Скачано с сайта bookseason.org





Автор: Эль Кеннеди.




Автор: Эль Кеннеди.

Спин–офф серии «Дневники Кампуса».

Книга: Песня о любви (пара: Блейк Логан & Уайатт Грэхем).





Аннотация




После болезненного расставания выпускница колледжа Блейк Логан сбегает в семейный домик на озере Тахо, решительно настроенная отгородиться от всего мира. Её план прост: никаких мужчин, никаких драм. До тех пор, пока не появляется Уайатт Грэхем.

На четыре года старше и мастерски умеющий выводить её из себя, Уайатт – живое воплощение «плохой идеи» и тот самый парень, который когда–то разбил ей сердце, когда шестнадцатилетняя Блейк призналась ему в своих чувствах.

Музыкальная карьера Уайатта зашла в тупик, и он приезжает на озеро Тахо в поисках вдохновения. Последнее, чего он ожидал, – найти его в лице Блейк. Он годами держался на расстоянии, будучи убеждённым, что не достоин её, но теперь она уже не та невинная девушка, которую он знал раньше. Она уверена в себе, очаровательна, и её невозможно игнорировать.

А это медленно тлеющее между ними напряжение? Оно вспыхивает с неистовой силой.

Они оба знают, что это не может длиться вечно, но один безрассудный поцелуй следует за другим – и вот они уже запутались в чём–то, что опасно напоминает нечто большее, чем просто интрижку. Когда они наконец дают волю своим чувствам, трагедия разлучает их, оставляя с разбитыми сердцами.

Но можно ли забыть то единственное, почти идеальное лето? Ни единого шанса. И когда судьба снова сводит их вместе, Блейк и Уайатт должны решить, является ли это вторым шансом... или финальным куплетом.



Переведено каналом:





Без названия





Посвящение





Посвящение



Всем, кто чувствует себя немного потерянным в жизни: ваша песня ещё не спета.





Предупреждение: книга содержит сцены и обсуждения, связанные с потерей беременности. Пожалуйста, ...


Предупреждение: книга содержит сцены и обсуждения, связанные с потерей беременности. Пожалуйста, учитывайте это перед чтением.





Пролог. Блейк




Бабник до самой смерти



Два года назад

Уайатт Грэхем пристально смотрит на меня.

Моему мозгу потребовалось сделать несколько сложных умозаключений, чтобы прийти к этому выводу.

Сначала мы (я и мой мозг) были уверены, что он смотрит на масляную картину, висящую у меня над головой – ту странную, где изображён его отец, играющий в хоккей на катке из лавы. Джиджи, сестра–близнец Уайатта, сказала, что это подарок от их эксцентричной пожилой соседки, и их отец испытывал слишком много угрызений совести, чтобы не повесить её.

Затем мы решили, что у меня, наверное, что–то застряло в зубах (это не так, я проверила), что у меня остался шоколад на лице от десерта (это тоже не так, я проверила) или что у меня появился огромный прыщ уже после того, как я нанесла макияж перед ужином (никаких прыщей, только отвратительные веснушки).

Пока, наконец, мы не пришли к мысли, что самый привлекательный мужчина, когда–либо ходивший по этой земле, действительно пялится на меня.

Возникает вопрос: зачем? Учитывая, что Уайатт считает саму мысль о романтической связи между нами трагикомичной, я искренне недоумеваю, почему он сегодня следит за каждым моим движением.

Как и каждый год с тех пор, как я родилась, мы проводим Рождественский сочельник с Грэхемами в их прекрасном доме недалеко от Бостона. Это традиция. Мой папа и отец близнецов дружат еще с колледжа, и они просто помешаны друг на друге, так что наши семьи проводят вместе почти все праздники.

В игровой комнате пахнет корицей от имбирного печенья, которое мама Джиджи пекла весь день, и освещена она только светом светильника над бильярдным столом, вокруг которого в данный момент кружат Джиджи и Люк Райдер. Уайатт прислонился к стене, лениво сжимая в руке бутылку пива. Когда он смеется над колкостью, которую Джиджи бросает в адрес своего мужа, у меня по спине пробегает легкая дрожь. Даже его смех излучает опасную энергию. Уайатт Грэхем всегда был опасен для моего сердечного ритма.

Если бы я все еще не была под легким кайфом от красного вина, которое мой отец был слишком занят, чтобы вовремя убрать, я, вероятно, не стала бы так открыто пялиться на этого парня. Но невозможно не смотреть на эти загадочные зеленые глаза и идеально выточенные черты лица, едва заметную щетину на его сильной челюсти. Его рубашка расстегнута, открывая взгляду обтягивающую белую майку, подчеркивающую его широкую грудь. Когда он проводит рукой по своим растрепанным каштановым волосам, на свету поблескивает серебряное кольцо на его среднем пальце. Он носит и несколько других колец, в том числе массивное черное, похожее на обручальное. Забавно, потому что Уайатт никогда не женится. Джиджи всегда говорит, что он будет бабником до самой смерти.

– Кстати, о тех, кто любит играть в недотрогу, – говорит Джиджи, бросая взгляд в мою сторону.

Я выныриваю из своих мыслей, понятия не имея, о чем они говорили и как разговор дошел до меня.

– Что? – переспрашиваю я.

– Диана рассказала мне, что Айзек предложил тебе стать его девушкой, а ты ответила, что... – она фыркает, изображая пальцами кавычки. – «...обдумаешь это предложение».

Райдер тихо посмеивается, а Уайатт потягивает пиво и наблюдает за нами.

– Да. – пожимаю я плечами. – Я все еще не знаю, что чувствую по этому поводу.

– Вы встречаетесь уже два месяца, – напоминает она мне, и ее серые глаза искрятся весельем. – Кажется, ты уже должна была понять, нравится ли тебе этот парень.

Она права. Я должна была. И дело не в том, что Айзек мне не нравится. Он упорно добивался меня весь семестр. Или, если слушать моего отца, «окружал навязчивым вниманием». Айзек, без сомнения, действует напористо, но я не считаю, что он – ходячий красный флаг, как утверждает мой отец.

Проблема в том, что я не уверена, могу ли представить нас вместе в долгосрочной перспективе. Айзек – общительный, дурашливый и любит быть в центре внимания. Я – саркастичная, гораздо более спокойная и не стремлюсь к софитам. Я не против провести целый день за подкастом или книгой; он же создан для того, чтобы постоянно заниматься чем–то захватывающим. Не говоря уже о том, что он уходит в НФЛ сразу после выпуска из Брайара. Я знаю, каким ярким может быть стиль жизни в НФЛ. Деньги, женщины, внимание. Это не про меня.

И все же фраза «противоположности притягиваются» возникла не на пустом месте. Возможно, это клише, но статистически доказано, что противоположности действительно притягиваются. Иногда они дополняют друг друга. В других случаях такие отношения эффектно взрываются.

Я пока не знаю, к какому типу противоположностей относимся мы с Айзеком.

– Ты слишком долго думаешь над ответом, – ухмыляясь, сообщает мне Джиджи. – Бедный парень.

– Это тот футболист? – Спрашивает Райдер, наклоняясь над столом, чтобы прицелиться.

– Да, – отвечает за меня Джиджи. – Айзек Грант. Он был главным парнем–шлюхой в кампусе, пока наша Блейки не поставила его на колени.

Она единственная, кому я позволяю называть меня Блейки. Любой другой был бы убит.

– Да, я умею так действовать на мужчин, – говорю я скорее в шутку, чем всерьез, но от меня не ускользает, как взгляд Уайатта снова останавливается на мне. Каждый раз, когда я бросаю взгляд в его сторону, он уже наблюдает за мной.

Почему он так пялится? Мой мозг снова возвращается к мысли, что, возможно, у меня застрял кусок брокколи между зубами. Вот только это означало бы, что у него фетиш на брокколи, потому что то, как он на меня смотрит, скорее говорит о возбуждении, а не об отвращении. Что для меня немыслимо, учитывая то, что произошло два года назад в канун Нового года.

Мой разум внезапно переносится обратно в ту ужасную ночь. Кошмар наяву, который я пережила, будучи шестнадцатилетней, дрожащей, с лицом цвета помидора, пьяной от одного бокала шампанского, когда я выпалила Уайатту, что я в него влюблена.

И...

Он рассмеялся.

Я призналась ему в любви, а он рассмеялся.

Справедливости ради, это не был смех в стиле «ха–ха, смотрите все на Блейк Логан и смейтесь от того, какая она жалкая». В его тоне не было жестокости. Это был скорее нервный смех, но он ощущался как раскаленный, острый нож в сердце. И, словно этого было мало, он взъерошил мои волосы, вставая с дивана.

Он. Взъерошил. Мои. Волосы.

А потом? Финальный удар по моему истерзанному, окровавленному, разодранному в клочья сердцу.

– Наверное, тебе лучше забыть об этом, ребёнок, – сказал он.

Ребёнок.

Часть меня умерла от смущения той ночью. Я никогда больше не поднимала эту тему. Уайатт – тоже.

И вот мы здесь. Мне восемнадцать, и я уже точно не ребёнок. И мне точно не мерещится жар в его взгляде.

Я торопливо потягиваю вино и наблюдаю, как Джиджи и Райдер заканчивают свою бильярдную битву. Уайатт не говорит мне ни слова. Большую часть игры он подкалывает Райдера.

– Восьмерка в угловую, – объявляет Райдер.

– Ну, это амбициозно с твоей стороны, Дятел, – замечает Уайатт.

– Уверенно, – парирует Райдер и безупречно выполняет удар.

Он поднимает голову, чтобы ухмыльнуться Уайатту.

– Есть что добавить, Дятел?

– Дятел? – растерянно переспрашиваю я, и голова Уайатта наконец поворачивается ко мне.

Джиджи отвечает за парней:

– Это их прозвища друг для друга. Они думают, что это мило.



(Прим. пер.: Отрывок из «Эффекта Грэхема» для тех, кто забыл, почему Уайатт и Райдер называют друг друга дятлами:



Уайатт: Обидишь мою сестру, я тебя сам обижу. Понял, дятел?

Я: Дятел?

Уайатт: Зять. Пытался написать «зятек», но автозамене что–то не понравилось. Так что теперь ты дятел.)



Райдер выставляет шары, и мы играем еще одну партию, на этот раз девушки против парней. Я пропускаю почти каждый бросок, потому что, оказывается, трудно играть в бильярд, когда высокий, сексуальный, энергичный музыкант зациклен на тебе.

Несколько часов спустя в доме царит мертвая тишина, все спят, кроме меня. Я лежу на кровати в гостевой комнате, и мои беспокойные мысли возвращаются к Уайатту, Айзеку и мужчинам в целом. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его глубокие зеленые глаза, следящие за мной так, будто я единственный человек в этом доме.

В конце концов, я сдаюсь и иду вниз, на кухню, даже не потрудившись привести себя в порядок. Я босиком, на мне только нижнее белье и огромный свитер, который едва прикрывает верхнюю часть бедер. Я только налила стакан воды у холодильника, когда услышала его голос.

– Не спится?

Я подпрыгиваю, едва не роняя стакан. Вода плещется через край и стекает мне на костяшки пальцев.

– Господи, ты меня напугал.

Оборачиваюсь и вижу, что он стоит в тени, прислонившись к дверному косяку. В его пальцах болтается бутылка пива, а волосы еще более взъерошены, чем были два часа назад. Он явно под воздействием алкоголя, его взгляд затуманен. Он выглядит... опасным. Усталым, пьяным и красивым.

– Прости, – говорит он и делает глоток пива.

– Тоже не спится? – Я отпиваю воду, наблюдая за ним. – У тебя тоже слишком много мыслей в голове?

Уайатт пожимает плечами.

– Я никогда не сплю.

– Вампир?

– Очевидно.

С легкой улыбкой он шагает на кухню, и его лицо освещает только полоска света из–под кухонных шкафчиков. Затем он запрокидывает голову и допивает пиво.

– Пьем в одиночестве, значит? – пытаюсь звучать непринужденно, несмотря на бешено колотящийся пульс.

– Просто пара глотков на ночь, – говорит он, делая еще один глоток. Его взгляд скользит вниз по моим ногам и обратно, такой откровенный, что по шее пробегает волна жара.

Я ставлю стакан с водой на стойку, полная решимости не позволить ему увидеть мой румянец.

– Почему у тебя в голове слишком много мыслей? – спрашивает он.

– Не знаю, – вру я.

– Думаешь о том парне? О футболисте, который предложил тебе встречаться?

Я колеблюсь.

– Да.

Он подходит ближе, опираясь бедром о стойку.

– Ты не хочешь соглашаться.

– Я... Он очень во мне заинтересован. И он милый.

– Милый, – эхом отзывается Уайатт, словно это слово навевает на него скуку. – Это не ответ.

Я прекрасно осознаю, как близко он стоит. Его голос понижается ровно настолько, что кажется, проникает под кожу.

– Я не знаю, хочу ли я отношений с Айзеком, – признаюсь я. – Он не... не знаю... не серьезный, наверное. У нас с ним все как–то поверхностно.

Губы Уайатта изгибаются в невыносимо самодовольной усмешке.

– Что насчет секса?

Мои щеки пылают.

– Мы... Мы еще не... – Я смущена. Фу. Я никогда не смущаюсь. Ненавижу, что Уайатт Грэхем пробуждает во мне эту сторону. – Мы еще не спали. Но делали кое–что другое.

– Ладно. Что другое? – Он внезапно начинает смеяться. – Знаешь что? Даже не отвечай. Если бы ты была довольна футболистом, ты бы не пожирала меня глазами весь вечер.

У меня отвисает челюсть.

– Прости?

– Что? – усмехается он, делая еще один глоток. – Я не прав?

– Я не делала этого.

– Да, делала. – Он слизывает каплю пива с нижней губы, окидывая меня жарким взглядом. Медленно и намеренно.

Как же я ненавижу, что мое сердце учащенно бьется просто от того, что он так на меня смотрит.

– Это ты пялился на меня всю ночь. – Я вызывающе вскидываю подбородок. – Почему?

Он замолкает. Я думаю, он не ответит или отмахнется, но он удивляет меня, сказав:

– Я не знаю.

Мое сердце делает кульбит.

– Но я, кажется, не могу остановиться, – заканчивает он, понижая голос еще на октаву.

Он двигается ко мне, его бедро скользит по стойке, когда он приближается.

Я сглатываю и обнаруживаю, что в горле пересохло.

– Блейк, – бормочет он.

– М–м? – я поднимаю к нему лицо, мой пульс учащенно бьется.

Его взгляд опускается к моим губам. Напряжение между нами настолько ощутимо, что я буквально задыхаюсь от него. Как такое возможно? С каких пор Уайатт Грэхем смотрит на меня так, будто хочет поцеловать? И с каких пор он протягивает руку и касается моей щеки? И наклоняется ко мне? И…

Без предупреждения его губы касаются моей шеи. Это легкая, как перышко, ласка, едва заметное прикосновение, но я едва могу дышать. Я не хочу издавать ни звука и не шевелиться, боясь, что он остановится. Его рука скользит вверх, длинные пальцы проходят по моей талии поверх свитера. Пока я стою, замерев от желания, он прокладывает дорожку поцелуев к моему уху, и мурашки бегут по коже везде, где касаются его губы. Его дыхание обжигает мочку уха, когда мое имя снова срывается с его губ.

– Блейк…

Я заставляю себя заговорить, даже если это разрушит чары.

– Что ты делаешь?

– Понятия не имею, черт возьми, – бормочет он мне в щеку. – Хочешь, чтобы я остановился?

– Нет, – шепчу я.

Щетина на его подбородке щекочет мою челюсть, и я поворачиваю лицо, отчаянно желая настоящего поцелуя, но он отказывает мне. Вместо этого его голодные губы снова находят мою шею, и я вздрагиваю, когда он внезапно поднимает меня и сажает на столешницу. Мои ягодицы соприкасаются с гранитом, и вот я уже в ловушке его рук; его бицепсы напрягаются, когда он нависает надо мной.

Медленно… мучительно медленно… он начинает опускать меня назад. Мои руки инстинктивно обвиваются вокруг его шеи, и в его глазах вспыхивает жар, когда мои ногти впиваются ему в кожу. Он так хорошо пахнет. Я не знаю, что это за аромат, но мне безумно хочется его вдохнуть. Что–то пряное, слегка дымное и абсолютно мужское. Его губы всего в нескольких сантиметрах от моих. Боже, я хочу поцеловать его больше, чем сделать следующий вдох.

– Это… – он снова зарывается лицом в изгиб моей шеи. – Чертовски плохая идея.

Он прав. Мы лежим на кухонной стойке в доме его родителей. В любой момент кто–то может спуститься вниз и застать нас. Но я бы не смогла остановить его, даже если бы попыталась.

Его язык скользит по моей шее, пока он раздвигает мои бедра и встает между ними. Он прижимается ко мне, и я всхлипываю, чувствуя его длинную, твердую эрекцию, напряженную под джинсами.

– Ты возбуждена? – Его голос звучит тихо и дразняще у моего уха, а руки уже сжимают талию, медленно притягивая меня к себе.

– М–м–м, – с трудом выдавливаю я.

– Ты уже мокрая для меня? – тяжело дыша, Уайатт двигает бедрами и трется о мое пульсирующее лоно.

Я в шоке от того, как быстро нарастает удовольствие. Как естественно я чувствую себя, когда обхватываю его ногами и двигаюсь навстречу его толчкам. И да, я мокрая для него. Я промокла насквозь. Отчаянно хочу сорвать с себя трусики, расстегнуть его джинсы и впустить его в свое тело. Когда я тянусь к его ширинке, он трется сильнее, и я на мгновение отвлекаюсь на вспышку удовольствия, пронзающую мой клитор.

О Боже, я вот–вот кончу. Сильнее сжимаю ноги вокруг него, стремясь к более глубокому контакту, к разрядке, к чему угодно, что успокоит невыносимую боль между ног. Когда его твердая эрекция снова скользит по моему клитору, отчаянный гортанный стон срывается с губ – достаточно громкий, чтобы разбудить человека или шестерых. И, наконец, разрушить чары.

Он резко поднимает голову и смотрит на меня затуманенным взглядом. Словно осознав, что делает, он отшатывается назад. Я мгновенно ощущаю потерю его тепла, а остатки приближающегося оргазма рассеиваются как облако пара.

– Господи, – бормочет он. – Иди спать, Блейк. Пожалуйста.

Мои губы все еще покалывают; они ноют от несостоявшегося поцелуя. Тело все еще дрожит от того, как его грудь прижимала меня к столешнице, а его твердый член давил на меня. Я смотрю на него, и сердце колотится так сильно, что становится больно.

– Я не хочу идти спать.

Веки Уайатта на секунду смыкаются; затем распахиваются, когда он проводит рукой по волосам.

– Тогда я пойду.

Разочарование обрушивается на меня, когда я смотрю, как он исчезает на лестнице. Он не оборачивается. Ни разу.





Я не сомкнула глаз ни на минуту. Я слишком взвинчена. Слишком возбуждена. Слишком зла. Слишком растеряна. Слишком много всего.

Я не из тех девушек, которые любят драмы. Если бы это было так, я бы уже согласилась стать девушкой Айзека; он настолько мелодраматичный и пафосный, насколько это возможно. Я же всегда старалась избегать драм в своей жизни, поэтому вчерашнее беспокойное и непредсказуемое поведение Уайатта так сильно меня задело.

Какого черта он так играл с моими чувствами?

Хоть я и проснулась на рассвете, я заставляю себя оставаться в постели до более приличного времени, наконец спускаясь вниз около 6:45. Все остальные еще спят. Я не слышу ни шепота, ни тихих шагов. Поэтому вздрагиваю, когда вхожу на кухню и вижу Уайатта, пьющего кофе у стойки. Той самой стойки, где прошлой ночью он терся об меня, пока я не потеряла голову от желания.

– Доброе утро, – говорит он.

Его тон… обычный. Никакой неловкости. Ни намека на напряжение.

– Доброе утро, – отвечаю я.

– Кофе свежий. – Уайатт кивает в сторону стойки.

Я прячу хмурый взгляд, подходя к кофеварке.

– Ты вообще спал?

– Не особо.

Он наблюдает за мной, беззаботно потягивая кофе, будто всего шесть часов назад не заставлял меня пылать от страсти.

На кухне воцаряется тишина. Я беру кружку из шкафа. Уайатт молчит, пока я наливаю кофе и наблюдаю за ним поверх кружки.

Секунды тянутся. Молчание затягивается. Наконец я не выдерживаю.

– Мы не будем говорить о прошлой ночи?

Он хмурит брови.

– В смысле?

Я смотрю на него.

– Ты не помнишь, что случилось?

Уайатт смотрит на меня пустым взглядом, и у меня внутри все сжимается.

– Я был довольно сильно пьян, – признается он, почесывая затылок. – Я сделал какую–то глупость?

Я вглядываюсь в его лицо в поисках хотя бы проблеска воспоминания, но вижу лишь пустое любопытство.

– Ты совсем ничего не помнишь?

– Нет. Я был в стельку пьян. – Он изучает мое выражение лица. – Черт. Я вел себя как козел с тобой? Что я сказал?

Ком в груди сжимается. Он действительно ничего не помнит.

– Нет, – говорю я, заставляя себя пожать плечами. – Ты не был козлом. Просто отпустил пару комментариев насчет Айзека и наших отношений.

Он слабо улыбается.

– Прости. Наверное, просто пытался присмотреть за тобой.

Затем, в той самой бесячей манере старшего брата, как два года назад, он тянется и треплет меня по волосам.

– Не слушай меня, мелкая. Я ничего не понимаю в любви. – Уайатт пожимает плечами. – Дай шанс своему футболисту. Похоже, ты ему правда нравишься.

Мои щеки пылают. Я не знаю, что чувствовать – стыд или ярость.

– Да. Конечно. Спасибо, Уайатт. Может, я так и сделаю.





Глава 1. Блейк




Укушена аллигатором в песочнице



Наше время

Дьявол создал аэропорты, чтобы испытывать человечество на прочность.

Честно говоря, я не могу представить себе более бесчеловечного опыта. Неважно, прилетаете вы или улетаете, – вас сгоняют в очереди, как скот, запихивают в загоны, замаскированные под ворота, и заставляют умолять об объедках в виде сидячих мест и воды, которая не стоит двадцати шести долларов.

Всё это к тому, что я готова кого–нибудь убить к моменту, когда сиплый голос по громкой связи объявляет, что после неудачной сорокадвухминутной задержки наши чемоданы наконец–то выгружают из самолёта. Так что, пожалуйста, потерпите, ребята. Лента конвейера выплюнет эти чемоданы с минуты на минуту. Мы обещаем.

Теперь официально. Я живу в аэропорту Логан. Я никогда отсюда не уеду.

Когда я была ребенком, папа сказал мне, что этот аэропорт назвали в его честь. Что ещё хуже, он поддерживал эту ложь так долго, что я использовала эту выдуманную информацию как «любопытный факт о себе» во время презентации в шестом классе. «Аэропорт Логан назван в честь моего папы, знаменитого хоккеиста», – хвасталась я классу, на что моя учительница сделала замечание: «Это неправда. Мы не врем в этом классе, Блейк». И я ушла домой в слезах.

Кстати, об отце: он звонит, пока я жду багаж вместе с остальным скотом.

– Привет, пап. – Я всматриваюсь в карусель, которая наконец выплевывает первые несколько сумок. Я летела бизнес–классом, так что мой чемодан должен выехать первым. Теоретически. Этот аэропорт уже поимел меня сегодня вечером.

– Привет, сладкая горошинка. Ты всё ещё в аэропорту?

– Ага. – Я уже написала ему сообщение, как только мы приземлились, но знала, что этого будет недостаточно, чтобы его удовлетворить. Ему нужно услышать мой голос. В противном случае он решит, что самолет разбился в Атлантическом океане, а моё сообщение «только что приземлилась!» – было отправлено как отложенное, или это был сбой в матрице.

Я упоминала, что мой отец немного перебарщивает с опекой?

– Жаль, что ты не позволила мне тебя забрать, – ворчит папа.

– Моя машина в аэропорту. На долгосрочной парковке, помнишь?

Какой–то мужчина толкает меня, пытаясь найти свою сумку. Я сверлю взглядом его спину, потому что в нем, наверное, два с половиной метра роста, и теперь я вообще не вижу карусель.

– Хочешь прийти домой на ужин завтра вечером?

– Может быть, – рассеянно отвечаю я. – Посмотрим, что скажет Айзек.

Пауза.

На этом моменте всегда возникает пауза.

Вот что бывает, когда твой отец терпеть не может твоего парня.

– Я имею в виду, что, если он занят, ты все равно можешь прийти, – с надеждой в голосе говорит папа.

– Не стоит так радоваться из–за того, что я приду одна.

– Слушай, малыш, дело не в том, что он мне не нравится...

– Ты его ненавидишь, – перебиваю я.

– Я не ненавижу его. Он просто мне не нравится.

Я давлюсь смехом, обходя великана, стоявшего передо мной. Вглядываясь в выезжающие чемоданы и спортивные сумки, я наконец замечаю красный цвет. Я всегда повязываю яркую резинку для волос вокруг ручки своего чёрного чемодана.

– Пап, я вижу свою сумку. Я отключаюсь.

Я сбрасываю, прежде чем он успевает возразить, и проталкиваюсь сквозь толпу ожидающих пассажиров. Может, я и маленького роста, но отношения с футболистом научили меня кое–каким хитростям. Я даже не извиняюсь перед парнем, который возмущенно вскрикивает, когда моя рука врезается ему в ребра. Он сам виноват, что не подвинулся, когда я сказала: «Извините».

Я хватаю свой чемодан и быстро спускаюсь на парковку. Через пять минут я выезжаю из гаража аэропорта за рулём своего «Land Rover». Ну, Айзека. У него две машины, так что он даёт мне пользоваться внедорожником, а сам всегда ездит на «Porsche».

Мой отец, конечно, считает, что страсть Айзека к автомобилям – это полный бред и признак психопатии. И это говорит сын механика, который может без труда собрать двигатель заново. Потому что, когда он увлекается машинами – это абсолютно нормальное, здоровое хобби. Но когда Айзек Грант увлекается машинами? Я вот–вот стану героем документального фильма о реальных преступлениях.

По крайней мере, моя мама не испытывает открытой ненависти к человеку, с которым я живу. Ключевое слово здесь – «открытой». Я чувствую, что он ей тоже не нравится, но она никогда не скажет этого вслух. Мама гораздо тактичнее.

Я понимаю, что от Айзека до сих пор нет ни одного сообщения. Это странно. Мой отец и его дружки называют Айзека «любовным бомбардировщиком». Даже сейчас, после того как мы встречаемся два с половиной года, а живём вместе год, они отказываются давать ему шанс. На этом этапе я думаю, что папа и его друзья–хоккеисты просто ненавидят Айзека, потому что он играет в футбол. При этом – и я не согласна с тем, что мой парень – «любовный бомбардировщик» – Айзек действительно постоянно взрывает мой телефон. Я была в Париже последние две недели, и даже с учётом разницы во времени он писал мне постоянно.

Сегодня он проигнорировал мое сообщение о том, что я только что приземлилась, и еще одно – о том, что я уже еду домой.

При взгляде на телефон у меня внутри все сжимается. Экран загорается, как только я проверяю, кто звонит, но облегчение сменяется раздражением, когда я вижу, что это снова мой отец.

Потрясающе.

– Тебе нужна помощь, – говорю я вместо приветствия, пока выезжаю на шоссе. – Серьёзная помощь. Нам нужно затащить тебя на терапию.

– Ты повесила трубку, – обвиняет он.

– Да, потому что я занята.

– Ты едешь в свою пафосную квартиру?

– Она не такая уж пафосная, – возражаю я.

Справедливости ради, она пафосная. Айзек не стал медлить и потратил на нее свой подписной бонус от НФЛ. Но я горжусь им и не сомневаюсь, что этой осенью у него будет отличный дебютный сезон. В Брайаре он был звездой команды, помог ей выиграть три национальных чемпионата и три года подряд признавался самым ценным игроком.

– Просто ты не любитель многоэтажек, – говорит папа. – Ты любишь дома. И веранды. Большие, красивые веранды, где можно сидеть в плетеном кресле и читать. Где ты вообще читаешь, Блейк? Он что, лишает тебя возможности читать?

– О Боже, прекрати. И знаешь что, пап? Я люблю дома, но я также нормально отношусь к квартирам. И даже если бы это было не так, иногда нужно идти на компромиссы в отношениях, верно?

– О, правда? А он пошёл на компромисс? У тебя ещё год до выпуска. Он не мог потрудиться найти что–нибудь посередине? Когда я играл за «Провиденс», а твоя мама ещё училась в Брайаре, мы нашли место между Гастингсом и Бостоном. А твой любовный бомбардировщик заставляет тебя ездить на учебу полтора часа? – недовольно ворчит папа.

По правде говоря, это меня немного раздражало. Поскольку Айзек смог закончить университет на семестр раньше, он убедил меня расторгнуть договор аренды в Гастингсе и переехать в Бостон, где он мог бы быть ближе к своей новой команде и иметь доступ к более качественным тренировочным базам. Через несколько месяцев он приступит к тренировкам и намерен показать себя с лучшей стороны. А еще он был в восторге от этой квартиры. Трудно отказать Айзеку, когда он смотрит на тебя умоляющими глазами маленького мальчика.

И все же я не хочу доставлять отцу удовольствие, доказывая его правоту.

– Все в порядке. На самом деле я не против дальних поездок. У меня есть аудиокниги по некоторым учебникам, так что я могу заниматься за рулем.

– Ты всегда будешь защищать эту картофелину, да?

Я давлюсь смехом.

– Он не картофелина!

– Хорошее замечание. Я люблю картошку.

– Пап, – предупреждающе говорю я.

– Ладно. Я оставлю это.

– Нет, не оставишь. Ты просто будешь жаловаться на него в следующий раз, когда мы будем разговаривать. В общем, я сейчас отключаюсь. Передай маме привет и скажи, что я напишу ей позже.

Остаток поездки проходит благословенно тихо. Кроме... чёрт, оно вернулось. Это тревожное бурление в моём животе. Гудящий шум в теле, который настойчиво советует развернуться, поужинать с родителями и не ехать в шикарную высотку возле Бэкон–Хилл.

Я как–то читала об одной женщине во Флориде, которая проигнорировала своё шестое чувство. Она написала целые мемуары об этом. Она утверждает, что обычным воскресным утром каждая клетка её тела говорила ей не вести детей на детскую площадку, но она проигнорировала гудящие, покалывающие, зудящие ощущения в животе.

Мораль сей истории? Если ты не прислушиваешься к своей внутренней системе предупреждений, тебя укусит аллигатор в песочнице.

Но со мной, вероятно, такого не случится сегодня вечером.

Я прикладываю ключ, чтобы попасть в подземный паркинг нашего здания, затем поднимаюсь на лифте на двадцать третий этаж, жонглируя сумочкой и таща за собой багаж. Когда я иду по ковровой дорожке коридора к своей входной двери, маленькие волоски на затылке встают дыбом. Что–то не так, но я хоть убей не могу понять, что именно.

Я никогда не чувствовала неуверенности в наших отношениях. Да, Айзек привлекает внимание везде, где появляется, и вот–вот станет звездой НФЛ, но я никогда не беспокоилась, что ему может стать со мной скучно. Он без ума от меня и всегда был хорошим парнем. Мне даже в голову не приходило, что он может мне изменить.

И всё же, когда я подхожу к своей двери, а телефон молчит – от Айзека так и нет сообщений, – я представляю себе дорожку из одежды от прихожей до спальни.

Брошенный лифчик, стринги, его боксеры...

«Ты сходишь с ума», – говорит мне внутренний голос.

Совершенно точно схожу. Если бы он мне изменял, он ни за что не привёл бы кого–то домой прямо сейчас. Я же не застаю его врасплох, вернувшись раньше времени. Он знал, что я должна приехать сегодня вечером. Восемь часов назад он пожелал мне счастливого полета, а потом упрекнул меня, когда я сказала, что это зависит от пилота, а не от меня. Айзеку не очень нравится мой черный юмор, хотя, подозреваю, это потому, что он обычно пролетает мимо его ушей.

Я поворачиваю ключ в замке и вхожу в квартиру. Вопреки себе самой, я смотрю вниз, на полированный пол. Дорожки из белья нет. Это хороший знак.

– Детка? – зову я.

Никакого ответа. Но его обувь в прихожей. Ключи и бумажник на кухонной стойке. Я прохожу глубже в квартиру, к спальне, всё ещё борясь с этим тревожным чувством. Я чувствую себя сумасшедшей.

Дверь приоткрыта. Я медленно толкаю её.

Он лежит на боку, одна длинная нога выбилась из–под сбившейся простыни. Я на секунду задерживаю взгляд на его мускулистом бедре, потом поднимаю глаза к точеному бицепсу. Его рука обнимает подушку, которую он крепко прижимает к груди – так же, как обычно обнимает меня, когда мы засыпаем вместе.

Облегчение накрывает меня, на губах появляется улыбка.

Он крепко спит в нашей постели.

Один.

Я упоминала, что он один?

Теперь я чувствую себя полной идиоткой из–за того, что вообще могла подумать, будто он мне изменяет.

Я замираю в дверях, любуясь им. Солнечный свет, льющийся сквозь жалюзи, окутывает сиянием золотого бога в моей постели. Хотя нет, рыжего бога. Айзек яростно отрицает это, когда ты указываешь на то, что у него рыжие волосы, но настаивать, что твои волосы «русые с рыжеватым оттенком», – не значит, что они на самом деле такие.

Из постели доносится тихий стон. Он слегка шевелится. Мне не хочется прерывать его сон, но меня не было две недели, и я скучала.

Я сажусь на край кровати и осторожно провожу пальцами по его рыжевато–каштановой бороде. Он не брился несколько дней.

– Эй, – тихо говорю я. Наклоняясь, я касаюсь губами его лба.

Он шевелится, его ресницы трепещут. На секунду он вздрагивает, а потом его глаза медленно открываются. На его губах появляется счастливая улыбка.

– Детка, – говорит он. – Ты здесь.

Моё сердце замирает от его ликующего тона.

– Я здесь.

Он моргает пару раз.

– О чёрт. Извини. Я спал. Хотел быстро вздремнуть после ужина, чтобы не спать допоздна и боготворить тебя.

– Копишь силы для поклонения. Одобряю. – Ухмыляюсь я.

– Как прошёл полёт?

– Хорошо.

Он тянет меня к себе и обнимает, а потом начинает покрывать поцелуями мою шею и лицо, пока я не начинаю смеяться.

– Я правда скучал по тебе, – бормочет Айзек мне в щёку.

– Я тоже по тебе скучала.

Наши губы находят друг друга, и в тот же момент в кармане вибрирует телефон. Айзек чувствует это бедром и хихикает.

– Детка, давай оставим секс–игрушки на потом, после ужина?

Фыркнув, я достаю телефон, не чтобы проверить, а чтобы поставить на беззвучный. Он не перестаёт вибрировать, и это меня раздражает.

– Дай угадаю, – говорит Айзек, вздыхая. – Папочка?

– Нет, он уже звонил раньше. Дважды.

Лицо моего парня становится испуганным.

– Черт, ты же не сказала ему, что я не встретил тебя в аэропорту?

– Сказала. А что?

– Блейк! – Айзек стонет в ответ.

– Что? Ничего страшного. Мне так было проще, машина ведь стояла на парковке.

– Ага, но он так не считает. Черт возьми, детка, теперь у него есть еще один повод предъявить мне претензии.

Я подавляю собственный стон. Отчаянная потребность Айзека заслужить одобрение моего отца была предметом споров на протяжении всех наших отношений. Не только одобрение отца, но и любого другого человека, на самом деле. Айзек не чувствует себя счастливым, если его не боготворит толпа. Не самое привлекательное качество в мужчине, и меня бы это, наверное, беспокоило гораздо сильнее, если бы не тот факт, что Айзек боготворит так же сильно, как жаждет обожания.

– Мой папа просто ворчит, потому что ты играешь в футбол, а не в хоккей, – успокаиваю я его. – Это никак не связано с твоей личностью. В глубине души он знает, что ты замечательный.

– Ладно, – фыркает Айзек, а потом снова тянется ко мне. – Но теперь ты должна мне сеанс жарких поцелуев, чтобы поднять настроение.

Когда мой телефон снова вибрирует, я наклоняюсь, чтобы убрать его, но, ставя на тумбочку, ловлю взглядом уведомление на экране. Это сообщение от Джиджи, но я вижу только начало.



ДЖИДЖИ: Мне так жаль, Блейки. Ты…



Я хмурюсь. Ей жаль? Чего жаль?

– Подожди, – говорю я, когда Айзек снова прижимается губами к моей шее. – Погоди, извини. Это, похоже, правда важно.

Я провожу пальцем по экрану, чтобы открыть уведомление, и обнаруживаю не одно сообщение, а целую кучу.



ДЖИДЖИ: Ты это видела?? Алекс только что скинула мне.

ДЖИДЖИ: Может, это дипфейк или типа того?

ДЖИДЖИ: Окей, порылась в сети. Это реально. Девушка говорит, что это правда. Она только что выпустила официальное заявление.

ДЖИДЖИ: Мне так жаль, Блейки. Ты как?



– Что там? – спрашивает Айзек, в его голосе слышится нетерпение.

В этот раз я не могу проигнорировать пульсацию в животе. Или холод, пробегающий по телу. Медленно я отодвигаюсь от него.

– Детка? – настаивает он.

Я открываю ссылку, которую Джиджи прислала в первом сообщении. Когда страница загружается, я даже не утруждаю себя нажатием на кнопку «Воспроизвести».

Заголовок и так говорит сам за себя.



Утечка порно: перспективный новичок «Пэтриотс» и чирлидерша ПОПАЛИСЬ в скандальном вирусном ролике!





Чат отцов




ДЖОН ЛОГАН: *Гипотетически*. Если бы кто–то захотел «устранить» картофелину–изменщика, который разбил сердце его дочери, как это можно было бы сделать, не оставив следов? Интересуюсь для друга.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Этот друг случайно не Джон?



ДЖОН ЛОГАН: Да.



ДЖОН ТАКЕР: Я не тот самый друг. Мои дочери сами способны убить своих бывших–изменщиков. Но я бы сознался и отсидел за них срок.



ДЖОН ЛОГАН: Итак, если бы мы захотели кого–то устранить, с чего бы мы начали?



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: С логистикой тут непросто. К тому же это противозаконно.



ДЖОН ЛОГАН: Должен же быть способ избавиться от него, не нарушая закон. Добавить яд в его протеиновый коктейль?



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Ты напортачишь с дозировкой. Нужно что–то более эффективное.



КОЛИН ФИТЦЖЕРАЛЬД: Что, если мы отправим его в уединенную хижину и «случайно» запрём там на выходные? Дадим ему время подумать о своих неверных решениях?



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Как ты вообще можешь быть моим зятем? Такая хилая идея.



КОЛИН ФИТЦЖЕРАЛЬД: Я самоустраняюсь из этого разговора.



ДЖОН ТАКЕР: Только что погуглил. Запирать кого–то в хижине – незаконно.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Резюмируем: убийство = незаконно. Принудительное заключение = незаконно. Кто бы мог подумать.



ДЖОН ЛОГАН: Ладно. Новая цель. ЗМП.



ДЖОН ТАКЕР: ??



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Почему ты такой?



ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: ЗMП?



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Заставить мудака плакать.



ДЖОН ЛОГАН: Я так люблю тебя, чувак.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Отправь ему гневное письмо.



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Я знаком с комиссаром НФЛ. Могу попытаться добиться аннулирования его контракта новичка.



ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: Это дьявольский план, Джи.



ДЖОН ЛОГАН: Не называй его Джи. Он МОЙ лучший друг.



ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: Я самоустраняюсь из этого разговора.





Глава 2. Блейк




Глава 2. Блейк



Раненая, но не сломленная



Прошло шесть недель, а я всё ещё не плакала.

Мои друзья считают, что это ненормально. На днях Джиджи даже назвала меня роботом. Я понимаю, что это была шутка, но меня задело. Когда твой парень, с которым ты встречаешься почти три года, изменяет тебе, плакать – это нормально, разве нет?

Я вообще–то не из тех, кто много плачет. Слезы привлекают внимание, а это то, чего я избегала большую часть своей жизни. Но не то чтобы я вообще никогда не плачу. Грустный фильм о потерянном щенке или разрушенных отношениях? Плачу как ребенок. Джиджи идёт к алтарю на своей свадьбе? Рыдаю.

Следовательно, я знаю, что способна на слёзы.

Так, где же они, чёрт возьми?

В первые несколько дней после нашего разрыва, когда я поняла, что мои глаза абсолютно сухие, и это не меняется, я задалась вопросом: может, я никогда на самом деле и не была влюблена в Айзека? Но это не так. Я любила его и тяжело переживаю эту потерю. Каждый раз, когда я думаю о нем, мне кажется, что кто–то пронзает мое сердце тысячей ножей.

Айзек плакал. Когда я собирала все свои вещи, он был в слезах. В истерике. Он умолял меня остаться, обещая, что это никогда не повторится.

Но после того, что он сделал, пути назад нет. Если бы дело было только в секс–видео? Ладно. Не в смысле «ладно». Я всё равно бы его не простила – я до смерти злопамятна. Но, возможно, это было бы легче пережить. Одной безумной ночью он перебрал, поддался искушению и решил снять это на видео, как какой–нибудь порноактер–любитель…

Но это была не одна ночь.

Это были многие, очень многие ночи.

В течение года.

Всё то время, когда он говорил мне, что тусуется с парнями, когда мы ещё жили в Гастингсе рядом с кампусом, он встречался с чирлидершей Хизер. По–видимому, они познакомились, когда «Пэтриотс» ещё обхаживали Айзека на его третьем курсе. Он утверждает, что это ничего не значило, что не было никаких эмоций. Это был всего лишь «просто секс». Как будто это делает ситуацию лучше. Ничто не делает эту ситуацию лучше.

А я всё ещё ни хрена не плакала.

Во второй раз за шесть недель я выхожу из очередного самолёта и отвечаю на очередной родительский звонок – на этот раз от мамы. После переезда от Айзека я живу у них, и, хотя очень люблю своих родителей, всё равно с нетерпением жду момента, когда перестану каждые пять секунд слышать вопрос «Ты в порядке?».

Надо отдать отцу должное: после того, как измена вскрылась, он не организовал отряд мстителей, чтобы они помогли ему убить Айзека. Хотя я слышала, что в их групповом чате папа и его друзья пытались решить, есть ли способ сослаться на невменяемость. Мило, что он так переживает, но мне не терпится вкусить немного свободы.

– Как ты, милая? – спрашивает мама, когда я выхожу из аэропорта и вглядываюсь в зону посадки в поисках своей машины.

– Хорошо. Просто пытаюсь найти водителя.

Наконец я замечаю серебристый седан и машу водителю, который выходит, чтобы помочь мне с сумкой. Пока он укладывает вещи в багажник, я вдыхаю ночной воздух, и он окутывает меня, словно успокаивающий бальзам.

Как же приятно снова оказаться на озере Тахо. Моя семья владеет здесь домом вместе с Грэхемами. Раньше его сдавали, но в прошлом году, когда дом выставили на продажу, мы не смогли упустить такой шанс. Дом у озера станет моим домом на следующие три месяца, и я никогда так не радовалась возможности сбежать от всего. Обычная компания начнёт собираться в третью неделю июля – у нас здесь каждый год большой семейный съезд, но большую часть времени я буду предоставлена самой себе и своим мыслям.

Но не слезам.

Потому что я всё ещё не плакала.

Что нормально. Совершенно нормально. Так сказал онлайн–терапевт.

– Код сигнализации всё тот же? – Я скольжу на заднее сиденье, придерживая телефон плечом, пока пристёгиваю ремень.

– Ага, я скинула его тебе, – говорит мама. – О, и мы попросили управляющего зайти и всё для тебя подготовить, проверить, чтобы дом был чистеньким.

– Как думаешь, может, в этом году мы наконец с ним встретимся?

– О боже, милая. А представь?

Я сдерживаю смех. Как любит говорить мой отец, управляющий Генри – городская легенда в этих краях. Последние пять лет он был нашим управляющим, домработником, доставщиком и мастером на все руки, но никто из нас ни разу не видел его вживую. Он всегда выполняет свои обязанности, когда никого нет рядом. Дядя Дин клянется, что однажды видел его на рассвете – в клетчатой рубашке, он оставлял запасные канистры с бензином в лодочном сарае, – но ему никто не верит.

– Продукты он сможет доставить только завтра, – продолжает она, – но...

– Я не хочу, чтобы Генри покупал мне продукты, – протестую я. – Я же говорила, что планирую найти работу этим летом.

– А я уже говорила тебе, что мы этого от тебя не ждём. Милая, ты каждый год подрабатывала летом с тех пор, как тебе исполнилось четырнадцать. Ты можешь взять одно лето в качестве отпуска. На самом деле мы с твоим отцом были бы только рады.

Я хмурюсь.

– Правда?

– Да. Это твоё последнее лето перед выпуском. Я хочу, чтобы ты провела его, знакомясь с собой, а не отвлекаясь работой, которая тебе не нужна. Я знаю, у тебя есть кое–какие сбережения, а мы с папой с радостью побалуем тебя продуктами. – Её тон становится мягче. – Ты говорила мне, что переживаешь о будущем, и я не хочу, чтобы ты переживала, моя девочка. Я бы предпочла, чтобы ты использовала это время, чтобы понять, чем ты хочешь заниматься.

Эмоции сдавливают грудь. Часть меня жалеет, что я вообще призналась в этих страхах. Нет ничего, что я ненавидела бы больше, чем указывать на собственные недостатки. Но надо было знать мою маму лучше: она не осудила меня за тот разговор на прошлой неделе, когда я призналась, что меня пугает поступление на последний курс этой осенью, ведь я так и не стала ближе к пониманию того, чем буду заниматься после выпуска.

По правде говоря, я никогда ни к чему не испытывала глубокой страсти. Моя лучшая подруга и сестра по женскому обществу, Джульетта, еще в средней школе поняла, что хочет стать медсестрой. Джиджи знала с гребаного рождения, что хочет играть в хоккей.

Я же меняла специальность три раза, в итоге остановившись на телерадиовещании в прошлом году. Но что я буду делать с дипломом по телерадиовещанию? Я не хочу работать на телевидении. Радио почти перестало существовать. Я могла бы заняться подкастингом, но о чем? Кто вообще зарабатывает на жизнь подкастами? Если только ваш подкаст не выстрелит и не начнёт приносить кучу денег с рекламы, он, скорее всего, просто канет в безвестность.

Если оставить в стороне страсть, я мало в чём хороша. Все мои друзья до омерзения хороши в чём–то своём. Меня вообще окружают вундеркинды. Талантливые спортсменки вроде Джиджи, супермодели вроде нашей подруги Алекс, крутые юристы вроде сестры Алекс – Джейми.

Нет ничего хуже, чем быть посредственной среди выдающихся.

Это даже унизительно.

– Я хочу, чтобы это лето стало летом Блейк, – твёрдо говорит мама. – Думаю, тебе это пойдет на пользу.

Я прикусываю губу.

– Ладно, – сдаюсь я. – Но я собираюсь изучить миллион вариантов работы после выпуска, пока я здесь. Договорились?

– Договорились. Ты уже почти у дома?

Я выглядываю в окно.

– Ага.

– Хорошо. Обязательно запрись и включи сигнализацию, когда приедешь.

– Обязательно.

– А если придёт маньяк...

– Я прыгну с пирса и поплыву к дому Мартинов.

Мы с мамой обсудили множество планов действий на случай непредвиденных обстоятельств, связанных с тем, как сбежать от убийцы. Но я не слишком беспокоюсь о том, что меня могут убить на озере Тахо. Наш дом находится в охраняемом элитном районе – приятный бонус, который достался нам благодаря тому, что у моего отца была долгая и выдающаяся карьера в профессиональном хоккее, как и у моего приемного дяди Гаррета. Наши семьи могут позволить себе роскошные вещи, и хоть я и не считаю себя избалованной, я осознаю, как мне повезло, и стараюсь никогда не принимать это как должное.

– Ты точно в порядке? – Голос мамы смягчается. – В плане Айзека, я имею в виду.

– Я в порядке, – заверяю я её, а затем повторяю девиз, который она твердила мне в детстве всякий раз, когда случалось что–то хреновое. Например, в пятом классе, когда моя лучшая подруга бросила меня без видимой причины и следующие шесть мучительных месяцев издевалась надо мной. – Раненая, но не сломленная, верно?

– Именно. Я люблю тебя, моя девочка.

– Я тебя тоже.

Я убираю телефон в сумочку и смотрю в окно на проплывающий мимо темный пейзаж. Водитель не пытается завязать разговор, и я обожаю его за это. Я ни для кого не была хорошей компанией с тех пор, как Айзек решил снять на видео, как он в ковбойском костюме шлепает Хизер по заднице, пока трахает ее сзади.

Я уже упоминала, что они сняли свою маленькую запись на Хэллоуин?

Хизер была одета как сексуальный астронавт и всё время кричала «Да, Хьюстон!». Сомневаюсь, что она понимала, что Хьюстон – это не человек. Они оба отбросили феминизм лет на сто назад.

Это лето вдали от дома пойдет мне на пользу. Мне это очень нужно. И не для того, чтобы залечивать разбитое сердце, как считают мои родители. С каждым днем Айзек все меньше и меньше маячит на заднем плане моего сознания. Спустя шесть недель мое самолюбие пострадало сильнее, чем сердце, и теперь меня больше всего волнует вопрос: что, черт возьми, мне делать со своей жизнью.

Я отбрасываю привычные сомнения и разочарование, потому что благодаря маме у меня есть отсрочка. Мне не нужно решать все прямо сейчас. У меня есть три месяца, чтобы придумать план.

Три месяца, чтобы узнать себя.

Колёса машины шуршат по гравию, и мы останавливаемся у огромных железных ворот. Чтобы ввести код, мне приходится наполовину высунуться из окна. Через несколько мгновений в поле зрения появляется просторный дом у озера.

Наш дом немного... слишком. Расположенный на западном берегу, он занимает восемь тысяч квадратных футов и открывает панорамный вид на воду и окружающие горы Сьерра–Невада. Это, скорее, целый комплекс: главный дом, различные хозяйственные постройки и великолепный двухэтажный лодочный сарай, наверху которого есть отдельная квартира с четырьмя спальнями.

Дорога из Бостона была долгой, но, когда машина останавливается и я вижу дом с огромными окнами, в которых отражаются озеро и небо, я понимаю, что каждая миля того стоила.

Водитель выходит из машины, чтобы достать мой чемодан, а я выхожу на свежий альпийский воздух и глубоко вдыхаю. Мне нравится, как здесь пахнет. Воздух такой свежий и бодрящий. Ощущается как свобода.

– Большое спасибо, – говорю я темноволосому мужчине и жду, пока седан исчезнет на длинной подъездной аллее, прежде чем повернуться к широким каменным ступеням.

Я ввожу еще один код на парадном входе, и огромные двустворчатые двери распахиваются передо мной. Мои ноздри наполняются знакомым запахом. Кедра, кожи и дыма от камина. Внутри – сочетание натурального камня и открытых балок. Панорамные окна от пола до потолка выходят на верхнюю террасу, окружающую дом, с великолепным видом на нижнюю террасу, пирс и лодочный сарай.

Я качу свой чемодан к парадной лестнице и оставляю его внизу. Подниму позже. На втором этаже двенадцать спален, в большинстве из них есть ванные комнаты, а в трех комнатах стоят двухъярусные кровати, чтобы вместить всех членов большой семьи, которые приезжают к нам каждое лето. Когда я была младше, мы с девочками забивались в одну комнату и устраивали ночевки. Теперь, как совладельцы, мы с Грэхемами занимаем свои собственные комнаты.

Я захожу на кухню и открываю холодильник, не ожидая ничего особенного, ведь Генри привезет продукты только завтра. Но с удивлением обнаруживаю ящик пива и целую полку с негазированной и газированной водой. Я тянусь за бутылкой, но потом решаюсь и достаю из ящика одну из банок. Это какой–то вычурный IPA, но мне все равно, потому что все пиво на вкус одинаковое, откуда бы оно ни было и как бы ни называлось.

Я прохожу через гостиную к французским дверям и выхожу на террасу, потягивая пиво и приближаясь к перилам. Легкий ветерок щекочет мне шею, и я перевожу взгляд на озеро. Ступени из натурального камня ведут на вторую террасу, а оттуда – на причал. У нас даже есть собственный пляж и длинный пирс, уходящий от лодочного сарая.

На улице прохладно, но я не против. Я спускаюсь по лестнице к пирсу, выветренные доски слегка поскрипывают под моими кроссовками, когда я иду к краю. Чувство покоя омывает меня, когда я слушаю низкий гул насекомых и мягкий шёпот воды, плещущейся о деревянные сваи под террасой.

Сегодня луна висит низко в небе, почти на уровне глаз. Её свет рисует серебристые блики на воде. Озеро Тахо настолько красивое, что я бы хотела когда–нибудь поселиться здесь.

– Это будет хорошее лето, – шепчу я себе под нос.

Мой голос звучит тихо в неподвижном ночном воздухе. Я делаю еще один глоток пива, и в этот момент причал снова скрипит. Я замечаю какое–то движение, поворачиваю голову, и сердце у меня уходит в пятки, когда я вижу темную фигуру мужчины всего в нескольких футах от себя.

Он, пошатываясь, направляется ко мне, издавая низкое угрожающее рычание.

Вот дерьмо.

Он на меня рыкнул. Как грёбаный ротвейлер.

– Не подходи ко мне! – выпаливаю я.

Страх и адреналин бурлят в моей крови, и я действую инстинктивно. Я не собираюсь быть той женщиной, которую укусил аллигатор в песочнице. Ни хрена подобного.

С пронзительным визгом я швыряю банку из–под пива в своего потенциального нападающего. Раздается громкий хруст, как будто я попала в кость. Он возмущенно вскрикивает, но я уже прыгаю вперед, чтобы ударить его по яйцам, как нас учил мастер Като на занятиях по самообороне для матерей и дочерей. В ответ слышу сдавленное ругательство, после чего громила сгибается пополам, давая мне драгоценные секунды, чтобы сбежать.

Я разворачиваюсь, чтобы бежать, но моя пятка цепляется за доску, и внезапно пирс уходит из–под ног. Я теряю равновесие и падаю.

По какой–то непонятной причине маньяк пытается меня поймать.

В следующую секунду мы оба летим головой вперед в озеро.





Глава 3. Уайатт




Глава 3. Уайатт



Блейк Логан снимает одежду



Я проснулся после чудесного сна и теперь тону.

В буквальном смысле.

Холодная вода накрывает меня с головой. Ледяная, обжигающе холодная, она проникает сквозь одежду и пробирает до костей. Мое дыхание вырывается в виде пузырьков, а тело содрогается от шока. В майскую погоду в озере Тахо почти невозможно плавать днем. Ночью кажется, что легкие вот–вот разорвутся. Господи. Я реально не могу дышать.

Когда я оказываюсь полностью под водой, срабатывают инстинкты выживания. Толстовка и спортивные штаны действуют противоположным образом: вместо того чтобы сохранять тепло, они тянут меня на дно. Крошечные иголки впиваются в каждый открытый участок кожи, но я борюсь с головокружением и пытаюсь вынырнуть, отталкиваясь босыми ногами. Через несколько секунд я выныриваю на поверхность, хватая ртом воздух. Воздух, который я втягиваю в легкие, кажется еще холоднее, чем вода, но, по крайней мере, я снова могу дышать.

Я слышу, как кто–то тяжело дышит рядом со мной, и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на преступницу, которая это со мной сделала. Эта девица нагло ввалилась в мой дом, открыла банку пива и бесцельно спустилась сюда любоваться озером, будто она в гребаном отпуске. Я не знаю, кто она, но...

– Уайатт?

Я замираю, услышав своё имя, слетающее с её губ. Требуется секунда, чтобы узнать её.

– Блейк? – я выплевываю полный рот озерной воды. – Какого черта ты здесь делаешь?

Мы оба барахтаемся в воде, размахивая руками и ногами.

– Я? А ты что здесь делаешь? Здесь никого не должно было быть!

Тут она меня поймала. Я действительно уехал из Нэшвилла и приехал на Тахо, никому не сказав. В свою защиту могу сказать, что я постоянно так делаю. Не знал, что нужно рассылать маршруты всем друзьям семьи всякий раз, когда мне становится неспокойно.

– О боже, я реально вижу своё дыхание, – бормочет она. – Может, обсудим это на суше?

Не дожидаясь ответа, она начинает плыть к берегу. Я плыву за ней, и мы оба, насквозь мокрые и неконтролируемо трясущиеся, вытаскиваем себя по лестнице на пирс. И моя левая скула пульсирует. Я осторожно дотрагиваюсь до нее и морщусь.

– Ты швырнула в меня пивом, – обвиняю я.

– Потому что ты подкрался ко мне сзади в темноте и зарычал. – Не выказывает ни капли раскаяния она.

– Я не рычал. Я сказал «эй».

– Это звучало как рык.

Я стискиваю зубы.

– У меня был хриплый голос, потому что я только проснулся. И увидел грабительницу на моём пирсе...

– О боже, ты такой драматичный. Это и мой дом тоже.

– Ага, дом, в котором тебя не должно быть.

– Тебя тоже!

– И это даёт тебе право швырять в меня пивной банкой? – парирую я.

– Ты толкнул меня в озеро! – возмущается она.

– Нет, ты споткнулась и потянула меня за собой.

Мы сверлим друг друга взглядами. Мы похожи на утопленников. Каштановые волосы Блейк прилипли к лицу и щекам, а зубы стучат так громко, что я слышу этот звук.

– Мне нужно снять мокрую одежду, – ворчит она, прекращая самый утомительный спор в моей жизни. – Я реально думаю, что у меня гипотермия.

– Нет у тебя гипотермии.

– Откуда ты знаешь? – бросает она через плечо, топая прочь.

Я смотрю, как она уходит, и разочарование пригвождает меня к месту.

Блейк Логан.

Твою мать.

Из всех людей, которые могли бы помешать мне наслаждаться летом, Вселенная послала ко мне ту самую девушку, которую я избегал годами.

Подавляя стон, я плетусь к шезлонгу, где мирно спал, пока Блейк не решила испортить мне вечер. Моя акустическая гитара прислонена к соседнему креслу, заваленному бумагой – все листы, которые я вырвал из блокнота, разбросаны по тканевой поверхности. Я собираю бумаги, пихаю их в тетрадь, затем хватаю гитару за гриф и поднимаюсь по лестнице на главную террасу. Каждый шаг сопровождается хлюпаньем промокшей одежды.

Блейк заходит не через кухню, а огибает дом сбоку. Я догоняю её, когда она вваливается в прихожую – огромную комнату, полную крючков для одежды, обувных полок и шкафчиков с пляжными полотенцами. Блейк подходит к длинной скамье, тянущейся вдоль стены. Заметив, что я стою в дверях, она снова сверлит меня взглядом.

– Отвернись, – приказывает она.

Я предоставляю ей уединение, но невозможно не слышать, что происходит за спиной: хлюпающие, чавкающие звуки, когда она снимает промокшую одежду; каждый предмет падает на пол с глухим шлепком.

Блейк Логан снимает одежду.

Господи Иисусе.

– Всё, – говорит она минуту спустя. – Я одета.

Я с облегчением вижу, что теперь на ней королевско–синий халат. Вот только он всё время сползает с плеча, воротник распахивается ровно настолько, чтобы дразнить изгибом ключицы и гладкой бледной кожей под ней. Готов поспорить, ее соски затвердели от холода. Интересно, какого они цвета. Наверное, бледно–розовые. Как маленькие круглые розовые жемчужинки.

О чёрт.

У меня встаёт.

– Хватит на меня пялиться, – бормочет она. – Это не моя вина.

Она думает, я пялюсь. Ну и ладно. Лучше так, чем если бы она знала, что я представляю, как лижу её соски.

Блейк трясет головой, и вместо того, чтобы выглядеть как мокрая собака, она выглядит как мокрая богиня. Длинные пряди прилипают к ее бледным щекам темными лентами. Я отвожу взгляд и пытаюсь отвлечься от своего полувставшего члена, стягивая промокшую толстовку. Бросаю ее на скамейку, избегая при этом испепеляющего взгляда Блейк, и напоминаю себе: вот что бывает, когда ты давно не трахался.

Это всё именно поэтому. Шесть месяцев воздержания дают о себе знать. Девушка в халате никакого отношения к этому не имеет.

– Почему эта штука такая огромная? – Она приподнимает один рукав и смотрит, как он свисает. Она действительно тонет в этом халате.

Я криво усмехаюсь.

– Почти уверен, что это халат Дина.

– Откуда ты знаешь?

Я указываю на нагрудный карман. На нём белыми нитками вышиты инициалы ДДЛ. Дин Ди Лаурентис. Халат, который взял я, помечен инициалами ДТ. Джон Такер.

– У них одинаковые халаты с монограммами? – вздыхает Блейк. – Почему они такие?

«Они» – это мой отец и его друзья по колледжу. Они как братья, только из тех слишком близких, вечно лезущих в чужие дела братьев. Они общаются каждый день в своих многочисленных групповых чатах. Отдыхают вместе. Делятся непонятными шутками и затянувшимися розыгрышами, которые никто из детей не понимает и не пытается понять. Это... немного слишком.

– Может, когда ты большую часть жизни носил хоккейную форму, тебе нужно, чтобы твоё имя было на каждой другой вещи, которая у тебя есть, – отвечаю я. – Почти уверен, они заказали эти халаты после того, как Такер построил ту сауну на заднем дворе для принцессы Алекс.

Пока Блейк направляется к двери, ведущей в дом, я сбрасываю спортивные штаны и боксеры и натягиваю свой халат. Он мне впору, но я выше Блейк почти на фут (примерно на 30 сантиметров) и тяжелее как минимум фунтов на семьдесят (примерно 32 кг) за счёт мышц. Я оставляю нашу сброшенную одежду на скамье. Закину в сушилку позже. Сейчас мне нужно согреться.

Я следую за ней на кухню. Она откидывает с лица мокрые пряди, и из–под них вытекает капелька озерной воды. Всего одна капелька. Я слежу за ней, как собака, наблюдающая за ужином хозяина. Она сползает по ее шее на плечо и исчезает под махровой тканью, словно насмехаясь. Затем халат снова сползает с плеча, обнажая гладкую кожу.

Я сдерживаю стон и отворачиваюсь.

Предполагалось, что отказ от секса поможет мне справиться с писательским кризисом. По словам Коула Таннера, моего бывшего коллеги по группе, воздержание пробуждает творческий потенциал. Не позволяет отвлекаться, способствуя исключительно чистой концентрации. Экстаз творческой мысли над бессмысленными телесными оргазмами.

Но мой приятель, очевидно, не учел голое тело Блейк под этим халатом.

В прошлый раз, когда мы с ней остались наедине, это тоже было на кухне.

На барной стойке.

На которую я её усадил, а потом разложил, как пиршество, чтобы поглотить.

И я почти сделал это. Я до сих пор помню, как вкусно она пахла – кокосом, клубникой и чистым искушением. Свежо и сладко, как и сама Блейк. И когда я проводил языком по ее шее, целовал и посасывал ее шелковистую кожу, на вкус она была охренительно хороша.

Я бы хотел свалить вину за то, что сделал той ночью, на алкоголь, но это было бы враньем. Я не был настолько пьян. Я хотел попробовать её на вкус. Хотел раздвинуть её ноги и дать ей почувствовать, как сильно она меня заводит.

В тот безрассудный миг я позволил себе надкусить запретный плод по имени Блейк Логан.

До этого мне удавалось успешно избегать ее два года, с тех пор как она призналась, что влюблена в меня. Ей тогда было шестнадцать. Мне – девятнадцать, скоро должно было исполниться двадцать. Если честно, до того дня я никогда не смотрел на нее в том смысле. Действительно не смотрел. Но я парень, и когда девушка говорит тебе, что хочет тебя, это взращивает семя в твоем сознании. Заставляет задуматься. Так что я начал обращать внимание. Начал замечать.

И я заметил то, чего не следовало.

Например, какие у нее невероятно голубые глаза.

Её смех, звучащий как песня.

Её сарказм.

Её стены. Не знаю, почему она прячется за ними, но меня всегда привлекали стены.

Но она была чертовски молода, так что я взял себя в руки. Даже не позволял себе об этом думать.

До самого Сочельника, когда она появилась у нас дома, выглядя сексуальнее, чем имела право, с этими темными волнистыми волосами, которые так и просятся в мужские руки, и этими большими голубыми глазами в обрамлении густых ресниц. Она рассказывала о каком–то придурке–футболисте, который хотел сделать ее своей девушкой, и при этом украдкой поглядывала на меня, практически намекая, что я могу ее заполучить, если сделаю шаг навстречу.

Как идиот, я сделал шаг.

А потом притворился, что не помню.

Я грёбаный мудак.

– Мне нужно влить горячий чай прямо в вены, – объявляет Блейк. Она подходит к электрочайнику, стоящему на блестящей столешнице, и собирается наполнить его водой.

– Звучит неплохо, – признаю я. – Можешь и мне сделать?

– Пожалуйста? – Она оглядывается через плечо, ожидая продолжения просьбы.

– Я не собираюсь говорить «пожалуйста» девушке, которая швырнула меня в озеро.

– Ты толкнул меня... – Она замолкает, ее глаза расширяются. – О нет.

– Что?

– Кажется, я разбила тебе лицо.

Невольно я разражаюсь смехом. Подхожу к зеркалу в коридоре, чтобы посмотреть на свое отражение, и вздыхаю, увидев щеку. Блейк попала прямо в кость, и кожа уже начинает багроветь. Завтра точно будет синяк. Он расположен достаточно близко к глазу, так что может превратиться в фингал.

– Я не беру на себя ответственность за переохлаждение, – говорит Блейк, когда я возвращаюсь на кухню, – но очень любезно извиняюсь за пивную банку.

– Где ты научилась так кидать, ребёнок? Тренировалась с питчером из высшей лиги?

– С моим папой, – отвечает она, а потом хмурится, глядя на меня. – И не называй меня так.

– Почему нет?

– Потому что мне не пять лет.

– Как скажешь, ребёнок. – Я сажусь на один из табуретов у стойки. Она игнорирует это.

– Дай–ка найду что–нибудь для твоего лица.

Пока мы ждем, когда закипит чайник, она роется в морозилке и достает пакет со льдом.

– Убери это от меня, – возмущаюсь я. – Я всё ещё мёрзну.

Она игнорирует и это, прижимая пакет к левой стороне моего лица:

– Поверь, утром спасибо скажешь.

У меня перехватывает дыхание, и я надеюсь, что она этого не замечает. Ее лицо так близко к моему, что я могу разглядеть каждую веснушку. К ее щекам наконец возвращается румянец, придавая им розоватый оттенок.

– У тебя много веснушек, – бормочу я.

– Ого, правда? Никогда не замечала. – Оставив меня самостоятельно прикладывать лёд к щеке, она достаёт из шкафчика две кружки. – Что ты делаешь на Тахо, Уайатт? Я забронировала билет четыре дня назад. Мы даже уточняли у твоих родителей, будет ли кто–то здесь до середины июля, и они сказали, что нет.

– Ага, это было спонтанное решение.

– То есть они не знают, что ты здесь?

– Ну, теперь, полагаю, узнают. – Я бросаю на неё многозначительный взгляд.

– Что, я всё испортила? Ты пытался спрятаться от семьи? – Блейк закатывает глаза.

– Не спрятаться. Просто... перестроиться.

– Перестроиться, – повторяет она.

– Именно.

Я не вдаюсь в подробности. Мне и так сложно разобраться в том, что творится у меня в голове, не говоря уже о том, чтобы донести это до других. Мой разум пребывает в постоянном хаосе. Когда я пишу, могу направить этот шум в нужное русло и создать что–то прекрасное. Что–то продуктивное. Но когда я в ступоре, шум становится оглушительным.

Прошёл год.

Я ничего не написал за этот чертов год. Ничего хорошего, то есть. Я надеялся, что смена обстановки поможет, но Блейк все испортила.

– Ты здесь надолго? – настороженно спрашиваю я.

– На всё лето.

Дерьмо. Это был мой план.

Свист чайника отвлекает её. Она стоит ко мне спиной и заваривает чай, позволяя мне безнаказанно пялиться на неё. Её длинные волосы спадают на спину поверх халата влажными волнами, завиваясь на концах. Возможно, со мной что–то не так, может, у меня есть какой–то дремлющий пунктик по поводу волос, который она во мне пробуждает, потому что я замечаю волосы Блейк каждый раз, когда она оказывается со мной в одной комнате, и мой разум наводняется образами всего, что я мог бы с ними сделать.

Обернуть их вокруг своих пальцев.

Сжать в кулаке.

Использовать, чтобы откинуть её голову назад, пока буду входить в нее сзади...

Я моргаю, когда она ставит передо мной кружку.

– Спасибо, – мой голос звучит более раздраженно, чем я бы хотел. Ненавижу себя за то, о чем думаю, когда она рядом. Да, я люблю трахаться, но я не какой–нибудь озабоченный кобель, который мечтает переспать со всеми женщинами в округе. Меня бесит, что я не могу контролировать похоть, которую пробуждает во мне Блейк.

Я делаю большой глоток мятного чая, приветствуя обжигающую жидкость. Может, ожог трахеи отвлечёт меня от моего подёргивающегося члена.

– Как долго ты здесь будешь? – спрашивает она.

– Не знаю. Наверное, тоже всё лето.

– Ну, мы не можем быть здесь оба.

– Рад, что мы сошлись на этом. – Я приподнимаю бровь. – Так, когда ты уезжаешь?

У неё отвисает челюсть.

– Прости?

Да. Я веду себя как мудак. Мне плевать. Мне нужно сосредоточиться на написании песен, вернуть свою жизнь в нужное русло. Я не смогу провести всё лето в непосредственной близости с этой девушкой. Она будет испытывать меня и напоминать обо всех причинах, по которым я не могу этого сделать.

– Мы не можем остаться оба, значит, кто–то из нас должен уехать, верно? – Я пожимаю плечами. – Я приехал первым.

– Я не уеду. – Она упрямо выпячивает подбородок.

– Да, уедешь, ребёнок.

– Пожалуйста, перестань меня так называть.

Теперь в её голосе звучит усталость, и, когда я смотрю на ее лицо, я это вижу. Усталость, залегшую под глазами. То, как её губы слегка подрагивают, будто ей трудно сохранять упрямое выражение лица.

– Знаешь что? – наконец говорит она, ставя свой чай. – Неважно. Мне не нужно твоё разрешение, чтобы оставаться в собственном доме. Так что, если ты извинишь меня, я пойду наверх, в голубую комнату, распаковывать свои...

– Я в голубой комнате.

Её лоб морщится.

– Но голубая комната – моя.

– У нас здесь нет закреплённых комнат, Логан.

– Нет, есть. Комната Джиджи – жёлтая. У наших родителей – два основных люкса. Моя – голубая. А твоя – комната с горами.

– Что я могу сказать? Я остановился в голубой комнате.

На кухне воцаряется мертвая тишина.

Блейк смотрит на меня, не издавая ни звука. Впервые с тех пор, как мы чуть не утонули, она выглядит по–настоящему расстроенной.

– Перестань на меня так пялиться, – ворчу я. – Ничего страшного. Просто займи желтую комнату. Джиджи не будет здесь еще несколько месяцев.

Её нижняя губа начинает дрожать.

Я прищуриваюсь.

– Что сейчас происходит?

Её дыхание становится прерывистым.

А, понял.

– Ты пытаешься мной манипулировать? – с усмешкой спрашиваю я. – Потому что на мне это не сработает. – Моя сестра–близнец постоянно использовала этот приём, когда пыталась добиться своего. Я невосприимчив к женским крокодиловым слезам. – Я не отдам голубую комнату. Я уже обжился.

В следующую секунду Блейк разражается слезами.

И не просто слезами – рыданиями. Пронзительными, всхлипывающими, надрывными рыданиями. И они не похожи на фальшивые – ни видом, ни звуком.

Поскольку я не совсем мудак, я тяну ее за предплечье и притягиваю к себе.

– Эй, иди сюда. Перестань плакать, Логан.

Не говоря ни слова, она зарывается лицом в мою грудь поверх халата, её стройное тело сотрясается от каждого неконтролируемого рыдания. Слегка ошеломлённый, я обнимаю её дрожащие плечи, пытаясь утешить.

– Ради всего святого, Блейк, это просто комната. Я... чёрт, ладно. Можешь её занять.

Она пытается заговорить, но вместо слов вырывается очередной всхлип. Я глажу её плечи, чувствуя, как её грудь резко вздымается при каждом поверхностном вдохе. Проходит несколько минут, прежде чем она отстраняется, вытирая мокрое лицо непомерно длинными рукавами своего халата.

– Прости, – лепечет она сквозь слезы. Ее глаза стеклянные и покрасневшие. Она стонет от отчаяния. – Я даже не знаю, почему плачу.

Слезы продолжают течь по ее щекам, и, хоть сейчас не время об этом думать, я понимаю, что она очень красиво плачет. Я видел разных плакс – уродливых, с соплями, в красных пятнах, но Блейк не такая. Думаю, всё дело в веснушках. Они делают слёзы милыми.

– Мне так жаль, – говорит она снова.

– Всё нормально. Я соберу свои вещи...

– Мой парень снял порно с чирлидершей из «Пэтриотс», – выпаливает она.

Я моргаю от такого внезапного заявления.

– А. Да. Я знаю. Это уже несколько недель является главной темой во всех семейных чатах.

– Конечно, является. – Она издаёт сдавленный смешок.

Сделав глубокий вдох, она снова проводит рукавом по лицу, промакивая остатки слёз. Берёт свой чай, допивает его залпом, затем с грохотом ставит кружку на стол и распрямляет плечи.

– Этого не было, – жёстко говорит она. – Ты не видел, как я плакала.

– Кто плакал?

Лёгкая улыбка касается её губ.

– И ещё, в знак доброй воли я займу жёлтую комнату. Но завтра нам нужно обговорить правила на лето. Потому что правила будут.

Её острые и серьёзные глаза впиваются в меня. Господи. Они такие голубые. Светло–воздушно–голубые, как ясное дневное небо, но с такой глубиной, что я на секунду забываю, как дышать.

Я мог бы смотреть в эти глаза всю ночь напролёт и ни разу не заскучать.

Вместо этого я отвожу взгляд, потому что должен. Как бы необъяснимо меня к ней ни тянуло, этому никогда не бывать. Правда в том, что я, черт возьми, погублю её... Такие девушки, как Блейк, влюбляются сильно, а я не из тех, кто остается рядом, чтобы их поймать.





Глава 4. Блейк




Почему он обязательно должен быть без рубашки



Солнечный свет проникает в спальню и отражается от желтых стен, пробуждая меня от удивительно крепкого сна. Я думала, что мне будут сниться кошмары о том, как я тону в озере, а Уайатт стоит на причале и кричит: «Держись, ребёнок!» – но я отлично выспалась.

Я переворачиваюсь и вижу на телефоне несколько сообщений от Джульетты, все от сегодняшнего утра, потому что я забыла о разнице во времени, когда вчера вечером завалила ее сообщениями. Только после пятого сообщения я вспомнила, что на Восточном побережье на три часа больше, чем у нас, и у нее сейчас два часа ночи.

Повернувшись на бок, я просматриваю ее ответы на мою тираду о том, что Уайатт испортил мне лето.



ДЖУЛЬЕТТА: Испорть его лето в ответ. Ходи топлес 24/7, чтобы он постоянно ходил с переполненными яйцами.



Ухмыляясь про себя, я быстро печатаю ответ.



БЛЕЙК: Честно говоря, он, скорее всего, даже не заметит.



У неё сейчас одиннадцать утра, так что я не удивлена, что она сразу же набирает ответ.



ДЖУЛЬЕТТА: Парни всегда замечают сиськи. Всегда.



БЛЕЙК: Думаю, ты недооцениваешь, насколько я невидима для этого парня.



ДЖУЛЬЕТТА: Ты была не невидима в ту ночь, когда он терзал тебя на кухонной стойке, как озабоченный Санта.



БЛЕЙК: С тем же успехом могла бы быть. Он даже не помнит, что это случилось.



От этой мысли у меня внутри всё сжимается от тревоги. Мы будем вместе есть. Я буду видеть его на причале, в воде, развалившимся на диване. Дом большой, но я не смогу избегать его каждую секунду. Мы будем практически друг на друге, и не в сексуальном смысле. Слова «сексуальный» нет в словаре Уайатта, когда речь идет обо мне.



БЛЕЙК: Я не могу провести с ним лето, Джулс. И он был ТАКИМ мудаком вчера. Рычал на меня и вёл себя так раздражённо, будто я специально приехала сюда, чтобы разрушить его планы.



ДЖУЛЬЕТТА: Тебе нужно перестать давать этому мудаку такую власть над собой.



Она права. Мне слишком важно, что думает обо мне Уайатт Грэхем.

Но я больше не тот жалкий подросток со звездами в глазах. Мне скоро двадцать один. Я взрослая, состоявшаяся женщина, которой не нужно умолять о мужском внимании. И если Уайатт хочет быть со мной мудаком, я могу быть сучкой в ответ. Мне больше не интересно его впечатлять. Это, наверное, хорошо, потому что расклеиться и плакать в его объятиях прошлой ночью – не лучший способ кого–то впечатлить.

Но эй, по крайней мере, я наконец–то поплакала. Видимо, я всё–таки не робот.



ДЖУЛЬЕТТА: О, кстати, я вчера заезжала в твой дом и забрала ту коробку, как ты просила. Айзек оставил её внизу у консьержа.



Я оживляюсь. Наконец–то! Я писала этому изменщику каждую неделю в прошлом месяце, донимая его, чтобы он собрал кое–какие вещи, которые я забыла в квартире.



БЛЕЙК: Спасибо. Я тебя очень люблю.



БЛЕЙК: Горячий Парень наконец–то вернулся туда, где ему и место!



ДЖУЛЬЕТТА: Так... насчёт этого.



ДЖУЛЬЕТТА: У меня плохие новости.



ДЖУЛЬЕТТА: Загружаю.



Появляется фото, вызывающее у меня возмущённый вздох.

О боже. Этот мудак.

Я уже печатаю новое сообщение, на этот раз адресованное Айзеку, и вылезаю из кровати. Нажимаю «Отправить» и босиком выхожу в коридор. Мое плохое настроение только ухудшается. Если бы я жила в голубой комнате, у меня была бы собственная ванная, но из–за Уайатта мне приходится пользоваться общей.

Почистив зубы и опорожнив мочевой пузырь, я хватаю телефон и спускаюсь вниз, на кухню, где слышу очень злой голос Уайатта. Стеклянные двери распахнуты настежь, впуская прохладный утренний ветерок внутрь. Наш дом выходит на восток, поэтому каждое утро мы просыпаемся под лучами утреннего солнца, освещающими горы Сьерра. Это великолепно.

Уайатт стоит на террасе спиной ко мне. Без рубашки.

Боже, почему он обязательно должен быть без рубашки?

Солнечный свет падает под таким углом, что подчеркивает сильные линии его спины, и я не могу не восхищаться им. Ладно, пялиться на него. Всё в теле Уайатта, каждый его чертов сантиметр, заслуживает того, чтобы на него пялились. Широкие плечи, узкая талия. Четко очерченные мышцы, которые перекатываются под загорелой кожей при каждом его движении. Он подходит ближе к перилам, и теперь его волосы, на которые падают солнечные лучи, кажутся скорее золотистыми, чем каштановыми.

Судя по тому, как он сложен, можно подумать, что он спортсмен, как его отец, а не измученный, курящий сигареты музыкант. Джиджи говорила мне, что он бросил курить, но, очевидно, нет. Сигарета свисает с уголка его рта, придавая ему опасный вид. И волосы у него стали длиннее с тех пор, как я его видела в последний раз. Одна прядь все время падает ему на лоб, и мне так и хочется смахнуть ее.

Я прохожу мимо длинного обеденного стола, который завален кусочками только что начатого пазла. Не хочу подслушивать разговор Уайатта, но и не хочу его прерывать, поэтому, входя на кухню, чтобы налить себе кофе, стараюсь ступать как можно громче. Конечно, он почти не замечал меня всю мою жизнь, так с чего бы сегодня что–то изменилось?

– Ага, пап, я услышал. Я не полный мудак, окей? Я... – Уайатт замолкает, поворачиваясь к двери и замечая меня на кухне. – Ладно, Блейк встала. Мне пора. Знаешь, убедиться, что она накормлена и напоена.

У меня отвисает челюсть. Какого хрена?

Уайатт тушит сигарету в пепельнице и неторопливо входит в дом, словно не он только что говорил обо мне самым бесчеловечным образом.

– Накормлена и напоена? – спрашиваю я, возвращая ему его же слова.

Он направляется к кофеварке.

– Прости, это было больше для моего отца.

– За мой счёт, – рычу я. – Я не грёбаный питомец, Уайатт.

– А я не грёбаная нянька.

– Отлично, потому что она мне не нужна. Мне плевать, что там говорит твой отец...

– Дело не только в моём отце, – раздражённо перебивает он. – Во всех них. – Он поднимает телефон, размахивая им. – Они затащили меня в чат отцов против моей воли и предупредили, что если я не буду защищать нашу драгоценную Блейк Логан ценой своей жизни, то я, цитирую, «пожертвую этой жизнью».

– Не может быть.

Не говоря ни слова, Уайатт разблокирует телефон и протягивает его мне через стойку. Я наклоняюсь, просматривая последние несколько сообщений в чате.

Охренеть. Мой отец действительно это сказал.



ДЖОН ЛОГАН: Если ты не защитишь ее ценой своей жизни, ты пожертвуешь этой жизнью.



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Ты в курсе, что ты разговариваешь с моим единственным сыном?



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Помните времена, когда Логан был нормальным?



ДЖОН ТАКЕР: У тебя ещё есть зять, Джи. Одним сыном можно пожертвовать.



УАЙАТТ ГРЭХЕМ: Вы все ненормальные. Выпустите меня из этой психушки, пожалуйста.



– А потом, после того как я вышел из группы, мне позвонил мой отец, чтобы добить окончательно, – ворчит Уайатт, наливая себе кофе. – У меня строгий приказ не отходить от тебя этим летом.

– Правда? Ну, знаешь что? Ты будешь отходить от меня. Более того, ты будешь настолько далеко от меня, насколько это вообще возможно.

Когда он подносит чашку к губам, я замечаю на его скуле багровый синяк. Меня пронзает чувство вины, но не настолько сильное, чтобы снова извиняться. Прошлой ночью он набросился на меня, как дикий обитатель пирса. Я ни о чём не жалею.

Нас прерывает жужжание моего телефона: приходят два сообщения. Айзек ответил на моё гневное письмо. Замечательно.

Я допиваю остатки кофе и топаю к раковине.

– Он записан у тебя в контактах как «Изменщик»? – с усмешкой спрашивает Уайатт.

Я оборачиваюсь и вижу, что он пялится в экран моего телефона.

– Перестань читать мои сообщения, – приказываю я.

– Почему ты его не заблокировала?

– Потому что у нас есть незаконченные дела.

– Ты же не думаешь о том, чтобы вернуться к нему?

– Не думаю. И даже если бы думала, это не твоё дело. – Я выхватываю телефон, прежде чем он успевает прочитать следующие уведомления.

Моё раздражение поднимается до небес. Всё, чего я хотела – это хорошее, спокойное лето. Заняться самокопанием. Продумать план жизни. Вместо этого я застряла здесь с парнем, который посмеялся, когда я сказала, что он мне нравится, а потом, спустя два года, забыл о том, что терся об меня своим членом.

Отвернувшись от Уайатта, я открываю чат, чтобы узнать, какую хрень Айзек хочет скормить мне этим утром.



ИЗМЕНЩИК: Я не забыл положить его в коробку.



ИЗМЕНЩИК: Я оставляю Горячего Парня себе.



У меня отвисает челюсть. Я ожидала оправданий, а не признания. Сердито печатаю ответ.



БЛЕЙК: Ты не серьёзно.



ИЗМЕНЩИК: Совершенно серьёзно. Он должен быть со мной.



БЛЕЙК: Господи, Айзек. Это не борьба за опеку над человеческим ребенком. Это я его купила.



ИЗМЕНЩИК: И это я дал ему имя. Я привязался к нему. Ты никогда не уважала настройки нагрева.



БЛЕЙК: Боже мой. Почему это вообще происходит? Это тостер!!!



ИЗМЕНЩИК: Вот почему ты его не заслуживаешь. Ты его недооцениваешь. У него есть режим для круассанов.



– Он же как ребёнок. – Голос Уайатта раздаётся из–за моего плеча, заставляя меня подпрыгнуть.

– Перестань читать мои сообщения, – раздраженно говорю я.

– Ты понимаешь это, да, Логан? Ты встречалась с ребёнком.

– Да, сейчас это очевидно, Грэхем. Спасибо большое, что указал на это.

– При всём при этом, и, пожалуйста, не возненавидь меня, но... – Губы Уайатта подергиваются. – У него отличное чувство юмора.

– Даже не смей его хвалить, – бормочу я, хотя сама уже яростно строчу очередное сообщение.



БЛЕЙК: Ты один раз воспользовался режимом для круассанов, а потом час ныл, потому что он подгорел. Горячий Парень – мой. Я хочу его обратно.



ИЗМЕНЩИК: Мы все чего–то хотим в этой жизни.



Я едва сдерживаю крик отчаяния. Почему мужики такие грёбаные психопаты!

– Похоже, тебе все еще нравится этот парень, – непринужденно говорит Уайатт, попивая кофе. – Иначе ты бы не затевала ссору из–за тостера.

– Это мой тостер, – огрызаюсь я. – И это дело принципа.

– Как скажешь, ребёнок.

Волна гнева обрушивается на меня.

– Нет. – Я тычу пальцем в воздух, потому что с меня хватит. Я закончила. К чёрту. – Назовёшь меня так ещё раз, и я разнесу твою гитару в щепки.

Он просто приподнимает бровь.

– Я серьёзно, – предупреждаю я. – Не называй меня так. И сделай мне одолжение? Просто оставь меня в покое. Я никуда не уезжаю, и, если ты настаиваешь на том, чтобы тоже остаться, ладно, оставайся. Но мне не нужна нянька, мне не нужно, чтобы ты со мной разговаривал, и знаешь что? Даже не смотри на меня...

– Раньше ты не была такой драматичной.

Я выплевываю возмущенное ругательство и поворачиваюсь к нему спиной, потому что, если увижу эту бесячую усмешку еще хоть на секунду, сотру ее с его лица кулаком.

Делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться.

– Очень по–взрослому, Блейк. Просто повернуться спиной посреди разговора.

– Разговор был окончен, – холодно говорю я и ухожу, прежде чем он успевает сказать ещё хоть слово.

Остаток утра я провожу, избегая его. Завтракаю одна на переднем крыльце, потом устраиваюсь поудобнее с триллером о женщине, которая просыпается однажды утром и обнаруживает, что у неё есть целая семья, которую она не помнит. Я не понимаю, чего она так боится. Я бы с радостью проснулась в совершенно новой жизни. Где мой отец не лезет постоянно в мои дела, мой парень не трахает чирлидерш, а моя бывшая любовь не считает меня обузой, как маленького ребёнка.

В конце концов, моё кислое настроение надоедает мне самой, так что я натягиваю купальник под одежду и собираю небольшую сумку. Солнцезащитный крем, полотенце, наушники, бутылка с водой. Готово. Осталось только найти ключи от боурайдера – двадцатичетырёхфутового скоростного катера, который наши семьи купили в прошлом году. Это единственный катер, за штурвалом которого я чувствую себя уверенно; наш круизер и моторная яхта слишком большие.

Ключей от катера нет на обычном крючке, поэтому я выхожу на улицу и замечаю Уайатта внизу на пирсе. У него на коленях лежит гитара, но он не играет. Слишком занят тем, что склонился над своим блокнотом и что–то пишет. Бутылка пива стоит на столике рядом с ним, и, как обычно, он курит сигарету, стряхивая длинными пальцами пепел в пластиковую пепельницу рядом с пивом.

Сейчас всего одиннадцать утра. Интересно, знают ли его родители, что он приезжает на Тахо, чтобы целыми днями курить и пить.

Это я должна за ним присматривать.

Я спускаюсь по каменным ступеням, которые вьются вдоль дома. Передо мной простирается бескрайнее озеро с темно–синей водой, окруженное заснеженными вершинами и поросшими соснами склонами. Боже, как здесь красиво. Сегодня на небе ни единого облачка.

Я запрокидываю голову, подставляя лицо солнцу, и оно согревает меня так, как не согревало уже несколько недель. Впервые с тех пор, как я узнала о предательстве Айзека, мои плечи расслабляются.

На широком пирсе несколько кресел стоят под углом к воде. Рядом в ряд стоят полдюжины шезлонгов, над парой из них раскинут огромный красный зонт. Мои тапочки шлепают по деревянному полу, когда я подхожу к креслу Уайатта.

– Так, – объявляю я. – Давай обсудим это как взрослые люди.

Он поднимает глаза, из уголка его рта вьется дым. Он делает последнюю затяжку и тушит сигарету в пепельнице.

– О, мы теперь разговариваем? – Его глаза поблёскивают от веселья. Я медленно выдыхаю, успокаиваясь.

– Прости, что погорячилась. Мне просто не нравится, когда обо мне говорят как о комнатном растении или грёбаном чихуахуа. При этом, если мы собираемся быть здесь всё лето, нам нужны правила.

– Я не люблю правила.

– Шок. Мистер Измученный Музыкант не хочет соблюдать никаких правил. – Я скрещиваю руки поверх своего укороченного белого худи. – Думаю, единственный способ справиться с этим – если ты не будешь путаться у меня под ногами, а я не буду путаться у тебя.

– У тебя ещё есть время уехать, – тянет он, и, чёрт возьми, это задевает.

Он не хочет, чтобы я здесь была, я понимаю. Но это не должно ранить так сильно.

– Боишься, что я испорчу твой имидж? – подкалываю я. – Встану на пути твоего парада интрижек?

– Парада интрижек? – повторяет он, закатывая глаза.

– Да. Ни для кого не секрет, что ты перетрахал половину озера.

Я жалею о сказанном в ту же секунду, как слова срываются с языка. Но это правда, насколько мне известно. Джиджи не обсуждает сексуальную жизнь своего брата – думаю, она предпочла бы оставаться в неведении, – но у большинства других «хоккейных детей», как мы себя называем, нет проблем с распространением сплетен.

По словам Алекса, пенис Уайатта – популярная достопримечательность на озере Тахо. Даже навязчивая идея, если слухи о Рози правдивы. Судя по всему, Уайатт закрутил роман с местной девушкой по имени Рози, которая была так убита горем, когда он с ней расстался, что ее семья продала дом и переехала в Рино. Но я не уверена, что верю в эту историю. Ни одни родители не стали бы принимать решение о продаже недвижимости, основываясь на личной жизни дочери.

– Я бы не сказал, что половину. – Его зелёные глаза приобретают самодовольный блеск. – Но не могу обещать, что не приведу кого–нибудь домой.

Это тоже задевает.

Чёрт.

Это не должно быть больно.

– Какой скандал, – саркастически говорю я.

– И ещё не могу обещать, что мы останемся в моей комнате...

– В моей комнате, ты хотел сказать. Голубая комната – моя. – Я приподнимаю бровь, когда до меня доходит смысл его слов. – Так, значит, мне стоит ожидать, что ночью я спущусь к пирсу и увижу, как какая–то случайная местная тебе отсасывает?

– Может быть. Я очень люблю хороший минет на пирсе.

Я не могу остановить непрошенный образ, возникающий в голове. Уайатт расстёгивает штаны и достаёт свой член. Направляет его в тёплый, готовый рот.

Мой тёплый, готовый рот.

– Если будешь хорошо себя вести, я даже могу позволить тебе посмотреть, – беззаботно говорит он.

У меня пересыхает во рту. Пытаюсь сглотнуть, но горло словно набито ватой.

Этот мужчина – сплошное противоречие. Он может в мгновение ока превратиться из загадочного молчуна в неисправимого бабника. И никогда не знаешь, какой он на самом деле. Я видела, как он пускал в ход все свое обаяние с друзьями Джиджи, с Алекс, со случайными женщинами на улице. Он заманивает их этими тяжёлыми, соблазнительными глазами, пока их одежда не падает, а потом – бац. Он отстраняется. Взгляд становится непроницаемым, на лице появляется загадочная улыбка. Та самая, которая предупреждает: не копайся слишком глубоко, тебе не понравится то, что ты найдешь.

Меня всегда тянуло к этой небрежной улыбке и всем секретам, которые она хранит. Она взывает к чему–то внутри меня.

Я наконец обретаю голос.

– Если ты пытаешься меня запугать, это не сработает. Я не уеду. Это моё лето, не твоё.

– Ты не можешь просто так «застолбить» лето. Оно принадлежит всем нам. Но если ты полна решимости остаться, тогда, полагаю, нам просто нужно постараться оставить друг друга в покое.

– Идеально. Ты можешь сидеть на пирсе и писать свои депрессивные песни...

– А ты можешь зализывать раны, – заканчивает он.

– Я не зализываю раны. Я перестраиваюсь, – говорю я, повторяя его вчерашнюю фразу. – В общем, отлично. Решили. А теперь, где ключи от катера? Их нет на обычном месте.

– О, они у меня. А что?

– Потому что я собираюсь взять катер.

– Чёрта с два.

– Я умею им управлять. – У всех нас есть права на управление катером с двенадцати лет. Это первое, что заставили нас сделать родители, когда мы начали приезжать на Тахо.

– Слушай, – твёрдо говорит он, – как бы там ни угрожал Логан, я не собираюсь относиться к обязанностям няньки серьёзно. Но твои родители реально убьют меня, если я позволю тебе управлять катером в одиночку. А если он перевернётся?

– Почему он должен перевернуться? – возмущённо выдыхаю я.

– Не знаю. А вдруг на тебя налетит волна–убийца? (прим. пер.: волна–убийца (блуждающая волна, волна–монстр, белая волна) – гигантская одиночная волна, возникающая в океане. Отличается нехарактерным для морских волн поведением).

– Волна–убийца на озере Тахо?

– Или у тебя кончится бензин...

– Тогда я тебе позвоню. На озере есть связь. Я же не собираюсь полностью изолироваться.

Сцепив зубы, Уайатт сползает с шезлонга, держа гитару за гриф.

– Твою мать, ладно. Если ты так настаиваешь на том, чтобы взять катер, я поеду с тобой.





Глава 5. Уайатт




Глава 5. Уайатт



Тебя это заводит, что ли?



Боурайдер мчится по озеру, ударяясь корпусом о воду. Блейк прибавляет газу, и рёв двигателя эхом отражается от поросших деревьями берегов, а по обеим сторонам катера взлетают белые фонтаны брызг.

В обычной ситуации я бы наслаждался этим. Мелкая морось обволакивает мое лицо, над нами голубое небо, а под нами – голубая вода. К несчастью, за рулём сумасшедшая.

– Сбавь скорость, – кричу я Блейк.

Она смотрит на меня, ее хвост развевается на ветру, голубые глаза блестят от возбуждения.

– Нет, – кричит она в ответ.

Боже мой. Может, её отец был прав, когда заставил меня присматривать за ней. Почему я не знал, что Блейк Логан – сорвиголова? Такую безответственную хрень мы могли бы творить с друзьями. И мне не нравится быть тем, кто выступает в роли взрослого в этом уравнении.

Я хватаюсь за поручень, когда нос катера подпрыгивает от каждого сильного удара о неспокойную воду.

– Чёрт возьми, Логан!

Она смеётся ещё громче, пока Тахо проносится вокруг нас диким размытым пятном. Когда я уже собираюсь подойти и силой вытащить её из кресла водителя, она сбавляет газ, и мы начинаем замедляться. Ветер стихает, и я снова слышу свои мысли. Затем она полностью убирает газ и включает нейтралку. Наконец–то, блять.

– Довольна? – спрашиваю я.

Она поворачивается и улыбается мне. Ее волосы спутались, и я с ненавистным мне восхищением наблюдаю, как она распускает их и расчесывает пальцами, пока они не рассыпаются по плечам.

– Так приятно управлять катером без моего отца, следящего с пирса в бинокль, – говорит она со счастливым вздохом.

Я усмехаюсь. Из всех друзей моего отца Джон Логан – самый интересный, надо отдать ему должное. Такер слишком милый, весь такой приторно–сладкий. А Дин порой так самоуверен, что это начинает утомлять. Типа, чувак, может, перестанешь быть таким обаятельным? Он даже не старается, это просто часть его личности.

Логан – тот ещё весельчак. Надёжный, спокойный, всегда рядом, когда нужен. Если он любит тебя, он не скрывает этого. У него сердце нараспашку, в отличие от его дочери, этой темноволосой дикарки с настороженными глазами. Я всегда гадал, что Блейк прячет за этим непроницаемым взглядом. Меня это интриговало даже когда я был ребёнком.

Теперь, во взрослом возрасте, эта мысль пьянит куда сильнее, потому что мне хочется не только знать все её секреты, но и заставить эти глаза сиять. Я хочу видеть их настоящими, беззащитными. Я хочу увидеть, насколько тёмными и тяжёлыми от страсти они становятся, когда она испытывает оргазм.

Черт. Готов поспорить, ее глаза выглядят очень красиво, когда она кончает.

– Бросим якорь здесь? – Она уже сбрасывает сандалии.

– Конечно. – Кашляю я, выныривая из своих неуместных мыслей.

Я хватаю бухту каната и иду к носу, чтобы бросить якорь. Удилище с приятным всплеском падает в воду, леска свистит в моих пальцах и наконец натягивается. Меня охватывает чувство умиротворения, пока катер покачивается на волнах, а солнце, стоящее высоко над нами, рябит на воде. Это завораживающее зрелище. Словно золотые монеты, разбросанные по озеру.

Я сохраняю этот образ в памяти. Он прекрасен. Может быть, он достоен песни.

Под палящим солнцем я снимаю рубашку и отбрасываю ее в сторону. Блейк расстёгивает свою укороченную толстовку, оставаясь в розовом топе от бикини и крошечных джинсовых шортах, которые едва прикрывают ее попу.

– Позагораю немного, – говорит она, расстегивая пуговицу на шортах, а я делаю вид, что ничего не замечаю.

Я босиком иду в заднюю часть лодки, где на мягком сиденье валяется моя гитара. Ох, Бетти. Моя старушка. Эта гитара многое пережила. Она больше не блестит, а стала тускло–коричневой. Пара колышков погнуты, а сбоку на грифе глубокая царапина.

