Полная коллекция





Полная коллекция

Логан Фокс





Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена или использована каким ...




Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена или использована каким-либо образом без письменного разрешения владельца авторских прав, за исключением использования цитат в рецензии на книгу.

За дополнительной информацией обращайтесь по адресу: logan@

ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ





Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur





Присоединяйся к Лисьему логову


Могу я прислать вам свою секретную романтическую повесть, которая никогда не публиковалась...?

Подпишитесь на мою VIP-рассылку, и вы получите свою собственную эксклюзивную копию My Darling, а я буду держать вас в курсе моих новых выпусков и промо-акций!





Содержание




Содержание

Предупреждения о триггерах

Игра с огнём

Под огнем

Воспламенение

Также от автора





Предупреждения о триггерах




Предупреждения о триггерах

Для тех девушек, которые болеют за героя... в то же время втайне фантазируя о злодее.

Эта книга содержит зрелый контент, который некоторые могут счесть провоцирующим, в том числе: Мошенничество, Дубляж, пытки, Преследование, Насилие (запекшаяся кровь, убийства, пытки), Игры с дыханием, Связывание, сомнофилия, Похищение / плен/ жестокое обращение, Мысли о самоубийстве, наркотики и алкоголь.

Для получения полного списка триггеров для этой серии, пожалуйста, посетите страницу триггеров на моем веб-сайте по адресу:





Без названия





Плейлист




Плейлист

«Good For You — Selena Gomez, A$AP Rocky

#1 Crush — Garbage

You’re The One That I Want — Lo-Fang

I Want You to Want Me — Children of Paradise, Chantel Claret

Play with Fire — Sam Tinnesz, Yacht Money

Animals — Maroon 5

Somebody’s Watching Me — Hidden Citizens

What Do I Say — Landon Tewers, Seanzy

This Empty Love — Innerpartysystem

Happy Together — Spin

Monster Inside — Ilya ID & I, The Ocean»

Этот плейлист на Spotify





Огонь и пепел





Глава 1




Глава 1

Шарлотта

Мой взгляд прикован к высокой, властной фигуре профессора Гидеона Файра, пока он расхаживает вдоль аккуратно расставленных столов, мольбертов и верстаков в своем классе.

Каждые несколько секунд он останавливается рядом с кем-нибудь, независимо от того, стоят они или сидят, и шепчет им несколько слов. Я не могу не смотреть на него, и это не только потому, что он красивый. У него есть власть надо мной — над всеми нами — и очевидно, что он это знает.

Сегодняшний урок арт-терапии посвящен идентификации. Идентификации самих себе, выявлению корня наших проблем. У нас восемь недель занятий в местном общественном колледже. Я никогда не думала, что искусство может быть таким... ну, терапевтическим, но заслуга, несомненно, принадлежит профессору Файру.

Он поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и я густо краснею.

Когда он направляется в мою сторону, я быстро возвращаюсь к своим каракулям. Он призывает нас использовать любые средства, с которыми нам удобно работать. Что-угодно, что окликается нам. Что выражает наши эмоции. Это исключает рисование пастелью, поэтому я сразу же взяла толстый кусок угля и испачкала пальцы.

Теперь они черные, как смоль, совсем как моя душа.

— Я впервые вижу твою улыбку, Шарлотта, — шепчет голос у моего уха.

Я роняю свой кусок угля. Файр знает, что имеет дело с чертовыми жертвами травм — как он смеет подкрадываться к своим ученикам?

— Я часто улыбаюсь.

— Кажется, реже, чем ты лжешь.

Я напрягаюсь.

— Вы сказали, что мы должны сосредоточиться. Я не могу быть сосредоточенной и улыбаться, как идиотка.

Когда я увидела его в первый раз, мне показалось, что я попала не в тот класс. Высокий, широкоплечий, с густыми темными волосами, он не был похож на профессора колледжа.

На первом же уроке он представил себя, перечисляя свои квалификации, в том числе степень по психологии и искусству, но не только. Он также рассказал нам, что ему нравится отправляться в свой домик в горах охотиться на оленей, когда позволяет его расписание.

Он стоит так близко, что я чувствую запах его одеколона — землистый, древесный и пряный, именно так, по-моему, должно пахнуть в его хижине, — и чувствую тепло его тела, несмотря на несколько слоев одежды, в которые я закуталась, потому что отопление работает неважно. Пневмония — не самое худшее, что случалось со мной за последние несколько месяцев.

Черт…он даже не вошел в пятерку.

Файр издает низкий смешок, от которого у меня внутри покалывает в ответ. Как часто он бывает в своей охотничьей хижине? Думал ли он когда-нибудь о том, чтобы взять с собой кого-нибудь из своих учеников?

Ха! Такой человек, как он? Он говорит, что ведет этот курс, потому что любит помогать людям раскрыть себя, но я видела, как другие студенты и преподаватели колледжа относятся к нему. У него есть влияние. Возможно, через несколько лет он получит постоянную должность. Он по крайней мере на десять лет старше меня, и это должно положить конец моим фантазиям, но это просто заставляет меня задуматься, каково это — быть с мужчиной старше меня.

Особенно с таким умопомрачительно красивым, как он. С его темными волосами и теплыми карими глазами. Эти густые брови и волевой нос. Ямочка на его подбородке и чувственный изгиб рта.

Файр издает какой-то горловой звук. Знает ли он, о чем я думаю? Мое сердце бешено колотится от этой мысли.

— Ты бросаешь себе вызов, Шарлотта?

Я вздрагиваю при звуке своего имени. Это происходит всякий раз, когда он обращается ко мне.

Профессор Файр присаживается на корточки рядом с моим стулом, кладет руку на стол, а другой хватается за спинку моего стула. Он касается моего плеча, и это прикосновение вызывает во мне дрожь, которую я с трудом подавляю. Я смотрю на лист бумаги передо мной. Я никогда не знаю, что собираюсь нарисовать — просто беру кусочек угля и начинаю рисовать. Он сказал нам, что это не урок рисования, так чего же он от меня ждет?

— Я хочу, чтобы ты истекала кровью, — говорит он.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, мои губы приоткрываются. В его темных глазах пляшут мельчайшие золотистые искорки. Жар приливает к моим щекам, когда я понимаю, что он изучает меня так же открыто, как я изучаю его. Что не объясняет, почему он выглядит таким очарованным. Я интересна, как кирпич.

— Истекала кровью? — бормочу я.

— Разрежь себя на кусочки, Шарлотта. Излей весь свой гнев, свою ярость, свою боль... — он отводит взгляд и касается уголка моего черного рисунка. — На этот холст.

Это трудно, но мне, наконец, удается снова посмотреть вперед.

— Но…я…

Он хватает меня за запястье, но как только мы соприкасаемся, и отдергивает руку, как будто я обожгла его. Это мимолетное прикосновение оставляет после себя эфемерную боль.

— Копай глубже, Шарлотта. Копай, пока не увидишь суть.

Я все еще пытаюсь отдышаться, когда его тепло исчезает. Моя голова наклонена вперед, подбородок опущен. Я осматриваю класс сквозь завесу черных волос. Файр снова появляется через несколько столиков от меня. Он ходит, заложив руки за спину, сжимая запястья, его взгляд устремляется к каждому произведению искусства, мимо которого он проходит.

Я все еще слышу его голос.

Я все еще чувствую его прикосновения.

Он оглядывает комнату, как будто знает, что я наблюдаю, и одаривает меня слабой понимающей улыбкой.

Отвернись, Шарлотта!

Но я не могу. Я прикована к месту. Должно быть, так чувствует себя олень, когда в него целятся из ружья.

— Иногда трудно раскрыть свое самое сокровенное "я", когда вокруг незнакомцы, — говорит Файр, не сводя с меня глаз.

Я уверена, что он обращается только ко мне, но затем его взгляд переключается на кого-то еще.

Я издаю тихий, печальный смешок и опускаю голову. С какой стати мне постоянно кажется, что мир вращается вокруг меня? Я одна из его учениц. Обеспокоенная душа, нуждающаяся в исцелении. Вот и все.

— Все молодцы. Можете собирать свои вещи.

Раздается общий грохот и шарканье, когда мои одноклассники начинают собирать вещи. Файр наблюдает за ними, а я за Файром. Как только все рассаживаются по своим местам, он говорит:

— У меня есть еще одно задание для класса.

По моим пальцам пробегает дрожь. Мне нравятся задания Файра — он всегда предлагает нам интересные способы применения наших творческих способностей. Даже мне с моим скромным кусочком угля. Уроком прошлой недели была надежда.

— Вы начнете новый проект.

Я поджимаю губы и бросаю взгляд на других студентов. Странно называть их так, поскольку их возраст варьируется от пятнадцати до семидесяти. Но у нас есть кое-что общее. Мы все подверглись нападению и остались травмированными.

Кто из-за болезни. Кто-то из-за нападения. А кто-то из-за события или значимого человека в нашей жизни.

Некоторые студенты поделились своими историями на первом занятии. Я не была одной из них. Не думаю, что когда-нибудь смогу поделиться тем, что произошло со мной. Было достаточно травматично, когда мне пришлось давать показания в полицейском участке, а затем еще раз, когда мне назначили лечение у психотерапевта. Даже она не знает всего, несмотря на то что допытывается от сеанса к сеансу. В конце этого месяца мне снова придется встретиться с ней, и я уже боюсь этого..

— На этот раз вы будете работать в уединении вашего собственного дома или в любом другом месте, где вы чувствуете себя в безопасности.

Голос профессора возвращает мое внимание к нему. Не то чтобы оно надолго от него отвлекалось.

— Ваш проект должен быть завершен к концу этого семестра.

Несколько голов поворачиваются, чтобы посмотреть друг на друга. До зимних каникул остался месяц. Еще четыре урока, и мои занятия арт-терапией закончатся.

Навсегда.

— И вы будете использовать другое средство нанесения рисунка, а не то, которым пользовались на занятиях.

Я опускаю взгляд на свои беспорядочные каракули углем. Что? Это все, что я умею. Что, черт возьми, он хочет от меня, чтобы я рисовала пальцем?

— И класс, мне нужно, чтобы эта работа рассказывала историю. Вашу историю.

Такое чувство, будто я только что проглотила десять замороженных свинцовых гирь. Мой первый инстинкт — вскинуть руки и выбежать из класса.

Кто дал ему право лезть в душу? Я пришла сюда, потому что это предложил мой консультант. Поскольку я была под кайфом от антидепрессантов, ей пришлось прописать мне всякую дрянь от побочных эффектов. Она сказала мне, что этот класс — безопасное место, что мне никогда не придется говорить о том, что произошло, если я не захочу.

Рассказать свою историю, не похоже, на то, что я не обязана рассказывать о том, что произошло.

Каким-то образом я проглатываю ярость и угрюмую, злую боль внизу живота, которая никогда не проходит. Доктор сказал, что у меня все зажило, что я не должна испытывать боль, и отказался выписать мне еще оксикодон. Наверное, он решил, что у меня зависимость после всего того морфия, который я принимала в больнице. Но я не возражаю.

Я дышу, но мне больно.

Я уже жажду той маленькой таблетки в моей тумбочке, той, которая отправит меня в забытье, той, которая остановит все. Гнев, боль... Воспоминания. Что-то, что помогает мне уснуть, но не только это. Это освобождает меня.

Звучит звонок к концу урока. Другие ученики начинают выходить, но я все еще борюсь со своими эмоциями. Мне удается успокоиться к тому времени, как последний человек — пожилая женщина в платке на голове, который заставляет меня думать, что она борется с чем-то смертельным, — выходит за дверь.

Файр поднимает голову, и на его лице нет ни тени удивления, когда он видит, что я все еще на своем месте.

— Я рассчитываю на тебя, — говорит он, оставаясь стоять за своим столом, как будто это окоп между двумя воюющими нациями. — Не подведи меня, Шарлотта.

Я собиралась сказать ему, что не буду этого делать. Что это не было частью сделки. Но потом он улыбается мне, и эта улыбка обещает так много вещей. Поэтому я киваю. Опускаю голову. Собираю свои вещи и запихиваю их в сумку, пока спешу к двери.

— Помни, я всегда здесь, чтобы помочь.

Я останавливаюсь у двери и оглядываюсь на него.

— Что?

Его улыбка все еще на месте. Теперь она кажется еще теплее. Еще более искренней. Но я думаю, что это просто учитель в нем. Целитель. Он подходит ко мне и протягивает листок бумаги. На нем номер телефона. Я знаю, что не должна брать его. Это все неправильно. Но я не могу остановиться. Наши пальцы соприкасаются, и пробегает электричество.

Он не отпускает.

— Звони мне в любое время. Днем или ночью.

— Зачем... зачем мне нужно звонить вам? — слабо спрашиваю я, борясь с мириадами бабочек, внезапно запорхавшими у меня в животе.

— Потому что я всегда буду рядом с тобой. — его грудь расширяется, когда он вдыхает, и его взгляд опускается на мои губы. — В любое время. Где угодно.

Я вырываю бумажку из его рук и выбегаю из класса, словно меня тащат дикие лошади.

Надежда. Это то, чего я не чувствовала месяцами, до задания на прошлой неделе. Моя работа на эту тему, конечно, представляла собой глянцево-черный угольный беспорядок. Но те полчаса, что я потратила на нее, были одним из немногих случаев, когда я не думала о самоубийстве.





Глава 2





Глава 2

Файр

Шарлотта особенная.

Я провожу эти занятия по арт-терапии уже три года, и я никогда не встречал такой ученицы, как она. Ее уникальность объясняет, почему я провожаю ее домой каждый день с тех пор, как она пришла в мой класс, почему я наблюдаю за тем, как она рисует в моем классе.

Я надеюсь, что именно поэтому подумываю о том, чтобы остановить свой грузовик и, наконец, подвезти ее домой. Я несколько недель вынашивал эту идею, но сдерживался, потому что знал, что это изменит все, между нами. Не уверен, что она готова к следующему шагу.

Шарлотта едет на велосипеде в нескольких ярдах впереди меня, с мрачной решимостью преодолевая дождевые лужи, ее черные волосы лентами спадают по бокам лица..

Она не делает никаких попыток защититься от дождя.

Похоже, она даже не понимает, что промокла насквозь. Легко представить, как эта мокрая ткань будет прилипать к ее коже, когда она будет раздеваться дома — с такой же неохотой, как и я, не хочу переставать наблюдать за ней.

Не буду врать. Это стало навязчивой идеей. И становится все хуже. Я никогда не давал своим ученикам домашнее задание. Ни разу. Но сегодня я увидел в глазах Шарлотты влечение. Она пытается бороться со своими чувствами, черт возьми, и я тоже, но она проиграет битву.

А я уже проиграл.

Впереди светофор на перекрестке меняется на желтый. Кажется, вселенная бросает мне кость. Я прибавляю скорость, прежде чем съехать на обочину, поспешно снижая скорость, чтобы не обрызгать Шарлотту дождевой водой, растекшейся по тротуару.

Я нажимаю на клаксон, но она не оборачивается. Она бы уехала секундой позже, если бы машина впереди не проскочила перекресток и не повернула прямо перед ней, набирая скорость, не останавливаясь на красный свет.

Мое сердце подскакивает к горлу, и я лишь смутно осознаю, что дождь бьет мне в лицо, когда я пинком открываю дверь грузовика.

— Шарлотта!

Ее мокрые волосы развеваются в воздухе, когда она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Мои мокасины мокро шлепают по тротуару, когда я перехожу со спринта на трусцу. Она внимательно смотрит на меня, а затем качает головой.

— Профессор Файр?

Боже, мне нравится, как звучит мое имя на ее языке.

— Ты в порядке?

Ее губы приоткрываются, и мой член твердеет — совсем как на уроке, когда ее рот принимает ту же форму. Мне приходилось придумывать хитроумные способы скрывать свою эрекцию всякий раз, когда Шарлотта была в моем классе. Смешно, сколько раз это случалось.

Я понимаю, что должен объяснить, почему я здесь, но вместо этого говорю:

— Этот идиот мог тебя сбить.

— Но он этого не сделал, — она хмурится еще сильнее. — Что вы здесь делаете?

Убирая мокрые волосы с лица, я криво улыбаюсь ей.

— Я не следил за тобой, если ты об этом думаешь, — говорю я ей сквозь смех.

Ее губы складываются в натянутую улыбку. Она легко удерживает равновесие на велосипеде для такой промокшей девушки, и судя по тому, как двигается ее тело, она выглядит так, словно хочет убраться отсюда.

Она морщит нос.

— Тогда что вы здесь делаете?

Ложь дается легко.

— Встречаюсь с пациенткой в ее офисе. Она в нескольких кварталах отсюда.

Я показываю на одно из высоких офисных зданий, разбросанных по этой улице. Это не самый лучший район, но я знаю, что большинство моих студентов обычно не могут позволить себе лучшего жилья.

— Я не знала, что вы все еще практикуете, — говорит она.

Я не практикую. Не после Красной пятницы, когда весь мой мир рухнул — и я сошел с ума. Я больше не мог выносить эти интимные встречи лицом к лицу. Депрессия, управление гневом, горе — они просто продолжали бы лить горящее масло на мою душу. Я оставил свою практику, свой дом, обломки своей жизни позади и начал все заново здесь, в колледже.

Но моей Шарлотте не обязательно это знать. Есть много вещей, о которых ей знать не обязательно, и я предпочитаю, чтобы так и оставалось. Ради ее безопасности и моего здравомыслия.

— Пожалуйста, — я поворачиваюсь и жестом указываю на свой грузовик. — Позволь мне отвезти тебя туда, где тебе нужно быть. Мне невыносима мысль о том, что ты будешь разъезжать в такую погоду. Не с этими идиотами на дороге.

Ее губы подергиваются, брови хмурятся. Она снова балансирует на велосипеде, за секунду до того, как нажать на педали.

— А как же ваша встреча? — спрашивает она.

Дождь начинает стекать по спине моей куртки.

— Я позвоню и скажу, что задержусь.

Я мотаю головой, отбрасывая со лба прилизанные дождем волосы.

— Правда, я в порядке.

Господи. Если бы у меня были гребаные конфеты, я бы использовал их, чтобы заманить ее в свой грузовик. Но я не могу настаивать. Она должна принять решение сама.

— Хорошо. Но я не приму никаких оправданий за опоздание сдачи проекта, даже из-за пневмонии, — я легко улыбаюсь ей, поворачиваюсь и направляюсь обратно к своему грузовику.

Я засовываю руку в карман плаща и сжимаю ею свой член. От одной мысли о том, что она могла принять мое приглашение, у меня встает.

Дождь достаточно настойчивый, достаточно холодный, достаточно мокрый, чтобы Шарлотта приняла решение несколько секунд спустя.

— Профессор!

Я безжалостно сжимаю свой член, желая, чтобы он смягчился, и смотрю на нее через плечо. Она прикусывает нижнюю губу, быстро оглядываясь по сторонам, а затем спешит ко мне.

Я уже чувствую прикосновение ее кожи к своей. Мокрая от дождя, мокрая от чего-то совсем другого.

— Хорошая девочка, — бормочу я, взявшись за руль ее велосипеда.

Она замирает, моргает и отбрасывает то, что, как ей кажется, она услышала, когда на ее щеках появляется румянец. Мне нравится этот застенчивый взгляд. Сейчас ее волосы слишком мокрые, но когда они высыхают и она вот так опускает подбородок, перед ее лицом опускается черная завеса. Каждый раз, когда она это делает, мне приходится останавливать себя от того, чтобы подойти и убрать эти черные как смоль локоны с ее лица. Это вызвало бы слишком много вопросов, и если я чему-то и научился, так это тому, как избегать вопросов.

Я беру ее велосипед и везу его к своему грузовику, легко подражая здравомыслящему, услужливому профессору колледжа. Это должно даться достаточно легко — я играю эту роль уже много лет.

К тому времени, как я закрепляю ее велосипед в кузове своего грузовика и сажусь за руль, я такой же мокрый, как Шарлотта. Она бросает на меня еще один застенчивый взгляд с пассажирского сиденья, когда я поворачиваюсь в сторону, чтобы пристегнуть ремень безопасности.

— Спасибо, — бормочет она, а затем убирает мокрые волосы с лица и скручивает их в узел у основания шеи.

— Как я мог игнорировать женщину в беде?

Она хмыкает и закатывает глаза, но уголок ее рта приподнимается. Мы сидим секунду, дождь барабанит по крыше моей машины. Я бы позволил этому моменту длиться вечность, если бы это означало, что я мог продолжать дышать одним воздухом с ней, но еще слишком рано. Я должен соблюдать приличия.

Я ее учитель, а не любовник.

Во всяком случае, пока.

Я прочищаю горло.

— Итак, я могу попытаться угадать, где ты живешь, но тогда ты можешь не успеть домой к ужину. Что бы сказал твой парень?

Она слегка подпрыгивает, а затем смеется.

— Боже, простите, — она показывает направление. — Через два квартала налево.

— Конечно.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал бодро, хотя я далеко не счастлив. Этот дерьмовый район становится все хуже, чем дальше на запад мы продвигаемся, и если она направляется туда, куда я думаю...

— Так, эм… вы видели меня раньше? — ее голос мягкий, почти кроткий.

На секунду я задаюсь вопросом, такой ли она была всегда, или это новая она. Я на собственном опыте убедился, как травма может изменить человека.

— Да, конечно. Час назад ты была на моем занятии.

Она снова смеется, на этот раз громче.

— Нет, я имею в виду… — она обрывает себя. — Сейчас, когда вы ехали на встречу с пациентом.

— Конечно, видел. Невозможно не заметить твои черные волосы.

Она краснеет от этого и складывает руки на коленях. Нас разделяет едва ли больше двух футов, но это просто напоминает мне, насколько ближе мы были ранее сегодня. Господи, я не должен был этого делать. Не должен был вот так вторгаться в ее личное пространство. Любой мог заметить. Если бы они сообщили об этом декану, она бы начала задавать вопросы. Есть много вещей, которые мне не следовало делать. Но я не идеален. Никто не идеален. Все совершают ошибки. Такую, как та, которую я планирую совершить с Шарлоттой.

Она может стоить мне всего. Моего положения в колледже, моей карьеры... моей жизни. Я уже несколько недель безуспешно пытаюсь отговорить себя от этого. Я хочу видеть, как дрожат эти маленькие бледные ручки. Я хочу, чтобы они пробежались по моему животу и обхватили мой член. Я хочу смотреть в глаза цвета морской волны Шарлотты, когда она откроет свой прелестный маленький ротик, чтобы я мог засунуть свой член ей в глотку.

Я так сильно этого хочу, что мечтаю об этом.

— Прямо по курсу.

Я моргаю, мой разум пытается вспомнить последние несколько минут реального мира, пока я поспешно прогоняю образ юной Шарлотты, стонущей вокруг моего толстого члена.

— Это не самое лучшее место, — мрачно говорю я. — Ты все время возвращаешься домой на велосипеде?

— Все не так уж и плохо.

Я сдерживаю рычание от ее небрежного ответа. При закрытых окнах ее запах интенсивный, опьяняющий. Моя кровь бурлит в жилах, и мне требуется каждая крупица контроля, которая у меня есть, чтобы не остановить машину и не засунуть руку ей между ног. А потом отвезти ее домой, упаковать вещи и перевезти в квартиру получше. Ту, где она будет в безопасности. Ту, где она будет рядом.

Отбиваясь от этих мыслей, я наклоняю голову и осматриваю многоквартирные дома впереди.

— Который из них, Шарлотта?

Когда я смотрю на нее, ее лицо кажется высеченным из белого мрамора. Затем она моргает, ее губы приоткрываются, и язык высовывается, чтобы облизнуть их. Господи Иисусе, если бы она знала, как я был близок к тому, чтобы развернуть этот грузовик и просто...

— Вон тот, — говорит она, указывая за мое плечо.

Должно быть, она что-то увидела в моих глазах, услышала дрожь в моем голосе, потому что едва грузовик останавливается, как она оказывается снаружи, изо всех сил пытаясь снять свой велосипед с кузова. Я несколько секунд наблюдаю за ней в зеркало заднего вида, приходя в себя, прежде чем выйти, чтобы помочь ей. Но к тому времени, как я добираюсь до задней части, ее велосипед уже стоит на земле, и она тыльной стороной ладони убирает влажные волосы с лица.

— Спасибо вам, — выпаливает она и спешит вниз по дороге.

Она идет не в ту сторону. Мы проехали мимо ее дома полквартала назад.

Умная маленькая девочка, сбившая волка с пути истинного. Похоже, она не понимает, что я всегда смогу найти ее, теперь, когда я знаю ее запах.





Глава 3




Глава 3

Шарлотта

Закусочная "Шипящая сковородка" в пятницу вечером всегда битком набита, но это ближайший приличный ресторан к моей квартире. Здесь я могу заказать чизбургер и картошку фри и не чувствовать, что съедаю полгаллона растительного масла на гарнир.

Но они так заняты, что единственный вариант, когда в выходные меня одолевает голод — пройти два квартала, чтобы забрать свой заказ, или подождать час, пока мне принесут еду.

Я не очень терпеливая женщина.

Вот почему я пристально смотрю в затылок парню, который уже десять минут стоит в начале очереди, потому что не может определиться с тем, что он хочет заказать. Я собираюсь подойти к нему и потребовать, чтобы он встал в очередь, пока не будет готов, когда невидимое прикосновение касается кожи между моими лопатками.

Сквозь короткое затишье в окружающей болтовне закусочной я слышу звон дверного колокольчика. Я поворачиваюсь, смотрю на мужчину, который вошел внутрь, и снова смотрю вперед. Затем я дважды моргаю.

Это профессор Файр.

Внезапно мое вожделение к сочному чизбургеру угасает. Его заменяет что-то другое... что-то гораздо, гораздо более плотское. Я начинаю потеть. Это не имеет никакого отношения ни к температуре в закусочной, ни к куртке, которую я накинула, выходя из квартиры, ни даже к тому, что я зашла сюда. Это все он.

Я чувствую....

Я все еще в шоке от того факта, что он подвез меня домой ранее на этой неделе. Я знаю, что не должна была соглашаться, но не смогла устоять перед ним. Я имею в виду, он хорош в классе, но увидеть его на обочине улицы, в реальном мире, было чем-то другим.

Те пять минут, которые я провела с ним в салоне его грузовика, послужили топливом для нескольких грязных снов и трех изысканных сеансов мастурбации — двух в душе, одного в моей постели. Я просто не могла прийти в себя от того, насколько чертовски сексуально он выглядел со своими темными мокрыми волосами и озабоченным выражением лица.

Подождите. Почему он здесь? Он следит за мной?

Волосы на моих руках встают дыбом. Волна жара разливается по мне, согревая мои и без того розовые щеки. Я расстегиваю куртку, пытаясь немного остыть, но как можно осторожнее, чтобы не привлекать внимания Файра.

Если только он меня уже не видел. Черт, а что, если он подумает, что я его избегаю?

Теперь мои щеки пылают. И хуже всего то, что даже если бы я хотела избежать этой адской пытки, мне пришлось бы пройти мимо него, чтобы добраться до двери.

Я в ловушке.

Струйка пота стекает по моей спине.

Думай, Шарлотта, думай!

Я вздрагиваю, когда мой телефон звонит невероятно громко. Мгновенно я слышу ворчание вокруг себя. Я роюсь в кармане, отчаянно пытаясь заставить телефон замолчать. Но когда я пытаюсь вытащить его из кармана, он цепляется за мою куртку и вылетает у меня из руки. Я бросаюсь за ним, но мокасины срываются с места и не дают телефону врезаться в стену в нескольких футах от меня.

Мое сердце замирает. Я узнаю эту обувь. Когда я поднимаю взгляд, бронзовые глаза Файра прикрыты, челюсть напряжена.

— Мне показалось, я узнал тебя, — бормочет он, его глубокий голос превращается в низкий рокот.

Он наклоняется и берет мой телефон, вытирая пыль о свой темный плащ, а затем передает его мне. Когда я пытаюсь взять его, он ловит меня в крепкую хватку, сжимая телефон между пальцами. Я открываю рот, чтобы сказать ему, чтобы он отпустил, но затем он притягивает меня ближе. Мои глаза возвращаются к нему, и я тяжело сглатываю, забыв о телефоне в руке.

Он собирается поцеловать меня? Должно быть. Иначе зачем бы ему притягивать меня ближе, вглядываться в мое лицо.

Кто-то задевает меня плечом, протискиваясь мимо очереди. Вот почему.

Потому что я, черт возьми, мешаю.

— Прости, — говорит он своим глубоким, но тихим голосом, но это ложь.

Он не сожалеет. Кто-то еще протискивается мимо меня, и не так вежливо, как предыдущий человек. Меня толкают так сильно, что я падаю на Файра.

Его темные брови подергиваются.

— С тобой все в порядке?

Черт возьми, нет. Я вся возбуждена, потому что только прошлой ночью я заснула через несколько секунд после оргазма от мысли, что он съедает меня. Влага скапливается на моем нижнем белье. Я задыхаюсь, на моих щеках проступают пятна унижения. Сегодня на мне джинсовая юбка и сапоги до колен, так что все, что стоит между мной и всем миром, знающим, какой мокрой меня делает этот мужчина — это крошечный лоскуток ткани, который уже насквозь промок.

Вырываясь из его хватки, я выбегаю из закусочной, не заботясь о том, с кем столкнусь на выходе. Он зовет меня по имени, но я не оборачиваюсь.





Глава 4




Глава 4

Шарлотта

Когда я иду открывать свою дверь почти час спустя, я полностью ожидаю, что там будет стоять моя соседка-кошатница и спрашивать, не видела ли я одну из ее многочисленных одичавших кошек. Но вместо этого, когда я рывком открываю дверь, надо мной нависает профессор Файр, а не миссис Кроуфорд с кошкой в руках.

У меня галлюцинации? Это какой-то странный сексуальный сон наяву? Но нет. Как только Файр прочищает горло и поднимает мой телефон, я понимаю, что он настоящий, потому что экран треснут. Мои сны никогда не бывают такими подробными.

Дрожащими пальцами я беру телефон.

— Что… как… где...?

— В третий раз повезло, — говорит он, слегка пожимая плечами. — Есть ли причина, по которой ты солгала о том, в каком многоквартирном доме живешь?

Мне удается молча покачать головой. Его взгляд скользит мимо меня, как будто он ждет, что я приглашу его войти. Вместо этого я выдавливаю другое:

— Но как вы узнали, в какой квартире...

— Ты единственная Эш в системе внутренней связи, — говорит он.

Когда выражение моего шока не меняется, он добавляет:

— Я твой терапевт. Так получилось, что я знаю твою фамилию.

— Н-но звонок не... — я замолкаю, потому что не знаю, почему продолжаю пытаться оспорить логику этой ситуации.

— Очень добрая леди впустила меня, но только после того, как убедилась, что я ничего не знаю о ее пропавшей кошке.

— Миссис Кроуфорд впустила вас?

У меня кружится голова, и у меня такое чувство, что это связано с откровенным, немигающим взглядом Файра.

— Ты ушла в большой спешке, — говорит он, мягко упрекая меня своими великолепными глазами. Затем он показывает коричневый бумажный пакет с названием закусочной, в которой мы только что были. — Чизбургер подойдет?



Я не знаю, как я относиться к профессору Файру, сидящему на моем диване. Черт возьми, я даже не знаю, как я относиться к тому, чтобы есть перед ним. Тем более что я умираю с голоду, а, черт возьми, этот чизбургер такой чертовски вкусный. Я пытаюсь сдерживаться, но потом, откусив пару кусочков, теряю концентрацию и понимаю, что поглощаю свою еду так, словно моим последним блюдом был крендель, который я ела семь недель назад.

— Черт возьми, она не шутила - они действительно готовят хорошие бургеры, — говорит Файр.

Я старалась не смотреть в его сторону, насколько это было возможно, но это меня заинтриговало.

— Она? — спрашиваю я с набитым котлетой для бургера и сыром ртом.

— Салли, моя пациентка, — Файр смотрит в окно напротив нас, отправляя в рот картошку фри, а затем переводит взгляд на меня. — Мой сеанс с ней сегодня затянулся допоздна, и она порекомендовала мне это место, когда я уходил. Думаю, она услышала, как заурчал мой желудок.

Его смех — самый теплый и насыщенный звук, который я когда-либо слышала.

Как ему это удается? Как этот человек может добавить столько бодрости в мой темный, бесцветный мир всего одним смехом?

— Их бургеры обалденные, — киваю я, — но пиццу они готовят отвратительную.

Он улыбается, поедая еще одну картошку, а затем выражение его лица становится серьезным.

— Я беспокоюсь о тебе, Шарлотта.

Еда застревает у меня в горле. Я с трудом сглатываю, но она не сдвигается с места. Схватив свою содовую, я делаю глоток.

— Что? Почему?

— Ты ведешь себя иррационально.

Он бросает взгляд на мой сломанный телефон, который я оставила на кофейном столике.

Из-за того, что я так быстро выбежала, я оставила его с телефоном в руках. И что, черт возьми, я теперь должна сказать? О, ничего страшного, профессор Файр. Я просто безнадежно влюблена в вас, вот и все. Ничего, кроме глупого увлечения, я уверена, но оно заставляет меня совершать глупые, очень глупые поступки.

— У меня клаустрофобия, — вру я, избегая зрительного контакта. — Мне нужно было выйти, а потом я подумала, что меня сейчас стошнит, и побежала домой.

Худшее. Оправдание. В мире.

— Черт, — говорит Файр, склонив голову набок. — Эта клаустрофобия, она только проявилась?

Мой желудок проваливается к ногам. Я отворачиваюсь, мои руки сжимают банку содовой.

— Нет. Я имею в виду, что она у меня уже несколько месяцев.

Это не ложь. У меня действительно возникает клаустрофобия, когда я нахожусь в замкнутом пространстве, но не тогда, когда я окружена людьми. На самом деле я чувствую себя в безопасности, когда рядом другие люди. Что странно, потому что я всегда с нетерпением жду одиночества. В последнее время у меня в голове полный кавардак.

— Клаустрофобию можно лечить экспозиционной терапией, — говорит Файр, его умные глаза останавливаются на мне. Я захвачена, не в силах отвести взгляд, когда он ставит свой контейнер и подвигается вперед на своем сиденье. — Это то, к чему ты не была бы готова?

— Что это такое? — спросила я.

Он слабо улыбается.

— Именно то, что следует из названия. Твой терапевт подвергнет тебя различным уровням изоляции — разумеется, в безопасном пространстве — что постепенно поможет тебе преодолеть источник беспокойства.

Я качаю головой, от одной этой мысли у меня перехватывает горло.

Файр хихикает.

— Согласен. Это не для всех. Но иногда экспозиционная терапия — единственный способ справиться с изнуряющей тревогой, — он оглядывает мою квартиру. — Не могла бы ты показать мне, где ванная?

О черт.

— Вы... эээ... сейчас?

Мое сердце начинает биться быстрее. Я почти уверена, что там чертов беспорядок. Нижнее белье, грязная одежда. Когда я в последний раз мыла раковину?

Черт, черт, черт!

— Я просто хочу вымыть руки, — говорит он, и кривая улыбка появляется на его губах.

— О, я просто пользуюсь кухонной раковиной. Напор воды намного лучше.

Я тыкаю пальцем в сторону раковины. Не столько показывая ему, где она находится, сколько требуя, чтобы он использовал это место вместо ванной.

— Это ужасно, — говорит он сквозь смех, подходя вымыть руки. — В душе тоже слабый напор?

— О нет, все в порядке. Может, это из другой трубы или что-то в этом роде.

Боже мой, ложь! Как я вообще смогу разобраться во всем этом дерьме?

Файр вытирает руки бумажным полотенцем, которое он оторвал от рулона, небрежно брошенного на столешницу, и подходит ближе с широкой улыбкой на лице. Невероятно, как он заполняет мою квартиру. В классе я никогда не осознавала, насколько он большой. Какой высокий, какой широкоплечий. Но здесь? У меня такое чувство, будто я впустила великана в свой дом. Он направляется прямо ко мне, что, я думаю, является ближайшим путем к его месту после посещения кухонной раковины. Но он останавливается в футе от меня, возвышаясь надо мной, пока я не вынуждена запрокинуть голову и посмотреть вверх.

При виде выражения его лица я вскакиваю на ноги.

Его глаза сузились, челюсть сжалась.

— Подожди секунду, — говорит он.

О черт.

Я хочу отступить назад, держаться от него подальше на случай, если он набросится на меня. Я не знаю, почему это вдруг стало возможным, но в тот момент, когда я думаю об этом, я не могу выбросить это из головы.

— Что?

— В твоем досье ничего не упоминалось о клаустрофобии.

Мое сердце бешено колотится в груди.

Файр подходит ближе. Его полные губы сжаты в прямую линию.

— Почему ты лжешь мне, Шарлотта?

Его землистый, древесный аромат окутывает меня. Меня затягивает в его глаза, как в водовороты в полуночном океане.

В ловушку.

Мое сердце бешено колотится в груди.

Но это страх... или возбуждение?

Он снова открывает рот, выражение его лица становится еще более суровым, и я делаю единственное, что приходит в голову, чтобы остановить его от допроса.

Я целую его.

Мне приходится ухватиться за его куртку и приподняться на цыпочки, чтобы сделать это правильно, но я делаю это. Я целую профессора Файра так, словно от этого зависит моя жизнь. Когда Файр обнимает меня и притягивает еще ближе, я едва могу ухватиться за реальность.

Я мечтала об этом моменте в течение многих недель, и все именно так, как я себе это представляла.

Дикий, неистовый и совершенно опьяняющий.





Глава 5




Глава 5

Файр

Я рад, что дождь прошел. Прогнозы предсказывают ясную, прохладную погоду.

Тем удобнее подкрасться к тебе, моя дорогая Шарлотта.

Я припарковал свою Ауди прямо напротив ее дома. Я никогда не езжу на этой машине в колледж, поэтому она не может знать, что она моя. И из-за тонированных стекол она не может знать, что я нахожусь внутри и наблюдаю.

Прямо сейчас я чертовски противоречив. Думаю, я был таким с того момента, как она прикоснулась своими прелестными губами с моими. Черт возьми, может быть, даже раньше. Я был в полной заднице с того момента, как она впервые бесшумно проскользнула в мой класс, ссутулив плечи и спрятав лицо за волосами, как будто она была бы слишком счастлива, если бы ее никто никогда не заметил.

Но я заметил, Шарлотта. Я заметил тебя и уловил твой запах, твое присутствие, как волк, которым я и являюсь.

Теперь я сижу здесь и размышляю. Я хочу взбежать по лестнице и потребовать, чтобы ты задернула шторы, чтобы никто и ничто не могли заглянуть прямо в твою спальню. Но я хочу заглянуть в твою спальню, так что ты не задергиваешь шторы, не так ли?

Я потираю ладони о бедра, плотные джинсы натирают кожу. Сейчас десять часов субботнего вечера, Шарлотта. Кто-то твоего возраста должен быть на танцах. Выпивать с друзьями. К черту все, смотреть фильм, если тебе это нравится. Но вот ты здесь, одна в своей квартире, и свет горит только в твоей спальне. Под этим углом я вижу смутное подобие лампы и столбики кровати. Ты не подошла достаточно близко к окну, чтобы я мог разглядеть тебя.

Я вздрагиваю от прикосновения к моим губам и отдергиваю руку ото рта. Я почувствовал отчаяние в твоем поцелуе. Черт, дрожь пробежала по всему твоему телу, когда я обхватил тебя руками за спину и притянул к себе.

Ты думала, это заставит меня забыть, что ты пыталась скрыть тот факт, что я пугаю тебя?

Мои пальцы обводят контур губ.

Боже, но ты такая вкусная, маленькая Шарлотта. Ты отравила меня своим сладким ртом. Ты меня погубишь, но мне плевать. Раньше я был одержим... Теперь я зависим.

Мой телефон лежит на сиденье рядом со мной. Меня так и подмывает позвонить тебе, но время еще не пришло. Если я облажаюсь сейчас, то облажаюсь навсегда. Я потеряю свой шанс быть с тобой так, как мне того хочется.

Мой член твердеет при мысли о том, что я буду внутри Шарлотты. Ее киска сжимает меня в отчаянии. Голодная, как ее губы.

Она нравится моей душе с тех пор, как я встретил ее. Прошлой ночью я мог бы насладиться каждым дюймом ее гибкого тела, но когда я скользнул рукой по ее груди, она оттолкнула меня со шокированным выражением лица, как будто ей никогда не приходила в голову мысль, что между нами может быть нечто большее, чем просто поцелуи.

Ради нее я надеюсь, что это семя уже хорошо взошло.

Я потянулся за телефоном, потом отдернул руку и сжал пальцами нижнюю губу.

Эта улица темная. Хорошо для меня, дерьмово для нее. О чем. черт возьми, она думает, разгуливая ночью по этому району? Неужели она не чувствует на себе всех этих взглядов? Хищников, преступников, психов?

Мне так много нужно показать моей маленькой Шарлотте. Как лгать, как контролировать свои эмоции, как преодолевать свои фобии. Я научу ее подчиняться, изгибаться и брать каждый дюйм моего члена без рвотных позывов и кровотечения.

Мой полувставший член превращается в яростный стояк, заставляя меня шевелиться на своем месте. Я мог бы проигнорировать это, заставить его исчезнуть, но тут на окно квартиры падает тень, которая мгновение спустя превращается в силуэт Шарлотты..

Черт.

На ней больше нет ее объемной одежды. На самом деле… Я не думаю, что на ней вообще что-либо надето.

Искушение захлестывает меня, слишком сильное, слишком быстрое, чтобы сдержаться. Застонав, я расстегиваю молнию на штанах и вытаскиваю член, прежде чем он не разорвался надвое. Шарлотта стоит у окна, и мне требуется секунда, чтобы посмотреть на нее прищуренными глазами, прежде чем я понимаю, что она делает.

Курит что-то. Сигарету? Нет, я не почувствовал запаха табачного дыма, когда был там вчера. Косяк? Плохая девочка, Шарлотта, стоит там голая и курит травку. Разве ты не знаешь, что тебя видит вся улица? Или тебе все равно?

Она принимает какие-то сильные антидепрессанты. А это значит, что ее, вероятно, ничто сейчас не волнует. Я мог бы подняться туда, ворваться внутрь и трахнуть ее прямо у этой ее грязной кухонной раковины. Я глажу свой член, представляя, что она умоляет, кричит, чтобы я остановился... Но я этого не делаю.

Я кончаю прежде, чем она заканчивает со своим косяком, и к тому времени, как я убираюсь, она уже отошла от окна. Но ее свет остается включенным.

Мне не следовало оставаться здесь всю ночь, но я знаю, что буду здесь до рассвета, чтобы убедиться, что с ней ничего не случилось. Мне нужен свежий воздух. Быстрая прогулка по улице должна смыть эти мысли. Я стараюсь не хлопать дверцей машины. Затем, засовываю руки в карманы плаща, чтобы защититься от резкого ветра, направляюсь в конец улицы.

В нескольких ярдах от меня появляется мужчина. Пока я был в машине, его заслонял электрический столб. Когда я подхожу ближе, я опускаю плечи и бросаю на него косой взгляд, чтобы убедиться, что я его не узнаю. Осторожность окупается, и сегодня за это платят чертовски щедро.

Он замечает мой взгляд и дружелюбно кивает, выдерживая мой пристальный взгляд.

Надо было сразу пройти мимо.

Надо было вернуться в свою гребаную машину и уехать. Но это не совпадение. Это знак.

— Каждую субботу вечером, — говорит мужчина.

Он смотрит мимо меня, поднимая голову, чтобы посмотреть в окно Шарлотты. У меня скручивает живот. Кислота подступает к моему горлу, и на какую-то дикую секунду я убежден, что меня вырвет. Но вместо этого я дышу. Борюсь с физической реакцией в ответ на психологическую реакцию.

Моя Шарлотта.

Я поднимаю взгляд. У нее не горит свет. Мужчина отталкивается от стены, к которой прислонился, и снова улыбается мне. Как будто мы братья, он и я. Больные, извращенные родственники, скрывающиеся здесь в темноте, шпионящие за невинной девушкой.

Моей девушкой.

— Что, черт возьми, ты несешь? — я рычу на него.

Он пожимает плечами, смеется. Достает из кармана коробку сигарет и имеет гребаную наглость предложить мне сигарету.

— Никогда не мог устоять перед малолетками. Но вон та, наверху, она особенная.

Все мое тело напрягается. Что-то не так. Это не какой-то бездомный, ищущий бесплатных развлечений на вечер. Его одежда хорошего покроя. У него дорогая стрижка. И у него ухоженные пальцы.

Мужчина забирает свою пачку сигарет и прикуривает себе платиновой "Зиппо".

— Она знает, что я здесь, наблюдаю.

Когда он говорит, до меня доносится запах его только что зажженной сигареты. Это и ликер, но не аптечного производства с дешевой печатной этикеткой. И что-то еще, но я не могу определить, что именно.

— Вот почему она устраивает для меня шоу каждую субботу вечером. Стоит прямо там, в окне, и показывает мне свое маленькое подтянутое тело.

На этой улице темно, но, несмотря на это, мне никогда не следовало делать то, что я сделал.

Это кульминация стольких вещей. Грязный рот этого мужчины. Тот факт, что он посмел взглянуть на мою Шарлотту. Что он назвал ее малолеткой.

Все в нем было неправильным. Я чувствовал исходящий от него волнами запах гнилостного извращения.

Первый удар застает его врасплох, но он готов ко второму. Мы боремся, и я толкаю его, пока он не врезается спиной в кирпичную стену. Омут тьмы скрывает нас от всего мира, когда он ударяет меня кулаком в живот, заводя меня. Но я сражался со многими подобными ему раньше, и я всегда стремлюсь к тому единственному, что они ценят в своих грязных, развратных телах.

Мужчина издает болезненный стон, когда я врезаю коленом ему по яйцам, а затем сгибается и падает набок, как срубленное дерево.

Кровь поет сиреной в моих ушах, но я не могу прикончить его. Не здесь, прямо возле квартиры Шарлотты. Слишком много глаз, и скоро наступит утро. Слишком много вопросов, когда эти глаза сообщат о преступлении. Поэтому я забираю у мужчины его вещи и с гримасой на лице возвращаюсь к своей машине.

Его телефон мертвым грузом лежит у меня в кармане, по сравнению с ним его бумажник — легкий как перышко. Не знаю, зачем я его взял, но, вероятно, в том, что я это сделал, есть смысл. Думать сейчас слишком сложно — все, что я чувствую — это запах его крови.

Потому что, как только он упал, я не остановился. Только мысль о том, что я могу убить его, что Шарлотта может каким-то образом узнать, что она не поймет, что я защищал ее... Это остановило меня.

Когда я забираюсь в свою машину, я секунду сижу и позволяю запаху крови наполнить пространство внутри салона. Затем я опускаю окно и позволяю свежему ветру прогнать запах наружу.

Я смотрю на темное окно моей девочки.

Я всегда буду оберегать тебя, маленькая Шарлотта.

У меня есть твое досье. Я знаю, что с тобой случилось. Ни имен, ни лиц, ни дат — я не посвящен в такой уровень детализации по соображениям безопасности, но это не имеет значения…

Я знаю тебя.

Я знаю, что с тобой случилось.

Как это изменило тебя.

Почему ты вообще учишься в моем классе.

Скоро, Шарлотта Эш, ты вернешься к себе прежней. С одним важным изменением, конечно.

Ты будешь моей.

Я ерзаю на сиденье, скрипя зубами. Запах крови такой сильный, что у меня слюнки текут. И вот тогда я понимаю, что мне этого еще недостаточно.

Ни в коем случае.





Глава 6




Глава 6

Шарлотта

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем. На секунду мне кажется, что я все еще в ловушке своего кошмарного прошлого. Кто-то прижимает меня к земле, щелк-щелк-щелк камеры поблизости.

Но звук доносится не из моего сна-воспоминания. Он доносится из моей гостиной.

И, когда я в спешке сажусь на своей кровати, я вижу бледное свечение под дверью моей спальни.

Кто-то в моем гребаном доме.

Крик застревает у меня в горле, захваченный внезапным сковывающим ужасом, который отказывается отпускать меня.

Щелчок. Щелчок.

Нет.

Пожалуйста, Боже.

Это он.

Это человек, который запер меня в своей специальной комнате на семь дней. Тот, кто украл мою свободу.

Не просто мою свободу — мою жизнь.

Я подавляю рыдание, прежде чем успеваю остановить себя, а затем закрываю рот руками. Свет гаснет. В моем доме внезапно наступает тишина. Единственный звук — это мое прерывистое дыхание.

Затем слышаться шаги.

Тяжелые. Глухие. Шаги.

Я протягиваю руку. Мне с трудом удается контролировать себя, прежде чем я выдвигаю ящик прикроватной тумбочки.

Он приближается.

О Боже мой, он почти здесь.

Моя рука дрожит, я перебираю разные безделушки в ящике комода, пока ищу нож, который хранила там с тех пор, как меня выписали из больницы.

Прошли месяцы, а я до сих пор не могу заснуть без него. Не имеет значения, где я живу — я переезжаю с квартиры на квартиру, как будто новые стены вокруг меня — это все, что мне нужно, чтобы перестать прокручивать в голове ту адскую неделю.

Семь дней. Почти семь ночей. Но он совершил ошибку, и я собрала все свое мужество, на какое только была способна, и сбежала.

Недоедание. Шок. Повсюду порезы и синяки. Внутренние повреждения. Я едва добралась до безопасного места. Он висел у меня на хвосте всю последнюю милю, которую мне предстояло пробежать. Но потом появилась машина, и пара средних лет остановилась передо мной. Я была бы мертва, если бы они не остановились.

Или даже хуже… Я все еще была бы в той крошечной специальной комнате.

Мое сердце трепещет в груди, когда я обхватываю пальцами рукоятку ножа. Одновременно вытаскиваю его и спускаю ноги с кровати. Я стараюсь двигаться плавно, как змея, чтобы ничего не скрипело, не скрежетало и не звучало.

Рука крепче сжимает нож.

Стук. Стук. Шаги у самой двери.

Ручка поворачивается.

Я в спешке проскальзываю под кровать, когда незваный гость распахивает дверь моей спальни. Я зажимаю рот одной рукой, другой держу дрожащий нож у виска. Готова нанести удар по его лодыжкам, если он подойдет близко. Готова воткнуть его прямо в его гребаный глаз, если он наклонится, чтобы заглянуть под мою кровать.

На этот раз я готова убить.

Но он просто стоит у двери. Не двигается, не подходит ближе. Он ищет меня? Гадает, в шкафу я или под кроватью? Это единственные два варианта. Не могла же я вылезти из гребаного окна.

Я едва сдерживаю маниакальный смешок.

Как будто я не принимаю лекарства. Как будто я не курила травку. Я снова там, на краю света, качаюсь, качаюсь, пока смотрю вниз, в черную бездну своего опустошенного разума. Было бы так легко наклониться вперед и просто отпустить. Просто позволить случиться тому, чему суждено случиться. Все равно это скоро закончится, не так ли?

Так или иначе.

Слеза скатывается по моей щеке и щекочет тыльную сторону ладони.

Незваный гость входит в мою спальню. А затем закрывает за собой дверь.

Я чувствую этот запах, когда он стоит менее чем в двух футах от кровати. Насыщенный, металлический. Он наполняет мою спальню, как дорогие духи.

Кровь.

Этот аромат, такой сильный, что я чувствую его вкус в глубине горла, доводит мой обезумевший разум до исступления. Я замахиваюсь ножом, хрипло крича. Мужчина отступает с демоническим спокойствием, лезвие касается его штанов. А потом он опускает свой ботинок на тыльную сторону моей ладони, ломая мне кости. Мой хриплый вопль превращается в жалкое хныканье, пока я борюсь с болью.

Он вырывает нож из моих безвольных пальцев, лезет под кровать и хватает меня за волосы. Из моих легких вырывается воздух, когда он вытаскивает меня одной этой хваткой, но прежде, чем мне хватает воздуха для нового крика, он разворачивает меня и прижимает к стене.

Огни вспыхивают и танцуют в темноте моей комнаты.

В воздухе витает густой запах крови.

Что-то холодное и твердое касается моего горла. Плоская сторона ножа, не лезвие. Предупреждение. Простой поворот его руки — и мое горло перерезано.

Здесь слишком темно, чтобы разглядеть что-либо, кроме его фигуры, но я знаю, что он большой.

Мой обезумевший разум вызывает в воображении единственного человека, которого я знаю, который по логике вещей мог стоять здесь посреди ночи с ножом у моего горла... И мой мочевой пузырь выпускает струю теплой мочи вниз по внутренней стороне моих бедер.

Питер Монро.

Когда-то архитектор. Но что-то произошло в его жизни. Что-то вызвало в нем перемену. Это побудило Питера начать работу над сверхсекретным проектом в своем доме у озера в Осиновом лесу. Когда он закончил, у него была тайна, о которой никто не знал, которую никогда не покажут на планах дома и из которой никто — особенно его жертвы — никогда не сможет сбежать.

Я была жертвой номер три.

Они до сих пор не нашли тела двух других похищенных им девушек, хотя обыскали каждый дюйм его земли в поисках их могил.

Это он прижимает меня к стене. Должно быть. А кровь, которую я чувствую в воздухе? Это могла быть только кровь другой несчастной жертвы. Он пришел, чтобы закончить работу, убедиться, что я никогда не смогу свидетельствовать против него, если какое-то чудо сделало это возможным.

Я убеждена во всем этом вплоть до того момента, пока Питер не наклоняет голову и не прижимается своими губами к моим.





Глава 7




Глава 7

Шарлотта

Поцелуй короткий, грубый. Как будто незваный гость предъявляет права на мой рот, прежде чем на мое тело. Я знаю, что это не Питер — он ни разу не попытался поцеловать меня, — но у меня нет возможности попытаться выяснить, кто он, черт возьми, такой.

Не сейчас.

Я слишком занята борьбой, слишком занята попытками спасти свою жизнь. Но каждый удар локтем, который я получаю, каждая царапина от ногтей, каждый небрежный удар, кажется, только подстегивает его еще больше.

Его не волнует, что я описалась. Он хватает меня, сжимает прямо сквозь мокрую ткань. Может быть, это даже заводит его, потому что звук, который он издает, массируя мою киску через одежду, настойчивый и яростный.

Он стягивает с меня пижамные штаны и просовывает колено между моих ног, оставляя меня обнаженной. Только тогда он останавливается. Мои глаза крепко зажмурены, так что я не знаю, смотрит ли он туда или следит за моим лицом.

Я не хочу знать. Он слишком силен, так что есть только один способ покончить с этим, и это все, о чем я сейчас молюсь.

Чтобы это закончилось.

Его дыхание теплое и сладкое на моем лице и усиливается по мере того, как он подходит ближе. Он снова ищет мой рот своим, оставляя синяки на моих губах в еще одном неистовом поцелуе.

И тут до меня доходит. Должно быть, я уснула. Мне снится сон.

В последнее время они случаются все чаще, эти мрачные эротические сны. Они никогда не бывают такими яркими... но это потому, что я вспоминаю их после пробуждения. Но я в одном из них прямо сейчас, не так ли? Испытываю это прямо сейчас. Когда ты внутри сна, это все, что есть. Это весь твой мир. Так что это похоже на реальную жизнь, не так ли?

И если это сон, то этот незваный гость может быть любым, кем я захочу.

Не мой жестокий похититель, Питер Монро... а кто-то другой. Кто-то, кто мне действительно нравится. Кто-то, с кем я не стала бы драться, даже если бы меня прижали к стене.

Кто-нибудь вроде профессора Файра.

Мои ноги больше не пытаются сомкнуться. Вместо того, чтобы сжать челюсть, я открываю рот и впускаю Файра. Он рычит глубоко в горло и хватает меня за грудь, сжимая меня через пижаму. Я хнычу ему в рот, и он отстраняется.

Он обдает мое лицо теплым дыханием, и мои глаза распахиваются. Из-за того, как падает свет в комнате, его лицо находится в тени, но я бы узнала его силуэт где угодно.

Очевидно, у меня есть сверхспособности. Я могу превращать ночные кошмары во влажные сны.

Файр засовывает два пальца своей руки в рот и посасывает их. Смывая с них кровь, как я понимаю, когда он наклоняется и гладит мою киску своими влажными пальцами.

Моя рука скользит вниз по его твердому животу, затем я дергаю за пуговицу на его джинсах. Я уже чувствую набухание его твердого члена, когда пытаюсь расстегнуть пуговицу, и, словно дразня меня этим, он подходит ближе и прижимается своей эрекцией к моему животу.

Он начинает трахать меня пальцем. Глубоко заполняя меня, Файр трется основанием ладони о мой клитор. Я задыхаюсь, когда моя киска сжимается, посылая тугие волны ноющего блаженства через мое нутро.

Я наклоняюсь навстречу его толчкам, мои бедра раскачиваются взад-вперед. Он прижимает свои губы к моим, яростные и требовательные, в то время как его пальцы все сильнее и сильнее входят в меня.

Я кончаю еще до того, как у меня появляется шанс расстегнуть его джинсы. Он отстраняется от меня, и я чувствую на себе его взгляд, когда я возбуждаюсь под его прикосновениями. Его темная тень наблюдает, как он растягивает мой оргазм умелым прикосновением большого пальца к моему клитору, и наблюдает, как я таю, превращаясь в ничто.

Затем он убирает от меня пальцы и поднимает руку к лицу. Я слышу, как он снова посасывает пальцы.

Прежде чем я успеваю собраться с мыслями, прежде чем я могу что-либо понять, он хватает меня за бедра и раздвигает их еще сильнее. Затем он наклоняется и посасывает мой клитор губами, прикусывая так сильно, что я издаю сдавленный крик.

Мои руки в его волосах, я пытаюсь оттащить его, но он просто отпускает этот крошечный комочек нежной плоти и вместо этого облизывает всю длину моей щели теплым, твердым языком, прежде чем встать.

Его рука сжимает мое горло. Он прижимает меня спиной к стене и на мгновение замирает, как будто собирается что-то сказать.

Но он этого не делает.

Он сжимает мое горло один раз, сильно, а затем отпускает меня. Я падаю на пол, дрожа, сбивчивое рыдание подкатывает к моему горлу, когда он выходит из моей квартиры.

Я уже должна была проснуться. А это значит, что я не сплю. Файр был здесь. Он вломился в мой дом и...

Я обрываю эту мысль и вместо этого ложусь в лужу мочи и позволяю себе уплыть.





Глава 8




Глава 8

Шарлотта

Я с отвращением смотрю в свою чашку кофе. Кофе тут ни при чем — это лучшая чашка, которую я могу приготовить в своей квартире.

Мне противна я сама. Прошла неделя с тех пор, как Файр посетил меня с окровавленными руками. Неделя, которую я провела, чередуя ненависть к нему и ненависть к себе.

Чего я еще не сделала, так это не обратилась в полицию.

Потому что по какой-то долбаной причине, даже когда я думаю, что ненавижу его…Мне нравится он.

Я думала, что мне становится лучше. Я думала, что мне становится лучше.

Но это не так.

Я в таком же дерьме, как в тот день, когда остановила машину той пары в лесу.

Может быть, даже больше.

По крайней мере, раньше я могла убедить себя, что мои странные побуждения, мой почти навязчивый интерес к сексу и ебле были всего лишь фазой, которую я переживала. Я только один раз мимоходом упомянула об этом своему психотерапевту, а потом притворилась, что она ослышалась, когда ее глаза расширились.

Как бы то ни было, они отправили меня на психиатрическое освидетельствование в больницу, когда я попыталась перерезать себе вены скальпелем, который откопала из мусорного ведра в отделении неотложной помощи. Я не собиралась давать им никаких оснований держать меня там бесконечно.

Я не псих.

Я повреждена.

Есть разница.

Сильная боль сжимается глубоко в моем животе. Я закрываю глаза, морщусь, пытаясь дышать сквозь боль. Она разбудила меня сегодня, эта боль. Это происходит постоянно, каждые несколько минут. Я представляю, на что похожи схватки.

Не то чтобы я могла иметь детей. Питер многое взял от меня. Моя утроба была одной из них.

Я делаю глоток кофе, но он обволакивает мой язык, как прогорклое масло. Это моя вина. Я позволяю своим новым, ужасающим желаниям взять контроль. Вместо того чтобы отбиваться от нападавшего, я позволяю ему использовать меня, позволяю ему доставить мне это краткое, тошнотворное удовольствие, а затем спокойно ухожу.

Когда я проснулась на следующий день, я все еще лежала на полу, в воздухе витал густой запах мочи и крови. Я едва успела добежать до ванной, как меня вырвало, и именно тогда я увидела пятна крови у себя на лице и следы пальцев на горле. После этого я больше не могла убедить себя, что это был сон.

Мой нож пропал. Это заставляет меня задуматься, сохранил ли Файр его на память или для того, чтобы у меня было меньше шансов защититься, когда он навестит меня в следующий раз.

Боже... Сколько раз он на самом деле навещал меня?

Сколько раз он стоял в ногах моей кровати, когда я просыпалась, ослабев от наркотиков, мой первобытный инстинкт выживания отчаянно пытался вытолкнуть меня из летаргии, но безуспешно. Как часто я просыпалась с влажным нижним бельем и смутным воспоминанием о том, что кончала во сне?

Это был он, не так ли? Он приходил ко мне посреди ночи, когда я была слишком накачана наркотиками, чтобы сопротивляться ему, и прикасался ко мне во сне.

Я снова тянусь за кофе, решив смыть оставшийся горький привкус желчи. Несмотря на зубную пасту, несмотря на гребаное средство для полоскания рта. Останавливаю чашку на полпути ко рту. Не отрывая глаз от чашки, я зачарованно наблюдаю, как поверхность жидкости дрожит, словно приближается землетрясение. Я усиливаю хватку, но это не помогает.

Я больше не могу так жить. Это ненормально. Это неправильно.

Я не знаю, кто больше облажался — мужчина, оскорбляющий меня ночью, или женщина, которая позволяет ему это. Потому что в глубине души я знала, что это не сон. Возможно, я и не знала, кто был в моей комнате, кто прикасался ко мне, но я знала, что это было неправильно.

Я никогда больше не стану нормальной, не так ли?

Я медленно встаю. Внезапно ощущаю давление в голове — надвигающиеся слезы, надвигающаяся мигрень, кто знает, — но оно отдаленное. Я топаю в ванную, мои ноги такие тяжелые, что я едва могу их поднять.

Глухой удар.

Глухой удар.

Чем ближе я подхожу к тумбочке, тем тяжелее становится мое тело. Оно сопротивляется мне, борется за выживание.

Как я делала в маленькой комнате Питера.

Я сражалась.

Я боролась до тех пор, пока не выбивалась из сил, а потом боролась еще. Но это не имело значения. Он был сильнее. Он был быстрее. У меня не было ни единого шанса.

Я никогда не смогу защитить себя. Я всегда буду пытаться сбежать.

Я рывком открываю ящик стола. Внутри перекатывается оранжевая бутылочка с таблетками, выписанными по рецепту, двигаться теперь, когда у меня нет ножа, намного легче. Я поднимаю ее, лекарства внутри позвякивают, когда моя рука дрожит.

Ты сможешь это сделать, Шарлотта. Будь храброй. Это единственный способ. Ты хочешь, чтобы это прекратилось, не так ли?

Я в новой комнате. Эта невидимая, но она даже меньше, чем комната Питера под подвалом его дома у озера в Уоспвуд Форест. Эта комната такая маленькая, что я едва вмещаюсь в нее.

И она становится все меньше. Движется. Стены рушатся, захватывая меня в ловушку.

Если я не вырвусь, это задушит меня.

Таблетки гремят.

Когда я сплю, я больше не в той комнатке. И все, что у меня есть, — это непристойные сны.

Это беспроигрышный вариант.





Глава 9





Глава 9

Файр

Шарлотта не была на занятиях всю эту неделю. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не пойти к ней домой и не постучать в дверь.

Она не хочет меня видеть. Я перешел черту, и теперь она тоже это знает.

Я не заслуживаю того, чтобы увидеть ее снова. Я знаю это. Смирился с этим. Но сейчас я так беспокоюсь о ней, что пытаюсь оправдать нарушение своих собственных правил, просто чтобы убедиться, что она в безопасности.

Я ерзаю на водительском сиденье, вытираю пальцами рот. Середина дня — несмотря на то, что у меня тонированные стекла, я не должен быть здесь. Кто-нибудь может заметить меня через лобовое стекло, опознать и сообщить. Но сейчас я за гранью логики. Ничто не имеет значения, кроме Шарлотты.

Я ломал голову, придумывая, как это исправить. Я не могу вернуться назад во времени и исправить то, что я сделал, но есть ли способ остановить себя от того, чтобы каждый день, каждую ночь садиться в свою машину, приезжать сюда и сидеть в своей гребаной машине?

Наблюдать за ней.

Защищать ее.

Мой руль скрипит, когда я сжимаю руки на кожаной обивке. Кого, черт возьми, я обманываю? Единственный человек, от которого она нуждается в защите, — это я.

Я знаю, что мой визит мог сделать с ней ментально. Особенно с кем-то, кто прошел через это испытание. Но я все равно это сделал, потому что вот насколько я облажался. Вот какой я на самом деле.

Она обратится в полицию. У меня отберут лицензию. Я потеряю работу.

И мне похуй.

Я все еще хочу ее.

Еще.

Каждый дюйм.

Я смеюсь, звук отдается маниакальным эхом в салоне моей машины. Иногда моя профессия — скорее проклятие, чем благословение. В первую очередь меня привело сюда любопытство. Я не мог понять, как человек может лишить жизни двух человек таким жестоким, ужасающим образом и при этом функционировать в обществе. Никаких тревожных сигналов.

Красная пятница.

Эти буквы огнем горят в моем сознании, и я сжимаю пальцы на ладонях, мои ногти впиваются в плоть в попытке выпотрошить это внезапное предательское воспоминание.

Любопытство превратилось в страсть. Меня поразило, насколько искусен человеческий разум в сокрытии собственной гнилой порочности.

Где-то позади меня включается автомобильная сигнализация. Мой взгляд мгновенно перемещается к окну Шарлотты.

Я не могу этого вынести. Я должен знать, все ли с ней в порядке. Если это положит конец моей карьере, моей свободе, я не против.





Глава 1 0





Глава 1 0

Файр

— Шарлотта!

Кровь поет у меня в ушах. Это заглушает все звуки вокруг меня — мое судорожное дыхание, шарканье моих внезапно отяжелевших ног по половицам.

Она попыталась добежать до ванной, но это было слишком далеко. Она лежит на спине, полоса рвоты стекает по щеке, еще больше — по волосам. Мои руки трясутся так сильно, что я боюсь причинить ей боль, когда переворачиваю ее на бок, подтягивая ногу, чтобы она приняла исходное положение.

Я прижимаю пальцы к ее шее.

Дыхание снова входит в мои легкие, только когда я чувствую слабое, почти неразличимое биение пульса под кончиками пальцев, а затем облегчение накрывает меня волной жара и холода. Я опускаюсь на пятки и убираю волосы с лица, глядя на нее сверху вниз.

В мгновение ока мой взгляд устремляется к двери ее спальни.

Эти гребаные таблетки.

Я увидел их в первую ночь, когда вломился в ее квартиру. Я дотошный. Они встревожили меня тогда, и теперь я знаю почему.

Слишком сильные.

Слишком заманчивые.

Они дают ей покой, но она спит как убитая, когда принимает их. Опасно. Она даже не знала, что я приходил навестить ее. Даже когда ее глаза на мгновение открылись, и она увидела меня, стоящего у ее кровати, в ее глазах не было узнавания.

Даже когда я сунул руки под одеяло, она не смогла сопротивляться. Тогда я не осмеливался проникнуть в нее, но она стонала, когда я трогал ее сиськи и гладил ее киску через нижнее белье. Эти звуки были единственным, что заставляло меня двигаться. Они помогли мне выдержать пытку видеть ее в моем классе и не иметь возможности прикоснуться к ней. Мне не разрешено целовать ее.

Но всего этого стало слишком много. Когда она перешла черту и поцеловала меня на днях, плотину прорвало. Цунами моей страсти к ней было невозможно остановить.

Любовь.

Впервые в жизни я понял.

Даже сейчас, глядя на ее тело в коме, на ее бледное, изрытое блевотиной лицо…Я никогда не видел ничего прекраснее.

— Я люблю тебя, Шарлотта, — бормочу я, убирая прядь волос с ее лица. — Я люблю тебя больше, чем ты когда-либо можешь себе представить. И ты нужна мне в моей жизни. Сейчас, навсегда. — Нежная улыбка приподнимает уголки моих губ. — Тебе больше не нужно бояться. Я позабочусь о тебе.

Сейчас.

Навсегда.





Глава 1 1




Глава 1 1

Шарлотта

Профессор Файр сегодня такой красивый. На нем коричневый блейзер, подчеркивающий его оливковую кожу и темные волосы, и каждый раз, когда он улыбается, он показывает мне свои идеальные зубы.

Ладно, не только мне.

Меня пронзает укол ревности при мысли, что я разделяю обожание Файра с Фредерикой или Грэм.

Но я уже большая девочка.

Я справлюсь с этим.

В эти дни я могу справиться со многим дерьмом. Может быть, моя попытка самоубийства перезагрузила мой мозг или что-то в этом роде.

Эта фантомная боль ушла, та, где раньше была моя матка. Это больше, чем что-либо другое, убеждает меня в том, что у меня был момент, изменивший мою жизнь.

Мой рот кривится в сторону, когда Файр сияет от восторга при виде проекта Фредерики. Он присаживается на корточки рядом с ее стулом точно так же, как делал это со мной несколько недель назад, и с энтузиазмом кивает, пока она объясняет глубокий смысл своего творения из пластилина.

Сны прекратились.

Мне интересно, были ли они вызваны теми таблетками, которые я принимала каждый вечер. Я потеряла бутылочку где-то между тем, как выпила половину ее содержимого, и тем, как проснулась свежевымыта в своей постели на следующий день, но однажды утром они обнаружились на кухонном столе.

Мне кажется, у меня есть ангел-хранитель.

Чем еще можно объяснить, насколько чистой была моя квартира, когда я очнулась от комы, вызванной Золофтом? Я помню, что меня несколько раз тошнило — на моей кровати, на полу, — когда я ползла в ванную.

Тогда я думала, что все кончено. Я была в агонии. Несчастна. Это должен был быть конец.

Но это было не так.

Я потеряла сознание и очнулась в новом мире. Я подумала, что это могла быть миссис Кроуфорд из соседней квартиры. Что она, возможно, избавилась от своей кошачьей одержимости достаточно надолго, чтобы заметить, что у меня не все в порядке. Может быть, она была той, кто нашел меня, кто привел меня в порядок, кто навел порядок в моем доме.

Но это не объясняет свежих пионов, с которыми я просыпаюсь каждое утро. Кто-то оставляет их в вазе на кухонном столе рядом с кофе навынос и свежей выпечкой. Мой холодильник был вычищен. В маленькой морозильной камере полно полезных готовых блюд. На полках свежие фрукты и овощи.

Я была вялой и совершенно не в себе в тот первый день, и на следующий, и на следующий. Но сейчас как будто включили выключатель. Цвет наполняет то, что раньше было серым миром. И в моем доме постоянно пахнет пионами.

Однако кое-что меня беспокоит.

Мои таблетки.

Это странно. Флакон тот же, но таблетки выглядят по-другому. И хотя я засыпаю, как раньше, это не то же самое. Я просыпаюсь отдохнувшей, и у меня столько энергии, сколько не было никогда раньше.

Файр выпрямляется и оглядывает класс, как будто пытается определить, чей проект он еще не просмотрел.

Я! Посмотри на меня!

Словно услышав мою отчаянную мольбу, профессор Файр поворачивается и смотрит прямо на меня.

Стрела пронзает мое сердце. Моя безответная любовь к Файру сильно возросла за последние пару недель. Я хочу вспыхивать каждый раз, когда вижу его. Взорваться. Я не знаю, что именно, но это восхитительно и жестоко, и я едва могу сдержаться, когда он смотрит на меня.

Я ерзаю на своем стуле, когда он приближается, его непринужденная улыбка становится еще шире, когда он подходит ко мне.

— Что у тебя есть для меня, Шарлотта?

Все. Мое сердце, моя душа.

Я прочищаю горло и медленно разворачиваю лист бумаги на своем столе. Я ожидаю, что Файр немедленно обратит на это внимание — ему, должно быть, любопытно, да? — но вместо этого он просто продолжает смотреть на меня.

У меня внутри все смешивается.

Как это возможно, что от одного такого взгляда у меня намокают трусики?

— Абсолютное совершенство, — бормочет он, все еще не сводя с меня глаз.

От шока моя кожа становится бледной и холодной. — Ч-что?

Наконец, его глаза с сожалением отрываются от моего лица и останавливаются на бумаге передо мной. Он стоит там очень долго, одно его присутствие возбуждает миллион различных нервных точек по всему моему телу.

— Все в порядке? — Спрашиваю я, переводя взгляд с него на свой рисунок с нарастающей паникой.

Я должна была использовать цвет. Я должна была попытаться нарисовать что-нибудь. Это ужасно. Он это ненавидит. Почему я...?

— Дар, — говорит он.

Это безумие, но в этот момент я уверена, что он говорит о пионах, которые каждое утро наполняют мой дом своим сладким ароматом.

— У тебя дар, Шарлотта.

— Правда? — Мое сердце готово выпрыгнуть из груди от гордости. — Это настолько хорошо?

Его рука скользит по моему плечу. Я вздрагиваю от прикосновения, но затем наклоняюсь к нему, едва сдерживаясь, чтобы не положить голову ему на плечо. — У тебя определенно есть талант. Приходи ко мне после занятий. Я хочу кое-что с тобой обсудить.

Мое сердце подступает к горлу и останавливается там. Я осознаю, что смотрю Файру в спину, пока он идет к началу класса, но ничего не могу с собой поделать.

Я опускаю взгляд на свой рисунок.

Это натюрморт. Одинокий пион, точно так же расположенный на подушке в моей спальне. Один лепесток оторвался и лежит рядом с цветком. Я оставила его там, потому что он выглядел... правильным.

Последние десять минут урока текут незаметно, как ледник. Я прихожу в себя к тому времени, как прозвенел звонок и Файр встает у двери, приветствуя каждого из своих учеников.

В конце концов, это последний раз, когда он нас видит.

Я не тороплюсь собирать вещи и оставляю рисунок напоследок. Осторожно поднимаю его и выхожу из-за стола.

На другом конце класса Файр прощается с последним учеником, выходит в коридор, смотрит направо и налево, а затем возвращается внутрь.

Мой желудок трепещет, а затем опускается в ноги, когда он закрывает дверь класса и запирает ее.





Глава 12




Глава 12

Шарлотта

Файр подходит ко мне с мрачным выражением лица.

Боже мой. Он злится на меня. Но почему? Что я наделала? Как я все испортила?

Рука, держащая мой рисунок, начинает дрожать.

— Сэр? — Мой голос слабый, дрожащий.

Он мне не отвечает.

Я начинаю пятиться, мои ноги натыкаются на мольберты и верстаки, когда я отступаю от его надвигающейся фигуры.

Паника стискивает меня, тряся, как собака крысу.

За секунду до того, как я врезаюсь в заднюю стену класса, Файр догоняет меня. Он вырывает рисунок из моих пальцев и швыряет его на стол рядом с нами.

Я открываю рот, чтобы попытаться извиниться, объяснить, но на это нет времени.

Файр хватает меня за бедра и приподнимает. Его тело врезается в мое, прижимая меня к стене. Сегодня я надела платье, и, может быть, поэтому все происходит так быстро. Не нужно возиться с пуговицами, не нужно дергать за молнии.

Профессор Файр прижимается своими губами к моим достаточно сильно, чтобы я ахнула. Он задирает подол моего платья, обнажая мое нижнее белье прохладному воздуху класса. Рывок, от которого ткань обжигает кожу, приводит к тому, что мои трусики запутываются вокруг верхней части бедер.

