Содержание


	Cover Page

	Содержание

	Глава 1

	Глава 2

	Глава 3

	Глава 4

	Глава 5

	Глава 6

	Глава 7

	Глава 8

	Глава 9

	Глава 10

	Глава 11

	Глава 12

	Глава 13

	Глава 14

	Глава 15

	Глава 16

	Глава 17

	Глава 18

	Глава 19

	Глава 20

	Глава 21

	Глава 22

	Глава 23

	Глава 24

	Глава 25

	Глава 26

	Глава 27

	Глава 28

	Глава 29

	Глава 30

	Глава 31

	Глава 32

	Глава 33

	Глава 34

	Глава 35

	Глава 36

	Глава 37

	Глава 38

	Глава 39

	Глава 40

	Глава 41





Похоже, я попала


Ольга Риви, Вадим Фарг





Глава 1


Голова раскалывалась, будто по ней били молотом, а в нос ударил странный, непривычный запах. Пахло сырой землёй, старыми листьями и чем-то сладким и пряным, как в индийской лавке. Я с огромным трудом открыла глаза. Вместо привычного белого потолка моей спальни я увидела над собой тёмное кружево из переплетённых веток. Солнце уже садилось, и его лучи с трудом пробивались сквозь густую листву.

Я села и почувствовала под собой влажную землю. Мои любимые джинсы и футболка были в грязи и прилипших листьях. Где я? Вокруг был лес. Густой, тёмный и очень страшный. Последнее, что я помнила, — это как переходила дорогу. Яркий свет фар, оглушительный визг тормозов… и всё. Неужели я умерла? И это какой-то загробный мир? Может, рай для тех, кто слишком много читал фэнтези?

Мысли в голове скакали, как сумасшедшие. Мне стало очень страшно, по спине пробежал холодок. Я кое-как встала на дрожащие ноги и начала осматриваться. Вокруг стояла мёртвая тишина, такая полная, что от неё звенело в ушах. И вдруг эту тишину пронзил жуткий женский крик. Он был полон такого отчаяния, что у меня сердце сжалось.

Я не думала ни секунды. Весь мой страх куда-то испарился, и я побежала на звук. Я неслась сломя голову, перепрыгивая через толстые корни деревьев, которые будто специально пытались меня свалить, и продираясь сквозь колючие ветки, царапавшие мне руки и лицо.

Крик раздался снова, на этот раз совсем близко. Я выбежала на поляну и застыла на месте от удивления. Картина была как из страшной сказки.

Посреди поляны стояла самая настоящая избушка на курьих ногах. А к её стене прижималась старушка, очень похожая на Бабу-Ягу: сгорбленная, в цветастом платке и длинной юбке. Прямо на неё медленно шло что-то ужасное.

Это был волк, но не обычный. Он был огромный, как теленок, и сделан из металла. Его тело было собрано из каких-то тёмных пластин, вместо глаз горели красные лампочки, а из пасти валил пар. Каждый его шаг сопровождался громким скрежетом и лязгом. От этих звуков у меня волосы дыбом встали.

Старушка попыталась ударить его своей клюкой, но железный монстр легко отбил удар металлической лапой. Он сделал ещё шаг и раскрыл свою страшную пасть с острыми железными зубами.

В этот момент я очнулась от ступора. Я понятия не имела, где нахожусь, но не могла же я просто стоять и смотреть, как эта тварь убьёт бабушку! Я огляделась, схватила с земли первую попавшуюся толстую ветку, похожую на дубину, и с громким криком бросилась на волка.

— Эй, консервная банка, а ну отойди от неё!

Механический зверь обернулся. Его красные глаза-сенсоры уставились на меня. Кажется, он совсем не ожидал, что кто-то нападёт на него сзади. И пока он неуклюже разворачивался, я со всей силы ударила его своей дубиной по голове.

Раздался такой громкий звон, будто кто-то ударил по колоколу. Моя палка разлетелась на мелкие щепки, а руку пронзила острая боль. Волк пошатнулся, его красные глаза на секунду погасли. Он закрутился на месте, издавая странные скрипы, а потом, поджимая заднюю лапу, поковылял в лес и исчез в темноте.

Я осталась стоять на поляне, тяжело дыша. Руки и ноги дрожали от пережитого ужаса. Правая кисть болела всё сильнее и сильнее.

— Спасибо тебе, милая, — услышала я скрипучий голос.

Я обернулась. Баба-Яга смотрела на меня с любопытством и удивлением.

— С вами… всё в порядке? — еле выговорила я. Мне всё ещё казалось, что это какой-то дурной сон.

— Жива осталась, и то хорошо, — ответила она. — Не ждала я сегодня гостей, а уж тем более таких храбрых. Пойдём ко мне в избу, гостьей будешь. Надо твою руку посмотреть, болит, небось.

Она стукнула клюкой, и избушка, к моему полному шоку, послушно присела на свои огромные куриные лапы. Дверь со скрипом открылась, приглашая войти.

Внутри избушки было на удивление чисто и уютно. В воздухе витал приятный запах сушёных трав и грибов. В большой печи весело трещал огонь, а на столе блестел боками пузатый самовар. Старуха усадила меня на деревянную лавку и осторожно взяла мою больную руку. Её пальцы были сухими и морщинистыми, но на удивление сильными.

— Ушиб у тебя сильный, но кость, к счастью, цела. Сейчас я приложу мазь, и к утру всё пройдёт.

— Что это был за… волк? — прошептала я, наблюдая, как она накладывает на мою руку какую-то зелёную пахучую мазь. — Он был как робот.

— Железный дровосек, — хмыкнула она. — Подарочек от одного моего давнего недруга. Давно он на мой лес зарится, всё никак не успокоится.

— Железный дровосек? Но он же из сказки про Изумрудный город… — пробормотала я, ничего не понимая.

— Какие ещё города? — нахмурилась старуха. — Вижу я, ты совсем не здешняя. Из какого мира тебя к нам занесло, дитя?

Моё сердце замерло. Значит, она знает! Она понимает, что я не отсюда.

— Я… я не знаю, — честно ответила я. — Я была дома, в Москве…, а потом очнулась здесь. Я думала, это сон, или я просто сошла с ума.

— Это не сон, — сказала она, заканчивая перевязывать мою руку. Она посмотрела мне прямо в глаза, и её взгляд показался мне очень мудрым и немного печальным. — И с ума ты не сошла. Ты попала сюда, потому что так было нужно. Пришло твоё время.

Она налила в две глиняные кружки горячий чай из самовара. Он пах мятой, чабрецом и чем-то ещё, очень приятным и незнакомым.

— Пей, — сказала она. — Тебе нужно восстановить силы. Они тебе скоро очень пригодятся.

— Пригодятся? Зачем? — спросила я, делая маленький глоток. Чай был горячим, но по телу сразу разлилось приятное тепло.

— Учиться будешь, — просто ответила Яга. — Я давно ждала себе ученицу. Такую, которая не испугается ни железного волка, ни тёмного леса. И вот, наконец, дождалась.

Я смотрела на неё, на огонь в печи, на свою перевязанную руку, и до меня медленно, как во сне, начала доходить вся нереальность происходящего. Это не сон. Я в другом мире. В гостях у настоящей Бабы-Яги. И, похоже, она решила сделать меня своей ученицей. Ведьмой, что ли? Голова шла кругом.



***



Я проснулась от настойчивого запаха свежеиспечённого хлеба и чего-то ещё, приятно-хвойного. Голова была ясной, а тело отдохнувшим, словно я не спала, а провалилась в тёмную, глубокую яму без сновидений. Первым делом, ещё не до конца веря в реальность, я посмотрела на свою руку. Вчерашняя острая боль, заставившая меня кричать, исчезла без следа. Даже жуткий синяк, расползшийся по всему предплечью, почти сошёл. На его месте осталась лишь едва заметная тонкая полоска зелёного цвета, видимо, от той самой мази.

Значит, это был не сон. Кошмарная реальность.

Старуха, которую я вчера мысленно окрестила Ягой, уже сидела за столом и неторопливо пила чай из большой глиняной кружки. Рядом с пузатым самоваром, который я смутно помнила со вчерашнего вечера, стояла целая гора румяных, пышущих жаром пирожков.

— Проснулась, ученица? — спросила она, даже не повернув головы. Её голос был скрипучим, как старая половица, но на удивление спокойным. — Садись к столу, завтракать будем. Дорога у тебя сегодня предстоит дальняя.

Я осторожно села напротив неё, стараясь не делать резких движений. Всё это было слишком странно.

— Какая ещё дорога? — недоверчиво спросила я, отодвигая предложенную тарелку. Кусок в горло не лез. — Я никуда не собираюсь идти. Мне нужно домой. Вы же… вы же ведьма, правильно? Значит, можете вернуть меня обратно! Пожалуйста!

Яга медленно отставила кружку, отхлебнув напоследок, и посмотрела на меня с откровенной усмешкой. В её тёмных глазах плясали лукавые искорки.

— Глупое ты дитя. Думаешь, миры — это проходной двор? Захотела — вошла, захотела — вышла? Нет уж, милая. Обратной дороги для тебя пока нет.

— Что значит «пока»? — мой голос задрожал, и я почувствовала, как к глазам подступают злые, беспомощные слёзы. — Я хочу домой! Немедленно! У меня там… у меня там всё! Работа, друзья, вся моя жизнь!

— А здесь у тебя теперь есть я, — невозмутимо ответила старуха. — И новое предназначение. Ты должна пойти в город. В Вересково. Это ближайший отсюда, дня пути неспешным шагом. Поживёшь там, осмотришься, к нашему миру потихоньку привыкнешь. А я буду за тобой приглядывать.

— Зачем мне это? Я не хочу ни к чему привыкать! Я хочу домой! — почти выкрикнула я, вскакивая на ноги.

Яга тяжело, по-старчески вздохнула и тоже встала. Она неторопливо подошла к большому, окованному железом деревянному сундуку, который стоял в углу. Покопавшись в нём с тихим шуршанием, она достала небольшой, но увесистый кожаный мешочек и аккуратный свёрток чистой ткани.

— Вот, держи. — Она без замаха бросила мешочек мне на колени. Он приземлился с приятным мелодичным звяканьем. — Здесь немного денег на первое время. Монеты у нас не такие, как в твоём мире, но ты девка сообразительная, быстро разберёшься. А это, — она протянула мне свёрток, — переоденешься. Нечего в таком виде по городу разгуливать, сразу поймут, что ты чужачка.

Я с отвращением посмотрела на свёрток. Внутри оказались простая льняная рубаха серого цвета, штаны из плотной тёмной ткани и грубоватые кожаные ботинки. Одежда была поношенной, но чистой и на удивление прочной на вид.

— Я не надену это…

— Хватит спорить, — резко оборвала она меня, и её голос стал твёрдым, как камень. — Ты думаешь, я тебя спрашиваю? Вчера ты чуть не погибла в лесу, а сегодня уже пытаешься командовать. Я спасла тебя, вылечила, а теперь даю шанс на новую жизнь. Не гневи судьбу, девочка, и меня заодно.

Её слова были холодными и жёсткими, как сталь. Я поняла, что спорить бесполезно. Слёзы мгновенно высохли, оставив после себя лишь горькое, удушающее чувство безысходности и отчаяния. Я молча взяла одежду и, опустив плечи, пошла переодеваться за цветастую ширму в углу избы.

Когда я вышла, Яга уже ждала меня у самой двери.

— Вот так-то лучше, — она оглядела меня с головы до ног и одобрительно кивнула. — Почти местная. Но прежде чем ты уйдёшь, я дам тебе ещё кое-что. Это подарок. Протяни руку.

Я с опаской и недоверием протянула вперёд ладонь. Она осторожно положила мне на неё маленькую, совершенно ничем не примечательную сосновую шишку.

— И что это? Сувенир на память?

— Это Шишок, — с загадочной улыбкой ответила Яга. — Твой новый друг и помощник. Фамильяр, если по-нашему.

Я хотела было съязвить что-то в ответ, но тут шишка на моей ладони ощутимо зашевелилась. Я почувствовала лёгкую щекотку. Чешуйки на ней затрепетали и начали раскрываться, словно лепестки диковинного деревянного цветка. Из самой сердцевины на меня уставились два блестящих чёрных глазика-бусинки. А потом из-под чешуек высунулись тоненькие, но цепкие лапки-веточки. Шишка моргнула, а затем громко чихнула, рассыпав вокруг себя облачко золотистой, пахнущей сосной пыльцы.

Я вскрикнула и отдёрнула руку, едва не выронив это чудо.

— Что это за… создание? — прошептала я, с ужасом и любопытством разглядывая крошечное существо.

— Это Шишок, — с довольной ухмылкой повторила Яга. — Он будет твоими глазами и ушами. Будет помогать и оберегать. Но запомни: видеть и слышать его можешь только ты. Для всех остальных это просто обычная шишка. Поняла?

Я молча кивнула, не в силах отвести взгляд от маленького фамильяра. Он, словно поняв, что его приняли, осторожно перебрался с моей ладони на плечо и уютно устроился там, свернувшись и снова притворившись обычной шишкой, случайно прилипшей к моей новой рубахе. Его вес был почти не ощутим, но я чувствовала исходящее от него слабое тепло.

— Ну всё, ступай, — сказала Яга, открывая тяжёлую дубовую дверь. На порог тут же хлынул яркий солнечный свет и гомон птиц. — Иди по этой тропинке и никуда не сворачивай. К вечеру как раз будешь в Вересково.

Я шагнула за порог. Утреннее солнце светило ярко, но огромный, дремучий лес всё равно казался тёмным, чужим и враждебным. Я обернулась.

— Мы ещё увидимся? — почему-то спросила я.

— Непременно, ученица, — хитро улыбнулась Яга. — Я тебя не оставлю. А теперь иди, не мешкай.

Я сделала несколько неуверенных шагов по узкой, едва заметной тропинке, а потом снова обернулась. Дверь избушки на курьих ногах была уже плотно закрыта. Я постояла ещё мгновение, чувствуя себя самой одинокой и потерянной на всём белом свете, и пошла прочь от дома, который так и не стал моим.

Когда моя фигурка окончательно скрылась за могучими стволами деревьев, Баба-Яга вернулась в избу и подошла к большому медному тазу с водой, стоявшему в самом тёмном углу. Она провела морщинистой рукой над водой, что-то прошептав себе под нос. Водная гладь пошла рябью, а затем в ней, как в зеркале, отразилась я, идущая по лесной тропе. На моём плече сидел маленький Шишок, который что-то увлечённо и беззвучно шептал мне прямо на ухо.

— Ну-ну, посмотрим, как ты справишься, попаданка, — пробормотала Яга, и на её лице появилась хитрая, всезнающая усмешка. — Игра только начинается.





Глава 2


Тропинка, которую нахваливала Яга, оказалась той ещё задачкой. Узкая, едва заметная, она петляла между корявыми корнями деревьев, так и норовя подставить мне подножку. Лес вокруг был густым и каким-то слишком молчаливым, пахло сыростью и прелыми листьями.

«Мы точно туда идём?» — пропищал у меня в голове тоненький, похожий на скрип сухой веточки, голосок. Это был Шишок, мой… э-э-э… спутник. Маленькая сосновая шишка, которая внезапно ожила у меня в кармане и теперь считала себя моим главным защитником и советчиком.

«А у нас есть выбор? — мысленно огрызнулась я, перепрыгивая через очередную лужу. — Яга сказала — идти по тропинке и никуда не сворачивать. Вот я и иду».

«Она ещё много чего говорила», — проворчал Шишок. «Например, что приключения — это весело. А я пока только лапки-веточки промочил».

К вечеру деревья наконец-то расступились, и я вышла на широкую дорогу, разбитую колёсами телег. Впереди, в низине, показались крыши. Вересково. Ну, здравствуй, новый дивный мир.

Чем ближе я подходила, тем больше моё сердце напоминало сжавшийся кулак. Я ожидала чего-то более… сказочного, что ли? А получила унылую деревню, где дома выглядели так, будто сейчас чихнут и развалятся. Серые, кривые, они жались друг к другу, словно боялись упасть. Улицы немощёные, сплошная грязь. А люди… Люди были под стать своим домам. Хмурые, уставшие, в такой же серой одежде, как и я. Никто даже не посмотрел в мою сторону. В воздухе висел густой коктейль из запахов дыма, навоза и тотальной безнадёги.

«Уютненько», — пискнул Шишок у меня с плеча. «Почти как в дупле у дятла, только просторнее и пахнет хуже».

Яга, конечно, дала мне с собой немного денег, но я понятия не имела, что на них можно купить. Я подошла к женщине, развешивавшей на верёвке какое-то серое бельё.

— Простите, вы не подскажете, где здесь можно снять комнату на ночь?

Женщина смерила меня таким взглядом, будто я спросила, где тут бесплатно раздают золотые слитки.

— Ишь ты, какая деловая. Деньги-то есть?

Я молча кивнула, стараясь выглядеть как можно более платёжеспособной.

— Ступай в конец улицы, к дому с красной крышей. Там вдова Марья живёт, она пускает постояльцев. Только смотри, баба она — кремень.

Дом с красной крышей и впрямь выделялся. Крепкий, ухоженный, с геранью на подоконниках. Я робко постучала.

Дверь мне открыла невысокая, но очень плотная женщина в тёмном сарафане. Её лицо, казалось, состояло из одних только подозрений и плотно сжатых губ. Вдова Марья, собственной персоной.

— Чего тебе? — спросила она так, будто я была тараканом, который нагло вполз на её белоснежный передник.

— Я бы хотела снять комнату, — пролепетала я, чувствуя себя ещё меньше и ничтожнее.

— Комнату? — она снова оглядела меня с ног до головы. — А платить чем будешь? Нынче времена тяжёлые, в долг не даю.

Я достала из мешочка одну из медных монет от Яги. Вдова выхватила её с ловкостью фокусника, поднесла к глазу, повертела, а потом… лизнула. Я не шучу. Лизнула!

«Она её сейчас съест?» — с ужасом пискнул Шишок у меня в голове.

К счастью, не съела.

— Ну, медь настоящая, — проворчала она, уже не так враждебно. — За одну такую монету можешь оставаться на три дня. Комната на втором этаже, налево. Ужин через час. И чтоб тихо было, я шум не люблю.

С этими словами она развернулась и исчезла в полумраке дома. Комната оказалась крошечной: кровать, стол и стул. Но зато чисто. И вид из окна на огородик. Уже неплохо.

Следующие два дня превратились в марафон унижений. Я пыталась найти хоть какую-то работу. В пекарне мне заявили, что у них и так ртов больше, чем булок. Хозяин таверны, пузатый мужик с пропитым лицом, расхохотался мне в лицо.

— Тебя? Девчонка, да тебя ветром сдует, как только дверь откроется! Мне тут нужны такие, чтобы пьяного мужика одной левой успокоить могли. А ты… ты ему сказку на ночь расскажешь?

«Зато мы можем орешки щёлкать! Предложи ему!» — деловито посоветовал Шишок. Я проигнорировала.

Кузнец искал подмастерье, но, увидев меня, только рукой махнул. Везде одно и то же — отказ. Деньги таяли. Отчаяние, мой старый знакомый, снова начало душить меня своими ледяными пальцами.

Вечером третьего дня я сидела на кровати и тупо смотрела в стену. Всё. Завтра утром вдова Марья выставит меня за дверь. И куда мне идти? Что делать? Я совсем одна в этом чужом, враждебном мире.

И тут я почувствовала, как что-то зашевелилось на моём плече. Я совсем забыла про Шишка. Я осторожно сняла его и посадила на стол.

— Ну что, друг? — горько усмехнулась я. — Кажется, мы с тобой скоро станем бездомными.

Шишок вдруг встрепенулся. Он расправил свои чешуйки, и на меня снова уставились два любопытных глазика-бусинки. А потом он спрыгнул со стола на пол. И тут началось! Он закрутился волчком в самом пыльном углу, поднимая такое облако, что я расчихалась. Когда пыль улеглась, угол сиял чистотой. Я моргнула. Затем он подскочил к моей рубашке, небрежно брошенной на стул. И принялся её складывать. Это было похоже на сражение маленького, но очень упорного воина с огромным белым флагом. Рубашка побеждала, разворачиваясь снова и снова, но Шишок не сдавался.

«Сейчас… я его… почти… победил!» — пыхтел он у меня в голове, толкая непослушный рукав.

Я смотрела на его отчаянные старания, и уголки моих губ сами собой поползли вверх. Впервые за эти ужасные дни. Это было так нелепо, так глупо и так… трогательно.

— Спасибо тебе, — тихо сказала я.

Шишок замер, бросив своё сражение с рубашкой. Он поднял на меня свои глазки-бусинки и, клянусь, улыбнулся, насколько это вообще возможно для сосновой шишки. Он подбежал ко мне и потёрся о мою ногу, как самый настоящий котёнок.

И в этот момент я поняла — я не одна. У меня есть он. Крошечный, говорящий, невероятно хозяйственный и очень преданный друг. И может быть, всё не так уж и безнадёжно. Может, мы ещё поборемся.



***



Утро третьего дня в Вересково встретило меня не пением птиц и не запахом свежей выпечки, а грозным сопением вдовы Марьи прямо над моим ухом. Я открыла глаза и увидела её суровое лицо и протянутую, требующую руку.

— Срок вышел, девка. Плати или выметайся на улицу.

Платить мне было почти нечем. Я высыпала на ладонь всё своё богатство: две сиротливые медные монетки. Вздохнув, я отдала одну хозяйке каморки, в которой ютилась последние дни. На вторую монетку я купила на рынке кусок чёрствого хлеба и одно не очень свежее яблоко. Завтрак для попаданки, как есть.

«Может, ну его, этот ваш город?» — жалобно пропищал в голове Шишок, мой маленький пушистый друг, который снова уютно устроился в кармане моих штанов. — «В лесу хотя бы еда есть! Жёлуди, корешки… Могу тебе такой салат из одуванчиков сделать — пальчики оближешь! С гусеницами! Они такие хрустящие!»

«Спасибо, Шишок, твой кулинарный энтузиазм меня пугает», — мысленно ответила я, с хрустом откусывая яблоко. — «Обойдусь пока без хрустящих гусениц».

Я бесцельно брела по грязным улочкам, чувствуя, как последняя надежда тает быстрее, чем утренний туман. Местные жители спешили по своим делам, толкаясь и ругаясь, и никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Я была для них просто тенью, ещё одной нищенкой в этом сером, унылом городишке.

И вдруг я замерла. Мой нос уловил до боли знакомый аромат. Так пахло в избушке у бабы Яги, моей первой наставницы в этом мире. Это была сложная смесь сушёных трав, кореньев и чего-то ещё, терпкого и пряного. Запах привёл меня к небольшой лавке, зажатой между двумя старыми, покосившимися домами. Над дверью висела деревянная вывеска с нарисованным пучком каких-то растений. Лавка знахарки. Ну, терять мне всё равно было нечего. Я глубоко вздохнула и толкнула тяжёлую дубовую дверь.

Внутри было так темно и тесно, что я на миг зажмурилась. Повсюду, от пола до самого потолка, стояли полки. А на них — бесчисленные банки, склянки, пучки трав, мешочки с порошками и коренья причудливой формы. Воздух был таким густым и насыщенным ароматами, что его, казалось, можно было потрогать. За длинным деревянным прилавком стояла пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она сосредоточенно толкла что-то в большой каменной ступке, не обращая на меня внимания. Это, видимо была местная знахарка. Звали её Аглая.

Рядом с ней, у большого медного котла, который булькал на тлеющих углях в очаге, суетилась молодая девушка лет семнадцати. Она была довольно симпатичной, но лицо её портило капризное и вечно недовольное выражение.

— Варвара, ты добавила лунный плющ? — спросила знахарка, не отрываясь от работы. Голос у неё был тихий, но властный.

— Да, наставница, — торопливо ответила девушка и бросила в котёл щепотку какого-то серого порошка.

— А корень мандрагоры вымочила в утренней росе, как я тебя учила?

— Конечно, вымочила! — с обидой в голосе воскликнула Варвара. — Я всё сделала правильно, как всегда!

Но я-то видела, как её глазки на долю секунды метнулись в сторону. Она врала. Я не знала, откуда у меня такая уверенность, но это было так же очевидно, как-то, что солнце светит.

Аглая нахмурилась, отставила ступку и подошла к котлу. Она заглянула внутрь, помешала варево длинной деревянной ложкой и подозрительно принюхалась.

— Странно… Зелье почему-то пахнет совсем не так, как должно. Ты точно ничего не перепутала, Веарвара?

— Да что вы ко мне всё время придираетесь! — вспылила ученица, топнув ногой. — Я всё сделала по рецепту!

И в этот самый момент зелье в котле громко и злобно зашипело, словно рассерженная кобра. Его цвет из приятного болотно-зелёного резко стал грязно-жёлтым. А потом с самого дна на поверхность начал подниматься огромный пузырь. Он рос и рос, переливаясь всеми цветами радуги, и, наконец, лопнул, выпуская наружу густую, липкую, отвратительно пахнущую пену.

— Ой! — взвизгнула Варвара и отскочила от котла, как ошпаренная.

Но пена и не думала останавливаться. Она с громким шипением поползла через край котла и жирной кляксой плюхнулась на каменный пол. А за ней — новая волна, ещё больше. Пена вела себя как живое существо. Она пузырилась, росла в объёме с невероятной скоростью и начала медленно, но верно заполнять собой всё пространство лавки.

— Великие духи! — ахнула Аглая. Она выхватила из-за пояса какой-то костяной амулет и начала быстро шептать заклинания, направляя его на пену. Но это не помогало. Пена лишь на мгновение отступала, а потом с новой силой ползла вперёд.

«Ого! Чудеса!» — с восторгом пискнул у меня в голове Шишок. — «Только пахнет не очень. Как будто домовой свои носки решил постирать в кислой капусте».

Варвара забилась в угол, зажав рот руками, и с ужасом смотрела на дело своих рук. От неё не было никакого толку. Аглая продолжала читать свои заклинания, но её голос дрожал. Старая знахарка явно паниковала.

Пена уже залила весь пол и подбиралась к нижним полкам с дорогими травами и снадобьями. Ещё немного, и она испортит всё, что было в лавке. Единственный источник дохода знахарки был на грани уничтожения.

Я стояла у самого входа, застыв от смеси удивления и страха. Две настоящие ведьмы, одна опытная, другая — не очень, не могли справиться с собственным зельем. Это было и страшно, и до смешного нелепо. И пока я смотрела на эту пузырящуюся катастрофу, в моей голове, привыкшей к логике и химии, а не к магии, вдруг что-то щёлкнуло. Это же обычная химическая реакция! Кажется, я знала, как это остановить.





Глава 3


Жёлтая пена шипела, как змеиное гнездо, и с пугающей скоростью ползла во все стороны. Вонючая, липкая, она уже добралась до моих ботинок, противно чавкнув. Я брезгливо поморщилась. Рядом тяжело дышала хозяйка лавки, Аглая. Она что-то бормотала, размахивая руками, но её заклинания на шипящую массу действовали не больше, чем щекотка на кота. В углу забилась её ученица Варвара и тихонько плакала, чем выводила меня из себя ещё сильнее.

«Нужно что-то делать! Быстро!» — паниковала я.

«Мы все умрём!» — пискнул у меня в голове Шишок, мой маленький спутник, которого, к счастью, слышала только я. — «Эта жёлтая гадость нас сожрёт! Я не хочу умирать от зелья!»

«Тихо ты, паникёр!» — мысленно цыкнула я на него. В моём родном мире, на уроках химии, учительница постоянно твердила: чтобы погасить бурную реакцию, нужен нейтрализатор. А что может быть нейтрализатором здесь? В голове всплыло самое простое и очевидное — соль. Обычная соль. Ей и раны промывают, и от злых духов защищаются, как я слышала. Идея была совершенно дурацкой, выстрел вслепую, но других вариантов у меня всё равно не было.

— Соль! — крикнула я так громко, как только могла, пытаясь перекричать шипение. — Вам нужна соль!

Аглая обернулась, её лицо было белым от страха и усталости.

— Что? Какая соль, девочка? Ты в своём уме?

«Она думает, ты хочешь приправить наш будущий суп!» — не унимался Шишок. — «Может, перчика ещё попросить?»

Но спорить было некогда. Пена уже подбиралась к полкам с товаром. Я рванула к прилавку, лихорадочно шаря глазами. Вот она! Простая глиняная солонка, стоит себе как ни в чём не бывало. Схватив её, я подскочила к котлу. Вонь тухлых яиц и чего-то горького ударила в нос. Зажмурившись, чтобы пена не попала в глаза, я изо всех сил швырнула солонку прямо в центр бурлящего жёлтого безумия.

На мгновение всё затихло. А потом раздался оглушительный «ХЛОП!», будто лопнул гигантский пузырь. Пена вздрогнула и опала, на глазах превращаясь обратно в мутную жижу. Через пару секунд в котле осталось лишь немного грязно-жёлтой бурды, а весь пол был покрыт скользкой остывающей слизью.

Я стояла, пытаясь отдышаться, вся перепачканная этой дрянью, и не верила, что моя сумасшедшая идея из школьного урока по химии сработала в мире магии.

Аглая медленно опустила руки. Она смотрела то на меня, то на котёл с таким изумлением, будто я только что вырастила у себя на голове рога.

— Как… как ты это сделала? — прошептала она.

— Просто химия, — выдохнула я, но быстро поправилась. — То есть… я просто подумала, что соль может помочь. Вдруг сработает.

Тут из своего угла вылезла Варвара. Вид у неё был заплаканный, но очень злобный.

— Это всё она! — завизжала девчонка, тыча в меня пальцем. — Она пришла, и всё пошло наперекосяк! Она ведьма! Это она всё испортила!

Я аж дар речи потеряла от такой наглости. Но Аглая даже не посмотрела на меня. Её холодные, как льдинки, глаза впились в ученицу.

— Замолчи, Варвара, — произнесла она таким ледяным тоном, что у меня по спине пробежали мурашки. — Я хочу знать, что случилось на самом деле. И я это узнаю.

Она подошла к полке и взяла с неё маленькое серебряное блюдце с голубой каёмкой. Выглядело оно совершенно обычно.

«О, блюдечко!— обрадовался Шишок. — Она сейчас будет чай пить? Или нас кормить? Я бы перекусил, нервный день выдался!»

Но чаем и не пахло. Аглая зачерпнула пальцем каплю испорченной жижи из котла и капнула в центр блюдца. Потом уколола палец иголкой, и капля её крови упала рядом.

— Блюдце правды, покажи, что было, — властно сказала она.

Капли слились, и по блюдцу пошла рябь. А потом на дне начало появляться изображение, как в кино. Мутное, но понятное. Я увидела, как Варвара, вместо того чтобы взять дождевую воду из бочки, просто сполоснула корень под рукомойником. А потом, вместо нужного ингредиента, бросила в котёл щепотку какой-то дряни из соседнего мешка.

«А девчонка-то — обманщица!» — восхищённо пискнул Шишок.

Лицо Варвары стало белее мела. Она поняла, что её поймали с поличным.

— Я… я не хотела… — залепетала она. — Я просто очень торопилась…

— Ты солгала, — отрезала Аглая. — Ты солгала мне и испортила дорогое зелье. Всё из-за твоей лени и лжи. В моей лавке таким, как ты, не место. Убирайся.

— Наставница, простите! Умоляю! Я больше никогда-никогда так не буду! — Варвара бросилась на колени, пытаясь обнять ноги знахарки.

— Вон! — рявкнула Аглая так, что склянки на полках подпрыгнули. — Чтобы духу твоего здесь не было!

Варвара, громко рыдая, вскочила и, поскальзываясь на слизи, выбежала из лавки, хлопнув дверью так, что чуть стёкла не вылетели.

«Так ей и надо! — злорадно прокомментировал Шишок. — Нечего было на нас наговаривать!»

В лавке стало тихо. Я чувствовала себя ужасно неловко, будто подсмотрела чужую семейную ссору.

— Простите, я, наверное, пойду, — пробормотала я, медленно пятясь к выходу.

— Стой, — остановила меня Аглая. Она выглядела очень уставшей, но смотрела на меня уже без паники, а с задумчивым интересом. — Ты спасла мою лавку. И моё доброе имя. Ты не только поняла, что что-то не так, но и нашла способ это исправить. Это очень редкий дар.

Она подошла ко мне и заглянула прямо в глаза.

— Как тебя зовут, дитя?

— Ната, — тихо ответила я.

— Ната… — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — У меня больше нет ученицы. Но мне нужен помощник. Кто-то с ясной головой и честным сердцем. Я не могу предложить тебе золотые горы, но у тебя будет крыша над головой, еда и все знания, которыми я владею. Ты хочешь стать моей новой ученицей?

Я смотрела на неё во все глаза, а в горле стоял ком. Ещё час назад я была бездомной и голодной, а теперь… теперь у меня появился шанс. Настоящий.

«Соглашайся! Скорее соглашайся! — заверещал от восторга Шишок у меня в голове. — Ура! У нас будет дом! И еда! Много еды! Надеюсь, тут кормят не только гусеницами! Спроси у неё, спроси!»

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как на смену страху и отчаянию приходит робкая, но такая тёплая надежда.

— Я согласна.



***



Мой первый рабочий день в лавке могущественной знахарки начался совсем не с изучения древних фолиантов или варки таинственных зелий. Нет, он начался с ведра, вонючей тряпки и отчаянных попыток отскрести от пола нечто липкое, что осталось после вчерашнего веселья предыдущей ученицы. Аглая, моя новая наставница, вручила мне этот нехитрый инвентарь с таким видом, будто даровала скипетр и державу.

— В нашей лавке чистота — это первое правило магии, — строго произнесла она, скрестив руки на груди и наблюдая, как я, пыхтя, еложу тряпкой по полу. — Твоя предшественница, Варвара, так этого и не поняла. Ты только вошла на порог, а уже сообразительней её оказалась.

«Она бы ещё зубную щётку тебе всучила! — возмущённо пропищал в моей голове Шишок, который устроился на самой верхней полке, подальше от эпицентра уборки. — Мы сюда зачем пришли? Магию постигать или полы драить? Это унизительно!»

«Помолчи, советник, — мысленно огрызнулась я, оттирая особо въедливое пятно. — Если я не буду драить полы, то снова окажусь на улице. А там, если ты забыл, из еды только гусеницы и твои любимые жуки. Хочешь обратно в то меню?»

Шишок обиженно засопел и замолчал, болтая в воздухе своими тонкими ножками.

К обеду пол блестел так, что в нём можно было увидеть своё уставшее отражение. Аглая придирчиво осмотрела мою работу, хмыкнула, что, по всей видимости, было её версией бурных оваций, и велела приступать к следующему этапу посвящения в подмастерья. Мне нужно было перетереть в ступке сушёный корень луноцвета. Работа была нудной, монотонной и совершенно не волшебной. Руки быстро устали, но я упрямо продолжала, боясь снова вызвать недовольство наставницы.

Затем она показала мне, как разжигать магический очаг. И вот тут я впервые почувствовала трепет. Аглая не использовала ни дров, ни огнива. Она просто наклонилась над холодным камином, что-то тихо-тихо прошептала, и в очаге тут же вспыхнуло ровное, спокойное пламя голубого цвета. Оно совсем не дымило и пахло свежестью, как воздух после летней грозы.

— Запомнила? — строго спросила она. — Огонь должен быть именно таким. Если вдруг станет красным — жди беды. Если позеленеет — немедленно зови меня, поняла?

Я торопливо закивала, чувствуя себя первоклассницей на первом уроке.

После обеда, который состоял из удивительно вкусной грибной похлёбки и огромного куска хлеба, Аглая ушла по делам, оставив меня за главную. Моё задание было простым, как мне показалось: рассортировать свежие травы из нескольких больших корзин.

— Разложишь всё по мешочкам, подпишешь и ничего не перепутаешь, — велела она, уже стоя на пороге. — Каждая травинка на счету!

И вот тут-то моя душа бывшего лаборанта, привыкшая к идеальному порядку и строгой систематизации, не выдержала. Травы были свалены в одну большую кучу. В этом хаосе моя внутренняя перфекционистка увидела вызов. Я решила применить научный подход! Сначала рассортирую всё по цвету, затем по запаху, а потом уже буду аккуратно раскладывать по мешочкам. План казался мне гениальным.

«Вот это я понимаю! Наконец-то дельная мысль! — одобрительно пискнул Шишок, спрыгивая с полки мне на плечо. — Давай я буду помогать нюхать, у меня нос — ого-го какой!»

Я с энтузиазмом вывалила содержимое первой корзины на большой дубовый стол. Чего тут только не было: и сухие листья, и причудливые корешки, и яркие цветы, и даже несколько уже готовых порошков в бумажных свёртках. Я взяла один свёрток с серым порошком и другой — с белым. Понюхала. Пахли они почти одинаково, чем-то сладковатым и пряным. Наверное, это что-то вроде местной ромашки, решила я.

«Ух, сколько всего!» — радостно воскликнул Шишок почти что у самого уха, отчего я невольно вздрогнула и обронила содержимое свёртков в одну большую миску.

— Ох… — только и успела сказать я.

И в этот самый момент мой нос предательски защекотало.

— Апчхи!

«Будь здорова!» — вежливо пискнул Шишок у самого уха.

Я снова чихнула. И ещё раз. И ещё. Из глаз брызнули слёзы, а в носу свербело так, будто там поселилась целая колония муравьёв.

— Апчхи! Апчхи! АПЧХИ!

Но самое странное было не это. Чихала не только я. Откуда-то из-под потолка донеслось тоненькое и злобное «Апчхи!». Потом что-то громко чихнуло прямо за моей спиной, и с полки со звоном слетела пустая бутылочка.

«Ой, что это было?» — испуганно прошептал Шишок, вцепившись своими лапками-колючками в воротник моей рубахи.

— Апчхи! — раздалось прямо над столом, и все мои любовно рассортированные кучки трав взлетели в воздух, перемешавшись в один безумный, пёстрый вихрь.

До меня медленно начало доходить, что я натворила что-то ужасное. Кажется, я смешала то, что смешивать было категорически нельзя. И теперь в лавке завёлся… чихательный призрак. Невидимая сущность металась по комнате, оглушительно чихала и сбрасывала с полок всё, что попадалось ей под руку.

— Апчхи! — чихнуло оно снова, и стопка старинных книг с грохотом рухнула на пол, подняв облако пыли.

— Прекрати немедленно! — крикнула я в пустоту, но в ответ услышала лишь очередной оглушительный чих, от которого задребезжали стёкла в окне.

Шишок решил, что с него хватит. Он спрыгнул со стола и, как маленький пушистый торнадо, бросился наводить порядок. Сначала он попытался поймать невидимого нарушителя спокойствия. Это выглядело так, будто пучок сушёной полыни сам по себе подпрыгнул, пролетел через всю комнату и врезался в банку с сушёными лягушачьими лапками. Банка опрокинулась, и лапки весёлым зелёным дождём посыпались на пол.

— Шишок, нет! — прошипела я, зажимая нос.

Но он уже вошёл в раж. Он увидел, что на полке опасно качается дорогая ступка Аглаи. С разбегу он запрыгнул на полку, чтобы удержать её. Но его лапки-веточки поскользнулись на полированном дереве. В итоге ступка с грохотом свалилась на пол, к счастью, не разбившись, а сам Шишок улетел в противоположную сторону, прямиком в большой мешок с лебяжьим пухом.

Мешок с громким треском порвался. И лавку накрыла настоящая метель из белого, щекочущего нос пуха.

Теперь чихали абсолютно все. Я, невидимый призрак и даже Шишок, который барахтался в пушистом сугробе и издавал тоненькие, жалобные «пчи-пчи-пчи».

Именно в этот момент дверь лавки открылась, и на пороге застыла Аглая.

Картина, представшая перед её взором, была апокалиптической. Вся лавка была покрыта ровным слоем белого пуха, на полу валялись книги, склянки, лягушачьи лапки и перевёрнутая ступка. Посреди этого бедлама стояла я — красная, заплаканная и беспрерывно чихающая. А вокруг летала невидимая чихающая сила, продолжая ронять вещи.

Аглая молча смотрела на этот хаос. Потом её брови сошлись на переносице. Она сделала шаг внутрь и тут же сама громко чихнула.

— Апчхи! Так… — проговорила она, вытирая выступившие слёзы. — Похоже, кто-то додумался смешать перхоть волколака с пыльцой хохотуньи-травы. Гениально.

Она, не обращая внимания на летающий пух и падающие предметы, спокойно подошла к дальнему шкафчику, достала оттуда пузырёк с тёмной жидкостью, капнула несколько капель в чашку с водой и сделала глоток. Потом подошла ко мне и почти силой влила остатки мне в рот. Жидкость была отвратительно горькой, но чихать я перестала почти мгновенно. Даже невидимый призрак затих.

— Убирай, — коротко бросила Аглая, обводя рукой учинённый мной разгром. В её голосе не было злости, только вселенская усталость. — И запомни раз и навсегда, ученица. В магии нет места глупостям. Здесь есть только знание и уважение к силе. Ты сегодня не проявила ни того, ни другого.

