Скачано с сайта bookseason.org





Уважаемые читатели! Данный перевод предназначен исключительно в ознакомительных целях, в связи с ...





Уважаемые читатели! Данный перевод предназначен исключительно в ознакомительных целях, в связи с тем, что эта книга может быть защищена авторскими правами. Просим незамедлительно удалить файл после прочтения. Особенно напоминаем, что копирование и распространение без упоминания переводчика запрещено. Спасибо за понимание.

Переведено для канала Quiet Sinners

Перевод: Даша

Вычитка: Катрин К, Анна

Арты: Вика





Аннотация




Я — Калеб «Си-Бомб» Баумгартен, плохиш-барабанщик группы Red Card Riot. После того как нас настигает трагедия, мне в голову приходит «гениальная» идея нанять единственную оставшуюся опору моей дочери, её «тётю Обби», в качестве няни с проживанием в её маленьком городке.

Я твёрдо намерен не поддаваться своему ослепляюще-жаркому влечению к Обри, ведь мне нужно, чтобы она дала показания в мою пользу на предстоящем слушании по делу об опеке и подтвердила мою трезвость.

Но вы же знаете, что говорят о самых продуманных планах, да?

Ага.

Моя вина.





Плейлист




“Fool in the Rain”— Led Zeppelin

“All of my Love”— Led Zeppelin





Глава 1. Каллеб




Около полутора лет назад



Санта-Моника, Калифорния



Я переворачиваюсь на бок и выдыхаю в тишине своей спальни. Когда смена позы не помогает утихомирить бешеный поток мыслей, я снова переворачиваюсь и смотрю на часы на прикроватной тумбочке.

04:37.

Меньше, чем через три часа приедет моя сестра, и мы повезём маму на её первую химиотерапию. День будет долгим и лишённым сна. Хотя для мамы он будет куда тяжелее, так что мне не на что жаловаться. Даже мысленно.

Я снова ложусь на спину и пытаюсь позволить далёкому шуму океана убаюкать меня, но мысли продолжают закручиваться по тому же кругу, что и прошлой ночью. И позапрошлой. Только сегодня я снова думаю о своём ребёнке — шестимесячном малыше, который где-то там, возможно, в Сиэтле, а может, и нет. У меня сын или дочь? Как его (её) зовут? Похож(а) ли он(а) на меня? Я понимаю, что пока рано, но проявляются ли у него музыкальные способности?

Я снова переворачиваюсь на бок.

Ненавижу ощущать, будто похож на своего отца, человека, которым я поклялся никогда не стать. Конечно, я каждый месяц отправляю своему ребёнку огромные суммы, куда более щедрые, чем те, которые его мать смогла бы выбить через суд. Но факт остаётся фактом: меня нет в жизни ребёнка. Никогда не было. И хуже всего, что из-за моей собственной идиотской настойчивости во время переговоров мой ребёнок никогда не узнает, что его отец барабанщик Red Card Riot.

Когда год назад я через адвоката настоял на полной анонимности и конфиденциальности, я был уверен, что именно этого и хочу: ноль обязательств перед будущим ребёнком, кроме денежных переводов. Но когда малыш родился, а особенно после того, как мои близкие друзья Колин и Эми стали родителями всего на неделю позже, начали закрадываться сомнения. После диагноза моей матери эти сомнения превратились в сожаление. А сегодня, после того как я посмотрел видео, где шестимесячный Рокко впервые пробует яблочное пюре, сожаление снова трансформировалось. На этот раз в полноценное чувство вины и стыда.

Мой ребёнок уже пробовал яблочное пюре, как Рокко? Если да, были ли у него такие же смешные гримасы? На том видео Колин и Эми заливались смехом за кадром. Если бы я был рядом и увидел, как мой собственный ребёнок корчит рожицы в детском стульчике, смеялся бы я так же? Кажется, я не делал этого целую вечность.

А делал ли вообще?

Я сажусь в кровати и тру лицо. Я и представить не мог, что буду думать о таком, когда подписывал то соглашение с Клаудией Бомонт. Когда я впервые узнал о беременности, я её даже не вспомнил, пока мой адвокат не показал фотографию симпатичной блондинки-группи из Сиэтла, чтобы освежить мои пьяные воспоминания. К тому же Клаудия сказала, что не хочет моего участия, кроме алиментов, так почему мне было не согласиться?

Клаудия запросила пятнадцать тысяч долларов в месяц, и мой адвокат сказал, что это справедливо, потому что через суд она, скорее всего, получила бы больше. Но я предложил ей вдвое больше при двух условиях.

Первое — конфиденциальность.

Клаудия не могла говорить о нашем соглашении или о той ночи со мной, и она также должна была держать мою личность в тайне не только от ребёнка, но и от всего мира. Как барабанщик Red Card Riot, я не боялся общественного осуждения. Я знал, что мир лишь пожмёт плечами, узнав, что Cи-Бомб случайно заделал ребёнка группи во время перепиха.

Нет, требуя конфиденциальности в обмен на деньги, которых Клаудия не смогла бы добиться в суде, я на самом деле беспокоился о том, что моя мать и сестра узнают мой грязный секрет. Боже, я знал: если бы они когда-нибудь узнали, что я не только стал отцом, не сказав им, но и что хуже, решил не брать на себя ответственность, кроме финансовой, они бы меня не простили. А ещё они захотели бы выстроить настоящие отношения с ребёнком, что вынудило бы и меня сделать то же самое, а я эгоистично не хотел этого. По крайней мере, тогда мне так казалось.

Второе условие, которое я поставил Клаудии Бомонт, сначала вызвало сопротивление у моего адвоката, Полы: Клаудия никогда не должна была привозить ребёнка в свой родной город Прери-Спрингс, штат Монтана. По крайней мере, летом. Когда Пола показала мне фотографию Клаудии, я смутно вспомнил, как курил с ней косяк, то ли до секса, то ли после, и понял, что та симпатичная блондинка с нашего концерта в Сиэтле выросла в том же маленьком городке, что и моя мать. В том самом месте, где мой дед владел домиком на озере Люсиль.

Я знал, что здоровье деда ухудшается и что вскоре мама унаследует домик у озера, после чего, скорее всего, снова начнёт ездить в Прери-Спрингс летом, как мы делали, когда я был ребёнком. Поэтому я включил это условие, чтобы она никогда не столкнулась там с Клаудией и её ребёнком и не сложила два плюс два.

В итоге, к удивлению моего адвоката, Клаудия довольно быстро согласилась с обоими условиями без малейших возражений. Что касается Прери-Спрингс, она передала через своего адвоката:

— Меня это устраивает. Я и так не хочу туда ездить. Мой отец был монстром, десятилетиями работал там полицейским и до сих пор часто возвращается, чтобы навещать старых друзей.

Что она имела в виду, называя своего отца монстром? Я не стал спрашивать, у меня самого был такой же. Я просто подумал: «Добро пожаловать в клуб, Клаудия». И пошёл дальше. По крайней мере, на какое-то время. В ту ночь, когда я подписал соглашение, я выложился на сцене перед семьюдесятью тысячами человек и купался в их аплодисментах так, словно только что не совершил самый отвратительный и подлый поступок в своей жизни.

Тихий всхлип доносится в тёмную спальню и заставляет меня резко сесть. Это мама стонала от боли, как той ночью? Я встаю и крадусь по коридору, но, открыв дверь гостевой комнаты, вижу, что мама крепко спит. Я долго стою в дверях, глядя на неё. Убедившись, что с ней всё в порядке, я возвращаюсь в спальню, снова ложусь в постель и в очередной раз тщетно пытаюсь уснуть.

Не будь здесь мамы, я бы давно боролся с бессонницей проверенными способами: горсть жевательных конфет, жирный косяк, полбутылки «Джека».

А может, спустился бы в домашнюю студию и от души набарабанил. Но я не могу сделать ничего из этого, пока мама спит в конце коридора и до её первой инфузии остаются считаные часы. Если мама проснётся от боли, я должен быть в ясном уме, а не валяться без сознания в коме и не долбить по барабанам в наушниках.

Я слышу ещё один всхлип и замираю. Это было похоже на плач младенца. Мне мерещится это из-за чувства вины, как тому парню из рассказа «Сердце-обличитель», который после убийства слышал, как под половицей бьётся сердце его жертвы?

Я снова иду в мамину комнату. Тот же результат.

Чёрт.

К чёрту всё.

Я больше не могу так жить.

Решимость наполняет мои вены, и я возвращаюсь в спальню, хватаю ноутбук, плюхаюсь в кресло и быстро нахожу старую переписку между адвокатом Клаудии и моим. Насколько я помню, Клаудия была в копии одного из писем…

Вот оно. Личный адрес Клаудии. Бинго.

С бешено колотящимся сердцем я набираю письмо.

Привет, Клаудия,

Это Си-Бомб. Прости, что внезапно пишу, но я недавно получил плохие новости о здоровье моей мамы. У неё рак на поздней стадии, и врач говорит, что шансы прожить больше года невелики. Завтра она начинает химиотерапию, и мы надеемся, что она победит болезнь или хотя бы выиграет немного времени, но такие вещи непредсказуемы.

В связи с этим я очень хочу как можно скорее познакомить малыша с моей мамой и сестрой здесь, в Лос-Анджелесе. Я понимаю, что это полный разворот по сравнению с тем, о чём мы договорились, но надеюсь, ты проявишь ко мне милосердие. Разумеется, я оплачу перелёт тебе и ребёнку и обеспечу проживание на столько, на сколько ты сможешь остаться. Я оплачу роскошный отель или вы сможете остановиться у меня. Я живу в Санта-Монике, прямо на берегу океана, в большом доме, где полно места.

Если визит пройдёт хорошо, возможно, мы сможем обсудить изменение нашего контракта, чтобы включить регулярные встречи со мной. Честно говоря, я чувствую огромное сожаление и вину из-за…

Я резко перестаю печатать. Что я вообще делаю? Вполне возможно, что этот визит лишь подтвердит мою первоначальную догадку, что ребёнку лучше без меня. Вздохнув, я удаляю последний незаконченный абзац и начинаю писать снова.

Чтобы было ясно: я не пытаюсь изменить наше финансовое соглашение. Независимо ни от чего, эти тридцать тысяч будут поступать на твой счёт каждый месяц до тех пор, пока нашему ребёнку не исполнится восемнадцать. Я лишь прошу тебя проявить ко мне милосердие в ближайшие месяцы. Моя мама — лучший человек из всех, кого я знаю, и она пожертвовала всем ради меня и моей сестры, поэтому я хочу сделать ей самый лучший подарок, какой только возможен, прежде чем она уйдёт. Именно мама собирала каждую копейку, чтобы купить мне первую ударную установку, Клаудия. Она верила в меня, когда никто другой не верил. Я живу своей мечтой благодаря ей.

Я снова останавливаюсь. А это вообще правда? Действительно ли я живу своей мечтой?

Как музыкант да. Конечно.

А в личной жизни?

Нет. Совсем нет.

Глубоко вдохнув, я удаляю последнее предложение и начинаю снова.

Время сейчас не на моей стороне, поэтому я умоляю тебя ответить «да» как можно скорее. Пожалуйста, Клаудия. Сделай мне это одолжение, и я буду вечно благодарен.

Заранее спасибо,



Си-Бомб





Глава 2. Обри




Наши дни, Сиэтл



Я просыпаюсь от будильника и обнаруживаю, что Рейн прижалась ко мне и мирно спит. Странно. Клаудия всегда забирает свою малышку из моей кровати, когда возвращается из больницы. Так у нас заведено с тех пор, как я появилась на пороге Клаудии больше полутора лет назад — разбитая и израненная после расставания с Трентом: Клаудия берёт на себя Рейн, когда приходит с работы глубокой ночью, чтобы я могла рано вставать и вовремя уходить на работу к утреннему наплыву гостей.

Зевая, я целую макушку мягких светлых кудряшек и тянусь за телефоном на тумбочке. Клаудия не встречалась ни с кем с тех пор, как примерно год назад рассталась с Рики, но если тот симпатичный врач из приёмного покоя, на которого она пускала слюни, наконец сделал ход, я уверена она бы согласилась. И тогда она обязательно написала бы мне, поделилась радостной новостью и предупредила, что вернётся позже обычного.

Нет.

От Клаудии ни сообщения.

Может, ей стало плохо, когда она пришла домой, и теперь спит на холодной плитке в ванной? Слегка встревоженная, я выскальзываю из кровати, стараясь не разбудить прилипшего ко мне сонного ребёнка, и на цыпочках выхожу из спальни. Но в ванной, мимо которой я прохожу, Клаудии нет. В её спальне тоже. Более того, кровать аккуратно застелена.

Желудок сжимается от тревоги, но я убеждаю себя не паниковать, наверняка она уснула на диване. Клаудия сейчас не употребляет — она пошла в реабилитационный центр сразу после того, как узнала о беременности, так что обычно я бы и не подумала, что она могла напиться в хлам и вырубиться на диване. Но сейчас мой мозг не находит других логичных объяснений, кроме как тот симпатичный врач… или срыв.

С бешено колотящимся пульсом я вхожу в гостиную, но её там нет. Более того, её ключей нет в блюдце у двери; сумка не стоит на кухонной столешнице; куртка не перекинута небрежно через спинку синего кресла.

Всё. Я официально паникую.

Я смотрю на время в телефоне.

05:12.

Клаудия знает, что мне нужно быть в ресторане к шести, и что дорога пешком занимает шестнадцать–восемнадцать минут, в зависимости от светофоров и погоды. Она бы ни за что не позволила мне опоздать на работу, но, если подумать, у неё ещё есть двадцать пять минут, чтобы войти в эту дверь и не нарушить мой график.

И тут я вспоминаю о приложении с геолокацией. Обычно я даже не думаю туда заглядывать: Клаудия либо на работе, либо дома, а мои родители всегда в своих привычных местах в Прери-Спрингс.

Я открываю приложение и нажимаю на имя Клаудии… и громко ахаю, увидев её местоположение. Она в центральном полицейском участке Сиэтла. По крайней мере, её телефон.

Она потеряла телефон, и кто-то принёс его туда? Или Клаудия стала жертвой или свидетелем преступления прошлой ночью? Пожалуйста, Господи, пусть это не будет означать, что Клаудия сорвалась и её арестовали за пьяное вождение. Да, она тяжело переживала смерть матери, но в целом за последний год она казалась счастливее, чем когда-либо, с тех пор как послала Рики к чёрту и мы втроём вошли в наш спокойный, счастливый ритм жизни.

Дыхание сбивается, и я с силой нажимаю кнопку вызова. Если она сидит в камере, понятно, что не ответит. Но если...

— Алло?

Холодок пробегает по позвоночнику. Это не милый, кукольный голос Клаудии. Это голос мужчины. Незнакомца.

— Я звоню Клаудии. Это её телефон.

— Мы ждали, что кто-то позвонит, раз телефон заблокирован. С кем я говорю?

Ужас сжимает грудь.

— Обри Кэпшоу. Я лучшая подруга и соседка Клаудии. А вы кто?

— Детектив Ховард, полиция Сиэтла.

Моё сердце останавливается. — Клаудия ранена? Ей нужен залог или адвокат?

Мужчина делает паузу.

— Вы сидите, Обри?

Я хватаюсь за грудь и сипло подтверждаю.

— Клаудию сбил пьяный водитель, когда она переходила улицу прошлой ночью. Мне очень жаль сообщать вам, но она получила несовместимые с жизнью травмы и скончалась на месте.

Мне кажется, мой мозг буквально плавится внутри черепа.

— Если это розыгрыш, — задыхаюсь я, — то вы...

— К сожалению, это реальность. Примите мои соболезнования.

Из меня вырывается сдавленный вой, ужасный, исковерканный звук, которого я никогда прежде от себя не слышала. Это звук разбитого сердца. Звук того, как родственную душу вырывают у её второй половины. И хуже всего что невинная, счастливая двухлетняя девочка в одно мгновение теряет любимую маму.

— Может, это была не она, — удаётся выдавить мне сквозь рыдания.

— Это была она. При ней были документы, и коллега её опознал. Послушайте, вы можете помочь нам связаться с ближайшими родственниками Клаудии? Экстренный номер, который она указала на работе — номер её матери — не отвечает, и...

— Мать Клаудии умерла пару месяцев назад. — Я прижимаю телефон к уху, обхватывая себя свободной рукой и раскачиваясь, чувствуя физическую тошноту.

— Можете подтвердить, что у нас правильный номер её отца, Ральфа Бомонта? Мы оставили ему голосовое сообщение, но...

— Вы позвонили отцу Клаудии?! — ору я во всё горло. — Она никогда не хотела его видеть! Она его ненавидела!

Офицер что-то отвечает, но я не слышу ни слова, потому что в этот момент в проёме гостиной появляется крошечная светловолосая копия Клаудии, с широко распахнутыми тревожными глазами и взъерошенными после сна волосами.

— Мне нужно идти, — рявкаю я в телефон и, не дожидаясь ответа детектива, сбрасываю вызов и на дрожащих ногах иду к этому сладкому ангелу, который даже не догадывается, что её мама никогда больше не вернётся домой.

— Ты не использовать тихий голос, — сонно укоряет меня Рейн, потирая глаза и зевая. — Помнишь, что мама говорила?

С громким всхлипом я притягиваю Рейн к себе и долго-долго держу, пока она что-то лепечет. Наконец я отстраняюсь и смотрю ей в глаза. Она вытирает мои слёзы своей маленькой ладошкой и говорит:

— У тебя бо-бо, тётя Обби? Тебе нужен пластырь?

Эти два невинных вопроса добивают последние осколки моего сердца. Именно так Клаудия всегда спрашивала свою малышку, когда та плакала по неизвестной причине.

Не дожидаясь моего ответа, Рейн добавляет:

— Я позову маму.

Она начинает вырываться из моих рук, очевидно собираясь побежать по коридору к маме, но я крепко удерживаю её и несу на диван.

— Мамы там нет, малышка. Посиди со мной. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Я усаживаю её к себе на колени, лицом ко мне. Долгое мгновение я не могу вымолвить ни слова, подбородок слишком сильно дрожит. Но в конце концов мне удаётся собраться и заговорить сдавленным, прерывистым голосом:

— Рейни, прошлой ночью мама ушла на небо. Она не хотела уходить. Она хотела быть здесь с тобой всегда, но у неё не было выбора. Ей пришлось уйти.

Рейн наклоняет голову и морщит свои крошечные бровки, выглядя совершенно растерянной.

— Как бабушка?

Я провожу пальцами по её мягким светлым волосам.

— Точно так же, как бабушка. Мамы больше нет… — Слова режут моё сердце, как бритвы. — Но её душа всегда будет смотреть за тобой и любить тебя.

Я не хочу этого делать, но я срываюсь, и тогда срывается Рейн.

— Я не хочу, чтобы мама была на небе! — кричит она. — Я хочу, чтобы мама была здесь сейчас!

— Я знаю, малышка. Я тоже этого хочу. Но ей пришлось уйти.

— Пусть мама вернётся сейчас!

— Она не может. Но я здесь, и я обещаю, что всегда буду о тебе заботиться.

— Я. Хочу. Мою. Маму! — рыдает Рейн, слёзы ручьём катятся по её щекам. Она спрыгивает с дивана и упирает руки в бёдра. — Ты принеси мою маму сейчас!

В этот момент Рейн так похожа на свою дерзкую, харизматичную маму, что моё тело реагирует резко и болезненно. Зажав рот рукой, я вскакиваю с дивана, бегу мимо девочки в ванную и выблёвываю всё содержимое желудка.

Когда всё заканчивается, я сажусь на пол, плача и всхлипывая. Как, чёрт возьми, я с этим справлюсь? Мне двадцать четыре, я официантка. Без денег Клаудии от Барабанщика я не смогу позволить себе жить в Сиэтле. Хотя, если подумать, теперь, когда Клаудии нет, я вообще не хочу здесь жить. Жизнь в большом городе всегда была её мечтой, не моей. Мне куда ближе тихий ритм нашего маленького родного городка.

Я принимаю мгновенное решение. Я поеду домой, в Прери-Спрингс, туда, где родители смогут помочь мне финансово, эмоционально и во всём остальном; туда, где я смогу безопасно сломаться и свернуться калачиком на сколько угодно, пока мои родители будут заботиться о Рейн.

Когда решимость наполняет меня, Рейн ковыляет в дверной проём ванной и всхлипывает, что хочет к маме. Понимая, что ради неё мне нужно взять себя в руки, я заставляю себя подняться с пола, делаю несколько глотков воды из-под крана и умываюсь холодной водой. Когда я, наконец, чувствую, что могу говорить, я подхватываю Рейн и несу её в спальню.

Мы лежим на кровати около двадцати минут, рыдая навзрыд. Но в конце концов Рейн садится и заявляет, что она голодна и хочет, чтобы мама вернулась с «небес» и приготовила ей блинчики.

Нет смысла снова всё объяснять. Она не поняла, что произошло, когда несколько месяцев назад умерла мать Клаудии, так что сейчас она тем более не поймёт. Чёрт, мне двадцать четыре, и я сама не понимаю смерть — особенно когда она забирает красивую, живую, блестящую двадцатичетырёхлетнюю женщину, которая жила и дышала ради своей малышки.

Я вытираю глаза.

— Я сделаю блинчики, а ты посиди здесь и посмотри мультик.

Я беру iPad, Рейн выбирает шоу, и когда она успокаивается и отвлекается, я мчусь на кухню с телефоном, чтобы позвонить родителям.

К счастью, мама отвечает всего после двух гудков, несмотря на необычное время. Я никогда не звоню ей перед работой, мы всегда разговариваем, когда я иду домой после смены.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает мама напряжённым голосом.

— Произошла авария, — выдыхаю я. — Клаудии больше нет, мам. Рейн со мной. С ней всё хорошо. Но Клаудия умерла.

Остальная часть разговора для меня сплошной туман. Слова произносятся, мой рот двигается, но мозг не участвует ни в чём. К концу разговора я уверена лишь в одном: мама отправляет нам с Рейн билеты на ближайший рейс домой.

Клаудии было запрещено везти Рейн в Прери-Спрингс из-за чудовищного соглашения, которое она подписала с Барабанщиком. Но я этот документ не подписывала. И я никогда не брала ни цента у этого ублюдка, и никогда не возьму. А значит, я могу делать с Рейн всё, что захочу.



Глава 3. Калеб



Три недели спустя

Реабилитационный центр в Малибу, Калифорния



Пот заливает лоб, когда я со всей силы бью по томам и вдавливаю педаль бочки, чётко попадая в ритм песни, гремящей в наушниках. Это мой проверенный способ выпустить пар, когда нужно хорошенько пропотеть. А теперь я пытаюсь изгнать горе, вину и стыд, которые безжалостно разрывают меня изнутри с тех пор, как моя мать умерла, так и не узнав, что у неё есть внучка. И даже не дождавшись меня, чтобы я сдержал обещание и держал её за руку.

Я сейчас чист и трезв, к собственному огромному сожалению. Так что напиться до беспамятства или забить косяк, чтобы притупить боль, я не могу. Уже больше двух месяцев я нахожусь под кайфом только от, мать его, жизни. Не рекомендую.

Дверь в маленькую звукоизолированную студию внезапно открывается, и в проёме появляется сотрудник центра в форме — чёрных медицинских скрабах. Тяжело дыша, я перестаю колотить по установке, сдвигаю наушники на вспотевшую, покрытую татуировками шею и злобно смотрю на него. Все здесь знают: этот час важнее для моего психического здоровья, чем бесполезные обязательные терапевтические сессии. Все знают, что меня нельзя беспокоить, когда я здесь — это моя версия церкви.

— Прости, что отвлекаю, Калеб, — быстро говорит сотрудник. — У тебя посетитель.

Мои брови взлетают вверх.

— В среду?

После того как пациент проходит детокс в первую неделю, ему разрешают участие в днях посещений. В моём случае это означало регулярные визиты моей младшей сестры Миранды, на протяжении всего моего пребывания здесь. А ещё, поначалу, редкие визиты давнего адвоката Полы, которой пришлось разгребать последствия моего разрушительного срыва в том нью-йоркском отеле.

Всё ещё тяжело дыша после нагрузки, я спрашиваю:

— Это мой адвокат?

Обычно я бы подумал, что это Миранда, но она вчера улетела в Париж с друзьями. Значит, остаётся только Пола — единственный другой человек в списке разрешённых посетителей.

Сестра всё время уговаривает меня добавить в список ещё имена, например, трёх коллег по группе. Или ещё каких-нибудь близких друзей. Но, как я ей сказал, я не хочу нагружать кого-то ещё своим дерьмом, да и не хочу сталкиваться с паникой по поводу того, что из-за моих идиотских поступков наша группа временно стала «непригодной» для следующего тура. Если быть честным, я просто не готов выслушивать их доброжелательные, но раздражающие подбадривающие речи.

Нет, пока меня насильно держат здесь и заставляют «проходить процесс», я хочу, чтобы меня оставили в покое: колотить по барабанам, посещать обязательные, и бесполезные, терапевтические сессии, тренироваться, играть в пинг-понг с тем клёвым актёром, который лечится здесь под вымышленным именем, и в остальном держаться особняком.

— Я не знаю, кто пришёл, — говорит сотрудник. — Мне только сказали привести тебя на экстренное посещение.





Я иду по коридору к комнате для посетителей, буквально обделываясь от страха.

Экстренно.

Именно это слово использовал сотрудник. Спустя всего день после того, как моя сестра села на самолёт.

Клянусь, если у меня отнимут сестру, меньше чем через три месяца после смерти мамы, я этого не переживу. Так или иначе, я найду способ покончить с собой, несмотря на всю охрану в этом месте.

Я заворачиваю за угол, вхожу в лаунж, и когда вижу в дальнем углу за столиком Полу, весь ужас, который я испытывал по дороге, превращается в настоящую панику.

— С моей сестрой всё в порядке?! — выпаливаю я, когда Пола встаёт и протягивает мне руку.

— Я здесь не из-за Миранды. — Пола пожимает мою руку и указывает на стул. — Пожалуйста, сядь.

Я выдыхаю от облегчения и опускаюсь на стул напротив неё. Если она здесь по юридическому вопросу, даже если в её понимании это «экстренно», с этим я справлюсь, не вспотев.

— Отель в Нью-Йорке решил, что ущерб больше, чем сообщали сначала? — усмехаюсь я.

— Я здесь не из-за этого. Я здесь из-за Клаудии Бомонт. — Она делает глубокий вдох. — Она мертва.

Моя челюсть отвисает, и Пола добавляет:

— Несколько недель назад её сбил пьяный водитель, когда она шла к своей машине после работы. А теперь её отец пытается получить полную опеку над ребёнком, твоим ребёнком, потому что Бомонт считает, что полная опека даст ему право на те же тридцать тысяч долларов в месяц, которые ты платил его дочери.

Я провожу рукой по своей чёрной вязаной шапке, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Из всех сценариев, что крутились у меня в голове по пути сюда, этого среди них не было.

— Ребёнок сейчас у него?

— Нет. С ребёнком лучшая подруга Клаудии — Обри Кэпшоу. Она долгое время жила вместе с ними в Сиэтле. Насколько мне известно, она увезла ребёнка в Прери-Спрингс, в дом своего детства, где сейчас живёт с родителями и заботится о девочке.

Я долго смотрю на Полу. Я уже некоторое время злился на Клаудию Бомонт, с тех пор как она ответила на моё искреннее, отчаянное письмо о маме коротким: «Отъебись, Си-Бомб. Уговор есть уговор. Никогда больше мне не пиши». Но даже так, я никогда не желал ей смерти. Господи, Клаудии было не больше двадцати четырёх или двадцати пяти… и вот так всё закончилось?

— Мальчик или девочка?

— Девочка. Рейн Бомонт. — Пола колеблется, внимательно глядя на меня. Наконец говорит: — У меня есть фотография, если хочешь посмотреть.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, и через мгновение Пола протягивает мне телефон. На экране поразительно красивая улыбающаяся мордашка очаровательного малыша с большими голубыми глазами и светлыми кудрями. И к моему изумлению, с миниатюрными копиями моего носа и бровей.

— Рейн… — бормочу я, глядя на фото. — Бедный ты ребёнок.

С болью в груди я возвращаю телефон Поле через стол.

Два с половиной года назад, когда мы с Клаудией заключали сделку через адвокатов, она рассказывала о грандиозных планах на мои деньги. Она собиралась пойти в реабилитацию до рождения ребёнка, чтобы стать чистой и трезвой и подготовиться к материнству. Хотела снять большой дом в безопасном районе Сиэтла, с задним двором, где поместилась бы огромная игровая площадка. Планировала вернуться в колледж, добрать недостающие кредиты и получить диплом медсестры, а также открыть солидный фонд на обучение ребёнка.

Намерения были благие, но, как мне казалось, малореалистичные. Особенно после её холодного ответа на моё письмо я подумал: «Да она просто несёт чушь».

В последнее время я почти не вспоминал её длинный список планов. Но теперь мне вдруг жизненно важно знать: сделала ли Клаудия хоть что-то из этого до своей преждевременной смерти, или вместо этого спустила мои деньги на пластику, наркотики и тропические курорты.

— Она правда сняла большой дом в Сиэтле с огромной игровой площадкой во дворе? — спрашиваю я. — Она стала медсестрой, как говорила?

Пола склоняет голову набок.

— Я знаю, что Клаудия была медсестрой. В полицейском отчёте сказано, что её сбили прямо возле больницы, где она работала. О её жилье я знаю только то, что она жила с Обри Кэпшоу. Двадцать четыре года. Официантка. — Пола прищуривается. — А почему ты спрашиваешь?

— Неважно.

Слёзы неожиданно жгут глаза, и я не хочу, чтобы Пола это заметила. Мысли о том, что Рейн потеряла мать, заставляют меня снова переживать собственную утрату. Я даже представить не могу, насколько я был бы сломлен, если бы потерял маму в два года.

Пола касается моего предплечья и тихо говорит:

— Калеб, у нас есть срочные вопросы, которые нужно обсудить. Но если тебе нужно несколько минут, чтобы собраться, я выйду и вернусь.

Я делаю глубокий вдох, вытираю глаза и поднимаю взгляд.

— Нет, я в порядке. В чём экстренность лично для меня?

— Нам нужно остановить Ральфа Бомонта. Я получила от его адвоката письмо-требование: он хочет, чтобы ты поддержал его иск об опеке и немедленно начал платить ему алименты. Как ближайший родственник, он уже прибрал к рукам все банковские счета Клаудии, включая крупную сумму, отложенную на колледж Рейн. Но, очевидно, этого ему мало. Это лишь вершина айсберга его желаний — как единственного живого кровного родственника ребёнка. — Она смотрит на меня тяжёлым, пронзительным взглядом. — Кроме тебя, разумеется.

Я вздыхаю.

— Я же отказался от родительских прав. Ты помнишь?

— Господи, Калеб, ты вообще меня тогда слушал? Нет, не отказывался. Как я и говорила тебе тогда, частное соглашение об опеке и выплатах это не то же самое, что юридический отказ от родительских прав. К счастью, у нас на руках есть положительный тест на отцовство, то есть неопровержимое доказательство, что ты отец ребёнка, и мы можем действовать без промедлений.

— Действовать… как именно?

Пола пожимает плечами.

— Только на основании этого теста ты почти наверняка выиграешь опеку у Бомонта. С Обри Кэпшоу всё сложнее, учитывая, что она большую часть жизни ребёнка фактически выполняла роль второго родителя. Но, как минимум, ты совершенно точно сможешь добиться регулярных встреч, пока...

— Подожди. Вернёмся назад. Обри тоже требует от меня деньги, как Бомонт?

— Нет. От неё я не слышала ни слова. Я вообще знаю, где она находится только потому, что Бомонт упомянул это в своём письме. Похоже, у него полно шпионов в Прери-Спрингс. — Её челюсть сжимается. — Калеб, Бомонт хочет, чтобы ты забрал ребёнка, своего ребёнка, у Обри, единственной опоры девочки, и передал её ему. А потом, чтобы ты поддержал его иск против Обри и в итоге платил ему ровно столько же, сколько платил его дочери. Если мы не действуем на опережение, Бомонт подаст иск об опеке уже на следующей неделе в Монтане, против тебя и против Обри. Он заявляет, что потратит каждый цент сбережений Клаудии, лишь бы добиться победы.

Я ёрзаю на стуле.

— И что именно ты хочешь, чтобы я сделал, Пола?

— Правильную, мать твою, вещь!

— А именно?

— Подал собственное ходатайство об опеке здесь, в Лос-Анджелесе, на полную опеку, раньше, чем Ральф Бомонт подаст свой иск в Монтане. И работал напрямую с Обри, а не с Ральфом!

У меня всё переворачивается внутри. Да, я думал о своём ребёнке чаще, чем могу сосчитать, жалея, что всё сложилось именно так. Но я ни разу не фантазировал о том, чтобы стать единственным и постоянным родителем. Чёрт возьми, Пола правда это предлагает? Чтобы я бросил всё и стал «папочкой на полную ставку»? При этом она как-то упускает тот факт, что из меня выйдет хреновый отец.

— Ты правда считаешь, что для ребёнка будет лучше, если он будет со мной… постоянно?

Пола откидывается на спинку стула, пристально меня изучая.

— Если ты не готов добиваться полной опеки, тогда хотя бы встреться с Обри и поддержи её деньгами и всем остальным, в попытке получить полную опеку для неё, с регулярными встречами для тебя. Иначе Ральф просто раздавит Обри, благодаря всем деньгам, до которых он успел добраться, а мы не можем этого допустить. Ты не помнишь, какое слово Клаудия использовала, говоря о своём отце? Монстр. Она говорила, что её устраивает не возвращаться в Прери-Спрингс с ребёнком, потому что она не хотела, чтобы её...

Я выдыхаю.

— Да, я помню.

— Я немного покопалась и выяснила, что на протяжении многих лет соседи неоднократно вызывали полицию в дом Бомонтов из-за семейных скандалов. Но, несмотря на очевидные, видимые травмы, миссис Бомонт никогда не выдвигала обвинений против мужа. Более того, она всегда утверждала, что синяки и травмы результат каких-то нелепых несчастных случаев.

Я закрываю глаза. С моей матерью было точно так же, пока я не вырос настолько, чтобы несколько раз жестоко избить собственного отца, защищая её.

Я открываю глаза, и внутри вдруг появляется твёрдая решимость.

— Хорошо.

— Хорошо что?

— Хорошо. Я лечу в Прери-Спрингс ближайшим рейсом и сделаю всё необходимое, чтобы Рейн держали подальше от отца Клаудии.

Лицо Полы светлеет.

— Я рада, что ты готов включиться, но тебе придётся подождать, пока не закончится твой обязательный курс реабилитации. А пока я организую зум-звонок с Обри, чтобы...

— Нет. Я не собираюсь ждать три недели, чтобы познакомиться со своим ребёнком. Теперь, когда я знаю, что происходит, я собираюсь помочь ей. Прямо. Сейчас.

Пола закатывает глаза.

— Мне нравится твой энтузиазм, но ты прекрасно знаешь, что эта реабилитация назначена судом, и у тебя ещё три недели впереди.

— Должна же быть лазейка для экстренных семейных ситуаций. Особенно если я быстро всё улажу.

— Калеб...

— Нет, послушай меня. Я вылечу в Монтану сегодня ночью или завтра, как только мы сможем всё организовать. Потом на следующий день привезу ребёнка сюда, найму няню и вернусь обратно, чтобы закончить реабилитацию. По такому графику я буду здесь максимум к понедельнику.

Пола фыркает.

— Реабилитация по решению суда так не работает. Ты застрял здесь, нравится тебе это или нет. Так что давай уже созвонимся с Обри и...

— Нет, Пола. Я еду в Прери-Спрингс прямо сейчас, чтобы сделать то, что должен был сделать два года назад. Сделай мне одолжение — найди действительно хорошую няню, пока меня не будет, ладно?

С этими словами я направляюсь к выходу из комнаты для посетителей.

— Подожди, Калеб! — кричит Пола. — Стой! Если ты уйдёшь без разрешения, тебе придётся начинать реабилитацию заново, с первого дня, когда вернёшься.

Я останавливаюсь и разворачиваюсь с мрачным видом.

— Я уеду всего на три-четыре дня.

Когда Пола молчит, я вскидываю руки.

— Мы вообще-то говорим о моём ребёнке, чёрт возьми. Она в опасности, и я единственный, кто может её спасти. Разве не это ты мне только что говорила? Что я единственный кровный родственник, кроме монстра-деда, который никогда её не видел и известен тем, что избивал жену?

Пола поджимает губы, явно соглашаясь со мной.

— Сколько стоят няни? Меньше тридцати тысяч в месяц?

Пола хмыкает.

— Намного меньше. Моя стоит около ста тысяч в год. То есть восемь-девять тысяч в месяц. Но это за двоих детей.

— И всё? — Я качаю головой. — Если бы я знал это раньше, возможно, поступил бы иначе с самого начала. Господи Иисусе.

Я снова иду по коридору. После двух лет вины, сожалений и стыда, после двух неудачных попыток уговорить Клаудию привезти моего ребёнка в Лос-Анджелес, я наконец встречусь со своей дочерью. С моей девочкой. С Рейн. Да, это чудо случается уже после смерти мамы, но всё же… лучше поздно, чем никогда. По крайней мере, меня утешает мысль, что мама сейчас улыбается нам сверху, наблюдая, как я наконец делаю то, что должен был сделать с самого начала.

— Калеб, пожалуйста, послушай меня, — зовёт Пола, семеня за мной по коридору, её каблуки стучат по линолеуму. — Ты не можешь просто явиться в Монтану без предупреждения, вырвать дочь из рук Обри и увезти её в совершенно новую жизнь, в совершенно другой город.

— Ты сказала, что моё отцовство уже установлено.

— Да остановись ты наконец! У тебя длинные ноги, а я на каблуках!

Я останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Я сейчас не о юридических формальностях, — задыхаясь, говорит Пола. — Я о том, что лучше для ребёнка. Рейн тебя вообще не знает. Тебе нужно выстроить с ней доверие, прежде чем забирать, иначе ты ещё сильнее её травмируешь. Не говоря уже о том, что ты можешь дать отцу Клаудии весомые аргументы против себя на слушании по опеке.

Я приподнимаю бровь. — Аргументы?

— Какой отец, действительно думающий о благе своего ребёнка, решит нынешний кризис тем, что вырвет его из рук единственного человека, которого он знает и любит? На слушании нам придётся доказать, что ты достойный отец, Калеб. И, откровенно говоря, достойный отец так бы не поступил.

— Чёрт.

Я смотрю в окно, где тот самый крутой актёр играет в пинг-понг с новичком. Потом снова перевожу взгляд на Полу.

— Ладно, — говорю я. — Тогда я привезу их к себе в Лос-Анджелес. Обри будет няней Рейн, пока Рейн не узнает меня и не начнёт мне доверять.

Выражение лица Полы подсказывает, что идея ей не отвратительна. Но вслух она говорит:

— Ты предполагаешь, что Обри согласится на такое, а это вовсе не гарантировано.

Я усмехаюсь.

— Я сделаю ей предложение, от которого невозможно отказаться. Ты сказала, что ей двадцать четыре и она официантка, верно? Отлично. Тогда я предложу ей больше денег, чем она когда-либо зарабатывала в жизни, за заботу о ребёнке, о котором она и так заботится бесплатно. Кто от такого откажется?

Когда Пола не отвечает на мой риторический вопрос, я подмигиваю и добавляю:

— Не беспокойся ни о чём, кроме как вытащить меня из этой тюрьмы, то есть реабилитации, максимум на четыре дня и подачи документов на опеку. Всё остальное, обещаю, я улажу как чемпион.





Глава 4. Калеб




Когда я еду на арендованной машине по Мэйн-стрит в Прери-Спрингс, меня накрывает лавиной детских воспоминаний. Я не был здесь больше пятнадцати лет, с тех пор как дед влюбился в женщину из Канзаса и начал сдавать домик у озера. И всё же, несмотря на прошедшие годы, поездка по этим улицам по-прежнему ощущается как возвращение домой.

Ну надо же. Рыболовный магазин всё ещё на месте, такой же, как раньше. Хозяйственный тоже. И тот захудалый бар. Да и две враждующие закусочные напротив друг друга никуда не делись, хотя у одной, похоже, теперь другое название.

Почти всё осталось прежним — на фоне фиолетовых гор, густых деревьев и хвои, речных долин и огромного неба. В Лос-Анджелесе все вечно гонятся за чем-то новым и блестящим. Тренды и «что сейчас в топе» правят балом. А здесь, в Монтане, по крайней мере, в этом её уголке, есть ощущение, будто время застыло. И это чертовски приятно.

Домик, который после смерти мамы почти три месяца назад перешёл мне и сестре, находится примерно в двадцати пяти минутах езды от центра города. Но поскольку все, кто живёт на озере Люсиль или рядом с ним, регулярно ездят в город за покупками и по делам, Прери-Спрингс для всех в округе считается домом.

Телефон издаёт звук входящего сообщения, но я его игнорирую — я за рулём и уже почти у цели. Надеюсь, это Пола с новостями по поводу реабилитации. Когда я сегодня вышел из самолёта и от неё не было сообщений, я написал ей сам и получил короткий ответ: «Всё ещё занимаюсь этим».

Я подъезжаю к светофору, навигатор велит повернуть налево, и останавливаюсь на красный. Любопытство берёт верх, и я тянусь к телефону. Сообщение, пришедшее минуту назад, действительно от Полы.

Новости и хорошие, и плохие, но в целом скорее хорошие. Ни суд, ни страховая компания не освободят тебя от обязательств, пока ты полностью не завершишь трёхмесячный курс реабилитации. Однако, когда я сообщила им о твоей семейной ситуации, они согласились позволить пройти оставшиеся три недели и два дня дистанционно. Тебе нужно будет ежедневно посещать все терапевтические сессии по Zoom. Кроме того, ты обязан нанять коуча по трезвости — по сути, человека, который будет круглосуточно за тобой присматривать в течение следующих трёх недель и двух дней и каждый вечер письменно подтверждать, что за последние двадцать четыре часа ты оставался трезвым. Этот человек должен быть совершеннолетним, пройти проверку биографии и не состоять с тобой в родстве. Ты можешь платить ему разумное вознаграждение. Это максимум, что я смогла выбить.

— Да вы, блять, издеваетесь, — бурчу я. Светофор уже загорелся зелёным, но машин сзади нет, и пока он снова переключается на красный, я с раздражением набираю ответ Поле.

Я буду участвовать в Zoom-сессиях и могу хоть каждый вечер письменно подтверждать, что я трезв. Но нанимать кого-то, чтобы он нянчился со мной круглые сутки, следующие три недели и два дня? Да ни за что, мать вашу.

Если уж совсем припрёт, я мог бы попросить свою подругу Эми помочь мне, когда вернусь в Лос-Анджелес. Когда-то она была моей личной ассистенткой в туре — после непростого начала она справлялась на ура, так что я знаю, что она отлично бы подошла. Да, сейчас у неё есть ребёнок. Но уверен, если я объясню ситуацию Эми и Колину, они могли бы приехать все вместе, с сыном Рокко. Типа семейного отпуска. Мой дом ведь прямо на пляже.

Светофор снова загорается зелёным, и я поворачиваю налево, как велит навигатор.

Однако, проехав совсем немного по тихой жилой улице, я слышу ещё один сигнал телефона. На экране снова Пола, и сообщение длинное — поэтому я съезжаю на обочину, чтобы прочитать.

У тебя два варианта. Первый — принять это щедрое предложение реабилитационного центра, выполнить все их требования, получить подтверждение о завершении программы через три недели и два дня и жить дальше. Второй — отказаться от этих условий, официально прервать реабилитацию до её окончания и понести последствия. Решай. Дай знать, что ты выбираешь.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — ору я в тесном салоне машины, ударяя ладонью по рулю. Я прекрасно понимаю, что поставлено на карту. Когда я разнёс тот пентхаус в нью-йоркском отеле три месяца назад, в ночь, когда умерла моя мать, я нанёс достаточно ущерба, чтобы моя истерика превратилась в грёбаное уголовное дело. Судья тогда сжал мои яйца в тисках, отправив в реабилитацию вместо тюрьмы. А потом подключилась страховая компания и сделала завершение реабилитации обязательным условием для страхования будущего тура.

Тяжело выдохнув, я нажимаю кнопку вызова Полы.

— Ты звонишь, чтобы я напомнила тебе список последствий, если ты бросишь реабилитацию? — спокойно спрашивает она с притворной вежливостью. — Или потому, что наконец понял, что выбора у тебя нет?

— Ты уверена, что я не могу получить хотя бы пару дней отсрочки, пока я здесь, в Прери-Спрингс? Я найму коуча по трезвости, когда вернусь в Лос-Анджелес.

— Он нужен тебе уже сегодня. Но есть и хорошая новость. Я уже провела проверку биографии Обри Кэпшоу — она чиста. Пожалуйста.

— Обри Кэпшоу?

— А почему бы и нет? Ты же и так собираешься заманить её на должность няни для Рейн. Так что просто заплати ей немного больше и добавь к обязанностям присмотр за тобой на ближайшие три недели и два дня.

— Я не собираюсь рассказывать Обри о своей обязательной реабилитации, Пола. У нас и так достаточно проблем, без того чтобы я добавлял ещё и это. Обри не знает, что я сегодня к ней еду, так же как и моя дочь. Я получил адрес у тебя, сел на первый утренний рейс до Биллингса, взял машину напрокат и проехал час до Прери-Спрингс. И вот я здесь.

— Если у тебя есть идея получше, чем нанять Обри, чтобы она присматривала и за тобой, и за Рейн, я вся во внимании, — говорит Пола. — Хотя, прежде чем ты меня просветишь, напомню: сегодня до десяти вечера по тихоокеанскому времени твой наставник по трезвости должен впервые официально подтвердить, что ты остаёшься трезвым. Так что какая бы гениальная мысль ни пришла тебе в голову, её должно быть легко и быстро реализовать.

Я чувствую себя как зверь в клетке. Но всё же я не уверен, что Обри мой единственный вариант.

— До десяти ещё уйма времени, — бормочу я. — Я скажу тебе, что решу, чуть позже.

— Как знаешь. Ты далеко от дома Обри?

— Ровно ноль целых три десятых мили. Я съехал на обочину, чтобы поговорить с тобой, на жилой улице за углом от её дома.

Пола облегчённо выдыхает.

— И не забудь, Калеб: у тебя только один шанс произвести первое впечатление. Когда встретишься с Рейн, помни — ты большой и весь в татуировках, так что тебе стоит присесть на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и…

— Я сам разберусь, — резко обрываю я, чувствуя раздражение. — Созвонимся позже.

Честно говоря, я ни черта не понимаю в детях, но уж достаточно соображаю, чтобы не врываться туда как слон в посудную лавку и не начинать командовать двухлетней малышкой, которая всего несколько недель назад потеряла маму.

Закончив разговор, я снова завожу арендованную машину; после пары поворотов, уводящих меня всё глубже в засаженный деревьями район, роботизированный голос в телефоне сообщает, что я прибыл к месту назначения. Дом Кэпшоу.

Дом небольшой, но уютный. Одноэтажный, ухоженный. Судя по виду — две спальни и одна ванная. Моя дочь сейчас в этом доме? Есть ли там вообще кто-нибудь? Если нет, то Прери-Спрингс маленький городок, и я всё равно встречу свою дочь рано или поздно. Скорее всего, самое позднее уже сегодня. От этой мысли по коже бегут мурашки.

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоить нервы, засовываю телефон в карман, беру рюкзак и выхожу из машины. Широкими шагами направляюсь к дому, но не успеваю дойти до крыльца, как слышу пронзительный, счастливый смех и визг. Они доносятся с другой стороны деревянного забора, из заднего двора. По наитию я подхожу к забору и заглядываю.

При моих шести футах с лишним мне легко посмотреть поверх вертикальных досок. И когда я это делаю, у меня замирает сердце: источник этого смеха — та самая девочка с фотографии. Рейн Бомонт. Крошечная блондинка с мягкими кудряшками, которые подпрыгивают при каждом её шаге. По лужайке за ней в шутку гоняется эффектная брюнетка с бесконечными ногами.

— Я тебя догоню! — смеётся длинноногая брюнетка, а Рейн визжит от чистой радости, ковыляя по траве.

У меня щиплет в глазах, хотя я улыбаюсь. Господи, смех моей малышки звучит точь-в-точь как смех моей мамы, только на куда более высокой ноте.

Меня снова накрывают стыд и сожаление, на этот раз из-за того, что после того короткого письма от Клаудии с сухим «отвали» я не стал бороться за своё до конца. Я писал ей ещё раз спустя несколько месяцев, пытался связаться через соцсети; но когда все сообщения вернулись назад и стало ясно, что Клаудия заблокировала меня повсюду, я принял, как теперь понимаю, ужасное решение — оставить всё как есть. Попробовать снова позже. В то время маме становилось всё хуже, и мне казалось, что у меня и так проблем выше крыши, чтобы вскрывать банку с червями, которая, возможно, и не принесёт желаемого результата вовремя. Я думал: единственное, что может быть хуже, чем не рассказать маме о внучке, это дать ей ложную надежду на встречу с ней.

Но сейчас, глядя на своего ребёнка, на свою плоть и кровь, я понимаю, какую страшную ошибку совершил. Как я мог не осознать ту неразрывную связь, которая возникает в тот самый миг, когда на свет появляется маленькое чудо с твоей ДНК в каждой чёртовой клетке его крошечного тела? Вон тот человечек — мой, чёрт возьми. И никто, ни Ральф Бомонт, ни Обри Кэпшоу, ни даже Клаудия Бомонт с того света не сможет отнять её у меня теперь, когда я наконец понял, какую ошибку допустил.

Пока я стою, словно заворожённый, наблюдая за этой сценой, длинноногая брюнетка, полагаю, это и есть Обри Кэпшоу, ловит мою сияющую от счастья дочь, подхватывает её на руки и осыпает шумными, энергичными поцелуями, вызывая у Рейн новый взрыв смеха.

— Ты быстрая, но я быстрее! — игриво кричит брюнетка.

— Нет, я быстрая-быстрая! — отвечает Рейн, всё ещё заливаясь смехом.

— Да? Ну тогда покажи! — Обри ставит Рейн на землю, и они снова повторяют ту же игру в догонялки, свидетелем которой я только что был.

Сначала я полностью сосредоточен на Рейн. Долго. Но когда мой взгляд всё-таки переходит на Обри, до меня доходит, что она чертовски красива. Длинные загорелые ноги. Блестящие тёмные волосы, струящиеся по плечам. Гладкая, сияющая кожа и свежая, «девчонка по соседству» внешность, которая безумно меня привлекает. У меня ещё не было секса в трезвости. Вообще никакого секса уже как минимум полгода. И я внезапно остро ощущаю каждую минуту этого воздержания.

Можно ли мне вообще трахаться с моей няней/наставницей по трезвости, или это считается чем-то недопустимым?

Я едва успеваю подумать об этом, как взгляд Обри падает на меня, на верхнюю часть моей головы, виднеющуюся над деревянным забором, и она изо всех сил, на всю округу, начинает кричать от ужаса.





Глава 5. Обри




Ральф Бомонт.

Чёрт возьми.

Он здесь. В Прери-Спрингс. Отец Клаудии приехал, чтобы забрать у меня Рейн, ровно так, как я и боялась с того самого момента, как тот глупый, ничего не понимающий детектив оставил ему сообщение о несчастном случае с Клаудией.

Именно такие панические, лихорадочные мысли проносятся у меня в голове, когда я замечаю верхнюю половину мужского лица: два ярко-зелёных глаза под чёрной вязаной шапкой, подглядывающие за мной и Рейн через забор на заднем дворе моих родителей. От этого зрелища у меня вырывается душераздирающий крик, и брови мужчины взлетают прямо к краю его шапки.

Едва крик срывается с моих губ, я вдруг понимаю, что мужчина выглядит куда моложе Ральфа Бомонта. На десятки лет моложе. И к тому же он заметно выше отца Клаудии, насколько я помню, разве что тот сейчас стоит на табуретке за этим деревянным забором.

Осознание того, что это вовсе не Ральф, приносит огромное облегчение. Но не настолько, чтобы полностью успокоить нервы, ведь передо мной всё равно незнакомец, который подглядывает за мной и Рейн через забор. Хочется верить, что это всего лишь заблудившийся курьер или сосед с чужой почтой. Но я всё равно подхватываю Рейн на руки и прижимаю к себе, защищая. Откуда мне знать ,может, Ральф послал этого парня, чтобы припугнуть меня или попытаться отобрать у меня Рейн.

— Не хотел вас напугать, — бормочет мужчина низким, хрипловатым голосом, который сразу подтверждает: он точно не стоит ни на какой табуретке. — Вы Обри Кэпшоу?

— Кто вы? — спрашиваю я настороженно, крепче сжимая Рейн.

Мужчина делает паузу. А потом, выдохнув, отвечает: — Калеб Баумгартен.

Мои губы приоткрываются от удивления. Биологический отец Рейн, Си-Бомб из Red Card Riot, стоит у забора моих родителей? В любой другой ситуации я, наверное, чувствовала бы себя немного польщённой. Но зная, что это тот самый эгоистичный ублюдок, которому было плевать на собственного ребёнка последние два года, я могу испытывать только отвращение, ярость и страх.

Наверняка Си-Бомб явился сюда, чтобы силой заставить меня увезти Рейн из Прери-Спрингс — ведь это было условием его соглашения с Клаудией. Но угадайте что? Я тот договор не подписывала и никогда бы не подписала ничего подобного. Прери-Спрингс мой дом, и в отличие от Клаудии, мне здесь нравится. К тому же у Си-Бомба нет ровным счётом ничего, что мне нужно, так что рычагов давления у него ноль. Мне не нужны его деньги. И я уж точно не собираюсь с ним спать. Он всегда был звездной мечтой Клаудии, а не моей. Всё, что мне нужно, это Рейн и возможность растить её здесь, в Прери-Спрингс, вместе с моими родителями. И без его вмешательства.

— Ты можешь выйти, чтобы поговорить со мной? — спрашивает он.

Бедная Рейн дрожит у меня на руках после истошного крика. В последний раз, когда она слышала, как я так кричу, её мама так и не вернулась домой. Поэтому, прежде чем ответить на просьбу этого барабанщика-придурка, я поднимаю палец, говоря ему подождать, а потом прижимаюсь лбом ко лбу Рейн и тихо шепчу, что всё в порядке.

— Глупая тётя Обби наступила на камешек, — улыбаюсь я. Рейн так и не научилась правильно произносить «Обри», и мы с Клаудией всегда умилялись её версии. — Вот почему я закричала. А не из-за того мужчины вон там.

— Кто тот дядя?

Ехидная, злая часть меня очень хочет ответить: «Это тот мудак, который каждый месяц платит бешеные деньги за то, чтобы не участвовать в твоей жизни». Но, конечно, я не могу этого сказать.

— Он хороший друг твоей мамы. Он пришёл поговорить со мной о ней.

Личико Рейн тут же оживляется. — Мамочка вернётся?

О, моё сердце. Даже спустя три недели, а для двухлетнего ребёнка это целая вечность, Рейн всё равно задаёт этот вопрос каждый раз, когда слышит о маме. Иногда даже без повода.

Я глажу её по щеке костяшкой пальца.

— Нет, солнышко, мама всё ещё на небе вместе с бабушкой. — Видя, как Рейн хмурится, я быстро меняю тему. — А спорим, брауни уже остыли? Пойдём посмотрим? Ты сможешь съесть один и поиграть на айпаде, пока тётя Обби поговорит с маминым другом снаружи.

Обещание брауни и желанного экранного времени мгновенно заставляет Рейн забыть о страшном мужчине за забором. Она тут же тянет меня в дом. Я жестом показываю рок-звезде подойти ко мне с другой стороны, к входной двери, и верхушка его головы исчезает из виду.

Провожая Рейн в дом, я бросаю взгляд на часы. Мои родители должны вернуться с папиного приёма у врача примерно через полчаса, если доктор сегодня не задержится, и последнее, что мне нужно, это чтобы Си-Бомб из Red Card Riot стоял у их порога, когда они подъедут.

Мои родители понятия не имеют, кто отец ребёнка Клаудии. Никто не знает, кроме меня, Си-Бомба и, возможно, тех, кому он сам рассказал. Так что сложно представить, какой тёплый приём они устроят неожиданной рок-звезде на своём дворе, если приедут раньше, чем я успею его выпроводить. Мама из тех людей, которые никогда не рады чужим, а папа огромный фанат музыки и считает Red Card Riot одной из своих любимых групп. Даже на обезболивающих, которые он принимает после того, как на прошлой неделе серьёзно сломал ногу, я уверена: папа узнает Си-Бомба по его внушительному росту и знаменитым татуировкам.

Усадив Рейн на диван с айпадом и брауни и велев ей никуда не уходить, пока я не вернусь, я делаю «взрослый» вдох и иду к входной двери. Когда выхожу на крыльцо и вижу вживую физическую мощь и харизму человека, которого столько раз видела на экране, меня будто сносит реактивной струёй.

Чёрт возьми.

Мышцы. Татуировки. Рост. Борода. Хмурый взгляд. Горячий.

На последнем слове я сама удивляюсь своим мыслям. Си-Бомб не воплощение моих фантазий, как когда-то для Клаудии. Но, видя его сейчас, я вполне понимаю, почему он пользуется мировой популярностью.

Клаудии всегда нравилось в нём то, что он павлин в своей группе, несмотря на то что сидит за ударной установкой. Он никогда не надевал рубашку в клипах и на концертах, постоянно менял причёски — от ирокеза к длинным волосам, от длинных волос к почти нулевой стрижке. Но, к моему удивлению, татуированный викинг, стоящий сейчас передо мной, совсем не похож на павлина. Скорее на сбежавшего, измученного маньяка.

— Прости, что напугал тебя, — бурчит Си-Бомб, и его низкий голос идеально соответствует внешности горного дикаря. Я не могу не заметить, что борода у него теперь куда длиннее, чем на фото и видео в интернете. И что сейчас он весь в татуировках, от шеи до пальцев. А в старом клипе «Shaynee» у него было всего несколько рисунков на руках.

Я прочищаю горло.

— Я решила, что ты извращенец, Си-Бомб.

— Прости за это. — Он кивает в сторону сетчатой двери за моей спиной. — Мы можем поговорить внутри?

Я скрещиваю руки на груди. — Нет. Рейн внутри.

Си-Бомб переносит вес с ноги на ногу.

— Я знаю. Я хочу познакомиться со своей дочерью.

Мне стоит огромных усилий не фыркнуть и не бросить саркастическое: «Спустя два года ты вдруг захотел познакомиться с дочерью?» Но вместо этого я прикусываю язык.

— С какой целью?

— Я узнал о Клаудии. Мне жаль. — Когда я молчу, он поправляет рюкзак на плече и нервно оглядывается. — Слушай, можно всё-таки поговорить внутри? Я не хочу, чтобы меня узнал какой-нибудь любопытный сосед и начал сейчас выпрашивать грёбаное селфи.

— Мне некомфортно приглашать тебя в дом, пока я не знаю, зачем ты здесь.

Его челюсть напрягается.

— Она моя дочь. У меня есть законное право встретиться с ней, нравится тебе это или нет.

Чёрт, чёрт, чёрт. Три недели подряд мне снились кошмары о том, как отец Клаудии внезапно появляется и забирает у меня Рейн. А надо было бояться этого человека.

— Может быть, да, может быть, нет, — выдавливаю я, звуча куда увереннее, чем чувствую себя на самом деле. — В любом случае, ты согласишься, что для первой встречи есть время и место. И сейчас ничего не подходит.

— А когда, по-твоему, подходящее время?

— Я знаю только одно: ты не можешь вот так появиться ни с того ни с сего спустя два года, после того как бросил...

— Я не бросал ребёнка. Я плачу алименты с первого дня. Вдвое больше, чем назначил бы любой суд, плюс все медицинские расходы Клаудии во время беременности и родов. Я понимаю, что это не намного лучше, но я не безответственный отец. Я отец, который отсутствовал.

Я фыркаю.

— Извини, если не побегу срочно начищать твой кубок «Отец года».

— Я не говорю, что горжусь собой. Я просто говорю, что есть разница.

Я закатываю глаза.

— Ну, похлопай себя по плечу, если так тебе легче засыпать. Но факт остаётся фактом: ты не можешь просто заявиться сюда, увидеться с Рейн и поиграть в папочку пятнадцать минут, а потом снова исчезнуть — всего через несколько недель после того, как она потеряла маму. Она до конца не понимает, что Клаудия больше не вернётся, Си-Бомб. Поэтому я не могу позволить тебе прийти сюда и запутать её, заставив думать, что...

— Калеб. — Когда я замолкаю, он добавляет: — Я здесь не как Си-Бомб. Я Калеб Баумгартен, и тот ребёнок мой. — Его зелёные глаза пылают. — И я пришёл не для того, чтобы поиграть в папочку пятнадцать минут. Я признаю, в прошлом наделал ошибок. Я это знаю. Я о них жалею. Поэтому я и приехал, чтобы попытаться всё исправить, насколько смогу.

Меня захлёстывает паника. Что, чёрт возьми, это значит? Этот человек приехал, чтобы забрать у меня Рейн? Я заставляю себя задать вопрос, на который, возможно, не хочу знать ответа:

— Исправить каким образом?

— Я её семья, — говорит он, глядя на меня жёстким взглядом. — Её отец. Я убеждал себя, что ей лучше без меня, пока у неё была мама. Но теперь, когда Клаудии больше нет, я не могу просто стоять в стороне и позволять не члену семьи...

— Не члену семьи? — взвизгиваю я, чувствуя, как внутри вспыхивает злость. — Я для этой девочки куда большая семья, чем ты когда-либо будешь. Пока ты трахал очередную фанатку, хочешь знать, что делала я, Си-Бомб? Держала Клаудию за правую руку, когда она рожала Рейн, а её мама держала её за левую. И всего через несколько месяцев после этого я вернулась и перевезла всю свою жизнь в Сиэтл, чтобы навсегда быть рядом с Клаудией и Рейн. Я была рядом, когда Рейн впервые попробовала твёрдую пищу. Когда сказала первое слово, поползла, сделала первый шаг. На её первый и второй дни рождения. А где всё это время был ты? Чем ты был так занят, что не мог быть рядом со своей дочерью? Так что даже не смей приходить сюда и...

— Да успокойся ты, мать твою! — рявкает он. — Господи. — Он проводит ладонью по лицу и глубоко вдыхает. — Я говорил «не член семьи» не как оскорбление, ладно? Я сказал это как нейтральный, объективный факт. Рейн — моя кровь, не твоя. В ней мои гены, а не твои. Она моя семья и по закону, и по биологии. Так что, хотя я благодарен тебе и уважаю тебя за то, что ты всё это время была для Рейн почётным членом семьи, помогала растить моего ребёнка, когда я, по общему признанию, был слишком большим провалом, тупым мудаком и лузером, объективный факт остаётся фактом: она мой ребёнок. И теперь, когда я здесь, я никуда не уйду, нравится тебе это или нет.

Я выдыхаю дрожащим дыханием и бормочу: — Если ты думаешь, что фраза «успокойся, мать твою» меня успокоит, то ты ещё тупее, чем выглядишь.

Си-Бомб запрокидывает голову, будто разговаривает с голубым небом над нами, и ворчит.

— Мы можем просто перемотать к тому моменту, где по-взрослому обсуждаем очень сложную ситуацию? Или ты слишком молода, чтобы понимать, что значит быть взрослым?

— Да пошёл ты. Я куда более взрослый человек, чем ты был за всю свою грёбаную жизнь.

Он вздыхает. — Справедливо.

— И нет, никакой перемотки не будет. Не после того, как ты два года был тупым, безответственным отцом. Ой, прости, отсутствующим отцом. — Я упираю руки в бока и сверлю Си-Бомба взглядом, будто готова броситься на него, если он хоть дёрнется. Обычно я не из тех, кто лезет в драку. Вообще-то, я скорее миротворец. Но этот мудак разбудил во мне инстинкты мамы-медведицы.

Я благодарна ему за то, что он помогал финансово и не заставил Клаудию проходить через изматывающую судебную тяжбу ради денег. Но никакие деньги не могут купить моё уважение. И я категорически не уважаю мужчину, который предпочёл платить бешеные суммы каждый месяц, лишь бы навсегда держать своего ребёнка подальше от своей жизни. Серьёзно, как этот жалкий тип вообще спал спокойно последние два года? Он ни разу не почувствовал желания хотя бы попросить у Клаудии чёртову фотографию своей дочери?

— Мы можем сделать это по-хорошему или по-плохому, — ровно говорит Си-Бомб, прожигая меня взглядом. — Либо ты разговариваешь со мной цивилизованно, либо у меня не останется выбора, кроме как натравить на тебя моего адвоката.

Из моего горла вырывается тихий всхлип, и черты лица Си-Бомба слегка смягчаются.

— Клянусь, я пришёл сюда не ради угроз, — быстро говорит он, подняв большую ладонь. — Я пришёл не драться. Я приехал познакомиться со своей дочерью и работать с тобой, а не против тебя, чтобы она не оказалась в руках Ральфа Бомонта.

— Ральфа Бомонта? — выдыхаю я. Теперь он полностью завладел моим вниманием.

Си-Бомб грубовато достаёт из рюкзака лист бумаги.

— Его адвокат прислал это письмо моему адвокату. Можно я подойду и передам его тебе, или ты снова заорёшь, если я приближусь?

Я закатываю глаза.

— Я закричала, потому что увидела тебя, и любой бы закричал — ты подглядывал за мной, как настоящий стакер, Си-Бомб. — Я спускаюсь с крыльца, сокращая расстояние между нами. И когда мы оказываемся на одной линии на дорожке, я наконец понимаю, насколько он на самом деле высокий: на целую голову выше меня.

— Называй меня Калебом, — говорит он, протягивая мне письмо.

Не понимаю, почему ему так важно. Я видела кучу интервью, где его и журналисты, и даже участники группы называли Си-Бомбом, и Клаудия тоже так его называла, даже после того, как его член побывал внутри неё. Но ладно. Как бы мне ни хотелось продолжать его злить, я всё же верю в то, что людей стоит называть так, как они просят.

— Хорошо. Калеб. — Я выхватываю у него письмо и начинаю читать, с каждой строчкой моё сердце бьётся всё быстрее. На середине я вскидываю голову, потрясённая. — Ральф требует полной опеки? Мы не можем этого допустить. Он ужасный, жестокий человек. Клаудия никогда не подпускала его к Рейн.

Си-Бомб коротко кивает.

— Именно поэтому я здесь. Читай дальше.

Я подчиняюсь и узнаю, что Ральф считает: в борьбе за опеку суд встанет на сторону Си-Бомба, а не его, поскольку ни один из них никогда не встречался с Рейн. Но он не так уж уверен, что победит меня, если дело дойдёт до серьёзного столкновения. Его решение? Он хочет, чтобы Си-Бомб заключил с ним союз, чтобы убрать меня с дороги. А потом Ральф заберёт Рейн — по тайному частному соглашению с Си-Бомбом, на тех же условиях, что были у Си-Бомба с Клаудией.

Я поднимаю глаза от письма, чувствуя, что меня сейчас вырвет.

— В любящие объятия дедушки? Калеб, Ральф — жестокий социопат. В детстве я своими глазами видела, как он избивал мать Клаудии прямо у нас на глазах, и Клаудия говорила, что он делал это постоянно. Пожалуйста, мы не можем позволить этому ужасному человеку...

— Мы не позволим. Я не позволю. Это то, что я пришёл тебе объяснить, Обри. Я не подпущу этого ублюдка к моей дочери, чего бы это ни стоило.

Я выдыхаю с облегчением. По всем законам логики, то, что он назвал Рейн своей дочерью, должно было бы меня напугать. Но именно в этом конкретном контексте эти слова звучат скорее утешительно, чем угрожающе. Если Си-Бомб думает о Рейн как о своей дочери, значит, есть надежда, что это заставит его держать Ральфа подальше от неё.

Меня накрывает совершенно нелепый порыв — обнять этого мужчину и умолять его сдержать слово и не подпускать Ральфа к Рейн ни при каких обстоятельствах. Но вместо этого я беру себя в руки, скрещиваю руки на груди и спрашиваю:

— Как адвокат Ральфа вообще узнал, что ты отец Рейн? Клаудия говорила мне, что твоя личность большой секрет, и никому не должна была рассказывать.

Один уголок рта Си-Бомба дёргается, и смысл ясен: всё же Клаудия рассказала тебе.

Я машу рукой в воздухе.

— Клаудия рассказывала мне всё, и я ей тоже. — Когда Калеб усмехается, я добавляю: — Она доверяла мне и знала, что я не скажу о тебе ни единой душе, даже своим родителям. И я действительно никому не сказала.

Си-Бомб оценивающе смотрит на меня какое-то время.

— Не знаю, как Бомонт меня вычислил. Мой адвокат считает, что кто-то из коронерского бюро, у кого был доступ к результатам теста на отцовство, мог сообщить Ральфу или детективу, который ведёт дело Клаудии, а тот уже сказал Ральфу. Либо кто-то из того же бюро сам связался с Ральфом и предложил информацию за деньги. Ты бы удивилась, сколько людей вылезает из ниоткуда в поисках лёгкой наживы, когда у них есть компромат на знаменитость с толстым кошельком.

— Ну, я не ищу лёгких денег, — резко отвечаю я. — Единственное, чего я хочу, это растить Рейн здесь, в Прери-Спрингс, вместе с моей семьёй.

Я смотрю на него умоляюще, но по его непроницаемому взгляду ясно: то, чего я хочу, именно то, чего я не получу.

У меня опускаются руки. Неужели Калеб собирается забрать Рейн к себе, туда, где он живёт? Если так, как я могу его остановить, когда нет сомнений, что он её отец, и у него достаточно денег, чтобы нанять лучших адвокатов в мире? А я сейчас без работы и с шестнадцатью долларами на счету.

В моей семье никогда не было избытка денег. Мы живём нормально. Справляемся. Но мама работает школьным психологом лишь на полставки и получает немного. А папина строительная компания иногда приносит хороший доход, но в нашем маленьком городке бывают и «сухие» периоды — из-за погоды и просто из-за того, что работы не так уж много. Добавьте к этому папину сломанную ногу и медицинские счета, и я вообще не представляю, как мы смогли бы нанять адвоката, чтобы тягаться с Калебом и Ральфом в борьбе за опеку.

Калеб трёт шею сзади, нарушая тишину между нами.

— Слушай, Обри. Я подаю иск против Ральфа в Лос-Анджелесе.

— Слава богу.

— И технически против тебя тоже. Но только потому, что...

— Ты на меня подаёшь в суд?! — кричу я.

— Дай объяснить. Мой адвокат говорит, что я обязан указать тебя как сторону в деле вместе с Ральфом, поскольку сейчас физическая опека у тебя. Но это не значит, что мы враги, ладно? Мы оба хотим для Рейн лучшего.

— Я и есть лучшее для Рейн.

— Послушай. Я хочу объединиться с тобой. Мы вместе пойдём против Ральфа в суде и скажем судье, что договорились о порядке опеки.

Сердце колотится. — О каком порядке?

— Я получу юридическую опеку, поскольку я её отец, а у тебя будут неограниченные права на встречи. Навсегда. Мой адвокат всё объяснит тебе в Лос-Анджелесе. Завтра я забираю туда Рейн, и очень хочу, чтобы ты поехала с нами...

— Ты забираешь Рейн в ЛА?! — кричу я. — Завтра?!

— И я хочу, чтобы ты поехала с нами. Я хочу нанять тебя няней для Рейн на полный рабочий день.

У меня мозг плавится. — Рейн тебя даже не знает.

— Именно поэтому я хочу, чтобы ты поехала с нами и стала моей няней с проживанием, за очень хорошие деньги. Обри, я буду платить тебе сто тысяч в год за то, что ты и так делаешь бесплатно.

Когда я смотрю на него ошарашенно, он тут же поправляется:

— Ладно, сто пятьдесят. Это намного выше рынка. Отличная сделка, особенно учитывая, что я прошу тебя продолжать делать то, что ты всё равно делала бы.

— Но не в ЛА! — У меня кружится голова. Мне нужен адвокат. Мне нужны родители. Мне плохо. — Я не нянька Рейн, — выплёвываю я, будто это ругательство. — Я её тётя Обби. Её семья. Она меня любит и доверяет мне. И моих родителей тоже.

Калеб выдыхает.

— Ладно, тогда мы привезём в ЛА и твоих родителей. У меня огромный дом, места всем хватит.

Я смотрю на него с отвисшей челюстью. Он что, сумасшедший или просто глупый?

— У моих родителей здесь дом. Жизнь. Работа. Они не могут просто всё бросить потому, что мистер Рок-звезда заглянул в город и помахал перед носом деньгами. — Я качаю головой. — Рейн каждую ночь видит кошмары, и у неё снова начались проблемы с приучением к горшку. Она травмирована. А ты хочешь выдернуть её из привычной среды, потому что тебе неудобно сначала познакомиться с ней здесь, на её территории?

Он кривит рот. — Ты хочешь, чтобы я остался здесь, в Прери-Спрингс?

— Конечно. Очевидно. Это правильно.

Он меняет позу и чешет татуированную руку.

— На сколько?

Меня радует, что он задал этот вопрос. В нём есть надежда.

— Хотя бы на три-четыре месяца. Пока ты здесь, ты можешь видеть её каждый день. Узнавать её. Завоёвывать её доверие. И если через несколько месяцев всё будет хорошо, если ты всё ещё захочешь полную опеку, тогда я поеду с тобой в ЛА как няня Рейн, и помогу ей освоиться там. Но только если ты поклянёшься на куче Библий, что, что бы ни случилось, ты всегда будешь давать мне неограниченный доступ к ней. Навсегда.

Он снова кривит рот.

— Эти сроки мне не подходят. Мой адвокат сказал, что слушание по опеке в ЛА, скорее всего, будет примерно через месяц.

Мои глаза расширяются. — Через месяц?

— Я понимаю, что ты говоришь. Наверное, имеет смысл переводить Рейн на новый этап чуть медленнее, чем я сначала планировал.

Ты так думаешь?

— Калеб, послушай. Мой отец травмирован. Он сломал ногу на прошлой неделе, так что пока не может путешествовать, а Рейн его обожает. Если бы ты видел их вместе, ты бы не захотел забирать её у него. По крайней мере, сейчас. Пожалуйста. Речь не о тебе и не обо мне. Речь о Рейн. У неё здесь семья. Новая жизнь. Стабильность — то, что ей сейчас нужнее всего.