Сильные пальцы касаются моей киски. Файр стонет у моих губ, прерывая наш поцелуй ровно настолько, чтобы пробормотать:

— Ты уже течешь для меня.

Я хочу что-то сказать, но у меня есть только одна секунда, чтобы посмотреть в его темные с золотистыми крапинками глаза, прежде чем он бросается вперед и захватывает мои губы своими. Он хватает мое нижнее белье и дергает, срывая ткань с моих ног.

Раздается металлический лязг, когда он расстегивает ремень, скрежет молнии.

Мои ноги обвиваются вокруг его талии, и он воспринимает это как приглашение.

Файр раздвигает мою киску ловкими пальцами, прежде чем ввести в меня первый дюйм своего члена.

Я стону, крепче обнимая его за талию, целуя сильнее. Мои руки обнимают его за плечи, одна рука вцепилась в его волосы. Я извиваюсь, отчаянно пытаясь удержаться, когда он вводит в меня еще один дюйм своего толстого члена.

Я раскалываюсь. Разрываюсь на части. Удовольствие и боль смешиваются в неразборчивый коктейль ощущений, который проносится сквозь меня горячей, ноющей волной.

Он входит в меня полностью, сильно прижимая мою задницу к стене.

Заполняя меня. Собственнически.

Я извиваюсь, стону и покусываю его рот, злясь на него за то, что он остановился. Но я не могу его контролировать. Никакого контроля даже над собой.

Он прерывает наш поцелуй. Приближает губы к моему уху.

— Почему запретный плод всегда такой чертовски сладкий?

Я задыхаюсь вместо ответа. В голове такой беспорядок, что сомневаюсь, что смогу составить предложение. Все, что у меня получается, — это жалкое — Пожалуйста.

— Что «пожалуйста», Шарлотта? — Требует он грубым голосом. — Пожалуйста, прекрати? Пожалуйста, трахнуть тебя посильнее?

— Сильнее, — хнычу я.

Он рычит, и снова я убеждаюсь, что он в ярости на меня. На его лице появляется злость, когда он отстраняется и изучает меня снисходительным взглядом.

— Ты должна была сказать мне остановиться, — говорит он. — Ты должна была звать на помощь.

Я качаю головой. Прикусываю нижнюю губу. — Нет. Я хочу этого. Я хочу... тебя.

Какое-то движение, и я оказываюсь на спине на столе. Мое платье собрано на талии, нижнее белье валяется на полу. Эти черные глаза изучают меня с болезненной интенсивностью, когда Файр хватает бретельки моего платья и стягивает ткань с моей груди.

Мои соски уже затвердели, но под его голодным взглядом они сжимаются в маленькие комочки. И когда этот темный взгляд скользит вниз, моя киска сжимается.

Его губы приоткрываются, почти вздох срывается с его губ, когда он проводит костяшками пальцев по моей киске.

— Ты действительно хочешь меня, не так ли? — Он поднимает руку, его глаза прикованы к моим, пока он посасывает согнутую костяшку пальца.

Я начинаю садиться, но его рука протягивается и сжимается на моем горле, когда он толкает меня обратно на стол. Мрачные, извращенные грезы вспыхивают в моем сознании.

Высокий силуэт. Кровь в воздухе.

Я не забыла. Как я могла? Но я запихнула ту ночь в глубины своего разума, туда, куда никогда не захожу из страха потерять дорогу назад. Так много воспоминаний похоронено там — когда у меня начались месячные в автобусе, смерть моего отца и медленное угасание матери в психозе, моя первая приемная семья, моя последняя.

Питер Монро.

Файр засовывает два пальца глубоко в меня, его ладонь ударяет по моему клитору.

— Это был ты! — Это скорее подтверждение, чем обвинение. Я знаю, что это был он, но я хочу знать, почему это был он. Что заставило его ворваться в мой дом той ночью и сделать то, что он сделал. Хватка на моем горле слишком крепкая, чтобы в моих словах было много горячности, но что-то в моем голосе заставляет его остановиться.

Он изучает меня, на его губах появляется улыбка. — Я, — шепчет он.

Затем он наклоняется надо мной, погружает кончик своего члена в мою киску и глубоко входит по самые яйца.

Мои глаза закрываются, когда я издаю сдавленный вскрик. Теперь боли стало больше, той эфемерной, что проникает глубоко в меня. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он слишком большой, слишком тяжелый, слишком решительный.

И когда он начинает трахать меня, я слишком парализована пьянящей смесью разврата и страха, чтобы продолжать бороться с ним. Он покрывает мою челюсть и губы крошечными поцелуями, его дыхание обдает мою кожу с каждым яростным толчком. Мои ногти впиваются в его куртку, пытаясь добраться до его плоти, но она слишком толстая, чтобы я могла проникнуть внутрь.

Мое напряженное тело тает под напором его страсти, пока только хватка на моем горле не удерживает меня на месте для него. Даже боль в животе утихает, сменяясь гедонистической болью, которую я хочу никогда не прекращать.

— Ты был в моем доме, — говорю я.

Файр делает паузу ровно настолько, чтобы провести языком по моему подбородку и крепко поцеловать, прежде чем снова набирает темп. — Я должен был обеспечить твою безопасность.

— Ты прикасался ко мне, пока я спала.

Он издает странный звук - смех, стон, я не знаю - и откидывается назад. Его бедра замедляются, пока я не начинаю чувствовать каждый дюйм его твердого члена, входящего и выходящего из моей мокрой киски.

— Тебя от этого тошнит? — спрашивает он.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что это так-что он вызывает у меня отвращение, - но затем его большой палец касается моего клитора. Мой протест перерастает в стон, когда я приподнимаюсь со стола.

— Раздвинь свои хорошенькие ножки, — приказывает он.

И по какой-то причине я подчиняюсь.

Он отрывает от меня взгляд, уставившись вниз, туда, где он проникает в меня.

— Я не могу контролировать себя рядом с тобой, — говорит он, массируя мой клитор достаточно сильно, чтобы заставить меня хныкать. — Ты разрушила мою защиту, уничтожила все, что делает меня человеком. Теперь не осталось ничего, кроме этого... — Он морщится, хватая меня за бедра и вонзается в меня так сильно, что я издаю задыхающийся крик. — Этого животного.

Его взгляд скользит по моей груди, моему рту, моим глазам. — Но чем больше я пытаюсь держаться от тебя подальше, тем больше думаю о тебе. Тем больше мне хочется делать с тобой эти гадости.

Я извиваюсь, когда он снова касается моего клитора, и издаю возмущенный вздох, когда его другая рука скользит вниз и начинает поглаживать мою заднюю часть. — Нет! Профессор, пожалуйста...

— Гидеон, — рычит он. — Ты будешь называть меня Гидеоном.

— Пожалуйста...Гидеон. — Его имя кажется странным на моем языке. Табу. Эротическое. Грязное.

И охуенно вкусное.

Но даже несмотря на то, что я использовала его имя, Гидеон не останавливается. Потому что его здесь больше нет. Это просто его духовное животное. И этому чудовищу наплевать на мои чувства или мою невинность. Оно хочет завладеть каждым дюймом моего тела — от сладкого до развратного.

Я всхлипываю, когда он вводит в меня кончик пальца. Моя спина выгибается на секунду, прежде чем я обвиваю ногами его талию. Я удерживаю его на месте, его член погружен так глубоко, как только может, когда он начинает трахать пальцами мой задний проход, посылая электрические трепетные ощущения по всему моему телу.

Мой оргазм переливается всеми цветами радуги.

Я выкрикиваю его имя, но он закрывает мне рот рукой, так что из меня не вырывается ничего, кроме приглушенного стона. Мои бедра прижимаются к нему, как будто я могу каким-то образом протолкнуть его член еще на дюйм без того, чтобы он не разорвал меня. Пока я прихожу в себя, я смутно слышу его стоны, чувствую, как рука на моем горле сжимается все сильнее.

Чернота окутывает мое зрение, когда мои глаза в конце концов распахиваются, подчеркивая чувственную гримасу Гидеона. Его глаза прикованы к моим, смотрят так пристально, что кажется, будто он может заглянуть прямо в мою душу.

Его член пульсирует глубоко внутри меня, наполняя меня своим семенем. Его так много, что оно вытекает, когда он трахает меня во время оргазма. Оно стекает у меня между ног и вниз по щелке, смазывая палец, который он все еще засовывает в мою заднюю дверь.

— Господи, Шарлотта, — рычит он. — Ты держишь меня, так чертовски крепко.

И это потому, что он не остановился. Он все еще трахает меня своим членом и пальцем, и это уже слишком. Я снова кончаю, и на этот раз с беззвучным криком, который сжимает мое тело, как тиски.

Гидеон выходит из меня, и затем что-то горячее и влажное накрывает мой клитор.

Я вижу звезды, когда он сосет.

Целая галактика открывается и поглощает меня целиком.

— Остановись, пожалуйста, — хнычу я.

Он лижет меня медленно и сильно, как будто собирается ослушаться. Но затем он целует внутреннюю сторону моего бедра, колено.

Гидеон склоняется надо мной, наконец убирая руку с моего горла, и убирает прядь волос с моего запотевшего лица. — Я люблю тебя, Шарлотта Эш. Просто на случай, если в твоей голове остались какие-то сомнения.

Я впитываю его слова, пока лежу, дрожа под его сильным телом. Затем облизываю губы и качаю головой.

Он моргает, выпрямляется. Ждет.

Я отталкиваюсь на локтях и умудряюсь сесть. На столе под моей задницей беспорядок, и из-за этого поверхность скользкая. Я хватаюсь за него для поддержки, натягивая бретельки обратно на плечи и разглаживая платье на своих дрожащих ногах.

С трудом сглотнув, я, наконец, выдавливаю слова из своего горла.

— То, что ты сделал, было неправильно.

Его глаза сужаются, но он не защищается.

Я отвожу ногу назад, маневрируя ею вокруг него, чтобы соскользнуть со стола. Я едва могу стоять, но выпрямляю спину, убираю от него руки и смотрю на него до тех пор, пока мне не начинает казаться, что моя шея вот— вот сломается.

— Не думаю, что когда-нибудь смогу простить тебя за это.

Его голова слегка наклоняется, и всего лишь в этом легком жесте я вижу огромную перемену в нем. Внезапно я оказываюсь лицом к лицу не со своим сексуальным психотерапевтом... Я смотрю на мрачного опасного мужчину.

Я делаю шаг назад, мой желудок сжимается от ужаса, но он снова хватает меня за горло. Прижимает к стене. Его губы подергиваются, как будто он с чем-то борется, но я не могу сказать, улыбка это или рычание.

— С этим невозможно бороться. — Он наклоняется ко мне. — Не сражайся со мной.

Я открываю рот, но он не дает мне возможности заговорить.

— Нам было предназначено быть вместе, Шарлотта. И мы будем вместе, так или иначе.

Он отпускает меня, отступает назад. Его взгляд падает на рисунок на столе. Каким-то образом он избежал нашего дикого траха, и остался неповрежденным. Он сворачивает его и наклоняет голову, чтобы понюхать бумагу. Когда его взгляд поднимается на меня, мое тело реагирует множеством сбивающих с толку сигналов. У меня пересыхает во рту от ужаса, киска сжимается от возбуждения, а сердце стучит, стучит, стучит как барабан.

— До свидания, мисс Эш.





Глава 13




Глава 13

Файр

Я люблю унылую погоду, звук дождя, барабанящего по крыше моего седана. Дождь ухудшает видимость, позволяя таким людям, как я, сливаться с тенью. Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь заметил.

Не сегодня.

Прошло три недели с тех пор, как я попрощался с Шарлоттой, а мое сердце все еще болит. Я почти ничего не ем. Сон - всего лишь приятное воспоминание. Каждая моя мысль, как наяву, так и во сне, о ней.

То, как ее губы произносили мое имя. Ощущение, как она сжимает мой член. Вкус ее возбуждения на кончиках моих пальцев.

Я не навещал ее с того дня в классе. Я знал, что если сделаю это, то заберу ее, хочет она того или нет. Она уже ненавидит меня. Она и так меня боится. Не могу оттолкнуть ее еще больше. Я должен доказать ей, насколько велика моя любовь. На что готов пойти ради нее.

Видишь ли, Шарлотта Эш не знакома с Гидеоном Файром. Она знает меня только как своего профессора. Мне давно пора познакомить ее с настоящим собой, с мужчиной, который будет рядом с ней вечно.

Я знал, что сделаю, в тот момент, когда она с важным видом вышла из моего класса, не оглядываясь. Но мне потребовалось три недели, чтобы добраться сюда, к этой точке невозврата.

Я тихо фыркаю про себя, изучая многоквартирный дом впереди. Он не обветшалый, но и не в лучшем состоянии ремонта. Я думаю, арендная плата здесь такая же разумная, как и в многоквартирном доме Шарлотты.

Тот факт, что Питер Монро выкопал свою нору так близко от моей Шарлотты, не является совпадением. Как и вес его телефона в моем кармане.

Во вселенной нет ничего таинственного. Всему есть логическое объяснение, если вы знаете, как соединить точки.

В ту ночь, когда я был возле квартиры Шарлотты, в ночь, когда я встретил мужчину, который осмелился шпионить за ней через окно ее спальни, — в ту ночь звезды сошлись.

В этом не было ничего странного.

Он был не кем иным, как человеком, который причинил боль моей Шарлотте. Я понял это, как только откопал газетную статью о том, что он был арестован в связи с подозрением в похищении. Его портрет был обезоруживающим - красивый мужчина средних лет в со вкусом подобранной, хотя и небрежной одежде. Воплощение неприлично богатого архитектора.

Акцент на грязном.

Его дело рассматривалось в суде недолго. Через несколько недель после начала разбирательства судья объявил судебное разбирательство незаконным. Разрыв в цепочке доказательств, неправильное обращение с ключевыми уликами.

Шарлотте даже не довелось давать показания.

И Питер Монро был освобожден.

Неудивительно, что моя маленькая девочка могла найти успокоение только в тех белых таблетках, которые она глотала каждую ночь. Какой здравомыслящий человек мог бы когда-либо успокоиться, зная, что чудовище, которое украло ее, насиловало и пытало в течение недели, бродит по улицам?

Иногда я задаюсь вопросом, такой ли я преступник, как Питер Монро. Похожа ли моя болезнь на его болезнь. Но тогда это произойдет. Я буду держать в руках телефон того самого человека, за которым охотился..., и я знаю, что моя цель намного выше, чем у всех Питеров Монро в мире.

Они - болезнь. Я - гребаное лекарство.

Мы ни в малейшей степени не похожи, но у нас есть что-то общее. Этот мужчина одержим моей Шарлоттой.

Но не так сильно, как я. И я собираюсь это доказать.





Глава 14




Глава 14

Файр

Проходит час, прежде чем Питер Монро выходит из своего многоквартирного дома. Он открывает зонт, из-под которого валит сигаретный дым, прежде чем забраться в свой серебристый "Mercedes-Benz". Загорается белый свет, светодиод загорается полосой при включении фар.

Затем он отъезжает и направляется в свой любимый стриптиз-бар. Сегодня вечер среды, и это было его обычным занятием последние три недели.

Он одиночка, как и многие из этих извращенных уродов. Замкнутость гарантирует, что меньше людей когда-либо узнают, какой он психопат. Но он также жаждет человеческого контакта. Лик Китти Лик — идеальное место для него, чтобы погрузиться в мир людей, не привлекая внимания. Это высококлассный бар - бархатные канаты и красная ковровая дорожка перед входом, - а киски внутри принадлежат стройным молодым существам, красивее большинства.

Я паркую свою Ауди в самом темном углу парковки и даю Питеру несколько минут, чтобы он зашел внутрь, прежде чем последую за ним.

Его лицо прекрасно зажило после нашей потасовки на улице в прошлом месяце. Единственный шрам, который еще не полностью зажил, он скрывает косметикой. Он хромал целую неделю, но после того, как я узнал, кто он такой, я почти пожалел, что не убил его той ночью.

Почти.

Если бы я это сделал, он был бы мертв. Но сначала он должен расплатиться с долгом. Он в долгу перед моей дорогой Шарлоттой.

Тот, который он заплатит еще до конца ночи.

Мои губы растягиваются в улыбке, когда я вижу его возле одной из сцен с бокалом в руке и улыбкой на лице, когда он смотрит, как девушка выступает для него. Я просовываю руку под куртку, чтобы нащупать холодную, твердую длину моего охотничьего ножа. Его твердость придает мне сосредоточенности. Силы. Решимости.

Я не могу дождаться, когда покажу Шарлотте свой нож. Чтобы оставить влажные штрихованные следы на ее бледной коже.

Я отвезу ее в свой охотничий домик. Я хотел этого с того самого дня, как она поцеловала меня. Но сейчас неподходящее время. Должно быть, пойдет снег, и, судя по сообщениям, которые я получаю по электронной почте, первый снег уже выпал.

Выбрасывая из головы мысли о ее нежной коже и этих больших выразительных глазах, я заказываю выпивку и держусь в тени.

Обычно он остается на два часа, завершая вечер приватным танцем на коленях от той танцовщицы, которая ему приглянулась. Но сегодня вечером он кажется взволнованным - постоянно оглядывается через плечо, заказывает всего два напитка и через час уже направляется к выходу.

Что-то его напугало. Он почуял другого хищника. Меня. Но это не важно. Я нацелился на него. Он уже испускает свой последний вздох.

Его машина припаркована на хорошо освещенном участке, поэтому, когда я подхожу к нему сзади и он оборачивается, услышав скрип моих ботинок по асфальту, я как на ладони.

Питер мгновенно узнает меня. Его руки поднимаются вверх, прежде чем он опускает их по бокам, его реакция бегство или драка вступает в противоречие с бравадой, с гневом, с тем, что, черт возьми, бушует в его голове.

— Ты! — выплевывает он. — Я тебя, блядь, убью!

Я смеюсь.

Он замирает, его глаза расширяются, пристальный взгляд изучает мое лицо. Должно быть, он видит что-то, что ему не нравится, потому что теперь он сдает назад, вслепую хватаясь за ручку дверцы своей машины.

У меня в руке его телефон, и я нажимаю сбоку, чтобы включить экран. Я занимаюсь этим достаточно долго, чтобы знать людей, которые могут легко разблокировать телефон человека. Я ожидал чего-то более изысканного, но пин-код Питера — это просто год его рождения и номер команды его любимого игрока.

Жалкий.

— Ты мог бы попробовать, — говорю я ему, подходя ближе. — Но, если со мной что-нибудь случится, эти фотографии окажутся на столе ФБР еще до утра.

Я держу его в поле зрения, пока открываю фотогалерею телефона и нажимаю на одну из фотографий, увеличивая масштаб на весь экран.

Даже в желтом свете фонаря на парковке кожа Питера становится болезненно-бледной. Но все равно его рот сжимается, а руки сжимаются в кулаки. Он боец, вот почему его так и не осудили. Такие люди, как он, думают, что у них достаточно денег, чтобы владеть чем угодно - даже другим человеком. Он не думает, что то, что он сделал с Шарлоттой и другими девушками, было неправильно, просто дорого обошлось.

Мой желудок скручивает, и горькая желчь подступает ко рту.

— Чего ты хочешь? — Питер огрызается, его глаза превращаются в щелочки.

— Уделю тебе всего несколько минут, — говорю я ему, тепло улыбаясь. — У меня к тебе деловое предложение.

Питер подозрительно смотрит на меня, уголок его рта изогнут в усмешке.

— Значит, тебя не заинтересует сплоченная группа друзей, которые делятся друг с другом определенными активами? Фотографии, видео, птички.

Глаза скользкого придурка загораются при знакомом кодовом слове.

— Считай это компенсацией за твои... травмы, — говорю я, тепло улыбаясь.

Он кивает и машет мне рукой, чтобы я показывал дорогу.

В этом мире есть три типа хищников.

Бедняки, которые испортили свое тело алкоголем и наркотиками, которые в сочетании с жестоким воспитанием превращают этих негодяев в мужчин, прячущихся в переулках и платящих по десять долларов проституткам за отсос их грязных пенисов.

Богатые. Люди, которые могут иметь все, но все же жаждут того, чего не могут иметь, - невинности другого. Они прячутся на виду.

И есть я.

Он следует за мной к моей машине. Когда я хватаю его за волосы и ударяю им о дверцу машины, открывая ее для него, он падает без звука.



Я осторожен. Умен. И я забочусь о Шарлотте гораздо больше, чем Питер когда-либо мог. Я говорю ему это, запихивая его в маленькую коробочку, которую приготовил специально для этого случая.

Порыв ветра ударяет в стену сарая, сотрясая расшатанные доски и поднимая в воздух сенную пыль.

В этом сарае уже много лет никто не был. Два, возможно, три. До этого он использовался для деятельности, которую я должен пресечь. Молодых людей сажают на цепь, как собак, с ними обращаются хуже, чем с любыми живыми существами.

Я бы никогда не держал свою собаку на цепи. Даже когда я навещаю свою хижину в глубине Осинового леса, я позволяю Эрроу гулять на свободе.

Я был удивлен, узнав, что дом Питера у озера находится именно там, но он находится на другой стороне этого обширного участка густого леса. Несколько раз на прошлой неделе я задавался вопросом: если бы Шарлотта не нашла обочину, не обратилась за помощью к проезжающей машине, добралась бы она каким-то образом до моей собственности.

Это заняло бы у нее несколько дней, но это возможно.

Я бы хотел, чтобы она это сделала. Я бы хотел, чтобы она пришла прямо ко мне и не связывалась с гребаными копами.

Я бы позаботился о Питере Монро так, как задумала природа.

Так как я сейчас забочусь о нем.

Он давно перестал молить о спасение. Думаю, он чует в воздухе собственную смерть, как запах сена и гниющего дерева.

— Сколько их было? — Я спрашиваю его снова.

Его голова склоняется набок, и ему требуется секунда, чтобы сосредоточиться на моем лице. Один глаз заплыл, другой запекся. Его нос свернут под углом, на щеках и подбородке несколько глубоких порезов. Некоторые из них были нанесены моим охотничьим ножом, другие - костяшками пальцев.

Я сжимаю руку в кулак, заставляя натягивающуюся кожаную перчатку скрипеть.

У Питера дергается глаз, и его губы быстро приоткрываются.

— Семь.

Я не удивлен. В новостях говорилось, что кроме Шарлотты были еще две девушки, но Питер занимался этим дерьмом на протяжении гребаных десятилетий. С другими жертвами обошлись бы более небрежно, но я уже знаю, что он совершил эти ужасные преступления в других штатах, возможно, даже за границей.

Только когда он встал передо мной на колени, вот тогда он и свил себе гнездо. Футляр для трофеев, где он мог хранить свои красивые призы столько, сколько захочет.

Или пока они не сдадутся и не уйдут из жизни.

Его тело обмякает, когда мой кулак врезается ему в лицо. Я откидываюсь назад, тяжело дыша и заставляя себя широко открыть глаза. Мне нужно держать себя в руках, но каждый раз, когда я думаю о том, как сильно это существо причинило боль моей Шарлотте, как близко она была к смерти...

Глухой удар.

— Хорошо! — Питер рыдает, прерывистое рыдание вырывается вместе со словами. — Двенадцать, хорошо? Их было двенадцать.

Господи, меня вот-вот вырвет, но я загоняю эту горечь глубоко, так глубоко, как только могу, черт возьми.

— Где они? — спросил я.

— Они? Они, они... повсюду. — Питер опускает голову, но я знаю, что он не стыдится того, что сделал. Наоборот - похоже, что он прячет улыбку за кровью, сочащейся из его недавно поврежденного носа. Я чуть не ударил его снова, но еще один удар мог оставить его без сознания.

Он уже провел в наручниках три часа. Мне нужно еще четыре.

Это единственный способ доказать Шарлотте, что я прав.

Я пожимаю плечами, хрустя костяшками пальцев в перчатках. Питер поднимает на меня взгляд и слегка отодвигается. Мы оба знаем, что это не может продолжаться долго - он хочет быстрого конца, а я пытаюсь растянуть это как можно дольше.

Не только ради Шарлотты.

Это также для меня.

Катарсис. Кровопускание. Боль Питера вытягивает яд из моих вен, делает меня менее вредным, менее...токсичным. Для себя, для других.

Моей дорогой Шарлотты.

Я ухожу, чтобы забрать карту, которую оставил в машине. Свежий воздух, свежий ветер, проблеск звезд над головой. Питер кричит в ответ в сарае. Это бесполезно - его некому услышать, кроме меня.

Когда я возвращаюсь с картой, он начинает смеяться. Но он останавливается, как только я стаскиваю с него обувь и зажимаю один из его пальцев между плоскогубцами. Я кладу карту ему на колени и начинаю водить пальцем по штату, в котором мы находимся.

— Твоя первая, — бормочу я, встречаясь взглядом с Питером, пока медленно затягиваю плоскогубцы на его мизинце. Он извивается, но связан слишком крепко, чтобы вырваться. — Три.

Он снова смеется.

— Два.

— Пошел ты нахуй, сука!

— Один.

Хруст, когда я раздавливаю его палец между этими стальными челюстями, проносится сквозь меня вихрем адреналина. Его хриплый крик приносит почти такое же удовлетворение, как отдача, когда его кожа лопается.

— Твоя первая жертва, — спокойно говорю я, перекладывая плоскогубцы на другую ногу и хватая его за мизинец. — Три. Два...

— Небраска! — визжит он. — Черт возьми, Омаха.

Я слегка наклоняю голову и убираю плоскогубцы, вытаскиваю из кармана плаща потрепанный блокнот и переворачиваю его на новую страницу.

— Будь точен, — говорю я ему, записывая место.

Питер рассказывает мне все. Я хочу остановить его - черт его знает, я не хочу знать, что, черт возьми, он сделал с малышкой Йолли, прежде чем бросить ее в неглубокую могилу в Гиффорд Пойнт, но ему от этого становится легче, и, по крайней мере, я смогу немного успокоить ее семью.

Я отодвигаюсь от его кресла и делаю звонок, передавая всю информацию, которую он мне только что сообщил - разумеется, исключая кровавые подробности, - а затем возвращаюсь обратно.

— Хорошо. У тебя все хорошо, Питер. — Я тихо вздыхаю и смотрю на его искалеченный палец на ноге. — Жаль, что из-за этого тебе пришлось потерять конечность. Надеюсь, ты усвоил урок.

Он кивает, слегка задыхаясь. — Пожалуйста, просто позволь мне...

— Жертва номер два.

Прочищая горло, Питер на секунду поднимает на меня взгляд, как будто раздумывает.

— Я вхожу в состав общенациональной оперативной группы, которой поручено находить таких людей, как ты, - и выяснять соответствующие подробности. Хочешь знать, кому я только что звонил? — Я поднимаю телефон. Глаза Питера затуманены. Он ничего не говорит, ничего не делает. Просто смотрит на меня с чистой ненавистью, как паяльная лампа.

— ФБР, мистер Монро. У них есть агенты на местах в каждом штате. Пока мы разговариваем, они на пути к Гиффорд-Пойнт. В течение часа они найдут Йолли. Или...

Постукиваю. Постукиваю. Постукиваю.

— Или я узнаю, что ты солгал мне. — Я протыкаю его плоскогубцами, вонзая тупой конец в его голень.

Питер вздрагивает, но его тело уже переполнено эндорфинами, его чувства притуплены болью.

Пока. Но минут через двадцать он будет свеж, как гребаная маргаритка.

Он морщится, глядя на меня, качает головой.

— В чем, черт возьми, смысл? Ты все равно убьешь меня. С таким же успехом можно сделать это сейчас. — Он набирает полный рот слюны и направляет ее мне в лицо, но я уже стою. Она попадает мне на штаны, чуть правее промежности.

Тошнота подступает ко мне при мысли о том, что его загрязненная слюна попадет на меня, даже через мои толстые джинсы. Но я не обращаю внимания на влажное пятно.

— Жаль, что я не могу убить тебя, — тихо говорю я, впиваясь в его глаза разочарованным взглядом. — Но это черта, которую я не могу переступить. Нет, если я хочу продолжать делать то, что я делаю. И я уверен, ты уже знаетшь мистер Монро, что мне действительно нравится то, что я делаю.

В этом заявлении достаточно правды, чтобы он счел его подлинным. Я не работаю с ФБР. Никто не направляется в Гриффорд-Пойнт. Я работаю один - всегда работал и всегда буду работать. Я никогда не смогу доверять кому-то настолько, чтобы сотрудничать со мной.

Но мое разочарование настоящее. Если я не разыграю все правильно, эти семьи никогда не узнают, что случилось с их близкими.

— Так мы делаем это? — Я поднимаю окровавленные плоскогубцы.

Челюсть Питера сводит судорогой, затем он опускает взгляд.

— Ее нет в Омахе, — бормочет он.

Что-то горячее и густое проходит через меня.

Это облегчение и совсем немного надежды.

Я достаю телефон, делаю вид, что набираю сообщение. — Все еще в Небраске? — Спрашиваю я.

— Да, — говорит Питер сквозь горестное раздражение. — Ты знаешь Женеву?

— Я не знаю, — отвечаю я, даже не поднимая глаз. — Но я уверен, что они знают.





Глава 15




Глава 15

Файр

Резкий ветер загоняет меня в дом, а моя шоколадная лабрадорша Эрроу воет и пытается зализать меня до смерти. Однако в тот момент, когда я щелкаю пальцами, она садится, подметая хвостом деревянный пол со сдержанным энтузиазмом.

— Я тоже рад тебя видеть, красавица, — бормочу я, снимая с шеи темный шарф и вешая его на вешалку для пальто. Поверх него надевается мой плащ, и я делаю мысленную пометку отнести его завтра в химчистку.

Он черный, поэтому крови не видно, но я бы предпочел не думать о том, сколько крови Питера Монро на мне.

Я похлопываю себя по бедру сквозь джинсы, направляясь по коридору, и Эрроу устремляется за мной, ее ногти на ногах щелкают по дереву.

— Ты уже поела? — Я захожу на кухню и направляюсь прямо к чайнику. Сейчас два часа ночи, но я слишком взвинчен, чтобы ложиться спать. Скорее всего, я вообще не засну сегодня ночью - нет смысла пытаться.

Но я промерз до костей, перепачкался и не отказался бы от горячего пунша и душа.

Эрроу прижимается носом к моей руке, пока я не беру с полки коробку с лакомствами и не угощаю ее печеньем. Она пускает слюни на мою руку - я обнаружил, что никакие тренировки не могут уменьшить количество выделяемой собакой слюны - и смотрит на меня своими большими, красивыми глазами.

— Я замерз, — говорю я ей. — Мы не собираемся гулять. Тебе придется подождать до утра.

Она садится и поднимает лапу, тихо дыша.

— Господи, — бормочу я, пожимая плечами под свитером. — Ты доведешь меня до смерти, шавка.

Эрроу бросается прямо к кухонной двери, уставившись туда, где с крючка на стене свисает ее поводок.

Она слишком умна, но я бы не хотел, чтобы было по-другому. Она у меня с тех пор, как она была щенком.

Я никогда не забуду тот день, когда нашел ее. Иногда я смотрю на нее и все, что вижу, — это грязную собаку, прихрамывающую ко мне из темноты.

Я ударяю кулаком по дереву рядом с дверью, и Эрроу переводит взгляд с поводка на меня, ее хвост немного замедляется. Она громко лает один раз, как будто хочет отругать меня за плохие мысли.

Потрепав ее по ушам, я пристегиваю поводок к ее ошейнику и вывожу ее из кухонной двери по мощеной дорожке, ведущей к главным воротам.

Когда мы возвращаемся с прогулки, мне еще холоднее, чем раньше. Ветер ни на йоту не утихает, и я чувствую в воздухе обещание снега.

Я впускаю Эрроу обратно в наш дом и снова иду включать чайник. Ногти Эрроу стучат по полу, когда она направляется прямо в нашу спальню.

Ей уже много лет, так что я нисколько не удивлен, когда она уже похрапывает в изножье моей огромной кровати.

Я качаю головой и включаю душ.

Когда я выхожу, в окно ванной ударяет порыв ветра. А вместе с ним и град мокрого снега.

Я смотрю на это мгновение, а затем мои губы растягиваются в улыбке.

— Угадай что, Эрроу? — Говорю я, возвращаясь в комнату и вытирая полотенцем волосы. Она перестает храпеть, но не смотрит в мою сторону. Она не знает, достаточно ли важны новости для меня, чтобы нарушать чертовски удобную позу, которую она приняла.

— Мы собираемся на охоту.

Голова Эрроу вскидывается, ее глаза расширяются, челюсть приоткрывается, когда она фыркает.

— И на этот раз нас будет не только двое.

Моя лабрадорша издает тихий лай, а затем ее голова снова опускается.

— Она тебе понравится, — бормочу я, делая глоток из своей дымящейся чашки. — Доверься мне.





Глава 16




Глава 16

Шарлотта

Дождь разбавляет мои слезы до такой степени, что я едва ощущаю их вкус. Мне следовало бы надеть капюшон, но жалящие холодные капли - единственное, что удерживает меня от возвращения в свою квартиру и расставания с жизнью. Первые несколько дней я не скучала по пионам. Ни капельки. Но к концу недели их отсутствие превратилось в черную пустоту в моем сознании.

Если бы у меня были друзья, я бы обратилась к ним за утешением. Если бы мои родители не умерли несколько лет назад, я бы позвонила им.

Но у меня никого нет. Шарлотта Эш одинока в этом мире, и по мере того, как тянулись дни, эта черная пустота поглощала изодранные клочки моей души, пока не осталось ничего, кроме пустого сосуда, ожидающего наполнения.

Я перепробовала все, но ничто его не заполняет.

Мне не следовало выходить так поздно, но я надеюсь, что закусочная все еще открыта. Я надеюсь, что смогу присесть, заказать что-нибудь, и это насытит меня. Несмотря на то, что я больше не чувствую вкуса, голод все еще гложет меня.

Кажется, я и это не могу заполнить.

Я морщусь, когда резкая боль сжимает мою матку. Это тоже вернулось несколько дней назад. Сейчас я знаю, что это психология, но это все, что я знаю. Я понятия не имею, как это остановить, что вызвало это и освобожусь ли я когда-нибудь от этого.

Это мое наказание за то, что я наслаждалась тем, что Файр сделал со мной. За то, что я позволила ему дотронуться до меня, а не отбивалась зубами и ногтями.

Улица пуста. Я единственная, кто осмелился выйти на улицу в такую дерьмовую ночь.

По крайней мере, я так думаю, пока не слышу шлепанье шагов позади себя.

Мое сердце сжимается, подскакивая к горлу. Когда я ускоряюсь, мой преследователь без усилий поспевает за мной. Я не осмеливаюсь оглянуться, чтобы не застыть при виде преследователя. Вместо этого я осматриваю улицу впереди в поисках помощи.

Но поблизости никого не видно. Никаких зданий, в которые можно броситься. Только сплошные кирпичные стены слева и справа. Одна стоящая машина в нескольких ярдах дальше по дороге - пустая. Я не могу убежать. Пока нет. Он просто начнет погоню. Элемент неожиданности — это все, что у меня есть. Если бы я могла выскользнуть из поля зрения, а потом убежать...?

Когда я вижу впереди черный переулок, я бегу туда.

Слишком громкий звук моих шагов отдается в ушах. Это и мое собственное бешеное дыхание - все, что я слышу.

Я оторвалась. Должно быть, оторвалась. Меня охватывает облегчение - даже более ледяное, чем дождь, хлещущий по узкому переулку. Но это исчезает мгновением позже, когда я понимаю, что темнота впереди - не так пуста, как моя душа. Там что-то есть.

Я едва успеваю убрать руки. Я врезаюсь в стену, кирпичи царапают мои ладони, оставляя глубокие порезы. Я оборачиваюсь, уже зная, что увижу.

Силуэт стоит у входа в тупик. Он наблюдает за мной долгие секунды под стук дождя, а затем приближается. Не торопясь. Просто прогуливаясь.

Чем ближе он становится, тем теснее становится у меня в груди. Тем сильнее мои пальцы впиваются в кирпичи позади меня, словно проверяя их прочность.

И тут я узнаю его.

Профессор Файр.

Мое облегчение - всего лишь короткая теплая волна. Потому что чем ближе он подходит, тем более реальным он становится. Воспоминания о нем заполняют мой разум, насмехаясь надо мной за то, что я чувствую надежду. К тому времени, как он останавливается передо мной, я вся дрожу.

— Ч-что ты здесь делаешь?

Я бы хотела, чтобы мой голос не дрожал.

Я также жалею, что покинула свою квартиру сегодня вечером.

— У меня есть для тебя подарок, — говорит он.

Я пытаюсь нахмуриться, но он, кажется, не замечает. Файр лезет в карман. Мое сердце подступает к горлу, сопровождаемое приливом теплой, кислой желчи.

Вот и все. Наконец-то все закончится.

Я зажмуриваю глаза, чтобы не видеть нож, или пистолет, или чем там он собирается меня убить. Свет заливает мои веки. Я изо всех сил пытаюсь держать их закрытыми, но, в конце концов, они распахиваются, готовые противостоять нападающему.

Я смотрю на мобильный телефон. На экране появляется изображение. На секунду я понятия не имею, на что смотрю.

И тут желчь, которая стояла у меня в горле, удерживаемая на месте колотящимся сердцем, хлынула мне в рот. Я поворачиваю голову, и меня яростно рвет на грязную землю рядом со мной.

— Он больше никогда не прикоснется к тебе, Шарлотта. Он никогда больше ни к кому не прикоснется.

Мой желудок сжимается, но в нем ничего не остается. Я не ела нормально несколько дней. Все, что там было, — это один глоток желудочной кислоты. Я подтягиваюсь, используя кирпичи в качестве опоры, и откидываю голову на их шероховатую поверхность.

— А теперь моя очередь? — шепчу я.

Файр наклоняет голову, на его губах играет странная улыбка.

— Ты его не узнаешь? — тихо размышляет он. — Это понятно. Смерть меняет всех. — Он смотрит на телефон, затем вертит его в руке. Когда он поворачивает его ко мне лицом, я мгновенно отворачиваюсь, зажмуривая глаза и испуганно всхлипывая. — Посмотри на него, Шарлотта. Кого ты видишь?

Файру нужно потакать. Возможно, если я сделаю то, что он говорит, он меня отпустит. Итак, я смотрю. И я изо всех сил стараюсь забыть, что изображение, на которое я смотрю, — это отрезанная голова. Файр помогает - его палец закрывает нижнюю часть фотографии. Я остаюсь с видом на мужское лицо от подбородка и выше.

Вялый. Раздутый. Рот разинут. Глаза открыты - пустые и печальные.

Я моргаю, и внезапно это не просто голова. Не просто мертвый человек. Я узнаю его нос. Форму его глаз. Судорожный вздох вырывается у меня из горла. Я вырываю телефон из рук Файра и смотрю на него вытаращенными глазами.

Питер Монро.

— Как...

Нежные пальцы забирают телефон из моей руки. Файр берет меня за подбородок и приподнимает мою голову. Затем он гладит меня по щеке, костяшки его пальцев оставляют теплые мурашки на моей коже.

— Он пострадал за свои грехи, моя девочка. — Файр прижимается губами к моему уху. — Не так долго, как он заставлял тебя страдать, но мое время с ним было ограничено. — Он целует мою шею, его голос каким-то образом доносится до меня сквозь рев крови в ушах.

— Семь часов, вместо семи дней. — Еще один поцелуй, на этот раз нежнее предыдущего.

Откуда он узнал о Питере Монро? Как он нашел его? Зачем ему...

— Я сделал это ради тебя. — Файр отстраняется, обхватывает мое лицо руками. — Все это я сделал для тебя.

Мы смотрим друг на друга, пока вокруг нас барабанит дождь. Я чувствую себя невесомой и такой тяжелой одновременно. Голова ясная, но затуманенная. У меня нет слов, чтобы описать то, что Файр сделал для меня. Это преступление. Психоз. И такой гребаный героизм, что я не могу дышать.

Я бросаюсь вперед, хватаю его в крепкие объятия. — Спасибо, — бормочу я в его мокрую куртку. Он обнимает меня за плечи в ответ так же крепко.

— Все для тебя, — говорит он, гладя меня по голове.

Я знаю, что должна перестать прикасаться к нему, но отпустить его невозможно. Там, где находится моя голова, я слышу биение его сердца.

Глухой удар.

Глухой удар.

Глухой удар.

И я почему-то знаю, что для меня это лучше всего.

Но этот человек - убийца. Псих. Мой преследователь. Мне следовало бы убегать от него, а не обнимать. Что-то похожее на логику возвращается в мой разум, и я поднимаю руки, упираясь ему в грудь.

Неважно, каковы были его намерения или насколько я благодарна ему за то, что он сделал. Убийство Питера Монро было преступлением. Две ошибки не делают добра.

Но когда я пытаюсь отдалиться, ничего не происходит. Файр держит меня слишком крепко.

Когда я начинаю сопротивляться, он терпеливо выдыхает:

— Тсс… — и гладит меня по макушке. Затем он засовывает руку в карман.

Я открываю рот, чтобы закричать, и в этот момент он прижимает к нему носовой платок. В нос мне сразу же ударяет едкая вонь. Мои губы и язык немеют, и мне кажется, что вся кровь разом отхлынула от моего лица. Резкое покалывание пробегает по моей голове, вниз по рукам, по всему телу.

Мое тело тает, и внезапно я обмякаю в объятиях профессора Файра. Тьма, в которой мы уютно устроились в этом переулке, начинает надвигаться на меня, давя все крепче и крепче, душа меня.

Я умираю, но это мягко. Почти спокойно.

Небо кружится у меня над головой, когда Файр поднимает меня, и я ничего не чувствую, когда он прижимает меня к своей груди. Мои глаза закрываются на мгновение, прежде чем я слышу, как он шепчет:

— Я люблю тебя, Шарлотта Эш. И со временем ты тоже научишься любить меня.





Под огнем





Плейлист





Плейлист

Sick Obsession — Landon Tewers

A Different Kind of Love — Sun Lux

Like a Stone — Tricky

I’m Bad At Life — Falling in Reverse

What’s Up? — Soap&Skin

Predator — Alanis Morissette

Watermelon Sugar — TENDER

treading and trodden — King 810

Просмотрите этот плейлист на Spotify





Под о гнем





Под о гнем





Глава 1





Глава 1

Файр

Я НАШЕЛ БОГА В ЕЕ ПРЕКРАСНЫХ ГЛАЗАХ, КОГДА ПРИНЕС ЕЕ НЕВИННОСТЬ В ЖЕРТВУ УТРЕННЕЙ ЗВЕЗДЕ.

Я смотрю на свои рукописные заметки, мой желудок сжимается, а рот наполняется горькой слюной. Но я заставляю себя прочесть слова Питера, пытаясь не обращать внимания на то, что даже тогда мой почерк был грубым и неуверенным.

Ярость. Отвращение. Решимость...

Я перечитал строчку, которую подчеркнул дрожащей рукой.

НАШЕЛ БОГА В ЕЕ ПРЕКРАСНЫХ ГЛАЗАХ.

Монро дал мне ключи, которые мне нужны, чтобы разблокировать разум Шарлотты. Освободить ее из психологической тюрьмы, в которую он ее заточил. Но путь, по которому мне нужно идти, вымощен шипами и увит ядовитым плющом.

И вид... отвратительный.

Но то, что лежит в конце этого путешествия, - сокровище, которого я жажду больше всего на свете. Вот в чем суть. Не боль, не дискомфорт, не ложь, через которую мне придется пройти, чтобы попасть туда.

Шарлотта - исцеленная, в здравом уме - моя путеводная звезда. Я могу только надеяться, что у нее хватит сил отправиться в это путешествие со мной и пройти его до конца.

А я?

Что-то теплое тяжело опускается мне на колени. Я опускаю руку под стол и глажу Эрроу по голове.

— Пора ужинать, щеночек?

Мой шоколадный лабрадор машет хвостом в ответ.

— Дай мне несколько минут, — прошу я ее, теребя одно из ее мягких ушек. — Я здесь почти закончил.

При звуке моего голоса она снова виляет хвостом, но затем послушно отступает и ложится в свою корзину у огня.

Здесь холодно, но я этого почти не чувствую. Я слишком погружен в свои планы относительно Шарлотты.



— Ты ведешь себя как сумасшедшая, — говорю я Эрроу, хмуро наблюдая, как она кружится. — Сумасшедшие не ходят на прогулки.

Эрроу немедленно перестает вращаться и садится на задницу, ее хвост шуршит по полу, когда она смотрит на меня обожающими глазами. Я сжимаю переносицу, глядя на нее сверху вниз.

— Мы прогуляемся после завтрака. Или ты забыла, что у нас гость?

При слове гость Эрроу вскидывает голову и навостряет уши.

— Где наш гость? — спрашиваю я.

Эрроу вылетает из кухни, и я слышу, как она мчится по коридору, цокая ногтями по моему деревянному полу.

Затем наступает тишина.

Я готовил ее месяцами. Она знает, что лучше не лаять и не царапать дерево, даже если она все еще не может контролировать себя, когда дело доходит до прогулок. Она знает, что "мой гость" — это самое важное, что случилось с нашей маленькой семьей с тех пор.… ну, когда-либо.

Я беру поднос с едой, которую приготовил для Шарлотты, и иду по коридору. Эрроу сидит перед закрытой дверью, ее пасть открыта, а взгляд прикован к дереву, пока она медленно дышит.

Когда я подхожу ближе, она в мгновение ока вскакивает на лапы, отступает назад, чтобы дать мне место, и смотрит, как я открываю дверь ключом, который достаю из кармана.

Я захожу внутрь и говорю:

— Подожди, — в ту же секунду, как слышу нетерпеливое постукивание ногтей Эрроу по полу.

Очевидно, ее любопытство слишком велико, чтобы она могла это вынести. Когда я поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь, она уже просунула одну лапу в комнату.

Уголок моего рта приподнимается.

Я не могу винить ее за очарование. Вот уже много лет нас только двое. В тот день, когда я принёс Шарлотту в дом, Эрроу ходила взад и вперед по коридору, ее глаза были такими большими, что готовы были вылезти из орбит, когда она исследовала запах нового человека.

— Сегодня ты с ней не встретишься, — тихо бормочу я. — Уходи.

Эрроу отступает в коридор и садится задницей посреди пола.

Я оглядываю комнату, и мой желудок сжимается, когда я не вижу Шарлотты в постели.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в сторону двери ванной, когда сбоку по моей голове ударяют книгой.

Это не совсем "Война и мир", так что почти не больно, но я все равно застигнут врасплох.

Поднос с едой падает на ковер.

Эрроу издает снаружи грубый лай.

Я захлопываю за собой дверь одной рукой, а другой хватаюсь за густые темные волосы Шарлотты.

Ее вздох боли, когда я впечатываю ее в стену рядом с дверью, приносит удовлетворение и одновременно выбивает из колеи.

Я причинил ей боль?

У нее идет кровь?

Я прижимаю ее к обоям в тонкую полоску, свободной рукой зарываюсь в ее волосы, чтобы нащупать влагу.

Теперь, когда я снова так близко к ней, мой член начал обращать на нее внимание. Я пытаюсь отстраниться, чтобы избавиться от ощущения ее пойманного в ловушку тела, но я прикован к месту внезапной, отчаянной потребностью быть внутри нее.

— Я потратил драгоценное время, готовя тебе завтрак, — говорю я ей, приблизив губы к ее уху.

Она тяжело дышит, но то ли от страха, то ли от напряжения, я не могу быть уверен. Этот звук мешает мне думать.

Издав низкий рык, который я скорее чувствую, чем слышу, я отступаю назад и оттаскиваю ее от стены, используя ту же хватку, чтобы толкнуть ее на кровать. Она отползает в сторону, сжимается в комочек у изголовья кровати, обхватив ноги руками.

Она ждет, что я буду делать. Насколько плохо это будет.

Я бросаю взгляд на еду на полу. Яйца, тосты, бекон. Там была даже миска хлопьев и маленький пакет молока. Когда я снова смотрю на нее, она дрожит, как побитая собака.

Страх.

Это въелось в ее психику, как кислота. Ущерб обширен, но не постоянен.

Я больше никогда не потеряю пациента из-за страха.

— Я не собираюсь причинять тебе боль. Я хочу помочь тебе.

Лицо Шарлотты вытягивается, ее глаза цвета морской волны расширяются от замешательства.

Присев на корточки, не сводя с нее глаз, насколько это возможно на случай, если она снова решит напасть на меня, я сгребаю еду обратно на поднос. Я бросаю пакет с молоком в нижний угол кровати и ухожу, запирая за собой дверь.

Я стою лицом к двери, прислушиваясь, но не слышу движения изнутри.

Я НАШЕЛ БОГА В ЕЕ ПРЕКРАСНЫХ ГЛАЗАХ.

Эрроу стоит на лапах, размахивая хвостом, язык вывалился изо рта.

— Наш гость сейчас не принимает посетителей, — сухо сообщаю я Эрроу, направляясь на кухню. — Похоже, ты все-таки получишь эту прогулку.





Глава 2





Глава 2

Шарлотта

Я в таком ужасе. Я не могу даже мыслить здраво. Когда я проснулась несколько минут назад, первое, что я сделала, это подергала дверь.

Заперто.

Затем я подошла к окнам. Изнутри они защищены решеткой из металлических прутьев — такого типа владелец, заботящийся о безопасности, установил бы для предотвращения взломов.

Окна могут открываться, но даже если я разобью стекло, эти решетки слишком узкие, чтобы я могла пролезть.

То же самое с ванной.

Я была там, когда услышала, как открывается дверь. Кто-то оставил несколько книг на бортике ванны — я вооружилась самой большой и тяжелой книгой, которая только была. Я ударила Файра по голове еще до того, как узнала его. Он выглядел удивленным, но не так сильно, как я.

Какого черта я делаю в доме профессора Файра, запертая в его комнате, в то время как он приносит мне еду, как будто я какой-то инвалид?

Может быть, я сплю, и все это какой-то странный сон. Но когда я щиплю себя, я чувствую это. И не важно, сколько я беззвучно кричу на себя, чтобы проснуться….

От попыток вспомнить у меня начинает болеть голова, но я все равно это делаю. Последнее, что я помню, это дорогу в закусочную. Шел дождь, было темно. И теперь я здесь... Где бы это здесь не находилось. Я ничего не вижу в окно — только большой двор с высокими деревьями, которые загораживают соседние дома. Электрический столб. Какие-то провода.

Я так же никого не вижу... И это значит, что никто не видит меня. Я могла бы крикнуть, но у меня такое чувство, что я нахожусь слишком далеко от кого-либо, чтобы это помогло мне.

Иначе я, возможно, была бы связана. От этой мысли у меня по коже бегут мурашки. Когда ничего не происходит и Файр не возвращается, ужас медленно отступает. Мое бешено колотящееся сердце успокаивается.

И тогда начинается дрожь...

Я снова обхожу комнату, отчаянно пытаясь найти оружие получше. Здесь почти нет мебели. Встроенный шкаф, кровать, тумбочка. Ни в одной из них нет ничего, что я могла бы использовать, чтобы причинить кому-то вред.

В ванной нет даже бритвенных лезвий. Но в шкафу есть одежда. И вся она моего размера. Я немедленно закрываю дверь и притворяюсь, что этого не заметила.

Вот и все. У меня нет выбора.

Присев на край кровати, я подозрительно смотрю на пакет молока.

Я не причиню тебе вреда. Я хочу помочь тебе.

Что, черт возьми, он имел в виду? Он хочет мне помочь в чем?

Солнце проходит весь путь по небу, прежде чем я слышу слабый звук того, что может быть автомобилем. Я бросаюсь к окну, прижимаюсь лицом к решетке и пытаюсь заглянуть как можно дальше в сторону.

Секунду спустя в поле зрения появляется большая коричневая собака. Она идет быстро, но слегка прихрамывает, как будто у нее болит нога. Она начинает обнюхивать основание нескольких деревьев, пробираясь к задней части двора. Я застываю, наблюдая, ожидая, заметит ли она меня.

Направляясь к дому, она поднимает голову и замечает меня у окна.

Я дрожу.

Уши собаки встают торчком. Она мчится ко мне, сверкая зубами. Я пригибаюсь, закинув руки за голову, мой панический визг приглушается, когда я сжимаюсь в перепуганный маленький комочек. Нелепо думать, что собака может добраться до меня.

Ради всего святого ей пришлось бы прогрызть металл. Но одну вещь я знаю о страхе: он не всегда рационален. На самом деле, в большинстве случаев все происходит с точностью до наоборот.

Раздается тихий свист, Файр зовет свою собаку. Я прижимаюсь к стене под окном, пока не убеждаю себя, что собака ушла. Только тогда я осмеливаюсь выглянуть из-за подоконника.

Двор пуст.

У меня перехватывает дыхание. Я встаю на дрожащие ноги и забираюсь на кровать.

Я не знаю, как долго здесь, но мое тело ощущает странную слабость, как будто я не ела несколько дней. Когда мой взгляд падает на пакет молока, я тут же отвожу взгляд.

Он подсыпал мне наркотик. Если я выпью, то потеряю сознание... что будет потом?

Еще одна нелепая мысль. Файр достаточно силен, чтобы подчинить меня. Он мог бы легко вколоть мне успокоительное, если бы захотел. Зачем ему понадобилось портить мою еду? Тот факт, что я не проснулась связанной и с кляпом во рту... Это должно означать, что он не собирается меня убивать, верно?

Я хочу помочь тебе.

Схватив пакет с молоком, я протыкаю соломинку через маленькое отверстие в крышке, закрытое фольгой, и высасываю ее досуха. Оно комнатной температуры, но все равно это лучшее, что я пробовала за последнее время, даже если оно вызывает жажду. Я иду в ванную, опорожняю мочевой пузырь, пью из-под крана. Потом я умываюсь и смотрю на себя в зеркало на туалетном столике.

Под моими зелеными глазами залегли тени. Волосы у меня сальные и вялые. На раковине лежит зубная щетка — все еще в упаковке. Я пользуюсь ей, и это помогает. Я подумываю о том, чтобы принять душ, но тогда мне пришлось бы либо надеть свою грязную одежду, либо ту чистую, что висит в шкафу. Ни один из этих вариантов меня не привлекает, ни капельки.

Поэтому я возвращаюсь в комнату и сажусь перед дверью, прижав ухо к дереву. Я ничего не слышу. Наверное, двери слишком толстые, или Файра больше нет дома.

Я не знаю, как мне удается задремать, но некоторое время спустя меня будит странный звук. Сначала я понятия не имею, что слышу, но когда я понимаю...

— Черт! — Я вскакиваю, мое сердце колотится где-то в горле, когда я смотрю на нижнюю часть двери.

С другой стороны, доносится сопение — это собака Файра. Я засовываю руки под мышки и стараюсь избавиться от ощущения этого горячего дыхания на своей ноге.

— Эрроу!

Я вздрагиваю, когда Файр зовет свою собаку, хотя его голос приглушен толстой дверью.

Так что, по крайней мере, я могу что-то слышать.

Я забираюсь обратно на кровать и натягиваю одеяло на ноги. В комнате холодно — наверное, Файр еще не включил центральное отопление. Солнце скрылось за деревьями. Температура быстро падает. Думаю, сейчас конец дня, почти ранний вечер.

Когда в комнате становится слишком темно, я включаю настольную лампу. Немного погодя я слышу звук поворачиваемого в замке ключа.

Мое сердце снова подскакивает к горлу. Я заставляю себя сесть, прижимая одеяло к груди, когда дверь распахивается.





Глава 3




Глава 3

Файр

Я переворачиваю страницу в своем блокноте, челюсть сжата, глаза горят. Я не спал всю ночь. Я знаю каждое слово наизусть.

Но я не могу остановиться.

Моя навязчивость не всегда направлена на людей. На мою маленькую Шарлотту.

Иногда это распространяется на другие аспекты моей жизни. Я переворачиваю страницу. Она пуста. Мгновенно мой большой палец проникает в щель между твердой кожаной обложкой и первой страницей, возвращая меня к началу.

Четыре года назад я купил этот блокнот. Четыре года, а я исписал только половину его страниц.

Жалкий.

Я очень умен, граничу с гениальностью, и это все, что я могу показать своей работой?

Мой собственный аккуратный почерк обтекает строки, передавая графические подробности сексуального насилия. Но у меня к этим словам такая же эмоциональная привязанность, как к газетной статье об успехе благотворительной акции по сдаче крови по соседству.

Я планировал похищение Шарлотты в течение нескольких месяцев. Если быть честным с самим собой, возможно с тех пор, как впервые открыл ее личное дело. Я всегда просматриваю записи моих студентов о терапии перед началом нового семестра — так я узнаю, какая травма привела к их ПТСР.

В тот момент, когда я прочитал записи Шарлотты о терапии, я понял, что она займет особое место в моем сердце. Тот трагический, душераздирающий опыт с Питером.

Через какое огромное количество психотерапевтов она прошла, прежде чем обратиться ко мне. Насколько жестокое обращение Питера повлияло на ее личность. Ее ситуация сложная, но я непреклонен в том, что смогу подарить ей сказочный финал, о котором она и не мечтала.

Если она сможет мне доверять.

Если она сможет простить меня.

Я не идеален. Мой разум разрушен. Придерживаться своего плана оказалось особой пыткой. Но я хочу быть с ней. Я хочу, чтобы она исследовала мой дом, поиграла с Эрроу, постояла со мной на кухне, пока я готовлю.

Пока нет.

Существует правильная последовательность событий, и я не могу позволить себе пропустить определенные шаги. Не так, как я сделал несколько месяцев назад, когда потерял контроль. Когда я вломился в ее дом. Убийство Питера Монро было моим способом попросить у нее прощения. Я доказал ей свою ценность... но я не уверен, приняла ли она мои извинения. Так что мне пришлось изменить свой план. Мне пришлось вернуться к началу. Начать все сначала.

Когда у вас появляется новый щенок, опытные владельцы знают, как поместить его в клетку. Это естественно — именно то, что мать сделала бы в дикой природе. Она убеждается, что щенку комфортно в его новом мире, прежде чем отпустить его из берлоги.

Она следит за тем, чтобы он знал правила.

Без правил мир был бы в худшем состоянии, чем сейчас. Мрачный кошмар, в котором сильнейший — король. В некотором смысле это уже так. Но я верю, что расплата настанет. Не после смерти, а в этой жизни. Некоторым монстрам убийство действительно сходит с рук — в буквальном смысле, — но, если каждый внесет свой вклад, справедливость в конечном итоге восторжествует.

Я делаю свое дело.

Скоро Шарлотта займется своим делом. Но это в будущем. Она все еще новорожденный щенок. Ей все еще предстоит узнать о мире, в котором она родилась. И какое это странное и пугающее место для такой невинной и хрупкой особы, как она.

Я засовываю блокнот в карман своего плаща. Эрроу скулит, и когда я смотрю на нее через плечо, она жестикулирует поднятой лапой.

— Ты сегодня очень требовательна, — говорю я ей. — Ты думаешь, тебе сойдет с рук плохое поведение из-за того, что у нас гость?

Ее уши встают торчком, глаза немного расширяются. Некоторое время назад она исчезла из поля моего зрения. Я оставил ее, зная, что она крадется по коридору, чтобы осмотреть комнату Шарлотты. Через несколько минут она, прихрамывая, вернулась в гостиную, одарив меня таким невинным взглядом, что я все равно угостил ее послеобеденным угощением. Я не могу не побаловать ее. У Эрроу темное и трудное прошлое. Всякий раз, когда я хочу наказать ее, мне приходит в голову мысль, что она не поймет разницы между жестоким обращением, которому подверглась, и моими попытками научить ее отличать хорошее от плохого.

Люди знают разницу.

Я готовлю поднос Шарлотте, Эрроу наблюдает за мной. Ей нравится выбирать место прямо посреди пола, так что мне приходится маневрировать вокруг нее, пока я готовлю.

— Гости едят первыми, — говорю я ей.

Уши Эрроу на секунду становятся плоскими, прежде чем она снова их навостряет, ее рот открывается, чтобы она могла начать тяжело дышать. Она пожилая леди. В мае исполняется восемь лет. Пятьдесят шесть собачьих лет.

Иногда, когда она смотрит на меня с разинутым ртом, отвисшими щеками и слегка расфокусированным взглядом, я задаюсь вопросом, сколько еще она пробудет со мной. Эти мысли всегда повергают меня в мрачное настроение. К счастью, после всех этих лет я понял, как ориентироваться в темных водах своего разума.

— Оставайся здесь, — говорю я Эрроу.

Она стоит, выглядя счастливой и выжидающей, пока я не указываю глазами на ее кровать. Затем она отползает в угол и, пыхтя, плюхается в свою корзинку. Расстроенная, она даже не утруждает себя вилянием хвостом.

— Сварливый щенок.

Когда я беру поднос Шарлотты, мой взгляд падает на пакет, который я оставил на кухонном столе. Большая черная хозяйственная сумка с неброским логотипом на одной стороне.

Возбуждение.

Я смотрю на него секунду, а затем заставляю себя отвести взгляд. Даже мысль о том, что внутри, заставляет мой пульс учащенно биться. Вот почему я не решался совершить эту покупку, пока Шарлотта не переехала под мою крышу.

Я всего лишь человек. Моя черная душа отчаянно борется с искушением.





Глава 4




Глава 4

Шарлотта

Файр возвращается, когда небо становится фиолетовым. Когда он входит в дверь, мой взгляд скользит мимо него в коридор в поисках его собаки. Но он один.

— Добрый вечер, — говорит он, его глубокий, сочный голос кажется нереальным в этой интимной обстановке.

Он держит еще один поднос, и как только я чувствую запах того, что там, у меня начинает урчать в животе.

— Прячешь там еще одну книгу? — спрашивает он, стоя у двери, как будто ждет, не наброшусь ли я на него.

Я качаю головой. Когда он не двигается, я сбрасываю с себя одеяло. Я не доверяю себе, чтобы заговорить — я внутренне дрожу от нервов, и последнее, чего хочу, это чтобы он заметил мой страх. Он подходит ближе, его темные глаза впиваются в мои, когда он ставит поднос на тумбочку. Ничего не могу с собой поделать — мои глаза устремляются к источнику восхитительного запаха, наполняющего комнату.

Сэндвич с сыром на гриле. Большая тарелка томатного супа с горкой сливок сверху.

В животе у меня настойчиво урчит, и рот наполняется слюной. — Можно мне есть? — спрашиваю я.

— Только если ты позволишь мне тебя покормить.

Моя голова откидывается назад, глаза расширяются, когда я смотрю на Файра. — Что?

Он склоняет голову набок. — Чтобы ты не ела слишком быстро. Можно мне?

Я облизываю губы, поспешно отстраняясь, когда Файр присаживается на край кровати. Его землистый аромат доносится до меня, и по какой-то причине он успокаивает меня. Или, может быть, дело просто в том, что он выглядит спокойным.

Ничто не сравнится с выражением его лица, когда я ударила его книгой сегодня утром.

Это было лицо демона.

Файр берет половинку сэндвича с сыром на гриле, отламывает уголок и протягивает его мне. Прямо у моих губ.

Я нерешительно наклоняюсь вперед и позволяю ему вставить треугольник между моих губ. Вкусный, тягучий сыр просачивается мне в рот, образуя рыхлый шарик, когда я разжевываю его вместе с маслянистым поджаренным хлебом.

Затем Файр кормит меня ложкой томатного супа.

Кусочек сыра, глоток супа. И повторяет эти действия.

Когда еда попадает мне в желудок, возникает резкая боль, но я не позволяю дискомфорту замедлить меня — я ем все, чем он меня кормит, до тех пор, пока каждая крошка и каждая капля томатного супа не оказывается в моем желудке. Последняя ложка оставляет капельку супа на моей нижней губе.

Прежде чем я успеваю слизнуть ее, Файр вытирает большим пальцем. Я почти ожидаю, что он заставит меня пососать это с пальца, но он опускает руку на поднос и вытирает ее салфеткой.

— Что тебе от меня нужно?

Файр смотрит на меня, темные глаза открыты, рот плотно сжат. — Я хочу исправить тебя.

Я бы рассмеялась, но у меня вдруг не осталось сил. Легко предположить, что это желудок, набитый едой, делает меня такой вялой, но я слишком хорошо знаю это ощущение. Мой мозг отчаянно хочет прекратить это шоу уродов на несколько часов. Перезагрузиться. Сон — самое простое решение.

Закрой глаза. Забудь о проблемах.

Но это не сработает. Мне нужно бороться с серым облаком, которое хочет задушить мой разум и оставить меня парализованной.

— Как? — Мой голос звучит глухо, но Файр, кажется, этого не замечает.

— Я рад, что ты спросила.

Боже, так легко забыть, что он психопат, а не мой заботливый учитель арт-терапии.

Так. Блядь. Полегче.

Его темные волнистые волосы. Его проницательные глаза. Его красивый рот. На этот раз на нем нет плаща. Приятно видеть его в чем-то таком домашнем, как свитер крупной вязки. Темные цвета подходят его задумчивой натуре.

— Помнишь, мы говорили об экспозиционной терапии?

Я качаю головой, не утруждая себя мыслями. Слишком легко заблудиться в туманных закоулках моего разума и оказаться там, где я не хочу быть.

— Это набор техник, которые успешно использовались годами. Они помогают переработать негативные коннотации, связанные с воспоминаниями о твоей травме.

Я хмуро смотрю на него, отчаянно пытаясь придать смысл его словам. Это подвиг, но в конце концов я слегка киваю ему. — Перепрограммирую свой мозг или что-то в этом роде, верно?

Это возвращается ко мне. Как и другие вещи, которые он мне сказал. Вещи, которые я сейчас не могу выбросить из головы.

Со временем ты тоже научишься любить меня.

Мой разум содрогается при мысли, что Файр сказал эти слова мне…и все же я здесь — запертая в его гребаном доме.

— Грубо, но точно. — Файр одаривает меня легкой улыбкой. — Обычно это был бы простой процесс... Но у нас есть проблема, не так ли?

Я молча жду. Я никак не могу попытаться предугадать что он скажет. Он в тысячу раз умнее меня. В миллиард раз более дикий.

— Ключевым фактором экспозиционной терапии является работа с воспоминаниями о травме... А ты, кажется, не очень хорошо помнишь время, проведенное с Питером, не так ли?

Шок пронзает меня болезненным жаром, обжигая щеки и сжимая легкие. — М-мое... время с...?

Комната кружится.

Еда подступает к моему горлу. Я смутно осознаю, что Файр вскакивает на ноги, а затем уходит. Наверное, беспокоится, что меня вырвет на него. Я бы рассмеялась, если бы не была так занята, пытаясь проглотить желчь, подступающую ко рту. Но я проигрываю бой. К счастью, когда я наклоняюсь вперед, чтобы опорожнить желудок на пол, на пути оказывается желтое ведро. Меня шумно рвет туда, мой желудок сжимается так болезненно, что я стону при каждом приступе рвоты. Прохладные руки касаются моих щек, придерживают волосы, гладят затылок.

— Вот, выпей немного воды, — говорит Файр, когда рвота наконец прекращается.

Он протягивает мне бутылку. Я беру ее, моя рука дрожит, когда я пытаюсь поднести ее ко рту. Но на этот раз Файр мне не помогает.

— Такие висцеральные реакции не редкость у людей с тяжелой травмой, — говорит Файр.

Я хочу, чтобы он замолчал. Я хочу, чтобы он просто отпустил меня. Я могла бы вернуться к себе домой и пополнить свой рецепт — тот самый, который каждую ночь отправлял меня в черную пустоту без сновидений. Тот, который заглушал все, что я снова начинала чувствовать.

Чувство вины. Отчаянный стыд.

— Я могу помочь тебе, Шарлотта.

Мои глаза встречаются с его. Я ничего не вижу. На самом деле, я вообще ничего не вижу. Ни проблеска эмоций.

— Я просто хочу домой.

По-прежнему ничего. Я могла бы разговаривать со статуей.

— Пожалуйста, профессор. Отпустите меня домой.

— Значит, ты хочешь поддаться своей депрессии? — Он наклоняет голову набок, по-видимому, не замечая, как от его слов учащается мое сердцебиение.

— Нет, я просто...

— Значит, через неделю, месяц, год ты можешь решить, что у тебя нет выбора, и решишь покончить со всем этим?

У меня пересыхает во рту. Желудок выворачивает. Если бы там было что-нибудь, кроме кислоты, меня бы, наверное, снова вырвало.

— Профессор, пожалуйста...

— Гидеон. — Файр протягивает руку, нежно берет меня за подбородок. — Ты будешь называть меня Гидеоном.





Глава 6




Глава 6

Файр

Я оставляю Шарлотту съежившейся на кровати, забирая поднос и ведерко с собой. Эрроу ждет снаружи, но когда она замечает мое лицо, то отступает на несколько шагов и настороженно наблюдает за мной издалека. Она следует за мной на кухню только тогда, когда я опережаю ее на добрый ярд или два. Я чищу ведро, готовлю еще один сэндвич для Шарлотты.

Мое разочарование видно по неровной линии, которой я прорезаю хлеб. Как я случайно роняю нож на пол, а затем бросаю его в ближайшую раковину вместо того, чтобы подойти и положить его, как я обычно делаю.

Успокойся, мать твою.

Но мантра не помогает. Я хотел глубоко погрузиться в прошлое Шарлотты и вырвать эти глубоко похороненные корни ее воспоминаний, и я хотел начать сегодня вечером. Теперь мне предстоит пережить еще одну бессонную ночь, еще один вечер без прогресса.

Сколько еще?

Шарлотта травмирована, но я никогда не осознавал, что она настолько слаба. Я думал, что моя девочка сильнее этого, но, похоже, она боится даже самого страха. Я отчаянно хочу броситься обратно туда и осуществить свой план... Но целитель внутри меня знает, что я зашел бы слишком далеко, слишком рано.

Я накрываю сэндвич полиэтиленовой пленкой, беру из холодильника пакет молока и возвращаюсь в ее комнату.

Когда я вижу, что она стоит в коридоре, ее тело напряглось, как будто она застыла, когда я застал ее врасплох, я чуть не роняю тарелку с едой. Секунду мы смотрим друг на друга, как волк, который завернул за угол и увидел прямо на своем пути перепуганного кролика. Как я мог забыть запереть ее дверь? Цоканье ногтей Эрроу по полу, кажется, выводит нас обоих из оцепенения.

Шарлотта вскрикивает, поворачивается и несется по коридору.

Я бросаю тарелку и бросаюсь в погоню, крича: — Эрроу, останься!

Поскольку я преграждал ей путь к входной двери, у Шарлотты не было другого выбора, кроме как убежать вглубь моего дома. Но она, должно быть, понимает, что через мою спальню сбежать невозможно, потому что сворачивает в боковой проход.

Нет. Нет! Еще слишком рано!

Стиснув зубы, я бегу за ней. Двигаясь слишком быстро, я отталкиваюсь от стены руками и едва успеваю дотянуться до нее, прежде чем она поворачивает ручку единственной двери в этом коридоре. Я врезаюсь в нее, опрокидывая нас обоих на пол. Она резко выдыхает, но затем начинает кричать во всю мощь своих легких.

Я зажимаю ей рот рукой, и она кусает мои пальцы.

С приглушенным проклятием я падаю на нее сверху, придавливая своим весом. Но даже тогда она сопротивляется. Даже тогда.

Ее движения безумны. Ее голова мотается взад-вперед, когда она пытается высвободить мою руку. Теперь я прикрываю ее ладонью, чтобы она не могла дотянуться до моих пальцев, и зажимаю ей нос, перекрывая доступ воздуха. Она начинает бить меня кулаками и наносит удачный удар в подбородок. Я вижу звезды и на мгновение теряю хватку.

Она вырывается из-под меня. Перепрыгивает через мое тело. Мчится по коридору.

Я сажусь, качаю головой. Во рту привкус олова, и когда я подношу пальцы к губам, я нахожу кровь там, где она умудрилась рассечь мне губу.

Ее босые ноги шлепают по деревянному полу, но секунду спустя она останавливается.

Я не спешу. В этом нет необходимости. Я хорошо натренировал Эрроу. Когда я заворачиваю за угол, Шарлотта отступает. Эрроу стоит дальше по коридору, ее плечи опущены, шерсть вздыблена, клыки выставлены на всеобщее обозрение, когда она низко и свирепо рычит на нашего гостя.

Подняв руки, дрожа всем телом, Шарлотта снова и снова шепчет: — Хорошая собачка.

Я жду, где стою, прижимая большой палец к горящей губе. Она прижимается спиной прямо ко мне, и тогда я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе.

— П-пожалуйста, Гидеон, — бормочет она, хватая меня за руку. — Пожалуйста, просто отпусти меня. Я никому не скажу. Я не донесу на тебя. Просто отпусти меня, и я никогда...

— Подействовала ли эта жалкая мольба на Питера Монро?

Она замолкает со всхлипом.

— Он тебя отпустил?

Она качает головой, начинает всхлипывать. Перед лицом ее слабости моя сдержанность твердеет. Как и мой член. Я опускаю руку вниз, прижимаю ее к ее животу, использую эту силу, чтобы прижать ее к моей эрекции. Она извивается, всхлипывает.

— Доверься мне, Шарлотта. —Я приблизил губы к ее уху. — Позволь мне помочь тебе.

Она начинает яростно кивать. — Хорошо. Хорошо.

Я знаю, что она неискренна, но это не имеет значения. Мозг — интригующая машина. Он может легко обмануть сам себя.

— Скажи, что доверяешь мне, — шепчу я, мои руки скользят по ее бедрам.

— Я тебе доверяю.

— Скажи мне, что ты подчинишься.

— Я... я подчинюсь.

Моя рука скользит к ее пухлой попке. Я не могу удержаться от того, чтобы не сжать ее, и дрожь пробегает по мне от ее прерывистого вздоха, когда я это делаю.

— А теперь попроси меня тебя вылечить.

Горло Шарлотты шевелится, когда она сглатывает. — Вылечи меня.

Я встряхиваю ее. — Как будто ты это серьезно.

— П-пожалуйста, вылечите меня, профессор Файр.

Я улыбаюсь, сжимаю ее в последний раз. Это невыносимо — желание просунуть руку ей между ног. Почувствовать, делает ли этот контакт ее такой же влажной, как это делает меня твердым.

Но я не могу потерять контроль теперь, когда мне удалось вернуть его обратно.

— Хорошая девочка, — шепчу я ей на ухо. — Хорошая девочка, Шарлотта.





Глава 7




Глава 7

Шарлотта

Меня будит резкий лай. Я в спешке сажусь, мое сердце колотится, а глаза изо всех сил пытаются сфокусироваться на чем-либо в темной комнате. Прошлой ночью я оставила шторы раздвинутыми, чтобы видеть луну и звезды. Теперь в окна льется серый свет. Бездушный, пустой. Очередной лай поднимает меня на ноги. Я медленно подхожу к окну, прижимаясь к стене, и выглядываю из-за угла.

Собака Файра снаружи — низкая, темная фигура на фоне травы. Она за чем-то гонится, но я не вижу, за чем. Когда что бы это ни было достигает дерева и взбирается на него, собака вскакивает на задние лапы. Это длится всего секунду, прежде чем одна из ее задних лап подламывается, и собака растягивается на земле. Моя рука подносится ко рту.

Я не знаю, как можно бояться чего-то и не хотеть, чтобы это что-то пострадало. Может быть, это потому, что эта собака могла напасть на меня, но не сделала этого. Она могла броситься на меня, разорвать мне горло. Все, что она сделала, это помешала мне сбежать. Я забираюсь обратно в постель, пытаюсь заснуть. Но забвение ускользает от меня — мой разум бодрствует, перебирая вчерашние события, пытаясь их понять.