Она развернулась и ушла в свою комнату, оставив меня одну посреди этого хаоса. Я в полном отчаянии опустилась прямо на пол, в кучу пуха и лягушачьих лапок. Из-под груды тряпок вылез виноватый Шишок, весь в пуху, похожий на маленький белый одуванчик. Он подбежал ко мне и ткнулся в ладонь своей колючей макушкой.

«Прости… — жалобно пропищал он в голове. — Я просто хотел помочь… Навести порядок…»

Я тяжело вздохнула и погладила его. Да, я натворила дел. Но, кажется, это был мой первый, по-настоящему важный магический урок. И я его точно запомню на всю жизнь.





Глава 4


Утро встретило меня головной болью и вселенским стыдом. Ощущение было такое, будто я не спала, а всю ночь в одиночку таскала мешки с картошкой, а потом меня этими же мешками и побили. Каждый мускул протестовал, а в ушах до сих пор стоял грохот вчерашнего магического «бума». Я была на сто процентов уверена, что Аглая, как только откроет глаза, вышвырнет меня на улицу. И правильно сделает.

На цыпочках, затаив дыхание, я спустилась в лавку, морально готовая к пинку под зад и прощальной речи, полной проклятий.

Но внизу было… почти чисто. Весь этот ужасный пух, который вчера летал повсюду, был аккуратно смётён в уголок, а попадавшие с полок склянки и книги сиротливо жались друг к другу на прилавке. За столом сидела сама хозяйка и, как ни в чём не бывало, пила свой утренний чай. Или отвар. От неё пахло травами и лёгкой угрозой. Она подняла на меня взгляд, от которого у меня мурашки по спине побежали.

— Я уж думала, ты сбежала, — её голос был ровным, как поверхность озера в штиль. Но я-то знала, что в таких озёрах водятся очень зубастые чудища.

— Мне некуда бежать, — пискнула я, уставившись в пол. Щеки пылали. — Простите меня, пожалуйста. Я всё-всё возмещу. Буду работать на вас бесплатно, сколько скажете. Хоть всю жизнь.

Аглая долго молчала, разглядывая меня так, словно решала, сварить из меня суп или сделать чучело. Я уже мысленно прощалась с жизнью.

— Бесплатно мне дармоеды не нужны, — отрезала она наконец. — А вот толковая ученица — это другое дело. Вчера ты доказала, что ты — полная дура. Но, — она сделала паузу, — дура честная и, как я погляжу, не ленивая. Для начала сойдёт. Так что сегодня мы начнём обучение. С самого начала. С азбуки.

Она поднялась и властным жестом велела мне идти за ней. На большом столе, который я вчера так старательно драила, были разложены пучки каких-то травок.

— Это — азбука любого знахаря, — Аглая обвела стол рукой. — Прежде чем лезть к котлу, ты должна знать каждую травинку в лицо, по запаху и на ощупь. Ты должна понимать их силу. Вчера ты устроила свадьбу огню и воде, потому что решила, что это просто сено. Больше такого не повторится.

«Азбука? — раздался у меня в голове тоненький голосок Шишка. Он выглядывал из кармана, всё ещё слегка помятый после вчерашнего. — А читать нас научат? Я бы почитал! Особенно поваренную книгу! С картинками!»

«Цыц, обжора, — мысленно прикрикнула я на него, стараясь сделать максимально серьёзное и заинтересованное лицо. — Не до книг сейчас!»

Аглая начала свой урок. Она брала в руки травинку за травинкой, неё все спят, как убитые. А это — жгучая крапива, но не простая, а болотная, кровь останавливает вмиг. А вот этот серый и невзрачный мох, если его правильно заварить, заживляет раны. Я старательно кивала, вдыхала ароматы и чувствовала, как мой мозг превращается в переполненный склад. Запахи были самые разные: сладкие, пряные, горькие, а некоторые пахли так, что хотелось немедленно чихнуть.

А потом начался экзамен. Аглая сгребла несколько пучков в кучу и положила передо мной.

— Здесь три травы, которые дружат и помогают друг другу. И две, которые враждуют, как кошка с собакой. Именно их ты вчера и смешала. Найди их.

Сердце пропустило удар и ухнуло куда-то в район пяток. Я уставилась на пять пучков абсолютно одинаковой на вид травы. Зелёные веники. Я понятия не имела, где что. Паника ледяной змеёй поползла вверх по позвоночнику. Ну всё, сейчас я опять всё испорчу, и меня точно выгонят.

«Давай! Думай! — верещал в голове Шишок, выступая в роли группы поддержки. — Понюхай их! Та, что пахнет, как старый носок домового, — точно плохая! А вот та, с синенькими цветочками, очень милая! Наверняка хорошая!»

Я зажмурилась, пытаясь вспомнить хоть что-то из лекции Аглаи. В голове — пустота. Полный вакуум. От отчаяния я решила положиться на авось. Протянула руку и медленно повела ей над травами, едва их касаясь.

И тут случилось нечто невероятное.

Над одним пучком я почувствовала приятное, нежное тепло, словно от чашки с горячим молоком. Над другим — такое же. И над третьим. Они будто мурлыкали мне. А вот когда моя ладонь зависла над четвёртым пучком, по пальцам ударил неприятный, колючий холод. От пятого же повеяло такой ледяной злобой, что я испуганно отдёрнула руку. Они словно шипели друг на друга.

Так вот он какой, мой дар… Я не знала, как он работает, но я его чувствовала.

Дрожащей рукой я отодвинула в сторону три «тёплых» пучка.

— Вот эти… они дружат.

Потом ткнула пальцем в два «холодных».

— А эти… враги. Их нельзя смешивать. Никогда.

Аглая застыла. Она смотрела то на меня, то на разложенные травы, и её брови медленно поползли на лоб. Я всё сделала правильно. Я отделила безобидный успокаивающий сбор от той самой гремучей смеси, что устроила вчера фейерверк.

— Как? — тихо, почти шёпотом, спросила она. В её голосе впервые прозвучало настоящее, неподдельное удивление. — Как ты это поняла?

— Я… я просто почувствовала, — пролепетала я, не зная, как объяснить это чудо. — Одни были тёплые и добрые, а другие — холодные и злые.

Аглая долго-долго смотрела на меня, потом на травы, потом снова на меня. Расспрашивать дальше не стала. Лишь задумчиво хмыкнула.

— Что ж… Это многое меняет. Похоже, в тебе и правда есть искра. Настоящая. Собирайся, идём в лес. Хватит в четырёх стенах сидеть. Пора тебе увидеть, как твоя «азбука» растёт в живой природе.

Я не верила своим ушам. Меня не выгнали! Меня будут учить! Да ещё и поведут в лес!

«Ура! Гулять! — ликовал в моей голове Шишок. — Лес! Свежий воздух! Шишки! Может, я встречу там свою дальнюю родственницу? Красивую, стройную сосновую шишечку… Мечта!»

Мы шли по узкой тропинке, и Аглая продолжала урок на ходу. Она показывала, где прячется целебный корень, как отличить ядовитую ягоду от съедобной, какой мох растёт на северной стороне дерева, а какой — на южной.

И я снова чувствовала это. Я подходила к полянке и уже знала, что вот этот скромный синий цветочек просто пышет силой, а вон тот, яркий и пышный, — пустышка. Я чувствовала энергию земли, силу растений. Это было потрясающе.

К вечеру мы вернулись, нагруженные корзинами под завязку. Я валилась с ног от усталости, но впервые за всё время в этом мире я чувствовала не страх и панику, а что-то новое. Робкую, но тёплую, как те «добрые» травы, надежду. У меня получалось. Я была не просто беспомощной девчонкой, заброшенной неведомо куда. Я была ученицей знахарки. И, кажется, у меня был к этому настоящий талант.

Лёжа в кровати, я смотрела в потолок и впервые за долгое время улыбалась. Я не знала, что принесёт мне завтрашний день, но мне было уже не так страшно. У меня была цель. И был маленький колючий друг, который тихонько сопел рядом на подушке. Кажется, ему снились очень красивые и стройные сосновые шишки.



***



После той дурацкой истории с чихательным полтергейстом, которого я случайно выпустила на волю, я решила стать тише воды, ниже травы. Каждый раз, открывая утром глаза, я с ужасом думала: «Ну всё, сегодня точно выгонит». Но моя наставница Аглая, к моему величайшему удивлению, делала вид, будто ничего не произошло. Зато гоняла меня в хвост и в гриву. К вечеру я просто падала на свою подстилку из соломы и отключалась.

День начинался с зубрёжки. Я пыталась запомнить названия трав, от которых язык сворачивался в крендель. Потом я часами толкла в ступке какие-то жутко вонючие коренья. А ещё эти бесконечные тренировки с магическим очагом, который нужно было зажечь и погасить силой мысли. Он то вспыхивал, как сумасшедший, опаляя мне брови, то вообще не реагировал.

— Это не обучение, а рабство какое-то, — ворчал Шишок. — Ещё немного, и она подарит тебе носок. Будешь свободна, как домовой.

— Цыц, философ карманный, — мысленно отвечала я, яростно натирая очередной котёл. В его блестящем боку отражалась моя измученная физиономия. — Уж лучше быть рабыней с крышей над головой, чем свободной и голодной бродягой.

Но, как ни странно, мне всё это даже начинало нравиться. Я с удовольствием зарывалась пальцами в кучи сушёных листьев, вдыхала их терпкие ароматы. Я чувствовала, как в моих руках просыпается их сила. Мой странный дар с каждым днём становился сильнее. Я уже не просто чувствовала «тёплые» и «холодные» растения. Теперь я различала их настроение. Вот этот пучок был сонным и ленивым, тот — злым и колючим, а третий — таким весёлым, что хотелось смеяться, просто держа его в руках.

В одно утро я как раз пыталась запихнуть в мешочек особенно упрямый пучок мяты.

— Ну давай же, лезь, противная трава! — бормотала я.

— Может, её пощекотать? — пискнул из кармана Шишок. — Или рассказать ей несмешной анекдот? Она обидится и сама запрыгнет!

В этот момент входная дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик над ней забился в истерике. На пороге стоял огромный мужик, занимая собой весь проём. Рубаха грязная, борода всклокочена, а на лице — вселенская скорбь.

— Беда, знахарка! — проревел он так, что у меня заложило уши. В его бороде блестели слёзы. — Помирает моя кормилица! Зорька моя помирает!

Аглая, которая с важным видом пересчитывала сушёные жабьи лапки, даже бровью не повела.

— Михей, успокойся. Рассказывай, что с твоей Зорькой.

— Хворь на неё напала, страшная, неведомая! — завыл мужик. — Не ест, не пьёт, мычит жалобно, а из глаз слёзы катятся! Точно сглазил кто-то! Сосед мой, Прохор, давно на неё косился, вот и навёл порчу, ирод!

Аглая тяжело вздохнула, отложила лапки и посмотрела прямо на меня. Я тут же постаралась стать как можно меньше и незаметнее.

— Что ж, ученица, — медленно проговорила она. — Вот тебе и первое настоящее задание. Пойдёшь с Михеем. Посмотришь, что там с его коровой.

Моё сердце не просто упало в пятки, оно пробило дыру в полу и улетело куда-то очень глубоко под землю. Я? К корове? Да я их в жизни не видела, только в книжках!

— Но… я же ничего не умею! — пролепетала я, чувствуя, как леденеют пальцы. — Я только травы учу…

— Вот и проверим, как ты их выучила, — отрезала Аглая. Её тон не оставлял ни единого шанса на споры. — Иди. И пока не разберёшься, что с коровой, можешь не возвращаться.

Это был ультиматум. Не справишься — пойдёшь на улицу.

— Корова! — восторженно запищал у меня в голове Шишок. — Настоящая, живая корова! Я никогда не видел корову! Она большая? А она вкусная? А у неё есть шишки?

— Заткнись, гурман, — мысленно простонала я, натягивая ботинки. — Если я провалюсь, нас с тобой съедят гораздо раньше, чем мы доберёмся до этой коровы.

Я плелась за широко шагающим Михеем и чувствовала себя так, будто иду на казнь. В голове была абсолютная пустота. Что я буду делать? Поглажу корову по голове и скажу: «Не болей, пожалуйста»?

Мы пришли на чистенький крестьянский двор. В сарае, который пах сеном и чем-то ещё, очень специфическим, лежала большая рыжая корова. И она, чтоб мне пусто было, и правда плакала. Из её огромных карих глаз текли крупные слёзы.

— Ого, какая она большая! — с восхищением прошептал Шишок из кармана. — И грустная. Наверное, ей не рассказали смешную частушку.

Михей смотрел на меня с такой надеждой, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Ну что, ведунья? Видишь порчу? Снимешь её?

Я глубоко вздохнула, чтобы унять дрожь в коленках, и подошла к корове. Осторожно, будто она была хрустальная, я положила руку ей на тёплый бок. Закрыла глаза и попыталась сосредоточиться.

— Она тёплая! — тут же доложил Шишок. — И молоком пахнет! Вкусно! А ещё чем-то не очень… Фу.

Я пыталась его не слушать. Я искала магию, порчу, сглаз. Но ничего такого не было. Я чувствовала только… тяжесть. Тупую, застойную тяжесть где-то в районе живота коровы. Как будто она проглотила камень.

И тут мой мозг, привыкший к логике двадцать первого века, а не к средневековой магии, выдал до смешного простой ответ.

Я открыла глаза.

— Никакой порчи тут нет, — сказала я на удивление твёрдым голосом. — Она у вас просто… объелась. Съела что-то не то, вот желудок и встал.

Михей вытаращил на меня глаза.

— Как это… объелась? Да она со вчера и крошки во рту не держала!

— Вот именно. Потому что живот и так полный, — терпеливо объяснила я, вспоминая, как мама в детстве лечила мне живот укропной водичкой. — Ей нужно помочь. У вас ромашка есть? Или мята?

Крестьянин посмотрел на меня с недоверием, но покорно сбегал в дом и принёс пучок сушёной ромашки. Я налила в большой ковш воды, щедро насыпала туда травы и поставила на огонь. Вскоре над двором поплыл сладкий медовый аромат.

— Зельеварение! — захлопал в ладоши Шишок. — Моё любимое! А давай добавим туда немного грязи для густоты?

Я остудила отвар и поднесла ковш к морде коровы.

— Ну давай, Зорька, хорошая, попей, — ласково уговаривала я.

Корова сначала отворачивалась, но потом принюхалась и недоверчиво потянулась к отвару. Попробовала раз, другой.

Мы с Михеем стояли и ждали. Прошло минут десять, которые показались мне вечностью. И вдруг… корова громко, на весь сарай, икнула. А потом, после небольшой паузы, так же громко, протяжно и с явным облегчением… рыгнула.

Михей аж подпрыгнул. А Зорька мотнула головой, шумно выдохнула и с аппетитом потянулась к сену.

— Исцелилась! — выдохнул крестьянин, не веря своим глазам. Он посмотрел на меня, и его лицо расплылось в счастливой улыбке. — Заработал желудок-то! Ай да ведунья! Ай да умница! Я же говорил, порча! А ты её — раз! — и сняла!

Я решила его не переубеждать. Пусть верит в магию, если ему так проще.

— Спасибо тебе, дочка! Огромное спасибо! — он бросился в дом и вернулся с большой глиняной крынкой, полной тёплого молока. — Вот! Возьми! От чистого сердца!

Я держала в руках тяжёлую крынку, и по моим щекам текли слёзы. Но это были слёзы радости. Я впервые в этом чужом мире сделала что-то сама. Что-то полезное. И получила за это свою первую плату.

Когда я вернулась в лавку, уставшая, но до невозможности счастливая, Аглая молча забрала у меня крынку, налила молока в две кружки и одну протянула мне.

— Молодец, — коротко сказала она.

И от этого простого слова у меня внутри разлилось такое тепло, будто я выпила не молоко, а чашку солнечного света. Я справилась. Я прошла своё первое испытание. Я здесь не зря.





Глава 5


Дни неслись вперёд, словно дикие лошади. Я потихоньку переставала ощущать себя полной дурой, которую случайно занесло в другой мир. Теперь у меня был статус — ученица знахарки! Звучало-то как, а? Для меня — очень даже гордо. Я уже могла с закрытыми глазами отличить, где пахнет мятой, а где мелиссой, и знала, какой корешок заварить от кашля, а какой поможет уснуть без дурных снов. Даже магический очаг, который поначалу плевался в меня искрами, теперь загорался ровным синим пламенем от одного моего шёпота.

Аглая по-прежнему была той ещё скрягой на похвалу, но я-то видела — она довольна. Иногда, в моменты особой щедрости, она даже разрешала мне самой смешивать простенькие отвары для крестьян. И знаете что? У меня получалось! Люди уходили с моими склянками, а потом возвращались и благодарили. Это было просто невероятно — понимать, что ты кому-то помогла.

«Ты почти настоящая ведьма! — восторженно пищал у меня в голове Шишок, мой личный, невидимый для других фамильяр в виде еловой шишки. — Ещё чуть-чуть, и будешь летать на метле! А мы можем превратить в жабу того вредного булочника? Ну пожалуйста! Он вчера не дал нам булочку с маком! А я так хотел! Представляешь, у нас будет своя говорящая жаба!»

«Давай ты обойдёшься, — мысленно отмахнулась я, старательно перетирая в ступке сушёные ягоды можжевельника. — Мне и одной говорящей шишки хватает за глаза и за уши».

«Ну и ладно, — надулся он. — Просто ты не понимаешь, какое это веселье — квакать на обидчиков!»

В один из таких совершенно обычных дней, когда лавка была наполнена ароматами трав, а я — мыслями о том, что на ужин, колокольчик над дверью звякнул. Но как-то не так, как обычно. Тихо, почти неуверенно. Я оторвалась от своей ступки и замерла.

На пороге стоял мужчина. Ой, нет, не так. На пороге стояла настоящая гора, которая загородила собой весь солнечный свет. Он был просто огромным, с такими широченными плечами, что на них, кажется, можно было бы устроить пикник. На нём была простая одежда из грубой кожи, вся в потёртостях, явно видевшая и дожди, и ветра. Длинные тёмные волосы стянуты на затылке простым ремешком, а лицо… Лицо было таким хмурым, будто он только что съел самый кислый лимон в мире. А на щеке белел тонкий шрам, который прятался в тёмной щетине.

Он не проронил ни слова. Просто шагнул через порог, и наша просторная лавка тут же съёжилась, стала казаться крохотной. От него пахло лесом после дождя, хвоей и чем-то ещё — диким, непонятным и немного волнующим. Он молча подошёл к прилавку и так же молча опустил на него большой, туго набитый мешок.

«Ого! — испуганно пискнул Шишок, выглядывая из кармана моего передника. — Ната, он какой огромный! Он что, на завтрак деревья ест? А в мешке у него что? Другие такие же огромные мужики? Или что-нибудь вкусненькое? Может, там вяленое мясо? Спроси у него!»

«Тихо ты!» — мысленно шикнула я на него, чувствуя, как от волнения вспотели ладони.

Из своей комнаты, шурша юбками, вышла Аглая. Она глянула на гостя и кивнула ему так, будто видела его вчера.

— Принёс, Фёдор? — буднично спросила она.

Охотник — а кто же ещё это мог быть — только коротко кивнул. Он развязал свой мешок и очень осторожно, я бы даже сказала, с какой-то нежностью, выложил на прилавок несколько больших, узловатых кореньев.

Аглая взяла один, повертела, придирчиво осмотрела, понюхала.

— Хороший товар, — наконец одобрительно кивнула она. — Чистый. Сразу видно, кто в лесу хозяин.

Пока они торговались — точнее, Аглая называла цифры, а охотник в ответ лишь молча кивал или слегка качал головой, — я не могла отвести от него взгляда. Он был вылитый герой из тех книжек, что я читала дома. Молчаливый, сильный, немного дикий. От него веяло такой спокойной силой, что становилось одновременно и страшно, и жутко интересно.

И тут он поднял на меня глаза.

Всего на секунду. Но у меня внутри всё оборвалось и ухнуло куда-то в пятки. Его глаза оказались светло-серыми, как сталь, и очень-очень внимательными. Он смотрел так, будто видел не просто девчонку-ученицу, а что-то гораздо большее. Мне стало так неловко, что я тут же уставилась в пол, чувствуя, как щёки заливает дурацкий румянец.

«Он на тебя смотрит! — заговорщицки зашептал Шишок. — Наверное, думает, какая ты смешная и маленькая. Или прикидывает, можно ли тебя съесть на ужин. Ты же как раз на один зуб!»

«Замолчи, пожалуйста!» — взмолилась я, пытаясь слиться со стеной.

Аглая отсчитала монеты и протянула их охотнику. Он сгрёб их своей огромной ладонью, которая казалась размером с две моих, снова кивнул и, не издав ни звука, пошёл к выходу.

Я не выдержала и снова украдкой подняла на него глаза. И опять наткнулась на его взгляд. На этот раз он не отвёл его сразу. Он смотрел на меня на пару секунд дольше, и мне показалось, или в его стальных глазах промелькнуло удивление? Будто он ожидал увидеть что угодно, но не меня.

Потом он так же резко развернулся и вышел. Колокольчик снова тихонько звякнул, и в лавке стало как-то слишком пусто и тихо.

Я стояла, как соляной столб, и глупо смотрела на закрытую дверь. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на всю улицу.

— Кто… кто это был? — наконец смогла выдавить я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Аглая, любовно перебирая драгоценные коренья, усмехнулась.

— Это Фёдор. Охотник. Лучший во всём лесу. Только он может достать редкие коренья из самой чащи, куда даже волки боятся соваться. Гость у нас нечастый. А уж собеседник и того реже.

Она хитро прищурилась, глядя на моё раскрасневшееся лицо.

— Что, понравился молчун?

— Что? Нет! Вовсе нет! Просто… он такой… большой, — пролепетала я, чувствуя, что краснею ещё гуще.

Аглая только хмыкнула и унесла свою добычу в комнату.

А я ещё долго стояла, прислонившись к прилавку, и не могла заставить себя вернуться к работе. Образ молчаливого охотника с пронзительными серыми глазами никак не хотел уходить из головы. А главное — его взгляд. Такой спокойный, внимательный, от которого почему-то стало очень жарко и немного страшно. И очень, очень любопытно.

«А он симпатичный, — неожиданно задумчиво протянул Шишок. — Большой, сильный. С таким не пропадёшь. Он бы нам точно булочку у пекаря добыл. Или целую пекарню».

И я, к своему удивлению, была с ним полностью согласна.



***



После того, как молчаливый охотник Фёдор ушёл, я несколько дней была словно в тумане. Каждый раз, когда входная дверь в лавку скрипела, я подпрыгивала на месте и с глупой надеждой оборачивалась. Но это были всего лишь покупатели. Я разочарованно вздыхала и продолжала перебирать травы, а сама то и дело ловила себя на том, что глупо улыбаюсь, как последняя дурочка. Вспоминала его хмурый взгляд, то, как он держал кружку своими сильными руками, его низкий голос…

«Влюбилась! Влюбилась! — кувыркался у меня в кармане передника маленький вредный Шишок. — Наша Ната влюбилась! У большого и страшного дяди хмурые брови, у-у-у! Он тебя в мешок посадит и унесёт в свою берлогу! Будешь ему щи варить из шишек и кореньев!»

«Замолчи, а то и правда сварю щи из тебя, будешь вместо капусты», — мысленно огрызнулась я, чувствуя, как пылают щёки. Ну почему он такой вредный? Но в глубине души я понимала, что этот маленький колючий проказник прав. Что-то в этом Фёдоре меня зацепило. Какая-то дикая, первобытная сила, от которой по спине бежали мурашки. И это было одновременно и страшно, и ужасно притягательно.

Чтобы хоть как-то выкинуть из головы эти мысли, я с головой погрузилась в работу. Аглая, моя наставница, видя моё усердие, хвалила меня и стала доверять всё больше. Теперь она даже отпускала меня в лес одну, правда, недалеко и только за самыми простыми травами, которые росли у самой кромки, почти у города.

В тот день мне нужно было набрать иван-чая и подорожника. День выдался просто чудесный: тёплый, солнечный. В лесу было так хорошо, что хотелось петь. Птицы заливались на все голоса, словно устроили соревнование, а воздух был густым и сладким от запаха сосен и цветов. Я шла по знакомой тропинке, напевая себе под нос какую-то дурацкую песенку из прошлой жизни, и впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой.

«Ой, смотри, какой гриб! — восторженно запищал Шишок, высовываясь из кармана и тыча своей лапкой-веточкой в сторону. — Красный! В горошек! Давай его сорвём! Он такой нарядный! Поставим в лавке на прилавок, все покупатели ахнут!»

«Чтобы Аглая нас с тобой этим же мухомором и накормила? — усмехнулась я. — Нет уж, спасибо. Собираем только то, что велено, а не то, что красивое».

Я уже почти набрала полную корзину иван-чая, когда услышала странный звук. Кто-то тихо и жалобно пищал, будто плакал маленький котёнок. Звук доносился из густых зарослей орешника. Осторожность — это, конечно, хорошо, но любопытство всегда было сильнее. Я оставила корзину на тропинке и полезла в кусты, раздвигая колючие ветки.

Писк стал громче. На небольшой полянке, прямо под корнями старого, могучего дуба, я увидела что-то маленькое, дрожащее и очень несчастное. Сначала я подумала, что это ёжик. Но, подойдя ближе, поняла, что ошиблась. Существо и правда было размером с ежа, но вместо иголок вся его спинка была покрыта плотными зелёными листочками, которые топорщились и мелко дрожали. У него были крошечные чёрные лапки и испуганные глазки-бусинки, которые с ужасом смотрели на меня. Одна из его лапок намертво застряла в старом, ржавом капкане, который какой-то злой человек, видимо, забыл здесь много лет назад.

«Ой, кто это? — с любопытством прошептал Шишок. — Какой зелёненький! Он что, родственник огурца? »

Я понятия не имела, кто это, но моё сердце просто сжалось от жалости. Было видно, что существо не злое, оно просто до смерти напугано и ему очень больно.

— Тише, тише, малыш, — прошептала я, медленно опускаясь на колени, чтобы не напугать его ещё больше. — Я тебя не обижу. Я хочу помочь.

Зверёк заскулил ещё жалобнее и попытался отползти, но капкан не пускал. Я осторожно протянула руку. Мой дар, который я уже научилась немного контролировать, тут же отозвался. От существа исходило тёплое, живое сияние, пахнущее лесом, травой и жизнью. А вот от капкана веяло могильным холодом и воняло ржавчиной и старой болью. Мёртвая, злая железка.

Нужно было что-то делать, и быстро. Я вспомнила, что говорила Аглая. Сначала обездвижила существо, а потом положила обе руки на ржавые челюсти капкана.

— Разожмись, — твёрдо сказала я, вкладывая в это слово всю свою волю и желание помочь бедняжке.

Металл под моими пальцами нехотя заскрипел. Раздался громкий скрежет, и капкан с трудом раскрылся. Зверёк тут же выдернул пораненную лапку и забился в самый дальний угол под корнями, жалобно скуля.

Лапка выглядела просто ужасно. Кожа была разорвана до самой кости, а сама рана уже начала темнеть по краям. Очень плохо дело.

— Так, спокойно, без паники, — сказала я сама себе, лихорадочно соображая. — Что у нас от ран и заражения? Подорожник!

Я огляделась. Да вот же он, прямо у меня под ногами! Широкий, мясистый лист. Я сорвала несколько самых больших и чистых листьев и размяла их в кашецу.

— Сейчас, потерпи немного, мой хороший, — бормотала я, разминая листья в зелёную кашицу.

Зверёк смотрел на меня с недоверием, но уже не пытался убежать. Кажется, он понял, что я не причиню ему вреда.

Я осторожно взяла его крошечную лапку. Он вздрогнул, но не вырвался. Я аккуратно приложила зелёную кашицу к ране. От подорожника повеяло прохладой и спокойствием. Но я чувствовала, что этого мало. Холод от ржавого железа уже успел проникнуть в кровь. Нужен был антидот. Что-то тёплое, солнечное, живое.

И тут я увидела его. Небольшой кустик с ярко-жёлтыми цветами, похожими на маленькие солнышки. Солнцецвет! Аглая говорила, что он выгоняет любую хворь и тьму.

Я сорвала несколько цветков, быстро растерла их между пальцами и добавила в кашицу из подорожника. Смесь тут же потеплела и засветилась слабым, но уверенным золотистым светом.

— Ну, с богом, — прошептала я и снова приложила компресс к ране.

На этот раз эффект был просто поразительным. Как только светящаяся кашица коснулась раны, зверёк перестал дрожать. Он глубоко вздохнул, и его тельце обмякло. Я, затаив дыхание, увидела, как тёмные края раны начали светлеть, а сама она прямо на глазах стала затягиваться.

Я сидела на земле, не веря своим глазам. Это была настоящая магия. Моя магия. Я это сделала!

Через несколько минут от страшной раны осталась лишь тоненькая розовая полоска. Зверёк, который, как я поняла, был каким-то лесным духом, лесовичком, встряхнулся, и его листочки на спине зашелестели, как от летнего ветерка. Он встал на все четыре лапки и сделал несколько пробных шагов. Потом подошёл ко мне и ткнулся своим влажным прохладным носиком мне в руку.

— Пожалуйста, — улыбнулась я, погладив его по шуршащей спинке.

Лесовичок посмотрел на меня своими умными глазками-бусинками, а потом сделал то, чего я совсем не ожидала. Он подбежал к дубу, ловко сорвал со своей спины один листочек — самый яркий, самый зелёный — и принёс его мне.

Я протянула ладонь, и он аккуратно положил листик мне в руку. Как только листок коснулся моей кожи, он вспыхнул ярким изумрудным светом и растворился, оставив после себя лишь ощущение тепла и тонкий аромат лесной свежести.

«Подарок! — восхищённо выдохнул Шишок. — Он тебя поблагодарил! Это же благословение леса! Теперь все белки и зайцы будут с тобой дружить! Будут приносить тебе орехи и морковку! Ты теперь их любимица!»

Лесовичок ещё раз благодарно пискнул, махнул мне на прощание лапкой и юркнул в нору под корнями дуба.

Я осталась сидеть на поляне, чувствуя себя совершенно ошеломлённой и невероятно счастливой. Я не просто заучивала названия трав. Я научилась понимать их, чувствовать их силу. И сегодня я спасла живое существо. Настоящего лесного духа.

В этот день я возвращалась в лавку не просто ученицей знахарки. Я возвращалась кем-то большим. Я чувствовала, что этот лес, этот мир, который поначалу был таким чужим и враждебным, потихоньку начинает принимать меня. Признавать своей. И это было лучшее чувство на свете.





Глава 6


После истории с Лесовиком я не ходила, а порхала. Весь вечер я, не закрывая рта, пересказывала Аглае подробности нашей лесной вылазки, размахивая руками и чуть ли не подпрыгивая на месте. Она, как обычно, слушала с каменным лицом, но я-то видела, как в её глазах проскальзывает удивление. А может, даже и уважение? Когда я дошла до момента, где зелёный листик растворился в моей ладони, она замолчала надолго, уставившись в одну точку.

— Лес принял тебя, дитя, — наконец выдохнула она, и в её голосе впервые не было ни капли привычной строгости. — Это большая честь. И ещё большая ответственность. Не каждому он свои тайны доверяет.

«Ещё бы! — раздувался от гордости Шишок у меня в голове. Он уже успел растрепать всем знакомым тараканам в лавке, что его хозяйка теперь без пяти минут лесная княжна. — Я же говорил! Мы спасли его подданного! Теперь все белки будут носить нам орешки, а зайцы — морковку! Заживём, хозяйка! Будем морковку продавать, а на вырученные деньги купим мне булок с маком!»

Я проснулась среди ночи, будто меня кто-то толкнул. Какое-то странное чувство, похожее на щекотку, тянуло меня вниз, в лавку. Необъяснимое предчувствие, что там происходит что-то важное. Стараясь не разбудить Аглаю, я на цыпочках спустилась по вечно скрипящей лестнице. В сером предрассветном сумраке лавка казалась особенно таинственной. И тут моё сердце пропустило удар — входная дверь была приоткрыта. Неужели воры?

«Хватай метлу, хозяйка! — засуетился Шишок. — Сейчас мы им покажем, где раки зимуют! Я буду отвлекать, а ты бей по ногам! Главное, чтобы мешки с мукой не утащили!»

Я подкралась к двери и осторожно выглянула на улицу. Никаких воров. Прямо на крыльце стояла небольшая, очень аккуратно сплетённая из ивовых прутьев корзинка. А внутри… Внутри лежало что-то, что светилось. Мягкий, зеленоватый, мерцающий свет, словно сотня светлячков собралась на тайное совещание.

Я ахнула и, забыв про все страхи, затащила корзинку внутрь. На подстилке из свежих, пахнущих лесом листьев лежали пучки удивительного мха. Он был нежно-салатового цвета и весь, от корешков до кончиков, переливался и пульсировал ровным, умиротворяющим светом.

«Ого-го! — восхищённо выдохнул Шишок, выкатываясь из кармана моей ночной рубашки. — Фонарики! Настоящие лесные фонарики! Это нам тот зелёный ёжик прислал! Подарок! Теперь у нас в лавке будет светло и красиво! Можно свечи больше не покупать, как бережливо!»

В этот момент на лестнице раздались торопливые шаги. В лавку почти сбежала Аглая с кочергой наперевес. Увидев меня с сияющей корзинкой в руках, она замерла на последней ступеньке. Её лицо вытянулось, а глаза стали круглыми, как блюдца.

— Великие духи… — прошептала она, медленно подходя ближе. Кочерга с грохотом выпала из её рук. Она очень осторожно, двумя пальцами, взяла один крошечный пучок мха и поднесла к самым глазам. — Я не видела его уже лет двадцать… Думала, он совсем исчез.

— Что это такое? — спросила я, не в силах оторвать взгляд от волшебного сияния.

— Это светящийся мох, — благоговейно произнесла Аглая. — Дар самого Лесовика. Он растёт только в самых древних, самых потаённых уголках леса, куда не ступала нога человека. Это один из самых сильных магических ингредиентов, какие только можно вообразить.

Она посмотрела на меня, и в её глазах плескался настоящий шок.

— Одна щепотка этого мха, добавленная в любое зелье, усиливает его действие в десять раз. Отвар от кашля сможет поднять на ноги даже безнадёжного больного. А приворотное зелье… — она нервно сглотнула, — приворотное зелье, в которое добавлен этот мох, способно привязать к тебе даже царя. Навечно.

«Царя! — взвизгнул у меня в голове Шишок так, что в ушах зазвенело. — Хозяйка, ты слышала?! Царя! Нам нужен царьь! Или хотя бы князь! Представляешь, сколько у него будет крошек на кухне? Мы будем купаться в роскоши! Срочно варим зелье! Вон тот стражник, который вчера у лавки стоял, симпатичный! Давай на нём попробуем для начала?»

У меня по спине пробежал холодок. Я смотрела на безобидную с виду корзинку и понимала, что держу в руках не просто мох, а невероятную силу. И такую же невероятную опасность.

— Это… он меня так отблагодарил? — прошептала я, пытаясь унять внутренний писк Шишка.

— Он не просто отблагодарил тебя, — очень серьёзно сказала Аглая, забирая у меня корзинку и унося её в самый дальний и надёжный шкаф под прилавком. — Он показал, что доверяет тебе. Он дал тебе в руки великую силу, Ната. И теперь только от тебя зависит, как ты ей распорядишься — во благо или во зло.

Она закрыла шкаф на ключ, который тут же спрятала, и посмотрела на меня долгим, испытующим взглядом.

— Это твой дар. И твоя ответственность. Я не буду его у тебя отбирать, но ключ спрячу. На всякий случай. Надеюсь, у тебя хватит ума и сердца, чтобы не наделать глупостей.

Я молча кивнула, чувствуя, как на мои плечи лёг тяжёлый, но какой-то очень правильный груз. Я больше не была просто девочкой, случайно попавшей в другой мир. Я была хранителем дара лесного духа. И это меняло абсолютно всё.

«Ну и ладно, — надулся Шишок. — Ключ она спрятала. Подумаешь! Мы и без ключа что-нибудь придумаем. А пока можно и на стражника просто так посмотреть. Он всё равно симпатичный…»



***



В нашем городе Вересково началась самая настоящая паника. Не такая, где все с криками бегают по улицам, а тихая и липкая, как смола. А началось всё с кур. У вдовы Марьи, у которой я раньше снимала комнату, за одну ночь пропали все до единой. Просто испарились. Ни пёрышка, ни следочка.

Сперва, конечно, все свалили на лису. Ну а на кого ещё? Но на следующую ночь история повторилась у старосты, а потом и у пекаря. Тут-то все и поняли — дело нечисто. Лиса, она хоть и хитрая, но следы оставляет, да и собаки бы всю деревню на уши поставили. А тут — гробовая тишина. Кто-то орудовал тихо, нагло и с какой-то пугающей аккуратностью.

В нашу с Аглаей лавку то и дело забегали перепуганные женщины, скупали обереги от нечисти и шёпотом делились жуткими догадками. Мужики собирались у таверны, хмурились и предполагали то оборотня, то разгневанного лешего. Охотники даже капканы расставили, но каждое утро находили их пустыми, а рядом — очередной опустевший курятник.

— Это точно нечисть, — авторитетно заявил Шишок, мой колючий друг, который сидел на полке и делал вид, что помогает мне перебирать травы, а на самом деле просто грыз сушёную малину. — Я про неё в книжке читал, у Бабы Яги. Она как раз пьёт кровь у кур. Очень загадочная и, держу пари, совершенно невкусная.

— У нас и без нечисти всякой загадок хватает, — пробормотала я, разливая по бутылочкам успокоительный отвар. В последние дни он разлетался как горячие пирожки.

Аглая на все эти слухи только фыркала, мол, паника — это лучшее удобрение для глупости. Но я-то видела, что она стала чаще поглядывать в окно и запирать на ночь дверь на лишний засов.

На третий день я не выдержала. Дождавшись, пока Аглая отвлечётся на покупателя, я выскользнула из лавки и направилась к дому мельника — последней жертвы таинственного вора. Было жутковато, но любопытство пересилило.

Возле разорённого курятника уже собралась толпа. Мужики спорили, женщины ахали. А чуть в стороне, прислонившись к забору, стоял он. Фёдор. Тот самый охотник, которого я не видела с того дня, как он принёс мне коренья. Сердце моё сделало сальто и ухнуло куда-то в пятки. Он был такой же огромный, хмурый и до дрожи в коленках притягательный.

«Ого! Смотри, какой большой и серьёзный дядя, это же сам Фёдор! — тут же заверещал у меня в голове Шишок. — Наверняка уже придумал, как изловить эту нечисть и зажарить! Подойди, спроси, вдруг он с нами поделится? Только без специй, они мне не нравятся!»

«Шишок, замолчи!» — мысленно шикнула я на него, но ноги, будто сговорившись с этим мелким вредителем, сами понесли меня к охотнику.

Я обошла толпу и подошла к самому курятнику. Дверца была не просто открыта, а вырвана с мясом. Но вокруг — ни следа. Ни волчьего, ни лисьего. Только утоптанная любопытными жителями земля.

Я прикрыла глаза, пытаясь уловить хоть что-то своим даром. Я ждала чего угодно: звериной ярости, голода, страха… Но почувствовала лишь странный, мёртвый холод. Точно такой же, как от того ржавого капкана в лесу. Это было неживое. Что-то чужое и неправильное.

— Ничего не чувствуешь, ведунья? — раздался над ухом низкий голос с хрипотцой, и по моей спине пробежал табун мурашек.

Я распахнула глаза. Фёдор стоял так близко, что я, кажется, забыла, как дышать. Он смотрел не на меня, а на землю.

— Только холод, — тихо ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Как будто здесь было что-то… мёртвое.

Он кивнул, словно ждал именно этих слов.

— Вот и я о том же. Посмотри.

Он присел на корточки и ткнул пальцем в землю. Я наклонилась и увидела странный след. Глубокий, чёткий, но совсем не похожий на лапу. Скорее, на отпечаток какого-то механизма с идеально ровными краями.

— А теперь сюда.

Он провёл пальцем по краю вырванной дверцы. На дереве остались глубокие, ровные царапины. Такие мог оставить только металл.

— Это не зверь, — глухо сказал он, поднимаясь. — Зверь рвёт, оставляет шерсть, слюну. А это… работа чистая. Слишком чистая.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я снова утонула в его серых глазах. В них не было страха, только азарт охотника, который выследил по-настоящему опасную дичь.

И тут меня осенило.

Металл. Неживые следы. Невероятная сила.

Я вспомнила свой первый день в этом мире. Огромного механического волка, напавшего на избушку Бабы-Яги. Его лязгающие шаги и красные глаза-огоньки.

— Железный дровосек, — прошептала я.

«Дровосек? — удивился Шишок. — А зачем ему куры? Он же из железа, он их есть не может! Или может? Ната, спроси у большого дяди, железные дровосеки вкусные?»

Фёдор нахмурился, его густые брови сошлись на переносице.

— Что?

— Я уже видела такое, — сказала я, и меня начало мелко трясти. — В лесу. Это был волк. Но не живой. Он был сделан из железа.

