда Стивена.

Сдав вахту в четыре часа, он проспал до шести, радуясь за свой глаз, но беспокоясь по поводу стихающего ветра, который по-прежнему дул им навстречу, но теперь баркас делал с ним в крутой бейдевинд едва ли больше пяти узлов, и это по самым оптимистичным оценкам.

Капитан не удивился тому, что проснулся при полном безветрии, но неожиданным оказался сильный запах жареной рыбы, хотя до завтрака оставался ещё целый час.

- Доброе утро, сэр, - произнёс Киллик, вползая в каюту с перевязочным материалом. - Полный штиль, а море гладкое, как стекло. - Но сказал он это без обычного удовлетворения, с которым сообщал дурные вести, и продолжил: - Так это, Джо Плейс просит пардону, но он не удержался и забросил сеть; завтрак будет готов через десять минут. Будет досадно, если остынет.

- Тогда принеси горячей воды, я выйду на палубу, как только побреюсь. Глазом моим займешься потом: ему намного лучше.

- Я знал, что «Грегори» поможет, - воскликнул Киллик с торжествующим и довольным выражением на лице. - Я удвою дозу. Я знал, что прав. Он очищает гуморы, чтоб вы понимали.

Джо Плейс, степенный баковый, хорошо владел всеми бесчисленными навыками, полагающимися матросу первого класса, но в искусстве ловли накидной сетью ему не было равных; балансируя на бушприте и держась левой рукой за штаг, правой он раскачивал сеть и забрасывал её одним хорошо рассчитанным круговым движением, так что её утяжелённый край расправлялся и ложился ровной окружностью на воду прямо над одним из бесчисленных косяков анчоусов, которые роились вокруг катера на много миль во все стороны. Рыбёшки смотрели на это в недоумении и даже пытались выпрыгнуть. Но грузила быстро тянули края сети вниз и друг к другу, шнур их стягивал, и пойманную рыбу вытаскивали на палубу. Половину первого улова отдали рулевому, потому что его положено кормить первым; вторую половину и последующие два улова съели с пылу с жару матросы, сидя на палубе вокруг огромной сковороды, стоявшей на углях на железном листе с ножками.

- Боже, как вкусно, - сказал Джек, подбирая сок сухарём. - Нет ничего лучше свежеприготовленных анчоусов.

– Они должны умереть на сковородке, - заметил Плейс. - Иначе это будет смертельный яд.

Вокруг одобрительно зашептались.

- Совершенно верно. И вот что я вам скажу, - продолжал Джек, кивнув в сторону ост-зюйд-оста. - Лучше набейте брюхо, наедайтесь, пока можете, потому что одному Богу известно, когда нам в следующий раз удастся поесть горячего. Да и холодного тоже, если на то пошло. Бен, знаешь, что такое шарфовое облако?

Юнец вспыхнул, подавился рыбой и, беспокойно взглянув на товарищей, сдавленным голосом ответил:

- Ну, сэр, я только обычные знаю.

- Посмотри в подветренную сторону, чуть впереди траверза, и ты увидишь одно весьма необычное.

- Его там не было, когда мы садились завтракать, - сказал Джо Плейс.

- Ещё и под ветром, ох Боже мой, Боже мой, - воскликнул Джонсон. - Спаси нас Господь.

- Аминь, - откликнулись остальные.

Вдали, на трудно различимой границе между морем и небом, виднелось перламутровое пятно примерно овальной формы и размером меньше раскрытой ладони; оно то бледнело, то неожиданно становилось ярче, переливаясь всеми цветами радуги.

- Как вам хорошо известно, шарфовое облако с наветренной стороны означает дождь, - сказал Джек. - А с подветренной - крайне скверную погоду. Так что, Джо, закинь-ка сеть ещё разок, давайте поедим, пока есть возможность.

Похоже, остальные морские обитатели разделяли это мнение. Баркас сейчас находился посреди северного Перуанского течения, и по каким-то причинам населявшие его мельчайшие организмы в очередной раз начали стремительно наращивать свою численность, отчего морская поверхность обычно становится красной или же мутнеет, как гороховый суп. Их в огромных количествах поглощали ослеплённые жадностью анчоусы; рыбы среднего размера и кальмары неистово пожирали анчоусов, не заботясь о том, что и сами служат добычей для кого-то покрупнее - бонито или их сородичей, морских львов, огромных стай пеликанов, олушей, бакланов, чаек и одной необыкновенно красивой крачки - а проворные пингвины тем временем носились под самой поверхностью воды.

Бóльшую часть времени до полудня команда баркаса закрепляла всё что можно, устанавливала дополнительные бакштаги и ванты и готовила имеющиеся паруса из парусины номер один. Незадолго до обеда, когда в десяти милях справа по носу горизонт перечеркнула открывшаяся там высокая белая скала, населённая морскими львами и птицами - ориентир на мыс Кальяо - а в отдалении показались подобные облакам заснеженные вершины Анд, с чистого бледно-голубого неба потянуло ветром. Было видно, как с востока, прямо с берега, приближается серовато-коричневая дымка; ветер не налетел внезапным порывом, а постепенно нарастал, превратившись в конце концов в ревущий вихрь, который разгладил море и принёс с собой тучу мельчайшего песка и пыли - они скрипели на зубах и затуманивали зрение.

В промежутке между первым приятным гудением в такелаже, которое вернуло баркас к жизни, и воем, который можно было разве что переорать, они успели поравняться с высокой белой скалой - Джек на румпеле, а все матросы свешивались с наветренного борта, чтобы уменьшить крен; баркас нёсся по воде на скорости где-то между кошмаром и экстазом. Проходя мимо острова с его подветренной стороны, они услышали тявканье морских львов, и юный Бен громко рассмеялся. «Ты бы не так веселился, парень, если бы чувствовал, как тяжело удерживать этот чёртов румпель», - подумал про себя Джек и заметил, что Плейс выглядит очень мрачным. Джо Плейсу, должно быть, под шестьдесят, подумал он; его изрядно потрепало в войнах.

Ветер в конце концов поднял сильное волнение; волны не отличались большим разгоном, они были короткими и крутыми и быстро становились всё круче, с их гребней срывалась пена. Как только баркас вышел из-за скалы, стало очевидно, что такое количество парусов он нести уже не сможет. Матросы оглянулись на корму; Джек кивнул. Без единого слова, но действуя слаженно, они выполнили рискованный разворот, вернув баркас под ветер от острова, где наглухо зарифили грот и фок, поставили штормовой фока-стаксель и снова осторожно выбрались на открытое пространство.

Весь оставшийся световой день - а он был ясным, на небе ни облачка – дела шли неплохо, они повахтенно поужинали сухарями и овсяной крупой, замешанной на воде с сахаром; грог, разумеется, выдавал сам капитан Обри. Удалось даже сделать перерыв, в течение которого Киллик перебинтовал глаз Джека и сообщил ему, что если тот не вернётся на корабль, где глаз можно будет держать в сухости, то непременно его потеряет.

- Чушь, - возразил Джек. - Ему намного лучше. Я уже прекрасно им вижу, не выношу только яркого света.

- Тогда позвольте, я вырежу накладку на глаз из полей вашей шляпы, сэр, чтобы можно было носить и то и другое вместе, как лорд Нельсон, а шляпу можно привязать шарфом, если задует сильнее.

Задуло сильнее. Едва Киллик занялся накладкой, как продолжать стало невозможно; шум ветра в такелаже в течение получаса повысился на пол-октавы, и баркас начало неистово швырять туда-сюда. Большую часть ночи им пришлось лежать в дрейфе под штормовым триселем и клочком кливера; на небе сияла луна, освещая море, пенящееся от края и до края горизонта.

Завтра должно утихнуть, говорили они; но нет, не утихло. Дни и ночи сменяли друг друга, всё время на грани бедствия, непрерывная череда опасностей; иногда удавалось продвинуться так далеко, что становился виден остров, прикрывающий Кальяо, и прибрежные утёсы; иногда их отбрасывало обратно; и вдобавок, хотя в Южном полушарии близилась середина лета, ветер, дувший с вершин Кордильер, был убийственно холодным, особенно для тех, кто промок до нитки. Промок, а теперь ещё и оголодал. Бедолага Бен умудрился не только ободрать себе голени до кости, но и уронить за борт бесценный бочонок с овсянкой; поэтому с четверга рационы были уменьшены наполовину.

Перекрикивая ветер, Джек объявил об этом, когда все набились в каютку по правому борту, добавив традиционное: «По две на четверых, и слава Богу, что нас не больше», и порадовался тому, что на лицах измученных, смертельно усталых людей появились ответные улыбки.

Но в воскресенье было уже не до улыбок; когда на рассвете они совсем рядом услышали рык морских львов, то осознали, что их отбросило назад в седьмой раз, а ветер не только не ослабел, но даже усиливался; и этот ветер наверняка загнал «Франклин» и приз далеко-далеко на запад.





Глава 8


Длительная практика и определённые врождённые способности позволили Стивену Мэтьюрину составить довольно длинный полуофициальный отчёт в голове и зашифровать его сокращённую версию по памяти, не оставляя потенциально опасных бумаг после того, как само сообщение будет отправлено. Это требовало исключительных навыков сосредоточения, но они у него и были исключительными, а ещё его память была натренирована с детства путём заучивания: он мог повторить всю «Энеиду» и наизусть помнил свой личный шифр - то есть тот шифр, с помощью которого они переписывались с сэром Джозефом Блейном, главой военно-морской разведки.

«Да пребудет Бог между нами и злом, мой дорогой Джозеф», - начал он. - «Но полагаю, что могу поведать о необычайно многообещающем начале и необычайно многообещающем стечении обстоятельств, при котором всё движется с изумительной, сказочной быстротой. Для начала меня познакомили с генералом Уртадо, бывшим рыцарем Мальтийского ордена, который, даже будучи военным, всей душой за независимость, отчасти потому, что Карл IV был груб с его отцом, но больше потому, что и нынешний вице-король, и его предшественник кажутся ему невоспитанными выскочками; такое не редкость в Испании, а в данном случае враждебность значительно усиливается тем, что в одном из писем нынешний вице-король опустил титул Excelenzia, с каковым положено вежливо обращаться к Уртадо; но самой большой неожиданностью стало то, что он решительно выступает против рабства, и то, что хотя Уртадо и занимает пост, с которого большинство офицеров до сих пор уходили в отставку, накопив столько, что их деньги можно было загрузить вместо балласта на корабль, везущий их обратно в Испанию - он довольно беден. Что касается его ненависти к рабству, то он разделяет её с несколькими моими друзьями, тоже бывшими мальтийскими рыцарями, и я полагаю, что она возникла ещё во время его службы на галерах Ордена; а что до грубости короля, то она заключалась в том, что тот обращался к отцу генерала «мой родственник», а не «мой кузен», как следовало бы по его рангу - такое оскорбление не забывается, ибо Уртадо безмерно горд.

Именно мальтийские рыцари способствовали нашему более сердечному знакомству, поскольку, хотя я был прекрасно представлен с политической точки зрения, именно наличие общих друзей в Ордене придало нашим встречам совершенно иной характер - наличие общих друзей и наша обоюдная приверженность плану переселения освобождённых рабов в Сьерра-Леоне, сторонниками которого мы с ним являемся.

В первый раз это была поездка по бесплодным пустошам, куда не доходит система орошения вокруг Лимы. Такие экспедиции именуются охотой, и в праздничные дни самые бойкие граждане гоняют на лошадях по каменистым пустыням в поисках какого-то полусказочного существа, которое, по слухам, напоминает зайца, и палят по немногочисленным движущимся целям, обычно по невзрачным и несъедобным птичкам из семейства воробьиных, которых я считаю карликовым подвидом Sturnus horridus. Я собрал для вас трёх жуков, о которых могу сказать только, что они принадлежат к пятисуставчатым, и что я удивлён, как столь жалкие и истощённые создания смогли выжить в той пустыне, по которой мы путешествовали. Генералу повезло больше. Он подстрелил необычайно красивую крачку, суаресову Sterna ynca; могу лишь предполагать, что она летела напрямик от изгиба реки к какому-то лучшему месту для ловли рыбы на побережье; но подобное событие представляет собой почти неслыханную редкость, так что генерал был чрезвычайно доволен - он заявил, что это наилучшее предзнаменование для наших будущих бесед.

Доброе предзнаменование - это всегда хорошо; боюсь показаться самонадеянным, но меня очень тянет сказать, что сомнений по поводу исхода этих бесед сравнительно мало, поскольку трое из высших духовных лиц и четыре губернатора уже полностью преданы нам, вместе с теми, от имени кого они выступают; при этом офицеры, командующие полками, которые предполагается задействовать, отличаются некоторой продажностью, а в нашем распоряжении достаточно средств. Но в то же время определённые приличия следует соблюсти: потребуются убеждение и мягкий нажим, прежде чем они смогут достойно пасть.

Мы собираемся провести предварительную встречу без этих джентльменов в среду, чтобы договориться о деталях оплаты и решить, следует ли приглашать Кастро на главное совещание в пятницу. В настоящее время его очень осторожно прощупывают прямо во дворце: там пусто, поскольку вице-король спешно отправился подавлять беспорядки на далёком севере Перу. Он ушёл со своей гвардией и некоторыми другими частями вскоре после того, как я встретился с последними из тех наших друзей, кто оставался в Лиме, и находится уже в десяти днях пути отсюда.

Нельзя было выбрать для моего приезда лучшего момента - теперь, когда вице-король оттолкнул от себя множество креолов и большую часть армии; когда стремление к независимости достигло такой степени; когда он вместе с самыми верными друзьями удалился из столицы; и когда почва в определённой степени подготовлена. Возможно, было бы разумнее начать с Чили, где у Бернардо О'Хиггинса (близкого родственника нашего генерального викария) так много последователей; но, учитывая нынешнее положение дел, не говоря уже о моих прямых, недвусмысленных инструкциях, я считаю, что мы можем весьма преуспеть и здесь. Разумеется, первостепенное значение имеет время, при этом нужно тщательно согласовать перемещения войск, выпуск деклараций и созыв Перуанского совета, который по возвращении вице-короля поставит его перед fait accompli[29], очень хорошо подготовленным fait accompli, когда войска передислоцированы, и в цитадели сосредоточены превосходящие силы; но, к счастью, генерал Уртадо необычайно остро чувствует ход времени, и он самый способный начальник штаба из всех состоящих на испанской службе.

Мне бы очень хотелось сообщить вам результаты общего совещания или даже предварительной встречи, но я должен немедленно отправиться в горы, а посыльные, которые доставят это письмо на Атлантическое побережье, уедут до моего возвращения. Могу ли я попросить вас переслать приложенный листок в Хэмпшир?»



«Моя дорогая», - написал он на этом листке. - «Я торопливо пишу тебе эту записку, чтобы передать вам обеим мою горячую любовь из нашего последнего порта захода и сообщить, что у нас всё хорошо, за исключением бедного Мартина, которого пришлось отправить домой по состоянию здоровья. С Божьей помощью эта записка дойдёт до вас примерно за три месяца до его прибытия; пожалуйста, передай его жене: я уверен в том, что она увидит его полностью выздоровевшим.

Тут приятный климат, так как мягкие морские ветра умеряют жару; но меня заверили, что здесь никогда не бывает дождей, вообще никогда; и хотя всю зиму стоит сырой туман, его недостаточно, чтобы внести разнообразие в почти полную бесплодность каменистой или песчаной пустыни, лежащей вдоль побережья, где по сути отсутствует жизнь, нет ни животного, ни растительного мира. И всё же у меня сбылось одно из самых заветных мечтаний: я увидел кондора. И тебе будет приятно узнать, что я уже собрал семь различных видов мышей (пять обитают по краям пустыни, один в самом её сердце, а седьмой устроил гнездо в моих бумагах). Ну и конечно реки, которые питаются от далёких снежных вершин, отчего становятся полноводнее летом, обеспечивают свои долины и орошаемые поля ценной флорой и фауной. Но я жажду увидеть именно высокогорье, с его растениями и существами, не похожими ни на какие другие в мире; в эту минуту я полностью готов к путешествию на умеренные высоты. Мой мул стоит во дворе неподалёку, и на луке его седла лежит пончо, продолговатый кусок ткани с отверстием посередине, в которое я просуну голову, когда достигну пяти или шести тысяч футов.

А теперь да благословит тебя Бог, любовь моя; и прошу, поцелуй Бриджит от меня.»



Он откинулся назад, с бесконечной нежностью размышляя о своей жене Диане, пылкой, энергичной молодой женщине, и об их дочери, которую он ещё не видел, но представлял себе маленькой девочкой в платьице, которая уже ходит, а может, и вот-вот начнёт разговаривать. И снова в плавный ход мыслей вторглись часы: от них было бы больше проку, если бы он завёл их накануне вечером. Он сложил бумаги, отнёс их в кабинет Гайонгоса и ещё раз обсудил с ним дорогу.

- Вы его не пропустите, - сказал Гайонгос. - Но лучше добраться туда до наступления темноты. Вы задержались с выездом более чем на три часа.

Стивен склонил голову; возразить было нечего.

- И безжалостный ветер дует прямо в лицо, - добавил Гайонгос. Он провёл Стивена через лабиринт проходов и конюшен во двор, где стоял мул, высокое, умное животное; он догадался о месте их назначения после первых двух-трёх поворотов по улицам Лимы, самостоятельно выбрал путь через ворота за монастырем Мизерикордия и вышел на дорогу, которая вела в сторону гор на восток, немного к северу, вдоль левого берега реки, прекрасного бурного потока, нараставшего с каждым днём по мере приближения сезона. В настоящее время на дороге было малолюдно, хотя в пятницу и субботу её заполняла толпа, направлявшаяся к святилищу Богоматери Уэнки; и за пределами орошаемых земель она сужалась. Мул двигался иноходью, длинными лёгкими шагами, и Стивен совершенно расслабленно сидел на его спине; на берегах реки было довольно много птиц, дорогу иногда пересекали рептилии, а пока не кончились рожковые деревья - вокруг то и дело пролетали крупные жуки. Часть разума Стивена отмечала их, но сильный восточный ветер и пыль не позволяли ясно разглядеть что-нибудь, и в любом случае вся прочая его сущность была настолько занята возможностью - или даже большой вероятностью - блестящего успеха его миссии в течение следующих восьми дней, а то и меньше, что он не останавливался и не тянулся за карманной подзорной трубой. Всё сложилось так быстро благодаря его прекрасным отношениям с Уртадо и О'Хиггинсом, а прежде всего из-за отъезда вице-короля; посему чувства Стивена, обычно так хорошо обуздываемые, теперь пребывали в некотором смятении. Он нередко наблюдал подобное состояние у своих коллег, но, обнаружив его у себя, несколько растерялся.

Он снова обдумал различные ходы, замену намеченных полков другими, сбор всецело преданных сторонников, созыв совета, выпуск прокламации, быструю отправку пушек для контроля над тремя важнейшими мостами; при перечислении по порядку они казались довольно простыми, и сердце у Стивена билось так, что его было слышно. Тем не менее, он был немного знаком с мышлением военных - мышлением испанских военных и испанских заговорщиков; и ему случалось видеть, как ряд действий, простых самих по себе, но которые было необходимо выполнять последовательно, превращались в безнадёжный хаос из-за недостатка чувства времени, общей нерасторопности или скрытой зависти.

Он пожалел, что использовал такие самоуверенные, самонадеянные слова в письме к Блейну. С самых давних пор люди верили, что искушать судьбу неразумно, даже нечестиво; не следует презирать убеждения предков. В его молодости одна очень самоуверенная совокупность идей - всеобщая реформа, всеобщие перемены, всеобщее счастье и свобода - закончилась чем-то очень похожим на всеобщую тиранию и угнетение. Не следует презирать убеждения предков; и твёрдая вера моряков в то, что пятница - день несчастливый, возможно, не глупее убеждения философа в том, что все дни недели можно сделать счастливыми через внедрение просвещённого законодательства. Он пожалел, что главное совещание назначено на пятницу.

Покраснев от этой минутной слабости, он обратил свои мысли к Уртадо. Генерал отличался некоторыми маленькими странностями - например, уделял большое внимание своему внешнему виду (постоянно носил звёзды своих трёх орденов) и придавал чрезмерное значение родословной: он получал больше удовольствия, перечисляя этапы своего происхождения от Вилфреда Волосатого через бабушку по материнской линии, чем рассказывая о четырёх блестящих победах, одержанных под его командованием, или других сражениях, в которых он отличился. Однако во всех прочих вопросах он был не только рациональной натурой, но и человеком с необычайно острым и пытливым умом; человеком деятельным, прирождённым организатором и необычайно эффективным союзником в таком деле. Его способности, его признанная честность, высокая репутация в армии и влияние во всём Перу сделали его самым ценным другом для Стивена.

Мимо проплывали белые придорожные столбы и множество крестов в память жертв землетрясений, убийств, несчастных случаев. Уже какое-то время мул шагал в гору не так упорно и настойчиво, как раньше. Он оглядывался по сторонам; теперь же, бросив на Стивена многозначительный взгляд, свернул с дороги к последним рожковым деревьям. К этому времени дорога уже немного отдалилась от Римака, чей рёв слышался из ущелья внизу, но среди деревьев бежал его небольшой приток, и из него Стивен и мул от души напились.

- Ты, конечно, доброе честное создание, и у тебя превосходный нрав, - сказал Стивен. - Так что я сниму с тебя седло, поскольку уверен, что ты не будешь делать глупостей.

Мул бросился на землю и стал кататься, болтая ногами; а пока Стивен сидел, укрывшись за оградой рожкового дерева (вокруг каждого из них было сооружено нечто вроде круглого колодца), он пасся на той скудной траве, которую могла предложить роща. Стивен ел хлеб и вкусный перуанский сыр с перуанским вином; при этом он думал о девочках, об их извинениях на следующий день (Сара: «Сэр, мы пришли просить прощения за наше отвратительное поведение в пьяном виде». Эмили: «За наше неприличное поведение в пьяном виде»), о том, как они разговаривали с мистером Уилкинсом - их ясно слышные снизу голоса звенели попеременно, в то время как Стивену докучали Пуллингс и мистер Адамс, торговавшиеся с какими-то купцами, пожелавшими приобрести «Аластор»: «Да, сэр, и после мессы» - «Там был орган: знаете, что такое орган, сэр?» - «Мы сели в большую карету, запряжённую мулами с пурпурной сбруей, вместе с доктором и отцом Пандой». «Там была площадь, а посреди её дама на колонне» - «Колонна сорок футов высотой» - «А дама из бронзы» - «У неё была труба, и оттуда текла вода» - «И она текла ещё из восьми львиных голов» - «Из двенадцати львиных голов, балда» - «Вокруг неё было шесть огромных железных цепей» - «А ещё четыре и двадцать двенадцатифунтовок» - «Когда-то торговцы вымостили две улицы серебряными слитками» - «Они весили по десять фунтов каждый» - «Примерно фут в длину, четыре дюйма в ширину и два или три дюйма в толщину».

Стивен почти закончил есть, когда почувствовал дыхание мула на затылке; затем длинная, гладкая, большеглазая морда опустилась и осторожно взяла с его колена последний кусок хлеба, корку.

- Ты своего рода ручной мул, я смотрю, - сказал он. И действительно, кротость этого существа, то, как послушно он стоял, пока его седлали, и лёгкий усердный аллюр подняли в глазах Стивена его хозяина, генерального викария, человека в обычной жизни сурового. Звали мула Хоселито.

Стивен сел в седло; теперь, вне рощи, ветер дул гораздо сильнее, прямо в лицо, и дорога вилась всё время вверх, а по обе её стороны высились огромные, ветвистые, похожие на колонны кактусы; кроме них, там не росло почти ничего, кроме других кактусов, поменьше, с ещё более чудовищными шипами. Первый раз в жизни Стивен ехал по незнакомой стране, почти не глядя вокруг; хотя он иногда принимал участие и даже играл руководящую роль в делах большой важности, впервые столь многое зависело от его успеха, и впервые всё должно было разрешиться настолько стремительно. Он даже не заметил двух босоногих монахов, хотя мул поводил ушами в их сторону уже четверть мили, пока почти не нагнал их; они стояли на изгибе дороги с развевающимися на ветру бородами, и оглянулись на стук копыт. Стивен снял шляпу, выкрикнул приветствие и двинулся дальше, услышав их «Иди с Богом» уже на следующем повороте; дорога теперь шла высоко по крутому склону долины, река осталась далеко внизу.

Он встретил несколько маленьких разрозненных групп индейцев, спускавшихся с высокогорного пастбища; и вскоре дорога поднялась к седловине, где ветер, теперь уже холодный, набросился на них ещё яростнее. Прежде чем пересечь её, он направил Хоселито в менее открытую ложбину, где путники до него разводили костры, сжигая всякий мелкий кустарник, какой удалось найти. Здесь, на высоте, которую Стивен оценил примерно в пять тысяч футов, он отдал мулу свой второй хлеб - не такая уж большая жертва, поскольку сам он от неопределённого, смутного беспокойства лишился аппетита - и надел пончо, простую накидку без рукавов, с которой управляться было легче, чем с плащом. Небо над ними всё ещё оставалось ярко-голубым, здесь в нём не клубилась пыль. Когда он повернулся, перед ним простёрлись предгорья и чуть прикрытая дымкой равнина, через которую к необъятному Тихому океану протекал Римак; береговая линия была чёткой, как на карте, и за Кальяо из моря резко вздымался остров Сан-Лоренсо, а прямо позади него сияло солнце, которому до немного размытого горизонта оставалось два часа пути. Кораблей вдали от берега видно не было, но ниже по дороге, не очень далеко, двигался довольно большой кавалерийский отряд, несомненно направлявшийся в один из монастырей - Сан-Педро или Сан-Пабло, оба они находились далеко впереди в горах и часто служили солдатам местом для привала.

Пончо оказалось удобным; удобным был и спуск по дороге после того, как они пересекли седловину и оказались в новой долине, за которой громоздились ещё более высокие и далекие горы, один хребет за другим. Но длилось это недолго. Вскоре дорога опять пошла вверх, и они неуклонно поднимались миля за милей; иногда подъём был так крут, что Стивен спешивался и шёл рядом с мулом; и постепенно ландшафт становился всё более каменистым.

«Жаль, что я не уделял побольше внимания геологии», - подумал Стивен, потому что справа от него на дальней стороне ущелья на голом склоне горы показалась широкая красная полоса, сверкающая под закатным солнцем на фоне скалы, серой внизу и чёрной наверху. «Уж не порфир ли это?»

Всё дальше и дальше; всё выше и выше. Воздух к этому времени стал более разрежённым, и Хоселито глубоко дышал. Прежде чем пересечь высшую точку долины, они миновали человека в плаще, чья лошадь, по-видимому, разом потеряла подкову и поранилась о камень: сказать наверняка было нельзя, так как он увёл своё хромающее животное с дороги и стоял в стороне от неё, недосягаемый для окрика. Неизмеримо важнее была перспектива ещё одного благословенного спуска по другую сторону перевала; однако здесь Стивен, а может, и мул, были разочарованы, потому что перед ними оказалась не последняя долина, а лишь прелюдия к ещё более высокому хребту; и дорога всё так же поднималась вверх.

Новая и непосредственная тревога заполнила доселе свободные уголки в голове и груди Стивена - тревога о том, что он скоро окажется в темноте: солнце позади них висело уже низко; в нижней части долины, в которой они сейчас находились, сгущались сумерки, а небо на западе приобретало фиолетовый оттенок.

Ещё полчаса, тяжёлые полчаса; Хоселито всхрапывал, размашисто шагая, и вот перед ними новый хребет и развилка. Дорога разделялась на две более узкие тропы, правая вела к бенедиктинскому монастырю Сан-Педро, левая к доминиканскому Сан-Пабло. Прикрыв глаза от сильного ветра, Стивен смог разглядеть оба довольно отчётливо поверх растущей ночной тени - до них было рукой подать.

Без малейшего колебания Хоселито выбрал правую тропу, и Стивен порадовался этому. Он уважал строгий образ жизни доминиканцев, но знал, как далеко может зайти испанское благочестие, и у него не было желания следовать их суровым правилам нынешним вечером.

- Путь не показался бы таким далёким, не проведи я столько времени в море, - сказал он вслух. - Но я совершенно изнемог. Какое наслаждение думать о хорошем ужине, бокале вина и тёплой постели.

Мул если не понял слов, то уловил радость в голосе, и двинулся дальше с новыми силами.

Ещё стояли сумерки, но уже быстро темнело, когда они подъехали к монастырю. За серой стеной, перед воротами, высокая одинокая фигура расхаживала взад и вперёд, и мул пробежал последние сто ярдов или около того, издавая слабое хрипение - на что-то большее он уже не был способен - и ткнулся носом в плечо генерального викария. На лице отца О'Хиггинса, типичном для ирландского священника, неулыбчивом и строгом, появилось выражение искренней радости, оно в значительной степени сохранялось и когда он повернулся к Стивену, уже спешившемуся, и спросил, хорошо ли тот добрался, не показалась ли поездка слишком долгой из-за этого несвоевременного ветра?

- Вовсе нет, отец, - ответил Стивен. - Не будь я только что после долгого плавания, где мои ноги отвыкли от неровной земли, этот путь не показался бы мне таким уж длинным, совсем нет, особенно со столь замечательным и резвым мулом, как Хоселито, да благословит его Бог.