Через некоторое время после того, как в мою комнату проникает дневной свет, Файр заходит с завтраком. Сегодня на нем тонкая рубашка с длинными рукавами и пиджак. Он выходит на улицу? По делам? Даст ли это мне возможность сбежать? Я вижу фигуру в коридоре, прежде чем он закрывает дверь каблуком. Его собака терпеливо сидит снаружи. Когда наши взгляды встречаются, ее уши вздрагивают, и она начинает вилять хвостом.

Мое сердце бьется немного быстрее, когда Файр подходит ближе. Его землистый запах сегодня сильнее, как будто он только что вышел из душа. Внезапно я чувствую, что у меня чума. Когда я двигаюсь, я чувствую запах своей грязной, потной плоти, торчащей из-под одеяла.

— Доброе утро, — говорит Файр, ставя поднос на мой прикроватный столик.

Это еще один сэндвич — я думаю, он не станет утруждать себя приготовлением мне еды, пока не будет уверен, что она не упадет на пол или в ведро. Я не могу его винить.

Я разочаровалась в себе несколько месяцев назад.

При этой мысли по мне пробегает холодок, но кого я обманываю? То, что я не призналась в некоторых вещах самой себе, не значит, что это неправда. Я знаю, что я безнадежна. Я не понимаю, почему Файр этого не видит. Он никогда не казался мне Мэри Поппинс от "терапевтов".

— Доброе утро. — Я натягиваю на себя одеяло, надеясь, что Файр не почувствует, насколько я грязная.

Он снимает пластиковую обертку с сэндвича и спрашивает, хочу ли я добавить сахар в чай.

— Я не пью чай. — Мой нос морщится, когда я улавливаю аромат бледной водянистой жидкости. — Особенно, не такой как этот.

— Это ромашка. — Файр все равно протягивает мне кружку. — Это успокаивает.

— Я только что проснулась.

Его глаза встречаются с моими. Он изучает мое лицо, как будто что-то ищет. Я не уверена, находит он это или нет — выражение его лица никогда не меняется. — Скажи, что ты мне доверяешь.

Я облизываю губы, беру у него кружку. — Я тебе доверяю.

— Хорошая девочка. Теперь пей.

Как сюрреалистично.

Пить чай, в то время как мой похититель сидит менее чем в ярде от меня, такой же загадочный и привлекательный, как в первый день нашей встречи? Он гребаный монстр. Я знаю это, и все же все, что я вижу, — это мужчина. В профессоре Гидеоне Файре нет ничего зловещего.

— Почему ты так поступаешь со мной?

Я ожидаю расплывчатого или абстрактного ответа. Он попытается объяснить свое безумие такими словами, как — принуждение или — одержимость. Потому что это все, что может быть. Я ему нравилась. Стал одержим мной. Преследовал меня. Напал на меня. И, наконец, похитил меня. О, не забудь ту часть, где он жестоко убил Питера Монро... ради меня.

— Ты считаешь меня учителем, Шарлотта, но это неправда.

Я чуть было не выпаливаю что-то едкое, но он продолжает так спокойно, что я не успеваю.

— Прежде всего, я целитель.

Гидеон пьет кофе, его расфокусированный взгляд устремлен строго в окно. Странно наблюдать за ним, когда он такой... отстраненный.

— Я не знала, что больна, — говорю я, когда кажется, что Файр ушел от разговора и больше не вернется. Я была саркастична. Гидеон, очевидно, не понял этого.

— Многие этого не понимают. ПОСТТРАВМАТИЧЕСКОЕ стрессовое расстройство столь же коварно, как рак на ранней стадии. Симптомов практически нет. Определенно нет причин для чрезмерного беспокойства. Может быть, ночные кошмары. Некоторая эмоциональная отстраненность. Это прогрессирует так постепенно, что становится твоей новой нормой, а ты даже не осознаешь этого. Вскоре ты оказываешься запертым в своем доме, без друзей, без жизни, измученный постоянным пребыванием в состоянии боевой готовности.

— Ты думаешь, у меня ПТСР?

— Да.

Я игнорирую его. — И твое лекарство — похитить и заточить меня? — Мой голос высокий, маниакальный. — Я знаю, ты сумасшедший, но, ради Бога, это же...

— Ты бы предпочла иметь сломленный разум?

Мой рот открывается, но я в растерянности.

Сломленный? Это немного жестко, не так ли? С другой стороны... Я знаю, что у меня в голове что-то не так. Моя одержимость сексом, потеря себя в забвении кульминации, череда странных мыслей, которые обычно заполняют мой разум. У меня также есть навязчивая идея. За исключением того, что, в отличие от Файра, это не сосредоточено вокруг одного человека. Это о... освобождении.

Я делаю еще несколько глотков чая и опускаю глаза, сдаваясь. Когда молчание становится слишком долгим, я бормочу:

— Должен быть способ получше.

— Они перепробовали все остальное.

Мои глаза поднимаются и встречаются с его. — Они?

— Другие твои терапевты.

Я моргаю, глядя на него, хмурюсь. — У меня была только одна. Шэрон что-то вроде этого.

— У тебя их было несколько, — говорит Файр, и на его губах играет грустная улыбка. — Тот факт, что ты не помнишь остальных, свидетельствует о том, насколько поврежден твой разум.

— Ты лжешь.

— С какой целью?

— Понятия не имею. — Я пожимаю плечами. — Я должна была бы быть такой же сумасшедшей, как ты, чтобы понять.

Он мгновение смотрит на меня, а затем встает и выходит из спальни, запирая за собой дверь.

Это все? Я выиграла? Но нет, это не могло быть так просто. Файр возвращается с ноутбуком и садится рядом со мной на кровать.

— Если ты не веришь мне на слово, тогда я покажу тебе доказательства.

Я не хочу, чтобы он приближался ко мне. Не потому, что я думаю, что он набросится на меня — у него было много возможностей сделать это. Если я сближусь с ним, одно его присутствие снова опьянит меня. Я попаду под его чары. Мои запасы силы воли будут медленно истощаться, пока я не превращусь всего лишь в послушную марионетку.

Его игрушку.

Но любопытство берет верх надо мной. Мне нужно знать, лжет ли он... или я действительно неуместно расставила кусочки своей жизни, как старую головоломку. Он поворачивает ноутбук и проводит пальцами по сенсорной панели, выделяя на экране квадратик информации. Я смотрю на отсканированный документ с логотипом какого-то психолога в правом верхнем углу. Однако область, выделенная Файром, — это имя пациента.

Шарлотта Эш.

Мне сразу же хочется сказать ему, что это подделка. Не может быть так сложно сфабриковать что-то подобное, верно? Я не сильна в компьютерах и прочем, но...

Он выделяет еще один раздел.

...Завершила одиннадцать сеансов пролонгированной экспозиционной терапии. Пациент утверждала, что не помнит никаких деталей пережитой травмы, и поэтому я не смог активировать структуру страха и включить новую информацию. Таким образом, физиотерапия не привела к уменьшению симптомов ПТСР после лечения.

Я даже не знаю, что читаю, но едва заканчиваю, как он закрывает документ и открывает другой.

Шарлотта Эш.

Предъявляет П.Т.С.Р. после сексуального насилия.

...сеансы когнитивно-процессинговой терапии были прекращены после того, как пациент отказался от лечения, заявив, что нападения никогда не было.

После третьего документа я накрываю его руку своей. В моем горле стоит твердый комок, в животе постоянно что-то скручивается. Я ломаю голову, заставляя себя вернуться в тот день, когда я сбежала. Я помню это так отчетливо. Это как фильм, прокручивающийся в моей голове. Бегу по лесу, мои ноги в синяках и крови к тому времени, как я достигаю асфальта. Мое облегчение от того, что я добралась до цивилизации, затем мое смятение, когда я понимаю, что поблизости никого нет. Смутная радость, когда я увидела два огонька, приближающихся ко мне.

А потом... ничего. Несколько кратких воспоминаний о больнице. Я помню боль, когда порезала себе руку скальпелем, который нашла после того, как рылась в ведре с опасными отходами в отделении неотложной помощи. Не помню, как я туда попала и как я вообще выжила, но я выжила.

А потом… Доктор Питтман. Спокойная, умная, с несколько скучающим голосом Шэрон, мой терапевт. Она была моей первой... или последней? Я вообще не помню других терапевтов или какие-либо из этих сеансов терапии, которые я, по-видимому, посещала.

— Почему... почему я этого не помню? Ничего из этого?

Файр вздыхает, закрывая крышку ноутбука и ставя его на тумбочку.

— Некоторые лекарства, которые тебе давали, могут повлиять на твою память, — размышляет он, уставившись в пространство. — Но я не думаю, что дело в этом. Я думаю, ты проявляешь ненормально яростную форму избегания. Твой разум пытается стереть время, проведенное с Питером, как будто этого никогда не было.

Мое время с ним было таким, словно я была гостьей на лыжной базе.

Я провожу пальцами по волосам и тихо смеюсь. — Но я знаю, что это случилось. — Мой голос становится хриплым. — Зачем мне заставлять себя забывать?

— Потому что это было неприятно. Потому что это слишком сильно напоминало тебе о том, что ты потеряла.

— Но я действительно помню, — шепчу я. Мои глаза непроизвольно закрываются. — Я помню гораздо больше, чем хочу.

— Ты провела с ним неделю, Шарлотта. Если бы ты могла вспомнить каждую деталь, каждую минуту каждого дня, ты была бы в ступоре. В этом есть ирония, потому что вспоминать ту травму, заново переживать ее, чтобы ты могла воспроизвести ее в своем сознании как безобидное воспоминание... это единственный способ, которым я могу исцелить тебя.

Мои глаза открываются, я смотрю на него.

— Откуда тебе знать? Может быть, то, что я помню, — это все, что есть.

Его горло шевелится, когда он сглатывает. — Потому что, Шарлотта. Прежде чем убить Питера, я заставил его рассказать мне все.



После того, как он уходит, заперев меня в спальне, я некоторое время сижу, прижавшись ухом к двери. Я слышу, как он что-то тихо говорит, то ли сам с собой, то ли со своей собакой. Дважды я слышу, как его собака идет по коридору, подходит понюхать под дверью. Во второй раз я не отпрыгиваю. Я заставляю себя наклониться и просунуть пальцы в щель.

Сопение затихает, а затем становится неистовым. Файр отзывает собаку, и я с благодарностью убираю руку и избавляюсь от ощущения ее влажного дыхания на своей коже. Когда становится очевидно, что Файр не собирается выходить из дома, я принимаю душ. Как бы мне не хотелось думать, почему в шкафу полно идеально сидящей одежды, я все равно достаю пару спортивных штанов и надеваю их.

Они хорошего качества, удобные и теплые, нейтральных цветов. Этот комплект темно-серого цвета. Мои волосы мокрые, а в ванной нет фена, поэтому я оборачиваю голову полотенцем и устраиваюсь поудобнее под одеялом.

На самом деле я не почувствовала никакого эффекта от чая, но я действительно задремала на некоторое время.



Я просыпаюсь, когда открывается дверь и входит Файр с другим подносом. Чашка кофе. Немного ромашкового чая. Тарелка шоколадного печенья. На подносе также лежит небольшой блокнот. Он выглядит потрепанным, три четверти страниц загнуты по краям. Для такого аккуратного человека, как Файр, я бы не ожидала увидеть, что он повсюду таскает с собой такой потрепанный блокнот. Он не упоминает об этом, хотя должен видеть, что я пялюсь на него.

Проходит минут десять, прежде чем любопытство берет надо мной верх. — Что это? — Я показываю на недоеденное печенье.

Файр делает последний глоток кофе и ставит пустую кружку на поднос. — Кое-какие заметки.

— Обо мне? — Я запихиваю в рот остатки печенья. Я не знаю, с какой стати я так проголодалась — я же не сжигаю калории, лежа в постели.

— Некоторые части, да. — Файр прикасается к обложке черного молескинового блокнота. — Хочешь, я тебе что-нибудь почитаю?

Беспокойство ползет у меня под кожей, как роящееся насекомые. Я пожимаю плечами, сохраняя нейтральное выражение лица, и тянусь за другим печеньем.

— Сначала допей свой чай.

Моя рука застывает в воздухе, но я все равно беру печенье. Я доедаю его и чай, и когда ставлю кружку на стол, Файр берет блокнот.

Он пролистывает его с непроницаемым выражением лица, а затем просовывает большой палец между страницами, чтобы удержать его на месте.

— Раньше мы играли в одну игру, — читает он, тон его голоса слегка меняется. Наверное, так бы он говорил, если бы я когда-нибудь посетила одну из его лекций по психологии в местном колледже. — Я назвал это забавой с пятью пальцами.

Дрожь пробегает по мне. Я ерзаю на кровати, и Файр смотрит мне в глаза.

— Тебе неудобно? — спрашивает он. И смотрит на мою одежду, на мои волосы, все еще завернутые в полотенце.

— Нет. — Затем я хмуро смотрю на блокнот. — Кто это написал?

— Я. — Лицо Файра превратилось в маску. — Но это не мои слова.

— Тогда чьи же?

Он поднимает палец.

Я закрываю рот.

— Забавы с пятью пальцами были ее любимой игрой. Она всегда поднимала шум, но когда я доставал красный кубик, она замолкала. Так я понял, что ей нравится играть.

Образ красного кубика вспыхивает в моем сознании. Он такой яркий, такой четкий, что на мгновение это все, что я могу видеть. Файр, комната, даже мое собственное тело исчезают. Но как только он снова начинает говорить, реальность заменяет странное видение.

— Я думаю, ей это нравилось, потому что было легко. Ей нравились легкие игры. Игры, которые она могла понять. Эта была простой. Я бросал кости, а она поднимала столько пальцев, сколько нужно, чтобы угадать, какое число я выбросил.

Файр делает паузу, его глаза пристально смотрят на меня. Когда я ничего не говорю, он продолжает.

— Если она угадает правильно, я угощаю ее клубничным ликером. Она любит клубничный ликер.

У меня пересыхает во рту. Когда Файр поднимает на меня взгляд, я опускаю глаза. Мои руки на коленях сжаты в кулаки. Почему это меня так беспокоит? Мое сердце бьется быстрее, кожа становится липкой. Даже с мокрыми волосами мое лицо кажется слишком горячим.

— Прекрати, — бормочу я.

Файр не слушает.

— Но если она ошибется, вот тогда я получу удовольствие от этой игры.

— Стой!

Файр захлопывает блокнот между пальцами. — Почему это тебя расстроило?

Я сжимаю нижнюю губу дрожащими пальцами. — Я не знаю. Мне это не нравится. В чем дело?

— Что-нибудь из этого кажется знакомым?

— Что? Нет. С чего бы это? Кто это написал? — Я закрываю глаза. — Чьи это слова?

Когда Файр ничего не говорит, я снова открываю глаза. — Гидеон, пожалуйста.

— Питера Монро.

Меня пронзает холодный шок. Я отстраняюсь, но деваться некуда, изголовье кровати так близко к моей спине.

— Я...не понимаю.

Темные глаза Файра снова устремлены на меня. Я продолжаю отводить взгляд, но меня так и тянет назад. Магнетическая обреченность. Хотя мне и не нравится то, что я вижу. Даже несмотря на то, что я ненавижу то, что слышу.

— Это была одна из игр, в которые он играл с тобой, когда запирал тебя в Комнате с Игрушками. Ты помнишь Комнату с Игрушками, Шарлотта?

У меня звенит в ушах. Вибрация пробегает по моим костям. Я качаю головой, но из моих глаз текут слезы.

Комната с игрушками.

Забава с пятью пальцами.

Ярко-красный кубик подпрыгивает, подпрыгивает. Мужская рука хватает его, прячет. Игра всегда была подстроена. Питер несколько раз давал мне выпить, так что я была навеселе, а потом начинал выигрывать.

Пять пальцев.

Целуя рука.

Рыдание вырывается из меня, сотрясая все мое тело. Файр забирается на кровать и заключает меня в объятия. Я сжимаюсь в комочек, прижимаясь к его теплу и силе, когда он гладит мои волосы. Его прикосновения будят мое тело. Успокаивают мой разум. Вскоре я сжимаю его в объятиях, зарываясь головой в изгиб его шеи.

— Он больше не сможет причинить тебе боль, — шепчет Файр мне на ухо. — Скажи это.

Но я не могу. Потому что это слишком грубо, слишком реально, слишком чертовски ужасно. Как будто что-то разрушилось в моем сознании, выпуская наружу массу ползающих насекомых. Колючие лапки, острые клешни, пронзающие жала. Они копаются в моем сознании, кромсают мой мозг.

Файр трясет меня. — Скажи это!

— Он... он не сможет причинить мне вреда.

Я не верю в это, ни на гребаную секунду. И каким-то образом Файр знает.

— Он мертв, Шарлотта. Я убил его. Как он может причинить тебе вред, если он мертв?

Мои пальцы нащупывают затылок Файра. Я впиваюсь в него ногтями, отчаянно желая причинить ему боль, как он причиняет мне. Отчаянно хочу заставить его почувствовать мою боль.

— Скажи это. Теперь спокойно, умиротворенно. — Его руки обнимают меня еще крепче.

— Он... он не сможет причинить мне вреда.

— Еще раз.

— Он не сможет причинить мне вреда.

— Громче. Яростнее.

— Он не может...

— Громче!

Я делаю глубокий вдох и изо всех сил толкаю Файра. — Он, блядь, не сможет причинить мне вреда!

Секунду мы смотрим друг на друга, а затем Файр подтягивает ноги, упирается запястьями в колени, руки свисают вниз. Я даже не заметила, что он был без обуви. У него такие длинные, элегантные ноги.

Он смотрит на меня вот так долгое-долгое мгновение. Его рот приоткрывается, а на щеках появляется румянец. Настойчивый взгляд впивается в меня, выискивая признаки слабости. И, может быть, только в этот раз, в этот единственный момент, он ничего не находит... потому улыбается.

— Забава с пятью пальцами, — говорит он.

Я просто смотрю на него и качаю головой.

— Хочешь поиграть в это со мной?

Я облизываю губы, снова качаю головой. Он лезет в карман, достает красные игральные кости. Я вздрагиваю, отшатываюсь. Но затем он хватает меня за запястье, нежно кладет мою руку к себе на колени. Ни с чем не спутаешь твердый бугорок у него под штанами.

— Ты уверена?

— Гидеон, пожалуйста. — Я ерзаю, мое тело переключается со страха на... что-то другое.

Он с силой разжимает мою руку, а затем кладет кубик мне на ладонь.

— Это всего лишь кубик, Шарлотта. — Он сжимает мои пальцы вокруг твердого пластикового кубика. Его пальцы хватают меня за подбородок, приподнимая мою голову так, что я вынуждена смотреть ему в глаза.

— В этих словах нет силы.

Забава с пятью пальцами.

Я дрожу, крепче сжимая рукой игральные кости, пока они не впиваются в мою плоть.

— Скажи это.

Я качаю головой, мир шатается, когда на моих веках собирается новая порция слез.

— Скажи это, и оно потеряет свою силу.

Я усиленно моргаю, смахивая слезы. Затем разжимаю руку и смотрю на кости.

— Что еще он тебе рассказал?

— Все.

Стыд заливает мои щеки. Я смахиваю слезу костяшками пальцев, а затем поворачиваю руку так, что кости перекатываются по моей ладони.

Один. Четыре. Три.

Забава с пятью пальцами.

Целую руку.

— Забава с пятью пальцами, — шепчу я.





Глава 8




Глава 8

Файр

Я больной человек. Извращенец. Моя психопатия не знает гребаных пределов. Я выбрался оттуда, как только смог, но она знает. Как она могла не знать?

У меня нет самоконтроля. Если бы я не был так одержим желанием довести дело до конца, я бы разорвал наши отношения. Если бы я не знал, что не буду с ней рядом каждую свободную минуту до конца жизни... Я бы открыл входную дверь и позволил ей убежать.

Эрроу чувствует мое настроение, как только я поворачиваюсь и закрываю дверь спальни Шарлотты. Моя собака не следует за мной, когда я направляюсь в свою комнату, — она остается стоять посреди коридора.

Возможно, она чувствует необходимость защитить Шарлотту, если я вдруг обернусь. Остается только надеяться, что так и будет.

Я хлопаю дверью своей спальни. Прижимаюсь спиной к гладкому дереву, желая, чтобы она оставалась закрытой. Сегодня на мне были свободные брюки — мой член торчит спереди, пульсируя от отчаянной потребности. Снимая одежду, я включаю душ и вхожу внутрь, пока вода все еще ледяная. От шока у меня отвисает челюсть, мышцы напрягаются и болят... но это никак не уменьшает мою бушующую эрекцию.

Во всяком случае, боль от ледяной воды на моей чувствительной, обожженной коже мгновенно превращается в удовольствие. Я стону, обхватывая рукой свой ствол и сжимая его до тех пор, пока не теряю сознание.

Больше боли. Бесконечно больше удовольствия.

Воспоминание о бирюзовых глазах Шарлотты, тонущих в слезах, вызывает прилив крови к моему члену.

Я НАШЕЛ БОГА В ЕЕ ГЛАЗАХ.

Больной на хрен Монро.

Его маленькая игра — одна из многих, в которые он играл со своей пленницей. Я выбрал эту из-за игральных костей. Символ Шарлотты. Своего рода талисман. Что-то, что она может держать в руках, может контролировать. Предметы обладают материей —воспоминания нет.

Я поглаживаю свой член мучительно медленно, заставляя себя не думать о Шарлотте. Это невозможно. Ее лицо заполняет мой разум. Ее дрожащие губы. Щекотание ее влажных волос на моей шее, когда она прижималась ко мне в поисках утешения.

Вот почему терапевты не спят со своими пациентами. Это переходит все границы, нарушает правила... но, что более важно, из-за этого так легко потерять контроль. Забыть о плане.

Я отношусь к Шарлотте по-другому. Как хищник к жертве. С таким же успехом это мог быть я, тот кто играл бы с ней, как с новенькой игрушкой.

Который сломал ее.

Мне следует подумать о приеме успокоительного. Что-нибудь, что сохранит мой нейтралитет, пока я работаю с Шарлоттой. Но что я могу принять, что не притупит мой разум? Моя рука двигается быстрее. Губы Шарлотты касаются моей шеи, ее слезы влажные и холодные на моей коже. Я не могу перестать думать о ее руке у меня на коленях. Как близко она была к моему члену. Я мог бы заставить ее играть в эту игру, если бы захотел. Я мог бы сделать то, что сделал Питер. Бросил бы кости и сказал ей, что она угадала неправильно. Заставить ее проглотить мой член. Заставить ее раздвинуть ноги, чтобы я мог засунуть пальцы в ее киску. Засунуть туда и другие вещи.

Он сказал, что она прольет за него кровь, если он будет достаточно жесток.

Меня от этого тошнит, но у моего члена нет морали. Нет правильного и неправильного. Мысль о том, чтобы засунуть что-нибудь внутрь Шарлотты, трахнуть ее, возбуждает меня. Заставляет меня жаждать кончить в нее. Наполнить ее лоно своим семенем, пока она не переполнится. Я был так близок к тому, чтобы изнасиловать ее.

Я представляю, как она хватает мой член через штаны, сжимает меня, дрочит. Эксгибиционистский трепет от того, что я оказываюсь перед ней, позволяю ей увидеть, как сильно я хочу ее, вызывает сильную боль в моих яйцах. Я бы вынул свой член, заставил ее вылизать его дочиста. Засунул бы его в ее влажный рот и заставил ее сосать меня, пока я снова не стал бы твердым.

Я стону, мои яйца напрягаются.

Я представляю, как нахожусь внутри нее, когда кончаю на кафель в душе, но это не то же самое.

Моя отчаянная потребность в Шарлотте больше не может сдерживаться. Сегодня она добилась отличного прогресса, но я не уверен, что смогу долго быть с ней терпеливым. Я хочу исцелить ее, но и хочу, чтобы она была и в моей постели. Не только на одну ночь. Не только на одну неделю.

Шарлотта моя. Она всегда будет моей.

Как только я исцелю ее, я больше никому не позволю осквернять ее. Кроме меня, конечно.

Потому что к тому времени я заслужил бы исключительное право предъявлять на нее права ночь за ночью.



На кухне все еще тепло с тех пор, как я готовил ужин. Рагу — любимое блюдо Эрроу. Мне нет необходимости разжигать огонь. Эрроу уже похрапывает — думаю, для всей семьи это будет ранний сон.

Семья.

Я избавляюсь от предательского слова, прежде чем оно начнет гноиться. Потягивая вино, я открываю ноутбук и захожу в одну из многочисленных социальных сетей, где я зарегистрирован. С фотографии профиля на меня смотрит молодая девушка, не старше шестнадцати. За эти годы я сменил огромное количество псевдонимов, каждый из которых служил своей цели.

В некоторых отношениях я хищник. В других — добыча.

Когда я впервые начал расследовать преступления, совершенные зверства, от которых пытались оправиться мои ученики, меня удивило, как много у них было друзей. Вспоминая криминальные сериалы, которые я смотрел в прошлом, я предположил, что все эти люди были одиночками. Изгоями. Отверженными. Что они жили в неблагополучной семье с одним родителем — отец обычно отсутствовал. Но у большинства этих девиантов есть огромное онлайн-сообщество. Сеть единомышленников, с которыми они общаются. Друзья, с которыми они будут обмениваться фотографиями и видео, и даже станут партнерами.

Я наконец-то установил контакт с одним из них. Дегенерат худшего сорта. Я преследую "ПапочкаЛучший" больше двух лет.

Впервые я столкнулся с ним четыре года назад. Он был одним из более чем сотни участников чата «Белая Лилия», частью которого я был тогда. Он был одним из многих, кто ответил на мой пост, где я просил советов о том, где найти изображения в Интернете. Мне было противно даже писать этот пост, но оно того стоило, когда ответы посыпались потоком. Главный ответ заключался в том, что если я буду искать достаточно усердно, то найду это.

"ПапочкаЛучший» сказал мне, что это была уловка номер двадцать два. Большинство мест, где есть материалы, доступные онлайн, и вас добавят в качестве участника только в том случае, если вы предоставите им материалы — обычно сотни, если не тысячи фотографий.

Я так и не ответил ему. Это была дикая охота, на которую у меня не хватило наглости пойти.

После публикации еще несколько раз, иногда под этим псевдонимом, иногда под другими, стало очевидно, что меня никогда не примут в паству без доказательств того, что я такой же больной и развращенный, как и они. Как бы отчаянно я ни хотел избавиться от этих подонков и проследить, чтобы они больше никогда не причинили вреда другим людям…Я не собирался делиться фотографиями. Я даже не знал, где найти что-то подобное.

Поэтому я попробовал новый подход. Годами я зависал в различных чатах, выуживая все, что мог, из туманных публичных сообщений, пытаясь понять их коды и методы работы.

Когда притворяться хищником перестало быть полезным, я создал свою первую учетную запись для несовершеннолетних.

МиллиД — светловолосая шестнадцатилетняя девушка с набожными родителями, которые отказываются разрешать ей участвовать во внеклассных мероприятиях. После школы она зависала в чатах, очевидно, отчаянно желая завести друзей. Именно тогда снова появился "ПапочкаЛучший". Конечно, под другим псевдонимом, но я узнал его «подчерк» и то, как он подписывал свои посты.

"Брент92" общается с Милли больше месяца и утверждает, что влюблен в нее.

Милли заглотила наживку. На прошлой неделе она предложила им начать переписываться как друзьям по переписке. Это было так романтично, а ее родители все еще придерживались принципа — никаких свиданий. Я надеюсь, выманить "ПапочкаЛучший" на переписку, надеясь, что он допустит ошибку — что-то, что я смогу использовать, чтобы выследить его. Но с момента его последнего сообщения прошло три дня. Теперь я задаюсь вопросом, не сделал ли я что-то не так. Каким-то образом раскрыл себя.

Я настроил уведомления по электронной почте, чтобы знать, ответил ли он, но я все равно иду и проверяю.

Мое сердце чуть не подползает к моему гребаному горлу, когда я вижу, что он онлайн.

Он был онлайн только один раз с тех пор, как мы начали общаться, и это было меньше чем за минуту до того, как он исчез. Он не любит вести разговоры в режиме реального времени.

Я ожидаю увидеть, как он исчезнет, как в прошлый раз, но через пять минут он все еще там. На его аватарке изображен молодой человек на пороге взрослой жизни. Снимок плохого качества, из-за чего он выглядит где-то между восемнадцатью и двадцатью. Но он без рубашки, держит футбольный мяч и со знаком "Мир". Я не знаю, где Брент92 нашел эту фотографию, но он очень внимательно отнесся к тому, что показывал Милли. Она не смогла бы вычленить его из общей массы, но я уверен, что она была бы достаточно заинтригована, чтобы встретиться с Брентом92 лично.

Я допиваю остатки вина, сжимаю руки в кулаки и затем набираю новое сообщение в чате.

МИЛЛИ Д: ПРИВЕТ

«Брент92» отправляет ответ так быстро, что мое сердце тяжело бьется в груди:

ПРИВЕТ, ДЕТКА

Ничего.

Я жду несколько секунд, чувствуя, что моя кожа слишком натянута, а затем набираю ответ.

МИЛЛИ Д: ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ЭТО ГЛУПО, НЕ ТАК ЛИ?

Через секунду он отвечает.

БРЕНТ92: ЧТО ГЛУПО?

Глубоко вдохнув и прокручиваю чат вверх. Я не совсем ясно выразился? Но нет — вот оно. Если я не ошибаюсь, я разговариваю с фриком тридцати с чем-то лет, а не с восемнадцатилетним парнем, который, возможно, ни хрена не знает, что такое рукописное письмо.

МИЛЛИ Д: ПИСАТЬ ПИСЬМА

Когда он не отвечает, я добавляю:

ДУМАЮ, ЭТО СТАРОМОДНО, ЛОЛ

Ответа нет. Я откидываюсь на спинку стула и жду.

БРЕНТ92: ДА, ЛОЛ

Я в спешке наклоняюсь вперед. Он не в восторге от писем. Потому что он осторожен... Или потому, что хочет встретиться с Милли лично?

МИЛЛИ Д: МЫ МОГЛИ БЫ ВЫПИТЬ КОФЕ

Он не отвечает. Я прикусываю нижнюю губу, уставившись на экран, пока у меня не начинают гореть глаза.

Какого черта он не отвечает?

МИЛЛИ Д: ИЛИ ЭТО СТАРОМОДНЫЙ НОМЕР 2

Ничего.

Вообще ничего.

Маленький значок, показывающий, что "Брент92" подключен к сети, мигает и гаснет. Мой кулак обрушивается на стол, и голова Эрроу высовывается из корзины на другом конце кухни. Она бросает на меня презрительный взгляд, ее грудь тяжело вздымается.

— Прости, щеночек, — бормочу я, осторожно закрывая крышку ноутбука.

Можно подумать, что эти ублюдки более чем готовы встретиться с любым куском задницы, который захочет посмотреть в их сторону. Но лучшие из них осторожны. "ПапочкаЛучший" существует уже много лет. Вероятно, мне следовало выбрать цель полегче, но что-то в нем привлекает меня. Интересно, если бы я когда-нибудь прошел мимо него на улице, то каким-то образом узнал бы, что это он?

И если бы это было возможно…узнал бы он меня?





Глава 9





Глава 9

Файр

Я завтракаю за кухонным столом, когда мое внимание привлекает хозяйственная сумка из Excite. Она стоит рядом с кухонной дверью, как будто я собирался вынести ее на улицу. Я смотрю на нее несколько секунд, прежде чем поставить миску с хлопьями. Я помню, как убирал ее в шкаф в спальне. Какого хрена она здесь делает?

— Думаешь, я схожу с ума, щеночек? — Спрашиваю я Эрроу, но она не поднимает головы от миски с едой. Хотя ее хвост действительно виляет, так что я знаю, что она меня услышала.

Она стареет, еда становится для нее все более и более важной. Ее жизнь вращается вокруг нее. Это и еще две прогулки, которые мы совершаем каждый день. Гоняемся за белками? Не так много. Хотя вчера рано утром она чуть не поймала одну.

Я беру черную сумку для покупок и направляюсь по коридору. Когда я прохожу мимо комнаты Шарлотты, она окликает:

— Гидеон?

Я останавливаюсь. Я смотрю на сумку. Продавщица накрыла покупки сверху розовой папиросной бумагой, так что я не могу видеть, что внутри... Но мне и не нужно. Я знаю.

— Подожди минутку, — говорю я ей.

Но мне требуется несколько секунд, прежде чем я снова могу заставить себя двигаться.

Как легко было бы войти в ее комнату с этой сумкой. Как легко...

Провалишь план.

Я несусь по коридору, стиснув зубы, когда запихиваю сумку на верхнюю полку шкафа. Внутри грохочут вещи, но я о них не думаю. Если бы у меня был подвал, они все были бы там. Хватит верхней части моего шкафа. Когда я открываю дверь, Шарлотта сидит на краю кровати. На ней джинсы и свитер, волосы собраны в конский хвост.

От нее, блядь, захватывает дух.

— Проголодалась? — Я спрашиваю ее с улыбкой. — Я как раз собирался принести тебе завтрак.

— Я... э-э... — Она опускает голову, а затем смотрит на меня из-под ресниц. — Можно мне размять ноги? — спросила она.

Абсолютная невинность ее вопроса застает меня врасплох. Это не входит в мои планы. Она может ходить по своей комнате, если ей нужно размяться. Там, снаружи, соседи могут услышать ее, если она решит закричать. Это маловероятно, потому что все эти объекты имеют такие большие дворы, но если бы один из них отважился подойти достаточно близко к пограничной территории...

— Конечно.

У меня голова идет кругом от вопиющего неповиновения из моего гребаного рта, но когда лицо Шарлотты расплывается в улыбке, ничто не имеет значения. Она спрыгивает с кровати и спешит ближе, замедляя шаг по мере приближения ко мне. Я отступаю в сторону, и она выходит в коридор. К счастью, обсессивно-компульсивная часть моего разума возвращает толику самоконтроля в мою реальность.

— Но мы не можем выйти наружу.

— Ох. — Разочарование в ее голосе ощутимо, но, если бы она знала, какой оплошностью это было с моей стороны — даже позволить ей ступить за пределы контролируемой обстановки ее комнаты...?

Я поворачиваюсь, чтобы закрыть ее дверь на случай, если Эрроу решит осмотреть комнату нашей гостьи, когда Шарлотта берет меня за руку. Я не придаю этому значения, но трепет от соприкосновения ее кожи с моей обжигает меня. Теплые, мягкие, сильные — ее пальцы сжимают мои, как будто она никогда не отпустит.

Я улыбаюсь ей и веду на кухню. Эрроу вскакивает с кровати, навострив уши и расправив хвост, когда видит входящую в комнату Шарлотту.

— Эээ... — Шарлотта отстраняется от моей руки.

— Не бойся. Она невероятно хорошо обучена. — Я щелкаю пальцами и опускаю палец вниз.

Эрроу скулит, но опускается в свою корзину и кладет голову на лапы. Ее большие карие глаза следят за каждым шагом Шарлотты, пока я веду ее к кухонному столу.

— Мы позавтракаем вместе, — говорю я ей, поворачиваясь, чтобы взять еще одну миску хлопьев. Я останавливаюсь, бросаю на нее взгляд через плечо. — Хочешь чего-нибудь посущественнее? Я могу приготовить яичницу или...

— Хлопья и кофе подойдут.

— Мне придется настоять на ромашке.

По ее лицу пробегает мимолетная тень. Я предполагаю, что этот вкус не для всех, но кофеин только усилит ее беспокойство в следующие пару дней, когда мы будем изучать ее время, проведенное с Питером. Ей не нужно, чтобы что-то усиливало ее страх, даже учащенный пульс.

— Хорошо, — соглашается она несколько неохотно.

Я включаю чайник и ставлю на стол миску и коробку с хлопьями. Шарлотта наблюдает за Эрроу, а Эрроу наблюдает за ней.

— Как ее зовут? — спрашивает она.

— Ее зовут Эрроу.

Шарлотта кивает, не сводя глаз с моей лабрадорши.

— Она большая собака.

— У тебя никогда не было домашних животных?

— Золотая рыбка. — Она смотрит на меня сквозь ресницы. — Что заставило тебя захотеть стать психотерапевтом?

— Меня завораживает человеческий разум.

Она кивает, оглядывает комнату. — Ты всегда жил здесь?

— Только последние несколько лет. Я переехал сюда из Нью-Йорка.

Она опрокидывает коробку с хлопьями над своей тарелкой, просыпая немного на стол.

— Упс.

Она подхватывает руками рассыпавшиеся хлопья и бросает их обратно в тарелку. У меня по коже бегут мурашки при мысли о том, что она съест эти просыпавшиеся хлопья. Прежде чем она успевает налить молоко в свою миску, я выхватываю ее и выбрасываю содержимое в мусорное ведро.

— Почему ты... — Она закрывает рот, чтобы не задать бессмысленный вопрос.

Наверное, потому, что очевидно, почему я это сделал.

Шарлотта определенно работает над собой. Я был совершенно потрясен состоянием ее квартиры, когда впервые навестил ее. Если бы она не спала в тот момент, я бы убрался там в первую же ночь. Оставленная на виду еда, грязная ванная, ни одного чистого полотенца для рук. Тогда я мог списать все на ее депрессию. Но теперь я думаю, может, она просто такая, какая есть. В любом случае, это достаточно просто исправить.

— Мы не употребляем пищу ни с чего, кроме посуды, понятно?

Подергивание ее губ подразумевает, что ей не нравится мой тон, но она кивает и берет у меня миску, когда я протягиваю ее ей.

— Почему ты уехал из Нью-Йорка?

— Там было слишком много народа. — Ложь дается легко, как и должно быть. Я практиковался в этом годами.

Я наливаю ей чай и приношу его к столу, затем сажусь напротив нее и поливаю хлопья молоком. Она мгновение смотрит на меня, а затем делает то же самое.

— Так ты разведен или так и не женился?

Отложив ложку, я смотрю ей в глаза, пока делаю глоток кофе.

— Моя карьера занимает большую часть моего времени.

Она кивает и начинает оглядывать комнату, словно купилась на мою вторую ложь.

— Здесь мило. Удобно.

— Как ты себя чувствуешь сегодня утром?

Шарлотта пожимает плечами, съедая первую ложку. С хрустом прожевывает хлопья, а затем запивает чаем.

— Неплохо, я думаю.

— Снились какие-нибудь сны?

Она хмурится.

— Почему ты продолжаешь спрашивать меня об этом?

— Тебе хорошо спалось?

— Наверное, да.

— Хорошо. Тогда мы начнем наш следующий сеанс, как только ты позавтракаешь. — Я слабо улыбаюсь ей, и ее взгляд на секунду задерживается на моих губах, прежде чем она отводит взгляд.

Я ощущаю этот взгляд как призрачное прикосновение. Мой член тут же шевелится у меня в штанах. Я сосредотачиваю свое внимание на миске, но это не помогает. Я чувствую ее сладкий аромат. Слышу ее дыхание. Когда она вне своей комнаты, ее присутствие слишком сильно. Каким-то образом я справляюсь с завтраком, но к тому времени, когда ее тарелка и чашка пустеют, я уже в нескольких секундах от того, чтобы перегнуть ее через стол и поиграть с ней в игру "Пять пальцев".

Быстро двигаясь, я обхожу стол и хватаю ее за руку чуть выше локтя.

— Эй! — Она немного сопротивляется, но в тот момент, когда она ловит мой взгляд, она замолкает.

Не сопротивляясь, она позволяет мне протащить ее по коридору и затолкать обратно в ее комнату. Я захлопываю дверь, запираю ее, а затем спешу по коридору к себе. Я открываю шкаф и смотрю на черную хозяйственную сумку, затем снова захлопываю дверцу.

Слишком рано.

Чертовски рано.

Я заставляю себя выровнять дыхание и иду в ванную. На тумбочке стоят два флакона одеколона, один наполовину использованный, другой новый. Открывая новый, я нюхаю его. Морщу нос. Дорогая вещь, но, боже, как она воняет. Жирная кожа и дезинфицирующая сосна. Питер носил этот запах, чтобы чувствовать себя мужчиной. Питер делал много вещей, чтобы почувствовать себя мужчиной. Большинство из них просто доказывали, насколько гребаным животным он был на самом деле.

Мне нужен еще один холодный душ. А потом мне нужно переодеться. Я искренне надеюсь, что Шарлотта не лгала. Что она действительно хорошо выспалась ночью.

Потому что это... это будет жестоко.





Глава 10




Глава 10

Шарлотта

Я все еще грызу ногти, когда слышу, как Файр идет по коридору. Я рискнула спросить его, могу ли я выйти из своей комнаты, но оно того стоило. Теперь я знаю, где задняя дверь. Я знаю, где он хранит ключи — прямо рядом с поводком Эрроу. И я кое-что узнала о Файре. Он раскрыл мне крошечный кусочек своей жизни. Возможно, это бесполезная информация, но дело не в этом. Он открылся мне, пусть и совсем чуть-чуть.

Могу ли я заставить его сделать это снова? И означает ли это, что он начинает доверять мне? Он продолжает требовать, чтобы я доверяла ему. Это улица с двусторонним движением, верно?

Файр открывает дверь, и я сразу понимаю, что что-то изменилось. Все дело в том, как он держится, напряженно, почти неловко. Не то чтобы он нервничает, но как будто он... осторожен. Затем он делает шаг вглубь комнаты, и до меня доходит его запах.

Паническая атака возникает из ниоткуда. Никогда раньше она не накатывала на меня так быстро. Только что я сидела на краю кровати и грызла ноготь. В следующее мгновение я не могу дышать. Если бы мне давным-давно не поставили диагноз "тревога", если бы врач не объяснил, что то, что я испытываю, является приступом тревоги, я была бы убеждена, что у меня сердечный приступ. Я представляю, каково это. Покалывание в руках и ногах. Острая боль в груди. Легкие сжались, дыхание поверхностное.

Файр подбегает, в его темных глазах читается беспокойство. Он присаживается передо мной на корточки, наклоняя голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Шарлотта?

Я даже не могу говорить. Но мне удается схватить его за запястье, когда он кладет руки мне на колени, и я впиваюсь ногтями.

— Ты в безопасности, — говорит он мне. — Тебе ничто не причинит вреда.

Его слова ни хрена не значат. Я пытаюсь оттолкнуть его, слезы паники наворачиваются на мои глаза. Его запах повсюду вокруг меня, и теперь я узнаю его. Одеколон Питера.

— Ты в безопасности, — повторяет Файр снова и снова, пока его слова не теряют всякий смысл. Его голос звучит так, словно он говорит на другом языке.

Он заключает меня в объятия и тащит на кровать. Я пытаюсь бороться с ним, но мое тело предает меня, будто совсем мертвое.

Файр гладит меня по голове, продолжает шептать на ухо:

— Ты в безопасности, — словно это должно остановить приступ.

Разве он не знает? Он что, настолько глуп?

Приступы невозможно остановить. Вам просто нужно переждать их, убедить себя, что вы не умираете, и надеяться, что ваше тело вам поверит. Врачи сказали мне это. Терапевты говорили мне об этом. Так почему же это работает? Почему паника отступает? Почему мои легкие снова функционируют?

Короткие, неглубокие вдохи становятся глубже.

Мурашки по коже отступают.

Я не знаю, как долго мы так лежим, но в конце концов Файр перестает что-то шептать мне на ухо. В конце концов, он перестает гладить меня по голове.

— Прошло? — тихо спрашивает он.

Я киваю, мое тело все еще слишком дрожит, чтобы произносить слова. Он прижимается губами к моей шее. Я предполагаю, что это должен был быть быстрый поцелуй, но он продолжает целовать меня, его дыхание щекочет мою кожу. Я извиваюсь под ним, прежде чем успеваю остановить себя. Его мышцы напрягаются, и он отстраняется от меня. Затем он издает стон в мою шею, и его губы перемещаются к моему уху.

— Я бы просидел так весь день, — говорит он, — но у нас есть работа.

Работа?

Мое тело чувствует себя отстойно. Мой разум похож на недожаренную яичницу-болтунью.

— А я не могу просто поспать? — Спрашиваю я.

— Это того стоит. Поверь мне.

Я так и делаю.

Я доверяю Файру. И он использует это доверие как гребаный молоток.



— Я не могу. — Мои губы дрожат. — Пожалуйста, Гидеон, я не могу...

— Файр.

— Ф-Файр.

Его голос стал глубже, грубее. Он изменил его прямо перед тем, как убедить меня сделать глоток вишневого ликера, который он принес в комнату несколько минут назад. Первая рюмка была бы вкусной, если бы я привыкла употреблять алкоголь до полудня. Я пью пятую порцию, которую он протягивает мне, и меня начинает подташнивать. Моя голова уже легкая, как воздушный шарик. Я немного покачиваюсь, но не настолько, чтобы рисковать упасть.

Я не думаю.

Файр закрывает бутылку ликера и, повернувшись ко мне спиной, ставит ее на тумбочку.

— Снимай свою одежду.

— Чт..? Прошу прощения? — Возможно, я неправильно расслышала.

— Сними ее, или я ее разрежу. — Он поворачивается, держа в руках ужасно острые ножницы. Мысль о том, что это будет рядом с моей кожей, не слишком привлекательна, но почему его угроза вызывает у меня такой ледяной шок? Я могла бы поклясться, что он только что сказал мне, что собирается убить меня.

Думаю, именно поэтому он навязал мне алкоголь. Как бы я ни была ошеломлена, внезапно мне кажется гораздо более привлекательным раздеться перед Файром, чем подпускать его к себе с этими острыми лезвиями. Я имею в виду, у нас уже был секс раньше. Что в этом такого особенного, верно? Да, это странно, и я знаю, что если бы я не была пьяна, я бы боролась с ним зубами и ногтями... но какой в этом вред, верно?

Он сказал, что я должна доверять ему. "Посмотри на меня, я такой, блядь, надежный и все такое прочее."

— Ложись на кровать.

Я с трудом сглатываю, но подхожу к кровати, безуспешно пытаясь прикрыть свою наготу и забираясь наверх. Я начинаю ложиться, но он останавливает меня низким голосом:

— На колени, поближе к краю.

Алкоголь теперь проникает глубже. Мое тело становится пушистым и теплым, а на лице появляется странная улыбка, от которой я не могу избавиться, пока Файр не бросает рядом со мной атласную маску и не говорит:

— Надень ее.

Это стирает улыбку с моего лица.

— Я не хочу.

— Это была не просьба.

Я беру маску, нерешительно надеваю ее на глаза и тут же жалею об этом. Я все еще слышу, как Файр ходит по комнате, но понятия не имею, насколько он близко, особенно из-за ковра, заглушающего его шаги. Когда я слышу шорох ткани и звук расстегиваемого ремня, мое сердце начинает биться сильнее в груди.

Что он собирается со мной сделать? Вчера я почувствовала, какой он твердый. Знаю, что он хочет меня, что я ему нравлюсь. Он трахнул меня в своем классе. Может быть, в этом все дело. Все это когда-то было. Он может говорить о том, как исправить меня, но, возможно, все, чего он хочет, это секса... и он слишком ебанутый на голову, чтобы встречаться с девушками как обычный человек. У меня завязаны глаза, но не связаны руки. Я могла бы легко отбиться от него, если бы он попытался сделать что угодно.

Я должна.

Но я не хочу.

Прошлой ночью мне действительно приснился сон. Я не сказала Файру, потому что это не его гребаное дело... и потому что он был в этом замешан. Я не могу вспомнить, когда в последний раз видела сны. Я уверена, что во всем виноваты таблетки и травка. Я не скучала по ним. Я никогда не была одной из тех людей, которые записывают все, что им снилось прошлой ночью, и пытаются придать этому какой-то смысл. Но я буду первой, кто признает, что месяцами не видеть снов...? Это немного странно.

Чтобы мой первый за несколько месяцев сон был о Файре, да еще и такой подробный и пошлый, как тот, что я видела... Я ни за что не стала бы рассказывать ему об этом. Но это заставило меня задуматься.

Я здесь всего несколько дней, и все меняется. Мой разум уже... меняется. Это может быть просто потому, что я впервые не принимаю лекарства. Может быть, потому что я изо дня в день заперта в этой комнате. Может быть много вещей, для понимания которых у меня нет опыта или знаний. И в этом суть. Я ни хрена не понимаю из того, что происходит со мной прямо сейчас, или почему Файр делает все это.

Но что, если это сработает? Он действительно меня лечит? Есть только один способ узнать. И, очевидно, это связано с тем, что он завязывает мне глаза... И что потом?

Думаю, я скоро узнаю.





Глава 11




Глава 11

Файр

Я думал, что этим утром она была видением в своих джинсах и с этим милым маленьким хвостиком? Видя ее обнаженной вот так, готовой и ожидающей на кровати, я изо всех сил стараюсь сохранять нейтралитет. Но невозможно игнорировать стояк, который я едва сдерживаю в своих штанах, невозможно не представить, как чертовски хорошо было бы оказаться внутри нее.

— Раздвинь колени.

Шарлотта колеблется, а затем раздвигает бедра. В комнате светло. Я вижу все, что мне нужно. Все, что я хочу. Сосредоточиться на записях Питера — это задача. Я продолжаю поглядывать на Шарлотту, где она сидит, такая совершенно послушная, так чудесно не обращающая внимания на то, что я собираюсь с ней сделать. Испытывал ли Питер такое же гедонистическое предвкушение? Было ли это частью стремления вот так контролировать Шарлотту?

От этой мысли у меня во рту остается кислый привкус, и смыть его можно только вишневым ликером. На вкус он как гребаный сироп от кашля, но я все равно делаю еще глоток. Алкоголь успокаивает мой разум. Но поддерживать это равновесие непросто. Слишком мало, и это ничего не дает. Слишком много, и я потеряю каждую унцию самоконтроля. В самый раз, и это все равно что уменьшить громкость на радиостанции.

Я делаю еще один глоток и поворачиваюсь лицом к кровати.

Большую часть времени Питер держал ее под кайфом. Он утверждал, что использовал только алкоголь, но если он был честен относительно того, насколько уступчивой она была, то он, должно быть, подмешал что-то еще в ее напитки. Возможно, кетамин, возможно, ГОМК. Особенно принимая во внимание степень ее амнезии. Я думал, что мне придется связать ее, но она была почти добровольной участницей. Как далеко я зайду, прежде чем она начнет сопротивляться?

Одного вида ее — обнаженной, готовой, с завязанными глазами — достаточно, чтобы мое желание пробудилось. Но я заставляю свой разум быть объективным. Я не могу быть беспристрастен в этом на сто процентов, но я могу попытаться исключить свои чувства из уравнения. В шкафчике под раковиной в ванной есть маленькое ведерко. Я оставляю Шарлотту в таком виде и иду наполнить его теплой водой. Если ей и любопытны звуки, она этого не показывает. Я ставлю ведро с теплой водой, полотенце для рук и другие вещи вокруг нее на кровати. Она беспокойно ерзает каждый раз, когда я добавляю что-то новое в коллекцию, и даже раз или два облизывает губы, но не пытается убежать.

Когда я опускаю край полотенца в теплую воду и прикасаюсь к внутренней стороне ее бедра, она вздрагивает и тянется ко мне, словно защищаясь, но затем быстро переплетает пальцы и кладет их себе на колени. Питер держал ее в немного другой позе. Он сказал, что это для того, чтобы видеть каждый дюйм ее влагалища, но теперь я понимаю настоящую причину.

— Встань на колени, Игрушка.

Желудок Шарлотты трепещет, ее лицо слепо поворачивается ко мне при звуке этого имени. Ее губы сжимаются в недовольную линию, но она подчиняется, хотя и неохотно.

— Держись за лодыжки.

Она тянется ко мне, слегка согнув спину, и я поражаюсь тому, насколько тщательно Монро спланировал это. С другой стороны…Шарлотта была его третьей пленницей. Возможно, к тому времени он усовершенствовал свой метод. Я провожу кончиками пальцев по ее острым тазовым костям. Ей нужно больше есть — мне не нравится вот так видеть ее скелет сквозь кожу. Я делаю пометку готовить для нее более сытные блюда.

Открываю упаковку безопасных бритв, выбираю цвет, соответствующий ее темным соскам, и опускаю в ведро с водой. Она вздрагивает от звука всплеска, а затем ее тело начинает дрожать. Может, мне стоит снять повязку с глаз? Я хочу увидеть ее глаза, посмотреть, пробудит ли это действие какие-нибудь воспоминания.

Размышляя об этом, я намазываю немного крема для бритья на ее обнаженную киску, превращая его в густую пену. Она издает тихие, неистовые звуки, как будто пытается выровнять дыхание. Я не могу вынести напряженного ожидания. Я должен знать, вспоминается ли ей что-нибудь из этого. У Питера были свои причины наложить повязку на глаза — я полагаю, надеюсь, что она несколько раз прикусила его член. Он никогда не упоминал об этом, но что-то должно было разозлить его настолько, что он придумал "Забавы с пятью пальцами" и некоторые другие игры, в которые он с ней играл.

Губы Шарлотты дрожат, когда я натягиваю маску ей на шею, и она моргает своими глазами цвета морской волны, словно выходит из транса. Когда мы встречаемся взглядами, она облизывает губы.

— Не двигайся, — говорю я ей, доставая бритву из ведерка. — Или я тебя порежу.

Ее взгляд метнулся к бритве, и щеки порозовели от стыда. Ее бедра дрожат, как будто она хочет сжать их, но я подозреваю, что она знает, что произойдет, если она ослушается меня в любой момент во время этого упражнения. Я брею ее, двигаясь медленно, чтобы не порезать ее гладкую розовую плоть. Но мои мысли заняты двумя вещами.

Я знаю, что экспозиционная терапия была бы успешной, но я подумал, что совершил ошибку, сосредоточив эти симуляции на одной неделе. Большинству терапевтов потребовались бы месяцы, возможно, даже годы, чтобы дойти до того момента, когда их пациент начал бы испытывать стресс при воспоминании о травматическом воспоминании. У нас нет такого количества времени. И как бы мне ни хотелось это утверждать, на самом деле я не терпеливый человек. Особенно когда речь заходит о Шарлотте.

Она афродизиак и загадка. Она взывает к моему разуму, к моему телу, как сирена. Самоконтроль едва ли имеет значение, когда я рядом с ней... И пока я делаю это? Насколько все было бы по-другому, если бы ее травма возникла в результате автомобильной аварии или стрельбы в школе.

Когда я раздвигаю шелковистые складки ее половых губ, Шарлотта издает сдавленный стон и крепко зажмуривает глаза.

— Открой глаза, Игрушка. Ты увидишь, как я брею твою маленькую грязную киску.

Ее щеки становятся еще краснее, но эти зеленые глаза снова распахиваются. В их глубине что-то борется — ненависть, замешательство, унижение. Это опьяняющий коктейль, и я уже опьянен им. Спереди на моих джинсах виднеется твердая выпуклость, мой член готов погрузиться в ее киску — выбритую или нет, влажную или нет.

— Смотри на свою киску.

Ее взгляд неохотно скользит вниз, между ног.

— Откройся. — Я одной рукой похлопываю тыльной стороной ладони по внутренней стороне ее бедра, другой ополаскиваю бритву в теплой воде.

Она раздвигает колени еще шире. Теперь я использую обе руки — раздвигаю пальцами ее киску, чтобы побрить каждый дюйм. Я не могу решить, что мне нравится больше. Ее очевидное унижение или ощущение ее шелковистой киски, когда я провожу пальцами по ее коже, чтобы проверить, не пропустил ли я какое-нибудь местечко. Когда я провожу пальцами еще ниже, ближе к ее заднице, ее мышцы сокращаются.

— Гидеон, пожалуйста, не...

Мне не нужно быть гребаным извращенцем, чтобы знать, что удар по влажной плоти причиняет гораздо больше боли. Шарлотта теряет хватку на своих лодыжках, ее бедра с грохотом опускаются на кровать, когда она издает прерывистый вздох боли.

— На колени, Игрушка. И не заставляй меня снова говорить тебе раздвинуть эти гребаные ноги.

Она поднимается, и, судя по короткому взгляду, который я бросаю на ее лицо, она испытывает облегчение оттого, что нам больше не нужно поддерживать зрительный контакт. Интересно, что она видит на моем лице. Отличаюсь ли я от того, как выглядел Монро, когда он делал это с ней?

Я споласкиваю бритву, сердито кривя губы. Я ненадолго задумываюсь о том, чтобы налить себе еще ликера, но мысль об этом приторно-сладком привкусе на моем языке позволяет легко отказаться от этого предложения. Когда я говорю ей раздвинуть ягодицы ее попки, Шарлотта опускается грудью на кровать и издает приглушенный всхлип в простыни. Шлепок по заднице мгновенно оживляет ее руки. Ее пальцы впиваются в ее плоть, когда она медленно раздвигается для меня.

Боже, я никогда не думал, что это будет так чертовски утомительно. Желание сжать ее, засунуть палец — мой член — внутрь нее почти невозможно преодолеть. Но Питер отнесся к этой процедуре клинически, и я не смею позволить себе отклоняться от сценария. По крайней мере, пока тревога Шарлотты не достигнет нужного уровня. Ей нужно вернуться туда, в подвал Питера. Ее разум должен копнуть глубже, чтобы получить доступ к этим похороненным воспоминаниям... И только после того, как мы установим этот контакт...

Поэтому вместо того, чтобы положить твердую руку ей на задницу, возможно, оставив большой красный отпечаток ладони от сильного шлепка, я брею каждый дюйм Шарлотты.

Моя игрушка.

Трудно так думать о ней. Как о предмете. О чем-то, что можно использовать, выбросить. Но если я смогу придерживаться этой концепции мышления, возможно, остальные запускающие события, которые мы воспроизводим, не будут такими мучительными. Когда я прикасаюсь к ней теплым влажным полотенцем, она дрожит. Но не отпускает свою хватку. Потому что она хорошая маленькая игрушка.

Я вытираю ее нежно, тщательно, стирая с ее кожи все следы крема для бритья. И в процессе обнаруживаю, насколько она чертовски мокрая.

Иисус гребаный Христос.

— Ложись на живот, Игрушка. — Я отхожу от нее, несу посуду в ванную и выливаю воду из ведра в раковину.

Я держу ее на периферии своего внимания, наблюдая за любыми признаками того, что она может перейти грань. Но, возможно, эта процедура была для нее не такой травматичной, как игры, в которые играл Питер. Она определенно отреагировала не так, как я ожидал. Реакция ее тела на стимуляцию — ее непреднамеренное возбуждение — этого следовало ожидать. Я уверен, что это случалось и тогда, когда Питер обращался с ней так же.

Когда я выхожу и возвращаюсь к тумбочке, чтобы достать что-нибудь новое из пакета, Шарлотта наклоняет голову набок и шепчет: — Гидеон?

Я бросаю на нее косой взгляд. Несколько прядей волос прилипли к влажным от слез щекам, но ее взгляд непоколебим.

— Игрушка?

Она поджимает губы. — Мне нужно в ванную.

— И мне нужно кончить в твою маленькую тугую киску. — Слова вырываются неизвестно откуда. Лицо Шарлотты вытягивается, на губах появляется паническая дрожь.

— Но мы не всегда получаем то, что хотим, не так ли, Игрушка? — Я бросаю сумку на пол и поворачиваюсь к ней лицом, медленно подхожу ближе и начинаю расстегивать ремень.

Она шарахается от меня, упираясь в матрас, как будто собирается сбежать. Мой ремень соскальзывает, и я медленно складываю его пополам. Ее глаза расширяются, и новая волна слез искрится на ресницах.

— Никогда больше не называй меня по имени.

Она быстро кивает, и по ее щеке скатывается одинокая слеза. — Тогда ч-что мне...

Я шлепаю ремнем по ладони. Она дергается, садится, обнимает колени.

— Ты не обращаешься ко мне. Точка.

Я почти рядом с ней. Она сворачивается в комочек, словно пытается зарыться внутрь себя.

— Я ясно выражаюсь?

— Ты... — Она замолкает, ее глаза расширяются, но уже слишком поздно.

У нее даже нет времени поднять руки, чтобы защититься, прежде чем ремень ударяет по ее обнаженному бедру. От этого звука у меня по спине пробегает холодок, но крик Шарлотты вызывает нечто совершенно иное.

— Ты больше не задашь мне ни одного вопроса, никогда. — Еще один удар, на этот раз по другой ноге.

Она бросается в сторону, хватаясь за простыни, чтобы вырваться. Я хватаю ее за лодыжку, оттаскиваю назад.

— Ты не будешь умолять. Ты не будешь умолять.

Третий удар приходится прямо по ее пухлой маленькой попке. Она воет и обмякает, ее тело так идеально выстроилось для траха. Я уже расстегиваю ширинку, прежде чем понимаю, что происходит.

— Единственный раз, когда ты заговоришь, — рычу я, хватая ее за обе лодыжки и раздвигая ноги, — это поблагодаришь меня за то, что я соизволил трахнуть твою никчемную киску.

Я засовываю два пальца в ее влагалище, и мне приходится сдержать стон, когда я чувствую, какая она мокрая. Погрузив пальцы глубоко в нее, я опускаю ремень, хватаю ее за ягодицу и погружаю кончики пальцев в ярко-красный порез на ее коже. Она ахает, приподнимаясь на локтях и выгибая спину.

— Я ясно выражаюсь?

Она слегка поворачивает голову, белые зубы с такой силой впиваются в ее нижнюю губу, что я удивляюсь, как у нее не идет кровь. Она коротко кивает.

— Разве я не трахаю тебя прямо сейчас, Игрушка? — Я двигаю пальцами в ней и из нее, так медленно, так чертовски нежно, что ее киска начинает сжимать меня.

Ее губы приоткрываются, и она прерывисто произносит:

— С-спасибо.

Затем на глаза наворачиваются слезы. Она падает, ее тело сотрясается в конвульсиях с каждым тяжелым всхлипом. Я должен был бы завернуть ее в одеяло, пеленать, как ребенка, ворковать с ней, пока она не почувствует себя в безопасности.

Таков наш план.

Трахать ее, пока рыдания не превратятся в стоны, это не входит в мои планы. Но я, черт возьми, все равно это делаю, потому что мной движет что-то, чего я не понимаю, что-то, с чем я не могу бороться…Мне отчаянно нужно стать свидетелем того, как она распадется.

И когда я наклоняю голову и провожу языком по той рельефной полоске, где я ударил ее ремнем... именно так поступает моя маленькая Шарлотта.





Глава 12




Глава 12

Шарлотта

Царапающий звук будит меня от странного сна. Он рассеивается, как только мои глаза открываются в чернильной темноте, оставляя меня с чувством тихого ужаса. Какое-то время я лежу, дезориентированная, подавленная, пойманная в ловушку, пока не понимаю почему. Я прижата к груди Файра, моя голова на его согнутой руке, другая его рука перекинута через мой торс, а пальцы у меня под ребрами. Я не знаю, как мне удалось так заснуть — теплое тело Файра было слишком успокаивающим, чтобы сопротивляться после того, как он меня выпорол, — но как мне удалось продолжать спать?

Еще одно царапанье пробуждает меня от моих дремотных мыслей. Что это?

Я замираю, едва дыша, пытаясь определить звук. Когда он раздается в третий раз, мне кажется, я знаю, что это. Я почти произношу имя Файра, но потом вспоминаю, что он сказал мне за секунду до того, как ударить меня ремнем. Раздается еще одно царапанье, пока я борюсь с внезапным шквалом сбивающих с толку, запутанных мыслей, а затем я осторожно выскальзываю из-под его руки. Я крадусь по полу и подхожу к двери спальни. Как только я приседаю и засовываю пальцы в щель под дверью, Эрроу начинает нюхать воздух. Ее горячее дыхание все еще заставляет меня дрожать — оно слишком сильно напоминает мне о ее острых зубах, — но я держу свои пальцы там дольше, чем думала, что это возможно.

— В чем дело? Что случилось? — шепчу я.

Собака скулит. Ее когти щелкают по полу, когда она отступает от двери, и секунду спустя она снова осторожно царапает дерево.

Я смотрю через плечо на кровать, а затем на вещи, которые он принес с собой, все еще лежащие на тумбочке. Я обыскиваю все, кроме черной хозяйственной сумки — ключей там не должно быть. Они должны быть у него при себе, возможно, в кармане. Он сказал мне не обращаться к нему, не просить, или умолять, или задавать вопросы. Я не могу разбудить его, не поступив вопреки его прямому желанию, чтобы я заткнулась нахуй, верно?

Я бы ослушалась его.

Но не тогда, когда я найду ключи и открою дверь.

Мысль возникает из ниоткуда и цепляется за меня, как лиана ядовитого плюща. Я забираюсь на кровать, стараясь не слишком сильно его тревожить. Когда я просовываю руку в его правый карман, он тихо вздыхает и слегка шевелится от прикосновения. Но он не просыпается, даже когда я вытаскиваю ключ. Даже когда он зацепляется за шов его кармана, и мне приходится ерзать, чтобы вытащить его. Он все время спит, и мое сердце уже почти выскакивает из моей гребаной грудной клетки к тому времени, как я возвращаюсь к двери.

Я не спускаю с него глаз. Я убеждаю себя, что опасность представляет он, а не его собака снаружи. Эрроу большая и могла бы причинить мне боль, если бы захотела, но единственный раз, когда она угрожала мне, был, когда я попыталась убежать.

Так что, если я просто уйду? Прямо за гребаную дверь.

Мои глаза прикованы к темной фигуре Файра, пока я вслепую нащупываю замочную скважину, вставляю ключ и поворачиваю его. Щелчок открывающегося замка звучит слишком громко, но недостаточно громко, чтобы разбудить Файра. Мне снова запереть дверь? Мое сердце подскакивает к горлу при этой мысли. Это удержало бы его внутри, но что, если я разбужу его во время процесса? Смогу ли я действовать достаточно быстро?

Нет, это слишком рискованно. Я слишком неуклюжа.

Я закрываю дверь, но не до конца на случай, если звук защелкивающейся задвижки разбудит его. А потом поворачиваюсь и смотрю на Эрроу. Она наблюдает за мной, навострив уши, ее тело неподвижно, хвост медленно виляет. Это хороший знак, верно?

Я поднимаю обе руки и тихо выдыхаю:

— Ш-ш-ш.

Она поворачивается и направляется на кухню, слегка прихрамывая, и останавливается, чтобы оглянуться на меня, когда я не двигаюсь. Затем она скулит и делает еще несколько шагов. Она как будто просит меня следовать за ней. Кажется, ее даже не волнует, что я не Файр. Возможно, она никогда этого не понимала. Возможно, один человек очень похож на другого. Я следую за ней босиком, все еще обнаженная, все еще ощущая слабые следы крема для бритья на своей коже. Но я не позволяю себе думать об этом.

Я не могу.

Однако к тому времени, как мы добираемся до кухни, я дрожу. В доме ледяной холод, и я чувствую, как сквозняк лижет мои лодыжки. Я обхватываю себя руками, потирая, и Эрроу бросает на меня пытливый взгляд.

— Не осуждай, — бормочу я. — На тебе гребаная шуба.

Эрроу ведет меня прямо к задней двери, а затем касается носом поводка, свисающего с крючка для ключей.

— Девочка, ты читаешь мои мысли.

Плащ Файра висит на вешалке возле кухонной двери. Я надеваю его. Его зимние ботинки тоже. Они слишком большие, но я не рискую потерять так пальцы на ногах. Я чувствую, как холод просачивается из-под кухонной двери. Хвост Эрроу радостно виляет, когда я снимаю поводок с крючка. Затем она наблюдает за мной, приоткрыв рот и тяжело дыша, большие глаза такие выразительные, что кажется, будто она разговаривает со мной.

Надень это, человек.

Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, заставляет мое сердце биться быстрее. — Ты... такая...большая.

Эрроу вскидывает голову.

Ты такая слабачка.

— Это грубо, — говорю я ей, а затем стискиваю зубы и протягиваю руку. Возможно, я и видела ошейник, спрятанный под густым мехом на ее шее, но единственный способ узнать это, это если...

Эрроу движется вперед, как будто устала от моей трусости, подставляя шею прямо под мою руку. Теперь ее хвост движется еще быстрее.

— Полагаю, ты действительно твердо стоишь на своем, да? — Бормочу я, зарываясь в ее мех в поисках ошейника. Я нахожу стальную цепочку со свисающей табличкой с именем, и в конце концов мне удается закрепить ее поводок на месте.

Она начинает переступать с ноги на ногу рядом со мной, уже не хромая, практически дрожа от возбуждения, когда я иду открывать дверь. Как только дверь открывается, она выбегает наружу так быстро, что поводок вырывается у меня из рук. Я смотрю ей вслед, когда она исчезает в ночи, и мой желудок проваливается до самого ядра земли.

Черт. Что я наделала?

Это не имеет значения. Мне не следовало даже беспокоиться о собаке. Моя главная забота — убраться отсюда к чертовой матери.

Осторожно ступая в больших ботинках Файра, я покидаю его дом, отчаянно желая избавиться от чувства вины, поселившегося во мне.





Глава 13




Глава 13

Файр

Резкий лай эхом отдается у меня в ушах. Грубо разбуженный, мой мозг на мгновение зацепляется за тот факт, что я нахожусь не в своей спальне — расположение окна и двери по отношению к кровати совершенно разное.

Открытая дверь.

Шарлотта.

Я спрыгиваю с кровати, проводя руками по лицу. Мои ноги врезаются в ковер, в прохладный пол прихожей. Плитка на кухне ледяная. Порыв ледяного ветра врывается в открытую кухонную дверь с несколькими хлопьями снега. Мои босые ноги громко шлепают по кухонному кафелю, когда я пробегаю через кухню и выхожу через заднюю дверь. Двор пуст, как и проход рядом с домом, ведущий на улицу.

Там узкая калитка. Закрыто. Песок, мелкие веточки, крошечные камешки впиваются в мои ступни, когда я бегу по этому проходу. Я распахиваю калитку и останавливаюсь на улице, мое дыхание затуманивает воздух передо мной отчаянными белыми клубами.

Ничего. Она ушла.

Мое сердце стучит в груди, как будто кто-то барабанит по стальному барабану. Я оборачиваюсь, вглядываясь в тени и редкий падающий снег. И тут Эрроу лает снова. Я знаю этот лай. Я слышал его раньше.

Опасность.

Я бегу и через несколько секунд заворачиваю за угол улицы.

— Привет, — говорит Шарлотта, а затем прикрывает рот рукой, ее глаза расширяются.

Я никогда раньше не испытывал такого сюрреалистического момента. Не знаю, чего я ожидал, но увидеть Шарлотту, спокойно направляющуюся обратно к моему дому, Эрроу, натягивающую поводок и радостно помахивающую хвостом...

Это было не то.

— Что ты здесь делаешь? — У меня сдавливает горло, как будто холодный воздух затвердел внутри.

Когда Шарлотта ничего не говорит, я подхожу к ней и вырываю поводок у Эрроу из ее рук.

— Ты можешь говорить, — грубо говорю я ей и быстро осматриваю дома поблизости. Она голая под моим плащом — любой, кто случайно выглянет в окно, чтобы посмотреть, из-за чего лаяла Эрроу, тоже заметит.

— И прикройся.

Она хватает обе половинки пальто и застегивает их, закутываясь в плотную ткань.

— Эрроу нужно было, знаешь ли, выйти.

— Она делает свои дела на заднем дворе.

— Ну, я же этого не знала, не так ли? — Глаза Шарлотты опущены — я не могу сказать, лжет она или нет. В этом нет смысла. Почему бы просто не сбежать, если это то, что она планировала?

— Почему она лаяла?

Шарлотта плотнее кутается в мое пальто и бросает на меня косой взгляд. — На дороге был какой-то парень. Думаю, она не любит незнакомцев.

Парень? В такое время ночи?

— Как он выглядел?

Она закатывает на меня свои гребаные глаза. — Не знаю. Просто какой-то парень.

— Он тебе что-нибудь сказал?

Шарлотта бросает на меня многозначительный взгляд.

— А нам было, что обсуждать?

Мне это не нравится. Ни капельки, блядь. Я осматриваю окрестности, пока мы направляемся обратно к моему дому. Неужели я действительно неправильно истолковал лай Эрроу? Ее голос звучал точно так же, как в ту ночь...

Тихий голос Шарлотты прерывает мои мысли.

— Почему другие терапевты не попробовали экспозиционную терапию?

— Это радикальный подход, особенно учитывая источник твоей травмы. Ты же не можешь ожидать, что доктор Шарон Питтман пойдет и запрет тебя в подвале на неделю, не так ли?

Она прижимается ко мне, когда порыв ветра играет нашей одеждой. — Тогда почему ты? Почему я?

Потому что я был одержим с того самого момента, как впервые увидел тебя.

— Ты меня заинтриговала.

— Это все?

Я ожидал, что ее слова будут горькими, но они сухие.

— Я для тебя просто какое-то хобби?

— Да.

Она издает веселый смешок.

Еще слишком рано говорить правду. Человеческий разум не так уж много может воспринять за один раз, а она все еще переполнена со вчерашнего дня. Она еще не может знать, насколько глубоко укоренилась моя одержимость. Насколько она сосредоточена на моих планах. Или просто насколько отчаянно я хочу, чтобы все это сложилось.

Мне нужна победа. Я заслуживаю победы. И это начинается и заканчивается Шарлоттой.

Я обнимаю ее за талию и призываю двигаться быстрее.

— На тебе нет обуви, — тихо замечает она.

— На тебе нет одежды.

— Туше.



Я убираю прядь волос Шарлотты, заставляя ее пошевелиться во сне. Она вздыхает и поворачивается ко мне спиной, глубже зарываясь в простыни. Мне все еще нужно разобраться, почему я почувствовал себя как во время Армагеддона, когда понял, что она ушла. Но что более важно…почему она осталась?

Для меня это не должно иметь значения, но это имеет. Я хочу, чтобы она хотела меня. Я хочу, чтобы она чувствовала то же, что и я, — неспособность жить без нее. Но я обманываю себя, если думаю, что подобные чувства возникнут за одну ночь. Шарлотта не такая навязчивая, как я. Она не одержима, как я.

Какая жалость. Принуждение — отличный мотиватор.

Я запираю дверь ее спальни и достаю из холодильника пиво. Воспоминания — хитрые звери... особенно темные. Нежелательные. Когда они чувствуют, что ими пренебрегают, они часто приходят, маскируясь под что-то счастливое и светлое. Пока вы не поймете, что свет, которым они окружают себя, — это не солнечный свет, а яркий свет настольной лампы для вскрытия. Легкий запах формальдегида щекочет мой нос, но я не обращаю на это внимания и делаю глоток пива.

Я открываю свой ноутбук. Захожу в аккаунт Милли. Мой желудок сжимается от предвкушения. «Брент92» больше не оставляет мне сообщений. Я думаю, он мог испугаться, стать призраком для Милли и переключиться на другую добычу.

Да. Новых сообщений нет. «Брент92» нет в Сети. Я морщусь, делаю еще один большой глоток пива. Я возвращаюсь к списку друзей, который накопил, и ищу профиль, такой же фальшивый, как мой.

Минуту спустя «Брент92» выходит в Сеть.

Я открываю наш чат, но ничего не пишу. Вместо этого я смотрю на свое последнее сообщение ему.

МИЛЛИ Д: ЭТО СТАРАМОДНЫЙ ВАРИАНТ НОМЕР 2

Я не заметил опечатки. Теперь мне интересно, не это ли застало «Брент92» врасплох. Полагаю, большинство детей возраста Милли пользуются мобильными телефонами и автокоррекцией при наборе текста. Может, именно это и подтолкнуло...

БРЕНТ92: ИЗВИНИ, РАЗБИРАЛСЯ С СЕМЕЙНЫМ ДЕРЬМОМ.

Его сообщение — холодный удар кулаком по моему животу. Я делаю еще глоток пива, прежде чем ответить.

МИЛЛИ Д: РОДИТЕЛИ ОТСТОЙ

Его сообщение доходит почти сразу.

БРЕНТ92: КОФЕ — ХОРОШАЯ ИДЕЯ

МИЛЛИ Д: КОГДА, ГДЕ?