Я тереблю руки, пока Калеб целую вечность обдумывает мою просьбу.

Наконец он выдыхает: — Я останусь в Прери-Спрингс до тех пор, пока нам не придётся ехать на слушание по опеке в ЛА. Так Рейн сможет познакомиться со мной здесь, на своей территории, в окружении людей, которых она любит и которым доверяет.

Я выдыхаю с облегчением. Это не тот срок, о котором я умоляла; но всё же лучше, чем если бы Калеб увёз Рейн уже завтра. К тому же за месяц многое может измениться. Может, когда Калеб узнает, что такое родительство на самом деле, насколько это трудно и неблагодарно, он поймёт, что вполне счастлив оставить Рейн со мной в Прери-Спрингс, и будет просто навещать её, когда захочется.

К тому же, когда дойдёт до слушания, если я не буду уверена, что Калеб хорош для Рейн — как отец на полный день или хотя бы как постоянный гость, я смогу честно сказать судье, что думаю, независимо от того, что Калеб сейчас рассчитывает услышать.

— Хорошо, — решительно говорю я, кивая. — Спасибо, что изменил планы ради Рейн.

— Я хочу только лучшего для неё.

Он собирается сказать что-то ещё, но прежде чем успевает, его взгляд резко смещается куда-то мне за спину и влево. В ту же секунду жёсткость в зелёных глазах Калеба исчезает, сменяясь тем, что я бы назвала изумлением и благоговением.

Чёрт. Я оборачиваюсь, и, как и ожидалось, Рейн стоит за сетчатой дверью, расплющив о неё своё личико, как она всегда делает, так что нос задирается, и она становится похожей на свинку.

— Тётя Обби? — пищит Рейн. — Всё?

— Да, милая. Я сейчас приду.

Я снова поворачиваюсь к Калебу, но он не сводит глаз с Рейн и буквально вибрирует от волнения.

— Привет, Рейн, — тихо воркует Калеб, его глубокий голос дрожит. — Я Калеб. Очень рад с тобой познакомиться.





Глава 6. Калеб




Рейн.

Мой ребёнок.

Моя дочь.

Она потрясающая. Захватывающая дух. Настоящий ангел на земле.

Подглядывать за ней через забор это совсем не то же самое, что смотреть в её большие голубые глаза с расстояния каких-то пятнадцати метров, пусть даже через сетчатую дверь. Меня накрывает такая волна эйфории, что я чувствую: ещё чуть-чуть и меня просто снесёт с ног.

Она смотрит на меня. Не отвечает на моё приветствие. Тогда я пробую снова.

— Привет, Рейн. Я…

Без предупреждения Рейн срывается с места и удирает от двери, визжа так, будто увидела велоцираптора.

— Браво, — шипит Обри. — Ты напугал её до смерти.

— Тем, что сказал «привет»?

— Сказал «привет», выглядя как Смерть с косой! Она не привыкла к мужчинам, Калеб. За всю жизнь она видела только двоих, не считая врачей: моего отца и бывшего Клаудии. И ни один из них не был покрыт татуировками.

Обри демонстративно скрещивает руки на груди, и я не могу не отметить, что ей это идёт. Упрямство. Вообще-то, начинаю думать, что в арсенале Обри просто не существует выражения лица, которое выглядело бы плохо. Вблизи и без движения она ещё горячее, чем я думал, наблюдая за ней издалека.

— Тебе не нужно пойти к ней? — спрашиваю я, кивая в сторону двери.

— Я слышу, как она там поёт. Значит, всё в порядке, и она, скорее всего, играет с куклами.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Ладно, тогда… если сейчас она в порядке, давай зайдём.

Обри качает головой.

— Давай дадим ей несколько минут, чтобы всё переварить.

Я закрываю глаза, умоляя вселенную о терпении. Когда открываю их, Обри смотрит на меня с откровенным презрением.

— Сколько Клаудия была со своим бывшим?

Обри хмурится. — А тебе-то что?

— Просто интересно, как он относился к Рейн.

У меня нет никаких оснований чувствовать ревность или собственничество из-за того, что другой мужчина мог быть рядом с моим ребёнком, но именно это я и чувствую. Если этот бывший Клаудии относился к моей дочери как-то не по-королевски, я найду его, и выбью из него дерьмо.

— С Рики было нормально. Не отлично, не ужасно. Он неважен. Я просто говорю: тебе предстоит серьёзная работа, если ты собираешься стать настоящим папой для Рейн, потому что…

Я не слышу остального. Как только Обри сказала слово «папа», мой мозг отключился. Чёрт возьми. Мне даже в голову не приходило, что однажды Рейн может называть меня папой. Но теперь, когда Обри произнесла это вслух, это всё, чего я хочу. Главная цель этого вынужденного месяца в Прери-Спрингс.

Закончив свою тираду Обри вздыхает:

— Пойду проверю её. Подожди здесь, я позову тебя, когда будет подходящий момент зайти.

Она поворачивается, чтобы уйти, но вдруг останавливается на крыльце.

— И когда снова будешь с ней здороваться, на этот раз улыбнись ей, ради всего святого.

— Я и так улыбался.

— Нет, ты корчил рожу, будто сейчас превратишься в Халка.

Я натягиваю улыбку. — Так лучше?

Обри вздрагивает.

— Нет, это кошмар. Забудь. Гримаса была менее страшной.

Я закатываю глаза, а Обри открывает сетчатую дверь и исчезает в доме.

Я нервно топчусь, ожидая, когда Обри позовёт меня внутрь, кажется, проходит целая вечность. Но наконец она зовёт меня по имени, и я захожу в дом. В гостиной я вижу Обри на диване, спинка которого накрыта вязаным пледом, а у неё на коленях моя крошечная дочь.

— Видишь? — говорит Обри Рейн, прижимаясь виском к её голове и глядя на меня. — Мамин хороший друг Калеб — просто обычный, добрый мужчина с глупыми каракулями по всему телу и смешными волосами на лице. Правда, он смешной?

Обри натянуто смеётся, и моя малышка неуверенно присоединяется к ней, но даже смеясь, Рейн вцепляется в Обри своими маленькими растопыренными пальчиками, словно в спасательный круг.

— Калеб, ты что, залез в коробку с фломастерами и разрисовал себя, проказник? — беспечно спрашивает Обри. — Если так, то так делать нельзя. Правда, Рейн?

Рейн качает головой.

— Помнишь, ты так делала, Пухляш? — воркует Обри, игриво тыкая Рейн в животик. — Помнишь, как мама смеялась и потом устроила тебе ванну с пеной?

Рейн хмурится. — Мама сказала: «Так нельзя, Рейн».

— Она сказала это мягко. Мама на тебя не злилась, солнышко. Мама считала, что всё, что ты делаешь, самое милое и смешное на свете. Она так сильно тебя любила.

Обри запинается на последних словах, замолкает и глубоко вдыхает, прежде чем продолжить:

— Помнишь Салли из «Корпорации монстров»? Калеб как он. Выглядит страшным и большим, а на самом деле он смешной и добрый.

Пока Рейн обдумывает эту новую информацию, я мысленно делаю пометку как можно скорее посмотреть «Корпорацию монстров».

— Можешь сказать ему «привет»? — мягко подталкивает Обри, снова тыкая Рейн в животик.

К моему восторгу, Рейн робко машет мне рукой и выдавливает крошечное: — Привет.

Всё. Можете меня выносить. Моё сердце растаяло в лужицу. Судьба решена. Что бы ни случилось, любой ценой я сделаю всё, чтобы стать тем отцом, которого заслуживает эта малышка, и как можно скорее услышать, как она называет меня «папой».

— Привет, Рейн, — отвечаю я тихо, хотя хочется закричать от восторга. — Я Калеб.

— Скажи: «Привет, Калеб!» — радостно подсказывает Обри.

— Привет, Куби.

Мы с Обри обмениваемся улыбкой из-за её очаровательного произношения. Улыбка Обри, конечно, не такая широкая, как моя, но всё равно это кажется прогрессом.

Обри зовёт меня: — Эй, Калеб, так что это за каракули у тебя на коже?

Сердце колотится.

— Это татуировки. Боди-арт, который никогда не смывается.

— Никогда? — шепчет Обри. — Ты слышала, Пухляш?

— Никогда? — шепчет Рейн, поражённо глядя на Обри.

— Спроси у него.

Рейн качает головой, и Обри продолжает:

— Только взрослым можно делать татуировки, правда, Куби?

Я смотрю на Обри так, будто спрашиваю: ты серьёзно собираешься оставить мне это прозвище? А Обри отвечает ухмылкой. Очевидно, да.

— Да, всё верно, — говорю я Рейн. — Татуировки только для взрослых, потому что они не исчезают.

— Можешь сказать «татуировки», Пухляш?

— Татта.

— Правильно, — смеётся Обри. — А как насчёт «боди-арт»?

— Бобба арт.

Обри снова хихикает, а я с трудом сдерживаю улыбку.

— Отлично, — воркует Обри и целует Рейн в макушку. — Умница.

Обретя смелость, я поднимаю руки.

— Ага. Ни одна ванна с пеной не смоет этих плохишей. Поэтому я должен был быть уверен, что люблю каждого из них.

И тут меня осеняет, что мне нужно будет найти место на теле для имени Рейн, когда вернусь в ЛА и пойду к своему мастеру. Места у меня на коже почти не осталось, но он что-нибудь придумает.

— А знаешь что? — говорит Обри, вырывая меня из мыслей. — Калеб не умеет раскрашивать в раскраске!

— Я умею! — выпаливает Рейн, будто это невероятное совпадение.

— Может, ты будешь хорошим другом для Куби и научишь его?

Чёрт, она хороша. Я и так собирался нанять Обри няней для Рейн, ради удобства и стабильности. Но теперь, увидев, как она общается с моей дочерью, я уверен: я бы нанял её в любом случае, даже если бы она была полной незнакомкой, пришедшей на собеседование, а этот момент был бы её «пробным заданием».

— Я учить? — спрашивает Рейн у Обри.

— Думаю, Калебу это очень понравится. Почему бы тебе не спросить его?

— Я бы с радостью стал твоим учеником, Рейн, — с энтузиазмом говорю я. Слишком с энтузиазмом, наверное, судя по тому, как хмурится Обри.

— Пусть она сама тебя спросит, — тихо одёргивает меня Обри.

— О. Прости.

— Давай, Пухляш. Спроси его.

Рейн смотрит на меня самыми прекрасными глазами, какие только были созданы за всю историю глаз.

— Я учить?

— Да, пожалуйста. Я бы очень хотел. Правда. Спасибо.

С решительным кивком Рейн соскальзывает с колен Обри и мчится из комнаты — очевидно, за инструментами своего ремесла.

— Она такая предсказуемая, — мягко смеётся Обри. — Учить и раскрашивать — два кратчайших пути к её сердцу. Ну и блинчики тоже. Вот тебе и идеальная троица.

По её выражению лица легко читается: Ты бы всё это знал, если бы удосужился познакомиться со своим ребёнком раньше.

Я выдыхаю.

— Может, мы просто перевернём страницу и… — я обрываю себя и натягиваю улыбку, когда Рейн возвращается в комнату, восторженно неся коробку с мелками и раскраску.

Самым очаровательным голосом на свете она приказывает мне сесть рядом с ней на пол для первого урока. Разумеется, я подчиняюсь, хотя в животе порхают бабочки. Устроившись на ковре, Рейн открывает раскраску и радостно лепечет — часто словами, которые я не могу разобрать, показывая мне, что можно и чего нельзя делать, создавая красочный шедевр.

— Ладно, кажется, я понял, — говорю я. И, к моей радости, она протягивает мне восковой мелок и указывает на страницу перед нами.

— Мы вместе, — заявляет она с авторитетом. И через мгновение мы раскрашиваем картинку с мышкой в бальном платье, которая устраивает роскошное чаепитие для своих лесных друзей.

Сидя на полу рядом с Рейн, я будто пьянею от неё. От цветочного аромата её блестящих волос. От того, что форма её крошечных ногтей такая же, как у меня и у моей мамы. Я не могу сдержать улыбку при каждом её радостном писке, когда она гордится успехами своего ученика, при каждом её маленьком ворчании, когда она трудится над собственным шедевром. Этот кайф сильнее любого наркотика или алкоголя. Лучше, чем выступать перед тысячами людей. Лучше, чем выиграть «Грэмми». Лучше, чем колотить по барабанам или мчаться на мотоцикле в идеальный калифорнийский день.

Когда, по мнению Рейн, я делаю что-то не так, она касается моей руки, чтобы поправить; и в тот миг, когда я чувствую это крошечное прикосновение дочери, меня накрывает такая волна любви и желания защищать её, что меня прошибает до самого нутра. Это чувство настолько сильное, что я тут же опускаю голову и делаю вид, будто бешено сосредоточен на работе, чтобы скрыть влагу, собирающуюся в глазах.

Склонённой головой я шепчу короткую молитву: Пожалуйста, пусть мама это увидит.

Я не знаю, верю ли я в загробную жизнь. Я всё время сомневаюсь. Но сейчас мне отчаянно нужно верить в неё — ради собственной души. Чтобы суметь простить себя за то, как сильно я всё испортил. Чтобы когда-нибудь снова начать спокойно спать по ночам. Быть здесь сейчас значит понимать, насколько глубоко я облажался в прошлом. Не только по отношению к матери, но и по отношению к самому себе.

— Хорошо! — радостно говорит Рейн, похлопывая меня по руке. — Молодец, Куби!

Мне приходится поднять голову раньше, чем я готов, когда в глазах ещё стоят слёзы. Чёрт. Обри замечает их. Более того, в тот же миг, как наши взгляды встречаются, слёзы появляются и в её тёмных глазах.

Я снова опускаю голову, чувствуя неловкость. И прежде чем мы успеваем сказать хоть слово, моё внимание привлекает хлопок входной сетчатой двери — в дом входят пожилые мужчина и женщина, причём мужчина опирается на костыли.

— Как сходили к врачу? — зовёт Обри, пока я украдкой вытираю глаза и глубоко вдыхаю, стараясь взять себя в руки.

— Это будет долгая история, Крошка, — отвечает мужчина на костылях, останавливаясь рядом с женой в проходе в гостиную.

— Здравствуйте, — неуверенно говорит женщина. Она смотрит на меня с явным замешательством, а потом переводит взгляд на Обри, ожидая объяснений.

Обри указывает на меня.

— Мам, пап, это хороший друг Клаудии, Калеб. Он пришёл научиться раскрашивать вместе с Рейн.

— Привет, — слабо говорю я, поднимаясь с пола.

— Хороший друг Клаудии? — эхом повторяет мама Обри, выглядя ещё более озадаченной.

Я пожимаю руки родителям Обри. Но когда начинаю объяснять своё присутствие, Обри тут же останавливает меня властным взмахом руки.

— Продолжай урок раскрашивания, — приказывает она. — А я поговорю с родителями на кухне.

Обри улыбается Рейн.

— Мы сейчас вернёмся, Рейни.

— Угу, — рассеянно отвечает Рейн, продолжая усердно раскрашивать.

С сердцем, гулко стучащим в ушах, я смотрю, как Обри и её родители направляются на кухню, двигаясь в медленном темпе отца. Но прямо перед тем, как вся троица исчезает в соседней комнате, отец Обри вдруг выпаливает:

— Клянусь богом, этот парень — вылитый барабанщик из Red Card Riot!





Глава 7. Обри




Ужин проходит, к моему удивлению, довольно неплохо. Уже около получаса мы с родителями и Калебом сидим за небольшим столом рядом с гостиной. Рейн здесь больше нет — она начала ужинать вместе с нами, но теперь лежит неподалёку на ковре и усердно раскрашивает новую страницу.

Папа почти полностью захватил разговор, засыпая Калеба бесконечными вопросами: про Red Card Riot, про искусство игры на барабанах, про музыкальную индустрию в целом. Я благодарна ему за эту болтливость, она даёт мне возможность молча разглядывать Калеба и оценивать его. Могу ли я доверять этому мужчине? Какова его настоящая цель?

Мой взгляд снова скользит по татуированному предплечью Калеба, когда он подносит вилку ко рту. А когда он жуёт, мои глаза вновь и вновь цепляются за движение его губ. Чёрт возьми, какие же у него губы… особенно в обрамлении этой бороды. Странная мысль, учитывая, что бороды мне обычно не нравятся. Я напоминаю себе, что физическое влечение, которое я чувствую к этому мужчине, не то, что мне нужно. Очевидно.

Когда Клаудия рассказывала мне о своём шокирующем приключении с Cи-Бомбом, после его концерта в Сиэтле, она сокрушалась, что так и не поцеловала эти губы. По словам, он взял её сзади, сжимая бёдра своими большими татуированными руками, и сделал это, так ни разу её не поцеловав и не посмотрев ей в глаза. Клаудия говорила, что сам секс был безумно горячим. Самый дикий, животный секс, который только можно представить. Десять из десяти. Но всё равно она признавалась, что чувствовала лёгкое разочарование — ведь так и не попробовала на вкус губы, о поцелуе с которыми фантазировала ещё со средней школы.

Если честно, я никогда не понимала эту одержимость. Правда. Никогда.

Но теперь понимаю.

Я всё ещё презираю этого мужчину за то, как он пренебрегал Рейн. И за то, что он не попросил у Клаудии номер телефона после их встречи, чем страшно её расстроил. Но, глядя на него сейчас вживую, я не могу отрицать — теперь я понимаю его мировую популярность. По крайней мере, понимаю, почему существует такое явление, как секс из ненависти. В один миг я представляю, как Калеб сжимает мои бёдра сзади и занимается со мной таким же животным сексом, пока я выкрикиваю проклятия и клянусь, что ненавижу его за то, что он ни разу не приехал к Рейн.

Смех папы вырывает меня из этих унизительно ужасных мыслей, и мы с мамой обмениваемся усталым взглядом из-за его восторженного гогота. Обычно мы были бы рады, что папа познакомился с барабанщиком одной из своих любимых групп. Но сейчас слишком насторожены из-за намерений Калеба, чтобы чувствовать что-то, кроме тревоги. Если Калеб получит опеку над Рейн, сдержит ли он слово и действительно всегда будет давать нам видеться с ней? Или со временем просто отрежет нас от её жизни?

Ранее на кухне, когда я в спешке объясняла родителям, почему Калеб оказался у нас в доме, я ожидала от них той же чистой ярости, что чувствовала сама. Но хотя оба были крайне скептически настроены и настаивали, что нам нужно держать Калеба под пристальным наблюдением, они одновременно испытывали и искреннюю радость от того, что Рейн, наконец, встретила своего отца. Особенно папа — он был готов помогать Калебу налаживать отношения с Рейн ради её же блага гораздо больше, чем мама и я.

— Да забудь ты хоть на минуту, что он барабанщик, — сердито шептала я папе тогда на кухне. — И сосредоточься на том, что он отсутствующий отец, который внезапно объявился, чтобы забрать нашу девочку!

— Тогда зачем ему соглашаться оставаться в Прери-Спрингс на месяц, если его единственная цель забрать её? — возразил папа. — Послушай, милая, ребёнку нужен отец. Да, он совершил ошибки, но теперь он пришёл их исправить. Это хорошо. Так что я за то, чтобы помочь ему.

Когда я всё ещё бурчала, мама добавила:

— Даже если мы не доверяем ему полностью, факт остаётся фактом: мы не сможем победить Ральфа Бомонта в одиночку. Так что у нас нет выбора, кроме как объединиться с Калебом, хотя бы сначала. Твой отец прав. Если понадобится, мы ещё сможем сыграть против Калеба в суде. Но сейчас давай поможем ему с Рейн и постараемся быть на его стороне, чтобы он сдержал обещание и не вычеркнул нас из её жизни.

— Как вы познакомились? — спрашивает Калеб у моих родителей, возвращая меня к разговору за столом.

— Я выросла в Прери-Спрингс, — отвечает мама. — А Джо — в двух городах отсюда. Он играл в футбол за команду-соперника…

— Вперёд, «Красные дьяволы»! — вставляет папа.

— А я была капитаном группы поддержки у нас. Вперёд, «Спартанцы»! — она хихикает. — Это был настоящий скандал.

— Барб была запретным плодом, — подмигивает папа маме. — Неотразимым.

Калеб смотрит на меня.

— Что может быть слаще запретного вкуса?

Я отвожу взгляд, чувствуя, как краснею. Уверена, что Калеб посмотрел на меня чисто случайно, но тело отреагировало так, будто меня только что ударили электрошокером.

— После тридцати лет вместе, — говорит мама, — думаю, все в Прери-Спрингс уже простили моё предательство. А вот люди из города Джо не очень.

Папа смеётся.

— Да брось, Барб. Если бы не простили, они бы не доверяли тебе организацию летнего фестиваля уже десять лет подряд.

Калеб спрашивает, что это значит, и папа с гордостью начинает объяснять, что последние десять лет мама возглавляет элитный комитет, который планирует главное ежегодное мероприятие нашего городка — любимый всеми летний фестиваль.

— Это впечатляет, миссис Кэпшоу, — говорит Калеб.

Мама отмахивается.

— Да бросьте. Просто больше никто не хочет этим заниматься. И, пожалуйста, зовите меня Барбара или Барб.

— А меня Джо, — добавляет папа.

Калеб спрашивает, когда в этом году фестиваль, и мама называет дату — субботу примерно через два месяца, в середине августа.

— Каждый год, — говорит мама, — фестиваль собирает деньги для школы и других местных нужд. И знаете, что комитет сделал в этом году у меня за спиной? Они добавили Джо в список тех, кому пойдут пожертвования, из-за его сломанной ноги! Я сказала им: нет, нет, мы справимся. Но разве это не мило, что они вообще о нас подумали?

Я ерзаю на стуле, раздражаясь, что она отказалась от такой щедрой помощи. Операция папы была дорогой, даже с учётом страховки. А работать он не сможет как минимум четыре месяца. А может, и дольше. И теперь нам, возможно, придётся искать деньги ещё и на адвоката?

Лоб Калеба хмурится.

— Если вам нужны деньги, у меня их много.

— Нет-нет, — быстро говорит мама, краснея. — Джо скоро вернётся к работе, а пока нам хватит моей зарплаты.

Чушь собачья. Мамина зарплата покроет лишь малую часть наших расходов, и она это знает. И уж точно не перекроет папины медицинские счета.

Я обращаюсь к Калебу, чтобы сменить тему:

— Нам бы очень пригодилось твоё пожертвование для благотворительного аукциона в этом году. Это всегда самый прибыльный пункт фестиваля.

— А. Да, конечно. Типа… подписанные сувениры и мерч?

— Именно. Это наверняка принесёт хорошие деньги.

Калеб смотрит на маму. — Когда вам это нужно?

— За неделю до фестиваля было бы идеально. Тогда я успею всё оформить.

— Времени достаточно, — с облегчением бормочет Калеб. — Я что-нибудь придумаю и дам знать.

— Большое вам спасибо. Это очень щедро.

— Я постараюсь придумать что-нибудь стоящее.

Калеб улыбается мне, будто ожидая похвалы, но я не даю ему ничего. Кто знает, может, через два месяца он уже будет в Лос-Анджелесе с Рейн, выиграв опеку, а его обещание пожертвовать что-то на аукцион станет далёким воспоминанием.

Калеб переводит внимание на моего отца — самого дружелюбного человека за столом.

— Так, Джо, а как вы сломали ногу?

Папа указывает на ногу в гипсе и хмурится.

— Ох, мужик, это была та ещё история… — и он тут же пускается в тот самый рассказ, который я слышала бесконечное количество раз.

Я бы описала это так: «Папа упал с крыши, когда чинил её с новичком, который облажался и случайно столкнул его вниз». Но папа есть папа — он превращает всё в сюжет двухчасового боевика, где сам играет главную роль.

— Уф, — морщится Калеб, когда папа доходит до момента, где корчится от боли на земле.

— Вот именно, уф, — усмехается папа. — Тридцать лет в строительстве, двадцать из них со своей компанией, и это была моя первая сломанная кость.

— Жаль, что вы выбыли из строя на какое-то время, — говорит Калеб. — Я только что унаследовал старую хижину на озере Люсиль, и чувствую, ей понадобится серьёзный ремонт…

— Дай мне шесть месяцев, и я приведу это место в порядок — починю всё, что потребуется.

— Не уверен, что могу ждать так долго.

— Ты собираешься его продать?

Калеб пожимает плечами.

— Пока не знаю. Я не был здесь больше пятнадцати лет, с тех пор как дед уехал и начал сдавать домик в аренду. Когда снова увижу это место, мне станет понятнее, что с ним нужно сделать и хочу ли я его оставить.

— Ты будешь жить там, пока находишься в городе? — спрашивает папа.

— Да. Я сегодня утром нанял службу, чтобы там всё убрали, так что можно заезжать.

— Ты сказал, что унаследовал его? — осторожно уточняет мама.

По лицу Калеба скользит тень глубокой печали.

— От мамы, около трёх месяцев назад. Ей он достался после смерти дедушки пару лет назад, но, к сожалению, она так и не успела приехать сюда и увидеть дом.

Мы все выражаем соболезнования, Калеб благодарит и делает большой глоток воды — так, будто опрокидывает стакан виски. Я заметила, что раньше он отказался от холодного пива, и это меня удивило. Обычно отказ от пива для меня ничего не значит — ну отказался и отказался, какое дело? Но онлайн-версия Cи-Бомба, которую я годами изучала с маниакальным упорством, казалась мне человеком, который никогда бы не отказался от пива.

Поддерживая Клаудию на её пути трезвости, я приобрела своего рода шестое чувство на людей, отказывающихся от алкоголя, когда это имеет значение, а когда нет. И в этот раз это точно имело значение. Будто Калебу очень хотелось согласиться, но он заставил себя отказаться.

Мой взгляд скользит по его большой, татуированной руке, обхватившей стакан с водой, а воображение тут же подсовывает картинку той же руки, сжимающей бедро Клаудии, пока он трахает её сзади. Я до сих пор не могу поверить, что член этого знаменитого мужчины был внутри моей лучшей подруги сразу после его сольного концерта в Сиэтле… а теперь он сидит за обеденным столом моих родителей в Прери-Спрингс и ест фирменный куриный пирог моей мамы. Мозг просто взрывается от попыток совместить павлина, которого я видела в интернете, с тихим, сдержанным мужчиной напротив меня.

Голос папы прерывает мои мысли.

— Если хочешь, завтра при дневном свете созвонись со мной по FaceTime и покажи домик, я с радостью дам тебе своё профессиональное мнение о том, какие обновления и починки там нужны.

— Обязательно воспользуюсь предложением, — говорит Калеб. — Спасибо. В подростковом возрасте я сам был на стройке и всегда любил работать руками. В зависимости от ваших советов, возможно, возьмусь за часть работ сам, раз уж я застря... Пока я здесь.

Застряну здесь. Именно это он собирался сказать. Раз уж я застряну здесь.

Я обмениваюсь ещё одним взглядом с мамой. Тем самым, который означает: «Он мне не нравится».

— У Обри тоже хороший глаз, — говорит папа, не замечая нашего немого диалога. — Она работала у меня летом в старших классах и всегда отлично подмечала детали.

Я похлопываю папу по руке.

— Не переоценивай меня. Я умею пользоваться электроинструментами и следовать твоим подробнейшим инструкциям буква в букву, и, в общем-то, всё.

— Не принижай себя, Кексик, — улыбается папа. — К концу каждого лета ты лучше всех моих менеджеров умела курировать проекты.

Калеб улыбается мне.

— Талантливая женщина.

И снова моё тело дёргается от его взгляда, так же как тогда, когда Калеб посмотрел на меня, говоря о запретном плоде.

Мама переводит взгляд с Калеба на меня.

— Обри, солнышко, поможешь мне убрать со стола?

— Давайте я помогу, — говорит Калеб, вставая.

— Нет-нет. Ты у нас гость. Если хочешь заняться делом — составь компанию Джо, он там застрял.

Я усмехаюсь. Не знаю, специально ли мама использовала слово «застрял», но если да — я искренне восхищена её тонкой язвительностью.

Не осмеливаясь посмотреть в сторону Калеба, я собираю тарелки со стола, мама берёт блюда, и мы обе быстро ускользаем на кухню.

Как только мы оказываемся вне досягаемости мужских ушей, мама шепчет: — Перестань с ним флиртовать, Обри.

— Что? — вырывается у меня.

— Ты меня слышала. Ничем хорошим это для нас не закончится, если ты продолжишь. Так что прекрати.

— Мам… я не флиртую. Если кто и флиртует, так это он.

Мама выглядит неубеждённой.

— Ты можешь думать, что если сблизишься с ним, это пойдёт нам на пользу. Но когда он неизбежно потеряет интерес, что тогда? Нам конец.

Я закатываю глаза.

— Меня к нему вообще ни капли не тянет. А даже если бы тянуло, я бы ничего не стала делать. Где твоё доверие?

После ещё одного долгого, предостерегающего взгляда мама вместе со мной начинает загружать посудомоечную машину. Закончив с этим, я беру брауни, которые испекла днём, и выхожу с ними в столовую, а мама остаётся домывать кастрюли и сковородки. Но когда я возвращаюсь в обеденную зону, ни Калеба, ни папы там уже нет. Я заглядываю в гостиную и обнаруживаю, что папы нигде не видно, а Калеб лежит на полу рядом с Рейн, помогая ей раскрашивать очередную страницу в раскраске.

— О, это красиво! — восторженно пищит Рейн, прижимаясь щекой к массивному бицепсу Калеба. И в тот же миг у меня будто разрывается левый яичник.

— Это потому, что у меня лучший учитель на свете, — радостно отвечает Калеб.

— Кто? — невинно спрашивает Рейн.

— Ты, — смеётся он.

— Я?

— А кто же ещё?

Они оба заливаются смехом, и меня накрывают сразу два противоречивых ощущения: во-первых, мой правый яичник присоединяется к левому в полном уничтожении; а во-вторых, на меня опускается дурное предчувствие. Я понимаю, что родители были правы: мне нужно быть на стороне Калеба, а не воевать с ним, иначе в итоге пострадаю именно я.

Переполненная эмоциями, я с громким стуком ставлю брауни на стол, и Калеб поднимает на меня взгляд. Когда наши глаза встречаются, я отчётливо вижу на его лице чистую радость. Очевидно, он совершил огромную ошибку, не желая узнавать Рейн раньше. Очевидно, он упустил шанс познакомиться с лучшим человеком в истории. Но сейчас он здесь. И в интересах нашей малышки, чтобы он был рядом, при условии, что он действительно готов взять на себя роль отца. Время покажет. А пока единственный путь вперёд — помочь Калебу добиться успеха. Не ради него, а ради Рейн. И, в конечном счёте, ради меня самой.

Мама выходит из кухни и ахает, увидев сцену на полу гостиной. Несколько минут она молча наблюдает за Калебом и Рейн, обмениваясь со мной взглядами. Наконец говорит:

— Рейни, солнышко. Пора купаться. Пожелай Калебу спокойной ночи и поблагодари его за то, что он провёл с тобой время.

Рейн обожает купание благодаря цветной пене, которой мама разрешает рисовать на кафеле, так что это гениальный ход. Со скоростью молнии Рейн бросает Калеба, как горячую картофелину, вскакивает с пола и хватает маму за руку.

— Поблагодари Калеба, — напоминает мама, уводя её.

— Спасиба, Куби!

— Нет, это тебе спасибо за урок, — отвечает Калеб, и я с облегчением выдыхаю.

Мамин призыв означал, что Рейн сегодня, как обычно, остаётся ночевать у нас, а не едет к Калебу в домик у озера. И огромное облегчение что он не стал это оспаривать и просить собрать для неё сумку на ночь.

Когда мама и Рейн уходят, я сажусь на диван, сердце гулко бьётся.

— Она невероятная, — говорит Калеб, устраиваясь в кресле напротив.

Да, хочется сказать мне. Ты бы давно знал это, если бы хоть раз за последние два года удосужился с ней познакомиться.

Я делаю глубокий вдох.

— Она к тебе очень тянется.

— Правда? — довольный, Калеб откидывается назад и широко расставляет мускулистые бёдра. — Ну что ж, давай снова поговорим о работе няни.

Чёрт. Нельзя позволить ему задавать тон разговору. Мне нужно дать понять, что сила сейчас у нас, а не у него. Потому что это мы уже знаем и любим Рейн.

— Вот что я думаю, — говорю я, стараясь звучать спокойно. — Пока ты здесь, в Прери-Спрингс, тебе не нужна няня, потому что Рейн будет жить с нами, а ты сможешь навещать её каждый день — либо здесь, либо у себя в домике. Давай дождёмся решения суда по опеке, прежде чем мы...

Он наклоняется вперёд.

— Нет. Мне нужно, чтобы ты и Рейн жили со мной в домике. Всё время, пока я здесь, в Прери-Спрингс.

Чёрт, чёрт, чёрт. Я этого не ожидала.

— Но Рейн счастлива и привыкла жить здесь, со мной и моими родителями. Так что я предлагаю...

— Это не обсуждается. Вы обе переезжаете ко мне.

Мозг будто плавится. Я хватаюсь за слова.

— Но почему? Гораздо логичнее, чтобы я, как всегда, заботилась о Рейн здесь, а ты...

— Дело в том, что мне нужно нанять тебя в качестве моего наставника по трезвости на следующие три недели и два дня, Обри. И одновременно няней для Рейн на тот же срок.

Мой мозг замирает. — Я… Что?

С долгим выдохом Калеб снова откидывается назад и объясняет мне всю ситуацию. Когда он заканчивает, я ещё долго молчу, пытаясь всё осмыслить.

Наконец говорю: — Я не квалифицирована быть наставником по трезвости. Я понятия не имею, как это делать.

— Тебе больше восемнадцати?

— Двадцать четыре.

— Ты способна воздерживаться от алкоголя и наркотиков в течение следующих трёх недель и двух дней?

Я фыркаю.

— Я не пью уже больше двух лет и никогда не принимала наркотики. Я бросила пить ради Клаудии и не оглядывалась назад.

— Поздравляю. Ты квалифицирована.

— Но я не хочу жить с тобой, — настаиваю я. — Я хочу остаться здесь, с Рейн и моими родителями...

— Это не обсуждается, Обри. — Когда я молчу, он раздражённо вскидывает руки. — Я же не держу тебя взаперти. Ты сможешь видеть родителей хоть каждый день. Но ты и Рейн обязаны жить со мной следующие три недели и два дня. Не обсуждается.

Я тру шею, чувствуя, как мне становится жарко и немного дурно.

— Сколько ты заплатишь мне за обе работы?

— Пять тысяч.

У меня замирает сердце. Чёрт возьми. Пять тысяч всего за три недели — это больше, чем я когда-либо зарабатывала! Но он явно в отчаянии, так что, если надавить, можно выбить и больше. Шесть тысяч? По две за неделю, для ровного счёта?

Я уже открываю рот, чтобы назвать новую сумму, но Калеб опережает меня.

— Думаю, это справедливо, учитывая, что ты делаешь сразу две работы, — говорит он. — Но когда закончится часть с трезвостью, и мы узнаем решение суда по опеке, мы пересмотрим твою зарплату как постоянной няни. А пока, раз я здесь, в Прери-Спрингс, считаю честным платить тебе пять тысяч в неделю за обе работы.

В неделю?

Погоди-ка.

Он сказал пять тысяч… в неделю? А не всего?

Мне кажется, я сейчас потеряю сознание.

— Да ладно тебе, Обри, — фыркает Калеб, когда я слишком ошарашена, чтобы ответить. — Не играй со мной в жёсткие торги. Ты и так заботилась бы о Рейн эти три недели бесплатно. Да, я понимаю, что ещё прошу тебя присматривать и за мной, но именно поэтому...

— Нет-нет, я… — Я делаю глубокий вдох. — Пять тысяч в неделю меня устраивают. Пока что.

Господи, это же дар небес! С этими деньгами я смогу помочь родителям с медицинскими счетами. Хочу ли я провести следующие три недели и два дня под одной крышей с жалким мужчиной, от которого зависит моё счастье? Нет. Я бы лучше ела ржавые гвозди. Но какой у меня выбор? Зато я смогу помочь родителям и параллельно попытаться повлиять на Калеба до суда. Если всё сделать правильно, возможно, я смогу убедить его, что именно мне должна достаться опека над Рейн, а ему неограниченные права на общение.

— Значит, договорились? — спрашивает Калеб с ноткой раздражения.

Я прочищаю горло.

— Да.

Я пожимаю его протянутую руку, но когда между нами пробегает электрический разряд, тут же отдёргиваю ладонь, будто обожглась.

— А… эм… — Чёрт. Соберись, Обри. — Во сколько ты хочешь, чтобы я привела Рейн к тебе в домик завтра утром?

— Рейн может переночевать здесь, но ты поедешь со мной.

— Нет, Калеб. Давай начнём это соглашение завтра. Дай мне день, чтобы...

— Не могу. Как мой наставник по трезвости, ты должна подать форму, подтверждающую мою трезвость, начиная с сегодняшней ночи.

У меня отвисает челюсть.

— Что? Но, Калеб...

— Что бы ты ни собиралась сказать, не трать время. Как я уже говорил, это не обсуждается. — Он ухмыляется, глядя на моё лицо. — Давай, Обри. Иди собирай сумку и прощайся с Рейн и родителями. Хочешь ты этого или нет, ты едешь домой со мной.





Глава 8. Калеб




Сидя в машине, я мельком поглядываю на восхитительный профиль Обри. Всё так же, как и раньше: она молча уставилась в лобовое стекло, словно раздражённый, похищенный робот. Хотя, если подумать, сомневаюсь, что робота можно запрограммировать так надменно дуться. Или выглядеть при этом настолько чертовски сексуально.

Чёрт. Жаль, что Обри терпеть меня не может. Учитывая, что нам предстоит застрять под одной крышей, было бы неожиданным и приятным бонусом этого вынужденного соседства, немного плотских утех каждый вечер после того, как Рейн отправится спать.

Со вздохом я отвожу взгляд от Обри и вхожу в очередной поворот на извилистой дороге, ведущей к семейному домику у озера. Через некоторое время появляется следующий поворот — тот самый, с большой пихтой, слегка опалённой пожаром, случившимся, когда мне было лет десять. Желудок приятно сжимается. Только на этот раз, в отличие от детства, эти бабочки несут с собой ностальгию и неопределённость, а не чистый восторг.

Когда я был ребёнком, вид этой пихты означал скорую свободу. Беззаботный побег от уроков, домашних обязанностей и бесконечных криков дома. Теперь же, будучи взрослым, я понимаю, почему мама иногда внезапно, без предупреждения, собирала нас среди ночи и везла сюда. Почему дед так крепко обнимал её, когда мы появлялись на пороге. Почему мама рыдала, уткнувшись лицом в его грудь, так, что фланелевая рубашка промокала насквозь. И больше всего я понимаю, что счастливая улыбка, которую мама носила ради нас с Мирандой, была материнским даром — обманом, позволявшим нам беззаботно наслаждаться «отпуском» и удобно забывать о свежих синяках у неё на руках и шее.

К счастью, отец знал, что ему здесь не рады. Однажды дед сказал ему: «У меня тут целый шкаф с винтовками, Грег, и я прекрасно знаю, как сделать так, чтобы всё выглядело как несчастный случай на охоте». Мы все знали, что он не шутил.

После очередного поворота я вижу два чёрных тополя, обозначающие съезд на узкую грунтовую дорогу к нашему домику, и через мгновение он появляется передо мной. Небольшой дом у озера, куда я часто приезжал в детстве, хотя сейчас он выглядит куда больше. И гораздо лучше, чем я помню, благодаря огромным современным окнам на фасаде. Дед капитально его перестроил, прежде чем выставить на сайт краткосрочной аренды?

Я медленно проезжаю по гравию сбоку дома и паркуюсь. Обри тут же отстёгивает ремень безопасности. Не сказав ни слова и даже не взглянув в мою сторону, она хватает свою дорожную сумку и выходит из машины. Когда я не следую за ней — потому что разглядываю обновлённый вид дома, Обри останавливается у капота и ждёт меня, скрестив руки, всем своим видом излучая нетерпение и презрение.

К концу подросткового возраста я был слишком одержим группой и погоней за девчонками, чтобы ездить сюда с мамой. А когда начал успешно отлынивать от поездок, моя младшая сестра Миранда — она младше меня на четыре года — восприняла это как сигнал поступать так же, поскольку ей здесь никогда не нравилось. Слишком много насекомых, говорила она. И заняться нечем.

Вскоре Миранда стала ночевать у своей подруги Вайолет каждый раз, когда мама приезжала сюда. А ещё через пару лет дед завёл себе подружку из Канзаса — симпатичную вдову с классным домом и детьми, которых она не хотела срывать с места. На этом всё и закончилось. Мама стала навещать отца в Канзасе без нас с Мирандой, мы ведь стали «слишком занятыми» для таких семейных поездок, а я потерял доступ к этому волшебному месту в Монтане, даже не подозревая, что мой последний визит сюда окажется именно последним.

Я замечаю, как Обри машет мне рукой где-то на периферии зрения, и медленно поворачиваю голову, выходя из задумчивости.

— Ты идёшь? — беззвучно спрашивает она через лобовое стекло, приподняв брови с раздражением.

С тяжёлым выдохом я отстёгиваю ремень, беру рюкзак с заднего сиденья и плетусь к Обри у капота. Когда подхожу ближе, на её гладком лбу появляется складка.

— Ты в порядке? — спрашивает она. — Ты выглядишь злым.

— Это просто моё лицо, милая.

На надутых губах Обри мелькает едва заметная улыбка, но она тут же её подавляет и снова смотрит на дом.

— Ты всё время называл это место хижиной, так что я представляла себе маленький бревенчатый домик в лесу. А это настоящий дом у озера, Калеб. Курортный дом.

Я пожимаю плечами.

— Он начинался как маленькая хижина в лесу, так мы его и называли. Видимо, дед расширял и перестраивал его годами, а я об этом даже не знал. — Я указываю рукой. — Эти большие окна для меня новость. И вон та пристройка. Может, третья спальня?

— Круто. — Она почти притопывает ногой. — Мы можем уже зайти внутрь? Мне нужно в туалет.

Я поправляю рюкзак на плече и веду её за собой. Но по пути к парадной двери вспоминаю кое-что, что хочу увидеть сбоку дома. Я ничего не говорю Обри о том, что меняю маршрут, но она всё равно следует за мной, вероятно, думая, что там есть какой-то удобный вход.

Когда я добираюсь до цели — большого чёрного тополя, который дед посадил в честь моего рождения более тридцати пяти лет назад, я провожу пальцами по шероховатой, ребристой коре, отыскивая символ, вырезанный мной в детстве: букву «C» с подожжённым фитилём сверху. Баум-гартен.1

— Это ты вырезал? — спрашивает Обри, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть знак. Судя по всему, смысл рисунка для неё очевиден, она знает моё полное имя.

Я киваю.

— Когда мне было лет двенадцать или тринадцать.

— Я не знала, что ты уже тогда был Си-Бомб. Думала, ты придумал это уже как сценическое имя. Ну знаешь, типа Шакиры.

Я качаю головой.

— Дин начал называть меня так ещё в средней школе, когда мы впервые узнали про атомную бомбу. — Мне даже в голову не приходит, что нужно объяснять, кто такой Дин. Она же наверняка знает, что я имею в виду Дина Мастерсона, безумно талантливого солиста моей группы, который раз в десять известнее меня. — А когда группа выстрелила, прозвище зажило собственной жизнью в поп-культуре. Но до этого я всегда был то Калеб, то Си-Бомб для самых близких друзей. И до сих пор так.

— Я заметила это у тебя на шее раньше, — Обри указывает на бок моей шеи. Точно в то место, где у меня набит этот самый символ «Си-Бомб».

— Угу.

Теперь, когда она упомянула одну из моих татуировок, я жду, что разговор пойдёт по привычному сценарию: Обри спросит, что значит та или иная тату, или похвалит какой-нибудь рисунок. Но, к моему удивлению, она не следует обычному шаблону.

Проведя пальцами по вырезанному знаку, она тихо говорит:

— Похоже, у тебя с этим местом связано много воспоминаний, да?

Грудь сжимается. Это ещё мягко сказано. Быть здесь — всё равно что навестить призрак самого себя: более молодого Калеба Баумгартена, который обожал приезжать сюда, чтобы сбежать и забыть о стрессе.

— Да, воспоминаний хватает, — неопределённо бормочу я. Перехватываю рюкзак и прочищаю горло. — Ладно, пошли, нянька. Тебе же в туалет, да?

Я решительно отхожу от дерева, не оглядываясь.

— Зайдём с задней двери. Мы, наверное, уже по щиколотку в грязи.





— Обожаю этот деревенский вайб, — бормочет Обри, оглядывая гостиную. Она кивает в сторону потолка. — Эти открытые балки просто шикарны.

— Их не было в прошлый раз, когда я здесь был.

Она указывает через всю комнату.

— И камин из камня тоже классный.

— Когда я был совсем мелким, мы делали в этом камине сморы2.

— О-о-о, нам обязательно нужно сделать это с Рейн.

Рейн.

От одного упоминания имени дочери мой пульс учащается. Не могу поверить, что её маленькие ножки будут бегать по тем же деревянным доскам, по которым мои собственные двухлетние ноги топали больше тридцати лет назад.

— Отличная идея. Завтра, перед тем как заехать за ней, давай заскочим в магазин за продуктами.

Впервые с того момента, как наши взгляды встретились через деревянный забор, Обри выглядит так, будто может меня стерпеть. По крайней мере, она уже не выглядит так, будто мечтает сомкнуть руки у меня на шее и сжать.

— Осмотрим дом? — предлагаю я.

— Давай.

Мы бродим по дому и убеждаемся, что дед действительно пристроил третью спальню с западной стороны, а также заменил все окна и капитально обновил единственную ванную.

— Есть мысли насчёт ремонта и улучшений? — спрашиваю я, когда мы возвращаемся в гостиную.

— Всё зависит от того, что ты собираешься делать с домом. Если хочешь вложиться и сделать его своим личным убежищем, придётся сделать больше, чем если ты планируешь выжать максимум прибыли при продаже, понимаешь?

Я оглядываюсь, мысленно зависая. Если я получу полную опеку над Рейн, я, скорее всего, захочу сохранить этот дом, чтобы иногда привозить сюда дочь. Но если опеку я не получу, уверен, сестра захочет продать дом и разделить деньги, ведь ей здесь никогда не нравилось. И в таком случае, возможно, мне будет слишком больно, чтобы сопротивляться её решению.

— Пока не знаю, — неопределённо отвечаю я, отводя взгляд от Обри. Последнее, чего мне хочется, чтобы она заметила мою неуверенность в исходе суда. Я в целом уверен и настроен решительно, но, если честно, здесь я немного не в своей тарелке. А Обри я хочу показать, будто полностью контролирую ситуацию.

— Думаю, тебе стоит определиться с намерениями, прежде чем что-то серьёзно менять, — говорит Обри. — В любом случае, я бы рекомендовала заменить гниющую террасу из соображений безопасности. А если потом решишь оставить дом себе — обновить кухню и добавить вторую ванную.

Это почти в точности тот же список, который я мысленно составил сам, за исключением второй ванной. Но теперь, когда Обри это озвучила, спорить с этой идеей трудно. Если этот дом станет местом отдыха для меня и растущей дочери, Рейн наверняка оценит собственную ванную, когда подрастёт.

— Думаю, террасу я сделаю сам, пока мы здесь, — говорю я. — А остальное решу после суда.

— Раз уж ты всё равно будешь перестраивать террасу, можно предложить совершенно новый дизайн?

Я спрашиваю, что она имеет в виду, и Обри поднимает ладонь и начинает объяснять, водя указательным пальцем в воздухе. К тому моменту, как она заканчивает, я полностью впечатлён. Более того, кажется очевидным, что лучше просто в точности следовать её задумке.

— Ты в этом хороша, — говорю я.

Обри краснеет.

— Я всё лето в старших классах работала у папы. Наверное, кое-чему научилась.

— Это заметно. — Я улыбаюсь ей, но она, как и прежде, не отвечает взаимностью. С тяжёлым вздохом добавляю: — Ладно, спасибо. Завтра куплю материалы и начну.

— Мой папа сейчас, конечно, не в форме, но я уверена, он сможет собрать небольшую бригаду, чтобы помочь тебе закончить террасу как можно быстрее.

Я качаю головой.

— Скорость не важна. Мне нравится работать руками и гордиться хорошо сделанной работой. Но советы и контроль твоего отца я с радостью приму.

На губах Обри мелькает едва заметная улыбка.

— Мой отец точно такой же. Я унаследовала это от него. Мы оба гордимся хорошо сделанной работой.

Я изо всех сил стараюсь снова не улыбнуться, учитывая, что мои прошлые попытки наладить контакт с ней не увенчались успехом. Обри чертовски милая и сексуальная одновременно. И ещё чертовски приятная, даже несмотря на то, что меня она, очевидно, терпеть не может.

— Если я решу заняться и остальными проектами, которые ты предложила, — говорю я, — я найму твоего отца, когда он будет готов работать.

Щёки Обри заметно розовеют.

— Правда? Спасибо. Ему это очень пригодится. Когда его допустят к работе, он будет в довольно глубокой финансовой яме. Не говори ему, что я тебе это сказала. Но, увы, это правда.

У меня сжимается желудок от тревожного выражения на её красивом лице. Точно такое же было за ужином, когда мать сказала, что отказалась от помощи, предложенной фестивальным комитетом.

Обри проводит ладонью по руке и прочищает горло.

— Ну, а во сколько ты обычно ложишься спать? Как твой консультант по трезвости, я должна знать твой распорядок

— Я довольно вымотан. Думаю, приму горячий душ и скоро лягу.

— Меня это устраивает. Я тоже устала. Рейн прошлой ночью снова проснулась из-за кошмара, так что я опять толком не выспалась.

Мои брови сходятся на переносице.

— Рейн снятся кошмары?

— Каждую ночь, с тех пор как… — Обри не заканчивает фразу, но ей и не нужно: её подавленный взгляд и блестящие от слёз глаза говорят сами за себя.

Я понятия не имею, что сказать. Когда люди пытались утешить меня после смерти матери, их слова всегда казались не искренними, какими бы благими ни были намерения. Поэтому в итоге я игнорирую эмоции, захлёстывающие лицо Обри, и возвращаюсь к теме разговора.

— Тебе не нужно бодрствовать ради меня. Если ты вымотана по любой причине, можешь идти спать первой — независимо от того, сплю я или нет.

Обри смотрит на меня так, будто я сошёл с ума.

— Каждый вечер в десять мне нужно отправлять форму, подтверждающую, что ты был хорошим мальчиком весь день, помнишь? И я не могу этого сделать, если просплю работу.

Я фыркаю.

— Думаю, работа не требует, чтобы ты подстраивалась под мой график сна, Обри. — Я киваю в сторону освещённого луной озера и тёмных деревьев за огромными окнами. — Особенно здесь, где на мили вокруг ничего нет.

Обри качает головой.

— Мне за это платят, так что я собираюсь выполнять работу максимально хорошо. — Она поднимает указательный палец. — Кстати, об этом. Мне лучше сделать быстрый обход дома перед сном.

— Обход дома?

— На наличие алкоголя. Вдруг кто-то из постояльцев что-то оставил.

Я закатываю глаза.

— Не думаю, что это необходимо.

Обри, оглядываясь вокруг, игнорирует мой комментарий.

— Я начну с кухни. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я начала с твоей спальни.

Я шумно выдыхаю.

— Кухня подойдёт.

— Отлично. — Она разворачивается на пятках и направляется в кухню, а я невольно пялюсь на покачивание её аппетитной попки, пока, наконец, не беру себя в руки и не иду за ней.

Когда я вхожу на кухню, Обри уже наклонилась и заглядывает в нижний шкафчик, так что я прислоняюсь задницей к столешнице и просто наслаждаюсь зрелищем.

— Ты, случайно, не пил алкоголь в аэропорту или в самолёте сегодня? — спрашивает она, сосредоточенно заглядывая в очередной шкаф. — Потому что в письме с описанием моих обязанностей сказано, что за сегодняшний день тебе придётся дополнительно подписать форму под присягой — из-за часов, которые ты провёл в одиночестве и без присмотра во время дороги.

Она снова наклоняется, даря мне ещё один прекрасный вид.

— Клянусь честью, за весь день у меня были только кофе и вода.

Обри выпрямляется после очередного шкафчика, который она осматривала, и бросает на меня колючий взгляд, ясно говорящий: твоя честь для меня ничего не значит, ублюдок.

Я усмехаюсь.

— Хочешь, поклянусь чем-нибудь священным для меня? — театрально прижав руку к сердцу, объявляю: — Обри Кэпшоу, клянусь тебе и богу реабилитации, что сегодня я оставался трезвым. Клянусь любовью к моей матери, сестре и товарищам по группе, а также каждым центом на моих банковских счетах.

Обри закатывает глаза.

— Твои деньги для тебя «святые»? Миленько, Си-Бомб.

Это первый раз, когда она снова называет меня так с тех пор, как у них дома перешла на «Калеб». В данном контексте это звучит… уместно. Дерзко и с поддёвкой. Лёд начал таять?

— Про деньги я пошутил, — ухмыляюсь я. — Хотя, не буду врать, иметь их приятно.

Обри корчит уморительную гримасу. Такую, что говорит: мне бы твои проблемы. Но вслух она ничего не говорит и просто переходит к следующему шкафчику.

— Я понимаю, что сегодня тебе придётся сделать небольшой шаг к доверию, — говорю я, глядя на её наклонённую попу. — Но уже после сегодняшнего дня ты быстро убедишься, что я действительно настроен придерживаться программы. Это в моих же интересах. По целому ряду причин.

Обри останавливается и смотрит на меня серьёзно.

— Я горжусь тобой за то, что ты работаешь над трезвостью. Я видела, как это было тяжело для Клаудии.

— Я сделал это не по собственной воле. В ночь смерти мамы у меня случился срыв в отеле в Нью-Йорке, и суд обязал меня лечь в рехаб, чтобы избежать тюрьмы. А потом страховая компания, которая страхует наши туры, прицепилась к решению суда, так что теперь я обязан придерживаться программы, если хочу, чтобы группу снова страховали.

Обри пожимает плечами, ничуть не смутившись.

— Что бы ни привело тебя сюда, работу всё равно делаешь ты. Так что, по-моему, похвала вполне заслуженная.

— Самое безумное, что мне и не нужна была формальная программа, чтобы бросить пить. Я бросал раньше. Когда хотел. Просто чтобы доказать себе, что могу.

— Но ты всегда начинал пить снова?

— Ага. Когда чувствовал, что доказал себе всё, что хотел.

— Или, возможно, тебе всё это время на самом деле нужна была программа, просто ты этого не осознавал.

Я корчу недовольную мину.

— Нет. Просто раньше бросить пить навсегда не было моей целью.

— А сейчас?

— Да, — медленно отвечаю я. Неохотно. — Наверное, да.

До этого момента я никогда осознанно не формулировал цель своей трезвости и уж точно не думал словом «навсегда». Но сейчас, в этом разговоре, я понимаю: другого пути у меня просто нет — если я рассчитываю выиграть опеку над Рейн.

Каждый раз, когда я пил или курил траву, я позволял себе делать всё, что угодно, без малейшей ответственности. А это очевидно не сработает в моей новой роли отца. Я никогда не поднимал руку на тех, кого люблю, будучи пьяным или под кайфом. И никогда бы не поднял. В этом смысле я, к счастью, совсем не такой, как мой отец. Но я точно сносил к чертям все ограничители, когда мозг был в тумане, и в новой жизни отца это больше не вариант.

Поняв, что больше я ничего не собираюсь говорить о своей трезвости, Обри разворачивается и продолжает работу. Чувствуя себя немного оголённым и уязвимым, я открываю ближайший ко мне шкафчик и осматриваю его — чем быстрее она закончит эту дурацкую проверку, тем скорее я смогу лечь спать.

Осмотрев пустые шкафы рядом со мной, я поворачиваюсь, чтобы сказать Обри, что здесь всё чисто. Но, увидев её снова наклонившейся над нижним шкафчиком и получив очередную роскошную порцию вида на её потрясающую задницу, я теряю дар речи. Чёрт. Вот в такую задницу я бы с радостью впился зубами. От этой мысли по члену пробегает волна покалывания. Да, Обри заноза. Но, чёрт побери, какая же она сексуальная заноза.

Пока я всё ещё пялюсь на её попу, Обри выпрямляется и тянется к верхнему шкафу, приподнимаясь на носочки. Когда она вытягивается, майка задирается над шортами, открывая мне восхитительный кусочек её живота. Совсем крошечный участок голой кожи, но и этого хватает, чтобы новая волна покалывания ударила мне между ног.

У меня ещё не было секса «чистым и трезвым», но о сексе я думал чертовски много за последние месяцы — с тех пор как либидо с рёвом вернулось после детокса в первую неделю реабилитации. Возможно, это дикое влечение к Обри просто потому, что она здесь и у неё есть все нужные части тела для моей биологически запрограммированной сексуальности. Я не отрицаю: сейчас я чертовски возбуждён. Но я не думаю, что дело только в этом.

Наоборот, я почти уверен: моё тело хотело бы Обри с животной силой, даже если бы вокруг меня был целый мир женщин на выбор. Даже если бы последние месяцы я занимался сексом с кем-то, кроме собственной руки, каждую ночь. Даже до рехаба, пока мама жила со мной и всё внимание уходило на неё и её угасание, я поставил жизнь на паузу — перестал выступать, перестал выходить в свет. А значит, месяцами не делал того, что обычно приводило меня к знакомству с женщинами.

— Поможешь немного? — говорит Обри, вырывая меня из эротических мыслей.

Я подхожу к ней и без труда дотягиваюсь до верхней полки, куда она безуспешно пыталась заглянуть. И к своему удивлению, костяшки пальцев стукаются обо что-то твёрдое в глубине шкафа. Я беру предмет и вытаскиваю наполовину пустую дешёвую бутылку текилы.

— Ну надо же.

Это марка текилы, которой я в обычной жизни не стал бы пачкать рот. Но сейчас я не могу отрицать: вид плещущейся в бутылке жидкости заставляет рот наполниться слюной. Вот так быстро, после двух месяцев ежедневных консультаций и всего прочего, во мне внезапно вспыхивает первобытное желание послать к чёрту весь прогресс, открутить крышку и сделать длинный, жадный глоток. Дешёвка или нет, неважно.

— Я так и думала, — говорит Обри. — Поскольку дом сдавался посуточно, велика вероятность, что кто-то привёз сюда алкоголь потусить и забыл забрать.

Она протягивает руку, и, к моему великому раздражению, я отдаю ей бутылку. Обри подходит к окну на другой стороне кухни, откручивает крышку и выливает всё «жидкое золото» в кусты под окном.

Чёрт возьми. Пока я смотрю, как струя алкоголя исчезает в темноте, мои вкусовые рецепторы отчётливо вспоминают вкус текилы. И запах тоже — даже если всё это только в моей голове.

— Думаю, я пойду спать, — выпаливаю я, чувствуя, как учащается пульс.

— Хорошо, дай мне быстро проверить твою спальню.

Я провожу рукой по лицу, ощущая себя загнанным в ловушку зверем. Чёрт.

— Ты справишься, Калеб, — тепло говорит Обри. Она ставит пустую бутылку на столешницу и подходит ко мне. К моему удивлению, она кладёт ладонь мне на предплечье и слегка сжимает. — Я не твой враг, ладно? Когда речь идёт о твоей трезвости, я в одной команде с тобой. Клянусь, я на твоей стороне. Не только ради тебя, но и ради Рейн.

Рейн.

Волшебное слово. То самое «зачем», о котором моя консультантка Джина постоянно твердит.

До этого момента я, признаю, был отстранённым, равнодушным засранцем на всех сессиях с Джиной — потому что просто избежать тюрьмы было для меня недостаточным «зачем». Страховка тоже. Как и нежелание злить участников группы. Но Рейн? Она более чем достаточное «зачем», чтобы довести всё до конца. Я ещё не знаю свою дочь, благодаря собственным дерьмовым решениям. Но мне не нужно её знать, чтобы вот так быстро полюбить и решить, что отныне я сделаю всё, что потребуется, чтобы стать отцом, которого она заслуживает.

— Я ценю это, — тихо отвечаю я Обри. Её ладонь всё ещё лежит на моём голом предплечье, и я удерживаю её взгляд. Воздух между нами словно начинает искрить. По крайней мере, мне так кажется.

С покрасневшими щеками Обри убирает руку так, будто она обожглась.

— Я пойду проверю твою спальню, чтобы ты мог лечь спать.

Её грудь вздымается от учащённого дыхания, и, развернувшись на пятках, Обри уходит, даря мне ещё один роскошный вид на её покачивающуюся попку.

И вдруг я с кристальной ясностью понимаю две вещи:

Первое — я трахну Обри в этом доме. Рано или поздно. Это, чёрт возьми, неизбежно. Неотвратимо, как гравитация.

И второе — с этого момента я буду держаться трезвости и сделаю всё, что потребуется, чтобы не проебать этот второй шанс на новую жизнь с моей дочерью. Что бы ни случилось.





Глава 9. Обри




Я просыпаюсь в холодном поту, судорожно хватая ртом воздух, с ощущением, будто сердце скребут шипастыми металлическими граблями.

Клаудия.

Во сне она кричала от боли. Падала в колодец. Отчаянно звала меня. Тянулась ко мне, её голубые глаза были широко раскрыты и полны ужаса. Но я не могла ей помочь. Наоборот, я в оцепенении смотрела, как моя лучшая подруга с четвёртого класса падает в глубокую, тёмную бездну и в конце концов исчезает из виду.

Я в панике тянусь к Рейн рядом с собой и тихо всхлипываю, когда понимаю, что её нет. Но через секунду сознание проясняется: Рейн в безопасности, у моих родителей. Клаудии больше нет, и теперь она в покое. А я сижу в тёмной спальне в доме Калеба у озера. С содроганием я опускаю голову, упираюсь лбом в руки, лежащие на коленях, и рыдаю, как ребёнок.

Я была так вымотана, когда, наконец, забралась в постель в этой уютной, милой спальне. И, если честно, даже радовалась, что смогу поспать без Рейн, хотя бы одну ночь — и без необходимости утешать её после кошмаров. Я была уверена, что впервые с момента смерти Клаудии просплю спокойно до утра. Но не тут-то было. Похоже, в отсутствие кошмаров Рейн мой мозг решил создать собственный, чтобы заполнить пустоту.

Когда слёзы наконец утихают, я проверяю время на телефоне. Чуть больше трёх. Слишком рано, чтобы вставать, поэтому я иду в туалет и заодно пью воду прямо из-под крана.

В коридоре я на цыпочках прохожу мимо закрытой двери спальни Калеба и направляюсь в маленькую ванную. Сделав свои дела, я тихо выхожу обратно в тёмный коридор, и тут же со всего размаха натыкаюсь на что-то твёрдое и совершенно неожиданное: на голый торс Калеба.

— Ауч! — вырывается у меня, когда я отскакиваю от его обнажённой груди. — Я тебя не видела!

— Я думал, ты в своей комнате, — бормочет он, отступая на шаг и поднимая большие ладони, показывая, что он безвреден.

Чёрт. На мне из-за жары только трусики и майка. А на Калебе лишь трусы, под которыми отчётливо угадывается внушительный «контур». Впервые я могу как следует рассмотреть его татуировки. Они повсюду. Покрывают почти каждый сантиметр его тела, за исключением нескольких небольших участков на бёдрах.

М-м.

Это непроизвольная реакция моего тела на почти голого, мускулистого и татуированного мужчину, стоящего в каких-то сантиметрах от меня. Разумеется, мой сознательный разум не уважает и не любит этого эгоистичного, избалованного инфантила. И вообще, меня никогда не тянуло к плохим парням в татуировках с демонами внутри. Это всегда было «фишкой» Клаудии, а не моей. Но прямо сейчас моё тело реагирует первобытно и инстинктивно — нравится мне это или нет.

Грудь Калеба тяжело вздымается, и он поворачивается боком, пропуская меня в узком коридоре. В этот момент я совершенно ясно понимаю, что он твёрд как камень. Краснея, я прохожу мимо, отрывая взгляд от его выпирающего возбуждения, но когда мои глаза натыкаются на похотливый, жадный огонь в его зелёных глазах, я тут же опускаю взгляд на свои босые ноги и снова заливаюсь румянцем.

— Ну… спокойной ночи, — выдавливаю я, добравшись до двери своей спальни.

— Спокойной ночи, — отвечает он спокойно, без малейшего смущения в голосе. — Сладких снов, няня.

Чёрт. У этого парня просто убойная харизма. Калеб явно знает, что он зрелище. Мировой секс-символ. Я бы очень хотела, чтобы этот очевидный, твёрдый бугор не произвёл на меня ни малейшего впечатления. Но произвёл. И ещё как. После этой короткой встречи мне не хватает воздуха.

Оказавшись в спальне, я кладу руку на грудь и чувствую бешеный ритм сердца. Я не занималась сексом с тех пор, как почти два года назад рассталась с Трентом, и вдруг моё тело остро ощущает каждую минуту этой засухи.

Сделав глубокий выдох, я переворачиваюсь на бок и уговариваю себя успокоиться. Забыть то, что я видела. Но образы Калеба в коридоре продолжают врываться в сознание без спроса, не давая мне снова уснуть.

В конце концов я сдаюсь, забираюсь рукой под одеяло и дарю себе прекрасный оргазм. Обычно без моего верного вибратора до финиша мне не добраться. Но я не взяла его с собой, так что выбора нет. Впрочем, даже если бы он был у меня, я ни за что не рискнула бы им воспользоваться — вдруг Калеб услышит этот характерный гул.

К моему удивлению, пальцы прекрасно справляются с задачей, довольно легко, впервые за очень долгое время. И вскоре после этой маленькой победы мне наконец удаётся достаточно отключить мозг, чтобы провалиться в сон.





Что-то будит меня. Тихий, протяжный скрип. Я открываю глаза, сквозь окно пробивается ранний утренний свет. Вот опять. Кто-то наступил на скрипучую половицу в коридоре? Это был Калеб… или кто-то другой? Здесь Ральф Бомонт?

Сердце несётся галопом. Я оглядываюсь, чувствуя растерянность и панику, и быстро убеждаю себя, что звук мне просто приснился. Но нет — вот он снова, и теперь я окончательно проснулась. Чёрт. Это был не пол. Это точно Калеб, через коридор. Он стонал? Или морщился от боли? Его тошнит, может быть?

Чёрт, чёрт, чёрт. До меня только сейчас доходит, что вчера во время проверки я не осмотрела рюкзак Калеба. А значит, он вполне мог пронести с собой алкоголь или наркотики, и теперь, если уж на то пошло, он может там умирать от передоза и захлёбываться собственной рвотой.

В панике я вываливаюсь из постели и вылетаю в коридор. Услышав очередной болезненный стон Калеба, я стучу в его закрытую дверь и зову его по имени.

— Обри, — выдыхает он в ответ, и по его напряжённому тону ясно, что он в беде. Не раздумывая ни секунды, я распахиваю дверь и делаю два шага в комнату, готовясь увидеть его в судорогах, с пеной у рта. Но вместо этого меня встречает совершенно неожиданное зрелище: Калеб, полностью голый на кровати, с невероятно большим и очень твёрдым членом в своей такой же огромной руке.

— Обри, — снова стонет Калеб, его глаза плотно зажмурены, черты лица искажены.

Я мгновенно вылетаю из комнаты и осторожно закрываю за собой дверь, молясь, чтобы он был слишком увлечён, чтобы заметить меня в дверном проёме. Вернувшись в свою спальню, я засовываю в уши наушники, включаю на телефоне плейлист «избранное» и пытаюсь заглушить стоны Калеба. Но, к несчастью, второй же случайный трек это «Shaynee» группы Red Card Riot. Их дебютный хит. Песня, которая впервые познакомила Клаудию с этой группой ещё в средней школе, после чего она познакомила с ней и меня.

Чёрт.

Грохот ударных Калеба в этой песне заставляет меня думать о его мускулистом теле. О его твёрдом члене в огромной ладони. О том, как моё имя вырывается из его измученных, стонущих губ.

Чёрт возьми.

Мне нужно сменить песню.

Немедленно.

Правда, нужно.

Но вместо этого я слушаю её целиком, три раза подряд: во второй раз трогаю себя, а в третий довожу себя до оргазма так же, как посреди ночи. Два оргазма за несколько часов? Для меня это рекорд.

Закончив ублажать себя, я вынимаю один наушник и прислушиваюсь — не слышно ли, что Калеб всё ещё дрочит. Но в доме тишина; слышны лишь звуки озера и ветер снаружи.

Я надеваю одежду и иду в ванную. К счастью, дверь в комнату Калеба всё ещё закрыта, когда я прохожу мимо, и я надеюсь, что после разрядки он просто уснул.

Из ванной я направляюсь на кухню и делаю себе тост с джемом из тех немногих продуктов, которые мы вчера привезли из дома моих родителей. Я почти уверена, что Калеб не заметил, как я ворвалась в его спальню, и это уже хорошо. Но то, что Калеб не знает, что я видела, не отменяет того, что я это видела. И, к сожалению, я не уверена, что когда-нибудь смогу стереть этот безумно горячий образ из своей памяти.

Движение в дверном проёме привлекает моё внимание. Это Калеб заходит на кухню в серых спортивных штанах и тёмной футболке.

— Доброе утро, няня.

— Доброе утро, подопечный. Как спалось?

— Как младенцу под присмотром няни, — он усмехается. — А тебе?

— Не очень. Я всегда плохо сплю в новом месте.

Он кивает на наполовину съеденный тост с джемом у меня на тарелке.

— Выглядит аппетитно. Где хлеб?

— Хочешь мой? Я откусила пару раз и поняла, что не голодна.

— Точно? — когда я киваю, Калеб плюхается на стул напротив, придвигает к себе мою тарелку и откусывает огромный кусок тоста. — Не слишком рано, чтобы созвониться с твоим папой по FaceTime и показать ему дом? Я бы хотел услышать его мнение о том, что здесь нужно сделать.

Я с облегчением выдыхаю. Очевидно, он не знает, что я сегодня утром застала его. Слава богу.

— Мой папа рано встаёт, — говорю я. — И Рейн тоже, так что он наверняка уже с ней. — Я киваю на его тарелку. — Доедай, и мы позвоним.

С этими словами я встаю и делаю вид, что сосредоточенно занимаюсь приготовлением кофе, хотя физически ощущаю его взгляд на своей заднице всё это время.





Глава 10. Калеб




— Возьми мой пикап и съезди в Биллингс, — настаивает отец Обри, Джо. — А не свою прокатную машину. Скорее всего, у них не будет в наличии всего пиломатериала, который тебе нужен, так что, возможно, придётся заказывать. Но на всякий случай бери Большую Бетти в Биллингс.

— Большую Бетти? — переспрашиваю я.

— Так мой отец с любовью называет свой грузовик, — смеясь, поясняет Обри у меня за спиной.

— Она — моя гордость и радость, — говорит Джо, подхватывая смех дочери. — Ну, кроме тебя, конечно, Кексик.

Мы созваниваемся с Джо по FaceTime. Я стою на клочке травы перед своим гниющим настилом, рядом с Обри. Мы только что закончили виртуальную экскурсию по дому сверху донизу, и Джо независимо подтвердил все предложения дочери, которые она озвучила прошлым вечером. Правда, он добавил и своё: если я решу оставить дом себе, стоит заменить крышу. Впрочем, я не могу винить Обри за то, что она не включила крышу в список — мы ведь не лазили туда ночью в темноте. Уверен, если бы лазили, мисс Дотошность Обри Кэпшоу обязательно бы это заметила. Как я начинаю понимать, внимательность её второе имя.

— Если пришлёшь мне размеры настила, который собираешься строить, я составлю список материалов для продавца в Биллингсе, — говорит Джо.

— Спасибо, Джо, я это ценю. И Большую Бетти тоже с радостью возьму. Даже если сегодня не получится купить весь пиломатериал, я всё равно собираюсь приобрести установку для ударных и кое-что для тренировок, так что твой грузовик мне точно пригодится.

— Ты собираешься купить целую ударную установку ради трёх недель? — удивляется Обри.

Я пожимаю плечами.

— Дома я играю каждый день. Я уже схожу с ума, после всего одного дня без барабанов.

— Чёрт, хотел бы я быть мухой на стене, когда ты играешь, — мечтательно говорит Джо.

— Приходи и смотри, когда захочешь.

— Правда? Ладно, приду!

Я усмехаюсь его энтузиазму.

— Ты сам играешь?

— Хотел бы. Но я всегда любил живую музыку. Особенно классический рок.

— Это и моя тема. Знаешь что? Когда тебе станет получше, я дам тебе урок игры на барабанах в благодарность за Большую Бетти. Выберешь любимую песню и я научу тебя играть под неё.

Джо ахает:

— Серьёзно? Чёрт возьми, Cи-Бомб! Спасибо. Но только если ты пообещаешь звонить мне в любое время, когда понадобится помощь с настилом.

— Договорились.

— А говорят романтика умерла, — поддразнивает Обри. — Эй, пап, мама сегодня работает? Сколько времени мы можем провести в Биллингсе, прежде чем нам нужно будет вернуться за Рейн?

— Оставайтесь сколько хотите, Кексик, — отвечает Джо. — Да, мама сегодня работает, а потом у неё заседание фестивального комитета. Но я уже довольно ловко управляюсь с костылями, так что могу спокойно присмотреть за Рейни сам.

Мы благодарим Джо, и он добавляет:

— Когда вы заедете за Большой Бетти? Я позабочусь, чтобы Рейн уже позавтракала и не капризничала, когда вы приедете.

Обри хихикает.

— Спасибо. Видит Бог, Калебу сейчас совсем не нужна голодная и злая Рейни.

— Я приму её в любом виде, — говорю я.

Обри выглядит скептически. Но вслух говорит:

— Когда у тебя закончится сеанс с консультантом?

— В десять. Он начинается в девять и длится час.

Обри снова обращается к отцу на моём телефоне:

— У Калеба Zoom-сессия до десяти, папочка, так что мы будем у вас примерно в половине одиннадцатого, чтобы забрать Большую Бетти.

— Я подготовлю малышку, чтобы она сказала тебе «привет».