- Да благословит его Бог, - повторил отец О'Хиггинс, похлопав мула по холке.

- Но ветер вызывает у меня беспокойство за тех, кто в море: у нас есть где укрыться, у них нет.

- Совершенно верно, совершенно верно, - сказал священник, и ветер завыл над монастырской стеной. - Бедняги: да поможет им Бог.

- Аминь, - откликнулся Стивен, и они вошли.



Вечерня в Сан-Педро традиционно была очень долгой, и монашеский хор ещё пел Nunc dimittis[30], когда Стивена разбудили и повели по проходам за капеллой. Чистый, бесстрастный, звучный хорал, слышный то громче, то тише, тронул его сонный разум; сильный холодный восточный ветер за калиткой полностью его очистил.

Тропа вела его и остальных - цепочку людей с фонарями - через хребет за монастырём, потом вниз на высокое, но довольно плодородное плато за ним - отличное пастбище, как ему сказали - и наконец к большой пастушьей хижине, по-испански называемой «бóрда», обычно служившей укрытием тем, кто присматривал за стадами. Из тихих разговоров впереди и позади Стивен понял, что какие-то люди пришли не только позже него, но даже после того, как он лёг спать. Вскоре он увидел похожую цепочку фонарей, спускавшихся из Сан-Пабло, и две маленькие группы собрались вместе в напоминающей амбар хижине; знакомые тихо и сдержанно приветствовали друг друга и ощупью пробирались к скамьям - фонарей было мало, и те висели высоко.

Сначала была долгая молитва, прочтённая престарелым настоятелем капуцинов Матуканы, и это удивило Стивена: он и не подозревал о наличии у движения настолько широкой основы, что оно даже примирило францисканцев и доминиканцев.

Само по себе совещание его не особо интересовало: очевидно, было много доводов в пользу привлечения Кастро; но столь же очевидно, что было много доводов и против. Стивен не настолько хорошо знал Кастро, равно как и тех, кто выступал за или против него, чтобы составить какое-то значимое мнение; в любом случае он не считал, что это может сколько-нибудь существенно повлиять на происходящее. Поддержка или противодействие столь неоднозначной личности ничего не решала в настоящий момент, когда в движение должны были прийти крупные вооружённые силы.

Однако самое основное он слушал, иногда впадая в дремоту, хотя его усталому телу было мучительно неудобно на скамье без спинки, пока с облегчением не услыхал мощный командный голос Уртадо:

- Нет, нет, господа, так не пойдёт. Нельзя доверять человеку, который слишком долго и пристально следит за кошкой, ожидая, куда она прыгнет. Если нам это удастся, он присоединится к нам. Если нет, он донесёт на нас. Вспомните Хосе Риверу.

«Кажется, вопрос решился», - подумал Стивен. - «Прекрасно, я рад». - И вскоре после этого одна цепочка людей направилась в Сан-Педро, другая в Сан-Пабло, при свете ущербной луны, что было очень кстати, поскольку ветер усилился настолько, что на фонари нельзя было положиться.

Снова желанная постель, едва слышимое пение службы первого часа; затем послушник-индеец с тазом тёплой воды; ранняя месса, завтрак в маленькой трапезной. Соседями Стивена были генеральный викарий, который любезно его приветствовал, но вообще был неразговорчив, тем более по утрам, и отец Гомес, который таковым не являлся, хотя, судя по его бесстрастному, явно индейскому лицу - лицу смуглого римского императора - вполне мог быть. Отпив изрядное количество мате из калебасы, он заметил:

- Я знаю, мой дорогой сеньор, что пытаться отучить вас от вашего кофе - пустая трата времени; но позвольте передать вам эти сушёные абрикосы из Чили. Вот эти сушёные чилийские абрикосы.

После ещё одной калебасы он продолжил:

- Я также помню, что вы говорили о своём желании увидеть высокогорье и некоторые из великих сооружений инков. Здесь, конечно, не высокогорье; но неподалёку есть довольно высокая местность - не пуна[31], видите ли, но довольно высокая - и мой племянник будет тут сегодня утром, чтобы наведаться в одно из наших хозяйств, где мы держим лам. Не будь погода такой отвратительной, он мог бы показать вам кое-какие окрестности. Я говорил о вас, когда мы виделись в последний раз, и он умолял меня представить его. «Ах», - воскликнул он, сжав руки, - «наконец-то кто-то сможет мне рассказать о птицах Южного океана!»

- Я буду рад поведать ему то немногое, что знаю, - сказал Стивен. - И погода как будто не такая уж неблагоприятная?

- Эдуардо был бы иного мнения, - ответил отец Гомес. - Но с другой стороны, он искусный охотник и будто отлит из меди: ползает по горам сквозь лёд и снег. Он поднимался на Пинчинчу, Чимборасо, на сам Котопахи.



Очень нечасто новые знакомые вызывали у Стивена такую симпатию, как Эдуардо. Конечно, ему всегда нравились дружелюбные, прямолинейные, совершенно искренние молодые люди в тех немногих случаях, когда они ему встречались, но в данном случае эти редкие и привлекательные качества сочетались с глубоким интересом к живым существам, птицам, животным, рептилиям, даже растениям, и удивительным знанием тех, кто населяет его собственную огромную и чрезвычайно разнообразную страну. Не то чтобы Эдуардо был совсем уж юн - подобный опыт не накопишь за пару лет - но он сохранил прямоту, скромность и простоту, которые столь часто исчезают со временем. Кроме того, он говорил по-испански совершенно свободно, но с приятным акцентом и множеством очаровательных архаизмов, что напомнило Стивену англичан из бывших северных колоний; хотя в речи Эдуардо отсутствовали бостонские металлические нотки.

Они сидели во внутреннем дворе, прислонившись к восточной стене, и когда Стивен рассказал всё, что знал об альбатросах, а это было немало - он часами сидел с ними в местах их гнездования на острове Отчаяния, иногда поднимая птиц с земли, чтобы поближе рассмотреть яйца - рассказал всё, что знал, особенно об их полёте, Эдуардо воодушевлённо заговорил о гуахаро, крайне необычной птице, которую обнаружил в огромной пещере близ Кахамарки в Андах; пещера была действительно огромной, но гуахаро было настолько много, что все желающие не помещались в ней, так что некоторые оставались снаружи. Именно на одну такую Эдуардо и наткнулся, в полдень она крепко спала в самом тёмном месте, которое смогла найти, в выемке под упавшим деревом, птица размером с ворону, чем-то похожая на козодоя, чем-то на сову, коричнево-серая, с белыми и чёрными крапинками, с большими крыльями, быстро летающая. Птица строго ночная, но питается исключительно маслянистыми орехами, семенами и фруктами.

- Удивительно! - воскликнул Стивен.

- Я тоже был поражён, - отозвался Эдуардо. - Но это так. В это время года жители деревни поднимаются в пещеру, собирают всех птенцов, до которых могут дотянуться - просто шарики жира - и вытапливают из них масло, чистое прозрачное масло, которое используют для ламп или для приготовления пищи. Они показали мне котёл, показали полные масла кувшины, удивляясь моему незнанию. Я зашёл глубоко в пещеру, надев широкополую шляпу, чтобы защититься от помёта, и пока они пронзительно верещали у меня над головой - как будто находишься посреди огромного роя гигантских пчёл, и шум просто невообразимый - увидел рощицу жалких, лишённых света карликовых деревьев, выросших из семян, которые они отрыгнули.

- Будь добр, расскажи об их яйцах, - попросил Стивен, считавший этот момент первостепенно важным для таксономии.

- Они белые и матовые, как у совы, и у них нет острого конца. Но откладывают их в гнездо правильной округлой формы, сделанное из... что такое? - спросил он у нерешительно остановившегося неподалёку послушника.

- Там господин, который хотел бы видеть доктора, - сказал послушник, вручая карточку. На ней было условленное имя, и Стивен извинился.

- Он вываживает лошадь за воротами, - пояснил послушник.

Там были ещё два-три человека, занимавшихся тем же самым после подъёма на последний крутой склон, и Стивену пришлось хорошенько присмотреться, прежде чем он узнал Гайонгоса в военной форме, большой широкополой шляпе и с кавалерийскими усами, что его удивило, поскольку разведчикам такого уровня маскировка была почти неведома; но приходилось признать, что, даже будучи непрофессиональной, она оказалась эффективной. Гайонгос держал за поводья мощного взмыленного жеребца: животное явно проделало свой путь в быстром темпе.

- Человек по имени Дютур добрался до Лимы из Кальяо, - сказал он вполголоса, пока они водили коня взад и вперёд. - Он всюду бегает и твердит, что с ним плохо обращались, когда он был пленником на «Сюрпризе»: плохо обращались и ограбили, что капитан Обри не тот, кем кажется, что «Сюрприз» - не капер, а королевский корабль, и что вы, вероятно, британский агент. Он разыскал кого-то из французской миссии и громко разглагольствовал перед ними в переполненной кофейне Жюлибриссена, пока они не почувствовали себя неловко и не ушли. Затем он изложил ещё одну историю о задуманной им идеальной республике. От него очень много шума. Его испанский язык неправильный, но довольно беглый. Он называет себя американцем и утверждает, что у него было приватирское судно, ходившее под американским флагом.

«Интересно, как он сбежал?» - спросил Стивен сам себя; подходящий ответ нашёлся сразу же.

- Это досадно, - сказал он Гайонгосу. - И раньше могло бы вызвать серьёзные неприятности, даже катастрофу; но теперь уже не имеет большого значения. Французы никогда не примут его всерьёз - им ни к чему, чтобы их компрометировал такой завзятый болтун и дурак. Он не умеет держать рот на замке. И никто другой не примет. В любом случае, я считаю, что дела уже зашли слишком далеко, чтобы его пустозвонство могло на что-то повлиять. Судите сами: любая жалоба, любые заявления, которые он может сделать, должны быть рассмотрены гражданскими властями. Примерно через двадцать четыре часа к власти придёт военное правительство, и до провозглашения независимости никакой гражданской администрации попросту не будет.

- Да, - сказал Гайонгос. - Я тоже так рассуждал; но подумал, что следует рассказать вам. Как прошла встреча?

- Было решено не привлекать Кастро.

Гайонгос кивнул, но когда он снова садился в седло, его лицо выражало некоторое сомнение.

- Что мне делать с Дютуром? - спросил он. - Прижать его? От него столько шума.

- Нет. Донесите на него инквизиции, - ответил Стивен с улыбкой. - Он самый что ни на есть дьявольский еретик.

Однако Гайонгос не был склонен к веселью и не улыбнулся в ответ, направляясь в облаке пыли и разлетающихся мелких камешков в Сан-Пабло, чтобы придать своей поездке иной смысл. Пыль уносило на запад заметно медленнее, чем несколько часов назад.

- Их гнездо сделано из грязи, - сказал Эдуардо; и пока Стивен обдумывал это, скатал шарик из листьев коки, передал Стивену мягкий кожаный мешочек и заметил:

- Ветер немного стихает.

- Действительно, так и есть, - согласился Стивен, взглянув на группу людей, только что вошедших в ворота: в оба монастыря начали прибывать первые с утра паломники. - Надеюсь, путь до фермы с ламами не покажется тебе слишком трудным.

- О, вовсе нет; но спасибо вам за заботу. Я привычен к горам, даже к пуне, а это очень высоко; хотя должен признать, что такой ветер в это время года и по эту сторону Кордильер - дело почти неслыханное. Мне бы очень хотелось, чтобы он поутих ещё немного - а судя по небу, думаю, так и будет - чтобы вы согласились доехать хотя бы до Уальпо, где у нас больше всего лам.

- Подкрепившись листьями коки, я буду готов без колебаний отправиться в путь в пределах четверти часа, - заявил Стивен. - Как только их магическая первооснова проникнет во всё моё существо, я смогу подставить раскрытую грудь порывам ветра с полнейшим спокойствием. Это не займёт много времени; я уже чувствую, как приятное онемение охватывает мою глотку. Но сначала, прошу, расскажи мне о ламах. Я пребываю в прискорбном неведении относительно всего их племени - никогда не видел живого представителя, лишь несколько невыразительных костей.

- Ну, сеньор, диких видов всего два: викунья, маленькое рыжее существо с длинной шелковистой шерстью, которое живёт высоко, рядом со снегами, хотя иногда мы видим некоторых над Уальпо, и гуанако. Они нам тоже иногда попадаются - где была бы пума, не будь гуанако? - но более обычны в Чили и дальше вплоть до Патагонии. Их легче приручить, чем викунью, и они являются предками ламы и альпаки - лам разводят для верховой езды и перевозки тяжестей, а альпак только ради шерсти, они мельче, и их мы держим выше. И те и другие, разумеется, дают довольно хорошее мясо, хотя некоторые утверждают, что ему далеко до баранины. По моему мнению, баранина... - Он кашлянул, высморкался и скатал ещё шарик из листьев коки; но внимательному и сочувствующему слушателю было ясно, что инки - а Эдуардо был чистокровным инкой - считают овец нежелательным испанским нововведением.

Это стало ещё заметнее позже в тот же день, когда они ехали на восток через плато и, обогнув пригорок, обросший самыми высокими ветвистыми кактусами из тех, что случалось видеть Стивену, наткнулись на отару, собравшуюся в укрытой низине - овцы паслись, стоя вплотную друг к другу и повернувшись все в одну сторону. Последние несколько миль Эдуардо оживлённо болтал, рассказывая Стивену о медведе с белой мордой, которого он однажды встретил в зарослях коки, и указывая на множество мелких птиц (эта местность, хоть и голая, была далеко не так пустынна, как прибрежная равнина), но веселье исчезло с его лица, когда он увидел дружно убегающее в одном направлении стадо.

- Овцы. Что ж, глупцов не зря называют баранами, - сказал он с раздражением и, сунув пальцы в рот, пронзительно свистнул, отчего они побежали ещё быстрее. Из-за скал на шум вышли индейцы-пастухи, и пока один из них с собаками загонял овец обратно, остальные бросились к лошадям, выкрикивая что-то примирительное. Но Эдуардо поехал дальше, и прошло несколько минут, прежде чем он снова оживился, описывая озеро Чинчайкоча, расположенное совсем недалеко на востоке, но довольно высоко, на высоте тринадцати тысяч футов: оно окружено тростниковыми зарослями и его населяют многочисленные водоплавающие птицы.

- Но, к сожалению, - заметил он, - я знаю их названия только на кечуа, языке моего народа; я не нашёл никаких научных описаний с латинскими названиями, родами и видами. Например, есть великолепный гусь, которого мы называем уачуа, у него крылья тёмно-зелёные с переходом в фиолетовый...

Плато заканчивалось широкими покатыми террасами, спускающимися к ручью далеко внизу, и здесь земля была намного плодороднее, с участками, засеянными зерновой культурой под названием киноа - разновидностью мари, и полями ячменя, ограждёнными сложенными насухо каменными стенами - камни во множестве валялись повсюду разрозненными кучами - и по краю одного из полей бродила заблудившаяся овца.

- Опять овцы, - проворчал Эдуардо. Ниже по ручью, далеко справа, находилась индейская деревня, но он повернул налево, с некоторым беспокойством заметив Стивену, что хотя склон на другой стороне и кажется высоким, в действительности он не особенно крут и не настолько далёк, что ферма с ламами как раз на его вершине - на самом деле низковато для лам - и по этой тропе они доберутся туда быстрее всего.

Они и впрямь добрались, но только Стивену пришлось расплачиваться за это сильной одышкой; ему также потребовалось предельно сосредоточиться, ведя лошадь по крутой тропе из сланца, стараясь не отставать от упругого шага Эдуардо и неизбежно пропуская мимо ушей его пояснения по поводу некоторых мелких птиц, растений и ящериц. Жуки пересекали тропу, но их никто не собирал и не изучал. По ходу подъёма восточный склон прикрывал их от ветра; они слышали его шум высоко над головой, но ощущали разве что лёгкие случайные завихрения; в неподвижном разрежённом чистом воздухе палило солнце. Всякий раз, когда Эдуардо обнаруживал, что опережает Стивена больше, чем на несколько ярдов, он останавливался, чтобы откашляться или высморкаться; впервые Стивен увидел, как уважение к его возрасту заставило молодого человека сбавить темп. Он взял ещё один шарик коки, наклонил голову и посмотрел на свои ноги. Хотя всё, что он сказал Гайонгосу, было вполне обоснованно, чёртов Дютур пробился в мысли Стивена, куда-то в подсознание, вызвав упорную безотчётную тревогу. Физические нагрузки помогали бороться с ней; листья коки оказывали своё обычное магическое действие; но лишь когда Стивена ударил сильный порыв ветра, он осознал, что находится наверху, и тревога уступила место живому интересу к настоящему.

- Вот мы и на месте, - воскликнул Эдуардо. Действительно, то самое место: массивные каменные постройки на очередном высоком плато, загоны для скота, далёкие стада, индейская девушка верхом на ламе - она спрыгнула и подбежала, чтобы поцеловать колено Эдуардо.

Стивена отвели в солидный амбар, усадили на вязанку хвороста, покрытую травой, напоминающей подмаренник, и вручили калебасу мате с серебряной трубочкой. Индейцы были исключительно вежливы и услужливы, но не улыбались ему; так же, как не улыбались все те немногие индейцы, которых ему доводилось встречать: по всем признакам - угрюмый народ, необщительный и довольно замкнутый. Поэтому Стивен с некоторым удивлением наблюдал их радость от присутствия Эдуардо, оживление и даже, несмотря на всю глубокую почтительность - смех, которого он никогда раньше не слышал. Эдуардо говорил с ними только на кечуа, которым владел свободно: он заранее извинился перед Стивеном, сказав, что большинство из них не знает испанского, а некоторые из тех, кто знает, предпочитают это скрывать.

Однако теперь, повернувшись к Стивену, он заговорил по-испански:

- Сеньор, позвольте мне показать вам гуанако там в поле. Он дикий предок ламы, как вы помните, но этот был пойман молодым, и теперь совсем ручной.

- Прекрасное животное, - сказал Стивен, глядя на стройное, грациозное создание палевого цвета с белым брюхом, которое вытягивало вверх длинную шею и совершенно бесстрашно встретило его взгляд. - Примерно двенадцать ладоней, полагаю.

- Ровно двенадцать, сеньор. А вот по тропинке поднимается наша лучшая лама: её имя на языке кечуа означает «чистый снег».

- Это животное ещё прекраснее, - произнёс Стивен, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как лама в сопровождении индейского мальчика переступает по тропинке, изящно покачивая головой из стороны в сторону. Он едва успел сосредоточить своё внимание на ламе, прикидывая её рост и вес, как гуанако, подобравшись, прыгнул вперёд, согнув передние ноги в коленях, и ударил ими Стивена чуть ниже лопаток, отчего тот полетел ничком на землю. Среди общих криков, пока Стивена поднимали и отряхивали, а гуанако уводили за уши, лама стояла неподвижно, всем видом выражая презрение.

- Матерь Божья, - воскликнул Эдуардо. - Простите, мне так стыдно.

- Это ничего, совсем ничего, - возразил Стивен. - Несерьёзное падение на траву, не более. Давайте спросим ламу, как она себя чувствует.

Лама стояла неподвижно, пока они приближались, глядя на Стивена почти таким же взглядом, как и гуанако, а когда тот оказался в пределах досягаемости, плюнула ему в лицо. Прицел был точным, а слюна необычайно обильной.

Снова крики и кутерьма, но действительно глубоко огорчённым казался только Эдуардо, а Стивен, пока его отмывали и вытирали, заметил в отдалении двух индейских детей, которых буквально скрючило от хохота.

- Что тут скажешь? - сокрушался Эдуардо. - Я в отчаянии, просто в отчаянии. Они действительно иногда поступают так с теми, кто их дразнит, но иногда и с белыми людьми, даже если те такого не делают. Мне следовало подумать об этом... но после того, как мы какое-то время пообщались, я забыл про цвет вашей кожи.

- Могу ли я попросить немного мате? - сказал Стивен. - Нет напитка лучше, чтобы освежиться.

- Сейчас, сию минуту, - воскликнул Эдуардо и, вернувшись с калебасой, продолжил:

- Сразу за той маленькой острой вершиной мы держим альпак. Оттуда иногда можно увидеть несколько викуний, а также довольно часто - маленькую скальную птичку, которую мы называем пито; это не очень-то и далеко, и я надеялся отвести вас туда, но теперь, боюсь, уже слишком поздно. И вам, наверное, уже надоели ламы и им подобные.

- Вовсе нет, совсем нет, - возразил Стивен. - Но мне и в самом деле не следует задерживаться с возвращением в монастырь.

На обратном пути Эдуардо по мере спуска всё больше замыкался; его настроение понижалось вместе с шедшей под уклон тропой, и когда они отдыхали среди следов ещё одного гигантского камнепада, вызванного недавним землетрясением - расколотых валунов, почти не успевших обрасти лишайниками - Стивен, чтобы отвлечь его, заговорил:

- Мне было приятно видеть твоих соплеменников такими счастливыми и весёлыми. Я составил ложное представление о них на основе своего незначительного опыта в Лиме и её окрестностях, сочтя их прямо-таки мрачными.

- Людям, у которых отняли их древние законы и обычаи, чей язык и историю ни в грош не ставят, и чьи храмы были разграблены и разрушены, есть от чего помрачнеть, - ответил Эдуардо, но потом спохватился:

- Я не говорю, что в Перу дела обстоят именно так; и было бы величайшей ересью отрицать блага истинной веры; я лишь хочу сказать, что так считают некоторые из наиболее упрямых индейцев, которые, возможно, тайно практикуют прежние жертвоприношения; и - умоляю, не двигайтесь, - проговорил он тихо и настойчиво, кивком указав на противоположную сторону долины, туда, где к ручью спускались террасы и поля. Напротив горы кружила стая кондоров, поднимаясь не слишком высоко; и пока Стивен наблюдал, трое из них уселись на скалах неподалёку.

- Если вы наведёте подзорную трубу на край ячменного поля, посередине склона, - прошептал Эдуардо, - то увидите ту самую заблудшую овцу, ха-ха.

Стивен пристроил трубу в щели между двумя камнями, сфокусировал её на краю поля и опустил ниже к белому пятну: но оно оказалось почти полностью скрыто под рыжевато-коричневой пумой, неспешно поедающей овцу.

- Так часто бывает, - едва слышно продолжал Эдуардо. - Кондоры прилетают вскоре после того, как пума убьёт добычу - они, по-видимому, наблюдают за ней, пока она идёт своей дорогой - и ждут, пока она насытится. Затем пума удаляется в укрытие, и они спускаются; но она их терпеть не может, так что выбегает; они взлетают, она съедает ещё немного, уходит, и они возвращаются. Вот, смотрите. Она уже уходит.

- Наши стервятники более осмотрительны, - заметил Стивен. - Они могут ждать часами, тогда как эти прилетают сразу же. Господи, как они едят! Я не хотел бы пропустить такое ни за что на свете. Спасибо тебе, мой дорогой Эдуардо, что показал мне пуму, этого благородного зверя.



По дороге они обсуждали всё происшедшее в мельчайших подробностях - точный угол раскрытия первостепенных маховых перьев кондоров, когда те усаживались на скалу, движение их хвостов, недовольную морду пумы, когда она вернулась в третий раз и обнаружила лишь груду самых крупных костей. Наговорившись до хрипоты - ветер хотя и стихал, но был ещё сильным, и его приходилось перекрикивать - они за разумное время добрались до монастыря. Здесь они поужинали с многочисленной компанией в главной трапезной, и Стивен удалился в свою келью сразу после прочтения молитвы. Съел он немного, выпил и того меньше, и теперь (ещё одно обычное последствие употребления коки) лежал без сна, но не расстраивался по этому поводу; мысленно перебирая события прошедшего дня, он сожалел о несвоевременном, хотя, несомненно, не имеющем никакого значения появлении Дютура, но с удовольствием вспоминал всё остальное. В то же время он прислушивался к пению монахов. Эта бенедиктинская обитель отличалась необычайной строгостью, здесь утреню отделяли от хвалений; первая шла с полуночи и продолжалась очень долго, поскольку включала полную ночную службу, чтения и Te Deum[32]; а вторые начинали с таким расчётом, чтобы средний псалом совпал с восходом солнца.

Пребывая в полусне, он думал о Кондорсе, человеке намного, намного более значительном, чем Дютур, но столь же неразумном в своём отношении к этому глупому негодяю Руссо, как вдруг его слух уловил шаги в коридоре, и он успел окончательно проснуться, когда вошёл Сэм, прикрывающий свечу рукой.

Стивен хотел было сделать какое-нибудь замечание в духе Джека Обри, вроде: «Что, дошёл до монастыря, Сэм?», но серьёзность Сэма погасила его улыбку.

- Простите, что разбудил вас, сэр, но отец О'Хиггинс спрашивает, можно ли ему поговорить с вами.

- Конечно, можно, - ответил Стивен. - Будь добр, передай мне бриджи, они в углу. А то, как видишь, я лежу в одной рубашке.

- Доктор, - начал генеральный викарий, вставая и отодвигая стул. - Вы знаете, что здесь есть тайная французская миссия, поддерживающая сторонников независимости? - Стивен поклонился. - К ним недавно присоединился или, точнее, навязался один шумный восторженный болтун, который уже изрядно их дискредитировал - думаю, они исчезнут из страны - и он почти открыто утверждал, что вы британский агент. Правда, Святая палата уже схватила его за несколько возмутительных богохульных изречений в стиле Кондорсе, произнесённых публично, но Кастро успел воспользоваться случаем, дабы снискать расположение вице-короля. «Золото от иностранцев и еретиков», - вопит он; с его подачи одна небольшая толпа подняла крик возле британского консульства, а другая разбила окна дома, где остановились французы. До возвращения вице-короля он больше ничего не может сделать, и генерал Уртадо, вероятно, завтра стукнет его по голове - в смысле, заставит замолчать. Но генерала не могут найти ни в Лиме, ни у его брата: он очень склонен к любовным интригам. Мы не увидим его до совещания в полдень, и пусть это покажется слабостью с моей стороны, но я чувствую себя несколько неуютно. Человек вроде Кастро неспособен сделать много добра, но может причинить много вреда, и мне кажется, что мы поступили неразумно, отвергнув его. Я говорю вам это потому, что, если вы разделяете мою слабость, то, возможно, захотите принять свои меры в том случае, если мы окажемся правы.

Стивен подобающим образом выразил признательность и заметил:

- Что касается сожалений по поводу отказа от ненадёжного человека, то я думаю, вы ошибаетесь. Ему никогда нельзя было доверять, и при этом он узнал бы очень много имён.

Стивен вернулся в свою келью с перьями, чернилами и стопкой бумаги, размышляя по пути о несостоятельности своих слов. Весь остаток ночи он писал. На восходе солнца, всё так же не чувствуя ни малейшей сонливости, он сложил бумаги, сунул их за пазуху и отправился в капеллу, чтобы послушать Benedictus[33].



Позже утром в оба монастыря стали во множестве прибывать люди; среди них было немало паломников, явившихся пораньше к приношению даров, а некоторые были из числа заговорщиков, и они по большей части молчали и беспокойно переглядывались. На дорогу отправили гонцов - перехватить генерала Уртадо и передать ему письмо, в котором сообщалось о действиях Кастро, чтобы тот был готов успокоить собравшихся и незамедлительно принять решительные меры.

Генерал не приехал. Вместо него явился Гайонгос, старый, седой, с искажённым лицом; он сообщил Стивену, генеральному викарию, отцу Гомесу и Сэму, что Уртадо, крайне взволнованный, заявил, что в условиях, когда на всех углах кричат об иностранном золоте, и в атмосфере продажности он, как человек чести, не считает возможным предпринимать какие-либо дальнейшие действия в данный момент.

Они не стали терять время на сетования. Стивен спросил, может ли Кастро захватить корабль.

- Конечно, нет, - ответил отец О'Хиггинс. - Не раньше, чем вернётся вице-король, и даже тогда это крайне маловероятно. Но он вполне может рискнуть предварительным арестом вашей особы под тем или иным предлогом. Вам необходимо отправиться в Чили. Я подготовил для вас письмо моему родственнику Бернардино. Он отвезёт вас в Вальпараисо, и там вы сможете подняться на борт своего корабля.

- Эдуардо проводит вас, - сказал отец Гомес. - С ним вам не будет грозить никакая опасность, - добавил он с загадочной улыбкой.

Повернувшись к Гайонгосу, Стивен спросил, передавалось ли уже что-то из имеющихся средств.

- Нет, - ответил Гайонгос. - Кроме нескольких тысяч, ничего, только векселя от имени временного правительства. Золото собирались распределять завтра днём.

- Тогда, пожалуйста, сохраните его в какой-нибудь удобной для перемещения форме до дальнейших распоряжений, - попросил Стивен, после чего обратился к Сэму:

- Отец Панда, вот короткая записка для капитана Обри; я уверен, он скоро появится, и вы сможете всё объяснить ему гораздо лучше меня.

Все пожали друг другу руки, и в дверях Гайонгос сказал:

- Я так сочувствую вашему разочарованию. Пожалуйста, примите этот прощальный подарок.

Беззвучные слёзы, столь необычные для этого серого морщинистого лица, потекли, когда он вручал Стивену конверт.