– Ты уверен, что твоя драгоценная гитара должна быть на борту? – насмехается Блейк. – Не переживаешь? Ну, знаешь, вдруг на нас налетит волна–убийца.

– Нет. Бетти – лодочная гитара. Она знает все риски.

– Твоя лодочная гитара по имени Бетти? И вообще, что такое «лодочная гитара»?

– Это гитара, которую я готов потерять. Если она упадёт за борт, я переживу. Я купил её за двадцать баксов в комиссионке. Что, думаешь, я бы притащил одну из своих настоящих гитар сюда?

– Я не посвящена в твои логистические привычки касательно гитар, Уайатт.

Она стягивает с себя шорты. Я отвожу взгляд. Потом снова смотрю, потому что я мужчина и у меня нет силы воли, когда дело касается этой девушки. У нее такое чертовски подтянутое тело. Упругая задница, длинные ноги, красивая грудь. И эти веснушки. Они повсюду. Я хочу исследовать их языком.

Я сдвигаю солнцезащитные очки со лба на переносицу. Это моя единственная защита от дикого взгляда, которым я, уверен, ее одариваю. Это также позволяет мне смотреть, как она наносит солнцезащитный крем, не выглядя так, будто я откровенно пялюсь, пока она втирает его в руки, ключицы, живот, между грудей...

Хватит пялиться.

Точно. Сглотнув, я расстёгиваю рюкзак и роюсь внутри в поисках своего песенника, пока пальцы не натыкаются на потёртую кожаную обложку. Мне нужно сосредоточиться на чём–то, кроме сисек Блейк. Она слишком молода для меня.

Ей двадцать, – напоминает голос в голове.

Верно. И скоро ей исполнится двадцать один год – её день рождения в июле. Так что, как бы мне ни хотелось продолжать смотреть на нее таким образом, она на самом деле уже не ребенок.

Я, кстати, тоже. Мне будет двадцать пять этой осенью. В связи с этим возникает вопрос: какого чёрта происходит со временем? Такое чувство, что только вчера мне было восемнадцать, и я говорил родителям, что не хочу поступать в колледж и что переезжаю в Нэшвилл, чтобы начать музыкальную карьеру. А потом я моргнул – и прошло шесть лет, а карьеры как не бывало. Конечно, я зарабатываю на жизнь выступлениями. У меня приличное количество прослушиваний на музыкальных платформах и тонны просмотров на моём видеоканале. Но я не собираю стадионы и не выигрываю Грэмми, не так ли?

Моя мама выиграла свою первую Грэмми, когда ей было двадцать пять.

Я ненавижу, что мой мозг постоянно зацикливается на этом факте. Мне всё время приходится напоминать себе, что музыкальный путь мамы – не типичный. Большинство людей не получают работу у крупного продюсера сразу после колледжа. У них нет возможности работать над альбомом подающего надежды хип–хоп исполнителя, написать и спродюсировать хит, который позже соберёт все награды в том году.

Моя мама невероятно талантлива, но ей еще и повезло. Другим авторам песен приходится не так легко. Например, мне.

Ирония в том, что мне могло бы быть легко. Но я никогда не стану использовать связи своей матери для продвижения по карьерной лестнице, даже если все вокруг будут считать меня полным идиотом за то, что я этого не делаю.

Наш катер начинает покачиваться сильнее. Я слышу звук мотора, а следом – свист, который разносится над водой в нашу сторону.

– Это ты, Уайатт? – щебечет женский голос.

Гладкий белый катер подплывает ближе, открывая взгляду трёх женщин постарше в больших солнечных очках и широкополых шляпах. На всех надеты откровенные бикини, и все демонстрируют впечатляющие формы.

Прищурившись за стеклами «Ray–Bans», я прячу улыбку, узнав Лиз Браун. Ей принадлежит дом неподалеку.

– Привет, миссис Браун, – окликаю я.

– Милый, что я тебе говорила насчёт «миссис Браун»? Я Лиз. – Она сдвигает солнцезащитные очки на лоб и вглядывается в нашу лодку. – Это ведь не Джиджи, да?

– Нет, это я, – отвечает Блейк нашей соседке, неловко махая рукой. – Блейк. Привет, миссис Браун.

– Блейки? О боже. Посмотри, какая ты красивая. – Повернувшись ко мне, Лиз одаривает меня озорной улыбкой. – Мы здесь на неделю. Девичник...

– Девичник! – вопят её подруги, размахивая пластиковыми бокалами для вина. Очевидно, пьют они уже... давно.

– Но ты же знаешь, что мы всегда рады тебе, Уайатт, – заканчивает Лиз. – Заходи на бокал вина.

– Спасибо, – уклончиво отвечаю я. – Может, и зайду.

– Обязательно заходи, милый.

Я ухмыляюсь, когда они уносятся прочь, и волна от их катера окатывает нас брызгами.

– Всегда рады тебе, – передразнивает Блейк.

– Завидуешь? – Спрашиваю я, глядя на неё.

– Да, Грэхем, я завидую тому, что ты трахаешь женщин вдвое старше себя на Тахо.

– Эй, ей даже сорока нет, кажется.

– Часть про трах ты не отрицал...

– Один раз. Давным–давно.

– Но свою первую «пуму» не забывают, верно?

Со смехом я поднимаю тюбик с солнцезащитным кремом, который она оставила на стуле, и открываю крышку. Я уже собираюсь выдавить немного крема на ладонь, как вдруг краем глаза замечаю, что ее изящные пальцы развязывают ярко–розовые завязки на спине.

Два треугольника соскальзывают и...

Шлёп.

– Многовато крема, – замечает она.

Я смотрю вниз на свою руку и обнаруживаю, что выдавил на нее почти половину тюбика.

Господи Иисусе.

Не смотри, мать твою, – приказываю я себе.

Вслух я рявкаю на неё, упорно глядя строго на уровне глаз:

– Завяжи обратно свой лифчик.

– Нет. Я же сказала, что хочу позагорать. – Она смотрит на меня так, будто это я ненормальный.

– Загорай в купальнике.

– Я не хочу, чтобы у меня остались полоски от купальника.

Понятия не имею, как мне удаётся поддерживать разговор, когда её голая грудь – прямо у меня перед лицом. Несмотря на все мои героические усилия, мой взгляд на секунду опускается вниз.

Я знал, что соски у неё розовые.

Когда я поднимаю голову, она ухмыляется, как наглая девчонка.

– Я не шучу, – предупреждаю я.

– О, я знаю. Я тоже. Лифчик останется снятым, – беззаботно говорит Блейк. – Смирись.

– Ты невыносима, – бормочу я, пристально глядя себе под ноги. Боюсь, что если я хоть на секунду подниму глаза, даже просто взгляну на нее, то потеряю последние остатки сдержанности, которые выстраивал годами, притворяясь, что не вижу её.

Боже, надо было просто остаться на пирсе. Хотя в свое оправдание могу сказать, что, когда я настаивал на этой прогулке на катере, я не учёл, что она может решить снять свой чёртов лифчик.

Услышав, как звонит мой телефон, я бросаюсь к нему, отчаянно пытаясь отвлечься.



МИРА: Мама Паулы только что видела тебя на озере. Ты не говорил, что приехал на Тахо.



Чёрт. Плохое отвлечение.

Мира живёт на северной стороне озера. Мы пару раз переспали прошлым летом, но я порвал с ней после того, как она сказала, что влюбилась в меня. Они, блять, всегда в меня влюбляются.

Это мудацкий поступок, но я игнорирую ее сообщение. Не хочу начинать всё заново или посылать неверные сигналы.

Потом приходит второе сообщение.



МИРА: Набери меня, если будет настроение.



И третье сообщение.

Это нюдс (прим. пер.: фотография интимного характера).

Чёрт, у неё шикарная грудь...

Нет. Нельзя хранить это в телефоне. Слишком велик соблазн поддаться и позвонить ей, когда буду пьяным и возбуждённым.

Но я не успеваю его удалить, потому что Блейк – все еще с обнаженной грудью – успевает мельком взглянуть на него, когда подходит ко мне.

– Ты смотришь порно? – восклицает она.

– Нет. – Фото исчезает с экрана, когда я нажимаю «Удалить».

– Значит, мои сиськи – это чрезвычайная ситуация национального масштаба, а на сиськи в телефоне можно пялиться. Поняла.

– Успокойся, Логан. Кто–то прислал мне голую фотку. Я ее удалил.

У неё отвисает челюсть.

– Ты удалил? Ничего себе. Ни за что не говори ей, а то у неё самооценка рухнет.

– Определись уже. Ты хочешь, чтобы я пялился на сиськи в телефоне, или нет?

Хихикнув, она проходит мимо меня, и ее грудь задевает мою руку.

Господи Иисусе.

Сиськи в моем телефоне. Сиськи на моем катере. Боже, помоги мне.

Я перевожу взгляд обратно на воду, но его словно магнитом тянет обратно к Блейк. Она направляется к открытому носу катера и расстилает полотенце в красно–белую полоску на мягком полу. Её сиськи на виду у всего озера.

– Серьёзно, убери это.

– Ты ведёшь себя нелепо, – отвечает она.

Я не могу понять, делает ли она это нарочно. Пытается ли она вызвать у меня реакцию. Но она уже даже не замечает моего присутствия. Она ложится на полотенце, вытягивается на спине и надевает солнцезащитные очки на свой веснушчатый нос.

– Твой отец меня убьёт, – стону я.

– Только если ты ему расскажешь.

Подавляя ругательство, я поднимаю её лифчик и иду к носу катера.

– На, – говорю я, пытаясь всучить ей бикини.

Она приподнимается на локтях и смотрит на меня поверх солнцезащитных очков. Ее соски блестят. Я знаю, что это из–за солнцезащитного крема, но они выглядят влажными. Как будто их только что облизывали, сосали и...

– Возьми, – рычу я, когда она отмахивается от моей руки.

– Да что с тобой не так? Тебя это заводит, что ли?

Разочарование заставляет меня выпалить ответ, о котором я тут же жалею.

– Вряд ли. Думаешь, я сисек не видел? В твоих нет ничего особенного.

Блейк застывает на мгновение, а затем выплёвывает резкое:

– О, пошёл ты.

Я не знаю, зачем я это сказал. У неё идеальная грудь.

Сосредоточившись на воде так, будто от этого зависит моя жизнь, я пытаюсь взять своё тело под контроль, вылавливая самое холодное пиво из маленького холодильника, который мы взяли с собой.

– Так кто прислал нюдс? – В её тоне слышится неохотное любопытство, будто она не хочет спрашивать, но не может удержаться. – Миссис Браун?

– Нет. – Я не вдаюсь в подробности.

– Тогда кто? – наседает она.

– Кто–то, кто услышал, что я в городе.

– Одна из твоих Таховских группи?

– Очевидно. – Я дергаю язычок на банке, и она открывается с резким шипением.

– Можешь кинуть мне одну?

– Не–а. Тебе ещё нет двадцати одного.

– Мне через шесть недель будет двадцать один, – напоминает она.

– Отлично, тогда через шесть недель я кину тебе пиво.

– Если ты не дашь мне пива, я сниму и низ тоже.

Господи.

Иисусе.

Со стоном, застрявшим в горле, я хватаю ещё одно пиво и с грохотом ставлю банку рядом с ней.

– Спасибо, – сладко говорит она.

Раздражённый, я топаю обратно к своей гитаре. Потому что хватит. Я отказываюсь играть с ней в эти игры. Если она хочет светить сиськами перед каждым проплывающим катером, пусть. У меня сейчас проблемы поважнее.

Мне нужно что–то написать.

Что угодно.

Устроив Бетти на коленях, я хватаю блокнот и карандаш и открываю чистую страницу. Всё, что я написал вчера, было настолько плохо, что даже переделывать не стоит. Начнём заново.

Я смотрю на пустую страницу, пытаясь очистить голову. Позволить тёплым лучам и лёгкому ветерку привести меня к вдохновению. Та строчка про золотые монеты. Она же была неплохая, да? Поэтичная?



«Золотые монеты разлетелись по воде».

«Ветер, запутавшийся в твоих волосах».



Мой карандаш перестаёт двигаться.

Продолжай, – приказываю я себе. – Напиши что–нибудь.

Грёбаное что угодно.

Я набрасываю ещё одну строчку, а потом с отвращением смотрю на то, что написал.



«Сегодня небо знает меня».



И что это, чёрт возьми, значит? Сегодня небо знает меня? Знает как? А вчера оно меня не знало? Что изменилось для неба?

Я сжимаю карандаш в пальцах так сильно, что он начинает гнуться. Это ужасно. Почему я больше не могу написать ничего хорошего?

Мой телефон снова вибрирует. Меня накрывает волна облегчения. О, слава Богу. Хоть кто–то избавит меня от этих бесперспективных страданий.

Это сообщение от Коула, которому потребовалось три дня, чтобы ответить на присланные мной стихи. Я не принимаю это на свой счет: он не только готовится к мировому турне, но и на этой неделе сотрудничает с талантливой молодой певицей из Нэшвилла. Эйми Фэй вот–вот станет суперзвездой, хотя её стиль больше тяготеет к сексуальному поп–кантри в отличие от старой школы, которой верен Коул. Мне не терпится услышать, что у них получится.





КОУЛ: Могло быть и лучше.



Не самый приятный отзыв.

Впрочем, он меня не удивляет. Всё, что я ему отправлял в этом году, достойно только свалки. И я ценю честность друга. Поэтому мы так хорошо сработались, когда были в группе. Я, Коул и Гас – один из самых талантливых барабанщиков, которых я встречал.

Гас играет в группе на подпевке, когда я в студии, но Коул... ну, он теперь на уровень выше нас. Настоящая звезда. Группа распалась, когда мы все поняли, что каждый из нас лучше подходит для сольного творчества, но Коул – единственный, у кого реально получилось. И он, черт возьми, это заслужил. Вдохновляюще видеть, как темнокожий артист добивается успеха в жанре, который не всегда был приемлем для тех, у кого не было бледной кожи и растрёпанной причёски с выбритыми висками. Я горжусь им.



УАЙАТТ: Знаю. Это полная жопа.



КОУЛ: Не полная. Может, только одна ягодица.



УАЙАТТ: Ладно, критикуй.



КОУЛ: Тексты песен не имеют смысла, бро. И твои последние три трека были о небе. У тебя фетиш на небо, что ли?



УАЙАТТ: Ага, я трахаю облака ради веселья.



КОУЛ: Я заскриню.



КОУЛ: Ладно. Серьёзно. Эта песня – просто куча метафор, которые ничего не значат. Понятия не имею, что ты пытаешься сказать. Никакой глубины. Не чувствуется, что это идёт от сердца или от любой другой части тела, если на то пошло. Черт, на этом этапе оставь метафоры и напиши песню о желании потрахаться. Даже это было бы более реальным, чем то, что ты присылаешь мне в последнее время.



УАЙАТТ: Я не пишу о сексе. Это заезженно.



КОУЛ: Потому что людям это нравится. Это их заводит. Этот дуэт, который я записываю с Эйми сейчас? «Мы выступаем на рассвете». Как думаешь, о чём он, бро? О дуэли? О том, что я вожу её в своём пикапе? Хер там. Речь идет о том, как сильно я хочу оседлать ее киску и как сильно ей нравится лишать меня этого и заставлять ждать до утра.



УАЙАТТ: Не мой стиль.



КОУЛ: Сделай это своим стилем. Секс продаётся, чувак. Всегда продавался и всегда будет.



Знакомая мелодия отвлекает меня от лекции Коула. Блейк включила поп–песню на телефоне.

Кстати, о сексе, который продаётся.

– Выключи это, – говорю я ей.

Она без зазрения совести переворачивается на живот и приподнимается на локтях, так что я могу в мельчайших подробностях рассмотреть ее грудь. Она понятия не имеет, что со мной делает. Или, может, имеет.

– Можно тебя кое о чём спросить? – Её тон тревожно вежлив.

– О чём?

– Ты считаешь себя капитаном этого катера? Потому что раздаёшь приказы как капитан. – Блейк говорит суровым голосом. – Надень лифчик. Не пей это. Выключи эту музыку.

– Это не музыка.

– Это Молли Мэй! Она самая популярная поп–звезда в мире.

– Это не делает её музыку хорошей.

– О боже. Ты грёбаный сноб.

– О, и да, я капитан этого катера. Потому что я старше.

– Ага, что ж, капитан, если ты не прекратишь это поползновение к власти, у тебя вот–вот начнется бунт на корабле. – Она плюхается обратно и кладёт щёку на скрещенные руки. – Если я не могу слушать свою музыку, сыграй что–нибудь на Бетти. Я люблю слушать музыку, когда дремлю.

Это разумный компромисс. И поскольку все, что я написал до сих пор, – полное дерьмо, я бросаю сочинять тексты и начинаю бренчать на гитаре. Я играю не что–то конкретное, а просто медленную, воздушную мелодию, которая соответствует настроению – покачиванию на волнах в лучах солнца.

– Красиво, – говорит Блейк, поворачивая голову в мою сторону. – Это настоящая песня?

Я качаю головой.

– Нет. Просто импровизирую.

– Оу.

Я не вижу выражения ее лица за солнечными очками, но что–то в ее задумчивом тоне меня забавляет.

– Почему у тебя такой грустный голос?

– Он не грустный. Я просто... завидую, – признаётся она. – Я завидую тебе.

– Да? Почему?

– Потому что ты такой талантливый. Ты играешь, типа, на пяти инструментах…

– На трёх.

– ...у тебя невероятный голос, и твои тексты прекрасны. Конечно, я завидую. Хотела бы я иметь такой талант, как у тебя. Я ни в чём не хороша.

– Ты хороша в том, чтобы меня раздражать, – услужливо говорю я.

– Классно. Буду носить это как почетный знак.

– И ты талантлива, Логан. Разве у тебя не идеальная успеваемость?

– И что это за талант? – Отмахивается она.

– Это значит, что ты очень умная, – указываю я.

– Умных много. Это не делает меня особенной.

Она хмурится. Неужели она и правда считает себя обычной? Достаточно взглянуть на нее, чтобы понять, что она особенная. Сама ее энергия кричит об этом.

Прежде чем я успеваю возразить, она спрашивает:

– Что нового в Нэшвилле?

Моё расслабленное настроение мгновенно улетучивается.

– Ничего особенного. Играю по выходным. Пишу, записываю, выкладываю херню в интернет. Но всё как бы... Успех зависит не только от таланта, понимаешь? Тут всегда нужно немного везения. Нужная песня перед нужной аудиторией в нужное время. – Я рассеянно перебираю несколько аккордов. – Мне нужно написать её. Эту песню. Ту самую.

– Ну, не буду открывать Америку, но разве твоя мама не автор песен с наградами?

Разочарование сдавливает горло.

– Да, так и есть. В этом и проблема.

– Как это может быть проблемой? Серьёзно, Уайатт, подумай о возможности, которая у тебя есть, а у других нет. Ты хочешь ту самую песню. Почему бы не объединиться с Ханной и...

– Я не хочу писать песню с моей мамой. Я не хочу её помощи.

– Такой упрямый, – укоряет Блейк. Моя рука сжимается на грифе гитары.

– Ты не понимаешь. Я хочу чувствовать, что добился успеха сам, без посторонней помощи.

– Всем нужна помощь. – Её голос смягчается. – Тебе повезло, что у тебя есть родители, которые поддерживают тебя и готовы помочь.

– Может быть, – уклончиво говорю я. – Но это не меняет того факта, что я хочу сделать это сам. – Чувствуя её взгляд на себе, я неловко ёрзаю на сиденье. – Что?

– Посмотри на себя, – дразнит она. – Уже десять минут не ведешь себя как придурок.

– Ты же меня знаешь. Люблю держать людей в тонусе.

Блейк торжественно кивает.

– Конечно. Пусть гадают, какого Уайатта Грэхема они получат в этот день. Будет ли он злобным засранцем? Творческим гением? Озёрным бабником?

– Эй, озёрный бабник – отличная должность, – говорю я, и она отвечает улыбкой, которая сбивает меня с ног.

На секунду я замираю. Я и раньше видел ее улыбку, но не такую, и вдруг чувствую себя так, словно впервые вижу цвета. Эта улыбка искренняя. Она мягкая, живая и сияет ярче солнца. От нее у меня перехватывает дыхание.

На мгновение весь мир просто... замирает.

Я моргаю, и в голове всплывает строчка.

«Твоя улыбка останавливает мир».

Когда Блейк возвращается к своим солнечным ваннам, я хватаю блокнот и записываю эту строчку, пока она не ускользнула.

Чёрт.

Я не знаю, что только что произошло.

Но я точно знаю, что ещё долго буду воспевать эту улыбку в своих песнях.





Глава 6. Блейк




Жертва озера



Настроение улучшилось, когда мы пришвартовали катер несколько часов спустя. Несмотря на нервное начало дня, Уайатт наконец успокоил свою ворчливую задницу и строчил как бешеный в блокноте на катере, пока я дремала. Не знаю, что его вдохновило, но я предпочитаю спокойного Уайатта тому, который огрызался на меня за то, что я посмела загорать.

Дома мы обнаруживаем, что, как и следовало ожидать, Генри, наш управляющий, нанес нам визит, пока нас не было. Холодильник и морозильная камера ломятся от еды, в том числе от самых сочных на вид стейков из городской мясной лавки. В глубине души я все еще чувствую себя избалованной девчонкой, которая пользуется добротой родителей, но продолжаю напоминать себе, что они сами этого хотят. «Лето Блейк», – подбадривала меня мама. Так что я разрешаю себе быть избалованной.

Я поднимаюсь наверх, чтобы принять душ и смыть солнцезащитный крем и пот. Когда я спускаюсь вниз, чтобы приготовить ужин, то на полпути к холодильнику замираю, увидев в столовой Уайатта.

Он сидит за столом, без рубашки, склонившись над пазлом, который я заметила утром. Почему–то я предположила, что его начал кто–то другой, но теперь понимаю, как это глупо. Он единственный, кто здесь ещё есть, если только Генри тайно не приходит, когда нас нет, чтобы собирать пазлы. Вообще–то… Я бы не стала его недооценивать.

Я подхожу и беру коробку. На ней изображена ночная сцена на озере: огромная луна отражается в черной воде, а под ивой с темными свисающими ветвями, похожими на пальцы скелета, собралась стая лебедей. Если не считать красного каноэ в центре озера, пазл представляет собой раздражающее сочетание черного и белого в разных оттенках.

Уайатт хмурится, глядя на картину так, будто она в прошлой жизни убила его семью, но я слишком увлечена разглядыванием его обнаженной груди и размышлением о том, как ему удается превратить такое занудное занятие в порнографию. Мой взгляд останавливается на его бедрах. Обожаю V–образные линии. Их так и хочется облизать.

Интересно, что бы он сделал, если бы я опустилась на колени и облизала его?

От этой мысли я громко фыркаю. Уайатт смотрит на меня.

– Я могу тебе помочь? – вежливо спрашивает он.

– Ты собираешь пазл? – прихожу я в себя.

– Нет, я просто передвигаю эти кусочки без всякой причины. Они вообще не складываются в картинку.

– Уайатт Грэхем собирает пазл.

– Ага, и что?

– Мальчики, у которых на уме только секс, не собирают пазлы.

– Я не мальчик. Я мужчина.

– Поняла. Значит, ты мужчина, у которого на уме только секс.

Со вздохом он снова наклоняется вперёд, и его пресс напрягается. Я проглатываю комок слюны. Боже мой. Его пресс тоже хочется облизать. Как и грудные мышцы. Они достаточно рельефные, чтобы быть сексуальными, но не настолько массивные, чтобы выглядеть как у качка.

Я не могу смотреть на него, когда он такой. Голый торс, растрепанные волосы, приспущенные спортивные штаны. Нельзя быть таким сексуальным, когда собираешь пазл.

– Почему ты сначала не собираешь рамку? – спрашиваю я его.

– Не мой стиль.

– Это единственный способ собирать пазлы, – спорю я.

– У меня есть система, окей? Система Грэхемов.

– Она неэффективна.

– Можешь, пожалуйста, уйти? Это моё занятие. Иди найди своё.

Я выуживаю из коробки несколько кусочков от края и начинаю складывать их в кучку.

– Нет, – рычит Уайатт. – Я же сказал, я не собираю по краям. Я собираю по цветам.

– Тут всё чёрно–белое!

– И красное, – самодовольно говорит он, указывая на каноэ.

– Знаешь что? Ладно. Собирай свой дурацкий пазл без моей помощи. Сколько там, чего... – Я проверяю коробку. – Четыре тысячи кусочков? Уверена, твоя система поможет тебе закончить его в два счёта. Грёбаный мудак.

Его фырканье щекочет мне лопатки, пока я готовлю ужин.

Я быстро обнаруживаю, что Уайатт – помеха на кухне. Бросив свой пазл, он подходит ко мне и постоянно путается под ногами. Натыкается на меня. Толкает меня локтем. Выхватывает помидор черри из миски, когда я заправляю салат. Когда я открываю холодильник, он просто стоит рядом, хотя ему ничего не нужно.

– Убирайся отсюда, – выпаливаю я. – Ты мне мешаешь! Иди готовь на гриле.

– Гриль разогревается.

– Мне плевать. Ты мешаешь.

– Ты мешаешь. Ты испортила мне все лето.

– Боже мой, просто иди и молча стой снаружи, жди, пока гриль разогреется, и уйди из моей жизни.

– Ты очень властная, – говорит он, слабо улыбаясь. – Тебе кто–нибудь говорил?

– Да.

– Мне нравится.

– О, правда? Тебе нравится, когда тобой командуют.

– Вне спальни? Конечно, – говорит он, а затем уходит, оставляя меня бороться с приливом желания.

Мысль о том, что Уайатт командует в спальне, посылает крошечную дрожь по позвоночнику и...

Нет.

Мне нельзя думать о том, что ему нравится в постели.

Через стеклянные двери я вижу, как он натягивает футболку с длинным рукавом. Когда он поднимает руки, его спортивные штаны сползают ещё ниже на бёдрах, и я сглатываю, потому что, кажется, под этими штанами на нём ничего нет. Мои глаза инстинктивно фокусируются на его заднице. Мне даже хочется, чтобы он повернулся, чтобы я могла рассмотреть очертания его члена, и, боже мой, это самая извращённая мысль, которая у меня когда–либо была, и мне должно быть стыдно.

Я заставляю себя отвести взгляд и сосредоточиться на салате и запечённой картошке.

К тому времени, когда я выхожу на террасу, он уже накрыл на стол, и запах жареного стейка наполняет мои ноздри. Мой желудок урчит в ответ. Я много времени провела на солнце и мало ела, так что я голодна как волк.

– Может, теперь поговорим о пазле? – спрашиваю я, отрезая кусочек стейка. – У меня есть конструктивная критика.

– Нет.

– Я посмотрела твои лотки для сортировки, и ты кладёшь кусочки, которые относятся к луне, в лоток с лебедями.

– Логан, – говорит он. – Найди свой собственный пазл.

– Знаешь что? Может, и найду. Тогда посмотришь, как я обставлю твою жалкую задницу в сборе пазлов.

– Ого. Я всё время забываю, какая ты азартная.

– Я не азартная, – возражаю я.

– Помнишь, как в детстве ты вызывала Джиджи на соревнования по бегу, а потом каждый раз плакала, когда она тебя обгоняла?

– Я не плакала. Я просто прослезилась.

– Это и есть плач.

– Плач наступает, когда слёзы проливаются из глаз. Если они ещё внутри, это не считается.

– Это абсолютно считается.

Остаток ужина мы спорим буквально обо всем. О том, можно ли макать стейк в кетчуп. О том, могут ли люди жить на Луне. О том, как правильно разматывать рулон туалетной бумаги. Сначала я думаю, что он специально выбирает неправильные ответы, чтобы меня разозлить.

Но потом до меня доходит.

– Динамика нарушена, – объявляю я, перебивая его на полуслове, когда он пытается объяснить, почему я неправа насчёт комаров. Господин Наивный тут на самом деле верит, что мы можем их истребить, не затронув пищевую цепочку. Я просто в шоке.

– В смысле? – говорит Уайатт. – Какая динамика?

– Вот почему мы всё время ссоримся. Мы никогда не проводили время вдвоём, и это шок для системы. Типа, я не знаю, какой у тебя характер без твоей сестры.

– Ну, а я не знаю, какой у тебя характер без твоего отца, стоящего рядом и сверлящего взглядом каждого, кто с тобой говорит.

– Не каждого. Только золотых мальчиков. – Я хихикаю.

«Золотые мальчики» – это трое самых занятных «хоккейных детей» в нашем кругу: Бо, Эй Джей и Грей. Они на год младше меня, и это просто невыносимое, сводящее с ума трио будущих хоккейных звезд. Каждая встреченная мной гетеросексуальная женщина хоть раз, да падала к ногам одного из них.

Я допиваю своё просекко, которое, к моему удивлению, Уайатт не пытался конфисковать. Но он и слова не сказал, когда я достала бутылку из винного шкафа. Я уже выпила второй бокал, и у меня развязался язык.

– Боже, представляешь, если бы он узнал, что я лишилась девственности с одним из них? – хихикаю я, представляя реакцию отца.

– С кем? – Удивлённый взгляд Уайатта впивается в меня.

– С Бо, – признаюсь я.

– А, с самым золотым из золотых мальчиков.

Он не ошибается. Бо Ди Лаурентис – само определение слова «золотой». Я говорю о светлых волосах, ярко–зеленых глазах и ослепительной улыбке. И знаете, что самое ужасное? Он еще и по–настоящему хороший парень. Такой классический американский красавчик.

– Как это было? – В глазах Уайатта мелькает любопытство. И, клянусь, я вижу в них искорку тепла.

Но, возможно, я принимаю желаемое за действительное. Я не возбуждаю Уайатта. Сегодня, когда мы были на катере, я на мгновение подумала, что, может быть, я действительно на него влияю. Он так смутился при виде моей груди, что я немного возгордилась. Но потом он заявил, что в ней «нет ничего особенного», так что хрен его знает. Его слишком сложно понять.

– Я тебе этого не скажу, – отвечаю я.

– А почему нет?

– А ты хочешь рассказать мне о том, как лишился девственности?

– Ну, ничего особенного не произошло. Я продержался минут десять, прежде чем кончил.

– С миссис Браун?

– Нет. С девушкой моего возраста. – Усмехается он.

– Сколько тебе было?

– Пятнадцать. А сколько было тебе, когда ты переспала с «Золотым мальчиком»?

– Семнадцать.

Он потягивает пиво, и мой взгляд приковывается к его губам. Уф. Это несправедливо. Даже спустя почти три года я отчетливо помню, как эти губы скользили по моей шее, когда его тело прижималось ко мне, а я так сильно хотела его, что у меня кружилась голова.

Он меня так и не поцеловал.

Он целовал мою шею, челюсть, то чувствительное место за ухом. Но не губы.

Иногда мне интересно, сделал ли он это специально. Может, он знал, что, если наши губы соприкоснутся, я никогда этого не забуду.

Поймав меня за разглядыванием, Уайатт приподнимает бровь.

– Что?

– Ничего. – Я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как краснеют щеки.

Когда он снова заговаривает, его тон звучит непринужденно.

– И как это вообще случилось? У вас с Бо? Где это было?

– У них дома в Коннектикуте. Мы с родителями приехали на выходные, и я осталась дома, когда все пошли ужинать. У Бо были планы на тот вечер. Иначе папа вряд ли оставил бы нас одних. Но его планы сорвались.

– А остальное – история потери девственности, – заканчивает Уайатт.

– Ага.

– Каким был его ход?

– Уверена, что это был мой ход. Я не хотела ехать в колледж девственницей.

– То есть ты потеряла её просто ради потери? – Он цокает языком. – Ты лучше этого, Веснушка.

– Не называй меня так.

– Могу вернуться к «ребёнку», – предлагает он. Я бросаю на него злобный взгляд.

– Только посмей.

Уайатт откидывается на спинку стула.

– Это был его первый раз?

– Оох. Нет. Парень на год младше меня, а уже был профессионалом.

– Он сделал тебе куни?

Мое лицо пылает еще сильнее.

– Я не буду на это отвечать.

– Ты краснеешь. Значит, да. – Усмехается он.

Я встаю, стремясь закончить этот разговор, прежде чем мои щёки буквально вспыхнут.

– Давай уберёмся. Мне ещё нужно собираться.

И вот так просто беззаботное настроение улетучивается.

– Куда? – спрашивает он.

– Я еду в город сегодня вечером.

– С какой целью?

– С целью развлечься. – Отвечаю я, глядя на него.

Его лицо мрачнеет. Он замолкает, словно обдумывая что–то. Затем качает головой.

– Нет. Ты никуда не поедешь.

Я начинаю собирать нашу посуду.

– Эй, Уайатт, угадай что? Ты не имеешь права указывать мне, как проводить время.

– Может, и нет, но одно сообщение в чат отцов, и я знаю кое–кого, кому будет очень интересно узнать о твоих планах.

– О нет! – закатываю я глаза. – Ты в курсе, что мой отец на другом конце страны, да? Он может хоть до посинения говорить мне не ходить в бар сегодня вечером. Но угадай, кто всё равно пойдёт в бар?

– О, так теперь это бар?

– Это всегда был бар, – раздраженно говорю я. – Я хочу выйти в люди. Познакомиться с кем–нибудь.

– С парнями?

– Не знаю. Может быть. Тебе–то какое дело?

Как будто ты мной интересуешься, – чуть не срываюсь я, но не собираюсь открывать эту банку с червями. Лучше оставить наши прошлые столкновения там, где им место – в маленькой темнице в моём животе с надписью «УНИЖЕНИЕ». Поднятие темы отсутствия интереса с его стороны не приведёт ни к чему, кроме неловкого разговора.

Я уже собираюсь отнести тарелки внутрь, когда поток света внезапно заливает террасу.

Мы с Уайаттом тревожно оборачиваемся. Я ничего не вижу, но внизу, в темноте, мелькают огни лодки. А поскольку на озере отличная акустика, мы прекрасно их слышим.

– Дарли? – кто–то говорит громким шёпотом. Похоже на мужчину.

Мы переглядываемся.

– Ты Дарли? – шепчу я.

– Нет, я не Дарли. – Он давится смехом.

– Дарли. – Теперь другой голос. Повыше тоном, но тоже мужской. – Покажись.

Что, чёрт возьми, происходит?

Мои глаза расширяются, когда Уайатт направляется к лестнице. Я быстро хватаю его за руку и тяну назад.

– Прекрати, – шепчу я. – Не подходи к этим сумасшедшим у озера. А вдруг у них пистолет?

– Зачем им пистолет?

– Может, они пытаются убить Дарли.

Он обдумывает это мгновение, потом пожимает плечами.

– Думаю, всё будет нормально.

Игнорируя мои приглушённые протесты, он сбегает вниз по лестнице, и, поскольку я не могу позволить ему умереть одному, я спешу за ним.

– Дарли! Мы слышали тебя позапрошлой ночью. Ты плакала. Ты хочешь, чтобы тебя кто–то увидел. Мы видим тебя.

Лодка сейчас уже почти прямо у нашего пирса.

– Эй, бро? – окликает Уайатт.

– Кто там? – кричит в ответ один из голосов.

– Владелец этого дома, – с иронией отвечает Уайатт.

Я подхожу к нему и щурюсь, глядя на лодку. Моторная лодка среднего размера, в ней двое мужчин лет двадцати с небольшим. Сегодня яркая луна, так что их хорошо видно. Один мускулистый, широкоплечий, с густыми каштановыми волосами и густой бородой. Другой худощавый и блондин, в майке–алкоголичке с последнего мирового тура Молли Мэй. Так что, очевидно, он мне сразу нравится.

Они заглушают двигатель, их лодка подплывает ближе к пирсу.

– Это ваше место? – спрашивает тот, что покрупнее. – Отлично! Тогда вы должны были слышать Дарли прошлой ночью.

– Кто такая Дарли? – с любопытством спрашиваю я.

– Она жертва озера.

Ясно.

Я жалею, что спросила.

Худощавый тыкает крупного в рёбра.

– Прекрати. Ты ведёшь себя жутко, Спенс. – Нам он адресует ободряющую улыбку. – Погодите, дайте объясню. Клянусь, он не сумасшедший. Мы паранормальные подкастеры.

О, то есть они оба сумасшедшие.

– Ясно. – Уайатт кивает мужчинам.

Ясно? Это всё, что он может сказать о... что бы это ни было?

– Обещаю вам, мы совершенно нормальные чуваки. – Худощавый быстро представляется. – Я Спенсер.

– А я Спенсер, – говорит Крупный.

Мы с Уайаттом снова переглядываемся.

– Оба? – наконец говорю я.

– Ага, – подтверждает Крупный Спенсер. – Даже пишется одинаково и всё такое.

– И мы соседи по комнате в колледже, – добавляет Худощавый Спенсер. – Будто вселенная знала.

– У нас, правда, разные средние имена, – говорит Большой Спенсер. – Что обидно. Представьте, если бы мы оба были Спенсер Джеймс Хандс? Представляете, как это бы было космически круто?

– Простите, вы сказали Хандс? – Уайатт переводит взгляд с одного на другого. Подозреваю, что его голова кружится синхронно с моей.

– Ханц. С «ц». – Маленький Спенсер показывает большим пальцем на своего партнёра. – Вините этого красавчика. Я взял его фамилию.

Это мило.

– Давно вы замужем? – спрашиваю я.

– О, мы ещё не замужем. Я взял его фамилию авансом.

Ничего себе.

– Так, эм, насчёт этой жертвы озера? – напоминаю я. – Вы имеете в виду призрака?

– Да. Одного из многих, – говорит Большой Спенсер. – Это озеро кишит призраками.

Теперь мне интересно.

– Правда?

– О да. Тахо пропитано сверхъестественным. Вы никогда не слышали о «Tahoe Biltmore»?

– Об отеле? – непонимающе спрашиваю я.

– Не просто отель, а самый что ни на есть призрачный отель во всей округе, – парирует Маленький Спенсер. Он, похоже, еще и более драматичный, говорит с размашистыми жестами. – Паранормальная активность там зашкаливает. Двери сами открываются и хлопают. Неразборчивый шепот. Жуткие стуки. Гости постоянно видят Мэри, которая тусуется на лестничных клетках.

– Мэри? – переспрашиваю я, пока Уайатт смотрит на меня с выражением «пожалуйста, не поощряй это».

– Танцовщица, которая часто появляется в отеле. Она носит мини–юбку и туфли для гоу–гоу*, – говорит Маленький Спенсер.

(*клубный развлекательный танец без обнажения, но с эротическим подтекстом).

– И без лица, – встревает Большой Спенсер.

– Но мы здесь не для того, чтобы пережёвывать ту же старую хрень, которую расследуют все остальные паранормальные эксперты, – сообщает мне Маленький Спенсер. – Вроде этого отеля или особняка на острове Фаннетт. – Он переходит на издевательский тон. – Оооо, я чувствую запах тостов с корицей. Ооочень круто.

– Что? – Я никогда в жизни не была так сбита с толку.

– Призрак на острове Фаннетт был большим гурманом, – объясняет Большой Спенсер. – Его любимым завтраком были коричные тосты, и все смотрители парка утверждают, что чувствуют запах корицы, когда бывают там.

Я серьезно киваю.

– Понятно. Но вы здесь не за тем, чтобы гоняться за мёртвыми танцовщицами или призраками с корицей.

– Верно. Нас не интересуют все эти избитые случаи – без каламбура. – Маленький Спенсер хихикает, а потом снова становится серьёзным. – Одно из менее известных наблюдений – женщина по имени Дарли Галлахер. Она утопилась в озере после того, как её жених ушёл к её младшей сестре. Это случилось около пятидесяти лет назад.

– Но не волнуйтесь, – уверяет нас Большой Спенсер. – Она не злая.

– Ну, это облегчение, – говорит Уайатт, и я надеюсь, они не понимают, что он над ними прикалывается.

– Если уж на то пошло, вам повезло, что она у вас есть, – подтверждает Маленький Спенсер. – Для призрака Дарли на редкость добрая и щедрая. Она просто обожает любовь. Что, честно говоря, говорит о глубокой эмоциональной зрелости с её стороны – о такой большинство людей могут только мечтать. Я имею в виду: у неё самой сердце разбито вдребезги из–за возлюбленного и сестры, а она всё ещё верит в силу любви. Всё ещё отчаянно хочет, чтобы другие испытали её.

О Боже. Кажется, я недостаточно пьяна для этого разговора.

– Мы здесь уже около недели. Ну, знаете, осматриваем достопримечательности, зависаем в местной библиотеке, – рассказывает нам Большой Спенсер. – Согласно нашим исследованиям, Дарли обычно появляется в полнолуние.

– Она что, оборотень? – спрашивает Уайатт, и я вижу, как он пытается не рассмеяться.

– Нет. Но в ночь, когда она утонула, было полнолуние. И прошлой ночью, когда мы плавали по озеру, тоже было полнолуние.

– Мы слышали её, – с торжеством в голосе объявляет Маленький Спенсер. – И, Боже... Ребята… Это было нечто. Крики – они шли из самой глубины озера. Пронзительные. Полные такой муки... Они словно взывали к любви.

– Настоящая тоска, – соглашается Большой Спенсер, кивая.

Я прикусываю губу. Сильно. Ох, чёрт.

– Ммм, так... Мне не хочется вас разочаровывать, – говорю я Спенсерам. – Но... кажется, это была я.

Их лица мрачнеют.

– Что значит, это была ты? – спрашивает Маленький Спенсер.

– Ага, ну, мы... – Я показываю жестом между мной и Уайаттом. – Вроде как случайно упали в озеро прошлой ночью...

– Случайно? – перебивает Уайатт.

– Ну, он толкнул меня, – сладко говорю я. – И, ну, я помню, что довольно громко кричала, от шока и потому что вода была безумно холодной, а потом у меня началась гипотермия...

– Не было у неё гипотермии, – встревает Уайатт.

– В общем, извините, – заканчиваю я. – Никакого явления Дарли прошлой ночью. Это была всего лишь я.

– Ну, чёрт, – говорит Большой Спенсер.

Какое–то время они сидят, погруженные в свое разочарование, пока Маленький Спенсер не оживляется.

– Знаете что? – говорит он. – Ничего страшного. Абсолютно нормально. То, что это была не она прошлой ночью, не значит, что она не появится сегодня, верно? Посмотрите, какая большая луна. Всё ещё достаточно большая, чтобы она захотела явиться людям и заразить их своей любовной лихорадкой.

– Ну, я бы предпочёл, чтобы она этого не делала, – уклончиво говорит Уайатт.

Спенсеры игнорируют его и устремляют умоляющие взгляды на меня. Думаю, они просчитали, что я более восприимчива.

– Вы не против, если мы посидим здесь, у вашего пирса, и послушаем? – спрашивает Большой Спенсер.

– Конечно, валяйте, – говорю я, пожимая плечами. – Мы просто... пойдём обратно в дом.

– Увидимся завтра на озере, ребята! – кричит нам вслед Маленький Спенсер.

– Этого я и боюсь, – бормочет себе под нос Уайатт.

Мы оставляем двух чудиков наедине с их занятиями и быстро поднимаемся по ступенькам обратно в дом. Мы не произносим ни слова. Только когда французские двери плотно закрываются, создавая звуковую изоляцию от озера, мы переглядываемся и начинаем смеяться.

Я сгибаюсь пополам, задыхаясь от смеха. Уайатт вытирает слезы с глаз, откидывает волосы с лица и хохочет во все горло.

– Господи Иисусе, – хрипит он.

– Ладно, – говорю я, когда мой смех наконец стихает. – Да, они чокнутые. Но они были в некотором роде очаровательными.

– Они не были очаровательными, Логан.

– Кроме того, и я не шучу, но я действительно заинтригована делом Дарли. И всеми этими сверхъестественными историями о Тахо. – Я бросаю на него взгляд по пути к лестнице. – Тебе завтра понадобится джип или я могу его взять?

– Взять куда? – подозрительно спрашивает он.

– Ты в курсе, что я могу ездить в город одна, не отчитываясь тебе, зачем, да?

– Взять куда? – повторяет он.

– Боже мой. Если тебе так надо знать, я хочу заскочить в библиотеку. – Я поднимаюсь по лестнице и бросаю через плечо: – Я иду переодеваться.

– Хорошо, надень пижаму. Я одобряю.

Я замираю на середине лестницы и смотрю на него сверху вниз.

– Я же сказала, что ухожу. Это не изменилось.

– Ты никуда не пойдёшь.

– О нет, пойду. И знаешь, что ещё? Ты не приглашён.

– Черта с два я не приглашён.

– Извини, Грэхем. Я просто вызову такси и поеду.

– Я отвезу тебя, – говорит Уайатт сквозь стиснутые зубы. Я вижу, как у него сводит челюсти от напряжения.

– Нет, – весело отвечаю я. – Потому что ты не едешь.

– О, я настаиваю.

Он топает прочь, а я ухмыляюсь про себя, поднимаясь по оставшимся ступенькам. Реверсивная психология. Срабатывает каждый раз.





Глава 7. Уайатт




Глава 7. Уайатт



Все ревнуют



Бар – это одно из тех придорожных заведений у озера, с гирляндами в виде лампочек и деревянными столиками с липкими поверхностями. Мы находим место в глубине зала, рядом с музыкальным автоматом, из которого доносится классический рок, от которого мой отец пускал бы слюни. Кстати, о слюнях: наш официант не может перестать пялиться на Блейк, хотя я его не виню, потому что я делаю то же самое. Эта невыносимая женщина переоделась в сарафан, который словно создан для одного: доводить мужиков до стояка. Короткий, белый, невинный... с той особой невинностью, которая не имеет ничего общего с настоящей.

Убейте меня.

Я бы предпочёл остаться дома с гитарой, но она была полна решимости пойти куда–нибудь сегодня вечером, со мной или без меня. И, ну... вариант без меня не подходил, так что... я здесь. Потягиваю виски, который мне даже не хочется пить, и стараюсь не замечать, как задирается ее сарафан, когда она садится на табурет. По крайней мере, она пьет безалкогольный коктейль. Полагаю, это должно обнадеживать.

Черт. Как я позволил всем этим мыслям засесть у меня в голове? Мне нужно держаться подальше от Блейк, а вместо этого я липну к ней, как банный лист, потому что вся семья постоянно напоминает мне, что она только что рассталась с парнем и ей нужен кто–то, кто присмотрит за ней.

Но этим кем–то не должен быть я.

Я худший из возможных кандидатов.

По моему выражению лица Блейк, кажется, поняла, о чем я думаю, и закатила глаза.

– Боже, Грэхем. Твоя угрюмость зашкаливает, даже по твоим личным высоким стандартам.

– Прекрати флиртовать с официантом, – бесстрастно говорю я.

Она изумленно смотрит на меня.

– Что, прости? Что, черт возьми, с тобой не так?

– Ничего. Но не думай, что я не заметил, как ты потрогала его руку, когда он передавал тебе напиток.

– Потрогала его руку?

– Ты коснулась его руки. И твоя улыбка была слишком дружелюбной. Он подумал, что ты заигрываешь с ним.

– О Боже. Я случайно задела его руку, когда брала свой напиток, и вежливо улыбнулась в знак благодарности. – Она наклоняется, обхватывает губами соломинку и делает большой глоток. – С чего вдруг ты так переживаешь из–за всего, что я делаю? Ты мне не отец.

Она права. Я ей не отец. Я эгоистичный ублюдок, который не имеет права так сильно её хотеть. Но я хочу. Каждый раз, когда она смеется, мне хочется, чтобы этот звук проник прямо в мою душу. Каждый раз, когда она закатывает глаза, мне хочется прижать ее к стене и показать, что именно я все это время сдерживал…

Она всегда меня привлекала, но раньше это было просто влечение. Поэтому мне было легко провести черту и следовать правилу, которое я сам для себя установил: руки прочь. Я могу заняться сексом где угодно. Мне не нужно ради этого рисковать и причинять боль близкому другу семьи.

Но сегодня это было чем–то гораздо большим, чем похоть. Сегодня это была гребаная одержимость. Потому что она пробралась ко мне в голову. Даже сейчас я снова и снова прокручиваю каждый разговор, каждую улыбку, каждую дурацкую шутку. И эта странная боль в груди – она появилась в день её приезда и не отпускает – самое поганое во всём этом. Слишком похоже на чувства сопливого подростка, влюбившегося впервые в жизни.

Это не гребаная влюблённость. Я не такой парень. И я знаю эту девушку большую часть своей жизни. Какого чёрта я схожу с ума сейчас?

Это целибат. Должно быть, дело в нём. В сочетании с тем фактом, что я не могу от неё отвязаться. Близкое соседство, горячая девушка, никакого секса. Очевидно, это рецепт для того, чтобы взорвать Уайатту мозг.

Я ставлю стакан так резко, что столик вздрагивает.

– Я просто пытаюсь за тобой присмотреть.

– Не надо. Мне это не нужно, – раздражённо говорит она, упираясь обеими руками в стол, а потом морщится. – Фу! Почему он такой липкий? – Она поднимает ладони и смотрит на них с гримасой. Затем, ворча, сползает со стула. – Замечательно. Теперь мне нужно вымыть руки

Все мужчины в радиусе 15 метров провожают ее взглядом.

Как только она скрывается в коридоре, ведущем в уборную, я хватаюсь за телефон и пишу чуваку, из–за которого я оказался в таком положении. Коул клялся, что этот план воздержания поможет. В прошлом году он сам через это прошел – полное воздержание от секса после многих лет беспорядочных связей. И я слышал его треки времен целибата. Его новый альбом просто убийственный, и этой осенью он отправляется в мировое турне – значит, в этом безумии определенно что–то есть.

Так почему со мной это не работает?



УАЙАТТ: Эта штука с отсутствием секса выносит мне мозг.



КОУЛ: Я же говорил, что будет нелегко. Выше нос, малыш. Просто избегай искушения.



УАЙАТТ: Как я могу это сделать, когда искушение буквально постучалось в мою дверь?



КОУЛ: Это ещё что значит?



УАЙАТТ: Это значит, что девушка, которая является определением запретного плода, проводит со мной лето.



КОУЛ: Черт возьми. Только тебе так везет, Грэхем. Клянусь, ты родился с подковой в заднице.



УАЙАТТ: О, и ещё она любит загорать топлес.



КОУЛ: Мило. Преврати это в сексуальный трек.



УАЙАТТ: Я не продаю секс.



КОУЛ: Ты такой упрямый мудак, чувак.



Когда Блейк возвращается за стол, я изо всех сил стараюсь не хмуриться и натянуть на лицо улыбку. По правде говоря, день у нас прошел неплохо. Благодаря Блейк я даже написал что–то стоящее. Она вдохновила меня на одну строчку, из которой получился целый куплет. Если она хочет повеселиться сегодня вечером, может, мне стоит перестать ей мешать.

– Есть новости по ситуации с тостером? – спрашиваю я её.

Она смотрит на меня с недоверием.

– Что?

– Так вот как будет проходить лето? – Она вертит в руках соломинку, и кубики льда стучат по стеклу. – То ты вежлив, то огрызаешься на меня и оскорбляешь мою грудь. То ты совершенно нормальный, болтаешь о музыке и делишься историями о своей девственности, а потом – бац! – запрещаешь мне выходить из дома. А теперь ты притворяешься, что тебе не все равно, как я буду бороться за опеку над Горячим Парнем? Я хочу сойти с этих американских горок, Грэхем.

Я виновато выдыхаю.

– Прости, что оскорбил твою грудь.

– И мой музыкальный вкус.

– Ну, нет. Твой музыкальный вкус отстойный.

– Молли Мэй – крутая!

– Она поверхностная, – парирую я.

– Ага, а ты – бесконечная бездна глубины. Таааакой глубокий. – Блейк театрально закатывает глаза.

Я играю с покрытой конденсатом этикеткой от пива, медленно отрывая ее от бутылки.

– Ну, я пытаюсь таким быть. Но не получается. У меня творческий кризис уже почти год.

Она замирает.

– О чёрт. Прости. Почему ты не сказал раньше? Я не знала, что у тебя кризис.

– Всё нормально. Такое бывает.

– Это не «нормально». Музыка – вся твоя жизнь. И это твой способ зарабатывать на жизнь. У тебя есть какие–то стратегии борьбы с творческим кризисом? Сталкивался ли ты с ним раньше?

– Никогда, – неожиданно признаюсь я.

– Это ужасно.

Сочувствие, которое мелькает в ее глазах, задевает меня, в основном потому, что мне сложно отличить сочувствие от жалости. Ненавижу жалость.

Я отрываю кусочек этикетки, и узкая полоска сворачивается в трубочку.

– Всё нормально, – повторяю я, на этот раз тверже, потому что больше не хочу это обсуждать. – Я справлюсь. У меня есть план.

– Ладно. Какой план?

– Никакого секса.

Блейк выглядит сбитой с толку.

– Что?

Я потираю затылок, чувствуя себя неловко

– Я временно завязал с сексом.

– А «временно» – это сколько? – спрашивает она.

– У меня не было секса полгода.

– Херня.

– Это правда. – Я запрокидываю бутылку и делаю большой глоток пива.

– Как ты вообще ещё жив?

– Смешно. – Я смеюсь прямо во время глотка и кашляю.

– Нет, серьезно. Не могу поверить, что ты столько воздерживаешься. Для тебя это, должно быть, пытка.

– Как часто, по–твоему, я трахаюсь, Веснушка?

В тот момент, когда вопрос срывается с языка, я стискиваю зубы, напоминая себе, что не должен говорить такого дерьма в ее присутствии. Достаточно хреново, что я позволил себе тот разговор о девственности.

Позволил?

Ладно. Инициировал.

Я уже жалею об этом, потому что единственное, чего я добился, – поселил в своей голове образы того, как Блейк занимается сексом с Бо. Из всех людей. Я точно не ожидал того жгучего приступа ревности, который испытал при мысли, что она отдалась именно ему.

Это чертовски неправильно, но я жалею, что не был у нее первым.

– Значит, ты отказываешься от секса ради музыки? – задумчиво говорит Блейк, не замечая моих внутренних терзаний.

– Вроде того. – Я неохотно продолжаю. – Я говорил с Коулом, моим бывшим товарищем по группе...

– Коул Таннер? О боже, он такой горячий.

Я закатываю глаза.

– А это здесь при чем?

– Ни при чем. Просто констатирую факт.

– В любом случае, считается, что целибат – это творческая перезагрузка. Помогает прочистить мозги. Ну, знаешь, дать выход разочарованию и накопившейся… – Я ищу нужное слово.

– Сперме? – предлагает она, и я фыркаю со смеху.

– Похоти, – поправляю я. – Коул клянется, что это поможет мне вернуться к моей работе.

– То есть, по сути, ты вел себя как капризный мудак, потому что у тебя не было секса? – Она с любопытством ищет мой взгляд. – А ты дрочишь?

О, чёрт. Зачем я открыл эту дверь?

– Это не твоё дело.

– Нет, скажи. Ты вообще воздерживаешься от оргазмов или только от секса с другим человеком?

– Дрочу, – отвечаю я против воли. Мои голосовые связки работают сами по себе, без участия мозга.

Блейк засовывает соломинку обратно в рот и понимает, что стакан пуст, когда вдыхает только воздух.

– Я возьму ещё один, – говорит она. – Хочешь, куплю тебе ещё пива?

Я прищуриваюсь, глядя на неё.

– С какими документами?

– Точно не с фальшивыми, – невинно говорит она.

Я вздыхаю, когда она убегает. Эта девушка меня в могилу сведёт.

Мой телефон жужжит – очень нужное отвлечение. Или нет. Потому что это моя сестра спрашивает, как там Блейк. Клянусь, вся наша семья помешана на благополучии Блейк Логан.



УАЙАТТ: Она в порядке. Мы сегодня плавали на катере.



ДЖИДЖИ: Ты с ней хорошо обращаешься?



УАЙАТТ: Иногда.



ДЖИДЖИ: Лол, ты такой мудак.



УАЙАТТ: Это лето должно было стать моим писательским летом, Стэн.



ДЖИДЖИ: Ну, теперь это твое лето, когда ты должен проявить человечность и посочувствовать девушке, чье сердце было разбито.



УАЙАТТ: Поверь, с ней всё отлично.



Более чем отлично, на самом деле. Мои плечи напрягаются, когда я замечаю, что Блейк болтает с барменом. Она наклоняется к стойке, чтобы лучше слышать его сквозь музыку. Он тоже наклоняется к ней.

Происходит тревожное количество наклонов прямо сейчас.

Они что, флиртуют? И у него что, маллет?

У кого в наше время бывает маллет?

Рассеянно я печатаю сообщение, наблюдая за развитием событий в другом конце зала. Парень молодой, около двадцати, но что–то в том, как он пялится на Блейк, придаёт ему жутковатый вид старого извращенца.



УАЙАТТ: Что думаешь насчёт маллетов?



ДЖИДЖИ: Твои навыки смены темы никогда не перестают меня поражать. Мне не нравятся.



УАЙАТТ: Вот именно. Никому они блин не нравятся.



У бара Блейк смеётся над чем–то, что сказал Маллет, потом касается его руки. Легко, небрежно. Но намеренно. Я знаю этот приём. Я сам так постоянно делаю. Рассмеяться, наклониться, коснуться руки.

Моя рука сжимается вокруг пустой пивной бутылки, хватка такая сильная, что я удивляюсь, как стекло не разлетается вдребезги в ладони. Я должен напомнить себе, что только двадцать минут назад я решил позволить ей веселиться. Если она хочет флиртовать с парнем, чьего парикмахера надо казнить, то ладно, я не буду ей мешать.

Я ёрзаю на табурете и заставляю себя сосредоточиться на музыке. Живое трио играет на маленькой сцене, исполняя старую гранж–композицию. Не так уж и плохо.

Но всё, что я слышу – это мелодичный смех Блейк, взмывающий над грохотом тарелок.

Мой взгляд невольно возвращается к бару. Маллет теперь ещё ближе, практически развалился на проклятой стойке. Для человека, на котором столько браслетов, он слишком самоуверен. Они занимают половину его руки. Один браслет – это круто. Это панк–рок. Несколько – окей. А это уже перебор. И это печально.

Когда я сжимаю зубы до боли, мне приходится разжимать их силой. Боже. Не знаю, почему меня это так задевает. Эта девушка для меня под запретом. Я к ней и пальцем не притронусь.

Но вот я сижу за липким высоким столиком и размышляю об убийстве, пока Блейк улыбается какому–то мудаку, который не заслуживает дышать с ней одним воздухом.

Хотя я тоже не заслуживаю. Она слишком хороша для меня. Она умная, смешная и бесстрашная, и она заслуживает кого–то, кто сможет заставить её чувствовать себя... в безопасности. Обожаемой.

Это не про меня. Я ломаю женщин, даже не пытаясь. Сам того не желая. Они всегда влюбляются в меня, независимо от того, насколько ясно я даю им понять в начале, что это не продлится вечно. Я не создан для вечности. Я не могу связать себя обязательствами с одной девушкой и уж точно не могу быть привязанным к кому–то, ведь все, чего я хочу от этой жизни, – это гастролировать и заниматься музыкой.

Но женщины всегда думают, что они станут исключением, что именно они заставят меня влюбиться, – и всегда терпят неудачу. Я не хочу причинять боль Блейк.

И может... может, я сопротивляюсь, потому что иногда она смотрит на меня так, что мне становится неловко. Как будто она видит меня насквозь, сквозь весь этот хаос внутри меня.

Ее смех снова доносится до меня. Ненавижу этот блеск в глазах Маллетта каждый раз, когда Блейк смеется. Я мужчина, так что знаю, о чем он думает. «Каковы мои шансы уйти с ней сегодня?» Нулевые, чувак.

Может, мне просто следует трахнуть её.

Я обдумываю эту идею. Секс всегда помогает избавиться от влюбленности. По крайней мере, мне. По опыту знаю, что мне достаточно одной ночи, чтобы получить свою дозу эндорфинов и пойти дальше.

Кто знает? Может, секс даже не будет таким уж хорошим, верно? Может, я столько лет вожделел её на расстоянии, что раздул это до такой степени, что реальность никогда не сравнится с моими фантазиями во время дрочки. Черт, и это самонадеянно – думать, что она вообще позволит мне залезть к ней в трусики. У нее вкус получше.

У бара Маллет заставляет её хихикать, дергая за прядь волос.

Он сейчас трогает её грёбаные волосы?

О, дьявол, ну уж нет.

Это не ревность, уверяю я себя. Это ответственность. Она только что вышла из отношений, она уязвима. Она сейчас не знает, чего хочет. Но я гарантирую, что это не тот придурок с маллетом.

Тремя большими шагами я пересекаю бар и встаю рядом с ней.

Блейк удивлённо оборачивается.

– Эй.

– Поздно, – холодно говорю я. – Мы уходим.

– Мы тут разговариваем. – Вмешивается Маллет.

– Она закончила говорить. – Я бросаю на него быстрый взгляд.

Нахмурившись, парень смотрит на Блейк.

– Это твой парень или телохранитель?

– Ни то, ни другое. – Фыркает она.

– Пошли, – говорю я ей.

Наши взгляды встречаются, и что бы она ни увидела на моём лице, это заставляет её сдаться.

– Прости, – говорит она Маллету. – Нам, наверное, пора.

Не говоря больше ни слова, она хватает сумочку с табурета и следует за мной из бара. Только когда мы оказываемся на полпути через парковку, она останавливается как вкопанная.

– Что это было, Уайатт?

Я продолжаю идти к джипу.

– Ничего. Я захотел уйти.

– Ты приревновал?

Обвинение обжигает меня. Я останавливаюсь, ожидая, что она меня догонит.

– Я не ревную.

– Все ревнуют, – раздражённо говорит Блейк. – И, честно говоря, ты сейчас примерно так себя и ведёшь.

– У меня нет причин кого–то ревновать сегодня вечером, Логан.

– Верно. Вот я глупышка. – Её губы кривятся. – Наверное, это просто твой план с целибатом снова делает из тебя мудака?

– Да, – легко говорю я. – Всё дело в нём, Веснушка.

Я притворяюсь, что не замечаю боли, которая отражается на ее лице. Так же, как притворялся, что не замечал её, когда ей было шестнадцать и она призналась, что влюблена в меня, а я погладил ее по голове, как ребенка. Или как притворялся, что не замечал её на следующее утро после кануна Рождества, когда чуть не трахнул её, а потом прикинулся дурачком.

Я до сих пор верю, что поступал правильно в обоих случаях, но боль в её глазах не давала мне покоя. Преследовала меня.

На секунду я почти говорю ей, как чертовски часто я о ней думаю. Но держать её на расстоянии – вот в чём я мастер, так что я продолжаю вести себя как придурок.

– Я просто раздражен, ясно? Не хотел провести остаток вечера, наблюдая, как ты фальшиво смеешься с каким–то барменом.

– Кто сказал, что смех был фальшивым?

– Этот парень в жизни не рассказал ни одной смешной шутки, Блейк.

– О, потому что ты уморительный? Шутишь направо и налево? Ты пятьдесят процентов дня вёл себя как мудак.

– А ты очень отвлекала, – парирую я. – Флиртовала. Дразнила. Светила сиськами. Я пытаюсь писать.

– О боже, ты такой самоуверенный мудак. Ты когда–нибудь думал, что то, что я делаю, не имеет к тебе никакого отношения? Может, я правда не хочу полосок от купальника? Может, я хочу поговорить с симпатичным барменом? И я с ним даже не флиртовала! Я просто была дружелюбной.

– Дружелюбной, – передразниваю я. – Теперь мы это так называем?

– В чем, черт возьми, твоя проблема? – спрашивает Блейк.

Не знаю, – хочется мне простонать.

Вместо этого я удваиваю ставки.

– Проблема в том, что ты отчаянно пытаешься привлечь внимание любого парня, который уделит тебе пять секунд. А теперь, когда твой парень наконец сделал то, чего все от него ждали, ты флиртуешь со всеми подряд, чтобы почувствовать себя лучше.

– Что, прости? – У неё отвисает челюсть.

Я продолжаю, потому что слишком взвинчен и не могу остановиться.

– Ты не пытаешься быть дружелюбной. Ты пытаешься быть желанной.

Блейк молчит несколько секунд. Но за ее недоверчивым взглядом я вижу знакомую тьму. Бурю боли.

Наконец она марширует к пассажирской стороне джипа.

– Открой, – рявкает она.

Поездка домой проходит в напряженной обстановке. Блейк крепко прижимает руки к груди, всем своим видом показывая, что я должен молчать. В кои–то веки я это делаю.

Я сосредоточенно смотрю на дорогу, огибающую озеро, а Блейк смотрит в окно и демонстративно молчит. К тому времени, как мы возвращаемся в дом, тишина становится удушающей, сдавливая мне горло. Она выпрыгивает из джипа, ее сарафан развевается вокруг ног.

Я иду за ней к крыльцу и делаю вид, что не замечаю, как ее волосы переливаются в лунном свете. Кажется, я одержим ее волосами. Не помню, когда это случилось, но вот мы здесь.

– Спокойной ночи, – бормочет она в прихожей и направляется к лестнице.

Я иду на кухню, раздумывая, взять ли пиво и гитару и посидеть снаружи, или просто ударить себя по лицу за то, как сильно я сегодня облажался.

Я выбираю вариант номер три: подняться наверх и попытаться поспать хоть раз в жизни.

Я выхожу в коридор второго этажа как раз в тот момент, когда Блейк выходит из общей ванной, потому что я, как мудак, украл её комнату с личной ванной.

На ней пижама, хотя я использую этот термин условно. На ней крошечные шорты и белая майка, сквозь которую все видно. Ее лицо чистое, розовое и блестящее, с ярко выраженными веснушками. Распущенные волосы струятся по спине.

Так или иначе, в таком виде она еще более опасна. Без сексуального, распутного сарафана, без туши и блеска для губ. Обнаженная и непринужденная. Такая красивая, что ты забываешь, как дышать.

– Может, тебе надеть что–нибудь потеплее? – Спрашиваю я, как идиот. – Ночью становится холодно.

– Вечно ты указываешь, что мне носить, да, Уайатт? – Её голос звучит угрюмо.

– Нет, я не то имел в виду. Ты просто замёрзнешь...

Господи, заткнись, – мысленно приказываю я себе.

– Я в порядке, – бормочет она и уходит.

Она закончила разговор.

Я позволяю ей закончить. Потому что, если я снова открою рот, не уверен, что смогу продолжать врать.

Поскольку сегодня я решил бороться с бессонницей и все–таки попытаться уснуть, я раздеваюсь и ложусь в постель голым, стараясь устроиться поудобнее. Вот только с членом, твердым как камень, хрен устроишься.

Я слишком возбужден после сегодняшнего вечера. Слишком долго сдерживался все эти полгода. Воздержание для меня неестественно. Я люблю трахаться. Мне нужно трахаться.

Я переворачиваюсь, и моя эрекция вонзается в матрас. Член настолько твердый, что это причиняет боль.

После нескольких минут игнорирования ноющих яиц, я думаю, к черту это. Надо с этим разобраться. Наклонившись, я беру свой телефон с прикроватной тумбочки, готовясь найти какую–нибудь порнуху.

Вместо этого я открываю аккаунт Блейк в инстаграме.

Это так неправильно. Во многих отношениях. Я это понимаю. И не горжусь этим. Но понимание всего этого не мешает мне листать её ленту, пока я не нахожу фото, на котором видно немного кожи.

Это селфи, которое она сделала прошлым летом в поместье Ди Лаурентисов на Сен–Барте. Она развалилась на шезлонге в откровенном красном бикини. Ее волосы собраны в беспорядочный пучок, волнистые пряди обрамляют лицо, подчеркивая загорелые щеки и россыпь веснушек. Она приподняла одно колено в позе, которая приковывает взгляд – по крайней мере, мой – прямо к ее промежности.

Я представляю, как отодвигаю тонкую полоску ткани и обнажаю её киску – и, чёрт возьми, мой член буквально прыгает мне в руку. Я прикусываю губу, чтобы сдержать стон, и крепко сжимаю основание, чтобы не кончить слишком быстро. Но потом понимаю: зачем тянуть? Чем быстрее я избавлюсь от этого напряжения, тем быстрее смогу снова смотреть на Блейк Логан без порнографических мыслей.

Я быстро двигаю рукой, охваченный чистой, беспомощной, неуместной похотью. Я дрочу, глядя на Блейк в этом развратном бикини, и представляю, что это ее жадный ротик обхватывает мой член. Ее идеальное лицо смотрит на меня с экрана телефона, и я воображаю, как эти пухлые розовые губы плотно обхватывают меня и высасывают до последней капли.

Кульминация обрушивается на меня, как товарный поезд, вызывая прилив удовольствия по всему телу. Я рычу, кончая себе на живот, и сжимаю головку, чтобы выдавить каждую каплю. Тяжело дыша, я хватаю салфетки с прикроватного столика и вытираюсь. После такой разрядки я должен быть расслаблен. Сонный. Готовый наконец–то заснуть.

Но это приводит к обратному эффекту. Сейчас я бодрее, чем когда–либо. Вздохнув, я сбрасываю одеяло и вылезаю из постели в поисках одежды.

Похоже, я снова буду писать на пирсе сегодня ночью.





Золотые мальчики




УАЙАТТ: Маллеты. Скажите, они хоть кому–то кажутся сексуальными?



БО: Ни хрена.



ЭЙ ДЖЕЙ: Ни капельки.



ГРЕЙ: Они сексуальны, если ты басист в кантри–метал–группе под названием «Опоссум в лунном свете».



БО: Название для твоей следующей группы, Уайатт.



УАЙАТТ: Ладно, но мы согласны? Типа, маллет находится на одном уровне с теми усами, которые Грей отрастил в прошлом году, да?



ГРЕЙ: Какого хрена, не впутывай меня сюда. Те усы были элитарными.



ЭЙ ДЖЕЙ: Ты выглядел как физрук в разгаре бракоразводного процесса.



ЭЙ ДЖЕЙ: Или как наркоман при полицейском осмотре.



ЭЙ ДЖЕЙ: Или как один из тех извращенцев из шоу о ловле педофилов.



БО: Бахахахахахаха



ГРЕЙ: Чувак, с этими усами я за неделю три раза затащил кое–кого в постель, и один раз – в гамак.



БО: Вау, это реально впечатляет.



ЭЙ ДЖЕЙ: Ну не знаю, она хотя бы называла тебя сэром или детективом?



УАЙАТТ: Забудьте, что я спросил.





Глава 8. Блейк




Глава 8. Блейк





Гипноз



На следующее утро, пока я одеваюсь, мне звонит Джиджи. У нее сегодня рабочий день, но у нее есть домашний офис в Далласе, который она делит со своим мужем, также являющимся ее крупнейшим клиентом. Когда Джиджи не попала в женскую хоккейную команду на Олимпийских играх в колледже, она начала карьеру спортивного агента. Благодаря тому что ей удалось заполучить Люка Райдера, лучшего игрока, вышедшего из студенческого хоккея за последнее десятилетие, она получила должность младшего агента в одном из ведущих агентств страны.

– Мой брат тебя уже достал?

Я натягиваю джинсовые шорты и застёгиваю их.

– О да.

Джиджи смеётся.

– Так и думала. Он тот ещё подарочек.

Скорее, он капризный мудак. Чего раньше я в нем никогда не замечала. Я проводила с ним время во время семейных отпусков, но никогда наедине, когда я так остро ощущаю все, что он делает. Или не делает. Например, не смотрит на меня. Когда я спустилась вниз в пижаме и рассказала ему о своих планах на день, он ни разу не взглянул в мою сторону, пока варил себе кофе.

Но когда я взглянула на него, меня кольнуло беспокойство. Его глаза были опухшими от усталости, а лицо заросло многодневной щетиной.

– Мне кажется, он не спит, – говорю я Джиджи. – Мне стоит беспокоиться об этом?

– О, это не новость. Он страдает бессонницей почти всю жизнь.

– Правда? Я не знала.

– Он особо не говорит об этом. Но обычно можно понять, что ему становится хуже, когда он начинает вести себя по–свински больше, чем обычно.

– Значит, ему совсем плохо. – Я не могу сдержать сарказм. – Прошлой ночью он вёл себя как полный придурок.

Её тон становится резче.

– Что он сделал?

Решив, что сейчас не время открывать эту банку с червями, я иду на попятную.

– Ничего ужасного. Он просто огрызнулся на меня пару раз.

Ты отчаянно пытаешься привлечь внимание любого парня, который уделит тебе пять секунд.

Ты не пытаешься быть дружелюбной. Ты пытаешься быть желанной.

От смущения у меня сдавливает грудь, когда я вспоминаю обвинения Уайатта.

Пошёл он со своими словами. И пошёл он со своими насмешками о том, что все знали, что Айзек мне изменит. Если они все знали, почему не предупредили меня? Почему они позволили мне строить отношения с этим человеком и планировать с ним будущее?

– Он задел мои чувства. – Слова вырываются прежде, чем я успеваю их сдержать. – Это было не круто.

– Ох, Блейки. – Тяжёлый вздох Джиджи наполняет моё ухо. – Слушай, Уайатт может быть придурком, но в глубине души он хороший парень. Если скажешь ему, что он задел твои чувства, обещаю, он воспримет это близко к сердцу и больше никогда так не сделает. Он становится таким сентиментальным, когда пытается загладить свою вину.

Не знаю, хочу ли я видеть сентиментального Уайатта. Я не могу смягчиться по отношению к нему, потому что каждый раз, когда я это делаю, он унижает мою гордость.

– Все в порядке, – легко говорю я. – Я прощаю его.

– Чем сегодня займёшься? – спрашивает она.

– Пойду в библиотеку.

– Ты в курсе, что летом нет учёбы, да?

– В курсе. Но мы прошлой ночью встретили этих паранормальных подкастеров...

– Прости, что?

Смеясь, я ввожу её в курс дела насчёт Спенсеров.

– Они утверждают, что у озера Тахо есть сверхъестественная история, и ты же меня знаешь – теперь я должна это исследовать.

– Ты такая зануда. Но, полагаю, повеселись?

Попрощавшись, я спускаюсь вниз и нахожу Уайатта, ждущего меня на кухне.

– Готова ехать? – резко спрашивает он.

– Нет, – парирую я. – Ты не едешь со мной. Мне не нужен сопровождающий в библиотеку.

Впервые за всё утро его взгляд находит мой.

– Я не в библиотеку. Мне нужно кое–что сделать в городе, так что джип нужен мне. Я тебя подброшу.

Я расслабляюсь.

– О. Ладно. Разрешаю. Дай–ка я возьму термокружку.

Уайатт больше не произносит ни слова, пока мы садимся в джип и едем в Тахо–Сити. Тишина меня нервирует, поэтому я отвлекаюсь на телефон, просматривая бессмысленные фотографии от друзей и блогеров, а также несколько постов из аккаунта «Дельта Пи», в которых мы рассказываем о наших летних благотворительных мероприятиях. Я никогда не думала, что вступлю в сестринство, но мама убедила меня, сказав, что там я найду друзей. И что в итоге? Ничего. Если не считать моей наставницы Чарли, которая выпустилась несколько лет назад, из «Дельта Пи» я близка только с Джульеттой, и мы обе даже не живем в доме сестринства.

Я уже собиралась продолжить листать ленту, как вдруг кое–что привлекло мое внимание – фотография, опубликованная в аккаунте Тайрелла. Тай – один из товарищей Айзека по команде в Брайаре.

У меня внутри все сжимается, когда я понимаю, что вижу. Это групповое фото, сделанное на вечеринке на заднем дворе одного из футбольных домов недалеко от кампуса. Я вижу улыбающееся лицо Тая. Пару других товарищей по команде. Двух девушек, которых я не узнаю.

И Айзека с Хизер.

Изменщик и чирлидерша, собственной персоной.

На глаза наворачиваются слёзы. Прекрасно. Шесть недель без слёз, а теперь они льются без разбора в самые неподходящие моменты.

Меня не должно волновать, что Айзек теперь встречается с Хизер. Он уже изменял мне с ней. Но тот факт, что они вместе идут на вечеринку в Брайаре как настоящая парочка, заставляет меня усомниться в его яростных заверениях о том, что «никаких эмоций не было». Ты же не начнешь встречаться с человеком, к которому не испытываешь эмоциональной привязанности, верно?

Если только они не друзья с привилегиями. Наверное, может быть и так.

Но... Они держались за руки на том фото. Друзья с привилегиями за руки не держатся.

Оох.

Может, мне нужен друг с привилегиями. Или хотя бы интрижка на одну ночь. Джульетта утверждает, что это поможет мне обрести уверенность в себе. Заставит меня снова почувствовать себя желанной. Но единственный парень, который был хоть отдалённо симпатичным в баре прошлой ночью, – это Лэндон, бармен. Я могла бы даже не обращать внимания на маллет, если бы он меня привлекал. К несчастью, невозможно чувствовать влечение к кому–то другому, когда Уайатт Грэхем дышит с ними одним воздухом. Если Уайатт в комнате, моя предательская нервная система отказывается замечать феромоны, исходящие от кого–либо, кроме него.

Уайатт сбавляет скорость, когда мы въезжаем в оживленный горный городок. Я перевожу взгляд в окно и любуюсь знакомыми видами бульвара Норт–Лейк с его маленькими кафе и ресторанами, причудливыми бутиками и несколькими магазинами снаряжения. Во всех патио висят цветочные корзины, которые добавляют ярких красок и немного поднимают мне настроение.

Мы сворачиваем с главного бульвара, проезжаем несколько кварталов к западу от озера и паркуемся на стоянке недавно построенного общественного центра – комплекса, включающего библиотеку, фитнес–центр и спортивную арену.

Я думала, он высадит меня у входа, а сам пойдет выпить или еще куда–нибудь, но он припарковал джип и заглушил двигатель.

– Я думала, тебе нужно что–то сделать в городе, – говорю я.

– Так и есть. Я просто припарковался здесь.

– И пойдёшь пешком до бульвара? – Я в замешательстве. – Он же в двух милях отсюда.

– Будет приятная прогулка. – Он тянется к дверной ручке.

Выпрыгнув из джипа, я перекидываю свою сумку через плечо. Я взяла большую, на случай если решу взять какие–нибудь книги.

– Почему ты так странно себя ведешь? – спрашиваю я Уайатта.

– Я не веду себя странно. Это ты странная. Просто иди в библиотеку.

– Господи, Грэхем. У кого–то месячные?

– Заткнись, Логан. – Он ещё больше сбивает меня с толку, запирая джип, а потом непринуждённо прислоняясь к водительской двери.

– Что, ты ещё не отправляешься в свой эпический поход?

– Нет, сначала покурю. Это разрешено? – С угрюмым видом он достаёт из кармана сигареты, потом засовывает одну в уголок рта, пока ищет зажигалку.

– Ладно. – Я поправляю сумку. – Хорошо. Увидимся через два часа.

– Договорились.

Я направляюсь в библиотеку, но по какой–то причине все, что касается... что бы это ни было... вызывает у меня подозрения. Он определенно вел себя странно. Уайатт намного круче этого. Клянусь, он даже ёрзал, когда засовывал сигарету в рот.

Повинуясь внезапному порыву, я вхожу в библиотеку, но останавливаюсь в маленьком вестибюле у дверей. Затем оборачиваюсь, чтобы посмотреть на парковку.

О да. Уайатт что–то затевает.

Он тушит едва начатую сигарету кроссовком, а потом идёт к багажнику. Я прищуриваюсь, когда он вытаскивает большую чёрную спортивную сумку. Очень знакомую сумку.

С сумкой через плечо он идет через парковку к огромному квадратному зданию с металлическим сайдингом и темно–серой крышей. Стеклянные двери спортивной арены запотели от влажного воздуха внутри.

Я выскакиваю из библиотеки и спешу за Уайаттом. У него в ушах наушники, так что он не слышит, как я подхожу. Я догоняю его прямо в тот момент, когда он проскальзывает в двери.

Он вздрагивает, когда я хватаю его за руку, и разворачивается. Его лицо мрачнеет от неудовольствия при виде меня. Очень осознанно он нажимает кнопку на телефоне, предполагаю, чтобы выключить музыку.

– Ты играешь в хоккей! – обвиняю я.

– Уйди, – ворчит Уайатт.

– Твой отец знает?

– Нет. И я не хочу, чтобы он знал. А теперь, если ты извинишь меня...

– Я не понимаю. Ты ненавидишь хоккей.

– Я не ненавижу хоккей. Мне нравится выходить на лед и забивать шайбы. Или играть для удовольствия – как в Мочилово в День подарков (прим. пер.: нет, мы не сошли с ума, это реальное название соревнований из издательского перевода «Эффекта Грэхема») или в наших семейных перестрелках. Я просто никогда не хотел играть профессионально.

– Почему ты это скрываешь?

– Потому что я знаю своего отца. Он слишком обрадуется. Напридумывает себе больше, чем есть на самом деле.

– О, Боже упаси, чтобы мы хоть раз порадовали наших родителей.

Он бросает на меня сердитый взгляд.

– Блейк.

– Уайатт, – передразниваю я.

Вздохнув, он снова уходит, а я плетусь за ним, как любопытный щенок, который хочет поиграть с хозяином в мяч.

– Уйди, – говорит он через плечо.

– Нет, я хочу посмотреть, как ты играешь.

– С каких это пор? Ты же ненавидишь хоккей.

– Я тоже не ненавижу его. Мне просто все равно, – говорю я. – Но теперь мне интересно. Не каждый день удается увидеть Уайатта Грэхема на льду.

Мы доходим до мужской раздевалки, где он останавливается, чтобы снова на меня уставиться.

– Что? Ты и в раздевалку за мной пойдёшь?

Я обдумываю это.

– Если я подожду здесь, ты попытаешься сбежать через чёрный ход, чтобы я не видела, как ты играешь в хоккей?

– Риск есть.

Мой взгляд снова падает на дверь, и на лице Уайатта появляется усмешка.

– Ты туда не войдёшь, – предупреждает он.

– Почему? Чтобы не увидеть твой член?

Он снова просто вздыхает, но я вижу, что он пытается не рассмеяться.

– О Боже. Просто отвали.

С этими словами он скрывается в раздевалке, а я – меня все–таки учили приличиям, я не в лесу росла – направляюсь к катку. Похоже, сегодня у них свободный час, потому что на льду никого нет, кроме светловолосого мужчины, который учит сына кататься. Мальчику не больше четырех лет, и он буквально самое милое, что я когда–либо видела, – в своей пухлой синей куртке и крошечных черных коньках.

Иногда я думаю, что мой папа, возможно, жалеет о том, что у него не было сына, с которым он мог бы разделить свою любовь к хоккею. Вместо этого у него родилась я – упрямая девочка, которая хотела только читать книги или смотреть футбол. Но надо отдать папе должное: если он и обижался, то никогда этого не показывал. На самом деле он делал все возможное, чтобы наладить со мной отношения. Мужчина, который не любит читать, прочел все книги, которые мы проходили на первом курсе по литературе, чтобы обсудить их со мной и помочь мне с учебой.

Он просто замечательный.

Вместо того чтобы сидеть на трибунах, я нахожу место перед бортиком и встаю там. Обхватив себя руками от холода, чтобы не замерзнуть, я смотрю, как мое дыхание клубится в холодном воздухе. Я провела всю жизнь на ледовых аренах, но никогда не полюблю их так, как мой отец.

Вскоре на арену выходит Уайатт. На нем не полная защитная экипировка, но есть шлем, черная тренировочная майка и хоккейные штаны. Я понимаю, что на коньках он выглядит огромным. Коньки добавляют пару дюймов к его и без того внушительному росту.

Раздраженно взглянув на меня, он надевает шлем и толкает низкую деревянную дверь, ведущую на лед. Через минуту к нему присоединяется еще один мужчина, на этот раз в полной экипировке. Вратарской.

Я иду вдоль оргстекла, следуя за двумя парнями к одному из концов катка, где уже установлена сетка. Новичок бросает ведро с шайбами на лед в центре, а затем с явной неохотой направляется в мою сторону вместе с Уайаттом.

– Блейк, – хрипло говорит Уайатт, его голос слегка приглушен из–за стекла. – Это Мигель. Он играет в местной любительской лиге. Мигель, это Блейк. Друг семьи.

– Приятно познакомиться, – говорю я, улыбаясь Мигелю.

– Взаимно! – В отличие от Уайатта, этот парень улыбается в ответ, сверкая ямочками на щеках, а затем скользит к сетке и растягивается в позе бабочки.

– Не могла бы ты пойти в библиотеку? – ворчит на меня Уайатт.

– Могла бы. Или... – Я поднимаю телефон и делаю фото его недовольного лица. – Могу сделать вот так.

Бормоча себе под нос – подозреваю, что–то не очень приятное, – он подъезжает к синей линии и высыпает на лед горсть шайб из ведерка.

Как бы безразлично я ни относилась к хоккею (и хоккеистам), я не могу оторвать глаз от Уайатта. Глядя на его катание, я понимаю, почему Гарретт так отчаянно хотел, чтобы его сын пошел по его стопам. Уайатт обманчиво медлителен. Он двигается с ленивой грацией, почти соблазнительно, позволяя вратарю привыкнуть к дерзкому темпу игры, расслабиться... а затем внезапно ускоряется и застает Мигеля врасплох, отправляя шайбу в сетку с головокружительной скоростью.

Гол.

В следующие десять минут Мигель не совершает ни одного сейва. Конечно, может, он и худший вратарь на планете, но я всю жизнь смотрю хоккей. У Мигеля есть навыки. У него быстрая ловушка. Просто броски Уайатта еще быстрее. Мигель реагирует быстро, но Уайатт быстрее находит брешь и забрасывает шайбу.

Каток наполняется знакомыми звуками, с которыми я выросла. Резкий удар клюшки Уайатта по шайбе, за которым следует глухой стук шайбы о щитки вратаря. Это завораживает.

Нет, это он завораживает.

Он двигается целенаправленно. Плавно. Мощно. Каждый его удар продуман, но он не выпендривается. Он просто... сосредоточен. На его лбу блестят капли пота, и, как всегда, мне хочется их слизать. Этот парень пробудил во мне какой–то фетиш на облизывание. Я постоянно представляю, как провожу языком по его коже.

Я слежу за ним через оргстекло. Впервые с тех пор, как они вышли на лёд, Мигель останавливает шайбу, отбивая её. Уайатт улыбается мальчишеской, легкой улыбкой, и у меня щемит в груди. Я редко вижу его таким. Последние несколько дней я наблюдала, как он сидит на пирсе и хмурится, пытаясь справиться с писательским кризисом. А сейчас он, кажется, действительно наслаждается игрой.

Хоть он, скорее всего, накричал бы на меня за это, я все равно начинаю фотографировать его на льду. Мне хочется отправить снимки Джиджи, но я сдерживаюсь. Очевидно, что он не хочет, чтобы его семья об этом знала.

Что для меня дико. Он должен гордиться тем, как хорошо у него всё получается. В хоккее, в музыке. Я бы убила за то, чтобы иметь такой талант. Но я просто бесстрастная, бесталанная студентка, которая, скорее всего, закончит тем, что будет вкалывать на скучной, высасывающей душу работе с девяти до пяти после выпуска, пока все вокруг блистают.

Когда холод в воздухе наконец пробирает меня до костей и наступает скука, я прячу телефон в карман и машу Уайатту. Он едет задом наперёд, потом разворачивается, и его коньки скрежещут по льду, когда он направляется ко мне.

– Уходишь? – кричит он.

– Да, я сейчас иду в библиотеку.

Кивая, он снимает перчатку и убирает влажные от пота волосы со лба. Он невообразимо привлекателен.

– Ладно, – говорит он. – Встретимся у машины.

Он уже собирается уехать, когда мой мозг решает захватить управление моим ртом.

– Ты задел мои чувства.

Он останавливается, снова разворачиваясь на лезвиях. Глубокая складка появляется на его лбу.

– Что?

– Ты задел мои чувства, – повторяю я, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Вчера. Ты заставил меня чувствовать себя... ничтожной. И жалкой. – Заткнись, Блейк, – ору я на себя. Но эмоции взяли верх. – Будто есть что–то плохое в том, чтобы надеть красивое платье и выйти в свет.

Уайатт заметно сглатывает.

– Ты заставил меня думать, что я сама виновата в том, что мне изменили, – бормочу я, уставившись на свои кроссовки. – Потому что я такая дура, что даже не видела этого.

Тишина с его стороны затягивается, вызывая прилив разочарования. Я нахожу смелость поднять взгляд и встречаю... ничего. Его лицо абсолютно ничего не выражает.

– В общем, – пожимаю я плечами. – Это всё, что я хотела сказать.

Но он всё равно молчит.

Сцепив зубы, я отхожу от оргстекла. Ну и ладно. Пошёл ты, мудак.

– Блейк.

Я останавливаюсь, услышав своё имя, и поворачиваюсь к стеклу.

– Что? – бормочу я.

Наши взгляды встречаются. Когда он говорит, его голос звучит низко и хрипло.

– Это больше не повторится.





Глава 9. Блейк




Хочешь знать, на что я гожусь?



Остаток дня мы почти не разговариваем.

Вот тебе и желание Уайатта загладить вину перед людьми, чьи чувства он задел. Или, может, он так делает только с сестрой. В любом случае Джиджи была не права. Когда я сказала ему, что он меня обидел, он просто перестал обращать на меня внимание.

А теперь уже почти время ужина, и я не знаю, стоит ли мне готовить стир–фрай на двоих или обойтись одной порцией. Уайатт тусуется на пирсе с тех пор, как мы вернулись с нашей библиотечной экскурсии / совершенно секретной тренировки по хоккею.

Я наблюдаю за ним из окна. Он без футболки, его волосы влажные, будто он только что искупался. Гитара лежит на коленях, и он что–то пишет в том самом потрепанном блокноте, который всегда при нем.

Отсюда, сверху, его можно принять за умиротворенного человека. Расслабленного. Но он то и дело с отвращением качает головой, что выдает истинное положение дел. Я видела, как он постоянно делал так на лодке вчера, когда его не устраивали слова на странице.

Что–то внутри меня смягчается. Мне хочется злиться на него. Ненавидеть за то, как он надо мной насмехается и высмеивает мои чувства, обвиняя в желании привлечь внимание. Но трудно удерживать гнев, когда он сидит вот так, явно борясь с чем–то внутри себя. И поскольку сентиментальность – один из моих главных недостатков, мне внезапно становится стыдно за то, что я назвала его угрюмым придурком.

Я не думаю, что его проблема заключается в перепадах настроения. Я думаю... что он застрял. Не в творческом кризисе. И не в бессоннице. Глядя на него сейчас, я вижу не парня, который срывается на всех, потому что он мудак. Я вижу человека, который недоволен своей жизнью и не знает, что делать дальше.

Не успев себя остановить, я выхожу на улицу и спускаюсь по ступенькам к пирсу.

Должно быть, он слышит шлепанье моих сланцев, но не поднимает голову. Карандаш свободно лежит у него в руке. Вдалеке за деревьями начинает садиться солнце, окутывая его голову золотистым сиянием.

– Привет, – говорю я, останавливаясь на небольшом расстоянии от него.

– Привет.

Подхожу ближе, любопытство берет верх, и я заглядываю в раскрытый блокнот у него на коленях. Вижу помарки и кляксы, слова, обведенные кружками, и целые фразы, зачеркнутые резкими штрихами.

– Хотела узнать, придешь ли ты на ужин, – говорю я. – Мне готовить на двоих?

– Ага, конечно. Отлично. – Он звучит рассеянно.

– Как продвигается песня?

– Никак. – Он напряженно смотрит в сторону, выдавая свое разочарование.

– Мне жаль. – Я смотрю, как он захлопывает кожаную обложку и откладывает блокнот в сторону. – Мне нравится, что ты пишешь в блокноте. Это так по–старомодному, – замечаю я, пытаясь разрядить обстановку.

Он наконец бросает на меня мимолетный взгляд, и снова смотрит на карандаш, вертя его в пальцах.

– Да. Мне нравится видеть слова на бумаге.

– Это имеет значение? – спрашиваю я с любопытством.

– Вроде того. Не знаю. – Он снова крутит карандаш. – Когда я записываю что–то от руки, это кажется… более беспорядочным. Более настоящим. Когда я печатаю эту фигню на телефоне или ноутбуке, это не кажется реальным. Всё становится слишком вылизанным еще до того, как я пойму, что на самом деле пытаюсь сказать.

Я медленно киваю.

– В этом есть смысл.

– Правда?

–Ага. Когда пишешь от руки, это как будто… как будто ты физически связан со страницей. Я понимаю.

Он неопределенно хмыкает.

– Так, о чем песня? – спрашиваю я.

– Она не получается.

– Я не об этом спросила.

– Неважно, Блейк. Это дерьмовая песня. Я уже несколько дней сижу здесь и пытаюсь выжать из нее что–то, чего в ней нет.

– Думаю, ты слишком строг к себе.

– Господи, – бормочет он.

Я хмурюсь.

– Что?

– Да ничего. Просто… Я уже год не писал ничего приличного. Всё кажется вымученным. Повторяющимся. Шаблонным.

Я слышу стыд в этом последнем слове. Полагаю, любой музыкант боится, что его назовут шаблонным.

– Мне в этом году стукнет двадцать пять, а у меня даже нет запасного плана. Если я не смогу зарабатывать на жизнь музыкой, что, черт возьми, мне тогда делать?

Я прекрасно понимаю, что он чувствует. Большую часть своей жизни я испытывала такую же всепоглощающую тревогу за свое будущее. Но в отличие от меня, у Уайатта есть талант. Как он не понимает, что это дает ему преимущество? Настоящий шанс на успех.

– Слушай, я знаю, ты говорил, что не хочешь использовать связи твоей мамы, – осторожно начинаю я, но даже не успеваю закончить мысль.

– Оставь это, Блейк. – Он потирает переносицу, его лицо искажается от разочарования. – Думаешь, легко быть сыном Ханны Грэхем? Одной из лучших авторов песен своего поколения? Думаешь, легко быть сыном Гаррета Грэхема? Мистера Совершенство? Это такое чертовски огромное давление. И единственный способ справиться с ним – делать все самому. Иначе это не будет казаться заслуженным. Этим летом мне нужно написать песню. Чертовски хорошую песню.

Меня удивляет, насколько он откровенен. Обычно разговорить Уайатта – все равно что вырвать зуб.

Боясь спугнуть его излишним напором, я стараюсь говорить осторожно.

– Дело правда в песне?

Я жалею о своем вопросе, потому что его выражение лица мгновенно становится непроницаемым.

– Не надо меня психоанализировать. Это пустая трата времени.

– Я не... Я просто пытаюсь...

– Отвлечь меня, – перебивает он. – Вот что ты всегда делаешь. Чертовски отвлекаешь меня.

Я ошеломлена его резким тоном.

– Уайатт...

– Неважно. – Он резко встаёт. – Я не буду ужинать. Пожалуй, лучше пойду куда–нибудь.

– Куда?

Он не отвечает. Просто хватает гитару и идёт к лестнице, оставляя меня одну на пирсе.





Уайатт ушел несколько часов назад. Хотя он не взял машину, а вызвал такси, я все равно раз десять чуть не позвонила Джиджи, чтобы спросить, стоит ли мне волноваться.

В начале двенадцатого тишину ночи нарушает рев двигателя и хлопок автомобильной двери. Я испытываю облегчение. Он вернулся.

Внизу раздается звуковой сигнал, когда он отключает сигнализацию, а затем снова включает ее. Услышав его тяжелые шаги на лестнице, я решаю не выходить из комнаты, но хочу убедиться, что с ним все в порядке. Перед уходом он выглядел очень расстроенным.

Я выхожу в темный коридор как раз в тот момент, когда он появляется на лестничной площадке второго этажа.

– Эй, – осторожно говорю я. – Ты в порядке?

– Нормально, – бормочет он.

А потом он спотыкается о ковровую дорожку и, чтобы не упасть, хватается за стену, задевая фотографию Коротышки и Бержерона, собак семьи Грэхемов. К счастью, рамка не падает.

Я с осуждением смотрю на него.

– Ты пьян?

– Нет, – вызывающе отвечает он. Делает ещё пару шагов и снова спотыкается. – Может, немного.

Он начинает смеяться, но мне не до шуток. Я включаю свет и направляюсь к нему, и мы чуть не сталкиваемся посреди коридора. Он заметно пошатывается.

– Господи, – говорю я. – Сколько ты выпил? Что, чёрт возьми, с тобой не так?

– Сколько у тебя времени?

Я даже не улыбаюсь.

– Уайатт.

Игнорируя меня, он, шатаясь, идёт дальше, пытаясь добраться до своей комнаты. Он в стельку пьян. Глаза расфокусированы. Волосы в беспорядке, потому что он постоянно проводит по ним рукой. И даже в таком состоянии в нём есть что–то невыносимо притягательное. В чёрной футболке, рваных джинсах и с кольцами, поблёскивающими в свете коридора, он – воплощение плохого парня.

– Вот в чём дело, Блейк. – Он пьяно выговаривает моё имя. – Ты появляешься здесь, и моя голова перестаёт работать.

Сердце замирает в груди.

– Что?

– Ты слышала. Моя голова. Перестаёт. Работать. Ты улыбаешься, и говоришь, и задаёшь вопросы, и внезапно я сам себе мешаю.

Я смотрю на него с открытым ртом.

– Ты винишь меня в своём творческом кризисе?

– Нет, – он ругается себе под нос, и в его голосе слышится мука. – Ты… просто ты. Ты здесь.

– Где? – Я так сбита с толку.

– Везде.

Переведя дыхание, я вглядываюсь в его лицо, пытаясь осмыслить его бессвязные слова. Теперь он проводит обеими руками по своим непослушным волосам, будто хочет вырвать их с корнем.

– Я задел твои чувства, – выдавливает он.

Я моргаю.

– Что?

– Ты сказала, что я тебя обидел. – Его голос звучит грубо, как наждачная бумага, а затуманенные зеленые глаза пытаются сфокусироваться на моем лице. – Я мудак, Блейк. Разве ты этого не понимаешь?

Я хмурюсь.

– Уайатт... – начинаю я.

– Нет. Тебе нужно перестать.

– Перестать что?

– Вечно смотреть на меня так, будто я чего–то стою. Я ни хрена не особенный. – Он снова покачивается на ногах, потирая ладонью подбородок. – Помнишь ту ночь, когда ты сказала, что я тебе нравлюсь? Знаешь, что я хотел спросить? О чём, чёрт возьми, ты думаешь. Потому что я не стою твоего времени. Не стоил тогда. Не стою и сейчас.

Тревога поселяется у меня в груди. Я никогда раньше не слышала, чтобы он так говорил. Каждое слово пропитано отвращением. И чем–то еще… Чем–то грубым и постыдным. Я и раньше чувствовала в нем тьму, но только сейчас заметила ее.

– Хочешь знать, на что я гожусь? – грубо спрашивает Уайатт.