— Обязательно скажи ей, что мамин хороший друг Калеб, который вчера с ней рисовал, снова придёт. Ты же знаешь, какая она застенчивая. Нужно её подготовить.

— Понял.

— Спасибо, Джо. Я очень это ценю.

— О, Рейн только что зашла и услышала ваши голоса. Она хочет поздороваться.

Моё сердце начинает колотиться. Но когда на экране появляются большие голубые глаза Рейн, сразу становится ясно: она хочет сказать «привет» только своей «тёте Обби», а вовсе не мне.

— Привет, солнышко! — воркует Обри. — Ты хорошо провела время с бабушкой и дедушкой вчера?

— Мы игали в «Голодных-гoлодных бегемотиков»!

— Правда? Я обожаю эту игру. Ты помнишь моего друга Калеба?

— Привет, Рейн, — говорю я, сердце колотится, пока я стараюсь выдать самую нестрашную улыбку.

Рейн мне не отвечает, и Обри быстро говорит:

— Может быть, Калеб как-нибудь поиграет с нами в «Бегемотиков».

Но Рейн уже исчезает, без слов устремившись за новой музой, отвлёкшей её двухлетний разум.

— Она от меня без ума, — сухо комментирую я, заставляя Обри и Джо рассмеяться в унисон.

— Это потребует времени, — говорит Обри и похлопывает меня по предплечью.

И в ту же секунду то самое электричество, которое я почувствовал прошлой ночью от её прикосновения, возвращается с удвоенной силой.

Когда Обри завершает разговор с отцом, я передаю ей телефон и отхожу на несколько шагов, на случай если моё тело снова отреагирует так же, как в коридоре прошлой ночью. А спустя пару минут, когда Обри возвращает мне потухший экран телефона, я говорю:

— У меня есть час до Zoom-сессии, так что я, пожалуй, схожу прогуляться и заодно сделаю пару важных звонков.

— Дай мне надеть кроссовки, пойдём вместе.

— Это не было приглашением. Звонки личные.

Обри пожимает плечами: — В ближайшие три недели я иду туда, куда идёшь ты.

Я смотрю на неё с недоверием.

— Я собираюсь пройтись по грунтовой тропе вокруг озера. Насколько я помню, там нет ни алкомаркетов, ни магазинов с травой.

Обри качает головой.

— Вчера мне пришлось поверить тебе на слово — по необходимости. Но это был последний раз. Когда я каждый вечер отправляю форму, где письменно подтверждаю, что ты весь день был в поле моего зрения и не имел доступа к алкоголю или наркотикам, я хочу быть на сто процентов уверена, что это чистая правда.

— Это уже перебор, Обри.

— Ты знаменит, Калеб. Откуда мне знать, вдруг ты наткнёшься на шумную компанию парней или на группу женщин с мимозами на веранде, и когда тебя узнают, пригласят присоединиться?

Я раздражённо выдыхаю.

— Ты что, вообще ни разу не собираешься выпускать меня из поля зрения в течение трёх недель?

— Ну, в туалет ты можешь ходить один. Но только если я уверена, что ты туда ничего не проносишь. И спать ты можешь ложиться один, но только после того, как я осмотрю твою комнату и заберу ключи от машины.

— Ключи?

— После того как мы вчера пожелали друг другу спокойной ночи, я поняла, что должна была это сделать. Я облажалась.

— Тебе не нужны мои ключи.

— А если тебе вдруг придёт в голову дождаться, пока я усну, и поехать в город? В твоих же интересах, чтобы ключи были у меня, на всякий случай.

— Иисус Христос.

— Отвечая на твой вопрос: да, Калеб, я буду прилипшей к тебе как клей во всё время бодрствования, за исключением тех случаев, которые я перечислила. В том числе и на твоей маленькой утренней прогулке. Не переживай, я буду держаться достаточно далеко, чтобы не слышать, что ты говоришь своей девушке или кому-то ещё. Я даже могу надеть наушники и включить громкую музыку, если хочешь. Но избавиться от меня ты не сможешь — нравится тебе это или нет. Так что лучше перестань сопротивляться.

Обри ещё что-то говорит, но я отключаюсь, как только она произносит слово «девушка». Может, я всё надумываю, но не могу отделаться от мысли, что это была тонкая попытка выяснить, есть ли у меня кто-то. И зачем Обри это знать? Может, потому что, ворвавшись сегодня утром в мою спальню и уставившись на мой твёрдый член в руке, она получила незабываемое впечатление? Это ведь и был мой план, когда я нарочно простонал её имя достаточно громко, чтобы она услышала. Сработал ли мой дьявольский замысел идеально?

— У меня нет девушки, — ровно говорю я, стараясь не сопровождать это ухмылкой. — И не было уже очень давно.

— Не то, чтобы мне было не всё равно.

Моя ухмылка всё-таки вырывается наружу. Конечно, Обри.

— Если тебе так уж интересно, — говорю я, чувствуя, как у неё розовеют щёки, — мне нужно позвонить сестре и сообщить, что у меня есть ребёнок, о котором я никогда не удосужился рассказать ни ей, ни своей матери. А после этого непростого разговора созвониться с адвокатом и узнать новости по иску.

Обри оживляется. — Можно я послушаю разговор с твоим адвокатом?

— Нет. Но я потом перескажу всё, что касается тебя.

— Всё, что связано с Рейн, касается меня, Калеб. Я — самое близкое, что у неё есть к родителю.

Эти слова будто вонзаются мне в сердце; но я не могу отрицать их правдивость.

— Я обещаю рассказать всё, что тебе нужно знать. Но подслушивать ты не можешь — иначе адвокатская тайна пойдёт прахом.

Обри прищуривается.

— Не вздумай меня подставить, Калеб. Клянусь Богом, если ты заставишь меня пожалеть о том, что я помогла тебе сблизиться с Рейн...

— Я не подставлю тебя, Обри. Клянусь своей матерью. Я вижу, как сильно Рейн любит тебя и твою семью. Я понимаю, что подставить тебя — значит подставить Рейн, а я никогда этого не сделаю.

Обри долго оценивает меня тёмным, пронзительным взглядом, прежде чем тихо произнести:

— Если я выясню, что ты врёшь мне, что ты просто используешь меня, чтобы потом выбросить за ненадобностью, я буду драться с тобой, когда придёт время.

— Я говорю правду.

Обри долго грызёт губу, всё ещё изучая меня.

— Если ты собираешься делать свой Zoom-звонок, тебе лучше уже идти. Мы успеем обойти всё озеро до начала твоей сессии?

— Даже близко нет. Я развернусь и пойду обратно в нужный момент.

— Я поставлю таймер и скажу тебе, когда он сработает. — Она нажимает несколько кнопок на телефоне, высунув язык от сосредоточенности, и, подняв на меня взгляд, хмурится, заметив выражение моего лица. — Что? Почему ты улыбаешься?

Я и не осознавал, что улыбаюсь, поэтому не знаю, что ответить.

— Меня просто забавляет, какая ты правильная, любящая правила девочка.

Но действительно ли в этом причина моей улыбки? Скорее всего, нет. Думаю, меня просто впечатляет эта женщина в целом. Она стихия, упакованная в самое горячее маленькое тело, которое я когда-либо видел. Кто бы не улыбнулся, глядя, как она надирает задницы?

— Пожалуйста, перестань со мной бороться, Калеб, — выдыхает она. — Если я не буду следовать правилам, реабилитационный центр не засчитает твою программу, и судья⁠...

— Я всё это знаю, Обри. Не нужно произносить это вслух. — Я делаю отмахивающий жест. — Давай. Надевай кроссовки, няня, а то я уйду без тебя.

С тихим вздохом восторга она разворачивается и убегает прочь — её горячая маленькая попка при этом выглядит как произведение искусства; а спустя мгновение она возвращается в белых кроссовках, спортивных шортах и майке, с тёмными волосами, собранными в хвост. Подойдя ко мне, Обри засовывает наушники в уши и демонстративно включает плейлист на телефоне.

— Готова, — щебечет она. — Веди.

Тяжело вздохнув, я достаю из кармана свои наушники, вставляю их в уши и направляюсь к грунтовой тропе, идущей вдоль берега озера; убедившись, что Обри действительно держится позади примерно в двадцати ярдах, я совершаю видеозвонок своей сестре, звонок, которого панически боюсь. Она, без сомнения, разнесёт меня в пух и прах. И, когда она это сделает, я на все сто процентов буду этого заслуживать.





Глава 11. Калеб




Франция на восемь часов опережает Прери-Спрингс, поэтому вчера вечером я написал сестре, пока она крепко спала, что созвонюсь с ней по FaceTime около четырёх часов дня по парижскому времени, чтобы рассказать кое-что важное.

— Привет, — говорит Миранда, отвечая на звонок. На ней полный макияж, а верх наряда блестит. Очевидно, она при полном параде, собирается отжигать с подругами, с которыми прилетела туда пару дней назад. — Это насчёт продажи домика?

— Нет. Я ещё не решил.

На лице Миранды мелькает тревога. — Тогда что?

Я сжимаю губы.

— Я просто скажу прямо, потому что по-другому не получится. — Глубоко вдыхаю. — У меня есть двухлетняя дочь по имени Рейн. Вчера я приехал в Прери-Спрингс, чтобы впервые с ней встретиться, и, Миранда… она невероятная. Настоящий ангел на земле.

Я сделал невозможное — лишил мою болтливую, яркую сестру дара речи. Но через мгновение Миранда приходит в себя и начинает выражать шок и недоумение. Она требует подробностей, и я сбивчиво рассказываю всё подряд. К концу моего монолога её шок сменяется яростью из-за того, что я так долго держал это в тайне.

— Ты хочешь сказать, мама умерла, так и не узнав, что у неё есть внучка?! — орёт Миранда. — Калеб Баумгартен, как ты мог быть таким бессердечным и эгоистичным?

Я пытаюсь объясниться, но даже для меня самого мои оправдания звучат пусто и жалко.

— Если это имеет значение, — говорю я, — я связался с матерью Рейн, Клаудией, примерно через шесть месяцев после её рождения. Предлагал прилететь ко мне, чтобы познакомить вас с мамой. Но Клаудия послала меня нахрен. А когда я написал снова через пару месяцев, оказалось, что она меня заблокировала.

— И это тебя остановило?! — рыдает Миранда, слёзы катятся по щекам. — Если бы ты действительно хотел увидеть своего ребёнка, ты бы полетел в Сиэтл и попытался поговорить с Клаудией лично.

— Ты права. Я должен был так сделать. В своё оправдание могу сказать, что мама тогда уже была очень больна, и у меня просто не хватало сил эмоционально — я боялся попытаться и потерпеть неудачу. Я не хотел давать маме ложную надежду, если бы ничего не вышло.

Миранда смотрит на меня в упор, и я провожу рукой по лицу.

— Прости, Миранда. Я облажался. Когда я узнал, что Клаудия меня заблокировала, я решил оставить всё как есть, пока маме не станет лучше, и попробовать снова позже. — Я тяжело сглатываю. — Но, как мы знаем, лучше ей так и не стало, так что…

Миранда разражается рыданиями, и острые осколки моего и без того разбитого сердца в груди крошатся ещё сильнее.

— Все те разы, когда я навещала тебя в рехабе, — всхлипывает она, — тебе ни разу не пришло в голову сказать мне, что…

— Прости, Миранда. Я был эгоистичным и глупым.

— Нет, ты был не просто эгоистичным и глупым. Ты был жестоким и бессердечным. Полным мудаком!

— Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня простить, но обещаю, что больше никогда тебе не совру.

Миранда вытирает слёзы.

— Если соврёшь — ты для меня мёртв, Калеб.

— Я понимаю.

Она говорила это и раньше, но ни разу не доводила до конца. По причинам, которые я никогда не пойму, сестра всегда меня защищает. Всегда поддерживает. Что бы я ни вытворял.

Миранда глубоко вдыхает и снова вытирает глаза. — Как прошла вчерашняя встреча с Рейн? Ты ей понравился?

Я не могу удержаться от улыбки.

— «Понравился» слишком громко сказано. Но к концу нашей первой встречи она ко мне потеплела.

Я рассказываю сестре всю историю, как Рейн учила меня раскрашивать, как потрясающе Обри помогла ей раскрыться. Миранда плачет на протяжении всего рассказа.

— Чёртов засранец, — бормочет она. — Ты испортил мне макияж. Теперь придётся заставить подруг меня подождать, пока я всё переделаю.

— Куда вы сегодня идёте?

— В какой-то модный ночной клуб. Без понятия. — Она снова вытирает глаза. — Может, мне сократить поездку и прилететь в Прери-Спрингс?

— Нет, оставайся. Отдохни. Когда я немного продвинусь с Рейн сам, тогда и приедешь с ней познакомиться.

— Можно хотя бы фото моей племянницы? — просит Миранда.

— Конечно. Уверен, у Обри есть. Секунду. Она идёт шагах в двадцати позади меня.

— Что?

Ничего не объясняя, я оборачиваюсь и вижу, что Обри действительно держится на расстоянии, как и обещала. Но она вовсе не спокойно идёт за мной. Она танцует — устраивает целое шоу под музыку в наушниках. Размахивает руками, трясёт задницей, отыгрывая хореографию с таким энтузиазмом, будто снимается в клипе.

Я машу рукой над головой, привлекая её внимание. Наши взгляды встречаются, она резко останавливается, смеётся над собой и вытаскивает один наушник.

— Подойди, поздоровайся с моей сестрой Мирандой! — кричу я.

Просить дважды не приходится. Обри с широченной улыбкой подбегает ко мне. Когда она останавливается рядом, я вынимаю свои наушники и включаю громкую связь. Я всех представляю, и обе женщины тут же начинают оживлённо общаться, радуясь знакомству.

— Калеб сказал, у тебя может быть фото Рейн? — с надеждой спрашивает Миранда.

— О, у меня их миллион, — отвечает Обри. Она пролистывает телефон и показывает умилительное фото Рейн в крыльях феи. Миранда восторженно ахает. И так снова и снова, Обри явно не преувеличивала насчёт «миллиона» снимков.

— О! — говорит Обри, выбирая ещё один. — Это мы у пруда в Сиэтле. Рейни обожает кормить уток.

Миранда снова умиляется, а Обри возвращается к телефону.

Вдруг её сияющая улыбка становится грустной. Она поднимает взгляд, тёмные глаза полны боли. — Можно я покажу фото Рейн с её мамой?

— Конечно.

Обри показывает снимок, и я вижу улыбающееся, красивое лицо Клаудии Бомонт, прижимающей щёку к щеке своей крошечной дочери.

— Клаудия была моей лучшей подругой со школьных лет, — тихо говорит Обри. — Мы вместе выросли в Прери-Спрингс.

— Она была очень красивой, — говорит Миранда. — Мне так жаль, Обри.

— Спасибо. Что бы ни было, я хочу, чтобы Рейн росла, зная: у неё была самая лучшая мама на свете.

— Так и будет, — говорит Миранда. — Правда, Калеб?

— Конечно. Безусловно.

Я злился на Клаудию почти полтора года из-за её резкого ответа на моё искреннее письмо. Но сейчас, глядя на эту фотографию, моя злость сменяется горем за Обри и Рейн. Могу ли я винить Клаудию за то, что она послала меня, если я, по сути, послал её и ещё нерождённого ребёнка с самого начала?

Я смотрю на сестру, и слёзы в её глазах отражают мои собственные чувства. Я облажался. По-крупному. И никогда себе этого не прощу.

Обри прочищает горло. — А вот совсем свежий снимок. Первая фотография отца и дочери.

У меня перехватывает дыхание, когда я вижу потрясающий кадр: я сижу на полу и раскрашиваю вместе с Рейн, даже не подозревая, что Обри фотографирует.

— Я и не знал, что ты это сняла.

— Я подумала, тебе захочется сохранить этот момент, он бывает раз в жизни.

Мне тяжело дышать. — Спасибо, что подумала об этом, Обри.

Она краснеет и пожимает плечами.

— Скинешь мне это фото? — с трудом выдавливаю я, чувствуя, как сжимается горло.

— Конечно. Если до этого ты меня слишком не взбесишь, я даже сделаю тебе кружку с этим фото ко Дню отца.

Миранда смеётся. — Я уже тебя обожаю, Обри.

Пока они продолжают болтать, я не могу оторвать глаз от этого святого для меня снимка. Но вскоре сестра прерывает мой транс, сообщая, что ей пора идти поправлять макияж, чтобы они с подругами не опоздали на вечер.

Мы прощаемся, и ясно что Миранда пока не готова простить меня за то, что я скрывал племянницу. Но, как всегда, напоследок она говорит, что любит меня, и отключается.

Экран гаснет, и Обри говорит: — У тебя потрясающая сестра.

— Да, она классная.

Телефон вибрирует. Это сообщение от Миранды:

Эй, мудак, не забывай, что ты там для того, чтобы узнать свою дочь, а не трахнуть её няню. Если ты переспишь с Обри, а потом разобьёшь ей сердце, что будет с бедной Рейн? Она останется без единственного человека, который у неё есть. Так что, пожалуйста, думай головой и сердцем, а не членом, похотливый ублюдок!

Господи.

Понятия не имею, что дёрнуло Миранду отправить такое неадекватное сообщение буквально через несколько секунд после того, как мы попрощались. Да, я похотливый ублюдок, и сестра это знает. Но я почти уверен, что во время звонка никак не выдал своё безумно сильное физическое влечение к Обри. Или всё-таки выдал?

— О! Таймер сработал, — объявляет Обри. — Пора разворачиваться.

— Очень вовремя.

Обри указывает на грунтовую тропинку, по которой мы только что прошли.

— После вас. И да, я снова пойду сзади и буду слушать музыку.

— Вообще-то сначала иди рядом со мной. Когда я вчера написал своему адвокату про нашу договорённость, она сказала, что хочет с тобой познакомиться.

Я включаю звонок на громкой связи, и буквально с первых секунд Пола и Обри находят общий язык — что меня почему-то раздражает. Со мной мой адвокат никогда не бывает такой тёплой и милой. Это ещё что за хрень?

Спустя некоторое время, когда «часть разговора Пола–Обри» подходит к концу, Обри снова отстаёт и идёт, или танцует, примерно в двадцати ярдах позади меня, а я продолжаю говорить с адвокатом наедине.

— Она чертовски очаровательная, — говорит Пола. — И при этом абсолютно внушает доверие. На слушании судья наверняка поверит каждому её слову, а значит, тебе стоит убедиться, что Обри к тебе хорошо относится и верит, что ты руководствуешься исключительно интересами Рейн.

— Так и есть.

— Отлично. Давай так и оставим.

По моей просьбе Пола рассказывает новости по иску и сообщает, что он будет подан в Лос-Анджелесе до конца дня.

— Как мы и обсуждали, — продолжает она, — мы будем требовать для тебя единоличную юридическую и физическую опеку с полным правом посещений для Обри. Ты всё ещё этого хочешь, теперь, когда познакомился с Рейн?

— Больше, чем когда-либо.

— Если ты не уверен на сто процентов, скажи сейчас, чтобы я могла изменить иск и поддержать вариант, при котором физическая опека будет у Обри, а у тебя — юридическая опека и право на посещения.

— Я хочу свою дочь, Пола. И я хочу, чтобы Обри и её семья были частью её жизни, навсегда. У меня больше нет в этом никаких сомнений.

Пола широко улыбается. Она почти никогда так не улыбается, когда мы обсуждаем рабочие вопросы. Но сейчас не может скрыть своего воодушевления.

— Хорошо, я подам документы. А пока твоя задача наладить связь с Рейн до слушания, которое состоится через месяц. Тебе нужно будет убедить судью, что ты подходящий отец, Калеб. Того, что твоя сперма оплодотворила яйцеклетку, для этого совершенно недостаточно.

— Я знаю это лучше всех, спасибо моему грёбаному отцу. — Я оглядываюсь на Обри. Она снова в своём маленьком мире. — К счастью, Обри помогает мне во всём разобраться. Она потрясающе ладит с Рейн и терпелива со мной. Она правда понимает, как…

— Чёрт возьми, Калеб. Нет. Ты не можешь трахнуть Обри.

Я в шоке.

— О чём ты вообще говоришь? С чего ты это взяла?

— Когда ты произнёс её имя, у тебя было выражение морды волка в гоне. Даже не пытайся отрицать. Я эксперт по языку тела, а твоё тело кричало: «Я хочу трахнуть няню своего ребёнка!»

Я закатываю глаза.

— Отрицаешь?

— Полностью. Хотя один вопрос у меня есть. — Я ухмыляюсь. — С юридической точки зрения, если я всё-таки трахну Обри, это всё испортит?

— Я так и знала!

Я усмехаюсь. — Просто ответь на вопрос, советник. За это я тебе и плачу.

Теперь очередь Полы закатывать глаза.

— Слушание по опеке — это мини-суд, Калеб, только решение принимает судья, а не присяжные. Последнее, что нам нужно, чтобы судья решил, будто показания Обри вызваны тем, что ты в течение месяца доводил её до оргазмов и/или нашёптывал ей на ушко сладкую чепуху, манипулируя её показаниями. Она заметно моложе тебя, между прочим. Нам не нужно, чтобы судья задавался вопросом, не…

— То есть ты говоришь, что это плохая идея из-за того, как это будет выглядеть, или потому что это незаконно?

— Незаконно — нет. Но идея плохая.

Я снова оглядываюсь назад.

— Ну, тебе будет приятно узнать, что шансы на это в любом случае невелики. Обри меня терпеть не может, так что вряд ли она сказала бы «да», даже если бы я попытался.

— Если это изменится, если Обри решит закрыть глаза на свою ненависть к тебе ради бессмысленного секса, пожалуйста, подави искушение и держи свой член в штанах. Это слушание будет жёстким, и мы оба знаем, что у тебя отвратительная репутация в отношениях с женщинами.

Я дохожу до участка берега прямо напротив моего дома, останавливаюсь и поворачиваюсь посмотреть на Обри на тропинке позади меня. Она больше не танцует, как в музыкальном клипе. Теперь она, двигаясь вперёд, смотрит на озеро — задумчивая и чертовски горячая.

— У меня сейчас сеанс с психотерапевтом, — говорю я Поле. — Держи меня в курсе по иску.

— Кстати, тебе и Обри нужно будет подписать заявления в поддержку наших требований. Я пришлю их вам по почте сегодня, посмотрите и подпишите.

— Я скажу Обри.

— Вообще-то ей стоит иметь собственного адвоката, чтобы он помог ей разобраться в процессе и её правах. Если я найду ей представителя, ты оплатишь услуги?

— С какой стати?

— Потому что это правильно. Потому что помощь Обри в итоге пойдёт на пользу Рейн, а ты — подходящий отец, который сделает всё ради своего ребёнка и людей, которых она любит. Ну и ещё потому, что если у Обри будет собственный адвокат, в суде она будет выглядеть ещё более убедительно, а это в конечном счёте сыграет тебе на руку.

Я выдыхаю. — Ладно. Делай.

— Спасибо, сэр. Приятного Zoom-сеанса.

— Не могу дождаться.

Мы прощаемся и кладём трубку. После этого я подзываю Обри поближе. С каждым её шагом ко мне моё тело начинает всё сильнее гудеть от мощного, неоспоримого влечения к ней.

Я знаю, что сказала Пола насчёт секса с Обри, но мне сложно представить, что угроза потенциально «плохой картинки» сможет удержать меня от попытки, если представится возможность. Вчера вечером Обри откровенно уставилась на мой стояк, когда мы якобы случайно столкнулись в тесном коридоре. А сегодня утром она примчалась в мою комнату в ту же секунду, как услышала, что я стону её имя, — ровно так, как я и надеялся.

Прости, Пола. Если моя следующая попытка привлечь внимание Обри, какой бы она ни была, сработает ещё лучше, чем первые две, я не представляю, как смогу удержаться.





Глава 12. Обри




— Привет, пап, — говорю я, когда мы с Калебом заходим в дом моих родителей, чтобы одолжить папин грузовик для поездки в Биллингс.

— Привет, — отвечает папа. — Ключи на крючке.

Он сидит на диване, закинув ногу, а перед ним на ковре Рейн — вокруг неё куклы, мягкие игрушки и пластиковый чайный сервиз. Увидев меня, она тут же вскакивает и несётся ко мне.

— Привет, солнышко, — говорю я, подхватывая её на руки и крепко обнимая. — Помнишь маминого хорошего друга, Калеба?

Когда я ставлю её на пол, Рейн прижимается к моим ногам и застенчиво смотрит снизу вверх на возвышающуюся, татуированную фигуру Калеба.

Надо отдать ему должное — Калеб приседает, опускаясь до уровня её глаз, и мягко говорит: — Привет, Рейни. Надеюсь, мы скоро снова будем раскрашивать вместе. Ты отличный учитель.

Рейн качает головой и вцепляется крошечными пальцами в моё голое бедро.

— Ладно, если ты не хочешь раскрашивать, — быстро говорит Калеб, — можем сделать что угодно другое.

Он указывает на игрушки на ковре.

— Может, устроим чаепитие?

Рейн смотрит на меня, ища подтверждения, и я ободряюще киваю.

— Игать баан? — пищит она.

Калеб выглядит одновременно счастливым и озадаченным. Рад, что Рейн к нему обратилась, но явно понятия не имеет, что она только что сказала.

— Ты хочешь играть в бомбу? — спрашивает он, нахмурив брови. — Обри сказала тебе, что меня зовут Си-Бомб? Хочешь поиграть со мной на барабанах, Рейн?

Рейн раздражённо качает головой и повторяет, но безуспешно. Наконец я решаю выступить переводчиком, скорее ради неё, чем из-за очевидной беспомощности Калеба.

— Она хочет играть в «барана», — поясняю я. — Ну, в фермерских животных.

— А-а-а, — говорит Калеб. — Конечно. Да. Всё, что хочешь.

Он наклоняет голову.

— И как, собственно, в это играют?

Рейн указывает на пол. — Лись.

Калеб смотрит на меня в полном замешательстве, а я хихикаю и объясняю.

— Она приказывает тебе встать на четвереньки, мальчик, и хрюкать как свинья или мычать как корова — ради её удовольствия.

Отвращение на лице Калеба заставляет и папу, и меня разразиться смехом.

— Ты издеваешься, — говорит Калеб.

— Нисколько. Если хочешь, можешь блеять как овца или кукарекать как петух. Но за хрюканье дают бонусные очки. Рейн почему-то больше всего любит свиней, даже больше, чем уток.

Папа вставляет: — Наверное, потому что я всегда пою ей песенку про поросят и её пальчики на ногах.

— Точно, — соглашаюсь я и снова смотрю на Калеба с ухмылкой. — Ну что, Калеб, как сильно ты хочешь наладить с ней связь? Самое время доказать это делом, милый.

— Знаешь что, — говорит Калеб Рейн. — Давай сыграем в «ферму» сегодня вечером у меня дома. Там есть озеро с красивым берегом, так что, может, ещё устроим чаепитие и будем печь куличики из песка. Моя младшая сестра Миранда в детстве это обожала.

Калеб смотрит на меня, ожидая поддержки, но я не даю ему ничего. Да, я согласилась помочь, но не делать всё за него. Рано или поздно, если этот мужчина правда хочет стать отцом, настоящим папой, ему придётся научиться смирению.

— Игать сейчас? — спрашивает Рейн, глядя на меня.

Я глажу её по голове.

— Нет, милая. Нам с Калебом нужно съездить в магазин, а ты пока побудешь здесь с Поп-Попом. Но знаешь, что мы можем сделать потом? Покормить уток у Калеба дома.

Рейн ахает. — Уточки?

— Я видела их сегодня утром на озере, так что мы обязательно возьмём для них корм, когда вернёмся туда вечером.

Рейн мгновенно загорается этой идеей, а Калеб выглядит облегчённым и благодарным за моё вмешательство.

Мы прощаемся с папой, который настаивает, чтобы Калеб ездил на Большой Бетти всё время, пока он в Прери-Спрингс.



— Я несколько месяцев не смогу водить, — говорит папа. — Нет смысла тебе продолжать платить за прокатную машину.

Он добавляет, что у него есть знакомый рядом с аэропортом, так что вернуть арендованную машину Калебу будет легко. И вот так всё решено: в обозримом будущем Калеб будет ездить на Большой Бетти.

Когда мы снимаем ключи с крючка, Калеб слишком уж восторженно прощается с Рейн, и та рефлекторно прячется рядом с моим отцом, вместо того чтобы ответить взаимностью.

— Чёрт, я в этом полный ноль, — бормочет Калеб, когда за нами хлопает сетчатая дверь.

— Она просто очень стеснительная.

— Эй, ребята! — кричит папа из дома. — Вернитесь! Рейн хочет кое-что сказать Калебу!

Мы врываемся обратно, широко раскрыв глаза, и с ожиданием смотрим на Рейн.

— Давай, солнышко, — подбадривает папа. — Скажи «пока-пока, Калеб», как ты только что сказала. Только чуть громче.

— Пока-пока, Куби, — говорит Рейн так тихо, что мы едва слышим. Но по чрезмерной реакции Калеба можно подумать, что она закричала, повисла у него на шее и чмокнула в бородатую щёку.

— Пока-пока, Рейни, — сдавленно говорит Калеб, махая рукой. — До встречи. Не могу дождаться, когда будем кормить уточек.

— Пойдём, Куби, — говорю я, тянув его за собой. — Она чует твоё отчаяние.

Мы снова выходим наружу.

— Отчаяние? — спрашивает Калеб.

— Да.

— То есть сначала я старался недостаточно, а теперь слишком отчаянный?

— Не ненавидь игрока — ненавидь игру.

— Серьёзно, я не понимаю, что мне вообще делать.

— Просто будь собой и продолжай появляться рядом с ней. Я знаю, ты этого хочешь, но если будешь выглядеть отчаянным, она это почувствует и её передёрнет.

Калеб выдыхает: — Но я правда отчаянно хочу ей понравиться.

Мы останавливаемся у папиного грузовика, и он кивает на ключи в моей руке.

— Я могу повести?

— Пожалуйста. Я ненавижу водить. — Я бросаю ему ключи и обхожу машину к пассажирскому сиденью.

— Серьёзно, Обри. Скажи мне, что конкретно я должен делать.

— Просто показывай свою настоящую личность, иначе она поймёт, что ты подлизываешься, и перестанет тебя уважать.

— Ей два года.

— В два года уже можно перестать уважать человека, если он целует тебе зад.

Мы садимся, Калеб раздражённо вздыхает.

— Правда в том, — бурчит он, — что самая настоящая версия меня отчаянно хочет, чтобы Рейн меня полюбила.

Это самый уязвимый момент, который я видела у него. Испытывая к нему толику сочувствия, я кладу руку на его татуированное предплечье.

— Я знаю, Куби. Наверное, ты чувствуешь себя загнанным между молотом и наковальней.

Он кивает: — Время тикает. Слушание через месяц.

— Я знаю, но Рим не за один день строился. Продолжай быть рядом и быть собой насколько можешь, — и скоро она не сможет перед тобой устоять.

Его уязвимость тут же исчезает, сменяясь самоуверенной ухмылкой.

— Скажи мне, няня, — флиртует он, — эта стратегия работает и со взрослыми девочками?

Я закатываю глаза.

— Просто веди, Куби. До Биллингса час езды, и это максимум времени, которое я могу просидеть рядом с тобой в запертой машине, не поддавшись желанию тебя задушить.

Калеб смеётся.

— Знаешь выражение «леди слишком много протестует»? Это про тебя, Обби.

— А ты знаешь выражение «заткнись, мать твою, и веди»? Вот это про тебя, Куби.

Он гогочет. — Так не разговаривают со своим боссом, мисс Кэпшоу.

— Ты не мой босс. Ты мой… — я задумываюсь. — Как называется человек, за которым я обязана присматривать?

— Твой заложник?

— Мой подопечный. Ты мой подопечный, а я твой опекун. Мы категорически не босс и сотрудник.

— Нет? Я плачу за оказанные услуги.

— Если ты платишь кому-то за уроки фортепиано, он что, твой сотрудник? Нет, он твой учитель. Вот и я тебя учу. Уроки «как стать хорошим папой». Уроки «как быть хорошим и ответственным человеком, а не избалованным звёздным инфантилом».

К моему удивлению, Калеб снова расхохотался.

— Рад это слышать. Честно, огромное облегчение.

Я поворачиваюсь к нему, озадаченная. Я только что его оскорбила — почему он не злится?

— Что именно?

— То, что ты не считаешь меня своим боссом. — Он бросает на меня порочную ухмылку. — Потому что, вообще-то, боссу вроде как нельзя хотеть трахнуть своего сотрудника.

У меня отвисает челюсть, а щёки вспыхивают. — В твоих мечтах, Куби.

— Ага, буквально, — подмигивает он. — В моём случае. Прошлой ночью, между прочим.

Он наклоняется ко мне.

— Хочешь услышать про мой влажный сон? Он был чертовски горячий. И про тебя.

Святое дерьмо. Это значит, Калеб видел меня, когда я вломилась к нему и застала его за тем, как он дрочил и стонал моё имя? Или это просто совпадение, что он сейчас заговорил о сексе со мной?

Я фыркаю.

— Нет, не хочу, даже чуть-чуть.

Это наглая ложь, но необходимая. Что бы ни было, я решительно не собираюсь поддаваться своему шокирующему, отвратительному желанию наброситься на этого мужчину и сделать с тем самым твёрдым членом, который я видела утром, всё, что только можно.

Он подмигивает: — Ладно. Если передумаешь — дай знать.

— Не передумаю.

Я сказала это увереннее, чем чувствую, но ни за что не позволю этому эгоманьяку узнать, что его притяжение на меня действует. Я киваю на ключи в замке зажигания.

— Ты собираешься везти нас в Биллингс, или я так и просижу весь день на подъездной дорожке родителей, изо всех сил подавляя желание тебя задушить?

Калеб прекрасно понимает, как его харизма на меня действует, он заводит двигатель и выруливает с подъездной дорожки. И в тот самый момент, когда мы перестаём смотреть друг другу в глаза и мне больше не нужно держать маску презрения, которую я носила весь этот разговор, я поворачиваюсь к окну и позволяю вырваться широкой улыбке, которую сдерживала одной лишь силой воли — улыбке, что рвалась наружу с тех самых пор, как Калеб признался, что считает себя боссом, который хочет трахнуть своего сотрудника.





Глава 13. Обри




— Вот это грузовик, — говорит Калеб. Мы выехали на I-90 — межштатную трассу, которая ведёт прямо в Биллингс, и Калеб не может перестать восхищаться тем, как ему нравится водить старый танк-грузовик моего отца.

— Правда классная? — я стучу костяшкой пальца по приборной панели Большой Бетти. — Папа владеет ею целую вечность, а она всё прёт и прёт.

— Такие сейчас уже не делают.

— Папа говорит то же самое. Каждый раз, когда заходит речь о новой машине, он говорит, что купит новенькую версию именно этой.

— И как скоро он собирается покупать новую? Если честно, когда он это сделает, я бы рад выкупить эту у него и отреставрировать за любые деньги, — он делает паузу. — Ну, при условии, что я оставлю домик у озера, конечно.

Чёрт. Почему Калеб до сих пор не принял решение, когда для всех было бы лучше, сохрани он дом? Нет места лучше Прери-Спрингс, особенно чтобы растить ребёнка. Почему он этого не видит?

— Не знаю, когда папа сможет позволить себе новую машину, теперь, когда он травмирован. Думаю, к этому вопросу мы вернёмся, если ты решишь оставить дом у озера.

Между нами повисает короткая тишина.

Калеб поправляет руки на руле. Прочищает горло.

— Так скажи мне, Обри, у тебя есть парень?

Я фыркаю от смеха.

— Ты сказал это так, будто мы уже обсуждали что-то и я только что задала тебе тот же вопрос.

— Ты его и задала. Сегодня днём, прямо перед нашей прогулкой вокруг озера. Помнишь?

Я корчу гримасу. — И ты только сейчас решил задать его в ответ?

— У меня были телефонные звонки. Плюс ты бесила меня своей версией пай-девочки, так что мне не хотелось с тобой разговаривать.

— Если нежелание врать под присягой делает меня пай-девочкой, я буду носить это как знак отличия.

Калеб закатывает глаза. — Так есть у тебя парень или нет?

— Почему ты такой раздражённый?

— Просто ответь на вопрос.

— А тебе зачем знать?

— А тебе зачем было знать то же самое обо мне?

— Я не хотела. Не надо.

— Тогда зачем ты задала вопрос?

— Я не думаю, что задала. Я предположила, что один из твоих звонков — девушке, а ты меня поправил.

— То же самое.

— Совсем нет.

— Да просто ответь уже, чёрт возьми. Господи, Обри. Прямо ты спросила или нет — информация всё равно из меня вышла. Честно значит честно.

Я театрально вздыхаю, хотя меня на самом деле только забавляет его сварливый тон.

— Нет, у меня нет парня. Я рассталась с единственным парнем в моей жизни почти два года назад.

Калеб выглядит довольным. — Сколько вы были вместе?

— С нашего предпоследнего года в школе и почти до двух лет назад. Посчитай сам.

Калеб усмехается.

— Юношеская любовь. Она почти никогда не длится долго.

— Особенно когда твой парень во время ссоры со всей силы бьёт тебя ладонью по щеке.

Губы Калеба приоткрываются. Он переводит взгляд с трассы на меня. На этот раз его зелёные глаза пылают.

— Твой бывший ударил тебя?

— Дал пощёчину. Открытой ладонью.

— Он делал это регулярно?

— Один раз. Но и этого было достаточно.

— Чёрт возьми, да.

— Я рассталась с ним в тот же вечер и больше никогда не принимала его обратно, несмотря на месяцы его мольб и унижений.

Калеб медленно выдыхает, будто сдерживает себя, чтобы не сорваться.

— Мне жаль, что с тобой это случилось, но я горжусь тобой за то, что ты не дала ему второго шанса. Такие не меняются, сколько бы ни обещали.

— Поэтому я и уехала из Прери-Спрингс к Клаудии в Сиэтл. Я хотела начать с чистого листа.

Лицо Калеба мрачнеет. — Он живёт в Прери-Спрингс?

Я не могу удержаться от улыбки. Калеб вдруг становится похож на служебную собаку, почуявшую след.

— Раньше жил. Он уехал вскоре после меня. Работал у моего папы на стройке, пока мы встречались, так что, когда он ударил дочь босса, ему пришлось срочно искать новую работу.

На самом деле Трент переехал в Биллингс — город, к которому мы сейчас и едем. Так мне сказала его сестра. Но, судя по убийственному выражению лица Калеба, рассказывать ему об этом сейчас не лучшая идея.

— Готов поспорить, твой отец хотел его убить.

— Ещё как.

— Были тревожные звоночки? Или удар случился совсем неожиданно?

— Были, да. Но я их игнорировала. Шаг за шагом Трент переходил границы, давил, пока однажды вечером — бац. Я попыталась выхватить у него телефон, потому что думала, что он переписывается с другой девушкой, и он ударил меня по лицу так сильно, что я отшатнулась и упала на землю.

— Господи, Иисусе. Ты подала заявление?

Я качаю головой.

— Мне было слишком стыдно. Прери-Спрингс — маленький город, и все любят Трента и его семью.

Калеб медленно и глубоко выдыхает через нос.

— Так было и с моей матерью. Отец бил её годами, и она ни разу не заявила.

— Мне очень жаль.

— Когда я начал хорошо зарабатывать, я сказал ей: “Хватит оправданий. Пора уходить от него навсегда”. И она наконец ушла.

У меня сжимается сердце от гордости в его взгляде. Очевидно, эта история — то, что он смог помочь матери вырваться от абьюзера, для него очень важна.

— Похоже, ты был отличным сыном.

Калеб бросает на меня взгляд — его зелёные глаза полны боли.

— Не тогда, когда это было важнее всего.

Наверное, мне стоило оставить эту тему и не расспрашивать дальше, судя по его измученному выражению лица. Но я не могу — слишком любопытна.

— Что ты имеешь в виду?

Калеб на секунду собирается с мыслями, глядя на дорогу. Наконец он говорит:

— После того как у мамы обнаружили рак, я перевёз её к себе и был рядом всё время. Группа взяла паузу — я не хотел гастролировать. Мы отказывались от всего. Но когда нам предложили выступить на крупной церемонии в Нью-Йорке, мама сказала, чтобы я ехал. Сказала, что с ней всё будет в порядке. Она хотела увидеть меня по телевизору. Я поехал. И именно в ту ночь мама неожиданно сделала свой последний вдох — за три тысячи миль от меня, и я не держал её за руку, как обещал.

Сердце колотится. — Ты не мог этого знать.

— Это был не единичный случай, Обри. Я снова и снова не оказывался рядом с теми, кого люблю, — он снова смотрит на дорогу. — Честно говоря, это было лишь очередное звено в длинной цепочке моих провалов.

— Она сама сказала тебе ехать. Это было её желание.

Его челюсть напрягается.

— Неважно. Я пообещал быть рядом, когда она сделает последний вдох, и я нарушил это обещание. К сожалению, это полностью в моём стиле, — он сглатывает. — До этого я не стал отцом для Рейн. Я скрывал её существование от семьи и друзей. До этого я снова и снова срывался на участниках группы, потому что мне было плевать на кого угодно, кроме себя. До этого я предал единственную девушку, которую когда-либо по-настоящему любил. До этого…

Единственную девушку, которую я когда-либо по-настоящему любил. Калеб продолжает говорить, но эти слова полностью завладевают моим вниманием.

— Вот и видишь, — подытоживает он. — Мой провал с матерью, мой провал с Рейн… Всё это укладывается в мою пожизненную модель — подводить людей.

Я делаю глубокий вдох.

— Люди несовершенны. Мы ошибаемся. Хорошая новость в том, что ты приехал сюда, чтобы исправить ошибки с Рейн. Пусть это станет началом новой главы для тебя.

Калеб молча съезжает с трассы в сторону Биллингса. Несколько минут мы едем в тишине, а у меня в голове крутится всё тот же пункт из его списка ошибок: предал единственную девушку, которую когда-либо любил. Кто она была? Как и почему он её предал?

Наконец, когда мы едем по одной из главных улиц Биллингса, я набираюсь смелости задать этот щекочущий вопрос.

— Как ты предал единственную девушку, которую по-настоящему любил? Ты ей изменил?

— Да. Но было хуже.

Я ахаю. — Ты её ударил?

Калеб резко поворачивается ко мне, его глаза вспыхивают.

— Абсолютно нет. Я бы никогда этого не сделал.

Я с облегчением выдыхаю.

— Что может быть хуже измены? Ты изменил ей с сестрой или лучшей подругой?

Калеб останавливается на красный свет и смотрит прямо перед собой через лобовое стекло. Когда он молчит, я подталкиваю:

— Когда это было? — ответа нет. — Ну же, Калеб. Я и так тебя ненавижу, так что это точно не изменит моего и без того ужасного мнения о тебе.

К моему облегчению, Калеб усмехается. Если бы я сказала это вчера, вряд ли это прозвучало бы как шутка. Сегодня же… я не уверена, что здесь вообще осталось место для «ненависти», и Калеб это чувствует. Уважаю ли я мужчину слева от себя? Нет. Нравится ли он мне? Не совсем. Но, увидев проблески настоящей уязвимости и человечности в его глазах, я должна признать — я немного смягчилась.

— Когда это случилось? — мягко повторяю я. — Начнём хотя бы с этого.

— В мои ранние двадцать лет.

— То есть больше десяти лет назад? Это очень давно, Калеб.

— И всё же я думаю об этом почти каждый день.

Загорается зелёный, и мы едем дальше. Через мгновение Калеб паркуется у нашей первой точки на сегодня — большого строительного гипермаркета. Удобно, что он расположен наискосок от музыкального магазина, где Калеб собирается купить ударную установку, так что мы быстро закроем первые два дела, прежде чем снова сесть в грузовик и поехать через весь город в спортивный магазин.

— Ты расскажешь мне, что произошло? — спрашиваю я, когда Калеб глушит двигатель, и рёв мотора стихает.

Калеб вздыхает.

— Нет смысла, Обри. Тебе достаточно знать, что я ранил всех, кто осмеливался меня любить, кроме парней из группы и нескольких близких друзей, — он фыркает. — Хотя, пожалуй, и группу я тоже подставил своим номером в Нью-Йорке. Из-за меня нас не страхуют для тура, пока я не закончу реабилитацию.

— Но ты над этим работаешь.

— Нам пришлось отменить очень крупные концерты из-за меня.

— Вы проведёте их в другой раз. — Я касаюсь его руки. — Зависимость — это не добровольный и не злонамеренный выбор. Это болезнь. Я уверена, твои товарищи по группе это понимают.

Он качает головой.

— Дело в том, что я не наркоман. Я видел разницу между собой и другими в реабилитации. В какой-то степени я сам выбирал быть мудаком. Сам выбирал подводить людей. Сам выбирал быть неуправляемым и эгоистичным.

Эмоции накрывают его суровые черты.

— Вот почему я так решительно настроен всё исправить с Рейн. Это мой большой шанс наконец-то сделать что-то правильно. Что-то хорошее. Стать тем мужчиной, каким моя мать всегда меня видела.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, тронутая его уязвимостью.

— А как складывались все остальные твои романтические отношения после той истории в двадцать с лишним лет? Ты изменял всем своим девушкам или всё-таки вырос и повзрослел?

— У меня была только одна девушка.

Я удивлённо приоткрываю губы. — У тебя не было ни одной девушки больше десяти лет?

— Ну, я встречался, конечно. Но я больше никому не обещал эксклюзивности. Моё слово — дерьмо, так зачем вообще заморачиваться?

Значит ли это, что он и любил всего один раз? Для тридцатипятилетнего мужчины это звучит ошеломляюще. Добавить к этому годы гастролей по миру с группой, вероятно, с повторяющимся сценарием вроде того, что было с Клаудией, и вдруг мне становится куда понятнее этот человек. Рок-звезда, который даже не удосужился попросить у Клаудии номер телефона или познакомиться со своим ребёнком раньше.

Калеб смотрит в окно со своей стороны грузовика.

— Я всегда знал, что не умею любить, — тихо говорит он. — И что я плохая ставка для тех, кто решит любить меня. Так зачем тратить время, понимаешь?

О, моё сердце.

Я касаюсь его татуированной руки, заставляя посмотреть на меня.

— Моя мама — школьный психолог, и она всегда говорит: “Если ты постоянно говоришь себе что-то, это становится правдой. И остаётся правдой, пока ты не начнёшь говорить себе что-то другое.”

Он кажется восприимчивым, и я добавляю:

— Раз уж мозг всё равно будет постоянно что-то тебе говорить — так он устроен, почему бы не выбрать говорить себе что-то хорошее? Что-то полезное? “Я начал новую жизнь. Я настроен стать лучшим мужчиной, отличным отцом. Хорошим другом, музыкантом, братом.” Может быть, даже отличным парнем или мужем однажды. Почему бы и нет? Каждый человек заслуживает любви, Калеб.

Я сочувственно улыбаюсь.

— Даже такой ужасный, как ты.

Калеб не может удержаться и улыбается в ответ, хотя явно старается этого не делать.

— Манифестация3, — тихо говорит он. — Моя сестра тоже верит в эту фигню.

— И Клаудия верила. И посмотри, чего она добилась. С твоей финансовой помощью она буквально сманифестировала новую жизнь для себя и Рейн. Плюс помогла своей матери уйти от абьюзивного отца.

Он оживляется. — Серьёзно?

— А до этого Клаудия умудрилась пробраться за кулисы концерта своей любимой группы и в итоге переспала со знаменитостью своей мечты. Так что, серьёзно, не списывай манифестацию со счетов, пока сам не попробуешь.

Повисает плотная тишина, и я понимаю, что напрочь убила атмосферу, упомянув секс Калеба с Клаудией. Но если Калеб действительно собирается растить Рейн всю жизнь, то, извините, ему нужно понимать, какой потрясающей была мама Рейн.

— Я не знаю, сколько ты помнишь о Клаудии, — начинаю я. — Но она была...

— Почти ничего, — перебивает Калеб. — Я был в хлам пьян, когда с ней переспал. Честно, всё как в тумане.

Он задумывается.

— Помню, как курил косяк с симпатичной блондинкой в Сиэтле и говорил о Прери-Спрингс. Когда мой адвокат показал мне фото Клаудии, я вспомнил именно это. И всё.

Я должна бы почувствовать оскорбление за Клаудию. Или хотя бы вторичное разочарование. Но сильнее всего я ощущаю облегчение от того, что Калеб не фантазирует о Клаудии, поглаживая свой большой член. Клаудии — той самой красивой блондинке из Сиэтла. Девушке, которую все парни хотели, когда мы росли вместе в Прери-Спрингс. Наверняка Калеб каждый раз стонет разное имя, когда дрочит; но, сидя рядом с ним, я не могу не испытывать огромного облегчения от того, что он простонал моё имя раньше, чем имя Клаудии.

— Слушай, насчёт Клаудии, — говорит Калеб. — Я знаю, что она была твоей лучшей подругой, и ты чувствуешь к ней лояльность, но ты должна понимать: для меня она была...

В этот момент мой взгляд цепляется за фигуру, выходящую из музыкального магазина через дорогу. Как только мозг распознаёт этого мужчину, я громко ахаю, перебивая Калеба на полуслове. Я закрываю рот ладонью и съёживаюсь в сиденье, чтобы меня не заметили.

— Что? — выпаливает Калеб. — Что случилось?

Он поворачивает голову вслед за моим взглядом — туда, где Трент остановился в нескольких шагах от входа в магазин и печатает что-то в телефоне. Калеб кивает в его сторону.

— Вон тот парень?

Я киваю и тихо всхлипываю. — Это Трент. Мой бывший.

Калеб почти рычит.

— Тот самый, который тебя ударил?

— Дал пощёчину. Да. Очень сильную.

Я съёживаюсь ещё больше, и у меня вырывается писк. Каковы шансы в городе со стотысячным населением? Хотя Трент обожает музыку и играет на гитаре, так что, наверное...

Без предупреждения Калеб отстёгивает ремень безопасности и распахивает дверь с такой яростной, альфа-энергией, что сразу ясно: он не собирается звать Трента выпить пива.

— Куда ты идёшь? — выпаливаю я, и Калеб наклоняет лицо в дверной проём.

— Преподать нашему дружку Тренту очень нужный урок кармы.

Он захлопывает дверь и решительно шагает через улицу, а я приподнимаюсь в кресле, чтобы выглядывать поверх панели и смотреть, что будет дальше.

С сердцем, колотящимся как бешеное, я наблюдаю, как Калеб подходит к Тренту. Когда он останавливается рядом, он говорит что-то, отчего Трент мгновенно поднимает взгляд и широко распахивает глаза. Не удивлюсь, если он тут же узнал Калеба: он сам музыкант и фанат музыкальной культуры, а Red Card Riot — одна из его любимых групп...

Святое дерьмо! Калеб со всей силы бьёт Трента по щеке, заставляя его отшатнуться, споткнуться и уронить телефон!

Я вскрикиваю от шока. Но уже через долю секунды шок превращается в восторг, и я непроизвольно начинаю смеяться от абсурдности и сладости этого момента.

Не обменявшись больше ни словом, Калеб трусцой возвращается к грузовику с дьявольской ухмылкой, и я снова разражаюсь смехом. На этот раз он подходит к моей стороне. Открыв дверь, он наклоняется внутрь и ослепительно улыбается — так, что у меня перехватывает дыхание.

— Пожалуйста. — Он подмигивает.

— Тебе не стоило этого делать, — выпаливаю я, хотя в восторге от его поступка. Я снова смотрю на место происшествия — к счастью, Трент уже удирает быстрым шагом, а не идёт сюда с непонятными намерениями. — Калеб, ты не можешь просто так раздавать пощёчины на улице.

Я сама не понимаю, почему отчитываю его, когда всё, чего мне хочется, это дать ему «пять». Но раз уж начала, иду до конца.

Калеб смотрит на меня так, будто у меня выросли две головы.

— Этот мудак ударил тебя, Обри. Он заслужил это и даже больше.

Я не могу сдержать улыбку, хотя и не хочу давать Калебу карт-бланш. Было ли это восхитительно? Да. Было ли это совершенно безумно, особенно с учётом его статуса знаменитости? Тоже да. Он что, забыл о Ральфе Бомонте и слушании по опеке через месяц?

— А если Трент подаст на тебя в суд?

— Он не станет.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю. Потому что для этого ему придётся признаться в том, что он сделал с тобой. И поверь, он этого не захочет.

Калеб ухмыляется.

— Да и вообще, оно того стоило. Если он подаст в суд, я ему просто заплачу — как и всем остальным.

— Всем остальным? Сколько людей ты вообще бил на улице?

— Никого. Не так. Но за жизнь я точно избил пару человек, которые этого абсолютно заслуживали.

Я ненавижу себя за это, но моё тело реагирует на это признание тёплым покалыванием. Меня никогда не тянуло к плохим парням. К неуправляемым типам. К мужчинам с проблемами гнева. Но, чёрт возьми, мне сложно не тянуться к этому.

Я прикусываю нижнюю губу, сдерживая довольную улыбку. — Что ты сказал Тренту прямо перед тем, как его ударить?

Калеб усмехается. — Я сказал: “Эй, Трент”. А он такой: “Си-Бомб? Ого!”

Калеб изображает восторженное лицо Трента, и я ни капли не сомневаюсь, что мозг Трента в тот момент превратился в кашу.

— А когда он протянул руку, чтобы пожать мою, я сказал: “Это за Обри Кэпшоу, ты, мелкая сучка”. И дал ему пощёчину.

Мы с Калебом взрываемся смехом. Что, интересно, творилось в голове Трента в этот безумный момент? Наверняка полная дезориентация.

— Чёрт, ты бы видела его лицо, — смеётся Калеб. — Это было… — он делает классический жест «поцелуй шефа».

Лично я в восторге от этого подарка сладкой мести. Но в контексте грядущего слушания по опеке его поведение абсолютно неприемлемо.

— Прости, если звучит неблагодарно, — говорю я. — Но с Ральфом, который охотится за Рейн, ты не можешь так поступать. Через месяц тебе нужно убедить судью, что ты подходящий отец, помнишь?

— А ты не думаешь, что подходящий отец защитил бы свою дочь, если бы какой-то тип ударил её?

— В моменте — да. Но спустя два года это уже холодная месть, Калеб.

— Зато справедливая.

— Я не твоя дочь. Ты меня даже не знаешь.

Он явно не убеждён. Он считает, что был полностью прав. Но когда я продолжаю смотреть на него строго и не отступаю, его ликующая улыбка медленно гаснет.

— Он за мной не пойдёт. Но твоя мысль принята. Я буду осторожнее, учитывая слушание.

— Не может быть “следующего раза”! В этом весь смысл!

Калеб качает головой.

— Извини, но нет, Обри. Если я узнаю, что кто-то поднял руку на одного из моих — следующий раз будет.

Один из моих. Не буду врать — от этих слов у меня буквально вибрируют яичники. Тем не менее я сохраняю строгий вид.

— В обычных обстоятельствах — да. Но не когда ты в разгаре спора за опеку над Рейн. Сосредоточься и контролируй свой гнев ради неё. Пожалуйста. Ты не просто какой-то парень. Ты знаменитость с кучей денег. Ты привлекаешь внимание, Калеб.

— Не надо бить дохлую лошадь, Обри. Я тебя услышал. Я понял.

— Понял ли? — Моё веселье исчезает. — У нас не будет второго шанса убедить судью, что ты достоин Рейн, а я не смогу победить Ральфа в одиночку. Я не могу позволить тебе всё испортить для меня. Порть себе сколько хочешь, это в твоём стиле. Но не порти мне.

Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша.

— Я не облажаюсь, — цедит Калеб, и его зелёные глаза сверкают. — Как я сказал, Трент за мной не пойдёт, потому что он не захочет признаться, что избил тебя. Зачем ему признаваться, что он напал на самую милую и самую горячую девушку во всём чёртовом мире? Этого не будет, Обри. Я бы жизнь на это поставил. Так что успокойся.

Моё сердце замирает. Самую милую? Самую горячую? Во всём мире?

Я должна бы злиться на его самоуверенность. На его грубость. На его неуправляемость. Но вместо этого меня просто прошивает током.

— Ты видела, как он удрал, как таракан, вместо того чтобы остаться и дать отпор? — продолжает Калеб, явно не осознавая, какой ураган энергии он запустил во мне. — По моему богатому опыту это явный признак, что он знал, что заслужил это.

Я ощущаю почти непреодолимое желание выскочить из машины, сократить расстояние между нашими телами и прижаться к Калебу всем телом и губами — а потом затащить его в ближайший отель и заставить снова стонать моё имя, на этот раз с его большим членом внутри меня. Но каким-то чудом — силой воли и ещё потому, что я никогда в жизни не делала ничего настолько безумного, я остаюсь на месте и спокойно говорю:

— Я ценю, что ты захотел отомстить за меня, когда представился случай. Но, пожалуйста, пообещай, что этого больше не будет. По крайней мере до слушания.

— Я не могу этого обещать, потому что не знаю, что сделает следующий придурок, чтобы заслужить то, что я с ним сделаю.

Зловеще улыбаясь, он наклоняется ещё ближе, подводя лицо и губы на считаные сантиметры от моих. Возможно, я ошибаюсь — я ведь встречалась только с Трентом, но мне кажется, он без слов спрашивает разрешения поцеловать меня.

Чёрт возьми. Моё тело хочет дать зелёный свет, но мозг понимает, что это ужасная идея. Поэтому я резко откидываюсь назад, и Калеб выпрямляется и прочищает горло.

— Так, эм… с чего начнём? — спрашивает он. — Закажем доски для террасы или купим ударную установку?

Мы уже договорились сначала заказать пиломатериалы, а потом перейти через дорогу в музыкальный магазин.

— Доски.

Он широко распахивает дверь. — Ты взяла список материалов у отца?

— Да, — я уже говорила ему это. Я вылезаю из грузовика, отводя взгляд, на случай если сильно краснею. — Я ещё составила список всех дел, чтобы ничего не забыть.

— Иного от тебя я бы и не ожидал.

Калеб захлопывает дверь и кивает в сторону строительного магазина.

— Пойдём, няня. Давай немного подстегнём экономику Биллингса.





Глава 14. Обри




Мы с Калебом наконец-то вернулись в дом у озера после долгого, избыточного — и да, невероятно весёлого — дня в Биллингсе, проведённого за покупками, прогулками и дуракавалянием. Последние несколько минут мы таскаем вещи из загруженного грузовика в дом, туда-сюда, перенося сегодняшнюю внушительную добычу. Когда закончим обустраиваться здесь, в планах заехать к моим родителям, забрать Рейн и привезти её обратно. Так что, разумеется, мы оба стараемся сделать всё идеальным и уютным к её скорому приезду.

Калеб не шутил, когда говорил, что сегодня собирается поддержать экономику Биллингса. Мы вычеркнули из списка дел каждый пункт и даже больше. Помимо того, что мы заказали пиломатериалы для проекта его террасы, на первой же остановке он купил профессиональный набор навороченных инструментов. У моего отца и так есть инструменты, и я сказала Калебу, что он может просто одолжить их. Но Калеб настоял на том, чтобы у него был собственный набор.

Когда я начала возмущаться из-за дорогой и, на мой взгляд, ненужной покупки, Калеб заявил:

— Когда я закончу строить террасу, я подарю все эти инструменты твоему папе в качестве благодарности за помощь. Уверен, без дела они не пропадут.

После магазина для дома мы, как и планировали, зашли в музыкальный магазин через дорогу — там Калеб купил себе сверкающую новую ударную установку. Разумеется, прежде чем выбрать, он сел и начал её пробовать. В результате вокруг него почти сразу собралась толпа. Достали телефоны. Попросили селфи — и получили их. Он раздал автографы на бейсболках и футболках. А ещё на двух руках, у двух разных людей. Оба парня сказали, что собираются потом набить подпись Калеба в виде татуировки.

Было безумно наблюдать за Калебом в образе Си-Бомба вживую, а не через экран компьютера. И, стыдно признаться, мне было приятно осознавать, что все вокруг считают меня его девушкой. Я не горжусь тем уколом удовольствия, который испытала в музыкальном магазине — это было предсказуемо, банально и глупо. Но в тот момент я чувствовала себя особенной: именно мне Си-Бомб улыбался, пока играл. Именно меня он подозвал, когда пришло время уходить. Именно мне он что-то шепнул, когда пытался расплатиться за ударную установку. В итоге магазин настоял на том, чтобы подарить ему барабаны в обмен на разрешение выложить видео с его неожиданного визита.

Так что да, признаю: сегодня я была слабой и жалкой, и злюсь на себя за это. Прости, Клаудия. Я знаю, ты бы отдала левую руку за возможность хотя бы день покосплеить девушку Cи-Бомба, как это получилось у меня. Но для меня, даже в тот момент, когда я ловила кайф, какая-то часть меня понимала, что я веду себя как обычная стерва. Одна из толпы. И, к тому же, нарушаю девичий кодекс, проводя такой потрясающий день с мужчиной моей лучшей подруги.

Загрузив новую ударную установку Калеба в кузов большого папиного грузовика, мы поехали в огромный спортивный магазин на другом конце города — якобы за набором гантелей и больше ни за чем. Но, оказавшись там, Калеб фактически скупил полмагазина.

Сначала он набрал одежды: футболки, спортивные штаны, купальные шорты и так далее, потому что собирался в Прери-Спрингс всего на пару дней. Потом — наборы для корнхола и бочче4. Роскошный гриль для новой террасы, которую он ещё даже не построил, хотя, справедливости ради, пользоваться им можно уже сейчас.

Калеб также купил просто тонну вещей для Рейн. Шумоподавляющие наушники — на случай, если его игра на барабанах окажется слишком громкой для детских ушей. Одежду, обувь, купальники с рюшами. Крошечный спасательный жилет, нарукавники, игрушки для песка. Самый милый надувной круг в форме пончика со встроенным сиденьем. Детский набор для гольфа. И так далее, и так далее.

Я подумала, что на этом мы точно закончили, когда тележка была забита под завязку. Но нет. Когда Калеб заметил, как я украдкой смотрю на ценник дорогих дизайнерских леггинсов для йоги, он тут же пришёл в движение и вознамерился засыпать подарками не только Рейн, но и меня. Игнорируя мои протесты, он взял вторую тележку и начал складывать туда дорогую спортивную одежду для меня, коврик для йоги, несколько наборов лёгких гантелей, модную бутылку для воды, которая стоила неприлично дорого… и так далее.

Когда мы катили обе тележки к кассам, я была уверена, что безумие наконец закончилось. Но у Калеба был ещё один сюрприз: он попросил сотрудника принести два горных велосипеда, детское сиденье и три шлема подходящих размеров — и встретить нас у кассы.

Увидев итоговую сумму, я чуть не упала в обморок. Но для Калеба это было ничто. Он протянул свою блестящую чёрную кредитку так, будто покупал пару йогуртов. Я старалась не таять. Старалась не краснеть. Деньги не покупают порядочность и хороший характер — так всегда говорят мои родители, и я с ними полностью согласна. И всё же… мне стыдно это признавать, но это правда: ходить по магазинам с безумно богатым человеком было чертовски весело.

После спортивного магазина мы поехали в бургерную пообедать. И именно там зарождающаяся дружба, которая начала формироваться ещё по дороге в Биллингс, по-настоящему расцвела. За едой мы легко болтали, обменивались историями и часто смеялись. Особенно мне понравилось, что Калеб спрашивал не только о Рейн, но и о Клаудии. Конечно, я ответила взаимностью и расспрашивала его о близких и друзьях.

Когда принесли счёт, Калеб сказал:

— Мне слишком весело, чтобы уже уезжать. Покажи мне что-нибудь, что туристу стоит увидеть в Биллингсе.

Я сразу поняла, куда его отвезти: в Йеллоустонский музей. Он вовсе не всемирно известный и уж точно не «обязательный к посещению» для человека, объездившего весь мир. Но мы прекрасно провели там полтора часа, гуляя по залам, разговаривая, смеясь и развивая начатые за обедом беседы.

После музея мы пошли за мороженым. И именно там, сидя за уличным столиком с вафельными рожками, Калеб заметил следующую остановку дня — магазин игрушек неподалёку.

Игрушки.

Боже мой, Калеб Баумгартен купил для своей дочери целую гору игрушек. Он всерьёз собирался скупить весь магазин — по одной каждой, с доставкой в дом у озера. Но я сказала ему «нет»: он может выбрать для Рейн три подарка и точка.

— Шесть, — возразил Калеб.

— Ты уже купил ей кучу игрушек для песка и надувной круг в спортивном магазине, — напомнила я.

— Я превращаю третью спальню в офигенную игровую, — парировал он. — Значит, мне нужно много-много игрушек.

— Четыре, — предложила я компромисс, тем самым тоном, которым обычно говорю с Рейн, когда ей нужны чёткие границы. Калеб надулся ровно так же, как она, когда не получает своего. И в тот момент я впервые отчётливо увидела в нём черты Рейн. Это было странное, почти физическое осознание того, что Калеб наполовину ответственен за появление на свет моего любимого человека.

К счастью, он всё-таки прислушался. Почти. Купил пять игрушек, а не весь магазин — вероятно, потому что в грузовике просто не осталось места.

Наконец, загрузив игрушки, мы выехали на I-90 и вернулись в Прери-Спрингс, по пути заехав в продуктовый магазин на Мэйн-стрит за парой вещей. После чего направились к дому Калеба — разгружаться и готовиться к скорому приезду Рейн. Чем мы, собственно, и занимаемся сейчас.

С тихим выдохом я ставлю последний пакет с игрушками в третью спальню — будущую игровую Рейн — и начинаю распаковывать и расставлять покупки. Закончив, выхожу в коридор, собираясь снова выйти наружу за очередной партией вещей. Но, дойдя до гостиной, замираю.

Через всю комнату Калеб садится за свою новую ударную установку — без рубашки, с палочками в руках.

Солнце садится за его спиной, льётся через панорамные окна от пола до потолка и заливает комнату золотым светом, лишь усиливая ауру «золотого бога», исходящую от его мускулистого тела. Да, сегодня я уже видела, как Калеб играет на барабанах. Но тогда он был в одежде. И вокруг были люди. И мы ещё не провели целый день вместе, разговаривая, смеясь и постепенно сближаясь. Так что, мягко говоря, сейчас я переполнена предвкушением и возбуждением.

Прежде чем начать играть, Калеб замечает меня в дверном проёме. Он подмигивает. Напоминая, что он не только Калеб Баумгартен, но и Cи-Бомб из Red Card Riot. Затем, резко вздохнув, приподняв татуированную грудь и крутанув палочку, рок-звезда начинает играть.

С каждым ударом становится всё очевиднее: именно для этого Калеб Баумгартен и был рождён. Он — произведение искусства за барабанами. Татуировки на его коже словно оживают, пульсируют в такт музыке. А может, это пульсирует мой клитор, потому что я определённо возбуждена. Чёрт.

Мне нельзя так себя чувствовать. Нельзя хотеть его. Он спал с моей лучшей подругой, в конце концов. И, что ещё важнее, он два года не хотел знать Рейн. И всё же я не могу остановить это острое, неоспоримое желание.

Будто чувствуя мои мысли, Калеб бросает на меня обжигающий взгляд, не сбиваясь с ритма. Я отвожу глаза, чувствуя, что если продолжу смотреть, то просто взорвусь. Но это не помогает — пульсация между ног не проходит. В итоге я делаю единственное, что может меня спасти: на дрожащих ногах выхожу через парадную дверь, решив взять что-нибудь ещё из грузовика и забыть увиденное.

Но грузовик оказывается пуст. Видимо, Калеб занёс всё остальное, пока я возилась в игровой.

Возвращаться в дом я пока не могу. Я всё ещё слишком взвинчена.

Под звуки его барабанов я подхожу к берегу и смотрю на спокойное, залитое закатным светом озеро. Но, заметив странного мужчину в лодке, рефлекторно отступаю. Это Ральф Бомонт? Он слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, да и свет уже не тот. К тому же я не видела отца Клаудии много лет, так что могу ошибаться. Но что-то в этом человеке кажется мне знакомым.

Последнее, что я слышала, — этот отвратительный человек переехал в Грейт-Фолс после того, как его жена наконец ушла от него, а Клаудия отказалась с ним общаться. Но Грейт-Фолс всего в трёх с половиной часах езды. Его уже уведомили об иске? Адвокат, которого Калеб нанял для меня сегодня утром, сказал, что иск подали в Лос-Анджелесе и Ральфа, скорее всего, уведомят завтра. Но вдруг это сделали сегодня? И если да — могло ли это взбесить Ральфа настолько, что он тут же сел в машину, примчался сюда и теперь шпионит за нами с лодки?

Холодок пробегает по спине. Отец Клаудии — воплощённое зло. Такой человек не умеет подставлять вторую щёку. Так что этот сценарий кажется мне возможным. Вероятным ли? Скорее всего, нет.

Содрогнувшись, я убеждаю себя, что просто накручиваю. Но на всякий случай разворачиваюсь и бегу обратно в дом.





Глава 15. Обри




— Нет, нет, нет! — кричит Рейн, мотая своей маленькой головкой. — Нет, спасиба.

Калеб поднимает на меня убитый взгляд, на его лице читается немой вопрос: И что теперь?

Мы у моих родителей — приехали забрать Рейн на ночь, раз уж дом Калеба готов к её приезду. Когда мы прибыли около часа назад, мама почти закончила готовить ужин, так что мы сели за стол и прекрасно поели всей семьёй. И в целом атмосфера была спокойной и комфортной, особенно если судить по тому, как Рейн взаимодействовала с Калебом.

После ужина я искупала Рейн и надела на неё уютную пижаму с закрытыми ножками, рассчитывая, что по дороге к дому Калеба она уснёт. Всё это время я рассказывала ей про озеро, уточек и новые игрушки, которые ждут её там. Тогда она выглядела воодушевлённой. Так что же случилось сейчас? Совершенно внезапно, когда я попыталась вынести Рейн на улицу и отнести к Большой Бетти, чтобы ехать к Калебу, она начала кричать и отказываться.

Уперев маленькие ручки в бока и скорчив гримасу, точь-в-точь как у Клаудии, Рейн кричит:

— Я не пойду в дом Куби! Я останусь у бабушки и Поп-Попа!

— Я буду с тобой, — ласково воркую я. — Я даже буду спать с тобой там, как мы всегда делаем здесь. А утром мы покормим уточек.

Папа подключается: — Спорю, Калеб утром сделает тебе блинчики, как я всегда делаю.

— Конечно, — подтверждает Калеб.

— Нет, нет, нет! — вопит Рейн, её лицо становится красным, как свёкла. — Мама делает блинчики! Не Куби!

Чёрт. Это катастрофа. Я закрываю лицо руками, чтобы Рейн не увидела слёз, жгущих мне глаза. Каждый раз, когда мне кажется, что горе этого бедного ребёнка понемногу отступает, происходит что-то подобное и напоминает: она потеряла весь свой чёртов мир, и от этого невозможно оправиться за пару недель.

Пока моё лицо всё ещё скрыто в ладонях, из другой части гостиной раздаётся отчётливый звуки — входная сетчатая дверь резко распахивается и с грохотом захлопывается.

Он не мог. Только не это.

Я поднимаю голову. Как и предполагалось. Калеб исчез. Чёрт побери.

— Ты справишься с ней? — шепчу я маме и вылетаю за дверь.

На улице я почти сразу замечаю своего беглеца — он мчится вверх по улице длинными, мощными шагами, его сильные ноги работают на полную, а мускулистые руки размахивают в такт бегу.

— Калеб! — ору я изо всех сил. — Ты не можешь никуда уходить без меня!

Калеб не останавливается. Более того, этот засранец ускоряется.

Стиснув зубы, я бегу за ним, но из-за разницы в росте и длине шага сократить дистанцию не могу.

— Калеб Баумгартен! — кричу я, срывая голос. — Если ты сейчас же не остановишься, я сегодня не подтвержу твою трезвость, и тебе придётся начинать всё сначала!

Калеб резко останавливается. Я тоже — держась за колющую боль в боку.

Он разворачивается примерно в сорока метрах от меня, тяжело дыша. И когда наши взгляды встречаются, он смотрит на меня так, будто это моя вина, что Рейн не хочет ехать с ним. С шумным выдохом он срывает с головы чёрную вязаную шапку, и его тёмно-русые волосы тут же взъерошиваются.

Чёрт.

Именно это слово он только что произнёс. Я не слышу его отсюда, но по губам всё ясно.

Я делаю жест рукой: иди сюда.

Он медлит. Хмурится. Пинает камень на дороге. Но в конце концов медленно направляется ко мне.

— Ты не можешь так делать, — резко говорю я, когда он подходит достаточно близко.

— Мне нужна была минута для себя, — огрызается он в ответ.

— Я не могу спускать с тебя глаз, если ты не в контролируемой обстановке. Иначе я не смогу подтвердить твою трезвость...

— Чёрт возьми, Обри. Да отстань ты уже, а?

Я вскидываю брови.

— Прости? Это ты умолял меня быть твоей нянькой, Калеб, кем я вообще не хотела быть. Так что можешь поискать кого-нибудь другого...

— Перестань дышать мне в затылок! Это вообще не про тебя. Мне просто нужна была грёбаная минута.

Я скрещиваю руки на груди.

— Скажи-ка мне вот что. Как ты думаешь, бегство от Рейн поможет ей доверять тебе, или наоборот? М?

Калеб делает долгий, измождённый выдох. Его плечи опускаются. Он смотрит в небо.

— Почему она меня не любит? Сколько ещё мне нужно биться головой о чёртову стену?

У меня отвисает челюсть. — Ты сейчас серьёзно?

Он снова смотрит на меня жёстким, тяжёлым взглядом. Да. Он абсолютно, мать его, серьёзен.

— Ты этим занимаешься меньше сорока восьми часов, — раздражённо напоминаю я. — И уже готов сдаться?

— Я этого не говорил.

— Зато сказали твои поступки. А поступки говорят громче слов. Ты сбежал, когда стало трудно, Калеб. Снова.

— Я просто взял паузу.

— Называй как хочешь, но я увидела, как ты в очередной раз выбрал бросить Рейн.

Он фыркает.

— Отцы не могут брать паузы, когда им вздумается, Калеб. Иногда им приходится оставаться и быть взрослым в комнате — даже когда это бесит. Даже когда они чувствуют себя отвергнутыми. Даже когда они рок-звёзды, привыкшие к обожанию и бесконечному подхалимству.

Он фыркает снова и закатывает глаза.