Глава 9


К раннему утру среды восточный ветер, ослабевавший всю ночь, наконец-то полностью утихомирился: пыльные вихри больше не кружились, не хлопали ставни, не падала черепица; благословенная тишина. К тому времени, как солнце поднялось примерно на десять градусов, задул бриз с моря, к середине утра превратившийся в умеренно свежий ветер с юго-запада; «Сюрприз» мог бы нести незарифленные марсели, но Том Пуллингс, не так склонный к спешке, как его капитан, взял бы один риф.

Бриз дул непрерывно весь этот день и следующий, а в пятницу Том опять приплыл на шлюпке на Сан-Лоренсо, пешком пересёк остров и поднялся к маяку, от подножия которого мог обозревать огромное пространство океана, ограниченное идеально ровной и необычайно отчётливой линией горизонта.

Он провёл подзорной трубой по этой чёткой линии и там, на самом западе, оказалось то, что он искал вчера днём и вечером, попутно неторопливо попивая холодный чай - отдалённое белеющее на солнце пятнышко между морем и небом. Он поднялся на сам маяк, уселся там, где подзорную трубу можно было надёжно пристроить на упавших камнях, и тщательнейшим образом настроил фокус. С этой высоты уже стали видны марсели корабля, а за ним ещё одно судно; и задолго до того, как вероятность превратилась в уверенность, на сердце у него полегчало, и оно наполнилось счастьем. Это был, несомненно, «Франклин», и он сопровождал приз.

Через какое-то время, когда солнце начало припекать затылок, уже стал виден и корпус, и Том окончательно возрадовался и умом и сердцем. Он командовал этим кораблём, так что ошибиться не мог. Теперь можно со спокойной душой вернуться на «Сюрприз» и безмятежно сидеть, любуясь его новым такелажем, заново установленным и обтянутым, почернённым там, где необходимо; то же относилось и к реям. И можно было сообщить отцу Панде.

Несколько дней подряд беспокойство Тома только нарастало, поскольку доктор отсутствовал, а преподобный являлся каждый вечер справиться о капитане и был явно встревожен, явно знал, что творится нечто скверное; он привёз обратно больных, посоветовал поскорее сторговаться с желающими купить призы, вывести судно с верфи, загрузить воду и припасы, быть в готовности сняться с якоря и отменить все увольнения на берег. И, конечно, что-то очень странное происходило в городе - люди бегали туда-сюда и вели себя необычно. Некоторые, кто всегда был вежлив, и даже очень, вдруг переменились. Например, управляющий канатной мастерской: сплошные улыбки и бокал вина в воскресенье - и холодность, если не откровенная грубость, в понедельник. Поставщики и люди с верфи вдруг возжелали немедленно получить свои деньги. С другой стороны, три уважаемых торговца прибыли к нему после наступления темноты (теперь все визиты по большей части наносили ночью) и попросили отвезти ценности в Вальпараисо. Мистер Адамс, который говорил по-испански почти так же хорошо, как доктор, и который вёл все дела, сказал, что когда вернётся вице-король, начнётся изрядная свистопляска, мало не покажется, людей будут хватать направо и налево. Он не мог сказать - почему, так как ходило множество разных слухов; но, похоже, военные повели себя неподобающе и, возможно, некоторые гражданские тоже.

Он добрался до своей лодки - докторского ялика, недавно выкрашенного в зелёный цвет - отчалил и проследовал мимо нескольких судёнышек, ставящих ловушки для омаров. Множество таких же виднелось примерно в миле от берега, они ловили рыбу самым примитивным способом. Посудины с отвесными бортами, а то и просто долблёные каноэ. Моряков среди них не было, и Том не обращал внимания на более или менее шутливые выкрики «Spik English, yis, yis», «Marrano», «Heretico palido»[34].

Один особенно упорный ублюдок, довольно далеко, на безобразном потрёпанном старом корыте размером почти с флотский баркас, но едва ползущем всего на трёх веслах, продолжал беспрерывно реветь, будто смеха ради изображая морского льва. Пуллингс нахмурился и погрёб быстрее, отвернувшись от далёкой лодки с непонятными обводами и свисающими через планширь разнокалиберными обломками. В конце концов, он коммандер Королевского флота, галантно именуемый капитаном; и какому-то тюленьему стаду не пристало на него рычать.

По мере того, как он увеличивал темп, морские львы заревели все вместе - жалкое представление и слишком много хрипа, чтобы быть забавным - но когда эта внезапная какофония смолкла, одинокий и крайне недовольный голос негромко, но отчётливо прозвучал над тихой водой:

- Ах ты ж грёбаный содомит.

Это было не местное наречие, не языческая насмешка; это было флотское выражение, знакомое ему с детства и произнесённое явно моряком. Он повернулся и со смесью ужаса и восторга увидел массивную фигуру своего капитана, тот приподнимался для очередного оклика, цепляясь за остаток мачты; и узнал разбитый корпус баркаса «Аластора».

Развернув шлюпку и подплыв к ним, он не стал тратить время на расспросы или замечания о том, как ужасно они выглядят, а сунул им свою бутылку холодного чая - от жажды они едва могли говорить, губы почернели, в лицах не осталось ничего человеческого - передал линь и начал буксировать лодку к берегу. Он грёб с чудовищной силой, привставая на упоре для ног и налегая на вёсла так, что они трещали и гнулись под руками. Он ни разу не видел капитана в худшем состоянии, даже после захвата «Аластора»; и дело было не только в окровавленной повязке на глазу - его обросшее бородой лицо выглядело худым и измождённым, едва узнаваемым, и он едва ворочал веслом, двигаясь с трудом, как старик. Пуллингс сидел в ялике лицом к баркасу и смотрел прямо на него: капитан, Черныш Джонсон и Бонден изо всех сил работали корявыми вёслами, грубо вытесанными из обломков рангоута; Киллик вычерпывал воду; Джо Плейс и молодой Бен лежали неподвижно. Две шлюпки, казалось, едва двигались; оставалось пройти почти три мили, и такими темпами они не успеют проделать и половины пути, как начнётся отлив, который унесёт их далеко в море.

Однако на борту «Сюрприза», стоящего на рейде, было три мичмана, и недостаток мыслительных способностей они возмещали физической активностью. Рид со своей единственной рукой уже не мог резвиться на верхнем такелаже, не обращая внимания на гравитацию, но приятели - Нортон и Уэделл - поднимали его с помощью лёгкой тали на поразительную высоту, и оттуда он, имея ещё одну сильную руку и ноги, способные обвить любой канат, стрелой съезжал вниз по снастям с безмерным удовольствием. Рид находился на топе стеньги, небрежно держась за грот-брам-ванты правого борта и намереваясь соскользнуть по брам-фордуну - больше ста футов в длину - как вдруг, бросив взгляд в сторону Сан-Лоренсо, заметил странное зрелище - очень маленькая лодка пыталась буксировать очень большую. Даже с такого расстояния эта маленькая лодка поразительно походила на зелёный ялик доктора. Наклонившись, он крикнул:

- Нортон!

- Эй, - откликнулся его друг.

- Хоть раз сделай доброе дело и пришли мне мою подзорную трубу.

Нортон, всегда готовый проявить доброту, сделал больше: он взлетел наверх, как бабуин-переросток, попросил Рида подвинуться и дать место на крошечной площадке, снял с плеча трубу и вручил её, при этом дыхание его участилось не более, чем если бы он поднялся по лестнице на один этаж. Способ, каким Рид пользовался подзорной трубой на топе, заставил бы какого-нибудь сухопутного побледнеть: ему пришлось полностью раздвинуть трубу, просунуть единственную руку через ванты, прижаться глазом к окуляру и фокусироваться, постепенно надавливая на него. Однако Нортон к такому привык и лишь заметил:

- Давай поживей, приятель, не всю ночь же тут торчать.

В ответ Рид заорал со всей силой, на которую был способен его ломающийся голос:

- Эй, на палубе. На палубе. Мистер Грейнджер, сэр. Прямо на траверзе. Капитан Пуллингс пытается буксировать баркас «Аластора». Баркас весь изуродован, страшно смотреть. Они вычерпывают воду: плохо дело. Капитан гребёт, и я вижу Бондена, но...

Остальное потонуло в яростном общем крике матросов; все кинулись спускать на воду шлюпки, невзирая на то, что на них не успела высохнуть свежая краска.



Баркас «Аластора» и ялик подошли под руслень с левого борта, Бонден машинально зацепился багром; и пока матросы спешили к ним с фалрепами, Пуллингс взобрался на корму, чтобы помочь своему капитану подняться на борт.

- Где доктор? - спросил Джек, поднимая взгляд к поручню.

- На берегу, сэр, уже пять или шесть дней; он прислал сказать, что изучает природу в горах.

- Очень хорошо, - сказал Джек, на удивление разочарованный и ощутивший какую-то пустоту. Его подтолкнули снизу, и он с большим трудом вскарабкался на борт. Даже в нынешнем состоянии он любил свой корабль и был искренне рад снова оказаться на его палубе, но и благоговейные поздравления офицеров, и выражение откровенного изумления простых матросов - всё это было уже выше его сил. Он как мог уверенно спустился по трапу и направился в свою каюту, где выпил четыре пинты[35] воды - ему смутно подумалось, что большее количество может оказаться фатальным, такое случается с коровами, лошадьми и овцами - проведал лежащих в гамаках Плейса и Бена, смыл с себя грязь, сбросил одежду, съел шесть яиц со свежим хлебом, а затем целый арбуз и растянулся в своей койке, закрыв глаза ещё до того, как голова коснулась подушки.

Вскоре после заката он очнулся от бездонного сна; на корабле царила мёртвая тишина, быстро смеркалось. Он осознал себя в настоящем, припомнил недавнее прошлое, поблагодарил Бога за спасение, затем подумал: «Но что не так? Я действительно здесь и жив?» Он пошевелился и прислушался к себе: слабость по-прежнему наличествовала, равно как слипшийся зудящий глаз и небритое лицо. И вселенская жажда.

- Эй, там, - позвал он, но без особой уверенности.

- Сэр? - откликнулся Гримбл, помощник Киллика.

- Притащи кувшин воды, и чуть подкрась её вином.

Осушив его, он спросил, переводя дух:

- Почему на корабле так тихо? Склянки не бьют. Кто-то умер?

- Никак нет, сэр. Но капитан Пуллингс сказал, что если какой-нибудь ублюдок вас разбудит, то получит сотню плетей.

Джек кивнул и распорядился:

- Подай-ка тёплой воды и позови Падина и помощника доктора.

Они пришли, но вместе с ними приковылял мрачный, сгорбленный Киллик, и на мгновение Джек подумал, что сейчас придётся усмирять бурную ссору, с чем он вряд ли бы справился; однако к его изумлению они доброжелательно и без малейших препирательств распределили обязанности. Падин, признанный мастер перевязок, очень осторожно снял промокшие бинты; Фабьен принёс из медицинского ящика новые мази взамен тех, что кончились; Киллик нанёс их, заявив, что, насколько видно при таком освещении, глаз не пострадал, но окончательно можно будет судить утром; после чего Падин снова наложил повязку.

- Мне побрить вас, дорогой сэр? - спросил он. - Вы вообще могли бы прилечь... прилечь...

- Полегче, - сказал Киллик.



Выбритый и уже больше похожий на человека Джек принял Пуллингса во время смены вахт.

- Как вы себя чувствуете, сэр? - вполголоса спросил Том.

- Довольно неплохо, спасибо, - отозвался Джек. - Но скажи, слышал ли ты что-нибудь о Дютуре?

- О Дютуре? Ничего, сэр, - ответил Том, крайне удивлённый.

- Он умудрился сбежать, спрятавшись либо в баркасе, либо, быть может, на самом «Аласторе». Доктор велел мне держать его на борту, так что мы должны его вернуть.

- Как мы это сделаем, сэр? - спросил Пуллингс.

- Это действительно вопрос. Возможно, доктор вернётся сегодня ночью. Возможно, я поумнею к утру. Но кстати, как получилось, что наша посудина выглядит такой подтянутой и бодрой? Как ей удалось так быстро выйти с верфи?

- Что ж, сэр, - засмеялся Пуллингс. - Мы все сперва были как в тумане, просто голова крýгом. Когда плотники очистили корпус, то обнаружилось лишь исчезновение куска медной обшивки, едва ли больше того стола - кит задел, без сомнения. Но зато черви там потрудились на славу. Обшивка ещё более-менее не пропускала воду, но все тимберсы вокруг начинали ходить ходуном при малейшем волнении. Весь этот участок вырезали до твёрдой древесины, заменили всё не хуже, чем сделали бы в Помпи, и прибили новую медь вдвое толще нашей. Помимо известных нам книц обнаружилось ещё несколько, про которые мы не знали; но плотники оказались порядочными ребятами - не придали этому особого значения - и теперь у нас всё прочно, лучше не бывает.

- А где... - начал Джек, но раздавшийся на палубе окрик «Эй, на лодке. Что за лодка?» прервал его.

- Дерзну предположить, что это отец Панда, - сказал Пуллингс. - Он обычно появляется в это время, узнать, есть ли новости о вас.

- Правда, Том? - вскричал Джек, краснея. - Пусть его немедленно проводят ко мне. И Том, чтобы на кормовой части квартердека никого не было, ладно?

- Конечно, сэр, - ответил Пуллингс; склонив голову набок, он прислушался к глубокому, звучному голосу, ответившему на оклик с фрегата, и сказал:

- Это он, точно. Возможно, он подскажет нам, как добраться до Дютура.

Неумело управляемая лодка то и дело стукалась о борт корабля; под крики: «Кладите весло, сэр - Билл, хватай фалинь - вот ещё фалреп, отец: держитесь крепче», Том продолжил:

- Ох, сэр, я забыл сказать вам, что вдали показался «Франклин» с чем-то, похожим на приз. Пойду провожу преподобного к вам.

Сэм с момента последней встречи с отцом стал ещё выше и массивнее. Джек с большим трудом поднялся, положил руки на его широкие плечи и произнёс:

- Сэм, как я рад тебя видеть.

Лицо Сэма озарилось широкой сияющей улыбкой, и он, обняв Джека, воскликнул: «О, сэр...» Но стоило ему увидеть повязку, как улыбка сменилась выражением крайнего беспокойства, и он продолжил: «Но вы ранены - вы нездоровы - вам надо присесть». Он провёл Джека к стулу, осторожно опустил на него и сел под подвесной лампой, глядя на отца, осунувшегося, покрытого морщинами и изнурённого, с таким волнением и нежностью, что Джек сказал:

- Не обращай внимания, дорогой Сэм. Я думаю, что глаз у меня в порядке - вижу им довольно хорошо. Что до остального - нам нелегко пришлось у подветренного берега на баркасе «Аластора» при восточном ветре - он получил пробоину и лишился рангоута - мы остались без пищи и воды - есть было нечего, только сырой морской лев. Нас семь раз относило обратно к острову морских львов, и я сказал: «Парни, если мы его не обогнём и не отойдём подальше на этом галсе, у нас будет скверная ночь». Ну, мы его обогнули, но далеко не ушли. С другой стороны оказался риф, и, пытаясь на него не попасть, мы застряли в заливе - у подветренного берега в сильный шторм - большие волны, прилив и течение - всё это загнало нас в ловушку - и якорь не держит. Так что скверную ночь мы действительно себе обеспечили, только длилась она четыре убийственных дня. Как бы то ни было, баркас мы более или менее залатали - привели сюда - теперь всё кончилось - и мы заслужили грандиозный ужин.

Он позвонил в колокольчик и потребовал самый лучший ужин, который только могли предоставить фрегат и капитанский кок. Но к своему огорчению заметил слёзы, текущие по чёрному лицу Сэма, и, чтобы отвлечь его, спросил:

- Ты видел доктора? Я надеялся застать его на борту, но он ещё не вернулся.

- Конечно, видел, сэр. Я недавно расстался с ним в горах.

- Он вполне здоров? Рад слышать. Я беспокоился за него.

Подали первую перемену ужина - холодные блюда, которые у капитанского кока были под рукой, поскольку корабль стоял недалеко от изобильного рынка: ростбиф, безропотно отданный кают-компанией, цыплята, каплуны, утки, ветчина, множество овощей и большая миска майонеза, графины с перуанским вином, кувшин ячменного отвара, который Джек опустошил, даже не заметив. Он ел жадно и глотал быстро, как волк; но в коротких промежутках между кусками успевал и говорить и слушать.

- У нас был пленник по имени Дютур, - рассказывал он, намазывая маслом кусок мягкого хлеба. - Мы взяли его на «Франклине», капере под американским флагом. Француз с восторженными мечтами о создании идеального общества на полинезийском острове - ни церкви, ни короля, ни законов, ни денег, всё общее, прочный мир и справедливость; всего этого собирались достичь, насколько я понял, поголовно перерезав островитян. Доктор сказал, что он богат, и я думаю, что он был владельцем «Франклина», впрочем, тут нет ясности; во всяком случае, у него не было каперского свидетельства, хотя он или его шкипер охотились на наших китобоев, и, строго говоря, мне следовало отвезти его в Англию, где его повесили бы за пиратство. Он мне совсем не нравился, ни его идеи, ни его манеры - самоуверенное ничтожество, как есть иностранец. Но у него были и некоторые достоинства: он был смел и добр к своим людям; и мне подумалось - Сэм, бутылка у тебя - что обвинение в пиратстве слишком похоже на крючкотворство, так что я решил высадить его здесь и отпустить под честное слово. Такие люди как он обычно считаются джентльменами; как бы то ни было, это образованный человек с деньгами.

Он принялся за холодный ростбиф, и когда разложил его по тарелкам, то продолжил:

- Образованный человек: знает греческий - ты же, конечно, знаешь греческий, Сэм?

- Немного, сэр. Это нам необходимо, вы знаете, Новый Завет написан на греческом.

- На греческом? - воскликнул Джек, его вилка замерла в воздухе. - Я и понятия не имел. Я думал, что это естественно будет написано на - на чём говорили эти иудейские нехристи?

- На древнееврейском, сэр.

- Точно. И тем не менее они написали это на греческом, хитрые псы? Поразительно.

- Только Новый Завет, сэр. И это не совсем тот язык, что у Гомера или Гесиода.

- О, в самом деле? Так вот, я однажды обедал в кают-компании, когда его тоже пригласили, и он рассказывал про эти - Олимпийские игры. - Он оглядел опустевший стол, наполнил бокал Сэма и заметил: - Интересно, что подадут следующим.

Следующим подали говяжий стейк и с пылу горячие бараньи отбивные, а также блюдо из настоящего свежего картофеля, только что с его родины в Андах.

- … Про Олимпийские игры и как ценились их награды. Там был один из этих семи мудрецов, ты знаешь, по имени Хилон, его сын выиграл одну, так этот старый джентльмен, в смысле мудрец, умер от радости. Я вспомнил его и прочих - это часть той малости, что осталась у меня в голове от классического образования - потому что, когда я был юнцом, мне дали книжку в синей обложке и с гравюрой с этими семью мудрецами, все почти на одно лицо, и мне пришлось по ней учиться; и она начиналась так: «Первым был Солон, он дал Афинам закон; затем из Спарты Хилон, изреченьями славен он». Но, Сэм, разве вот эта внезапная смерть не свидетельствует о том, что совокупность идей мудреца была ошибочной?

- В самом деле, совершенно ошибочной, сэр, - сказал Сэм, глядя на отца с восторгом.

- Конечно, он вроде бы торговал скобяным товаром, но даже так... У меня когда-то была одна прекрасная кобыла, и я питал надежды, что она может выиграть скачки Оукс; но даже если бы ей это удалось, полагаю, что я не упал бы замертво. На самом деле она в скачках ни разу не участвовала, и как я припоминаю, доктор подозревал, что у неё недостаток брюха выдаёт нужду утробы. Да. Но поскольку мне очень приятно тебя видеть, а также наконец-то есть и пить, я слишком много болтаю, почти как эта французская пустышка Дютур; а когда ты утомлён, вино ударяет в голову, поэтому я отвлекаюсь от сути.

- Вовсе нет, сэр. Совсем, совсем нет. Положить вам отбивную?

- Конечно. Итак, суть в следующем: когда мы стояли у Кальяо, я как-то обмолвился доктору, что отправляю туда французских пленных. «Не Дютура?» - вскричал он, а затем, понизив голос: «Это может быть нецелесообразно». Ну, тут довольно деликатный вопрос, и я несколько затрудняюсь с тем, как бы тебе это объяснить. Давай съедим пудинг, если нам успеют его приготовить за такое короткое время, и когда дойдём до портвейна, возможно, мне снова удастся блеснуть умом.

Пудинг приготовить успели, но только в виде стыдливой импровизации на основе саго, летний пудинг из того, что нашлось в Перу, и простого риса, а не тот настоящий пудинг на сале, которому требовалось провести много часов в котле.

Джек рассказал Сэму о прекрасной большой роще саговых пальм на острове Церам, по которой он гулял со своими мичманами, и как они потешались над этим зрелищем - саговая роща! Но с разными недостойными внимания пустяками вскоре было покончено; скатерть убрали, портвейн поставили по правую руку от Джека, и Гримблу было сказано, что он может идти спать.

- Итак, Сэм, - начал Джек. - Ты должен знать, что когда доктор отправляется на берег, это не всегда только для ботаники или чего-то в таком роде. Иногда это может относиться скорее к чему-то политическому, если ты понимаешь, о чём я. Например, он ярый противник рабства; и в таком случае он мог бы оказывать поддержку людям, разделяющим его мнение, здесь в Перу. Конечно, оно во всех отношениях весьма похвально; но власти могут это неправильно понять - власти рабовладельческого государства могут это неправильно понять. Поэтому, говоря о том, что отпускать на берег Дютура, который знает о его взглядах, было бы неблагоразумно, он, по всей видимости, подозревал в нём доносчика. Есть и кое-что другое, чего я не буду касаться: для меня это мелководье, притом незнакомое и при отсутствии карты. И чтобы наконец перейти к сути - Сэм, прости, что я тебя утомляю своей медлительностью и околичностями: нынешним вечером мне трудно сосредоточиться. Но суть в следующем: Дютур исхитрился сойти на берег. Я очень боюсь, что он может причинить вред доктору, и намерен сделать всё возможное, чтобы вернуть его на корабль. Я прошу тебя помочь мне, Сэм.

- Сэр, - сказал Сэм. - Я в вашем распоряжении. В том, что касается нынешней деятельности доктора, у нас с ним полное взаимопонимание. Он в какой-то мере советовался со мной. Я тоже ярый противник рабства и французского господства, как и многие мои знакомые; ну и, как вы говорите, есть и кое-что другое. Что же до злосчастного Дютура, боюсь, он для нас недосягаем, так как в прошлую субботу его забрала Святая палата. Сейчас он находится в Каса де ла Инквизисьон, и есть опасения, что после дознания ему придётся очень плохо; он публично выставил себя самым что ни на есть оголтелым богохульником и безбожным негодяем. Но он уже причинил весь тот вред, который мог причинить. Друзья доктора организовали смену правительства, и в отсутствие вице-короля всё двигалось к желанной цели быстро и гладко, войска перемещались, мосты брались под охрану, были приняты все необходимые меры предосторожности, чтобы взятие власти прошло мирно, когда появился Дютур. Он заявил, что доктор английский агент, и что вся операция затеяна купленными за английское золото предателями. Никто бы и не обратил особого внимания на подобного болтуна, вдобавок француза, запятнанного преступлениями их революции и Наполеона против Папы. Но один подлый чиновник, некий Кастро, грязный вор, подумал, что этим можно воспользоваться, дабы выслужиться перед вице-королём, и поднял большой шум - нанял целую толпу, чтобы кричать на улицах и забрасывать камнями иностранцев. Весь город всполошился. Главный генерал пошёл на попятный; движение развалилось; и друзья доктора посоветовали ему немедленно покинуть страну. Сейчас он далеко в горах, направляется с надёжным опытным проводником в Чили, где есть своё правительство. Мы посовещались перед его отъездом и решили, что я должен передать вам - он сделает всё возможное, чтобы попасть в Вальпараисо к исходу следующего месяца, и остановится либо у бенедиктинцев, либо у дона Хайме О'Хиггинса. Очевидно, что по горной местности за этот срок так далеко не добраться, но как только он окажется в Чили, то, мы надеемся, сможет перемещаться на небольших каботажных судах от одного маленького порта или рыбацкой деревни до другого и таким образом достичь Вальпараисо вовремя. Мы также сошлись во мнении, сэр, что до возвращения вице-короля, которое произойдёт через три или четыре дня, вам не нужно беспокоиться за судно, и даже после этого прямой захват маловероятен. Но нам сообщили из надёжного источника, что следует вывести его со верфи - как, собственно, и поступил капитан Пуллингс - чтобы избежать каких-то неприятных проделок, вроде ареста за некий предполагаемый долг и тому подобное. Например, одна женщина готова поклясться, что Джозеф Плейс, ваш матрос, сделал ей ребёнка. Кроме того, наши доверенные друзья, деловые люди, все как один утверждают, что вам необходимо немедленно продать свои призы, или, если не устроит предложенная цена, отправить их в Арику или даже в Кокимбо. Или даже в Кокимбо, - повторил Сэм в наступившей тишине. - Но я снова расскажу вам всё это, непременно, завтра в половине девятого, - прошептал он. - Благослови вас Бог.

Сэм был крупнее отца, но мог передвигаться ещё тише. Поднявшись, он прошёл к двери, беззвучно открыл её, постоял там мгновение, прислушиваясь к глубокому, ровному дыханию Джека, и исчез на тёмном галфдеке.



Спустя неделю или десять дней постоянных подъёмов и спусков - гораздо больше подъёмов, чем спусков - Стивен пришёл к заключению, что его голова и лёгкие приспособились к разрежённому воздуху гор. Во всяком случае, он шёл и ехал весь день от места последнего ночлега, поднявшись через высокогорные пастбища примерно до девяти тысяч футов, и не почувствовал себя хуже. Безусловно, он не смог бы час за часом идти наравне с широкогрудыми индейцами (некоторые принадлежали к племени аймара и были родом из Куско, как и Эдуардо), ведущими караван вьючных лам вверх по бесконечным склонам, в основном безнадёжно бесплодным; однако, когда он спешился и прошёл вместе с Эдуардо по одному многообещающему участку, то проделал это так же легко, как будто ступал по равнине Каре в ирландском Килдэре.

В тот день они трижды, каждый раз на всё большей высоте, оставляли своих мулов в надежде на куропатку или гуанако, и трижды снова нагоняли лам, пусть не с пустыми руками, так как Стивен нёс жука или низкорослое растение для пополнения вьюка с коллекциями, который везло одно из животных, но без какой-либо дичи, а это означало, что ужинать им снова придётся жареной морской свинкой и сушёным картофелем; и всякий раз Эдуардо повторял, что нынешний год какой-то необъяснимо странный - погода непредсказуема, животные меняют привычки и покидают территории, которые извечно населяли ещё до эпохи Инки Пачакутека. На третий раз, чтобы доказать своё утверждение, он привёл Стивена к навозной куче, крайне неожиданной в столь пустынном ландшафте и выглядевшей даже как-то по-домашнему, куче шести футов в поперечнике и несколько дюймов в высоту, несмотря на выветривание. Стивен внимательно рассмотрел её - без сомнения, экскременты жвачных животных - и Эдуардо пояснил, что гуанако всегда приходят испражняться в одно и то же место, причём издалека - для них это закон природы - но данная фамильная куча (столь полезная в качестве топлива) не пополнялась уже несколько месяцев: и поверхность и края были старыми, сглаженными и совершенно сухими.

Подобное ниспровержение основ, а также стыд за то, что обещанные им птицы и звери так и не появились, вогнали Эдуардо в уныние, насколько такое допускала его весёлая, жизнерадостная натура, и часть дня они ехали молча. На этом длинном участке, где едва заметная тропа неуклонно поднималась по пересечённой каменистой местности к далёкому высокому округлому гребню, караван двигался почти бесшумно. Индейцы, чьи горбатые носы и большие тёмные глаза придавали им сходство с ламами, говорили мало и негромко; за всё это время Стивену не удалось наладить отношения ни с кем из них, как и с их животными, и это несмотря на то, что они были вместе днём и ночью, поскольку Эдуардо выбирал пути подальше от поселений и оживлённых дорог, а всё необходимое для путешествия несли ламы. Правда, они видели два очень длинных каравана, везущих руду из труднодоступных шахт прямо под снеговой линией, но это лишь подчеркнуло их одиночество, мало чем отличающееся от одиночества корабля посреди океана. Единственным слабым утешением для Стивена было то, что к настоящему времени лишь немногие самые норовистые ламы плюнули в него. Всё выше и выше, выше и выше; уставившись невидящим взором на щебнистую почву и тощую траву тропы, которая безостановочно текла под его левым стременем (выдолбленным из большого куска дерева), Стивен мысленно уносился за десять тысяч миль к Диане и Бриджит. Как они там? Правильно ли поступает мужчина, когда женится, а потом уплывает на другой конец света на долгие годы?

Индеец аймара из высшего круга, в красной шерстяной шапке, резко ударил его по колену и сказал что-то суровым и неодобрительным тоном, указывая в сторону.

- Дон Эстебан, - окликнул Эдуардо откуда-то спереди. - Мы почти на краю пуны. Если вы не против спешиться, то я думаю, что на этот раз действительно смогу вам кое-что показать.