– Н–на что? – Моё пересохшее горло заставляет меня заикаться.

– Я гожусь для одного. Для секса. – Он смеётся резким, хриплым звуком, от которого по спине бегут мурашки. – У меня очень хороший член.

Будь я проклята, если это меня не заводит.

– Я отличный любовник. – Он облизывает нижнюю губу, в его глазах вспыхивает дикий блеск. – Я так хорошо могу тебя трахнуть.

Сделай это, хочется мне умолять. Прямо здесь. Прямо сейчас. Я хочу, чтобы он развернул меня, сорвал с меня пижамные шорты и вогнал в меня свой член. Я хочу этого так сильно, что едва могу дышать.

– Они все любят мой член, – говорит он, всё ещё смеясь. – Они его, блин, обожают. А потом они всегда хотят большего. – Его смех растворяется в сдавленном ругательстве. – Но видишь, в этом–то и дело, я не могу дать большего. Нет такого понятия, как «больше». Не со мной. Есть только то, что я даю тебе в моменте.

У меня голова идёт кругом не только от его слов, но и от его пьяного покачивания. Я протягиваю руку, пытаясь удержать его, но он отталкивает мою руку.

– Нет, – бормочет он. – Не трать на меня своё время. Тебе будет лучше без этой фантазии, которую ты выстроила у себя в голове.

Последние нити моего терпения официально лопаются.

– Я не фантазирую о тебе. Больше нет. Думаешь, я хочу такую версию тебя? Этого пьяного мудака, который даже не удосужился извиниться за то, что задел мои чувства? Не дождешься, Уайатт.

С горьким смешком я качаю головой и топаю в свою комнату.

Он не идёт за мной.

Я слышу, как он вваливается в голубую комнату, а затем раздается громкий стук, и я начинаю беспокоиться. Несмотря на все свои намерения, я возвращаюсь, чтобы убедиться, что он не упал и не разбил голову. Я заглядываю в открытую дверь и вижу, что это был звук падения Уайатта на матрас. Он лежит на спине, раскинув руки и ноги, щекой прижавшись к подушке.

Он выглядит таким... потерянным.

Сглотнув ком в горле, я тихо закрываю его дверь и возвращаюсь в свою комнату.

Ненавижу себя за то, что всегда испытываю к нему жалость. Ненавижу себя за то, что из–за этого изматывающего инстинкта продолжаю проявлять эмоции, даже когда он постоянно захлопывает дверь у меня перед носом. Говорит, чтобы я не тратила на него время. Не знаю, имел ли он в виду романтические отношения или дружбу, но я не могу избавиться от ощущения, что он намеренно пытается оттолкнуть меня. Надевает эту маску придурка, чтобы я не лезла не в свое дело. Чтобы никто не лез.

Я ложусь в постель и заставляю себя не прокручивать в голове весь наш разговор. Я пытаюсь забыть, каким убитым он выглядел. Каким сломленным. То, как дрогнул его голос, когда он произнес слова, которые теперь крутятся у меня в голове.

Я ни хрена не особенный.





Глава 10. Блейк




Глава 10. Блейк



Это нормально – быть заядлым ботаником



Я доедаю миску хлопьев у стойки, когда на кухню входит Уайатт. Я вздрагиваю от неожиданности, потому что он выглядит совсем не так, как вчера вечером. Сегодня утром он побрился, и без щетины, к которой я привыкла, он уже не выглядит таким опасным. В белой футболке и шортах цвета хаки, с волосами, зачесанными назад, он больше похож на одного из «Золотых мальчиков», чем на плохого парня–музыканта.

У меня очень хороший член.

Мои щеки заливает румянец. Я до сих пор слышу его низкий, соблазнительный голос, произносящий эти слова. Обещающий, как хорошо он сможет меня трахнуть.

– Я мало сплю.

Я опускаю ложку.

– Что?

– Это началось примерно в начале старшей школы, – хрипло говорит он. – Бессонница. Не знаю почему. Ничего не помогает, даже снотворное.

Я жду, когда он продолжит.

– Обычно я могу обходиться несколькими часами сна в сутки, но иногда из–за этого я становлюсь раздражительным. Тогда я прибегаю к алкоголю, чтобы вырубиться. – Он покусывает нижнюю губу. – Я нечасто использую алкоголь в качестве снотворного. Только если не сплю уже три–четыре дня.

– Три–четыре дня без сна? – недоверчиво переспрашиваю я. – Господи, Уайатт. Ты обращался к врачу?

Он кивает.

– К нескольким. Они и выписали мне таблетки. Но, как я сказал, они не работают. А принимать что–то сильнее я отказываюсь. Не хочу подсаживаться на грёбаные транквилизаторы.

– Нет, я тебя не виню, – тихо говорю я. – Я бы тоже не хотела.

– Вчера я напился и вёл себя как полный мудак с тобой, – говорит он с видимым сожалением. – И я прошу прощения. Я не оправдываю своё поведение, обещаю, но... я просто хотел спать.

Чёрт. Уязвимость, плавающая в его взгляде, не даёт мне злиться на него.

– В общем, – выдыхает он. – Мне кажется, что я постоянно срываюсь на тебе, и я хочу, чтобы ты знала: это прекратится. Прости меня за то, что я наговорил тебе вчера вечером про желание привлечь к себе внимание. Прости, что заставил тебя думать, будто в том, что ты надеваешь платье и идешь в бар, есть что–то плохое.

Я медленно поднимаю на него глаза. Он такой искренний.

– Извинения приняты.

Он на мгновение замирает.

– Мы же друзья, да?

– Конечно.

– Хорошо. Тогда я начну вести себя соответственно.

– Больше не будешь огрызаться и указывать, что мне носить?

– Нет, потому что ты права. Я тебе не папа и не нянька. Ты должна провести лето так, как хочешь.

– Спасибо. – На моих губах появляется улыбка. – Но тебе не о чем волноваться. Сейчас мои грандиозные планы на лето в основном связаны с библиотекой. Я скоро туда поеду. – Я встаю и несу свою миску к раковине. – То есть, если я могу взять джип без того, чтобы у тебя случился нервный срыв?

– Я сделаю все, что в моих силах, – говорит он, подмигивая, и вот так всё напряжение последних нескольких дней исчезает.

В приподнятом настроении я еду в библиотеку, которая, как выяснилось, является настоящей сокровищницей информации. Спенсеры были правы. У озера Тахо интересная история, особенно в том, что касается призраков. Я не верю в привидения – мне нужно увидеть что–то, чтобы поверить, – но я получаю огромное удовольствие от этого исследования. Боже, а цифровая папка, которую я собираю о Дарли Галлахер и тайне ее смерти? Это нечто. Легкодоступные вкладки, тематические заголовки, указатель и даже глоссарий. Иногда я сама себе удивляюсь.

Следующие несколько дней я провожу в библиотеке, читая старые статьи и изучая историю озера. Сегодня ко мне снова присоединяется Уайатт. Он уходит на арену, пока я занимаюсь исследованиями в соседнем здании, а по дороге домой я делюсь с ним всем, что узнала.

– Итак, на самом деле нет никаких доказательств того, что Дарли утонула. Нет ни одной новостной статьи об утопленнице. Никакого свидетельства о смерти. Или, по крайней мере, я ещё не нашла. Я отправила запрос в окружной архив...

– Серьёзно? – перебивает он, усмехаясь. – Ты так заморачиваешься.

– Вовсе нет. Это было всего одно письмо, – протестую я.

Но теперь мне неловко. Я прекрасно понимаю, что дело Дарли превращается в навязчивую идею. Мне следовало бы заняться поиском работы, как я и обещала маме. Но так всегда бывает, когда я нахожу тему, которая меня увлекает. Я проваливаюсь в кроличьи норы и не хочу оттуда выбираться.

Уайатт чувствует моё смущение, и его улыбка становится шире.

– Это нормально – быть заядлым ботаником, Логан.

– Не всем же быть крутыми рокерами, как ты, Грэхем.

– Именно. – Он включает поворотник и поворачивает налево. – То есть нет никаких доказательств того, что Дарли Галлахер вообще существовала?

– О нет, она существовала. Я нашла ее свидетельство о рождении, а в «Tahoe Tribune» было объявление о ее помолвке с Рэймондом Локлином.

– Погоди. Локлин? Те самые Локлины, которым принадлежит особняк на скале?

– Ага, – торжествующе говорю я. – Дарли и Рэймонд знали друг друга всю жизнь, но начали встречаться только в девятнадцать. Её семья была обеспеченной, но далеко не такой богатой, как Локлины. У них старые деньги. И, судя по тому, что я прочитала, Рэймонд был одним из тех напыщенных парней из яхт–клуба, который собирался стать крутым банкиром. Никогда в жизни не работал. Дарли работала официанткой в городе, и они влюбились. Она тайком убегала в полночь, переплывала озеро на лодке и встречалась с Рэймондом под огромным деревом на территории Локлинов.

– Пока что это похоже на романтическую комедию.

– Может, так оно и есть. Я почти ничего не могу найти об этих людях, – уныло говорю я. – Думаю, будет проще отследить, что случилось с Рэймондом, потому что его семья всё ещё здесь, но Дарли буквально исчезла с лица земли.

– Или нырнула на дно озера. Если верить лодочным чудикам.

– И каждому форуму о настоящих преступлениях. Они все настаивают, что Рэймонд бросил Дарли ради её младшей сестры Долли...

– Дарли и Долли? Серьёзно?

– Эй, это не я их называла. – Я усмехаюсь. – А их маму звали Дотти. Если верить интернету, Рэймонд и Долли начали тайно встречаться. Они встречались у маяка на острове Фаннетт, чтобы заняться сексом.

– То есть этот чувак превратил все места на озере Тахо в какие–то секс–достопримечательности?

– И, возможно, довёл женщину до самоубийства.

– Отличный парень.

– Ага, правда?





В течение следующей недели у нас формируется рутина. Уайатт пишет или отдыхает днем, пока я изучаю Дарли и семью Локлинов. Мы обедаем. Плаваем. Он бренчит на гитаре, пока я загораю на пирсе. А после ужина мы неизменно садимся за обеденный стол и складываем пазл.

Мы почти не разговариваем, разве что обмениваемся колкостями или спорим о том, к чему относится та или иная деталь – к темному небу, темной воде или темным деревьям. Единственная забавная часть этого пазла – красное каноэ, за которое мы с Уайаттом доблестно сражаемся, пытаясь одержать верх.

– Почему здесь четыре тысячи деталей? – рычит он в понедельник вечером. – Разве пазлы не должны быть на тысячу деталей или меньше? Какой садист выбирает четыре тысячи?

– Может, это одна из твоих бывших, которая хочет тебя помучить. – Я замолкаю, кое–что припоминая. – Погоди. А у тебя вообще есть бывшие? Настоящие бывшие? – Я напрягаю память, пытаясь вспомнить его девушек.

– Натали в старших классах, – подсказывает он. – Мы встречались почти год. И шесть месяцев с Ретт пару лет назад.

– Какое классное имя, – с завистью говорю я. – Хотела бы я, чтобы меня звали Ретт.

– Нет, не хотела бы. Она была ненормальной.

– Так все бабники говорят о своих бывших.

– Она порезала мне шины, когда я с ней расстался.

У меня отвисает челюсть.

– Беру свои слова обратно.

– Но по крайней мере она не держит мой тостер в заложниках.

Напоминание заставляет меня нахмуриться.

– О, у меня уже есть план, как вернуть Горячего Парня. Я подкуплю Джозефа, чтобы он пустил меня наверх, когда я вернусь в Бостон.

– Кто такой Джозеф?

– Консьерж. Он меня обожает.

Уайатт фыркает.

– О, кстати, забыл. Мама написала мне сообщение. Она хочет, чтобы мы отправили Генри список продуктов на неделю.

– Нет, – упрямо говорю я. – Я уже говорила маме, что не хочу, чтобы Генри закупал нам всю еду. Я буду покупать продукты сама.

– Хорошо, тогда поехали в супермаркет завтра, – говорит он, и на следующее утро мы садимся в джип, чтобы отправиться за продуктами.

Мы начинаем с отдела с хлопьями. Я иду за ним, пока он толкает тележку. Когда он тянется за коробкой на верхней полке, я любуюсь его обнаженными руками. Золотистый загар. Мускулистые руки. Темные волосы, падающие на лоб. Не только я на него пялюсь – каждая женщина в радиусе видимости мысленно его раздевает. В этих выцветших, потертых джинсах и футболке «Брюинз» без рукавов, которая напоминает мне о его отце, он самый сексуальный парень в магазине, а может, и на всей планете.

Я останавливаюсь, чтобы взять свои любимые хлопья, чем заслуживаю строгий выговор от Уайатта.

– Серьезно? Ни за что. Мы не будем покупать эти хлопья.

– Но они полезные.

– Хлопья не должны быть полезными. Они должны быть вкусными. – Он ставит мои полезные мюсли с гранолой обратно на полку и хватает вместо них ужасную сахарную бурду. Бросив её в тележку, он уходит, насвистывая себе под нос.

Я смотрю на него в неверии.

– Я на это не соглашалась!

– Мне плевать, – говорит он, не оборачиваясь.

– Вы милая парочка, – замечает за моей спиной чей–то весёлый голос.

Он принадлежит молодой девушке примерно моего возраста – с темной кожей, черными волосами, уложенными в две косы, и бейсболкой на голове. Она кажется знакомой, но я не могу ее вспомнить.

– Мы где–то встречались? – спрашиваю я в тот же момент, как она говорит: – Я тебя знаю.

Мы обе смеёмся.

– Ты местная? – спрашивает она. Я качаю головой.

– Нет, но моя семья приезжает сюда каждое лето с самого детства. Мы только пару лет назад купили дом на западном берегу. Знаешь синий лодочный сарай с белой отделкой?

Она оживляется.

– О, Грэхемы.

– Вообще–то Логаны. Я Блейк. Мой папа был товарищем по команде Гаррета Грэхема. – Я всё ещё рассматриваю её. – Почему ты мне кажешься такой знакомой? Ты местная?

– Я Аннализа Джексон. Живу в Доллар–Пойнт, но мой брат Эдди проводит много времени летом у вас. Он дружит с Бо.

– О, чёрт. Да. Я знаю вашу семью. Твои родители агенты по недвижимости на озере Тахо.

Она улыбается, демонстрируя пару глубоких ямочек на щеках.

– Только моя мама. Это её прекрасное лицо красуется на всех вывесках. Мой отец – застройщик. Он строит большинство домов в округе.

В соседнем проходе раздается громкий смех, и из–за угла выходит троица молодых парней.

– Лиз! – ноет один из них. – Какого хрена? Почему ты так долго выбираешь коробку... – Он замолкает, заметив меня. – О, понятно. Да. Я бы тоже остановился ради неё. – Он одаривает меня кривой улыбкой. – Я бы остановился ради тебя.

Я не могу не рассмеяться.

– Спасибо.

– Это мои друзья из колледжа, – быстро представляет их Аннализа.

Тот, который не может перестать меня разглядывать, – Клэй. Престон – высокий, долговязый, в красной кепке 49ers. А тот, что замыкает шествие, – Кури, чье потрясающее лицо могло бы остановить движение на дороге.

– Мы все только что закончили университет, – говорит мне Аннализа. – Так что парни приехали на недельку. Что–то вроде празднования выпуска. – Она смотрит на своих друзей. – Блейк здесь на всё лето.

– Классно! Надо потусить, – немедленно говорит Клэй.

Я пожимаю плечами.

– Конечно.

– Вам надо увидеть её дом, – говорит парням Аннализа. – Он шикарный. Помните тот огромный лодочный сарай, который мы видели вчера, когда катались? С синими дверями и террасой на крыше?

– Ни хрена себе, это ваша собственность? – восклицает Престон. – Хоккейный дом?

– Погоди, твой папа – Гаррет Грэхем? – выпаливает Кури.

– Джон Логан, – поправляю я. – Но мы владеем домом совместно с Грэхемами.

Престон вздрагивает.

– О боже. Это невероятно.

– Вы можете зайти, – говорю я им. – То есть сначала мне нужно будет уточнить у моего надзирателя, но я уверена, что все в порядке.

– Ты имеешь в виду своего парня? – с усмешкой спрашивает Аннализа.

– Он мне не парень.

– Она свободна, – радостно сообщает Кури, и я не могу сдержать смешок. Похоже, он клоун в этой компании.

– Какой у тебя номер? – Аннализа достает телефон из кармана шорт. Она набирает цифры, которые я продиктовала. – Отлично. Я напишу тебе позже. Что–нибудь придумаем.

– Договорились, – говорю я. Она кажется классной, а ее друзья – веселыми.

Пока компания уходит, я нахожу Уайатта в отделе с молоком.

– Где ты была? – рассеянно спрашивает он. – Рыдала в отделе хлопьев?

– Нет, встретила местных. Я пригласила их в гости.

Его взгляд становится более пристальным.

– Каких местных?

– Даже не смей включать режим няньки, – ругаю я. – Я взрослая и могу приглашать друзей, когда захочу. В любом случае, ее зовут Аннализа. «Золотые мальчики» могут за нее поручиться.

– О, я помню её. Да, она классная. Какое мороженое нам взять? – Он держит две разные упаковки. – Шоколадно–вишневый взрыв или пралине с помадкой и маршмеллоу?

Я смотрю на него с открытым ртом.

– Ты хоть представляешь, сколько в них сахара?

Он обдумывает это, а потом говорит:

– Ты права. Надо взять оба. – Он кидает обе упаковки в тележку и толкает её дальше.

Когда мы встаём в очередь на кассу, я замечаю Аннализу и её друзей, загружающих продукты на соседнюю ленту. Она ухмыляется, заметив нас с Уайаттом, и минуту спустя мой телефон жужжит в кармане.



АННАЛИЗА: Тебе надо это сделать. Он такой горячий.



БЛЕЙК: Он называет меня «ребёнок».



АННАЛИЗА: Ой.



БЛЕЙК: Ага.



На парковке я снова любуюсь руками Уайатта, когда он наклоняется к багажнику, укладывая в него бумажные пакеты. Почему его мышцы так напрягаются?

– Уайатт? – произносит женский голос. Яркий и чересчур оживлённый.

Я оборачиваюсь и вижу девушку в соседнем ряду машин. Ей чуть за двадцать, у нее длинные каштановые волосы, и она одета в крошечный сарафан и огромные солнцезащитные очки.

Уайатт выпрямляется и просто вежливо кивает.

– Привет, Рози. Как дела?

Рози. Почему это имя кажется таким знакомым...

О Боже.

Девушка из каноэ.

Мне приходится прилагать усилия, чтобы держать рот закрытым. Эта девушка была так убита горем, когда Уайатт переключился на другую, что посреди ночи приплыла к нему на каноэ, рыдала и кричала, чтобы он спустился на пирс и поговорил с ней. Я не видела этой сцены, но Бо был там и клянется, что все так и было. А сразу после этого ее семья продала дом, хотя я по–прежнему считаю, что это совпадение.

Брюнетка подходит к нам, нервно посмеиваясь, и ее голос звучит чуть выше, чем обычно.

– Так странно тебя здесь встретить. Я как раз думала о тебе на днях.

– Да? – Его тон говорит, что подробности ему не нужны. Но Рози продолжает.

– Ага. Я в городе, навещаю Харриет, и мы говорили о той ночи, когда мы все прыгали со скалы на острове. Помнишь?

Он рассеянно кивает.

– Было весело.

Ее улыбка на секунду меркнет.

– Очень весело.

Уайатт даже не смотрит на нее, пока укладывает продукты, и я испытываю укол сочувствия к этой девушке.

– Как ты? – спрашивает Рози.

– Нормально. А ты?

– Отлично. Занята. Но не настолько занята, чтобы, ну, знаешь, повидаться с друзьями или что–то в этом роде. – Она останавливается, собираясь с мыслями. – Ну, если ты захочешь потусить, пока я в городе.

О Боже. Это унизительно. Это похоже на замедленную съемку крушения поезда. Я придвигаюсь к джипу, желая провалиться сквозь асфальт.

– Рад, что у тебя всё хорошо, – таков ответ Уайатта. Он мог бы просто взять арбалет и выстрелить ей в сердце.

Поняв намёк, Рози поджимает губы и отходит. Она бросает хмурый взгляд в мою сторону, а потом уходит, её сандалии стучат по асфальту с каждым быстрым шагом.

Я жду, пока мы не сядем в джип, и только потом бросаю на него сердитый взгляд.

– Обязательно надо было быть таким холодным?

– Не холодным, – поправляет он. – Вежливым.

– Чувак, это было жестоко. Она была раздавлена. Это была та самая Рози, которая… ну, знаешь… та, что плакала на каноэ?

– Ага. – Он заводит двигатель. – Поверь, я на своей шкуре узнал, что бывает, когда её поощряешь. Даже дружелюбная улыбка заставляет её воображать свадьбу и детей. Так что... держи дистанцию.

Полагаю, в этом есть смысл, но мне всё равно ужасно жаль девушку. Этот отказ был жестоким.

И я не могу не поставить себя на место Рози. Не могу не представить, что было бы, если бы я переспала с Уайаттом в канун Рождества, а на следующий день он бы смотрел сквозь меня. Так же, как он смотрел на нее.

Честно, не знаю, пережила бы я это или нет.

Так что, может, и к лучшему, что я никогда не испытывала... того, что Уайатт дарит этим женщинам. Этот волшебный член, о котором он говорит как о проклятии.

Может, лучше вообще никогда не открывать эту дверь.





Глава 11. Уайатт




Может, не стоит так налегать на ЛМД?



Очередной великолепный день. Я сижу на пирсе, прижимая телефон плечом, и слушаю, как мой менеджер без умолку рассказывает о продюсере, который якобы отчаянно хочет поработать со мной в студии.

– Мэтт, – перебиваю я, – я понимаю, ты пытаешься мне его продать, но я послушал его работы, и его стиль совершенно не похож на мой. Он работает с бойз–бэндами.

– Ага, ну так может тебе нужно сменить курс.

– Я не собираюсь вступать в бойз–бэнд. – От этой мысли я смеюсь, представляя, как танцую в унисон с четырьмя другими парнями в одинаковых джинсовых комбинезонах, без рубашек или еще чего–нибудь.

– Я и мечтать не смею предлагать такое, – со смехом отвечает Мэтт. – Я просто говорю... Может, стоит рассмотреть поп–направление.

Почему все пытаются превратить меня в чёртову поп–звезду?

– Я не поп–исполнитель.

– Но мог бы им стать, – говорит он.

– Но я не хочу.

– Уайатт.

Его тон говорит мне, что сейчас последует лекция о «реалиях музыкального бизнеса».

– Реалии музыкального бизнеса, – продолжает он, – таковы: кто не адаптируется, тот умирает. Так что ты можешь годами корпеть над своим творческим видением, пытаясь ему соответствовать, а можешь пойти на компромисс, чтобы получить шанс. Напиши песню, которая, как ты знаешь, станет популярной, которая понравится массам, а потом займись вторым альбомом. Делай всё, что взбредёт в твою творческую голову.

– Или меня загонят в рамки той попсы, которую я впихну в первый альбом, – парирую я. – Тогда это станет моим стилем, и я взлечу и застряну, штампуя поп–песни до конца жизни.

– О нет, – саркастично говорит он. – Ты взлетишь и станешь большой звездой.

Разочарование сдавливает горло. Он не понимает. Никто не понимает. Они думают, что я просто веду себя как грёбаная дива. Что я слишком упрям, чтобы «подстроиться», или слишком претенциозен, чтобы писать поп–музыку.

Но дело не в этом. Дело не в том, что я не хочу её писать – дело в том, что я не могу её писать. В прошлый раз, когда я пытался написать слащавую попсовую песню, я несколько дней пялился на пустую страницу. Конечно, я знаю пару авторов песен в Нэшвилле, которые, вероятно, могли бы написать мне убийственные поп–треки, но... Наверное, тут во мне просыпается дива. Потому что я не хочу петь готовые песни, которые мне всучит кто–то другой. Я хочу сочинять свою музыку.

– Слушай, Уайатт, мне нравится вся эта твоя мрачная тоска, фолк–рок, авторско–исполнительский стиль. Но это явно для нас не работает. Если ты согласишься петь что–то более мейнстримное, недостатка в продюсерах, готовых с тобой сотрудничать, не будет. Тоби Додсон, к примеру. Он бы поработал с тобой не раздумывая...

– Почему не раздумывая? – подозрительно спрашиваю я, перебивая его.

– Ну, он разговаривал с твоей матерью...

– Нет.

– Уайатт...

– Я сказал нет.

– Почему нет, чёрт возьми? Господи, парень. Я никогда не видел, чтобы кто–то так яростно боролся с ярлыком «богатенького сынка».

Во мне закипает раздражение.

– Потому что я не «богатенький сынок». Я хочу сам создавать себе возможности и всего добиваться самостоятельно. Иначе это просто ощущается как что–то, что мне преподнесли на блюдечке.

– Пусть преподнесут. Господи Иисусе.

– Я перезвоню позже, ладно? Я подумаю.

Я нажимаю «Завершить вызов», прежде чем он успевает возразить. Смотрю на телефон секунду, потом, стиснув зубы, звоню маме.

– Привет, милый! – говорит мама, явно радуясь моему звонку. – Как Тахо?

– Хорошо. Как Бостон?

– Прекрасно. Твоя сестра и Люк только что приехали. Они пробудут здесь до конца выходных.

– Дятел там? Круто. – Я люблю своего зятя, даже если до сих пор не могу привыкнуть к тому, что он у меня вообще есть.

Я не ожидал, что моя сестра–близнец выйдет замуж в 21 год, но их брак продлился гораздо дольше, чем я думал. Я предполагал, что скоропалительная свадьба в Вегасе закончится скоропалительным разводом. Но три года спустя они всё ещё ведут себя как молодожёны, и теперь я не представляю нашу жизнь без моего угрюмого, неразговорчивого, до чёртиков талантливого зятя.

– Так чем я обязана этому звонку? – иронично спрашивает мама. Я нечасто звоню, и моя семья это подтвердит. Я стараюсь созваниваться с родителями раз в неделю, но не всегда придерживаюсь этого графика, и обычно между звонками проходит гораздо больше времени.

– Я только что разговаривал с Мэттом. – Я делаю паузу. – Он сказал, вы с Тоби Додсоном говорили обо мне.

Смех мамы наполняет моё ухо.

– О, не начинай, – упрекает она. – Мы с Тоби говорили о тебе вовсе не в том контексте, как ты думаешь.

– Правда? – с вызовом спрашиваю я.

– Правда. Я столкнулась с ним в студии в Нью–Йорке на прошлой неделе. Он спросил, как поживают мои дети. Я сказала, что у вас двоих всё отлично. А потом он упомянул, что слушает «Silver» на повторе, и спросил, работаешь ли ты над чем–то новым.

Я замираю. «Silver» – одна из моих самых прослушиваемых песен, и это не поп, ни в малейшей степени. Она интимная и рефлексивная, с фокусом на вокале. Но это не типичная хрипловатая манера, характерная для авторов–исполнителей, к которой тяготеют вокалисты этого жанра. Это более теплый голос, с фолк–мотивами.

Когда Мэтт сказал, что Тоби Додсон хочет со мной работать, я предположил, что это значит смену жанра. Тогда почему Додсон восхищался «Silver»?

– Он сам спросил? – У меня голова идёт кругом. – Без подсказки?

– Без подсказки, – подтверждает мама, и я ей верю, потому что моя мать не лжёт. Она всегда говорит, как есть. – А потом он попросил у меня твои контакты... – Она многозначительно замолкает.

– Чушь собачья.

– Богом клянусь.

– Ты дала?

– Да, но не волнуйся. Я сначала сверилась с правилами.

Я виновато усмехаюсь. Да, я мудак. Я дал маме свод правил относительно того, что ей разрешено, а что нет, в профессиональном плане. Не разрешено: рекламировать меня своим контактам, отправлять им ссылки на мои песни, нахваливать меня на музыкальных мероприятиях.

Но если кто–то сам подходит к ней...

– То есть он реально хочет со мной работать? – я чувствую волнение в груди. – Над песнями в том же духе, что и «Silver»?

– Ну, он хочет послушать твой новый материал, прежде чем решить, стоит ли его продюсировать. Уверена, он скоро выйдет на связь.

– Чёрт.

– Это хорошо, милый, – говорит она, и я практически вижу её улыбку. – Прими уже эту чертову победу.

Я бы с радостью.

Если бы у меня был новый материал.

Но его нет. Всё, что у меня есть – это блокнот, полный вычурного, плохо метафоризированного мусора.

А значит, мне нужно работать. СРОЧНО. Похоже, сегодня будет настоящий марафон по написанию текстов.

– Как там Блейк? – спрашивает мама, меняя тему.

При звуках ее имени она появляется, как джинн из лампы. Я даже не смотрю в сторону террасы, на которую она только что вышла, но чувствую её. По какой–то досадной причине моё тело чутко настроено на её присутствие.

Я поворачиваю голову и, конечно же, вижу ее, стоящую у перил. В своих фирменных обрезанных шортах и топе–бикини, в солнечных очках и с полотенцем, перекинутым через руку. Ее волосы заплетены в косу, от чего у меня покалывает пальцы. Каждый раз, когда она заплетает косу, мне хочется её распустить. Провести пальцами по её волосам, рассыпать их и смотреть, как эти роскошные волны падают на её тонкую спину.

– Уайатт?

– О. Прости. Да, мам, с ней все в порядке. – Я прихожу в себя.

– Она вообще говорила с тобой о расставании?

– Нет. – Кроме рыданий в первую ночь, Блейк почти не упоминает Айзека вне контекста тостера, который она твердо намерена вернуть.

– Ох. Ну, это плохо, – кудахчет мама. – Грейс волнуется, потому что Блейк такая закрытая. Редко выпускает эмоции наружу. Прячется за этим саркастичным фасадом. Но иногда нужно давать им выход, понимаешь?

– Мам, – предупреждаю я. – Я уже её нянька. Мне не нужно быть ещё и её терапевтом.

– Я и не прошу. Просто будь с ней помягче. Выслушай, если она заговорит об этом, а не отмахивайся.

– Ладно. Мне пора. Блейк пришла.

Её шаги грохочут по лестнице, и она появляется на пирсе в тот же момент, когда я слышу рёв лодочного мотора. Блейк вышагивает к краю и поднимает руку, чтобы помахать приближающемуся судну.

– Аннализа и её друзья приехали на весь день, – говорит она мне через плечо. – И прежде, чем устроить истерику в стиле Грэхема, я говорила тебе об этом два дня назад, и ты не возражал.

Я смотрю, как она сбегает вниз к причалу и ловит верёвку, которую ей бросает один из парней на борту. Замечательно. Вот вам и спокойный день для написания песен.





Новоприбывшие гости раздражают, но они привезли чертовски хорошую травку. Я делю косяк с Кури, который рассказывает, что учится на инженера в Университете Невады, а не работает моделью, как я думал. Он наполовину японец, наполовину афроамериканец и один из самых красивых парней, которых я когда–либо видел.

Когда я хорошенько накуриваюсь, то растягиваюсь в своем любимом шезлонге, прикрыв глаза солнцезащитными очками. Я дремлю на солнце, пока Кури и двое других парней соревнуются в том, кто дальше прыгнет с пирса в воду.

Блейк и Аннализа исчезают в доме на, кажется, вечность, и наконец возвращаются с графином, полным фруктового коктейля. Они потягивают его через ярко–розовые соломинки, которые мой папа в прошлом году подарил дяде Дину, когда они приезжали сюда отмечать его день рождения. По необъяснимой причине они всегда покупают Дину розовые вещи. Это внутренняя шутка, которую я не понимаю и, честно говоря, не стремлюсь понимать. Вся эта компания друзей безнадежна.

Пока я лежу, до меня долетают обрывки разговоров. Кури вроде бы нормальный, но его приятели просто помешаны на сексе. Клэю и Престону – потому что, конечно же, их зовут Клэй и Престон, это же обязательные имена для похотливых студентов из братства – каким–то образом удается превратить любой разговор в пошлую шутку или двусмысленный намек. Аннализа и Блейк просто смеются. Респект им за это. Я вырос в окружении хоккеистов и наслушался всех возможных разговоров в раздевалке, но этот парень, Клэй, начинает меня раздражать.

– Ну, типа, она говорит, что не может кончить от проникновения. Окей, без проблем. Но угадай что, детка? Не всегда есть время вылизывать тебя сорок гребаных минут, прежде чем мы приступим к делу.

Мои пальцы сжимаются на бутылке пива.

– Чувак, если уж твой член не может заставить ее кончить, при таком–то огромном хоботе, то у нас, остальных, вообще нет шансов.

– Твой не такой уж плохой, – великодушно говорит Клэй Престону. – Он выше среднего по стране.

Почему эти парни так много знают о членах друг друга? Это странно.

– Но да, у меня хобот победителя, – фыркает Клэй. – Лиз может подтвердить.

Аннализа толкает его, отчего он налетает на Блейк, когда она пьёт, и розовато–оранжевое сладкое пойло проливается ей на грудь.

Она вытирает ключицу уголком полотенца, потом встаёт.

– Кому–нибудь ещё налить ЛМД? – так она называет коктейль, который больше похож на слякотного монстра, чем на напиток.

– Эй, Веснушка, – окликаю я её. – Может, не стоит так налегать на ЛМД?

– Не начинай, – предупреждает она.

– Просто говорю. Я тут ответственный взрослый и...

– Ты не взрослый, и ты бесконечно далек от ответственности. Не ты тот парень, который возглавлял конкурс по прыжкам с крыши лодочного сарая прошлым летом?

– Погодите, вы можете прыгать с этой штуки? – Престон переводит взгляд на лодочный сарай.

Я рассеянно киваю.

– Ага. Даже разбегаться не надо.

– Новый уровень веселья открыт, – счастливо говорит Кури.

Даже Аннализа оживляется.

– О, точно! Эдди рассказывал мне об этом. Они с «Золотыми мальчиками» пытались выяснить, кто сможет прыгнуть ближе всего к платформе для купания.

– Ставлю сто баксов, что это буду я, – заявляет Клэй, вскакивая на ноги.

Остальные следуют его примеру, но Аннализа колеблется, а потом смотрит на меня.

– Точно можно? – спрашивает она. По крайней мере, кто–то признаёт мою власть здесь.

Я сажусь и оцениваю группу, пытаясь понять степень их опьянения. Но я видел, как парни выпили всего по одному пиву, а Аннализа и Блейк едва прикончили свои первые порции этого чудовищного коктейля.

– Да, всё в порядке, – говорю я, и они вчетвером, не теряя времени, срываются с пирса к лодочному сараю.

Блейк задерживается и на мгновение отвлекает меня, начав расплетать косу. Сначала я думаю, что она делает это ради меня, но потом понимаю, что она просто переплетает волосы, чтобы они лежали ровнее.

– Итак, давай проясним, – говорит она. – Ты позволяешь нам прыгать с лодочного сарая, но не разрешаешь мне выпить вторую порцию «Логан Маунтин Дью»?

– Господи, это расшифровка ЛМД? И ещё, это не настоящий напиток.

– Это оригинальный напиток Логанов.

– Тупое название.

– Передам твой отзыв папе, – сладко говорит она.

Блейк откидывает косу, так что она свисает ей на спину, и я замечаю, что она не до конца вытерла пролитый на нее напиток. Розовый ручеек соединился с капелькой пота и скатился по ее ключице, лениво спускаясь вниз, прежде чем исчезнуть в треугольнике с цветочным принтом, прикрывающем левую грудь. Я представляю, как притягиваю ее к себе, облизываю эту липкую розовую линию, пока не добираюсь до груди, оттягиваю купальник в сторону и...

– Уайатт.

Я резко прихожу в себя. Черт. Это все из–за травки. Кого–то от нее клонит в сон, но на меня она действует противоположным образом. Под кайфом я становлюсь возбужденным.

– Ты прыгаешь с нами?

– В смысле «с нами»? – фыркаю я. – Мы оба знаем, что ты не прыгнешь.

– Ещё как прыгну.

– Логан. Ты забыла, что я знаю тебя всю жизнь? Ты даже на балкон второго этажа не можешь выйти без паники.

Ни для кого не секрет, что Блейк унаследовала от матери боязнь высоты. Они с тётей Грейс держали сумки и рюкзаки, когда мы в детстве ходили в парки аттракционов. Однажды я предложил Грейс прокатиться со мной на американских горках, и она спросила, не обкуренный ли я.

– Там не так высоко, – возражает Блейк, но её настороженные голубые глаза обращаются к лодочному сараю. Её друзья уже на крыше, оценивают воду внизу.

– Логан! – кричит Аннализа. – Давай!

Выражение лица Блейк становится суровым, когда она снова обращает внимание на меня.

– Хватит лезть ко мне в голову, – упрекает она.

– Я не лезу к тебе в голову. Я просто напомнил тебе о твоей фобии.

– Это не фобия. И я постоянно поднимаюсь на эту крышу. Она не считается высокой.

– Я никогда не видел, чтобы ты подходила к краю ближе, чем на два метра.

– Я постоянно стою у края.

Я приподнимаю бровь.

– Правда?

– Ну, рядом с краем, – поправляется она. – Оох. Боже мой. Неважно. Вылези из моей головы!

С возмущённым возгласом она сует ноги в шлёпанцы и уходит. Я с интересом наблюдаю, как она поднимается по деревянной лестнице сбоку от лодочного сарая, чтобы присоединиться к новым друзьям. Затем я отвлекаюсь на то, как солнце играет в ее волосах. В этом свете светло–каштановые пряди кажутся почти золотистыми.

Блейк подходит к краю крыши. Её шаги очень осторожные, будто она боится забыть, как ходить, и случайно свалиться с лодочного сарая. Я не хочу смеяться, но смешок все же вырывается. Она не могла услышать его с такого расстояния, но все равно поворачивает голову в мою сторону. Я вижу, как на ее лице мелькает страдание, прежде чем она бросает на меня испепеляющий взгляд.

Я делаю ещё глоток пива и слегка машу ей.

Она смотрит вниз на мгновение, потом поворачивается и перекидывается парой слов с Аннализой. Я сдерживаю смех, глядя, как Блейк идёт обратно к лестнице и топает вниз.

– Всё в порядке? – кричу я с невинной улыбкой.

Она останавливается, чтобы сердито посмотреть на меня.

– Кто–то должен быть в воде, чтобы судить, кто прыгнет дальше всех.

– Ага. Конечно.

Я всё ещё ухмыляюсь, когда она идёт к концу пирса и ныряет в озеро.





Глава 12. Блейк




Чертовски красивая



Аннализа и парни задерживаются до самой ночи. Когда становится холодно, мы перемещаем вечеринку с пирса в гостиную. Там играем в пьяные шарады и «я никогда не...» – последняя игра так быстро скатывается в пошлость, что мы с Аннализой сразу сдаемся. Ее друзья – похотливые придурки. В исполнении очаровательного Кури это звучит не так плохо, но двое других – те еще мерзавцы. Каждый раз, когда Клэй говорит что–то кокетливое, это звучит просто мерзко. А Престон слишком сильно напоминает мне Айзека: у него такие же рыжие волосы и массивное телосложение.

Кстати, о бывшем – он только что написал мне, полный решимости стоять на своем в эскалации ситуации с Горячим Парнем.



ИЗМЕНЩИК: Просто купи новый. Не вижу проблемы.



БЛЕЙК: Я хочу тот, который уже купила.



ИЗМЕНЩИК: Как будто это были твои деньги. Папочка купил его для своей принцессы.



От этого обвинения я прихожу в ярость. Удар ниже пояса. Я бы запросто купила новый тостер, но дело не в этом.

– До сих пор не могу поверить, что ты рассталась с игроком НФЛ, – замечает Аннализа, наблюдая, как я в гневе пишу сообщение своему бывшему.

– Может, его отсеют на сборах, – с надеждой говорю я.

– С тем стартовым контрактом, который ему дали? Не–а. – Клэй бросает пустую бутылку на журнальный столик и встает. – Надо еще пива.

На другом конце дивана Престон закатывает глаза.

– Не понимаю, почему ты порвала с ним. Все профессиональные спортсмены изменяют.

Аннализа в шоке смотрит на него.

– Это не делает ситуацию нормальной, Преc.

– Просто говорю, это часть образа жизни. Думаешь, все их жёны и девушки не в курсе? Они просто закрывают глаза, потому что хотят свои блестящие бриллианты, машины и особняки.

– Ну, мне этого не надо, – возражаю я. – Мне нужен тот, кто не будет мне изменять.

– Честно, я удивлена, что тебя вообще интересовала такая жизнь, – говорит мне Аннализа, звуча озадаченно. – Ты не похожа на ту, кому нравится быть в центре внимания.

– Мне это не нравится, – признаю я. – Но я никогда и не была в центре внимания с Айзеком. И вряд ли что–то изменилось бы, попади он в НФЛ. – Пожимаю плечами. – Я была просто его спутницей. Женщиной при мужчине. Никто на меня и не смотрел, когда я была с ним... – я осекаюсь, вдруг смутившись.

Но это правда, осознаю я. Я была аксессуаром Айзека, за неимением лучшего слова. Милая, скромная девушка из сестринства, которую он мог приводить на мероприятия, которая хорошо смотрелась в платье и могла поболтать с другими девушками, но никогда не крала его внимание.

Чёрт.

Это то, что привлекло его во мне? Почему–то эта мысль меня беспокоит.

Аннализа громко фыркает.

– Я лучше умру, чем буду чьей–то спутницей. В наше время мужчина должен быть позади женщины.

– О, я бы с удовольствием был позади тебя, Лиз, – заявляет Престон, и она показывает ему средний палец.

Я замечаю движение на кухне. Клэй берёт пиво из холодильника. Но вместо того, чтобы вернуться к нам, он оставляет бутылку на стойке и идёт к лестнице.

Это мгновенно настораживает меня. Я ясно дала понять, что они не могут бродить по дому, и, хотя хотелось бы сказать, что я доверяю этим парням, раз они друзья Аннализы, но нет. К сожалению, гости нередко пытаются стащить памятные вещи из кабинета моего отца и Гаррета. Такое уже случалось. А у нас наверху на стенах висят ценные фотографии и несколько джерси в рамках.

– Я сейчас вернусь, – говорю я, перебивая Аннализу на полуслове. – Не хочу, чтобы Клэй бродил по дому один. Пойду приведу его.

– Давай, приведи его, тигрица, – тянет Престон.

Я нахожу Клэя наверху лестницы, что вызывает прилив раздражения.

– Ты что делаешь?

Он смущенно смотрит на меня.

– Прости. Я шёл по следу фотографий. Хотел посмотреть вот эту последнюю. – Он указывает на рамку.

Я слегка расслабляюсь. Поднимаясь по лестнице, я присоединяюсь к нему на просторной площадке, где он любуется фотографией моего отца и Гаррета Грэхема в свитерах «Брюинз», победно вскинувших руки, пока их товарищи по команде празднуют на льду вокруг них. Это был их первый совместный выигрыш Кубка Стэнли.

– Так круто, что ты принадлежишь к хоккейной королевской семье, – говорит мне Клэй с восторгом в глазах.

– Честно говоря, я не большая фанатка хоккея, – признаю я.

– Гонишь.

– Это правда. Я знаю об игре всё, но в свободное время я бы его не включила.

Он склоняет голову набок.

– А что ты включаешь в свободное время?

Я пожимаю плечами.

– Сентиментальные фильмы, от которых я плачу, или реалити–шоу. Еще я слушаю много подкастов.

– А порно смотришь?

Фу. Кто вообще такое спрашивает?

– Не особо, – говорю я.

Он усмехается.

– Это не «нет».

– Нам пора вниз. – Я стискиваю зубы и делаю шаг назад.

– Подожди. – Он тянется к моей руке.

– Что? – Я подавляю вздох.

– Ты хочешь сказать, что не чувствуешь этой связи между нами? Мы весь день флиртовали.

– Ну, ты весь день флиртовал.

Его глаза вспыхивают.

– То есть это было односторонне?

Да, хочется рявкнуть мне. Мои родители всегда учили меня быть прямой и четко давать понять о своих намерениях. «Не оставляй другому человеку возможность гадать», – всегда говорил папа. Если ты не заинтересована, значит, не заинтересована.

Но мой отец – мужчина, и ему никогда не приходилось иметь дело с пьяными парнями, которые выходят из себя, когда им отказывают. Женщине приходится балансировать на очень тонкой грани.

– Пошли вниз, – повторяю я.

Я моргаю, и тут обе его руки оказываются на моей талии, пытаясь притянуть меня ближе.

– Я думаю, ты красивая, Блейк.

– Спасибо, – бормочу я, быстро высвобождаясь из его объятий.

– Давай, один поцелуй.

– Нет.

– Всего один...

Он внезапно отшатывается назад, издавая испуганный визг, как щенок, которого только что пнули.

– Она сказала «нет».

Я оборачиваюсь и вижу на лестничной площадке Уайатта, его зеленые глаза горят от гнева и отвращения.

Клэй быстро приходит в себя и изображает небрежную ухмылку.

– Может, не будешь говорить за девушку?

– Может, не будешь трогать девушку, когда она сказала, что не хочет, чтобы её трогали?

– О, иди на хрен. Как будто ты сам ее не трогал, когда вас было только двое, – усмехается Клэй. – Значит тебе можно с ней спать, а остальным нет...

Не успевает он закончить, как Уайатт припечатывает его к стене. Я отскакиваю, паника подступает к горлу, когда спина Клэя врезается в фотографию, которую он разглядывал. Рамка соскальзывает со стены и с грохотом катится вниз по лестнице, останавливаясь на полпути. Уайатт не обращает на неё внимания. Он занят тем, что держит Клэя за воротник, прижимая предплечье к его горлу.

Холодным, смертоносным голосом, которого я никогда от него не слышала, он произносит:

– Тебе пора валить из моего дома.

Когда Клэй пытается вырваться, Уайатт вдавливает руку глубже в его трахею.

– Прости, что? Ты согласен, что тебе пора?

Глаза Клэя начинают слезиться, он хватает ртом воздух.

– Уайатт, – тихо говорю я, и он отпускает Клэя в мгновение ока, будто подчиняясь этому одному мягкому слогу.

Парень кашляет, схватившись за горло.

– Ты грёбаный псих, чувак.

Будучи мачо, коим он себя считает, Клэй толкает Уайатта локтем, топая к лестнице. А затем удваивает своё мудачество, пнув упавшую фотографию, отчего она отлетает ещё дальше. Рамка не разбилась при первом падении, но теперь это происходит, и она разбивается вдребезги у подножия лестницы.

Я сжимаю губы, потом смотрю на Уайатта.

– Дай мне поговорить с Аннализой. А ты оставайся здесь и успокойся.

Сжав челюсть, он идёт к спальням.

Внизу я нахожу троих парней, болтающихся у задних дверей, пока Аннализа собирает пустые бутылки со стола.

– Ты не обязана это делать, – говорю я ей.

Услышав мой голос, она бросает бутылки.

– Клэй сказал, что Уайатт напал на него? – восклицает она.

– Нет. Уайатт защищал меня, – жёстко говорю я, бросая взгляд в сторону Клэя. Он сверлит меня взглядом в ответ, без тени раскаяния.

Её глаза расширяются.

– Защищал тебя? – Теперь она поворачивается, чтобы уставиться на него. – Что, чёрт возьми, ты сделал, Клейтон?

– Ничего, – говорит парень с угрюмым лицом. – Просто не знал, что тусуюсь с динамщицей.

– Динамщицей? – рычит Аннализа. – Не заставляй меня бить тебе по башке!

Я прячу улыбку.

– Всё нормально, – уверяю я разгневанную девушку. – Просто небольшое недоразумение. Клэй подумал, что мы флиртовали, а это было не так. – Я перевожу взгляд на него. – Верно, Клэй?

Помедлив, он бормочет:

– Верно.

Остальные двое парней виновато улыбаются, прощаясь со мной. Кури благодарит меня за отличный день, который, честно говоря, таким и был, пока Клэй не решил всё испортить своей мерзостью.

Аннализ ждёт, пока трое парней выйдут на улицу, и только потом поворачивается ко мне со вздохом.

– Прости за Клэя. Он становится немного агрессивным, когда выпьет.

– Очевидно.

– Надеюсь, он не зашёл слишком далеко.

– Нет. Просто полез целоваться. Уайатт, наверное, переборщил.

Её губы дёргаются.

– Что? – говорю я.

– Он не переборщил, Логан. Он метил территорию.

Мой лоб морщится.

– Кто? Уайатт?

– О да. Этот парень серьёзно втюрился.

Смех вырывается из моего рта.

– Поверь, нет.

– Поверь, да, – передразнивает она. – Он весь день бросал на тебя взгляды. Очень недружеские взгляды, замечу. Ты ему нравишься. Но, конечно, продолжай отрицать это. В любом случае, – Аннализа искренне улыбается. – Мне понравился сегодняшний день. В следующий раз мы пойдем куда–нибудь вдвоем, да? Мальчики уезжают в понедельник.

– Отлично.

Я запираю дверь и смотрю, как небольшая компания спускается к причалу, где пришвартована их лодка. За весь день Аннализа выпила всего один бокал, так что я уверена, что она благополучно доставит троих пьяных парней домой.

Хотя уже час ночи, и можно было бы подождать до утра, я собираю оставшиеся бутылки и выбрасываю их в мусорку под раковиной, потому что я немного зациклена на уборке. Потом замечаю, что стол липкий, и столешница тоже, и... Ладно, возможно, я зациклена не «немного». Следующие пятнадцать минут я подметаю осколки разбитой рамки и протираю все поверхности на первом этаже, прежде чем наконец плетусь наверх.

Чтобы попасть в жёлтую комнату, нужно пройти мимо голубой, и я замираю перед дверью Уайатта. Потом стучу.

– Ага, – говорит он. Это не совсем «войди», но и не «уйди».

Я открываю дверь и заглядываю. Он стоит у окна, глядя на озеро, но оборачивается, когда я вхожу.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Я в порядке. Он ничего не сделал.

– Он трогал тебя без разрешения.

– И ты решил этот вопрос. Хотя душить его было уже чересчур.

Это вызывает у него кривую улыбку.

– Я его не душил. Он мог бы вырваться, если бы действительно захотел.

Я тереблю кончик косы, и его тяжелые глаза теперь прикованы ко мне. Следят за мелкими движениями моей руки, когда я кручу косу. В отличие от Аннализы, я выпила не один стакан. По крайней мере три ЛМД. И я чувствую это в крови, по тому, как мое тело нагревается под пристальным взглядом Уайатта.

– Можно я кое–что сделаю? – Его голос мягкий и соблазнительный.

Пульс учащается.

– Что?

Он медленно сокращает расстояние между нами, его голая грудь поблескивает в темноте. Не знаю, почему он не включил свет. Лунный свет – единственное, что освещает спальню, отбрасывая тени на его точеные черты.

Ты ему нравишься.

Внезапно я слышу в голове голос Аннализы, которая твердит, что Уайатт неравнодушен ко мне. Но если бы это было так, он бы уже сделал первый шаг. Уайатт не стеснительный. Он не притворяется застенчивым. Я десятки раз видела, как он улыбается своей беспечной улыбкой, чтобы затащить женщину в постель.

Когда он тянется к моей косе, его пальцы касаются моих, и меня словно пронзает током.

– Можно мне просто... расплести это?

Косу, понимаю я. Он имеет в виду мою косу. Внезапно становится трудно дышать. Мне удаётся сглотнуть.

– Да?..

О боже. Может, это и есть шаг.

Он делает шаг?

Время замирает. Я не понимаю, что происходит, и это незнание только усиливает возбуждение. И ощущение опасности. Я стою в спальне Уайатта Грэхема, а его длинные пальцы стягивают резинку и начинают распутывать мои заплетенные волосы. Когда эти пальцы скользят по моим волосам, слегка потянув за них, по спине пробегает дрожь. Я снова могу дышать, но поверхностно. С трудом. Между ног у меня бешено пульсирует. Это меня заводит. Он даже не делает ничего сексуального, а я возбуждаюсь.

Он не сводит глаз с моего лица, но я не знаю, видит ли он меня на самом деле. У Уайатта иногда бывает такой отстраненный взгляд, как будто он увидел что–то божественное и таинственное, недоступное нам, простым смертным.

Наконец, мои волосы распущены. Он зажимает длинные пряди в кулаке и осторожно отводит их в сторону, так что они каскадом падают на одно плечо.

Тишина между нами натягивается, как оголённый провод.

Теперь он смотрит на мои губы. Интересно, думает ли он о том же, о чем и я. Что всего–то нужно пройти дюйм, может, два, и больше не нужно будет притворяться, что это просто дружба.

– Уайатт...

Звук его имени не выводит его из транса. Не думаю, что он пьян, а в начале дня я видела, как он выкурил всего полкосяка. Он подходит ближе и слегка выдыхает, и я чувствую только запах его зубной пасты и шампуня.

У меня пересыхают губы, и я облизываю их. Это быстрое движение привлекает его внимание. Мое сердце пускается в дикий галоп, когда он проводит большим пальцем по моей нижней губе, прежде чем обхватить рукой мой подбородок. Он настолько выше, что мне приходится смотреть на него снизу вверх.

Не знаю, что он видит, но он шепчет:

– Чертовски красивая.

Наши взгляды встречаются. Его грубые пальцы гладят мою щеку.

А потом он дёргается и отпускает меня.

– Прости, – бормочет он, пока моя кожа ноет от потери его прикосновения. – Я просто... Твои волосы натолкнули меня на идею для песни.

– Мои волосы? – слабо переспрашиваю я.

Уайатт заметно сглатывает.

– Никогда не знаешь, когда придёт вдохновение. – Он прочищает горло. – Ты сейчас спать?

– Ага. Наверное.

Он хватает блокнот со стола.

– Круто. Я пойду попишу на пирсе.

– Не забудь включить сигнализацию, когда вернёшься, – говорю я.

Он кивает и уходит.





Без названия





Без названия





Глава




Глава

13.

Блейк



Дерево для секса



УАЙАТТ: Приходи на игровое поле.



Сообщение появляется, когда я наливаю кофе у стойки. Моё сердце замирает. Он хочет, чтобы я вышла и встретилась с ним?

Наверное, это связано с прошлой ночью. С почти поцелуем.

Потому что это точно был почти поцелуй.

Я так думаю.

Я до сих пор не могу осмыслить, что произошло в его спальне. Его пальцы в моих волосах. Его глаза, буравящие меня, словно он пытался заглянуть мне в душу.

Мои ладони потеют от волнения, когда я выношу кофе на улицу и спускаюсь с крыльца. Минуту спустя я вижу, как Уайатт стоит на поросшей травой поляне с другой стороны дома и смотрит на сетку.

Это не то, что я ожидала увидеть, когда он написал «приходи на игровое поле».

Мы называем это место игровым полем, потому что именно сюда приходят все наши отцы, когда в них просыпается дух соперничества и они начинают играть в волейбол, крокет, боулинг на траве или во что–то еще, где можно либо дать пять в знак поддержки, либо выкрикивать ругательства в адрес соперника.

Вчера на поляне ничего не было.

Сегодня есть сетка. Не стандартная волейбольная, а на пару футов ниже.

Сжимая ручку кружки, я подхожу к нему.

– Бадминтон?

– Ага, похоже, – отвечает он, не сводя с меня глаз.

– Ты её поставил?

– Нет. Должно быть, Генри сделал это, пока мы спали.

– Ладно, я сейчас выдвину гипотезу, и мне нужно, чтобы ты серьёзно её обдумал. – Я на мгновение поджимаю губы. – Как думаешь, Управляющий Генри может быть одним из призраков Тахо?

– Нет, – говорит Уайатт.

– Ты даже не рассмотрел эту вероятность!

– Потому что это глупо.

– На, подержи. – Я вручаю ему свою кружку и достаю телефон. – Напишу папе, чтобы он объяснил появление сетки.



БЛЕЙК: Почему снаружи стоит сетка для бадминтона?



ПАПА: О, мы только вчера вечером решили. Турнир по бадминтону состоится этим летом, когда мы все будем там. Участие обязательно. Джи составляет таблицу.



Я стону от досады.

– Они собираются заставить нас участвовать в турнире, и у них есть таблица.

– Почему они вечно делают эти таблицы? – вздыхает Уайатт.



БЛЕЙК: Мы ничему не научились после того турнира по боулингу на траве? Вы с Дином тогда неделями не общались.



ПАПА: Потому что он грёбаный обманщик.



БЛЕЙК: Я пошла.



Я убираю телефон в карман и вопросительно смотрю на Уайатта.

– Ты хотел ещё что–то обсудить?

– Нет. Это всё. – Он засовывает большие пальцы за пояс спортивных штанов, отчего они сползают ниже. О нет. Я вижу край V–образной линии. Это слишком отвлекает.

Я заставляю себя поднять взгляд.

– Совсем ничего? – настаиваю я.

– Не–а.

Моё разочарование растёт. Серьёзно? Мы просто проигнорируем это? Он защищал мою честь прошлой ночью, расплёл мне косу, как какой–то сексуальный стилист, и почти поцеловал меня. Но «не–а». Ничего интересного, ребята.

Раздражённая, я допиваю остатки кофе.

– Ладно, отлично. Тогда я пошла.

– Погоди. Ты куда? – Он рассматривает мой наряд – велосипедки, рашгард и кроссовки, словно видит меня впервые. – Почему ты выглядишь так, будто собралась на триатлон?

– Я иду в поход со Спенсерами. Они заберут меня на пирсе через десять минут.

– Прости, но ты что, собираешься плыть на лодке, а потом идти в поход с этими сумасшедшими?

– Они не сумасшедшие.

– И как ты вообще с ними связалась? – требовательно спрашивает Уайатт.

– О, Маленький Спенсер написал мне в директ.

– Мне это не нравится.

– Какая часть?

– Любая, – раздражённо говорит он. – Случайные мужики пишут тебе в директ. Заманивают на свою лодку, приглашая в очень подозрительный поход...

– Почему он подозрительный? Мы просто идём посмотреть на дерево Дарли и Рэймонда рядом с поместьем Локлинов.

– На дерево для секса? – голос Уайатта звучит возмущённо.

– Ага.

– Давай разберёмся. Ты позволяешь двум взрослым мужикам увезти тебя на лодке, чтобы ты могла взобраться на скалу и увидеть дерево, на котором призрак, обитающий на нашем пирсе, трахался со своим любовником, прежде чем он ушёл от неё к её сестре? Ты буквально умоляешь, чтобы тебя убили.

Я наклоняюсь, чтобы похлопать его по руке.

– Знаешь, если бы вы с моим папой устроили соревнование по гиперопеке, я честно не знаю, кто бы победил. То же самое касается и того, кто из вас более сумасшедший.

Уайатт сжимает челюсть.

– Дай мне пять минут, чтобы я мог переодеться.

– Ты не едешь с нами, – протестую я. Он уже топает к дому.

– Еду.

– Ты сказал, что тебе нужно писать сегодня...

– Займусь этим позже, – бросает он через плечо.





Спенсеры забирают нас на своей арендованной лодке и даже не пытаются скрыть, что разглядывают Уайатта, пока тот поднимается на борт. Я их ни в чем не виню. На нем шорты цвета хаки, походные ботинки и обтягивающая белая футболка, подчеркивающая пресс. В солнцезащитных очках и бейсболке, закрывающей лицо, он похож на сорванца.

Из–за ветра трудно разговаривать, поэтому я откидываюсь на спинку и наслаждаюсь брызгами, которые попадают мне на лицо, пока лодка качается на волнах. Не проходит и пятнадцати минут, как Большой Спенсер сбавляет скорость, и мы подплываем к небольшой бухте, окруженной высокими соснами. Небольшой причал выступает из скалистого берега, и он осторожно подплывает к нему, пока Маленький Спенсер запрыгивает на шаткую деревянную платформу и привязывает нас к причалу.

Уайатт выпрыгивает из лодки и протягивает мне руку. Я берусь за нее, не обращая внимания на электрический разряд, который проходит по всему телу. Ненавижу то, как сильно он на меня влияет. Дурацкие феромоны.

– Это прямо здесь, – говорит Маленький Спенсер, когда мы все оказываемся на суше. Сегодня на нём очередная футболка с Молли Мэй, небесно–голубая, с бахромой по краю, потому что Молли Мэй носит костюмы с бахромой на всех своих шоу.

– Вы уже были здесь? – спрашиваю я, пока мы идём за ними к началу тропы.

– Несколько раз. Мы провели здесь ночь на прошлой неделе.

– Правда? – удивлённо спрашиваю я.

Большой Спенсер кивает.

– Разбили лагерь прямо под деревом. Думали, может, она захочет вернуться к своему возлюбленному.

– Конечно, – торжественно говорит Уайатт. – Кто бы не захотел.

Маленький Спенсер закатывает глаза.

– Всё нормально, красавчик. Ты не обязан верить.

– Вы здесь ночевали? Но это же частная собственность? – спрашиваю я.

– Только не дерево, – самодовольно говорит Большой Спенсер. – Мы проверили все кадастровые карты, чтобы определить границы участков. Земля Локлинов заканчивается в полумиле к востоку от дерева.

Мы поднимаемся по тропе, которая достаточно широка только для двоих. Спенсеры оказываются на удивление спортивными, уносясь вперёд. Мы с Уайаттом идём следом, молча переступая через разросшиеся корни и отодвигая ветки, свисающие слишком низко над тропой.

Только когда Спенсеры оказываются вне зоны слышимости, Уайатт бросает на меня взгляд и понижает голос.

– Насчёт прошлой ночи.

– О, – ярко говорю я, – мы наконец поговорим о том, как ты чуть не поцеловал меня?

– Я не чуть не поцеловал тебя, – бормочет он.

– Правда? То есть ты не впал в какой–то романтический транс, не распустил мне волосы, не трогал мой рот и не наклонялся для поцелуя?

Когда я слышу откровенное хихиканье впереди, до меня доходит, что Спенсеры не так далеко, как я думала.

– Это был не романтический транс, – возражает он. – Это был музыкальный транс.

– Музыкальный транс, – с сомнением повторяю я.

– Ага. У меня в голове звучала музыка. Может, из–за твоих волос. Не знаю. У меня возникла идея для песни, и я погрузился в мысли. – Он бросает на меня косой взгляд. – Я не собирался тебя целовать.

– А, ну если ты так говоришь.

Раздраженно ворча, он ускоряет шаг и вскоре обгоняет Спенсеров.

Маленький Спенсер замедляется, дожидаясь меня. Когда мы идём рядом, он бормочет:

– О, этот парень определённо собирался тебя поцеловать.

Я чувствую себя отмщённой.

– Верно?

Проходит ещё десять минут, прежде чем мы добираемся до вершины утёса, и ещё пять, прежде чем Большой Спенсер кричит:

– Сюда.

Дерево оказалось впечатляюще большим. Это одинокая сосна, но не какая–нибудь хилая. Ствол массивный, искривленный от старости, а высокие ветви раскинулись широко и неровно, отбрасывая тень на высокую траву. У подножия пробиваются сквозь землю полевые цветы, а одна из нижних ветвей дерева свисает достаточно низко, образуя естественную скамью, на которой можно сидеть.

– Ух ты, как красиво, – восхищаюсь я.

– Правда? – сияет Маленький Спенсер. – Можно прямо представить, как Дарли и Рэймонд приезжали сюда и трахались, да?

– Ну, я не представляла, как они трахаются, но... да.

Я подхожу к дереву, вдыхая запах сосновых иголок и земли. Я почти ожидаю найти инициалы, вырезанные на коре, романтическое сердце с ДГ и РЛ внутри, но на нем нет ничего, кроме неровных, шелушащихся участков коры.

– Значит, Рэймонд жил вон там? – Я всматриваюсь в склон вдалеке, пытаясь разглядеть дом Локлинов сквозь сосны. С воды видно огромное поместье, но отсюда – нет.

– Ага, – подтверждает Большой Спенсер. – И, согласно легенде, каждую ночь он тайком выбирался сюда, чтобы встретиться с Дарли.

– Чтобы потрахаться, – вставляет Маленький Спенсер.

– Что это за легенда? – раздраженно спрашивает Уайатт. – Типа, есть какие–то реальные доказательства, что они встречались именно у этого дерева? Может, это просто случайное дерево, которое втянули в эту историю против его воли.

– Мы читали об этом в интервью, – защищаясь, говорит Маленький Спенсер. – Члены семьи Локлинов говорили об этом на протяжении многих лет.

– Ладно, и какие доказательства они предоставили? – бросает вызов Уайатт. – Кроме того, что слышали это в историях, передаваемых из поколения в поколение?

– О, то есть ты не доверяешь устным свидетельствам? – парирует Маленький Спенсер. – Из тебя вышел бы ужасный историк. Кто хочет батончик мюсли?

Я моргаю от резкой смены темы.

– А, нет, спасибо. Я в порядке.

– Я тоже, – говорит Уайатт.

– Как хотите. – Маленький Спенсер роется в своей поясной сумке, смотря на Большого Спенсера. – С шоколадной крошкой или овсяный, милый?

Пока Спенсеры сидят на ветке–скамье и жуют свои батончики мюсли, я отхожу в сторону с телефоном в руках. Пока мы здесь, можно сделать несколько фотографий. Уайатт подходит ко мне, пока я делаю снимок озера.

– Ты уже спокойнее относишься к этому походу–убийству? – спрашиваю я его.

– Ага, – неохотно говорит он. – Они кажутся безобидными.

– Я же говорила.

Я поворачиваюсь, чтобы сделать пару фото дерева для секса.

– Не могу представить, что можно любить кого–то так сильно, что захочется покончить с собой, если этот человек разобьет тебе сердце, – задумчиво говорю я. – А ты?

– Лично я? Нет. Я не могу представить, что когда–нибудь испытаю такие глубокие чувства.

– Это противоречит кодексу бабника?

Он закатывает глаза.

– Осторожнее, Блейки... Продолжай использовать «бабник» как оскорбление, и я всем расскажу, что ты меня слатшеймила (прим. пер.: в русском языке это слово прижилось именно в такой форме, в значении «осуждать кого–то за неразборчивость в связях с партнерами»).

– Не называй меня Блейки, – ворчу я. – Только Джиджи имеет право на это. И мы оба знаем, что ты сам напрашиваешься на этот ярлык. Ты из кожи вон лезешь, чтобы дать понять девушкам, что ты с ними ради приятного времяпрепровождения, а не для отношений.

На это он пожимает плечами.

– Нет ничего плохого в том, чтобы знать свои пределы.

– Но ты же был влюблён, правда?

Уайатт кивает.

– Много раз. Но не такой любовью, о которой мы говорим. – Он замолкает на мгновение, потом задумчиво продолжает. – Думаю, я могу это представить. Что чувствовала Дарли к Рэймонду. Любовь, настолько всепоглощающую, что, когда она уходит, ты не хочешь жить дальше. Не хочешь исцеляться.

Я кусаю губу, потрясённая внезапной серьёзностью.

– Это как... – Он снова замолкает. – Ты просто хочешь перестать существовать в мире, где она тебя больше не любит. Потому что стереть себя менее больно, чем оставаться жить без неё.

У меня перехватывает дыхание, по телу разливается странное ощущение. Для человека, который называет себя «Мистером Веселье», он очень глубоко рассуждает о любви.

– Ты когда–нибудь чувствовала что–то подобное? – хрипло спрашивает Уайатт.

Я медленно качаю головой.

– Нет. Но я думала, может, с Айзеком... – Я замолкаю, не зная, к чему веду. – Айзек вел себя так, будто любил меня. Он был слишком эмоционален в проявлении своих чувств, особенно на публике... все эти грандиозные жесты и признания в любви... – Я сглатываю комок в горле. – Но я не думаю, что он чувствовал хоть что–то из того, что ты только что описал.

Тень дискомфорта пробегает по лицу Уайатта, будто он осознал, как глубоко мы забрались.

– Эх, – наконец говорит он. – Из этого вышла бы отличная песня о любви, но в реальной жизни? Это, наверное, переоценено.





Семейная тусовка Грэхемов




ГАРРЕТ: Ребята, Грэхемы должны выиграть турнир по бадминтону. Давайте сделаем это.



РАЙДЕР: А если выиграем мы с Джиджи? Мы же Райдеры.



ГАРРЕТ: Ты Грэхем, сынок. Веди себя соответственно.





Логаны




Логаны



ДЖОН: Я хочу, чтобы вы знали: я обожаю вас обеих, вы – весь мой мир, и я готов отдать за вас жизнь.



ГРЕЙС: Но?



ДЖОН: Но когда дело доходит до игр в Тахо, мой партнёр – Элли. У нас с ней отличное взаимопонимание, и мы не собираемся ничего менять.



БЛЕЙК: Мам, как ты до сих пор с ним не развелась?





Гены Дина




Гены Дина



ДИН: Если Ди Лаурентисы не победят, вы опозорите наш род. Бо, Айви, вам надо поднапрячься. Я бы попытался, но мне досталась Грейс.



ЭЛЛИ: А я?



ДИН: Ты для нас мертва. Ты была изгнана из семьи, когда четыре года назад выбрала его своим партнёром.



БО: Прости, мам, но он прав.



ЭЛЛИ: У нас с ним отличное взаимопонимание, и мы не собираемся ничего менять.



АЙВИ: Я отказываюсь участвовать в этом чате, пока кто–нибудь не сменит название.



ЭЛЛИ: Айви права. Мои гены явно лучше.



ДИН: Кто–то что–то сказал? Мне кажется, я слышу чей–то голос, но это может быть предатель, а мы в «Генах Дина» не признаём предателей.





Время Такеров




Время Такеров



ДЖОН: Дорогие, мы с вашей мамой очень любим вас. Но победу заберём мы, даже если нам придётся стереть вас в порошок.



АЛЕКС: Я тоже люблю тебя, папочка.



ДЖЕЙМИ: Люблю тебя, пап.





Глава 14. Блейк




Глава 14. Блейк



Приготовься проглотить мой волан



– Давай поиграем, – предлагаю я, когда мы возвращаемся домой. Я не ожидала, что поход окажется таким утомительным, и мне отчаянно хочется разрядить обстановку. Разговор с Уайаттом о всепоглощающей любви сбил меня с толку.

– Во что? – рассеянно спрашивает он.

– В бадминтон.

– Серьёзно?

– Почему нет? Наши чокнутые отцы будут счастливы узнать, что мы начали тренироваться раньше времени.

– Точно. – Уайатт поворачивает бейсболку козырьком назад. – Ладно. Я в деле.

После быстрой переписки с его отцом, мы узнали, что Управляющий Генри сложил весь инвентарь в лодочном сарае, так что пока Уайатт идет за ним, я бегу в дом за бутылками с водой. Когда я возвращаюсь, Уайатт уже на площадке. Он снял футболку, так что теперь на нем только эти развратные шорты цвета хаки и кепка задом наперед. Боже, помоги мне.

Жарко, так что я тоже снимаю футболку, оставаясь в спортивном топе и велосипедках. Я затягиваю шнурки на кроссовках, чтобы не споткнуться на корте.

– На тебе лифчик. – Хмуро говорит Уайатт.

– О нет. Это заставит тебя снова захотеть меня поцеловать?

Закатывая глаза, он протягивает мне ракетку, жонглируя в другой руке парой воланчиков.

– Ты знаешь, как играть, да?

– Нет, – бодро отвечаю я. – Но я так понимаю, нужно просто лупить через сетку со всей дури?

– Ну, в общем–то, да. Но когда волан...

– Пожалуйста, перестань меня заводить.

Он фыркает.

– Птичка. Официальное название – волан.

– И кто его так назвал? Наверное, какой–нибудь мужик с маленьким членом, да?

Уайатт смеётся громче.

– Почему сразу с маленьким?

– Потому что он буквально обращается с ним как с космическим шаттлом. Как будто он хочет, чтобы это была ракета. Но это не так. Вот он и компенсирует через бадминтон.

(*шутка строится на том, что «shuttle + cock» – это как «шаттл + член», и человек, который назвал волан, используя слово «шаттл», очевидно, хотел метафорически преувеличить «свой» член.)

– Да, именно так всё и есть.

Мы разбегаемся по разные стороны сетки. Я поправляю хват на ракетке.

– Проигравший моет посуду всё оставшееся лето, – кричу я.

– Я не принимаю это пари.

– Боишься?

Он крутит ракетку, рисуясь.

– Нет, я просто знаю, что никогда нельзя делать ставку на то, что спортивный результат будет в твою пользу. Что, если я споткнусь о камень и сломаю ногу? Тогда ты выиграешь по умолчанию.

– Знаешь, кто бы не споткнулся и не сломал ногу?

– Кто?

– Хороший игрок в бадминтон.

– О, иди на хрен. Никаких ставок.

– Ладно. Победитель получает славу.

Хотя он, типа, на десять футов* выше меня, я довольно спортивная, так что матч с самого начала оказывается напряжённым. (*десять футов – примерно 3 метра. Блейк гиперболизирует).

Уайатт подбрасывает волан в воздух, а затем с громким шлепком отбивает его, и тот с неожиданной скоростью летит в мою сторону.

Я делаю выпад, мои кроссовки скрипят по траве. Каким–то чудом мне удается отбить его достаточно сильно, чтобы он рванул назад. Ничего себе. Да у меня талант.

Игра быстро набирает обороты. Внезапно мы уже не просто перекидываемся. Мы на пределе. Уайатт прыгает, чтобы отбить волан, приземляется на бок и едва успевает перебросить его обратно через сетку. Когда он летит обратно в мою сторону, я даже не пытаюсь играть красиво. Я отбиваю его так, будто хочу положить конец его карьере профессионального бадминтониста.

– Иди ты! Это был удар в корпус! – кричит он, задыхаясь от смеха.

– Играй лучше, милый, – говорю я ему, изящно крутанув ракетку.

– Ты слишком жестко играешь, – сообщает он мне.

– В чём дело, Поющий Мальчик? Не вывозишь накал?

– Поющий Мальчик? Не смей насмехаться над музыкой.

– Я насмехаюсь не над музыкой. Я насмехаюсь над тобой.

После моей следующей подачи наш розыгрыш состоит из десяти ударов. К тому времени, как я пропускаю одиннадцатый, мы оба тяжело дышим.

Пот стекает по виску Уайатта, когда он снова поднимает ракетку.

– Приготовься проглотить мой волан, Логан.

– Как же двусмысленно это звучит, – отвечаю я сквозь смех.

Мы оба начинаем блестеть от жары. Пот стекает по груди и покрывает лицо. Я объявляю тайм–аут и бегу к холодильнику за кубиками льда. Растираю их по шее и ключице, довольно вздыхая от ощущения прохлады. Мне даже в голову не приходит, что я могу выглядеть соблазнительно, пока Уайатт не смотрит на меня поверх бутылки с водой, которую он пьет.

– Веснушка, – предупреждает он, вытирая воду с уголка рта. – Тебе нужно прекратить.

– Прекратить что?

– Не знаю. Пытаться меня соблазнить.

У меня отвисает челюсть.

– Ты такой самовлюблённый.

– Правда? То есть ты не для меня растирала лёд по своим сиськам?

– А это работает? – с вызовом спрашиваю я.

– Значит, для меня.

– Нет, я просто говорю: если ты думаешь, что я пытаюсь тебя соблазнить, и ты поддаёшься соблазну, то проблема, наверное, в тебе.

Мы смотрим друг на друга.

– Эта гребаная динамика, – бормочет он.

Да, это очень странно. Тут я с ним согласна. Мы всё время спорим. Постоянно подкалываем и испытываем друг друга. Но это не враждебность. Он просто пробуждает во мне эмоции.

А еще он настолько красив, что я не могу связно мыслить. Солнце заставляет блестеть капельки пота на его груди, подчеркивая восхитительные кубики пресса. У меня текут слюнки, когда я смотрю, как капелька пота скатывается с изгиба его ключицы и скользит по торсу, прокладывая путь через лёгкую дорожку волос, указывающую на пояс его шорт.

– Я не пытаюсь соблазнить тебя, – говорю я, обретая дар речи. – Мне жарко. – Я закидываю кубик льда в рот и громко хрущу им. – Ну же. Давай продолжим игру, чтобы я могла окончательно тебя опозорить.

Мы оба мокрые от пота к тому моменту, когда заканчиваем. Уайатт выходит победителем, но я реально впечатлена собой. Я не ожидала, что буду из всех возможных занятий так хороша в бадминтоне. Может быть, я приложу все усилия на этом семейном турнире, который планируют устроить отцы.

Я сгибаю правое запястье и с удивлением чувствую, что оно болит.

– Господи. Кто бы мог подумать, что от взмахов воланом так заболят мышцы?

Уайатт вздыхает.

– Пожалуйста, никогда больше не используй фразу «взмахи воланом».

– Слишком сексуально?

– Очевидно.

Ухмыляясь, я кладу ракетку на холодильник.

– Пойду в душ, а потом приготовлю ланч. Что бы ты хотел съесть?

– Бургеры? – предлагает он.

– Конечно. Приготовлю, когда выйду из душа.

– Я уберу инвентарь, – говорит он, наклоняясь, чтобы поднять с земли волан. – Всё это нужно вернуть в лодочный сарай. Увидимся через пару минут.

Я иду в дом смывать слои пота с тела, потом переодеваюсь в свободный сарафан и собираю мокрые волосы в хвост. Когда проверяю телефон, вижу пропущенный вызов от Бо Ди Лаурентиса и быстро нажимаю на его имя, чтобы перезвонить.

Вместо «привет» Бо отвечает:

– Ты мне нужна.

– Что случилось? – мгновенно спрашиваю я. – Кого нужно убить?

Я лишь наполовину шучу. По правде говоря, «Золотые мальчики» – это мои самые близкие друзья, с которыми я и в огонь, и в воду, особенно Бо. После того как мы переспали, все могло пойти наперекосяк, но, к моему облегчению, с той ночи между нами не возникло неловкости. Это лишь подтверждает, что он был идеальным кандидатом на эту роль. Он был не только нежен и терпелив, но и прекрасно вел себя после. Честно говоря, Бо – лучший парень из всех, кого я знаю.

– Остальных наших родственников, – отвечает Бо. – Мы их разгромим. Ты и я. Два Б.

– Прости, это из–за турнира по бадминтону?

– Ага, только что по трубам просочилось, что...

– По каким трубам? – перебиваю я со смехом.

– Из мужского чата. Нам только что сообщили, что у нас будут смешанные пары. Следовательно, я заявляю на тебя права как на свою партнёршу.

В наушнике раздаётся жужжание.

– Подожди. Мне пришло сообщение.

– Даже не смей отвечать, – рычит Бо. – Это Эй Джей.

Я наклоняю телефон, чтобы взглянуть на экран. И точно – сообщение от Эй Джея Коннелли.



ЭЙ ДЖЕЙ: Эй, Би. Ты должна стать моей партнёршей на турнире по бадминтону.



– Он хочет быть твоим партнером, да? – спрашивает Бо. – Скажи ему, что он опоздал.

– Ну не знаю, – дразню я. – У него на пару фунтов мышц больше, чем у тебя.

– Блейк Джозефина Логан, – предупреждает он. – Помни, кто подарил тебе твой первый оргазм...

Я взрываюсь смехом.

– Даже не смей использовать это против меня во имя бадминтона.

Его тон становится умоляющим.

– Ну давай, я первый попросил. Скажи «да».

– Конечно, ладно, да.

– Да! Я люблю тебя! Спасибо, Би.

– Пожалуйста. Ладно, мне нужно готовить ужин.

– Подожди, как там дела на Тахо? Я слышал, Уайатт там.

– Ага, он здесь, пишет музыку.

– Вы много тусуетесь вместе?

– Немного. Но ты его знаешь. Он погружен в свой собственный мир, когда дело доходит до его музыки. А я изучала историю привидений на озере. Сегодня мы ходили посмотреть на дерево, где мой призрак встретил своего тайного возлюбленного, прежде чем она утопилась.

Пауза.

Потом Бо вздыхает.

– Ты такая зануда. Не могу дождаться, когда увижу тебя.

– Взаимно.

Попрощавшись, я открываю сообщение Эй Джея, чтобы ответить.



БЛЕЙК: Прости, но я уже занята.



ЭЙ ДЖЕЙ: Мудак. Теперь я застряну с Айви.



БЛЕЙК: А твоя девушка разве не приезжает в этом году?



ЭЙ ДЖЕЙ: У Тары нет ни одной спортивной косточки в теле.



БЛЕЙК: Можешь попробовать договориться с Алекс.



ЭЙ ДЖЕЙ: Она будет с Уайаттом.



ЭЙ ДЖЕЙ: Пошла ты, Блейк Джозефина. Вечно ты выделяешь любимчиков.



БЛЕЙК: Я тебя тоже люблю, Адам Дженсен.



Спускаясь вниз, я отправляю сообщение в наш семейный чат.



БЛЕЙК: Ребята, этот турнир заходит слишком далеко. «Золотые мальчики» готовы поубивать друг друга, лишь бы попасть в одну команду со мной. А ведь это должно было быть весело.



ПАПА: Это кровавая битва не на жизнь, а на смерть. Нет ничего серьёзнее этого.



Сама виновата. Я должна был понимать, что не стоит ждать от отца здравого смысла.

На кухне я нарезаю помидор и готовлю остальные ингредиенты для бургера. Уайатта нет на террасе, и я замечаю, что мангал даже не разожжен, поэтому выхожу на веранду и оглядываюсь в поисках него. Когда мой взгляд находит его, я чуть не давлюсь языком.

Он стоит под уличным душем за лодочным сараем.

Голый. Держится за свой член.

О.

Вот уж у кого запястье не болит.

Я не могу дышать, сердце бешено колотится о рёбра. Одна рука Уайатта прижата к деревянной стене, а сам он слегка наклонился вбок, так что мне открывается прекрасный вид не только на его великолепный член, но и на упругую задницу.

Его тело потрясающее, как я и предполагала.

Я застыла на месте, завороженно наблюдая, как его кулак скользит по длинному толстому стволу. Знаю, что должна уйти, но ноги меня не слушаются.

А потом становится слишком поздно, потому что он поворачивает голову, и наши взгляды встречаются.





Глава 15. Уайатт




Иногда друзья достают свои члены



Мне нужно остановиться. Я определенно должен остановиться.

Я держу руку на своём члене, а взгляд Блейк Логан прикован к нему. Ничем хорошим это не кончится. В переносном смысле. Дрочка всегда кончается для меня отлично.

Хоть я и знаю, что это неправильно, но не могу отвести взгляд. Она слишком далеко, чтобы разглядеть те неповторимые черты её лица, что преследуют мои фантазии. Серые крапинки, плавающие среди голубого неба в ее глазах. Веснушки, усыпающие щёки и переносицу. Веснушки на груди, разбросанные по ключицам и холмикам. Я представляю её идеальные розовые соски, и воспоминание о них заставляет меня вбиваться в кулак сильнее.

На террасе Блейк приоткрывает губы, и теперь я представляю, как они обхватывают меня. Она стоит у перил, но в моей голове она опускается передо мной на колени, и вместо того, чтобы трахать кулак, я трахаю её рот. Эти сладкие губки плотно обхватывает головку моего члена.

Она завороженно смотрит на меня. Это неправильно во многих смыслах, но мне все равно. Здравый смысл улетучился, уступив место жару, который разливается по моим венам, когда вся кровь в теле устремляется к моему твердому члену.

Теплая вода из душевой лейки стекает по моей груди и телу. Я сдерживаюсь, чтобы не ускориться, потому что, если я кончу сейчас, этот момент закончится, а я хочу, чтобы она продолжала смотреть. Возможно, это самая горячая сцена, на которую я когда–либо дрочил, а ведь она даже не голая.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать стон, но он все равно вырывается. Под пристальным взглядом Блейк я сжимаю набухшую головку, и из нее вытекает предэякулят. Мой член блестит от влаги, когда я скольжу рукой вверх–вниз по стволу.

Смотри на него, детка, – безмолвно умоляю я её. – Смотри, что ты со мной делаешь.

Я чувствую, как нарастает возбуждение. Приближается оргазм. Яйца подтягиваются, я на грани, но еще не готов кончить, поэтому замедляю движения, стараясь не переступить черту.

Теперь я дышу короткими прерывистыми вдохами. Голова кружится. Я могу думать только об удовольствии, которое только усиливается от того, что Блейк это видит. У меня болят яйца, и я крепко сжимаю свой член, проталкивая его сквозь пальцы, представляя, что трахаю ее рот, ее киску, всё, что она мне позволит.

К чёрту.

Мне нужно кончить.

Я хочу, чтобы она это видела.

Я ускоряюсь и через несколько секунд содрогаюсь от оргазма, волны удовольствия прокатываются по всему телу, пока я не начинаю задыхаться. Я кончаю повсюду. На руку, на пресс. Струи спермы стекают из моего кулака на пол. Я продолжаю двигать рукой сквозь сногсшибательный оргазм, выдавливая каждую каплю, а Блейк смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

К тому времени, как оргазм стихает, я обессилен. Но член всё ещё твёрдый. Он хочет продолжения. Я его не виню. Это была лишь разминка.

Я прерывисто вздыхаю и откидываю волосы с лица, прежде чем выключить воду. Когда я оборачиваюсь, терраса пуста. Блейк исчезла.





Мы ведем себя так, словно ничего не произошло.

Возможно, это не самый зрелый подход, но, похоже, он устраивает нас обоих. Я жарю бургеры, Блейк готовит картофельный салат, и мы едим на террасе. Пока я убираю со стола и мою посуду, она сидит за столом и читает книгу, которую взяла в библиотеке.

– Есть новости о Дарли? – спрашиваю я, закончив уборку.

Она поднимает голову, и её высокий хвост перекидывается через плечо. Как обычно, мне не терпится распустить ее волосы. Тем более теперь, когда я их потрогал. Когда я знаю, какие они шелковистые на ощупь.

Сегодня утром я ей соврал. Я собирался ее поцеловать. Я был в секунде от того, чтобы зацеловать её до беспамятства. Чудо, что мне удалось устоять перед соблазном, но я рад, что устоял. Из–за этого я не спал всю ночь и писал. Всё–таки есть что–то притягательное в неудовлетворённом желании и глубокой тоске.

И все же мне нужно перестать так искушать судьбу. Сейчас я не могу позволить себе отвлекаться, ведь со дня на день мне позвонит Тоби Додсон, чтобы обсудить мой «новый материал». Так что... мне нужен новый материал. Мне нужно писать. Сосредоточиться на музыке, а не на веснушчатой искусительнице, которая решила испортить мне лето.

Мы с Блейк можем быть друзьями. Дружба безопасна. Никакого давления, никаких ожиданий, мы просто иногда вместе ужинаем, играем в бадминтон...

И ты дрочишь перед ней, – язвит внутренний голос.

Ладно. В ретроспективе это был не самый умный мой шаг. Но это была просто небольшая оплошность. Иногда друзья достают свои члены и кончают на себя, пока другой друг смотрит.

У тебя просто нереальные навыки самоконтроля, – сообщает мне этот голос.

Чёрт с ним. Я перешёл черту, как и два года назад в канун Рождества. Но это заканчивается прямо сейчас. Начинается дружба.

– Это не книга о Дарли, – рассеянно говорит Блейк, переворачивая страницу. – Я читаю об истории пазлов.

Ну еще бы.

– Поясни? – усмехаюсь я, плюхаясь в кресло напротив неё и закуривая сигарету.

Блейк пожимает плечами.

– Мне стало интересно, как пазлы стали популярными, и я нашла книгу об этом. На самом деле, это очень круто.

– «Круто» и «пазлы» – не самые подходящие друг другу слова.

– Говорит парень, который собирал пазл до моего появления. – Она кладёт книгу. – Я только что узнала, что первые пазлы даже не назывались пазлами. Их называли «разрезанные карты», потому что один картограф в восемнадцатом веке наклеивал карты на деревянную доску, а потом разрезал по линиям государственных границ, чтобы создать географические головоломки. Их использовали в школах. Круто, правда?

– Опять ты неправильно используешь слово «круто», – говорю я ей, но мне нравится, с каким энтузиазмом она рассказывает о таких случайных вещах. И, по правде говоря, в ее изложении они действительно звучат круто.

Ее телефон вибрирует, и она наклоняется вперед, чтобы проверить его. Ее лицо светлеет.

– О, классно. Маленький Спенсер прислал ссылку на последний эпизод их подкаста. Мне дали посмотреть заранее.

– В этом подкасте они просто сидят вдвоем и говорят о призраках? – Я замолкаю на мгновение. – Ответь честно: мы уверены, что эти парни не вломятся к нам среди ночи и не убьют нас, чтобы превратить в призраков?

– Почти уверена. Но если они это сделают, я позабочусь, чтобы убили сначала меня, чтобы выиграть тебе время, – великодушно говорит она.

Я усмехаюсь.

– Спасибо. Я ценю это, Веснушка.

– И подкаст не только о призраках. Вообще обо всём сверхъестественном. И там просто Маленький Спенсер говорит в микрофон.

– Он разговаривает сам с собой?

Блейк ухмыляется.

– Ну, он разговаривает с аудиторией. Но да. Большому Спенсеру не нравится, как его голос звучит в записи. – Она берёт книгу. – В общем, я хочу почитать дальше. Какие у тебя планы на остаток дня?

– Писать. Засяду в оранжерее. Наверное, пропущу ужин.

Она приподнимает бровь.

– До тебя наконец доходит? Песня?

– Начинает, – признаю я. – Но не надейся.

– Нет, я буду надеяться за нас обоих. Иди напиши эту песню, Грэхем.

Она одаривает меня одной из своих безудержных улыбок, и я заставляю себя отвернуться, потому что у меня нет силы воли, когда она так мне улыбается.

Остаток дня мы проводим порознь. Я хватаю гитару и сбегаю в оранжерею сбоку от дома. Подпитываемый ее улыбкой, я строчу текст и перебираю мелодию, которая звучала у меня в голове с тех пор, как мы ходили к дереву для секса. В ней столько потенциала, что я делаю то, что делаю редко. Достаю телефон и записываю, как пою, а затем отправляю сырую запись Коулу, чтобы узнать его мнение.

Потому что, чёрт возьми.

Эта песня... может получиться хорошей.





Позже вечером я вознаграждаю себя за продуктивный день, стащив из бара бутылку виски. Это мамин любимый, до чертиков дорогой, но, думаю, она не обидится, если я немного побалую себя.

Устроив стакан на колене, я сажусь в кресло на террасе и смотрю на тихое озеро. Лёгкий ветерок доносит запах сосны и дыма от костра. Кто–то развёл огонь неподалёку. Но всё, что я чувствую, это резкое, тёплое жжение виски.

– Можно мне немного?

Блейк сворачивается калачиком в кресле рядом со мной, протягивая пустой стакан. Я смотрю на него секунду, потом пожимаю плечами. Ладно. Не могу же я вечно её опекать. К тому же, насколько я видел, она почти не пьёт, а когда пьёт, знает свою норму. Я наливаю немного янтарной жидкости в её стакан, потом отпиваю из своего.

Между нами воцаряется комфортная тишина. Мы пьём виски, глядя на воду. Наш плавучий пирс едва колышется, вот насколько озеро спокойно сегодня.

– О чём ты думал, когда дрочил?

Я почти давлюсь напитком.

Чёрт. А я тут мысленно хвалил её за то, как хорошо она переносит алкоголь. Оказывается, дай Блейк Логан всего один стакан виски, и она начнет спрашивать о моих фантазиях во время дрочки.

– Ага... – Я продолжаю смотреть прямо перед собой. – Не скажу.

– Давай, скажи. О чём ты думал?

О тебе. На коленях. Высасывающей меня досуха.

Я делаю ещё один глоток.

– Нет, – твёрдо говорю я.

– Ты помнишь, как бесил меня на кухне?

– В какой именно раз?

– В любой, когда я готовлю. Но я о том вечере, когда ты назвал меня властной.

Я вообще не помню, но, видимо, для неё это было достаточно запоминающимся, чтобы снова поднять эту тему. Когда она продолжает, я понимаю, почему это застряло в её памяти.

– Ты сказал, что тебе нравятся властные девушки, но только не в постели. – Блейк допивает свой напиток и тянется за бутылкой, но я перехватываю ее.

– Нет. С тебя хватит.

– Ещё один, – протестует она.

– Половину.

Я наливаю совсем чуть–чуть виски в её стакан. Она сверлит меня взглядом, но принимает компромисс. Пока она пьет, я чувствую, как её взгляд буравит моё лицо.

– Значит, в постели командуешь ты? – подначивает она. – Любишь брать инициативу?

Я стону, проводя рукой по челюсти.

– Я не буду это с тобой обсуждать.

– Почему?

– Блейк... – Её имя слетает с моих губ, но я не знаю, предупреждение это или мольба.

– Что? Я же не прошу демонстрацию. Почему нам нельзя поговорить об этом?

– Потому что мы с тобой... – Я показываю между нами. – Мы друзья. Я не собираюсь портить дружбу, рассказывая тебе то, что не должен.

– Друзья говорят о сексе. Давай. Как именно ты командуешь? Наручники и стоп–слова?

Мой пах пульсирует от образов, которые вызвали её вопросы.

Блейк, прикованная наручниками к моей кровати. Умоляющая о моем члене.

Я медленно выдыхаю, уже жалея о том, что сейчас скажу.

– Не знаю. Для меня власть – это вовлеченность. Я не пассивен, когда дело касается секса. Но мне нравится, когда женщина, с которой я сплю, отдает мне всё.

– Что значит всё? Ты про анал?

Я взрываюсь смехом. Господи Иисусе.

– Нет, – говорю я между смешками. – Ну, если она хочет, я с радостью. Но я имею в виду не только физическое. – Мой голос становится хриплым, когда странное чувство разливается в груди. – Я хочу... доверия. Уязвимости. Я хочу, чтобы она смотрела мне в глаза, была рядом. Никаких стен. Я хочу, чтобы каждая мысль, каждый взгляд, каждый вздох были сосредоточены на мне и на том, что я заставляю её чувствовать.

Я замечаю, как у Блейк дрожит рука, когда она берёт стакан и делает глоток виски.

– О. Это и правда звучит страстно.

– Ага. – Я облизываю губы. Её взгляд не отрывается от моего, пригвождая к месту. – Я не хочу половину человека. Я хочу всё. Разум, тело – без остатка. Вот что меня заводит.

Боже, я говорю как придурок. Я никогда раньше не высказывался на эту тему, но теперь, когда услышал сам себя, меня охватил стыд. Я прошу кого–то отдать мне всё, а потом бросаю. Но в моменте я отдаю всё в ответ. Да. Я никогда не прошу того, чего не готов дать взамен.

Я просто... не остаюсь.

Замечаю, что щеки Блейк покраснели – то ли от виски, то ли от моих слов. Надеюсь, что от виски. Я не хочу ее заводить. Ну, хочу, но в то же время не хочу. Боже. Эта девушка сводит меня с ума.

– Это не властность, – говорит она, и её голос недостаточно твёрдый. – Это просто честность.

Мои пальцы сжимаются на стакане.

– Ага. Наверное, это то, что я хочу. Честность. Я хочу кого–то, кто позволит мне увидеть всё.

– Это... неплохо.

Я не могу не заметить, как вздымается ее грудь, когда она делает вдох. Виски развязал мне язык, и я не могу удержаться от следующих слов.

– Тебе бы это не понравилось, – хрипло говорю я. – Я бы тебе не понравился таким. Это слишком.

Я не могу отвести от нее взгляд, когда она смотрит на меня своими большими голубыми глазами. Даже когда понимаю, что раскрываюсь перед ней больше, чем хотел бы.

– Тебе бы не понравилось, как много я бы от тебя хотел. Как много бы взял.

Её взгляд не отрывается от моего.

– С чего ты взял, что мне бы это не понравилось?

Я слышу, как в ушах стучит пульс. Мне нужно выбираться из этой передряги. Сейчас. Это далеко не дружеский разговор.

– Уже поздно, – говорю я, отодвигая стул. – Я хотел лечь пораньше, чтобы нормально выспаться. Спокойной ночи, Веснушка.





Без названия





Глава




Глава

16.

Уайатт



С кем угодно, кроме музы



– Это хорошо, – говорит Коул.

– Да? – Я сдерживаю улыбку, стараясь не выдать своего волнения. Обычно Коул отвечает мне гораздо дольше, так что тот факт, что он позвонил меньше, чем через сутки, обнадеживает.

– Это чертовски хорошо, братан. Возвращайся в Нэшвилл. Надо затащить тебя в студию.

– Нет, я не готов. Не хочу возвращаться только с одним треком. Хочу иметь возможность отправить Додсону несколько вариантов. Сейчас работаю над другим.

– Справедливо. – Долгая пауза, а потом Коул усмехается. – Так кто она?

Я прикидываюсь дурачком.

– В смысле?

– О ком песня?

– Ни о ком.

Он смеётся ещё громче, его низкий раскатистый смех звучит прямо у меня в ухе.

– Херня, чувак. Эта песня о живой, дышащей женщине. И она, мой друг, твоя муза.

Чёрт. Этого я и боялся.

Но в глубине души я знал, что это правда. Она у меня под кожей. Глубоко внутри. Этим утром я лежал в постели как влюблённый дурак, вспоминая все саркастичные замечания и дурацкие шутки, которые она отпускала вчера. Потом я дрочил на воспоминание о её больших глазах, смотрящих на меня в душе. И всё же навязчивое прокручивание каждого её слова – вот что более унизительно.

– Это та, с которой ты проводишь лето? – догадывается Коул. – Запретный плод.

– Да, – признаю я. – И это плохо.

– О чём ты говоришь? Это феноменально. Ты нашёл музу.

Я не хочу, чтобы Блейк была моей музой. Это значит проводить с ней больше времени. Погружаться в неё. Мне нужно видеть её меньше.

Но она везде. В доме. На пирсе. В моих грёбаных снах. И она даже не делает это специально. Она просто существует, и я пропал.

– Чувак, это проблема, – цежу я сквозь зубы. Признание гложет меня. Ненавижу произносить это вслух. – Тексты приходят, когда я с ней. Они просто льются.

– И снова, почему это плохо?

– Потому что я хочу её трахнуть. – Я издаю стон. – И, если судить по моему поведению за последние двадцать четыре часа, я, вероятно, собираюсь сделать это в ближайшее время.

– Чёрт. – Коул замолкает на мгновение. – Ну. Ты, очевидно, не можешь этого сделать.

– Не могу? Ну да, не могу. – Я колеблюсь. – Напомни, почему?

Он фыркает.

– Потому что нельзя спать с музой. Слишком большой риск.

Я встаю с шезлонга и подхожу к перилам, глядя на озеро. Солнце опускается за деревья, разбрасывая оранжевые полосы по воде.

– Когда трахаешь музу, возможны два варианта, – продолжает Коул. – В лучшем случае – это вызывает творческую волну, которая делает тебя ещё продуктивнее. Помнишь мои выходные в Мюнхене с Анастасией? Боже. Я написал «Pretty Girl» в те выходные. Альбом стал платиновым в прошлом месяце, кстати.

