Глава 1


– Тебя сейчас убьют.

Шёпот режет по ушам. Я дёргаюсь, словно удар током проходит по нервам.

Сердце сбивается с ритма, пробивает грудную клетку изнутри. В висках гудит – тревожно, остро, как перед падением.

Глаза лихорадочно выискивают угрозу и… Сталкиваются с ледяным, прожигающим взглядом Алевтины Ивановны.

Вот черт.

Лучше бы убили, чем слушать её нотации. Она строгая и надменная. Она организатор праздника и моя начальница.

Рядом фыркает Снежанна. Моя подруга, бедствие стихийное. Она выглядит абсолютно безмятежной.

– Чего она такая злая? – шепчет.

– Может, потому, что вместо того, чтобы работать, я стою и с тобой болтаю? – качаю головой.

– Ой, всё.

Снежанна пожимает плечами и берёт канапе с подноса. Съедает. Нагло. С хрустом.

Я почти слышу, как у Алевтины трещит что-то в районе нервной системы.

И действительно. Женщина уже шагает к нам. Каблуки стучат быстро, злобно, как удары кнута.

– Прекрасно! – срывается Алевтина. – Просто восхитительно! Девушки, конечно, прохлаждаются! Официанты у нас теперь – украшение зала, а не сотрудники!

– Простите, – выдыхаю я, опуская глаза. – Уже возвращаюсь к работе, я укладывала канапе и как раз…

– Болтала ты! Прекрасно. А эта барышня, – кивает на Снежанну. – Она даже не в форме. И, о чудо, ворует у гостей еду!

– Ну не у вас же, – улыбается Снежка, жуя вторую канапку.

– Это еда не для персонала! Вы вообще кто такая?!

– Я? – Снежка спокойно спрыгивает на пол, поправляя волосы. – Я не гостья. Не официантка. Я – дочь хозяйки этого праздника. Так что…

Она берёт ещё одну канапку, приподнимает её в знак тоста и подмигивает:

– Мне можно.

И уходит: улыбаясь. Как будто только что не взорвала Алевтину Ивановну одним предложением. Женщина краснеет. Делает резкие вдохи. Вот-вот взорвётся.

– Чего стоишь? Прохлаждаешься?! – срывается на меня. – Быстро! Поднос – и пошла разносить закуски! Живо!

Разворачивается резко. Я вздыхаю, смотрю ей вслед, и, хоть и хочется послать её в космос, вместо этого чуть улыбаюсь.

Снежка, блин.

Мне же потом влетит. Но подруга так вступилась за меня. Потому что видела, как Алевтина гаркает на всех.

А у Снежки свой подход к жизни. С людьми нужно обращаться вежливо. Со всеми. Хоть с уборщиком, хоть с президентом.

На самом деле Снежка – удивительная. Добрая, как те принцессы из детских мультиков.

Несмотря на деньги семьи – она не зазнаётся. Со всеми милая и добрая. Она спасла меня.

Пожалуй, даже не осознаёт насколько.

Я была разбитой, раздроблённой. Пыталась собрать осколки жизни воедино и ранилась только сильнее.

Отец был прав. Всегда был. Мот Раевский это тот, кто меня уничтожит. Разрушит всё.

Я просто не хотела слышать. И поняла это только тогда, когда стало поздно.

Когда Мот исчез. Не появился ни разу. И мне пришлось спасаться самой.

К счастью, с помощью дяди Миши. Он договорился об операции в другом городе. Последняя надежда для отца. После того как папу подстрелили.

В подарок для Мота.

Подарок для бандита – мёртвый следователь, который усложнял жизнь.

Мой отец!

Я помню всё смутно. Вертолёт, вояки на площадке, тревожные лица, документы в спешке.

Я тогда думала, Мот появится. Примчится. Он же обещал. Говорил, что рядом. Всегда.

Но он не пришёл.

И всё, что я чувствовала – это опустошение. Боль. И тишину. Гулкую. Оглушающую.

После была долгая операция. Стерильный коридор. Холодный свет. Голос врача, облитый льдом:

– Шансов нет…

Помню, как держала отца за руку. Как смотрела на него и думала: только не сейчас. Только не ты, пап.

Но он. Ни одна сила молитвы не смогла вернуть мне отца.

Хотела лечь рядом с отцом. Просто упасть и не встать. Чтобы не жить в этом теле, в этой коже.

Дядя Миша всем руководил. Он и заставил меня пойти на кладбище.

Помню тот холодный ветер. Грязь под ногами. Цветы, воняющие химией. И та самая мерзкая тишина, когда тебе хочется, чтобы тебя просто не было.

Я ненавидела себя.

За то, что поверила Раевскому. За то, что пошла против отца. За то, что доверилась ублюдку.

Мот Раевский казался мне любовью. Лучшим из лучших. А оказалось, он – сволочь.

Ради него я предала того, кто был рядом всю жизнь.

А Раевский просто воспользовался мной.

Не как мужчины пользуются телом женщины. Хуже. Глубже. Точнее. Жёстче.

Он воспользовался доверием. Любовью. Слепой, тупой, такой искренней, что от неё теперь тошнит.

Из-за него папе выстрелили в голову. Из-за него я стояла на кладбище, в грязи, с ледяными пальцами и обожжённой душой.

Из-за него я лежала на кровати, глядя в потолок, пока всё внутри выло: перестань.

Перестань чувствовать, думать, дышать. Просто прекрати.

Я захлёбывалась слезами. Кричала в подушку, пока не хрипел голос. Теряла контроль, теряла себя.

Я не думала, что справлюсь. Что переживу тот ад. Но у меня получился.

Помог дядя Миша. Снова. Он вытащил меня. По частям. Его жестокие слова дяди Миши привели меня в чувство:

«Думаешь, твой отец бы хотел этого? Радовался бы тому, какой жалкой ты стала?»

Отец хотел жить…

Пусть это пульсирующая боль никуда не делась, но я знаю, что он хотел для меня лучшего.

И я постаралась, чтобы хоть теперь не разочаровывать его. Поднялась.

А потом появилась Снежка. Слишком настоящая для моего тогдашнего мира. Как неоновая вывеска в морге.

Даже сюда – на этот банкет – устроила меня она. У её мамы юбилей. Шатёр на улице, официанты в перчатках. Сотня гостей. Всё по высшему разряду.

Платят хорошо. Очень хорошо. И Снежка договорилась, чтобы меня взяли.

Я встряхиваю головой, стараясь сосредоточиться на самом важном. Работа – в приоритете.

Я одёргиваю короткое платье. Он узкое, давит. Как будто я надела не униформу, а ошейник.

Чёрный обтягивающий трикотаж врезается в бёдра. Каблуки вонзаются в траву. Но – ничего. Это работа. Я справлюсь.

Подхватываю поднос. На нём – мини-корзинки с паштетом, мятой, какой-то микрозеленью.

Шатёр дрожит под лёгкими порывами. Воздух пахнет цветами и жареным мясом.

Гости чинно переговариваются, кто-то уже пьян, кто-то слишком громко смеётся. Я лавирую между столами, подаю закуски, улыбаюсь.

– Закусочка? Пожалуйста… Угощайтесь… – шепчу, будто под гипнозом.

Где-то внутри всё время гудит. Фоново. Как тревога, не выключенная после пожара.

Раздаётся хриплый, низкий смех. Глухой, как из груди.

До боли знакомый.

Как по затылку ударили.

Сердце останавливается. Я замираю. Цепенею. Поднос дрожит в руках.

Я резко поворачиваю голову. Глаза мечутся. Ищу. Вгрызаюсь взглядом в каждый профиль, каждое движение.

Вот – компания мужчин. Смеются. Один – тоже с низким голосом. Но не он.

Не он.

Мота там нет.

– Спокойно, – шепчу себе. – Это просто нервы. Это просто эхо из прошлого.

Делаю глубокий вдох. Потом ещё. Один за другим, пока не начинает кружиться голова. Нужно работать. Нужно дышать.

Но руки всё ещё дрожат.

Мот. Раевский. Проклятый, мерзкий, вонючий ублюдок.

Как ты посмел остаться в моей голове?

Почему твоё эхо всё ещё живёт в моих костях?

– Эй! Девушка! Чего застыла?! Шевелись давай!

Грубый голос режет слух. Как хлыстом. Я дёргаюсь, стискиваю зубы, поворачиваюсь. У стола – гость.

Пьяный, в дорогом костюме, с мясистым лицом и выражением лица, будто он здесь хозяин жизни.

Я открываю рот, но не успеваю сказать ни слова.

– Простите, – вдруг врывается голос сбоку. – Она нужна мне. Срочно. Особая просьба от именинницы.

Снежка.

Улыбается фальшиво, почти вежливо. Перехватывает поднос, берёт меня за локоть.

– Идём, у нас дело, – отводит в сторону, и только потом закатывает глаза. – Тоже они бесят, да?

Снежка кивает в сторону тех самых парней. Смех. Блеск часов. Главный их них смеётся особенно громко.

– Дан, – пыхтит Снежка. – Как же он меня бесит. Наглый, самодовольный отморозок. Если бы мама не работала с его отцом – я бы его уже утопила в фонтане.

Я улыбаюсь. Чуть. Одним уголком. Только чтобы она не увидела. А внутри – пусто.

Ноет под рёбрами, будто что-то там давно умерло и не похоронено. Словно я сама мертва, но хожу. Автомат.

Снежка злится. Смеётся. Пылает.

А я… Я даже злости уже не чувствую. Всё выгорело. Всё сгорело. Сгинуло.

В тот момент, когда у отца остановилось сердце в последний раз.

Теперь – только вина. Холодная, чёткая. Словно нож под рёбрами. Постоянная.

Я киваю на слова Снежки. Слушаю. Но не слышу.

Потому что злость – это роскошь. А мне теперь положен только долг.

– Единственное, что в этом мерзавце Даниле хорошего, – фыркает Снежка. – Так это то, что иногда, в своих ублюдских фразочках, он идеи нормальные подкидывает.

Я поворачиваюсь к ней, изогнув бровь. Она поправляет подол платья, шмыгает носом и смотрит в сторону того самого столика, где сидят парни.

– Это он мне, между прочим, и подсказал тебя пригласить, – хмыкает.

– Что? – я моргаю. – Серьёзно? Откуда он меня знает?

– Ну не в лоб. Видел, где-то, наверное. Он просто, как всегда, начал меня провоцировать. Что я святоша для вида. А свою подругу скрываю. Мол, стыдно мне, что ты официантка?

Я напрягаюсь, но Снежка сразу поднимает руки:

– А мне не стыдно! Но я, правда, даже не подумала об этом. А потом сразу пошла и всё устроила. Потому что ты, Лана, лучше десятка этих гостей вместе взятых. И ты – моя подруга.

Я не знаю, что сказать. В горле ком. В груди странное тепло. Глупое. Неловкое.

Снежка отходит к шатру, а я – в обратную сторону. Мне нужно за новой порцией закусок.

Ноги гудят, а платье будто сжалось ещё сильнее.

На кухне – как в аду. Пар от подогрева, запахи еды, грохот посуды. Алевтина в своём амплуа – командует, контролирует, сверлит глазами каждого.

Увидев меня, скидывает взгляд на поднос:

– Закуски потом. Сейчас – шампанское. Срочно.

Она практически вдавливает мне в руки новый поднос. Тонкие бокалы звенят. Пузырьки в них словно дразнят. Я сглатываю.

Шампанское. Узкий проход. Неровный газон. Сто гостей, половина из которых уже не в фокусе.

Отлично.

Делаю первый шаг. Один. Второй. Бокалы позвякивают, как колокольчики в проруби.

Кончики пальцев немеют. Руки напряжены, будто я не стекло несу, а чью-то жизнь.

Замечаю впереди того самого Дана. Он напряжённо говорит о чём-то с другим мужчиной. Тот спиной ко мне.

Хочу уйти побыстрее. Не мешать. Не влезать. Но бокалы звенят, и ускориться я не могу.

И тут внезапно Дан поднимает руку и указывает. На меня.

Я застываю.

Плечи второго мужчины резко дёргаются. Он поворачивается. Быстро.

И я вижу глаза. Чёрные. Тёмные, затягивающие.

Ох.

Сердце срывается. Вниз. Куда-то в живот. Проваливается. Бьётся, как пойманная птица.

Внутри – рвётся рана. Та самая. Которую я так долго штопала молчанием, холодом и одиночеством.

Всё впустую.

Я не дышу. Стою. Вросла в землю. В лицо мне будто врезали. Или ударили током. Или одновременно всё.

Мужчина смотрит. И я тоже не отвожу взгляд. Рассматриваю. Каждый миллиметр.

Щетина гуще, чем раньше. Жёсткая. Мужская. Лицо обострилось, стало жёстче.

Чёрная рубашка натянута на грудь, как вторая кожа. Плечи стали шире. Спина – как стена.

Всё в нём стало массивнее, крепче. Будто он за это время не жил, а ковал себя изнутри.

Я не понимаю, как ноги ещё держат меня.

Руки дрожат. Поднос будто прирос к пальцам. В груди всё сворачивается, трещит, лопается.

Я соврала. Я всё ещё чувствую. О, как я чувствую ненависть.

Она словно яд, текущий по венам. Горькая, жгучая, разъедающая. Ярость сжимает сердце, ломает кости. Живёт в горле, в зубах, в кулаках.

И только усиливается.

Когда Мот Раевский поворачивается ко мне всем корпусом.

И делает шаг в мою сторону.



Добро пожаловать ❤️

Как думаете, что ждёт красавицу от этой встречи?)

Спасибо за ваш отклик, комментарии, награды и поддержку!

Не забудьте поставить звездочку (лайк). Это займёт пару секунд, но мне будет очень приятно. Ваш отклик - лучшее вдохновение! Спасибо ❤️

И добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять её.

Будет: эмоционально, горячо, откровенно!





Глава 2


Нет. Нет-нет-нет. Вот нетушки. Я просто сбрендила. Перегрелась на солнце. Запахом шампанского надышалась.

Я готова принять любой вариант, кроме того, что передо мной действительно Раевский.

Я чувствую, как по венам разливается свинец. Стекает вниз, забивает ноги. Сдвинуться не получается.

Словно загипнотизированная. Словно Раевский одним взглядом умудряется забраться внутрь, сжать струны души и дёрнуть на себя.

В голове звенят шестерёнки. Мозг загорается, забивая всё дымом. Именно от дыма в глазах начинает щипать!

Картинка размывается, рябит. Но я чётко вижу, как Мот шагает в мою сторону. Преодолевает расстояние.

Его не было столько месяцев… А теперь нас разделяет сотня метров. И мужчина не планирует тормозить.

Я отшатываюсь на шаг. Бокалы звенят, покачиваюсь. На автомате вскидываю руку, придерживаю.

Мне кажется, что я сейчас как эта стеклянная башня. Шатаюсь и очень-очень легко разобьюсь.

Мот притормаживает. Рассматривает меня. Нагло, с вызовом. Проходится взглядом по каждой клеточке.

А у меня ощущение, что я стала грязной. Просто от того, что он одарил меня своим вниманием.

Я поднимаю подбородок. Это стоит мне нечеловеческих усилий. Всю энергию высасывает простой взгляд в ответ.

Мне хочется бросить всё и сбежать. Просто рвануть подальше, наплевав на всё. Спрятаться в квартире. В другой стране. Перелёт на Марс организовать.

Но я держу себя в руках. Сглатываю, делая первый шаг в сторону шатра. Расправляю плечи.

Не я должна бежать, а Мот. Ему должно быть стыдно. Он должен подыхать от мук совести.

Вот только таким как Раевский, не известно, что такое совесть.

А я… Я его не боюсь. Даже не смотря, что по бандитским понятиям – я действительно виновата. Ох как виновата.

Но мне всё равно. Мне плевать! Страха у меня тоже нет. Это Раевскому нужно боятся, что я всё-таки на киллера накоплю.

И плевать, что сейчас деньги уходят совсем на другое. Я справлюсь!

За спиной раздаются тяжёлые шаги. Волоски на теле встают дыбом, сигнализируя об опасности. По телу проходят электрически импульсы. Нервы поджаривают.

Я чувствую, как что-то во мне ломается. В одно мгновение перемалывает всю собранность. Оставляет только дрожь.

Взгляд в панике мечется между гостями. Мне нужно пробиться дальше, где будут свидетели. Тогда Мот не сможет ничего сделать.

Пульс грохочет в ушах. Меня начинает потряхивать, а желудок скручивает. Подташнивает от мысли, что Раевский будет рядом.

Всё окончательно плывёт. Я не могу сделать вдох. Кислород застревает в горле, раздирает мышцы.

– О, тебе передали!

Я едва не на ходу всучиваю поднос несчастному официанту. Тот едва перехватывает бокалы, а я лечу дальше.

– Снежана! – хриплю, перехватывая подругу. – Вас там… Попросили…

Мысли вязкие и тяжёлые, не могу придумать ни одного оправдания. А ведь раньше я врала получше.

И что из этого получилось?

Вина вгрызается острыми когтями, выдёргивая очередной шмат из души.

Подруга окидывает меня растерянным взглядом. Тень ложится на её лицо, когда она понимает, что-то не так.

Снежка просто кивает, что-то бросает гостям. А после, крепко схватив меня за запястье, тянет за собой.

Мне кажется, что я чувствую прикосновение Раевского. Его хватку. Дыхание на коже. В груди сдавливает.

Подруга затаскивает меня в небольшую стеклянную беседку. Закрывает дверь, нажимает на кнопочку, чтобы стекло сразу стало мутным. Отрезало нас от остальных.

Я падаю на пыльную лавочку, закрываю лицо руками. Стараюсь дышать. Но это так невыносимо сложно.

– Что случилось? – Снежка садится рядом. – Лана, ты сама не своя. Тебя кто-то обиде? О боже мой! Не говори, что кто-то из гостей приставал? Я скажу маме, и она…

– Нет. Нет, не…

Я мотаю головой так сильно, что в висках начинает отдавать пульс с двойной силой. Запрокидываю голову, часто моргаю.

Кожу будто неприятно стягивает. Я растираю онемевшие пальцы. Хочу хоть что-то из себя выдавить.

– Ты… – начинаю заикаться. – Там… Там на празднике я увидела бывшего.

– Он говнюк! – тут же подхватывает Снежка, даже не зная, о ком я говорю. – Обидел тебя?

– Не сейчас. Он… Господи.

– Так, дыши. Ты главное дыши. Ты же мне можешь всё рассказать.

Вот только мне стыдно. Жутко, ужасно стыдно от того, куда я ввязалась. Насколько невыносимой идиоткой была. Сама погрязла в болте, и отца утащила за собой.

Единственный, кто узнал правду – это дядя Миша. Потому что ему нужно было знать. Для того чтобы найти того, кто выстрелил в моего отца.

Дядя Миша… Он мой крёстный. И вот только сейчас я поняла, как много это значит. Когда он стал словно ангелом-хранителем для меня.

Опекал. Защищал. Обеспечивал. Нашёл, оплатил и снял квартиру. Устроил всё.

Он даже помог мне с университетом. Добился перевода в другой ВУЗ. Хотя я пропустила кучу месяцев, была в состоянии овоща – дядя Миша всё порешал. Договорился.