Стивен поднял глаза. Прямо впереди оказался низкий красный утёс, а на его вершине тот самый округлый гребень, к которому они так долго шли - теперь внезапно совсем близко. Должно быть, мы поднялись ещё на две или три тысячи футов, подумал он, заметив, что воздух стал ещё более разрежённым, а холод усилился.

- Мы присоединимся к ним за следующим поворотом, - сказал Эдуардо, направляясь по слоистой глине вверх по скале, в то время как ламы продолжили путь по тропе, довольно широкой и хорошо видимой в этом месте.

- Это, несомненно, шахта, - заметил Эдуардо, указывая на штольню и отвал породы рядом. - Или попытка её выкопать.

Стивен кивнул. Им ещё не встретилось ни одной горы, какой бы голой, отдалённой, безводной и недоступной она ни была, без следов пребывания там людей, искавших золото, серебро, медь, киноварь или даже олово. Он ничего не сказал. Его сердце уже колотилось так, что заполняло грудь целиком, не оставляя места для дыхания. Он едва-едва добрался до вершины и стоял там, стараясь совладать с безудержной одышкой, пока Эдуардо перечислял огромные сияющие снежные вершины, возвышавшиеся по бокам и спереди - они вздымались из оранжевой пелены облаков подобно островам, одна позади другой, и сверкали в холодном прозрачном воздухе.

- А теперь, - произнёс Эдуардо, поворачиваясь к Стивену, - думаю, что у вас захватит дух.

Стивен машинально слабо улыбнулся и осторожно последовал за ним по пучкам жёсткой жёлтой травы. Деревья давным-давно остались позади, и не было ни намёка на кустарники, даже стелющиеся, одна лишь трава ичу, которая росла на этом высоком аскетичном плато повсюду, насколько хватало глаз. Земля казалась плоской, но на самом деле то поднималась, то опускалась, и, приостановившись у скалистого выступа, Эдуардо посмотрел на Стивена многозначительно и с торжеством. Стивен, к тому времени полуослепший, проследил за его взглядом вниз по склону и, к своему полному изумлению, увидел жидкую рощицу из того, что на мгновение принял за пальмы с толстыми стволами, высотой около пятнадцати футов; но у некоторых из них над пальмообразной кроной ещё на столько же возвышалось нечто вроде вытянутой острой шишки.

Неуверенными шагами он подбежал к ближайшему растению. Листья его напоминали листья агавы - заострённые и с крючковатыми шипами со всех сторон; а огромная шишка состояла из многих тысяч растущих вплотную друг к другу в правильном порядке бледно-жёлтых цветков.

- Матерь Божья, - проговорил Стивен. И чуть погодя: - Это же бромелия.

- Да, сеньор, - подтвердил с хозяйским самодовольством Эдуардо. - Мы называем её пуйя.

- Руис не знал о ней. Она нигде не описана, и тем более не изображена во «Flora Peruvianae et Chilensis»[36]. Что бы Линней сказал о таком растении? О, о! - вскричал Стивен, потому что перед ним, такие же невообразимые в этой суровой местности, как и бромелия, летали или, точнее, сновали крошечные зелёные колибри; они зависали над раскрытым цветком, вытягивали нектар и перелетали к следующему, не обращая на человека ни малейшего внимания.



Неделю спустя и на две тысячи футов выше Стивен и Эдуардо быстрым шагом пересекали склон потухшего вулкана; по левую руку хаотичное нагромождение камней, подчас огромных; по правую обширная полоса вулканического пепла, старого и осевшего, который теперь позеленел после недавнего ливня. Они несли с собой ружья, потому что в пуне позади этого нагромождения, по мнению Эдуардо, могли быть куропатки; но главной целью было осмотреть высокую скалу с недоступным выступом, на котором когда-то гнездился кондор - а возможно, гнездится и сейчас.

Они пробирались через завалы, и хотя валуны, обращённые к северу, были покрыты старым льдом, среди них нашлось несколько интересных растений, а также помёт, который Эдуардо определил как принадлежащий викунье.

- Чем он отличается от помёта гуанако? - спросил Стивен.

- Сверх того, что лежит отдельно, а не в семейной куче, затрудняюсь что-то добавить, - ответил Эдуардо. - Но если бы вы увидели их оба рядом, то сразу бы различили. Однако здесь недостаточно высоко для викуньи; она, должно быть, спускалась за свежей зеленью на той стороне.

- Возможно, нам удастся её застрелить, - предложил Стивен. - Ты же сам говорил, что устал от жареной морской свинки и окорока.

- Да, говорил, - кивнул Эдуардо, а затем нерешительно добавил:

- Но, дорогой дон Эстебан, мне будет очень жаль, если вы её убьёте. Инки всегда защищали викуний, и даже испанцы в основном их не трогают. Мои спутники воспримут это очень плохо.

- Будь уверен, с моей стороны ей ничто не угрожает. Однако моё лучшее пончо сделано из шерсти викуньи.

- Конечно. Время от времени некоторые люди их убивают... Вон наш кондор.

Это действительно был кондор; чёрный на тёмно-синем небе, он направлялся издали к своей скале. Они смотрели, пока птица не скрылась из виду. Стивен не стал продолжать разговор о викунье: Эдуардо был смущён, и тут явно не обошлось без старых обычаев. Он сам и его спутники, несомненно, были практикующими католиками, но это не мешало им окунать палец в чашку и поднимать его в знак благодарности солнцу, прежде чем пить, как это делали их предки с незапамятных времён; были и другие церемонии подобного рода.

- Как вы знаете, - сказал Эдуардо, - птенец до второго года жизни не умеет летать; так что если он там, и если свет какой надо, то можно будет увидеть, как он выглядывает через край.

- А мы не можем подняться и посмотреть на него сверху?

- О Боже, нет, - воскликнул Эдуардо. - Мы тогда не вернёмся вниз до заката; а если ночь застигнет на пуне - это будет ужасно. Только представьте: жестокие ветра вечером, жестокие ветра утром и лютый холод; ни пищи, ни воды, и совершенно негде укрыться.

Стивен размышлял об этом, пока их путь лежал через усеянный рытвинами участок, как вдруг, огибая каменный завал, они услышали визгливое ржание гуанако и резко остановились. Этот гуанако стоял слева, в то время как ещё левее вереница других уносилась вниз по склону. Гуанако снова заржал, ещё громче и пронзительнее, топнул передними ногами по высокой колючей траве ичу и начал яростно вскидываться и махать головой, не отступая ни на пядь по мере их приближения.

- Он бросает вам вызов, - сказал Эдуардо. - Он дрался - видите, на боках кровь. Он может сейчас атаковать вас. Лучшего выстрела и желать нельзя; как и лучшего ужина.

- Но мне же не следует в него стрелять?

- Ну почему, дон Эстебан, - воскликнул Эдуардо. - Что вы такое говорите? Это не викунья - он слишком велик для викуньи, и не того цвета - это гуанако, вполне законная добыча для вас.

У ружья Стивена один ствол был заряжен дробью, другой - пулей; он опустился на колено, отчего гуанако рассвирепел, тщательно прицелился и выстрелил. Животное, поражённое в сердце, высоко подпрыгнуло и исчезло, по-видимому, рухнув в высокую траву.

- В первый день мы едим стейки, очень тонко нарезанные, - говорил Эдуардо, пока они спешили вверх по склону. - А на следующий день мясо на лопатках размягчается под солнцем и становится очень нежным.

Эдуардо мог выражать радость, как это делают европейцы, но заветы предков явно обязывали его скрывать противоположные чувства: только стоическое спокойствие. Однако на сей раз нетерпеливое ожидание в его взгляде сменилось совершенно очевидным, неприкрытым смятением. Оказалось, что гуанако скакал по краю пропасти, и последний судорожный прыжок отправил его прямо туда.

Он лежал в двухстах футах ниже под отвесным скальным обрывом. Они прикидывали и так и эдак, пытаясь найти способ спуститься, но тщетно; потом заметили, что солнце заходит, тени удлиняются, и нехотя повернули обратно; и стоило им повернуть, как сначала кондор-самец, а затем и его подруга начали описывать круги высоко над их головами.



На другой день они возвращались по высокой пуне с небольшого горного озера, из которого вытекал ручей, впадавший в конечном итоге в Амазонку и далее в Атлантику (хотя отсюда ясным утром можно было различить отблеск Южного океана) - на замёрзшем берегу этого озера Эдуардо показал Стивену того самого красавца-гуся уачуа с белым телом и тёмно-зелёными крыльями. По пути они остановились у ещё одной группы пуий; некоторые из них росли среди камней, расположенных так удачно, что Стивен смог собрать семена с нижнего цветка. Было поздно, но на этот раз вечер был тихим, как и весь день, и караван лам ясно виднелся на тропе внизу.

- Давайте на спуске разойдёмся подальше, - предложил Эдуардо, осматривая кремень ружья. - Я всё ещё питаю надежды.

- Хорошо, - откликнулся Стивен, и они стали спускаться параллельно, идя в двадцати ярдах друг от друга. Когда до тропы оставалось несколько шагов, из травяной кочки, хлопая крыльями, вылетела довольно крупная птица. Она была явно ближе к Эдуардо, и тот выстрелил; заряд ударил в птицу с такой силой, что её отбросило в сторону.

- Вот, - воскликнул Эдуардо, радуясь, как ребёнок. - Наконец-то моя куропатка: или, по крайней мере, то, что испанцы называют куропаткой.

- К тому же очень красивая птица, да, - сказал Стивен, вертя её в руках. - И правда, чем-то напоминает куропатку; но сомневаюсь, что она вообще из семейства куриных.

- Я тоже так считаю. Мы называем её и родственную ей птицу «туйя».

- Думаю, это одна из тинаму Латама.

- Уверен, что вы правы. Необычно у них то, что яйца высиживает самец, иногда даже от нескольких кур, как нанду. Возможно, между ними есть какая-то связь.

- Действительно, клюв не особо отличается... Но уж не хочешь ли ты сказать, что у вас на этой заоблачной высоте водятся нанду?

- Конечно, водятся, и даже выше. Не те неуклюжие большие нанду, как в пампасах, а прекрасные серые птицы, которые не выше четырёх футов ростом и бегают как ветер. Даст Бог, я покажу вам несколько на альтиплано[37], как только мы покинем монастырь.

- Ты очень любезен и добр, дорогой Эдуардо. Жду с нетерпением, - сказал Стивен; и, прощупав скелет птицы под её упитанной грудкой, добавил:

- Я жажду её препарировать.

- Это будет означать - опять жареная морская свинка, - заметил Эдуардо.

- Нет, если мы ограничимся костями, - возразил Стивен. - Если птицу несколько часов медленно тушить в горшке, то кости в нём и останутся. Ты скажешь, что мясо будет не таким, как у той же птицы, только жареной, и будешь совершенно прав; но даже так это много лучше нашей вечной морской свинки.



Монастырь, о котором говорил Эдуардо, находился в пяти днях пути на юго-восток, но перспектива увидеть на альтиплано нанду, солёные озера с их различными видами фламинго и бесконечные пустоши из чистой белой соли окрылила Стивена Мэтьюрина, и, благодаря неожиданно хорошей погоде, они достигли высокой одинокой миссии всего за четыре дня, даже будучи нагружены добычей с озера Титикака - оперёнными кожами, снятыми с двух нелетающих поганок, двух разных видов ибисов, хохлатой утки и нескольких пастушков, а также растениями и насекомыми.

Караван Эдуардо появился у монастыря гораздо позже того времени, когда на такой широте и высоте наступают сумерки. Им пришлось колотить в внешние ворота и долго кричать, прежде чем они открылись; а когда их наконец впустили, то встретили обеспокоенными и недовольными взглядами. Здание принадлежало миссии Общества Иисуса до того, как орден был запрещён; теперь там жили капуцины, и эти монахи, хотя, несомненно, были добрыми и набожными людьми, не отличались ни образованностью, ни умением скрывать мысли, что часто приписывают иезуитам.

- Мы ждали вас только завтра, - сказал приор.

- Сегодня среда, а не четверг, - добавил его помощник.

- Еды нет, - докончил монах из темноты сзади.

- Хуан Моралес должен завтра принести жареного поросёнка и несколько кур - что же вы не послали сказать, что придёте сегодня?

- Если бы вы послали вчера утром, мы могли бы попросить Чёрного Лопеса передать Хуану, чтобы он принёс свинью сегодня.

- Чёрный Лопес в любом случае собирался отправляться вниз.

После паузы брат привратник сказал:

- Ну, в скриптории, возможно, осталось несколько морских свинок.

- Беги, брат Хайме, - вскричал приор. - Устремим ввысь наши сердца. И, по крайней мере, всегда есть немного вина.

«"Всегда есть немного вина", - воскликнул приор, моя дорогая», - написал Стивен. - «И я не могу выразить, как хорошо оно пошло. Не могу также выразить, как сильно я жду следующих нескольких дней, когда мой любезный спутник покажет мне обещанные им чудеса альтиплано, а возможно, даже окраину Атакамы, где дождь выпадает только раз в столетие. Он уже показал мне маленьких ярко-зелёных попугайчиков среди голых бесплодных скал на высоте пятнадцати тысяч футов, горных вискашей - толстых созданий, похожих на кроликов с хвостом как у белки, которые весело пищат и посвистывают среди валунов, и множество других восхитительных существ, населяющих эти удивительные уединённые места со снежными вершинами со всех сторон, некоторые из которых являются вулканами и по ночам светятся красным; и он обещает, что будет ещё больше, потому что чрезвычайно трудные условия порождают крайности во всех формах жизни. Однако я бы не хотел, чтобы одной из этих крайностей стала кавия, или морская свинка. Она не отличается ни красотой, ни умом, и представляет собой невообразимо заурядное блюдо - на самом деле едва съедобное уже после первой полудюжины порций. К сожалению, она легко приручается; её несложно засушить, закоптить или засолить и можно вечно возить с собой в этом совершенно сухом и холодном воздухе - воздухе, в котором местный картофель тоже, увы, может быть высушен, заморожен, снова высушен и в таком виде уложен в мешки. Я попытался сделать эту еду чуть вкуснее, добавив грибы, наши обычные европейские шампиньоны Agaricus campestris, которые, к моему полному изумлению, обнаружил здесь на горных лугах; но мой дорогой проводник сказал, что я непременно умру; его спутники также уверяли меня и друг друга, что я распухну, а затем упаду замертво; и когда я после этого прожил неделю, это их так разозлило, что Эдуардо пришлось умолять меня прекратить, а не то я навлеку несчастье на всю компанию. Они смотрят на меня как на какое-то потустороннее существо; но должен признать, что и их внешний вид не особо радует. На такой высоте, в таком холоде и от непрестанных усилий их лица синеют, приобретая тусклый и довольно непривлекательный свинцовый оттенок.»

Он некоторое время поразмышлял об индейцах и Эдуардо, снова обмакнул перо и написал:

«Давай расскажу ещё две вещи, пока не забыл. Первое - здесь нет никаких дурных запахов, вообще никаких запахов. Второе...» - Он опять обмакнул перо, но чернила успели замёрзнуть, что его не удивило; накинув на тощее тело пончо из викуньи, он отправился в постель, где, немного пригревшись, лежал и думал об Эдуардо и разговорах с ним в течение дня, пока они упорно поднимались от Ла-Гуайры.

Эдуардо подробно рассказал об Инке Пачакутеке, первом великом завоевателе, и его семье вплоть до Великого Инки Уайны Капака, Атауальпы, задушенного Писарро, и Инки Манко, предка Эдуардо, и о многих ныне существующих побочных ветвях, ведущих происхождение от Уайны Капака. Услышанное не удивило Стивена - ни жестокая вражда между кузенами, ни распри, длящиеся с древнейших времен до наших дней, ни даже братоубийство - для всего этого имелись давно известные прецеденты; но чуть позже удивило то, что общая направленность речей его друга как будто всё больше и больше клонилась к необходимости внешней поддержки для одной определённой ветви царственного рода, чтобы та могла отстранить другие кланы кечуа и объединить достаточные силы индейцев и их доброжелателей для освобождения хотя бы Куско, их родового дома. Удивило, так как он был совершенно уверен, что человек с умом Эдуардо должен бы осознавать неосуществимость подобного замысла: невероятное количество полностью противоположных интересов, крайне малую вероятность примирения между враждебными группами, плачевный результат недавнего восстания Тупака Амару, утопленного в крови испанцами с помощью других индейцев, в том числе и царственного происхождения. Он скрыл удивление, но пропустил эти рассуждения мимо ушей и постарался не запоминать детали родословного древа и имена тех, кто, вероятно, поддержит дело, и тех, кто уже в него вовлечён.

Но пока он лежал, не в состоянии заснуть из-за холода, его противоестественно цепкая память воспроизводила эти списки, и он пребывал среди потомков Инки Уаскара, когда вошёл босой монах с угольной жаровней и спросил, не спит ли он, потому как если не спит, то настоятель подумал, что он мог бы присоединиться к ним в новене, обращённой к святому Исидору Севильскому, и вознести молитву об оказании покровительства путешественникам.

Вернувшись после службы в свою теперь немного более тёплую комнату, Стивен заснул и увидел сон: Диана, приговорённая к смерти за не подлежащее сомнению убийство, стояла перед судьей в каком-то неофициальном суде под охраной вежливой, но сдержанной тюремщицы. На ней была ночная рубашка, а судья, благовоспитанный человек, явно смущённый ситуацией и своей ролью в ней, медленно вязал петлю на прекрасной новой белой верёвке. Страдания Дианы усиливались по мере готовности петли; она посмотрела на Стивена потемневшими от ужаса глазами. Он же ничего не мог сделать.

Очередной босоногий монах, мимоходом заглянув в келью Стивена, выразил некоторое удивление, почему тот ещё не присоединился к дону Эдуардо и его товарищам. Все они находились во дворе, ламы уже навьючены, и солнце вставало над Анакочани.

Однако нижний край неба на западе пока оставался тёмно-фиолетовым, и, глядя на него, Стивен вспомнил слова, которые намеревался написать Диане, прежде чем поднести письмо к свече: «В этом неподвижном холодном воздухе звёзды не мерцают, а висят, как стайка планет» - ибо звёзды ещё светились там немигающим светом, подобно золотым бусинкам. Однако Стивену было не до любования ими; увиденное во сне удручало его, и он через силу улыбнулся в ответ на слова Эдуардо о том, что тот приберёг на завтрак кусок пшеничного хлеба вместо сушёного картофеля.

Визгливое ворчание лам при отправлении, ровный перестук копыт шагающего по дороге мула, великолепный день, разливающийся над головами в неизмеримой вышине неба, и со всех сторон коричневые горы с белыми шапками, разрежённый пронзительный воздух, согревающийся по мере того, как солнце поднималось над вершинами.

Никто почти не разговаривал, да и не собирался этого делать, пока не станет теплее, и пока мощные грудные клетки не разработаются от усилий - от дыхания ещё валил пар, и все, казалось, были полностью погружены в свои мысли. Однако караван не прошёл и двух-трёх миль, как долгий прерывистый вопль на языке аймара заставил всех замереть.

Это был невысокий коренастый индеец, только что появившийся позади них из-за выступа на склоне горы. Он был очень далеко, но благодаря кристальной прозрачности воздуха Эдуардо сразу сказал «кипу», и люди рядом с ним тоже пробормотали «кипу».

- Вы, конечно, часто видели кипу, дон Эстебан? - спросил Эдуардо.

- Ни разу в жизни, дорогой друг, - ответил Стивен.

- Сейчас увидите, - сказал Эдуардо, и они стали наблюдать за далёким маленьким человечком, безостановочно бежавшим по тропе; его цветастый посох двигался вверх-вниз.

- Это завязанные узелками верёвочки и тонкие полоски ткани: наш способ письма, краткий, хитроумный, тайный. Я грешное создание, но всего на нескольких дюймах могу записать всё, что должен вспомнить на исповеди; и прочесть это смогу только я, поскольку первый узел даёт ключ ко всему остальному.

Посыльный приблизился, пробежав вдоль каравана; лицо его посинело, но дыхание было ровным, неторопливым. Он поцеловал колено Эдуардо, размотал цветные верёвочки и лоскутки с посоха и передал ему. Караван двинулся дальше; Стивен подобрал поводья.

- Нет, - сказал Эдуардо. - Прошу вас, посмотрите. Вы увидите, как я прочту всё это так же быстро, как обычное разборчиво написанное письмо.

Он углубился в чтение, но постепенно выражение его лица изменилось. Из милого и по-юношески бесхитростного оно стало замкнутым, и в конце концов он произнёс:

- Прошу прощения, дон Эстебан: я думал, это всего лишь мой агент в Куско спрашивает, можно ли отправить партию лам в Потоси, поскольку этот гонец обычно приносит послания именно от него. Но дело совсем в другом. Нам не нужно идти дальше на юг. У Гайонгоса есть корабль до Вальпараисо, который пристанет в Арике. Мы должны срезать путь через Уэчопийян... это высокий перевал, дон Эстебан, но вы же не будете возражать против высокого перевала. Мне очень жаль, что я вынужден отказаться от удовольствия показать вам нанду с альтиплано и великие соляные пустоши; но недалеко от Уэчопийяна есть озеро, на котором я почти наверняка могу обещать самых необычных уток и гусей, а также чаек и пастушков. Простите меня.

Он поcкакал по тропе, и Стивен, медленно следуя за ним, слышал, как он отдаёт приказы, отправляющие три четверти каравана обратно по той же самой дороге.

Стивен был глубоко убеждён, что в кипу содержались новости о неких враждебных кузенах, подстерегающих Эдуардо, и это как-то связано с тем освободительным движением, о котором он упоминал накануне - наравне со сведениями о корабле Гайонгоса, которому, возможно, разумнее было бы зайти в порт немного южнее, в королевстве Чили. Ибо Арика, как они оба знали, принадлежит Перу; однако указание на очевидное могло вызвать только напряжение, бесплодные споры, враждебность.

Большинство из возвращавшихся объезжали его, сидящего на муле, молча, с видимым безразличием или, в худшем случае, с неким скрытым неодобрением. Приблизившись к тем, кто остался, он увидел лицо Эдуардо, невозмутимое и властное, хотя в его взглядах, иногда бросаемых в сторону Стивена, читался какой-то тревожный вопрос. Стивен по-прежнему ничего не говорил, но заметил, что теперь их группа состоит из более опытных на вид (и явно более дружелюбных) людей, сопровождающих самых сильных животных с наиболее крупными вьюками. Они двинулись дальше, и через полчаса опять вошли в привычный спокойный ритм.

В полдень они оказались на широкой каменистой платформе, голой плоской скале в месте слияния трёх горных отрогов, нагретой солнцем; тропа здесь уже вообще не была видна. Однако ни Эдуардо, ни его люди, казалось, нисколько не обеспокоились; они решительно прошагали через эту площадку и повернули направо, где самый западный отрог спускался к небольшой равнине, и продолжили путь по укрытому среди гор и сравнительно плодородному участку местности, где то тут то там зеленели кусты толы и топорщилась грубая жёлтая трава.

Идти стало легче, направление прояснилось и сам путь стал ровнее.

- Мы вышли на одну из почтовых дорог инков, - сказал Эдуардо, нарушив тишину. - Чуть дальше, где днём земля размокает, она будет замощена. Мои предки, возможно, не знали колеса, но они умели строить дороги. За болотистым участком, где мы можем вспугнуть какую-нибудь дичь, находится огромная куча валунов, оставшаяся после землетрясения, столь давнего, что они обросли лишайником, и не только лишайником, но и очень любопытным древесным грибом, которого вы, возможно, ещё не видели. Он называется яретта и растёт на этой высоте к западу отсюда; его шляпки служат отличным топливом вместе с навозом гуанако. Осыпь изобилует вискашами, и если мы возьмём ружья, то сможем долго обходиться без морских свинок: вискаши - прекрасная еда. Но боюсь, доктор, вы расстроены. Простите, что я разочаровал вас с альтиплано и нанду.

- Я вовсе не разочарован, друг мой. Я видел небольшую стаю белокрылых вьюрков и птицу, которую счёл горной каракарой.

Эдуардо это не убедило. Он посмотрел Стивену в глаза и сказал:

- И всё же, если только продержится такая погода, - он с тревогой взглянул на чистое небо над ними, - мы должны достичь перевала за три дня, и наверняка найдём разные чудеса на моём озере.



Утром второго дня перевал стал ясно виден немного выше границы снегов между двумя пиками, которые возвышались ещё на пять тысяч футов, ярко белея в почти горизонтальных лучах солнца.

- Вон почтовая станция, - сказал Эдуардо, указывая на неё подзорной трубой. - Прямо под снегами и чуть правее. Её построил Уайна Капак, и она так же прочна, как и тогда. Перевал высокий, как видите, но на другой стороне удобная дорога, которая спускается к одному из серебряных рудников моего брата и деревне, где выращивают лучший в Перу картофель, а также кукурузу и ячмень, и разводят отличных лам - все эти животные родом оттуда, и это одна из причин, почему у них такой замечательный шаг. Правда, после этого нам придётся пересечь пропасть, где глубоко внизу течёт Урибу, но там есть подвесной мост в довольно хорошем состоянии, и вам-то вряд ли будет неприятна высота, способная наполнить ужасом слабые умы. Морякам высота нипочём - путешественник вокруг света привычен к огромным высотам. Что вы нашли, дон Эстебан?

- Любопытного жука.

- Действительно, очень любопытного. Когда-нибудь я вплотную займусь изучением жуков. Моё озеро тоже находится на той стороне. Мне кажется, мы доберёмся до почтовой станции достаточно рано, люди будут там устраиваться, а мы с вами отправимся на озеро. В это время года оно даже не покрывается льдом до захода солнца, и мы можем встретить сотни уток и гусей. Возьмём Молину, лучшую ламу, перевозить всё то, что подстрелим.

«Если ты так же ошибся насчёт птиц, как и насчёт моей привычки к высоте, то Молине вряд ли придётся нести значительную тяжесть», - думал Стивен, который неоднократно выслушивал, каждый раз со всё бóльшим смятением, рассказы о подобных паутине мостах инков, по которым бесстрашные индейцы пересекали потоки, бурлящие в тысяче футов под ними, и даже перетаскивали обездвиженных животных с помощью примитивной лебёдки; при этом, стоило даже одному путешественнику достичь середины, всё сооружение начинало бешено раскачиваться из стороны в сторону, и первый же неверный шаг мог стать последним. «Сколько времени длится падение с тысячи футов?» - спросил он себя, и когда караван двинулся в путь, попытался произвести расчёты; но его арифметические способности всегда оставляли желать лучшего. «Достаточно долго, чтобы успеть раскаяться, во всяком случае», - сказал он себе, отвергнув получившийся результат в семь часов и сколько-то секунд как абсурдный.

Вперёд и вперёд; выше и выше. Это уже давно вошло в привычку, но теперь подъёмы становились всё ощутимее; нередко надо было опять вести мула в поводу; и Стивену приходилось прилагать все усилия, чтобы не отставать, невзирая на крутизну дороги. Ему не хватало воздуха; сердце билось с частотой сто двадцать ударов в минуту; взор мутился.

- Вы впали в задумчивость, как я вижу, - заметил Эдуардо, чей дух ожил с высотой.

- Я размышлял о физиологии животных, которые живут в разрежённой атмосфере, - сказал Стивен. - Тщательное препарирование викуньи наверняка показало бы, как изменился организм, чтобы приспособиться к ней?

- В этом не может быть никаких сомнений, - отозвался Эдуардо. - И мы сейчас тоже собираемся помочь нашим организмам приспособиться к последнему этапу с помощью глотка мате. Вы предпочитаете спешиться?

Стивен так и сделал, изо всех сил стараясь не пошатнуться. В глазах у него потемнело, но он ни в коем случае не хотел выказывать признаков горной болезни, которая, несомненно, овладела им. Его голова прояснилась от усилия, которое пришлось приложить, чтобы соскочить с седла, он поднял глаза и с облегчением увидел, что они уже совсем близко от снеговой линии, выше шестнадцати тысяч футов. Ему никогда не случалось оказываться на такой высоте, и он имел полное право страдать от горной болезни; это не было постыдной слабостью.

Уже поднимался дым от навоза гуанако, шляпок древесных грибов и немногочисленных кустиков, горевших зелёным пламенем; и вот калебасы с мате пошли по кругу. Стивен втянул немного горячей бодрящей жидкости через серебряную трубочку, съел сушёный персик из Чили, а затем, как и все остальные, вытащил кисет с листьями коки, приготовил небольшой шарик с добавлением золы киноа, слегка пожевал его, чтобы пошла слюна, а затем осторожно положил за щёку. Знакомое покалывание началось почти сразу, а за ним последовало то странное онемение, которое так поразило его много лет назад.

Горная болезнь утихла, и вместе с ней беспокойство; силы вернулись. Он посмотрел на ведущую вверх дорогу, её последний участок - три крутых отрезка, зигзагом поднимающихся к почтовой станции, а дальше в снега и через перевал. Весь этот путь можно пройти пешком. Для него это не составит труда.

- Вы не поедете верхом, дон Эстебан? - спросил Эдуардо, придерживая ему стремя.

- Никак нет, - ответил Стивен. - Животное очень устало - посмотри, как у него губа отвисла, помоги ему Бог - тогда как я теперь совсем поправился, бодр как жаворонок.