Я барабаню пальцами по сенсорной панели ноутбука. Теперь становится интереснее. Большой торговый центр был бы наименее подозрительным, но тогда выделить его из толпы было бы практически невозможно. Что-то слишком отдаленное, и я могу его отпугнуть. Но прежде, чем я успеваю ответить, он отправляет другое сообщение.

БРЕНТ92: СНАЧАЛА МЫ ДОЛЖНЫ ПООБЩАТЬСЯ ПО ТЕЛЕФОНУ.

Черт.

Я пытался не переводить разговор на мобильный. Для него слишком легко решить, что он хочет телефонного звонка или видеочата. И для меня станет невозможно продолжать эту уловку.

МИЛЛИ Д: РОДИТЕЛИ НЕ РАЗРЕШАЮТ МНЕ ГОВОРИТЬ ПО ТЕЛЕФОНУ.

Он отвечает молниеносно.

БРЕНТ92: КАК ОНИ УЗНАЮТ?

Я закрываю крышку ноутбука и опускаю голову на руки, запуская пальцы в волосы.

Мне нужно быть более осторожным. Мне понадобится несколько дней, чтобы разобраться с деталями. Я поворачиваю голову, глядя в коридор. Осмелюсь ли я подождать, хотя понятия не имею, когда Шарлотта будет готова? Или мне следует попробовать что-то другое, что-то более... радикальное? До этого у меня был другой план. Я не собирался просто читать ей все заметки Питера. Эти вещи в черной сумке для покупок… Я купил их не просто так. На случай, если мои другие методы не сработают.

Что меня останавливает? Ничто. Никто.

Все еще… Я сомневаюсь. Если я и переступал черту раньше, даже не знаю, как это можно классифицировать. Одно можно сказать наверняка. Если я сдвину свою временную шкалу, мы не сможем здесь оставаться. Мне нужно знать, что, если она решит снова сбежать, ей некуда будет идти.

— Ты готова отправиться на охоту? — Я спрашиваю Эрроу.

Мой лабрадор поднимает темную голову, пристально наблюдая за мной с другого конца комнаты.

Я поглаживаю подбородок, мой взгляд расфокусировался. — Я знаю, что боишься.





Глава 14




Глава 14

Шарлотта

Я...взволнована. По крайней мере, это то, что я называю нервным ожиданием, пробирающим меня до костей.

Когда Файр рассказал о своей лесной хижине на уроке психотерапии, у меня были такие смехотворно романтические представления об этом. Я представила, как мы вдвоем обнимаемся перед камином, вино в наших руках, рубиновая жидкость разливается по бокалам, когда мы целуемся. Занимаемся любовью на меховом коврике, пока огонь окутывает наши тела оранжевыми оттенками. Снег мягко постукивает по оконному стеклу, пока мы согреваем друг друга трением, страстью... любовью.

Это место совсем не такое, каким я его себе представляла. Оно крошечное. Выглядит почти клаустрофобно. А мы даже не зашли внутрь. Дорога сюда заняла несколько часов, и большая ее часть была по грунтовым дорогам, грязным там, где растаял снег. Но, Боже, как здесь красиво. Сосновые леса сменяются зубчатыми, скалистыми утесами. Звуки природы давили на машину каждый раз, когда нам приходилось останавливаться. Обычно потому, что Эрроу захотелось пописать.

Я почти ожидала, что Файр посадит свою собаку в кузов своего грузовика, но, полагаю, она бы отморозила себе хвост. Вместо этого она ехала впереди, как пушистый буфер между нами. Было приятно иметь теплое тело, защищающее от холода, но нам приходилось опускать окна каждый раз, когда она пукала, и тогда она смотрела на нас так, словно мы сошли с ума из-за того, что впускаем ледяной воздух.

— Давай зайдем внутрь, — зовет Файр, кивая головой в сторону хижины.

Уже почти полная ночь. Два прожектора освещают несколько ярдов передней части дома и значительную часть самого коттеджа. По крайней мере, он в хорошем состоянии — все бревна покрыты лаком и блестят, то немногое, что я могу разглядеть из крыши, под которой не было снега, выглядит почти совершенно новым. Что меня беспокоит, так это то, что я не видела ни одного дома с тех пор, как мы свернули с автомагистрали между штатами, а это было больше часа назад. Я не знаю, почему удаленность этого домика так сильно беспокоит меня. Я всегда жаждала изоляции. Но, может быть, это мысль о том, что, если что-то пойдет не так, не к кому будет обратиться за помощью.

Файр открывает дверь, даже не оглядываясь, чтобы посмотреть, последую я за ним или нет.

Куда бы я побежала?



Громкий хлопок заставляет мои глаза распахнуться. Я смотрю на бревенчатый потолок, на люстру из оленьих рогов и оранжевых лампочек, свисающих с поперечных балок.

Где я, черт возьми, нахожусь? Ах да. Хижина Файра посреди гребаного нигде.

Я бессильна против внезапного приступа паники. Вцепившись руками в простыни, я осматриваю вызывающую клаустрофобию комнату. Массивная кровать королевских размеров занимает большую часть пространства. То, что осталось, занимает большой отдельно стоящий шкаф из темного дерева. Рядом с ним — письменный стол. Тонкий портативный компьютер кажется неуместным на фоне всех окружающих его натуральных текстур.

Мои глаза возвращаются к источнику тепла в этой комнате, к тому, что вывело меня из такого глубокого сна. Огонь потрескивает в очаге каменной трубы, встроенной в стену, отделяющую эту комнату от остальной части хижины. Рядом с ней закрытая дверь. Несомненно, запертая.

Где Файр?

Когда я соскальзываю с кровати, крадусь по устланному ковром полу и берусь за ручку, она легко поворачивается в моей руке. Файр у плиты, готовит еду, судя по густому запаху, висящему в воздухе. Он задернул шторы, но на кухне есть щель, как будто он смотрел наружу и забыл закрыть. За этим черным, как смоль, окном не видно ничего нового. Он сказал мне вздремнуть, пока он разогревает дом и готовит нам ужин. Не могу поверить, что я так устала, что действительно подчинилась.

Думаю, это правда, что говорят о свежем воздухе.

Поблизости раздается тук-тук-тук. Мой взгляд прикован к Эрроу, когда она похлопывает хвостом по коврику у камина. Она смотрит на меня влажными карими глазами, ни разу не оторвав головы от лап. Здесь отчаянно тепло. У меня такое чувство, что, если в этом месте неожиданно погаснет огонь, никто не узнает, пока не найдут твой замерзший труп.

— Приятно было вздремнуть? — Спрашивает Файр.

— Удивительно.

— Присаживайся. Ужин почти готов.

Я опускаюсь в ближайшее кресло. Мебель в этом помещении выглядит так, словно ее выбирал дизайнер интерьера. Большие, мягкие диваны и кресла нейтральных оттенков задрапированы яркими массивными тканями. Гостиная имеет общую стену со спальней, и я предполагаю, что у двух каминов тоже есть общий каменный дымоход. Как только я сажусь, Эрроу встает и бесшумно подкрадывается ко мне на лапах, голова опущена, уши прижаты, нос работает со скоростью мили в минуту. Я подтягиваю ноги и крепко обнимаю их, отодвигаясь подальше от любопытного носа собаки. Словно почувствовав мое неудовольствие, Эрроу в последний раз принюхивается и возвращается на свое место у огня.

Несколько минут я молча сижу в кресле, наблюдая, как собака наблюдает за мной, пока Файр работает на кухне. В конце концов, он тихим свистом подзывает Эрроу. Металлический лязг, должно быть, означает, что собачью миску ставят на пол, а последовавшие за этим влажные — чавкающие звуки, должно быть, означают, что Эрроу с жадностью поглощает свой корм. Затем передо мной появляется тарелка. К счастью, это фарфор, а не металл.

Файр садится на ближайший ко мне диван. Мы едим в тишине — настолько тихо, насколько это возможно, когда собака гоняется за миской с едой по полу.

— Эрроу.

Как только она слышит голос своего хозяина, собака, прихрамывая, выходит из кухни и ложится у огня. Она наблюдает за тем, как я ем, пока Файр многозначительно не откашливается, а затем она смотрит в огонь и протяжно выдыхает. Мгновение спустя она уже храпит.

— Откуда у нее хромота?

Вилка Файра стучит, заставляя меня отвести взгляд от танцующих языков пламени к его глазам. Они такие же темные, как и выражение его лица.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что больше не хочу ничего знать, но он уже отвечает мне.

— Она герой. Она чуть не погибла, пытаясь спасти мою семью.

Восхитительное рагу Файра застревает у меня во рту. Я ставлю тарелку на колени и с трудом сглатываю, чтобы последние мясные комочки не попали не в то горло.

— Прошу прощения?

Он откусывает последний кусочек, но, как будто у него тоже пропал аппетит, ставит недоеденное блюдо на кофейный столик, несколько секунд смотрит на огонь, а затем встает с прерывистым вздохом.

— Мне нужно выпить для этого, — бормочет он. Проходя мимо, он берет тарелку с моих колен, и меня захлестывает волна беспокойства.

Как он мог сердиться на меня за то, что я спросила? Я даже не знала, что у него была семья. Зажмурив глаза, слегка встряхиваю головой. Насколько же я наивна — насколько глупа? Как я могла подумать, что такой мужчина, как он, может дожить до своего возраста, не влюбляясь, не заводя детей? Теперь я хочу знать все. Он не может винить меня за это. Он сказал мне доверять ему…что может быть лучше для доказательства того, что ему можно доверять, чем рассказать мне правду? Это было бы освежающей переменой.

Он возвращается с бокалом красного вина для меня и бокалом крепкого напитка для себя.

— Пойдем.

Я нерешительно подхожу туда, где он похлопывает по диванной подушке. Когда я сажусь, мы оказываемся достаточно близко, чтобы наши ноги соприкасались.

— Ты спросила, почему я стал психотерапевтом, — тихо говорит он.

Я поворачиваюсь к нему лицом, поджимая под себя ноги. Он ведет себя совсем по-другому. Смотрит на пламя, его взгляд отстраненный, как будто он может видеть прошлое перед собой. Ему явно не нравится то, что он видит. Уголки его рта опускаются, веки прикрыты. Он кажется совершенно другим человеком, не похожим на человека, который ворвался в мой дом и прижал меня к стене. Определенно ничего похожего на человека, который трахнул меня в своем классе.

Сколько сторон у профессора Файра?

— Вторжение в дом пять лет назад. Меня там не было, но я должен был быть. — Он делает большой глоток своего напитка. Льда нет, и стакан наполовину полон. Кажется, это слишком много, но, может быть, он любит пить его, когда находится тут, в снежном лесу и среди сосен, похожих на солдат.

— Дениэл Геллер. Сказал, что он из нашей страховой компании. Знал имя моей жены, у него была визитка от настоящей компании с напечатанным на ней его именем.

— Его настоящее имя? — Тихо спрашиваю я.

Файр опускает голову, издает горький смешок.

— Нет. Эмили — моя жена... она всегда была слишком доверчивой. Его настоящее имя Рэд. Рэд Хатчинс. Полиция опознала его по моему описанию и отпечатков пальцев, которые он оставил на месте преступления. Его послужной список длиной с мою гребаную руку.

Рэд?

Мне не нравится, как это звучит. Это заставляет мое нутро болеть и гореть. Вероятно, потому, что это напоминает мне о крови, и я ожидаю, что в этой истории будет много крови. Действительно ли это будет стоить того, просто чтобы удовлетворить мое любопытство? Конечно, будет. Что-то сделало Файра таким, какой он есть, и если это не так...?

— Он убил твою жену, — говорю я, когда Файр замолкает.

Еще один смешок, на этот раз почти печальный.

— Да, Шарлотта. Он убил ее. — Еще один большой глоток своего напитка. Он почти допит. — Он убил и мою дочь тоже.

У меня колющая боль в животе. Я вздрагиваю, подтягиваю ноги кверху, обнимаю их. Иногда это помогает от этой эфемерной боли, но не всегда. Как будто я наблюдаю автомобильную аварию. Не ее последствия, когда парамедики уже приехали, а все уже мертвы. Я наблюдаю за происходящим в режиме реального времени. Визг тормозов. Металл, вспарывающий плоть. Волшебный звон стекла, падающего на асфальт.

— Но только после.

У меня пересыхает в горле. Я делаю глоток из своего стакана, понимаю, что пытаюсь выпить его весь, и поспешно отрываю его от губ. Файр смотрит на меня, и наши взгляды встречаются. Этот магнетический взгляд удерживает меня там, где я съеживаюсь, слишком напуганная, чтобы пошевелиться, но боящаяся того, что грядет.

— Рэду нравится смотреть, как плачут молодые девушки. Их слезы, стекающие по щекам, доставляют ему своего рода сексуальное удовлетворение.

Файр пьет, не отрывая взгляда, и ставит свой пустой стакан на кофейный столик, не отводя взгляда.

— Хочешь знать, как он довел мою маленькую Лиззи до слез? — Его голос понижается, становится грубым.

— Нет. — Я качаю головой, но он не принимает никаких просьб. Файр отправился в свой личный ад.

— Сначала он ранил ее собаку. Он заколол маленькую Эрроу прямо на глазах у моей дочери.

Я прикрываю рот рукой. — Гидеон, я так...

— Потом он ударил ножом и ее маму.

Он, наконец, отводит взгляд, и это как будто вытягивает позвоночник из моего тела. Я откидываюсь на спинку дивана, страстно желая вернуться в прошлое и никогда не спрашивать его.

— Он делал с Эмили и другие вещи. Вещи, свидетелями которых ни одна дочь никогда не должна быть, происходящих с другим человеком, не говоря уже о ее собственной гребаной матери.

Файр встает, идет наполнить свой стакан. Я допиваю остатки в своем, и он приносит бутылку, чтобы долить мне. В руках у него еще полстакана виски, или скотча, или чего там еще.

Он вертит в руках бокал, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени, глядя в огонь.

— Потом он проделал все это с моей маленькой Лиззи.

Огонь трещит, и я вздрагиваю. Глаза Гидеона находят меня, впиваются.

— Я вернулся домой как раз вовремя, чтобы мельком увидеть его лицо. Но я был так потрясен телами, их телами, что даже не подумал броситься в погоню. Он пытался застрелить меня, но Эрроу вылетела из ниоткуда и вцепилась ему в ногу. Несмотря на ее собственные раны, несмотря на боль, которую она, должно быть, испытывала. Рэд пинал ее до тех пор, пока она не отпустила, а потом он ушел.

Его глаза — черные омуты, смоляные ямы, достаточно глубокие, чтобы в них могли утонуть динозавры.

— Я позволил ему уйти, Шарлотта. Эмили, Элизабет, они были уже мертвы. Я понял это в тот момент, когда увидел их обнаженные тела. Но я не побежал за ним. Я просто... — Он смотрит на огонь. — Я просто позволил ему уйти.





Глава 15




Глава 15

Файр

Я слишком много выпил. Я осознаю это, когда иду в ванную и гостиная раскачивается от моих шагов. Эрроу навостряет уши, но не следует за мной. Она знает распорядок дня.

Так происходит всегда. Я думал, что с Шарлоттой все будет по-другому, но она просто стала выразителем моих страданий. Она спит на диване — я накинул ей на плечи одеяло и подложил под голову подушку. Теперь мы оба заперты в этой куче дров, в снегу, в гребаном лесу. Пойманные в ловушку нашими демонами. У моего демона есть лицо. Как и у демона Шарлотты. Видит ли она Питера Монро так же ясно, как я вижу Рэда? Она узнала его отрубленную голову, когда я показал ей фотографию, сделанную на свой мобильный.

Этого телефона давно нет. Я выбросил его той же ночью, разбивая сверлом. Я осторожен. Мне нравится думать, что я все контролирую. Но это чертовски смешно, не так ли? Я никогда не мог себя контролировать. Ни тогда, ни сейчас.

Возможно, никогда.

Я мою руки в раковине, пристально глядя на свое отражение в зеркале. Вода ледяная. Когда я достаточно долго держу руки под краном, моя кожа начинает гореть. Забавно, как это работает. Если что-то достаточно холодное, оно обжигает.

Не физически.

Мысленно.

Воспоминания обжигают меня. Моя жена. Моя дочь. Они обжигают, как вода из долбаного чайника. Ангельское личико Лиззи, чисто вытертое. Я могу только представить, что там было. Рэд не помыл мою жену. Он бросил ее, грязную и использованную. Как насмешка. Полицейский отчет подтвердил то, что я интуитивно понял, как только оказался на месте преступления. Он жестоко обращался с ними. Пытал их. Времени было достаточно. Я выпивал с другом. Даже не близким другом, а гребаным приятелем по работе.

Я жил в сожалении, в отчаянии месяцами. Мои родители приехали навестить меня. Я думаю, они организовали похороны. Я не знаю, потому что я был пьян каждый час, пока не попал в больницу с алкогольным отравлением. Мои родители почти силой отправили меня на реабилитацию, но мне удалось убедить их, что со мной все в порядке. Все, чего я хотел, — это еще одну бутылку. Две, может быть, три. Я набирался храбрости, чтобы запить ее горстью таблеток. По крайней мере, я так думаю.

Но когда меня выписали из больницы с бренди в одной руке и пачкой Викодина в другой, и я переступил порог комнаты, которую Рэд выкрасил — как и его гребаный тезка — в красный цвет...

Все исчезло. Как будто этого никогда, черт возьми, и не было.

Крови нет. На коврах нет пятен. Мебель не повреждена.

Это была комната Лиззи. Он испытывал какой-то болезненный трепет, затаскивая туда ее мать и насилуя ее в постели Лиззи. Но сейчас комната была пуста. Полы ободраны до дерева. Свежие обои.

Я позвонил родителям. Трубку взяла мать. Я обозвал ее гребаной пиздой и сказал, что собираюсь убить ее голыми руками. Что я прямо сейчас ухожу, сажусь в такси и еду, чтобы, черт возьми, убить ее. Она повесила трубку. Каждый день я жалею, что сделал это. Что я не смог контролировать себя и выместил на ней свою ярость. Она сделала то, что считала лучшим — избавила меня от воспоминаний об их трагической смерти. Но я видел это не так.

Она отняла у меня что-то ценное. Она украла объект моей одержимости. Я был без штурвала. Меня швыряло, как шлюпку в открытом океане.

Только год спустя я понял, что она спасла меня так же верно, как и Эрроу. Она не избавила меня от навязчивой идеи. Она заменила ее. Вместо саморазрушения я выбрал заботу о себе. Я превратил себя в человека, способного измениться. И я действительно изменился.

Я стал охотником.

И Рэд стал моей добычей.



Сигнал здесь слабый, но я могу получить очень медленное подключение к Интернету, если нахожусь в машине примерно в миле вниз по дороге от коттеджа. Холодно — я не хочу тратить бензин на обогрев, когда я собираюсь пробыть здесь всего несколько минут. Это будет второй раз, когда я оставляю Шарлотту одну в домике. Меня это не беспокоит — она больше не собирается сбегать.

Что-то изменилось после того, как я рассказал ей об Эмили и Лиззи. Она наблюдает за мной с темным любопытством в глазах, как будто хочет знать больше, чем я ей рассказал. Не думаю, что смогу это сделать. Даже рассказав ей о том малом, что я сделал, я вспомнил неприятные вещи. У сапожника всегда ломаются ботинки.

Я никогда не доверял другому человеку настолько, чтобы свалить свою травму к его ногам. Как бы сильно я ни продвинулся вперед, в какой бы степени я ни исцелился…Я все делал сам. Я открываю аккаунт Милли и проверяю историю ее общения с Брентом92.

БРЕНТ92: КАК ОНИ УЗНАЮТ?

За последние несколько раз, когда я проверял, он ни разу не был онлайн. Либо я его напугал, либо он ждет, когда Милли наберется смелости ответить ему. Я закрываю крышку, делаю глубокий вдох холодного воздуха. Смена места пошла Шарлотте на пользу. Она продолжает спрашивать, продолжим ли мы наши совместные сеансы. Я больше не думаю, что это хорошая идея.

Мой план состоял в том, чтобы поднять ситуацию на ступеньку выше, как только мы приедем, но мой разум чувствует себя разбитым после того, как я вытащил на свет воспоминания, которые я так чертовски усердно скрывал.

Чертовски иронично.

Теперь я в ловушке на бесцветном плато, по обе стороны которого нет ничего, кроме бесконечных горизонтов. Шаг в любом направлении может куда-то привести, но так же легко он может увести от чего-то. Я не пойму, что есть что, пока не пройду дистанцию. Я ненавижу расточительство. Но, думаю, стояние на месте тоже не приносит мне никакой пользы.

Я достаю блокнот из кармана пальто и перелистываю страницы, пока не добираюсь до начала заметок Питера. Я продолжаю листать, пока мой почерк не начинает меняться. Пока ручка не начнет вдавливаться в бумагу все сильнее и сильнее. Дойдя до записи, которую я перечитывал несколько раз, я останавливаюсь и провожу пальцем по словам.

Я НАШЕЛ БОГА В ЕЕ ПРЕКРАСНЫХ ГЛАЗАХ

Начинает формироваться идея.

Я готовил Шарлотту к чему-то грандиозному... но она еще не готова. Во всяком случае, не к финальной стадии моего плана. Но, возможно, она готова к чему-то другому. То, о чем я бы даже не подумал, если бы ПапочкаЛучший не поменялся со мной ролями. Я не могу позволить ему уйти. Я был так близок к этому, и на это у меня ушли годы. Мое терпение лопнуло несколько месяцев назад. Но, возможно, у меня есть способ выманить его из тени.

А Шарлотта будет моей ничего не подозревающей помощницей.

Я оглядываюсь назад сквозь деревья. Хижина скрыта из виду, но я знаю, в какой стороне она находится. Мне нужны кое-какие припасы — вещи, которые я не подумал взять с собой. Рискованно оставлять Шарлотту одну, но у нее есть Эрроу, которая защитит ее. Включив передачу, я ускоряюсь по дороге, на моих губах появляется легкая улыбка.

Я понятия не имею, сработает ли это, но есть одна вещь, которую я точно знаю.

Скоро в поле моего зрения появится ПапочкаЛучший.





Глава 16




Глава 16

Шарлотта

Что-то не так. Я смотрю в кухонное окно, но вижу только до фонарей, а они едва касаются кромки деревьев. Файра нет уже несколько часов. Он часто выходит — нарубить дров, погулять с Эрроу. Я никогда не хожу с ним, хотя он несколько раз предлагал взять меня с собой. Там слишком холодно. Обычно я смотрю, как он уезжает в своем грузовике, и провожаю его взглядом, пока он не исчезает за деревьями.

Сегодняшний день ничем не отличался.

Он взял с собой топор, но оставил Эрроу. Я предположила, что он рубил дрова. Но это было сразу после полудня... и он еще не вернулся. Где он, черт возьми? Что-то случилось? Что, если он поранился и лежит, наполовину погрузившись в сугроб или что-то в этом роде? Я сказала себе, что подожду, пока сядет солнце, прежде чем паниковать. Но сейчас уже темно, а я все еще не могу набраться смелости пойти его искать. То, что я заперта внутри, не помогает — мне пришлось бы таранить дверь или разбивать окно, чтобы выбраться наружу.

Эрроу, кажется, нисколько не обеспокоена, и это меня тоже беспокоит. Файр обычно вот так исчезает? Я пытаюсь последовать ее примеру, бродя по хижине и перебирая те немногие безделушки, которые накопил Файр.

Я нахожу фотографию в рамке, спрятанную в глубине кухонного шкафа. Я достаю ее, мое сердце бьется немного быстрее, когда я понимаю, кто это. Файр, намного моложе, чем сейчас, чисто выбрит, волосы аккуратно подстрижены, на лице широкая улыбка. Он обнимает красивую светловолосую женщину, его рука лежит на голове маленького белокурого ангела. Ей не могло быть больше десяти. Они стоят перед двухэтажным кирпичным домом. Не тот, куда он меня привел — возможно, это было место, где он жил в Нью-Йорке? Теперь я понимаю, что он, должно быть, переехал из-за того, что случилось с его семьей, а не потому, что там было слишком многолюдно, как он сказал. Сколько из того, что рассказал мне Файр, было ложью?

Я выбрасываю эту мысль из головы и ставлю рамку с фотографией на место. Наливая себе бокал вина, я лениво листаю несколько книг Файра на книжной полке возле камина, но я никогда не была большим любителем чтения. И большинство из них — научно-популярные книги о психологии, сухие, как подгоревший тост. Файр не развел костер перед уходом — он обычно разжигает его, когда солнце начинает садиться, — и в хижине чертовски холодно. Эрроу наблюдает за мной, пока я делаю несколько глотков вина, затем большой коричневый пес встает и потягивается.

Я не могу представить, как бы я испугалась, если бы все еще боялась Эрроу, а Файр оставил меня с ней взаперти. Но на самом деле она довольно милая, особенно теперь, когда я знаю, почему она хромает.

— Полагаю, ты проголодалась, да? — Говорю я.

Эрроу навостряет уши, ее хвост медленно раскачивается из стороны в сторону.

— Полагаю, мне придется тебя покормить, да?

Мнение Эрроу по этому поводу неясно. Я ставлю бокал с вином на кофейный столик и направляюсь на кухню в поисках собачьего корма. Я нахожу в шкафу консервы и небольшой пакетик сухого корма. Поскольку я понятия не имею, что она должна есть, я открываю банку и смешиваю немного сухого корма с влажным рагу.

— Ммм, — говорю я без энтузиазма. — Пахнет восхитительно.

Я оборачиваюсь и чуть не роняю металлическую миску на пол. Эрроу стоит прямо у меня за спиной, ее глаза широко раскрыты, хвост виляет.

— Подкрадываться к кому-то подобным образом — дурной тон, — бормочу я, ставя ее миску на пол.

Эрроу наблюдает, как я это делаю, а затем поднимает на меня взгляд.

— Ну. Ешь. — Я указываю на миску.

Эрроу просто наблюдает за мной.

Какого хрена? Она что, не голодна? Я голодна.

— Я знаю, что это не домашнее рагу, но это лучшее, что я могу приготовить, пока Файр не вернется домой.

Если он вернется домой.

Я спешу в гостиную и делаю большой глоток вина. Итак, если бы мне пришлось сбежать отсюда, как бы я...

Свет льется в кухонное окно, заставляя меня поперхнуться вином.

— Боже, наконец-то. Я спешу к окну, мои плечи опускаются от облегчения, когда я вижу грузовик Файра, подъезжающий к домику.

Это облегчение исчезает в тот момент, когда Файр выходит в свет прожекторов и поднимает голову. В руках у него две хозяйственные сумки и коричневый пакет, в котором, возможно, были продукты.

Достаточно невинно.

Но от его улыбки у меня замирает сердце.



Мой желудок переворачивается, когда Файр зовет меня в спальню. Он был занят там несколько минут, но я подумала, что он, возможно, просто переодевался в более удобную одежду. Я налила себе еще один бокал вина, и он уже наполовину опустел. Эрроу принялась за еду через несколько секунд после того, как поприветствовала Файра у входной двери. Теперь она свернулась калачиком перед дымящим камином, который ее хозяин разжег перед тем, как скрыться в спальне.

— Шарлотта. — Его голос звучит так жестко, что я допиваю остатки вина, прежде чем могу заставить себя пойти в спальню.

Он присел на корточки у костра, несколько струек дыма вились вверх от того места, где он разжигал свежие поленья.

— Да? — Я обхватываю себя руками. Здесь даже прохладно — думаю, в гостиной, по крайней мере, было тепло наших с Эрроу тел.

Он не обращает на меня внимания — все еще занят с камином, — поэтому я оглядываю комнату. Когда мой взгляд останавливается на одежде, разложенной на кровати, кровь отливает от моего лица. Я даже не осознаю, что отступаю назад, пока моя спина не упирается в дверной косяк.

— Надень это.

Я перебираю свои варианты. Это не занимает много времени, потому что у меня их нет. Итак, я надеваю наряд, который он так аккуратно разложил для меня. Он немного узковат в бедрах, и моя грудь не совсем вписывается в лиф.

Файр встает, отряхивает руки и оборачивается, чтобы взглянуть на меня через плечо. От его взгляда у меня мурашки бегут по коже. Мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу заговорить.

— Питер заставлял меня надеть это? — Пустой вопрос повисает в воздухе на долгие секунды, прежде чем Файр качает головой.

— Нет. Это... что-то другое.

— Что значит «что-то другое»? Что происходит, Гидеон?

Файр бросает светлый парик на кровать. — Когда-нибудь надевала такой?

Я слишком напугана, чтобы отвечать.

— Собери волосы в пучок. — Он бросает несколько резинок для волос рядом с париком. — Затяни потуже.

Я смотрю на коллекцию резинок. — А если я не хочу?

Файр неторопливо обходит кровать. Если бы он двигался чуть быстрее, я бы убежала, как пугливый олень.

Но он поймал бы меня, зарезал и взобрался бы на меня верхом, как на других мертвых животных в этой хижине.

— Я приношу извинения, если когда-либо давал тебе понять, что у тебя есть выбор, Шарлотта. — Он хватает меня за плечо и смотрит вниз на мой костюм чирлидерши. Когда его глаза возвращаются к моим, в них появляется намек на веселье.

— Позволь мне внести ясность. Ты не понимаешь.





Глава 17




Глава 17

Файр

У меня были свои причины привести Шарлотту в этот маленький, отдаленный домик. Это хорошая замена домику Питера на озере, а из этой комнаты можно сделать подходящую коробку для игрушек. Именно там он держал Шарлотту. Маленькая комнатка, специально встроенная в фундамент его дома. Никто бы даже не узнал, что она там была — он никогда не менял чертежи дома. Полиции потребовалось несколько часов, чтобы найти потайной вход. Этот полицейский отчет не входил в документацию, отправленную в мой офис. Но я потратил годы на установление таких связей, которые означали, что отчеты, подобные ее, были у меня на кончике пальцев.

Я не был шокирован тем, что они нашли в той комнате. Они были шокированы.

Некоторые из этих полицейских, скорее всего, получили консультацию психиатра. Дело все еще открыто — Питер так хорошо замел следы, когда убегал, что я тоже не смог его найти. Слава Богу, он был так же одержим Шарлоттой, как и я, иначе я, возможно, никогда бы его не выследил. Иначе я бы никогда не пожертвовал им ради нее.

Питер был для меня намного дороже живым, чем мертвым. Такие же паразиты, как он. Они охотятся стаями. Он мог привести меня к их гнезду. Но доказать Шарлотте, завоевать ее доверие было важнее. Но судя по тому, как она смотрит на меня сейчас, кажется, что все, что я для нее сделал, было напрасным. Она не доверяет мне несмотря на то, что говорит. Возможно, она неспособна. Я могу это понять.

Но я делаю это для нас обоих, чувствует она это или нет. Я бы назвал причины, которые она так отчаянно ищет, но я не знаю, готова ли она. Когда я достаю цифровую камеру, которую купил несколько часов назад, ее глаза блестят от предчувствия слез. Я заставил ее заплести парик в две косички. Они свисают сбоку с ее шеи, кончики укрываются между грудью. Она дополнила лифчик двумя сложенными носками, которые теперь идеально дополняют бюстье чирлидерши

У меня не было большого выбора, и этот наряд был ближе всего к фотографии, которую я загрузил в аккаунт Милли. Она накрасилась для меня в стиле «нюд», немного подвела глаза, чтобы сделать ее большие глаза еще более выразительными. Милли хотела бы выглядеть старше своих лет, но Шарлотта уже на несколько лет старше несовершеннолетней чирлидерши Brent92. К счастью для нас, Шарлотта достаточно миниатюрна, чтобы подчеркнуть этот образ, особенно когда я выключаю освещение.

Я показываю ей, как пользоваться камерой, и прошу сфотографировать себя на кровати после того, как я накрою матрас розовой простыней. Первые несколько снимков проходят хорошо, но когда я говорю ей задрать юбку и сфотографировать трусики, она швыряет фотоаппарат мне в голову. Я ловлю камеру, верчу ее в руках, чтобы убедиться, что она ее не повредила. Есть царапина, одна панель отклеилась, но в остальном она цела.

— Она была дорогой, — говорю я ей.

— Я уверена, что ты вернешь свои деньги, продавая мои фотографии, — выплевывает Шарлотта. Она слезает с кровати, срывая со своих волос светлый парик.

Ее темные волосы растрепаны, пучок уже распущен. Я стою и смотрю, как она снимает наряд чирлидерши, пока на ней не остаются только лифчик и трусики. Она вытаскивает носки из лифчика и тянется за одеждой, но я хватаю ее за запястье, чтобы остановить.

— Что? — Она вырывает свою руку из моей хватки. — У тебя есть для меня другой наряд? Что это будет на этот раз, школьница? Подгузники?

Я хватаю ее за подбородок и рычу:

— То, что на тебе надето, прекрасно.

Когда Шарлотта видит нож в моих руках, ее глаза снова начинают блестеть.

Если я хочу, чтобы фотографии выглядели реалистично, то я не могу облегчать ей это. Я уверен, что на каком-то уровне она должна это понимать, но она сопротивляется мне на каждом шагу. Когда я хватаю ее за горло и толкаю на кровать, она пытается выцарапать мне глаза. Когда я привязываю ее к столбикам кровати толстой грубой веревкой, которую купил в хозяйственном магазине за несколько минут до закрытия, она пытается ударить меня ногой в пах.

Поскольку у меня сильная эрекция, я не уверен, было бы больно больше или меньше, чем обычно. К счастью, мне не удастся это выяснить. Она кричит, как будто кто-то может услышать ее крики о помощи, и борется так, словно у нее действительно есть шанс одолеть меня. Но когда она наконец оказывается распростертой на моей кровати с кляпом во рту и потекшим по лицу макияжем, она сдается.

Ее сияющие глаза следят за моими движениями по комнате, пока я занимаюсь декорациями. Фотографиям Милли требовалась некоторая романтическая аура. Мягкое освещение, розовые простыни, мерцающая свеча на заднем плане.

Следующие фотографии не будут романтичными. В том, что я собираюсь сделать с Шарлоттой, нет ничего милого.

Я включаю свет в люстре. Задувая огонь, пока пламя не рассеется и не останутся только горячие угли. Резкие тени падают на кровать, расстеленную, если не считать плотной белой простыни. Никаких подушек. Никаких одеял. Только Шарлотта, идеально уравновешенная на чистом холсте. Мгновение я смотрю на ее скудно одетое тело. Она немного пополнела, но все еще слишком костлява. Сегодня это мне на руку — я бы не хотел, чтобы человек, увидевший эти фотографии, подумал, что последние несколько недель ему было хорошо.

Шарлотта должна быть моей пленницей. Мне нужно, чтобы она выглядела как пленница. Забравшись на кровать, я срываю с нее ленту для волос и взбиваю ей волосы, оставляя их в диком беспорядке. Она отводит голову от моего прикосновения, но тугие веревки, стянутые на ее запястьях и лодыжках, почти не поддаются. Ровно настолько, чтобы позволить ей немного сопротивляться.

Мои яйца начинают болеть, и я хватаюсь за член через штаны, пытаясь успокоиться. Шарлотта следит за движением, ее взгляд возвращается ко мне секунду спустя.

Я устанавливаю камеру на штатив в ногах кровати, держа пульт дистанционного управления в руке, и подхожу к Шарлотте. Ее глаза прикованы к камере, но когда я натягиваю маску на лицо, она поворачивается и таращится на меня. Ее лицо краснеет, когда она кричит. Я хватаю ее за волосы и нажимаю на пульт дистанционного управления.

Щелчок.

Она начинает сопротивляться, ее колени приподнимаются над кроватью не более чем на дюйм. Я делаю еще несколько снимков, некоторые — приставив нож к ее тонкому горлу, другие — обхватив рукой за шею. Затем я оставляю ее наедине с ее отчаянными рыданиями и иду проверить камеру. Когда я вижу изображения на экране предварительного просмотра, у меня внутри все холодеет.

Это выглядит реально.

Это выглядит ужасно.

И, каким бы больным ублюдком я ни был, я понимаю, что на видео это будет выглядеть намного лучше.





Глава 1 8




Глава 1 8

Шарлотта

Сначала я была в ужасе. Файр как будто превратился в психа, который вломился в мою квартиру, прижал меня к стене и напал на меня, угрожая ножом. Мне больно. Когда он дергает меня за волосы, кожа головы горит. Когда я сопротивляюсь слишком сильно, веревки впиваются в мою плоть. Когда он хватает меня, его пальцы оставляют синяки. Но на этот раз его нож не проливает крови.

На этот раз мое тело не воспринимает его грубое внимание как физическое нападение. По какой-то причине это делает меня влажной.

Файр стоит, ссутулив плечи, маска натянута на его темные непослушные волосы, пока он просматривает сделанные им фотографии. Мысль о том, что он смотрит на эти фотографии, о том, насколько я обнажена, даже в нижнем белье, вызывает небольшой жар в моем животе. Это не имеет никакого отношения к Питеру или моей терапии. Он ясно дал это понять.

Тревожные мысли заигрывают с моим разумом. Означает ли это, что он создает сувениры для себя? Он сказал что-то о том, что наше время на исходе…что это значит? Может быть, он потерял ко мне интерес. Может быть, он привез меня сюда, чтобы избавиться от меня. Может быть...

Файр поднимает взгляд, и когда его темные глаза встречаются с моими, по моему телу пробегает дрожь. Он наклоняется и хватает свой член через джинсы, сильно сжимая его, пока я наблюдаю. Я не знаю, какого черта это заставляет меня ерзать, почему мою киску начинает покалывать. Это не может быть просто потому, что он красивый. Я имею в виду, черт возьми, он Бог среди мужчин... но я не могу быть настолько поверхностной. Позволять ему делать все, что он захочет только потому, что он красивый?

Он устанавливает камеру обратно на штатив, несколько секунд возится с ней, а затем нажимает кнопку. Загорается красная лампочка. Но она не просто вспыхивает, как когда он фотографировал. Она остается сплошной красной, как глаз дьявола.

Файр снимает куртку, рубашку, джинсы. Он стоит вне камеры, близко к огню, и отблеск, отбрасываемый тлеющими углями, окрашивает его кожу в теплый оранжевый цвет. Он надевает маску на лицо, и меня пробирает дрожь. Я не знаю, какие у него были варианты, где бы он ее ни купил, но обязательно ли ему было выбирать волка? Она пластиковая, такая ненастоящая, но меня заводит эта комичная улыбка. Розовый язычок, высунутый между острыми, как бритва, зубами.

Столбики кровати дребезжат, когда я дергаю за веревки.

Файр снимает трусы, обнажая свой твердый, толстый член, чудовищный в свете угасающего огня. Он ничего не говорит, неторопливо подходит к кровати, как будто он постоянно снимает подобные фильмы. Боже, насколько я знаю, это именно то, что он делает. Когда он провожал меня домой, в ночь, когда я чуть не сбежала, он сказал мне, что я просто хобби. Я подумала, что он был слишком бойким... но, возможно, он говорил правду.

Все еще с кляпом во рту, не утруждаю себя расспросами. Я не прошу и не умоляю. Некоторое время назад он ясно дал понять, что он думает по этому поводу. Но я не переворачиваюсь на другой бок и не притворяюсь мертвой. Может быть, это инстинкт самосохранения. Может быть, я просто надеюсь доставить ему удовольствие, чтобы он не решил нажимать на нож достаточно сильно, чтобы зарезать меня. Ему нравится, когда я дерусь с ним. И я думаю, что всем, кто будет смотреть это видео, оно тоже понравится.

Когда он развязывает мне ноги, я пытаюсь лягнуть его. Я, конечно, едва касаюсь его — он слишком проворен и слишком быстро отскакивает в сторону. То же самое с моими руками. Он развязывает меня, я пытаюсь ударить его. Но мгновение спустя я снова связана. На этот раз я лежу на животе, но мои ноги расслаблены больше, чем раньше. Он идет за фотоаппаратом и забирается на кровать позади меня. Когда он убирает волосы мне на лицо, я тут же пытаюсь откинуть их с глаз.

— Если ты не хочешь, чтобы каждый педофил в штате видел твое лицо, оставь их в покое.

Я словно погружаюсь с головой в ледяное озеро. Я разворачиваюсь, уставившись на Файра с кляпом во рту. Но его глаза прикованы к экрану камеры, он наблюдает за мной через объектив. Он говорит это только для того, чтобы напугать меня? Что, черт возьми, происходит? Слезы страха застилают мне глаза, но когда он прижимает мою голову к матрасу и снова убирает волосы с моего лица, я не сопротивляюсь. Может, он под наркотиками или что-то в этом роде. Он ходил по магазинам, купил немного крэка. Я знала парней, которые вытворяли странные вещи, когда были под кайфом. Но ничего подобного.

Файр хватает меня за бедро, приподнимает так, что моя задница оказывается в воздухе. Я зарываюсь головой в матрас, еще больше пряча разгоряченное, влажное от слез лицо за волосами.

— Идеально, — бормочет он, его рука скользит по моей спине, прежде чем обхватить мою задницу. Он сильно сжимает меня, а затем стягивает мое нижнее белье в сторону, обнажая меня.

— Веди себя так, будто тебе это не нравится, моя маленькая шлюшка.

Рыдание вырывается из меня. Я дергаю себя за запястья, пытаюсь пнуть его. Он втискивается своим телом между моих бедер, удерживая меня согнутой для его удовольствия, но не в состоянии сделать больше, чем приподнять мои ноги на несколько дюймов. Что-то холодное и твердое касается моей кожи.

Его нож.

Я замираю, но ничего не могу поделать со своей испуганной дрожью. Мое нижнее белье натягивается, когда он разрезает его, щекоча меня, когда оно касается моих ног, спускаясь вниз. Я издаю сдавленный стон, пытаясь сжать ноги. Файр гладит мою киску костяшками пальцев, затем чем-то более твердым. Рукояткой ножа? Мое тело сотрясается, пока я борюсь с желанием отодвинуться от этого зловещего прикосновения. Затем лезвие касается меня плоской стороной. Я вскрикиваю, звук приглушен моим кляпом. Мои руки хватаются за простыни, сжимая ткань в кулаки, пока Файр гладит мое лоно прохладным металлом. Это не острие ножа — моя внутренняя поверхность бедер была бы разорвана, если бы это было так, — но я все равно раздвигаю ноги еще шире, отчаянно пытаясь избежать того, чтобы он случайно не порезал меня.

Он стонет, выхватывает нож и проводит кончиком по моей правой ягодице. После этого остается такое горячее жжение, что я убеждена, что он порезал меня. Я рискую быстро выглянуть из-за своих волос, и то, что я вижу, заставляет мое сердце бешено колотиться в груди. Файр смотрит на меня сверху вниз с восторженной похотью, водя кончиком лезвия по моей обнаженной плоти, как будто он находится в каком-то трансе. Я отстраняюсь от прикосновения, всхлипывая, и мы встречаемся взглядами.

Он наклоняется в сторону, мышцы его гибкого тела напрягаются, когда он кладет нож в нижний угол матраса. Там есть и другие вещи. Смазка. Фаллоимитатор. Мой рот дрожит вокруг кляпа, когда он берет смазку. Я вздрагиваю, когда он брызгает холодной жидкостью на мою кожу, извиваюсь, когда она стекает по моей дырочке.

Он размазывает его по мне быстрым движением и хватает фаллоимитатор. Я вскрикиваю, пытаюсь отодвинуться, но он хватает меня за ягодицу так сильно, что у меня остается синяк, удерживая на месте, пока вдавливает фаллоимитатор в мою задницу.

Несмотря на то, как я извиваюсь и сопротивляюсь, несмотря на то, какая чертовски тугая эта дырочка, каким-то образом Файр засовывает в меня первый дюйм своего большого фальшивого члена. Моя киска посылает жесткую, болезненную боль через мое лоно. Я кричу, борюсь, дергаю за веревки. Файр вытаскивает фаллоимитатор, отводит мою ягодицу в сторону и плюет на меня. Я вздрагиваю, мои бедра трясутся, когда я пытаюсь сомкнуть ноги. Он раздвигает мою киску, и когда я оглядываюсь назад, я вижу камеру прямо между моих гребаных ног.

Горячий стыд волнами накатывает на меня. Я начинаю рыдать, дергать и бороться с веревками, с Файром, с тем, что до сих пор держало меня послушной. Я поднимаю голову, откидываю назад волосы и кричу Файру сквозь кляп. Я не знаю, какого хрена он имел в виду, но если он не хочет, чтобы я показывала свое лицо, то это единственный способ остановить его от того, что он делает. Но, думаю, его это больше не волнует, потому что камера направлена прямо вниз. Никто не увидит моего лица.

Все, что они увидят, это как Файр трахает меня в задницу дилдо.

Когда он начинает поглаживать мою киску рукой, держащей фаллоимитатор, когда он просовывает два пальца в мое влагалище и трахает меня в том же темпе, что и искусственный член, который он засовывает в мою дырочку и вынимает из нее, я больше не могу с этим бороться. Я кричу, когда кончаю, мое тело напрягается.

— Черт, — стонет Файр. Он вводит фаллоимитатор еще на дюйм, на два. Я снова кричу, смешивая боль и удовольствие, растягивая свой оргазм до такой степени, что мне хочется потерять сознание.

Он не перестает дрочить мне. Не перестает трахать мою задницу.

Я опускаюсь, разбитая и расслабленная, но вдалеке начинает мерцать еще одна кульминация.

— Пожалуйста! — Я кричу сквозь кляп.

Это не помогает. Он меня не слышит, ему все равно, он так зациклен на своем гребаном фильме, что я могла бы быть надувной куклой, ему все равно. Я не думала, что это возможно, но мгновение спустя весь этот фаллоимитатор погружается в мою задницу. Он держит его внутри, перемещая камеру влево и вправо, а затем направляет ее под меня, показывая, как он одновременно трогает меня пальцами. Трение настолько сильное, что мне кажется, я действительно теряю сознание — по крайней мере, на секунду или две.

Потому что, когда я прихожу в себя, что-то еще прижимается к моей киске...

Его толстый, твердый член.





Глава 19




Глава 19

Файр

Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь сдержать оргазм. Это работает, но едва-едва. Мой член подпрыгивает вверх-вниз, умоляя оказаться внутри мокрой киски Шарлотты. Она идеальная маленькая актриса, моя Шарлотта. Ее приглушенные крики, то, как она борется со мной...

Чертовски идеально.

Все, что я хочу сделать, это погрузить в нее свой член, но, боюсь, я причиняю ей недостаточно боли. Хватит унижений. Возможно, мне придется начинать все сначала. Возможно, придется взять лучшие фрагменты из этого и отредактировать их вместе. Я думаю, это то, что сделал бы любой новичок, если бы он хотел вступить в такой клуб, как «Белая Лилия».

Теперь смазка не нужна. Ее киска достаточно влажная для моего кулака, если я решу засунуть туда именно его. Но сейчас сойдет и мой член.

Она натянута так туго, что я уже боюсь разорвать ее надвое.

Одна рука на камере, другая обхватывает основание фаллоимитатора, я приподнимаю бедра и прижимаю кончик своего члена к ее щели.

Фаллоимитатор пригвоздил ее к месту — я могу входить в нее, не удерживая. Шарлотта сопротивляется, она хнычет и мяукает, но она принимает половину моего члена в свою киску без кровотечения. Когда я вынимаю, с меня, блядь, капают ее соки.

Я снова занимаю позицию, просовываю свой кончик между ее гладких складочек. На этот раз я глубоко вонзаюсь в нее по самые яйца.

Ее крик прерывистый.

Я холодею от этого звука, но мгновением позже меня охватывает сильный жар. Мои яйца болезненно сжимаются, а тело становится жестким. Мне едва удается вовремя вывернуться.

Несмотря на мои трясущиеся руки, я направляю камеру вниз и вытаскиваю фаллоимитатор из ее задницы. Я бросаю его на кровать и едва успеваю оттянуть ее ягодицы в сторону, прежде чем извергаю свою сперму на ее дырочку. Она все еще открыта, этот большой фаллоимитатор широко растянул ее, но она быстро закрывается, выталкивая сперму, которую я только что разрядил в нее.

Мое тело содрогается, сильное наслаждение бушует во мне. Я хватаю свой член, поглаживаю его, выдавливая последние капли спермы.

Шарлотта всхлипывает, и от этого звука по мне пробегает дрожь. Я откидываюсь на спинку кровати, выключаю камеру. Прерывисто вздыхаю.

Шарлотта падает на кровать, утыкается лицом в матрас и обмякает. Я откладываю камеру, быстро развязываю ей лодыжки, запястья. Она пытается откатиться от меня, но я хватаю ее и прижимаю спиной к своей груди.

Убирая влажные волосы с ее лба, я целую ее в шею, подбородок.

— Это было идеально, — шепчу я ей на ухо.

Ее тело дрожит рядом с моим. Она тяжело вздыхает, а затем перестает сопротивляться. — За кого ты меня принял?

Я подумываю солгать ей. Мне не следовало говорить то, что я сказал, но я был захвачен моментом. Я всего лишь гребаный человек. То, что она лежала вот так, обнаженная и связанная, разбудило во мне психопата.

— Я никому не позволю причинить тебе боль, — шепчу я ей на ухо.

— Скажи мне. — В ее голосе звучит сталь.

Я так чертовски горжусь ею. После того, через что она только что прошла, у нее все еще хватает решимости бросить мне вызов?

— Мы отправляемся в грандиозное приключение, — бормочу я. — Я и ты.

Она молчит, по ее телу пробегает очередная волна дрожи. В комнате становится прохладнее — в камине не осталось ничего, кроме тусклых, пульсирующих углей.

Боже, не думаю, что у меня когда-либо в жизни был такой сильный оргазм. Я чувствую себя разбитым. Она тоже кончила — но понравилось ли ей это?

Я провожу пальцами по ее бедру, и она вздрагивает от моего прикосновения.

— Когда тебе станет лучше, когда ты снова станешь цельной... — Я просовываю руку ей между ног, обхватываю ладонью ее гладкую киску. Я чувствую свой запах на ней, резкий запах спермы. Я поднимаю ее ногу, раздвигая бедра, и она позволяет мне — послушная, не сопротивляющаяся.

Это такой контраст с тем, как она только что боролась со мной, как она кричала.

Мой член дергается, твердеет. Он упирается в ее задницу, и она издает еле слышный звук. Это может быть протест. Это может быть поощрение. Я выбираю наиболее выгодный для меня вариант. Она не отстраняется, когда я глажу ее киску.

Когда я сжимаю кончиками пальцев ее клитор. Она стонет, прижимается ко мне и хватает меня за запястье, чтобы удержать мою руку на месте.

— Что произойдёт потом? — ее голос хриплый от крика, хриплый от слез.

— Мы собираемся найти их всех, Шарлотта. — Я просовываю пальцы в ее влагалище, жестко трахаю ее, пока она не начинает хныкать и хвататься за мое обнаженное бедро, впиваясь ногтями в мою плоть.

Я упираюсь своим членом в ее задний проход, но не проникаю силой внутрь. Я просто провожу кончиком члена по всему ее шву, от клитора до задницы. Я уже знаю, что она чиста — я мог бы сделать и то, и другое.

Но я хочу почувствовать, как ее киска сжимается вокруг моего члена. Хочу почувствовать, как она кончает, пока я погружаюсь глубоко в нее.

Приподнимая ее ногу, растягивая ее, я вонзаюсь в ее горячее лоно. Она ахает, царапает мою ногу.

— Кого?

— Всех до единого.

— Кого? — Теперь громче. Она отшатывается, ускоряя мой темп, вынуждая меня трахать ее еще сильнее.

— Всех этих больных ублюдков, которые думают, что они выше закона. Те, кто забирает то, что им не принадлежит. Кто разрушает жизни всех молодых душ, которым они причиняют боль. Мужчины, как Питер Монро и Рэд Хатчинс. Их, Шарлотта. Их.

Я начинаю массировать ее клитор, и она поворачивает голову, чтобы поцеловать меня. Я теряю себя в ее губах, одновременно горячих, влажных и таких чертовски требовательных. Ее язык борется с моим, но я заявляю права на ее рот так же уверенно, как и на ее киску. Я готов кончить снова. Откидываюсь назад, безмолвно глядя на нее, замедляя свои толчки, не торопясь.

Она стонет, протягивает руку, между нами, хватает меня за яйца. Я вздрагиваю, когда она начинает массировать меня, когда ее пальцы прокладывают путь к моей дырочке. Она прижимается ко мне, кончая на мне.

Яростно кончаю в нее, врываясь глубоко и жестко, наполняя ее своим семенем. Ее глаза трепещут, но она не прерывает зрительный контакт. Я снова толкаюсь в нее, давление кончика ее пальца разбивает меня вдребезги. Наклоняя голову вперед, захватываю ее рот в грубом поцелуе, секундой позже ощущая вкус крови. Когда я больше не могу трахать ее, когда мои мышцы слишком напряжены, она начинает входить в меня.

Я тереблю ее клитор, а она пытается остановить меня, пытается оттащить. Но секунду спустя она отрывается от нашего поцелуя, издавая глухой крик, когда ее тело сотрясается в конвульсиях. Я выхожу, покрывая ее клитор последними каплями своей спермы, и массирую ее набухший бугорок. Ее спина выгибается над кроватью, рот открыт, щеки впалые. Она все время пытается оттащить мою руку, чтобы заставить меня остановиться.

Но я уже однажды сказал ей — я не буду.

Я погружаю пальцы в ее сжимающуюся киску, безжалостно трахая ее, пока она испытывает оргазм. Она рисует дорожки на моем запястье. Кровь наполняет воздух своим металлическим запахом.

Но я продолжаю вонзать в нее пальцы. Ее бедра сжимаются, удерживая мои пальцы глубоко внутри, когда второй оргазм сотрясает ее тело. Горячая, скользкая влага покрывает мои пальцы, стекает по руке.

Она прижимается ко мне, мяукая и поскуливая, как раненое животное, костяшки ее рук побелели, спина ни на дюйм не касался матраса.

Когда она, наконец, теряет сознание, ее лицо блестит от пота. Голова мотается на безвольной шее, глаза широко раскрыты, расфокусированы, зрачки заполняют радужку.

Я глажу ее киску, просовываю в нее кончики пальцев, дразня ее. Она вздрагивает, шепчет:

— Пожалуйста.

Поэтому я снова целую ее.

Трахаю ее снова.

И когда она разбита, истекает потом, я говорю ей, что люблю ее. Когда она не признает меня, когда она ничего не говорит в ответ, я думаю, что она, должно быть, не слышала меня. Все в порядке. Я буду говорить ей это каждый день до конца наших жизней.

Но потом она целует меня, долго и глубоко, прижимается головой к моей шее и шепчет:

— Я тоже тебя люблю.

Мое набухающее сердце разрывается.

Я проглатываю эту невыносимую боль и целую ее снова, мягко, нежнейшим образом.

Я целую ее до тех пор, пока не становлюсь слишком измученным, чтобы целовать ее дальше, затем поднимаю с пола одеяло, заворачиваю нас в него и укачиваю ее, пока она не заснет.





Глава 20




Глава 20

Шарлотта

Дни проходят как в тумане. Я встаю с постели только для того, чтобы помыться или поесть. Файр ходит собирать хворост, готовить нам еду, выводить Эрроу на прогулки. Но все остальное время мы проводим, сплетясь на этой массивной кровати, заставляя пружины скрипеть, перебирая каждую чистую простыню.

Файр снимает больше видео. Он делает фотографии.

Не знаю как, но я начинаю получать от этого удовольствие. Файр трахает меня жестоко, неоднократно. Я позирую. Играю. Но не всегда. Иногда это реально. Боль всегда реальна, иногда и страх тоже.

Мы прекратили, когда у меня начались месячные. Сначала Файр думал, что сломал меня. Что он порвал меня своим толстым членом. Но я объяснила ему, что дело в другом.

В конце концов.

После стольких дней, проведенных взаперти в спальне, мы прерываем наше пребывание, отправляясь на прогулку — я, Файр и Эрроу. Солнечный свет отражается от снега, пока мы не скрываемся в тени деревьев. Файр снимает Эрроу с поводка, и она скачет по снегу, как щенок.

Мы держимся за руки, и это кажется правильным. Это чертовски идеально.

Мы идем так очень долго, и я никогда в жизни не была так счастлива. Затем вдалеке раздается выстрел, и все меняется.

Мое сердце бешено колотится, я сжимаю руку Файра.

— Это было...?

— Охотник, — бормочет Файр, сбрасывая мою руку и вместо этого кладя свою мне на плечо. — Сейчас сезон охоты.

Он смеется, но я не могу избавиться от внезапно охватившего меня мрачного чувства. Один выстрел. Как это могло все разрушить? Как это могло разорвать кокон радости и любви, в который мы себя завернули?

Я пытаюсь перестать думать об этом, и, должно быть, мне это удается, потому что через несколько дней я полностью забыла о том выстреле.

Боже Милостивый, как бы я хотела этого не делать.





Глава 21




Глава 21

Файр

Я грешник. Далек от совершенства. Ошибки, которые я совершил, до сих пор отдаются эхом в моей жизни, как рябь на токсичном, застоявшемся пруду. Я действую слишком импульсивно.

Это мое проклятие.

Я строю планы, но бросаю их на полпути, уверенный, что зря трачу время. Что есть решение получше.

Почему я привез Шарлотту в этот домик? Потому что думал, что она будет в безопасности. Что смена обстановки ускорит ее реабилитацию. Что мы в итоге сделали?

Доводим себя до безумия.

Я подумал, что отправить эти фотографии Шарлотты в один из чатов «Белая Лилия» было блестящей идеей. Что они немедленно сделают меня участником, примут меня с распростертыми объятиями, сбросят свои личины и пришлют мне пины с указанием их точного местоположения, чтобы мы могли перепихнуться и поговорить о том, какое сексуальное удовлетворение мы получаем от детей-жертв.

Что произошло? Ничего. Ни единого ответа.

Каждый раз, когда я захожу на форум, мое сердце готово выскочить из груди... а затем перестает биться, когда нет новых сообщений. Нетерпеливый, импульсивный, я отправил «Брент92» фотографию Шарлотты в костюме чирлидерши.

Днем позже я получил сообщение, что его аккаунт заблокирован. В тот день Шарлотта принесла мне кофе. Нашла меня сгорбившемся над ноутбуком, запустившим пальцы в волосы и уставившимся на устройство так, словно оно было несправедливо ко мне.

На мой взгляд, так и было. Это не помешало мне отправлять те сообщения. Это не предостерегало от того, чтобы быть таким чертовски импульсивным. Мы не занимались любовью несколько дней — у нее все еще шла кровь, секс был исключен, — и мое разочарование захлестнуло меня с головой.

Я оттолкнул ее от себя, нуждаясь в пространстве, в воздухе. Она упала, ударившись головой о столбик кровати. Я причинил ей боль, потому что забыл, какая она хрупкая. Как сильно я забочусь о ней. В тот момент она была просто объектом, который встал у меня на пути.

Она немедленно встала и уставилась на меня с ужасом в глазах. Затем с гневом.

Я ушел. Сел в свой грузовик. Поехал в город. Наши запасы подходили к концу. Нам нужны были овощи, мясо, алкоголь.

Это то, что я сказал себе. Это то, что сказал бы ей, когда вернулся в коттедж. Я не купил продукты.

Я не мог.

Не тогда, когда я зашел в бакалейную лавку и увидел, кто стоит в продуктовом отделе и разглядывает ярко-красное яблоко. Я не поддаюсь фантазиям. У меня никогда не было психотических срывов. Наверное.

Я имею в виду...

Моя семья была убита. Их изнасиловали, изуродовали, пытали. Тот факт, что я ни разу не впал в психоз, довольно поразителен. Я никогда не употреблял тяжелые наркотики. Я курил травку несколько раз в колледже. Выпивка — мой порок.

Но в тот момент? В ту четкую секунду, когда мужчина повернулся, чтобы посмотреть на меня, а я посмотрел на него?

Именно тогда я внезапно понял, почему люди отравляют свой разум и тело наркотиками.

Они хотят убежать от реальности. Они ищут выход.

Если бы только они знали, что его нет.

Но я думаю, что все знают, по крайней мере в какой-то степени.

Я это знаю.

Но это, блядь, не имеет значения. В тот момент, когда Рэд Хатчинс поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и наши взгляды встречаются, и его злая аура просачивается в меня, как гребаная отравленная пиявка.… Я бы сделал все, чтобы сбежать. Попробовать что угодно.

Но все, что я делаю, — это стою там, мое сердце колотится где-то в горле, желудок скручивается так туго, что желчь приливает к пищеводу.

Мир кружится, когда кто-то стучит мне по спине.

Черт, извини! Я тебя там не заметил, чувак! Ты в порядке?

Я разворачиваюсь, обезумев, в отчаянии, кровь отливает от моего лица.

Но он ушел.

Рэд ушел.

Парень, который меня толкнул, хватает меня за рукав и тянет. — Ты в порядке?

Я отстраняюсь от него, моя грудь так сдавливается, что я вот-вот потеряю сознание. Каждая клеточка моего существа приказывает мне убираться к чертовой матери из этого магазина, но вместо этого я бросаюсь вперед, преследуя его.

Охота на дьявола.

Гребаная УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА.

На полу лежит яблоко. Оно раскололось. Я отворачиваюсь, осматриваю проход. Я достаточно высокий, чтобы видеть поверх полок. Увидеть каждого второго покупателя в этом жалком бакалейном магазине. Его здесь нет. Если только он не прячется.

Я несусь по проходу, скользя, делая выпады, обыскивая каждый закоулок бакалейной лавки. Голоса, которые я слышу, дают понять, что я должен уйти. Парень говорит продавцу, что я потерял кого-то. Продавец звонит в полицию.

Черт возьми, пусть они ПРИЕДУТ!

Я возвращаюсь к продуктовому отделу. Я снова смотрю на яблоко. В ушах звенит.

Оно гнилое внутри, это яблоко.

Толстый, вялый червь извивается в этой гниющей плоти, поворачивая ко мне слепую голову, как будто чувствует мой ужас и хочет питаться мной. Но это не может коснуться меня, потому что я убегаю.

Я бегу всю дорогу к своему грузовику.

Рывком открываю дверь.

Жму ногой на газ.

Выезжаю на улицу и чуть не переворачиваю грузовик, когда бросаю руль вправо. Двигатель визжит, когда я мчусь обратно к домику. Я слышу вдалеке полицейские сирены, но они не видели, в каком направлении я поехал. Здесь мне легко потеряться... вот почему я выбрал это место.

Так вот почему он выбрал именно это?

Так вот почему Рэд здесь?

Нет.

Я смеюсь над абсурдностью этой мысли. Это не совпадение. Он переехал сюда не потому, что ему нравится вид на эти извилистые горные дороги. Все это пустое пространство, чтобы спрятать тела. Он здесь из-за меня.

Он нашел меня.





Глава 22





Глава 22

Шарлотта

Я слышу приближение Файра за несколько минут до того, как его грузовик резко затормаживает перед хижиной. Я мгновенно вскакиваю на ноги, но Эрроу добегает до двери раньше меня, уже заливаясь лаем во все горло.

Что, черт возьми, происходит? Файр не запирал меня. Я думаю, он ушел в такой спешке, что не осознал, что натворил. Но куда мне было идти?

Я знаю, что он не хотел причинить мне боль — хотя скажите это моей раскалывающейся голове. Я приняла несколько обезболивающих, но, похоже, они не помогли. Я только что выпила еще немного и почти допила свой бокал вина, когда услышала шум грузовика Файра.

— Шарлотта!

Голос Файра вызывает у меня приступ паники, пробирающий до костей. Он распахивает дверь, почти захлопывая ее перед Эрроу, прежде чем она успевает отпрыгнуть.

Он бледен. Волосы растрепаны.

— Что...

— Залезай в этот гребаный грузовик. — Он хватает Эрроу за воротник сквозь ее густой мех, бросает мне пальто с вешалки у двери и тащит нас обоих через парадную дверь.

Я встряхиваюсь. — Что происходит?

— В. Грузовик. — Файр настойчиво тычет пальцем в сторону машины, затем заставляет меня схватить Эрроу за воротник. — Сейчас же!

Я скольжу по снегу в кроссовках, не приспособленных для такой местности. Эрроу запрыгивает на переднее сиденье, кладет свою задницу рядом с рычагом переключения передач и смотрит на меня большими сияющими глазами, когда я забираюсь рядом с ней.

Она, должно быть, думает, что это грандиозное приключение. Я чертовски напугана, особенно потому, что он не говорит мне, что происходит.

Я оглядываюсь. Файр запирает хижину, зажав ноутбук под мышкой. Подо мной урчит грузовик, ожидая его возвращения. Мой взгляд перемещается мимо Эрроу туда, где в замке зажигания болтается связка ключей. Я могу бежать. Все, что мне нужно сделать, это скользнуть на водительское сиденье, отпустить ручной тормоз и нажать на педаль газа.

Я снова оглядываюсь назад, встречаясь по пути со спокойными карими глазами Эрроу.

— Ты ведь остановишь меня, правда? — Шепчу я, свирепо глядя на нее.

Уголки ее рта приподнимаются, как будто она улыбается, а затем она поворачивается, чтобы посмотреть на Файра через заднее стекло.

— Стукачам накладывают швы.

Эрроу поворачивается ко мне, секунду смотрит на меня, а затем рявкает. Я напрягаюсь на своем сиденье, встречаясь взглядом с Файром, когда он поворачивается на шум. Затем он бежит к машине.

— Я, блядь, так и знала. — Я бросаю на Эрроу испепеляющий взгляд, прежде чем плюхнуться на свое место. Файр садится на водительское сиденье и протягивает мне свой ноутбук.

Я могу винить собаку сколько угодно, но в последний раз я водила в десятом классе. Я бы, наверное, включила заднюю передачу и переехала Файра, вместо того чтобы убегать. Файр резко включает передачу и мчится по дороге, которая, как я предполагаю, ведет отсюда прочь.

— Ты собираешься сказать мне, что, черт возьми, происходит?

Он так долго молчит. Я уверена, что уже знаю ответ.

— На днях ты спросила меня, почему я это делаю. — Его голос меняется. Становится глубже, грубее. — Почему я исправляю тебя.

Я ничего не говорю, просто прижимаю руки к груди. В кабине ледяной холод, и Файр, похоже, не заинтересован в том, чтобы включить обогрев. Думаю, его собака перегреется или что-то в этом роде.

Я бросаю на него взгляд, а затем оцениваю дважды. Он хмуро смотрит на дорогу впереди, и я предполагаю, что это не имеет никакого отношения к дерьмовым условиям вождения.

— Я помогаю таким людям, как ты, уже много лет, — говорит Файр.

— Да, в колледже, — отвечаю я, побуждая его продолжить.

Его улыбка не дружелюбна. — Не преподаю. Лечу.

Ах да. Я внимательно наблюдаю за ним, мой желудок тревожно сжимается, пока я пытаюсь понять, к чему он клонит. Но Гидеон Файр был и, вероятно, всегда будет загадкой. Я ни на секунду не думаю, что стала достаточно близка, чтобы попытаться понять его. Я могу просто надеяться, что он знает, что, черт возьми, делает.

— Моей первой пациенткой была жертва изнасилования, о котором я прочитал в местной газете.

Камень опускается мне в живот. Я сижу, парализованная, пока Файр медленно распутывает и отбрасывает все, что, как мне казалось, я знала о нем.

— Ее звали Джеральдин. Ей было тринадцать.

Было?

Моя кожа холодеет. Я обнимаю себя крепче, пока не становится трудно дышать. Файр сосредоточен исключительно на дороге. Грузовик петляет по дороге, его зимние шины на удивление хорошо справляются с ледяной кашей, по которой мы пробираемся.

Мимо нас проплывают стволы деревьев, прямые и негнущиеся, их нижние половины ощетинились тонкими мертвыми ветками. Но над нами ели щеголяют огромными ветвями, отяжелевшими от снега. С некоторых даже свисают смертоносные сосульки.

Все движется как в тумане, мой взгляд устремлен на Файра, а все остальное не в фокусе.

— Она пыталась прыгнуть с моста. Но она выжила, хотя и получила несколько переломов конечностей и пробитое легкое. Я поехал навестить ее в больнице. Она была так накачана наркотиками, что даже не знала своего имени.

— Тебе разрешили с ней увидеться?

Файр отмахивается от моего вопроса, пожимая плечами. — Безопасность больницы — это шутка.

Он глубоко вдыхает, затем продолжает говорить.

— После того, как ее отпустили, я несколько раз связывался с ее родителями. Сказал им, что я психотерапевт. Что хочу помочь. Они сразу согласились, но она была упряма... хотя и не такой упрямой, как ты.

Я хмуро смотрю на него, но молчу. Я не планирую прикрывать его, если только снова не почувствую запах дерьма.

— У нас было несколько сеансов консультирования. У нее, как и у тебя, было посттравматическое расстройство, и после нападения она находилась в тяжелой депрессии. Но мы справились с ее травмой, используя экспозиционную терапию. Мне было противно слышать, что он с ней сделал. Насколько жестоким было его нападение. Но это часть процесса, и я смирился с этим. Я знал, что помогаю этой молодой девушке выздороветь. Чтобы перестроить ее жизнь.

Шину заносит, грузовик отклоняется влево. Файр замолкает, костяшки его рук побелели, когда он борется за контроль. Эрроу раскачивается влево-вправо, задевая плечами Файра и меня. Но она не выглядит ни в малейшей степени обеспокоенной.

Как только он берет машину под контроль, Файр переводит взгляд на меня. — Пристегнись.

Я вожусь с ремнем, застегивая его на место, изо всех сил моргая, чтобы мое сердце перестало колотиться.

— Мы достигли выдающегося прогресса. Я уже обсуждал продление наших сеансов только до одного раза в месяц. Джеральдин была... — Голос Файра срывается. — Она имела такой успех.

Была, была, была.

Слюна густеет у меня во рту. — Что с ней случилось?

Губы Файра растягиваются в улыбке, когда он горько фыркает.

— Ее насильник уже несколько месяцев находился на свободе под залогом. Возможно, он решил, что улики были слишком убедительными, и не хотел, чтобы она давала показания в суде. Кто знает? Какова бы ни была причина, он решил вернуться за ней.

— Нет, — бормочу я, прижимая холодные пальцы ко рту.

— Он последовал за ней домой из школы. Вломился. Напал на нее. Он был крупным мужчиной, а она...

— Замолчи!

Файр сжимает челюсти. — Таков мир, в котором мы живем, Шарлотта. Заткни пальцами уши, но это не пройдет.

Я прикусываю губу изнутри, глядя на Файра. — Он убил ее. Я понимаю.

— Нет, ты не понимаешь, — огрызается Файр. Он делает глубокий вдох, смотрит на меня. — Мужчины вроде него, мужчины вроде Питера Монро…Однажды попробовав, они не могут без этого жить. Это становится их зависимостью, их гребаным топливом. Боль и страдание — их наркотики. Если не посадить их в тюрьму, если не… — он внезапно замолкает, качая головой. — Нужно убедиться, что они больше никогда никому не причинят вреда.

Дорога начинает подниматься. Файр скрипит зубами и неохотно сбавляет скорость.

— Это то, чем я занимаюсь, Шарлотта.

У меня звенит в ушах. Я моргаю, глядя на Файра, долгое мгновение не понимая, почему он замолчал.

Это то, что он делает.

Он останавливает их.

Мои глаза расширяются.

Например, как он остановил Питера Монро. Это было не ради меня. Своего рода месть за девушку, которую, как он утверждал, что любит.

О нет.

Гидеон Файр — гребаный серийный убийца. Вот для кого предназначены эти фотографии и видео. Вот как он их заманивает. Использует меня как приманку. Возможно, и некоторых других своих пациентов тоже. Я не хобби. Я его... призвание.

— И один из них преследует меня. — Файр оборачивается. Его черные глаза пронзают меня. — Преследует нас.

Я чувствую, что плыву. Может быть, это обезболивающие, смешанные с алкоголем. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне, вероятно, не стоило принимать ту второю таблетку.

— Хотя, в свою защиту могу сказать, что я не знал, что мы будем спасаться бегством, спасая наши жизни. Я никому не позволю причинить тебе боль. Ты должна доверять мне, Шарлотта.

Кровь отливает от моего лица, оставляя после себя онемевшую кожу. Машина пробирается сквозь раскисшие снежные заносы, которые начали таять с тех пор, как несколько часов назад взошло солнце. В замкнутом пространстве кабины грузовика мы как будто едем по детским костям.

— Сколько их? — Мой голос хриплый. В горле пересохло. — Скольких из них ты убил?

Файр поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, его темные глаза широко распахнуты. В холодном свете, отбрасываемом снегом вокруг нас, крапинки на его радужке цвета старых зубов.

— Сколько их? Насильников. — Мне приходится выдавливать слова сквозь стиснутые зубы.

— Я исцелил так много женщин после Джеральдин, — говорит Файр, игнорируя мой вопрос. — После нее я потерял только двух. Обе самоубийцы.

— Скольких… Ты. Убил? — Мой голос все повышается и повышается, пока последнее слово не превращается в хриплый вопль.

Кости хрустят под шинами. Файр молча смотрит на дорогу. Между нами маячит Эрроу.

— Скольких? — Слезы до краев наполняют мои глаза, размывая мир, заставляя его дрожать. Я моргаю, чтобы освободить их, но все по-прежнему так нереально. — Пожалуйста, Гидеон. Скажи мне.

Он заметно сглатывает. Машина замедляет ход, и на мгновение мне кажется, что он собирается остановиться.

Чтобы сделать что? Чтобы помешать мне задавать вопросы?

— Пожалуйста, просто скажи мне. — Мой голос едва слышен.

— Мы отправляемся в безопасное место, — говорит он деревянным голосом. — Туда, где он не сможет нас найти.

Грузовик замедляет ход еще больше, но когда я смотрю вперед, то понимаю, что это потому, что местность снова стала опасной. Шины подпрыгивают на неровностях, Файру приходится объезжать стволы деревьев. Мы съехали с дороги?

— Гидеон. — Я сажусь прямо на своем сиденье, хватаясь за подлокотник. — Гидеон, притормози.

— Я отведу тебя туда, где он не сможет тебя найти. Туда, где мы сможем поохотиться на него.

Деревья немного расступаются. Я медленно выдыхаю, когда вижу, что деревья немного поредели. Я выдыхаю, когда вижу далекое мерцание черного асфальта. Я сжимаю губы и клянусь больше не издавать ни звука, пока не выберусь из этой машины и не вернусь на твердую землю. Я не идиотка — Файр не собирается говорить мне, скольких людей он убил. И, честно говоря, мне не нужно знать.

Это не моя проблема. Как только я буду в безопасности, я обращусь в полицию.

Но я не могу их сдержать голоса. Голова идет кругом от мрачных мыслей. Мне нужны ответы.

— На него? — Я ляпнула. — На кого?

— Семнадцать, — говорит Файр, как будто мы буквально прыгнули назад во времени, и совсем не странно, что ему потребовалось несколько минут, чтобы ответить на мой вопрос, а теперь он игнорирует другой.

Семнадцать?

Мой желудок сжимается. Я чувствую слабость, головокружение. Меня вот-вот вырвет. Но я держу рот на замке.

Дыши, Шарлотта, дыши.

Файр бросает на меня взгляд. Обдумывает дважды. Пристально смотрит. — Ты спросила, скольких...

— Да. — Это слово вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. — Спасибо.

— Шарлотта, эти люди могли бы...

— Черт! — Это вопль, панический и дикий. Прежде чем я осознаю, что двигаюсь, я дергаю за ручку двери. Рыдание вырывается из меня, слезы застилают мне зрение. Мои руки трясутся так сильно, что я едва могу ими пользоваться.

— Она заперта.

— Выпусти меня! — Мой вопль наполняет кабину, когда я колочу в окно как сумасшедшая.

— Шарлотта, просто...