А теперь… Теперь я не знаю, как рассказать ещё кому-то. Открыть часть под названием «отбитая дура».

– Он связан с криминалом, – выдыхаю, глотая всхлипы. – Он… Он бандит. И я влюбилась в него. А он… Он воспользовался мной. Я, слепая идиотка, рассказала ему всё. Как в участке устроено, когда отца нет в городе… Говорила как парню, а он всем этим воспользовался.

Часть я узнала уже позже. Когда дядя Миша и другие следователи отследили часть поставок.

Большинство из них приходились на дни, когда я была с Мотом. А значит… Отца не было в городе. Раевский знал об этом. Он воспользовался моей наивностью.

– А потом… – я прикрываю глаза. – Потом он пришёл к нам домой. Я сама его впустила. Он украл документы из комнаты отца. Важные документы. За них папу бы посадили!

– Но… Ты говорила, что твой отец…

– Ага. Когда… Я бегала как истеричка, искала Раевского, верила, что всё не так. Что он объяснится. Но он пропал. Но вместо него появился другой ублюдок. Он… Он выстрелил в моего отца. И сказал, что это подарок для Раевского.

Меня словно прорывает. Я не могу остановиться. Слова льются из меня, царапая нутро.

Но я не могу. Не могу уже. Я так долго молчала, хоронила это всё в себе. Держала под контролем.

Но с возвращением Раевского все мои стены падают. Он взрывает мою броню динамитом.

Потому что Мот Раевский может только рушить.

Снежка смотрит на меня с сочувствием. Мягко сжимает мою ладонь, поглаживает. В её взгляде нет ни капли осуждения. Только поддержка.

Ох, боженька, спасибо тебе за неё!

– Это ужасно, – шепчет подруга. – Отвратительно. Я поговорю с охраной, его выведут!

– Я боюсь, что это не поможет, – усмехаюсь наивности подруги. – Если он пришёл сюда специально… То он найдёт способ добраться до меня.

– Это ему нужно бояться, а не тебе! Это он редкостный ублюдок, Лан!

– Знаю. Знаю, но… Я кое-что сделала. Очень, очень подло поступила. И… В каком-то смысле, наверное, у него есть право мстить.





Глава 2.1


Хотя нет. Кому я вру? Нет у него права! Я могла бы взять отцовский пистолет и выстрелить в Мота.

(Не могла бы, но тссс).

Даже так – я была бы всё равно вправе. У меня чертовски много прав после того, что натворил этот ублюдок.

Я захлёбываюсь своим правом, утопаю, давлюсь. Произошедшее колючками врезалось в кожу, зудит занозами.

Мне кажется, я вся сплошная рана. Куда ни ткни – там следствие того, что случилось по вине Раевского.

– Я его сдала, – выдыхаю тихо. – Сдала полиции, всё, что знала. Точки, места. Всё, что слышала тайком, что когда-то он говорил…

Я помню, как сидела перед дядей Мишей. На бортике ванной, стараясь смыть кровь с рук.

Но это было невозможно. Она забила каждую пору, каждую клеточку. Я сдирала кожу, но крови меньше не становилось. Крови моего отца!

Я вся пропиталась ею, она въелась.

Мне кажется, я до сих пор её чувствую. До сих пор во мне.

Но тогда у меня ещё была надежда. Я тёрла руки мылом и говорила. Говорила, говорила, говорила.

Всё, что помнила. Любые слова, услышанные тайком. Любые намёки. Всё, что всплывало в голове.

Вспоминала после – и тоже рассказывала. Любой намёк, который я уловила за время наших отношений – теперь был невероятно важным.

Началось всё с того, что я рассказала про Фила. Про того, кто фактически нажал на курок.

Эта мразь успела подстрелить ещё двух полицейских, когда убегала с места преступления. Его подстрелили в ответ.

Дядя надеялся, что Фил заявится в больницу, но нет. Он где-то спрятался. Его до сих пор ищут.

А вот Раевского…

Раевского нашли.

– Он ещё под следствием? – ахает Снежка. – А разве он может тогда приезжать сюда?

– Под следствием, – киваю, потирая пальцы. – Он должен был быть… Он был под арестом. Я… Я давала показания против него.

– И правильно! Тебе нечего стыдиться, Лана! Ты поступила правильно. А раз он приехал сюда… Мы просто вызовем полицию! Его снова арестуют. И всё будет хорошо.

Я слабо улыбаюсь. Мне хочется так же слепо верить в добро, как подруга. Она вообще необычайно добрая и светлая, для того, кто вырос в таком окружении.

Мы познакомились случайно. Я тогда работала официанткой в захудалой кафешке.

С моей миной в нормальные места не брали. Старое здание на окраине с тотальной антисанитарией.

И вот в одном из таких заведений Снежка и появилась. Как оказалось – поругалась с парнем. Босая, без телефона. Злая, красивая, горящая.

Я помогла ей, по-человечески. Угостила чаем, за который меня заставили расплачиваться со своего кармана. Ну и ладно.

Я помогла Снежке, а она – меня вытащила.

Разговаривала. Тянула куда-то. Вовлекала. Шутила. Бесила. Пока меня не начало попускать.

Снежка умеет заражать своей улыбкой и позитивом. Но в этот раз её наивность не поможет.

Я не думаю, что всё решится так просто. Прошу у подруги телефон. Тут же набираю дядь Мише сообщение о том, что видела Раевского.

Я больше не играю во «взрослую и самостоятельную», не скрываю и не летаю в своих фантазиях. Я рассказываю всё, как должна была сделать с самого начала.

Возможно, тогда бы отец…

– Я скажу маме! – Снежка подпрыгивает. – Ей, конечно, приходится общаться не с самыми порядочными людьми… Политики, бизнесмены… Но! Она точно не будет связываться с бандитом. И сделает всё, чтобы его быстро отсюда вывели.

– Снежка, я не хочу создавать проблем и…

– Какие проблемы? Мама сама такого не захочет. И по личным принципам. И по бизнесу! Зачем ей потом статьи в СМИ, что у неё на празднике был без пяти минут зэк?

– Послушай…

– Не-а. Сейчас я всё решу. А после вернусь к тебе с бутылкой неприлично дорогого шампанского. Мы будем пить и разговаривать.

– Снежка, ты знаешь, что мне нельзя сейчас пить.

– Ну, тогда выпьем сок. Плевать. Жди меня, я скоро вернусь.

Снежка не слушает, уже вылетает из беседки. А я за ней. Я физически не могу находиться в одиночестве.

Чувствую себя под ударом. Кожа зудит, покрывается мурашками. Кажется, что Раевский везде. С каждого угла на меня смотрит.

Мне нужно добраться до Алевтины, сказать, что я заболела. Пусть орёт, отчитывает, мысленно расчленяет меня. Я согласна. Её в компании лучше, чем в одиночестве.

Я делаю резкие, короткие вдохи. Стараюсь прочистить голову. Найти тот маленький островок стабильности, который я кое-как выстроила сама.

Я не боюсь Раевского. Не боюсь! Это он виноват во всём. Он – ублюдок в нашей истории.

И я подстраховалась. У меня есть защита. Та, о которой не знает даже дядя Миша.

И Раевский не рискнёт меня тронуть.

Я веду плечами, стараясь сбросить внутренний холод. Захожу в дом, двигаясь в сторону кухни.

Мимо проносятся официанты, кто-то бросает, что меня искала Алевтина. Я слабо киваю.

Вот. Вот она моя обычная жизнь. Я цепляюсь за тонкие ниточки реальности, крепко держусь. Медленно возвращаюсь к привычному ритму.

Я на секунду прикрываю глаза. Делаю глубокий вдох, находя в себе силы для дальнейшей борьбы. Я справлюсь.

Делаю шаг вперёд, когда улавливаю слабый запах гвоздики. По телу проходит ледяная волна, вибрируя в солнечном сплетении.

Я знаю, что кухня рядом. И там готовят, но…

Так пахли его сигареты.

– Продолжаешь бегать от меня, красавица?





Глава 3


Я почти не помню свою мать.

Только по фотографиям, по рассказам отца. Она умерла, когда я была слишком маленькой.

Но я помню, как она читала мне перед сном мифы. Она обожала их.

И один из них засел в голове сильнее других. История Орфея и Эвридики.

Такая глупая-глупая история. Нужно было просто не оборачиваться. Пройти вперёд. Довериться. Не обернуться, и всё было бы хорошо.

Орфей забрал бы свою любимую, вернул к жизни и хеппи-энд.

Но жизнь редкостная стерва. Счастливый финал светит не всем.

Хорошие сказки учат этому сразу.

Вот и сейчас – я словно в мифе. Главная, мать её, героиня. Мне нельзя. Нельзя оборачиваться.

Не оборачивайся, Руся. Не в этот раз. Ещё пару шагов, там кухня и…

Но что-то внутри меня надламывается. Я оборачиваюсь на автомате. На этот голос, который режет по сердцу.

Встречаю тяжёлый взгляд Мота. Мужчина оказывается ближе, чем я думала.

Слишком. Опасно.

Волоски на теле становятся дыбом, но слишком поздно.

Раевский резко хватает меня за локоть. Тянет за собой с силой, я даже не успеваю вскрикнуть.

Мужчина заталкивает меня в первую попавшуюся комнату, захлопывает дверь.

Мир погружается в полноценный мрак.

Вот что бывает, когда оборачиваешься.

Я оглянулась – и меня затянуло в ад.

Свет загорается резко, заставляя часто моргать. Отступаю, обнимая себя за плечи. Внимательно слежу за мужчиной.

Раевский стоит, прислонившись к двери. Скрещивает руки на груди, демонстрируя накачанные мышцы.

Выступающие вены обвивают загорелую кожу, пытаются обхватить бицепс.

С каких пор Раевский настолько качок?

Мужчина смотрит в ответ. Касается взглядом, скользит. Демонстративно, медленно. Изучает.

Выпрямляюсь, вздёргивая подбородок. Отвожу плечи назад, демонстрирую, насколько мне безразлично внимание Мота.

Внутри мутит и ломает, но внешне – я почти безупречная.

Раевский ведёт взглядом по моей талии, обжигает внимание бедро. Тормозит на крае задравшейся юбки.

Мужчина улыбается краешком губ.

– Мои шмотки тебе больше шли, – хмыкает.

Удар. Ровно между рёбер. Без крови. Но с агонией.

Я помню, как в его рубашке варила чай. Как носила его футболку на голое тело.

Как спала, свернувшись клубком в его вещи, когда он уходил по делам.

Я таскала его шмотки и верила в любовь. Боженька, какая же утопия.

– Всякий мусор я больше не ношу, – бросаю с усмешкой.

Мурашки бегут по спине от собственного звучания. Не знаю, как мне удаётся так ровно говорить.

Но я не собираюсь показывать слабость.

Плевать, пусть провоцирует, задевает, делает больно. Он в этом мастер, но и я с иммунитетом.

Я заправляю прядь за ухо. На автомате, желая чем-то занять дрожащие пальцы. А он – конечно – отслеживает.

– Поменялась, – говорит, скользя взглядом по лицу. – Слишком сильно.

О, браво, детектив.

Я закатываю глаза. Подношу руку к виску. Провожу пальцами по белой пряди, будто желая подчеркнуть, насколько.

Когда-то светлые, тёплые волосы превратились в белоснежные пряди.

Мне нужно было всё изменить. Максимально. Стереть ту, прежнюю Русю. Выкорчевать из зеркала. Уничтожить.

Потому что я больше не могла смотреть на себя – ту, глупую, влюблённую, предавшую отца ради ублюдка.

– Раньше было лучше, – говорит Мот тихо. – Мне больше нравилось.

– Ох… – выдыхаю, касаясь губ. Начинаю посмеиваться. – Тебе показалось, что мне это важно? Ой… Мне жаль. И плевать.

Я кривлю губы в ухмылке, Мот сжимает челюсть. Атмосфера между нами натянута, вибрирует.

Воздух густой, вот-вот между атомами кислорода начнут бить молнии.

Ощущение такое, что даже слишком резкий вдох может обжечь. Взорвать всё к чертям.

Раевский криво усмехается, но глаза остаются холодными.

– Для той, кто проебалась – ты слишком много базаришь, – тянет, отталкиваясь от двери и делая шаг ко мне.

– А ты ничего не перепутал, Раевский?

Сама делаю шаг вперёд. Ненависть кипит под кожей. Толкает на безумие.

Но я не буду отступать. Не буду прятаться. Я щедро вручу Раевскому мою ненависть. Пусть захлёбывается ею.

– Я проебалась? – цежу. – Да? Я пропала? Я ограбила полицейский участок? Я украла документы?

Мот не отвечает. Лицо остаётся каменным. Только взгляд начинает темнеть.

– Это я прикрывала ублюдков, которые стреляют в людей?! – голос срывается. – Это ты сидел в крови отца, а я не приехала?!

Шаг. Ещё шаг. Я стою перед ним. Запрокидываю голову. Смотрю прямо в чёрные, пустые глаза.

– Ну? Что скажешь, Раевский?

Грудь вздымается от ярости. Кожа горит. Кровь шумит в ушах.

И где-то, глубоко-глубоко внутри… Мерзко, противно, отвратительно…

Живёт надежда.

Что он скажет что-то. Объяснит. Опровергнет.

Оправдается.

И я ненавижу себя за это.

За то, что часть меня всё ещё надеется.





Глава 3.1


Мот молчит. Плечи напряжены, челюсть ходит. Пальцы сжимаются в кулаки. Подаётся ко мне:

– Напомнить тебе, что это ты теперь пытаешься меня засадить? – выдыхает резко. – Ты, нахуй, разбазарила ментам лишнее.

– Оу… – выпячиваю губы, протяжно, как будто удивилась. – И что же я такого сделала, Раевский? Использовала то, что ты мне рассказывал в постели? Ой, как нехорошо. Предала доверие, да? Какое кошмарное преступление!

Сарказм льётся с губ, как яд. Липкий, острый, ядовитый.

Я глотала его ночами, неделями напролёт. Обвинения стали моим любимым деликатесом.

А теперь – я хоть поделиться им могу. Направить отвращение тому человеку, которому оно изначально предназначалось.

– Я такая плохая… – вздыхаю наигранно. – Взяла и использовала человека, которому доверяла. Нарыла всё, что могла. И продала. Ай-ай-ай, звучит ужасно. Согласна, Мот, нехорошо так. Непорядочно. Неприятно, да? Когда в твоей же игре тебя обыгрывают?

Я делаю шаг ближе. Слишком близко. Между нами почти нет воздуха.

– Скажи честно, Раевский. Это злит? Или пугает?

Гнев жжёт внутри. Гулкий, тяжёлый. Я киплю. От его молчания. От его наглости.

От его присутствия.

Мот делает шаг. Последний, разделявший нас. Оказывается вплотную ко мне. Мужчина смотрит на меня сверху вниз.

Между нами миллиметры. Воздух дрожит. Напряжение тянет жилы, дыхание даётся с трудом.

Мы почти прикасаемся.

Почти.

Но ни один не дёргается.

Я чувствую его дыхание. Слышу, как хрустит сустав в его пальце, когда он сжимает кулак. Кровь в висках пульсирует барабанами.

– Это нихера не одно и то же, красавица, – роняет хрипло.

– Разве, мудила?

Его челюсть дёргается. Ноздри раздуваются. Скулы прорезают щёки. Он скалится.

А я только пожимаю плечами. Будто мы говорим о погоде.

– А что? – киваю. – Я думала, мы факты озвучиваем. Я красавица, это факт, который подтвердит любой. А ты мудила. Это тоже факт. Так и живём.

Между нами танцуют искры. Кусают кожу, ищут возможность взорваться.

От взгляда Раевского нутро словно обжигает. Он в ярости. Вены на шее натянуты.

Но я не отступаю. Не опускаю глаза. Потому что я не боюсь его. Я ненавижу.

Готова растерзать его, испепелить, забить кулаками, кричать до охрипшего горла. Я готова убить.

Поэтому пусть своей злостью подавится.

– Но мы всё равно не равны. Чтобы я не сделала. Потому что, – делаю рваный вдох. – Мой отец… Он… Он мёртв.

– Этого не должно было случиться, – произносит тихо. – Это не входило в планы.

– А мне плевать! – срываюсь на крик. – На твои планы, на тебя, на всё!

Гнев срывает тормоза. Мурашки бегут по коже, зубы сводит от гнева. Он извивается, сдавливая сердце.

– Не смей, – выплёвываю сквозь стиснутые зубы. – Не смей ко мне больше приближаться. Держись от меня подальше, Раевский. Просто, блядь, исчезни! Оставь меня в покое!

– А ты прекрати базарить с ментами, красавица, – выдыхает холодно. – Ещё чуть-чуть – и будут последствия.

– Последствия? Они, может, и будут. Только не у меня. Ты разве не заметил пропажи, Раевский?

Он замирает. На лице: ненависть вперемешку с яростью. Губы дёргаются в оскале.

– Да, Мот, – усмехаюсь. – Ты украл кое-что у меня… А я – у тебя. Честная сделка. Такая маленькая синяя папочка… А так много жизней может разрушить. Рискнёшь?

Он выдыхает сквозь зубы:

– С-с-сука…

Я едва вскрикиваю, когда он резко шагает вперёд. Хватает меня. Его пальцы впиваются в плечи, резко разворачивая.

Мот вжимает меня в стену. Лопатки бьются о бетон, воздух вылетает со свистом.

Взрыв, дрожащий в воздухе столько времени, происходит.

И я не уверена, кого из нас размажет первым.

Но взгляда не отвожу.

Я больше не буду играть по твоим правилам, Раевский.

Я создам свои.





Глава 4


Мот вжимает меня в стену. С такой силой, что воздух вылетает из лёгких, будто кто-то ударил по солнечному сплетению.

Кожа под пальцами Раевского горит. Пульс бьётся в шее, грохочет в ушах.

Раевский дышит тяжело. Тело его напряжено. Сквозь стиснутые зубы просачивается злость.

Мурашки стелются по коже, словно холодный шёлк. Я боюсь. Страшно до одури.

И сама дразню зверя:

– И что ты сделаешь?

Глаза Раевского сверкают. Я делаю вдох, глубоко, чтобы сбить дрожь.

– Ты не подумал, насколько всё серьёзно? – тяну спокойно. – Маленькая папка. Но такая, сука, взрывоопасная. Там ведь не только схемы. Телефоны. Даты. Фото. Отчёты. Всё, Мот. До мелочей. Я не просто слышала кое-что в твоей постели. Я запомнила. И сверила. И собрала. Папка… Она может разнести в клочья не только тебя. Всех.

Мужчина не двигается. Но его взгляд обжигает. Хватка крепнет. Я вижу, как он едва держится.

Вижу, как внутри него поднимается волна ярости. Он весь становится каменным.

Я помню, каким он был. Не просто вспыльчивым. Нет. Раевский был зверем, когда злость брала верх. Его швыряло.

Он ломал деревья, бил своих, крушил всё вокруг. А я…

Я была рядом, когда он срывался. Когда в его глазах не оставалось ни одного следа человечности. Только ярость.

Но теперь я явно не та, кто сможет его остановить.