Он был уже чуть менее бодр к тому времени, когда они добрались до внушительной почтовой станции, построенной, как и некоторые из глубоко врезанных в склон горы участков дороги, из огромных камней, обтёсанных с такой точностью, что оставалось только гадать, как это было сделано. Чуть менее бодр, но в совершенно нормальном состоянии. Он проявил живейший интерес к грибу яретта, растущему на скалах и внутренних стенах, и Эдуардо сказал:

- Как я рад видеть вас таким оживлённым. Хотя мы добрались сюда вполне вовремя, я боялся, что вы слишком устанете для посещения озера. Как думаете, после, скажем, часового отдыха у вас будет желание пойти? На востоке видны облака, и, как вы знаете, вечером иногда поднимается ветер; но даже если мы час отдохнём, времени останется достаточно.

- Дорогой Эдуардо, - откликнулся Стивен. - Чем раньше мы отправимся, тем больше увидим. Я просто обожаю горные озёра, а это, насколько я помню, окружено густым тростником.



Оно действительно было окружено тростником, прекрасной широкой каймой из тростника, и вопреки всему обширному предыдущему опыту Стивена Мэтьюрина касательно тростников, этот рос не из вязкого ила, а из слоя щебня, нанесённого сюда сравнительно недавно с одного из близлежащих ледников благодаря сочетанию землетрясения и наводнения. Это позволило им пройти не замочив ног, вместе с ружьями и подзорными трубами; Молину оставили на длинной привязи среди пучков колючей травы ичу.

Когда они впервые увидели озеро сверху и с некоторого расстояния, оно было полно дичи - стаи уток и гусей в дальнем конце, где впадал ручей с северного ледника, и повсюду чайки - но к тому времени, как они пробрались к укромному месту возле открытой воды, откуда можно было вести наблюдение, при этом оставаясь незамеченными, то обнаружили ещё и множество пастушков, куликов и маленьких цапель.

- Какое богатство! - вскричали оба и немедленно занялись подсчётом хотя бы родов, не пытаясь пока определять виды, ни точно, ни приблизительно. Но вскоре успокоились, решив оставить тонкую работу до того, как добудут образцы, и расслабленно уселись, глядя поверх воды на отдалённую стаю фламинго, чьё беспрерывное гоготание напоминало гусиное. Ещё несколько фламинго, бледно-розовых, алых и чёрных в заходящем солнце, беспорядочной вереницей проследовали слева направо и присоединились к остальным; и Стивен, наблюдая за ними, заметил:

- Я всегда считал фламинго обитателями преимущественно средиземноморских лагун, по определению живущими на уровне моря; и когда встречаешь их здесь, в воздухе столь разрежённом, что удивительно, как их держат крылья - весь пейзаж кажется частью сна. Правда, голоса немного отличаются, а оперение имеет более насыщенный красный оттенок, но если что-то и усиливает такое чувство, будто заблудился в знакомом городе - то это ощущение...

Он осёкся - стайка чирков мчалась мимо в пределах дальности выстрела, и оба взвели курки своих дробовиков.

Эдуардо прицелился, но, увидев, что Стивен опустил ружьё, не стал стрелять.

- Какая нелепость, - произнёс Стивен. - Я совсем забыл спросить тебя, как ты обходишься без собаки. Они упали бы далеко от берега, а кому захочется идти вброд, и уж тем более плыть по этой невыносимо ледяной воде, ради чего-то менее ценного, чем, скажем, двухголовый феникс.

- Нет, - сказал Эдуардо. - То, что нельзя подстрелить над берегом, мы оставляем там, где упало. За ночь озеро замерзает, и мы подбираем добычу утром. Но удивительно, что вы заговорили о сне - сне наяву. У меня появилось такое же чувство, хотя не совсем понятно, откуда. Здесь творится что-то странное. Птицы не сидят на месте. Как видите, они постоянно в движении, стаи распадаются. И слишком много шума. Они обеспокоены. И Молина тоже: я слышал её уже три раза. В этом есть нечто противоестественное. Дай Бог, чтобы не случилось землетрясения.

- Аминь.

После долгой паузы Эдуардо продолжил:

- Думаю, мне не следует никого убивать этим вечером, дон Эстебан... Что вы скажете на то, чтобы посидеть здесь, занимаясь подсчётом и определением, сколько успеем, пока солнце не окажется в получасе от Таралуги, вон там; у меня в кармане есть кипу, чтобы вести записи; а потом вернуться через Уэчопийян на почтовую станцию, где вы сможете спокойно всё переписать?

- Всецело одобряю, - отозвался Мэтьюрин. Ему становилось всё более очевидно, что душа Эдуардо полна благочестия, далёкого от христианства в его обычном понимании. Кроме того, он был очень привязан к молодому человеку; и ему ещё не проходилось видеть его таким взволнованным, даже после получения известий из Куско.

Сидя на берегу, они наблюдали за пролетающими птицами, разглядывали тех, кто был далеко, в подзорные трубы, и сравнивали результаты наблюдений; разговор шёл о том, что животные замечательно предчувствуют приближение каких-то зловещих перемен - землетрясений, извержений, затмений (даже лунных, как некоторые летучие мыши) - как вдруг стая гусей уачуа полетела в их сторону с необыкновенной быстротой и пронеслась прямо над головами, так сильно хлопая крыльями, что на мгновение заглушила все слова. Гуси все вместе сделали круг, вернулись на той же высоте и скорости, поднялись повыше и затем бросились вниз, всколыхнув гладь озера и далеко расплёскивая воду; затем уселись тесной группой, вытянув шеи вверх; а высоко над ними, беспрерывно крича, кружили озёрные чайки.

Прошла ещё минута, и чудовищный грохот, нечто среднее между мощным громовым раскатом и бортовым залпом, заставил обоих мужчин вскочить и обернуться. Они раздвинули высокие заросли и увидели снег, устремившийся двумя потоками длиной в милю и больше с вершин по обе стороны перевала; затем горы и сам перевал исчезли в белом хаосе.

- Это вряд ли надолго, - крикнул Эдуардо, хватая ружьё. Он поспешил через заросли к тому месту, где они оставили ламу; Стивен последовал за ним. Действительно, в течение нескольких минут казалось, что стихия ограничится одним ударом; но пока Эдуардо навьючивал ламу, Стивен взглянул на поверхность воды. Она теперь почти опустела, а вдоль всего берега сквозь тростник пробирались птицы.

Привычной индейской короткой рысью Эдуардо и лама направились по снежной пороше к снеговой линии и перевалу. От светового дня оставалось ещё достаточно, чтобы преодолеть его даже умеренным шагом.

Гром ударил снова, тройной раскат повторился несколько раз, и сначала ветер, а затем снег поглотили их. Стивен весил немного; его сначала толкнуло вперёд, затем резко назад, а затем подхватило и швырнуло на камень. Некоторое время он ничего не видел и присел, прикрыв лицо, чтобы не вдыхать летящую снежную пыль. Эдуардо, который вместе с ламой бросился на землю при первом порыве ветра, нашёл его, обвязал верёвкой вокруг талии и попросил держаться и продолжать путь ради Бога - Эдуардо прекрасно знает тропу - они доберутся до снеговой линии и пойдут дальше, пригнувшись - там будет гораздо легче - столько снега уже не будет, а с вершины перевала его сдует ветром.

Но вышло иначе. Когда наконец они, задыхаясь, медленно пробились сквозь ревущий порывистый ветер в сгущающейся темноте, то обнаружили, что до сих пор находились на относительно прикрытом участке с подветренной стороны самого верхнего хребта, и что на самом перевале ветер не только бушует в полную силу, но вдобавок ускоряется ещё сильнее, протискиваясь меж двух сходящихся гор. Пространство между ними представляло собой стремительно летящий вниз белый вихрь, который нёс всё больше и больше колючей ледяной крупы с отдалённых снежных полей. Пройти там было невозможно. В какой-то забытый или незамеченный ими момент солнце исчезло в белом мареве, но по милости Божьей четырёхдневная луна, изредка проблёскивающая сквозь разрывы в снежных клубах, помогла Эдуардо достичь расщелины в скале. В ней можно было укрыться хотя бы от непосредственного натиска ветра, если уж не от его оглушительного шума, и в некоторой степени от быстро нарастающего смертельного холода.

Расщелина имела форму треугольника, с внешнего края заполненного мелким снегом. Эдуардо пинком выбил его наружу, где он мгновенно исчез в вихре, втолкнул Стивена в дальний узкий конец, последовал за ним, втащив за собой ламу, которая улеглась на оставшемся снегу, и присел между ними. Лама попыталась протиснуться дальше, но не смогла; после некоторой борьбы Эдуардо удалось связать ей одну согнутую ногу, и бедное животное сдалось, опустило свою длинную шею и положило голову на колено Стивена.

Постепенно придя в себя после страшного напряжения последней сотни ярдов, и когда слух мало-помалу привык к сумбурной разноголосице ветра, невероятно громкой, забивающей своим рёвом всё вокруг, они обменялись несколькими словами. Эдуардо извинился за то, что втянул дона Эстебана в подобное - ему следовало знать - были признаки - Типи сказал, что день прóклятый, неудачный - но такие ветры стихают с полуночными звёздами или, в крайнем случае, с восходом. Не желает ли доктор шарик листьев коки?

Стивен был едва жив от лихорадочного сердцебиения, невозможности дышать на такой высоте и физического истощения, так что почти забыл про свой кисет; и в настоящий момент ему не хватало ни телесных, ни душевных сил, чтобы нащупывать его под одеждой. Он с благодарностью согласился и неловко протянул руку за предложенной порцией поверх шеи ламы.

Не прошло и пяти минут, как крайняя, почти смертельная усталость отступила. Через десять минут он уже оказался вполне способен достать свой собственный запас листьев и золы и принять чуть более удобную позу, насколько позволяло пространство. Он также ощущал некое благодатное тепло от головы ламы; но помимо всего этого, в его душе уже водворялись спокойствие и чувство отрыва от времени и сиюминутных обстоятельств.

Они немного поговорили, или точнее покричали друг другу, о желательности большого снежного сугроба у входа. Однако из-за неуклонно усиливающегося холода кричать становилось всё труднее, и оба погрузились в задумчивое молчание, плотнее закутываясь в одежду, особенно стараясь прикрыть уши, носы, пальцы. То, что можно было назвать временем или, по крайней мере, чередой каких-то периодов, неуклонно продолжало свой ход. О сне в подобной обстановке не было и речи, даже без воздействия листьев коки - гораздо более сильного, чем любой известный человеку кофе, особенно в нынешних больших и постоянно повторяющихся дозах.

Однако в какой-то неопределённый момент бодрствующий разум Стивена отчётливо уловил глубоко за пазухой мелодичный звон часов, пробивших пять, а затем половину. «Неужели это возможно?» - подумал он и, нашарив часы под одеждой, нажал на репетир. Часы снова отбили пять, а затем более высоким тоном - половину; в ту же минуту Стивен осознал, что ветер прекратился; что голова и шея ламы холодны, а само животное уже окоченело; что Эдуардо глубоко дышит; что его собственная нога, уже много часов не прикрытая пончо, полностью утратила чувствительность; и что в устье расщелины, теперь почти полностью засыпанное свежим снегом, сверху тонкой полоской проникает свет.

- Эдуардо, - позвал он, когда переварил всё это и разложил в голове по порядку. - Эдуардо, Бог и Дева Мария с тобой: рассвело, и холод слабеет.

Эдуардо проснулся сразу и с прояснившимся умом. Он благословил Бога, собрался с силами, протиснулся мимо мёртвой ламы, отбросил рыхлый снег и воскликнул:

- Перевал теперь совершенно чист, и там спускается Тупек и с ним ещё двое.

Он оттащил бедное животное. Свет залил всё вокруг, и Стивен взглянул на свою пострадавшую ногу.

- Эдуардо, дорогой, - нерешительно заговорил он после тщательного осмотра. - С прискорбием сообщаю, что моя нога сильно обморожена. Если повезёт, я потеряю лишь несколько пальцев; но даже в этом случае смогу передвигаться только ползком. Пожалуйста, подай мне горсть снега.

Он стал растирать бледную ногу и зловеще посиневшую ступню снегом; Эдуардо кивнул.

- Но, - сказал он, - прошу вас, не принимайте это близко к сердцу. На пуне многие из нас теряли пальцы без особого вреда; а что касается дороги до Арики, то вообще не беспокойтесь. У вас будет перуанское кресло. Я пошлю сообщить в деревню, и вы будете путешествовать, как сам Инка Пачакутек, пересечёте мост, холмы и долины в перуанском кресле.





Глава 10


В семь склянок предполуденной вахты «Сюрприз» лёг в дрейф под одними марселями; офицеры начали собираться на квартердеке, мичманы на переходном мостике, все со своими квадрантами или секстантами, поскольку солнце приближалось к меридиану, и им требовалось измерить его высоту в момент, когда оно его пересечёт, тем самым определив, насколько далеко к югу от экватора они находятся в полдень. Для сухопутного жителя, для простого поверхностного наблюдателя это могло показаться работой, выходящей за рамки необходимого, поскольку слева по носу возвышался мыс Пунта-Анхелес, западная оконечность залива Вальпараисо, координаты которого были предельно точно установлены с незапамятных времен; а кроме того, в кристально чистом воздухе виднелись многие мили великих Кордильер, и прекрасно можно было взять пеленг на пик Аконкагуа на северо-востоке; только для Джека Обри это всё не имело значения. Ему нравилось руководить военным кораблём так, как это делалось всегда, начиная корабельный день в двенадцать часов; а нынешний день особенно важен - он последний в месяце и первый, когда Стивен Мэтьюрин может появиться в Вальпараисо. Поэтому Джек хотел избежать всего того, что могло бы нарушить устоявшийся порядок или принести неудачу. Правда, несколько лет назад какой-то сумасбродный энтузиаст - без сомнения, штатский виг - постановил, что сутки должны начинаться в полночь; но Джек, хотя и был образованным, дальновидным офицером, согласился со многими своими коллегами-капитанами, совершенно не одобрявшими это глупое нововведение; кроме того, ему потребовались годы, чтобы убедить Стивена, что на флоте дни действительно начинаются в полдень, и он не хотел, чтобы это неустоявшееся убеждение было хоть как-то поколеблено. Помимо всего прочего, он намеревался, как только этот последний день месяца действительно начнётся, провести некоторые физические измерения для своего друга-энциклопедиста Александра Гумбольдта, чьё имя носило холодное северное течение, полное пингвинов, в котором сейчас шёл корабль.

Тишина от носа до кормы; озабоченные взгляды во множество окуляров. Джек трижды совместил солнце в своём секстанте с отчётливой линией горизонта, и в третий раз оно оказалось чуть ниже, чем во второй, который и показывал истинную высоту. Он отметил угол и, повернувшись, обнаружил стоящего с непокрытой головой Тома Пуллингса, исполнявшего на этом необычном судне разные роли, в том числе и первого лейтенанта.

- Полдень и тридцать три градуса южной широты, сэр, если вам угодно, - доложил Том.

- Очень хорошо, капитан Пуллингс, - отозвался Джек. - Пробить полдень.

Пуллингс повернулся к Нортону, вахтенному помощнику, и громким официальным голосом скомандовал:

- Пробить полдень.

Нортон столь же торжественно окликнул квартермейстера, находившегося не дальше трёх футов от него:

- Пробить восемь склянок и перевернуть часы.

Раздались четыре двойных удара, и пока последний ещё звучал в воздухе, Пуллингс, обращаясь к боцману, проревел:

- Свистать к обеду.

Львы в Тауэре при кормёжке издавали чудовищный, просто ужасающий рык, но это было слабое мяуканье по сравнению с гамом, поднявшимся на «Сюрпризе»; кроме того, львам редко выдавали бачки, по которым теперь яростно колотили матросы - был четверг, день свиной солонины, а ещё дополнительно должны были подать сливовый пудинг в честь дня рождения лорда Мелвилла, брата близкого друга капитана Обри - Хиниджа Дандаса - и первого лорда Адмиралтейства во времена восстановления Джека в чине.

Этот рёв был настолько привычен, что Джек едва его замечал, но наступившая затем тишина его удивила. «Сюрприз» не был одним из несчастливых показушных кораблей, где матросам не разрешалось разговаривать во время вахт, поскольку это не только не соответствовало взглядам Джека Обри и полностью противоречило принципам, которыми он руководствовался на своём посту («только счастливый корабль будет упорно сражаться»), но и попросту не годилось для нынешней команды, так что за исключением моментов бурной деятельности на палубе всегда стоял ровный тихий гул голосов. Теперь же из-за внезапной тишины и без того почти безлюдная палуба показалась совсем опустевшей; и Джек, обращаясь к Адамсу, своему клерку и помощнику в научных изысканиях, понизил голос.

- Мистер Адамс, - проговорил он. - Когда закончим с температурой и солёностью, можно попробовать замерить глубину. Мы образуем превосходный треугольник с этими двумя мысами, и я хотел бы знать, каково дно в этой точке, если лот сможет его достать. После этого отведём судно подальше, и вы отправитесь на берег на катере, как будто за почтой или вроде того. Я дам вам адреса, по которым может находиться доктор, и если он окажется там, вы немедленно его заберёте. Но будьте крайне осмотрительны, мистер Адамс. И дорогу спрашивайте крайне осмотрительно. В данном случае необходима крайняя осмотрительность: вот почему я не хочу заходить в порт или вставать на рейде. Возможно, нам придётся это сделать, или потребуется какая-то система обмена сигналами; но будет замечательно, если мы сможем сразу же вытащить доктора с берега. - Он понизил голос ещё больше. - Пусть это останется между нами, но вроде как речь идёт о высокопоставленном и весьма разъярённом муже - судебное разбирательство - всякого рода неприятности, ну, вы понимаете.

Тишина царила и пока велись научные наблюдения, и пока матросы ели свой обед и пили грог; а тем временем Рид раскладывал бухты диплотлиня через определённые промежутки от форкастеля до бизань-русленя, чтобы матросы могли сбрасывать их по очереди. Он не удалился в мичманскую берлогу, потому что был приглашён на обед к капитану - обед куда лучше мичманского, но на два часа позже; и теперь, чтобы отвлечься от неутоляемого и всё возрастающего голода, он предавался забавам, недостойным его звания и возраста, и среди прочего стучал глубоководным свинцовым лотом по борту фрегата. Ритмичный звук помешал расчётам Джека, и он крикнул:

- Мистер Рид, а мистер Рид. Будьте любезны заняться делом.

Дело нашлось в следующие две минуты, когда на палубу поднялась дневная вахта, и люди, назначенные для замера глубины, заняли свои посты, каждый с бухтой прочного линя в руке. Рид, сопровождаемый тревожными взглядами матросов, выстроившихся вдоль борта, вышел на левую кат-балку, размахивая двадцативосьмифунтовым лотом в единственной руке, бросил его в воду с возгласом: «Лот пошёл» и вернулся обратно, ни разу не споткнувшись. От носа до кормы матросы, державшие в руках по двадцать фатомов линя, поочерёдно выкрикивали: «Следи, следи» и отпускали свою бухту. Все десять человек повторили это, за исключением последнего, на бизань-руслене, крепко державшего конец линя - все бухты были уже сброшены; он посмотрел на Рида, улыбнулся и покачал головой:

- Нет дна с этим линем, сэр.

Рид пересёк квартердек, снял шляпу и доложил капитану Обри:

- Нет дна с этим линем, сэр, - и, видя, что Джек больше не сердится на него, продолжил:

- О, сэр, не могли бы вы взглянуть на левый траверз. Там самое чуднóе судно, которое только можно вообразить - я думаю, бальса - и движется тоже очень странно. За последние пять минут она трижды теряла ветер, и бедняга на ней, похоже, запутался в шкоте. Он храбрый малый, не отступается, но понятия об управлении лодкой у него не больше, чем у нашего доктора.

Джек взглянул на лодку. Он прикрыл свой больной глаз и пристально всмотрелся другим, после чего крикнул:

- Мистер Нортон, заскочите на топ с этой подзорной трубой. Посмотрите на бальсу с пурпурным парусом и скажите, что видите. Мистер Уилкинс, красный катер немедленно к спуску.

- Эй, на палубе, - завопил Нортон срывающимся от волнения голосом. - На палубе, сэр. Это доктор, он за бортом - нет, залез обратно - похоже, он потерял румпель.



Бальса, хоть и сверх меры перегруженная, по определению была непотопляемой, и Стивена приняли с самыми сердечными приветствиями, втащив на борт с таким усердием, что он свалился бы на шкафут, если бы Джек не удержал его обеими руками.

- Добро пожаловать на борт, доктор, - вскричал он, и вся команда, презрев порядок и дисциплину, подхватила: «Добро пожаловать на борт - так точно - верно сказано - добро пожаловать на борт - ура, ура!»

Едва оказавшись в капитанской каюте, не дожидаясь, пока Киллик с Падином заберут мокрую одежду и принесут сухую и даже пока сварится кофе, Стивен осмотрел раны Джека Обри: ногу, на которой не стал задерживаться - уродливый шрам, не более того - и глаз, по поводу которого почти ничего не сказал, заметив лишь, что понадобится освещение получше. Позже, когда оба уселись перед ароматными чашками, он продолжил:

- Прежде чем я спрошу тебя, как дела на корабле, как ты сам и как поживают все наши люди, следует ли мне объяснить, почему я вышел вам навстречу столь поспешным и, я бы сказал, безрассудным манером?

- Если тебе угодно.

- У меня были основания не желать привлечения официального внимания к «Сюрпризу», но главной причиной спешки стало наличие некоторых сведений, которые могут подвигнуть тебя действовать, не теряя ни минуты.

- О, в самом деле? - воскликнул Джек, и его здоровый глаз загорелся прежним хищным огнём.

- Когда я покидал Перу из-за неоправданных подозрений одного военного, который превратно истолковал тот факт, что я осматривал его жену - безмерно глупого, но очень могущественного и кровожадного военного...

Эти слова должны были объяснить некоторые особо неожиданные перемещения Стивена, причины которых они оба прекрасно понимали, но расчёт - очень тонкий расчёт - был на то, чтобы удовлетворить любопытство матросов, издавна взиравших на непристойные выходки доктора на берегу со снисходительным пониманием.

- ...Один доверенный друг явился ко мне ночью и, зная, что я служу на британском капере, вручил мне рапорт о трёх американских торговых кораблях, отплывающих вместе из Бостона и направляющихся в Китай. Этот документ он дал мне в качестве прощального подарка вместе с подробными данными об их страховке, портах захода и предполагаемом маршруте, в надежде, что мы сможем их перехватить. В то время и позднее, в течение нескольких сотен миль, я не придавал особого значения этому вопросу, памятуя о непредсказуемости путешествий по морю и, конечно, моего собственного по суше. Но едва я добрался до Вальпараисо, как получил известие от корреспондента моего друга в Аргентине: корабли вышли из Буэнос-Айреса в Сретение с намерением пересечь пролив Лемер и продолжить путь, обогнув острова Диего-Рамирес с юга к концу текущего месяца, а затем направиться на северо-запад к Кантону. Я посмотрел на карту аббата, и мне пришло в голову, что, поставив все паруса и напрягая все силы, мы успеем добраться туда вовремя.

- Похоже, да, - сказал Джек после минутного подсчёта и вышел из каюты. Вернувшись, он воскликнул:

- О Стивен, что нам делать с бальсой и всеми этими бесчисленными ящиками, сундуками и дурацкими узлами, которыми она набита вплоть до того, что у христианского судна считалось бы планширем?

- Умоляю, пусть их предельно осторожно поднимут на борт. Что касается самой лодки, то отшвырните её куда подальше, эту упрямую тварь, с позволения сказать, хоть это и составит чистый убыток в полкроны и восемнадцать пенсов за почти новый парус. Она такая же, как та, что отправляется по четвергам за рыбой для монастыря, построена на той же верфи, и аббат заверил меня, что достаточно потянуть за определённую веревку, называемую escota[38], чтобы она пошла быстрее: но это оказалось не так. Хотя, возможно, я не за ту верёвку тянул. На полу было так много ящиков... на самом деле, для меня оставалось так мало места, что я порой чуть не падал в море.

- Неужели ты не мог выбросить за борт те, что больше всего мешали?

- Добрый альмонарий[39] так крепко привязал их, и вдобавок узлы были мокрыми; и в любом случае - в том, что мешал больше всех, потому что стоял на трёх разных веревках, лежала поганка, моя нелетающая поганка с озера Титикака. Неужели ты думаешь, что я выброшу нелетающую поганку, ради всего святого? Впрочем, монахи обещали молиться за меня, и моего не более чем умеренного умения хватило, чтобы выжить.

За дверью послышался настойчивый кашель Киллика, а затем стук.

- Так это, гости прибыли, сэр, - сказал он; однако, когда его блуждающий взгляд наткнулся на доктора Мэтьюрина, суровое выражение лица сменилось щербатой улыбкой.

- Ты как, справишься с обедом, Стивен? - спросил Джек.

- С любым, - заявил Стивен с глубокой убеждённостью; он только что вернулся из монастыря, и без того необычайно аскетичного, а теперь ещё и пребывающего в покаянном посте; и вполголоса добавил: «Даже если это будет одна из этих чёртовых морских свинок».



Обед начался со свежих анчоусов, которых вокруг было бесчисленное множество, а продолжился стейком из тунца, сносным морским пирогом и, наконец, привычной, но от этого не менее желанной «пятнистой собакой»[40]. Стивен ел молча, как волк, пока не закончился морской пирог; затем, видя, что старые друзья жаждут послушать его рассказы, откинулся назад, ослабил пояс и поведал им кое-что о своём путешествии ботаника и натуралиста на юг от Лимы до Арики, где он сел на корабль до Вальпараисо.

- Но чтобы добраться до Арики, - говорил он, - нам пришлось пересечь очень высокий перевал Уэчопийян, на высоте более шестнадцати тысяч футов, и там мы с моим другом и, увы, ламой попали в то, что в тех краях называют viento blanco - «белый ветер», и погибли бы, не найди мой друг Эдуардо небольшое убежище в скале. В общем, бедная лама умерла, а я получил серьёзное обморожение.

- Это было очень больно, доктор? - спросил Пуллингс, помрачнев.

- Вовсе нет, совсем нет, пока чувствительность не начала возвращаться. И даже тогда повреждения оказались менее серьёзными, чем я ожидал. Одно время я думал, что потеряю ногу ниже колена, но в итоге отделался лишь парой не имеющих значения пальцев. Ибо следует учитывать, - заметил он, обращаясь к Риду, - что стопе для отталкивания от земли и поддержания равновесия необходимы большой палец и мизинец; потерять какой-то из них было бы крайне печально, но если они оба на месте - то всё в порядке. Страус всю жизнь обходится двумя пальцами, и при этом бегает быстрее ветра.

- Разумеется, сэр, - сказал Рид с поклоном.

- Но хотя нога была сохранена, я не мог нормально путешествовать, особенно после того, как удалил пострадавшие фаланги.

- Как вы это сделали, сэр? - спросил Рид, и желая и страшась услышать ответ.

- Ну, долотом, как только мы спустились в деревню. К сожалению, нельзя было позволить им просто отмереть из-за возможного распространения гангрены. На некоторое время я оказался обездвижен; и вот тут-то мой благородный друг Эдуардо проявил своё великодушие. Он велел изготовить особую конструкцию, охватывающую торс человека спереди и сзади, так что можно с удобством сидеть у него за плечами или чуть ниже, лицом назад. Это называется царским креслом; и в таком-то кресле меня переносили по жутким мостам инков, что перекинуты через чудовищные пропасти - качающимся подвесным мостам - и меня всегда несли свежие и сильные индейцы, нанятые моим другом, который сам был индейцем и потомком царственного рода. Он обычно ехал рядом со мной, за исключением тех весьма нередких случаев, когда тропа шла вдоль каменистого края пропасти, где двое не помещались, и много рассказывал о древней империи Перу и величии её правителей. Как я понимаю, - заметил он после того, как прервался и прислушался к шуму бегущей вдоль бортов воды и общему гулу натянутых снастей, мачт, блоков, парусов и реев, - мы наверняка движемся очень быстро?

- Около восьми узлов, я полагаю, сэр, - сказал Пуллингс, наполняя бокал Стивена. - Умоляю, расскажите нам о величии Перу.

- Что ж, если золото само по себе великолепно, а в большом количестве золота определённо есть нечто величественное, то рассказ Эдуардо об Уайна Капаке, Великом Инке, и его цепи вас порадует. Цепь была изготовлена, когда праздновалось рождение его сына Уаскара, для церемонии, во время которой придворные исполняли ритуальный танец - они брались за руки, становились в круг и делали два шага вперёд, затем один назад, таким образом всё приближаясь и приближаясь, пока не окажутся на должном расстоянии для поклона. Однако Инка не одобрял то, что они держат друг друга за руки; он считал это слишком фамильярным, совершенно неподобающим, и приказал изготовить цепь, которую могли бы держать танцоры, таким образом сохраняя строй, но избегая прямого физического контакта, каковой был бы неприличен. Естественно, эта цепь была из золота. Звенья имели толщину с человеческое запястье; длина вдвое превышала длину главной площади Куско, что составляет более семисот футов; а вес был таким, что двести индейцев едва могли приподнять её с земли.

- Ох! - вскричали слушатели, среди которых, разумеется, были Киллик и его помощник Гримшоу; и пока все ещё сидели с раскрытыми ртами, вошёл молодой Уэделл с приветствиями и выражением почтения капитану от мистера Грейнджера - можно ли поставить наветренные лисели? Ветер отошёл на полрумба, и он считает, что от них будет прок.