Эрроу начинает лаять. Шум оглушительный. Я кричу, поворачиваюсь лицом к Файру. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот.

— Со мной ты будешь в безопасности, — говорит он. — Я защищу тебя от него.

— Питер мертв! — Я кричу.

— Есть не только Питер.

Я не знаю, что страшнее — абсолютная убежденность в глазах Файра или тот факт, что где-то в глубине души я ему верю.

— Тогда кто? Кто?

Глаза Файра темнеют. — Рэд, — бормочет он. Затем он поворачивается к Эрроу и рявкает:

— Тихо!

Рэд? Человек, который убил семью Файра? Человек, который...

Мое тело дергается вперед. Ремень безопасности туго защелкивается. Моя голова поворачивается к стеклу, но я оказываюсь в нескольких дюймах от него. Я смотрю, как она разлетается вдребезги, разъяренные паутинки рвутся к краям.

Я невесома, подвешена. Еще один толчок, воздух вырывается из моих легких, как удар.

Камень врезается в лобовое стекло, раскалывая его на части. Снег и пожухлая трава падают мне в лицо. Я снова невесома, мир вращается.

Я задыхаюсь, но не могу издать ни звука. Слышно только рвущийся металл, скрежет грязи, звон стекла. Затем грохот, который пронзает меня, как звуковой удар.

Раздается резкий, полный боли лай. Затем гробовая тишина.

Когда я моргаю, мир погружается во тьму на целую вечность. Когда я открываю глаза, подсвеченный солнцем снег врезается в мои зрачки. Все покрыто розовой пленкой, и, судя по медному запаху в воздухе, это может быть только кровь. Моя голова кажется слишком полной, тяжелой и раздутой, а руки свисают до земли.

Моргаю. Свет.

Моргаю. Темнота.

Тихий всхлип, такой далекий.

Холод теперь повсюду. На моей коже, в волосах, проникает глубоко в кости.

Копай глубже, Шарлотта. Копай, пока не увидишь суть.

Я не могу, Гидеон. Ничего не осталось.

Мои глаза закрываются, и затем я растягиваюсь, как жвачка, стремясь к этой блаженной капитуляции, к этому всеобъемлющему забвению. Оно прямо здесь, так близко. Я просто должна схватить его.

И я делаю это.





Глава 2 3




Глава 2 3

Шарлотта

Кто-то лижет мне руку. Нет, не кто-то. Этот язык слишком шершавый, чтобы принадлежать человеку. Мои глаза на мгновение открываются, а затем сразу же закрываются. Свет не такой яркий, как раньше, но с моими глазами что-то не так. Они сверхчувствительные, сухие, покрытые коркой.

Я понимаю почему, спустя несколько секунд, когда мне наконец удается поднять руку и дотронуться до своего лица. Моя кожа покрыта липким налетом. В некоторых местах она высохла и стала жесткой. Когда я тру их, на моих пальцах остаются чешуйки ржавчины.

Кровь.

Моя голова начинает раскалываться. Или, может быть, я только сейчас поняла, что это происходило все это время.

Я снова открываю глаза, сосредотачиваюсь на Эрроу. Она лежит подо мной, кровь на ее шерсти, язык вывалился из уголка рта. Но она не дышит. Наверное, потому, что здесь чертовски холодно. Порывы ветра врываются в разбитые останки кабины грузовика, принося с собой шквал снежинок. Они заплывают внутрь и оседают на меху Эрроу, который уже ощетинился кристаллизовавшимся льдом.

— Эй, — прохрипела я, моя рука снова опускается. — Ты в порядке?

Эрроу скулит, лижет кончики моих пальцев. Но она не пытается встать.

Осторожно поворачиваю голову в сторону. Мое сердце колотится, когда я вижу, что водительское сиденье пусто.

Файр оставил нас здесь на холоде? Или его выбило из машины, когда мы перевернулись? Я стону и собираю в кулак столько мужества и сил, сколько могу, чтобы отстегнуть ремнем безопасности.

Моя грудь немеет там, где ремень врезается в плоть, и я беспокоюсь, что могу потерять грудь из-за гребаной гангрены, если не освобожусь. Мои пальцы становятся слабыми и негнущимися, когда я пытаюсь нажать на кнопку, чтобы отстегнуть ремень, но в конце концов у меня это получается.

Я падаю головой вперед на крышу кабины. Вернее, я бы так и сделала, если бы Эрроу не лежала подо мной. Она хнычет, когда я приземляюсь на нее, но секундой позже облизывает мое лицо, так что, думаю, она не умеет держать обиду.

— Черт, извини, — бормочу я сквозь внезапную режущую боль, пронзающую мою грудь. Даже мои пальцы начало яростно покалывать, кровь прилила к конечностям, которые были готовы отвалиться.

Мне отчаянно хочется задрать рубашку и взглянуть, но сейчас не время.

Я глажу Эрроу по голове, а затем корчу ей гримасу. — Ты ушиблась?

Она лижет мне лицо, но кто знает, так это или нет.

— Наверное, мне стоит проверить, а?

Эрроу слегка поскуливает и тычется носом мне в руку. — Я не могу просто продолжать гладить тебя по голове. Мне нужно осмотреть все остальное.

Я провожу руками по ее ушам и шее, по широкой груди. Эрроу смотрит на меня обожающими глазами, но меня беспокоит, что она не виляет хвостом.

Что, если она парализована или что-то в этом роде?

В моем горле встает комок, когда я спускаюсь вниз по ее пушистому телу. Я не спускаю с нее глаз, ожидая увидеть сигнал о том, что что-то болит, но она просто смотрит на меня. Как будто она смотрит прямо в мою гребаную душу. Думаю, это доказывает, что она собака Файра.

Любое другое существо воспротивилось бы тому, что оно увидело в моих глазах.

Я дотягиваюсь до ее задней левой лапы, той, что находится под правой, и нежно сжимаю ее, как я делала со всеми остальными.

Эрроу скулит и наклоняется вперед, чтобы уткнуться носом мне в шею. Она шмыгает носом, толкаясь, толкаясь, как будто пытается отвлечь меня.

— Так больно? — Я еще раз нежно сжимаю ее.

Ее сопение становится более интенсивным, и она пытается вырвать свою лапу из моих пальцев.

Черт.

— Ладно, расслабься. Все не так уж плохо. Я имею в виду, она все еще на месте, верно?

Эрроу ничего не говорит, потому что она гребаная собака.

— Тебе повезло. У тебя есть три запасных варианта. — Я встаю на колени и на дюйм выдвигаюсь из разорванной двери, стараясь не давить на битое стекло.

Путь к выходу свободен, и как только я встаю снаружи — или, по крайней мере, прислоняюсь одной рукой к машине, приспосабливаясь к бесчисленным болевым сигналам, которые мое тело все равно посылает мне, — я понимаю почему.

Мы скатились с гребаного холма. В снегу прорублена тропа разрушения вплоть до того места, где земля выравнивается.

Я поворачиваюсь с чувством глубокого упадка в животе. — О Боже мой.

Одно дерево.

Одно очень крепкое дерево.

Это все, что помешало грузовику Файра упасть в ущелье. У меня кружится голова, даже когда я смотрю на него, а я стою по крайней мере в ярде от него.

О черт.

Файр.

Я раскачиваюсь, желая обежать машину, чтобы заглянуть за обрыв. Чтобы увидеть, смогу ли я заметить раздавленное тело. Но меня останавливает зловещий скрип. Мне кажется, или машина движется? Я падаю на колени с шипением от боли, поскольку мои суставы и затекшие конечности сильно жалуются. Эрроу все еще сидит в машине и наблюдает за мной.

— Тащи сюда свою задницу! — Я кричу.

Ее уши прижимаются, и она опускает голову.

— Нет, идиотка, я не злюсь! —Я понимаю, что крики не помогают, но невозможно бороться с паникой, поднимающейся внутри меня.

— Эрроу, иди сюда.

Мои глаза наполняются слезами, когда из-за плохо сбалансированной развалины доносится еще один жалобный скрип. Я хлопаю себя руками по бедрам и издаю звуки поцелуя. Эрроу навостряет уши. Она немного продвигается вперед, ее хвост медленно шуршит по помятой крыше грузовика, сметая палки, камни и стекло.

— Давай, ты сможешь это сделать. Давай, Эрроу. Пожалуйста. Тебе нужно поторопиться

Рядом с деревом раздается приглушенный треск.

Мой мозг выдает кучу ненужных мыслей, выдвигая теорию о том, что я, вероятно, была единственной, что удерживало машину по эту сторону пустоты, а вес моего тела был противовесом жадной, ненасытной гравитации.

Но больше нет. Эрроу шаркает вперед, а затем скулит и поворачивает голову, чтобы лизнуть свою ушибленную лапу. Мир кружится до тех пор, пока я не выдавливаю слезы из глаз, усиленно моргая.

— Давай, давай! — кричу я. Я втягиваю воздух сквозь сжатые губы, как гребаный псих, хлопаю себя по бедрам и отступаю, иду вперед, превращая это в игру. Собаки любят игры, верно?

Эрроу ползет. Слава Богу, у нее густой мех, потому что она тащится прямо через все это битое стекло.

— Ты так близко, давай! — Я падаю на живот и придвигаюсь ближе, тянусь к ней, чтобы яростно схватить ее. — Иди сюда, собачка, иди!

Теперь она ползет быстрее, ее глаза сияют, а рот закрывается только для того, чтобы заскулить. Машина издает еще один душераздирающий скрип, а затем дерево уступает дорогу. Это происходит так внезапно, в такой спешке, что у меня едва хватает времени подумать.

Так что я этого не делаю.

Глаза Эрроу расширяются, ее тело ощущает изменение силы тяжести, когда машина скользит вниз по ущелью. Я ныряю прямо в ущелье, хватаю пригоршню шерсти и дергаю. Страдальческий лай Эрроу заполняет маленькую пустоту в машине, но я думаю, что она наконец поняла, почему я так настаивала на том, чтобы она выползла оттуда к чертовой матери.

Она царапается и вырывается через пассажирскую дверь, инстинкт самосохранения наконец-то взял верх над ее травмами.

Карабкается по мне.

Если бы на мне не было такого толстого пальто, она бы разорвала меня в клочья. Но у меня всего одна царапина на щеке, и я ни капельки не сержусь.

Мы обе падаем на небольшой обрыв, Эрроу скулит, а я задыхаюсь, словно пробежала марафон, и вместе мы оборачиваемся и смотрим, как грузовик Файра падает в ущелье.



— Его не было внутри, ты это знаешь, — мрачно говорю я Эрроу, хватая ее за воротник и уводя в другом направлении. Она продолжает оборачиваться туда, где мы оставили грузовик, продолжает искать Файра.

Кажется, что мы идем уже несколько часов, но я знаю, что прошло всего минут тридцать.

Я больше не чувствую пальцев ног и носа. У меня толстое пальто, но это, пожалуй, единственная реальная защита, которая у меня есть от холода. Мои кроссовки промокли, как и джинсы ниже колен. Мы вернулись по нашим следам в гору и пошли по дороге.

Не обратно в хижину — сомневаюсь, что смогла бы найти дорогу обратно, — к цивилизации.

Я не видела никаких признаков Файра. Ни следов, ни крови, ничего. Он как будто исчез. Но какое-то время шел снег. Это могло бы замести его следы.

Эрроу не уверена, что он ушел. Мне пришлось оттаскивать ее от ущелья. Вверх по склону. Вниз по дороге. Поранив лапу и все такое, она продолжает пытаться развернуться и вернуться в ущелье. Даже сейчас я уверена, что она попыталась бы развернуться снова, если бы я не держала ее одной рукой за ошейник.

Мы не можем оставаться здесь. Нам нужно найти укрытие. Где-нибудь согреть ноги, пока мы не потеряли их от обморожения.

Боже, мне действительно нужно проверить, все ли еще в порядке с моими сиськами. Одна из них немного онемела. Это чертовски пугает меня.

— Эй, так как насчет этого? Ты перестанешь усложняет мне жизнь, и я обещаю, что найду самый большой, сочный стейк из тех который ты когда-либо ела, и ты сможешь съесть все.

Эрроу поднимает голову при звуке моего голоса, но, судя по выражению ее морды, мое предложение не произвело на нее особого впечатления.

— Сырой.

Ее хвост взмахивает.

— Кровавый стейк.

Она прыгает рядом со мной на трех лапах, ее взгляд возвращается к тропинке впереди. Черт, может, она согласилась на сделку, потому что наконец перестает пытаться повернуть назад. И когда я отпускаю ее ошейник, она следует за мной.

Время близится к вечеру. Температура резко падает.

Ничего не остается, как продолжать двигаться по изрытой колеями дороге ведущей — я надеюсь — к цивилизации. Но, честно говоря, я не знаю, сколько еще смогу пройти. Но, похоже, сегодня не мой день умирать. Потому что, когда я, прищурившись, смотрю вдаль, я вижу темно-серую полосу, которая может быть — должна быть — асфальтом.

— Мы сделали это!

От волнения в моем голосе Эрроу навостряет уши, а ее хвост виляет особенно сильно.

Энергия переполняет меня, когда я бросаюсь вперед, взмахом руки подзывая Эрроу. — Давай, песик. Мы почти на месте.

По какой-то причине дворняжка не так счастлива, как я. Чем ближе мы подходим к асфальту, тем больше она отстает. Сначала я думаю, что это может быть ее лапа, но она все-таки ходит, кажется, у нее все в порядке.

— Эй, что за задержка? — Я подхожу к ней, она стоит на трех лапах, задрав нос и указывая хвостом прямо за спину. — Это, то, что ты чувствуешь? Это безопасность.

Я не могу ее винить. Она собака. Для нее безопасность была внутри деревьев, а не снаружи, где проносятся машины.

— Давай же.

Ее карие глаза скользят прямо по мне, как будто меня не существует. Чем бы дорога ни пахла, ей это не нравится. Когда я хватаю ее за воротник и пытаюсь потащить за собой, она опускает голову и упирается, но с почти извиняющимся выражением в глазах.

— Боже мой, ну же, давай. — Я вскидываю руки. — Я в нескольких секундах от того, чтобы отказаться от этого сочного стейка, если ты не пойдешь со мной.

Судя по всему, Эрроу сейчас совершенно наплевать на стейк.

— Прекрасно. Вот и все. Ты остаешься в лесу и отморозишь свой маленький хвостик.

Я выхожу с Эрроу на асфальт. Видна длинная полоса дороги, прежде чем она поворачивает и исчезает из виду. В какую сторону? Я оборачиваюсь — Эрроу наблюдает за мной из-за деревьев. Она перестала нюхать воздух, но, кажется, счастлива оставаться на месте, пока не замерзнет.

— Тупая псина, — бормочу я. Но я больше напугана, чем зла. По крайней мере, с ней рядом, если бы на меня напала дикая природа, она была бы на моей стороне.

Дикая природа?

Ладно, если кто-нибудь на меня нападет.

Кто, черт возьми, вообще мог здесь оказаться? Это место настолько отдаленное, насколько это вообще возможно. Я оглядываюсь по сторонам, все еще пытаясь понять, в каком направлении идти. Затем я вижу указатель. Это просто случайный набор цифр на зеленой металлической доске, но это как раз там, где начинается грунтовая дорога, ведущая к хижине Файра. Я думаю, что даже охотничьим домикам нужны указатели. Одно из чисел — шестерка.

Прямо посередине дыра от выстрела. Вид этого пугает меня. Вот тогда я принимаю решение. Есть только один знак, обозначающий коттедж, и он находится на этой стороне дороги. Несомненно, это означает, что с востока на запад движется больше транспорта, чем наоборот.

Верно?

Так что, если я направлюсь на восток, технически...

— О, слава Богу, — шепчу я.

Там, вдалеке, с востока приближается машина.

Эрроу лает.

— Видишь? Вот почему я привела нас сюда. — Я поворачиваюсь к Эрроу, вытаращив на нее глаза. — Нам нужна помощь. — Я показываю на приближающуюся машину. — Помощь приближается.

Эрроу лает снова. И еще. И еще, и еще, и еще. Громче и настойчивее. Ее уши подняты, хвост прямой. Она больше не выглядит извиняющейся.

Она выглядит... сердитой.

— Что? — Я обхватываю себя руками и делаю шаг назад. Неужели она действительно набросилась бы на меня после всего этого времени, что мы провели вместе? Может быть, ей так больно, что она сошла с ума.

Или, может быть...

Я смотрю на машину, потом снова на Эрроу. Волосы на тыльной стороне моих рук встают дыбом. В этом нет никакого смысла. Это может быть единственная машина за несколько часов — гребаных дней! Я была бы идиоткой, если бы сбежала.

Лай.

Лай.

Лай!

Это один шанс из гребаного миллиона, что она вообще здесь, пока я здесь, верно? Я имею в виду, каковы шансы?

Какие. Есть. Шансы?

Я смотрю, как белый седан приближается ко мне. Он мигает фарами и начинает замедлять ход.

Эрроу замолкает. Когда я оглядываюсь, ее взгляд такой пристальный. Как будто она пытается общаться с помощью телепатии.

Когда шины машины хрустят по песку, разбросанному по обочине дороги, когда она останавливается в нескольких ярдах от нее, она падает на живот и скулит.

Черт.

Черт!

Я поворачиваюсь и бегу.

Но я опоздала.





Глава 24





Глава 24

Эрроу

Запах плохого человека повсюду. Мои бока дрожат, а хвост поджимается между ног. Я должна помочь папиной дочке, но мне страшно.

Плохой человек, он заставляет меня страдать.

Он причинял боль папиной старшей девочке до тех пор, пока она не умерла. Потом и папиной маленькой дочке тоже.

Я пыталась остановить его. Тогда он причинил мне боль. Тогда из-за него моя нога перестала работать.

Теперь он вернулся, чтобы причинить мне еще больше боли.

Я должна позвать папу. Он заставил плохого человека уйти. Он может сделать это снова. Но папа далеко. А плохой человек быстр.

У него уже есть папина дочка. Он уже причинил ей боль.

Я лаю — испуганно, но храбро.

Нет, просто испугано.

Когда плохой человек смотрит на меня, у меня перестают работать ноги. Я перестаю лаять. Я лежу на земле в холоде и желаю, чтобы он меня не видел. Я не хочу, чтобы этот плохой человек смотрел на меня.

Не хочу, чтобы плохой человек причинил мне боль.

Я скулю, слишком напуганная, чтобы лаять. Я ковыляю вперед, храбрая, но напуганная.

Плохой человек смеется, когда видит меня. Он разговаривает со мной.

Собака.

Это все, что я знаю. Остальное просто уродливо и подло.

У него папина девочка. Папа будет в ярости.

Я снова скулю. Несколько негромких тявканий.

Нет! Нет, ты оставь папину девочку в покое!

Но плохой человек не слушает.

Он берет папину девочку и указывает на что-то в мою сторону.

Я не знаю, что это, но я рявкаю на это. Все, что есть у плохого человека, нехорошо. У него был длинный серебряный зуб. Это причинило боль моей семье. Это причинило боль мне. Эта черная штука, должно быть, тоже плохая.

Я лаю, выпрямляюсь во весь рост.

Папа не может потерять свою девочку. Только не снова. Мне страшно, но я должна быть храброй.

Нет!

Нет!

Уходи, плохой человек!

Нет!

Я бросаюсь вперед, храбрая, храбрая.

Раздается какой-то шум.

Везде.

Наполняет меня.

От шока мой мир становится белым. Что-то кусает меня. Так быстро, что я не вижу, что.

Плохой человек?

Я падаю в снег. Не гоняюсь за крысами, просто падаю. Кувыркаюсь. Везде снег. Везде холод. Это больно. Я поворачиваю голову, лижу, лижу, лижу, лижу. На моем плече маленький укус. Это больно, болит.

Белая будка плохого человека рычит. Выплевывает грязный воздух. Он повсюду, как запах плохого человека. Потом она исчезает.

И плохой человек тоже.

Как и папина девочка.

Укус болит, у меня болит лапа, но я должна найти папу.

Храбрая, я поворачиваю назад.

Назад, и назад, и назад, пока не нахожу папин запах. Он везде, но нигде. Я чувствую запах крыс и хочу их съесть. Голодная. Но сначала нужно найти папу.

Папа первый.





Глава 25





Глава 25

Файр

Я просыпаюсь со вздохом, в котором слышится отчасти агония, отчасти шок. Вокруг темно, и на мгновение я убежден, что это потому, что я мертв. Но потом я слышу странный шум, запрокидываю голову и вижу на небе россыпь звезд.

Где я, черт возьми, нахожусь? Снова этот звук. Знакомый... но нет. В голове звенит. Губы становятся ломкими от холода. Большая часть моего тела онемела, но в левой ноге ощущается странное покалывание.

Шум раздается снова.

На этот раз я узнаю это.

Эрроу!

Но что-то не так. Ее голос звучит по-другому. Ее лай хриплый.

Где она? Где, черт возьми, я?

Подождите минутку.

Где Шарлотта?

Я немного сдвигаюсь влево. В ноге возникает яростное покалывание, но я стараюсь не обращать на это внимания, чтобы сориентироваться.

Набрав в рот слюну, мне удается прохрипеть:

— Эрроу!

Она перестает лаять на секунду, а затем начинает снова. Теперь сильнее. Воодушевленней. Когда мои глаза привыкают к полумраку, я, наконец, различаю фигуры вокруг себя. Узловатые корни, цепляющиеся за отвесную скалу. Грубая стена позади меня. В...

Иисус гребаный Христос.

Я на узком выступе скалы. Одна моя нога свесилась с края, но корни какого-то дерева образовали небольшой выступ, который, должно быть, не дал мне разбиться насмерть. У меня кружится голова, пока я пытаюсь понять, как, черт возьми, я сюда попал.

Потом я вспоминаю несчастный случай.

— Эрроу! — Я кричу снова. — Успокойся, щеночек. Я в порядке.

Лай Эрроу переходит в скулеж.

— Да, я работаю над этим.

Христос.

Я смотрю вверх, пытаюсь понять, откуда, черт возьми, берутся корни. Но я не вижу, там никаких деревьев. Может быть, само дерево давным-давно умерло, и...

На меня обрушивается каскад грязи, снега и мелких камешков. Мое сердце совершает скачок в ущелье подо мной.

— Эрроу, остановись! — Я использую каждую унцию силы, которая есть в моих легких, мой голос ревущий.

Ответный вой Эрроу — последний звук, который я когда-либо хотел бы слышать, но, по крайней мере, я знаю, что она останется на месте.

Черт, если она потеряет равновесие...

Я выбрасываю эту мысль из головы. Она ни в малейшей степени не конструктивна. Мне нужен план. Мне нужно подняться туда и выяснить, почему Шарлотта не зовет меня. Эта ужасная, бесполезная мысль тоже отбрасывается прочь. Я осторожно проверяю самый толстый корень, который могу найти. Когда я приподнимаюсь на одну ногу, она удерживает мой вес.

Я стараюсь не думать о крутом обрыве в нескольких дюймах позади моих пяток. Я стараюсь не думать о том, что сделает Эрроу, если я поскользнусь и упаду. Я пытаюсь — и безуспешно — не думать о том, жива Шарлотта или мертва. Порывы ветра обжигают мое тело, и я дрожу. Я должен быть благодарен. Дрожь — это не переохлаждение. Это происходит, когда дрожь прекращается. Но все равно держаться за вещи становится намного сложнее.

Я жив. Эрроу жива. После того несчастного случая это стало благословением.

Онемевшими от холода пальцами я изо всех сил пытаюсь ухватиться, но я заставляю их. Я заставляю себя взбираться по этому отвесному утесу дюйм за гребаным дюймом. Мои руки и ноги несколько раз соскальзывают. Каким-то чудом я не падаю. Корень вырывается из моих рук, разворачивая меня так, что я ударяюсь боком о камень...

Но я держусь — в буквальном смысле — изо всех сил.

Эрроу начинает лаять, когда чувствует, что я приближаюсь. Я не говорю ей остановиться, потому что ее хриплый лай свидетельствует о том, что это возможно. Если она может это сделать, то и я смогу. Это становится моей мантрой, когда я взбираюсь на этот утес, и путешествие занимает так много времени, что я ошарашен тем, насколько мне чертовски повезло. Несмотря ни на что, я буду держаться за это.

И каким-то образом мне удается это сделать. Когда я наконец протягиваю руку и большой влажный язык проводит по моему носу, я понимаю, что мне не просто повезло остаться в живых, но и чертовски повезло, что я не один.

— Хорошо, девочка. Хорошо. Я здесь.

Я зависаю на секунду, а затем поднимаю ноги вверх, зацепляясь каблуком ботинка, прежде чем вытащить свое тело из засасывающей тяжести внизу.

Перекатившись, я убеждаюсь, что нахожусь в нескольких футах от края, прежде чем осмеливаюсь позволить своим мышцам расслабиться.

Эрроу прихрамывает ко мне, и я сразу понимаю, что что-то не так. Потому что, хотя она хромает уже давно, эта хромота гораздо более выражена. Она не переносит никакого веса на заднюю лапу, и я вижу полоску темной засохшей крови на ее переднем плече.

— Что случилось?

И этот вопрос открывает шлюзы. Я вскакиваю, шипя, когда моя негнущаяся лодыжка впервые принимает вес и пронзает ногу острой болью.

— Где она? — кричу я.

Эрроу скулит.

— Где моя девочка? Где Шарлотта?

Машины больше нет. Шарлотты больше нет. О... Боже, она все еще в ней? У меня ком в горле, и чем больше я пытаюсь его проглотить, тем сильнее он там застревает.

— Где она? — Мой голос дрожит так же сильно, как мои руки, как предплечья.

Эрроу лает и медленно прихрамывает. На секунду мне кажется, что она направляется к краю обрыва, и я хватаю ее за ошейник. Но затем она поворачивается и направляется вверх по склону холма.

— Ты нашла ее? — Мое сердце бешено колотится при этой мысли. — Эрроу, ты нашла ее!

Мой лабрадор не оглядывается. Она просто продолжает тащиться вперед. Я мысленно призываю ее идти быстрее, хотя знаю, что она делает все, что в ее силах.

Делает ли это меня монстром? О, я знаю, что делает.

Мы проходим место на дороге, где мне пришлось свернуть из-за упавшего дерева, и продолжаем идти. Направляемся прямо. Неужели она не знала, что я был там, в ущелье... Или это был тот шанс, которого искала Шарлотта?

Я видел ее лицо. Отвращение. Ужас. Страх.

Почему я рассказал ей? Почему я верил, что она поймет мою миссию в жизни? Потому что мы стали слишком близки. Потому что я совершил ошибку, думая, что она такая же, как я.

— Она ушла, — говорю я. Мой голос звучит глухо и жалко.

Эрроу продолжает ковылять вперед, такая решительная, какой я ее еще никогда не видел. Она не поворачивает нос, чтобы почуять что-нибудь новое — она напала на след, и только она знает, куда он ведет.

Она выводит нас на национальную дорогу, пролегающую через этот участок леса. В тот момент, когда я вижу эту полуночно-черную полосу, мое тело тяжелеет.

— Эй, щеночек, иди сюда.

Эрроу замедляет шаг, оглядывается, виляет хвостом. Как будто ей интересно, почему я ее остановил.

— Все в порядке, я знаю.

Я опускаюсь на колени и протягиваю руки. Эрроу не колеблется — она подбегает так быстро, как позволяет ее раненая лапа, и кладет голову мне на плечо, обнимая меня.

Проводя рукой по ее ноге, я пытаюсь нащупать, нет ли перелома в кости. Эрроу стоит неподвижно, ее грудь вздымается рядом с моей, когда она тяжело дышит.

— Не сломана, я не думаю. Но это? — Я прикасаюсь к неглубокой впадинке, вырезанной у нее на плече, мех вокруг нее затвердел от засохшей крови.

Эрроу скулит и отходит в сторону от моего прикосновения. Это странно, потому что рана такая неглубокая, что не должна сильно болеть. Я пытаюсь рассмотреть это в свете луны, но Эрроу отталкивается и хромает прочь от меня. Нахмурившись, я встаю и следую за ней к обочине дороги. Эрроу обнюхивает землю.

Я бы сказал ей, что это бесполезно, но это отвлекает ее, так что, возможно, это и к лучшему. Обратный путь до хижины долгий. Еще более долгая прогулка до ближайшего дома — и хрен знает, там ли вообще хозяин.

Эрроу лает. Я оглядываюсь. Она стоит у знака, обозначающего дорогу, ведущую к моему домику. Я поворачиваюсь, чтобы осмотреть дорогу, ведущую на запад, но она снова лает.

— В чем дело? — спрашиваю я. Я подхожу, мой взгляд направлен на окружающую обстановку, а не на Эрроу, пока я не оказываюсь прямо рядом с ней.

Она скулит, опускает голову и царапает землю. Я наклоняюсь, смотрю и медленно поднимаю гильзу от пули. Как будто прикосновение к ней вызывает какой-то эмпатический отклик, я сразу понимаю, кто зарядил это в свой пистолет. Кто целился в Эрроу. Кто стрелял в мою гребаную собаку.

Рэд.

Он забрал мою Шарлотту.

Грубый мужской смех эхом отдается в моей голове.

Эрроу скулит, и именно тогда я понимаю, что держу ее за загривок, прижимая к себе, пытаясь удержать в реальности. Но я не могу, потому что у меня возникают воспоминания. Впервые за гребаные годы, и это происходит сейчас. Я бессилен остановить это.

Все, что я могу сделать, это позволить ему играть.

И смотреть.

Смотреть в то время, как Рэд уничтожает все, что я когда-либо любил.





Без названия





Плейлист





Плейлист

Devil In Me — Halsey

Six Feet Under — Billie Eilish

Smoke And Mirrors — Gotye

Strangelove — Black Math

Animals — Call Me Karizma

Why Are You So Cold? — The Haunt

Victim — Halflives

The X ID — IAMX

Katherine Knight — SKYND

I’m Tired — Labrinth

Heroin — Badflower

STATIC — ANTAGONÏZER

Teardrops — Bring Me The Horizon

Sugarbread — Soap&Skin

Appetite — Casey Edwards

Tether Me — Galleaux

Happy Together — FLOOR CRY

Love is Madness — Thirty Seconds to Mars

Просмотрите этот плейлист на Spotify





Воспламенение





Воспламенение





Глава 1





Глава 1

Файр

В туалете паба воняет освежителями воздуха для писсуаров и мочой, которую они должны маскировать. После семи порций виски трудно игнорировать запах, но от мысли о том, чтобы дышать ртом, меня тошнит. Я должен идти домой. Лиззи ждет, когда я уложу ее. Почитаю сказку на ночь о медведе, который заблудился в лесу.

Тупой гребаный медведь.

Я застегиваю молнию, бросаю взгляд на раковину. Мой член чище любой из этих поверхностей, так что я рискую и ухожу, не рискуя заразиться кишечной палочкой.

Мне пора домой. Прочесть историю Лиззи. Один глупый медведь. Орда мудрых лесных существ, которые преподадут ему урок о том, как просить о помощи, когда она тебе нужна. Неплохое послание, но какой ребенок вздернет подбородок и рискнет в одиночку выжить в этом мире? Лиззи бы так и сделала. Моя дочь храбрая, и упрямая, и умная, и очаровательная... Совсем как ее мать.

Я замечаю своего коллегу по работе, Мэтью, и поворачиваюсь к нему. Я уже направлялся к двери, но... хорошие манеры. Лиззи и Эмили все еще будут дома, ждать меня. Мэтью, однако, может обидеться, если я растворюсь в воздухе.

— Гидеон! — Мэтью машет мне рукой с небрежной ухмылкой на лице. Он выпил по две текилы на каждое мое виски. И, вероятно, собирается ехать домой.

Гребаный идиот.

Но Мэтью — племянник моего босса, и если я смогу найти способ подняться по этой скользкой карьерной лестнице быстрее, я воспользуюсь им. Лиззи, возможно, понадобятся брекеты. И я обещал Эмили настоящий двухнедельный отпуск с тех пор, как родилась наша очаровательная, храбрая, упрямая малышка. Если этого не произойдет в этом году, в ближайшем будущем я могу развестись. Тогда остались бы только я и Эрроу, третья леди в доме.

Мэтью моргает, глядя на меня, выражение его лица меняется. — Что тут смешного?

Я отмахиваюсь от его беспокойства. — Не ты, — говорю я, и меня слегка впечатляет, что я не запинаюсь.

Эмили не хочет разводиться со мной. Я бы ей не позволил. Я слишком сильно ее люблю.

Я потираю рукой грудь от острой боли, которую вызывает эта мысль.

— Мне пора, — говорю я Мэтью, автоматически протягивая руку, чтобы взять виски, которое оставил там, где я сидел, и залпом выпить. — Я нужен семье.

— Но ты еще не рассказал мне об Аманде.

Теперь моя очередь моргать на него остекленевшими глазами. — Аманда?

Мэтью с энтузиазмом кивает, опрокидывая в рот очередную порцию текилы. Он отводит взгляд, указывает на бармена, а затем снова сосредотачивается на мне. С трудом.

— Да, Аманда. Ты сказал, что она была чирлидершей? — Взгляд Мэтью становится ностальгическим. — Всегда хотел трахнуть чирлидершу. Такая милая. Такая гибкая. Такая чертовски распутная в своей коротенькой юбочке и...

— Нет, нет, нет, — говорю я, прислоняясь бедром к стойке. Мне пора уходить, но я не потерплю, чтобы по офису ходила дезинформация обо мне. — Ты думаешь об Эмбер, а она не была чирлидершей. Она была цыпочкой из католической школы-интерната.

Мэтью издает ехидный смешок. — Черт возьми, Файр, так даже лучше.

— Чирлидершей была Бриттани, и она была... — Я делаю паузу, чтобы проглотить текилу, которую протягивает мне Мэтью, — ... одной из лучших поебушек, которые у меня когда-либо были.

За исключением моей жены. Секс с Эмили сногсшибателен. Интимный, чувственный, эротичный... Я чувствую, что покидаю свое земное тело, когда я с ней. И я никогда никому в этом не признаюсь, но секс — это даже не самая лучшая часть.

Это было то, что происходит потом, когда она утыкается носом мне в грудь, глядя на меня своими большими голубыми глазами. Наша связь неземная.

Я хлопаю Мэтью по плечу. — Мне действительно пора идти.

Мэтью смотрит на часы. Не знаю почему, но в этом жесте есть что-то неправильное. Он, конечно, под кайфом, но его глаза сужаются, как будто он что-то подсчитывает. Я смотрю на свои часы.

— Почти девять, — говорю я ему на случай, если он затрудняется определить время. — Моей девочке давно пора спать.

— Да, думаю, тебе лучше пойти домой, — говорит Мэтью, отворачиваясь и снова указывая на бармена.

У этого захудалого маленького пабчика есть одна — единственная цель — заработать как можно больше денег на своих клиентах, прежде чем они упадут в обморок в собственной блевотине. Которую, судя по здешнему запаху, не всегда удается убрать в конце вечера. Большинство заказов передаются поднятыми пальцами или кивком головы. А человек, разливающий напитки, обычно находится наготове с бутылкой в руке.

— Одну на дорожку, — говорит Мэтью, протягивая мне последнюю рюмку.

Я покачиваюсь. Мои ноги приросли к полу. Я хмуро смотрю на Мэтью, на стакан с прозрачной жидкостью. Текила не моя любимая. Это слишком сильно напоминает мне о том времени, когда я был молодым и безответственным. Дома у меня семья. Какого черта я здесь делаю?

Мэтью одаривает меня широкой улыбкой.

— Ты отличный парень, Гидеон. — Он вынимает палец из своей рюмки и указывает им на меня. — Мы должны поехать в Хэмптонс этим летом. Стефф и Эмили поладят, как дом в огне, я просто знаю это. И если маленькая Лиззи хоть немного похожа на мою Блэр, она будет носить купальник все время.

Маленькая Лиззи.

Она ждет меня. Этот глупый медведь ждет меня. Шоколадная лабрадорша, которую я спас, ждет меня. Любовь всей моей жизни ждет меня. Но что-то здесь не так, и мой упрямый разум вцепился в это, как гребаный паразит.

Лиззи.

— Я никогда не называл тебе ее имени, — бормочу я, рука, которой я тянулся за рюмкой, сжимается в кулак.

Мэтью смеется, опрокидывает свой бокал.

— Конечно, называл. Сразу после того, как ты рассказал мне, как она любит читать, и мальчишеские группы, и верховую езду, и все то дерьмо, которое нравится девочкам ее возраста.

В глазах Мэтью вспыхивает огонек, и это не может быть из-за того, что в пабе гаснут лампы дневного света. Он слишком маниакальный, слишком нетерпеливый. Я провожу рукой по лицу. Должно быть, я рассказал ему. Черт, он знает об Эмбер и Бриттани, почему я не расскажу ему о своей семье?

К черту Мэтью.

К черту его дядю.

К черту Хэмптонс.

Мне нужно домой.

Я был эмпатом с рождения, но никогда не справлялся с этим как следует. Мой отец часто ругал меня за это, говоря, что я гребаный неженка. Что я должен держать язык за зубами, если хочу чего-то добиться в этом мире. Он умер от сердечного приступа, когда мне было пятнадцать. Все говорили, что еще слишком рано, но я был удивлен, что он продержался так долго. Годы пьянства, курения, поедания всего, что он, черт возьми, хотел. Он жил за счет инвалидности, его нога и левое бедро были сломаны в результате несчастного случая в строительной компании, в которой он проработал более трех десятилетий.

Он пристрастился к обезболивающим. Потом к алкоголю. Потом к моим страданиям и моей матери. По крайней мере, так я себя чувствовал. Мы наблюдали за его медленной кончиной, и я знаю, что не единственный, кто желал, чтобы он рано лег в могилу. Мы знали, что это положит конец наполненным ненавистью словам, которые он бросал в наш адрес, когда мы вызывали его неудовольствие. Ментальные манипуляции, которым он подвергал нас каждый чертов день.

Мама плакала на его похоронах. Я держал язык за зубами. К тому времени я научился справляться с постоянным шквалом эмоций, которые я получал от других людей. Но иногда моя защита ослабевает. Как сейчас, с Мэтью. Я отхожу от бара, пошатываясь, взмахивая руками, пытаясь избавиться от его маслянистой, цепляющейся энергии. Как мне удавалось не чувствовать этого раньше?

Маленькая Лиззи.

Я прокручиваю в голове наш разговор. Я действительно говорил об Элизабет, но ни разу не упомянул ее имени. Значит, на работе? От дальнейших воспоминаний у меня кружится голова. Нет, подожди, это же текила.

Черт. Мне нужно домой.

В груди становится тесно. Дыхание горячее. Руки болят, когда я сжимаю их в кулаки. Я ловлю такси и падаю на заднее сиденье, бормоча свой адрес. Меня накрывает внезапная волна сентиментальности при звуке этих знакомых слов, соединенных вместе. Алкоголь иногда делает это, когда я не контролирую свои эмоции. Воспоминания проносятся в моей голове, когда я закрываю глаза.

Эмили подзывает меня к своему ноутбуку, чтобы просмотреть список, который она нашла для дома. Как она радовалась этому, положив руку на свой раздутый живот, когда рисовала детскую Лиззи, мой кабинет, ее художественную комнату.

В ночь нашей первой ссоры в новом доме, когда рыдания Эмили проникали сквозь стены в мой кабинет после того, как я захлопнул за ней дверь. Дерьмовая неделя, потраченная на то, чтобы развеять дерьмовое настроение всех остальных, а затем возвращение домой к орущему ребенку и измученной жене, которая накричала на меня за то, что я забыл купить подгузники.

Я возвращаюсь домой с дрожащей грязной Эрроу, завернутой в мой пиджак, и взглядом, которым пятилетняя Лиззи наградила это потрепаное существо, как будто до этого самого момента она никогда не знала, что такое любовь. Как она взяла перепуганного щенка из моих рук, такая нежная, и искупала его, накормила, обработала порезы и царапины. Как она объявила, что собирается стать ветеринаром, потому что были и другие Эрроу, которым требовалась ее помощь .

Черт, мое сердце угрожает вырваться из груди. Слишком много гребаных эмоций, запертых внутри, сдерживаемых, чтобы я мог держать язык за зубами, чтобы никто не мог использовать эти чувства против меня.

— С тобой все в порядке, дружище?

Мои глаза распахиваются. Я пьяно прислоняюсь к окну такси с открытым ртом, пытаясь отдышаться. — Да, — хриплю я, на ощупь пытаясь открыть дверь.

К черту, мне плевать, что думает Эмили. Я собираюсь подхватить ее на руки, крепко обнять и сказать, как сильно я ее люблю. Я собираюсь зарыдать ей в волосы и сказать тысячу вещей, которые я сдерживал, крошечные сантименты, которые в тот момент казались слишком глупыми.

Слишком слабый.

Дверь не заперта. Я замираю, пытаясь вспомнить, открывал ли я ее уже, но потом отбрасываю эту мысль.

— Эмили, детка! — Я вздрагиваю, когда слышу свой громкий голос. Она разозлится, если я разбужу Лиззи.

Где Эрроу? Обычно она первой подходит к двери, чтобы поприветствовать меня. Мои остекленевшие глаза сканируют прихожую и тут же фиксируются на чем-то неуместном. Я наклоняюсь, хмуро глядя на визитку в своей руке.

Дениэл Геллер. Продавец-консультант «Гарантия безопасности», нашей страховой компании. Что она делает, лежа на полу? Что это вообще здесь делает?

— Эмили? — зову я.

Эрроу издает единственный пронзительный лай, самый громкий, который я когда-либо слышал от щенка. От этого звука по моим венам пробегает лед. Я бегу, спотыкаюсь, отскакиваю от стены, взбираясь по лестнице. Так много гребаных ступенек. Нам пришлось купить эти дурацкие детские ворота и повесить их повсюду, когда родилась Лиззи. Потом я снял их, когда у она перестала ходить в подгузниках, и мне пришлось снова поставить их, когда малышка Эрроу начала исследовать свой новый дом.

Снял их, кажется, вчера, но скоро им снова придется вставать на место. Младший брат Лиззи уже в пути, и...

Мои ноги проваливаются сквозь гудрон, как будто трения в воздухе достаточно, чтобы помешать мне добраться до моей семьи. Я слышу приглушенный звук и понимаю, что это голос моей дочери. Всхлип, но сдавленный, как будто кто-то зажал ей рот рукой.

Волосы встают дыбом, я бросаюсь вперед, мои зубы уже оскалены.

Кто-то причиняет боль моему ангелу.





Глава 2




Глава 2

Шарлотта

Я переворачиваюсь во сне и начинаю просыпаться, когда моя рука натыкается на что-то твердое. Моргая открытыми глазами, которые, кажется, полны раскаленного песка, я тупо смотрю на розовую стену в паре футов от меня. Я сглатываю, хмурясь от ощущения, чего-то сдавливающего мое горло, когда поднимаю руку, чтобы выяснить, что, черт возьми, происходит.

Мои пальцы касаются теплой, эластичной кожи. Ошейник.

Я вскакиваю с паническим всхлипом. Мои руки тянутся к затылку, где я нащупываю первые звенья длинной, прохладной металлической цепи. Я откидываюсь назад, мои глаза лихорадочно скользят по цепи туда, где она вделана в стену, в нескольких футах над кроватью.

Ужас пронзает меня.

Нет.

Нет, нет, нет!

Только не это. Что угодно, только не это!

Словно в попытке бросить вызов реальности, мои глаза обшаривают комнату, фиксируя каждую деталь. Это занимает меньше секунды, потому что в этой крошечной комнате изначально не так уж много всего.

Розовые обои. Окон нет. Дверь, которая так хорошо сливается со стеной, что исчезает, когда я закрываю глаза. С этой стороны нет ручки. Я уже знаю, что, когда она откроется, она будет толщиной по меньшей мере в фут. С таким же успехом я могла бы находиться внутри сейфа в национальном банке.

Я поворачиваюсь, тупо уставившись на плюшевые игрушки, расставленные у стены.

Кролики, плюшевые мишки, слоны, собаки, кошки…Я узнаю их всех, но клянусь, что никогда в жизни их раньше не видела.

Этого не может быть.

Мои легкие начинают закрываться, раздавленные мыслью о том, как мало у меня здесь воздуха. Мое и без того неглубокое дыхание почти полностью прерывается, когда я хватаюсь за ошейник спереди и пытаюсь оторвать его от своей кожи.

Десять, девять, восемь ...

Я заставляю себя вдыхать и выдыхать как можно медленнее, но не успеваю отсчитать и до пяти, как паника снова овладевает мной, и я снова начинаю учащенно дышать.

Забава с пятью пальцами.

Мое горло горит, когда я кричу.

Это так чертовски жалко, так глупо, но я не могу остановиться.

— Помогите! Пожалуйста! — Я бросаюсь к двери, ударяя ладонями по розовой поверхности. Поверхность под ними ледяная — не дерево, а бетон. Я царапаю крошечный шов между дверью и стеной, обрывая один из своих ногтей.

— Помогите! — Я игнорирую тот факт, что на обоях уже есть несколько разрывов и царапин, как будто я не первая, кто пытается выбраться отсюда.

Мое дыхание прерывистое, слишком быстрое, слишком горячее. С каждым вдохом мое горло расширяется, из-за чего ошейник натягивается, усиливая мою панику. Я оборачиваюсь, ищу, чем бы атаковать дверь.

Но я уже знаю, что в этом богом забытом месте больше нет ничего, кроме этих розовых стен, этой розовой кровати, этих бесполезных, жутких игрушек, смотрящих на меня своими безжизненными глазами... потому что я была здесь раньше.

Я медленно опускаю взгляд. Мои руки тянутся к лифу белого платья, которое на мне надето.

Я хватаюсь за верхний край, по моей коже бегут мурашки от прикосновения грубого старомодного кружева.

— Нет! — Это слово — прерывистое дыхание.

Я дергаю за облегающую ткань, но ужас превращает мои мышцы в воду. Я бесполезно тереблю вырез в виде сердечка, трогательно дергая за объемную юбку из множества слоев жесткого фатина.

Мои руки тянутся снизу, трясутся, дрожат, когда скользят вверх по моим ногам. Я знаю, что найду, еще до того, как мои пальцы касаются шелковых трусиков с оборками.

Я срываю их с очередным хриплым криком, спотыкаясь, когда пытаюсь стянуть их с лодыжек. Я отбрасываю от себя бледно-розовую ткань, как будто это гребаная змея, и забираюсь на кровать. Я хватаю розовую подушку и прижимаю ее к груди, когда мой разум начинает отключаться.

Это невозможно.

Питер мертв.

Файр убил его.

Это сон. Какой-то ночной кошмар. За исключением того, что… Я все еще чувствую слабый ожог там, где эти трусики нагревали мою плоть, когда я срывала их. Я могу чувствовать все.

Мое сердце колотится в груди, и оно звучит слишком громко в этой крошечной розовой комнате, как будто я слышу его снаружи, а не изнутри. Вот тогда-то я и замечаю свои пальцы на ногах.

Я в ужасе смотрю на блестки, аккуратно нанесенные на каждый ноготь. Затем я зарываюсь головой в подушку и кричу, пока у меня не пропадает голос.





Глава 3




Глава 3

Файр

Это материал ночных кошмаров. Чернота плесени, радужная зелень разложения.

Сладость разложения, металлическая кровь, соленые слезы и пот. Кровавый след ведет вверх по лестнице, и я иду по нему автоматически, в то время как мой разум кричит мне вызвать полицию и вооружиться. Но меня влечет вперед магнетизм, который не имеет ничего общего с чувством самосохранения.

На двери спальни моей дочери есть отпечаток руки.

Окровавленный. Размазанный.

Слишком маленький для мужчины. Слишком большой для маленькой девочки.

Отпечаток руки моей жены. Отчаянный жест протеста против белой краски. Это ее кровь привела меня сюда?

Лает Эрроу, и звук такой громкий, такой яростный, что страх внутри меня усиливается до чего-то почти духовного. Ее сигнал тревоги прерывается болезненным тявканьем, и я едва сдерживаю крик разочарования.

Моя грудь расширяется, когда я делаю медленный вдох, и я знаю, что уже слишком поздно.

Слишком поздно, Файр.

Как будто эта мысль разрывает путы, удерживающие меня вдали от моей семьи, я несусь вперед, как гребаный скоростной поезд. Я предполагаю, что дверь будет заперта, поэтому я толкаю ее плечом. Когда она поддается без сопротивления, я наклоняюсь вперед и падаю на четвереньки.

Здесь светло-серый ковер. Мягкий, пушистый.

Лиззи всегда любила играть на полу. Но теперь все испорчено. Я скольжу по волокнам, пропитанным кровью. Мы никогда не избавимся от этого. Его придется заменить.

Возможно, пришло время выложить эту комнату плиткой. Так легче убираться.

Но нет, это же будет детская, не так ли? Нужен ковер в детскую, потому что, если я или Эмили уроню ребенка, меньше шансов получить трещину черепа, и это...

— Добро пожаловать домой, папочка, — раздается мужской голос.

Мой взгляд останавливается на фигуре, стоящей у маленькой кровати Лиззи.

Я медленно моргаю, а затем осматриваю комнату, как будто мой разум отказывается принимать то, что он видит, как будто я ищу какой-то признак того, что я попал в ловушку кошмара, вызванного моими иррациональными страхами.

Вот что происходит, когда жизнь дарит тебе идеальную семью. Ты продолжаешь гадать, когда упадет вторая туфля.

Когда их заберут, доказав, что ты настолько недостоин их любви, насколько всегда подозревал.

Неуверенность в себе. Паранойя.

Но вот я здесь, смотрю, как сам дьявол сжимает затылок Лиззи.

Нет.

Подожди.

Это неправильно.

Лиззи была мертва, когда я вошел в комнату много лет назад. Рэд покончил с ней. Он имел дело с Эрроу, которая потащилась вверх по лестнице после того, как Рэд ударил ее ножом в бок. Я успел лишь мельком увидеть лицо мужчины, прежде чем он бросился на меня, оттолкнул с дороги и убежал.

Я позволил ему уйти, слишком обезумев от вида тел в комнате.

Моя семья, голая, использованная и выброшенная на залитой кровью кровати Лиззи... Или это просто реальность, которую я сфабриковал, потому что не смог смириться с правдой о том, что я действительно видел?

Рэд трясет мою маленькую дочь, отчего прядь светлых, пропитанных кровью волос падает на ее обвисшее лицо. Ее большие глаза открыты, но они утратили свой блеск, тот озорной блеск.

Потому что это не моя дочь, а кукла в натуральную величину, которая выглядит точь-в-точь как она. Фарфоровая кожа, забрызганная красной краской, а не кровью. Так много ее по всему ее маленькому телу. И обнаженная фигура на кровати, с раздвинутыми ногами, выглядящая сломленной... Это тоже не Эмили.

Манекен. Безжизненная кукла в натуральную величину.

— Ты рано, папочка, — говорит Рэд, еще раз встряхивая куклу-Лиззи. — Я все еще был занят с твоими девочками.

Свет отражается от металлической поверхности. Я смотрю на нож и не могу понять, почему лезвие такое чистое, когда очевидно, что он использовал его, чтобы содрать кремовую кожу с ягодиц Эмили, срезать волосы до плеч.

У меня сводит живот, когда я понимаю, чему Лиззи, должно быть, была свидетельницей.

Рэд поднимает лезвие и долго, зловеще облизывает его языком. Поэтому оно чистое? Потому что он продолжает его облизывать?

Его прикрытые глаза вспыхивают, и я улавливаю проблеск какого-то неистового света, который не могу понять. Затем он наклоняет голову и проводит языком по щеке Лиззи, стирая кровь и слезы. Его глаза на секунду закрываются, гедонистический изгиб его губ воспламеняет мой разум.

Лицо Лиззи искажается, когда она издает громкий всхлип, ее руки тянутся ко мне, как она делала, когда была ребенком и хотела, чтобы я взял ее на руки.

— Папа, — одеревенело бормочет она, ее глаза все еще остекленели от шока. Я не знаю, как мне удается слышать ее сквозь лай Эрроу.

— Папа!

Молодой лабрадор бросается на Рэда, и я зажмуриваюсь.

Когда они снова открываются, я сижу в вонючем туалете паба и опорожняю свой мочевой пузырь. Шатаясь, я возвращаюсь в бар, спорю с Майклом о чирлидерше. Вызываю такси. Нахожу визитку. Тащусь вверх по залитым кровью ступенькам.

— Папа!

Это не то, что произошло.

Этого не может быть.

Я бы никогда не выжил, если бы стал свидетелем этого. Сильная дрожь пробегает по мне. Булавочные уколы боли наполняют мое тело, это первое, что я почувствовал за целую вечность. Я хрипло кричу, когда воспоминание милосердно растворяется, когда я открываю глаза навстречу ослепительному, ледяному свету.

Эрроу лает, лает, лает, у меня звенит в ушах от этого звука.

Я поворачиваюсь на бок, и меня рвет желчью, пока мой желудок не сводит от боли.

События последних нескольких часов снова всплывают в моей памяти, и теперь меня бросает в дрожь не ледяная земля, на которой я лежал.

Шарлотта.

Рэд забрал у меня мою девушку. Снова.

Неужели уже слишком поздно?

— Вы в порядке, мистер?

У меня дрожит тело, когда я заставляю себя посмотреть на парня, который подходит ко мне.

Именно тогда я вижу Эрроу, стоящую посреди асфальта с прижатыми ушами, решетка грузовика Ford в нескольких дюймах от ее морды. Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и прихрамывает, когда видит, что я снова в сознании.

Она льнет к моему лицу, пока я не отталкиваю ее, а затем садится на задницу и смотрит на меня своими большими карими глазами.

— Я чуть не переехал твою собаку, чувак, — говорит парень дрожащим голосом. — Этого ни хрена не должно было случиться. — Он присаживается на корточки рядом со мной. — Что случилось? — Его глаза обшаривают меня, расширяясь с каждой секундой. — Ты попал в аварию или что-то в этом роде?

Я не могу представить, как я выгляжу, распластавшись вот так на обледенелой земле, грязный и изодранный после того, как мой грузовик перевернулся.

— Мне нужна твоя машина, — выдавливаю я, слегка шокированный тем, как трудно заставить слова сорваться с моего языка.

— Да, мистер, конечно. — Парень встает, проводит руками по волосам. — Давай отвезем тебя в больницу.

— Нет, — прохрипел я, поднимаясь на колени. Хватаясь за ближайший указатель, я опираюсь на него, чтобы не упасть, и медленно поднимаюсь на ноги. — Я в порядке.

Парень смотрит на меня, моргая, как будто я говорю на иностранном языке. — Но...

— Я в порядке, — ответил я. Слова вырываются из хриплого горла, и парень отходит назад, когда я отталкиваюсь от шеста.

— Х-хорошо, — заикается он.

— Но меня действительно нужно подвезти.

Судя по тому, как бледнеет его лицо, последнее, чего хочет этот парень, — это чтобы у меня был дробовик. Я пытаюсь придать своему лицу хоть какое-то подобие нормального выражения, но мое сердце колотится слишком быстро, желудок сжимается так сильно, что я уверен, меня снова начнет тошнить.

— Э- э- э... куда едем?

Я одариваю его улыбкой, которая больше похожа на оскал. Где, черт возьми, Рэд? Я смотрю налево, потом направо, пытаясь понять, в какую сторону пошел бы Рэд. Обратно в город или глубже в лес? Если я сделаю неправильный выбор, я буду еще дальше отдаляться от своей девушки.

Эрроу лает и начинает хромать прочь. Я слежу за ней, пока она не поворачивается и снова не лает на меня, медленно помахивая хвостом. Она делает то же самое, когда пытается отвести меня на кухню за поводком, выпрашивая прогулку.

Она ведет меня за Рэдом? Возможно ли, что она знает, в каком направлении он направился?

Я смотрю в ее карие глаза, а она смотрит на меня, приоткрыв рот, скользя языком по нижним клыкам, тяжело дыша, пока ждет.

— На Запад, — говорю я парню.

Мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на его грузовик, который, очевидно, уже направлялся в том направлении. Его рука дрожит, когда он проводит пальцами по волосам.

— Да, я... я думаю. Она не кусается, не так ли?

— Не волнуйся, ты не в ее вкусе.





Глава 4




Глава 4

Шарлотта

Я просыпаюсь от толчка, яркий свет бьет мне в глаза. Я не помню, как заснула. Я не помню, как отрывала полоски тюля от своего наряда. Снимала с розовой кровати, скручивала простыни в тонкую веревку.

Планировала ли я сама себя задушить?

Мои терапевты называли это диссоциацией. Они изо всех сил стремились найти воспоминания, которые я так глубоко похоронила, услышать, как я вспоминаю ужасные вещи, через которые я прошла. Единственным, кто добился успеха, был Файр.

Мысль о нем посылает через меня волну энергии. Не силы, а гнева. Он сделал это со мной. Может, и не намеренно, но пиздец, если меня сейчас волнует семантика. Это все из-за него.

Если бы нас не было в той хижине...

Если бы он не похитил меня...

Если бы я его не встретила...

Я сдерживаю рыдание, зная, насколько бесполезна любая форма слабости в этом месте. Это...

Коробка для игрушек.

Мои мышцы напрягаются, губы растягиваются, обнажая зубы, в широкой гримасе чистого страха. Мои пальцы запускаются в волосы, а потом ногти впиваются в кожу головы, впиваясь, впиваясь...

Пока они не найдут кость.

Я опускаю руки и смотрю на кровь. Затем я медленно провожу кончиками пальцев вниз по белому корсажу своего платья, оставляя на нетронутой ткани ярко-красное пятно. Это заставляет меня улыбаться... Пока я не вспоминаю, что делал со мной Питер, когда я устраивала беспорядок.

Затем мои губы дрожат, а сердце тяжело ударяется о ребра.

Черт.

Дерьмо!

Я хватаю уголок простыни и плюю на нее, пытаясь стереть уже засохшие потеки крови. Я все еще яростно вытираю следы, когда дверь в мою крошечную розовую комнатку открывается. Входит мужчина, и свет в комнате как будто тускнеет. Я не могу пошевелиться. Я не могу дышать. Меня парализует внезапное, уверенное осознание того, что этот человек собирается убить меня. Не сразу, конечно, но как только он позабавится со мной.

Он улыбается, мягкий свет касается его голубых глаз с прищуренными уголками. — Добро пожаловать домой, Долли.

Воздух покидает мои легкие с паническим вздохом. Мои ноги подтягиваются, как будто защищая меня от этой зловещей фигуры, которую можно было бы вырезать и вставить из статьи «Топ 40 за 40». Но эта улыбка просто слишком широкая, а глаза слишком яркие.

— Пожалуйста, — молю я, слезы страха наворачиваются на глаза. — Пожалуйста, не делай этого.

— Чего не делать?

Моя челюсть трясется так сильно, что я едва могу произносить слова.

— Не делай мне больно. Не убивай меня. Пожалуйста... п-просто дай мне уйти. — Мои пальцы снова сжимают ошейник спереди. Как будто его присутствие сделало его еще туже. Я изо всех сил пытаюсь дышать, изо всех сил пытаюсь удержаться от того, чтобы не ускользнуть и не оставить пустую оболочку, с которой он мог бы поиграть.

Мужчина наклоняет голову, глядя на меня, и делает медленный шаг вглубь комнаты.

У него темно-каштановые волосы, безукоризненно уложенные. Ему около сорока-пятидесяти, и он невероятно красив со своей загорелой кожей, точеной челюстью, широким ртом. Там, где уголок его рта часто приподнимается в ухмылке, есть складка. Очевидно, что он заботится о своей внешности — от идеально увлажненной кожи до ухоженных ногтей.

Возможно, даже чересчур совершенен, как Патрик Бейтман в "Психо".

— Все в порядке, Долли. Я не собираюсь причинять тебе боль.

Я удивлена, насколько громким и резким получается мой смех. Неужели он думает, что я пятилетняя девочка без малейшей логики в голове? Настолько наивна, что он может говорить все, что ему заблагорассудится, и я ему поверю?

— Ты что, считаешь меня гребаной идиоткой? — Я выплевываю.

Как бы мне ни хотелось ему верить, это не первое мое родео. Большую часть своего времени я проводила взаперти с Питером Монро, но единственное, что я помню, это то, что всегда было больно.

Физически, умственно, эмоционально.

У меня шрам глубиной в семь слоев, и этот человек не может сказать ничего, что убедило бы меня в том, что он не гребаный урод, каким был Питер.

Я одергиваю нелепое белое платье. — Ты не одеваешь кого-то, как гребаную цветочницу, не запираешь их в розовой комнате, не красишь их чертовы ногти и чтобы не сделать им больно!

— Осторожнее, Долли, — медленно произносит он. — Если ты еще раз выругаешься, мне придется тебя наказать.

— Меня зовут Шарлотта! — Я кричу, злясь на себя за то, что хочу сдаться страху, пульсирующему в моих венах. Я знаю, что он пытается сделать. Все дело в контроле. Он одевает меня, контролирует меня, дает мне новое имя.

Я ему не позволю.

Я не позволю ему.

Но я тоже ничего не добьюсь, если буду продолжать сопротивляться ему. Если он хоть немного похож на Питера, то выполнит свои обещания наказания, что является просто красивым словом для обозначения ужасных пыток.

Пока я здесь, в этой розовой комнате, пока я Долли, боли не будет. Оскорблений не будет. Вот когда этот мужчина решит, что я больше не веду себя хорошо... вот тогда мне будет по-настоящему пиздец.

Надеюсь, к тому времени Шарлотты здесь уже не будет.

Я была одержима желанием понять, почему я была так сломлена. Диссоциация. Отрешенность. Деперсонализация. Все причудливые способы сказать, что я была трусихой.

Только не снова.

Не снова.

Мне потребовалось семь дней, чтобы сбежать из коробки с игрушками Питера. Каждый дополнительный день пыток и издевательств, которые я терпела, был моей виной, а не его. Если бы я не была такой чертовски бесхребетной, напуганной и жалкой, я могла бы выбраться отсюда намного раньше. Мне нужен план, и нужен быстро.

К счастью, та кроличья нора, в которую я провалилась, была глубокой. Я просто поняла, почему я так себя вела. Я многое узнала о Питере и обо всех таких ненормальных уродах, как он.

Поскольку Монро так и не было предъявлено обвинение, для него не составлялся психологический портрет... Но он был не первым мужчиной в мире, который запер девушку ради собственного болезненного удовольствия.

Многие были до него.

Этот мужчина, стоящий передо мной в своих темных брюках, свитере-водолазке, с гладкой самодовольной улыбкой... У него есть трещины, как и у меня.

И если я смогу найти нужные для нажатия кнопки, мне не потребуется семи дней, чтобы убраться отсюда к чертовой матери.





Глава 5




Глава 5

Файр

Парень не решался назвать мне свое имя, но, когда я назвал ему свое, он, наконец, смягчился. Сэмюэль неплохой водитель. Он ни разу не оторвал глаз от дороги, его руки так крепко, что побелели костяшки, вцепились в руль на отметках десять и два.

Последние десять миль мы ехали на скорости сорок миль в час, и он, похоже, не склонен прибавлять скорость.

— Далеко еще, мистер? — Спрашивает Сэмюэль, когда появляется ближайший указатель. Думаю, он надеется, что это мой поворот.

Может быть. А может и нет. Я ни хрена не понимаю.

— Я же сказал тебе, ты можешь называть меня Стив.

— Ст-Стив. — Парень повторяет имя, как попугай, словно изо всех сил пытается смириться с этой ситуацией. — Итак, э-э, как далеко еще, Мис… Стив?

Знак для меня ничего не значит. Я забирался так далеко в Осиновый лес всего несколько раз, и каждый раз я пользовался GPS своего телефона. Удивительно, как мало информации сохраняет мозг, когда он полагается на технологии.

— Куда ты направлялся, Сэмюэль?

Он вздрагивает каждый раз, когда я называю его по имени. — Еще несколько миль вперед.

— Тогда мы вместе до конца. — Я почти называю его малышом.

Он всего на несколько лет моложе Шарлотты. Эта мысль погружает меня в темную, нисходящую спираль отвращения к себе.

Чем я отличаюсь от Рэда, или Питера, или других развратных психов, с которыми я имел дело в прошлом? Я был только рад схватить бедную, поврежденную Шарлотту и использовать ее как гребаную бумажную салфетку. Я говорил себе, что все это было сделано для того, чтобы помочь ей, но у меня были свои эгоистичные причины для того, что я с ней сделал.

То, что я заставлял ее делать со мной. Меня даже не радует, что мой план сработал.

Сэмюэль бросает на меня нервный косой взгляд, когда я ошеломленно выдыхаю. Я отворачиваюсь и смотрю в окно, прижимая пальцы ко рту.

Когда вы проводите столько времени, сколько я, выслеживая педофилов, торговцев людьми и склонных к насилию сексуальных извращенцев, наступает этап, когда логика, кажется, больше не применима.

Конечно, человеческая психология может объяснить многое — принуждения, фиксации, потребности, которые есть у этих больных людей. Но в том, как они устроены, есть что-то почти эзотерическое.

Как они общаются, сотрудничают и, блядь, гнездятся вместе. Не физически, но ментально. Эмоционально. Я попал в ту эфемерную паутину разврата с Шарлоттой, и я даже не осознавал этого. Как Рэд нашел меня, я не могу объяснить.

Я был уверен, что удалил все метаданные из видео и изображений, которые я отправил.

Сэмюэль ахает, когда я ударяюсь лбом об окно. Я чувствую, как Эрроу напрягается, прежде чем она начинает тяжело дышать, в ее глазах появляются огоньки, но она смотрит прямо перед собой.

Идиот! Гребаный идиот!

— Ты когда-нибудь делал что-то настолько глупое, что даже не можешь понять, как ты все еще жив? — В моем голосе слышится горечь, и когда я смотрю на парня, его глаза округляются.

— Да, конечно, мистер, — тихо говорит он. Я могу сказать, что он сожалеет о том, что остановился перед Эрроу, хотя в то время она не оставила ему особого выбора. — Мы все совершаем глупости каждый раз, когда...

Мой едкий смех обрывает его.

— Глупости? — Я качаю головой, мой рот сжимается в тонкую линию. От тяжелого дыхания Эрроу ветровое стекло запотевает, но парень, похоже, этого не замечает. — Глупые поступки не стоят человеческих жизней.

Сэмюэля начинает трясти. Он быстро проводит языком по губам. — Эм, итак, мое место назначения впереди. — Его рука дрожит, когда он включает индикатор. — Итак, эм, если все в порядке, мистер, я собираюсь высадить вас здесь. Я уверен, что скоро кто-нибудь проедет мимо, отвезет тебя туда, куда тебе, эм, нужно, и все такое.

Тишина, когда он притормаживает, арктическая. Или, может быть, это зимний воздух просачивается в кабину. Он останавливается, грузовик резко работает на холостых оборотах, и я слышу, как он сглатывает сквозь звук двигателя.

— Все нормально, правда?

— Да, конечно. — Я открываю дверь и вижу, как он расслабляется, когда я вылезаю. Эрроу бросает взгляд в мою сторону, затем продолжает смотреть вперед.

Парень смотрит на нее, а затем наблюдает за мной в зеркало заднего вида, когда я обхожу грузовик сзади. Широко раскрытые глаза неохотно фокусируются на мне, когда я подхожу к его окну.

Он смотрит на меня сквозь стекло, пока я кручу пальцем в воздухе, а затем прикусывает внутреннюю сторону щеки, когда он медленно опускает стекло.

Я наклоняюсь вперед, скрестив руки на двери. — Вы были добры, и я ценю это.

— Б-без проблем, мистер. — Он слабо улыбается мне. — Это меньшее, что я мог сделать.

— Я знаю. К сожалению, мне нужно больше.

Моя рука протягивается вперед, хватает его за затылок и с силой ударяет им о руль. Он беззвучно падает, и Эрроу отклоняется в сторону, чтобы он не упал на нее.

Затем она наблюдает за мной своими большими, терпеливыми карими глазами, пока я открываю дверцу и вытаскиваю парня из машины.

Он уже снова начинает приходить в себя, его глаза трепещут, конечности подергиваются.

— Я бы позаботился об этом порезе, — говорю я ему, садясь за руль.

Сэмюэль, пошатываясь, садится, наблюдая за мной сквозь неровные полосы крови, стекающие по его лицу, когда я выезжаю на дорогу и уезжаю прочь.

Эрроу прожигает дыру в моей голове. — Ты же знаешь, мы не можем терять времени. Кто знает, когда подъедет следующая машина?

Она тяжело дышит, бросая на меня небрежный косой взгляд, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Ты ведь не осуждаешь меня, правда? Ты хочешь вернуть ее так же сильно, как и я.

Я смотрю вперед, мои руки крепко сжимают руль. Каждый пролетающий мимо указатель заставляет меня задуматься, не проезжаю ли я мимо дороги, на которою свернул Рэд.

— Где она, Эрроу? Где она?

Я делаю крутой поворот на дороге, плечо Эрроу натыкается на мое, поскольку сила тяжести вынуждает нас наклониться. Когда мы выпрямляемся, впереди появляется указатель. Я смотрю на него, пока невидимые пальцы пробегают по моему позвоночнику.

Эрроу издает резкий лай, и я вздрагиваю, как будто вместо этого она укусила меня. Я сбавляю скорость и съезжаю на обочину, уставившись на указатель.

С тех пор как я видел его в последний раз, он выглядит немного хуже, чем обычно. Кто-то использовал его в качестве мишени, как и большинство знаков на этой дороге.

Уоспвуд-Лейк.

Это асфальтированная дорога. Живописная. Она петляет по лесу, пока не заканчивается на большой площадке для пикников у озера. Но от нее также отходят несколько грунтовых дорог поменьше. Дома отдыха для богатых. Может быть, пенсионер или двое, которые постоянно живут в этом красивом районе леса. В это время года он был бы в основном заброшен из-за снега и льда.

Эрроу фыркает, затем скулит. Когда я смотрю на нее, она смотрит прямо перед собой.

— Это не может быть так просто, девочка, — бормочу я, гладя ее по голове. — Хотел бы я, чтобы мир был так устроен, но...

Я смотрю сквозь лобовое стекло. Снова начинает идти снег. Скоро все следы, которые мог оставить Рэд, будут стерты. Главная дорога уже была пуста, когда парень подобрал меня, так что...

Мой взгляд снова устремляется на боковую дорогу. Я вылезаю из грузовика, и Эрроу выпрыгивает вслед за мной.

Она бежит вперед, уткнувшись носом в землю, и начинает исследовать полузамерзшие кусты вдоль поворота. Затем она садится на корточки и мочится. Я все еще смотрю на дорогу. Сосредотачивая внимание на двух едва заметных следах, отпечатавшихся на тонкой каше из снега и льда, скопившихся в неглубоком углублении.

Следы шин.

Снежинки летят мне в лицо и тают, прикасаясь к коже. Они застревают на ресницах, превращаясь в белые пятна.

— Это не может быть так просто, — бормочу я, слова доносятся до моих ушей так, словно их нашептывает порывистый ветер.

Эрроу смотрит на дорогу и лает. Она знает это место. Я приводил ее сюда раньше.

Я не думал, что она вспомнит... Но как кто-то из нас мог забыть наш первый визит в дом Питера Монро у озера?





Глава 6




Глава 6

Шарлотта

— Мне жаль. — Слова давят на меня, как ошейник, но мне удается выдавить их, и они даже звучат искренне. Я заставляю себя отпустить кожаную полоску на шее, разглаживая ладонями юбку. Я опускаю глаза. — Что... как тебя зовут?

От мужчины исходит тихое урчание, когда он делает еще один шаг ближе. Он движется осторожно, как будто хочет заверить меня, что не хочет вторгаться в мое личное пространство. Что за гребаная шутка.

Я знаю, чего он от меня хочет.

Больные вещи.

Развратные вещи.

Я поспешно отгоняю эту мысль, пока гнев не зародился во мне и не разрушил все мои шансы завоевать доверие этого человека.

— Ты можешь называть меня Дэниелом, — говорит он.

— Дэниел. — У меня по коже бегут мурашки, и мне приходится проглотить влагу во рту, прежде чем я снова могу заговорить. — Мне всегда нравилось это имя.

До этих пор.

Когда мои глаза встречаются с его, дрожь проходит сквозь меня от садистского блеска в его голубых глазах. Я обхватываю себя руками, снова опуская голову. — Как... как долго я здесь нахожусь?

— Почему ты спрашиваешь?

— Я голодна. — Я не могла проглотить ни крошки без того, чтобы меня не вырвало, но дело не в этом. В моем арсенале ограниченное физическое оружие, но заставить его посочувствовать мне — это эмоциональное оружие, которым я могла бы вооружиться. Если, конечно, у него есть хоть капля сочувствия.

Есть только один способ это выяснить.

— И грязная, — говорит он.

Мои глаза встречаются с его глазами, руки сжимаются, когда он делает последний шаг ко мне, сокращая дистанцию. Он протягивает руку и указательным пальцем убирает мои руки от груди.

Я могла бы сопротивляться — каждая гребаная клеточка моего существа хочет этого, — но я позволила ему развести мои руки, потому что у меня впереди много сражений, и это не то, которое мне нужно выиграть.

— Мне жаль, Дэниел, — шепчу я, смаргивая горячие слезы. — Я... была напугана. Я не знала, где нахожусь... и я была одна. — Мой голос дрожит. — Я ненавижу одиночество.

Он снова издает этот звук, тихий рокот глубоко в груди, и я могу только надеяться, что это хороший знак. — Вот что я тебе скажу, Долли...

Его палец скользит вверх между моей грудью, между ключицами, к кожаной полоске на шее. Он просовывает палец мне за ошейник и тянет его, очень нежно. — Давай приведем тебя в порядок, а потом посмотрим, можно ли тебя чем-нибудь накормить.

В его руке появляется ключ. Он был там с самого начала, или он вытащил его из кармана? Если и вытащил, я не заметила. Надежда вспыхивает в моей груди, и мне приходится усилием воли сохранять нейтральное выражение лица, когда мужчина наклоняется ко мне.

Дэниел — это не настоящее его имя. У этого человека не могло быть такого скучного имени. Это хороший знак?

Конечно, если бы он собирался убить меня, то не стал бы беспокоиться о сохранении своей личности в секрете. Я заставляю себя не уклоняться от его прикосновения, когда он отстегивает цепочку от моего ошейника. Затем он дергает за нее, как будто хочет убедиться, что полоска кожи все еще плотно прилегает к моему горлу. От него исходит какой-то запах, и мне это не нравится.

Не то чтобы это было неприятно, но я не могу вспомнить, насколько это знакомо, и это сводит меня с ума.

Слегка кожистый, дубовый запах с привкусом чего-то ржавого, как у старого пенни.

Он кладет ключ в карман и поворачивается, махнув рукой в сторону двери.

— После вас.

Так нелепо, когда со мной обращаются как с гостьей. Я имею в виду, он приковал меня к стене в крошечной розовой комнате. Но у меня нет времени проводить психологическую оценку этого человека. Я могу только надеяться, что он облажается, дав мне шанс сбежать. Но что, если там наверху кто-то еще?

От этой мысли у меня слабеют кости, и я останавливаюсь у подножия длинного бетонного лестничного пролета, уставившись на них и гадая, как, черт возьми, я доберусь до верха.

Я должна быть в восторге. Это то, чего я хотела. Дэниел выпустил меня из неприступной комнаты, в которой я была прикована. Теперь все, что мне нужно сделать, это дождаться идеальной возможности для побега, а затем...

Он рукой гладит меня по волосам. Я бросаюсь вперед, едва не спотыкаясь, когда мои шаткие ноги заплетаются. Дэниел хихикает глубоко в горле, и я чуть не описалась от этого зловещего звука.

— Ты такая милая девушка, — говорит он. — Я понимаю, почему ты нравишься Гидеону, Долли.

Мое сердце бьется о ребра, мне надоело сидеть взаперти в моем обреченном теле. Потому что в тот момент, когда Дэниел произносит эти слова, я знаю, кто он на самом деле.