Раевский резко обхватывает мою шею. Надавливает, заставляя прочувствовать угрозу.

Хватка такая, что в голове вспыхивает алый свет. Кислород сгорает в горле.

Он не сжимает окончательно. Но может. И, возможно, хочет.

Я подаюсь вперёд. Прижимаюсь пальцами к его ладони. Надавливаю, сжимая сильнее.

– Ну давай, Раевский, – подначиваю. – Души. Я даже глазки прикрою, если хочешь. Думаешь, ты избавишься от проблемы? Угадай, куда я отправила координаты папки? – я усмехаюсь сквозь хрип. – В надёжное местечко. И прикинь, если со мной что-то случится – в мир улетит вся твоя грёбаная жизнь. Ты рискнёшь, Раевский? Или у тебя не всё настолько херово с башкой? Как Слава поживает? Уже родила? Интересно, она в курсе, что её мужу грозит пожизненное? Или думает, что Наиль в безопасности?

Мот дёргается. Как от удара. Лицо перекошено. Ядовитое выражение. Челюсть ходит, как будто сдерживает рвущийся наружу мат.

– Рада будет, если её малыш растёт без отца? – хмыкаю. – Потому что в той папке хватит компромата и на него.

Нашла я её случайно. Тогда. В квартире мужчины. Сначала увидела мельком, когда искала Раевского.

А после… После вспомнила, вернулась. Понимала, что мне нужна защита. И полиция не поможет.

Полиция главного следователя не смогла защитить.

Нет, я нашла другой вариант.

Его пальцы снова сжимают мою шею. Крепче. Кожа натягивается, воздух уходит. Я судорожно хватаю ртом пустоту.

– Заткнись, сука! – рычит.

Он разворачивается, бьёт кулаком в стену. Штукатурка сыплется, камень трескается.

Ладонь в миллиметре от моего лица. В миллиметре, мать его. Я чувствую жар его кожи. Вибрацию стены, будто это моя собственная грудная клетка треснула.

– Ты совсем ебанулась? – рычит он. – Думаешь, я собирался грохать следака? На хуй мне это? Я и так бы всё порешал! Без крови! Без этой херни!

Голос его срывается, ярость рвёт его изнутри. Я кашляю. Горло саднит. Но я смотрю прямо на него.

– Ну да. Не пришлось, – цежу сквозь зубы. – Тебе подарок сделали. За тебя всё решили. Удобно, правда?

Мот сжимает кулаки. Смотрит, как будто хочет пробить мне грудную клетку взглядом.

– Я только одного не понимаю, Раевский, – продолжаю, голос хриплый, но ровный. – Ты сожалеешь, что его убили? Или сожалеешь, что сделал это не ты?

Стоит, будто вкопанный, смотрит на меня, дышит тяжело. Я чувствую, как его ярость угасает.

Как на её месте медленно, вязко появляется что-то другое. Потом Мот хмурится. Словно внутри что-то щёлкнуло. Сел предохранитель.

Или, наоборот, выгорел напрочь.

– Ты не поняла, – говорит тише. – Нихуя это не подарок был, Руся. Это была подстава. Фил, этот ебаный ублюдок, он убил Голубева не потому, что так надо было. А потому что знал, что так насолит. Сука, специально всё провернул, чтобы всё похерить. Чтобы мне насрать. Я не хотел этого. Я не хотел его смерти.

В груди сдавливает. Слова входят под рёбра. Больно. Как будто он не говорит – а засовывает их внутрь, медленно, с усилием.

Мой отец – просто пешка. В чужой игре. В их чёртовых разборках. Моего отца убили, чтобы Раевскому было хуже.

Я отвожу взгляд. Губы дрожат, но я сжимаю их зубами. Пальцы впиваются в бока. Я не дам себе расплакаться. Не перед ним.

– И что? – выдыхаю. – Что это меняет?

Он оборачивается. На лице – растерянность. Секундная. Мимолётная, но я вижу её.

– Я поняла. Потом. Когда уже всё… – продолжаю. – Что это был не подарок в награду. А месть. Но, мать твою, это нихрена не меняет! Ты лишил меня отца! – срываюсь. Слёзы жгут в глазах. – Ты! Твоя жизнь, твои враги, твоя сраная подноготная! Ты ввязал нас в это дерьмо!

Делаю глубокий вдох. Заставляю себя выпрямиться. Подбородок – вверх. Взгляд – в его глаза.

Сейчас я сдержусь. А потом, добравшись до дома, буду орать и рыдать.

Потом я позволю себе вновь развалиться на части.

– Отпусти меня, – говорю спокойно. – У меня есть дела.

Раевский не двигается. Только криво усмехается. Губы изгибаются в знакомой, язвительной гримасе.

– Ага, – тянет. – Щас. Не так быстро, красавица. Фила ведь не нашли. Я могу предложить сделку.

Он приближается. Наклоняет голову. В глазах – интерес, злость, азарт. Всё вперемешку.

– Обмен, – говорит просто. – Я тебе стрелка. А ты мне – папку.





Глава 4.1


Господи, какой он ублюдок.

Холодный. Выверенный. Обдумывает каждое слово.

Он не пришёл поговорить. Не пришёл объясниться. Он пришёл дожимать. Давить.

Вдавить меня в землю, чтобы я больше не дёргалась.

Для него всё – игра. Расставил фигуры, разложил по полкам. Я – просто пешка, которая выбилась из сценария.

И теперь он ищет выход. Ходы. Приёмы. И ведь знает, на что давить. Безошибочно.

Самое больное. Там, где нет панциря. Там, где открытая рана.

Мне хочется смеяться. Горько. До слёз. До хрипоты. Потому что всё, что я верила, чувствовала, хранила – он топчет грязными ботинками.

Тошнота подступает. Грудь сдавливает. Пальцы зябнут. Я будто вновь и вновь умираю.

Потому что всё ещё больно.

Фила не нашли. Прошло столько времени, а его всё ещё ищут. Постоянно.

Это не то дело, что забывается. Он подстрелил двоих полицейских, они прошли долгую реабилитацию. А моего отца…

И Фил исчез. Растворился. Как будто ему всё сошло с рук. Несправедливость выворачивает наизнанку.

Фил должен гнить за решёткой. До конца. Без права на солнце.

Мот смотрит на меня с этой своей жуткой спокойной мордой. И предлагает сделку.

Жестокую. Ужасную. Такую, от которой внутри становится холодно. Чтобы я снова стала его пешкой.

Подчинилась.

При том, что он виноват во всём! Я бы поняла, если бы отец пострадал при исполнении. Если бы в очередной раз полез в пекло.

Если бы какой-то из бывших осужденных решил отомстить. Если бы кто-то убил папу за то, что он копнул слишком глубоко.

Папа всегда выполнял свою работу на двести процентов. Да, рискуя слишком, иногда не просчитывая риски.

Но он делал то, что он должен. Он пытался сделать мир лучше, чище от криминала. Это он в истории хороший, а не бандиты, которым он мешал проворачивать дела.

И если бы отец пострадал из-за работы – я бы поняла. Я была к этому готова с детства!

Но нет. Фил прострелил ему голову, потому что хотел отомстить Моту. И мой отец никак не был связан с Раевским кроме того, что хотел посадить.

А я… Я была. Именно через меня мстил Фил. Мстил Раевскому, а умерла я.

Я встряхиваю головой. Пытаюсь сбросить липкую паутину с мыслей, выбраться.

Я подхожу к Раевскому ближе. Пытаюсь сдержать дрожь.

Как сложно держать маску с человеком, который видел все потаённые мысли.

Я признавалась ему в любви, а теперь захлёбываюсь ненавистью.

– Разве ты не заметил? – говорю тихо. – Сам сказал: я поменялась.

Выдерживаю паузу. Смотрю на него пристально. Выискиваю. Хватаюсь глазами за каждую черту лица.

Хоть бы намёк. Хоть бы проблеск раскаяния. Хоть что-то человеческое, тёплое, настоящее.

Но… Пусто.

– Я правда изменилась, – продолжаю. – Я научилась. Я поняла, что мой папа был прав. Нельзя договариваться с ублюдками. Никогда. Ни при каких условиях. И единственное, о чём я могу договориться с тобой, – чтобы ты держался от меня подальше.

Мот хмурится. Молчит. Смотрит на меня, как будто изучает. А я не отступаю.

– Папка в безопасном месте, – роняю. – Ты её не найдёшь.

Он замирает. Внимание переключается. Я чувствую, как его тело напрягается.

– Я никому её не отдам. Пока ты не трогаешь меня – она никому не достанется.

Шаг. Я делаю шаг вперёд. Вплотную. Почти касаюсь грудью его рубашки.

– Но если со мной что-то случится… Если я пропаду, исчезну, окажусь в канаве или на дне бассейна с кирпичами… – приподнимаю бровь. – Она уйдёт прямо в руки тех, кто давно хочет тебя посадить. А если они не справятся… Или ты перекупишь… – криво улыбаюсь. – То папочка попадёт к твоим врагам. А уж они сделают всё. Поверь, Раевский. Там не будет суда. Там будет расплата. У меня всё схвачено. Всё просчитано. Я просто хочу, чтобы ты свалил из моей жизни.

Раевский криво усмехается. С холодной тенью во взгляде смотрит на меня.

– И что, по-твоему, мне мешает тебя забрать? – его хриплый голос будто прожигает воздух. – Прямо сейчас. Закрыть вопрос по-своему. Быстро. Узнать от тебя её местоположения.

– О, и что? Будешь пытать меня, да? – ухмыляюсь. – Сломаешь? А потом что? Убьёшь? Убьёшь. Потому что знание, где папка, – это единственное, что держит меня в живых. Так что я буду молчать. Что бы ты ни сделал. Плевать. Потому что боль… – резко выдыхаю. – Ты уже сделал больно. Хуже не будет.

Гнев кипит. Эмоции бьются под кожей, извиваясь, царапая. Дерут, пуская кровь.

Я пылала раньше. Я сгорела. И стою в пепле, прямо перед виновником.

Раевский сжимает челюсть. Так сильно, что скулы выпирают, будто лезвия.

– Всё просто, Раевский, – шепчу. – Просто пойдём своими дорогами. Надеюсь, больше тебя не увидеть. Но… Но у меня есть один вопрос. Я знаю ответ. Я не идиотка. Но… Скажи. В качестве платы. За всё, что ты со мной сделал.

Тишина между нами трещит. Инстинкт самосохранения шепчет, чтобы я прекратила. Замолчала.

Я знаю ответ!

Я не хочу слышать его ответ!

Не хочу получать подтверждение. Но я должна это сделать. Чтобы не оставить ни шанса на то, что что-то можно было поменять.

– Ты использовал, что я рассказала? – выдыхаю. – Ты смог попасть в участок… Потому что я тебе всё по-идиотски рассказала?

Я не моргаю. Смотрю в лицо. Надежда ползёт под рёбра, как змея. Гадкая.

Я хочу, чтобы он сказал: «Нет». Но внутри уже знаю правду. Только жду подтверждения.

Он молчит. Челюсть ходит. Плечи чуть приподняты. Он не смотрит в глаза.

И потом, глухо, резко:

– Да.





Глава 5


«Да».

Две буквы. Одно слово. Один выстрел в ошмётки сердца.

Человек, которого я когда-то держала за руку – убивает меня снова.

Вырезает изнутри новые извивающиеся шрамы.

Мир будто накрывает глухим куполом. Вижу, как Раевский открывает, хочет что-то сказать.

Как на его каменное лицо выползают эмоции. Но больше не хочу их понимать.

Я разворачиваюсь и бегу. Выскакиваю из комнаты, несусь по коридору. На ходу скидываю туфли.

Слёзы застилают глаза. Солёные. Горячие. Падают на кожу, обжигая. Юбка задирается, в груди давит.

Я не могу дышать. Платье душит.

Мне нужно спрятаться. Исчезнуть. Раствориться. Чтобы меня не было.

– Где ты носишься?!

Алевтина. Конечно. Как всегда не вовремя. Врезаюсь в неё, как в бетонную стену.

– Господи, Лана! Что за вид?! Где туфли?! Ты плачешь?! – взрывается, как обычно. – Ты хоть понимаешь, как это выглядит?!

– Я… – выдыхаю, глотая воздух. – Мне…

Я не могу. Не могу собрать ни одного слова. Вся собранность, всё хладнокровие, всё, чем я себя держала – размазано. Его словами.

Его «да».

Слёзы катятся по щекам. Соль на губах. Колени подгибаются.

– Руслана! – снова Алевтина. – В себя приди! Ты же взрослая, в конце концов!

– Руся!

Раздаётся зов Мота где-то за спиной. Он настигает меня.

Я слышу его шаги. Земля дрожит, как будто под ногами не почва, а лёд, и он вот-вот треснет.

Алевтина разворачивается. Быстро. Как охотничья собака, учуявшая запах.

Смотрит на меня цепко, оценивающе. На секунду я думаю, что сейчас снова будет выговор. Но она только морщится и говорит резко:

– Иди. В таком состоянии ты всё равно работать не будешь.

Я киваю. Почти кланяюсь. И бегу. Слышу, как позади Алевтина рявкает на Раевского:

– Мужчина! Здесь праздник! Гости отдыхают на улице. Вам сюда нельзя!

Я мысленно благодарю мегеру. Первая в жизни благодарность Алевтине Ивановне.

Забегаю в комнату для персонала. Глухая, тёмная. Закрываю дверь. Руки трясутся. Пальцы не слушаются.

Платье цепляется за бёдра. Молнию никак не расстегнуть. Я стаскиваю всё, как могу. На автопилоте.

Переодеваюсь в чёрные легинсы и растянутую кофту. Волосы в пучок. Лицо бледное в зеркале.

– Господи, Лана! – Снежка залетает в комнату. – Ты где была?! Я тебя обыскалась! Я чуть не умерла от паники!

Она подлетает ко мне, хватает за руки.

– Что случилось? Почему ты плачешь?

Я качаю головой. Не говорю ни слова. Только продолжаю собираться.

– Мама пока не может разобраться с этим типом, – продолжает подруга. – Но! Она даст тебе машину. Своего водителя. Он отвезёт тебя домой. Ты просто скажи куда.

– Спасибо…

– Потом как-нибудь вернёшься за оплатой. Или я тебе привезу. Как будет удобнее.

– Нет… Я не… Я же даже не работала по сути…

– Не начинай! Всё нормально. Тебе заплатят. Я уже сказала. Мама тоже не против. Я знаю, как тебе сейчас нужны деньги, Лан. И всё нормально.

Снежка обеспокоенно смотрит на меня, крутится вокруг. Не даёт ни на секунду остаться в своих мыслях.

И я благодарна за всё, что делает подруга. Не думаю, что когда-либо встречала более чистого и доброго человека.

Кажется, без неё мне было бы в разы хуже. И она права, деньги мне нужны очень сильно.

Обещаю ей встретиться на днях, всё рассказать. Но сейчас я просто хочу домой.

Машина качается мягко. За окном плывут дома, фонари, поздние прохожие.

Я медленно прихожу в себя. Как после аварии. Всё цело, вроде бы. Но будто не работает. Как чужое тело. Чужая кожа.

Водитель довозит до окраины. Семь этажей серого кирпича, облезшие балконы, загаженные подъезды.

Район не лучший. Гетто. Мусорки, вечно дымящие трубы, запах подгоревшего масла и дохлой надежды. Но зато дёшево.

А мне сейчас важна каждая копейка.

Лифт, конечно, не работает. Ещё с понедельника. Я даже не удивляюсь.

Перескакиваю через ступени, карабкаюсь на седьмой. Открываю дверь, и в нос тут же бьёт запах алкоголя и чипсов.

С кухни доносится истеричный смех. Визг. Кто-то хлопает дверцей холодильника. Я морщусь. Убила бы.

Я живу с двумя соседями. Снимали на троих, чтобы дешевле. А одной девчонке, Вике, вечно весело. Пьянки, дружки, вечный бардак.

Я бы съехала. Бросила всё. Но не могу. Мне нужны деньги. Любые лишние траты – и всё рухнет. Снова придётся брать самые дешёвые смеси.

Бросаю сумку в угол. Падаю на кровать. Лицом в подушку. Просто отрубиться. На минуту. На миг.

Но едва я успеваю закрыть глаза – раздаётся надрывистый детский плач. И я тут же подрываюсь, спешу к малышке.





Глава 5.1


Я быстро подрываюсь, выходя в коридор. Там меня уже перехватывает вторая соседка – Аня.

Скромная. Спокойная. Учится на юрфаке, всегда в очках, всегда с заколотыми волосами и книжкой в руке.

Она держит малышку на руках. Покачивает. Аккуратно. Бережно.

– Уже приготовила смесь, – говорит она. – Всё под контролем.

Прислоняюсь к стене. Малышка жадно посасывает бутылочку. Такая хорошенькая!

Мне раньше казалось, я даже не смогу взять ребёнка на руки. Что это не про меня.

Но оказалось – всё иначе.

С малышкой легко. Потому что она смотрит на тебя – и в этом взгляде ничего нет, кроме мира.

Этой детской наивности, радости. Чистоты.

Дети заслуживают лучшего. Не этого сраного мира. Не гетто. А мира, где тепло. Где мама улыбается и не бросает из-за своих дел.

– Я ещё посижу, – говорит Аня. – Всё равно читаю главу по истории экономики. Она отлично засыпает под это.

Я усмехаюсь. Вспоминаю, как сама на таких лекциях засыпала лицом в тетрадь.

– Я где-то час могу, – добавляет Аня. – Потом у меня смена в караоке.

Осторожно провожу рукой по крохотной щеке малышки. Та уже почти спит.

Я поворачиваюсь, возвращаюсь в свою комнату. Не раздеваясь. Падаю на кровать. Просто лицом в подушку.

Лежу и не двигаюсь. Ноги гудят. Пульсируют тупой болью.

Тру лицо ладонями. Не помню, когда спала по-настоящему. Не вот так – лицом в подушку на час.

Наверное…

В последний раз – когда засыпала в его руках. В объятиях Мота. В своей квартире. Под его дыхание.

А потом – всё полетело в тартарары.

Месяцы ада. Пустота, слёзы, бессонница. Потом апатия. Потом вечный бег.

Как будто пыталась успеть что-то исправить. Что-то восстановить.

А потом – просто надо было выживать.

Сейчас ещё и универ начинается. Дядя Миша здесь всё порешал. Продавил. Вытянул.

Он договорился так, чтобы я не теряла семестры. Чтобы не вылетела. Чтобы мне дали шанс.

Но это не «всё будет хорошо». Это «теперь тебе нужно сдать долги, сдать прошлую сессию, закрыть академразницу и попасть на начитку новых предметов».

То есть – всё сразу. Параллельно. Без пауз.

И ещё работать.

Работой жертвовать нельзя. Это как кислород, без которого не выжить.

Я зажмуриваюсь. Тянусь пальцами к вискам. Массирую кругами.

Я справлюсь. Я должна. Потому что, если не я – никто не поможет.

Взрослая жизнь плюёт ядом в лицо и рассказывает, как весело жить.

У меня получается немного задремать, когда раздаётся звонок мобильного.