- О, конечно, мистер Уэделл, - воскликнул Джек. - Пусть ставит всё, не жалея рангоута.



Непонятно, каким образом всему кораблю стало известно, что капитан преследует добычу, и что не только радость от возвращения домой сподвигла его поднять столько парусов и проводить столько времени на палубе, используя малейшее дуновение ветра и то ставя, то убирая кливера и стаксели; как бы то ни было, это стало известно, и никому из офицеров или штурманских помощников не приходилось напрягать голос, а тем более повторять приказы, которые могли бы ускорить продвижение фрегата к высоким южным широтам.

Отчасти выводы были сделаны из того очевидного факта, что доктор, хотя и не мог отличить барк от корабля или мичманский узел от булиня, был не так прост, как казался - это действительно было бы трудно - и что на берегу он не только заливал за воротник или осматривал женщин в одних сорочках, но и иногда подцеплял ценные сведения; однако это не объясняло разговоры о «двух или трёх китайских кораблях из Бостона» или «к югу от Диего-Рамирес», которые столь часто слышались на нижней палубе, вкупе с расчётами, что постоянные пять узлов от полудня до полудня, день за днём, доставят их туда с запасом по времени - такое могло произойти только благодаря намеренному подслушиванию или очень пристальному вниманию ко всем возможным мелочам, вроде изучения капитаном карт пустынных районов к югу от мыса Горн.

Однако мечта о призах, столь естественная для команды военного корабля, была удивительным образом расцвечена и разукрашена рассказом Стивена о большой цепи Инки, рассказом, который не имел никакого отношения к бостонским торговым судам, спущенным на воду двести пятьдесят лет спустя; тем не менее, эта история занимала весь коллективный разум корабля.

- Как думаете, сколько может поднять достаточно крепкий индеец? - спросил Рид.

- Видишь ли, они туземцы, - ответил Уэделл. - И каждый знает, что туземцы могут поднимать чудовищно большие тяжести, хотя сами едва ли выше пяти футов.

- Скажем, два хандредвейта[41], - предположил Нортон.

- На двести индейцев это получается четыреста хандредвейтов, - сказал Рид, записывая цифру на грифельной доске, которую использовал для черновиков. - Что составляет двадцать тонн или сорок четыре тысячи восемьсот фунтов. То есть семьсот шестнадцать тысяч восемьсот унций. Сколько стоит унция золота?

- Три фунта семнадцать и десять пенсов с полпенни, - ответил Нортон. - Так посчитал мистер Адамс, когда делили последние призовые деньги; и все согласились.

- Три, семнадцать, десять с половиной, умножить на семьсот шестнадцать тысяч восемьсот, - считал Рид. - На доске для этого недостаточно места, и в любом случае это британские унции, а не тройские. Но как ни считай, выходит намного больше двух миллионов фунтов. Вы можете представить себе два миллиона фунтов?

Да, они могли - парк с оленями, дом с эркерами, свора гончих, частный оркестр в изысканном зимнем саду; так же всё это представляли и другие, от рядовых матросов до офицеров; и хотя никто не был настолько наивен, чтобы совмещать две совершенно разные идеи, гипотетические призы далеко на юге приобретали некий дополнительный чарующий блеск, и это при том, что благодаря предыдущим захватам почти каждый на борту уже стал богаче, чем когда-либо в своей жизни, а капитан фрегата и его хирург уже и впрямь ни в чём более не нуждались.

- Есть что-то глубоко постыдное в удовольствии силой отнимать у других людей собственность, - заметил Стивен, настраивая свою надолго заброшенную виолончель. - Отнимать открыто, законно, получая за это похвалы, милости и даже награды. Я подавляю или пытаюсь подавить это чувство всякий раз, когда оно поднимается у меня в груди; а происходит такое довольно часто.

- Будь добр, передай канифоль, - сказал Джек; но прежде чем умчаться в аллегро виваче их любимого Боккерини, добавил:

- Я, возможно, не увижусь с тобой утром: мы почти всё время посвятим артиллерийским учениям. Но ты же, конечно, не забудешь, что я буду у вас в гостях на обеде в кают-компании.

Намёк был более чем прозрачен. Доктор Мэтьюрин настолько углубился в предварительную распаковку, сортировку, регистрацию, обработку и простейшую консервацию коллекций, прибывших на борт с бальсы, что был вполне способен забыть обо всех традиционных обязанностях, кроме тех, что касались ухода за больными, и о светских приличиях. «Он вполне может считать, что команда корабля точно такая же, какой он её оставил», - подумал Джек и, когда они доиграли фрагмент, спросил:

- Полагаю, ты ещё не обедал в кают-компании?

- Ещё нет, - ответил Стивен. - Занимаясь лазаретом и моими коллекциями, которые нужно рассортировать, я почти не выходил на палубу и едва ли у половины команды успел спросить, как дела. Ты даже не представляешь, как легко рвётся кожа, снятая с птицы, мой дорогой друг.

- Тогда, возможно, мне следует рассказать тебе о некоторых изменениях, которые ты обнаружишь. Видаль покинул корабль с двумя своими родичами-книппердоллингами, и его заменил в кают-компании Уильям Сэдлер, отменный моряк. А что касается рядовых матросов, то бедный Джон Проби лишился номера в обеденной группе[42] через два дня после выхода из Кальяо.

- Это я знаю. К сожалению, его состояние ухудшалось, несмотря на то немногое, что мы могли сделать для него хинином, железом и микстурой. Но Фабьен весьма любезно сохранил для меня одну из его кистей рук, памятуя о моём интересе к необычному кальцинированию его сухожилий. Фабьен - очень ценный помощник.

Джека до сих пор несколько коробило от высказываний такого рода, так что прошло некоторое время, прежде чем он продолжил:

- И Балкли ты тоже больше не увидишь.

- Шутника-боцмана?

- Его самого. Как ты знаешь, он и в королевском флоте был боцманом; и с тех пор, как на «Сюрпризе» установились флотские порядки, всё больше и больше скатывался к своим старым привычкам. Дерзну предположить, что тебе знакомо слово «капабар»?

- Разумеется. Я же всё-таки не новоиспечённый матросик. Это самая верхушка, наконечник какой-либо высоченной мачты.

- Несомненно. Но обычно мы используем это слово для обозначения склонности боцманов королевских кораблей воровать из судовых припасов всё, что плохо лежит. Я один раз выговорил ему за пропавший верп на Аннамуке и ещё раз за бухту трёхдюймового манильского троса на Моаху, и за Бог знает, сколько всего между ними; и он обещал исправиться. Но в Кальяо он сплавил на сторону несколько кусков цепи, строп для бочек и громоотвод, наш лучший громоотвод Харриса; а когда я указал ему на это, имел наглость оправдать свои действия на том основании, что, как всем известно, металл притягивает молнию, и единственной настоящей защитой является стеклянный шар на топе стеньги. А что касается других вещей, то они-де уже были довольно старыми.

Обсуждение опасностей моря в целом и молний в частности очень походило на разговоры о служебных делах - деяние хоть и менее преступное, чем содомия (каравшаяся смертью), но не намного, и кают-компания бросила несколько нервных взглядов на своего гостя - капитана, ярого поборника морского этикета; но поскольку и по его совершенно благосклонному виду, и по его собственным анекдотам стало ясно, что молния находится по эту сторону границы между добром и злом, данная тема заняла компанию на то немалое время, которое потребовалось, чтобы съесть благородную черепаху и опустошить тарелки.

Теперь, когда торговцы и бывшие заложники покинули кают-компанию, в ней стало не так многолюдно, и обстановка больше приблизилась к флотской: Джек, Стивен и Том Пуллингс были действующими офицерами; Адамс почти всю сознательную жизнь провёл на квартердеке; Уилкинс служил на полудюжине королевских кораблей в качестве мичмана или штурманского помощника; а Грейнджер и его шурин Сэдлер самым естественным образом переняли местные обычаи. Так что разговор лился свободнее, тем более что фрегат находился на пути домой.

- Этот самый корабль был поражён вспышкой молнии возле Пенеду в Бразилии, - рассказывал Стивен. - И потерял мачту, рангоутину, и эту штуку спереди - бушпрот. Я в это время спал, и на мгновение мне показалось, что мы находимся посреди сражающегося флота, настолько сильно грохотало.

- Кто-нибудь погиб, доктор? - спросил Грейнджер.

- Нет, никто.

- А мой кузен Джексон, - начал Уильям Сэдлер, - был помощником плотника на «Дилидженте», когда в него ударила раздвоенная молния около острова Терсди. Три человека погибли на грот-марсе; и он говорил, что тела оставались тёплыми до воскресенья, когда их после церковной службы пришлось отправить за борт.

- В десятом году «Репалс» находился недалеко от Испании, - подхватил Пуллингс. - Был четверг, и все постирали одежду. К вечеру начали собираться густые тучи, и подвахтенные, опасаясь, что дождь зальёт вещи, когда те уже почти высохли, выбежали наверх, чтобы забрать их. Всего одна вспышка, и семь человек упали замертво на палубу, а ещё тринадцать получили ужасные ожоги.

- Когда принц Уильям командовал «Пегасом», - вставил Джек, - одно попадание молнии полностью уничтожило его грот-мачту.

Затем последовали общие рассуждения о молниях: они больше характерны для тропиков - ударяют в некоторые деревья чаще, чем в другие: ивы, ясени, одинокие дубы, их следует избегать - им благоприятствует знойная и душная погода - довольно распространены в умеренном поясе - неизвестны в Финляндии, Исландии и Гудзоновом заливе - предположительно, ещё менее известны возле обоих полюсов, вероятно, из-за северного сияния. Но эти высказывания вместе с размышлениями о природе электрических флюидов были прерваны появлением жареного молочного поросёнка, поданного на великолепном перуанском серебряном блюде, подаренном «Сюрпризу» спасёнными торговцами, и поставленного, согласно обычаю, перед доктором Мэтьюрином, чьё мастерство разделки мяса было хорошо известно большинству присутствующих. Разговор всё более оживлялся: домашние свиньи, как лучше всего их откармливать - дикие свиньи на отдалённом острове в Южно-Китайском море, которыми долгое время питались капитан Обри и его команда - маленькая ручная чёрная хрюшка на ферме отца Пуллингса на краю Нью-Фореста, которая каждое утро находила корзину трюфелей или земляных грибов, как их называют некоторые, подмигивая и ухмыляясь при каждой находке, и при этом ни разу не съев ни одного гриба.

К тому времени, как дело дошло до портвейна, голоса ещё больше повеселели, слово «домой» повторялось очень часто, вместе с предположениями о восхитительных переменах, которые предстоит увидеть в детях, садах, кустарниках и так далее.

- Мой дед, - сказал Грейнджер, - был помощником парусного мастера на «Центурионе», когда коммодор Энсон захватил галеон «Акапулько» в сорок третьем году; он получил свою долю от одного миллиона трёхсот тринадцати тысяч восьмисот сорока двух восьмиреаловых песо, которые на нём взяли - эту цифру я никогда не забуду - и это его очень обрадовало, как вы можете себе представить; но когда он узнал, что они теперь отправляются домой, то сказал, что обрадовался ещё больше.

- Ха-ха, - воскликнул Уилкинс, несколько покрасневший от вина. - Возвращение домой - это очень хорошо, но возвращение домой с полным карманом призовых денег - ещё лучше. Ура мысу Горн!

При этих словах все радостно зашумели, а прислуживающие матросы пересмеивались даже громче допустимого; но Джек снова посерьёзнел, покачал головой и сказал:

- Ну же, джентльмены, не будем искушать судьбу; не следует делать самонадеянных заявлений, которыми можно накликать неудачу. Нельзя продавать шкуру медведя, пока дверь конюшни не закрыта. И не заперта на два оборота.

- Совершенно верно, - воскликнули Пуллингс и Грейнджер. - Совершенно верно. Согласны.

- Что касается меня, - продолжал Джек, - я не буду сожалеть, если мы никого не встретим у мыса Горн. Мы в любом случае должны пройти этим путём; и если спешка не сделает нас богаче, то что ж, мы просто быстрее окажемся дома. Я жажду увидеть свои новые посадки.

- Мне не нравится перспектива прохождения возле мыса Горн, - негромко сказал Стивен. - И вся эта спешка по пути к нему. Этот год во всех отношениях выдался исключительным - над Лимой видели журавлей, которые летели на север! - и погода там у мыса наверняка будет ещё более неприятной, чем обычно.

- Но вы замечательно справляетесь с качкой, доктор, - возразил Адамс. - И если мы продолжим идти как сейчас, то, возможно, достигнем мыса Горн в самое идеальное время для прохода: мне говорили, что будет едва заметная рябь, хоть устраивай пикники на острове.

- Я думаю о своей коллекции, - отозвался Стивен. - Что бы вы ни говорили, но у мыса Горн обязательно будет очень сыро, тогда как мои образцы собраны в одном из самых сухих мест на всём земном шаре. Они нуждаются в пристальном внимании и целых акрах промасленного шёлка, а чтобы их описать, зарисовать, упаковать - потребуется несколько недель кропотливого труда. Когда их без должной подготовки начнёт бросать и швырять на ледяных волнах, всё пропадёт - их первозданная красота померкнет навсегда.

- Что ж, доктор, - сказал Джек, - думаю, что несколько недель я могу вам обещать. Ваши журавли, возможно, были не в своём уме, но пассаты, или, скорее, антипассаты вполне сохранили рассудок, и дуют так равномерно, что даже самые близкие друзья не могли бы пожелать нам лучшего.



И у них были эти обещанные недели, недели идеального хода под парусами, когда «Сюрприз», идя под углом к преобладающему ветру, зачастую делал по двести морских миль между одним полуденным наблюдением и следующим; недели усердной и плодотворной работы для Стивена, который был в восторге от прекрасных и точных акварелей Фабьена, изображающих многочисленные образцы, всё ещё сохранявшие свою красоту; недели азартной гонки для Джека, с вечерами, заполненными музыкой; свежая рыба за бортом и постоянно сопровождающие корабль пингвины. А когда наконец антипассаты стихли и покинули их, то в течение дня эстафету приняли ещё более благоприятные западные ветра.

Это были идиллические недели; и как трудно потом было вспоминать их, вызывать в памяти как нечто действительно пережитое спустя полмесяца после того, как корабль вошёл в настоящее антарктическое течение, пристанище странствующих альбатросов, разнообразнейших моллимауков, гигантских, толстоклювых и снежных буревестников - влетел в его зелёную воду на четырнадцати узлах под марселями, фоком и кливером, подгоняемый могучим ветром с раковины. Изменения не были неожиданными. Задолго до подхода к этой зловещей параллели команда фрегата начала отвязывать, сворачивать и укладывать на хранение его лёгкие паруса, ставя взамен существенно более плотную парусину, штормовые трисели и тому подобное на случай чрезвычайной ситуации. Много часов ушло на то, чтобы установить дополнительные фордуны, брасы, ванты и штаги, а также заняться новыми нок-бензелями, ревантами, риф-сезнями, риф-талями для нижних парусов и слаб-горденями для марселей, не говоря уже о новых шкотах и гитовах от носа до кормы. Кроме того, все матросы уже огибали мыс Горн по меньшей мере однажды, а некоторые и не по разу, так что они очень серьёзно отнеслись к выданным им длинным суконным штанам, рукавицам и штормовкам, а особо предусмотрительные полезли в свои рундуки за монмутскими шапками, валлийскими грубошёрстными шляпами или стёгаными колпаками с клапанами для защиты ушей, которые завязывались под подбородком.

Выдача тёплых вещей происходила во вторник в прекрасную ясную погоду, когда с северо-запада тянуло приятным брамсельным ветерком, и казалась какой-то нелепостью; а в пятницу судно уже неслось на восток с четырьмя матросами у штурвала, оба нактоуза были залеплены снегом, люки задраены, а закутанные вахтенные укрывались на шкафуте, страшась вызова на борьбу с замёрзшим такелажем и задубевшими парусами.

Вскоре из-за непрекращающегося рёва моря и ветра и при постоянном напряжении всех сил образ тёплого и ласкового Тихого океана померк, и мало что напоминало о нём, разве что экспонаты из коллекции Стивена: снабжённые аккуратными ярлычками, внесённые в опись и завёрнутые в промасленный шёлк, а затем в парусину, они были тщательно упакованы в предоставленные бондарем водонепроницаемые бочки и уложены в трюме; ну и ещё замечательный запас провизии, который заготовил мистер Адамс. Он был свободен в своих действиях; его не связывали правила бережливости королевской службы, поскольку на «Сюрпризе» в его нынешнем статусе хозяйство велось по приватирским традициям и на собственные деньги; припасы, еда и питьё закупались на личные средства, для чего выделялась определённая доля призовых - а после продажи «Франклина», «Аластора» и китобоев это составило весьма недурную сумму - и фрегат шёл на восток, загруженный провизией высочайшего качества, которой хватило бы на ещё одно кругосветное плавание.

Это оказалось к лучшему, потому что через несколько дней после первых порывов ледяного ветра смертельный холод уже пронизал всё судно от кильсона до капитанской каюты, и все члены экипажа начали поглощать еду гораздо усерднее прежнего. Голод усугублялся тем, что сильный западный ветер с рёвом гнал корабль на большой скорости на юго-восток в высокие пятидесятые широты, регион и так холодный, а теперь в этот необычный год ещё холоднее прежнего, даже при отсутствии ветра; часто шли дожди, ещё чаще мокрый снег; одежда большинства матросов постоянно была сырой; и все всегда мёрзли.

Из-за ненастной погоды несколько дней подряд не удавалось провести наблюдения, и, несмотря на наличие хронометров и заслуженного секстанта, а также присутствие на борту ещё троих опытных навигаторов, Джек не был уверен в своей долготе и широте, а счисление пути при таком ветре и состоянии моря было на диво неточным. Поэтому он убавил парусов, и фрегат продолжил путь на восток со средней скоростью не более трёх узлов, иногда под голым рангоутом или с клочком парусины на носу только ради поддержания хода, минимально необходимого для управляемости судна, пока с запада во всю силу дул штормовой ветер. Однако время от времени воцарялось характерное для Антарктики странное затишье, когда альбатросы (полдюжины их следовали за «Сюрпризом» вместе с несколькими капскими голубями и небольшими буревестниками) сидели на вздымающихся волнах, не желая или не имея возможности взлететь; пару раз в таких случаях барабан бил тревогу, как это происходило на всём пути на юг от Вальпараисо, и орудийные расчёты упражнялись со своими пушками, после чего закрепляли их снова - прогретые и просушенные, заново заряженные, с закрытыми запальными отверстиями и дважды промазанными жиром дульными пробками, готовые к немедленному открытию огня.

Именно после второго такого учения - двух прекрасных последовательных бортовых залпов, почти с прежней сюрпризовской поразительной точностью и быстротой - небо прояснилось, и Джек провёл ряд безупречных наблюдений сначала солнца, затем Ахернара, а потом и самого Марса, результаты которых были подтверждены другими офицерами и показали, что, несмотря на замедление хода, фрегат благодаря первоначальному рвению оказался почти у места встречи слишком рано. Китайские корабли намеревались обойти Диего-Рамирес с юга при полной луне, а сейчас прошло только три дня после новолуния; это означало, что придётся лавировать туда-сюда в самом негостеприимном из всех известных человеку морей, с едва ли приемлемой вероятностью успеха в итоге. И если даже не принимать во внимание непредсказуемость ветра, погоды, состояния моря и так далее - торговые суда в подобных плаваниях никогда не стремились к точному соблюдению сроков и маршрутов.

- Нам придётся ходить взад-вперёд, пока она не станет полной, - сказал Джек за ужином (рыбный суп, блюдо из сладкого мяса, перуанский сыр, две бутылки кларета из Кокимбо). - Я про луну, разумеется.

- Непривлекательная перспектива, - отозвался Стивен. - Вчера вечером я не мог управиться с виолончелью из-за беспорядочных рывков пола, а сегодня почти весь суп выплеснулся мне на колени; и день за днём людей доставляют в лазарет с жестокими ушибами, даже переломами - они срываются с обмёрзших снастей или поскальзываются на обледеневшей палубе. Тебя не посещала мысль, что будет лучше вернуться домой?

- Да. Мне это часто приходит в голову, но затем моё врождённое благородство характера вопиёт: «Эй, Джек Обри: надо исполнять свой долг, слышишь?» Ты знаешь, что такое долг, Стивен?

- Кажется, я слышал одобрительные отзывы о нём.

- Ну, есть такое понятие. И дело не в очевидной обязанности сокрушать врагов короля; не то чтобы я имел что-то против американцев, они отличные моряки и обходились с нами в Бостоне очень любезно. Но это мой долг. Помимо этого, послушай, у нас ещё есть обязательства перед офицерами и матросами. Они привели фрегат сюда в надежде на три китайских корабля, и если я заявлю: «Да чёрт с ними, с этими вашими тремя китайскими кораблями», что они скажут? Они не матросы королевского флота; да даже если бы и были ими...

Стивен кивнул. Против такого аргумента возразить было нечего. Но он был не совсем удовлетворён.

- Когда я днём набивал чучело зелёного андского попугая, - сказал он, - мне пришла в голову ещё одна мысль. Как ты говоришь, американцы - отличные моряки: они наголову разбили нас на «Яве» и взяли в плен. Тебе не кажется, что нападать на три их китайских корабля несколько безрассудно? Разве это не попахивает той гордыней, что предшествует погибели?

- О Боже, нет. Это не солидные крупные ост-индийцы, не корабли Компании водоизмещением в тысячу тонн, которые можно принять за военные, или что-то в этом роде. Это довольно скромные частные торговые суда с несколькими шестифунтовками, вертлюжными пушками и стрелковым оружием, только чтобы отгонять пиратов Южно-Китайского моря; у них нет ничего похожего на многочисленную команду военного корабля, особенно американского, и они не в состоянии дать полный бортовой залп, даже если бы у них были пушки, которых нет. В том маловероятном случае, если они будут держаться вместе и более-менее маневрировать, то всё равно падут жертвой даже сравнительно небольшого фрегата, способного дать три точных стосорокачетырёхфунтовых бортовых залпа менее чем за пять минут.

- Ладно, - сказал Стивен. И затем продолжил:

- Если мы так или иначе должны ждать этих твоих более или менее мифических китайцев, ждать, пока твоё чувство долга не будет удовлетворено, не можем ли мы пройти немного на юг, прямо к краю льдов? Это было бы чудесно.

- При всём уважении, Стивен, должен заявить, что я категорически отказываюсь приближаться к любому льду, даже самому тонкому, как бы он ни был забит тюленями, бескрылыми гагарами или другими чудесами глубин. Я ненавижу лёд, он мне отвратителен. С тех пор, как мы едва не погибли из-за ледяного острова на ужасном старом «Леопарде», я поклялся никогда даже не смотреть в его сторону.

- Дорогой друг, - сказал Стивен, наливая Джеку ещё бокал вина. - Тебе так идёт эта милая робость.



* * *



Стивену Мэтьюрину не стоило зря бросаться словами о робости. На следующий день во время относительно спокойной предполуденной вахты капитан Обри приказал установить на топе грот-стеньги «воронье гнездо», как на китобоях, набитое соломой, чтобы дозорный не замёрз насмерть. Поскольку доктор Мэтьюрин публично выразил желание заглянуть подальше в сторону юга, если в этот ясный день будет виден лёд, Джек в присутствии офицеров и нескольких матросов пригласил его на новый наблюдательный пост. Стивен посмотрел на мачты (бортовая качка достигала двадцати одного градуса, а килевая двенадцати) и побледнел, но ему не хватило духу отказаться, и через несколько минут его уже поднимали сквозь паутину снастей двойным горденем; тело его было обвязано несколькими шлагами троса, а на лице отображался едва сдерживаемый ужас. Бонден и молодой Уэделл помогли ему пробраться между вантами и фордунами, Джек поднимался впереди сам, и вместе они благополучно доставили Стивена в гнездо.

- Я только что сообразил, - сказал Джек, изначально не имевший никаких дурных намерений. - Кажется, тебе ни разу не случалось подниматься наверх, когда корабль ведёт себя немного игриво. Надеюсь, это не доставляет тебе неудобства?

- Вовсе нет, - ответил Стивен, бросая взгляд поверх края гнезда на чудовищно далёкую поверхность моря с белыми барашками прямо под правым бортом и снова закрывая глаза. - Мне как раз всё очень нравится.

- Боюсь, на юге мало что видно, - продолжал Джек. Он направил туда подзорную трубу и держал её неподвижно, в то время как мачта, на которой они устроились, совершала круговые движения, отчего косица Джека качалась сперва влево, потом вправо, а потом назад.

Скорчившись в соломе, Стивен понаблюдал за ним, а затем спросил:

- Как ты думаешь, насколько мы перемещаемся туда-сюда?

- Так, - сказал Джек, не отрывая взгляд от южного края мира. - Бортовая качка составляет примерно двадцать градусов, а килевая, скажем, двенадцать; так что на этой высоте поперечный размах должен быть около семидесяти пяти футов, а продольный - где-то сорок пять. При этом мы описываем несколько угловатый эллипс. Тебя это правда не беспокоит?

- Ничуть, - ответил Стивен, заставляя себя снова посмотреть через край, после чего продолжил:

- Скажи мне, брат, кто-нибудь приходит сюда по доброй воле? Я имею в виду, помимо тех, кто постоянно курсирует вверх и вниз вдоль американского побережья?

- О да. Благодаря постоянным западным ветрам и течению это самый быстрый путь из Нового Южного Уэльса к Мысу. Конечно, Боже мой. Этим путём начали пользоваться ещё в самом начале существования той адской колонии, и королевский флот до сих пор... Вот что, Стивен: с юга надвигается что-то очень скверное. Волнение уже усилилось, и я опасаюсь изрядного шторма. Бонден. Эй, Бонден. Хватай линь: я отправляю доктора вниз. Помогай, помогай.



Ветер задул с жестокой силой, и «Сюрприз» необычайно быстро понесло вдаль от Диего-Рамиреса с его длинным хвостом из скал; иногда фрегат шёл по ветру, иногда дрейфовал под штормовыми триселями, когда мощная зыбь с юга вынуждала к этому, но всегда старался держаться подальше от любой суши - для собственного спокойствия, поскольку каждый моряк боялся подветренного берега больше всего на этом свете, а возможно, и на том. Однако, пока шторм наконец не утих, это оставалось единственным утешением. Всё прочее время корабль нещадно раскачивало, зелёные волны окатывали его палубу и на носу и на корме, никто не ложился спать сухим, ни у кого постель не была тёплой, никто не ел горячую пищу и редко пил что-то горячее, а авралы повторялись каждую ночь.

И всё же шторм прекратился; сильные западные ветры вернулись, и фрегат стал лавировать обратно через южную зыбь, наискось врезаясь в её грозные волны. Большинство внезапных штормов имеют непредсказуемые последствия, и этот не стал исключением: никто из моряков не погиб и не получил серьёзных травм, но, с другой стороны, надёжно уложенные и дважды принайтованные запасные стеньги, лежавшие с подветренной стороны ростерных бимсов, улетели за борт вместе с другими ценными деталями рангоута, словно вязанка хвороста, а ялик доктора, закреплённый внутри оставшегося невредимым баркаса, оказался полностью уничтожен; а когда сам доктор любовался апокалиптическим зрелищем через смотровой лючок, сидя в капитанской каюте (ему не разрешали подняться на палубу), то увидел уникальную сцену: альбатрос, огибавший огромные гребни и впадины с присущим ему мастерством, был застигнут врасплох летящей массой воды, выплеснувшейся из перекрёстной волны и сбросившей его в море. Бешено взмахнув крыльями, он поднялся из пены и пролетел поперёк вздымающегося вала; разумеется, ни звука слышно не было, но Стивену показалось, что вид у альбатроса был крайне негодующий.

Они вернулись на свою позицию, острова ясно виднелись на левом траверзе, если погода не была пасмурной. Но они принесли с собой холод, настоящий антарктический холод высоких шестидесятых и южнее; и хотя мичманы с каким-то извращённым удовольствием вылавливали куски дрейфующего льда для охлаждения своего и без того ледяного грога, матросы постарше, особенно те, кто ходил на китобойный промысел в Южных морях, смотрели на него с угрюмым неодобрением, как на предвестие чего-то гораздо худшего.

Этот холод и беспримерное для конца лета зрелище плавающего льда означали, что всякий раз, когда западные ветры стихали - а такое иногда происходило без какой-либо логики или видимых причин - воздух заполнялся дымкой или даже самым настоящим туманом.



Они опять стихли в течение средней ночной вахты в пятницу после возвращения корабля, на следующий день после полнолуния, и вскоре их сменил ветер с севера; он усилился с восходом солнца, и сразу после завтрака взволнованный матрос в вороньем гнезде изо всех сил окликнул палубу:

- Эй, вижу парус! Два корабля слева по носу.

Оклик достиг капитанской каюты, где Джек пил кофе из помятой полупинтовой кружки и ел яйца. Он успел вскочить, оттолкнув и то и другое, когда ворвался Рид, крича:

- Два корабля, сэр, прямо по носу слева.

Джек взбежал наверх без единой остановки, иней сыпался с выбленок под его ногами. Дозорный перебрался на рей, чтобы освободить ему место, воскликнув:

- Они только что обошли средний остров, сэр. Марсели и нижние паруса. И это, я ясно их видел, прежде чем надвинулся туман.