Рэд.





Глава 7





Глава 7

Файр

Эрроу издает тихий вздох, но я не отрываю глаз от далекого домика у озера. — Я знаю, моя девочка, я тоже это чувствую. Она там, внутри.

Я присел на корточки рядом с Эрроу, моя рука лежит у нее на плечах. Она слегка шевелится, пока ее хвост мотается из стороны в сторону. Это не нетерпеливые взмахи хвостом, как тогда, когда она в нескольких минутах ходьбы от возвращения в город. Это медленное, почти вдумчивое покачивание.

— Пойдем. Только тихо.

Я встаю, осторожно пробираясь сквозь подлесок. Мы все еще слишком далеко, чтобы кто-нибудь в доме Питера Монро на озере мог нас услышать, но я хочу дать Эрроу достаточно времени, чтобы понять, что мы выслеживаем добычу.

Ей нужно вести себя как можно тише.

Что смешно, потому что в данный момент я произвожу больше шума, чем она. Снег хрустит под моими мокрыми ботинками, а дыхание становится горячим и учащенным несмотря на то, что я пытаюсь успокоиться. Во мне пульсирует безумная настойчивость.

Что, если я опоздаю?

Я не позволяю этой мысли угнетать себя, потому что это ни к чему хорошему не приведет. Я приехал, как только смог. Я иду так быстро, как только могу. Я могу все испортить, ворвавшись в этот огромный дом у озера и привлекая внимание всех, кто находится внутри... или я могу двигаться незаметно и застать их врасплох.

Проходит мучительные полчаса, прежде чем мы добираемся до полоски ухоженной лужайки, теперь покрытой свежевыпавшим снегом. Я приседаю за одной из последних сосен, прежде чем они полностью исчезают. Эрроу останавливается рядом со мной, пока я на мгновение изучаю окна.

Я не вижу ни единого огонька, но снаружи недостаточно темно, чтобы это означало, что внутри никого нет. К тому же Рэд не стал бы прятать Шарлотту в гостиной со стеклянным фасадом, частично видимой с моей точки обзора. Он бы спрятал ее в коробке с игрушками Питера.

Мой желудок сжимается.

Будь сильной, любовь моя. Я знаю, твой разум хочет сломаться. Я знаю, ты ничего так не желаешь, как искать покоя во тьме... но не делай этого. Мне нужно, чтобы ты держала себя в руках.

Меня бесит, что Рэд, возможно, свел на нет весь прогресс, которого мне удалось добиться в изломанной психике Шарлотты, но это еще одна вещь, о которой я не могу думать прямо сейчас. Сейчас самое время действовать, а не...

В окне наверху вспыхивает свет. Эрроу перестает тяжело дышать, ее глаза так же сосредоточены на этом теплом сиянии, как и мои. Я сжимаю ее шею сзади и шепчу:

— Стой тут.

Ее тихий скулеж наполняет меня болью, но это лучший способ. Я понятия не имею, что она сделает, если увидит Рэда, и я не могу рисковать, чтобы он снова причинил ей боль.

Я опускаю взгляд на царапину у нее на плече, и моя челюсть сжимается.

Больше, чем он уже причинил.

— Если увидишь, что этот больной сукин сын пытается сбежать, хватайся за яремную вену, хорошо?

Эрроу смотрит в окно, и я понятия не имею, дошла ли до нее моя команда или нет. Но когда я встаю и спешу к заснеженной изгороди в нескольких ярдах от нас, Эрроу остается на месте.

Хорошая девочка.

Я подхожу к боковой стене дома и рискую быстро заглянуть в окно. Просторная гостиная открытой планировки тянется вдоль стеклянной стены с видом на безмятежное озеро за ней.

По памяти я знаю, что эта зона отделяет спальни от кухни и остальных жилых помещений. Дверь, ведущая на лестницу, ведущую вниз, в Коробку с игрушками Питера, находится на другой стороне дома, замаскированная в столовой за стеной, которая благодаря искусному сочетанию перспективы и света кажется шириной всего в фут или два.

Им просто повезло, что они обнаружили потайную полость — узкую лестницу, ведущую под домом в помещение, примыкающее к подвалу.

Это не значилось ни на каких планах. Электрическая проводка была автономной. Тот, кто это построил, был гением. Долгие годы я думал, что это Питер. В конце концов, он был архитектором. Но, проведя с ним семь часов в ту ночь, когда я забрал его жизнь в качестве подарка моей дорогой Шарлотте, я понял, что он просто хитер, а не гениален.

К счастью, люди, с которыми я общался в ту ночь, откопали девять тел, прежде чем я оторвал все еще воющую голову Питера от его плеч.

Семьи девяти маленьких девочек получили столь необходимую передышку от демонов, которые преследовали их. Но я все еще виню себя за то, что не оставил его в живых подольше, чтобы я мог использовать его для связи с другими развратными преступниками, такими же, как он.

Я больше не повторю этой ошибки.

На этот раз Рэд никуда не денется. Я сохраню ему жизнь на семь лет, если понадобится, пока не буду удовлетворен тем, что выжал из него все до последней капли. Мой взгляд скользит по огромной гостиной, со вкусом обставленной в белых, темно-серых и золотистых дубовых тонах.

Спасибо Богу за этот оранжевый свет в окне наверху, потому что, судя по первозданному состоянию внутри и холодному потухшему камину, я мог бы предположить, что дом заброшен.

Стеклянные двери закрыты, окна закрыты. Я бы предположил, что заперты и определенно готовы включить сигнализацию — тихую или нет — в случае взлома.

Мне придется найти другой способ проникнуть внутрь.

Я приседаю, двигаясь вдоль стены, пригибаясь, чтобы меня не заметили, если кто-нибудь войдет в гостиную и случайно посмотрит в мою сторону.

Если бы Шарлотта не сбежала много лет назад, тайник Питера оставался бы его грязной тайной на протяжении десятилетий. Этот дом — полная противоположность тому, как выглядит гнездо похитителя.

Все эти открытые окна, обширная собственность. Конечно, это отдаленное место, но выглядит так, будто здесь ничего не спрячешь. Особенно ночью. Питер даже не стал утруждать себя зеркальными стеклами, настолько он был уверен, что никто никогда не постучится.

Я заворачиваю за угол и быстро ныряю обратно в укрытие. Кухня выходит с этой стороны дома, тут больше окон. И, клянусь, я только что видел фигуру у кухонного островка. Мое сердце колотится о ребра, когда я напрягаюсь в поисках малейшего звука движения.

Ничего.

Было ли это моим воображением?

Я встаю и осторожно заглядываю внутрь.

На пути стоит раковина с большим изогнутым краном. За ней кто-то стоит, но маленького роста.

Шарлотта.

Мои ноги рвутся вперед, прежде чем я успеваю взять свой разум под контроль. Прижав руки к стене здания, я спешу по хрупкой от мороза траве, маневрируя, чтобы избежать методично расставленных розовых кустов. Судя по беглым взглядам, которые я бросаю на фигуру, она не движется.

Я опоздал.

Эта мысль цепляется за меня, леденя меня сильнее, чем замерзшая земля, по которой я иду, или ледяной воздух, наполняющий мои легкие с каждым отчаянным вдохом. Я иду дальше, борясь с внезапным безумным желанием схватить ближайший камень и бросить его в окно, чтобы я мог проползти по зазубренному битому стеклу, чтобы добраться до нее.

Шарлотта.

Когда я подхожу к подоконнику, на кухне загорается свет. В поле зрения появляется высокая фигура, направляющаяся прямо к окну. Я опускаюсь на пятки, упираясь руками в стену позади себя, мои глаза крепко зажмуриваются, когда я заставляю свое дыхание прийти в норму.

Я не разглядел как следует его лицо, но мне и не нужно было этого делать.

Это Рэд.

И это еще не все, что я увидел.

О Боже, он уже убил ее.





Глава 8




Глава 8

Шарлотта

Лестница такая узкая, что я уверена, что плечи Рэда задевают обе стены, когда он поднимается по ним.

Я впереди, с неловкостью осознавая, насколько короток этот абсурдный наряд. Он, наверное, видит изгиб моей задницы. Боже, я жалею, что выбросила эти трусики с оборками. По крайней мере, я смогла бы сохранить хоть каплю скромности.

На этом так глупо зацикливаться. Мне следовало бы придумать план побега.

Переезд из этой бетонной коробки — хороший шаг... но что теперь? Рэд огромен, силен и в своей стихии. Я ни на секунду не сомневаюсь, что он знает каждый дюйм дома Питера на озере.

Мои воспоминания об этом месте в лучшем случае смутные. Я не могу вспомнить, кухня там впереди или гостиная. Я тяжело сглатываю, когда вижу еще одну дверь.

Я прижимаюсь к стене, когда Рэд подходит ко мне сзади, надеясь свести к минимуму наш контакт.

Он остается в двух шагах позади меня, его рука тянется мимо меня, чтобы открыть дверь. Если бы я была обучена боевым искусствам, я могла бы напасть на него. Но я просто наблюдаю, как карточка-ключ, которой он пользуется, возвращается в левый передний карман.

Я мысленно отмечаю это. Возможно, мне это понадобится, когда я сбегу.

Когда дверь открывается, он не берет инициативу на себя, а вместо этого легонько подталкивает меня, чтобы заставить двигаться. Я могла бы убежать от него и направиться прямиком к ближайшему выходу... но тот факт, что он, кажется, ни в малейшей степени не обеспокоен моим побегом, заставляет меня думать, что с моей стороны было бы бесполезно пытаться.

Нет. Бегство — не самый лучший план.

Борьба да.

И сражаться с кем-то, кто больше, сильнее, подлее тебя? Ты не можешь. Вместо этого ты должна перехитрить его.

— Налево, — говорит Рэд.

Я захожу в столовую, мельком замечая то, что, как я предполагаю, является кухней, прежде чем мои глаза замечают длинный дубовый обеденный стол, окруженный светлыми стульями, красивые картины на стенах.

Холодный огонь разливается по моей коже, и мои шаги замедляются, когда ужасное воспоминание всплывает в моей памяти.

Питер вытаскивает меня из комнаты с Игрушками на поводке, как собаку, удушающая цепь врезается мне в горло каждый раз, когда я сопротивляюсь. Мои размахивающие руки хватаются за спинку обеденного стула, широко раскрытые глаза в замешательстве смотрят на гостей, сидящих за длинным дубовым столом и ужинающих.

Пальцы касаются моей поясницы, и тепло тела Рэда согревает мою кожу, когда он наклоняется ближе.

— Продолжай двигаться, Долли.

Мои ноги подкашиваются, как деревянные, когда он поворачивается и ведет меня через гостиную. Этого я не помню. Вероятно, потому, что Питер не осмеливался позволить мне проводить здесь время — с этими стеклянными стенами, выходящими на озеро, любой мог заметить, что он задумал.

Широкая лестница ведет на второй этаж, и когда мои босые ноги утопают в толстых светлых коврах. На меня обрушивается еще одно зловещее воспоминание.

Питер бьет меня наотмашь с такой силой, что я падаю на четвереньки на мягкий ковер. Он пинает меня в живот, отчего я растягиваюсь на спине, и меня рвет. Лицо искажается демоническим оскалом, Питер прижимает меня к земле и впивается зубами в мою грудь, смеясь, когда я кричу.

— Забудь прошлое, — говорит Рэд, подталкивая меня вперед кончиками пальцев. Мы сворачиваем к первой двери, мое сердце болезненно колотится, когда он распахивает дверь, за которой оказывается ванная. — Пришло время сосредоточиться на здесь и сейчас, Долли.

Я просто стою неподвижно, мое тело отказывается двигаться. Ванная такая белая, что режет глаза.

Белый кафель, белая ванна, белая душевая кабина. Серебристые краны и дозаторы отражают то же самое, отчего у меня слезятся глаза.

Я моргаю, и внезапно повсюду все становится красным. Полосы на стене, лужа у моих ног, брызги на кафельной стене. Я в шоке отшатываюсь, тревожная галлюцинация исчезает, когда я натыкаюсь на твердую грудь Рэда. Я разворачиваюсь, мое тело переходит в режим самозащиты.

Рэд с легкостью ловит мои когтистые руки, уклоняется от моих брыкающихся ног. Мне удается что-то крикнуть, прежде чем он поворачивается и прижимает меня к стене рядом с дверью. Воздух выбило из моих легких, я судорожно втягиваю воздух, все еще пытаясь выцарапать ему глаза, расцарапать лицо, укусить за руки. Я замечаю жестокий огонек в его глазах за мгновение до того, как он хватает меня за горло, оттаскивает от стены и швыряет обратно.

Я головой ударяюсь о плитку.

Боль такая острая, такая интенсивная, что заглушает все остальное. Я едва чувствую, когда Рэд хватает меня за тело и толкает лицом вниз на мраморный пол.

Звезды наполняют мой мир. Я чувствую давление на затылке, сила, с которой я прижимаюсь щекой к холодному мрамору. Его вес вдавливает мои тазовые кости в пол, когда Рэд опускается на меня сверху. Я издаю жалкий протестующий возглас, но от этого у меня так сильно болит голова, что я тут же замолкаю, захныкав.

Моя рука пытается дотянуться до затылка, где боль пронзает череп, но я не могу пошевелиться. Мои глаза распахиваются, я пытаюсь разглядеть лицо Рэда, когда он нависает надо мной.

В его глазах читается голод, когда он скользит взглядом по моему лицу, вниз по телу.

Он садится на меня верхом, его колени обездвиживают мои руки по бокам, одна рука у меня на затылке, другая...

Я с трудом сглатываю, борясь с желчью.

Он прижимает другую руку к своим штанам, разглаживая массивную эрекцию. Когда он замечает, что я смотрю, он сильно растирает себя тыльной стороной ладони, его губы растягиваются в почти озорной улыбке.

— Я не смогу вымыть тебя, Долли, если ты продолжишь сопротивляться, — бормочет он, его глаза скользят по моему лицу, губам, шее, где он прижимает меня к холодному белому мрамору. — Разве ты не хочешь быть чистой?

Я понимаю, что должна тянуть время, выжидая идеальной возможности нанести удар.

Когда он отвлечется.

Когда он не прижимает меня к гребаному полу. Но с желанием вылезти из-под него, чтобы он не смог вытащить свой член и засунуть его мне под юбку, между ног, почти невозможно бороться.

Подыграй мне, Долли.

Я не знаю, почему голос звучит так, как у Файра, или почему я слушаю его, когда каждый мускул в моем теле хочет дать отпор.

Моя голова раскалывается от боли, когда мне удается слегка кивнуть.

— Хотел бы я тебе верить, но вы все лживые шлюхи. — Его голос понижается до своего обычного глубокого тембра, когда он привыкает к весу. Рука, сжимающая его твердый член, исчезает, пропадая из поля моего зрения. — Есть только одно, на что хороши куклы вроде тебя, и это не говорить правду.

Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть темную ненависть в его глазах. Его акцент на мгновение изменился, как будто он стал другим человеком. Или, может быть, это проявилось его истинное "я".

Разве психопаты не идеальные имитаторы? Они так хорошо притворяются людьми, что легко забыть, что ты лицом к лицу с монстром.

О Боже. Файр, пожалуйста! Если ты где-то там, пожалуйста, помоги мне!

Мое лицо начинает гореть, и я вздрагиваю, когда он заламывает мне руку за спину. Он собирается заставить меня принять его член? Я содрогаюсь от этой мысли, мои пальцы автоматически сжимаются в кулак.

— Ну вот и все, — бормочет он. — Хорошая куколка.

Он хватает меня за запястье, и я ахаю от боли, когда его большой палец безжалостно впивается между моими сухожилиями. Резким рывком, от которого мое плечо пронзает острая боль, он засовывает мою руку себе под бедро, прижимая ее к моему бедру.

— А теперь прими свое лекарство, как послушная маленькая куколка.

Лекарство.

— Нет! — Это затаивший дыхание протест, бесполезный и жалкий... Совсем как я.

Я ощущаю резкий укол с внутренней стороны локтя, а затем Рэд хихикает, разжимая руку, так крепко сжимающую мой бицепс.

Меня накрывает теплая, тяжелая волна, как будто меня омывает расплавленное послеполуденное солнце. Страх, паника, исчезают, как дурной сон.

Моя голова опускается, губы касаются мрамора, каждый мускул в моем теле расслабляется и погружается в пол. Я смутно осознаю, что Рэд прикасается ко мне, его руки приглаживают мои волосы, скользят по лицу, но с таким же успехом это могло происходить с кем-то другим, потому что мне теперь все равно. Меня захлестывает ошеломляющая волна небытия, и это чертовски восхитительно.

Больше ничего не болит. Меня больше ничто не пугает.

Я больше не могу чувствовать.

Я могла бы быть... куклой.





Глава 9




Глава 9

Файр

Здание слишком хорошо изолировано, чтобы я мог слышать звуки изнутри. Я понятия не имею, передвигается ли он внутри, разговаривает ли, угрожает ли, причиняет ли боль. Я думал, что она мертва, этот неподвижный силуэт застыл в моем сознании. Но я должен верить, что она все еще жива.

Он кормит ее. Может быть, дает ей что-то выпить.

Питер делал это — выпускал ее из Комнаты с Игрушками, чтобы она размяла ноги, сходила в ванную, иногда пропылесосила ковер, пока он стоял на страже. Каждое действие было направлено на то, чтобы усилить контроль над своим пленником, удовлетворить его собственное искаженное представление о себе, его собственные порочные потребности.

Он давал ей надежду, а затем разбивал ее вдребезги мгновением позже, нанося ей удары кулаками, плетьми, порезами, душа ее, насилуя.

Мой желудок становится тяжелее.

Мои легкие сжимаются сильнее.

Подушечки пальцев пронзает боль от того, что я впиваюсь ими в стену позади себя. Я ползу вдоль стены здания, направляясь к кухонной двери.

Она находится на той же стороне дома, что и огромные окна гостиной, и как только я поворачиваю за угол, меня встречает глухая стена, мимо которой я могу проскочить. Секундой позже я крадусь за угол, пытаясь заглянуть на кухню через стеклянные двери, ведущие в бетонный внутренний дворик.

Но у меня на пути есть несколько ступенек и металлические перила, под которыми мне нужно перелезть, и все это с явной вероятностью быть замеченным Рэдом внутри кухни.

И если дверь заперта, все, что я могу сделать, это заглянуть внутрь. Оглядевшись, мой взгляд останавливается на большом гладком камне в нескольких футах от меня. По какой-то иронии судьбы снег, который лежал на нем сверху, сдвинулся ровно настолько, чтобы показать его мне.

Удача.

Я собираюсь оттолкнуться от стены и схватиться за нее, когда слышу щелчок открывающегося замка. У меня едва хватает времени прижаться к стене, прежде чем из кухни появляется Рэд с большим металлическим ведром, болтающимся в одной руке.

Мое сердце, кажется, вот-вот разорвется, когда я смотрю, как он неторопливо спускается по гравийной дорожке, ведущей к озеру. Здесь нет укрытия — если он оглянется, то увидит меня.

Я должен отступить... Но, возможно, это мой единственный шанс попасть внутрь. Если он вернется и запрет за собой дверь, мне крышка. Я понятия не имею, куда он направляется и как долго пробудет там, но я теряю драгоценные секунды, ожидая, пока узнаю.

Мои мысли возвращаются к фигуре, неподвижно сидящей у кухонного островка. Шарлотта всего в нескольких ярдах от меня, и я больше не могу ждать.

Она напугана, одинока, ей больно.

Я понимаю, что смотрю на этот большой круглый камень. Я мог бы подкрасться к нему сзади и проломить его гребаный череп до тех пор, пока не останется ничего, кроме пятна крови и мозгов на белом снегу.

Но что, если он услышит, что я приближаюсь?

Я видел гильзу от пули у дороги, где он похитил Шарлотту, а царапина на плече Эрроу могла быть огнестрельным ранением. Рэд, скорее всего, вооружен, даже сейчас. Если он хороший стрелок, то сможет уложить меня до того, как я подойду достаточно близко, чтобы застать его врасплох.

Если он хороший стрелок? Конечно, он хороший стрелок. Такой человек, как он, не потерпит от себя ничего меньшего.

Вдыхая ледяной воздух, я ныряю под металлические перила. У меня мурашки бегут по коже, когда я поворачиваюсь спиной к Рэду, все еще находясь всего в нескольких ярдах от него, чтобы открыть стеклянную дверь и проскользнуть в кухню. Я оборачиваюсь, мой взгляд упирается в спину Рэда, когда я осторожно закрываю за собой дверь.

В замке нет ключа, но я все равно запираю его изнутри. Рэд все еще уходит, и мне приходится заставить себя снова повернуться к нему спиной.

В воздухе витает смесь запахов. Что-то мясное и пикантное, вроде пирога с почками, с привкусом чего-то сырного и успокаивающего. Я разглядываю элегантную мебель и фурнитуру шкафов и столешниц вдоль стен. Все выполнено в ослепительно белом или хромированном цвете.

Несколько предметов декора — темные оранжерейные растения, ваза с белыми лилиями, аморфная статуя, которая могла бы быть танцующей гибкой женщиной, — все они кажутся такими же простыми, как теплое свечение, которое пытается превратить это очищенное пространство во что-то очаровательное и домашнее.

Мой взгляд останавливается на кухонном островке.

Точнее на...кукле?

Я яростно моргаю, мой разум пытается осмыслить то, что я вижу. Три барных стула из белой кожи и хрома с высокими спинками загораживают от меня большую часть поверхности островка, но даже так я понимаю, что с перспективой в этой сцене что-то не так.

Я думал, что Шарлотту посадили на островок, но, слава Богу, это не она.

Только если Рэд разрубит ее пополам.

В центре кухонного островка, словно жертвенный призрак, аккуратно установлен манекен в натуральную величину, спиной к двери, у которой я стою. Темные блестящие волосы ниспадают на плечи, и, клянусь, в воздухе витает легкий аромат шампуня наряду с этим неуместным ароматом запеченного сыра.

Но это все, что есть.

Зачем Рэду держать женский бюст на своем кухонном столе?

Псих так и сделал.

Он был одержим мужским телосложением до такой степени, что украл магазинный манекен и спрятал его в своей кровати. Я подытожил Рэда как не более чем умного сексуального садиста... но это? Это говорит о чем-то гораздо более тревожном.

Где, черт возьми, Шарлотта?

Я оглядываюсь, и мое сердце замирает. Рэд исчез. Все мое тело покалывает от прилива адреналина.

Очевидно, что он спрятался за одной из высоких сосен, разбросанных между домом и озером, но я не могу избавиться от ощущения, что это ловушка. Что он выставил на всеобщее обозрение манекен с темными волосами, точь-в-точь как у Шарлотты, чтобы заманить меня внутрь.

Я оглядываюсь на островок.

Это чертовски убедительный парик. Такой аккуратно причесанный, уложенный. Это говорит о ритуале. О принуждении и одержимости. У меня нет времени на психоанализ этого маньяка, я должен найти что-нибудь, чем смогу защититься, прежде чем отправлюсь к Комнате с Игрушками.

Вот где Шарлотта.

Я поворачиваю налево, беру поварской нож с деревянного бруска, аккуратно положенного на белую гранитную стойку рядом с газовой плитой, и поворачиваюсь, чтобы направиться в столовую. Нож со звоном падает на пол, выпадая из ослабевших пальцев. Я никогда не слышал, чтобы я издавал звук, подобный тому, который я только что издал, наполовину вздох, наполовину стон.

Но я также никогда не видел ничего более отвратительного, гротескного, чем то, что находится на кухонном островке.

Мой желудок сводит, и я едва успеваю повернуть голову, прежде чем меня тошнит на глянцевый белый кафель.





Глава 1 0




Глава 1 0

Шарлотта

Мир меняется. Я чувствую очень слабую боль в затылке, когда Рэд поднимает меня с пола за волосы.

— Это был большой успех, — шепчет он мне на ухо. — Моя маленькая куколка собирается устроить беспорядок на полу?

Я улыбаюсь, потому что этой маленькой куколке совершенно наплевать на Рэда и его демонические наклонности.

Большой успех.

Беспорядок? Безумно трудно сосредоточиться, но мои мысли возвращаются к ощущению иглы, прокалывающей мою кожу. Он что-то вколол мне. Но зачем? Такой человек, как он, не стал бы употреблять наркотик, который заставляет его пленницу чувствовать себя так хорошо. Он бы хотел, чтобы я почувствовала боль, ужас.

Так почему же? Почему он дает мне это облегчение?

Внутри меня поднимается тошнота — первая ужасная вещь, которую я почувствовала с тех пор, как он сделал мне укол. Тошнота наваливается с новой силой, и мой желудок болезненно сжимается. Когда я снова моргаю, мою голову засовывают в унитаз.

Даже тошнота — это трансцендентный опыт, и то, что и без того было приятным кайфом, становится гладким, как гребаное масло.

Все мое тело теплое, мягкое и расслабленное. Я чувствую и другие вещи — крепкую хватку Рэда на моих руках, когда он уводит меня от туалета, прохладный кафель под моими босыми ногами, — но эти ощущения так легко игнорировать, так легко отмахнуться.

Самое приятное, что я больше не боюсь. Я знаю, что должна бояться, но я просто не могу найти в себе сил беспокоиться.

Что будет, то будет.

Я прижимаюсь спиной к Рэду, и он на мгновение нежно обнимает меня, перебирая волосы и перекидывая их через плечо. Его рука скользит вниз по моей груди, обхватывая ее, пощипывая сосок через дурацкое платье. Я парю, невесомая, и на моих губах медленно расплывается улыбка.

— Приятно, не так ли? — говорит он, его глубокий голос посылает волну удовольствия по моему телу.

— Так хорошо, — шепчу я.

Я хочу спросить его, что это. Я хочу знать, что он собирается со мной сделать. Но это намного приятнее, намного проще — просто стоять здесь и наблюдать с расстояния в миллион туманных миль, как он начинает раздевать меня.

Каждый раз, когда его пальцы касаются моей кожи, я издаю тихий звук. Он такой нежный, и мне это нравится. Мне нравятся его прикосновения. Я даже не сержусь на то, что он проломил мне череп, и на то, что кровь, которую я чувствую в воздухе, исходит из моего затылка.

Я даже не возражаю против того, что он, вероятно, собирается трахнуть меня сейчас. Я думаю, что, возможно, даже хочу, чтобы он это сделал.

Но только если мне не нужно будет выполнять никакой работы. Боже, чего бы я только не отдала, чтобы прилечь в маленькое теплое гнездышко и просто вздремнуть...

Я в гостиной внизу, свернувшись калачиком на диване, укрывшись теплым норковым одеялом. Мебель не выглядела удобной, но, Боже мой, я могла бы проспать год. Эрроу лежит у меня в ногах, ее вес твердый и такой успокаивающий. Я чувствую себя в безопасности, такой счастливой. Но где Гидеон? В камине мерцает огонь, и он окутывает меня теплом, которое проникает прямо до мозга костей.

Копай, Шарлотта. Копай, пока не увидишь суть. Я слышу его голос, но не вижу его самого. Где он?

— Нет. Копать больно. Я не хочу этого, только это.

Голос Файра меняется. Глубже, грубее.

— Конечно, любишь, Долли. Потому что это приятно, не так ли? — Слова Рэда вырывают меня из грез наяву, в которые я погрузилась. Я голая, в душе. Рэд снял куртку, рукава закатаны.

Карточка-ключ в этой куртке. Мой взгляд лениво скользит по свернутой ткани, аккуратно уложенной поверх закрытой крышки унитаза. Если бы я могла проскочить мимо него, схватить куртку, убежать, добежать до двери, отпереть ее, сбежать...

Мой взгляд прикован к окну и ледяному зимнему воздуху снаружи. Так холодно. Почему я хочу быть там, когда здесь так тепло? Так тепло, и так мило, и так чертовски приятно?

Рэд расстегивает ошейник у меня на шее. Оно издает музыкальный звон, когда он снимает его, и я наклоняюсь навстречу его прикосновению, когда он проводит пальцами по моей шее. — Это оставило след, — говорит он. — Нам придется нанести тебе на кожу немного лосьона.

Он поворачивается к воде, и я вздрагиваю, когда она касается моего тела, ожидая, что она холодная. Но она теплая, и это приятная. Мои глаза закрываются, когда руки Рэда скользят по моей коже, и это так приятно. Он такой нежный, такой осторожный, такой милый.

Неплохо.

Неплохо.

Неплохо.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Как будто все это время не хватало какой-то части меня, а теперь я цела. Мой рот приоткрывается со вздохом, и Рэд хихикает, нанося цитрусовую пену на мою кожу. Его рука скользит по моей заднице, и я смеюсь, когда он сильно сжимает меня, потому что я почти ничего не чувствую.

— Ты не можешь причинить мне боль, — говорю я ему, мои полуприкрытые глаза трепещут, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него через плечо. — Нет, даже если ты попытаешься.

Он снова хихикает. — Я знаю, Долли.

В его руках ножницы. Это должно меня беспокоить, но что с того, что он вонзит их в меня? Я ничего не почувствую. И это намного лучше, чем боль. Намного лучше, чем страх. Я наблюдаю за тем, как он подходит ближе.

Не любопытная, просто слишком ошеломленная, чтобы отвести взгляд.

Я бесстрастно смотрю, как он проводит пальцами по моим мокрым волосам, как вытягивает темные пряди вперед, как подстригает их совсем как парикмахер. Я хихикаю при мысли, что он стрижет волосы в реальном мире. Такой мужчина, как он? Это было бы смешно.

Он отрезает еще кусочек, потом еще. Щелчок ножниц, перерезающих каждую прядь, слышен так же отчетливо, как звук моего дыхания, как звук его. Я и не подозревала, что мои волосы отросли такими длинными.

С другой стороны, я никогда особо не заботилась о своей внешности после того, как выбралась из Комнаты с Игрушками. Единственный раз, когда я принарядилась — ха-ха-ха-ха — это когда мне нужна была доза. Когда я пошла в клуб и улыбнулась первому парню, который посмотрел в мою сторону, с единственным намерением позволить ему трахнуть меня.

— Тебе это нравится? — Спрашивает Рэд, и еще одна прядь волос падает на пол душа.

Когда он выключил воду? Я чувствую, как ветерок обвевает мои ноги. Мне от этого будет холодно? Мой взгляд скользит мимо него, к открытой двери ванной. Я бы хотела, чтобы он закрыл ее, чтобы я не рисковала потерять тепло, окутывающее меня. Но мне все равно настолько, чтобы просить.

— Я задал тебе вопрос, Долли.

Ответить ему — колоссальное усилие. — Да, — выдавливаю я с очередным вздохом. Я поворачиваю голову, наслаждаясь легким движением волос, которые он оставил позади. Теперь они едва касаются моих плеч. — Легкость.

— Такая хорошенькая куколка, — бормочет он, беря последнюю прядь волос и пропуская ее между пальцами. Она падает на пол, и я наклоняю голову, чтобы посмотреть туда, где по плиткам извивается горстка черных змей. Мои пальцы на ногах поджимаются, и даже это приятно.

Теплая вода плещется у меня над головой. Я опускаю голову, наблюдая, как змеи растворяются и забивают слив. Рэд наклоняется, его затылок надолго обнажается, когда он собирает мои волосы.

Я могла бы укусить его.

Вонзить зубы в эти сильные мышцы и сжать их как можно сильнее.

Будет ли этого достаточно, чтобы причинить ему боль? Будет ли ему так больно, что я смогу оттолкнуть его и выскочить за дверь?

От мысли о крови во рту у меня переворачивается желудок. Бежать в равной степени так же неприятно, как делать что угодно, но не стоять здесь, в теплой, влажной воде. Рэд поднимает на меня взгляд, и на его губах медленно расплывается улыбка.

— Я всегда убираю за тобой, Долли, — говорит он. — Почему ты продолжаешь устраивать такой беспорядок?

Я смотрю на пол, мой рот превращается в несчастный полумесяц от его слов. — Извини.

Он показывает мне пучок волос, который подобрал, стоя и возвышаясь, как монолит. — Извинений недостаточно.

Воздух расплывается при его движении. Я даже не знаю, как ему удается двигаться с такой скоростью. Я прижата к кафельной стене, рука Рэда на моем горле. Он вытягивает другую руку, бросая комок мокрых волос в корзину для мусора рядом с туалетным столиком. Несколько прядей прилипают к его коже, пока он не вытирает их о мою грудь и живот.

— Думаешь, я хочу этого? — шипит он мне на ухо, грубо хватая меня за грудь. — Думаешь, мне весело проводить дни, убирая за тобой?

— Нет, это не весело. — Я улыбаюсь ему. — Я не буду устраивать беспорядок. Ты ведешь себя глупо.

Он насмехается надо мной, и глубоко внутри меня возникает легчайший трепет беспокойства, прежде чем его смывает теплая апатия. — Еще раз скажи мне, что я глупый.

Он меня дразнит? Я хочу повторить, потому что это кажется проще, чем сопротивляться ему прямо сейчас, но что-то подсказывает мне, что не стоит. Пройдет ли это чувство? Теперь по мне пробегает струйка беспокойства. Потому что я уже не чувствую себя так фантастично, как несколько минут назад.

Час назад.

Это было так давно?

Я изо всех сил пытаюсь следить за временем. Это чувство проходит?

Беспокойство переходит в приступ паники.

Я солгала.

Мне никогда не было так хорошо раньше.

Лекарство. Питер тоже дал мне лекарство. Это было то же самое? О Боже, теперь я вспомнила. Воспоминание возвращается в мой разум — как я умоляла его вколоть мне то, чем, черт возьми, он меня накачивал.

Вот почему мне потребовалось так много времени, чтобы спланировать побег.

Я думала, что была слишком напугана, но я была слишком, блядь, под кайфом. Если бы все было так, как сейчас, то я бы не хотела сбежать, если бы это означало, что это чувство прекратится.

Я хватаю Рэда за руку. У него твердые мускулы, кожа теплая. — Пожалуйста, не позволяй этому уйти. Мне это нужно. — Мой голос прерывается. — Ты мне нужен., — Говорю я. — Ты мне нужен. — Ты мне нужен. — Ты мне нужен.

Темнота виднеется в его глазах. Я не знаю, как эти простые слова могли успокоить его, но, возможно, он сжалился надо мной.

Мои глаза наполняются слезами облегчения. — Ты нужен своей маленькой куколке.

Он хватает меня за горло, используя свою хватку, чтобы вывести из душа. Я обернута полотенцем, но он больше сосредоточен на сушке моих волос, чем тела. Я дрожу, что странно, потому что мне не холодно.

И все же, когда я смотрю вниз, я вижу мурашки на своей коже. Мой взгляд перемещается на открытую дверь. К его пиджаку, все еще свернутому на сиденье унитаза.

Я бью его кулаком в живот, и он сгибается пополам от боли. Пытается схватить меня, но я уворачиваюсь. Мои ноги влажно шлепают по плитке, когда я бросаюсь к туалету, хватая его куртку. Он поворачивается ко мне, рычит и протягивает когтистую руку. Но я мокрая и голая, и пальцы, которые касаются моего бедра, соскальзывают с моей кожи, не задерживаясь. Я выбегаю за дверь, роясь в карманах его куртки в поисках ключа. Холодный воздух обдает меня, пока я бегу. Мои зубы стучат, когда я несусь вниз по лестнице, и я несусь так быстро, что врезаюсь в стену, прежде чем успеваю завернуть за угол. Я нахожу ключ-карту в его кармане и надеваю куртку, спеша к стеклянным дверям, ведущим из гостиной. Озеро манит. Пустой газон манит. Моя свобода зовет. Мои руки дрожат, когда я провожу карточкой-ключом по панели. Раздается звуковой сигнал, я хватаюсь за ручку и...

Покалывание удовольствия отрывает меня от грез наяву. Я смотрю в лицо Рэду, когда он поглаживает большим пальцем мою нижнюю губу, и мой рот приоткрывается со вздохом. Мы больше не в ванной. На нас светит красная лампочка.

— Кто такая моя прелестная маленькая Долли? — бормочет он, и в его глазах появляется странный, почти благоговейный огонек, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Я, — шепчу я. Или мне кажется, что это так. Я не чувствую, как шевелятся мои губы, не слышу своего голоса.

Рэд улыбается.

Поэтому я закрываю глаза и снова засыпаю, представляя реальность, где ледяной воздух касается моей кожи, когда я сбегаю из своей тюрьмы.

Файр стоит там, улыбаясь своей полуулыбкой. Рядом с ним Эрроу, она медленно помахивает хвостом, наблюдая за моим приближением.

Если Файру и кажется странным, что на мне нет ничего, кроме мужского пиджака, он ничего не говорит.

Вместо этого он заключает меня в объятия, когда я приближаюсь, целует в ушко и шепчет:

— Пойдем домой, Шарлотта.





Глава 11





Глава 11

Файр

Я чувствую себя парализованным. Мое тело одеревенело от ужаса, разум отключился от шока.

Это не может быть она. Это не так все заканчивается.

Я знаю, что должен снова взглянуть на кухонный островок. Чтобы увидеть лицо трупа, приподнятое на расчлененном торсе, как непристойный бюст парикмахера. Я должен знать, кто та девушка, которую он изрубил на куски. Жива Шарлотта или нет.

Но в этом нет необходимости.

У этой девушки волосы короче. Они едва доходят ей до плеч.

Это не может быть она.

Черт возьми, я все равно должен посмотреть. Когда все это закончится, я должен быть в состоянии опознать тело. Не ради себя. Не ради Шарлотты. Но ради матери и отца этой бедной девочки. Ради ее братьев и сестер, если они у нее есть.

Возможно, я единственный человек, который может помочь ее обезумевшей семье.

Как долго она здесь? Как долго Рэд держал ее в доме у озера Питера, прежде чем решил, что с ней покончено? До того, как он закончил разыгрывать какую-то больную фантазию, создавшую этот ужасный натюрморт в нескольких футах от меня?

Когда я поворачиваюсь к кухонному островку, движение сбоку от меня заставляет мои глаза снова повернуться к кухонной двери. Рэд поднимается по лестнице. Он смотрит вниз, наблюдая за своими шагами по обледенелым ступеням, но он так близко, что я вижу пятно засохшей крови у него на щеке.

Я наклоняюсь, хватаю нож, который уронил на пол, и проношусь через кухню, низко опустив голову и аккуратно засовывая его за пояс. Я слышу, как скрипит дверь, когда Рэд пытается ее открыть, секундное колебание, а затем поворачивается ключ в замке.

Черт.

Я едва успеваю проскользнуть в столовую, прежде чем дверь позади меня открывается. Я опускаюсь за стул, надеясь, что меня не видно с порога. Это пытка — стоять неподвижно, напрягая слух, прислушиваясь к движениям Рэда. Свидетельство моего ужаса все еще на полу.

Он видит это? Чувствует?

На кухне воняет едой и кровью — ха-ха-ха, я думал, он пек пирог с почками? — так что, может, и нет, но я должен быть реалистом. У меня есть несколько секунд, прежде чем он поймет, что он больше не один.

Должен ли я атаковать его, попытаться застать врасплох, пока у меня еще есть преимущество? Или мне обыскать весь дом в поисках Шарлотты и надеяться найти ее до того, как он выследит меня?

Все мое тело вздрагивает от внезапного удара. Затем еще. Еще. Скрежещущий звук... Еще один удар. Затем его шаги, когда он направляется к двери. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди, но я заставляю себя выглянуть из-за спинки стула, пытаясь хоть мельком увидеть его.

Рэд открывает дверь с ведром в руке и выходит из кухни, закрыв за собой дверь.

Запирая ее.

Я позволяю себе на секунду почувствовать облегчение, когда выдыхаю через губы струю спертого воздуха и снова опускаюсь на корточки за стулом.

Удача.

Если бы я пришел на несколько минут раньше или слишком поздно...

Я не могу думать об этом сейчас. Мне нужно найти Шарлотту, и я точно знаю, где искать.

Если бы вы не знали, что он там есть, вы бы никогда его не нашли. Высокий, узкий шкаф, расположенный именно так, скрывает искусно замаскированный вход. На полу нет ни царапин, ни пылинок, которые выдавали бы тот факт, что это обманка, но если бы вы решили ее передвинуть, вы бы сразу поняли, что что-то не так.

Несмотря на полки с тщательно расставленным фарфором и безделушками внутри, шкаф легко сдвигается в сторону на отдельных направляющих, встроенных в мраморный пол.

С этой стороны двери нет ручки, только панель для карточки-ключа. Я уже знаю, что дверь не откроется, но все равно толкаю ее, надеясь, что по какому-то повороту судьбы удача все еще на моей стороне.

Заперто.

Черт .

Мои мысли возвращаются к теплому свету наверху. Рэд был там всего несколько минут назад. Возможно ли, что он оставил Шарлотту там? Кроме комнаты с игрушками, я не могу представить другого места, где она могла бы быть. Ее нет на кухне. Это не ее тщательно вымытые локоны, свисающие с холодного, окоченевшего трупа. Не ее внутренности, расположенные как непристойная головоломка, которую может разгадать только безумец.

Шарлотта жива. Я знаю это. Я чувствую это.

Я не утверждаю, что мы родственные души, но я уверен, что если бы что-нибудь когда-нибудь случилось с моей маленькой Шарлоттой, я бы потерял волю к жизни. Я задвигаю шкаф на место, прежде чем пронестись через гостиную и как можно тише подняться по лестнице.

То, что Рэд уходит из дома, не означает, что я могу быть беспечным. Он может вернуться в любой момент.

Поймать меня с поличным. Вывести меня на чистую воду.

Добравшись до лестничной площадки, я вынужден остановиться. Все то же самое. По крайней мере, за вычетом пятен крови. Эти ковры, должно быть, заменили, но тот, кто это делал, позаботился о том, чтобы купить точно такие же, как раньше. Те, которыми был обставлен второй этаж, когда Питер владел этим местом.

Сделал ли он это до суда? Или после его недолгого пребывания в тюрьме — срок был сокращен с нескольких лет до нескольких месяцев его адвокатами с завышенными ценами и коррумпированным судьей?

Или кто-то другой был ответственен за возвращение этому притону разврата его былой славы?

Моя грудь сжимается от дурного предчувствия, когда мой разум возвращается к Рэду. Он здесь не случайно. Должно быть, он знал Питера. Что странно, так это то, что он разгуливает так, словно это место принадлежит ему.

Не юридически — облигация принадлежит наследнику Питера, которые еще предстоит разделить семье или тому, кому он оставил его в своем завещании.

Что, если он оставит это Рэду?

Я заставляю себя пройти по этому мягкому белому ковру, выбрасывая из головы все мысли, кроме поисков Шарлотты. Для другого дерьма будет достаточно времени позже. Слева от меня приоткрытая дверь, изнутри в коридор льется теплое сияние. В конце коридора под тем, что, должно быть, является главной спальней, пробивается крошечная полоска розового света.

Странно… Я не видел розового света ни в одном из окон, когда мы со Эрроу были на улице. Но на этих окнах могут быть непроницаемые занавески или ставни.

Инстинкт подсказывает мне, что комната важна, но мне нужно быть уверенным, что я не буду удивлен. Как только я проверю другие комнаты, я смогу пройти по коридору в хозяйскую спальню.

Прежде чем я успеваю дотронуться до двери, чтобы открыть ее до конца, в нос мне ударяет ваниль. Ванная, воздух давно остыл, но закрытое окно задерживало запах шампуня и лосьона внутри. Я захожу глубже внутрь, проверяя за дверью, чтобы убедиться, что комната пуста.

Быстро просматриваю все, что может дать мне ключ к разгадке местонахождения Шарлотты. Именно тогда я замечаю иглу для подкожных инъекций в корзине для мусора, выброшенную поверх чего-то похожего на пряди влажных черных волос.

Кровь отливает от моего лица.

— Черт.

Я не знаю, почему в мусорном ведре валяются волосы, но я знаю, почему там иголка. И я знаю, что произошло после того, как Рэд ввел Шарлотте то, что было внутри шприца... или покойной девушке, лежавшей на кухонном столе.

Мое сердце подпрыгивает в груди, мой разум уже предвидит то, что я обнаружу в хозяйской спальне.

Готовлюсь.

— Черт возьми, это превосходно, — произносит ровный, глубокий голос позади меня.

Боль взрывается в задней части моего черепа, такая сильная, что все мое тело напрягается.

Я слышу садистский смешок, прежде чем свет мира гаснет, и я несусь в черную, бездонную пропасть.





Глава 12




Глава 12

Шарлотта

Как я могла когда-либо подумать, что этот человек — зло? Он расчесывает мои волосы так нежно, что от каждого поглаживания у меня по рукам и ногам бегут мурашки. Я все еще голая после душа, волосы влажные.

Мне должно быть холодно, но там, где я сижу, примостившись на краю большой белой кровати с балдахином, тепло.

Интерьер почти викторианский, с кружевными занавесками и кремовым стеганым одеялом, расшитым лилиями.

Рэд стоит передо мной, его колени между моих бедер, эрекция виднеется через его брюки, когда он расчесывает мои волосы медленным движением за раз.

Вес перемещается позади меня, и именно тогда я понимаю, почему мне не холодно. Кто-то стоит у меня за спиной, тепло его тела обдает меня каскадом. Как только я замечаю его, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это.

Мое сердце содрогается при виде обнаженного мужчины в маске свиньи, его кожа почти такая же розовая, как краска на резиновом головном уборе.

Он стоит на коленях позади меня, поглаживая свой член менее чем в футе от моей спины, его движения медленные и уверенные, как будто он дрочит сам для себя.

Для чего?

Пальцы хватают меня за подбородок, поворачивая мою голову так, чтобы я оказалась лицом к промежности Рэда. Странно, что он все еще одет, но мне было все равно, почему.

— Можно мне еще лекарства? — спрашиваю я.

Мой голос звучит так же слабо и жалко, как я себя чувствую, но мне не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что сейчас произойдет. Я все еще слишком накачана наркотиками, чтобы даже пытаться бежать, но и недостаточно накачана для того, что будет дальше.

Человек-Свинья смеется. Рэд кладет расческу на кровать рядом со мной, приподнимая мою голову, чтобы я смотрела ему в глаза.

— Избалованная маленькая Долли, — отчитывает он мягким голосом.

Я едва замечаю движение его руки, прежде чем он наотмашь бьет меня так сильно, что я падаю с кровати. Я стону, когда падаю на пол, но мне не дают и секунды, чтобы собраться с силами, прежде чем Рэд жестокой хваткой обхватывает мои руки, поднимая меня.

Он швыряет меня на кровать, как будто я ничего не вешу, как будто я никто, просто тряпичная кукла, которой он продолжает называть меня. Он переворачивает меня на живот и раздвигает мои ноги.

Что-то прохладное брызгает на мою киску, и я в шоке кручу головой, когда Рэд шлепает рукой по моей пизде, и после размазывает смазку по моим губам.

Человек-Свинья издает стон, его вес перемещается по кровати, пока он не оказывается у меня между ног. Мои руки вцепляются в вышитое одеяло, но тело отказывается повиноваться, когда я пытаюсь отстраниться.

Вместо этого все, что я могу сделать, это держаться, когда Человек-Свинья хватает меня за бедра и поднимает их в воздух, располагая мою задницу и киску так, чтобы я была идеально раскрыта.

Я крепко зажмуриваю глаза, мой разум погружается в темные волны сознания, в другой сон наяву.

Файр крадучись подходит ко мне, его пальто распахивается, открывая наготу под ним. Это самая горячая вещь, которую я когда-либо видела, его член, торчащий между двумя половинками этой толстой черной ткани, как будто он охотится за мной. Я отступаю, в спешке садясь, когда мои колени натыкаются на что-то твердое.

Кровать. Я открываю рот, чтобы закричать, но звук заглушается, когда Файр обхватывает руками мое горло, сдавливая. Он приподнимает меня, используя этот захват, чтобы опрокинуть на кровать. Он находится между моих бедер, одна рука все еще на моем горле, другая сжимает его член.

— Избалованная маленькая девочка, — говорит он, и от этих грязных слов меня обдает жаром. — Кем ты себя возомнила, что разговариваешь со мной в таком тоне?

Он подносит свой член к моей киске, и моя спина выгибается дугой от этого контакта.

— Я твоя девушка, — бормочу я, шире раздвигая ноги, чтобы вместить его тело.

Он наклоняет бедра, прижимается членом к моему входу и врывается в меня, как дикий зверь. Я вскрикиваю от боли — от удовольствия, — когда его длина заполняет меня, растягивает, прижимает к себе.

— Тогда какого хрена ты с ними делаешь?

Эти последние слова вырывают меня из грез наяву. Я снова прихожу в себя, лежа на животе с тошнотворной болью между ног.

Когда я ерзаю, пытаясь подняться, прядь сухих волос скользит по моей щеке и падает на глаза. Чья-то рука зарывается в мои волосы, хватает, поднимая мою голову вверх. Я смотрю на Рэда сквозь ресницы.

— Это моя хорошая Долли, — бормочет он, и по какой-то болезненной, извращенной причине моя кожа теплеет от его слов.

Воздух наполнен ароматом ванили, спермы и моего собственного возбуждения. Мне следовало бы поджать ноги, но тогда он разозлился бы на меня. Я не хочу этого.

Тебе не нужно ничего из этого.

Этот голос не мой. Но кто?

Файр.

К моему животу подкатывает тошнота. Глаза Рэда вздрагивают, а затем он тащит меня через кровать. Я замечаю корзину для мусора, за мгновение до того, как меня в нее тошнит.

Теплая мочалка гладит мое лицо, очищая губы и подбородок. Рэд подносит бутылку к моим дрожащим губам, опрокидывая прохладную воду мне в рот.

— Вот так. Теперь убедись, что смыла всю эту блевотину, маленькая Долли. Скоро кто-нибудь захочет придушить тебя своим членом, и я не могу допустить, чтобы они испачкались блевотиной.

Каждый атом моего существа кричит мне быть уступчивой, выждать время, пока ко мне не вернутся мои силы — моя сила воли. Но я не могу смириться с тем, какой жалкой, слабой и податливой я себя чувствую, когда он это говорит.

Мои глаза сужаются, и я собираю в кулак каждый атом силы воли, который у меня еще остался, чтобы прохрипеть:

— Пошел. Ты.

Рэд встает так медленно, так небрежно, что я думаю, что победила. Я даже выдавливаю из себя легкую победоносную улыбку. Но затем его рука тянется к ремню, и у меня пересыхает во рту, когда он осторожно расстегивает ремень.

Он не произносит ни слова.

Но ему и не нужно этого делать.

Злобный огонек в его глазах точно подсказывает мне, что сейчас произойдет. Я пытаюсь поднять ноги, чтобы переползти через кровать, но он хватает меня за лодыжку и просто тащит обратно.

Я выкрикиваю бессловесный протест за мгновение до того, как огненная полоска опаляет мою левую ягодицу. Треск его ремня, соприкасающегося с моей плотью, слишком громкий.

— Пожалуйста, прекрати, прости, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Каждый вопль протеста, кажется, только подстегивает его. Огонь лижет мою кожу, когда он осыпает ударами всю мою нежную кожу. Задницу, бедра, икры, даже часть моей груди, когда я изо всех сил пытаюсь увернуться от него.

А потом я просто лежу там скулящей грудой обожженной плоти, мое тело дрожит, я стискиваю зубы, борясь с рвущимися наружу рыданиями. Ремень лязгает о кровать рядом со мной.

Нежные руки хватают меня за плечи, переворачивая на спину, заставляя взвыть от боли, когда моя покрытая рубцами кожа царапается о вышитое одеяло.

Рэд тащит меня к краю кровати, не обращая внимания на мои жалобные рыдания.

— Почему ты заставляешь меня наказывать тебя, Долли? — Спрашивает Рэд, опускаясь на колени между моих ног.

Мое прерывистое дыхание звучит слишком громко после этого тихого шепота. Мир расплывается, а затем проясняется, когда я смотрю на него, онемев от шока. Он обхватывает мое лицо ладонями, горячими от его гнева. Его рука скользит по моему горлу, и он наклоняется, сгибая мою спину, пока я не вытягиваю руки за спину, пытаясь помешать ему сломать мне позвоночник.

Его другая рука проникает, между нами, толкаясь к верхушкам моих ног, его пальцы впиваются в мою плоть, пока он не находит мои набухшие половые губки.

Он засовывает в меня несколько пальцев, вытаскивая болезненный хрип из моего сжатого горла. Затем его глаза перемещаются к моему рту, завороженно наблюдая, как он начинает ласкать меня. Это должно было вызвать у меня такое отвращение, что меня стошнило бы на него.

Но это не так. Это приятно.

Как будто его толчки приводят каждое нервное окончание в моем теле в состояние повышенной боевой готовности. Даже прикосновение воздуха к моей коже ощущается как шелковая ласка атласной простыни.

Где-то в прошлом, когда он пристегивал меня ремнем, мое тело и мой разум разделились. Теперь одна часть эгоистично ищет удовольствия, чтобы компенсировать всю ту боль, которую ему пришлось вынести, в то время как другая беспомощно наблюдает, как мои бедра выгибаются под его прикосновениями, понимая, насколько это неправильно, насколько хреново это.

Мрачная, садистская улыбка растягивается на губах Рэда.

— Смотри, вот и моя хорошая маленькая Долли. Скажи мне, как тебе это нравится.

Мои губы дрожат, когда я бормочу:

— Т-так сильно.

Рэд отпускает мое горло, уставившись на меня, пока его пальцы трахают меня мощными толчками. Он наклоняется в сторону, открывает ящик ночного столика и достает шприц.

— Протяни руку.

Его пальцы издают влажные шлепающие звуки, когда он касается меня. Я раздвигаю ноги, одновременно предлагая ему руку. Мои глаза трепещут от удовольствия, когда он зубами снимает колпачок со шприца, обнажая иглу.

— Подними ремень.

Моя рука дрожит, когда я хватаю его. Я смотрю на это, все мое тело все еще дрожит от натиска, которым этот простой предмет сокрушил меня.

Полосни им по лицу. Ослепи его. Оберни его вокруг горла и туго затягивай, душа его, пока его лицо не станет фиолетовым.

Я не могу, Файр. Я недостаточно сильна. Мои мышцы похожи на воду, а мозг — на детское питание.

— Ты знаешь, что делать, маленькая Долли.

И в чем-то он прав. Я продеваю язычок в пряжку, а затем перекидываю петлю через руку, до бицепса, и туго затягиваю ее, удерживая на месте, пока мою руку не начинает покалывать. Вены проступают под моей кожей, темно-синие, отчаянные.

Он вытаскивает пальцы из моей киски и проводит ими по моим губам.

— Оближи.

Я делаю, как он приказывает, мои глаза прикованы к игле, когда он подносит ее ближе к моей пульсирующей вене.

— Скажи, что любишь меня, Долли.

Мои глаза поворачиваются к нему, мое тело немеет, когда наши взгляды встречаются. Что-то тяжелое опускается мне на грудь, и я сразу понимаю, что это.

Отчаяние.

Воспоминания возвращаются, как ручейки крови из порезанного запястья. Я бы никогда не бросила Питера, если бы он продолжал давать мне лекарства. Я умоляла его об этом, отсосала ему за это, позволила ему трахнуть меня в задницу за это.

Я позволяла ему делать все, что он хотел, потому что я никогда не испытывала ничего столь же чертовски восхитительного, как амброзия, содержащаяся в том пластиковом шприце. Если бы он не остановился, позволив мне протрезветь, я была бы мертва.

Моя рука дрожит, но я не отпускаю ремень.

Если Файр знает, где я, он бы уже был здесь. Он меня не нашел. Возможно, никогда не найдет. Что означает, что я совершенно одна в этой адской дыре маньяка. И если это так, то я чертовски уверена, что не пройду через это трезвой.

— Я люблю тебя, — бормочу я.

Губы Рэда растягиваются в улыбке. — Я знаю, что любишь, Долли. — Он протягивает руку и касается пряди моих волос, наматывая ее на палец, уставившись на нее как загипнотизированный. — Ты и я? — Мы собираемся быть вместе навсегда.



Теплые пальцы Рэда крепко сжимают меня, когда он ведет меня вниз за руку. Я иду следом, мечтательно покачиваясь, наблюдая, как пальцы моих ног погружаются в плюшевый ковер, затем мои босые ступни шлепают по мраморному полу. Я на мгновение поднимаю взгляд, глядя сквозь красивые стеклянные стены на замерзшее озеро вдалеке.

Мне снова приснился Файр. Мы занимались любовью у очага в его бревенчатой хижине, позади нас ревело пламя.

Это было сладко, драгоценно и тянулось целую вечность. Я чувствовала его любовь с каждым толчком, с каждым покалыванием, болью и сжатием моей киски, когда он входил в меня снова и снова. Когда он засунул свой член мне в рот, растягивая мои губы вокруг своего неумолимого обхвата. Когда он заполнил мою задницу и мою киску одновременно. Когда он сказал мне, как сильно любит меня, как хочет провести со мной остаток своей жизни, что он наконец-то стал целым.

Жаль, что его здесь нет. Рэд сказал что-то насчет приготовления ужина, и я была бы рада, если бы он присоединился к нам.

Свежий аромат отбеливателя ударяет мне в нос, когда Рэд ведет меня на кухню. Это прекрасное помещение, опрятное и аккуратненькое, словно сошедшее с обложки журнала.

Или выставочный зал.

Этот момент становится очевидным, когда я понимаю, что все растения ненастоящие. Что ваза с фруктами пластиковая. Рэд ведет меня к кухонному островку, выдвигая для меня высокий табурет. Я забираюсь в него, наклоняясь вперед, пока не упираюсь локтями в столешницу, чтобы не упасть. Стол накрыт скатертью, но наготове нет ни ковриков, ни салфеток, ни столовых приборов. Только богато украшенная золотая кисточка, которая, должно быть, была антикварной, и немного кондиционирующего масла.

Может быть, ему еще нужно накрыть на стол.

— Питер рассказывал мне, как сильно ты любишь макароны с сыром, — говорит Рэд, возясь у плиты.

Я наблюдаю за его работой из-под тяжелых век, усталая, но слишком бодрая, чтобы спать. Когда он заканчивает переливать ингредиенты в кастрюлю на плите и просто стоит, помешивая, мой взгляд снова блуждает по кухне. Я замечаю подставку для ножей, несколько больших ножей, торчит из дерева.

Могу ли я взять один так, чтобы он не заметил? Мои глаза закрываются, голова опускается, пока подбородок не оказывается на груди.

Я соскальзываю с кухонного табурета, подкрадываюсь к подставке для ножей и вытаскиваю один из ножей поменьше. Макароны с сыром издают влажный чавкающий звук, когда Рэд помешивает их в кастрюле, и это звучит точно так же, как звучала моя киска полчаса назад, когда он насиловал меня. Мои пальцы сжимают рукоять ножа, и я молча подбегаю к высокому мужчине, нанося удар ножом так сильно, как только могу, целясь в заднюю часть его сердца и надеясь, что лезвие достаточно длинное, чтобы проткнуть этот больной, черный орган. — Рэд кричит, разворачиваясь, чтобы ударить меня слева, его лицо искажено больше гневом, чем болью. Я падаю на пол, карабкаясь вверх, когда он тянется за спину, чтобы вытащить нож из своей спины.

— Сука! — На его губах слюна, когда он бросается на меня.

Я пытаюсь держаться вне досягаемости, но мое тело вялое от наркотиков, а разум набит ватой. Рэд хватает меня за волосы, дергает по полу и ударяет головой о красивую керамическую плитку, оставляя на глянцевой поверхности струйку крови и несколько прядей волос.

— Я предупреждал тебя, сучка, выплевывает он мне в ухо. Появляется нож, тот самый, которым я ударила его, и он вонзает его мне в шею, прежде чем провести лезвием по моей плоти.

Мои глаза распахиваются, сердце колотится в панике. Передо мной миска с макаронами и сыром, рука Рэда на моем плече. Он протягивает мне ложку, и мне требуется секунда, чтобы понять, что он хочет, чтобы я поела.

Я не голодна, но какая-то часть меня знает, что я должна сохранять свои силы. Поэтому я набираю в ложку макарон с сыром и отправляю немного в рот, издавая соответствующие звуки и заставляя себя проглотить липкую кашу.

Рэд подходит ко мне сзади, держа в руках антикварную щетку. Я останавливаюсь, чтобы откусить еще кусочек, пока он пальцами распутывает мягкие завитки моих высушенных волос. Потом он начинает расчесывать мне волосы.

От вида старой щетки у меня мурашки по коже. Я не могу перестать думать о вшах, но, слава Богу, лекарство приглушает звук всего — даже моих эмоций. Я продолжаю есть, проглатывая каждый кусочек, напоминая себе, что мне нужно оставаться сильной, чтобы сбежать. Когда Рэд заканчивает расчесывать мои волосы, он наносит лосьон на мои локоны.

Он кажется счастливым, когда играет с моими волосами, поэтому я не протестую. Вместо этого я сосредотачиваю всю свою энергию на том, чтобы запихнуть в горло как можно больше еды без рвоты.

Я не хочу снова расстраивать его, не так, как тогда, в комнате. Я почти уверена, что запомню его наказания на долгие годы. Мои губы растягиваются в сухой улыбке.

Как Файр назвал это? Экспозиционная терапия?

Что за шутка.

Весь прогресс, которого он достиг — мы достигли — свелся на нет за несколько часов. Я чувствую, как сжимается мой разум, когда мое подсознание отчаянно пытается отделиться. Я ничего не чувствую на вкус, и наркотики в этом не виноваты. Мои чувства отключаются в попытке уберечь меня от того, что надвигается.

Боль.

Пытка.

Деградация.

Я ложкой скребу по дну теперь уже пустой тарелки, и опускаю руки по обе стороны от нее, кладя ладони на стол. Рэд все еще занят, играя с моими волосами. Он напевает. Я узнаю мелодию, но не саму песню. Питер часто напевал мне эту фразу, когда наряжал меня.

— Такая хорошенькая куколка, — бормочет Рэд, его пальцы касаются моей шеи сбоку, когда он укладывает мои короткие локоны по плечам.

Мои пальцы подергиваются, кончики волочатся по скатерти, как будто я пытаюсь вырваться из-под его прикосновений. Но у меня нет ни сил, ни воли.

Я моргаю, опускаю голову и затуманенным взглядом смотрю на скатерть. Странное ощущение. Вонючая и скользкая, но в то же время почему-то липкая. Потому что это не скатерть.

Это вощеная бумага. Я вздрагиваю, когда мой разум, наконец, устанавливает связь.

Весь кухонный островок покрыт мясницкой бумагой.





Глава 1 3




Глава 1 3

Файр

— Чертовски тяжелый, — бормочет кто-то.

То ли звук этого голоса, то ли рывок за ноги, когда меня волокут по полу, выводя меня из оцепенения. Мои глаза мерцают, но, к счастью, я достаточно восстанавливаю контроль, чтобы не дать своим глазам полностью открыться, чтобы мои мышцы начали сопротивляться.

Я приоткрываю веки, пытаясь понять, где нахожусь. Я удивлен, даже благодарен, когда понимаю, что все еще нахожусь в домике у озера. Я думаю, друг Рэда ударил меня не так сильно, как мы оба думали.

Слава Богу. Мне не нужно было, чтобы повреждение мозга добавилось к моей и без того переполняющей тарелке проблем. Однако боль в затылке говорит о тяжелой травме.

Но у меня нет головокружения, тошноты или нарушения координации, так что я надеюсь, что это исключает сотрясение мозга.

Мой противник останавливается, слышно, как он задерживает дыхание. — Господи, — шипит он, пытаясь ослабить хватку у меня под мышками.

Он все делает неправильно. Невероятно трудно тащить обмякшее тело за подмышки. Ему следовало бы завернуть меня в полотенце и протащить его по полу вместо этого. Я бы наверняка получил сотрясение мозга, спускаясь вот так по лестнице, но он бы не запыхался. Кто знает? Возможно, он смог бы защитить себя.

Но удача по-прежнему на моей стороне.

Я выхватываю нож из-за пояса и описываю им порочную дугу. Мужчина, кажется, застыл на месте от шока, когда я атакую. Он даже не поднимает руку, чтобы остановить лезвие, прежде чем оно перережет ему горло. Только когда из него хлещет короткая струя крови, он реагирует, прижимая обе руки к зияющей ране и почти комично уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Никаких криков.

Никакой борьбы. Я стою там, готовый вонзить нож ему в сердце или в живот — что угодно, что прикончит его быстрее, — но он уже безвольно опускается на колени. Должно быть, я задел его яремную вену и сонную артерию, раз он так быстро истекает кровью. Вот тогда-то я и слышу звук раздвижной двери на кухне.

Рэд вернулся.

Я бросаюсь вперед, хватаю окровавленное тело мужчины, когда он заваливается на бок, и тащу его по полу за заднюю часть кухни. Мягкое шуршание его одежды, трущейся о мрамор, легко донеслось бы до кухни, но я не могу позволить себе отвлекаться на мысль, что я мог бы предупредить Рэда о сложившейся ситуации.

Мгновение спустя мертвый мужчина оказывается за обеденным столом, за которым я прятался от Рэда, кажется, целую вечность назад.

Кровь вытекает из его перерезанного горла, собираясь черной влажной лужицей на мраморе. От того места, где я его порезал, до того места, куда я его потащил, тянется широкая полоса, но я ничего не могу с этим поделать.

Глухой удар из кухни чуть не заставляет мое сердце выскочить из груди.

Мясник, разделывающий ягненка.

Я смотрю в уже остекленевшие глаза мертвеца, присаживаюсь рядом с ним на корточки и роюсь в его карманах. Я надеялся найти какие-нибудь ключи…Я не ожидал увидеть карточку-ключ. Выдергивая ее, я секунду смотрю на нее, словно ожидая, что она превратится в его водительские права или карту лояльности «Волмарт». Но я не могу отрицать гладкий матовый пластик в моих руках.

Мой взгляд устремляется к посудному шкафу, и я застываю неподвижно, когда с кухни доносится еще один стук. Я бросаю взгляд в другую сторону, на раздвижные двери, ведущие из гостиной.

Мой мозг бешено работает.

Я выбросил из головы труп девушки на кухне, потому что волосы у нее были короче, чем у Шарлотты. Но в корзине для мусора наверху был не только шприц. У кого-то недавно были острижены волосы.

У меня может не хватить времени обыскать Комнату с Игрушками и сбежать. Я уже был удивлен одним из головорезов Рэда — каковы шансы, что есть еще один?

Глухой удар.

Все мое тело вздрагивает, а затем я несусь вперед. Не к свободе... а к Шарлотте.

Я знаю это.

Я чувствую это.

Я иду, моя девочка. Я иду.

Шкаф все еще там, где я его оставил. Я провожу карточкой-ключом по панели, глядя на крошечный красный огонек, в то время как мое сердце бешено колотится в груди. Он бесшумно переключается с красного на зеленый. Я даже не останавливаюсь, чтобы поблагодарить Бога, госпожу Удачу или еще какое-нибудь божество, наблюдающее за мной. Я протискиваюсь внутрь и быстро закрываю за собой дверь. Мои ботинки стучат по лестнице, осторожность отброшена на ветер теперь, когда я нахожусь за звуконепроницаемой дверью.

Карточка-ключ подходит и для входа в Комнату с Игрушками, и я распахиваю дверь так быстро, как только могу, и вхожу во влажную мечту педофила.

Как будто мягкие игрушки, выстроившиеся вдоль одной стены, были недостаточно жуткими, кто-то решил добавить розовую кровать с оборками. Кроме того, к стене прикреплена удушающая цепь, на случай, если тот, кто остался в этой комнате, забыл, что он пленник.

Когда папка Шарлотты попала ко мне на стол за неделю до того, как она начала мои занятия арт-терапией, я немедленно позвонил своему знакомому. Раньше он работала на ФБР, и у него до сих пор есть контакты в Бюро. Он раздобыл досье Питера Монро и прислал мне фотографии с места преступления, которые они сделали после его ареста.

Ничего не изменилось.

За исключением одной вещи.

Шарлотта.

Боль, которую я испытываю в груди, когда вижу, что она сидит, ссутулившись, на кровати, как сломанная игрушка, можно было бы принять за чертов сердечный приступ. Я не знаю, где я нахожу самообладание, но вместо того, чтобы броситься к ней, подхватить ее на руки, прижать к себе, я заставляю себя медленно выдохнуть и придвинуться ближе, подняв руки.

— Шарлотта. — Мне приходится трижды произнести ее имя, прежде чем она поднимает на меня пустые глаза.

Уголок ее рта приподнимается. — Ты вернулся, — бормочет она. Затем ее рот опускается. — Ты пропустил ужин.

Я мысленно возвращаюсь к сцене ужаса выше, и мне приходится бороться с волной яркого, горячего гнева. Он заставил ее смотреть, как он разделывал ту бедную девушку? Неужели она вот так сидела здесь, ожидая своей очереди? Так вот почему ее глаза такие стеклянные, а тело такое вялое?

Но затем мой взгляд перемещается на ее руку, на синяк на сгибе локтя. Ее накачали наркотиками. Ее волосы подстрижены чуть ниже плеч. Мой взгляд скользит по ней, охватывая все ее обнаженное тело, подсчитывая травмы. Боже Милостивый, их так много. Она вся в синяках, самый неприятный из них — на горле — рубцы, которые, должно быть, остались от ремня. Отметины на ее бедрах и груди.

Питер был груб с ней, но он был дилетантом по сравнению с монстром, который это сделал.

Моя грудь так сдавлена, что причиняет боль, легкие так сжаты, что я могу дышать только коротко и неглубоко.

— Прости, я пропустил ужин. Я обещаю, что заглажу свою вину перед тобой. — Я не знаю, как мой голос может быть таким спокойным.

Шарлотта одаривает меня еще одной глуповатой улыбкой. — Я ела макароны с сыром.

— Это так здорово, моя девочка. — Я подхожу ближе, в голове все перемешивается.

Нам нужно уходить.

Сейчас.

Но она голая, взвинченная и, вполне возможно, переживает психотический срыв. Мне нужно ее чем-нибудь укутать, иначе она не выдержит холода на улице. И мне нужно, чтобы она вела себя тихо, чтобы нас не застукали на выходе. Я приподнимаю край простыни, не сводя с нее глаз, ожидая малейшего изменения в ее настроении.

— Ты сделаешь это снова? — спрашивает она, и в ее глазах появляется почти застенчивый взгляд.

— Что сделаю, Шарлотта?

— Ты еще раз так жестко трахнешь меня?

Я резко выпрямляюсь, парализованный ее вопросом. Шарлотта медленно раздвигает ноги, ее позвоночник, кажется, тает, когда она откидывается на кровать. Внутренняя сторона ее бедер такая же в синяках, как и все остальное тело. Все мои сомнения по поводу того, больной я ублюдок или нет, внезапно развеиваются. Потому что, глядя на Шарлотту сверху вниз, зная, что у нас есть драгоценные секунды, чтобы сбежать, все, о чем я могу думать, это о том, как сильно я хочу добавить своих синяков к ее истерзанному телу.

— Я так и сделаю, — выдавливаю я хриплым голосом, с трудом сглатывая.

Шарлотта надувает губы.

— Обещаю.

Рэд, должно быть, накачал ее героином. Это единственный наркотик, который приходит мне на ум, который уничтожил бы подобные запреты, не превращая ее в жеманную гедонистку, как МДМА.

— Я обещаю, моя девочка. — Склонившись над ней, я срываю простыню, с другой стороны, от нее и оборачиваю обе половинки вокруг ее обнаженного тела... но не раньше, чем насыщусь видом ее опустошенной киски и нежной груди. — Пойдем со мной, помолчи, и я трахну тебя так сильно, что у тебя пойдет кровь из обеих дырочек.

Глаза Шарлотты расширяются, и на мгновение мне кажется, что я зашел слишком далеко. Но затем она кивает, хватается за простыню и со второй попытки садится. Я прикладываю палец к губам, и она кивает, молча следуя за мной, пока я вывожу ее из Комнаты с Игрушками.

Наверху лестницы я прикладываю ухо к двери, прежде чем открыть ее, затем пропускаю Шарлотту, прежде чем схватить ее за плечи, чтобы направить. Я не могу допустить, чтобы она сделала хоть одно неверное движение. Мое сердце колотится о ребра, когда я замираю, напрягая слух. Из кухни больше не доносится никаких звуков. Рэд ушел с другим ведром человеческих останков или он еще где-то в доме?

Дверь на кухню, возможно, все еще открыта. Я мог бы увести Шарлотту, попытаться выйти через одну из раздвижных дверей в гостиной, но если они будут заперты, то нам обоим крышка.

Я не знаю, кто за нами присматривает, но, как будто эта мысль призвала его, я слышу, как открывается кухонная дверь.

Шарлотта издает тихий звук, и я поспешно зажимаю ей рот рукой на случай, если она решит закричать. Хрен знает, я даже не мог винить ее после того, через что Рэд заставил ее пройти.

Она расслабляется, ее глаза трепещут, никакого сопротивления.

Дверь кухни закрывается. Я сжимаю плечи Шарлотты, и когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, я снова прикладываю палец к губам.

Она кивает, ее глаза широко раскрыты и напуганы, но когда я делаю шаг дальше в столовую, она следует за мной. Я протягиваю руку, и она неохотно останавливается. Я поднимаю голову, пытаясь заглянуть на кухню, не выставляя себя напоказ.

Там пусто.

Ну, за исключением девушки на кухонном островке, конечно. Мою кожу покалывает от беспокойства, когда я подхожу ближе, на этот раз вытягивая шею, чтобы выглянуть за стеклянную дверь. Рэд направляется к озеру, ведро покачивается у него на боку.

Мое сердце учащенно бьется от облегчения, но он, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, внезапно оборачивается и смотрит прямо на меня. Я отступаю назад, подавляя крик удивления, и прижимаюсь спиной к стене.

Иисус гребаный Христос.

Шарлотта наблюдает за мной с расстояния в несколько футов, ее лицо бледное, как сливки. Я поднимаю руку, чтобы сказать ей, что со мной все в порядке, что у нас все в порядке, но она так сильно дрожит, что я опускаю ее. Я заставляю себя снова выглянуть и снова вижу Рэда, направляющегося к озеру. Я подзываю Шарлотту и, когда она подходит ко мне, закрываю ей глаза рукой. — Ты доверяешь мне, не так ли?

— Д-да.

— Тогда закрой глаза и не открывай их, пока я не разрешу.

— Но я упаду, — торопливо шепчет она.

— Я тебе не позволю.

Она хочет, что-то сказать, когда она сглатывает, затем слегка кивает мне.

— Что бы ты ни делала, Шарлотта, не смотри. Обещай мне, что будешь держать глаза закрытыми.

На ее ресницах блестят слезы.

— В чем дело?

Слава Богу. Если она не знает, что находится на кухне, значит, она не была свидетельницей разделки последней жертвы Рэда.

— Поверь мне, — бормочу я, потирая большим пальцем ее нижнюю губу. — Я не дам тебе упасть.

Она снова кивает, а затем крепко зажмуривает глаза.

Взяв ее за руку, я беру себя в руки и захожу на кухню. Она не видит, но это не значит, что она не чувствует запаха. И на самом деле нет ничего лучше запаха тела.

Не только кровь, но и все остальное.

Кишечник, мочевой пузырь, первичный бульон, в котором плавают наши органы, соки, которые они сами содержат. Он отвратительно сладкий и такой, такой горький.

Шарлотту рвет, она зажимает рот рукой, чтобы приглушить звук.

— Все в порядке, — бормочу я, сжимая ее руку и ведя к стеклянной двери. — У нас все в порядке.





Глава 14




Глава 14

Шарлотта

Меня разбудила Эрроу. Я смотрю на костлявые пальцы голых ветвей высоко вверху, которые цепляются за чернильное зимнее небо. Единственный свет — красное зарево, отбрасываемое догорающими углями походного костра.