Я приоткрываю один глаз. Экран светится, звонит Дядя Миша.

О, точно. Я же писала ему смс на нервах. И совсем забыла отписаться.

– Руслана?! – напряжённо зовёт крёстный, стоит ответить. – Я только увидел твоё сообщение. Был на освещении. Что произошло? Какой, к чёрту, Раевский?! Он под арестом!

– Ну, видимо, не совсем. Но я всё решила. Всё нормально.

– Мне не нравится это «я решила». Руслана, ты обещала не вмешиваться. Обещала, что будешь держать меня в курсе. Он может тебе навредить. Я потерял лучшего друга, не собираюсь ещё и названную дочь.

Я жмурюсь, сдерживая слёзы. Любое упоминание отца делает больно.

– Что с квартирой, дядя Миш? – резко меняю разговор. – Когда её смогут продать?

– Идёт процесс, – вздыхает дядя. – Там есть сложности, но я двигаю. Ты точно уверена? Ты же понимаешь, что…

– Да. Уверена!

Резко перебиваю. Дядя Миша предлагает подумать каждый раз. Но я не могу.

Не хочу думать даже!

Я не могу туда возвращаться. В ту квартиру. В то проклятое место, где всё напоминало о нас.

Обычное «доброе утро». Чайник. Шорох папиных шагов в коридоре. А теперь там тишина. Пустота.

Запах старых обоев и чего-то мёртвого.

И пятно. На тротуаре перед подъездом. Его кровь. Я тогда на коленях стояла, визжала, выла.

Теперь хожу мимо. Смотрю на бетон. Пятна уже нет. Но я его вижу. Всегда вижу.

Даже за вещами было невыносимо заходить. Стены впитывали голос отца.

Солнце, падающее на старое кресло, в котором он читал. Тени на потолке, от абажура, что мы выбирали вместе.

Я сдала её за копейки. Небольшие деньги. Но хоть что-то. Хоть какая-то капля, которая помогает не потонуть в этом море долгов и квитанций.

Жизнь в новом городе оказалась не просто сложной – удушающей.

Всё дороже, чем казалось. Каждый чих – плати. И нужно бежать. Всё время. Чтобы оставаться на месте.

Постоянная беготня. Постоянное «ещё немного» и «нужно ещё». И вечные попытки найти где подзаработать. Как перехватить. Где сэкономить.

Голова круглосуточно гудит, как калькулятор. Только и считаю – сколько осталось. Сколько могу потратить. Сколько должна.

Всё крутится вокруг денег. Только деньги. Их нехватка.

Сложная взрослая жизнь. Такая, о которой никто не предупреждал.

Такая, в которую тебя выкинули без подготовки.

Тонкий плач врывается в сознание. Я тут же прощаюсь с дядей Мишей, поднимаюсь.

– Руся! – кричит Аня из ванной. – Я отошла, она там…

– Уже иду, – отвечаю.

Из кухни доносится ржач. Кто-то орёт, кто-то смеётся. Музыка, как в клубе.

Я закатываю глаза. Морщусь. Вика опять устроила сборище. Какой там «учебный режим», когда тут пьянка с утра?

Захожу в комнату. Малышка в кроватке. Плачет. Щёчки покраснели, ручки дёргаются. Я тут же подхватываю её.

– Тихо-тихо… – шепчу. – Я здесь, ты не одна.

Я качаю её. Плавно, на автомате. Ритмично. Тело само знает, что делать.

Сгибаю колени, шепчу, глажу по спинке. Плач утихает. Немного. Но малышку всё ещё трясёт.

И тут – звонок.

Резкий. Протяжный. Настойчивый.

Малышка ёрзает в руках, дёргает кулачками, закатывает губу и заливается новым криком.

Я качаю её. Шепчу. Пытаюсь успокоить. Но не получается.

А за дверью – звонок. Противный, жужжащий. Кто-то зажал кнопку и не отпускает.

– Да чтоб тебя… – выдыхаю. – Сейчас открою!

Малышка всхлипывает у самого уха. А я уже бешусь. Вскипаю. Горю. Прохожу мимо кухни. Музыка орёт. Кто-то уже визжит от смеха, кто-то льёт что-то в стаканы.

– Вы, блин, не слышите звонок?! – рявкаю. – Могли бы и открыть. И тише сделайте, ребёнок уснуть не может.

– У нас тут, вообще-то, веселье, а не ясли! – шипит один из друзей Вики, закатывая глаза.

– Ну так иди, развлекайтесь на улице. Вам там самое место.

– Ты поаккуратней, детка. А то однажды можешь словить не только ответку, но и проблемки.

Я не торможу. Просто вскидываю руку и показываю средний палец. Прямо в его сторону. Смотрю в упор.

– Пробуй, герой. Смешно будет.

Они смолкают. Потому что знают. Я не боюсь их. После Раевского – мне не страшно уже ничего.

Подхожу к двери. Малышка хнычет, лицо мокрое. Прижимаю её крепче, разворачиваю на боку, глажу по спинке.

Открываю. И замираю. Раевский вваливается в квартиру, оттесняя меня вглубь.

А после тоже замирает. Рассматривая меня с ребёнком на руках.

Малышка кряхтит, шмыгает носом… И вдруг затихает. Смотрит на него с интересом.





Глава 6


Мот смотрит на меня. На малышку. Снова на меня. Его взгляд мечется, лицо – полное растерянности.

Кажется, у Раевского происходит короткое замыкание.

Он моргает раз, второй. Чуть встряхивает головой, но оторопь никуда не девается. Словно только усиливается.

А я не в силах сейчас оценивать его реакцию и её причины.

– Это что? – хрипло выдавливает из себя.

– Это?

Я хмыкаю, чуть сильнее прижимаю к себе малышку. Она тут же старается схватить пальчиками мои волосы.

Ловким, отточенным движением, убираю пряди назад. Вызывая у неё недовольную рожицу.

Взгляд Мота жжёт. Я буквально чувствую, как он разрезает меня на части. Старается пробиться глубже.

Мне кажется, усталость достигла пика. Прогнула, сломала. Пережала нервы так, что я даже не могу среагировать на Раевского.

Нет ни страха, ни раздражения. Всё, чего мне хочется – послать всех к черту и завалиться спать.

Я дико, невыносимо устала.

– Я полагаю, что уроки биологии ты пропускал, – я вздёргиваю бровь. – Бандитские разборки были интереснее, понимаю. Но это, Раевский, ребёнок.

– Я вижу, – цедит, делает шаг ближе. – Но какого-то хуя?! Мне не доложили…

– Не ругайся при ребёнке, Мот.

– Я не… Это… Блядь.

Цедит, запуская пальцы в волосы. Тянет их, всё ещё ошарашенно смотря на малышку.

В другой раз я бы позлорадствовала реакции мужчины. Но сейчас слишком вымотана.

Хотя видеть то, как уверенность Раевского буквально рассыпается по частям – это, безусловно, приятно.

– Мой? – уточняет сипло. Ох. ОХ!

– А что, хочешь поучаствовать? – скалюсь, беря себя в руки. – Дать тебе список всего необходимого?

– Дай, – его голова дёргается вперёд в кивке. – Да. Руся, ты должна была сказать! Ты, бляха… Почему ты не…

– Телефон дай.

Перехватывая кроху одной рукой, вторую тяну к мужчине. Он словно под гипнозом.

Да, есть такая способность у маленькой Лизоньки. Некоторых она чарует с первого взгляда так, что невозможно оставить. Но дело не в её умилительных пухлых щёчках.

А в том, что Раевский сейчас мысленно оценивает «свой косяк» и решает, что с этим делать.

Мужчина вручает мне телефон, я без задней мысли накидываю туда целый список того, что не помешало бы малышке.

– Вот, – крутанув пальцами, возвращаю телефон мужчине. – Можешь сбегать, купить. Если захочешь. А можешь не бегать. Это уже смотря на твою жажду благотворительности.

– Благотворительности? Красавица, это же, блядь, мой…

– Не твой. Точнее, не твоя. Эта прекрасная девочка – дочь соседки. Я лишь нянчусь.

Из кухни доносится очередная порция ржача, вскриков и звона бокалов. Морщусь, глотая желание устроить ссору.

– Думаешь, я в эту херь поверю?

Раевский удивительно быстро берёт себя в руки. Наступает на меня. По его щеке идёт волна, глаза пылают.

Мужчина в шаге от взрыва, а я могу лишь холодно усмехнуться.

– Мне так глубоко плевать, во что ты там веришь, – качаю головой. – Хочешь страдать ерундой – пожалуйста. Но есть факты. Как то, что ты – ублюдок. Что это – дочь моей соседки. Что от тебя, Раевский, я бы рожать не стала.

Он дёргается. Челюсть сжимается, желваки ритуальный танец устраивают. Тело мужчины словно вибрирует от сдерживаемой ярости.

А у меня внутри пустота.

И горечь воспоминаний. Как меня трясло, когда была задержка. Как лихорадочно я подсчитывала сроки, возможности.

Едва не список составляла, когда и где занималась сексом с Раевским. Когда допустила осечку, когда забыла про защиту.

Меня выворачивало, разъедало презрением на саму себя. Тошнило двадцать четыре на семь из-за мысли, что я забеременела от Раевского.

И я не знала, что делать, если тест покажет две полоски. Если моя жизнь и так раскрошена, а я ещё сильнее утону.

Как рожать от ублюдка, предавшего меня? А как решиться на другое, если это и мой ребёнок тоже?

Помню въедливый запах больницы. Дрожащие колени и сухое заключение врача.

Не беременна. Просто гормональный сбой на фоне сильного стресса. Выдохнула, ощущая зудящую дыру в груди.

Малышка – дочь Вики. И мы с Аней не стали бы смотреть за дочкой соседки. Потому что Вика раздражает нас двоих.

Но невозможно остаться в стороне, когда малышка надрывно плачет и просит внимания. Когда собственной матери важнее не она, а очередная тусовка.

Это ужасно и дико. Невозможно просто держаться в стороне, когда маленький ребёнок страдает.

Поэтому мы с Аней участвуем в силу своих возможностей. Помогаем, присматриваем.

– Если на этом всё, то можешь сваливать, – цежу. – Мне есть чем заняться.

– Красавица, – произносит, оскалившись. – Я никуда не свалю. Пока не буду уверен, что…

– Господи, да тебе же насрать было, где я и что со мной. Ты только ради папки появился. Ну, папку не отдам, это уже выяснили. А больше нас ничего не связывает. Свободен. Можешь не переживать, что попал на алименты. Разве что это ты заделал ребёнка моей соседке.

– Ты не права.

– А, всё-таки ты отец? Ну, тогда это не ко мне.

– Я не об этом, красавица. Кто сказал, что я вернулся только ради папки?





Глава 6.1


Слова Раевского будто щёлкают по черепу. Я выдыхаю, выпрямляюсь, смотрю ему прямо в глаза…

И начинаю смеяться. Громко. Резко. Почти истерично.

Звук выходит сам, вырывается из глотки без спросу. И уже не остановиться. Меня трясёт.

Я задыхаюсь от смеха, от злобы, от истощения. От всей этой тупости, которой вдруг решила окраситься реальность.

– Серьёзно? – задыхаюсь сквозь хохот. – Ты правда решил это выдать?

Глаза его сузились, челюсть сжата. Губы чуть поджаты. Весь в напряжении, как хищник, который прикидывает, где лучше вцепиться.

А я бешусь. От его взгляда. От этого анализа. От того, как он смотрит, будто имеет право читать мои эмоции. Будто он всё ещё помнит, как вообще читать меня.

Малышка в руках крякает. Недовольно. Я тут же слегка покачиваю её. Успокаиваю.

– Ты разве не понял, Раевский? – шепчу. – Мне плевать, зачем ты вернулся. Плевать, что ты там хочешь, что ищешь, что тебе нужно. Ты – никто. Абсолютный, пустой, безликий никто для меня. Мне похер на тебя и на твои желания.

Он вздрагивает. Это почти незаметно, но я вижу. У него дёргается веко.

Малышка хнычет. Её щёчка прижимается к моему плечу. Носик шмыгает. Пальчики сжимают ткань кофты.

– Нет-нет, маленькая. Всё хорошо… – шепчу я, не отрывая взгляда от Раевского. – Всё хорошо, солнышко. Сейчас. Сейчас-сейчас.

Она ёрзает. Я аккуратно прижимаю её крепче. Провожу рукой по крохотной спинке, укачиваю.

Малышка слабо вздыхает, её дыхание выравнивается. Тепло от её щёчки греет мне ключицу. А внутри всё ещё дрожит.

Боженька, да я ничего не умею. Ничего. Я не готова к детям. Я понятия не имею, как вообще быть рядом с младенцем.

У Ани в посёлке была орава младших. Она умеет. Ей легко. А я… Я вечно в панике.

Я не чувствую этой великой материнской любви, о которой пишут в блогах. Ну, я и не должна.

Но я не могу бросить. Потому что она одна. Маленькая. Брошенная. Никому не нужная.

Я смотрю на неё, и внутри всё выворачивается. Я не её мать. Но я не чудовище.

Вика начинает визжать от восторга, а кто-то ржёт как сирена. Малышка снова хнычет.

Терпение взрывается ярким фейерверком. Я резко разворачиваюсь, вваливаясь на кухню.

– Закругляйтесь, – чеканю.

Я даже не смотрю на них. Смотрю только на Вику. Та сидит у окна, с рюмкой, в каком-то кружевном топе.

Красивая. Макияж в порядке. Волосы накручены. И такая пустая.

– Займись своей дочкой, – говорю тихо. – Иначе клянусь, в следующий раз вызову опеку. Со всеми бумагами, с видео, с фото. Я устрою.

– Опять двадцать пять… – Вика закатывает глаза. – Я в курсе, что вы уже пытались. Но видишь, всё отлично.

– Потому что они приходили, когда всё прилизано. Когда ты готова. Когда вон та херня убрана, – киваю на кальян. – Но однажды ты не успеешь. И плохо закончится для всех. Врубись уже, а?

Раньше я бы, может, поняла Вику и даже посочувствовала ей. В двадцать стать мамой – сложно.

Столько ответственности, когда по факту, мы сами ещё вчера были детьми. Никто не предупреждает, насколько действительно сложно во взрослой жизни. Как погано бывает.

И как хочется отмотать назад к моменту, когда главной трагедией было опоздание на свиданку и размазанная тушь.

Взрослая жизнь – дерьмо, но я умудряюсь оставаться на плаву. И Вика должна.

Потому что когда ты берёшь на себя ответственность – уже бляха нет шансов сдать назад.

Я тяну универ, где на мне висят прошлые и будущие сессии. Я тяну работу. Я тяну деньги – эти, мать их, бесконечные расходы, счета.

И всё ещё справляюсь. Как могу. Через истерики. Через слёзы. Через «я не могу», которые всё равно заканчиваются тем, что делаю. Потому что больше некому.

Я – взрослый человек. Пиздец как взрослый.

И если бы тогда, несколько месяцев назад, тест показал две полоски… Я бы справилась. Сломалась, разревелась, прокляла весь мир. Но… Взяла на себя. Как беру сейчас. Как тяну всё остальное.

И поэтому меня так сильно бесит, что Вика бросает свою малышку без внимания.

– Ой, да не ной, мать Тереза, – хмыкает соседка. – Малышка же не померла. Всё нормально.

Внутри раздувается костёр. Но раньше, чем я успеваю ответить, подрываются её дружки.

Один из них с широкой ухмылкой, будто с себя в зеркало пялится, а не на меня.

– Может, ты просто внимания хочешь? – скалится. – Не зря ж к нам в кухню шастает. Типа намёк...

– Мы вообще-то можем развлекать по очереди. Без вопросов. На ручки и тебя возьмём. Пару ещё вяков – мы найдём, как развлечь.

У меня кровь приливает к лицу, к пальцам, к губам. Всё пульсирует яростью. Я сжимаю малышку крепче, стараясь не трястись.

Мрази. Подростковый ублюдский гонор, который рано или поздно кто-то должен вышибить.

Я уже открываю рот, когда вдруг чувствую это. Его. Раевского.

Стоит позади. Волна холода поднимается по спине, воздух дружит.

– Ебало прикрыли, пока зубы целы, – рявкает Мот.

Парни застывают. Один, тот самый с «намёком», пятится. Но второй, видимо, мозг отключает совсем.

– А ты кто вообще, а? – хмыкает. – Ты чё тут решать начал? Смелый сильно?

Раевский усмехается. Медленно, мерзко, с тем самым блеском в глазах, от которого у нормальных людей срабатывает инстинкт самосохранения.

– А я по УДО за убийство тут гуляю, – отвечает спокойно. – Я вообще дохуя смелый. Проверишь?

Молчание. Парни переглядываются. Один уже побледнел. Второй сглотнул, но делает вид, что не впечатлён.

Третий смотрит в пол. Тишина становится липкой. Звенящей. Потом первый, тот, что самый смелый, вдруг прорывает:

– Нам, эээ… Наверное, пора. Мы, вообще-то, обещали быть в другом месте.

Они начинают спешно собирать вещи. Один из них, задевая табуретку, едва не падает. Явно нервничают.

Я подхожу к Вике. Вручаю ей малышку. Та машинально принимает её на руки.

– Раз вечеринка закончилась, – говорю зло. – Самое время заняться дочкой. Или я, правда, вызову опеку.

Вика сглатывает. Малышка тут же утыкается в её грудь, и Вика машинально начинает покачивать.

Глядит на Раевского, как будто тот сейчас превратится в зверя и растерзает всех.

Я фыркаю, направляюсь в свою комнату. Не оглядываюсь. Я чувствую, как злость впивается когтями в рёбра.

Но, конечно, Мот двигается за мной. У самого порога я разворачиваюсь к нему.

– Выход найдёшь сам, – хмыкаю.

– Не настроен уходить, – усмехается он в ответ. – Придётся поговорить.

– Придётся? О, Раевский, а ты с каких пор диктуешь, что мне придётся? Хочешь поговорить? О чём? Поговорим о том, как я тебе звонила? Орала в трубку? Молила, чтобы ты появился, объяснил, сказал хоть слово? А ты пропал. Растворился. Или ты хочешь поговорить о том, как ты начал это всё, Раевский? Ты когда решил использовать меня? До того, как в первый раз «похитил» на своё идиотское свидание? Или после? Когда понял, что я влюбилась и жру с ладошки?

Мот молчит. Челюсть ходит, ноздри раздуваются. Он дышит неровно. Лицо чуть перекошено.

А глаза…

Глаза не смотрят в мою сторону.

«До». Конечно «до». С первой встречи Мот решил, что может меня использовать.

Всё было ложью.

И хуже всего, что Раевский даже не пытается оправдаться.

Спокойно признаёт свою вину.





Глава 7


Я захлопываю дверь перед лицом Мота. Оглушающий хлопок разносится по квартире, заставляя вздрогнуть.

Мысленно прощу прощения у малышки, но сейчас у меня самой истерика будет.

Эмоции выжимает, перемалывает. Я чувствую себя выпотрошенной лишь из-за того, что встретилась лицом к лицу со своим кошмаром.

В груди пульсирует, с каждым ударом сердца боль впрыскивает в кровь. Разносится по телу, превращая каждый вдох в агонию.