Фёдор молчал, но я видела, как напряглись желваки на его скулах. Он не смеялся. Он не счёл меня сумасшедшей. Он верил.

В этот миг мы оба поняли, что в нашу деревню пришла беда пострашнее оборотня или лешего. Враг, которого не возьмёт ни капкан, ни серебряная пуля. Враг из моего мира.

И почему-то я была уверена, что он пришёл не только за курами.





Глава 7


Толпа у курятника, поохав и поахав, наконец, начала редеть. Люди, так и не дождавшись толкового объяснения, чего это вообще было, побрели по домам. Им ещё предстояло запереться на все щеколды и трястись от страха до первых петухов. А мы с Фёдором так и остались стоять посреди двора, усыпанного перьями и обломками. Два истукана на пепелище чужого хозяйства.

— Железный волк, значит… — глухо, будто в бочку, сказал Фёдор. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх крыш, словно пытался разглядеть там эту самую тварь. К моему удивлению, в его голосе не было ни капли сомнения. Это обнадёживало. — Слыхал я о таких в детстве. Старики у костра байки травили, что их колдун один тёмный сотворил. Думал, брехня.

— Никакая не брехня, — прошептала я, обнимая себя за плечи. По спине снова пробежал мерзкий холодок, совсем не от ночной прохлады. — Я его видела. Он… как будто неживой. Просто кусок железа, который хочет убивать.

Фёдор наконец оторвал взгляд от горизонта и посмотрел на меня. Да так посмотрел, что я почувствовала себя букашкой под микроскопом.

— И как ты его в прошлый раз прогнала?

Я покраснела до кончиков ушей. Мой «подвиг» при ближайшем рассмотрении выглядел до смешного глупо.

— Ну… я его палкой по голове стукнула.

Охотник нахмурился, потом его губы дрогнули, и он тихо хмыкнул.

— Палкой. Железного волка.

— Он, кажется, просто не ожидал такой наглости, — пробормотала я, ковыряя носком сапога землю. — Немного… подумал, а потом развернулся и ушёл.

— Ты куда смелее, чем кажешься, ведунья, — в его голосе проскользнуло что-то тёплое, похожее на уважение.

«Ещё бы! — тут же влез в голову восторженный писк Шишка. — Мы вообще самые-самые! Мы и палкой можем, и веником! А ещё мы умеем громко визжать, если что! И быстро-быстро убегать! А ещё, а ещё… мы можем сделать ему западню! Точно, хозяйка, ловушку!»

Идея, подкинутая внутренним голосом, показалась на удивление здравой.

— Ловушка! — выпалила я так громко, что Фёдор вздрогнул. — Его можно поймать!

Он скептически изогнул бровь.

— Я ставил капканы. Он в них не идёт. Слишком умный.

— Не капкан! Совсем другую! — я отбросила стеснение и, схватив первую попавшуюся ветку, присела на корточки. Прямо на пыльной земле я принялась чертить. — Нужна клетка! Здоровенная! Из толстых досок. А сверху — дверца. Тяжёлая! Она будет держаться на верёвке. Верёвку перекинем через балку и привяжем к сторожку. Зверь заходит внутрь, задевает верёвку, дверца — ба-бах! И всё! Он попался!

Я тараторила без умолку, активно жестикулируя и тыча прутиком в свой «чертёж». Я была почти уверена, что сейчас он покрутит пальцем у виска и уйдёт, оставив меня наедине с моими безумными идеями. Но Фёдор, на удивление, присел рядом и стал серьёзно разглядывать мои каракули.

— Слишком просто, — наконец вынес он вердикт.

— Простота — залог успеха! — не сдавалась я. — Он же не лиса, не волк. Он — творение человека. Видит цель — не видит препятствий. Он видит курицу, он идёт к курице. Он не будет выискивать подвох в обычном ящике!

Фёдор поднял на меня глаза, и в них плясали любопытные искорки.

— Доски найдём. Верёвка у меня есть. А ты… сможешь всем этим руководить?

— Если ты поможешь таскать, — кивнула я, чувствуя, как кровь приливает к щекам от его взгляда.

«Ура! — заверещал в голове Шишок. — Мы будем строить домик! Большой и страшный дядя будет нам помогать! Он такой сильный! И пахнет от него вкусно! Деревом и лесом! Хозяйка, а давай он всегда будет нам помогать? А потом мы его в этом домике и запрём! Будет наш личный сильный дядя!»

Мы провозились до позднего вечера. Фёдор оказался настоящим сокровищем. Он ворочал тяжеленные дубовые доски с такой лёгкостью, словно это были не доски, а подушки. А когда понадобилось скрепить стены, он просто брал толстые деревянные колья и загонял их в дерево ударом кулака. Я стояла рядом, разинув рот, и чувствовала себя главным инженером на стройке века. Я показывала, куда прибить, где подтянуть, как настроить этот хитрый механизм с падающей дверью.

Мы почти не говорили, но мне казалось, что я никогда и ни с кем не чувствовала такого единения. Я показываю пальцем — он делает. Он хмурит брови, сомневаясь, — я тут же на пальцах объясняю ему основы сопромата из прошлой жизни. От него и правда пахло лесом, смолой и немного потом, и этот запах кружил мне голову. Пару раз, передавая ему инструмент, наши пальцы случайно соприкоснулись. Меня будто током било. Я тут же отскакивала и делала вид, что страшно занята — поправляю идеально лежащую доску или отряхиваю несуществующую пыль.

К ночи наше творение было готово. Посреди двора высился огромный, грубо сколоченный, но на вид очень надёжный ящик.

— Приманка? — спросил Фёдор, вытирая рукавом пот со лба.

— Курица, — уверенно сказала я. — Живая.

Хозяин двора, мельник, всё это время крутившийся рядом и смотревший на нас как на умалишённых, аж поперхнулся.

— Последнюю?! Да вы что, с ума сошли?!

— Утром заберёшь, — отрезал Фёдор таким тоном, что мельник тут же сдулся, покорно пошёл в сарай и вынес оттуда последнюю, самую несчастную на вид курицу.

Мы засунули перепуганную до икоты птицу в клетку, взвели механизм и спрятались в тёмном сарае неподалёку. Отсюда ловушку было отлично видно. Оставалось только ждать. Я нервничала так, что зуб на зуб не попадал. Фёдор же был спокоен, как удав.

«Ну где же он? — заканючил Шишок у меня в мыслях. — Я уже устал ждать! Хозяйка, а давай споём? Или в слова поиграем? А если он не придёт? А если он уже в соседней деревне всех кур доедает? А я так хотел посмотреть на железную зверюгу! Она, наверное, красивая! Блестит!»

И тут мы услышали. Тихий металлический лязг. Потом ещё. Оно приближалось.

В тёмном проёме ловушки мелькнула тень. На этот раз не огромный волк, а что-то поменьше, размером с лису. Тварь замерла, и в темноте загорелись два рубиновых огонька. Курица в клетке от страха издала отчаянное «кудах!».

Это и стало сигналом. Механическая лиса, не чуя подвоха, шагнула внутрь.

Щёлк! Свист натянутой верёвки! И оглушительный грохот! Дверца рухнула, отрезая путь к свободе.

Из ящика тут же донёсся дикий шум: скрежет, лязг, глухие удары металла о дерево. Зверь в панике метался внутри.

Мы выскочили из укрытия. Фёдор бежал впереди, высоко подняв факел, я семенила за ним, зачем-то сжимая в руке молоток. Для храбрости.

В свете огня мы разглядели пленника. И правда, лиса. Аккуратно собранная из тусклых медных пластин, с длинным хвостом и острыми ушами. Она скребла когтями по доскам и билась о стены с такой первобытной яростью, что, казалось, наша конструкция вот-вот развалится. Её красные глаза-светодиоды горели лютой ненавистью.

— Получилось… — выдохнула я, чувствуя, как ноги становятся ватными от облегчения.

Фёдор молча обошёл клетку со всех сторон, придирчиво осмотрел пленника, пнул ящик ногой, проверяя прочность. Потом повернулся ко мне. В его глазах, освещённых мечущимся пламенем факела, плескалось такое детское, искреннее изумление, что у меня сердце сделало кульбит.

— Ты… — он потряс головой, пытаясь подобрать слова, а потом вдруг рассмеялся. Тихо, но от души. — Я в жизни своей много чего видел. Но чтобы вот так… палкой и верёвкой… поймать такое чудище… Ната, я просто поражён.

И от этого его смеха и простого имени «Ната», сказанного низким, чуть хриплым голосом, у меня внутри всё затрепетало. В тот момент я была готова построить для него ещё хоть двадцать таких ловушек. Да что там, я бы ему и звездолёт собрала. Лишь бы он снова вот так на меня посмотрел и рассмеялся.



***



Новость о том, что я поймала железную лису, облетела всё Вересково со скоростью света. Теперь меня только и звали, что «Ната-ловушечница». Это было ужасно неловко. Женщины на рынке, стоило мне появиться, тут же начинали перешёптываться и тыкать в мою сторону пальцами, а мужики, завидев меня в таверне, с уважением кивали. Пару раз я даже видела, как соседские мальчишки носятся по двору с палками, играя «в Фёдора и Нату», и гоняют бедную кошку. Я не знала, куда деваться от стыда, но где-то в глубине души мне было даже приятно.

Аглая на эту шумиху смотрела свысока и только хмыкала, но я-то видела — она гордится мной. Даже выделила мне целую полку для моих собственных зелий и отваров. Сказала, что я уже достаточно взрослая, чтобы смешивать их без её присмотра.

Но радовало меня совсем другое. Фёдор. Он стал заходить к нам почти каждый день. Как и раньше, он почти ничего не говорил. Просто приносил то подстреленную утку, то редкие коренья для настоек, а иногда просто сидел на лавке у тёплого очага и молча смотрел, как я работаю. От одного его присутствия у меня внутри всё замирало, а руки начинали предательски дрожать. Я то и дело роняла ступки и путала мешочки с травами, чувствуя себя ужасно неловкой и неуклюжей.

«Ну всё, поплыла, — ехидно проскрипел у меня в голове голос Шишка. Мой фамильяр сидел на полке и делал вид, что спит. — Растаяла от одного взгляда этого хмурого дровосека. Ещё немного, и ты в любовное зелье вместо лепестков розы соли насыплешь. Вот будет весело! Он тебя тогда точно в мешок посадит и к себе в берлогу утащит. Будешь ему готовить, стирать».

«Замолчи, колючка, — мысленно отмахнулась я, чувствуя, как горят щёки. — Он не дровосек, а охотник. И он просто… просто отдыхает. У нас тепло и пахнет приятно».

«Ага, пахнет, — не унимался „вредный ёж“. — Тобой пахнет. Ты для него как валерьянка для кота. Он на тебя смотрит, а у тебя лапки подгибаются. Жалкое зрелище».

В один из таких дней, когда Фёдор как раз ушёл, а я, глупо улыбаясь, смотрела ему вслед, колокольчик над дверью звякнул как-то особенно нарядно. Я обернулась, думая, что охотник что-то забыл, и застыла на месте.

На пороге стоял не Фёдор. На пороге стоял мужчина, словно сошедший с обложки модного журнала из моего мира. Высокий, стройный, в безупречном кфтане из тёмно-синего бархата, расшитого серебром. Его белоснежная рубашка была украшена таким пышным кружевом, что я невольно хихикнула. На пальце блестел перстень с огромным синим камнем. А пахло от него не лесом и дымом, как от Фёдора, а дорогими палатами и чем-то сладким, цитрусовым.

— Доброго вам дня, прекрасные дамы! — произнёс он, и голос его оказался таким же бархатным, как и камзол. Он улыбнулся так ослепительно, что я на миг зажмурилась. Зубы у него были идеально ровные и белые, как первый снег.

«Павлин! — тут же пискнул у меня в голове Шишок. — Ната, смотри, настоящий павлин! Весь расфуфыренный и сапоги у него блестят! Может, он их салом натирает?»

Из своей комнаты, привлечённая необычным гостем, вышла Аглая. Она смерила его тяжёлым взглядом с ног до головы.

— Чем обязаны, господин купец? — спросила она таким тоном, будто он пришёл просить у неё в долг.

— О, так вы сразу поняли, кто я! — рассмеялся гость. — Ваша проницательность восхищает! Я Дмитрий, и я действительно купец из стольного града. Приехал в ваши края по делам и наслышан о вашей чудесной лавке. Говорят, у вас лучшие амулеты на удачу во всём околотке.

Он говорил легко и красиво, постоянно вставляя комплименты. Но смотрел он не на Аглаю, а прямо на меня. Его карие глаза с весёлыми искорками разглядывали меня так открыто и беззастенчиво, что я почувствовала себя совершенно голой. Мне отчаянно захотелось одёрнуть свой простой льняной передник и спрятать руки, перепачканные соком зверобоя.

— Амулеты есть, — буркнула Аглая, которую столичный лоск совсем не впечатлил. — На что удача нужна? На торговлю? На дорогу? Или от сглаза?

— Мне бы что-нибудь от всего и сразу, — улыбнулся Дмитрий, не сводя с меня взгляда. — Чтобы и в делах помогало, и в любви сопутствовало. А может, ваша прелестная ученица мне что-нибудь посоветует? У неё такой ясный взгляд, она наверняка видит, что мне подойдёт лучше всего.

Я покраснела до корней волос. Никто и никогда не говорил мне таких слов.

— Вам… вам подойдёт амулет с тигровым глазом, — неожиданно для самой себя выпалила я, схватив первый попавшийся с полки. — Он помогает принимать верные решения и защищает от необдуманных поступков. И в делах, и… во всём остальном.

Дмитрий удивлённо приподнял бровь, а потом снова рассмеялся, ещё громче и заливистее.

— Вот это да! Какая прямолинейность! Мне это нравится! Обычно девицы в моём присутствии теряют дар речи, а вы сразу видите «недуг» и назначаете лечение. Беру! Немедленно беру этот ваш тигровый глаз! Особенно если он защитит меня от необдуманных поступков в присутствии таких очаровательных ведуний.

Аглая поджала губы так, что они превратились в тонкую ниточку, и молча протянула ему амулет. Дмитрий щедро расплатился, бросив на прилавок несколько золотых монет. Глаза моей наставницы на миг потеплели, но лишь на миг.

— Благодарю вас, сударыни, — сказал он, вешая амулет на шею поверх кружев. — Надеюсь, он принесёт мне удачу. Например, удачу увидеть вас снова, прелестная Ната.

Откуда он знает моё имя? Я ведь не представлялась!

Он подмигнул мне, галантно поклонился Аглае и вышел, оставив после себя облако сладкого соблазна и оглушительную тишину.

Я стояла, как соляной столб, и смотрела на блестящие золотые монеты.

— Вот же павлин столичный, — проворчала Аглая, сгребая монеты в ящик. — Весь в перьях, а внутри — пустота. Языком чесать они все мастера, а как до дела дойдёт — ищи ветра в поле. Держись от таких подальше, Ната.

Но я её почти не слушала. В моей голове творился настоящий хаос. С одной стороны — молчаливый, надёжный, как скала, Фёдор, от одного взгляда которого у меня подкашивались ноги. А с другой — этот Дмитрий. Яркий, весёлый, богатый, который не скрывал своего интереса и сыпал комплиментами, от которых кружилась голова.

«А мне павлин понравился! — неожиданно подал голос Шишок. — Он блестящий! И пахнет от него конфетами! А от твоего хмурого охотника только мхом да сыростью. Я голосую за павлина! У него точно в карманах есть что-нибудь вкусненькое! Может, даже орешки в меду!»

Я тяжело вздохнула. Кажется, моя тихая и размеренная жизнь в Вересково только что закончилась. И я понятия не имела, радоваться этому или плакать.





Глава 8


Ежегодная ярмарка в нашем Вересково — это было что-то с чем-то! Я даже вообразить не могла, что в нашем сером, скучном городишке, где самое яркое событие — это когда корова соседа отелится, может быть так… громко. И так пёстро! И до чего же вкусно пахнуть! Казалось, со всей округи сюда съехались торговцы, ремесленники, музыканты и просто любопытные, вроде нас с Аглаей. Воздух гудел, как растревоженный улей: тут тебе и зычные крики зазывал, и мычание коров, и визг поросят, которых тащили на продажу, и весёлая, незамысловатая музыка, которую наигрывал на дудочке какой-то беззубый, но очень жизнерадостный старик. А запахи! Ох, эти запахи! Жареное мясо, от которого слюнки текли, сладкие петушки на палочке, от вида которых слипались глаза, и свежий хлеб, напоминающее о доме.

Аглая, моя строгая наставница, конечно, не изменяла себе и ворчала, что всё это — «пустая трата времени и денег, отвлекающая от важных дел», но я-то видела, как лукаво блестят её глаза. Она даже расщедрилась и позволила мне нацепить на шею свой лучший амулет из речного жемчуга, который я боялась даже трогать, и сунула в руку пару медяков на сладости. Мы медленно брели между торговыми рядами, и я глазела по сторонам, как деревенский дурачок, впервые попавший в столицу.

«Леденец! Хозяйка, смотри, леденец! Красный! В форме петуха! — верещал у меня в голове Шишок, мой маленький фамильяр, который чуть ли не выпрыгивал из глубокого кармана моего передника. — Купи! Ну купи же! Я всю жизнь, все свои три месяца, мечтал попробовать на вкус красного петуха! А потом вон ту булочку с маком! А потом… Ой, смотри, какая смешная собака! У неё одно ухо вверх, другое вниз! Давай её погладим!»

«Угомонись, сладкоежка и трогальщик собак, — мысленно усмехнулась я, стараясь не рассмеяться вслух. — А то и правда слипнется в одном месте. И собаку оставь в покое, у неё, может, настроение плохое».

Я как раз заворожённо смотрела, как могучий кузнец с бородой до пояса подковывает огромную лошадь, высекая из-под молота целые снопы золотых искр, когда кто-то очень мягко тронул меня за плечо.

— Не думал, что в такой глуши можно встретить столь прекрасный и нежный цветок.

Я обернулась и чуть не пискнула. Передо мной стоял он. Дмитрий. Тот самый столичный купец, от которого все местные девицы теряли дар речи. И сегодня он выглядел ещё более сногсшибательно, чем в нашу прошлую встречу. На нём был новый кафтан, на этот раз сочного вишнёвого цвета, расшитый золотом, а на шапке красовалось огромное, переливающееся всеми цветами радуги перо какой-то заморской птицы.

— Здравствуйте, — пролепетала я, чувствуя, как щёки предательски заливаются румянцем. Ну почему я всегда так глупо краснею?

— Я искал вас, прекрасная Ната, — он улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой, от которой у всех торговок в радиусе десяти метров, кажется, выпали из рук кошельки. — Ярмарка — это праздник. А какой же праздник без подарков?

С этими словами он, словно фокусник, достал из-за спины красивый свёрток. Развернув его, он накинул мне на плечи… шаль. Но боги, что это была за шаль! Тончайший, почти невесомый шёлк, расписанный диковинными синими и золотыми цветами, которые будто светились изнутри. Она была такой красивой, такой немыслимо дорогой, что я испуганно отшатнулась, будто меня хотели обжечь раскалённым железом.

— Я не могу это принять, — прошептала я, оглядываясь по сторонам. — Она… она, наверное, стоит целое состояние. Больше, чем наш дом!

— Глупости, — рассмеялся он так легко, будто дарил мне не шаль, а полевой цветок. — Красота бесценна. А такая девушка, как вы, достойна самой лучшей оправы. Носите на здоровье и вспоминайте обо мне.

Он говорил, а я видела, как все вокруг пялятся на нас. На меня. На мою простую, сто раз стираную рубаху и эту роскошную, просто кричащую о богатстве шаль. Мне было ужасно неловко. Стыдно. Но в то же время… так приятно. Шаль была нежной, как лепесток розы, и пахла теми же дорогими и терпкими духами, что и сам Дмитрий.

«Ого! Какая тряпочка! — с восторгом пискнул Шишок, высунув любопытный нос из кармана. — Блестит! И мягкая! Хозяйка, давай в неё завернёмся и будем как гусеница в коконе! Очень уютно, наверное! А этот павлин-то не жадный, оказывается! Молодец, павлин! Спроси у него, может, у него и леденец для меня есть?»

Я не знала, что сказать, и только глупо теребила пальцами край этого невероятного подарка. И тут я почувствовала на себе ещё один взгляд. Совсем другой. Тяжёлый, пристальный, прожигающий насквозь. Я подняла глаза и увидела Фёдора.

Он стоял всего в нескольких шагах от нас, у лотка гончара, где продавали простые глиняные горшки. Он не хмурился, нет. Его лицо было абсолютно спокойным, словно высеченным из серого камня. Но смотрел он так, что у меня внутри всё похолодело. Он смотрел на Дмитрия, на сияющую шаль, на мои раскрасневшиеся щёки. И в его серых, как грозовое небо, глазах была такая вселенская тоска, что мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда.

Дмитрий тоже его заметил. Он окинул Фёдора презрительным взглядом с ног до головы, от его грубых сапог до простых волос, скривил губы в усмешке и, будто нарочно, демонстративно положил мне руку на плечо.

— Ну что, прелестная Ната, может, позволите угостить вас медовым пряником? Вон у того торговца они просто восхитительны.

Я хотела отказаться, убежать, спрятаться, но не успела. Фёдор сделал шаг вперёд. Он молча подошёл к нам, и столичный купец рядом с ним сразу как-то съёжился, побледнел и потерял весь свой напускной лоск, став похожим на общипанного петуха.

Охотник даже не удостоил Дмитрия взглядом. Он посмотрел прямо на меня, в самые глаза.

— Это тебе, — глухо, но как-то очень по-доброму сказал он и протянул мне свою огромную, мозолистую ладонь.

На его ладони лежала маленькая деревянная фигурка. Птичка. Она была вырезана так искусно, с такой любовью, что казалась живой. Каждое крохотное пёрышко, каждый изгиб крыла — всё было сделано с невероятным терпением и теплом. Дерево было гладким, отполированным до блеска, и пахло лесом после дождя.

Я замерла, перестав дышать. В одной руке я сжимала холодный, скользкий и чужой шёлк дорогой шали, а в другую мне предлагали взять эту простую, но такую настоящую, такую… родную деревянную птичку.

«Птичка! — удивлённо и восторженно прошептал Шишок. — Она почти как я, только с крыльями! И не ворчит, наверное. Интересно, а она умеет летать? Хозяйка, бери скорее! Будет у меня подружка! Мы будем с ней разговаривать! Я ей всё-всё расскажу!»

Дрожащей рукой я взяла птичку. Её тепло тут же согрело мои озябшие пальцы. Я подняла глаза на Фёдора. Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько всего — и нежность, и горечь, и какая-то отчаянная, робкая надежда.

Дмитрий громко фыркнул, нарушая тишину.

— Какая прелестная безделушка. Уверен, в столице за неё дали бы целых три медяка на рынке для бедняков.

Фёдор медленно, очень медленно повернул к нему голову. И я увидела, как в его спокойных серых глазах вспыхнул опасный стальной огонёк.



***



Я стояла, как дура, посреди галдящей ярмарочной площади, зажатая между двумя мужчинами, которые были похожи друг на друга, как день и ночь. С одной стороны — Дмитрий, яркий, как павлин, и пахнущий дорогими духами. С другой — Фёдор, молчаливый, как скала, и пахнущий лесом и свободой. В одной руке я сжимала холодный, скользкий шёлк роскошной шали, в другой — тёплое, живое дерево птички. А в голове у меня творился такой кавардак, что хотелось просто сесть на землю и разреветься.

— Ну что, прелестная Ната, — нарушил тишину Дмитрий, демонстративно игнорируя Фёдора и снова одаривая меня своей самой обворожительной улыбкой. — Ярмарка в самом разгаре! Позвольте мне показать вам самые интересные лавки. Говорят, тут есть заезжий фокусник, который превращает воду в вино. Уверен, вам понравится.

Он протянул мне руку, ожидая, что я вложу в неё свою. Но я не успела.

— Пойдём, — глухо сказал Фёдор, стоявший с другой стороны. Он не предлагал, не спрашивал. Он просто констатировал факт. И смотрел на меня так, что отказать ему было совершенно невозможно.

Я замерла, переводя растерянный взгляд с одного на другого. Что мне делать? Уйти с Фёдором — значит, смертельно обидеть Дмитрия, который был так щедр и любезен. Но остаться с Дмитрием — значило предать это робкое, едва зародившееся чувство, которое тянуло меня к хмурому охотнику. Мой мозг, привыкший к логике, впал в ступор.

«Ой, как неудобно получилось! — засуетился у меня в голове Шишок. Он явно чувствовал моё напряжение. — Оба хотят с тобой гулять! А ты одна! Это нечестно! Надо что-то делать! Так, слушай мой гениальный план: сначала мы идём с павлином, он нам покупает леденец. Потом мы идём с хмурым дядей, он нас защищает от хулиганов. А потом снова с павлином! Он нам покупает пирожок! Идеально! Все довольны, а мы — сыты!»

План Шишка был, как обычно, гениален в своей простоте и чудовищен в своей сути. Но ничего лучше я придумать не могла.

— Я… я бы с удовольствием, — пролепетала я, обращаясь сразу к обоим и чувствуя себя последней идиоткой. — Мы можем… погулять все вместе?

Дмитрий скривился так, будто я предложила ему съесть дохлую крысу. Фёдор просто ещё больше нахмурился. Но отступать было некуда.

И начался самый кошмарный час в моей жизни.

Мы пошли по рядам. Это было похоже на какой-то абсурдный спектакль. Дмитрий шёл справа от меня, почти касаясь моего плеча, и без умолку болтал, сыпал шутками, от которых мне было не смешно, а неловко. Он то и дело останавливался, покупал мне то медовый пряник, то яркие бусы из крашеного дерева. Я отказывалась, но он просто всовывал мне это в руки со словами: «Не обижайте меня, прекрасная Ната, я же от чистого сердца!»

Фёдор шёл слева. Молча. Он вообще не произносил ни слова, только шагал рядом, заложив руки за спину, и смотрел прямо перед собой. Но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой. От него исходило такое напряжение, что, казалось, воздух вокруг нас потрескивает, как перед грозой.

«Так, хозяйка, что-то пошло не так, — забеспокоился Шишок. — Хмурый дядя сейчас лопнет от злости, а павлин тебя скоро бусами задушит. Пора действовать! Нам нужен отвлекающий манёвр!»

Мы как раз проходили мимо клетки с гусями. Птицы вели себя мирно, щипали траву. И вдруг самый большой и жирный гусь, как по команде, вытянул шею, страшно зашипел и ущипнул Дмитрия за его роскошный бархатный зад.

— Ай! — взвизгнул столичный купец, подпрыгивая на месте. — Что за дьявольская птица!

Пока он тряс своим кафтаном и ругался с хозяином гусей, я оказалась рядом с Фёдором.

— Он тебя не обидел? — тихо спросил охотник, кивая в сторону всё ещё возмущавшегося Дмитрия.

— Нет, что ты, — я смущённо улыбнулась. — Он просто… очень настойчивый.

Мы пошли дальше, и на несколько минут я почувствовала облегчение. Мы молчали, но это было такое уютное, такое правильное молчание. Фёдор остановился у лотка с ножами и долго разглядывал один, с костяной ручкой. Я стояла рядом и просто смотрела на его сильные руки, на сосредоточенное выражение лица. И мне было так хорошо, так спокойно.

Но наше уединение длилось недолго. Нас догнал Дмитрий, всё ещё красный от негодования.

— Ну что, полюбовались на железки? — язвительно спросил он. — Уверен, это страшно увлекательно. А теперь пойдёмте смотреть на акробатов, это куда интереснее.

Он снова бесцеремонно взял меня под руку и потащил к центру площади, где уже собралась толпа.

«Опять он! Какой приставучий! — возмутился Шишок. — Ну ничего, у меня есть ещё план, как его спровадить! Сейчас мы ему устроим!»

На импровизированной сцене какой-то тощий парень жонглировал горящими факелами. И в тот момент, когда он подбросил их особенно высоко, один из факелов вдруг полетел не вверх, а в сторону. Прямо в лоток с глиняными горшками.

Раздался оглушительный звон! Горшки посыпались на землю, разбиваясь вдребезги. Толпа ахнула и шарахнулась в стороны. Началась паника.

— Осторожно! — крикнул Дмитрий и, вместо того чтобы прикрыть меня, сам спрятался за мою спину.

А вот Фёдор среагировал мгновенно. Он одним движением притянул меня к себе, закрывая своим мощным телом от летящих осколков, и почти вынес из обезумевшей толпы.

Когда всё стихло, я обнаружила, что стою, вжавшись в его грудь и вцепившись в его рубаху так, что побелели костяшки. А он крепко обнимает меня за плечи, и его сердце гулко стучит прямо у меня над ухом.

— Ты цела? — спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Да, — прошептала я, чувствуя, что сейчас просто растаю в его руках.

Тут к нам подбежал растрёпанный Дмитрий.

— Какой ужас! Какое варварство! — причитал он. — Ната, вы не ушиблись? Я так за вас испугался!

Я отстранилась от Фёдора, чувствуя себя ужасно виноватой. Я стояла между ними, и оба смотрели на меня. Один — с беспокойством и нежностью. Другой — с испугом и эгоистичным облегчением. И в этот момент я поняла, что больше так не могу.

— Мне… мне нужно идти, — пробормотала я, не глядя ни на кого. — Аглая, наверное, уже волнуется.

И, не дожидаясь ответа, я просто развернулась и побежала. Я бежала, не разбирая дороги, расталкивая прохожих, прочь с этой дурацкой ярмарки, от этих дурацких подарков и от этих двух мужчин, которые разрывали меня на части.

Я влетела в тихую, прохладную лавку и прислонилась спиной к двери, пытаясь отдышаться. В одной руке была зажата деревянная птичка, в другой — шёлковая шаль.

«Ну вот, — удовлетворённо пропищал у меня в голове Шишок. — И погуляли, и развлеклись. А хмурый дядя всё-таки лучше. Он тебя спас. А павлин — трус. Зато у него есть леденцы. Сложный выбор. Очень сложный».

Я сползла по двери на пол и горько рассмеялась. Да, Шишок. Выбор был просто невыносимо сложным.





Глава 9


Я чувствовала себя ужасной предательницей. Сначала обрадовалась подарку Дмитрия, потом растрогалась от знака внимания Фёдора, а в итоге, не придумав ничего лучше, просто сбежала, как последняя трусиха. Гениально, Ната, просто гениально.

Я и не догадывалась, что за моим позорным отступлением с ярмарочной площади наблюдала пара очень злых глаз. Варвара, бывшая помощница Аглаи, которую я, сама того не ведая, «подсидела». Варвара пришла просто поглазеть на ярмарку, посплетничать со старыми знакомыми. И зрелище, которое ей предстало, оказалось сочнее любой сплетни.

Она видела всё. Как столичный красавчик Дмитрий, похожий на картинку дарит мне, девчонке в поношенном платье, роскошную шаль. И как хмурый Фёдор, лучший охотник и мечта всех местных девиц, протягивает мне, чужачке, свою искусную поделку. А я стою между ними, глупо хлопая ресницами.

Зависть — это как яд, которая разъедает душу. И в тот момент душа Варвары сгорела дотла, оставив после себя только чёрную, едкую злобу. Недолго думая, она подплыла к главной деревенской сплетнице, торговке рыбой тётке Маланье, от которой всегда несло так, будто она обнималась с тухлым карасём.

— Ты глянь, Маланья, что творится-то! — прошипела Варвара, злобно косясь в сторону нашей лавки. — Эта новенькая, чужачка… Всех мужиков к рукам приберёт! И столичного купчишку охмурила, и Фёдора нашего! А он ведь сроду ни на кого не смотрел!

— И не говори, — крякнула Маланья, вытирая руки о передник, который, кажется, не стирали со дня его пошива. — Ума не приложу, как ей это удаётся? С виду-то — моль бледная.

— А я тебе скажу как, — заговорщицки прошептала Варвара, и её глазки-бусинки хищно сверкнули. — Приворожила! Я тебе клянусь, приворотным зельем опоила! Я ж у ведьмы этой, у Аглаи, работала, насмотрелась, какую они там дрянь в котлах своих варят! У них на любого мужика свой порошок имеется! Насыплет в кружку — и всё, готово! Будет за ней бегать, как телок, слюни пускать и всё, что ни попросит, делать!

Слова Варвары упали на благодатную почву деревенской скуки и зависти. Через час вся ярмарка уже не обсуждала цены на зерно и качество мёда. Все гудели только об одном: о ведьме-приворотнице, которая приехала в Вересково и начала уводить чужих женихов.

Я, конечно, ничего этого не знала. Просидев в лавке до самого вечера и выслушав от Шишка лекцию о пользе леденцов для пищеварения, я кое-как успокоилась. Вернувшаяся Аглая лишь сочувственно покачала головой, но в душу лезть не стала, за что я была ей безмерно благодарна.

На следующее утро она отправила меня за хлебом. Я шла по улице, всё ещё чувствуя себя немного неловко после вчерашнего, и не сразу заметила перемену. Люди, которые ещё день назад улыбались мне и желали доброго утра, теперь при виде меня замолкали на полуслове и спешно отводили взгляды. Две кумушки у колодца, завидев меня, прекратили трещать и уставились так, будто у меня на голове выросли рога. Я спиной чувствовала их взгляды и услышала злобный шёпот: «…ведьма… бесстыжая…»

У пекарни, где обычно с утра галдела целая очередь, творилось что-то странное. Как только я подошла, толпа перед прилавком как-то очень быстро рассосалась. Жена пекаря, румяная и весёлая женщина, которая всегда угощала Шишка крошками, сегодня была чернее тучи. Она молча взяла у меня монеты, практически швырнула мне буханку хлеба и тут же отвернулась, принявшись яростно тереть и без того чистый прилавок.

«Что это с ней? — искренне удивился Шишок у меня в кармане. — Даже не улыбнулась! И хлеб какой-то кособокий подсунула! Наверное, у неё с утра настроение плохое. Или она обиделась, что мы вчера у неё пирожки с капустой не купили? А я ведь тебя предупреждал, что пирожки — это важно! Это основа хороших отношений!»

Я шла обратно по пустой улице, и мне казалось, что я иду совершенно голая под этими колючими взглядами. Что случилось? Почему они все так смотрят? Неужели из-за вчерашнего? Но я же ничего такого не сделала!

Вернувшись в лавку, я молча бухнула хлеб на стол. Аглая посмотрела на моё лицо и тяжело вздохнула.

— Началось.

— Что началось? — мой голос предательски дрогнул. — Почему они…

— Языки у людей длинные и грязные, вот что, — мрачно ответила травница. — Варвара вчера на ярмарке была. Рассказала всем, что ты и купца, и охотника приворожила.

У меня челюсть отвисла.

— Что?! Но… это же бред! Ложь! Враньё!

— А кому здесь нужна правда, Ната? — горько усмехнулась Аглая. — Людям проще поверить в злую ведьму, чем в то, что простая девчонка может понравиться сразу двоим хорошим парням. Особенно если один богат, а второй — самый завидный жених на всю округу. Зависть, дитя моё, страшная штука. А Варвара вчера щедро угостила ею всю деревню.

Я плюхнулась на лавку. Слёзы снова подступили к глазам, но теперь это были слёзы не растерянности, а какой-то злой, бессильной обиды. Я только-только начала привыкать, спасла корову, подружилась с лешим, поймала механическую лису… И что в итоге? Одна злая сплетня — и я снова враг номер один.

«Приворожила? — хмыкнул Шишок. — Какая чушь! Если бы ты умела привораживать, у нас бы уже был мешок леденцов и личный повар! Хотя… погоди-ка… А ты попробуй! Может, получится? Сконцентрируйся и пожелай, чтобы жена пекаря принесла нам пирожков в качестве извинения за кривой хлеб!»

Я посмотрела на два подарка, лежащие на столе. Роскошная шаль и простая деревянная птичка. То, что вчера казалось мне началом сказки, сегодня превратилось в какой-то дурацкий фарс.



***



Следующие несколько дней я провела в добровольном заточении, которое сама себе и устроила. Нос из лавки я высовывала только в случае крайней нужды, да и то старалась прошмыгнуть по улице серой мышкой. Мне всё время казалось, что из-за каждого угла, из каждого окна на меня смотрят злые глаза, а за спиной шепчутся: «Ведьма, ведьма идёт».

Аглая, видя моё подавленное состояние, не лезла с расспросами. Она молча вздыхала и, кажется, решила занять меня работой по уши, чтобы в голову не лезли дурные мысли. И я была ей за это безмерно благодарна. С утра до вечера я перетирала в ступке какие-то корни, разливала по склянкам пахучие отвары, перебирала сушёные травы. Руки были заняты, и это хоть немного отвлекало от тоскливых дум о том, что весь мир ополчился против меня.

«Ну и пускай их всех, — донёсся до меня из головы деловитый голосок Шишка. Мой маленький друг сидел на полке и тщательно пересчитывал чешуйка на своём бочке. — Зато мы с тобой в тепле и сытости. А у них и половины нет от нашего! Так что не переживай. Подумаешь, не любят. Зато боятся! А страх — это почти как уважение. Только наоборот».

Я мысленно хмыкнула. Ну, в его логике что-то было.

В один из таких серых, унылых дней, когда небо плакало мелким осенним дождём, а в лавке густо пахло сыростью и успокоительным сбором, входная дверь со скрипом отворилась. Я подняла голову, ожидая увидеть очередного покупателя, но на пороге было пусто. Зато по полу, оставляя за собой мокрую и отвратительно пахнущую дорожку, в лавку медленно втекала… огромная грязная лужа. Она переливалась всеми цветами радуги, точь-в-точь как бензин, разлитый на асфальте.

— Аглая! — раздался из этой лужи булькающий, полный вселенской скорби голос. — Беда-а-а!

Аглая, которая как раз с ювелирной точностью раскладывала по холщовым мешочкам сушёных пиявок, даже бровью не повела.

— Опять ты, Водяной? — беззлобно проворчала она. — Сколько раз говорила, нечего ко мне в лавку без спросу затекать! Весь пол мне испортишь своей сыростью!

Лужа обиженно забурлила, и прямо из её центра медленно, словно в плохом фильме ужасов, начало подниматься нечто. Фигура была смутно похожа на маленького старичка, но соткана она была из тины, водорослей и речного ила. Вместо бороды у него свисали длинные зелёные пряди ряски, а глаза горели в полумраке, как два болотных огонька.

— Да какое мне дело до твоего пола, когда у меня дом помирает! — захлюпал Водяной. С кончика его носа, похожего на обломок коряги, на чистый деревянный пол упала особенно жирная и вонючая капля. — Озеро моё! Отравил его кто-то, ирод окаянный! Вся рыба кверху брюхом всплыла, кувшинки мои ненаглядные, что я годами лелеял, все почернели! А от воды такая вонь стоит, что даже лягушки в обморок падают!

«Ого! — с нескрываемым любопытством пискнул у меня в голове Шишок, свешиваясь с полки, чтобы лучше рассмотреть гостя. — Говорящая лужа! Хозяйка, это ещё кто? Твой новый ухажёр? Он, конечно, не такой блестящий, как тот павлин, и не такой большой и хмурый, как тот дядька, но зато… мокрый! Очень оригинально! Спроси у него, может, у него в бороде ракушки есть? Я люблю ракушки!»

«Шишок, это Водяной, дух озера», — мысленно ответила я, стараясь не рассмеяться.

— Успокойся, — строго сказала Аглая, брезгливо обходя лужу, которую натёк гость. — Рассказывай толком, что случилось. Ната, пойдём с нами, послушаешь. Может, твой свежий взгляд чего и углядит.

Я покорно накинула плащ и поплелась за наставницей. Водяной с довольным бульканьем устремился вперёд, показывая дорогу и продолжая пачкать всё вокруг.

Озеро, которое я помнила чистым и светлым, превратилось в настоящий кошмар. Вода стала мутной, какого-то ядовито-жёлтого цвета. На поверхности плавала та самая радужная плёнка, от которой несло чем-то кислым и металлическим. У берега, запутавшись в почерневших, склизких водорослях, покачивались несколько дохлых рыбёшек. Картина была удручающей.

— Вот! Смотри! — простонал Водяной, тыча в это безобразие своей рукой-веткой. — Видишь? Это конец! Могила моего дома! Я теперь бездомный! Придётся переезжать в колодец к тётке Маланье, а она такая скупая, за каждую каплю воды счёт просит!

Аглая нахмурилась. Она достала из своей походной сумки пустую склянку, осторожно зачерпнула немного воды и поднесла к носу.

— Дрянь какая-то. Неизвестная мне отрава. Не трава, не яд животного происхождения. Что-то… мёртвое.

Я тоже подошла к самой кромке воды. Этот запах… Он был мне до боли знаком. Так пахло на промышленных окраинах моего родного города, где стояли заводы. Запах химии, машинного масла, металла. Я осторожно опустила палец в воду. Она была маслянистой и оставляла на коже липкий, трудно смываемый налёт.