– Круто.

– Ага. Но есть и худший случай. Помнишь тот декабрь, который я провёл с Тэнси? Крупье из Вегаса? Она чертовски вдохновляла меня неделями, а потом, как только я переспал с ней, музыка умерла. Я не мог писать месяцами. – Его тон становится строгим. – Нельзя трахать музу, как бы ни хотелось.

– Может, было бы не так сложно, если бы я, блять, не соблюдал целибат, – бормочу я, не в силах удержать обвинение в голосе. В конце концов, это его вина. Просто попробуй целибат, бро. Поверь, это поможет.

Снова долгая пауза.

– Ладно, – говорит Коул. – Я даю тебе разрешение.

– На что?

– Иди переспи с кем–нибудь. С кем угодно, кроме музы.

– Правда? – с сомнением спрашиваю я.

– Слушай, ты пытался. Ты дал этому целибату шанс. Но это явно не работает, и, если ты рискуешь потерять единственный источник творческой энергии, который у тебя был за год, нам нужно это предотвратить. Найди красивую женщину, спусти пар и сохрани музу. – Он внезапно выругивается. – Чёрт, мне пора, чувак. Мы с Эйми сейчас записываем трек. Пришли остаток песни, когда она будет готова.

Он отключается, оставляя меня наедине с моими мыслями.

Может, он прав. Очевидно, целибат не сработал. Я не писал ничего, кроме дерьма, пока мой член был в спячке. Так что, может, пора дать ему волю.

Но не с Блейк. И не только потому, что она может быть моей музой. Потому что все причины, по которым мне не стоит с ней связываться, никуда не делись. Она заслуживает большего, чем интрижка на одну ночь, и наши семьи буквально убьют меня, если я использую её для секса и разобью ей сердце.

Я смотрю на телефон, большой палец зависает над чатом с Мирой и её последним сообщением. Нюдса может и нет, но приглашение осталось.



МИРА: Набери меня, если будет настроение.



После нескольких секунд колебаний я печатаю.



УАЙАТТ: Ты сегодня свободна? Не хочешь выпить?



Потом нажимаю «Отправить», прежде чем успеваю передумать.





– Ты уходишь?

Блейк появляется на лестнице, когда я роюсь в комоде в прихожей в поисках ключей от джипа. Я был последним, кто на нём ездил, и клянусь, я бросил их в эту стеклянную миску. Но вижу только декоративные жёлуди.

Я не поднимаю головы.

– Ага.

– Куда это ты? – с любопытством спрашивает она, сбегая по ступенькам.

– Да никуда особо.

– Ага, и это вообще не подозрительно. – Её смех щекочет мне спину. – Дай угадаю: ты собираешься в тайное подпольное заведение по игре в покер? Подрабатываешь там стриптизёром?

Я начинаю искать ключи в ящике столика.

– Нет, просто встречаюсь кое с кем в городе.

– С кем?

Мои пальцы натыкаются на брелок. Слава богу.

– С кем? – наседает Блейк, когда я не отвечаю.

– Просто с девушкой, – уклончиво говорю я.

Тишина.

Я не хочу видеть выражение её лица, но я мазохист, поэтому оборачиваюсь. Её лицо слишком радостное, улыбка натянутая.

– Я её знаю? – щебечет она.

– Вряд ли.

– Это та девушка, что прислала нюдс, когда мы были на катере?

Её обиженный тон вызывает укол совести. Что только заставляет меня хотеть отстраниться ещё сильнее.

– Да. Она.

Я мог бы остановиться. Мог бы уйти, не говоря больше ни слова. Вместо этого я заставляю себя ее добить.

– С ней весело, – добавляю я. – Мы спали прошлым летом.

Я вижу, как это попадает в цель. Уязвлённая вспышка в глазах Блейк. То, как её плечи напрягаются, будто её ударили, но она не хочет это показывать.

Хорошо. Пусть она меня ненавидит. Это лучше, чем альтернатива. Если мы хотим сохранить нашу дружбу, мне нужно подавить влечение. С обеих сторон.

– Ага. Круто. – Блейк замолкает. – Значит, твой целибат аннулирован?

Я выдыхаю через нос, но ничего не говорю. Я мудак.

– Если секс будет хорошим, напишешь об этом песню?

Я сдерживаю вздох.

– Блейк...

– Неважно, всё нормально. Хорошего вечера.

Её небрежное пожатие плечами выдаёт напряжение. Она уходит на кухню. Я не иду за ней.

Вместо этого я выскальзываю за дверь, чтобы забрать Миру.





Глава 17. Блейк




У нас есть абсент



Сегодня вечером у Уайатта свидание. Ну и отлично. Надеюсь, он хорошо проведёт время.

Прям очень–очень хорошо.

Мне плевать, что он на свидании. Зачем мне это? Не то чтобы я хотела с ним тусоваться или что–то в этом роде. Я вполне довольна тем, что сижу дома и собираю пазлы. Мне нравится этот пазл. Я не намеренно втискиваю этот фрагмент туда, куда, как я знаю, он не подходит, просто чтобы почувствовать сопротивление и насладиться ощущением силы, когда делаю то, что, как я знаю, разозлит Уайатта.

Конечно, нет.



ДЖУЛЬЕТТА: Тебе надо поцарапать его машину.



Я смотрю на появившееся сообщение и ухмыляюсь.



БЛЕЙК: Не могу. Он взял её для своего свидания.



Я пытаюсь сосредоточиться на пазле, но часы над кухонной дверью слишком отвлекают. Они всегда были такими громкими? Из–за них у меня гиперфикс на времени. 20:38. Он ушёл меньше часа назад, но кажется, что прошло два дня. И кто эта девушка, с которой он встречается? Он сказал, что они спали прошлым летом, и мой любопытный мозг теперь перебирает каждую женщину, которую я помню здесь в прошлом году.

Может, та блондинка из мини–гольфа? Кажется, её звали Кассандра?

Нет. Насколько я помню, она спала с Греем.

Может, те две панк–рокерши с музыкального фестиваля на Коммонс–Бич?

Погодите. Это тоже был Грей. Его папа нашёл их на крыше лодочного сарая после концерта, и нам всем пришлось слушать лекцию дяди Хантера на следующее утро о том, что секс втроем – «каким бы офигенным он ни был», как вставил дядя Дин – неуместен во время нашего семейного отдыха на озере Тахо.

Лучше бы у Уайатта не было секса втроем сегодня вечером.

Мой телефон снова загорается. Я ожидаю увидеть имя Джульетты, но это Айзек. Ему потребовалось три дня, чтобы ответить на моё последнее сообщение.



ИЗМЕНЩИК: Признайся честно, Блейк. Речь вообще о тостере? Потому что я начинаю думать, что ты хочешь меня вернуть.



Я смотрю на экран с открытым ртом. Ничего себе.



БЛЕЙК: Я не хочу тебя вернуть.



ИЗМЕНЩИК: Признать это – нормально.



БЛЕЙК: Ты изменял мне. В течение года.



ИЗМЕНЩИК: И я готов всё уладить, если ты этого хочешь.



Он готов всё уладить? Какого хрена?

Кипя от злости, я печатаю ответ по одному слову.



БЛЕЙК: Ты.



БЛЕЙК: Мне.



БЛЕЙК: Изменял.



ИЗМЕНЩИК: Я ошибся.



БЛЕЙК: Правда? Разве это была единоразовая измена? Потому что повторяющаяся ошибка – это уже выбор, Айзек.



БЛЕЙК: Я не хочу тебя вернуть.



БЛЕЙК: Я хочу свой грёбаный тостер.



ИЗМЕНЩИК: Ну, ты его не получишь.



Я раздумываю, не совершить ли немыслимое – отправить отца в мою старую квартиру, чтобы выбить этот тостер из Айзека Гранта, когда меня отвлекает уведомление из Инстаграма. В директ пришло сообщение от кого–то по имени Лэндон Кернс. Имя кажется знакомым, но только когда я открываю уведомление, я улавливаю связь. Бармен с маллетом. С которым я болтала до того, как Уайатт набросился на меня как пещерный человек и заставил уйти из бара.



ЛЭНДОН: Привет, красавица. Надеюсь, ты не против, что я пишу в директ, но я не успел взять твой номер перед тем, как ты так быстро ушла прошлой ночью.



Он ещё печатает, так что я жду следующее сообщение, прежде чем ответить.



ЛЭНДОН: Я в последний момент решил позвать кое–кого к себе сегодня вечером. Не то чтобы у меня намечается грандиозная вечеринка, просто небольшая тусовка у меня дома. Заходи, если хочешь. Буду рад тебя видеть.



Я даже не колеблюсь, потому что... ну надо же, какая дилемма! Я могу остаться дома и дуться из–за того, что Уайатт пошел на свидание, а могу пойти на вечеринку.

Почему Мистер Весельчак должен веселиться в одиночку?



БЛЕЙК: Есть шанс, что ты сможешь меня забрать?





Лэндон подъезжает через двадцать минут на блестящем черном спорткаре, и мы отправляемся в двадцатиминутную поездку на северный берег. Несмотря на дорогую машину, он живет в более доступном по цене районе на тихой улице, застроенной старыми коттеджами и домами на одну семью. Поскольку я ответственный человек, я сообщаю Уайатту, что встречаюсь с друзьями, и отправляю ему адрес, но в ответ – тишина. Видимо, он слишком... занят, чтобы сегодня меня опекать.

Я не знаю, почему, но это задевает. Сильно.

Я ожидала увидеть внутри больше народу, но, наверное, Лэндон не шутил про небольшую тусовку. На потёртом кожаном диване трое парней играют в гонки, громко переругиваясь, пока их машины несутся по экрану. Молодая девушка с ярко–рыжим каре и татуировками на каждом видимом участке кожи свернулась калачиком в кресле, а симпатичная блондинка в серых спортивных штанах и коротком топе сидит у ног рыжей, листая телефон. Из колонки тихо играет музыка, и атмосфера в доме расслабленная.

– Это Блейк, – представляет меня Лэндон своим друзьям, прежде чем познакомить меня с ними. – Сэмми, Зан, Джио. – Он кивает в сторону девушек. – Келли и Кристина.

– Приятно познакомиться. – Я неловко сажусь на другой диванчик, обтянутый тканью, пока Лэндон идёт на кухню за напитком для меня.

Его нет довольно долго, и я слышу звуки открывающихся и захлопывающихся шкафчиков. Его друзья, впрочем, кажутся классными. Келли рассказывает, что проводит вечера рисования в Тахо–Сити каждый четверг и субботу, что звучит довольно круто. Кристина работает в лодочном прокате у причала в Зефир–Коув. Трое парней полностью меня игнорируют, слишком увлечённые игрой.

– Ладно, у меня есть хорошие новости и плохие, – объявляет Лэндон, появляясь несколько минут спустя. Он держит что–то за спиной.

– Сначала всегда плохие новости, – говорит Кристина.

– У нас кончилось пиво.

Это наконец привлекает внимание парней. Сэмми в ярости ставит игру на паузу.

– Чувак! Но нам нужно пиво!

Лэндон расплывается в самодовольной ухмылке.

– Спросите, какие хорошие новости.

– Какие хорошие новости? – подозрительно спрашивает Зан.

С театральным жестом Лэндон вытаскивает руку, демонстрируя зловеще выглядящую чёрную бутылку.

– У нас есть абсент.





Глава 18. Уайатт




Кто, блять, этот Лэндон?



Я чувствую язык Миры у себя во рту. Мы сидим на переднем сиденье джипа, ее волосы щекочут мою щеку, пока она страстно целует меня. От такого поцелуя у меня обычно встает. Он страстный. Жадный. Но пока она пожирает мой рот и трется задницей о мою ширинку, я не могу заставить свой член пошевелиться.

– Скучала по этому, – бормочет она между поцелуями.

Её рука уже движется на юг. Она сжимает меня через джинсы, пытаясь вызвать реакцию, которую я, кажется, не могу ей дать.

Я хочу этого.

Хочу.

В смысле...

Я хочу этого хотеть.

– Мне так нужен твой член. – Она сжимает его, и наконец мое тело начинает реагировать.

Я откидываю голову на сиденье, пока она расстёгивает мои джинсы и просовывает руку в боксеры. К тому времени, как она вытаскивает мой член, он уже наполовину твердый.

Снова целуя меня, она обхватывает его пальцами и дразняще поглаживает.

– Да, вот так, – бормочу я. – Подрочи мне.

Теперь её рука двигается более решительно. Но я не становлюсь твёрже.

– Уайатт, – шепчет она, проводя губами по моей шее. – Расслабься.

Я пытаюсь.

Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на ощущении руки Миры на моём члене. Вместо этого в голове всплывает образ Блейк, и теперь всё, что я вижу – это её саркастичную усмешку. Её волосы.

– Используй рот, – цежу я.

Она спускается поцелуями вниз и обводит языком головку моего члена. Меня пронзает волна жара.

Я запрокидываю голову.

Ладно. Уже лучше.

Я запускаю пальцы в её волосы. Они слишком... прямые. Почему–то я ожидал, что они будут гуще, волнистее...

Чёрт!

Я останавливаю ее рукой. Я никогда не останавливал женщину во время минета, но сейчас это неправильно. Я пытаюсь притвориться, что она – Блейк, но Мира этого не заслуживает.

– Расслабься, – снова говорит она, и тут мой телефон внезапно начинает вибрировать на приборной панели.

Я игнорирую входящее сообщение, касаясь щеки Миры, чтобы она оторвалась от моего стремительно опадающего члена. Не то чтобы он был особо твердым изначально.

– Мира, – начинаю я. – Я не...

Мой телефон снова вибрирует. И еще раз. И еще. Я понимаю, что это не сообщение. Это звонок.

Раздражение вспыхивает в её глазах, когда я тянусь к нему.

– Серьёзно? Я сосу твой член, Уайатт.

– Прости. Это может быть важно. – Когда я смотрю на экран, у меня внутри все сжимается, и все следы возбуждения покидают тело. Я и так не был в восторге от этой затеи, но имя Блейк на экране телефона закрепляет это окончательно.

Я отвечаю мгновенно.

– Эй. Ты в порядке?

Её взволнованный голос наполняет моё ухо.

– Уайатт. О, слава богу. Ты можешь меня забрать?

У нее что, язык заплетается?

– Забрать откуда?

– С северного берега. Типа, из дома. Я хочу уехать, но водителей нет, а Лэндон не хочет садиться за руль. То есть он бы сел, если бы мог, но он не может, потому что мы о–о–очень пьяные.

Кто, блять, этот Лэндон?

Мира касается моей руки и пытается что–то спросить, но я отмахиваюсь и взглядом заставляю её замолчать.

– Где именно на северном берегу? – Я уже завожу двигатель. – Куда ты поехала?

– На вечеринку. Я скинула тебе адрес. – Её язык снова заплетается. – Не могу здесь больше находиться. Мне плохо. Кружится голова и... – Она замолкает.

Страх сдавливает горло.

– Ты ранена?

– Нет, я... – Она икает. – Я слишком пьяна. Я не хочу здесь больше быть. Ты можешь меня забрать? Пожалуйста? Я не знала, кому ещё позвонить.

– Я уже еду.

Я включаю заднюю передачу и выезжаю с парковки за баром. Потому что да, я собирался перепихнуться на парковке за баром.

После того как Блейк отключается, я открываю наш чат. Я не проверял телефон, когда мы с Мирой были внутри, и теперь жалею об этом, потому что, если бы я увидел эти сообщения от Блейк? Она бы точно не пошла на какую–то вечеринку в дом Лэндона.

Кто, блять, этот Лэндон?

– Что случилось? Кто это? – подозрительно спрашивает Мира.

– Блейк. Друг семьи.

– Ты про Блейк Логан? Я не знала, что она тоже в городе.

– Ага. Она напилась на какой–то вечеринке, и мне нужно её забрать. – Я выезжаю на главную дорогу, смотря на неё. – Прости. Сначала завезу тебя домой.

– Я могу поехать с тобой, – предлагает Мира.

– Всё нормально. Я сам разберусь.

Это не тот ответ, который она хотела услышать, но мне плевать. Я игнорирую её каменное выражение лица, высаживаю её с бормотанием «прости за сегодняшний вечер», и она театрально встряхивает волосами и хлопает дверью сильнее, чем нужно.

Я едва замечаю это.

Тревога скручивает желудок. Какого чёрта Блейк делает на какой–то левой вечеринке? И как её угораздило так нажраться, что она даже не может сама добраться домой?

И. Кто. Такой. Этот. Блять. Лэндон.

Дорога пролетает как в тумане, навигатор ведёт меня к маленькому домику около Кингс–Бич. Район сам по себе неплохой, но, учитывая, что она говорила про вечеринку, я ожидал громкой музыки и лужайки, забитой пьяными людьми. Но здесь пугающе тихо, и единственное, что я вижу, – это фигура, скрючившаяся на крыльце.

Сердце подпрыгивает к горлу, когда я понимаю, что это Блейк.

Я распахиваю дверцу и бегу к ней.

– Блейк! – кричу я, и по спине у меня пробегает холодок.

Она полусидит, полулежит на боку, прижав щеку к согнутой руке. Одна бретелька ее сарафана с цветочным принтом сползла с плеча, ноги босые. Где, черт возьми, ее туфли?

– Блейк, – говорю я взволнованно.

Она поднимает голову, и я с облегчением понимаю, что она не в отключке. Ее голубые глаза затуманены, но она не выглядит совсем невменяемой. Тушь даже не потекла.

– Ты в порядке? – Я опускаюсь перед ней на колени и беру её лицо в ладони. – Тебе больно?

– Нет. Все хорошо. Я в порядке. Просто голова кружится. Я лежала.

– Почему ты лежишь на крыльце этого мудака? Где он?

– О. – Она оглядывается, будто осознавая, что она одна. – Он зашёл внутрь, в туалет. Думал, что вернётся... – Она моргает несколько раз. – Наверное, забыл вернуться... – Она замолкает.

Я буду душить этого ублюдка, пока его глаза не вылезут из орбит.

– Сколько вы выпили?

– Не сколько. А что.

– А?

– Я выпила всего пару шотов. Но это был абсент.

– Чёрт возьми, Логан.

– Он был хорош. – К моему полному разочарованию, она ухмыляется. Довольная собой. – Может, не на вкус. Это как... пакет чёрной лакрицы взрывается у тебя в горле. Но потом... это хорошо!

Я сдерживаю вздох.

– Пошли, давай поднимем тебя. – Я помогаю ей встать, но её сильно шатает. – Где твои туфли?

Она смотрит на свои ноги, но проходит несколько секунд, прежде чем до неё доходит, что на них ничего нет.

– О. Я... не знаю.

Я подталкиваю её к низким перилам, чтобы она на что–то оперлась.

– Ни с места. Я пойду внутрь, найду твои туфли и поговорю с этим мудаком.

– С кем? С Лэндоном? – Она ахает. – О нет, он классный. Не злись на Лэндона. Он не машина. В смысле, он не может вести машину. Он в стельку.

Мой гнев не утихает.

– Он бросил тебя на крыльце как мусор, Блейк. Жди здесь.

Я подхожу к входной двери как раз в тот момент, когда она распахивается, и я сталкиваюсь со знакомым маллетом.

Бармен из города вываливается наружу, выглядя ещё хуже, чем можно было ожидать. Маллет торчит во все стороны. Глаза красные. Но его лицо светлеет, когда он замечает меня.

– Ага! У нас есть водитель! – Он заглядывает за моё плечо, ухмыляясь Блейк. – Видишь! Говорил же, кто–нибудь приедет.

– Кто–то приехал! – подтверждает Блейк, и они лыбятся друг другу как два пьяных идиота.

Я просто киплю от злости. Этот придурок просто стоит и лыбится, пока Блейк сидела одна на крыльце Бог знает сколько времени, с грязными босыми ногами, в платье, задравшемся на бедрах, на обозрение всему чертову району.

Сжав зубы, я надвигаюсь на него.

– Что, чёрт возьми, с тобой не так?

Он вздрагивает. Часто моргает.

– Ч–чего...

– Я приехал сюда и обнаружил ее почти спящей на крыльце. Ты оставил ее здесь? В полночь?

– Я отошел, чтобы отлить, – протестует он. – С ней все было в порядке.

– Любой мог пройти мимо и найти её в таком состоянии.

– Ты чё, её папаша...

Я прерываю его, схватив за грудки и со всей силы впечатывая в стену дома, так что у него лязгают зубы.

– Её могли обидеть, ты, кусок дерьма, – рычу я. – Ты оставил ее на улице, пьяную в стельку, неизвестно на сколько времени.

Лэндон поднимает руки в знак капитуляции, громко сглатывая.

– С ней всё нормально, мужик. Господи.

– Она даже сидеть не могла, потому что у нее кружилась голова. – Я снова толкаю его. – Думаешь, бросить женщину после того, как напоил ее абсентом, – это поступок мужчины? Настоящего мужчины? Ты гребаное ничтожество.

– Уайатт, – протестует Блейк с нижней ступеньки лестницы. Голос у нее слабый.

Я делаю глубокий вдох. Заставляю себя отпустить его воротник.

– Вот и хорошо, – бормочет он. – Рад, что ты образумился...

– Заткнись, – перебиваю я, сверля его убийственным взглядом. – Чтобы я тебя больше рядом с ней не видел, понял? Не пиши ей. Не звони. Даже не думай о ней. Все кончено.

Я толкаю его в последний раз и резко разворачиваюсь.

– Пошли, – говорю я Блейк, но она делает два шага и спотыкается.

Когда я пытаюсь подхватить её, она отмахивается.

– Я сама могу идти, – возражает она.

Последние остатки терпения покидают меня.

– Нет. Мы не будем в это играть.

Прежде чем она успевает возразить, я подхватываю её на руки.

– Уайатт!

– Заткнись, – цежу я сквозь зубы. – Хватит разговоров.

Я быстро шагаю вперед, и ее руки инстинктивно обхватывают мою шею, крепко сжимая. Но она не сопротивляется. Она прижимается лицом к моему плечу и позволяет мне донести ее до джипа.





Глава 19. Блейк




Рассвет



Еще нет полуночи, а я уже выхожу из душа, пробыв под ледяными струями больше двадцати минут. Не знаю, свойственно ли это всем, кто употребляет абсент, но эта зеленая дрянь превратила мое тело в раскаленную печь. Никогда прежде от алкоголя меня так не разогревало. И так не накрывало. Даже сейчас, несколько часов спустя, я всё еще чувствую остаточный шум в крови. Меня всё еще немного шатает, когда я заворачиваюсь в короткий белый халат.

Я вздрагиваю, увидев в коридоре Уайатта, прислонившегося к двери своей спальни.

– Ты всё это время ждал здесь?

– Ага, – хрипло говорит он. – Хотел убедиться, что ты не поскользнулась и не разбила голову.

– Это... очень мило. Спасибо.

Он окидывает меня внимательным взглядом.

– Ты выглядишь более живой. Тебе лучше?

– О боже, да. В голове прояснилось. Холодный душ помог. – Он заставил меня выпить бутылку воды и проглотить две таблетки ибупрофена, едва мы переступили порог.

– Хорошо. – Он отталкивается от стены. – Пойду покурю. Спокойной ночи.

– Спокойной, – бормочу ему вслед.

Я иду в свою комнату и надеваю пижаму, но душ меня слишком взбодрил. Вместо того чтобы забраться в постель, я надеваю теплые носки и выхожу на улицу. На улице прохладнее, чем я ожидала, поэтому беру с шезлонга плед и заворачиваюсь в него по пути к лестнице.

Когда я выхожу на пирс, Уайатт улыбается, глядя на меня, закутанную в плед. Затем он быстро затягивается сигаретой и выпускает в ночь облачко дыма.

Я закутываюсь плотнее и устраиваюсь на соседнем шезлонге.

– Как прошло свидание? – неохотно спрашиваю я.

– Коротко.

Я кусаю губу.

– Прости. Я не хотела его испортить.

– Не испортила. – Он выпускает ещё одно облако дыма. – Ну, ладно, испортила. Но я и сам собирался его завершать.

Я игнорирую предательский стук своего сердца.

– Почему?

– Было отстойно. – Он смотрит на меня. – Как прошла твоя ночь? До абсента?

– Отвратительно. Айзек обвинил меня в том, что я хочу к нему вернуться, и использую Горячего Парня как предлог.

– В этом есть доля правды?

– Ни капли. У меня нет ни малейшего желания возвращаться к нему. Один раз изменщик – навсегда изменщик, да?

Уайатт пожимает плечами.

– Жизнь не так однозначна.

– Измена – однозначна, – просто говорю я. – По крайней мере, для меня. Дело не в том, изменит ли он мне снова. Даже если бы он больше не изменял мне до конца наших дней, я бы никогда не забыла, что он изменял мне раньше. Я бы никогда ему больше не доверяла.

– Справедливо.

– И ещё, у меня сегодня на вечеринке было озарение, – признаюсь я. – Прозрение под абсентом.

– Да?

– Ага.

Я на мгновение замолкаю, и Уайатт терпеливо ждет, пока я продолжу. Я ценю его за это. Он никогда не торопит меня, пока я обдумываю свои мысли.

– Я думала об Айзеке и наших отношениях, и почему я вообще была с ним. Он так мощно включился сначала, и... – Я вздыхаю. – И да, ладно, это была любовная бомбардировка. Это всё было показухой. Теперь я это вижу. Но тогда не видела. думала, это значит, что он не только безумно влюблен в меня, но и что у него есть глубина. Он казался таким чувствительным. Многие мужчины не способны испытывать такие сильные чувства, понимаешь?

Уайатт кивает.

– Но я ошибалась. Дело в том, что Айзек любит всё большое, блестящее и идеальное. Ему важна только обёртка, эстетика. Вся его личность завязана на грандиозных жестах и показухе. Я, наверное, приняла это за страсть. Но это было отвлечением, способом избежать роста. Он хочет блестящую, поверхностную версию жизни, а не её изнанку.

– Ты никогда не сможешь быть поверхностной, Блейк. Ты – глубина. И это пугает таких людей, как он.

От его убежденности у меня перехватывает дыхание. Я сглатываю, позволяя словам Уайатта осесть внутри.

– Это обидно, – признаю я, – потому что впервые в жизни я действительно захотела чего–то более глубокого. Я была готова к тому, что кто–то действительно увидит меня, хотя раньше изо всех сил старалась этого избежать.

– Почему же? – хрипло спрашивает Уайатт. Он тянется к столику и тушит сигарету, но его взгляд по–прежнему прикован ко мне.

– Потому что... – Я выдыхаю, пытаясь сформулировать мысли. – Ты знаешь, каково это – расти с нашими отцами. У тебя ещё и мама знаменитая, так что ты, наверное, понимаешь это даже лучше меня. Все эти камеры, внимание. Особенно в таком хоккейном городе, как Бостон. Куда бы мы ни пошли, все узнавали моего папу.

– Ага, понимаю.

– Я ненавидела это. Не потому, что хотела быть анонимной, а потому что у меня никогда не было возможности быть собой. – Признание вырывается, прежде чем я могу его остановить. – Я не могла, потому что, если бы показала хоть какую–то трещинку, это бы сфотографировали или, что хуже, превратили в сплетню. Я знаю, что другим детям знаменитостей – настоящим знаменитостям – приходится гораздо хуже, когда они живут под прицелом камер. Но я не хотела, чтобы на меня падал даже отблеск этого света.

Я сильнее закутываюсь в плед, когда с воды дует прохладный ветерок.

Заметив, что я дрожу, Уайатт говорит:

– Иди, сядь ко мне. Ты замёрзла.

Я колеблюсь. В его поведении нет ничего кокетливого или сексуального, и мы ведем серьезный разговор, но сидеть с ним в одном шезлонге кажется слишком интимным.

Но потом он отодвигается, освобождая для меня место, протягивает руку, и я, словно загипнотизированная, иду к нему. Неуклюже устраиваюсь рядом, все еще закутавшись в одеяло. Он обнимает меня одной рукой, и я мгновенно ощущаю тепло его тела.

– Я очень привыкла прятаться, – говорю я ему. – Делать непроницаемое лицо или отпускать саркастичные замечания. Я не такая, как Алекс, которая жаждет внимания. Мне нравилось, когда меня не замечали. Но не потому, что я не хотела, чтобы люди приближались ко мне. А потому, что я боялась, что меня неправильно поймут. Так продолжалось до тех пор, пока я не поступила в колледж, не стала больше открываться и не поняла, что жажду этой близости.

Я чувствую, как его грудь поднимается от медленного, задумчивого вдоха.

– А всеобщее внимание?

– Боже, нет. Я по–прежнему не хочу иметь с этим ничего общего. Я не против оставаться в тени, быть на вторых ролях. Но я была готова к более глубокой связи с кем–то. – Я слабо усмехаюсь. – А потом я выбрала самого поверхностного парня на свете. Я хочу сказать, что он борется за тостер с большей страстью, чем когда–либо боролся за меня или наши отношения. Это говорит мне все, что нужно знать о том, насколько глубоки наши чувства.

Уайатт крепче прижимает меня к себе. Я прислоняюсь к его плечу, вдыхая его пряный, дымный аромат. Боже, я становлюсь зависимой от него.

– Я совсем другой, – говорит он. – Раньше я думал, что если есть связь, то это оно. Мгновенный щелчок, родственные души, улетели в закат, музыка на фоне. – Он усмехается про себя. – Но в реальной жизни все не так. Мгновенная симпатия всегда угасала так же быстро, как и появлялась. Я устал путать химию с чем–то более глубоким.

На мгновение мы замолкаем.

– Можно я скажу тебе что–то личное, а ты не напишешь об этом песню? – спрашиваю я.

Уайатт поднимает руку и делает фальшивый жест пальцами.

– Честное слово автора песен.

– Я немного боюсь, что обо мне узнают. По–настоящему узнают. Каждый раз, когда кто–то приближается ко мне, мне хочется убежать. Будто я лучше останусь одна, чем рискну разочаровать их, когда окажется, что я не такая, какой они меня считали.

Его пальцы теперь теребят край моего пледа.

– Ага, я знаю всё о том, как разочаровывать людей. Особенно женщин. Я, наверное, худший кандидат для отношений.

Я поворачиваю голову, чтобы хмуро посмотреть на него.

– Почему ты так думаешь?

– Я просто не создан для этого. Для долгосрочных отношений. Вот почему я никому не позволяю привязываться ко мне. Меня это так бесит. Моя семья называет это страстью к путешествиям, потому что мне всегда нужно быть в другом месте, но дело не в самих путешествиях. – Он снова резко и прерывисто вздыхает. – Мой разум никогда не отдыхает. В голове такой шум, как будто бушует буря, которая никак не утихнет.

Я молчу, потому что хочу, чтобы он продолжал, и боюсь, что, если заговорю, он остановится.

– Я много витаю в облаках. Живу в собственном мире, особенно когда сочиняю музыку. Это единственное, что помогает мне сосредоточиться. Всё остальное кажется таким размытым. Словно я пытаюсь поймать дым пальцами. Я...

Уайатт замолкает, и я не могу удержаться – вытаскиваю руку из пледа и вкладываю свою ладонь в его. Хочу, чтобы он почувствовал что–то настоящее, чтобы знал, что я – не дым. Что этот разговор – не дым, и его не унесет ветром.

Он замирает на секунду, а потом расслабляется, и мой пульс учащается, когда он переплетает свои пальцы с моими.

– Думаю, именно поэтому я не могу уснуть. Мой мозг отказывается отключаться, и я лежу в темноте, в то время как все эти идеи, тревоги и недописанные песни переполняют меня. Иногда он становится таким громким, чертовски оглушительным, и я не знаю, как его утихомирить. И когда это происходит... – Его голос срывается. – Наверное, мне страшно.

– Страшно? – Моё сердце бьётся ещё быстрее. Кстати, о глубине. Кажется, я никогда ни с кем не заходила так глубоко. – Чего ты боишься?

Уайатт замолкает, но как раз в тот момент, когда я думаю, что он не ответит, он снова заговаривает низким, хриплым голосом.

– Что, если я покажу кому–то все свои темные стороны, весь этот беспорядок, хаос и дерьмо, в котором я погряз, и я перестану быть им нужен.

Я не могу представить мир, в котором кто–то не захочет Уайатта Грэхема. Он – всё, что меня всегда привлекало. Эта редкая комбинация силы и уязвимости.

– Думаю, тебе не о чем волноваться, – мягко говорю я.

– Я просто хочу сказать, что понимаю твое нежелание быть увиденной.

Я кладу голову ему на плечо, и на моих губах появляется усталая улыбка.

– По крайней мере, тебе есть что показать людям. У меня ничего нет.

Уайатт напрягается.

– В смысле?

– Я имею в виду, что я не такая уж необыкновенная. – Смущение щекочет горло, и мне приходится его проглатывать. – Я не крутой юрист, как Джейми, и не сногсшибательно красивая, как Алекс, которой платят миллионы долларов за фотки. Я не хоккейный вундеркинд, как Джиджи, и не талантливая балерина, как Айви. У меня нет никакого таланта или чего–то такого, от чего люди смотрели бы на меня с восхищением.

– Ты правда в это веришь? – Он поворачивается, глядя на меня сверху вниз этими глубокими зелёными глазами. – Что ты не необыкновенная?

– Я не... по крайней мере, по сравнению со всеми остальными.

– Никогда не сравнивай себя ни с кем, – говорит он. – Это верный способ разрушить самооценку. Если бы я сравнивал себя с другими певцами, я бы бросил музыку годы назад.

Он прав. Но легче сказать, чем сделать.

Снова наступает тишина, сопровождаемая очередным прохладным порывом ветра над пирсом. Мне становится неловко, что мне так уютно в моём коконе из пледа, поэтому я быстро разворачиваюсь и накрываю им нас обоих. Уайатт сначала протестует, потом принимает свою участь, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться ближе. Я боюсь, что он оттолкнёт меня, но он этого не делает.

– Это приятно, – наконец говорит он, так тихо, что я едва слышу.

– Что именно?

– Разговаривать под звёздами.

– Напишешь об этом песню?

– Может быть. – Я слышу улыбку в его голосе.

– Расскажешь мне ещё о своём мозге и всём этом хаосе? – Я наполовину шучу, но и отчаянно хочу узнать больше.

– Это может занять всю ночь, – легко отвечает он.

Так и происходит. Мы часами разговариваем на пирсе. Но мне не кажется, что прошло несколько часов. Мне кажется, что я моргнула, и внезапно над горизонтом появился первый намек на серо–голубой свет. Сидя в обнимку на шезлонге, мы слушаем плеск воды и пение ранних птичек на деревьях, наблюдая, как небо медленно окрашивается в розовые и оранжевые тона. Это завораживает.

– В городе таких рассветов не увидишь, – замечаю я.

Он поворачивает ко мне голову, и свет падает на его лицо, окрашивая золотым цветом резкую линию подбородка и щетину, из–за которой он выглядит одновременно старше и мягче.

– Ты всегда любила утро. Когда мы были детьми, ты тайком выбиралась сюда смотреть на восход.

– Ты это помнишь?

– Ага. – Его глаза снова обращаются к небу. – Ты сидела на пирсе, скрестив ноги и поджав колени к подбородку, будто пыталась обнять всё озеро. А потом твои родители просыпались и не могли тебя найти. Твой папа начинал колотить во все двери и организовывать поисковый отряд, а я лежал в кровати и смеялся, потому что всегда точно знал, где они тебя найдут.

Меня охватывает тепло. Я не знала, что он обращал на меня столько внимания, особенно когда мне было семь, а ему одиннадцать, и я тайком уходила смотреть на рассветы.

Наконец солнце пробивается сквозь деревья и озаряет озеро. Я ворочаюсь под пледом. Моя рука касается руки Уайатта.

– Тебе нужно поспать, – говорит он.

– Может быть, – отвечаю я, всё ещё любуясь рассветом. – Но это приятнее, чем сон.

Когда я поворачиваюсь к нему, он смотрит на меня в ответ с непроницаемым выражением лица.

– Не смотри на меня так. – Его голос тихий, но в нем слышится жар. От этого у меня учащается пульс.

– Как?

Он не отвечает. Его губы слегка изгибаются, а пристальный взгляд внезапно фокусируется на моих губах.

– Что? – шепчу я.

Он протягивает руку и проводит пальцами по моей щеке. От его прикосновения по телу пробегает дрожь. О боже. Кажется, на этот раз он собирается поцеловать меня по–настоящему. У него тот же отрешённый взгляд, что был в спальне, когда он попросил распустить мои волосы.

Он облизывает губы, и теперь я смотрю на его рот. Безмолвно умоляя его прижаться к моим губам.

Он нежно проводит большим пальцем по моей нижней губе, но затем вздыхает и убирает руку с моего лица. Меня накрывает волна разочарования.

– Знаешь, чем я занимался, когда ты позвонила? – говорит он, не встречаясь со мной взглядом.

– Чем?

– Мне делали минет.

Меня пронзает острый укол ревности.

– О.

– Я остановил её прямо перед твоим звонком.

– Почему?

– Не понравилось. – Он пожимает плечами.

– Тебе не понравился минет?

– Нет.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Не знаю. Я не должен был.

Я жду, когда моя ревность перерастёт в злость, когда с моих губ сорвётся резкий ответ. Мы проговорили всю ночь, и он решает завершить это признанием, что ему делали минет? Я должна быть в ярости.

И всё же... я не в ярости.

В прошлый раз, когда он заикнулся о своем члене и о том, как он его использует, я заподозрила, что он пытается убедить меня в том, какой он большой и страшный бабник, чтобы оттолкнуть меня.

Но я не думаю, что дело в этом.

Он пытается убедить не меня, а себя. Но я никак не могу понять почему.

Уайатт стягивает с нас плед, и я пытаюсь скрыть разочарование, пока он встает с шезлонга.

– Мне надо поспать, – говорит он и уходит, оставив меня одну на пирсе встречать рассвет.





Глава 20. Уайатт




Больше никаких откровений



Я в жопе.

В полной.

И как иронично – меня даже не трахнули.

Мы с Блейк проговорили всю ночь, как влюбленные подростки, – провожая взглядом звезды, что одна за другой гасли в лучах восходящего солнца. Ни один предмет одежды так и не был снят.

Я вваливаюсь в голубую комнату и падаю лицом на кровать, уткнувшись в подушку с беззвучным криком.

Примерно в час ночи я понял, что это была плохая идея, но не обратил внимания на тревожные звоночки в голове. К трем часам ночи моя выдержка начала сдавать, потому что было так чертовски приятно лежать рядом с ней и разговаривать. Когда пробило четыре, а потом и пять часов утра, мой мозг перестал требовать, чтобы я ушел, и смирился с судьбой.

В Блейк Логан есть что–то такое, от чего я не могу сбежать. Может быть, дело в том, как она смотрит на меня – так, будто я тот, кого стоит узнать. Это чувство вызывает привыкание.

Но меня зацепил не только разговор. А то, как её голова лежала у меня на плече. Запах её волос. Звук её смеха в темноте и то, как легко её рука скользнула в мою.

Она обнажила передо мной душу прошлой ночью, и я ответил тем же. Я так не делаю. Я не открываюсь кому попало и не позволяю заглядывать внутрь. Моя сестра, наверное, единственный человек, у которого есть такая власть, но она моя близняшка. Это неизбежно.

А с Блейк открываться было так же естественно, как дышать.

И это чертовски пугает меня.

Я не должен так сильно ее хотеть. Но, боже, как же хочу. Мне так сильно хотелось ее поцеловать, что я почти чувствовал ее вкус, и мне потребовалась вся сила воли, чтобы сдержаться. Но единственное, о чем я думаю, когда она рядом, – это как я запускаю пальцы в ее волосы и притягиваю ее лицо к своему. Целую. Касаюсь. Черт, я хочу прикоснуться к ней. Хочу просунуть руки под ее рубашку и поиграть с ее грудью. Засунуть руку в ее трусики и поиграть с ее клитором, а потом опуститься на колени и сосать его, пока она не начнет стонать мое имя.

Я переворачиваюсь, пытаясь избавиться от нарастающей тревоги, пока мой мозг прокручивает череду знакомых предостережений, которые всплывают всякий раз, когда влечение кажется слишком сильным.

Она младше.

Она дочь лучшего друга моего отца.

Она близка с моей сестрой.

Она моя муза.

Другими словами, она не из тех, чье сердце я могу разбить и больше никогда не увидеть. Но ни мой мозг, ни тело, похоже, не обращают внимания ни на что из этого. Потому что она не просто всё это.

Она намного больше.

Я стону в подушку. Мне нужно держаться от нее подальше. Больше никаких посиделок на пирсе до рассвета.

И уж точно никаких откровений.

Как трус, я избегаю ее большую часть дня. Катаюсь на боурайдере в одиночку. Сижу с Бетти и блокнотом и записываю поток мыслей, который меня переполняет. Не могу вспомнить, когда в последний раз был так вдохновлён.

Из всех муз, которых могла послать мне Вселенная, почему именно она?

Зачем она меня так мучает?

Уже вечер, когда я собираюсь возвращаться домой. Поднимаю якорь, и в этот момент звонит Джиджи.

– Привет, – отвечаю я, возвращаясь к рулю.

– Привет, я не вовремя?

– Нет, я просто катаюсь по озеру. Но уже возвращаюсь домой.

– Где Блейк?

– В доме.

– Ты ещё не достал её?

– Нет. Она так сказала?

– Вообще–то нет. Но я тебя знаю, – говорит моя близняшка. – Ты ничего не можешь с собой поделать.

– Я не достаю ее, Стэн. Просто занимаюсь своими делами и пишу музыку.

Разговариваю с ней всю ночь…

Дрочу перед ней…

Ну, знаете, всякие такие обычные дела.

– Как продвигается работа над музыкой? – спрашивает Джиджи.

– Хорошо, – признаю я. – У меня были всплески вдохновения. Уже написал две песни и работаю над третьей.

– Хочешь что–нибудь мне прислать?

– Нет, пока не готов. Но, может быть, запишу что–нибудь в ближайшие несколько недель.

– Чёрт. Ты правда прогрессируешь. Уже показывал маме?

– Нет. Ты же знаешь, я не люблю привлекать её на раннем этапе.

Вздох Джиджи эхом разносится у меня в ухе.

– Не понимаю, почему ты так сопротивляешься. Я имею в виду, только представь совместную работу с мамой! Это было бы круто.

– Я не хочу с ней работать, Стэн.

– Боже. Ладно. Не надо. Но хотя бы будь с ней поласковее.

Мои губы сжимаются в недовольную линию.

– Я с ней ласков.

– Нет, – ровно говорит Джиджи. – Каждый раз, когда она пытается тебе помочь, ты её отталкиваешь...

– Правда? Потому что ты–то позволяешь папе открывать для тебя хоккейные двери? – перебиваю я. – Помнишь, сколько услуг он пытался оказать для Олимпийского комитета? Ты отказалась от его помощи.

– Да, но я была мила. А ты иногда ранишь её чувства, Уайатт. Она так гордится тобой. Она просто хочет, чтобы ты добился успеха, а ты всегда на неё рычишь, будто она делает что–то не так, пытаясь тебя поддержать.

Я крепче сжимаю телефон, пытаясь не обращать внимания на чувство вины, пронзающее меня изнутри.

– Ой, да ладно, Джи, прекрати.

– Правда ранит, не так ли, мелкий?

– Не называй меня мелким. – Фыркаю я.

– Я старше тебя.

– Меньше чем на минуту. – Чувство вины продолжает терзать меня, поэтому я пытаюсь сменить тему. – Когда вы с Дятлом приедете на Тахо?

– В июле, как и все остальные. Но мы можем остаться только на неделю.

– Чёрт возьми. Вам нужно остаться подольше. Я тебя в этом году почти не видел. – Я знаю, что она занята своей карьерой агента, но я скучаю по ней.

– Райдеру точно нужно возвращаться в Даллас, но я посмотрю, смогу ли выкроить вторую неделю и поработать удалённо. Не волнуйся. Мама с папой и Логаны будут дышать тебе в спину весь август. Так что у тебя будет полно времени извиниться перед мамой, – сладко говорит она.

– Мне не за что извиняться. Мама знает правила. Она помогает только если я прошу.

– О, и ты можешь помочь папе, когда он приедет, – говорит Джиджи. – Он хочет устроить для мамы студию звукозаписи в подвале.

– Зачем ей студия здесь? Они хотят переехать сюда насовсем?

– Думаю, они планируют остаться на зиму на Тахо. Будет проще, если у мамы будет место для записей.

Я торопливо прощаюсь с сестрой, пока она не начала снова меня отчитывать, и спешу обратно в дом. Войдя в гостиную, я вижу, что Блейк развалилась на диване, положив ноутбук на живот.

– Как продвигается исследование?

– Медленно, – отвечает она, не поднимая головы. Она нажимает несколько клавиш. – Я отправляю еще одно письмо в архив. Они продолжают игнорировать мой запрос на свидетельство о смерти Дарли. Если оно вообще существует.

– Что хочешь на ужин?

– Ничего. Я иду гулять с Аннализой.

Я не могу сдержать волну облегчения. После того как мы проговорили всю ночь, нам не помешает немного личного пространства. Пока Блейк поднимается наверх переодеваться, я жарю себе стейк и запекаю картошку на гриле, а потом ужинаю один на террасе.

Блейк выглядывает из комнаты и говорит, что вернётся не слишком поздно, потому что Аннализе нужно рано на работу, после чего оставляет меня наслаждаться одиночеством. Должен сказать, что уехать из Нэшвилла было правильным решением. Смена обстановки меня взбодрила.

Смена обстановки или муза? – насмехается надоедливый голос в моей голове.

– Отвали, – говорю я ему. Вслух. Что никогда не бывает хорошим знаком. Обычно, когда я начинаю разговаривать сам с собой, это значит, что я приближаюсь к бредовому состоянию в цикле бессонницы. Возможно, пора открыть пару бутылок пива.

Я беру IPA из холодильника и выхожу на улицу, но алкоголь не избавляет меня от мыслей о Блейк. Почему с ней так легко разговаривать? Вчера вечером я рассказал ей то, чем никогда ни с кем не делился. Например, о том, что в глубине души я завидую той связи, которая есть между моим отцом и Джиджи. Я знаю, что у нас с ним никогда такого не будет, и это иногда причиняет боль.

Я люблю своего отца, но его голова постоянно забита хоккеем, а моя, как я сказал Блейк, – это хаос. Это музыка. Бессвязные мысли и проблески вдохновения. Мелодии, одни из которых звучат во мне, а другие я так ясно слышу в своей голове, но никогда не могу воспроизвести ни на одном инструменте. В моей голове так шумно – громче, чем способен понять кто–то вроде моего отца, у которого всё подчинено одной цели.

В последнее время не так шумно... – замечает голос.

Действительно, осознаю я, сглатывая. Последние пару недель, благодаря Блейк, в моей голове стало тише. Казалось бы, все наши пререкания и споры должны были привести к еще большему напряжению и стрессу, к усилению шума, но получилось наоборот.

Блейк не задерживается больше чем на два часа и возвращается домой к десяти. Я лежу на диване, когда она приходит, но вместо того, чтобы пойти в спальню, она устраивается в столовой и начинает собирать пазл. Обычно мы собираем пазлы вместе, но сейчас я изо всех сил стараюсь не пересекаться с ней, поэтому остаюсь на диване, листая телефон. Но мой взгляд непроизвольно скользит к обеденному столу, где Блейк изучает деталь пазла так, словно в ней заключен смысл жизни.

– Кто ты? – бормочет она, потому что всегда разговаривает сама с собой, когда собирает пазлы. – Ты небо? Или вода? Кто ты, черт возьми, такая?

Я подавляю смешок, потом встаю, чтобы взять ещё одно пиво из холодильника.

– Это третье пиво за час, – замечает она, и я не пропускаю неодобрения в её глазах.

Я вдруг вспоминаю, что случилось в прошлый раз, когда я пытался побороть бессонницу с помощью алкоголя, и ставлю пиво обратно на полку.

– Пожалуй, пойду спать, – говорю я, не встречаясь с ней взглядом.

Я уже на полпути к лестнице, когда её голос останавливает меня.

– Мы просто разговаривали.

Её голубые глаза встречаются с моими через всю комнату.

– Мы проговорили всю ночь. Это не страшно, Уайатт.

Она говорит так, будто я никогда в жизни не общался с нормальными женщинами.

Мы проговорили всю ночь. Ага. Вот именно. И это страшно. Я осознаю, насколько это страшно, и я мужчина. Так что я могу только догадываться, какие фантазии сейчас крутятся у нее в голове. Наверное, она уже выбирает дизайн свадебных приглашений.

Но если она хочет врать, значит, и я буду врать.

Пожимаю плечами.

– Ты права. Это не страшно.

– Тогда почему ты избегал меня сегодня?

– Не избегал. Просто подумал, что нам не помешает немного личного пространства. Чтобы никто не придавал слишком большого значения тому, что произошло.

– То есть я, – мрачно говорит она. – Это я придам этому слишком большое значение, да? Потому что я наивная дура, которая теперь думает, что ты в меня влюбился, после того как мы выложили друг другу всё как на духу прошлой ночью. – Её губы кривятся. – Поверь, я прекрасно знаю, что я тебе не нужна, ясно?

Господи.

В груди становится тесно.

Ты мне нужна.

Признание обжигает мне горло, но я не даю ему сорваться с губ. Если я это сделаю, то уже не смогу взять свои слова обратно.

– Я знаю, что ты не влюблен в меня. И сама мысль об этом кажется забавной, правда? – В ее голосе слышится горечь. – Так смешно, да, Уайатт? Так же, как тогда, когда мне было шестнадцать и я была настолько глупа, что влюбилась в тебя. Ты и тогда смеялся.

– Блейк...

– Нет, – перебивает она. – Не нужно объяснять. Я поняла. Тогда я была посмешищем, и сейчас я посмешище. Всё нормально.

От отчаяния у меня перехватывает дыхание. Она думает, что я считаю ее посмешищем?

Блейк бросает на стол детальку пазла и отодвигает коробку.

– Знаешь что? Пойду–ка я тоже лягу.

Когда она пытается протиснуться мимо меня, я протягиваю руку и хватаю ее за запястье, останавливая.

– Ты не посмешище, – говорю я низким голосом, более грубым, чем мне хотелось бы. – Ты никогда не была посмешищем.

Она смотрит на меня тяжелым взглядом, затем напряженно пожимает плечами и сбрасывает мою руку.

– Меня не обманешь.

Она исчезает наверху, и через мгновение я слышу, как закрывается дверь её спальни.

Чёрт!

С тех пор как я приехал, я только бешу её и задеваю её чувства. Мне стоит просто вернуться в Нэшвилл, пусть Блейк наслаждается Тахо без моей мрачной и сложной натуры, которая тянет её вниз.

Остаток вечера мы проводим каждый в своей комнате. Я пишу пару сообщений и смотрю обучающее видео об игре на классической гитаре (почему бы и нет?). Около полуночи, когда я уже собираюсь заставить себя уснуть, я слышу топот в спальне Блейк, потом топот в коридоре, когда она проходит мимо моей двери, и топот на лестнице. Похоже, кто–то пытается вывести меня из себя.

Я предполагаю, что она идет за чем–то на кухню, и напрягаюсь, когда слышу резкий звук снятия сигнализации. Похоже, она открыла заднюю дверь.

Куда, чёрт возьми, она собралась?

Я остаюсь в постели на мгновение, говоря себе, что она, вероятно, просто идет на пирс смотреть на звезды. Но мне не нравится идея, что она там одна. Что глупо, потому что она взрослая, и не то чтобы на этом озере толпились психопаты–убийцы, кроме разве что Спенсеров.

И все же я встаю с кровати, потому что знаю, что теперь не смогу уснуть.

Я тихо спускаюсь вниз. Задние двери закрыты, но сигнализация отключена, и двери не заперты. Выхожу на террасу, но Блейк на пирсе не вижу. Все шезлонги пусты. Беспокойство скручивает желудок. Оно становится еще сильнее, когда я вдруг замечаю какое–то движение на фоне черного неба.

Сначала я не могу понять, что вижу, но, когда подхожу к перилам, сомнений не остается. Она стоит на плоской крыше лодочного сарая, словно статуя, руки опущены, волосы струятся по спине.

С замиранием сердца я смотрю, как она подходит к краю.





Изменщик




Знаешь что? Я сейчас в бешенстве. И мне уже осточертело, что ты постоянно называешь меня изменщиком, будто я самый худший человек на этой гребаной планете. Я больше не собираюсь извиняться за это дерьмо, особенно учитывая, что ТЫ сама подтолкнула меня к тому, что я сделал.



Ты ведешь себя так, будто ты выше всего этого, Блейк. Такая спокойная, собранная и саркастичная, будто тебя вообще ничего не трогает. Я никогда не знал, о чем ты думаешь. Никогда. Быть с тобой – это как постоянно пытаться впечатлить того, кого невозможно впечатлить.



Так что да, я облажался, но не делай вид, что это было неожиданностью, потому что ТЫ сама облегчила мне задачу – и я стал смотреть в другую сторону. Я страстный парень. Мне просто нужна была страсть. Вот и пришлось искать этот огонь в другом месте.



Я не говорю, что всё было плохо. Было очень и очень хорошо временами. Ты была моим безопасным местом, стабильностью в моей жизни, и я этого хотел.



Но я также хотел, чтобы ты смотрела на меня будто я самый потрясающий парень в мире. Я всегда чувствовал, что гонюсь за какой–то версией себя, которая тебе могла бы понравиться, но тебе было всё равно, чувствую ли я себя желанным. Ты никогда не впускала меня, никогда не была со мной по–настоящему. Так что, может, подумай об этом, прежде чем решать, что я единственный, кто разрушил эти отношения.





Глава 21. Уайатт




Забытое



Добираясь до пирса, я уже почти бегу. Доски стонут под моим весом. Я останавливаюсь внизу, глядя, как луна очерчивает всё вокруг серебристыми бликами: крышу, озеро, вызывающе суровые черты ее лица.

– Блейк, – рявкаю я. – Какого чёрта ты делаешь?

– Борюсь со своей фобией. – Ее голос доносится до меня с крыши.

Я сжимаю зубы.

– Ты издеваешься? Почти полночь. Слезай. Сейчас же.

– Почему?

– Господи Иисусе. Это не шутка. Уже поздно. Слезай.

Она ищет мои глаза в лунном свете.

– В тот день с Аннализой и её друзьями я струсила. Я должна была прыгнуть.

– Отлично. Прыгнешь утром.

– Какая разница? Вы с «Золотыми мальчиками» постоянно прыгаете по ночам.

– Да, потому что мы долбаные идиоты. А ты нет. На улице кромешная тьма, даже дна не видно. Это безрассудно. Вообще–то нет, это безответственно.

– Ну и ладно, значит, я безответственная. И какое тебе вообще дело? Мы уже выяснили, что ты мне не отец. Ты даже не друг мне большую часть времени. Ты торчишь рядом, хмуришься и ведёшь себя так, будто я какая–то глупая девчонка.

– Я просто пытаюсь не дать тебе сделать что–то глупое.

– Может, я хочу сделать что–то глупое, – парирует она. – Может, я устала, что все считают, что я на это не способна. Что у меня нет страсти.

– О чём, чёрт возьми, ты говоришь?

Разочарование сжимает меня, как тиски, но под ним тлеет что–то еще – более горячее и опасное.

Страх.

И не тот, который возникает, когда ты видишь, как кто–то, кто тебе дорог, совершает безрассудный поступок. Это страх потерять ее.

И этот страх злит меня, потому что я ненавижу его испытывать.

– Ты что, залезла туда, чтобы что–то доказать? Зачем? Потому что ты хотела поцеловать меня вчера вечером, а я не поддался?

Она вздрагивает, но не отступает.

– Пошёл ты, Уайатт. Ты сам этого хотел.

Я выдыхаю.

– Даже если и так, мы не будем этого делать, понятно?

– Да, конечно, продолжай говорить себе это. А я пока останусь здесь, спасибо.

Во мне закипает гнев.

– И это все, что нужно, чтобы ты слезла? Хочешь, чтобы я засунул язык тебе в глотку? Хочешь оседлать мой член? Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока у тебя не поплывёт перед глазами? Истерика не даст тебе того, чего ты хочешь.

Она моргает, на полсекунды застыв в оцепенении. Затем ее недоверчивый смех эхом разносится в ночи.

– Ничего себе. Ты правда думаешь, что ты такой важный, да? Ты так самоуверен. Мне не нужно тебе ничего доказывать. Если уж на то пошло, я доказываю кое–что ему.

Я замираю.

– Кому? Айзеку?

– Ага. – Она снова смотрит вниз, на воду, и в ее голосе слышится горечь. – Он винит меня в своей измене. Прислал мне длиннющее сообщение, в котором написал, что я виновата в том, что он сделал, потому что я была недостаточно «страстной». Недостаточно захватывающей. Я была скучной, стабильной гаванью, которая была ему нужна, а она была его огнём.

– И ты слушаешь этого придурка? Ты лезешь на крышу в полночь, чтобы что–то доказать парню, который этого не заслуживает?

Я уже поднимаюсь по шаткой лестнице, продолжая говорить. Потому что хватит. Мне надоело с ней спорить. Перепрыгиваю через две ступеньки и через несколько секунд оказываюсь на крыше.

Блейк поворачивается ко мне, на её лице читается обида.

– Он сказал, что я была его безопасным местом, но я никогда не заставляла его чувствовать себя желанным.

Я подавляю свое раздражение, всё оно направлено на Айзека Гранта.

– Он идиот, Блейк.

– Может быть, а может, он прав. Может, я такая и есть. Надёжная, удобная. – Она пристально смотрит на меня. – Та, к кому мужчины приходят за утешением или чтобы поговорить, когда мир становится слишком громким. Но когда им хочется чего–то большего, когда они хотят чего–то страстного, они идут в другое место.

– Ты не такая.

Она игнорирует мое грубое замечание. Мне кажется, она меня больше не замечает.

– Но знаешь что? – сердито говорит она. – К черту его и все, чего он хочет. А как насчет того, чего хочу я? Знаешь, чего я хочу, Уайатт?

Я делаю шаг ближе, осторожно, будто приближаюсь к раненому зверю.

– Чего ты хочешь, Блейк?

– Я хочу, чтобы кто–то нуждался во мне. Не просто любил меня. Хочу, чтобы меня желали так сильно, что это причиняло боль. Хочу быть чьей–то одержимостью. Чьей–то погибелью. – Её голос дрожит, но она не отводит взгляда, и я внезапно перестаю дышать. – Я хочу быть чьей–то страстью, а не их тихой гаванью. Не их надежным партнером, который делает их привлекательными только потому, что я дочь Джона Логана. Я хочу быть той, в ком они теряют себя.

Я не могу оторвать от неё взгляда. В её глазах пылает огонь. Лунный свет отражается от её кожи, словно иней. Она невероятна. Но сейчас она также – оголённый провод, и мне нужно умерить этот огонь, прежде чем он поглотит нас обоих.

Я делаю вдох, наполняя легкие столь необходимым кислородом.

– Я понимаю, ты расстроена из–за того сообщения. Но прыгать с крыши лодочного сарая – не выход. Это просто безрассудство.

– Может, я хочу быть безрассудной хоть раз. Может, я устала от того, что все считают меня безопасной, маленькой, той, кого легко забыть.

– Господи, Логан, – хрипло говорю я. – Никто из тех, кто хоть раз тебя видел, не смог бы тебя забыть.

– Ты забыл.

Ее жесткий, бесчувственный взгляд что–то переворачивает во мне. Я подхожу ближе, но она снова смотрит на воду, изгоняя меня из своего поля зрения.

– Меня так легко забыть, что ты даже не вспомнил, как чуть не трахнул меня в канун Рождества, – бормочет она. А потом снова начинает смеяться, истерично и громко. – Мы почти переспали, Уайатт, а ты, черт возьми, ничего не помнил. Вот такой эффект я произвожу на людей. Они меня не хотят и забывают обо всём...

– Я помнил.

Она резко оборачивается и смотрит на меня.

– Что?

– На следующее утро. Я всё помнил. – От стыда у меня перехватывает дыхание, и мне приходится откашляться, прежде чем продолжить. – Я точно помню, что случилось той ночью на кухне. Я просто притворился, что забыл.

– Почему? – спрашивает она, ошеломленная моим признанием.

– Потому что я мудак, и знал, что, если открою эту дверь, мы никогда не сможем её закрыть.

У нее перехватывает дыхание.

– Конечно, я хочу тебя, – тихо говорю я.

– Хватит, – говорит она, но её голос дрожит. – Не нужна мне сейчас твоя хрень. Я сказала, что влюблена в тебя, а ты надо мной посмеялся.

– Ты сказала это, когда тебе было шестнадцать, а мне почти двадцать. Что я должен был ответить, Блейк? Ты была чертовски молода, и ты была частью моей жизни с самого детства. Но в тот момент, когда ты это сказала, все изменилось, и с тех пор я пытаюсь это забыть. Потому что между нами ничего не может быть.

– Почему нет?

– Потому что твой отец убил бы меня за это, а когда все закончится...

– Когда?

– Да, когда. Я же сказал, что не создан для отношений. Если мы переспим, я причиню тебе боль.

Она замолкает, неуверенно глядя на меня.

– Я чертов псих. И эгоист. Поверь мне, тебе не нужен какой–то зацикленный на себе музыкант, который едва может заглушить собственные мысли. – Я разочарованно качаю головой. – Все, что я могу тебе дать, – это хороший секс.

У нее снова перехватывает дыхание.

– Ты заслуживаешь большего.

Она всё ещё молчит. А я всё ещё не могу оторвать от неё взгляд. От этих больших глаз и идеального лука купидона на её губах. Веснушек, различимых даже в темноте.

Мне еще никогда не хотелось поцеловать кого–то так сильно, как ее сейчас. И, кажется, она это понимает. Она облизывает губы, и я едва сдерживаю стон. Хочу пососать этот язычок. Хочу целовать и облизывать каждую ее часть. Хочу услышать, как она стонет, когда кончает.

Вместо того чтобы отступить, я делаю шаг ближе.

Шаг, потом другой, пока не оказываюсь прямо перед ней.

Теперь я вижу, что она дышит чаще. Ее грудь резко вздымается под майкой. Если бы я присмотрелся повнимательнее, то наверняка увидел бы темные очертания ее сосков.

Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня, потому что она намного ниже ростом. Наши лица в нескольких дюймах друг от друга. Наши взгляды прикованы друг к другу. Такое чувство, что она заглядывает мне в душу.

Когда я оказываюсь всего в футе от неё, Блейк протягивает руку и касается моего лица. По спине пробегает горячая дрожь. Ее пальцы скользят по щетине на моей челюсти.

– Хватит, – предупреждаю я.

– Ты не хочешь, чтобы я останавливалась.

Она права. Не хочу.

Время замирает, когда я поддаюсь ее прикосновениям. Мягкий плеск воды о пирс затихает. Всё, что я слышу – это мой собственный пульс, стучащий в ушах. И всё, что я чувствую – это как моё тело предаёт меня, двигаясь к ней, притянутое силой, которую я никогда не мог понять.

– Я разрушу тебя, – хрипло говорю я.

– Может, и я разрушу тебя, – шепчет она в ответ.

Она уже давно разрушила.

Нам нужно уйти. Спуститься по лестнице, войти в дом и разойтись по своим кроватям. Я собираюсь сказать ей об этом, но вдруг ее руки хватают меня за воротник футболки.

Она приподнимается на цыпочки и накрывает мои губы своими прежде, чем я успеваю возразить. Не то чтобы я стал. Здравый смысл покидает меня, вся сила воли улетучивается в ночном воздухе в тот момент, когда она меня целует.

Первое прикосновение ее губ – мягкое, неуверенное, но я не могу сдержать нахлынувшее желание, и все годы воздержания разом слетают с меня. В одно мгновение поцелуй становится яростным, жадным и беспощадным. Боже, помоги мне, но я не могу остановиться. Ее губы приоткрываются, и я, черт возьми, заявляю на них свои права. Я врываюсь языком в ее рот, а потом глотаю тихий стон, который она издает. Это такой сладкий звук. А на вкус она еще слаще. Как мятная зубная паста и искушение.

Я вздрагиваю, когда ее руки скользят в мои волосы, гладят их, притягивают мою голову ближе. Этот поцелуй – всё. Он как наркотик. Глубокий и отчаянный. Я возбужден до боли и не могу удержаться – хватаю ее за задницу и притягиваю к себе. Пусть почувствует, что она со мной делает. Как сильно я ее хочу.

Она думает, что она не огонь.

Господи.

Она – грёбаное солнце.

Ее язык становится увереннее, поглаживая мой, и я издаю тихий стон. Я теряюсь во влажном жаре ее рта, мое тело реагирует на каждое скольжение, каждое движение, каждый украденный вздох. Я еще никогда не возбуждался так от одного поцелуя. Мой член упирается в штаны, жадно прижимаясь к ее бедру, требуя разрядки.

Остановись.

До меня наконец доходит смысл предупреждения, и я почти с силой отрываюсь от ее губ. Наши лица отдаляются друг от друга. В ее глазах мелькает удивление. Ее губы все еще приоткрыты, припухшие от наших поцелуев, и от этого зрелища мой член дергается.

– Прости, – бормочу я. – Мы не можем. Это ошибка.

– Почему?

Потому что ты слишком много для меня значишь, чтобы я мог тебя разрушить.

– Потому что я слишком много выпил, – лгу я. – Я плохо соображаю.

В ее глазах читается недоверие. Потом она начинает смеяться.

– Тебе это когда–нибудь надоест?

– Что именно? – Сглатываю я.

– Все эти истории, которые ты себе рассказываешь. Что ты слишком пьян. Что ты бабник, который не способен испытывать чувства. Что твой член – это все, что ты можешь предложить женщине. Что ты не добьешься успеха как музыкант, если не будешь делать все сам, без чьей–либо помощи.

Обвинение выбивает меня из колеи. Я даже не знаю, что на это ответить, но она всё равно не даёт мне шанса.

– Ты как какой–то старик, который настолько закостенел в своих привычках, что не может адаптироваться к новому опыту или меняться в соответствии с веяниями времени. Вот только в твоем случае ты так вцепился в эту историю о том, кто такой Уайатт Грэхем, что не видишь других возможных путей. И именно поэтому ты застрял в своей жизни.

– Я не застрял, – бормочу я, чувствуя, как дискомфорт сжимает грудь. – Это просто творческий кризис, ради всего святого.

– Нет, это всё. Но ладно. Притворись, что я не права. – Она проходит мимо, задевая моё плечо.

– Блейк, стой. Ну же.

– Что? – спрашивает она, стоя ко мне спиной. В ее голосе слышится холод и безразличие. – Я больше не собираюсь прыгать с крыши, так что расслабься. Я иду в дом, в свою комнату, где мне больше не придется слушать твою чушь. – Она останавливается на лестнице и наконец бросает на меня взгляд. – Тебя это устраивает, папочка?

Я сжимаю зубы.

– Блейк...

– Отвали.

Она показывает мне средний палец и исчезает внизу лестницы.





Изменщик




ИЗМЕНЩИК: Знаешь что? Я сейчас в бешенстве. И мне уже осточертело, что ты постоянно называешь меня изменщиком, будто я самый худший человек на этой гребаной планете. Я больше не собираюсь извиняться за это дерьмо, особенно учитывая, что ТЫ сама подтолкнула меня к тому, что я сделал.



БЛЕЙК: Значит, это Я виновата в том, что ТЫ мне изменил? Иди нахуй.



ИЗМЕНЩИК: Ты ведешь себя так, будто ты выше всего этого, Блейк. Такая спокойная, собранная и саркастичная, будто тебя вообще ничего не трогает. Я никогда не знал, о чем ты думаешь. Никогда. Быть с тобой – это как постоянно пытаться впечатлить того, кого невозможно впечатлить.



БЛЕЙК: Ты никогда не знал, о чём я думаю, потому что никогда, блять, не спрашивал, Айзек. Ты сюсюкался со мной на публике, а наедине был милым только когда хотел секса или внимания.



ИЗМЕНЩИК: Я не говорю, что всё было плохо. Было очень и очень хорошо временами. Ты была моим безопасным местом, стабильностью в моей жизни, и я этого хотел.



БЛЕЙК: Я рада, что была твоим безопасным местом. Жаль, что ты никогда не был моим.



ИЗМЕНЩИК: Но я также хотел, чтобы ты смотрела на меня будто я самый потрясающий парень в мире. Я всегда чувствовал, что гонюсь за какой–то версией себя, которая тебе могла бы понравиться, но тебе было всё равно, чувствую ли я себя желанным. Ты никогда не впускала меня, никогда не была со мной по–настоящему. Так что, может, подумай об этом, прежде чем решать, что я единственный, кто разрушил эти отношения.



БЛЕЙК: Ты хотел, чтобы я смотрела на тебя как на самого интересного парня в мире? А я хотела, чтобы ты в принципе на меня смотрел. Но я была невидимкой, пока тебе не хотелось снять меня с полки и поиграть.



БЛЕЙК: А теперь верни мне мой грёбаный тостер.





Глава 22. Блейк




Глава 22. Блейк



Игры разума



Я никогда не верила во все эти романтичные байки о том, что один поцелуй способен сдвинуть земную ось. Поцелуй, который меняет мир, питает душу, после которого чувствуешь космический сдвиг в самых костях. Когда в один захватывающий дух момент ты просто чувствуешь себя… цельной.

Если бы до вчерашнего вечера вы спросили меня, существует ли такой поцелуй, я бы ответила: «Боже, нет». Я бы рассмеялась и сказала, что это похоже на глупые фантазии школьницы.

Шутка за мой счет.

Теперь я хорошо знакома с этим поцелуем. На самом деле я уже никогда не смогу вернуться к обычным – после того как Уайатт Грэхем разрушил все мои представления о них.

Мне почти плохо. Не в эмоциональном плане, а физически – как будто у меня жар. Я тяжело дышу и чувствую жар даже спустя несколько часов. Какая–то часть меня чувствует себя изменившейся, и это так нелепо, ведь это был всего лишь один поцелуй.

Мало того, это была «ошибка». По крайней мере, по мнению Уайатта.

С ним всё – ошибка.

Флирт? Ошибка.

Поцелуй? Ошибка.

Проговорить всю ночь, изливая друг другу душу, вываливая свои страхи? Большая ошибка.

Его противоречивые сигналы кружат мою голову, как карусель. Они изматывают.

Я сижу у кухонной стойки и обдумываю это, мечтая, чтобы он хоть раз в своей дурацкой музыкальной жизни вёл себя логично. Вместо этого он изрекает что–то вроде «я разрушу тебя», а потом целует так, будто миру настал конец, а я – его спасение. Он говорит: «между нами ничего не может быть», а потом признаётся, что годами подавлял свои чувства ко мне.

Он солгал мне рождественским утром.

Он посмотрел мне в глаза, надел бесстрастное лицо и притворился, что не помнит, что случилось на той стойке.

Мудак.

Я оборачиваюсь на звук его шагов. Он только что вышел из душа, его темные волосы влажные и вьются за ушами. На нем спортивные штаны и белая футболка, ноги босые.

– Доброе утро, – говорю я и опускаю взгляд на свой завтрак. – В холодильнике есть вареные яйца и помидоры, если хочешь.

Он кивает, но не делает ни шагу в сторону холодильника.

– Можем поговорить о прошлой ночи?

– О чём говорить? Это была ошибка, не так ли?

Напряжение очерчивает его плечи, пока он готовит себе кофе. Он не садится со мной за стойку, а прислоняется к раковине.

– Я пил. – В его голосе слышится сожаление.

– Ага. Ты всегда пьёшь. – Я отправляю в рот ломтик помидора и жую.

– Я же сказал, это помогает при бессоннице.

– Так вот почему ты начинаешь пить до полудня? – Не могу сдержать насмешку в голосе. Я не пытаюсь быть сучкой, но сегодня я проснулась с мыслью «мне плевать», как видно по моим безжалостным ответам на хрень Айзека. И я устала от отговорок Уайатта. – Я видела, как ты вчера открыл пиво в одиннадцать. По правде говоря, с тех пор как я приехала, у тебя всегда пиво в одной руке и сигарета в другой.

На его лице появляется кривая усмешка.

– То есть курение теперь тоже проблема?

– Нет. Это твоя жизнь, Уайатт. Но, если хочешь знать, девушкам это не нравится.

– Никогда раньше не жаловались.

– Значит, они тебе врут. – Я раздражённо качаю головой. – В любом случае, мне плевать. Хочешь заработать себе рак лёгких – валяй. Хочешь быть живым воплощением клише о пьяном рокере – ради бога.

Я соскальзываю с табурета, хватаю пустую тарелку и иду к нему.

– Отойди, – рявкаю я.

Он напрягается на секунду, прежде чем отступить в сторону, чтобы дать мне пройти к раковине.

– Вот в чём дело, – говорю я ему, споласкивая тарелку. – Я официально дошла до точки, где мне плевать, что ты делаешь, и почему. Так что с этого момента мы возвращаемся к правилам, которые установили, когда я только приехала. Ты не лезешь ко мне, а я не лезу к тебе.





– Но поцелуй–то был хорошим?

Я бросаю на Аннализу испепеляющий взгляд. Мы в спорт–баре в Тахо–Сити, и я только что рассказала ей всё, что случилось прошлой ночью, включая то, как Уайатт списал наш поцелуй на опьянение и настаивал, что это была огромная ошибка, а она вынесла из всего этого только то, что поцелуй был хорошим?

– Это был отличный поцелуй, – ворчу я. – Великолепный поцелуй. Но это была ошибка.

Она отмахивается.

– Чушь. Это просто отмазка.

– Моя отмазка или его?

– Его. Слушай, Логан. Мужчина не станет страстно целовать тебя на крыше в полночь только потому, что выпил пару бутылок пива. Он хотел поцеловать тебя. Единственная причина, по которой он сейчас пятится назад, – это то, что все бабники так делают. Им достаточно почувствовать что–то глубже простого влечения, как перед ними тут же вырастает апокалипсис обязательств – и они сбегают.

– И что, я должна за ним гнаться?

– Ни в коем случае. Мы не гонимся. Мы привлекаем. – Аннализа пожимает плечами и хватает последнюю картошку фри с тарелки, отправляя её в рот. – Если мы их хотим, мы делаем так, чтобы они гнались за нами.

– Не люблю играть в игры.

Она усмехается.

– Игры – это весело.

Я вздыхаю и беру клюквенную водку. Я всё еще в шоке, что бармен налил мне без просьбы показать документы. У меня есть фальшивое удостоверение на всякий случай, и его редко не спрашивают, особенно в таком семейном городке, как Тахо.

– Нет, это не весело, – наконец отвечаю я. – Не хочу этих странных игр разума. Не хочу гнаться или чтобы за мной гнались. Мне нужен только тот, кто ясно дает понять о своих намерениях.

А не тот, кто целует меня, а потом ноет из–за этого.

И уж точно не тот, кто остается со мной почти три года, втайне считая меня самой скучной и нестрастной женщиной на свете.

Слова Айзека продолжают ранить меня. Жалить. Но в глубине души я знаю, что в них есть доля правды. Я любила его, но не испытывала к нему влечения. И он не испытывал влечения ко мне. Может, поначалу и испытывал, после всех этих любовных признаний, но как только он меня завоевал, его энтузиазм угас. Когда мы были в постели, Айзек никогда не смотрел на меня так, будто... будто он умрет, если я не буду принадлежать ему.

– Ладно, тогда давай найдем этого кого–то, – заявляет Аннализа. Она поворачивается в кабинке и оглядывает бар. – Не знаю, заметила ли ты, но... Мы как будто попали в порно про пожарных.

Я не заметила, но теперь вижу. У барной стойки толпятся молодые парни и несколько девушек в темно–синих пожарных рубашках и спортивных штанах. Я вижу множество накачанных предплечий и рельефных бицепсов, которые, вероятно, появились благодаря долгим тренировкам в академии. Все парни шумные и веселые, они кричат и смеются, слоняясь у барной стойки и бильярдных столов.

– Почему они все такие молодые? – спрашиваю я Аннализу.

– О, это класс новобранцев. Мой брат тоже там. – Она кивает в сторону конца бара, где симпатичный парень с ямочками на щеках болтает с двумя другими кадетами.

– Эдди хочет стать пожарным? – удивлённо спрашиваю я.

– Ага, и даже не начинай. Этот дурак учился в колледже. Отучился два года и – бац – бросает и поступает в пожарную академию. Мои родители чуть не схватили одновременный сердечный приступ, когда он им сказал. – Аннализа машет группе. – Эдвард! – зовёт она. – Иди поздоровайся с сестрой!

Эдди отделяется от компании и подходит к нашему столику. В последний раз, когда я его видела, у него были всклокоченные волосы, но теперь он коротко подстрижен, и это придает ему деловой вид. Он встречает нас широкой улыбкой и обнимает сестру за плечи.

– Помнишь Блейк? – спрашивает Аннализа.

Его карие глаза светлеют, встречаясь с моими.

– О, привет. Да. Кузина Бо.

– Ну, не кузина, но мы очень близки, да. – Я усмехаюсь, глядя на его футболку. – Как там пожарная академия?

Он морщится.

– Угх, у нас был худший день. Они заставили нас протащить шланг, наверное, миллион раз.

– Что значит «протащить шланг»? – с любопытством спрашиваю я.

Эдди стонет и трёт затылок.

– Ладно, представь: ты тащишь анаконду размером со ствол дерева. Она мокрая, извивается, а ты ползешь на коленях, нагруженная снаряжением на пятьдесят фунтов. И да, эта анаконда тебя ненавидит.

Мы с Аннализой взрываемся смехом.

– Звучит ужасно, – сообщаю я ему.

– Ты не представляешь. К концу дня у меня так тряслись руки, что я даже бутылку воды не мог открыть. Пришлось просить Дэйва.

Он окидывает взглядом бар и подает знак друзьям, которых бросил, приглашая их присоединиться к нам.

– Вы должны услышать о том, как Майки сегодня подшутил над нашим инструктором. Майки, иди сюда!

К нашему столику подходят трое парней, и один из них сразу привлекает мое внимание. Он не очень высокий, но у него отличное телосложение, кривая улыбка и кокетливые голубые глаза. Эдди представляет его как Дэйва.

Присаживаясь рядом со мной, он разглядывает меня, но без озабоченности.

Я тоже разглядываю его, в рамках приличия.

Аннализа не упускает возникшую между нами симпатию. Ее губы изгибаются в улыбке.

– Итак, – весело произносит она. – Выпьем?





Глава 23. Уайатт




Ты себя слышишь?



Я не могу заснуть. И, как ни странно, дело не в бессоннице. После дерьмового дня, который ознаменовался возвращением моего творческого кризиса и общим чувством неудовлетворённости, я был искренне рад лечь спать.

Но потом Блейк ушла с Аннализой. В бар.

И теперь я лежу в постели и считаю минуты до ее возвращения, потому что не могу успокоиться, пока не буду знать, что с ней все в порядке. Поймите меня правильно. Я доверяю Блейк. И Аннализе тоже. Но всем остальным я не доверяю. Особенно всем этим пьяным озабоченным чувакам, которые, наверное, сейчас пускают на нее слюни.

А если она встретит кого–то сегодня?

Я с трудом сдерживаю стон, застрявший в горле. Мысль о том, что она с кем–то другим, разрывает мне сердце. Я все еще чувствую ее вкус. Я до сих пор чувствую прикосновение ее губ к моим и жар ее языка. Этот поцелуй свел меня с ума. И он лишь раззадорил мой аппетит, заставил жаждать еще одного поцелуя, чего–то большего. Ненавижу себя за то, как сильно хочу снова открыть эту дверь.

Прикрыв глаза предплечьем, я издаю стон, и этот разочарованный звук эхом разносится по спальне. Я заставляю себя сесть. Хватит ныть. Это жалко. С таким же успехом можно направить все эти бурные эмоции в нужное русло.

Я хватаю песенник и открываю последнюю версию «Останови мир». Название песни мне не нравится, так что пока это просто заготовка. Я открываю последнее сообщение Коула на телефоне, то, в котором он прислал свои последние замечания. Сегодня я не смог написать ничего нового, но я хотя бы могу быть продуктивным и поработать над тем, что у меня получается.

Карандаш быстро скользит по бумаге, пока я пытаюсь вникнуть в записи Коула. Он прав. Второй куплет так звучит лучше. Короче. Динамичнее.



Ты улыбаешься мне,

И мне кажется, я мог бы любить тебя вечность

Уже за одну эту улыбку,

Уже за то, как ты говоришь «А?»,

Когда слушаешь вполуха.



Когда ты стала той, по кому я отсчитываю время?

До тебя,

После тебя.





Да. Мне нравится.

Я напеваю эти строчки себе под нос. Они хорошо сочетаются с мелодией.

Видите? Я не в тупике. Блейк понятия не имеет, о чём говорит. Обвинения, которые она мне бросила, не давали мне покоя весь день, но она ошибается. Ничто не мешает мне двигаться дальше, и я не избегаю других путей. Я не строю серьезных отношений, потому что это всё, что я могу предложить. Я едва могу раз в неделю позвонить родителям. Как, чёрт возьми, я могу посвящать время девушке?

Я убираю блокнот, когда слышу, как отключается сигнализация на входной двери.

Она вернулась.

Испытываю облегчение, словно с плеч свалился груз, когда понимаю, что она дома и в безопасности. Но напряжение возвращается с новой силой, когда я слышу на лестнице не одну пару шагов, а две.

Каждая мышца в моем теле напрягается, как пружина. Приглушенный шепот наполняет коридор, и я безошибочно узнаю голос Блейк.

– Нужно вести себя тихо.

Теперь говорит кто–то другой. Мужчина.

– М–м–м. Не могу дождаться, когда раздену тебя.

В мгновение ока я перехожу от лёгкого дискомфорта к готовности убивать.

Раздаётся глухой удар, будто кто–то врезался в стену. Потом стук около моей двери, за которым следует тихий стон.

Этот мудак заставляет её стонать?

Только через мой труп.

Я выхожу из комнаты и врываюсь в коридор. С каждым шагом меня охватывает ярость.

– Давай снимем это. – Блейк. Приглушенный голос с придыханием.

Коридор погружен в полумрак, но света достаточно, чтобы осветить ее дверь. Она широко открыта, предоставляя мне идеальный обзор.

Блейк на коленях.

Она стоит на коленях перед другим мужчиной.

– У тебя самый горячий ротик, – бормочет он, пока она расстёгивает его штаны. Он тянется, чтобы прикрыть дверь. – Покажи мне, как ты им пользуешься.

Красная пелена застилает глаза, когда я бросаюсь к ним. Я толкаю дверь, прежде чем парень успевает её закрыть, и грохот, с которым она ударяется о стену, заставляет их обоих удивлённо обернуться.

– Боже мой, Уайатт! – кричит Блейк. – Убирайся.

– Встань, – рявкаю я на неё.

– Убирайся. – Она остаётся на коленях. Черты ее лица искажены гневом.

– Вставай.

Встревоженный взгляд парня мечется в мою сторону.

– Кто это? – спрашивает он у Блейк.

– Никто. Просто друг семьи, который тоже здесь живёт. А теперь он уходит. – Она сверлит меня взглядом. – Спокойной ночи, Уайатт.

– Что ты делаешь? – рявкаю я на неё. – Теперь ты таскаешь домой случайных местных?

– Эй, – возражает парень.

Я игнорирую его.

– Какого чёрта ты пытаешься доказать?

– Выйди из моей комнаты, – приказывает Блейк сквозь зубы. Она наконец поднимается на ноги, надвигаясь на меня. Пытается вытолкать меня за дверь.

Я скрещиваю руки и не двигаюсь.

– Ни хрена подобного. Твой отец попросил меня присмотреть за тобой этим летом.

– Твой отец? – с тревогой переспрашивает парень. Он оборачивается к ней. – Ты же сказала, тебе двадцать.

– Мне и есть двадцать, – рычит она. – Просто у меня гиперопекающий отец.

Парень уже застёгивает ширинку, даже не пытаясь делать это незаметно.

– Нет, – выпаливает она, выглядя раздражённой. – Дэйв. Ну же. Мы не остановимся из–за этого мудака.

– Нет, вы остановитесь из–за этого мудака, – холодно говорю я и киваю на его ширинку. – Давай, заканчивай.

Ярость горит в глазах Блейк.

– Убирайся нахуй, Уайатт.

– Нет. Этому не бывать. Я понимаю, ты пьяна...

– Я не пьяна, – перебивает она в неверии. – Один шот. – Она поднимает один палец. – Мы выпили по одному шоту.

Меня это не волнует. Пусть орет на меня хоть всю ночь, но нет такой силы на этой гребаной земле, которая позволит этому мужику снять штаны сегодня. Мне плевать, если это делает меня собственником–пещерным человеком, психом или кем она там еще захочет меня обозвать.

Ни. Хрена. Подобного.

– Знаешь что? – Её ухажёр отступает от неё. Парень не дурак, надо отдать ему должное. – Думаю, для меня это перебор.

– Ничего не перебор, – протестует она. – Уайатт просто друг. Контролирующий друг–мудак.

– Ага, и это перебор, – сухо говорит Дэйв. Он проходит между мной и Блейк, пока мы продолжаем противостояние. – Было очень приятно познакомиться, Блейк. Но, эм, да, я, наверное, сам найду выход.

Мы слышим его шаги на лестнице, потом на первом этаже, и входная дверь закрывается громче, чем нужно. Парень не в восторге от того, что уходит отсюда с переполненными яйцами. Очень жаль.

Мы с Блейк почти не замечаем его ухода. Мы не сводим глаз друг с друга. Ее щеки пылают, враждебность буквально витает в воздухе.

– Я не могу поверить, что ты это сделал. У тебя не было права.

– Поверь мне, утром ты будешь мне за это благодарна.

– О, пошёл ты, высокомерный мудак!

Я даже не моргаю.

– Твои родители убили бы меня, если бы узнали, что я допустил это, будучи в соседней комнате. Что я просто сидел и смотрел, как ты отсасываешь какому–то незнакомцу, которого знаешь пять минут. Этого ты хотела? Отсосать ему? Чтобы он кончил тебе в рот, пока я сижу в соседней, блять, комнате?

Она издаёт резкий смешок.

– Какое это имеет отношение к моим родителям? Позволь мне самой беспокоиться о своих родителях, как тебе такое? А ты беспокойся о своих.

– Я понимаю, Айзек задел твоё самолюбие...

– О боже!

– Но это не ты, – заканчиваю я. – Ты не заводишь случайные интрижки с парнями, которых едва знаешь.

– Ты меня совсем не знаешь, – сердито говорит Блейк.

– Нет, знаю, и ты не такая. Это я такой. Я бабник. Я тот, кто переспал с половиной озера, помнишь?

– Во–первых, – огрызается она, – думаю, хватит уже говорить мне, что ты бабник, учитывая, что с тех пор, как я здесь, ты ни разу не занимался сексом, несмотря на многочисленные возможности. И ты меня не знаешь, Уайатт. Очевидно, что не знаешь. Потому что я не просто хорошая девочка с веснушками. Я очень сложная женщина, которая может захотеть переспать с парнем, которого знаю всего два часа. Ты когда–нибудь об этом думал? Ты когда–нибудь думал о том, что, может быть, из–за этого я чувствую себя желанной?

– Твоя самооценка не должна определяться одобрением мужчины...

Она снова перебивает меня.

– Оставь цитаты из книг по саморазвитию для тех, кому не насрать. У меня есть свобода воли. Я знаю, чего хочу, и я знала, чего хотела сегодня вечером. Я хотела его. А ты ворвался как сторожевой пёс и испортил мне вечер.

– Я делал тебе одолжение.

– Ты унизил меня! Ты унизил Дэйва. Ты никому не делал одолжение. Ты просто хотел поиграть в альфа–самца и устроить истерику.

Я сжимаю кулаки.

– Я пытался о тебе позаботиться. Ты бы пожалела об этом.

Её смех сочится неверием.

– Не тебе решать, о чём я буду жалеть, а о чём нет. Ты себя слышишь?

– Мы с тобой поцеловались прошлой ночью, – грубо говорю я, чувствуя, как бешено колотится сердце. Я не могу сдерживать эмоции, когда нахожусь рядом с этой женщиной. – Ты хочешь, чтобы я поверил, что меньше, чем через сутки ты вдруг решила, что хочешь кого–то другого?

Её глаза сужаются.

– Так вот в чём дело. Это не обо мне. Это о тебе. Тебе не нравится мысль о том, что меня может привлекать кто–то, кроме тебя.

У меня дёргается челюсть.

– Нет, дело не в этом.

– Да, в этом. Ты не мог вынести мысли о том, что сегодня вечером я буду с кем–то другим. Просто признай это. Вот почему ты ворвался и все испортил. Потому что ты ревновал. Потому что этот поцелуй задел тебя так же сильно, как и меня.

Я скрежещу зубами, полный решимости не поддаваться на провокацию. Это то, чего она хочет. Она хочет, чтобы я сдался. Чтобы прижал её к стене и снова поцеловал.

И чтобы на этот раз мы не остановились на одном поцелуе.

– Ладно. Плевать. – Я раздражённо выдыхаю. – Очевидно, сегодня вечером нам больше не о чем говорить. И мне нужна чертова сигарета.





Глава 24. Блейк




Глава 24. Блейк



Уайатт Грэхем не следует правилам



Мне требуется почти пятнадцать минут, чтобы успокоиться. Все это время я расхаживаю по спальне, напоминая себе, что задушить его до смерти – не лучшая идея. Тюрьма мне точно не понравится. И хотя унижение, которое я пережила сегодня, все еще кипит в моей крови, я испытываю и удовлетворение.

Потому что я это увидела.

Трещину в его броне.

Сегодня он ревновал, а мужчины ревнуют, только когда по–настоящему что–то к тебе испытывают. Я почувствовала это, когда он меня поцеловал, но сегодняшний вечер только укрепил меня в этом мнении. Он может сколько угодно оправдываться, но теперь мне все ясно. Уайатт заботится обо мне гораздо больше, чем показывает.

Ты не такая. Это я такой.

Его слова не выходят у меня из головы. Я не понимаю. Почему он так предан этой истории о бабнике, которую сам же и придумал? Что, по его мнению, произойдет, если он признается, что ему действительно кто–то небезразличен?

Когда последние остатки гнева утихают, я натягиваю свитер и выхожу из спальни.

Я нахожу его в шезлонге: он сжимает в пальцах сигарету и смотрит на луну. На улице на удивление тихо. Обычно здесь стоит звонкое жужжание комаров, но сейчас слышен лишь редкий шелест деревьев.

– Мне кажется, или все комары куда–то пропали? – бормочу я.

Уайатт выпускает облачко дыма.

– Может, Дарли засосала их в озеро.

Улыбка трогает мои губы, что только бесит меня. Он не имеет права заставлять меня улыбаться, особенно после того, что устроил наверху.

Вместо того чтобы сесть, я нависаю над ним, скрестив руки на груди.

– Итак, – говорю я.

Он делает последнюю затяжку, затем наклоняется, чтобы потушить бычок. Когда он встречается со мной взглядом, я ожидаю увидеть тот же гнев, что и раньше. То же негодование.

Но всё, что я вижу – это раскаяние.

– Я облажался, – говорит он.

Я напряженно киваю.

– Верно.

– Я превратился в одержимого, сумасшедшего пещерного человека.

– Это тоже верно.

– Я судил и относился к тебе как к ребёнку.

– Очень хорошо.

Уайатт давится смехом.

– О, отвали со своим строгим учительским тоном.

Моё суровое лицо тает. Я больше не могу сдерживаться. Вздохнув, присаживаюсь на краешек его шезлонга. Когда он сдвигается, освобождая для меня место, я невольно вспоминаю, как мы болтали до рассвета. Интересно, вспоминает ли он об этом.

– Мы вместе встречали рассвет, Блейк.

Значит, вспоминает.

– Знаю, – говорю я.

– Это ненормально.

– Ну, нет ничего нормальнее, чем восход солнца.

Он проводит рукой по волосам. Он нервничает.

– Мне нужна ещё одна сигарета.

Прежде чем он успевает потянуться за пачкой, я хватаю его за руку и удерживаю на месте. Чувствую прилив тепла, когда он перестает ерзать. На несколько секунд он замолкает. Я вижу, как дергается его кадык, когда он сглатывает.

– Я не пытался тебя защитить, – говорит он. – Ты была права – я ревновал. Я хотел, чтобы он перестал тебя трогать.

Ощущение тепла в моей груди усиливается.

– Я знаю.

– Я ненавижу то, что он прикасался к тебе. Меня бесит, что твои руки были у него в штанах.

– До этого не дошло. Кто–то помешал, – напоминаю я ему, многозначительно глядя на него.

Его губы слегка изгибаются.

– Да, и я не жалею об этом.

– Погоди, то есть мы не извиняемся? – весело спрашиваю я.

– Мы приносим извинения за то, что перебили тебя, вели себя как придурки и сказали, что ты не знаешь, чего хочешь. – Его улыбка становится самодовольной. – Но мы не извиняемся за то, что были счастливы от того, что его член никогда не соприкасался с тобой.

Я смеюсь.

– Ладно. Справедливо.

Он снова смотрит на луну, и я следую за его взглядом. Луна такая чистая и яркая, что по ней можно вести лодку, не включая фары. И всё же эта мысль пугает.

– Я бы сейчас побоялась выходить на лодке, – признаюсь я.

Он моргает от резкой смены темы.

– В смысле?

– Дарли. Она в это время тайком уплывала встречаться с Рэймондом у дерева для секса. А я бы, наверное, испугалась. А вдруг что–то случится? Лодка наткнётся на бревно, и я упаду за борт? Что, если я утону, и никто даже не узнает, что я вообще была на озере?

– Жутко.

– Знаю. – Я замолкаю. – Должно быть, секс был очень хорош.

Уайатт фыркает.

– Ну, на озере Тахо даже есть культовая достопримечательность в честь их траха.

Я смеюсь, но смех застревает у меня в горле, когда я вижу его серьезный взгляд. Внезапно я начинаю смущаться.

– Твой бывший – идиот, Блейк. И он манипулятор.

– Что? – удивленно спрашиваю я.

– Он изменил, потому что хотел изменить. Потому что хотел секса. Потому что хотел волнения и остроты, а теперь он выворачивает это так, будто ты причина, по которой он это сделал. Но это не так. Это всегда был он. Тебе не нужно подкатывать к кому–то в баре, чтобы чувствовать себя желанной.

– Опять ты говоришь мне, что мне нужно, – бормочу я.

– Я не делаю это в осуждающем или собственническом ключе. Обещаю. Я просто хочу сказать, что если Айзек этого не видит, то он кретин.

Мой пульс учащается.

– Не видит чего?

– Тебя, – просто говорит Уайатт, и это заставляет моё сердце биться ещё быстрее.

Я знаю, что должна злиться на него за то, как он себя вел. Но что–то в его грубоватом тоне не позволяет мне злиться.

Его взгляд обжигает меня.

– Ты хочешь, чтобы тебя увидели. Ты это сказала, да?

Я киваю, потому что не могу заставить голосовые связки работать. В горле растёт комок, сдавливая их.

– Я вижу тебя, – тихо говорит он.

– Видишь?

– Да. – Он прикусывает нижнюю губу. – Это запутанно, Блейк.

– Да, – соглашаюсь я.

– Я не хочу причинять тебе боль.

– Ты не причинишь мне боль.

– Думаю, ты ошибаешься. – Он прерывисто вздыхает. – Если мы это сделаем...

Это вызывает у меня смех, хотя пульс снова учащается.

– Если мы сделаем что? О чем именно мы тут договариваемся?

Его губы дёргаются в лёгкой улыбке.

– О том, что мы снова поцелуемся, и я не убегу после этого.

– Смело с твоей стороны предполагать, что я хочу снова тебя поцеловать.

Юмор исчезает из его глаз.

– Чёрт. Нет. Ты права. Я самоуверенный мудак...

Я прижимаюсь к его губам, прежде чем он успевает договорить.

На мгновение он замирает от удивления, и я боюсь, что он оттолкнет меня. Но потом он издает сдавленный стон и притягивает меня к себе, запуская пальцы в мои волосы и направляя мою голову для очередного поцелуя.

Меня охватывает жар, я растворяюсь в нем. В его вкусе едва уловимы дым, мята и что–то более темное, вызывающее привыкание. Сердце бьется как бешеное – колотится в горле и пульсирует в пальцах, которыми я глажу его щеку. Когда его язык касается моего, я не могу сдержать тихий стон.

Застонав, Уайатт просовывает руку между нами и сжимает мою грудь поверх тонкой майки. Лифчик тонкий, как бумага, и я знаю: он чувствует, как сосок твердеет и трётся о его ладонь, потому что издаёт ещё один хриплый звук и сжимает сильнее.

Не размыкая губ, я забираюсь к нему на колени и сажусь сверху, постанывая от ощущения его твердости под моей попкой. Он готов для меня. Одной рукой он продолжает ласкать мою грудь, а другой тянется к подолу тонкой юбки, задравшейся и открывающей бедра. Он гладит обнаженную кожу, дразнит, его большой палец скользит по внутренней стороне моего бедра.

К тому времени, как он прерывает поцелуй, у меня перехватывает дыхание, а когда я вижу возбуждение в его глазах, то и вовсе забываю, как дышать.

– Ты встала перед ним на колени, – цедит Уайатт. В его голосе нет злости, только мука. – Этот чертов придурок должен был стоять на коленях и боготворить тебя.

– Я этого не хотела.

Его рука замирает на моём бедре, в дюйме от трусиков.

– Нет?

– Ты не понимаешь. Это не то, чего я хотела сегодня вечером. Конечно, приятно, когда тебе поклоняются. Но иногда девушка хочет не просто чувствовать себя хорошо. Она хочет быть желанной. Хочет, чтобы мужчина хотел её так сильно, что умолял бы о ней.

Он сглатывает.

– Ты хочешь, чтобы мужчина умолял тебя, Веснушка?

Я тоже сглатываю.

– Да.

– Хочешь, чтобы я умолял тебя?

Я медленно киваю.

– Тогда сними мои штаны.

Я сглатываю сильнее, колеблясь. Потому что знаю: если мы это сделаем, пути назад не будет. А если мы зайдём дальше поцелуев, а он снова оттолкнёт меня? Не знаю, переживу ли я это.

Но так же, как он видит меня, теперь я вижу его. Я вижу, как сильно он борется с самим собой. Как отчаянно хочет верить в этот ярлык, который сам на себя навесил. Что он – кочующий музыкант, который использует женщин для секса, а потом переключается на следующую. Я вижу прекрасного потерянного мальчика, которому нужно осознать, что он может предложить гораздо больше, чем секс и песни.

И, может, это делает меня глупой, влюблённой дурой, но, кажется, я единственная, кто может помочь ему это осознать.