Я сползаю вниз, не чувствуя собственных мышц. Дерево единственное, что удерживает от тотального падения.

Бьюсь затылком, но почти ничего не чувствую. Кончики пальцев немеют, я кусаю костяшки, чтобы ни одного всхлипа не вырвалось.

Кожа гудит, пульсирует. Каждой клеточкой я чувствую присутствие Раевского за дверью. Его злое дыхание, лютый взгляд.

– Попробуешь выбить дверь – я прямо здесь, – сиплю. – Угробишь меня, и точно папочка уйдёт.

Предупреждаю, чтобы Раевский действительно не включил вандала. Хватит мне его рожи на сегодня.

Я прячу лицо в коленях, делаю рваные вздохи. У меня нет сил его выгнать, спровадить из квартиры. Вообще сил не осталось.

Я иссякла, закончилась. Пустая оболочка, в которую забыли заново вдохнуть жизнь.

Я заебалась. Не могу больше. Каждый день похож на бег по кругу в аду. Одно и то же. Попытка выжить.

Лечение не помогает, состояние ухудшается. Врач выписывает всё новые препараты, а меня уже тошнит. И от ценников, и от запаха лекарств.

Почти не двигаясь, вслепую, дотягиваюсь до сумки. Шарю по сотне ненужных вещей, пока не нащупываю блистер.

Выдавливаю таблетку прямо в рот. Глотаю без воды. Горло сжимается в спазме, протестует, но я проталкиваю дальше.

Я знаю, что это эффект плацебо, не действует так быстро. Но стоит горечи исчезнуть с языка, как мне становится легче.

Становится плевать на всё, что происходит за дверью. Кажется, из ванной выходит Аня. О чём-то говорит с Раевским.

Кажется, он отвечает. Естественно, не уходит. Я слышу его тяжёлые шаги за дверью, разговоры.

Боженька, за что ты так со мной? Зачем дал повод влюбиться в этого ублюдка, а после размазал?

Чтобы точно дошло? Чтобы поняла, как хуёво с преступниками связываться? Я тупая, да, сразу не доходит. Так понятнее.

Я ведь его действительно любила. Так сильно, что готова была против семьи пойти ради него.

Настолько, что меня от остатков этой любви выворачивает по утрам. Что я не могу выдавить её до конца.

Папка – моя единственная страховка. Но я бесчисленное количество ночей обдумывала, как могу её использовать.

Рискнуть, но сделать так, чтобы Раевский гнил за решёткой до конца жизни.

Но не решилась. Не потому, что люблю или жалею. Хотя нет, жалею. Только не его. А его брата, Славку. Их новорождённого ребёнка.

Они мне ничего плохого не сделали. И как бы я ни угрожала Раевскому, против его семьи я использовать её не хочу.

Моту было плевать, что будет со мной и моими близкими, когда он начинал свои игры.

Но я – не он.

Это, блядь, лучший ориентир.

И я не хочу думать о том, какой выбор мне нужно будет сделать, если дойдёт до того, что на кону будет стоять моя жизнь.

Я доползаю до кровати, укутываюсь сильнее. Меня трясёт. Холодно, хотя я под двумя зимними одеялами.

То ли за окном похолодало, то ли озноб вернулся. Накрываюсь с головой, чтобы ничего не слышать.

Уснуть не получается. Голова гудит, нервы натянуты. Дёргаюсь каждый раз, едва нащупывая ниточку сна.

Проваливаюсь, резко вздрагиваю, просыпаюсь. Ворочаюсь, перед глазами пляшет тошнота.

Буквально больно от того, насколько я устала. Даже не могу встать, чтобы найти снотворное.

Просто лежу, вслушиваясь в шорохи квартире. У соседей снова попса на повторе, за окном – сигнализация вопит.

У нас – подозрительная тишина.

Я фокусируюсь на том, как где-то бьётся дверь от сквозняка. Удар, скрип, снова хлопок.

Это гипнотизирует. Позволяет медленно погрузиться в вязкую пучину сна.

Хотя сами сны мне не снятся. И это даже хорошо. Лучше тех кошмаров, которые преследовали месяцами.

Просыпаюсь я немного отдохнувшей. Голова чугунная, но я хотя бы чувствую, что могу пережить сегодняшний день.

Едва взглянув на часы, я тут же подрываюсь. Ставлю телефон на зарядку, бегаю по комнате, собирая все вещи для душа.

Шесть утра, а я уже опаздываю. Мне нужно в университет, а перед этим – короткая смена в кофейне. Нужно быстро собраться и вылетать.

Бег. Бег. Бег.

Ненавижу!

Но сцепив зубы, продолжаю. У меня есть крошечная, маленькая цель в жизни. И я цепляюсь за неё, иначе развалюсь.

Распахиваю дверь, выскакивая в коридор, цепляюсь за что-то и едва не лечу лицом в пол.

Успеваю схватиться за дверной косяк, вещи летят вниз. Прямо на лицо сонного Раевского.

Он что…

Он ночевал у меня под дверью?





Глава 7.1


Мот моргает. Медленно открывает глаза, зевает. Он словно не сразу осознаёт, где находится.

Я не понимаю, как он тут оказался. Что делает. Почему. Почему он не ушёл?! Почему ночевал здесь, на холодном полу, будто…

Будто что?

Нет, нет, блядь, нет!

Я запрещаю себе вообще об этом думать. У меня в груди всё кровит. Пульс уносится в стратосферу.

Раевский приподнимается, садится. Потирает затылок. Волосы взъерошены, футболка перекошена. Ведёт плечом.

Он кривится. Мельком смотрит в мою сторону. И вот тогда я жалею, что не наступила на него с размаху.

Я быстро наклоняюсь, подхватывая раскиданные вещи. А после уношусь в ванную.

– Руся, блядь!

Цедит Мот, когда я снова захлопываю дверь у него перед носом.

У меня нет времени думать над тем, что в голове Раевского. Раньше мне казалось, что я знаю, что понимаю его.

Оказалось, Мот пускал ровно настолько, насколько он сам того хотел. А сейчас – я сама туда не полезу. Хватит.

У меня нет времени на это дерьмо.

Потому что время – самая дефицитная валюта на планете. Его не хватает никогда. Его не купишь. Не украдёшь. Не наторгуешься даже за последнюю каплю крови.

Я просыпаюсь – и уже в долгах перед сутками. Я бегу – и не успеваю. Время уходит, а я не живу – выживаю.

Мне надо работать. Переводить деньги. Учить долбаную историю экономики. Успевать. На зачёт. На смену. На автобус последний. На повтор. На подработку.

На себя – не успеваю.

А теперь ещё и он. Этот призрак из прошлого, который вдруг решил снова ввалиться в мою жизнь.

Нет, Раевский. Моё время стоит дорого. И ты его больше не украдёшь.

Я быстро стягиваю с себя одежду, кидаю на пол. Я вся на взводе. Кажется, даже воздух во влажной комнате давит сильнее, чем должен.

Включаю воду, залетаю в душ. Мыло падает. Шампунь тоже. Бах – коленка о стенку. Скулю, сдерживая всхлипывание.

Внутри всё дрожит. Мурашки бегут волнами, хотя вода горячая. Я не могу успокоиться. Мне всё кажется, что Раевский ввалится. Что я не успею. Что он снова будет стоять в дверях и сверлить взглядом.

Чищу зубы, параллельно затягивая влажные волосы в хвост. Умываюсь, вприпрыжку натягиваю джинсы. Футболка липнет к мокрой спине.

Бегу к двери, резко её распахиваю, надеясь успеть хотя бы выпить кофе.

БАХ.

Черт. Я всаживаю дверью кому-то по лицу. Слышу стон. Маты. Очень узнаваемые маты.

– Да ну блядь! – рявкает Мот, отшатнувшись и зажимая нос.

– Ох, господи! – я прикрываю ладошками губы. – Я не хотела!

Он смотрит на меня исподлобья, с перекошенным лицом. Его ладонь вжимается в нос, пальцы побелели от давления. На щеке отпечаток от дверного косяка.

Я случайно. Реально случайно! Я просто не думала, что он будет стоять прямо у двери!

Но когда вижу, как он мотает головой, а волосы у него торчат в разные стороны, глаза полусонные, губы поджаты…

Меня пробивает. Волна истерики. И смеха. Я начинаю хихикать. Раевский смотрит на меня, как на сумасшедшую. А я не могу остановиться.

– Прости, – хриплю сквозь смех. – Правда не хотела. А, нет, не прости. Ты заслужил. Но не…

Смотрю на его перекошенное лицо и снова смеюсь. Сдавленно, захлёбываясь. Слёзы выступают.

Как будто во мне сломалась тормозная система, и теперь всё – по инерции. Никаких фильтров, никаких стоп-кранов.

Меня трясёт от этого идиотского смеха, хотя я понимаю, что это не смешно. Прорвало.

Мот молчит, тяжело дышит, отводит руку от лица. Размазывает по пальцам кровь.

Мой смех тут же обрывается, как будто кто-то пережал горло. Внутри поднимается волна, заливает с головой.

Меня начинает тошнить. Желудок скручивает, горло сжимается. В ушах шумит.

Я делаю шаг назад, в стену, упираюсь лопатками, пытаюсь не отключиться прямо тут же.

– Вытри, – шепчу.

Дрожащими руками срываю с плеча полотенце. Швыряю в сторону Мота. Он открывает рот, явно готов выдать что-то резкое, но я уже отворачиваюсь, сбегаю на кухню.

Я хватаю банку с растворимым кофе, засыпаю в чашку. Руки трясутся.

Наливаю кипяток, проливаю часть мимо, чуть не обжигаю ладонь. В миске – орехи. Хватаю пригоршню, запихиваю в рот. Ммм, лучший завтрак.

– Хуевый завтрак, – раздаётся голос за спиной.

Мот стоит в проёме, прижимая к носу полотенце, смотрит так, будто я ему по жизненно важному месту врезала, а не просто дверью по харе.

– Да-да, спасибо за рецензию, – выдыхаю. – У меня времени нет. Ноль. Так что, будь добр, просто...

Начинаю рыскать по шкафчикам, ищу сахар. Куда его Вика опять переставила? Открываю один. Второй. Третий. И тут…

Замираю.

На полке смесь. Детская. Целый шкафчик забит ею. Целая батарея разных. По возрасту. По составу. По маркам. Как в аптеке.

У меня в висках пульсирует. Такого не было. Столько – не было.

Я-то помню. Помню, как Аня лезла в закрома, отмеряла последние граммы, экономя. Помню, как я ловила Вику в коридоре и спрашивала, когда она купит новую банку.

Та закатывала глаза, отмахивалась, мол, денег нет, как будто они испарились, пока она накручивала кудри и подбирала платье для очередного «вечера с друзьями».

Детские выплаты это сказка. Особенно когда тебе двадцать, и ты толком не знаешь, что вообще с собой делать, не то что с ребёнком.

Особенно когда все твои знания об уходе за младенцем заканчиваются на рекламных буклетах. И проще сбросить на плечи соседок.

Вика не из тех, кто убегает. Но и не из тех, кто остаётся. Она просто скользит по жизни. Как-то да решится всё.

Я вдыхаю через нос, медленно, чтобы сбить волну эмоций. Внутри всё разрывает. Я ведь понимаю, кто это купил.

– Этого раньше не было, – говорю вслух. Больше себе, чем ему. Но Мот, конечно, слышит.

– Ты сказала – я купил, – хмыкает Раевский. – Не проблема.

– Ты же не станешь сейчас бегать и на отцовство претендовать? Или бегай. Плевать. Но это не наша дочь, Раевский.

– Я понял. Но купил, раз ты так мило попросила.

– Подкупить меня пытаешься?

– А почему бы и нет?

В его глазах – та самая хищная сосредоточенность. Когда он идёт на сделку. Когда уже всё посчитал. И выкуп готов.

А у меня внутри всё холодеет. Передёргивает от мысли, как Раевский видит этот мир.

– Ну, давай, красавица, – давит он. – Назови цену. Сколько стоит твой час? Я куплю.





Глава 8


Мот не разучился бить. Так, чтобы почувствовать отвращение и грязь. Чтобы себя испачканной ощутить.

Но я научилась реагировать. Усмешкой и шагом навстречу. Хмыкаю, проглатывая горечь.

Даже если Мот хотел оскорбить меня, сравнить со шлюхой – плевать. Хотя подобным он раньше не занимался.

Надеется хоть так задеть?

Мимо.

– У тебя не хватит, – отрезаю. – Даже если продашь всё, что есть.

– Одолжу, – он отвечает сразу. – Я серьёзно. Тебе нужны бабки, мне – разговор с тобой. Выгода для двух сторон.

– Я себе столько не найду, Раевский. Чтобы с тобой время провести. Нет у меня денег.

Он замирает. Еле заметно. Как будто завис. Как будто не понимает, к чему я веду. Брови дёргаются.

– Потому что связь с тобой уже обошлась мне в слишком большую цену, – произношу ровно. – А теперь – подержи.

Вручаю Раевскому свою кружку с кофе. Тот принимает на автомате, а я уже выхожу в коридор.

Хватаю куртку, сумку, проверяю ключи. Вылетаю из квартиры, но даже хлопка двери не раздаётся – Раевский выходит за мной.

Мне хочется развернуться и рявкнуть. Выгнать. Послать. Но я знаю – не сработает. Пока сам не решит отвалить, никто его не сдвинет.

Пусть таскается.

– Подброшу, – Раевский озвучивает как факт.

– Не надо, – давлю на кнопку лифта. Он, неужели, работает. – Я доберусь сама.

– Ты опаздываешь.

– Ну, значит, опоздаю. Ничего страшного.

Мот рычит себе под нос, но не уходит. И, конечно, заходит со мной в лифт.

Я нажимаю кнопку первого этажа. Чувствую его рядом. Близко. Слишком близко.

Он высокий, горячий, пахнет табаком и кожей. И тот проклятой гвоздикой.

Его рука чуть касается моего локтя, и я вздрагиваю. Ненавижу, что тело всё ещё помнит. Что каждая клеточка, подло дёргается на него.

Внутри всё напряжено. Я будто стою в эпицентре взрыва. Знаю, что меня разнесёт, размажет. Но не знаю точного времени.

И в этот момент лифт дёргается. Скрипит. Моргает лампой. И глухо останавливается.

Я застываю. Смотрю на табло. Оно гаснет.

– Нет, – выдыхаю. – Нет-нет-нет.

– Ну, – хмыкает Раевский, облокачиваясь на стену. – Походу, у нас есть теперь время.

Начинаю жать на все кнопки подряд. С вызовом диспетчера, без. Долблю как сумасшедшая.

– Может, не стоит так истерить? – лениво тянет он.

– Может, тебе стоит, наконец, начать помогать, а не ёрничать?!

Внутри всё клокочет. Я в бешенстве. Готова лезть в шахту, лишь бы не быть рядом с ним. Этот запах, это тепло…

Это всё, от чего я пыталась вырваться. И вот – застряли. Ну конечно.

Раевский усмехается. Губы чуть растягиваются. Он наслаждается. Он чувствует мою злость и кормится ей.

И я его ненавижу за это ещё сильнее.

– Расслабься, красавица, – довольно усмехается. – Всё равно уже опоздала.

– Да иди ты нахер, Раевский.

– Может, хватит бегать уже? Сядь, выдохни. Поговорим. Я не воевать приехал.

– Поздно. Мне плевать, почему ты приехал. Ты не приехал раньше. А теперь можешь катиться куда угодно.

Глаза щиплет. Горло саднит. Но я не покажу. Ни капли. Поворачиваюсь к нему резко.

– Или что? – рявкаю. – Что? Не смог найти меня? Чушь! Я тут, в этой дыре, жила всё это время! Меня даже не прятали, Раевский! Я ходила в универ, в магаз, в кофейню. У меня имя не менялось, прописка, даже чертова симка была старая! Что, великий Раевский не смог найти обычную девчонку? Или просто не захотел?

Голос срывается. Слишком громко. Слишком болезненно. Слишком много чувств.

В лифте становится душно. Я отворачиваюсь. Снова жму кнопку вызова. И мысленно молюсь, чтобы кто-то уже поднял эту сраную трубку.

Раевский дышит тяжело. Ноздри раздуваются, челюсть ходит. Он будто считает внутри себя до десяти. Или до ста. Чтобы не сорваться.

– Нет, – отвечает глухо. – Нашли быстро. Арс сразу доложил, где ты.

– Ах вот как, – хмыкаю, на другое я и не рассчитывала. – Быстро, значит.

Он делает шаг вперёд. Я отшатываюсь. Рефлекторно. Вжимаюсь в угол, увеличивая пространство между нами.

Мот зажимает меня. Не касается. Но это ощущается почти физически. Его тело рядом, тень падает на меня. Он нависает.

– Я тебя нашёл, Руся, – произносит медленно. – Нашёл. А дальше что? Я под ебучим арестом. Знаешь с чьей подачи? С твоей. Ты же сама слала протоколы. Ты сама базарила. Меня закрыли. Я не выездной. Я, нахуй, не передвижной.

Он подаётся ближе. Горячее дыхание обжигает. Я замираю. Он не повышает голос – он выдавливает каждое слово, заставляя меня дрожать.

– Кого я должен был послать? – уточняет холодно. – Арса? Он сам под подпиской. Моих? Их нельзя подпускать даже к порогу. У них одна функция – зачистка. Не для переговоров набраны. А может, мне надо было Грома прислать?

Я поднимаю на него глаза. Кожа покрывается мурашками.

– Хотела, чтобы он приехал, красавица? – рявкает. – Чтобы он узнал? Что ты – сука, которая мне в спину ударила? Которая с ментами базарила? Сама бы ему выложила? Потому что Гром нихуя не знает.

Я вздрагиваю. Ошарашенно смотрю на мужчину. Его брат не знает? Почему?

– Если бы приехал он… – шипит Мот. – Ты бы не стояла сейчас в лифте. Ты бы валялась в подвале. Связанная. С мешком на голове.

Он медленно подаётся вперёд, глаза сверкают, челюсть ходит. А я почти чувствую, как от него жаром пышет. Как волны злости бьются о стенки замкнутого пространства.

В этот момент лифт резко дёргается. Со скрежетом продолжает движение.

– Так что радуйся, – хмыкает Мот, отстраняясь. – Что приехал я. На твоём месте я бы благодарность включал.





Глава 8.1


Меня обжигает его словами. Стараюсь не реагировать, но всё вибрирует. Рядом с Раевским я в оголённый провод превращаюсь.

Любое касание – сразу взрыв, короткое замыкание, перегрев системы.

Мне казалось, что я разучилась чувствовать. Что всё, выдохлась, перегорела. Нет у меня больше сил на эмоции.

Но стоило Моту вернуться, как меня снова трясёт. Как эмоции выкручивает на максимум, заставляя глотать воздух.

– Благодарить?! – не сдерживаюсь, рявкаю, повернувшись. – Серьёзно? За что? Ты ничего не перепутал, Раевский?