Время шло. Напряжённую тишину на палубе нарушили два удара колокола; постоянного плеска волн зыби, набегающей с юго-запада, никто не замечал. В этих широтах морской туман мог противостоять почти любому ветру, поскольку зарождался непосредственно на поверхности воды; однако ветер мог проделывать в нем прорехи, и именно это произошло как раз в тот момент, когда мороз начал щипать нос и уши Джека Обри. В трёх милях на северо-востоке он увидел два корабля, их паруса белели на фоне чёрных островов Диего-Рамирес: от трёхсот до четырёхсот тонн, с полными носовыми обводами и широкие в миделе. Крепкие торговые суда, без сомнения, способные втиснуть в свой трюм много груза; но наверняка очень, очень медленные.

Прижав подзорную трубу к здоровому глазу, он изучал ближайшее из них: оно как будто готовилось изменить курс, чтобы при ветре с раковины, двигаясь на запад, обойти южный берег последнего острова в группе, а затем повернуть на ветер и держать как можно ближе к северу в Тихий океан, насколько этот самый ветер позволит. Обе вахты, разумеется, находились на палубе, скудная команда; со столь малым количеством людей нельзя было ожидать быстрого манёвра. Но даже с такой простой и незамысловатой операцией они как-то странно тянули; и Джеку внезапно пришло в голову, что это ведущее судно, которое было тут раньше и теперь указывает путь, и у него не получается привлечь внимание второго корабля к своим сигналам. Между тем этот второй корабль почти всё время скрыт туманом; и при таком свете сигнальные флаги трудно разглядеть. Теория Джека подтвердилась почти сразу: головной корабль выстрелил из пушки, и все на нём уставились за корму, с нетерпением ожидая результата. Казалось, дозорных там вообще нет. Впрочем, Джек был внутренне убеждён, что «Сюрприз» оттуда не увидели: фрегат, дрейфующий под зарифленными нижними парусами на размытом сером фоне, в любом случае было бы очень трудно заметить, а для тех, кто не предполагал наличия какого-либо врага в радиусе пяти тысяч миль, он был практически невидим.

Намерения китайских кораблей были совершенно очевидны. И если «Сюрприз» пройдёт немного на восток, а затем повернёт на север, то займёт выгодную позицию с наветра, что позволит ему вступить в бой тогда, когда он того пожелает. Однако Джек не торопил события: оставалась возможность появления третьего корабля. А поскольку в плане времени они оказались пунктуальны, как дилижанс Бат - Лондон, то весьма вероятно, что и количество будет соблюдено столь же точно; и было бы обидно не поймать сразу всех зайцев. Надо позволить третьему кораблю пройти через лабиринт островов и присоединиться к своим товарищам, потому что как только он окажется в открытом море, с этим ветром пути назад не будет. Очень скоро ветер снова сменится на западный, а с замечательной способностью «Сюрприза» идти в крутой бейдевинд у торговцев не будет никакой надежды спастись.

Он перегнулся через край вороньего гнезда и тихонько позвал:

- Капитан Пуллингс!

- Сэр?

- Пусть все займут места по боевому расписанию, но без шума: никакого барабана. И как только туман накроет нас, поставьте паруса, все без рифов, курс норд-норд-ост. А пока пусть мистер Нортон отправится с подзорной трубой на крюйс-марс, а Бонден на фор-марс.

Приглушённый топот множества ног внизу; пушки выдвигаются с предельной осторожностью - слышен только слабый скрип лафетов и неизбежный, но негромкий стук ядер. Затем вокруг сомкнулся туман, и без единого приказа паруса расправились на реях или поднялись по штагам.

Фрегат набирал ход. Было слышно, как Пуллингс говорит рулевому: «Так, так, очень хорошо», пока тот выводил судно на курс. Три склянки. «Заткните этот чёртов колокол», - довольно громко сказал Джек.

Еще пятнадцать минут, и, как он и ожидал, ветер посвежел, смещаясь всё больше к западу. По телу внезапно пробежал холодок - и явно не у него одного, потому что китобои переглянулись и многозначительно покивали друг другу.

- Сэр, - крикнул Бонден. - Два корабля на левом траверзе. Нет - бриг и корабль.

- Где именно? - спросил Джек. Его раненый глаз сильно слезился на ледяном ветру, затуманивая зрение в обоих.

- Так это, я их потерял, сэр, - сказал Бонден. - Корабль как будто довольно большой: марсели и, я думаю, фок; то появляется, то исчезает. Смотришь раз - вроде бы линейный корабль, смотришь другой - вроде просто шлюп.

Тишина. Бесцветная пустота; серые полосы тумана скользят сквозь снасти, оставляя ледяные кристаллики на каждой пряди. Джек перевязал больной глаз платком и ещё возился с его концами, когда порыв ветра пробил что-то вроде окна в тумане. Китайские корабли, все три, показались довольно отчётливо: они обошли острова и находились далеко к югу от них, как раз там, где предписывал здравый смысл. И странное дело - два только что появившихся судна, хотя и располагались ближе, прямо между «Сюрпризом» и его добычей, были видны гораздо хуже, только как неясные силуэты.

Тем не менее, они оказались достаточно различимы, чтобы Неуклюжий Дэвис издал ликующий рёв: «Теперь несчастных ублюдков пятеро. Пятеро!», но мгновенно затих; а Джек мельком увидел орудийные порты на большом судне, после чего оба они снова превратились в бесформенные пятна чуть темнее окружающей серости, которые вскоре полностью исчезли.

Последовал долгий период полной неопределённости, туман то сгущался, то рассеивался, то снова сгущался, и оба дозорных путались, докладывая о наблюдаемых объектах, принимая бриг за корабль и наоборот - два судна довольно быстро перемещались относительно друг друга - и даже опытный Бонден на удивление колебался, пытаясь оценить их размеры.

Джек практически ничего не видел. Ему думалось, что это почти наверняка испанцы, торговые суда, направляющиеся в Вальпараисо и дальше на север; то, что крупнее, если оно действительно так велико, как иногда кажется - тысяча тонн и больше - возможно, следует на Филиппины. Наличие орудийных портов ни о чём не говорит: даже если они настоящие, это не означает, что за ними есть пушки. Большинство торговых судов имели полный набор портов, настоящих или нарисованных, как своего рода средство устрашения.

- Парус! Парус справа по носу, - крикнул Нортон. Джек резко повернулся, увидел, что в редеющем тумане громоздится что-то белое, и услышал возглас Нортона:

- О нет, о нет, сэр. Прошу прощения. Это ледяной остров.

Так и есть. И за ним ещё один, а по мере того, как туман расходился, ещё больше их появлялось на юге и востоке; и особая стылость, присущая ветру, дующему со льда, стала гораздо ощутимее.

К этому времени «Сюрприз» находился в идеальной позиции для атаки на китайские корабли. Они были далеко за островами, неуклонно двигаясь на запад, чуть южнее, и при нынешнем ветре он мог пересечь их кильватер под умеренными парусами где-то в течение часа. Новоприбывшие суда шли в тумане между «Сюрпризом» и его добычей - возможно, он пройдёт мимо них на расстоянии оклика - и пока он всматривался в их неясные силуэты, теперь удивительно большие, даже удвоившиеся в размерах за счёт странного отражения от замёрзших частиц тумана в сочетании с тусклыми тенями, которые они отбрасывали - ему пришло в голову, что корабль вполне мог быть испанским военным судном, посланным, чтобы разобраться с «Аластором», новости о бесчинствах которого достигли Кадиса. «Если это так, - размышлял он, - попрошу Стивена поговорить с ними вежливо».

Он наклонился, намереваясь приказать Пуллингсу, чтобы тот повернул судно через фордевинд на новый курс на запад, но не успел даже набрать в грудь воздуха, как услышал незабываемый звук падающего льда - кусок размером с приходскую церковь откололся от ближайшего острова и рухнул на сотню футов в море, вздыбив огромный фонтан воды и брызг, и Джек изменил приказ на поворот оверштаг, манёвр более быстрый, но более обременительный в плане усилий команды и нагрузки на рангоут и такелаж. «Чем скорее мы выберемся отсюда, тем лучше», - думал он, глядя за корму на громады, неуклонно продолжавшие путь сквозь туман на север, хотя они и так уже оказались намного севернее, чем должны были в это время года.

Корабль повернул на новый галс и набирал ход; снасти свернули в бухты, и матросы поднимали фор-брам-рей, когда на левом траверзе показался бриг - сначала смутно, потом всё яснее и яснее.

- Эй, на бриге, - окликнул Джек своим мощным голосом, теперь уже с квартердека. Ответа не последовало, но в быстро проясняющемся воздухе стала видна лихорадочная деятельность.

- Наш флаг, - велел Джек Риду, сигнальному мичману; и потом, когда флаг развернулся - повторил громче, намного громче: - Что за корабль? Que barco esta?

- Ноев ковчег, десять дней как с Арарата, Нью-Джерси, - ответили оттуда и разразились безумным гоготом. Большой косой грот брига подтянулся к корме, судно резко накренилось под ветер, его ретирадная пушка выпалила, послав ядро сквозь фока-стаксель «Сюрприза», и бриг исчез в тумане.

«Сюрприз» ответил наугад. Выстрел единственного орудия, баковой карронады, ещё отдавался эхом между завесами тумана, когда по правому борту возник второй тёмный силуэт, он быстро стал хорошо различим и осветил остатки тумана между ними громовым залпом, восемнадцатью багровыми вспышками. Орудия стреляли при нисходящей волне, и большинство ядер не достигли цели, но некоторые попали в «Сюрприз» рикошетом, они пробили сетку с гамаками и покатились по палубе: восемнадцатифунтовые ядра. Дым унесло под ветер, а вместе с ним и почти весь туман, так что Джек ясно и отчётливо увидел американский тяжёлый фрегат: тридцать восемь пушек, бортовой залп в триста сорок два фунта, не считая погонных орудий и карронад.

«Сюрприз» безнадёжно уступал ему по вооружению и по численности своего небольшого приватирского экипажа; а вдобавок был ещё бриг, готовый напасть со стороны не задействованного в стрельбе борта или прочесать продольным огнём с кормы.

- Огонь по готовности, - крикнул Джек. Он переложил руль на ветер; нос корабля увалился, орудия правого борта выдвинулись по очереди и выстрелили, каждое старательно наведённое.

Фрегат на удивление разогнался, и Джек, оторвавшись на секунду, сказал:

- Том, я собираюсь повернуть оверштаг, если нам хватит хода: делай всё возможное. - Затем громче:

- Орудия левого борта: один залп по готовности. Шкотовые по местам.

Он переложил штурвал; послушный корабль отозвался, он поворачивал, поворачивал и поворачивал прямо на ветер. Если он не пересечёт линию ветра, если увалится обратно, всё будет потеряно. Но он повернул ещё дальше, прошёл критическую точку - чтобы помочь ему, матросы бросились на нос переносить шкоты; кливер и передние стаксели наполнились на новом галсе, и манёвр завершился; орудия левого борта открыли огонь почти в упор. После того, как прозвучал последний выстрел, и все пушки были закреплены, орудийные расчёты кинулись брасопить реи, выбирать отданные шкоты и устранять кажущуюся чудовищной неразбериху.

Джек задал курс ост-норд-ост, полрумба к осту, надеясь обойти с наветра ближайший айсберг, находившийся у них справа по носу - единственная возможность уклониться от неизбежного столкновения; и как только несколько матросов освободились, крикнул:

- Брамсели и наветренные лисели, - а тем временем и сам он и те, кто оказался рядом, занялись разряженными орудиями.

Хотя американский капитан и был несколько ошарашен потрясающим невероятным манёвром, в результате которого «Сюрприз» оказался настолько близко к его левому борту, что, помимо ужасного эффекта от ядер, на борт попали кусочки тлеющего пыжа, от которых воспламенился и взорвался прохудившийся картуз, он сумел развернуть свой корабль, расправляя паруса с необычайной быстротой, и оказался с подветренной стороны на параллельном курсе круто к усиливающемуся ветру, теперь северо-западному.

Естественно, он выполнил поворот позже Джека, отчего оказался почти в миле позади и где-то на столько же восточнее; тем не менее, он считал, что тоже сможет обойти с наветра ледяной остров, хотя тот неуклонно двигался на север. Именно этот остров - поскольку в поле зрения было много других, на юге и востоке - теперь, когда свет становился всё ярче, был виден целиком: целых две мили в поперечнике, с громоздящимися выступами и шпилями, в основном зелёными, но на возвышающихся участках в середине голубоватыми; и его северо-западная оконечность - та самая, которую «Сюрприз» должен был обойти, если хотел получить хоть какой-то шанс избежать гибели, и к которой американец вёл свой корабль с таким рвением - увенчивалась отвесной ледяной скалой, сильно изрытой и усеянной остроконечными пиками.

Поначалу американец со своей полностью укомплектованной командой смог поставить больше парусов, несмотря на повреждения и потери в этом коротком бою на ближней дистанции, и наверстать часть потерянного расстояния; но теперь, когда на «Сюрпризе» привели орудийную палубу в порядок, скорость сравнялась, и оба корабля мчались по холодному морю под всеми парусами, которые только мог выдержать рангоут, со звенящими от натяжения булинями, и оба на ходу стреляли из погонных и ретирадных орудий.

Джек оставил стрельбу из пушек Пуллингсу и мистеру Смиту. Сам он стоял за штурвалом и вёл судно, по дюйму приводясь ближе к ветру, рассчитывая снос, посматривая на роковой утёс здоровым глазом и чувствуя боль в сердце каждый раз, когда нос и форштевень ударялись о дрейфующий лед - ужасно часто повторяющийся и подчас весьма грозный звук. Джек не осмеливался ставить ледовый кранец: нельзя было рисковать даже малейшим уменьшением скорости фрегата.

Он наблюдал спокойное и неумолимое, как в ночном кошмаре, перемещение ледяного острова. Огромная масса двигалась с кажущейся лёгкостью, как облако, и неширокое безопасное пространство воды с наветренной стороны её оконечности сужалось и сужалось с каждой минутой.

- Сэр, - сказал Уилкинс. - Бриг изменил курс.

Очевидное решение; Джек ожидал этого. Повороты фрегатов и собственные манёвры брига привели к тому, что он очутился к западу от них, со стороны раковины «Сюрприза» и немного ближе к нему, чем тяжёлый фрегат; и последние две мили неуклонно отставал. Теперь, повинуясь сигналу, он спускался под ветер с явным намерением пройти за кормой «Сюрприза» и обстрелять его продольным огнём - дать бортовой залп, который пронизал бы корабль по всей длине. Это был смелый шаг, поскольку «Сюрпризу» достаточно было лишь немного повернуть влево, чтобы самому выстрелить по бригу всем бортом и, вполне возможно, потопить его. Но потеря времени даже на этот небольшой поворот, залп и возвращение на прежний курс приведёт к тому, что «Сюрприз» почти наверняка проиграет гонку с айсбергом.

- Моё почтение капитану Пуллингсу, - сказал Джек, посмотрев вперёд и назад. - И прошу его сосредоточить всё внимание на фок-мачте и фока-рее брига.

Ретирадные орудия в каюте внизу стали стрелять чаще. После восьми выстрелов подряд раздался торжествующий рёв. Джек обернулся и увидел, что бриг рыскнул к ветру - его прямой фок рухнул на палубу, а из-за болтающегося косого грота он потерял управление. Джек кивнул, но самое главное было впереди: менее чем в полумиле впереди. Здоровым глазом он теперь смог точно оценить снос по длинной трещине во льду. Пройти придётся очень близко, чертовски близко. Он работал штурвалом, очень мягко отводя руль при каждом подъёме на волну и по чуть-чуть приводя фрегат к ветру, к узкой полосе воды у самого подножия ледяной горы. Оставалось меньше двух кабельтовых, а скорость составляла восемь узлов. Пути назад не было.

- Сэр, - снова сказал Уилкинс. - Фрегат положил руль на левый борт.

Джек снова кивнул. Американец изначально находился у «Сюрприза» под ветром; теперь у него не осталось никаких шансов обойти айсберг с наветра, и он намеревался ударить по «Сюрпризу» как можно сильнее и покалечить, прежде чем тот окажется вне досягаемости. Джек пожал плечами: его курс теперь был окончательно определён, и он снова отвёл руль, не отрывая взгляд от полосы зелёной воды, как будто это высокая живая изгородь, за которой Бог знает что, а он несётся к ней галопом. Он заметил, как белый прибой плещет в белый лёд у подножия айсберга, как ещё более белый альбатрос пересекает волны зыби, и ещё до того, как бортовой залп американца достиг слуха, его сотрясло и оглушило чудовищным грохотом льда, обрушившегося с ледяной горы; он почувствовал, что корпус корабля задрожал, а затем проскрежетал по затопленному подножию айсберга, и увидел, как бизань-мачта, простреленная в двух местах, качнулась, переломилась и медленно повалилась за борт.

- Топоры, топоры, - проревел он. - Обрубить все снасти. Живо, живо.

Ванты, фордуны, прочий такелаж - всё было перерублено; корабль пронёсся мимо ледяного утёса, задев его грота-реем, и вышел на открытую воду; море перед ними было свободно на добрых три мили. А дальше множество других ледяных островов.

Фрегат прекрасно слушался руля; он полностью сохранил ход; и между ним и вражескими пушками теперь лежала огромная масса льда. Джек ощутил некую путаницу в голове: в каком именно порядке всё произошло? Но это уже неважно. Корабль на чистой воде. Он послал Рида попросить плотника замерить уровень воды в льяле, а затем огляделся в поисках разрушений на палубе. Их оказалось на удивление мало. Бизань-мачта была снесена начисто, и боцман вместе с помощниками связывал и сплеснивал снасти.

- Какие потери в людях? - спросил Джек Уилкинса.

- В этот раз никаких, сэр. Разошлись со льдом впритирку.

На корме появился улыбающийся и непривычно разговорчивый Пуллингс со свайкой в руке.

- Поздравляю с проходом, сэр, - сказал он. - В какой-то момент я уже решил, что не получится, чуть сердце не выскочило. А потом, когда рухнул лёд, подумал: «Конец тебе, дружище Пуллингс». Но, однако, обошлось.

- Ты видел, что произошло?

- Ну да, сэр. Я только высунулся из люка, когда янки открыл огонь: сначала с точной наводкой - один раз попали в бизань под чиксами - а затем, когда мы огибали айсберг, из всех остальных пушек одновременно, и некоторые из ядер попали в лёд, или, может быть, просто сотрясли воздух; в любом случае, вся эта подобная колокольне громадина рухнула, тысяча тонн, дерзну предположить. Я никогда ничего подобного не видел и не слышал. Плюхнулась в наш кильватер, промочила всех до единого; и какие-то шальные осколки попортили резьбу на гакаборте.

Джек осознал, что он действительно сзади весь мокрый, и как будто ещё немного оглушён невообразимым грохотом. Он сказал:

- Жаль бизани. Но задержись мы хоть на минуту, чтобы её спасти - угодили бы прямо в айсберг. И так-то изрядно проскребли днищем, я переживаю за медную обшивку. Да, мистер Рид?

- Если позволите, сэр, Чипс говорит...

- Что это значит, мистер Рид?

- Прошу прощения, сэр. Мистер Бентли докладывает, что в льяле два дюйма, не больше.

- Очень хорошо. Том, нам придётся идти фордевинд или близко к этому, пока не сможем установить временную бизань. Выбери наших самых старых китобоев и посылай их по очереди в воронье гнездо, чтобы они подыскивали путь сквозь лёд: его страх как много с подветренной стороны. Пусть подготовят крепкий ледовый кранец; и поскольку мы вряд ли увидим этого громилу, - он кивнул на запад, - пока он дважды не сменит галс, пусть разожгут огонь на камбузе и накормят матросов.

- Он может счесть своим долгом поспешить обратно для защиты конвоя, - заметил Пуллингс.

- Будем надеяться, что у него очень сильное, просто безграничное чувство долга, - отозвался Джек.



* * *



И действительно, большой американец обогнул ледяной остров только ближе к вечеру. Его верный бриг не только потерял рей, простреленный прямо посередине, но и получил пробоину от девятифунтового ядра прямо под ватерлинией; в неё теперь лилась вода с ледяной кашей. К этому времени «Сюрприз», удерживая ветер в одном-двух румбах от правой раковины, в зависимости ото льда, прошёл десять миль по прямой - на самом деле, конечно, больше, с учётом манёвров для обхода айсбергов и плотных ледяных полей - и именно с этого расстояния, когда туман в основном рассеялся, его дозорный наконец увидел большого американца. Однако тому тоже придётся миновать все эти извилистые проходы и обойти те же ледяные острова, так что Джек сел за свой запоздалый ужин с лёгким сердцем, насколько такое было возможно при потере мачты, в присутствии активного и предприимчивого врага и при наличии впереди огромного количества льда в виде плавучих островов или массивных льдин.

Он уже сходил в лазарет, чтобы осмотреть весьма умеренные потери - два ранения щепками, одно из них у вечного неудачника Джо Плейса; один человек впал в кому из-за удара падающим блоком, но была надежда, что всё обойдётся; и у одного пальцы ног и кости плюсны были раздавлены при откате орудия - и сказал Стивену, что обед будет готов к восьми склянкам, добавив: «Это четыре часа, как ты знаешь», на случай, если всё же не знает.

Однако Стивен не подвёл и при первом же ударе колокола торопливо вошёл, вытирая руки.

- Прошу прощения, если я тебя задержал, но мне всё-таки пришлось отрезать эту ступню: слишком много раздробленных костей. Пожалуйста, расскажи, как у нас дела.

- Неплохо, благодарю. «Американец» в десяти милях за кормой, и вряд ли сможет догнать нас до наступления темноты. Позволь, я положу тебе кусочек этой рыбы, похоже, это какая-то родственница трески.

- Мне сказали, что мы потеряли мачту. Это может как-то фатально помешать нашему продвижению - снизить скорость хода, скажем, на треть?

- Надеюсь, что нет. Когда мы идём полным ветром, бизань оказывает на удивление незначительное влияние; и меньшее, чем можно было бы подумать, при крутом бейдевинде. А вот при ветре с траверза равновесие будет нарушено, и корабль начнёт досадным образом уваливаться; в открытом океане при сильном боковом ветре я бы не стал состязаться даже с сельдевым ботом. Но я надеюсь, что западный или юго-западный ветер продержится до тех пор, пока остатки чувства ответственности не заставят капитана этого фрегата вернуться к своему конвою.

- Не думаю, что эти корабли - его конвой; полагаю, они встретились случайно, скажем, в Рио-де-ла-Плата. Но это несущественно, поскольку я убеждён, что теперь он будет их защищать. Дорогой мой, ты выглядишь крайне измотанным; и аппетит у тебя пропал. Выпей ещё бокал вина и вдохни как можно глубже. Я дам тебе вечером дозу успокоительного.

- Нет, Стивен; большое спасибо, но не нужно. Я не пойду спать; и даже в дрейф не лягу. Я не могу допустить, чтобы этот тип - на редкость решительный и кровожадный тип - подкрался ко мне ночью. Так что мне скорее пригодится кофе, а не успокоительное, пусть даже и данное с самыми благими намерениями. Давай-ка займёмся этими отбивными. Я люблю отбивную из подвяленного мяса, из баранины, которую как следует подержали под солнцем, переворачивая дважды в день.



Отбивные из хорошо провяленного мяса поддерживали Джека всю ночь, которую он провёл в вороньем гнезде, где его если не согревали, то, по крайней мере, спасали от смерти сменявшиеся время от времени китобои, а раз в час преданный Киллик или его помощник являлись подкрепить его силы - они поднимались наверх в рукавицах, держа в зубах верёвочную петлю с подвешенной на ней уродливой жестяной кружкой с кофе.

Ночь стояла довольно ясная, особенно на высоте десяти или двадцати футов над поверхностью воды; умеренная для этих мест зыбь; и, прежде всего, благословенная луна, которая только что прошла полную фазу и сияла так ярко, как это бывает лишь при сильном холоде. Вахтенные на палубе, закутанные в штормовки, с натянутыми на головы фланелевыми рубахами, были готовы отталкивать плавающие глыбы льда уцелевшими рангоутными деревами; китобои давали советы, в какое именно разводье следует направиться; и таким порядком «Сюрприз» осторожно пробирался на северо-восток, держась как можно севернее. Несмотря на прочный ледовый кранец и старания тех, кто занимался отталкиванием льда, фрегат перенёс несколько опасных столкновений с крупными, глубоко сидящими в воде льдинами, и не раз Джек Обри, высоко сидя в своём гнезде, дрожал, буквально дрожал от сильного холода, усталости и крайнего напряжения, которого требовало управление судном на пути через этот потенциально смертельный лабиринт; он был уже не так молод.

Он стал ещё старше к чудесному восходу солнца: оно поднималось по ясному небу, которое вскоре стало светло-сапфирово-голубым, в то время как море приобрело более глубокий оттенок, а ледяные острова в некоторых местах казались чисто розовыми, а в других - ярко-ультрамариновыми. Но там, в семи милях или меньше, значительно дальше к югу, торчал упрямый американец. В этом свете его корпус казался чёрным; и он уже начал прибавлять парусов.

Джек перемахнул через край вороньего гнезда, но едва схватился за стень-ванты, как его занемевшая от холода рука соскользнула на ледяной корке; он бы упал, но сказался многолетний опыт - ноги мгновенно обвили ванту ниже и удержали его в решающий момент.

На палубе он сказал:

- Том, когда матросы позавтракают, давайте отдадим рифы и поставим фор-брамсель. Взгляни на этого парня, - он кивнул в сторону юга, - у него лисели по обоим бортам, сверху донизу.

- Осмелюсь заметить, что на данный момент перед ним полоса чистой воды; но надо сказать, что вон то ледяное поле выглядит совершенно сплошным, - проговорил Пуллингс с надеждой, и они оба покачнулись, когда «Сюрприз» налетел на очередную тяжёлую льдину.

В капитанской каюте горела подвесная жаровня, а на стол подали ещё кофе, бесконечное количество яиц с беконом, тосты и весьма приличный перуанский апельсиновый мармелад. Джек, раздевшись до жилета, вбирал всё это в себя вместе с теплом, но беседу почти не поддерживал, заметив лишь, что видел альбатроса, нескольких тюленей и огромного кита. Стивен произнёс несколько не связанных между собой фраз о ледяных островах и внезапном изменении цвета в том месте, где раскололся лёд, когда какая-то большая масса его падает в море.

- Я наблюдал это в подзорную трубу, - сказал он и замолк, потому что голова Джека опустилась на грудь.

- Если позволите, сэр, - вбегая в каюту, вскричал Рид, радостный, как дитя. - Капитан Пуллингс спрашивает, не хотите ли вы выйти на палубу.

- А? - очнулся капитан Обри.

Рид повторил, и Джек тяжело поднял со стула свои семнадцать стоунов. Рид провёл его, моргающего спросонья, на корму, передал подзорную трубу и сказал:

- Вот, сэр: прямо с наветра.

Джек посмотрел, переставил подзорную трубу к здоровому глазу, снова посмотрел, и его усталое лицо озарилось широкой улыбкой; он топнул по промёрзшей палубе и воскликнул:

- Он начал считать цыплят, не заперев конюшню, ей-Богу! Ха-ха-ха! - потому что большой фрегат стоял неподвижно, с парусами, взятыми на гитовы; на нём спускали шлюпки.

- Эй, на палубе, - окликнул дозорный, один из китобоев «Сюрприза». - Сэр, они зашли в разводье в ледяном поле, а там тупик, вроде как. Сквозного прохода нет, ха-ха-ха. И им придётся буксировать его назад три мили против ветра, ха-ха-ха! - И, понизив голос, обратился к своему напарнику на фок-мачте:

- Ох и огребёт же их дозорный, чёртов жалкий содомит, ха-ха!

Далёкий корабль выстрелил из пушки под ветер, вспугнув стаю антарктических поморников с дрейфующей туши мёртвого кита.

- Противник выстрелил из пушки с подветренной стороны, сэр, с вашего позволения, - доложил сигнальный мичман.

- Да что вы говорите, мистер Рид, - отозвался Джек. - А теперь, как я вижу, он подаёт сигнал. Будьте так любезны, прочтите его.

Нортон шагнул вперёд; Рид положил подзорную трубу ему на плечо, навёл фокус и сообщил:

- Буквенный, сэр: наш алфавит. С, Ч, А, С, Т, Л, И, В, О, Д, О, Й, Т, И, сэр.

- Надо же, - воскликнул Джек. - Как это мило. Ответьте: «Вам того же». Кто у них президент, Том?

- Мистер Вашингтон, я полагаю, - ответил Пуллингс, немного подумав.

- «Приветствия мистеру Вашингтону» будет длинновато. Нет, оставьте как есть, мистер Рид; и дайте ответный выстрел. Том, - продолжал он, - давайте больше не будем спешить, а продолжим потихоньку идти на ост-норд-ост, пока не выйдем из этого чёртова льда. Незачем торопиться навстречу гибели, наподобие шайки безумцев или габардинских свиней[43]. Потихоньку, капитан Пуллингс; а днём займёмся временной мачтой.