И тут меня осенило. Это же промышленные отходы! Отходы от плавки или обработки металла! Точно такие же, как те, что нечистые на руку заводы сбрасывают в реки.

— Я, кажется, знаю, что это, — тихо сказала я, сама не веря своей догадке.

Аглая и Водяной тут же уставились на меня.

— Это не магия, — продолжила я. — Это… грязь от железа. Кто-то сбросил в пруд отходы после того, как плавил или чистил что-то металлическое в большом количестве.

— Железо? — удивилась Аглая. — Да кто же у нас в деревне столько железа плавит? Кузнец наш если только… Да и то, он свои отходы в овраг за деревней сливает, а не в озеро.

Но я-то знала, кто мог это сделать. Механические твари, которых я видела в лесу. Их же кто-то создаёт, чинит, обслуживает. И, судя по всему, их логово где-то совсем рядом.

— А…, а это можно как-то убрать? — с отчаянной надеждой в булькающем голосе спросил Водяной. В его болотных глазах блеснул огонёк. — Ты можешь, а, ведунья? Я тебе за это самую большую и жирную пиявку со дна достану! Или ракушку с жемчугом! Ну, с почти жемчугом…

Я задумалась. В моём мире для очистки воды от таких загрязнений использовали специальные реагенты — коагулянты. Вещества, которые заставляют мелкие частицы грязи слипаться в большие хлопья, после чего их легко собрать и удалить. Можно ли сделать что-то подобное здесь, из местных материалов?

— Думаю, да, — неуверенно произнесла я. — Мне нужно что-то, что сможет собрать всю эту грязь в один большой ком.

Мы вернулись в лавку. Я внезапно почувствовала себя настоящим учёным в химической лаборатории. Аглая с нескрываемым любопытством наблюдала за моими действиями, но не мешала, лишь молча подавала то, что я просила.

— Мне нужна глина, — скомандовала я. — Самая обычная, белая. И ещё… что-то вроде соли, но не соль. Такие кристаллы, которые всё стягивают.

— Квасцы? — тут же подсказала Аглая, доставая с полки большую банку с белыми полупрозрачными кристаллами.

— Да! Точно! Они! — обрадовалась я.

Я тщательно растолкла квасцы в порошок, смешала с белой глиной и для верности добавила немного толчёного речного жемчуга — по моей задумке, он должен был стать центром «притяжения» для всей грязи. В итоге у меня получилась густая белая паста, похожая на сметану.

«Каша! — радостно пискнул Шишок у меня в голове. — Хозяйка, ты варишь кашу! А она вкусная? А для кого она? Для этого мокрого дядьки? Он её съест и станет чистым и добрым? А можно мне попробовать хотя бы ложечку?»

«Это не каша, а зелье-коагулянт, — важно поправила я его мысленно, чувствуя себя невероятно умной. — И есть его ни в коем случае нельзя. От него всё слипнется. Внутри».

Шишок тут же обиженно замолчал и потерял к моему изобретению всякий интерес.

С большим глиняным горшком, доверху наполненным белой пастой, мы вернулись к озеру. Водяной уже ждал нас, нетерпеливо перетекая с места на место и поднимая со дна тучи ила.

— Ну что, получилось? Сработает? — с надеждой прошептал он.

— Сейчас увидим, — сказала я и, зачерпнув полную пригоршню своего «зелья», с размаху бросила его в самый центр озера.

Паста с тихим «плюхом» ушла под воду. Сначала ровным счётом ничего не происходило. Водяной разочарованно вздохнул, и его плечи-коряги опустились. Но потом… Мутная вода вокруг того места, куда я бросила пасту, начала медленно светлеть. А сама грязь, эта жёлтая маслянистая взвесь, стала собираться в крошечные хлопья. Они росли прямо на глазах, слипались друг с другом, образуя всё более крупные комки. Это было похоже на настоящее волшебство. Хлопья со всего пруда, как по команде, потянулись к центру, сливаясь в один огромный, отвратительный, дрожащий ком грязи, похожий на гигантскую дохлую медузу.

Буквально через десять минут вода в озере стала кристально чистой, такой, какой была до отравления. А посреди него сиротливо плавал этот жуткий сгусток нечистот.

Водяной ахнул. Он зачерпнул пригоршню воды, понюхал её, потом осторожно попробовал на язык.

— Чистая! — взвизгнул он от восторга так, что с окрестных деревьев вспорхнула стайка ворон. — Как слеза младенца! Ты… ты волшебница! Настоящая!

Он счастливо засмеялся, подплыл к мерзкому комку грязи, брезгливо ткнул в него пальцем, а потом с победным кличем утащил его на самое дно, чтобы закопать поглубже в ил, подальше от глаз.

Аглая молча смотрела то на чистую воду, то на меня. В её глазах было то самое выражение, которое я уже видела однажды, когда спасла Лесовика. Шок, смешанный с плохо скрываемой гордостью.

— Ты снова меня удивила, Ната, — тихо сказала она, и уголки её губ тронула лёгкая улыбка. — Твои методы… они очень странные. Но они, чёрт возьми, работают.

Я улыбнулась в ответ. Впервые за последние дни я почувствовала себя не затравленной ведьмой-изгоем, а кем-то нужным и сильным. Пусть вся деревня считает меня исчадием ада. Зато я сегодня спасла целый дом. И его немного ворчливого, но симпатичного хозяина.

И самое главное — теперь я точно знала: где-то совсем рядом находится логово того, кто создаёт этих железных монстров. И я обязательно его найду.





Глава 10


После того, как Водяной с победным кличем утащил на дно ком грязи, а мы с Аглаей вернулись в лавку, я ещё долго не могла прийти в себя. Я чувствовала себя так, будто сдала самый сложный экзамен в своей жизни. И не просто сдала, а получила высший балл. Аглая, хоть и старалась не подавать виду, весь вечер посматривала на меня с таким выражением, будто я только что на её глазах превратила воду в вино. Или, в моём случае, грязную жижу — в чистую воду.

— Не загордись только, — проворчала она перед сном, но в её голосе не было ни капли привычной строгости. — Сила — это не только дар, но и тяжёлая ноша. Особенно такая странная, как у тебя.

Я молча кивнула, но внутри у меня всё пело и ликовало. Пусть вся деревня считает меня ведьмой и шарахается, как от чумы. Зато я сегодня спасла целое озеро! И, кажется, обрела нового, хоть и очень мокрого, друга.

«Друга-то ты обрела, — раздался у меня в голове недовольный голос Шишка. Он сидел на моей подушке и делал вид, что считает овец, а на самом деле просто ждал, когда я засну, чтобы стащить сушёную ягодку, которую я припасла на утро. — А вот обещанную жемчужину — нет! Он же обещал! Или хотя бы пиявку! А в итоге что? Поблагодарил на словах и уплыл! Нечестно! Я считаю, это нарушение устного договора! Надо было с него расписку взять!»

«Шишок, он же сказал — “почти жемчуг”, — мысленно усмехнулась я. — Может, у него там просто круглый камушек. А пиявку я тебе и так могу поймать, если очень хочется. Будешь с ней дружить».

Шишок обиженно фыркнул и отвернулся, делая вид, что страшно оскорблён моим предложением.

На следующее утро я проснулась от странного звука. Кто-то очень настойчиво и деликатно скребся в нашу входную дверь. Не как вор, а скорее, как вежливый, но очень стеснительный гость.

«Хозяйка, проснись! — заверещал у меня в голове Шишок, спрыгивая с подушки мне на лоб. — Там кто-то ломится! Может, это разбойники? Или ещё хуже — покупатели! В такую рань! Спроси, есть ли у них деньги!»

Я на цыпочках спустилась вниз, стараясь не скрипеть половицами. За дверью никого не было. Но на пороге, прямо на коврике, стояла большая, полная до краёв ракушка, а из-под двери в лавку натекала тоненькая, но идеально чистая струйка воды.

Я осторожно приоткрыла дверь. На крыльце, переминаясь с ноги на ногу и оставляя мокрые следы, стоял Водяной. Сегодня он выглядел гораздо лучше. Тина с его плеч куда-то исчезла, борода из ряски была аккуратно причёсана, а глаза-огоньки светились не тоской, а каким-то застенчивым счастьем.

— Привет, ведунья, — прошамкал он, протягивая мне ракушку. — Это тебе. От чистого сердца.

В ракушке, на подстилке из мягкого мха, лежало несколько идеально круглых, перламутровых камушков. Тот самый «почти жемчуг». А рядом — большая, жирная и очень довольная на вид пиявка.

«Пиявка-а! — взвизгнул от восторга Шишок так, что у меня в ушах зазвенело. — И жемчуг! Ну, почти жемчуг! Хозяйка, он всё-таки принёс! Какой честный и порядочный мокрый дядька! Я забираю свои слова обратно! Он мне нравится! Давай дружить с ним вечно! Смотри, какая она упитанная! Назову её Жизель!»

— Спасибо, — улыбнулась я, принимая подарок и стараясь не смотреть на извивающуюся Жизель. — Но не стоило так беспокоиться.

— Стоило! Ещё как стоило! — замахал руками Водяной, разбрызгивая вокруг себя капли. — Ты мой дом спасла! Я теперь у тебя в долгу на веки вечные! Но это так, мелочи. А главный подарок — вот.

Он порылся где-то в глубине своей водяной сущности и вытащил на свет гладкий, идеально отполированный речной камень. Он был тёмно-серым, почти чёрным, с одной-единственной белой прожилкой, которая пересекала его ровно посередине. Камень был прохладным и очень приятным на ощупь.

«Камень? — разочарованно протянул Шишок. — Серьёзно? Мы спасли ему целый дом, а он нам — булыжник? Хозяйка, скажи ему, что нам такое не нужно. Попроси лучше ещё одну пиявку. Для компании Жизели!»

— Что это? — с любопытством спросила я, вертя в руках красивую вещицу и игнорируя внутреннее ворчание.

— Это мой дар, — с гордостью произнёс Водяной. — Камень-путевод. Он не простой. Возьми его в руку и подумай о чистой воде.

Я с сомнением посмотрела на него, но сделала, как он велел. Я зажала камень в кулаке и представила себе наш деревенский колодец с ледяной, кристально чистой водой. И тут же почувствовала, как камень в моей руке потеплел и слегка дёрнулся. Белая полоска на нём засветилась мягким голубоватым светом и, как стрелка компаса, чётко указала в ту сторону, где находился колодец.

Я ахнула.

«Ого! — присвистнул Шишок. — Светящийся булыжник! Беру свои слова обратно! Полезная штука! Теперь мы всегда будем знать, где помыть лапки! И где найти воду для чая! Хозяйка, ты гений, что подружилась с этим мокрым!»

— А теперь, — хитро прищурился Водяной, — подумай о грязной воде. О той, что была вчера в моём озере.

Я послушно закрыла глаза и представила себе ту отвратительную маслянистую жижу. Камень в моей руке тут же остыл, стал неприятно-холодным, а его свет погас.

— Он… он показывает дорогу к чистой воде? — прошептала я, не веря своим глазам.

— К самой чистой! — с гордостью подтвердил Водяной. — Он никогда не обманет. Если где-то рядом есть хоть один незамутнённый родник, он его учует и покажет. А если вода отравлена, он остынет и погаснет. В твоих будущих странствиях, я думаю, пригодится.

Я не знала, как его благодарить. Это был не просто подарок. Это был бесценный инструмент. Особенно здесь, в мире, где за каждым кустом тебя может поджидать опасность.

— Спасибо, — искренне сказала я. — Огромное спасибо. Это… это лучший подарок, который я когда-либо получала.

Водяной смущённо крякнул, ещё раз поблагодарил меня за спасённый дом и, пообещав заходить в гости (но только в виде чистой лужи), растворился в утреннем тумане, оставив после себя лишь мокрое пятно на крыльце.

Я вернулась в лавку, и моё сердце пело. Я положила камень на стол рядом с двумя другими подарками — шалью и птичкой. Три подарка. Три знака внимания. Но если первые два принесли мне только смуту и проблемы, то третий… третий давал надежду.

Я снова взяла камень в руку. Он был тёплым и живым. Я закрыла глаза и подумала о том месте, где могли делать этих железных монстров. О месте, откуда в пруд попала вся эта грязь.

Камень в моей руке тут же стал ледяным. А белая полоска на нём, вместо того чтобы погаснуть, вспыхнула коротким, злым, красным огоньком и указала куда-то на север, в сторону самого тёмного и непроходимого участка леса.

«Так-так-так, — деловито прокомментировал Шишок. — Красный огонёк. Это мне не нравится. Красный — это цвет опасности. И несвежей земляники. Хозяйка, может, ну его, этот лес? Давай лучше останемся здесь и будем играть с Жизелью? Она такая милая, когда не пытается присосаться к моему носу».

Но я его уже не слушала. Теперь я знала. Я знала, в каком направлении искать. И я обязательно найду это логово зла. И положу конец этому безумию.



***



После истории с озером я несколько дней летала на крыльях. Ну, почти. С одной стороны, я чувствовала себя супергероем. Ещё бы! Я, простая девушка Ната, попавшая в другой мир, не просто выживаю, а навожу тут свои порядки. Спасла корову от хвори, вылечила духа в лесу, а потом и вовсе целое озеро очистила от какой-то магической дряни с помощью обычной химии! Это было так круто, что голова кружилась.

«Хозяйка, ты скоро нимб над головой отрастишь, — хихикал у меня в мыслях Шишок, мой невидимый колючий друг. — Только смотри, чтоб корона не выросла и потолок не поцарапала».

Но была и другая сторона медали. Местные жители, и до этого косившиеся на меня, теперь чуть ли не крестились при моём появлении. А всё спасибо Водяному! В порыве благодарности этот дух несколько раз являлся на рыночной площади в виде огромной говорящей лужи и во всеуслышание объявлял меня «спасительницей всея воды». В итоге слухи о том, что я ведьма, только укрепились. Теперь меня не просто считали девкой, которая приворожила кузнеца, а могущественной колдуньей, повелевающей духами. Детей мной пугали, честное слово!

Аглая, моя наставница и хозяйка травяной лавки, на всё это смотрела со странным спокойствием. Однажды утром она просто повесила на дверь табличку «Закрыто» и устроила мне настоящий допрос с пристрастием, который она назвала «проверкой знаний».

Она заставляла меня с закрытыми глазами по запаху определять травы, названия которых я и с открытыми-то еле запоминала.

— Это… э-э-э… пахучка душистая? — неуверенно тянула я, вдыхая аромат какого-то пучка.

«Ага, пахучка вонючая, — комментировал Шишок. — Хозяйка, просто скажи, что это веник. Может, угадёшь».

Потом мы смешивали мази, и я умудрилась сделать одну такой липкой, что мы еле отлепили от неё ложку. Апогеем стал её фокус со стаканом воды. Аглая велела мне смотреть на него и силой мысли заставить воду окраситься в синий цвет. Я смотрела. Я пыхтела. Я даже мысленно приказывала воде: «Ну давай, синей! Будь хорошей водичкой!». Но вода оставалась предательски прозрачной.

«Ты так на него смотришь, будто денег ему должна, — не унимался Шишок. — Он сейчас от натуги треснет, а не посинеет! Давай я в него незаметно плюну? Или пыли с полки сдуну? Может, хоть помутнеет, зачтётся как результат!»

Вечером, когда я, совершенно измученная, толкла в ступке корень валерианы, Аглая вдруг отложила своё вязание и очень серьёзно на меня посмотрела.

— Ната, нам нужно поговорить.

От её тона у меня внутри всё похолодело. Я отставила ступку и приготовилась к худшему. Наверное, она всё-таки заметила, что я вчера тайком съела банку её волшебного варенья.

— Я что-то натворила? — пискнула я.

— Наоборот, — медленно покачала она головой. — Ты всё делаешь правильно. Слишком правильно. И это меня пугает.

Она подошла к столу, где лежали мои недавние подарки: шёлковая шаль от заезжего купца, деревянная птичка от Фёдора и гладкий речной камень от Водяного.

— Ты здесь совсем недолго, — начала она, водя пальцем по гладкой поверхности камня. — Но уже успела подружиться с лесом и его духами, заставила Водяного быть тебе благодарным. Ты ловишь железную лису на приманку, построив деревянную клетку, и чистишь озеро глиной.

Она говорила, а у меня по спине бежали мурашки. В её голосе не было ни капли восхищения, только глухая тревога.

«Так, кажется, дело не в варенье, — прошептал Шишок. — Кажется, дело пахнет чем-то похуже».

— Твои умения… они странные, — Аглая посмотрела мне прямо в глаза. — В тебе есть сила, Ната. Я это сразу почувствовала. Но это не та сила, которой учат здесь. Это не магия трав или слов. Это что-то другое. Дикое.

Она взяла в руки птичку, которую вырезал Фёдор.

— Я видела много одарённых, — продолжила она. — Их сила похожа на ручеёк, который можно направить в нужное русло. А твоя… твоя сила — это как наводнение. Она просто сносит всё на своём пути, не спрашивая разрешения. Она чужая для этого мира.

У меня перехватило дыхание. Я всегда считала свои знания из прошлой жизни главным козырем. Моим секретным оружием. Но я никогда не думала, что это может быть опасно.

— Я… я не понимаю, — прошептала я, чувствуя, как дрожат губы.

— Ты чинишь магические поломки с помощью неизвестной мне науки, — терпеливо, как маленькой, объяснила Аглая. — Ты лечишь проклятия отварами, придумываешь на ходу рецепты зелий, даже знаешь как очистить воду. Ты не такая как мы, Ната. И это очень, очень опасно.

Она положила птичку и подошла ко мне совсем близко.

— Люди боятся того, чего не понимают. Слухи в деревне — это только цветочки. Но что будет, когда твою силу почувствует кто-то посерьёзнее, чем местные сплетницы? Кто-то, кто поймёт, что ты — чужая? — её голос стал совсем тихим. — Такую силу захотят изучить. Использовать в своих целях. Или… уничтожить. Просто на всякий случай. Чтобы не нарушала хрупкое равновесие этого мира.

До меня наконец-то дошёл весь ужас её слов. Я не просто гостья. Я — вирус. И рано или поздно иммунная система этого мира захочет от меня избавиться. Я посмотрела на свои руки, которые ещё вчера казались мне такими умелыми. А теперь я видела в них не дар, а клеймо. Метку, которая делала меня мишенью.

— Что же мне делать? — мой голос сорвался. Вся моя гордость и уверенность испарились без следа.

— Быть осторожной, — твёрдо сказала Аглая. — В сто раз осторожнее. Думать над каждым шагом. И учиться. Не только нашей магии, но и своей собственной силе. Ты должна понять её и обуздать. Иначе она поглотит тебя.

Она по-матерински положила мне руку на плечо, и от этого простого жеста захотелось разреветься.

— Я помогу, чем смогу. Но главную битву тебе придётся вести одной. Битву с самой собой.

Аглая ушла, а я осталась сидеть посреди лавки, которая вдруг показалась чужой и холодной. Мой взгляд упал на три подарка на столе. Дорогая шаль, обещавшая богатство. Простая птичка, сулившая тихое счастье. И волшебный камень, указывающий путь. Вот только теперь я понимала, что ни один из этих путей не будет лёгким.

«Ну и влипли мы, хозяйка, — вздохнул Шишок у меня в голове. — Зато не скучно! Так что, с чего начнём? Учиться быть осторожной или сразу пойдём искать приключения на свою… то есть, на твою голову?»





Глава 11


Разговор с Аглаей подействовал на меня, как ушат ледяной воды. Вся моя былая эйфория от собственных успехов испарилась без следа, оставив после себя только липкий, противный страх. Я вдруг поняла, что хожу по этому миру, как по минному полю. Каждый мой «гениальный» поступок, каждое применение знаний из прошлой жизни — это не шаг вперёд, а очередной флажок, привлекающий внимание. И я понятия не имела, кто или что может прийти на этот сигнал — любопытный учёный или безжалостный палач.

Теперь я смотрела на свои руки не с гордостью, а с опаской. Моя «дикая сила», как назвала её Аглая, казалась мне не даром, а бомбой с часовым механизмом, которую я сама же и таскала в кармане. И когда она рванёт — было лишь вопросом времени.

«Ну и что теперь? — философски протянул Шишок, который, кажется, тоже почувствовал моё упадническое настроение. Он перестал клянчить сладости и просто тихо сидел у меня на плече, изображая из себя очень умную и задумчивую шишку. — Будем теперь сидеть тихо, как мыши под веником, и бояться собственного чиха? Скукота! Я на такое не соглашался! Я жду приключения, вкусняшки и, возможно, мировое господство. В такой последовательности!»

Я мысленно простонала. Легко ему говорить. Это не у него внутри тикает неведомая дрянь.

«Кстати, о вкусняшках, — тут же сменил тему мой внутренний голос. — Ты не забыла, что обещала мне засахаренный орешек? Я уже полчаса жду! Мои вкусовые рецепторы в глубоком трауре!»

Аглая, видя, что я совсем скисла и хожу по лавке, как привидение, решила взять моё воспитание в свои мозолистые руки. Она больше не заставляла меня заниматься рутинной работой. Вместо этого она усадила меня за стол, выложила перед нами кучу разноцветных ниток, мешочек с бусинами, кусочки дерева и воска и строго сказала:

— Хватит киснуть. От твоего кислого вида молоко в погребе скиснет. Будем учиться делать обереги.

— Обереги? — удивилась я. — Но я же… Да я масло на хлеб ровно намазать не могу, какие обереги?

— Ты умеешь разрушать и чинить, — перебила она. — А теперь будешь учиться защищать. Это магия другого порядка. Тихая, вдумчивая. Она не кричит о себе на всю деревню. Она плетётся. Вплетается в нити, в узоры, в узлы. Может, это поможет тебе научиться контролировать то, что сидит внутри тебя.

И она начала показывать. Как правильно скручивать нити, чтобы они держали силу. Какой узел завязывать, чтобы отпугнуть хворь, а какой — чтобы уберечь от дурного глаза. Как вплетать в узор бусины из рябины для защиты дома и камушки с дырочкой — «куриные боги» — для удачи.

Это было до ужаса сложно. Мои пальцы, привыкшие к клавиатуре и пробиркам, путались в нитках, узлы получались кривыми, а бусины так и норовили выскользнуть и закатиться в самый дальний угол. Я пыхтела, сопела и чувствовала себя полной неумехой.

И, конечно же, у меня был «помощник».

«Так, хозяйка, ты всё делаешь не так! — деловито комментировал Шишок, который тут же спрыгнул с моего плеча на стол и вообразил себя главным дизайнером амулетов. — Вот эту красную ниточку надо вот сюда! А эту синенькую — вот сюда! Будет красиво! А вот эта блестящая бусинка… она похожа на конфетку! Можно я её попробую? Всего один разочек! Языком!»

— Шишок, не лезь! — прошипела я, пытаясь мысленно отогнать его от разложенных сокровищ.

Но было поздно. Он решил, что красная нить — это идеальная лиана для того, чтобы покачаться. Он с разбегу прыгнул на неё, запутался, кувыркнулся и с весёлым писком улетел прямо в коробку с бусинами. Коробка опрокинулась, и по всему столу, а затем и по полу, весёлым разноцветным градом посыпались десятки мелких бусинок.

— Шишок! — взвыла я, готовая его прибить.

Аглая лишь тяжело вздохнула и молча протянула мне веник.

Я ползала по полу, проклиная всё на свете и собирая рассыпанные сокровища.

«Левее, хозяйка, левее! — командовал Шишок со стола. — Под ножкой стула ещё одна! О, а вот эта красивая, зелёненькая! Давай её мне, я буду использовать её как самое дорогое сокровище! Буду важным богатеем!»

Когда я, наконец, собрала всё до последней бисеринки, Шишок уже придумал новую забаву. Он решил, что нитки, натянутые на деревянную рамку для плетения, — это отличный гамак. Он устроился посреди моего будущего амулета и принялся раскачиваться, напевая себе под нос какую-то дурацкую песенку про весёлого жука, который нашёл большую козявку.

— Слезай немедленно! — рявкнула я, теряя остатки терпения.

Он испуганно дёрнулся, его лапка-веточка зацепилась за одну из нитей, он потянул её, пытаясь освободиться, и… вся моя тщательно выстроенная паутинка узора съёжилась, превратившись в один большой, уродливый, безнадёжный узел.

Я в отчаянии уронила голову на стол. Всё. Это конец. Я безнадёжна. Я не могу справиться даже с простым узелком, куда уж мне тягаться с собственной «дикой силой». Слёзы обиды сами собой навернулись на глаза.

«Ой, — виновато пискнул Шишок, выбираясь из спутанных ниток. — Кажется, я немного помог. Получилось… оригинально. Очень авангардно! Скажи ей, что это новый стиль такой — „хаотичный минимализм“! Я автор, я так вижу!»

Я подняла голову и посмотрела на то, что он натворил. И правда, хаос. Безнадёжный, запутанный клубок. Я хотела было разрезать всё это ножом и начать заново, но что-то меня остановило. Я взяла в руки этот узел и вдруг почувствовала… нечто странное.

Обычные защитные узоры, которые показывала мне Аглая, были похожи на крепкую стену. Ровные, понятные, надёжные. Они должны были просто блокировать зло. А этот узел… он был другим. Он был похож на лабиринт. На запутанную дорогу, которая никуда не ведёт. Любая посторонняя сила, попав в него, не разобьётся о стену, а просто заблудится, запутается и потеряется в бесконечных петлях.

Это была не защита-блок. Это была защита-ловушка. Защита-обманка.

Идея, пришедшая в голову, была такой же дикой и неправильной, как и сам узел. Я взяла иголку и начала действовать. Я не стала распутывать то, что натворил Шишок. Наоборот, я стала затягивать узлы ещё туже, добавляя новые петли, вплетая в этот хаос маленькие блестящие бусинки, похожие на капли росы в паутине. Я не думала. Я просто делала то, что подсказывали мне пальцы. Моя «дикая сила» нашла выход. Она не ломала, не крушила. Она создавала. Создавала свой собственный, ни на что не похожий узор.

Когда я закончила, в моих руках лежал странный амулет. Он не был красивым в общепринятом смысле. Он был похож на колючий, запутанный комок, но от него исходила такая мощная, сбивающая с толку энергия, что даже у меня зарябило в глазах.

Я, не говоря ни слова, протянула его Аглае.

Она взяла его, долго вертела в руках, хмуря брови. Потом закрыла глаза, пытаясь почувствовать его силу. Её брови поползли на лоб.

— Что это? — наконец спросила она, и в её голосе было неподдельное изумление. — Я никогда не видела такого плетения. Оно… неправильное. Живое какое-то. Но оно работает. Да ещё как! Любой сглаз или проклятие в нём просто утонет, как муха в меду.

Она посмотрела на меня, потом на виновато копошащегося на столе Шишка, и на её губах впервые за долгое время появилась настоящая, тёплая улыбка.

— Похоже, твой мелкий вредитель — не такой уж и бесполезный, — сказала она. — Иногда, чтобы найти новую дорогу, нужно как следует заблудиться.

Она вернула мне амулет.

— Носи его. Он тебя защитит. От чужого зла. А со своим, я вижу, ты потихоньку начинаешь справляться.

Я посмотрела на колючий комочек в своей руке. Мой первый настоящий амулет. Кривой, неправильный, созданный из хаоса. Но он был моим. И он работал.

И я впервые подумала, что, может быть, моя «дикая сила» — это не бомба. Может быть, это просто клубок ниток, который нужно не бояться, а научиться правильно завязывать. Даже если узлы получаются очень, очень странными. Ещё, меня удивило одно замечание. Аглая указала на Шишка, значит она его видит! Но мне ничего не говорит. Видимо она не против такого соседства.

«Так, — деловито заявил Шишок, прерывая мои философские размышления. — За авторский дизайн и креативное руководство с тебя три орешка. Засахаренных. И не спорь, я гений, а гениям надо платить!»

Я невольно улыбнулась. Кажется, с этим гением мы ещё натворим дел. И вообще, где он таких слов набрался. Это же словечки из моего мира. Видимо мы с ним вступили в какой-то магический энергообмен, раз можем общаться мысленно и он, видимо, что-то подсматривает из моих воспоминаний.



***



После того, как я сплела свой первый «неправильный» амулет, что-то внутри меня щёлкнуло и перевернулось. Страх перед собственной «дикой силой» никуда не делся, но к нему примешалось жгучее, почти детское любопытство. Я стала замечать то, чего не видела раньше: узоры в трещинах на старой посуде, мелодии в скрипе половиц, тайные знаки в полёте бабочек. Мир превратился в огромную загадку, которую мне не предстояло разгадать. Аглая, моя наставница, лишь хитро улыбалась, видя мои перемены. Она подкидывала мне задачки всё сложнее и сложнее, а я, к собственному изумлению, справлялась с ними играючи.

А вот в городке Вересково меня по-прежнему обходили десятой дорогой. Слухи о моих способностях разрастались, как сорняки после дождя. Если верить местным сплетницам, я уже не просто приворожила Фёдора и Дмитрия. Нет, теперь я по ночам летала на метле над крышами, одним щелчком пальцев превращала воду в парное молоко и даже заставляла соседских кур нести золотые яйца. Последнее, правда, было лишь теорией — никто так и не решился проверить курятник соседа.

«Золотые яйца! — мечтательно протянул Шишок, мой маленький фамильяр, который уютно устроился у меня на плече и делал вид, что помогает перебирать ромашку. — Хозяйка, а ты и правда так можешь? А давай попробуем! Только не на курице, а на мне! Представляешь, я буду нести маленькие золотые шишечки! Мы их продадим и купим себе целый-целый мешок засахаренных орешков! И ещё один — про запас! А лучше два!»

«Давай ты обойдёшься без золотых шишечек, — мысленно ответила я, пряча улыбку. — А то придётся тебя в сундук запирать, как особо ценный клад. Ещё украдут, чего доброго».

«Ну и ладно, — надулся фамильяр. — Тогда хотя бы преврати воду в квас. Пить хочется!»

Главной достопримечательностью деревни в те дни стала наша ловушка с механической лисой. Староста велел перетащить её на центральную площадь, и теперь клетка возвышалась там, словно памятник неизвестному чудищу. Люди подходили, с опаской заглядывали внутрь, качали головами и осеняли себя крестным знамением. Пленница внутри вела себя смирно, лишь изредка внутри раздавался тихий скрежет металла, от которого у зевак по спинам пробегали мурашки.

И вот, в один из таких ничем не примечательных дней, когда я как раз несла Аглае чашку свежезаваренного иван-чая, на площади поднялся невообразимый гвалт. Крики, восторженные визги, конское ржание — всё смешалось в один громкий, возбуждённый гул.

— Что там ещё стряслось? — проворчала Аглая, выглядывая из окна своей лавки. — Опять корова у старосты сбежала?

Но это была не корова.

В самый центр площади, прямо к клетке с лисой, на белоснежном, как первый снег, коне выехал… стражник. Нет, не так. Самый настоящий богатырь, словно сошедший со страниц детской книжки сказок. Огромный, плечистый, в доспехах, сияющих так, что глазам было больно. На голове — остроконечный шлем, а за спиной — круглый щит, расписанный яркими узорами.

«Богатырь! — взвизгнул от восторга Шишок так громко, что я чуть не выронила чашку. Он чуть не выпрыгнул у меня из кармана. — Настоящий! Из сказки! Хозяйка, смотри! Он, наверное, приехал спасать нас от злого Змея Горыныча! Или от вредного булочника, который вчера подсунул тебе подгоревший пирожок! Интересно, а он леденцы любит? Большие, как его щит?»

Всадник одним ловким движением спрыгнул с коня, и толпа, до этого державшаяся на расстоянии, тут же хлынула к нему, обступая со всех сторон.

— Кто таков будешь, добрый молодец? — выкрикнул кто-то из мужиков.

Богатырь гордо выпятил грудь, отчего его начищенная кираса ослепительно сверкнула на солнце, и зычно, на всю площадь, провозгласил:

— Я — Алёша Попович! Герой былинный, защитник земель русских! Прибыл я в ваши края, услыхав о беде великой, о тварях железных, что народ мирный обижают!

Толпа восторженно взревела. Женщины ахали и прижимали руки к груди, мужики с уважением цокали языками. Ну наконец-то! Прибыл настоящий герой, спаситель! Не то что эта ведьма-чужестранка со своими непонятными ловушками.

Алёша Попович подошёл к клетке и презрительно ткнул в неё носком сапога, который был начищен до зеркального блеска.

— И это всё, чем вы тут хвалитесь? — расхохотался он так громко, что несколько ворон испуганно взмыли в небо. — Да это же просто жестянка! Игрушка для детей! Я таких тварей десятками на завтрак ем!

Он говорил уверенно, наслаждаясь произведённым эффектом. Он купался во внимании толпы, в лучах своей внезапной славы. Но я, стоявшая в стороне, видела то, чего не замечали остальные.

Его доспехи были слишком чистыми. Слишком блестящими. На них не было ни единой царапины, ни одной вмятины от удара. Его руки, сжимавшие рукоять огромного меча, были ухоженными, с идеально подстриженными ногтями. Это были не мозолистые руки воина, а руки барина. А в глазах… в глазах не было ни капли стали, только самодовольный блеск и отчаянное желание нравиться. Он был не воином. Он был актёром, играющим роль.

«Какой он блестящий! — не унимался Шишок. — И громкий! Наверное, очень сильный! Хозяйка, а давай попросим его, чтобы он нам орехов наколол? Своим большим мечом! Вжик — и готово! Очень удобно! И быстро! Не то что ты своим молотком полчаса стучишь…»

— Не бойтесь, люди добрые! — вещал тем временем Алёша. — Я найду логово этих тварей! Я вырву с корнем это зло! Я сокрушу колдуна, что их создаёт, и развею его прах по ветру! Клянусь своей богатырской честью!

Он картинно выхватил из ножен меч. Меч был огромным, двуручным, инкрустированным драгоценными камнями, которые так и сверкали на солнце. Он был совершенно непрактичным и, скорее всего, ужасно тяжёлым. Алёша с видимым усилием поднял его над головой, и толпа снова взорвалась аплодисментами.

Я смотрела на этот спектакль, и мне было совсем не смешно. Мне было страшно. Я видела Фёдора в деле. Его движения были скупыми, точными, каждое отточено годами охоты. В нём чувствовалась настоящая, природная сила. А в этом… в этом была только показуха. Пустота, прикрытая блеском доспехов и громкими словами. Он был фальшивкой от кончиков сапог до кончика пера на шлеме.

— Слава Алёше Поповичу! — кричали люди. — Наш спаситель!

Староста, расплываясь в подобострастной улыбке, уже тащил «героя» в лучшую избу, обещая ему почёт, уважение и самую жирную курицу на ужин.

Я незаметно выскользнула из толпы и поспешила обратно в лавку. Сердце колотилось от дурного предчувствия. Этот самозванец, ослеплённый собственной гордыней, полезет в самое пекло, не понимая, с чем имеет дело. И погубит не только себя, но и тех, кто ему так бездумно поверил.

В тот день я поняла, что в нашу деревню пришла новая беда. И имя ей было — Алёша Попович.





Глава 12


Алёша Попович, наш новоявленный «герой», оказался большим любителем не столько подвигов, сколько пиров в свою честь. Два дня он ходил по деревне из одной избы в другую, где его кормили до отвала, поили лучшей медовухой и с восхищением слушали его бесконечные байки. Он так вжился в роль, что, казалось, сам начал верить в свои россказни.

— А потом я как схвачу его, змея этого трёхглавого, за все три башки разом! — вещал он, стуча кулаком по столу и разбрызгивая мёд. — Одна голова мне кричит: «Пощади, богатырь!», другая плачет, а третья стихи читает! Но я был непреклонен!

«Врёт и не краснеет, — авторитетно заявил Шишок, который сидел у меня на плече, замаскировавшись под воротник, и грыз сухарь, украденный со стола. — Я бы на его месте врал по-другому. Например, что он победил гигантский леденец и съел его в одиночку! Вот это подвиг, я понимаю! А дубы валить — это скучно. И невкусно. Хотя, если дуб с желудями…»

Фёдор, который теперь почти не отходил от нашей лавки, слушал эти россказни с каменным лицом, но я-то видела, как подрагивают желваки на его скулах. Он, как никто другой, знал цену настоящей силе и ненавидел эту дешёвую показуху.

На третий день, когда у старосты закончились и куры, и терпение, Алёше всё-таки пришлось отрабатывать свой хлеб. Он с большой неохотой облачился в свои сияющие доспехи, которые, казалось, стали ему тесноваты после двух дней обжорства, и объявил, что идёт на «великую охоту».

— Я найду логово этих тварей и сокрушу их предводителя! — зычно провозгласил он на площади, взобравшись на своего белоснежного коня. Конь, к слову, тоже выглядел сытым и недовольным. — Кто со мной, смельчаки?

Толпа, состоявшая в основном из мальчишек и нескольких мужиков, которым просто было любопытно, восторженно взревела и устремилась за ним.

— Он же их всех погубит, — тихо сказала я, глядя на это шествие из окна.

— Погубит, — коротко согласился Фёдор. Он уже стоял на пороге, с луком за спиной и колчаном, полным стрел. — Пойдём. Присмотрим за этим скоморохом.

Мы двинулись следом, держась на расстоянии. Фёдор шёл бесшумно, как тень, я старалась не отставать и не хрустеть ветками.

«Ну вот, опять по лесу таскаться, — заворчал в моей голове Шишок. — Никакого уважения к маленьким и вечно голодным! Хозяйка, а мы пирожки с собой взяли? Вдруг охота затянется? Я без подкрепления подвиги совершать не могу!»

«Охота» Алёши была похожа на цирковое представление. Он ехал по лесу, громко распевая песни о своих вымышленных подвигах и то и дело останавливаясь, чтобы принять восхищённые взгляды своих «оруженосцев». Он явно не искал врага, он просто наслаждался своей минутой славы.

И враг нашёл его сам.

Из-за густых зарослей орешника, с оглушительным треском ломая ветки, на поляну вывалился… медведь. Но это был не обычный лесной мишка. Это был его кошмарный механический двойник. Огромный, раза в полтора больше настоящего, он был собран из грубых, ржавых листов железа. Вместо глаз горели два тусклых красных огонька, а из пасти, полной острых металлических зубьев, валил пар.

Толпа поклонников с визгом бросилась врассыпную. Алёша Попович остался на поляне один на один с монстром. Его лицо из самодовольно-румяного стало мертвенно-бледным.

— Н-не бойся, железяка! — крикнул он, но голос его предательски дрогнул. — Сейчас я выкую из тебя новые доспехи!

Он с трудом выхватил свой гигантский меч и сделал несколько неуклюжих взмахов. Меч со звоном ударился о бок медведя, не оставив на нём ни царапины, но отбив у «героя» всю охоту сражаться. Медведь издал оглушительный рёв, похожий на скрежет несмазанных шестерёнок, и шагнул к Алёше.

И тут наш богатырь показал свой главный талант — талант к бегу. Он с визгом, который мог бы поспорить с визгом любой девчонки, развернулся и бросился наутёк, сверкая своими начищенными доспехами. Он бежал так быстро, что его конь, испуганно заржав, едва за ним поспевал.

«Ого! — присвистнул Шишок. — А бегает-то он получше, чем врёт! Может, его талант не в геройстве, а в лёгкой атлетике? Надо ему подсказать!»

Медведь на мгновение замер, будто удивившись такой прыти, а потом медленно развернулся в нашу сторону.

— Уводи его в овраг! — крикнула я Фёдору, лихорадочно доставая из своей сумки несколько склянок с тёмной, густой жидкостью. Это было моё новое изобретение — зелье мгновенной ржавчины, которое я сварила после истории с озером.

Фёдор всё понял без слов. Он вышел на поляну и выпустил в медведя стрелу. Она отскочила от металлической шкуры, не причинив вреда, но монстр тут же переключил своё внимание на новую цель.

Началась смертельная игра в кошки-мышки. Фёдор, лёгкий и быстрый, петлял между деревьями, уводя неуклюжего, но упорного медведя всё дальше от деревни, к глубокому оврагу на краю леса. Я, задыхаясь, бежала следом, прижимая к груди драгоценные склянки.

«Быстрее, хозяйка, быстрее! — паниковал у меня в голове Шишок. — Эта большая ржавая кастрюля сейчас догонит хмурого дядю и сделает из него отбивную! А потом и до нас доберётся! Я не хочу быть гарниром! Я слишком вкусный для этого!»

Фёдор, как и было задумано, спрыгнул в овраг и затаился под нависшим корнем. Медведь, не раздумывая, полез за ним. И в этот момент я, стоявшая на краю оврага, начала действовать.

— Получай, консервная банка! — крикнула я и одну за другой швырнула склянки прямо в чудовище.

Стекло со звоном разбилось о его спину. Густая жидкость тут же растеклась по металлическим пластинам. Эффект был мгновенным. Там, куда попадало зелье, железо на глазах покрывалось толстым слоем рыхлой, оранжевой ржавчины. Медведь взревел. Он попытался сделать шаг, но его суставы издали чудовищный скрежет. Ржавчина, как зараза, расползалась по его телу, проникая в сочленения, сковывая движения. Он дёрнулся ещё раз, поднял лапу и… замер, превратившись в уродливую, неподвижную статую.