Несмотря на укол страха, я не могу удержаться и прикасаюсь к его паху, проводя ладонью по его очень заметной эрекции.

Он стонет в ответ.

Боже. Да. Это то, чего я хотела сегодня вечером. Чтобы мужчина растаял от моего прикосновения.

И, глядя на то, как лицо Уайатта темнеет от неприкрытой страсти, я радуюсь, что этим мужчиной не будет случайный пожарный из бара. Не думаю, что меня бы так сильно волновали звуки, которые издаёт незнакомец, – не так, как волнует Уайатт и то, как у него перехватывает дыхание, когда я провожу тыльной стороной ладони по его возбуждённой плоти.

Я опускаюсь перед ним на колени, не отрывая взгляда. Его грудь вздымается и опускается всё быстрее. Вижу голод в его глазах, пока он наблюдает за мной в ожидании. Провожу руками по его бёдрам, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими прикосновениями. Он чертовски сексуален, и мне нравится осознавать, что именно я заставляю его так реагировать.

– Итак... – Я смотрю на него из–под ресниц, обводя пальцами контур его члена. – Мне сказали, у тебя очень хороший член.

Он хрипло смеётся.

– О да?

– Ага. Я слышала, все его обожают, – говорю я, наполовину дразня, наполовину насмехаясь.

– Мне плевать на всех остальных, – бормочет он. – Мне есть дело только до тебя.

– Правда? Ты хочешь, чтобы он мне понравился?

– Да.

Я тяну за пояс и спускаю его спортивные штаны, сдерживая стон, когда его эрекция выскакивает наружу. Он такой длинный и толстый, что у меня текут слюнки.

Губы Уайатта изгибаются в улыбке от того, что он видит в моих глазах. Он протягивает руку и обхватывает свой член пальцами.

– Ты этого хочешь? – хрипло спрашивает он.

– Да.

– Тогда бери, детка.

Я убираю его руку и, поглаживая его, оцениваю реакцию. Его голова откидывается на спинку шезлонга, и он одобрительно мычит.

Меня охватывает неуверенность. Какой бы уверенной я ни была пять секунд назад, правда в том, что... я не знаю, как заставить мужчину умолять.

– Я... мне нужно, чтобы ты сказал, как доставить тебе удовольствие.

– Господи, – бормочет он.

– Что?

– Ты не понимаешь, да? Ты дышишь, и у меня встает. Чтобы доставить мне удовольствие, многого не потребуется.

Удовольствие пронзает меня насквозь. Никто никогда раньше не говорил мне ничего подобного. Мне это нравится. Это придает мне сил, возвращает уверенность в себе.

– По крайней мере, скажи, если я сделаю что–то не так?

– Конечно, – говорит он с таким видом, будто это невозможно.

Я наклоняюсь вперед, и меня охватывает предвкушение. Провожу языком по его головке, и все тело Уайатта напрягается. Затем беру его в рот, обхватив рукой основание члена. Когда начинаю нежно посасывать, его бедра вздрагивают.

– Вот так. Продолжай. – Его рука лежит на моём затылке, направляя, но не заставляя. – Господи. Ты выглядишь так чертовски горячо, когда сосёшь мой член.

Я мычу, ощущая, как он заполняет мой рот целиком. Его пальцы запутываются в моих волосах, дыхание меняется – становится более прерывистым, более отчаянным. Хорошо. Я хочу, чтобы он стал отчаянным. Отстраняюсь и улыбаюсь, видя, как его глаза наполняются страданием.

– Продолжай, – умоляет он. – Пожалуйста.

Меня пронзает дрожь. Уайатт Грэхем умоляет меня сделать ему минет. Я и представить себе такого не могла.

Снова опустив голову, я облизываю его головку, а затем дразню языком нижнюю часть, отчего его бедра вздрагивают. Я чувствую, как его член пульсирует под моим языком.

– Господи.

Он издаёт мучительный звук, когда я провожу языком по всей его длине. А потом снова умоляет.

– Соси. Пожалуйста.

Воодушевлённая его мольбами, я даю ему то, что он хочет, беря его как можно глубже.

– Да, – рычит он, когда я усиливаю давление. – Продолжай. Господи, ты не представляешь, как часто я думал о твоем ротике.

Я отпускаю его с мягким чмоканьем.

– Правда?

– Правда. – Он проводит рукой по моим губам, очерчивая их кончиками пальцев, и смотрит на меня почти с благоговением. – Этот идеальный ротик создан для того, чтобы сосать мой член.

Его грязные словечки разжигают во мне еще большее желание довести его до предела. Я обхватываю его рукой и медленно поглаживаю, а затем беру в рот до самого основания, проводя языком по пульсирующему стволу.

Когда мои ресницы опускаются, он сжимает мои волосы и тянет за них.

– Смотри на меня, – хрипло говорит он. – Я хочу видеть тебя.

О боже. Наши взгляды встречаются, и у меня перехватывает дыхание. Трудно действовать, когда он так смотрит на меня. Так напряженно. Так сосредоточенно.

Я хочу, чтобы каждая его мысль, каждый взгляд, каждый вздох были сосредоточены на мне.

Вспоминаю хриплые слова, которые он произнёс в ту ночь, когда рассказал мне, что ему нравится в постели. Когда сказал, что ему нужна не половина человека, а весь целиком.

Вот что меня заводит.

Он не лгал. От нашего зрительного контакта он становится ещё твёрже. Он как сталь в моей руке, предэякулят стекает с его головки, пока мы смотрим друг на друга. Я слизываю эти жемчужные капли языком, а затем беру его член в рот, и он издаёт сдавленный стон.

Когда моя рука движется быстрее, работая в тандеме с губами и языком, его тело напрягается подо мной.

– Веснушка, – хрипит он. – Я долго не продержусь, если ты продолжишь в том же духе.

Я отстраняюсь, мои губы опухли и увлажнились, но я не перестаю двигать рукой.

– В этом–то и смысл, – говорю я и снова беру его глубоко в рот, намереваясь закончить начатое.

Он дергает бедрами и почти до боли сжимает мои волосы.

– Ты заставишь меня кончить, – предупреждает он.

– Хорошо, – бормочу я, не отрываясь от его члена.

Я сосу сильнее и наслаждаюсь тем, как содрогается его тело.

– Черт, – рычит он. – Кончаю, детка.

Он входит глубже в мой рот, и я чувствую прилив власти, понимая, что полностью его подчинила. Его солоноватый, пьянящий вкус обволакивает мой язык. Я сглатываю, постанывая, пока он ругается и содрогается от оргазма.

Его тело всё ещё подёргивается, когда я отстраняюсь и вытираю рот с коварной ухмылкой.

Уайатт открывает глаза, его грудь тяжело вздымается. Он смотрит на меня сверху вниз, совершенно обессиленный. Он все еще пытается отдышаться, но его удовлетворенный взгляд с полузакрытыми веками говорит мне все, что нужно знать.

– Ты был прав, – торжественно говорю я. – У тебя действительно очень хороший член.





На следующее утро я просыпаюсь в постели Уайатта, прижавшись спиной к его груди. Это приятно, хоть и сбивает с толку. Вчера вечером он удивил меня, не позволив уйти в свою комнату, когда мы собрались спать. Я переоделась в пижаму, он снял всё до боксёров, потом мы почистили зубы, стоя рядом, и забрались в его постель. Он крепко обнял меня одной рукой, притянул к себе, и мне показалось, что мы спим вместе уже много лет.

Я поворачиваю голову, чтобы проверить, не проснулся ли он. Боже, какой же он красивый. Волосы взъерошены. Губы приоткрыты во сне. Мне нравится, когда он такой: без морщин на лбу, с расслабленными и беззащитными чертами лица. Уайатт проявляет уязвимость только на сцене, но сейчас он выглядит ранимым. Моложе, не таким напряжённым.

Не хочу его будить, поэтому поворачиваюсь обратно и прижимаюсь ближе к его тёплому телу. Моя задница упирается в его пах.

Должно быть, он чутко спит, потому что от моих осторожных движений он издает сонный звук и бормочет:

– Доброе утро.

– Доброе утро.

– Это было мило, – шепчу я, чувствуя, как краснею.

– Что?

– Звук, который ты только что издал.

Я чувствую, как он тихо посмеивается мне в волосы. Затем он прижимает меня к себе еще крепче и снова издает этот низкий удовлетворенный стон.

– Ты спал? – спрашиваю я.

– Всю ночь. – В его голосе слышится удивление.

– Это сила моего минета.

Он смеется.

– Не думаю, что мы сдвинулись с места за всю ночь. – Он проводит рукой по моей голой руке до плеча, где играет с бретелькой майки. – Обычно я ворочаюсь с боку на бок и запутываюсь в одеяле.

– Да, потому что ты на самом деле не спишь. Но я тебя выспала.

– Прости, ты только что сказала, что трахнула меня?

– Нет, я тебя выспала. Типа, я доставила тебе такое удовольствие, что ты погрузился в глубокий сон.

Он трясётся от смеха.

– Меня и правда выспали. По полной выспали этим сладким ЛМД.

Теперь я смеюсь в голос.

– О боже.

– Что? Ты отрицаешь, что угостила меня Логанским Минетом Дома прошлой ночью?

– Нет. – Я смеюсь так сильно, что не могу перестать икать. – Но это любимый напиток моего отца. Теперь я не смогу его пить, не думая о том, что отсосала у тебя. – Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Уайатт снова притягивает меня к себе. Когда его предплечье касается моей груди, задевая сосок, по мне пробегает дрожь. Почувствовав это, он обхватывает грудь ладонью, а затем слегка пощипывает сосок, и с моих губ срывается тихий стон.

– Тебе это нравится? – бормочет он, и в мгновение ока воздух в спальне становится из лёгкого обжигающим.

– Ага.

Невозможно говорить, когда он так играет с моим соском. Он сжимает его, и я снова стону. Немного подразнив мою грудь, он опускает руку к поясу шорт. И ругается, понимая, что под ними на мне нет белья.

– Без трусиков?

– Угу. – Я задыхаюсь, когда он просовывает руку в мои шорты. – Что ты делаешь?

– Играю. Хочешь, чтобы я остановился?

– Нет. – Мой голос звучит прерывисто.

Его указательный палец скользит по моему клитору, а затем он обхватывает мою киску ладонью. Меня бросает в жар. Я слегка покачиваю бедрами, и, хотя не вижу его лица, почти слышу, как он улыбается.

– Ты такая влажная для раннего утра, – задумчиво произносит он. – Тебе нравится утренний секс?

– Ты предлагаешь?

– Нет, – говорит он, проскальзывая двумя пальцами между моими складками, дразня вход.

– Тогда что это? – с вызовом спрашиваю я.

– Игра, – повторяет он. – Подними эту ногу, Веснушка.

Я чувствую разочарование, когда он резко убирает руку, но это только потому, что я, видимо, недостаточно быстро поднимаю ногу. Он намеренно хлопает меня по колену и приподнимает его, чтобы получить лучший доступ к месту, которое жаждет его. Затем его рука возвращается, гладит и дразнит, окунаясь в возбуждение, скопившееся у моего входа.

– Ты вся мокрая, – бормочет он.

Его пальцы покрыты влагой, и он подносит их к моему клитору, медленно поглаживая набухший бутон. Прикосновения точны, но неторопливы, как будто у него в запасе целая вечность. Он касается зубами моего плеча, и по телу разливается наслаждение. Я чувствую его эрекцию у себя на ягодицах, но он не стягивает с себя боксёры. Не пытается поцеловать. Просто ласкает мой клитор, пока я не теряю рассудок от желания и не начинаю отчаянно тереться о его ладонь.

– Я кончу, если ты не прекратишь, – шепчу я.

– И это проблема, потому что...? – его голос звучит хрипло и дразняще.

Я практически трахаю его руку. Мои мышцы напрягаются. Каждый сантиметр кожи начинает покалывать, внутри нарастает возбуждение. Я пытаюсь вдохнуть, но в этот момент он доводит меня до оргазма. Я задыхаюсь от удивления и кричу, пока волны блаженства прокатываются по всему телу, от пальцев рук до пальцев ног.

– Такая хорошая девочка, – одобрительно говорит он, пока я хватаю ртом воздух.

Оргазм замыкает мой мозг. Я зажимаю его руку между бёдрами, киска пульсирует от каждого восхитительного, блаженного спазма. Наконец, я больше не могу. Переворачиваюсь на спину, тяжело дыша, и смотрю в потолок. Чувствую, что он смотрит на меня, поэтому поворачиваю к нему лицо.

– Это неловко? – спрашиваю я.

– Нет, но должно быть, – хрипло говорит он.

Полностью согласна. Я всматриваюсь в его встревоженное лицо.

– Так почему это не так?

– Не знаю.

Уайатт ложится рядом со мной, закинув одну руку за голову, а другую положив на живот. Он долго молчит, и я уже думаю, что он заснул, но тут его грудь вздымается от глубокого вдоха.

– Я кое–что понял некоторое время назад. – Он резко выдыхает. – Ты моя муза.

Моё сердце пропускает удар.

– Правда?

– Ага. С тех пор как ты приехала на Тахо, я пишу без остановки. И ничего из этого не является мусором. Я пишу хорошее дерьмо, Веснушка.

Я улыбаюсь этому.

– Так почему у тебя такой расстроенный голос?

– Коул сказал, что нельзя трахать музу.

– Ну, технически мы не трахались, – замечаю я.

– Верно... И мне нравятся хорошие технические детали. – Теперь его голос звучит более оптимистично. – Может, тогда оно не исчезнет. Вдохновение.

– Эта теория правда существует? – Я морщу лоб, часть меня задаётся вопросом, не разыгрывает ли он меня.

– Вроде того. Существует неписаное правило, что нельзя спать со своей музой.

– Тогда тебе повезло. Я доподлинно знаю, что Уайатт Грэхем не придерживается правил.

Он смеётся, но веселье быстро тает.

– Хотя, наверное, стоило бы, – говорит он. – По крайней мере, в этом. В том, что касается нас.

Я переворачиваюсь на бок, изучая его серьёзный профиль.

– Ты хочешь, чтобы мы придумали правила?

– Да, наверное. Если мы это сделаем...

– В смысле «если»? Мы уже подарили друг другу оргазмы.

– Я имею в виду, если мы продолжим дарить друг другу оргазмы. Мы не можем допустить беспорядка. – Его голос напряжён. – Не можем, Блейк.

– Хорошо. Какие правила ты предлагаешь?

Он молчит, обдумывая услышанное.

– Все закончится, когда закончится лето, – наконец говорит он.

Я приподнимаю бровь.

– Думаешь, это протянется так долго? Потому что ты постоянно говоришь, что ты хорош только на короткий срок, помнишь? А теперь ты согласен на интрижку на несколько месяцев?

Он на мгновение замолкает.

– Если всё будет легко, без обязательств, то, наверное, я не против.

Что–то в его спокойном, небрежном ответе заставляет меня спрятать улыбку. Он не против, да? Мне бы стоило возмутиться из–за того, как он это сформулировал, будто делает мне одолжение, но я не возмущаюсь. Если ему нужно убедить себя, что «лёгкость» – это единственный способ двигаться дальше, то я не буду ему мешать.

Кроме того, это должно закончиться, когда кончится лето. Как это может длиться дольше? Я возвращаюсь в колледж в конце августа. Он уезжает... куда бы он ни собирался. Уайатт едва справляется с обычными отношениями, не говоря уже об отношениях на расстоянии.

– Но мы не будем затягивать, – говорит он. – Лето закончится, и мы разойдемся.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

– И дружба на первом месте. – Теперь он говорит без колебаний. Быстро и уверенно, проведя черту на песке. – Она прежде всего. Если интрижка будет мешать дружбе, мы прекращаем интрижку. Не дружбу.

– Дружба на первом месте. Всегда. – Я прикусываю губу, мне в голову приходит мысль. – А что, если кто–то из нас захочет остановиться до конца лета?

– Тогда мы останавливаемся. – Он поворачивается на бок, встречаясь со мной взглядом. – Без вопросов. Без объяснений. Ты скажешь слово – и всё кончено.

Я внимательно смотрю на него, а потом киваю.

– Хорошо. Значит, это и есть правила.

Уайатт кивает в ответ.

– Таковы правила.



1 НОВОЕ ПИСЬМО



От: Окружной архив

Тема: Re: Запрос о предоставлении документов



Уважаемая мисс Логан,



Окружной архив завершил обработку вашего недавнего запроса. Во вложении вы найдёте заверенную копию свидетельства о смерти Дарлин Бет Галлахер.

Что касается вашего запроса о заключении судмедэксперта, просим принять к сведению, что таких записей на это имя в нашем распоряжении нет.

Мы также провели поиск свидетельств о смерти для двух дополнительных лиц, которых вы указали; однако записи на них в наших архивах отсутствуют. Относительно вашего запроса о записях собственности для установления покупок недвижимости в Неваде на эти имена, просим принять к сведению, что такие записи ведутся в другом ведомстве.

По этой ссылке вы можете получить дополнительную информацию о документах на право собственности и их передаче.

Если у вас возникнут дополнительные вопросы о записях смерти, пожалуйста, свяжитесь с нашим офисом.



С уважением,

Фиона Бейкер

Окружной архив



Перевод канала:





Глава 25. Блейк




Глава 25. Блейк



Будь хорошей девочкой и смотри фейерверк



– Ты всё ещё не спала с ним. – с сомнением в голосе говорит Аннализа.

– Нет, – подтверждаю я.

– Почему ты тянешь время?

– Ох, милая наивная девочка. Это не я тяну.

Смеясь, я тянусь за диетической колой и отгоняю назойливую осу, которая кружит вокруг, явно намереваясь сесть на мою соломинку. Сегодня мы обедаем на открытой веранде в городе.

У неё отвисает челюсть.

– Чушь собачья. Уайатт Грэхем, парень, который перетрахал половину озера, отказывается заниматься с тобой сексом?

– Боже, когда ты так говоришь, это ужасно бьет по моему самолюбию.

– О, заткнись. Он раздевает тебя взглядом, стоит тебе оказаться в двух шагах от него. Поэтому я в таком недоумении.

А я нет. Я начинаю понимать, как действует Уайатт: на расстоянии. Он всегда держится на расстоянии, чтобы не подпускать людей слишком близко.

Если только это не в постели. Тогда? Он погружается с головой.

Он жаловался, что женщины всегда в него влюбляются. Утверждал, что его член настолько хорош, что они неизбежно хотят большего. И отрицать, что его пенис совершенно очарователен, нельзя. Он ещё даже не был во мне, а я уже готова подписать заявление, объявляющее его величайшим членом в мире.

Но женщины падают к его ногам не из–за его члена. Они падают, потому что он заставляет их поверить, что любит их. Не словами, а поступками. Он улавливает каждый вздох, каждый тихий звук, а его взгляд пожирает тебя, проникая в самую душу. Когда он впервые ласкал меня ртом, он целую вечность водил губами по каждому сантиметру моего тела. Вслушивался в каждую микроскопическую реакцию, каждый всхлип. Потратил время, чтобы изучить и запомнить, что мне нравится, что заставляет меня трепетать.

В такие моменты Уайатт Грэхем заставляет тебя чувствовать себя единственной женщиной в мире. Словно ты его кислород. Его единственная настоящая любовь.

Неудивительно, что женщины остаются опустошёнными, когда он уходит. Кто бы не захотел вернуть это пьянящее чувство?

– Думаю, он боится разбить мне сердце, – говорю я Аннализе, потягивая колу.

– Ну, у него для этого есть послужной список. Помнишь, что он сделал с Рози Типпер? Девушка была так убита горем, что заставила родителей продать дом.

– Я на самом деле в это не верю. Да, она была расстроена и приплывала к нашему пирсу плакать и умолять, но вряд ли из–за этого они продали дом.

Аннализа самодовольно ухмыляется.

– Логан, моя мама – риелтор в Тахо. И это именно то, что случилось. Она продавала их дом.

Ничего себе. Я реально в шоке, что слух оказался правдой. Действительно очаровательный член.

– В общем, он думает, что причинит мне боль, – пожимаю я плечами. – Иногда он говорит об этом, когда мы дурачимся. Наверное, он боится, что из–за полноценного секса я в него влюблюсь.

– Что ж, значит, он сам себя обманывает, да? Потому что ты уже влюблена в него.

Я сверлю её взглядом.

– Нет.

Она фыркает.

– Ты была влюблена в него с детства.

– Это была не настоящая любовь, – возражаю я. – Это была детская влюбленность. Просто увлечение.

– Ладно, так что это теперь?

Я кусаю губу. Что это теперь? Это...

Это магия.

Угх. Я ненавижу даже думать об этом, потому что это только доказывает, что он, вероятно, нравится мне гораздо больше, чем я ему. Но что–то происходит, когда мы с Уайаттом вместе. Что–то волшебное, эмоциональное и приводящее в бешенство. Он пробуждает во мне все эмоции, а не одну или две, и это страшно – чувствовать все сразу.

Мне так и хочется спросить, чувствует ли он то же самое – эту магию. Хочется спросить, что значит то, что он постоянно мне пишет, даже когда мы в одной комнате. Это мило. И трогательно. И мне так хочется знать, не ошибаюсь ли я. Потому что я веду себя так же и знаю, что это значит. Он всегда в моих мыслях.

Чёрт.

Может, я и правда влюбляюсь, совсем чуть–чуть. Но я никогда не признаюсь в этом Аннализе, потому что она будет безжалостно меня дразнить.

Нас прерывает входящее сообщение на моем телефоне. Я проверяю его и усмехаюсь, глядя на экран.

– Это он? – усмехается Аннализа.

– Нет, это мои приятели–охотники за привидениями. Маленький Спенсер утверждает, что вчера слышал Дарли у маяка. Его гипотеза: она иногда делает перерыв в преследовании озера, чтобы побаловаться преследованием маяка в отместку за то, что её сестра встречалась там с Рэймондом.

– Девочка, тебе нужно перестать общаться с сумасшедшими.

– Спенсеры не сумасшедшие. Они уморительные.

– Сумасшедшие могут быть смешными. Нет такого правила, которое бы это запрещало.

– Нет, они мне нравятся. И мне нравится это исследование. О! И угадай что! – Я оживляюсь при воспоминании. – Архив прислал мне свидетельство о смерти Дарли. У нас есть официальное подтверждение, что она мертва.

– О, слава богу, – иронизирует она. – Нам так нужно было это подтверждение. Я из–за него не спала ночами.

– Мы обе знаем, что ты уже втянулась. Хватит притворяться.

– Разве ты не говорила, что собираешься искать работу этим летом? Что случилось с этим?

– Угх, да, – вздыхаю я. – Я ищу работу, но это гораздо интереснее. Ууу, и теперь, когда я знаю, что она действительно мертва, я могу обойти все местные кладбища в поисках её надгробия.

– Ничего себе. – Аннализа на мгновение замирает, глядя на меня. – Может, это и будет твоей работой после выпуска. Кладбищенский сталкер.

Я показываю ей средний палец, а потом беру счет, который только что принес официант.

– Угощаю, – говорю я. – Раз уж ты за рулем.

– Ты всё ещё идёшь на фейерверк сегодня вечером? – спрашивает она, когда мы выходим из ресторана.

– Я – да. Насчёт Уайатта пока не знаю. Если он пойдёт, встретимся у общежития. Если нет, заедешь за мной?

– Договорились.

После того как она отвозит меня домой, я иду на пирс в поисках Уайатта. Его гитара и блокнот лежат на шезлонге, но его рядом нет. Он лежит на платформе для купания в пятидесяти футах от берега. В солнечных очках и чёрных плавках, обтягивающих мускулистые бёдра. Золотой пир для моих голодных глаз.

– Эй, Грэхем! – кричу я в сторону воды.

Он приподнимается на локте и прикрывает глаза рукой, щурясь в мою сторону. Потом встаёт и ныряет с платформы, почти не оставляя брызг. Я любуюсь его длинными, грациозными гребками, когда он плывёт обратно к пирсу.

Через мгновение он поднимается по лестнице, его мускулистый торс блестит, а с мокрых волос стекает вода.

При виде меня на его лице появляется дьявольская улыбка.

– Привет, Веснушка.

Забудьте о солнце, пекущем мне макушку. От его слов я таю. Я пропадаю каждый раз, когда он так мне улыбается. Каждый раз, когда он произносит это ласковое прозвище. Впервые в жизни слово «веснушки» не звучит как оскорбление.

Он подходит к шезлонгу, берет полотенце и вытирается. Затем плюхается на него и вытягивает ноги.

– Когда ты вернулась?

Я подхожу к нему.

– Только что. Я пришла спросить, не хочешь ли ты пойти на фейерверк сегодня вечером со мной, Аннализой и её братом.

Не думаю, что Уайатт слушает. Он слишком увлеченно разглядывает меня. Или, как сказала бы Аннализа, раздевает меня взглядом. Этот жаркий взгляд начинает свой путь от моих красных шлепанцев, поднимается по голым ногам и останавливается на подоле моей короткой пышной юбки. Его взгляд ненадолго задерживается на моей тонкой майке, а затем эти голодные зеленые глаза снова опускаются.

– Подними юбку, – говорит он.

Я сглатываю.

– Зачем?

– Потому что я хочу увидеть твою киску.

У меня перехватывает дыхание. Я стою посреди пирса – место не самое уединенное, но меня охватывает возбуждение от перспективы дать ему то, чего он хочет.

Прикусив губу, я сжимаю белую ткань в пальцах и задираю юбку, демонстрируя ему краешек своих полосатых трусиков.

Он тихо ругается.

– Сдвинь трусики в сторону. Дай мне посмотреть.

О боже.

Я отодвигаю узкий клочок ткани в сторону, обнажая себя перед ним.

Его глаза вспыхивают, когда они останавливаются между моих ног. Он проводит языком по нижней губе.

– Чёрт возьми. Я хочу сделать тебе куни прямо здесь.

Сделай это, – хочется умолять мне, но смелая просьба замирает на языке, когда я слышу за спиной громкий смех. Мимо проносится лодка, и я мгновенно опускаю юбку, жар заливает щёки.

– О, посмотрите. Моя хорошая девочка краснеет, – говорит он, отчего я краснею ещё сильнее.

– Перестань называть меня так на людях, – упрекаю я.

– Мы не на людях. Мы одни на нашем пирсе, и ты чуть не позволила мне вылизать тебя.

– Нет, – настаиваю я. – Я просто играла. Я бы никогда не позволила.

– Врёшь. Ты была в секунде от того, чтобы оседлать мой язык.

– Фейерверк, – говорю я, тыча пальцем в воздух. – Да или нет?

Он пожимает плечами.

– Да ладно. Да.





На Коммонс–Бич каждый День независимости устраивают фейерверк, но, хотя мы приезжаем на Тахо всю мою жизнь, я здесь всего в третий раз. Моя семья обычно приезжает только в августе, так что мы всегда опаздываем на месяц. Мы с Уайаттом встречаемся с Аннализой и остальными за час до начала, чтобы занять хорошее место на лужайке прямо напротив озера, откуда фейерверк запустят с баржи.

Мы переносим вещи на выбранное место, раскладываем одеяла и ставим сумку–холодильник. Брат Аннализы принес два шезлонга, которые он приберег для себя и своей девушки Шей. Аннализа тоже пришла с парнем, хотя я не совсем корректно использую этот термин. Она познакомилась с ним в приложении для знакомств всего пару часов назад. Они буквально только что впервые встретились на лужайке.

Поскольку алкоголь строго запрещён на всех муниципальных пляжах, мы пьём газировку и безалкогольные винные коктейли. «Они же газированный сок», – пренебрежительно замечает Эдди, а потом признаётся, что пронёс с собой водку, замаскированную под минералку. Честно говоря, я даже не злюсь. Вечером прохладно, так что я рада, что Эдди передает бутылку по кругу и мы все тайком делаем по глотку, чтобы согреться.

Мы с Уайаттом взяли с собой дополнительное одеяло, и я пристраиваюсь рядом с ним, пока он накрывает наши колени толстым флисом. Он подтыкает одеяло с моей стороны и с серьезным выражением лица спрашивает:

– Тебе достаточно тепло?

Я не пропускаю очень явную усмешку Аннализы, но, чёрт возьми, его забота заставляет моё сердце таять. Боже. Никогда бы не подумала, что буду сидеть под одеялом и смотреть на фейерверк вместе с Уайаттом Грэхемом.

Считает ли он это свиданием? У нас есть свои правила, но ни в одном из них не говорится о том, можно ли считать свиданиями то, что мы делаем вместе вне дома. Он, наверное, будет настаивать, что нет. Что сегодняшняя вылазка не романтична. Что мы просто двое давних друзей, которые пришли посмотреть на ослепительное зрелище, освещающее мир. Нет, это совсем не романтично.

Первая ракета взмывает в ночное небо, на мгновение исчезает из виду, а затем взрывается, рассыпаясь разноцветными искрами, которые мерцают над озером.

– О боже, – выдыхает Аннализа.

Это потрясающе. Красные, зеленые и золотые искры падают величественными дугами, а их отражения на поверхности воды создают завораживающий зеркальный эффект. Два цветных взрыва одновременно – в небе и на воде. Другие группы, собравшиеся вокруг нас, – все нашего возраста или старше, но все ахают, охают и кричат, как кучка возбужденных детей. Каждый взрыв и треск фейерверков эхом разносятся по окрестным горам, и все небо словно оживает от сверкающих вспышек и потрескивающих световых дорожек.

– Пододвинься ближе, – говорит Уайатт. – Ты слишком далеко.

Вообще–то нет. Наши плечи прижаты друг к другу. Но мне нравится, что он, кажется, не может подобраться достаточно близко, когда мы вместе. И ему всегда нужно ко мне прикасаться. Улыбаюсь, когда он притягивает меня и усаживает перед собой так, что моя спина оказывается у него на груди. Сильные руки обнимают меня, его лицо утыкается в мою шею.

– Веснушка, – шепчет он.

Я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и тут же жалею об этом, потому что всё, что я вижу в ответ – это чистая похоть.

Он снова прижимается губами к моему уху.

– Я хочу тебя.

Я сдерживаю смех.

– Хочешь уйти? – шепчу в ответ.

Уайатт качает головой, в его глазах сверкает похоть. В следующую секунду его рука скользит под одеяло.

У меня перехватывает дыхание, когда я чувствую, как его пальцы дразнят пояс моей юбки. Она легкая и воздушная, резинка легко растягивается, позволяя ему просунуть руку под трусики. В тот момент, когда его рука касается обнаженной кожи, между моих ног скапливается влага.

Я оглядываюсь, чтобы проверить, не заметил ли кто–нибудь, что он делает, но почти уверена, что со стороны мы выглядим так, будто просто лежим под пледом, а он обнимает меня. В нескольких метрах от нас Аннализа и ее спутник не обращают на нас внимания, их взгляды прикованы к небу.

Когда он массирует мой клитор подушечкой пальца, меня пронизывает дрожь.

Его губы снова щекочут моё ухо.

– Ты дрожишь. Тебе приятно?

– М–м–м. – Я заставляю себя смотреть прямо перед собой. Делаю вид, что его прикосновения не превращают меня в возбужденную лужицу.

Он начинает играть со мной всерьез, его палец движется вверх и вниз, погружаясь в мою щель. Он издает низкий звук, обнаружив, как я мокрая.

– Тебе нравится... – Его мягкий голос едва слышен за грохотом взрывающихся огней. – Когда я играю с тобой на глазах у всех.

Я отчаянно пытаюсь пошевелить бедрами, желая большего контакта, но он не дает мне этого сделать. Его прикосновение остаётся лёгким, кончики пальцев танцуют на моём клиторе.

Насмешливый шёпот касается мочки моего уха.

– Такая хорошая девочка, Блейк. Сидишь так тихо, не издаёшь ни звука.

Я задыхаюсь, когда его свободная рука внезапно притягивает меня ближе к его телу, и я чувствую эрекцию, прижимающуюся к моей заднице.

– Чувствуешь? Он твердый как камень, детка, просто от ощущения твоей влажной киски под моей рукой.

Из меня вырывается стон, и я прикрываю его кашлем. Аннализа оборачивается и бросает на меня странный взгляд, а рука Уайатта замирает.

Я поспешно хватаю бутылку с водой.

– Извини, – говорю я ей. – В горле пересохло.

– Нужно смочить, – говорит она, и Уайатт усмехается, уткнувшись мне в волосы.

Я делаю глоток воды, а Аннализа снова переключается на фейерверк, пока Уайатт продолжает мучить меня своими пальцами.

– Когда мы вернемся домой, – бормочет он мне на ухо, – мне нужно будет, чтобы ты позаботилась о моем члене. Ты можешь это сделать?

В ответ я трусь об него задницей, и его пальцы предупреждающе сжимают мое бедро. Ах, значит, меня можно мучить на глазах у сотен незнакомцев, а его – нет?

Я поднимаю на него взгляд с невинной улыбкой.

– Что–то не так?

– Веди себя прилично, – предупреждает он, – или я остановлюсь.

Не веря его угрозам, я снова двигаю задницей, потираясь ею о его внушительную эрекцию.

Это решение оборачивается против меня, когда Уайатт доказывает, что он не бросает слов на ветер. Я чуть не плачу, когда его рука резко исчезает из моих трусиков.

– Не–е–ет! – жалобный вопль вырывается, прежде чем я успеваю себя остановить, и на этот раз я привлекаю внимание не только Аннализы, но и всех остальных.

Эдди наклоняется на своём стуле и улыбается.

– Ты в порядке, Логан?

Мне так стыдно, что щеки заливаются румянцем.

– Эм, нет. Я просто разочарована этим фейерверком.

Каждый в радиусе видимости смотрит на меня как на сумасшедшую.

– О чём ты говоришь? – говорит Эдди. – Он великолепен.

Тем временем Уайатт сидит с очень самодовольным, невыносимым видом, положив обе руки на плед, хотя по крайней мере одна из них должна была заставить меня увидеть звёзды вместо фейерверков.

Стиснув зубы, я поворачиваю голову и бросаю на него испепеляющий взгляд.

Он просто пожимает плечами.

– Я предупреждал, что будет, если ты не будешь себя хорошо вести.

– Я буду хорошей, – выпаливаю я, морщась от мольбы в собственном голосе.

В ответ получаю лишь высокомерную ухмылку.

– Нет. У тебя был шанс. А теперь будь хорошей девочкой и смотри фейерверк.





Глава 26. Уайатт




Лекарство от бессонницы



Сегодня идет дождь, поэтому мы с Блейк проводим ленивый день в гостиной. Мои пальцы порхают по клавишам пианино, подбирая аккорды. Ничего особенного. До мажор – ми минор, быстрый переход в соль мажор, затем в ре. Это нежная, милая песня о любви из плейлиста Блейк, который она включила вчера. Она засела у меня в голове, так что прошлой ночью я перенёс мамино электронное пианино из подвала наверх и поставил у окна, потому что мне нравится смотреть на озеро, пока играю, а акустика в этой комнате на удивление неплохая.

Аккорды перетекают друг в друга, как акварель на холсте. Мне нравится эта песня. И, к счастью, это не Молли Мэй. Это Кристал Сото, молодая певица, которая в прошлом году словно из ниоткуда ворвалась на сцену и стала невероятно популярной.

Блейк лежит на диване, подложив руки под голову, и что–то читает в телефоне. Одна ее нога согнута в колене, а другая лежит сверху, притягивая мой взгляд между ее ног, как магнит. Я замечаю тень ее розовых трусиков под тонкими белыми шортами. У меня текут слюнки, и я отвлекаюсь от песни.

После почти двух недель веселья мое влечение к ней ни на йоту не ослабло. Я все жду, когда оно пройдет. Потому что оно всегда проходит. Но я хочу ее все время, черт возьми. Я не могу находиться с ней в одной комнате дольше пяти секунд, не желая ее поцеловать. А когда ее губы касаются моих, я не могу удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ней. Не провести руками по всему ее телу и не исследовать каждый идеальный дюйм.

Мне стоит просто трахнуть её. Она была бы не против. Но это я сопротивляюсь. Я говорил ей, что нельзя спать с музой, но сейчас мы оба знаем, что я несу чушь. Мое вдохновение ничуть не ослабло, и мы каждый день доводим друг друга до оргазма.

Но хотя я уверен, что секс не заглушит музыку, он все усложнит. Я знаю, что в тот момент, когда я окажусь внутри нее, мне захочется остаться там навсегда. Я не захочу останавливаться, потому что она быстро становится моей зависимостью.

Я отрываю от нее взгляд и продолжаю играть, пытаясь понять, как Кристал Сото переходит к бриджу. Кажется, я пропускаю аккорд. Мне требуется несколько попыток, чтобы сыграть правильно, и тогда я начинаю песню сначала, потому что я из тех перфекционистов, которым нужно сыграть все идеально.

Я дохожу до первого припева, когда понимаю, что Блейк подпевает. Ее едва слышно, но звук ее мягкого, чистого сопрано настолько неожиданный, что я замолкаю на полуслове.

Её взгляд скользит ко мне.

– Почему ты остановился?

– Ты умеешь петь. – Я в шоке смотрю на нее.

Она быстро качает головой, ее щеки краснеют.

– Нет, не умею. Это даже не было пением.

– Это было пением. – Волнение щекочет мне грудь. – Сделай это снова. Пой со мной.

– О боже. Мы не будем петь дуэтом.

– О да, будем. Давай. – Я хрущу пальцами, и она смеётся над моими выходками. – Я спою первый куплет, ты вступишь в припеве, а потом перейдешь ко второму куплету.

– Уайатт... – протестует она, но я уже снова играю вступление.

Мой голос звучит немного хрипло, когда я пою куплет. Не знаю, почему меня это так волнует. Многие умеют петь. Просто... Блейк не из тех, кто ищет внимания. Она не из тех, кто стоит первой в очереди в караоке, как Алекс Такер, или распевает песни из мюзиклов, как Стелла Дэвенпорт, когда ее разносит после пары кружек пива. От того, что Блейк чувствует себя достаточно комфортно, чтобы петь при мне, у меня замирает сердце.

Когда я беру соль мажор в припеве, её голос вступает, сначала неохотно, но он такой сладкий, что на моих губах появляется улыбка. Я присоединяюсь к ней, позволяя высоким нотам звучать так, чтобы ее голосу было куда влиться. И у нее получается. Она идеально попадает в ноты, ведя мелодию так, будто это она её написала, и я инстинктивно подхватываю гармонию, пока наши голоса сливаются.

Чертова магия. В оригинале нет гармонии, но здесь, где нет никого, кроме нас и фортепиано, она идеальна. Ее легкий, воздушный голос уравновешивает мой более глубокий тембр, и песня вдруг перестает быть кавером. Она становится нашей.

Когда последний аккорд затихает, наши взгляды встречаются, и я качаю головой, глядя на неё.

– Что? – неуверенно спрашивает она. Она подтягивает колени к груди и обнимает их.

– Это было потрясающе.

– Было весело. – Она улыбается мне из–за колен, той ослепительной улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание, и на секунду я отвожу взгляд.

Меня завораживает все, что с ней связано. Ее улыбка. Ее голос. Ее энергия. Я хочу больше. Больше ее. Я хочу, чтобы она показала мне себя целиком, сбросила все слои и позволила мне заглянуть внутрь. И тот факт, что я думаю обо всем этом, когда мы оба полностью одеты, пугает меня до чертиков. Такие чувства не возникают на пустом месте. Они опасны, потому что, если она впустит меня так, как мне этого хочется, мне придется сделать то же самое.

Я никогда раньше не оказывался в таком положении – я никогда не хотел большего, – и мне это чертовски не нравится. Но это не мешает мне соскользнуть с банкетки у пианино и забраться к ней на диван. Она хихикает, когда я ложусь прямо на нее, приподнявшись на локтях, чтобы заглянуть вниз и поцеловать ее. Она целует меня в ответ, но я кусаю ее за губу, когда она пытается высунуть язык.

– Не начинай того, что мы не сможем закончить прямо сейчас.

– Почему мы не можем закончить? – лукаво спрашивает она.

Я еще раз легонько чмокаю ее, прежде чем сползти ниже, положив голову ей на грудь.

– Потому что я собираюсь вздремнуть. Ты не давала мне спать всю ночь.

– Ты бы всё равно не спал.

Здесь она ошибается. Около недели назад произошло нечто удивительное. Я нашёл лекарство от бессонницы.

Его зовут Блейк Логан.

Если она в моей постели, я сплю. Сначала я думал, что это случайность. Что ее минеты настолько хороши, что отключают мой мозг и отправляют меня в постминетную кому.

Но на прошлой неделе мой член не участвовал в уравнении. Я слишком устал после целого дня напряженной работы, так что единственным действием в моей постели было то, как я вылизывал Блейк сорок пять минут. Она кончила мне на лицо, свернулась калачиком в моих объятиях, и мы заснули.

Оба.

Сказать девушке «ты меня усыпляешь» – не лучшая идея. Боюсь, она не воспримет это как комплимент, поэтому я притворяюсь, что все еще плохо сплю. Но правда в том, что я засыпаю с ней как убитый каждую ночь. Даже после дневного сна.

– Ты правда сейчас будешь спать? – поддразнивает она.

– М–м–м.

Я прижимаюсь щекой к ее груди и довольно вздыхаю, когда она начинает играть с моими волосами. Вскоре мое дыхание замедляется и выравнивается под ее мягкими, убаюкивающими движениями.





Мы собираемся ужинать, когда у меня звонит телефон. На экране высвечивается незнакомый нью–йоркский номер. Обычно я не отвечаю на звонки с незнакомых номеров, но в последний месяц хватаюсь за трубку при каждом звуке. Прошли недели с тех пор, как мама сказала, что Тоби Додсон мне позвонит. Честно говоря, я уже потерял надежду. К тому же на Восточном побережье сейчас почти десять вечера, так что я ожидаю услышать телемаркетолога или мошенника, который попытается развести меня на деньги. Тем не менее я нажимаю «ответить».

– Привет, – басистый голос раздаётся в ухе. – Это Уайатт?

Моё сердце замирает.

– Да. Кто это?

– Уайатт, дружище, это Тоби. Додсон. Я взял твой номер у Ханны. Надеюсь, ты не против, что я звоню?

– Нет, нисколько. – Теперь мой пульс участился. Блейк с любопытством оглядывается, приподняв бровь, но я отхожу от кастрюли с варящимися спагетти и выскакиваю из кухни. – Приятно познакомиться. Ну, по телефону. Приятно познакомиться по телефону. – Господи, заткнись.

– Взаимно, – отвечает он искренним тоном. – Я давно хотел тебе позвонить, но меня вызвали по делам в Токио. Я работаю там с одной крутой K–pop группой, и нам пришлось перезаписать несколько треков для их нового альбома. В общем, я сейчас в Штатах, так что хотел с тобой связаться. Узнать, как дела.

– Ага, конечно, – неловко говорю я. – Так... эм... как дела?

В ухе раздаётся глубокий смешок.

– Ты мне скажи, приятель. Ханна говорит, что ты работаешь над новым материалом?

– Э–э. Да. Работаю.

– С удовольствием послушаю, если ты заинтересован. Я говорил твоей маме, что я одержим этим твоим треком – «Silver»? Это именно та атмосфера, которой я жаждал в последнее время, понимаешь? Сейчас столько попсы и слащавой музыки, рынок перенасыщен ими. Не пойми меня неправильно, я люблю своих поп–див. У меня получилось несколько отличных коллабораций. Но мне нужно попробовать что–то другое, понимаешь?

– Кажется, да.

– Я подумал, что мы могли бы пообщаться, посмотреть, есть ли между нами взаимопонимание. Но я возвращаюсь в Токио на этой неделе до конца лета, так что, если твой новый материал меня зацепит, мы реально сможем попасть в студию только в сентябре. Тебя это устраивает?

– Вполне устраивает, – выпаливаю я и тут же морщусь от того, как нетерпеливо это прозвучало.

– Отлично. А пока присылай мне новый материал. Ты нормально воспринимаешь критику, или я имею дело с дивой?

Я смеюсь.

– Нет, критикуй. Это идет только на пользу, верно?

– Вот что мне нравится слышать. – Додсон звучит воодушевлённо. – Моя помощница пришлёт тебе все мои контакты. Почту, номера телефонов, что угодно. И мы скоро свяжемся, дружище.

Он отключается, не попрощавшись, оставляя меня немного ошеломленным.

Это действительно только что произошло?

Я возвращаюсь на кухню и падаю на табурет у стойки. Блейк сливает макароны в раковине, но при моём драматичном появлении ставит дуршлаг.

– Всё в порядке? – спрашивает она.

У меня все еще кружится голова, когда я пересказываю наш разговор, и ее глаза загораются, когда я заканчиваю. Она подходит к стойке и обнимает меня.

– Чёрт возьми. Уайатт! Это невероятно.

Я хватаю ее за руку, но не обнимаю в ответ. Я все еще слишком ошеломлен. Заметив мое оцепенение, Блейк отстраняется и вглядывается в мое лицо.

– Что случилось? Почему ты не рад?

– Я рад. Но... – Я прочищаю горло, потому что оно покрыто тревогой. – Что, если ему не понравится мой новый материал, и он решит не продолжать?

– Не решит.

– Может решить.

– Не решит. Ты чертовски талантлив, что, очевидно, видят все, кроме тебя. Но слушай сюда, Грэхем, ты слишком крут, чтобы быть неуверенным в себе.

Я не могу сдержать смех.

– Я не неуверенный. Я просто...

– Не думаешь, что ты достаточно хорош, – заканчивает она.

Да. Наверное. Вроде того. Я знаю, что я хорош. Просто я всегда боюсь, что не смогу стать успешным. И это трудно проглотить, когда все вокруг – такие. Моя мать. Мой отец. Моя сестра. Абсолютно все.

– Наверное, это проклятие любой успешной семьи, – криво усмехаюсь я, сглатывая комок в горле. – Как будто... Что, если я никогда не смогу соответствовать?

– Я тоже так чувствую, – напоминает мне Блейк. Она придвигает табурет к моему и садится, беря меня за руку. – Все остальные предназначены для величия, а я предназначена для скучной офисной работы, которую ненавижу, и моих дурацких хобби.

– Ну, большинство людей работают не по любви. Такова жизнь. – Я сжимаю её руку. – Но твои хобби не дурацкие.

– Я изучаю разные вещи ради удовольствия, – ворчит она.

– Ага, и тебе это нравится. Разве не это главное? Какая разница, что делают все остальные?

– Вот видишь, ты все время это повторяешь, – поддразнивает она, – и говоришь мне, чтобы я никогда не сравнивала себя с другими, если не хочу разрушить свою самооценку. А сам сидишь и сравниваешь себя с семьей.

– Разве ты еще не поняла, что люди редко следуют собственным советам?

Блейк смеётся.

– Нам стоит заключить договор: обещать напоминать друг другу не попадать в ловушку сравнения.

По телу разливается тепло.

– Мне нравится.

На этот раз, когда она обвивает руками мою шею, я не сопротивляюсь. Я просто держу её крепче.





Глава 27. Уайатт




Маяк



На следующий день дождь прекратился, и солнце выглянуло из–за облаков. Мы с Блейк готовим омлеты на завтрак и едим их на террасе, пока она печатает одной рукой в телефоне. Затем откладывает его и откусывает ещё кусочек, но тут телефон снова жужжит. Её коса падает на плечо, когда она всматривается в экран.

– Так много сообщений, – сухо замечаю я.

– Невозможно отправить Спенсерам одно сообщение, чтобы оно не превратилось в целый диалог.

– Чем сейчас занимаются наши паранормальные подкастеры?

– Они посетили маяк на острове пару дней назад, и Маленький Спенсер утверждает, что почувствовал чье–то присутствие.

– Мы оба знаем, что этого не было.

Она смеётся.

– Наверное, нет. Но в любом случае, я хочу туда съездить. Поедешь со мной?

Я отправляю последний кусочек омлета в рот.

– Конечно. Когда?

– Давай сегодня. Компенсируем то, что вчера весь день сидели взаперти.

– Эй, мне понравилось наше время взаперти вчера. – Я подмигиваю ей. После того как мы проснулись, я перевернулся на спину и заставил её оседлать моё лицо. Кажется, она не возражала.

Она краснеет, отчего я ухмыляюсь ещё шире.

– Было очень приятно, – чопорно говорит она. – Но теперь я засиделась. Поехали на маяк.

– Это то место, где Рэймонд, по слухам, встречался с сестрой Дарли?

– Ага. И это недалеко от дома коричного духа, так что кто знает? – Блейк поднимает брови. – Возможно сегодня мы столкнемся не с одним, а с двумя призраками.

– Да. Это точно случится. – Я отодвигаю стул и берусь за тарелки. Теперь моя очередь мыть посуду.

– То есть мы едем? – спрашивает она.

Правда в том, что даже если бы я не хотел ехать, всё равно поехал бы. Я не могу ей отказать. Одна улыбка этой девушки – и я отдам ей свой пуховик посреди тундры.

Поэтому пожимаю плечами и говорю:

– Конечно.





– Ещё далеко? – спрашивает Блейк пару часов спустя, пыхтя от напряжения.

Я проверяю телефон и с удивлением обнаруживаю, что связь всё ещё ловит достаточно, чтобы загрузить карту. Как только мы ступили на остров, сигнал почти сразу упал до одной палочки.

– Может, еще минут десять–пятнадцать.

Она вздыхает. Я её не виню. Подъём оказался круче, чем я ожидал, и мои ноги горят от напряжения. Но я слышал, что вид того стоит. Да, я здесь ради вида, а не ради призрака, потому что я не верю в привидения, а в маяке на острове посреди озера Тахо нет абсолютно ничего сверхъестественного. Ну, правда.

Мы идём по тропе. Я снял футболку где–то полмили назад и засунул её за лямку рюкзака. Блейк постоянно разглядывает мою грудь, и я каждый раз усмехаюсь, когда она это делает, но ей не стыдно. Ну и ладно. Мне нравится, когда она на меня смотрит.

По обеим сторонам узкой тропинки растут высокие сосны, их хвоя блестит от влаги. Должно быть, сегодня утром здесь шел дождь. И, судя по прохладному, сырому воздуху, подозреваю, что он пойдёт снова.

– Почему здесь так мало людей? – удивляется она. – Большой Спенсер сказал, что это место популярно по выходным.

– Может, нам повезло?

Словно в знак несогласия, вселенная отвечает низким гулом, прокатывающимся по небу. Мы обмениваемся встревоженными взглядами.

– Ты смотрела прогноз погоды, прежде чем решила, что мы полезем на скалу? – спрашиваю я.

– Нет, – весело говорит она. – А ты?

– Конечно, нет.

Внезапно ветер меняется, ветви деревьев вокруг нас начинают раскачиваться, хвоя опадает на землю. Я поднимаю взгляд на тёмные тучи, сгущающиеся над озером.

– Чёрт, – говорю я, и в этот момент небо снова раскалывается. Звук становится ближе.

Через несколько секунд на меня обрушиваются капли дождя, стекая по груди. Деревья раскачиваются сильнее.

Блейк поджимает губы.

– Мы ближе к маяку, чем к лодке, да?

Я вычисляю расстояние на телефоне.

– Да.

– Тогда идём дальше.

Мы не можем бежать – тропа слишком крутая, а теперь ещё и мокрая. Дождь промочил нас за считанные секунды. Он превращает грязь под ногами в слякоть, из–за чего идти становится сложнее, и когда сверкает молния, меня впервые охватывает беспокойство, что нас поджарит до хруста. К счастью, вскоре я вижу силуэт маяка в проблесках света. К тому времени, как мы добираемся до старого здания, ветер уже воет, а дождь оглушает.

Я толкаю плечом тяжёлую деревянную дверь. Она упрямо не поддаётся, скрипит от моих усилий, прежде чем наконец открывается. Внутри пахнет плесенью, но в этом маленьком помещении на удивление сухо – чего не скажешь о нас. Мы вваливаемся внутрь, мокрые и запыхавшиеся.

– Чёрт возьми, это было жёстко. – Блейк стряхивает воду с рукавов и медленно оборачивается, осматривая винтовую лестницу и железные перила. В тусклом свете, пробивающемся сквозь сломанные ставни, ее черты кажутся мягче. Затем она садится на перевернутый ящик и начинает выжимать волосы.

Я снимаю рюкзак и роюсь в нём. Там только два батончика мюсли, одна бутылка воды и толстовка, которая, я думал, может мне понадобиться.

– Есть связь? – спрашиваю я, и мы оба смотрим в телефоны.

– Нет сети, – говорит она. – Бесполезно.

– То же самое.

– Можем переждать здесь, да?

– Думаю, да.

Пока дождь хлещет по грязным окнам, мы устраиваемся поудобнее и следующие несколько минут слушаем грозу и чувствуем, как ветер сотрясает старый маяк. Я сажусь на пыльный пол, вытягиваю ноги и закидываю руки за голову, а Блейк подходит к окну, чтобы посмотреть, как гроза бушует над озером.

Я скольжу взглядом по её мокрым волосам и розовым от ветра щекам. Она великолепна. Непричёсанная и дикая. Откладываю эту строчку про себя, жалея, что не взял с собой блокнот.

Ветер, свистящий в щелях деревянного фасада, звучит почти по–человечески, как призрачный вой.

– О–оу, – шучу я. – Думаешь, Дарли здесь?

– Может быть. – Блейк поворачивается ко мне. – А знаешь что? Что, если мы ошибаемся? Может быть, на самом деле Дарли убила свою сестру.

Я приподнимаю бровь.

– У–у. Продолжай.

– Она узнала, что Рэймонд встречается с Долли на маяке, и последовала за ними сюда однажды ночью. Потом убила их обоих, и сама утопилась в озере.

– Ты так и не нашла никаких записей, подтверждающих, живы Рэймонд и Долли или нет?

– Угх, нет. Я наконец подтвердила, что Дарли мертва, но не двое других. Эти запросы информации занимают целую вечность. Честно говоря, если бы у меня было одно желание в жизни, я бы хотела избавиться от всей этой бюрократической волокиты.

– Серьёзно, одно желание, и ты бы выбрала это? Ты не хотела бы мира во всём мире? Не заинтересована в том, чтобы покончить с голодом?

– О, да, наверное, эти варианты получше, – говорит она, и я фыркаю.

Она снова садится и снимает мокрые кроссовки и носки, оставляя ноги босыми. Дождь успокаивается до ровного ритма. Он не такой сильный, как раньше, но всё ещё не прекращается.

– Это в некотором роде романтично, – замечает она. – Мы оказались в ловушке на маяке во время шторма, окруженные драматичными ударами молнии. Почти смертельный поход. Как будто... – Она задумывается. – Джейн Остин встречается с National Geographic.

Я усмехаюсь.

– Что за комбо.

– Эй, не смейся. Спорим, ты уже пишешь об этом песню о любви.

Она не ошибается. Слова песни кружатся у меня в голове, как пылинки.

– Может быть, – уклончиво говорю я.

– Никаких «может быть», Поющий Мальчик. Я практически вижу, как ты сочиняешь.

– Эй, ты сама сказала. Это романтично. Песня пишется сама собой. – Я начинаю наигрывать невидимые аккорды на бедре. – Океан необуздан, но её глаза спокойны. Они ведут меня домой, как маяк в шторм. Падая... мы падаем... в пучину прилива, наши сердца широко открыты... – Я замолкаю, виновато улыбаясь.

Скачано с сайта bookseason.org

У неё отвисает челюсть.

– Ты серьёзно только что придумал это на ходу?

– Ага.

– Ничего себе. Это было почти идеально. – Она ахает. – Погоди, ты сказал «падаем». Это твой способ сказать, что ты влюбляешься в меня?

В ее глазах мелькает озорство, и я понимаю, что она просто дразнит меня, но этот вопрос, шуточный или нет, выбивает меня из колеи.

– Нет, – быстро говорю я. – Конечно, нет.

– Угу. – Она снова смотрит в окно, но я успеваю заметить намек на улыбку.

К счастью, она не настаивает. Не требует оправданий. Если бы я сейчас снова открыл рот, сам не знаю, что бы из него вырвалось. Потому что я вижу, как легко это может случиться. Как легко в неё влюбиться. Стоит мне позволить себе эту мысль – и она захватывает меня стремительно, неистово, не оставляя шанса.

Только это никогда не бывает надолго. Любовь – слишком сложное чувство, а я так и не научился с ним справляться. В какой–то момент мне становится скучно, и я исчезаю. Оставляю за собой череду разбитых сердец. Но сердце Блейк я разбивать не хочу.

И всё же я не могу удержаться – я погружаюсь в неё всё глубже и глубже. Это как рука, тянущаяся из воды и тянущая меня на дно. Но не как в фильме ужасов. Я хочу идти глубже. Я хочу, чтобы эта тёплая вода поглотила меня целиком.

Я не понимаю этого. Всё, что я знаю – это то, что, когда мы вместе, я открываю ей свою душу, и, кажется, она делает то же самое.

Наши взгляды встречаются. Между нами есть что–то, с чем я так упорно борюсь, но здесь, в этом старом маяке, под раскаты грома и вспышки молний, пробивающиеся сквозь щели в ставнях, это невозможно отрицать.

Она сглатывает.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно, – хрипло говорю я.

– Почему ты не хочешь со мной спать?

Я моргаю от неожиданности.

– Потому что я не думаю, что дело в том, что я твоя муза, – продолжает она. – Так... почему?

– Я просто думаю... – Я колеблюсь. – Если мы это сделаем, пути назад не будет.

– Пути назад от чего?

– Я не знаю.

– Нет, знаешь.

Я не отвечаю.

– Это закончится, когда кончится лето, – мягко говорит она. – Я не забыла это правило.

Мне хочется ей верить, но женщины уже говорили мне такое. Настаивали, что их всё устраивает, что временный статус – это то, что им нужно. Я всегда предупреждаю: это ненадолго. Из–за этого выгляжу как последний придурок, но, по крайней мере, я честен. Я не создан для долгосрочных отношений. В конце концов, меня всё равно потянет дальше. В другое место. К другой женщине. К другой песне.

Блейк смотрит на меня своими голубыми глазами так пристально, что становится трудно дышать. Но она молчит.

– О чём ты думаешь? – спрашиваю я.

– Ты не хочешь знать.

– Нет, скажи.

– Я просто подумала: было бы чертовски жаль, если бы я так и не почувствовала тебя внутри.

Господи Иисусе.

Я едва сдерживаю стон. Но, глядя на неё сейчас, я полностью разделяю это чувство. На неё невозможно не засмотреться. Волосы заплетены в небрежную косу, тёмные пряди падают на лицо. Под облегающей майкой – упругая грудь. Длинные ноги выглядывают из неприлично коротких джинсовых шорт. Она так красива, что на неё больно смотреть.

– Да, – хрипло отвечаю я. – Было бы.

Наши взгляды снова встречаются.

– Снимай штаны, – говорит она.

На этот раз стон вырывается у меня. Я всегда ею командую, и мой член дергается от ее властного тона. Ему это нравится.

– Если я это сделаю, пути назад не будет, – предупреждаю я.

– Я не хочу назад. Назад – это скучно. Я хочу здесь и сейчас.

Обычно я веду себя гораздо сдержаннее, но мои пальцы дрожат, когда я расстегиваю пуговицу.

– Молнию, – подсказывает она.

Я опускаю молнию.

– Достань его.

Боже, человек с таким количеством веснушек не должен говорить такие слова. Я уже напряжен как струна, когда достаю член и обхватываю его пальцами.

Блейк облизывает губы, и, чёрт возьми, это заводит меня ещё больше.

Она тянется к рюкзаку и подтаскивает его за лямку, пока я сижу с членом в руке и смотрю, как она достаёт маленький синий пакетик. Когда она встаёт, я вижу у неё в руке презерватив.

Я приподнимаю бровь.

– Ты планировала соблазнить меня во время похода?

Она улыбается.

– Нет, это моя аварийная аптечка. В ней есть всё. Я взяла её из–за бальзама для губ, но мы можем заодно воспользоваться презервативом.

– Можем, – соглашаюсь я, хотя и волнуюсь, что это плохая идея. Что нелепо, правда? Мы дурачимся каждый день. Секс не должен ничего менять. Но он меняет.

Она бросает мне пластиковую упаковку. Я ловлю её, но ещё не открываю – слишком отвлечён тем, как она раздевается. Она стягивает майку, открывая откровенный треугольник лифчика. Потом снимает и его, обнажая грудь в тот самый момент, когда снова сверкает молния, освещая тенистое пространство вокруг и давая идеальный обзор её сосков.

У меня пересохло во рту. Я не могу оторвать от неё взгляд. Она расстегивает шорты и выскальзывает из них. Трусики исчезают следом. Она полностью обнажена, когда забирается ко мне на колени, и меня снова трясёт.

Положив руки мне на плечи, она медленно, дразняще целует меня. Легкое прикосновение языка и море соблазна. Наверное, я мог бы остановить это сейчас, пока мы не зашли слишком далеко, но я не хочу. Вместо этого я запускаю пальцы в ее волосы, сжимаю их в кулаке и притягиваю ее лицо еще ближе, углубляя поцелуй.

Я ловлю губами её тихий стон. Я одержим каждым звуком, слетающим с её губ. Хочу целовать каждый сантиметр её тела, но здесь не так много возможностей для прелюдии. Не на этом грязном полу. К тому же это чертовски неудобно, но сложно думать об этом, когда её руки блуждают по моей обнажённой груди. Я моргаю, и вот она уже укладывает меня на спину.

Подкладываю рюкзак под голову, пока она стягивает с меня штаны и боксеры. Провожу пальцами по ее коже. Она невероятно мягкая, словно шелк под моими мозолистыми и грубыми от многолетней игры на гитаре пальцами. Кажется преступлением скользить ими по ее идеальной коже.

Я скидываю штаны, и что–то острое впивается в мою голую задницу. Может, это камешек, а может, ржавый гвоздь. Мне все равно, потому что я твёрдый как камень, а Блейк надевает на меня презерватив. Она раскатывает его по моему члену и сжимает, вызывая волну удовольствия.

Когда я просовываю руку между её ног, чтобы проверить, готова ли она, обнаруживаю, что она насквозь мокрая. Господи. Она никогда не была такой мокрой раньше. Блейк опускается на меня, позволяя моему члену скользить внутрь по дюйму за раз, пока я не оказываюсь так глубоко внутри неё, что чувствую, будто она часть моего тела. Ощущения такие же невероятные, как я и предполагал. Чувство полной... грёбаной... принадлежности.

Впервые в жизни я не хочу быть нигде в другом месте. Только здесь. Внутри этой девушки.

Ее киска обхватывает меня, как горячая перчатка, сжимает мой член и пульсирует вокруг него каждый раз, когда она приподнимается, а потом снова опускается.

– Так хорошо, – шепчет она. Ее волосы, словно занавес, накрывают нас, когда она наклоняется, чтобы коснуться моих губ.

– Да? – шепчу я в ответ. – Тебе нравится этот член?

Она стонет, и я заглушаю этот звук ещё одним страстным поцелуем. Затем отстраняюсь и смотрю, как она начинает двигаться. Она медленно скачет на моём члене, растягивая каждое движение, каждое вращение бёдер, каждое полное погружение. Её киска такая тугая и тёплая, и я вдруг проклинаю презерватив – я не чувствую её влаги, но вижу, как она стекает по латексу каждый раз, когда она приподнимается. Чёрт, я хочу чувствовать, как она заливает мой член.

Когда она закрывает глаза, я одной рукой продолжаю держать ее за бедро, а другой глажу по щеке.

– Держи глаза открытыми.

Её веки трепещут.

– Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда трахаешь меня, поняла?

Она молча кивает, и я ободряюще поглаживаю ее бедро, одобрительно постанывая, когда она начинает двигаться чуть быстрее. Мне нужно, чтобы она кончила. Я знаю, как она выглядит, когда я доводил ее до исступления языком, рукой, пальцами. Теперь мне нужно узнать, каково это, когда мой член внутри нее.

Моё дыхание становится поверхностным, когда её бёдра двигаются в медленном, грязном ритме. Камешек снова впивается мне в ягодицу, вызывая острую боль, которая совпадает с болью в груди, когда ногти Блейк слишком сильно царапают мои грудные мышцы. Её лицо раскраснелось. Бёдра двигаются быстрее.

– Вот так, – подбадриваю я. – Я не кончу, пока не кончишь ты.

Звуки, которые она издаёт, – грёбаная симфония. Я хочу записать их. Слушать, когда остаюсь один. Впустить эту мелодию в свою кровь.

Не знаю, как мне удается сдерживаться. Яйца болят так, что вот–вот лопнут. Каждая капля крови в моём теле сосредоточена в члене. Ее киска так приятно обволакивает меня, что перед глазами темнеет. Я сдерживаю желание толкнуться вверх и оттрахать ее до беспамятства. Это ее шоу, ее темп, и мне просто повезло, что я здесь.

Но тут она издает страдальческий стон и снова склоняется надо мной, ее губы находят мои в отчаянном поцелуе, а потом она говорит:

– Хватит сдерживаться. – И зарывается лицом мне в шею. – Трахни меня в ответ, чёрт возьми.

Эта мольба прорывает плотину внутри меня. Я приподнимаю бедра и резко вхожу в нее, срывая с ее губ сдавленный стон. Отвечаю ей толчком на толчок, и все, что слышу, – это шум дождя, стучащего по стенам и крыше, и сладкие стоны и прерывистое дыхание Блейк. И наконец ее хриплый крик, когда она кончает прямо на мой член.

Это разрешение, которое мне нужно, чтобы отпустить. Мои пальцы впиваются в её талию, когда оргазм сотрясает меня – и я изливаюсь в презерватив.

Когда мой пульс выравнивается, я понимаю, что шторм тоже утих, а раскаты грома превратились в отдаленное ворчание. Дождь всё ещё барабанит по окнам, но тихо, почти лениво. Даже темнота рассеялась, и сквозь щели маяка пробиваются лучи послеполуденного солнца.

Шторм закончился, но Блейк, кажется, этого не замечает. Она лежит на мне, прижавшись всем телом.

Я ошибался. В этом маяке есть что–то сверхъестественное.

Она.





Без названия





Без названия





Глава 28. Блейк




Глава 28. Блейк



Возьми это у меня



Уайатт говорил, что секс всё изменит. Он был прав. Так оно и вышло.

Потому что теперь мы только этим и занимаемся.

Два, три, иногда четыре раза в день. Это одержимость, наркотик, от которого я не могу избавиться, и я знаю, что он чувствует ту же пьянящую тягу. Большую часть времени мы проводим в его постели или в моей. Или на пирсе. В лодочном сарае. На лодке. На кухонной стойке. Да где угодно, куда не достают камеры наблюдения. Это значит, что все двери, входы и границы участка под запретом, но это нормально. Нам не нужно трахаться на крыльце или у задней двери. Есть много других мест.

Прошла целая неделя с тех пор, как мы пережидали шторм в маяке. Теперь меня только силой можно вытащить из постели – даже деньгами не купишь. Мы почти не выходили из дома, разве что пару раз сходили в библиотеку и один раз пообедали со Спенсерами.

Когда они узнали, что мы с Уайаттом спим, Маленький Спенсер завизжал так громко, что все в патио подумали, будто на него напали. Спенсеры, конечно, настаивают, что эта «любовная связь» – дело рук Дарли.

– Мы же говорили, – самодовольно сказал Большой Спенсер. – Дарли любит любовь. Она хочет, чтобы у всех был счастливый конец, которого её лишили.

– Ну, у нас происходит много счастливых концов. Только сегодня утром их было два, – ответил Уайатт, нахально подмигнув, за что я ударила его по руке, а Спенсеры взвыли от смеха.

Сегодня вечером мы в постели Уайатта. Я голая и лежу на животе у изножья кровати, потому что именно там он нагнул меня и довел до такого оргазма, что я чуть не потеряла сознание. Он в одних боксерах сидит у изголовья, прислонившись к горе подушек, и бренчит на гитаре.

Я закрываю глаза, пока он поет, и его хриплый голос разносится по всей спальне. Эта песня... Ничего себе. Слова завораживающе прекрасны.

Мне требуется секунда, чтобы понять, о чем эта песня, и когда до меня доходит, я резко открываю глаза.

– Ты поёшь о маяке.

Он кивает с непривычно застенчивым видом. Это очаровательно.

– Ты не против?

Улыбка трогает мои губы.

– Конечно, не против. Никто никогда не писал обо мне песни.

– Кто сказал, что она о тебе? – добродушно дразнит он. – Может, она о других десяти девушках, которых я трахал на маяке.

– О, правда?

Я лениво переворачиваюсь на бок, и его зеленые глаза устремляются на мою обнаженную грудь. Мой сосок твердеет под его пристальным взглядом.

– Нет, – наконец говорит он, и его взгляд смягчается. – Ты моя единственная девушка из маяка.

В груди разливается тепло. Когда он так на меня смотрит... когда его голос становится таким хриплым и грубоватым... я почти убеждаю себя, что он в меня влюбляется.

Но я знаю, что это всего лишь глупая мечта. Уайатт не умеет любить – по крайней мере, не так, как я хочу. Он жаждет любви, о которой можно петь: той, что приносит боль, тревогу, страдания. Я бы никогда не сказала ему об этом – боюсь, что он обидится, – но в глубине души верю, что именно в этом кроется причина его проблем с обязательствами. Почему он может быть таким вовлечённым во время секса, так эмоционально раскрываться, а потом сбегать? Подозреваю, что он не убегает от чего–то, а бежит навстречу. Он хочет испытать трагические, сокрушительные эмоции, которые возникают из–за неразделённой любви.

Я же хочу любви, в которой буду чувствовать себя в безопасности. Я могла бы пошутить, что это я разбила его сердце, но мы оба знаем: это неправда. Если чьё–то сердце и будет разбито, то это моё. Когда он меня бросит. Когда найдёт новую музу. Новую девушку, о которой можно петь. Новую девушку, на которую будет смотреть тяжёлым взглядом, двигаясь внутри неё.

Моя грудь болезненно сжимается. Я не хочу, чтобы он уходил. Я хочу остаться с ним в этой комнате навсегда.

– Продолжай, – подбадриваю я, когда понимаю, что он больше не поёт.

– Это всё, что у меня есть сейчас, – рассеянно говорит он. – Остальное придёт.

– Как думаешь, эта песня о маяке – та самая?

– Не знаю, – задумчиво отвечает он. – Может быть. – Он всё ещё смотрит на меня. – Ложись на спину.

Я делаю, как он просит, потому что... ну, потому что хочу этого. Не только чтобы доставить ему удовольствие – я знаю, что бы мы здесь ни делали, мне будет хорошо.

Его взгляд скользит по моему обнаженному телу, и я чувствую, как меня обдает жаром.

– Сожми грудь, – мягко говорит он.

Сглотнув, я обхватываю грудь и слегка щипаю себя за сосок, отчего по телу пробегает волна удовольствия. Уайатт продолжает играть медленную мелодию на гитаре, но его пристальный взгляд прикован ко мне.

– Опусти руку между ног. Поиграй с собой.

Я опускаю руку к промежности и поглаживаю клитор, пока он перебирает струны. Меня охватывает наслаждение, пока я дразню и ласкаю себя для него.

Прядь волос падает ему на лоб, но он не убирает её. Продолжает играть. Продолжает смотреть на меня. Мои бёдра двигаются быстрее, грудь вздымается, дыхание учащается. Он знает, что я близка к оргазму. Это видно по его горящему взгляду.

– Отдай это мне, – говорит он.

Мои пальцы скользят по клитору, поглаживая его, надавливая сильнее, но этого недостаточно. Потому что мы только что занимались сексом, и мое тело знает, что с ним будет гораздо лучше. Как бы приятно это ни было, это все равно что съесть одно маленькое блюдо, когда перед тобой целый шведский стол.

– Отдай это мне, – повторяет он.

– Возьми это у меня, – говорю я, и его глаза вспыхивают желанием.

Он отодвигает гитару в сторону и ползет ко мне, его обнаженная грудь и сильные плечи нависают надо мной. Два длинных пальца проникают в мою киску. Он глубоко погружает в меня пальцы, пока я ласкаю клитор, и через мгновение я с резким криком кончаю, мои внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев.

– Вот так, Веснушка. Ты так сильно сжимаешь мой палец. Хочешь снова мой член?

– Пожалуйста, – умоляю я. Он идёт за презервативом, и мы снова пускаемся в гонку.

После мы оказываемся в другой позе на его кровати. Теперь я полулежу на стопке подушек, голова Уайатта у меня на коленях. Его глаза закрыты, дыхание ровное, пока я осторожно глажу его волосы. Смотрю на него спящего, и от переполняющих чувств сжимается горло. Я не бужу его, потому что для него сон – это такая редкость.

Я лежу и думаю о том, как сильно не хочу, чтобы это заканчивалось, хотя знаю: это неизбежно. Мы с ним договорились, что так и будет.

Но сейчас он здесь, и пока он со мной, я хочу только одного – чтобы он и дальше спал в моих объятиях, а я испытывала это чистое, безграничное удовлетворение.





Глава 29. Блейк




Ты растешь над собой?



На следующее утро я спускаюсь вниз и нахожу завтрак на стойке. И не просто завтрак. Стопку золотистых, дымящихся панкейков, украшенных свежими ягодами и политых сиропом. Рядом с тарелкой стоит кружка кофе, высокая чашка апельсинового сока и свеча.

– Что это? – восклицаю я.

Уайатт поднимает взгляд от плиты с лопаткой в руке.

– С днём рождения, – хрипло говорит он.

Радость взрывается в груди. Это... Я даже не могу... Щеки заливает румянец, на глаза наворачиваются слезы. О боже. Я не могу плакать. Это только создаст впечатление, что я начинаю воспринимать наши отношения как нечто большее.

А это не так.

Не совсем.

Сколько бы Аннализа ни дразнила меня, я не влюблена в него. Единственная причина, по которой у меня сейчас слёзы на глазах, – это потому, что я тронута. Это милый, заботливый жест, и я тронута. Вот и всё.

Несмотря на мой яростный внутренний монолог, моё сердце предательски трепещет, и я слишком часто моргаю, подходя к стойке.

– Ты не обязан был этого делать, – говорю я ему.

– Конечно, обязан. Сегодня твой двадцать первый день рождения. А теперь садись и ешь.

Я плюхаюсь на табурет и беру вилку, но, прежде чем успеваю разрезать панкейки, замечаю, что они покрыты крошечными темно–коричневыми пятнышками.

Я хмурюсь.

– Что это за точки?

Уайатт смущенно пожимает плечами.

– Эм. Веснушки. Веснушки из шоколадного соуса.

Мне требуется вся выдержка, чтобы не разрыдаться, как младенец, и не залить завтрак слезами. Но, возможно, это самая милая вещь, которую кто–либо делал для меня.

Заметив выражение моего лица, Уайатт ворчит себе под нос:

– Не придавай этому значения, Логан. Это всего лишь праздничный завтрак.

Я могу только кивнуть, потому что в горле пересохло и я не могу вымолвить ни слова.

Его жест не выходит у меня из головы всё утро, обволакивая моё сердце тёплой, тягучей аурой чистой радости. И настроение взлетает ещё выше, когда я поднимаюсь наверх переодеться в купальник – и приходит долгожданное письмо.



1 новое письмо



От: Мэри Холмс



Уважаемая мисс Логан,



В приложении находятся запрошенные вами документы. Вы также можете получить к ним доступ по этой ссылке. Пожалуйста, считайте этот запрос закрытым.



В будущем, пожалуйста, обращайтесь по таким вопросам напрямую ко мне.



С уважением,

Мэри Холмс



– Чёрт возьми, – восклицаю я и выбегаю на улицу.

Я бегу к перилам и смотрю вниз. Уайатт сидит в своём любимом шезлонге, но без привычной сигареты во рту. Мы не были в городе несколько дней, и, думаю, у него закончились сигареты, а ему лень идти за добавкой.

– Угадай что! – Я сбегаю по ступенькам к пирсу. – Архив наконец прислал мне документы, которые я у них выпрашивала.

– Это тот архив, который сгорел и все документы были утеряны?

Я усмехаюсь. Половину времени я гадаю, слушает ли он меня на самом деле или просто придумывает в своей голове новые ситуации, достойные песни.

– Он не сгорел. Каталог был оцифрован, но произошла утечка данных, и все стерлось.

– А, ну да. Так и есть. Моя версия была лучше.

– Твоя версия была выдумкой! В общем, к счастью, они не уничтожили ни один из оригиналов, но на их повторную оцифровку уходит целая вечность, а женщина, которая руководит отделом, отказывалась рыться в коробках ради меня, помнишь?

– Ага. Так она наконец сдалась?

– О. Нет, – отмахиваюсь я. – Я уговорила одного из её сотрудников, и теперь она злится. Её письмо было максимально пассивно–агрессивным. Она даже подписала «с уважением» в конце. Но всё равно прислала документы. Причём в мой день рождения! Это лучший подарок на свете!

Его губы дёргаются.

– Ну, я думал, мои панкейки с веснушками были довольно хороши.

– Они тоже были лучшими. Но послушай... – Я делаю паузу для драматического эффекта, и он наконец улыбается. – Рэймонд Локлин действительно спал с сестрой Дарли, Долли. Более того, – торжествующе говорю я, – он женился на ней!

– Да ну?

– Да. Свидетельство о браке было зарегистрировано в округе на калифорнийской стороне озера Тахо. Они поженились через шесть месяцев после даты, указанной в свидетельстве о смерти Дарли. Это примерно совпадает с тем временем, когда Рэймонд был с Дарли, так что вполне логично предположить, что у них с Долли действительно был роман. – Я киплю от восторга, расхаживая по пирсу. – И у меня также есть договор купли–продажи на дом в Рино, но потом они его продали и указали свой новый адрес в Олбани. Знаешь, что это значит?

– Хочу ли я знать?

– Игра началась! – объявляю я. – И она направляется в Нью–Йорк. В цифровом смысле. Я переношу свои поиски в Нью–Йорк.

– Завалишь все эти ничего не подозревающие округа своими запросами?

– О, чёрт возьми, да. Мне нужно взять ноутбук...

Я останавливаюсь, замечая знакомую лодку. Идеально. Это Спенсеры. По крайней мере, они оценят эти новости.

– Ребята, – кричу я. – Я, кажется, вышла на след Долли!

– Как, чёрт возьми, тебе это удалось? – спрашивает Большой Спенсер после того, как они глушат двигатель в десяти футах от нашего пирса. Их лодка покачивается на воде. – Мэри из архива отказывалась уступать, сколько бы мы ни флиртовали.

– Потому что ты ужасно флиртуешь, – сообщает Маленький Спенсер своему партнёру. – Просто кошмарно.

– О, и у тебя получилось, когда ты пытался? У нас есть эти записи, Спенсер? – Большой Спенсер подносит руку ко лбу и делает вид, что что–то ищет. – Я что–то не вижу этих записей.

Маленький Спенсер выглядит смущённым.

– Ладно. Мы оба были никудышными в обольщении Мэри.

– Никто не может обольстить Мэри, – уверяю я их. – Я завербовала её подчинённого Кайла.

Большой Спенсер тяжело вздыхает.

– Конечно, Кайл. Кайлы такие тупые. Они сделают что угодно ради киски.

Его партнёр фыркает.

– Говорит гей, который понятия не имеет, на что гетеросексуальные мужчины пойдут ради киски.

– Я бы порылся в паре пыльных коробок ради киски, – предлагает Уайатт, и я поворачиваюсь, чтобы уставиться на него. – Ну, не ради любой киски, – поправляется он. – Ради твоей, очевидно.

Спенсеры заливаются смехом.

Следующие несколько минут я ввожу их в курс дела о том, что мне удалось раскопать за эту неделю, пока Маленький Спенсер ахает и охает в нужных местах, а Большой Спенсер кивает – с серьёзным видом.

Пока мы с Маленьким Спенсером обсуждаем брак Рэймонда и Долли, я замечаю, что Уайатт ухмыляется, но в его глазах мелькает странный огонёк.

– Что? – ворчу я на него.

Он поправляет солнечные очки.

– Ничего. Просто вы забавные. Такое чувство, будто я смотрю ток–шоу с двумя чересчур восторженными ведущими – только они меня не бесят.

Маленький Спенсер снова ахает.

– Это самое приятное, что мне когда–либо говорили.

– Когда–либо? – сухо спрашивает его партнёр.

– Ну, сегодня. – Он снова поворачивается ко мне. – Тебе стоит прийти на подкаст! – раздаётся ещё один возглас. – Ты должна стать моей соведущей!

– Ага, конечно.

– Я серьёзно, – настаивает он.

– Не думаю, что я достаточно интересна для подкаста.

– Ты не будешь рассказывать о своей жизни, – замечает Уайатт, и я не могу поверить, что он поддерживает эту идею. Любое начинание со Спенсерами кажется утомительным. – Ты будешь обсуждать актуальные темы. Ну, знаешь, привидения, вампиров или что там у вас. – Последнюю часть он адресует Спенсерам.

– Не знаю, – пожимаю я плечами.

– Хотя бы согласись на эпизодическую роль, – умоляет Маленький Спенсер. – Мы можем записать эпизод о Дарли. И если между нами возникнет сумасшедшая химия, может быть, мы зайдем дальше.

– Конечно, я согласна, – говорю я, потому что почему бы и нет. Я бы не против поболтать о Дарли.

Но у меня нет намерения делать это регулярно, особенно учитывая, что у подкаста есть видеоверсия. Рядом с гипертрофированной личностью Спенсера я, наверное, буду выглядеть как самый скучный, невпечатляющий человек на планете. К тому же от одной мысли о том, чтобы попасть в кадр и выложить видео в интернет на всеобщее обозрение, у меня начинается крапивница. Мне комфортнее на заднем плане. В роли вспомогательного персонала, если хотите. Не всем же быть генеральными директорами.

Маленький Спенсер расплывается в широкой улыбке.

– Отлично! Чем вы двое собираетесь заняться сегодня вечером?

– О, сегодня не могу. Я иду напиваться.

– Нет, она не идёт, – немедленно говорит Уайатт.

Я игнорирую его.

– Сегодня мой день рождения, – говорю я Спенсерам. – Угадайте, кому исполнился двадцать один, джентльмены?

Их лица светлеют.

– У тебя день рождения? – Возмущённый взгляд Маленького Спенсера обращается к Уайатту. – И ты не даёшь ей отпраздновать?

– Она может праздновать здесь, – твёрдо говорит он. – В доме. Я уже сказал ей, она может пригласить кого захочет и пить что захочет. В доме. Где я могу за ней присмотреть.

– Во–первых, папочка…, – говорит Большой Спенсер чувственным голосом.

Уайатт закатывает глаза.

– Во–вторых, – перебиваю я, – мне не нужен присмотр. Но если ты настаиваешь, можешь присмотреть за мной в баре, – мило заканчиваю я.

– Ага, но тогда я не смогу пить. Мне нужно быть начеку: убедиться, что с тобой всё в порядке, и чтобы никто не воспользовался ситуацией.

– Поняла. Значит, я не могу пойти в бар, потому что ты хочешь выпить в мой день рождения.

– Именно, – говорит Уайатт. Потом вздыхает. – Ладно, я только что произнёс это вслух. Пошли в бар.

И так мы оказываемся в местном баре с караоке, наблюдая, как Большой Спенсер и Маленький Спенсер исполняют дуэтом последний совместный хит Молли Мэй и Стило Льюиса – причём оба поют партию Молли Мэй.

– Как эта песня может быть такой хорошей? – кричу я, перекрывая музыку. Мелодия такая цепляющая, что я не могу перестать танцевать. Обе мои руки подняты вверх, в одной я сжимаю свой третий фруктовый коктейль за вечер. Я уже больше, чем навеселе. Вообще–то, я перехожу на очень пьяную территорию.

– Моя мама её написала. – Уайатт наклоняется, чтобы мне было лучше слышно. Кажется, он тоже на пути к опьянению, потому что его зелёные глаза затуманились.

– Серьёзно? – восклицаю я.

И тут я задаюсь вопросом, почему меня это удивляет. Это же Ханна, черт возьми, Грэхем. Эта женщина просто невероятна. Она может перепеть кого угодно – ее выступление на свадьбе Джиджи не оставило равнодушным ни одного зрителя, – но она предпочитает оставаться в тени и просто пишет хиты для других. Ханна утверждает, что ей не нравится стресс, связанный с выступлениями, но я могу только представить, какой славы она бы добилась, если бы решила писать и исполнять собственную музыку.

– Твоя мама невероятна, – говорю я Уайатту.

– Я знаю. – Он делает быстрый глоток пива, его лицо напрягается. – Черт возьми.

– Что?

– Только что понял, что моя сестра была права. Мне нужно быть добрее к маме. Я такой мудак, когда дело касается музыки. Она не заслуживает того, чтобы я огрызался каждый раз, когда она пытается мне помочь.

Я притворно вздыхаю.

– О боже! Уайатт! Ты что, растешь над собой?

Он вздыхает.

– Думаю, да.

Песня заканчивается, Спенсеры спускаются со сцены и присоединяются к нам. Мы выпиваем, потому что Большой Спенсер заказывает еще одну порцию для именинницы, потом еще одну, потому что Маленький Спенсер заказывает еще одну порцию для именинницы, а потом еще одну, потому что приходит Аннализа и заказывает еще одну порцию. А потом Эдди решает, что да, он тоже должен поучаствовать в покупке выпивки.

К тому времени, как мы с Уайаттом садимся в Uber и едем обратно в дом у озера, мы оба в стельку пьяны. Мы так напились, что ни один из нас не может смотреть прямо, говорить, не смеясь, и сидеть на заднем сиденье дольше трех секунд, не целуясь.

Мне жаль водителя, или, по крайней мере, было бы жаль, если бы я могла чувствовать что–то, кроме желания, потому что всякий раз, когда Уайатт целует меня, я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме ноющей боли между бёдер.

Нам с третьей попытки удается ввести код от ворот. Через несколько минут мы вываливаемся из Uber и с четвертой попытки вводим код от сигнализации. Наконец входная дверь распахивается, и мы вваливаемся внутрь, хохоча до упаду. Это длится не больше двух секунд, потому что внезапно мы снова начинаем целоваться. Уайатт прижимает меня к стене, жадно впиваясь губами в мою шею. У меня кружится голова, пока он целует и исследует мою разгоряченную кожу, проводя языком по шее.

Добравшись до моего уха, он рычит:

– Хочу тебя трахнуть.

Каким–то образом мы добираемся до его комнаты, где пахнет свежими цитрусовыми и хвойным освежителем воздуха.

– Домовой был здесь, – бормочу я между поцелуями. – Ну, домовой. Нет, мужчина. Управляющий был здесь.

– Гарри, – бормочет он в ответ. – То есть, Герни. Хорни?*



*(прим. пер.: пу–пу–пу, снова «наша любимая» игра слов. На русском это звучит не так весело, как на английском, но какой у нас выбор? Небольшое пояснение к Герни–Хорни: Уайатт пытается произнести имя Гарри (Harry), но у него не получается – он запинается, произнося Герни (Herny), и в итоге вместо имени у него вырывается слово Хорни (Horny), что переводится с английского как «возбуждённый»).



Мы падаем на кровать, смеясь до истерики, в алкогольно–сексуальном тумане, и вот он уже стягивает с меня топ, шорты, трусики – а следом и свои штаны. Всё это летит куда–то в сторону, и он прокладывает дорожку из поцелуев вниз по моему телу, пока его рот не находит мою киску. Он пожирает меня, лижет, посасывает и стонет, лаская мой клитор.

– Я мог бы ласкать эту киску всю оставшуюся жизнь, – бормочет он, пока я двигаю бедрами навстречу его жадному рту.

Мне требуется рекордные две с половиной минуты, чтобы кончить. Неожиданный оргазм накрывает меня волной экстаза, заставляя дрожать. Он в последний раз облизывает меня и, с горящими от удовлетворения глазами, взбирается на моё тело.

Когда он входит в меня до упора, его стон звучит как облегчение и безграничная признательность.

– Такая тугая, детка. Такая идеальная. Хочу быть в тебе вечно.

Боже, я тоже хочу, чтобы он был во мне вечно. Я обхватываю его ногами, впиваясь пятками в его ягодицы.

– Быстрее, – умоляю я.

Он ускоряет темп, входя в меня снова, снова, и снова, а я царапаю ногтями его спину и впиваюсь зубами в плечо. Не понимаю, что со мной происходит, но я словно дикое животное. Кажется, я прокусила его до крови.

Уайатт стонет от боли, а потом ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, и хватает меня за обе руки. Он сжимает мои запястья и закидывает их мне за голову.

– Хватит, – упрекает он.

– Не можешь выдержать немного боли? – дразню я.

– Я хорошо переношу боль. Просто предпочитаю заставлять тебя кричать.

Он выходит, оставляя только головку у моего входа, моя киска пытается крепко сжаться и не дать ему вырваться. Затем, без предупреждения, он врывается обратно и трахает меня так сильно, что я вижу звезды. Кровать трясется, изголовье ударяется о стену. Это необузданная, неприкрытая, чистая животная страсть.

– Почему это так хорошо? – стонет он в отчаянии.

– Не знаю, – беспомощно отвечаю я, а потом зажмуриваюсь и кончаю.

Уайатт ругается, когда я пульсирую вокруг него.

– О господи. Я тоже сейчас кончу.

Уайатт входит в меня в последний раз, погружаясь глубоко внутрь, и находит разрядку. Он со стоном падает на меня, я обнимаю его, и мы оба начинаем смеяться, потому что, черт возьми, это было круто.

Я смотрю на часы и понимаю, что их нет. Моргаю, внезапно потеряв ориентацию. Потом говорю:

– Это... не голубая комната. Кажется, мы в горной, – и Уайатт смеётся ещё громче.





Глава 30. Уайатт




Посмотри на нас, мы такие взрослые



Я просыпаюсь в незнакомой комнате, на незнакомой кровати, от знакомого голоса в дверях.

– Кажется, у нас проблема.

Я смотрю на Блейк и щурюсь от утреннего света. Господи. Такое ощущение, будто мне в глазницы вонзаются ножи. Я прижимаю ладони к глазам и стону.

– Ага, очень большая проблема, – бормочу я. – Кажется, я никогда так не страдал от похмелья. Как ты можешь стоять на солнце и не умирать медленной смертью?

– О, я умираю. У меня буквально хомяк бегает в голове и долбится о череп.

– Буквально хомяк?

– Да, буквально. Но у нас проблема посерьезнее.

– Ладно, погоди. Сейчас я очень медленно открою глаза.

Я пытаюсь открыть глаза, по чуть–чуть, пока наконец не получается разомкнуть веки и не рухнуть от мучительной боли.

– Я подумала, что, может, описалась, – начинает она.

– Ладно, я не ожидал, что разговор повернёт в эту сторону.

– Потому что я проснулась, типа, в луже...

– Если ты пытаешься меня возбудить, то это не лучшая стратегия.

– Я пытаюсь сказать, что прошлой ночью мы не использовали презерватив, и все твои… эм… дары были повсюду.

Я замираю.

– Повсюду, как будто я кончил тебе на живот?

Она разбивает мои надежды.

– Нет.

– Чёрт.

– Я знаю.

– И ты не принимаешь таблетки. – Это не вопрос. Это первое, что она сказала мне, когда мы начали спать. Два года назад она перестала принимать таблетки, потому что из–за них у нее начались мигрени, так что мы пользовались презервативами. Старательно. До вчерашнего вечера, судя по всему.

– Нет, не принимаю, – подтверждает она, но тут же дает мне надежду. – Но я проверила в приложении и на девяносто пять процентов уверена, что мы вне опасной зоны.

Я испытываю облегчение.

– Правда?

– Ну, оно не может указать точный момент овуляции, но, думаю, это окно прошло, и всё должно быть нормально.

– Ты уверена, что яйцеклетка не просто болтается там для развлечения?

Она хихикает.

– Она живёт день или два, кажется. И хотя я почти уверена, что мы в безопасности, мне было бы спокойнее, если бы мы съездили в город и купили что–нибудь типа «Плана Б». Можем?

Я уже вылезаю из кровати.

– Я приму душ и спущусь через десять минут.





Через тридцать минут мы уже в дороге, и я чувствую себя немного более живым после двух чашек кофе. Солнцезащитные очки защищают мои глаза от небесных ножей, то есть солнца, а Блейк защищает нас обоих, не включая музыку.

– Посмотри на нас, мы такие взрослые, – говорит она с пассажирского сиденья.

Я усмехаюсь.

– Что ж, думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что мы не хотим, чтобы тут бегал маленький ребёнок Грэхема.

– Логана, – поправляет Блейк.

– Вынужден тебя огорчить, но тебе придется сразиться с моим отцом за это звание.

– А тебе с моим.

– Мы можем позволить им сражаться друг с другом.

– Договорились.

Когда я останавливаюсь на красный свет, протягиваю руку через консоль и накрываю её ладонь своей.

– Мне правда жаль, – тихо говорю я. – Я облажался.

Блейк качает головой.

– Нет, мы оба облажались.

– Мы занимались сексом без презерватива. Это моя вина.

– Мы оба виноваты, – твердо говорит она. – Я сама отвечаю за свою контрацепцию.

– Да, но есть и другие вещи, которые могут случиться, если не предохраняться. И я просто хочу, чтобы ты знала, у меня ничего такого нет, и я с удовольствием схожу с тобой в клинику, чтобы это доказать.

Она улыбается.

– Я ценю это, но я и не волновалась.

Загорается зелёный, и я проезжаю перекрёсток. Аптека находится в конце квартала, но у неё нет парковки, а улица забита машинами. Я нахожу свободное место через два квартала от CVS, и мы с Блейк выпрыгиваем из джипа и идём пешком.

Я снова беру ее за руку, и она с кривой улыбкой смотрит на наши переплетенные пальцы.

– Все приезжают завтра, – угрюмо говорит она.

– Я знаю.

Мы вроде как избегали этой темы. Реальность такова, что завтра все семьи будут здесь, и мы не сможем продолжать в том же духе. Никаких ежедневных секс–марафонов. Никаких объятий на диване. У меня сжимается сердце. Мысль о том, что я не смогу прикасаться к ней целый месяц, хуже похмелья.

– Нам придется искать способы улизнуть, пока они здесь, – говорю я ей.

– О, как скандально. Я думала, ты сказал, что мы должны остановиться, когда приедут наши семьи.

Я поглаживаю ее костяшки большим пальцем.

– Передумал. Если только ты не хочешь?

– О, я хочу.

– Хорошо.

– Честно, сомневаюсь, что кто–то вообще заметит, если мы будем ускользать туда–сюда. Отцы ничего не замечают, а «Золотые мальчики» слишком заняты собой. – Блейк поджимает губы. – За кем нам нужно следить, так это за женщинами. За моей мамой. Джиджи.

– Алекс, – подсказываю я, потому что Александра Такер может учуять роман, как собака, вынюхивающая бомбы.

– Джейми сразу всё поймёт, – говорит Блейк. – Но она будет молчать.

Я согласен. Старшая дочь Такеров умеет не совать нос в чужие дела. К тому же она один из моих любимых людей. Джейми, как и её мать, может сразить мужчину наповал одним словом.

– Ты когда–нибудь спал с Алекс?

Вопрос Блейк звучит как гром среди ясного неба.

– Что?

– Вы же партнёры по бадминтону, – замечает она. – И ты постоянно навещаешь её в Нью–Йорке.

Я мог бы солгать, но мы так не делаем. Поэтому я пожимаю плечами и говорю:

– Мы целовались.

– И всё? – удивляется она.

– И всё. И это всегда чертовски неловко. Никаких искр.

– Погоди, вы пытались больше одного раза? – Блейк начинает смеяться. – И это несмотря на то, что вы друг другу не нравитесь?

– Ага, – смущенно признаюсь я.

– Сколько раз?

– Может, три? – говорю я, задумавшись. – Алкоголь заставляет сомневаться в себе. Например, мы напивались, смотрели друг на друга и говорили: «Мы оба такие классные, может, нас влечёт друг к другу». Но нет. Всегда заканчивалось одинаково: смехом и сожалением.

– Смехом и сожалением? Господи. Тебе повезло, что у Алекс самооценка зашкаливает.

– И плюс она запала на того хоккеиста.

Глаза Блейк загораются любопытством.

– Оу, на кого?

– На брата Люка. То есть, Райдера, – исправляюсь я. – Вечно забываю, что моему зятю не нравится, когда его называют Люком. Он позволяет это только Джиджи и моей маме.

– Ты про Оуэна Маккея? Алекс сказала мне, это было один раз.

– Не–а, точно больше одного. В прошлый раз, когда мы с ней ходили выпить, она весь вечер на него жаловалась. Кажется, он её отверг. Хотя, может, это она его сначала отшила? Не уверен. Я не лезу. Короче, Алекс – это та, за кем нужно следить.

– И Стелла, – напоминает мне Блейк. – Может, еще и Айви.

– Стелла – это катастрофа, так что да. Но Айви слишком мила, чтобы лезть в чужую сексуальную жизнь.

Мы подходим к аптеке, где я открываю перед ней дверь, за что получаю от Блейк широкую улыбку. Она всегда так радуется, когда я делаю элементарные вещи – например, открываю перед ней дверь или отодвигаю стул, – и я невольно задаюсь вопросом, что же за дикарь был этот Айзек Грант. Мудак точно её не заслуживал.

Мы идём прямо к отделу планирования семьи, но обнаруживаем, что полка, на которой обычно лежат средства экстренной контрацепции, пуста.

– Может, они держат их за прилавком? – говорит Блейк.

– Пойдем спросим.

К моему ужасу, когда мы подходим к прилавку, мужчина в белом халате качает головой и говорит:

– Извините. У нас они закончились.

– Можете позвонить в другие аптеки и проверить, есть ли у них? – с тревогой в голосе спрашивает Блейк.

– Боюсь, у всех та же проблема. Был дефицит из–за проблем с поставками, запасы и так были низкие, а потом тот мудак, который баллотируется на пост, решил сделать запрет экстренной контрацепции одним из пунктов своей предвыборной кампании, и это вызвало панику. Клиенты начали скупать запасы, и вот что получилось.

Чёрт.

В его глазах появляется сочувствие, когда он замечает наши разочарованные лица.

– Заказ приходит в понедельник, – говорит он.

– Но сегодня суббота, – беспокоится Блейк. – В понедельник ещё будет эффективно?

Фармацевт кивает.

– Он эффективен до семидесяти двух часов. Когда был половой акт?

Я подавляю нервный смех. Мне двадцать четыре года, но словосочетание «половой акт» по–прежнему вызывает у меня чувство неловкости.

– Часов восемь назад?

– Тогда вы успеваете. Я приду в понедельник утром. Если вы оставите мне свой номер, я отложу одну упаковку, когда придёт поставка, и вы сможете её забрать.

– Спасибо, – благодарно говорит Блейк, пока фармацевт протягивает через прилавок ручку и бумагу.

Мы выходим из аптеки с пустыми руками, и всю дорогу до джипа Блейк нервно покусывает нижнюю губу.