Окончательно успокоившись, Джек сразу же отправился спать в тёплую каюту и не пошевелился до самого обеда, когда он проснулся освежённым, с ясной головой и осознанием того, что судно уже несколько часов не задевало лёд; он прошёлся по палубе, заметил, что, хотя небо на северо-востоке хмурится, море так же свободно ото льда, как Ла-Манш, и только далеко-далеко на юге ещё виднелся лёд и отсветы от него, а линию горизонта прорезали большие дрейфующие острова, и стал расхаживать по квартердеку, пока не услышал сварливый, на грани невежливости, недовольный голос своего стюарда:

- Так это, кок говорит - когда ж он наконец придёт-то, всё ж стынет, портится, пропадёт ведь?



После обеда Джек, Пуллингс и мистер Бентли совещались по поводу временной бизань-мачты; теперь стало очевидно, насколько существенными оказались потери при недавнем шторме. Хотя судно было битком набито ценными товарами, такими как амбра и золотая парча, взятыми с «Аластора», звонкой монетой, в основном сундуками с серебром, а также провизией - её количеству, а прежде всего качеству подивились бы даже на флагмане эскадры - от запасного рангоута почти ничего не осталось.

- После бесконечных стенаний и разных «ах если бы», - говорил Джек, пока они со Стивеном устраивались, чтобы помузицировать, - мы решили, что из мачты баркаса и заготовки для поручня получится соорудить подобие мачты с гафелем, достаточное, чтобы поставить более-менее приемлемый парус. Во всяком случае, его хватит, чтобы с умеренной скоростью идти против ветра, не подвергая чрезмерной нагрузке рулевые крюки; и если это не изящное решение, то в чём тогда, чёрт побери, изящество?

- Что такое рулевые крюки?

- Это такие вытянутые штуки на передней кромке руля, которые вставляются в проушины или петли, как мы говорим, позади ахтерштевня, чтобы руль мог поворачиваться, как дверь на шарнирных петлях.

А когда они доиграли пьесу - нежный, медитативный дуэт из анонимной рукописи, купленной на аукционе - он сказал:

- Господи, Стивен, только вспомни, как мы ещё недавно охотились за этими китайскими кораблями, и какими дураками мы бы выглядели, если бы захватили их, а потом на нас с наветра накинулся бы этот дьявольский огромный фрегат с восемнадцатифунтовками и с бригом; и принимая во внимание, что нам повезло отделаться всего лишь потерей бизани - ну, это заставляет задуматься.

- Не знаю, смогу ли я зайти настолько далеко в своих рассуждениях, - отозвался Стивен.

- Что ж, прекрасно, прекрасно. Можешь иронизировать сколько угодно; но я считаю, что мы очень удачно отделались. Я, например, даже не предполагал, что мы сегодня сможем отправиться в постель и спокойно поспать.



Они спали спокойно, глубоким сном, как спят люди, крайне утомлённые физически, но умиротворённые и очень сытые - по крайней мере, до наступления кладбищенской вахты. На залитой лунным светом палубе Уилкинс сообщил Грейнджеру, который пришёл сменить его в восемь склянок:

- Принимайте вахту: зарифленные нижние паруса, фор-марсель без рифов; курс норд-ост-тень-норд; приказы капитана в ящике нактоуза. - Затем неофициальным тоном:

- Возможно, вас немного промочит где-то через час.

- Да, - сказал Грейнджер, также глядя на северо-восток, где низкие тёмные облака полностью закрыли небо. - Осмелюсь утверждать, что так и будет. Капли дождя и этот отъявленный холод меня разбудят. Господи, как же крепко я спал, и как мне было тепло!

- Мне тоже станет тепло через пару минут. И день и ночь действительно выдались тяжёлыми. - Уже ступив одной ногой на трап, он приостановился и спросил:

- А что, в этих широтах молнии - необычное явление?

- О, я их видел довольно часто, - ответил Грейнджер. - Не так часто, как в тропиках, но частенько. Просто в этих краях вы стараетесь поменьше быть на палубе, поэтому, возможно, они и кажутся гораздо более редкими.

Пробили четыре склянки, и начался снег: «Сюрприз» шёл с умеренной скоростью в пять узлов.

Шесть склянок; ветер усилился и стал таким переменчивым, что однажды паруса едва не обстенило. Грейнджер наглухо зарифил фор-марсель, и почти сразу после этого небо полностью заволокло тучами - ни луны, ни звёзд - и неожиданно обрушился ливень со снегом, настолько сильный и продолжительный, что вода била из подветренных шпигатов широкими потоками, а вахта сгрудилась под срезом квартердека, и даже оказалось невозможно пробить семь склянок.

Однако была именно половина четвёртого утра; так сказали часы Стивена, и пока они вызванивали время, Стивен во второй раз в жизни и на том же самом корабле проснулся от грохота или, точнее, мешанины громких звуков, которые мгновенно узнал. Во фрегат определённо попала молния.

Действительно, это была молния. Грот-мачта оказалась полностью разбита, её обломки улетели в море: реи, впрочем, лежали поперёк корабля и не были повреждены, как и фок-мачта. Корабль тут же увалился под ветер, несмотря на все усилия рулевых; но поскольку снег и дождь успокоили море, он шёл вполне ровно, хотя и не управлялся, и Стивена вскоре вызвали в лазарет.

Пострадавших было всего трое: один, книппердоллинг по имени Айзек Рэйм, внешне казался невредимым, если не считать чёрного пятна размером с шиллинг над сердцем, но полностью лишился чувств - прислушиваясь к его совершенно беспорядочному сердцебиению, Стивен покачал головой - и ещё два матроса получили странные ожоги. Эти ожоги, хотя и поверхностные, доставили много хлопот; они были обширными, целиком покрывали спины людей густой ветвистой сетью расходящихся линий, и Стивену, Падину и Фабьену потребовалось так много времени, чтобы перебинтовать их, что, когда Стивен явился в капитанскую каюту к завтраку, на стол уже падал бледный дневной свет.

- Весёленькое дельце, однако! - воскликнул Джек. - Ничего так передряга. Выпей чашечку, - продолжал он, наливая кофе. Его голос казался весёлым, как будто потеря грот-мачты не имела большого значения; да так оно и было в сравнении с тем, что последовало дальше.

- Когда закончим завтракать - пожалуйста, возьми бекон и передай мне тарелку - я покажу тебе нечто из ряда вон выходящее. У нас снесло руль.

- Ох, ох! - воскликнул Стивен в ужасе. - Мы что, не управляемся?

- Не буду тебя обманывать, брат: руля у нас нет. Помнишь, ты спрашивал меня о рулевых крюках? - (Стивен, по-прежнему очень обеспокоенный, кивнул.) - Ну и, похоже, в какой-то момент нашего рокового прохода через дрейфующий лёд, должно быть, большой льдиной выбило крюки из петель, если не все, то большинство из них, и раздробило деревянные чаки, так что руль повис практически только на румпеле. Мы этого не заметили, поскольку почти не трогали его, пока шли с попутным ветром; но когда молния ударила в оголовок и расщепила руль до ватерлинии, он попросту отвалился. - Джек указал на разбитый обугленный оголовок руля, прикрытый куском парусины.

- Есть ли какие-то способы исправить подобное положение дел?

- О, я уверен, мы что-нибудь придумаем, - заявил Джек. - Я могу побеспокоить тебя насчёт мармелада? Знатный мармелад, надо признать; хотя и не такой вкусный, как у Софи.

В моменты, когда по ходу плавания возникали какие-то невыносимые трудности, Стивен нередко слышал от Джека, что «нет смысла ныть»; но он ещё ни разу не наблюдал у него подобной беззаботности, или даже того, что прямо-таки подмывало назвать безответственным легкомыслием. Насколько такое поведение могло считаться обязанностью капитана в практически безнадёжной ситуации? Насколько естественной такая реакция была для Джека? Он не из тех, кто склонен к театральным позам. Насколько ситуация безнадёжна на самом деле? Стивен мог путать брасы с крюками, а петли со стропами, но ему хватало знаний о море для понимания того, что судно вдали от суши с одной мачтой и вообще без руля находится в очень скверном положении; более того, его познания в морском деле, хотя и ограниченные, говорили ему, что паруса на единственной мачте на носу могут двигать судно без руля только прямо по ветру, что ветер в этих широтах почти всегда западный, и что впереди нет никакой земли, разве что они обогнут весь земной шар и придут снова к мысу Горн.

Он не любил спрашивать напрямую, но всё же задавал эти вопросы разным сотоварищам; к его огорчению, все они неизменно соглашались с ним.

- Ах, доктор, дела очень плохи, - подтвердил Джо Плейс.

- Не знаю ничего хуже потери руля в пяти тысячах миль от суши, - сказал мистер Адамс. - Потому что в наших условиях Южную Америку за сушу можно не считать, так как она у нас прямо против ветра.

В то же самое время он неоднократно замечал у многих людей на корабле такую же весёлость и нечто похожее на внешнее безразличие, даже у такого желчного типа, как Киллик. «Неужели я всё это время бороздил океан в компании стоиков?» - размышлял он. «Или я как-то чрезмерно робок в силу своего невежества?»

В то же время из частых контактов с простыми матросами - а его отношения с ними носили совсем иной характер и в некотором смысле были гораздо более близкими, чем у любого другого офицера - он извлёк кое-какие отрывочные сведения, представившие ситуацию в совершенно ином свете; во всяком случае, с моральной точки зрения. Нижняя палуба прекрасно знала, что Видаль и его ближайшие родичи-книппердоллинги тайно вывезли Дютура на берег; и была осведомлена, что, оказавшись на берегу, Дютур каким-то образом донёс на доктора, чем подверг его жизнь опасности. И это предательство словно навлекло несчастье на «Сюрприз», какими бы благими ни были изначально намерения Видаля. Слово «несчастье» на самом деле подразумевало многое: иные назвали бы это проклятием, порчей или божественной карой за нечестие. Но как это ни называй, они разминулись с китайскими кораблями, и их едва не потопили американцы, ледяные острова и плавучие льдины. А теперь в судно ударила молния. Но она как раз поразила одного из книппердоллингов, и как только он отправится за борт, неудачи покинут корабль.

Он скончался на второй день после удара. Его товарищи по команде присутствовали на похоронах с искренней скорбью - они ничего не имели против самого Айзека Рэйма, вообще ничего - но когда во вторник утром зыбь с юго-запада приняла его в свои высокие волны без единого всплеска, все вернулись к своим делам с каким-то особым удовлетворением, которое определило весь их настрой.



* * *



Это удовлетворение сохранялось целую неделю, а может даже и больше. Стивен, который часто, почти всегда, был лишним на палубе при выполнении там каких-то сложных работ, написал по этому поводу комментарий для Дианы: «Моряки: консенсус и сплочённость в определённых неблагоприятных условиях», а заодно «Некоторые замечания о перуанских усоногих» для Королевского общества.

Погода по большей части стояла хорошая, ветер, хотя нередко и очень свежий, дул устойчиво с запада; и хотя часто шли дожди и дважды обрушивались плотные снежные бури, льда вокруг не было, а температура днём почти всегда поднималась выше нуля. Фрегат пока так и не обзавёлся рулём, но, пока его не изготовили - а главное, не навесили - использовалось закреплённое на раковине рулевое весло, которое позволяло отклоняться от постоянного восточного курса на румб-другой к северу. К концу этого срока на месте величественных мачт торчали три убогих столба; от фок-мачты осталась только одна нижняя часть, а её стеньга и брам-стеньга вкупе с мачтой баркаса заменили разбитую грот-мачту; место бизани заняла ещё более странная конструкция с растянутым на ней жалким косым парусом размером со скатерть из капитанской каюты; однако она обеспечивала определённое равновесие. На грота-рее и фока-рее висели широкие, но необычно укороченные прямые паруса, и висели настолько низко, что, когда Стивена вывели на палубу посмотреть на них, он спросил, куда их собираются поднимать. «Они подняты», - ответили ему с крайним недовольством. Прошли дальше вперёд, к невредимому бушприту, который нёс свой блинд и бом-блинд; к тому же, поскольку судно было хорошо обеспечено по части боцманского и парусного хозяйства, на нём были установлены все возможные стаксели.

- Точь-в-точь как большая стирка Брайди Колман, я вам скажу! - воскликнул Стивен в очередной неудачной попытке угодить. - И всё как есть рядом, только руку протянуть.



- Этот кусочек сливового пудинга необычайно мал, - заметил он за обедом - воскресным обедом - в капитанской каюте. - Мне бы не хотелось думать, что это подлый акт мести за мои невинные слова, сказанные сегодня утром по поводу безобидного, кроткого вида нашего судна, и что оно похоже на баржу - невинные, честное слово, и даже, как мне казалось, забавные - просто добродушная шутка. Но нет: чопорные лица, косые взгляды, а теперь эта скудная, ничтожная порция пудинга. Я был лучшего мнения о своих соплавателях.

- Ты ошибаешься, брат, - откликнулся Джек. - Вчера мы с мистером Адамсом, вдвоём за одного казначея, произвели расчёты, сложив содержимое каждого бочонка овсянки, каждой корзины и каждого ящика в хлебной кладовой и разделив всё, включая личные припасы, на число едоков на борту. Этот кусок пудинга - твой полный паёк, мой бедный Стивен.

- Ах вот как, - сказал Стивен с довольно озадаченным видом.

- Да. Я рассказал об этом команде, и добавил, что если мы не сумеем, или пока не сумеем соорудить и навесить руль...

- Если ты опять проведёшь две минуты по шею в воде при такой температуре, пытаясь это сделать, я не ручаюсь за твою жизнь, - перебил его Стивен. - В прошлый раз обошлось укутыванием, горячим одеялом, припарками и полупинтой моего лучшего бренди.

- ...Если мы не сможем навесить руль, что позволит нам держать круче и добраться до острова Святой Елены, я намерен идти по ветру к мысу Доброй Надежды, стараясь забирать как можно севернее с помощью рулевого весла или, может быть, приспособим что-то получше. Это около трёх с половиной тысяч миль, и хотя за каждый из последних трёх дней мы проходили более сотни миль с этой потешной оснасткой, как ты справедливо её назвал, при устойчивом ветре и благоприятном восточном течении, я рассчитываю только на пятьдесят, не больше: а это одна семидесятая часть расстояния. Пятьдесят умножить на семьдесят будет три тысячи пятьсот, Стивен. И этот сочный, роскошный кусок, который сейчас перед тобой - семидесятая часть того пудинга, что тебе предстоит съесть, прежде чем мы увидим на горизонте Столовую гору.

- Бог с тобой, Джек, что ты такое говоришь.

- Никогда не падай духом, дорогой Стивен: помни, что Блай проплыл четыре тысячи миль в открытой шлюпке, не имея при себе и тысячной доли наших запасов. Не нужно падать духом, Стивен, - повторил Джек с лёгким нажимом. - И я уверен, что ты никогда не увидишь признаков упадка духа ни у кого из моряков.

- Нет, - сказал Стивен, отгоняя мысли об ужасных попутных волнах во время частых штормов в этих широтах, о постоянной опасности получить удар водяным валом в корму, повернуться лагом к волне и сгинуть вместе со всей командой в бурлящей пене. - Нет. Я не буду падать духом.

- И Стивен, могу ли я попросить тебя воздержаться от шуточек, говоря о корабле? Люди на удивление трепетно относятся к его внешнему виду, если ты понимаешь, о чем я. И если ты когда-нибудь захочешь сделать ему комплимент, то, возможно, стоит просто всплеснуть руками и воскликнуть: «О!», или «Превосходно!», или «Ничего лучше в жизни не видел!», не вдаваясь в подробности.

- Доктора окоротили за то, что он сатир, - сказал Киллик Гримблу.

- Кто такой сатир?

- Вот ты невежественный тип, Арт Гримбл, это точно. Невежда и всё тут. Сатир - это особа, которая говорит сатирически. Окоротили жестоко; а ещё отобрали у него пудинг и съели у него на глазах.

Хотя все на судне было необычайно заняты, новости распространялись с обычной быстротой, и Стивена, направившегося на форкастель, чтобы понаблюдать за альбатросами и буревестником неопределённого вида, который следовал за судном уже несколько дней, встретили с особой предупредительностью, принесли бухту мягкого манильского троса, чтобы было на чём сидеть, выделили пару кофель-нагелей, чтобы надёжно установить подзорную трубу, и рассказали о птицах, которых видели в тот день, в том числе о многочисленной стае гигантских буревестников, летящих на юг - надёжное предвестие ясной погоды. Всё это было так похоже на то, к чему он привык в море, и явная доброжелательность снова согрела его душу.

Он с удовольствием вспоминал о ней, ложась спать; и её отсутствие на следующий день, вместе с отсутствием весёлости, обычно царящей на палубе, с особой силой поразили его, когда он утром вышел на свежий воздух после тяжёлых и тревожных часов, проведённых в лазарете, где и у ожогов, и у ампутированной ступни дела шли неважно, и среди своих коллекций, где в перьях плодилась мерзкая моль, а на корабле не осталось ни крошки перца, чтобы отпугнуть её. Он поднялся не по трапу возле капитанской каюты на квартердек, как обычно, а через носовой люк, предварительно пройдя по нижней палубе, чтобы посмотреть, подойдёт ли бывшая каюта Дютура для пациента с ампутацией на тот случай, если подозрения о начинающейся пневмонии (частое последствие) окажутся верными. Это привело его на шкафут, заполненный матросами. Они прикоснулись к шляпам и пожелали ему доброго дня, но сделали это машинально, едва улыбнувшись, и возобновили тихие, беспокойные, напряжённые разговоры, часто вполголоса окликая своих товарищей, толпившихся на правом переходном мостике.

Он протиснулся на квартердек; и там были те же мрачные лица, серые от холода и уныния, пристально глядящие в наветренную сторону, то есть чуть южнее скромного кильватерного следа.

- Что происходит? - шепнул он на ухо Риду.

- Встаньте тут, сэр, - сказал Рид, подведя его к поручню, - и посмотрите в наветренную сторону.

Там шла по ветру марсельная шхуна; и в нескольких милях от неё корабль, тоже курсом на норд-норд-ост, под брамселями и лиселями; зрелище великолепное, но не доставляющее ни малейшей радости.

- Это тот чёртов большой американец, подходит, чтобы нас сцапать, - пояснил Рид.

- И это после такого любезного прощания; позор ему, - пробормотал Уэделл.

- Где капитан?

- Наверху, сэр, - прошептал Рид. - Но сегодня он не очень хорошо видит. Оба глаза сильно слезятся от холода.

- Действительно, холодно, - сказал Стивен. Он навёл свою лучшую подзорную трубу с недавно протёртыми стёклами, превосходный прибор, изготовленный для него Доллондом для распознавания птиц и имеющий несколько большее увеличение, чем обычные флотские трубы; и через короткое время спросил:

- Скажите мне, мистер Рид: у фрегатов всего один ряд пушечных портов, так ведь?

- Да, сэр. Только один, - терпеливо ответил Рид, подняв один палец.

- Ну, у этого судна или корабля их два; и ещё по несколько на обоих концах.

- Это невозможно, сэр, - покачал головой Рид, но тут же спросил:

- Простите, можно мне взглянуть?… Сэр, - закричал он Пуллингсу, стоявшему у гакаборта. - Это не янки. Это двухпалубник. Шестьдесят четыре пушки - доктор увидел его.

- Эй, на палубе, - раздался сверху голос Джека, пресекая нестройный галдёж. - Это шестидесятичетырёхпушечный корабль, старушка «Беренис», кажется - да, старушка «Беренис» - с базы в Новом Южном Уэльсе. Идут вереницей, - добавил он и тихонько захихикал.

- А то, что гораздо ближе к нам, - говорил Стивен ликующему Риду, - это то, что мы на флоте называем шхуной; но вам не следует бояться. Она несёт мало пушек.

- Балтиморский клипер, сэр, я полагаю, - заметил мистер Адамс.

- В самом деле? Я готов поклясться, что это шхуна, несмотря на эти прямоугольные паруса спереди.

- Конечно, сэр. У неё, безусловно, парусное вооружение шхуны. Термин «клипер» относится к её корпусу.

- О, у неё ведь и корпус есть, правда? Я не знал. Но скажите на милость, мистер Адамс, как вы считаете, не найдётся ли в капитанской кладовой маленького мешочка перца, так, на полстоуна[44]?

- Сэр, я обыскал её вдоль и поперёк, несмотря на злобствование Киллика, и - смотрите, шхуна приводится к ветру.

Шхуна сбавила ход, и высокий молодой мичман, стоя на невысоком поручне и держась за ванту, крикнул:

- Эй, на корабле - если вас можно так назвать, какой-то блокшив убогий, - добавил он вполголоса. - Что за судно?

- Наёмный корабль Его Величества «Сюрприз», - ответил Том. - Капитан Пуллингс.

Вдоль всего борта шхуны стояли глазеющие матросы, они ухмылялись и делали оскорбительные жесты; сюрпризовцы с каменными лицами отвечали им ненавидящими взглядами.

- Поднимайтесь на борт с документами, - велел мичман.

- Ведите эту вашу американскую лоханку обратно к «Беренис», - проревел Джек, остановившийся на полпути вниз по вантам. - Передайте капитану Дандасу приветствия от капитана Обри, и что он будет его ждать. Вы меня слышите, эй?

- Так точно, сэр, - ответил мичман, и кривлянье по обе стороны от него прекратилось. - Слушаюсь, сэр: приветствия от капитана Обри... Сэр, - крикнул он через расширяющуюся полосу воды, - если позволите, с нами Филипп Обри.

О, какое веселье началось на «Сюрпризе». Несколько матросов помоложе взлетели на снасти и лупили себя по ягодицам, повернув их в сторону шхуны, которая удалялась, идя невероятно близко к ветру. Но всё больше и больше моряков собирались на шкафуте или форкастеле; забыв про холод, они радовались тому, что сохранили свои призовые деньги, даже как бы вернули их; они смеялись и хлопали друг друга по спинам.



Корабли постепенно сходились всё ближе и ближе.

- Я прекрасно знаю, что он собирается сказать, - прошептал Джек Стивену, пока они в непромокаемых плащах ждали возле стоек ограждения на переходном мостике. - Он крикнет: «Ну, Джек, Господь кого любит, того наказывает», а все его люди глупо захихикают. Вон Филипп! Боже, как он вымахал.

Филипп был единокровным братом Джека Обри; когда Джек видел его в последний раз, он числился «молодым джентльменом» на борту предыдущего судна Дандаса. «Сюрпризу» с его хлипким рангоутом было непросто спустить катер, и Дандас отправил за ними свою собственную шлюпку. Её спустили на воду по-моряцки споро, и когда она отвалила, капитан Дандас, размахивая шляпой с квартердека «Беренис», крикнул:

- Ну, Джек, Господь кого любит, того наказывает, ха-ха-ха! Ты, должно быть, первый любимчик у небес. Боже мой, да на вас смотреть страшно.

- Капитан Дандас, сэр, - воскликнул Стивен. - Как думаете, вы могли бы оказать мне любезность и подарить несколько фунтов свежего чёрного перца?

Ответ заглушило продолжительным свистом дудок боцмана Джека и его помощников, когда капитан покидал корабль; такое же завывание повторилось три минуты спустя, когда «Беренис» принимала его на борту.



Стивен, Пуллингс и Филипп довольно рано ушли с великолепного обеда; Стивен нёс свой перец. Джек сказал:

- Хен, старина, каким приятным молодым человеком стал у тебя Филипп. Я так благодарен.

- Не за что, - отозвался Дандас. - Он, должно быть, прирождённый моряк. Кобболд говорит, что в следующем году назначит его помощником штурмана на «Гиперионе», если ты не против.

- Я буду очень рад. Пора ему стать самостоятельным; хотя я уверен, что твоя опека была самой доброй в мире.

Они удобно устроились вместе - старинные друзья и сотоварищи - и потягивали портвейн, подталкивая друг к другу графин. Дандас отправил слуг спать и чуть погодя заметил:

- Тебе тяжело пришлось, Джек; и, думаю, Мэтьюрину тоже.

- Да, так и есть, довольно непросто. И ему тоже. К тому же мы были в отлучке ужасно долгое время, знаешь ли, и почти не получали новостей, а это усугубляет обычные тяготы далёкого путешествия; хотя не сказать, что они в этот раз были такими уж обычными. Расскажи, как дела дома?

- Я был в Эшгроу в июле прошлого года, и там все просто цвели. Софи выглядела великолепно. Её мать живет там с подругой, миссис Моррис. Дети чувствуют себя прекрасно, а девочки такие хорошенькие, скромные и любезные. Ну, довольно скромные и очень любезные. Я не видел Диану - между прочим, её лошади имеют большой успех; она была в Ирландии во время моего короткого отпуска. Но когда я заезжал к ней, то видел Клариссу Оукс, вдову несчастного молодого Оукса, которая там живёт: такая прекрасная молодая женщина.

Он снова замолчал; затем просветлел лицом и продолжил:

- Но расскажи мне, насколько можно, поскольку Мелвилл дал мне понять, что в вашем плавании было и нечто конфиденциальное. - (Мелвилл, или, более официально, лорд Мелвилл, был старшим братом Хиниджа Дандаса и первым лордом Адмиралтейства.) - В общем, расскажи, насколько допустимо, как прошла ваша миссия.

- Ну, насколько я могу судить, первая часть, в Ост-Индии, оказалась для Стивена удачной - по крайней мере, французам досталось неприятностей - но потом я посадил «Диану» на риф в Южно-Китайском море, и мы остались без корабля. Что же касается второго этапа, который, слава Богу, завершается, мы для начала взяли немало призов и уничтожили поистине отвратительного пирата; но затем я умудрился упустить три американских корабля китайской торговли: Боже, какое богатство! Правда, их защищали бриг и тридцативосьмипушечный фрегат, которые едва не уничтожили нас. Ох, Хен, какие жуткие льды к югу от Диего-Рамиреса; да и к северу тоже, на самом деле. Мы, правда, сбежали; но тем не менее я не могу назвать это предприятие иначе как провальным. И я очень боюсь, что Стивена предали, его план не удался и он страдает от этого.

- Я принесу бренди, - сказал Хинидж. Они пили его, глядя на тлеющие угли в подвесной жаровне; и когда определились с тем, что именно из запасного рангоута «Беренис» может выделить «Сюрпризу», и сделали длинное отступление о консорте Дандаса, балтиморском клипере, найденном в идеальном состоянии, но совершенно пустым - ни души, ни клочка бумаги - в южной части Тихого океана, и его исключительных мореходных качествах, Джек сказал:

- Нет. Возвращаясь к этому плаванию, я думаю, что в целом оно стало неудачей, и неудачей дорогостоящей; но, - продолжил он, смеясь от радости при этой мысли, - я так счастлив, что возвращаюсь домой, и так счастлив, просто безмерно счастлив, что жив.

Конец





1


Оригинальное название Wine-dark sea взято автором из английского перевода поэм Гомера (здесь и далее прим. перев.).





2


Почти 102 кг.





3


Клод Лоррен (1600-1682) - французский художник-пейзажист.





4


Пинта — примерно 0,57 литра.





5


Фамилия Стивена - Maturin; одно из значений слова mathurin (фр.) - душевнобольной.





6


Традиционное прозвище плотника.





7


Filioque (лат.) - букв. «и от Сына», богословский термин, выражающий положение о том, что Святой Дух исходит не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына.





8


Среди значений этого слова - законный представитель недееспособного или несовершеннолетнего лица, опекун, поручитель (лат.).





9


См. Книга пророка Исаии, 65:5.





10


Джек имеет в виду легенду об эфесских отроках, но как обычно путает.





11


Примерно 102-108 кг и 57 кг соответственно.





12


Территориальный спор между Англией и Испанией по поводу залива Нутка на о. Ванкувер.





13


Старинная парижская больница.





14


Раствор сулемы (хлористой ртути) (лат.).





15


Ночная вахта с 0.00 до 4.00 часов. Считалась самой тяжёлой.





16


См. Книгу притчей Соломоновых, 16:18.





17


Это утверждение опровергается историками.





18


Горе побеждённым (лат.).





19


По-видимому, имеется в виду Томас Леланд (1722–1785) - ирландский священник, историк, переводчик и учёный.





20


«Деревенский колдун», одноактная опера Ж.-Ж. Руссо.





21


Homo homini lupus est (лат.) - человек человеку волк.





22


Жаргонное название Плимута.





23


Одна из четырёх исторических провинций Ирландии.





24


Книга Притчей Соломоновых, 28:1.





25


9 дюймов, или около 23 см.





26


Негашёная известь или пепел от лебеды, применяется для смягчения вкуса листьев.





27


В силу самого факта (лат.).





28


Служащий инквизиции низкого ранга.





29


Свершившийся факт (фр.).





30


Ныне отпущаеши (лат.) - слова из Песни Симеона Богоприимца.





31


Высокогорное плато в Андах.





32


Te Deum (лат.) - Тебя, Бога, хвалим (христианский гимн).





33


Песнь Захарии, одна из основных библейских песен у католиков.





34


Говорить английский, дя, дя; свинья; бледнолицый еретик (искаж. англ. и исп.).





35


Примерно 2,25 литра.





36


«Перуанская и чилийская флора» (лат.).





37


Плато, плоскогорье (исп.).





38


Шкот (исп.).





39


Монах, отвечающий за помощь бедным.





40


Разновидность пудинга.





41


Более 90 кг.





42


Выражение, означающее смерть матроса.





43


См. Евангелие от Марка, гл. 5. Джек имеет в виду притчу про свиней из «страны Гадаринской».





44


Более 3 кг.