– Ты меня сдала, красавица. А брат очень хотел знать, кто столько инфы слил. Но я тебя защитил несмотря на всё. Никому не позволил к тебе приблизиться. Потому что хуй кто…

– Ой, защитил? Ты меня предал, Мот. Пре-дал. Я говорила тебе секреты как влюблённая идиотка. Я делилась историями как с парнем, а не с тем, кто залезет в участок. И знаешь что? Я не сделала ничего того, что не сделал ты. Ни-че-го. Не рассказал Наилю? Я не дала полицейским папку. Ограбил? Я в ответ. Использовал секреты в свою пользу… Ну ты понял. Я всё, блин, отзеркалила. А если это неприятно – задумайся.

Выпаливаю на одном дыхании, чувствуя, как скребёт в душе. В момент, когда дверцы разъезжаются со скрипом – я вылетаю из лифта.

Осыпавшаяся штукатурка хрустит под ногами, на улице светает. Проверяю время, прикидывая, успею ли я на автобус. Или сразу в другую сторону идти, на трамвай.

– Если тебе станет легче, красавица, ты своих ментов обезопасила, – нагоняет Мот. – Мы бы полюбэ в участок залезли. С налётом и стрельбой. Или тихо.

– А, да, мне легче, – хмыкаю, сворачиваю в сторону трамвая. – Прям счастлива. Меня порадовал, можешь уезжать.

– Руся, блядь. Ты слушать вообще разучилась?

– Угу. В ушах звенит до сих пор от выстрела. Заложило. Вернись через пару лет, может, пройдёт.

Я с шумом втягиваю прохладный воздух, стараясь остудить огонь внутри. Но сейчас он обжигает органы, плавит выдержку.

Ощущение такое, что я заразилась от Раевского. Его несдержанностью, приступами ярости. Держаться нет возможности.

– Блядь, – рявкает Раевский, преграждая мне дорогу. – Ты можешь затормозить и нормально побазарить?

– Не могу. Раньше могла. Но у тебя были свои дела.

– Ты же, блядь, меня и засадила. Не думаешь, красавица, что сложно с нар приехать и поболтать за чаем?

– А где ты был до? Где ты был, когда я звонила? Когда у меня была одна надежда? Ты. Тебя не было рядом, Мот. Ты приезжаешь, когда тебе удобно.

– Удобно, блядь? Мне пришлось себе новый срок организовать, чтобы с тобой увидеться. Дохуя удобно в новый суд ходить. Но это был лучший вариант, чтобы всё организовать без пальбы.

Это заставляет затормозить. Раевский умело цепляет моё любопытство, наматывает его на пальцы, дёргает.

Мужчина удерживает моё внимание, не позволяя просто броситься прочь. Прикусив губу, рассматриваю его.

Пытаюсь прочитать на беспристрастном лице хоть каплю эмоций. Получается только злость.

Она читается легко, отпечатана на сжатой челюсти и выбита над нахмуренными бровями.

– Как это? – всё уточняю. – Какой новый срок?

– О, вот что тебе интересно? – ухмыляется холодно. – Фетиш на то, чтобы меня засадить? Кровожадная девочка. Я так и знал, что секс за решёткой – твоё тайное желание.

Я морщусь, отшатываясь. Обхватываю себя за плечи, сглатывая ненависть и отвращение.

Воспоминание тут же вспыхивает в голове. Как мы были на гонке, как приехала полиция. Как нас с Раевским закрыли вместе.

Его близость, прикосновения, намёки. Ощущения замкнутого пространства и острое предвкушение чего-то большего.

Всё то «до», что больше не повторится.

– Если хочешь – расскажи, – прикрываю глаза. – Нет – мне плевать. Я не буду бегать с вопросами.

– Сядь в мою тачку и всё обсудим, – ставит своё условие. – Я подвезу тебя, куда тебе там надо. Не опоздаешь и поговорим.

– Обойдусь. Прогулки меня больше вдохновляют. И я знаю, как срезать путь, успею быстрее, чем на тачке.

– Да бляха.

Раевский матерится, запуская пятерню в волосы. Резко достаёт пачку сигарет, закуривая.

Ощущение такое, что… Он словно не знает, как со мной сейчас говорить. Старые пути взорваны. Новые стратегии не срабатывают.

Ищет подход, но нарывается на глухую стену.

Это выводит его из себя. Кипятит гнев, заставляя срываться. И при этом Мот явно изо всех сил держит себя в руках.

– В чём проблема взять от меня деньги? – ведёт челюстью. – Сколько надо? Я заплачу твою смену в кафе. Выкуплю, блядь, весь месяц.

– Я не хочу твоих грязных денег, Мот.

– Я их честно заработал.

Мужчина чуть усмехается, и я вспоминаю тот же момент. Когда он дарил мне серёжки, когда был похожий разговор.

«Я сказал честно, красавица. Не законно».

Боженька, сотри мне память. Полей отбеливателем, убери всё лишнее. Почему каждая его фраза живёт в моей голове?

– У меня гематофобия, Мот, – признаюсь легко. – Ты знаешь что это? Боязнь крови. Я теперь очень её боюсь. У меня нездоровая, гипертрофированная реакция. До истерики и панической атаки.

Я легко признаюсь в слабости. А что Раевский сделает? Использует её против меня? Он только подтвердит звание ублюдка, которое ему вручено.

– Я пиздец как боюсь крови, – выдыхаю. – А все твои деньги пропитаны кровью до последнего волокна. Не возьму. На те же грабли я больше не прыгаю, Раевский. И с тобой по собственной воле не проведу ни часа.





Глава 9


Хватило мне уже. Напроводилась времени с ним. Раньше я позволяла себе глупость, потому что сама дурой была.

А теперь слишком хорошо понимаю цену таких решений.

– Не возьму, – повторяю глухо.

И это не только о гордости. Я бы могла. Мне нужны деньги. И, оказывается, когда за каждую копейку рвать готова – не до гордости уже.

Но взять – это привязать к себе Раевскому. Стать должной. Показать брешь, через которую можно продолжить изводить меня.

– Окей, – цедит Раевский. – Я тебя услышал.

– Отлично, тогда…

– Тогда пойдём по другому пути. Как хочешь.

– Что?

Я теряюсь от хищного прищура Мота. Его лицо меняется. Злость и растерянность стираются. На острых чертах выступает решительность.

Он что-то задумал. И не теряет время на то, чтобы обдумать. Чтобы я успела убежать.

Раевский сразу наступает. До того, как я успеваю отшатнуться, его руки оказываются на мне.

Касания обжигают даже сквозь одежду, внутри всё стягивает, каменеет. Я с шумом втягиваю воздух для крика, когда Мот тянет меня на себя.

Мужчина действует слаженно, быстро. Чуть наклоняется, перехватывает крепче. Резко выпрямляется, закидывая меня на плечо.

Мир кружится, я оказываюсь вниз головой. Несколько драгоценных секунд уходит на то, чтобы я всё осознала.

– Пусти меня! – вскрикиваю. – Урод! Поставь!

– Я лишаю тебя дилеммы, – хмыкает Раевский, направляясь в сторону. – По собственной воле не можешь? Ок. Считай, что я заставил.

– Ты и заставил! Пусти меня. Помогите! Похищают! Крадут! Преступник! Эм…

Я оглядываюсь, пытаясь подобрать подходящую ругань. Но улицы пустынны, в такую рань мало кто гуляет.

Не придумываю ничего лучше, как начать пинаться. Замахиваюсь ногами, пытаясь попасть в пах мужчины.

Раевский перехватывает мои ноги, укладывает ладонь на ягодицы. Щёки пылают из-за прилившей крови, внутри клокочет ярость.

Я буквально задыхаюсь. Когда не знаешь, что сделать, но очень хочется. Всё внутри кипит, взрывается. И хочется хотя бы орать, чтобы немного выплеснуть эмоции.

Это я и делаю.

Ору, представляя, как у Раевского лопаются барабанные перепонки. Как он корчится от боли, а я с удовольствием наблюдаю за этим.

– Охуенные лёгкие, – только и ржёт. – Давно тренировала?

– УБЛЮДОК!

– Ублюдок, ага.

– Ненавижу тебя!

– Я согласился, что ублюдок. Но не тупой же. Понял уже.

– Я…

– Да-да.

Раевский хмыкает, тормозя от машины. Открывает дверцу, заталкивая меня внутрь.

Я царапаюсь, кусаюсь, но против крупного мужчины ничего не могу поделать. Он захлопывает дверцу, закрывая меня внутри.

Я дёргаю все рычажки, кнопочки, стараюсь выбраться. Пальцами стараюсь открыть защёлку замка, но она не поддаётся.

– Зря стараешься, красавица, – Раевский садится за руль. – Модифицирована под тебя. Знал, что нормально разговаривать ты не станешь.

– Выпусти меня! – разворачиваюсь к нему. – Иначе… Я тебя…

– Что? Создашь аварийную ситуацию?

Раевский тут же срывается с места, выжимая газ на полную. Шины скрипят об асфальт, меня впечатывает в сидение.

Я вскрикиваю, хватаясь пальцами за ремень безопасности. Машина уходит в крутой поворот, я едва успеваю пристегнуться.

Раевский постукивает пальцами по рулю, довольно усмехается. Прекрасно знает, что я не стану убивать его, пока в его руках и моя жизнь.

– Адрес скажи, – приказывает он. – Куда тебя отвезти.

– К той точке, где забрал, – цежу. – Там и высади.

– Понял, тогда пока по городу покатаемся. Все дворики объездим, потом вернёмся.

– Раевский! Я опаздываю!

– Тогда перестань ебать мне мозги и скажи точно, куда тебе нужно. Я отвезу, а за это время мы поговорим.

Я рычу от злости. Пыхчу, краснею. Хочется вцепиться ногтями в лицо мужчины, разодрать. Но вместо этого я лишь бросаю адрес.

Стараюсь не смотреть на Мота, иначе его довольное лицо точно доведёт меня до состояния аффекта.

Я стараюсь успокоиться. Не понимаю, почему меня так колотит рядом с Раевским. Все эмоции оголяются, их выкручивает до предела.

Рядом с ним я словно закипаю, кислота выжинает все тормоза и разумные мысли.

Выдыхаю, прикрывая глаза. Пальцами сильнее цепляюсь за ремень, делаю рваные вдохи. Смиряюсь с ситуацией.

И как только чистая, уничтожающая ярость немного затихает, включается другое чувство.

Проклятое любопытство. Которое гудит в голове, не успокаивается. Как настойчивый зуд, который можно успокоить лишь одним способом.

– Хорошо, – кусаю губу. – Отлично. Раз теперь я еду с тобой… Объясни нормально, что там с новым сроком.





Глава 9.1


На несколько секунд в машине воцаряется тишина, если не считать предательского биения моего сердца.

Раевский ухмыляется. Радуется, сукин сын, будто я призналась в любви, а не просто спросила про его чертов срок.

Я чувствую, как внутри всё закипает. Как раздражение липкой массой ползёт по шее, как будто я съела что-то ядовитое.

Хочется вырвать из себя это любопытство, вытряхнуть, раздавить – но уже поздно.

Он увидел. Прочитал. Смакует теперь, как кусок дорогого мяса.

– Можешь не отвечать, – я вздёргиваю подбородок, стираю с лица любое выражение. – С радостью прокачусь в тишине.

Мот только шире ухмыляется. Глаза полны довольства. Как будто это не я его возненавидела, а он победил в какой-то своей игре.

Сжимает руль, ведёт уверенно, будто родился за рулём. Будто машина продолжение его.

Его пальцы на коже руля двигаются точно, плавно, каждое движение – как штрих по холсту. Он всегда был таким. Дорога, машина, гонки – его страсть.

Но сейчас Раевский едет медленно. Даже не тридцать в час. Я краем глаза замечаю, как спидометр почти ползёт.

Он тянет время? Серьёзно?

– Благодаря стараниям некоторых, – его голос вдруг режет тишину. – Я под арестом. На нарах повалялся, с трудом домашний арест выбил. Который постоянно отменяют. Мотаюсь между СИЗО и квартирой, как долбоёб.

Он думает, я сейчас пожалею? Он преступник. Он сам выбрал, куда лезть. Это не жертва обстоятельств. Это его поганая дорога, в которой он утонул по уши.

Раньше это казалось романтичном. Он плохой парень, наперегонки с законом.

Адреналин, опасность, вкус свободы.

Но это не романтика. Это грязь. Это вонь, кровь, тупые правила и сраные верёвочки, за которые дёргают.

Это не любовь, это – ад, в который никто в здравом уме не полезет.

– В общем, – продолжает он. – Была херня с судом. Всё никак не начнётся. Подтверждения, документы, переносы. Я не мог к тебе приехать. Менты слишком чётко пасут. Не подкупить. Не обойти.

– Звучит как похвала, – я откидываюсь в кресле. – Честные полицейские это гордость нации, а не проблема.

Он бросает на меня взгляд. В упор. Но не спорит. Только кивает. Челюсть по-прежнему сжата.

Раевский действительно не понимает, как теперь со мной говорить. Я вижу это по глазам.

Раньше я всё принимала, пропускала. Это было вызовом и игрой. И Раевский казался мне хорошим.

Теперь каждое его слово – как наждачкой по нервам. Я не пропускаю мимо. Я цепляюсь. Я сверлю. Я не даю шанса.

Потому что это правильно!

Хорошие полицейские, честные суды. Так должно быть. Это те, кто рискуют жизнями ради порядка. Те, кто не берут деньги, чтобы закрыть глаза на кровь. Герои.

Отец тоже был таким. Да, с ошибками. Да, ставил и себя, и меня под удар. Но он хотел лучшего. Он мечтал о стране, где таких, как Раевский, сажают по-настоящему.

Отец был идеалистом.

И куда это его привело?

– Да, – кивает Мот, едва не рыча. – Хорошие менты – благословение. Сделали всё чётко, я не мог никуда дёрнуться. И не мог никого к тебе отправить.

– Почему? – я прищуриваюсь.

– Потому что только я имею право к тебе прикасаться.

Раевский усмехается. Тон его такой, словно банальность нерадивому ребёнку объясняет.

Кровь стучит в ушах так, что я едва слышу собственное дыхание. Сжимаю зубы до скрежета.

У меня под кожей кипит злость. Булькает, как лава, которая вот-вот вырвется.

– Ты… – начинаю, но Раевский поднимает ладонь.

– Дай договорю, – перебивает. – Пришлось подсуетиться. Здесь на меня повесили другое дело. Не то, за которое ты меня посадила. А новое. По документам, которые я и подкинул им. В итоге местный суд согласился, что я представляю интерес для дела. Меня этапировали сюда для разбирательств.

Он усмехается. Плечи расслаблены. Смотрит на дорогу, будто всё это – не преступление, а игра.

– В итоге я перепрыгнул с одного суда на другой, – поджимает губы. – Мы с адвокатами выждали нужный момент. Слетающее решение об аресте совпало с тем, как здесь суд назначил подписку. Чисто юридическая щель. Закон не запрещает, если два суда не координируются. Так что у меня сменился арест на подписку о невыезде.

– Опять всех купил?

– Нет. Воспользовался. Закон – это швейцарский сыр. Кто шарит, тот получает всё.

– Ты… Ты хочешь сказать, что устроил себе новый суд, чтобы… Чтобы приехать сюда и поговорить со мной лично?!

– Да.

Внутри у меня будто что-то проваливается. Ком в горле. Руки дрожат.

Ощущение, я будто в бензин нырнула, и кто-то чиркает спичкой.

Суд. Он устроил себе суд, чтобы поговорить со мной. Это вообще как?

Это уже даже не границы. Это хрен знает что. Как будто мир – его игрушка, законы – просто карточки, которые он тасует как хочет.

Я не знаю, как на это реагировать. И мерзко, и… Непонятно. Какой-то извращённый способ показать, как далеко он готов зайти ради разговора.

– А что с твоим УДО? – спрашиваю, резко меняя тему.

Я боковым зрением вижу, как Раевский моргает. Чуть хмурится, словно правда забыл, о чём речь.

– Ты вчера говорил, – напоминаю. – В квартире.

– А, – усмехается. – Просто припугнул. Пока судимости у меня нет, красавица, не переживай.

Я чуть скрещиваю руки на груди. Собираю мысли в кучку. Выстраиваю всё по полочкам.

– Ну и когда тебя вернут обратно? – спрашиваю уже тише. – Когда ты, наконец, отстанешь?

– Когда решу здесь все дела, – отвечает медленно. – Но есть ощущение, что я задержусь. Так что пока я заперт в этом городе. С тобой.



Девочки, у меня тут скидочка перед финалом на горячую историю!

Трое мужчин забрались в дом... Чем это закончится?

Горячо, с юмором, откровенно и чувственно!

Подарок для Медведевых

https://litnet.com/shrt/lPhO

– Вот это подарок. Сразу девку в кровать. Знают здесь толк в развлечениях.



Они пробрались в мой дом ночью. Трое опасных преступников.

Они огромные. Грозные. Давят своей силой.

Хищники, выбравшие в качестве добычи...



Меня.



– Не дрожи так, малышка. Тебе понравится. К утру добавки просить будешь.



Трое мужчин. Одна ночь. И никаких правил.

eSAXxii2

KyWejGm4





Глава 10


Что вообще происходит?

Мой мозг отказывается воспринимать реальность. Его заклинило. Проводки перегорели.

Ноль связи.

И хуже всего то, что я даже не знаю, как реагировать.

Суд, чтобы поговорить. Подписка о невыезде. Заперты в одном городе.

И ясно, что пока Раевский здесь, в покое он меня не оставит.

Но думать об этом мне, к счастью, некогда.

На работе я зашиваюсь. Утренний поток начинается с самого открытия.

Кофейня на углу возле метро, и сюда ломятся все, Студенты, преподы, те, кто бегут на пары и работу.

– Два флет уайта, лавандовый латте и фильтр на соевом, – кидает Таня, уже стоящая у кассы. – Сможешь сама или мне забежать?

– Бери кассу, справлюсь, – отмахиваюсь.

Руки действуют на автомате. Вложить холдеры, прогнать зёрна, включить помол, подставить рожки, отстучать излишки.

Пар поднимается, шум воды, запах кофе впивается в волосы и кожу. Всё знакомо до секунды. Мой способ заземлиться.

Не думаю. Не вспоминаю. Потому что стоит мне вспомнить – и перед глазами снова лицо Раевского.

Черт.

Сердце делает удар сильнее. Руки вздрагивают, одна капля горячего молока попадает на кожу.

– Ай, – шиплю, отдёргиваю руку.

– Всё ок? – Таня кидает взгляд.

– Да. Просто утро не то.

Я не имею права на «не то». Потому что сейчас запара. Потому что сейчас не время падать лицом в эмоции.

Мои движения всё быстрее. Взбиваю, наливаю, объявляю имена, забираю деньги, подмигиваю в ответ на фразы типа: «Вы сегодня шикарны».

А внутри будто кто-то отбивает тревожный барабан. Потому что я не знаю, как теперь жить с тем, что Мот устроил себе суд, чтоб оказаться рядом.

Как, бляха, теперь жить с тем, что я всё ещё реагирую?

И ни кофе, ни молоко, ни поток заказов не заглушают это ощущение.

И, конечно же, сам Мот никуда не уехал.

Раевский сидит столиком, медленно потягивает кофе. И постоянно смотрит на меня.