– Эй, всё будет хорошо, – уверяю я её. – Это всего лишь подстраховка. Мы же не в окне фертильности, помнишь?

Она медленно кивает.

– Да.

– Всё будет хорошо, Веснушка. – Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы. – Давай. Поедем домой и приготовимся к приезду цирка.





Без названия





Глава 31. Блейк




Глава 31. Блейк



Это будет долгий месяц



Первое правило семейного лета на озере Тахо: Приезжай и уезжай, когда тебе вздумается.

Второе правило: Оставайся, сколько хочешь.

Третье правило? Прими хаос.

Каждое лето, как по расписанию, в доме у озера воцаряется настоящий хаос. Это неизбежно, когда в одном месте собирается так много людей, и большинству из них чуть больше двадцати. А это значит, что будут вечеринки. Выпивка. Грязные разговорчики. И, судя по всему, в этом году будет до хрена бадминтона.

Сетки готовы, но мой партнёр приедет только вечером. Он писал всё утро, что нам нужно найти тихое место для обсуждения стратегии в наносекунду после его прибытия. Да, именно в «наносекунду».

Первыми приезжают Такеры. Алекс входит, вышагивая как супермодель. У неё темные блестящие волосы, большие карие глаза и тело, за которое большинство женщин убило бы. Большая грудь, тонкая талия, упругая задница, длинные ноги. Всё натуральное, каждый дюйм от макушки до пят. Она – вылитая мать, Сабрина, а её старшая сестра Джейми унаследовала от отца рыжие волосы и выглядит не менее сногсшибательно.

Они приветствуют нас объятиями и поздравлениями с днём рождения. Алекс отводит меня в сторону и говорит:

– Поднимись, когда я закончу распаковывать вещи. Я привезла тебе кое–что из Милана.

– А я привезла тебе кое–что из Парижа, – отвечаю я с улыбкой. – Потому что пропустила твой день рождения. – Он был весной.

– Как прошло твоё лето? – спрашивает Сабрина, переводя взгляд с меня на Уайатта. – Вы тут ладите?

– Блестяще, – легко говорит он, и Сабрина прищуривается.

Чёрт. Неужели она что–то чувствует? Знает, что мы занимались сексом?

К счастью, Такер зовёт жену, и её внимание переключается на него. Потом они вчетвером поднимаются наверх устраиваться в своих комнатах.

Мои родители приезжают парой часов позже, с родителями Уайатта. Они все прилетели одним рейсом из Бостона.

– С днём рождения! – говорит мама, заключая меня в крепкие объятия. Когда она отстраняется, то всматривается в моё лицо и улыбается. – Хорошо выглядишь. Загорелая и отдохнувшая.

Папа обнимает меня следующим, после чего также внимательно оглядывает.

– Мы уже пережили ту картофелину?

Я закатываю глаза.

– Пережили ещё в тот самый день, когда слили его картофельную порно–запись.

Папа фыркает.

– Вот это моя девочка. – Он смотрит на маму, когда она тянется к чемодану. – Я возьму его, красавица. Иди, пообщайся с нашей девочкой.

Папа и Гаррет тащат сумки в свои люксы. У большинства родителей свои апартаменты, а Коннелли и Дэвенпорты всегда делят квартиру над лодочным сараем. В этом году приедут только Дэвенпорты, а Эй Джей будет представлять Коннелли в одиночку. Его родители, Бренна и Джейк, остались в Бостоне на лето, чтобы помогать отцу Бренны, который недавно перенёс операцию на колене.

Эй Джей и остальные приедут только завтра. Сегодня мы ждём только Ди Лаурентисов, которые появляются после ужина, выглядя как идеальные блондинистые копии, каждый прекраснее предыдущего.

Я приветствую Бо крепкими объятиями. Я не видела его с конца семестра в Брайаре, и я скучала по этим искрящимся зелёным глазам и ослепительной улыбке. Он отпускает меня, чтобы быстро обняться с Уайаттом.

– Эй, чувак, – говорит Бо. – Где Джиджи?

– Они с Дятлом прилетают из Далласа завтра утром.

Все собираются на первом этаже. Кроме Такера, который всегда распаковывает каждую вещь из их с Сабриной чемоданов, потому что «дорогая, не можем же мы месяц где–то жить на чемоданах», – говорит он Алекс, которая смеётся и отвечает:

– Вся моя жизнь – на чемоданах, папочка.

– Это не значит, что это правильно, – весело щебечет он.

Остальные мужчины топают на пирс и открывают пиво, их громкий смех эхом разносится в тёплом вечернем воздухе и доносится до террасы. Уайатт с ними, и я продолжаю бросать на него взгляды с верхней террасы, где Джейми рассказывает мне о своём последнем деле. Она адвокат по уголовным делам, как и ее мать, только Сабрина пытается освободить несправедливо осуждённых из тюрьмы. Её организация по защите прав невиновных добилась отмены нескольких громких приговоров, что сделало её одним из самых востребованных адвокатов в стране.

В соседнем кресле сестра Бо, Айви, переписывается со Стеллой Дэвенпорт. Этой осенью они обе пойдут на первый курс Брайара, и мне интересно, переживёт ли их дружба этот новый жизненный этап. Они неразлучны, но они совершенно разные. Айви чиста, как снег, а Стелла – прирождённая нарушительница спокойствия. Колледж имеет свойство притягивать тебя к единомышленникам.

– Как жаль, что Хадсона не будет этим летом, – говорит Айви маме, убрав телефон. Она имеет в виду Хадсона Фитцджеральда, чья семья тоже не приедет к нам в этом году.

Хотя все семьи настолько близки, что «хоккейные дети» могли бы назвать себя кузенами, Айви и Фитцджеральды на самом деле кузены. Её тётя Саммер – сестра Дина. Саммер – дизайнер одежды, у неё вышла новая коллекция, так что они с мужем таскают своих пятерых детей по всей Европе этим летом на её международные показы. Что, честно говоря, не похоже на тяжёлую работу.

Я жалуюсь Джейми и Алекс на битву с Айзеком за тостер – он всё никак не хочет уступать мне Горячего Парня, – когда мой телефон вибрирует от сообщения от Уайатта. Я жду, пока девочки отвлекутся, и только потом читаю.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Я нагну тебя над перилами, когда все уснут, и возьму сзади.



Я чуть не подавилась, закашлявшись. Он поворачивает ко мне голову, и, клянусь, я вижу, как он подмигивает. Сглотнув, я печатаю предупреждение.



БЛЕЙК: Хватит.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Хватит что? Думать о твоей киске?



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Невозможно.



О боже.

Это будет долгий месяц





Глава 32. Блейк




Фото, или не поверю



Турнир по бадминтону оказался таким же напряжённым, как я ожидала. Если бы это была любая другая семья, это был бы просто приятный день, наполненный спортом, пивом и смехом. Но это моя семья, и каждый из них до крайности азартен. Агрессивно азартен.

Мой папа и Элли выигрывают у мамы и Дина, что только усиливает накал страстей, потому что Дин – мастер закатывать истерики, а когда Гаррет и Ханна вырываются вперед и нокаутируют Грея и Стеллу, все вокруг сходят с ума от восторга.

День превращается в барбекю и пьянку, которая заканчивается у костра: вся молодёжь собирается на стульях и пледах, пьёт и жарит зефир на огне. Я сижу с Алекс, Джиджи и Стеллой, попиваю белое вино и болтаю с девушками, а в нескольких метрах от нас Уайатт разговаривает с мужем Джиджи и украдкой поглядывает на меня.

У костра Грей и Эй Джей смеются над чем–то до упаду. Бо сидит в кресле неподалёку, разговаривая с девушкой Эй Джея – Тарой, миниатюрной блондинкой с лицом диснеевской принцессы. Эй Джей, Тара и Дэвенпорты приехали вчера утром – благодаря Уайатту, который забрал их из аэропорта, в основном потому, что нам нужен был предлог, чтобы он сначала заехал в CVS и забрал наш «План Б».

Тара сейчас сидит на краю кресла Бо, наклоняясь к нему каждый раз, когда что–то говорит. Она то и дело прикасается к его руке, и это вызывает у меня тревогу.

– Ты это видишь? – шепчет Алекс, пока мы наблюдаем, как девушка Эй Джея флиртует с Бо.

Бо, конечно, не замечает, как откровенно ведет себя Тара, потому что мужчины ничего не замечают. Он просто ведёт себя как обычно – очаровательно.

– О да. Эта девушка бесстыдница, – говорит Стелла, закатывая глаза.

Я оборачиваюсь.

– Правда?

Они с Эй Джеем начали встречаться на первом курсе в Брайаре, но она впервые приехала с ним на Тахо. Хотя он явно ее обожает. Он весь день ей угождает. Подливает напитки, приносит закуски, постоянно спрашивает, не нужно ли ей чего–нибудь.

– Бесстыдница, – подтверждает Стелла. – А Эй Джей такой подкаблучник, и она вовсю этим пользуется. Мы с Айви на днях об этом говорили. Типа, спустя два года он всё ещё не понимает, что она его использует.

– Использует для чего?

Стелла пожимает плечами.

– Для хайпа, наверное. Его отец выиграл два Кубка Стэнли.

– Твой папа тоже выигрывал кубок, – замечаю я. – Она могла бы нацелиться на Грея.

– Не–а, Тара не дура. Грей – вечный бабник, – говорит Стелла о своём брате. – Все это знают.

Я бросаю взгляд на темноволосого парня у костра. С его бронзовой кожей, пронзительным взглядом и убийственной улыбкой Грей мог бы заполучить любую девушку, какую захочет. И он это делает. Часто. Стелла права. Из всех трёх «Золотых мальчиков» только Грей, похоже, никогда не остепенится.

– Если она метит на кольцо на пальце и хочет вписаться в хоккейную королевскую семью, она знает, что её лучший вариант – это Эй Джей, – говорит Стелла, циничная до мозга костей. – Бедный глупый Коннелли. Она изменит ему при первой же возможности.

– Ну, она уже изменила, – встревает Айви с другого конца нашего пледа. Сестра Бо такая милая и скромная, что я иногда забываю, что она здесь. – Помнишь Рождество в Майами?

– Что случилось в Майами? – с любопытством спрашивает Алекс.

– О, чёрт, мы вам не рассказывали? – Стелла ухмыляется. – В общем, Айви, её брат, Эй Джей и Тара приехали к нам в Майами на праздники на несколько дней, в дом моих бабушки и дедушки. Тара сказала, что у неё там есть подруги из сестринства, и исчезла на весь день, якобы чтобы потусоваться с ними.

– Но, – встревает Айви, – мы уже знали, когда она только начала встречаться с Эй Джеем, что у неё есть бывший в Майами. Мы проштудировали её инстаграм и видели все их фотографии, прежде чем она их удалила.

– Мы все собрались идти ужинать, а эта сучка просто исчезла, а потом заявилась в ресторан с опозданием на сорок пять минут, – говорит Стелла.

– После того как Эй Джей часами пытался ей дозвониться, – добавляет Айви.

– Пахнущая одеколоном, который определенно не принадлежал Эй Джею, – заканчивает Стелла, – и думает, что никто не заметил. Пожалуйста. – Она передразнивает высоким голосом: – О боже, ребята, там были такие пробки!

Айви хихикает.

– И Стелла ответила, что «пробки не оставляют следов от укусов, милая».

Мы с Алекс смеёмся.

– Ты такая стерва, – сообщает Алекс Стелле.

– О, я больше, чем стерва. Я полная сука, – тянет Стелла, и мы все заливаемся смехом. – В общем, она рассказала эту нелепую историю о том, как собака ее подруги из сестринства слишком разволновалась, когда ее приветствовала, и поэтому у нее на шее остался след от укуса.

– А Эй Джей сидел и кивал, – говорит Айви, вздыхая.

– Этот дурак поверил каждому слову. – Снова Стелла. – Она несёт чушь, выдумывает про чересчур активных собак, а Эй Джей такой: ого, некоторым собакам действительно нужна дрессировка, да?

Я тоже вздыхаю. Почему мужчины так слепы, когда дело касается токсичных женщин?

– Лучшее Рождество за последние годы, – говорит Стелла, злобно усмехаясь.

Наше внимание отвлекает голос Эй Джея, зовущего свою девушку.

– Эй, детка, иди сюда!

Все, кроме него, замечают, с какой неохотой она сползает с подлокотника кресла Бо. Когда она присоединяется к Эй Джею, он обнимает её сзади обеими руками и целует в шею, и, надо отдать Таре должное, она запрокидывает голову, чтобы встретить его губы для поцелуя. Но, с другой стороны, она только что провела последний час, флиртуя с его лучшим другом, так что... её жалкие поцелуи ничего не значат в моих глазах.

Я встаю, стряхиваю веточку с шорт и иду к оставшемуся в одиночестве Бо. Когда я подхожу к нему, он тянет меня к себе на колени и обнимает за плечо. В этом нет ничего романтического, но, учитывая, что я спала с Уайаттом всего несколько дней назад, мне кажется, будто я делаю что–то не то.

Бо улыбается своей очаровательной улыбкой, от которой невозможно отвести взгляд. Он действительно один из самых красивых людей, которых я когда–либо видела, хотя, наверное, это у него в крови. Его отец – практически модель. Его мама – великолепная актриса. Его тётя могла бы остановить движение на дороге. Обе его сестры потрясающие: Айви – неземная балерина–принцесса, которой место в диснеевском фильме, а Кейт, которой всего пятнадцать и которая должна проходить свой неловкий подростковый период, уже могла бы подписать эксклюзивный контракт с модельным агентством.

– Ты не разговаривала со мной почти весь день, – жалуется Бо. – Мне стоит обижаться?

– Ну, трудно говорить, когда наши родители клянутся убить друг друга из–за бадминтона.

– Ага, это было напряжённо.

Я чувствую, как по коже бегут мурашки, словно кто–то за мной наблюдает, и, конечно же, когда я поворачиваюсь, то ловлю на себе взгляд Уайатта. Он всё ещё разговаривает с Райдером, но теперь у него в руках телефон, и он что–то печатает.

Через несколько секунд мой телефон вибрирует в заднем кармане.

Бо усмехается, чувствуя вибрацию у моей задницы.

– Не проверишь?

– Не–а. Наверное, мама пишет, что они идут спать.

Я выхватываю пластиковый стаканчик Бо из его руки и делаю глоток, пытаясь остудиться. Жаркий взгляд Уайатта заставляет меня краснеть. Но пиво нагрелось у костра и только повышает температуру моего тела.

– Слушай, – говорю я Бо. – У нас с девочками были места в первом ряду на шоу, и... тебе, возможно, не стоит быть таким дружелюбным с Тарой.

Он морщит лоб.

– Почему? Мы просто болтали.

– Вы просто болтали. Она мысленно с тобой трахалась.

Бо фыркает.

– Да ладно.

– Поверь мне. Мы все это видим.

– Она с Эй Джеем.

Я вызывающе наклоняю голову.

– По словам Стеллы, Тара изменяла и раньше.

– Если ты про историю с Майами, то они все уладили.

– Под «уладили» ты имеешь в виду, что она придумала нелепую историю, а он купился?

– В общем, да.

– В любом случае, она изменила.

– Ладно, если она пытается изменить со мной, этого не случится. – Он снова улыбается своей мальчишеской, типично американской улыбкой. – Я воспитанный мальчик.

– Просто говорю, не поощряй её. У нас у всех были нехорошие предчувствия.

– Или, может, ты ревнуешь, – парирует он, подмигивая мне. – Хочешь, чтобы я был только твой, да?

– Да. Именно так.

Его рука касается моей, когда я передаю ему обратно его напиток, и я замечаю, что его взгляд становится рассеянным. Мы сидим и болтаем некоторое время, пока Стелла не прибавляет громкость музыки, играющей из уличных колонок. Соблазнительный ритм проникает в кровь каждого, и вскоре мы все танцуем. Стелла и Алекс устраивают танцевальную дуэль, а Айви смотрит и хихикает. В тени Джиджи и Райдер покачиваются в такт, словно в своем собственном мире, и его пристальный взгляд прикован к лицу жены. Господи, этот мужчина ее обожает.

Эй Джей и Тара прижимаются друг к другу, двигаясь в такт музыке, и вскоре Бо стягивает меня со своих колен и уговаривает потанцевать с ним.

К нам присоединяется Грей, и я по очереди танцую с обоими «Золотыми мальчиками», чувствуя, как зеленые глаза Уайатта следят за каждым моим движением. Может, дело в выпитом вине, но я чувствую себя более расслабленной, чем обычно, и позволяю себе раствориться в музыке. Я никогда не танцую трезвой, потому что стесняюсь, но когда расслабляюсь, мне это нравится.

Грей уходит за добавкой, а Бо снова прижимает меня к себе. Я поражаюсь, насколько он стал крупнее. Я знаю, что на предпоследнем курсе он метит на место капитана хоккейной команды, и понимаю: в последнее время он, должно быть, много времени проводит в спортзале и на льду. Он стал шире в плечах.

Я вскидываю руки, и он подходит ко мне сзади, проводя руками вверх и вниз по моим бёдрам. Это весело, от выпитого мы оба запыхавшиеся и раскрасневшиеся. Я смеюсь, когда он кружит меня, а потом прижимает к себе. В отблесках огня ловлю взгляд Уайатта, но не могу понять, что он чувствует.

Я снова кружусь, а потом откидываю волосы за плечо. Из–за этого движения Бо случайно прижимается ко мне, и я замираю, когда он начинает тереться об меня щекой, едва касаясь губами моей кожи. Затем он просовывает бедро между моих ног, и я понимаю, что он возбужден.

Губы Бо касаются моего уха.

– Би... Я хочу тебя трахнуть.

Чёрт.

Положив руки ему на плечи, я пытаюсь обратить это в шутку.

– Кажется, кто–то слишком много выпил.

Он парирует:

– Кажется, кто–то – самая горячая девушка, которую я когда–либо знал в своей жизни. – Он прикусывает губу, желание искажает его точеные черты. – Пойдём куда–нибудь. В лодочный сарай? В сауну? Пожалуйста.

– Не самая лучшая идея, – шепчу я в ответ, и тут меня спасает Алекс, которая машет мне, приглашая потанцевать с девушками.

Я оставляю разочарованного Бо позади, сама чувствуя себя разочарованной. Я знаю, он пьян, но… чёрт. Зачем ему было это говорить? Мы уже много лет поддерживаем платонические отношения. Я думала, влечение с его стороны давно прошло, как и с моей.

Почувствовав на себе взгляд Уайатта, я отхожу от девушек и проверяю сообщение на телефоне.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Встретимся за лодочным сараем. Я хочу, чтобы ты кончила.



Моя киска сжимается. Я смотрю на костёр, где в свете пламени стоит Уайатт, не сводя с меня глаз. Дрожащими пальцами я наконец отвечаю.



БЛЕЙК: Через десять минут.



С напускной беспечностью я возвращаюсь к девушкам и танцую с ними ровно полторы минуты, после чего выпаливаю:

– Я хочу в туалет.

Они странно смотрят на меня.

– Ладно, – говорит Стелла.

Я непринуждённо покидаю костёр и иду к тропинке. К счастью, лодочный сарай находится на другой стороне нашего раскинувшегося комплекса. Ускоряю шаг, прохожу мимо нижней террасы и пирса и спешу к лодочному сараю. Камеры видеонаблюдения установлены только на дверях, поэтому крадусь вдоль тёмного здания, мимо уличного душа, где застала Уайатта дрочащим в тот день.

Как только я сворачиваю за угол, он выходит из тени и обнимает меня.

Я вскрикиваю от неожиданности, но он заглушает мой возглас поцелуем.

– Эти грёбаные шорты, – бормочет он мне в губы. Он уже расстегивает пуговицу и тянет за крошечную молнию. Они такие короткие, что едва требуют одного движения.

– Почему ты так злишься из–за моих шорт?

– Потому что они не дают мне добраться до твоей киски, – говорит он, – но в то же время дразнят меня. Я вижу, как из–под них выглядывают твои ягодицы.

Он стаскивает шорты с моих бёдер вместе с крошечными трусиками.

– Даже не поздороваешься? – дразню я.

Он перебивает меня поцелуем, его рука уже скользит между моих ног. Удовольствие скользит по мне, когда он обхватывает мою киску и массирует клитор кончиками пальцев.

– Подними эту ногу, – стонет он мне в губы.

Он шлёпает меня по ягодице, и я подчиняюсь, поднимая ногу и закидывая ее ему на бедро. Это полностью открывает меня для него, и он вводит два пальца внутрь. Он слегка сгибает их, попадая в точку, от которой у меня перехватывает дыхание, и по моему телу пробегает волна удовольствия.

– Я так сильно хочу тебя трахнуть, детка. Но сейчас у нас мало времени, так что я хочу, чтобы ты представила, что мои пальцы – это мой член, хорошо? Представь, что это я внутри тебя, трахаю тебя так хорошо и глубоко. – Он вынимает пальцы, затем вводит их обратно. – Чувствуешь?

Я чувствую всё. Мои бёдра двигаются навстречу его искусным пальцам, дыхание застряло в лёгких. Обычно мне нужна стимуляция клитора, но эта точка, по которой он водит пальцем, такая чувствительная, что я чувствую знакомое покалывание, предвещающее оргазм.

– Господи, у меня вся рука мокрая, – бормочет он.

Он продолжает ласкать эту точку, и все мое тело начинает дрожать.

– Заставь меня кончить, – выдыхаю я.

Он издаёт низкий, грязный смешок.

– Вот это моя девочка.

Затем он снова сгибает пальцы, и я вскрикиваю от наслаждения. Он затыкает мне рот ладонью, а другой рукой продолжает ласкать меня, пока я не обмякаю и ему не приходится поддерживать меня, чтобы я не упала.

Уайатт выглядит весьма довольным собой, когда вынимает пальцы, и я стону, когда он засовывает их в рот и слизывает мой оргазм.

– Чертовски вкусно, – мурлычет он.

Переведя дыхание, я пытаюсь привести в порядок волосы, чтобы они не напоминали птичье гнездо.

– Иди, – говорит мне Уайатт. – Пока никто не заметил, что нас нет.

Мой взгляд опускается на очень заметную выпуклость в области его паха.

– Мне кажется, я не должна оставлять тебя в таком состоянии.

– Я позабочусь об этом позже.

Я сдерживаю стон.

– Фото, или не поверю.

– Если будешь хорошо себя вести, пришлю видео, – тянет он и шлепает меня по заднице, прежде чем я исчезаю в темноте.





МУЖСКОЙ ЧАТ: РЕЖИМ ИНКОГНИТО




ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Эй, какого хрена? Вы создали новый чат без Эй Джея??



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Его отца здесь тоже нет. Это зона, свободная от Коннелли.



ДЖОН ЛОГАН: Скатертью дорога.



ДЖОН ТАКЕР: Твоя ревность становится жалкой, чувак.



ДЖОН ЛОГАН: Плевать. Он не уважает иерархию лучших друзей.



БО ДИ ЛАУРЕНТИС: Ребята, я не могу быть в новом мужском чате. Я едва успеваю за старым.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Не волнуйся, это временно. Мы открываем форум для обсуждения девушки.



ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Какой девушки?



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Подождите, так вот для чего этот чат? Я думал, он для того, чтобы спланировать вечеринку–сюрприз на день рождения Джейка.



ДЖОН ЛОГАН: Ух ты. Ты бы организовал для него вечеринку? Почему бы тебе заодно и член ему не отсосать?



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: А стоило бы. Он, вероятно, был бы благодарен и сказал бы «спасибо» после, в отличие от другого моего лучшего друга, который вел бы себя мелочно и неуверенно.



ДЖОН ТАКЕР: Мне не нравится эта аналогия.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Сосредоточьтесь. Кто–нибудь скажет Эй Джею, что его девушка – отстой?



ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Хахахахахаха



БО ДИ ЛАУРЕНТИС: Ага, но мы не будем этого делать.



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Это его дело.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Она клеилась к Хантеру прошлой ночью.



ДЖОН ЛОГАН: Правда???



ХАНТЕР ДЭВЕНПОРТ: Зачем ты меня в это втягиваешь, Дин? Я же просил никому не рассказывать.



ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Погоди, она клеилась к моему отцу, а не ко мне? Какого хрена.



ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Не то чтобы я хотел, чтобы она ко мне клеилась.



ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Но всё равно.



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Уточни контекст слова «клеилась».



ХАНТЕР ДЭВЕНПОРТ: Я проснулся около двух часов ночи, чтобы выпить стакан воды, и тут на кухню пришла Тара в откровенном наряде и начала флиртовать.



ДЖОН ЛОГАН: Флиртовать как?



ХАНТЕР ДЭВЕНПОРТ: Она назвала меня «папочкой» и сказала, что всегда хотела быть содержанкой.



ДЖОН ТАКЕР: Ой–ёй.



ХАНТЕР ДЭВЕНПОРТ: Она была пьяна. Я не воспринял это всерьез.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Так кто из «Золотых мальчиков» удостоился чести рассказать об этом Эй Джею?



БО ДИ ЛАУРЕНТИС ПОКИНУЛ ЧАТ «МУЖСКОЙ ЧАТ: РЕЖИМ ИНКОГНИТО»



ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ ПОКИНУЛ ЧАТ «МУЖСКОЙ ЧАТ: РЕЖИМ ИНКОГНИТО»



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Трусы.





Глава 33. Блейк




Не дай бог я захочу утолить жажду



Мы с Уайаттом играем с огнем.

За последние четыре дня нам удаётся встретиться и переспать, не попавшись, хотя это не значит, что мы не были на волосок от провала. Каким–то чудом мы выкручиваемся из нелепых ситуаций, и ни один человек в группе, состоящей из самых умных людей, которых я когда–либо встречала, ничего не замечает.

После особенно рискованного минета в лодочном сарае средь бела дня Деми Дэвенпорт застает меня врасплох, и я делаю вид, что гонялась за птицей, потому что, ну, знаете, увлеклась наблюдением за птицами. Из–за этого мне приходится потом искать информацию о птицах, чтобы за ужином рассказать всем о черноголовой гаичке, а Уайатт едва сдерживает смех.

На следующий день мы становимся смелее. Пока все загорают или дремлют на пляже и пирсе, я начинаю дрочить ему в озере. Со стороны кажется, что мы просто отдыхаем, положив локти на плавучую платформу для купания, но что происходит под водой? Мастурбация в полном объеме. Я не даю ему кончить, и проходит десять долгих минут, прежде чем он может спокойно выйти из воды. Мне кажется, что в тот день Стелла как–то странно на нас посмотрела, но со Стеллой никогда не угадаешь, что у нее на уме, из–за ее невозмутимого вида.

Самый большой риск был прошлой ночью, когда Уайатт написал мне около полуночи.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Я не спал с тех пор, как приехал этот цирк, Веснушка. Приди поспи со мной.



БЛЕЙК: Слишком опасно. Ты же знаешь, мы будем не только спать.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Только спать. Обещаю.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Пожалуйста, детка.



Я не могу отказать Уайатту, когда он называет меня «деткой». Или когда умоляет. Так что я прокралась из своей комнаты в его. Он приподнял одеяло, чтобы я забралась под него, и потом спал в моих объятиях несколько часов. На рассвете я выползла в коридор, боясь, что нас кто–нибудь застукает, но, слава богу, всё было тихо.

Тем не менее, когда следующей ночью он пытается заманить меня в свою комнату, я отказываюсь рисковать снова. Нет уж, испытывать судьбу не будем.

Мы с Бо прошли в следующий раунд бадминтонного турнира, и он настаивает на ежедневных тренировках – хотя бы по полчаса. Казалось бы, должно быть неловко, учитывая, что он пытался меня трахнуть в ночь костра, но у нас всё нормально. На следующий день он извинился, сказал, что был пьян, и мы вернулись к платоническому общению.

Когда я рассказала об этом Уайатту, он приподнял бровь и сказал, что с его стороны это никак не может быть платоническим. «Мужчина не захочет трахнуть тебя в один день, а на следующий – относиться к тебе как к другу», – предупредил Уайатт, но я предпочитаю верить – или хотя бы надеяться, – что Бо со временем перестанет испытывать ко мне влечение.

Сегодня мы с мамой проводим день на пляже. Мы заняли два шезлонга на нашем маленьком песчаном участке, и я рассказываю ей обо всех исследованиях, которые провела этим летом.

– Так эти Спенсеры, – говорит она, – мы точно уверены, что они не серийные убийцы?

– Почти уверена, но никогда не знаешь наверняка.

– И что это за подкаст, который ты с ними делаешь?

– О, я делаю его не официально. Маленький Спенсер не перестает уговаривать меня стать его соведущей, но я согласилась записать только гостевой эпизод о Дарли. – Я смотрю на неё с широкой улыбкой. – Мне так нравится это расследование, мам. Каждый раз, когда я отправляю запрос на информацию, и они присылают мне документ, это как самый лучший подарок на свете.

Я вижу, что она пытается не рассмеяться.

– Твоему занудству нет предела, милая.

– Знаю. – Я виновато пожимаю плечами. – Бедный папа. Наверное, он бы хотел, чтобы я была круче. Или увлекалась спортом.

– Конечно, нет. Твоего отца не волнует, что ты делаешь, главное – чтобы ты была счастлива. – Она улыбается мне. – И, судя по всему, лето Блейк удалось.

Я хмурюсь.

– Ну, не совсем. Я всё ещё не знаю, чем хочу заниматься после колледжа.

– Ну... Мне кажется, ты знаешь.

Морщинка на лбу углубляется.

– Что, типа, заниматься исследованиями? Я почти уверена, что «исследователь» – не самая прибыльная профессия.

– Эй, кто знает. Этот подкаст выглядит многообещающе, и он определенно может принести тебе деньги. А вдруг он станет популярным?

Я неловко ёрзаю.

– Я не хочу такого внимания.

Она приподнимает бровь.

– Хм, правда. То есть ты не хочешь, чтобы весь мир узнал, какая ты умная, проницательная и обаятельная?

– Мам, успокойся. Я все лето изучала истории о привидениях. То, что ты раздуваешь из этого сенсацию, – это все равно что повесить на холодильник рисунок своего малыша.

Она смеётся.

– Тебе правда нужно больше ценить себя.

Я пожимаю плечами в ответ.

Спустя мгновение голос мамы становится осторожным.

– Есть новости от Айзека?

Я отпиваю воду.

– Нет. Кроме нашей продолжающейся битвы за опеку над Горячим Парнем.

– Знаешь, мы могли бы просто купить тебе другой тостер, – вздыхает мама.

– Не в этом дело. Дело в принципе. Я его купила, значит, он мой. А он даже не хотел этот бренд, – киплю я. – Он борется за Горячего Парня, в то время как, будь его воля, мы бы купили тупой тостер всего с двумя прорезями. Двумя.

– Ты уверена, что не зациклена на этом парне? Потому что... это был очень страстный монолог.

– Поверь, это не страсть к Айзеку. У меня больше нет к нему чувств. Я не думала о нём в романтическом смысле уже несколько месяцев.

Мы возвращаемся в дом, чтобы пообедать, и там царит хаос, потому что у нас по–прежнему много гостей, все спальни заняты, а лодочный домик забит под завязку. Народу так много, что нам приходится использовать и обеденный стол, и стол на террасе, чтобы всем хватило места.

Я доедаю свой бургер за столиком на улице рядом с сестрой Бо, Кейт, когда приходит сообщение от Маленького Спенсера.

Я смотрю на Уайатта, который сидит через несколько стульев от меня.

– Маленький Спенсер передаёт привет.

– Они уехали обратно в Нью–Йорк? – спрашивает он, потянувшись за стаканом с водой. – Мы их давно не видели.

– Нет. В конце августа, кажется. Просто они были заняты. Я собираюсь к ним на следующей неделе, чтобы записать эпизод о Дарли.

– Эти Спенсеры, – говорит мой папа Уайатту. – Они точно не извращенцы?

– Нет, они просто чертовски странные, – отвечает Уайатт, и «Золотые мальчики» разражаются смехом.

Тара, конечно, сидит на коленях у Эй Джея, но это не мешает ей при каждом удобном случае разглядывать Уайатта, и меня это раздражает. Да, сегодня он выглядит просто восхитительно – обед без рубашки делает своё дело – но эта девушка могла бы держать глаза при себе, спасибо большое. У неё есть свой красивый парень, на которого можно пялиться, и я не шучу. Любой сын таких красивых людей, как Джейк и Бренна Коннелли, обречён быть потрясающим, но Эй Джей превосходит все ожидания благодаря своим бездонным карим глазам, точеным чертам лица и тёмным волосам, которые всегда так изящно спадают ему на лоб.

– Мне нравится идея с подкастом, – вмешивается Джиджи. – Тебе стоит сделать больше, чем просто гостевой эпизод, Блейки. Ты хоть представляешь, сколько денег зарабатывают на подкастах?

– Чушь, – скептически говорит Эй Джей.

– Это правда, – спорит она. – Можно заработать целое состояние, особенно если предлагать видеоверсию. Моя подруга Диана открыла канал для чирлидеров – её видео похожи на «один день из жизни тренера по чирлидингу», и ведёт еженедельный подкаст для этого канала. У неё более двух миллионов подписчиков, и она зарабатывает четырёх– или пятизначные суммы с каждого видео.

Мой папа присвистывает.

– Господи. – Он смотрит на меня. – Чего ты ждёшь, сладкая горошинка? Мы теперь династия подкастеров.

Я закатываю глаза.

– Давайте сначала посмотрим, как пройдёт этот гостевой эпизод.

– Ладно, – ворчит он, затем отодвигает стул.

– Ты куда? – спрашиваю я.

– Внутрь, сделать послеобеденные коктейли. Кто хочет ЛМД? – спрашивает папа у собравшихся, и Уайатт давится на середине глотка, забрызгав водой весь подбородок.

Я старательно избегаю его взгляда, потому что знаю, что если посмотрю, то рассмеюсь.

– Ты в порядке? – спрашивает Джиджи своего близнеца.

– Нормально. – Он кашляет и вытирает лицо.

– Уверен? – говорит Бо, выглядывая из–за Эй Джея, чтобы ухмыльнуться Уайатту. – Потому что, насколько я вижу, ты пьешь воду. Ты в курсе, что здесь есть пиво, да?

– Не дай бог я захочу утолить жажду, – говорит Уайатт.

– Нет, Бо прав, – встревает Грей, хмурясь. – Ты ни разу не напился с тех пор, как мы приехали.

– Что, мы уже недостаточно круты для тебя? – подкалывает Эй Джей.

– Вы никогда не были для меня достаточно круты, – откровенно отвечает Уайатт.

– И ты почти не куришь, – внезапно замечает Джиджи, с любопытством глядя на него.

– Пытаюсь бросить, – говорит он, пожимая плечами.

Грей фыркает.

– С каких это пор?

Ещё одно пожатие плечами.

– С тех пор, как узнал, что девушкам это не нравится.

Я закусываю губу, чтобы скрыть глупую, широкую улыбку. Боже. Он говорит обо мне. Я думала, он не курит, потому что ему было лень ехать в город за сигаретами. Осознание того, что он бросил ради меня, заставляет моё сердце взлететь, как воздушный шарик.

Я помогаю убрать беспорядок, оставшийся после обеда, затем поднимаюсь наверх, чтобы сходить в туалет и переодеться в купальник. Мы с девочками хотели немного позагорать, но планы меняются, когда приходит сообщение от Уайатта.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Иди поспи со мной.



Я оставляю бикини на кровати и выскальзываю за дверь, направляясь босиком в голубую комнату.

Как я и сказала, я не могу отказать этому мужчине ни в чём.





Глава 34. Уайатт




Всё, что ты делаешь, меня заводит



Я открываю глаза и вижу приглушённый послеполуденный свет, льющийся в комнату через окно. Блейк свернулась калачиком, прижавшись попкой к моему паху, её руки прижимают мою ладонь к её груди.

Чёрт, как же приятно спать.

До этого лета на озере Тахо я никогда толком не высыпался. Теперь чувствую себя так, будто человек, лишённый жизненно важного чувства, вдруг обрёл его. До Блейк мои мысли скакали с одной на другую, особенно по ночам, и эти тихие часы казались бесконечными. Теперь мне кажется, что кто–то убавил громкость в моей голове. Шум всё ещё слышен, если прислушаться. Но я предпочитаю слушать ровное дыхание Блейк и едва различимые звуки, которые она издает во сне.

И это чертовски пугает, потому что я больше не могу врать себе. Не могу притворяться.

Я не просто хочу её.

Она мне нужна.

Не только для сна. Но… для всего. Мысль о том, чтобы снова лежать в кровати одному, вызывает у меня зуд. От мысли, что я войду в комнату и не увижу её, погруженной в какую–нибудь занудную веб–страничку или книгу, меня охватывает искреннее чувство потери. Она – моя зависимость, от которой я не уверен, что смогу отказаться.

Или захочу отказаться.

Блейк ворочается, издавая крошечный вздох.

– Я так хорошо поспала.

Она переворачивается и поворачивает ко мне лицо. Её щёки раскраснелись после сна, каштановые волосы в беспорядке, и моё сердце сжимается так сильно, что становится больно. Она такая чистая и беззащитная в таком состоянии. Это прекрасно.

Она протягивает руку и гладит мой подбородок, задевая щетину. От её прикосновения по мне пробегает дрожь, и почему–то тело реагирует на эту невинную ласку.

Я сдерживаю стон. Она, конечно, замечает.

– Тебя это завело? – дразнит она. – То, что я коснулась твоей челюсти?

– Да, – хрипло признаю я.

– Почему?

– Потому что всё, что ты делаешь, меня заводит.

Я убираю прядь волос с её щеки, и она улыбается.

– У тебя всегда такие шершавые пальцы.

– Знаю. Прости. Это гитарные мозоли.

– Мне нравится. Нравится, как они ощущаются на коже.

Она прижимается щекой к моей руке и трется об нее, как кошка. Но от этого ее тело оказывается еще ближе к моему, и я знаю, что она чувствует, насколько я возбужден.

Она слегка приоткрывает губы, и я воспринимаю это как приглашение. Я целую ее. Сначала медленно, дразняще, но потом ее рука скользит между нами и обхватывает меня через спортивные штаны, и я теряю контроль. Углубляю поцелуй, проникая языком в ее рот, и она ахает.

– Тише, – шепчу я.

Когда она запускает руку мне в штаны и достает член, я останавливаю ее.

– Эта кровать слишком скрипучая, – напоминаю я. – Мы не можем трахаться.

– Кто говорил о том, чтобы трахаться? – Усмехаясь, она задирает мою футболку и целует меня в живот, а потом спускается ниже.

Она добирается до моего члена и нежно целует его в головку, а затем игриво облизывает. Я кладу руку ей на затылок, запутываясь пальцами в волосах.

– У нас нет времени на игры, – предупреждаю я.

– Ммм, правда? – Она смотрит на меня снизу вверх, и нет ничего сексуальнее, чем Блейк на коленях, с членом у рта. – Ты хочешь быстро и жёстко?

– Я хочу, чтобы этот голодный рот высосал меня досуха.

Улыбаясь, она наклоняет голову, и у меня вырывается низкий стон, когда её горячий, влажный рот обхватывает меня до самого основания. Она мычит вокруг моего ствола, и я чувствую вибрацию во всём теле. Господи. Бёдра непроизвольно дёргаются вверх. Она сжимает моё бедро, ногти впиваются в плоть, пока она довольно стонет вокруг меня.

Я усмехаюсь, глядя на неё.

– Тебе это нравится, да? Мой член у тебя во рту?

Она снова стонет и обхватывает рукой основание, сжимая достаточно сильно, чтобы я выругался. Я снова толкаюсь бёдрами, головка касается задней стенки её горла, и когда я чувствую, как она сглатывает вокруг неё, я почти теряю сознание.

– Да, вот так. – Мой голос звучит грубо и отчаянно. – Возьми его целиком.

Она гладит меня, почти полностью отстраняясь, а потом снова насаживается ртом. Глубже. Быстрее. Я сжимаю зубы, глядя, как она мне отсасывает. Чувствую, что теряю контроль.

– Ты так хороша в этом, Веснушка. Так чертовски идеальна с этими губами на моём члене, – я крепче сжимаю её волосы. – Хочешь, чтобы я кончил для тебя?

– Ммм, – мычит она, не отрываясь от своего занятия.

– Проглотишь каждую каплю?

– Ммм.

– Вот это моя хорошая девочка. – Мои бёдра начинают двигаться, удовольствие нарастает в яйцах, пробегая вверх по позвоночнику.

Язык Блейк проходится по чувствительному месту под головкой члена при каждом движении вверх. Она ускоряет темп, полная решимости довести меня до пика. Я падаю головой на подушку, тело напрягается.

– Господи, я уже близко. Не останавливайся, детка, не останавливайся.

Она снова стонет, и я тоже. Голос срывается, когда я приближаюсь к разрядке. Тело содрогается, когда я кончаю ей в рот, и она делает именно то, что я ей сказал: принимает всё, до последней капли. Её горло работает, пока она высасывает меня досуха. Её губы припухлые и влажные, когда она наконец поднимает голову и смотрит на меня с довольной улыбкой.

У меня перехватывает дыхание.

– Чёрт возьми. Ты действительно грязная маленькая...

– Уайатт?

Стук в дверь сопровождается резким голосом моего отца.

Мы замираем.

– Чемпион, ты здесь?

Глаза Блейк расширяются от ужаса. Она вскакивает так быстро, что ударяется о тумбочку. Папа со своим сверхчеловеческим слухом, конечно же, это слышит.

– О, хорошо, ты здесь. Можно войти? – спрашивает он.

– Чёрт, – шиплю я, вскакивая с кровати.

Я надеваю спортивные штаны, но член всё ещё твёрдый, и мне с трудом удаётся натянуть ткань на бушующую эрекцию.

Блейк спрыгивает с кровати, когда дверная ручка начинает поворачиваться.

– Мы с твоей мамой только что говорили о...

Он входит, как бесцеремонный мудак, за секунду до того, как Блейк бросается в ванную. Она даже не успевает закрыть дверь, просто прячется за ней, пока та остаётся приоткрытой.

– О. – Папа замолкает, замечая меня на кровати. – Ты занят.

Его взгляд опускается на эрекцию, которую я пытаюсь скрыть рукой. Я сдерживаю стон, когда он быстро отступает.

– Чувак, – вздыхает он. – Тебе правда стоит запирать дверь, когда ты этим занимаешься.

Ага. Стоит.





Семья Дина




ДИН: Дети, мы не поддерживаем заключительную игру вашей матери. Я проведу своё мероприятие в это же время.



ДИН: Уверен, это и так очевидно, но вы будете присутствовать на моём мероприятии.



АЙВИ: Мам, пожалуйста, скажи нам, что делать.



КЕЙТ: Мне не нравится название нового чата. Оно глупое.



БО: Какое мероприятие?





Глава 35. Блейк




Сейчас я готова



Последний день игр на Тахо подходит к концу. Мы с Бо не смогли победить Элли и моего отца в полуфинале, так что они выходят в финал, где уничтожают Алекс и Уайатта. А поскольку оба не умеют достойно выигрывать, они продолжают злорадствовать весь оставшийся день, а затем едут в город и покупают стейков на тысячу долларов. Все ворчат, когда они объявляют о барбекю в честь себя, но стейки так аппетитно пахнут, что никто не может устоять.

В течение следующей недели в доме у озера становится все тише. Женщины из семьи Такер уезжают; Джейми и ее матери нужно вернуться к судебным разбирательствам, а Алекс улетает в Сен–Тропе. Такер и Дин остаются, но остальные взрослые разъезжаются, оставляя детей одних, а Райдеру нужно вернуться в Даллас, чтобы подготовиться к хоккейному тренировочному лагерю.

Я тусуюсь с Джиджи, Стеллой и Айви, наслаждаясь остротами Стеллы, большинство из которых направлены на «Золотых мальчиков». Она называет Бо Мистером Совершенство, чем ужасно его раздражает, но она не ошибается. Он раздражающе совершенен.

Позже тем же вечером мы собираемся на крыше лодочного сарая, парни пускают по кругу косяк, а Стелла отпускает насмешливые замечания – то в адрес Тары, которые пролетают мимо ушей блондинки, то в адрес брата, который отвечает ей тем же. У них с Греем вздорные братско–сестринские отношения, они постоянно подкалывают друг друга. Как единственный ребёнок в семье, я нахожу это забавным.

Уайатт сегодня вечером тусуется с отцом. Они играют в карты внутри, и я надеюсь, что Гарретт не слишком сильно его отчитал за то, что он застал Уайатта за «мастурбацией» в тот день. Это было опасно. Настолько опасно, что я больше не хочу рисковать.

Я качаю головой, когда Эй Джей протягивает мне косяк. Пассивный дым уже затуманивает мозги, поэтому я встаю и подхожу к краю крыши – посмотреть на воду. Не то чтобы у меня была какая–то фобия или что–то в этом роде.

Угх, ладно. Да, у меня фобия. Высота меня пугает. Не могу поверить, что в прошлом месяце стояла здесь, готовая спрыгнуть с крыши в темноте, потому что Айзек прислал мне сообщение, которое пробудило мою неуверенность в себе.

Когда мой телефон вибрирует, я достаю его и вижу сообщение от Маленького Спенсера, который предпочитает писать с нездоровым количеством восклицательных знаков и заглавных букв.



МАЛЕНЬКИЙ СПЕНСЕР: Редактирую эпизод, и он ТАКОЙ ОХРЕНЕННЫЙ!!! Спенс говорит, это один из лучших эпизодов, которые мы когда–либо делали!!



Я быстро печатаю ответ.



БЛЕЙК: Не могу дождаться, когда увижу/услышу его! Пришлёшь мне, как только закончишь редактирование?



МАЛЕНЬКИЙ СПЕНСЕР: В ТУ ЖЕ СЕКУНДУ!!



Я убираю телефон, когда Бо присоединяется ко мне, засунув руки в карманы своей серой толстовки «Брайар У». Он молчит, спокойно глядя на озеро, но я чувствую исходящее от него напряжение. Я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть его профиль, в то время как он поворачивается ко мне. В его светло–зеленых глазах читается разочарование.

– Что случилось? – спрашиваю я его.

– Мне очень хочется тебя поцеловать.

Чёрт возьми.

Я неловко ёрзаю.

– Бо... – Замолкаю, не зная, что ещё сказать.

– Чёрт. Прости. – Он снова смотрит на озеро.

Я пытаюсь придумать способ сделать ситуацию менее неловкой.

– Между нами ничего не может быть, – вот что я придумываю.

Бо склоняет голову.

– Напомни мне ещё раз, почему? Потому что, насколько я помню, у нас уже было.

– Почти четыре года назад, – уточняю я. Теперь не могу сдержать смех. – Ты ждал четыре года, чтобы попросить повторения?

– Я думал, что ясно дал понять, что готов на продолжение в любой момент, – криво усмехается он.

Я с трудом сдерживаю досаду. Иногда у меня возникало такое чувство, но я всегда игнорировала его, надеясь, что оно пройдёт. Не потому, что я не могла представить, что мы с Бо будем вместе, – на самом деле, у нас могло бы всё получиться. Но в этом–то и проблема. Думаю, в глубине души я знала, что, выбрав Бо, я обреку себя на то, что он попытается проникнуть в мою душу, а я тогда не была к этому готова.

Сейчас я готова.

Но, может быть, я готова только потому, что рядом со мной есть тот, кто меня понимает.

– Ты слишком много думаешь, – со вздохом упрекает Бо.

– Я знаю.

– Почему между нами ничего не может быть, Би? – настаивает он.

Я закусываю внутреннюю сторону щеки, игнорируя жгучую боль.

– Я вроде как с кем–то встречаюсь.

– С кем? – удивлённо спрашивает он.

– Не с тем, кого готова представить семье, – вру я. – Ещё рано. – Я колеблюсь – не хочу, чтобы это осталось между нами неразрешённым, если я когда–нибудь буду свободна. – Но даже если бы его не было, это всё равно была бы плохая идея. Ты и я.

Боль затеняет его глаза.

– Почему? Потому что ты на год старше?

– Нет, мне всё равно. Я дорожу нашей дружбой. Ты один из моих лучших друзей. Я бы ни за что не хотела этого лишиться.

– Секс не значит, что мы потеряем дружбу.

– Секс всегда означает, что ты её теряешь.

Мои собственные слова эхом отдаются в голове, вызывая тревогу. Потому что, если я права, то, связавшись с Уайаттом, мы обрекли себя на неловкость до конца жизни. Наши семьи всегда будут друзьями. Это значит, что он всегда будет в моей жизни, хорошо это или плохо.

Ещё одна причина не впутывать в это Бо.





Глава 36. Уайатт




Я никогда не знаю, что делаю



Мой папа – один из лучших людей, которых я знаю. Думаю, именно поэтому мысль о том, что я могу разочаровать его, всегда вызывала у меня невыносимую тревогу. Всю свою жизнь я старался полюбить хоккей так, как любит его он, но у меня просто не получалось. И это привело к разрыву между нами.

Что самое худшее? Я хорошо играю в хоккей. От природы спортивный. Если бы я провалился, папа был бы рад, что я не позорюсь на льду. К сожалению, я достаточно талантлив: если бы приложил усилия, мог бы стать профессионалом. В старших классах я играл в основном чтобы порадовать его.

Но меня всегда тянуло к музыке. В конце десятого класса я наконец сказал ему, что ухожу из команды. И, поскольку он хороший отец, он не стал возражать. Не пытался меня отговорить. Просто сказал, что мне нужно идти своим путём. Я должен был воспринять это как доказательство его поддержки, но меня всегда терзали – и до сих пор терзают – сомнения. Страх, что я его подведу. Он не даёт мне покоя почти каждый раз, когда мы вместе.

Сегодня утром мы тренируемся в спортзале в подвале. Папа страхует меня, пока я лежу на скамье для жима и поднимаю вес больше, чем обычно.

– Чёрт, – присвистывает он. – Не знал, что ты так усердно занимаешься этим летом.

– Ну, больше особо нечем заняться.

Мой летний распорядок довольно однообразен: пишу музыку, плаваю, дремлю, тренируюсь, трахаюсь с Блейк. И так по кругу.

– Спасибо, что присматривал за Блейк, – говорит он, возвращая штангу на стойку. – Пока был здесь.

Я сажусь и разминаю плечи.

– Это было нетрудно. Она классная.

– Когда собираешься обратно в Нэшвилл? Всё ещё нацелен на конец лета?

– Думаю, да. Но, возможно, не в Нэшвилл. Этот продюсер, Тоби Додсон, работает в нью–йоркской студии и вернется в город в сентябре.

– Как у тебя с деньгами?

Я встаю со скамьи и иду к полке с полотенцами, которые Управляющий Генри приходит стирать и пополнять каждые несколько дней. Беру одно и вытираю пот с шеи.

– У меня ещё много денег в трастовом фонде, – уверяю я его. – Плюс деньги, которые я зарабатываю выступлениями, и те, что я скопил на стройке. Честно говоря, я почти не трогал свои сбережения.

– Это хорошо. Если тебе платят за выступления, значит, ты настоящий музыкант. – Папа подмигивает мне, но я не могу не заметить искорку гордости в его серых глазах.

– Ага. И я неплохо зарабатываю на стримах и видео, которые выкладываю на своём рекламном аккаунте.

– Что ж, если тебе понадобится помощь от нас с мамой, просто дай нам знать.

Я киваю, но не собираюсь просить о помощи в ближайшее время. Через два месяца мне исполнится двадцать пять. Я уже не должен принимать подачки от родителей. Но я ценю это предложение. Не у всех есть такая поддержка, как у меня, и я никогда не стал бы воспринимать это как должное.

Мы закончили в спортзале, но прежде чем я успеваю спуститься по лестнице, папа говорит:

– Подожди. Хочу тебе кое–что показать.

Мы проходим мимо кинозала и игровой зоны к тому, что раньше было огромной кладовкой. Теперь здесь пустое пространство, все вещи убраны.

– Здесь я хочу устроить мамину студию. Надеялся, что ты мне поможешь. Подберёшь оборудование и всё остальное, что ей нужно. – Он смущённо пожимает плечами. – Я мог бы построить хоккейную арену с закрытыми глазами и заполнить раздевалку всем необходимым, но это не моё.

Что мне нравится в отце, так это то, что он не какой–то хвастливый мачо, который притворяется, что может всё. Он умеет быть скромным. Наверное, потому что его отец не знал значения этого слова. Мне никогда не нравился дед. В те редкие разы, когда мы его видели, он производил впечатление фальшивки. Манипулятора. Вспоминается, как Блейк говорила об Айзеке: он блестящий человек. То же самое можно сказать о Филе Грэхеме. С виду он блестящий, но присмотришься – весь в царапинах.

– Конечно, могу помочь. – Я морщу лоб. – Но разве не разумнее просто спросить у мамы, чего она хочет?

– Я бы так и сделал, если бы это не был сюрприз на день рождения, – говорит он с ухмылкой. – Она понятия не имеет, что я задумал. Я попросил Генри освободить это место. Он все лето перетаскивал коробки в кладовую в лодочном сарае, по чуть–чуть за раз.

– Все лето? Как же мы его ни разу не видели?

– Он как ветер, – торжественно произносит папа.

– Серьёзно.

Следующие десять минут мы ходим по комнате и обсуждаем, как обустроить музыкальную студию. Позже папа уходит пить пиво с друзьями, а я иду на кухню, где застаю маму у плиты.

– Я делаю жареные бутерброды с сыром, – говорит она, заметив меня. – Хочешь, милый?

– Да, пожалуйста. – Я плюхаюсь на табурет у стойки, улыбаясь, глядя, как она переворачивает бутерброд на сковороде.

Это напоминает мне о том времени, когда мы с Джиджи были маленькими. Когда мама готовила, Джиджи всегда убегала смотреть хоккей с папой в кабинет, а я сидел на кухне и болтал с мамой. Иногда она пела, пока готовила, и я подпевал ей, разучивая гармонии. Это одни из лучших моих воспоминаний.

– Прости, что был груб, – выпаливаю я под наплывом вины.

Мама поворачивается от плиты, широко раскрыв глаза.

– О чем ты говоришь?

– Я знаю, что ты просто пытаешься помочь, когда дело касается моей музыки. А я вечно на тебя срываюсь. – Я проглатываю комок, застрявший в горле. – Мне стыдно. И я прошу прощения.

Она мягко улыбается.

– Всё нормально. Я понимаю.

– Правда понимаешь?

Мама проводит лопаткой под бутербродом с сыром и переворачивает его, чтобы поджарить с другой стороны.

– Конечно, это похоже на удар по твоей гордости. Напоминает о твоём отце. Иногда он бывает слишком гордым. Но даже твой отец знает, когда нужно принять помощь.

– Дело не в том, что я не хочу твоей помощи...

– Обещаю, я все понимаю. И я ценю твои извинения. Но, как бы то ни было, причина, по которой я пытаюсь предложить свою помощь – в рамках свода правил, конечно, – добавляет она с ухмылкой, – не в том, что ты мой ребенок. Я делаю это, потому что ты очень талантлив, Уайатт.

Я прикусываю губу.

– Я одинаково люблю тебя и твою сестру – вы оба мой мир. Но ты… ты ещё и моя душа. Ты чувствуешь музыку так же, как и я. Я сочиняла песни всю жизнь, как и ты. – Она делает паузу, и её голос становится мягче. – Я никогда не говорила тебе об этом, но в подростковом возрасте я пережила тяжёлое время. Довольно серьёзную травму.

В животе всё сжимается от беспокойства. Хочу спросить, что случилось, но в глубине души сомневаюсь – нужно ли мне знать ответ.

– Мне потребовались годы терапии, доброты и бережного отношения к себе, чтобы справиться с этим. И всякий раз, когда мне казалось, что я больше не выдержу, я отвлекалась на музыку. Погружалась в песни. – Она смеется. – Иногда я слышу музыку в голове, когда пытаюсь уснуть.

– Я знаю это чувство.

– Конечно, знаешь. Потому что ты унаследовал это от меня. И я хочу, чтобы ты знал: если я когда–нибудь давлю на тебя, то только потому, что хочу, чтобы другие люди испытали на себе твой дар.

– То есть, если бы я не умел петь, ты бы не пихала меня, как богатенького сыночка, ко всем этим воротилам из индустрии?

Мама фыркает.

– Боже, нет. Я бы нашла какой–нибудь деликатный способ подтолкнуть тебя к выбору другой профессии

Я ей верю. Мама, может, полна сострадания, но не даёт волю иллюзиям. Трезво смотрит на вещи.

Она пододвигает тарелку через стол, и я откусываю бутерброд, не обращая внимания на то, что он только что со сковороды. Пока пытаюсь дуть на еду во рту, она смеётся и приносит стакан воды. Я запиваю, а затем, потому что мазохист, снова откусываю.

– Подожди, пока остынет, – упрекает мама, заливаясь смехом.

– Нет. Он слишком хорош. Лучше всего, когда сыр еще дымится. – Я медленно жую. – Эй, так... у меня есть несколько треков, по которым я хотел бы услышать твоё мнение. Я хочу отправить их Тоби на этой неделе.

Её глаза загораются.

– О, я бы с радостью. Мне не терпится услышать, над чем ты работал этим летом.

– Думаю, это одни из моих лучших работ, – признаюсь я.

– Ничего себе. Ты никогда не хвалишь свою музыку.

– Знаю, но... да, – хрипло говорю я. – Это хороший материал. Кажется, я нашел свое вдохновение.

Его зовут Блейк.

Но эту часть я оставляю при себе.





Все родители уехали в город на ночь, оставляя лодочный домик в распоряжении «Золотых мальчиков». Моя социальная батарейка отчаянно нуждается в подзарядке, так что я отказываюсь от вечеринки и остаюсь в главном доме. Джиджи тоже решает остаться, что срывает планы заманить Блейк наверх и трахнуть её до потери сознания.

Вместо этого мы втроём собираем пазл в столовой.

– Ничего себе, вы так много сделали вдвоём, – замечает Джиджи. Она любуется пазлом, который заполнен примерно на три четверти. – Сколько времени вы на это потратили?

– Мы делали понемногу каждый вечер, – говорит Блейк. – Я сделала большую часть неба, потому что этот мудак, видимо, слеп на чёрный цвет.

Джиджи усмехается.

– Что значит «слеп на чёрный цвет»?

– Он не может отличить оттенки чёрного.

– Потому что есть только один оттенок чёрного! – протестую я. – Он называется чёрный. – Я выхватываю два кусочка из коробки. – Видишь это? Это чёрный. А видишь этот? Тоже чёрный.

– Этот второй явно на пять тонов светлее, – надменно отвечает Блейк. – Он ближе к угольному. Придурок.

У меня отвисает челюсть.

– Знаешь, я не пытался унизить тебя, когда ты не могла отличить центр луны от лебединой шеи.

– Потому что они одного оттенка белого. – Она тычет пальцем в лебедя, потом в луну. – Белое и белое.

– Да. Белые с перьями. Белые с лунной пылью.

– Что, черт возьми, такое «лунная пыль»? Знаешь что? Мне плевать. Пошёл ты.

– Пошла ты.

– Я первая сказала.

– Я сказал вторым.

– Кхм. – Джиджи прочищает горло.

Мы оба смотрим на неё.

В животе всё сжимается. Потому что это моя сестра–близнец, а значит, я знаком с каждым её выражением лица, с каждым блеском в глазах, и сейчас...

– Вы спите, – обвиняет она.

В столовой повисает гробовая тишина. Блейк выглядит как олень, выбежавший на середину дороги и вот–вот готовый врезаться в лобовое стекло.

А затем, как человек, который не умеет врать, она выдаёт:

– Нет, не спим.

– Вот чёрт. – Джиджи тяжело вздыхает. – Ох, ребята, вы влипли. Как давно это продолжается? Все лето? Или началось недавно?

– Ни то, ни другое, потому что ничего не происходит, – упрямо говорит Блейк. Я молчу, и она умоляет меня взглядом. – Скажи ей, что ничего не происходит.

Губы Джиджи дёргаются.

– Да, близнец, скажи мне, что ничего не происходит.

Я стискиваю зубы.

– Ты будешь держать это при себе, Стэн?

– Уайатт! – говорит Блейк, чувствуя себя преданной. – Скажи ей, что это неправда.

Я вздыхаю.

– Не волнуйся, Веснушка. Это между мной и близнецом.

Моей сестре требуется пугающее количество времени, чтобы обдумать мой вопрос. Но потом она улыбается, и я понимаю, что она надо мной издевается.

– Расслабься. Я никому не скажу, кроме своего мужа.

Глаза Блейк снова наполняются паникой.

– Расслабься, – успокаивает ее Джиджи. – Райдер ни с кем не разговаривает. В буквальном смысле.

Я фыркаю, потому что она права. Мой зять не из болтливых.

Смирившись со своей участью, Блейк смотрит на Джиджи.

– И ты... нормально к этому относишься?

– Ну, зависит от того, что это. Летнюю интрижку – я могу поддержать. – Моя сестра бросает на меня предостерегающий взгляд. – Если только это не больше?

– Это летняя интрижка, – немедленно отвечает Блейк, и, хотя это правило, которое мы установили, убеждённость в её голосе по какой–то причине меня беспокоит.

Тем не менее, я киваю в знак согласия.

– Мы просто развлекаемся до конца лета. – Когда скептический взгляд Джиджи переключается между нами, я закатываю глаза. – Не придавай этому больше значения, чем есть.

Когда я отодвигаю стул, Джиджи хмурится.

– Ты куда?

– Нужно покурить.

– Думала, ты бросил, – говорит она с неодобрением.

Я игнорирую это и говорю:

– Сейчас вернусь.

Непринуждённым шагом я выхожу на улицу, но, когда сестра находит меня на причале десять минут спустя, я уже выкуриваю третью сигарету.

Джиджи подходит ко мне, ее темный хвост раскачивается из стороны в сторону.

– Слушай, я не хотела говорить это при Блейк, но... – Она качает головой в неверии. – Какого чёрта ты творишь?

Да, я знал, что так и будет.

– Ничего страшного, – говорю я, даже когда нервно затягиваюсь, выкуривая почти половину сигареты.

Было легко притворяться, что я не делаю ничего плохого, когда это был наш маленький секрет, но теперь, когда кто–то ещё знает, все причины, которые заставляли меня отрицать влечение к ней, возвращаются.

– Она практически наша сестра, – упрекает Джиджи.

– Поверь, я никогда не считал её сестрой.

– Боже. Мужчины оправдают что угодно ради секса.

– Эй, не превращай это в гендерный вопрос.

– Если ты сделаешь ей больно, она никуда не денется. Ты понимаешь это, да? – черты лица Джиджи суровы, но голос звучит мягко. – У тебя не самый удачный опыт в отношениях без обязательств. Они всегда в тебя влюбляются – без исключений. Если ты разобьёшь ей сердце, это будет не как с теми девушками, которых ты бросаешь и никогда не видишь. Ты не можешь свалить в Бостон на несколько месяцев, пока тебя не забудут. Ты будешь видеться с ней, возможно, до конца своих дней, если только по какой–то совершенно невероятной причине папа не перестанет общаться с Логаном.

А мы оба знаем, что этого никогда не случится. Они братья навек.

– Когда это закончится, ты увидишь её следующим летом на Тахо, – продолжает сестра. – Ты будешь видеть её на Рождество, на дни рождения. Ты уверен, что знаешь, что делаешь?

Я закусываю щёку изнутри, чувствуя себя неуверенно.

– Я никогда не знаю, что делаю, Стэн.

Джиджи качает головой.

– Ага, ну, может, тебе стоит начать это выяснять.





Предупреждение сестры не даёт мне покоя, но оно не настолько сильное, чтобы помешать мне каждую ночь пробираться в комнату Блейк. Я понимаю, что это чертовски рискованно, ведь все комнаты заняты, и каждое утро, возвращаясь в свою постель на рассвете, я стараюсь не задаваться вопросом, зачем иду на такой риск ради этой девушки.

Всё, что я знаю, – всё становится тише, когда она рядом. В хорошем смысле. Она успокаивает хаос в моей голове, иногда даже полностью затыкает его. Когда я лежу, свернувшись калачиком рядом с ней, я не ворочаюсь всю ночь, уставившись в потолок. Я не спал так хорошо годами, с самого детства.

Но Джиджи права. Мне нужно понять, что мы делаем. Действительно ли Блейк готова попрощаться со мной через несколько недель.

Блейк? – насмехается голос в голове.

Ладно. Я. Мне нужно понять, почему мысль о том, чтобы разойтись, наполняет меня такой грёбаной тревогой.

Но какая альтернатива? Блейк возвращается в Брайар на последний курс. Мне нужно записать альбом. Будут ли у нас отношения на расстоянии? Отношения вообще? У меня не очень хорошо получается строить отношения. Я всегда их порчу.

Мысли путаются, пока я спускаюсь к пирсу. Сегодня прекрасное, солнечное утро, так что все либо в воде, либо отдыхают на пляже. «Золотые мальчики» исполняют сальто назад с платформы для купания. Я вижу только вспышки загорелой кожи и мокрых волос, пока группа буйных хоккеистов бросается с платформы. Рядом Блейк и Кейт плавают на спине, их длинные волосы тянутся, как водоросли.

Я нахожу Такера, спящего в шезлонге, красная бейсболка с логотипом одного из его спортзалов закрывает лицо. Я не хочу его беспокоить, так что сажусь в самое дальнее от него кресло и некоторое время пишу в песеннике.

Около полудня мама кричит с перил, что обед готов и все желающие могут присоединиться. Я слышу радостный возглас – Эй Джей хватает свою девушку за руку, и они оба прыгают с платформы, чтобы поплыть обратно на берег. Грей и Стелла следуют их примеру и ныряют в воду, а Блейк не прыгает – спускается по лестнице, цепляясь за перекладины.

Не могу отвести от неё взгляд. Её кожа приобрела золотистый оттенок от летнего загара, а крошечное белое бикини только подчёркивает его. Я смотрю, как трусики от купальника задираются на её ягодицах, обнажая упругую попку. Член шевелится в плавках. Хочется как следует отшлёпать эту задницу.

Бо срывается с места, не замечая, что Блейк спускается по лестнице. Его левая нога задевает ее висок, и мое сердце уходит в пятки, когда я вижу, как голова Блейк запрокидывается за секунду до того, как она уходит под воду.

И не выныривает.

Я не думаю. Не колеблюсь. Инстинкты берут верх. Срываюсь с шезлонга и ныряю с пирса, даже не осознавая, что делаю. Я плыву к ней на бешеной скорости, рассекая воду руками.

– Блейк, – кричу я и заглатываю полный рот воды.

На какую–то ужасную секунду я не вижу ничего, кроме пузырьков и ряби у лестницы, но потом она выныривает с кашлем, выбросив руку, чтобы схватиться за край платформы.

Мой драматичный прыжок с пирса и крик привлекли внимание всех, потому что я внезапно слышу взволнованные голоса с песка. Я игнорирую их и сокращаю расстояние между нами, прижимая её к своему мокрому телу, пока мы плывём и держимся за деревянный край.

– Ты в порядке?

Она смахивает воду с ресниц и потирает висок.

– Да.

– Можешь плыть?

Когда она кивает, мы отталкиваемся от платформы и плывём к берегу. Выходим на песок, где я обхватываю её лицо обеими руками, осторожно массируя висок. Моё тело всё ещё переживает фантомный страх, пульс бешено стучит, кожа ледяная. Всё из–за того момента, когда она ушла под воду, – тогда казалось, что весь мой мир остановился.

– Черт, детка. Когда я увидел, как ты ушла под воду... – я перевожу дыхание.

– Я в порядке, – говорит она, убирая мокрые волосы с глаз. – Меня просто на секунду оглушило, а потом я потеряла ориентацию. Я не понимала, где нахожусь.

– Ты меня до смерти напугала. – Облегчение, текущее по моим венам, заставляет меня наклониться и быстро поцеловать её, просто чтобы убедиться, что она действительно здесь.

Она издаёт сдавленный звук, когда наши губы встречаются. Сначала я принимаю её реакцию за гнев.

Но потом я понимаю, что это паника.

И тут я вспоминаю, что мы не одни.

Я назвал её «детка».

Я поцеловал её.

И мы не одни.

Кто–то прочищает горло, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть, как каждый человек, которого мы знаем на этой земле, смотрит на нас.





Чат отцов




Чат отцов





ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Ну. Это случилось.



ДЖОН ТАКЕР:



ДЖОН ЛОГАН УДАЛИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА ИЗ «ЧАТА ОТЦОВ»



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Взрослый поступок.



ДЖОН ЛОГАН: Отвали, Дин.



КОЛИН ФИТЦДЖЕРАЛЬД:



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС:



ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ ДОБАВИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА В «ЧАТ ОТЦОВ»



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ УДАЛИЛ ДЖОНА ЛОГАНА ИЗ «ЧАТА ОТЦОВ»



ДЖОН ТАКЕР: Отец члена должен унижаться перед отцом вагины.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Согласен.



КОЛИН ФИТЦДЖЕРАЛЬД: Я не знаю...



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Я вижу тебя, Фитц. Ты так говоришь только потому, что у тебя четверо сыновей с членами.



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Это чушь. Это не я должен унижаться.



ДЖОН ТАКЕР: Я создаю опрос.



ДЖОН ТАКЕР: Ладно, голосуйте.





«ЧЕЙ ОТЕЦ ДОЛЖЕН УНИЖАТЬСЯ?»

«ОТЕЦ ЧЛЕНА» 7 голосов

«ОТЕЦ ВАГИНЫ» 2 голоса





ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: И это победа вагины.



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Чёрт возьми.



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ ДОБАВИЛ ДЖОНА ЛОГАНА В «ЧАТ ОТЦОВ»



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Хватит ныть, как маленький, чувак. Он не специально.



ДЖОН ЛОГАН: О, то есть он случайно переспал с моей дочерью?



ДЖОН ЛОГАН УДАЛИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА ИЗ «ЧАТА ОТЦОВ»



ДЖОН ТАКЕР ДОБАВИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА В «ЧАТ ОТЦОВ»



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: СДЕЛАЙ ЭТО ЕЩЁ РАЗ, МУДАК. ДАВАЙ, РИСКНИ.





Глава 37. Блейк




Глава 37. Блейк



Мы разбираемся с чрезвычайной ситуацией национального масштаба



– Как давно это продолжается?

– Кто был инициатором? Это он, да?

– О, отвали. Это так сексистски с твоей стороны.

– Что здесь сексистского?

– Что, думаешь, раз он мужчина, значит, он сделал первый шаг? Это современный мир, Джон. Женщины тоже бывают инициаторами.

– Не называй меня, блять, Джоном, Гаррет.

О нет, они уже перешли на имена друг друга.

Это серьёзно.

Со своего места на угловом диване я посылаю Джиджи безмолвную мольбу. Помоги нам. Пожалуйста. Она единственная «незаинтересованная сторона» (как выразился мой отец), которой позволили войти в гостиную, потому что, судя по всему, это допрос только для Грэхемов и Логанов. Всех остальных изгнали на терассу, чему я благодарна. От меня не ускользнула обида на лице Бо, когда он понял, что мы с Уайаттом спим. Но я не готова никому ничего объяснять.

– Не важно, кто был инициатором, – вставляет Джиджи. – Ну, они тусовались. Подумаешь.

– Что значит «тусовались»? – требовательно спрашивает Гаррет, в то время как мой отец рычит: – Определи значение слова «тусовались».

Ханна переглядывается с моей мамой.

– Ладно, – встревает она. – Давайте все выдохнем и успокоимся.

– Да, давайте успокоимся, – раздается чей–то голос.

– Нет причин паниковать, – подхватывает другой голос. – Мы всегда знали, что это когда–нибудь случится. Я просто предполагал, что это будет кто–то из «Золотых мальчиков».

Мы все оборачиваемся и видим Такера, прячущегося за кухонной стойкой. Затем появляется Дин, словно в игре «Убей крота». Должно быть, они пробрались в дом через парадную дверь и подкрались так, что никто их не заметил.

– Убирайтесь, – рявкает отец. – Мы разбираемся с чрезвычайной ситуацией национального масштаба.

– Ладно, мы уйдём, но потом нам будет нужен отчёт в групповом чате, – умоляет Дин.

– Разумеется, – фыркает папа.

Их шаги гулко разносятся по коридору, и мы слышим, как они смеются, выходя из дома. На другом конце дивана мама расслабленно складывает руки на коленях и смотрит на меня.

– Слушай, ты, конечно, не обязана ничего нам объяснять...

– Как бы не так, – говорят папа и Гаррет в унисон.

– Боже мой, – бормочу я, краснея от смущения. – Мы просто проводим время вместе. Ничего такого.

– Значит, это отскок*? – ворчит папа. – Отскок – это всегда плохая идея, сладкая горошинка.

(*прим. пер.: термин «отскок» в отношениях означает ситуацию, когда человек вступает в новые отношения вскоре после серьёзного разрыва, ещё не оправившись от предыдущих).

– Нет, не всегда. Иногда это хороший способ очистить вкусовые рецепторы. – Краем глаза я вижу, как губы Уайатта дёргаются – его забавляет мысль, что он выступает в роли «очистителя вкуса». – Ты бы предпочёл, чтобы я всё ещё была с Айзеком? – бросаю я вызов отцу.

У него отвисает челюсть.

– Не ставь меня в эту невозможную ситуацию. Картофелина против бабника?

– Эй, – встревает Ханна, тыча пальцем в моего отца. – Я понимаю, это твоя единственная дочь, и ты, как бы помягче сказать… психопатически гиперопекающий…

Мама тихо фыркает.

– Но ты знаешь Уайатта всю его жизнь, – заканчивает Ханна. – У него есть голова на плечах.

– Спасибо, мам, – бормочет Уайатт.

Это первые слова, которые он произнёс с начала допроса. Но, похоже, ему совсем не неловко. Он просто сидит, глядя на свои кроссовки и крутя кольца на пальцах, и выглядит как легкомысленный, невозмутимый плохой парень – каким и является. Не только я это замечаю: мой отец вдруг прищуривается, глядя на Уайатта.

– Хватит строить из себя крутого, – говорит он ему. Я смеюсь, и он снова бросает на меня испепеляющий взгляд. – Не смейся над тем, что он крутой.

– Я не над ним смеюсь, а над тобой. – Я тяжело вздыхаю. – Ребята, вам серьёзно нужно успокоиться. Мы просто проводили время вместе этим летом. Наслаждались обществом друг друга.

– У вас был половой акт? – требовательно спрашивает папа.

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос.

– Да, не думаю, что вы хотите знать ответ на этот вопрос, – соглашается Уайатт, пока его сестра смеётся, уткнувшись в руку.

Папа снова мечет кинжалы взглядом в отца Уайатта.

– Ты слышишь своего сына, Гаррет? А если она забеременеет?

– О, потому что он обрюхатил столько других девушек? Что–то я не вижу толпы внуков, бегающих вокруг, Джон.

– И не увидишь, потому что младенцы не умеют бегать, – самодовольно отвечает папа.

– Позволь познакомить тебя с таким понятием, как фигура речи, мудак.

И так далее, и тому подобное. Они ходят вокруг да около. Хмурятся. Требуют подробностей.

Наконец я делаю нечто очень нехарактерное для Блейк. Поднимаю руку и рявкаю:

– Вы оба не заткнётесь?

– Следи за языком, – упрекает папа.

– Я буду следить за языком, когда ты начнёшь следить за своим. – Подавив разочарование, я сосредотачиваюсь на маме и Ханне, потому что они явно самые разумные люди в этой комнате.

– Мы с Уайаттом сблизились за то время, что были здесь. Нам нравится проводить время вместе. Но осенью я вернусь в колледж, а он поедет в Нэшвилл записывать свой альбом. – Теперь я поворачиваюсь к отцам. – Никто не беременный. Никто не бросает учёбу. Никто никому не разбивает сердце. И даже если бы что–то из этого случилось, мы взрослые и вполне способны справиться сами. При всём при этом мы вас очень любим...

– Ну, не прямо сейчас, – протягивает Уайатт и ухмыляется, когда я бросаю на него сердитый взгляд.

– И с нашими семьями все будет в порядке, – заканчиваю я.

– Я совсем не в порядке, – ноет папа. Он качает головой, глядя на Гарретта. – Мне это не нравится.

– О, а я прыгаю от радости?

– Я ненавижу это больше.

– Ты бы предпочёл, чтобы это был Ди Лаурентис? – парирует Гаррет, после чего мой отец поднимается на ноги и выходит из комнаты.





Остаток дня я провожу в своей комнате, притворяясь, что у меня болит голова. И это не такая уж и ложь. Она раскалывается от всей той ерунды, которую ей пришлось сегодня пережить.

После того как новость о нашей связи разорвалась как бомба, было решено, что всем нужно «переварить» услышанное. Как будто это вообще чьё–то дело, кроме моего и Уайатта. Но я должна была это предвидеть.

К счастью, девочки понимают, когда я говорю, что сегодня мне не хочется ничего обсуждать. И, слава богу, «Золотые мальчики» куда–то запропастились. Наверное, пошли пить в город.

Решив лечь спать пораньше, я принимаю душ и переодеваюсь в пижаму. Возвращаюсь в свою комнату и вижу маму – она сидит на кровати, дожидаясь меня.

– Есть минутка для меня? – спрашивает она. – Или мы всё ещё прячемся?

– Мы всё ещё прячемся, но никогда от тебя.

Я закрываю дверь и устраиваюсь поудобнее на кровати. Мама подходит и ложится рядом, мы обе сворачиваемся калачиком. В детстве это было одно из любимых занятий с мамой. Мы обнимались в постели и часами болтали. Я рассказывала ей о школе, друзьях и обо всём, что приходило мне в голову. Мама рассказывала о своей студенческой жизни, о том, как она познакомилась с моим папой, о своей работе на новостном канале, где проработала продюсером почти двадцать лет.

– Так. Мне не нужны подробности. На самом деле, пожалуйста, не рассказывай мне подробностей, – умоляет она, и я фыркаю. – Всё, что я хочу знать: предохраняетесь ли вы и счастлива ли ты?

Моё сердце распирает от эмоций. Я так сильно люблю свою маму.

– Да, мы предохраняемся, и да, я счастлива.

Она на мгновение замирает.

– Говори, – подбадриваю я.

– Слушай, ты знаешь, я люблю Уайатта. Твой отец просто драматизирует сейчас, потому что он такой, какой есть. Но я не беспокоюсь о намерениях Уайатта. Не думаю, что он когда–либо намеревался кого–то обидеть... – Мама снова замолкает.

– Но ты думаешь, он обидит меня, – заканчиваю я.

Её тон становится осторожным.

– Я думаю... он уйдёт.

Меня пронзает боль.

– Ты имеешь в виду, что он бросит меня?

– Нет, он просто уйдёт. Это то, что делает Уайатт. Он уехал из Нэшвилла и отправился на озеро Тахо, не сказав своей семье. Он не любит быть привязанным к одному месту. Никогда не любил.

Потому что он пытается убежать от хаоса.

Потому что он потерян.

Я не высказываю ни одной из этих мыслей; я не чувствую себя вправе раскрывать уязвимости, которые Уайатт показал мне. Но я знаю, почему он сбежал на озеро Тахо. Потому что в его голове слишком шумно и он отчаянно пытается это заглушить, но не только поэтому. Он застрял в придуманной истории, как машина, увязшая в грязи.

Не знаю, избавится ли он когда–нибудь от этого жесткого самовосприятия, но я определенно заметила в нем перемены. Он уже не тот, каким был, когда я приехала сюда в конце мая. Он больше не курит одну сигарету за другой на пирсе. Не заливает в себя алкоголь, чтобы уснуть. Не огрызается на меня и не говорит, что я не стою его времени.

Теперь он по ночам пробирается в мою комнату и крепко спит до утра. Он часами сочиняет музыку, вместо того чтобы бороться с ней. Он спрашивает у мамы совета по поводу своих песен, хотя раньше скорее проглотил бы битое стекло, чем обратился к ней за помощью. Он начинает обретать внутренний покой, и, может быть, это все, что ему нужно, чтобы... не уходить.

Чтобы остаться.

Когда мама желает мне спокойной ночи, я беру телефон, чтобы написать Уайатту. Несмотря на то, что мы держались на расстоянии, мы переписывались весь день.



БЛЕЙК: Я скоро лягу спать. День был напряжённый.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Детка, кажется, ты отточила искусство преуменьшения.



БЛЕЙК: «Искусство преуменьшения» было бы хорошим названием для песни.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Нет, слишком много слов.



БЛЕЙК: Придёшь сегодня ночью?



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Наверное, не стоит.



Разочарование оседает в груди, но я понимаю его нежелание.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Слишком рискованно. Твой папа, наверное, патрулирует коридор.



БЛЕЙК: Думаю, слово «наверное» в этом предложении лишнее.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Дадим им пару дней? Пусть привыкнут к этой мысли.



БЛЕЙК: Ладно. Спокойной ночи, Поющий мальчик.



ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Спокойной ночи, Веснушка.



Я уже собираюсь зарыться под одеяло, как вдруг раздается стук в дверь. На мгновение я думаю, что Уайатт передумал, но, когда дверь приоткрывается в ответ на моё поспешное «войдите», появляется Бо.

Он не заходит внутрь, просто остаётся в дверях. На нём спортивные штаны, его светлые волосы влажные после душа. Когда наши взгляды встречаются, я замечаю в его взгляде неодобрение.

– Просто скажи уже, – вздыхаю я.

– Уайатт? Это тот парень, с которым ты встречаешься? Могла бы сказать мне в тот вечер.

– Мы держали это в секрете.

– Ну, у тебя хреново получилось, потому что теперь это, блин, из «под шумок» превратилось в... – он делает паузу, – ...«на всеобщее обозрение»?

– Разве не «напоказ»?

Он игнорирует это.

– Ты даже не представляешь, какой скандал ты развязала. Отцы сейчас проводят по этому поводу собрание.

– Пусть собираются, – раздражённо говорю я. – Это их не касается.

Бо качает головой.

– Ты умнее этого, Би. Я люблю этого парня до смерти, но мы оба знаем его репутацию. Он разобьёт тебе сердце.

– Может быть. А может, и нет. – Я раздражённо выдыхаю. Меня бесит, что все суют нос не в своё дело. – В любом случае, это не касается никого, кроме меня.





Глава 38. Уайатт




О, мы снова рискуем?



Отцы враждуют. Что было бы смешно, если бы я не был частью этой вражды. Например, если бы Эй Джей переспал с Айви? Или Бо переспал с Алекс? Смешно.

К сожалению, это я переспал с Блейк, а значит, мы оказались в эпицентре бури, и все смотрят на нас, когда вражда особенно обостряется. Например, во время сегодняшнего ужина.

– Может, кто–нибудь скажет мистеру Логану передать картофельное пюре?

– Может, кто–нибудь скажет мистеру Грэхему, что ему нужно перестать есть столько масла, потому что он начинает выглядеть обрюзгшим?

– Может, кто–нибудь скажет мистеру Логану, чтобы он отвалил, и если он такой смелый, я вызову его на соревнование по отжиманиям на пирсе?

– Может, кто–нибудь скажет...

– Нет! – взрывается моя мать. – Нет! Мы закончили!

Грейс решительно кивает.

– Забирайте свои тарелки. Мы будем есть на улице. А они останутся здесь.

– О, нет, спасибо, – говорит Дин, и Такер кивает в знак согласия. – Мы останемся и посмотрим, если вы не против.

– Как хотите, – говорит Грейс.

Все остальные отодвигают стулья и идут к стеклянным дверям. Эй Джей тихо усмехается, поглядывая на меня.

– Чёрт, Уайатт, ты сломал им мозги.

Логан слышит это и рычит на Эй Джея.

– Заткнись, Коннелли. Ты и так ходишь по тонкому льду, потому что твой отец пытался увести у меня лучшего друга, и, знаешь что? Джейк может его забрать. – Он фальшиво улыбается моему отцу.

Это продолжается уже три дня.

Все три дня я мучился от бессонницы – видимо, если Блейк не прижимается ко мне, я не могу уснуть.

И все три дня мои яйца были синими, потому что я не мог ее трахнуть.

А это значит, что три дня я дрочил, что не так уж весело, когда я знаю, что моя девушка с тугой киской живет через две двери от меня.

Но сейчас я бы ни за что не рискнул сделать это в доме, где ее отец хмурится при виде меня всякий раз, когда я вхожу в комнату. Из–за этого мне хочется поскорее вернуться в Нэшвилл, но мысль о том, чтобы попрощаться с ней...

Вызывает агонию.

Чёрт. Нужно взять себя в руки. Это не я. Я не паникую при мысли о том, что нужно двигаться дальше. Мы с Блейк останемся друзьями, когда секс закончится. Мы всегда будем друзьями.

– Ты не хочешь быть её грёбаным другом, – говорит недоверчивый голос, но я затыкаю его, прежде чем обвинение успевает укорениться в сознании.

После ужина мы с «Золотыми мальчиками» едем в город играть в бильярд. Тара тоже с нами – сидит за высоким столом, уткнувшись в телефон, скрестив ноги, в мини–юбке, задравшейся на загорелых бёдрах. Мы разбиваемся на пары – мы с Бо против Эй Джея и Грея. Но сложно наслаждаться игрой, когда мой партнёр всё время бросает на меня угрюмые взгляды.

Я пытался её предупредить. Я сказал, что Бо к ней неровно дышит, но Блейк просто отмахнулась. Женщины предпочитают не замечать того, что их смущает.

Несмотря на нарастающее напряжение между нами, мы с Бо выигрываем первую партию. Пока Грей раскладывает шары для второго раунда, Эй Джей идет за еще одним кувшином пива. «Золотым мальчикам» по двадцать, и все они пользуются поддельными удостоверениями. Меня это забавляет, потому что я уверен, что большинство барменов на Тахо знают, кто их отцы, и легко могут загуглить их возраст и выяснить, что они несовершеннолетние. Но Эй Джей без проблем возвращается со вторым кувшином.

Наливая себе пинту, я замечаю, что Эй Джей и Грей ухмыляются.

– Что? – спрашиваю я, закатывая глаза.

– Мы серьёзно не будем обсуждать ваши делишки с Блейк? – спрашивает Эй Джей.

– Да, – соглашается Грей. – Мы были очень терпеливы.

– Давали тебе пространство, – добавляет Эй Джей.

– Пытались вести себя спокойно, – продолжает Грей. – Но, чувак... Прошло уже три дня.

– Знаю, ты любишь жить на грани, – весело говорит Эй Джей, – но бесить Логана, трахая его дочурку? У тебя стальные яйца, бро.

Я замечаю, что Бо осушает больше половины своей пинты, которую он налил буквально пять секунд назад.

– Сбавь темп, – бормочу я.

В ответ он презрительно фыркает.

– Зачем? Я, блин, в отпуске. – Затем, как будто назло мне, он допивает остатки и наливает себе ещё.

Ну и ладно. Если хочет надраться – пожалуйста.

В итоге я и сам выпиваю больше обычного, по крайней мере по сравнению с прошлым месяцем. Летом я пил пиво литрами, иногда еще до полудня, но после того, как справился с бессонницей, значительно сократил потребление. Однако после трех дней постоянного напряжения и ощущения, что за мной наблюдают, как за подопытным кроликом, я заслужил право расслабиться.

К тому времени, как мы выходим из бара, я едва держусь на ногах. Девушка Эй Джея – наш трезвый водитель и на удивление терпеливая. Она помогает своему парню сесть на пассажирское сиденье. Тара с тех пор, как они приехали, ведет себя как стерва и считает, что ей все должны, так что приятно видеть, что она действительно заботится о парне.

Эй Джей еще пьянее меня. Он падает на сиденье, открывает окно и вырубается, высунув руку из машины. Я сижу сзади с Греем и Бо и пишу Блейк, потому что я пьян, возбужден и скучаю по ней.



УАЙАТТ: Буду дома через 15 минут. Встретимся за лодочным сараем.



ВЕСНУШКА: О, мы снова рискуем?



УАЙАТТ: Да.



ВЕСНУШКА: Слава богу.



Позже, в кромешной тьме, я, шатаясь, пробираюсь в тени за лодочным сараем. Нахожу её прислонившейся к стене, в свободной футболке, которая свисает с плеча, без бретельки лифчика. Вот моя девочка. И на ней юбка – определённо моя девочка.

– Привет... – начинает она, но мои руки скользят под край её футболки, и её приветствие растворяется в тихом вздохе.

От нее так приятно пахнет. Летом, сексом и лавандой. Я касаюсь губами её шеи, провожу языком по нежной коже, пробуя на вкус – и уже прижимаюсь к ней бёдрами, пытаясь придвинуться ближе.

Когда она опускает руку и сжимает мою задницу, я стону. Громко.

– Если ты еще раз так сделаешь, нас точно поймают, – шепчет она, обнимая меня за шею и притягивая к себе еще ближе.

Как бы мне ни хотелось не торопиться, опуститься перед ней на колени, прижать ее киску к своему лицу и трахнуть ее языком, у нас мало времени, и с каждой секундой, пока мы тянем, нас могут застукать.

– Веснушка, ты же знаешь, я мог бы провести остаток жизни на коленях, доводя тебя до оргазма… – Мои руки скользят под ее юбку, я глажу ее бедра, а потом сжимаю ягодицы. Без трусиков. Боже, она идеальна.

– Но? – подсказывает она.

Облизываю губы, пытаясь вспомнить, что я говорил до того, как меня отвлекла ее задница.

– Но сегодня мне нужно побыть эгоистом и воспользоваться этим упругим телом, пока я не взорвался. Ты позволишь мне это сделать?

Блейк слегка улыбается, встает на цыпочки и наклоняется ко мне, так что ее губы оказываются всего в нескольких сантиметрах от моих.

– Уайатт?

– Ммм? – Я всё ещё сжимаю её задницу.

– Дай мне свой член.

И затем моя хорошая, послушная девочка поворачивается ко мне спиной и задирает юбку.

Чертовски идеально.

Я расстёгиваю штаны и просовываю пальцы в ложбинку между ее ягодицами, опускаясь ниже, пока не нахожу ее киску. Она мокрая и готова принять меня, и, хотя я бы с радостью вставил в неё свой голый член и почувствовал, как она заливает меня, мы уже проходили через это, и получили много забот с «Планом Б». Больше не буду рисковать.

Я достаю презерватив, который припрятал в заднем кармане, надеваю его, а затем воплощаю свою соблазнительную угрозу – наклоняю ее и глубоко вхожу в нее. Когда она стонет, я обвиваю рукой её тело и прижимаю ладонь к её рту. Она кусает мою ладонь, и мне приходится подавить собственный стон.

– Тише, – говорю я. – Просто позволь мне воспользоваться тобой.

Вместо того чтобы обидеться, она подаётся бёдрами навстречу, её внутренние мышцы сжимаются.

Я улыбаюсь.

– О, тебе это нравится, да?

Затылок двигается, она кивает.

– Я могу убрать руку с твоего рта?

Она снова кивает.

Я убираю руку и провожу ею по её волосам, наматывая прядь на кулак. Так я ее и трахаю – быстрыми, глубокими толчками, одной рукой дергая за волосы, другой сжимая ее грудь. Я вхожу в нее до тех пор, пока мы оба не задыхаемся. Я кончаю, не предупреждая её, содрогаясь от удовольствия, впиваясь зубами в её плечо, чтобы подавить стон. Не знаю, испытала ли она оргазм, но она выглядит удовлетворенной, когда поворачивается, чтобы поцеловать меня.

Я вытаскиваю член и заворачиваю презерватив в салфетку, которую взял с собой именно для этого, а затем засовываю его в карман.

– Было весело, – бормочет Блейк, и я усмехаюсь.

– Иди первая. Я подожду несколько минут.

Не успевает она уйти, как в лодочном сарае что–то глухо ударяется о пол. Мы оба замираем. Это было похоже на шаги.

Она сжимает мою руку.

– Ты слышал?

Я осторожно киваю.

– Может, енот?

– Еноты не ходят человеческими шагами. – Блейк крадётся вдоль стены. – Кажется, там кто–то есть.

Сейчас час ночи. Никому нет смысла быть в лодочном сарае. Разве что на крыше, если вы хотите покурить травку глубокой ночью. В квартире – да, если нужно переночевать. Но среди лодочных отсеков? Нет.

Я двигаюсь впереди неё и тихо обхожу лодочный сарай. Морщусь, когда деревянные доски скрипят под моими ботинками.

– Оставайся за мной, – шепчу я. – Может, кто–то вломился в дом.

Я подхожу к двери, моя рука застывает на ручке. Прежде чем я успеваю ее открыть, раздается еще один приглушенный звук. Хихиканье.

Я поворачиваюсь к Блейк, губы которой скривились в недовольной гримасе.

– Там девушка, – шепчет она.

Она подходит ко мне, и я слегка приоткрываю дверь, чтобы мы могли заглянуть внутрь.

Сначала я вижу только тени. Круизер привязан у пирса, но катер и моторная лодка тихо покачиваются в своих отсеках, и я никого на них не вижу. Мой взгляд скользит по огромному пространству к старому верстаку у задней стены. Я замечаю ещё одну тень. Нет, две тени. Верстак дёргается, и моток верёвки падает на пол, глухой стук разносится по лодочному сараю.

Когда мои глаза привыкают к темноте, две тени превращаются в две фигуры. Женщина откидывается на локти, одновременно задирая футболку. Платиново–светлые волосы ловят лунный свет, проникающий через маленькое окно.

– Ради бога, войди уже в меня, – тихо и прерывисто говорит женский голос.

Вспышка ещё одних светлых волос. Бо расстёгивает штаны. Он опускает молнию и засовывает руку внутрь. Я закрываю дверь, прежде чем увидеть остальное.

Мы с Блейк отступаем назад, ошеломлённо глядя друг на друга.

– Это была Тара, – шипит она.

Я мрачно киваю. Да. Да, это была она.

Из лодочного сарая доносится низкий стон, затем более высокий – а следом безошибочный звук дребезжащего верстака, когда Бо вколачивается в девушку своего лучшего друга.





Глава 39. Блейк




Блестящая пьяная логика



Завтрак проходит в напряжённой атмосфере.

По крайней мере, для меня.

Все остальные живут своей жизнью в блаженном неведении, пока я украдкой поглядываю на Бо, желая разглядеть его выражение лица за тёмными очками. О чём, чёрт возьми, он думал прошлой ночью? Эй Джей – его лучший друг.

Это плохо. Очень, очень, очень плохо.

Родители приписывают его солнечные очки и угрюмое настроение похмелью, которое, уверена, тоже было ужасным – прошлой ночью он выглядел никакущим, – но не думаю, что это единственная причина, по которой он прячет глаза за столом.

Дин явно пытается не смеяться, поглядывая на сына.

– Как ты там, малыш?

Бо мычит. Он засовывает в рот бекон и быстро жуёт. Однажды он сказал мне, что его любимое средство от похмелья – тонна бекона, и сегодня он уже съел целый поднос.

Тара и Эй Джей подозрительно отсутствуют. Они не пропускали ни одного завтрака с тех пор, как приехали, так что это плохой знак.

Я чувствую себя как та ясновидящая из триллера, который я читала этим летом. Героиня предвидела все эти ужасные происшествия, но ничего не могла с этим поделать. Ирония в том, что единственное, чего она не могла увидеть, была измена мужа с её матерью.

Моему предчувствию не требуется много времени, чтобы сбыться. Меньше, чем через десять минут стеклянные двери распахиваются. Одна из них с грохотом ударяется о раму, заставляя всех вздрогнуть.

– Эй, – упрекает Элли. – Потише с дверью, Эй Джей.

Он не обращает на неё внимания и топает к столу.

– Ты гребаный мудак.

Пока все ошеломлённо смотрят, Эй Джей выдёргивает Бо со стула, хватая его за воротник.

– Эй Джей, – предупреждает Гаррет, пока плечи Дина напрягаются при виде того, как хватают его сына.

– Хочешь им рассказать? – голос Эй Джея становится все более гневным. – Или мне самому?

Бо не отвечает. Он просто стоит, и стыд читается в каждой черточке его лица. Даже с похмелья, с налитыми кровью глазами и осунувшимся лицом, он по–прежнему один из самых привлекательных мужчин за этим столом.

– О, ради всего святого, – бормочет мой отец. – Что на этот раз?

Губы Эй Джея кривятся в усмешке.

– Он трахнул мою девушку прошлой ночью. В грёбаном лодочном сарае, пока я спал наверху. Он трахнул мою девушку. – Эй Джей выплевывает эти слова, словно они обжигают ему язык.

– О, чёрт, – слышу я бормотание Дина.

Бо наконец говорит.

– Эй Джей...

Кулак Эй Джея врезается в челюсть Бо, последовавший хруст эхом разносится по террасе, как выстрел. Голова Бо откидывается назад, но он не пытается защититься. Он отшатывается, кряхтя, но не пытается заблокировать ни второй удар, ни третий.

– Гаррет, – приказывает Ханна. – Останови это.

Но никто из мужчин за столом не пытается их остановить.

– Пусть сами разберутся, – бормочет Дин.

– Дерись со мной, ты, грёбаный мудак, – рычит Эй Джей, снова бросаясь на Бо.

Он бьёт его кулаком в живот, и я морщусь от глухого удара. Ещё раз – и Бо отшатывается к перилам.

Грей поднимается на ноги, пока двое его лучших друзей дерутся, но он тоже не вмешивается. Он просто наблюдает с бесстрастным выражением лица.

– Прости, – тихо говорит Бо. – Я был пьян.

За это он получает еще один апперкот в лицо. Родители вмешиваются только тогда, когда из его ноздрей начинает хлестать кровь.

– Ладно, хватит, – командует Гаррет. – Ты выплеснул гнев.

Папа оттаскивает Эй Джея от Бо, а Элли спешит к сыну с салфеткой. Она пытается зажать ему нос, но он отмахивается.

– Мам, перестань, – бормочет он. Кровь течет из носа и губы, оставляя красные потеки на подбородке. – Я это заслужил.

Возле перил Эй Джей борется с хваткой моего отца. Его дыхание прерывистое, глаза дикие, он трясётся от ярости.

– Успокойся, сынок, – уговаривает папа.

Наконец Эй Джей вырывается.

– С меня хватит. – Он сверлит Бо жёстким взглядом, стиснув челюсть. – Мы, блять, закончили. Никогда больше со мной не разговаривай.

И тут я замечаю в дверях застывшую Тару с красными, мокрыми от слез глазами. Эй Джей тоже ее замечает и усмехается.

– Сама доберёшься до аэропорта, – выплёвывает он.

Когда она протягивает к нему руку, он отталкивает ее и проходит мимо, не оглядываясь.





Через некоторое время я нахожу Бо на пляже. Он сидит, положив руки на колени, и смотрит на озеро. При звуке моих шагов он поднимает взгляд, и я едва сдерживаю возглас. Он выглядит ужасно. Губа распухла. Кровь запеклась у ноздрей.