— Привет, девочка, — бормочу я, пытаясь погладить Эрроу, но вместо этого получаю еще один влажный поцелуй. — Ладно, ладно.

Я с трудом сажусь, холод проникает сквозь щель в простынях и куртке Файра, прежде чем я успеваю укутать себя двумя половинками. Я расположилась так, что мои ноги почти касались камней, сложенных вокруг костра. Судя по тому, какие они холодные на ощупь, я бы, вероятно, потеряла их из-за обморожения, если бы это было не так.

— Гидеон? — Я оглядываюсь, но у костра только я и Эрроу. Я поспешно возвращаюсь мыслями назад, выискивая сквозь наркотический туман то немногое, что могу вспомнить.

Дом у озера.

Рэд.

Воздух был ледяным. От снега мои ноги заледенели, а затем начал он въедаться в них. Как только мы скрылись из виду, Файр остановился и снял обувь, надев носки мне на ноги. Если бы они не были на несколько размеров больше, я уверена, он бы попытался заставить меня надеть его мокасины.

Носки помогли, но лишь отчасти. Как только они намокли, вернулся пронизывающий холод. Я помню, как Файр через некоторое время вернулся в дом у озера, и я не могла понять, почему он ведет меня обратно к Рэду. Я подумала, что сделала что-то не так. Я разрыдалась как идиотка, вынудив Файра остановиться и успокоить меня.

Поверь мне, Шарлотта.

Вот тогда-то Эрроу и подбежала к нам по снегу, чуть не сбив меня с ног, когда увидела. Невозможно испытывать страх, или стыд, или жалость к себе, когда шестидесятифунтовый комок шерсти пытается зализать тебя до смерти. Но Файр не позволил нашему воссоединению продолжаться слишком долго. Мы все еще были в опасности, а мгновение спустя снова были в движении. Этот мрачный день клонился к сумеркам.

— Где твой папа? — Спрашиваю я Эрроу, получая еще один восторженный поцелуй в щеку за мои усилия. — Ладно, — говорю я сквозь смешок, мои губы растягиваются в неохотной улыбке. — Я тоже рада тебя видеть, милая.

Лабрадор подходит и садится рядом со мной, и я прижимаюсь к ее теплому телу, пока мы смотрим на огонь. Ощущения начинают распространяться по моим конечностям. Либо лекарство Рэда начинает действовать, либо огню, наконец, удалось согреть меня после того, как я замерзла. Вот тогда вся боль возвращается. Какой бы неприятной она ни была, я приветствую ее. По крайней мере, я знаю, что буду жить.

Мои глаза начинают затуманиваться.

— Знаешь, он спас меня, — шепчу я Эрроу, обнимая ее и нежно сжимая.

Я не единственная, кто ранен. На плече Эрроу пятно засохшей крови. Хотя, похоже, ее это не беспокоит, так что есть за что быть благодарной.

— Твой отец — герой.

— Герой вытащил бы тебя до того, как это чудовище подняло на тебя руку.

Я оборачиваюсь, с облегчением улыбаясь Файру, когда он выходит на свет костра. Эрроу мгновенно оказывается наверху, унося с собой свое восхитительное тепло, когда она подбегает поздороваться. Файр треплет ее за уши, одаривая нежной, расслабленной улыбкой, которая согревает меня больше, чем тепло тела лабрадора.

Я не знаю, откуда берется эта мысль, но внезапно представляю, как Файр также улыбается темноволосой малышке.

Нашей малышке.

Быстро моргая, я отворачиваюсь к огню, кутаясь в простыни. Я уже очень, очень давно не строила планов на будущее. Моим терапевтам никогда не нравилось, когда я говорила им, что ничего не вижу, когда смотрю вперед на пять, десять, пятнадцать лет. Как я могла представить себе будущее, когда я едва могла прожить один день без желания покончить с собой? Похоже, моя встреча со смертью сделала меня сентиментальной.

Громкий удар вырывает меня из мрачных раздумий — Файр роняет огромную спортивную сумку рядом со мной. Я хмуро смотрю на него, затем на Файра, который присаживается рядом и расстегивает молнию. На нем другая одежда?

— Вот. — Он протягивает мне пару леггинсов, терможилет и несколько толстых носков.

— Где ты это взял?

— В Домике в нескольких милях отсюда. Любители пеших прогулок.

Я пытаюсь представить сценарий, при котором я не замерзну до смерти в тот момент, когда сниму куртку Файра. Моего воображения недостаточно.

— А мы не можем просто пойти туда?

— Не уверен, что им понравится наша компания. Там было шампанское и розы.

— Ты вломился к ним в хижину, пока они были там?

Он пожимает плечами, доставая палатку из огромной походной сумки.

— Думаю, я мог бы подождать, пока они уснут. Но, судя по звукам, они собирались бодрствовать еще несколько часов. — Он смотрит на меня, затем на мои ноги, все еще завернутые в простыню. — Возможно, ты потеряла несколько пальцев на ногах в процессе.

Когда он понимает, что я не спешу одеваться, он хмуро смотрит на меня и выхватывает носки у меня из рук, подходит к моим ногам и натягивает их. — У тебя есть желание умереть?

— Здесь холодно, — жалуюсь я, мои пальцы на ногах подгибаются, когда волна ледяного воздуха омывает их. К счастью, Файр быстро натягивает толстые носки и начинает растирать мои ступни между ладонями. Вспыхивают уколы боли, но я морщусь и терплю это, зная, что это просто кровь возвращается в мои заледеневшие конечности.

— Лучше? — спрашивает он, глядя на меня своими невероятно темными глазами.

— Благодарю тебя.

— Теперь одежда.

Я стону, плотнее кутаясь в его куртку. — Слишком холодно.

У него такой вид, будто он собирается возразить, затем он чуть опускает голову. — Я поставлю палатку. Ты сможешь переодеться внутри, как только я закончу.

Он думает, что я стесняюсь одеваться в его присутствии. В этом нет никакого смысла — он уже видел меня обнаженной. Когда Файр занимается любовью, он занимается любовью со всем моим телом, даже с теми частями, которые я никогда не считала заслуживающими. — Я не смущаюсь, я просто отморожу свою задницу.

Он избегает зрительного контакта, пока устанавливает маленькую двухместную палатку. Он даже украл пару спальных мешков, хотя хрен знает, как он все это поместил в эту сумку. Как только он заканчивает, я захожу в палатку и натягиваю терможилет и леггинсы, прежде чем снова закутаться в толстое пальто Файра. Через несколько секунд термоодежда начинает выполнять свою работу.

Блаженство.

На огне стоит маленький котелок, и я улавливаю запах какого-то мясного рагу, прежде чем устраиваюсь поудобнее рядом с Эрроу. Собака задыхается от жары, но, похоже, полна решимости остаться у огня. Должно быть, отстойно быть на ее месте летом, но, Боже, чего бы я только не отдала, чтобы прямо сейчас надеть толстую меховую шубу.

Мы едим в тишине, даже Эрроу проглатывает консервированное тушеное мясо, когда Файр протягивает ей остывший горшочек. Заметив мой настороженный взгляд, он улыбается.

— Не волнуйся, я отправлю им по почте немного денег взамен всего, что взял.

— Что, если бы они собирались завтра в поход, а мы только что разрушили их планы?

— Завтра? — Файр оглядывается на сугробы светлого снега вокруг нас. — Только охотники выходят на улицу в такую погоду, и они определенно не охотники.

Как только Файр убирает остатки ужина и задувает огонь, он указывает на палатку. — Внутри будет теплее.

Нам троим, втиснутым в двухместную палатку, тесновато, но, по крайней мере, она быстро прогревается. Файр включает маленькую светодиодную лампу и устанавливает ее позади нас, где она отражает сияющие глаза Эрроу, когда она смотрит на меня с откровенным обожанием.

Я улыбаюсь ей и замечаю, что Файр некоторое время наблюдает за нами, прежде чем сказать:

— Она скучала по тебе.

Я усмехаюсь. — Она меня едва знает.

— Она влюбилась в тебя в тот день, когда встретила.

Я качаю головой, и Эрроу вздыхает и закрывает глаза, как будто рада, что Файр наконец объяснил ее увлечение мной.

— Как и я.

Слезы наворачиваются у меня на глазах, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и вижу такую же глубокую любовь, сияющую в его глазах. У меня перехватывает дыхание. Я едва могу произнести его имя.

— Гидеон...

— Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — бормочет он.

Я подтягиваю колени к груди и обнимаю их. Теперь уже не потому, что мне холодно, а потому, что мне нужно ухватиться за что-нибудь твердое. Мой разум еще не совсем осознал, что реально, а что нет.

Боже милостивый, что, если это всего лишь очередной сон наяву, и я в нескольких секундах от того, чтобы снова проснуться в Комнате с Игрушками?

Теплые, сильные пальцы сжимают мою руку. Я смотрю на Файра, наши тела меньше чем в футе друг от друга в маленькой палатке.

— Ты пройдешь через это, Шарлотта. У меня есть доказательства твоей стойкости, твоей силы.

— А что, если я не смогу? — Шепчу я. — Я чувствую себя... разбитой. Сломленной.

— Твоему разуму нужно время, чтобы прийти в себя. — Его глаза бегают по сторонам, бросая взгляды на стены палатки, когда порыв ветра заставляет трепетать плотную ткань. — Ты все еще в "битве или бегстве", и это понятно. Как только мы вернемся домой...

Домой.

Это слово звенит, как церковный колокол. Эрроу навостряет уши, ее карие глаза неохотно открываются на несколько секунд, прежде чем снова закрыться. Она испускает еще один порывистый вздох.

— Я думала, ты мертв. — Я поворачиваю руку, хватаю Файра за пальцы, сжимаю их. — Когда я проснулась в машине и не могла тебя найти, я подумала, подумала, что ты…

Я прерываюсь, всхлипывая, но Файр уже притягивает меня ближе. Сильные руки обвиваются вокруг моего тела, его теплое дыхание касается моей шеи. Я поднимаю голову, умоляя его о поцелуе, и он смотрит на меня сверху вниз с неприкрытым голодом. Но вместо того, чтобы поцеловать меня, он зарывается лицом мне в шею.

— Шарлотта...

— Почему ты не целуешь меня? — Мой голос срывается от усилий сдержать слезы. — Что со мной не так?

— Господи, — бормочет он, прижимаясь к моей коже. — Ты так думаешь? Что с тобой что-то не так? — Он отстраняется, в его глазах горит расплавленный огонь, пока он изучает мое лицо. — Ты только что прошла через...

— Черт, — горько перебиваю я, мой рот сжимается в сердитую линию. — Мне не нужна твоя жалость. Мне нужно знать, что я все еще жива и что я могу чувствовать что-то, что не является болью, ненавистью или унижением.

Между его густыми черными бровями появляется небольшая морщинка. — Я не могу...

Я отталкиваю его от себя и опускаюсь на колени. Свирепо глядя на него, провоцируя остановить меня, я сбрасываю его пальто со своих плеч. В палатке достаточно тепло, и, когда я снимаю жилет, по коже почти не бегут мурашками.

— Здесь слишком холодно. — Он хватает свое пальто и пытается снова накинуть его мне на плечи.

— Трус! — Я отбрасываю его руки, вскидывая голову так, что мои короткие волосы до плеч ниспадают на шею. — Посмотри на меня, Файр. Посмотри, что он со мной сделал.

— Мне жаль. — Я никогда не слышала голос Гидеона таким свинцовым, таким наполненным отчаянием, как в тот момент.

Я свирепо смотрю на него.

— Ты этого со мной не делал. Это сделал он. Рэд сделал это со мной. — Я провожу руками по своей груди, вниз по животу. — Он причинил мне боль, Файр, и он получит по заслугам. Но прямо сейчас, мне нужно, чтобы ты перестал смотреть на меня, как на сломанную куклу... — Мой голос срывается, ужасное эхо наполняет мою голову.

Хорошенькая маленькая куколка.

— И посмотрел на меня, как раньше. Как будто я твоя девушка. Как будто ты хочешь обнять меня, поцеловать... и заняться со мной любовью.

— Шарлотта... — Голос Файра такой тихий, что я едва слышу его. Он берет меня за руки, заглядывая так глубоко в мои глаза, что кажется, будто он может увидеть все с того дня, как я родилась. Впитывает каждую унцию боли и страданий, которые я когда-либо испытывала.

Я так близка к слезам, что у меня раскалывается голова. Если он снова оттолкнет меня, я развалюсь на тысячу таких маленьких осколков, что никто никогда не сможет собрать меня обратно.

Но он не отталкивает меня.

Глаза Файра тонут в моем страдании, он притягивает меня к себе и медленно, с силой прижимается своими губами к моим. Я облегченно вздыхаю от этого прикосновения. Он не целует меня нежно. Его губы поедают мои, прижимаясь так сильно, что я ощущаю вкус крови во рту.

Мгновение спустя я лежу на спине, его куртка и спальный мешок — единственная изоляция между мной и ледяной лесной подстилкой.

— Ты такая холодная, — сердито бормочет он.

— Тогда согрей меня.

Файр рычит мне на ухо в ответ на вызов, а затем переворачивает меня на живот. Я вскрикиваю, когда он срывает с меня леггинсы — не полностью, но чуть ниже изгиба моей задницы, чтобы согреть ноги. Несмотря на то, как крепко мои ноги сцеплены вместе, он все равно находит достаточно места для своей руки.

Моя спина согревается, когда он накрывает меня, и я стону, когда он покусывает мое плечо, шею, подбородок. Я поворачиваюсь для поцелуя, и он захватывает мой рот своим в неистовом поцелуе, от которого у меня перехватывает дыхание, его пальцы безжалостно скользят по моей киске, пока я не чувствую, как теплая влага растекается по моей коже.

— Это вредно для здоровья, — бормочет Файр, трение между его рукой и моей киской усиливается настолько, что согревает все мое тело.

— Заткнись и трахни меня.

— Ты повторяешь старый сценарий. Используешь секс, чтобы справиться со своей травмой. Распущенность — это...

— Ты называешь меня шлюхой? — Я прижимаюсь к нему, заставляя его стонать у меня на затылке. — Хорошо, Гидеон. Я шлюха. А теперь почему бы тебе не перестать подвергать меня психоанализу и не трахнуть меня, как грязную шлюху, которой я и являюсь?

Раздается скрежет расстегиваемой молнии, а затем он засовывает член глубоко в мою мокрую киску по самые яйца. Я задыхаюсь от боли, от облегчения, от такого чертова удовольствия, что мне кажется, будто я покидаю Землю. Мои пальцы сжимаются в толстых носках, которые он украл для меня, когда он вытаскивает член и с силой входит обратно, растягивая меня шире, чем любой член, на котором я когда-либо имела удовольствие ездить верхом.

— Черт возьми, да, — бормочу я, в экстазе запрокидывая голову.

Он грубо хватает меня за грудь, и, несмотря на боль, когда он массирует мою плоть, я выгибаю спину, чтобы наполнить его руку. В его толчках есть отчаянная настойчивость, когда он начинает трахать меня, как животное. Наши стоны наполняют палатку горячим, влажным воздухом, и аромат моего возбуждения усиливается с каждым влажным шлепком, когда он все глубже проникает в меня.

Оставляя мою грудь, он вместо этого засовывает руку мне между ног, размазывая мои истекающие соки, прежде чем они успевают впитаться в леггинсы, а затем массирует смазкой мою задницу. Я ахаю, напрягаясь, когда он погружает свой большой палец в мою заднюю часть. Он начинает трахать эту узкую дырочку в такт тому, как его член врезается в мою киску, и каждый раз, когда он заполняет меня, глубокий всплеск удовольствия пронзает меня.

— Черт, черт, черт! — Я теряю контроль над своим телом. Я толкаюсь в него так сильно и быстро, как только могу, загоняя его большой палец и член еще глубже в меня.

— Господи, девочка, ты просто беспощадна, — говорит он.

— Ты никогда раньше не трахал грязную шлюху? — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

За этот комментарий я получаю шлепок по заднице, но это только заставляет меня трахать его сильнее. — Вы всех своих пациентов так жестко трахаете, профессор?

По его рычанию я понимаю, что разозлила его. Судя по тому, как он с грохотом входит в мою киску, я потрясена, что еще не кончила. Но только когда он другой рукой начинает массировать мой клитор до боли, мое тело напрягается, и я теряю себя в бессловесном крике освобождения.

Он не прекращает входить в меня. Я обмякаю, но он просто хватает меня за бедра и продолжает толкаться.

Секундой позже он стонет и врезается в меня, его член пульсирует, когда он выпускает сперму глубоко в мою киску.

Файр наклоняется ко мне, хватая за мои гораздо более короткие волосы и используя их, чтобы повернуть мою голову в сторону. Член все еще погружен в меня, он целует меня долго и глубоко.

— Ты больна, Шарлотта, — шепчет он мне на ухо.

Я слишком устала, чтобы спорить, и слишком слаба, чтобы сопротивляться, когда его вес прижимает меня к полу.

— Но я исцелял тебя раньше, и, клянусь Богом, сделаю это снова.

— При одном условии.

Я чувствую, как его тело напрягается рядом с моим, пока он ждет, но он знает, что за этим последует, так же точно, как я знаю, что он согласится.

— Я буду рядом, когда ты выпотрошишь этого психа, как гребаную свинью, которой он и является.

Он убирает волосы с моего лица и целует в уголок рта.

— Я не собираюсь выпускать ему кишки, — говорит он.

Я начинаю дуться, но Файр дарит мне еще один нежный поцелуй, а затем издает рокот глубоко в груди.

— Он будет страдать в десять раз больше за то, что сделал с тобой и со всеми остальными, кому причинил боль.

— Да, — бормочу я, извиваясь в объятиях Файра, когда его слова наполняют меня глубоким, развратным чувством тоски.

— Тогда мы прикончим его, Шарлотта. Вместе.





Глава 15





Глава 15

Файр

Я удивлен, что Шарлотта все еще спит, когда я возвращаюсь в наш номер с завтраком.

Когда я уходил, она не спала и собиралась в душ. Думаю, вместо этого она решила выспаться. Меня не было не так уж долго, но она уже свернулась в маленький комочек под ярким одеялом, ее руки согнуты под подбородком.

Эрроу лежит, свернувшись калачиком, рядом с ней, и хоть убей, я не могу сказать, кто из них храпит громче. Я ставлю кофе на стол, ожидая, что шорох коричневого пакета с нашими двумя кексами и несколькими кусочками бекона разбудит Эрроу, но дамы, похоже, этим утром серьезно относятся к своему прекрасному сну.

Прошла неделя с тех пор, как мы сбежали из домика у озера. Неделя переездов из мотеля в мотель — слишком параноидальные, чтобы оставаться на одном месте, пока мы охотимся на Рэда.

Как только мы вернулись в цивилизованный мир, и я взял напрокат машину, мы вернулись в дом у озера. Он был пуст, вычищен и украшен вывеской "Продается". Риэлтор была нашим первым контактным лицом, но все, что она нам сказала, это то, что это было имущество покойного.

По ее словам, он пустовал с момента последнего визита Питера несколько месяцев назад. Она даже казалась правдоподобно удивленной, когда Шарлотта сказала, что слышала о каком-то похищении по этому адресу в начале того года.

С тех пор мы пытались разузнать о местонахождении Рэда, но безуспешно.

Я делаю глоток из бумажного кофейного стаканчика, слегка хмурясь, когда мои мысли становятся мрачными. Последние день или два я боролся с принятием решения. Я уверен, что смогу найти Рэда, если у меня будет достаточно времени и ресурсов, но теперь, когда он ушел в подполье, это займет больше времени. Я мог бы передать все копам, и пусть они забирают это дело... но тогда я нарушу свое обещание Шарлотте, и то, в чем я поклялся себе в ту ночь, когда Рэд убил мою семью самым жестоким способом, который только можно себе представить.

Рэд не заслуживает смягченного приговора в какой-нибудь исправительной колонии для белых воротничков, где он может общаться со своими друзьями с помощью зашифрованных писем, в то время как о каждой его нужде позаботились. Черт возьми, нет. Рэд заслужил месяцы мучительных физических и психологических пыток.

Я делаю еще глоток кофе, кивая головой в молчаливом согласии. Думаю, тогда я принял решение. Теперь нужно найти этого ублюдка, чтобы мы могли покончить с его царством террора раз и навсегда.

Рэд есть и всегда был призраком. Он действует на задворках общества, окруженный толпой преданных подхалимов, которые сделают для него все. Убийство, похищение, изнасилование.

Я смотрю на ноутбук, который купил несколько дней назад. Мы могли бы вернуться домой и забрать все необходимое, но это было слишком рискованно. Рэд, должно быть, уже знает, где я остановился, и он, несомненно, положил бы глаз на мой дом.

Мы так и не прекратили бегать после той первой ночи в Уоспвуд форест, где Шарлотта чуть не лишилась пальцев на ногах. Где я чуть не сошел с ума. Я отгоняю бесполезную мысль, делаю глоток кофе, сажусь за стол и открываю ноутбук.

Подхалимы.

Педофилы и преступные группировки скрытны, неуловимы. И эксклюзивны. Даже после постановки тех кадров с Шарлоттой, переодетой малолеткой, я не смог втереться в доверие. Полагаю, она была недостаточно молода. Единственным человеком, с которым у меня был какой-то прогресс, был Брент92. Я почти заполучил его, но потом он исчез.

Я захожу в чат «Белая Лилия», и, к моему удивлению, меня встречает горстка непрочитанных сообщений, отправленных мне не кем иным, как Брент92. Но едва я дочитываю третье, как хмурюсь и откидываюсь на спинку стула, делая еще один глоток кофе. Что-то не так.

Хотя тон сообщений не изменился, очевидно, что я обращаюсь к другому человеку. Этот Брент слишком много пишет, и это говорит о глубокой неуверенности.

Когда МиллиД, персонаж, которого я создал, чтобы заманить Брента92 на встречу, не ответил, его сообщения стали заметно более агрессивными, обещая дорогие подарки и запрещенные технологии.

Предыдущий участник нашего чата никогда не был агрессивным. Во всяком случае, было практически невозможно вовлечь его в разговор. Была ли эта учетная запись передана кому-то другому? Кто-то с меньшим опытом выслеживания потенциальных жертв? Последнее сообщение было просьбой к Милли поговорить с ним и было жалобным:

— Что я сделал не так? — завернутый в неуклюжий сленг.

Я делаю паузу, держа пальцы поднятыми над клавиатурой, а затем набираю сообщение.

МиллиД:

НЕ ЗЛИСЬ. РОДИТЕЛИ ЗАБРАЛИ МОЙ ТЕЛЕФОН.

Последнее, чего я ожидал, это мгновенного ответа, но через несколько секунд после доставки «Брент92» выходит в Сеть и печатает ответ.

Бренд92:

ЧЕРТ, ЭТО ОТСТОЙ. ДУМАЛ, Я ТЕБЯ РАЗОЗЛИЛ.

МиллиД:

ВОЗМОЖНО, Я ПРОСТО ВОСПОЛЬЗУЮСЬ ТВОИМ ПРЕДЛОЖЕНИЕМ О ПОКУПКЕ НОВОГО ТЕЛЕФОНА. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, У МЕНЯ БУДЕТ РЕЗЕРВНАЯ КОПИЯ.

Бренд92:

ДА! КУДА Я МОГУ ЗАКАЗАТЬ ДОСТАВКУ?

МиллиД:

Я НЕ ДАМ ТЕБЕ СВОЙ АДРЕС, ПСИХ.

Я смягчаю удар, добавляя подмигивающие эмодзи.

«Брент92» ничего не говорит. Я выдерживаю паузу или две, а затем добавляю еще один комментарий.

МиллиД:

ЕСЛИ ТЫ НЕ ВОЗРАЖАЕШЬ, МОЯ НАДОЕДЛИВАЯ СЕСТРЕНКА ОКОЛАЧИВАЕТСЯ ПОБЛИЗОСТИ, МЫ МОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ В ТОРГОВОМ ЦЕНТРЕ В ПЯТНИЦУ.

Бренд92:

НЕ ЗНАЛ, ЧТО У ТЕБЯ ЕСТЬ СЕСТРА.

МиллиД:

ПОТОМУ ЧТО ОНА РАЗДРАЖАЕТ.

Бренд92:

В ПЯТНИЦУ У МЕНЯ ТРЕНИРОВКА ПО ФУТБОЛУ. В КАКОЕ ВРЕМЯ УДОБНО?

МиллиД:

Я МОГУ В 5.

Бренд92:

ЭТО БУДЕТ НЕЛЕГКО, НО Я СДЕЛАЮ ВСЕ, ЧТО В МОИХ СИЛАХ.

Я откидываюсь на спинку стула, сплетая пальцы за шеей и потягиваясь. У меня нет намерения встречаться с Брентом в переполненном торговом центре, но если я не буду вести себя как осторожный подросток, то он почует неприятности за милю.

Изменить планы в последнюю минуту должно быть достаточно легко, и он должен еще больше стремиться к встрече теперь, когда он знает, что есть добыча помоложе.

Бросаю взгляд туда, где спят Шарлотта и Эрроу, и моя челюсть сжимается.

Теперь все зависит от Шарлотты. Она нужна мне... но я понятия не имею, согласится ли она на что-то настолько опасное.





Глава 16




Глава 16

Шарлотта

Я просыпаюсь от мощного пинка Эрроу. Ее лапа бьет меня по задней поверхности бедра, прямо над другим синяком на том же месте.

— Ой! — Я приподнимаюсь на локтях и свирепо смотрю на нее, но она, кажется, этого не замечает. Она слишком занята, растягиваясь на двуспальной кровати, фактически оттесняя меня от себя. Я встаю с угрюмым стоном, провожу руками по лицу, возвращаясь к реальности. Не могу поверить, что снова заснула.

Я слышу, как льется вода в душе, и снова стону. Черт возьми, теперь Гидеон занял мое место. Лучше бы он оставил мне немного горячей воды. Мои губы растягиваются в улыбке. Я могла бы подождать, пока он закончит, или могла бы привести планету в порядок и сэкономить немного воды...

Я проскальзываю в крошечную ванную комнату в номере мотеля, ухмыляясь его темному силуэту. Когда я закрываю за собой дверь, уже расстегивая джинсы, облако тумана застилает мне обзор. Порыв, что-то сродни дежавю, но гораздо более зловещее, пронзает меня, когда мое тело обмякает.

Питер толкает меня под обжигающе горячую воду душа, на его губах появляется отвратительная улыбка, когда я вою от боли. На моей коже проступают красные пятна, моя кожа в нескольких секундах от того, чтобы покрыться волдырями от сильного жара. — Пожалуйста! Пожалуйста! — Я умоляю его, разворачиваясь, чтобы вырваться. Он легко держит меня, лекарство, которое он дал мне ранее, ослабляет мои мышцы. — Вот что происходит, когда ты меня не слушаешь, — усмехается Питер с садистской улыбкой. — Вот что происходит, когда ты дерешься.

Я отталкиваю руки, пытающиеся схватить меня за одежду, мои глаза распахиваются, и я вижу обеспокоенное лицо Файра.

— Нет! — Кричу я, пиная его в голень и пытаясь рывком открыть дверь ванной.

— Шарлотта! — В его голосе слышится разочарование, и изрядная доля гнева. — Прекрати, или ты поранишься!

— Держись от меня подальше! — Я кричу, переворачиваясь на живот и пытаясь отползти. Файр обнимает меня за талию, поднимает и усаживает на туалетный столик.

Его руки обхватывают мое лицо, яростно вытирая пряди волос, прилипшие к моим влажным от пота щекам. — Вернись ко мне, Шарлотта. Сегодня среда. Ты со мной в мотеле. Ты в безопасности.

Я отвожу глаза от его пристального взгляда. Я все еще чувствую жжение воды на своей коже, болезненную хватку Питера, когда он удерживает меня на месте. Но Файр продолжает гладить меня по щекам, продолжает водить большими пальцами по моим скулам. Его нежные прикосновения успокаивают меня, его успокаивающие слова рассеивают страх.

— Шарлотта, вернись.

Вернись.

Постепенно ужасное воспоминание отступает. Фантомная боль от обжигающей воды исчезает. Я прерывисто всхлипываю и утыкаюсь Файру в грудь, пока он прижимает меня к своему телу.

— Я знаю, что это больно, детка, — шепчет он мне в волосы, гладя по голове, — я знаю. Я знаю.

Кажется, что я целую вечность нахожусь в ловушке этого изматывающего момента, цунами моих эмоций, вырывающихся неудержимым потоком.

Стыд, ужас, вина. Очень медленно этот поток превращается в ручей, затем в струйку.

Мое тело весит целую тонну, и, словно зная, что у меня нет сил пошевелиться, Файр поднимает меня на руки и выходит из ванной.

— Нет, — слабо выдавливаю я. — Я хочу помыться.

Для меня это было источником гордости. После общения с Питером я неделю, а иногда и дольше, обходилась без ванны. Даже не меняла одежду или нижнее белье. Я не видела смысла пытаться очиститься — мне казалось, что Питер оставил неуничтожаемые пятна в моей душе.

Но теперь, всякий раз, когда мы останавливаемся в месте с проточной водой, я заставляю себя принять душ или искупаться. Каждый раз, когда я это делаю, представляю, что смываю ощущение рук Рэда на себе. И не только его... тех других мужчин тоже. Их губы, их тела, их сперму, их пот. Я уверена, что кто-то из друзей Рэда даже помочился на меня, потому что у меня особенно отчетливо сохранился запах мочи. Я бы предпочла думать, что я описалась, и им пришлось избавиться от матраса из-за беспорядка.

Файр мгновение смотрит на меня, прежде чем неохотно произнести:

— Хорошо.

Он должен понять, как много это значит для меня после того, как я так настаивала на том, чтобы принять душ последние несколько дней. Он опускает меня на пол, поддерживая, когда я покачиваюсь на ногах. Затем он отступает назад, вытягивая руки, как будто боится, что я упаду лицом вниз. Когда он, кажется, доволен тем, что я могу стоять, он поворачивается, чтобы уйти.

— Нет. Останься. — Слова выходят вялыми. — Помоги мне.

Выражение его лица говорит о том, что все усилия стоят того. Он бы никогда не предложил, вероятно, думая, что это уже переходит все границы. Но то, что я попросила, означает, что я доверяю ему, а это значит для него больше всего на свете.

Это безумие, что я знаю это о нем... Но, возможно, это не так.

Он осторожно стягивает мою рубашку через голову, а затем стягивает джинсы с ног. Я держусь за него для поддержки, поднимая ноги, чтобы он мог стянуть джинсы и нижнее белье. Затем он срывает полотенце со своей талии и тащит меня за собой в душ, включая воду.

Я позволяю ему вымыть меня, наслаждаясь нежными прикосновениями его рук к моей покрытой синяками коже.

То, как чувственно он массирует мою кожу головы, как нежно вытирает мое лицо. Он моет везде, кроме как у меня между ног, и мне приходится смотреть на него снизу вверх сквозь опущенные ресницы, брать его за запястье и направлять, прежде чем он моет мою киску и анус.

Он, должно быть, чувствует, какая я влажная — не от воды, а от возбуждения, — потому что на мгновение замирает, прежде чем нежно ввести в меня палец.

Я стону и прижимаюсь к нему, разводя ноги немного шире, а затем запрокидываю голову для поцелуя.

Выражение его лица заставляет меня задуматься. — Что случилось?

Он моргает, разгоняя хмурый взгляд, и слабо улыбается мне. — Ничего.

— Гидеон. — Я хватаю его за запястье, оттаскивая от себя. — Скажи мне.

Другой рукой смахивая воду с лица, он на мгновение отводит взгляд. Затем на его лице снова появляется прежнее выражение. Я тянусь за спину, выключая воду. Душ взбодрил меня, сделал ужасное воспоминание о ПТСР, которое я только что пережила, больше похожим на осознанный сон, чем на воспоминание. Я вкладываю силу в свои слова, чтобы он знал, что я справлюсь с любыми новостями, которые у него есть.

— В чем дело?

Разочарование пролегает морщинкой между его бровей. — Возможно, у меня есть зацепка.

Мой желудок сжимается, как кулак. Я с трудом подбираю слова, беззвучно шевеля губами, прежде чем шлепаю его по мокрой груди.

— Это здорово! — Я знаю, что должна звучать счастливее, но его заявление застало меня врасплох.

Он долго изучает меня, а затем поворачивается и берет каждому из нас по полотенцу, оборачивая мое вокруг моих плеч. — Так и есть.

— Тогда почему такое лицо? — Я вытираю волосы, а затем обматываю полотенце вокруг тела, морщась, когда замечаю несколько более темных синяков на своей коже. Нервозность в моем животе переходит в гнев.

— Расскажи мне все.

В моем голосе слышится холодность, которая не остается незамеченной, Файр хмурится еще сильнее, когда мы выходим из ванной. Эрроу поворачивается к нам мордой, даже не потрудившись выглядеть виноватой из-за того, что она облизывала свои женские прелести. Думаю, ей тоже нравится поддерживать чистоту. Она навостряет уши, когда Файр говорит.

— Тут есть одна загвоздка.

— Как всегда, — говорю я сквозь горький смех.

— Нет, Шарлотта, я имею в виду...

— Ты действительно думал, что будет легко выследить его? — Я усмехаюсь над ним, а затем направляюсь к кофейной чашке, которую только что заметила. Я делаю большой глоток чуть теплого кофе, затем снова поворачиваюсь к Файру.

— Просто скажи это.

— Я общался с одним человеком в чате. Ему нравятся молоденькие девушки. — Черные глаза впиваются в меня, оценивая мой ответ. Я стараюсь пить кофе как можно спокойнее, но мой пульс учащается от волнения. — Я назначил встречу на пятницу.

— Ладно. Это хорошие новости, верно? Нам нужно сдать копам как можно больше этих подонков. — Я чувствую, как моя улыбка проясняется, когда выражение лица Файра не меняется. — В чем подвох?

— Он не меня ждет. — Темные глаза Файра пристально смотрят на меня, заставляя мое возбуждение затвердевать в тяжелый комок, который опускается глубоко в желудок.

— О.

— Но Шарлотта, это было до того, как... — Файр машет рукой в сторону ванной.

— Перед моим небольшим срывом прямо сейчас, — говорю я, затягивая полотенце вокруг груди. Мой взгляд опускается в пол, пока я борюсь с очередным наплывом эмоций.

Ужас, конечно, там, наверху. Я могу придумать сотню разных способов, по которым все может пойти не так при встрече с педофилом. Но потом ярость возвращается. Рэд — наша главная цель, но из-за того, что мы так сосредоточены на нем, я забываю, сколько других скрывается вокруг. Эти другие люди так же опасны, так же ненормальны. И способны причинить боль многим, многим другим.

— Как ты думаешь, этот парень знает Рэда? — Когда мои глаза снова встречаются с глазами Файра, в них читается облегчение.

— Все в этих кругах знают Рэда.

Я киваю. — Тогда давай сделаем это.

— Ты уверена?

— Да. У меня такое чувство, что такие шансы выпадают не часто.

Файр кивает в ответ.

— Пятница, — бормочу я, все еще кивая, потягивая кофе и мысленно набираясь храбрости для того, что грядет.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — Файр нежно берет меня за плечи, но я раздраженно отмахиваюсь от него и ставлю свой почти пустой стакан. Я вижу коричневый пакет, и на мгновение мне становится любопытно, что Файр принес нам на завтрак, но потом я думаю о том, что мне нужно поесть, и мой желудок наливается свинцом.

Я слишком нервничаю, чтобы есть, слишком жду наступления пятницы. Как я собираюсь ждать так долго?

— Шарлотта?

— Сколько раз ты собираешься спрашивать? — Я поворачиваюсь к нему спиной, срываю полотенце и направляюсь к пакетам с одеждой, которые мы купили. Я хватаю пару джинсов и распахиваю их, заставляя Эрроу вздрогнуть от неожиданности, услышав щелчок ткани. — Да! Да! Тысячу гребаных раз, да!

— Шарлотта...

Я поворачиваюсь к нему лицом, хмурясь. — Я большая девочка, папочка.

Мрачное выражение появляется на его лице, когда он делает медленный шаг ко мне. — Мне действительно нужно объяснять тебе, насколько это может быть опасно? Не только физически, но и морально? Эмоционально?

Я приподнимаю бровь. — Я думала, экспозиционная терапия в моде. — Я поняла, что зашла слишком далеко, в тот момент, когда эти слова слетели с моих губ.

Файр сокращает расстояние, между нами, одним выпадом, и прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово извинения, он прижимает меня к кровати, кладет руку мне на горло и всем весом наваливается мне между ног. Его глаза сужаются, когда он бросает мимолетный взгляд на мое лицо.

— Я начинаю думать, что тебе нравится боль. Ты мазохистка?

Я могла бы сразиться с ним. Но я не хочу. Забавно, как любовь так радикально меняет контекст ситуации.

Файр срывает джинсы, которые оказались между нашими телами, и с силой раздвигает мои бедра своими бедрами. Он проверяет мою киску движением руки, высокомерная улыбка трогает его губы.

— Конечно, ты такая. И я держу пари, что ты просто будешь лежать и принимать это, как маленькая шлюха-мазохистка, которой ты и являешься.

Как бы сильно я не хотела драться с ним, я знаю, что когда это сделаю, ему это понравится гораздо больше. — Ты бы предпочел, чтобы я попыталась выцарапать тебе глаза?

Он хихикает. — Я имею в виду, ты могла бы попробовать...

Я едва сдерживаю крик ярости, нанося удар когтистыми пальцами. Надо отдать должное Файру — как бы он ни был удивлен, он ловит мою руку задолго до того, как она успевает коснуться его лица.

Как будто неожиданная атака была каким-то кодовым словом, Файр меняется. Похоть в его глазах сменяется чем-то диким, темным гедонизмом, от которого по моему телу пробегает дрожь страха... За которой следует жесткая, ноющая потребность быть наполненной. Грубым...и твердым.

Одной рукой он прижимает мои запястья к матрасу над моей головой, а другой засовывает свой член в мою мокрую киску. Я вскрикиваю, когда он врывается внутрь, поворачиваю голову в сторону, но краем глаза наблюдаю за ним с болезненным восхищением.

Я сделала это. Я выпустила на волю этого монстра.

То, как мое тело оживает под его яростными, неумолимыми толчками, я бы ни за что на свете не вернула это назад. Он выгибается надо мной, его лицо в нескольких дюймах от моего, а его бедра упираются в мои бедра. С каждым толчком его толстый, твердый член проникает по самые яйца глубоко в меня, но, судя по влажному шлепку, который издают наши тела, я более чем компенсирую его агрессию количеством вытекающей из меня смазки.

— А я уже думал, ты этого не сделаешь, — шипит он мне на ухо. — Такая грязная маленькая шлюха, как ты, тебе, наверное, понравилось бы провести еще немного времени в том домике у озера.

Его слова должны были бы охладить меня. Он знает, какой сломленной я была с тех пор, как мы вернулись к цивилизации. Мы оба знаем, как близки были к тому, чтобы никогда не выбраться оттуда живыми.

Хотя он умер бы задолго до меня.

Но он действительно откопал жемчужину с этой штукой с экспозиционной терапией, потому что когда меня вот так грубо трахает мужчина, которому я доверяю, это совсем другая история. Вместо того, чтобы чувствовать себя жертвой, я получаю силу. Он пытается сломить меня каждым толчком, но мое тело забирает у него все и умоляет о большем. Мое тело уже карабкается к самоубийственно высокой пропасти, и я не могу дождаться, когда сделаю решительный шаг.

Я точно знаю, как его подстегнуть.

— Пожалуйста, — мяукаю я, — ты делаешь мне больно.

Это не ложь. Там, внизу, слишком много тепла, слишком сильное давление. Но эта боль в сто раз сильнее, чем та, которую причинил Питер несколько месяцев назад. Та глубокая, эфемерная боль, которую ни один врач не мог диагностировать. Та, что прошла после того, как я встретила Файра. Та, которая вернулась несколько дней назад, как самая сильная менструальная судорога, которая у меня когда-либо была.

Я до сих пор не рассказала Файру об этом. Я не хочу, чтобы он знал, что мне нанесен непоправимый ущерб. Я надеюсь, что, может быть, только может быть, Файр сможет заставить это снова исчезнуть.

Файр опускает голову, кусая меня за ухо достаточно сильно, чтобы я ахнула, а затем оставляет еще одну отметину на моем плече, когда проводит зубами по моей коже.

— Тебе нравится, когда я причиняю тебе боль, — говорит он. — Я мог бы пустить тебе кровь, и ты была бы мне благодарна. — Словно в доказательство своей точки зрения, он прихватывает зубами мою нижнюю губу и прикусывает достаточно сильно, чтобы потекла кровь.

Когда он целует меня, боль мимолетна, почти сразу же поглощаемая глубокой волной удовольствия. Моя киска сжимается вокруг его члена, когда я кончаю, но он даже не остается внутри достаточно долго, чтобы я смогла насладиться этим. Он выходит, хватает меня за бедра и переворачивает на живот. Мгновение спустя он прижимает меня всем весом, мои ноги широко расставлены, когда он ударяет меня по заднице.

— Разве я говорил, что ты можешь кончить?

— Черт! — Я бормочу что-то в простыни, мои пальцы на ногах подгибаются от смешанных сигналов, проходящих по моему телу.

Он проводит пальцами по моей киске, а затем распределяет этот сок по моей заднице. — Нет, пожалуйста... — Мой протест обрывается, когда он вводит свой член в мою тугую дырочку.

— Ты возьмешь все, моя маленькая грязная шлюха?

— Да! — Шепчу я, моя спина пытается выгнуться, несмотря на его вес. Его рука проникает, между нами, и он просовывает два пальца в мою киску, наполняя меня и широко растягивая.

Блаженство волнами прокатывается по мне, когда он начинает трахать мою задницу. Я даже не знаю, на какой планете нахожусь, когда мое тело приспосабливается к его обхвату, и яростное покалывание внезапно сменяется экстазом.

Он садится, трахая меня по-собачьи, нанося шлепок за шлепком по моим покрытым синяками ягодицам, пока он загоняет свой член мне в задний проход, и я скачу на нем, как на норовистой лошади.

Когда его палец начинает кружить по моему клитору, для меня это невыносимо, и все мое тело сотрясается в спазмах, когда я снова кончаю. Влага стекает по внутренней стороне моих бедер. Я понятия не имею, исходит ли это от Файра или от меня, но я начинаю брыкаться на нем, чтобы растянуть свой оргазм, заставить его трахать меня еще сильнее, пока я извиваюсь в восхитительном экстазе.

— Боже, ты такая нуждающаяся в сперме маленькая игрушка, — бормочет он, на мгновение ослабляя свои толчки и массируя мою киску рукой. Затем он хватает меня за бедра и удерживает на месте. — Заставь себя кончить до того, как это сделаю я.

— Я не могу, — шепчу я, глядя на него через плечо.

Если его лицо еще не предупредило меня, насколько опасно говорить ему "нет", то шлепок, который он наносит по моей уже горящей ягодице, ясно показывает это. Я втягиваю воздух сквозь зубы, борясь со слезами от боли, и быстро приподнимаюсь на одной руке, массируя другой свой клитор.

Это больно, каким бы нежным оно ни было, налитое кровью после всех оргазмов, которые я уже испытала. Но когда он начинает трахать мою задницу, а затем скользит пальцами обратно в мою мокрую киску и трогает меня тоже, я преодолеваю боль и заставляю себя кончить снова.

Он отстраняется в последнюю секунду, хватает меня за плечо и толкает на спину.

Его челюсть выпячивается, глаза дикие и яростные, когда он хватает меня за подбородок и заставляет разжать губы пальцами. Я бы сглотнула по команде, но мне почти хочется кончить снова от того факта, что он заставляет меня сделать это вместо этого.

Целясь в мой рот, Файр сжимает свой член в кулаке и издает глубокий стон, когда сперма брызжет на мои губы. Я ловлю немного языком и жду, когда он уберет руку, прежде чем проглотить.

Он наблюдает за мной, а затем наклоняется для поцелуя, позволяя своему телу опуститься на мое. Мои руки впиваются в его спину, запутываются в волосах, гладят его упругую задницу.

— Пообещай мне, что будешь трахать меня так всю оставшуюся жизнь, — яростно шепчу я ему в шею, когда наш поцелуй заканчивается. Я напрягаюсь, когда слышу свои слова, но Файр приподнимается на локте и одаривает меня медленной, широкой улыбкой, от которой мое нутро сжимается так крепко, как гребаный кулак.

— Это значит, что мне придется быть с тобой всю оставшуюся жизнь, — говорит он, и уголок его рта приподнимается чуть выше. — О чем ты на самом деле просишь, милая девочка?

Я извиваюсь под ним, чувствуя, как он снова начинает твердеть. — Я люблю тебя, Гидеон, но я не стану просить.

Улыбка исчезает, сменяясь глубоко задумчивым хмурым взглядом. Мое сердце тяжело колотится о ребра, пока я жду, когда он заговорит. Он начинает двигать бедрами, его член скользит по влажной складке между моих бедер. Эти простыни, должно быть, промокли, судя по тому, насколько мокры мои ноги и задница.

— Ты действительно думаешь, что сейчас подходящее время и место? — Он демонстративно оглядывается по сторонам.

Я обхватываю его лицо ладонями. — Нет неподходящего времени, — бормочу я, опуская руки к его сердцу. — И это место — все, что имеет значение.

Он мгновение обдумывает это, а затем очень тихо ложится на меня сверху. — Шарлотта Эш, ты сделаешь меня самым счастливым мужчиной в мире и выйдешь за меня замуж?

Я поднимаю колени, сжимая его бедра дрожащими ногами, пока смотрю по сторонам, кривлю губы, а затем морщусь от боли от укуса, который он мне нанес. — Я не знаю... — Бормочу я, морща нос. — Ты обещаешь трахать меня вот так хотя бы раз в неделю?

Он опускает голову, рыча мне в горло. — Детка, тебе придется обрызгать на меня перцовым баллончиком, если хочешь хоть на день побыть в покое.

Он осыпает поцелуями мое горло, грудь, животик. Я раздвигаю ноги еще шире, молча умоляя его зайти еще дальше. Но он останавливается, его губы в дюйме от моего пульсирующего клитора, и поднимает взгляд.

Вид этих темных, требовательных глаз, его красивого лица и почти хищный голод его мускулистого тела заставляет мои внутренности сжиматься от возбуждения.

— Я жду, — говорит он.

— О! — Я краснею, и он прикусывает нижнюю губу, когда замечает. — Да, Гидеон. Конечно, я, черт возьми, выйду за тебя замуж.

Он одаривает меня улыбкой, а затем наклоняет голову и начинает есть меня с энтузиазмом умирающего с голоду человека.





Глава 17




Глава 17

Файр

Я облизываю губы, стараясь не смотреть на Шарлотту краем глаза, но не могу не заметить, как она сжимает руки на коленях. Она не должна так нервничать. Она думает о том, чтобы отказаться?

— Послушай, Шарлотта, если ты не хочешь...

— Ты уверен, что с ней все будет в порядке? — Выпаливает Шарлотта, поворачивая ко мне широко раскрытые глаза.

Выражение ее лица — черт возьми, весь ее наряд — продолжает застигать меня врасплох. И дело не только во мне. Я удостоился не одного подозрительного косого взгляда, когда заталкивал ее в машину на нашу встречу с Брентом.

На ней костюм чирлидерши, а ее волосы собраны в конский хвост, который выглядит еще более очаровательно из-за ее более коротких волос. Она даже нашла блестящую резинку для волос в аптеке, куда мы зашли, чтобы перевязать их.

Минимум макияжа, достаточно, чтобы она выглядела свежей и молодой... именно такой, как нравится Бренту69.

— Гидеон!

Я заставляю себя повторить ее вопрос. — Кто, Эрроу? — Я издаю короткий смешок, полностью переключая внимание на дорогу, когда сигнал светофора переключается на зеленый. — Да, моя девочка, с ней все будет в порядке. Это всего на несколько часов. Она уже бывала в этом собачьем садике раньше.

Шарлотта скрещивает руки на груди. — Мне не понравилось, как эта леди смотрела на нее.

— Эрроу вся в царапинах после аварии, и на ее лапах все еще была грязь. Добавь к этому, что она не мылась больше месяца и не ходила к грумеру три года, и я удивлен, что Люси не позвонила в службу помощи животным.

— Черт, мы плохие родители. — Шарлотта закрывает лицо руками, а затем смотрит на меня сквозь пальцы. — Но с ней ведь все будет в порядке, правда?

Я снова смеюсь, потому что, слава богу, это единственное, о чем сейчас беспокоится Шарлотта. Думаю, я нервничаю из-за этой встречи больше, чем она. На самом деле, неудивительно. Как она сказала, все, что ей нужно сделать, это притвориться подростком и заманить парня обратно в фургон. Я тот, кто должен вывести из строя нашу жертву, связать ее и убедиться, что никто не пострадает.

Это у меня есть пистолет.

Я поменял прокатную машину на обычный белый фургон. Сзади есть связка веревок и клейкой ленты, и даже капюшон, чтобы накинуть парню на голову. Я подготовился, насколько это возможно... за исключением места. Из-за нехватки времени мы не смогли найти подходящее место рядом с местом встречи для допроса подозреваемого.

Шарлотта спросила, не можем ли мы просто поехать туда, куда я отвез Питера. Я пытался отговорить ее от этого, но, поскольку она так логично предположила — с подозрительным хмурым видом, который заставил меня подумать, что ей интересно, что я скрываю, — не имело смысла пытаться найти другое место.

Я все еще не уверен, что чувствую, когда веду свою невесту в то место, где я пытал, а затем обезглавил человека, который держал ее в плену почти неделю. Мы рискуем вызвать у нее посттравматический синдром, когда она узнает что-то там с фотографий изуродованного трупа Питера, которые я ей показывал.

Черт, я до сих пор не знаю, что я чувствую по поводу того, что Шарлотта моя невеста. Одна только мысль об этом вызывает теплую боль в моей груди, которая ощущается одновременно и чудесно, и дурно. Я краем глаза поглядываю на нее, любуясь ее красотой, самообладанием, яростной решимостью, когда она смотрит на дорогу впереди так, словно хочет уничтожить ее. Меня не должно возбуждать, что у нее развился вкус к насилию, но, черт возьми, как это заводит. Ушла невинная маленькая девочка, которую чуть не стошнило на меня, когда я показал ей фотографию оторванной головы Питера.

Я ерзаю на сиденье, мой член твердеет, когда я представляю, как вручаю ей разделочный нож после того, как мы закончим допрашивать Брента, просто чтобы посмотреть, насколько изобретательной она может быть.

— С тобой все в порядке? — спрашивает она, когда замечает, что я ерзаю на водительском сиденье.

— Да, — говорю я сдавленным голосом. — Просто... жажду.

Она приподнимает бровь, призывая меня быть более конкретным.

— Что могу сказать? — Я крепче сжимаю руль. — Мне нравятся острые ощущения от охоты.

Она смеется, поглаживая мое бедро сквозь темные джинсы. — Это самая забавная вещь, которую я когда-либо слышала. — Она откидывает голову на подголовник и смотрит на меня своими большими глазами, и я не вижу ничего, кроме любви, сияющей в ответ.

Господи, она прекрасна. О чем, черт возьми, я думаю, подвергая ее опасности? Я хватаюсь за заднюю часть шеи, напрягая мышцы вдоль позвоночника в попытке ослабить нарастающее напряжение.

Она снова проводит рукой по моему бедру, а затем останавливается выше. — Ты...? — Она издает тихий смешок. — Гидеон Файр, тебя возбуждает тот факт, что мы собираемся кого-то похитить и пытать?

— Это твой наряд, — выпаливаю я, бросая на нее быстрый косой взгляд. — Я всегда питал слабость к чирлидершам.

Губы Шарлотты при этих словах широко расплылись в великолепной улыбке. — Давай. Я уверена, что все девушки в твоей школе выстроились в очередь на свидание с тобой.

Я не могу не рассмеяться. — О нет. Я был воплощением странного, неуклюжего ребенка. Замкнутый, без друзей.

— Что ж, похоже, ты сорвал джекпот. — Шарлотта проводит кончиком пальца по затвердевшему бугорку на моей правой штанине. — Потому что знаешь, что, псих? Эта чирлидерша собирается свести тебя с ума.

Она опускает голову и, прежде чем я успеваю произнести хоть слово протеста, сжимает зубами мою эрекцию. Я издаю стон, а затем еще раз, когда вижу, что мы подъезжаем к красному светофору. Я немедленно оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не может заглянуть в фургон. Как бы мне ни нравилось, когда мне отсасывают, но если нас сейчас остановят, у любого полицейского, который заглянет в кузов фургона, возникнут серьезные вопросы о цели нашей поездки, на которые трудно ответить.

— Сейчас неподходящее время, — говорю я ей сдавленным голосом.

— Я думаю, сейчас самое подходящее время. Ты напряжен и возбужден, а у нас есть по крайней мере десять минут, пока мы не доберемся до Брента. — Она расстегивает на мне молнию и выпускает мой член, вздыхая, когда долго, медленно облизывает мой ствол. — Как насчет того, чтобы следить за дорогой и постараться не въехать в дерево?

— Господи, — бормочу я, ерзая на сиденье и разводя ноги немного шире, чтобы у нее был лучший доступ к моему члену. — Я постараюсь, но ничего не обещаю.

Мне почти невозможно сосредоточить внимание на дороге, когда Шарлотта начинает облизывать мой член своим языком. Каждое движение этого теплого, мягкого языка посылает еще один прилив крови в мой и без того твердый член. Тот факт, что она приседает на своем сиденье, ее задранная задница гораздо заметнее, чем мне бы хотелось, делает все происходящее еще более возбуждающим.

— Боже, ты такой чертовски твердый, — бормочет она, обводя языком кончик моего члена. — Жаль, что я не могу сесть к тебе на колени и оседлать тебя.

Я почти перевожу фургон на ручной тормоз и направляюсь к ближайшей парковке, но времени нет. И черт возьми, если она этого не знает.

Я хватаю ее за затылок и с такой силой насаживаю на свой член, что она давится.

— Заткнись и продолжай сосать. —Этот звук, сочетающийся с ощущением спазма ее горла на моем члене, почти заставляет меня кончить прямо здесь и сейчас.

— Черт! — Бормочу я сквозь стиснутые зубы.

Я начинаю покачивать ее вверх-вниз на своем члене, используя ее рот так же грубо, как я использовал ее киску ранее сегодня, когда она готовилась. Ей дважды пришлось переделывать макияж, и она дала мне пощечину, когда я попытался разозлить ее в третий раз.

Возможно, ей все-таки понадобится этот перцовый баллончик.

— Господи, Шарлотта, я уже близко.

Моя будущая жена так сильно пускает слюни, что ее рот на ощупь такой же влажный и тугой, как и ее киска.

Мы останавливаемся на очередной красный сигнал светофора, и я отрываю ее от своего члена, приближая ее рот к своему для неистового поцелуя, от которого размазывается ее помада. Когда я снова толкаю ее на вниз, когда загорается зеленый свет, я случайно замечаю парня в грузовике "Форд" рядом с нами. Он ухмыляется, показывая мне поднятый большой палец, прежде чем свернуть на боковую дорогу.

Когда я слышу шорох ткани и понимаю, что Шарлотта засунула руку под юбку, теребя себя и посасывая мой член, я кончаю с сильным толчком в ее напряженное горло. Фургон сворачивает влево, прежде чем я успеваю совладать со своими напряженными мышцами, и она откидывается назад с возбужденным вздохом, хватаясь за ручку дверцы, как будто мы в раллийной машине.

— Гребаный Иисус Христос, — бормочу я, бросая на нее изумленный взгляд. — Ты не шутила, когда сказала, что сведешь меня с ума.

Она прикусывает нижнюю губу, и я до сих пор вижу крошечный порез там, где я порвал ее на днях, как раз перед тем, как сделать ей предложение. — Пора отплатить тебе тем же, псих.

Шарлотта задирает юбку, и я понимаю, что на ней нет нижнего белья.

— Где твои...

Я замолкаю, когда она хватает мою руку и прижимает ее к своей киске. Мне не нужно дальнейшее поощрение. Не отрывая глаз от дороги, я наклоняюсь в сторону и начинаю ласкать ее. Она раздвигает ноги еще шире, а затем кладет одну лодыжку на приборную панель, покачивая бедрами в такт моим толчкам. Ее пальцы яростно трутся о ее клитор опытными движениями человека, который знает, как возбудиться.

Черт, жаль, что я не могу снова быть твердым. Я бы определенно сделал крюк и трахнул ее на заднем сиденье фургона прямо сейчас. Но она, должно быть, была возбуждена так же, как и я, потому что мгновение спустя ее киска начала сжиматься вокруг моих пальцев.

— О Боже, да, — бормочет она, выгибая спину, когда хватается за грудь через костюм чирлидерши. — Сильнее.

Я подчиняюсь. Секундой позже Шарлотта хватает меня за запястье и, удерживая мои пальцы глубоко внутри, кончает с задыхающимся стоном.

— Черт! — Ее бедра изгибаются, когда она приближается к оргазму, ее глаза распахиваются в выражении полного удовлетворения. Затем ее глаза широко раскрываются. — Берегись!

Мой взгляд возвращается к дороге, и я едва успеваю объехать машину, припаркованную на обочине с включенными аварийными огнями.

— Черт!

Шарлотта смеется, и от этого звука у меня болит сердце. Она принимается приводить себя в порядок, потом меня, но мои мысли внезапно становятся кристально чистыми.

Мы не можем этого сделать. Я не знаю, что изменилось — может быть, тот факт, что мы чуть не попали в аварию, или что-то другое, — но что-то не так.

Шарлотта визжит от удивления, когда я выворачиваю руль на обочину, выезжая на боковую улицу. — Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Что-то не так.

Она озадаченно моргает, глядя на меня.

— С фургоном?

— Нет...эта...эта встреча. — Я качаю головой, хмурясь и пытаясь выразить словами чувство, которое можно описать только как необъяснимый призрачный ужас, бурлящий глубоко в моем животе.

Шарлотта хватает мою руку и подносит к губам для поцелуя. — Гидеон, посмотри на меня.

Я слушаю, и в груди становится так тесно, что я едва могу дышать. Черт возьми, как я раньше не понимал, насколько она чертовски великолепна?

— Это страшно, но это единственный выход. Мы не можем сейчас отступить. — Она смотрит вниз по дороге, в сторону улицы в квартале отсюда, где мы должны были встретиться с Брентом. — Он прямо там, наверное, уже ждет нас. Мы можем это сделать. — Она хватает меня за бедро и сжимает, наклоняясь ближе, как будто для придания веса своим словам.

— Я могу это сделать.





Глава 18





Глава 18

Шарлотта

О Боже мой, я не думаю, что смогу это сделать. Я дергаю за подол формы чирлидерши, пытаясь натянуть ее ниже задницы. В школе я не обращала особого внимания на подобное дерьмо. Я предпочитала читать и мечтать наяву, а не пытаться вписаться в какую-то компанию.

Но сейчас я жалею, что не имею ни малейшего представления о том, как должна вести себя чирлидерша, потому что чувствую себя отъявленной мошенницей.

Файр намеренно выбрал тихую улицу, но я и не предполагала, что она будет такой жуткой.

С одной стороны, есть химчистка с табличкой, сообщающей, что она закрыта до 14:00, и пыльная мастерская по ремонту электроники. Большую часть пространства на другой стороне улицы занимает большой открытый склад снаряжения. Его вход находится так далеко, что он не привлекает пешеходного движения по этой дороге, тем более что эта улица является зоной эвакуации. Хотя это выглядит как тупик, там есть тропинка, которая уходит за угол... прямо в переулок, где Файр ждет в своем фургоне.

Идеальное место для похищения. Если бы похищением занималась не я, я бы сейчас тряслась в своих белых кроссовках для болельщиков.

— Милли?

Я оборачиваюсь, едва сдерживая шокированный вздох. Как, черт возьми, кому-то удалось подкрасться ко мне? Я быстро натягиваю улыбку, потому что парень с каштановыми волосами и зелеными глазами, стоящий позади меня, одет в куртку letterman's, точно такую же, как на фотографии, которую Файр показал мне в профиле. Это довольно забавно. Вот мы с ним — два мошенника, оба пытаемся перехитрить друг друга.

Я просто надеюсь, что выиграю.

— Брент? — Я поспешно очищаю свой голос и повышаю его на октаву. — О боже, я не могу поверить, что это действительно ты.

Он протягивает руку, как будто для рукопожатия, но я преодолеваю нервозность, трепещущую у меня в животе, и бросаюсь к нему, хватая за руки и быстро обнимая.

— Вау, — говорит он со смехом. — Я тоже рад тебя видеть.

Он неплохо выглядит, но он определенно не выпускник, как утверждал. Слишком много морщинок вокруг глаз, волосы слишком тонкие, чтобы их можно было растянуть в густую гриву, как у большинства подростков. Плюс, от него пахнет сигаретным дымом — чем-то тяжёлым, вроде "Мальборо". Это так чертовски очевидно, что я стою на расстоянии вытянутой руки от хищника, особенно когда он опускает глаза, чтобы окинуть взглядом мое тело, и они возвращаются ко мне, сверкая развратной похотью.

Моя кожа начинает зудеть. Я отступаю на полшага, инстинкт самосохранения срабатывает, как катапультное кресло в реактивном истребителе.

— Он у тебя? — Я срываюсь с места, мои нервы на пределе.

— Да, конечно. — Он поднимает пластиковый пакет, который держит в руке, но затем хмурится и оглядывается по сторонам. — Где твоя сестра? — спросил он.

Отвратительный педофил.

Я усмехаюсь, беспечно пожимая плечами. — Я оставила ее в торговом центре. Ей больше не нужны боеприпасы против людей. — Я внутренне съеживаюсь от своих слов. Не думаю, что сейчас я говорю как шестнадцатилетняя девочка. Такое чувство, что прошли десятилетия с тех пор.

— Ох. — В голосе Брента звучит разочарование.

— Но это значит, что я смогу провести с тобой больше времени!

От этого его улыбка становится шире. Он одаривает меня еще одним хитрым взглядом. — Потрясающе. О чем ты думала?

— Хочешь кофе? — Это требует колоссальных усилий, но мне удается заставить себя протянуть руку и схватить его за руку. — Сюда! Я знаю идеальное место.

Он насвистывает, следуя за мной. — Девочка, ты потрясаешь своей задницей.

Внутри меня нарастает тошнота, но я проглатываю ее. — Спасибо. — Я знаю, что должна сделать ему комплимент в ответ, но меня может просто стошнить. Вместо этого я наполовину иду, наполовину бегу вприпрыжку по улице, направляясь в сторону от главной дороги.

— Куда ты меня ведешь?

— Я знаю одно классное местечко. Оно прямо за углом. — Я улыбаюсь ему в ответ. — Иначе зачем бы мне просить тебя встретиться со мной?

Брент ускоряется, пока не оказывается рядом со мной, и берет меня за руку. Он хватает меня за талию, а затем скользит пальцами вниз, к возвышению моей задницы. — Я не знаю, как мне теперь держаться от тебя подальше достаточно долго, чтобы выпить кофе. Как насчет того, чтобы вернуться в мою машину?

— Эй!— кричу я. Отвешиваю ему пощечину с хихиканьем, притворный ужас на моем лице не такой фальшивый, как мне бы хотелось. — Кто-нибудь может увидеть!

Притворяющийся подростком-футболистом болезненно сжимает мою задницу, когда встает передо мной, поворачиваясь, чтобы преградить мне путь. На его губах появляется высокомерная усмешка, от которой по мне пробегает холодная дрожь.

Мгновенно все мое тело приходит в состояние повышенной готовности.

— Никто не увидит, — говорит он сквозь усмешку. — Здесь только я и Рэд, милая.





Глава 19




Глава 19

Файр

Здесь нет места, где я мог бы припарковать фургон и при этом не спускать глаз с Шарлотты, оставаясь вне поля зрения с улицы. Меня убивает невозможность следить за ней, но я не идиот. Выдать себя — верный билет в Никуда.

Я барабаню пальцами по рулю. Моя невеста только что скрылась за углом, но мне уже кажется, что ее не было слишком долго.

Одну минуту, Гидеон. Вот как долго ты сможешь продержаться без нее. Одну гребаную минуту.

Я пинком открываю дверь фургона и спешу к углу переулка, пригибаясь, прежде чем выглянуть из-за водосточной трубы. Облегчение, когда я замечаю подпрыгивающий конский хвост Шарлотты, наступает мгновенно. И я боюсь этого больше, чем следующих нескольких моментов неопределенности, потому что это говорит о моем психическом состоянии.

Что, черт возьми, со мной не так? Я прошу ее выйти за меня замуж и внезапно не могу мыслить здраво? Поэтому я продолжаю думать, что это ошибка? Неужели я сейчас не способен заниматься тем, чем увлекаюсь больше всего на свете, помимо терапии?

Господи. Я сломался.

Я смотрю, как Шарлотта идет по улице. Этот наряд идет ей слишком хорошо. Она выглядит такой чертовски юной и уязвимой. Парень выскальзывает из магазина электроники и подходит прямо к ней сзади. Каждый волосок на моем теле встает дыбом, и я чуть не выбегаю на улицу, чтобы отменить все это. Я тянусь за спину, рука зависает рядом с пистолетом, заткнутым за пояс.

У всего этого есть легкий конец. Убит один педофил, впереди тысячи, но это будет решение, при котором никто — кроме Брента — не пострадает.

Шарлотта разворачивается, но ей мешает этот подонок, который с ней болтает, так что я не могу сказать, насколько сильно он ее напугал. Он крупнее, чем выглядел на фотографии в профиле... если это был он. Похоже, у него волосы того же цвета, тот же пиджак Леттермана, но он мог отфотошопить себя, чтобы выглядеть моложе. В его походке определенно нет той неуклюжести подростка, к которой я привык в этом возрасте. Я заставляю себя улыбнуться, но не могу заставить себя встать и пройтись, как не могу перестать дышать.

Они не могут меня видеть. Особенно Брент, повернувшийся ко мне спиной. Очевидно, что он один, иначе я бы уже увидел кого-нибудь другого.

Все в порядке.

Руки Шарлотты обвиваются вокруг мерзавца, и у меня чуть не случается гребаный сердечный приступ, когда я понимаю, что она обнимает его.

Обнимает. Его.

Моя гребаная невеста...

Я медленно выдыхаю, и приступ собственнической ярости отступает.

...Лучшая, черт возьми, чирлидерша под прикрытием в гребаном мире.

Челюсть сводит от мигрени, когда я смотрю, как она хватает его за руку и ведет ко мне. На ее лице улыбка, и судя по тому, как она подпрыгивает при ходьбе, ей на все наплевать.

Господи, у нее это получается лучше, чем у меня. Эта мысль наполняет меня такой гордостью, что мне хочется разреветься. Хватит нянчиться. Мне нужно вернуться к фургону и убедиться, что я буду готов, когда они выедут из-за угла.

Брент сжимает задницу Шарлотты. Я вскакиваю на ноги, рычание вырывается из моего горла, когда я вижу красное.

И тут я вижу Рэда.

В окне химчистки по диагонали напротив меня мелькает луч света, привлекающий мой взгляд, — солнечный свет, преломляющийся в блестящем пистолете. Рэд Хатчинсон стоит прямо у меня за спиной с пистолетом в руке, и эта сцена напоминает что-то из фильма ужасов. Если бы этот свет привлек мое внимание несколькими секундами раньше, я, возможно, смог бы избежать того, что произойдет дальше, но госпожа Удача закрыла на это глаза.

Ледяное дуло пистолета прижимается к моему виску на одну короткую секунду, прежде чем убрать его. — Уберите оружие, профессор Файр, — протяжно произносит Рэд, всем своим видом напоминая искушенного бизнесмена, обсуждающего технические детали контракта.

Я все равно сжимаю пальцами рукоятку, поворачиваюсь и нажимаю на спусковой крючок.

Я ни за что не сдамся без боя. Я уже знаю, что добром это не закончится. Либо мы с Шарлоттой умрем на этой тупиковой улице, либо доберемся автостопом на том транспорте, на котором добрались Рэд и его друг-педофил Брент. Пункт назначения неизвестен, но боль, пытки, смерть — это несомненно.

От выстрела у меня звенит в ушах, но Рэд невредим. Умный ублюдок стоял более чем в ярде от меня, вероятно, понимая, что я попытаюсь ранить его. Так что, хотя мой выстрел выходит неудачным, тот, который он целит мне в грудь, попадает точно.

Меня отбрасывает назад, я врезаюсь в водосточную трубу, за которой прятался, как ребенок, играющий в прятки со своими друзьями. Боль еще даже не ощущается, когда я падаю на спину и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на улицу, где я в последний раз видел Шарлотту.

Она ушла.

Судя по боли, пронзающей мое тело, я тоже уйду через несколько минут.



Тот факт, что я нахожусь в подземелье, которое, очевидно, было тщательно спланировано, со вкусом оформлено и укомплектовано тем, что выглядит как высококачественное оборудование для БДСМ промышленного качества, неудивителен.

Что удивительно, так это то, что это почему-то нервирует больше, чем просыпаться в недостроенном подвале, прикованным к батарее. Это место было покрашено. Звукоизолировано. Разработано. В это было вложено так много мыслей, что вы не можете не восхищаться извращенностью ума, создавшего это.

Угольно-серые стены создают глухую, удушающую атмосферу для прикрепленного к ним оборудования. За некоторыми из этих светильников тлеет красный свет, но прожектор направлен на меня… буквально. Он обжигает мне глаза из точки на низком потолке. Я уверен, что почувствовал бы исходящий от него жар, если бы он не был резким, холодным белым.

Я привязан по рукам и ногам к кресту толстой грубой веревкой. Кондиционер выкручен на несколько градусов ниже комфортного. Мурашки покрывают мою кожу, мои яйца скукоживаются от нехватки тепла.

Подождите... Я помню, как в меня стреляли. Я смотрю вниз, замечая сначала повязку у себя на груди, а затем боксеры, заместо моих трусов.

Они не мои.

— Черт, — бормочу я, морщась, когда усилие говорить напрягает мышцы, которые каким-то образом связаны с перевязанной раной на моей груди. Меня пронзает тупая боль, которая должна быть еще сильнее из-за того удара, который я получил. Тот, кто наложил мне повязку, должно быть, потратил время, чтобы проверить, нет ли выходного отверстия, или удалить пулю, если она не вышла сама по себе. Черт, они могли даже брызнуть каким-нибудь антисептиком или дерьмом. Мне определенно дали какое-то обезболивающее.

Рэд не хочет моей смерти.

Пока.

Я дергаю за грубые веревки, удерживающие мои запястья над головой.

Тогда какого хрена ему нужно?

Шарлотта.

— Эй, Рэд! — Кричу я, снова дергая за путы, игнорируя причиняемую этим острую боль. — Выйди и встреться со мной лицом к лицу, как мужчина.

После нескольких минут криков кто-то все-таки появляется. Он не Рэд. Я даже не уверен, что это Брент, потому что на этом мудаке гребаный капюшон палача... и больше ничего.

Его член покачивается у него между ног, когда он подходит ближе. Я благодарен, что у него нет эрекции, но потом задаюсь вопросом, что нужно сделать, чтобы у него встал, и тут же жалею, что у меня нет воображения.

Боже, помоги мне.

— Ты, блядь, кто такой? — Я натягиваю веревки, еще раз. Боль в груди усиливается, но я не обращаю на это внимания. Я лучше умру от пулевого ранения, чем от любых пыток, которые задумал этот засранец.

Мужчина ничего не говорит.

— Где Шарлотта? — Я не подхожу к этому вопросу с чем-то близким к уравновешенности, но молчание мужчины тревожит.

Как и этот капюшон.

Я делаю мысленную пометку обзавестись им для будущих допросов. Потому что, черт возьми, я это переживу, и я буду продолжать убивать столько больных ублюдков, сколько смогу найти, прежде чем умру в глубокой старости где-нибудь на ферме с Шарлоттой рядом и нашим выводком детей и внуков, окружающих мое смертное ложе.

Господи, я схожу с ума.

— Ты действительно глухонемой, или это просто часть твоего выступления?

Палач останавливается передо мной, слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Он опускает голову, разглядывая меня, как кусок гребаного мяса. Моя душа хочет съежиться так же, как мои яйца, но я выбираю гнев вместо страха.

— Скажи мне, когда ушел твой отец? Ты, должно быть, был молод. Действительно молод. Или он задержался на какое-то время, и тебе пришлось несколько лет наблюдать, как он избивает твою маму?

Я не знаю, чего я ожидал от своего вопроса, но это была не тишина. Палач отходит в сторону и хватает короткий хлыст с витрины флоггеров и других игрушек на стене рядом со мной. Холодный, тошнотворно тяжелый груз оседает у меня в животе, когда он поворачивается ко мне и пропускает кожаную полоску сквозь пальцы.

Сглотнув, я смотрю в его карие глаза сквозь две маленькие прорези в капюшоне. Тот факт, что я не вижу ни единой эмоции в этих пустых глубинах, вызывает большее беспокойство, чем то, как подпрыгивает его член, когда он отступает назад и поднимает руку.

— Она пыталась защитить тебя от него или тоже набросилась на тебя?

Первый удар пришелся мне чуть выше пупка. Мой желудок сжимается от удара, и я стискиваю зубы от жара и боли.

— Значит, нормальное детство? — Спрашиваю я как можно беспечнее.

Палач проводит еще одной красной полосой по моей груди, слишком близко к огнестрельной ране. Кажется, что она болит в такт этой новой ране. Этот парень не сдерживает своих ударов — от второго удара хлыстом пошла кровь.

— Много животных пропадало в вашем районе, когда ты были мальчиком?

Хлыст прочерчивает линию по плоти в верхней части моего бедра.

— Держу пари, тебе понравилось смотреть, как долго ты сможешь поддерживать в них жизнь.

Я вздрагиваю, когда он проводит линию поперек моего живота. Господи, неужели в кончик этого гребаного хлыста воткнуто лезвие бритвы? Я стараюсь не думать об этом. Это, или тот факт, что Палач к настоящему времени уже щеголяет изрядным стояком.

Проклятые сексуальные садисты и их непристойные наклонности.

— Держу пари, твоя мама доставляла тебе неприятности за то, что ты постоянно мочился в постель. Она заменила матрас или просто перевернула его сухой стороной? Или она была немного грубой и заставила тебя уснуть, пока это было еще... — Я прерываюсь приглушенным — Черт! — когда хлыст попадает мне в челюсть.

Слезы наворачиваются на мои глаза от агонии, и я отворачиваюсь, зажмурив глаза, пытаясь проглотить боль до того, как она поглотит меня.

Я чувствую жар его тела за мгновение до того, как чья-то рука сжимает мое горло. Я пытаюсь не чувствовать, как член упирается в мое бедро, но, когда все мое тело как на иголках, у меня ничего не получается.

— Заткни свой грязный рот, педик.

Ах. Точка давления достигнута. Я отвожу взгляд от его прищуренных глаз, пытаясь придумать план. Я ожидаю, что он отступит, но вместо этого он продолжает так же давить на мое горло, наши глаза на одном уровне.

— Где Рэд? – спрашиваю я.

В его глазах мелькает слабый огонек. Страх?

Иисус Христос.

— Мне нужно поговорить с ним, — говорю я, стараясь говорить как можно ровнее. Взгляд Палача опускается на мой рот, затем на рану на челюсти. Его большой палец поднимается, вызывая новую волну боли в этом месте, когда он проводит подушечкой по моей коже. Волна тошноты накатывает на меня, когда он размазывает кровь по моим губам.

— Рэд занят.

— Это действительно важно.

— Заткнись, педик.

Он не может убить меня. Я знаю это просто потому, что тот, кто перевязывал меня, сделал это не для того, чтобы этот поврежденный разум мог поразвлечься. Это слабая надежда, за которую стоит держаться, но это все, что у меня есть. Какое наказание Рэд назначил бы Палачу, если бы он убил меня непреднамеренно?