Я тяжело дышала, не веря своей удаче. Получилось!

И тут, откуда ни возьмись, на краю оврага снова появился Алёша Попович. Увидев застывшего медведя, он на секунду опешил, но потом его лицо озарила хитрая догадка.

— Ага! Испугался, ирод! — заорал он, выбегая на поляну. — Это я его своими богатырскими ударами ослабил, вот он и застыл от страха перед мощью моей!

Он подбежал к неподвижной статуе и со всей силы вонзил свой меч в щель между пластинами на шее медведя. Потом выдернул его, победно вскинул над головой и повернулся к кустам, где прятались самые смелые из сбежавших жителей.

— Я победил! — проревел он. — Зло сокрушено! Слава мне!

Люди, которые видели только финал этого «сражения», робко вылезли из своих укрытий и, не веря своим глазам, начали аплодировать. Их герой не подвёл! Он и правда победил чудовище!

Фёдор выбрался из оврага, его лицо было чернее тучи. Он сжал кулаки и шагнул было к самозванцу, чтобы одним ударом вбить его в землю вместе с его дурацким мечом. Но я схватила его за руку.

— Не надо, — тихо сказала я. — Пусть. Пусть у них будет герой.

Он посмотрел на меня, потом на ликующую толпу, на самодовольного Алёшу, и в его глазах промелькнуло понимание. Он молча кивнул.

«Ну и дела, — пробурчал Шишок. — Мы всю грязную работу сделали, а ему все пироги и слава? Хозяйка, в следующий раз надо брать предоплату. И проценты за риск! И за моральный ущерб! Я чуть не поседел, между прочим!»

Мы незаметно ушли, оставив «героя» купаться в лучах чужой славы. Пусть деревня чествует своего спасителя. Мы-то знали правду. И я знала, что это ещё не конец. Это была всего лишь одна битва. А война с тем, кто создавал этих тварей, была ещё впереди.



***



Вересково гудело, как гигантский растревоженный улей. Ну ещё бы, у нас появился герой номер один — Алёша Попович! Его «подвиг» передавали из уст в уста, и с каждым новым рассказчиком история становилась всё более невероятной. Я слушала эти байки и только диву давалась. Последняя версия, которую мне поведала соседка, заскочившая за успокоительным сбором, гласила, что Алёша не просто победил медведя. Нет, он сначала оседлал его, заставил сплясать камаринскую, а потом голыми руками разобрал на запчасти, которые теперь, наверное, можно выгодно продать на ярмарке. Я молча кивала, отвешивала ей мяту и думала, что человеческая фантазия — это единственная вещь в мире, которая не поддаётся никаким законам.

Фёдор, который помог мне оттащить железную тушу в овраг, чтобы никто не увидел следы ржавчины, на самозванца даже не смотрел. Он просто молча сидел на крыльце и точил свои стрелы. От одного вида его сосредоточенного лица мне становилось спокойнее. Он был моей немой поддержкой.

«Ну и пускай себе гудят, — раздался в моей голове философский голос Шишка. Он нашёл на полке старый, сморщенный гриб и теперь с важным видом мутузил его, представляя, что это его враг. — Меньше народу — больше кислороду! И больше шансов, что ты наконец-то вспомнишь о своей главной миссии в этой жизни! Найти мне засахаренный орешек! Я уже почти забыл его божественный вкус! Это трагедия вселенского масштаба, Ната! Ты понимаешь?!»

Я как раз собиралась мысленно объяснить Шишку, что настоящая трагедия — это ходячая проблема в сияющих доспехах, которая бродит по деревне, как над дверью звякнул колокольчик. Я вздрогнула. Ну вот, опять кто-то пришёл восхищаться Алёшей. Но на пороге стоял Дмитрий.

Сегодня он был без своего яркого наряда, напоминающего павлиний хвост. На нём был простой дорожный кафтан, но из такой дорогой ткани, что я сразу поняла — стоит он, как половина нашего городка. Без лишнего блеска, но с таким столичным лоском, что глаз не оторвать.

— Доброго дня, прекрасная Ната, — он улыбнулся, но на этот раз в его улыбке не было привычной насмешки. — Не помешаю?

— Здравствуйте, — я растерянно вытерла руки о передник. — Проходите, конечно.

Он вошёл, и лавка тут же наполнилась его привычным ароматом дорогих духов. Но сегодня он казался другим. Более серьёзным, что ли.

— Я слышал, у вас тут великий праздник, — начал он, с любопытством разглядывая мои скромные полки с травами. — Вся деревня на ушах стоит. Чествуют героя, победившего механическое чудище.

В его голосе звучала такая неприкрытая ирония, что я невольно улыбнулась.

— Да, чествуют, — подтвердила я. — Говорят, он его голыми руками одолел.

— Голыми руками, значит, — хмыкнул Дмитрий, останавливаясь у прилавка. Он посмотрел мне прямо в глаза, и у меня по спине пробежал холодок. — Забавно. А я вот слышал другую историю. Что этот герой сбежал, сверкая пятками, едва завидев этого медведя. А когда вернулся, медведь уже стоял неподвижно, как памятник самому себе.

У меня внутри всё похолодело. Откуда он знает? Неужели Фёдор проболтался? Да нет, не мог он…

— Люди всякое болтают, — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично. — Вы же знаете, в городе языки длинные.

— Знаю, — кивнул он, не сводя с меня пронзительного взгляда. — Но я, в отличие от них, человек образованный. И я умею складывать два и два. И у меня никак не получается в ответе «богатырский подвиг».

Он опёрся о прилавок, наклонившись ко мне чуть ближе. Я чувствовала себя бабочкой, попавшей в паутину.

— Вот скажите мне, Ната. Как может огромный железный монстр, который гонит прочь воина в доспехах, вдруг замереть на месте без единой царапины? И как потом этот же воин, который только что от него удирал, одним ударом меча его «побеждает»? Что-то в этой сказке не сходится, вы не находите?

Я молчала, лихорадочно соображая, что ответить. Врать я не умела, а говорить правду было смертельно опасно.

«Скажи, что у медведя случился экзистенциальный кризис! — тут же пришёл на помощь Шишок. — Он осознал тщетность бытия и решил стать памятником! Гениально, правда? А Алёша его потом просто пнул, и он развалился! Идеальная отмазка! С тебя орешек за гениальную идею!»

— Может, у него что-то сломалось, — пролепетала я первую попавшуюся мысль, которая, к моему ужасу, почти совпала с идеей Шишка.

Дмитрий рассмеялся. Тихо, но так, что у меня мурашки пошли по коже.

— Сломалось? Как удачно. Прямо в тот момент, когда рядом оказались вы.

Он перестал улыбаться, и его лицо стало очень серьёзным.

— Сначала вы строите ловушку, в которую попадается железная лиса. Ловушку, до которой почему-то не додумался ни один местный охотник. Потом в лесу сам собой застывает огромный медведь. И снова вы где-то поблизости. А ещё, — он сделал паузу, и я задержала дыхание, — я тут кое-что по спрашивал. Говорят, вы и озеро местное от какой-то неизвестной отравы очистили. С помощью обычной глины.

Он смотрел на меня в упор, и я чувствовала себя мышью под взглядом удава. Он не обвинял. Он просто складывал факты. И его выводы пугали меня гораздо больше, чем городские сплетни.

— Вы не такая, как все, Ната, — тихо сказал он. — В вас есть что-то… чего нет у других. Какие-то знания. Умения. Я не верю в сказки про ведьм и привороты. Это для тёмных крестьян. Но я верю своим глазам. И я вижу, что вы — не просто городская знахарка.

Я молчала, опустив глаза. Что я могла ему сказать?

— Я не хочу вам зла, — его голос стал мягче, почти бархатным. — Наоборот. Я восхищён. В столице за такие таланты, как у вас, платят золотом. Люди с необычными способностями всегда в цене. Их ценят, уважают, им покровительствуют сильные мира сего.

Он протянул руку и осторожно коснулся моего подбородка, заставляя поднять на него глаза.

— Вам не место в этой глуши, среди этих тёмных, суеверных людей. Ваше место — в столице. Рядом с теми, кто сможет оценить вас по достоинству. Рядом со мной.

От его прикосновения по коже пробежали мурашки. Но это были не те мурашки, что от взгляда Фёдора. Это были мурашки страха. Я вдруг отчётливо поняла, что Дмитрий опасен. Опаснее, чем все деревенские сплетницы вместе взятые. Он не хотел сжечь меня на костре. Он хотел посадить меня в золотую клетку.

— Я не понимаю, о чём вы, — я отшатнулась, и его рука соскользнула. — Я просто ученица знахарки. И мне здесь нравится.

Он вздохнул, и в его глазах промелькнуло разочарование.

— Что ж. Я не буду торопить события. Подумайте над моими словами, Ната. Этот ваш хмурый охотник, может, и силён, но он никогда не сможет дать вам того, чего вы заслуживаете. Он будет прятать вас от мира. А я хочу показать вам весь мир.

Он выпрямился, снова надевая маску беззаботного столичного богатея.

— В любом случае, я рад, что с вами всё в порядке. Берегите себя. И не верьте в сказки про богатырей.

Он подмигнул мне и вышел, оставив меня в полной растерянности.

«Золотая клетка! — мечтательно протянул Шишок, бросив свой гриб-тренажёр. — А в ней будут золотые орешки? И золотая поилка с квасом? Хозяйка, по-моему, это не самый плохой вариант! Надо было хотя бы уточнить детали! Меню, например! И наличие прислуги, которая будет чесать мне спинку! Ты совсем не умеешь вести переговоры!»

Я прислонилась к прилавку, чувствуя, как дрожат колени. Аглая была права. Моя сила привлекала внимание. И если одни хотели её уничтожить из-за страха, то другие — использовать в своих целях. И я не знала, что из этого страшнее.





Глава 13


Визит Дмитрия оставил после себя не только удушающий запах дорогих духов, но и прегадкое чувство на душе. Я чувствовала себя так, словно меня, красивую бабочку, поймали в сачок, долго восхищались узором на крыльях, а потом предложили почётное место в коллекции — прямо на острие булавки. Его слова о «золотой клетке» всё ещё звенели в ушах, вызывая приступ тошноты. Нет уж, спасибо. Я не для того попала в новый мир, чтобы стать диковинной птичкой для богатого павлина.

— У него изо рта пахнет деньгами и скукой, — пожаловалась я пустоте.

«Зато какими деньгами! — тут же встрял в мои мысли Шишок. „Шишок, помолчи, — мысленно взмолилась я. — От твоей тяги к роскоши у меня сейчас аллергия начнётся“.

Аглая, видя моё кислое лицо, молча указала мне на мешок с сушёной ромашкой. Лучшее средство от дурных мыслей — монотонная работа. Я уселась за стол и принялась механически отделять белые лепестки от жёлтых сердцевинок. Раз, два, три… лепесток. Раз, два, три… сердцевинка. Мысли потихоньку замедляли свой бег.

«А я всё равно считаю, что павлин — отличная партия, — не унимался Шишок, сооружая из ромашковых стеблей шалаш. — Он, конечно, скользкий, как угорь в масле, но зато какой богатый! У таких и крошки со стола размером с мой шалаш! А у охотника твоего что? Только хмурый взгляд и стрелы в колчане. Ими сыт не будешь!»

Внезапно тишину нарушил тихий шорох. Он доносился из-за большой каменной печи, где у нас хранились дрова и всякий полезный хлам. Я замерла, прислушиваясь к непонятным звукам. Шорох повторился, на этот раз громче и как будто… жалобнее.

— Кто здесь? — спросила я, медленно вставая со стула.

Ответом мне была звенящая тишина. Но я точно знала — там кто-то есть. Маленький, живой и очень-очень напуганный.

«Мышь! — деловито пискнул Шишок, выглядывая из своего укрытия. — Огромная, серая и наглая мышь! Хозяйка, хватай веник! Сейчас мы ей покажем, кто в доме главный! А потом отберём все её запасы и поделим по-честному: сыр мне, крошки — тебе!»

Я проигнорировала его воинственный клич и на цыпочках обошла печь. В самом тёмном и пыльном углу, за поленницей, сидел маленький комочек пыли и отчаяния. Ростом он был не больше котёнка и, казалось, был соткан из паутины, старой соломы и вековой грусти. На голове у него торчал забавный хохолок из сухого репейника, а из-под него на меня с ужасом смотрели два огромных, как блюдца, глаза.

— Ты… кто? — прошептала я, боясь, что от моего голоса это хрупкое создание рассыплется в пыль.

— К-кикимора я, — пропищало существо тоненьким, дрожащим голоском. — Домашняя. Была…

«Кикимора! — присвистнул Шишок, мигом забыв про мышь. — Ого! А она ничего так! Вся такая… концептуальная. Пыльная, лохматая — настоящий андеграунд! Хозяйка, спроси, она надолго? А то у меня шалаш одноместный, придётся делать пристройку. И вообще, какого лешего она забыла на моей территории? Я тут главный дух!»

— Что случилось? — спросила я, опускаясь на корточки, чтобы не нависать над ней.

Кикимора шмыгнула носиком, похожим на сморщенную ягодку, и по её чумазой щеке скатилась слеза, оставляя за собой чистую дорожку.

— Хозяева новые в доме… — запричитала она, и её голос задрожал ещё сильнее. — Злые, нелюдимые! Чистоплюи! Всё им не так! То я им молоко скислила, чтобы не пропадало, — они меня веником! То я нитки в клубке спутала, чтобы им вечером нескучно было, — они в меня солью кидаются! А вчера… вчера они попа позвали! Он пришёл, махал какой-то вонючей метёлкой и кричал страшные слова! Я еле-еле в печке спряталась! Извести меня хотят, ведунья! Из дома моего родного выгнать! А куда ж я пойду? Я ж не лесная, я — домашняя! Я без печки и без родной пыли под лавкой с тоски помру!

Она так горько и безутешно зарыдала, что у меня сердце сжалось от жалости.

«Так-так-так, — Шишок тут же сменил ревность на деловой тон. — Значит, нашу сестру обижают? Непорядок! Никто не смеет обижать маленьких и пыльных! Кроме нас, конечно! Хозяйка, надо ей помочь! Это дело чести! Мы, как представители профсоюза мелкой нечисти, должны заступиться за коллегу по цеху!»

— Тише, тише, не плачь, — я осторожно протянула руку и погладила её по колючему хохолку. Он был на удивление мягким. — Мы что-нибудь придумаем.

Кикимора с надеждой посмотрела на меня своими огромными глазищами.

— Правда? А ты меня не прогонишь?

— Конечно, нет. Рассказывай, что за хозяева такие.

Оказалось, в дом, где эта кикимора по имени Фёкла жила уже лет сто, въехала молодая купеческая пара. Они были просто помешаны на чистоте. Каждый день мыли полы с мылом, выбивали ковры и на дух не переносили малейшего беспорядка, который Фёкла так любила устраивать из самых лучших побуждений.

— Я им ночью башмаки местами поменяла, левый с правым, чтобы они утром зарядку для мозгов сделали, — всхлипывала она. — А они… они меня чуть в печке не сожгли!

«Гениально! — восхитился Шишок. — Поменять башмаки! Фёкла, ты мой кумир! Почему я до этого не додумался?! Давай дружить! Мы с тобой такие дела наворотим! Мы им в суп соли насыплем! А в квас — перца! А потом поменяем сахар и соль в солонках местами!»

— Шишок, тихо! — мысленно шикнула я на него. — Не до шуток сейчас.

Я задумалась. Извести кикимору — не вариант. Она такая же часть дома, как печь или крыша. Но и хозяев не выгонишь. Значит, нужно сделать так, чтобы они… подружились. Или хотя бы научились жить вместе. Мне нужно было не приворотное зелье, а зелье мира. Что-то, что сделает этих чистоплотных купцов чуть более расслабленными и терпимыми к мелкому бытовому хулиганству.

— Так, Фёкла, слушай сюда, — скомандовала я. — Я сварю зелье. А ты должна будешь незаметно подливать его хозяевам в вечерний чай. По капельке. Каждый день. Сможешь?

— Смогу! — встрепенулась кикимора, и её глаза загорелись надеждой. — Я в их чае могу хоть искупаться, они и не заметят! Я тихая, как пыль!

Я принялась за работу. В котёл полетели успокаивающая мята и ромашка, чтобы снять их нервное напряжение. Корень валерианы — чтобы они крепче спали и не просыпались от ночных шалостей Фёклы. Ложечка мёда — для сладости жизни. И, в качестве секретного ингредиента, я добавила щепотку пыльцы хохотуньи-травы — той самой, что устроила в лавке чихательный переполох. Только в микроскопической дозе она вызывала не чих, а лёгкое, беспричинное веселье и желание смотреть на всё сквозь пальцы.

«А давай ещё сушёных мух добавим? — не унимался Шишок, который теперь был моим главным ассистентом. — Для пикантности! И паутинки! Паутина — это очень полезно для пищеварения! Наверное… А ещё у меня есть отличный сушёный таракан! Придаст напитку неповторимый аромат!»

«Шишок, если ты сейчас же не перестанешь предлагать мне всякую гадость, я сварю зелье молчания и опробую его на тебе», — мысленно пригрозила я.

Когда зелье было готово, оно имело приятный золотистый цвет и пахло луговыми травами и мёдом. Я перелила его в маленькую склянку и протянула Фёкле.

— Вот, действуй, и больше не попадайся им на глаза. Просто делай так, чтобы им в их чистом доме стало… уютно. Поняла?

— Поняла! — пискнула она, с благоговением принимая склянку обеими ручонками. — Спасибо тебе, ведунья! Век не забуду!

Она прижала к груди драгоценный пузырёк, шмыгнула носом на прощание и юркнула обратно за печку, оставив после себя лишь небольшое облачко пыли и чувство выполненного долга.

— Ну вот, — удовлетворённо заявил Шишок, забираясь обратно ко мне на плечо. — Ещё одно доброе дело в нашей копилке. Мы с тобой прямо команда спасателей! Тимур и его команда, версия два точка ноль! Я считаю, за спасение целой кикиморы я заслужил не просто орешек. Я заслужил целый пирог с орешками! И стакан кваса! Холодненького!



***



Прошло несколько дней, которые я провела в относительном затишье. Горький опыт научил меня сидеть тихо, поэтому я старалась из лавки лишний раз нос не показывать, чтобы не пугать местных своим «ведьмовским» видом. Аглая, заметив моё усердие и кротость, только одобрительно хмыкала. Работы она мне подкидывала всё больше и больше, но я была даже рада. Руки заняты, голова свободна от лишних мыслей. Я уже научилась плести простенькие обереги от сглаза, которые, по словам Аглаи, даже работали, и варить отвар от зубной боли. К моему величайшему изумлению, он и вправду помогал — проверено на ворчливом соседе-мельнике.

Я почти выкинула из головы свою ночную гостью, решив, что та история была каким-то странным сном. Но однажды вечером, когда мы с Аглаей уже садились ужинать варёной картошкой, из-за печки снова послышался знакомый шорох.

«Опять она! — тут же раздался в голове писклявый голос Шишка. Мой фамильяр сидел на краю стола и с видом великого архитектора строил пирамиду из хлебных крошек. — Хозяйка, спроси, она надолго к нам? А то я уже почти смирился с мыслью, что придётся делить с ней свои запасы. А мои запасы — это святое! Особенно тот вяленый паук, которого я припас на самый-самый чёрный день! Он такой жирненький!»

Я мысленно попросила его замолчать. Из-за печки, опасливо оглядываясь по сторонам, показалась знакомая лохматая макушка. Это была Фёкла, наша домашняя кикимора. Но сегодня она выглядела совершенно иначе. Пропал вид забитого и несчастного существа. Теперь передо мной стояла маленькая, но очень гордая личность. Её глазки-блюдца горели озорным огнём, а хохолок из сухих травинок и репейника был лихо зачёсан набок, словно у столичного франта.

— Получилось! — пропищала она таким счастливым голосом, что я невольно улыбнулась. Она подбежала ко мне и в порыве чувств обняла мой сапог. — Ведунья, ты настоящая волшебница! Твоё зелье — это просто чудо из чудес!

— Какое зелье? Что получилось? — не сразу поняла я, а Аглая, сидевшая напротив, с живым любопытством приподняла бровь.

— Они… они больше не злые! Совсем! — захлёбываясь от восторга, тараторила Фёкла. — Я им вчера, как ты и велела, по капельке в вечерний чай добавила. А сегодня утром хозяин проснулся, увидел, что я ему лапти местами поменяла, и представляешь, не стал в меня солью кидаться! Он рассмеялся! Представляешь? Рассмеялся и сказал жене: «Смотри, Марфа, наш домовой опять балуется!». А она ему в ответ: «И то правда, забавник!». А потом, потом я им молоко скислила, так она не то что ругаться не стала, а напекла целую гору оладушек! И даже… — тут Фёкла заговорщицки понизила голос, — блюдечко с одним оладушком за печкой для меня оставила! С мёдом! Настоящим липовым мёдом!

Она так сияла от счастья, что, казалось, даже пылинки вокруг неё заплясали в радостном хороводе.

«Оладушек! С мёдом! — Шишок от возмущения чуть не свалился со стола, разрушив свою хлебную башню. — Ей — оладушек с мёдом, а мне — ничего?! Хозяйка, это же вопиющая несправедливость! Я требую свою долю! Я, между прочим, был идейным вдохновителем всей этой операции! Без моих ценных советов и моральной поддержки у тебя бы ничего не вышло! Я требую немедленную компенсацию! Моральную и материальную! В виде того самого оладушка! Или хотя бы двух! Нет, трёх!»

— Я очень рада за тебя, Фёкла, — искренне сказала я, стараясь не обращать внимания на внутренний бунт моего жадного фамильяра.

— Это всё благодаря тебе! — пискнула кикимора. — Я пришла тебя отблагодарить. Я хоть и бедная, но честная. И очень благодарная.

Она деловито порылась где-то в своих многочисленных лохмотьях и с важным видом протянула мне… обычный на вид клубок старых серых ниток. Он был пыльным, кривоватым и, честно говоря, выглядел так, будто его только что отобрали у стаи мышей.

«Клубок? — разочарованно протянул Шишок у меня в голове. — Серьёзно? Мы спасли её от тирании, обеспечили пожизненный пансион с оладушками и мёдом, а она нам в ответ — моток старой пряжи? Хозяйка, это грабёж средь бела дня! Скажи ей, что мы на такое не согласны! Пусть несёт оладушек! С мёдом! И сметану пусть не забудет!»

— Спасибо, — вежливо улыбнулась я, принимая сомнительный подарок. Ну, в хозяйстве всё сгодится. Носки, может, себе свяжу. Зима, говорят, здесь холодная.

— Он не простой, — хитро прищурилась Фёкла, заметив, видимо, моё лёгкое недоумение. — Он — обманный. Если попадёшь в беду и нужно будет внимание отвлечь, просто дёрни за ниточку и пожелай чего-нибудь.

— Пожелать? — не поняла я.

— Ну да. Что-нибудь маленькое, незаметное. Мороку напустить, — объяснила она. — Вот, смотри!

Она ловко взяла у меня из рук клубок, вытянула короткую ниточку и дёрнула.

— Хочу, чтобы солнечный зайчик на стене заплясал!

И в тот же миг на стене, прямо над головой Аглаи, появился яркий солнечный зайчик. Он подпрыгнул раз, другой, сделал в воздухе изящный пируэт и тут же исчез.

Я ахнула. Аглая удивлённо подняла голову, оглядываясь в поисках источника света. Понять, откуда днём в пасмурную погоду мог взяться солнечный луч, она так и не смогла.

«Ого! — восхищённо присвистнул Шишок, мигом забыв и про оладьи, и про сметану. — Фокусы! Настоящие! Хозяйка, дай мне! Дай мне! Я тоже хочу попробовать! Я сейчас нам наколдую целую гору лесных орехов! Или хотя бы одного маленького, но очень-очень засахаренного петушка на палочке!»

— Только он большие желания не исполняет, — строго предупредила Фёкла, возвращая мне клубок. — Так, мелочь всякую. Пыль в глаза пустить, шорох создать, тень на стену напустить. Но иногда и это жизнь спасти может.

Она ещё раз горячо поблагодарила меня, помахала на прощание Шишку, который теперь смотрел на неё с нескрываемым уважением и обожанием, и юркнула обратно за печку.

Я осталась стоять посреди комнаты с клубком в руках. Ещё один подарок. Но этот был совсем другим. Не дорогим и обязывающим, как шаль Дмитрия. Не трогательным и личным, как деревянная птичка Фёдора. Этот был… полезным. Хитрая, маленькая уловка. Инструмент для обмана, для отвлечения внимания. То, что нужно для той, кто всеми силами старается не привлекать к себе лишнего внимания.

Я посмотрела на свой новый артефакт. Пыльный, невзрачный, но таящий в себе маленькое, почти игрушечное чудо. И я почему-то была уверена, что этот скромный подарок от благодарной кикиморы пригодится мне гораздо больше, чем все сокровища богатого столичного купца.

«Так, хозяйка, давай проверим, как он работает, — не унимался Шишок, уже подпрыгивая от нетерпения у меня на плече. — Дёрни за ниточку и пожелай, чтобы вон тот чёрствый сухарь на столе превратился в пирожное с кремом! Ну пожалуйста! Это же совсем-совсем маленькое желание! Для тебя маленькое, а для всего нашего маленького коллектива — огромный шаг вперёд! В прекрасный новый мир, где сухари становятся пирожными!».





Глава 14


Людская молва — штука странная. Ещё вчера в меня были готовы кинуть камень, а сегодня, после того как Алёша Попович якобы одолел медведя (который, по слухам, просто спал), все сплетни о моей ведьмовской натуре разом прекратились. Теперь у них была новая тема для разговоров, и я, слава богу, в неё не входила. Я даже осмелела настолько, что пару раз сходила на рынок. Люди, конечно, поглядывали, но уже без злости. Скорее, с любопытством, как на говорящую белку.

«И правильно делают, что боятся! — фыркнул у меня в голове Шишок, мой невидимый спутник и по совместительству комок вредности. — Я бы им всем хвосты узлом завязал за такие разговоры! А этому Поповичу надо было не медведя искать, а совесть свою!»

Но если с общественной жизнью всё наладилось, то с личной творился полный кавардак. С одной стороны на горизонте маячил Дмитрий. Этот, казалось, решил взять меня штурмом, как неприступную крепость. Каждый божий день в мою скромную лавку врывался его посыльный, разодетый, как павлин, и приносил подарки. То коробочку со сладостями такими диковинными, что Шишок едва с ума не сходил от одного их вида, то букеты цветов, которые пахли так, что голова кружилась. Это было, конечно, очень мило и красиво, но совершенно не моё.

«Хозяйка, он опять прислал эти засахаренные штуки! — верещал в мыслях Шишок, пытаясь мысленно откусить кусочек от марципана. — Я тебе говорю, надо брать этого Дмитрия! Ну и что, что скользкий и улыбается слишком много? Зато какой щедрый! И вкус у него отменный! Не то что некоторые, кто только деревяшки дарить умеет да грибы сушёные!»

«Некоторыми» был, разумеется, Фёдор. Он не присылал разодетых мальчишек и не дарил заморских сладостей. Он просто приходил сам. Почти каждый вечер его молчаливая фигура возникала на пороге. Он приносил что-нибудь полезное — связку грибов для Аглаи, свежепойманную рыбу или пучок лечебных трав, — а потом так же молча садился на лавку у очага. Он мог сидеть так часами, просто наблюдая, как я работаю. И от его молчания мне становилось удивительно спокойно. Словно за спиной выросла каменная стена, защищающая от всех невзгод.

В один из таких вечеров, когда я билась над особенно сложным узлом для оберега, Фёдор вдруг встал. Я замерла, ожидая, что он, как обычно, молча уйдёт. Но он подошёл ко мне.

— Пойдём, — его голос был тихим и немного хриплым. — Хочу тебе кое-что показать.

«Опять? Куда-то тащиться по темноте? — тут же заныл Шишок. — Хозяйка, скажи, что у тебя лапки устали! И вообще, ночь на дворе! Там волки, совы, и комары размером с кулак! А вдруг там нет еды? Это самое страшное!»

Но я, проигнорировав его панику, просто кивнула. Накинув плащ, я вышла за Фёдором на улицу. Мы шли в тишине, но это была не та неловкая тишина, от которой хотелось сбежать, как в обществе Дмитрия. Это было уютное молчание, когда слова просто не нужны. Фёдор вёл меня по тропинкам, которые знал, кажется, лучше, чем собственную ладонь. Ночной лес жил своей жизнью, полной шорохов и теней, но рядом с Фёдором не было страшно. Было просто любопытно.

Он привёл меня на поляну, такую круглую, словно её кто-то очертил циркулем. И я замерла, забыв, как дышать. Вся поляна была усыпана цветами, которые светились в темноте мягким, серебристым светом. Словно кто-то взял и рассыпал по траве горсть маленьких звёзд.

— Лунницы, — сказал Фёдор, и его шёпот показался оглушительно громким в этой волшебной тишине. — Цветут всего три ночи в году.

Это было так красиво, что хотелось плакать. Мы просто стояли и смотрели на это чудо. Фёдор не говорил красивых слов, не обещал достать луну с неба. Он просто показал мне то, что было дорого ему самому. Он показал мне сердце своего леса. Потом он осторожно сорвал один светящийся цветок и протянул мне. Его грубые пальцы охотника на мгновение коснулись моих, и по руке словно пробежал тёплый огонёк.

— Спасибо, — только и смогла прошептать я.

«Красиво, — неохотно признал Шишок. — Светится. Но несъедобно. А значит, почти бесполезно. Вот если бы так светились жареные окорочка, вот это было бы настоящее чудо!»

На следующий день, когда я, всё ещё под впечатлением, поставила волшебный цветок в стакан с водой (он и днём продолжал тускло светиться!), в лавку с грохотом ввалился Дмитрий. Он сиял, как новый самовар.

— Прекрасная Ната! Я принёс вам новость, которая заставит ваше сердце петь! — провозгласил он так громко, что Аглая в соседней комнате уронила горшок. — Я решил, что этому дивному, но дикому краю не хватает капельки истинной культуры! А потому сегодня вечером в таверне я устраиваю званный вечер!

«Званный вечер? — переспросил Шишок. — Это что ещё за зверь? Это там, где дядьки и тётьки говорят странными словами, закатывают глаза и веселятся? А кормить-то будут? Если будут, я готов потерпеть любые странные слова! Особенно если под них будут подавать пироги с мясом!»

— Я буду рассказывать свои новые истории и дорожные приключения, — скромно добавил Дмитрий, но глаза его так и сверкали. — О любви, о страсти, о вас…

Он схватил мою руку и прижался к ней губами, оставив на коже влажный след.

— Я буду ждать. Вы — моя вдохновительница. Этот вечер для вас.

Он ураганом вылетел из лавки, оставив после себя шлейф дорогих духов и меня в полной растерянности. С одной стороны — тихая поляна со светящимися цветами, о которой знаем только мы с Фёдором. С другой — шумный вечер в таверне, где на меня будут пялиться все кому не лень.

Я посмотрела на свой стол. На нём в стакане светился серебристый лунный цветок, а рядом лежала перчатка, которую в спешке обронил Дмитрий. Два мира. Два совершенно разных мужчины. И мне нужно было выбрать.

«Хозяйка, ну что тут думать-то? — возмутился Шишок так громко, что у меня в ушах зазвенело. — Логику включай! В лесу мы были? Были! Красиво? Да. Но холодно, темно и комары! А в таверне что? Тепло, светло и — я почти уверен! — будут жареные пирожки! И ккурники! И квас! Выбор же очевиден! Сначала идём за культурой и курником, а на цветочек твой несъедобный и завтра поглядеть можно! Он же не убежит!»

Я тяжело вздохнула. Шишок, как всегда, был до ужаса прагматичен. И почему-то моё глупое сердце было с ним совершенно не согласно.



***



Мои размышления о том, что же всё-таки лучше — тихие прогулки по лесу с молчаливым охотником или весёлые беседы с разговорчивым купцом — были прерваны самым наглым образом. Дверь в нашу лавку распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель, и внутрь ураганом влетела жена старосты, Марфа. Обычно такая вся из себя румяная, как спелое яблочко, сейчас она была белее мела, а по щекам катились крупные слёзы.

— Аглая! Ната! Беда-то какая! — закричала она, хватая ртом воздух. — Степану моему совсем плохо! Помирает, кажется!

Мы с наставницей удивлённо переглянулись. Староста Степан — мужчина в самом соку, крепкий, как вековой дуб. Он на здоровье отродясь не жаловался, а тут вдруг «помирает»? Что за новости?

— Марфа, дыши глубже, — строго, но без злобы сказала Аглая, протягивая ей кружку с водой. — А теперь спокойно и по порядку, что стряслось?

— Живот! — икнула женщина, залпом осушив кружку. — Так его скрутило, так скрутило! Ни с того ни с сего! Криком кричит, по кровати катается, белый весь стал! Я уж ему и ромашку заварила, и лист подорожника к пупу приложила — а ему только хуже!

Не теряя ни минуты, мы схватили сумку с самыми нужными травами и склянками и помчались к дому старосты. Картина, которую мы там застали, была, мягко говоря, удручающей. Степан, всегда такой важный и представительный, лежал на кровати, скрючившись в три погибели, и глухо стонал, вцепившись в собственный живот. Лицо его блестело от пота, а дыхание было тяжёлым и прерывистым.

Аглая немедленно приступила к делу. Она внимательно осмотрела его, осторожно пощупала живот, отчего Степан зашипел от боли, прислушалась к его дыханию. С каждой минутой её лицо становилось всё серьёзнее и мрачнее.

— На обычное несварение не похоже, — пробормотала она так тихо, что услышала только я. — И отравить его вроде никто не мог.

Она начала доставать из сумки свои самые сильные зелья. Первым делом дала ему отвар из змеиного корня — верное средство от любой боли. Степан с трудом выпил, но не прошло и минуты, как его снова скрутило, да с такой силой, что он закричал в голос. Потом Аглая развела в воде какой-то мутный серый порошок, который, по её словам, должен был «выгнать любую хворь изнутри». Эффект был ровно таким же — нулевым.

Я стояла в сторонке и чувствовала себя абсолютно бесполезной. Моя наставница, мудрейшая знахарка в округе, перепробовала, кажется, всё, что было в её арсенале. Она шептала древние заговоры, прикладывала к животу старосты тёплые припарки из трав, поила его такими отварами, от одного запаха которых у меня начинали слезиться глаза. Но ничего не помогало. Боль не отступала, а только становилась сильнее.

«Ой, как он громко! — испуганно пропищал у меня в голове Шишок, мой маленький колючий друг, который от страха забился в самый дальний угол кармана. — Хозяйка, у меня от его крика все иголки дыбом встали! И аппетит пропал! Может, ему щекотки сделать? Или анекдот рассказать? Мой дедушка говорил, что смех — лучшее лекарство! Ну или почти лучшее…»

«Шишок, сейчас не до шуток, помолчи, пожалуйста», — мысленно попросила я, не в силах оторвать взгляд от страдающего мужчины.

Я подошла поближе, пытаясь сосредоточиться. Мой странный дар, который я потихоньку училась контролировать, отзывался на боль старосты. Но это была какая-то неправильная боль. Не болезнь, не порча и не сглаз. Это было что-то иное. Что-то острое, чужеродное, будто внутри него сидела колючка, отравляющая всё вокруг.

К вечеру Степан совсем обессилел. Он больше не кричал, а только тихо стонал, его дыхание стало поверхностным и хриплым. Аглая сидела у его кровати, вымотанная и опустошённая. Я впервые видела её такой растерянной.

— Я не знаю, что это, — тихо призналась она, и в её голосе слышалось отчаяние. — Я испробовала всё. Ни одно моё зелье его не берёт. Словно внутри него сидит нечто, что сильнее любой магии.

Услышав это, Марфа беззвучно зарыдала, уткнувшись лицом в передник.

Я смотрела на бледное, измученное лицо старосты, и моё сердце сжималось от жалости и собственного бессилия. Аглая права. Это не обычная болезнь. Это что-то, против чего бессильны травы и заговоры.

И тут в моей голове, привыкшей к логике и анализу, а не к волшебству, что-то щёлкнуло. Острая, режущая боль в животе… Не снимается никакими обезболивающими… Состояние только ухудшается… Традиционное лечение не помогает… В моём мире это называлось «острый живот» и требовало немедленного… хирургического вмешательства. Аппендицит! Точно, это же он! Острый приступ, который, если вовремя не вырезать эту маленькую штуку, приведёт к перитониту и неминуемой смерти.

Я посмотрела на Аглаю, которая в отчаянии заламывала руки. На рыдающую Марфу. И на умирающего старосту. И до меня дошло, что никто, кроме меня, ему не поможет. Но как? Как им объяснить, что нужно разрезать живот, чтобы спасти ему жизнь? В этом мире, где любое кровопускание считалось смертельно опасным, меня же за сумасшедшую примут! Или, что ещё хуже, за ведьму-убийцу.

«Резать? — пискнул Шишок так громко, что я чуть не подпрыгнула. — Хозяйка, ты чего удумала? Ножиком? Его? Да тебя же первую на костёр отправят! И меня заодно, как пособника! Давай лучше сбежим, а? В лес, к белочкам! Там тихо, спокойно, и никто никого не режет!»

Но я не могла просто стоять и смотреть, как человек умирает. Я должна была что-то сделать. Даже если это «что-то» — самый страшный и рискованный поступок в моей жизни.





Глава 15


Комната встретила меня полумраком и таким густым, тяжёлым запахом болезни, что я невольно поморщилась. Единственная свеча на столе лениво отбрасывала на стены кривые, дёрганые тени, превращая скромную обстановку в декорации для страшной сказки. Староста Степан уже не мучился, не стонал — он просто лежал, тихо и сипло хрипя. Казалось, с каждым таким хрипом из него уходит частичка жизни. Его жена, Марфа, забилась в самый тёмный угол, превратившись в дрожащий комок, и беззвучно плакала. Слёзы кончились, осталась только тихая, безнадёжная скорбь.

Аглая, моя наставница, застыла у окна, глядя в непроглядную темень дождливой ночи. Её обычно прямая спина ссутулилась, плечи опустились, и во всей её фигуре сквозило такое отчаяние, что у меня защемило сердце. Великая знахарка, способная, казалось, вытащить человека с того света, впервые столкнулась с чем-то, что ей было не по зубам.

«Хозяйка, ну мы скоро уйдём? — заканючил у меня в голове писклявый голосок Шишка. — Мне скучно, страшно и пахнет от него невкусно. Он сейчас дышать перестанет, а я не хочу на это смотреть! Давай сбежим по-тихому? Я за это даже орешек не попрошу. Ну, может, только один. Самый маленький. Вон тот, с краю стола…»

«Шишок, тихо!» — мысленно цыкнула я, хотя у самой от страха противно засосало под ложечкой.

Я не могла отвести взгляд от умирающего мужчины. В голове, как назойливая осенняя муха, билась одна-единственная мысль, простое и страшное слово: «Аппендицит». Острый аппендицит. Ну точно он! Я же видела это в сериалах про врачей, читала где-то в интернете. Внезапная боль в животе, которую ничем не снять, жар, слабость, тошнота… Все симптомы сходились. И если срочно что-то не предпринять, этот маленький отросток кишечника лопнет, и яд заполнит всё тело. Перитонит. А следом — медленная и очень мучительная смерть. Нужно было проверить. Хотя бы для очистки совести.

— Аглая, — позвала я так тихо, что сама едва расслышала.

Она медленно обернулась. В её глазах было столько вселенской усталости, что мне захотелось подойти и обнять её.

— Позволь мне… я хочу его осмотреть. Ещё разочек. Пожалуйста.

Аглая смерила меня сомневающимся взглядом, но потом лишь устало махнула рукой.

— Осматривай. Хуже ему ты уже точно не сделаешь.

Я глубоко вздохнула, приказывая рукам перестать дрожать, и подошла к кровати. Марфа тут же подняла на меня заплаканные, полные слабой надежды глаза. «Спокойно, Наташа, — сказала я себе. — Ты просто проводишь осмотр. Представь, что ты доктор Хаус. Только без трости и хамства».

Я осторожно откинула край одеяла и положила ладонь на живот старосты. Он был твёрдым и горячим.

«Ого, какой пресс! — с ноткой восхищения пискнул Шишок. — Крепкий был мужик. Был…»

«Замолчи!» — прошипела я.

Я аккуратно, двумя пальцами, начала надавливать, пытаясь нащупать то, что нужно. Так, где же эта точка… Мак-чего-то там… Справа внизу, кажется. Я сместила пальцы, и как только я коснулась нужного места, Степан, до этого почти не подававший признаков жизни, вдруг дёрнулся и глухо простонал.

Есть! Попала! Классический симптом.

Теперь оставалась последняя, самая страшная проверка. Я снова надавила на ту же точку, задержала на пару секунд, а потом резко отпустила руку.