– О чём, чёрт возьми, ты думал? – вздыхаю я, опускаясь рядом с ним на песок.

Он крепче обхватывает руками колени, его широкие плечи ссутуливаются, как будто он пытается спрятаться в песке.

– Не начинай, Би. Не сейчас.

– Он твой лучший друг. С пелёнок. Ты разрушил двадцатилетнюю дружбу ради девушки? Что творилось у тебя в голове?

Бо издаёт горький смешок.

– Ничего. В моей голове было пусто, потому что я был пьян в стельку. Это была ошибка.

– Ошибка. Так ты называешь то, что трахнул девушку своего лучшего друга.

– Я был в стельку пьян. Даже половины не помню.

– Это делает ситуацию лучше? Ты трахнул её в лодочном сарае, пока он спал наверху, ничего не подозревая. Думаешь, это просто маленькая ошибка? Это грёбаная катастрофа, Бо.

Он заметно сглатывает.

– Я не горжусь тем, что случилось, понятно? Я чувствую себя дерьмово. Это ты хочешь услышать?

Я неодобрительно качаю головой.

– Это из–за меня? – вынуждена спросить я.

– О, отвали, Блейк. Не льсти себе. Я был пьян, глуп и возбужден, и она сама на меня полезла, а я был слишком пьян, чтобы сказать нет. Вот и всё.

– Ладно. Это никак не связано с тем, что я отказала тебе в тот вечер, и ты узнал обо мне и Уайатте.

– Это никак не связано с тобой, – отвечает он сквозь стиснутые зубы. – Просто я был тупым, пьяным мудаком, который не думал дальше следующих пяти секунд.

– И твоя блестящая пьяная логика заключалась в том, чтобы разрушить отношения Эй Джей и вашу многолетнюю дружбу? Потому что именно это ты и сделал.

Он пытается снова посмотреть на воду, но я хватаю его за рукав и заставляю смотреть мне в глаза. Стыд, проступающий на его лице, немного смягчает мой гнев.

– Ты должен это исправить, – твердо говорю я.

– Я знаю. – Его голос срывается от чувства вины. – Перестань так на меня смотреть. Я ненавижу то, что сделал, понятно? – Он уныло поднимается на ноги.

– Бо...

– Просто оставь меня. Я не могу сейчас об этом говорить. Я и так чувствую себя дерьмово, и мне не нужно, чтобы ты заставляла меня чувствовать себя ещё хуже.

– Может, тебе стоит чувствовать себя хуже, – кричу я ему вслед. – Может, ты это заслужил.

Он замирает на полсекунды, его плечи напрягаются. Но он не оборачивается. Мгновение спустя он уходит, оставляя меня одну на пляже.





Чат отцов




ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Ладно. Давай. Ну же, Коннелли. Удали меня из чата.



ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: За что?



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Мой сын увёл девушку твоего сына.



ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: Бро, он заслуживает медали. Мы с Бренной два года молились, чтобы Тара наконец отвалила. Мы терпеть её не можем.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Погоди, то есть ты не злишься?



ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: Не–а. Передай Бо спасибо.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Видите? Вот как взрослые люди улаживают конфликты между своими детьми.





Глава 40. Уайатт




Глава 40. Уайатт



Только три



Я предполагал, что драматичный конец дружбы «Золотых мальчиков» – о чём я никогда не мог помыслить – положит конец всей дневной драме. Но я ошибался.

Позже тем же вечером я лежу в постели, снова борясь с бессонницей, потому что не могу уснуть без Блейк, и вдруг слышу тихий стук в дверь. Через несколько секунд в комнату заглядывает отец.

– Одевайся, встретимся у пирса.

Что?

Озадаченный, я натягиваю спортивные штаны, старую толстовку с логотипом группы и засовываю ноги в шлёпанцы. В доме темно и тихо, когда я спускаюсь вниз, кухня освещена только полоской света под шкафчиками. Я выхожу через заднюю дверь, позволяя лунному свету вести меня к нашему пирсу.

Я замечаю лодку, покачивающуюся на тёмной воде, с двумя тёмными фигурами на борту. Это должно было стать первым знаком, что нужно уходить. Но мне слишком любопытно – а потом уже поздно, потому что они заметили меня. Мой папа и Логан. Как и я, они в толстовках, только одеты во всё чёрное и ещё в бейсболках.

– Что происходит? – осторожно спрашиваю я.

– Садись в лодку, – приказывает Логан.

Я смотрю на папу.

– Это похоже на ловушку.

Он вздыхает.

– Просто садись в лодку.

Я не хочу, но сажусь. Вскоре двигатель тихо урчит, и мы скользим по воде. Я сижу на заднем сиденье, и моя уверенность в том, что меня не убьют, составляет процентов восемьдесят. Папа бы никогда меня не убил, но есть двадцатипроцентная вероятность, что он не успеет вовремя остановить Логана.

– Эй, – вдруг понимаю я. – Так вы снова разговариваете?

– Заткнись, – говорит Логан, не оборачиваясь с места капитана.

Ну и ладно.

Я перевожу взгляд на озеро. Сегодня оно черное и блестящее, в нем отражаются звезды, похожие на маленькие серебряные точки.

Когда тишина затягивается, я прочищаю горло.

– Вы же не собираетесь меня убивать, правда? Потому что я видел этот фильм – и для парня на корме он ничем хорошим не заканчивается.

Папа усмехается.

– Твоя мать убьёт меня, если я тебя убью. Не волнуйся.

Это немного утешает. Папа ненавидит злить маму.

Когда мы примерно в ста ярдах от дома, Логан выключает мотор и позволяет лодке дрейфовать. Наконец он поворачивается ко мне со смертельным выражением лица.

– Каковы твои намерения в отношении моей дочери?

Я сдерживаю вздох.

– Мы уже говорили об этом. Мы с Блейк просто...

– Тусуетесь, – холодно заканчивает он. – Ну, угадай что? Моя дочь заслуживает гораздо большего, чем просто «тусоваться».

– Нет, я знаю. Это не... – Внутри меня нарастает дискомфорт. – Слушай, я знаю о своей репутации с женщинами, но Блейк не из тех, с кем я просто поиграю и выброшу. Она много для меня значит.

– Я же говорил, – самодовольно произносит папа, глядя на Логана.

Логан скрещивает руки на груди.

– Твой отец пытается убедить меня, что ты не используешь её ради... – он морщится, – ...секса, и это последний раз, когда я произношу слово «секс» в одном предложении с моей дочерью.

– Я не использую её.

Жар поднимается по моей шее. Ненавижу, когда меня ставят в положение, когда я должен объяснять свои чувства другим людям, хотя сам еще не разобрался в них.

– Ладно, – говорит отец Блейк. – Хочешь доказать, что ты с ней не играешь? Назови мне три вещи, которые тебе в ней нравятся.

– Только три? – сухо говорю я, и вижу, как мой папа пытается не улыбнуться.

– Я же говорил, – злорадствует папа.

Я сверлю его взглядом.

– Что именно ты ему говорил?

– Я серьёзно, – твёрдо говорит Логан. – Назови три вещи, которые тебе в ней нравятся. Давай.

Я стону.

– Пожалуйста, мы можем поговорить об этом не на лодке, с которой я не смогу сбежать?

– Нет. Мы не уйдём отсюда, пока ты не убедишь меня, что она для тебя не просто игрушка.

– Конечно, она не игрушка. – Меня охватывает раздражение. – Ладно, хотите три вещи? Она умная. И не в том смысле, что много читает. У нее острый, аналитический склад ума, и она замечает то, чего не могут заметить другие. И у неё невероятная дисциплина. Она часами изучает всякую ерунду, но для нее это не ерунда. Она искренне увлечена изучением нового. Она постоянно решает головоломки, о существовании которых мы даже не подозреваем. И это действительно чертовски круто.

Логан удивлённо моргает.

– Она спорит со мной обо всём, но меня это никогда не раздражает. С ней я чувствую себя... живым. Будто не просто плыву по течению.

Теперь они оба смотрят на меня, но я не могу остановиться. Слова льются рекой.

– Она излучает самую умиротворяющую энергию из всех, кого я знаю, и мне спокойно, когда я рядом с ней. И да, она, очевидно, красивая, и...

Я замолкаю, чувствуя, как горят щеки. Черт. Лучше бы я молчал.

– Вот чёрт, – говорит Логан, глядя на моего отца. – Кажется, ты был прав.

– Нет, он не прав, – ворчу я. – Что бы он тебе ни говорил, он не прав.

– То есть ты не влюблён в мою дочь?

Я запинаюсь.

– Нет.

– Ты только что перечислил дюжину причин, почему она невероятна, – говорит папа, ухмыляясь как идиот.

– Я говорю, что она мне нравится, – бормочу я. – И что я не использую её. Что это для меня не шутка и она не игрушка. – Я запускаю руки в волосы. Я нечасто смущаюсь, но рад, что на улице темно, потому что почти уверен, что покраснел.

Логан изучает меня, затем издаёт долгий, чересчур драматичный вздох.

– Послушай. Я знаю тебя всю твою жизнь. Знаю, что ты неплохой парень, даже несмотря на то, что в прошлом твой член творил сомнительные вещи. Но… Если моя дочь в кого–то влюбится, я, наверное, не буду против, если это будешь ты.

– Она в меня не влюблена, – протестую я. – Никто ни в кого не влюблен.

– Но, – продолжает он, игнорируя меня, – если ты сделаешь ей больно, мы снова отправимся в ночное плавание, и я тебя, блять, утоплю.

– Я, наверное, остановлю его, – говорит папа, чтобы смягчить угрозу.

Мой взгляд скользит между ними.

– Так вы снова друзья?

Папа выглядит растерянным.

– Мы всегда были друзьями.

– Вы называли друг друга мистер Логан и мистер Грэхем за ужином.

– Ага. По–дружески.

В голосе Логана появляется нотка сожаления.

– Прости, что назвал твоего сына шлюхой, Джи.

Я хмурюсь.

– Когда это ты назвал меня шлюхой?

– О, тебя там не было. – Отмахивается он. Папа пожимает плечами с места второго капитана.

– Всё нормально, – говорит он Логану. – Он в какой–то степени заслужил эту репутацию.

– Блейк его вразумит, – уверяет Логан.

– Очевидно. Она отличная девушка. Ему повезло, что она у него есть.

Я раздраженно ворчу.

– Серьезно? Теперь вы оба этому рады?

– Конечно, – говорит папа. – Мы мечтали об этом с тех пор, как были мальчишками.

– Вы познакомились в колледже!

– Будучи мальчишками, – пожимает он плечами.

Я вздыхаю. Я никогда не пойму эту дружбу. Никогда.

Но это не так сбивает с толку, как все эмоции, которые проносятся во мне. Пока мы возвращаемся к берегу, я обмякаю на боку лодки, чувствуя, что меня одновременно застали врасплох и выставили напоказ.





Глава 41. Блейк




Они не могут сравниться с такими крупными мыслителями, как мы



В доме у озера не осталось никого, кроме меня, Уайатта и наших родителей. Другими словами, собралась самая некомфортная компания, какую только можно представить. Я бы сейчас убила за драку Эй Джея и Бо. Но «Золотые мальчики» уехали, Джиджи нет, чтобы меня прикрыть, а Уайатт последние пару дней ведет себя странно, так что мне приходится в одиночку отвечать на постоянные вопросы отцов о наших отношениях.

Настроение портится ещё больше от того, что я чувствую, как начинаю простужаться, так что сегодня стараюсь беречь себя. Мы с Уайаттом собираем пазл, а потом я иду гулять с мамой.

За ужином мы обсуждаем планы на осень и сокрушаемся, что до конца лета осталось всего несколько недель. В сентябре родители едут в Париж навестить мою бабушку Джози. Я им завидую, потому что предпочла бы вернуться в Париж, а не в Брайар на последний год обучения. До сих пор не испытываю особого энтузиазма по поводу своей специальности в сфере радиовещания. Да и в целом к учёбе. А цель – понять, чем, чёрт возьми, я буду заниматься после выпуска, – остаётся недостигнутой. На этом этапе я думаю, что мне суждено быть посредственностью, и мне просто нужно это принять.

Уайатт отодвигает стул, чтобы взять добавку, и, вставая, бросает на меня взгляд.

– Тебе что–нибудь принести с кухни, Веснушка?

– Если не сложно, я бы выпила еще воды.

– Конечно.

Вернувшись, он ставит полный стакан рядом с моей тарелкой и нежно целует меня в макушку. Думаю, это рефлекторное действие – потому что потом он резко выпрямляется, будто вспомнив, что должен быть крутым и собранным Уайаттом Грэхемом, мистером Плохим Парнем с растрёпанными волосами и массивными кольцами.

Когда он садится обратно, я замечаю, что наши отцы сияют от радости.

– Это потрясающе, – заявляет Гаррет.

– Всё, о чём я мечтал, – счастливо говорит папа.

– Да неужели, – бросаю я вызов. – А теперь вдруг ты за? Вы три дня не разговаривали.

– Мы всегда разговаривали в наших сердцах, – говорит папа. – Не понимаю, почему они этого не понимают, Джи.

– Они мелко мыслят, – соглашается Гаррет. – Они не могут сравниться с такими крупными мыслителями, как мы.

Я сдерживаю вздох, пока наши мамы смеются.

– Чем сегодня все планируют заняться? – спрашивает мама. – Может, поиграем в игру? В Монополию?

– О, мы едем к Спенсерам, – говорю я ей. – Они завтра уезжают в Нью–Йорк, так что мы тусуемся с ними в их последний вечер.

– Ты уверена, что хочешь поехать на лодке? – волнуется мама, глядя на меня. – Ты какая–то бледная. Всё ещё пытаешься побороть эту заразу?

– Всё нормально. Мы ненадолго. – Я смотрю на Уайатта. – Всего пару часов, да?

Он кивает.

– Да. Но знаешь, что, давай поедем на машине. Ехать дольше, но ты и правда бледная. Не хочу, чтобы тебя укачало.

Пока родители отдыхают на террасе, мы с Уайаттом убираем со стола, моем посуду, а потом едем к Спенсерам. Мы не проехали и половины пути, как он вдруг сворачивает на обочину.

Я хмуро смотрю на него.

– Ты чего?

Он уже включает аварийку и забирается на заднее сиденье.

– Быстро. Залезай.

Несмотря на смех, я, не теряя времени, стягиваю с себя джинсовые шорты. У нас не было секса с той ночи, когда мы застали Бо и Тару, и я уже схожу с ума от его отсутствия.

Когда я присоединяюсь к нему сзади, голая ниже пояса, я замечаю, что на нём уже презерватив.

– Ты все это время был в нем? – спрашиваю я.

– Нет, я надел его, пока ты снимала шорты, – фыркает он. – Я не настолько секс–маньяк. – Он делает паузу. – А теперь садись на мой член, детка.

Смеясь, я сажусь к нему на колени, и он тут же набрасывается на меня, сжимая талию, лаская бока и грудь. Его горячее дыхание обжигает мою шею, когда он целует меня там.

– Я весь день думал о твоем теле. О том, как приятно ощущать его под своими руками. – От его низкого и хриплого голоса по спине бегут мурашки. – Твоё тело, блять, создано для меня, Блейк.

Моё сердце бешено колотится. Его слова зажигают что–то глубоко внутри, ту дикую сторону, которую он так легко во мне пробуждает. Я вздыхаю, когда его губы спускаются к моей ключице, и чувствую, как между нами нарастает напряжение.

Никаких прелюдий, только его язык на моих сосках и рука, накрывающая мою киску, чтобы проверить, готова ли я. Он обнаруживает, что я мокрая и жажду его, и мы оба нетерпеливо стонем, когда я опускаюсь на его член. Удовольствие пронзает меня, захватывая контроль над бёдрами, потому что мне нужно двигаться. Я скачу на нем быстро и жестко, стремясь к оргазму, которого жаждала все эти дни. Мой любимый вид оргазма – когда его член так глубоко во мне, что кажется, будто он стал частью меня, а его пальцы находятся там, где мы сливаемся воедино, и стимулируют мой клитор.

Он ласкает это пульсирующее местечко и шепчет мне на ухо непристойности, и вскоре узел удовольствия взрывается, посылая волны блаженства по моим венам. Я продолжаю скакать на нём, пока он не начинает дрожать, сжимая мою талию, толкаясь вверх и находя разрядку.

Я бы предпочла нечто больше, чем быстрый перепихон, но в доме трудно остаться наедине (и в тишине), и мы не можем постоянно трахаться за лодочным сараем как животные. Иногда девушке нужна кровать.

Уайатт убирает волосы с глаз, тяжело дыша.

– Мне это было нужно.

– Мне тоже. – Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, но от всех этих скачек меня слегка подташнивает, поэтому я неохотно отстраняюсь и нащупываю свои шорты.

Первое, что говорит Маленький Спенсер, когда через десять минут впускает нас в дом:

– У тебя волосы как после секса, милая.

Ухмыляясь, я поправляю волосы перед зеркалом в прихожей. Он прав. Это просто кошмар. Пальцами расчёсываю растрёпанные пряди и заправляю их за уши, пока Уайатт идёт на кухню поздороваться с Большим Спенсером. Они ставят на кедровую столешницу тарелку с сыром и фруктами, но я не притрагиваюсь к еде. Прислоняюсь к плите, пока Спенсеры несколько минут болтают с Уайаттом, а потом Маленький Спенсер внезапно прочищает горло.

– Итак, – начинает он, его виноватые глаза ищут мои. – Одна из причин, почему мы пригласили вас сегодня вечером, не только чтобы попрощаться. Мы... эм... кое–что сделали.

Мой подозрительный взгляд перебегает с одного Спенсера на другого.

– О боже. Что вы, ребята, натворили?

– Ладно. Ну. Хм. В общем.

– Хватит говорить загадками, – приказываю я.

Большой Спенсер приходит на помощь своему заикающемуся партнёру.

– Я знаю, ты хотела послушать гостевой выпуск и посмотреть видео до того, как мы его доработаем, но мы уже его выложили.

– И ты не можешь на нас злиться, потому что у видео больше миллиона просмотров, – выпаливает Маленький Спенсер.

Меня охватывает шок.

– Что? В смысле больше миллиона?

– В смысле больше миллиона, – говорит Большой Спенсер, усмехаясь. – А у подкаста около ста тысяч скачиваний. Подписка бесплатная, так что через скачивания мы много не зарабатываем, но...

– Вы выложили его в интернет без моего разрешения?

Тревога пробегает по мне, пока я пытаюсь вспомнить, о чём мы говорили. Чёрт! Они должны были дать мне одобрить финальный монтаж. И видео тоже загрузили? О боже. Я даже не помню, что на мне было в тот день.

– Во что я была одета?

Они смотрят на меня, хлопая глазами. Даже Уайатт бросает на меня странный взгляд.

– Что? Нельзя же просто так выкладывать девушку в интернет, – стону я. – Я в тот день даже не красилась. Это так неловко.

– Сосредоточься, – говорит Маленький Спенсер, щёлкая пальцами перед моим лицом, будто я попугай, чьё внимание он хочет привлечь. – Миллион просмотров, Блейк. И это через наш рекламный аккаунт, так что ты представляешь, сколько денег мы заработали? Десять тысяч долларов! Половина из них, разумеется, твоя.

У меня отвисает челюсть.

– Серьёзно?

– Это больше, чем мы когда–либо зарабатывали на одном видео. И все комментарии положительные. Все! Это неслыханно. Обычно как минимум десяток человек пишут, что я их раздражаю.

– Миллион человек слушали, как мы рассказываем о Дарли и озере Тахо?

– Да, – подтверждает Большой Спенсер.

Я в шоке. Не могу поверить, что столько людей смотрели – и наслаждались – тем, как мы с Маленьким Спенсером болтаем о нашей дурацкой истории с призраком.

– Если хочешь, мы удалим видео, – обещает Маленький Спенсер. – Мы поступили ужасно, выложив его без твоего разрешения.

– Нам очень жаль, – говорит Большой Спенсер с искренним раскаянием.

– Одно слово, и мы все удалим. Или… – Маленький Спенсер поднимает бокал, делает изящный глоток и ставит его на стол. – Мы можем сделать это официально.

– Что сделать официально?

– Подкаст. Там столько комментариев с вопросами о том, когда выйдет второй эпизод. Типа, это может стать реальностью. – Маленький Спенсер чуть не подпрыгивает от волнения. – У нас даже есть название!

Его партнёр кивает и говорит:

– «Преимущества с того света».

– Мы подумали, что можно разделить его на сезоны. Ну, знаешь, каждый сезон мы обсуждаем одну тему. Первый сезон – призраки. Второй сезон – инопланетяне. С этой штукой можно сделать столько крутого дерьма, Блейк. – Маленький Спенсер умоляет меня взглядом. – Пожалуйста, скажи «да».

– Мне нужно вернуться на учебу, – напоминаю я ему.

– Мы можем делать это, пока ты учишься. Нью–Йорк недалеко от Бостона. Можешь приехать на поезде, остаться на выходные. Мы снимем несколько эпизодов, накопим их и будем выпускать постепенно. Или устроим видеозвонок. У нас есть варианты.

– Мы можем заработать много денег, – говорит Большой Спенсер, что определённо является аргументом.

– И тебе будет весело, – тихо говорит Уайатт, наконец присоединяясь к разговору.

Он прав. Мне будет весело. Потому что благодаря одной жалкой загадке этим летом мне было веселее, чем за все три года учёбы в колледже. В Брайаре мне нравилось делать задания только тогда, когда я сама выбирала тему для исследования и писала по ней работу. В остальное время это была скучная рутина.

– Ладно, – медленно говорю я.

Глаза Маленького Спенсера загораются.

– «Ладно» в смысле «да»? – Он ахает. – Ты принимаешь моё предложение о подкасте?

Улыбка вырывается наружу.

– Думаю, да.

– О боже! – Он хлопает в ладоши. – Это определённо требует шампанского!

Хоть я и неважно себя чувствую, всё равно не могу отказаться от бокала, который он протягивает. Это действительно повод для тоста. Наш эпизод о Дарли принёс нам десять тысяч долларов. Даже если мы никогда не получим и доли таких просмотров, это всё равно чертовски круто.

– За наше новое начинание, – произносит тост Большой Спенсер.

– О, ты должна мечтать о большем, милая, – упрекает Маленький Спенсер. – За нашу новую империю подкастов!

Мы вчетвером звякаем бокалами. Но как только шампанское скользит вниз по горлу, мои внутренности бунтуют. О нет. Желудок начинает урчать, и я давлюсь, когда чувствую, как желчь прожигает путь к горлу.

– О чёрт, – выпаливаю я. – Меня сейчас вырвет.

Сжимаясь от тошноты, я пихаю свой бокал с вином Уайатту и бегу в ванную в коридоре. Я закрываю дверь и начинаю опустошать содержимое желудка.

И пока я стою на коленях, согнувшись, блюя и прижимаясь к унитазу паранормальных подкастеров Спенсера и Спенсера Ханц, до меня доходит: мои месячные опаздывают на две недели.





Глава 42. Блейк




Мы разберёмся



Плитка на полу словно лед под моими босыми ногами. Я сижу на краю ванны, глядя на пластиковую палочку в руках.

Две розовые полоски.

Не одна, две.

Повторяю: две.

Я моргаю. Потом снова. И снова. Жду, когда изображение расплывётся или исчезнет, или сделает что–нибудь, что докажет, что всё это галлюцинация.

Но полоски остаются, насмехаясь надо мной.

Две полоски. Я упоминала об этом?

Честно, я не думала, что результат будет положительным. Мне было неловко, когда я попросила маму отвезти меня в аптеку сегодня утром. Мне было стыдно сказать ей, что у меня задержка, но часть меня была уверена, что на то есть другая причина. Иначе я, возможно, даже не привлекла бы маму. Я могла бы оставить это при себе. Я не жалею, что сказала ей, потому что сейчас, кажется, я не смогу пережить это одна. Всё моё тело онемело.

Я едва замечаю стук в дверь.

– Милая, это мама. – Ее голос звучит спокойно, но я слышу в нем тревогу.

– Ты в порядке?

В порядке? Мне хочется смеяться. Нет, я не в порядке. Моя жизнь только что перевернулась с ног на голову. Я не могу заставить свои голосовые связки работать. Поэтому, пошатываясь, я встаю, открываю дверь и молча протягиваю ей тест.

Она смотрит на него, на мгновение прикрывая глаза. Потом вздыхает и притягивает меня в крепкие объятия.

– О, моя девочка, – шепчет она, проводя рукой по моим волосам, словно я снова ребенок.

Слёзы льются прежде, чем я могу их остановить.

– Не говори папе, – выпаливаю я. – Пожалуйста. Обещай, что не скажешь ему.

– Блейк...

– Нет, пока нет. – Мой голос срывается. – Пожалуйста.

– Я не скажу ему. – Кивает она после паузы.

– Обещаешь? – Я знаю, что у них нет секретов друг от друга. Но ее лицо выражает уверенность.

– Обещаю, пока ты не будешь готова. Это твой выбор. Ничей больше.

– О боже. – Моё дыхание становится поверхностным. – Что... я не могу... я не...

Я даже не могу закончить предложение. Всё, что я знаю, – я не готова к этому. Это слишком. И сказать это вслух сделает всё реальным так, что пути назад не будет.

Она вытирает мои слёзы большими пальцами.

– Тебе не нужно ничего решать сегодня. Можешь не торопиться, и что бы ты ни решила, я поддержу тебя.

– А папа?

– Он тоже поддержит, или я с ним разведусь.

Я слабо смеюсь. Честно говоря, я не уверена, что она шутит.

Вопрос щекочет горло, вызывая тошноту.

– Как думаешь, мне стоит от него избавиться?

Долгая пауза.

– Думаю, так было бы проще, – наконец говорит она. – Но проще не всегда правильно. Только ты знаешь, что правильно.

– Но я не знаю.

– Тебе не обязательно знать прямо сейчас. Мы разберёмся.

– А Уайатт? Я должна сказать ему.

– Да, должна. Но опять же, не обязательно сейчас, ладно?

– Он не захочет ребёнка, – бормочу я, и моё тело снова начинает трястись. – Ты же его знаешь. Его нельзя привязывать к чему–либо. Он даже на одном месте долго не задерживается. Он возненавидит меня, если я оставлю его.

– О, милая, ты не знаешь этого.

– Нет, знаю. – Я снова смеюсь. В этом нет ничего смешного, но это всё, что я, кажется, способна делать. Смеяться над абсурдностью ситуации. – Он почувствует, что я заманила его в ловушку, и тогда он убежит или, что еще хуже, попытается поступить правильно, хотя на самом деле ему этого не хочется. – Слёзы снова текут по щекам. – Я бы этого не вынесла.

– Блейк, – твёрдо говорит она. – Ты накручиваешь себя. Вдохни. Сделай шаг назад. Не нужно ничего ему говорить, пока ты не будешь готова. – Она берёт моё лицо в ладони, заставляя смотреть на неё. – Тебе не нужны все ответы. Ты напугана, и это нормально. Но ты не одна. Что бы ты ни решила: оставить, не оставлять, сказать Уайатту, не говорить Уайатту, я всегда буду с тобой.

Я прижимаюсь лицом к её плечу и плачу так, как не плакала уже много лет – а может, и никогда. Это не только о беременности. Это о нас с Уайаттом и обо всём, что я к нему чувствую. Обо всём, что может нас разрушить

Что, если я расскажу ему, а он посмотрит на меня так, будто я разрушила его жизнь?

Что, если я захочу оставить ребенка, а он нет?

Что, если он захочет оставить его, а я – нет? Это маловероятно, но такое может случиться. Может случиться все, что угодно.

Страх грызёт внутренности, как стервятник, пока мне не начинает казаться, что желудок разорван на куски. Мама держит меня и даёт выплакаться, медленно и успокаивающе гладя по волосам.

– Мы разберёмся, – говорит она, пока я рыдаю в её объятиях. – Обещаю.





Глава 43. Уайатт




Может, всегда



Блейк ведёт себя странно. Она почти ни о чём не спорила со мной последние пару дней – что само по себе тревожно. Но она также не инициирует секс, не приходит дремать, не шутит. Она говорит, что плохо себя чувствует, и вчера вечером Грейс действительно готовила ей суп на ужин, но я не могу избавиться от ощущения, что происходит что–то ещё – какой–то кусочек пазла, который я упускаю.

Она кажется погружённой в свои мысли, и мне интересно, связано ли это с учебой. Может быть, из–за того, что она согласилась вести подкаст со Спенсерами, она вообще передумала возвращаться в колледж. Но у нее остался всего год. Она вполне может продержаться и получить диплом. Никогда не знаешь, когда он может пригодиться. Не то чтобы я знал. Я бросил колледж. Это не моё.

Сегодня вечером я в студии, над которой папа корпел с тех пор, как приехал сюда. Его труд был на благо любви. Я даже не могу посмеяться над ним за это, потому что теперь понимаю. Я провожу нездоровое количество времени, думая о том, как сделать Блейк счастливой.

Когда из колонок доносятся последние ноты мелодии, я нервно ерзаю в кресле. Несмотря на то, что в студии все еще не хватает кое–какого оборудования и мебели, в целом она уже готова, и папа не терял времени, отведя маму вниз с завязанными глазами, чтобы показать сюрприз. Она заплакала, когда сняла повязку. Мама редко плачет, поэтому я знаю, как много это для нее значило.

– Ну? – спрашиваю я, затаив дыхание.

Мама, стоящая рядом с микшерным пультом, просто отвечает:

– Это прекрасно.

Я чувствую прилив радости.

– Правда?

– Думаю, это лучшее, что ты когда–либо писал.

Я вглядываюсь в её лицо, но не вижу даже намёка на вранье или лесть. Кажется, она говорит серьёзно.

– Готово для Тоби Додсона?

– Абсолютно. – Она улыбается мне. – Мне даже не нужно спрашивать, о ком это?

Я сыграл для неё «Смотрителя маяка», который, конечно же, о Блейк. И «Останови мир» – тоже. И «Ты знаешь». И каждая другая строка и строфа, которые я написал этим летом.

Прежде чем я успеваю ответить, на моем телефоне высвечивается сообщение от Блейк. У нее, наверное, уши горят. Я наклоняюсь, чтобы проверить сообщение, затем хмурюсь.



ВЕСНУШКА: Нам нужно поговорить. Встретимся на пирсе.



«Нам нужно поговорить». Чёрт. Эти слова никогда не предвещают ничего хорошего.

Но именно этого я и ждал. Она отгораживалась от меня два дня, и это меня беспокоит. Я хочу поговорить.

– Мы можем закончить позже? – спрашиваю я, сползая со стула.

– Конечно. Когда захочешь, – говорит мама.

Не теряя времени, я надеваю шлепанцы и выхожу на улицу. Минуту спустя пирс скрипит под моими ногами, когда я иду к Блейк. Она сидит, скрестив ноги, положив телефон рядом с собой. Она даже не смотрит в мою сторону, когда я подхожу. Это настораживает.

– Привет, – говорю я. – Что происходит?

Она не отвечает. Просто сидит тихо, теребя пальцы на коленях. Озеро сегодня спокойное, лунный свет танцует на его тёмной поверхности.

– Блейк, – настаиваю я. – Поговори со мной.

– Я беременна.

Мир останавливается.

Просто... останавливается. Мои лёгкие сжимаются. Сердце замирает. Сверчки замолкают. Жужжание комаров прекращается.

На секунду я думаю, что ослышался.

– Ты ч–что? – заикаясь, переспрашиваю я.

– Беременна.

– В смысле?

– Беременна. – Она, наконец, поднимает на меня взгляд. В её глазах усталость и грусть, но и немного веселья. – Ты засунул в меня ребёнка, Грэхем.

– Как?

– Своей спермой.

Я давлюсь смехом.

– Нет, я имею в виду, я знаю это. Но мы воспользовались «Планом Б».

– Должно быть, все–таки упустили окно, – уныло говорит она. – Я узнала два дня назад. Прости, что не сказала раньше, но я пыталась придумать, как тебе сказать.

– Родители знают?

– Только мама. Я хотела сказать тебе, прежде чем мы снова разрушим дружбу наших отцов.

Понятия не имею, как ей удаётся заставить меня смеяться, когда она только что изменила всю траекторию моей жизни двумя словами. Я беременна.

Господи. Её отец снова вывезет меня на лодке, и на этот раз точно утопит.

– Я сдала анализ крови вчера в городской клинике и сегодня говорила с врачом. У нас была видеоконсультация. Она думает, что я на пятой неделе. Она назначила мне сканирование на седьмую неделю, и мы сможем увидеть, все ли идет хорошо, нормально или как–то еще... – Блейк сглатывает. – Так что у нас есть две недели, чтобы обдумать это, прежде чем мы узнаем, что происходит.

Мой разум всё ещё кружится, уходя в бездну. Беременна. Ребёнок.

– Я знаю, ты хочешь, чтобы я избавилась от него, но я ещё не решила.

Я хмуро смотрю на нее.

– Почему ты думаешь, что я этого хочу?

– Потому что... – Её голос начинает дрожать. – Ты не из тех парней, которые хотят ребёнка в таком возрасте, Уайатт. Ты не хочешь привязанности и не хочешь быть загнанным в ловушку.

– Кто заманивает меня в ловушку? Насколько я знаю, чтобы зачать ребёнка, нужны двое, и я несу за это равную ответственность.

– И ты должен иметь право голоса в том, что мы делаем. – Ее нижняя губа дрожит. – Нормально – признать, что ты этого не хочешь.

– Эй. – Я тянусь к её руке.

Она вздрагивает, совсем чуть–чуть, и это меня убивает.

– Блейк, посмотри на меня.

Её глаза встречаются с моими. Они полны страха и... вины. И это тоже меня убивает. Ей не в чем себя винить.

– Мы все сделали правильно, – напоминаю я ей. – Мы облажались и попытались исправить ситуацию с помощью «Плана Б», но он не сработал. Но мы сделали это вместе.

– Я не знаю, чего хочу, – говорит она мне. – Поэтому я не говорю, что оставлю его. Я просто хочу подождать с решением до окончания сканирования. Может быть, и решать нечего.

Я на мгновение замолкаю, обдумывая ее слова.

– Хорошо. Тогда подождём.

Она смотрит на меня, как будто у меня выросли рога.

– Ты спокоен, – обвиняет она. – Почему ты такой спокойный? Почему ты не паникуешь?

– Я паникую. Я в ужасе. У меня внутри всё переворачивается. Но… – колеблюсь, подбирая слова. – Я не так напуган, как думал. Только не с тобой. Не тогда, когда речь идёт о нас.

– Что вообще значит «нас»? Это не... Я не знаю, что это. – Раздражённая, она убирает руку и обхватывает колени. – Ты не можешь говорить, что всё нормально, потому что это не так.

– Я не говорю, что всё нормально. Я говорю, что не сбегу. Если ты решишь оставить его, я буду здесь. Сейчас я здесь.

Слёзы наворачиваются на её глаза, цепляясь за густые ресницы.

– Ты не из тех, кто остепеняется. Ты ясно дал это понять. Это не ты.

– Может, и я. Может, я просто не осознавал этого до сих пор.

Она неуверенно смотрит на меня.

– Ты говоришь это только потому, что я беременна? Ты пытаешься быть героем, потому что чувствуешь ответственность?

– Нет, я говорю это, потому что ты мне важна. Потому что я... – Я замолкаю, медленно выдыхая. – Потому что я люблю тебя.

Я уже говорил эти три слова девушкам раньше. Много раз, на самом деле. В те времена, когда я принимал сексуальное влечение за настоящую любовь, я не понимал, что мои чувства ненастоящие. Это длилось недолго.

Прошли годы с тех пор, как эти слова слетали с моих губ, но в ту секунду, как они срываются, я знаю без сомнений: дело не во влечении, не в сексе и не в какой–то идеализированной версии любви, о которой я пою в песнях.

Это самое настоящее чувство в моей жизни.

Блейк Логан владеет мной. Сердцем, телом и душой.

– Ты любишь меня. – Она прикусывает губу. – С каких пор?

– Не знаю. Может, всегда. Я просто слишком боялся сказать.

Она смотрит на меня так, будто пытается прочесть все мои мысли.

– Ты не просто так это говоришь?

– Нет. – Я снова тянусь к её руке, и на этот раз она позволяет мне её взять. – Я говорю это, потому что это правда. Я люблю тебя.

Её лицо морщится, будто она не знает, плакать ей или смеяться. Она не отвечает взаимностью. Это должно меня беспокоить, но не беспокоит. Она сейчас многое переживает. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной говорить что–то или испытывать то, чего на самом деле нет.

Какое–то время мы сидим молча, сплетя пальцы, и смотрим друг на друга так, будто остального мира не существует.

Потом она говорит:

– А что, если я не готова? Если у меня не получится? Я же не чья–то мама.

Я крепче сжимаю её руку.

– Мы разберёмся. Что бы ты ни захотела, что бы тебе ни понадобилось, я с тобой.

Она шмыгает носом, глядя на воду.

– Меня пугает, что ты не выглядишь напуганным.

Усмехаясь, я прижимаю ее руку к своей груди, где сердце бьется сильнее, чем когда–либо.

– Чувствуешь, как быстро оно бьётся? Я в ужасе, блин. Но... две недели, – напоминаю я. – Мы переживём эти две недели вместе. Никакой спешки, никакого давления. Просто мы.

– Мы, – медленно повторяет она, как будто пробуя слово на вкус.

Я нежно поглаживаю её костяшки.

– Ты можешь сделать это для меня, детка?

– Да. – Блейк наклоняется ко мне и кладёт голову на моё плечо. – Я могу это сделать.



Перевод:





Глава




Глава

44.

Блейк



Это



Несмотря на то, что мы договорились держать это в секрете, мы решаем сделать немыслимое – рассказать обо всём отцам. Не потому, что мы отчаянно жаждем прозрачности, а потому что токсикоз обрушился на меня, как рой саранчи. Он настигает меня внезапно, на следующий день после нашего с Уайаттом разговора на пирсе, превращая жизнь в сплошное страдание.

Мама рассказывала, что, когда она была беременна мной, ее тошнило только по ночам. Моя тошнота начинается утром, потом (веселье) продолжается до самого вечера, а потом (какое везение) растягивается до глубокой ночи.

Беременность – отстой.

В первый день нам удалось убедить отца, что у меня двадцатичетырёхчасовой желудочный грипп.

На второй день, который я провела в обнимку с унитазом, было сложнее – он начал волноваться и предложил съездить в приёмный покой. Мама убедила его, что это, наверное, сорокавосьмичасовой грипп, а сама тайком съездила в город и привезла безопасные для беременности желудочные средства. Они не помогли.

На третий день, когда папа уже был готов сам отвезти меня в отделение неотложной помощи, мы с Уайаттом наконец созвали семейный совет.

Шестьдесят секунд назад мы рассказали отцу и родителям Уайатта о беременности. Теперь мы сидим в своих шезлонгах и ждем взрыва.

Он не происходит.

Папа и Гаррет на мгновение переглядываются. Затем они кивают и снова поворачиваются к нам.

– Ладно, – говорит папа.

– Хорошо, – говорит Гаррет.

Я морщу лоб.

– Что происходит?

– Ты беременна, – говорит папа.

– Да, я знаю! Я спрашиваю, что здесь происходит. – Я машу рукой между ними. – Вы двое нормально к этому относитесь?

Они пожимают плечами, и это усиливает мои подозрения. Уайатт рассказывал мне о той ночной прогулке на лодке, которую устроил для него мой отец. Что, если они снова увезут его?

– Пожалуйста, не топите его, – выпаливаю я.

Все вздрагивают.

– Милая, – начинает мама.

– Нет, – перебиваю я. – Именно это и происходит сейчас. Вот почему они так спокойны. – Я обращаюсь к родителям Уайатта. – Вы не можете позволить ему убить вашего сына.

– Я никого не собираюсь убивать! – протестует папа, сгибаясь от смеха.

– Нет, она права, – с тревогой говорит Уайатт. – Вы слишком спокойны. Я этому не доверяю.

Мама Уайатта с любопытством смотрит на него.

– Ты сам довольно спокоен.

– Да, потому что, как мы только что сказали, мы подождем результатов сканирования, прежде чем принимать какие–либо решения.

Ханна кивает.

– И мы поддержим любое ваше решение.

Я испытываю облегчение. Хотя за Ханну я и не волновалась. Она такая же уравновешенная, как моя мама. Это наши отцы – сумасшедшие. И все же ни один из этих психов, похоже, не встревожен.

– Пап, – говорю я, – ты не можешь быть этому рад.

– Рад? – переспрашивает он. – Ну. Не могу сказать, что беременность моей двадцатиоднолетней дочери входила в мои планы на ближайшие пять лет. Но... – он пожимает плечами. – Всякое бывает.

– Всякое бывает? – переспрашиваю я. – Что здесь происходит?

Из телефона, лежащего в центре стола, доносится сдавленный возглас. Это Джиджи. Она вернулась в Даллас, но Уайатт не хотел ничего рассказывать родителям, не посоветовавшись с сестрой. Я его не виню. Будь у меня брат или сестра, я бы тоже их позвала.

– О боже, – говорит Джиджи. – Я знаю, что происходит. Они хотят этого.

Мой взгляд возвращается к нашим отцам.

– Вы счастливы, – обвиняет их Джиджи. – Признайтесь.

– Опять же, я не уверен, что слово «счастливы» здесь уместно, – осторожно говорит Гаррет. – Но мы вроде как смирились с этим.

– Что, черт возьми, это значит? – спрашивает Уайатт.

– Это значит, что, когда мы смирились с тем, что эти отношения будут, хотим мы того или нет, мы, конечно же, обсудили все возможные варианты развития событий. Например, свадьбу, – говорит его отец.

– Мы разделим расходы на свадьбу, – вмешивается мой. – Так у нас будут равные права.

– У вас не будет прав, – раздраженно говорит мама. – Это их свадьба.

– Не будет никакой свадьбы! – вмешиваюсь я, начиная злиться.

– В общем, после свадьбы, естественно, следуют дети. – Папа ободряюще смотрит на меня, что ничуть не ободряет. – Не волнуйся, сладкая горошинка. Мы уже всё обсудили.

О боже. Я тру лоб.

– Грэхем будет первым в двойной фамилии. Грэхем–Логан. Потому что Грэхемы всегда первые, – объясняет Гаррет.

– Но Логаны всегда приходят на помощь и добиваются цели, – самодовольно говорит папа.

– Если это мальчик, у Грэхемов право выбирать среднее имя.

– Если девочка – у Логанов, очевидно.

– А потом график, когда дедушка будет нянчить...

– Ладно, достаточно, – перебивает Ханна, в то время как из динамика телефона доносится неудержимый смех Джиджи.

– Так, ребята, – щебечет близняшка Уайатта. – Мне нужно ответить на рабочий звонок. Но... может, поздравляю? В любом случае, мы с Люком сохраним это в тайне. Обещаю.

– Спасибо, но я не волновался, что вы с Дятлом проболтаетесь, – говорит Уайатт, прежде чем она отключается. Он поворачивается, чтобы уставиться на отца. – Это ты меня волнуешь.

– Да, – вставляю я. – Я знаю, у нас тут вся эта нездоровая семейная динамика, где все лезут в дела друг друга, но я не хочу, чтобы кто–нибудь знал. Если мы решим его оставить, беременность будет секретом, пока не закончится первый триместр.

Папа в ужасе.

– Мы даже Дину и Таку не можем сказать?

– Особенно Дину, – ворчит Уайатт.

Тем временем я спотыкаюсь на последней фразе – и на слове «если».

Если мы его оставим.

Мы сказали нашим семьям только потому, что мне нужно было объяснить, почему меня тошнит каждую минуту, но теперь, когда мы посвятили их в эту безумную историю, всё кажется более реальным. Как будто это не вопрос «оставим мы его или нет».

Может, это вопрос «когда мы его оставим».





Глава 45. Уайатт




Глава 45. Уайатт



Все дороги ведут к тебе



Позже тем же вечером отец присоединяется ко мне на пирсе, где я тайком выкуриваю сигарету. Этим летом я почти полностью бросил курить, но последние несколько дней были… по меньшей мере, ошеломляющими.

– Ты в порядке? – Он подходит ко мне.

Я выдыхаю облако дыма и позволяю ночному ветерку развеять его.

– Ну, моя девушка беременна, так что...

Папа усмехается.

– Не поздно ли прочитать тебе лекцию о презервативах?

Я стону.

– Даже не начинай. Это была одна пьяная ночь. И мы были такими ответственными.

– Очевидно, нет.

– Серьезно, на следующий день мы даже поехали в аптеку за «Планом Б». Нам пришлось побегать, чтобы его достать, и мы думали, что успеем, но...

– Но судьба решила иначе.

– Судьба? Ты думаешь, мне это было предначертано?

– Не–а. Вообще–то нет. – Он пожимает плечами. – Я верю, что мы сами создаём свою судьбу.

Я собираюсь провести рукой по волосам, но забываю, что держу сигарету, и чуть не поджигаю волосы. Вместо этого глубоко затягиваюсь и выпускаю ещё одно облако дыма, наблюдая, как оно плывёт над водой.

– Кажется, ты неплохо справляешься, – замечает папа.

Я издаю смешок.

– Я снова начал курить, так что, очевидно, нет. Но пытаюсь. Мне нужно научиться быть тем, кто может с этим справиться.

– Конечно, научишься. – Его голос становится хриплым. – Но я скажу...

– Что?

– Быть отцом – это не то, что можно делать спустя рукава. Нельзя теряться в музыке на несколько дней.

– Я знаю. Если она оставит ребёнка, я сделаю всё, что нужно. – К горлу подступает комок. – Я люблю её.

Его лицо смягчается.

– Я не позволю ей проходить через это одной. – Я снова затягиваюсь. – Странно, но, когда она мне сказала, мы сидели вон там, – говорю я, кивая в сторону конца пирса. – Время на мгновение остановилось. Но потом... пошло дальше.

Он усмехается.

– Ну да, время обычно так и движется. Вперёд.

– Нет, я имею в виду... Я не паниковал. Был спокоен. Подумал, ладно, наверное, мы это делаем, или, может, нет. Блейк даже заметила, что я был не так испуган, как она думала. – Я выпускаю ещё одно облако дыма. – Ты испугался, когда мама сказала, что беременна нами?

– Больше, чем просто испугался, – признаётся он. – Я плохо отреагировал.

Я хмурюсь.

– Плохо? Как?

– У нас был большой скандал, потому что она скрывала это от меня неделями. Я узнал только потому, что у неё началось кровотечение и ей пришлось ехать в больницу.

– Это не похоже на маму. Почему она тебе не сказала?

– Потому что боялась моей реакции, и, справедливости ради, не зря. Я не хотел детей в таком возрасте. Я ещё был в НХЛ. И не только поэтому – я не знал, как быть отцом. Потому что мой был куском дерьма, который говорил со мной, только если речь шла о хоккее, или когда он избивал меня и мою мать.

Я киваю, потому что уже слышал это. И хотя меня тошнит от того, какое у него было детство, я горжусь тем, кем он стал. Он хороший человек, несмотря на своего отца. Он мог пойти совсем другим путём, продолжить цикл насилия, но он вырвался.

– Я сорвался, – продолжает он, и я слышу горечь в его голосе. – Наговорил всякого, о чём теперь сожалею. Твоя мама всегда видела меня насквозь, несмотря на всю мою браваду и самоуверенность. Она знала, что я делаю это из страха, и смогла меня простить. Мы помирились, а потом у нас родились вы, и это лучшее, что со мной случалось.

Он протягивает руку, обнимает меня за плечи, сжимает – и отпускает.

– Ты уже впереди, Уайатт. Ты сидишь здесь и говоришь, что сделаешь все, что потребуется. Мне пришлось пройти через это. Мне пришлось научиться быть твоим отцом.

– Ну, у меня был – и есть, – поправляюсь я, – отличный отец. Я знаю, что смогу это сделать, если она захочет. Может, не идеально. Я, наверное, буду лажать в половине случаев, но думаю, что справлюсь.

Я не могу поверить в то, что произношу. Кто этот парень, черт возьми? Всю мою жизнь в голове царил хаос, меня бросало из стороны в сторону. Одно лето с Блейк – и я привязан. Но не в том смысле, которого она боится.

Она не ловушка, а якорь.

Когда я проверяю её некоторое время спустя, она лежит, свернувшись калачиком на кровати, уткнувшись щекой в подушку. Бледный цвет её лица говорит мне, что её только что вырвало.

– Ты в порядке? – тихо спрашиваю я. – Принести крекеров? Воды?

– Нет, спасибо. Просто полежу, пока желудок не успокоится.

Я вытягиваюсь рядом с ней, она поворачивается ко мне и прижимается щекой к моей груди. Я провожу пальцами по ее волосам.

– Ты была права, – неожиданно для себя говорю я.

– В чём?

– Когда сказала, что я застрял в своей жизни, рассказывая себе истории о том, кто я такой, каким должен быть. Я был таким чертовски упрямым во всем. Отказывался даже думать о том, чтобы играть поп–музыку, не позволял людям помогать мне. Убеждал себя, что у меня никогда не будет отношений, потому что я эгоцентричен, музыка для меня превыше всего, и мне суждено быть одиноким странником. – В груди возникает странная боль. – Черт. Я только и делал, что сдерживал себя.

– И ты больше не сдерживаешь? – шепчет она.

– Не думаю. Это... как–то странно, но в тот момент, когда ты сказала мне, что беременна, я словно увидел перед собой все новые пути, которые передо мной открываются. – Я сглатываю. – Не обязательно те, что ведут к отцовству. Я не говорю, что мы должны оставить ребенка. Но у всех этих путей есть одна общая черта.

– Какая?

– Ты. Все дороги ведут к тебе.

Она поднимает на меня взгляд, и ее нижняя губа начинает дрожать. Я замечаю, как в ее глазах вспыхивают эмоции, и снова притягиваю ее к себе, нежно поглаживая по волосам. После нескольких мгновений тишины ее шепот щекочет мне шею.

– Тебе не обязательно оставаться здесь, если хочешь пойти писать.

– Нет, – я целую ее в макушку. – Я никуда не пойду.





Дин – всех тёлок господин




ДИН: Они ведут себя странно, да?



ЭЛЛИ: Кто?



ДИН: Джи, Логан и их кланы. Что–то происходит. Они почти не писали мне на этой неделе.



ЭЛЛИ: То, что они тебе не пишут, не значит, что что–то происходит. Вопреки распространённому Диновскому мнению, мир не вращается вокруг тебя, милый.



ДИН: Бо, подтверди. Блейк и близнецы молчат, да?



БО: Не знаю. Не замечал.



АЙВИ: Оставь его в покое, папочка. Он грустит.



ЭЛЛИ: О, милый. Эй Джей всё ещё не разговаривает с тобой?



КЕЙТ: Лол. Эй Джей больше никогда с ним не заговорит. Не после того, что он сделал.



ЭЛЛИ: Может, не стоит смеяться над страданиями брата, Кэтрин?



КЕЙТ: Может, не стоит трахать девушку своего лучшего друга?



ДИН: Тебе пятнадцать. Не используй слово «трахать». Айви, что скажешь?



АЙВИ: Ничего, пока ты не сменишь название чата.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС ИЗМЕНИЛ НАЗВАНИЕ ГРУППОВОГО ЧАТА НА «САМАЯ КРАСИВАЯ СЕМЬЯ В ИСТОРИИ»



АЙВИ: Лучше.





Глава 46. Блейк




Глава 46. Блейк



Не надо так гордиться собой из–за того, что настучал



Через десять дней мне нужно возвращаться в колледж.

Через восемь дней у меня УЗИ на седьмой неделе.

Совпадение? Не думаю.

Вселенная заставляет меня выбирать. Я вижу тебя, Вселенная. Вижу тебя насквозь, сучка.

Идея бросить последний курс кажется пустой тратой – и я имею в виду, денег родителей, которые платили за обучение. А значит, я должна закончить колледж.

Возможно, будучи беременной.

Ооох. И что, родить ребёнка посреди выпускной церемонии?

Ну, Сабрина Такер так и сделала. Она забеременела Джейми прямо перед поступлением на юридический. Но эта женщина – настоящая рок–звезда. Её рабочая этика недостижима для нас, простых смертных. Не знаю, есть ли у меня такая дисциплина.

Мы с Уайаттом собираемся взять лодку на пару часов, так что я надеваю шорты поверх купальника и ищу свою большую сумку. Нам не терпится сбежать от дедушек, которых очень вежливо попросили не обсуждать ничего, связанного с ребенком, до тех пор, пока решение не будет принято, но они постоянно ускользают из дома, и мы слышим, как они хихикают. Боюсь, они будут опустошены, если мы решим не сохранять беременность.

И это «если» не дает мне покоя.

На кухне пахнет блинчиками. Обычно я бы с радостью вдохнула этот аромат, но сейчас он вызывает тошноту. Дурацкий токсикоз. А ещё сегодня я чувствую тупую боль внизу живота. Она не проходит с тех пор, как я проснулась. Но мама говорит, что небольшие спазмы – это нормально.

Я задерживаю дыхание, проходя мимо плиты, и иду к холодильнику за водой.

– Хочешь блинов? – предлагает папа.

– Нет. Меня вырвет.

– Хотя бы попробуй один.

– Пап, серьёзно, запах просто ужасный.

– О, а я–то думал, что это моя лучшая партия.

– Нет, пахнет потрясающе, но меня всё равно тошнит. – Я закрываю дверцу холодильника. – В общем, мы сейчас отправляемся кататься на лодке.

– Не поев? – Он скрещивает руки на груди. – Ты теперь ешь за двоих, сладкая горошинка.

– И меня тошнит за двоих, – отвечаю я, и он посмеивается, прежде чем выражение его лица снова становится серьезным.

– И вообще, ты уверена, что тебе стоит кататься на лодке? Это слишком опасно.

– Насколько опасно? Мы же не собираемся прыгать со скал.

– Я знаю, но всё равно нужно быть осторожной. А если лодка перевернётся?

Я смотрю на него через плечо.

– Вам с Уайаттом нужно собраться и обсудить свой иррациональный страх переворачивания лодок на озере Тахо.

Мама возвращается с террасы, неся две пустые тарелки. Они с Ханной завтракали на улице.

– Оставь её в покое, Джон, – упрекает она.

Я откладываю бутылку с водой, когда чувствую еще один спазм. Острее, чем раньше. Вздохнув, я прижимаю руку к низу живота.

Мама тут же замечает.

– Ты в порядке?

– Думаю, да. Просто, не знаю, какое–то странное ощущение. Как будто что–то растягивается. Но я читала, что это нормально. – Мне немного стыдно признавать, что я изучала информацию о беременности на ранних сроках, но они меня знают. Я не рискую ни в чем участвовать, не подготовившись как следует.

Мама расслабляется, но в ее глазах все еще читается беспокойство.

– Спазмы – это нормально, да. Кровянистых выделений нет?

Я качаю головой.

– Ты немного бледная, – говорит она, внимательно меня разглядывая. – Ты уверена, что не перенапрягаешься?

– Видишь! – торжествующе говорит папа. Он смотрит на маму. – И она собирается кататься на лодке.

Я сверлю его взглядом.

– Не надо так гордиться собой из–за того, что настучал. И здесь даже не о чем стучать. Да, мы собираемся немного покататься на лодке. Всё будет хорошо.

Мама пожимает плечами.

– Ладно, веселитесь. Постарайся не перенапрягаться. Не плавай, если будут спазмы.

– Не буду.

Боль не утихает во время нашей ленивой прогулки по озеру. К полудню она усиливается, отдаёт в спину и вниз по бедру. Решив, что, возможно, мне действительно нужно больше отдыхать, я лежу на диване после обеда, листая телефон, пока папа смотрит фильм, а мама и Ханна убирают на кухне.

Уайатт рыбачит со своим отцом, чему я только рада. На этой неделе они много времени проводили вместе, и я вижу, как радуется Уайатт, когда они с Гарретом занимаются чем–то, не связанным с хоккеем. Интересно, расскажет ли он когда–нибудь отцу о том, сколько раз этим летом он ходил на каток.

Мой телефон вибрирует от очередного сообщения. Я переписываюсь с Маленьким Спенсером, который вернулся в Нью–Йорк и только что прислал фотографию своей домашней студии для подкастов.



МАЛЕНЬКИЙ СПЕНСЕР: Смотри, я вполне могу поставить сюда второй стул!! А за столом мы сделаем профессиональный фон, чтобы было похоже на настоящую студию. Боже, жду не дождусь, когда ты переедешь в город!!!



БЛЕЙК: В последний раз говорю, я не переезжаю в Нью–Йорк.



МАЛЕНЬКИЙ СПЕНСЕР: Ладно, будем придерживаться нашего плана на выходные. ПОКА ЧТО!



Я ухмыляюсь экрану, но внезапно слова расплываются – волна тошноты накатывает, заставляя резко сесть.

– Ты в порядке? – папа оглядывается.

– Нормально. Просто снова тошнит.

– Грейс, принеси ведро, – зовёт он.

– Не нужно ведро. Туалет в пяти метрах отсюда.

Я встаю, и комната начинает кружиться, когда меня снова пронзает острая боль. Кожа становится липкой, сердце бешено колотится в ушах, и у меня кружится голова.

– Что происходит, малыш? – В его голосе слышится тревога.

Хватаюсь за спинку дивана, перед глазами снова все плывет. Колени подгибаются, и я пытаюсь удержаться на ногах.

– Что–то не так, – говорю я.

Папа вскакивает так быстро, что пульт падает на пол.

– Говори со мной. Где болит?

Я сглатываю, пытаясь справиться с тошнотой, и вдруг резкая боль пронзает бок. Обжигающе–горячая и безжалостная.

Волна головокружения накрывает меня. А потом всё погружается во тьму.





Глава 47. Блейк




Не нужно притворяться



Когда я открываю глаза, мир вокруг кажется медленным и тяжелым, как будто я всплываю со дна глубокого темного озера. Все, что я чувствую, – это растерянность. Яркий свет режет глаза. Рядом тихо пищит монитор. В нос бьет стерильный запах антисептика, а в животе тупо пульсирует.

Последнее, что я помню – мне было плохо. У меня кружилась голова. Я падала. Помню обеспокоенные глаза отца, его руки, подхватившие меня, прежде чем я потеряла сознание. О боже. Он отвёз меня в больницу, потому что я упала в обморок? Он такой драматичный.

Я сглатываю, желая прочистить пересохшее горло, и пытаюсь заговорить. Сначала получается только скрипучий звук, прежде чем я наконец выдавливаю хриплое:

– Пап?

Вокруг меня начинается суматоха. Следующее, что я помню, – это лицо моей матери, бледное и озабоченное. Затем на другой стороне кровати появляется папа с мрачным выражением лица.

– Привет, сладкая горошинка, как ты себя чувствуешь?

– Больно, – говорю я. – Живот болит.

Никто не отвечает.

Я облизываю пересохшие губы.

– Почему я в больнице? Ты перестраховался и привёз меня сюда?

Когда я пытаюсь сесть, мама твёрдо кладет руку мне на плечо, чтобы удержать. – Нет, не двигайся пока, милая. Ты только что перенесла операцию.

– Операцию? Из–за обморока? – растерянно спрашиваю я.

Мой взгляд мечется по комнате, затем фокусируется на собственном теле. Я понимаю, что на пальце у меня что–то вроде пульсоксиметра.

– Я не понимаю, – наконец говорю я.

– У тебя была внематочная беременность, – мягко говорит мама. – Она разорвалась, и началось внутреннее кровотечение.

– Мы перепугались до смерти, – говорит папа.

– Нам так повезло, что мы вовремя тебя привезли. – Ее голос дрожит, и я понимаю, что они оба напуганы.

Я снова пытаюсь пошевелиться, но папа останавливает меня.

– Тебе нужно лежать спокойно. Я позову врача, чтобы она тебя осмотрела, хорошо?

Когда он выбегает за дверь, мама сжимает мою руку.

– Мы так волновались за тебя. И Уайатт тоже. Грэхемы в приёмной. Он хотел быть здесь с тобой, но я подумала, что, может быть, ты захочешь, чтобы мы с папой были первыми, кого ты увидишь после процедуры.

– После процедуры, – слабо повторяю я. – Я не понимаю. То есть я больше не беременна?

Обычно я не такая тупая, и понимаю, что вопрос дурацкий, но в голове туман, и я все еще не могу осознать, что происходит.

– Внематочная беременность... Это значит... эмбрион имплантировался вне матки?

Она кивает.

– В левой фаллопиевой трубе.

– Это были просто спазмы... – Я замолкаю, услышав шаги за дверью.

Входит врач в розовой униформе, за ней – папа. Она быстрыми шагами подходит к кровати.

– Меня зовут доктор Леши. Как вы себя чувствуете, Блейк?

– Растерянно, – признаю я. – Немного мутит.

– Да, это анестезия проходит. – Она осматривает мои зрачки, заставляя следить за ручкой–фонариком, которую достаёт из кармана. – Я уверена, ваши родители уже сказали, но у вас была внематочная беременность. Нам пришлось сделать сальпингостомию – мы восстановили трубу, а не удалили её. Вам повезло. Разрыв был не сильным, и, хотя было внутреннее кровотечение, оно не было обильным.

Она продолжает говорить, объясняя, что сделала разрез в фаллопиевой трубе, чтобы «удалить беременность», и её тон такой клинический и бесстрастный, что мне хочется плакать. Затем она уверяет меня, что им удалось сохранить трубу, и, если рубцевание не будет обширным, естественное зачатие в будущем не должно быть проблемой, так как обе трубы целы.

– Вас выпишут завтра, – заканчивает она с улыбкой.

Как будто это главный вывод из всего этого. Хорошие новости! Нет ребёнка! Теперь идите домой.

Когда она замечает моё выражение лица, её тон смягчается.

– Я понимаю, что вам нужно время, чтобы все осмыслить.

– Я… не понимаю. Я что–то сделала не так или… Переусердствовала? – У меня учащается пульс.

– Вы не сделали ничего плохого, – твёрдо говорит доктор Леши. – К сожалению, иногда это просто случается. Такое бывает примерно в одной из пятидесяти беременностей, и в девяноста процентах случаев это внематочная беременность. Обычно её невозможно обнаружить до первого скрининга. Если бы мы узнали на следующей неделе на УЗИ, могли бы назначить лекарства, чтобы прервать беременность, но из–за разрыва не оставалось выбора, кроме как удалить её хирургически.

Она рассказывает о послеоперационном периоде, говорит, что следует ожидать некоторой болезненности из–за небольшого разреза на животе, но боль должна пройти в течение недели. Мне разрешат вернуться к лёгкой активности через неделю, к более тяжёлой – через месяц. Всё это очень технично, и у меня начинает болеть голова. Пока она продолжает, на глаза наворачиваются слёзы, а руки начинают дрожать.

Я не хочу этого. Я не хочу здесь находиться. Я хочу вернуться к сегодняшнему утру. До этой тупой боли и страха, когда у меня еще было представление о будущем.

Вместо этого я слушаю врача и глупое пиканье монитора. Он должен напоминать мне, что я жива, но все, что он делает, – это напоминает мне, что моего ребенка больше нет.

Эта мысль высвобождает слёзы. Мама мгновенно сжимает мою руку и гладит меня по волосам, а доктор Леши мягко касается моей руки, прежде чем уйти и продолжить обход. Я почти не замечаю, что она ушла. И что она вообще здесь была.

– Я хочу увидеть Уайатта, – выдавливаю я.

– Ты уверена? – спрашивает мама.

– Пожалуйста, может, кто–нибудь сходить за ним?

Папа кивает и выходит из палаты. Его нет всего пять минут, но мне кажется, что прошла целая вечность, прежде чем в дверях появляется Уайатт. При виде него у меня перехватывает дыхание от облегчения. Он прекрасен даже в резком свете больничных ламп. Волосы в полном беспорядке, что говорит о том, что он ерошил их в комнате ожидания.

– Веснушка, – говорит он, его глаза полны беспокойства.

Родители оставляют нас наедине, когда он подходит к кровати. Он обхватывает ладонями мои щеки и внимательно изучает мое лицо.

– Ты в порядке?

– Нет, – шепчу я. – Ребёнка больше нет. – Моё горло сжимается. – Ну, технически, ребёнка никогда и не было. У него не было шансов выжить.

– Я знаю. Врач нам объяснила. – Он гладит меня по щеке, его большой палец скользит по скуле, и из моих глаз вырываются слезы. – Эй, все в порядке. С тобой все будет хорошо.

Теперь я плачу навзрыд. Доктор Леши говорила что–то о гормонах и о том, что у меня всё ещё высокий уровень ХГЧ в крови. Видимо, его нужно будет контролировать, пока он не упадёт до нуля, чтобы убедиться, что не осталось никаких «тканей». Я еще как минимум несколько недель буду вести себя как истеричка из–за гормонов, а может, и дольше. Потрясающе.

– О, детка, пожалуйста, не плачь.

Уайатт садится на кровать и с бесконечной нежностью обнимает меня. Я чувствую боль в боку, но мне все равно. Прижимаюсь лицом к груди Уайатта, вдыхая его знакомый пряный аромат, наполняя им лёгкие, чтобы больше не чувствовать этот ужасный антисептик.

– Мне так жаль, что это случилось, – шепчет он мне в волосы. – Я знаю, что ты расстроена. Но ты молода, здорова, и врач сказал, что у тебя сохранились обе трубы...

– Я хотела этого.

Он удивленно замирает.

Я поднимаю голову, вытирая слёзы.

– Я даже не осознавала, как сильно этого хотела, пока не поняла, что все кончено.

– Думаю... может, я тоже этого хотел, – говорит Уайатт, и почему–то это вызывает у меня вспышку гнева.

– Хватит врать.

Он ошеломлён.

– Я не вру.

Я отворачиваюсь, внезапно не в силах смотреть на него. Каждый вдох дается мне с таким трудом, будто я проталкиваю через легкие битое стекло. Гнев вспыхнул ни с того ни с сего, и я чувствую себя ничтожной и смущенной, но в то же время не могу его остановить.

– Пожалуйста, посмотри на меня, – мягко говорит он.

Но я не могу. Не знаю почему. Знаю только, что в голове звучит циничный голос, который твердит, что горе, которое я вижу в его глазах, ненастоящее. Это фальшь. На самом деле он испытывает облегчение.

– Всё нормально, Уайатт, – бормочу я. – Не нужно притворяться.

Он берет меня за подбородок и мягко поворачивает к себе. От шока и боли на его лице меня охватывает чувство вины, но страх уже завладел мной, свернувшись в груди, как удав.

– Ты не хотел этого, – говорю я. – Не по–настоящему. Нормально – признать это.

– Это неправда. Никто из нас даже не знал, чего хочет. Мы согласились решить после сканирования.

Я обнимаю себя за плечи и впиваюсь ногтями в кожу, пытаясь успокоиться.

– Всё нормально, – повторяю я. – Ты притворялся, что тебя это устраивает, ради меня, и я ценю это, но...

– Перестань так говорить, – прерывает он, и его голос срывается. – Я не притворялся.

Ему должно стать легче дышать – теперь на нём не лежит бремя ответственности за ребёнка. Я не дура. Любой мужчина почувствовал бы облегчение, особенно тот, у кого всю жизнь были проблемы с обязательствами.

– Меня устраивали оба варианта, – мягко говорит Уайатт. – Обещаю.

Я сдерживаю рыдания.

– Ты говоришь это, потому что мне сейчас нужно это услышать.

Его глаза ищут мои. Я чувствую его разочарование, его панику. Он вырывает мою руку из мёртвой хватки и крепко сжимает.

– Я знаю, что ты делаешь, и понимаю почему, но, пожалуйста, не отталкивай меня. Я здесь, с тобой. Всегда.

Я отдергиваю руку.

– Можешь сходить за моей мамой?

Уайатт вздрагивает, будто я его ударила.

– Я не оставлю тебя.

– Пожалуйста. – Я отворачиваюсь от него, слезы заливают подушку. – Я просто хочу к маме.





Глава 48. Уайатт




Так было правильно



Блейк выписывают из больницы менее чем через сутки после госпитализации. Кажется, что это слишком рано, но, судя по всему, это обычная операция, настолько малоинвазивная, что шрама почти не останется. Тем не менее мне не нравится, что её отправляют домой, когда она ещё так слаба. Она плачет из–за всего, даже когда выходит из больницы. Её везут в инвалидном кресле, потому что таковы правила, и когда мать с маленьким сыном не помещаются в лифт, говоря: «Мы подождём следующий», Блейк разражается слезами, потому что им не хватило места.

Мама говорит, что это совершенно нормально. У Блейк падает уровень гормонов, и, как сказали, может пройти несколько недель, прежде чем «гормон беременности» выведется из её организма. Но на это тяжело смотреть. Нет – это невыносимо, особенно когда она почти не смотрит на меня. Почти не разговаривает со мной. Мы даже не оставались наедине с тех пор, как она обвинила меня в том, что я притворяюсь, будто нормально отношусь к её беременности, а потом предпочла искать утешения у своей матери, а не у меня.

Я стараюсь не принимать это на свой счёт. Блейк близка с матерью, и я знаю, что Грейс – её опора, – вполне естественно, что она тянется к ней.

Но мне бы хотелось, чтобы она хоть немного опиралась на меня.

На следующий день после выписки я решаю приготовить ей обед и посмотреть, не поест ли она со мной на террасе, как мы делали раньше. Она не выходила из своей комнаты с тех пор, как вернулась из больницы.

Мама застает меня на кухне и улыбается.

– Он готовит.

– Он готовит, – подтверждаю я. – Ну, вроде того. Это просто жареный бутерброд с сыром.

Я снимаю бутерброд со сковороды лопаткой и кладу его на тарелку. Когда беру нож и собираюсь разрезать его пополам, всплывает воспоминание, и я смотрю на маму.

– Эй, помнишь, как я спросил вас с папой, почему вы режете не ровно пополам, а по диагонали, и вы ответили, что это потому, что по диагонали – значит, что ты любишь человека? – Я фыркаю. – А потом папа как–то раз приготовил нам жареные бутерброды и специально нарезал их по диагонали для всех, кроме меня?

Мама усмехается.

– И ты убежал наверх плакать. Боже, твой папа такой мудак.

– Нет, надо признать, это была довольно смешная шутка.

– Ну, очевидно. Но он всё равно мудак. Ты расскажешь об этом Блейк?

– Посмотрю, спустится ли она. Присмотри за бутербродами, ладно? Не дай отцам их забрать.

– Клянусь жизнью, – обещает она. Прежде чем я успеваю уйти, мама касается моей руки. – С ней всё будет в порядке, милый. Она просто пережила травму, но она сильная.

Я киваю.

– Я знаю.

– И эти гормоны могут быть настоящей сукой. Постарайся не принимать близко к сердцу всё, что она говорит. Ей, наверное, потом будет стыдно.

– Ты слышала, как она на меня рычит, – криво усмехаюсь я.

– Да, но она рычит на всех, если тебе от этого легче.

– Вообще–то, легче.

Поднявшись наверх, я обнаруживаю, что дверь в желтую комнату закрыта. Я действительно нарушил всю экосистему комнат, заняв голубую не подумав. Поскольку Блейк спала в желтой комнате, Джиджи и Райдеру пришлось расположиться в горной, а значит, мне пришлось слушать, как сестра бесконечно жалуется, как она ненавидит горную комнату, потому что на той стороне дома слишком много комаров. Кому не нравится величественный вид на горы? Моя сестра – настоящая дива.

Я стучусь в дверь, и меня приветствуют тихим:

– Войдите.

Это обнадёживает.

Первое, что я вижу, войдя в комнату, – это чемодан на кровати.

Беру свои слова назад. Совсем не обнадёживает.

– Зачем ты пакуешь вещи? – хмуро спрашиваю я.

Блейк отрывается от стопки футболок, которые она складывает. На ней синие спортивные штаны и белая футболка, волосы заплетены в свободную косу. В остальном она выглядит как обычно. Но я никогда раньше не видел такого пустого выражения в ее глазах.

– Я возвращаюсь в Бостон, – отвечает она. – Ну, в Гастингс.

– Ты не должна уезжать до воскресенья.

– Я решила уехать пораньше. – Она складывает ещё одну футболку и добавляет её к стопке. – Хочу обустроиться у дедушки.

Я киваю. После разрыва с Айзеком она жила с родителями в Бостоне, но ей нет необходимости ездить так далеко, когда отец Грейс живёт в старом доме в Гастингсе, который находится всего в десяти минутах езды от кампуса. Блейк будет жить у него в течение последнего года учёбы.

– Значит, ты возвращаешься в колледж?

– Да.

Я сжимаю губы, чтобы остановить поток слов, пытающийся вырваться наружу. Все вопросы. Так много гребаных вопросов.

Ты злишься на меня?

Что это значит для нас?

Почему ты на меня не смотришь?

Вместо этого я подхожу и сажусь на подоконник, положив руки на колени, и наблюдаю за ней. Она методично складывает вещи, аккуратно расправляя каждую. Это полная противоположность тому, как я собираю вещи. Всё равно потом всё вынимать, так что я просто сваливаю всё в кучу и разбираюсь, когда приезжаю домой.

– Думаю, я тоже возвращаюсь в Бостон, – говорю я ей.

Она даже не моргает.

– Круто.

Круто? И всё?

– Несколько недель я буду дома и буду работать с мамой в ее студии. Она помогает мне доработать несколько треков, прежде чем я отправлю их Додсону.

Всё ещё никакой реакции.

– Да, я знаю, знаю. Расту над собой, да?

Никакого ответа. Блейк снимает несколько сарафанов с вешалок в шкафу. Те милые платьица с цветочным принтом, в которых она ходила все лето, которые заставляли мое сердце биться чаще, а член – твердеть.

Наконец я не выдерживаю.

– Веснушка.

Она не отвечает.

Я встаю и иду к ней, хватая её за руки, когда она сворачивает платья. Конечно, она сворачивает их при упаковке – она из тех, кто не хочет, чтобы на одежде оставались складки. Я разнимаю её руки, освобождая ткань.

– Пожалуйста, посмотри на меня.

Её голубые глаза обращаются ко мне. За бесстрастной маской я замечаю печаль.

– Хочешь поговорить об этом? – тихо спрашиваю я. – О ребёнке?

Ее голос звучит ровно и безэмоционально.

– Никакого ребёнка не было.

В груди все сжимается от боли.

– Был. Только потому, что он имплантировался в неправильном месте, не значит, что ребёнка не было. Ты можешь поговорить со мной об этом.

Ее взгляд внезапно приковывает меня к месту.

– Что ты делаешь?

Я запинаюсь.

– Пытаюсь утешить свою девушку.

Она издаёт смешок, который, не буду врать, ранит. Сильно. Я стараюсь не показывать, что это меня задевает, изображая понимающую улыбку – именно таким мне сейчас и нужно быть. Понимающим. Я должен позволить этим гормональным уколам отскакивать от меня, потому что это не настоящая Блейк. Я знаю, что в глубине души она добрая. Она не смеётся, когда кто–то предлагает утешение.

– Я не твоя девушка, Уайатт.

Я медленно вдыхаю. Это просто гормоны.

– Перестань притворяться, будто ты мой парень, ладно? Мы просто трахались всё лето.

Теперь я не могу сдержаться.

– Это было больше, чем секс, и ты это знаешь.

– Ладно, хорошо, это было больше, чем секс, – уступает она. – Это была интрижка, летний роман, называй как хочешь. Но я не твоя девушка, и единственная причина, по которой ты меня так называешь, это то, что я случайно забеременела.

– Это неправда, – возражаю я.

– Да, правда. До того положительного теста на беременность мы оба согласились, что всё закончится, когда закончится лето. Это было главным правилом, помнишь?

– Мы создали эти правила в самом начале. Многое изменилось с тех пор.

– Да, я забеременела.

– Нет, это изменилось до этого. Я влюбился в тебя ещё до того, как появился ребёнок.

Она молча смотрит на меня. Это ощущается как нож в сердце.

– И я знаю, что ты тоже меня любишь.

Она ничего не говорит, и нож вонзается глубже.

– Я хочу, чтобы мы продолжали встречаться, – говорю я. – Да, беременность гарантировала бы это, но мне не нужно использовать её как повод. Я хочу быть с тобой.

– Ты сказал, что любишь меня только после того, как я сказала, что беременна.

От разочарования у меня перехватывает горло. Что, черт возьми, я делаю не так? Я люблю ее. Что еще я должен сделать, чтобы убедить ее?

Мои руки сжимаются в кулаки, и мне приходится медленно разжать пальцы, чтобы не сломать их.

– Я уже сказал тебе, что планировал сказать это раньше.

– Ага, ну, ты не сказал.

– Значит, ты думаешь, что я... – Мой голос дрожит. – Ты думаешь, я, блять, вру тебе? Говорю, что люблю тебя, хотя на самом деле это не так?

– Я думаю, тебе жаль, что я потеряла ребёнка. Думаю, ты пытался поступить правильно, когда сказал это.

Я не верю услышанному.

– Правда. Я сказал тебе, что люблю тебя, потому что так было правильно.

– Не знаю, Уайатт. – Ее глаза блестят, и когда она моргает, из них вырываются слезы.

У меня самого щиплет в глазах, и дело не в гормонах. Только в панике из–за того, что она ускользает от меня. И в неверии, и… да, может быть, в гневе из–за обвинения в том, что моё признание в любви, по её мнению, было просто словами.

Впервые в жизни я полностью открыл своё сердце, а она думает, что это было притворством.

– Думаю, нам нужно придерживаться наших правил, – безучастно говорит она. – Если кто–то из нас хочет остановиться, мы останавливаемся. Разве не так ты сказал? Без вопросов, без объяснений, помнишь?

– К чёрту правила, – срываюсь я, снова чувствуя подступающую панику. – Ты не можешь так поступить. Ты любишь меня. Я знаю, что любишь. Я, блять, чувствую это.

Она проводит руками по мокрым от слёз щекам.

– Я сама не понимаю, что со мной происходит. Я рыдаю каждые пять секунд. Мои эмоции на пределе. Мне просто нужно вернуться в Брайар и сосредоточиться на выпускном и на том, чтобы понять, что делать со своей жизнью.

– Я могу помочь тебе разобраться.

– Я не хочу твоей помощи. Я не хочу...

– Меня, – заканчиваю я ровным тоном. – Ты не хочешь меня.

– Так будет лучше, Уайатт. Это всегда должно было закончиться. Всегда, блин. На расстоянии бы ничего не получилось.

– Ты не знаешь этого.

– Просто прекрати. Пожалуйста. – Она снова плачет, с тем же беспомощным выражением лица, что и в больнице. Как будто не может понять собственный мир. – Я больше не беременна. Ты свободен.

– Это была не ловушка, – хрипло говорю я.

– Ты не понимаешь.

– Тогда помоги мне понять. – Я провожу обеими руками по волосам. Теперь мы оба взвинчены. – Пожалуйста, не делай этого. Не уходи.

В приоткрытую дверь стучат, и Грейс заглядывает внутрь.

– У вас всё в порядке? – Я не могу не заметить сочувствия в ее глазах, когда она видит мое лицо.

Блейк поворачивается спиной и к двери, и ко мне, и идет к шкафу за новыми платьями.

– Я почти закончила собираться, – говорит она матери, даже когда слёзы всё ещё текут по её щекам. – А Уайатт как раз уходил.

Меня пронзает боль. Она не хочет меня здесь видеть. Она не хочет меня видеть нигде.

Когда я подхожу к двери, все мое тело словно ватное. Как будто меня только что избили до полусмерти. Все болит, и я почти ничего не вижу из–за пелены слез.

До того, как мы впервые поцеловались, я сказал ей, что разобью ей сердце.

Смеяться следует надо мной.

Она разбила моё.





1 НОВОЕ ПИСЬМО




От: Архив округа Мерсер

Тема: Договор купли–продажи, 1229 Sycamore Lane



Уважаемая мисс Логан,



Во вложении вы найдёте запрашиваемые документы: акт и договор купли–продажи на следующую недвижимость:



1229 Sycamore Lane

Трентон, округ Мерсер, Нью–Джерси, 08610



Участок и квартал: Участок 42, Квартал 19



Покупатели: Рэймонд К. Локлин / Долли Галлахер Локлин



Продавец: Evergreen Properties LLC



Не стесняйтесь обращаться, если вам потребуется дополнительная помощь. Всегда рад помочь!



С уважением,

Девин Горчук

Архив округа Мерсер





Глава 49. Блейк




Доказательство жизни



Сентябрь

Когда я возвращаюсь в Гастингс, жизнь снова становится нормальной.

Если под «нормальным» понимать внезапные приступы парализующей печали и случайные вспышки гнева, перемежающиеся ощущением полного безразличия.

За две недели я к этому привыкла, и, честно говоря, мне становится лучше. На прошлой неделе я сдала анализ крови, и уровень гормонов выровнялся. Через пару недель я узнаю, почему мне хочется забиться в угол и умереть: из–за гормональных скачков или из–за того, что я рассталась с любимым мужчиной.

Но это было необходимо. Я должна была применить наше правило, и не только потому, что в глубине души не могу избавиться от страха, что он остался со мной только из–за беременности. Теперь я уже никогда не узнаю, так ли это было на самом деле, остался бы он со мной, если бы не ребенок, хоть он и утверждает, что остался бы. Когда я рассказала об этом маме, она сказала, что мне стоит воспринимать Уайатта таким, какой он есть, и верить его словам.

Но сомнения все равно остаются. Они терзали меня все лето, ведь я понимала, что меня недостаточно, чтобы удержать его. Он все время собирался в Нэшвилл, все время хотел записать свой альбом. Однажды он станет звездой. А я так и останусь собой. Бесцельной и заурядной. Не супермоделью, как Алекс, и не спортсменкой, как Джиджи. Я даже не понимаю, что он во мне нашел.

Хватит раскисать.

Это рациональный голос, который иногда пробивается сквозь мою природную склонность к депрессии и ненависти к себе. Иногда я прислушиваюсь к нему. Но в других случаях, как сейчас, неуверенность заглушает его.

Это никогда бы не сработало, – огрызается она на него.

Дедушка Тим разрешает мне ездить на его машине в кампус, кроме пятниц, когда у него тренировка по керлингу. На прошлой неделе я ездила с ним, и это было довольно весело. Да, теперь я провожу время, играя в кёрлинг с пенсионерами. Разительная перемена по сравнению с месяцем назад, когда меня тайком трахали за лодочным сараем.

Я отгоняю воспоминание. Лето кончилось. Мы с Уайаттом не вместе. Он сейчас в Бостоне или, может, в Нью–Йорке. Я заставляла себя не следить за ним, но он выложил несколько историй в Инстаграм, и я не удержалась – нажала на них. В одной из них он играет на пианино со своей мамой. В другой – показывает чистый нотный лист. В глубине души я надеюсь, что это для меня, но с моей стороны было бы самонадеянно так думать. Скорее всего, он вообще обо мне не вспоминает с тех пор, как я с ним порвала.

Занятия в этом семестре такие же скучные, как и в любом другом. Даже мой курс по политологии, на котором я изучаю огромное количество материалов о коммунизме, не зажигает во мне огонь. На самом деле ничего не зажигает.

Последние несколько недель Маленький Спенсер обрывал мой телефон, умоляя записать еще один выпуск подкаста, но и это меня не увлекает. Черт, мне даже плевать на документы, которые прислали по электронной почте на днях.

Еще до того, как я узнала о беременности, мне удалось выяснить, что Рэймонд Локлин и Долли Галлахер продали недвижимость в Олбани и купили другую в Трентоне, Нью–Джерси, но никакие поиски не привели меня ни к номеру телефона, ни даже к адресу электронной почты. Если я хочу проверить, живут ли Рэймонд и Долли по этому адресу, мне придётся поехать туда лично. Что в нормальных условиях звучит как отличное приключение. Спенсеры даже предлагали поехать со мной и сделать из этого путешествие, но я не могу набраться энтузиазма даже для того, чтобы, возможно, разгадать эту тайну.

В четверг днём я выхожу из аудитории политологии и получаю сообщение от Бо с вопросом, не хочу ли я встретиться в Coffee Hut. Я уже собиралась отказаться – я избегала практически всех, кого знала с тех пор, как вернулась в Брайар, – но тут появилось продолжение:



БО: Не говори нет. Мне нужны доказательства того, что ты жива, Би. Пожалуйста. Я скучаю по тебе.



Я никому не рассказывала о беременности или операции. Мы с Уайаттом взяли с семей клятву молчать, потому что это наше дело, и меньше всего мне нужно, чтобы десятки друзей семьи спрашивали, всё ли у меня в порядке, или писали соболезнования.

Это был не ребенок, черт возьми. Мне все равно, что скажут другие. Нулевой шанс выжить – значит, человека никогда не будет. Это было ненастоящим, значит, я не имею права это оплакивать.

Но я оплакиваю. Мое сердце сжимается всякий раз, когда я думаю об этом. И каждый раз, когда я провожу пальцами по своему крошечному шраму от сальпингостомы, это напоминает мне о том, что мне пришлось перенести операцию, чтобы удалить... альтернативное будущее, наверное. Путь, по которому мне никогда не суждено пройти.

Но я знаю, что, если продолжу отгораживаться от всех в своей жизни, они в конце концов заподозрят, что что–то не так. Что–то более тяжёлое, чем мы с Уайаттом, которые просто «разошлись», как я всем сказала. Поэтому я заставляю себя принять приглашение Бо.



БЛЕЙК: Я сейчас в кампусе. Могу быть там через пять минут.



БО: До скорой встречи.



Я встречаюсь с ним в университетской кофейне. На нём белая футболка и спортивные штаны, через плечо перекинут рюкзак. Светлые волосы убраны со лба, подчёркивая его великолепные черты. Он, как всегда, прекрасен и приковывает к себе взгляды всех вокруг – как мужчин, так и женщин.

– Привет. – Бо приветствует меня объятиями и, отпустив, хмурится. – Почему ты такая худая?

Я пожимаю плечами.

– Я на диете. – Правда в том, что у меня почти не было аппетита. Сначала из–за токсикоза, потом из–за депрессии.

– Тебе не нужно сидеть на диете. – Он хмурится еще сильнее, когда мы подходим к стойке для заказа. – Ты плохо выглядишь.

– Спасибо, – сухо говорю я.

– Нет, я имею в виду... Ты болела?

Понимая, что он не отстанет, я вру, что переболела гриппом в конце лета и только теперь восстанавливаюсь. Бо, к счастью, принимает объяснение, и мы берём кофе и находим столик в глубине переполненного зала.

Бо выдвигает стул и садится, вытянув длинные ноги перед собой. Он все еще смотрит на меня, и его кривая улыбка говорит о том, что он не поверил в историю с гриппом.

– Можешь признать, что это диета от разбитого сердца.

В последнее время я была настолько подавлена, что овладела искусством не показывать реакции. Я даже не моргаю на это насмешливое обвинение.

– Что ты имеешь в виду? – я прикидываюсь дурочкой.

Он пожимает плечами.

– Вы с Уайаттом расстались. Ты имеешь право расстраиваться. У тебя все хорошо?

Я пожимаю плечами в ответ.

– Я в порядке. Я знала, что так будет.

– Что он разобьёт тебе сердце?

– Он не разбивал мне сердце, – отвечаю я. Это я разбила его. – Мы с Уайаттом оба согласились, что когда лето кончится, закончится и наша интрижка. Так и случилось. – Я непринуждённо отпиваю кофе. – Как проходит семестр?

– Всё хорошо. С учебой все в порядке.

– А с Эй Джеем? – подсказываю я.

Лица Бо тускнеет.

– Не очень.

В последний раз, когда я читала наш женский чат, Эй Джей всё ещё отказывался принимать извинения Бо. Они не разговаривали с июля, а мы уже близимся к концу сентября.

– Почему ты до сих пор не исправил это? – спрашиваю я.

– Он не хочет ничего исправлять. Он закончил.

– Он не закончил. Вы дружите с пелёнок.

– Он закончил, Би. – Бо делает быстрый глоток. – Мы как–то вечером ходили выпить пива...

Я оживляюсь.

– Видишь, это не похоже на «закончил».

– ...и он сказал, чтобы я перестал с ним связываться, – заканчивает Бо.

– О.

– Сказал, что никогда меня не простит, и что настоящий друг так бы не поступил. Назвал меня куском дерьма и сказал, что никакие годы дружбы не заставят его смотреть на меня иначе, чем как на кусок дерьма.

– О. Ничего себе. Мне жаль.

– Да, мне тоже.

Я не могу представить, чтобы «Золотые мальчики» перестали быть «Золотыми мальчиками». Особенно учитывая, что они в одной команде.

– А как же хоккей? Как это будет работать?

– Понятия не имею. Мы начали тренироваться на этой неделе. Мы в разных звеньях, так что это уже хорошо, но всё равно тяжело. Он обращается со мной как с любым другим товарищем по команде. А если разговор не о хоккее, он смотрит сквозь меня. Посмотрим, как пойдёт. – Бо вздыхает. – Тренер Дженсен заметил напряжение, но он не вмешивается, если это не влияет на игру. Пока не влияет. Но да, отвечая на твой вопрос, я не могу это исправить, потому что это неисправимо.

Я понимаю это.

Именно так я себя сейчас чувствую.

Неисправимо.





Глава 50. Уайатт




Кто ты, черт возьми, такой и почему ты так хорош?



В конце сентября я еду на Манхэттен вместе с мамой. Она пробудет в студии несколько дней, а я должен встретиться с Тоби, который задержался на несколько недель. Ему понравились песни, которые я ему отправил, так что официально: я записываю альбом с Тоби, мать его, Додсоном. Наша встреча, на которой мы обсудим организационные вопросы, состоится только через два дня, так что я слоняюсь по студии, пока мама надевает свою продюсерскую шляпу.

Она работает с парнем по имени Фрэнки Стивенс, молодым соул–певцом из Филадельфии, чей лейбл попросил маму написать и спродюсировать для него трек.

В аппаратной темно, не считая свечения светодиодных индикаторов. Мама наклоняется вперед, положив одну руку на микшерный пульт, а другой обхватив наушники.

– Так, отмотай на пять секунд назад. – Когда её звукорежиссёр крутит ручку, она говорит: – Нет, прямо перед тем, как он берёт эту ноту.

Мне нравится наблюдать за ней во время работы. Это так круто.

За стеклом Фрэнки терпеливо ждёт, выглядя счастливым просто от того, что он здесь. И конечно, он счастлив. Он на пороге своего большого прорыва. Вся его музыкальная жизнь впереди. Кажется, я сейчас на том же пороге.

Мама качает головой.

– Чёрт. – Она прокручивает запись назад, давая ей поработать несколько секунд. – Да. Кажется, мы поймали эхо от монитора. Нужно перезаписать, чисто.

Вилмер, звукорежиссёр, кивает.

– Понял, Ханна.

Она нажимает на кнопку, чтобы связаться с певцом.

– Фрэнки, нужно перезаписать. Та же энергия, с самого начала. Остальное исправим в сведении, но этот трек мне нужен чистым.

– Так точно, мэм, – говорит Фрэнки в микрофон.

Мама смотрит на меня.

– Тебе, наверное, уже надоело слушать одни и те же четыре строчки снова и снова. В соседней комнате есть пианино, если хочешь поработать.

– Да, наверное, так и сделаю. Сначала возьму кофе. Тебе что–нибудь принести? Вилмер?

– Я бы выпила латте, – говорит мама, а Вилмер просит чёрный кофе.

Перед студией есть кофейня, которую все считают в тысячу раз лучше Starbucks, так что я выхожу на улицу и иду прямо к ней. Пока я жду заказ, звонит Коул, так что я отхожу от очереди, чтобы ответить.

– Ты все еще собираешься заезжать к моей маме перед моим нью–йоркским концертом в ноябре? – спрашивает он. – Потому что она спрашивает, что ты хочешь на ужин.

Тур Коула стартует через шесть недель на Мэдисон–сквер–гарден, а это значит, что я буду в первом ряду, поддерживая друга. Он навещает маму накануне концерта, и, видимо, он так много обо мне ей рассказывает, что она тоже захотела меня видеть.

Я усмехаюсь.

– Мне нужно сделать заказ на ужин за месяц вперед?

– Мама такая. Я просто скажу ей, что ты любишь любое красное мясо, да?

– Идеально. – Я смотрю на кофейню, но мой заказ ещё не готов. – Ты вообще волнуешься перед туром?

– Не–а. Скорее, взволнован. На меня сейчас начнут бросаться женщины всех сортов. Американки. Европейки. Австралийки. Эти австралийки – крутые девчонки, чувак. Они занимаются серфингом и борются с крокодилами.

– Почти уверен, что большинство из них этого не делают, но все равно круто. Когда остановка в Австралии?

– Не раньше зимы. У них, наверное, лето. У меня есть шесть недель здесь, в Штатах, прежде чем я отправлюсь за океан, – говорит он с ужасным британским акцентом. – Сначала Лондон. Ирландия. Потом Европа, а потом Австралия. Этот отрезок будет жестоким.

– Готов?

Коул усмехается.

– Всегда. Ты меня знаешь. Если я перестану двигаться, я сойду с ума.

Я киваю. Я понимаю это. Движение держит призраков на расстоянии.

Бариста выкрикивает мой заказ, так что я быстро прощаюсь и иду за ним. Я запихиваю стаканчики в картонную подставку, когда у тротуара начинается суматоха. Собирается толпа, и я понимаю, что это папарацци, все с нетерпением смотрят на дорогу. Подъезжает чёрный лимузин с полностью тонированными стёклами, за ним второй, потом третий.

Из каждой машины выходят по два здоровяка. По их поведению сразу понятно, что это телохранители. Мама не говорила, что сегодня приедет кто–то из знаменитостей, но это точно кто–то из них. Уровень защиты как у президента.

Я стою в стороне и смотрю, как один из здоровяков открывает заднюю дверь второго лимузина. Мельком замечаю фигуру в капюшоне. Серая толстовка, из–под которой выбиваются длинные каштановые кудри. Большие серьги–кольца, которые почему–то кажутся знакомыми.

Хотя дождя нет, телохранитель раскрывает зонт, и фигура ныряет под него, прежде чем поспешить к главному входу в здание в сопровождении двух других охранников. Папарацци начинают кричать.

– Молли Мэй!

– Молли Мэй!

– Сюда!

Чёрт возьми, это была Молли Мэй?

Я знаю, что она записывала здесь дуэт, который написала мама, но, как я слышал, обычно она работает в своей частной студии в Лос–Анджелесе. Интересно, почему она сегодня здесь.

Я захожу внутрь, прохожу ещё один контроль безопасности, затем отдаю маме и Вилмеру их кофе, прежде чем воспользоваться предложением занять пустую комнату с пианино.

Никогда нельзя ставить напиток на музыкальный инструмент, так что я оставляю свой кофе на подоконнике за спиной и кладу пальцы на клавиши. Я играю песню, от которой Тоби Додсон впал в экстаз, – и, как ни странно, это не «Смотритель маяка». Его любимый трек – «Останови мир», но он рекомендует сделать его акустическим. Только фортепиано, может быть, немного струнных. Мне нравится идея сделать все просто, чтобы не было ощущения, что это студийная запись, но иногда я переживаю, что моего голоса недостаточно, чтобы вытянуть трек без поддержки группы.

Я проигрываю песню, пальцы порхают по клавишам, а голос отчетливо разносится по комнате с идеальной акустикой. Я как раз дохожу до бриджа, когда замечаю какое–то движение в аппаратной. Сквозь стекло я вижу ее.

Мгновение спустя из динамика раздается хриплый голос.

– Кто ты, черт возьми, такой и почему ты так хорош?

Невольно улыбаюсь. И хотя я даже не являюсь ее поклонником, я все равно немного потрясен, когда слезаю с табурета. У меня даже ноги подкашиваются.

Поп–принцесса открывает дверь аппаратной и, покачивая браслетами, с важным видом направляется ко мне. Никто не станет отрицать, что эта женщина просто сногсшибательна: каштановые локоны, большие карие глаза, сексуальная родинка над верхней губой. Эй Джей как–то назвал её «Крошка–ракета», потому что Молли Мэй крошечная. Ростом она не выше полутора метров, но выглядит потрясающе.

На ней короткая юбка и укороченный топ, который подчеркивает ее впечатляющую грудь и пресс. Я бросаю взгляд на ее наряд и спрашиваю:

– А где толстовка и зонт?

– А?

– Я видел, как ты заходила в здание, – объясняю я. – Ты была одета в серую толстовку с капюшоном.

– О, это была не я. – Молли Мэй машет рукой, смеясь. – Это мой двойник. Мы с Антонио зашли через чёрный вход минут за тридцать до этого. Тони – мой телохранитель. – Она кивает в сторону аппаратной, где стоит огромный мужчина с ястребиным взглядом.

Я приподнимаю бровь.

– Он не переживает, что я что–то сделаю, раз мы здесь одни?

– Не–а, тот, кто так красиво поёт, не причинит мне вреда. – Её магнетические глаза скользят по мне. Сверху вниз. – Почему я тебя не знаю? Я должна тебя знать.

– Ну... я никто, – пожимаю я плечами.

– Сильно сомневаюсь. – Несмотря на флиртующие нотки в голосе, взгляд у нее проницательный, сверкающий умом.

Я застигнут врасплох её поведением. На сцене, на её распроданных стадионных шоу, она кажется легкомысленной – даже глупой. Может, это плохое суждение, но такое у меня сложилось впечатление. И она всегда гиперактивна до предела: с бахромой и яркими тенями для век, сапогами на каблуках и дикими танцевальными движениями.

Но сейчас её энергия спокойная. Сдержанная.

– Я Уайатт, – говорю я. – Уайатт Грэхем.

Она оживляется.

– Грэхем? Родственник Ханны?

– Она моя мама.

– Чёрт возьми. Ты понимаешь, что твоя мама – икона?

Когда это говорит другая икона, я невольно улыбаюсь.

– Да, она довольно крутая.

– Она написала дуэт для меня и Стило. Это один из моих любимых треков – из всех, что я пою вживую. Когда он включается, публика сходит с ума. – Молли Мэй кивает в сторону пианино. – Это она написала? Ту песню, которую ты только что играл?

– Нет. Это была оригинальная композиция Уайатта Грэхема.

Она выглядит впечатлённой.

– Ты сам пишешь всё своё дерьмо?

– Да. Я не умею работать в соавторстве. – Я с сожалением вздыхаю. – Но стараюсь.

Это заставляет её усмехнуться.

– Раньше я была такой же. Настаивала, чтобы всё писать самой. Мой первый альбом был полностью моим. Каждый трек. А на втором я буквально плакала, потому что пришлось отдать кредит продюсеру, который изменил одну строчку, и, оказывается, этого достаточно, чтобы он значился в соавторах. На третьем альбоме я отдавала кредиты уже всем, блять, подряд – потому что знаешь, что я поняла?

– Что? – Мне искренне интересен этот разговор.

– Что это самонадеянно – думать, что другим людям нечего мне предложить.