Не просто смотрит – он прожигает. Затылок. Спину. Шею. Лицо. Будто сканирует, изучает, раздевает, выворачивает наизнанку.

Боженька, ну за что?

В груди поднимается тошнотворная дрожь. Как химическая реакция, которую нельзя остановить. Омерзение, паника, бессилие, дрожь.

Меняемся с Таней на автомате. Она переходит за кофемашину, я становлюсь на кассу.

Краем глаза вижу, как Раевский неспешно поднимается из-за стола. Занимает очередь.

Нервно сглатываю, понимая, что нас разделяет всего пара людей.

– Тань, – зову её в панике. – Заменишь?

– Что? А почему… Ладно, конечно.

Напарница видит моё побелевшее лицо, не задаёт лишних вопросов. Легко исполняет просьбу.

Раевский кривится, но ничего не говорит. Только одаривает меня долгим взглядом, а после – кривой ухмылкой.

Ничего, осталось терпеть совсем чучуть. И как только на часах двенадцать – я тут же срываюсь из-за прилавка.

Я бегу в подсобку. Сдёргиваю с себя фартук, натягиваю кофту.

Моя смена закончена, мне пора бежать дальше.

Вылетаю на улицу, и взгляд сам цепляется за огромное окно кофейни. На то место, где сидит Раевский.

Он растерянно смотрит на меня, медленно начинает хмуриться.

Ну что, Мот? Сюрприз. Со мной теперь нельзя медлить. Со мной надо быть вечно наготове. Каждая секунда – новый забег.

Мужчина резко поднимается из-за стола, идёт на выход. Я поджимаю губы, разворачиваюсь и спешу на остановку.

Трамвай подходит с секундной точностью. Прыгаю внутрь, хватаюсь за поручень, пробираюсь к свободному сиденью. Сердце колотится, как бешеное, волосы прилипают к вискам, руки дрожат.

Сажусь. Медленно выдыхаю. Но радоваться одиночеству нет времени.

Из сумки достаю конспекты. Пальцы лихорадочно хватают нужную тетрадь. Листаю.

Сегодня экзамен. Чертов экзамен, который я даже не уверена, как сдам, если мозги всё ещё в отключке.

Склоняюсь над конспектами. Губы шепчут формулировки, пальцы чертят схемы в воздухе.

У меня трясутся руки. Я вылетаю из трамвая через три остановки, как ошпаренная.

Здание университета кажется громоздким монстром. Стены давят.

Я бегу по коридору, пятки стучат по кафелю. Кафедра правового обеспечения финансов – моя цель.

Я должна была сдать этот экзамен давно. Учила предмет, когда всё ещё было нормально. Когда отец был…

Когда у меня ещё был отец.

Но я всё пропустила. И если бы не дядя Миша… Мне бы не позволили так учиться. Заставили сдавать, а потом подавать документы.

Но он договорился. Выбил для меня шанс.

– Присаживайтесь. Билет тяните.

Пальцы дрожат. Я тяну бумажку. Смотрю. Что-то знакомое. Что-то… Вроде помню.

Наклоняюсь над столом, вытаскиваю ручку, начинаю писать. Пытаюсь хоть что-то сложить в кучу.

Мысли скачут. Слова путаются. Я кусаю щеку изнутри, чтобы не заорать.

Пожалуйста, мозг, работай.

Мне нельзя завалить. Я уже в конце списка, на грани, в шаге от вылета.

Преподавательница смотрит. Подходит. Берёт лист. Я замираю. Это худшее чувство – когда ждёшь приговора.

Она читает. Вздыхает. Щёлкает ручкой. Что-то подчёркивает.

– Могло быть лучше. Но пойдёт. На три натяну. Свободны.

ТРИ.

У меня чуть не подгибаются колени.

– Спасибо, – выдыхаю с искренней благодарностью.

Я СДАЛА!

Боженька, ты всё-таки есть.

У меня секунда, чтобы перевести дыхание. А после спешу на лекцию по инвестициям.

Ага. И ещё бы повторить финпланирование. И сдать ещё три хвоста на этой неделе. И не умереть от истощения.

Всё отлично. Прекрасно. Безумно весело, блядь.

В аудитории уже идёт начитка. Я влетаю на цыпочках, извиняющимся взглядом шарю по лицам.

Преподаватель мельком кивает. Спасибочки. Вжимаюсь в край парты, достаю тетрадку.

На автомате конспектирую. Рука скользит по строчкам, а мозг – не успевает. Я заполняю листы, как принтер с замятой бумагой. Всё идёт в кучу.

Какой сейчас семестр? Третий? Четвёртый? Пятый? У нас начитка по пятому, экзамены сдают за четвёртый, я в долгах за третий.

Я едва держусь. Ладони липкие, ноги гудят, голова будто треснет пополам. Но я продолжаю писать.

В этой мешанине есть хоть одна радость. Думать о другом просто невозможно.

И когда бежишь с точки на точку – времени для самобичевания просто нет.

Я не успеваю рыдать, потому что все слёзы достаются анализу и формулам.

Препод замолкает. Я тут же переворачиваю страницу, лихорадочно повторяя финплан.

В коридоре снова бег. Шаркающие шаги, тяжёлый рюкзак, и я снова в полёте. Меня окликают:

– Голубева!

Торможу. Преподаватель по практике. Вот это вовремя.

– Вы обещали принести по практике! – напоминает.

– Я помню! Принесу! Обещаю!

Надеюсь. Потому что по факту – это одна из главных проблем. Не представляю, как сдать.

Несусь дальше. Где эта девочка с решёнными задачами? Где? Мне нужен её конспект, иначе я провалюсь.

Телефон вибрирует в кармане, достаю на ходу, выискивая среди студентов нужную девушку.

– Да? – спрашиваю запыхавшись.

– Голубева Руслана Дмитриевна? – механическим голосом уточняет мужчина. – Звоню по поводу вашего долга. Если сумма не будет выплачена в ближайшее время…

Торможу, закрыв глаза.

Боженька, милосерднее было бы просто добить меня.





Глава 10.1


Хочется удариться лбом об стену, откатиться на год назад, сделать всё по-другому. Хоть что-то.

– Скоро погашу, – выдыхаю в трубку. – Скоро, да.

Сразу же сбрасываю вызов и опираюсь на стену.

Долг. Чертов долг. Эти сраные деньги, которых нет и не предвидится.

Деньги всё решают. Деньги закрывают доступ к беде, оплачивают долги за жизнь, откупают взросление. А у меня их нет.

Долг – это операции для папы. Самые первые. Пока его ещё транспортировали, пока вытаскивали эту чёртову пулю из мозга.

Пока ещё был шанс, хотя бы самый мизерный.

Дядя Миша организовал перевозку, оплатил улучшенную палату в больнице.

Но операции ещё дороже. Скопилось столько, что голова кружится.

И до сих пор идут разборки: считать ли это травмой при исполнении.

Папа в тот день ещё не вступил на смену. Встреча с Филом была чисто бытовой. И теперь они дерутся за формулировки.

Мы с дядей Мишей подаём всё, что можно. Доказываем, что это травма при исполнении. Что отец – не просто гражданский. Он – следователь.

Отец положил жизнь за чужую безопасность. Столько дел, столько расследований, столько угроз. А теперь?

Бумажки важнее. Даты, подписи, протоколы. Суки в костюмах.

А платить нужно мне. Я подписала документы на операцию. Моё имя там, мне оплачивать.

Я верю, что после мне вернут всю сумму. Когда официально признают, что отец пострадал из-за работы.

Но на это нужно время. А долг просят сейчас.

Но ничего. Я справлюсь.

Стою, прислонившись к холодной стене в коридоре. Люди проходят мимо, а я – будто в вакууме.

После звонка коллектора всё в голове гудит. Как будто ударили током.

Я выдыхаю, зажмуриваюсь. Ладно, Руся. Соберись. Это не конец. Это просто…

Пиздец, да, но ты выкарабкаешься. Ты же всегда выкарабкивалась.

Пока ты учишься жить, жизнь учит тебя драться.

Нахожу ту девушку, отдаю наличку за конспект. Листаю на ходу, читая исписанные страницы.

Задачи. Примеры. Решения с подписями.

По чужому учить проще. Когда нужно лишь уловить логику, план решения.

Спешу на следующую пару. Нет времени на лирику.

К концу дня я просто не существую. Я – смесь из дрожащих мышц, гудящих ног и каши в голове.

Всё: зачёты, экзамены, конспекты, долги, эта бесконечная начитка – слепились в одно большое, липкое нечто, которое растеклось у меня внутри и застыло свинцом.

Мы вываливаемся с пары – толпой, сбитой, шумной. Кто-то хохочет, кто-то планирует сгонять за шавермой, кто-то тянет меня за руку, мол, пошли с нами.

Улыбка на автомате, соскальзывает с губ. Я вежливо отказываюсь.

Я плетусь к остановке через парк, короткой дорогой. Пытаюсь идти, но ноги будто не мои – деревянные, вонзаются в асфальт.

Я вижу свободную скамейку и падаю на неё почти с молитвой.

Выдыхаю. Глубоко. Даю себе короткую передышку. Лезу в телефон.

Проверяю сообщения, но никаких новостей ней. Открываю банковское приложение.

Баланс – стремиться к нулю, но ничего. Протяну. До конца недели на макароны уж точно хватит.

А потом придёт зарплата. Ещё и Снежка обещала, что за тот приём мне заплатят.

А потом придут деньги за квартиру, которую я в аренду сдаю. Так и заплачу за комнату, и за бытовые моменты.

Ничего, протяну. Это сейчас с учёбой сложно, а через две недели – смогу работать нормально.

Двойные смены, подработки, всё как раньше. У меня всё обязательно получится.

Всё хорошо. Всё под контролем.

Да ничерта не под контролем!

Я с шумом втягиваю воздух, ощущая, как слёзы подкатывают к глазам.

Я зажмуриваюсь. Склоняю голову. Скула пульсирует от сжатой челюсти.

Я устала. Не просто физически – а так, до ломоты в груди. До мерзкого чувства, будто душу сжали в кулак и держат, не отпуская. Давят. Рвут.

Сколько можно?

Всё это: учёба, долги, работа, больница, допросы, документы…

Этот день, эта неделя, этот грёбаный год – как будто кто-то взял мою жизнь и выставил уровень сложности на «ебанись-ка».

Ещё и этот Раевский!

Я с силой вдыхаю, будто пытаюсь проглотить крик.

Как бы я хотела, чтобы всё было иначе.

Чтобы мы встретились в другой реальности. Где я не должна выбирать между едой и оплатой счетов.

А я успешная. Спокойная. Вся такая в блузке, на каблуках, в офисе где-нибудь с панорамными окнами. С карточкой без лимита и улыбкой искренней.

И вот в том мире – я бы посмотрела на него свысока. Сказала бы: «Ты опоздал. Я справилась».

Но я не в том мире. Я в этом. С пульсирующей в голове болью. С нулями на счету. С безысходностью в каждой клетке.

Шаги.

Я слышу их, но не реагирую. Мне похер. Пусть это будет любой – хоть маньяк, хоть налоговая. Только не плакать. Только не сейчас.

И тут – прикосновение. Мягкое, горячее. Пальцы сжимают моё запястье.

Я вздрагиваю. Резко поднимаю голову – и сердце словно проваливается.

Мот.

Он присаживается на корточки, заглядывая мне в глаза.

Вместо ухмылки на его лице хмурость и неясная тревога. Смотрит внимательно, врезается взглядом.

Поджимает губы, когда я делаю судорожный вдох.

– Давай, красавица, – говорит тихо. – Поехали со мной. Ты устала, я отвезу домой.

– Я не…

– Русь, ты явно не справляешься. А я могу помочь.





Глава 11


– И какая цена? – спрашиваю хрипло, не глядя на него.

Сил нет. Ни кричать, ни спорить, ни бороться. Я будто на дне старого колодца.

И всё, что мне остаётся – смотреть вверх и ждать, пока рухнет ещё что-то. Или пока кто-нибудь не скинет верёвку.

Только я давно не верю, что верёвка будет бесплатной.

– Никакой, – вздыхает Мот. – Я вижу, какой ты стала и… Русь, ты выглядишь так, будто скоро ёбнёшься. Я хочу исправить то, что случилось по моей вине. Я просто хочу помочь.

– О, – я издаю истеричный смешок. – С такими как ты, Раевский, не бывает «просто». Ты – человек схем. Ты всегда думаешь наперёд, на три хода минимум. У тебя гудит проклятая шахматная доска в голове. Люди для тебя – фигуры. А я – пешка, которую можно двинуть, пожертвовать или переиграть. Я тебе не верю.

Раевский поднимается. Его ладонь соскальзывает с моего запястья, кожу обжигает холодом.

Мужчина запускает ладонь в волосы, треплет их ещё сильнее. Ведёт челюстью, пытаясь придумать новый аргумент.

– Ладно, – вдруг хмыкает. – Ты права. У меня есть мотив.

Сердце сжимается. Конечно, есть. Потому что Раевский не умеет по-другому.

У него даже любовь – это расчёт с процентами.

Я даже не злюсь – скорее, чувствую облегчение. Потому что теперь всё ясно. Потому что теперь не надо притворяться, что я не жду подвоха.

– Я так и знала, – шепчу я. – Всегда знала.

– Раз не хочешь верить, что я просто хочу помочь, пусть будет другая причина. Я хочу тебя вернуть.

Я будто удар получаю. В висок. Я вскакиваю с лавки, едва не опрокидывая сумку.

Во мне разрывается вулкан, выжигая изнутри всё, что так долго копилось.

– Вернуть?! – взрываюсь я. – Ты с ума сошёл?! Да пошёл ты! Сукин ты сын!

Я ору так, что эхо разносится по парку. Плевать, что нас могут слышать люди.

– Вернуть?! – я делаю шаг к нему. – А нахер ты мне сдался? Чтобы ты снова влез в мою жизнь и разнёс её в клочья? Чтобы снова подставил меня? Использовать, а потом выбросить? Нет, Раевский, этого никогда не будет! Слышишь? Никогда! Я не подпущу тебя к себе больше ни на шаг!

Мужчина стоит передо мной спокойно. Слушает меня молча, чуть склонив голову. Его глаза пристально следят за мной, будто впитывая каждое моё слово, каждое движение.

Руки он прячет в карманы джинсов, плечи расслаблены. На его лице нет усмешки, лишь сосредоточенное внимание.

Но меня это не останавливает. Я уже не могу сдержать слова.

– Я тебе больше не доверяю, понимаешь?! – рычу я, едва сдерживая слёзы, от которых горло дерёт огнём. – Ты – ходячая беда, Раевский! Ты не любовь, ты – грёбаный приговор! Я не буду возвращаться в твой долбаный хаос! Никогда, слышишь, ублюдок? Никогда!

Моё дыхание сбивается, рёбра подрагивают от силы эмоций. Всё тело дрожит. Горит лицо. Глаза щиплет.

Раевский молча кивает. И от этого ещё больнее. Потому что его спокойствие – это не то, к чему я готова.

Мне нужна его злость, чтобы оправдать свою. Но он не даёт мне этого.

– Ты разрушил мою жизнь, Раевский, – уже тише, хрипло продолжаю я. – Я не позволю тебе сделать это ещё раз.

Я замолкаю резко. Горло саднит так сильно, словно я проглотила наждачку. Сердце бешено стучит, и с каждым ударом становится только хуже.

Нет никакого облегчения от крика. Только пустота. Огромная, тёмная, всепоглощающая.

Кажется, я излила всё, что можно, но внутри меня всё ещё бурлит. Нервные окончания оголены, натянуты до предела.

Я пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух застревает где-то в горле, и ком становится ещё больше.

Раевский смотрит на меня молча. Он спокойно достаёт из кармана пачку сигарет, вытаскивает одну, медленно закуривает.

Я наблюдаю за ним, не в силах отвести взгляд. Как он так спокоен? Почему не реагирует? Меня буквально трясёт от эмоций, а он просто стоит и курит.

– Дай, – протягиваю ладонь.

– Ты не куришь, – отрезает он, убирая пачку в карман.

– Ты же хотел помочь? Вот, давай.

– Нет. Курить не будешь, красавица.

Я едва не рычу. Не будет он решать за меня! И плевать, что я действительно не курю.

Но мне нужно чем-то занять руки. Забить лёгкие, чтобы не кричать. Очистить голову.

Есть же какая-то причина, по которой Раевский дымит как паровоз? Может это то, что помогает справиться? Волшебное средство?

Мот выдыхает дым медленно, взгляд его направлен куда-то мимо меня. В свете дня его лицо выглядит усталым, на щеках проступает лёгкая щетина.

В его глазах странная усталость и решимости. Он словно взвешивает слова, подбирает их осторожно, прежде чем произнести.

– Согласен, – произносит он. – С твоими словами. И ублюдок я, и не будешь со мной. Не простишь. Не подпустишь. Я не спорю.

Я ожидала, что Раевский начнёт спорить, настаивать, доказывать обратное. Но он просто признаёт мою правоту.

Я дёргаюсь, сжимаю пальцы в кулаки, словно пытаясь удержаться за остатки реальности. Внутри всё кипит.

– И что тогда? – шиплю я, стараясь удержать голос ровным. – Зачем ты тогда здесь? Почему преследуешь? Что за больные игры?

Раевский снова затягивается сигаретой, затем медленно выпускает дым из лёгких.

– Раз не хочешь моей помощи просто так, то можешь использовать меня, – пожимает плечами. – Воспользуйся, Русь. Почему бы нет?

Мои мысли мечутся, пытаясь найти подвох. Не может быть всё так просто. Раевскому точно что-то нужно.

– Воспользоваться тобой? – усмехаюсь я, чувствуя, как по позвоночнику пробегает дрожь. – И какая цена за это будет? Что ты потом потребуешь взамен? Чего ты на самом деле хочешь, Раевский?

– Никакой цены, – произносит тихо, твёрдо. – Я воспользовался тобой? Да. Сделай это в ответ. Раз это не поможет мне тебя вернуть, то и опасности нет. Зачем отказываться?





Глава 11.1


Я зависаю на его словах, словно меня закоротило. Пустота в голове, абсолютное непонимание того, что происходит.

Раевский смотрит на меня в ожидании, и в его глазах я вижу что-то похожее на осторожность и напряжение.

А я… Я просто не понимаю. Ни его мотивов, ни его запутанных, растянутых нитей.

У меня нет сил разгадывать его загадки, тем более сейчас, когда реальность и так давит так сильно, что едва дышу.

– Я не понимаю тебя, – говорю честно, срываясь на выдохе. – Я реально, искренне заебалась разбираться в твоих мотивах.

Эмоции рвутся наружу, дёргают нервы, заставляют сердце биться болезненно и часто.

– Я уже озвучил мотивы, – спокойно отвечает Мот, внимательно глядя на меня. – Хочу вернуть тебя. Других нет.

Я фыркаю. Мой мозг отказывается верить в простоту. Подвох должен быть. Он обязан быть.

С Раевским никогда не бывает просто. Никогда не бывает без двойного дна, без какой-то продуманной ловушки, без хитрого расчёта.

И я уже обжигалась об это слишком болезненно.