— У неё была истерика, — продолжаю я. — Не только потому, что она скучает по Клаудии. Не только потому, что она тебя толком не знает. Не только потому, что она тебя проверяет. А потому, что она ещё не умеет регулировать свои эмоции. Потому что ей два года, и у неё не всегда есть слова, чтобы выразить свои большие чувства.

Он наконец начинает слушать, и я добавляю:

— Тебе будет приятно узнать, что истерики у неё бывают и со мной.

Он выглядит удивлённым. И, да — довольным.

— И если бы Клаудия была жива, истерики были бы и с ней, — я прищуриваюсь. — Ты спрашивал, что нужно? Последовательность. Упорство. Доказать Рейн, что ты не сбежишь, ни при каких обстоятельствах, сколько бы она ни кричала и ни проверяла тебя. Знаешь, чему ты её только что научил? «Когда мне страшно и грустно, Куби меня бросает». Это именно тот урок, который ты хотел ей сегодня преподать?

Пока я говорю, Калеб то и дело морщится, будто я вонзаю ему в грудь ледяную иглу. Но он молчит.

— Родительство — это «покажи, а не расскажи». Покажи Рейн, что она может тебе доверять, и она доверится. Может, не сегодня, но скоро. А если будешь убегать при первых трудностях — она не будет доверять тебе никогда. Продолжай в том же духе, и мне придётся сказать судье, что я не считаю тебя способным быть отцом. Что, наоборот, мне следует передать полную опеку.

Я не планировала раскрывать Калебу план Б. Я думала, если придётся менять стратегию на слушании, я просто огорошу его этим. Но сейчас я не могу придумать лучшего способа привести его в чувство, чем обозначить все возможные последствия его решений.

— Если ты понял, что быть отцом — не то, чего ты хочешь, тогда перестань тратить моё время и время Рейн. Перестань путать её и давать ложную надежду. Она уже пережила слишком много, и я не позволю тебе травмировать её ещё больше.

Калеб долго сверлит меня напряжённым зелёным взглядом. От него буквально исходит жар. Очевидно, сейчас он меня ненавидит. Это написано на его...

Без всякого предупреждения Калеб кладёт большую, шершавую ладонь мне на щёку и наклоняется, чтобы поцеловать. И хотя я фантазировала об этом весь день, я каким-то потусторонним усилием воли упираюсь ладонью ему в грудь и отворачиваю голову.

— Нам нельзя, Калеб. Мы не можем.

Он убирает руку и отступает.

— Прости, — бормочет он. — Это больше не повторится.

Чёрт. Это я его остановила — так почему же мне так больно от того, что он уважает мои границы?

— Пойдём обратно в дом, — хрипло шепчу я.

Он глубоко вдыхает. — Хорошо.

— Но только если ты уверен, что не сбежишь. Если нет...

— Я останусь.

— Точно?

— Пошли.

Я разворачиваюсь и иду к дому родителей на ватных ногах. Чёрт. Его губы были так близко. Так близко, что всё моё тело будто закоротило.

— Больше никаких хлопающих дверей, — бормочу я, когда мы идём рядом по тихой улице. — Когда я услышала этот грохот, я вздрогнула. Уверена, Рейн тоже. Это то, чего ты хочешь? Чтобы женщины в твоей жизни вздрагивали и боялись тебя?

Калеб выглядит уничтоженным. Ему физически плохо.

— Нет. Это последнее, чего я хочу.

— Тогда ты хреново это показываешь.

— Я хлопнул дверью, потому что злился на себя. Не на Рейн.

— Думаешь, она это понимает?

Он тяжело выдыхает.

— Слушай. Ты не робот, ясно? У тебя будут нормальные, естественные чувства в сложных ситуациях. Но как отец ты не можешь терять контроль над своим поведением из-за этих чувств. Ты понимаешь, о чём я?

— Я не идиот, Обри. Да, понимаю.

Он сердито смотрит на меня, но мне всё равно. Если бы речь шла только о нём и обо мне — я бы давно отпустила ситуацию. Но это касается Рейн.

Мы подходим к крыльцу дома моих родителей. Я останавливаюсь и пристально смотрю на него.

— Ты сейчас будешь вести себя как родитель? — спрашиваю я, удерживая его взгляд.

Он медленно кивает, словно прикусывая язык. Я открываю дверь и вхожу в дом.

— Всё в порядке? — спрашивает мама. Она сидит в кресле с Рейн на коленях, по телевизору идёт мультик, папа лежит на диване.

— Всё хорошо, — бодро говорю я. — Калебу просто нужно было перевести дух.

— Простите за дверь, — бормочет Калеб. — Этого больше не будет.

Мама ободряюще улыбается — куда более сочувственно, чем он, по моему мнению, заслуживает.

— Эмоции зашкаливают, — говорит она. — Ситуация непростая.

— Это не оправдание, — отвечает Калеб. — Я взрослый. Родитель. Я не имею права так себя вести. Никогда.

Мама бросает на меня взгляд: Как ты это сделала?, но Калебу говорит:

— Ты ещё учишься, милый. Никто не идеален.

Она целует Рейн в макушку, но та слишком сонная чтобы отреагировать.

— Думаю, сегодня ей лучше остаться здесь, — говорит Калеб. — Маленькие шаги. Завтра попробуем снова.

Мама кивает.

— Думаю, так будет лучше. Приходите утром пораньше на завтрак и попробуем снова.

Калеб чешет татуированный бицепс.

— А можно мне тоже остаться на ночь? Мне не нужна кровать. Я могу поспать на полу.

Мама озадаченно смотрит на него.

— Зачем, если ты можешь проехать двадцать пять минут и спать в своей удобной кровати?

Калеб не сводит глаз с сонного лица Рейн.

— Если ей снова приснится кошмар, я хочу быть здесь.

Мы с родителями переглядываемся. Нас всех одинаково трогает его просьба.

— Конечно, можешь остаться, — мягко говорит мама. — Наш дом — твой дом, Калеб.

— Спасибо, миссис Кэпшоу.

— Барбара. Ты теперь часть семьи.

У Калеба дёргается кадык. — Спасибо, Барбара.

Подмигнув Калебу, мама обращается к Рейн:

— Знаешь что, Пухляш? Куби сегодня останется на ночь, чтобы быть рядом, если тебе приснится кошмар. Правда мило?

Рейн кивает, но видно, что она почти не слушает.

— Эй, Рейн, — тихо говорит папа. — Как насчёт того, чтобы сегодня сказку на ночь тебе почитал Куби, а не я?

— Нет. Не Куби, — сонно бормочет Рейн. — Поп-Поп.

— Я почитаю тебе завтра вечером, — говорит папа.

Я смотрю на Калеба. Он смотрит на Рейн так, будто готов упасть на колени и умолять её полюбить его. Принять. Простить. Но говорит он спокойно и терпеливо — так, что никак не выдаёт внутренний хаос.

— Пусть сегодня читает Поп-Поп, — говорит он. — Я почитаю тебе в другой раз. Когда ты будешь готова.

Я обмениваюсь с мамой ещё одним взглядом, на этот раз признающим: я впечатлена. Мама поворачивается к Калебу и мягко улыбается:

— Я принесу тебе подушки и одеяла, милый. Диван, конечно, не идеальный, но всё лучше, чем пол.





Глава 16. Обри




Я просыпаюсь в своей детской двуспальной кровати, широко зевая, и на ощупь ищу рядом Рейн. Её нет. Сходив в ванную, я босиком иду по коридору в сторону гостиной, по пути машу маме, крутящей педали на велотренажёре.

В гостиной диван пуст, если не считать аккуратно сложенного пледа и подушки сбоку. Калеба тоже нет.

Из соседней комнаты, кухни, до меня доносится милый смешок. Значит, туда мне и дорога.

Остановившись в дверном проёме, я вижу отца, Калеба и Рейн — малышка стоит на стуле рядом с возвышающимся над ней Калебом, и вся троица с энтузиазмом готовит завтрак. Калеб присматривает за Рейн, которая что-то мешает в миске на столешнице, а папа, опираясь на один костыль, стоит у плиты и командует сковородой. Все трое стоят ко мне спиной, и я прислоняюсь плечом к косяку, впитывая эту трогательную картину.

— Я и не знал, что бананы можно разминать и добавлять прямо в тесто, — говорит Калеб отцу.

— Так гораздо вкуснее, чем резать их и класть сверху, — отвечает папа. — Рейни любит именно так.

— Я лулю, — подтверждает Рейн.

— А я люблю тебя, — тут же парирует папа.

Я улыбаюсь. Это классическая папина фраза. Всякий раз, когда я говорила, что люблю что-то в этом мире — большое или маленькое, он всегда отвечал: «А я люблю тебя». Так приятно видеть, как мой отец дарит свою любовь ещё одной маленькой девочке. И знать, что Калеб наблюдает за ним и, надеюсь, перенимает лучшие отцовские приёмы.

— Вообще-то банановые панкейки — это у Рейни второй любимый вариант, — объясняет папа Калебу. Потом обращается к Рейн: — Скажи Куби, какие панкейки ты любишь больше всего, Рейни.

— С шоко-чипами! — гордо отвечает она, продолжая мешать содержимое своей пластиковой миски.

— Запомни это, Куби, — говорит папа. — Совсем скоро именно ты будешь отвечать за панкейки.

— Принял, — кивает Калеб. — В следующий раз мы купим побольше шоколадных капель.

Я снова улыбаюсь. Мы. Слово маленькое и, возможно, ничего не значащее. Но то, как Калеб его произнёс, заставляет меня подумать, что он смирился с реальностью: по крайней мере, ближайшие три недели, куда бы он ни шёл, он всегда будет «мы».

— Вкууусно, — мурлычет Рейн.

— Ой-ой, — говорит папа. — Ты что, попробовала тесто, хитрюга?

Рейн визжит от восторга, выдавая себя, и все трое разражаются счастливым смехом.

— Ладно, мой маленький chef de partie, — говорит папа, когда смех стихает. — Посмотрим, всё ли ты домешала. — Потом объясняет Калебу: — Это по-французски означает «кондитер».

Папа в юности работал в фастфуде и однажды решил, что каждому на кухне нужно выдать пафосный титул, как в дорогих французских ресторанах. С тех пор он щеголяет этой терминологией — без малейшего французского акцента.

— Готово? — спрашивает Рейн, с надеждой глядя на Калеба.

— Ага. Отличная работа. Так, подожди-ка… это что, дырка размером с палец? Подозрительно похоже на дырку от пальца Рейн!

Все снова заливаются смехом.

— Это я! — радостно объявляет Рейн, и все опять смеются.

Я хватаюсь за сердце. Есть ли в мире звук лучше детского смеха от души? Если есть, я его ещё не слышала.

— Ладно, команда, — говорит папа. — Теперь сделаем тесто с черникой. Бабушка и тётя Обби больше всего любят черничные панкейки.

— Ням, — бормочет Рейн.

— Правда? — удивляется папа. — Я думал, черника у тебя на третьем месте.

— Тетьем, — подтверждает Рейн.

— Но всё равно «ням»? — смеётся папа.

— Няяям, — с особым энтузиазмом отвечает Рейн, и они снова смеются вместе.

— А можешь показать три пальчика? — спрашивает папа.

У неё не получается, и Калеб мягко помогает, аккуратно переставляя её маленькие пальцы. Мелочь, знаю. Но то, как огромные татуированные руки Калеба осторожно направляют пальчики Рейн, заставляет моё сердце сбиться с ритма.

— Вот так, — воркует Калеб и ерошит её светлые волосы. — Ладно, шеф… э-э… party. — Он смотрит на папу. — Chef party?

— Chef de partie.

Калеб снова обращается к Рейн: — Держись крепко за стол, chef de partie, пока я достану чернику из холодильника. Держись, молодец.

Убедившись, что ладошки Рейн прижаты к столешнице, он поворачивается к холодильнику — и тут замечает меня в дверях, с руками на груди и блестящими глазами.

Он широко улыбается. Улыбка словно говорит: Ты видишь, как всё хорошо идёт?



Но прежде чем мы успеваем обменяться хоть словом, папа, стоя ко мне спиной и не отрываясь от сковороды, говорит Рейн нечто, что мгновенно приковывает всё моё внимание.

— Эй, Рейни, а ты знала, что Куби — твой папа?

У Калеба расширяются глаза, у меня отвисает челюсть. Чёрт. Я бы ни за что не стала так рано вводить эту тему. Кто знает, останется ли Калеб до суда через месяц, не говоря уже обо всей жизни. Папа вообще советовался с мамой? Она у нас школьный психолог. Та самая, кто читает книги по детской психологии и развитию. Именно она должна решать, когда и как Рейн узнает правду.

— Рейни… папа? — спрашивает Рейн, глядя на Калеба, который выглядит абсолютно потерянным.

— Ага, — беззаботно отвечает папа, всё ещё не оборачиваясь. — Калеб — папа Рейни, так же как я папа тёти Обби.

Чёрт. Если папа сейчас действует самовольно, без маминого одобрения, это может плохо кончиться.

— Пап, — выпаливаю я напряжённо. — Может, не стои...

— Доброе утро, Кексик! — радостно гремит папа. — Кофе готов, черничные панкейки на подходе. Мама всё ещё крутит педали?

— Да. Можно тебя на минутку? Наедине?

— Сейчас никак, милая. — Он указывает на сковороду. — Главный шеф команды не может облажаться на рабочем месте.

— Паппа, паппа, паппа! — поёт Рейн, тряся попкой и продолжая держаться за стол, как велено. Непонятно, просто ли это застрявшее в голове слово или она действительно обращается так к Калебу.

— Всё верно, — гладко подхватывает папа. — Куби — папа Рейни. — Он подмигивает Калебу, который застыл у открытого холодильника. — Эй, су-шеф! Это ты, Куби. Доставай чернику и закрывай дверь. Электричество денег стоит.

— А. Извини. — Калеб подчиняется, но очевидно, что о панкейках он больше не думает. Он буквально распираем от восторга из-за этого неожиданного поворота.

— А теперь отмерь новую порцию ингредиентов для chef de partie, — продолжает папа. — Запускаем черничные панкейки в конвейер.

— Есть, сэр.

— Есть, шеф.

— Есть, шеф.

Калеб возвращается к Рейн, снова приобнимает её защитным жестом и делает всё, как сказано. Но всё это время он поглядывает на меня — словно ждёт моей реакции.

Наконец, видя, что я не нахожу слов, Калеб говорит Рейн: — Просто чтобы ты знала: ты можешь звать меня Калебом или Куби.

— Или папой, — вставляет папа.

— Как тебе хочется — так и можно.

Папа усмехается: — Можешь даже звать его Куби-Дуби-Ду. Ну, как Скуби-Дуби-Ду.

Рейн хохочет. Она, кажется, смотрела этот мультик, но, скорее всего, смеётся просто из-за папиной интонации.

— Куби-Дуби-Ду, — повторяет Калеб. — Мне нравится.

— Куби ду-ду, — пытается Рейн, и все смеются.

— Эй, по-моему, моя дочь только что назвала меня какашкой! — шутит Калеб.

Рейн визжит от смеха, и мы все, даже я, смеёмся вместе с ней.

— Ладно, команда, — говорит папа. — Главный шеф готов принять ещё теста и черники. Chef de partie — это ты, Рейни, у тебя ещё есть тесто?

Рейн пытается поднять миску, чтобы показать, и опрокидывает стоящую рядом кружку с кофе.

— Ой-ой, — виновато говорит она. — Плилось…

— Ничего страшного, — говорит Калеб одновременно со мной.

Я бросаюсь к ящику за полотенцем, но Калеб опережает меня, хватая бумажное. Вытерев лужу, он кладёт свою большую, разрисованную руку Рейн на голову и говорит:

— Не переживай, шеф. Все ошибаются. Главное — не паниковать, если можно, исправить ошибку и идти дальше. Правда, тётя Обби?

У меня перехватывает дыхание. — Правда.

Тепло растекается внутри. Не знаю, какое заклинание подействовало на Калеба и надолго ли, но ясно одно — за ночь с ним что-то произошло.

— Тётя Обби! — зовёт Рейн. Она тычет пальчиком в предплечье Калеба. — Это Куби паппа. Паппа убрал. Это паппа.

Грудь Калеба расширяется и замирает. Она только что назвала его папой? Сложно сказать. Но ощущалось именно так. Чёрт. Если мама решит, что папа поспешил с раскрытием правды, мы уже не сможем загнать этого джинна обратно в бутылку.

— Ага, — хрипло говорю я. — Папа убрал. Потому что хорошие папы так и делают.

— Паппа, паппа, паппа! — напевает Рейн, весело виляя попкой и мешая тесто.

— Я, эм… скажу маме, что завтрак готов, — бормочу я и, развернувшись, почти бегу через гостиную на ватных ногах.

Добравшись до мамы, я рассказываю ей всё, что только что произошло на кухне.

— Ты не выглядишь счастливой, — замечает она.

— Я насторожена. А если Калеб не дойдёт до суда, и тогда Рейн почувствует, что потеряла папу вдобавок к маме?

Мама улыбается.

— Думаю, это ситуация из серии «курица или яйцо». Сделала бы я так же? Нет. Но мне кажется, что принятие Калеба как папы только укрепит их связь и ещё больше мотивирует его не сдаваться.

— То есть ты думаешь, в итоге это будет хорошо? — едва слышно спрашиваю я.

— Думаю, это будет замечательно. — Она усмехается. — Твой отец прав далеко не всегда, боже упаси. Но вот в этом? Думаю, он был абсолютно прав.





Глава 17. Калеб




Мы снова у моего домика. Точнее, у моего дома у озера, как его упорно называет Обри. Признаю, теперь это определение куда точнее — особенно после всех апгрейдов, которые сделал дед.

Древесину для новой террасы привезли примерно час назад, как раз когда я был на сегодняшнем Zoom-сеансе с консультантом по реабилитации. А теперь мы с Джо всё измеряем и готовим для моего большого проекта, пока Обри с мамой кидают пляжный мяч Рейн у кромки воды.

— Я думал разместить очаг вот там, — говорю я Джо, указывая на место. — Как думаешь, лучше врезаться в газовую линию или поставить баллон с пропаном?

Пока Джо объясняет плюсы и минусы каждого варианта, мой взгляд цепляется за движение на тихой глади озера. Примерно в сотне ярдов от берега вёслами работает мужчина в гребной лодке, и что-то в нём кажется мне неправильным. Мне мерещится, или он пялится на женщин и Рейн на лужайке?

У меня на загривке встают дыбом волоски, и просыпается инстинкт защитника. А вдруг это Ральф Бомонт? Я никогда не видел его фотографии — кто знает. Но рисковать я не собираюсь.

— Сейчас вернусь, — бормочу я Джо и быстрым шагом направляюсь к воде. Но стоит мне двинуться, как мужчина в лодке хватает вёсла и начинает отплывать, что делает его ещё более подозрительным. Пола говорила, что иск о лишении опеки был подан вчера, но она ещё не подтвердила, вручили ли Ральфу документы. Неужели кто-то из суда его предупредил? Или кто-то из правоохранительных органов? Всё-таки Ральф бывший полицейский.

С колотящимся сердцем я достаю телефон и быстро набираю сообщение Поле, спрашивая, вручили ли Ральфу повестку, и прошу прислать его фотографию. В тот момент, когда я нажимаю «отправить», рядом со мной останавливается Обри.

— Я тоже вчера видела парня, который наблюдал за домом из лодки, — говорит она.

— Того же самого?

— Не уверена. Вчерашний был в шляпе и в основном смотрел в сторону. Он тоже был далеко, как и этот, да и освещение было плохое.

— А лодка? Такая же?

— Не помню деталей. Я больше была сосредоточена на человеке в ней — у меня мурашки от него по спине побежали.

— Думаешь, это мог быть Ральф Бомонт? Вчерашний или сегодняшний?

Обри пожимает плечами.

— Вчерашний выглядел как любой другой пожилой белый мужчина. Как и этот. Как и сам Ральф. Может, это просто популярное место для рыбалки, а мы зря накручиваем себя.

Я задумываюсь. — Возможно. Но в любом случае давай на время заведём Рейн в дом. Я не хочу рисковать.



— Спокойной ночи, любовь моя, — говорит Барбара Обри, крепко обнимая дочь.

Весь день мы провели с Рейн у меня дома, и всё прошло лучше, чем я мог себе представить. Она больше не называла меня «паппой» — ни разу с сегодняшнего утра, но зато теперь у меня есть маленькая цель, к которой можно стремиться, пока я продолжаю работать над большой — добиться того, чтобы Рейн доверяла мне полностью.

После того как Обри прощается с родителями, она поворачивается к Рейн, которая минуту назад без сопротивления позволила мне взять себя на руки.

— Скажи «спокойной ночи» бабушке и дедушке, — говорит Обри. — Они поедут домой спать, а мы останемся здесь с Калебом — твоим папой.

— Я домой спать? — спрашивает Рейн.

— Нет, мы обе остаёмся здесь, с Куби. С твоим папой. А утром…

— Я домой, — говорит Рейн. Теперь это не вопрос. Это приказ.

Она начинает извиваться у меня на руках, и я опускаю её на пол. Как только она оказывается свободной, то ковыляет к ногам Барбары и крепко за них хватается.

Обри приседает перед ней.

— Солнышко, я буду здесь с тобой всю ночь, и…

— Всё в порядке, — перебиваю я. — Если она пока не готова остаться здесь, давай не будем её заставлять. Это марафон, а не спринт.

Я смотрю на Барбару. К этому моменту уже очевидно: именно она настоящий лидер в семье Кэпшоу, по крайней мере, когда дело касается решений, связанных с Рейн.

Барбара задумчиво кивает.

— Думаю, она справилась бы, если бы мы настояли.

— Я не хочу, чтобы она справлялась. Я хочу, чтобы она хотела остаться, — решаю я. — Мы приедем за ней утром, после моего звонка.

— Наверное, так будет лучше, — соглашается Барбара, мягко поглаживая Рейн по волосам. — Пойдём, любовь.

— Тётя Обби, — Рейн тянется к Обри.

— Нет, милая, — говорит Обри. — Я остаюсь здесь.

— Ты хочешь остаться с ней? — с надеждой спрашивает Барбара.

Рейн смотрит на Обри, потом на Барбару, словно колеблется. Но в итоге бормочет что-то неразборчивое — то, что остальные взрослые, знающие её лучше, понимают как окончательное решение ехать с Джо и Барбарой.

Я снова благодарю Джо за помощь с террасой и провожаю Кэпшоу к машине, пока Барбара несёт Рейн. Прежде чем пристегнуть её, я глажу дочь по щеке и желаю спокойной ночи. Потом стою рядом с Обри и машу рукой с натянутой улыбкой, пока машина не исчезает на грунтовой дороге — вместе с моей дочерью, уютно устроившейся на заднем сиденье.

— Сегодня было хорошо, — говорит Обри, когда задние огни исчезают из виду.

— Нет. Это было потрясающе, — я глубоко вздыхаю. — Мне нужно пройтись. Одному. Проветрить голову.

Я радуюсь сегодняшнему прогрессу с Рейн, но одновременно разочарован тем, что этого оказалось недостаточно, чтобы она доверилась мне полностью. Оказывается, эти чувства могут существовать одновременно.

— Прости, но я не могу позволить тебе идти одному, — говорит Обри.

Я раздражённо мычу:

— Ты всё ещё мне не доверяешь?

— Это не вопрос доверия. Это вопрос того, что я обязалась делать. Письменно.

Я провожу рукой по волосам. Чёрт, мне бы сейчас выпить. Или хорошо потрахаться. Но раз ни один вариант недоступен, остаётся только длинная прогулка… и дрочка под фантазии о том, как Обри Кэпшоу отсасывает мне.

— Я быстро переобуюсь, — говорит Обри, показывая на свои шлёпки.

— Забудь, — бурчу я. — Тогда я лучше поиграю на барабанах.

— Уже поздно, — хмурится она. — Если у кого-то поблизости маленький ребёнок, тебя возненавидят. Могут даже полицию вызвать.

Я смотрю на неё в полном неверии. Я не могу пить. Не могу курить. Не могу трахаться. Не могу гулять один. А теперь ещё и на барабанах нельзя играть?

Остаётся только тренировка, душ и дрочка.

Если только…

Мой взгляд скользит к грузовику Джо, припаркованному сбоку дома. После восьми Прери-Спрингс — город-призрак, но в Биллингсе бары и алкомаркеты точно открыты. Всего час езды.

Идея начинает разгоняться в голове.

Я уеду, когда Обри уснёт. Найду какой-нибудь захудалый бар. Один виски, не больше. И вернусь до утра. Никто не узнает.

Если только кто-нибудь не сфотографирует тебя и не выложит в сеть, идиот.

Чёрт.

Каковы вообще шансы, что это случится? Люди почему-то куда реже меня узнают, если я в кепке. Так что я надену кепку и буду держаться в баре особняком. А если вдруг меня и раскроют, никто ведь точно не узнает, что у меня в стакане. Если потом всё пойдёт по пизде, я смогу сказать Обри и своему консультанту Джине, что пил обычную колу. Более того, я закажу «Джек с колой» — это не мой обычный напиток, зато будет выглядеть правдоподобно.

— Калеб? — говорит Обри, наклоняя голову и буквально впиваясь в меня взглядом. — Ты в порядке?

Решение принято, и я заставляю себя выдавить непринуждённую улыбку.

— Да, всё отлично. Думаю, сразу в душ и спать. День был долгий и насыщенный.

— Звучит отлично, — говорит Обри. — А я как раз на середине хорошей книги.

Мы направляемся к дому, а у меня кожа гудит, сердце колотится. Мне не стоит этого делать. Мозг это понимает. Но, если честно, план безупречный. И завтра я буду спокойнее, а это лучше для всех.

— Ты сегодня отлично справился с Рейни, — говорит Обри. — Я правда тобой горжусь.

Меня разрывает чувство вины. Адреналин. Сомнения. Может, всё-таки не идти?

— Спасибо. Без тебя бы не справился.

Я открываю для Обри входную дверь, и она заходит в дом.

— Продолжай в том же духе, — говорит она. — Пока ты остаёшься предан Рейни и своей трезвости, я полностью уверена, что на слушании через месяц всё сложится в твою пользу.

Чёрт. Она что, читает мои мысли? Или это просто дикое совпадение, что Обри именно сейчас упомянула мою трезвость?

— Ну, спокойной ночи, Калеб, — говорит Обри.

И в этот момент мой взгляд скользит к её губам. К изгибу шеи. К её груди. Если честно, я куда больше хочу остаться здесь и трахать Обри всю ночь, чем отправляться в какую-то мутную вылазку. Но, учитывая ситуацию, выбора у меня будто нет. Мне нужно как-то спустить пар.

— Спокойной ночи, — кое-как выдавливаю я, пока по телу снова пробегают мурашки. Снова. Это уже постоянное состояние. К сожалению, оно возникает почти каждый раз, когда я думаю о том, чтобы поцеловать или трахнуть Обри — а думаю я об этом постоянно. Честно говоря, по нескольку раз в день.

Обри идёт по коридору впереди меня, но вдруг резко останавливается, не дойдя до своей комнаты, и оборачивается.

— Чуть не забыла. — Она протягивает руку. — Ключи от машины.

Да чтоб тебя. Она неумолима. И, возможно, телепат.

— Обри, ну перестань, — говорю я с улыбкой. — И что я, по-твоему, сделаю? Сбегу под покровом ночи и поеду в город? В Прери-Спрингс всё закрывается к восьми.

— Верно, — отвечает она. — Зато в Биллингсе всё работает куда дольше. Особенно в субботу вечером.

Иисусе. Она пугает.

Я смеюсь фальшивым смехом.

— Ты правда думаешь, что я бы рискнул всем прогрессом, которого добился сегодня и на реабилитации, тайком поехав в Биллингс ради тупого, сраного стакана? — я снова смеюсь, будто сама мысль абсурдна. — Я прекрасно понимаю, что кто-нибудь может выложить видео со мной, Обри. Я не идиот.

Хотя идиот. Проговаривать это вслух — лучший способ осознать, насколько же я, блять, туп.

— Я не знаю, на что ты способен, Калеб, — спокойно парирует Обри. — Но если ключи сегодня будут у меня, мне не придётся гадать.

Никогда в жизни я не чувствовал к ней такого притяжения и такой благодарности за её присутствие. За её интуицию. За ум. Я представляю, как подхожу к ней, обнимаю, целую этот дерзкий, бесящий, гениальный рот, а потом тащу её в свою постель и трахаю до изнеможения всю ночь напролёт.

Вот чего я хочу на самом деле. Шанса трахнуть эту потрясающую женщину. Я бы выбрал это вместо виски и травки — сто раз из ста. Почему она не хочет того же? Меня убивает мысль о том, что моё дикое влечение к ней — одностороннее. Со мной такого не бывает. Если я кого-то хочу — я получаю. Легко. Так почему же, чёрт возьми, Обри не падает к моим ногам, как все остальные?

Обри шевелит пальцами протянутой руки.

— Ключи, Калеб. Давай. Не заставляй меня подходить и вытаскивать их из твоего кармана самой.

От одной этой мысли мой член начинает твердеть. Вдруг именно этого я и хочу больше всего: почувствовать её руку в моём кармане, как она задевает мою нарастающую эрекцию. Но, разумеется, я не могу её к этому принудить. Она уже чётко сказала «нет», когда я попытался поцеловать её вчера посреди улицы у дома её родителей.

С тяжёлым вздохом я достаю ключи из кармана и протягиваю ей. А потом — в основном для того, чтобы Обри не заметила бугор, который теперь отчаянно выпирает из моих джинсов, разворачиваюсь и тяжело топаю по коридору в свою спальню.

С каждым шагом злость внутри только нарастает. Больше раздражения. Больше беспокойства и ощущения отверженности. Поэтому, добравшись до двери, я резко распахиваю её и вваливаюсь в комнату, намереваясь с грохотом захлопнуть дверь, чтобы выразить своё недовольство. Но в последний момент я слышу в голове слова Обри со вчерашнего дня — и останавливаюсь.

Больше никаких хлопающих дверей, Калеб. Ты не можешь контролировать свои эмоции, но можешь контролировать своё поведение в ответ на них.

Чёрт возьми.

Скорее из желания доказать, что я не тот инфантильный папаша, каким меня считает Обри, чем по любой другой причине, я аккуратно закрываю дверь за собой — тихим, вежливым щелчком, несмотря на то, как сильно мне хочется насладиться удовлетворением от хорошего хлопка. Закрыв дверь, я стаскиваю с себя одежду, ложусь в кровать и разбираюсь со своей бушующей эрекцией, фантазируя о примерной Обри Кэпшоу, которая кончает мне на лицо.





Глава 18. Калеб




— Да, ты хотел улизнуть прошлой ночью, но ты этого не сделал, — говорит моя консультантка Джина с экрана компьютера. — Это единственное, что имеет значение. Мысли — не поступки, Калеб. Значение имеют именно поступки.

Я никогда не был с Джиной настолько честен, как сейчас, во время этого сеанса. До сегодняшнего дня я воспринимал себя как невольного заложника реабилитации. Жертву. И вёл себя соответственно: отмалчивался, заставлял Джину буквально вытаскивать из меня каждое слово. Но сегодня утром, по какой-то причине, я проснулся с желанием попробовать иначе — действительно постараться. Поэтому сразу признался в том плохом поступке, который собирался совершить прошлой ночью. В том, который Обри учуяла и предотвратила, тем самым спасая меня от самого себя.

— Тебе стоит рассказать Обри правду о прошлой ночи, — говорит Джина. — Чем честнее ты с ней будешь, тем больше она сможет тебе помочь.

Я откидываюсь на спинку стула, кривя губы. Не могу поверить, насколько близко я был к катастрофе. Я не хотел себе в этом признаваться, но, возможно, реабилитация мне действительно нужна.

— Я подумаю.

Когда сеанс заканчивается, я закрываю ноутбук, встаю из-за кухонного стола и иду искать Обри в гостиной. Комната пуста. Я заглядываю в спорт-игровую, решив, что она может заниматься там йогой, но и там её нет. Тогда я выхожу на улицу и нахожу Обри сидящей на коврике для упражнений на траве у берега.

Она одета в спортивную одежду, но не занимается йогой. Колени подтянуты к груди, лоб прижат к ним, плечи дрожат от рыданий.

Чёрт.

Я бросаюсь к ней и опускаюсь рядом на землю.

— Что случилось, милая? Что произошло?

Когда Обри поднимает голову, у меня сжимается сердце от вида её заплаканного лица. Я инстинктивно раскрываю объятия, приглашая её прижаться ко мне, но она лишь снова опускает голову и плачет, уткнувшись в руки.

Не зная, что ещё делать, я глажу её дрожащую спину.

— Скажи мне, детка. Пожалуйста.

Я настороженно оглядываюсь. Не вернулся ли мужчина с лодки? Не был ли он всё-таки Ральфом Бомонтом?

Обри поднимает голову и всхлипывает: — Я не знаю, как с этим справляться.

— С чем? С тем, чтобы нянчиться со мной? Потому что у тебя отлично получается. Более того...

— Мне всего двадцать четыре! — вскрикивает она, её тёмные глаза обрамлены слезами. — Меньше месяца назад я потеряла лучшую подругу всей жизни, а теперь внезапно должна быть матерью-одиночкой на полную ставку, нянчиться с твоей задницей, помогать тебе превращаться в образцового, мать его, отца, и одновременно самой учиться быть хорошим родителем, хотя я ни черта не понимаю, что делаю!

Я глажу её по спине.

— Всё хорошо, детка. Ты справляешься.

— Я притворяюсь! Я не знаю, что делаю, Калеб!

— Сделай глубокий вдох. Дыши, Обри. Ты звезда.

Обри икает и вытирает глаза.

— Мне снова приснился кошмар про Клаудию. Самый страшный из всех. Она умоляла меня не позволить отцу забрать Рейн и сделать с ней то же самое, что он сделал с Клаудией в детстве.

У меня замирает сердце. Обри рассказывала, что Ральф избивал мать Клаудии. Но о том, что он бил саму Клаудию, она не говорила.

— Ральф бил Клаудию?

Ноздри Обри расширяются.

— Он делал с ней кое-что хуже. Самое худшее. Снова и снова. С тех пор, как ей было лет девять или десять.

У меня сводит желудок. — Господи Иисусе…

— Клаудия призналась мне, когда нам было по двенадцать. Но сказала, что он убьёт её и мать, если я кому-нибудь расскажу. Я так и не рассказала. А теперь её нет, и мне придётся жить с этой ошибкой всю оставшуюся жизнь.

Она вытирает глаза.

— Мои родители помогли бы Клаудии и её маме, если бы я была достаточно умна, чтобы сказать правду.

— Ты была ребёнком.

Обри качает головой.

— Ральф внушил Клаудии, что ей никто не поверит, потому что он полицейский. И она поверила. И я тоже. А теперь, будучи взрослой, я ясно вижу, что мы просто сыграли ему на руку.

Она закрывает лицо руками.

— И теперь, из-за меня, на слушании будет моё слово против его, потому что Клаудии нет рядом, чтобы сказать судье правду. И я не знаю, хватит ли моего слова, чтобы защитить Рейн.

Я осторожно убираю её руки от лица и смотрю ей в глаза — глубокие, измученные.

— Я не позволю Ральфу забрать её. Дыши, детка. Вот так. Всё будет хорошо.

Когда подбородок Обри начинает дрожать, я снова раскрываю объятия, и на этот раз она падает в них и позволяет мне держать её, пока она рыдает несколько минут подряд.

Когда она немного успокаивается, говорит:

— Когда я переехала к Клаудии в Сиэтл, мы впервые по-настоящему всё обсудили как взрослые. Она уже ходила к терапевту, у неё было много прорывов, связанных с детством и насилием. Она даже собиралась набраться смелости и заявить на отца в полиции Сиэтла. Но теперь у неё никогда не будет такого шанса.

— Бедная Клаудия.

— Она была потрясающей, Калеб. Лучшей матерью для Рейн. Лучшей подругой для меня. Я так хотела бы, чтобы ты знал её настоящую. Она была гораздо больше, чем та фанатка-группи, которую ты встретил.

У меня сердце колотится, будто по нему бьют барабанными палочками.

— Если бы она приняла моё предложение прилететь с Рейн ко мне в Лос-Анджелес, я бы смог...

— Что? — Обри потрясена. — Ты этого не говорил.

— Я… да. Я предложил оплатить перелёт Клаудии и Рейн ко мне домой, в ЛА.

— Когда?

— Примерно через шесть месяцев после рождения Рейн. Я написал Клаудии напрямую, не через адвокатов, умолял привезти ребёнка ко мне в Санта-Монику. Рассказал о диагнозе моей матери, объяснил, что времени мало. Но Клаудия отказала.

— Ты уверен? Может...

— Её точные слова были: «Отъебись».

Обри ахает. — Я не верю.

— Письмо у меня сохранилось.

— Но… — Обри трёт лоб. — Я тогда уже жила с Клаудией, и она рассказывала мне всё. Она постоянно говорила о тебе и о том, как жаль, что «мудацкий донор спермы» не проявляет никакого интереса к своей прекрасной дочери. Почему она говорила это мне, но даже не упомянула, что ты звал их к себе?

— Возможно, ей было стыдно признаться, что она меня отшила.

Обри явно не убеждена. — Можно увидеть её письмо?

— Конечно.

Пока я ищу, Обри тихо говорит: — Почему, чёрт возьми, Клаудия отказалась от возможности приехать к тебе домой? Я бы подумала, что она была бы в восторге от этого. Ты всегда был её селебрити-крашем — даже после того, как она переспала с тобой.

Она смотрит на озеро.

— Клаудия была очень сострадательным человеком. Именно поэтому она хотела стать медсестрой.

Потом снова поворачивается ко мне.

— Уверена, она бы согласилась, хотя бы из-за ситуации с твоей мамой.

— Она не хотела, чтобы я присутствовал в жизни её ребёнка, помнишь?

— Потому что ты потребовал, чтобы она сделала аборт! А когда она сказала «нет», ты совершенно ясно дал ей понять, что не хочешь иметь ничего общего с ребёнком. Так что, конечно, она согласилась, что так будет лучше. Но поверь мне: если бы она хоть на секунду подумала, что ты передумал, или что есть хотя бы шанс, что ты передумаешь, Клаудия бы села на первый же рейс в Лос-Анджелес.

Теперь я понимаю, что Обри хочет видеть свою лучшую подругу почти святой. Это объяснимо, учитывая её ранний уход из жизни. Но когда она увидит нашу переписку, думаю, она поймёт, что Клаудия была не такой уж идеальной, как ей кажется.

— Вот, — говорю я, найдя письма, и протягиваю Обри телефон.

Долгую минуту Обри смотрит на экран со слезами в глазах. Когда она наконец поднимает взгляд, она бледная. Как будто увидела призрака.

— Клаудия не могла хотеть написать тебе такой ответ. Я не знаю, повлияли ли на неё её мать или парень, но та Клаудия, которую я знала, никогда бы не отправила такое сообщение. По крайней мере, она бы позволила твоей маме встретиться с Рейн. В этом я уверена.

Я забираю телефон и кладу его рядом с собой на коврик для йоги. Бедная Обри. Это тяжёлая пилюля. Очевидно, Клаудия не хотела выглядеть бессердечной сукой в глазах Обри, и я не могу её за это винить. Обри такая тёплая и любящая, что я и сам хочу, чтобы она думала обо мне хорошо.

— В любом случае, — тихо говорю я, — итог один и тот же. Моя мама умерла, так и не узнав, что у неё есть внучка. И это, блять, полностью моя вина.

— Это был единственный раз, когда ты связывался с Клаудией?

— Я попробовал ещё раз через пару месяцев, когда здоровье мамы резко ухудшилось, и выяснил, что Клаудия меня заблокировала. Не только почту — но и в соцсетях тоже. Я должен был завести новый адрес и написать снова или, может, прилететь и умолять её лично, но мама была в очень плохом состоянии, и у меня не было нужного душевного ресурса, чтобы с этим справиться. Я думал, что у меня ещё будет время — позже, когда ей станет лучше. Но, к сожалению…

Я смотрю на озеро.

— Лучше ей так и не стало.

Обри кладёт руку мне на спину.

— Я должна тебе извинение. Всё это время я думала, что тебе плевать на Рейн. Что ты никогда не просил с ней познакомиться. Даже не просил фото или новостей. Я ошибалась. Прости.

Её извинения. Наша близость. Её рука у меня на спине. Всё это наполняет меня гулким желанием, потребностью, наклониться к ней и поцеловать. Но раз это невозможно, я сглатываю и шепчу:

— Можешь и дальше думать обо мне худшее. Одно жалкое письмо не меняет того факта, что меня не было рядом с моим ребёнком. Со всеми её первыми разами. С этим мне придётся жить всегда.

Обри гладит меня по спине.

— Рейн всего два года. У неё ещё будет много «впервые», и ты будешь рядом со всеми ними.

Я склоняю голову, слишком переполненный чувствами, чтобы говорить. Я не ожидал, что разговор повернёт в эту сторону. Меня захлёстывает.

— Не будь к себе слишком жесток, — мягко шепчет она. — Ну… совсем чуть-чуть можно.

Я смотрю на неё — она улыбается.

— Милый, Рейн не начнёт формировать долговременные воспоминания ещё года три-четыре. Скоро она даже не будет помнить времени до того, как в её жизни появился Куби.

Я улыбаюсь сквозь эмоции, и она снова гладит меня по спине.

— Когда она назвала меня паппой, это был лучший момент в моей жизни.

— Один из лучших и в моей тоже. Мама тогда сказала мне, что в итоге всё это было к лучшему.

Мой взгляд тянется к губам Обри. Я хочу поцеловать эту женщину сильнее, чем сделать следующий вдох. Сильнее, чем хочу выпить или играть на барабанах. Даже сильнее, чем хочу одиночества и свободы. Но, конечно, я не поддаюсь импульсу — вместо этого решаю сделать то, чему меня учила моя консультантка Джина: сказать Обри правду о прошлой ночи.

— Ты была права, когда забрала у меня ключи, — шепчу я. — Я собирался улизнуть и поехать в Биллингс.

Обри хмурится. — Я так и чувствовала.

Она шлёпает меня по плечу.

— Ты хоть понимаешь, насколько это было бы катастрофично?

— Я плохо соображал.

— Мне пришлось бы доложить о тебе! Тебе пришлось бы вернуться в реабилитации к самому началу.

— Я знаю.

— И потом, кто знает, что бы сказал судья⁠...

— Обри, я знаю. Я сказал тебе это не для того, чтобы ты на меня кричала. Я сказал, чтобы ты знала: прошлой ночью ты уберегла меня от самосаботажа. Я сказал это, чтобы поблагодарить тебя за то, что ты спасла меня от самого себя. Чтобы ты знала: даже если тебе кажется, что ты лишь притворяешься крутым коучем по трезвости, на самом деле ты справляешься просто охуенно.

Её щёки заливает румянец.

— Я просто хочу тебе помочь.

— Я знаю. И я за это благодарен.

Наши губы всего в нескольких сантиметрах друг от друга, сидим плечом к плечу на коврике для йоги, лицом к озеру. Но обещание есть обещание. С этого дня я твёрдо решаю: моё слово — мой закон, что бы ни случилось. Так будет всегда, когда я даю слово. Но особенно, когда я даю его Обри Кэпшоу.

Обри слегка толкает меня плечом и ухмыляется. — Не могу поверить, что ты почти это сделал.

— Я идиот. Что тут скажешь?

Прежде чем она успевает ответить, звук машины, едущей по гравию рядом с домом, заставляет нас обоих повернуть головы. Это мама Обри, Барбара, паркуется сбоку от дома. Остановившись, Барбара распахивает дверцу машины и высовывается, сияя от радости.

— Рейн захотела прийти в гости! — радостно кричит Барбара. — Она сегодня утром открыла глаза и первым делом спросила, можно ли поехать сюда печь блинчики — со своим паппой!





Глава 19. Обри




Я заканчиваю занятие йогой, которое не сделала утром, потому что у меня случился нервный срыв уже на первой позе, и выключаю приложение на телефоне. После того как мама сегодня утром привезла Рейн, Калеб забрал свою дочь в дом готовить блинчики, а я осталась на улице с книгой. И с этого момента утро ощущается… естественным. Правильным. Радостным. Спокойным. Более того, всё время, пока я занималась йогой, Калеб был передо мной на мелководье озера и с энтузиазмом проводил для дочери её первый в жизни урок плавания, а Рейн была от этого в полном восторге.

Когда я выключаю приложение, Калеб окликает Рейн: — Отличная работа, Кексик! Плыви, плыви!

Я поднимаю голову, удивлённая. Так меня всегда называл папа, и на секунду мой мозг решил, что Калеб обращается ко мне. Но нет. Он держит маленькие ладошки Рейн и учит её бить ногами и опускать лицо в воду.

— Вот так, — говорит Калеб мягким, ободряющим тоном. — Ты умница!

Невозможно не залюбоваться тем, как большой, крепкий мужчина осторожно водит по озеру свою крошечную девочку. Я не могу оторвать глаз.

После ещё пары пинков и «нырков» Калеб прижимает Рейн к себе, и она фыркает и моргает у него на руках.

— Хочешь продолжить или пока остановимся, солнышко?

— Хтоп.

— Хорошо, Кексик. Молодец. Завтра продолжим, ладно? Сегодня ты отлично поработала.

Калеб выходит из воды ко мне, а Рейн цепляется за его массивное тело, как мокрая обезьянка.

— Ты видела? — спрашивает он, останавливаясь передо мной и улыбаясь.

— Конечно. Отличная работа, Рейни.

— Мой дед учил меня и Миранду плавать точно так же, прямо здесь, на этом самом месте. Я видел это на старых домашних видео.

— Я бы с удовольствием их посмотрела.

Калеб чешет бородатую щёку. — Не знаю, где они. Спрошу у Миранды.

— Пожалуйста.

Я прикусываю губу и отвожу взгляд. После нашего разговора на коврике для йоги, между нами что-то изменилось. Что-то большое. Честно говоря, если бы мама не приехала именно тогда, я почти уверена, что поцеловала бы Калеба, не думая о последствиях.

— Игать фема? — спрашивает Рейн.

Калеб приподнимает брови.

— Ты же сказала, что хочешь играть с песочными игрушками.

— Фема.

Я смеюсь.

— Похоже, она передумала.

Когда Калеб хмурится, я киваю на траву передо мной.

— Давай, папочка. Хрюкай, как свинья, для счастья дочери.

Рейн заливается смехом. — Хюшка, папочка!

Калеб буквально тает.

— Ты уже знаешь, как добиться от меня всего, чего хочешь, да? Стоит тебе сказать «папочка», и я к твоим услугам.

Он ставит Рейн на землю и встаёт на четвереньки перед ней. И, о боже, этот огромный, татуированный рок-музыкант начинает самозабвенно хрюкать, так убедительно, что мы с Рейн не можем перестать смеяться.

— Достаточно? — спрашивает Калеб. — Мне уже можно встать?

— Кова! — командует Рейн.

И к его чести, Калеб тут же мычит, как корова. Потом кукарекает, как петух. И так далее, пока Рейн — при моей ехидной помощи — не перебирает всех возможных фермерских животных.

— Ладно, Рейни, — говорю я наконец. — Давай дадим папочке отдохнуть. Пора обедать.

Калеб падает на спину, раскинув руки, как труп, отчего Рейн хохочет до слёз.

— Слава богу, — бормочет он. — Играть в ферму изматывающе.

— Благодари меня, — смеюсь я.

Он поворачивает голову и одаривает меня улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.

— Благодарю тебя, богиня Обри. От всего сердца.

Бабочки взмывают у меня в животе. — Пожалуйста.

Я прочищаю горло и протягиваю руку Рейн.

— Пойдём, поможешь мне сделать сэндвичи, зайка. Дадим папочке минутку для себя.

— Всё в порядке, — говорит Калеб, садясь. — Мы с Рейн сами приготовим обед, а ты читай. Мы справимся.

Он поднимает Рейн и направляется к дому, даже не оглядываясь на моё ошеломлённое лицо.

— Пойдём, Кексик. Сделаем пикник для тёти Обби.

— Пикник? — восторженно ахает Рейн. — Что это?

Калеб начинает объяснять, но они исчезают прежде, чем он успевает закончить. Я стою неподвижно, пытаясь справиться с жгучим желанием внутри меня — с всепоглощающим влечением к Калебу, которое терзает меня всё утро. В конце концов я устраиваюсь в шезлонге с книгой.

Через пару страниц из дома раздаётся музыка, а затем характерный звук ударных. Я закрываю книгу, раздражённая. Слишком рано, чтобы они уже закончили с обедом. Наверное, Калеб отвлёкся. Или, хуже того, Рейн устроила истерику, и он включил ей мультики, чтобы самому постучать по барабанам.

Я захожу в дом, ожидая проблем. Но вместо этого вижу Калеба за барабанной установкой, а маленькая Рейн сидит у него на коленях. На ней шумоподавляющие наушники, купленные в Биллингсе, и она колотит по тарелке одной палочкой, пока Калеб держит ритм другой рукой и ногой.

— Молодец, — воркует он, глядя на дочь сияющими глазами. — У тебя талант.

Он меня ещё не заметил. Для него сейчас существует только Рейн. Поэтому я остаюсь в дверях.

— Так, папочка? — спрашивает она.

— Именно. Хочешь сыграть песню?

Когда она восторженно соглашается, Калеб говорит:

— Я знаю идеальную. В названии есть наши имена.

Он листает телефон.

— Она называется Fool in the Rain. Поняла? Я — дурак, а ты — Рейн.

Рейн визжит от радости и подпрыгивает у него на коленях. Калеб смеётся, и через секунду из телефона льётся музыка.

Я, кажется, слышала её раньше. Но не уверена, кто её исполняет.

— Держи ритм, — наставляет Калеб. — Вот так. Отлично. Без хорошего ритма и грува любая группа — отстой. Как бы кто ни говорил, барабанщик — самый важный музыкант в группе.

Рейн колотит изо всех сил, а Калеб смеётся.

— Вот так, Кексик. Нравится играть с папой? Это у тебя в крови. Знаешь, кто играет эту песню?

— Я!

Он смеётся.

— Ты, да. Но я про группу. Это Led Zeppelin. Одна из величайших рок-групп в истории.

— Ооох.

— Скажи: Led Zeppelin.

— Блебедаа.

Калеб заливается смехом, и я тоже. Я никогда не слышала, чтобы он так смеялся. Волшебный звук. Возможно, самый сексуальный в моей жизни.

Услышав мой смех, Калеб поднимает взгляд и одаривает меня ослепительной улыбкой, от которой у меня снова взлетают бабочки, а потом возвращает всё внимание дочери.

— Давай ещё раз. Скажи Лед.

— Леб.

— Зеп.

— Зеп.

— Пе.

— Пе.

— Лин.

— Лим.

— Лед Зеппелин.

— Леб бупуда!

Калеб хохочет так, что, кажется, дрожит весь дом. Я тоже смеюсь. Больше нет смысла стоять в дверях, и я сажусь на диван.

— Я научу тебя всему про Led Zeppelin и другие группы, включая мою, — говорит Калеб Рейн. — А когда ты подрастёшь, поедешь со мной в тур и сыграешь песню для зрителей. Хочешь?

— Да! — кричит Рейн, хотя она ни черта не понимает из того, что это вообще значит.

Когда песня заканчивается, Рейн подпрыгивает у Калеба на коленях и вопит: — Ещё!

— Ещё? — с восторгом переспрашивает Калеб. — Ладно, красотка. Ты тут главная. Сыграем нашу песню ещё раз.

Рейн радостно визжит.

— Только теперь, раз ты уже разогрелась, давай по-настоящему отрывайся, хорошо? Не сдерживайся.

Он нажимает кнопку, и та же самая песня начинается снова, за которой следует очередная порция поощрений и наставлений от Калеба.

— Вот так, — говорит он. — Почувствуй музыку душой. Пусть она тебя ведёт.

— Музыка её определённо ведёт, — шучу я. Судя по всему, Рейн колотит палочкой как попало. Абсолютно не в ритм. Но старается она изо всех сил.

— Вот именно, — с гордостью говорит Калеб. — Чёртов гений.

— Хороший гений, — поправляю я. — Блинский. Чудесный. Офигенный.

— А, точно. Прости, — морщится Калеб, и это заставляет меня хихикнуть.

В конце концов песня во второй раз подходит к финалу, и вокалист начинает повторять припев о неожиданной любви, которую он обрёл. И, слушая его, я вдруг понимаю: я чувствую ровно то, о чём он поёт. Любовь. К Рейн. К Клаудии. К моим родителям. И к Калебу тоже. За те очевидные усилия, которые он прилагает сегодня. За неожиданную нежность и гордость, с которыми он смотрит на Рейн. И больше всего — за письмо, которое он отправил моей любимой Клаудии, умоляя позволить ему встретиться с дочерью всего через несколько месяцев после её рождения.

Никто не идеален. Он облажался. Сильно. Но теперь я знаю: по крайней мере он попытался исправить свою ошибку — гораздо раньше, чем я думала. Не потому, что Рейн осталась сиротой. Не потому, что получил официальное требование от Ральфа Бомонта. Не ради экономии тридцати тысяч в месяц. А просто потому, что отчаянно хотел исправить прошлое и построить отношения со своей малышкой.

Если уж быть честной, я не влюбляюсь в Калеба прямо сейчас. Конечно нет. Я просто чувствую к нему любовь, благодаря нашей общей любви к Рейн. Мне важно помнить об этом, чтобы не спутать захлестнувшие меня чувства с чем-то другим. Да, я отчаянно хочу поцеловать Калеба. И да — сорвать с него одежду и заставить его снова простонать моё имя, только в этот раз мне в ухо. Но факт остаётся фактом...

— Смотри, тётя Обби! — зовёт Рейн, вырывая меня из похотливых мыслей. — Я играю на барабанах с папочкой!

Я прочищаю горло, надеясь, что мои мысли не написаны у меня на лице.

— Да, это так. У тебя отлично получается!

— Конечно. Она же моя, — говорит Калеб.

Я едва могу на него смотреть. Желание слишком сильное.

— Рейни, ты знала, что твой папа — один из самых известных барабанщиков в мире?

Рейн ахает, её голубые глаза распахиваются. — Правда?

— Люди платят большие деньги, чтобы посмотреть, как твой папа играет на барабанах.

Рейн перестаёт стучать и хмурится. — У меня нет денег.

Мы с Калебом одновременно смеемся.

— Не переживай, Кексик, — говорит Калеб. — У тебя пожизненный пропуск за кулисы.

Пока Рейн пытается переварить этот словесный винегрет, мой взгляд встречается с взглядом Калеба. Было бы глупо позволить себе влюбиться в такого человека, как он. Он прямо сказал, что не умеет любить. Он всех подводит. Он изменил своей единственной девушке.

И всё же, сидя здесь сейчас, я не могу отрицать очевидное: я безнадёжно влюбляюсь в этого мужчину — глупо это или нет.





Глава 20. Калеб




— Обри.

Я не могу удержаться и снова, и снова стону её имя — громко, пока моя рука работает над пульсирующим членом. И на этот раз это не уловка, чтобы заставить Обри прийти ко мне. Я уже принял, что этого не случится. Это непроизвольная молитва вселенной — смилостивиться над моим ноющим членом и болезненно тяжёлыми яйцами.

Во всём, что связано с Обри, есть что-то возбуждающее. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Даже словесные порки, которые она раздаёт с такой виртуозностью. Всегда, к слову, заслуженно. Чёрт возьми, что бы эта женщина ни сказала и ни сделала — она разжигает во мне лесной пожар. Такой, который невозможно потушить, как бы я ни старался. В присутствии Обри я сгусток пламени. Стоит мне лишь подумать о том, как мой член глубоко внутри неё, и я воспламеняюсь. А думаю я об этом часто. По кругу.

Господи, помоги мне, эта женщина — чистый бензин. Топливо для моего бешеного огня.

Я снова стону имя Обри, когда удовольствие закручивается спиралью и грозит поглотить меня целиком. И вдруг, без предупреждения, дверь спальни распахивается, и Обри словно по волшебству появляется в дверном проёме. Только на этот раз, она не разворачивается и не убегает. Она идёт ко мне, тяжело дыша, будто у неё горят волосы, а я — прохладное озеро, в которое она собирается нырнуть, чтобы спастись.

— Я пришла взять эту работу на себя, — бормочет она, не сводя тёмных глаз с моего члена. — Если ты позволишь.

Я сплю? Я умер?

— Да, — выдыхаю я, ликуя от осознания, что это очень, очень реально.

Она стягивает с себя верх на ходу, открывая самую прекрасную, самую упругую грудь, которую я когда-либо видел. К тому моменту, как она добирается до моей кровати, её футболка уже на полу, а моя похоть — это костёр, пожирающий весь кислород в комнате.

Я притягиваю её губы к своим, и это словно огненный взрыв. Поток пламени, обжигающий стены и подпаливающий потолок. Мои пальцы жадно впиваются в голую спину Обри, когда наши губы сталкиваются. Я ждал этого поцелуя десять жизней, пробирался через джунгли и карабкался по горам — и теперь каждая клетка моего тела, каждая капля крови взрывается жгучим желанием, облегчением и эйфорией.

Мой язык находит её, и каждый нерв простреливает электричеством. Она сладкая на вкус. Мёд с ванилью. Её губы мягкие и жадные. Кожа под моими пальцами — тёплая, гладкая.

Наш поцелуй как атомная бомба. Всепоглощающая дрожь, выбивающая почву из-под ног и сжигающая последние остатки самоконтроля. Я зарываюсь пальцами в её мягкие волосы, углубляя поцелуй, и она отвечает тем же, сжимая мои волосы на затылке.

Рука Обри находит мой твёрдый член, и я громко стону от её неожиданного прикосновения — жадного, чёрт возьми, восхитительного прикосновения, а она хрипло шепчет, чтобы я был тише.

— Рейн через коридор, — напоминает она, тяжело дыша.

Это заводит ещё сильнее. Напоминание о том, что нам нельзя. Что Обри — запрет для меня. Контрабанда. Запретная киска — как мы с друзьями называем любой запрещённый плод. Она пришла ко мне вопреки здравому смыслу. Потому что не смогла держаться подальше. Не смогла устоять передо мной так же, как я не могу устоять перед ней.

— У тебя есть презерватив? — сквозь зубы спрашивает Обри.

— Купил упаковку в Биллингсе, — признаюсь я, ухмыляясь, как акула. — Пока ты ходила за ночными трусиками.

— Самоуверенный ублюдок, — шепчет она, прижимаясь к моей болезненно твёрдой выпуклости. Но по выражению её лица ясно: она чертовски рада, что я был самоуверенным.

— Скоро надену, — говорю я. — Но сначала я должен попробовать запретную киску.

— Запретную?

Я не объясняю.

Я укладываю её на спину и срываю с неё трусики, как голодный мужик разворачивает чизбургер, и меня прошибает дрожью, когда передо мной открывается вся её сладость. Я мечтал лизать эту киску. Трахать её. Дрочил, представляя, как она сидит у меня на лице и кончает. И вот теперь она моя — и ещё горячее, чем в моих фантазиях.

Слюна наполняет рот, я раздвигаю её бёдра, раскрывая её перед собой, как распускающийся цветок, и стону слишком громко.

— Тише, — шепчет Обри, задыхаясь от ожидания.

Я уже пьян от похоти. Ласкаю её снаружи, отчаянно желая лизнуть, попробовать, трахнуть, присвоить. Обри извивается и стонет от моего прикосновения.

— И кто тут говорил «потише»? — дразню я.

— Пошёл ты.

Мы смеёмся.

Я ласкаю её одной рукой, другой сжимаю её идеальную грудь. И когда больше не могу сопротивляться, беру её напряжённый сосок в рот, заставляя Обри потерять рассудок.

Я ввожу в неё два пальца, и мой член дёргается от осознания, что она уже готова для меня. Мокрая, тёплая. Сначала — трапеза.

С глухим стоном я устраиваюсь между её ног и жадно целую и лижу чувствительную кожу вокруг её центра, избегая самой точки, скользя пальцами внутрь и наружу. Когда она почти на вершине, я меняю тактику. Я добираюсь до неё. Мой язык работает по набухшему, розовому бугорку, пальцы точно находят её точку.

Она срывается мгновенно. Буквально через десять секунд она стонет так громко и мучительно, что теперь уже я напоминаю ей про Рейн за стеной — всерьёз, не в шутку.

Когда ещё один стон вырывается из неё, Обри пискнув хватает подушку и прижимает её к лицу. А я удваиваю усилия, пока она не начинает так сильно извиваться, будто у неё судороги.

Я пьян. Одурманен. Как в хлам, сильнее, чем от любых веществ. Месяцами я тосковал по виски, текиле, траве. Даже снился кокаин. А оказалось есть нечто куда лучшее. Обри. Чёртова. Кэпшоу.

Язык и борода в её соках, глаза закатываются, когда она впивается ногтями мне в плечи, выгибается и кончает так, что это вибрирует у меня во рту.

Я срываю подушку — хочу видеть её лицо в момент оргазма. И это зрелище превосходит все фантазии.

Боже мой, освещённое лунным светом лицо Обри в момент оргазма — это произведение искусства. Самое прекрасное, что я когда-либо видел в жизни, и ещё более особенное от осознания того, что она кончает для меня. Из-за меня. Потому что она пришла ко мне — вопреки здравому смыслу. Я всегда думал, что барабанить перед тысячами обожающих фанатов это высший кайф. Но потом появилась Обри и доказала, что я был чертовски неправ. Вот это. Вот это и есть настоящий кайф.

Когда стоны Обри затихают, я переворачиваю её вспотевшее тело на бок и делаю то, что давно хотел: кусаю её за задницу. Не сильно, просто лёгкий укус. Достаточный, чтобы она ахнула от неожиданности, чтобы пометить её задницу как мою, чтобы она захихикала и выдохнула.

Я одичал.

Теряю, блять, рассудок.

Я хватаю презерватив с тумбочки, с рекордной скоростью натягиваю его и возвращаюсь к обнажённому, расслабленному телу Обри на моей кровати. С дрожащим выдохом я нависаю над ней, кладу её икры себе на плечи и вхожу в неё до конца.

Когда моё тело заполняет Обри, мы оба стонем от этого восхитительного ощущения и сталкиваемся в жадном, глубоком поцелуе, пока я начинаю двигаться. Я трахаю её, не сдерживаясь. Глубоко. Так, что при каждом толчке мои яйца прижимаются к её телу. Она будто божественно создана для меня. Специально под меня. Она, блять, идеальна.

Наши тела синхронизируются в хриплом, безумном ритме, и вскоре мы оба теряем голову. Поджигаем простыни, серп луны и мерцающее озеро за окном моей спальни. Мы движемся как одно целое. Мы в потоке.

Я и представить не мог, что снова когда-нибудь захочу кого-то вот так. В последний, и единственный раз, это было пятнадцать лет назад, когда я был глупым, эгоистичным пацаном. Идиотом, который не понимал, насколько это редкое чувство. Насколько драгоценное. Я думал, что это будет происходить снова и снова на протяжении всей жизни — так же легко, как щёлкнуть пальцами или заказать рум-сервис. Мне казалось, что так будет всегда, просто потому что мне однажды повезло, и я наугад, сам того не осознавая, вляпался в настоящую любовь — слишком рано и вопреки всему. Но когда я больше не смог почувствовать ничего подобного, даже близко, и годы тянулись один за другим, я смирился со своей судьбой. Для Калеба больше никакой любви. Никогда.

А теперь вдруг — вот он я, в тридцать пять, после целой жизни одиночества и пустоты, после пятнадцати лет в роли третьего лишнего и «плюс одного», снова чувствую тe самую искру. Ту же магию. Только теперь лучше. Намного, блять, лучше. Потому что теперь я не принимаю это как должное.

Пятнадцать лет назад я собственными руками небрежно выбросил любовь своей бывшей ради идиотских рок-звёздных фантазий. Я думал, она будет ждать меня, когда я вернусь с тура. Или если не тогда — то когда я наконец буду готов к серьёзным отношениям. Когда-нибудь.

Но в этот раз я не собираюсь повторять те же ошибки.

Стоп.

Чёрт.

Так что, всё? Я официально влюбляюсь в Обри?

Ага.

Так и есть.

Я не могу это отрицать.

И даже не хочу.

Я влюбляюсь в неё, по-настоящему. Разумом, телом, сердцем и душой. И это ощущается просто охуенно.

Когда эта истина оседает у меня в груди, я начинаю трахать Обри ещё жёстче, с ещё большим пылом, и наше общее удовольствие взлетает ещё выше — прямо в стратосферу.

Я трахаю её, пока она не начинает рычать и вцепляться в мои плечи. В шею. В грудь. В волосы. В бороду.

Я трахаю её, пока из неё не льётся поток хриплых стонов и всхлипов, а из меня шепот.

Я трахаю её, пока она лихорадочно не проводит руками по плоскостям и мышцам моей спины, плеч и рук. Пока не сжимает мой голый зад и не впивается в меня ногтями, умоляя не останавливаться.

Я трахаю её, пока не оказываюсь на грани, пока не шепчу ей на ухо, что она идеальна и ощущается как рай. Говорю, что ждал всю жизнь, чтобы чувствовать себя так хорошо. «Ты уничтожила меня для всех остальных», — признаюсь я. И секунду спустя Обри накрывает оргазм, и он утягивает меня вслед за ней, в собственный блаженный финал.

Кончая, я резко подаюсь вперёд, вгоняя себя в неё настолько глубоко, насколько это вообще возможно. Так чертовски глубоко, что я удивляюсь, как вообще физически не разрываю бедную девочку надвое.

Полосы света.

Звёзды.

Они вспыхивают перед моими расплывающимися глазами, словно фейерверк, пока моё тело изливается в неё. Ну, в презерватив, конечно. Клянусь, я ещё никогда в жизни так не жалел, что надел презерватив. После того как я узнал о беременности Клаудии, я поклялся больше никогда не заниматься сексом без защиты. Но сейчас мысль о том, чтобы завести ребёнка с Обри, меня не пугает. Она возбуждает меня.

Когда тело перестаёт содрогаться, я замираю, переводя дыхание, пока Обри делает то же самое подо мной. Это был самый интенсивный, безумно затягивающий сексуальный опыт в моей жизни. Без вариантов. Я не знаю, действительно ли влюбляюсь в Обри — так, как подсказывает моё тело. Вполне возможно, что вся эта буря чувств лишь результат ситуации. Плод моей расцветающей любви к Рейн, смешанной с благодарностью Обри за то, что эта любовь вообще стала возможной. Но сейчас, лёжа на ней, это ощущается именно так.

Пожалуй, единственное, в чём я уверен наверняка, — я хочу трахать Обри снова и снова. Сегодня ночью. Завтра ночью. И на следующую. Столько, сколько вообще возможно по-человечески, при любой возможности, пока мой мозг пытается разобраться, говорит ли моё тело правду о моих чувствах… или оно просто безнадёжно возбуждено и глубоко запуталось.





Глава 21. Обри




— Я люблю тебя, — бормочу я.

Калеб мягко целует каждый сантиметр моего обнажённого тела — от макушки до кончиков пальцев ног, и я таю и вздыхаю от каждого прикосновения.

Он легонько тычет пальцем мне в щёку.

— Тётя Обби.

— Калеб, — мурлычу я. — Я не собиралась в тебя влюбляться, но ничего не могла с этим поделать.

Калеб улыбается, как настоящий демон.

— Приятно знать, что у меня есть ещё один человек, которому я могу всё испортить.

Он снова тычет меня в щёку. Тык, тык, тык.

— Я пользуюсь внутренним голосом, как большая девочка, тётя Обби. Ставай.

Какого чёрта?

Я открываю глаза и обнаруживаю пару голубых глаз, уставившихся на меня с расстояния в пару сантиметров.

— Я чувствую запах блинчиков, — взволнованно шепчет Рейн и снова тыкает меня в щёку.

Я принюхиваюсь и улыбаюсь ей. — Я тоже их чувствую.

Рейн восторженно взвизгивает: — Поп-Поп?

— Или, может, Калеб встал пораньше и приготовил их для тебя.

— Пойдём посмотрим! — Рейн радостно выпрыгивает из кровати и начинает подпрыгивать с ноги на ногу, пока я не спешу так же быстро. — Ну же! — визжит она, извиваясь и размахивая руками. — Пойдём!

Дай мне передышку, малышка. Тётю Обби вчера ночью вытра… изрядно измотали. Три раза. И теперь самые интимные мышцы моего тела ощущаются так, будто их пропустили через мясорубку, в самом лучшем смысле, разумеется.

Я с громким зевком ставлю ноги на пол, и Рейн воспринимает это как сигнал рвануть к двери.

— Рейни, подожди, — зову я. — Проверь ночные трусики, милая.

Я уже усвоила, что нельзя называть её ночной подгузник подгузником. Рейн — Большая Девочка. Она носит только трусики.

С нетерпеливым фырканьем и закатыванием глаз — так напоминающим Клаудию, что у меня щемит сердце, Рейн стягивает одноразовый «подгузник для больших девочек» до колен и заглядывает внутрь.

— Я сделала это! — гордо объявляет она. — Ни капли пи-пи!

— Отличная работа! — я указываю на дверь. — А теперь иди в туалет, как большая девочка, и потом пойдём на кухню посмотреть, кто готовит тебе завтрак — Поп-Поп или папа.

Рейн визжит от восторга и, переваливаясь, направляется к двери спальни.

До аварии Клаудии у Рейн отлично шёл процесс приучения к горшку — за исключением редких ночных промахов. Но после того, как меньше месяца назад её мир рухнул, бедняжка снова начала регулярно «попадать в аварии», так что теперь наша рутина включает напоминания и ночные подъёмы.

Пока Рейн занимается своими делами в ванной, я жду у двери с сарафаном и парой трусиков, чтобы она надела их после. Но когда она выходит, я говорю, что не слышала, как она мыла руки, и разворачиваю её обратно.

Когда с этим покончено, Рейн надевает выбранную мной одежду прямо в коридоре, а я иду в ванную сама. Из-за сильной тревоги после смерти Клаудии я ожидаю увидеть Рейн у двери ванной, когда выйду. Но, к моему удивлению и радости, её там нет.

Я иду на кухню на звуки счастливых визгов Рейн. Ещё в коридоре её визг смешивается с восхитительным низким рокотом голоса Калеба — он что-то говорит, но я не могу разобрать что именно. Ясно одно: он в хорошем настроении. Секунду спустя начинает греметь та самая песня, которую Калеб включал вчера для Рейн, та, что называется “Fool in the Rain”.

Я захожу на кухню и вижу, как они вдвоём подпрыгивают под музыку, готовя завтрак.

Калеб поднимает взгляд и улыбается, заметив меня.

— Доброе утро, — бодро говорит он. — Как спалось, красавица?

— Ка-ра-савица! — эхом повторяет Рейн, и Калеб смеётся.

— Да, она такая, — зелёные глаза Калеба буквально сияют. — Очень-очень красивая.

Чёрт.

Я думала, что секс с Калебом выбьет его у меня из головы. Поможет мне наконец ему сопротивляться. Но не тут-то было. Сегодня он ещё горячее, чем вчера. Особенно когда называет меня «красавицей», танцуя с Рейн под офигенную песню.

— Я спала отлично, — кое-как выговариваю я. — Ну… те несколько часов, которые вообще спала.

Калеб усмехается, прекрасно зная, что именно он причина моего недосыпа.

Его невероятный рот. Эти талантливые пальцы. Этот неумолимый член. Всё это внезапно вспыхивает у меня в голове.

— А ты? — спрашиваю я. — Как ты спал?

Калеб закидывает в рот чернику и подмигивает.

— Обри Кэпшоу, могу честно сказать: прошлой ночью я спал лучше, чем когда-либо за всю свою чёртову жизнь.

— Лучше, чем когда-либо, блин.

— Ага. Блин. — его смех прокатывается по кухне. — Кстати, я сделал для тебя стопку черничных. — он указывает на тарелку с блинчиками. — Одна птичка сказала мне, что это твои любимые, тётя Обби.

— Птичка? — Рейн оглядывается.

— Птичка по имени Поп-Поп. Это шутка.

— Ой. — Рейн заливается смехом, а Калеб хихикает и тыкает её в живот. — Не волнуйся, Коротышка. Та же птичка сказала, что ты любишь блинчики с шоколадной крошкой. Я подождал, чтобы сделать их вместе с тобой.

— Это мои любимые, — подтверждает Рейн. — Самые чёртовы.

Я закрываю лицо ладонью, пока Калеб заливается смехом.

— Видишь, как это работает? — поддразниваю я.

Но ему всё равно, он хохочет, ни капли не переживая, что научил Рейн плохому слову.

— Она всё впитывает, Калеб, — говорю я. Но как бы мне ни хотелось продолжить отчитывать его, я не могу. Его смех слишком милый. Слишком неотразимый. И вскоре я тоже смеюсь.

Когда мне наконец удаётся взять себя в руки, я добавляю: — Это смешно, признаю, но больше не ругайся при ней. Социальный работник будет беседовать с ней в ЛА перед слушанием, помнишь?

Улыбка Калеба меркнет. Реальность возвращается. Чёрт. Зачем я это сказала?

— Да, хорошо. Я буду осторожнее. — Калеб глубоко вздыхает и снова поворачивается к Рейн, сжав челюсть. — Готова теперь добавлять шоколадные крошки в миску?

— Готова! — в подтверждение своей готовности Рейн радостно трясёт попкой, и я инстинктивно дёргаюсь к ней, потому что она стоит на старом деревянном стуле. Но волноваться не о чем: при первом же движении Рейн её большой, сильный папа уже рядом — он обхватывает её мускулистой рукой и удерживает в безопасности.

Таю. Таю. Таю.

И чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я чувствую себя точно так же, как вчера, когда Калеб держал Рейн у себя на коленях перед барабанной установкой. Как будто у меня в животе приземлилась стая белоголовых орланов и начала беспощадно махать крыльями. Как будто раздвигаются облака, льётся солнечный свет и вокруг вспыхивают радуги. Неужели этот идиотский восторг будет накрывать меня каждый раз, когда у Рейн и Калеба случается что-то милое? Если так — у меня проблемы. Потому что влюбляться в Калеба вообще не вариант. Ну серьёзно. Секс — это одно. Но возлагать реальные надежды на то, что этот мужчина станет партнёром на всю жизнь, совсем другое.

— Ладно, хватит мешать, шеф-повар вечеринок, — говорит Калеб. — Достаточно.

Всё ещё пританцовывая, Рейн внезапно поднимает деревянную ложку как часть своей «хореографии» — и, поскольку только что мешала ею тесто, нечаянно разбрасывает блинную массу по столешнице, шкафчику и полу.

— Ой, — морщится Рейн. — Я наделала грязь.

Она поднимает на Калеба свои большие голубые глаза, ожидая реакции. И к огромному облегчению и её, и моему — Калеб реагирует точно так же, как всегда реагировала Клаудия. Смехом и нежными объятиями.

— Ничего страшного, — воркует Калеб дочери. — Мы все совершаем ошибки. Даже я. Особенно я. Эй, Обби, подойдёшь и постоишь рядом с нашей девочкой, пока я возьму тряпку?

Наша девочка.

Почему эта формулировка так сильно меня задевает?

Сердце пускается в галоп — я подхожу к Рейн и удерживаю её на стуле, пока Калеб убирает беспорядок. Закончив, он шлёпает меня по заднице за спиной Рейн и говорит:

— Спасибо, Обби. Ты лучшая.

— Лу-у-учая! — эхом повторяет Рейн.

— После моего зум-созвона я устрою Рейн ещё один урок плавания, а потом мы договорились вместе посмотреть «Корпорацию монстров». Так что можешь сегодня как следует вздремнуть — если вдруг по какой-то причине тебе нужно наверстать сон.

С ухмылкой он наклоняется и целует меня в губы — так, будто для него это самое естественное в мире. Но я рефлекторно отдёргиваюсь, не желая, чтобы Рейн видела нашу физическую близость и неправильно её поняла. Чёрт, я и сама не уверена, что это вообще значит, так как же я могу ожидать, что Рейн это поймёт? Я знаю лишь одно: у бедной девочки уже однажды отняли её «и жили они долго и счастливо». Ей не нужно надеяться на ещё одно — чтобы потом его снова у неё отняли, когда папа и тётя Обби всё-таки не станут парой.

Когда я отвергаю его поцелуй, Калеб хмурится, не понимая, в чём дело, и я киваю подбородком в сторону Рейн в качестве объяснения.

— Серьёзно? — бормочет Калеб. Вздохнув, он помогает Рейн слезть со стула. — Иди переоденься в купальник, Кексик. Завтрак будет готов, когда вернёшься.

Рейн радостно вскрикивает и убегает. Как только она исчезает, Калеб складывает руки на широкой груди, прислоняется задницей к столешнице и спрашивает:

— Почему я не могу поцеловать тебя при ней?

— Потому что я не хочу, чтобы она запуталась или расстроилась, когда всё пойдёт не так, как она надеется.

— Когда?

Я прикусываю щёку изнутри. Если мой выбор слов стал для него сюрпризом, то он самый неосознанный человек на планете Земля.

Калеб вздыхает: — Ей два года, Обри.

— Достаточно, чтобы строить надежды. Думаешь, ей мало этих «и жили долго и счастливо» в мультиках? — Я провожу рукой по волосам. — Слушай, прошлой ночью было потрясающе, но шансы, что у нас что-то получится в долгую, стремятся к нулю, и мы оба это знаем.

— Правда?

— Мы будем в жизни друг друга очень долго — благодаря нашей общей любви к Рейн. Так что давай будем умными и не сделаем ничего, что потом, ну… сделает всё неловким для нас в будущем, когда всё не… — я замолкаю, замечая, что Калеб злится как чёрт. — Ты не согласен?

У него дёргается челюсть.

— Неважно, что думаю я. Очевидно, у тебя есть ответы на всё. Будем делать так, как ты хочешь, Обри.

— Я не говорила, что у меня есть ответы на всё или что это именно то, чего я хочу. Единственное, что сейчас важно — слушание через месяц, Калеб. Мы не можем это запороть. И потом, я отвечаю за твою реабилитацию, помнишь?

— Нет, за это отвечаю я. Это на мне.

— Ты понимаешь, о чём я. Я курирую её. Контролирую. Так что, очевидно, в интересах всех — держать некоторые вещи в тени, пока не закончится реабилитация и слушание. Если тебе всё ещё будет хотеться целовать меня при Рейн, когда нам уже не придётся жить под одной крышей, тогда, ладно, возможно, мы можем...

— Я понял, Обри. — Он вскидывает руки. — Ты хочешь, чтобы я был твоим грязным маленьким секретиком.

Я в шоке. Он правда думает, что я это говорю?

— Я не это имела в виду.

— Да как угодно. — Его зелёные глаза сверлят меня. — Просто чтобы я понял: ты говоришь, что не против повторить то, что было прошлой ночью… при условии, что никто не узнает, что ты опустилась так низко?

Он издевается? Что, чёрт возьми, не так с этим мужчиной?

— Я никуда не «опускаюсь», — спокойно отвечаю я, хотя хочется орать и придушить его. — Я говорю о том, что мы не хотим, чтобы социальный работник или судья нас унюхали. Не говоря уже о том, что, насколько я понимаю, коучи по трезвости не должны трахать своих… подопечных. Клиентов. Опекаемых. Как там тебя, чёрт возьми, называть.

Калеб едва заметно облизывает нижнюю губу.

— Просто ответь мне. Ты жалеешь о том, что было прошлой ночью?

Жалею? Он снова мимо настолько, что хочется влепить ему пощёчину. Как он вообще мог так подумать — после того, как моё тело реагировало на его тело? И не один раз, а три?

— Я ни о чём не жалею. Желание поступить правильно ради Рейн — это не то же самое, что сожалеть о том, что было между нами. Не всё всегда крутится вокруг тебя.

В его глазах вспыхивает злость, и я понимаю, что накосячила. Зачем я это сказала? Почему я так его отталкиваю?

— Да, конечно, всё всегда обо мне, — выплёвывает он. — Именно поэтому я торчу в грёбаном Прери-Спрингс три грёбаные недели, когда всё, чего я хочу, это спать в своей чёртовой кровати в Санта-Монике. Поэтому я рискнул и ушёл из реабилитации раньше, даже не зная, получится ли...

Рейн влетает на кухню в ярко-розовом бикини с рюшами, которое Калеб купил ей в Биллингсе, и он сжимает губы. Хотя слово «в бикини» тут, пожалуй, натяжка: верх на ней надет задом наперёд и вверх ногами, а трусики — наизнанку.

— Отличная работа, малышка! — гаркает Калеб как раз в тот момент, когда я собираюсь подойти к Рейн и помочь ей всё надеть правильно. — Готова к панкейкам? — громогласно спрашивает Калеб, подхватывая её на руки.

— Даааа! — визжит она.

Усаживая Рейн на стул, Калеб смотрит на меня так, будто хочет меня придушить. Или трахнуть? А может, и то и другое.

Я сажусь рядом с Рейн, решив, что Калеб прав: лучше поддержать её самостоятельность, чем поправлять перепутанный купальник. В конце концов, надет ли он правильно или наизнанку и задом наперёд — свою функцию он всё равно выполняет, верно?

А вот что работает куда хуже — так это мы с Калебом. Очевидно, никто из нас не понимает, как ориентироваться в этой новой, физической стадии нашего вынужденного «что-то-там-между-нами». И я совершенно не представляю, как дальше добиться ясности.





Глава 22. Калеб




Открывается входная дверь.

В поле моего бокового зрения появляются белые кроссовки.

Я поднимаю взгляд от деревянной доски, которую прикручиваю к террасе. — Привет.

Обри прикусывает нижнюю губу.

— Привет. Там внизу отличный вид.

Теперь, когда мы наконец одни, я не могу удержаться от флирта, даже несмотря на то, что до сих пор не понимаю, какого чёрта произошло сегодня утром на кухне. Почему у нас вышла эта странная стычка, если прошлой ночью всё было просто сверхъестественно невероятно.

— Я или терраса?

Обри устраивается в ближайшем кресле.

— И то и другое.

Я опускаю взгляд, чтобы скрыть улыбку. Это первый раз за весь день, когда Обри хотя бы намекнула на флирт со мной. Теперь, когда она уложила Рейн спать, это значит, что игра снова начинается? Очень на это надеюсь, потому что я весь грёбаный день жаждал повторения прошлой ночи. Только на этот раз я собираюсь трахнуть Обри четыре раза за вечер — просто чтобы преподать ей урок за то, что она наезжает на меня, когда я меньше всего этого ожидаю. Да, она произнесла это так, будто делает огромное одолжение. Будто последнее, чего она хочет, это сделать мне комплимент. Но она его сделала. А значит, для меня это зелёный свет на полной скорости — даже если я всё ещё в замешательстве из-за утра.

Справившись с самодовольной улыбкой, я снова поднимаю глаза на Обри. На этот раз с откровенным желанием во взгляде.

— Сверху ты тоже отлично выглядишь. Очень, очень отлично.

Честно говоря, она выглядит куда лучше, чем просто «отлично»: в своих коротких шортах и укороченном топе, открывающем восхитительный кусочек её живота, она похожа на чёртов влажный сон. Я откладываю инструмент и усаживаюсь прямо на задницу, опираясь предплечьями на колени.

— Рейн уснула?

— Вырубилась на второй странице книжки с картинками.

Я снимаю рабочие перчатки, пальцы покалывает от желания прикоснуться к ней. Заставить её кончить снова, как прошлой ночью.

— Мелкая сегодня оторвалась на полную.

— Это точно. — Обри улыбается. — Она тебя обожает, папочка. Ты сегодня отлично справился.

Сердце пропускает удар. Сегодня у меня был потрясающий день с моей девочкой и с Обри. День, который ясно дал понять, что я делаю серьёзные успехи. По крайней мере, с Рейн. А вот что думает Обри — я, чёрт возьми, не знаю. Но в том, что касается Рейн, этот день был настолько хорош, что напоминал мне мои собственные идеальные детские дни у озера.

Меня до сих пор дико задевает фраза, которую Обри бросила утром сгоряча: «Не всегда всё крутится вокруг тебя». Ну да, спасибо, капитан Очевидность. Если бы всё всегда было обо мне, меня бы не было в грёбаном Прери-Спрингс. Даже спустя двенадцать часов этот дерьмовый комментарий всё ещё бесит. Но, как бы то ни было, подумав об этом весь день, я понял: Обри была права, напомнив мне о слушании. И о том, что нам нужно держать всё в секрете — по крайней мере, от Рейн, до тех пор.

Обри указывает на мой телефон, лежащий рядом на террасе. Из него орёт песня из моего плейлиста Zepp.

— Что это за песня?

— «Kashmir».

— Снова Led Zeppelin?

— Ага. Это одна из их самых известных песен.

Похоже, мы не будем трахаться в ближайшее время. Мы будем разговаривать. Только не о том, что весь день крутится у меня в голове. Не о том, что, чёрт возьми, произошло утром на кухне и почему мне кажется, что Обри внезапно отталкивает меня, несмотря на нашу офигенную ночь вместе.

Обри отбивает ритм носком белого кроссовка по дереву под креслом.

— Я узнаю голос. Как его зовут?

Серьёзно?

— Роберт Плант. У него один из лучших и самых узнаваемых голосов в истории рока.

И это правда — Роберт Плант бог рока. Но говорить о нём — последнее, чего мне хочется в этот момент. Честно, мне вообще не хочется говорить, если только не шептать Обри на ухо грязные слова, трахая её.

Обри грызёт губу, словно пытается набраться смелости, чтобы что-то сказать. Я откидываюсь назад, опираясь на ладони, и жду. Очень надеюсь, что она наконец объяснит, что её сегодня утром так переклинило.

— Ты слушаешь только Led Zeppelin? — спрашивает она. — Или иногда включаешь, не знаю, девчачий поп или танцевальную музыку для разнообразия?

Я морщусь.

— Фу. Нет, Обри.

Она хихикает.

— Эй, не суди, пока не попробовал.

— Спасибо, не надо. — Я киваю на телефон. — Я включаю Zepp, когда работаю над террасой, в честь моего дедушки. Led Zeppelin была его самой любимой группой, так что слушать их, работая над террасой у его дома, это как будто он рядом со мной, хотя бы чуть-чуть.

— Это мило.

Она делает паузу. Плечи расслабляются, словно она идёт на какой-то внутренний компромисс.

— Было очень мило, что ты включил эту песню для Рейн. Смотреть, как ты учишь её играть на барабанах, растопило мне сердце. И яичники тоже взорвало.

Мои брови взлетают вверх. Так, это уже явно флирт. Шаг в правильном направлении.

— Ты сказала мне быть с ней собой. Вот я и был. А нет ничего более «меня», чем играть на барабанах под Zepp.

— Ну, кроме игры под песню Red Card Riot, конечно.

Я пожимаю плечами.

— Я написал не все наши песни, так что не все они — это я, понимаешь? А вот Zepp… клянусь, эти ребята будто взломали код у меня в голове.

Почему мы говорим о Led Zeppelin, а не о том, что произошло утром на кухне? Или, что ещё лучше, почему теперь, когда Рейн спит, мы не в доме и не трахаемся как звери?

— Если ты когда-нибудь будешь учить Рейн играть на барабанах под «Shaynee», — говорит Обри, — можешь сказать ей, что Дин поёт «Rainey» во всех припевax.

— Отличная идея. Так и сделаю.

Я жду. Смотрю на неё, молча подталкивая сказать наконец то, что она явно держит в себе. Не может же это быть тем, о чём она на самом деле хочет говорить. Это написано у неё на красивом лице.

В плейлисте начинается следующая песня: «Since I’ve Been Loving You». Когда она набирает ход, Обри снова отбивает ритм кроссовками и смотрит на свои руки на коленях.

— Я никогда не была фанаткой классического рока, — говорит она. — Папа пытался меня к нему приучить, но я всегда была больше по попсе.

Я молчу. Что бы у неё ни было на уме, ей придётся собраться и сказать это самой. Я не собираюсь вытягивать из неё слова клещами.

— Как называется эта песня? — спрашивает она.

— «Since I’ve Been Loving You».

Жар поднимается к щекам. Это всего лишь название песни, так почему я покраснел, произнеся его?

— Мне нравится.

Я прикусываю язык, изо всех сил желая ответить: «Я бы очень хотел трахнуть тебя под эту песню, Обри».

— Теперь, когда я знаю, как сильно ты ненавидишь девчачий поп, — говорит Обри, — я точно знаю, что буду включать, чтобы пытать тебя, когда ты снова меня выбесишь.

— Когда выбешу, а не если? Может, следующего раза и не будет.

Обри фыркает.

— Разве ты всё это время не пытался меня не бесить, Си-Бомб? И посмотри, к чему это привело.

Я ухмыляюсь. Она называет меня Си-Бомбом только тогда, когда игриво ставит на место. Думаю, это хороший знак.

— Поверю тебе на слово, Эй-Бомба, — говорю я. — И, кстати, для протокола, в основном я действительно старался тебя не бесить. Но пару раз, признаю, я делал это намеренно. Просто потому, что это весело.

Она ахает. — Зачем?!

— Ты охуенно горячая, когда злишься.

Обри закатывает глаза. — Ну да, совсем не токсично.

— Я и не говорил, что я не токсичный. Я лишь сказал, что не всегда изо всех сил старался тебя не бесить. Так что, возможно, в будущем я смогу этого избегать… если решу действительно постараться.

— Прости, если я не буду задерживать дыхание в ожидании, — сухо отвечает она.

— Я правда не пытался выбесить тебя сегодня утром, если что. Я до сих пор не понимаю, что я такого сделал. Я понимаю, что нам не стоит лапать друг друга при Рейн — с этим я согласен. Но мне показалось, что дело было не только в этом.

Вот. Я это сказал. Я открыл ящик Пандоры. Но, чёрт возьми, если мы всё равно не будем трахаться в ближайшее время, то стоит хотя бы разобраться, что именно сегодня утром так взбесило Обри.

— Думаю, я просто… немного запаниковала.

— Из-за чего?

— Из-за того, к чему это может привести. И к чему — нет.

Она открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но резко его закрывает.

— И…? — подталкиваю я.

— Ничего. Забудь. Это неважно.

Но это важно. Очевидно. Есть что-то ещё, чего она не договаривает. Просто я не знаю, как заставить её это сказать. Я и со своими-то чувствами словами справляюсь так себе — куда уж мне вытаскивать их из кого-то другого.

Мы с Джиной как раз работаем над коммуникацией на сеансах, но мне всё равно это даётся неестественно. Особенно сейчас, когда на меня навалилось сразу столько чувств. Новые, огромные чувства к Рейн. Новые, огромные чувства к Обри. И ещё это нарастающее ощущение радости и надежды — совершенно новое для меня. Или, по крайней мере, я не чувствовал ничего подобного уже очень давно.

Обри прочищает горло.

— И вообще, не только мне нравится девчачий поп. Рейн тоже обожает трясти попкой под хороший танцевальный бит.

Я смотрю на неё в упор. Ну же, Обри.

— Может, будем давать друг другу уроки музыкального вкуса? Я покажу тебе своих любимчиков — лучший рок, десятилетие за десятилетием, а ты познакомишь меня со своими фаворитами.

— Ты правда будешь слушать?

Я пожимаю плечами.

— Честно — значит честно.

Обри расплывается в сияющей улыбке, и я чувствую, что моя неуклюжая попытка примирения всё-таки задела что-то в том, что делает её такой настороженной.

— Ладно. Договорились.

— Я готов попробовать любую стратегию, которая поможет мне сблизиться с Рейн.

И с тобой.

— Ты не против, если я сейчас включу свою самую любимую песню?

— Валяй.

Я выключаю трек на своём телефоне, и Обри включает песню на своём. Я узнаю её мгновенно — она уже давно часть поп-культуры: “Pretty Girl” от Aloha Carmichael.

— Фу, Обри. Только не это. Что угодно, но не это.

Она хихикает.

— Да ладно, Калеб. Это же лучшая песня на свете. Мой абсолютный фаворит. Та, которую я бы взяла с собой на необитаемый остров.

— Прошу. Умоляю. У меня уши кровоточат.

— О, заткнись.

Она встаёт и начинает танцевать под музыку, повторяя хореографию, как тогда, когда мы гуляли вокруг озера. Её упругая грудь подпрыгивает в такт движениям, и до меня доходит, что под майкой на ней нет лифчика.

— Я беру свои слова назад. Песня — огонь, — невозмутимо говорю я, откинувшись на ладони и с улыбкой глядя на неё.

— Вот! Я же говорила, что она классная.

— Лучшая, — соглашаюсь я, наслаждаясь видом. — Она у тебя в наушниках тогда играла, когда мы шли вокруг озера?

Обри смеётся, вспоминая, и кивает.

— Когда она включается, я просто обязана повторять танец из клипа. Ничего не могу с собой поделать.

— Я и не жалуюсь.

Обри замечает, как я на неё пялюсь, и добавляет в танец лишнее покачивание; и медленно, в ответ, мой член начинает наливаться.

— А ты знал, что Aloha подписана на лейбл моей группы?

Обри ахает и останавливается. — То есть ты с ней знаком? Вы друзья?

— Мы время от времени пересекаемся на вечеринках и индустриальных мероприятиях. Но нет, друзьями я бы нас не назвал.

Лицо Обри сияет от восторга.

— Какая она? Она такая же милая, как кажется?

— Милая, да. С теми, кто ей нравится. Но если ты надеешься на знакомство — не стоит. Я не из тех, кто ей нравится.

Обри снова ахает, на этот раз театрально изображая шок.

— Что? Да кто вообще может устоять перед твоим весёлым, обаятельным характером, Си-Бомб?

По всем правилам я должен сейчас смеяться вместе с ней — она очаровательная и смешная. Но я не могу, потому что только что понял свою ошибку. Шансы слишком велики, что моя необдуманная оговорка про Aloha приведёт к тому, что Обри спросит меня...

— Почему Aloha тебя не любит? Что ты сделал?

Ага. Именно.

— Ничего слишком ужасного. Она близко дружит с людьми, которые считают меня незрелым, вспыльчивым мелким придурком.

— Почему они так о тебе думают?

— Потому что я был с ними незрелым, вспыльчивым мелким придурком.

Мне удаётся выдавить натянутую улыбку, но Обри хмурится. Чёрт. Зачем я вообще завёл разговор в эту сторону, если он почти наверняка приведёт к тому, что меня попросят объяснить моё отвратительное поведение? Обри — это женщина, с которой я пытаюсь снова оказаться в постели; женщина, в которую я, возможно, даже начинаю влюбляться, и не должна знать всю эту историю. Не сейчас. И никогда.

— Что ты сделал, Калеб? — подталкивает Обри, её тёмные глаза широко распахнуты. Внезапно становится ясно: она больше не играет. Не флиртует. Она сосредоточена и абсолютно серьёзна.

Я чешу руку и стараюсь выглядеть равнодушным. Нейтральным. Как будто это пустяк, а не то, что до сих пор меня преследует.

— Ничего страшного. Я просто был своим весёлым, обаятельным «я». Видимо, не всем это заходит.

Отводя взгляд, я решаю, что с этим разговором покончено. Со всеми разговорами вообще — на сегодня. Самое время либо трахнуть Обри Кэпшоу, либо дрочить на фантазии о ней, если она не в настроении.

Я выключаю мерзкую песню, и забираю оба телефона с террасы. С громким вздохом я встаю и убираю инструменты, давая Обри понять, что на сегодня я закончил. И не только с террасой.

— Я иду спать, — объявляю я, закончив уборку. — Ты пойдёшь со мной или без меня, нянька?

Я не планировал говорить так грубо. Не планировал ставить вопрос ребром. И уж точно не планировал называть её «нянькой», одновременно приглашая трахаться. Но эта история с Aloha выбила меня из колеи — я боюсь, что Обри каким-то образом узнает о том, что было между мной и Вайолет. И мной и Даксом.

— Вау, какое романтичное приглашение, — сухо замечает Обри.

— Хочешь романтики, детка? Тогда Си-Бомб — не твой вариант. Хочешь оргазмов? Тогда иди к папочке.

Почему я так себя веду, если за весь день мне стало мучительно очевидно, как отчаянно я хочу дать Обри и романтику, и оргазмы? Почему, почему, почему я не могу просто сказать ей, что чувствую?

— Во-первых, я не хочу заниматься сексом с Си-Бомбом, — фыркает Обри. — А во-вторых, в идеале я хочу и то и другое. Романтику и оргазмы — когда найду своего человека. Не переживай, я знаю, что это не ты. Очевидно. Но да, в следующих отношениях я определённо хочу и заслуживаю и того и другого.

Чёрт побери. Одна мысль о ней с кем-то другим делает меня почти убийцей. И всё же я сам этому помог, верно? Я буквально вынудил её это сказать. Зачем? Зачем я отталкиваю её, когда всё, чего я хочу, это притянуть её к себе и признаться, что начинаю чувствовать к ней нечто невероятное? Нечто, из-за чего я хочу стать её следующими отношениями?

— Почему ты вдруг ведёшь себя как пещерный человек? — спрашивает она. — Я тебя не понимаю.

Нас двое, детка.

— Тут нечего понимать, Обри. Я хочу тебя трахнуть. А не обсуждать Aloha Carmichael.

— Господи, Калеб. Прости. Она моя любимая артистка всех времён, так что я просто обрадовалась, узнав, что ты с ней знаком.

Она встаёт, уперев руки в бёдра.

— Да что с тобой не так? Скажи, что у тебя в голове творится.

— Я возбуждён. Вот что со мной не так. Это всё, что сейчас у меня в голове. Желание трахнуть тебя. Так ты со мной или нет, нянька? Если нет — скажи сейчас, и я пойду приму холодный душ.

Обри проводит ладонью по лицу.

— Боже, ненавижу себя за это, учитывая, какой ты сейчас грубый; но да, я с тобой. Только если ты пообещаешь не быть мудаком, пока будешь меня трахать.

— Договорились.

— И ещё. Только если ты попросишь меня красиво.

— Я только что попросил.

Обри фыркает.

— Если это было «красиво», то мой ответ — нет.

— Ты уже сказала «да».

— С оговоркой.

Я закатываю глаза и глубоко вздыхаю.

— Обри Кэпшоу, пожалуйста, пойди со мной в постель.

— Да ладно, Калеб. Ты можешь и нежнее.

К чёрту всё. Я делаю несколько шагов и останавливаюсь прямо перед ней, после чего медленно опускаюсь на колени.

— Пожалуйста, Обри. Если я не трахну тебя сегодня, не уверен, что доживу до утра.

Она смеётся, думая, что я шучу. Но, увы, я не шучу.

— И что именно тебя убьёт, если я скажу «нет»?

— Мои ноющие яйца, скорее всего, взорвутся, и я истеку кровью.

Обри снова смеётся.

— Ну, раз это вопрос жизни и смерти, как я могу сказать «нет»?

С облегчением я поднимаюсь, беру лицо Обри в ладони и притягиваю её губы к своим в жадном, страстном поцелуе. И вот мы снова в огне — не меньше, чем прошлой ночью. Я бы даже сказал, сильнее, теперь, когда мы оба знаем, что нас ждёт.

По мере того, как поцелуй углубляется, меня прошивает волна жадности. Это уже нечто большее, чем физика. Намного больше, чем похоть. Мне буквально нужна эта женщина в моей жизни. И, честно говоря, если это так, меня это до усрачки пугает.

Я подхватываю Обри под задницу и прижимаю её к себе; в ответ она тихо стонет и начинает тереться, посылая похоть ракетой сквозь меня. Чёрт. Эта женщина уже владеет мной. Я не хочу, чтобы это было правдой. Для такого парня, как я, это чертовски неудобно. Но я уже пропал.

Всё ещё держа её за ягодицы, я несу Обри в дом; она обвивает меня ногами и жадно вжимается, запуская пальцы мне в волосы.

Очень быстро я понимаю, что моя спальня слишком далеко — я не переживу этот путь, не взорвавшись ещё до прибытия. Мне нужно прямо сейчас зарыться ртом в идеальную грудь Обри. Прямо. Сейчас.





Глава 23. Калеб




Я укладываю Обри на диван и начинаю яростно снимать с неё одежду.

— Я весь день пускал слюни на твои идеальные сиськи, — признаюсь я, швыряя её кроп-топ на пол.

Чтобы подчеркнуть свои слова, я наклоняюсь и втягиваю в рот напрягшийся сосок. Она тихо стонет и извивается от ощущения.

Насладившись, я стягиваю с неё шорты, бормоча о том, как отчаянно хотел снова вылизать её киску.

— Ненавидь меня, если хочешь, если это тебя заводит, но никто не доводит тебя до оргазма так, как я.

— Я не ненавижу тебя, — хрипло шепчет она, закрыв глаза и запрокинув голову. — Я просто… давай не будем говорить.

— Как скажешь.

Теперь она полностью обнажена. Я раздеваюсь следом и опускаюсь на колени между её раздвинутыми ногами, сгорая от желания зарыться лицом в её запретную киску.

Поцеловав внутреннюю сторону её бёдер, я принимаюсь за самое чувствительное место, как приговорённый к смерти, жадно пожирающий свой последний ужин. И уже через несколько минут Обри кончает, прижимаясь ко рту и пальцам, даже сильнее, чем прошлой ночью.

— Презервативы в моей комнате, — выдыхаю я. Поднимаюсь с колен, тяжело дыша, и смотрю на её голое, вспотевшее тело в лунном свете. — Оставайся здесь, детка, я...

— Я положила презерватив в карман шорт, — она указывает на скомканную одежду на полу. — У меня было чувство, что мы можем не добраться до твоей спальни.

Эйфория накрывает меня с головой. Весь день я гадал, хочет ли она меня так же сильно, как я её. Является ли моя мука взаимной. И теперь я знаю: сколько бы она ни сомневалась во мне, сколько бы ни отталкивала, сколько бы ни делала вид, что ей всё равно — правда в том, что она не может мне сопротивляться. Так же, как и я ей.

Запыхавшись, я хватаю презерватив и надеваю его с рекордной скоростью. А когда я полностью готов, Обри уже наклоняется через спинку дивана, словно подносит мне свою задницу на серебряном блюде.

— Так, — мурлычет она, бросая на меня соблазнительный взгляд. — Я хочу жёстко.

Мне бы и в голову не пришло трахать Обри сзади — это та поза, в которой я всегда трахал незнакомок. Группи. Фанаток. Репортёрок, которые ко мне подкатывали. В общем, всех тех, кого я больше никогда не увижу и кто с самого начала давал понять, что не против перепиха. Зачем трахать Обри так, если всё, чего я хочу, это смотреть в её большие карие глаза и целовать её губы, пока моё тело пронзает её? Я уже подсел на её лицо в момент оргазма. Это лучше любого наркотика или алкоголя. А если она отвернётся я этого не увижу.

— Давай, Cи-Бомб, — воркует Обри. — Трахни меня жёстко. Вот так.

Я в замешательстве. Всего несколько минут назад Обри сказала, что не хочет трахаться с Cи-Бомбом — только с Калебом. А теперь использует это прозвище, предлагая мне свою голую задницу? Объясните мне это кто-нибудь.

Я понимаю, что у меня есть доля секунды на решение, иначе она отстранится. Передумает. Почувствует себя отвергнутой.

К чёрту. Я трахну Обри Кэпшоу так, как она позволит.

— Как скажешь, Эй-Бомба, — бормочу я. Когда она фыркает, добавляю: — Ты горячее атомной бомбы, детка.

Я подхожу к ней, прижимаюсь сзади, целую её шею и сжимаю грудь. Через мгновение тянусь вперёд, ласкаю её пальцами, и когда она становится настолько влажной и готовой, насколько это вообще возможно, я хватаю её за бедро одной рукой, другой мягко сжимаю волосы на затылке и погружаюсь в неё до самого конца.

Когда моё тело полностью заполняет её, Обри вскрикивает. Я начинаю трахать её без пощады, и она громко стонет, вынуждая меня закрыть ей рот рукой, чтобы приглушить звуки. Она хотела жёстко. Пока в какой-то момент мы не начинаем двигаться с такой звериной яростью, что мне приходится вцепиться в её бёдра обеими руками, чтобы удерживать наш ритм — шлепающий, безумный.

Но смотреть на её затылок — совсем не то, чего я хочу. И я не могу притворяться, что это не так. Возможно, однажды, когда я буду настолько уверен в нашей связи, мне понравится менять позы и использовать её тело вот так. Как тело очередной группи. Но сейчас — нет. Совсем нет. Мне нужно не тёплое тело. Мне нужна Обри. Мне нужен не её затылок, мне нужно её лицо. Её красивые карие глаза, разжигающие во мне огонь, подобного которому я никогда раньше не чувствовал.

— Не так, — выдыхаю я, когда ясность накрывает меня с размаху.

Я люблю Обри Кэпшоу. Чёрт возьми. Я люблю эту женщину. Я не влюбляюсь в неё, я уже по уши в этом. И не из-за нашей общей любви к Рейн. Не из-за того, что мы застряли в этом доме. А потому что она заставляет меня чувствовать всем сердцем, а не его крошечной частью, впервые за всю мою грёбаную жизнь.

— Мне нужно видеть твоё лицо, — сквозь зубы говорю я. — Мне нужно целовать тебя, детка. Повернись.

Не дожидаясь, пока она подчинится, я выхожу из неё и резко разворачиваю её стройное тело лицом ко мне. И вид её раскрасневшегося лица и сияющих глаз едва не ставит меня на колени. И на этот раз не в шутку.

Я кладу ладони на её розовые щёки и целую её с такой жадностью, какой не испытывал ни к кому за всю свою жизнь. Эта женщина пробудила во мне нечто новое. Она заставляет меня хотеть быть лучше. Не только ради Рейн. Не только ради себя. А чтобы быть достойным её.

Когда меня захлёстывает пожар желания, я поднимаю Обри и усаживаю её на спинку дивана. Убедившись, что она идеально расположена, я обхватываю её спину предплечьями и начинаю трахать — ритмично, глубоко, медленно, не прекращая целовать её, в то время как вхожу в неё снова и снова. Шепчу ей на ухо, как она хороша. И к моему крайнему удовольствию, с каждым медленным толчком Обри становится всё влажнее и влажнее. Ей явно нравилось, когда я трахал её сзади. Но сейчас всё иначе. Я чувствую это. Теперь она погружена. В эйфории. В экстазе. Перенесённая куда-то ещё. Как и я.

Без предупреждения Обри издаёт низкий, тянущийся всхлип, за которым следует животный стон, и мои глаза закатываются.

Когда она кончает, ощущение того, как её тело сжимает моё, становится невыносимым. В конце концов, я всего лишь человек — несмотря на всё, что пишет обо мне интернет. Я резко толкаюсь вперёд, вонзаясь в неё до упора, и кончаю с громким стоном. Закончив, кладу руку ей на вытянутую шею и целую её линию челюсти, щёку, висок, наслаждаясь ею. Смакуя момент. Присваивая Обри Кэпшоу себе. Только себе.

К сожалению, момент, когда мне приходится выйти из неё и распутать наши тела, наступает слишком быстро. Мы сползаем на диван и прижимаемся друг к другу, глядя на залитое лунным светом озеро за огромными окнами.

— Это было даже лучше, чем прошлой ночью, — шепчет Обри. — Я не думала, что такое вообще возможно.

Я глажу её по спине.

— Почему ты назвала меня прозвищем, когда попросила меня тебя трахнуть? На улице ты сказала, что не хочешь трахаться с Cи-Бомбом. Я запутался.

Она вздыхает. — Прости. Это было жестоко с моей стороны.

— Я бы не сказал, что жестоко. Скорее… сбивающе с толку.

— Нет, поверь. Именно жестоко. Это была защитная реакция. Способ оттолкнуть тебя и наказать себя.

— Наказать себя? За что?

Обри снова вздыхает.

— Весь день я боролась с одной вещью, Калеб. В моей голове шла настоящая война из-за тебя.

Я задерживаю дыхание. — Что я сделал?

— Ничего. Всё это у меня в голове. Я так сильно хотела тебя прошлой ночью, что убедила себя: неважно, что ты уже спал с моей лучшей подругой. Но сегодня я не могла перестать чувствовать вину за то, что сделала.

— Вину?

— За то, что увела краша моей лучшей подруги.

Это последнее, что я ожидал услышать. Полная чушь.

— Клаудия не могла отделаться от влюблённости в тебя, — объясняет Обри. — Даже после того, как она с тобой переспала. Более того — после этого она стала только сильнее.

Господи Иисусе. Теперь понятно, почему Обри сегодня так сходила с ума, если именно такие безумные мысли крутились у неё в голове. Я приподнимаю её подбородок пальцем.

— Обри, послушай меня. Клаудия меня не знала. Она была влюблена в идею. В Си-Бомба. В фантазию, которую она сама себе выстроила. И я тоже её не знал. Для меня она была просто ещё одним красивым лицом. Группи, которая сама на меня набросилась, а я принял приглашение.

— Откуда ты знаешь, что она сама к тебе полезла, если ты даже не помнишь, как с ней спал?

— Потому что я знаю себя. Я никогда не сплю ни с кем, особенно на гастролях, если всё не происходит именно так.

Обри смотрит скептически.

— Это правда. Под кайфом, пьяный или трезвый — я всегда слежу за тем, чтобы не оказаться в ситуации, где кто-то потом сможет сказать, будто его принуждали или уговаривали. Я публичный человек, Обри. Мне проще после концерта тусоваться с друзьями или вернуться в номер и напиться до отключки, чем связываться с кем-то, кто позже может обвинить меня в чём-то. Если человек не бросается на меня буквально — и я имею в виду, чётко и ясно говорит, что хочет со мной трахаться, я никогда этого не сделаю.

Обри долго обдумывает его слова.

— Твоя жизнь звучит… очень одиноко.

Преуменьшение века.

— Я лишь хочу сказать, что тебе не за что чувствовать вину. Совсем. Ни в коем случае.

Обри смотрит на озеро.

— Если бы Клаудия была здесь, думаю, она бы пришла в ярость из-за того, что я с тобой переспала.

— Её здесь нет. А даже если бы и была — у неё нет на меня никаких прав.

— Но я её лучшая подруга. Есть такая штука как «девичий кодекс». И я его нарушила.

Я никогда не ожидал такого. Даже в самых смелых фантазиях. Неужели Обри может закончить всё между нами из-за того, что я трахнул кого-то почти три года назад — человека, которого уже нет в живых, и которого я даже не помню?

Я смотрю на свои руки. Впервые за долгое время я вообще что-то чувствую — и теперь моё прошлое всё это разрушит?

— Клаудия один раз переспала с моим телом, — тихо говорю я. — Почти три года назад.

Я поднимаю взгляд.

— Но ты первый человек, который по-настоящему переспал со мной, с настоящим мной, впервые за пятнадцать лет.

Её губы приоткрываются от удивления.

— Обри, ты первый человек за очень долгое время, который заставил меня что-то почувствовать. И мне было бы чертовски больно, если бы несколько минут с Клаудией — женщиной, которой я был нужен как пункт в списке желаний, испортили мой шанс с тобой.

Обри смотрит мне в глаза, её грудь тяжело вздымается.

— Клаудия сказала, что ты трахал её сзади и ни разу не поцеловал. Поэтому я и попросила тебя сделать это так. Я хотела почувствовать тебя так же, как она. Хотела понять, что она чувствовала с тобой — и чем это отличалось от того, что было у меня прошлой ночью. Я хотела проверить, почувствую ли разницу.

— И?

Её грудь поднимается и опускается, но она молчит.

— Слушай, — говорю я. — В какой бы позе я тебя ни трахал, ты всегда будешь Обри, а я — Калебом. А значит, это всегда будет иначе, чем всё, что было раньше. По крайней мере, для меня. Это правда.



Я не собирался говорить ей всё это. Не собирался так быстро раскрывать карты. Но что-то внутри меня точно знает: если я не буду бороться за Обри прямо сейчас, если не скажу ей правду о том, что чувствую — я потеряю её навсегда.

— Скажи мне, — шепчу я. — Пожалуйста, Обри. Каков был результат твоего маленького эксперимента? Была ли разница, когда я трахал тебя сзади?

Она тяжело сглатывает.

— Огромная разница. Когда ты был лицом ко мне, когда целовал меня и смотрел мне в глаза, я чувствовала… электричество. Будто ты по-настоящему хотел меня. Не просто секса.

Я с облегчением выдыхаю.

— Я хочу тебя. Я зависим от тебя.

Я также вижу её во сне. Тоскую по ней. Люблю её. Но этого я вслух сказать не могу.

— И если ты не хочешь меня, — добавляю я, — если ты слишком зациклена на том, что было между мной и Клаудией, чтобы...

— Нет, я хочу тебя, — говорит она, кладя ладонь мне на щёку. — Я тоже чувствую зависимость. Именно поэтому мне так тяжело. Если бы я ничего к тебе не чувствовала, было бы не так мучительно.

Я глубоко выдыхаю.

— Прошлое — это прошлое. Мы не можем его изменить, так что давай не будем в нём застревать.

Она прикусывает губу и кивает.

— Сделаешь мне одолжение? Не называй меня Cи-Бомбом во время секса. Все меня так называют — даже лучшие друзья, так что можешь называть меня так в любое другое время. Только не во время секса.

Кивая, она наклоняется и целует меня, но вдруг резко отстраняется.

— А ты сделаешь одолжение мне? Пожалуйста, называй меня Эй-Бомбой во время секса. Как можно чаще. Это было чертовски горячо.

Я смеюсь вместе с ней. — Договорились.

И вот так, в одно мгновение, мне кажется, что между мной и Обри произошёл прорыв. Настоящее взаимопонимание. Не произнося этого вслух, мы теперь оба знаем: нас тянет друг к другу не только потому, что мы застряли вместе. Не просто потому, что наши тела подходят друг другу, будто созданы друг для друга. И не только из-за нашей общей любви к Рейн. Нет. Здесь есть нечто большее. Нечто, что может навсегда изменить мою жизнь — если я всё это не просру.

Единственный вопрос, по крайней мере, в моей голове, способен ли я вообще этого не просрать.





Глава 24. Обри




Тёплый ветер треплет мои волосы.

Громкая музыка орёт из колонок.

Мы с Калебом едем на папином пикапе по I-90 в сторону аэропорта Биллингса — забирать его сестру Миранду. И я не помню, когда в последний раз чувствовала себя такой счастливой. Такой живой. Такой… влюблённой.

Пару минут назад Калеб включил песню группы под названием Pink Floyd — что-то, что ему очень хотелось, чтобы я услышала, и это совершенно не моя тема. Но даже эта странная музыка не способна испортить мне настроение. Сегодня я словно плыву по облакам. Мне не терпится познакомиться с сестрой Калеба. Я в восторге от того, что сегодня вечером мы официально отметим завершение его реабилитации. Но больше всего меня радует то, как много удовольствия мы с Калебом получали все эти недели — и втроём с Рейн, и как страстная пара по ночам. Я ему этого не говорила, но недели, проведённые с ним и Рейн в доме у озера, стали лучшими в моей жизни. Даже лучше, чем время, которое я провела в Сиэтле с Клаудией, а тогда мне казалось, что это был рай на земле.

Я смотрю на профиль Калеба за рулём папиного большого пикапа. Одна рука у него на руле, другая свободно переплетена с моей. Он подпевает странной песне и при этом выглядит чертовски красиво.

Бабочки вихрем взмывают у меня в животе. Сердце учащённо стучит.

Мы так и не дали названия тому, что происходит между нами уже несколько недель. Думаю, мы оба понимаем, что это было бы неразумно — по крайней мере, до тех пор, пока мы не узнаем исход слушания по опеке на следующей неделе. Но втайне я уже знаю, что влюбилась в Калеба. А как иначе?

Телефон Калеба вибрирует, и он бросает на него взгляд.

— Миранда приземлилась.

— Мне не терпится с ней познакомиться.

— Она сказала то же самое о тебе.

Я ковыряю маленькую ворсинку на джинсах.

— Я знаю, что технически твоя реабилитация заканчивается только сегодня вечером, но если ты захочешь прогуляться с сестрой вокруг озера, когда мы вернёмся, я могу немного нарушить правила и позволить ей «посидеть» с тобой.

Калеб закатывает глаза, заставляя меня рассмеяться.

— В этом не будет необходимости. Но спасибо.

— Серьёзно, я не обижусь, если ты захочешь меня ненадолго бросить. После всего времени, которое ты был вынужден провести со мной, я уверена, ты мечтаешь наконец немного от меня отдохнуть. Пока твоя сестра здесь, тебе наверняка захочется побыть с ней и с Рейн. Или только с ней. Делай что хочешь — мне всё подходит.

Калеб смотрит на меня так, будто у меня выросло три головы, и я затаив дыхание жду его ответа. Я успела полюбить нашу вынужденную совместную жизнь; если честно, мне грустно, что она подходит к концу. Да, я безумно рада за Калеба и понимаю, что людям иногда нужно одиночество и независимость. Но сейчас я боюсь, что физически зависима от постоянного присутствия этого мужчины рядом, и не совсем понимаю, как буду справляться с тем, чтобы не видеть его часами или днями.

Конечно, я всё ещё буду няней Рейн — по крайней мере, в обозримом будущем. Технически. Если всё пройдёт хорошо на слушании. Так что по этой причине мы всё равно будем рядом. Но с окончанием реабилитации и приближающимся судом в Лос-Анджелесе я начинаю тревожиться о том, каким может быть наше будущее.

Калеб меняет хват на руле.

— Сестра привезёт прах моей мамы, чтобы мы развеяли его над озером. Так что мы точно уйдём делать это вдвоём. Возможно, я иногда захочу прогуляться или пробежаться один — без необходимости следить, чтобы твои короткие ножки за мной поспевали.

Он сдерживает ухмылку.

— Но если честно, у меня вообще нет ни желания, ни потребности что-то менять в нашем нынешнем укладе жизни.

Моё сердце замирает. — О.

— Да, после сегодняшнего вечера нам больше не обязательно быть приклеенными друг к другу… — зелёные глаза Калеба находят мои. — Но, если честно, у меня нет никакого желания отклеиваться… в ближайшее время.

Меня накрывает волна восторга.

— У меня тоже нет желания отклеиваться. Мне нравится быть рядом с тобой. Я бы скучала по тебе.

Скачано с сайта bookseason.org

Лицо Калеба расплывается в улыбке. — Правда?

Я краснею. — Правда.

— Тогда, выходит, мы согласны оставить всё примерно так, как есть.

— Похоже на то, — соглашаюсь я, хотя внутри мне хочется визжать от счастья.

— Круто.

— Круто.

Мы обмениваемся улыбками, а потом едем в густой, наэлектризованной, радостной тишине ещё несколько минут.

Две ничем не примечательные песни проходят в плейлисте Калеба «Песни, которые Обри должна услышать», но когда начинается третья и солист запевает, я ахаю: — Led Zeppelin!

— Вот это да! Ты уже хорошо научилась их узнавать. Это одна из их самых любимых песен.

Я прислушиваюсь.

— Как она называется?

Лицо Калеба заливает глубокий румянец.

— «All of My Love».

Произнеся это, он снова смотрит на дорогу так, будто намеренно избегает моего взгляда. Мне это кажется… или румянец всё ещё не сошёл с его лица?

— Теперь я понимаю, почему ты так любишь эту группу, — говорю я. — Каждая песня просто убивает.

— Они лучшая группа всех времён.

— Даже не RCR?

Калеб фыркает.

— Моя группа даже не входит в топ-100 лучших групп всех времён.

— Уверена, большая часть твоих фанатов с тобой бы не согласилась.

— Значит, они плохо знают историю рок-н-ролла.

Я улыбаюсь про себя. После нескольких недель страстного музыкального просвещения от Калеба у меня появилось совершенно новое отношение к року; и, надо отдать ему должное, он тоже научился ценить моих попсовых фаворитов. Большинство из них, во всяком случае.

Пока песня гремит, я смотрю в окно и замечаю минивэн в соседней полосе. Его зад забит детьми до отказа; впереди сидят молодой мужчина и симпатичная женщина в очках.

И вдруг я представляю, как мы с Калебом сидим на передних сиденьях этого минивэна и везём целую машину детей. Мы с Калебом, живущие именно так, как жили эти недели. Вместе. Как настоящая семья.

Мы, конечно, так себя не называем. Семьёй. Но разве это не то, чем мы стали? Я бы без сомнений сказала «да», если бы над нами не висела неопределённость предстоящего слушания по опеке.

В зависимости от того, что решит суд, эта сказочная семья, которую мы создавали — разыгрывали? — может исчезнуть в одно мгновение. Правда в том, что, каким бы реальным всё это ни казалось и как бы сильно ни выросли мои чувства к Калебу, всё ещё вполне возможно, что он обвинит меня, и тут же выбросит из своей жизни, если всё пойдёт не так, как он надеется. Я глубоко вдыхаю и напоминаю себе помнить об этом.





Глава 25. Калеб




Над входной дверью моего дома висит баннер с надписью:

«ПОЗДРАВЛЯЕМ, КАЛЕБ!».

Над нашими головами мерцают гирлянды белых огоньков. Установленные мной на прошлой неделе уличные колонки тихо проигрывают плейлист из любимых поп-песен Обри — большинство из них, если честно, я даже успел полюбить. Это моя вечеринка в честь окончания реабилитации, на новой террасе, и здесь собрались люди, которых я теперь считаю своей семьёй: Обри, её родители, моя сестра и Рейн.

После ужина, идеально приготовленного на моём новом барбекю, мы сидим за уличным столом, который я на днях купил в Биллингсе, и доедаем потрясающий десерт — яблочный пирог с домашним ванильным мороженым, сделанный Барбарой. И каждый раз, когда я оглядываю стол и вижу эти болтливые, счастливые лица, у меня в голове крутится одна и та же мысль, по кругу: чёрт, как же я люблю этих людей.

— Звучит как сцена из фильма Hallmark, — говорит моя сестра, имея в виду Летний фестиваль в Прери-Спрингс. По её настоянию Барбара уже несколько минут рассказывает Миранде о фестивале.

— Очень точное описание, — соглашается Барбара. — Именно за это его и любят. Всё просто, по старинке, с настоящей атмосферой маленького городка.

— И что именно происходит на этом очаровательном фестивале? — настаивает Миранда, опираясь локтем о стол. — Там есть какие-нибудь мероприятия, игры или…?

— О да, — говорит Барбара. — Всякого рода развлечения, а в конце благотворительный аукцион. Собираем деньги для школы и разных местных нужд.

Моя сестра толкает меня локтем.

— Ты уже сделал взнос для аукциона, да?

— Собираюсь. Просто ещё не решил, что именно пожертвовать.

— Время ещё есть, — подмигивает мне Барбара.

— Давай, ты, прокрастинатор-лузер, — говорит Миранда. — Решим это прямо сейчас, чтобы Барбара могла заняться делом. — Она постукивает ухоженным пальцем по столу. — Четыре билета на твой следующий концерт с пропусками за кулисы. Это очевидно. Плюс куча подписанного мерча. — Она снова барабанит пальцами. — Что ещё? Нужно что-то, что нельзя просто купить.

Я ерзаю на стуле.

— Дело в том, что моя группа не знает, когда у нас будет следующий концерт. Мы отменили тур, когда я… облажался в Нью-Йорке.

Я бросаю взгляд на Обри, и она сочувственно улыбается. Я уже рассказал ей, как в ярости разгромил гостиничный номер, узнав о смерти мамы за три тысячи миль отсюда.

— А как насчёт индивидуального урока игры на барабанах от тебя? Здесь, в Прери-Спрингс, — предлагает Миранда. — Думаю, за это дадут большие деньги.

Я снова меняю позу. Неужели Миранда не понимает, что я не могу ни на что соглашаться — особенно здесь, в Прери-Спрингс, пока не узнаю исход этого чёртового судебного заседания по опеке? Чем ближе дата, тем сильнее меня накрывает страх, что судья разрушит всё счастье, которое я нашёл с Обри и Рейн. Достаточно ли я сделал, чтобы получить опеку, или моя жизнь вот-вот будет разнесена в клочья в зале суда в Лос-Анджелесе? Последние несколько ночей бессонница снова даёт о себе знать — слушание уже совсем близко.

— Возможно, — уклончиво отвечаю я, как раз в тот момент, когда заканчивается очередная песня из плейлиста Обри, и начинает играть гимн женской силы от Aloha Carmichael — Pretty Girl.

Услышав свою любимую песню, Рейн соскальзывает со стула и начинает танцевать для всей компании на террасе, вызывая всеобщее умиление.

— Она повторяет танец из клипа, — со смешком объясняет Обри Миранде.

— Я знаю этот танец! — восторженно кричит Миранда. — Я с тобой, Рейни!

— Моя ́Обби! — визжит Рейн, показывая на Обри.

И вот они встают по обе стороны от моей малышки и пытаются танцевать втроём. Ну… условно. Честно говоря, Рейн полный хаос, если говорить о способности повторять движения. Но она чертовски мила, когда старается.

Конечно, Джо, Барбара и я бурно аплодируем. Но на середине песни Рейн тычет в меня пальцем и кричит:

— Папа танцуй!

Я ловлю взгляд Обри. Она улыбается. Подзадоривает меня.

— Ты слышал свою дочку, — дразнит она.

— Давай, Калеб, — добавляет Миранда. — Танцуй, папочка.

К чёрту всё. Я сейчас настолько счастлив, что готов на что угодно, лишь бы моя дочь улыбалась. Я встаю из-за стола, подхватываю малышку на руки и танцую с ней по террасе под ритм песни, а Рейн смеётся у меня на руках, как гиена.

Когда песня заканчивается, Рейн запрокидывает голову и заливается хохотом, я смеюсь вместе с ней. А потом она делает нечто невероятное. То, чего никогда раньше не делала. То, что переворачивает мой грёбаный мир. Она обхватывает мою бороду своими крошечными ладошками, целует меня прямо в губы и говорит:

— Я лублю тебя, папа!

Моё сердце взрывается.

— Я тоже тебя люблю, Кексик, — выдавливаю я. — Очень-очень сильно.

Эйфория. Облегчение. Они обрушиваются на меня, как ураган, до физического головокружения.

Неделями я переживал, что делаю недостаточно, чтобы завоевать Рейн, чтобы произвести впечатление на судью и доказать, что я хороший отец. Неделями я боялся немыслимого: что судья отдаст Рейн Ральфу Бомонту, а не мне. Мне даже начали сниться кошмары об этом.

Но теперь, зная, что Рейн меня любит и, скорее всего, скажет об этом социальному работнику, я чувствую себя непобедимым. Словно ничто и никто не сможет меня остановить. Эта девочка — моя, а я — её. И никто никогда не разрушит эту связь. Никогда. Даже я сам со своим вечным саморазрушением. Я больше не буду ненадёжным и эгоистичным. Я больше не буду идиотом. С этого момента и до конца своей жизни я буду самым лучшим отцом для Рейн, насколько это вообще возможно.

Я прижимаю малышку к себе, обнимаю так крепко, что кажется, моё сердце вот-вот буквально разорвётся и разлетится по моей новой, идеально чистой террасе. Но через мгновение я понимаю: в этих объятиях не хватает чего-то важного. Кого-то важного. Обри.

Вытирая глаза, я нахожу её прекрасное лицо над головой Рейн и жестом зову к нам. Когда она присоединяется к нашему семейному объятию, слова «я люблю тебя, Обри» накрывают меня внезапно и без спроса.

Когда мы размыкаем объятия, я отвожу взгляд, чтобы Обри не увидела правду в моих глазах. Пола сказала, что адвокат Ральфа наверняка будет расспрашивать меня о моих отношениях с Обри, пытаясь доказать, что я неправомерно повлиял на её показания. И тогда мне придётся с каменным лицом сказать: «Обри Кэпшоу — моя няня и подруга, а также любимая тётя Рейн». Поэтому сейчас я не могу сказать Обри о глубине своих чувств. Но как только вся эта судебная хрень останется позади, я клянусь — скажу всё, что должен, ничего не скрывая.

Я опускаю Рейн на землю, и она тут же начинает кружиться и танцевать под следующую песню. Когда мои руки освобождаются, Миранда подходит и крепко меня обнимает.

— Я так за тебя рада, — шепчет она.

— Жаль, что мамы здесь нет, — с трудом говорю я.

— Она сейчас смотрит и улыбается.

После ещё одного крепкого объятия и обмена «я тебя люблю» мы с сестрой решаем, что пора выполнить задуманное и развеять прах моей матери над озером. Из-за моей истерики в Нью-Йорке и последующей, назначенной судом реабилитации у нас так и не получилось попрощаться с мамой как следует. И сегодня вечером мы наконец устроим Адель Хэйз Баумгартен прощание, которого она заслуживает.

Я зову Обри: — Ты не против, если мы возьмём Рейн с собой в лодку?

Да, формально Рейн моя дочь, и мне не нужно ни у кого спрашивать разрешения, особенно теперь, когда я свободен от всех этих реабилитационных требований. Но я доверяю мнению Обри. Не только в том, что лучше для нашей девочки, но и в том, что лучше для меня. Для всех нас. Честно говоря, Обри стала для меня путеводной звездой. Моим моральным компасом. Моим светом.

— Если Рейни хочет поехать, и если ты хорошо её укутаешь и наденешь на неё спасательный жилет — думаю, это отличная идея.

Она зовёт Рейн, которая всё ещё танцует.

— Рейни, хочешь покататься на лодке с тётей Мирандой и папой, чтобы попрощаться с их мамой на небесах?

Рейн перестаёт кружиться. — Я тоже?

Все взрослые обмениваются тревожными взглядами.

— Нет, не с тобой, солнышко, — мягко говорит Обри. — Твой папа никогда не будет с тобой прощаться.

— Никогда, — быстро добавляю я.

Рейн хмурится.

— Я тоже? — повторяет она. — Я тоже скажу «пока» моей маме на небесах?

На этот раз все взрослые буквально поникают от жалости к бедному ребёнку. Обри рассказывала, что они устроили небольшой мемориал для Клаудии здесь, в Прери-Спрингс, через несколько дней после их приезда. Но я сомневаюсь, что Рейн это помнит или вообще тогда понимала, что происходит. Скорее всего, только время и постоянное отсутствие любимой мамочки помогли ей начать осознавать жестокую, холодную правду: мама не на работе. Мама не в магазине. Мамы просто больше нет. Навсегда.

Я глажу Рейн по мягким волосам.

— Конечно, ты можешь попрощаться со своей мамой на небесах, пока мы с тётей Мирандой прощаемся со своей. Думаю, это отличная идея.

— А потом мама вернётся? — с надеждой спрашивает Рейн, глядя на меня.

Мои плечи опускаются вместе с духом.

— Нет, любовь моя. Твоя мама и моя мама на небесах навсегда. Но они всё равно нас любят и всегда за нами присматривают.

— Ох, — грустно говорит Рейн, опуская головку.

— А знаешь, что я думаю? — вмешивается Обри. — Думаю, твоя мама и мамочка папы дружат на небесах. Думаю, они вместе пьют чай, кормят уточек и всё время играют в амбар. Ну, когда не заняты тем, что смотрят на тебя с облачка и хихикают, глядя, как тебе весело здесь, внизу.

Рейн немного думает, потом тихо говорит: — Я лублю маму.

В этих словах нет слёз. Нет истерики. Это просто простое и разрывающее сердце признание факта.

— Я тоже люблю твою маму, — говорит Обри. — Очень-очень.

— И я, — говорю я. — Мы все её любим.

Я никогда раньше так не думал и тем более не говорил этого вслух. Но вдруг понимаю нечто важное: если Рейн кого-то любит, значит, и я люблю. Всё просто.

Шорох шин по гравию привлекает внимание всех; я оборачиваюсь и хлопаю в ладоши от радости. Мой новенький сверкающий грузовик, заказанный в Биллингсе, подъезжает к дому, за ним следует седан.

Подходя к Джо и кладя руку ему на плечо, я слышу, как все вокруг, включая его, спрашивают: — Кто это?

— Нравится новый грузовик, Джо? — спрашиваю я. — Крутой, а?

— Похож на правнука Большой Бетти.

— Так и есть. Та же марка и модель, только новый, блестящий, со всеми наворотами.

— Вкус у тебя хороший. Тебе понравится на нём ездить.

— О, он не для меня, — говорю я с ухмылкой. — Он для тебя, Поп-Поп.

У Джо отвисает челюсть.

— Что?!

— В благодарность за помощь с террасой.

Джо мотает головой, ошеломлённый. — Калеб, нет.

— Я не приму отказ. Ты не взял мои деньги, значит, получишь новенький грузовик, и точка.

— Я не могу… я не могу это принять.

— Чёрт. Значит, придётся отдать его на благотворительность — вернуть я его не могу, да и мне он не нужен.

Я смеюсь, глядя на измученное выражение лица Джо.

— Пойдём, Джо. Давай хотя бы посмотрим его вместе. Ты ведь можешь сделать это для меня, правда?

Джо смотрит на жену, и она едва заметно кивает ему, будто говоря: «Давай».

Пока Джо поудобнее устраивается на костылях, я говорю: — Я бы не закончил эту террасу без тебя. И, что ещё важнее, я бы не понял, как быть хорошим отцом для Рейн, если бы не ты. Так что, по-моему, новый грузовик это самое малое, что я мог сделать.

— Ох, Калеб… — глаза Джо наполняются слезами.

Он тянется ко мне, как малыш, просясь на руки, и я крепко обнимаю его, осторожно, чтобы не сбить с костылей.

— Спасибо тебе огромное, — говорит Джо мне в плечо. — Но я приму грузовик только при одном условии: если ты согласишься забрать Большую Бетти взамен. Обри сказала, что ты обожаешь на ней ездить.

Он не ошибается. Я действительно люблю эту старую махину. В ней я чувствую себя настоящим мужчиной из Монтаны, прямо как мой дед.

— Знаешь что, — говорю я. — Если я в итоге решу оставить этот дом, то с радостью заберу у тебя Большую Бетти. А теперь пойдём. Давай посмотрим на твою новую красавицу.

Я зову Обри:

— Эй-Бомба, сделаешь мне одолжение и оденешь Рейн потеплее для лодки? Это займёт всего пару минут.

Обри выглядит немного подавленной, и я не сразу понимаю почему. Но когда говорит её отец, мне кажется, я начинаю догадываться.

— Ты всё ещё не решил насчёт дома? — спрашивает Джо, пока мы медленно направляемся к грузовику. — Удивительно. Такое ощущение, будто ты здесь как дома.

Этот комментарий застаёт меня врасплох. Но стоит мне взглянуть на Обри, и я вижу, что она думает так же. Как и Барбара.

Серьёзно? У меня не хватает духу сказать им правду, что, если после слушания по опеке я и оставлю дом у озера, он будет всего лишь вторым жильём. Местом для отдыха. Убежищем от моей настоящей жизни в Лос-Анджелесе. Как этот дом вообще может быть чем-то большим, учитывая то, чем я зарабатываю на жизнь?

— Я подожду окончания судебного разбирательства по опеке, прежде чем принимать какие-то окончательные решения о своём будущем, — отвечаю я Джо как раз в тот момент, когда Обри уводит Рейн в дом.

— Наверное, это логично, — говорит Джо.

— Да. Пока что я не чувствую, что могу думать о чём-то, кроме борьбы за Рейн.

— Понял.

Если честно, я понятия не имею, что буду делать, если победа в суде вдруг обернётся для меня потерей Обри. Например, если она решит, что переезд в Лос-Анджелес насовсем не для неё. Я всё это время исходил из того, что именно так она и поступит, если судья даст мне полную опеку. Я принимал как должное, что Обри отложит всё и переедет в мой город.

Но тот взгляд, который она бросила на меня перед тем, как зайти в дом?.. Да. Он ставит мои предположения под сомнение. Напоминает старую истину о том, к чему приводят предположения. И теперь мне вдруг до ужаса страшно, что ценой того, чтобы стать отцом, которого заслуживает Рейн, станет потеря женщины, благодаря которой я вообще смог им стать.





Глава 26. Калеб




Чёрт.

Сегодня вечером Обри просто огонь.

Впрочем, это справедливое утверждение для любого вечера. Эта женщина атомная бомба. Но сегодня… Иисусе, мать твою. Этот ослепительно горячий минет — это её способ поблагодарить меня за грузовик, который я подарил её отцу сегодня вечером? Если так, я с радостью буду покупать этому мужику по целому автопарку грузовиков каждую неделю. И флот яхт, самолётов и вертолётов в придачу.

Может, Обри так завелась, потому что видела, как я танцевал с Рейн? Если да — я буду танцевать с дочерью под каждую песню на свете, каждую ночь до конца своей жизни.

Я запрокидываю голову на подушку, закидываю предплечье на глаза, пытаясь выдержать это безумное удовольствие, которое дарит мне Обри. Настолько хорошо, что это уже граничит с болью. Меня выбрасывает в какое-то состояние бреда. У этой женщины рот что, имеет личную вендетту против моего члена или как?

По мере того, как рот Обри уносит меня всё выше и выше, меня начинает трясти, словно она применяет ко мне электрошокер. И когда мои громкие стоны грозят разбудить малышку по ту сторону коридора, она протягивает мне подушку, чтобы я прижал её к лицу.

После того разочарованного выражения на лице Обри ранее вечером — того самого, которое появилось, когда её отец удивился моей нерешительности насчёт домика, я думал, что сегодня Обри, возможно, захочет отказаться от секса и поговорить о моём видении будущего.

Но произошло прямо противоположное. Когда Обри пришла ко мне в комнату, она не просто, как обычно, хотела секса — она набросилась на меня, как никогда раньше, и сообщила хорошие новости: она договорилась с Рейн, чтобы та переночевала у моей сестры, тёти Миранды. А это значит, что Обри может остаться в моей постели на всю ночь, впервые за всё время, и ей не придётся тайком возвращаться к Рейн на рассвете.

Обри пробует новый угол, и мои глаза тут же закатываются. Что это за колдовство такое? У меня было больше минетов, чем я готов признать, но ни один из них никогда не заставлял меня чувствовать себя так, будто меня буквально бьёт током от удовольствия.

— Обри, — выдавливаю я сквозь подушку, прижатую к лицу. — Что ты со мной делаешь, малышка?

Если бы я знал, что это ждёт меня каждую ночь, мне бы больше никогда не понадобились ни алкоголь, ни трава. Я бы больше ни разу не затянулся вейпом и не закинулся мармеладкой. Чёрт, я бы даже грёбаный тайленол не принял, если бы знал, что этот наркотик в виде женщины принадлежит мне. Навсегда.

Навсегда.

Впервые я думаю об этом слове в связи с Обри. И в ту же секунду оно кажется естественным. Правильным. Очевидным. Более того — мысль о том, что Обри может быть моей навсегда, заводит меня ещё сильнее.

Когда очередная волна возбуждения пронзает меня, я подаюсь бёдрами вперёд и сжимаю волосы Обри, пытаясь удержаться.

Я чувствую, как сжимаются яйца, и из самой глубины души вырывается рычание.

Обри издаёт низкий, хриплый стон, в такт моим отчаянным звукам; и в следующую секунду меня накрывает цунами экстаза, настолько мощное, что всё тело содрогается, а голова идёт кругом, и я не могу удержаться от того, чтобы извиваться на кровати, как чёртов марлин, вытащенный на рыбацкую лодку.

Я ожидаю, что Обри отстранится и позволит мне кончить себе на живот. Но вместо этого она заглатывает мой член до самого горла и с энтузиазмом глотает всё до последней капли. Чёрт возьми, как это горячо.

Это не первый раз, когда меня вот так принимают. Даже близко не первый. Но это лучший раз. С огромным отрывом. Впрочем, сейчас всё, что делает Обри — и в постели, и за её пределами — лучшее из возможного. Дар небес. Ещё одна причина влюбляться в неё всё глубже и безумнее. Я попал в Землю Обетованную. Чистую Нирвану. Место, куда меня не смог бы привести ни один наркотик, ни алкоголь, ни любая другая женщина.

Когда дрожащий оргазм наконец стихает, я убираю подушку с лица и глубоко вдыхаю.

— Иисусе, Обри, — бормочу я на выдохе. — Это было невероятно.

Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на неё. И то, что я вижу, почти самое сексуальное зрелище в моей жизни. Обри выглядит так, будто пьяна в хлам. Настолько переполненная похотью, что у неё звёзды в глазах.

— Сюда, кис-кис, — мурлычу я низким голосом. — Садись мне на лицо, малышка.

С жадной улыбкой она позволяет мне направить её, и я крепко сжимаю её бёдра и трахаю языком и губами, как одержимый. Чем сильнее нарастает её удовольствие, чем отчаяннее и горячее становятся её движения, тем больше я сам завожусь. И вскоре Обри уже извивается и вращается у меня на лице, словно стоит на грани полного и абсолютного уничтожения.

Из её рта сыплется поток ругательств. Внезапно она начинает двигать бёдрами ещё яростнее.

Сжав мои предплечья и издав долгий низкий рык, она замирает сверху меня. И в следующую секунду каждый участок её тела, соприкасающийся с моим языком и губами, начинает ритмично пульсировать.

Я хватаю Обри за задницу, пока она кончает, наслаждаясь каждым ощущением. Её сладким вкусом. Одурманивающим запахом и звуками. Пока, наконец, её тело не перестаёт содрогаться, а громкие стоны не затихают.

Мурлыча, она тяжело соскальзывает с меня и падает рядом на матрас.

— Я никогда в жизни так сильно не кончала, — выдыхает она между судорожными вдохами. — Я думала, что потеряю сознание.

Она поворачивает ко мне вспотевшее лицо и улыбается так, что у меня учащается пульс.

— Больно не было?

Я фыркаю.

— Если это ты называешь «больно», тогда зови меня мазохистом, малышка.

— Нет, серьёзно. Скажи правду. Мне кажется, я была слишком груба с твоим лицом.

Я смеюсь.

— Нет. Это было самое горячее, что вообще когда-либо происходило, и я не могу дождаться, когда мы повторим.

Она с облегчением закидывает предплечье на лоб и хихикает.

— Ты невероятно хорош в сексе.

Ну да, думаю я. Практики было немало. Хотя, если подумать… обычно я не особо щедр, когда речь идёт о сексе с теми, на кого мне наплевать. Так что, по правде говоря, в том, что я только что сделал с Обри, у меня не так уж много практики. Я, конечно, делал это раньше. Но очень давно.

Обри прижимается ко мне, прерывая мои мысли.

— Знаешь, в ту первую ночь я не ожидала, что ты будешь так хорош в сексе. Ты меня правда удивил.

— Прошу прощения? Что во мне заставило тебя хотя бы на секунду подумать, что я плох в постели? И вообще, зачем ко мне идти, если ты так думала?

Она заливается смехом.

— Я хотела проверить сама. Честно, к тому моменту я хотела тебя так сильно, что мне было всё равно, подтвердится «отчёт» или нет.

Чёрт. Мне даже не нужно спрашивать, кто составил этот «отчёт». Клаудия. Наверняка лучшая подруга Обри уже выложила ей все грёбаные подробности нашей короткой интрижки, и Обри решила, что я всегда из серии «всунул — вынул — спасибо, до свидания».

— Клаудия всегда будет лежать с нами в постели? — раздражённо спрашиваю я. — Что бы я ни делал и ни говорил, я никогда не смогу избавиться от своих прошлых грехов в твоих глазах?

Обри смотрит на меня, потрясённая.

— Нет, я… мне не стоило этого говорить. Прости.

Я закрываю глаза.

— Всё нормально.

— Нет, не нормально. Ты прав. Это было неуместно.

Она замолкает, явно ожидая, что я что-то скажу. Когда я молчу, она проводит пальцем по моей голой груди и шепчет:

— Если тебе станет легче, Клаудия ещё сказала, что у тебя огромный член.

— Немного помогает.

Обри хихикает.

— Ещё сказала, что прекрасно провела с тобой время, даже несмотря на то, что тебе было плевать, кончила она или нет. Так что не всё было плохими новостями.

Я провожу рукой по лицу, понимая, что мне придётся встретиться с этим очередным призраком прошлого лицом к лицу, иначе у меня никогда не получится окончательно оставить прошлое позади.

Я мягко тяну за прядь волос Обри.

— К сожалению, наверняка есть немало женщин, которые выдали бы мне такой же «отчёт», как Клаудия.

Я приподнимаюсь на локте и смотрю на лицо Обри, освещённое лунным светом.

— Я долгое время был циничен по отношению к сексу. И к женщинам вообще. Когда я стал знаменитым и богатым, это ощущалось как… не знаю. Будто больше невозможно найти кого-то, кому я нужен просто за то, кто я есть. Так зачем стараться? Я уже всё испортил с единственной девушкой, которая любила меня. Единственной, с кем у меня были серьёзные отношения до того, как группа выстрелила. Когда я стал знаменитым, я понял, что у меня больше никогда не будет шанса на настоящую, глубокую связь, и принял это. Принял, что теперь я трофей. Пункт в списке желаний. История, которую рассказывают подругам. Я знаю, миру кажется, что трахать новую женщину в каждом городе — это весело...

— Кому это кажется весёлым? Это же отвратительно.

— Вот именно. В этом и дело. Секс уже очень давно не был для меня ни весёлым, ни наполненным смыслом, так что меня не удивляет, что мои партнёрши, включая Клаудию, были не в восторге.

Обри обдумывает это.

— Помнишь, ты не хотел говорить, что сделал с единственной женщиной, которую когда-либо любил? Я немного покопалась в интернете, попыталась сложить всё воедино и, кажется, поняла, в чём дело. Это была Вайолет Морган — жена вокалиста 22 Goats?

Ну вот. Приехали. Я не собирался заводить разговор в эту сторону, но именно это и сделал.

— В интернете эта история в основном изложена неправильно, — говорю я. — Между Даксом, Вайолет и мной никогда не было любовного треугольника. Вайолет рассталась со мной задолго до того, как познакомилась с Даксом. Он не «уводил» её у меня, и я не влезал в их отношения.

— А правда, что Дакс написал песню «Judas» про тебя, в ответ на твой твит «Fuck you, Judas»? Ты выложил его как раз тогда, когда фотографии Дакса и Вайолет впервые разлетелись по сплетническим блогам.

— Ты хорошо подготовилась.

Обри пожимает плечами.

— В своё время это было громкое дело.

Я закатываю глаза.

— К сожалению, да. По крайней мере, в моём мире.

Я собираюсь с мыслями. Я никогда не представлял, что расскажу Обри эту историю. Никогда в жизни. Но внезапно это кажется необходимым, если я хочу хоть какой-то шанс на будущее с ней.

— Я злился не потому, что Дакс «увёл» Вайолет, — продолжaю я. — А потому, что он украл у меня возможность попытаться вернуть её. Хотя это всё равно никогда бы не сработало. Меня задело то, что он скрывал отношения с Вайолет, пока наши группы вместе были в туре, после того как мы с ним очень сблизились. Я доверял ему как брату. Делился с ним многим, в том числе и тем, что чувствовал к Вайолет. И когда я узнал, что всё это время происходило у меня за спиной, я почувствовал себя преданным.

— Это понятно.

— На самом деле нет. Оглядываясь назад, я вёл себя как незрелый мудак. Как большой плаксивый ребёнок.

— Нет, ты доверял Даксу, а он не сказал тебе правду.

— А как он мог? Его группа была на разогреве. Это был их большой шанс. Первый тур. И Дакс знал, что я непредсказуемый, вспыльчивый и инфантильный. Он что, правда должен был рискнуть тем, что я выкину его группу из тура? У него было ещё два участника группы, которые убили бы его, если бы он всё это просрал из-за девушки. Он оказался между молотом и наковальней. Сейчас я не могу винить его за то, что он выбрал своих товарищей по группе, карьеру и новую девушку, а не чувства своего нового друга.

Обри проводит ладонью по моей голой груди.

— Ты говорил ему всё это?

— В основном. Но не с такой ясностью. Я извинился перед ним и Вайолет на одной свадьбе лет пять назад, но не думаю, что сумел тогда всё сформулировать так же хорошо, как сейчас для тебя.

— Может, тебе стоит связаться с ними и сказать это ещё раз. Но уже лучше.

— Нет. Все давно пошли дальше. Сомневаюсь, что они вообще хотят когда-нибудь обо мне слышать.

Я кривлю рот.

— Думаю, Вайолет появилась в моей жизни, чтобы показать мне, каково это — предать человека, который тебе полностью доверял. А я появился в её жизни, чтобы наглядно продемонстрировать, как выглядит ходячий красный флаг, чтобы в следующий раз она обошла такого стороной. А потом, годы спустя, Дакс пришёл в мою жизнь, чтобы доставить мне заслуженную карму.

— Ты должен сказать им это, Калеб.

— Нет. Они счастливо женаты и растят ребёнка. В итоге каждый из нас получил именно то, что заслужил.

Обри гладит мою грудь.