Комнату пронзил такой дикий, истошный вопль, что я сама подпрыгнула от неожиданности. Степан выгнулся на кровати дугой, забился в агонии. Этот крик был страшнее всех его стонов, вместе взятых.

«ВСЁ! ТЫ ЕГО ДОБИЛА! — панически заверещал Шишок прямо в мозг. — Я ЖЕ ГОВОРИЛ! СЛОМАЛА МУЖИКА! ХОЗЯЙКА, БЕЖИМ, ПОКА НАС НА ВИЛЫ НЕ ПОДНЯЛИ!»

Марфа вскочила, Аглая метнулась к кровати, пытаясь удержать бьющегося в судорогах мужа. А я отшатнулась к стене, чувствуя, как по лицу течёт холодный пот. Всё. Сомнений больше не было. Диагноз окончательный и обжалованию не подлежит.

— Что ты сделала?! — строго спросила Аглая, бросив на меня гневный взгляд.

— Это… это проверка такая, — пролепетала я, вжимаясь в стену. — Я теперь знаю, что с ним.

Обе женщины уставились на меня. Марфа — с ужасом, Аглая — с недоверием.

— И что же с ним? — в голосе наставницы не было ни капли надежды, лишь горькая насмешка. — Какая ещё хворь, о которой я не знаю?

— Это не хворь, — я сглотнула, во рту пересохло. — И не порча. У него внутри… э-э-э… есть такая маленькая штучка, вроде червячка. Кишка такая. И она… воспалилась. И если её не… того… не достать, она лопнет. И всё. Конец.

— Достать? — нахмурилась Аглая, пытаясь осмыслить мой лепет. — Это как?

— Ну… — я зажмурилась, набираясь смелости. — Разрезать. Живот. И вытащить её. Ножиком.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за окном по крыше барабанит дождь. Марфа смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался первобытный ужас. А во взгляде Аглаи мелькнуло то, о чём она меня предупреждала. Страх перед чужим, непонятным знанием.

— Вырезать? — переспросила она шёпотом, будто само это слово могло убить. — Ты предлагаешь… взять нож и… вскрыть ему живот?

— Да, — твёрдо ответила я, хотя ноги превратились в вату. — Иначе он умрёт. В моём мире это называется «операция». Это единственный способ его спасти.

Марфа громко икнула и начала мелко и часто креститься.

— Ведьма… душегубка… — зашептала она, пятясь от меня. — Мужа моего на куски порезать удумала… Изыди, нечистая!

Я с мольбой посмотрела на Аглаю. Но она молчала. Она смотрела на меня так, будто видела в первый раз. И в этом взгляде читался приговор. Я зашла слишком далеко. Я принесла в их мир то, что было страшнее любой магии. Знание, которое превращало целителя в мясника.

«Ножиком?! — взвыл Шишок у меня в голове. — Хозяйка, ты в своём уме?! Ты же даже курицу разделать не можешь, я видел! Какое резать?! Они нас сейчас самих на ленточки порежут! Я же говорил, надо было сидеть тихо! А теперь всё! Прощай, моя мечта попробовать жареного майского жука! Прощайте, орешки в сахаре! Нас сожгут! А я даже не завтракал! Какая вопиющая несправедливость!»

Я снова посмотрела на Степана. Его дыхание становилось всё реже. Времени почти не было. Нужно было выбирать. Либо я сейчас дам заднюю, позволю ему умереть и сохраню свою жизнь. Либо рискну всем ради призрачного шанса на спасение. И я понятия не имела, какой выбор правильный.



***



— Вон! Вон отсюда, душегубка! — Марфа, жена старосты, тыкала в меня дрожащим пальцем, словно пытаясь отогнать нечистую силу. Её лицо исказилось от ужаса и ненависти.

Я стояла, вжавшись в стену, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё. Это конец. Сейчас меня вышвырнут на улицу, а потом, скорее всего, придут с вилами и факелами. Я с отчаянием посмотрела на Аглаю. Моя последняя надежда была только на неё.

Наставница молчала. Она смотрела то на меня, то на умирающего на кровати Степана, и в её глазах шла настоящая битва. Битва между вековыми традициями, страхом перед неизведанным и последней, призрачной надеждой.

— Аглая, пожалуйста, — прошептала я, и мой голос сорвался. — Послушай меня. Я знаю, это звучит дико. Страшно. Но я видела такое. В моём мире людей так спасают каждый день. Он умрёт, если мы ничего не сделаем. У нас есть всего несколько часов, может, и того меньше.

— Разрезать живого человека — это не спасение, это убийство, — глухо, будто сквозь вату, ответила она. — Ни один знахарь на такое не пойдёт.

— Но я не знахарь! — почти выкрикнула я, делая шаг вперёд. — Я другая! Ты сама это сказала! Во мне другая сила, и она говорит мне, что это единственный шанс!

Я подошла к Аглае и взяла её за руку. Её ладонь была ледяной.

— Ты можешь мне не верить. Но поверь своим глазам. Ты видишь, что он умирает. Твои зелья не помогают. Ничто не помогает. Так дай мне попробовать! Если я ошибусь, можешь сама отдать меня толпе. Но если есть хотя бы один шанс из тысячи, что я права… разве мы не должны им воспользоваться?

Я смотрела ей прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю мольбу, на которую была способна. Я видела, как в её душе борются страх и долг целителя.

— Как? — наконец выдохнула она. — Как ты собираешься это делать? У нас нет ничего.

— У нас есть всё, что нужно, — твёрдо ответила я, чувствуя, как страх отступает, уступая место холодной, звенящей решимости. — Мне нужен твой самый острый нож. Иголка. Нитки. И кипяток. Много кипятка.

Аглая долго молчала. Потом она повернулась к жене старосты.

— Марфа, выйди, — властно сказала она. — И чтобы никто не входил. Никто. Что бы ты ни услышала.

Женщина, всхлипнув, выскочила за дверь. Мы остались втроём. Точнее, вдвоём с умирающим.

— Если он умрёт у тебя на руках, я тебя не прощу, — тихо сказала Аглая, но в её голосе уже не было прежней враждебности. Только глухая тоска.

— Он умрёт, если я ничего не сделаю, — так же тихо ответила я.

И работа закипела. Аглая принесла всё, что я просила. Маленький, острый, как бритва, нож для резки трав, тонкую иглу, моток шёлковых ниток. Мы прокипятили всё это в большом котле с водой прямо в комнате. Я заставила её несколько раз вымыть руки с мылом и отваром из обеззараживающей травы.

— Теперь самое главное, — сказала я, подходя к кровати. — Он не должен чувствовать боли. И в рану не должна попасть грязь.

Я положила одну руку на лоб Степана, другую — на его живот. Закрыла глаза и сосредоточилась. Я призвала свою «дикую силу». Но на этот раз я не пыталась ею что-то сломать или починить. Я просила её о другом. Я представила себе, как она окутывает тело старосты невидимым, прохладным коконом, убаюкивая его, погружая в глубокий сон без боли. А потом я представила, как эта же сила, но уже горячая, как пламя, выжигает всё вокруг, создавая невидимый стерильный купол над его телом.

Я не знала, сработает ли это. Но я чувствовала, как энергия течёт сквозь меня, послушная моей воле. Дыхание Степана стало ровным и глубоким. Он перестал хрипеть.

— Что ты делаешь? — шёпотом спросила Аглая, глядя на меня во все глаза.

— Обезболиваю. И обеззараживаю, — ответила я, не открывая глаз. — А теперь… дай мне нож.

«Нет! Нет! Нет! — истошно вопил Шишок у меня в голове. — Не делай этого! Я закрываю глаза! Я ничего не вижу! Когда всё закончится, просто скажите мне, что я остался сиротой! Бедный, несчастный, голодный сирота!»

Руки дрожали, но я взяла нож. Я сделала глубокий вдох. «Спокойно. Это просто ткань. Просто кусок мяса», — твердила я себе. Я видела это в кино сотни раз. Я знала, где и как нужно резать.

Я сделала первый надрез.

Аглая ахнула и зажала рот рукой. Но Степан даже не пошевелился. Он спал.

Это была самая длинная и самая страшная минута в моей жизни. Я работала наощупь, доверяя скорее интуиции и обрывкам знаний из прошлой жизни, чем собственным глазам. Аглая стояла рядом, бледная, как смерть, но делала всё, что я говорила: подавала тампоны из чистой ткани, чтобы убирать кровь, держала края раны. Она не понимала, что я делаю, но она видела, что это работает.

И я нашла его. Маленький, воспалённый, багровый отросток. Причина всех страданий. Я осторожно перевязала его у основания шёлковой нитью, отсекла и бросила в таз.

— Всё, — выдохнула я, чувствуя, как по спине ручьём течёт пот. — Теперь нужно зашить.

Шить оказалось ещё сложнее, чем резать. Пальцы не слушались, игла скользила. Но Аглая, видя мои мучения, взяла иглу из моих рук. Её пальцы, привыкшие к тонкой работе с травами и амулетами, наложили шов, который выглядел почти произведением искусства. Ровный, аккуратный, стежок к стежку.

Когда всё было кончено, я убрала руки и чуть не упала от слабости. Сила, которую я держала, отхлынула, оставив после себя звенящую пустоту. Я наложила на шов повязку с самой сильной заживляющей мазью Аглаи.

Мы сидели у кровати и молчали, прислушиваясь к каждому вздоху старосты. Прошёл час. Потом другой. Его дыхание оставалось ровным. Жар начал спадать.

Под утро Степан открыл глаза. Он обвёл комнату мутным взглядом, остановился на жене, потом на нас.

— Пить… — прохрипел он.

Марфа, рыдая от счастья, бросилась к нему с кружкой воды.

Аглая подошла ко мне. Она взяла мою руку и посмотрела на меня так, как никогда раньше. В её глазах больше не было ни страха, ни недоверия. Там было что-то другое. Потрясение. И безграничное, оглушительное уважение.

— Кто ты, Ната? — прошептала она.

— Я же говорила, — я слабо улыбнулась. — Я просто ученица знахарки.

Она покачала головой.

— Нет. Ты — нечто большее. Нечто, чего этот мир ещё никогда не видел.

И в тот момент, глядя на спасённого нами человека, я впервые подумала, что, может быть, моя «дикая сила» — это не проклятие. Может быть, это и есть моё настоящее предназначение.





Глава 16


Новость о том, что староста не просто выжил, а уже на третий день после устроенной мной «операции» громогласно потребовал щей и каши, облетела Вересково со скоростью сплетни. Сначала, конечно, никто не поверил. Мало ли что болтают. Но потом на улицу выбежала Марфа, жена старосты, сияя, как свежевымытый котёл, и с восторгом, который было слышно на другом конце деревни, объявила: её Степан идёт на поправку! Деревня ошарашенно замерла. А когда на пятый день бледный, но упрямо стоящий на своих двоих староста вышел на крыльцо и погрозил кулаком соседскому петуху за слишком раннюю побудку, шок сменился почти священным трепетом.

И весь этот трепет, к моему ужасу, был направлен на меня.

Я в одночасье из «ведьмы-приблуды» и «душегубки» превратилась в «Нату-целительницу». Святую, не иначе. Меня перестали обходить десятой дорогой. Теперь при моём появлении люди расступались, кланялись и пытались заглянуть мне в глаза, будто один мой взгляд мог вылечить их от всех недугов. Это было в сто раз хуже открытой ненависти. От ненависти можно было укрыться за забором, а от этого липкого, подобострастного обожания спрятаться было решительно негде.

«Ну наконец-то! Свершилось! — ликовал у меня в голове Шишок. Он где-то раздобыл блестящие нитки и сплёл из них нечто похожее на корону, которую теперь гордо носил на колючей макушке. — Нас признали! Хозяйка, немедленно требуй дань! С каждого двора — по пирогу! С пекаря — пожизненный запас булочек с маком! И личный трон! Вон тот пенёк у крыльца отлично подойдёт. Прикажи, чтобы его обили бархатом! И подушечку! Шёлковую!»

«Шишок, если ты не снимешь эту нелепую штуку с головы, я сделаю из неё подстилку для мышей», — мысленно пригрозила я, но он меня уже не слушал, пребывая в эйфории.

«И личного слугу! — не унимался он. — Чтобы пел о твоих подвигах! То есть о наших! Я уже и текст почти придумал: „Жила-была великая целительница Ната и её мудрый советник Шишок…“»

Аглая на всё это смотрела молча. Она больше не спрашивала, что я сделала со старостой. Кажется, Аглая и сама не хотела знать правду. Она просто наблюдала за мной, и в её взгляде мешались гордость, страх и тихая грусть. Аглая понимала, что её маленькая, неуклюжая ученица перешагнула черту, за которой нет возврата. Я стала сильнее её. И это пугало нас обеих.

Первый «звоночек» прозвенел через неделю. В нашу лавку, громко топая, вбежала молодая женщина с маленьким мальчиком на руках. Ребёнок страшно кашлял, задыхался, его личико было синюшным.

— Аглая, помоги! — взмолилась женщина, но смотрела она при этом не на мою наставницу, а прямо на меня, будто я была её последней надеждой.

Аглая уже потянулась к полке с травами от кашля, но женщина её остановила.

— Нет… пусть она посмотрит, — прошептала та, протягивая ребёнка мне. — Ната-целительница. Говорят, она любую хворь изнутри видит.

Аглая замерла с протянутой рукой. Я увидела, как по её лицу скользнула тень. Это была не обида, нет. Это было горькое понимание. Понимание того, что её время уходит. Она молча отошла в сторону, уступая мне место у стола.

Я взяла ребёнка на руки. Он был горячим, как печка. Хрипы в его груди были такими сильными, что, казалось, его маленькие лёгкие вот-вот разорвутся. Это была не просто простуда. Это было воспаление. В моём мире это лечили антибиотиками, которых здесь, конечно же, не было.

«Так, хозяйка, не паникуй, — деловито проскрипел в голове Шишок. — Осмотри пациента. Зубы на месте? Ноги-руки есть? В будущем сможет таскать нам орехи с верхних веток. Надо спасать. Ценный кадр!»

«Шишок, замолчи!» — мысленно рявкнула я.

У меня было кое-что получше антибиотиков. Дар Лесовика. Светящийся мох, который усиливал действие любого зелья в десятки раз.

— Аглая, мне нужен отвар из ивовой коры и мать-и-мачехи, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, а не дрожал от страха. — И… щепотку того мха.

Наставница без единого слова приготовила всё, что я просила. Она не стала спрашивать, зачем мне понадобился самый сильный и редкий ингредиент в её лавке. Она просто доверилась.

Я добавила в тёплый отвар микроскопическую крошку светящегося порошка. Жидкость на мгновение вспыхнула мягким зелёным светом и тут же погасла. Я осторожно, по капельке, влила зелье в рот ребёнку.

Мы ждали. Мать мальчика беззвучно шептала молитвы. Аглая стояла, скрестив руки на груди. А я чувствовала себя так, будто снова стою на краю пропасти.

И чудо произошло. Буквально через полчаса кашель у ребёнка стал мягче, дыхание — ровнее. А к вечеру жар почти спал, и он впервые за три дня попросил есть.

На следующий день к нашей лавке выстроилась очередь, какой Вересково ещё не видело. Люди шли со всей округи. С больными детьми, со старыми родителями, с ноющими суставами и больными животами. Приводили хромых коз и чихающих кур. И все они просили позвать «Нату-целительницу».

Я работала с утра до ночи, валилась с ног от усталости. Я смешивала мази, варила отвары, накладывала повязки. Я использовала знания Аглаи, свои обрывочные медицинские познания из прошлой жизни и странную интуицию, которая подсказывала, какую траву с какой смешать. И, как ни странно, это работало.

Аглая всё это время была рядом. Она помогала мне, подавала травы, толкла коренья, но больше не давала советов. Она стала моей тенью, молчаливой помощницей. И от этого мне было ещё тяжелее. Я отбирала у неё то, что было смыслом всей её жизни. Её дело. Её призвание.

Однажды вечером, когда последний посетитель ушёл, а я без сил опустилась на лавку, она подошла и села рядом.

— Ты хорошая целительница, Ната, — тихо сказала она, глядя на огонь в очаге. — Может быть, даже лучшая. Но ты играешь с огнём.

— Я просто помогаю людям, — устало ответила я.

— Ты меняешь этот мир, — покачала она головой. — А мир этого не любит. Он будет сопротивляться. Будь осторожна. Твоя слава растёт. И чем она громче, тем дальше её слышно. И я боюсь, что однажды её услышит тот, кто придёт не за помощью. А за тобой.

Она встала и ушла в свою комнату, оставив меня наедине с моими страхами и гудящей от усталости головой.

«Зато мы теперь самые популярные! — тут же встрял Шишок, который задремал в корзинке с ромашкой. — Нас все любят! Нам несут подарки! Вон, смотри, та тётка сегодня принесла целый кувшин молока! А тот дед — корзинку яблок! Хозяйка, мы скоро разбогатеем! Я составлю прайс-лист! Лечение кашля — пирог с капустой. Лечение спины — два пирога с грибами. Спасение от смерти, как со старостой, — пожизненное пироговое обеспечение! Гениально!»

Я посмотрела на тёмное окно в комнате Аглаи, потом на свои руки, пахнущие травами и чужой болью. И я поняла, что моя наставница права. Я зажгла слишком яркий костёр. И теперь мне оставалось только ждать, кто на его свет прилетит первым — благодарные мотыльки или безжалостные хищники.



***



Слава — это как прилипчивый банный лист. Или как мокрое пальто в холодный день. Вроде и греет чьё-то эго, но на плечи давит неимоверно, и идти мешает, и вообще, снять хочется, да не отлепишь. Моя свежеиспечённая слава «великой целительницы» была именно такой — липкой, тяжёлой и до ужаса неудобной. Люди, которые ещё вчера косились на меня как на ведьму, теперь смотрели с таким обожанием, будто я им всем по мешку золота пообещала. Честное слово, я не знала, что хуже.

Каждый божий день наша с Аглаей лавка превращалась в филиал сумасшедшего дома. Кого тут только не было!

Я лечила. Смешивала травы, варила зелья, что-то там шептала для убедительности, перевязывала раны. И с каждым благодарным вздохом, с каждым спасённым цыплёнком я чувствовала, как между мной и Аглаей растёт стена. Она больше не учила меня премудростям своего ремесла. Она просто молча подавала то, что я просила, мыла котлы и убирала со стола. Она стала моей тенью, и в этой тени было так холодно, что у меня зуб на зуб не попадал. Я ловила её взгляды, когда она думала, что я не вижу. В них была горечь. И, как мне казалось, ревность. От этой мысли внутри всё скручивало в тугой узел. Я, пришелица из другого мира, отбирала у неё то, чем она жила.

«Так, прекрати киснуть! — снова раздался в голове голос Шишка. — Это называется рыночная экономика! Выживает сильнейший, умнейший и обаятельнейший! То есть мы! Она своё отзнахарила, теперь наша эра! Эра Наташи и гениального Шишка!»

«Шишок, если ты не замолчишь, я сварю из тебя суп с фрикадельками», — мысленно огрызнулась я, но легче не стало. Чувство вины грызло меня, как голодный бобёр — плотину.

И вот однажды дверь лавки распахнулась, и на пороге появился мужчина. Он держал на руках девочку лет семи, которая безвольно обмякла, словно тряпичная кукла. Её личико пылало, а всё тело было покрыто жуткими красными пятнами, похожими на ожоги.

— Помогите, — прошептал убитый горем отец. — Мы уже всех обошли. Все знахари говорят, что это огненная порча, и она неизлечима. Вы — наша последняя надежда.

Аглая первая подошла к девочке. Она долго и внимательно её осматривала, хмуря седые брови. Я видела, как она лихорадочно перебирает в уме все известные ей хвори, все рецепты, все заговоры. Она даже взяла щепотку какого-то серого порошка, чтобы развести его в воде, но её рука замерла на полпути. Она посмотрела на отца, потом на меня. И в её взгляде я не увидела ни капли ревности. Только сострадание и… поражение.

— Я не знаю, что это, — тихо и честно призналась она. — Мои травы тут бессильны.

Отец девочки беззвучно охнул и сполз по стене на пол. Аглая повернулась ко мне.

— Попробуй ты, Ната.

Это была не команда. Это была мольба. И в ней было столько отчаянного доверия, что у меня к горлу подкатил ком.

Я осторожно взяла девочку на руки. Лёгкая, как пёрышко, и горячая, как печка. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, почувствовать её боль. И вдруг поняла. Это не порча. Это… аллергия! Сильнейшая, жуткая аллергическая реакция. В моём мире хватило бы одного укола, но здесь…

— Мне нужна белая глина, самый крепкий отвар череды и капля чистого берёзового дёгтя, — скомандовала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Аглая метнулась к полкам, ни слова не говоря. Я быстро смешала густую, пахучую мазь. Рецепт родился в голове сам собой, интуиция просто кричала, что это сработает. Глина вытянет яд, череда успокоит раздражение, а дёготь убьёт заразу. Я осторожно смазала все пятнышки на теле девочки, а потом заварила слабенький чай из ромашки и мяты и по капельке влила ей в рот.

Мы ждали. Час, другой, третий. Я сидела рядом, держа её крохотную горячую ладошку в своей, и молилась. Аглая сидела напротив. Мы молчали, но впервые за долгое время это было комфортное молчание. Как раньше.

К утру жар спал. Я осторожно сняла повязки и ахнула — кожа под ними была почти чистой, лишь слегка розовой. Девочка открыла глаза и слабым, как писк котёнка, голоском попросила пить.

Когда счастливый отец, бормоча благодарности, унёс своё спасённое сокровище, я без сил рухнула на лавку.

— Прости меня, — прошептала я, не решаясь поднять на неё глаза. — Я не хотела отбирать у тебя…

— Глупая ты, — так же тихо ответила Аглая, присаживаясь рядом. — Разве ты не поняла? Я не ревную. Я боюсь.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Боюсь за тебя, — продолжила она, и её глаза увлажнились. — Твоя сила растёт с каждым днём. Она как дикий огонь — яркая, необузданная. Я боялась, что она ослепит тебя. Что гордыня поглотит твоё доброе сердце. Я наблюдала, ждала, когда ты ошибёшься, оступишься… чтобы подхватить.

Она взяла мою руку в свои тёплые, пахнущие травами ладони.

— Но ты не оступилась. Ты сомневаешься, переживаешь, винишь себя там, где вины нет. Твоё сердце осталось чистым. И я поняла, что готова.

— Готова? К чему?

Вместо ответа она подошла к старому, окованному железом сундуку. Достала из-за пазухи маленький ржавый ключик и открыла его. Сундук был доверху набит древними свитками, толстыми книгами в кожаных переплётах и странными артефактами, от которых по комнате пошли волны ощутимой силы.

— Я научила тебя азбуке, Ната, — сказала она, и голос её дрожал. — А теперь пришло время учить тебя настоящей магии. Той, что не лечит, а творит. Той, что хранилась в моём роду веками.

Она достала самую толстую и древнюю на вид книгу и протянула её мне.

— Я не ревновала, дитя моё. Я гордилась. И ждала, когда ученица будет готова превзойти своего учителя. Кажется, этот день настал.

Я взяла в руки тяжёлый фолиант. От его страниц пахло пылью, мудростью и вечностью. И я поняла, что сегодня закончился один урок и начался другой. Самый важный.

«Ну наконец-то! — раздался в голове довольный голос Шишка, который, конечно же, всё это время притворялся спящим. — Дошло до них! А то „ревность, ревность“. Никакой деловой хватки! Так, хозяйка, пока суть да дело, давай-ка вернёмся к нашим баранам. Точнее, к окороку. Девочка спасена, а благодарность в виде копчёной свиной ноги ещё никто не отменял! И надо бы сразу прайс на новую „настоящую магию“ составить. Чувствую, озолотимся!»





Глава 17


После того, как знахарка Аглая решила, что я не взорвусь от собственной силы, и открыла мне доступ к своим самым сокровенным знаниям, моя жизнь превратилась в один сплошной, бесконечный урок. Древние, пыльные фолианты, написанные на языке, от которого мой мозг не просто скрипел, а грозился вытечь из ушей, стали моими лучшими друзьями. Ну, после Шишка, конечно. Я училась читать следы на воде, хотя обычно это заканчивалось тем, что я просто падала в реку. Пыталась понимать язык ветра, но он в ответ лишь трепал мне волосы и уносил прочь мои платки. А ещё я пробовала видеть ауру живых существ, но поначалу все они казались мне просто разноцветными кляксами.

Это было невероятно сложно, но в то же время так же невероятно интересно. Моя «дикая сила» больше не казалась мне злым врагом, живущим внутри. Я потихоньку училась с ней договариваться, уговаривать её не вырываться наружу по каждому пустяку, а вплетать её в древние узоры магии этого мира.

Аглая наблюдала за мной с выражением, которое можно было описать как «гордость, смешанная с паникой». Она была как строгая, но любящая бабушка, которая учит своего внука-непоседу ходить, но в глубине души боится, что тот, научившись, тут же убежит и натворит дел.

Вересково тем временем жило своей обычной, немного сонной жизнью. Алёша Попович, наш местный «герой», упивался своей славой. Каждый вечер в таверне он рассказывал всё новые и новые байки о своих подвигах, причём с каждым разом медведь, которого он якобы победил, становился всё больше, а его клыки — всё острее. Фёдор молча точил стрелы, хмурясь на весь мир. Дмитрий продолжал слать мне дурацкие, но милые подарки вроде заморских сладостей или лент для волос, а я… я просто пыталась не сойти с ума от всего этого и не спалить случайно сарай соседа, практикуя огненный шарик.

«Хозяйка, смотри, какая закорючка интересная! — раздался в голове писклявый голос Шишка, который сидел прямо на раскрытой книге и с видом великого знатока тыкал своей крохотной мохнатой лапкой в древнюю руну. — Она похожа на жука, который объелся и лежит на спине, дрыгая лапками! Очень жизненно! А давай её нарисуем на двери у булочника? Может, у него тесто от этого лучше подниматься станет? Пышнее! И он нам в благодарность булочку подарит! С изюмом! А лучше две!»

«Шишок, если мы нарисуем эту закорючку, у него не тесто поднимется, а волосы на голове дыбом встанут, — мысленно отмахнулась я, пытаясь сосредоточиться. — Это руна разрушения, между прочим. Очень сильная».

«Какая жалость, — театрально вздохнул фамильяр. — А такая аппетитная с виду… Ну ладно! А вот эта? Похожа на спящего котика. Может, её? Нарисуем её на подушке у старосты, чтобы ему хорошо спалось?»

«Это руна вечного сна, Шишок. Если мы её нарисуем, он вообще никогда не проснётся».

«Хм-м-м… А это точно плохо?» — задумчиво пропищал он.

Наше относительное спокойствие нарушилось внезапно. В один из ясных, погожих дней, когда, казалось, ничто не предвещало беды, над городом появились… птицы. Но это были не обычные вороны или соколы. Они кружили очень-очень высоко, почти под самыми облаками, и их крылья странно, неестественно блестели на солнце, словно были сделаны из полированного металла.

Первым их заметил мальчишка-пастушок. Он с громким криком прибежал на площадь, тыча пальцем в небо. За ним из домов высыпали и остальные. Весь городок, задрав головы, молча и с суеверным ужасом смотрел на этих странных, безмолвных созданий. Они не издавали ни звука, просто кружили и кружили над нашими домами, словно хищники, высматривающие добычу.

— Опять они… — прошептала какая-то женщина, испуганно крестясь. — Железные твари… Теперь и по небу летают…

Паника, которая, казалось, уже улеглась после истории с волком и лисой, начала возвращаться. Люди испуганно жались друг к другу. Где же их герой, Алёша Попович? А герой, как назло, «отдыхал после ратных подвигов» в доме у старосты и на шум выходить совершенно не спешил.

Зато Фёдор появился сразу. Он вышел на площадь, и в его руках был его огромный тисовый лук, ростом почти с него самого. Не говоря ни слова, он достал из колчана самую длинную и острую стрелу, натянул тетиву так, что заскрипело дерево, и прицелился. Вся площадь замерла, затаив дыхание.

Свист! Стрела, словно живая, устремилась в небо. Она летела долго, очень долго, но… не долетела. Металлическая птица была слишком высоко. Стрела, потеряв силу, беспомощно кувыркнулась в воздухе и вонзилась в землю далеко за околицей.

«Мимо! — радостно констатировал Шишок у меня в голове. — Хозяйка, а он точно в них попадёт? Высоко же! Может, ему палку подлиннее дать?»

Фёдор выругался сквозь зубы и выпустил ещё одну. И ещё. Но результат был тот же. Враг был недосягаем. Охотник в бессильной ярости опустил лук. Его лицо было мрачнее грозовой тучи.

И тут рядом со мной раздался спокойный, чуть насмешливый голос:

— Бесполезно. Это всё равно что пытаться сбить луну камнем.

Я обернулась. Дмитрий. Он стоял, элегантно прислонившись к столбу, и с холодным любопытством разглядывал небо. На нём не было ни капли страха, только азарт исследователя, нашедшего новую диковинку.

— Они не нападают, — продолжил он, переводя взгляд на меня. — Они наблюдают.

— Наблюдают? Зачем? — не поняла я.

— Это разведчики, — объяснил он так просто, будто рассказывал, как отличить хороший товар от плохого. — В столице, перед началом большой войны, всегда высылают лазутчиков. Они изучают местность, расположение войск, слабые места в обороне. Эти птицы делают то же самое. Кто-то очень умный и очень методичный изучает нас. Изучает, как мы живём, чего боимся… и кто представляет для него наибольшую угрозу.

Он многозначительно посмотрел на меня, и у меня по спине пробежал неприятный холодок.

— Я думаю, Ната, они наблюдают в первую очередь за вами.

Его слова упали в оглушительную тишину моей головы. Разведчики. Наблюдатели. Это значило, что волк, лиса, медведь — всё это были не случайные нападения. Это были тесты. Проверка моих способностей. А теперь, когда я показала, на что способна, враг перешёл к следующей фазе. Сбор информации.

«Наблюдают? — пискнул Шишок. — За нами? Хозяйка, помаши им ручкой! А давай я им язык покажу? Или лучше скорчу рожицу? У меня отлично получается!»

Я снова подняла голову. Металлические птицы всё так же безмолвно кружили в холодной синеве неба. Но теперь они не казались мне просто странными созданиями. Я чувствовала на себе их немигающий, бездушный взгляд. Они смотрели на меня. Они ждали.

Фёдор подошёл и встал рядом. Он тоже смотрел вверх, и его рука сжимала лук так, что побелели костяшки. С другой стороны ко мне подошёл Дмитрий.

Мы стояли втроём посреди испуганной толпы и смотрели в небо. Молчаливый охотник, который хотел всё решить силой. Расчётливый купец, который хотел всё проанализировать. И я — ведьма-самоучка из другого мира, ставшая причиной всего этого переполоха.

Хрупкий мир, который едва установился в Вересково, трещал по швам. Я не знала, когда и откуда придёт удар. Но я точно знала одно — кажется, у меня большие проблемы. И эти безмолвные птицы в небе были их первыми вестниками.



***



Механические соколы, беззвучно парящие в небе, стали для меня чем-то вроде назойливой мухи, которую никак не получается прихлопнуть. Они не пикировали, не издавали угрожающих звуков, но их неотступное, методичное кружение над деревней действовало на нервы похлеще любого боевого клича. Я чувствовала себя золотой рыбкой в аквариуме, за которой неотрывно наблюдает очень хитрый, расчётливый и до ужаса терпеливый кот.

Дмитрий как-то обронил, что эти железные твари следят в первую очередь за мной, и его слова намертво впечатались в мозг. Выходит, я — главная цель. И если я не хочу, чтобы эта странная охота закончилась для меня печально, нужно было срочно что-то придумать. Стать невидимкой, что ли?

— Они нас видят, — поделилась я своей догадкой с Аглаей однажды вечером. Мы сидели в её лавке, пропахшей сушёными травами, и слушали, как за окном тоскливо подвывает осенний ветер. — Но не глазами. Они чувствуют нашу… ну… жизненную силу. Энергию.

Аглая, которая как раз сортировала сушёные коренья, отвлеклась и подняла на меня свои мудрые, немного уставшие глаза.

— Жизненный след, деточка, — мягко поправила она. — Да, скорее всего, так и есть. Любое создание, особенно сотворённое магией, а не рождённое, ищет жизнь. Тепло. А твоя сила, Ната, после всего, что было, сейчас полыхает, как костёр в тёмном лесу.

Она была права. После той операции и всех мелких чудес, что я успела натворить, моя «дикая сила» перестала прятаться. Она буквально пульсировала под кожей, и я почти физически ощущала, как она «фонит», привлекая совершенно ненужное внимание.

Нужно было срочно что-то предпринять. Спрятать свой «свет». Или хотя бы сделать его не таким ярким. Замаскировать. Сделать так, чтобы для механических глаз я выглядела не аппетитным пирожком, а скучным, неинтересным булыжником.

И тут мой взгляд случайно упал на стол, где в творческом беспорядке среди книг и пучков трав лежали мои главные сокровища. Подарок Водяного — идеально гладкий речной камень, который умел чувствовать «чистоту» и «грязь». И маленькая резная коробочка со светящимся мхом от Лесовика, который, по его словам, мог усилить любую природную магию.

Камень реагировал на «неправильность», на всё, что было чуждо этому миру. А что может быть более неправильным, чем эти летающие железяки? А мох… мох мог бы усилить его действие.

— Аглая, — позвала я, и в моём голосе зазвенели нотки азарта, которые я сама от себя не ожидала. — Кажется, у меня есть идея. Сумасшедшая, но, кажется, гениальная!

Я торопливо, боясь упустить мысль, выложила перед ней свой план. Простой до безобразия и безумный, как и всё, что я в последнее время творила. Что, если создать амулет, который будет работать как «генератор помех»? Который создаст вокруг меня поле «природной естественности» и скроет мой настоящий, слишком яркий жизненный след?

Аглая слушала меня, и её густые брови медленно ползли на лоб, словно две удивлённые гусеницы.

— Исказить жизненный след… — пробормотала она, качая головой. — Деточка, это всё равно что пытаться заставить реку течь вспять. Очень опасно. И почти невозможно.

— Почти! — ухватилась я за это спасительное слово. — Но не совсем! У меня же есть вот это!

Я взяла в руки камень Водяного. Он был прохладным и приятно тяжёлым.

— Он чувствует ложь. Чувствует всё ненастоящее. Значит, он может создать поле «правды». Поле «естественности»! А вот это, — я осторожно приоткрыла коробочку со мхом, и комната залилась мягким, волшебным зелёным сиянием, — усилит его действие во много-много раз!

«Опять твои светяшки! — тут же оживился Шишок, забросив свою грибную крепость. — Хозяйка, давай! Колдуй! Только на этот раз сотвори что-нибудь полезное! Например, самонаполняющуюся корзинку с орехами! Или вечный пирожок! Который ешь, а он не кончается! Вот это я понимаю, настоящее чудо, а не какие-то там побрякушки!»

Аглая долго молчала, переводя взгляд то на камень, то на мох, то на моё горящее энтузиазмом лицо. Наконец она тяжело вздохнула, как будто принимая неизбежное.

— Ладно, горе-изобретательница. Неси речные камни. Гладкие, без единой трещинки. И свои нитки. Будем пробовать твою безумную затею.

Работа закипела. Я решила взять за основу тот самый «неправильный» узор, который у меня получился в прошлый раз благодаря Шишку. Защита-ловушка, защита-обманка. Я вплетала в простые серые нити крошечные, почти невидимые крупинки светящегося мха. В центр каждого будущего амулета я вкладывала маленький гладкий камушек, который мы с Аглаей полночи промывали в проточной воде и сушили на подоконнике под светом луны.

Когда первый амулет был готов, я повертела его в руках. Получилось, честно говоря, не очень. Неказистый, похожий на колючий комок старой паутины. Я зажала его в ладони, а другой рукой взяла главный артефакт — камень Водяного. Закрыв глаза, я попыталась сосредоточиться. Я не просила камень о какой-то невероятной силе. Я просто просила его поделиться своей сутью. Я думала не о сложной магии, а о простом и понятном мне принципе — маскировке. Я представляла, как аура человека, надевшего этот амулет, становится такой же серой и незаметной, как этот речной камень. Как его жизненный след сливается с фоном, с шелестом травы, с дыханием земли, с ворчанием Шишка.

Камень в моей руке ощутимо потеплел, а амулет-комок на мгновение вспыхнул тусклым серо-зелёным светом и тут же погас.

— Готово, — выдохнула я, чувствуя себя выжатой, как лимон после приготовления лимонада.

— И как проверить, сработало ли? — с сомнением в голосе спросила Аглая, разглядывая моё творение.

— А вот на нём и проверим! — я хитро улыбнулась и посмотрела на Шишка, который с важным видом инспектировал остатки мха.

«На мне?! — взвился фамильяр. — Я не подопытный кролик! Я — ваш гениальный консультант и идейный вдохновитель! Моя жизнь бесценна! И вообще, я требую доплату за риск! В виде того самого вечного пирожка! Или хотя бы большой горсти кедровых орешков!»

Но спорить было поздно. Я ловко нацепила амулет ему прямо на колючую макушку, где он забавно запутался в иголках. Потом я снова закрыла глаза и попыталась «увидеть» его ауру, как учила меня Аглая. Раньше Шишок светился, как маленький, но очень яркий и колючий фонарик, переполненный озорной, неугомонной энергией. А теперь… теперь на его месте было просто размытое пятно. Тусклое, серое, почти невидимое. Словно его накрыли старым пыльным мешком.

— Получилось… — потрясённо прошептала Аглая, глядя на меня с нескрываемым изумлением. — Ты… ты и правда это сделала.

Я сделала ещё несколько таких амулетов. Один для себя, один для Аглаи. И ещё один, самый крепкий и аккуратный, я отложила в сторону. Он предназначался для Фёдора.

На следующее утро я вышла на улицу, крепко сжимая в кармане свой новый неказистый оберег. Я подняла голову. Механические соколы всё так же безмолвно кружили в небе. Но я впервые за долгое время не чувствовала на себе их пристального, леденящего душу взгляда. Для них меня больше не существовало. Я стала невидимкой.

И это было только начало. Хватит прятаться. Теперь я буду бороться. И я заставлю их пожалеть о том дне, когда они решили заглянуть в нашу тихую деревню.





Глава 18


Мои неказистые амулеты-невидимки, которые я на скорую руку сплела из толики хаоса, щепотки отчаяния и горсти обычных речных камушков, почему-то работали. И это было одновременно и чудесно, и до дрожи в коленках жутко. Механические соколы, эти жуткие железные твари, по-прежнему кружили над нашим Вересково, но что-то в их полёте неуловимо изменилось. Он стал каким-то нервным, дёрганым, словно у механизма внутри случилась истерика. Они больше не парили в небе методично, вычерчивая ровные квадраты, а метались из стороны в сторону, будто слепые щенки, которые потеряли миску с молоком.

Иногда они сбивались в нелепую кучу, с лязгом сталкивались крыльями, а потом в панике разлетались в разные стороны. Казалось, их хвалёный сложный механизм дал серьёзный сбой. Они всё ещё чувствовали, что добыча где-то рядом, но никак не могли понять, где именно. Их оптические глаза-объективы видели лишь пустоту.

Я, Аглая и даже Фёдор, который теперь почти не отходил от нашей лавки, будто приклеился, носили мои амулеты, не снимая. Это давало нам хрупкое, но такое сладкое и желанное ощущение безопасности. Я даже осмелела настолько, что пару раз в одиночку выбиралась в лес, чтобы пополнить запасы трав для лавки. И каждый раз, возвращаясь с полной корзинкой, я с замиранием сердца смотрела в небо. Пусто. Они меня не видели. Я была для них невидимкой, пустым местом.

«Хозяйка, а давай проверим, насколько хорошо они работают? — раздался в голове писклявый голос Шишка. Мой фамильяр, который теперь носил свой амулет на шее, словно модный ошейник с бриллиантом, явно скучал. — Я сейчас вылезу на крышу и покажу им язык! А ещё помашу хвостом! Если не спикируют на меня, значит, амулеты — высший сорт! А если спикируют… ну, значит, надо будет срочно доработать конструкцию. И очень-очень быстро искать нового гениального советника, то есть меня, где-то в соседней деревне!»

«Шишок, если ты сейчас же не перестанешь фонтанировать своими гениальными идеями, я сделаю из тебя чучело и буду использовать как наглядное пособие по анатомии вредных фамильяров», — мысленно пригрозила я, и он тут же обиженно замолчал, что-то бурча себе под нос про отсутствие уважения к гениям.

Это хрупкое, почти иллюзорное затишье нарушилось в один из серых, промозглых дней, когда небо плакало мелким противным дождём. В нашу лавку, неся с собой порыв ледяного ветра и запах дальней дороги, вошёл Дмитрий. Он был не в своих привычных ярких, расшитых золотом нарядах, а в простом, но добротном дорожном кафтане, с ног до головы забрызганном грязью. Вид у него был усталый и очень, очень встревоженный.

— Ната, — сказал он без предисловий и обычных своих любезностей, от которых у меня обычно зубы сводило. — Нам нужно поговорить. Срочно.