– Я и сам пришел к такому выводу, – признаюсь я. – Я только что провел месяц в Бостоне, позволяя матери указывать мне на все недостатки моей песни.

– Но от этого стало лучше, правда? – Она понимающе наклоняет голову.

– Да, – ворчу я. – Но не говори ей, что я это сказал.

Это вызывает у неё очередной довольный смешок.

– Так кто она?

– Кто–кто?

– Девушка, чья улыбка останавливает мир. О ком песня?

Боль сжимает моё сердце.

– О, просто кто–то, кого я...

Я не могу закончить. Я не знаю как.

Кто–то, кого я когда–то любил? Нет, потому что я всё ещё люблю её каждой клеткой своего существа.

Кто–то, кто когда–то любил меня?

Кто–то, с кем я создал жизнь?

Кто–то, кто не видит со мной будущего?

– Кто–то, кого я когда–то знал, – наконец говорю я.

– Прошедшее время. Мне нравится прошедшее время. – Она наклоняется и касается моей руки. Её ногти покрыты глянцевым чёрным лаком. – Как долго ты будешь в городе?

– Несколько дней. Я встречаюсь со своим новым продюсером.

– С кем? – спрашивает она.

Я неловко пожимаю плечами.

– С Тоби Додсоном.

– Ну охренеть. Тоби тебя взял? Ты записываешь альбом? – Когда я киваю, в её глазах танцует любопытство. – Когда он будет готов?

– Не знаю.

– Сколько треков?

– Не знаю.

Она снова усмехается, а потом ошеломляет меня словами:

– Давай поужинаем, пока я в городе. – Она решительно кивает, как будто это уже решённое дело.

– О. – Я моргаю. – Ладно. Конечно.

– Мой агент возьмёт твой номер.

– Молли Мэй, – прерывает голос. Её телохранитель говорит через микрофон. – Нам пора, девочка. Санчес ждёт тебя.

– Нет, я жду Санчеса, – кричит она в сторону аппаратной. Она поворачивается, чтобы подмигнуть мне. – Никогда не позволяй людям думать, что они контролируют твоё время. Они всегда ждут тебя.

– Запомню.

Пока она выходит из комнаты, я провожаю взглядом её задницу в этой крошечной джинсовой юбке. Чёрт, она симпатичная. И совсем не такая, как я ожидал.

После того как Молли Мэй и её телохранитель исчезают, я внезапно замечаю, что моя мама тоже там, наверху. Я захожу в аппаратную, гадая, сколько из этого она слышала.

– Ты понимаешь, что самая популярная поп–звезда в мире пригласила тебя на ужин? – говорит мама.

Видимо, она слышала всё.

Я пожимаю плечами.

– Думаю, она просто хочет поговорить о моём альбоме.

– О, милый, она не хочет говорить об альбоме. Это был флирт.

Я снова пожимаю плечами.

Мама всматривается в моё лицо.

– Ты говорил с Блейк?

– Тебе не нужно спрашивать меня об этом каждый день. Ответ не меняется. Нет. Она со мной не разговаривает.

Её взгляд смягчается.

– Она просто переживает тяжёлый период.

– Она думает, что я никогда её не любил.

– Дай ей время, – советует мама. – Ей нужно пережить это, смириться с тем, что случилось. Она потеряла ребёнка.

– Я тоже его потерял, – жёстко говорю я. – Но все об этом забывают, не так ли?

Она выглядит ошеломлённой.

– Уайатт...

– Забудь. Всё нормально. – Я иду обратно в студию и возвращаюсь к пианино, игнорируя обеспокоенный взгляд матери через стекло.



Перевод:





Глава




Глава

51.

Уайатт



Она заставила меня чувствовать



Октябрь

Я так и не увиделся с Молли Мэй во время поездки в Нью–Йорк. Она так и не позвонила, а я не собираюсь связываться с мировой суперзвездой и писать: «Эй... как насчёт того ужина?».

Я встретился с Тоби, который очень хочет поработать со мной в студии. Настолько хочет, что я возвращаюсь на следующей неделе, чтобы начать запись с ним. Вместо того чтобы лететь в Нэшвилл, я возвращаюсь в Бостон, чтобы побыть с родителями до возвращения в Нью–Йорк. Провожу время с нашими собаками, Коротышкой и Бержероном, хотя мне грустно видеть, что Бержерон, наш энергичный хаски, стал менее подвижным. Он стареет, и мысль о том, что его больше не будет рядом и он не будет ходить за мной по пятам, пристально и настороженно глядя на меня… Разбивает сердце.

Но ничто не вечно, верно?

Всё заканчивается, и все, черт возьми, уходят.

Я выхожу на нашу просторную каменную террасу, чувствуя себя более меланхолично, чем обычно. Впервые за несколько недель пью пиво и курю, и это напоминает начало лета, когда я был полной развалиной. Пил пиво по утрам, курил одну сигарету за другой, хандрил и срывался по любому поводу.

Может ли человек так сильно измениться за столь короткий срок? Стать другим? Потому что я чувствую себя другим. Это правда так.

Она изменила меня. И, думаю, к лучшему. Хотел бы я сказать это ей, но мои последние несколько сообщений остались без ответа. Я беспокоюсь, что она наказывает меня за то, что я не писал ей почти три недели после того, как мы уехали из Тахо, но я сделал это ради нее. Я пытался дать ей время на скорбь и исцеление, хотя сама мысль держаться на расстоянии убивала меня.

В последний раз, когда Джиджи связывалась с ней, Блейк сказала, что сосредоточилась на учебе. Вопреки моему желанию, Джиджи упомянула о неотвеченных сообщениях, на что Блейк сказала, что, по ее мнению, нам нужно пространство друг от друга. Конечно, мне было больно это слышать.

Джиджи сказала, что она хотя бы лучше звучала – менее подавленно. Надеюсь, это правда. Мне невыносима мысль о том, что ей грустно, а меня нет рядом, чтобы ей помочь.

– Привет. – Папа выходит на улицу, держа в руке бутылку пива. На нём толстовка «Брюинз», его волосы влажные после душа.

– Привет, – говорю я.

Он садится за столик на террасе, ставя бутылку на колено. Какое–то время он молчит, просто уставившись в темный двор. Затем вздыхает.

– Твоя мама кое–что сказала на днях.

Я смотрю на него.

– Что?

– Она сказала, что ты считаешь, будто никому нет дела до твоей потери.

Чёрт возьми.

– Нет, не смотри так. Она не пытается лезть в твои дела или заставлять тебя говорить об этом.

– Значит, это не она послала тебя сюда?

– Нет. – Он усмехается. – Если честно, она велела мне ничего не говорить. Но я должен был, потому что это нужно было сказать.

– Что именно?

Он делает еще один вдох, выглядя немного встревоженным.

– Я просто хочу, чтобы ты кое–что понял. О том, что значит быть мужчиной.

Я опускаюсь в кресло напротив него, хмурясь.

– Что ты имеешь в виду?

– На нас оказывается большое давление. Мы должны быть сильными, обеспечивать семью. И даже сейчас, когда женщины являются кормильцами семьи, а мужчины остаются дома, это ожидание всё ещё существует. Люди не хотят видеть, как мужчины ломаются. Ни один мужчина не показывает эмоции, не расплачиваясь. – Он делает паузу, как будто тщательно подбирает слова. – Но ты тоже понёс потерю. Может, твоё тело не проходило через это, не ты был в больнице, но ты всё равно что–то потерял. И это нормально – грустить об этом.

Моё горло болезненно сжимается.

– Мне кажется, я не должен. И мне кажется, у меня даже не было времени это пережить, понимаешь? Я едва успел свыкнуться с мыслью о том, что стану отцом, как у меня отняли эту возможность.

– Да, я понимаю.

– В больнице Блейк сказала, что потеря ребёнка заставила её понять, что она склонялась к тому, чтобы оставить его. Честно, думаю, меня бы это устроило. И вся эта гребаная ситуация становится печальнее, потому что мы так и не приняли решение. Его у нас украли.

– Его не украли. Просто не дали. Всё случается тогда, когда должно случиться, – тихо говорит папа. – Люди, которых ты встречаешь, ситуации, с которыми сталкиваешься, травмы, которые переживаешь… Всё происходит так, как и должно происходить.

– Опять судьба? – с иронией говорю я.

– Не судьба. Просто жизнь.

Долгая, мучительная тишина опускается на террасу. Мое сердце на последнем издыхании; оно болит уже столько недель, что я не понимаю, как оно еще бьется.

– Она не хочет со мной разговаривать.

Он точно знает, кого я имею в виду.

– Ты пробовал ей звонить?

– Да. Пару раз. И много писал. Но она сказала Джиджи, что ей нужно пространство.

Папа отмахивается.

– Попробуй ещё раз.

– Но она не хочет...

– Уайатт, я ценю, что ты хочешь прислушиваться к женщинам, но, могу сказать тебе по опыту: иногда они говорят, что хотят быть подальше от тебя, а на самом деле хотят, чтобы ты держал их за руку. Чтобы был рядом.

– Она всё закончила. Я не собираюсь заставлять её любить меня. – Господи. Как жалко это звучит вслух.

– Но ты любишь её.

– Чертовски сильно. Но я не могу заставить ее поверить мне.

Между нами снова повисает молчание, на этот раз более короткое, потому что следующие слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их сдержать.

– Я играл в хоккей этим летом.

Он поворачивается в мою сторону.

– Где?

– В новом общественном центре у библиотеки. Там хороший каток.

– Отличный каток, – соглашается он. – Воздух там такой свежий.

– Ты имеешь в виду холодный, пап. Воздух там чертовски холодный.

Он усмехается.

– Мне это нравится.

– Я знаю, что тебе нравится. – Мой голос становится хриплым. – Прости, это не то, чем я хочу заниматься.

– Что?

– Хоккей. Я знаю, как сильно ты хотел, чтобы я пошёл по твоим стопам. – Чёрт, как одна бутылка так развязала мне язык? – Я долгое время чувствовал, что недостаточно хорош.

Папа выглядит шокированным.

– О чём ты говоришь, в смысле недостаточно хорош? Уайатт...

– Нет, дай закончить. Я всегда чувствовал, что подвёл тебя. Разочаровал тем, что решил уйти из команды в старших классах, хотя, наверное, мог бы неплохо играть.

– Не наверное, а точно, – поправляет он. – Но вот в чём дело с хоккеем, Чемпион. Ты можешь быть технически совершенен, обладать всеми навыками великого игрока. Но если у тебя не лежит душа к этому, какой смысл? – Он делает быстрый глоток пива. – Я послушал твою песню.

– Какую?

– «Смотритель маяка». – Он склоняет голову набок, глядя на меня. – Она заставила меня кое–что почувствовать.

Я не могу сдержать смешок. Может, мой отец и не самый красноречивый человек, когда дело доходит до объяснения, почему ему нравится та или иная музыка, но я понимаю, что он имеет в виду.

– Ты талантлив, – продолжает он. – И твое сердце принадлежит музыке. А не хоккею.

– Тебе правда всё равно, что я не захотел играть профессионально?

– Слушай, когда мы с твоей мамой говорили о воспитании детей, мы сошлись во мнении, что хотим показать им то, что любим сами. Хоккей. Музыку. И если бы наши дети тоже полюбили эти вещи, это было бы бонусом. – Он пожимает плечами. – У меня есть хоккеист. Черт, да твоя сестра играет лучше меня.

– Говорит многократный обладатель Кубка Стэнли.

– Стэн более дисциплинирована. – Он улыбается. – А ты, в конце концов, проникся страстью твоей мамы. Но, видишь ли, дело вот в чем: даже если бы ты решил, что любишь, ну, не знаю, инженерное дело или оригами, мы бы все равно за тебя болели. Мне все равно, что ты делаешь, главное, чтобы тебе это нравилось. Я горжусь тобой, всегда. Несмотря ни на что.

– Спасибо, пап. – Мои глаза горят, так что я прогоняю слёзы огромным глотком пива.

– Что касается Блейк, если ты любишь её, не сдавайся. Навести её, прежде чем уедешь в Нью–Йорк, – предлагает он. – Принеси цветы, напиши письмо, что угодно, чтобы показать ей, что ты говорил серьёзно.

Он прав. Я должен увидеть её хотя бы раз, прежде чем уеду из города на неопределённый срок. Насчёт цветов не уверен, но...

Я знаю одну вещь, которая гарантированно откроет мне дверь.





Я не еду сразу в Гастингс. Сначала останавливаюсь в городе, паркуюсь на улице и молюсь, чтобы меня не увезли на эвакуаторе. В вестибюле я называю портье свое имя. Он берет телефон, быстро кому–то звонит, и я удивляюсь, когда он разрешает мне подняться.

Поднимаюсь на лифте на двадцать третий этаж и решительно иду к квартире 2301. Дважды громко стучу в дверь. Долго ждать не приходится.

Дверь распахивается, являя самодовольного питчера в толстовке без рукавов.

Господи. Этот парень – худший. Кто вообще носит толстовку без рукавов?

Айзек закатывает глаза при виде меня.

– Что ты здесь делаешь, Грэхем?

По крайней мере, он меня помнит. Мы встречались всего раз, когда Блейк привезла его на озеро Тахо в первый год их отношений. Он мне не нравился тогда, не нравится и сейчас.

– Она послала тебя умолять меня принять ее обратно? – насмехается он.

Я сжимаю челюсть. И кулаки. Но заставляю себя держать их по бокам.

– Я за Горячим Парнем, – говорю я ему.

У него отвисает челюсть.

– Серьёзно?

– Абсолютно.

Айзек сверлит меня взглядом. Я даже не моргаю. Я из хоккейной семьи. Я могу справиться с парнем, чья единственная задача – бежать по прямой и не запачкать обтягивающие штаны травой.

– Бро, – говорит он. – Это тостер.

Я скалю зубы в подобии улыбки.

– И всё же... вот мы здесь.





Глава 52. Блейк




Только ты и я



Стук в дверь застаёт меня врасплох. Дедушка всё ещё на игре по керлингу, поэтому я вскакиваю с дивана и иду открывать. Я хмурюсь, открывая дверь, уже готовая разозлиться на того, кто решил заявиться без предупреждения после восьми, поэтому замираю, увидев на крыльце Уайатта.

С Горячим Парнем в руках.

Мой рот открывается от шока. Я перевожу взгляд с тостера на его разбитые костяшки, затем поднимаю глаза к его лицу.

– Что ты сделал?

Уайатт пожимает плечами.

– Он усложнил задачу больше, чем нужно.

Вопреки себе, я смеюсь.

– О боже. Заходи.

Он входит в дом, но не проходит дальше прихожей. Он протягивает мне Горячего Парня, и я с благодарностью принимаю тостер, окинув взглядом Уайатта. Он хорошо выглядит. Очень хорошо. Боже, я скучала по каждому сантиметру этого прекрасного лица.

Я с облегчением вижу, что на нём нет синяков. Насколько я могу судить, все повреждения ограничиваются костяшками, что обнадёживает. Надеюсь, он ударил Айзека по его глупому, ворующему тостеры лицу.

– Не могу поверить, что ты дрался с ним из–за тостера.

Губы Уайатта дёргаются в подобии улыбки.

– Ну, ты с ним всё лето воевала. Моя разборка длилась минуты четыре.

Мне хочется его отругать, но я не могу. Я слишком тронута тем, что он сделал. И слишком засмотрелась на то, как он прекрасен.

– В общем. Это всё, зачем я пришёл. Просто хотел занести его. – Он поворачивается к двери.

– Подожди.

Слово вылетает прежде, чем я успеваю его остановить.

Взгляд Уайатта возвращается ко мне.

– Не хочешь остаться, выпить или еще что–нибудь? В смысле, это самое меньшее, что я могу сделать после того, как ты подрался с моим бывшим в мою честь.

Он колеблется. Потом его взгляд смягчается, и он кивает.

Мы идем на кухню, и я понимаю, что у меня нет ничего, кроме красного вина. Дедушка Тим почти не пьет, но держит наготове несколько бутылок мерло для гостей.

– У нас только красное, – говорю я.

– Я выпью бокал.

Я наливаю нам обоим и протягиваю ему бокал. Мы стоим по разные стороны барной стойки. Мой взгляд снова падает на его правую руку, на разбитые костяшки пальцев.

– Наверное, тебе не стоило этого делать, – с сожалением говорю я. – Айзек злопамятный.

– Я бы сделал это снова.

Пьянящий вкус обволакивает язык и стекает по горлу, но не расслабляет. Тишина, повисшая на кухне, напряжённая и гнетущая. Густая от всего, что случилось в прошлый раз, когда мы виделись; тяжёлая от того, что мы потеряли; искрящаяся от того, чего я всё ещё так сильно хочу.

Я так скучала по нему. Настолько, что физически чувствую, как болит грудь.

– Как там учёба? – наконец спрашивает он.

Я сглатываю. Похоже, мы будем вести светскую беседу.

– Ужасно, – признаюсь я. – Мне скучно и противно. На этой неделе у меня встреча с научным руководителем, чтобы обсудить возможные варианты.

Уайатт хмурится.

– Какие варианты?

– Досрочный выпуск. Возможно, у меня будут зачеты за те два летних курса, которые я прослушала на втором курсе. А если нет, то, может быть, я смогу закончить год онлайн, вместо того чтобы посещать занятия. Мне просто так надоело находиться в кампусе.

– А как же сестринство?

– Я практически отошла от дел. Я пыталась официально выйти из сестринства, но Шей – наш новый президент – не позволила. – Я закатываю глаза. – Она сказала, что это плохо отразится на репутации «Дельта Пи». Так что я по–прежнему являюсь сестрой и должна платить взносы за год, но меня не заставляют участвовать в каких–либо мероприятиях.

– Наверное, это хорошо.

– Да. – Я смотрю на него поверх бокала. – Как продвигается работа над альбомом?

– Начинаем записывать на следующей неделе. Я нервничаю, – признаётся он.

– У тебя всё получится.

На кухне снова воцаряется тишина. Мы пьем под гудение холодильника, и молчание затягивается так надолго, что мне приходится отвести взгляд.

Он нарушает тишину первым, его низкий, хриплый голос прорезает напряжение.

– Ничего не изменилось, Веснушка.

Я ставлю бокал, потому что рука слишком дрожит.

– Что ты имеешь в виду?

– С моей стороны ничего не изменилось. Я всё ещё люблю тебя. Всё ещё хочу быть с тобой. Я просто жду, когда ты скажешь, что тоже этого хочешь.

У меня перехватывает дыхание, в груди все сжимается от боли.

– Это не так просто.

– Да, просто. – Разочарование пронизывает его слова. – Я любил тебя на Тахо. И я люблю тебя сейчас, здесь. Всё, что тебе нужно – это... поверить мне.

– Я не знаю, во что верю. Я всё ещё такая, блин, развалина. Моя голова постоянно кружится. Гормоны скачут. Я всё время плачу. Я даже не могу понять, реальны ли мои чувства.

В его глазах читается боль.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь, любишь ли ты меня?

От беспомощности у меня сводит живот. Я кладу обе руки на столешницу, чтобы успокоиться.

– Я говорю, что я на эмоциональных качелях, и пока снова не почувствую себя собой, не могу быть уверена в том, чего хочу. И не могу дать ответы.

На мгновение его лицо напрягается, но потом он сглатывает и расслабляет челюсти. Уайатт медленно сокращает расстояние между нами.

Я прерывисто вздыхаю, разрываясь между тоской в груди и гнетущим грузом сомнений. Он никогда не говорил мне, что любит меня, до того, как я забеременела. Он утверждает, что чувствовал это, но мой разум твердит, что это неправда, и тьма внутри меня хочет оттолкнуть его за это.

Но когда он медленно приближается, и я шепчу: «Уайатт», я не уверена, прошу ли я его подойти ближе или остановиться.

Он убирает прядь волос с моего лица, и его прикосновение такое нежное, такое осторожное, что я едва сдерживаю слезы.

– Скажи мне уйти, – хрипло говорит он.

Я не говорю.

Не могу.

Вместо этого я протягиваю руку и провожу пальцами по его подбородку, чувствуя, как он напряжен.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

Этого достаточно. Я моргаю, и его губы оказываются на моих. От него пахнет вином и едва уловимым дымом, и я гадаю, не вернулся ли он к этой привычке. Если так, то, надеюсь, не из–за меня.

Его губы скользят по моим, и я сбита с толку его поцелуем. Он такой медленный, такой осторожный. Я никогда не чувствовала от Уайатта такой сдержанности.

– Поцелуй меня по–настоящему, – шепчу я. – Как раньше. Пожалуйста.

Эта просьба, кажется, разрушает его. Со сдавленным звуком он целует меня снова, на этот раз глубже, и моё тело загорается под его прикосновением. Я приоткрываю губы, и его язык скользит внутрь. Когда он касается моего, электрический разряд пронзает меня.

Когда он отстраняется, моё дыхание застревает в лёгких. Боже, какой у него взгляд. Как будто я – единственное, что имеет для него значение во всём мире. Или, может, я просто проецирую то, что хочу видеть, но мне всё равно.

– Пойдём в мою комнату, – говорю я.

– Ты уверена?

Уверена ли я? Нет.

Это плохая идея? Вероятно.

Собираюсь ли я его остановить? Ни за что.

Вместо ответа я беру его за руку и тяну к лестнице. Мы не произносим ни слова, поднимаясь в мою спальню. Я закрываю и запираю дверь, и мы стоим в тусклом свете ночника, который я забыла выключить раньше, глядя друг на друга.

Я скучала по тебе. Слова жгут язык. Но я не думаю, что смогу произнести их вслух, не дав волю эмоциям.

Он делает шаг ко мне, обхватывая моё лицо обеими руками. И снова прижимается ко мне губами. Он ведет ими по моей челюсти, спускается к шее, и от каждого поцелуя у меня перехватывает дыхание. Но он теряет контроль. Я чувствую это по тому, как он запускает пальцы в мои волосы и тянет их, чтобы приблизить мои губы к своим. Я слышу это по стону, который вырывается из его груди, когда мой язык оказывается у него во рту.

– Я скучал по тебе, – шепчет он между поцелуями. Его дыхание прерывистое. – Так чертовски сильно скучал.

Я не отвечаю тем же. Просто целую его снова, и он прижимается своим телом к моему, будто в мире недостаточно места, чтобы мы существовали порознь. Когда я чувствую его эрекцию у своего живота, издаю беспомощный, жадный стон.

– Позволь мне позаботиться о тебе сегодня, – говорит он. – Я хочу, чтобы ты просто... отпустила себя. Ничто другое сейчас не важно. Только ты и я, ладно?

Волна жара прокатывается по мне.

– Ладно, – шепчу я.

Я ложусь на кровать, а он нависает надо мной, медленно раздевая меня, стягивая спортивные штаны, трусики, свитер. С каждым обнаженным дюймом его дыхание становится все тяжелее.

– Ты прекрасна, – просто говорит он.

Следом слетает его одежда, и затем его тёплое, обнажённое тело накрывает моё, мозолистые руки скользят по моей голой коже в медленных, дразнящих ласках. Его губы находят мою шею, зубы касаются чувствительного места за ухом.

Я закрываю глаза и теряюсь в ощущениях. В ощущении его рта на моей груди, его языка, дразнящего сосок. Он совсем не торопится, но за каждым поцелуем, каждым прикосновением чувствуется неотложность, будто он заставляет себя замедляться.

– Скажи, чего ты хочешь, – шепчет он.

– Я хочу тебя. – Я сглатываю. – А ты?

Его глаза полны эмоций, когда он приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня.

– Я хотел тебя так долго, что уже не помню, каково это – хотеть чего–то другого.

От его слов у меня кружится голова, но он не дает мне времени их осмыслить. Он спускается поцелуями вниз по моему телу, гладит ладонями внутреннюю поверхность бедер, а затем нежно раздвигает мои ноги. Опускает голову и нежно целует мою киску. Затем нежно обводит языком клитор, и я ахаю.

Он смотрит на меня своим тёмным, напряжённым взглядом.

– Хорошо?

– Да. – Я почти смущаюсь от того, как быстро это слово срывается с моих губ.

Он улыбается, прежде чем снова опустить голову и продолжить свою медленную и усердную работу по моему уничтожению. И у него это получается. Он ласкает меня до тех пор, пока я не теряю рассудок. Длинные движения сменяются дразнящими прикосновениями, его губы обхватывают мой клитор и посасывают его, заставляя меня стонать от удовольствия.

К тому времени, когда он надевает презерватив и скользит внутрь, я – оголённый провод, ждущий искры. И искра приходит в виде его члена, заполняющего меня до конца. Я кончаю от этого первого глубокого толчка, выгибаясь под ним. Мой оргазм лишь побуждает его двигаться быстрее, вколачиваться в меня, не отрывая взгляда от моего лица.

Тебе бы не понравилось, как много я бы от тебя хотел. Как много бы взял.

Его признание, сделанное в начале лета, жжёт мой мозг.

Он ошибается. Мне это не не нравится.

Но это пугает меня.

Я не свожу с него глаз, пока он кончает, и от удовольствия его взгляд темнеет, а из груди вырывается низкий хриплый стон. После он падает на меня, и я обнимаю его. Я лежу под ним, задыхаясь не только от его тяжести, но и от бури эмоций, охватившей нас обоих.

Почувствовав влагу на своем плече, я понимаю, что не только я пережила нечто особенное.

– Эй, – говорю я, проводя пальцами по его волосам. – Ты в порядке?

Его широкое тело дрожит, и моё горло сжимается, когда он поднимает голову и я вижу его слёзы, его покрасневшие глаза.

– Мы потеряли нашего ребенка, Блейк. – Его голос срывается, и мое сердце тоже. Разбивается надвое. Потому что это последнее, что мне нужно сейчас услышать. И вообще когда–либо.

От невыносимой боли я вырываюсь из его объятий и выбираюсь из–под него. Он переворачивается на спину, закрывает глаза предплечьем и тяжело дышит.

Не знаю, что со мной не так. Почему я не могу его утешить. Разумная часть моего мозга знает, что он тоже понес утрату. Это касается не только меня. Это была наша потеря. Не только моя.

Но у меня нет сил на это. Нет сил нести это за нас обоих. Мне вдруг стало трудно дышать. Слезы льются ручьем, пропитывая мои щеки и подушку, когда я прижимаюсь к ней лицом.

Поняв, что я рыдаю, Уайатт скользит позади меня и обнимает моё дрожащее тело.

– Прости, – говорит он, уткнувшись мне в волосы. – Мне не стоило этого говорить. Пожалуйста, не плачь.

Но я не могу остановиться. Я плачу еще сильнее, потому что сегодня меня переполняют не только печаль, но и чувство вины. Потому что я недостаточно сильна, чтобы разделить горе Уайатта. Я едва справляюсь со своим.

– Тебе пора, – выдавливаю я.

Он только крепче обнимает меня.

– Нет. Я не оставлю тебя в таком состоянии.

Каким–то образом я нахожу силы выскользнуть из его рук. Я нащупываю одежду, натягивая штаны.

– Тебе нужно идти. Мы сейчас не можем помочь друг другу.

– Можем.

– Нет, Уайатт. – Вина жжёт моё горло. – Это нечестно по отношению к тебе. Ты так сосредоточен на заботе обо мне, что у тебя даже не было возможности пережить эту потерю и справиться со своим горем. А я едва держусь сама, не говоря уже о нас обоих.

Уайатт садится на кровати. Он выглядит уставшим. Опустошённым.

Я натягиваю свитер через голову, готовая рухнуть на пол и снова разрыдаться.

– Мой дедушка скоро вернётся, – наконец говорю я.

Спустя мгновение Уайатт тянется за боксерами.

– Тогда не буду тебе мешать.

Хотя моё сердце кричит от боли, я позволяю ему уйти.

Потому что, если я буду умолять его остаться, это будет несправедливо по отношению к нам обоим.





Глава 53. Уайатт




Я ненавижу ошибаться



Ноябрь



Завтра вечером у меня небольшой благотворительный концерт в Нэшвилле, и одна птичка напела мне, что ты в городе. Я пришлю за тобой машину. – ММ



Она подписывается «ММ». Я удивленно приподнимаю бровь. Я пришлю за тобой машину. С ее стороны самонадеянно полагать, что я захочу прийти или что у меня будет на это время.

Конечно, ответ на оба вопроса – да.

И, видимо, судьба этого хочет, потому что в эти выходные я как раз возвращаюсь в Нэшвилл, чтобы собрать вещи в своей квартире. Первый черновик моего альбома готов, и я собираюсь снять жилье в Нью–Йорке, пока мы с Тоби дорабатываем его. Я в восторге от того, как все складывается.

Я откладываю в сторону скотч и быстро отвечаю Молли Мэй, что согласен.

Моё мнение о поп–принцессе, с её огромной интернет–аудиторией и платиновыми альбомами, в общем–то, не изменилось. Мне всё ещё не нравятся её блестящие, перепродюсированные хиты, но при личной встрече в ней было что–то такое, что меня зацепило. Её интеллект, её юмор. Она казалась классной. Плюс, тот факт, что моя мама её любит и даже написала для неё трек, для меня многое значит. Возможно, музыка Молли Мэй не в моем вкусе, но я доверяю маминому мнению о людях.

Как и было обещано, на следующий вечер за мной заехала машина. Место проведения спрятано в старом отеле в центре города, мероприятие проходит в большом бальном зале со столами, украшенными изысканными золотыми аксессуарами, и сценой, освещённой сотнями свечей.

Меры безопасности очень строгие, что, как я начинаю понимать, обычное дело для такой, как Молли Мэй. Я читал, что в прошлом году ей пришлось давать показания на суде по делу одного из ее предполагаемых преследователей. Одного из... Не могу представить, каково это – жить, постоянно опасаясь, что какой–нибудь обезумевший фанат убьет тебя и сделает себе костюм из твоей кожи.

Я проскальзываю в бальный зал после того, как охрана обыскивает меня у двери. На мне костюм, и я даже уложил волосы в некоторое подобие не–беспорядка. Я осматриваю комнату, не зная, где встать или с кем говорить. Я ожидал много представителей индустрии, но, кажется, здесь в основном обычные люди. Пожилые женщины. Много женщин. На вывеске в вестибюле было написано, что благотворительная организация называется «Фонд поздних лет».

Я замечаю её у сцены, она смеётся с двумя пожилыми женщинами. Её тёмные волосы собраны в художественный беспорядок, на ней струящееся золотисто–жёлтое платье, которое невероятно смотрится на её бронзовой коже. Оно облегает каждый изгиб ее тела, а асимметричный подол открывает большую часть бедра.

Молли Мэй машет мне рукой, словно мы старые друзья.

– Уайатт!

Она отделяется от группы и неторопливо подходит ко мне. На ней черные туфли на каблуках с ремешками, которые обхватывают лодыжки.

– Посмотри на себя, – тянет она. – Ты хорошо выглядишь в приличной одежде. Мне нравится весь этот чёрный. Очень по–джонникэшовски (прим. пер.: отсылка на Джонни Кэша. Вы поняли, да?).

Я одёргиваю воротник рубашки.

– У меня сложные отношения с цветом, – отвечаю я, и она смеётся.

Подходит официант, его поднос уставлен не бокалами для шампанского, а маленькими стаканчиками с чем–то янтарным.

– Тема бурбона, – поясняет Молли, усмехаясь.

– Что это за благотворительная организация? – спрашиваю я, принимая стаканчик.

– Они собирают деньги на уход за пожилыми, с акцентом на женщин. Я помогала им и в прошлом году. Обедала с председательницей, и она рассказывала, что в большинстве домов престарелых женщин больше, чем мужчин. Потому что мужчины, в среднем, умирают раньше. Многие из этих женщин, особенно замужние, внезапно оказываются одни в этих местах, страдая от деменции, болезни Альцгеймера или других недугов.

– Это очень печально.

– Я знаю. Моя бабуля в похожей ситуации, – говорит мне Молли Мэй. – Так что это для меня своего рода личное дело.

Мы еще немного болтаем о благотворительности, но вскоре я отвлекаюсь, потому что до сих пор не понимаю, зачем она пригласила меня сегодня вечером.

– Кажется, тебе скучно.

Я смотрю на её насмешливое лицо.

– Прости. Я просто... задаюсь вопросом, зачем я здесь, – признаюсь я.

– Поняла. Ты из тех, кто сразу переходит к делу. – Она отпивает бурбон, привлекая моё внимание к своим красным губам. – Я подкупила Тоби, чтобы он прислал мне несколько треков с твоего альбома.

Я прищуриваюсь.

– Он прислал?

– О да, этот мужчина сделает для меня что угодно. – Она подмигивает. – Как и большинство мужчин. Но я слушаю их без остановки и...

– Молли Мэй, – прерывает кто–то. – Мне нужно ненадолго украсть тебя. Вероника умирает от желания познакомиться!

Я сдерживаю разочарование, когда она убегает. Я вынужден провести следующие пятнадцать минут в ожидании её возвращения. Почти допиваю бурбон, когда она возвращается.

– Почему тебя никто не называет просто Молли? – с любопытством спрашиваю я.

– Потому что меня зовут Молли Мэй. Технически, это одно слово. В моем свидетельстве о рождении есть дефис. Молли–Мэй Ривера. – Она усмехается. – Спасибо ирландской маме и пуэрториканскому папе. Если меня называют по прозвищу, то обычно Мол. В общем, к делу. Я хотела...

Но тут мы слышим:

– Молли Мэй, ты выходишь.

Она снова останавливается.

– Чёрт. Подожди. Время сиять.

У меня кружится голова, пока я наблюдаю, как она неторопливо идет к сцене. Я болтаю с помощником одного из руководителей звукозаписывающей компании, пока мы ждем начала ее выступления. Он шепчет, что вход на это мероприятие стоит десять тысяч долларов с человека. Господи Иисусе.

В зале воцаряется тишина. Обстановка интимная и соблазнительная: столики со свечами и бархатные канаты. На сцене нет группы, только пианино, гитарист на табурете, виолончелист и множество свечей. Это меня удивляет. Выступления Молли, как правило, настолько постановочны, что кажется неправильным наблюдать, как она выступает на такой простой сцене в своем элегантном желтом платье. Никакой автонастройки, никаких танцоров на подтанцовке, никакой пиротехники. Только она и микрофон.

И, чёрт возьми, она хороша. Она проникновенно и чувственно исполняет песню Пэтси Клайн, а затем переходит к одной из своих песен, только в акустическом варианте.

На мгновение мне приходится стиснуть зубы, потому что я терпеть не могу ошибаться. К тому же я чувствую себя мудаком. Эта женщина талантлива. Я годами считал ее бездарной поп–певичкой, а оказалось, что ее талант превосходит все мои ожидания.

Когда её выступление заканчивается, она сходит со сцены и проводит следующие тридцать минут, болтая с гостями, принимая потоки похвалы и перелетая от группы к группе как профессионал. Я понимаю, почему ей заплатили большие деньги за участие. Она, наверное, зарабатывает кучу денег для этой организации.

Наконец, она подходит ко мне у стола с благотворительным аукционом.

– Ну что? – спрашивает она, наклонив голову.

Я наклоняю свою.

– Что «ну что»?

– Тебе понравилось моё выступление?

– Оно было невероятным.

Она кивает, а затем непринуждённо говорит:

– Хочешь выступить на разогреве в моём туре?

– Прости, что?

– Это я и пыталась тебе сказать. Парня, который был у меня на разогреве, задержали за вождение в нетрезвом виде на прошлой неделе.

– Стило Льюиса? – удивлённо спрашиваю я.

– Ага. Это хреново. Так что мы ищем замену. – Она пожимает плечами. – Думаю, это будешь ты.

– Ты серьёзно?

– Как никогда. Ты согласен?

Я всё ещё борюсь с шоком. Даже в самых смелых мечтах я не ожидал, что Молли Мэй, крупнейшая поп–звезда в мире, пригласит меня с собой в тур.

– Но... – У меня голова идёт кругом. – Наши стили...

– Как день и ночь? – подсказывает она.

– Ну, да.

– Поэтому я и хочу тебя. – Она подмигивает, и у меня возникает ощущение, что эта фраза имеет двойной смысл. – Я всегда беру на разогрев авторов–исполнителей. Это помогает подготовить аудиторию, прежде чем погрузить их в хаос.

Я не могу не улыбнуться, потому что видел отрывки её туров. Огонь, пиротехника, подтанцовка в латексе.

– Мне понравилось то, что прислал Тоби. Эти треки. Особенно «Смотритель маяка». – Она вздрагивает. – Медленно в нужных местах, мрачно там, где необходимо, а потом ты выходишь на последний припев, и, боже мой. Такой баланс сложно соблюсти, но у тебя это отлично получается. И не последнюю роль играет то, что у тебя такое... – она неопределённо машет в мою сторону, – лицо.

– Моё лицо? – переспрашиваю я с ухмылкой.

– Ты горяч, – откровенно говорит она. – А нам нужно осчастливить этих натуралочек и геев. Дать им немного услады для глаз.

– Ты прямо заманиваешь меня в этот тур.

Она смеётся.

– Мне не нужно заманивать. Ты уже говоришь «да».

Я усмехаюсь.

– Правда?

– Ну, было бы глупо сказать «нет».

Её снова зовут, и она уходит, оставляя меня в смятении от этого предложения.

Молли Мэй хочет, чтобы я выступал у неё на разогреве. Мне это снится? И я действительно скажу «да»? Я годами высмеивал её песни как претенциозный мудак, утверждая, что это не настоящая музыка. Я буду выглядеть как лицемер, если присоединюсь к её туру.

Но я только что видел, как она выступает без всяких эффектов, вспышек и трюков, и я достаточно взрослый, чтобы признать, что был неправ. Она – музыкант.

И, как она сказала...

Было бы глупо сказать «нет».





Три часа спустя бальный зал почти опустел. Я ожидаю, что Молли Мэй вот–вот заберут телохранители. Я уже направляюсь к выходу, гадая, отвезёт ли меня домой та же машина, что и привезла.

Молли Мэй замечает, что я собираюсь уходить, и отрицательно качает головой. Затем она подзывает своих телохранителей и что–то им говорит. Через несколько минут все, кто был рядом, покидают зал – двери за ними закрываются.

– Ничего себе, – говорю я ей, когда она подходит. – Ты умеешь очищать комнату.

– Практика. – Она тянет меня за руку, направляясь к роялю на сцене. – Давай. Музыка зовёт, – дразнит она. Я смотрю, как она опускается на банкетку, шелк ее платья струится вокруг коленей и лодыжек. – Давай сыграем что–нибудь.

Пожав плечами, я присоединяюсь к ней, и следующие несколько минут мы перебираем мелодии и гармонии, пока не находим ритм. Мы поём дуэтом песню, которую моя мама написала для Молли Мэй и Стило Льюиса, и я немного ошеломлён – мы звучим как настоящий дуэт. Наши голоса хорошо сочетаются: её – богатый, с удивительной нежностью. И снова чувствую себя куском дерьма из–за того, что считал её бездарной.

Последние аккорды песни эхом разносятся по бальному залу. Молли Мэй поворачивается в мою сторону, ее карие глаза с нежностью смотрят на меня.

Затем она меня целует.

Это смело и неожиданно. Её рот движется против моего так, будто она точно знает, чего хочет, и я колеблюсь только мгновение, прежде чем целую её в ответ, поддаваясь дразнящим движениям её языка.

– Чёрт, ты хорошо целуешься, – бормочет она.

Я углубляю поцелуй и пытаюсь притянуть её ближе, но она смеётся и вскакивает. Клавиши из слоновой кости звенят под её бёдрами, когда она забирается на глянцевую чёрную крышку рояля. Она поднимает меня на ноги и притягивает моё тело к себе. Её платье задирается, когда она обхватывает меня ногами.

– Ты уверена? – бормочу я у ее подбородка.

– Не стала бы очищать комнату, если бы не была уверена.

Наши губы снова соприкасаются, на этот раз более грубо. Я провожу руками по изгибам ее позвоночника, поглаживая обнаженную кожу, которую не скрывает платье с открытой спиной. Она с готовностью отвечает, стягивая с меня рубашку. Но когда она просовывает руку между нами, то обнаруживает, что я совершенно не возбужден.

Она отстраняется, тяжело дыша. Ее помада размазалась. Зрачки расширены

– Что не так?

Я сглатываю, всё ещё сжимая её бёдра.

– Чёрт. Прости.

Теперь она хмурится.

– Я хочу этого хотеть, – говорю я с тяжёлым вздохом.

– Но?

– Но не хочу. На самом деле. – Мои руки падают по бокам. – Я люблю другую.

Я отхожу от пианино и запускаю пальцы в волосы. Что, чёрт возьми, со мной не так? Мы с Блейк закончили, а тут красивая женщина развалилась на гребаном рояле и хочет заняться со мной сексом.

Но я не могу заставить своё тело или сердце сотрудничать. Они даже не противоречат друг другу – они в идеальной гармонии в том, что я не хочу этого делать. Целовать её было приятно всего десять секунд, прежде чем стало пустым, бессмысленным, как попытка разжечь огонь мокрыми спичками.

Проходит долгое мгновение, прежде чем Молли Мэй издаёт короткий смешок и вытирает уголок рта.

– Господи, вы, музыканты. Вечно у вас что–то кровоточит.

– Прости, – хрипло говорю я.

– Не надо. – Она соскальзывает с пианино, поправляя платье так, будто то, что произошло между нами, не было чем–то особенным. – Честно, мне было больше любопытно, соответствует ли рот голосу.

Мой смех в ответ – смесь вины и облегчения.

– Наверное, я выбываю из тура? – остроумно замечаю я.

– Ни за что. – Она сверкает озорной улыбкой. – Такое сексуальное напряжение делает шоу отличными. Я уже предвижу как минимум один дуэт. К тому же, я сплю с одним из парней в группе, и он не влюблён в другую. – Она делает шаг ко мне и поправляет лацкан моей рубашки. – Тебе можно будет привести кого–нибудь, кстати.

Я моргаю.

– Что?

– Мой барабанщик всегда берёт с собой девушку. Ничего страшного, если ты захочешь пригласить ту девушку, в которую влюблён. Если она не против полгода жить на чемоданах и не будет путаться под ногами, то почему бы и нет.

– Я ещё ни на что не соглашался.

– Нет, согласился. – Она хлопает меня по руке. – Тур начнется перед Днем благодарения. Сначала Бостон. Увидимся там.





СРОЧНАЯ НОВОСТЬ




Новая пара?? Молли Мэй была замечена с ТАИНСТВЕННЫМ МУЖЧИНОЙ на благотворительном мероприятии!

Похоже, вчерашний гала–вечер «Фонда поздних лет» в Нэшвилле был куда интереснее, чем ожидалось... Камеры засняли поп–принцессу Молли Мэй, милующуюся с таинственным мужчиной, источники сообщают, что пара была неразлучна весь вечер.

Но кто же наш таинственный мужчина? Пока никто не знает, но эти фото вызвали настоящий переполох в интернете, и интернет–сыщики ринулись на поиски ответов.

Наши эксклюзивные источники сообщают, что пара не только шепталась во время гала, но и персонал Молли Мэй после мероприятия полностью освободил бальный зал, чтобы двое могли насладиться небольшим... уединением.

Молли Мэй не любит распространяться о своей личной жизни, поэтому вчерашняя сцена вызвала много вопросов и домыслов. Это пиар–ход, или Молли Мэй наконец–то нашла… [читать далее].





Глава 54. Блейк




Можно попробовать



Мужская хоккейная команда Брайара выигрывает следующий матч, продлив свою победную серию до восьми игр. Это своего рода чудо, учитывая, что Эй Джей скорее перережет Бо горло коньком, чем отдаст ему шайбу. Но именно это и происходит, чтобы обеспечить победу: быстрая передача от Эй Джея приводит к голу Бо. Домашняя публика ревёт, шлемы летят в воздух, а я с ужасом смотрю, как Эй Джей отъезжает от своих ликующих товарищей по команде и в одиночестве скрывается в туннеле.

Я начинаю бояться, что их дружба никогда не восстановится.

Последнее, чего мне хотелось, – это куда–то идти сегодня вечером, особенно после того, что весь день творилось в моем телефоне. Буквально каждая женщина в моей жизни, включая мою собственную мать, прислала мне ссылку на статью в таблоиде о Молли Мэй и ее таинственном новом мужчине.

Он же – великолепный, темноволосый, зеленоглазый секс–бог, которого таблоиды и сайты со сплетнями до сих пор не связали с Уайаттом.

Рано или поздно кто–нибудь это сделает. В интернете полно фотографий и видео, на которых он выступает в Нэшвилле. Кто–нибудь узнает его и выложит видео в сеть. А пока только мне выпала радость знать, что Уайатт переключился на чёртову поп–звезду. И при этом на ту, которую он неоднократно поливал грязью.

Джульетта, с которой я почти не виделась с тех пор, как ушла из «Дельта Пи», убедила меня, что единственный способ не поддаваться влиянию этой статьи – игнорировать её. Не сидеть дома и не переживать. Не валяться в постели, зацикливаясь на этом.

К тому же, если Уайатт действительно переключился на другую, у меня нет права злиться. В последний раз, когда мы виделись, я попросила его уйти. Сказала, что не могу быть рядом с ним. У меня нет права мешать ему быть с кем–то другим.

Я иду на игру с Джульеттой и Стеллой, но, как ни странно, без Айви, которую я почти не видела с тех пор, как они со Стеллой поступили в Брайар. Стелла утверждает, что Айви с утра до ночи пропадает в танцевальной студии, и я ей верю, потому что Айви посвятила всю свою жизнь балету. Но мне кажется странным, что я понятия не имею, чем она занималась почти два месяца и почему не пришла поддержать старшего брата в его первый сезон в качестве капитана команды.

После игры все направляются в «Малоун», спортивный бар в Гастингсе, где игроков Брайара встречают как героев. Они входят в бар под одобрительные возгласы и хлопки по спине. Толпа хоккейных заек мгновенно набрасывается на них, чтобы заявить о своих чувствах.

Я сажусь за столик с девушками, а также с Бо, Греем и несколькими их товарищами по команде. Эй Джея среди них нет, но он хотя бы пришел в бар, пусть и устроился в другой кабинке.

– Ребята, Уайатт повсюду, – говорит Грей, изумленно качая головой. – Сегодня я слышал его песню в Coffee Hut.

– Чувак на коне, – соглашается Стелла.

Джульетта под столом сжимает мою ногу в знак поддержки. Я беру диетическую колу и делаю глоток. Сегодня мне не хотелось пить, но, услышав имя Уайатта, я начинаю жалеть об этом решении.

Впрочем, они не так уж и неправы. В последнее время Уайатт повсюду. Он еще не выпустил свой альбом, но, по словам Джиджи, все готово, и у его менеджера и новой пиар–команды есть целый план по его продвижению. Пока что они выпустили только один сингл. «Смотритель маяка».

Песню, которую он написал обо мне.

О нас и о том, как мы впервые переспали.

Она разрывает моё сердце на куски каждый раз, когда я её слушаю. И я часто её слушаю. Слишком часто. Она, по сути, играет на повторе большую часть дня.

– Как думаете, он с ней спит? С Молли Мэй, я имею в виду, – говорит Грей, и Бо быстро толкает его локтем в рёбра. Вспомнив, что я в кабинке, Грей смущённо опускает взгляд. – О, чёрт. Прости, Би.

Я пожимаю плечами и улыбаюсь, как будто со мной все в порядке.

– Не волнуйся. Мы не вместе. Мне всё равно, что он делает.

Теперь я чувствую, как Стелла кладёт руку мне на другое бедро, и её обычно свирепая натура смягчается.

– Я в порядке, – настаиваю я. – Боже, ребята. Я рада за него. Он живет своей мечтой.

Взгляд Бо, сидящего напротив, устремляется на меня. Он ничего не говорит. Не думаю, что он мне верит. Не думаю, что кто–то из них верит.

Чёрт, я сама себе не верю.

Мне нужно передохнуть от жалости, которая, как мне кажется, сгущает воздух, поэтому я выскальзываю из кабинки.

– Мне нужно в дамскую комнату.

Очередь длинная, и проходит почти пятнадцать минут, прежде чем я возвращаюсь к кабинкам, только чтобы обнаружить, что моё место занято одним из защитников. Я иду к столику, готовая побороться за свое место, но кто–то из другой кабинки протягивает руку и хватает меня за запястье.

Я смотрю вниз и вижу дьявольски сверкающие карие глаза Эй Джея. Должно быть, он пьян, потому что впервые за долгое время я вижу его убийственную ухмылку. Честно, я по ней немного скучала.

Я улыбаюсь ему в ответ.

– Ну, привет.

– Привет. – Он тянет меня к себе. – Посиди со мной.

Я скольжу рядом с Эй Джеем, потому что моё место заняли, а Эй Джей один. С другой стороны кабинки один из его товарищей по команде целуется с рыжеволосой девушкой, которая немного слишком увлечена, учитывая, что мы в общественном месте. Я почти уверена, что её рука у него в штанах.

Поскольку у меня не было возможности поговорить с Эй Джеем наедине после его ссоры с Бо, я решаю воспользоваться этой возможностью, чтобы попытаться вразумить его.

Он кладёт руку на спинку сиденья, поворачиваясь ко мне. Музыка такая громкая, что ему приходится приблизить голову к моей, чтобы мы могли разговаривать.

– Это была отличная игра, – говорю я ему, сохраняя лёгкий тон. – Отличная передача.

Он отмахивается от комплимента. Его рука скользит к моему плечу, затем ниже, его пальцы теребят кончик моей косы.

– Ты сегодня хорошо выглядишь, Би. Ну, вообще–то, ты всегда хорошо выглядишь, но ты и так это знаешь.

– Спасибо.

Он подмигивает.

– Не ответишь комплиментом?

– Нет. У тебя и так большое эго.

– Знаешь, что нам стоит сделать? – тянет он.

– Что? – Становится очевидно, что он пьянее, чем я думала.

– Поехать ко мне.

– Ты имеешь в виду студию, которую снимаешь, потому что ты слишком упрям, чтобы помириться с Бо? – сладко говорю я. После ссоры на Тахо Эй Джей съехал из дома, который делил с двумя другими «Золотыми мальчиками». Что было глупым поступком, потому что это отличный дом.

– Я не упрямый. Мне просто неинтересно разговаривать с этим мудаком.

– Этот мудак – твой лучший друг.

Эй Джей закатывает глаза.

– Он трахал мою девушку. От этого не отмыться, Блейк.

Я вздыхаю.

– Можно попробовать.

– Или я могу двигаться дальше, – ухмыляется он, проводя большим пальцем по моему обнаженному плечу. Я сняла толстовку, как только мы пришли, потому что в баре было слишком жарко, но под ней на мне была очень откровенная майка, по которой сейчас скользит голодный взгляд Эй Джея. – Хочешь помочь мне двигаться дальше?

– Ты слишком много выпил.

– Нет, я выпил достаточно. – Его голос становится хриплым. – Достаточно, чтобы сказать, что я могу нагнуть тебя над этим столом, если ты только скажешь «пожалуйста».

– Господи, Эй Джей.

– Что? – Он моргает с невинным видом.

Меня охватывает раздражение.

– Это не ты.

– Ты ошибаешься. – Он откидывается назад, разводя руки и ухмыляясь так, будто владеет всем этим баром. – Это именно я. И я забыл, как это весело – быть собой.

– Что весело? Трахаться направо и налево, как в старшей школе?

– Да.

Я изучаю его, пытаясь разглядеть браваду в его улыбке или, может быть, пустоту в глазах, но ничего не вижу. Он выглядит искренне самодовольным. Довольным тем, что возвращается к статусу бабника.

Его рука касается моего бедра под столом, и я отмахиваюсь.

– Я не поеду с тобой домой, Адам, – говорю я, называя его полным именем, чтобы он понял, что я не шучу.

– Жаль. Было бы горячо.

Пожав плечами, он делает долгий глоток пива, затем хватает телефон и принимается листать приложение для знакомств, пока я, блять, сижу прямо рядом с ним.





Глава 55. Блейк




Жизнь коротка



Поезд из Бостона в Трентон идёт почти пять часов. На самолёте было бы гораздо быстрее, но я хотела использовать это время, чтобы спокойно поработать над курсовыми. Одна из них – об изобретении радио, его истории и влиянии на современные медиа, – что напоминает: мне нужно написать Спенсерам и согласовать мой визит в Нью–Йорк в следующем месяце.

Наконец–то я снова чувствую себя нормально. Гормоны в порядке, депрессия прошла. Конечно, тяжесть в животе никуда не делась, но, по крайней мере, я больше не рыдаю каждые пять секунд. Если поездка в Трентон пройдет хорошо, может быть, мы с Маленьким Спенсером запишем продолжение истории о Дарли. Кто знает. Может быть, я всего в двух часах и тридцати восьми минутах от разгадки тайны.

Я еду на поезде до самого Нью–Джерси, и все, что у меня есть, – это адрес. И по–прежнему нет номера телефона, электронной почты или какого–либо другого способа связаться с владельцами дома. На этой неделе я даже позвонила в округ Мерсер и умоляла женщину на том конце провода передать сообщение жителям дома 1229 по Сикамор–лейн. «Просто скажите им, чтобы они мне позвонили», – умоляла я, на что она ответила: «Эм, да, мы так не делаем».

У меня было два варианта: отправить письмо, что могло обернуться многодневным ожиданием ответа или его полным отсутствием. Или сесть на поезд, постучать в дверь и посмотреть, что будет.

В худшем случае я сделаю курсовую в поезде.

В лучшем – Долли и Рэймонд действительно живут в этом доме, и я получу ответы на свои вопросы.

Когда мы подъезжаем к станции, я убираю ноутбук в чехол и кладу его в сумку. Выйдя из здания, я сажусь на заднее сиденье такси и смотрю в окно на проносящийся мимо оживленный город Трентон. Дом 1229 по Сикамор–лейн находится в районе Хиллсайд, который, как показывают мои исследования, довольно престижный. Это хороший знак, поскольку Рэймонд Локлин из богатой семьи.

Такси останавливается перед большим домом в тюдоровском стиле с просторной лужайкой перед домом и гаражом на три машины. Я рада видеть машину на подъездной дорожке. Надеюсь, это значит, что кто–то дома; иначе я собираюсь устроить лагерь на крыльце как сталкер.

Я понимаю, что это была... очень плохая идея.

Ради исследования я делала всякие нелепые вещи, например флиртовала с Кайлом, чтобы убедить его покопаться в старых пыльных коробках. Но однодневная поездка в другой штат ради посещения дома, жители которого могут быть даже не связаны с этой историей?

Это перебор даже для меня.

И всё же, как бы далеко я ни зашла, как бы экстремально это ни было, это напоминает мне о словах Уайатта о том, как сильно ему нравятся мои чудачества. О том, что мое хобби не глупое, а страстное.

И все же я чувствую себя немного глупо, неловко стоя на крыльце и звоня в дверь. Мой пульс учащается, когда я слышу шаги за дверью. Затем дверь распахивается, и на пороге появляется женщина. Пожилая женщина. Я не сильна в определении возраста, но, судя по всему, ей под семьдесят. Тоже хороший знак. Дарли умерла пятьдесят лет назад, а ее сестре тогда было девятнадцать, так что сейчас Долли шестьдесят девять.

– Могу я вам помочь? – спрашивает она с вежливой улыбкой.

– Эм... возможно? Вы случайно не Долли Галлахер? То есть Локлин. Долли Галлахер Локлин.

Ее улыбка меркнет, в глазах мелькает подозрение. Но она не хлопает дверью. Напротив, в ее голосе слышится любопытство, когда она говорит:

– Да, это я. А вы кто?

– Блейк. – Я смущённо улыбаюсь. – Блейк Логан. Я студентка Брайарского университета в Массачусетсе. Я надеялась задать вам несколько вопросов. О вашей сестре, – уточняю я.

Теперь её глаза сужаются.

Боже, как неловко.

– Знаете что? Мне очень жаль, – говорю я, чувствуя, как мои щеки пылают. – Я только что поняла, насколько это глупо и бесцеремонно. Мне не стоило вот так врываться, но я не смогла найти номер телефона или адрес электронной почты. По электронной почте было бы намного лучше.

Думаю, мой нервный лепет развеял её опасения, что я пришла её убивать, потому что она тихо смеётся и открывает дверь шире.

– Почему бы тебе не зайти, дорогая? Хочешь стакан воды?

– Да, пожалуйста. – Я смотрю на тротуар и показываю водителю такси большой палец. Он ждал моего сигнала, чтобы уехать.

Внутри я снимаю обувь по её просьбе и следую за ней по широкому коридору в большую кухню с небесно–голубыми шкафчиками и кедровым столом у окна, выходящего на ухоженный задний двор. Этот дом не такой роскошный, как особняк Локлинов на скале над озером Тахо, но все равно чертовски хорош.

– Какой великолепный двор, – говорю я ей.

– Спасибо! Мы с Рэем сами занимаемся садом.

– Рэй? Вы имеете в виду Рэймонда? Значит, он ещё жив?

– Жив–здоров, – подтверждает Долли. Она идёт к чайнику на плите. – Я как раз собиралась заварить себе чай, когда ты позвонила. Хочешь чай или предпочитаешь воду?

– Чай, спасибо.

Она возвращается к столу с двумя дымящимися кружками.

– С мятой. Надеюсь, ты не против.

– Идеально, – говорю я, с благодарностью беря чай. – Мне правда жаль, что я вот так заявилась. Иногда я нахожу тему, которая меня интересует, и, не успев опомниться, уже одержима ею. Моей семье принадлежит дом на озере Тахо, прямо напротив участка Локлинов.

– Господи, я не была там десятилетиями, – задумчиво говорит она. – Хотя я слышала, что моя сестра всё ещё создаёт немало шума.

Я удивлена юмору, сверкающему в её карих глазах.

– Так вы знаете о легенде Дарли?

– Ты имеешь в виду, что моя сестра трагически утопилась из–за разбитого сердца? И что вместо того, чтобы стать злой, она теперь стремится исцелять сердца людей и осыпать их любовью? Или что там делают благожелательные призраки. – Долли заливается смехом.

– Вы хотите сказать, что это всё неправда?

– Дорогая, уверяю тебя, что большинство историй о привидениях – неправда.

Я чувствую укол разочарования, но в то же время моё любопытство ничуть не угасло. Здесь явно есть какая–то история.

– Хорошо, тогда какая история настоящая? – спрашиваю я улыбающуюся женщину. – Я нашла свидетельство о смерти вашей сестры, значит, она действительно умерла примерно в то время, когда началась эта легенда.

Долли становится серьезной.

– Да. Моя сестра скончалась. И это было трудное время для всех нас, особенно для Рэя. Но это, конечно, было не так драматично, как самоубийство в результате утопления. Она умерла от опухоли головного мозга.

Я ахаю.

– Ничего себе. Правда?

– Это случилось так внезапно. Черт, у нас в семье даже не было случаев рака мозга. Дарли пошла на обследование из–за мигрени, а ушла с диагнозом – три недели жизни. Опухоль была настолько запущенной, что врачи сказали, что даже самое агрессивное лечение не поможет. – У нее перехватывает дыхание. – Она была помолвлена. Она была счастлива. У нее впереди была целая жизнь. Боже, мы даже не подозревали, что все так обернется.

– Почему не было отчёта о вскрытии?

Она морщит лоб.

– Ну, я уверена, что он был. Больничные записи, результаты сканирования, конечно.

Я киваю. После того как я нашла свидетельство о смерти Дарли, первое, что я сделала – позвонила во все больницы в округе, но оказалось, что они не выдают частные медицинские записи случайным студенткам.

– Её рак не был секретом, – говорит Долли. – И она умерла в нашем доме, глядя на озеро, в окружении семьи и Рэймонда.

Печаль сжимает моё сердце.

– Они всё ещё были помолвлены до её смерти?

– Конечно. Они очень любили друг друга.

Как вы в итоге оказались с ним? – чуть не вырывается у меня, но я сдерживаюсь.

Она, должно быть, читает мои мысли, потому что снова смеётся.

– Если ты гадаешь обо мне и Рэе, боюсь, то, что случилось потом, не очень скандально. Мы горевали вместе. Смерть Дарли сблизила нас, и со временем горе утихло и превратилось в любовь. Но оставаться в месте, которое моя сестра так сильно любила, было слишком больно, так что после свадьбы мы переехали на Восточное побережье.

– Почему у неё нет могилы на Тахо? – с любопытством спрашиваю я. Это была еще одна неудача: я пыталась найти надгробие Дарли на всех местных кладбищах.

– Она хотела, чтобы её кремировали. Мы развеяли её прах над озером. – Долли хихикает. – Что, наверное, способствует истории о привидении.

Я смотрю на неё с изумлением.

– Вас не беспокоит, что все считают вашу сестру привидением, которого предали сестра и жених? Что люди думают, будто вы с Дарли обе спали с Рэймондом по всему Тахо? Встречались в маяках? Устраивали тайные свидания у дерева?

– О, дерево было настоящим. – Глаза Долли сверкают. – Я прикрывала её, когда она тайком убегала к Рэю. Подкладывала подушки под одеяло, чтобы казалось, будто она спит. Они с Рэймондом были ещё теми сорвиголовами. У него до сих пор осталась эта дикая жилка, даже сейчас. У меня никогда её не было, но, думаю, это, возможно, к лучшему. В любых отношениях нужен баланс.

– Один человек – буря, а другой – маяк, – тихо говорю я, и моё сердце сжимается, когда слова песни Уайатта эхом разносятся по кухне.

Она улыбается.

– Да. Мне нравится. И нет, меня это не беспокоит. Моя сестра умерла на озере в окружении семьи. Её жених получил второй шанс на любовь. А эта легенда... ну, она сохраняет её память. Честно говоря, Дарли бы это понравилось.

– Правда?

– О да. Она была жизнерадостной, озорной, вечно попадала в переделки. Тот факт, что все до сих пор о ней говорят пятьдесят лет спустя? Распространяют историю, что она привидение, которое любит любовь? Всё это внимание? Её бы это восхитило.

Я отпиваю чай, позволяя всему этому осесть.

Никакого привидения.

Никакого поворота сюжета, от которого захватывает дух.

Просто скучный, обычный конец. Кто–то умер, двое поженились, а теперь они вместе занимаются садом в Нью–Джерси.

И всё же я не разочарована. Хотя было бы здорово, если бы оказалось, что призрак действительно существует – это, по крайней мере, порадовало бы Спенсеров, – я понимаю, что мне важнее был путь, который я прошла, чтобы дойти до конца этой истории, чем сама развязка. Мне не нужно раскрывать преступления и ловить убийц. Мне не нужны шокирующие повороты сюжета. Мне нравилось исследовать. Нравилось копаться. И да, мне нравилось отправлять электронные письма в окружные архивы.

Не говоря уже о том, что эпизод, который я записала с Маленьким Спенсером, набрал уже почти два миллиона просмотров. Два миллиона человек наслаждались им, и это невероятно вдохновляет. Так что, возможно, моё хобби дурацкое и глупое, но Уайатт прав. Мне не должно быть стыдно. У меня, может, и нет яркого таланта или внешности супермодели, но у меня есть то, в чём я хороша, что мне нравится. И это не пустое место.

Я остаюсь ещё ненадолго, болтая с Долли. Мы пьём вторую чашку чая. Она рассказывает мне о себе и Рэймонде, о том, что они никогда не хотели детей, как они наслаждались каждой секундой совместной жизни. Я рассказываю ей об учёбе и о том, как она мне не нравится. О том, что, по–моему, меня ждет скучная работа и что, может быть, мне вообще не стоит браться за подкаст.

На это она осуждающе качает головой.

– Сделай это. Не то чтобы ты не могла работать на своей скучной работе с девяти до пяти, пока делаешь подкаст. Если вы хотите совета от этой старой женщины, мисс Блейк Логан, вот он: жизнь коротка. Если бы я делала то, что от меня ожидали, я бы не вышла замуж за Рэймонда. Мои родители были не в восторге от этой идеи – они беспокоились, что он пытается заменить одну невесту Галлахер другой. Но я знала, что он любит меня за меня, и я знаю, что сделала правильный выбор. Но есть и кое–что, чего я не сделала, а когда достигаешь моего возраста, оглядываешься назад и думаешь: ну, чёрт, вот была упущенная возможность.

Я прикусываю губу, тронутая её словами больше, чем ожидала.

– Тебе двадцать один. Твоя жизнь полна возможностей. Не упусти их.

Я проглатываю ком в горле.

– Постараюсь. И спасибо, что пригласили меня и поговорили со мной. Вы не представляете, как много это для меня значит. А теперь я не буду больше отнимать у вас время.

Если я уйду сейчас, то успею на станцию к пятичасовому поезду. Я смогу быть в Гастингсе к полуночи. Это была короткая поездка, но я не жалею. Я получила всё, на что надеялась.

– Приезжай в гости в любое время, – говорит Долли, и мы обмениваемся номерами телефонов, потому что у нее есть телефон, и адресами электронной почты, потому что у нее есть и электронная почта.

Когда она провожает меня к двери, я обещаю прислать ей ссылку на наш подкаст о Дарли.

– Ты запишешь продолжение, теперь, когда знаешь, что случилось? – с любопытством спрашивает она.

Я качаю головой, что удивляет её.

– Но ты раскрыла тайну.

– Да, раскрыла. – Я пожимаю плечами. – Но не думаю, что Дарли хотела бы, чтобы я разрушала легенду.

– Нет, – соглашается её сестра. – Не хотела бы.

– Поэтому я оставлю этот визит при себе. Я даже не планирую рассказывать своему партнёру по подкасту. Так что... нет. Продолжения не будет. Пусть Дарли продолжает преследовать Тахо в своё удовольствие.

Мы прощаемся у двери, и я уже открываю приложение для вызова такси, спускаясь по ступенькам крыльца. Я так сосредоточена на том, чтобы вызвать машину и найти место прибытия, что даже не замечаю, как он подходит.

Затем я слышу удивлённое:

– Блейк?

И оборачиваюсь, чтобы увидеть стоящего рядом Уайатта.





Глава 56. Блейк




Cовпадений не бывает



Мы смотрим друг на друга, потрясённые этой встречей на тротуаре. Уайатт – последний человек, которого я ожидала бы встретить на жилой улице в Трентоне, и мне внезапно приходит в голову, что единственный способ ему здесь оказаться – это если он следил за мной.

Я прищуриваюсь.

– Как ты узнал этот адрес?

Он растерянно качает головой. Я замечаю, что он одет наряднее, чем обычно: на нем темные брюки и темно–зеленый свитер, который гармонирует с его глазами. И волосы у него длиннее, чем в нашу последнюю встречу. В ту ночь он плакал у меня на плече из–за нашего ребенка и...

Я отгоняю эту мысль, потому что нет. Я не могу сейчас об этом думать.

– Откуда у тебя этот адрес? – спрашивает он.

– Из архива округа Мерсер.

– Какого хрена? Они просто так дали тебе адрес Лоррейн? Это неэтично.

– Что? – Я потираю виски. – Кто такая Лоррейн?

– Лоррейн Таннер. Мама Коула? – Уайатт кивает в сторону дома, расположенного через два дома от дома Долли и Рэймонда.

– Прости – здесь живет мать Коула Таннера?

– Да. Разве не поэтому ты здесь? Ты меня выследила?

Я смотрю на него с открытым ртом. Затем указываю на дом позади себя.

– Это дом Долли и Рэймонда.

У Уайатта отвисает челюсть.

– Ты шутишь?

– Нет. Я проследила за ними от Тахо до Олбани и до этого дома.

– Господи Иисусе.

Я сама в изумлении – это невероятное совпадение.

– Значит, твой друг, звезда кантри Коул Таннер, живёт вон в том доме? Это дом его мамы?

– Ага. Он купил его ей около года назад, после того как его альбом стал платиновым. Лоррейн хотела уехать с юга, чтобы жить рядом с сестрой.

– И почему ты здесь?

– Коул завтра начинает тур в Мэдисон–сквер–гарден. Его мама хотела со мной познакомиться. Мы только что поужинали и собираемся вернуться в отель. – Уайатт смотрит на меня, словно пытаясь убедить себя, что я действительно здесь. – Не могу в это поверить.

Затем он стонет. Низким, жалобным звуком.

У меня на лбу появляется морщинка.

– Почему ты выглядишь таким расстроенным?

– Потому что не хочу доставлять им такое удовольствие, – цедит он.

– Кому? – растерянно спрашиваю я.

– Спенсерам.

– Какое они имеют к этому отношение? – У меня голова идёт кругом.

– Нет. Ты права. – Уайатт решительно кивает, еще больше сбивая меня с толку. – Это может быть не призрак. А просто судьба.

До меня доходит.

– Погоди. Ты думаешь, это из–за Дарли?

– Помнишь, как они злорадствовали, когда узнали, что мы вместе? Они говорили, что Дарли была свахой. Мы с тобой не разговаривали месяц, и вот ты здесь, навещаешь сестру Дарли... – Он тычет пальцем в сторону дома Долли. – А я в двух домах отсюда, навещаю маму моего лучшего друга... – Он тычет пальцем в сторону дома Лоррейн. – Это не совпадение, Веснушка.

Я хочу возразить, но в глубине души понимаю, что он прав.

– Нам, наверное, придётся извиниться перед Спенсерами, – торжественно говорю я, и на мгновение мы словно возвращаемся в прошлое, на озеро Тахо. На какое–то прекрасное мгновение он одаривает меня ленивой улыбкой, и я улыбаюсь в ответ, чувствуя себя легче воздуха.

Пока не вспоминаю, что мы не на озере Тахо и больше не вместе.

– Эй, слушай... – Он прикусывает губу, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Моё хорошее настроение улетучивается.

О боже. Нет. Я знаю, к чему это ведёт. Контроль ущерба. Он, видимо, догадался, что я видела его фотографии с Молли Мэй, и теперь пытается выкрутиться.

– У меня есть новости.

Теперь меня мутит. Новости? Что за черт? Он собирается сказать, что встречается с ней? Это официально?

– Молли Мэй пригласила меня поехать с ней в тур. В качестве разогрева.

Я удивленно моргаю.

– Серьёзно?

– Да, изначально на разогреве должен был быть Стило Льюис, но его обвинили в вождении в нетрезвом виде, и её команда считает, что если он останется в туре, это повредит репутации. Так что… – Уайатт нервно смеётся. – Она попросила меня.

– Ничего себе, это грандиозно.

– Я знаю. – Он выглядит изумлённым. – Честно, сам не верю.

– Ты уже ответил ей?

– Да, ответил. – Его глаза встречаются с моими. – Я сказал «да».

Мой желудок сжимается.

– О, ну, отлично. Поздравляю.

– Спасибо.

Короткая пауза.

Невольно я вдруг вспоминаю те фотографии. Они не были откровенными. Слава богу, никто не «миловался» в углу. Но на одной из фотографий он стоял рядом с ней, и она положила руку ему на плечо, явно не случайно. На другой фотографии он смотрел на нее сверху вниз и улыбался в ответ на что–то, что она сказала.

Хоть я и ненавижу себя за это, но не могу не упомянуть статью.

– Я видела фотографии с того мероприятия в Нэшвилле. Она красивая, – сухо говорю я.

– Да, красивая, – соглашается он. Потом делает паузу. – Ничего не было.

Смех вырывается, прежде чем я успеваю его сдержать.

– Правда?

– Ну, нет, кое–что случилось, – поправляется он, и это ощущается как удар ножом в сердце. – Она поцеловала меня.

Лезвие вонзается глубже.

– Я ответил на поцелуй.

Теперь мое сердце распахнуто настежь, и из него хлещет кровь.

– Но я не позволил этому зайти дальше.

– Почему?

– Потому что не хотел. Я сказал ей, что влюблён в другую. – Его голос хриплый. – Я не хочу быть ни с кем, кроме тебя.

Мой мозг всё ещё зациклен на том, что он поцеловал кого–то другого. Да, я делала вид, что мне всё равно, если он будет с кем–то, и да, у меня действительно нет на него прав, но, боже, обязательно было мне это говорить?

– Ничего не изменилось, – говорит он, как и каждый раз, когда мы с ним разговаривали с тех пор, как я очнулась в больнице.

– Уайатт...

– Нет, я буду повторять это каждый гребаный раз, пока ты мне не поверишь, Блейк. Я люблю тебя. Я…

– Йоу, чувак, ты чего? – прерывает его мужской голос. – Подкатываешь к моим соседям?

Мы оба поворачиваемся к мужчине, который неторопливо подходит к нам. На секунду я замираю в восхищении, потому что Коул Таннер постоянно мелькает в моих соцсетях. Меня постоянно бомбардируют его музыкальными клипами, шикарными фотографиями без рубашки, интервью, в которых он демонстрирует свои очаровательные ямочки на щеках. Вживую он даже красивее.

Он подходит к нам и смотрит на меня с легкой улыбкой.

– А ты, собственно, кто?

– Блейк, Коул, – представляет нас Уайатт.

– Блейк? – Глаза Коула расширяются. – Погоди, это та самая муза? – Его голова поворачивается обратно к Уайатту. – Вы помирились?

Не знаю, что именно он рассказал Коулу о наших отношениях, поэтому чувствую себя неловко.

– Вообще–то, – отвечаю я за Уайатта, сохраняя лёгкий тон, – мы просто случайно столкнулись. Странное совпадение, да?

Коул понимающе усмехается.

– О, муза, совпадений не бывает. – Он приподнимает бровь, глядя на меня. – Тебе стоит поехать с нами в отель. Мой менеджер поселил нас в довольно шикарном месте. Шикарном для Трентона, во всяком случае. Мы собираемся выпить...

– Я не могу, – перебиваю я. – Мне нужно успеть на поезд домой.

Краем глаза я вижу, как на улицу сворачивает машина, и меня охватывает облегчение. Это за мной. Как раз вовремя.

– Это за мной, – говорю я парням, делая шаг к тротуару.

Уайатт преграждает мне путь.

– Нет, подожди.

– Я дам вам минуту, – говорит Коул и направляется к подъездной дорожке своей матери. Два резких гудка разрезают воздух, когда он открывает серебристый Мерседес.

Когда он уходит, Уайатт прочищает горло.

– Мне сказали, что вторые половинки разрешены в туре.

Я моргаю, не ожидая этого.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду... – Он колеблется секунду. – Поехали со мной.

Мое сердце учащенно бьется.

– В тур?

– Да. Он начинается на следующей неделе и длится шесть месяцев. Первое шоу в Бостоне.

– Ты просишь меня поехать с тобой в тур. – Я чувствую себя немного ошеломлённой.

– Да.

– Даже если бы я хотела, у меня учёба... – Я замолкаю.

– Ты говорила, что, возможно, закончишь в этом семестре, – напоминает он. – У тебя была встреча с научным руководителем. А если не получится, тебе всё равно не нравится учёба. Ты могла бы просто взять академический отпуск и закончить летом, если действительно захочешь.

– Мои родители убьют меня, – говорю я, как будто это единственное препятствие на пути к мировому турне с Уайаттом и поп–звездой, с которой он целовался.

– Твои родители поймут. Они любят тебя. Они поддержат всё, что ты делаешь, если будут знать, что ты выбираешь то, что делает тебя счастливой.

– Ты говоришь так, будто знаешь, что делает меня счастливой.

– Думаю, знаю, – мягко говорит он. – Вообще–то, я много чего знаю.

Я сглатываю комок в горле.

– Например?

– Мне кажется, ты скучаешь по мне. Мне кажется, ты через что–то прошла. Мы через что–то прошли. Мне кажется, это тебя напугало. Мне кажется, тебе было очень больно. Но я не думаю, что что–то изменилось. Я люблю тебя, и мне кажется, ты любишь меня.

Глаза щиплет от слёз. Я не отвечаю несколько секунд. Мой разум непроизвольно возвращается к тем фотографиям, где они с Молли Мэй смеются. Её рука собственнически лежит на его бицепсе. И все мои страхи нахлынывают с новой силой. Я чувствую себя так же, как на Неделе моды с Алекс. Все пресмыкались перед супермоделью. А я сидела там со своими веснушками, совершенно незаметная. Я даже не могу представить, насколько неуверенно я бы чувствовала себя, поехав в тур с Молли Мэй. Одна только мысль: встретить эту потрясающую женщину, пожать ей руку, смотреть, как она командует на сцене перед полным залом зрителей, – уже вызывает у меня дрожь.

Я верю, что Уайатт не заинтересован в ней – он бы не стал мне врать, – но часть меня всё ещё не может понять, почему он хочет меня, а не её.

– Может, тебе стоит быть с кем–то вроде неё, – слышу я собственные слова, и они обжигают мне горло.

– С кем–то вроде Молли Мэй?

– Да.

– Я не хочу её, Блейк.

– Почему? Она красива и успешна, и вы двое могли бы быть в центре внимания. Вы были бы королевской парой.

С громким ругательством Уайатт проводит рукой по волосам.

– Хватит.

– Что?

– Ты обвиняла меня в том, что я верю в неправду о себе. Застреваю на месте. – Он качает головой. – Неужели ты не видишь, что делаешь то же самое? Ты рассказываешь себе историю о том, что ты обычная, что тебе место на заднем плане. Чья–то плюс–один, так ты это называла, да? Так вот, ты не чья–то плюс–один, Веснушка. Тебе тоже место в центре внимания. Ты и есть грёбаный центр внимания.

Я сжимаю губы, чтобы они не дрожали. Он неправ. Разве я могу сравниться с такой, как Молли Мэй? С той, в которой столько уверенности, блеска и непревзойденного успеха. А я – лишь плыву по течению на ненужной специальности, слишком упряма, чтобы бросить колледж, и слишком напугана, чтобы снова открыть ему сердце.

Я заставляю себя говорить.

– Коул ждёт тебя. Тебе пора идти. Иди и живи своей мечтой, Уайатт. Я знаю, что тур будет потрясающим.

– Я хочу, чтобы ты была там. – Я слышу его разочарование.

Мы оба вздрагиваем от звука автомобильного гудка. Я смотрю на ожидающего водителя и жестом показываю, что иду.

– Мне пора, – говорю я.

Уайатт кивает.

– Мне тоже. Но знай, предложение поехать в тур остаётся в силе. Мы уезжаем через неделю. Скажи слово, и я всё устрою.

Я пожимаю плечами с неопределённым видом, и от меня не ускользает боль, мелькнувшая в его глазах. Забираюсь на заднее сиденье, и когда мы отъезжаем от тротуара, заставляю себя не оборачиваться – чтобы не проверять, стоит ли Уайатт всё ещё там.





Я не звоню ему на следующий день. И на следующий. И на следующий после этого. Уайатт тоже не звонит. Теперь дело за мной. Мы оба это знаем. Он бы никогда не стал давить на меня, чтобы я с ним поговорила, не говоря уже о том, чтобы отправиться с ним в тур.

В выходные мои родители приезжают в Гастингс, чтобы поужинать со мной и дедушкой Тимом. После ужина, пока мама и дедушка болтают на кухне, я присоединяюсь к отцу в гостиной и плюхаюсь рядом с ним на диван.

– Ты была очень тихой за ужином, – замечает он.

Я беру в руки декоративную подушку и тереблю торчащие нитки. Не отвечаю сразу, потому что обычно не делюсь с папой своими переживаниями. Для этого я обращаюсь к маме. Но по какой–то причине признание все же срывается с моих губ.

– Уайатт попросил меня поехать с ним в тур.

Брови папы взлетают вверх.

– То есть поехать с ним? В гастрольном автобусе? Как его группи?

Я хихикаю над его нелепым предположением.

– Не как группи. А как его девушка. – Я прикусываю губу, чувствуя беспокойство. – Он хочет снова быть вместе.

– Разве он не уедет на шесть месяцев?

– Да.

– Ну, тогда ты не можешь поехать. Ты же в колледже.

– Я не обязана быть там.

Его брови сходятся на переносице.

– Что это значит?

– Я говорила с научным руководителем пару недель назад, – признаюсь я. – И он сказал, что я могу закончить досрочно, если захочу. Для этого нужно просто пройти один онлайн–курс в зимнем семестре. Но да, я не обязана быть в кампусе, если не хочу.

– Почему ты не хочешь?

– Потому что мне это не важно, пап. Мне важно учиться, но не обязательно в колледже, если это имеет смысл.

Он кивает.

– Да, я понимаю.

– Правда?

– Что, думаешь, я был помешан на домашних заданиях и не мог дождаться всех этих лекций? Хрен там. Я любил Брайар из–за хоккея, из–за друзей и из–за твоей мамы. Но сама учёба? – Он пожимает плечами. – Мог бы обойтись и без неё.

Я улыбаюсь.

– Я примерно такая же. И этим летом я многое о себе поняла. Так долго я чувствовала себя неудачницей – неталантливой, обыкновенной…

– Ты шутишь? – Папа смотрит на меня с открытым ртом. – Ты самый необыкновенный, блестящий и талантливый ребёнок на планете.

– Это говорит мой отец, – сухо отвечаю я.

– Это правда, – настаивает он.

– Я люблю тебя за то, что ты в это веришь, но на самом деле у меня нет какого–то невероятного навыка или таланта, который потрясёт мир, как у тебя с хоккеем, или у Алекс, Джиджи и Уайатта. И это очень угнетало, – признаюсь я. – Я должна была провести лето, разбираясь, чем хочу заниматься после колледжа, но в итоге зарылась под горой случайных исследований, – из меня вырывается смех. – И мне это не только понравилось, но и открыло дорогу к этому подкасту, который, возможно, даже принесёт мне деньги. Кто знает? Может, однажды я даже смогу зарабатывать этим на жизнь.

– Империя подкастов, – соглашается папа, кивая.

– В общем, этим летом я поняла, что мне не нужна какая–то грандиозная карьера. Мне просто нужно заниматься тем, что мне нравится. Но я так или иначе закончу университет. Обещаю.

– Ну. Если не закончишь, это тоже нормально, – говорит папа.

– Серьёзно? – удивлённо спрашиваю я.

Он придвигается ближе и обнимает меня за плечи.

– Малыш, мне всё равно, что ты делаешь, главное, чтобы ты была счастлива, – говорит он, повторяя слова Уайатта, когда он просил меня поехать с ним. – Хотя, думаю, твоя мама предпочла бы, чтобы ты окончила учёбу.

– Я закончу.

– А этот тур... Ты хочешь поехать?

– Не знаю. Часть меня хочет, но другая часть боится.

– Чего боишься?

Я снова прикусываю нижнюю губу.

– Что он на самом деле не любит меня и что, может, кто–то вроде Молли Мэй подходит ему больше.

Папа усмехается.

– Сладкая горошинка, жизнь не в том, что выглядит правильным на бумаге, а в том, с кем тебе легче дышать.

Слезы застилают мне глаза.

– Я оттолкнула его после больницы. Я была так ужасна с ним, пап. Отчасти из–за гормонов – ну, я была стервой со всеми.

Он хихикает.

– Да, гормональный монстр был не из веселых. Но мы понимали. И Уайатт тоже.

– Но я продолжала отталкивать его и после того, как гормоны улеглись, – стону я. – Я была неуверенна в себе и все испортила.

– Так исправь это.

– Ага. Потому что это так просто?

– Конечно. Ты хочешь его вернуть, тебе стыдно за то, как ты с ним обошлась, так что унижайся.

– Унижаться, – с сомнением повторяю я.

– Да. Умоляй. Извинись. Скажи ему, что ты всё испортила. Скажи ему, что любишь его, потому что мы оба знаем, что это так. А потом докажи ему.

Я издаю сдавленный смешок.

– С каких это пор ты стал романтиком?

– С самого начала. Спроси свою маму о стихотворении, которое я ей однажды написал.

– Чушь.

– Нет, думаю, оно до сих пор лежит в её альбоме. Оно было прекрасным.

Я прищуриваюсь.

– Я верю, что ты написал стихотворение, но не верю, что оно было прекрасным. И зачем?

Он усмехается.

– Потому что я всё испортил и мне пришлось смирить гордость, чтобы вернуть её. Реальность такова: если ты позволяешь чему–то хорошему уйти, потому что слишком горда, чтобы умолять, – ты об этом пожалеешь.

– Значит... унижаться, – медленно говорю я, пробуя слово на вкус.

– Да, сладкая горошинка. Потому что ты Логан, а Логаны унижаются.

Меня охватывает тревога.

– Тебе не кажется, что уже слишком поздно?

Он пожимает плечами.

– Есть только один способ узнать.





Глава 57. Уайатт




Иди уже к ней



Я поправляю наушники, стараясь выглядеть так, будто не потею под этими прожекторами. Или, может, это давление делает воротник влажным. Радиостудия оказалась меньше, чем я ожидал. Тусклое освещение, звукоизоляция, красная мигающая табличка «В эфире» над окном аппаратной. До сих пор не понимаю, как позволил менеджеру уговорить меня на интервью в прямом эфире, а не на заранее записанный подкаст или что–то, что можно было бы отредактировать, если бы я выставил себя дураком.

Но нет. Живое радио. Чёрт возьми. Убейте меня.

Ты собираешься выступать перед тысячами людей следующие шесть месяцев, – замечает голос в голове.

Верно, – соглашаюсь я.

Может, это интервью – хороший способ попробовать свои силы. Подготовиться к бесконечному вниманию, которое меня ждёт.

Тур начинается через четыре дня в Бостоне, потому что это родной город ирландской матери Молли Мэй, которая будет за кулисами во время концерта. Хотя я рад познакомиться с ней, я бы предпочёл, чтобы за кулисами была Блейк, но от неё не было вестей с тех пор, как судьба свела нас на улице в Трентоне.

Я называю это судьбой, потому что отказываюсь признавать, что Спенсер и Спенсер Ханц были правы насчёт привидения, распространяющего свою любовную магию.

– И это был «Смотритель маяка» Уайатта Грэхема, – щебечет в микрофон ведущая Эшли.

Её соведущий – большой лысый шутник по имени Хьюи, и мы втроём втиснулись в эту жаркую студию, как булочки в духовку. Они классные, если не обращать внимания на привычку Хьюи выделять каждое второе слово.

– И вам, ребята, повезло, – говорит Хьюи слушателям, – потому что Уайатт Грэхем сейчас с нами в студии.

– И выглядит он, надо сказать, отлично, – подхватывает Эшли, подмигивая мне.

– Эта песня, – обращается ко мне Хьюи. – Количество прослушиваний зашкаливает, и она только что получила рецензию в Rolling Stone. Критики называют её сырой*, дерзкой и чертовски грустной. Так что я хочу знать, кто тебя обидел? (*популярный эпитет для музыкальной композиции в значении «натуралистичный, реалистичный, даже надрывный. «сырые эмоции»).

Я не могу не усмехнуться.

– Грустной, да? Я думал, она скорее романтичная, чем грустная.

– Очень романтичная, – соглашается Эшли, кивая. – Масштабная песня. Масштабные чувства. Можно ли ожидать того же от остального альбома?

– Думаю, да. Я работал с Тоби Додсоном, который отлично умеет извлекать эмоции и выжимать лучшее из каждого трека.

– И сколько песен нам ждать?

– Десять, плюс бонус–трек, – говорю я, потому что пиарщик, с которым меня связал лейбл, сказал, что нужно подогревать интерес к бонус–треку. Видимо, люди их обожают. – Не терпится, чтобы все их услышали.

Хьюи, ухмыляясь, грозит мне пальцем.

– Ну–ну, не думай, что я не заметил, как ты уходишь от вопроса. Итак. «Смотритель маяка». Трек о реальной девушке?

Я почесываю щетину на подбородке. Сегодня утром я забыл побриться, потому что готовился к этому радиоэфиру. Сестра весь день задавала мне вопросы по телефону. Она пыталась застать меня врасплох несколькими, и это был один из них. Я должен сказать, что моя музыка ни о ком конкретном, но когда я собираюсь произнести отрепетированную фразу, я внезапно не могу этого сделать. Потому что весь этот альбом – об одном конкретном человеке, и было бы неправильно это отрицать.

– Он о реальной девушке, – хрипло говорю я, и оба ведущих теперь ухмыляются.

– О–о–о, у нас есть муза, – говорит Хьюи.

– Да.

– И вы с этой музой, – дразнит Эшли. – Вы вместе?

– В данный момент нет, – признаю я, и тут же хочу ударить себя.

Первое, что сказал пиарщик: не обсуждай личную жизнь. И вот он я, говорю о Блейк.

Быстро пытаюсь сменить тему.

– Но не все треки в альбоме о любви. Есть один, который исследует тему семьи, – начинаю я, но это только открывает дверь для вопросов о моей матери, что приводит к двухминутному обсуждению того, насколько она невероятна. И да, мама невероятна, но я должен был придерживаться темы и продвигать свою работу, а не её.

Мы как раз обсуждаем, насколько плодовита моя мать и в каких жанрах она пишет, когда я замечаю, что продюсер в аппаратной прикладывает руку к микрофону. Затем то же самое делает Эшли, сидящая в своем мягком кресле, и в следующую секунду она радостно смеется и прерывает Хьюи на полуслове.

– Ребята, извините, что прерываю, но у нас сюжетный поворот. К нам на линию дозвонилась некая девушка, утверждающая, что она муза.

Мои плечи напрягаются.

– Что?

За стеклом продюсер беззвучно произносит слова «третья линия».

– Мы подключаем её прямо сейчас, – объявляет Эшли. Она нажимает кнопку, которая, как я понимаю, заглушает всех нас, потому что она подмигивает мне и говорит: – Просто подыграй, милый. Это, наверное, какая–то ненормальная, но слушатели такое обожают.

В наушнике раздаётся щелчок, а затем нервный голос разносится в эфире.

– Привет.

Моё сердце подпрыгивает к горлу.

Это... не ненормальная.

– Как дела?

На моих губах появляется улыбка. «Привет, как дела?» Она звонит на живое радио, и это её вступительная фраза?

– А с кем мы говорим? – весело спрашивает Хьюи.

– Э–э–э. Простите. Я не планировала это заранее. Просто увидела в ваших соцсетях, что вы делаете эту передачу, и не смогла не позвонить. – Она делает паузу. – Кстати, я обращаюсь к Уайатту, а не к вам, Хьюи.

Я давлюсь смехом.

Эшли смотрит на меня.

– Вы двое знакомы?

Когда я киваю, она жестом показывает, чтобы я говорил вслух, и я вспоминаю, что мы в эфире.

– Да, мы знакомы, – говорю я, не в силах скрыть улыбку.

Хьюи снова вступает.

– Вы так и не представились, муза.

– О. Точно. Меня зовут Блейк.

– Хорошее имя, – говорит он ей.

– Могу я теперь поговорить с Уайаттом? – спрашивает она со вздохом.

Хьюи хихикает.

– Даю разрешение, муза.

Мой пульс бешено колотится, пока я жду продолжения.

– Так... да... я провела последние несколько дней, пытаясь придумать идеальный способ унизиться, потому что мне сказали, что только так я смогу тебя вернуть, – говорит Блейк, и все в студии выглядят такими восторженными, будто выиграли в лотерею.

Думаю, это, наверное, самое захватывающее, что когда–либо случалось на этой радиостанции. Даже Эшли дрожит от волнения.

– Веснушка, – начинаю я. – Тебе не нужно...

– Даже не смей её перебивать, – упрекает Хьюи.

– Я знаю, что всё испортила. – Голос Блейк дрожит. – Оттолкнула тебя, и наговорила всего, и хотела бы забрать свои слова назад. Я не буду повторять это здесь, потому что не хочу, чтобы весь мир знал о наших делах. Может, только о части наших дел. Я много чего наговорила, но одного так и не сказала: я люблю тебя.

Я хватаюсь за край стола, внезапно почувствовав слабость. Эти слова, сказанные мне на ухо – и, судя по всему, всем остальным тоже, – вызывают во мне бурю эмоций.

– Я люблю тебя, – повторяет она. – Я люблю, как ты смотришь на меня так, будто я достойна того, чтобы писать обо мне песни. Я люблю то, как ты видишь меня. По–настоящему видишь. И я скучаю по этому. Я скучаю по тому, чтобы быть увиденной тобой, и я не могу прожить ещё один день, не чувствуя этого. Что тебя нет рядом.

У меня щиплет глаза, и я боюсь, что вот–вот расплачусь. На живом, блин, радио.

– Ты был прав. Я тоже рассказывала себе истории. Что я не особенная по сравнению с другими. Думала, что если спрячусь на заднем плане, никто не заметит, какая я непримечательная. Но знаешь что? Мне не нужно никого впечатлять, кроме себя. И, может, тебя, потому что я хочу, чтобы ты гордился мной.

Гордился ей? Господи Иисусе. Думаю, я никогда в жизни не был так горд. Девушка моей мечты признается мне в любви в прямом эфире на гребаном радио. Это та магия, о которой поют такие, как я.

– Так что если ты говорил серьёзно, и ничего не изменилось, то, может, когда закончишь интервью, ты сможешь спуститься в вестибюль, потому что я сейчас там, – говорит Блейк. – Жду тебя.

Тишина. Вся студия замерла и молчит. Даже у Хьюи слегка затуманенный взгляд.

Сглотнув, я смотрю на ведущих.

– Вы не рассердитесь, если я уйду?

Эшли издаёт сдавленный, писклявый смешок.

– Боже мой, иди уже к ней.

Я срываю наушники и в мгновение ока оказываюсь за дверью. Бегу по узкому коридору к лестнице, потому что на станции всего два этажа, и я не собираюсь ждать чертов лифт. Несусь вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и через несколько секунд врываюсь в вестибюль.

Вот она. Выглядит прекрасной, как всегда. На ней джинсы и толстовка. Моя толстовка, понимаю я. Это моя старая толстовка с логотипом группы, которую она, должно быть, забрала с Тахо. Я даже не заметил, что она пропала.

Её волосы заплетены в косу, пряди падают на глаза, и она убирает их за ухо, прежде чем бросить улыбку в мою сторону. Улыбку, которая останавливает мой мир.

На мгновение я замираю. Не свожу с нее глаз. Боюсь, что если моргну, она исчезнет.

Затем она говорит:

– Привет, – и плотину эмоций прорывает.

Я в три шага подлетаю к ней и заключаю её в объятия. Она обнимает меня в ответ, крепко прижимаясь и вцепившись в меня.

Когда она поднимает на меня взгляд, я вижу искренность, сияющую в её глазах.

– Я имела в виду все, что сказала. Я люблю тебя, Уайатт. Мне так жаль. После больницы я просто... Кажется, я немного сошла с ума.

– Я не злюсь, детка. Я же сказал тебе, что буду ждать.

И я ждал, потому что всегда знал, что она вернётся ко мне. Что то, что было у нас этим летом, было не просто фантазией или красивым сном. Это было реально. Я чувствовал это, и она тоже.

– Я боюсь, – признаётся Блейк.

– Чего?

– Как сильно я тебя люблю. Как сильно хочу быть с тобой. – Её голос дрожит. – Я боюсь, что есть кто–то другой, кто может сделать тебя счастливее, чем я.

– Господи, Веснушка. Это невозможно. Никто другой не вызывает у меня таких чувств, как ты. – Я глажу её по щеке. – Помнишь ту ночь на крыше лодочного сарая? Ты сказала, что хочешь быть чьей–то одержимостью. Их погибелью. Что ж, ты моя, Блейк Джозефина Логан. Хочешь одержимости? Я думаю о тебе каждый божий день. Когда мы в одной комнате, мне приходится заставлять себя не смотреть на тебя слишком долго, потому что я знаю, что не смогу отвести взгляд.

Её глаза наполняются слезами, и я провожу большими пальцами по их уголкам, ловя слёзы, прежде чем они упадут.

– Я люблю тебя. – Мой голос становится хриплым, и мне приходится остановиться, чтобы прочистить горло. – Мне нужно, чтобы ты сказала, что веришь мне.

– Я верю тебе...

Я впиваюсь в ее губы поцелуем, не дав ей договорить, – так, как хотел сделать с тех пор, как мы уехали с озера Тахо. Она встаёт на цыпочки и целует меня в ответ, голодно и отчаянно, будто она скучала по этому так же сильно, как и я. Мы стоим и целуемся в вестибюле радиостанции в Бостоне, забыв обо всем на свете.

К тому времени, как я отстраняюсь, мое дыхание становится прерывистым.

– То, что ты здесь... – Я сглатываю, смачивая пересохшее горло. – Значит ли это, что ты едешь со мной в тур? – Я быстро добавляю: – Ничего страшного, если ответ «нет»...

– Да, – перебивает она, её глаза сияют. – Ответ, очевидно, да, Уайатт.

– А как же учёба?

– Я заканчиваю досрочно.

– А подкаст?

– Мы будем записывать его по видеосвязи, пока я не вернусь.

Моё сердце никак не успокоится, бешено колотясь о рёбра.

– Ты правда это делаешь? Ты едешь со мной?

– Да. – Её глаза, эти великолепные голубые глаза, сияют уверенностью. – Нет места, где бы я хотела быть больше.





ДРУЗЬЯ ДИНА





ЭЛЛИ ХЕЙС: Простите, что создаю ещё один групповой чат, но я начинаю волноваться, и думаю, нам нужно родительское собрание.



ЭЛЛИ ХЕЙС: Мальчики до сих пор не разговаривают.



ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: Дайте им время.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Они сами разберутся.



ЭЛЛИ ХЕЙС: Прошёл уже почти год! Бренна, поддержи меня.



БРЕННА КОННЕЛЛИ: Я отказываюсь участвовать, пока вы не вернете чату прежнее название.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: У него не было названия!



БРЕННА КОННЕЛЛИ: Вот именно.



ЭЛЛИ ХЕЙС ИЗМЕНИЛА НАЗВАНИЕ ГРУППОВОГО ЧАТА НА «ГРУППОВОЙ ЧАТ»



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Убери отсюда свою безликую хрень, Кошечка Элли.



ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС ИЗМЕНИЛ НАЗВАНИЕ ГРУППОВОГО ЧАТА НА «ТОЛЬКО КРАСИВЫЕ»



БРЕННА КОННЕЛЛИ: Это я принимаю.





ЗОЛОТЫЕ МАЛЬЧИКИ




УАЙАТТ ГРЭХЕМ: Эй Джей, я только что узнал, что ты не приедешь на озеро Тахо этим летом. Какого хрена? Я тебя сто лет не видел.



ЭЙ ДЖЕЙ КОННЕЛЛИ: Ты был в туре.



УАЙАТТ ГРЭХЕМ: Тур закончился два месяца назад...



ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Чувак, ты, блин, приедешь на Тахо.



ЭЙ ДЖЕЙ КОННЕЛЛИ: Я работаю.



ЭЙ ДЖЕЙ КОННЕЛЛИ: И я уже говорил вам перестать задавать мне вопросы в этом чате. Только семейные экстренные случаи, иначе я выхожу. В следующий раз пишите мне лично.



ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Охренеть как драматично.





ГГ




ГГ





ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Бро, если они реально поженятся, мы наконец станем родственниками.



ДЖОН ЛОГАН: Думаешь, Дин и Так нам завидуют?



ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Очевидно.

Скачано с сайта bookseason.org