Нет. Судя по той короткой вспышке страха, которую я увидел, я должен поверить, что этот парень не захотел бы узнать плохую сторону Рэда.

— У меня есть для него очень важное сообщение.

Палач разочарованно хмыкает, его глаза сужаются до щелочек. — Я сказал, заткнись!

Кнут на моем горле. Я даже не знаю, как ему удавалось двигаться так быстро, но я не смог бы остановить его, даже если бы захотел. Не привязанный распростертыми объятиями к гребаной стене.

Я задыхаюсь, когда он затягивает кожу, и должен заставить себя не паниковать. Никто не хочет, чтобы ему отказывали в воздухе. Все, о чем я могу думать, — это все те разы, когда я держал Шарлотту за горло. Испытывала ли она тоже этот страх? Это было похоже на клаустрофобию?

Но я не могу позволить подхалиму Рэда понять, что он достал меня. Я заставляю себя открыть глаза, даже выдавливаю частичную улыбку. Судя по его рычанию, ему это ни капельки не нравится.

Все мое тело напрягается, когда он берет мой член и яйца в свои руки.

Черт.

Моя челюсть сжимается, вызывая очередную вспышку боли в порезе на лице.

— Да, твоей маме тоже нравилось это делать, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Прямо перед тем, как я засунул ей в рот и заставил пососать.

Я ожидаю, что он покалечит меня прямо сейчас. Любой нормальный человек так бы и сделал. Но я также знаю, что этот человек психически неуравновешен. Рэд, кажется, привлекает ущербных личностей и сломленные души, которые прилипают к нему, как ракушки к корпусу корабля.

Он не скручивает мои яйца в крендель. Думаю, шутки о его мамаше не сработают. Палач испускает тяжелый вздох, который, я уверен, я бы почувствовал на своем лице, если бы не мешал капюшон. Затем он начинает поглаживать меня, как будто пытается сделать мой член твердым.

Удачи, урод. Если мне когда-нибудь понадобится остановить эрекцию на месте, это воспоминание будет моим первым ресурсом.

— Ты разбираешься в мужских драгоценностях, не так ли?

Откровенный зрительный контакт Палача вызывает у меня желание блевать больше, чем то, как он ласкает мой член.

— Слушай, если ты не хочешь позвать Рэда, то хотя бы передай сообщение?

Эти карие глаза расслабляются, в них появляется нотка любопытства. — Почему его должно волновать твое сообщение?

Парень решает, что контакта "кожа к коже" недостаточно, поэтому мне приходится бороться с желчью, которая подступает к горлу, когда он засовывает руки под боксеры, которые на мне надеты.

— О, ему определенно будет не все равно.

— Тогда в чем дело? — Палач придвигает свои бедра ближе, твердый выступ его члена прижимается к моему бедру.

Желчь обжигает мне горло. — Скажи ему, что я предоставлю всем его клиентам скидку в пятьдесят процентов на их следующий сеанс терапии со мной, если они не будут возражать, что я все это снимаю. В образовательных целях, конечно. — Я подмигиваю ему. — Мы можем поговорить о твоих отношениях с матерью.





Глава 20




Глава 20

Шарлотта

Рэд не издает ни звука, потягивая вино из своего бокала. Или, может быть, мои чувства притуплены до такой степени, что я просто не слышу его. Рэд запускает руку в мои волосы и подталкивает меня на несколько дюймов ближе, пока моя голова не оказывается у него на коленях.

Я вздыхаю с облегчением оттого, что мне больше не нужно пытаться держать голову высоко.

— Не засыпай сейчас, Долли. Наш гость расстроится.

Я бы рассмеялась, если бы у меня была мотивация сделать что-нибудь, кроме как стоять на коленях здесь, у ног Рэда, в то время как какой-то неназванный незнакомец обхаживает меня сзади.

Моя щека трется о бедра Рэда с каждым толчком, и, возможно, ему это нравится, потому что он начинает гладить меня по голове. Мои глаза трепещут, мне хочется закрыть их, но в последний раз, когда я задремала, Рэд ударил меня наотмашь с такой силой, что я приземлилась на задницу.

Вместо этого я обвожу взглядом комнату и останавливаюсь на темно-бордовой обивке кресла с высокой спинкой, в котором сидит Рэд. Как темные обои с богатой текстурой делают эту и без того маленькую комнату намного меньше.

Рядом с нами есть камин, и от него моя кожа становится влажной от пота. Рэда, похоже, не беспокоит жара — на нем темно-коричневый пиджак и кремовая рубашка на пуговицах с расстегнутым воротником. Его брюки сшиты из той же ткани, и кажется, что они почти сливаются с креслом, когда мой взгляд затуманивается.

Парень, трахающий меня, переключается на мою задницу. Несмотря на лекарство, притупляющее каждую клеточку моего тела, я ощущаю острую боль, когда он вонзается в эту узкую дырочку.

Мои руки инстинктивно хватаются за брюки Рэда, скручивая ткань, пока я держусь.

— Тебе больно, Долли? — Спрашивает Рэд.

Мне каким-то образом удается удержаться от ответа. За это я получаю грубую руку в своих волосах, Рэд откидывает мою голову назад, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Я задал тебе вопрос.

— Да, это больно, — отвечаю я ему, невозмутимо, как всегда. Но теперь, когда я привлекла его внимание, я могла бы задать вопрос, который мучил меня с тех пор, как я пришла в сознание несколько часов назад. — Где Гидеон?

От улыбки Рэда у меня все засыхает внутри. — О, Долли, он мертв.

Я смотрю на мужчину, который властвует надо мной, на садиста-психопата, решившего, что ему надоело играть со мной и Файром. Наркотики, которые он мне вколол, убили все без исключения эмоции внутри меня или безжалостно подавили их.

— Мертв? — Кажется, я не могу осознать эту концепцию.

— Да. — Рэд проводит пальцами по моей нижней губе, а затем ласкает мои волосы. Моя голова мотается вперед от особенно сильного толчка подонка позади меня, но я игнорирую его, игнорирую боль, вспыхивающую во мне. Это слишком похоже на ту боль, которую Питер причинял мне все эти месяцы назад. — Я выстрелил ему в грудь. Боюсь, это было смертельно.

— Я тебе не верю.

Улыбка Рэда на микросекунду гаснет.

— Мне не нужно, чтобы ты мне верила, Долли. — Его взгляд скользит мимо меня к гостю. — Мне просто нужна теплая киска для моих гостей. А когда ты совсем выдохнешься через несколько недель, может быть, через месяц или два, тогда я передам тебя тем моим гостям, которые предпочитают холодные серые киски.

Мой желудок сжимается от его слов. Недели? Ни за что на свете я не проживу так долго. Я уже чувствую, как отключается мой разум. С другой стороны, телу не нужен разум, чтобы оставаться в живых. Я могла бы впасть в кататонию, и он все равно, вероятно, нашел бы мне применение.

— Он не мертв, — говорю я, как будто мои слова каким-то образом могут сделать это правдой. — Ты не способен убить Файра.

Рэд вскидывает голову, а затем наносит удар рукой. Сначала я думаю, что он собирается ударить меня, но это просто сигнал для его гостя прекратить заниматься со мной содомией.

— Я не кончил, — говорит мужчина, и это его первые слова с тех пор, как он вошел в комнату.

— Я заглажу свою вину, — говорит Рэд, но таким тоном, который предполагает, что мужчина пожалел бы об этом, если бы сделал это.

Я не слышу, как он отступает, потому что дымчато-серые ковры в этой комнате слишком толстые. Рэд сталкивает меня со своих колен так сильно, что я падаю на спину. Я решаю просто лежать, раскинув руки и ноги, и смотреть в потолок. Он красивый, с замысловатыми завитками.

Я теряюсь в них на несколько секунд, пока Рэд не подходит и не встает рядом со мной, возвышаясь надо мной, склонив шею, когда он наклоняется, чтобы посмотреть на меня. Я чувствую себя букашкой, которую вот-вот раздавят большим черным ботинком.

— Я добрый человек, Шарлотта Эш. Я мог убить тебя в первый же день, когда ты у меня появилась, но вместо этого я сохранил тебе жизнь. Я мог бы отдать тебя моим самым жестоким, развратным гостям... но вместо этого я выбрал тех, кто причинил бы тебе наименьшую боль. Я мог бы оставить тебя трезвой на протяжении всего этого. Вместо этого я дал тебе лекарство, чтобы притупить боль.

Он принес с собой бокал с вином и делает из него большой, медленный глоток, прежде чем снова заговорить.

— Но очевидно, что героин делает тебя смелой и глупой, так что с этого момента тебе просто придется идти до конца.

Героин. Может быть, это действительно делает меня глупой, потому что, честно говоря, я должна была знать.

Не знаю, почему я веду себя как собака с костью, но я хватаю Рэда за штаны и крепко держу. — Дай мне увидеть его еще раз. Пожалуйста.

Рэд хихикает, резким рывком стаскивая штаны. — Я уже избавился от его тела, Долли.

— Тогда тебе лучше всего выкопать его, потому что я не поверю, что он мертв, пока не увижу его холодный труп собственными гребаными глазами, ты, лживый мешок дерьма!

Удар, который он наносит мне в живот, выбивает весь воздух из моего тела с мучительным свистом. Я перекатываюсь на бок, стону от боли и сворачиваюсь в позу эмбриона. Рэд давит мне на ребра, и, клянусь, я чувствую, как одно из них трескается от удара.

— Например, как я смог увидеть тело Питера после того, как твой Файр покончил с ним? — Рэд орет. — Ты гребаная шлюха! — Третий удар приходится мне по предплечью, когда я сжимаюсь в комочек, чтобы защититься, и я определенно чувствую, как хрустит кость.

Боль — это сверкающая радужная волна, обрушивающаяся на меня. Я едва цепляюсь за сознание, и я думаю, что если бы не героин, все еще текущий через меня, я бы уже потерялась в пустоте.

Мои глаза трепещут, ловя резкие кадры Рэда, когда он выпрямляется, заметно вздыхает, убирает волосы с глаз, разглаживает одежду с предельной осторожностью.

Я никогда не подозревала, что Рэд и Питер были так близки. Если так, то почему я никогда не видела Рэда в доме у озера? Или Питер тайно похитил меня? Конечно, у меня остались бы воспоминания о...

— ...думаю, я дал ей слишком много. Нет, ее губы не посинели. Да, она дышит, но еле-еле. Нужно ли мне использовать наркан? Я спокоен. Я спокоен. Черт. Ладно. Да. Я в порядке, Рэд, я в порядке. Я просто... мне просто нужно знать, сколько я должен ей дать.

Воспоминание о приглушенном телефонном разговоре Питера обрушивается на меня, как товарный поезд. Я почти ничего не помню, но думаю, это произошло в первый день, когда я проснулась в комнате с игрушками. В первый, может быть, во второй раз, когда он дал мне дозу. Все это очень важно. Если бы мое тело не пылало, я, возможно, даже смогла бы сообразить, что, черт возьми, делать с этим внезапным наплывом информации.

Но все, что я знаю, это то, что мы безмерно разозлили Рэда, когда Файр убил Питера. Мы заноза в его заднице, а не игрушки для него. Так что идея о том, что он предпочел бы поиграть с нами, чем избавиться от нас, постепенно исчезает.

Значит, это правда? Он действительно застрелил Файра? Почти невозможно заставить себя мысленно вернуться в прошлое, но я заставляю себя вспомнить каждую мельчайшую деталь нашей встречи с Брентом. Он задушил меня через несколько мгновений после того, как сказал, что поблизости были только он и Рэд, но я помню, что слышала что-то... выстрел?

Это не значит, что стрелял Рэд. Файр держал при себе пистолет. Но Рэд, похоже, не ранен, и действительно ли Гидеон промахнулся бы с близкого расстояния?

Рэд присаживается на корточки рядом со мной, делая последний глоток из своего бокала, прежде чем протянуть руку мимо меня и поставить его на ближайший стеклянный кофейный столик. Огонь все еще весело мерцает у меня за спиной, но моему телу уже холодно.

Шок? Или один из сильных ударов Рэда вызвал внутренние повреждения?

— Мне кажется, я переоценил твою ценность, Долли, — говорит Рэд тихим голосом, который почему-то тревожит больше, чем его предыдущий визг. — У меня полно теплых кисок, с которыми можно повозиться. — Он хватает меня за подбородок, запрокидывая мою голову назад. — Но у меня особый гость, который давно ждал такое хорошенькое юное создание, как ты. Ты знаешь, что он любит делать с девушками, которых я ему даю?

— Трахать их своим крошечным членом и притворяться, что им это нравится?

Это наносит мне удар слева, от которого я вижу звезды. Но затем Рэд снова гладит меня по волосам, издавая воркующий звук, от которого по моему телу пробегает холодная дрожь.

— Он использует бейсбольную биту, — говорит Рэд. — И он не притворяется, что им это нравится. На самом деле, он как-то сказал мне, что самый лучший звук на Земле — это женский крик.

Я тупо смотрю на Рэда. Слава Богу, героин все еще делает свое дело. Прямо сейчас мне следовало бы быть в ужасе, но вместо этого я просто рассматриваю факты.

Факт первый. Файр, возможно, мертв. По-настоящему.

Факт второй. Рэд покончил со мной. Моя собственная смерть неизбежна. Она будет болезненной и затяжной.

Факт третий. Я не в той форме, чтобы пытаться сбежать. Мне больно дышать. Моя правая рука бесполезна. Я слаба, как новорожденный жеребенок.

Меня так и подмывает попросить Рэда похоронить меня рядом с Файром, когда он закончит, но тело Гидеона, вероятно, растворяется где-нибудь в чане с кислотой. Может быть, в той же бочке хватит места и для меня. Рот Рэда растягивается в улыбке, когда я начинаю смеяться, и, когда я не останавливаюсь, он наносит мне еще один удар слева. Я добираюсь до него, но это ничего не значит. Я могу вызвать у него приступ ярости, и это ничего не даст.

Я со стоном переворачиваюсь на спину, ожидая, что он схватит меня и заставит снова повернуться к нему лицом.

Он этого не делает. Я думаю, он окончательно попрощался со мной.

За моей спиной раздается тяжелый вздох, а затем Рэд направляется к двери. Я даже не дожидаюсь, пока он дойдет до этого, прежде чем опускаюсь на колени и начинаю ползти.

После колоссальных усилий я добираюсь до кофейного столика.

Когда за Рэдом закрывается дверь, я разбиваю его бокал с вином о край стола, разбивая его вдребезги. Мои глаза затуманиваются, когда я осматриваю осколки, разбросанные по ковру, и именно тогда я понимаю, что плачу.

Но все в порядке, потому что теперь эти слезы принадлежат кому-то другому. Это слезы Долли, а не Шарлотты.

Шарлотта сильная.

Шарлотта мудра.

И Шарлотта больше не хочет жить в этом мире, если рядом с ней не будет Файра.





Глава 21




Глава 21

Файр

Почему я не мог просто предложить ему отсосать? Или взять его в задницу, как чемпион?

Нет.

Я решаю разозлить Палача до такой степени, что он снимает меня с Креста Святого Эндрюса... Просто чтобы он мог получше меня ублажать. Я никогда не думал, что босая нога может причинить столько вреда. Как это у него пальцы на ногах еще не сломаны? Я почти уверен, что несколько моих ребер сломаны. Я больше не могу смотреть обоими глазами.

И потом, есть еще вопрос с моими яйцами...

Надо было заморозить немного спермы, потому что я сомневаюсь, что после этого у меня когда-нибудь будут дети.

На полу блевотина, вырвавшаяся из моего живота из-за сильной боли, когда он ударил кнутом по моему бедному члену. Кровь из различных порезов покрывает мое тело. Палач следует за мной по полу, пока я пытаюсь отползти от него, как леопард, но агония слишком велика, чтобы я мог выдержать.

И тут я подумал, что огнестрельное ранение убьет меня.

Подожди-ка.…Я уже проходил этот логический цикл раньше.

Я поднимаю руку, отчаянно выкрикивая:

— Подожди!

Палач смеется и снова пинает меня в ребра.

— Ты уверен, что Рэд хочет моей смерти? — Кричу я. — Ты очень, очень уверен?

Мне удается проползти еще фут без того, чтобы что-нибудь врезалось в меня. Я осмеливаюсь оглянуться через плечо, морщась от боли, когда движение натягивает различные порезы, ушибы и шею, которая ощущается так, словно ее ударили хлыстом.

Палач стоит в ярде от меня, руки сжаты в кулаки, член покачивается между ног, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Он снял капюшон, что, по-моему, не очень хороший знак. Лицо у него слегка пухловатое, несколько вен на носу и щеках сигнализируют мне, что он любит пить виски в чистом виде и в большом количестве.

— Я уверен, что ты не хочешь злить Рэда.

Мужчина хватает свой член, но он просто держит его, гнев все еще искажает его лицо.

Да, к черту это. Я не позволю этому парню приблизиться к моей заднице.

Я перекатываюсь на спину, надеясь, что более покорная поза заставит его успокоиться, черт возьми, не думая, что он может броситься и взобраться на меня. Я поднимаю руки в знак капитуляции, стараясь говорить как можно спокойнее и вкрадчивее.

— Давай перемотаем назад. Я сказал кое-что, чем не горжусь, и ты наказал меня за это. — Хотя он мог бы оставить хотя бы одно из моих гребаных ребер нетронутым. — Как тебя зовут?

Мужчина насмехается надо мной. — Отвали.

— Нет, серьезно. Я Гидеон. Гидеон Файр.

Губы Палача слегка разглаживаются. — Дэйв.

Я почти смеюсь, но, слава Богу, меня останавливает только мысль о том, сколько боли это причинило бы.

— Мне жаль, что все дошло до этого, Дэйв. Я имею в виду, я не мазохист, поэтому мне не очень понравились побои, но я восхищаюсь твоей техникой.

Не могу поверить, что пытаюсь умаслить гребаного психа.

— Полагаю, ты занимаешься этим уже некоторое время.

Дэйв едва заметно пожимает плечами, а затем почти рассеянно поглаживает свой член.

— Лет десять или около того.

— Вау. — Я поднимаю брови. — Смотри, это заметно. — Я с трудом сажусь, свесив руки на колени, и смотрю на него снизу вверх. — Я думаю, ты сломал мне несколько ребер.

— Ты будешь жить, — усмехается он.

— О, я знаю. Вопрос в том, будешь ли ты? — Я замахиваюсь ногой, стискивая зубы от боли, когда моя покрытая синяками и порезами кожа натягивается. Я испытываю шок, когда моя нога врезается в ногу Дэйва, но я бью его в идеальное место, сбивая с ног.

От удара он пошатывается ровно настолько, чтобы я смог вырвать хлыст у него из рук. Я оборачиваю его вокруг его горла и ударяю ногой между его плеч, откидываясь назад всем своим весом. Он приподнимается над полом, его пальцы бесполезно тянутся к хлысту, руки размахивают, но не могут дотянуться до меня.

— Извини за это, Дэйв, — говорю я ему сквозь стиснутые зубы, продолжая сжимать его горло. Он так упорно борется, и я только молю Бога, чтобы у меня осталось достаточно сил, чтобы оставить его без сознания. — Тебе дерьмово везло в этой жизни. Эй, кто знает? Может быть, в следующий повезет больше.



Капюшон Дэйва пахнет задницей, а мантия, которую я нашел висящей в маленькой раздевалке внутри подземелья, толстая и колючая, но и то, и другое неплохо маскирует не только мою личность, но и множество травм, которыми наградил меня Дэйв.

Придурок.

Я хромаю, как чемпион, когда выбираюсь из подземелья, стиснув зубы от боли. Я поднимаюсь по бетонной лестнице и оказываюсь в пустом коридоре с мерцающими галогенными лампами. Ах, вот и кирпичная кладка, о которой я так мечтал. Путь мне преграждает металлическая дверь в конце коридора, но она, на удивление, не заперта. Даже если бы я остановился и потратил добрых несколько минут на обдумывание этого, мне бы никогда не пришла в голову возможность, близкая к тому, что я нахожу по ту сторону этой двери.

Я думал, мы на складе, может быть, даже в заброшенном здании на отшибе.

Неа. Попробуй найти гребаный особняк.

Даже на нижнем уровне, где, очевидно, мало людей, на стенах, обшитых темными панелями, можно увидеть пейзажи в стиле барокко в золотых рамах. Я сворачиваю в другой проход, на этот раз ведущий в огромное фойе высотой в три этажа, уставленное парой массивных ваз и фонтаном с изображением обнаженной Венеры. Раздвоенная лестница двумя плавными изгибами ведет на площадку, где видно больше картин и статуй.

— Хотите шампанского, сэр?

Я разворачиваюсь с наполовину поднятым хлыстом, готовый защищаться, но когда замечаю худую, как палка, молодую девушку позади себя, я почти срываю с себя плащ и набрасываю его на нее.

Она голая. Вся в синяках. Но кто-то приложил немало усилий, чтобы заплести ей волосы и нанести макияж на лицо, которое в этом не нуждалось.

— Нет, спасибо. — Мой голос едва слышен.

— Хочешь, я отсосу тебе?

Я прочищаю горло. — Определенно нет.

Ее глаза встречаются с моими, и я жалею, что они этого сделали. Они такие же бездушные, как на Венере. — Ты уверен?

Я веду себя не так, как люди, с которыми она обычно сталкивается. Я бросаю взгляд на ее поднос. Там не только шампанское. Маленький хьюмидор с тремя сигарами внутри и коробочкой для таблеток с Бог знает какими лекарствами внутри. И бутылка воды.

— Вода — это хорошо.

Она выглядит почти благодарной. Не удивлюсь, если отказ от ее гостеприимства принес бы ей еще больше синяков.

— Ты знаешь, где Рэд?

Девушка моргает, глядя на меня, словно пытаясь вспомнить это имя, затем качает головой.

— Главный? — Добавляю я, прежде чем сделать несколько глотков из бутылки с водой.

Она опускает глаза в пол. — О, мастер Рэд?

Иисус.

— Я не знаю, сэр. Он может быть где угодно. — Последнее звучит немного с придыханием, как будто она внезапно задается вопросом, где он мог быть... и может ли это быть где-то поблизости. По ее коже пробегают мурашки.

— Спасибо.

Это попытка отвернуться от кого-то, кто выглядит таким потерянным и сломленным, но я не могу рисковать, чтобы кто-нибудь заметил, как я стою здесь и разговариваю с прислугой. Мне нужно найти Шарлотту и вытащить нас обоих отсюда к чертовой матери, и единственный способ, который я могу придумать для этого, — это выследить Рэда.

На первом уровне есть несколько дверей. Большинство из них заперты, но те две, которые открываются, открывают игровые комнаты. В одной — секс-мебель, обитая черной и красной кожей, в другой — медицинское оборудование, сгрудившееся вокруг стоматологического кресла и блестящей стальной каталки. Я могу разобрать слабые звуки за некоторыми закрытыми дверями, мимо которых прохожу, но ничего узнаваемого. Тот, кто делал звукоизоляцию в этом месте, должно быть, ушел на пенсию после этого произведения искусства.

На втором уровне дверей меньше, и одна из них открыта. До меня доносится запах сигарного дыма на расстоянии нескольких ярдов, а еще через несколько шагов — звуки голосов.

Там есть мужчины, и они не кажутся счастливыми.

— Черт!

— Опять? Ты шутишь?

Кто-то хихикает, и раздается безошибочно узнаваемый звук стукающихся друг о друга бокалов.

— Читайте и плачьте, ребята.

Кажется почти сюрреалистичным идти на игру в покер посреди Дворца Извращений, но я думаю, что в воде могло что-то быть, потому что прямо сейчас я чувствую себя непобедимым.

Так мне и надо, беру все, что предлагает на подносе девушка с мертвыми глазами.

— Извините, что прерываю, ребята, просто хотел узнать, видел ли кто-нибудь из вас Рэда?

Весь покерный стол поворачивается, парень забирает свой выигрыш последним и смотрит на меня через зеленую обивку.

Потом я вспоминаю, что сказала девушка.

— Я имею в виду, мастера. Мастера Рэда.

Один или два винтажных стула скрипят, когда парни перемещают свой вес. Мужчина рядом с победителем щелкает пальцами, и появляется служанка с еще одним из этих подносов. Он наклоняется над ней и нюхает струйку кокаина, когда тишина становится напряженной до предела.

— Знаете что, не обращайте внимание. Я уверен, что найду его. — Я машу им рукой и отступаю назад, мою кожу покалывает, когда я ожидаю, что кто-нибудь крикнет, что я мошенник.

— Попробуй в "логове на третьем этаже", — говорит победитель, начиная раскладывать свои фишки аккуратными рядами перед собой. — Чейз был с ним и новой девушкой несколько минут назад. Возможно, все еще там.

Понятия не имею, кто такой этот гребаный Чейз, но я молча благодарю его, киваю и как можно спокойнее выхожу из покер-комнаты. Хлыст скрипит, когда я сжимаю его в кулаке. Впереди маячит лестница на третий уровень, но мне приходится усиленно моргать, чтобы сфокусировать взгляд.

Я падаю влево, врезавшись плечом в стену как раз под жестоким портретом охоты на оленя. Да, в воде определенно что-то было. Я отталкиваюсь от стены, пальцы моей свободной руки поднимаются, чтобы коснуться челюсти в том месте, где хлыст Дейва рассек меня.

Интересно. Я больше ни хрена не чувствую. Мои ноги стучат по полу, который не имеет материи, руки хватаются за перила, которых, возможно, и не существует. Удивительно, как мышцы все еще умеют функционировать, даже когда все затекло. Я прохожу несколько ярдов по коридору, неуверенно направляясь к первой попавшейся двери, когда кто-то проносится мимо меня, врезаясь в мое плечо. Я растягиваюсь у стены, едва удерживая равновесие, и в шоке оборачиваюсь, чтобы увидеть, кто, черт возьми, в меня врезался.

Молодая обнаженная девушка с рыжевато-русыми волосами бежит по коридору, сжимая в руке ярко-красную аптечку первой помощи. Она останавливается перед дверью и стучит в нее кулаком, затем смотрит в мою сторону большими-пребольшими глазами.

Это как физическое прикосновение, эти изумленные глаза. Я чувствую каждую каплю ее паники, ее страха, настойчивость, подстегивающую ее. Потом кто-то открывает дверь, и она исчезает, как будто ее никогда и не было. Призрак.

Я ударяю ладонью по стене и использую эту хватку, чтобы подтянуться вперед, прижимаясь спиной к обоям. Звук, который она издает, может разбудить гребаного мертвеца, но никто не услышит его из-за этого настойчивого звона, не так ли?

Нет. Подожди.

Это у меня в голове.

Черт.

Я тащусь по коридору, мои глаза сужаются, когда я пытаюсь заставить их сфокусироваться на двери, за которой скрылась обнаженная медсестра. Но каждый раз, когда я моргаю, мир плывет и раздваивается, и мне приходится снова искать дверной проем.

—...слишком много крови, — говорит мужчина, и это доносится до меня, как голос, звучащий прямо у меня в черепе.

Я замираю, прижимаясь к стене. Звон начинает стихать, но от этого все остальные звуки становятся громче. Клянусь, я слышу, как скрипят мои суставы, когда я снова двигаюсь вперед.

— Нет, все в порядке. Все в порядке. — Этот голос мягче, женственнее, приглушенный, испуганный, настойчивый. Обнаженная медсестра. — Это глубоко, но я могу это исправить.

— Просто дай ей морфий, Долли. Она пачкает мой ковер.

— Мастер Рэд, сэр, я могу спасти ее. Пожалуйста.

Мое сердце колотится в груди, как гребаный церковный колокол. Я выпускаю хлыст из кулака и делаю пробный удар. Он плюхается в воздухе, как один из тех надувных человечков возле стоянки подержанных автомобилей. Госпожа Удача, лучше тащи свою гребаную задницу сюда. Ты мне нужна.

— Хватит. Дай мне шприц.

— Мастер Рэд, пожалуйста...

Раздается звук соприкосновения плоти с плотью, потрясенный вздох, глухой удар. Я крадусь за угол и вхожу в палату, в то время как Рэд отталкивает ошеломленную медсестру от тела, лежащего на полу.

Мне не нужно видеть ее больше, чем на дюйм, чтобы понять, что это Шарлотта. Я вижу ее гребаную ауру, и она тлеет, как свеча.

Двигайся, Гидеон. Сделай что-нибудь.

Но я просто стою там, пойманный в ловушку бесполезного телесного кокона, пока Рэд откалывает колпачок от шприца и опускается на корточки рядом с моей любовью, моей малышкой, моей великолепной невестой Шарлоттой.

Моя будущая жена.

Боже милостивый, как же она разозлится, если когда-нибудь узнает, что я стоял здесь, как слабак, и смотрел, как Рэд убивает ее?

Но она уже выглядит мертвой. Так много крови. Одна рука выброшена, на ее бледной коже прорезаны три глубоких следа.

Ну, больше не бледной. Теперь она красная от крови.

Так. Много. Крови.

Нет, не бледной.

Серой.

Обнаженная медсестра видит меня, ее глаза расширяются. Но когда я смотрю на нее и качаю головой, последняя капля борьбы покидает ее. Она откидывается на спинку кресла, в котором устроилась отдохнуть, и ее рот превращается в несчастный полумесяц, на глазах наворачиваются слезы. Мы вместе оплакиваем Шарлотту в течение короткого момента, когда Рэд поднимает ее изуродованную руку и прокалывает кожу иглой. А затем я вижу, как подергивается ее палец. Самое крошечное движение в истории мира. Манит меня, заманивает ближе.

Это твой момент, Файр. Это то, чего ты так долго ждал, гласит это небольшое движение. То, чего мы так долго ждали. Посмотри на него, насколько он беззащитен. Он даже не знает, что ты здесь. Он повернулся ко мне спиной, его внимание сосредоточено исключительно на мне.

Иди сюда, любовь моя.

Покончи с этим.

Покончить с ним.





Глава 22





Глава 22

Файр

Я думал, что хлыст будет трещать в стиле Индианы Джонса, когда он взмывает в воздух, но у меня сейчас совсем испортился слух.

Блестящий кожаный хлыст обвивается вокруг шеи Рэда, и когда я дергаю, он опрокидывается назад со сдавленным криком. Я пытаюсь проделать тот же трюк, что и с Дэйвом, ударив его ногой между лопаток, но Рэд умнее и спокойнее... даже с кнутом, обернутым вокруг его шеи.

Вместо того чтобы попытаться ослабить удушающий захват, он бросается вперед всем весом своего тела, увлекая меня за собой.

Какое бы вещество я ни выпил в той бутылке воды, оно уже заставило меня пошатнуться, и у меня нет ни малейшего шанса удержать равновесие, когда я едва могу координировать свои конечности.

Медсестра в панике блеет и поспешно отползает в сторону, когда мы подкатываемся ближе к ней, сплетая руки и ноги. Я не могу ее винить. Рэд силен и жесток, и дерется грязно. Мои бедные яйца получают еще один сильный удар, но, слава Богу, наркотик, который я принял, действует обезболивающе. Наверное, госпожа Удача присматривала за мной на свой извращенный лад.

Я резко наклоняю голову вперед, и его переносица хрустит.

Он кричит от боли, когда ломаются кости и хрящи, а затем булькает от прилива крови, которая брызжет ему в рот. Я ухмыляюсь ему, и он плюет кровью мне в глаза. За ту секунду, что мне требуется, чтобы сморгнуть красную пелену, он заключает меня в удушающий захват.

Должно быть, он занимался борьбой в колледже, потому что в его движениях есть точность, когда он обхватывает меня ногами, прижимая мое тело к своему, пока мы сидим, тесно прижавшись друг к другу, на пропитанном кровью ковре. Я пытаюсь ткнуть большими пальцами ему в глаза, но мои руки уже теряют силу.

— Ты рано, папочка, — ворчит Рэд мне на ухо. — Я все еще был занят с твоей девушкой.

Ублюдок.

Я отброшен назад, в прошлое, как Эвелин Книвел, выпущенная из пушки.

Я стою в комнате Лиззи, комнате, которая раньше была розово-сизой, но теперь выкрашена в красный цвет. Тело моей жены распростерлось на крошечной кровати, как сломанная, слишком большая игрушка в кукольном домике, которую кто-то выбросил, когда устал с ней играть.

— Папа.

Лиззи тянется ко мне со сморщенным, несчастным лицом малыша в теле дошкольника. Шок заставил ее маленький разум вернуться к тому времени, когда все, что ей было нужно, чтобы чувствовать себя лучше, — это находиться в объятиях мамы или папы.

— Оставайся там, или я перережу ее крошечное горлышко, — говорит Рэд, прижимая кончик лезвия к шее Лиззи. Мое и без того одеревеневшее тело становится жестким.

— Пожалуйста. Не причиняй ей вреда.

Рэд хихикает. — Вот что я тебе скажу. Стой там, где стоишь, не издавай ни звука, и я оставлю ее в живых.

Я киваю. — Да. Я останусь здесь. Пожалуйста, только не причиняй ей вреда.

— О... Я не говорил, что не собираюсь причинять ей вреда...

— Папа! — Лиззи кричит.

Я смотрю, как Рэд берет на руки мою воющую малышку и относит ее на кровать. Она борется с ним, но он легко удерживает ее.

— Нет. Пожалуйста, остановись. Я сделаю все. У меня есть деньги. Пожалуйста, просто остановись. — Мой голос бесплотен, сюрреалистичен. Мой голос звучит спокойно, и, оглядываясь на прошлое через призму настоящего, я понимаю, что начинаю диссоциироваться.

Вот почему я не мог вспомнить, чтобы Рэд разговаривал со мной. Как он играл с Лиззи, прежде чем жестоко убить ее прямо у меня на глазах. Я стер огромный кусок этого травмирующего воспоминания хотя бы для того, чтобы мой разум не разрушился.

— Папе нравится смотреть, — говорит Рэд. Я не могу сказать, то ли это голос из прошлого, то ли он шепчет это мне на ухо сейчас, сегодня, в этот безумный, отчаянный момент времени. Мое тело начинает изнемогать от нехватки кислорода, конечности немеют, голова кружится, мысли растворяются.

Я умудряюсь жалко выгнуть бедра, но все, что мне удается, — это распахнуть халат. Потоки воздуха обвевают мою кожу. Тепло волнами исходит от тела Рэда, и стена тепла окутывает меня из ближайшего камина.

Бревно хлопает, как гребаный пушечный выстрел. Медсестра ахает, и я слышу стон Шарлотты где-то позади меня.

Моя невеста, любовь всей моей жизни, все еще жива.

Я все еще жив.

И тут медсестра бросается на меня и вонзает шприц в бедро.

Взрыв сверхчеловеческой силы наполняет меня, вытесняя все, кроме внезапного прилива ярости. Взревев, как маньяк, я упираюсь ногами в пол и отбрасываю свое тело в сторону.

Он прижат ко мне, обхватив мои ноги. И как только мы оказываемся на полу, я продолжаю двигаться вперед. Он рычит на меня, захват на моей шее ослабевает, чтобы он мог вцепиться когтями в ковер, но я просто бью ногой, и мы снова падаем. Это могло закончиться одним из двух способов. Рэд мог бы врезаться в решетку перед камином, отбросив ее в сторону, и тогда я бы скатился прямо в это пламя. Но дерьмовая комбинация, которую, как я думал, мне раздали, просто превратилась в стрит-флеш.

Я ударяюсь спиной о металлическую решетку. Она богато украшена, большая и тяжелая, но наш общий вес отбрасывает ее в сторону с пронзительным скрежетом. Жар пламени проникает мне в затылок, и я чувствую запах горящей ткани за мгновение до того, как поворачиваюсь и сую лицо Рэда в ревущий огонь.

Его тело содрогается от боли. Когда он открывает рот, чтобы закричать, я толкаю его лицо глубже в раскаленные угли. Он яростно бьется, цепляясь когтями за камин наверху, пытаясь выбраться из этой адской пасти, прежде чем она сожрет всю плоть с его черепа. Запах горелых волос и потрескивающей кожи вырывается из камина клубами маслянистого серого дыма.

Я прижимаюсь к ковру, мое тело содрогается от усилий удержать его прижатым внутри.

Наблюдать за тем, как он борется за свою жизнь, как пламя захватывает его голову и поглощает, возможно, самое приятное, что я когда-либо видел.

— Ты прав, Рэд, — бормочу я сквозь стиснутые зубы. — Папе действительно нравится смотреть.

— Файр.

Его кожа начинает покрываться волдырями, и, клянусь, я никогда в жизни не слышал более сладкого звука. За исключением, может быть, его криков. Его тело начинает биться в конвульсиях, и я знаю, что для него это конец. Меня переполняет прилив тошнотворного удовольствия, которое я пил, как гребаную амброзию, всякий раз, когда в прежние времена охотился на этих психов.

— Огонь!

Я даже не должен был слышать ее из-за насилия, но я слышу.

Мои руки расслабляются, когда Шарлотта говорит:

— Он недостаточно страдал.

Никакая сила в мире не смогла бы заставить меня остановиться прямо тогда. Моя психотическая ярость — это скоростной поезд, несущийся по рельсам с явным намерением погасить последний проблеск жизни в этом садистском ублюдке.

Но Шарлотта останавливает меня.

Ее слова имеют силу, потому что я люблю ее... и она права.

Рэд Хатчинсон умрет не сегодня. И не завтра. Он умрет, когда мы с Шарлоттой закончим с ним. Когда мы придем к выводу, что все до последней капли агонии и унижения были вырваны из его черной, несчастной души.

И в этот день мы прикончим его вместе.





Глава 23





Глава 23

Шарлотта

Файр вытаскивает Рэда из пламени и возвышается над обугленным, дымящимся телом мужчины. Он все еще бьется в конвульсиях, и мы втроем некоторое время молча наблюдаем за происходящим, прежде чем медсестра подбегает к нему.

Что бы она мне ни вколола, в голове прояснилось, и мое тело высвободилось из темных, тяжелых объятий героина. Но тот проблеск энергии, который у меня был, уже покидает меня.

Хотя кровотечение остановилось благодаря бинтам, плотно повязанным вокруг моих запястий, их слишком мало, слишком поздно. Я уже потеряла слишком много крови.

Я умираю.

— Ты уверена насчет этого? — Спрашивает Гидеон.

Я смотрю на Файра, наполняясь его видом. Он стоит гордый и уверенный, его стройные, идеально очерченные мышцы дрожат от напряжения. Ему причинили боль. Сильно. Длинные порезы пересекают его торс, а ярко-красные кровоподтеки покрывают ребра и живот, как сыпь. У него также порез на челюсти, такой глубокий, что я уверена, останется шрам.

Я киваю.

Я уверена.

Файр морщится, присаживаясь на корточки рядом с медсестрой. — Он будет жить?

Она щелкает языком, а затем опускает голову Рэду на грудь.

— Дыхательные пути пока свободны, но они могут заполниться.

Она запрокидывает его голову назад, похоже, не обращая внимания на липкость черепа Рэда. Я не вижу на нем ни единой пряди волос. Они все сгорели. Мой желудок скручивает, и я едва поворачиваюсь в сторону, как меня рвет на ковер. Когда я оглядываюсь, медсестра накладывает на лицо Рэда бинты, нарезанные полосками.

— Нам нужно выбираться отсюда. Где ближайший выход? — Спрашивает Файр.

— Ей нужно переливание крови, срочно, — почти чопорно говорит молодая медсестра, поглядывая на меня и накладывая полоску повязки на подбородок Рэда. — И он не выживет, если мы его перевезем.

Файр смотрит на меня, и я киваю ему.

Чего бы это ни стоило.

Он кладет руку на плечо медсестры. Она делает паузу, чтобы снова проверить дыхание Рэда.

— Как тебя зовут?

Она колеблется, а затем быстро облизывает губы. — Энди.

— Энди, ты пойдешь с нами?

Она смотрит на меня, потом снова на Файра. — Я никогда не бросаю пациентов.

Когда она говорит это, мое сердце наполняется теплом к ней. Но затем холод возвращается, и на этот раз он охватывает все мое тело. Я падаю в сторону, когда Файр поднимает голову и встречается со мной взглядом. Энди уже вскакивает и подбегает ко мне, но я не отрываю затуманенного взгляда от Гидеона.

— Я люблю тебя, — шепчу я, когда Энди хватает меня за голову и приподнимает мне веки. Файр мгновенно оказывается рядом со мной, и мне кажется, что он держит меня за руку, но я не уверена.

— Шарлотта, останься со мной. Энди пойдет за кровью. Ты останься здесь. Со мной. Поняла?

Я хочу этого больше всего на свете, но что-то тянет меня ко дну. Я так устала, так опустошена, так чертовски сломлена. Я больше не могу с этим бороться. Я не хочу бороться. Знать, что Рэд во власти Файра, что он заставит его страдать, и что он будет продолжать вести честную борьбу еще долго после того, как я умру мне достаточно, чтобы отпустить. Я просто жалею, что не могу в последний раз увидеть восхитительную лабрадориху Файра.

Как раз перед тем, как исчезает последнее видение, я шепчу:

— Поцелуй Эрроу за меня.





Глава 24




Глава 24

Файр

— Подожди. — Энди поднимает руку, выглядывая из-за угла, а затем манит меня следовать за собой. Голова Шарлотты склоняется набок, когда девушка, теперь одетая в надлежащий, хотя и немного рискованный наряд медсестры, выезжает в коридор с инвалидным креслом.

Энди отлично ориентируется во Дворце извращенцев. Она ведет нас по проходам, скрытым за стенами, туманно замечая, что Рэд не всегда хотел, чтобы помощь была видна.

Я уверен, что тот факт, что ему самому регулярно приходится избавляться от трупов, не имеет к этому никакого отношения. Я следую за ней так быстро, как только могу, посылая миру еще одну безмолвную благодарственную молитву за то, что колеса каталки хорошо смазаны.

Мы раздели Рэда догола и бросили его на каталку, накрыв верхнюю часть его тела тонким черным резиновым ковриком, который нашли в медицинской игровой комнате. Он был недостаточно велик, чтобы покрыть все. Но если кто-нибудь увидит его изуродованное огнем лицо, мы окажемся по уши в дерьме. К счастью, мы пока никого не встретили, но я не могу рассчитывать на то, что госпожа Удача останется здесь на всю ночь. Мы должны приберечь нашу удачу для того, что должно произойти.

— Оставайся здесь. Мне нужно поговорить с Риком, — говорит Энди, когда мы выходим в фиолетовые сумерки в задней части особняка.

Впереди стоит парень, одетый во все черное, и курит сигарету, прислонившись к стене и поджав под себя одну ногу. Он улыбается, когда видит Энди, но это выражение немного ускользает, когда он оборачивается и замечает меня, стоящего возле каталки и инвалидного кресла. На мне все еще халат и маска. Сомневаюсь, что мне удалось бы надеть наряд милой маленькой медсестры, который носит Энди.

Рик несколько раз кивает, а затем быстрым шагом спешит прочь. Энди подбегает к нам, приподнимает одеяло, свернутое на коленях Шарлотты, чтобы проверить бинты моей невесты, и три пакета крови, которые Энди украла из частного банка крови Рэда. Просто чудо, что я запомнил группу крови Шарлотты из ее личного дела. С другой стороны, я, вероятно, смог бы переписать всю историю ее болезни по памяти, как только мой разум снова прояснится. По крайней мере, галлюцинации прекратились.

Энди катит Шарлотту в ту сторону, где исчез Рик, и я поспешно следую за ней, слишком хорошо осознавая мириады окон за моей спиной. Все, что потребуется, — это один человек выглянет и увидит нас, чтобы наше прикрытие было раскрыто.

Мы без происшествий добираемся до гаража в нескольких ярдах отсюда и ждем, пока Рик задним ходом выезжает на черном фургоне. Холод пробегает по мне, когда я понимаю, что рядом с Ferrari, Lambos и Aston Martins есть еще четыре точно таких же. Все они красные, или некоторые из них принадлежат его гостям? У меня возникает безумное желание облить все вокруг бензином и зажечь спичку.

Мне всегда нравилось поджигать вещи. Ирония судьбы или нет? Кто, черт возьми, знает.

— Нам лучше побыстрее добраться туда, куда мы едем, — шепчет мне Энди, пока Рик помогает нам погрузить каталку на заднее сиденье. — Его жизненные показатели падают.

Рик захлопывает дверь, а затем щиплет Энди за задницу, прежде чем уйти. Она закатывает глаза, когда ловит мой взгляд.

— Он неплохой парень. Я не думаю, что он не имеет представление о том, что там происходит внутри.

Я почти не уверен, что так оно и есть, но ни за что не разрушу единственное хорошее воспоминание, которое у нее осталось об этом месте. Шарлотта без сознания, и мы осторожно перекладываем ее на заднее сиденье рядом с сложенной каталкой. На ужасную секунду я представляю, как Рэд просыпается и нападает на нее, пока я веду машину, но Энди, словно читая мои мысли, запрыгивает на заднее сиденье фургона прежде, чем я успеваю закрыть дверь.

— Ты уверена?

Она кивает. — Я все равно должна присматривать за ними. — Она опускает глаза. — Но я серьезно, Гидеон. Поторопись.

Я киваю и бросаюсь к передней части фургона, забираюсь на водительское сиденье и поспешно сворачиваю на дорогу. Энди стучит по перегородке, между нами, и я открываю ее, не отрывая глаз от дороги. Я включаю консоль, пытаясь определить по GPS, где мы, черт возьми, находимся.

— Один вопрос, — говорит она, повышая голос, чтобы перекричать грохот каталок, пока мы мчимся по мощеной дорожке, ведущей с территории поместья.

— Да? — Черт возьми, мы в сорока минутах езды от моего дома, и я даже не уверен, что для нас будет безопасно туда идти.

— Кто такая Эрроу?

Мое сердце сжимается так сильно, что я едва могу дышать. Я улыбаюсь ей в зеркало заднего вида. — Она тебе понравится.





Эпилог




Эпилог

Шарлотта

2 Месяца Спустя

Я переворачиваю страницу синхронно с шипением вентилятора в нескольких ярдах от меня. Ранним утром здесь, в подвале, так спокойно. Для меня это идеальное место, чтобы подготовиться к новому дню с чашечкой кофе и одной-двумя главами из любой книги, которую я читаю. Я прочитала несколько страниц "Шепчущего психопата". Файр порекомендовал ее, и у меня такое чувство, что это откроет мне глаза.

Кстати, о раскрытии глаз...

Эрроу навостряет уши, когда я закрываю книгу, допиваю последний глоток кофе и поднимаюсь на ноги. Она уже привыкла к нашему распорядку, но по-прежнему насторожена.

Я подхожу к каталке, театрально установленной посреди прохладной комнаты. На верхнюю половину декорации накинуто толстое черное одеяло, и я отбрасываю его, как фокусник, демонстрирующий мастерскую иллюзию.

— Доброе утро, дерьмовая пародия на мужчину, — произношу я, широко улыбаясь Рэду. Как по команде, из пипеток, расположенных в нескольких дюймах от открытых глазных яблок, на сетчатку капает прозрачный раствор.

Гидеон и Энди поняли только через несколько часов после стабилизации состояния Рэда, что огонь сжег ему веки. Это и большую часть его лица. То, что остается, — это неровное, сочащееся месиво, которое, по словам Энди, заживет, но она всегда слегка пожимает плечами, как будто не верит в это.

Прошло два месяца с тех пор, как мы сбежали из того, что Файр называет Дворцом Извращенцев. Я мало что помню после того, как Файр сунул Рэда в то голодное пламя в тот день, но Энди говорит мне, что это продолжалось несколько часов.

Эрроу стоит рядом со мной, пристально глядя на каталку. Файр сказал, что она чуть не оторвала Рэду голову, когда увидела его в первый раз, хотя черт знает, как она могла его узнать. Я думаю, это был его запах.

От него воняет. Мы не так часто утруждаем себя уборкой. К большим участкам верхней части его тела нельзя прикасаться, так в чем смысл?

— Нам снились приятные сны? — Спрашиваю я, почти с нежностью глядя на забинтованное лицо Рэда. Энди стирает повязки каждую смену, но к утру они снова становятся липкими от плазмы и чего-то еще.

Налитые кровью глаза Рэда отслеживают меня, фокусируясь на мне через несколько секунд. Я уверена, что каждое утро это занимает больше времени, как будто он с большим трудом приходит в себя после пробуждения. Это заставляет меня думать, что он выздоравливает, потому что его обезболивающие, кажется, действуют дольше.

Он изучает меня мгновение, прежде чем переводит взгляд на другую сторону кровати. Эта обстановка напоминает что-то из научно-фантастического фильма. У Файра много талантов, но кто бы мог подумать, что у меня получится создать идеальное отделение интенсивной терапии своими руками? Конечно, здесь далеко не стерильно — как бы Энди ни старалась, — но у Рэда есть все, что ему нужно, и здесь, внизу, загрязняющих веществ гораздо меньше, чем если бы мы поместили его в комнату на первом этаже.

— О, бедняжка, хочешь водички? — Я воркую, протягивая руку за соломинкой.

Рэд издает квакающий звук. В его глазах такой отчаянный блеск, что я уверена, он бы причмокнул губами... если бы у него что-нибудь осталось.

Меня тошнило, когда я видела его первые несколько раз. Как будто на нем была самая реалистичная маска Leatherman на Хэллоуин, когда-либо созданная. Меня вырвало. Мне приснился один или два кошмара. А потом я смирилась с этим, потому что в первый раз, когда Рэд пришел в сознание после того, как мы перевезли его сюда, и начал что-то бормотать в полнейшем ужасе... Что ж, после этого стало намного легче.

— Да, ты, должно быть, хочешь пить, — говорю я, хватая соломинку и поднося ее ко рту Рэда. — Всю ночь напролет никто не мог помочь твоему жалкому "я". Но не волнуйся, Рэд. Долли здесь.

Я наклоняю соломинку вниз, и с кончика стекает тонкая струйка воды. Она попадает Рэду в ноздрю, заставляя его отплевываться и булькать.

— Упс! — Я поспешно перекладываю соломинку. — Чертовски глупая Куколка. Никогда не может найти нужную дырочку, не так ли?

Рэд разочарованно фыркает, когда вода попадает ему на зубы, и большая ее часть плещется не в том направлении.

— Ты снова пытаешь нашего гостя? — Файр спрашивает, отталкиваясь от двери. Я разворачиваюсь с визгом восторга, бросая Рэда и бросаясь к своему жениху, чтобы он заключил меня в объятия.

— Доброе утро, красавчик, — бормочу я ему в грудь, когда он крепко обнимает меня. Я откидываюсь назад, пристально глядя на него, мое тело практически дрожит при виде его великолепного лица, этих пронзительных черных глаз, кривой улыбки на его губах.

Порез на его челюсти действительно оставил шрам, но это просто делает его намного сексуальнее. Я бы сорвала с него гребаную одежду, но мы держим наш КПК на минимуме, чтобы Рэд не мог видеть. В конце концов, этот человек — девиант. Последнее, чего мы хотим, — это чтобы он прозрел.

Эрроу вклинивается, между нами, настаивая на любовном сэндвиче, и мы оба гладим ее коричневую шерстку, пока она счастливо извивается у нас между ног.

Рэд издает жалобный скулеж, и Эрроу бросается к краю каталки, навострив уши, практически ощетинившись, когда она смотрит на стальной стол.

— Полегче, девочка. Ему очень больно, — говорит Файр, проходя мимо нее и становясь рядом с Рэдом. — Шарлотта уже дала тебе немного воды?

Рэд фыркает, и Файр одаривает его мягкой улыбкой.

— Я знаю, в ней есть злобная жилка. Но ты же не можешь ее по-настоящему винить, не так ли? — Он берет соломинку и позволяет нескольким каплям упасть между обнаженными зубами Рэда, когда я подхожу и встаю рядом с Файром. — Ты похитил ее, неоднократно насиловал с группой и собирался убить, прежде чем передать ее труп кучке некрофилов. Честно говоря, я удивлен, что она не торчит здесь каждую секунду каждого дня, мучая тебя.

Рэд издает тихое сопение, переводя взгляд с соломинки на лицо Файра. Файр дает ему еще несколько капель воды. — Вот так.

Лысый мужчина хнычет, требуя добавки, но Файр отодвигает соломинку легким покачиванием головы.

— Пока достаточно. Не хотелось бы, чтобы тебя снова стошнило прямо на бинты, когда начнется боль. Нам не нравится, когда Энди приходится мыть тебя после этого.

Глаза Рэда начинают метаться в панике. Две капли физиологического раствора попадают ему на сетчатку, и все его пристегнутое тело вздрагивает.

— Ах, — бормочет Файр, обнимая меня за плечи и притягивая ближе. — Вот оно.

Рэд отчаянно булькает. Его всегда открытые глаза бегают туда-сюда, отыскивая планшет, который Энди использует для связи с ним.

Но мы убираем это с глаз долой после того, как она уходит.

Нам не нужно общаться с Рэдом. Мы просто слушаем его мучительные крики.

— Нам придется попросить ее снизить дозировку, — говорю я Файру, когда похожие на клешни руки Рэд начинают дико подергиваться. — Обычно к этому времени он уже теряет сознание от боли.

— Ты права, — говорит Файр, слегка обнимая меня. — И у нас сегодня много дел. Не могу же я все утро сидеть без дела и ждать, пока эта бесполезная куча дерьма исполнит свой маленький танец.

Рэд начинает кричать. Не особенно громко. Каждый звук, который он издает, вырывается через щель в четверть дюйма между зубами. Просто огонь придал его лицу такую форму. Энди рассказывает о пересадке кожи, физиотерапии и прочей подобной ерунде, но мы довольны им таким, какой он есть. Оболочка его прежнего "я"... в буквальном смысле.

— О, смотрите, — говорю я, указывая на стол. — Его жалкий маленький член болтается, как крошечная золотая рыбка.

Рэд начинает что-то невнятно бормотать. Его глаза приобретают расплывчатый, расфокусированный вид, вращаясь в глазницах. Файр протягивает руку и включает верхнюю лампу. Зрачки Рэда сужаются до крошечных точек, а затем снова заполняют радужку.

— О, можно мне принести фотографию? — Я хлопаю Файра по руке. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Он тихо посмеивается надо мной, несколько раз посветив фонариком в лицо Рэду, когда тот поворачивается, чтобы изучить меня.

— Черт, меня заводит, когда ты ведешь себя как садистка.

Мои глаза расширяются, бросая многозначительный взгляд в сторону Рэда.

Файр смеется. — Я знаю, я знаю. Давай не будем давать его крошечному члену, похожему на золотую рыбку, повод для возбуждения.

— Полутвердый, — настаиваю я, грустно улыбаясь Рэду. — Рэд больше не может поднять его, не так ли?

Рэд притворяется, что не слышит нас, но я знаю, что он все это воспринимает. Какой бы мучительной ни становилась боль, мы понимаем, когда он отключается. И у нас еще есть добрых несколько минут, прежде чем это произойдет.

— Фотографию! — Я дергаю Файра за рукав плаща. Он одет так, словно собирался выйти за дверь. У нас сегодня напряженный день, и он, вероятно, выполняет несколько последних поручений, прежде чем мы вместе уедем в фургоне.

Эрроу начинает кружить, между нами, измученные крики Рэда возбуждают ее. Ей нравится слышать, как он кричит, так же сильно, как и нам, наш маленький меховой садист.

— Ладно, прекрасно, — говорит Файр с крайней неохотой. — Но мне нужно уходить через минуту, так что поторопись.

Я ухмыляюсь, как идиотка, и мчусь к углу, где у нас хранится кое-какое дополнительное снаряжение. Там есть карта боли Энди, но я отодвигаю ее в сторону и беру другую, такую же стойку на колесиках. Она скрипит, когда я бросаюсь к ней, и, клянусь, если бы Рэд мог повернуть голову, он бы в ужасе уставился сюда.

— Эй, Рэд! — Зову я певучим голосом. — Смотри, что я нашла!

Глаза Рэда вспыхивают, но он смотрит прямо вверх и хрипло кричит в агонии.

— Да ладно тебе, — говорю я ему, надув губы. — Ты любишь этого парня!

Фотография была идеей Файра. После того, как все утряслось и мы были уверены, что Рэд не сорвется, мы выпили бутылку вина и обсудили, как помучить этого больного ублюдка. Файр сказал мне, что он почти уверен, что Рэд был нарциссическим психопатом с примесью сексуального садизма. Добавьте к этому немного педофилии, возможно, даже некрофилии, и мы поняли, что столкнулись с одним из порождений сатаны.

Что может быть лучше для пыток такого человека, как он, чем напомнить ему, что он не был ни непобедимым, ни сверхчеловеком... ни даже таким красивым, как раньше? Рэду чуть за пятьдесят, и по тому, как безукоризненно он себя вел, Файр понял, что он эгоистичен до энной степени.

Он нашел фотографию Рэда, когда тому было двадцать пять. Расцвет его жизни. Я смотрю на нее сейчас и кривлю рот от восхищения. Он мог бы стать актером.

— Вау, — говорю я, регулируя стойку, а затем выдвигая рычажок сбоку, чтобы фотография оказалась прямо перед лицом Рэда.

Конечно, он все еще мог бы отвести взгляд... Но, возможно, он не может. Потому что он никогда этого не делает. Крики Рэда не прекращаются — прямо сейчас он, возможно, физически не в состоянии заставить себя замолчать, — но его взгляд прикован к этой фотографии с явным отчаянием. И тогда слезы начинают течь из его открытых глазных яблок. Энди объяснила этот феномен — в то время как пламя пожирало его веки, слезные протоки каким-то образом оставались нетронутыми. Они могли бы даже смазывать ему глаза... но без век эта влага не могла покрыть все его глазное яблоко.

Файр сжимает мою руку, пока мы наблюдаем, как Рэд смотрит на себя прежнего. Мужчина, которым он когда-то был, но которым больше никогда не будет. Это идеально, правда. Это напоминает ему, как высоко он поднялся до того, как мы затащили его в глубины ада. Эта душевная пытка, помноженная на мучительную боль, которую он испытывает каждое мгновение своей жизни, является небольшой компенсацией за все страдания, которые он причинил миру.

Но мы знаем, что этого недостаточно. Итак, мы проникли в его сеть торговцев людьми и начали ловить каждого из его извращенных подхалимов. И с каждым нанесенным нами ударом все больше запутанной паутины, которую сплел Рэд Хатчинсон, начинало распутываться.

Файр пошел купить еще клейкой ленты. Я предложила начать заказывать ее оптом. Потому что, хотя мы добились поразительного прогресса в искоренении этого вида гнили в мире, нам еще предстоит пройти долгий путь.

Рэд начинает отключаться. Его крики стихают. Боль перешла ту грань, когда он уже не может ее чувствовать, и через минуту или две он потеряет сознание.

Но в эти последние мгновения, охваченный мукой, которую я даже не могу себе представить, столкнувшись с фактом, что вся его сила, все его влияние, вся боль, которую он причинил, не смогли спасти его в этот сладкий, поэтичный момент Рэд начинает умолять. Он не может произнести ни слова без губ, но он пытается. Клянусь Богом, он пытается.

— ...из...из... из...из...

Я смотрю на Файра, и он улыбается мне сверху вниз, прежде чем запечатлеть легкий поцелуй на кончике моего носа.

— Пора идти, моя девочка, — шепчет он. Я киваю и позволяю ему увести меня прочь.

— ...из! — Отчаянный крик Рэда наполняет мое маленькое темное сердечко радостью.

Фотография была идеей Файра.

Но я добавила зеркало.





Бонусный контент





Бонусный контент

Шарлотта

Мои каблуки цокают по цементному полу гаража, эхом отдаваясь в большом помещении. На этом уровне всего несколько машин, большинство из которых расположены ближе к лифту.

На ходу я засовываю в рот M&M’s, осматривая темные участки гаража, где не горит свет. Если бы не пистолет в моей сумочке, я бы точно не пошла сюда одна.

Тогда есть еще все люди, которых я убила за последний год. Ничто так не придает девушке уверенности, как знание того, что она может прикончить кого-то, даже не сломав ноготь.

Я запрокидываю голову, чтобы высыпать немного M&M’s в рот, чертыхаясь, когда две штучки ускользают. Во внезапной попытке поймать их я в конце концов роняю две шоколадных кружочка, которые держала на сгибе локтя.

Если бы Файр мог видеть меня сейчас...

Сквозь тихий гул вытяжных вентиляторов прорезается волчий вой. Я оборачиваюсь, прижимая руку к сердцу, когда оно сильно ударяется о ребра.

— Эй? — спрашиваю я.

Мой голос звучит немного выше, чем я привыкла, но я виню во всем внезапный прилив адреналина, захлестнувший меня.

Учитывая, как здесь отдается эхо, я не знаю, откуда взялся этот звук. Я медленно поворачиваюсь по кругу, засовываю руку в сумочку и обхватываю пальцами рукоятку маленького пистолета, лежащего внутри. Завершая свой поворот, я чуть не налетаю на высокую фигуру, стоящую позади меня.

— Такой красивой девушке, как ты, не следует оставаться одной так поздно ночью.

Я только что вошла в более темную часть гаража, но, наверное, он стесняется, потому что хватает меня за волосы и тащит за большую квадратную опорную балку.

Его балаклава закрывает все, кроме глаз, радужная оболочка которых настолько темная, что сливается со зрачками. Я выхватываю пистолет, но он выбивает его у меня из рук прежде, чем я успеваю нажать на спусковой крючок.

— Симпатичный пистолет. Твой парень заставляет тебя повсюду носить эту штуку?

Воздух с болезненным стоном покидает мое тело, когда он прижимает меня к колонне. Я открываю рот, чтобы закричать, но он засовывает мне в зубы комок ткани, а затем приклеивает к губам кусок клейкой ленты.

Я пытаюсь ударить его коленом, но он отходит в сторону, хватает меня за колено и раздвигает мои ноги, чтобы втиснуться своим телом между моих бедер. Когда я собираюсь ударить его, он ловит мои запястья и прижимает мои руки к животу, заводя меня еще сильнее.

— Я не хочу причинять тебе боль, детка. — Его голос спокоен, но в его словах есть мрачная нотка, от которой по моему телу пробегает дрожь. — Я просто хочу поговорить.

Я кричу ему сквозь клейкую ленту, и клянусь, он улыбается, потому что в уголках его глаз появляются морщинки.

Он прищелкивает языком, черные глаза блуждают по моему лицу, спускаются к шее. — Говорить буду я.

Меня чуть не сбивает с ног, когда он поворачивается и тащит меня за собой. Я борюсь изо всех сил, теряя сумочку, одну из туфель и почти все свое самообладание.

Когда я вижу впереди темный фургон, приступ ужаса парализует меня.

К счастью, за этим следует еще больше адреналина. Я дергаю за запястья так сильно, как только могу, каким-то образом освобождаясь, и отталкиваюсь другой пяткой, прежде чем со всех ног броситься прочь от человека в балаклаве.

Он настигает меня прежде, чем я пробегаю два ярда. На этот раз он обхватывает меня руками за талию, поднимая меня, брыкающуюся и кричащую, в воздух, пока несет к своему черному фургону.

Я все еще кричу сквозь клейкую ленту, когда он швыряет меня на заднее сиденье. Я едва успеваю вытянуть руки, чтобы не удариться лицом о рифленый металлический пол.

Я пытаюсь перевернуться на спину, чтобы ударить ногой, но вес мужчины почти мгновенно оказывается на мне, дверца фургона захлопывается за нами и гасит слабый свет, проникавший из гаража.

Мои крики гнева переходят в отчаянные вопли, когда он нащупывает мои запястья, находит их и заворачивает мне за спину. Грубая веревка обжигает мою кожу, когда он связывает мне руки за спиной. Я извиваюсь изо всех сил, дергая бедрами, чтобы сбросить его, но все, что получается, — это заставить его хихикнуть.

Металл звякает о металл, и я замираю от звука того, как он одной рукой расстегивает ремень, а другую прижимает между моими лопатками, придавливая меня к полу фургона.

Мои глаза привыкают к темноте, и то, что я вижу, заставляет мое сердце биться еще быстрее в неистовой панике.

Туго свернутый рулон ленты.

Рулоны клейкой ленты.

Еще веревка.

Металлическая цепь.

Его колено опускается между моих бедер, раздвигая мои ноги. Я вырываюсь, кричу, но клейкая лента заглушает звук до хныканья.

— Сейчас тебе никто не сможет помочь, детка. Только ты и я.

Его смех ярок и жесток.

Я его не слушаю. С какой стати мне это делать?

Я вскидываю пятки и несколько раз ударяю ногами ему в спину. Связанными руками, я пытаюсь ухватиться за что-то, тянусь ко всему, за что я могу, удержаться, поцарапать или выбить.

Я знаю, чего он хочет, но он не получит этого без борьбы.

Он задирает мое платье до бедер и больно шлепает меня по заднице.

— Черт возьми, у тебя великолепное тело, — бормочет он, как будто зол на меня. — Ты сама напросилась на это, ты же знаешь, верно? Разгуливаешь в одиночестве поздно ночью в этой развратной одежде. Ты ожидала, что этого не произойдет?

Я осыпаю его ругательствами через клейкую ленту и замолкаю, когда единственным его ответом становится мрачный смешок.

— Вот и все, детка. Спой для меня.

Он награждает мне еще одним звучным шлепком по заднице, а затем стягивает нижнее белье с бедер так сильно, что ткань обжигает. Он пытается сорвать их с моих ног, но я слишком сопротивляюсь, и, думаю, он понимает, что теряет драгоценное время.

Как будто он знает, что мой парень ждет моего возвращения.

Оставив мои трусы запутанными вокруг колен, он сжимает мою задницу обеими руками, жестоко раздвигая меня, прежде чем оторвать мои бедра от металлического пола фургона.

Здесь пахнет бензином и затхлой тканью, пока он не притягивает меня к себе, и я не улавливаю его запах.

Он не должен хорошо пахнуть, но пахнет.

Моя киска не должна становиться влажной от мысли о том, что сейчас произойдет, но это происходит.

Когда он засовывает руку мне между ног и проводит пальцами по моему скользкому входу, я не должна стонать... но я стону.

— Господи. — Он недоверчиво хихикает. — Никогда раньше девушка так не намокала. — Он просовывает палец в мою киску, постанывая мне в ухо, когда я чувствую, как его член пульсирует у моих бедер.

Пальцы другой его руки сжимают мое горло, не давая мне дышать. Встав на колени позади меня, он заставляет мои бедра раздвинуться еще шире, а затем наносит жгучий шлепок по моей влажной киске. Когда я пытаюсь согнуться пополам, то в конце концов задыхаюсь в его руке.

Я вздрагиваю от звука шин, визжащих снаружи его фургона, но он, кажется, нисколько не обеспокоен. Предположим, он знает, что шум, который мы издаем, не может быть слышен далеко. И никто в здравом уме не подойдет к жутко выглядящему черному фургону в темном гараже.

Кроме Шарлотты Эш, конечно.

Он снова шлепает меня по киске, а затем с силой вводит свой член в меня. Я кричу в клейкую ленту, извиваясь изо всех сил, зная, что это не поможет, но отказываясь подчиняться.

Пальцы одной руки впиваются в мое бедро, пока он удерживает меня на ногах, пальцы на моем горле яростно сжимаются.

Я не могу удержаться от стона, когда он трахает меня, а моя киска сжимается вокруг его члена. Но от этого то, что он делает со мной, становится намного лучше.

Что со мной не так? Как я могу наслаждаться этим?

Но, черт возьми, я почти кончаю от удовольствия. Может быть, это из-за боли или из-за того, что я теряю сознание. Я, блядь, не знаю.

Звук его члена, врезающегося в мою влажную киску, заполняет заднюю часть темного фургона, его принадлежности для похищения дребезжат вокруг нас с каждым сильным толчком.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь потерять сознание, его пальцы разжимаются ровно настолько, чтобы пропустить воздух через мое горло. Я втягиваю воздух через нос, и мир возвращается назад, когда я кончаю.

Мое тело напрягается, резкая дрожь пробегает по моим мышцам, когда они сжимаются.

Мужчина в балаклаве стонет, замедляя толчки, оставаясь глубоко внутри, пока я кончаю вокруг его толстого члена.

— Ты такая грязная маленькая тряпка для спермы, не так ли? — Он сильно трется о мои бедра, боль приближает мой оргазм. Его рот у моих ушей, грубая ткань его балаклавы царапает мою кожу. — Моя маленькая грязная шлюшка.

Когда он притягивает меня еще ближе, мои цепкие руки находят его член.

Я должна вцепиться ногтями в его яйца, выкручивать до тех пор, пока он не рухнет от боли.

Но я этого не делаю.

Я вытаскиваю его из своей мокрой киски, жестко и медленно поглаживаю и провожу головкой его члена вверх между моих ягодиц, пока он не прижимается к моей дырочке.

— Черт, — рычит он. — Ты хочешь, чтобы я растянул твою маленькую тугую попку?

Он проводит пальцами по моей киске, покрывая кончиками пальцев моим возбуждением, а затем размазывает его по моей заднице. Даже это прикосновение вызывает недозволенную дрожь по моему телу, моя киска сжимается в предвкушении.

Когда он с силой вводит свой член в мою задницу, я выгибаюсь ему навстречу, как кошка. Он крепче сжимает мое горло, другой рукой массируя мою грудь, пока мой сосок не становится твердым бутоном.

Как только первый дюйм оказывается внутри меня, он входит в меня, толкаясь так сильно, что я вскрикиваю.

Он не торопится со мной.

Медленно вытаскивая, затем входит обратно. Когда он заканчивает возбуждать мои соски, он опускает руку вниз по моему животу и засовывает пальцы в мою киску, заполняя обе дырочки, пока он жестоко трахает мою задницу и трогает пальцами мою щелочку.

Я — мяукающее, ноющее, пульсирующее месиво. Но я откидываюсь так же яростно, как он трахает меня, усиливая и без того неистовый перепихон.

Снова раздается металлический звон, и я почти думаю, что это его ремень, но вместо кожи по моему горлу скользит металлическая цепочка. Он выкручивает руку, и я задыхаюсь в клейкой ленте, страх перекачивает через мое сердце столько крови, что кажется, оно вот-вот взорвется.

В это мгновение я снова кончаю, выгибаясь дугой, когда его член пронзает мою задницу.

— Черт возьми, Шарлотта!

Я погружена в такое блаженное состояние эйфории, что даже не могу злиться на Файра за то, что он искажает мой разум.

Я слишком близка к отключке.

Я чувствую, как его член набухает, как он жадно притягивает меня к себе, погружаясь глубже, чем когда-либо, когда он кончает в мою задницу. Его последние толчки порочны, почти отчаянны, прежде чем он остается погребенным внутри, пока не извергнет все свое семя.

Наше прерывистое дыхание на мгновение заполняет салон фургона, мое больше похоже на хрип, затем он с грохотом опускает металлическую цепь на пол. Я слышу, как он срывает с головы балаклаву за мгновение до того, как его мягкие губы прижимаются к моему горлу.

— Я причинил тебе боль? — бормочет он между крошечными поцелуями, которыми осыпает мою кожу.

— Да, — прохрипела я. — Но только в нужном количестве.

Он выходит из меня, прежде чем обхватить меня руками за талию, прижимая к себе. Его пальцы находят мой подбородок, и я чувствую свой запах на нем, когда он поворачивает мою голову, чтобы поцеловать меня.

Я еще даже не отдышалась, но мои губы тянутся к нему, как будто он единственный воздух, который мне нужен.

Это правда.

До того, как я встретила его, мой мир был тихой монохромной пустошью, по которой я бродила, как зомби.

Теперь моя жизнь полна музыки, красок, вкусов и самого головокружительного кайфа, который я когда-либо испытывала.

Файр тянется в сторону и включает фонарик. Прежде чем луч попадает мне в глаза, он поворачивается, чтобы направить его мне в лицо, я вижу, как его черные глаза сверкают любовью.

Тогда все, что я вижу, — это свет.

Его большой палец проводит по моему правому веку, размазывая макияж. Проводит по губам, размазывая помаду. Он ерошит мне волосы, дергает за бретельку моего платья.

Он дарит мне еще один нежный поцелуй, а затем кусает меня за подбородок так сильно, что я всхлипываю.

— Такая чертовски красивая, — шепчет он мне на ухо.

Я прижимаюсь к нему, вдыхая его пьянящий аромат, темное желание, исходящее от его тела. — Я готова.

— Ты уверена? — Его голос такой низкий, что звучит как рычание.

— Да.

Я слышу, как он прерывисто дышит, а затем открывает заднюю дверь фургона и помогает мне выбраться.

Он протягивает мне одну из моих туфель и сумочку. Я даже не знаю, как, черт возьми, у него нашлось время подобрать это, но если и есть что-то, в чем Файр хорош, так это в том, чтобы провернуть похищение, не оставив после себя никаких улик.

Кроме моих конфет. Они все еще лежат на полу в нескольких ярдах от меня.

— Сосредоточься, моя девочка.

Я расправляю плечи, посылаю ему воздушный поцелуй, поворачиваюсь и наполовину иду, наполовину ковыляю прочь от него. Гараж представляет собой огромную площадь, кольцевая подъездная дорожка, соединяющая разные уровни, извивается к дороге, как пружина. Стены вокруг подъездной дорожки достаточно высоки, чтобы закрывать другую сторону парковки.

А это значит, что, когда я сворачиваю за угол и вижу потрепанный Ford F250, припаркованный у ряда парковочных площадок, выходящих на северную сторону, я знаю, что мужчина внутри не заметил бы фургон Файра или что-либо еще, что только что произошло, между нами.

Я ускоряю шаг, бросая панические взгляды назад, когда направляюсь прямиком к грузовику.

Водитель, должно быть, внимательно следил за окружающей обстановкой, потому что я все еще нахожусь в нескольких ярдах от него, когда он открывает дверь со стороны водителя и вылезает наружу.

Он большой ублюдок. Высокий, как Файр, но в два раза шире.

Мне следовало бы нервничать, но я не нервничаю.

Я должна чувствовать вину за то, что сейчас произойдет, но я этого не делаю.

Парень хмурит брови, рассматривая меня. И то, что он, должно быть, видит — мятая одежда, на мне только одна туфля, волосы и макияж в полном беспорядке.

Слезы катятся из моих глаз.

— П-пожалуйста, помоги мне.

Я машу рукой позади себя, ускоряясь к его грузовику.

— На меня напали! Этот человек просто появился из ниоткуда и, и... — Я замолкаю, падаю на колени и рыдаю у земли.

Хруст ботинок по грязному полу гаража, когда мужчина подходит ближе.

— Все в порядке, милая. У тебя есть с собой телефон? Давай вызовем полицию.

Я поднимаюсь на колени и, заглядывая в сумочку сквозь ресницы, смотрю на парня. Я вижу, как фальшивое беспокойство исчезает, когда его заменяет почти пьяная похоть.

Судя по профилю Файра, я немного старовата для него. Ему нравятся 10-летние мальчики. Но такие больные ублюдки, как он, не могут устоять перед раненой добычей.

— Я у-уронила его, — бормочу я, шмыгая носом сквозь рыдания. — Н-но, у меня есть это...

Я простреливаю ему обе коленные чашечки. Хлопки выстрелов кажутся громче из-за эха, но не так громки, как рев боли, который он издает, падая.

Шины визжат по бетону, когда Файр направляется в мою сторону. Я убираю пистолет обратно в сумочку, снимаю обувь, чтобы больше не хромать. Файр останавливает свой фургон рядом с нами, когда я подхожу к нашей следующей жертве и бью каблуком сбоку по его голове, разбивая череп об пол.

У меня недостаточно энергии, чтобы нанести серьезный урон, но я знаю, что следующие несколько часов у него будет чертовски болеть голова.

Примерно столько времени его голова будет оставаться соединенной с телом... прежде чем мы удалим ее бензопилой.





Также от


Также от автора

Чтобы узнать больше книг этого автора, порядок чтения, plalist, предупреждения о триггерах, социальные сети и многое другое... пожалуйста, посетите:





