Пролог: Падение


Пролог: Падение

Я отперла дверь своей квартиры с осторожностью домушника, стараясь не греметь ключами, прижала замок рукой так, чтобы язычок выскользнул из прорези бесшумно. Осенний рассвет только начинал разгораться, окрашивая небо за окнами подъезда в грязно-розовые тона, город ещё спал, и я улыбнулась про себя, представляя лицо Максима, когда он проснется и увидит меня рядом. Три дня конференции по спинальной реабилитации в Санкт-Петербурге пролетели в вихре лекций, мастер-классов и дискуссий о новых техниках работы с травмами позвоночника, и я вернулась с головой, полной идей, которыми не терпелось поделиться. Изначально рейс был запланирован на вечер воскресенья, но когда появилась возможность улететь утренним самолетом, я не раздумывая купила новый билет.

Сюрприз. Завтрак в постель для любимого мужа, который наверняка скучал без меня эти три дня.

Дверь открылась бесшумно. Я шагнула в прихожую, аккуратно поставила чемодан у стены и скинула с плеча сумку. Потянулась расстегнуть куртку, когда мой взгляд наткнулся на чужие туфли у входа.

Женские. На тонкой шпильке, лаковые, красные. Скинуты небрежно, одна завалилась набок.

Я замерла с рукой на молнии. Такие туфли я никогда не носила, это было непрактично при моей работе, когда весь день на ногах, когда нужно вести за собой пациента, подхватывать, страховать. Я предпочитала удобную обувь, в которой можно двигаться быстро и без риска свернуть лодыжку. Эти туфли принадлежали кому-то другому.

Сердце не забилось учащенно, как пишут в книгах. Оно словно провалилось куда-то вниз, а потом продолжило биться ровно и тяжело, отбивая траурный марш. Я медленно разомкнула пальцы на молнии и двинулась в глубь квартиры.

В гостиной на полу валялась мужская рубашка. Та самая, которую я привезла Максиму из Италии полгода назад, дорогая, льняная, цвета слоновой кости. Тогда он так радовался подарку, примерял перед зеркалом, целовал меня в макушку. Сейчас рубашка лежала скомканная, рядом женская блузка из тонкого шелка, чулки, брюки.

Квартира была усеяна этими свидетельствами, как место преступления уликами. Я шла, не ускоряя и не замедляя шаг, двигаясь будто бы по заранее намеченному маршруту.

Дверь в спальню была приоткрыта.

Внутри царил полумрак, шторы задёрнуты, и только тонкая полоска рассветного солнца пробивалась сквозь щель, падая на кровать. Нашу кровать, на которой мы спали пять лет. На этой кровати Максим обещал мне верность, говорил о детях, которых мы заведём когда-нибудь, когда у меня станет поменьше работы, а у него подрастёт бизнес.

Теперь на этой кровати спали двое.

Максим лежал на боку, обнимая блондинку. Молодую, судя по гладкой коже спины, стройную, с длинными волосами, рассыпанными по подушке. Красивую. Классически красивую, как картинка из глянцевого журнала, всё при ней: грудь, талия, бёдра. Карикатурная кукла Барби во плоти.

Я стояла в дверях и смотрела. Наблюдала, как поднимаются и опадают их груди в такт дыханию сна. Мне стало холодно, как если бы вся кровь в моих жилах вдруг остановилась и вместо живого биения сердца внутри осталась только ледяная пустота.

Пять лет. Пять лет я вкладывала в этот брак всё, что могла. Работала за двоих, когда Максим раскручивал своё дело, поддерживала, верила. Закрывала глаза на задержки допоздна, на командировки, на запах чужих духов, который иногда чувствовала на его рубашках, уговаривая себя, что это просто коллега обняла на прощание или клиентка слишком щедро надушилась.

Дура. Слепая доверчивая дура.

Что-то внутри меня окончательно замёрзло, покрылось коркой льда. Я подошла к кровати стремительно, уже не заботясь о том, чтобы сохранять тишину. Моя рука легла на длинные светлые пряди блондинки, пальцы сжались, наматывая волосы на кулак, дернули вверх.

Девушка вскрикнула, проснулась, замахала руками, пытаясь вырваться. Максим дёрнулся, открыл глаза.

— Вера?! Что ты... Ты же должна была...

— Прилететь вечером, да, — закончила я за него почти спокойно, не ослабляя хватку. — Но планы изменились. Сюрприз!

Я потянула сильнее. Блондинка завизжала, царапая мои пальцы, пытаясь освободиться.

— Вера, стой, я могу всё объяснить! — Максим сел, протягивая руки в примирительном жесте.

— Не надо.

Я развернулась, волоча за собой вопящую девицу, и потащила её к двери. Блондинка пыталась сопротивляться, цеплялась за косяк, но я была сильнее, мои руки привычные к физической работе с пациентами, к тому, чтобы поддерживать, переворачивать, удерживать безжизненный вес парализованных конечностей. Я дотащила её до входной двери, рывком распахнула и вытолкнула в подъезд.

Визг стал громче, превратился в истерику.

— Мою одежду! Верните мне одежду! Я голая! Вы ненормальная! Максим!

Я захлопнула дверь. Щёлкнула замком. Обернулась и увидела, что Максим кое-как натянул штаны, выбежал из спальни. Лицо красное, глаза бегающие.

— Вера, послушай...

Я прошла мимо него, словно он был пустым местом. Наклонилась, подняла с пола красные туфли на шпильке. Подобрала рубашку, брюки, женскую блузку и чулки. Максим шёл за мной по пятам, говорил что-то, оправдывался, я не слушала. Прошла через гостиную к балкону.

— Это ничего не значило! Просто... у нас с ней ничего серьёзного, понимаешь? Я люблю тебя, только тебя!

Я распахнула балконную дверь. Холодный сентябрьский воздух ударил в лицо. Шестой этаж, внизу дорога, на обочине рядами припаркованные машины. Среди них, на самом почётном месте возле подъезда, стоял чёрный Audi Максима. Его гордость и радость, которую он холил и лелеял больше, чем меня.

Я швырнула вниз одежду. Рубашка, блузка, чулки полетели вниз, как гигантские опавшие листья, распластываясь на ветру. Потом я подняла первую туфлю, прицелилась и метнула изо всех сил.

Удар. Звон разбитого стекла. Автомобильная сигнализация взвыла, оглашая окрестности воем. В квартире на столике тоненько запищал брелок Максима в ответ.

— Нет! — Максим рванулся к двери. — Моя машина!

Я уже замахивалась второй туфлей. Прицелилась, бросила. Ещё один удар, теперь по крыше. Вмятина. Сирена не унималась, к ней присоединилась сигнализация соседней машины.

Удовлетворение. Тёплое, почти приятное чувство где-то в районе солнечного сплетения. Машина, которой он дорожил больше, чем мной. Вот тебе, Максим! Вот тебе за пять лет.

Я оглядела балкон. На полу стоял большой керамический горшок с каким-то увядшим цветком, который я забывала поливать последний месяц. Я наклонилась за ним.

— Вера, стой! — Максим ворвался на балкон, схватил меня за плечо. — Прекрати сейчас же! Ты себя ведёшь как ненормальная!

Я обернулась, и он отступил на шаг, увидев моё лицо. В нём не было ничего, кроме холодной ярости.

— Ненормальная? — переспросила я тихо, — Это я ненормальная, Максим? Я, которая пришла домой и застала мужа с любовницей в своей постели?

— Это был просто секс! Ничего важного!

— Просто секс. — Я подняла горшок. Тяжёлый, с землёй. — В нашей постели. В день, когда я должна была вернуться домой. Как долго, Максим? Как долго ты меня обманывал?

Он не ответил. Я увидела ответ в его глазах. Давно. Может, год. Может, дольше.

— Отпусти горшок, — сказал он медленно, протягивая руки. — Давай поговорим спокойно, как взрослые люди.

— Взрослые люди, — усмехнулась я без тени веселья. — Взрослые люди не трахаются с любовницами, пока их жёны работают.

Я подняла горшок выше, целясь в машину. Максим прыгнул вперед, схватил меня за руки. Завязалась борьба, неуклюжая, яростная. Я пыталась вырваться, он удерживал, тянул от края балкона.

— Отпусти! — зашипела я. — Отпусти меня сейчас же!

— Брось эту чёртову штуку!

Горшок выпал из моих рук, разбился о пол балкона. Черепки и земля разлетелись во все стороны. Максим не разжал хватку, притянул меня к себе, встряхнул.

— Успокойся! Просто успокойся и выслушай меня!

— Нет, — сказала я. — Нет, я не хочу тебя слушать.

Я оттолкнула его. Он толкнул в ответ, рефлекторно, со всей силы.

Всё произошло за долю секунды, но время растянулось, стало вязким, как мёд. Я почувствовала, как теряю равновесие — тело покачнулось назад, мышцы напряглись, пытаясь удержать центр тяжести. Нога отступила, нашла опору на чём-то твёрдом и скользком. Черепок от разбитого горшка.​

Подошва соскользнула.

Мир наклонился. Я взмахнула руками, инстинктивно, отчаянно пытаясь поймать равновесие. Правая рука метнулась к перилам балкона — пальцы коснулись холодного металла, скользнули по гладкой поверхности, попытались сжаться, ухватиться. Но перила были мокрыми от утренней росы, и пальцы соскользнули, не удержались.​

Тело продолжало падать навзничь.

Я увидела лицо Максима. Белое. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены от ужаса. Рот открыт в немом крике, который не успел вырваться наружу. Его рука метнулась вперёд — резким, судорожным движением, как будто его тело поняло, что происходит, быстрее, чем мозг.​

Он бросился ко мне.​

Слишком поздно.

Я видела, как его пальцы тянутся сквозь воздух, разрезая пространство между нами. Видела линии на его ладони, ногти, обручальное кольцо на безымянном пальце — то самое, которое я когда-то надела на него, думая, что это навсегда. Его рука была в нескольких сантиметрах от моей, так близко, что я почти чувствовала тепло его кожи.​

Почти.

Наши пальцы разминулись. Его рука схватила пустоту, сжалась в кулак на пустом воздухе.​

Перила балкона исчезли из поля зрения. Я перевалилась через край.​

Падение.​

Гравитация схватила меня, потянула вниз с неумолимой силой. Тело перевернулось в воздухе, беспомощное, как тряпичная кукла. Мир закрутился, превратился в калейдоскоп сменяющих друг друга образов: серое небо, чёрный асфальт, окна домов, небо опять. Всё крутилось, вращалось, не давало сфокусироваться ни на чём.​

В ушах свистел ветер — высокий, протяжный звук, как последний вздох. Волосы хлестали по лицу. Одежда билась о тело, рвалась встречным потоком воздуха.​

Где-то наверху — очень далеко, хотя прошла всего секунда — я услышала крик. Мужской. Отчаянный. Максим.​

Слишком поздно для криков.​

Я успела подумать, что это конец. Что моя жизнь кончилась так глупо, так несправедливо, на балконе собственной квартиры, из-за разбитого горшка и мужа-изменника. Не от болезни, не от старости, не от чего-то достойного. От чьего-то толчка в приступе ярости.​

Земля приближалась. Я видела припаркованные машины, тротуар, асфальт. Чёрную Audi Максима с разбитым стеклом. Как символично. Последнее, что я увижу в жизни — его гребаная машина.​

И ещё одна мысль пришла, последняя, кристально ясная, холодная как лёд: пусть его засудят за убийство. Пусть не выкрутится. Пусть сядет. Пусть страдает, как я страдала все эти месяцы, закрывая глаза на очевидное, притворяясь, что всё в порядке.​

Пусть знает, что это он. Он убил меня. Своими руками.​

А в следующей жизни...​

Если она вообще существует...

Пусть мой муж будет нормальным. Или пусть его вообще не будет, потому что все мужчины — предатели и лжецы, и доверять им нельзя ни на грош.​

Пусть я буду одна. Это лучше, чем снова пройти через это дерьмо.

Асфальт. Прямо подо мной. Метр. Меньше.​

Удар.​

Боль, острая и всепоглощающая, взорвалась внутри, залила всё собой. Звук — хруст, глухой, мокрый, ужасный. Что-то сломалось. Много чего сломалось. Спина, позвоночник, рёбра — всё разом.​

Не могу дышать. Лёгкие не слушаются. Рот открыт, но воздух не входит.​

В глазах потемнело. Края зрения сузились, превратились в чёрный туннель.

Потом темнота поглотила меня целиком.

____________________________

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в мою новую историю. Спасибо, что доверяете мне свои вечера и свои эмоции.

Если книга вас заинтересовала, буду рада видеть ваши комментарии и звездочки. Ваш отклик - лучшая награда для автора.





Глава 1: Второй шанс


Глава 1: Второй шанс

Первое, что я почувствовала, это боль.

Не острую, не жгучую, какую ожидала после падения с шестого этажа, а тупую, всепроникающую, словно каждая клетка моего тела ныла и жаловалась на несправедливость судьбы. Веки налились свинцом, не хотели подчиняться, но я заставила себя разомкнуть их, моргнула несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд.

Потолок. Высокий, с лепниной, украшенный какими-то завитушками и розетками в углах. Не белый казённый потолок больничной палаты, а старый, с потемневшей от времени штукатуркой.

Я не умерла?

Эта мысль пришла первой, ошеломляющая в своей простоте. Я жива. Каким-то чудом выжила после падения с балкона, и теперь... где? В больнице? Но какая больница выглядит так странно?

Я попыталась повернуть голову, и мир поплыл перед глазами, закружился тошнотворной каруселью. Подождала, пока головокружение отступит, и медленно, очень медленно, осмотрелась. То, что я увидела, не имело никакого смысла.

Комната была огромной, с высокими окнами, задрапированными тяжёлыми бархатными портьерами тёмно-бордового цвета. Мебель, массивная и явно антикварная, или очень хорошая имитация под старину, стояла вдоль стен: комод с изогнутыми ножками, туалетный столик с овальным зеркалом, кресло с высокой спинкой. На столике у кровати горели свечи. Не электрические лампы, стилизованные под свечи, а настоящие восковые свечи в медном подсвечнике, с живым трепещущим пламенем.

Кровать, в которой я лежала, была с балдахином. С чёртовым балдахином, как в историческом музее или в декорациях к костюмированному фильму. Тяжёлая ткань свисала по углам, собранная в складки, над головой натянут полог из того же бордового бархата.

Что за...

Я попыталась сесть, опереться на локти, чтобы лучше рассмотреть это безумие. Руки подчинились, слабые, дрожащие, но двигались. Я приподнялась, и тут поняла, что не чувствую ноги. Совсем. Ни покалывания, ни онемения, ничего, просто пустота ниже пояса.

Паника ударила волной, накрыла с головой, сдавила горло. Я дёрнула одеялом, сбросила его, уставилась на свои ноги. Они лежали неподвижно, словно и не мои вовсе. Я попыталась пошевелить пальцами ног. Ничего. Попыталась согнуть колено. Ничего.

Парализована. Я парализована после падения.

Профессиональная часть моего сознания, та, что привыкла работать с такими травмами, холодно констатировала факты: травма позвоночника, вероятно, на уровне поясничного отдела, полная потеря чувствительности и моторики нижних конечностей. Личная часть, та, что всё ещё была живым человеком со страхами и надеждами, кричала в ужасе.

Я никогда больше не смогу ходить.

Руки задрожали сильнее. Дыхание сбилось, участилось, комната поплыла перед глазами. Нельзя паниковать. Дыши. Дыши медленно и ровно. Паника никогда не помогала, только усугубляла. Я знала это. Я видела десятки пациентов, которые проходили через то же самое, и всегда говорила им: первое, что нужно сделать, это успокоиться и начать работать над восстановлением.

Но одно дело говорить это другим, и совсем другое, когда это касается тебя самой.





Дверь распахнулась так внезапно, что я вздрогнула. В комнату вошла женщина в чёрном платье с белым фартуком и чепчиком, в ее руках была стопка чистого белья. Она подняла взгляд, увидела меня сидящей в кровати, и её лицо озарилось такой радостью, что я невольно отшатнулась.

— Миледи! — воскликнула она, и голос её задрожал от волнения. — О, миледи, вы наконец очнулись! Слава Господу Богу, я уже боялась... три недели, представляете, три недели вы были без сознания!

Три недели?

Женщина бросила бельё на кресло и подбежала ко мне, склонилась над кроватью, разглядывая моё лицо с таким облегчением и заботой, словно я была ей роднёй.

— Как вы себя чувствуете, миледи? Вам нужна вода? Или, может быть, бульон? Доктор Кёртис говорил, что если вы очнётесь, нужно сразу дать вам питьё. О, я сейчас позову господина, он так переживал, каждый день приходил навестить вас...

— Погодите, — я попыталась вставить слово, но она не слушала, щебетала дальше, поправляя подушки, укрывая меня одеялом. — Погодите, послушайте...

— Вы такая бледная, миледи, но это неудивительно после такого долгого... О, Господи, как же я рада! Я так молилась за вас, и Мэри тоже, и миссис Райс, и весь дом...

— Я не миледи, — сказала я резко, и она наконец замолчала, уставившись на меня с недоумением.

— Простите?

— Вы ошиблись. Я не та, за кого вы меня принимаете.

Женщина моргнула, потом улыбнулась снисходительно, как улыбаются больным, которые говорят что-то бессвязное.

— Миледи, это я, Нора. Ваша горничная. Вы меня не узнаёте? Доктор предупреждал, что после такой травмы может быть спутанность сознания, но...

— Я говорю вам, что я не...

— Я сейчас позову господина! — Она развернулась и практически выбежала из комнаты, даже не дав мне договорить. — Он должен знать, что вы очнулись!

Дверь захлопнулась за ней, и я осталась одна в этой странной комнате, с параличом ног и нарастающим чувством, что что-то пошло очень, очень не так.

И тут на меня начало накатывать.

Воспоминания. Не мои. Чужие, но при этом доступные, словно кто-то открыл дверь в заброшенную комнату моего сознания, и оттуда хлынул поток образов, имён и лиц.

Фейт. Меня зовут Фейт Мейсон. Нет, не Мейсон. Эшфорд. Фейт Эшфорд, графиня Блэкторн.

Отец. Томас Мейсон, владелец каменоломен, начинавший простым рабочим и ставший одним из богатейших людей Англии. Он хотел для меня лучшего, хотел титул, хотел, чтобы я была счастлива. "Ты станешь леди, доченька, настоящей леди, и твои дети будут аристократами".

Брак. По расчёту. Огромное приданое в обмен на титул и древнее имя. Я вышла замуж в двадцать три года, довольно поздно по меркам этого времени, и это было ошибкой. Отец ошибся. Я не стала счастливой.

Муж. Я не могла вспомнить его лица целиком, только глаза. Холодные зелёные глаза, которые смотрели на меня с едва скрываемым презрением, с тем высокомерием, которое говорило громче слов: ты купила себе место рядом со мной, но никогда не будешь достойна его. Ты из грязи, из низших, из тех, кто зарабатывает деньги руками, а не получает их по праву рождения.

Три года холодного, формального брака. Три года одиночества в чужом доме, где я была незваной, нежеланной и нелюбимой.

А потом была ночь. Я ехала куда-то в экипаже... к кому-то... но дальнейшее терялось в тумане, память обрывалась.

Голова затрещала от боли. Я зажмурилась, прижала ладони к вискам, пытаясь остановить этот поток, разобраться в нём, но он не останавливался, всё шёл и шёл, заполняя пустоты.

Дверь распахнулась снова.

Я подняла взгляд.

В комнату вошёл мужчина. Высокий, широкоплечий, одетый в тёмный костюм, сидящий на нём безупречно. Он замер на пороге, и я увидела, как его лицо на секунду исказилось, словно он пытался взять себя в руки, подавить какую-то эмоцию. Не подошёл ближе. Просто стоял и смотрел на меня.

Я воспользовалась его молчанием. Медленно, не торопясь, разглядывала его снизу вверх: начищенные до блеска сапоги, узкие брюки, жилет, расстёгнутый сюртук. Потом поднялась выше, к лицу.

Точёные черты, словно высеченные скульптором, прямой нос, твёрдая линия челюсти. Тёмные волосы, слегка растрёпанные, будто он провёл по ним рукой. И глаза.

Зелёные. Холодные. Те самые, что я видела в чужих воспоминаниях.

Мой муж.

Внутри что-то ёкнуло, не от восторга, а от горькой досады. Конечно же. Вселенная явно издевалась надо мной.

— Чёрт возьми, — пробормотала я вслух, не в силах сдержать раздражение. — Снова красивый мудак.





Глава 2: Первая схватка


Глава 2: Первая схватка

Он застыл в дверях, словно не расслышал, потом медленно прищурился.

— Что вы сказали?

Голос низкий, с хрипотцой, аристократически выверенный акцент. Голос человека, привыкшего, что его слушают и подчиняются. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось в комок, старый рефлекс после пяти лет жизни с Максимом, привычка пригибаться под напором мужской уверенности. Но потом вспомнила, что Максима больше нет, что эта жизнь закончилась падением с балкона, и я ничего ему не должна. Никому не должна.

Я выдавила улыбку, фальшивую, как пластиковые цветы.

— Я сказала, что рада видеть любимого мужа. После трёх недель комы это, согласитесь, вполне естественная реакция.

Он продолжал смотреть на меня с тем же прищуром, будто пытался разглядеть что-то, чего раньше не замечал. Потом его лицо снова стало непроницаемой маской, холодной и отстранённой.

— Как вы себя чувствуете?

Формальный вопрос. Вежливость ради приличия, не больше. Я откинулась на подушки, ощущая, как усталость накатывает волнами, тяжёлая и вязкая.

— Так, будто меня КамАЗ переехал, — вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Он нахмурился.

— Прошу прощения?

Чёрт. Конечно, он не знает, что такое КамАЗ. Девятнадцатый век, идиотка. Никаких грузовиков, никаких автомобилей вообще.

— Ничего, — я махнула рукой. — Просто... чувствую себя так, будто на меня что-то тяжёлое упало.

Он по прежнему стоял у двери, не приближался, держал дистанцию, будто боялся, что я заразная. Или, что более вероятно, просто не хотел находиться рядом дольше, чем требовали приличия. Я изучала его лицо, пытаясь сопоставить его с обрывками чужих воспоминаний, но они были слишком размытыми, слишком эмоционально окрашенными болью и одиночеством оригинальной Фейт.

— Расскажите, что со мной случилось, — попросила я, и голос прозвучал устало. — Я помню только, что ночью ехала куда-то в экипаже. Дальше... ничего.

Его выразительные губы на мгновение сжались в тонкую линию, что-то промелькнуло в глазах, но он быстро взял себя в руки.

— Ваш экипаж перевернулся на размытой дождём дороге, — произнёс он ровно, бесстрастно, словно зачитывал протокол. — Примерно в двадцати милях от поместья. Вас нашли не сразу, потому что кучер сбежал с места происшествия.

Он сделал паузу, и я увидела, как его челюсти сжались.





— Ваш любовник, по всей видимости, не удосужился поинтересоваться вашей судьбой, когда вы не прибыли в назначенное место.

Я моргнула.

— Любовник?

Слово прозвучало глупо, неуместно в моих устах. Я не понимала, о чём он говорит. Какой любовник? В чужих воспоминаниях, которые накатывали обрывками, не было ничего про любовника, только пустота и холод брака, только одиночество в чужом доме.

Мужчина усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что я почувствовала, как внутри вспыхивает злость. Он пересёк комнату несколькими длинными шагами, выхватил что-то из внутреннего кармана сюртука и швырнул на покрывало рядом со мной. Конверт, помятый, с оборванной печатью.

— Освежите память собственными откровениями, — бросил он и отступил, скрестив руки на груди.

Я подняла конверт. Бумага была хорошей, плотной. Достала письмо, развернула, уставилась на аккуратные строчки, выведенные округлым женским почерком.

"Натаниэль,

Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет в Блэкторн Холле. Прошу, не ищи меня, не пытайся вернуть. Это решение далось мне нелегко, но я больше не могу. Не могу существовать в этом холодном браке, чувствовать себя чужой в доме, который должен был стать моим. Не могу терпеть твоё еле сдерживаемое презрение, видеть, как ты отворачиваешься каждый раз, когда я пытаюсь заговорить с тобой.

Я встретила человека, с которым впервые за три года почувствовала себя живой. Он видит во мне не приданое и не средство для решения проблем, а просто женщину, достойную внимания и тепла. Я уезжаю с ним. Возможно, это грех, возможно, я навсегда запятнаю репутацию нашей семьи, но я предпочту быть грешницей, чем продолжать умирать по кусочкам в твоём ледяном безразличии.

Прости меня, если сможешь. Хотя, полагаю, ты скорее обрадуешься избавлению от нежеланной обузы.

Фейт"

Я медленно сложила листок, убрала обратно в конверт, положила его рядом с собой. Тишина в комнате была тяжёлой, давящей. Я подняла взгляд на Натаниэля. Он стоял, сцепив руки за спиной, смотрел в окно, но я видела напряжение в том, как сжаты его пальцы.

— Ну это лишь подтверждает то, что вы были не слишком хорошим мужем, — сказала я спокойно.

Он резко обернулся, и я увидела, как его лицо потемнело, как грозовая туча перед бурей.

— Неужели это всё, что вы хотите сказать в своё оправдание? — Голос его стал тише, но от этого не менее опасным.

— У меня и мыслей не было оправдываться, — парировала я. — Разве в письме есть хоть доля лжи? Холодный брак, презрение, отсутствие элементарного человеческого тепла. В таких условиях кто угодно сбежал бы.

Его ноздри раздулись. Пальцы разжались, сжались снова в кулаки.

— Не забывайте, на каких условиях существует этот брак, — произнёс он тихо, глядя мне прямо в глаза.

И тут на меня снова нахлынула волна чужих воспоминаний, чётче, яснее предыдущих. Я увидела строгий кабинет, почувствовала запах дорогих сигар и кожаных переплётов, услышала голос Томаса Мейсона, грубоватый, но полный гордости: "Я дам тебе такое приданое, доченька, какого ещё не видела Англия. Ты выйдешь замуж за графа, станешь леди, и никто не посмеет смотреть на тебя свысока". Стопка документов на столе нотариуса. Брачный контракт. Огромное приданое: деньги, акции, доля в бизнесе отца. И пункт, вписанный по настояниям Томаса, который хотел защитить дочь: в случае расторжения брака все приобретения остаются у жены. Муж теряет всё.

Спасение древнего рода от банкротства. Спасение ценой моего... нет, её счастья.

Я посмотрела на Натаниэля, и губы сами собой растянулись в холодную улыбку.

— Похоже, это вы кое-что забыли, милорд, — протянула я медленно, смакуя каждое слово. — Насколько я помню, именно вы привязаны к этому браку, как собака к столбу. Моё приданое спасло вашу семью от разорения, а брачный контракт довольно недвусмысленно объясняет, что будет, если брак будет расторгнут. Так что нет, это не я должна помнить своё место.

Комнату накрыла звенящая тишина. Я видела, как его лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию. Он сделал несколько стремительных шагов, оказался рядом с кроватью, нависая надо мной, огромный и пугающий. В его глазах ледяное презрение сменилось темной, глухой яростью.

— Вы никогда не упустите случая напомнить об этом, верно? — Его голос упал до зловещего шёпота, в котором звенела сталь. — Даже сейчас. Даже в таком состоянии.

Я чувствовала жар, исходящий от его тела, терпкий запах дорогого одеколона, смешанного с яростью. Его дыхание было учащённым, грудь вздымалась под безупречным сюртуком. Между нами было всего несколько сантиметров, и я вдруг осознала, насколько он физически превосходит меня — высокий, сильный, в то время как я лежала беспомощная, не имея возможности ничего противопоставить ему.

Но я не отшатнулась. Не опустила взгляд. Просто смотрела на него снизу вверх, подняв подбородок, и внутри клокотала злость, холодная и яростная одновременно. Сколько раз Максим орал на меня вот так же? Сколько раз я сжималась, мельчала, просила прощения за то, в чём не была виновата? Больше нет. Больше никогда.

Дверь тихонько скрипнула. В комнату вошла горничная, осторожно неся в руках поднос, на котором дымилась тарелка с куриным бульоном, стоял стакан с чаем и лежал небольшой кусочек хлеба.

— Милорд, простите, что прерываю, — произнесла она, делая книксен и стараясь не расплескать содержимое тарелки. — Я отправила посыльного к доктору Кёртису, как вы велели, и поручила ему передать телеграмму в дом мистера Мейсона, чтобы сообщить, что миледи очнулась.​

Натаниэль выпрямился так резко, будто его ударило током. Отступил от кровати на несколько шагов, расправил сюртук, провёл рукой по волосам, но глаза его продолжали метать молнии в мою сторону. Я видела, что его плечи напряжены, челюсти сжаты, а сам он изо всех сил пытается вернуть прежний ледяной контроль.

— Благодарю вас, Нора, — произнёс он наконец, и голос снова стал бесстрастным. — Оставайтесь с миледи. Помогите ей поесть.

Он повернулся к выходу, не глядя на меня больше.

— Я вернусь, когда прибудет доктор Кёртис, — бросил он через плечо и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Горничная застыла на месте с подносом в руках, бросая на меня встревоженный взгляд, словно пытаясь понять, что только что произошло между нами. Потом осторожно подошла к кровати и поставила поднос на придвинутый столик.

Я мысленно усмехнулась, глядя на закрытую дверь. Вот как. Значит, не такой уж он и холодный, этот чванливый аристократ. Под ледяной маской скрывается вполне живой человек, способный злиться, терять самообладание и выходить из себя.

Занятно.

Очень занятно.





Глава 3: Тень подозрения


Глава 3: Тень подозрения

Запах куриного бульона достиг моего обоняния, и желудок скрутило от голода. Мысли о Натаниэле, о его гневе, о странном браке, в который я попала, мгновенно отошли на второй план. Мне нужно было поесть. Немедленно.

Я потянулась к подносу, но руки предательски задрожали, не удержали вес, и пальцы соскользнули с края. Чёрт. Я уставилась на свои руки, тонкие, бледные, с выступающими костяшками и голубыми венами под прозрачной кожей. Это были не мои руки. То есть, формально мои, но непривычно хрупкие, слабые. Моё прежнее тело было крепким, сильным, а это казалось сделанным из папиросной бумаги, готовой порваться от малейшего напряжения.

Три недели комы явно не пошли на пользу мышцам, но дело было не только в этом. Фейт сама по себе была меньше меня, тоньше, словно всю жизнь недоедала или просто не привыкла к физическим нагрузкам. Дочери богатых промышленников, видимо, не таскали тяжести и не проводили по восемь часов на ногах в реабилитационном центре.

— Миледи, позвольте, — Нора быстро придвинула стул к кровати, поставила поднос на колени и взяла ложку. — Вы ещё слишком слабы. Я вам помогу.

Я хотела возразить, что сама справлюсь, но желудок снова жалобно заурчал, и я сдалась. Гордость сейчас не лучший помощник. Кроме того, если честно, я не была уверена, что смогу донести ложку до рта, не расплескав её содержимого. Придётся привыкать к этой беспомощности, по крайней мере, пока тело не окрепнет. Проблемы нужно решать постепенно: сначала восстановить силы, потом начать работать над параличом, а уже потом разбираться с остальным бардаком, в который я угодила.

Нора зачерпнула бульон и поднесла ложку к моим губам. Я открыла рот, и тёплая жидкость разлилась по горлу, согревая изнутри.

Я вдруг замерла.

Господи. Это было... невероятно. Не просто вкусно, это был совершенно другой вкус, не похожий ни на что из моей прежней жизни. Насыщенный, глубокий, золотистый, с прозрачными каплями жира, которые оставляли маслянистый след на губах. В нём чувствовались ароматы настоящих овощей, не безвкусной магазинной моркови, а той, что выросла на богатой земле и впитала солнечный свет, насыщаясь особенным ароматом. Лук, который карамелизовался и отдал свою сладость. Травы, наверное, тимьян и лавровый лист, едва уловимые, но придающие объём.

А курица... Это была настоящая деревенская курица, которая гуляла по двору, клевала зерно, а не сидела в тесной клетке на гормонах и антибиотиках. Я почувствовала разницу мгновенно: плотный, мясной вкус бульона, который невозможно воспроизвести из фабричной птицы.

Может быть, дело было в том, что тело Фейт не получало достаточного питания за время комы, и любая еда показалась бы мне сейчас амброзией. Либо я, как городская жительница двадцать первого века, просто никогда в жизни не пробовала по-настоящему хороший бульон из домашней курицы, сваренный не спеша, на медленном огне, с любовью и знанием дела.

Но в этот момент, проглатывая вторую ложку, я вдруг подумала: может быть, в этом времени найдутся свои преимущества. Странная мысль, учитывая, что я парализована и застряла в девятнадцатом веке. Но этот бульон... да, определённо, он был одним из них.

Нора кормила меня молча, ложка за ложкой, аккуратно и заботливо, но я видела, что она нервничает. Руки слегка дрожали, взгляд то и дело метался к двери, будто она ожидала, что кто-то ворвётся в комнату. Губы поджаты, плечи напряжены. Что-то её беспокоило.

Я проглотила очередную порцию и не выдержала.

— Нора, что-то не так?

Она вздрогнула так, что чуть не уронила ложку. Несколько секунд молчала, глядя в тарелку, потом медленно подняла взгляд на меня. В её глазах читалась внутренняя борьба: сказать или промолчать, нарушить субординацию или держать язык за зубами. Наконец она наклонилась ко мне и зашептала так тихо, что я едва расслышала:

— Миледи, простите мою дерзость, я слышала громкий разговор, когда шла сюда... он... милорд... он вас не обижал?

Я поперхнулась бульоном. Закашлялась, отвернулась, пытаясь отдышаться, а в голове пронеслась паническая мысль: Господи, он что, не только холодный сноб, но ещё и домашний тиран? Бил оригинальную Фейт? Я лихорадочно перебирала обрывки чужих воспоминаний, которые накатывали на меня с момента пробуждения, пыталась найти хоть что-то, что подтверждало бы эту версию. Но там была только пустота, холод, эмоциональное равнодушие. Никакого физического насилия.

— Обижал? — переспросила я, когда наконец откашлялась. — В каком смысле?

Нора теребила край фартука, явно не зная, как продолжить. Пальцы нервно мяли ткань, комкали её, разглаживали снова.

— Говори прямо, Нора, — подстегнула я. — Что ты имеете в виду?

Она вздохнула, посмотрела на дверь ещё раз, потом снова на меня. Когда заговорила, голос был едва слышным, дрожащим.

— После аварии в доме была полиция, миледи. Детектив из Лондона. Он опрашивал всех: господина, его брата мистера Эдмунда, всех слуг, включая меня. Задавал вопросы о вас и милорде, о том, как вы жили, часто ли ссорились, видел ли кто-то... — она запнулась, сглотнула. — Видел ли кто-то, чтобы милорд поднимал на вас руку.

Я сидела, переваривая эту информацию, и чувствовала, как внутри всё холодеет. Значит, авария была не просто несчастным случаем. Если привлекли полицию, значит, есть серьёзные подозрения.

— Что именно сказал детектив? — спросила я медленно. — У них есть какие-то зацепки?

Нора покачала головой, но продолжала говорить тихо с оглядкой на дверь.

— Говорят, экипаж был повреждён не от аварии. Ось была сломана заранее, умышленно. — Она помолчала, потом добавила ещё тише: — И кучер... Фрэнк, его звали... пропал. Никто его не видел после случившегося. Полиция ищет, но он будто сквозь землю провалился.

Саботаж. Кто-то намеренно сломал ось экипажа. Кто-то хотел убить Фейт. Кто-то хотел убить несчастную женщину, пытавшуюся сбежать от холодного мужа.

Живот скрутило, но на этот раз не от голода.

— Почему подозревают именно моего мужа? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какой у него резон?

Нора испуганно вскинула голову, глаза расширились.

— Миледи, простите, я не должна была... Не нужно было заводить этот разговор! — Она поставила тарелку обратно на поднос, умоляюще сжала мою руку. — Прошу вас, не говорите милорду, что я рассказала! Меня выгонят без рекомендаций, а у меня больная мать, и младшие сестры, и...

Я видела, что она уже сама не рада своей откровенности, что паника берёт верх. Ещё немного, и она расплачется. Давить на неё дальше было бы жестоко и бесполезно.

— Хорошо, — сказала я мягко, накрывая ладонью ее холодные пальцы. — Я никому не скажу, обещаю. Успокойся, Нора. Всё в порядке.

Она кивнула, но руки продолжали дрожать.

Дальше кормление проходило в молчании, но я уже не могла сосредоточиться на вкусе еды. Прокручивала в голове самые очевидные мотивы, которые могли бы заставить Натаниэля организовать убийство жены.

Брачный контракт удерживал его от развода. Но что насчёт смерти жены? Если она умирает... тогда всё наследство переходит к мужу, так? Он избавляется от нежеланной супруги и при этом сохраняет финансовую стабильность. Идеальное решение для человека, который никогда её не любил и, по собственным словам оригинальной Фейт в письме, с радостью избавился бы от этой обузы.

Экипаж был из его парка. Он имел к нему доступ, мог подговорить кучера, мог подстроить всё так, чтобы выглядело как несчастный случай.

Тошнота подкатила к горлу. Нет. Только не это. Только не снова. Я попала от одного мужа-убийцы, к другому.

Но потом я одёрнула себя. Рано. Слишком рано делать выводы. У меня слишком мало информации. Да, есть мотив. Да, есть возможность. Но это не доказательство. Может быть, за аварией стоял кто-то другой. Нужно больше фактов.

— Этот детектив, — спросила я Нору. — Могу я как-то с ним связаться?

Она подняла взгляд, всё ещё испуганная, но кивнула.

— Он оставил свою карточку мистеру Грейвзу, нашему дворецкому. Обещал прибыть снова, когда вы очнётесь. Сказал, что ему нужно будет задать вам несколько вопросов.

— Хорошо, — сказала я. — Скажите мистеру Грейвзу, что я хочу видеть детектива при первой возможности.

Нора кивнула, поставила опустевшую посуду на поднос и поспешила выйти. Дверь закрылась за ней, и я снова осталась одна в этой огромной комнате с балдахином и свечами.

Я обязательно должна поговорить с этим детективом. Узнать, что он выяснил, какие у него версии, кого ещё он подозревает. И самое главное, понять, насколько серьёзны улики против Натаниэля.

Потому что если он действительно пытался меня убить, то я в серьёзной опасности. И паралич ног делает меня очень лёгкой мишенью, беспомощной, зависимой от тех, кто окружает меня в этом доме.





Глава 4: Медицинский осмотр


Глава 4: Медицинский осмотр

К вечеру приехал врач.

Я услышала голоса в коридоре, шаги, скрип открывающейся двери. В комнату вошёл пожилой мужчина в чёрном сюртуке, с седыми бакенбардами и докторской сумкой в руке. За ним следовала Нора, а замыкал процессию Натаниэль, всё такой же непроницаемый и холодный, как утром.

— Доктор Кёртис, — представился врач, но не мне, а куда-то мимо, даже не взглянув в мою сторону. — Лорд Блэкторн, рад, что леди наконец пришла в сознание. Чудо, учитывая тяжесть травмы.

— Действительно, — откликнулся Натаниэль всё так же сдержанно.

Они говорили обо мне, будто меня не было в комнате. Будто я была предметом обсуждения, а не живым человеком, лежащим в нескольких метрах от них. Я почувствовала, как внутри вспыхивает раздражение, но промолчала. Посмотрим сначала, что это за врач и как он собирается проводить осмотр.

Доктор Кёртис расположился на столике у стены, поставил сумку, начал доставать инструменты: молоточек для проверки рефлексов, какие-то металлические предметы, пузырьки с лекарствами. Натаниэль отошёл к окну, встал спиной ко мне, глядя в темнеющее небо за стеклом. Нора подошла к кровати и начала убирать покрывало.

Я приготовилась к тому, что меня будут раздевать для осмотра, как это и положено при травмах позвоночника, но Нора, наоборот, начала укрывать меня простынями. Слой за слоем, аккуратно, старательно, пряча каждый сантиметр тела под белой тканью. Я лежала, обескураженная этим странным ритуалом, но молчала, решив сначала понаблюдать.

Доктор Кёртис подошёл к кровати с молоточком и тонкой иглой в руках.

— Начнём осмотр, — объявил он, но опять не мне, а в пространство. Отодвинул простыню с моей правой ноги, но только до колена, не выше. Постучал молоточком по колену, потом по щиколотке. Ничего. Никакой реакции. Потом ткнул иглой в стопу, в икру. Я не почувствовала ничего, только видела, как игла касается моей кожи, оставляет крошечные красные точки.

Он накрыл ногу обратно простыней и перешёл к левой. Снова отодвинул ткань только до колена, снова постучал молоточком. И тут я почувствовала что-то. Не полноценное ощущение, не чёткое, но что-то смутное, отдалённое, будто через толстый слой ваты. Я не могла точно сказать, но это было. Точно было.

— Подождите, — я приподнялась на локтях. — В левой ноге есть чувствительность. Слабая, но есть.

Доктор Кёртис даже не поднял взгляда.

— Вам кажется, миледи. Это частое явление у пациентов с подобными травмами. Вы слишком хотите в это верить, поэтому мозг создаёт иллюзию ощущений.

— Мне не кажется, — возразила я твёрдо. — Я точно чувствую...

— Фантомные ощущения, — перебил он меня, всё ещё не глядя. — Не более того.

Я почувствовала, как раздражение перерастает в гнев. Он даже не попытался проверить мои слова, не провёл дополнительных тестов, просто отмахнулся, как от надоедливой мухи. Я открыла рот, чтобы продолжить спорить, но он уже взял мою левую ногу за щиколотку и резко согнул её в колене, слишком быстро, слишком грубо.

Боль. Острая, жгучая, взорвавшаяся в пояснице, как удар молнии. Я вскрикнула, дёрнулась, схватилась за простыни.

Краем глаза я увидела, как Натаниэль дёрнулся в мою сторону, сделал полшага к кровати, но тут же замер, будто опомнившись, и снова повернулся к окну. Лицо его было напряжённым, руки сжаты в кулаки за спиной. Я отметила это, но сейчас не было времени анализировать и разбираться, что это значит.

Доктор Кёртис уже накрывал мою ногу простыней, будто ничего не произошло.

— Как я и предполагал, — объявил он, обращаясь к Натаниэлю. — Паралич полный и необратимый. Повреждение спинного мозга серьёзное. Леди Блэкторн никогда больше не сможет ходить.

Я лежала, глядя в потолок, и не верила своим ушам. Это что, весь осмотр? Врач уже убирал инструменты обратно в сумку, Нора складывала простыни и накрывала меня покрывалом. Серьёзно? На основании постукивания молоточком по коленям он поставил окончательный диагноз?

— Погодите, — я села, игнорируя остаточную боль в спине. — На основании чего вы сделали свои выводы? Вы не провели полноценного осмотра. Не была обследована крестцовая зона, не оценена реакция сфинктеров, нет данных о глубоких рефлексах, о сохранении или отсутствии иннервации сакральных сегментов...

Доктор Кёртис обернулся и посмотрел на меня так, будто я моментально отрастила вторую голову. В его глазах было что-то между ужасом и возмущением.

— Миледи, — произнёс он медленно, с нажимом на каждое слово. — Подобный осмотр абсолютно неуместен. Это... это было бы в высшей степени неприлично. К тому же, это не изменило бы диагноза.

Не изменило бы? Я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться истерически. Ещё как изменило бы! Сохранение функции крестцовых сегментов явно указывает на неполную травму спинного мозга. Это буквально отличие между нулевыми шансами на восстановление и реальной надеждой. Базовая, элементарная часть неврологического обследования при травмах позвоночника, которую должен знать любой врач, работающий с такими пациентами.

Но этот человек отказывался даже обсуждать вопрос. Не из-за профессиональных соображений, а из-за чёртовых викторианских представлений о приличии.

— Доктор Кёртис, — начала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Я понимаю ваши опасения относительно приличий, но речь идёт о точности диагноза. Если есть признаки неполного повреждения...

— Доверьтесь моей компетенции, миледи, — оборвал он меня холодно. — Я практикую тридцать лет и знаю, о чём говорю.

Он развернулся к Натаниэлю, снова полностью игнорируя моё присутствие.

— Лорд Блэкторн, леди необходимо соблюдать полную неподвижность как минимум ещё несколько недель. Любые попытки двигаться могут усугубить травму. Также я настоятельно рекомендую лауданум для успокоения нервов и облегчения боли. Пять капель утром и пять вечером, растворённые в воде или вине.

— Я не буду принимать опиаты, — сказала я твёрдо.

Оба мужчины обернулись ко мне. Доктор нахмурился.

— Миледи, вы не понимаете. Без лауданума вы не сможете нормально спать, будете мучиться от боли...

— Опиаты подавляют функции организма, — перебила я. — Они замедляют перистальтику, угнетают дыхание, снижают способность тела к восстановлению. Я не боюсь боли, доктор. Я боюсь превратиться в овощ, одурманенный препаратами.

В комнате повисла тишина. Доктор Кёртис раскрыл рот, явно собираясь возразить, но тут неожиданно вмешался Натаниэль.

— Если леди Блэкторн не желает принимать лекарство, — произнёс он ровно, не глядя ни на меня, ни на врача, — не нужно принуждать её. Мы не в психиатрической лечебнице.

Доктор Кёртис застыл, потом поджал губы.

— Как скажете, милорд, — процедил он сквозь зубы. — Но когда боль станет невыносимой, не говорите, что я не предупреждал.

Он схватил свою сумку, резко развернулся и направился к двери. Нора поспешила за ним, бросив на меня встревоженный взгляд. Дверь закрылась за ними с глухим стуком.

Я осталась наедине с Натаниэлем.

Он всё ещё стоял у окна, но теперь лицом ко мне. Его зелёные глаза изучали меня внимательно, оценивающе, будто он пытался что-то для себя прояснить. Я выдержала его взгляд, подняла подбородок, не собираясь отступать или оправдываться.

Между нами снова повисло напряжение, но на этот раз другое, не такое враждебное, как утром. Скорее любопытное. Настороженное.

— Вы, — произнёс он наконец медленно, — совсем не такая, какой были раньше.

Я усмехнулась.

— Возможно, перспектива навсегда остаться прикованной к постели изменила мои приоритеты.





Глава 5: Под маской


Глава 5: Под маской

Я ждала, что после ухода врача Натаниэль тоже покинет спальню, но он не двинулся с места. Просто стоял у окна, молча, глядя на меня с выражением лица, которое я не могла расшифровать. Это не было похоже на презрение или равнодушие, скорее, смесь различных эмоций.

На самом деле, мне было не до него. Мне не терпелось выяснить, действительно ли я что-то почувствовала в левой ноге или это был самообман, отчаянная попытка мозга найти хоть какую-то надежду. Я откинула покрывало, обнажив ноги, и начала осторожно ощупывать левую, двигаясь от бедра к колену, на сколько хватало сил наклониться без боли. Кожа была холодной, бледной, мышцы ослабевшие даже на ощупь. Три недели без движения сделали своё дело.

Я закрыла глаза, сосредоточилась, попыталась послать импульс вниз, к пальцам ноги. Напряглась, представляя, как нервный сигнал проходит по спинному мозгу, достигает мышц, заставляет их сократиться. Ничего. Пальцы лежали неподвижно.

— Доктор Кёртис — один из лучших специалистов в стране, — произнёс Натаниэль негромко, но достаточно чётко, чтобы я услышала. — Если он сказал, что надежды нет, значит, восстановление невозможно.

Я открыла глаза, посмотрела на него.

— И что вы предлагаете? Смириться?

Он сделал шаг ближе, сложил руки на груди.

— Упрямство и ложные надежды не помогут вам выздороветь. Они лишь усилят страдания, когда вы поймёте, что всё бесполезно.

Я усмехнулась. Конечно, что еще он мог сказать.

— Вам бы очень хотелось, чтобы я смирилась, — бросила я.

Он прищурился, ждал продолжения. Я не стала его разочаровывать.

— Вам бы хотелось, чтобы я навсегда осталась беспомощной сломанной куклой. Чтобы лежала в этой постели, дожидаясь смерти, и не доставляла вам хлопот.

Его лицо побледнело. Руки разжались, упали вдоль тела. Он сделал несколько порывистых шагов к кровати, и в его глазах полыхало что-то дикое.

— Нет, — голос низкий, почти рычащий. — Я этого НЕ хочу.

Слова прозвучали так яростно и искренне, что я застыла. Он замер тоже, будто сам себя испугался, будто сказал больше, чем собирался. Отступил на шаг, провёл рукой по волосам, убирая тёмные пряди, упавшие на лоб. Я видела, как напряжена его спина, как сжаты челюсти, как он из всех сил пытается вернуть контроль.

Потом он расправил плечи, разгладил сюртук, и лицо снова стало холодным, непроницаемым.

— Но это не меняет медицинских фактов, — произнёс он уже ровно, рациональным тоном, словно этого мимолетного срыва не было и впомине. — Доктор Кёртис ясно сказал — паралич необратим.

— Доктор Кёртис провёл поверхностный осмотр и проигнорировал мои слова о чувствительности, — перебила я.

— Вы почувствовали то, что хотели почувствовать.

Я закатила глаза.

— Избавьте меня от лекций на тему истеричных женщин, не способных отвечать за собственные ощущения.

Я снова наклонилась вперёд, попыталась аккуратно приподнять левую ногу за колено, используя руки как рычаг. Спина была слишком слабой, руки дрожали от напряжения. Я потянула сильнее, и тут омертвевшие за недели неподвижности мышцы предательски подвели. Тело качнулось вбок, я начала заваливаться, вскрикнула.

Натаниэль оказался рядом в мгновение. Подхватил меня, руки легли на плечи, на спину, удерживая, не давая упасть. Аккуратно усадил обратно, облокачивая на подушки, и я почувствовала, что руки его не грубые, какими я ожидала их почувствовать после той ярости, что мелькала в глазах минуту назад, а тёплые, уверенные и осторожные.

— Что вы творите? — возмущённо бросил он, но голос звучал не так резко, как слова.

Он всё ещё держал меня, убеждался, что я в надёжном положении, не упаду снова. Я подняла взгляд, встретилась с его глазами, и неожиданно почувствовала что-то странное, неуместное. Смущение. От близости, от тепла его рук, от того, как внимательно он смотрит.

— Врач предписал полную неподвижность, — добавил он тише.

Я высвободилась из его рук, отстранилась, и он убрал ладони, отступил, но не ушёл далеко.

— Неподвижность приведёт к атрофии мышц, пролежням, контрактурам суставов, — сказала я резко, может, слишком резко, но мне нужно было перевести разговор обратно на безопасную территорию медицины, подальше от этого странного ощущения его близости. — Через месяц я действительно не смогу ходить, даже если спинной мозг восстановится.

— Вы не врач, — возразил он, но уже без прежней уверенности.

— Неважно.

Я всё ещё чувствовала отпечатки его ладоней на плечах, как будто они оставили след на коже сквозь ткань ночной рубашки.

— Важно то, что я знаю: если не начать двигаться, я никогда не встану.

Он устало вздохнул, и в этом вздохе слышалось понимание, что спорить бесполезно, что я не отступлю.

— Дело ваше, — сказал он наконец. — Но не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Он направился к двери, и я не удержалась, пробормотала себе под нос:

— Что бы я делала без вашего разрешения.

Он замер на секунду. Плечи напряглись, но он ничего не сказал, не обернулся. Просто продолжил идти.

У самой двери остановился, положил руку на ручку, потом обернулся.

— Детектив Пенроуз вернётся на следующей неделе, — сообщил он ровно. — Он захочет задать вам вопросы.

Я кивнула.

— Я мало что смогу ему рассказать. У меня очень смутные воспоминания о том дне.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах снова мелькнуло что-то непонятное. Потом губы его дёрнулись в подобии усмешки, но не весёлой, а какой-то горькой.

— Как удобно, — бросил он.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я откинулась на подушки, закрыла глаза, чувствуя усталость. Три недели комы, слабое тело, паралич ног, муж, который возможно пытался меня убить, но при этом подхватывает, когда я теряю равновесие, и злится, когда я говорю, что он хочет видеть меня беспомощной.

Ничего не сходилось. Ничего не имело смысла.

Но одно я знала точно: я не собиралась лежать неподвижно и ждать, пока атрофия превратит меня в инвалида навсегда. Я начну работать над восстановлением прямо сейчас, сегодня же, несмотря на все запреты викторианских врачей и мрачные прогнозы.

Потому что если я хоть что-то поняла за годы работы реабилитологом, так это то, что тело способно на удивительные вещи, если дать ему правильную нагрузку и достаточно упорства.

А уж упорства мне было не занимать.





Глава 6: Начало восстановления


Глава 6: Начало восстановления

Я приступила к реабилитации на следующее же утро.

Нора вошла с подносом для завтрака, и я сразу начала объяснять, какая помощь мне потребуется. Она слушала, округлив глаза, периодически кивая, хотя я видела по её лицу, что многого не понимает. Но это было нормально. Я научу.

— Первым делом нужно разобраться с последствиями трёх недель комы, — сказала я, откладывая недоеденную кашу. — На крестце, лопатках, пятках и затылке наверняка образовались пролежни. Мне нужно оценить масштаб повреждений. Принеси два зеркала, пожалуйста, одно побольше, другое поменьше.

Нора моргнула.

— Зеркала, миледи?

— Да. Мне нужно увидеть спину и то, что ниже. Без зеркал это невозможно.

Она кивнула и вышла, а я откинулась на подушки, готовясь к худшему. Три недели неподвижности без правильного ухода. Даже с регулярными переворачиваниями пролежни неизбежны, а я не была уверена, что обитатели дома понимали важность частой смены положения тела.

Нора вернулась с двумя зеркалами: большое овальное в раме и маленькое ручное. Помогла мне занять полусидячее положение на подушках, развернуться спиной к большому зеркалу, которое приставила к спинке стула, и закатать край сорочки на уровень плеч. Я подняла ручное зеркало, поймала отражение.

То, что я увидела, заставило меня сглотнуть.

На пояснице зияла глубокая рана, края красные, воспалённые. Вторая степень, почти третья. На лопатках поменьше, но тоже неприятные: кожа истончённая, местами уже повреждённая. Плечи были в лучшем состоянии, но и там виднелись покраснения.

— Господи, — пробормотала я. — Как же запустили...

— Миледи? — Нора перегнулась через моё плечо и побледнела. — О, Боже милостивый. Это ужасно.

— Это пролежни, — объяснила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось от осознания масштаба проблемы. — Они образуются, когда ткани долго не получают кровоснабжения из-за постоянного давления. Нужна обработка, воздушные ванны для заживления, и...

Я замолчала, прикидывая, что можно сделать в условиях девятнадцатого века без современных антисептиков и повязок.

— Принеси чистое бельё, несколько льняных полотенец. Нам нужно сделать круги, которые будут подкладываться под критические точки, чтобы снизить давление. И еще воду и соль, сделаем раствор для обработки.

Нора кивнула и поспешила выполнить указания.

Когда раны были обработаны, а импровизированные подкладки размещены под крестцом и лопатками, я перешла к следующему важному пункту.

— Каждые два-три часа мне нужно будет менять положение тела, — сказала я. — Переворачиваться с боку на бок, иногда на живот. Это критически важно для предотвращения новых пролежней и заживления существующих.

Нора нахмурилась.

— Но зачем так часто, миледи?

— Когда ты долго лежишь в одном положении, ткани под давлением начинают отмирать от недостатка крови, — объяснила я терпеливо. — Если не менять позу регулярно, раны станут глубже, начнётся некроз. Понимаешь?

Она кивнула, но всё ещё выглядела неуверенно. Первый переворот это подтвердил. Нора была сильной девушкой, для неё перевернуть мое хрупкое тело не составляло труда физически, но она боялась причинить боль, осторожничала, держала меня слишком нежно, как фарфоровую куклу.

— Нора, — сказала я твёрдо. — Держи меня под плечом и бедром. Увереннее. Не бойся. Мне может быть больно, но это нормально.

Она сглотнула, кивнула, перехватила поудобнее и повернула меня на правый бок. Движение было резковатым, спина дёрнулась болью, и я не сдержала вскрика.

Нора тут же отпустила меня, отпрыгнула.

— Простите, миледи! Я не хотела... Мне так жаль!

— Всё в порядке, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы. — Ты всё сделала правильно. Просто мышцы спины ослабли, любое движение даётся тяжело. Продолжай.

Она неуверенно вернулась, поправила подушки под моей спиной, укрыла одеялом. Руки дрожали.

— Миледи, а вдруг милорд разгневается? — прошептала она. — Доктор же запретил двигаться. Меня обвинят, если вам станет хуже.

— Не станет, — заверила я. — Станет только лучше. Обещаю.

Но на следующий день, когда мы с Норой уже наладили более-менее регулярный режим переворачиваний, случилось то, чего я опасалась.

Нора неловко задела пролежень на ягодице, когда переворачивала меня на живот. Боль была острой, внезапной, я вскрикнула прежде, чем успела себя остановить.

Дверь распахнулась почти мгновенно.

Натаниэль стоял на пороге, лицо мрачное, рука сжала ручку двери до побелевших костяшек. Видимо, он проходил мимо, услышал вскрик и решил выяснить, в чём дело.

Нора замерла, побледнела как полотно.

— Что здесь происходит? — спросил он холодно, глядя на горничную.

— Милорд, я... мы только... миледи велела...

Она запиналась, теребила фартук, готовая расплакаться. Я жестом оборвала её оправдания. Лежать на животе и спорить с мужем было не самым удобным положением, но я задрала подбородок, насколько могла в этой позе, и встретила его взгляд.

— Я велела ей помогать мне с реабилитацией, — сказала я твёрдо. — Это моё решение, не её.

Его челюсть сжалась.

— Вы должны придерживаться рекомендаций врача. Полная неподвижность, он ясно сказал.

— Вы не понимаете, что происходит с телом из-за длительной неподвижности, — огрызнулась я. — У меня уже тяжёлые последствия. Если так продолжится, я просто начну гнить заживо.

Я кивнула на стул, где лежала моя ночная сорочка, которую Нора перед этим помогла мне снять и поменять на свежую. На белой ткани виднелись бурые подтёки, сукровица с кровью от пролежней.

— Вот, смотрите. Это выделения с моей спины и крестца. Хотите, чтобы раны углубились до кости? Потому что именно это и произойдёт, если я буду лежать неподвижно.

Натаниэль посмотрел на испачканную сорочку, потом на меня. Что-то мелькнуло в его глазах, но он быстро отвернулся.

— Делайте как знаете, — бросил он и вышел, хлопнув дверью.

Но не запретил. Это было главное.

Нора выдохнула с облегчением.

— Миледи, я думала, он прикажет прекратить...

— Пусть попробует, — пробормотала я, устраиваясь поудобнее на животе. — Продолжай.

Помимо переворачиваний, мы начали пассивную гимнастику. Каждый день, по нескольку раз, Нора помогала мне разрабатывать ноги: сгибание и разгибание пальцев, круговые движения стопами, аккуратное сгибание коленей, подъёмы прямых ног. Движения были медленными, осторожными, но даже они выматывали меня до изнеможения.

Уже после первого подхода я покрывалась испариной, бледнела, в глазах темнело от головокружения.

— Миледи, вы слишком переутомляетесь, — сетовала Нора, вытирая пот с моего лба влажной тканью. — Отдохните, пожалуйста. Вам нельзя так себя изнурять.

— Можно, — выдохнула я. — Это необходимо. Мышцы должны работать, иначе атрофия станет необратимой.

Когда Нора уходила по своим делам, я продолжала работать самостоятельно. Делала дыхательные упражнения, глубокие вдохи и выдохи, чтобы разработать лёгкие, которые тоже пострадали от долгого лежания. Пыталась напрягать мышцы живота, спины, всё, что могла контролировать. Пыталась снова и снова посылать импульсы в ноги.

Однажды я так увлеклась, что не услышала, как открылась дверь. Лежала, напрягая левую ногу изо всех сил, пытаясь ощутить хоть какое-то движение, покрытая потом, дрожащая от усилия. Когда в изнеможении откинулась на подушки, чтобы перевести дух, краем глаза заметила движение.

Натаниэль стоял в дверях.

Не знаю, как долго он там был, сколько наблюдал. Наши взгляды встретились. Его лицо было нечитаемым, как всегда, но что-то в том, как он смотрел на меня, заставило моё сердце забиться чуть быстрее.

Он поджал губы, развернулся и ушёл, не сказав ни слова.

Я лежала, глядя на закрытую дверь, и думала: что он видел? Упрямую дуру, которая не может смириться с очевидным? Или что-то ещё?

И так ли важно, что он обо мне думает?





Глава 7: Визит родственников


Глава 7: Визит родственников

Два дня спустя, после завтрака и обычных процедур с Норой, в спальню вошёл Натаниэль. Он остановился у двери, руки заложил за спину, и я сразу поняла, что он напряжён. Плечи жёсткие, челюсть сжата, взгляд избегает прямого контакта.

— Сегодня после обеда прибудут ваши родственники, — сообщил он ровно. — Ваш отец, миссис Мейсон и ваша сестра.

Образ всплыл в памяти сам собой: суровое лицо с грубоватыми чертами, крупные руки рабочего человека, ставшего богачом, но не потерявшего хватку. Томас Мейсон. Отец, который обожал старшую дочь, готов был дать ей всё, что только можно купить за деньги, включая титул графини. Но к зятю, судя по воспоминаниям Фейт, относился с плохо скрываемым недоверием.

А теперь, после аварии, после всех слухов... неудивительно, что Натаниэль напряжён.

— Спасибо, что сообщили, — ответила я.

Он кивнул и вышел, оставив меня наедине с нарастающей паникой.

Родственники. Люди, которые знали настоящую Фейт, видели её всю жизнь, знали каждую её привычку, интонацию, жест. Они точно заметят перемену. Как я объясню, что стала другой? Что скажу, если они спросят о чём-то, чего я не помню?

Я закрыла глаза, заставила себя дышать медленно, ровно. Паника не поможет. Нужно действовать по обстоятельствам, импровизировать. Травма головы, кома, частичная потеря памяти — вполне разумное объяснение любым странностям в поведении.

К обеду пришла Нора, помогла мне переодеться в свежую ночную сорочку и надеть поверх неё домашний халат из гладкого шёлка, цвета слоновой кости. Причесала волосы, заплела в простую косу, уложила на плече. Потом протянула мне ручное зеркало.

Я смотрела на отражение и пыталась привыкнуть к тому, что это теперь я.

Мельком я уже видела своё новое лицо, когда Нора приносила зеркала для осмотра пролежней, но тогда я была слишком сосредоточена на ранах, чтобы обращать внимание на детали. Сейчас же передо мной был чужой человек, в котором я должна была научиться узнавать себя.

Лицо бледное, почти прозрачное. Черты тонкие, невыразительные — небольшой нос, не слишком пухлые губы, острый подбородок. Волосы странного неопределённого оттенка — не каштановые, не русые, что-то среднее, тусклое, лишённое блеска и жизни. В моей прежней жизни я была... не красавицей, но привлекательной, яркой. Здесь же, в этом теле, я была, мягко говоря, невзрачной.

Единственное, что выделялось — глаза. Большие, серые, с лёгким зеленоватым отливом у зрачков. Окружённые пушистыми тёмными ресницами, они казались непропорционально крупными на исхудавшем лице. Достаточно красивые, запоминающиеся. И это было странно, они словно принадлежали кому-то другому, более живому, чем бледная девушка в зеркале.

Я отложила зеркало, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования. Фейт едва ли можно было назвать красавицей. Скорее наоборот. Девушка, которую не замечают в толпе. Неудивительно, что замуж ей удалось выйти лишь благодаря большому приданому, а не красоте или обаянию.

В этот момент в коридоре послышались шаги и приближающиеся голоса. Я нервно разгладила покрывало, сцепила пальцы, пытаясь успокоить дрожь.

Дверь распахнулась. Вошёл Натаниэль, за ним гости.

— Фейт! — Молодая девушка, хрупкая и светловолосая, в голубом платье с кружевами, метнулась ко мне первой. Села на край кровати, схватила мою руку. — О, сестрёнка, как же я рада видеть тебя! Мы так переживали! Я молилась каждый день, просила Господа вернуть тебя к нам...

Бонни. Младшая сестра. Я вспомнила её по обрывкам памяти: болтливая, добрая, инфантильная. Красавица, любимица отца и мачехи.





Я сжала её пальцы в ответ, попыталась улыбнуться.

— Я тоже рада тебя видеть.

— Боже, ты такая бледная, и похудела... Нора хорошо за тобой ухаживает? Тебе нужно больше есть, обязательно!

С другой стороны мою постель обошел мужчина средних лет, широкоплечий, с суровым лицом и тяжёлым взглядом. Он взял стул, придвинул к кровати, сел и накрыл мою свободную руку своей ладонью. Огромной, мозолистой, тёплой. Суровые черты разгладились, когда он посмотрел на меня, и в глазах мелькнула такая нежность, которая, казалось, совершенно ему несвойственна.





— Доченька, — произнёс он хрипло. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, папа, — ответила я, это слово вылетело само, без раздумий. — Уже иду на поправку.

Чуть поодаль остановилась женщина в тёмно-зелёном платье, с идеальной осанкой и холодным красивым лицом. Мачеха. Патриция Мейсон. Она не подошла ближе, только кивнула, бросив формальное приветствие:

— Фейт. Рада видеть, что ты очнулась.





Тон не соответствовал словам. В нём не было ни радости, ни облегчения. Только ледяная вежливость.

Томас начал расспрашивать меня о здоровье, о том, что говорят врачи, много ли я помню. Я отвечала осторожно, уклончиво, ссылаясь на смутность воспоминаний. Бонни перебивала с восклицаниями, рассказывала новости: кто вышел замуж, кто уехал на континент, какое платье она видела у леди Уортон на прошлой неделе.

Натаниэль стоял у двери, молчаливый, напряжённый. Наконец откашлялся.

— Не буду вам мешать, — произнёс он, собираясь уйти.

Томас поднялся.

— Натаниэль, могу я попросить вас на пару слов? — Голос его был вежливым, но в нем ясно слышался металл.

Они вышли в коридор. Дверь прикрылась, но не до конца, и в образовавшуюся щель донеслись голоса. Сначала тихие, потом всё громче.

— ...думаете, я не знаю, что происходило в вашем доме?! — Томас не кричал, но рык в его голосе был страшнее крика. — Моя дочь была несчастна! Она страдала от вашей холодности, от презрения, которое вы даже не пытались скрывать!

— Мистер Мейсон...

— Молчать! Я ещё не закончил! Полиция была в моем доме, детектив задавал вопросы. По городу ходят слухи о вашей причастности к аварии. Не думайте, что я не слышал!

Тишина. Потом голос Томаса стал тише, но от этого не менее опасным.

— Если с моей девочкой что-то случится, если она умрёт или с ней произойдёт ещё одна «несчастная случайность», вам недолго придётся радоваться обретённому богатству. Я уничтожу вас, лорд Блэкторн. Чего бы мне это ни стоило. Запомните это.

В спальне повисла напряжённая тишина. Бонни смотрела в пол, щёки её покраснели от смущения. Я сидела, не двигаясь, пытаясь переварить услышанное. Отец Фейт явно не сомневался в причастности Натаниэля к аварии.

Патриция стояла у окна, поджав губы, потом медленно повернулась ко мне.

— Твой отец, как всегда, винит всех, кроме тебя, — произнесла она холодно.

Я моргнула.

— Что, простите?

Она подошла ближе, встала в изножье кровати, глядя на меня сверху вниз. Взгляд жёсткий, без тени сострадания.

— Ты опозорила не только свою семью, но и бросила тень на репутацию своей сестры. Кто теперь захочет взять в жёны девушку, чья старшая сестра пыталась сбежать от мужа? Мистер Давенпорт уже охладел к Бонни после всех этих слухов. А он был прекрасной партией!

— Мама, не надо, — вмешалась Бонни тихо. — Он мне всё равно не нравился. Слишком старый и скучный.

Патриция не обратила на неё внимания.

— Ты всегда была эгоисткой. Думала только о себе, о своих желаниях. Получила всё, что хотела: титул, богатство, положение в обществе. Но этого оказалось мало, правда? Нужно было ещё и любовника завести, опозорить всех нас!

Я слушала её тираду молча, не перебивая. Когда она наконец замолчала, ожидая реакции, я спокойно спросила:

— Вы закончили? Или будут ещё претензии ко мне?

Патриция застыла, явно не ожидая такого спокойного тона. Открыла рот, собираясь продолжить, но в этот момент дверь распахнулась и вошёл Томас. За ним Натаниэль, бледный, с ещё более застывшим лицом, чем обычно.

Патриция тут же замолчала, отступила от кровати.

— Нам не стоит утомлять Фейт, — сказал Томас, подходя ко мне. — Она ещё не восстановилась от болезни.

Он снова взял мою руку, сжал осторожно.

— Если тебе что-то нужно, доченька, не стесняйся просить. Деньги, врачи, что угодно. Я всё устрою.

— Благодарю, папа, — ответила я мягко. — У меня есть всё необходимое.

Он кивнул, поцеловал меня в лоб и отступил. Бонни обняла меня на прощание, прошептав:

— Поправляйся скорее. Приезжай к нам, когда сможешь. Я так по тебе скучаю.

Патриция только кивнула холодно и вышла первой. Томас и Бонни последовали за ней. Натаниэль задержался у двери, бросил на меня короткий взгляд, но ничего не сказал и вышел провожать гостей.

Я осталась одна в тишине спальни.

Думала о визите. О словах Патриции и её ненависти к падчерице. О соперничестве сестёр, которое существовало, похоже, только в голове мачехи, потому что Бонни явно не испытывала ко мне никакой злобы.

В памяти всплыли обрывки: разговор с отцом о приданом, его упрямство. «Ты получишь всё самое лучшее, доченька. Бонни молода и красива, она и без того составит хорошую партию, если не будет дурочкой. А ты заслуживаешь большего».

Неравное наследство. Огромное приданое, которое спасло род Эшфордов от банкротства, но досталось старшей дочери, а не младшей красавице.

Могло ли это вызвать такую ненависть у Патриции? Достаточную, чтобы захотеть моей смерти?

Я откинулась на подушки, закрыла глаза.

Список подозреваемых рос. Натаниэль с его мотивом получить наследство. Патриция с её завистью. И где-то в тени ещё был тот самый таинственный любовник, о котором я не помнила ничего.

Кто-то из них хотел убить Фейт Эшфорд.

И мне нужно было выяснить, кто именно, прежде чем он попытается снова.





Глава 8: Неожиданная помощь


Глава 8: Неожиданная помощь

Я думала, что после случившегося в коридоре, после тех обвинений, которые обрушил на него отец Фейт, Натаниэль не покажется мне как минимум несколько дней, чтобы не видеть в моих глазах отражение слов тестя.

Но через полчаса после отъезда гостей дверь моей спальни снова открылась, и он вошёл.

Слегка скованный, плечи напряжены, но лицо уже взято под контроль, маска на месте. Он подошёл к окну, потом развернулся ко мне.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он формально. — Визит не слишком вас утомил?

— Всё в порядке, — ответила я, наблюдая за ним.

Повисло неловкое молчание. Он стоял, заложив руки за спину, я сидела, опираясь на подушки, и мы смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Слова Томаса всё ещё висели в воздухе между нами, невысказанные, но тяжёлые.

Наконец Натаниэль откашлялся.

— Возможно, вам что-то нужно для реабилитации? — произнёс он чуть неуверенно, будто не знал, как предложить помощь, не нарушив хрупкого перемирия между нами. — Какие-то приспособления, лекарства...

Я хотела было отказаться, сказать, что справлюсь сама, но потом задумалась. На самом деле кое-что мне действительно не помешало бы.

— Травы, — начала я, загибая пальцы. — Ромашка, календула, алоэ, если найдёте. Для обработки пролежней. Рыбий жир для укрепления организма. Больше овощей в рационе, свежих, для восполнения недостатка витаминов. И обязательно железосодержащие продукты, печень, красное мясо, для профилактики анемии.

Он слушал, слегка нахмурившись, но кивал.

— Ваш повар готовит очень вкусный куриный бульон, — продолжила я, и в животе тут же заурчало при одной мысли о еде. — Но я уже достаточно окрепла. Хочется чего-то более существенного. Например, говяжий стейк с овощами.

Натаниэль вскинул бровь. Лицо его чуть прояснилось, уголки губ приподнялись в подобии улыбки.

— Стейк? — переспросил он с лёгким удивлением. — Вы... обычно ели довольно скромно. Почти не употребляли мясо, насколько я помню.

Чёрт. Я слишком увлеклась кулинарными фантазиями. Конечно, викторианские леди ели как птички, крошечными порциями, боясь выглядеть неприлично. А я только что заказала стейк, как голодный рабочий после смены.

— Мне нужно лучше питаться, — сказала я быстро, надеясь, что объяснение прозвучит убедительно. — Чтобы тело быстрее восстанавливалось. Белок необходим для заживления тканей и наращивания мышечной массы.

Он изучал меня внимательным взглядом, потом кивнул.

— Вы правы. Я распоряжусь, чтобы повар готовил более питательные блюда.

Пауза.

— Что-то ещё?

Я задумалась, перебирая в уме список необходимого.

— Для переворачиваний нужно больше подушек разного размера и плотности. Валики из ткани, набитые шерстью. И прочные льняные простыни, старые порвутся при постоянном использовании.

Он кивнул снова, видимо запоминая.

Я прикусила губу, колеблясь, стоит ли озвучивать следующую идею. Потом решила рискнуть.

— Ещё лучше было бы соорудить над кроватью систему ремней, — начала я медленно. — С их помощью я могла бы переворачиваться самостоятельно.

Я показала на основание балдахина над головой.

— Если там добавить пару балок, то на них можно расположить систему креплений с петлями и перекладинами. Если я смогу держаться за них и подтягиваться, это облегчит работу Норы. Сейчас ей нужно приходить каждые два-три часа, даже ночью. А с ремнями я справлюсь сама, не буду никого беспокоить.

Натаниэль нахмурился.

— Возможно ли это в вашем состоянии?

— Руки работают, — ответила я твёрдо. — Если есть за что ухватиться и приложить правильное усилие, я справлюсь.

Он подошёл ближе, наклонился, чтобы рассмотреть верх кровати под балдахином и понять мою идею. Я почувствовала его близость, тепло тела, лёгкий древесный запах одеколона. Сердце неожиданно забилось чуть быстрее.

— Покажите, как вы представляете себе подобную систему, — попросил он.

Я подняла руку, показала примерное расположение балок, потом траекторию, по которой должны идти ремни.

— Здесь петля, за которую я могу ухватиться. Здесь перекладина для опоры. Если создать правильный угол...

Я продемонстрировала движение: схватилась за воображаемый ремень, напрягла руки, показывая, как буду подтягиваться и одновременно разворачивать туловище.

— Создаю противовес и поворачиваю корпус на бок, — объяснила я.

Его взгляд следовал за моими движениями, анализируя механику. Я видела в его глазах заинтересованность, работу мысли, Натаниэль оценивал показанное мной, просчитывая углы, нагрузку, возможность воплощения.

— Понимаю, — произнёс он задумчиво. — Принцип рычага.

Он выпрямился, но не отошёл, всё ещё стоял близко. Смотрел на меня долгим взглядом.

Пауза затянулась.

— Откуда вы всё это знаете? — спросил он наконец тихо.

Я замешкалась с ответом. Отвела глаза, смущённая его пытливым взглядом и этой проклятой близостью, которая заставляла меня нервничать больше, чем следовало.

— У меня теперь много времени для размышлений, — сказала я уклончиво. — Когда лежишь неподвижно, только и остаётся, что думать.

Он продолжал смотреть, не отрываясь, будто пытался заглянуть внутрь, увидеть то, что я скрываю.

— Вы не намерены сдаваться, верно? — спросил он.

— Нет, — ответила я твёрдо, наконец встречая его взгляд.

Что-то изменилось в его глазах. Мелькнуло и исчезло так быстро, что я не успела понять, что именно. Уважение? Досада от моего упрямства? Или что-то совсем другое?

— Завтра я приду с плотником, — сказал он наконец. — Постараемся воплотить вашу задумку в жизнь.

— Спасибо, — выдохнула я.

Он покачал головой.

— Не за что меня благодарить.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но он уже отвернулся.

— Вам нужно отдохнуть. День был насыщенный.

Он направился к двери, остановился на пороге, обернулся.

— Хорошего вечера, леди Блэкторн.

— Хорошего вечера, — ответила я машинально.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я сидела, глядя на закрытую дверь, и пыталась проанализировать то, что только что произошло. Он вернулся после скандала с отцом. Предложил помощь. Выслушал все мои просьбы, не посмеялся над идеей с ремнями, не назвал её глупой. Согласился воплотить в жизнь. Спросил, откуда я знаю всё это, но не настаивал на ответе, когда я уклонилась.

Что это было? Чувство вины за холодность прошлых лет? Желание искупить то, в чём его обвинял Томас Мейсон? Или просто базовое человеческое сострадание к жене, которая чудом выжила после аварии и теперь пытается восстановиться вопреки всем прогнозам?

Я не знала. Мне не хватало информации, не хватало понимания того, что движет этим человеком под ледяной маской.

Но одно я поняла точно: эмоциональные вопросы подождут. Сейчас нужно сосредоточиться на насущном, на восстановлении, на том, чтобы снова встать на ноги. Буквально.

Всё остальное лучше оставить на потом.





Глава 9: За пределами спальни


Глава 9: За пределами спальни

На следующий день Натаниэль вошёл в сопровождении невысокого жилистого мужчины с седеющими висками и рабочими мозолистыми руками.

— Это мистер Томкинс, наш плотник, — представил Натаниэль. — Я объяснил ему вашу идею. Думаю, он справится.

Плотник окинул взглядом балдахин над кроватью, прикинул что-то в уме, кивнул.

— Дело нехитрое, милорд. Пару балок укрепить, ремни прочные пропустить, петли закрепить. К обеду управлюсь, — сказал он уверенно. — Только вот постель застелить надо, чтоб не испачкать опилками, да и саму барышню куда-то переместить придётся. Тут работать будет неудобно.

Натаниэль слегка нахмурился, явно не учтя этого момента заранее. Посмотрел на меня, потом на кровать, потом снова на меня. Подошёл ближе.

— С вашего позволения, — произнёс он и, не дождавшись ответа, наклонился.

Одна рука скользнула мне под колени, вторая под спину. Я поняла, что он собирается сделать, за секунду до того, как он поднял меня. Внутри поднялась волна эмоций, сбивающая с толку, путаная: смущение, неловкость, что-то ещё, чему я не хотела давать названия. Я старалась не показывать виду, держала спину прямо, руки сложила на груди, глядя поверх его плеча.

Он поднял меня без малейшего усилия, будто я весила не больше подушки. Оглянулся, ища глазами место, куда меня посадить.

— Милорд, — вмешался плотник, почёсывая затылок. — Леди лучше побыть в другой комнате. Тут пыльно будет, опилки полетят. Нехорошо дышать таким воздухом, особенно барышне в её состоянии.

— Да, вы правы, — согласился Натаниэль. — Будет лучше, если леди Блэкторн побудет в гостиной.

Он уверенно направился к выходу из комнаты. Нора поспешила вперёд, распахивая двери перед нами.

Я наконец отвлеклась от его близости, от тепла его рук сквозь тонкую ткань халата, и начала с любопытством разглядывать обстановку. Коридор оказался широким, с высокими потолками, украшенными лепниной. Тёмные деревянные панели на стенах, картины в массивных рамах, портреты суровых людей в старинных костюмах. Предки Натаниэля, решила я. Пол скрипел под его шагами, несмотря на толстый ковёр, приглушающий звуки.

Мы прошли мимо открытого окна, и я с наслаждением вдохнула свежий осенний воздух. Прохладный, с запахом опавшей листвы, влажной земли, чего-то далёкого и свободного. Несколько недель в душной спальне со свечами и запахом лекарств сделали своё дело: этот глоток свежести был подобен живой воде.

Натаниэль посмотрел на меня, заметил, как я жадно вдыхаю воздух, и что-то изменилось в его лице. Смягчилось.

— Может быть, хотите посидеть на террасе? — предложил он неожиданно. — Погода сегодня неплохая. Вам полезно будет побыть на свежем воздухе.

Я кивнула, не в силах скрыть радость.

— Да, пожалуйста.

Он повернулся к Норе.

— Захватите плед. Утро прохладное, не хочу, чтобы леди простудилась.

Нора кивнула и поспешила выполнить распоряжение.

Натаниэль спустился по широкой лестнице на первый этаж, прошёл через просторный холл с мраморным полом, минул несколько дверей и вышел наружу через застеклённую дверь.

Терраса оказалась красивой, просторной, с каменным полом и деревянной балюстрадой, увитой плющом. Несколько кресел с мягкими подушками, небольшой диванчик, столик из тёмного дерева. А за балюстрадой открывался вид на сад: аллеи, подстриженные кусты, клумбы, уже почти отцветшие, и вдали между деревьями поблёскивало озеро.

На улице было действительно тепло, солнце уже поднялось достаточно высоко, но прохладный ветерок заставил меня поёжиться. Я инстинктивно прижалась ближе к Натаниэлю, ища тепла, и только потом осознала, что сделала. Но было уже поздно отстраниться, не выглядя при этом глупо.

Нора вернулась с пледом и несколькими подушками. Быстро уложила их на диванчик, взбивая, устраивая поудобнее.

Натаниэль осторожно опустил меня на диван. Нора тут же принялась укутывать меня пледом, подоткнула края, убедилась, что мне тепло.

Я попыталась сесть ровно, но мышцы спины, ослабевшие после долгого лежания, не держали вес тела так, как нужно. Я начала медленно сползать вперед. Попробовала выровняться, приподняться на руках, оперевшись ладонями о диван, но руки тоже оказались слишком слабыми, чтобы удержать вес всего тела.

Натаниэль заметил моё затруднение. Одним движением подхватил меня, помог занять более удобное положение, подложил ещё одну подушку под спину. Потом, не раздумывая, сел рядом.

— Обопритесь на меня, — сказал он просто.

Я замерла. Опереться на него означало провести неизвестно сколько времени, прижавшись к его боку, ощущая тепло его тела. Смущение залило меня волной, но выбора не было. Спина не держала, а сидеть скрючившись было и неудобно, и выглядело жалко.

Я осторожно прислонилась к нему. Он был тёплым, твёрдым, надёжным. Рука его легла мне на плечо, придерживая, чтобы я не соскользнула снова.

— Не нужно ли чего-нибудь ещё, милорд, миледи? — спросила Нора, переводя взгляд с меня на Натаниэля.

— Принесите нам чаю, пожалуйста, — попросил Натаниэль.

Нора кивнула и ушла, оставив нас наедине.

Повисло молчание. Я смотрела в сад, пыталась сосредоточиться на красоте осенних деревьев, на игре света на воде озера, на чём угодно, кроме того факта, что я сижу, прижавшись к мужу, который возможно пытался меня убить.

— Вам не холодно? — спросил он наконец.

Я покачала головой.

— Нет, всё в порядке.

Снова пауза. Я искала что-то нейтральное, о чём можно поговорить, чтобы заполнить эту тишину.

— Сад красивый, — сказала я.

— Да, — согласился он, глядя вдаль. — Вы раньше очень любили гулять здесь. Я часто видел вас в беседке у озера, где вы часами засиживались с книгой...

Он замолчал, словно осознав что-то, потом повернулся ко мне.

— Простите. Это, наверное, болезненное напоминание.

— Вы меня не обидели, — заверила я. — Я всё равно не помню.

«Часто видел». Значит, наблюдал. Замечал, где она проводит время, чем занимается. Знал её привычки. Но если он замечал, почему держал дистанцию? Что мешало? Гордость? Или что-то ещё?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ваша память действительно так сильно пострадала?

— Воспоминания отрывочные. Некоторые вещи помню чётко, другие как будто сквозь туман. А последние месяцы перед аварией вообще провал.

Натаниэль молчал некоторое время, глядя на спокойную гладь озера, словно искал там ответы.

— Возможно, это к лучшему, — произнёс он наконец, и голос его звучал неожиданно мягко, без привычного холода. — Иногда забвение — это благо. Шанс оставить ошибки в прошлом и... просто начать новую главу. С чистого листа.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде я увидела не жалость, а какое-то затаённое, хрупкое ожидание.

«С чистого листа». О чем он говорит? О нашей неудачной семейной жизни? О том, что лучше забыть холодность этих лет, чтобы попытаться начать заново?

— Возможно, вы правы, — ответила я тихо, не зная, что еще можно сказать.

Нора вернулась с подносом: чайник, две чашки, сахарница, молочник. Расставила всё на столике перед нами, налила чай, спросила, не нужно ли что-то ещё, и снова удалилась.

Я взяла чашку, осторожно отпила. Горячий, крепкий, с лёгким цветочным ароматом. Хороший чай.

Какое-то время мы сидели молча. Я прислушивалась к ощущениям, которые возникали от его близости, от тепла его тела, согревающего мой бок. Иногда украдкой поглядывала на его профиль. Красивые ресницы, длинные, тёмные. Внимательные зелёные глаза необычного оттенка, почти изумрудного, когда солнце падало под определённым углом. Прямой нос, волевая линия челюсти. Он смотрел в сад задумчиво, и я думала о том, что многие бы позавидовали Фейт за такого мужа. Красивый, титулованный, богатый. Только красота и титул не гарантируют счастья.

Он неожиданно повернулся, поймал мой взгляд. Я слегка смутилась, что он застукал меня за разглядыванием, но глаз не отвела.

— Если хотите, — произнёс он медленно, — можно чаще выходить на свежий воздух. Или прогуляться по саду, сходить к озеру.

Я удивилась предложению. Мне действительно этого хотелось, очень, но мысль о том, что придётся снова оказаться у него на руках, прижатой к его груди, ощущая тепло его ладоней... это выбивало из колеи.

— Мне нужно заказать коляску, — сказала я быстро. — Инвалидную коляску, в которой я могла бы перемещаться самостоятельно.

Он переспросил, будто не понял или не ожидал услышать такое:

— Коляску?

Я мысленно прикинула. Инвалидные коляски существовали уже в восемнадцатом веке, я точно это помнила из истории медицины. Примитивные, деревянные, на больших колёсах, но вполне функциональные.

— Да. Кресло на колёсах, с ручками, чтобы можно было катить или чтобы я сама могла передвигаться, вращая колёса. Не могу же я всё время заставлять вас носить меня на руках.

Он посмотрел на меня странным взглядом.

— Вы лёгкая, — сказал он тихо. — Это не составляет труда.

Я почувствовала, как краснею. Отвела взгляд.

— Коляска всё же более приемлемый вариант, — пробормотала я.

— Хорошо, — согласился он и тоже отвёл взгляд. — Я напишу доктору Кёртису, он наверняка знает, какие мастерские в Лондоне занимаются подобными заказами. Распоряжусь, чтобы изготовили как можно скорее.

Мы снова замолчали. Время тянулось медленно, но не неприятно. Я пила чай, смотрела на сад, слушала пение птиц, шелест ветра в листве. Натаниэль сидел рядом, молчаливый, но его присутствие не было давящим. Скорее... успокаивающим. Странно, но это было так.

Изредка мы перебрасывались несколькими словами о погоде, о саде, о том, как идут дела в поместье. Ни о чём существенном, просто заполняя тишину.

Прошло около часа, может, чуть больше. Я уже начала дремать, убаюканная теплом пледа, близостью Натаниэля, свежим воздухом, когда появилась Нора.

— Милорд, миледи, — сделала она реверанс. — Мистер Томкинс просит принять работу. Всё готово.

Натаниэль кивнул, поднялся, осторожно высвободившись из-под моего веса.

— Тогда нам пора возвращаться, — сказал он и снова наклонился, чтобы взять меня на руки.

Я не протестовала. Позволила ему поднять себя, обвила руками его шею для устойчивости, и мы отправились обратно в спальню.

Туда, где над моей кроватью теперь ждала система ремней, которая должна была стать первым шагом к независимости.





Глава 10: Детектив Пенроуз


Глава 10: Детектив Пенроуз

Прошло ещё несколько дней. Я осваивала систему ремней, и прогресс радовал. Переворачиваться стало легче, я могла делать это самостоятельно, не дожидаясь Норы. Мышцы рук окрепли, спина тоже стала чуть сильнее. И главное — во время упражнений я всё чаще ощущала отклик в левой ноге. Слабый, едва уловимый, но он был. Не фантомные ощущения, как утверждал доктор Кёртис, а настоящие нервные импульсы, пробивающиеся сквозь повреждённый спинной мозг.

В один из дней, когда я как раз собиралась начать упражнения, дверь открылась. Вошёл Натаниэль в сопровождении Норы. Лицо его было серьёзным, руки заложены за спину.

— Через полчаса прибудет детектив, — сообщил он без предисловий. — Он хочет поговорить с вами об аварии.

Я выпрямилась на подушках, внимательно посмотрела на него.

— Я сам не смогу присутствовать при разговоре, — продолжил он, не встречаясь со мной взглядом.

"Потому что ты — подозреваемый", — подумала я, но вслух не сказала. Просто кивнула.

— С вами останется Нора, — он повернулся к служанке. — Позаботьтесь о том, чтобы леди было комфортно.

Нора присела в реверансе.

— Конечно, милорд.

Натаниэль взглянул на меня и мне показалось, что я вижу в его глазах беспокойство.

— Если вам станет нехорошо или если детектив будет слишком настойчив, попросите прервать беседу. Вы всё ещё восстанавливаетесь.

Пауза. Он замешкался у двери.

— Я буду в кабинете. Если понадоблюсь.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась с Норой. Та тут же принялась хлопотать вокруг меня: поправила подушки на кровати, расправила покрывало, укрывающее ноги, взбила ещё одну подушку и подложила под спину.

— Вам удобно, миледи?

— Да, всё в порядке.

Я думала о предстоящем разговоре. Детектив будет задавать вопросы об аварии, о той ночи, о которой я ничего не помнила.

— Нора, — позвала я. — Ты ведь уже общалась с детективом?

Она подняла взгляд от покрывала, которое теперь поправляла с другой стороны.

— Да, миледи. Он опрашивал всех слуг и обитателей дома после аварии.

— Какое впечатление он на тебя произвёл?

Нора пожала плечами, её лицо выразило замешательство.

— Странный, миледи. Задаёт много непонятных вопросов.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну... — она помялась. — Мне показалось, что его больше интересовал не ход расследования, а рецепт булочек, которые подавали к чаю. Он расспрашивал про ингредиенты, температуру духовки... Я подумала, может, он голодный был.

Я растерянно моргнула. Это было неожиданно.

— Ладно, — сказала я наконец. — Разберёмся.

Нора разгладила последнюю, уже совершенно невидимую складку на покрывале и взглянула на меня.

— Миледи, а вы помните хоть что-то о дне аварии?

Я покачала головой.

— Ничего. Ни о дне аварии, ни о времени, предшествовавшем ей.

Нора улыбнулась ободряюще.

— Всё восстановится, миледи. Нужно только немного подождать и больше отдыхать. Вы слишком утруждаете себя тренировками.

Я не стала спорить. Просто кивнула и погрузилась в свои мысли.

Нора села у окна, достала штопку. То и дело поглядывала на подъездную дорожку, ожидая приезда детектива.

Прошло двадцать минут. Тридцать. Сорок. Детектив задерживался.

Когда наконец раздался стук в дверь, Нора вздрогнула и уколола себе палец. Вскрикнула, сунула палец в рот, потом поспешно встала и пошла открывать.

Детектив Пенроуз влетел в комнату стремительно, как ветер. Вид у него был растрёпанный: волосы торчали в разные стороны, галстук перекручен, на ботинках грязь. Но внимательные сосредоточенные глаза выдавали острый ум.

— Леди Блэкторн! — воскликнул он бодро, делая поклон. — Благодарю, что приняли меня.

Он выпрямился, улыбнулся широко.

— Простите за опоздание. Заблудился немного.

Рассмеялся, будто это была отличная шутка.

— У вас очень красивый дом! Такие большие окна! Сад просто изумительный. А на озере такое милое семейство уток, благо у меня нашлось немного хлеба, чтобы их покормить.

Я удивлённо уставилась на него.

— Вы... гуляли по территории?

— О, да! — ответил он, будто не слыша изумления в моём вопросе. — Архитектура меня всегда завораживала. Это здание построено несколько веков назад, не так ли? С викторианскими пристройками позже?

— Полагаю, да...

Он кивнул Норе.

— А, ваша компаньонка. Мы уже знакомы, верно, моя дорогая?

Нора сдержанно кивнула.

— Да, сэр.

— Прекрасно, прекрасно. Продолжайте свои дела, не буду мешать.

Он подтащил стул к кровати, сел, достал из внутреннего кармана блокнот. Несколько листков выпали на пол. Пенроуз ахнул, наклонился, подобрал их, небрежно запихал обратно.

— Итак, леди Блэкторн. — Он посмотрел на меня через очки, сидевшие на самом кончике носа. — Вы, вероятно, знаете, зачем я здесь.

— Расследование моей аварии, — ответила я.

— Точнее, не аварии. — Он поднял указательный палец. — Покушения на вашу жизнь.

Слова повисли в воздухе. Я почувствовала, как внутри неприятно скребёт.

— Вы уверены?

— О, несомненно! — оживлённо кивнул он. — Саботаж экипажа был весьма продуманным. Кто-то очень хотел, чтобы вы погибли.

Он мгновенно изменил тон, посмотрел на меня внимательно.

— Вопрос: кто?

— Я не знаю.

Он кивнул, что-то записал в блокнот.

— Не знаете. Понятно.

Резко встал, подошёл к окну, посмотрел в сад.

— Отсюда хороший обзор на подъездную дорогу, не правда ли?

Я растерянно ответила:

— Да, наверное...

— Можно видеть, кто приезжает и уезжает. — Он повернулся ко мне. — В день аварии, перед отъездом вы смотрели в окно?

— Не помню. Видите ли, после травмы у меня провалы в памяти...

Но он, кажется, не слушал. Уже повернулся к Норе.

— А вы, моя дорогая, помните? Леди смотрела в окно в тот день?

Нора вскинула голову.

— Я... я не обращала внимания, сэр.

Пенроуз что-то записал.

— Не обращала внимания. — Вернул взгляд ко мне. — Леди Блэкторн, какая погода была тогда?

— Я не помню...

— Может быть, вы подскажете, дорогая? — снова обратился он к Норе, даже не дав мне договорить.

Нора тихо ответила:

— Солнечно было, сэр. Тёплый день.

— Солнечно! — Он записал. — Значит, видимость хорошая. Свидетели не могли ошибиться из-за тумана или дождя.

Он начал расхаживать по комнате, прикасаясь к предметам: провёл пальцем по раме картины, заглянул за шторы, поднял статуэтку с комода, изучил её, поставил обратно.

— Вы получали много писем до аварии, миледи?

— Не могу сказать... Как я уже объясняла, память...

— Горничные обычно приносят почту, — произнёс он, не поворачивая головы, обращаясь к Норе. — Вы приносили леди письма?

— Иногда, сэр. Когда дворецкий просил.

— А от кого обычно были письма? Семья? Подруги?

— В основном от отца, сэр. Мистера Мейсона.

— А личные записки? — Он повернулся, прищурился. — Маленькие, на дорогой бумаге, может, без печати?

Нора замерла на секунду, потом ответила:

— Не припоминаю, сэр.

— Не припоминаете. Хорошо. — Он подошёл к туалетному столику, начал перебирать бутыльки с духами и кремами, поднося к носу, принюхиваясь. — Хорошо.

Вернулся к стулу, сел.

— Расскажите мне о вашем муже, леди Блэкторн. Какой он человек?

Я попыталась собраться с мыслями, рассказать то немногое, что знала из обрывков памяти Фейт и собственных наблюдений.

— Он... сдержанный. Холодный, гордый. Но не жестокий.

Пенроуз кивал, записывал.

— А как он ходит? Быстро? Медленно? Может, прихрамывает? Или особенно держит голову?

Я моргнула от неожиданности вопроса.

— Он... ходит уверенно. Прямая осанка.

— Прямая! — Он поднял взгляд. — Военная выправка? Или просто аристократическая?

— Аристократическая, полагаю.

Он что-то записал, потом поднял глаза к балдахину над кроватью.

— О! Какая интересная система ремней.

— Это для реабилитации, — пояснила я.

Он приподнялся, покрутил ремни в руках, изучая крепления, узлы, механизм.

— Остроумно придумано. Чья идея?

— Моя.

Он сел обратно, что-то записал.

— Ваша. Интересуетесь механикой?

Я осторожно ответила:

— Немного.

— Любопытно. — Он посмотрел на меня в упор через очки. — Саботаж экипажа был выполнен с пониманием конструкции. Человек знал, где пилить, как рассчитать нагрузку, чтобы экипаж не сломался сразу, а только на скорости.

Пауза. Его взгляд буравил меня.

— Вы знаете, как устроен экипаж, миледи?

Я напряглась.

— Нет.

— Конечно, нет! — Он весело рассмеялся. — Я и не думал. Просто любопытное совпадение.

Без перехода спросил:

— В утро аварии ваш муж уехал в Лондон рано?

Я начала раздражаться.

— Я уже говорила — я не помню.

Он записал, пробормотал себе под нос:

— Старший конюх говорит, что готовил экипаж лорду к шести утра. Но его помощник утверждает, что видел господина у экипажного сарая в три пополудни. Как раз перед вашим отъездом. Правда, он утверждает, что милорд очень торопился и ушёл, даже не поздоровавшись.

Он поднял взгляд на меня.

Я молчала, но мысли понеслись галопом.

“Натаниэль уехал рано утром. У него алиби — дела в Лондоне. Но между шестью утра и тремя дня — девять часов. Достаточно, чтобы доехать до города, появиться на глаза свидетелям, а потом вернуться, чтобы испортить экипаж".

“Возможно, он не рассчитывал быть замеченным. В послеобеденное время работники обычно отдыхают”.

Пенроуз продолжал смотреть на меня, слегка склонив голову, словно изучал мою реакцию.

Я отвела взгляд.

Он принялся листать блокнот, бормоча что-то себе под нос. Перескочил на вопрос о моих духах. Потом спросил, какие книги я читала до аварии. Потом вернулся к погоде.

Голова начала раскалываться. От хаотичных вопросов, от обрывков информации, от мыслей о Натаниэле, которые я не могла остановить.

Я потёрла виски, зажмурилась.

Пенроуз заметил. Тут же вскочил, начал собирать бумаги. Несколько листков упали, он подобрал их, засунул в карман.

— Благодарю за ваше время, миледи. Вы очень помогли.

Я растерянно посмотрела на него.

— Но я почти ничего не сказала...

— О, вы сказали больше, чем достаточно! — весело откликнулся он.

Пошёл к двери, остановился на полпути, повернулся.

— Ах, да! Совсем забыл спросить.

Посмотрел на меня внимательно.

— У вас когда-нибудь было ощущение, что за вами наблюдают? Сейчас, после пробуждения?

Я задумалась.

— Нет... не думаю.

— Странно. — Он покачал головой. — Потому что убийца обычно следит за жертвой, которая выжила.

Он подошёл к двери, взялся за ручку, сделал несколько вращательных движений, будто проверяя, насколько она надёжна. Потом вернул взгляд ко мне.

— Будьте осторожны, миледи. Не доверяйте никому. Даже тем, кто кажется заботливым.

Поклонился и вышел, оставив меня в шоке, с еще большим количеством вопросов, чем до его визита.





Глава 11: Цена признаний


Глава 11: Цена признаний

В обед я практически не притронулась к еде. Забирая поднос, Нора бросила на меня встревоженный взгляд.

— Миледи, вы совсем не поели...

— Не могу сейчас, — отмахнулась я. — Нет аппетита.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с тяжелыми мыслями, которые бесконечно кружились в моей голове.

"Девять часов между шестью утра и тремя дня".

"Достаточно, чтобы доехать до Лондона, появиться на глазах свидетелей, а потом вернуться для саботажа".

"Не доверяй никому. Даже тем, кто кажется заботливым".

Я потёрла виски, пытаясь прогнать головную боль. Факты складывались в чёткую картину, указывая на Натаниэля. У него был мотив — избавиться от нежеланной жены и сохранить полученное приданое. Возможность — экипаж стоял в его конюшне, доступ был у него в любое время. Противоречивые показания слуг давали основания для подозрений.

Но тогда почему он так заботился о моей реабилитации? Навещал каждый день, помог организовать придуманную мною систему ремней, носил на руках, чтобы показать сад?

"Потому что убийца следит за жертвой, которая выжила," — прозвучал в голове голос Пенроуза.

Я прикрыла веки, вспоминая зелёные глаза Натаниэля, когда он сидел рядом на террасе. Тепло его рук, когда он подхватывал меня. Яростный крик: "Нет, я этого НЕ хочу!"

Либо он отличный актёр, либо...

Я резко мотнула головой, открыла глаза.

Нужны сведения, факты. Не догадки и домыслы, а реальные ответы.

И единственный способ их получить — спросить напрямую.

Риск? Огромный. Если Натаниэль действительно убийца, прямые вопросы могут его спровоцировать. Но продолжать гадать, анализировать каждый жест, каждое слово — невыносимо.

Я потянулась к шнурку колокольчика, висящему на стене возле кровати, позвонила. Нора появилась через несколько минут.

— Попроси графа зайти, когда у него будет время.

Горничная кивнула, вышла. Я откинулась на подушки, собираясь с мыслями. Как формулировать вопросы? Если я буду слишком прямолинейна, он закроется. Слишком осторожна — не получу информации.

В коридоре послышались уверенные шаги, времени на размышления не оставалось.

Дверь открылась без стука, Натаниэль вошел.

— Вы хотели меня видеть?

Голос ровный, формальный. Привычная маска вежливости.

Я выдержала паузу, изучая его лицо.

— Сядьте, пожалуйста. Мне нужно кое-что с вами обсудить.

Он приблизился, опустился на стул у кровати, скрестил руки на груди. Защитная поза.

— Слушаю.

— Детектив спрашивал о вас. О дне аварии.

— Это ожидаемо, — ответил он ровно.

— У меня не сохранилось памяти о тех событиях. — Я смотрела на него прямо. — Расскажите, что знаете вы.

Он слегка удивился.

— В тот день я уехал рано утром. Поэтому не могу знать, что происходило с вами дальше.

— Детектив сказал: вы уехали в Лондон в шесть утра.

— Верно.

— И пробыли там весь день?

— До семнадцати часов, потом поехал обратно в поместье.

Я сделала паузу.

— Но помощник конюха видел вас у экипажного сарая в три часа дня. Как раз перед моим отъездом.

Мышца дёрнулась на его челюсти.

— Это ложь.

— Зачем ему лгать?

Натаниэль поднялся, начал расхаживать по комнате.

— Понятия не имею. Может, перепутал день. Или меня с кем-то. Я был в Лондоне — у адвоката, затем встречался с деловыми партнёрами. Любой из них подтвердит.

— Между шестью утра и тремя дня девять часов, — произнесла я тихо. — Достаточно, чтобы доехать до города, появиться там, а потом вернуться.

Он развернулся ко мне, глаза сверкнули яростью.

— Вы обвиняете меня в том, что я испортил экипаж?

— Я просто пытаюсь понять, что произошло.

— Понять? — Он шагнул ближе, навис надо мной. — Или найти подтверждение своим подозрениям? Вы считаете, что я пытался вас убить.

Не вопрос. Утверждение.

Я не опустила взгляд.

— У вас был мотив. Избавиться от нежеланной жены и сохранить деньги.

Натаниэль резко выдохнул, отвернулся, прошёлся к окну. Постоял молча, глядя на сад. Когда заговорил, голос звучал хрипло:

— Я не пытался вас убить.

— Тогда кто?

— Не знаю! — Он ударил кулаком по подоконнику. — Но это был не я.

Я смотрела на его напряжённую спину, на сжатые в кулаки руки.

— Вы ведь никогда не питали ко мне теплых чувств. Наша так называемая семья – чистая формальность, а на деле за три года я и доброго слова от вас не слышала.

— Хотите знать почему? — Он повернулся, лицо исказилось горькой гримасой. — Потому что я ненавидел наш брак. Отец продал меня. Просто продал, как скот на аукционе. Проиграл состояние в карты, и вместо того, чтобы принять последствия собственной глупости, он договорился с вашим отцом. Обменял титул на деньги.

Он прошёлся по комнате, продолжая:

— Всю жизнь я строил репутацию. Безупречную. Следил за каждым словом, каждым поступком, чтобы не опозорить имя Эшфордов. А он за одну ночь превратил меня в посмешище — аристократа, женившегося на деньгах промышленника.

Я почувствовала, как внутри закипает ярость.

— Думаете, что только вы пострадали? Меня тоже продали! Отец решил, что титул важнее счастья дочери. Он даже не спросил, хочу ли я выходить замуж. Просто поставил перед фактом: "Ты выходишь за старшего сына графа Блэкторна".

Я села прямо, игнорируя боль в спине.

— Вы хотя бы сохранили своё имущество, свой дом, своё положение. А я? Я получила холодного мужа, который едва смотрел в мою сторону. Три года одиночества в чужом доме, где меня презирали за "новые деньги". Три года, когда я была никем — не женой, не компаньонкой, просто разменной монетой в сделке между отцами.

Натаниэль замер, глядя на меня.

— Раньше вы никогда так не говорили.

— Раньше я была другим человеком, — выпалила я, потом осеклась.

Опасная фраза. Слишком близко к правде.

Он приблизился, опустился на край кровати. Изучал моё лицо с таким вниманием, будто искал подвох.

— Да. Вы изменились.

Пауза затянулась. Он сидел почти вплотную ко мне. Сердце забилось чаще.

— Скажите мне честно, — прошептала я. — Вы хотели, чтобы я умерла?

Его глаза расширились.

— Нет. Боже, нет.

— Но вы были бы свободны...

— Но какой ценой? — Он посмотрел на меня с болью. — Вы можете считать меня кем угодно, Фейт, но я не чудовище. Я не переступлю черту, даже ради свободы.

— Я не знаю, что думать. Не знаю, кому верить.

Натаниэль потянулся, накрыл мою руку своей. Тепло его ладони обожгло.

— Поверьте мне. Я не трогал экипаж. Да, я был холоден, отстранён — за это вините моего отца, который приучил скрывать эмоции. Но желать вам смерти? Никогда.

Я смотрела на наши соединённые руки. Его большая, загорелая ладонь полностью накрывала мои бледные пальцы.

— Зато теперь вы наконец стали обращать на меня внимание. Три года пренебрежения — и вдруг такая забота. Ирония, не правда ли?

Его лицо застыло.

— Думаете, я наслаждаюсь этим? — голос стал тихим. — Видеть вас такой?

В его глазах явственно читалось негодование.

— По-вашему, мне приятно, что теперь вы полностью зависимы от меня? Что не можете сбежать, как планировали?

— Вы правы, — ответила я, не отводя взгляда. — Не могу сбежать. Застряла здесь. С человеком, который меня ненавидит.

Выдержала паузу.

— Должна сказать, весьма неприятное положение.

Я не собиралась показывать слабость.

— Я вас не ненавижу, — произнёс он.

Мы смотрели друг на друга. Слишком близко. Слишком много напряжения в воздухе.

— Тогда что? — Слова сорвались сами собой, провокация, которую я не планировала. — Что вы чувствуете, милорд? Жалость? Долг?

— Никогда не замечал за вами подобной дерзости, — выдохнул он. — После аварии вы стали совершенно несносны.

— И что вы собираетесь делать с этим? — я вздернула подбородок. — Как заставите меня замолчать?

Его глаза потемнели. В них мелькнула какая-то отчаянная решимость, словно он собирался прыгнуть с обрыва.

Он наклонился вперёд, медленно, давая мне шанс отстраниться, но я замерла, завороженная его взглядом. Тогда он поймал моё лицо ладонями и поцеловал.

Его губы были твёрдые, настойчивые, но в этом поцелуе не было властности. Скорее, он целовал так, будто не был уверен, что это позволено. Я замерла от неожиданности, потом почувствовала, как моё тело отзывается само — руки потянулись к нему, пальцы вцепились в ткань сюртука.

Поцелуй был совсем безобидный, простое прикосновение губ, без языка, без глубины. Но он разбудил бурю внутри. Сердце колотилось, дыхание сбилось, щеки вспыхнули жаром.

Натаниэль отстранился первым. Смотрел на меня затуманенным взглядом, тяжело дыша.

Я испугалась собственной реакции. Защищаясь, выпалила первое, что пришло в голову:

— Неплохая попытка. Но техника подкачала.

Он отпрянул, словно я ударила его. Лицо окаменело.

— Понимаю. У вас был более приятный опыт.

Поднялся, отвернулся.

— Нет, я не это имела в виду...

— Не нужно объяснений, — оборвал он холодно.

— Натаниэль...

Но он уже шёл к двери. Обернулся на пороге — маска вежливости вернулась на место, глаза пустые.

— Если вам что-то понадобится, передайте через горничную.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я упала на подушки, прикрыв лицо руками. В груди болезненно сжалось.

"Что я наделала?"

По привычке попыталась скрыть волнение за сарказмом, а он подумал, что я сравниваю его с любовником.

Глупые слова были лишь инстинктивной защитой от чувств, которые меня напугали. Потому что этот невинный поцелуй взволновал меня сильнее, чем страстные поцелуи Максима, которого я любила еще совсем недавно.





Глава 12: Кресло


Глава 12: Кресло

Натаниэль избегал меня.

Раньше он заходил каждый день, интересовался моим состоянием, спрашивал, не нужно ли чего-нибудь. Иногда просто стоял у окна, молчаливый, но его присутствие было умиротворяющим. Странно было это признавать, но я привыкла к этим визитам.

Теперь их не было.

Три дня прошло с того поцелуя, и тех слов, которые я бросила в лицо ему, не думая. За это время он ни разу не появился.

Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, замираю, когда слышу мужской голос, надеясь, что это он. Но он не приходил.

На третий день я не выдержала. Когда Нора принесла завтрак, я попыталась спросить как можно более безразличным тоном:

— Граф дома?

Нора подняла взгляд от подноса.

— Милорд вчера уехал в Лондон, миледи. Пока не возвращался.

В груди что-то сжалось. Лондон, конечно. Большой город, полный развлечений. Клубы, театры, светские приёмы. Женщины.

Нора посмотрела на меня с беспокойством.

— У вас всё в порядке, миледи? Вы с милордом... не поссорились?

— Всё прекрасно, — ответила я, пожалуй, слишком быстро. — Просто поинтересовалась.

Но мысли уже понеслись дальше, в опасную сторону. Что он делает в Лондоне? С кем встречается? Может, там есть кто-то... кто-то красивее, умнее, не прикованный к постели. Кто-то, кто не ранит его глупыми, необдуманными словами.

Я оборвала себя. Ревность в моей ситуации была неуместна. У нас брак по расчёту. Холодный, формальный. Один поцелуй ничего не менял. Он имел полное право искать развлечений где угодно. А я не имела права злиться или ревновать.

Но внутри всё равно неприятно скребло.

Чтобы отогнать нервозность, я ещё больше погрузилась в упражнения. Массировала и сгибала ноги руками, вращала стопы, снова и снова пыталась напрягать мышцы. Подтягивалась на ремнях, переворачивалась с боку на бок, качала пресс, насколько хватало сил.

И вскоре была вознаграждена за старания.

Я лежала, сосредоточенно посылая импульсы к ногам, когда почувствовала слабое покалывание в правой ноге, где раньше вообще не было никаких ощущений.

— Нора! — позвала я взволнованно.

Она быстро поднялась со стула у окна и почти бегом приблизилась к кровати, испуганная моим тоном.

— Миледи, что случилось?

— Уколи мне правую икру. Вот здесь.

Она замешкалась, но взяла булавку из своего шитья и осторожно уколола.

Я почувствовала. Слабо, нечётко, но почувствовала.

— Я чувствую, — прошептала я, не веря сама себе. — Нора, я чувствую правую ногу.

На её лице вначале отразился шок, а потом расцвела улыбка.

— О, миледи! Это же чудесно!

А на левой ноге я теперь могла слегка пошевелить одним пальцем. Не просто ощущать импульс, а именно двигать. Это было крошечное, почти незаметное движение, но оно было. Мышца сокращалась по моей команде.

Я не рассказала об этом Норе. Не хотела искушать судьбу, заранее радоваться, когда путь к полному восстановлению был ещё так долог. Но внутри ликовала. Доктор Кёртис ошибался. Паралич не был необратимым. Моё тело медленно восстанавливалось.

***

Через два дня после моего открытия дверь спальни распахнулась. Вошёл Натаниэль.

Я подняла взгляд от книги, которую читала, и сердце предательски подпрыгнуло. Я была рада его видеть. Глупо, неуместно, но я действительно обрадовалась.

Он выглядел усталым. Тёмные круги под глазами, волосы слегка растрёпаны, будто он только что снял головной убор и попытался пригладить их рукой. Но держался подчёркнуто холодно, отстранённо.

— Добрый день, миледи, — формально поздоровался он.

— Добрый день, — ответила я, стараясь звучать так же формально.

Пауза. Он стоял, я смотрела на него, не зная, что сказать.

Наконец он откашлялся.

— Я привёз из Лондона кресло, которое вы просили.

Инвалидное кресло! Я совсем забыла о нём в эти дни.

— Спасибо, — сказала я.

— Доктор Кёртис передал все необходимые замеры, мастера изготовили его точно под ваши параметры и как вы просили. С колёсами, которые можно вращать самостоятельно, с подлокотниками и подножкой. — Он говорил сухо, по-деловому. — Хотите опробовать?

Я радостно закивала.

Он подошёл ближе, и я почувствовала знакомый запах, который запомнила с того дня на террасе. Наклонился, чтобы взять меня на руки, и я обняла его за шею. Наши лица были совсем близко, но он избегал смотреть мне в глаза. Поднял осторожно, держал крепко, но отстранённо, стараясь не касаться больше, чем необходимо.

Мы вышли в коридор, где стояло кресло. Оно было из темного дерева, с мягкими подушками на сиденье и спинке. Колёса большие, с металлическими ободами по краям, за которые можно было держаться и толкать. Подлокотники высокие, удобные. Подножка с ремнями, чтобы ноги не соскальзывали. Нора стояла рядом, с любопытством разглядывая конструкцию.

Натаниэль опустил меня в кресло. Я ощутила непривычную свободу. Впервые с того момента, как я оказалась в этом мире, у меня была возможность передвигаться самостоятельно. Это давало невероятное чувство независимости.

Я положила руки на обода колёс, попробовала толкнуть. Кресло медленно покатилось вперёд.

— Осторожно, — тут же предостерёг Натаниэль, шагнув ближе. — Держитесь ровнее. Если потеряете баланс...

Он замолчал, но я поняла, что он беспокоится, чтобы я не упала.

Я толкнула колёса снова, на этот раз увереннее. Мышцы рук, окрепшие от упражнений с ремнями, справлялись с нагрузкой. Кресло послушно поехало вперёд, и я почувствовала странное, почти забытое ощущение свободы. Я двигалась сама без чьей-либо помощи.

— Оно работает! — выдохнула я, и в голосе прорвалась радость, которую я не смогла сдержать.

Натаниэль шёл рядом, готовый в любой момент поймать меня, если что-то пойдёт не так. Я чувствовала его напряженное присутствие. Каждый мой толчок колёс, каждое движение он отслеживал, будто боялся упустить момент, когда нужно будет вмешаться.

— Попробуйте повернуть, — сказал он, кивая на конец коридора. — Только не резко. Одно колесо толкайте сильнее, второе придержите.

Я послушалась. Кресло медленно развернулось. Не идеально, немного криво, но развернулось.

Я рассмеялась от чистого восторга.

— Получается! Натаниэль, у меня получается!

Я обернулась, чтобы посмотреть на него. Его лицо было одновременно сосредоточенным и в то же время почти нежным. Он внимательно следил за мной, а в уголках губ дрожала легкая улыбка.

— Вы справляетесь отлично, — произнёс он с тихим восхищением. — Я знал, что вы сможете.

Наши взгляды встретились и он словно очнулся. Улыбка исчезла. Отстранённая маска мгновенно вернулась на лицо. Он отвёл взгляд, посмотрел куда-то в сторону окна.

— То есть... кресло выполняет свою функцию должным образом, — поправился он, тон стал сухим, официальным. — Мастера постарались.

Я смотрела на него, и что-то болезненно сжалось в груди. Он снова прятался за стену холодной вежливости, едва позволив себе проявить хоть каплю тепла.

— Натаниэль... — начала я.

— Вам не следует переутомляться в первый день, — оборвал он, не глядя на меня. — Нора поможет вам вернуться в комнату, а мне нужно заняться делами. Прошу прощения.

Я смотрела на его силуэт, удаляющийся по коридору. Руки всё ещё лежали на ободах колёс, но желание двигаться, испытывать эту новую свободу, куда-то улетучилось.

Что толку в свободе, если тот, кого я хотела видеть рядом, убегал при первой же возможности?

— Миледи?

Я вздрогнула. Нора стояла рядом, с беспокойством глядя на меня.

— Вы в порядке? Не устали?

Я покачала головой.

— Просто задумалась.

Нора замялась, потом присела рядом с креслом, понизила голос:

— Не расстраивайтесь из-за милорда, миледи. Он всегда был таким холодным. Даже до... до всего этого. — Она сделала неопределённый жест рукой, будто обозначая и брак, и несчастный случай, и всё остальное. — В этом нет вашей вины.

Я слушала, но внутри что-то сопротивлялось.

Нора ошибалась. Натаниэль не всегда был холодным. Я видела его другим: на террасе, когда он рассказывал о саде, в моей спальне, когда целовал меня. Да и буквально минуту назад он смотрел на меня с такой нежностью, что сердце замирало.

Это не холодность. Это маска.

Но я молчала. Не стала спорить с Норой. Не стала объяснять то, что сама едва понимала.

— Может быть ты и права, — только и сказала я тихо. — Пора уже привыкнуть.

Нора вздохнула с облегчением, явно решив, что утешила меня.

— Вот и славно! А теперь вернемся в спальню?

— Не сейчас, — я качнула головой и толкнула колёса. — Хочу еще немного потренироваться выполнять повороты.

Кресло медленно двинулось вперёд. Но радость, которую я чувствовала несколько минут назад, так и не вернулась.





Глава 13: Прогулка в саду


Глава 13: Прогулка в саду

Следующие несколько дней я осваивалась с креслом.

Поначалу казалось, что управлять им просто: толкай колёса вперёд, и кресло катится. Но на практике всё оказалось сложнее. Нужно было толкать оба колеса одновременно, с одинаковой силой, иначе кресло уходило в сторону. Повороты требовали координации: одно колесо вперёд, другое назад. Развороты на месте давались с трудом, руки быстро уставали.

Но я упрямо тренировалась. Снова и снова катила по коридору туда-сюда, пока мышцы рук не начинали гореть от напряжения. Училась разворачиваться, объезжать углы, останавливаться плавно, не врезаясь в стены и мебель.

Мне всё ещё нужна была помощь, чтобы пересесть из кровати в кресло, придержать дверь, когда я выезжала из спальни, но в остальном я была вполне самостоятельна. И это ощущение свободы было опьяняющим.

Я начала исследовать поместье. Сначала второй этаж: длинные коридоры с портретами предков Натаниэля, комнаты, большинство из которых были нежилыми, а мебель в них была укрыта чехлами от пыли, библиотека с высокими полками, доверху заполненными книгами.

Потом два крепких лакея помогли спустить кресло вместе со мной по лестнице и я смогла осмотреть первый этаж.

Гостиная, столовая, кабинет Натаниэля (в который я заглянула лишь мельком через приоткрытую дверь, надеясь увидеть его за работой, но внутрь ступить не решилась), бальный зал с огромными окнами и хрустальными люстрами под чехлами. Всё было красиво, но немного печально, будто дом застыл во времени, ожидая жизни, которая пока так и не наполнила его.

Я познакомилась с персоналом. Мистер Грейвз, дворецкий, пожилой мужчина с безупречными манерами и тёплыми карими глазами, поприветствовал меня с искренней радостью. Ханна Райс, экономка, строгая женщина средних лет, поначалу смотрела с недоверием, но когда я поблагодарила её за заботу о доме, её лицо смягчилось. Остальные слуги, повара, горничные — все отнеслись вполне доброжелательно. Я видела, что они рады видеть, как я иду на поправку и набираюсь сил.

Нора неотступно следовала за мной, куда бы я ни отправилась. Рассказывала, если я чего-то не помнила, подсказывала имена слуг, объясняла назначение комнат.

Через несколько дней я почувствовала, что вполне готова к выходу на улицу. Свежий воздух, солнце, сад и озеро о котором так тепло рассказывал Натаниэль. Мне нужно было увидеть это своими глазами.

— Нора, — позвала я утром после завтрака. — Подготовь, пожалуйста, уличную одежду. И предупреди слуг, чтобы помогли мне спуститься.

Нора замерла, сложив только что убранные с подноса чашки.

— Миледи, вы уверены? На улице холодно, ветрено. Вдруг вы простудитесь?

— Я не масляная картина, которую нужно хранить в темном помещении и оберегать от перепадов температуры, — усмехнулась я. — Немного свежего воздуха мне не повредит.

Она попыталась отговорить, приводила доводы о сырости, опасности сквозняков, неровных дорожках, но я была непреклонна. Наконец она сдалась и начала укутывать меня.

Тёплое шерстяное платье поверх двух нижних юбок, плотная шаль на плечи, плащ, плед на колени, шарф на шею, который она завязала так туго, что я едва могла дышать, перчатки, тёплый капор, завязанный под подбородком.

— Нора, я собираюсь на прогулку, а не в Арктику, — пробормотала я, но она не слушала, продолжая заворачивать меня, как куклу.

Спуск по широкой парадной лестнице прошел благополучно, хотя этот процесс каждый раз заставлял меня поволноваться и судорожно цепляться за подлокотники кресла. Слуги бережно опустили кресло на паркет холла. У массивных входных дверей уже ждал мистер Грейвз, готовый распахнуть створки и помочь преодолеть ступени крыльца.

Нора тут же принялась одергивать сбившийся на коленях плед, создавая вокруг привычную суету. Я уже набрала в грудь воздуха, готовясь к очередной тряске на пороге и прохладе улицы, когда со стороны кабинета раздались твердые, размеренные шаги.

В холл вышел Натаниэль.

Он был одет в длинное пальто из темного сукна, идеально сидевшее в плечах, и кожаные перчатки. Вероятно, собирался уходить по делам, но, увидев нашу процессию, замедлил шаг и направился прямо к нам.

Он остановился, скользнул взглядом по мне, укутанной в кокон из шалей и пледов, и его брови взметнулись вверх.

— Вы собираетесь на прогулку?

— Да, — ответила я, стараясь говорить ровно, игнорируя то, как подпрыгнуло сердце при виде него.

Он посмотрел на слуг, потом на Нору, потом снова на меня.

— Я сам прогуляюсь с женой.

Нора поспешно вмешалась:

— Милорд, не нужно беспокоиться. Я вполне справлюсь...

— Я настаиваю, — отрезал он, и тон не допускал возражений.

Нора присела в реверансе, отступила. Слуги помогли спустить кресло с крыльца, и Натаниэль, взявшись за ручки сзади, покатил его по садовой дорожке.

Некоторое время мы двигались молча. Я пыталась вдохнуть свежий воздух полной грудью, наслаждаясь осенним солнцем, запахом опавших листьев, прохладой ветра, но шарф, туго повязанный Норой, душил меня. Я попыталась ослабить его, но он был завязан сзади, и я никак не могла дотянуться до узла.

Натаниэль заметил мою возню и остановился.

— Что-то не так?

— Шарф, — пробормотала я. — Слишком туго.

Он обошёл кресло спереди, присел на корточки рядом, и его лицо оказалось на уровне моих глаз. Стянул перчатки и убрал их в карман пальто. Его пальцы коснулись моей шеи, поддевая тугой узел шерстяного шарфа. Это было мимолетное прикосновение подушечек пальцев, почти незаметное, но я почувствовала, как по коже пробежала дрожь.

Он аккуратно развязал шарф, ослабил петлю и бережно расправил складки ткани, чтобы шарф прикрывал горло, но больше не душил. Его руки двигались уверенно, осторожно, а я сидела, затаив дыхание, не в силах оторвать взгляд от его лица.

Так близко. Он был так близко. Я видела каждую ресницу, тень под скулами, маленький шрам у виска, который раньше не замечала. Видела, как слегка приоткрылись его губы, когда он сосредоточенно возился с шарфом.

— Так лучше? — спросил он тихо, поднимая взгляд.

Наши глаза встретились. Вблизи его радужка оказалась невероятно сложной — глубокая зелень, пронизанная золотистыми и карими прожилками, напоминающими мох на прогретых солнцем камнях. В этом взгляде не было привычного льда. Только спокойное ожидание и... что-то теплое, затаенное.

— Да, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, растворяясь в облачке пара. — Лучше, спасибо.

Наваждение не продлилось долго. Он кивнул, уперся ладонями в колени и начал подниматься, явно собираясь вернуться за спинку кресла, в безопасную зону молчаливого сопровождающего.

Меня захлестнуло тревожной волной: если он сейчас встанет, если разорвет этот зрительный контакт, стена между нами вырастет снова.

Инстинктивно, не давая себе времени на сомнения, я протянула руку и обхватила его запястье.

Натаниэль замер. Я почувствовала как напряглись мышцы под моими пальцами, но он не отдернул руку, не отстранился. Просто застыл, медленно перевел взгляд на мою руку, а затем снова посмотрел мне в лицо. В его глазах читалось удивление и немой вопрос.

Сердце колотилось где-то в горле. Я не заготовила никакой речи, в голове было пусто и гулко. Я просто отчаянно хотела удержать его здесь, в этом хрупком моменте близости, не дать ему снова спрятаться в свою раковину.

— Натаниэль, — начала я, и собственный голос показался мне чужим — тихим, дрожащим от волнения. — Я хотела... мне нужно...





Глава 14: Прерванный момент


Глава 14: Прерванный момент

Натаниэль всё ещё стоял на корточках перед моим креслом, его рука под моими пальцами. Я сомневалась, стоит ли говорить открыто, рисковать, обнажать то, что чувствую. Но понимала: если промолчу сейчас, стена между нами окрепнет, станет непреодолимой.

— Тогда в спальне… я сказала так не потому, что мне не понравилось, — начала я, заставляя себя смотреть ему в глаза. — Это была защитная реакция.

Он слушал молча, не прерывая.

— Вы признались, что ненавидите наш брак, что вас принудили. А потом сразу поцеловали меня. Я подумала, что это просто... жалость. Или попытка заглушить гнев. — Я сделала вдох. — Мне бы не хотелось быть утешительным призом.

Он растерянно моргнул. Наверное, был удивлен моей откровенностью, но не отстранился. Наоборот, сжал мою руку в ответ, большим пальцем провёл по краю ладони.

— Вы правы, — сказал он медленно, подбирая слова. — Я был зол на обстоятельства.

Он посмотрел куда-то вдаль, на осенние деревья в саду, потом вернулся взглядом ко мне.

— Фейт... в прошлом я действительно ненавидел то, как нас связали. Ненавидел отсутствие выбора. Вы были олицетворением моего унижения, моей зависимости от денег вашего отца.

Слова были жёсткими, но голос его звучал мягко, почти извиняясь.

— Но после аварии... — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Что-то изменилось. Вы изменились или, возможно, изменился я сам. Теперь, когда мы стали больше общаться, проводить время вместе, я вижу вас... иначе. Не как символ моего принуждения, а как живую, сильную женщину.

Он усмехнулся с горечью.

— Это прозвучит глупо, учитывая, что мы женаты уже три года, но в тот день... вы были так искренни, так прекрасны в своём гневе и уязвимости, что я просто не мог поступить иначе.

Его голос стал тише, взгляд задержался на моих губах.

— Поцелуй не был жалостью и не был ошибкой. Это был... импульс. Впервые за три года я сделал не то, что должен, а то, чего желал. — Он замолчал, не сводя с меня глаз. — Я хотел этого. И, видит Бог, хочу до сих пор.

Моё сердце подпрыгнуло. Это было почти признание — он тоже неравнодушен.

Я наклонилась вперёд, насколько позволяло кресло, подняла свободную руку и коснулась его лица. Пальцы скользнули по линии скулы, по гладко выбритой щеке. Он замер под моим прикосновением, не отрывая взгляда.

— Тогда... — прошептала я. — Почему бы не попробовать ещё раз?

Его глаза расширились от удивления. Мгновение он просто смотрел на меня, будто не веря услышанному. Потом подался ко мне, рука легла на талию, притягивая ближе.

Наши губы были в считанных сантиметрах друг от друга. Я чувствовала его дыхание, тёплое, учащённое. Закрыла глаза, ожидая прикосновения.

И тут за нашими спинами раздался грохот копыт и шум разлетающегося гравия.

— Натаниэль! — громкий, весёлый голос прорезал тишину сада. — Братишка! Вот ты где!

Трансформация произошла мгновенно. Расслабленный Натаниэль, который секунду назад собирался меня поцеловать, исчез. Он резко выпрямился, освободил руку из моей ладони, отступил на шаг. Челюсти сжались, взгляд стал холодным, отстранённым, как всегда.

Я обернулась и увидела всадника.

Молодой мужчина спрыгнул с лошади легко, энергично, с небрежной грацией. Модный костюм, светлые волосы, чуть длиннее, чем у Натаниэля, открытая улыбка. Такой же красивый, как мой муж, но в нём чувствовалась какая-то воздушность, которой не было у Натаниэля.

Эдмунд – младший из Эшфордов, поняла я.





Он бросился к Натаниэлю, обнял его, похлопал по плечу. Натаниэль отреагировал сдержанно, почти холодно, едва коснулся брата в ответ.

— Два месяца, братишка! Два месяца я был в Шотландии у тёти Маргарет, умирая от скуки, а ты даже письма не написал! — Эдмунд отступил, всё ещё улыбаясь. — Думал, ты хоть немного скучал.

— У меня были дела, — ответил Натаниэль ровно.

Эдмунд наконец заметил меня в кресле. Лицо его изменилось, улыбка погасла, сменилась искренней озабоченностью.

— О Боже, Фейт! — Он подошёл быстро, опустился на одно колено рядом с креслом, не заботясь о сохранности модных брюк. — Я слышал о твоей аварии. Какой ужас! Как ты себя чувствуешь?

Эдмунд взял мою руку, поднёс к губам, поцеловал костяшки пальцев. Жест был галантным, старомодным, совершенно невинным, но я почувствовала, как Натаниэль напрягся рядом.

— Лучше, — ответила я осторожно. — Иду на поправку.

— Ты выглядишь чудесно! — воскликнул он, и в голосе звучала такая искренность, что я невольно улыбнулась. — А я уж боялся, что ты совсем зачахнешь в этой темнице под присмотром моего угрюмого братца.

Он подмигнул мне заговорщически.

Я видела перед собой обаятельного молодого человека, который относился ко мне с теплом и заботой. Его улыбка была открытой, глаза дружелюбными. Глядя на него, невозможно было сдержать ответной улыбки.

— Натаниэль очень заботился обо мне, — сказала я мягко.

— Неужели? — Эдмунд бросил на брата удивлённый взгляд. — Вот это да, чудеса случаются.

Натаниэль стоял рядом, как каменная статуя. Руки сложены на груди, лицо непроницаемое, но я видела напряжение в линии плеч, в том, как сжаты его челюсти. Он не мог запретить брату разговаривать со мной, но всем видом показывал, что Эдмунду здесь не рады.

— Сколько ты планируешь пробыть? — спросил Натаниэль холодно.

— О, пару недель, наверное, — ответил Эдмунд беззаботно, всё ещё держа мою руку. — Соскучился по дому. По тебе и Фейт.

Он снова посмотрел на меня, улыбнулся.

— Мы так мало общались в последнее время. Надеюсь, теперь у нас будет возможность наверстать упущенное.

Недовольство Натаниэля стало почти осязаемым, воздух вокруг него будто наэлектризовался. Я почувствовала это кожей и осторожно, стараясь не делать резких движений, высвободила руку из пальцев Эдмунда.

— Конечно, — ответила я нейтрально.

Эдмунд поднялся, отряхнул брюки.

— Чудесно! — воскликнул он. — Тогда, может быть, ты составишь мне компанию за послеобеденным чаем? Помилосердствуй, дорогая невестка! После восьми недель в Шотландии, в обществе глухих тетушек и их мопсов, мне просто жизненно необходима компания красивой женщины и разумный диалог. Иначе я зачахну.

— Фейт всё ещё восстанавливается, — отрезал Натаниэль прежде, чем я успела открыть рот. Его голос звучал жестко, как удар кнута. — Ей нужен покой, а не пустая болтовня.

Эдмунд притворно вздохнул, закатив глаза, и наклонился ко мне чуть ближе, заговорщически понизив голос:

— Слышала, Фейт? Наш святой Натаниэль обзавелся тираническими замашками. Это что-то новенькое.

Он смотрел на меня выжидающе.

Я чувствовала взгляд Натаниэля, тяжёлый, напряжённый. Между братьями висело что-то невысказанное, какое-то старое соперничество или обида. И я оказалась посередине.

— Посмотрим, — сказала я осторожно. — Как будет самочувствие.

— Прекрасно! — Эдмунд снова улыбнулся. — Тогда до встречи.

Он поклонился, вскочил на лошадь одним ловким движением и поскакал к дому, оставив нас наедине.

Тишина повисла тяжёлая, неловкая.

Я повернулась к Натаниэлю. Он стоял, глядя вслед брату с каменным лицом.

— Натаниэль...

— На улице холодно, — перебил он, не глядя на меня. — Нужно вернуться в дом.

Он взялся за ручки кресла, развернул меня и повёз обратно по дорожке. Быстро, решительно, не оставляя места для возражений.

Момент был потерян. Тепло, близость и то, что почти случилось между нами, всё исчезло, сметённое появлением Эдмунда.





Глава 15: Семейный ужин


Глава 15: Семейный ужин

Мы вернулись в дом молча. Натаниэль катил моё кресло быстро, решительно, и я не пыталась заговорить. Что я могла сказать? Момент был потерян. То тепло, та близость, которая почти случилась между нами в саду, испарилась, как утренний туман.

В холле он остановился, обошёл кресло спереди и посмотрел на меня подчёркнуто вежливо, но холодно.

— Раз уж мой брат почтил нас визитом, было бы невежливо лишать его семейного ужина. — Голос формальный, отстранённый. — Я распоряжусь накрыть в малой столовой. Будьте готовы к семи.

Он повернулся к дворецкому, который материализовался из коридора, как всегда, в нужный момент.

— Мистер Грейвз, проследите, чтобы слуги помогли леди Блэкторн подняться по лестнице. И спуститься к ужину вечером.

— Конечно, милорд, — кивнул дворецкий.

Я сидела, глядя на Натаниэля, и внутри клокотала злость. Что происходит? Несколько минут назад ты заявлял, что хочешь меня поцеловать, а теперь ведёшь себя так, будто я пустое место? Ну и иди к чёрту со своими байроническими страданиями.

— Как скажете, — отчеканила я холодно.

Он замер на секунду, и я увидела растерянность в его глазах, будто мой тон застал его врасплох. Потом лицо снова стало непроницаемым.

— Прошу прощения. Мне нужно заняться делами.

Он сухо поклонился и ушёл в кабинет, даже не взглянув на меня. Похоже, забыл о том, что собирался куда-то перед нашей прогулкой.

Слуги помогли мне подняться по лестнице, вернули в спальню. Я осталась одна, вернее, с Норой, которая сразу принялась хлопотать, убирая уличную одежду, а потом принесла мне обед.

Я раздумывала о предстоящем ужине. Меня раздражали эмоциональные качели, в которые решил играть Натаниэль. То тепло, то холод. То признания, то отстранённость. Я устала от этого. Если он думает, что я буду сидеть и ждать, пока он соизволит снова стать человечным, он ошибается.

— Нора, — позвала я решительно. — Достань мне лучшее вечернее платье.

Она подняла на меня удивленный взгляд.

— Миледи?

— Я хочу выглядеть хорошо сегодня вечером. Лучшее платье, Нора.

Она кивнула, пошла к гардеробу. Я заметила, что она необычно сдержана, молчалива, но не стала зацикливаться на этом, погружённая в свои мысли.

К вечеру Нора помогла мне переодеться. Платье было из тёмно-синего бархата, с высоким воротом и длинными рукавами, отделанными кружевом. Скромное по меркам вечерних нарядов, но элегантное. Она уложила мои волосы в простую, но изящную причёску, оставив несколько локонов обрамлять лицо.

Я попросила косметику. Нора разложила на туалетном столике коробочки с пудрой, румянами, помадой. Я нанесла лёгкий макияж, изучая своё отражение в зеркале. Лицо Фейт не было безнадежным. Черты тонкие, правильные. Если набрать немного веса, чтобы щёки не были такими впалыми, и правильно подобрать косметику, то я могла выглядеть вполне привлекательно.





— Вы прелестны, миледи, — сказала Нора тихо, глядя на меня в зеркало.

Я усмехнулась.

— Достаточно хороша для семейного ужина, во всяком случае.

Когда слуги спустили меня вниз и я въехала в малую столовую, мужчины уже ждали там. Натаниэль стоял у окна с бокалом в руке, Эдмунд сидел в кресле, небрежно откинувшись, одна нога закинута на другую.

Оба обернулись, когда я вошла.

Я увидела быстрый взгляд Натаниэля. Изумление мелькнуло в его глазах, когда он оглядел меня с головы до ног. Я видела, как что-то дрогнуло на его лице. Но это длилось долю секунды. Потом холодная отстранённость вернулась на место.

Эдмунд же вскочил с места, подошёл ко мне.

— Фейт! Ты выглядишь восхитительно! — воскликнул он, беря мою руку и целуя.

Я улыбнулась, несмотря на раздражение.

— Вы льстец, Эдмунд.

— Я абсолютно искренен, — заверил он. — Натаниэль, неужели ты не скажешь жене комплимент?

Натаниэль поднял бокал к губам, отпил.

— Моя жена всегда выглядит прекрасно, — произнёс он ровно.

Слова были правильными, но тон холодным и формальным. Будто он выполнял обязанность, не более.

Эдмунд покачал головой, усмехнулся.

— Братишка, тебе стоит поучиться галантности.

Ужин начался. Блюда сменяли друг друга: суп, рыба, жаркое, овощи. Я ела с аппетитом. Эдмунд развлекал нас историями из Шотландии, рассказывал анекдоты, шутил. Он был обаятелен, остроумен, и я ловила себя на том, что искренне смеюсь над его шутками. Просто потому, что это разряжало обстановку, делало ужин менее напряжённым.

Натаниэль сидел молча, почти не прикасаясь к еде. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, пристальный. Когда я засмеялась над особенно удачной шуткой Эдмунда о чопорной тёте Маргарет, Натаниэль мрачно нахмурился.

Я поймала его взгляд, выдержала. Что? Ты сам пригласил меня сюда. Не моя вина, что твой брат умеет поддержать разговор.

Эдмунд вновь наполнил свой бокал, откинулся на спинку стула.

— Боже, Нейт, здесь такая тоска! — воскликнул он вдруг. — Фейт поправляется, она выглядит чудесно. Мы просто обязаны это отпраздновать!

Натаниэль поднял взгляд.

— Что ты предлагаешь?

— Приём! — Эдмунд оживился. — Небольшой званый ужин. Пригласим соседей, родственников. Леди Уинтер с дочерью, старину Эмброуза, может, кузенов Уортонов, ну и родственников Фейт, конечно же. Что скажешь?

— Моя жена всё ещё слаба для увеселений, — отрезал Натаниэль.

Он повернулся ко мне, и в его голосе я услышала скрытую насмешку.

— Или нет, Фейт? Чего хотите вы?

Я знала, что он ожидает услышать отказ. Что я соглашусь с ним, сошлюсь на усталость, на необходимость покоя. Но именно эта насмешка, это предположение, что я покорно соглашусь с его мнением, заставило меня решить иначе.

Я подняла подбородок, посмотрела прямо на него.

— Я чувствую себя прекрасно, милорд. — ответила я твердо. — И Эдмунд прав — в доме слишком тихо. Я буду рада гостям.

Его лицо застыло. Я видела, как сжалась его челюсть, как пальцы стиснули ножку бокала.

— Прекрасно, — произнёс он наконец ледяным тоном. — Тогда устроим приём. Эдмунд, займись приглашениями.

— С удовольствием! — Эдмунд просиял. — Фейт, у тебя есть пожелания? Кого бы ты хотела видеть?

Я колебалась. Память Фейт не подкидывала мне никаких вариантов из окружения Натаниэля.

— Доверюсь твоему вкусу, — сказала я дипломатично.

— Тогда решено! — Эдмунд поднял бокал. — За выздоровление прекрасной Фейт!

Я подняла свой бокал в ответ. Натаниэль тоже поднял, но не произнёс тоста, только отпил молча.

Остаток ужина прошёл в напряжённой атмосфере. Эдмунд продолжал болтать, я отвечала, поддерживая беседу. Натаниэль молчал, погружённый в свои мрачные мысли.

Когда ужин закончился, Натаниэль встал.

— Моя жена устала. Я провожу её.

Эдмунд вскинул брови, удивлённый.

— О, конечно. Спокойной ночи, Фейт. Надеюсь, завтра мы сможем...

— Спокойной ночи, Эдмунд, — перебил Натаниэль холодно.

Он взялся за ручки моего кресла и вывез меня из столовой, не дожидаясь моего ответа. Слуги поднялись, чтобы помочь, но он махнул им рукой, отпуская. Сам вкатил кресло в лифт для подъёма тяжестей, который использовали для доставки грузов на верхние этажи, и мы поднялись наверх в гнетущей тишине.

Он провёз меня по коридору до самой спальни, помог пересесть в кровать. Нора уже ждала с ночной рубашкой, но Натаниэль жестом велел ей выйти. Горничная испуганно кивнула и исчезла за дверью.

Он стоял, держась за ручки пустого кресла, глядя на меня сверху вниз. Молчал так долго, что я начала нервничать.

Наконец произнёс жёстко:

— Вы так сияли сегодня. Давно я не видел вас такой оживлённой.

Я смотрела на его стиснутые челюсти, напряжённые плечи. Не понимала, чем заслужила его недовольство. Да, я смеялась над шутками Эдмунда, но что в этом плохого? Должна была сидеть молча весь вечер?

А потом вспомнила.

Слова Эдмунда: "Мы так мало общались в последнее время", "Надеюсь, у нас будет время наверстать упущенное". То, как он держал мою руку чуть дольше необходимого. Его близость. Тепло в глазах.

И прощальное письмо.

"Я встретила человека, с которым впервые за три года почувствовала себя живой".

Пазл сложился с ужасающей ясностью.

Это был Эдмунд. Любовник из письма – брат моего мужа.

Меня пронзила ледяная догадка, от которой к горлу подкатила тошнота. Вот почему Натаниэль так изменился, когда появился Эдмунд. Вот почему смотрел на меня с такой болью и гневом весь вечер. Он думал... что я всё ещё испытываю чувства к его брату.

Я открыла рот, чтобы опровергнуть, объяснить. Но что я могла сказать? У меня не было воспоминаний, которые бы доказали или оспорили верность его убеждений. Я не помнила ничего об этой связи, и о том, что было между Фейт и Эдмундом. Любые слова сейчас прозвучали бы пустыми, ложными.