Но я встряхиваю головой. Хватит. Плевать. Устала. Я слишком вымотана, чтобы спорить, слишком истощена, чтобы сейчас думать, анализировать, просчитывать риски и последствия.

Раевский кивает куда-то в сторону, чуть приподнимая подбородок:

– Вон там моя машина. Пойдём?

Я инстинктивно ощетиниваюсь, напрягаюсь. Но после резко выдыхаю.

К черту. Плевать. Сейчас я не хочу сражаться. Хочу хотя бы на пару минут расслабиться, просто перестать думать.

Мне не хватает моего состояния апатии. Когда эмоции были на нуле, когда я почти ничего не чувствовала. Раевский же – сплошной эмоциональный взрыв. Он как пожар, который выжигает внутри меня всё подряд.

Он заставляет чувствовать слишком много и слишком сильно.

А я не готова. Я не хочу этого. Эмоции – это боль, эмоции – это усталость.

С ними я чувствую себя размазанной, растоптанной, выгоревшей до пепла.

Нет. Хватит. Буду ехать на пофиге. Всё. Это мой план. Спокойствие, отрешённость, равнодушие.

Раевский не исчезнет. Он не испарится. Мы заперты в одном городе.

Сбежать? Ха. Только у меня здесь жизнь. Учёба. Работа. Я не позволю Моту снова разрушить мою жизнь.

Да и он, если захочет, найдёт. В любой точке. В любой стране. Прячься – не прячься, всё равно настигнет.

Значит, пусть. Пусть будет рядом. Преследует. Я просто перестану на это реагировать.

– Хорошо, – тихо соглашаюсь. – Пойдём.

Даже если Раевский и доволен, то не показывает этого. Он молча ведёт меня к машине, и я плетусь следом, чувствуя себя словно кукла на ниточках.

Мот скользит по мне взглядом. Я это чувствую кожей, как холодный ветер по позвоночнику.

Будто руками шарит, разбирая на детали. Не просто смотрит. Исследует. Оценивает. Пытается понять.

В глазах Раевского всё то же чертово копание: он будто ищет дверь внутрь меня. Подбирает код.

Тот, что раньше знал. Которым открывал. И теперь снова пробует, по памяти. Вслепую. Методом тыка.

А я больше не дверь. Я – чёртов бронированный сейф. Без ручки, без замка. С автозащитой, взрывом газа при взломе и системой «чёрный ящик».

Даже если он подберёт цифры – внутри только пепел. Всё, что сгорело.

Я выпрямляю плечи. Подбородок выше. Отныне я не реагирую. И Раевскому наскучит.

Мы доходим до машины Мота. Глянцевый капот, низкий профиль, заниженная подвеска.

Раевский, конечно, не стал бы ездить на чём-то попроще. Он всегда любил красивые вещи.

Даже когда рвал их на куски.

Я останавливаюсь у пассажирской двери, тянусь к ручке – заперта. Мот рядом. Молчит. Крутит ключи на пальце.

Мужчина хмурится. Щурится на машину, потом на меня. И в какой-то момент – резко:

– Лови, красавица.

Ключи летят в воздухе – и я, на автомате, ловлю их двумя ладошками.

– Чего? – выдыхаю, опуская взгляд на ключи в руках. – Ты чего творишь?

Раевский чуть склоняет голову, снова этот хищный взгляд из-под тёмных ресниц.

– Ты ведь любила рулить, – он делает шаг назад, освобождая мне путь. – Вперёд.

Я смотрю на него, потом на машину. У меня в руках его ключи. Он доверяет? Мне?

Машину? Себя? Жизнь?

Потому что кто сказал, что я не врежусь специально в какой-то фонарный столб?

Стороной Мота, естественно.

Я прикрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Пальцы сжимают ключи. Металл тёплый. Привычно-ровный вес в ладони.

Мозг уставший, глаза слипаются, но вот внутри – едва ощутимый, крохотный толчок.

Водить. Гул мотора, когда он только заводится. Как сердце машины делает первый удар, замирает, а потом оживает.

Чувствовать, как резина касается асфальта, как педаль газа отзывается на движение пальцев.

Как будто ты управляешь целым миром. Скорость, звук, дорога – всё это ты.

Я действительно это любила. Чёрт возьми, я обожала это.

А ещё – его голос рядом. Как Раевский учил меня водить, как поддерживал.

Он верил в меня. Верил в то, что я справлюсь. Может, даже больше, чем я сама.

Я распахиваю глаза.

Черт. Черт, черт, черт.

Сжимаю в ладони ключи. Щелчок кнопки. Машина пищит, блокировка снята.

С силой швыряю ключи обратно. Мот ловит. Чисто на автомате, до конца не соображая.

И я вижу это – тот самый момент, когда его брови едва приподнимаются. Как он растерянно переводит взгляд с ключей на меня.

Раевский всегда немного насмешливо-хищный. Но сейчас – сбит с толку. Щека дёрнулась, в уголках глаз напряжение, будто там вот-вот появится складка.

– Я работала с самого утра, – начинаю спокойно. – А после поехала на учёбу, где мне взорвали мозг. А вчера был приём. И позавчера тоже – банкет до поздней ночи. С пьяными, с визжащими. Я спала последнюю неделю по три-четыре часа. И ты хочешь, чтобы я сейчас, вот в таком состоянии, села за руль? Я пока ещё не законченная самоубийца. Рули сам. А хочешь меня как-то подкупить – придумай способ получше. Пока отстойно получается.

Мот молчит, переваривает. А я уже поворачиваюсь, открываю заднюю дверь, залезаю в салон.

Тяну дверь, чтобы закрыть её, и в этот момент слышу хриплый мужской смешок.

– Я придумаю, красавица. Не сомневайся.



Сложно придётся Моту. Обычные способы не работают... Но пока они разбираются, я предлагаю отвлечься на лёгкую и жаркую историю.

ЗАВЕРШЕННАЯ НОВИНКА! ОДНОТОМНИК!

Они выбрали её, теперь осталось поделить. А вот она... Кого выберет она?

Одержимость на троих

https://litnet.com/shrt/9mSE



– Этой ночью ты выберешь одного из нас. Станешь нашим подарком, звёздочка?



От Медведевых шарахается весь универ. Ублюдки, привыкшие получать всё, что хотят.

Наглые. Опасные. Дикие.

Они не знают, что такое «нет». Мои отказы - только разогревают.



Медведевы не умеют делиться.

И решили, что я должна выбрать одного из них.



Они заманили меня в ловушку.

И теперь начинают свою игру.

https://litnet.com/shrt/9mhE

Будет горячо и откровенно. Сразу целиком❤️





Глава 12


Просыпаюсь от резкого дёрганья в груди. Будто сердце сорвалось в пропасть.

Под веками – песок. Я моргаю, несколько раз подряд, пытаясь понять, где я.

Трясущимися пальцами тру щёки, лоб, виски. Кожа горит.

Как всегда после кошмара.

Комната еле освещена приглушённым светом из-за шторы. Я… Дома? На кровати? Я ж…

Я же в машине Раевского была.

Медленно оборачиваюсь. Подушки. Одеяло. Та стрёмная фигурка на полке. Моя комната.

Последнее, что я помню – я села на заднее сиденье. Раз уж Раевский сказал «пользоваться им», то начала я с «такси».

Хотела быть как можно дальше. Чтобы мужчина не мог ко мне прикоснуться.

Но я точно не засыпала! Я не могла! Это…

Я не засыпаю так просто! С ним рядом – тем более!

Но если я здесь…Значит, он занёс меня на руках в квартиру?

Я трясу головой, будто это поможет перемотать время назад.

Он трогал меня? Видел меня во сне? Он был в моей комнате!

Был же? Или…

Вскакиваю с кровати, но ноги подгибаются. Хватаюсь за тумбочку, успеваю нажать на ночник.

Щёлк. Свет мягкий, жёлтый. И…

Пусто. Комната пуста. Раевского здесь нет.

Выдыхаю. Он не остался. Просто занёс меня и свалил.

Судорожно тянусь за телефоном на тумбе. Проверяю время. Десять утра.

Я опоздала. Я, мать его, опоздала! Меня прикончат. Просто расстреляют. Я же должна была сегодня быть с утра на экзамене! Я…

– Черт, черт, черт!

Я, спотыкаясь об одеяло, выскакиваю в коридор. Шаг – и чуть не врезаюсь в соседку. Аня, с полотенцем в руках.

– Прости, – выпаливаю. – Я опаздываю! Можно я первая в душ? Быстро! Минуту!

Аня мнётся, теребит кончик своей русой косички, глаза бегают.

– Там… Вика уже, – неуверенно бормочет. – Она с восьми встала… У неё свидание сегодня.

Я мысленно рычу. Блин. Если там Вика, то она может часами не выходить.

– Я… – Аня снова мнётся. – Хотела спросить. Всё нормально вообще? Ну, вчера тебя парень заносил. Спящую. Вечером. Вроде нормальный же, но… Ничего такого не случилось?

– Всё в порядке, – бурчу, выпрямляясь. – Старый знакомый. Не тот, кого я хотела бы видеть.

Аня не двигается. Хмурится. Смотрит на меня с прищуром, как на шифровку.

– Странный он какой-то, – хмыкает.

– Странный – это ещё мягко сказано.

– Нет… Я про то, что он спрашивал. Много спрашивал. Знаешь, ну больше было похоже на то, что он тебя совсем не знает.

Сердце болезненно дёргается. Как будто его выжали, растянули в воздухе, а потом резко швырнули обратно в грудь.

– Спрашивал? – уточняю хрипло.

– Да, – кивает Аня. – Ну, он сначала спросил во сколько ты обычно встаёшь. Есть ли у тебя пары завтра. Кто твоя соседка. Как часто ты ночуешь дома. Как часто работаешь, где. Не знаю ли я, кто твой начальник. Он такой серьёзный был. Я растерялась.

– Он что, допрос устроил?!

– Нет! Ну не прям так… Просто как-то аккуратно. Но…Много всего. И про тебя, и про твою работу, и учёбу… А ещё он спросил, есть ли у тебя будильник.

– Чего?!

– Ну, он спросил, стоит ли у тебя будильник. Нужно ли куда-то с утра. Но я не знала. Я же только твои утренние смены помню, и то смутно. Тогда он сказал, что сам узнает. Куда-то звонил. Я слышала, как он кому-то сказал: «Выясни расписание на завтра»… Вот.

Аня часто дышит, выпаливая это всё разом. Смотрит на меня виновато. Ищет подтверждение, что не случилось ничего плохого.

Да, Раевский умеет сбивать с толку.

– Не переживай, – успокаиваю я. – Плевать.

Я резко разворачиваюсь, влетаю в комнату, чуть не хлопнув дверью.

Он узнал. Он знал, во сколько у меня пары!

И не поставил будильник. Не разбудил. Ни черта не сделал.

– Ублюдок, – шепчу я в воздух, словно он может это услышать.

Я, идиотка, на секунду поверила. На секунду подумала, что, может быть… Может быть, он стал человеком. Что если он подумал о том, чтобы я не опоздала.

А он просто решил, что мне надо проспать.

Какое благородство, черт бы его подрал. Какой жест. Не разбудить и позволить мне влететь в пиздец с учёбой.

Я судорожно хватаю первые попавшиеся джинсы. Толстовка цепляется за ухо, когда я натягиваю её через голову.

Пальцы дрожат, пока ищу номер преподавательницы. Пищит гудок. Второй. Третий.

– Да?

– Ой! Здравствуйте! Это Руслана. Руслана Голубева. Я ужасно извиняюсь, у меня форс-мажор. Я сейчас уже выезжаю, буквально через пару минут. Очень прошу, подождите меня, я успею! Я подготовилась, правда, я только…

На другом конце – пауза. Такая длинная, что я успеваю придумать сценарий своей гибели.

– Не за чем, Руслана, – чеканит преподавательнице. – Я уже ухожу. Всё уже решено.

– Нет, подождите! Пожалуйста! Я добегу, честно! Я… Это была вынужденная ситуация, я не проспала, просто…

– Руслана, – мягкий голос преподавательницы перебивает. – Успокойтесь. Всё уже сдано.

– Что? Как это сдано?

– Ну…

Она делает паузу, в которой я слышу, как шевелятся бумаги.

От паники меня на полной скорости выкидывает в состояние растерянности.

– Просто сдано. Всё уже в системе, – объясняет она. – Оценка выставлена. Пятёрка у вас, поздравляю. Так что вы можете не торопиться.

– Но я же не… – заикаюсь. – Я же не приходила. Я не…

– Нет-нет, вы всё сдали.

– Я не…

– Мне об этом сказал ваш друг. Он пришёл и вежливо напомнил, что вы уже всё сдали устно. Понимаете о чём я? Всё сдано.

Не понимаю. Точнее мозг гудит, выискивая адекватные объяснения. Но все они какие-то нереальные.

До меня медленно доходит, про что говорит преподавательница. Она намекает, что ей дали взятку, да? Что закрыла мой экзамен.

А друг – это Раевский?

Больше некому!

В животе поднимается волна бешенства. Горячая. Жгущая.

Он. Не имел. Права. Так. Делать!

Словно я – вещь. Словно моя учёба – это поле для его манипуляций.

Я рычу, подлетая окну. Чуть не вываливаюсь, рассматривая двор. И вижу машину Раевского.

Его самого, курящего и ухмыляющегося.

Сволочь.

Я не думаю, уже направляюсь на выход из квартиры. Тебе пиздец, Раевский.

Я тебя прикончу!



Девочки, сегодня у меня действуют СКИДКИ НА ВСЕ книги! Жаркие истории ждут вас в гости! Просто "тык" на ссылочку ниже)

https://litnet.com/shrt/9Kmv





Глава 12.1


Я вылетаю в подъезд. Лестничные пролёты проносятся, как в ускоренной перемотке. В глазах темнеет. В ушах стук крови. Меня трясёт.

Где этот сукин сын?!

Мысленно я уже свернула Раевском шею. Вариантов – море. Удушить его своим лифчиком – идеальный выбор. Кружевной, с косточками.

Как раз чтобы пережать его сонную артерию. Или швырнуть в него своими конспектами. Тяжёлые, мать их, убийственные.

А пилочка? Она острая!

Вылетаю на улицу. Мот словно чувствует моё приближение, поворачивает голову.

Улыбается. Мне. Спокойно так, как будто не устроил цирк за моей спиной.

– Ну как, красавица, выспалась? – спрашивает он, выдыхая дым.

Я подлетаю. Толкаю его в плечо со всей силы. Сама едва не отскакиваю от него – бетонный. В теле отдаёт болью от удара.

А ему всё равно. Даже бровью не ведёт.

– Думаешь, это смешно?! Думаешь, это, блядь, весело?! – голос срывается. – Это охрененная забава, да?! Сдавать за меня экзамены, подкупать преподов?! Использовать мою жизнь как свою сраную забаву.

Я не даю себе времени даже вдохнуть. Толкаю его в плечо снова и снова, будто от этого хоть что-то изменится.

– Кто тебе дал право?! – сиплю. – Кто?! Ты что, теперь Бог, раз решаешь за меня? Думаешь, можешь купить мою жизнь? Купить меня?! Я бы сама сдала! Я не просила, понял? НЕ ПРО-СИ-ЛА!

Бью кулаком по его груди. Бессильно. Бестолково. Горло жжёт. Глаза жжёт от подступающих слёз.

А Мот просто стоит. Затягивается. Медленно, с мерзким спокойствием. Выдыхает дым так неторопливо, что меня аж трясёт.

Ярость хлещет по венам, как ядерное топливо. Отравляет меня, туманит рассудок.

– Ты сама сказала, что заебалась, – выдыхает Мот. – Что устала. Я сделал что мог, чтобы это изменить. Ты не спала. Вставать рано. Я дал тебе выспаться. Закрыл вопрос. Что не так?

– Что не так?! – голос срывается. – Ты не можешь просто брать и решать всё за меня! Ты сейчас не помогаешь,а делаешь только хуже. Заставляешь ненавидеть тебя сильнее. Я в состоянии разобраться сама.

– Нет, красавица. Не в состоянии.

Я взрываюсь. Не просто злюсь – меня рвёт изнутри, будто кто-то зажёг факел прямо под грудной клеткой.

Мне хочется ударить. Швырнуть в него всё что под руку попадётся.

– Херь это, Руся, – бросает он, выдыхая дым мне в лицо. – Обижайся. Психуй. Кричи. Честно? На эту реакцию мне похер. Потому что это ничего не меняет. Ты не справлялась и гробила себя. Я эту проблему убрал. Ясно?

Мот подступает ближе. Тень от его тела накрывает, дыхание душит. В горле пересыхает.

– Это МОЯ сессия! МОЁ образование! – кричу я. – Мне не нужна долбанная корочка. Я хочу знаний!

– И что? – он нависает. – Ты к этому экзамену готовилась? Выучила всё?

– Да! Я готовилась. Я. ЕГО. ЗНАЮ!

– Заебись. Значит, ты и так бы сдала. Не выучила хорошо? Пойдёшь потом почитаешь, когда время будет. Но не так. Не когда ты с каждым днём всё ближе к точке, где уже не экзамен, а больничка.

Я сжимаю челюсть так крепко, что ноет висок. Раевский смотрит спокойно, будто не замечает, как внутри меня клокочет злость.

В груди гремит ураган. Хочется рвать, метать, швырять его башкой в стену, чтобы хоть как-то уравнять счёт.

– Побудь хорошей девочкой, – произносит с нажимом. – Прими помощь. Поблагодари. Не выёбывайся.

– Ты серьёзно?! – взрываюсь. – Да пошёл ты! Я не нанимала себе решалу, ясно?

Я подаюсь к нему, резко, почти врезаясь грудью в его тело. Мелкая, злая, взведённая. Он на голову выше, сильнее, но мне сейчас плевать.

– Иди к чёрту! – я сжимаю кулаки. – Я обойдусь без твоей помощи. Я смогу сама!

– Да ты уже нихуя не можешь! Сколь ещё ты будешь играть выебистую обиженную суку, пока не признаёшь это?!

Я никогда не признаю! Ни за что!

Кровь закипает, брызжет кислотой во всё сторону. Изнутри на коже словно огромные волдыри от ожогов.

Мне хочется рвать, метать. Дышать больно, лёгкие заполнены криком.

Я яростно дышу, смотря в глаза Раевскому. Мы так близко, что в любой момент меня точно сорвёт.

И я просто его грохну.

– Всё ещё хочешь покурить? – вдруг спрашивает он, крутя пальцами с сигаретой.

– Хочу, – валиваю чисто наперекор. – И?

– Ладно.

Он делает затяжку, а после резко притягивает меня к себе. Его рука – как капкан на талии, вторая у шеи. Я не успеваю дёрнуться.

И в следующий миг – его губы на моих.

Горячо. Жёстко.

Он вжимается в меня всем телом, прикусывает мою губу. И выдыхает дым мне в рот.

Обжигающий. Горький. Душащий.

Давлюсь дымом, едва не кашляю от ощущений. Но Раевский добивает.

Он сильнее впивается в мои губы, начиная целовать.



Я бы помолилась за жизнь Мота, но ему уже не помочь...