— Если что, я больше не считаю тебя ходячим красным флагом.

— А ведь я был им много лет.

Я прикусываю щёку изнутри.

— Когда я узнал про Дакса и Вайолет, я ударил его так сильно, что едва не сломал ему челюсть. И из-за чего? Потому что он влюбился в свою будущую жену — женщину, которой я больше был не нужен? В женщину, которая меня любила и доверяла мне, а я в ответ обращался с ней как с дерьмом? Если честно, это Дакс должен был врезать мне за всё, что я натворил с Вайолет.

— И что же ты с ней сделал? Ты ведь так и не сказал, что может быть хуже измены.

Чёрт.

Внезапно до меня доходит, что Обри будет самым важным свидетелем на слушании по опеке. Разве мне не стоит сейчас выглядеть как можно лучше в её глазах, чтобы она могла убедительно сказать судье, что я достойный отец для Рейн?

Но, с другой стороны, я больше не могу скрывать это от Обри. Я люблю её. Я хочу быть с ней всегда. А значит, она заслуживает знать всю правду. Как иначе она сможет решить, хочет ли она быть со мной на самом деле?

Я глубоко вдыхаю, чувствуя себя так, будто стою на краю пропасти. Но выбора у меня нет.

— Вайолет на четыре года младше меня, — начинаю я. — Как и моя сестра. Они росли вместе, поэтому Вайолет всё время крутилась рядом. Долгие годы она была для меня просто мечтательной девчонкой. Подружкой Миранды.

Я улыбаюсь.

— В общем, Вайолет всегда была рядом. Иногда они с Мирандой смотрели, как моя группа репетирует. Иногда мы все вместе шли за бургерами или буррито после джема5. И я не придавал ей никакого значения. А потом однажды, сразу после того, как Вай закончила школу и перед тем, как уехать учиться в другой конец страны, мы с ней почему-то оказались вдвоём в гараже Дина. Не помню почему. Мы сидели на каком-то ободранном диване и просто разговаривали. И вдруг я уже целовал её, а она говорила, что всегда меня любила.

Я замолкаю, когда воспоминания накрывают меня с головой.

— Тем летом у нас было что-то по-настоящему волшебное. С того поцелуя мы были неразлучны. Мы даже не встречались в привычном смысле. Просто поцеловались и всё. Мы оба сразу решили, что это навсегда.

С бешено колотящимся сердцем я смотрю на Обри — не сказал ли я лишнего, не разозлил ли её, не напугал ли. Но её лицо непроницаемо. Она слушает очень внимательно.

— К концу того лета наша песня «Shaynee» начала набирать популярность в сети и у нас в городе. Нам стали предлагать классные локальные концерты. И Вайолет приходила на каждый, без исключения. Она даже начала заниматься нашим продвижением и выбивать для нас новые выступления. Она была полностью вовлечена. Верила в нас сильнее, чем мы сами.

Я прикусываю губу. Говорить всё это вслух, да ещё и человеку, перед которым хочется выглядеть хорошо, оказалось сложнее, чем я думал.

— У Вайолет был старший брат — Рид Риверс. Он жил в Лос-Анджелесе и запускал независимый лейбл.

— Ты ведь вырос в Сан-Диего?

— Да. И вот Вайолет, не сказав ни слова группе, приказала своему брату приехать в Сан-Диего и посмотреть нас на концерте. Он не хотел ехать. Сделал это только ради неё, потому что она сказала, что больше не будет с ним разговаривать, если он не приедет.

Я усмехаюсь.

— Рид приехал, подписал нас на месте — и дальше история известна. Мы стали первым большим успехом River Records.

— Судя по тому, что я читала, вы взлетели как ракета.

— Так и было. Внезапно всё изменилось. Мировые туры, тысячи визжащих фанатов на аншлагах, дебютный альбом взлетел на вершины чартов, номинации, награды… И я позволил всему этому вскружить мне голову. Я убедил себя, что эта «рок-звёздная жизнь» — ненастоящая. Что моя «настоящая жизнь» будет ждать меня дома, неизменной.

— То есть ты изменял Вайолет, пока был в туре?

Каждая клетка моего тела хочет соврать и сказать: «Всего один раз. Я был пьян и под кайфом и не понимал, что делаю». Но правда в другом.

— Я изменял ей. Да. Много раз. И это худшее, что я когда-либо делал.

Я глубоко вдыхаю.

— С тех пор я делал вещи и похуже.

Мой кадык дёргается.

— Например, не стал отцом для Рейн тогда, когда должен был. Но всё равно — то, что я сделал с Вайолет, до сих пор занимает почётное место на моём личном списке самых мерзких поступков.

Я сглатываю.

— Я знаю, миру кажется, что с тех пор, как моя группа стала известной, я всегда был на вершине. Но, если честно, я был куда счастливее в месяцы до нашего прорыва, чем в годы после него.

Обри долго молчит.

— Ты счастлив сейчас, Калеб?

Я поднимаю голову и смотрю ей в тёмные глаза.

— Счастливее, чем когда-либо за всю свою грёбаную жизнь.

Её грудь вздымается.

— Счастливее, чем тем «волшебным летом» с Вайолет?

— Ох, малышка.

Я притягиваю её к себе и нежно целую.

— Тут даже сравнивать нечего. Это самое волшебное лето в моей жизни. Поверь мне.

Я целую Обри снова, страстно, чтобы не сказать вслух то, что вертится у меня на языке: что теперь я понимаю — с Вайолет это была юношеская влюблённость, а то, что я чувствую к Обри, это взрослая любовь. Настоящая. Та, что выдерживает время.

— Я готов быть хорошим человеком, Обри, — шепчу я. — Готов быть достойным полного доверия. Ты можешь мне доверять, малышка. Клянусь. Я всегда буду говорить тебе правду. Хорошую, плохую или уродливую.

Обри прикусывает губу и долго молчит. Потом спрашивает:

— А что твоя сестра думала о том, что ты встречался, а потом изменил её лучшей подруге?

— О, Миранда была в ярости. Не думаю, что она простила меня за это до сих пор.

— Они всё ещё дружат?

— Лучшие подруги. Как сёстры. Если бы мы втроём — Миранда, Вайолет и я оказались на тонущей лодке, и спасжилетов было бы только два, я уверен: Миранда дала бы мне утонуть.

— Это неправда. Я видела, как она смотрела на тебя сегодня. Она тебя боготворит.

Я качаю головой.

— Нет. Она меня любит, но Вайолет любит больше. И я её за это не виню, после всей той херни, которую я творил за эти годы. И не только из-за Вайолет. Я не отвечаю на её сообщения. Пропадаю на месяцы. Обещаю приехать на то или иное событие и не приезжаю. А теперь ко всему прочему ещё и то, что я не сказал ни ей, ни маме про Рейн. Думаю, этот трюк едва не стоил мне сестры.

Обри морщится. — Почему ты был таким хреновым братом?

— Не знаю. Это не что-то личное по отношению к Миранде. Я вообще был хреновым для всех. Как будто в тот момент, когда кто-то становится слишком близок, я нахожу способ оттолкнуть его. Доказать, что я не достоин любви. Либо я напиваюсь и накуриваюсь, и просто забываю, где мне вообще нужно быть.

— Ты думаешь, это из-за истории с твоим отцом?

Когда я смотрю на неё непонимающе, Обри добавляет:

— Он бил твою мать. Он тебя бросил. Он внушил тебе, что ты не достоин любви, и ты снова и снова доказывал, что он прав.

Я ошеломлён. Лишён дара речи.

— Ты не согласен?

— Нет, я… я молчал, потому что ты только что взорвала мне мозг.

Обри проводит пальцем по моей голой груди.

— Хорошая новость в том, что теперь у тебя есть шанс доказать своему мудаку-отцу, что он был неправ — став потрясающим отцом для Рейн.

Моё сердце колотится.

— Спасибо, что разложила это так чётко. Я никогда не смотрел на это под таким углом.

— Ты всё это время не говорил об отце на терапии?

— Я не относился к терапии всерьёз.

— Возможно, пора начать.

— Да… возможно.

Обри улыбается.

— У тебя всё получится, Калеб. Я в тебя верю.

Мне трудно дышать. Я притягиваю её к себе и крепко обнимаю. Я не знаю, чем заслужил этот подарок вселенной — женщину, которая каждый день открывает мне что-то новое обо мне самом и помогает стать лучшей версией себя. Но, как сказала Обри, у меня есть огромный шанс. И я его не просру.

Обри касается моего лица.

— Прошлое — это прошлое. Реши, кем ты хочешь быть, и заставь это стать реальностью. Вот и всё.

— Я сделаю это, — шепчу я. — Спасибо тебе, Обри.

Я целую её, и вскоре мой член снова становится твёрдым. Я скольжу пальцами между её ног, подготавливая ко второму раунду, жадно желая оказаться внутри женщины, которая, без сомнений, станет великой любовью всей моей жизни.





Глава 27. Калеб




Я не могу уснуть.

Не потому, что лежу и накручиваю себя или испытываю стыд, как бывало раньше. И не потому, что тело Обри переплелось с моим, а её тепло как настоящая печка. Хотя и это тоже. Нет, сегодня у меня бессонница лишь по одной причине: я чертовски счастлив, чтобы спать. Потому что тот честный разговор, который у нас с Обри был сегодня вечером просто выбил почву из-под ног и снял с плеч тяжесть всего мира. А если добавить к этому то, как я счастлив провести рядом с Обри всю ночь впервые, то уснуть становится несбыточной мечтой.

Какой-то шорох снаружи привлекает моё внимание. Я не слишком переживаю — ночью тут полно животных, так что, уверен, это было…

Вот опять. Только теперь звук кажется явно неживотным. Движение двух человеческих ног, делающих шаг за шагом. Кто-то ходит там, в кустах вокруг моего дома?

Я осторожно высвобождаю Обри из своих объятий и выскальзываю из постели; но, выглянув в окно спальни, не замечаю ничего необычного. Освещённое луной озеро спокойно, а пихты, чёрные тополя и густые заросли стоят неподвижно и тихо.

Куст в нижнем правом углу моего поля зрения вдруг слегка шевелится, нарушая ночную неподвижность. Чёрт возьми. Это человек в чёрном, ползущий по земле на четвереньках, как военный диверсант, или всё-таки животное, спешащее укрыться в темноте?

Сердце колотится, я натягиваю джинсы, толстовку и обувь и направляюсь к дедушкиному оружейному шкафу в кладовке коридора. Поворачиваю кодовый замок влево, вправо и снова влево, надеясь, что цифры всё ещё те же — дата рождения дедушки; и, к моему облегчению, замок мягко щёлкает и открывается.

Я распахиваю дверцу и, как всегда, вижу три охотничьих ружья, выстроенных на стойке. Сам я никогда особо не любил охоту, но и ни разу не отказывался пострелять по бутылкам и банкам в поле.

Чёрт. Ни в одном из ружей нет патронов, и коробки с ними в шкафу тоже нет. Наверное, так даже лучше. Я бы не хотел умереть сегодня от старого, заклинившего ружья, стреляя по фантомам в приступе паранойи.

Но паранойя или нет — лучше перестраховаться. Я закрываю и запираю оружейный шкаф, хватаю фонарик с кухонной столешницы и выхожу наружу.

Медленно крадусь за угол дома, мимо большого чёрного тополя с вырезанными в коре моими детскими инициалами, пока листья и сосновые иголки громко хрустят под рабочими ботинками. Едва дыша, я поворачиваю за следующий угол, к тому месту, где куст, казалось, колыхнулся во тьме. Но там ничего нет.

Я останавливаюсь и прислушиваюсь. Задерживаю дыхание.

Ветер треплет зелёный полог сосен и листвы над головой. Насекомые стрекочут. Пульс громко стучит в ушах. Но на этом всё. Кроме этих звуков и хриплого свиста моего неровного дыхания, я не улавливаю ничего. Либо я вообразил опасность, притаившуюся во тьме, либо та опасность, что действительно была здесь, сбежала, услышав, как мои ботинки движутся в её сторону.

В любом случае, это хорошее напоминание для меня — оставаться настороже. Держать себя в постоянной готовности. Даже если сегодня ночью мне лишь почудилась опасность, зло всё равно где-то рядом. Чудовище в человеческом обличье, одержимое мыслью отнять у меня дочь и почти наверняка сделать с ней то же, что он сделал с собственной бедной дочерью.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох и направляюсь обратно к дому, пока одна мысль крутится в голове по кругу: клянусь Богом, я сделаю всё, что потребуется, чтобы защитить свою семью от Ральфа Бомонта или любого другого, кто попытается причинить им вред.





Глава 28. Обри




— Святое гуакамоле, Куби, — говорю я, оглядываясь по сторонам в огромной гостиной Калеба.

— Губи-габби-момо, — эхом повторяет передо мной Рейн, пытаясь скопировать моё восклицание. Ну конечно, мы с Калебом тут же заливаемся смехом.

Мы втроём только что вошли в его просторный, современный пляжный дом в Санта-Монике, и он превосходит всё, что могло породить моё скромное воображение. Как выясняется, свою «настоящую жизнь» Калеб живёт в Лос-Анджелесе — как богатая рок-суперзвезда, а не как плотник, барабанщик и горный отшельник, которого я узнала и полюбила в Монтане. Судя по тому, что я вижу сейчас, он предпочитает чёткие линии и современное стекло в интерьере, а не уютное деревенское дерево, каменные камины и открытые балки.

Вообще-то я должна была это предугадать. Калеб лишь унаследовал уютный деревянный домик своего деда у озера, а этот дом он купил, из всех вариантов, доступных при его внушительном бюджете. Если бы я трезво подумала, то ожидала бы, что Калеб выберет именно такую роскошь. В конце концов, он любит тратить деньги. Я узнала об этом ещё во время нашего первого шопинга в Биллингсе. Почти пятнадцать лет Калеб накапливал безумные состояния, живя жизнью «одинокого рок-музыканта». Без типичных взрослых обязанностей и привычных ограничителей, которые держат в узде всех остальных.

Когда сегодня в самолёте Калеб рассказал мне про свой дом в ЛА, я представляла себе милый маленький бунгало у океана — ведь он описал своё жильё всего лишь как «прямо на пляже». Калеб пояснил:

— От моего участка вниз к пляжу ведёт небольшая лестница, так что можно будет легко ходить туда-сюда весь день, как мы делаем дома, у озера.

Да. Сегодня в самолёте Калеб использовал слово дом, говоря о своём озёрном доме в Монтане. И не думайте, что я не почувствовала от этого лёгкое головокружение от счастья, даже зная, что это могло быть просто оговоркой.

— Видишь океан, Кексик? — спрашивает Калеб у Рейн, указывая на окна от пола до потолка на противоположной стороне огромной комнаты. — Мы можем в нём плавать, как плаваем в озере дома.

Вот опять. Дом.

— Окан? — с широко распахнутыми глазами спрашивает Рейн, хотя мы с Клаудией часто возили Рейн к океану в Сиэтле. Видимо, тех пляжных дней она уже не помнит; или, если и помнит, то серое, бурное море в Вашингтоне не слишком похоже на сверкающий, сапфирово-голубой океан Калифорнии, чтобы пробудить её стремительно тающие воспоминания.

— Дамы, не желаете экскурсию? — спрашивает Калеб с очаровательной улыбкой на своём красивом лице.

— Сразу после того, как я отведу Мисс “Можно-мне-в-машине-второй-сок?” в туалет.

Калеб смеётся и указывает в сторону коридора. — Прямо туда и налево.

— Папа сам? — к моему удивлению, спрашивает Рейн. Обычно именно я занимаюсь её походами в туалет, а не Калеб.

— Конечно, малышка! — громко отвечает Калеб. — Я тебя обгоню!

Он срывается с места. Ну, по крайней мере, делает вид. А Рейн радостно ковыляет за ним следом.

Я остаюсь одна в гостиной мистера Рок-звезды, окружённая фотографиями и памятными вещами — артефактами жизни Калеба вдали от Монтаны.

Медленно брожу по комнате, разглядывая всё так, будто потом будет контрольная. Всё это невероятно странно меня. Будто я вижу другую версию Калеба в иной временной линии. Платиновые диски в рамках, обложки альбомов, сувениры; фотографии Калеба с улыбающимися людьми, которые, судя по контексту, тоже известные музыканты. Пара подписанных барабанных палочек — подпись я разобрать не могу. Подписанная гитара. Несколько обложек журналов.

Я наклоняюсь ближе к одному журналу: номер Rock ’n’ Roll с Калебом на обложке. На фото у него ирокез — обычно не мой типаж, но на Калебе он смотрится чертовски круто, особенно в сочетании с хищным оскалом. Он напрягает мускулистую руку, демонстрируя татуировку на бицепсе: классическая мультяшная бомба с буквой «C».

Я видела эту татуировку бесчисленное количество раз. Каждый день на протяжении последнего месяца. Я даже целовала её. Но почему-то увидеть её на обложке культового музыкального журнала, как элемент поп-культуры, заставляет меня взглянуть на Калеба совсем иначе. Неудивительно, что Клаудия всегда была от него без ума. Он чертовски сексуальный зверь. Опасный. Дикий. Горячий до невозможности.

Я продолжаю осматривать комнату, чувствуя лёгкую дезориентацию и растерянность. Я знала, что эта сторона жизни Калеба существует. Слава и деньги. Редкий, элитарный воздух знаменитостей, которым он дышит уже больше десяти лет. И всё же та простая жизнь, которую мы делили последний месяц, настолько далека от этого, что возвращение к реальности ощущается резким рывком.

— Я покакала в горшок, моя Обби! — радостно визжит Рейн, вбегая обратно в комнату. Уже какое-то время она называет меня «Обби» и «моя Обби», а не «тётя Обби». Не знаю, когда именно это началось, но сейчас это кажется естественным и правильным.

— Ага, сходила как чемпионка, — объявляет Калеб со смехом, входя следом за дочерью. — Никогда не говорите, что моя дочь в чём-то плоха. Даже в какашках.

Я фыркаю от смеха.

— И да, я проследил, чтобы она мыла руки ровно столько, сколько длится “Песня ко дню рождения”, — подмигивает Калеб. Он хлопает в ладони. — Ну что, дамы, готовы к экскурсии по дому?

— Готооова! — визжит Рейн на пределе своих маленьких лёгких и, в доказательство готовности, исполняет восторженный танец, из-за которого выглядит как червяк на крючке.

Она вообще понимает, что такое экскурсия по дому? Скорее всего, это просто очередной случай, когда Рейн покупается на всё, что предлагает её мускулистый папа, понимает она это или нет.

— Запрыгивай в экскурсионный автобус, Кексик, — говорит Калеб, приседая и подставляя спину. Когда Рейн надёжно устраивается у него за плечами, а его сильные руки крепко держат её маленькие ножки, Калеб начинает показывать нам свой великолепный дом.

Кухня заполнена бесконечными белыми шкафчиками, сверкающей сталью и потрясающей плиткой. По дороге я мысленно отмечаю: после экскурсии нужно будет устроить зачистку от алкоголя.

Дальше музыкальная студия с внушительной ударной установкой, вокальной будкой в углу и ещё большим количеством платиновых дисков и памятных вещей. И, конечно же, полностью укомплектованный бар в углу комнаты — я не могу этого не заметить. Тот самый, который я собираюсь опустошить сразу после кухни.

— Я всё это уберу и заменю на минеральную воду и сок, — тихо говорит Калеб, читая мои мысли. — Я поехал в рехаб прямо из Нью-Йорка, так что домой не заезжал и не успел…

— Всё в порядке, милый, — успокаиваю я. — Я всё уберу за тебя, как и дома.

Чёрт. Одно дело, когда это говорит Калеб, но вдруг он почувствует давление из-за моих слов?

— Спасибо, — говорит он, явно не смутившись. Более того, он сияет. Это потому, что я предложила помочь? Потому что назвала его «милый»? Или потому, что он понял: где-то по дороге я начала считать дом у озера нашим домом?

— Хорошо, что мы приехали домой за два дня до встречи с соцработником, да? — говорит Калеб. — Было бы ужасно, если бы она увидела это место таким, какое оно сейчас.

— Мы точно увернулись от пули.

Мы обмениваемся улыбками, но на самом деле я чувствую напряжение. В Монтане у меня не было ни малейших сомнений в том, что Калеб готов навсегда взять на себя заботу о Рейн. Но здесь я начинаю задаваться вопросом, действительно ли он готов к такой ответственности. Если у него есть хоть малейшие сомнения по поводу отцовства, ему стоит сказать мне об этом сейчас — потому что через несколько дней я буду давать показания в поддержку его прошения о полной опеке, с правом посещения для меня, а не наоборот. И я не могу этого сделать, если он не предан этому на сто процентов.

Я снова и снова говорю себе, что Рейн должна быть с отцом. Что это лучше для неё, даже если я хочу оставить её себе. Но чем сильнее я влюбляюсь в Калеба — или думаю, что влюбляюсь, тем больше нахождение здесь заставляет меня задуматься: а не влюбилась ли я в сказочную, «монтанскую» версию Калеба? И не затуманили ли чувства мой рассудок? Играл ли Калеб со мной всё это время? Я так не думаю. Но что, если я ошибаюсь?

Экскурсия продолжается, и следующей мы посещаем игровую комнату с бильярдным столом, настольным футболом, несколькими пинбол-автоматами и, кто бы сомневался, впечатляющей коллекцией бонгов, пепельниц и бутылок с алкоголем.

— Чёрт, — говорит Калеб, оглядывая следы своей прошлой жизни. — То есть… блин. Прости, Кексик.

— Чёт, — эхом повторяет Рейн.

— Блин, — поправляет Калеб. — Блин, блин, блин.

— Чёт.

— Просто оставь, и она забудет.

С тяжёлым вздохом Калеб ведёт нас в следующую комнату, с уютной зоной для отдыха и огромным телевизором; и, разумеется, ещё одной порцией пепельниц, бонгов и бумажек для косяков.

Калеб снимает Рейн со спины, выглядя подавленным.

— Мне стоило попросить кого-нибудь проверить весь дом до нашего приезда, — бормочет он. — Прости. Я не подумал.

— Всё нормально, — говорю я. — После обеда ты отведёшь Рейн на пляж, а я приведу дом в порядок.

Калеб выглядит напряжённым. — Спасибо, Обри. Я это ценю.

Я кладу ладонь ему на предплечье и ободряюще улыбаюсь.

— Думаю, хорошо, что ты видишь дом трезвыми глазами. Если бы здесь уже всё было убрано, когда мы приехали, возможно, новый ты так и не осознал бы, насколько старому тебе, скорее всего, был необходим принудительный рехаб.

Калеб задумывается.

— Да… Думаю, ты права. Мне он был нужен, даже если я этого не понимал.

В этот момент он выглядит пугающе уязвимым. Настолько, что я бы поцеловала его прямо сейчас, не будь рядом Рейн.

Мы идём дальше, на этот раз по длинному коридору. Проходя мимо одной из гостевых комнат, Калеб указывает на неё: — Это будет твоя комната, Эй-Бомба, — подмигивает он. — По крайней мере, это будет знать соцработник.

Мы заходим в комнату в конце коридора. Спальня Калеба. Главная спальня с тем же потрясающим видом на океан, что и в гостиной. Неудивительно, учитывая весь дом, но спальня Калеба по-настоящему роскошное место. Достойное короля и явно оформленное профессионалом. Ванная больше, чем гостиная моих родителей. Гардеробная больше, чем моя детская спальня. Камин, зона отдыха и ещё больше памятных вещей. И, что лучше всего — небольшая полка в углу с фотографиями в рамках.

Я рассматриваю коллекцию семейных фотографий Калеба, пока отец и дочь в другом углу комнаты оживлённо обсуждают вид на океан. И вдруг замечаю одну фотографию, от которой у меня перехватывает дыхание. Каким-то образом Калеб добавил в коллекцию фотографию Рейн — она улыбается, сидя на берегу озера Люсиль, вокруг разбросаны её любимые игрушки для песка. Это не я сделала снимок. Я вообще никогда его раньше не видела. Значит, Калеб сам сфотографировал её и попросил кого-то здесь, в ЛА, оформить фото в рамку.

— Что такое? — спрашивает Калеб, услышав мой вздох.

— Эта фотография Рейн.

Калеб и Рейн подходят ко мне, к полке с фотографиями.

— Это я! — говорит Рейн, указывая пальчиком.

— Да, это ты, — отвечает Калеб. — И знаешь почему? Потому что эта полка для фотографий тех, кого я люблю больше всего на свете. Поэтому ты здесь, в самом центре. Потому что я люблю тебя очень-очень сильно.

— А это кто?

— Это двое моих лучших друзей, Колин и Эми, и их маленький сын Рокко. Он твой ровесник. Ты скоро с ним познакомишься.

— А это кто?

— Это мои бабушка и дедушка. А это тётя Миранда. И моя мама.

Рейн поднимает взгляд на папу.

— А где моя мамочка и Обби, и бабушка, и Поп-Поп?

Лицо Калеба заливается багровым. Вдруг он выглядит так, будто проглотил язык и его вот-вот стошнит.

— Отличный вопрос, Рейни. Они тоже должны быть здесь, потому что они наша семья. Ты абсолютно права.

Он бросает в мою сторону виноватый взгляд, продолжая говорить с Рейн.

— Пока что мы повесим их фотографии в твоей комнате, хорошо? Тогда у тебя будет собственная полка с семейными фото. Хочешь?

— Дааа! — визжит Рейн и начинает радостно прыгать и танцевать.

Калеб смотрит на меня. Очевидно, он считал добавление фотографии Рейн на свою полку трогательным и достойным похвалы сюрпризом. А теперь всё это превратилось в полный провал.

— Фотография с ней очень милая, — шепчу я. — Не переживай, Калеб. Она твоя дочь. Её место там.

Он сжимает губы, морщась от боли. И знаете что? Мне тоже больно. Логически я понимаю, что не должна это чувствовать. Мне не место на этой полке — как и Клаудии или моим родителям. Но я не могу отрицать: в этот момент моё сердце чувствует себя исключённым. Если мне и нужен был сигнал о том, что меня слишком уносит чувствами к Калебу, то вот он. Очевидно, мне нужно притормозить и держать сердце под замком на случай, если слушание по опеке пойдёт не так, как мы планируем.

Калеб прочищает горло. — Я подумал, раз соцработник придёт в четверг…

— Да, это логично, — поспешно говорю я. — Ты всё сделал правильно. Нам не нужно, чтобы соцработник слишком глубоко копался в том, что происходит между нами. А у Рейн есть спальня?

Калеб выглядит крайне неловко, но тоже заставляет себя улыбнуться.

— Конечно. Я приберёг лучшее напоследок.

Он подхватывает дочь на руки, прижимая её как футбольный мяч, и выходит из своей спальни. Я отрываю себя от полки с фотографиями и иду следом.

— Вау-уи! — восторженно пищит Рейн, когда Калеб заходит в её комнату.

Я её прекрасно понимаю. У меня самой внутри сплошное «вау-уи». Комната — настоящий рай для девочки. Розово-фиолетовая комната, оформленная до совершенства и набитая игрушками, куклами и плюшевыми зверями под самый потолок.

В одном углу — яркая пластиковая кухня с кучей аксессуаров. В другом уголок для переодеваний с блестящими костюмами и реквизитом. Кукольный домик с мебелью и человечками. Зона Барби тоже есть, и забита всем, что нужно пластиковой героине для лучшей жизни. Пушистая кровать с кучей подушек, а над ней фиолетовые объёмные буквы на розовой стене, складывающиеся в имя Рейн.

Мой взгляд цепляется за фотографию в рамке под её именем, и я подхожу ближе. Я понимаю, что это снимок Калеба и Рейн — тот самый, который я сделала у родителей, когда они впервые вместе раскрашивали картинки.

Сердце колотится. Я указываю на фото.

— Когда и как ты это сделал?

Калеб сдерживает застенчивую улыбку. — Моя подруга Эми сделала это для меня на прошлой неделе. Она оформила всю комнату.

— Она проделала отличную работу. Правда, твоя комната потрясающая, Рейни?

— Потяс-я-ю-щая! — Рейн вскидывает руки и трясётся от восторга. — Это для меня?

— Всё для тебя, — подтверждает Калеб. — Видишь вон те буквы? Там написано “Рейн”.

— Это я!

— Да, это ты. А видишь фотографию? Кто там?

Рейн сосредотачивается и ахает.

— Рейн и папа!

— Верно, любовь моя, — с трудом выдыхает Калеб. — Ты и я.

Мы с Калебом никогда не позволяем себе романтических жестов при Рейн. Но в этот раз я не могу удержаться. Пока Рейн носится по комнате, всё разглядывая, я буквально бросаюсь к Калебу и утыкаюсь лицом в его огромную грудь.

— Ты так хорошо всё сделал, — выдавливаю я. — Ты такой замечательный папа.

Он с облегчением выдыхает и целует меня в макушку.

— Прости за полку с фотографиями в моей спальне. Из-за соцработника я запаниковал и…

— Нет, ты поступил правильно. Пожалуйста, перестань себя за это корить. Лучше насладись своей победой.

Я отстраняюсь и обвожу рукой комнату.

— То, сколько усилий ты вложил, чтобы Рейн почувствовала себя как дома, это действительно впечатляет и очень трогательно.

— Но я хочу, чтобы и ты чувствовала себя здесь как дома, Обри, — говорит он, умоляюще глядя на меня своими зелёными глазами.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто сжимаю губы. Дом прекрасен, но мне потребуется очень много времени, чтобы почувствовать себя здесь своей — если это вообще когда-нибудь случится. Это не значит, что я не готова попытаться. Просто я не могу даже начать, пока не узнаю исход этого чёртового слушания.

— Кто-нибудь ещё голоден? — бодро спрашиваю я, отчаянно желая сменить тему.

— Я точно, — отвечает Калеб. — Рейни?

Она не отвечает. Она уже полностью погружена в игру на своей маленькой кухне, готовя воображаемый кулинарный шедевр.

— Рейни, — спрашиваю я, — ты хочешь кушать?

— Угу, — рассеянно отвечает она, даже не глядя на меня.

Я поворачиваюсь к Калебу.

— Почему бы тебе не поиграть с ней, а я закажу обед? Когда мы поедим, я начну разбирать дом, а ты сводишь её на пляж. После этого она будет готова к дневному сну.

— Отличный план.

Я уже собираюсь уйти, но Калеб останавливает меня.

— Эй, малышка, — шепчет он, и я замираю в дверях. — Спасибо тебе. За всё. Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить тебя за то, что ты для меня сделала. Надеюсь, ты это знаешь.

Моё сердце разрывается от любви к нему. Но каким-то чудом я всё же отвечаю: — Я просто хочу лучшего для Рейн.

Это правда. Но в данном контексте — это ещё и недосказанность, потому что на самом деле я истекаю любовью к этому мужчине.

Улыбка Калеба меркнет. Я разворачиваюсь и выхожу в коридор, спасаясь от признания, которое не должна произносить. От того, что я люблю его. Если я пробуду рядом с Калебом ещё хоть немного, я скажу это вслух. А я не могу, не до слушания. Если вообще когда-нибудь смогу. Не раньше, чем буду точно знать, что чувства, которые я испытываю, реальны, взаимны и самое главное — достаточно сильны, чтобы выдержать любое решение судьи.

Глава 29. Калеб



— Именно здесь вы планируете жить с Рейн в обозримом будущем? — спрашивает социальный работник.

Я прочищаю горло. — Да, мэм.

Сжав губы, она делает пометку в блокноте. У этой женщины поразительно непроницаемое лицо. Плюс тёмные, пронизывающие глаза, которые напоминают мне учительницу из шестого класса, ненавидевшую меня всей душой.

— Здесь отличный школьный округ, — добавляю я, хотя она об этом не спрашивала, и она снова что-то записывает. — Если что-то изменится, я отправлю Рейн в лучшую частную школу в округе. Их тут много.

Ещё одна пометка.

— Но я думаю, что для начала государственная школа — хорошая идея, чтобы она была среди самых разных людей, понимаете?

Чёрт, я на взводе. Я никогда так не треплюсь.

Обри играет с Рейн на заднем дворе, пока я вожу назначенного судом социального работника по дому. Если бы Обри была здесь, я бы так не нервничал. Она успокаивает меня. Но, как выясняется, это невозможно. Социальный работник хочет поговорить с ней отдельно.

После тщательного осмотра основных жилых помещений, которые теперь скрипят от чистоты и выглядят максимально семейно, благодаря Потрясающей Обри — социальный работник просит показать комнату Рейн.

— Прошу сюда, — говорю я, стараясь (и безуспешно) звучать расслабленно и непринуждённо. Чёрт, да с меня пол ручьём льётся.

— Я заметила “Вольво” на подъездной дорожке, — говорит она у меня за спиной, когда мы идём по коридору. — Это ваша машина или мисс Кэпшоу?

— Моя. Я купил её вчера специально для Рейн. Если Обри — мисс Кэпшоу — будет возить Рейн, я прослежу, чтобы она использовала именно эту машину.

Когда женщина снова делает пометку, я добавляю:

— Моя сестра прислала мне статью о том, что “Вольво” — одни из самых безопасных семейных автомобилей, поэтому я и выбрал его.

— Ваша сестра сегодня приедет?

— О. Я… нет. Я не знал, что она должна прийти. Я могу позвонить ей прямо сейчас, если вы...

— Нет-нет, всё в порядке. Ваша сестра ведь не будет жить здесь с Рейн, верно?

— Нет, мэм. Только Обри и я. Мисс Кэпшоу. Но моя сестра живёт неподалёку. Я могу позвать её, если вы хотите с ней познакомиться.

— Вы планируете, чтобы она регулярно общалась с Рейн?

— Да, мэм. Она любит Рейн, и Рейн любит её.

— Тогда да, я бы с удовольствием с ней познакомилась, если она свободна.

— Да, мэм. Я напишу ей прямо сейчас и позвоню, если она не ответит быстро.

Я достаю телефон дрожащей рукой и отправляю сестре сообщение заглавными буквами, начинающееся с «СРОЧНО!!!», после чего возвращаюсь к социальному работнику с натянутой улыбкой.

— Итак, это комната Рейн. — Я указываю на дверной проём, но женщина не заходит внутрь — слишком занята тем, что делает очередную пометку.

— На чём вы обычно ездите, когда не возите Рейн?

Почему это вообще важно? Вопрос меня раздражает, но я спокойно, нейтрально и без защиты в голосе перечисляю три других автомобиля и один мотоцикл, стоящие в моём гараже.

— Вы надеваете шлем, когда ездите на мотоцикле?

— По закону это обязательно. — Пульс учащается. Мотоцикл что, минус в мою пользу? Хорошие отцы не ездят на них? Мой собственный отец ездил, но он был ужасным отцом. Чёрт. Может, не стоило упоминать мотоцикл, хотя, судя по всему, она всё равно попросит показать гараж. — Я не так уж часто на нём езжу, — выпаливаю я. — На мотоцикле. И я готов от него избавиться, если это повлияет на решение. Я уж точно не хочу мотоцикл больше, чем опеку над дочерью.

Всё. Мне срочно нужно заткнуться. По строгому выражению лица этой женщины ясно: моя болтовня не помогает. В отчаянии я снова указываю на дверь в комнату Рейн — и, к счастью, на этот раз она заходит.

— Комната, достойная принцессы, — бормочет она, оглядываясь.

Это комплимент или укол? Чёрт, у неё покерфейс получше, чем у моего приятеля Колина — единственного, кто всегда обыгрывает меня в карты.

Я осматриваю комнату её глазами, и внезапно она кажется мне преступно вычурной. Будто я пытаюсь купить любовь дочери.

— Я просто хотел, чтобы Рейн чувствовала себя здесь в безопасности и была счастлива.

— Уверена, ей здесь нравится. — Это первые добрые слова, которые она сказала мне сегодня. Но кто знает, возможно, она думает: «Потому что маленьких детей легко подкупить». Так что я решаю не придавать значения этому подобию одобрения.

— Если вы можете что-нибудь посоветовать, чтобы сделать эту обстановку ещё лучше для Рейн, я весь во внимании.

Женщина поднимает глаза от блокнота и вежливо улыбается.

— Я здесь не для того, чтобы давать вам советы, мистер Баумгартен. Моя задача — зафиксировать всё, что я вижу, сделать выводы и представить судье свои профессиональные наблюдения и заключения.

У меня в животе всё переворачивается. — Да, мэм.

Она снова что-то записывает в свой зловещий блокнот, и я не могу избавиться от ощущения, будто мне снова шестнадцать и я только что завалил первый экзамен по вождению. Тогда всё испортили нервы — так же, как они завалили мне все контрольные по математике в средней школе, даже когда я усердно готовился. Честно говоря, единственный раз, когда нервы мне помогали — это когда я сидел за барабанной установкой, морально готовясь играть перед десятками тысяч людей. Во всех остальных случаях, клянусь Богом, мои нервы были моим злейшим врагом.

— Сколько ночей Рейн уже провела здесь?

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Три. Мы только что приехали из Монтаны. Ей нравится пляж. Нравится её комната. Она спит как убитая.

— Три ночи.

— Это важно. До этого у неё никогда не было трёх ночей подряд без кошмаров.

Брови женщины поднимаются, и я понимаю, что облажался.

— У Рейн часто бывают кошмары?

Чёрт.

— Она не так давно потеряла мать. Мы утешаем её, как можем. Мама Обри — школьный психолог, она знает, что делать. Мы делаем всё, что она нам советует.

Женщина указывает на фотографию меня и Рейн над кроватью. — Очень мило.

— Это Обри сделала, — говорю я и уже собираюсь добавить: «Это с нашей первой встречи», но понимаю, что это лишь подчеркнёт, как мало времени прошло с того момента, и вовремя затыкаюсь. Вместо этого говорю: — Я собираюсь повесить в её комнате фотографии мамы Рейн. И фото Обри и её родителей тоже. У меня в спальне есть полка с семейными фотографиями, Рейн она понравилась, и я пообещал сделать такую же и для неё.

— Рейн включена в вашу коллекцию семейных фотографий?

Я с облегчением выдыхаю. Наконец-то вопрос, на который мне приятно отвечать.

— Она в самом центре. Хотите посмотреть?

— Да, пожалуйста.

Когда женщина следует за мной из комнаты Рейн, я снова начинаю болтать: — Я всегда буду чтить память Клаудии, и семья Кэпшоу тоже. И, конечно, что бы ни случилось, Кэпшоу всегда будут огромной частью жизни Рейн. Она любит их всех, и я тоже.

Последнюю фразу я не собирался говорить, она просто вырвалась. И теперь я не знаю, навредил ли себе или, наоборот, помог. Как бы там ни было, правда есть правда: я люблю Обри и её родителей. Не потому, что меня вынудили проводить с ними время последний месяц. Не только из-за нашей общей любви к Рейн. А потому что теперь они моя семья, так же, как и Миранда. И, вдруг осознаю я, Клаудия тоже — через всех людей, которых я люблю и которые любили её.

Когда мы заходим в мою спальню, социальный работник наклоняется, разглядывая фотографию Рейн.

— Какой очаровательный снимок. Она просто сияет от счастья.

Сердце у меня трепещет с надеждой.

— Он сделан в моём доме у озера в Монтане. Рейн обожала играть там с игрушками в песке. Я купил такой же набор и сюда, чтобы она могла продолжать лепить грязевые пирожки для всех.

Кажется, женщина сдерживает улыбку. Но ничего не говорит, делая очередную пометку. Когда она снова поднимает глаза, улыбки уже нет — она снова предельно деловая.

— Хорошо, мистер Баумгартен. Думаю, я получила всё необходимое касательно условий проживания. Теперь давайте пригласим Обри и Рейн для интервью. Сначала я поговорю с Обри, затем — с Рейн в её комнате. И потом, если ваша сестра успеет приехать, с ней тоже.

— Миранда уже едет, — говорю я, поднимая телефон.

— Замечательно.

Я сглатываю и снова переминаюсь.

— Я не знал, что вы будете говорить с Рейн отдельно. Я думал, что смогу присутствовать. Она очень застенчивая.

— Обещаю, для неё это будет безболезненно. Мы поиграем в куклы, порисуем или поразукрашиваем, и пока она будет играть и отвлекаться, мы просто поболтаем. Обещаю, к концу она даже не поймёт, что с ней проводили интервью.

— Она правда очень-очень стеснительная, и я не хочу, чтобы она нервничала.

— Я тоже, уверяю вас. Я буду с ней очень аккуратна. Я занимаюсь этим уже двадцать лет, мистер Баумгартен. Она в надёжных руках.

Я вытираю вспотевшую ладонь о такой же вспотевший лоб, чувствуя, что меня вот-вот стошнит или я обделаюсь. Если когда-либо и был момент, чтобы опрокинуть стакан или затянуться жирным косяком, то это он.

— Только не давите на неё слишком сильно, хорошо?

— Не буду. Обещаю.

Я выдыхаю.

— Хорошо. Тогда… пожалуй, я пойду за Обри и Рейн.

— Я подожду здесь. Мистер Баумгартен?

Я оборачиваюсь в дверях.

— Сделайте глубокий вдох. У вас всё отлично получается.





Глава 30. Калеб




Я в третий раз проверяю ремни на автокресле Рейн на заднем сиденье моего нового Volvo.

— Будет так весело, Рейни. Тебе понравится кормить уточек.

— Уточки! — кричит Рейн, победно вскидывая кулачок.

Желудок снова скручивает. Она и не подозревает, что кормить их будет не со мной.

Когда социальный работник сообщил, что я должен сделать немыслимое — а именно привести мою сладкую, ангельскую дочку на встречу с самим дьяволом (разумеется, под бдительным присмотром социального работника), я попытался отказаться. Умолял. Приводил доводы. Но, как оказалось, это мероприятие назначено судом и не подлежит обсуждению. И вот теперь, после множества заверений со стороны социального работника и очень долгого разговора с Обри прошлой ночью, я здесь — пристёгиваю свою малышку в машине, чтобы сделать то, чего я делать не хочу. Я хотел, чтобы Обри сегодня поехала со мной, но социальный работник сказала, что для Рейн — с учётом её тревоги разлуки — всё пройдёт легче, если ей придётся сказать «пока» только один раз.

— Всё будет хорошо, — говорит Обри за моей спиной, когда я закрываю заднюю дверь машины.

— Если он хоть пальцем к ней прикоснётся, я всё прекращу.

— Он не прикоснётся. Социальный работник сказала, что ему строго велено ни в коем случае не трогать её.

— Я просто говорю: если прикоснётся — я её заберу.

— Мы должны следовать решению судьи, Калеб. Смотри на лес, а не на отдельные деревья. Пожалуйста.



Местом сегодняшней встречи выбран районный парк с утиным прудом, всего в пяти милях от моего дома. Когда я паркую Volvo на стоянке, социальный работник машет мне в приветствие. Через мгновение из уже припаркованной неподалёку машины выходит седовласый мужчина.

Ральф Бомонт.

Я видел его на фотографиях. Но теперь, увидев его вживую, я ещё больше убеждаюсь, что именно он был тем ублюдком в лодке. К сожалению, «парень в лодке» тогда находился слишком далеко, чтобы быть уверенным наверняка.

— Уточки! — кричит Рейн с заднего сиденья, радостно болтая ногами, и меня пронзает острое чувство вины. Моя застенчивая, пугливая дочка сейчас полностью мне доверяет. Как я могу предать это доверие, передав её двум незнакомцам — пусть даже всего на несколько минут? Социальный работник в прошлый раз идеально справилась с Рейн, как и обещала, так что, возможно, и сегодня она сотворит чудо, даже в присутствии Ральфа. Но в его манере держаться есть что-то такое, от чего по спине пробегает холодок, и я боюсь, что Рейн тоже это почувствует.

— Там много уточек, — бормочу я. — Тебе будет очень весело.

С тяжёлым, колотящимся сердцем я выхожу из машины, отстёгиваю Рейн и, крепко прижимая её к себе, направляюсь к социальному работнику и самому дьяволу.

— Здравствуйте, мистер Баумгартен, — вежливо говорит социальный работник, и улыбается Рейн: — Ты меня помнишь? Мы играли в куклы у тебя в комнате.

Рейн застенчиво утыкается мне в грудь и молчит.

— Привет, Рейн, — говорит Бомонт. Он делает шаг вперёд, и я инстинктивно делаю шаг назад, что его явно раздражает. — Я твой дедушка, — добавляет он. — Папа твоей мамы.

Я прикусываю язык. Ты не дедушка Рейн. И ты не был отцом бедной Клаудии. Ты был её чёртовым насильником.

— Я слышал, тебе нравится кормить уток, — продолжает Бомонт. — Я подумал, мы могли бы покормить их вместе и поговорить о твоей маме.

Социальный работник что-то говорит о том, чтобы я опустил Рейн на землю, но я рефлекторно прижимаю её к себе ещё крепче.

— Мистер Баумгартен, с ней всё будет в порядке, — говорит социальный работник. — Я буду здесь всё время.

— Хочешь покормить уток с этой милой тётей? — выдавливаю я.

— Нет, — говорит Рейн мне в грудь, и мне кажется, что сердце буквально трескается.

— Ты же любишь кормить уток, малышка.

— Паппа кормит уток.

Социальный работник пытается её уговорить, но Рейн упирается.

Я не знаю, что делать.

Я не могу поставить её на землю — она цепляется за меня изо всех сил.

Но, как сказала Обри, выбора у меня нет. Это предписание суда.

Чёрт. Если я вернусь домой и скажу Обри, что сегодня так и не передал Рейн, она взорвётся.

— Всего на несколько минут, — воркую я. — Будет весело.

Я снова пытаюсь опустить её, но она вцепляется в меня ещё сильнее и кричит: — Нет, папочка! Нет, нет, неееет!

Мне кажется, сердце разлетается на миллион осколков. «Нет» — её любимое слово в последнее время, но обычно она протестует совсем не так. Сейчас мой малыш выглядит по-настоящему напуганным. Словно увидел привидение. У неё какое-то шестое чувство насчёт этого опасного, пустого внутри человека? Или это моя собственная напряжённость её пугает?

Сдерживая слёзы, я говорю Рейн, что буду рядом. Что это всего на несколько минут. Что это та самая милая тётя, с которой она играла в куклы. Но убеждать малыша — дело безнадёжное, мои слова не действуют вообще.

Наконец социальный работник сама пытается уговорить Рейн. И как раз в тот момент, когда мне кажется, что она начинает немного смягчаться у меня на руках, возможно даже соглашаться, Ральф резко рявкает, требуя, чтобы она была послушной и делала, что ей сказали — и моя девочка разражается слезами и цепляется за меня, как за спасательный круг.

Да пошло оно нахуй.

Он может и не прикоснулся к ней, но его резкий тон явно напугал её до смерти. Есть постановление суда или нет — я сделаю то, что лучше для моей дочери, и уберу её отсюда к чёртовой матери.

— Всё хорошо, малыш. Тебе не нужно идти. Папа с тобой.

Пока Ральф выходит из себя, я смотрю на социального работника, вызывая её возразить мне.

— Либо я остаюсь здесь с ней, либо забираю её прямо сейчас.

— Он не имеет права так поступать! — орёт Ральф. — Заставьте его отдать её мне!

— Сэр, — говорит социальный работник Ральфу. — Отойдите назад и молчите.

— Я не буду молчать! Он нарушает мои законные права!

— Сэр, отойдите назад. Я больше не буду предупреждать.

С меня хватит.

Обхватив Рейн надёжно и крепко, я говорю социальному работнику: — Моя дочь очевидно боится этого человека, и не без причины. Он для неё незнакомец.

Бомонт фыркает: — Говорит человек, который сам познакомился с ней всего месяц назад.

Ответить мне, к сожалению, нечего, поэтому я молча разворачиваюсь и иду к машине, пока Бомонт истерически орёт мне вслед, а социальный работник кричит ему, чтобы он успокоился и замолчал.

— Всё хорошо, малыш, — шепчу я Рейн успокаивающе, пристёгивая её в автокресле. — Папа с тобой. Я везу тебя домой.

Рейн вытирает слезу. — К маме?

Последний оставшийся, дрожащий осколок моего сердца рассыпается в пыль.

— Нет, любовь моя, в наш дом у моря.

Я закрываю дверь, оставляя за стеклом её заплаканное лицо, дрожа от адреналина. Когда я направляюсь к водительской двери, Ральф кричит:

— Спасибо, что нарушил решение суда, ублюдок! Это только поможет мне и навредит тебе, идиот!

Я сажусь за руль, чувствуя тошноту. Он прав? Я всё порчу, уходя вот так? Я слишком сосредоточен на одном дереве и не вижу леса?

Я выезжаю с парковки, а Ральф бросается к моей машине, лицо красное, как свёкла.

Когда он приближается, я опускаю окно. Не для того, чтобы слушать поток ругани, а чтобы выкрикнуть то, что, вероятно, не стоило: — Увидимся в суде, ублюдок! А потом — в чёртовом аду.



После ухода из парка у меня возникает соблазн просто бесцельно покататься час или около того. Достаточно, чтобы Рейн уснула, а я мог сделать вид, будто всё прошло по плану, когда вернусь домой к Обри. Но, разумеется, я так не могу. Я пообещал Обри полную честность. Хорошую, плохую или уродливую. В данном случае, увы, уродливую.

Когда я заезжаю на подъездную дорожку, с удивлением обнаруживаю, что Рейн уже крепко спит на заднем сиденье. Видимо, всё произошедшее в парке её сильно вымотало. Меня, если честно, тоже. Я выжат.

Доставая спящую дочку из автокресла и заходя в дом, я мысленно репетирую речь, которую собираюсь сказать Обри. Объяснение. По сути — оправдание. Но в ту же секунду, как я вижу её встревоженное, удивлённое лицо в гостиной, мой мозг переключается в режим «бей или беги», и всё, что я собирался сказать, вылетает из головы.

— Что случилось? — выдыхает Обри. — Почему вы так рано?

— Дай мне сначала уложить её, — бормочу я, проходя мимо с Рейн на руках.

Я быстро иду в спальню Рейн, а Обри следует за мной; её паника будто физически ощущается у меня за спиной.

Я укладываю Рейн в кровать, выхожу из её комнаты и закрываю дверь за нами. И в ту же секунду, как мы остаёмся с Обри наедине в коридоре — ещё до того, как я успеваю сказать хоть слово, я едва не теряю контроль над эмоциями.

— Что? — спрашивает Обри, тревога захлёстывает её. — Что произошло?

Я едва могу говорить, голос дрожит: — Кажется… я облажался.

— Как? Калеб, скажи, что случилось.

Я хочу всё объяснить, но не нахожу нужных слов. Если Обри снова начнёт меня отчитывать — как тогда, несколько недель назад, посреди улицы у дома её родителей, в этот раз я разрыдаюсь, как ребёнок. А мне этого не хочется.

— Ты уехал, не передав её? — обеспокоенно спрашивает она.

— Клянусь Богом, Обри, было ощущение, будто Рейн… будто она чувствовала Клаудию или что-то в этом роде. Я не особо верю в сверхъестественное, но казалось, что Рейн знала: ей нельзя быть рядом с этим человеком.

Я сбивчиво пересказываю всё, что произошло. И к моему огромному облегчению и удивлению, когда я заканчиваю, Обри не злится. Более того, она даже не качает головой с разочарованием. Наоборот, она тянет меня за рубашку к себе и целует — нежно, искренне, от всего сердца.

— Ты всё сделал правильно, — шепчет она. — Ты защитил её.

— Я нарушил судебное распоряжение. А если я всё испортил?

— Мы должны довериться соцработнику. Она была там. Она всё видела. Она тебя поддержит.

— А если нет? — я тру лоб, чувствуя, как меня накрывает паника. Мне нужно выпить, постучать по барабанам, поплакать, подраться, покурить или заняться сексом; и раз уж в этом коридоре доступен только один из этих вариантов — причём самый лучший, я подхватываю Обри за бёдра и несу её в спальню, страстно целуя по дороге.

Добравшись до кровати, я укладываю её, срываю с неё и с себя одежду и, тяжело дыша, открываю ящик прикроватной тумбочки, чтобы достать презерватив.

— Не нужно, — хрипло шепчет Обри. — Иди сюда. Я хочу, чтобы ты был во мне.

Повторять дважды ей не приходится. Я не знаю, значит ли это, что Обри принимает контрацепцию, или что она готова рискнуть забеременеть от меня. Но, откровенно говоря, сейчас это не имеет значения, потому что внезапно — кроме получения опеки над дочерью и жизни здесь, в Лос-Анджелесе, вместе с ней и Обри — я не могу представить ничего более желанного, чем завести ребёнка с Обри, чёрт возьми, Кэпшоу.

Я сажусь на край кровати, мой возбуждённый член напряжённо тянется вверх, и Обри, не колеблясь ни секунды, оседлав меня, скользит на всю длину.

— Ты сегодня был таким молодцом, — шепчет она, обхватив моё лицо ладонями и глядя мне прямо в глаза. — Ты защитил свою малышку, именно так, как должен поступать хороший отец.

Я держу её так, будто от этого зависит моя жизнь, молясь, чтобы она была права. Обри движется на мне, целует меня, шепчет слова, будто я дикий, сорвавшийся с привязи жеребец, а она мягко заманивает меня обратно в стойло.

— Обри, — вырывается у меня сквозь зубы, когда я вцепляюсь пальцами в её обнажённую спину. — Прости меня, детка.

— Тебе не за что извиняться. — Она обхватывает моё лицо и прижимается лбом ко лбу. — Калеб.

Чёрт возьми. Это бьёт током. Я никогда не был таким честным — по-настоящему. Я всегда ограничивался полуправдой, чтобы защитить себя. Молчал, когда говорить было невыгодно. Но с Обри возможна только полная честность.

— Обри, — напряжённо шепчу я, когда удовольствие нарастает и грозит сбросить меня в пропасть.

— Я с тобой, детка, — шепчет она, задыхаясь, на грани срыва.

Кажется, раньше она никогда не называла меня «деткой». Я называл её так бесчисленное количество раз, но не наоборот. И почему-то услышать это от неё — словно удар током по нервным окончаниям, самым лучшим из возможных.

Задыхаясь, я касаюсь её клитора, пока она движется на мне, отчаянно желая, чтобы она кончила раньше, чем я потеряю контроль. К счастью, это не занимает много времени: Обри вцепляется в мои плечи и срывается в оргазм, сжимая меня внутри себя с такой сладкой силой, что на мгновение я слепну от наслаждения.

— Обри, — выдыхаю я, когда меня накрывает разрядка.

Этого слова недостаточно, но сейчас это всё, на что я способен. Временная замена тому, что я на самом деле хочу сказать в этот переломный момент: я люблю тебя, Обри Кэпшоу. И, детка, я уверен — навсегда.





Глава 31. Обри




— Ральф — лучший человек из всех, кого я знаю. Порядочный парень.

Это показания третьего свидетеля по характеристике Ральфа Бомонта за сегодняшнее утро — ещё одного «до гроба преданного» друга Ральфа, который специально приехал в Лос-Анджелес из Прери-Спрингс на слушание. Первый знал Ральфа по церкви; второй оказался его намного старшим братом; а третий много лет работал с ним в полиции.

Мне без труда удаётся понять, что все трое несут полную чушь. Очень надеюсь, что судья видит это так же ясно, ведь именно ей сегодня предстоит вынести решение. К счастью, судья запретила присутствие камер и публики, так что на слушании находятся только непосредственно вовлечённые лица. За исключением, разумеется, маленькой девочки, оказавшейся в эпицентре этого шторма. Рейн сегодня здесь нет. Она в безопасности — в небольшой комнате дальше по коридору, безмятежно раскрашивает картинки или смотрит мультик вместе с моей мамой и социальным работником.

Вот уже минут пятнадцать адвокат Калеба, Пола, перекрёстно допрашивает третьего свидетеля Ральфа, точно так же, как и первых двух.

— Ральф пообещал вам финансовую выгоду в обмен на благоприятные показания сегодня, не так ли? — спрашивает Пола, прищурившись и излучая уверенность.

— Нет, мэм, — отвечает мужчина. — Я здесь потому, что Ральф — мой хороший друг, и я искренне считаю, что ребёнок должен быть с дедушкой.

По сути, это та же самая песня, что и у первых двух свидетелей, и этому третьему я верю не больше, чем остальным. Я бросаю взгляд на Калеба, сидящего рядом со мной за нашим столом, и, неудивительно, он выглядит таким же презрительным, как и я. В его случае это презрение уже переходит в откровенную ярость. Калеб похож на вулкан на грани извержения.

Я незаметно касаюсь его руки, заставляя посмотреть на меня. Когда наши взгляды встречаются, я без слов напоминаю ему — уже в который раз — перестать прожигать свидетеля взглядом, словно собирается его убить. Оба наших адвоката строго велели нам сохранять нейтральное выражение лиц на протяжении всего выступления Ральфа, какими бы абсурдными ни были его ложные утверждения. В ответ на мой безмолвный выговор Калебу каким-то образом удаётся стереть хмурый взгляд с лица. Но, сидя так близко, я всё равно отчётливо вижу убийственный огонь в его зелёных глазах.

— Вопросов больше нет, — ровно говорит Пола.

Она чертовски впечатляет. Своими вопросами она доказала, что ни один из свидетелей Ральфа не имеет ни малейшего представления о том, был ли он годным отцом, поскольку ни один из них, даже родной брат Ральфа, не видел, как он взаимодействует со своей дочерью Клаудией, за исключением нескольких коротких эпизодов в Прери-Спрингс много лет назад. Более того, Пола также показала, что никто из этих мужчин никогда не видел, как Ральф общается со своей внучкой или хотя бы говорит о ней — о крошечном человечке, ради которого и идёт этот спор об опеке.

Когда Пола возвращается за наш стол по другую сторону от Калеба, я пишу на блокноте между нами:

Судья не ведётся на этот бред.

Калеб бросает взгляд на судью и быстро приписывает:

Надеюсь, ты права.

— Следующий свидетель? — спрашивает судья адвоката Ральфа.

— Ральф Бомонт, ваша честь.

По спине пробегает дрожь, когда Ральф занимает место для дачи показаний. Всё, чего мне хочется, это сжать руку Калеба под столом, чтобы хоть немного унять тревогу, но я не могу этого сделать. По словам наших адвокатов, Калеб и я не должны выглядеть слишком близкими или фамильярными, иначе судья может решить, что Калеб каким-то образом манипулировал моими «оленьими» показаниями. Именно так Пола про меня и выразилась: оленьими.

После нескольких вводных вопросов Ральф говорит:

— Я даже не знал, что у меня есть внучка, пока полиция Сиэтла не сообщила мне о трагической гибели моей дочери.

ЛЖЕЦ, — пишу я в блокноте. Наши адвокаты предупреждали нас, что сегодня Ральф будет лгать, лгать и ещё раз лгать. Но слышать это всё равно невыносимо. На самом деле вся семья Клаудии довольно рано узнала о её незапланированной беременности, и Ральф вместе со своей стороной семьи жестоко отрёкся от неё за то, что она собиралась стать матерью вне брака. Поддержала Клаудию только её мать — вместе со мной и моими родителями. И даже тогда мать Клаудии смогла открыто помогать дочери, не скрываясь, лишь после того, как ежемесячные переводы Калеба позволили ей навсегда уйти от своего жестокого мужа.

Наконец адвокат Ральфа задаёт вопрос, ответ на который я жажду услышать с момента смерти Клаудии:

— Как вы узнали, что мистер Баумгартен является биологическим отцом вашей внучки?

— Как ближайший родственник, — отвечает Ральф, — я отправился в дом своей дочери после её смерти, чтобы собрать её личные вещи. — Он указывает на меня. — Эта воровка уже увезла мою внучку в Монтану, так что я...

— Мистер Бомонт, — резко перебивает судья. — Ограничьтесь фактами, без украшательств и обвинений. Мы здесь, чтобы определить, что отвечает интересам ребёнка, а не для сведения личных счётов.

Голубые глаза Ральфа вспыхивают яростью. Судя по тому, что я знаю об этом демоническом человеке, он плохо переносит, когда его отчитывают — особенно женщины. Тем не менее, напомнив себе, вероятно, о крупном куше, который его ждёт в случае победы, он сквозь зубы отвечает: — Да, мэм.

— Ваша честь, — поправляет судья.

От Ральфа буквально исходит злость. Но он сдержанно говорит: — Да, ваша честь.

В блокноте Калеб пишет:

Судья = богиня.

Прочитав это, я не рискую смотреть на него и вместо этого пишу в ответ:

Она не терпит никакого дерьма. Надеюсь, это нам на руку, потому что Ральф — сплошное дерьмо.

— Так какой был вопрос? — спрашивает Ральф у своего адвоката.

Тот повторяет, и Ральф наклоняется к микрофону:

— Разбирая вещи дочери, я наткнулся на конфиденциальное соглашение об урегулировании между Клаудией и Калебом Баумгартеном. Так я и узнал. Тогда я связался с Калебом с честным предложением: я беру опеку над внучкой, а Калеб продолжает сотрудничать со мной так же, как сотрудничал с моей дочерью. Но, к моему шоку, он отверг моё предложение доброй воли и вместо этого поехал в Прери-Спрингс, чтобы сдружиться с ней — с похитительницей.

Он злобно смотрит на меня.

Судья снова одёргивает Ральфа за формулировки и предупреждает, что он ходит по тонкому льду, и тот нехотя исправляется.

В течение следующих тридцати минут Ральф изливает поток лжи: рассказывает о якобы тесной связи с Клаудией в её детстве и о своём отчаянном желании дать внучке такую же любящую, стабильную и безопасную жизнь.

— Моя внучка должна быть с кровной семьёй, — настаивает Ральф, метая в меня острые взгляды. — А не с посторонней оппортунисткой, которой на неё наплевать.

Он переводит взгляд на Калеба:

— И уж точно не с пьяным, наркозависимым рок-музыкантом, который «включился» только после того, как понял, что нанять няню дешевле, чем платить достойные алименты члену семьи — человеку с десятилетиями родительского опыта, в отличие от них обоих.

Теперь он смотрит на нас обоих.

Я ёрзаю на стуле, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Не вскочить и не заорать судье, что этот человек — лжец, педофил, насильник и домашний тиран. Я сжимаю кулаки на коленях, пытаясь взять себя в руки. Украдкой глянув на Калеба, вижу, что он борется с тем же самым. Хотя в его случае желание, скорее всего, состоит в том, чтобы вскочить и сделать с Ральфом что-то настолько жестокое, что пощёчина, которую он дал Тренту в Биллингсе, показалась бы ласковым поглаживанием.

Наконец наступает очередь Полы проводить перекрёстный допрос, и в ту же секунду, как она поднимается и впивается взглядом в свою жертву, становится ясно: она собирается разорвать этого ублюдка на части.

Вперёд, Пола, — пишет Калеб.

Я приписываю три восклицательных знака.

— Вы отреклись от своей дочери, когда она забеременела вне брака, верно?

— Всё было не так.

— Не так?

— Нет. Я предложил ей выйти замуж за отца ребёнка. Или хотя бы за кого-нибудь. Но Клаудия меня не слушала, потому что всю жизнь её мать кормила её ложью обо мне и настраивала против меня.

Пола оживляется:

— Вот как? И что это была за ложь, мистер Бомонт?

Лицо Ральфа багровеет.

— Она внедрила в неё ложные воспоминания, из-за которых Клаудия возненавидела меня.

Пола опирается локтем о трибуну.

— Опишите эти лживые воспоминания, пожалуйста. Подробно.

Гениально, — пишу я, стараясь не ухмыльнуться. Теперь, когда Ральф сам поднял эту тему, как он из неё выкрутится, не признав, что дочь обвиняла его в изнасиловании и домогательствах?

— Я… я не помню, — мямлит Ральф, краснея ещё сильнее.

Пола настаивает, и Ральф ищет взглядом помощи у своего адвоката, который тут же вскакивает с протестом.

— Он сам заявил это как факт, — спокойно возражает Пола. — Значит, теперь должен подтвердить свои слова.

— Возражение отклоняется, — говорит судья. — Ответьте на вопрос. Какие именно ложные воспоминания, по вашему утверждению, ваша бывшая жена внедрила в сознание дочери?

Ральф мнётся, запинается и в итоге снова заявляет, что не помнит. В конце концов судья велит Поле перейти к другой линии вопросов. Но, по-моему, дело уже сделано: Ральф теперь выглядит как откровенный лжец.

Пола задаёт ещё серию вопросов, подчёркивающих отсутствие контакта Ральфа с Клаудией и Рейн, а также его полное отсутствие родительских навыков. Закончив, она возвращается к нашему столу и незаметно подмигивает Калебу.

— Мы закончили нашу часть, ваша честь, — объявляет адвокат Ральфа.

Судья переводит взгляд на меня:

— Мисс Кэпшоу? Ваша сторона.

Чёрт. Пока я судорожно тереблю руки под столом, мой адвокат спокойно встаёт и заглядывает в записи. Он умный человек, которому я доверяю. Как мы подробно обсуждали, я здесь, чтобы поддержать ходатайство Калеба о полной опеке над Рейн и мои неограниченные права на посещение, потому что именно это, на мой взгляд, лучше всего для Рейн. Но если станет ясно, что дела у Калеба идут плохо, мы готовы изменить стратегию и запросить полную опеку для меня и право посещения для Калеба. Это причинило бы мне боль, но главное — не допустить, чтобы Рейн попала в лапы Ральфа, любой ценой.

Из комнаты в конце коридора приводят моего первого свидетеля — мою маму. Она даёт показания, что я самый добрый, нежный и заботливый человек на свете и идеальный опекун для Рейн. Говорит о своей любви к ней, о том, что Рейн часть нашей семьи. А отвечая на вопросы о Калебе, подтверждает, что он стал замечательным, внимательным и мягким отцом — тем, кому она без колебаний доверила бы Рейн, при условии, что наша семья тоже останется рядом.

Мой адвокат пытается задать несколько вопросов о репутации Ральфа в Прери-Спрингс, но адвокат Ральфа пресекает большую часть как «показания с чужих слов».

— Как ребёнок вас называет, миссис Кэпшоу? — спрашивает адвокат.

— Бабушка, — с гордостью отвечает мама. — И это идеально, потому что я действительно считаю её своей внучкой.

— Спасибо, миссис Кэпшоу. У меня всё.

Адвокат Ральфа отказывается от перекрёстного допроса — вероятно, опасаясь вскрыть ящик Пандоры со всем тем, что моя мама слышала о Ральфе за годы жизни в Прери-Спрингс.

Затем даёт показания папа. Как и мама, он уверяет, что я лучший человек на свете и великолепный опекун для Рейн. Он также подтверждает, что Калеб — хороший отец, и его снова останавливают, когда он пытается сказать, что Ральф Бомонт «всем известен» как «очень плохой человек и лжец».

— Как Рейн называет вас? — спрашивают его.

— Поп-Поп, — гордо отвечает папа. — И я бы не хотел, чтобы было иначе.

И его тоже не допрашивают.

А значит, нравится мне это или нет, теперь моя очередь выйти к трибуне и сделать всё возможное, чтобы удержать мою девочку подальше от человека, который является воплощением зла.



— Откуда вы знаете Ральфа Бомонта? — спрашивает меня мой адвокат, после того как мы разобрались с некоторыми формальностями.

— Он отец моей лучшей подруги. Мы с Клаудией в детстве постоянно ходили друг к другу в гости, когда обе жили в Прери-Спрингс.

— Был ли момент, когда вы перестали приходить в дом Клаудии?

— Да. После того как я стала свидетелем того, как мистер Бомонт бил и толкал мать Клаудии…

Адвокат Ральфа вскакивает на ноги и начинает истерично орать, выдвигая возражение, от которого я невольно вздрагиваю. В зале поднимается шум — адвокаты и судья начинают яростно спорить. В конце концов мне разрешают продолжить, но с предупреждением: я могу свидетельствовать только о том, что видела собственными глазами, а не о том, что слышала со слов Клаудии или кого-либо ещё.

Дрожащим голосом я подробно описываю, что видела, как Ральф жестоко избивал свою жену, и несколько человек в зале ахают и перешёптываются, пока я говорю.

— После этого, — продолжаю я, — мои родители запретили мне ходить в дом Клаудии. И меня это устраивало, потому что я и сама больше никогда не хотела туда возвращаться.

— Лгунья! — орёт Ральф, с грохотом ударяя кулаком по столу.

— Тишина, — шипит судья. Она бросает убийственный взгляд на адвоката Ральфа. — Угомоните своего клиента, иначе я удалю его из зала суда.

— Вы рассказали кому-нибудь о том, что видели? — спрашивает мой адвокат.

— Моим родителям. Они сообщили об инциденте в полицию, но ничего не произошло. Ральф был полицейским, а наш городок очень маленький, так что мы предположили...

Адвокат Ральфа снова выкрикивает возражение — что-то про домыслы. После очередного непонятного мне спора судья приказывает моему адвокату перейти к следующему вопросу.

— Вы когда-нибудь говорили с Клаудией о том насилии, свидетелем которого стали?

Снова возражение. Но на этот раз мне разрешают ответить.

— Она сказала, что он делал это с её матерью постоянно.

Снова возражения. Снова ожидание. Когда мне наконец разрешают продолжить, я понимаю: сейчас или никогда. Мне нужно сказать главное, иначе другого шанса может не быть.

— Гораздо позже, — выпаливаю я, — когда мы жили вместе в Сиэтле, мы говорили о том, что Ральф Бомонт многократно сексуально насиловал Клаудию в детстве и...

Ральф и его адвокат буквально выходят из себя, в зале начинается приглушённый гул голосов, и всё это заканчивается тем, что судья лично задаёт мне вопрос:

— У вас были хоть какие-то основания не верить Клаудии, когда она рассказывала вам это о своём отце? Хоть какие-то?

— Нет, ваша честь. Клаудия не была лгуньей, и в тот момент она была трезва. Она никогда не стала бы врать мне о таком. Я абсолютно в этом уверена, ваша честь.

Как только последние слова слетают с моих губ, я разражаюсь рыданиями.

— Вам нужен перерыв? — мягко спрашивает судья.

— Да, пожалуйста, — срывающимся голосом отвечаю я. — Спасибо.

— Пятнадцать минут перерыва, — властно объявляет судья и исчезает за дверью за своей спиной, её чёрная мантия взмывает вслед за ней.



— Каковы ваши отношения с мистером Баумгартеном? — спрашивает мой адвокат, когда я снова оказываюсь на свидетельском месте и слёзы уже высохли.

Я бросаю взгляд на Калеба за нашим столом, и меня накрывает волна любви и нежности к нему.

— Он мой работодатель.

Это заученный ответ. То, что я должна сказать. Но внезапно кажется, что остановиться на этом — значит солгать. А я ведь под присягой. Поэтому я добавляю:

— Он также стал моим близким другом, пока мы вместе учились быть со-родителями этого ребёнка.

Нас всех заранее предупредили не произносить имя Рейн во время слушаний, чтобы защитить её личность.

— Вы считаете себя родителем этого ребёнка? — спрашивает адвокат.

— Да. Не по крови. Но во всех остальных смыслах, которые действительно имеют значение — да.

Мой адвокат улыбается, давая понять, что я отлично справляюсь.

— Давайте поговорим о вашей дружбе с мистером Баумгартеном.

И я начинаю рассказывать: историю моего знакомства с Калебом, доверие, которое медленно между нами выросло, и уверенность, к которой я постепенно пришла, что Калеб стал бы потрясающим отцом-опекуном.

В отличие от моей матери, которая выступала раньше, я не добавляю оговорку вроде: «при условии, что я всегда буду в жизни ребёнка». Сейчас, сидя здесь, я полностью доверяю Калебу. Достаточно, чтобы знать: он никогда не подставит меня — ни в вопросах, касающихся Рейн, ни в чём-либо ещё. А значит, эта оговорка просто не нужна.

Когда мой адвокат садится, седовласый адвокат Ральфа поднимается и впивается в меня холодным взглядом.

— Вы в курсе, что мистер Баумгартен проходил реабилитацию вплоть до нескольких недель назад, верно?

— Да. Как я уже сказала, он нанял меня в качестве консультанта по трезвости. — Я прочищаю горло. — Он очень серьёзно относится к своему выздоровлению, и я считаю это достойным уважения.

— Вы знаете, что именно стало причиной его принудительного направления в реабилитацию вместо тюрьмы?

— Знаю.

Он просит меня объяснить, что мне известно об инциденте в Нью-Йорке, и я рассказываю всё, что знаю, чувствуя, как жар поднимается по шее к щекам.

— В ту ночь Калеб был раздавлен смертью своей матери. Его захлестнуло горе.

Адвокат Ральфа долго смотрит на меня так, будто считает, что я несу чушь, а затем переходит к следующему вопросу. В течение нескольких минут он пытается вынудить меня признаться, что я видела, как Калеб «сорвался». Что я его прикрываю. Что я лгу под присягой. Но, разумеется, у него ничего не выходит, потому что это неправда. Очевидно, у него нет фактов — он просто закидывает удочку.

Наконец, полистав свои записи, он меняет тактику. Спрашивает, сколько Калеб мне платит. Пытается заставить меня признать, что сумма чрезмерна. Что мне платят за сегодняшнюю ложь. Но мой адвокат подготовил меня к этому ходу, поэтому я спокойно парирую фактами и цифрами о рынке высококлассных нянь. В Прери-Спрингс никто не платил бы мне столько, сколько платит Калеб. Но в Лос-Анджелесе, и особенно на так называемом «рынке нянь для знаменитостей», моя зарплата — хоть и очень щедрая — уже не выглядит безумной, учитывая, что Калеб богатая и всемирно любимая звезда.

С оскалом адвокат Ральфа спрашивает:

— Мисс Кэпшоу, вам известно о долгой истории насилия со стороны мистера Баумгартена?

Чёрт. Я этого не ожидала. Мы это не репетировали.

— Я видела пару старых видео в интернете, где Калеб теряет самообладание, если вы об этом. Но оба случая показались мне оправданными.

Он просит подробностей, и я описываю видео. В одном Калеб резко толкает папарацци после того, как тот фактически напал на него с огромным объективом. В другом Калеб буквально швыряет фаната через всю сцену после того, как тот вырвался из рук охраны и побежал на фронтмена Red Card Riot — Дина Мастерсона. Я стараюсь не улыбаться, рассказывая о втором видео, где Калеб защищает своего товарища по группе, но возмущённая реакция адвоката даёт понять, что у меня это не получилось.

— Насилие мистера Баумгартена кажется вам забавным? — праведно возмущается он.

— Именно это видео — да. Потому что Калеб оказался быстрее охраны и швырнул того парня, ну, метров на пять через сцену, чтобы защитить своего лучшего друга от нападения. Всё это было настолько… в духе Калеба. Так что да, этот конкретный случай, если честно, кажется мне довольно забавным.

Адвокат Ральфа приподнимает бровь.

— В каком смысле «в духе Калеба»? Потому что это было шокирующе жестоко?

Да пошёл ты.

— Нет. Потому что Калеб невероятно защищает людей, которые ему… дороги. Он не раздумывает ни секунды, когда ситуация требует включить режим супергероя.

Чёрт. В процессе я чуть не сказала «людей, которых он любит». Но если вспомнить, как Калеб дал пощёчину Тренту в Биллингсе из-за меня, такая формулировка означала бы, что Калеб любит меня. А в этом я не уверена. Тем более под присягой.

— Помимо видео, вы лично были свидетелем того, как мистер Баумгартен проявлял насилие? — спрашивает адвокат.

Чёрт, чёрт, чёрт. Он знает про пощёчину Тренту или снова ловит на живца, как со «срывом»? Если честно, история с Трентом лишь доказывает, что Калеб достоин быть отцом. Мой собственный отец тоже хотел избить Трента, когда узнал, что тот со мной сделал. Более того, он выбежал из дома с бейсбольной битой, чтобы его найти. Тренту повезло — он несколько дней скрывался, а вскоре после этого уехал из Биллингса. Если бы он не сбежал, что бы сделал мой отец? Наверняка что-то похуже пощёчины. И всё же я ни секунды не сомневаюсь, что Джозеф Кэпшоу — лучший отец на свете.

— Мисс Кэпшоу? — подгоняет адвокат.

— Я обдумываю ответ, — говорю я. — Хочу, чтобы он был полностью правдивым и исчерпывающим.

Как Калеб всегда подшучивает надо мной, я образцовый законопослушный человек. Я не лгу сознательно, особенно под присягой. И всё же, когда я смотрю в умоляющие глаза Калеба, я быстро решаю сделать исключение из своих правил. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Я лучше сегодня слегка приукрашу правду, «забыв» о вполне заслуженной, кармической пощёчине, чем рискну тем, что Ральф приблизится к нашей любимой малышке.

— Да, я видела, как Калеб проявлял насилие в моём присутствии, — свидетельствую я, отводя взгляд от Калеба. — Он строил террасу, и уронив инструмент себе на ногу, с силой пнул его и выкрикнул цепочку ругательств, которые неуместны в зале суда.

Это правда. Но я знаю, что всё равно лукавлю, рассказывая эту историю вместо той, что была в Биллингсе.

— Это не тот вид насилия, о котором я спрашиваю. Вы видели, как Калеб бил, пинал, толкал или иным образом нападал на другого человека — включая вас, ребёнка или ваших родителей?

Я смотрю на отца, сидящего в одиночестве в первом ряду — мама, должно быть, снова ушла к Рейн. Мои родители знают всё о том, что случилось с Трентом. Я рассказала эту «чудесную» историю им и Миранде на ужине по случаю окончания реабилитации Калеба, и все за столом, включая моего отца, хохотали до слёз. Отец особенно расхваливал Калеба за ту пощёчину. Я уверена, он оценил этот поступок куда выше, чем щедрый подарок в виде нового грузовика.

Когда наши взгляды встречаются, отец едва заметно кивает, давая понять, что одобряет моё неполное свидетельство. Обретя уверенность, я наклоняюсь к микрофону:

— Калеб, которого знаю я, всегда был мягким и ненасильственным в моём присутствии. Вся моя семья полностью его любит и поддерживает. Если бы у меня были хоть какие-то сомнения в Калебе как в отце или как в человеке, если бы я считала его угрозой в каком-либо смысле — поверьте, я бы сказала вам об этом. Я слишком сильно люблю ребёнка, чтобы позволить ей оказаться в руках кого-либо, кто был бы для неё кем-то иным, кроме замечательного, нежного родителя.

Я ловлю взгляд Калеба и тут же отвожу глаза — кажется, его глаза кричат: «Я люблю тебя». Я чувствую то же самое. Но сейчас не время, чтобы кто-либо увидел эту правду в моих глазах. Сейчас время держать покерфейс.

Почти закатывая глаза, адвокат Ральфа спрашивает:

— То есть вы никогда лично не видели, чтобы он проявлял насилие?

Я глубоко вдыхаю.

— Верно.

Адвокат Ральфа выдыхает, его плечи опускаются.

— Вопросов больше нет, ваша честь.

И вот так моё выступление заканчивается.

— Час на обед, — объявляет судья. — После этого мы начнём часть с выступления мистера Баумгартена.





Глава 32. Калеб




Меня трясёт так, будто я сейчас обделаюсь, когда на место свидетеля поднимается моя сестра Миранда. Я знаю, что она меня любит, но наши отношения временами были напряжёнными: я не раз испытывал её преданность и терпение на прочность. К тому же у этой девчонки совершенно отсутствует фильтр. Обычно я считаю это её плюсом. Смешным плюсом. Но только не сейчас.

— Каковы ваши отношения с Калебом? — спрашивает Пола Миранду, когда та устраивается в кресле свидетеля.

— Он мой старший брат и мой герой.

Пола улыбается:

— Вы хорошо знаете Калеба?

— Очень хорошо.

— Почему вы считаете его своим героем?

— Потому что он всегда меня защищал. Всегда был на моей стороне.

— Калеб — идеальный мужчина?

Сестра фыркает: — Даже близко нет.

— Тем не менее, были бы у вас какие-то сомнения, если бы вашему брату предоставили полную опеку над ребёнком?

— Ни единого. Я уверена, что он станет для неё замечательным отцом. — Она бросает мне тёплую улыбку, от которой замирает сердце.

— Вы видели Калеба с ребёнком?

— Да. Он с ней просто очарователен. Это самое милое зрелище на свете.

С небольшой помощью вопросами Миранда начинает рассказывать о своей недавней поездке в Прери-Спрингс и обо всём, что она там видела и что убедило её: племяннице будет хорошо со мной в качестве постоянного опекуна.

— Но Обри и её семья тоже всегда должны быть частью её жизни, — добавляет Миранда без всякой подсказки. — Они теперь тоже семья. Мне это стало совершенно ясно, когда я проводила время с ними в Прери-Спрингс.

Я делаю пометку на блокноте между мной и Обри: Пока всё идёт хорошо.

Честно говоря, я не могу понять, откуда взялся этот восторженный и безоговорочный отзыв обо мне — да ещё и под присягой, учитывая, сколько раз за эти годы я её бесил. Но, с другой стороны, я не могу представить, чтобы моя сестра сказала хоть слово из этого, если бы не верила, что так будет лучше для Рейн. Зная Миранду, она всегда выберет благополучие ребёнка, а не мои желания. И будет права.

Через некоторое время адвокат Ральфа получает возможность допросить мою сестру. С ухмылкой он сразу бьёт в самое горло:

— Вы лично неоднократно были свидетелем того, как ваш брат проявлял насилие, не так ли?

— Несколько раз. Но довольно давно.

Господи. Ну всё, приехали.

— Несколько раз? — насмешливо тянет адвокат Ральфа. — Пожалуйста, перечислите их все.

— Все? — выдыхает Миранда так, будто он попросил назвать все звёзды во Вселенной, и мне стоит огромных усилий не схватиться за голову. Что ты творишь, Миранда? Играй в шахматы, а не в детские шашки, чёрт возьми.

— Ну, когда мне было лет десять, — начинает она, — я видела, как мой старший брат Калеб ударил нашего отца кулаком в лицо — в первый, но далеко не в последний раз. Кажется, тогда он ударил его дважды, но, может, и больше. В любом случае он сделал это, чтобы остановить отца, который избивал нашу мать. Калебу приходилось делать это несколько раз за годы. Всегда по одной и той же причине. А потом его группа выстрелила, он разбогател, и смог наконец навсегда увезти нашу мать от отца.

Адвокат Ральфа переносит вес с ноги на ногу и заглядывает в свои записи. Очевидно, это был не тот ответ, на который он рассчитывал.

— Мне продолжать? — спрашивает Миранда, нарушая тяжёлую тишину.

— Да, — отвечает адвокат уже куда менее уверенным тоном.

Миранда глубоко вздыхает:

— Лет десять назад Калеб вернулся с тура и узнал, что один мой отвратительный бойфренд во время ссоры немного распускал руки. Тогда брат поехал ко мне и избил его. Я уже рассталась с этим неудачником и сказала Калебу не лезть, но он не послушал. Он сказал: «А что насчёт следующей женщины, с которой он будет встречаться? Что он сделает с ней, если будет думать, что за такое поведение никогда не будет последствий?»

Миранда ухмыляется.

— В общем, он отвёз меня к дому бывшего, избил его, пока я ждала в машине, а потом позвал меня внутрь и заставил его встать передо мной на колени — с окровавленным, опухшим лицом — и извиниться. — Она сдерживает улыбку. — Калеб заставил его извиняться и умолять о прощении… и делать это тоненьким, детским голоском.

Серьёзно, Миранда? Она правда думает, что эта «милая» деталь сейчас уместна? Чёрт меня дери.

Я опускаю взгляд на свои руки, чтобы судья не увидела выражение моего лица. Я всерьёз боюсь, что сестра невольно топит мои шансы. И при этом… честно говоря, я немного горжусь тем моментом и не хочу, чтобы судья или Пола заметили, как я невольно улыбаюсь этому воспоминанию.

— И ещё, — продолжает Миранда, — брат заставил того парня пообещать, что он больше никогда и ни с кем так не поступит. А если поступит — Калеб его найдёт и сделает намного хуже. Честно говоря, не знаю, как именно Калеб собирался выполнить эту угрозу, но выглядел он тогда очень убедительно, и тот парень клялся, что больше никогда ни на кого пальца не поднимет.

Адвокат Ральфа вздыхает: — Это всё?

Миранда задумывается. — Нет. Но, думаю, вам уже ясен общий смысл, верно?

— Нет, я хочу, чтобы вы рассказали всё.

С тяжёлым, демонстративным вздохом Миранда откидывается на спинку кресла:

— Ну, если вы настаиваете.

Она делает паузу.

— Ладно. Лет пять назад какой-то парень в баре схватил меня за зад — извините, ваша честь, за ягодицы, и мой брат вырубил его одним ударом. — Миранда улыбается мне. — Весь бар аплодировал, а барменша прислала брату большую бутылку шампанского в знак благодарности. Оказалось, тот тип был известным мерзавцем и другом владельца, которого нельзя было выгнать. Все были счастливы увидеть, как он падает.

— Он сильно пострадал? — спрашивает адвокат.

— Да нет. Думаю, больше всего пострадало его самолюбие.

Миранда задумчиво стучит пальцем по подбородку.

— В другой раз, не помню точно, когда, много лет назад, в Париже какой-то мужчина очень грубо схватил мою мать за руку и потребовал, чтобы она уговорила Калеба сделать с ним селфи. Мы тогда ездили в европейский тур. Мужчина так сильно схватил её, что мама закричала. Калеб тут же вмешался и оттолкнул его. Тот упал, ударился головой о тротуар и попал в больницу. Потом он подал на Калеба в суд, но дело закрыли, потому что всё было снято на видео, и судья признал действия Калеба «полностью оправданными при защите матери».

Миранда с усмешкой делает большой глоток воды. Кажется, весь зал суда, включая судью, затаив дыхание, ждёт следующей истории, от которой у меня сведёт желудок.

— Ещё один раз, — наконец говорит сестра, ставя стакан, — я встречалась с парнем в Лос-Анджелесе, который, напившись, становился крайне мерзким. — Она смотрит на судью. — Да, ваша честь, я умею выбирать мужчин.

Она снова обращается к адвокату Ральфа:

— Так вот, он сказал обо мне нечто совершенно отвратительное, играя в бильярд в баре. К сожалению для него, мой брат это услышал, хотя я — нет. И в следующую секунду Калеб уже тащил моего бойфренда в туалет и мыл ему рот с мылом. — Миранда хихикает. — Все, кто это слышал, сказали, что это было мерзко и Калеб полностью прав. Один человек даже сказал, что брат обошёлся с ним слишком мягко. Я так и не узнала, что именно он сказал, так что… — она пожимает плечами. — Жаль. Звучит так, будто было забавно.

Я опускаю голову, чувствуя тошноту. Все эти истории делают меня похожим на какого-то чёртового, неуравновешенного психа. Миранда совершенно не подчёркивает, что между этими случаями прошли годы. И я давно не делал ничего подобного — если не считать пощёчины Тренту. Но благодаря ей судья, наверняка, думает, что я дерусь каждый день.

— Что-нибудь ещё? — спрашивает адвокат Ральфа. — Вообще что-нибудь?

— То, чему я лично была свидетелем? Нет, думаю, это всё.

Чёрт. То, как она сказала лично, обязательно заставит его спросить...

— То есть у вас есть сведения о ещё большем количестве случаев насилия со стороны Калеба, пусть и со слов других?

Ну конечно.

К счастью, Пола возражает прежде, чем Миранда успевает ответить, и судья принимает возражение, велев адвокату Ральфа сменить тему.

— Ваша честь, — ноет тот, — мисс Баумгартен хорошо дружит с женщиной, чей муж был избит мистером Баумгартеном...

— Дальше, — твёрдо говорит судья. — Склонность мистера Баумгартена играть в супергероя уже ясна и хорошо задокументирована. Мне всё понятно.

— Вопросов больше нет, — раздражённо говорит адвокат Ральфа.

Когда Миранда покидает свидетельское место, я снова смотрю на свои руки, избегая её взгляда. Это было жёстко. Но, по крайней мере, ей не пришлось болтать о том, как я когда-то ударил тогдашнего бойфренда Вайолет — ныне её мужа — Дакса. Это, пожалуй, плюс. В отличие от остальных историй, тот удар я не могу назвать оправданным. Я был не прав, и Миранда тогда очень чётко мне это дала понять. Она была так зла, что не разговаривала со мной несколько недель.

— Наш следующий свидетель — Эми Беретта, — объявляет Пола.

Я глубоко вдыхаю. Давай, Эми. После «поддержки» Миранды тебе придётся серьёзно всё выправлять. Она мой единственный свидетель, кроме сестры. Её муж, мой хороший друг Колин, барабанщик группы 22 Goats, тоже хотел выступить, но Пола сказала, что это будет выглядеть так, будто я давлю своим звёздным статусом. К тому же Колин лично присутствовал, когда я по глупости ударил Дакса, так что его допрос был бы плохой идеей.

Мои трое коллег по группе — Дин, Эммит и Клей — тоже хотели дать показания. Но они ещё более известны, так что Пола сразу сказала «нет». Плюс они слишком много раз видели, каким вспыльчивым придурком я бывал, так что их слова в мою защиту вряд ли бы перевесили вред.

— Как вы познакомились с мистером Баумгартеном? — спрашивает Пола Эми.

— Меня назначили личным ассистентом Калеба во время мирового тура Red Card Riot около шести лет назад. С тех пор мы близкие друзья.

Отвечая на вопросы, Эми описывает меня как преданного, доброго, заботливого и щедрого человека. Того, к кому она может обратиться с чем угодно. Кому полностью доверяет.

— Вы видели Калеба с его дочерью?

— Пока нет. Но я ни секунды не сомневаюсь, что он прекрасный отец, учитывая, какой он замечательный с моим сыном Рокко. Они ровесники — родились с разницей примерно в неделю.

— Вы упомянули, что Калеб защитник, — подталкивает Пола. — Можете пояснить?

— Когда я работала у Калеба, несколько членов команды позволяли себе лишнее. Я узнала об этом позже, но Калеб вмешался и сделал так, чтобы до конца тура никто больше не смел меня беспокоить.

И Эми продолжает, делая меня то рыцарем в сияющих доспехах, то вторым пришествием мистера Роджерса. Честно, мне хочется встать и заорать: «Эми, не переборщи! Это должно звучать правдоподобно!» Если она и правда верит хотя бы в половину того, что говорит обо мне сегодня, значит, я, сам того не осознавая, что-то делаю правильно как друг.

— Вопросов больше нет, — говорит Пола, и, к моему удивлению, адвокат Ральфа решает не допрашивать Эми. Наверное, понимает, что очернить этот человеческий лучик солнца не получится.

— Наш последний свидетель — сам Калеб Баумгартен, — объявляет Пола.

— Мистер Баумгартен, — говорит судья, жестом приглашая меня к трибуне.

Я глубоко вдыхаю, обмениваюсь с Обри выразительным взглядом «ну, поехали», встаю, застёгиваю, расстёгиваю и снова застёгиваю пиджак — и уверенным, широким шагом направляюсь к месту свидетеля, стараясь скрыть бурю тревоги, сжимающую каждую клетку моего тела.



Пока что все вопросы Полы лёгкие, как и ожидалось. Те самые, которые мы отрабатывали. Так что, естественно, мне кажется, что я отлично справляюсь.

— Какова ваша цель здесь, мистер Баумгартен? — спрашивает Пола.

Мы это репетировали.

— Я хочу получить опеку над своей дочерью, чтобы быть тем отцом, которого она заслуживает.

Это всё, что я должен сказать в ответ на этот вопрос. Но в свете длинного списка эпизодов насилия, которые перечислила Миранда, я чувствую необходимость импровизировать и добавить кое-что ещё.

— Но даже больше этого, — добавляю я, к заметному удивлению Полы, — я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности, счастлива и любима.

Я смотрю на судью.

— Ваша честь, если вы решите, что я не подхожу на роль её отца, тогда я умоляю вас передать полную опеку Обри.

Я тяжело сглатываю.

— Хочу внести ясность: я очень хочу полную опеку для себя. Очень. Но ещё больше я хочу того, что будет лучшим для моей дочери. А в этом мире нет человека лучше Обри Кэпшоу.

— Спасибо, мистер Баумгартен, — говорит судья.

— У меня больше нет вопросов, — говорит Пола, прежде чем снова повернуться к столу.

— Ещё кое-что, — говорю я, останавливая Полу. — Простите.

Я снова смотрю на судью.

— Мне кажется, я должен добавить кое-что к одному из своих предыдущих ответов. Помните, я сказал, что Обри — моя няня и подруга? Это была не вся правда. Поскольку я под присягой, считаю нужным признаться, что… Я влюблён в Обри. Безумно влюблён в неё.

Я украдкой смотрю на Обри — у неё открыт рот. У Полы тоже.

— Я ещё не говорил ей об этом. И никому не говорил. Но, Ваша честь, вам важно это знать, чтобы понять, насколько высоко я её ценю. Обри — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Любовь всей моей жизни. Если со мной что-то случится, она единственный человек, которому я доверил бы заботу о своей дочери.

Я смотрю на сестру в зале.

— Прости, Миранда.

Миранда улыбается.

— Поэтому, прошу вас: если вы решите отказать мне в полной опеке над дочерью, Обри — это на сто процентов тот человек, с которым должна быть моя дочь.

Я снова смотрю на Обри, и выражение её лица заставляет моё сердце буквально взорваться в груди. Она любит меня. Именно это подтверждают её тёмные, блестящие глаза в этот момент. И, чёрт возьми, это ощущение просто невероятное.

— Спасибо, мистер Баумгартен, — мягко говорит судья, заставляя меня оторвать взгляд от любви всей моей жизни. — Вы закончили и готовы к перекрёстному допросу?

— Да, Ваша честь, — говорит Пола. — Спасибо.

Адвокат Ральфа встаёт и прочищает горло.

— До шести недель назад вы не проявляли абсолютно никакого интереса к встрече со своим ребёнком, верно? Более того, вы включились в процесс лишь для того, чтобы избежать выплаты алиментов Ральфу Бомонту.

— Неправда. Я признаю, что в течение шести месяцев тянул с выполнением своих отцовских обязанностей. Но затем я написал Клаудии письмо, в котором выразил глубокое раскаяние из-за своего прежнего отсутствия в жизни ребёнка. Я умолял Клаудию позволить мне встретиться с моей дочерью, но Клаудия отказала.

Адвокат Ральфа выглядит ошеломлённым. Совершенно потрясённым.

— На это… нет никаких доказательств, — запинаясь, произносит он.

— У меня есть вся переписка на телефоне, чтобы это доказать, если хотите посмотреть.

— Да, пожалуйста, — вмешивается судья, пока адвокат Ральфа давится собственными словами.

Я открываю письма и передаю телефон судье. Она с большим интересом изучает сообщения. Закончив чтение, она передаёт мой телефон судебному приставу и просит показать переписку всем адвокатам и сторонам процесса. Когда телефон возвращается ко мне на свидетельскую трибуну, судья велит мне прочитать всю переписку целиком, слово в слово, вслух, чтобы судебный стенографист зафиксировал её.

Я делаю, как велено, и, закончив чтение, обращаюсь к судье: — Недавно я узнал, что этот ответ мне писала не Клаудия, хотя письмо и пришло с её аккаунта. Более того, выяснилось, что Клаудия вообще не видела моего письма.

Адвокат Ральфа багровеет.

— И на чём именно вы основываете такой вывод?

Я обмениваюсь тайной улыбкой с Полой — лучшим, самым крутым адвокатом и другом на свете, и отвечаю: — На признании бывшего парня Клаудии, Рикки Шеффера, которое он сделал моему адвокату примерно неделю назад.



— Да. Это правда. Клаудия так и не увидела письмо от Си-Бомба.

Именно это заявляет бывший парень Клаудии, Рикки, когда выходит к свидетельской трибуне и, слава богу, говорит грёбаную правду.

— Откуда вы это знаете? — спокойно спрашивает Пола, хотя под её холодной внешней сдержанностью, скорее всего, сердце колотится как бешеное — точно так же, как и у меня.

— Потому что именно я ответил на письмо Си-Бомба, — отвечает Рикки. — После этого я удалил письмо, чтобы Клаудия никогда о нём не узнала. А потом я заблокировал его электронную почту и аккаунты в соцсетях, чтобы он больше не мог ей написать.

— Насколько вы уверены, что Клаудия не видела письмо мистера Баумгартена?

— На сто процентов. Поверьте, если бы она его увидела, она бы села на первый же самолёт в Лос-Анджелес. И, кроме того, она бы устроила мне ад за то, что я ответил на письмо вместо неё.

В зале суда поднимается приглушённый гул, и судья требует соблюдать тишину.

— Почему вы скрыли это письмо от Клаудии?

Рикки пожимает плечами.

— Ревность, наверное. К тому моменту я уже несколько месяцев был зациклен на мысли, что Клаудия мне изменяет — хотя, к слову, она этого никогда не делала. Однажды ночью я подсмотрел, как она вводит пароль на телефоне, а потом начал проверять его каждую ночь, когда она засыпала. — Он виновато смотрит на меня. — Когда пришло письмо от Си-Бомба, я как раз держал её телефон в руках. Клаудия спала рядом со мной, а я ответил на письмо и заблокировал его.

— Почему вы не хотели, чтобы Клаудия получила это письмо, мистер Шеффер?

Рикки указывает на меня.

— Вы только посмотрите на него. Он богатый, знаменитый и выглядит как татуированный бог, а я — обычный парень. Я знал, что Си-Бомб был знаменитой влюблённостью Клаудии и что у них уже был секс. А теперь он хотел прилететь за ней и её ребёнком и увезти их в свой роскошный особняк в Лос-Анджелесе на семейную встречу? Да ни за что. Я понимал, что вероятность того, что Клаудия влюбится в него в Калифорнии, очень высока. А какой мужчина не влюбился бы в Клаудию в ответ? Она была девушкой мечты — доброй, красивой и невероятно умной. И не будем забывать, что у неё уже был ребёнок от Си-Бомба, так почему бы ему не дать ей реальный шанс, если бы она приехала в Калифорнию? — Он пожимает плечами. — Так что я ответил на письмо, заблокировал его со всех сторон и больше к этому не возвращался.

— То есть вы так и не рассказали Клаудии об этом письме?

— Именно.

Пола вздыхает — и я за её спиной делаю то же самое. Мы сорвали джекпот благодаря её упорству в поисках этого парня, и я никогда не смогу отблагодарить её за это в полной мере.

— Спасибо, мистер Шеффер, — мрачно говорит Поа. — У меня больше нет вопросов.

По приглашению судьи поднимается адвокат Ральфа.

— Мистер Баумгартен пообещал вам крупную сумму денег в случае, если получит здесь опеку, не так ли?

— Нет. Си-Бомб ничего мне не обещал. Да, он оплатил мой перелёт и отель, чтобы я смог сюда приехать. Но это всё. Я здесь, потому что хотел поступить правильно.

— Почему именно сейчас?

Рикки кривит рот.

— Когда Клаудия умерла, я начал чувствовать вину за то, что сделал. Клаудия рассказывала мне, как её отец неоднократно насиловал её в детстве, так что я знал⁠...

— Ваша честь! — выкрикивает адвокат Ральфа одновременно с тем, как что-то орёт его клиент. В зале начинается хаос; судебный пристав вмешивается, чтобы удержать Ральфа. Однако в итоге, даже после того, как адвокат Ральфа продолжает допрос, всё заканчивается тем, что бывшему парню Клаудии дают ещё одну возможность повторить своё твёрдое убеждение: ребёнку Клаудии нельзя находиться рядом с Ральфом Бомонтом из-за «всего плохого», что Клаудия рассказывала ему о своём отце.

— Ребёнка нужно отдать Обри или Си-Бомбу, — настаивает Рикки. Он смотрит на Обри. — Хотя скорее Обри, потому что я лично видел, какая она замечательная тётя. Я имею в виду, если Обри считает, что Си-Бомб справится, я доверяю её мнению, и знаю, что Клаудия тоже ей доверяла. Но мой голос — за Обри. Она надёжный человек.

— У меня больше нет вопросов, — говорит адвокат Ральфа; его плечи опускаются, а голос звучит уныло.

Я бросаю взгляд на судью, сердце колотится. Лицо у неё каменное, но мне кажется, мы нанесли сильный удар этим свидетелем. Вопрос лишь в том, был ли это нокаут или всего лишь поверхностная рана.

— Сделаем перерыв на пятнадцать минут, — говорит судья. — Когда вернёмся, выслушаем назначенных судом экспертов.





Глава 33. Калеб




Я медленно выдыхаю — кажется, я задерживал дыхание минут пять, по мере того как становится всё очевиднее: первый назначенный судом свидетель второй половины дня, психиатр, считает меня минимально пригодным быть отцом Рейн. Я не идеален — это он ясно даёт понять. На «Отца года» не тяну. У меня «короткий фитиль». Мне бы не помешали занятия по управлению гневом, чтобы научиться каким-то «стратегиям совладания». Но, чёрт возьми, если учитывать всё то дерьмо, которое моя сестра вылила на меня в своих показаниях, негативные замечания доктора, во-первых, не перевешивают его итоговое одобрение, а во-вторых, вряд ли вообще стали для судьи неожиданностью.

Зато, когда психиатр начинает говорить об Обри, история становится совершенно другой. Она уравновешенная. Заботливая и добрая. «Ровная и терпеливая». Более того, по его словам, у Обри Кэпшоу темперамент, который «в высшей степени способствует» тому, чтобы быть «любящим, надёжным опекуном» для Рейн. Разумеется, каждое его слово совпадает с моим собственным мнением. Я ничуть не преувеличивал, когда сказал судье, что Обри — лучший человек, которого я знаю.

Наконец доктор переходит к своему экспертному мнению о Ральфе Бомонте, и в ту же секунду, как он начинает говорить, мне кажется, будто с моих плеч сняли вес всего мира. Более того, в блокноте между мной и Обри я вывожу слова: Попали в точку.

В итоге уважаемый доктор заявляет, что Ральф «соответствует нескольким критериям по шкале PCL-R» — тесту на «все формы психопатии», и потому, по его словам, «вполне возможно», что Ральф — нарцисс.

— Однако мне потребуется больше времени и дополнительная информация, чтобы поставить окончательный диагноз, — добавляет он, к моему величайшему разочарованию. — Тем не менее я готов засвидетельствовать, что мистер Бомонт определённо демонстрирует антисоциальное поведение и поразительное отсутствие сочувствия к окружающим.

— Вы шарлатан! — орёт Ральф.

Обри начинает яростно что-то писать в блокноте, но останавливается, когда судья заявляет: — Я предупреждала вас, мистер Бомонт, что ещё одна выходка будет недопустима.

Она делает знак стоящему неподалёку судебному приставу — здоровяку с порноматросскими усами.

— Уведите его, пожалуйста, офицер Фрэнк.

— Да, ваша честь.

К первому приставу присоединяется второй, и через мгновение Ральфа выводят из зала суда — почти что пинающегося и орущего, пока практически все присутствующие смотрят на это зрелище с нескрываемым удовлетворением.

Когда все трое исчезают за большой дверью в глубине зала и мрачная тишина возвращается, судья спокойно обращается к психиатру на свидетельском месте и просит его продолжить. Он продолжает. Я, правда, почти не слушаю — меня слишком переполняет всё произошедшее, чтобы сосредоточиться. Но по обрывкам всё же ясно: оставшаяся часть его показаний — это восторженная рекомендация Обри и что-то вроде «ну, сойдёт» в мой адрес.

Следующей на трибуну выходит назначенный судом социальный работник — та самая женщина, из-за которой я буквально обосрался от страха после того, как увёз Рейн с той встречи, нарушив судебный приказ. Но, к моему огромному облегчению, очень быстро становится ясно: бояться мне нечего. Более того, к моему изумлению, она явно на моей стороне.

— Связь мистера Баумгартена с ребёнком показалась мне тёплой, любящей и стабильной, — говорит социальный работник. — То же самое касается связи мисс Кэпшоу с ребёнком. Стоит отметить, что во время моего индивидуального общения с девочкой она выражала любовь к ним обоим.

Мы с Обри обмениваемся улыбками, даже не пытаясь скрыть взаимную привязанность и восторг от этих показаний.

— Пожалуйста, опишите подробнее, что происходило во время вашего общения с ребёнком наедине, — просит судья.

Социальный работник сверяется с записями: — Мы играли в куклы. Я попросила её рассадить кукол и мягкие игрушки за столом для чаепития, где каждая фигурка представляла члена семьи. А затем — кого-то, кого она любит.

Она смотрит на судью:

— Это было после того, как она сказала, что любит своего «Папочку» и свою «Обби». Она сказала это сама, без подсказок, пока я спрашивала, нравится ли ей жить в новом доме.

Пока судья делает пометку, социальный работник продолжает:

— В обоих случаях — и с семьёй, и с теми, кого она любит, ребёнок расставил один и тот же набор кукол и игрушек: маму, мистера Баумгартена — «Папочку», мисс Кэпшоу — «Обби», и обоих родителей мисс Кэпшоу — «Бабулю» и «Поп-попа». Затем я расширила круг и предложила пригласить на чаепитие всех, кто ей нравится. Тогда появились тётя Миранда и несколько мультяшных персонажей. Потом я попросила назвать всех, кого она знает. Но, как бы я ни формулировала вопрос, ребёнок ни разу не упомянул мистера Бомонта. Поэтому я с уверенностью делаю вывод, что ребёнок не знает мистера Бомонта и полностью не осознаёт его существования.

Бум, — пишу я в блокноте между мной и Обри.

Наша девочка. Делает дело, — отвечает Обри.

Как её крутая Обби.

И её крутой Папочка.

Мы знаем, что в суде нельзя улыбаться. Но всё равно обмениваемся лучезарными улыбками, хотя бы на миг.

— Для ясности: этот разговор состоялся до назначенной судом встречи в парке, — добавляет социальный работник, и наши улыбки исчезают.

Чёрт, — пишу я. Ну вот, началось.

— Расскажите мне в точности, что произошло на той встрече, — говорит судья. — Я видела ваше письменное заявление, но опишите события, приведшие к отказу мистера Баумгартена передать ребёнка для оценки.

Чёрт, чёрт, чёрт. Я задерживаю дыхание, когда тревога накрывает меня, а женщина начинает излагать обстоятельства. Но вскоре становится ясно: и здесь мне нечего бояться.

— Ральф Бомонт вёл себя агрессивно, ваша честь, и ребёнок становился всё более истеричным и напуганным. В тот день мистеру Баумгартену пришлось принять сложное решение, и, по моему мнению, он сделал выбор в интересах своего ребёнка — выбор, который сделал бы любящий, пригодный к опеке отец.

Социальный работник смотрит на меня нейтральным покерфейсом, но если я не ошибаюсь, её глаза мне улыбаются.

Она продолжает:

— Я осознаю, что мистер Баумгартен нарушил ваш приказ, ваша честь, и, следовательно, поступил неправильно. Но при этом он сделал и нечто совершенно правильное — защитил безопасность и благополучие своего ребёнка. Честно говоря, я была впечатлена его решением в тот день. Как и тем, насколько он предан тому, чтобы сделать новый дом ребёнка как можно более счастливым и тёплым.

Обри кладёт руку мне на предплечье, а я опускаю голову, скрывая слёзы облегчения. С того самого интервью у меня дома, а особенно после того дня у пруда с утками, я плохо спал, снова и снова прокручивая всё в голове, сомневаясь в каждом своём решении. И теперь оказывается, что я поступил именно так, как поступил бы хороший отец?

Обри пишет что-то в блокноте, и когда я смотрю туда, всё ещё сдерживая слёзы, в горле встаёт огромный ком.

Я так сильно тебя люблю.

И, конечно, я быстро вывожу в ответ те же слова. Я признался в своих чувствах к Обри ранее, на свидетельском месте, но тогда она не могла ответить мне тем же. И сейчас, в моём шатком эмоциональном состоянии, этот письменный обмен заставляет огромные слёзы навернуться мне на глаза.

Когда социальный работник покидает трибуну, я благодарно киваю ей. И, к моему удивлению, она отвечает мне лёгкой улыбкой — почти незаметной, едва уловимой. Но я точно не воображаю её.

— Объявляется перерыв на тридцать минут, — властно говорит судья. — Когда мы вернёмся, я вынесу решение.



После перерыва Ральфу Бомонту разрешают вернуться в зал суда, чтобы выслушать решение. Так что теперь мы втроём — каждый со своим адвокатом — сидим за своими столами и неотрывно смотрим на судью, пока она шуршит бумагами и неторопливо просматривает записи.

Я знаю, что мне нельзя прикасаться к Обри на глазах у судьи, но удержаться невозможно. Слушание уже окончено. Что теперь может случиться? Я хватаю Обри за руку и крепко сжимаю её ладонь, и она сжимает мою в ответ.

Наконец, спустя целую вечность, судья поднимает взгляд, прочищает горло и произносит:

— Моё решение таково: суд временно передаёт Обри Кэпшоу юридическую и физическую опеку над ребёнком, при этом мистеру Баумгартену предоставляются полные и неограниченные права на посещения. Суд также окончательно отклоняет встречное ходатайство Ральфа Бомонта. В качестве единственного временного опекуна мисс Кэпшоу имеет полное право решать, кому разрешён доступ к ребёнку, за исключением того, что она не вправе лишать мистера Баумгартена его права на посещения.

— Вы, блять, издеваетесь?! — орёт Ральф, и здоровяк-пристав с порноматросскими усами тут же снова выводит его из зала суда.

Когда Ральфа уводят, судья продолжает:

— Срок моего временного постановления составляет шесть месяцев. В течение этого времени мистер Баумгартен обязан сохранять трезвость, посещать обязательные собрания по поддержанию трезвости два раза в неделю с квалифицированным специалистом по реабилитации, а также проходить занятия по управлению гневом один раз в неделю.

Она строго смотрит на меня.

— Я бы также настоятельно рекомендовала курсы для родителей и индивидуальную терапию, учитывая все ваши «супергеройские выходки», мистер Баумгартен, но на данный момент я не включаю это в официальное постановление суда.

— Да, ваша честь. Спасибо. Я сделаю всё возможное, чтобы быть лучшим отцом.

Черты судьи смягчаются.

— Пригодные родители не бывают идеальными, мистер Баумгартен. Не существует идеальных родителей или людей. Именно поэтому суд также постановляет следующее: если мистер Баумгартен будет полностью соблюдать условия моего временного постановления на протяжении всех шести месяцев, юридическая и физическая опека перейдёт к нему, а мисс Кэпшоу будут предоставлены полные и неограниченные права на посещения. Если же по истечении шести месяцев мистер Баумгартен не выполнит все требования временного постановления, мисс Кэпшоу сохранит единоличную юридическую и физическую опеку, а мистеру Баумгартену будут разрешены только контролируемые посещения до тех пор, пока он не докажет полное соответствие требованиям. После этого отсчёт начнётся заново — ещё один испытательный срок в шесть месяцев. Вам всё понятно, мистер Баумгартен?

Слёзы текут по моим щекам, но я даже не пытаюсь их вытереть.

— Да, ваша честь, — выдавливаю я. — Я вас не подведу. Я не подведу свою дочь.

— Я на это искренне надеюсь.

Она с сочувствием смотрит на Обри.

— Мне жаль вашу утрату. Где бы сейчас ни была Клаудия, я уверена, что она благодарна вам за то, что вы так глубоко и искренне заботитесь о её ребёнке в её отсутствие — так, как заботилась бы она сама.

Обри всхлипывает: — Спасибо, ваша честь.

Судья кивает. — Желаю всем удачи. Заседание объявляется закрытым.

Не выпуская руки Обри, я поднимаю её и крепко обнимаю; и в течение следующих нескольких минут мы плачем, радуемся и шепчем друг другу слова, прижимаясь друг к другу.

— Я люблю тебя, детка, — задыхаюсь я, счастливый, наконец, произнести вслух слова, которые так долго хотел сказать. — Я бы не справился без тебя.

— Я тоже тебя люблю. Я так счастлива.

К нам подходят родители Обри, моя сестра и Эми, и мы размыкаем объятия, принимая их тёплые поздравления и объятия. Когда все возможные комбинации объятий исчерпаны, мы со слезами на глазах выходим из зала суда всей группой, причём мы с Обри идём впереди, крепко держась за руки.

— Давайте пойдём в ресторан и отметим, — предлагаю я, и все с энтузиазмом поддерживают эту идею.

— В какой комнате сейчас Рейн? — спрашивает Обри у матери, поскольку Рейн, как выясняется, уже около часа смотрит «Корпорацию монстров» с добросердечной судебной служащей.

Барбара открывает рот, чтобы ответить дочери, но не успевает сказать ни слова, как передо мной появляется Ральф, сверля меня взглядом и тыча пальцем мне в лицо.

— Я бы на твоём месте следил за своей сраной спиной, Си-Бомб, — шипит он. — Никто не унижает Ральфа Бомонта и не выходит сухим из воды.

Я задвигаю Обри себе за спину, защищая её от того, что вот-вот может произойти. Но прежде, чем я успеваю сомкнуть руки на шее этого старика, Ральфа утаскивает тот самый здоровяк-пристав из зала суда.

— Иди забирай свою дочь, Си-Бомб! — кричит мне офицер, заламывая Ральфу руки. — Я с ним разберусь. Иди и наслаждайся своей семьёй и забудь, что этот кусок дерьма вообще существовал.





Глава 34. Обри




— Я весь день ждал этого, — шепчет Калеб, закрывая за нами дверь спальни и начиная срывать с меня одежду так, будто она горит.

— Я так сильно тебя люблю, — выдыхаю я, прежде чем Калеб обхватывает моё лицо большими ладонями и целует с такой страстью, такой близостью и любовью, что у меня подгибаются колени.

— Я, блять, люблю тебя так сильно, — шепчет он мне прямо в губы.

Мы повторяли эти волшебные слова снова и снова весь день и весь вечер. Сначала — когда обнимались, празднуя решение судьи. Потом во время нашего праздничного ужина с семьёй и друзьями. Каким-то образом Калеб умудрился в последний момент организовать отдельный зал в своём любимом ресторане в Беверли-Хиллз, и в итоге у нас получился невероятно радостный, тёплый ужин в шумной, восторженной компании.

На ужине были все, кто сделал сегодняшнюю победу возможной, а также муж Эми, Колин, который примчался сразу же после того, как она позвонила ему с радостной новостью. Трое музыкантов Калеба — Дин, Клей и Эммит — тоже приехали мгновенно, даже несмотря на то, что Дин находился на каком-то важном деловом совещании, когда узнал обо всём. За потрясающей едой мы снова и снова прокручивали события дня, вызывая бурные реакции. И, конечно, все, кто до ужина ещё не был знаком с Рейн, мгновенно попали под её очарование.

Не буду врать, когда в ресторане появились знаменитые друзья Калеба, я чувствовала себя немного ошеломлённой. 22 Goats — одна из моих самых любимых групп, а увидеть остальных участников Red Card Riot и вовсе расплавило мне мозг. А ещё видеть их рядом с Калебом так, как я сотни раз видела онлайн, напомнило мне, насколько он всемирно известен, и на минуту это выбило меня из колеи. Но когда разговоры потекли свободнее и стало ясно, что все эти рок-звёзды обычные люди, я, наконец, расслабилась и снова почувствовала себя собой. С этого момента праздничный ужин стал для меня чистой магией.

Ближе к концу вечера Рейн крепко уснула, прижавшись к сильной груди своего красивого папочки, и это было самое милое зрелище на свете. Разумеется, я сделала фотографию, от которой тает сердце — для полки с семейными фото Калеба и стены в комнате Рейн. Всё-таки сегодняшний день был по-настоящему знаковым. Очередной «первый раз». Но когда я рассказала Калебу, что собираюсь сделать это уникальное фото, он настоял, чтобы мы сделали ещё несколько, уже с «всей нашей семьёй». Сначала — фото с Мирандой, моими родителями и мной, вместе с Калебом и его девочкой. А затем ещё одно, только с Калебом, Рейн и мной. Моё сердце, успокойся.

Позируя для второго «семейного» фото, на котором были только мы втроём, я едва не расплакалась. Этот снимок вдруг сделал сегодняшнюю победу реальной. Я поняла, что прошлое наконец отпущено. А будущее — чистый лист, который мы заполним вместе. Больше никакого оглядывания назад. Никаких тревог и переживаний о том, чем закончится слушание. Никаких сомнений в том, настоящие ли у нас чувства и взаимны ли они. Теперь мы официально семья и по-настоящему преданы друг другу и нашему общему будущему.

Возвращаясь в настоящее, Калеб укладывает меня на кровать с голодным блеском в глазах. Но он не бросается сразу овладевать мной. Вместо этого он включает на телефоне песню Led Zeppelin, “All of My Love.”

Когда я заметно таю от первых аккордов, Калеб криво улыбается и говорит:

— У моей дочки есть своя песня от Zepp. У моей женщины тоже должна быть.

По мне пробегает дрожь желания.

— Я никогда раньше не была чьей-то «женщиной».

Он смеётся. — Отлично. Потому что ты моя.

— Я хочу чувствовать тебя внутри себя, Калеб, — шепчу я. — Хочу, чтобы ты говорил, что любишь меня, пока Роберт Плант говорит это за тебя тоже.

— Сейчас всё будет, детка.

Он нависает надо мной, прижимается своим твёрдым телом и целует.

— Я бы умер за тебя, — мурлычет он мне на ухо. — Я бы убил за тебя. Сдвинул бы горы ради тебя. Я никогда так не любил. Ты владеешь мной, детка. Моя женщина.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я сдавленным голосом, чувствуя, как у меня буквально кружится голова. — Я так сильно люблю тебя.

С тяжело вздымающейся грудью Калеб опускается между моих ног, широко разводит мои бёдра и принимается ласкать меня с таким пылом и жадностью, что оргазм, накрывающий меня вскоре, оказывается настолько мощным и всепоглощающим, что кажется не только телесным, но и почти духовным.

Когда волны наслаждения наконец отступают и я встречаюсь взглядом с дикими, потемневшими глазами Калеба, смотрящего на меня снизу вверх, я тяну его за волосы и умоляю заняться со мной любовью. Сегодня был лучший день в моей жизни, и я не могу дождаться, когда закончу его, чувствуя, как мой мужчина кончает внутри меня.

Мгновение спустя толстая головка Калеба упирается в мой вход. Когда его ширина растягивает меня, а длина погружается полностью, из меня вырывается глубокий стон — такой же низкий и гортанный, как рычание Калеба. Когда он начинает медленно двигаться, шепча слова, которые я так отчаянно хочу слышать, меня стремительно уносит к грани абсолютного экстаза.

— Ты горячее атомной бомбы, Эй-Бомба, — хрипло выдыхает он, пока наше наслаждение уносится куда-то за пределы реальности.

— Я люблю тебя, — снова сипло выдыхаю я, утопая в волнах блаженства.

И, к моей безмерной радости, Калеб отвечает тем же, когда его тело следует за моим, с силой разряжаясь.

Калеб целует меня с такой страстью, что у меня поджимаются пальцы ног.

— Спасибо, — шепчет он мне в губы. — Я знаю, что ты сделала для меня сегодня. То, что ты не сказала на трибуне. Я никогда этого не забуду, Обри. Никогда не заставлю тебя пожалеть об этом.

Ему не нужно объяснять, о чём он говорит: я прекрасно понимаю, что он имеет в виду моё «удобное» забывчивое молчание о той пощёчине в Биллингсе. И знаете что? Даже до всех этих обещаний я ни разу не подумала, что пожалею о своём решении на свидетельском месте. Наоборот, сейчас я ещё более уверена, чем когда-либо, что поступила правильно. Формально — да, неправильно. Точно так же, как Калеб был неправ, нарушив судебный приказ. Но, как оказывается, «правильно» и «неправильно» не всегда взаимоисключающие вещи. Иногда, чтобы поступить по-настоящему правильно по отношению к тому, кого любишь всей душой и сердцем, приходится нарушить правило.

Когда наши губы размыкаются, Калеб перекатывается с меня и ложится рядом на спину, тяжело дыша, а я прижимаюсь к его боку и уютно устраиваюсь рядом.

— Сегодня лучший день в моей жизни, — бормочет он.

— Лучше, чем играть на стадионе с аншлагом? — поддразниваю я.

— Гораздо лучше.

— Лучше, чем получить «Грэмми»?

Он фыркает.

— Это даже не в моей десятке. — Он гладит мою обнажённую спину. — Если честно, моменты с тобой и Рейн теперь занимают всю мою первую десятку. Это правда. Всё остальное — места с одиннадцатого по двадцатое.

Я целую его голое плечо. Он даже не осознаёт, насколько он «сводящий с ума». Насколько романтичный. Но когда он говорит такие вещи, у меня буквально кружится голова от любви к нему.

— Мне нужно тебе кое в чём признаться, — шепчу я. — Я не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты. Даже самые маленькие.

Я делаю драматичную паузу.

— Меня втайне дико порадовало, когда ты отвесил Тренту ту самую пощёчину.

Калеб смеётся.

— Втайне? Обри, я это и так знал.

— Если честно, думаю, именно в тот момент я и влюбилась в тебя, сама того не осознав.

Калеб усмехается.

— Ты тогда много говорила о том, что не одобряешь насилие, но твоё лицо тебя выдало, дорогая. — Он целует меня в макушку. — А если бы и нет, то когда ты рассказывала эту историю на моей «вечеринке в честь окончания реабилитации», было более чем очевидно, что ты в восторге от моего поступка.

— О. Ну ладно. Я просто хотела убедиться, что между нами действительно нет секретов. Ни единого.

— Ни единого. Никогда. Хорошая, плохая, или уродливая правда. Обещаю.

Из-за этих слов я приподнимаюсь, чтобы закрепить обещание поцелуем, и в итоге мы начинаем по-настоящему целоваться, забывая обо всём.

Это невероятное чувство — доверять ему полностью, без остатка. Какие бы проблемы с верностью у него ни были в его единственных прошлых отношениях пятнадцать лет назад, сейчас это кажется чем-то из другой жизни. У меня нет ни малейших сомнений, что нынешний Калеб извлёк уроки из всех своих ошибок — больших и маленьких. Он вырос, изменился и твёрдо решил больше их не повторять. Чего ещё можно желать? Как сегодня сказала судья, идеальных людей не существует. Но мне невероятно повезло — Калеб идеально несовершенен именно для меня.

— Слушай, — говорит Калеб. — Помнишь, как Эми и Миранда предложили устроить небольшой приём у нас дома, чтобы познакомить Рейн с моими близкими друзьями?

Они озвучили эту идею сегодня за ужином, и мне она показалась весёлой, хотя он явно колебался.

— Ты передумал? — спрашиваю я с надеждой.

Калеб улыбается.

— Да. Думаю, нам стоит это сделать.

Я радостно вскрикиваю: — Не могу дождаться, когда познакомлюсь со всеми твоими друзьями. И особенно хочу, чтобы Рейн познакомилась с Рокко.

— Я тоже. — Калеб прикусывает губу. — Я ещё подумал… может, нам стоит пригласить на вечеринку Дакса и Вайолет. Если тебе это будет комфортно.

У меня перехватывает дыхание. Это важно.

— Конечно, мне комфортно. Я считаю, это отличная идея.

— Правда?

— А почему нет?

Калеб пожимает плечами.

— Ты не думаешь, что тебе будет неловко находиться рядом с Вайолет, учитывая мою историю с ней?

— Совсем нет. Она уже много лет счастливо замужем и с ребёнком, а ты со мной, так что, думаю, можно сказать, вы оба давно двинулись дальше, и всё, что тогда произошло, в итоге было к лучшему.

— Я тоже так думаю.

— Эми и Миранда ведь очень близкие подруги Вайолет, да?

— Очень близкие.

Сегодня за ужином Эми упомянула, что работает у Вайолет её правой рукой сразу в нескольких направлениях. Во-первых, она помогает Вайолет с благотворительным фондом, который та основала для помощи детям с онкологическими заболеваниями. А во-вторых, помогает ей с административной частью бизнеса по дизайну свадебных платьев.

— Честно говоря, всё, что Эми сегодня рассказала мне о Вайолет, только разожгло моё любопытство познакомиться с ней лично. Она кажется невероятно интересным человеком. К тому же, кто бы отказался познакомиться со знаменитой солисткой 22 Goats?

Калеб на мгновение замирает. А потом: — Ладно, давай сделаем это.

Его обнажённое тело рядом с моим будто вибрирует от принятого решения.

— Раньше я не чувствовал, что готов к такому шагу. Но сейчас, когда я сам влюблён и счастлив, мне кажется, это больше не будет странным. Никто не станет сомневаться в моих мотивах.

Моё сердце взмывает вверх.

— Думаю, это блестящая идея.

Калеб проводит большой тёплой ладонью по моей спине и притягивает меня ближе. — Я так счастлив. Этот дом наконец-то стал домом, когда в нём живёте ты и Рейн.

Чёрт. И ведь всё так хорошо шло. Я понимаю, что Калеб говорит это как огромный комплимент, но его слова вызывают во мне противоречивые чувства. Значит ли это, что переезд в дом у озера в качестве нашего основного места жительства даже не рассматривается? А ведь именно этого я бы хотела. Честно говоря, именно к этому я всей душой тянусь. Но, очевидно, Калеб не на той же волне.

Учитывая, что судья дал мне временную юридическую и физическую опеку над Рейн, а Калебу — лишь право на посещения, я теоретически могла бы в любой момент увезти Рейн обратно в Прери-Спрингс, нравится Калебу это или нет. Теоретически. Юридически. Но я бы никогда так не поступила — ни с Калебом, ни с Рейн. Калеб теперь папа Рейн, и мы команда. Семья. Что бы ни было дальше, я намерена решать это вместе.

Наверняка скоро настанет момент, когда мне придётся озвучить своё желание сделать Прери-Спрингс нашим постоянным домом. Я с трудом представляю, что Калеб с радостью ухватится за эту идею, учитывая все его связи и дела в Лос-Анджелесе. Но как бы там ни было, сейчас точно не время поднимать эту тему.

— Дом там, где сердце, — вяло говорю я, скорее для себя, чем для Калеба. В конце концов, если окажется, что я остаюсь здесь, в ЛА, навсегда — так ли это ужасно? Нет. Совсем нет. Я буду с Калебом и Рейн, в роскошном доме прямо на берегу океана. Как запасной вариант очень даже ничего.

— Именно так, — мягко отвечает Калеб и целует меня в макушку. — Ты и Рейн — мой дом, где бы мы ни были.

О-о, это уже обнадёживает. Может, всё-таки стоит прямо сейчас заговорить о переезде в дом у озера?

— А знаешь что? — говорит Калеб прежде, чем я успеваю набраться смелости и открыть эту банку с червями.

— Что?

Калеб приподнимает простыню, показывая свою напряжённую эрекцию.

— Я снова возбудился из-за тебя.

Я смеюсь. — С рекордной скоростью.

Калеб шевелит бровями, заставляя меня хихикнуть.

— Так бывает, когда парень безумно влюблён, счастлив как никогда и лежит голым рядом с человеческим эквивалентом атомной бомбы.



Глава 35. Калеб



— Эми была, без сомнения, худшим персональным ассистентом, который у меня когда-либо был, — говорю я собравшейся вокруг меня компании, к огромному восторгу самой Эми, которая хихикает.

Сегодня у меня дома вечеринка «Познакомьтесь с моей дочерью!». Приглашено всего около пятнадцати гостей, не считая трёх малышей, включая Рейн, которые сейчас крепко спят в её спальне.

Родители Обри пообщались с гостями в начале вечеринки — в основном, чтобы помочь нам присматривать за Рейн. Но когда наша малышка устала и начала капризничать, они увели её и двух других присутствующих сегодня малышей — двухлетнего Рокко, сына Эми и Колина, и маленького сына Фиша и Элли, Уинстона в комнату Рейн. Каким-то образом, до сих пор не понимаю как, Кэпшоу мастерски уложили всех троих спать, а потом сами рухнули в комнате напротив с радионяней.

Единственные, кто всё ещё не приехал? Дакс и Вайолет. К счастью, на прошлой неделе они приняли моё приглашение, но предупредили, что могут «немного опоздать» из-за какого-то мероприятия с их сыном Джексоном. Правда, это уже больше похоже не на «немного». Не передумали ли они? Я бы не удивился. На их месте я бы тоже не стал давать мне второй шанс.

— Да, я была ходячей катастрофой, завёрнутой в сэндвич из дерьма, — очаровательно признаётся Эми, соглашаясь с моей оценкой её первых дней в роли моего ассистента.

— Человеческий фестиваль фекалий, — поддакиваю я.

— Калеб, — шепчет Обри, глядя на меня с ужасом. А когда Эми хихикает над очередным «комплиментом», Обри добавляет: — Не позволяй ему так с тобой разговаривать, Эми. Боже мой, Калеб.

— Нет-нет, он прав, — вмешивается Эми. — Я так нервничала рядом с Калебом вначале, что в первый же день пролила ему на пах обжигающе горячий кофе. — Она фыркает. — Я была уверена, что он уволит меня ещё до конца первой недели.

— Так бы и сделал, если бы не моя преданность Колину.

Я сжимаю плечо Колина рядом со мной, подчёркивая мысль, и он, как всегда в этот момент нашего рассказа, произносит: — Я благодарен тебе за это, брат. Если бы не ты, я бы сейчас не стоял здесь с Эми.

Это наш обычный «номер» на вечеринках — мой и Эми, иногда с участием Колина: пересказывать эту смешную историю. Сегодня мы рассказываем её в основном ради Обри, потому что почти все остальные уже слышали её. Причём, вероятно, не раз. Хотя, если подумать, некоторые могли слышать её в стельку пьяными или под кайфом, так что для них это, возможно, как в первый раз.

Пока Эми продолжает излагать привычные «хайлайты» истории, я снова бросаю взгляд на входную дверь. Когда та по-прежнему не подаёт признаков жизни, я возвращаюсь к разговору.

— Вот почему Калеб сначала прозвал меня «единорогом», — говорит Эми. — Из-за той огромной шишки на лбу.

Все смеются.

Я пропустил подводку к этой реплике из-за рассеянного внимания, но знаю, о чём она. В первый или второй день тура Эми зашла в гримёрку за кулисами и застала Рида Риверса, основателя моего лейбла, яростно вылизывающего журналистку. Эми, будучи Эми, развернулась и рванула прочь… и на полном ходу впечаталась в стену, мгновенно заработав шишку размером с рог единорога.

— Сначала прозвище было из-за «рога», — добавляю я. — Но я продолжал так её называть весь тур, когда стало ясно, что она каким-то образом превратилась в лучшего чёртова ассистента из всех, что у меня были.

— О-о, — говорит Эми, и Обри вторит ей тем же.

— А Рид Риверс не разозлился на тебя за то, что ты их застала? — спрашивает Обри.

Эми фыркает: — Вообще-то, по-моему, он был исключительно доволен ситуацией. Тем более что в итоге он женился на той журналистке.

Обри задаёт ещё вопрос, Эми отвечает, но я не слышу ни слова. Почему-то напоминание о том, что даже Рид Риверс — тот самый, который раньше был главным бабником по эту сторону солнца, решился и женился, вдруг приводит меня к осознанию. Потрясающему. Неоспоримому. Я хочу жениться на Обри. Мало того, я хочу сделать это как можно скорее. Зачем тянуть? Мы любим друг друга. Мы любим Рейн. Я не хочу провести ни одного дня вдали от неё, так какой смысл затягивать?

— Э-э, извините, — говорю я, чувствуя, как сердце грохочет в ушах. — В туалет.

Я замечаю, как моя сестра кокетливо болтает с одним из участников Fugitive Summer — их басистом Каем. Но когда я ловлю взгляд Миранды и подаю ей знак, она что-то говорит Каю и следует за мной в коридор.

— Что случилось? — шепчет Миранда, приподняв брови.

— Мне нужно купить Обри обручальное кольцо. Я хочу сделать предложение как можно скорее.

Миранда ахает: — Боже мой. Когда?

— Пока не знаю. Поможешь мне выбрать?

— Конечно! Боже, Калеб. Ты хочешь, чтобы я помогла спланировать идеальное предложение?

Если есть что-то, что моя сестра любит больше шопинга, клубов и путешествий, так это ювелирные магазины и организация мероприятий. А если добавить, что предложение предназначено Обри — лучшей женщине на свете, я уверен, этот разговор сейчас буквально сносит ей крышу.

Мы быстро и взволнованно обсуждаем детали шёпотом и решаем, что пойдём выбирать кольцо лично, а не онлайн, в этот четверг. К сожалению, это через пять дней.

— Нельзя пораньше? — прошу я, включая своё фирменное «ну пожалуйста».

С тяжёлым вздохом сестра смотрит в телефон. — Прости, я завалена работой до этого.

Чёрт. Теперь, когда решение принято, мне не терпится немедленно запустить процесс и сделать Обри своей невестой прямо сейчас. Но я понимаю, что четверг вполне подойдёт, тем более мы всё равно уезжаем на фестиваль в Прери-Спрингс лишь через несколько дней после этого.

— Ладно, договорились, — говорю я. — Я попрошу Эми пригласить Обри и Рейн на плейдейт6 в тот день, чтобы Обри не заподозрила неладное, когда я пропаду без объяснений.

— Идеально. Обожаю тебя, — пищит Миранда. — Это так волнительно. Я так рада за тебя. И за себя. Я всегда хотела сестру, а не тупого брата.

Она обнимает меня и снова визжит, а я смеюсь, прижимаю её к себе и чувствую, как меня переполняет энергия.

— Ладно, — говорю я. — Когда вернёмся туда, веди себя естественно. Обри очень умная. Не хотелось бы, чтобы она нас раскусила.

Не успевает Миранда ответить, как в коридор заходит Фиш направляясь в ванную.

— Привет, Баумгартен первый и Баумгартен второй, — весело говорит Фиш. — Дакс и Вайолет только что приехали. Спрашивали о вас.

— Чёрт возьми. Спасибо, Фиш.

Пока Фиш заходит в ванную, сестра сжимает мою руку и целует в щёку.

— У тебя всё получится. Я так горжусь тобой за то, что ты их пригласил.

— Пригласить было легко, — шепчу я, вытирая вспотевшие ладони о штаны. — Трудная часть — это то, что они действительно пришли.

— Конечно, пришли. Калеб, они оба уже очень давно хотели помириться с тобой, болван ты эдакий. — Она хлопает меня по плечу. — А теперь иди, милый. Натяни самую широкую улыбку и поприветствуй почётных гостей.





Глава 36. Калеб




Когда я захожу в гостиную, вокруг Дакса и Вайолет уже собралась толпа, так что я подхожу к Обри, беру её за руку и жду, пока ажиотаж немного утихнет.

Когда люди наконец рассасываются, мы с Обри подходим к Даксу и Вайолет и приветствуем долгожданную пару на нашей маленькой вечеринке. К моему облегчению оба встречают меня тепло, благодарят за приглашение, поздравляют с рождением Рейн и после того, как я представляю Обри как свою девушку, обнимают и её.

Чёрт возьми. Теперь, когда я уже принял решение сделать предложение, мне отчаянно хочется представить Обри как свою невесту. А ещё лучше — как жену. Но, полагаю, пока сойдёт и «девушка».

Мы перебрасываемся ничего не значащими фразами, и вскоре уже вполне приятно болтаем с Даксом и Вайолет о Рейн и об их сыне Джексоне, за которым сегодня по ту сторону города присматривают старший брат Дакса с женой.

— Мы не слишком поздно, чтобы познакомиться с Рейн? — спрашивает Вайолет, оглядываясь по сторонам.

— Да, простите, — отвечаю я. — Она была здесь раньше, но уже вырубилась.

— Столько новых лиц — наверняка очень возбуждающе для неё, — говорит Вайолет.

— Да. Ещё как.

Дакс улыбается: — Надеюсь, в следующий раз мы с ней познакомимся.

В следующий раз.

Обри бросает на меня взгляд, в котором читается: «О боже». — Конечно. Обязательно.

Потом она поворачивается к Вайолет:

— Сколько лет Джексону?

— Почти девять. Он точная копия Дакса. Честно говоря, я до сих пор не видела ни малейших доказательств того, что мой ребёнок унаследовал хоть что-то от меня.

Мы смеёмся.

— Можно посмотреть фото? — спрашивает Обри.

Следующие несколько минут мы разглядываем фотографии и видео обоих детей. Дакс с гордостью показывает короткий ролик, где его сын уверенно «жжёт» на электрогитаре.

— Чёрт, да он правда хорош, — говорю я.

— Это мой мальчик.

Я не могу удержаться от поддразнивания: — Хотя, по-моему, странно учить его играть на втором по крутости инструменте в мире, а не на самом крутом.

Дакс фыркает.

— Своего ребёнка учи колотить по барабанам, если хочешь. Мой сын будет играть на самом крутом инструменте. На гитаре. Как его старик.

Мы снова смеёмся, и вдруг всё становится как раньше. Легко. Уютно. Я думал, что встреча с Даксом будет неловкой, а уж видеть его рядом с Вайолет — ещё страннее. Но если судить по первым минутам этого воссоединения, мы сможем зарыть топор войны и оставить прошлое позади удивительно быстро.

— Калеб уже начал давать Рейн уроки игры на барабанах, — говорит Обри.

— Совсем не удивлён, — улыбается Дакс.

— Ей больше всего нравится играть под «нашу песню», — с гордостью добавляю я. — Fool in the Rain.

— Отлично, — усмехается Дакс.

— Для ясности, — добавляю я, — дурак в названии песни — это я. Большой, тупой дурак.

Голубые глаза Дакса теплеют.

— Иногда мы все бываем большими тупыми дураками. Никто не идеален.

Меня накрывает волной эндорфинов. Серьёзно, почему я не сделал этого много лет назад?

Вайолет смотрит на мужа и бросает ему тот самый взгляд, такой же, каким мгновение назад Обри одарила меня. Взгляд, который без слов кричит: «Разве всё не идёт просто отлично?» Но вслух она говорит: — Твоя дочь очаровательна, Калеб. Я с нетерпением жду дня, когда наконец познакомлюсь с ней.

Дакс прочищает горло и улыбается Обри: — Очень приятно наконец познакомиться с тобой, Обри. Миранда отзывалась о тебе с огромным теплом.

Вайолет тут же добавляет: — Миранда сказала, что в восторге от того, что ты появилась в жизни Калеба и наконец превратила её брата в настоящего взрослого.

Я сжимаю руку Обри.

— Так и есть. Обри стала для меня настоящим спасением.

— Нет, ты сделал это сам, — мягко возражает Обри, и тот чистый, искренний взгляд обожания, которым она смотрит на меня, почти доводит меня до слёз.

Вайолет заметно переводит взгляд с мужа на меня, слегка поджав губы, а затем кивает в сторону моей сестры на диване.

— Кстати о Миранде — кажется, она меня зовёт. Обри, хочешь пойти со мной?

— С удовольствием.

На прощание Обри бросает на меня выразительный взгляд — подбадривающий, настойчивый. Такой, который говорит: скажи ему всё. Не оставь недосказанностей, как ты и собирался сделать сегодня.

Пять лет назад, на свадьбе Рида Риверса, я путался и заикался, выдавая жалкое подобие извинений. Но с тех пор я кое-чему научился, и сейчас мне жизненно важно, чтобы Дакс это понял.

Когда женщины уходят, и мы с Даксом остаёмся вдвоём, я глубоко вдыхаю и говорю на выдохе:

— Слушай, Дакси… я должен тебе извинение. Настоящее. На этот раз.

Дакс выглядит искренне удивлённым.

— Ты уже извинялся. Помнишь? На свадьбе Рида. Не нужно делать это снова.

— Нет, нужно. Выслушай меня. Это будет нелегко.

Я снова делаю глубокий вдох.

— Тогда, на свадьбе Рида, я просто не был способен по-настоящему понять, в каком положении ты оказался во время нашего тура.

Я смотрю через комнату на Обри — она весело болтает с моей сестрой, Вайолет и ещё несколькими женщинами.

— Но благодаря Обри и Рейн я наконец понял, что такое настоящая, безусловная любовь. Что значит любить кого-то так чертовски сильно, что у тебя просто нет выбора.

Дакс кивает, внимательно глядя на меня.

— Теперь я знаю то, чего не понимал тогда: на твоём месте я поступил бы точно так же. Если бы ты встречался с Обри раньше меня, а потом я случайно встретил бы её на какой-нибудь вечеринке и влюбился по уши — я уверен, ничто и никто не смогли бы меня остановить. Даже наша дружба, несмотря на то, что я по-настоящему любил тебя как брата.

Кадык Дакса дёргается.

— Спасибо, что сказал это, Калеб. Но мы оба знаем — я тоже всё сделал неправильно. Я должен был заговорить раньше. Я должен был…

— Нет. Ты не мог так поступить, — я качаю головой. — Ты был разогревающим артистом моей группы в своём самом первом мировом туре и прекрасно знал, что я вспыльчивый придурок с проблемами управления гневом. Разве было реалистично ожидать, что ты сразу придёшь ко мне и рискнёшь всем — ради чего? Да ни за что, чёрт возьми. У тебя была стремительно взлетающая карьера, два напарника по группе, которые на тебя рассчитывали, и девушка, от которой ты просто не мог отказаться ради нашей дружбы. В итоге ты решил, что наша дружба — не самый важный фактор. И ты был прав.

Я выдыхаю.

— Прости, что мне понадобилось так много времени, чтобы всё это понять. Надеюсь, ещё не слишком поздно принять мои полные и искренние извинения — чтобы мы наконец оставили прошлое позади, по-настоящему, и начали нашу дружбу заново.

Дакс делает глубокий вдох.

— Я бы очень этого хотел.

Он протягивает мне руку, но я вместо этого притягиваю его в медвежьи объятия. И буквально через несколько секунд, ещё до того, как мы успеваем отстраниться друг от друга, нас со всех сторон окружают наши товарищи по группам — очевидно, они наблюдали за нашим разговором издалека, затаив дыхание.

Какое-то время все обмениваются объятиями, смеются и обсуждают, каким я был долбаным идиотом. И что прошло слишком много времени с тех пор, как мы в последний раз вот так собирались вместе, как раньше. Ясно одно: мы все искренне рады наконец-то закопать этот конфликт раз и навсегда.

Когда разговоры между нашими группами сходят на нет, я пересекаю комнату, нахожу Обри и утягиваю её в угол, где быстро пересказываю, чем закончился мой разговор с Даксом.

— Я так рада за тебя, — говорит Обри. — И с Вайолет всё идёт просто замечательно. Она так тепло и дружелюбно ко мне относится, и мне правда кажется, что это искренне.

— Так и есть. Она очень милая.

Лицо Обри вспыхивает.

— Угадай что? Миранда рассказала Вайолет и остальным женщинам про Летний фестиваль, и теперь они собираются обзвонить всех знаменитостей, которых знают, чтобы выбить потрясающие пожертвования для аукциона!

— Вот это да… это круто. У Вайолет, напомню, брат владеет моим лейблом. Если она его подключит — всё, конец игре, детка. У тебя будет столько крутых лотов, что ты не будешь знать, куда их девать.

Обри вцепляется в мою руку побелевшими пальцами, глаза у неё распахнуты.

— Вайолет сказала, что позвонит своей лучшей подруге, Alohe, и попросит у неё пожертвование! Ты можешь в это поверить? Я чуть в обморок не упала!

Я смеюсь.

— Это просто офигенно, детка.

— Моя мама умрёт. Рейн умрёт. Я умру. Боже мой. В этом году фестиваль будет невероятным.

Бум.

Огонь, вспыхнувший в тёмных глазах Обри, внезапно заставляет меня осознать очевидное: я должен сделать ей предложение на Летнем фестивале — перед её семьёй, друзьями и всеми, кто знает и любит её больше всего.

Обри обмахивает себя ладонью и хихикает:

— Я немного переживала, что такая провинциальная девчонка, как я, не впишется в круг твоих шикарных, знаменитых друзей… но они все сделали так, что я чувствую себя как дома.

— Они просто люди, малышка. Как ты и я. — Я беру её за руку. — Кстати, о твоём маленьком городке… я тут думал о домике у озера. Ну, о том, что с ним делать.

Обри заметно задерживает дыхание.

— И я думаю… если ты не против… нам стоит сделать Прери-Спрингс нашим основным домом, а это место — вторым.

Обри хватается за сердце и всхлипывает. — Серьёзно?

— Если ты хочешь.

— Это всё, о чём я мечтаю! Да! Спасибо тебе огромное! — Она бросается мне на шею. — Мне здесь очень нравилось, и Рейн тоже; но это не наш дом. Я так скучала по дому… и, думаю, Рейн тоже.

И только сейчас, когда она произносит «скучала по дому», я понимаю, что чувствовал то же самое. С тех пор как мы приехали в Лос-Анджелес. Если честно, это странно — ведь этот город был моим домом больше десяти лет. Но правда в том, что рядом с Обри и Рейн, в доме у озера, я чувствовал себя дома сильнее, чем когда-либо здесь, в ЛА.

Обри вытирает слезу.

— Я не хотела тащить тебя обратно в Прери-Спрингс, если ты сам этого не хотел. Но меня ужасно тянуло домой.

— Эй, малышка. Не плачь. Мы скоро поедем домой. — Я поддеваю её подбородок пальцем и мягко целую. — Жаль, что ты не сказала мне раньше.

Она отмахивается, вытирая глаза.

— А как же все твои дела с группой и бизнесом здесь?

— Прери-Спрингс — это не Марс, детка.

Обри шмыгает носом: — А туры? Что будет, когда ты снова начнёшь ездить?

Я улыбаюсь.

— Разберёмся, когда придёт время. А пока давай вернёмся домой, и начнём строить нашу жизнь там. Вместе.

— Без суда по опеке, висящего над нами.

— Именно.

— Я так этого жду, — широко улыбается она. — Я так счастлива.

— Я тоже. Счастливее, чем когда-либо. — Я снова целую её. — Где бы ты ни хотела быть — там хочу быть и я. Ты и Рейн теперь мой дом, хорошо?

— Я так тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Обри прикусывает нижнюю губу.

— Я знаю, мы собирались ехать домой на следующей неделе, но можно пораньше? С родителями, в среду? Я так тоскую по дому, что, кажется, сорвусь, если придётся с ними прощаться.

Чёрт. Среда — это за день до того, как у моей сестры появится время пойти со мной выбирать обручальное кольцо. Но какой у меня выбор, когда я смотрю в эти большие, карие, оленьи глаза Обри? Эта удивительная женщина владеет мной целиком — сердцем и душой. Её желание для меня закон. А значит, моей сестре просто придётся отменить все свои глупые планы и помочь мне раньше, чем ожидалось.

— Значит, в среду, — говорю я с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле.

Моя сестра бывает упрямой и несгибаемой, когда этого меньше всего ждёшь. Но что-то подсказывает мне, что на этот раз она уступит. Она просто обязана. Потому что идеальное место и время для предложения Обри теперь предельно ясны — и пути назад больше нет.





Глава 37. Обри




К тому времени, как мы поздней ночью подъезжаем к домику у озера, Рейн крепко спит. Наш Uber из аэропорта сначала заехал к моим родителям, чтобы высадить их, после чего мы с Калебом перегрузили вещи в Большую Бетти и уже на ней поехали сюда вместе с Рейн. По дороге мы быстро заскочили в круглосуточный магазин — за хлебом, молоком и хлопьями. Самый необходимый минимум, чтобы продержаться до завтрашней поездки в город за нормальными продуктами. Но даже при почти пустых шкафах я всё равно ощущаю мощное, безошибочное чувство возвращения домой — в ту самую секунду, когда мы переступаем порог.

— Я уложу её, — шепчет Калеб, кивая на спящую кроху в своих мускулистых руках. — За багаж не переживай. Я вернусь за ним, как только уложу её.

— Я переодену её в пижаму и подгузник, пока ты разгружаешь машину.

— Договорились.

Я иду за Калебом в комнату Рейн — ту самую, которая когда-то была моей, и он осторожно укладывает дочь в кровать. Освободив руки, он обнимает меня, и я счастливо вздыхаю, прижимаясь к его твёрдой груди.

— Как же хорошо быть дома, — шепчу я.

— Лучшее чувство на свете.

Поцеловав меня в макушку, Калеб выходит разбираться с чемоданами, а я начинаю готовить Рейн ко сну. Закончив со своей частью нашей договорённости, я иду в гостиную, ожидая увидеть чемоданы, выстроенные в ряд. Но их там нет, а значит, Калеб уже отнёс всё в нашу спальню.

Я захожу в нашу комнату. Но и там нет ни чемоданов, ни самого Калеба.

— Калеб? — шепчу я, чтобы не разбудить Рейн через коридор.

Ответа нет, и у меня скручивает живот. В Санта-Монике у Калеба была ультрасовременная система безопасности, поэтому я не слишком переживала из-за зловещего предупреждения Ральфа в суде. Но теперь, когда мы здесь — в доме без навороченной охраны, я вдруг остро ощущаю, насколько мы уязвимы. Ральф ведь знает, где мы живём. А суд показал, что у него полно прихвостней, готовых выполнить любой его приказ.