Натаниэль увидел моё смятение. Что-то дрогнуло на его лице, потом он резко развернулся и направился к двери.

Я осталась одна в темноте, и страх тугим обручем сжал мне горло. Боже, я заперта в доме с двумя мужчинами: один из которых считает меня предательницей, а второй... что он хочет от меня?





Глава 16: Опасная игра


Глава 16: Опасная игра

Утро выдалось на редкость ясным. Солнце заливало малую столовую золотым светом, играло бликами на серебре приборов, превращало хрусталь графинов в россыпь маленьких радуг. За окнами сад сиял яркими красками осени, воздух был прозрачен, как слеза.

Зато внутри царил полярный холод.

Я въехала в столовую на своем кресле, решив не прятаться. Прятки были бы признанием вины, а я ни в чем не виновата, чёрт возьми. По крайней мере, не я лично.

Натаниэль и Эдмунд уже сидели за столом. Старший брат застыл с газетой в руках, но я видела, что он не читает. Взгляд скользил по строчкам, не останавливаясь, пальцы слишком сильно сжимали края бумаги. Младший же разворачивал салфетку с видом человека, который только что проснулся в отличном настроении и готов покорять мир до завтрака.

Оба обернулись на звук открывшейся двери.

Эдмунд вскочил мгновенно, широко улыбнулся.

— Фейт! Доброе утро! Как ты спала?

Подскочил к моему креслу, взял руку, поцеловал кончики пальцев. Опять. Я начинала подозревать, что он делает это нарочно.

— Прекрасно, благодарю, — ответила я нейтрально, высвобождая руку.

Натаниэль сложил газету, отложил в сторону. Посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул.

— Доброе утро.

Голос ровный, вежливый, абсолютно пустой.

Эдмунд подкатил моё кресло к столу, помог устроиться поудобнее, подложил подушку под спину. Заботливость била через край. Я поймала взгляд Натаниэля поверх головы брата. Зелёные глаза горели холодным огнём.

Завтрак начался в тишине. Прислуга разносила блюда. Я сосредоточилась на еде, старалась не обращать внимания на атмосферу, которую можно было резать ножом.

Эдмунд явно не чувствовал себя скованным.

— Какая чудесная погода! — объявил он, намазывая тост маслом. — Просто идеальный день для променада на свежем воздухе. Фейт, не желаешь прогуляться в саду после завтрака? Я мог бы составить тебе компанию.

Я открыла рот, чтобы вежливо отказаться, но Натаниэль опередил меня.

— Я собирался погулять с женой. — Он отпил кофе, поставил чашку на блюдце без единого звука. — У меня как раз есть свободное время.

Эдмунд вскинул брови, улыбка стала чуть шире.

— Вот как? Какая трогательная забота. Что ж, не смею мешать вашей... семейной идиллии, братишка.

Я сидела, чувствуя себя канатом, натянутым между ними для перетягивания. Натаниэль внешне был спокоен, но я видела напряжение в каждой линии его тела. Внутри он кипел.

Господи, какой же абсурд. Я ничего не сделала. Ничего не помню. Но похоже, это никого не волнует.

Остаток завтрака прошёл в гнетущем молчании. Эдмунд несколько раз пытался завести беседу, но получал односложные ответы от брата и осторожные от меня. В конце концов даже он сдался и занялся своей яичницей.

Когда я доела, Натаниэль встал.

— Готовы?

Я кивнула. Он подошёл, взялся за ручки кресла и вывез меня из столовой. Эдмунд остался допивать кофе, глядя нам вслед с непроницаемым выражением лица.

***

На этот раз Нора не стала укутывать меня в три слоя шалей и пледов. Она молча подала мне теплую пелерину, помогла надеть перчатки, поправила капор. Двигалась механически, отстранённо, будто мысли её витали где-то далеко. Я хотела спросить, всё ли в порядке, но она уже отступила, сделала реверанс и вышла.

Натаниэль ждал у крыльца. Спустил кресло по ступеням с помощью слуг и повёз по садовой дорожке. Мы двигались медленно, неспешно. Гравий похрустывал под колёсами. Птицы щебетали в ветвях. Где-то вдалеке смеялись садовники.

Мы молчали.

Тишина была не просто неловкой. Она давила, наполняла пространство между нами чем-то тяжёлым, плотным. Я чувствовала его присутствие за спиной как физическое давление.

Я попыталась заговорить.

— Погода действительно хорошая сегодня.

— Да.

Пауза.

— Вы... занимались делами вчера?

— Да.

Ещё одна пауза, более долгая.

Я стиснула зубы. Прекрасно. Значит, играем в молчанку. Я развернулась в кресле, насколько могла, посмотрела на него через плечо.

— Вы теперь будете сопровождать меня повсюду?

Он встретил мой взгляд невозмутимо.

— В доме гость. Я забочусь о вашем покое.

Забота, конечно. Он не заботится обо мне, он караулит. Боится оставить наедине с братом. Это унизительно и, признаться, немного смешно. Хотя в данный момент мне совсем не до смеха.

— Как внимательно с вашей стороны, — выдавила я через силу.

Он не ответил. Просто продолжал везти кресло по извилистым дорожкам. Мы обошли клумбы, проехали мимо беседки у озера, где, по его словам, я любила читать. Я смотрела на воду, на отражение облаков в зеркальной глади, и думала, что оригинальная Фейт, должно быть, находила здесь утешение. Убегала от холодного мужа в тихое место, где можно было хоть ненадолго забыться.

Когда мы вернулись в дом, я попросила отвезти меня в библиотеку. Мне нужно было отвлечься. Книга, любая, лишь бы уйти от мрачных мыслей.

В библиотеке пахло старой бумагой, кожаными переплётами и воском. Высокие полки упирались в потолок, заполненные томами разного размера и возраста. Кое-где стояли бюсты античных философов, висели портреты людей в париках и кружевах. В центре располагался массивный стол с креслом, заваленный бумагами и письмами.

Я подъехала к стеллажу, начала изучать корешки. Поэзия, философия, история, естественные науки. Взяла наугад том с золотым тиснением на обложке. «История Римской империи». Подойдёт.

Дверь открылась.

Я вздрогнула, обернулась. Натаниэль прошёл к столу, сел, взял стопку бумаг. Устроился так, будто я тут вообще не при чём. Просто решил поработать в библиотеке. Именно там, куда я пришла, чтобы побыть одна.

Я сжала книгу в руках, развернула кресло и подкатила к окну. Устроилась поудобнее, раскрыла том. Пробежала взглядом по странице, потом еще раз. Я не могла сосредоточиться, чувствуя его взгляд на себе. Хотя каждый раз, когда я поднимала глаза, он был погружён в чтение документов, склонившись над столом, перо скрипело по бумаге.

Прошло минут двадцать в этой напряжённой тишине. Я перечитала одну страницу раз пять, так ничего и не запомнив, когда дверь снова открылась.

Нора вошла с небольшим свёртком в руках, перевязанным лентой. Она сделала реверанс, приблизилась ко мне.

— Миледи, мистер Эдмунд просил передать вам это. Сказал, что привёз из Шотландии.

Я замерла. Всё внутри сжалось в комок. Только не сейчас, только не при Натаниэле.

Нора протянула сверток. Я не взяла его сразу, смотрела на невинную упаковку, как на змею. Чувствовала, как сгущается воздух в комнате, как замирает перо Натаниэля над бумагой.

Чёрт возьми, Эдмунд, зачем ты это делаешь? Ты специально провоцируешь его?

— Положи на столик, Нора, — сказала я холодно. — Посмотрю позже.

Я пыталась минимизировать ущерб, не открывать при Натаниэле. Может, это хоть как-то сгладит ситуацию.

Но Натаниэль, конечно же, не собирался мне этого позволить.

— Почему же позже? — Голос тихий, почти ленивый. Он всё ещё не отрывался от бумаг, но я слышала яд в каждом слове. — Мой брат старался. Неужели вам не интересно?

Нора замерла с пакетом в руках, растерянно переводя взгляд с меня на Натаниэля. Бедная девушка явно не осознавала, во что вляпалась.

Я поняла его игру мгновенно. Если я откажусь открывать подарок, значит, скрываю что-то личное. Если открою, там может быть что-то компрометирующее. В любом случае я проиграла.

— Оставь, Нора, — повторила я. — Спасибо.

Горничная быстро положила сверток на столик рядом со мной, сделала реверанс и поспешила выйти. Дверь закрылась за ней, и я осталась наедине с мужем и этим проклятым подарком.

Я медленно потянулась к свёртку. Пальцы слегка дрожали, и я ненавидела себя за эту слабость. Развязала ленту, отодвинула бумагу.

Шаги за спиной. Я почувствовала его приближение раньше, чем он коснулся кресла. Руки Натаниэля легли на рукоятки, по обе стороны от моей головы. Он нависал надо мной, склонившись так близко, что я чувствовала тепло его тела.

Это был жест доминирования, контроля. Клетка, из которой не сбежать.

Я сглотнула раздражение, заставила себя не реагировать. Развернула последний слой бумаги.

Внутри лежала книга. Небольшой томик в тёмно-зелёном переплёте с золотым тиснением. «Стихотворения Роберта Бернса».

Я машинально перевернула обложку, пролистала страницы. Книга раскрылась чуть дальше середины, будто её часто открывали именно на этом месте. Там, между страниц, лежала закладка — засушенный цветок вереска, фиолетовый, хрупкий, как крыло мотылька.

Под ним на странице было стихотворение.

Натаниэль склонился ещё ближе. Я чувствовала его дыхание у своего уха, когда он начал читать вслух. Голос низкий, медленный, почти нежный, но с острым подтекстом, который резал глубже любого ножа:

— Поцелуй, – и дрогнут веки:

Мы прощаемся навеки.

Лишь душа к тебе примчится,

Сердце к сердцу постучится.

Пауза. Его пальцы сжались на рукоятке до скрипа.

— Чьей судьбы печальны очи?

Чьи надежды – в бездне ночи?

Под умершею звездою

Я окутан тьмой густою.

Он замолчал. Тишина звенела в ушах. Я сидела, зажатая между призраком любовника в книге и тюремщиком мужем за спиной, и не могла вздохнуть полной грудью.

Натаниэль выпрямился, посмотрел на меня сверху вниз с холодной усмешкой.

— Как символично, — произнёс он. — Мой брат — известный романтик.

Я не могла оторвать взгляд от страницы. Слова стихотворения плясали перед глазами, расплывались, складывались в новые смыслы.

Это была провокация. Эдмунд явно выбрал это стихотворение не случайно, он хотел что-то сказать. Напомнить? Намекнуть? Я не знала.

Натаниэль развернулся, вернулся к столу, сел. Взял перо, будто ничего не произошло. Продолжил писать.

Я несколько минут смотрела на его склонённый профиль, на твёрдую линию челюсти, на пальцы, стискивающие перо до побеления костяшек. Он не поднимал взгляда.

— Нора, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Горничная появилась почти мгновенно, будто ждала у двери.

— Проводи меня в спальню, пожалуйста, я устала.

— Конечно, миледи.

Она подкатила кресло к выходу. Я бросила последний взгляд на Натаниэля. Он всё так же сидел за столом, погружённый в бумаги. Но перо замерло над листом, не двигалось.

Книга стихов осталась лежать на столике у окна. Я не взяла её с собой, не хотела.

***

Я лежала в постели, уставившись в балдахин над головой, и пыталась понять, как мне быть. Ситуация выходила из-под контроля. Натаниэль ревновал, но вместо того чтобы поговорить, высказать свои подозрения открыто, он играл в эти холодные игры. Эдмунд провоцировал, посылал подарки со скрытым смыслом. А я застряла между ними, не помня ничего об отношениях Фейт с младшим братом мужа.

Может, стоит попытаться выудить информацию? Расспросить Нору?

Когда горничная принесла ужин на подносе, я решилась.

— Нора, присядь, пожалуйста.

Она удивлённо подняла взгляд.

— Миледи?

— Мне нужно кое-что спросить. О мистере Эдмунде.

Её лицо стало настороженным.

— Что именно, миледи?

Я помедлила, подбирая слова.

— Какие отношения у меня с ним были в прошлом? До аварии.

Нора пожала плечами.

— Хорошие, миледи. Вы хорошо общались.

Я ждала продолжения, но она молчала, теребя край фартука.

— И всё?

Она замялась, потом вздохнула.

— Милорд... — Она запнулась, поправилась. — Мистер Натаниэль редко уделял вам достаточно внимания. Вы были одиноки. А мистер Эдмунд, он... он как солнечный луч. Рядом с ним любой расцветает. Когда он приезжал, было видно, что вам дышится легче.

Слова простые, не дающие никакой конкретики. Общались. Дышалось легче. Что это значит? Дружба, флирт, роман?

— Мы часто виделись наедине?

Нора нахмурилась.

— Не могу сказать, миледи. Я ведь не следила за вами. Но... да, иногда вы гуляли вместе. Или он заходил к вам в гостиную выпить чаю. Милорд бывал в отъезде, а мистер Эдмунд составлял вам компанию.

Я слушала, и внутри нарастало раздражение. На ситуацию, отсутствие памяти и то, что все вокруг знают больше меня о моей собственной жизни.

— Благодарю, Нора. Можешь идти.

Она кивнула, сделала реверанс, вышла.

Я осталась одна с мыслями, которые кружились и кружились, не давая покоя.

Что было между Фейт и Эдмундом? Просто дружба? Эмоциональная связь? Физическая?

И как мне, чёрт возьми, выбраться из этого треугольника, если я не помню своей роли в нём?





Глава 17: Клетка из заботы


Глава 17: Клетка из заботы

Дом ожил.

Началось с того, что однажды утром я спустилась к завтраку и обнаружила в холле трех незнакомых мужчин, которые деловито обсуждали что-то с мистером Грейвзом, размахивая листами бумаги. Один из них держал в руках деревянный ящик с инструментами, другой разворачивал рулон ткани прямо на полу, третий что-то быстро записывал в блокнот.

К обеду их стало вдвое больше.

Флористы привезли огромные корзины с цветами и начали расставлять их по гостиной. Декораторы драпировали стены тканью, меняли шторы, переставляли мебель. Слуги сновали туда-сюда с подносами, вазами, свечами, скатертями. Повара на кухне ругались с поставщиками. Садовники подстригали живые изгороди за окнами, хотя до приема оставалось еще три дня.

В центре всего этого хаоса царил Эдмунд.

Он был везде одновременно. Отдавал указания флористам, обсуждал меню с экономкой, спорил с декораторами о выборе ткани для драпировок. Смеялся, шутил, хлопал кого-то по плечу. Энергия била из него ключом, заражая всех вокруг. Даже угрюмая миссис Райс улыбалась его комплиментам.

Я наблюдала за этим представлением из своего кресла у окна в гостиной, куда меня привезла Нора после завтрака. Книга лежала на коленях нераскрытой. Читать в такой суматохе было невозможно.

Эдмунд заметил меня, оторвался от обсуждения цветочных композиций и направился ко мне, широко улыбаясь.

— Фейт! Ты просто обязана посмотреть на эти орхидеи! — Он схватил мою руку, потянул вместе с креслом за собой к длинному столу, где были разложены образцы. — Видишь? Белые, нежно-розовые, цвета слоновой кости. Они такие же изысканные, как ты.

Орхидеи действительно были красивы. Я протянула руку, осторожно коснулась лепестка. Гладкий, прохладный, будто восковой.

— Они прекрасны, — согласилась я.

— Нейт хотел сэкономить и взять хризантемы, — продолжал Эдмунд, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Но я настоял. Для такого случая нужны орхидеи, не какие-то там банальные хризантемы.

Он подмигнул мне, и я невольно улыбнулась его энтузиазму. Эдмунд был как ребенок, устраивающий праздник, искренне радующийся каждой мелочи.

— Благодарю за заботу, — сказала я мягко.

— Всегда к твоим услугам, дорогая невестка.

Он поцеловал мою руку, и тут же отвлекся на флориста, который звал его посмотреть на венки для люстр.

Я проводила его взглядом и только тогда заметила Натаниэля.

Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. Выражение его лица было нечитаемым, лишь напряжение в линии рта выдавало его недовольство.

***

К обеду суматоха достигла апогея.

Я укрылась в малой столовой, надеясь на короткую передышку от шума и беготни. Нора принесла поднос, помогла устроиться за столом, но едва она успела выйти, как вошли оба брата.

Натаниэль сел во главе стола слева от меня, положил рядом с тарелкой кожаную папку с бумагами. Эдмунд плюхнулся на стул напротив, развернул салфетку с театральным жестом.

— Какой замечательный день! — объявил он. — Все идет по плану. Гости прибудут послезавтра вечером. У нас еще куча времени на последние приготовления.

Он стал наливать себе суп, продолжая говорить:

— Я заказал оркестр. Шесть музыкантов, очень хорошие, играют на всех приемах леди Уинтер. Они будут играть до утра, если захотим. Можем устроить танцы в бальном зале после ужина. Что скажешь, Фейт?

Я колебалась, не зная, что ответить. Танцы звучали привлекательно, если не брать во внимание то, что я не могла танцевать.

— Никаких танцев до утра, — оборвал Натаниэль, не дожидаясь моего ответа.

Голос холодный, категоричный. Он даже не поднял взгляда от тарелки, просто констатировал факт.

Эдмунд вскинул брови.

— Почему нет? Гости приедут издалека, им понравится возможность потанцевать. Музыка, веселье...

— Для Фейт это будет утомительно, — продолжил Натаниэль все тем же ровным тоном. — Оркестр закончит в десять.

— В десять?! — Эдмунд откинулся на спинку стула, уставился на брата. — Нейт, это же прием, а не похороны. Люди приедут пообщаться, повеселиться. Если музыка замолчит в десять, они разъедутся через полчаса. Какой смысл тогда вообще их звать?

— Смысл в том, чтобы устроить приятный вечер в разумных рамках, а не превращать дом в балаган с гулянкой до рассвета.

Я сидела между ними, чувствуя как пропадает аппетит. Эдмунд хотел веселья, Натаниэль хотел контроля. И оба использовали меня как предлог.

— Возможно, можно найти компромисс? — осторожно предложила я. — Оркестр до полуночи?

Натаниэль наконец поднял взгляд. Посмотрел на меня долго, оценивающе, потом коротко кивнул.

— До одиннадцати.

— Одиннадцать тридцать, — попробовал торговаться Эдмунд.

— Одиннадцать, — отрезал Натаниэль.

Эдмунд вздохнул, закатил глаза.

— Ты невыносим, братишка. Хорошо, одиннадцать так одиннадцать.

Он вернулся к супу, но видно было, что радостное настроение померкло. Натаниэль продолжал есть спокойно, как будто ничего не произошло.

Когда слуги убрали приборы и подали чай, Натаниэль придвинул к себе папку и раскрыл её.

— Нужно проверить текущие расходы, — сказал он, не глядя на нас. — Эдмунд, надеюсь, ты не превысил бюджет, который я выделил на прием?

— Не превысил, — буркнул младший брат, помешивая ложечкой чай. — Хотя с твоей скупостью это было непросто. Флористы просили вдвое больше за доставку, пришлось торговаться.

Натаниэль проигнорировал колкость. Он медленно перебирал листы, делая пометки карандашом на полях.

— Слишком много свечей, — пробормотал он. — И зачем нам три вида паштета? Можно было обойтись одним.

Я сидела тихо, стараясь не привлекать внимания. Мне было неловко слышать это мелочное обсуждение. Натаниэль вел себя как старый скряга, считающий каждую копейку.

Внезапно его рука замерла.

Он взял из папки сложенный вдвое лист плотной кремовой бумаги. Я успела заметить лишь край золотистого тиснения в углу, похожего на вензель какого-то дорогого магазина, и цифры внизу страницы.

Натаниэль изменился в лице. Его брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Он бросил быстрый взгляд в мою сторону и, встретившись со мной глазами, резко захлопнул папку, убирая документ подальше от чужих глаз.

Повисла напряженная тишина.

— Что-то не так, Нейт? — с любопытством спросил Эдмунд, заметив заминку брата. — Неучтенные расходы?

— Все в порядке, — голос Натаниэля звучал глухо. — Это... личное.

Он положил руку на закрытую папку, словно защищая её содержимое. Но вставать не спешил. Он сидел неподвижно, постукивая пальцами по коже переплета, и я физически ощущала, как он ждет.

Ждет, когда уйдет Эдмунд.

Младший брат допил чай, посмотрел на часы.

— Ну что ж, — Эдмунд поднялся, оправил жилет. — Пойду проверю, как там дела с бальным залом. Хочу убедиться, что люстры почистили как следует. Фейт, увидимся позже?

— Конечно, — кивнула я.

— Не задерживайся, — бросил ему вслед Натаниэль.

Как только дверь за Эдмундом закрылась, плечи мужа слегка расслабились, но он по-прежнему не уходил.

— Какие у вас планы на день? — спросил он, поворачиваясь ко мне. Тон был вежливым, но мне слышался в нем допрос.

— Хотела почитать в оранжерее, — ответила я честно. — В доме слишком шумно от приготовлений.

Натаниэль кивнул, словно принимая решение.

— Хорошая мысль. Там тихо.

Он встал, взял свою папку под мышку.

— Я провожу вас. И, пожалуй, поработаю там же. Свежий воздух полезен для мыслей.

Я подавила вздох. Разумеется. Он не собирался оставлять меня одну ни на минуту.

— Как пожелаете, — ответила я, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение.

Он подошел к моему креслу, взялся за ручки. Я сидела, глядя прямо перед собой, и думала о том спрятанном счете. Что это было? Карточный долг? Или... что-то другое? Что-то, на что у него нашлись деньги, в то время как он экономит на паштете для гостей?





Глава 18: Последний штрих


Глава 18: Последний штрих

На следующее утро я спустилась к завтраку в сопровождении Норы, которая катила моё кресло по коридору с привычной уже ловкостью. В столовой оба брата сидели за столом. Натаниэль читал газету, а Эдмунд ковырял вилкой яичницу, явно не выспавшийся.

Я въехала в комнату, и оба мужчины машинально кивнули в знак приветствия, но никто не заговорил первым. Слышен был только звон приборов о фарфор да тиканье часов на каминной полке.

Нора подкатила меня к столу, помогла устроиться. Слуга тут же принес поднос с кашей и фруктами. Я принялась за еду, стараясь не обращать внимания на давящую атмосферу.

Натаниэль наконец оторвался от газеты, сложил её вдвое и положил рядом с тарелкой. Посмотрел на меня.

— Через час приедет модистка, — сообщил он. — Привезет несколько готовых платьев на выбор.

Я подняла глаза от тарелки.

— Готовых?

— На заказ нового уже не хватило бы времени, — объяснил он, вытирая губы салфеткой. — Прием завтра вечером. Но мадам Сержери — мастер своего дела. Она привезет лучшее, что у нее есть в наличии. Уверен, вы найдете что-то подходящее.

Я кивнула, проглатывая кусочек персика.

— Благодарю.

— Я хочу, чтобы вы чувствовали себя комфортно, — добавил он, и в голосе мне послышались теплые нотки.

Я посмотрела на него, пытаясь понять, что стоит за этими словами. Искренняя забота обо мне? Или желание, чтобы его жена выглядела достойно перед гостями, не ударила в грязь лицом и не опозорила имя Эшфордов? Лицо Натаниэля как обычно было непроницаемым, и прочесть его мысли было невозможно.

Эдмунд оживился, отложил вилку.

— О, модистка! Жанна Сержери, если не ошибаюсь? У нее потрясающий вкус. Фейт, ты будешь выглядеть как королева.

Он привычно подмигнул мне, но улыбка выглядела натянутой. Вчерашняя легкость куда-то испарилась. Он казался усталым, словно плохо спал.

Натаниэль бросил на брата короткий взгляд, но ничего не сказал. Допил кофе, встал из-за стола.

— Мне нужно заняться делами.

Эдмунд тоже поднялся, пробормотал что-то о последних приготовлениях и последовал за братом.

Вскоре после завтрака в мою спальню служанки внесли несколько больших картонных коробок, перевязанных атласными лентами. За ними вошла мадам Сержери собственной персоной.

Она оказалась элегантной француженкой неопределенного возраста, в строгом темно-сером платье и кружевной наколке на волосах. Двигалась плавно, говорила с едва уловимым акцентом, держалась с достоинством опытного мастера, знающего себе цену. За ней семенила молоденькая ассистентка с блокнотом в руках, робко озиравшаяся по сторонам.

— Миледи, — мадам Сержери присела в изящном реверансе. — Для меня большая честь служить вам. Милорд передал, что вам требуется вечернее платье к завтрашнему приему?

— Да, — подтвердила я, откатывая кресло от кровати, чтобы освободить место.

Модистка щелкнула пальцами. Ассистентка принялась разворачивать коробки одну за другой. Оттуда, шурша шелком и кружевами, появлялись платья.

Я смотрела, как они раскладывают их на кровати, словно выстраивают войско на парад. Каждое платье было произведением искусства: вышивка, драпировки, сложные фасоны. Но я понимала, что большинство из них мне не подойдет.

Первым мне показали розовое с множеством рюшей и бантов. Я покачала головой прежде, чем они успели развернуть его полностью.

— Слишком девичье.

Мадам Сержери кивнула понимающе, отложила его в сторону.

Следующим было бордовое бархатное, с высоким воротом и длинными рукавами. Благородное, дорогое, но мрачное, похоже на траурное.

— Нет, — сказала я. — Слишком темное.

Кремовое с золотой вышивкой по подолу и лифу выглядело роскошно, но когда ассистентка подняла его, чтобы показать, я почувствовала тяжесть ткани даже на расстоянии. В таком платье я бы просто задохнулась за вечер.

— Слишком тяжелое.

Лавандовое с кружевом было нежным, воздушным, но закрытым до самой шеи. Я представила себя в нем и поморщилась.

— Следующее.

Изумрудное с открытой спиной заставило меня задуматься. Смелый фасон, насыщенный цвет. Но что-то останавливало. Слишком дерзко для первого выхода в свет после аварии.

— Возможно, — сказала я осторожно. — Покажите остальные.

Персиковое с изящной драпировкой на талии было элегантным, но цвет мне категорически не подходил. Я и так достаточно бледная, персиковые оттенки только усугубят впечатление болезненности.

Серебристо-серое сияло в солнечном свете, падающем из окна, но выглядело холодно и строго. Как доспехи, а не бальное платье.

А потом ассистентка развернула бледно-голубое.

Я замерла.

Платье было легким, воздушным. Шелк переливался, будто вода под луной. Лиф облегал фигуру, талия плавно переходила в широкую юбку. Рукава спускались с плеч изящными фонариками, открывая ключицы и линию шеи. Вышивка жемчужными бусинами на лифе создавала иллюзию морской пены, мерцая при каждом движении.

— Это, — выдохнула я.

Мадам Сержери улыбнулась, довольная моим выбором.

— Отличный выбор, миледи. Оно подчеркнет вашу фарфоровую кожу и сделает глаза ярче.

Она кивнула ассистентке, и та осторожно разложила платье на кровати, расправляя складки.

За моей спиной скрипнула дверь. Натаниэль вошел, но остановился в отдалении, скрестив руки на груди.

Его взгляд скользнул по разложенным платьям.

— Вы выбрали? — спросил он.

— Да, — кивнула я, указывая на голубое. — Это.

Он подошел ближе, рассматривая платье. Взгляд его задержался на открытых плечах. Брови слегка сдвинулись.

— Оно очень... открытое, — произнес он осторожно.

Я почувствовала, как внутри вспыхивает раздражение. Началось. Сейчас он скажет, что это неприлично, что леди так не одеваются, что нужно выбрать что-то закрытое до подбородка.

Но Натаниэль помолчал, потом добавил:

— Но, если вам понравилось, берите его. Только накиньте шаль. В бальном зале может быть прохладно.

Я моргнула, удивленная. Это было... неожиданно.

— Хорошо, — согласилась я. — Шаль, так шаль.

Он кивнул, повернулся к мадам Сержери.

— Подберите к платью подходящую шаль и туфли. И пришлите мне счет.

— Конечно, милорд, — модистка присела в реверансе.

Натаниэль посмотрел на меня еще раз, коротко, будто хотел убедиться, что я довольна выбором, и вышел.

Мадам Сержери хлопнула в ладоши, возвращая мое внимание к платью.

— Alors, миледи, давайте примерим. Нужно будет подогнать по фигуре.

Нора и ассистентка помогли мне переодеться. Процесс был долгим и неловким: сначала сняли домашнее платье, потом надели специальный корсет, затем нижние юбки, и наконец само платье.

Шелк был прохладным на коже. Лиф сидел плотно, поддерживая грудь, но не сдавливая. Юбка ниспадала мягкими складками, скрывая мои неподвижные ноги.

Мадам Сержери обошла меня по кругу, прищурившись критически. Защипывала ткань здесь и там, закалывала булавками.