Он окинул быстрым взглядом Аглаю, которая тут же всё поняла без слов. Наша травница была женщиной мудрой. Она молча подхватила корзинку с вязанием и, не издав ни звука, удалилась в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от очень дурного предчувствия. — Выглядишь так, будто за тобой гналась стая голодных волков.

— Хуже, Ната, гораздо хуже, — он устало опустился на лавку и провёл рукой по лицу, размазывая грязь. — Я только что из столицы. Ездил по торговым делам, как обычно. И то, что я там узнал, тебе очень сильно не понравится.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, от которого мне стало не по себе.

— Эти твои птички, — кивнул он на потолок, за которым кружили соколы, — это не просто игрушки какого-то сумасшедшего колдуна-самоучки. Это деяние князя.

У меня перехватило дыхание. Я смогла только выдавить из себя нелепое:

— Что? В смысле?

— Нашим княжеством, — начал он медленно, словно подбирая самые простые слова, — уже много лет правит князь Глеб. Личность крайне загадочная и неприятная, если честно. Он почти не показывается на людях, живёт в своём тереме, как паук в паутине. Но он гений. Гений механики. Он буквально одержим своими железяками. В столице все шепчутся, что он продал душу тёмным силам в обмен на свои знания. Он строит не просто игрушки, Ната, он строит армию.

«Армию? — тут же оживился у меня в голове Шишок. — Из железяк? Хозяйка, это же прекрасно! Просто великолепно! Представляешь, какая у них будет блестящая, начищенная форма! И как они будут маршировать по площади! Раз-два, левой-правой! А кормить их не надо! Сплошная экономия для казны! Какой дальновидный и мудрый правитель! Нам бы такого! А то наш староста только и умеет, что десятину повышать!»

— Но зачем ему армия? — прошептала я, чувствуя, как леденеют пальцы. — Мы ни с кем не воюем.

— А вот это самое интересное, — горько усмехнулся Дмитрий. — Наш дорогой князь Глеб люто, бешено ненавидит всё, что связано со старой магией. С травами, заговорами, духами, знахарством — со всем тем, чем ты, собственно, и занимаешься. Он считает это пережитком тёмных времён, который мешает его великому царству идти в светлое механическое будущее. Последние несколько лет он издаёт указ за указом, один безумнее другого. Сначала запретил проводить старые обряды на праздники. Потом разогнал всех придворных магов и звездочётов, назвав их шарлатанами. А последний его указ, который вышел неделю назад, гласит: любая «магическая деятельность» карается… смертью.

Мир вокруг меня сузился до размеров этой маленькой, пахнущей травами и деревом лавки. Я вдруг отчётливо поняла, что всё это время играла не просто с огнём. Я весело и беззаботно танцевала на огромной пороховой бочке с зажжённым фитилём.

— Он считает, что будущее — за механизмами, за шестерёнками и паром, — продолжал Дмитрий, и в его голосе слышалась неприкрытая злость. — А все эти ваши лесовики, водяные и травницы вроде тебя — это мусор, который нужно вычистить, чтобы построить новый, идеальный мир из железа и пара. И эти его твари — волки, лисы, птицы — это его ищейки. Его личная инквизиция. Они ищут очаги «старой магии», чтобы потом прийти и выжечь их калёным железом.

Он замолчал, давая мне время осознать весь масштаб катастрофы.

— Вересково, — наконец выдохнула я, с трудом ворочая языком. — Мы ведь тоже в его княжестве?

— В самой глухой его части, — кивнул Дмитрий. — Но, как видишь, его длинные механические руки дотянулись и сюда. А после того, что ты тут натворила - спасла старосту от железной лисы, очистила озеро от неизвестной мути, обезвредила его «ищеек». Ты для него теперь как кость в горле. Ты — живое доказательство того, что старая магия не просто существует, а ещё и способна дать отпор его железякам. Ты для него — враг номер один. Личный враг.

Я молча смотрела в одну точку, на трещинку в деревянном полу. Картина сложилась. Жестокая, уродливая и совершенно безнадёжная. Я была не просто какой-то аномалией. Я была государственной преступницей. Еретичкой. И за мной теперь охотится не просто какой-то злодей-одиночка, а вся мощь государственной машины.

— Я же говорил тебе, Ната, — тихо сказал Дмитрий, снова накрывая мою руку своей. Его ладонь была тёплой и сильной. — Тебе нельзя здесь оставаться. Это смертельно опасно. Поехали со мной в столицу. Там, среди сотен тысяч людей, гораздо легче затеряться. Я найду тебе покровителей. В столице не все поддерживают безумные идеи князя. Есть люди, которые понимают ценность таких, как ты. Я спрячу тебя, я защищу.

Он смотрел на меня с такой искренней тревогой и заботой, что я на миг почти поверила ему. Почти поддалась, но потом я вспомнила его слова про «золотую клетку». И поняла, что он предлагает мне не свободу, а лишь смену хозяина. Из провинциальной ведьмы в столичную диковинку.

— Спасибо, Дмитрий, — я осторожно высвободила свою руку из его. — Я очень ценю твою заботу. Правда. Но я не могу убежать.

— Почему? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Ты же не самоубийца! За тобой пришлют не соколов, а настоящих солдат!

— Потому что это мой дом, — твёрдо сказала я, и сама удивилась силе, прозвучавшей в моём голосе. — Здесь мои друзья. И я буду его защищать.

«Вот это поворот! — присвистнул у меня в голове Шишок. — Хозяйка, ты в своём уме? Он же тебе золотые горы предлагает! Ну, или хотя бы золотую клетку с отборными орешками и личной служанкой! А ты — „защищать“! Кого? Этот городишко, где тебя ещё вчера все ведьмой называли и косились? Давай лучше в столицу! Там ярмарки, булочные с пирожными, и наверняка есть специальные магазины для очень важных и гениальных фамильяров! С подушечками из лебяжьего пуха! Подумай о моём комфорте!»

Дмитрий долго смотрел на меня, потом медленно покачал головой, словно не веря своим ушам.

— Ты очень смелая, Ната. И очень, очень глупая. Надеюсь, ты понимаешь, что в одиночку тебе с целым княжеством не справиться.

Он встал, поправил свой грязный кофтан и направился к выходу.

— Подумай ещё раз. Моё предложение в силе. Пока ещё.

Он ушёл, а я осталась сидеть посреди своей лавки, которая вдруг показалась такой хрупкой и беззащитной перед лицом надвигающейся угрозы. Мир за её стенами вдруг стал огромным, враждебным и очень-очень опасным. И этот мир шёл за мной.



***



Новость, принесённая Дмитрием, была не просто камнем, брошенным в наше сонное озерцо. Нет, это был целый метеорит, который врезался в воду, подняв со дна вековую грязь, дохлых рыб и утопленные телеги. Князь-механик! Смертная казнь за «старую магию»! Последние два слова особенно неприятно отдавались в ушах. Я, оказывается, не просто какая-то там провинциальной знахарка с необычным даром, а государственная преступница. Еретичка. И теперь за моей головой охотится не просто обиженный колдун, а вся мощь княжества с её шестерёнками, поршнями и полным отсутствием чувства юмора.

Страх оказался очень неприятной субстанцией. Липкой, холодной и на редкость приставучей. Он просачивался в каждую щель, заставляя меня подпрыгивать от любого скрипа и подозрительно коситься на собственную тень. Спать я практически перестала. А если и проваливалась в беспокойную дрёму, то мне тут же снились кошмары. Огромные, лязгающие механизмы с горящими рубиновыми глазами гонялись за мной по полям, а холодные железные пальцы хватали за горло, и я просыпалась с собственным криком на губах.

«Так, хозяйка, без паники! — пищал у меня в голове Шишок, который, кажется, заразился моей нервозностью и даже перестал воровать сушёные яблоки. — Соберись, тряпка! Ну, князь, ну, железяки! И что? Зато мы какие! Молодые, красивые, талантливые! И амулеты-невидимки у нас есть! Помнишь? Правда, они работают через раз и только на маленьких мышей, но это детали! Я считаю, лучший способ борьбы со страхом — это вкусный и плотный ужин! Помнишь того поросёнка, которого ты от депрессии спасла? Он так тебе благодарен был! Давай его запечём! Это будет ужин благодарности! Он будет счастлив пожертвовать собой ради нашего спокойствия!»

Аглая, видя мои круги под глазами и дёргающийся глаз, молча вливала в меня литры успокоительных отваров. От них я становилась похожей на варёный овощ — сонной, апатичной и пускающей слюни. Фёдор, наш местный богатырь, нахмурился ещё сильнее, чем обычно, и теперь буквально поселился на крыльце нашей лавки, распугивая своим видом последних клиентов. Он был похож на угрюмую каменную статую с дубиной. А Дмитрий… Дмитрий уехал, пообещав вернуться. И его предложение о «золотой клетке» с каждым днём казалось мне всё более привлекательным. Уж лучше быть красивой птичкой в клетке, чем затравленным зверьком, за которым гонится стая механических псов.

И вот, в один из таких особенно тоскливых дней, когда дождь барабанил по крыше, а в лавке стоял густой аромат валерьянки и вселенской безысходности, колокольчик над дверью жалобно звякнул. Я лениво подняла голову, ожидая увидеть очередную бабульку с жалобой на ломоту в костях, но на пороге стояла совершенно незнакомая женщина.

Она была уже немолода, но её спина была прямой, как стрела, а подбородок вздёрнут с таким царственным достоинством, что я невольно перестала сутулиться. Одета она была просто, но дорого: тёмно-зелёное дорожное платье из плотного сукна, волосы убраны в тугой узел на затылке. Никаких побрякушек, только простое серебряное кольцо. Но вот глаза… Глаза у неё были невероятные. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели так спокойно и так всезнающе, что мне на секунду показалось, будто она видит не только меня, но и всего моего колючего, писклявого фамильяра, который притаился в кармане фартука.

— Доброго вам дня, — произнесла женщина. Голос у неё был тихий, но такой властный, что я чуть по стойке «смирно» не вытянулась. — Я путешественница. Проездом в ваших краях. Слышала, живёт здесь целительница, что чудеса творит.

Она вроде бы смотрела на Аглаю, но я кожей чувствовала, что каждое её слово — это камушек в мой огород.

— Чем можем служить, госпожа? — вежливо, но сдержанно спросила Аглая, откладывая вязание.

— Пустяки, право, — отмахнулась гостья. — Дорога утомила. Хотелось бы чего-нибудь для бодрости духа и ясности ума. А то от этой тряски в повозке все мысли в кучу сбились.

Она говорила о простых вещах, но взгляд её простым не был. Она не смотрела — она сканировала. Оценивала. Я видела, как её глаза-буравчики прошлись по полкам с травами, задержались на моих амулетах, скользнули по старым книгам. Её взгляд был острым и точным, как инструмент хирурга.

Аглая уже потянулась было за банкой с проверенным тонизирующим сбором, но незнакомка остановила её лёгким движением руки.

— Пусть ваша ученица соберёт мне что-нибудь. На свой вкус. Говорят, у неё особый дар.

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Экзамен! Аглая молча кивнула мне, и я, чувствуя себя первоклашкой у доски, подошла к полкам. Что ей дать? Обычную мяту с чабрецом? Или что-то посильнее, из-под прилавка? Я решила довериться чутью. Взяла щепотку бодрящего лимонника, чтобы прогнать усталость, добавила немного зверобоя — он разгоняет тёмные мысли, и несколько лепестков вереска — для ясности взгляда.

Пока я, дрожащими руками, перетирала травы в ступке, женщина не сводила с меня своих пронзительных глаз.

— Скажи-ка мне, дитя, — вдруг тихо спросила она. — Что, по-твоему, важнее: старые знания, что веками передаются из уст в уста, или новые, что рождаются из пытливости ума и смелости рук?

Вопрос был с подвохом. Я это сразу поняла. Она говорила не о травах. Она говорила о магии и механизмах. О войне, которая вот-вот должна была разорвать наш мир на части.

«Отвечай, что важнее всего — обед по расписанию! — немедленно встрял Шишок со своими ценными советами. — И чтобы орешки были свежие, а не прошлогодние! Вот она, главная мудрость веков! Любой дурак тебе это скажет! А она, видать, не дура, раз такие вопросы задаёт!»

— Я думаю, — осторожно начала я, не поднимая головы и старательно растирая в порошок последний лепесток, — Что важен не возраст знания, а то, служит ли оно добру. И старый корень может исцелить, и новый механизм — помочь. Главное, чтобы в руках, которые их держат, было не зло, а желание помочь.

Женщина долго молчала. Я чувствовала, как её взгляд буквально сверлит мне макушку. Потом она тихо хмыкнула, и в этом простом звуке мне послышалось явное одобрение.

Я протянула ей холщовый мешочек с готовым сбором. Она взяла его, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. От неё исходила волна такой спокойной и уверенной силы, что я на миг забыла, как дышать.

— Сколько я вам должна? — спросила она.

— Это подарок, — пискнула я.

Она чуть заметно улыбнулась одними уголками губ.

— Я не привыкла принимать подарки.

Женщина достала из потайного кармашка на поясе одну-единственную монету и положила на прилавок. Монета была золотой, но совсем не такой, как у купцов. Старая, тяжёлая, с профилем какого-то древнего бородатого царя.

— Ты мудрее своих лет, дитя, — сказала она, уже стоя на пороге. — И сердце у тебя на месте. Береги его. В наше смутное время это самая большая редкость и самая желанная мишень.

Она ушла так же тихо, как и появилась, оставив после себя запах грозы и тяжёлую золотую монету на столе.

Я взяла её в руку. Монета была тёплой, почти горячей.

— Кто… кто это был? — прошептала я, глядя на Аглаю.

Наставница медленно подошла к столу, взяла монету и долго её разглядывала. На её лице отразилось такое изумление, что я даже испугалась.

— Если я не ошибаюсь, — выдохнула она, — то это была сама Василиса. Советница царя-батюшки. Говорят, она мудрее всех мудрецов и видит то, что скрыто от глаз простых смертных.

Аглая посмотрела на меня, и в её глазах я впервые увидела не просто страх, а почти священный ужас.

— О тебе услышали, Ната. Не просто в столице. О тебе услышали на самом-самом верху.

Я смотрела на тяжёлую золотую монету в своей руке. Визит Василисы Премудрой не принёс мне ответов. Он принёс только новые, ещё более страшные вопросы. Кажется, я случайно вляпалась в игру, правила которой мне были совершенно неизвестны. И ставки в этой игре были гораздо, гораздо выше, чем я могла себе представить.





Глава 19


Визит таинственной путешественницы, которая оказалась ни много ни мало советницей самого царя, оставил после себя не только тяжёлую золотую монету, но и такую же тяжёлую, гнетущую тишину. Аглая ходила мрачнее грозовой тучи, то и дело вздыхая и сокрушённо качая головой, будто уже заранее прощалась со мной. Я же чувствовала себя так, будто меня внезапно вызвали на самый главный экзамен в жизни, о котором я даже не подозревала. И теперь от его результатов зависела не просто какая-то там оценка, а, возможно, вся моя дальнейшая судьба.

«Царская советница! — с восторженным придыханием пищал у меня в голове Шишок. Он умудрился стащить со стола ту самую золотую монету и теперь, усевшись в углу, с деловым видом пытался надкусить её, проверяя на подлинность. — Хозяйка, ты вообще понимаешь? Это же почти как сама царица! А мы с ней вот так запросто разговаривали! Я ей почти скорчил свою самую уморительную рожицу! Она, наверное, оценила бы мой тонкий юмор! А вдруг она приехала, чтобы забрать тебя во дворец? Сделать главной придворной ведьмой! Представляешь, у нас будет свой собственный кабинет! С мягким-премягким креслом! И личный поставщик орешков! Царских! Отборных! Без единой червоточинки! А мне дадут ма-а-аленькую золотую корону!»

«Шишок, прекрати немедленно грызть монету, все свои зубы-веточки обломаешь, — мысленно отмахнулась я от его радужных фантазий. — И вообще, что-то мне подсказывает, что она приехала совсем не с предложением о работе. От неё таким холодом веяло, что у меня мурашки по спине до сих пор бегают. Она смотрела на меня, как на букашку под увеличительным стеклом».

Мои дурные предчувствия, как обычно, меня не обманули. На следующий день, ровно в полдень, когда солнце стояло в самом зените, дверь нашей скромной лавки снова отворилась, и на пороге, словно из воздуха, появилась Василиса. Сегодня на ней было то же простое дорожное платье, но держалась она уже не как уставшая путница, а как человек, привыкший повелевать мирами и судьбами. Взгляд её серых глаз был острым, как кинжал, и пронзал, казалось, насквозь.

— Я пришла за ответом, — сказала она без лишних предисловий, и мне показалось, что её голос способен заморозить всё вокруг.

— За каким ещё ответом? — пискнула я, инстинктивно прячась за широкую спину Аглаи, которая в этот момент казалась мне надёжнее каменной стены.

— Я хочу проверить, правду ли о тебе говорят, дитя, — Василиса шагнула внутрь и плотно прикрыла за собой дверь, отрезая нас от уличного шума. В лавке сразу стало как-то темнее и холоднее. — Говорят, ты не просто целительница, что травами лечит. Говорят, в тебе дремлет сила, которой нет у других. Но сила без мудрости и смекалки — это просто лесной пожар, который сжигает всё без разбора: и правых, и виноватых. Я хочу увидеть, на что ты способна. Я дам тебе три задачи. Выполнишь — будет тебе моя милость и защита от всех бед. Не справишься… — она не договорила, но в наступившей звенящей тишине её недосказанная угроза прозвучала громче любого крика.

«Экзамен! Я же говорил! Я же чувствовал! — панически взвизгнул Шишок, чуть не выронив свою драгоценную монету. — Хозяйка, не волнуйся, мы с тобой — лучшая команда в мире! Мы справимся! Наверное…»

Василиса, не обращая ни малейшего внимания на наше оцепенение, подошла к столу и высыпала на него из холщового мешочка целую гору семян. Мельчайшее, как пыль, маковое семя тут же перемешалось с круглыми, гладкими, жёлтенькими зёрнышками проса.

— Вот тебе первая задача, — её голос был ровным и холодным, как сталь булатного клинка. — К утру отдели мак от проса. Чтобы ни одно, даже самое крошечное зёрнышко, не смешалось с другим.

С этими словами она резко развернулась и вышла, оставив нас вдвоём с этой совершенно невыполнимой задачей.

— Это же невозможно! — простонала я, в отчаянии запуская пальцы в пёструю гору семян. — Да тут работы на целый год, не меньше! Как это сделать за одну ночь? Она что, смеётся надо мной?

Аглая лишь сочувственно покачала головой, погладив меня по плечу.

— Это очень старое испытание, Ясна. Так всегда проверяли тех, в ком подозревали ведьминский дар. Считается, что только нечистая сила может помочь в таком деле.

Она ушла, оставив меня одну в сгущающихся сумерках. Я в полном отчаянии опустила голову на стол. Ну всё, это конец. Провал. Завтра меня в лучшем случае выгонят из деревни с позором.

«Так, хозяйка, без паники! — раздался в голове на удивление деловитый голос Шишка. Он ловко спрыгнул со своего наблюдательного поста на полке прямо в кучу семян, подняв облачко пыли. — Работа, конечно, пыльная, нудная и совершенно неблагодарная. Но вполне выполнимая! Особенно для такого гения мелкой моторики, как я! Слушай сюда. Я беру эту унизительную работу на себя. Но мой труд должен быть оплачен по-царски. С тебя — не три, а целых пять больших засахаренных орехов! И стакан тёплого молока! И почёсывание за ушком! Идёт?»

— Идёт! — не раздумывая ни секунды, выдохнула я. — Хочешь, десять орехов дам! И два стакана молока! Только сделай!

И работа закипела. Пока я для вида сидела за столом, делая вид, что усердно перебираю зёрнышки, под столом, скрытый от посторонних глаз, трудился мой маленький, но невероятно эффективный помощник. Его крошечные, цепкие лапки-веточки мелькали с такой умопомрачительной скоростью, что, казалось, у него их не четыре, а целая сотня. Он, как крошечный, но очень производительный сортировочный механизм, отделял маковые зёрнышки от просяных, что-то при этом деловито бормоча себе под нос про несправедливость этого мира, низкую оплату высококвалифицированного труда и о том, что просо на вкус гораздо лучше мака.

К утру, когда первые лучи солнца заглянули в окно, на столе возвышались две аккуратные горки: одна — угольно-чёрная, другая — солнечно-жёлтая. Когда Василиса пришла, она долго и молча смотрела на результат моего «труда», а потом лишь коротко кивнула, и уголок её губ, кажется, чуть дрогнул.

— Хорошо. Задача вторая. Принеси мне то, чего на свете нет.

И снова ушла, не проронив больше ни слова. Я чуть не разревелась от бессилия и обиды. Ну что это за издевательские загадки? Как я могу принести то, чего в принципе не существует?

«Элементарно, хозяйка! — тут же нашёлся Шишок, который после ночного трудового подвига явно возомнил себя самым умным существом во всей вселенной. — Принеси ей честность нашего старосты! Или ум Алёши Поповича! Или трезвость кузнеца в пятницу вечером! Этого точно на свете не существует, я проверял! А ещё можно принести ей тишину в курятнике на рассвете! Тоже вещь невиданная!»

Я села за стол, пытаясь думать. То, чего нет… Это может быть иллюзия! Обман! Морока! И тут я вспомнила про давний подарок кикиморы Фёклы — пыльный, невзрачный клубок серых ниток, который якобы мог создавать иллюзии.

Я достала его из шкатулки, с опаской дёрнула за ниточку и прошептала в воздух:

— Хочу, чтобы в этой чашке была вода, которая пахнет солнцем и летним лугом.

Я поставила на стол пустую глиняную чашку. Ничего не произошло. Я уже решила, что всё пропало, но когда через час вернулась Василиса, она замерла на пороге.

— Чем это пахнет? — спросила она, удивлённо принюхиваясь. — Так пахнет в жаркий полдень на цветущем лугу после тёплого дождя.

Она медленно подошла к столу и заглянула в чашку. Чашка была абсолютно пуста. Но тонкий, почти неосязаемый аромат всё ещё витал в воздухе, создавая ощущение чуда.

Василиса снова ничего не сказала. Но в её строгих глазах я впервые увидела нечто похожее на настоящий, живой интерес.

— Последняя задача, — произнесла она, и её голос снова стал жёстким, как сталь. — Ты спасёшь жизнь, но не прикоснёшься к больному. Ты накормишь голодного, но не дашь ему еды. Ты согреешь замёрзшего, но не разведёшь огня.

Она дала мне на раздумья один день. Это была самая сложная, самая невозможная загадка из всех. Я перебрала в уме всё, что знала. Все свои «научные» хитрости, все магические премудрости, которым меня научила Аглая. Ничего не подходило.

«Так, хозяйка, тут думать надо, — задумчиво протянул Шишок, деловито почёсывая свою корону из сухих ниток. — Спасти, не прикасаясь… Накормить без еды… Согреть без огня… По-моему, она просто издевается! Или хочет, чтобы ты ей скучную сказку рассказала! От них как раз и в сон клонит, и аппетит пропадает, и вообще жить не хочется! Точно! Расскажи ей сказку про репку! Очень поучительно!»

И тут меня осенило. Ответ был всё это время у меня перед самыми глазами. На столе. Подарки моих лесных друзей, которые я хранила как самое дорогое сокровище.

Когда Василиса пришла на следующий день, я была готова.

— Я спасу жизнь, — твёрдо сказала я и положила на стол пучок светящегося мха, подарок Лесовика. — Его сила, добавленная в любой отвар, исцелит больного, даже если он будет за сотню вёрст отсюда. Сила жизни дотянется до него.

— Я накормлю голодного, — я взяла в руки простую деревянную птичку, которую мне когда-то вырезал Фёдор. — Эта фигурка, сделанная с любовью и добрыми мыслями, даст надежду и силы тому, кто отчаялся. А надежда порой насыщает лучше любого хлеба.

— И я согрею замёрзшего, — я подняла со стола гладкий речной камень, подарок Водяного. — Его тепло, тепло живой, чистой воды, согреет душу и прогонит холод одиночества и тоски, который страшнее любой стужи.

Я закончила и замолчала, не смея поднять глаза. Я была уверена, что она сейчас рассмеётся мне в лицо и назовёт глупой девчонкой.

Но Василиса молчала. Она медленно подошла к столу, взяла в руки каждый из моих «ответов». Подержала, словно взвешивая не их вес, а ту силу, что была в них заключена.

— Ты справилась, — наконец сказала она, и в её голосе не было ни капли прежнего холода. Только глубокое, почти материнское тепло. — Ты поняла самое главное, дитя. Настоящая сила — не в руках, а в сердце. Не в заумных знаниях, а в друзьях, которые готовы прийти на помощь в трудную минуту.

Она посмотрела на меня, и её строгие серые глаза впервые по-настоящему улыбались.

— Я искала не ведьму, способную повелевать стихиями. Я искала надежду для нашего царства. И, кажется, я её нашла в тебе.





Глава 20


Я стояла посреди лавки, совершенно ошарашенная словами Василисы. В голове гудело, будто я только что сдала самый сложный экзамен в своей жизни, даже не подозревая, что нахожусь в аудитории. Эта женщина, ещё вчера казавшаяся мне Снежной королевой, смотрела на меня с такой неожиданной теплотой, что в носу предательски защипало.

«Так, хозяйка, не раскисай!» — тут же зашептал в голове Шишок, который от волнения чуть не свалился с полки.

— Я искала не ведьму, — повторила она, и её голос, обычно похожий на звон стали, стал вдруг мягким и очень усталым. — Ведьм и колдунов в нашем царстве хватает, толку-то от них. Я искала того, кто сможет увидеть не только силу в травах, но и силу в сердце. Того, кто сможет отличить правду от искусной подделки.

Она медленно, словно нехотя, отошла к окну и уставилась на серую, унылую улочку Вересково. Казалось, она смотрит не на дома, а куда-то дальше, в самую суть этого мира.

— Наше царство в беде, дитя. В огромной беде. И эта беда страшнее, чем механические сороки в небе или железные волки в лесу. Это всё — лишь чих. А настоящая болезнь сидит гораздо глубже. Она сидит на самом княжьем троне.

Я затаила дыхание, боясь пошевелиться. Рядом со мной Аглая, стоявшая у двери, испуганно перекрестилась.

— Тот, кто сейчас называет себя князем Глебом, — Василиса резко обернулась, и её лицо снова стало суровым, как у воина перед решающей битвой, — никакой не князь. Он самозванец.

Мир вокруг меня качнулся, а пол, кажется, ушёл из-под ног. Аглая громко ахнула и прижала ладонь ко рту, её глаза стали круглыми, как блюдца.

— Как… как это вообще возможно? — прошептала я, чувствуя, что голос меня не слушается. — Разве так бывает?

— Ещё как бывает, — горько усмехнулась Василиса. — Это долгая и очень печальная история. Настоящий княжич, единственный наследник престола, пропал много-много лет назад, когда был ещё совсем крохой. Его похитили во время большой смуты. А этот… этот был всего лишь сыном придворного механика. Да, талантливым, даже гениальным, но злым и до безумия жадным до власти. Он просто воспользовался суматохой, подделал какие-то бумаги, запугал тех, кто мог что-то заподозрить, и уселся на трон. И с тех самых пор он панически боится только одного — что его обман когда-нибудь раскроется.

Картинка в моей голове, до этого бывшая разрозненным набором пазлов, начала стремительно складываться.

— Поэтому он так ненавидит старую магию, — догадалась я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Она же связана с землёй, с родом… Она может почувствовать, что он чужой. Не настоящий.

— Именно, — кивнула Василиса, и в её взгляде промелькнуло одобрение. — Он хочет уничтожить всё, что может его разоблачить. Всё, что связывает нас с прошлым. Он хочет построить новый мир. Мир из железа и пара, холодный, бездушный, послушный только его приказам. Мир, где нет места ни лешим, ни знахаркам, ни древним традициям. И знаешь, что самое страшное? Он почти в этом преуспел. Его механическая армия растёт с каждым днём. А наша старая магия… она просто бессильна против его железяк. Она не может исцелить то, в чём нет ни капли жизни.

Она подошла ко мне вплотную и заглянула прямо в душу своими пронзительными серыми глазами. Я почувствовала себя бабочкой под стеклом.

— Но потом появилась ты. Девочка из другого мира. С силой, которой здесь никто и никогда не видел. Ты не пытаешься лечить его тварей. Ты их ломаешь. Ты находишь их слабые места, их уязвимости. Ты используешь против них их же собственную логику. Твоя «наука», как ты её называешь, для его механизмов страшнее любого древнего проклятия. Ты — ошибка в его идеальной, просчитанной системе. Ты — та, кого он боится больше всего на свете.

Я слушала её, и липкий страх, который мучил меня все эти дни, начал потихоньку отступать. На его место приходило что-то совершенно новое. Странное, немного пугающее, но в то же время пьянящее чувство. Чувство собственной значимости. Получается, я не просто случайная жертва обстоятельств. Я была оружием.

«Оружием! Хозяйка, ты слышала? Ты — оружие! Самое грозное и гениальное! — захлёбывался от восторга Шишок. — А я, получается, твой верный оруженосец! Или нет, я — спусковой крючок! Или мозг всей операции! Да, точно, мозг! Без моих ценных советов ты бы и шагу не ступила! Нам срочно нужно повышение зарплаты… то есть, орехового довольствия!»

— Я служу настоящему царю, отцу пропавшего княжича, — твёрдо, отчеканивая каждое слово, сказала Василиса. — И я много лет ищу способ вернуть законного наследника на трон и остановить этого безумца. Я искала того, кто сможет дать ему отпор. Я искала тебя, Ната.

Она протянула мне руку. Её ладонь, вопреки моим ожиданиям, была сухой и тёплой.

— Я предлагаю тебе не просто защиту от князя. Я предлагаю тебе союз. Я дам тебе всё, что нужно: доступ в царскую библиотеку, где хранятся древние знания, редчайшие ингредиенты для твоих опытов, покровительство самого царя. Я научу тебя всему, что знаю сама. А ты… ты поможешь нам бороться. Ты станешь нашим мечом. Нашей последней надеждой.

Я посмотрела на свою руку в руке Василисы. Потом на Аглаю, которая смотрела на меня с такой отчаянной надеждой, что у меня сердце сжалось. Я вспомнила испуганные глаза жителей городка, хмурую решимость Фёдора, даже нагловатую самоуверенность Дмитрия. Этот мир, такой чужой и странный поначалу, незаметно стал моим домом. И я совершенно не хотела, чтобы этот дом превратился в бездушное царство железа и пара.

— Я согласна, — твёрдо сказала я, и сама удивилась силе, которая вдруг прозвучала в моём голосе.

Василиса улыбнулась. По-настоящему, открыто и так тепло, что, казалось, в лавке стало светлее.

— Я знала, что ты не откажешь. Добро пожаловать в этот харавод безумия, дитя. Теперь он будет идти по нашим правилам.



***



Союз с Василисой Премудрой — это, конечно, звучало гордо. Даже слишком. На деле же это означало, что в списке главных врагов государства моё имя теперь была подчёркнута красным и обведена в кружочек. Если раньше за мной гонялись обычные ищейки, то теперь, я была уверена, пришлют кого-то по-настоящему зубастого. От таких весёлых мыслей аппетит пропал напрочь, а сон решил, что ему со мной не по пути. Я наматывала круги по нашей травяной лавке, как заведённая, подпрыгивая от каждого скрипа половицы.

— Хозяйка, ну ты чего? — не выдержал Шишок, выглядывая из-под печки. Кажется, он уже смирился, что царские орешки откладываются на неопределённый срок. — Успокойся! У меня есть гениальный план! Даже два! План «А»: мы роем под лавкой глубоченный подвал! Такой, чтобы до центра земли! И сидим там, пока твой князь не превратится в пыль. А еду нам будет носить Фёдор! Он парень надёжный, принесёт! И орешки! Я с ним почти договорился! План «Б»: мы переодеваемся в странствующих скоморохов и уходим в закат! Я буду играть на ложках, а ты… будешь смешно падать! У тебя это отлично получается!

Я только вздохнула. Фёдор и правда был нашей единственной защитой. Он притащил откуда-то старую, но на вид очень крепкую скамью и теперь буквально жил на нашем крыльце. Днём он хмуро молчал, глядя на дорогу, а ночью его силуэт сливался с темнотой, и только звук заточки ножа выдавал его присутствие. Он был моей личной, молчаливой и самой надёжной в мире стеной. И пока эта стена была за дверью, я могла хотя бы дышать.

Аглая на всю эту суету смотрела с философским спокойствием, только вздыхала чаще обычного. Она всё понимала. Её тихая, пахнущая травами и уютом жизнь, закончилась. Наш маленький островок спокойствия превратился в прифронтовую зону.

Беда, как и положено порядочной беде, заявилась без приглашения. Ночью.

Я как раз в сотый раз перевернулась на другой бок, пытаясь сосчитать до ста и уснуть, когда снаружи раздался звук, от которого сердце ухнуло куда-то в пятки. Это был не просто шум. Это был отвратительный, громкий скрежет, будто кто-то водил гигантскими когтями по деревянной стене. А следом — глухой удар, от которого все мои склянки и баночки на полках подпрыгнули и зазвенели.

— Они здесь, — прошептала я, и слова застряли в пересохшем горле.

— Кто здесь?! — тут же материализовался рядом со мной перепуганный Шишок. Его обычно весёлый голос дрожал. — Волки? Медведи? Или, не дай бог, сборщики подати?! Хозяйка, прячь меня скорее! Скажи, что я просто старая шишка! Невкусная и неплатёжеспособная!

Снаружи раздался яростный рык Фёдора, а потом — звон стали. Я бросилась к окну и прижалась к холодному стеклу. Луна, как назло, светила ярко, и я увидела всё в кошмарных подробностях. Нашу лавку окружали. Четыре огромных механических волка, точь-в-точь как тот, первый. Их глаза-сенсоры горели в темноте жутким красным огнём, а из лязгающих пастей валил густой пар. Сомнений не было, они пришли за мной.

Фёдор дрался как одержимый. Я и не знала, что человек может двигаться так быстро. Его топор мелькал в лунном свете, высекая снопы искр из металлических шкур монстров. Он кружился в смертельном танце, не давая им прорваться к двери. Но их было четверо. Один из волков, самый крупный, обошёл его сбоку и с разбегу врезался в стену лавки. Посыпалась штукатурка, доски жалобно затрещали.

— Аглая, в подпол! Живо! — крикнула я, хватая со стола то, что приготовила на этот случай. Я знала, что они придут. И я была готова. Ну, почти.

Я выскочила на крыльцо, и холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Фёдор как раз отшвырнул от себя одного волка, но другой тут же вцепился ему в плечо, и я услышала звук рвущейся ткани.

— Фёдор! — закричала я, и мой голос прозвучал жалко и тонко.

Он обернулся всего на миг, и в его глазах я увидела страх. Но он боялся не за себя. За меня.

— Ната, уходи! Уходи, я сказал!

Но я и не думала его слушать. Я швырнула в ближайшего ко мне волка склянку с зельем ржавчины. Стекло со звоном разлетелось о его бок, и монстр завыл — высоким, скрежещущим звуком. Его суставы на глазах стали покрываться оранжевыми хлопьями, движения стали скованными. Но остальным было плевать. Двое навалились на Фёдора разом, пытаясь сбить его с ног.

Нужно было что-то делать. Что-то, что отвлечёт их хотя бы на секунду. Я сунула руку в карман и нащупала подарок старой кикиморы — пыльный, невзрачный клубок серых ниток.

— Хозяйка, ты чего удумала?! — завизжал у меня в голове Шишок. — Вязать собралась?! Им сейчас не до шарфиков! Они нас съедят! Вместе с твоими нитками!

Я выдернула ниточку, зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли круги, и изо всех сил пожелала: «Хочу, чтобы за их спинами что-то очень ярко вспыхнуло! И громко затрещало! Как фейерверк!»

И оно вспыхнуло! Прямо за спинами волков, у самого забора, из ниоткуда появился ослепительно-яркий шар света. Он с громким треском подпрыгнул, рассыпая вокруг себя снопы золотых искр, совсем как бенгальский огонь.

Механические твари как по команде обернулись на шум и свет. Их процессоры, видимо, не были рассчитаны на такие спецэффекты. Они замерли на долю секунды, глупо вращая головами и пытаясь понять, что происходит.

Этой секунды Фёдору хватило с лихвой.

Он вырвался из их стальной хватки, и в его глазах больше не было страха. Только холодная, звенящая ярость. Он двигался так быстро, что я едва успевала следить за ним. Он не просто дрался, он танцевал. Он увернулся от выпада одного, и тот со всей дури врезался в своего же собрата. Запрыгнул на спину третьему, вонзая топор точно в сочленение на шее. Раздался скрежет, и красные огоньки в глазах волка погасли.

Последний, тот, которого я «приправила» ржавчиной, всё ещё пытался двигаться, но его суставы почти не гнулись, и он двигался как пьяный. Фёдор подошёл к нему и одним мощным, точным ударом снёс ему голову.

И всё стихло. Только пар валил от четырёх груд искорёженного металла, лежащих на земле. Фёдор стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша. Его плечо кровоточило, одежда превратилась в лохмотья, но он стоял. Победитель.

Он медленно повернулся ко мне. Я всё ещё стояла на крыльце, как дурочка, сжимая в руке этот спасительный клубок. Мы просто смотрели друг на друга, и в этой оглушительной тишине было сказано больше, чем в тысяче книг.

Он шагнул ко мне. Потом ещё один. Подошёл вплотную, так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он ничего не сказал. Просто протянул руку и очень осторожно, почти невесомо, убрал с моего лица прядь волос. Его пальцы были горячими и слегка дрожали.

— Ты не ранена? — хрипло спросил он, и его голос был похож на скрежет гравия.

— Нет, — я только и смогла, что покачать головой, не в силах отвести взгляд от его глаз. — А ты? Твоё плечо…

— Пустяки, — отмахнулся он. — Заживёт.

Он не убирал руку, продолжая смотреть мне прямо в глаза. И в его взгляде было столько всего намешано: и нежность, и беспокойство, и какое-то странное восхищение, что у меня закружилась голова.

— Так, — неожиданно трезво раздался в моей голове голос Шишка. — Кажется, сейчас будут обнимашки. А потом, возможно, и целовашки. Я ещё маленький, поэтому закрою глазки! Но ты, хозяйка, если что, потом мне всё в деталях расскажешь! Особенно про целовашки! Это очень важный тактический момент в развитии межвидовых отношений! Я должен это записать!

Фёдор медленно наклонился, и я зажмурилась, ожидая… да я и сама не знала, чего я ожидала. Но он не поцеловал меня. Он просто прижался своим лбом к моему, и мы замерли так на несколько бесконечных, оглушительных секунд. Мы дышали одним дыханием на двоих, посреди обломков поверженного врага. И в этот самый момент я поняла, что больше ничего не боюсь. Пока он рядом, я справлюсь с чем угодно. Даже с целой армией железных монстров и их злобным хозяином.





Глава 21


Этот миг, когда его лоб коснулся моего, показался мне целой вечностью. Мир вокруг просто взял и замер, оставив только нас двоих.

— Ты… — хрипло начал он, и я замерла в ожидании чего-то важного.

Но вместо признаний в вечной любви он вдруг качнулся. Его огромное, сильное тело, которое только что раскидывало врагов, как кегли, обмякло. Фёдор схватился за плечо, и его лицо скривилось от боли.

— Фёдор! — я еле успела подхватить его, не дав рухнуть на землю. Руки мгновенно стали мокрыми и липкими от крови.

Только сейчас, когда адреналин от боя начал отпускать, я разглядела, как серьёзно его зацепило. Это была не царапина. Металлический коготь одного из этих механических чудищ вспорол ему плечо чуть ли не до кости. Рана была рваной, некрасивой, а из неё вместе с тёмной кровью сочилось что-то мерзкое, похожее на машинное масло.

— Пустяки… — просипел он, пытаясь встать ровно, но ноги его не слушались. — Сейчас пройдёт…

Да куда там пройдёт! Кровь хлестала, не думая останавливаться, пропитывая его рубаху и мои ладони. Он бледнел прямо на глазах.

«Кровь! Кровища! — заверещал у меня в голове мой внутренний хомяк, паникёр Шишок. — Хозяйка, у него дырка! Из дырки течёт красное! Он сейчас всё вытечет и станет пустым! А кто будет колоть нам орешки? Кто будет носить тяжёлые мешки? Этот второй, франт столичный? Да он же сломается! Делай что-нибудь! Подуй на него! Подорожник приложи!»

— В дом! Живо! — скомандовала я, пытаясь взвалить его на себя. Куда там! Он был тяжёлый, как мешок с камнями.

И тут, как по заказу, на крыльце нарисовался Дмитрий. Прибежал на шум, не иначе. На его обычно таком холёном лице застыл неподдельный ужас. Он переводил взгляд с искорёженных тел волков на нас с Фёдором, перемазанных кровью с ног до головы.