— Калеб? — зову я снова, уже из гостиной.

Ответа опять нет. Я подхожу к входной двери и тянусь к ручке… как вдруг дверь распахивается снаружи — Калеб влетает внутрь.

— Ох! — я хватаюсь за сердце от неожиданности, и он смеётся. — Ты меня напугал.

Калеб с трудом сдерживает улыбку. — Прости. Ты в порядке?

— Да, всё нормально. Я просто запаниковала, когда не смогла тебя найти. Где ты был?

На его красивом лице появляется ухмылка.

— Я немного отвлёкся на одно дело снаружи. — Он протягивает мне руку. — Пойдём со мной, Эй-Бомба. Я хочу тебе кое-что показать.



— Я в восторге, — выдыхаю я, когда свет фонарика на телефоне Калеба освещает совершенно новые вырезанные символы на старом чёрном тополе сбоку дома. — Это так романтично.

— Оргазмы и романтика, детка, — подмигивает он. — Ты хотела и того и другого? Ну вот, теперь у тебя есть и то и другое.

Я таю.

Рядом с символом, который Калеб вырезал на этом стволе ещё в детстве, теперь появились ещё две «бомбы» — каждая с горящим фитилём сверху. А самое лучшее? Все три буквы с фитилями заключены в старомодное сердечко.

Переполненная любовью к Калебу, я обвиваю руками его шею и целую. Мой мужчина не из тех, кто стремится к браку. Я это знаю. Поэтому мне кажется, что этот жест — его способ пообещать любить меня вечно. В конце концов, какое обещание может быть более вечным, чем вырезать инициалы своей семьи на дереве, которое, скорее всего, переживёт нас всех?

— Я хочу официально сменить Рейн имя, — шепчет Калеб. — На Рейн Клаудия Баумгартен.

Моё сердце взрывается в груди.

— Мне нравится. Очень.

— Правда?

— Это потрясающая идея. Сделай это.

Калеб с облегчением выдыхает. — Хорошо. Скажу Поле, чтобы она занялась документами.

Я тяну его за бороду.

— Раз уж ты составляешь список дел, можешь заодно установить систему безопасности? Что-нибудь действительно серьёзное, как у тебя в Лос-Анджелесе.

Калеб подмигивает.

— Уже в процессе, детка. В понедельник приедет команда и сделает наш дом таким же защищённым, как Форт-Нокс.





Глава 38. Обри




Когда утром все наконец проснулись и задвигались, мы позавтракали тем немногим, что купили по дороге домой из аэропорта прошлым вечером. А теперь мы с радостью идём по Мэйн-стрит к Большой Бетти, нагруженные пакетами с продуктами после похода в магазин.

— Эй, Обри! — окликает меня бодрый мужской голос. Это не кто иной, как Боб — самый старый и самый близкий друг моего отца, настоящий живой символ Прери-Спрингс.

Я тепло здороваюсь с Бобом и знакомлю его с Калебом и Рейн. Он умиляется Рейн, а затем с энтузиазмом начинает обсуждать с Калебом его новую террасу. Пока мужчины разговаривают, Рейн присаживается на корточки, чтобы рассмотреть мокрицу на тротуаре, и в этот момент мой взгляд цепляется за припаркованную через дорогу полицейскую машину. Офицер на водительском месте, кажется, наблюдает за нами. Мне это мерещится? А если нет — он смотрит на Калеба, потому что фанат Red Card Riot, или потому что он дружит с Ральфом Бомонтом? Клянусь, пока нам не установят систему безопасности, я буду как на иголках. В голове снова всплывает зловещее предупреждение Ральфа в суде.

К счастью, когда наши взгляды встречаются, офицер отводит глаза, и мне становится чуть спокойнее. А через мгновение Боб и Калеб заканчивают разговор.

Когда Боб уходит и мы снова остаёмся втроём, я спрашиваю Калеба про того полицейского через дорогу: не показалось ли ему что-то странным или мне просто мерещится. И, как ни странно, я едва успеваю задать вопрос, как мой парень ставит пакеты с продуктами на землю и широким шагом направляется через дорогу.

— Отведи Рейн за мороженым, детка, — бросает он через плечо. — Я подойду к вам.

— Подожди, ты куда?

Но Калеб не отвечает, и я, вопреки его просьбе, остаюсь на месте и наблюдаю за ним.

— У нас тут проблема, офицер? — спрашивает Калеб, подходя к полицейской машине.

К сожалению, я не слышу, что отвечает полицейский. Я даже не вижу его лица — спина Калеба полностью загораживает обзор, так что я не могу прочесть ни по губам, ни по языку тела. Я знаю, что Калеб велел мне уйти, но я никуда не двинусь. Если этот человек действует по поручению Ральфа, я не оставлю Калеба с ним наедине.

Пока Рейн продолжает изучать жучка на тротуаре, я стою и смотрю, как мужчины разговаривают. Через мгновение Калеб скрещивает руки и говорит что-то довольно дружелюбным тоном — по крайней мере, так кажется, хотя слов я не различаю. А ещё через секунду полицейская машина трогается с места и уезжает, сопровождая это весёлым бип-бип клаксона и дружелюбным взмахом руки в мою сторону.

Когда он уезжает, Калеб возвращается к нам с хмурым выражением лица.

— Почему ты не повела её за мороженым?

Я отмахиваюсь от вопроса. — Что он сказал?

— Признался, что пялился, — отвечает Калеб. — Сказал, что Red Card Riot — его любимая группа, и он не был уверен, Си-Бомб я, или просто парень, который выглядит точь-в-точь как он.

Я закатываю глаза.

— Да уже все знают, что ты в Прери-Спрингс.

— Я тоже так подумал. — Его взгляд сужается. — Думаю, он мог просто сыграть на моём эго, чтобы сбить меня со следа.

У меня встают дыбом волосы на затылке.

— С какого следа?

Челюстные мышцы Калеба напрягаются, когда он смотрит вниз на Рейн у наших ног.

— Отведи её за мороженым, детка. Пожалуйста. Мне нужно быстро сбегать по делу.

— По какому делу, Калеб?

— Поговорим позже, дома.

— Куда ты идёшь?

Он кивает подбородком вниз по улице. Я смотрю туда и замечаю хозяйственный магазин. А рядом с ним — винный. Я не могу поверить, что Калеб вообще заметил винный магазин… Он ведь имел в виду хозяйственный, правда?

Чёрт.

В голову лезут тревожные, параноидальные мысли. Я давно не боялась, что Калеб может сорваться, но знаю по пути Клаудии, что трезвость — это постоянная борьба.

— Иди, детка, — мягко настаивает Калеб. Теперь его голос тихий, успокаивающий. — Я встречу вас у кафе с мороженым, а дома поговорим. — Он кивает на Рейн. — Она уже заждалась.

Я смотрю вниз на Рейн и вижу, что признаков нетерпения — ноль. Напротив, она всё ещё полностью поглощена своей мокрицей.

Что-то происходит. Но что именно?

— Ладно, — неохотно соглашаюсь я.

— Отлично. Скоро буду.

— С тобой всё в порядке?

— Всё отлично.

Я касаюсь его татуированного предплечья и смотрю ему в глаза.

— Хорошая, плохая и уродливая?

Его лицо смягчается.

— Я знаю, детка. Не волнуйся. Мы поговорим позже. Обещаю.

Он целует меня в щёку и ерошит светлые локоны Рейн, но я замечаю, что он ждёт, пока я начну идти с Рейн вверх по улице, прежде чем самому двинуться в противоположном направлении.

Медленно я иду с Рейн в сторону кафе с мороженым. Но когда Калеб отворачивается, я резко ныряю в нишу перед магазином тканей, утягивая Рейн за собой, и украдкой выглядываю, наблюдая за моим мужчиной.

Из укрытия я вижу, как Калеб проходит мимо хозяйственного магазина. Затем — мимо винного. Через пару витрин он оглядывается по сторонам, переходит улицу и, наконец, заходит в заведение, которое я раньше там не замечала.

Магазин оружия.





Глава 39. Калеб




Я слушаю успокаивающее, ровное дыхание Обри рядом со мной и пытаюсь заставить собственное дыхание подстроиться под её ритм. Но не выходит. Я не могу расслабиться. Не могу уснуть, как бы ни старался.

Отчасти я просто нетерпелив и взволнован — мне не терпится подарить Обри помолвочное кольцо, которое я купил в Лос-Анджелесе с помощью сестры. Но в основном мои мысли снова и снова возвращаются к Ральфу Бомонту. Стоит мне закрыть глаза и я вижу нечеловеческое выражение в его взгляде, когда в здании суда он сказал мне: «следи за своей сраной спиной». Что-то в том, как на днях коп пялился на мою семью, выбило меня из колеи. Насторожило. Подняло дыбом шерсть.

Назревает что-то тёмное.

Я чувствую это.

К сожалению, охранная служба сможет приехать сюда только через два дня, так что до тех пор я единственная система безопасности моей семьи. И я отношусь к этой ответственности предельно серьёзно.

Шорох выдёргивает меня из мыслей. Я резко сажусь в кровати и прислушиваюсь. Это был не зверь и не ветер в ветках. Нет — это были человеческие шаги, хруст сухой хвои и листьев под ногами.

Я осторожно выбираюсь из объятий Обри и встаю с кровати. Подхожу к окну спальни и выглядываю наружу. И, конечно же, вижу: тёмная человеческая фигура только что свернула за угол дома и направляется к заднему фасаду. Чёрт!

Я быстро натягиваю спортивные штаны, обувь и худи, достаю из запертого шкафа новый, полностью заряженный пистолет. С оружием в руке хватаю фонарик с кухонной стойки и выхожу на террасу в прохладный ночной воздух.

Ничего.

Никого.

Я обхожу дом, минуя Семейное Дерево — так мы теперь называем чёрный тополь, в коре которого вырезаны инициалы всех троих, и срезаю путь через густые кусты, чтобы выйти к задней стороне дома. Когда фасад появляется в поле зрения, я останавливаюсь и вглядываюсь в темноту, пытаясь уловить хоть какое-то движение.

Я слышу треск ветки или, может, хруст сухих листьев. И в этот момент луч фонаря накрывает тёмную фигуру, одетую во всё чёрное, которая ломом пытается вскрыть моё грёбаное заднее окно.

— Стоять! — кричу я, и фигура мгновенно оборачивается, уставившись на меня широко раскрытыми глазами.

Чёрт возьми. Это Ральф Бомонт. Его лицо измазано чёрной краской, седые волосы спрятаны под чёрной кепкой, но эти мёртвые, злобные глаза и ехидный рот я узнаю где угодно.

— Брось лом и подними обе руки. Немедленно, мать твою, — рычу я, целясь ему прямо между глаз.

Он бывший коп, так что я предполагаю, что он вооружён. И когда он нехотя роняет лом на землю рядом с чёрной спортивной сумкой у своих ног и поднимает руки, мои подозрения подтверждаются: из-за пояса выглядывает рукоять пистолета.

— Каков был твой план на эту ночь, Ральф? — кричу я, кивая на сумку. — Хотел изнасиловать мою дочь так же, как изнасиловал свою?

— Пошёл ты, кусок дерьма, похититель.

Я усмехаюсь.

— Прости, но мне плевать на мнение педофила-насильника.

Я аккуратно целюсь ему в лоб, прищурив один глаз, фиксируя прицел. Меня так и тянет нажать на спуск и прикончить этого ублюдка прямо сейчас. Но если я сделаю это, пока у него подняты руки, самооборону будет сложно доказать. Сейчас ведь есть всякие экспертизы, да? И потом — как бы сильно я ни хотел его смерти, я не уверен, что способен на хладнокровное убийство. Ведь это именно оно, если я нажму на курок сейчас. Так?

Я делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться.

— Извинись за то, что ты сделал с Клаудией, — ровно говорю я, не опуская оружие.

Я не жду, что он это сделает. И мне всё равно. Я просто играю с ним. Провоцирую. Жду, чтобы он сказал или сделал хоть что-нибудь — что угодно, что даст мне повод нажать на этот чёртов спуск и покончить с этим кошмаром раз и навсегда.

— Да пошла она, эта Клаудия, — выплёвывает Ральф. — Врала она не меньше, чем была шлюхой. Надеюсь, Рейн не пойдёт в свою лживую, шлюховатую мамашу.

О, чёрт нет.

Ральф падает как подкошенный в кусты за спиной. С бешено колотящимся сердцем я шепчу:

— Не смей произносить имя моей дочери своим поганым ртом.

Эхо выстрела ещё не стихло, когда до меня доходит, что я только что сделал. Дыхание становится поверхностным и рваным. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я пробираюсь сквозь кусты к неподвижному телу, едва переводя дыхание, и когда подхожу ближе, становится ясно: Ральф Бомонт больше не жив. Он, как говорил мой дед, «отправился на вечный сон». Если точнее — его лоб теперь отлично подошёл бы в качестве подставки для карандашей.

Я в шоке от того, что попал ему точно между глаз — именно туда, куда целился. Я никогда не был отличным стрелком. Не безнадёжным, но и не гарантированным. Да и стрелять я не практиковался чёрт знает сколько. Честно говоря, это настоящее чудо, что я сделал идеальный выстрел именно тогда, когда это было нужно. Чёрт. А вдруг это как раз плохо для версии самообороны?

В этот момент в поле зрения вспыхивает свет. Я резко поворачиваю голову. Свет идёт из дома ближайшего соседа. Очевидно, выстрел его разбудил. Чёрт. Если я сейчас не подправлю сцену под более удобную версию, мне конец.

Накрыв руку рукавом толстовки, я медленно вытаскиваю пистолет Ральфа из-за пояса и аккуратно вкладываю его в раскрытую ладонь трупа. Затем, всё так же прикрывая руку, расстёгиваю его сумку и заглядываю внутрь.

Господи Иисусе.

Сумка набита леденящей душу, серийно-убийственной хренью: изолента, верёвка, охотничий нож и коробка с патронами.

— Господи, что тут произошло? — раздаётся мужской голос.

Это мой сосед — пожилой мужчина в халате, с винтовкой в руках.

Я ещё не успел ответить, как из задней двери выбегает Обри — бледная, в панике, спрашивая, что случилось.

Сердце подступает к горлу. Я перевожу взгляд с её испуганного лица на самодовольную физиономию соседа и понимаю: у меня нет выбора — я должен солгать Обри. По крайней мере сейчас, пока этот сосед здесь. Я должен рассказать ту же историю, что собираюсь рассказать полиции.

— Я… я услышал шум, — заикаюсь я. — Я не спал… у меня была бессонница. Я взял пистолет, вышел наружу и увидел этого человека — он был весь в чёрном и пытался ломом вскрыть заднее окно.

— Иисус, Мария и Иосиф, — бормочет сосед, присвистнув.

Я смотрю на Обри. Она белее простыни и держится за вертикальную балку на веранде, чтобы не упасть.

— Ну, теперь он корм для червей, — говорит сосед, пнув тело носком ботинка. — Ты попал ему прямо в лоб, Си-Бомб. Чёрт возьми.

Я глубоко вдыхаю.

— Я крикнул, чтобы он замер и поднял руки, но вместо этого он направил на меня пистолет.

Сосед пожимает плечами.

— Классическая ситуация «или ты, или тебя». Даже не вздумай себя винить, сынок. Ты всё сделал правильно.

Я снова смотрю на Обри. Она держится за живот. Оттуда, где она стоит, тело слишком далеко, чтобы она могла разглядеть лицо — особенно в темноте и с учётом того, как он упал. Но её поза ясно говорит: она догадывается, кто это.

— Он… — начинает Обри.

— Мёртв? — подхватывает сосед, не понимая, что именно она спрашивает. — Да, дорогая. Не волнуйся. Этот плохой человек больше никогда никому не причинит вреда.

Когда сосед наклоняется, чтобы рассмотреть спортивную сумку, Обри беззвучно спрашивает меня одними губами: — Ральф?

Я медленно киваю, и её тело заметно содрогается.

— Боже мой, — говорит сосед, не отрывая взгляда от сумки Ральфа. — Похоже, этот ублюдок собирался устроить что-то реально жуткое.

Он перечисляет всё содержимое сумки, всю ту хрень, которую я уже сам успел увидеть, и бедная Обри разражается рыданиями ещё до того, как он заканчивает свой список.

Спасибо, мудак. Если бы я хотел, чтобы Обри узнала обо всей этой маньячной дряни, я бы сказал ей сам.

Я подхожу к ней и крепко обнимаю.

— Всё хорошо, малышка. Мы в безопасности.

Мне не хочется торопить её, когда она так плачет, но я понимаю: мне нужно вызвать полицию и сыграть свою роль, чтобы сохранить свободу и будущее с моей семьёй.

— Детка, зайди в дом и проверь Рейн, хорошо? Я должен позвонить в полицию. Выстрел мог её разбудить. Она может быть напугана.

Это срабатывает. Обри тут же включает режим матери и, собрав последние силы, идёт в дом. В дверях она оборачивается.

— Обязательно скажи полиции, что он направил на тебя пистолет, Калеб.

— Скажу, детка. Иди.

— Скажи, что у тебя не было выбора. Скажи про сумку.

— Скажу. Всё будет хорошо.

— Судья сказала, что тебе нельзя больше влипать в неприятности. Она сказала, что если будет что-то насильственное...

— Это была самооборона, — уверяю я.

— Классический случай, — поддакивает сосед. — Никто ни секунды не будет винить Си-Бомба, дорогая. Скорее похлопают по плечу и скажут «молодец».

С дрожащим подбородком, от которого у меня разрывается сердце, Обри исчезает в доме. Как только дверь за ней закрывается, я набираю 911 и снова рассказываю свою историю — ту же самую, под выкрики соседа на фоне: «У него не было выбора!»

— Оставайтесь на месте и ничего не трогайте, — говорит диспетчер. — Офицеры уже выехали.

Я сажусь на ступеньки у задней двери, весь дрожа от адреналина и стресса. Если я что-то упустил, если забыл важную деталь — я себе этого никогда не прощу. В тот момент нажать на спуск казалось абсолютно правильным решением. Когда он произнёс имя Рейн. Иначе мы бы никогда не узнали покоя. Ну задержали бы они его за проникновение, и что дальше?

Но теперь, в ожидании сирен и мигалок, я начинаю сомневаться.

— Не переживай ни секунды, — говорит сосед. — Это не Калифорния, Си-Бомб. В Монтане, если какой-то ублюдок лезет в твой дом с сумкой для пыток и хрен знает какими планами на твою семью, никто и глазом не моргнёт, если ты пустишь ему пулю между глаз.

Боже, надеюсь, он прав…

Даже учитывая, что этот ублюдок — мой заклятый враг, который публично угрожал моей семье всего неделю назад…

И весь мир знает, что я не из тех, кто «забывает прошлое».





Глава 40. Обри




Когда мы с Калебом выходим из полицейского участка, держась за руки, под прохладным утренним солнцем, мы оба вымотаны, не выспавшиеся и зверски голодные. Но больше всего — мы чувствуем облегчение.

К счастью, прошлой ночью Пола очень быстро нашла для Калеба адвоката в Монтане — мужика в классических ковбойских сапогах, который сорвался из Биллингса в последний момент и буквально спас ситуацию.

— Ни слова, пока я не приеду, — прорычал адвокат Калебу по телефону. — Даже чтобы, мать твою, попросить чашку кофе.

Когда адвокат из Биллингса прибыл в полицейский участок Прери-Спрингс и смог переговорить со своим знаменитым клиентом, он дал Калебу зелёный свет на подробные показания в маленькой задней комнате. А пока Калеб говорил, я нервно сидела в крошечной приёмной на шатком оранжевом стуле и раскачивалась взад-вперёд, лишь бы меня не вырвало от стресса.

Я не хотела прокручивать в голове самые страшные сценарии, сидя одна в этой клаустрофобной комнате на пластиковом стуле. Но не могла остановиться. Я представляла, как судья отменяет своё прежнее решение и постановляет, что Калеб отныне может общаться с дочерью только под присмотром. Представляла, как Калеба увозят за убийство, а Рейн проводит свои формирующиеся годы, навещая папу в тюрьме.

Но к моему облегчению, всего примерно через час Калеб и его адвокат вышли из той комнаты вместе с двумя детективами — и все они улыбались и выглядели почти по-дружески.

— Я свободен, — выдохнул Калеб, распахнув руки, и я вскочила с оранжевого стула и буквально влетела в его объятия.

— Обвинения предъявляться не будут, — подтвердил адвокат. — Мы все сошлись на том, что это классический случай самообороны.

— Спасибо, спасибо вам, — сказала я адвокату из Биллингса и, не сдержавшись, бросилась его обнимать. Чёрт, я была так чертовски благодарна и счастлива, что обняла двух детективов вместо того, чтобы пожать им руки.

И теперь, когда солнце поднимается всё выше, мы с Калебом идём к Большой Бетти, мечтая поскорее попасть домой, лечь в постель и навсегда оставить эту безумную ночь позади.

Ключи от машины у меня в кармане — я приехала сюда на пикапе, а Калеб ехал с офицером. Я достаю их и сажусь за руль, пока Калеб молча оседает на пассажирское сиденье. Обычно, когда мы куда-то едем вместе, за рулём сидит Калеб — и меня это вполне устраивает, я не особо люблю водить. Но после той адской ночи даже обсуждать не нужно, кто сегодня поведёт.

— Чёрт, мне бы сейчас не помешал крепкий напиток, — бурчит Калеб, откинувшись на подголовник и закрыв глаза.

У меня замирает сердце.

— Я организую экстренный зум-созвон с Джиной на сегодня, пока ты будешь отсыпаться.

Калеб открывает глаза и смотрит на меня пустым взглядом.

— Ты сказал, что хочешь выпить.

— Я сказал, что мне бы не помешал напиток. Это фигура речи. Я имел в виду, что ночь была адской, и если бы я всё ещё пил — а я не пью, это был бы как раз тот случай, когда я бы опрокинул стакан. — Он похлопывает меня по руке. — Я не в зоне риска, малышка. Не переживай.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Ты бы сказал мне, если бы это было не так?

— Сказал бы. Но я в порядке.

— Если что-то изменится, ты скажешь? Ты сразу придёшь ко мне, признаешься и никогда, никогда не будешь это скрывать, чтобы я могла тебе помочь?

Калеб вздыхает.

— Конечно. Обри, пожалуйста. Я устал. Можно мы просто поедем домой?

Я выдыхаю.

— Дай я быстро позвоню родителям и сообщу хорошие новости.

Я достаю телефон, но Калеб касается моей руки, останавливая меня.

— Подожди. Вообще-то, есть кое-что, что я должен тебе сказать, прежде чем мы сделаем что-либо ещё.

Я опускаю телефон на колени и встречаюсь с его взглядом, сердце гулко бьётся.

— Хорошая, плохая и уродливая, — тихо говорит он. — Я обещал.

— Ральф не направлял на тебя пистолет, — выпаливаю я. Я подозревала это с того самого момента, как увидела его мёртвое тело в кустах. Зная Калеба, он не стал бы ждать, пока на него наведут оружие. Я готова была поставить что угодно: он выстрелил раньше.

Калеб медленно кивает.

— Ральф даже не держал пистолет, когда я его застрелил. Тот был за поясом — обеими руками он держал лом.

Я делаю неглубокий вдох. — Я так и чувствовала.

Его ноздри раздуваются.

— После выстрела я рукавом вытащил пистолет из-за его пояса и вложил ему в руку.

Я перевариваю это несколько секунд, а потом беру Калеба за руку. Подозревать это одно. А знать наверняка, знать, что мой мужчина не колебался, защищая свою семью — совсем другое. И, как ни странно, эта правда заставляет меня любить и уважать его ещё сильнее.

— А сумка? — спрашиваю я почти шёпотом.

Калеб качает головой.

— Я её не подбрасывал. Ни сумку, ни содержимое. Это всё было у Ральфа.

Я выдыхаю. — Спасибо, что сказал мне правду.

— Я не мог сказать тебе ночью — сосед был рядом. Потом полиция. Но я хочу, чтобы ты знала: своё обещание рассказывать тебе всё — хорошее, плохое и уродливое — я считаю священной клятвой.

Грудь сжимается.

— Для меня тоже. — Я касаюсь его щеки, и он закрывает глаза. — То, что ты сделал, было только хорошим. Ничего плохого или уродливого в этом нет.

Он открывает уставшие глаза.

— Ты теперь меня боишься?

— Боюсь тебя? Калеб, я горжусь тобой. Я благодарна тебе за то, что ты защитил нас.

— Я знал, что мы будем жить в постоянном страхе, если я не воспользуюсь этим шансом.

— Без сомнений. Его бы надолго не задержали, и он возвращался бы снова и снова.

— Я так и думал. По крайней мере, сначала. Когда я нажал на спуск, мне кажется, я вообще не думал. — Он глубоко вздыхает. — Ральф сказал что-то отвратительное про Клаудию. А потом упомянул Рейн. И в ту секунду, когда он произнёс её имя, я увидел, как он делает с ней то же, что делал с Клаудией. И я просто… сорвался. Тело взяло верх, а разум словно отключился.

Я киваю.

— Будь на твоём месте, я могла бы только надеяться, что у меня хватило бы смелости, и меткости, сделать ровно то же самое.

— Я так боялся, что ты меня не поймёшь.

— Я понимаю. И я не могу любить тебя сильнее, чем люблю сейчас.

Меня накрывает волной чувств: любовь к Калебу и Рейн, горе и любовь к Клаудии.

— Мне полегчало, — шепчет он.

— Милый, тебе всё-таки стоит поговорить с психологом. О том, о чём сможешь. Ну, чтобы не заработать ПТСР.

Он фыркает.

— Поверь, я не потеряю ни минуты сна из-за этого. Не теперь, когда знаю, что ты на моей стороне.

— Отсутствие сожаления — не единственный фактор ПТСР. Всё сложнее.

Калеб пожимает плечами.

— Ты слышала соседа. Этот ублюдок пришёл за моей семьёй с очевидно смертельными намерениями, и я сделал то, что должен был, чтобы защитить своё. Честно? Я бы сделал это снова. Хоть тысячу раз. И без единого сожаления.

Моё сердце разрывается от любви к нему. Я не нахожу слов и просто шепчу: — Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Он притягивает меня к себе и нежно целует. А потом прижимается лбом к моему.

— Я всегда буду защищать тебя и Рейн. Никогда в этом не сомневайся.

— Никогда.

Я целую его в щёку.

— Пойдём. Поехали домой и уложим тебя спать. Уверена, ты проспишь несколько часов подряд.



Когда мы возвращаемся домой из полицейского участка, то забираемся в постель, оба собираясь просто вырубиться после долгой бессонной ночи.

Но когда мы лежим нос к носу, я целую его. И он целует меня в ответ.

А в следующий момент мы уже оба обнажены, и Калеб сверху, погружается в меня целиком. Когда он двигается во мне, я обвиваю его торс руками и вдыхаю мужской запах. Впиваюсь ногтями в его обнажённую спину. Упиваюсь его силой. Его смелостью. Его любовью.

Толчки Калеба становятся жадными, почти звериными, мой рот жадно ловит его поцелуи. Я ласкаю его волосы, спину, плечи, пока он берёт меня.

Между нами больше нет стен. Не осталось секретов. Он получил меня. Всю, целиком. И я получила его — точно так же. Хорошее, плохое, уродливое. Хотя, когда дело касается Калеба, я не думаю, что в его прекрасном теле есть хоть что-то «уродливое».

— Обри, — выдыхает он сквозь сжатые зубы, двигаясь во мне. — Я люблю тебя, малышка.

— Я так сильно тебя люблю, — вырывается у меня, голос дрожит и срывается.

Между нашими телами взрывается ток, будто наши души сплетаются, скрепляя вечный союз. Я думала, что те романтичные инициалы, вырезанные на дереве снаружи, были идеальным доказательством вечной любви и преданности Калеба — самым большим жестом из возможных. Но теперь, после того как он совершил тот первобытный, тайный поступок, чтобы защитить нашу семью, я чувствую, будто моя душа слилась с его. Теперь мы вместе. Навсегда.

Калеб любит меня и свою дочь каждой частицей себя — даже самой первобытной. Самой дикой, необузданной частью, о которой не принято говорить вслух, если только шёпотом, наедине. И теперь Калеб знает, что я люблю его так же — всего, целиком, без исключений.

Он — мой.

Я — его.

Мы семья.

Навсегда.





Глава 41. Обри


Неделю спустя



Я стучу в дверь туалетной кабинки и спрашиваю Рейн: — Всё хорошо, Бу?

— М-м. Я хожу на горшок как большая девочка.

— Молодец. Но может, ты уже закончила и просто сидишь там, наблюдая за жучком?

— Нет, я хожу на горшок и смотрю за жучком.

Моя мама говорила, что для детей, которые учатся ходить на горшок, нормально, если они устраивают «ложные тревоги», которые занимают невероятно много времени. Настоящие дела тоже могут занимать вечность. Главное — терпение: хвалить ребёнка, чтобы он не стеснялся, не путался и не начал регрессировать.

— Не спеши, Пухляш. Ты молодец.

Смотрю на часы. Группа начала второй сет прямо перед нашим походом в туалет. По расписанию фестиваля у нас ещё куча времени до начала живого аукциона. Я не хочу ничего пропустить. Это всегда моя любимая часть фестиваля, а с теми потрясающими лотами, которые в этом году собрали сестра Калеба и её друзья, это будет событие рекордного масштаба.

Рейн начинает напевать «Pretty Girl» от Aloha Carmichael за дверью кабинки, и я автоматически повторяю движения руками из музыкального клипа на своей стороне.

— Я танцую, — объявляю Рейн, продолжая напевать вместе с ней.

— Я тоже, — отвечает Рейн с хохотом.

Я смеюсь.

— Меньше танцев, больше какашек, дружок.

Рейн снова смеётся.

— И меньше «наблюдаю за жучком».

— Он мой друг.

— Ты его назвала?

— Багги.

— Логично.

Всё в её духе. Её плюшевый поросёнок — Пигги, лошадка — Хорси и так далее.

Мой телефон вибрирует в кармане, я прекращаю танцевать и проверяю сообщение, думая, что это Калеб или мама пишут, чтобы узнать, не упала ли Рейн в унитаз. Но к моему удивлению, это сообщение от неизвестного номера, претендующего на то, что это мой бывший парень Трент — наверное, потому что я заблокировала его старый номер.



Привет, Обри. Я больше не буду тебя беспокоить. Хотел просто извиниться за то, что сделал, и сказать, что рад, что ты нашла хорошего парня, который заботится о тебе правильно. Видел новости о том, как Cи-Бомб выстрелил в отца Клаудии. Безумие! Когда я это увидел, подумал: «Чёрт, я легко отделался!» Хаха. Честно, быть отшлёпанным лучшим барабанщиком в мире было довольно круто. К тому же он знал моё имя? ОЧУМЕТЬ! Жаль, я не могу никому это рассказать, придётся признать то ужасное, что я сделал. Печально, но я заслужил наказание. По крайней мере, у меня останется классное воспоминание. В общем, желаю тебе и Си-Бомбу всего наилучшего и всегда буду сожалеть и стыдиться того, что сделал. Береги себя, Обс. Я реально облажался с тобой. PS: клянусь, больше не буду писать, так что скажи Cи-Бомбу, чтобы не разыскивал меня и не сделал то же, что с Ральфом! Хаха!



Не могу поверить глазам, перечитываю сообщение ещё раз. Но посреди чтения Рейн гордо выкрикивает: — Всё готово!

Когда унитаз смывает воду, мои мысли мчатся. Стоит ли удалять это неожиданное сообщение от Трента? Нет. Хорошее, плохое, уродливое — это мой принцип с Калебом. И я собираюсь соблюдать его всегда. Наверняка, когда я покажу это сообщение Калебу позже, он всё равно посмеётся. Но даже если нет, я обязана сказать ему. Калеб всегда делится со мной всеми своими глубокими и тёмными секретами, я никогда не буду скрывать от него ничего в ответ.

— Эй, ты! — звонко говорит женский голос, когда дверь кабинки открывается и появляется Рейн.

Я оборачиваюсь и, к радости, вижу сестру Калеба, Миранду, в ковбойском прикиде: джинсовые шорты, сапоги и шляпа.

— Миранда! — кричу я и бросаюсь её обнимать. Рейн выкрикивает: — Тётя Минда!

Мы идём к ней, Рейн идёт вперёд; и, конечно, Миранда обнимает Рейн первой.

— Рейни! — восклицает она, поднимая племянницу и втягивая нас в визжащие объятия.

— Что ты тут делаешь? — выдыхаю я.

— Ты сделала летний фестиваль круче любого клуба на Ибице, так что я решила посмотреть сама.

Я оцениваю её с головы до ног, пока Рейн танцует вокруг, радостно наблюдая за её гламурным присутствием. — Мне нравится твой прикид, девочка. Ты точно в образе.

Миранда смотрит на себя. — Ты не думаешь, что я переборщила?

— Совсем нет. Ты идеальна.

Я обращаюсь к Рейн. — Руки помыла?

— Забыла.

— Ничего страшного. Тётя Миранда слишком захватывающая.

Я веду Рейн к раковине, проверяю, чтобы она мыла руки под песню нужной длины, и параллельно рассказываю Миранде обо всех развлечениях фестиваля: игры, лотерея, конкурсы. Миранда искренне рада.

— Аукцион начнётся в любую минуту, но после него ты всё успеешь. Игры остаются открытыми ещё пару часов.

Рейн говорит, что руки вымыты, поднимает маленькие, чистые ладошки в доказательство.

— Молодец. Теперь идём танцевать с тётей Мирандой, пока аукцион не начался.

Миранда ведёт нас, печатая сообщение по ходу. И внезапно группа останавливает песню «Brown Eyed Girl» прямо перед частью с «sha-la-la-la».

— Почему они остановились? — спрашиваю я, выходя из туалета на вечерний воздух.

Но тут группа начинает играть новую песню. Я узнаю её по инструментальному вступлению.

Когда вокалист начинает первый куплет, моя догадка подтверждается: песня «All of My Love» от Led Zeppelin. Та самая, которую Калеб назвал «моей». Какова вероятность?!

Я ищу глазами Калеба, готовая вытащить его на танцпол, хочет он того или нет. Но, чёрт возьми, его нет. Я вижу родителей, они весело танцуют. Папа явно наслаждается свободой от гипса. Но где Калеб?

— Пойдём танцевать, — радостно говорит Миранда, беря Рейн за руку. Рейн в восторге.

Я присоединяюсь к ним, всё ещё осматривая толпу в поисках Калеба. Ничего. Странно. Его рост и статность обычно легко заметны.

— Папа! — визжит Рейн.

— Где? — спрашиваю я.

— Там! — Рейн показывает на сцену.

Следуя указанию её пальца, я вижу его: Калеб сидит за барабанной установкой, участвуя в знаменитой песне! О боже. Группа, должно быть, умоляла Калеба сыграть, а мой романтичный, обворожительный мужчина предложил именно эту песню!

Я не могу поверить. Его грандиозные жесты и признания любви никогда не прекращают меня удивлять. Никто на фестивале не поймёт значение этой песни для меня. Но мне всё равно, я тащусь и готова упасть в обморок от счастья.

Когда Миранда, Рейн и я достигаем танцпола, глаза Калеба ищут мои. Наши взгляды встречаются, и он подмигивает мне, сияя ослепительной улыбкой, не прерывая ритма игры.

— Вся моя любовь, — шепчет он губами, пока ведущий вокалист повторяет эти слова для публики.

Я прижимаю руку к груди, давая Калебу понять, что получила его послание, и посылаю всю свою любовь ему в ответ.

Лёгкий толчок в плечо отвлекает меня от Калеба. Я оборачиваюсь, намереваясь просто бросить взгляд и снова вернуться к нему, но к моему шоку меня ждёт ещё один сюрприз. Такой, что требует моего полного внимания.

Это Эми с её мужем Колином, стоящие передо мной, а рядом — Вайолет с Даксом, а также их сыновья — двухлетний Рокко и восьмилетний Джексон.

— Чт…? — выдыхаю я, слишком ошарашенная, чтобы закончить предложение.

Все четверо, теперь в компании Миранды, смеются над моей реакцией, а Рейн бросается к Рокко и обнимает его. Они мгновенно становятся неразлучными, как арахисовое масло с джемом.

Эми обнимает меня и говорит:

— Миранда сказала, что эта вечеринка обязательна к посещению, так что мы все пришли посмотреть!

Я заикаюсь, приветствуя всех, и они снова хохочут над моей ошарашенной реакцией. Мои родители появляются и тепло приветствуют всех. Они уже кратко познакомились с этими людьми на вечеринке Калеба, прежде чем увести малышей и уйти. Но после приветствий вся группа, включая меня, вновь сосредоточивает внимание на Калебе на сцене.

Когда я ловлю взгляд моего парня, я возбуждённо показываю на нашу неожиданную группу гостей; но на лице Калеба — лишь самодовольная улыбка. Он не удивлён этим визитом так, как я.

Иконическая песня заканчивается, к сожалению, и ведущий выкрикивает: — Давайте поздравим нашего приглашённого барабанщика, Cи-Бомба!

Толпа ревёт, Калеб машет барабанной палочкой в воздухе.

— Спасибо, Калеб. Это было исполнение мечты для нас всех. Мы рады, что ты выбрал наш маленький город своим домом, — ведущий возвращается к толпе с широкой улыбкой. — А теперь, кто готов к аукциону?

Толпа аплодирует и скандирует.

— Это будет круто, — продолжает ведущий. — Но прежде, Cи-Бомб хочет сказать несколько слов.

Он что? Калеб не говорил мне, что хочет это сделать. Но он и не упоминал, что будет играть с группой или что его сестра и друзья сегодня здесь. Что происходит?

Я смотрю на маму, главного организатора фестиваля, и она кидает мне взгляд с таким невероятным восторгом и ожиданием, что я вдруг понимаю: Миранда наверняка уговорила всех наших друзей прийти сегодня, чтобы поднять ставки на аукционе. Боже, Миранда — просто невероятная. И Дакс тоже впечатляет. Когда он согласился стать другом Калеба, он не шутил. Очевидно, они с Вайолет искренне хотят завести настоящую дружбу.

Калеб выходит к краю сцены и берёт микрофон у ведущего, а толпа приходит в восторг.

— Привет всем, — говорит Калеб низким, сексуальным голосом, вызывая мурашки по коже. — Я хочу поблагодарить вас за то, что приняли меня в ваше сообщество с открытыми объятиями. Я чувствую себя дома, во многом благодаря вам.

Больше аплодисментов.

— Чтобы выразить благодарность, я увеличу все средства, собранные на этом аукционе, в пять раз. Так что, будьте щедры.

Все аплодируют и подбадривают. Я снова смотрю на маму, почти в экстазе от счастья. Ах, мама. Она так усердно работает над фестивалем каждый год, а теперь готовит лучшее событие за всю историю. Хорошо для нее… и, конечно, для Прери-Спрингс. Но наблюдать, как мама радуется деньгам, которые мы поднимем на добрые дела — бесценно.

Я обнимаю маму, она буквально дрожит в моих руках.

— Это так волнительно! — кричу я ей в ухо. Она лишь машет рукой, показывая, что нужно смотреть на Калеба на сцене.

Когда я снова смотрю на Калеба, он продолжает в микрофон: — Ладно, а теперь, когда аукцион решён, позвольте мне рассказать другую важную причину, почему Прери-Спрингс теперь мой дом.

Он указывает на меня:

— Эта женщина. Потрясающая, красивая, умная Обри Кэпшоу. Или, как я её называю, Эй-Бомба.

Я качаю головой, смеюсь и краснею. Боже, Калеб. Разве он не понимает, что весь город теперь будет звать меня так?

Калеб видит мою реакцию и смеётся.

— Обри, детка. Моя любовь.

Его улыбка меняется, и он становится невероятно серьёзным.

— Обри, ты великая любовь моей жизни. Моя семья, моё навсегда, мой дом; и я не могу дождаться, чтобы провести с тобой всю жизнь как твой муж, если ты позволишь.

Я ахаю, толпа вокруг сходит с ума, и через секунду Калеб прыгает с края сцены ко мне, как бык на родео. Подбегает, опускается на одно колено, открывает коробочку с кольцом, демонстрируя огромный сверкающий бриллиант на чёрном бархате, и выдыхает: — Обри Кэпшоу, выйдешь за меня замуж?

Я не могу собраться с мыслями. Но когда понимаю, что он ждёт ответа, прежде чем надеть это потрясающее кольцо, я кричу:

— Да, да, да! Тысячу раз да!

Смеясь, Калеб надевает кольцо; и с ослепительным бриллиантом на моей руке, мой мужчина — мой будущий муж — поднимается и обнимает меня так крепко, что я задыхаюсь, а толпа вокруг нас аплодирует и кричит.

— Дамы и господа, — звучит громкий голос ведущего группы. — Перед аукционом Калеб подготовил специального гостя для своей невесты и дочери. Пожалуйста, приветствуем… Aloha Carmichael!

— Что? — кричу я. — Нет, что?

Именно тогда Алоха появляется из импровизированного шатра у сцены, под бурные аплодисменты.

Я кричу, прихожу в восторг и оборачиваюсь к Калебу, а он почти сгибается от смеха из-за моей безумной реакции. Я быстро нахожу Рейн, которая визжит и прыгает рядом с мамой, и мы вместе теряем голову от радости.

Очевидно, телефоны у всех уже в руках, когда Aloha выходит на сцену, машет и смеётся.

— Привет, Прери-Спрингс! И поздравляю Калеба, Обри и Рейн! — обращается она к публике. — Калеб сказал, что «Pretty Girl» — любимая песня для вас с Рейн. Эта для вас, красавицы!

Я шлю воодушевленные воздушные поцелуи на сцену, слёзы текут по щекам, а Рейн кричит, прижимаясь ко мне щекой, словно подросток на старых черно-белых кадрах с Битлз. Боже, Рейн так напоминает мне её маму в этот момент — сердце буквально болит.

Начинается интро песни, и Aloha кричит: — Пойте и танцуйте со мной!

Начинается первый куплет, она мастерски исполняет песню. Естественно, каждый мужчина, женщина и ребёнок в толпе — ведь это та песня, которую знают все, нравится им это или нет — подхватывает и поёт, и танцует без стеснения.

Группа на танцполе спонтанно начинает исполнять знаменитую хореографию из клипа; поэтому, разумеется, и наша маленькая компания, включая Калеба, тоже присоединяется к танцу с разной степенью мастерства. Когда песня заканчивается, Калеб берёт меня на руки и целует, смеясь прямо в мои губы. К тому времени, как наш поцелуй заканчивается, Алоху уже быстро увели со сцены охранники.

— Не переживай, — шепчет мне Калеб на ухо. — Ты встретишь её на нашей вечеринке по случаю помолвки завтра вечером. Я арендовал ресторан в Биллингсе для этого события.

— Что? О боже!

— Я также арендовал целый этаж отеля, чтобы мы все могли повеселиться после ужина.

— Не могу поверить, что ты всё это устроил. Я поражена.

Калеб ухмыляется и подмигивает.

— Оргазмы и романтика, детка. Ты хотела и то, и другое — так пусть будет твоей волей.

— Я так тебя люблю. Спасибо. — Я смотрю на кольцо на руке. — Чёрт возьми, Калеб.

Он смеётся.

— Тебе нравится? Миранда помогла выбрать его.

— Мне нравится. Идеально. Сверх щедро. — Слёзы наворачиваются на глаза, я вытираю их. — Мне нужно присесть, я серьёзно закружилась.

— Пойдём, мне самому немного дурно, — говорит он и ведёт меня к скамейке на краю оживлённого фестиваля. Мы садимся, чтобы перевести дыхание. Пока мы разговариваем, целуемся и смеёмся, где-то неподалёку начинается аукцион, которым руководит легендарный аукционист нашего города, давний друг моего отца Боб Уорнер.

— Слушай, детка, — говорит Калеб в середине аукциона, — я не знаю, что ждёт мою группу в будущем: туры, обязательства… Но я не думаю, что мы когда-нибудь полностью завяжем с музыкой.

— Конечно, нет. Я бы никогда не ожидала и не хотела, чтобы ты прекращал. — Я касаюсь его руки. — Тебе всего 35, милый. Надеюсь, ваша группа будет выступать ещё лет пятьдесят.

Калеб смеётся.

— Пятьдесят? Я согласен на двадцать-тридцать. — Он собирается с мыслями. — Я просто хочу, чтобы ты понимала: я люблю тебя и Рейн больше, чем свою группу. Больше, чем музыку. Больше, чем выступления. Всё это часть меня. Но вы моя причина, мой мотив быть трезвым, расти и становиться лучшим мужчиной. Я никогда не сделаю ничего, чтобы разрушить наши отношения с тобой и семьёй. Поверь, Обри.

Я касаюсь его щеки.

— Милый, я знаю это.

Он кусает губу.

— Думаешь, ты и Рейн захотите иногда ездить со мной в туры? Мы могли бы сделать это семейным делом.

— Звучит весело. Но не переживай, мы разберёмся.

Он вздыхает с облегчением.

— Многие музыканты, которых я знаю, с семьями, и у них всё получается. Я спросил у них, как они справляются, и вроде понимаю, как балансировать. В основном, все советовали делать туры короткими, брать семью с собой или создавать паузы, чтобы успевать домой.

— Что бы ни потребовалось, мы сделаем это.

— Ты готова сотрудничать со мной?

— Калеб, я пойду за тобой хоть на край света.

Он целует тыльную сторону моей руки.

— Я так чертовски тебя люблю, Эй-Бомба.

Моя улыбка превращается в шуточный сердитый взгляд.

— Знаешь, весь город теперь будет звать меня так, благодаря тебе.

Он смеётся.

— Вот именно. Если я Cи-Бомб, то ты моя Эй-Бомба.

Мы смеёмся вместе, и Боб кричит в микрофон: — Следующий лот — невероятный пакет от нашего Cи-Бомба! Где же ты, парень?

— Тебе лучше вернуться туда.

Он сжимает мою руку.

— Я лучше останусь со своей невестой.

Боб смотрит на свои записи.

— Ладно, если вы выиграете этот лот, вот что получите: море мерча RCR, VIP-билеты, сувениры, Zoom-звонок с группой на 30 минут. Профессиональная ударная установка от Калеба с его автографом и комплектами барабанных палочек. И если не умеете играть, не переживайте: три индивидуальные урока с самим Си0Бомбом — одним из величайших барабанщиков всех времён.

Толпа бросается на аукцион, как муравьи на сироп, и мы с Калебом смеёмся до слёз.

— Я удивлена, что ты включил уроки. Ты же сомневался, когда Миранда предлагала.

Калеб пожимает плечами.

— Я дома и никуда не уеду, так почему бы нет?

Я вдруг вспоминаю сообщение Трента и показываю его ему. К счастью, Калеб смеётся, читая.

— Я говорил тебе, что Трент знал, что получит по заслугам, — говорит он, возвращая телефон мне и постукивая по виску. — Я улавливаю такие вещи.

Я вспоминаю Ральфа, который, очевидно, никогда бы не осознал, что творил.

— Не могу дождаться, когда женюсь на тебе, — шепчет Калеб, касаясь моей щеки.

— Давай как можно скорее, — отвечаю я.

— Как насчёт завтра?

Я смеюсь.

— Завтра наша помолвка, помнишь? А не свадьба. Но да, я согласна, чем скорее, тем лучше.

— Или мы можем превратить помолвку в свадьбу.

Я смеюсь, думая, что Калеб шутит. Когда он не смеётся, я пожимаю плечами.

— Ладно, черт с ним. Давай сделаем это.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Он визжит от радости.

Конечно, можно было бы тратить время на выбор идеального платья, цветов и всего остального. Но пока мои родители и Рейн рядом — и сестра Калеба с ближайшими друзьями — детали не имеют значения. Мы можем устроить большой праздник позже в Лос-Анджелесе. Сейчас главное — я смогу назвать Калеба Баумгартена своим мужем как можно скорее.

Мы целуемся, скрепляя это решение.

— Боже, я люблю тебя, Эй-Бомба.

— Я тоже люблю тебя, Калеб.

— И обещаю, что всегда буду.





Эпилог. Обри




Музыка гремит. На этот раз — мой плейлист. Будучи хозяйкой нашей седьмой ежегодной вечеринки в честь Дня независимости, я всегда выбираю музыку, планирую еду и организую размещение всех гостей. Любители рока, включая Калеба, могут не волноваться: я всегда включаю в плейлист что-то для каждого, учитывая возрастные группы и музыкальные предпочтения гостей.

На этой вечеринке, как обычно, много звезд, но никто и не заметил бы этого благодаря домашней, семейной атмосфере. Да ещё и из-за толпы детей, которые плескаются в озере и бегают по нашему длиннющему берегу.

Благодаря тому, что три года назад Калеб купил соседний дом, наш участок теперь ощущается как приватный пляжный клуб. Сначала я думала, что это излишне — покупать соседний дом для друзей и семьи, чтобы им было удобно останавливаться, когда они приезжают. Но это оказалось отличной идеей. Гостевой дом почти никогда не пустует: друзья, родственники, мои родители — все находят там место.

— Эй-Бомба! — кричит Калеб с озера. Муж стоит по пояс в воде, держа на руках нашего двухлетнего сына Бонэма, а наша четырёхлетняя дочь Пейдж использует тело Калеба как личный тренажер. И несмотря на хаос с детьми, он спокойно общается с двумя мужчинами рядом — Даксом Морганом и Ридом Риверсом.

— Дорогая! — снова зовёт меня Калеб. — У Бонзо огромная неприятность в подгузнике для плаванья, а Пейдж не даёт мне уйти, чтобы его переодеть!

— Невероятная история, — кричу ему я, и Калеб смеётся. Он сменил немало подгузников за эти годы: сначала с Рейн, потом с Пейдж и Бонэмом. Но это не значит, что он в восторге от этого, особенно когда радостно общается с друзьями.

Я машу ему, снимаю накидку и иду к ним.

— Пойдём, Бонзо, давай тебя помоем.

Я понимаю, что предстоит серьёзная работа — неприятность распространилась повсюду.

— Биологическая угроза! — кричу, пробираясь к дому, и все друзья расступаются, как Красное море.

Внутри я вижу, что жена Рида, Джорджина, меняет подгузник своему малышу на полу гостиной. Я бросаю неподалёку пелёнку и выкладываю её рядом с ней. Пока мы болтаем и выполняем однотипные задачи, моя золовка Миранда входит в дом и издаёт смешной звук «фу», глядя на нас и горы грязных подгузников.

— Прелесть какая, — сухо говорит Миранда. — Мне это так нравится.

— Да, мы живём мечтой, — отвечаю я, и Джорджина смеётся. В её случае это правда — каждый момент этого пути для неё ценен.

— Можно мне воспользоваться комнатой, чтобы покормить грудью? — спрашивает Джорджина.

— Конечно, — отвечаю я, и она временно прощается с Мирандой и мной.

С новым чистым подгузником Бонэма я ставлю его на ноги и спрашиваю: — Хочешь перекусить, малыш?

Бонэм качает головой: — Папа.

Он начинает ползти к Калебу, но я останавливаю его: — Постой. Сначала вымоем руки, а потом пойдём.

После мытья рук малыш мчится к отцу, Миранда берёт из холодильника холодный напиток, и мы втроём выходим на улицу.

Калеб видит сына и подхватывает его на берегу с радостным криком. Я ищу Пейдж и нахожу её рядом с другими детьми, под присмотром мамы. Услышав радостный визг в воде, поворачиваюсь к Калебу и вижу, как он катается с Бонэмом, держа его за ручки — точно так же, как с Рейн.

— А-а, — умиляюсь я. — Сердце замирает.

— Он так мил с ним, — шепчет Миранда.

— Он мил со всеми детьми, — добавляю я, поглаживая живот. Калеб ещё не знает, что всех детей скоро будет четверо.

— Видела Рейн? — спрашивает Миранда. — Она должна сделать мне педикюр.

— В последний раз я видела её, когда она играла в подковы с Рокко у гостевого дома.

Мы оба смотрим на берег и замечаем Рейн, застывшую с открытым ртом, с подковой в руке. Она в восторге от Джексона Моргана — сына Дакса и Виолетты. В данный момент он идёт с Паломой — дочерью Полы. Джексон полностью поглощён Паломой и не замечает Рейн.

— Чёрт, — говорю я. — Я знаю этот взгляд.

— Не могу её винить, — смеётся Миранда. — Джексон похож на отца, и Дакс не зря считается секс-символом.

— Я к этому не готова, Миранда. Ей всего десять.

— Идеальный возраст для первой влюблённости.

— Джексон не знает, что она существует, верно?

— Вообще нет. Полностью невидима для него.

— Слава богу. — Я тру лоб. — Хотела, чтобы мои дети позже начинали влюбляться, как я. У меня первая влюблённость была в пятнадцать. Но, похоже, Рейн унаследовала ген «бешеной девочки» от Клаудии.

— У меня тоже есть этот ген, к сожалению, так что, вероятно, она получила его со стороны папы.

— А когда у тебя начались влюблённости?

Миранда морщится: — Примерно в возрасте Рейн. Извини.

— Так же, как у Клаудии. В шестом классе она хотела выйти замуж за мальчика по имени Джеймс. — И снова я ловлю себя на мысли, насколько моя золовка напоминает мне Клаудию. Я заметила это ещё при первой встрече с Мирандой, а со временем это впечатление только укрепилось и стало чётче.

— Думаю, я прощу Рейн за педикюр, — говорит Миранда. — Если она будет искать меня позже, скажи ей, что я там. — Она кивает в сторону группы, куда входят Алоха, её очаровательный муж Зандер и двое их ближайших друзей — Киан и Мэдди Морган, старший брат Дака и его жена. И вот Миранда скользит мимо меня в бикини, пахнущая кокосом и уверенностью.

— Эй-Бомба! — кричит Калеб с озера, привлекая моё внимание. — Смотри на Бонзо! Он готов к Олимпиаде!

Калеб наклоняется, что-то шепчет сыну, и через мгновение Бонэм сам плывёт около десяти ярдов к вытянутым рукам Дака.

— Ура! — кричу я. — Давай, Бонзо, вперёд! — Я бегу к берегу, чтобы поближе подбодрить сына, и он повторяет трюк, возвращаясь к отцу.

Когда сын достигает Калеба, тот подхватывает и даёт ему пять, а наш маленький мокрый мальчик гордо улыбается.

— Хочешь попробовать ещё раз? — спрашивает Калеб с энтузиазмом.

— Всё! Песок.

— Уверен? Ладно. — Калеб обращается ко мне: — Он хочет поиграть в песке, дорогая.

— Я его устрою! — беру Бонэма и усаживаю с папой и игрушками на берегу, а сама принимаю приглашение мужа вернуться в воду для уединения. Сказать «да» — проще простого. За годы совместной жизни он стал для меня только сексуальнее. Мы объехали вместе весь мир, почти всегда с семьёй, обычно во время коротких летних туров с группой. Но эти приключения никогда не казались мне настоящей жизнью. А здесь, на озере Люсиль, я чувствую себя дома.

Когда вода достигает груди и мы привыкли к температуре, я оседаю на торсе Калеба, обвиваю его шею руками и прижимаюсь к его твёрдому члену. Несколько минут мы целуемся, как страстные подростки, охваченные желанием.

— Я думаю, нам стоит купить тот дом, — говорит Калеб. Владелец дома по соседству недавно упомянул, что подумывает о продаже, когда мы столкнулись с ним в городе, покупая продукты для вечеринки.

— Ах, да?

— Эта вечеринка будет только расти каждый год, верно? А дети друзей взрослеют, и нам потребуется всё больше места. Мы же остаёмся здесь навсегда, так? Так почему бы не превратить всё это в семейный комплекс Баумгартенов?

Я смеюсь.

— Ты имеешь в виду, как культ?

— Именно.

Я смеюсь снова. На самом деле, я уже знаю, что он так и сделает, но мне приятно поддерживать игру.

— Сколько за него просят?

Калеб называет цену, и я свищу.

— Много.

Для Калеба это мелочь. Его группа всегда хорошо зарабатывала, а после инцидента с Ральфом Бомонтом его личный бренд взлетел без всяких усилий с его стороны. Деньги потекли рекой.

— Слишком уж много, — продолжаю шутить, смахивая мокрые волосы с его лба. — Но, думаю, неплохо, чтобы все четверо наших детей всегда имели место для ночёвки с нами.

— Тогда, может, не будем покупать, — улыбается он. Но тут же осознаёт, что я сказала. — Подожди… все четверо наших детей?

Я даю ему насладиться моментом, прежде чем рассмеяться.

— Извини, дорогой, но тебе придётся найти ещё одно свободное место на шее. — После нашей свадьбы в Биллингсе восемь лет назад Калеб сделал татуировки «A» и «R» на шее с фитилями, как буква «C» ранее. Потом с рождением Пейдж и Бонэма он добавил ещё две буквы, как вырезки на «Семейном дереве».

— О, мой чёртов бог, — выдыхает Калеб. — Ты уверена?

— Уверена. Сегодня утром я сделала три теста. Все положительные. Готовься менять ещё больше подгузников, папа.

Он целует меня. — Жду не дождусь.

— И не забудь добавить ещё одну букву на Семейное дерево.

— Конечно. — Он смеётся и целует меня, я прижимаюсь к его члену и наслаждаюсь волнами эйфории.

— Какое ещё имя в стиле Zeppelin подойдёт? — спрашивает Калеб, прижимая нос к моему.

— Кажется, эта дорога закончилась, — отвечаю я. — Не хочу, чтобы ребёнка звали Роберт, Роберта или как-то связанное с Плант, Джон Пол или Джонс, а ты?

Калеб смеётся и соглашается, что это не лучшие варианты.

Интересный факт: имя нашей четырёхлетней Пейдж не связано с гитаристом Led Zeppelin Джимми Пейджем. Все так думают, но это не так. Просто нам понравились имя. Позже друзья Калеба, фанаты Led Zeppelin, начали предполагать, что это в честь гитариста, и мы просто поддержали версию. Так что, когда родился Бонэм, мы назвали его в честь Джона Бонэма, легендарного барабанщика и вдохновения Калеба.

— У меня есть несколько идей, — говорю я, кусая нижнюю губу игриво.

Он ущипнул меня под водой.

— Давай, детка.

— Если девочка, то Адель. Имя в честь твоей матери.

Глаза Калеба наполняются слезами.

— Прекрасно. Спасибо, что подумала об этом.

— А если мальчик — Хейс, девичья фамилия твоей матери.

Слёзы в глазах Калеба превращаются в радостный поток.

— Люблю тебя, — шепчет он, прижимаясь лбом ко мне. — Спасибо, Обри.

— Люблю тебя. Спасибо за нашу прекрасную жизнь.

— Всё благодаря тебе, мамочка. — Он целует меня, а потом отрывается и улыбается: — У меня признание.

— Хочешь трахнуть меня? — шучу я.

— Всегда. Но это не то, что я хотел сказать.

Я держу его за мокрые волосы, готовая к его очередному «признанию», которое всегда приятно удивляет.

— Я уже купил дом. Вчера. Эскроу7 закроется через две недели.

Я фыркаю. — Калеб.

— Владелец сказал, что собирается выставить его на продажу сегодня, так что пришлось действовать быстро. Нельзя, чтобы чужак переехал. Весь пляж теперь наш.

— Ну, боже. Если так посмотреть, у тебя правда не было выбора.

— Вот именно! Я знал, что ты поймёшь.

— Понимаю.

Смеясь, он проводит большим пальцем по моей щеке.

— Думаю, нам стоит пригласить твоих родителей переехать туда насовсем. Разве это не будет здорово?

Я таю.

— Это было бы невероятно.

И я знаю,им бы это, чёрт возьми, понравилось. Да, мои родители живут всего в двадцати пяти минутах езды, но я не могу отрицать, что мы все отлично проводим время, когда они остаются ночевать по соседству в гостевом домике. Более того, сама мысль о том, что мои дети смогут забегать к бабушке и дедушке в любой момент, заставляет всё моё тело дрожать от счастья.

— Спасибо, что сделал это, — шепчу я, снова утыкаясь носом в нос мужа. — Я так тебя люблю, мой милый романтичный дурачок.

— Я тоже тебя люблю, малыш. Ты ведь знаешь это, да?

— Конечно знаю.

Калеб ухмыляется.

— Хорошо. Потому что, малыш… я всегда буду тебя любить.





Бонусная сцена: Свадебная церемония


Городской зал, Биллингс, Монтана

Обри



Сотрудник мэрии, которого мы ждали выходит из зала ожидания с другой парой, на пути к следующей регистрации брака. Значит, следующими идем мы с Калебом.

Осознавая, что мы почти у цели, Калеб сжимает мою руку и шепчет: — Мы так близко.

— Каждая минута длится, как час, — шепчу в ответ.

Прекрасное воскресное послеобеденное солнце заливает городской зал Биллингса — идеальный день, чтобы жениться на любви всей моей жизни. Хотя, честно говоря, метель, дождь из лягушек и жаб, или даже слоны с зебрами, падающие с неба — всё равно это был бы идеальный день для свадьбы с Калебом Хейсом Баумгартеном.

Нас окружает небольшая группа людей: Рейн сидит у мамы на коленях, а остальные с энтузиазмом переглядываются, ожидая того, что мы вот-вот сделаем.

Калеб и я чувствуем, что вот-вот взорвемся, если нам придется ждать хоть секунду дольше, чтобы назвать друг друга «мужем» и «женой». Именно поэтому мы здесь сегодня — ждем сотрудника мэрии, чтобы он сочетал нас браком перед небольшой группой друзей и семьи, всего через сорок восемь часов после того, как Калеб сделал мне предложение на летнем фестивале. Мы решили, что хотим быть мужем и женой как можно скорее, намного больше, чем заботимся о роскошной локации или платьях для Рейн и меня. Кроме того, поскольку Клаудия не сможет быть моей подружкой невесты, мне будет немного легче сделать это сейчас, в вихре событий, чем ждать год, готовясь и предвкушая всё без нее рядом.

Да, минус нашего спонтанного решения — некоторые важные люди из окружения Калеба сегодня не здесь. Три его товарища по группе, которые для него как братья. Особенно Дин. Но мы уже решили устроить грандиозную свадьбу в Лос-Анджелесе через несколько месяцев — для всех, кто пропустил сегодняшнюю церемонию, с нарядными платьями для Рейн, меня и мамы, с живой музыкой, вкусной едой, цветами и всеми прочими атрибутами свадьбы. Для меня этого достаточно, чтобы не сомневаться в решении стать миссис Баумгартен сегодня.

К слову, я не беременна. Мама и Миранда уже задавали этот вопрос. Теперь, когда он официально поменял фамилию Рейн на Баумгартен, мне не терпится вступить в клуб и сделать нас СЕМЬЕЙ БАУМГАРТЕН, состав — трое.

Сотрудник возвращается, и мы с Калебом с волнением переглядываемся, когда он садится за компьютер у прилавка.

Через несколько минут он, наконец, зовёт:

— Брак для Баумгартен-Кэпшоу? Готовы?

Калеб вскакивает с места и кричит: — Готовы!

— Отлично, — бормочет мужчина. — Ты не музыкант случайно?

— Да.

— В Red Card Riot?

— Да.

— О Боже. Добро пожаловать, Си-Бомб!

— Спасибо. Это моя невеста, Обри.

— Привет. Поздравляю. Давайте вас поженим.

— Отлично. Нас здесь немного.

— Следуйте за мной.

Калеб берёт мою руку, и мы идём за мужчиной в соседнее помещение, а за нами друзья и семья. В тот момент, когда мы все рассаживаемся, бабочки заполняют мой живот. Несколько месяцев назад я даже не знала этого человека, а теперь он центр моей вселенной. Сказать «да» на предложение — было самым лёгким решением в моей жизни.

— Добро пожаловать на свадьбу Калеба и Обри, — говорит наш ведущий.

Несколько слов о радостном событии, но он краток — это не люксовый вариант церемонии.

— А теперь к клятвам. Вы хотите обменяться личными, индивидуальными клятвами?

Мы с Калебом ранее отметили эту опцию в форме: либо традиционный вариант «в горе и радости, в болезни и здравии», либо личные клятвы. Я думала, он выберет традиционный после того, как недавно признался мне в любви, но он мгновенно предложил индивидуальные клятвы.

— Верно, — говорит Калеб. — Мы сделаем по-своему.

— Начинайте. — Мужчина делает жест в сторону Калеба, и тот берёт мои руки, смотрит в глаза.

— Обри, я никогда не думал, что смогу почувствовать ту любовь, что испытываю к тебе. Не думал, что это возможно для меня. Не думал, что достоин такой любви. — Он закашлялся, слезы на глазах.

Рядом мама тихо всхлипывает, держит маленькую руку Рейн, которая ничего не понимает.

Калеб улыбается маме, и Рейн кричит: — Привет, папа!

— Привет, Рейни. Мы тебя любим.

— Я лулю тебя!

Все смеются, включая нас.

— Видишь моё платье? Оно раскошенное! — Рейн вырывается и кружится, а все аплодируют и смеются.

— Очень красиво, малышка, — говорит Калеб, и я повторяю комплимент. — Но теперь я должен закончить с Обри, чтобы она стала моей женой навсегда, поняла?

— Поняла! — Рейн, конечно, не понимает всего, но любит платье и белые капкейки, купленные на праздник.

Калеб снова смотрит мне в глаза. Его кадык дергается в горле, и он продолжает:

— Я обязан тебе жизнью, Обри, и каждой каплей счастья, которое я когда-либо испытаю с этого момента. Спасибо тебе за то, что научила меня любить и быть любимым. Научила быть отцом. Ты моя путеводная звезда и моя опора. Без тебя я был бы лишь пустой оболочкой человека. Сегодня я обещаю провести остаток жизни, пытаясь доказать, что достоин тебя. Я обещаю любить тебя вечно. Заботиться о тебе и защищать тебя и Рейн. С этого дня я буду поклоняться земле, по которой ты ходишь, Обри Кэпшоу. Я буду твоим любящим и верным мужем навсегда. Тем, кто достоин твоей любви и доверия. Обещаю.

— Я люблю тебя, Калеб, — тихо шепчу я, притягивая его к себе для поцелуя.

После короткого поцелуя мы прижимаемся лбами друг к другу и улыбаемся, и спустя мгновение из толпы доносится всхлип — такой же счастливый, как и мой собственный. Но на этот раз плачет не только моя мама. Плачут все, кто наблюдает за этим моментом: мой отец, Миранда и небольшая группа друзей Калеба, которые приехали в Монтану, чтобы увидеть его предложение два дня назад.

— Твоя очередь, Обри, — подсказывает ведущий церемонии. — Давай послушаем твои клятвы.

Вытирая глаза, я тихо говорю: — Его будет сложно переплюнуть, но я постараюсь.

Я беру Калеба за руки и глубоко вдыхаю, собираясь с мыслями. Когда я готова, я смотрю в зелёные глаза моего будущего мужа и, давясь от эмоций, произношу:

— Калеб, ты мой лучший друг, мой защитник и моя опора… а ещё мой любимый. Весь мир знает, что ты музыкант. Но я поняла: как мужчина и отец ты ещё больше, чем как артист. Я восхищаюсь тобой, Калеб… да, твоими талантами. Но ещё сильнее — твоим огромным сердцем. Твоей глубокой душой. Мне нравится, как ты бросаешься в бой, не раздумывая ни секунды, когда кто-то, кто тебе дорог, нуждается в помощи. Я обещаю провести всю свою жизнь, доказывая, что ты сделал правильный выбор, выбрав меня. Я обещаю всегда быть рядом — во всём, в большом и малом. Я всегда буду любить тебя и Рейн полностью и безусловно, всем, что во мне есть.

— Меня? — спрашивает Рейн. Очевидно, она удивлена, услышав своё имя.

— Да, тебя, глупышка, — говорю я. — Мы семья.

Рейн хихикает и снова кружится в своём красивом платьице.

Когда я возвращаю взгляд к Калебу, в его глазах стоят слёзы, и я касаюсь его бородатой щеки.

— Я люблю тебя и обещаю быть твоей любящей и верной женой навсегда.

Калеб наклоняется и нежно целует меня. А когда мы отстраняемся, ведущий церемонии предлагает нам обменяться простыми кольцами, которые Калеб купил в ювелирном магазине на соседней улице. Когда он показал мне эти простые ободки, он сказал, что позже купит мне что-нибудь куда более роскошное, но я попросила его даже не думать об этом — моего помолвочного кольца мне более чем достаточно. Он игриво ответил, чтобы я не указывала ему, что делать, и, кажется, это означает, что когда-нибудь я всё же получу сверкающее бриллиантовое кольцо. Но я говорила серьёзно. Всего два дня назад я получила помолвочное кольцо, которое стоит дороже дома моих родителей. Чего ещё мне желать?

Когда кольца оказываются на наших пальцах, сотрудник ЗАГСа просит нас повторить за ним несколько слов о кольцах — и мы повторяем. А затем он объявляет:

— Властью штата Монтана объявляю вас мужем и женой. Представляю вам мистера и миссис Баумгартен, супругов!

Наша небольшая компания радостно вопит и поздравляет нас, а Калеб снова целует меня. На этот раз куда более страстно, чем все прежние нежные, сладкие поцелуи. И когда он наконец отпускает меня, Рейн стоит у наших ног и радостно подпрыгивает, а наши близкие уже окружили нас, чтобы обнять и поздравить.

С радостным возгласом Калеб подхватывает Рейн на руки, и мы устраиваем счастливые семейные объятия втроём, а затем переходим к объятиям с моими родителями и другими поздравляющими.

— Простите, что отвлекаю, Си-Бомб, — говорит ведущий церемонии, — но можно взять у вас быстрый автограф перед тем, как вы уйдёте? Я по выходным играю на гитаре в баре с местной группой, и RCR всегда были моей любимой группой и вдохновением.

Я думаю, Калеб может раздражённо отреагировать, учитывая момент. Но он улыбается во весь рот.

— Я сделаю кое-что получше, чем автограф, — говорит он. — Ты подарил мне жену. Меньшее, что я могу сделать — как-нибудь сыграть с тобой и твоей группой.

— Что?! — восклицает мужчина, выпучив глаза. — Серьёзно?!

— У тебя же есть мой номер из анкеты, да? Дай мне пару недель освоиться в семейной жизни, а потом напиши.

Пока тот мужчина почти сходит с ума от восторга, Калеб возвращается ко мне, улыбаясь.

— Привет, миссис Баумгартен.

— Привет, муж.

— Муж и папочка. Два лучших слова в английском языке.

Он наклоняется и снова целует меня, и мне кажется, что сердце вот-вот разорвётся в груди. Мои родители сказали, что присмотрят за Рейн, если мы захотим уехать в медовый месяц — только я и Калеб. Но мы оба решили, что в ближайшее время не хотим быть нигде, кроме дома у озера. Возможно, позже мы всё-таки куда-нибудь поедем — как в свадебное путешествие, когда привыкнем к новой жизни. Но даже тогда, думаю, мы захотим взять Рейн с собой.

— Эм… простите, — неловко говорит ведущий церемонии, — но мне нужно освободить этот зал для следующей свадьбы.

Мы забронировали ресторан неподалёку для нашего небольшого свадебного ужина, поэтому Калеб берёт меня за руку и берёт Рейн, и мы выходим через дверь, а наша маленькая компания следует за нами.

Я не могу поверить, что это — моя жизнь. Моё «долго и счастливо». Я официально миссис Баумгартен. Жена Калеба. Обри для Рейн. И мне не терпится увидеть, что будет дальше.





Благодарность




Спасибо Брэд, Софи и Хлое; спасибо Саре, Лизетт и Софи (той самой другой). Каждому из вас я бесконечно признательна за то, что вы вносите в мои книги и мою жизнь. Особая благодарность моим дорогим друзьям Марни и Эми — потрясающему юристу по семейному праву, который дал мне бесценные советы и информацию для этой книги, и гениальному автору романов, которая помогла мне понять, что же, черт возьми, я хочу сделать с этой широкой, разветвлённой историей. (Это AL Jackson, друзья. Читайте её сейчас, если ещё не читали.) Честно говоря, я бы никогда не написала эту книгу без вашего потрясающего вклада, идей, мозгового штурма и дружбы.

Спасибо также Хизер, известной как Parrot, или «Моя Монтана», за помощь с этой книгой. Спасибо, что помогала сделать вымышленный город максимально достоверным для Монтаны. Спасибо также Шеннон Пассмор из Shanoff Designs за терпение и поддержку в процессе долгих обсуждений дизайна обложек. Как только я окончательно поняла, чего хочу, вы превратили моё видение в нечто, что оказалось даже лучше, чем я могла себе представить.

И, наконец, спасибо тебе, дорогой читатель, за то, что дал мне и этой книге шанс. Мне нравится писать истории в своей голове, даже если только для себя; но, признаюсь честно, это в разы интереснее, когда есть кто-то, кто готов прочитать их и полюбить вместе со мной. Спасибо.



Notes

[

←1

]

В оригинале Калеб — Caleb. Соответственно, фитиль на первой букве имени, показывает бомбу. Baum-garten — где Баум звук взрыва. Отсюда прозвище Си-Бомб.





[




[

←2

]

Смор — традиционный американский десерт, изготавливаемый на огне, зачастую в летних лагерях в США, Мексике и других странах. Состоит из поджаренного маршмеллоу и шоколада, между двумя крекерами.





[




[

←3

]

Манифестация - это процесс, связанный с превращением желаемого в реальность, который предполагает, что мысли, намерения и чувства могут как бы "притягивать" желаемое.





[




[

←4

]

Игры с мячом на точность.





[




[

←5

]

Джем-сейшн (jam session) — это совместная импровизация музыкантов без предварительной подготовки и репетиций, часто проходящая в неформальной обстановке или после концертов.





[




[

←6

]

Плейдейт (от англ. playdate — «игровое свидание») — это заранее запланированная встреча детей, организуемая родителями, чтобы те могли поиграть вместе дома или в общественных местах (парках, игровых комнатах).





[




[

←7

]

Эскроу-счет (счет условного депонирования) — это специальный банковский счет для безопасных расчетов, на котором деньги покупателя замораживаются до выполнения продавцом (застройщиком) обязательств. Он защищает средства дольщиков от долгостроя и банкротства девелопера: продавец получает деньги только после сдачи дома, иначе средства возвращаются покупателю.



Скачано с сайта bookseason.org