— Талию нужно ушить, — пробормотала она, больше для себя. — И подол укоротить. Миледи будет сидеть, и длина должна быть соответствующей, чтобы юбка не волочилась по полу.

Я сидела в кресле, глядя на свое отражение в большом зеркале, которое Нора притащила из гардеробной. Женщина в зеркале казалась еще более чужой, чем обычно. Бледная, всё еще довольно худая, но в этом платье она выглядела почти красавицей. Голубой цвет смягчал болезненную бледность, жемчуг добавлял нежности.

— Magnifique, — выдохнула мадам Сержери, отступая на шаг. — Когда мы закончим подгонку, вы будете неотразимы, миледи.

Она увела ассистентку в швейную комнату, прихватив платье, утыканное булавками. Обещала вернуться через несколько часов для повторной примерки.

Нора помогла мне вернуться в домашнее платье и пересесть в кровать. Я откинулась на подушки, чувствуя усталость. Просто примерка, а я уже выдохлась.

***

Повторная примерка прошла быстрее. Платье сидело идеально. Ушитая талия подчеркивала хрупкость фигуры, укороченный подол не собирался складками вокруг ног.

Когда модистка и её ассистентка наконец уехали, увозя с собой отвергнутые платья и обещая прислать туфли и шаль завтра утром, я осталась наедине с голубым творением, аккуратно развешенным на вешалке у окна.

Нора помогла мне подготовиться ко сну. Задернула шторы, поправила одеяло, задула свечи, оставив лишь одну на ночном столике.

— Спокойной ночи, миледи, — прошептала она и тихо вышла.

Я лежала в полумраке, глядя на платье в неверном свете догорающей свечи. И мне вдруг стало не по себе. Завтра я впервые предстану перед множеством незнакомых людей. Они будут смотреть на меня, обсуждать за спиной калеку-графиню, которая имела смелость предстать перед публикой в столь плачевном состоянии.

Зачем я только поддалась уговорам Эдмунда? Его беспечное желание устроить праздник, эта жажда веселья и блеска ослепили меня. Я хотела доказать всем, и мужу в первую очередь, что могу сама решать, как для меня будет лучше, а в итоге загнала себя в ловушку. Я чувствовала себя измотанной после простой примерки, а завтра мне предстоит несколько часов общаться с людьми, улыбаться и делать вид, что я наслаждаюсь ужином.

Тяжёлое, липкое предчувствие катастрофы сжимало горло ледяной рукой. Но отступать было некуда: приглашения разосланы, оркестр заказан, повара уже начали приготовления. Оставалось только стиснуть зубы и пережить завтрашний вечер.





Глава 19: Блеск и тени


Глава 19: Блеск и тени

Руки Норы ловко порхали в моих волосах. Она отделяла прядь за прядью, закалывала жемчужными шпильками, укладывала локоны так, чтобы они обрамляли лицо мягкими волнами и спадали на плечи. Каждое движение было выверенным, отточенным за годы службы.

Я сидела перед зеркалом туалетного столика, стараясь не ёрзать и не мешать. Волосы оригинальной Фейт оказались послушными, что было приятным сюрпризом. Тонкие, да, но держали укладку хорошо.

— Вы будете прекраснее всех, миледи, — пробормотала Нора, закалывая последнюю шпильку. — Просто ангел.

Я посмотрела на своё отражение. Причёска действительно получилась изящной. Теперь дело за малым.

— Нора, передай мне косметику, пожалуйста.

Она послушно расставила на столике флакончики и коробочки. Я взяла пуховку, обмакнула в пудру и начала наносить тонкий слой на лицо. Не слишком много, просто чтобы выровнять тон кожи и скрыть следы усталости под глазами. Потом румяна на скулы, лёгкий штрих. Помада на губы, естественного розового оттенка. Чуть угля на ресницы, чтобы сделать взгляд выразительнее.

Нора наблюдала, затаив дыхание.

— Вы так умело это делаете, миледи! Словно художник.

Я усмехнулась.

— Просто практика.

Закончив с макияжем, я отложила кисточку и посмотрела на результат. Женщина в зеркале смотрела в ответ большими серо-зелёными глазами. Причёска, лёгкий румянец, подведённые ресницы — всё вместе создавало образ хрупкой аристократки. Я больше не выглядела больной. Бледной, да, но это можно было списать на естественную светлую кожу. Привлекательной? Пожалуй.

И всё равно внутри скреблось что-то холодное и назойливое.

Совсем скоро мне предстоит явиться перед толпой незнакомцев. Они будут смотреть, оценивать, обсуждать за спиной. Графиня-калека, которая едва оправилась от аварии. Какая смелость — показаться в таком виде на приёме! А может, отчаянность?

Я стиснула пальцы на подлокотниках кресла, стараясь унять внутреннюю дрожь.

Нора тем временем принесла большую коробку, перевязанную атласной лентой. Поставила её на кровать, развязала и осторожно достала туфли. Бледно-голубые атласные туфельки с жемчужными пряжками, изящные, словно созданные для Золушки.

— Мадам Сержери прислала их сегодня утром, — сообщила горничная, опускаясь на колени перед моим креслом.

Она сняла с моих ног домашние тапочки и принялась надевать туфли. Я смотрела на это отстранённо, будто со стороны. Ноги по-прежнему не слушались. Мой палец на левой ноге двигался, я чувствовала покалывание в икрах, но полноценного контроля ещё не было. Туфли были красивы, но бесполезны. Никто, кроме меня их не увидит, они будут скрыты под юбкой всю ночь.

Нора встала, отряхнула руки и полезла обратно в коробку. Достала свёрток ткани, развернула его на кровати.

Шаль.

Вернее, то, что очень условно можно было назвать таковой. Полупрозрачная вуаль из тончайшего шёлка, расшитая серебряными нитями, которые переливались при каждом движении. Ткань казалась почти невесомой, будто соткана из лунного света.

— Не думаю, что это именно то, о чём говорил Натаниэль, – пробормотала я.

Нора неуверенно улыбнулась.

— Она очень красива, миледи.

— Красивая, да, — согласилась я, беря шаль в руки. Ткань скользнула между пальцами, мягкая, прохладная, абсолютно бесполезная для тепла.

Я накинула ее на плечи, разгладила складки. Серебряная вышивка идеально дополняла голубое платье, мерцала в свете свечей, придавала образу завершённость. Я выглядела как ледяная принцесса из сказки. Красиво, но холодно.

— Что ж, — вздохнула я, оглядывая себя в зеркале. — Красота требует жертв.

Нора не успела ответить. Дверь распахнулась без стука.

Натаниэль вошёл, уже одетый для приёма. Чёрный фрак безупречного покроя, белоснежная рубашка, галстук, завязанный с аристократической небрежностью. Волосы идеально зачесаны назад. Мой муж был красив настолько, что я на несколько секунд перестала дышать.

Он остановился на пороге и замер.

Его взгляд медленно скользнул по мне сверху вниз. Я видела, как неприкрытое восхищение на мгновение осветило его лицо. Потом он снова стал серьезным.

— Вы готовы? — спросил он ровным тоном, но голос предательски дрогнул на последнем слоге.

— Да, — ответила я, стараясь не показать, как сильно меня саму взволновало его появление.

Его взгляд снова задержался на моих плечах, потом опустился к шали. Брови слегка приподнялись.

— Это что шаль, которая должна не дать вам замерзнуть? — в голосе послышалась ирония.

Я вздёрнула подбородок.

— Мадам Сержери прислала то, что подходит к платью. Если хотите, чтобы я надела что-то более практичное, могу попросить Нору принести шерстяной плед. Правда, он зелёный в клетку и совершенно не сочетается с голубым.

Краешек его губ дрогнул, будто он сдерживал улыбку.

— Нет, оставьте как есть, — произнёс он после паузы.

Подошёл ближе, остановился рядом с креслом. Взгляд его скользнул по тонкой ткани, потом по моим обнажённым ключицам. Он медленно протянул руку и поправил край шали на плече. Пальцы коснулись кожи на мгновение, лёгкое прикосновение, но оно показалось мне обжигающим.

Наши глаза встретились.

— Вы выглядите прекрасно, — тихо сказал он.

Слова были простыми, но от того, как он произнёс их, голосом низким и чуть хриплым, внутри что-то сжалось.

— Благодарю, — выдавила я.

Момент затянулся. Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами словно наэлектризовался. Потом Натаниэль отступил, откашлялся.

— Пора спускаться. Гости начнут прибывать с минуты на минуту.

Он взялся за ручки кресла и повёз меня к двери. Нора поспешно распахнула её, присела в реверансе. Мы выехали в коридор, направляясь к лестнице.

Слуги аккуратно опустили кресло в холл, где всё сияло, переливалось, создавало иллюзию роскоши и праздника. Прислуга суетилась, заканчивая последние приготовления.

Натаниэль остановил кресло возле широкой двери в бальный зал, развернул его так, чтобы я была обращена лицом ко входу. Сам встал рядом, расправил плечи, сложил руки за спиной. Эдмунд уже стоял неподалёку, в безупречном фраке, с бокалом в руке и беззаботной улыбкой на губах.

Мистер Грейвз занял позицию у входных дверей, готовый объявлять гостей.

Первые экипажи подъехали минут через пять. Послышались голоса на крыльце, шум шагов, шуршание платьев. Двери распахнулись.

— Сэр Реджинальд и леди Эмброуз! — объявил дворецкий.

Пожилая пара вошла в холл. Седой мужчина с бакенбардами и дама в лиловом платье с пером в причёске. Они поклонились Натаниэлю, поздоровались со мной. Я улыбнулась, кивнула, произнесла пару вежливых фраз. Леди Эмброуз смотрела на моё кресло с нескрываемым любопытством, но ничего не сказала. Они прошли в бальный зал.

— Мистер и миссис Кэрролл!

Ещё одна пара. Потом ещё. И ещё.

Лица начали сливаться в единую массу. Улыбки, кивки, рукопожатия. Все вежливы, но я чувствовала их взгляды. Сначала на моё лицо, потом вниз, на кресло. Задерживались там на долю секунды дольше, чем требовалось. Потом возвращались обратно. Некоторые изображали сочувствие, некоторые просто любопытство. Кто-то пытался скрыть оценку, но я всё равно её видела.

Шум нарастал. Голоса сливались в гул, смешивались с музыкой, которую оркестр начал играть в зале. Запахи духов, тяжёлые, приторные, соединялись с ароматом цветов и свечного воска. Блеск драгоценностей, переливы шёлка, мелькание лиц. Сенсорная перегрузка накатывала волнами, и я чувствовала, как силы медленно утекают.

Я улыбалась, кивала, произносила что-то, но внутри уже хотела сбежать. Забиться в тёмную тихую спальню, закрыть глаза, отгородиться от этого шума и света. Вечер только начался, а я уже устала.

— Мистер Томас Мейсон, миссис Патриция Мейсон и мисс Бонни Мейсон!

Я резко подняла голову.

Отец вошёл первым, широкоплечий, в строгом чёрном костюме. За ним мачеха в тёмно-синем платье с холодным лицом. И Бонни, моя сестра, в нежно-персиковом с кружевами, светловолосая, сияющая.

Отец подошёл к Натаниэлю, кивнул сухо.

— Лорд Блэкторн.

— Мистер Мейсон, — так же холодно откликнулся мой муж.

Патриция едва удостоила меня взглядом, прошла мимо с высоко поднятой головой. Но Бонни бросилась ко мне сразу, присела рядом с креслом, схватила мою руку.

— Фейт! О, сестрёнка, ты просто ослепительна! Это платье! Эта шаль! Боже, ты как принцесса из сказки! — Она тараторила без остановки, щебетала, как взволнованная птичка. — Я так рада тебя видеть! Ты не представляешь, как я скучала! Мама не разрешала приезжать, говорила, что ты должна восстанавливаться в покое, но я всё равно хотела!

Её энтузиазм создавал вокруг меня защитный купол. Шум толпы отступил на второй план, оценивающие взгляды больше не казались такими тяжёлыми. Я улыбнулась сестре, сжала её пальцы в ответ.

— Я тоже рада тебя видеть, Бонни.

Отец подошёл следом, взял мою другую руку в свою большую, мозолистую ладонь. Его суровое лицо смягчилось, когда он посмотрел на меня.

— Как ты, доченька?

— Хорошо, папа, — ответила я тихо, и неожиданно почувствовала комок в горле.

Его присутствие, тепло его руки, забота в глазах — всё это напомнило мне о моём собственном отце из прошлой жизни. Я вдруг остро захотела увидеть его, услышать его голос. Но этого уже никогда не случится.

Отец сжал руку чуть сильнее, будто почувствовав мою грусть.

— Ты справишься, — произнёс он уверенно.

Я кивнула, опасаясь говорить вслух.

Бонни продолжала щебетать о платье, о причёске, о том, как все будут завидовать моему образу. Её болтовня обволакивала, успокаивала, и я почти расслабилась, когда краем глаза заметила резкое движение.

Натаниэль дёрнулся в сторону Эдмунда. Его рука метнулась вперёд, схватила брата за локоть, стиснула с силой. Эдмунд вскинул брови, попытался высвободиться, но Натаниэль не отпускал.

— Какого чёрта, Эдмунд? — прошипел мой муж, наклонившись к брату так близко, что их лица почти соприкасались. Голос был тихим, яростным шёпотом, но я услышала каждое слово. — Зачем ты её пригласил?

Эдмунд изобразил на лице абсолютную невинность, но в глазах плясали бесята.

— А что не так? — протянул он с наигранным удивлением. — Я думал, вы старые друзья. Разве нет?

Я проследила взгляд Натаниэля.

У входа стояла женщина.





Яркая, уверенная в себе блондинка с медовыми волосами, уложенными в высокую причёску. Платье ярко-красное с чёрными кружевными вставками, глубокое декольте, пышная юбка. Она снимала меховое манто, передавая его слуге, и каждое её движение было театральным, рассчитанным на то, чтобы привлечь внимание.

Роскошная фигура, безупречная осанка, дерзкий взгляд. Она знала, что красива, и наслаждалась этим знанием.

Я повернулась к мужу.

Натаниэль смотрел на вновь прибывшую гостью с выражением человека, чей самый тёмный секрет только что вошёл в парадную дверь. Глаза расширены, лицо побледнело, губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел затравленным, паникующим, будто внезапно оказался загнан в угол.

Потом он спохватился. Маска скользнула на место, лицо снова стало непроницаемым, холодным.

Но я уже видела достаточно.





Глава 20: Чужой праздник


Глава 20: Чужой праздник

Дама в красном не просто вошла, она вторглась в пространство холла, мгновенно перетянув на себя всё внимание. Она пересекала зал плавной, неспешной походкой хищницы, которая точно знает: её добыча никуда не денется. Пышная юбка шуршала при каждом шаге, покачиваясь в такт движениям бедер и приковывая восхищенные взгляды мужчин. Женщины же, напротив, поджимали губы и провожали её осуждающим шепотом, но она словно не замечала их существования. Ей было всё равно. Она играла для одного-единственного зрителя.

Я смотрела на неё во все глаза, болезненно отмечая каждую деталь. Ей было около тридцати — тот самый возраст расцвета, когда юношеская угловатость сменяется уверенной, зрелой чувственностью. Яркий, вызывающий макияж подчеркивал безупречную белизну кожи, алые губы влажно блестели.

Контраст между нами был разительным. Я в своём воздушном, бледно-голубом платье казалась рядом с ней призраком, запертым в инвалидном кресле. Она же была самой жизнью — яркой, громкой, пугающе телесной. Огонь и лед. Порочная страсть и вынужденная невинность.

Она остановилась прямо перед Натаниэлем, проигнорировав всех остальных, и присела в реверансе. Медленно, демонстративно низко. Настолько низко, что глубокое декольте её платья открыло практически всё, что только можно было открыть, не нарушив границ приличий окончательно. Тяжелые локоны медового цвета скользнули вперед, обрамляя лицо золотистой волной.

Она задержалась в этой позе на долю секунды дольше необходимого. Это была не дань уважения хозяину дома, нет. Это было приглашение. Она давала ему возможность полюбоваться видом, и в этом жесте сквозила такая интимность, от которой мне захотелось стыдливо отвести взгляд.

Но я не отвернулась. Я смотрела на её шею, где в свете свечей ослепительно сверкало колье.

Рубины размером с перепелиное яйцо горели на её коже, как капли свежей крови. Они были обрамлены россыпью крупных бриллиантов, каждый из которых сам по себе стоил небольшого состояния. Это украшение было настолько роскошным, что граничило с вульгарностью. Оно не просто украшало, оно кричало о баснословном богатстве дарителя и об особом положении его владелицы.

Натаниэль стоял неподвижно, как статуя. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он смотрел на склоненную перед ним женщину.

— Мадам Кронберг, — наконец произнес он.

Голос прозвучал формально, в нём не было ни капли тепла. Но я видела как окаменели его плечи, а руки за спиной сжались в кулаки.

Женщина медленно выпрямилась, и её взгляд, наконец, опустился на меня.

Её глаза выражали что угодно, кроме почтения к хозяйке дома. Она смотрела на меня сверху вниз — буквально и фигурально. Её холодные голубые глаза скользнули по моему лицу, отмечая бледность и, наверное, страх, который я не успела скрыть. Затем взгляд двинулся ниже. Прошелся по плечам, укутанным в "паутину" шали, по моим рукам, судорожно вцепившимся в подлокотники, и, наконец, остановился на ногах, скрытых складками юбки.

Она смотрела на моё кресло не с жалостью, а с каким-то мстительным удовлетворением. В её глазах читалось торжество победительницы, обнаружившей, что соперница даже не может встать, чтобы принять бой.

Уголок её напомаженного рта дрогнул в едва заметной, снисходительной усмешке. Она ничего не сказала, не кивнула, даже не моргнула в знак приветствия. Просто скользнула по мне безразличным взглядом, словно я была не живым человеком, не законной супругой лорда Блэкторна, а досадным предметом интерьера — банкеткой или подставкой для цветов, которую забыли убрать из холла.

Шурша алым шёлком, она демонстративно отвернулась и плавной походкой направилась в бальный зал, оставляя за собой шлейф тяжёлых, пряных духов.

Щёки вспыхнули. Я сидела, пригвождённая к месту своим недугом, и чувствовала, как пальцы до боли сжимают дерево подлокотников. Это было не просто пренебрежение. Это было публичное уничтожение. И множество глаз вокруг видели это. Слуги, замершие у стен, гости, перешёптывающиеся за веерами, моя семья... Все они были свидетелями того, как меня превратили в пустое место в собственном доме.

Сердце сжало ледяным спазмом. Мне было жизненно необходимо, чтобы кто-то опроверг это, чтобы подтвердил мою реальность.

Я резко вскинула голову, стараясь поймать взгляд Натаниэля.

Посмотри на меня, — молила я про себя, впиваясь глазами в его профиль. — Пожалуйста, просто взгляни. Дай мне понять, что ты не с ней. Что я для тебя существую. Улыбнись, кивни, сожми моё плечо, сделай хоть что-нибудь!

Я ждала, что он возмутится её дерзостью. Что его глаза найдут мои, и в них я увижу поддержку, извинение, обещание защиты. Мне нужен был этот якорь, чтобы не утонуть в волне унижения.

Но Натаниэль стоял неподвижно, словно высеченный из гранита. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки, но он упорно смотрел куда угодно, только не на меня.

Он знал, что я ищу его поддержки, и сознательно отказывал мне в ней.

Внутри что-то оборвалось с тонким, жалобным звоном. Его молчание кричало громче, чем красное платье той женщины. Я осталась совершенно одна посреди сияющего холла, полного людей.

Голос мистера Грейвза, объявившего последних гостей, донёсся до меня словно сквозь толщу воды. Процессия закончилась. Напряжение в воздухе слегка спало, толпа зашевелилась, потекла в сторону столовой, повинуясь приглашению слуг.

Натаниэль наконец пошевелился. Он шагнул ко мне, зашёл за спину и взялся за ручки кресла. Его движения были механическими, лишёнными всякой теплоты. Он повёз меня вперёд, молча, как возят багаж.

Я сидела, глядя остекленевшим взглядом прямо перед собой. Мимо проплывали лица, свечи, цветочные гирлянды, но я их не видела. Единственное, что я чувствовала сейчас — это мучительное, раздирающее желание исчезнуть. Сжаться в комок, стать крошечной, невидимой, раствориться в воздухе. Сбежать в самый тёмный, самый дальний угол поместья и никогда, никогда больше не позволять никому смотреть на меня так, как смотрела она.

***

Столовая встретила нас удушающим великолепием. Сотни свечей в массивных канделябрах плавили воздух, заставляя золото на стенах гореть нестерпимо ярко. Длинный стол ломился от яств: серебряные блюда с дичью, истекающей соком, горы устриц на льду, сложные башни из паштетов и фруктов. Сладковатый запах белых лилий, расставленных в высоких вазах, смешивался с ароматом жареного мяса, дорогих напитков и тяжёлых духов, создавая тошнотворную, дурманящую смесь.

Меня усадили во главе стола, по правую руку от Натаниэля. На то самое почётное место, где должна сидеть хозяйка дома, сердце семьи. Но я чувствовала себя не хозяйкой, а дорогим, но сломанным украшением. Нарядной фарфоровой куклой, которую достали из коробки, смахнули пыль и выставили на всеобщее обозрение, чтобы доказать: «Смотрите, она всё ещё существует».

Слуги бесшумными тенями скользили за спинами, наполняя тарелки. Передо мной поставили бульон — прозрачный, золотистый. Я взяла ложку, и она показалась мне неподъемной, поднесла ее ко рту, но горло перехватило спазмом. Желудок скрутило тугим узлом, протестуя против любой еды. Пришлось опустить ложку обратно и просто водить ею по тарелке, создавая видимость трапезы.

Натаниэль сидел рядом, прямой, как натянутая струна. Он вёл светскую беседу с лордом Эшби о последних парламентских дебатах, кивал в нужных местах, даже слегка улыбался. Его маска была безупречна, броня непробиваема.

Пока не раздался смех.

Он прорезал гул голосов, словно звон разбитого хрусталя, громкий, уверенный, привлекающий внимание.

Натаниэль запнулся на полуслове. Я увидела, как его взгляд, до этого вежливо-отстранённый, метнулся к центру стола.

Там сидела она. Блондинка в красном смеялась над шуткой соседа, картинно запрокинув голову. Это движение было рассчитанным и безупречно соблазнительным: оно обнажало длинную, белоснежную линию шеи, подставляя её свету свечей.

Взгляд Натаниэля прикипел к этой обнаженной коже. Он смотрел на неё так, словно в комнате больше никого не было.

Это длилось всего секунду.

Заметив моё движение, он резко моргнул, словно выходя из транса, коротко глянул на меня, но тут же отвел взгляд, уставившись в свою тарелку, будто она была невероятно интересна.

— За здоровье леди Блэкторн! — провозгласил кто-то с дальнего конца стола, поднимая бокал.

Эти слова прозвучали как издевательство.

— За чудесное выздоровление!

— За прекрасную хозяйку!

Гости зашумели, чокаясь, улыбаясь мне.

Я растягивала губы в ответ. Щеки болели от напряжения, уголки рта подрагивали. Я кивала, как китайский болванчик.

— Благодарю вас... Вы так добры...

Слова благодарности слетали с языка автоматически, вежливые, пустые. Внутри же была пустота, холодная и беспросветная. Я хотела только одного: чтобы этот бесконечный спектакль закончился. Чтобы погасли свечи. Чтобы исчезли эти жующие, пьющие, лживые лица. Я мечтала сорвать с себя это красивое голубое платье, ставшее мне тесным, смыть грим, под которым я прятала болезненную бледность, и забиться под одеяло с головой. Забыть этот вечер.

Ужин тянулся бесконечно. Блюда сменяли друг друга. Люди ели, пили, смеялись. Оркестр играл что-то лёгкое и весёлое. А я сидела, сжавшись внутри, и просто ждала.

***

После ужина гости перешли в бальный зал.

Оркестр занял своё место на возвышении у дальней стены и пространство наполнилось лёгким перезвоном струн.

Нора подкатила моё кресло к группе пожилых дам, расположившихся вдоль стены. Они приветствовали меня кивками, посочувствовали моему состоянию и вернулись к обсуждению платьев гостей и последних светских новостей.

Бонни присела рядом со мной на стул, взяла мою руку.

— Как ты себя чувствуешь, сестрёнка? Устала?

Я сжала её пальцы, благодарная за заботу.

— Немного. Но всё в порядке.

Она улыбнулась, но в глазах читалась тревога.

— Если хочешь, я останусь с тобой. Мне не обязательно танцевать.

Я покачала головой.

— Не говори глупостей. Иди, веселись, не стоит упускать шанс.

Бонни колебалась, но тут к ней подошёл молодой человек, поклонился и попросил её руки для танца. Она бросила на меня вопросительный взгляд. Я улыбнулась, кивнула. Она засмеялась, поднялась и позволила увести себя на паркет.

Музыка заиграла громче. Пары начали кружиться в вальсе. Юбки мелькали, мужчины уверенно вели дам, всё превращалось в водоворот движения и света.

Я сидела неподвижно, наблюдая за танцующими, и впервые с момента попадания в этот мир остро почувствовала свою ущербность. Дело было не в парализованных ногах. Даже если я снова научусь ходить, смогу ли я когда-нибудь так двигаться? С такой беспечной легкостью, с таким доверием к миру, смеясь от легкого головокружения в вихре вальса? Или мое место теперь было здесь среди почтенных матрон, которые сидели вдоль стен, обмахиваясь веерами, и тоже не танцевали. Но у них было прошлое, полное балов, а у меня же украли будущее.

В пестрой толпе мелькнул Эдмунд. Он кружил в танце юную дебютантку в розовом, что-то шептал ей на ухо, заставляя девушку заливаться румянцем. Лицо его сияло. Он был в своей стихии — король праздника, наслаждающийся каждой секундой всеобщего внимания. Казалось, недовольство брата из-за приглашения блондинки стекло с него, как вода. Он смеялся искренне, заразительно, и я на секунду почувствовала укол зависти к этой его способности жить моментом, игнорируя любые бури.

Натаниэль стоял у противоположной стены, вдали от танцующих. Он держал бокал, который, кажется, так и не пригубил. Вокруг него была небольшая группа мужчин, обсуждающих дела, но один за другим они извинялись, находили партнерш и уходили в круг света.

Вскоре он остался один. Мрачная фигура в черном фраке на фоне цветущего сада платьев.

Я видела, как он поднял голову, нашел меня взглядом через весь зал. Поставил бокал на столик. Сделал решительный шаг вперед, явно направляясь ко мне.

Сердце предательски дрогнуло. Может быть, он все-таки... Может, он хочет просто побыть рядом? Защитить от взглядов?

Но тут его путь пересекла фигура в красном.

Блондинка возникла рядом с ним, как по волшебству. Она преградила ему дорогу, склонилась непозволительно близко, вторгаясь в личное пространство. Её рука в длинной перчатке скользнула по рукаву его фрака, собственническим жестом задержалась на локте. Она что-то сказала, запрокинув голову в деланном смехе, выставляя напоказ безупречную шею и то самое колье.

Натаниэль застыл. Он не отстранился. Не сбросил её руку. Он просто стоял и смотрел на неё сверху вниз с непроницаемым, каменным лицом.

— Какая... смелая женщина, — прошелестел голос слева от меня.

Леди Уинтер, старейшина местного общества, слегка наклонилась ко мне. Её веер из страусиных перьев лишь символически прикрывал рот.

— Вы находите? — выдавила я, не отрывая взгляда от мужа и его собеседницы.

— Безусловно, — кивнула дама, и в её выцветших глазах блеснул хищный интерес. — Носить подобные украшения... Это требует определенной дерзости. Особенно учитывая, что рубины такой чистоты нынче редкость. Говорят, один известный ювелир на Бонд-стрит продал такой гарнитур всего месяц назад. И, кажется, заказчик просил сохранить полную анонимность.

Она сделала паузу, давая яду подействовать.

— Как мило с её стороны продемонстрировать эту красоту именно сегодня, не правда ли? В кругу друзей. Некоторые женщины так любят... хвастаться трофеями. Даже если эти трофеи, скажем так, не совсем их по праву.

Щёки полыхнули жаром. Леди Уинтер не назвала имен, не сказала ни слова прямого обвинения, но смысл был кристально ясен. Все знали, все видели этот спектакль и теперь ждали, сломаюсь ли я.

Я посмотрела на рубины, горящие на шее Жозефины Кронберг как раскаленные угли.

И память услужливо подбросила мне картинку: Натаниэль, поспешно захлопывающий кожаную папку. Край плотной кремовой бумаги с золотым вензелем. И цифры внизу счета. Сколько там было?

Тошнота подкатила к горлу. Воздух, раскаленный свечами и разгоряченными телами, с трудом протиснулся в легкие. Хрустальные люстры расплылись перед глазами в мутные пятна света.

Я больше не могла находиться здесь ни секунды. Держать лицо, улыбаться этим стервятникам, делать вид, что не замечаю очевидного, пока эта женщина носит на шее состояние, оплаченное моим мужем. Пока он позволяет ей касаться себя на глазах у всех.

Я подняла слабую руку, подзывая Нору, которая дежурила у стены.

— Увези меня, — прошептала я, когда она подбежала. — В спальню, сейчас же.

— Конечно, миледи. Вам плохо? Позвать лорда Блэкторна?

— Нет! — воскликнула я, возможно, слишком громко, но мне было всё равно. — Просто увези меня.

Нора, испуганно округлив глаза, схватилась за ручки кресла.

Мы двинулись к выходу. Я знала, что нарушаю все мыслимые правила этикета. Хозяйка не может покинуть прием, не попрощавшись с гостями. Я должна была найти Натаниэля, предупредить его, сослаться на мигрень, улыбнуться на прощание леди Уинтер…

К черту. К черту их всех.

Я не оглянулась ни на мужа, ни на его любовницу, ни на танцующего Эдмунда. Смотрела только на спасительные двустворчатые двери.

Когда они закрылись за моей спиной, отрезая грохот музыки и гул голосов, я впервые за вечер смогла вдохнуть. Нора быстро покатила кресло по пустому коридору в холл.

— Я сейчас позову лакеев, чтобы помогли вам подняться по лестнице, миледи, — засуетилась она, останавливая меня у подножия ступеней.

— Иди, — махнула я рукой, чувствуя странную, холодную решимость, которая начала вытеснять тошноту. — Я подожду здесь.

Шаги Норы затихли за поворотом, и я осталась одна в полумраке холла.

Свечи в настенных бра догорали, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. Из-за закрытых дверей бального зала доносился приглушенный гул праздника.

Я смотрела на лестницу, теряющуюся в темноте второго этажа. Там, наверху, была моя спальня. Безопасная гавань. Я могла бы сейчас дождаться слуг, подняться, принять снотворное и провалиться в сон без сновидений, оставив этот фарс позади. Закрыть глаза на унижение и взгляды, на очевидную связь моего мужа с этой женщиной. Притвориться, что мне все равно.

Но мне было не все равно. Не из ревности, это чувство я оставила в прошлой жизни. Мне нужна была ясность, а не дурацкие полунамеки и многозначительные взгляды старых сплетниц. Если я собираюсь выживать в этом браке и в этом мире, я должна знать, с чем имею дело. Кто мой враг? И каков масштаб лжи, окружившей меня?

Мой взгляд остановился на двери кабинета Натаниэля.

Пазл почти сложился в моей голове, не хватало всего одно фрагмента – доказательств. Бумаги с подписью и суммой.

Я не чувствовала ни страха, ни колебаний. Никаких угрызений совести о нарушении приватности мужа. Какая может быть приватность, когда меня выставляют посмешищем перед всем графством? Право на правду я заслужила сегодня вечером сполна, вытерпев каждый сочувственный взгляд.

Руки решительно легли на холодные обода колес. Кресло покатилось в сторону кабинета. Я не оглядывалась, мне было плевать, если Нора вернется раньше времени. Я — хозяйка этого дома, и я имею право находиться в любой его комнате.

Подъехав вплотную, я толкнула ладонью темное дерево, дверь подалась легко, без скрипа, словно приглашая меня войти.

Кабинет встретил меня прохладой и полумраком. Лунный свет падал через окно, очерчивая контуры мебели: массивный стол, кресло, стеллажи с книгами.

Я въехала внутрь.





Глава 21: Счет за ложь


Глава 21: Счет за ложь

Лунный свет падал через высокое окно кабинета, рассеивая вечернюю темноту. Я замерла на пороге, прислушиваясь. Музыка и гул голосов доносились приглушенно, словно из другого мира.

Колеса тихо зашуршали по ковру, когда я подкатила к массивному письменному столу. Его поверхность была безупречно чиста, каждая вещь лежала на своем месте с педантичной точностью. Подставка для перьев, чернильница, стопка свежей бумаги, аккуратно выровненная по краю. Ни одного случайного листка, ни единой помарки. Порядок, достойный человека, который всю жизнь держал эмоции под железным контролем.

Я потянула на себя верхний ящик — заперт. Второй поддался легко.

Сверху лежала та самая кожаная папка, которую Натаниэль так поспешно захлопнул тогда в столовой. Сердце забилось чаще. Пальцы, все еще дрожавшие от пережитого унижения, раскрыли застежку.

Бумаги были сложены стопкой, каждый документ отделен от другого тонким листом промокашки. Я начала перебирать их методично, перекладывая один за другим. Счет за цветочные композиции для приема. Счет за оркестр. Винный погреб. Новые шторы в гостиную. Ремонт крыши в восточном крыле.

Ничего примечательного, обычные расходы богатого поместья.

Я уже начала думать, что ошиблась, что тот злополучный счет затерялся где-то в другом месте, когда пальцы наткнулись на более плотную бумагу. Фактура была другой, дорогой, с едва ощутимым тиснением. Я подняла лист к лунному свету.

В верхнем углу красовался золотой вензель ювелирного дома "Asprey Co". Один из старейших и самых престижных магазинов Лондона, поставщик королевского двора. Ниже аккуратным канцелярским почерком был выведен перечень:

Позиция: Колье "Ривьера Эдема"

Описание: Одиннадцать бирманских рубинов категории "голубиная кровь" (pigeon's blood) общим весом 87 карат. Огранка: кабошон. Градуированная композиция (центральный камень 15 карат, боковые камни от 11 до 4 карат). Безупречная чистота, отсутствие включений. Обрамление: сорок семь бриллиантов огранки "роза" (1,8–3,2 карата каждый), общий вес 23 карата. Оправа: платина работы мастера Анри Дюбуа. Шарнирные соединения для гибкости. Длина: 42 см.

Стоимость: £750

Оплачено полностью. Получатель: мадам Ж. Кронберг.





Внизу стояла дата. Я застыла, глядя на нее.

Месяц назад, когда Натаниэль якобы ездил в Лондон, чтобы забрать заказанное для меня инвалидное кресло. Когда я думала, что он заботится обо мне, позволила себе надеяться, что между нами что-то меняется.

Горечь поднялась к горлу, обжигая изнутри.

Я попыталась оценить сумму в современных деньгах, но мысли путались, отказываясь укладываться в стройную цепочку. Много? Мало? Для двадцать первого века эта сумма звучала почти смешно, но интуиция подсказывала, что здесь, в девятнадцатом веке, всё иначе.

Я вернулась к папке, лихорадочно перебирая оставшиеся бумаги. Мне нужна была точка отсчета, что-то, с чем можно сравнить.

И я нашла.

Почти в самом конце стопки документов лежал тонкий листок. Заказ на изготовление инвалидного кресла. Мастерская Томаса Харрисона, Кингс-Кросс. Описание конструкции, размеры, материалы. И внизу итоговая сумма.

Тридцать пять фунтов.

Тридцать пять.

Я уставилась на эти цифры, не в силах оторвать взгляд. Математика была жестокой и беспощадной. Семьсот пятьдесят разделить на тридцать пять. Чуть больше двадцати. Колье для любовницы стоило в двадцать один раз дороже, чем средство передвижения для жены-калеки.

Воздух застрял в груди комком, отказываясь выходить. Пальцы сжались, сминая край листа. В висках застучала горячая, яростная кровь. Я хотела разорвать этот проклятый счет, швырнуть его Натаниэлю в лицо, заставить его посмотреть мне в глаза и объяснить, как он посмел.

Я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Руки дрожали так сильно, что я едва удерживала папку. Нужно было убрать её обратно, закрыть ящик, уехать отсюда. Прямо сейчас, пока ярость не затопила полностью, пока я ещё способна двигаться.

Я попыталась сунуть папку в ящик, но пальцы не слушались, движения были резкими, неловкими. Край кожаного корешка зацепился за деревянный фасад, я толкнула сильнее. Папка вырвалась из рук, полетела вниз и с глухим стуком ударилась о пол.

Бумаги веером разлетелись по ковру. Белые прямоугольники, освещенные луной, лежали хаотичной россыпью вокруг моего кресла, обвиняя меня в содеянном.

Я смотрела на этот беспорядок и понимала, что не смогу ничего собрать. Наклониться, дотянуться до пола, аккуратно сложить всё обратно. Мое чертово сломанное тело не позволит мне даже этого. Я могла только сидеть и смотреть на результаты своей несдержанности.

Ну и ладно.

Пусть утром он войдет сюда и увидит. Пусть поймет, что я знаю. Хуже уже не будет. Что он сделает? Выгонит из дома? Так я и сама больше не хочу здесь оставаться.

Я развернула кресло и выехала из кабинета, не оглядываясь.

***

Нора ждала меня в холле в компании двух лакеев. При виде меня на ее лице отразилось облегчение, смешанное с беспокойством.

— Миледи, слава Богу! Я уже думала... — Она осеклась, рассмотрев моё лицо при свете канделябра. — Вам нехорошо? Позвать доктора?

— Нет, — голос прозвучал глухо. — Просто проводи меня в спальню.

Слуги спустили лифт, затащили кресло внутрь. Я сидела, глядя в одну точку, пока мы медленно ползли наверх. Музыка внизу всё ещё играла. Смех, голоса, звон бокалов не стихали. Праздник продолжался без меня. И хорошо. Пусть веселятся и танцуют до рассвета. Мне всё равно.

В спальне Нора начала осторожно снимать с меня платье, расстегивая крючки на спине один за другим. Шелк соскользнул вниз, обнажая плечи. Потом корсет, нижние юбки. Она работала молча, но я чувствовала её взгляд, изучающий, встревоженный.

— Нора, — позвала я, когда она помогала мне натянуть ночную сорочку.

— Да, миледи?

— Сколько тебе платят?

Она замерла, держа в руках край ткани. Удивление отразилось на лице.

— Простите?

— Твоё жалование. Сколько ты зарабатываешь?

Нора медленно опустила сорочку мне на плечи, разглаживая складки. Лицо её покраснело.

— Двадцать пять фунтов в год, миледи, — ответила она тихо, будто стесняясь этой суммы. — Это очень хорошее жалование для горничной. Ваша семья добра к слугам и платит больше, чем в других домах. Многие девушки мечтают попасть сюда на службу.

Двадцать пять фунтов.

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

Тридцать лет. Норе нужно отработать тридцать лет, не тратя ни пенни, чтобы накопить ту сумму, которую Натаниэль швырнул на шею любовницы за один визит к ювелиру. Тридцать лет жизни, проведенных в чужом доме, в заботах о чужой семье, равнялись одной безделушке, которую та женщина надела сегодня, чтобы унизить меня.

— Миледи? — Нора коснулась моего плеча. — Вам точно нехорошо. Вы такая бледная...

— Всё в порядке, — соврала я. — Просто устала. Помоги мне лечь.

Она помогла мне пересесть из кресла, взбила подушки, укрыла одеялом. Поправила край, убрала с лица выбившуюся прядь волос. Её движения были такими заботливыми, почти материнскими. Двадцать пять фунтов в год за то, чтобы ухаживать за чужой больной женщиной. Без выходных, без собственной жизни.

— Спасибо, Нора, — прошептала я. — Можешь идти.

Она присела в реверансе и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я потушила свечу, оставленную на прикроватном столике. Снизу всё еще слышалась музыка, но уже тише. Наверное, оркестр устал. Скоро половина одиннадцатого, время, когда Натаниэль приказал им закончить.

Я лежала, уставившись в балдахин над головой, и думала о том, почему, получив невероятный дар второго шанса, возможность начать всё с чистого листа в новой жизни, я снова оказалась здесь? В браке, построенном на лжи. С мужем, который тратит состояния на другую женщину, пока его жена борется за возможность нормально существовать.

Было ли это наказанием? Уроком, который Вселенная решила мне преподать? "Смотри, ты думала, что в прошлой жизни было плохо? Вот тебе похуже".

Или просто больной шуткой судьбы, которой наплевать на справедливость?

Музыка внизу стихла. Оркестр замолчал даже раньше, чем обещал Натаниэль. Но гул голосов всё еще доносился из гостиной. Кто-то громко смеялся. Наверное, Эдмунд, он всегда вел себя так, будто весь мир был создан для его развлечения.

Потом гости начали разъезжаться. Я слышала цокот копыт по гравию подъездной дорожки.

Но не все. Те, кто жил неподалёку: Эмброузы, Кэрроллы, несколько других семей, отправились по домам. Но гости из Лондона и дальних поместий, остались. Слуги расселяли их по гостевым покоям в восточном крыле. Я слышала приглушённый топот ног по лестнице, скрип половиц, тихие распоряжения экономки.

Она тоже там – Жозефина Кронберг. Снимает своё красное платье, расстёгивает рубиновое колье, за которое он заплатил целое состояние. Может быть, держит его в руках, любуется игрой света на гранях камней, вспоминая, как он надевал его на её шею.

Пальцы вцепились в простыню.

Пойдёт ли он к ней этой ночью?

Конечно, пойдёт. Это же идеальная возможность. Все разошлись по комнатам, дом погружается в сон. Он дождётся, пока стихнут последние шаги слуг, и тихо, крадучись по тёмным коридорам, проскользнёт в её покои.

Я перевернулась на бок, прижав ладони к ушам, словно это могло остановить поток образов.

Но они продолжали приходить, яркие и отвратительные. Натаниэль, расстёгивающий корсет красного платья. Его руки на её коже. Её смех, тот самый, который заставил его обернуться за ужином. Рубиновое колье, брошенное на постель, пока они...

— Хватит, — прошептала я в темноту. — Перестань.

Но мой разум не слушался. Он продолжал рисовать картины, одну за другой, методично терзая меня.

Часы в холле пробили полночь. Низкий, протяжный звон разлился по дому, отмеряя конец одного дня и начало другого.

В коридоре послышались шаги, замерли у моей двери.

Я зажмурилась, стараясь дышать ровно, размеренно, изображая сон.

Дверь тихо скрипнула. Полоска света из коридора упала на пол, разрезая темноту.

— Фейт? — послышался осторожный тихий шепот Натаниэля. — Вы спите?

Я не ответила. Лежала неподвижно, прикрыв веки, контролируя каждый вдох и выдох. Может, он решит, что я действительно сплю, и оставит меня в покое.

Но он не ушёл.

Шаги пересекли комнату, приблизились к кровати. Я слышала его дыхание, чувствовала его присутствие рядом. Сердце билось так громко, что, казалось, он должен его услышать.

— Фейт, — повторил он тише. — Нам нужно поговорить.

Нет. Нам не о чем говорить. Иди прочь.

Ткань его фрака зашуршала, когда он сделал ещё шаг. Кровать слегка просела, будто он присел на самый край.

— Весь этот вечер, — голос звучал глухо, устало, — одна сплошная ошибка.

О да. Ещё какая.

— Я не хотел, чтобы все выглядело так... вульгарно. Вы должны знать, что всё не так, как кажется.

"Не так, как кажется"? Неужели? Может, ты скажешь, что рубины на её шее — это просто дружеский подарок? Или что твоё паническое лицо при её появлении мне привиделось?

— Я знаю, что выгляжу в ваших глазах чудовищем, — продолжил он, и я уловила в его голосе нотки отчаяния, которые почти заставили меня открыть глаза. — Но я пытался защитить вас. От неё, от слухов, от всего этого грязного болота.

Защитить? Горькая усмешка чуть не сорвалась с моих губ. Ты позволил ей унизить меня в моем собственном доме. Ты стоял и смотрел, как она смеётся мне в лицо.

Тишина затянулась. Я слышала, как он вздохнул тяжело, будто пытался найти слова и не находил.

— Я не могу объяснить всего сейчас, — прошептал он с мукой. — Но, видит Бог, Фейт, вы — последнее существо на земле, которому я хотел бы причинить боль.

Иди. Просто иди к ней. Она, наверняка, ждёт тебя в гостевых покоях. Вместе вы сможете вдоволь посмеяться над глупой калекой, которая наивно полагала, что у нас может получиться настоящая семья. Над идиоткой, которая поверила в этот спектакль с заботой и "семейным ужином", пока ты оплачивал счета своей любовницы.

— Простите, — прошептал он наконец. — Я не должен был вас тревожить. Время неподходящее.

Кровать снова качнулась, когда он поднялся. Шаги удалились, замерли у двери. Долгая пауза, будто он колебался, хотел сказать что-то ещё. Потом дверь тихо закрылась.

Я открыла глаза.

Слёзы текли по вискам, горячие, беззвучные, пропитывая наволочку. Я не пыталась их остановить. Плакала тихо, почти бесшумно, зажимая рот ладонью, чтобы всхлипы не вырвались наружу. Тело сотрясалось от рыданий, которые я давила в себе весь этот бесконечный вечер.

За окном уже начал сереть рассвет, когда я наконец затихла. Слёзы кончились, оставляя внутри только холодную пустоту.

Я лежала, глядя в светлеющий потолок, и ждала утра.

***

— Миледи, вам нужно поесть хоть что-нибудь, — Нора стояла у кровати с подносом, на котором остывала овсяная каша и чай.

Я покачала головой, отворачиваясь.

— Не хочу.

— Но вам нужно хорошо питаться, чтобы были силы для восстановления…

— Нора, — перебила я, и голос прозвучал жёстче, чем я планировала. — Убери это. И собери меня для выхода на улицу.

Она моргнула, растерянно глядя на меня.

— На улицу? Но, миледи, там холодно, и туман с утра. Вы простудитесь...

— Неважно, — я села, откидывая одеяло. — Просто помоги мне одеться потеплее.

Нора поняла, что спорить бесполезно. Принесла шерстяное платье, тёплую шаль, плащ с капюшоном. Одела меня молча, поджав губы, явно не одобряя затею. Помогла пересесть в кресло.

Слуги спустили меня вниз. В холле было тихо и пусто. Остатки вчерашнего великолепия выглядели жалко при дневном свете. Увядшие цветы в вазах, пятна воска на полу, смятая салфетка, забытая на стуле. Прислуга ещё не успела всё убрать.

— Миледи, я пойду с вами, — Нора потянулась к ручкам кресла.

— Нет, — остановила я её. — Я хочу побыть одна.

— Но...

— Одна, Нора.

Она отступила, явно недовольная, но кивнула.

Я выехала на садовую дорожку. Утро встретило меня серостью и сыростью. Туман стелился по земле плотной пеленой, скрывая очертания деревьев и кустов. Воздух был влажным, холодным, пропитанным запахом гниющей листвы. Я вдохнула полной грудью, приветствуя эту промозглую мглу. Она полностью соответствовала моему состоянию.

Колёса тихо шуршали по гравию, когда я покатила кресло вперед. Туман обволакивал меня, превращая мир в размытое, нереальное пространство. Деревья возникали из белесой мути призрачными силуэтами и снова растворялись за спиной. Было ощущение, что я еду в никуда, в пустоту, где нет ни прошлого, ни будущего.

Дорожка вывела меня к озеру. Вода была совершенно неподвижной, чёрной, покрытой клочьями тумана. Я подкатила к краю деревянного пирса, остановилась. Замерла, глядя на тёмную гладь.

Как жить дальше?

Этот вопрос крутился в голове всю ночь. Я могла рассказать всё отцу, попросить его забрать меня. Покинуть этот дом и этот брак. Вернуться в отчий дом, где меня любили и где не было лжи. Но что тогда? Стать обузой для семьи? Сидеть в девичьей, пока мачеха нашептывает отцу за моей спиной о том, как я их всех опозорила?

Или остаться здесь. Притвориться, что всё в порядке. Закрыть глаза на любовницу, на ложь и унижение. Жить в холодном, мёртвом браке, где муж покупает тебе дешёвое кресло, а ей — королевское колье.

Оба варианта были одинаково невыносимы.

За спиной раздались торопливые шаги. Я медленно развернула кресло, чтобы встретиться с мужем лицом к лицу.

Натаниэль стоял в нескольких метрах от меня, без пальто, в расстегнутом жилете, словно выскочил из дома в спешке. Волосы растрепаны, под глазами залегли темные круги, лицо бледное, осунувшееся. Он выглядел так, будто эта ночь перемолола его так же безжалостно, как и меня.

— Фейт, — произнес он хрипло, делая неуверенный шаг навстречу. — Нам нужно поговорить...

— О чём, интересно, вы собираетесь поговорить? — перебила я, и мой голос прозвучал пугающе ровно, почти безразлично. — О том, как удобно принимать любовницу в собственном доме? Даже ездить никуда не нужно. Полный комфорт.

Мышца на его щеке нервно дернулась, словно от удара.

— Я её не приглашал, — произнёс он медленно, глядя мне прямо в глаза.

Из моего горла вырвался короткий, едкий смешок.

— То есть саму связь вы не отрицаете? Принципиален лишь тот факт, что приглашение отправил кто-то другой? — Я смотрела на него, и внутри разрасталась ледяная пустота.

Натаниэль поморщился, словно от физической боли. Он открыл рот, чтобы возразить, но я не дала ему шанса.

— Сколько? — спросила я резко.

Он нахмурился, сбитый с толку.

— Что?

— Сколько вы ей платите? За каждую ночь или оптом, сразу за месяц? — Я видела, как его лицо каменеет, превращаясь в маску, но меня уже несло. — Рубиновое колье стоимостью в семьсот пятьдесят фунтов — это, как я понимаю, просто бонус? Чтобы она чувствовала себя ценной, пока вашей жене предлагается выбирать платье для бала из того, что не нашло покупателя в ателье местной модистки?

Глаза Натаниэля потемнели. В них не было удивления — он знал, что я видела этот счет. В них был мрачный ужас человека, которого приперли к стене неопровержимыми фактами, и он не имеет права на защиту.

— Важно не то, сколько это стоило, — начал он глухо, но я перебила.

— Важно — откуда деньги, Натаниэль? Откуда у "экономного" лорда Блэкторна, который урезает расходы на свечи и паштет, нашлось целое состояние на побрякушку для потаскухи?

Я подалась вперед в кресле, чувствуя, как гнев выжигает слезы, оставляя только сухую ярость.

— Это деньги моего отца, верно? Моё приданое. Те самые средства, которые должны были обеспечить наше будущее.

Натаниэль побледнел так, что стал похож на мертвеца. Он сделал быстрый шаг ко мне, протянул руку, словно хотел коснуться моего плеча, остановить этот поток обвинений, но рука замерла в воздухе, не встретив ничего, кроме моего ледяного взгляда.

— Фейт, послушайте меня... Вы не понимаете всего контекста...

— Я всё прекрасно понимаю! — мой голос сорвался на крик, эхом отражаясь от глади озера. — Вы женились не на мне. Вы женились на банковском счете Томаса Мейсона! Вам нужна была не жена, а кошелек, чтобы оплачивать свои пороки!

Его рука бессильно опустилась. Он стоял передо мной — высокий, сильный мужчина, который сейчас выглядел так, словно его били. Я видела, как в его глазах рушится какая-то плотина. Там была уже не просто растерянность, там была агония.

— Вы сломали мне жизнь, — прошептала я, и этот шепот бил больнее крика. — Вы заперли меня в этом браке, в этом холодном доме, превратили в посмешище для всего графства... И ради чего? Чтобы иметь возможность содержать дорогих шлюх на деньги, которые мой отец зарабатывал потом и кровью?

— Нет! — выкрикнул он вдруг, и в голосе прорезалось отчаяние. Он снова шагнул вперед, сокращая дистанцию до минимума, нависая надо мной, но не угрожающе, а умоляюще. — Боже, нет, Фейт, это не так! Я никогда не трогал ваших денег ради... этого. Всё гораздо сложнее! Дайте мне шанс объяснить!

— Сложнее — это когда пытаешься выжить, потеряв способность ходить! — выплюнула я ему в лицо, отшатываясь от его близости. — А у вас всё просто. Вы — лжец и вор, Натаниэль. Вы украли у меня всё: мою жизнь, мою свободу, мою гордость. И теперь вы крадете моё наследство, чтобы вешать камни на шею другой женщины.

Челюсти его сжались так сильно, что побелели губы. Он смотрел на меня взглядом загнанного зверя, но в этом взгляде больше не было холода. Там была мука. Он выглядел как человек, которого медленно распиливают пополам, но он не может даже закричать.

— А знаете, что ещё забавно? — я уже не могла остановиться, слова летели сами, яростные, разящие. — Счёт за моё кресло — тридцать пять фунтов. Это в двадцать раз дешевле, чем её колье. Вот она — реальная цена вашей "заботы". Вот столько я стою для вас. Дешёвка в инвалидном кресле против драгоценной любовницы.

Я перевела дыхание, чувствуя, как от обиды перехватывает горло.

— И при этом у вас хватало наглости обвинять меня! Вы смотрели на меня как на падшую женщину, запрещали общаться с братом, пытались подловить на каждом неверном слове. Вы играли в оскорбленную добродетель, отгораживали меня от мира, запирали в четырех стенах, якобы спасая мою репутацию... А сами в это время ездили к ней?

Мне вдруг в голову пришла неожиданная мысль, и я поспешила озвучить ее, не успев как следует обдумать.

— Пока я заново училась дышать и сидеть после аварии, пока я выживала в аду боли и беспомощности, вы грели её постель? И смели упрекать меня в неверности? Я ничего не помню о том, в чем вы меня обвиняете, Натаниэль. И глядя на вас сейчас, я начинаю думать, что никакого любовника и не было. А то прощальное письмо... может, это была вовсе не история любви? Может, это была лишь попытка сбежать? Отчаянный, безумный рывок из кокона вашей лжи и тотального контроля, в котором я просто задыхалась!

Он дернулся, словно от боли.

— Прекратите, — прохрипел он. — Прошу вас...

Он попытался взять меня за руку, попытаться установить хоть какой-то контакт.

— Фейт, вы имеете право злиться и ненавидеть меня — я заслужил, — его голос дрожал, ломаясь на каждом слове. — Но прошу вас, дайте мне всё объяснить. Я не крал ваши деньги…

— Меня не интересуют ваши излияния! — Я резко отдернула руку, вжимаясь в спинку кресла, максимально увеличивая дистанцию между нами. — Я просто не хочу вас видеть. Не хочу ничего знать о вас!

Слёзы наконец потекли по щекам, горячие, обжигающие.

— Идите вы к чёрту, Натаниэль! — процедила я сквозь зубы. — Уходите к ней, платите ей, делайте что хотите, только исчезните из моей жизни!

Он замер. Рука, тянувшаяся ко мне, безвольно опала. Он сглотнул, открыл рот, будто хотел что-то сказать, оправдаться, молить о прощении, но слова застряли в горле.

Потом развернулся и пошёл прочь. Туман поглотил его силуэт за несколько секунд.

Я осталась одна на пирсе.

В груди саднило, болело так, будто кто-то вырвал оттуда всё живое, оставив зияющую рану. Я прикрыла лицо руками, качаясь вперёд-назад, и плакала.

Минуты тянулись медленно. Холод забирался под одежду, пробирал до костей, но мне было всё равно. Я просто сидела не в силах пережить раздирающую меня боль.

За спиной снова раздались шаги.

Быстрые, уверенные.

Я не обернулась.

— Я уже всё сказала, — бросила я устало, отнимая руки от лица. — Не хочу вас видеть.

Шаги не остановились, а наоборот приблизились.

Чьи-то руки легли на ручки моего кресла.

— Что...

Резкий толчок. Кресло дёрнулось вперёд, покатилось к краю пирса. Я вскрикнула, вцепилась в обода, пытаясь затормозить, но ткань перчаток лишь беспомощно проскользывала по влажному металлу. Инерция была слишком сильной.

Край настила стремительно приближался.

— Нет! — закричала я, понимая, что остановить движение невозможно.

Передние колёса сорвались в пустоту, мир перевернулся.

Я не вылетела из кресла — кожаные ремни, фиксирующие мои бесполезные ноги, держали намертво. Вместо этого вся конструкция опрокинулась, увлекая меня за собой.

Вода была ледяной и твёрдой как бетон. Она ударила в лицо, выбивая воздух из лёгких, и мгновенно сомкнулась над головой.

Я попыталась вынырнуть, инстинктивно взмахнула руками, гребя к поверхности, но меня тут же дёрнуло назад. Кресло тянуло вниз с неумолимой силой.

Паника взорвалась в груди. Я дёргалась, извивалась всем телом, пытаясь освободиться, но ремни на ногах стали капканом. Я была прикована к этому тонущему якорю. Я почувствовала, как колёса и рама погружаются в ил, утягивая меня в черноту.

Лёгкие горели огнём. Я видела сквозь мутную толщу воды искажённый свет наверху. Рот распахнулся в беззвучном крике, и ледяная вода хлынула в горло, вытесняя остатки жизни.

Только не так. Господи, только не снова. Я не хочу умирать!



Конец ознакомительного фрагмента. Если вы заинтересованы в продолжении, поддержите автора покупкой книги: https://litmarket.ru/books/nelyubimaya-v-okovah-braka