— Великие Боги… что тут у вас стряслось? — прошептал он, явно не веря своим глазам.

— Помоги! — рявкнула я, не собираясь тратить время на пустые разговоры. — Хватай его, помоги в дом занести!

К чести Дмитрия, он, хоть и был столичной неженкой, не растерялся. Подхватил Фёдора с другой стороны, и мы вдвоём, кряхтя и спотыкаясь, кое-как затащили раненого в лавку. Уложили на широкую скамью у печи.

— Аглая, неси всё, что есть! Тряпки чистые, настойку самую ядрёную! — крикнула я, и моя наставница тут же выскочила из подпола. Бледная, как смерть, но решительная.

Я безжалостно разорвала рукав его рубахи. Рана вблизи выглядела ещё хуже. Глубокая, до самой кости. И эта чёрная, маслянистая гадость… она уже расползалась по краям, отравляя живую плоть. Я сразу поняла — обычные травки тут не помогут. Это был яд. Механический, мёртвый яд, против которого у Аглаи в её запасах точно не было лекарств.

Фёдор начал отключаться. Его дыхание стало редким и еле слышным.

— Он умирает, — тихо, как приговор, произнесла Аглая, заглядывая мне через плечо.

Дмитрий прислонился к стене, белый, как его дорогущая рубаха. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела не только шок, но и какое-то странное, напряжённое любопытство. Он будто ждал, что я сейчас вытащу из кармана волшебную палочку.

И в этот момент во мне что-то щёлкнуло. Страх за Фёдора, за этого угрюмого, но такого надёжного мужика, который секунду назад, не думая, закрыл меня собой, перевесил всё. К чёрту осторожность! К чёрту эту дурацкую маскировку! Если он умрёт, то зачем мне всё это?

— Отойдите, — приказала я таким ледяным тоном, что и мудрая знахарка, и столичный гость послушно отступили на шаг.

Я положила обе руки ему на плечо, прямо на эту жуткую рану. Зажмурилась и позвала её. Свою силу. Не просила, не уговаривала, а просто приказала ей явиться. Всю, до последней капли.

«Хозяйка, ты чего удумала?! — взвизгнул Шишок у меня в мыслях. — Ты же сейчас всю избу разнесёшь! Или взорвёшься! Или, что ещё хуже, превратишься в гигантского светлячка! Нас же поймают, засушат и будут в трактире вместо лампы использовать! Подумай о своей репутации! И о моих орешках!»

Но мне было уже всё равно. Я почувствовала, как сила хлынула из меня горячим, слепящим потоком. Воздух в комнате загустел, затрещал, запахло озоном ещё сильнее. От моих рук пошло такое яркое золотое сияние, что Аглая и Дмитрий зажмурились, прикрыв глаза ладонями.

Я направила всю эту энергию в рану. Мысленно приказала ей сжечь яд, вычистить эту чёрную дрянь, сшить разорванные мышцы и кожу. Я видела это не глазами, а как-то изнутри: тысячи крошечных золотых искорок, как послушные швеи, бросились чинить порванную плоть, выталкивая наружу капли маслянистой отравы.

Всё закончилось так же быстро, как и началось. Силы резко иссякли, и я рухнула на колени, тяжело дыша. Усталость навалилась такая, будто я три дня без сна мешки таскала.

Я подняла голову. На плече Фёдора не было ни раны, ни крови. Только гладкая, чистая кожа, на которой тонкой розовой ниточкой алел свежий, почти незаметный шрам.

Он глубоко вздохнул и открыл глаза. Взгляд был ясный и осмысленный. Он медленно сел, уставился на своё плечо, потом перевёл взгляд на меня. В его глазах плескалось такое оглушительное изумление, что я поняла — он всё видел, и всё понял.

Потом я встретилась взглядом с Дмитрием. Он больше не притворялся испуганным. Он смотрел на меня во все глаза, и во взгляде его не было ни страха, ни восхищения. Только азарт. Азарт коллекционера, который только что нашёл самый редкий и бесценный экспонат для своей коллекции.

Ну вот. Влипла. Теперь оба знают, кто я такая. Не просто деревенская знахарка. Не просто ведьма. А что-то совсем другое. И я понятия не имела, что эти двое теперь будут делать с моим маленьким секретом.



***



Воздух в лавке стал таким густым и тяжёлым, что, казалось, его можно было черпать ложкой. Тишина звенела в ушах, нарушаемая только тихим звяканьем склянок, которые Аглая переставляла с места на место с видом человека, страстно желающего оказаться где-нибудь очень далеко. Я сидела на полу, привалившись спиной к холодной лавке, и пыталась унять противную дрожь в пальцах. Сил не было совершенно. Вся моя хвалёная «дикая сила» вытекла до капли, оставив после себя ощущение, будто я — выжатый лимон. И морально, и физически.

Фёдор, объект моего недавнего колдовства, сидел на скамье, где я его и оставила. Он был похож на большого удивлённого ребёнка. Снова и снова он трогал своё плечо, на котором вместо жуткой раны красовался лишь тоненький розовый шрам, похожий на царапину от когтей котёнка. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, как гранитная скала, сейчас выражало одно-единственное чувство — оглушительное, вселенское недоумение. Он то и дело переводил взгляд со своего плеча на меня, и в его серых глазах плескался такой же хаос, что и в моей голове.

Аглая, бедная женщина, молча собирала окровавленные тряпки, делая вид, что её страшно интересует узор на половицах. Но я видела, как напряжена её спина и как подрагивают её руки. Она всё видела. И, в отличие от мужчин, кажется, понимала, в какую опасную историю я только что вляпалась по уши.

Но первым нарушил гнетущее молчание не Фёдор и не Аглая. Его, как всегда, нарушил самый нетерпеливый.

— Что. Это. Сейчас. Было? — отчеканил Дмитрий, и в его голосе не осталось и следа от привычной столичной вальяжности. Маска обаятельного богатея слетела, обнажив холодное, острое, как заточенный нож, любопытство. Всё, игры кончились. Он больше не флиртовал. Он требовал ответов.

Я с трудом подняла на него тяжёлый взгляд. Он стоял, картинно прислонившись к дверному косяку, и буравил меня взглядом. И в этом взгляде не было ни капли восхищения женщиной. Так смотрят на диковинную зверушку, которую только что поймали и теперь прикидывают, за сколько её можно продать в столичный цирк.

— Я… я сама не поняла, — пролепетала я, и это было даже почти правдой.

— Не надо мне врать, Наташенька, — отрезал он, делая шаг ко мне. — Я, знаешь ли, не тёмный крестьянин из глухой деревни, чтобы верить в сказки про подорожник и чудесные исцеления. Я всё видел. Мы все видели. Этот свет, эта энергия… Это не магия травок и настоек. Это что-то другое. Что-то, о чём я даже в самых умных столичных книжках не читал.

Он был прав. Врать было бесполезно. Да и глупо.

— Ната, — раздался вдруг тихий, хриплый голос Фёдора. Он наконец оторвался от созерцания своего чудесно зажившего плеча и посмотрел прямо на меня. В его голосе не было ни злости, ни требовательности. Только бесконечная, почти отчаянная просьба. — Расскажи, пожалуйста.

Я обвела их взглядом. Умный, расчётливый купец, который уже прикидывал, как извлечь из меня выгоду. И простой, молчаливый охотник, который смотрел на меня так, будто я — самое хрупкое и ценное, что он видел в жизни. И до меня дошло: они оба теперь в моей лодке. Они видели слишком много. Они стали соучастниками. А значит, заслуживали хоть какого-то объяснения.

«Так, хозяйка, тревога! Включаем режим строжайшей секретности! — тут же заверещал у меня в голове Шишок, который, кажется, наконец оправился от шока. — Ни слова про наш мир, про Ягу и про меня, гениального фамильяра! Ври! Ври, как сивый мерин! Скажи, что ты — потомок древних лесных духов! Или что тебя в детстве фея поцеловала! Нет, плохо… Скажи, что ты — тайная царевна, которую скрывают от злого узурпатора! Драматично, романтично, и все мужики такое любят! Главное — побольше загадочности и поменьше фактов!»

Я глубоко вздохнула, пытаясь ухватиться хоть за какую-то приемлемую версию.

— Это моя сила, — тихо произнесла я, уставившись в пол. — Я с ней родилась. Она… не такая, как у всех. Не как у Аглаи. Она дикая, сама по себе. И я… я сама не всегда понимаю, как она работает.

Я набралась смелости и подняла на них глаза, стараясь выглядеть максимально несчастной и потерянной.

— Это что-то вроде… родового дара. А может, и проклятия, я пока не решила. Она вырывается наружу, когда мне очень страшно или когда кто-то рядом в большой беде. Я… я не могу её контролировать. Пока что.

Я видела, как Дмитрий напряжённо вслушивается, его мозг явно работал на полную мощность, анализируя и сопоставляя. А Фёдор… Фёдор просто слушал. И, кажется, верил каждому моему слову.

— Этот ваш Железный Князь, — решила я подкинуть им новую тему для размышлений, — он ведь охотится за такими, как я. Он боится всего, что не может разобрать на винтики и шестерёнки. Всего, что не подчиняется его дурацким законам механики. Поэтому он и выискивает по всему свету остатки «старой магии». А моя сила для него — это как красная тряпка для быка. Она ни в какие его схемы не укладывается.

Дмитрий задумчиво потёр подбородок. Моя версия его, кажется, более чем устроила. Она была достаточно логичной и многое объясняла.

— Я так и думал, — протянул он, и в его глазах снова загорелся азартный огонёк коллекционера. — Врождённый дар невероятной мощи! Ната, ты хоть понимаешь, какой ты уникум? И в какой ты опасности! Тебе нужна защита. Настоящая, серьёзная защита. Тебе нужно учиться, развивать свой дар. В столице есть люди…

— Я её защищу, — грубо перебил его Фёдор. Он поднялся на ноги, и его огромная фигура, казалось, заполнила собой всю лавку. Он сделал шаг и встал между мной и Дмитрием, загораживая меня своей широченной спиной. Он не сулил мне золотых гор и не говорил красивых слов. Он просто сказал три слова. Но они прозвучали надёжнее всех столичных обещаний.

«Ого! Медведь в атаку пошёл! — восхищённо пискнул Шишок. — Вот это я понимаю, по-мужски! Никаких тебе „у меня есть связи“. Просто, коротко и ясно! Ставлю на него, хозяйка!»

Дмитрий смерил его таким взглядом, каким смотрят на назойливую муху.

— Ты? Защитишь? И чем же, позволь спросить? Своим топором против армии железных солдат? Не смеши меня, охотник. Ей нужна не грубая сила, а ум, связи и деньги. Всё то, чего у тебя отродясь не было и не будет.

— Зато у меня есть то, чего нет у тебя, — глухо, не оборачиваясь, ответил Фёдор. — Я буду рядом.

Воздух в комнате снова загудел, как натянутая струна. Они стояли друг напротив друга: хитрый, лощёный столичный лис и могучий, яростный лесной медведь. А между ними — я. Их яблоко раздора. Их внезапно обретённый трофей.

«Ну всё, началось, — обречённо вздохнул Шишок у меня в голове. — Сейчас делить тебя начнут. Чувствую, хозяйка, весёлая у нас жизнь намечается. Главное, чтобы в процессе дележа не порвали. Ты это, держись там!»

Я поняла, что сегодняшнее исцеление было только цветочками. Моя главная битва — война не с железными монстрами, а за собственное сердце, свободу и право просто спокойно попить чаю — только начиналась. И что-то мне подсказывало, что она будет куда более абсурдной и утомительной.





Глава 22


Воздух в нашей маленькой лавке загустел до состояния киселя. Казалось, протяни руку — и пальцы увязнут в этом вареве из мужского упрямства, невысказанных угроз и моего собственного, тихо подрагивающего ужаса. Я так и сидела на пыльном полу, сжавшись в комочек, и чувствовала себя самой несчастной мышкой на свете. А надо мной нависли два кота. Один — огромный, дикий лесной котище с глазами цвета мха. Другой — лощёный, холёный городской котяра с повадками столичного интригана. И оба, кажется, твёрдо решили, что бедная мышка — это их законная добыча.

Фёдор, мой немногословный лесной богатырь, выпад Дмитрия проигнорировал с таким величественным спокойствием, словно тот был не богатым купцом, а назойливой мухой, жужжащей под ухом. Он даже бровью не повёл. Вместо этого он сделал шаг ко мне, медленно опустился на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и заглянул мне прямо в душу своим тёплым, честным взглядом.

— Я не знаю, какая в тебе сила, Ната, — его голос был тихим, но гулким, как лесное эхо, и каждое слово отдавалось где-то в самой груди. — И мне, по правде, всё равно. Я догадался, как ты спасла старосту. Видел, как спасла меня от той железяки. В тебе столько добра и света, что хватит на всю нашу деревню, ещё и останется. И я не дам тебя никому в обиду. Ни зверю железному, ни человеку в дорогих сапогах. Пока я жив, клянусь, никто тебя и пальцем не тронет.

Он не говорил витиеватых речей, не сыпал обещаниями, как это любил делать Дмитрий. Он просто протянул мне свою огромную, покрытую мозолями ладонь и очень осторожно, почти невесомо, коснулся моей щеки. Его рука была грубой от топора и тяжёлой работы, но от неё исходило такое невероятное тепло и чувство защищённости, что я невольно подалась к нему, как цветок тянется к солнцу. Это было простое, ясное и нерушимое обещание. Настоящая каменная стена, за которой можно было укрыться от любых бурь.

«Так, хозяйка, диктую под запись! — тут же засуетился в моей голове Шишок, деловито поправляя воображаемые очки на носу. — Кандидат номер один: Фёдор Лесной. Плюсы: физическая защита — уровень „богатырь“. Надёжность — стопроцентная, как швейцарские часы, если бы мы знали, что это. Потенциальная ореходобыча — стабильная, в основном лесные, но в неограниченных количествах. Романтичность — зашкаливает до неприличия. Минусы — молчалив, придётся самой его развлекать и вытягивать слова клещами. Но в целом — кандидатура одобрена! Ставлю жирный плюсик!»

— Какая трогательная сцена. Прямо как в дешёвой сказке про красавицу и её верного пса, — раздался за спиной Фёдора ядовитый голос Дмитрия. Он скрестил руки на груди и с откровенной насмешкой наблюдал за нами. — Только вот, милая моя Ната, наш враг — не лесной волк, которого можно отогнать дубиной. Наш враг — князь. А у князя есть армия, законы и шпионы в каждом трактире. Твой верный защитник будет доблестно махать своим топором ровно до тех пор, пока его не скрутит десяток гвардейцев и не бросит в самую глубокую и сырую темницу. А потом придут за тобой. И его топор, увы, тебе уже не поможет.

Фёдор весь напрягся, его плечи окаменели, но он не обернулся. Он ждал, что я скажу. Он доверял мне.

Дмитрий же, наоборот, плавно обошёл нас и присел с другой стороны, тоже заглядывая мне в глаза, но уже по-своему — хитро, с прищуром.

— Я предлагаю тебе нечто иное, Ната. Нечто более изящное и эффективное, чем слепая ярость и гора мышц. Я предлагаю ум и хитрость. Я возвращаюсь в столицу. У меня там есть глаза и уши в самых высоких кругах, даже в княжеском дворце. Я разузнаю всё, что смогу, об этом вашем Железном Князе. О его планах, о его страхах, о его тайных слабостях. Знание — вот настоящее оружие, Ната. А не кусок заточенного железа. Я буду твоим щитом там, где этот лесоруб бессилен. Я буду твоими глазами там, куда ему вовек не добраться.

Он говорил красиво, страстно, убедительно, и я с тоской понимала, что в его словах есть горькая правда. Против княжеской власти не попрёшь с одним топором, каким бы сильным и верным он ни был. Дмитрий предлагал мне не просто защиту. Он предлагал мне шанс на победу в этой опасной игре.

«Так-так-так! — снова заскрипел в голове карандаш моего фамильяра-бухгалтера. — Кандидат номер два: Дмитрий Столичный. Плюсы: интеллектуальная и финансовая поддержка — уровень „бог“. Потенциальная ореходобыча — высочайшая! Заморские, в сахаре, в шоколаде, в меду! Плюс — связи, интриги, расследования, скучно точно не будет! Минусы — скользкий тип, надёжность — пятьдесят на пятьдесят. И слишком много говорит, и постоянно пытается тебя купить, как козу на ярмарке. Но предложение, чёрт возьми, дельное! Тоже одобряю!»

Я оказалась между двух огней. С одной стороны — Фёдор, моя каменная стена, моё тихое, надёжное убежище. Его сила была в его безграничной преданности, в его готовности умереть за меня здесь и сейчас. С другой — Дмитрий, мой острый клинок, моё секретное оружие. Его сила была в его изворотливом уме, в его связях, в его способности играть по правилам большого и жестокого мира.

И тут меня осенило. А зачем, собственно, выбирать?

Я подняла голову и посмотрела сначала на Фёдора, потом на Дмитрия. Они всё ещё сверлили друг друга взглядами, готовые вцепиться друг другу в глотку.

— Хорошо, — тихо, но твёрдо сказала я, чувствуя, как внутри зарождается новая, незнакомая мне уверенность. — Я… я принимаю помощь вас обоих.

Оба удивлённо уставились на меня, словно я предложила им вместе вышивать крестиком.

— Фёдор, — я посмотрела на охотника, и моё сердце сладко заныло от той нежности, что плескалась в его глазах. — Ты будешь моими руками и моим щитом здесь. В Вересково. Никто не сможет защитить меня лучше тебя.

Потом я повернулась к Дмитрию, который смотрел на меня с нескрываемым изумлением.

— А ты, Дмитрий, будешь моими глазами и ушами в столице. Твой ум и твои связи нужны мне там. Без тебя я буду слепа и глуха.

В лавке повисла оглушительная тишина. Они всё ещё смотрели друг на друга с плохо скрываемой неприязнью, но в их взглядах уже не было прежней открытой вражды. Появилось что-то новое. Неохотное, скрипучее, но всё-таки признание правоты моих слов. Они оба поняли, что поодиночке им меня не получить. И, что важнее, не защитить.

— Что ж, — первым пришёл в себя Дмитрий. Он элегантно поднялся на ноги и отряхнул свои безупречные штаны от несуществующей пыли. — Весьма… разумное решение, Ната. Я бы даже сказал, мудрое. Похоже, я тебя сильно недооценивал.

Он бросил на Фёдора последний презрительный взгляд и направился к выходу.

— Я отправляюсь завтра на рассвете. Жди от меня вестей.

Он ушёл, а Фёдор так и остался сидеть на корточках передо мной. Он снова взял мою руку в свою и крепко, но бережно сжал.

— Я буду рядом, — просто повторил он.

И я ему верила. Каждому слову.

«Браво, хозяйка! Брависсимо! — раздались в моей голове бурные аплодисменты Шишка, сопровождаемые стуком литавр. — Гениально! Просто гениально! Ты не стала выбирать, а взяла всё оптом! И физическую защиту, и шпионаж! И лесные орехи, и заморские в шоколаде! Я всегда знал, что ты у меня самая умная! Теперь мы непобедимы! Ну, почти… Осталось решить только один ма-а-аленький организационный вопрос… Кто из них будет чесать мне спинку по вечерам? Надо срочно составить график! Понедельник, среда, пятница — Фёдор. Вторник, четверг, суббота — Дмитрий. Воскресенье — выходной. Нет, в воскресенье — оба! Точно! Я гений менеджмента!»



***



Дни после той жуткой ночи тянулись, как липкая ириска. Я шарахалась от каждого скрипа половицы, а по ночам меня преследовали кошмары с лязгающими железными челюстями и горящими зловещим огнём глазами. Мой телохранитель Фёдор, верный своему слову, кажется, пустил корни на крыльце нашей лавки. Он превратился в такого хмурого и молчаливого стража, что местные детишки стали обходить наш дом по другой стороне улицы. Дмитрий, сверкнув на прощание белозубой улыбкой, укатил в столицу, оставив после себя лишь лёгкий аромат дорогих духов и целую гору новых вопросов в моей голове. А я? Я, как прилежная ученица, корпела над древними книгами, что доверила мне Аглая. Правда, чувствовала я себя так, будто мне, первокласснице, подсунули талмуд по высшей математике и велели готовиться к экзамену.

Страницы фолиантов были испещрены мудрёными символами и советами на все случаи жизни, вот только ответов на мои, самые главные, вопросы в них не было. Что за «дикая сила» проснулась во мне? Как её, собственно, включать и выключать? И что, во имя всех богов, мне делать с этим жутким Железным Князем и его механической ордой? Я с тоской захлопнула очередной том. Нет, мне нужен не учебник. Мне нужен живой учитель. Тот, кто знает обо мне и моей силе больше, чем я сама. В идеале — тот, кто и забросил меня в этот мир, как нашкодившего котёнка.

Мысль о том, что мне нужно найти Бабу-Ягу, поначалу казалась дикой и пугающей, но с каждым днём она становилась всё отчётливее и навязчивее. Ну а кто ещё? Только она могла дать мне ответы. Или хотя бы пнуть в нужном направлении.

— Я должна уйти, — решившись, сказала я в тот же вечер Аглае. — Ненадолго. На пару дней.

Наставница окинула меня своим фирменным всезнающим взглядом, от которого у меня всегда бежали мурашки. Она даже не стала спрашивать, куда и зачем. Кажется, она читала мои мысли лучше, чем я сама. Молча собрала мне в дорогу небольшой узелок с едой, сунула несколько склянок с самыми полезными зельями и на прощание крепко-крепко обняла.

— Будь осторожна, дитя моё. И всегда слушай своё сердце. Оно у тебя не обманет.

На крыльце, разумеется, меня уже поджидал Фёдор. Увидев меня с дорожной сумкой через плечо, он тут же поднялся со своей лавочки. Лицо его, и без того не самое солнечное, стало похоже на грозовую тучу.

— Куда собралась? — его голос был таким низким и рокочущим, будто где-то вдалеке ударил гром.

— Мне нужно в лес, — я очень старалась, чтобы мой голос звучал твёрдо и уверенно. — Там есть одно место… где я, возможно, найду ответы.

— Я иду с тобой, — отрезал он, и это было совсем не предложение. Его рука уже сама потянулась к топору, висевшему на поясе.

— Нет, — твёрдо ответила я, и моё сердце предательски сжалось. Как же тяжело было ему врать! — Фёдор, пожалуйста. Туда я должна пойти одна. Это… очень личное дело. Оно связано с моей силой. Посторонним там быть нельзя.

Он сверлил меня взглядом, и в его серых глазах было столько неприкрытой тревоги, что мне на секунду захотелось всё бросить, разреветься и остаться под его надёжной защитой. Но я не могла.

— Я поклялся тебя защищать, — упрямо, как баран, повторил он.

— И лучшая защита сейчас — это отпустить меня, — я сделала шаг к нему и легонько коснулась его мощной руки. — Я справлюсь. Честно. И я вернусь. Обещаю.

Он тяжело вздохнул, но спорить больше не стал. Наверное, увидел в моих глазах ту самую железобетонную решимость, о которой пишут в романах. Молча снял с пояса небольшой, но, судя по всему, очень острый нож в красивых кожаных ножнах и протянул мне.

— Возьми. На всякий случай.

Я кивнула, принимая его дар. Мы постояли ещё мгновение в неловкой тишине, а потом я резко развернулась и быстрым шагом пошла прочь, не решаясь обернуться. Я буквально физически ощущала его взгляд на своей спине, и он был тяжелее любого булыжника.

Я шагала по знакомой тропинке, уводящей из деревни, и чувствовала себя последней предательницей. Обманула. Обманула самого честного и преданного человека, которого встречала в своей жизни. «Ну а что я ему должна была сказать? — мысленно оправдывалась я. — Прости, Федь, я тут к своей бабушке-людоедке намылилась, чайку попить? Он бы меня просто запер в чулане и ключ выбросил».

Когда последние крыши Вересково скрылись за деревьями, я позволила себе остановиться и перевести дух. Лес встретил меня прохладной тишиной и густым запахом влажной земли. Я одна. Совершенно одна. «Интересно, а Шишок сильно обиделся? — подумала я. — Наверное, уже всю мою подушку в клочья разодрал от возмущения. Сейчас бы он точно сказал что-нибудь едкое. Например: „Бросила своего гениального советника одного! На произвол судьбы! А если меня тут тоска зелёная съест?“»

— Кхм-кхм! Апчхи!

Я подпрыгнула на месте и испуганно завертела головой. Звук доносился… из моей сумки.

— Вообще-то, в приличном обществе принято не только прощаться со своими защитниками, но и брать с собой в дорогу своих гениальных советников! — раздался из сумки обиженный, писклявый голосок, который я узнала бы из тысячи. — А ещё принято класть в сумку съедобную провизию! Для этих самых советников! А у тебя тут что? Какая-то трава, пучок другой травы и вонючая склянка! Хозяйка, ты совершенно обо мне не заботишься!

Из сумки, отряхиваясь от крошек, показалась взъерошенная и очень сердитая колючая макушка Шишка.

— Шишок! — выдохнула я. — Ты что здесь делаешь?

— Как что? — возмутился он, ловко выбираясь наружу и по-хозяйски усаживаясь ко мне на плечо. — Отправляюсь с тобой в очередное самоубийственное приключение, разумеется! Ты же без меня и шагу ступить не можешь, сразу вляпаешься куда-нибудь! Кто будет давать тебе бесценные советы? Кто будет поднимать твой боевой дух? И, самое главное, кто будет напоминать тебе о необходимости регулярно питаться? Нет уж, хозяйка, от меня так просто не избавишься! Мы — команда!

Я невольно рассмеялась, и на душе сразу стало так тепло и легко. Я была не одна. У меня был мой маленький, вредный, но бесконечно преданный друг.

— Ну что, команда, — сказала я, поправляя сумку на плече и поглаживая его по чешуйкам. — Готов к походу в гости к старой ведьме?

— К ведьме? — тут же оживился Шишок, его глазки-бусинки заблестели. — А у неё есть орешки? Или хотя бы печенье с изюмом? Я слышал, у ведьм всегда полно всяких вкусностей! Если есть, то я готов! Веди, хозяйка! Нас ждут великие дела! И, я очень на это надеюсь, очень-очень сытный ужин!

Я улыбнулась и уверенно шагнула вглубь Зачарованного леса. Путь предстоял неблизкий и опасный, но теперь я знала, что иду не одна. И это придавало сил.





Глава 23


Зачарованный лес, который я почему-то помнила совсем другим, встретил нас подозрительной тишиной. Раньше тут было… ну, как в лесу. Деревья, птички, тропинки. А теперь всё какое-то ненастоящее, словно декорации к очень мрачному спектаклю. Воздух пах не прелой листвой и грибами, а чем-то горелым и металлическим, будто местный кузнец решил проветрить свою мастерскую, открыв все окна и двери.

— Хозяйка, мне тут не нравится, — пропищал у меня на плече Шишок, нервно перебирая своими лапками-веточками. Его колючки встали дыбом, превратив его в испуганный шарик. — Атмосфера недружелюбная. И где все птицы? В отпуске?

— И правда, где? — подумала я. — Даже комары не жужжат. Неужели и их распугали?

Мы шли, стараясь не шуметь, но под ногами вместо привычных веток то и дело хрустело что-то мелкое и металлическое. Я нагнулась и подняла странную штуковину, похожую на винтик.

— Так, понятно, — пробормотала я. — Кто-то раскидывает тут свои запчасти. Не к добру это.

Шишок в ответ только громче запыхтел, выражая крайнюю степень неодобрения. Он вообще был консерватором и не любил всё новое и непонятное, особенно если оно было сделано из железа и не пахло едой.

Мы шли уже, наверное, часа два, и напряжение только нарастало. Лес молчал, и это молчание давило на уши.

— Смотри! — вдруг пискнул Шишок и ткнул лапкой вперёд.

На стволе огромной сосны виднелась свежая, глубокая царапина. Ровная, блестящая. Такую точно не оставишь когтями. Только металлом. А под деревом, в траве, я заметила раздавленную шишку.

— Они здесь, — прошептала я, и сердце ухнуло куда-то в пятки. — Патрулируют.

«Патрулируют! — мысленно передразнил меня Шишок. — Нашла слово! Они тут шастают, хозяйка! А мы, между прочим, беззащитные! Особенно я! Я маленький и съедобный!»

«Ты колючий», — мысленно ответила я ему, хотя и сама была напугана до чёртиков.

Теперь мы не просто шли, а крались, как два очень неопытных шпиона на первом задании. Я то и дело поглядывала на камень Водяного, который висел у меня на шее. Он оставался холодным, но я чувствовала, как он мелко-мелко вибрирует, словно отзываясь на чужую, неправильную силу.

Вскоре до нас донёсся странный звук. Щёлк-щёлк-щёлк. Ритмичный, механический. Мы тут же рухнули на землю за поваленным деревом и я, едва дыша, осторожно выглянула.

Лучше бы я этого не делала.

По тропинке, чеканя шаг, двигались они. Новые твари. Не волки, не медведи. Пауки. Огромные, размером с телёнка, собранные из тёмных, матовых пластин. Восемь длинных, членистых лап двигались с пугающей точностью, издавая тот самый щелкающий звук. Они шли строем, по трое в ряд, а их многочисленные глаза-объективы, похожие на чёрные бусины, сканировали всё вокруг.

«Мамочки! — раздался в моей голове панический вопль Шишка. — Какие… какие страшные! Хозяйка, у них лап больше, чем у меня иголок! Они нас сейчас увидят и… и что? Съедят? А я вкусный? Нет, глупый вопрос… Бежим! Просто бежим, куда глаза глядят!»

Но бежать было поздно. И глупо. Они были слишком быстрыми. Мой амулет-невидимка, конечно, скрывал меня от магического зрения, но вот от обычных глаз-объективов он был бесполезен.

Нужно было что-то срочно придумать. Прорываться с боем? Смешно. У меня с собой было всего две склянки с зельем ржавчины. Этого хватит, чтобы один из них красиво заржавел, но остальные два нас просто в лепешку втопчут.

И тут я вспомнила про подарок кикиморы. Клубок-обманка!

— Шишок, сиди тихо и не дыши, — прошептала я, лихорадочно роясь в сумке. — Сейчас будет представление.

Я вытащила пыльный серый моток, зацепила ниточку и, зажмурившись, изо всех сил попыталась представить… зайца. Самого обычного, трусливого зайца, который несётся сломя голову. Я представила, как он шумно дышит, как его сердце колотится, как под его лапами трещат ветки.

Я дёрнула за нитку.

В тот же миг в кустах справа от нас раздался такой громкий треск, что я сама подпрыгнула. Пауки мгновенно замерли. Щёлканье прекратилось. Все их двадцать четыре глаза (я посчитала!) повернулись в сторону шума. Из кустов, ломая ветки, выскочил полупрозрачный, мерцающий заяц-призрак и со всех ног припустил вглубь чащи.

Иллюзия была, честно говоря, так себе. Заяц получился кривоватым и светился, как новогодняя гирлянда. Но этого хватило. Механизмы среагировали на движение. Один из пауков издал короткий скрип, и вся троица, как по команде, сорвалась с места и бросилась в погоню. Через мгновение они скрылись за деревьями, оставив после себя только тишину и запах горелого железа.

— Получилось… — выдохнула я, чувствуя, как по спине бегут струйки холодного пота.

— Бежим! — пискнул Шишок, приходя в себя.

И мы побежали. Я неслась, как угорелая, перепрыгивая через корни и не обращая внимания на ветки, которые хлестали по лицу. Главное — подальше отсюда.

Когда мы, наконец, выбились из сил и остановились, я поняла, что мы заблудились. Окончательно и бесповоротно. Вокруг был незнакомый, ещё более тёмный и густой лес.

— Ну вот, — пропыхтел Шишок, свесившись с моего плеча. — Прибежали. И куда теперь? Хозяйка, доставай свой компас! То есть камень.

Я достала подарок Водяного. Он был ледяным. Значит, поблизости ни одного источника чистой воды. Но и красным он не горел, так что и логова железных тварей рядом тоже не было. Мы оказались в какой-то «мёртвой зоне».

— Кажется, мы влипли, — сказала я, оглядываясь. Лес вокруг был чужим и враждебным.

«Влипли — это мягко сказано! — проворчал в голове Шишок. — Мы в самой гуще неприятностей! И есть хочется! И спать! И вообще, я требую компенсацию за моральный ущерб!»

Я понятия не имела, куда нам теперь идти, чтобы найти избушку той, кто заварил всю эту кашу. И я очень надеялась, что у неё в запасе есть не только ответы на мои вопросы, но и чашка горячего чая. И, может быть, хотя бы один маленький орешек для моего героического, но очень уж ворчливого фамильяра.



***



Мы брели по этому проклятому лесу, деревья здесь были не просто старыми, а какими-то злорадно-мёртвыми, с чёрными, скрюченными ветками, похожими на костлявые пальцы, которые так и норовили схватить за шиворот. Ноги гудели, словно по ним прошёлся табун диких кабанов, в животе не просто урчало, а играл целый похоронный оркестр, а единственной мыслью в голове было: «Я заблудилась. Окончательно и бесповоротно». Мой Камень Водяного, обычно такой надёжный, превратился в бесполезную серую гальку и молчал, как рыба об лёд, давая понять, что живой воды поблизости нет ни капли. Мы угодили в самое сердце мёртвого леса.

«Хозяйка, я протестую! — заныл у меня в голове Шишок, мой колючий спутник, который уже давно забросил образ отважного воина и превратился в ходячую трагедию. — Мои нежные лапки стёрлись до самых корешков! Мой благородный желудок исполняет арию умирающего лебедя! А мой несгибаемый боевой дух… он, кажется, дезертировал! Если мы сию же секунду не найдём хотя бы завалящую прошлогоднюю ягодку, я объявляю голодовку! Торжественно! С последующим драматическим падением в обморок! Чтобы все видели, до чего ты меня довела!»

— Потерпи, колючка, — пробормотала я, сама едва переставляя ноги. — Лес же не может быть бесконечным. Куда-нибудь да выйдем.

И мы вышли. Так внезапно, что я чуть не споткнулась о собственные ноги.

Деревья резко расступились, и перед нами раскинулась поляна. А прямо посреди неё стоял он. Замок. Чёрный, мрачный, словно вырезанный из куска застывшей ночи. Он торчал из земли, как гигантский гнилой зуб, всем своим видом излучая тоску, безнадёгу и полное отсутствие гостеприимства. Высокие башни с узкими бойницами, как злые, прищуренные глаза, и огромные ворота, окованные железом, которое, казалось, ржавело от печали. От замка веяло таким древним холодом, что даже ветер, до этого нагло трепавший мне волосы, притих и испуганно зашуршал обратно в лес.

«Ой-ёй-ёй, — пискнул Шишок, и его голос упал до панического шёпота. — Домик. Какой… приветливый. Хозяйка, а давай мы лучше вернёмся в лес? Я согласен на комаров, сырость и даже на встречу с медведем! Медведь хотя бы съест быстро, а тут… тут, мне кажется, будут пытать! Долго и с фантазией! Я в книжках про такие замки читал! Там живут вурдалаки, упыри и очень-очень одинокие невесты с плохим характером!»

— Там может быть еда, — упрямо сказала я, и мой желудок тут же громко и радостно заурчал, поддерживая этот гениальный довод. — И тёплая постель.

«А ещё там могут быть скелеты в шкафах! В прямом смысле! И очень злой хозяин, который не любит, когда по его газонам ходят всякие заблудившиеся девицы с говорящими репейниками! — не унимался паникёр. — Хозяйка, это плохая идея! Очень плохая! У меня все колючки дыбом встали от дурных предчувствий!»

Но перспектива ночевать в лесу, где бродили механические пауки Железного Князя, пугала ещё больше. Я сделала глубокий вдох, выдохнула, сказала себе, что я смелая и отважная, и потащилась к воротам. Они, к моему величайшему удивлению, не были заперты. С протяжным, душераздирающим скрипом, от которого у Шишка, кажется, случился микроинфаркт, створки отворились, приглашая нас войти.

Внутренний двор встретил нас тишиной и запустением. Но стоило нам толкнуть тяжёлую дверь и войти в главный зал, как я замерла, разинув рот. Я-то уже приготовилась увидеть пыточные инструменты, паутину до потолка и горы черепов. А вместо этого очутилась в самом невероятном и странном музее, какой только можно было себе представить.

Всё гигантское помещение было от пола до потолка заставлено стеллажами, полками, витринами и просто завалено всякой всячиной. А на них… чего там только не было! Тысячи магических артефактов! Мечи, тускло светящиеся собственным светом, самопишущие перья, сапоги-скороходы, шапки-невидимки всех фасонов, волшебные зеркала в пышных рамах. Всё было покрыто таким толстым слоем пыли, что можно было писать пальцем «помой меня», но я буквально кожей чувствовала, какая древняя и могучая сила дремала в этих вещах.

«Ого-го! — восхищённо присвистнул Шишок, мгновенно позабыв обо всех своих страхах и предчувствиях. — Вот это я понимаю, блошиный рынок! Хозяйка, смотри, сколько всякого барахла! А вон та метла, она летающая? А этот горшочек, он сам кашу варит? А вот эта скатерть… она… она самобранка?! Хозяйка, спроси у кого-нибудь! Если да, то мы её немедленно конфискуем в пользу голодающих! То есть нас! Это же гуманитарная помощь, за это даже спасибо не говорят!»

— Не трогать ничего! — раздался вдруг из тёмного угла скрипучий и недовольный голос, похожий на звук несмазанной телеги. — А то отвалится что-нибудь ценное, потом за всю жизнь не расплатишься.

Из-за огромного кресла с высокой спинкой, похожего на трон, медленно, кряхтя, поднялась фигура. Это был не скелет в короне и не упырь, как я себе нафантазировала. Это был очень-очень старый дед, высохший, как прошлогодний мухомор. Такой худой и ссохшийся, что, казалось, состоял из одних костей, обтянутых пожелтевшей пергаментной кожей. На нём был надет когда-то роскошный, а теперь выцветший и местами проеденный молью бархатный кафтан. В костлявых руках он держал старинный серебряный кубок и с невероятно сосредоточенным видом протирал его какой-то засаленной тряпочкой.

— Чего надо? — проскрипел он, смерив нас взглядом, каким обычно смотрят на тараканов, внезапно вылезших на середину кухни. — Экскурсий не вожу, милостыню не подаю. Выход там же, где и вход.

— Простите, пожалуйста, — пролепетала я, чувствуя, как краснею под его взглядом. — Мы заблудились. И… мы тут спасались от железных тварей вашего этого… Железного Князя.

При словах «Железный Князь» старик вздрогнул так, что тряпка выпала из его рук и шлёпнулась на пол. Он выпрямился, насколько позволяла его сухая спина, и его тусклые, бесцветные глаза вдруг полыхнули недобрым, жёлтым огнём.

— Железный Князь! — прошипел он так злобно, что я невольно попятилась. — Не произноси при мне имя этого выскочки! Этого бездушного механика! Этого жестянщика-самоучки!

Он вдруг пришёл в неописуемое возбуждение. Забегал по залу, размахивая своими тонкими, как сухие веточки, руками и то и дело спотыкаясь о разбросанные сокровища.

— Он всё испортил! Всё! Этот мир катится в тартарары! В царство бездушных, лязгающих железяк! Где изящество? Где душа? Где истинная, мать её, магия?! — он схватил с ближайшей полки какой-то кривой, но красивый кинжал. — Вот! Смотри! Заморский клинок, выкованный маленькими человечками в сердце горы при свете полной луны, вроде их называли гномами, он сам находит сердце врага! Это — поэзия! Это — искусство! А что у него? Штампованные болванки, которые только и умеют, что лязгать и пускать вонючий пар! Безвкусица! Варварство! И…это, — старик судорожно, начал щелкать пальцами, вспоминает какое-то слово. — Слово интересное услышать от одного путешественника по мирам, на зад похоже.

Я в изумлении смотрела на старика, мои глаза поползли на лоб, сначала от новости, что есть ещё пришельцы из других миров, а потом я тоже начала вспоминать слово.

— Задница? Задный?

— Да нет, же! — продолжал вспомнить старик.

— Попа?! — предположила я, ожидая гнев хозяина замка, и что за такое нас вышвырнут быстрее, чем мы успеем об этом подумать.

— Попса! Точно, это слово — попса! Что-то безвкусное и заезженное до кровавых подтёков, — ликовал старик.

Он был похож на злого колдуна из сказок, а на старого, уставшего коллекционера, чью бесценную коллекцию бабочек вдруг объявили никому не нужными вредителями. Он презирал Железного Князя не за его жестокость, а за его вопиющий дурной вкус.

— Он вытесняет истинную магию своими бездушными поделками! — не унимался старик, которого я мысленно уже твёрдо окрестила Кощеем. — Никто больше не ценит настоящее мастерство! Всем подавай эти ваши шестерёнки, эти ваши паровые двигатели! Тьфу!

Он в сердцах смачно плюнул в угол и снова уставился на меня, но на этот раз без прежней злости. Скорее, с каким-то странным, изучающим любопытством, будто разглядывал новый экспонат для своей коллекции.

— Так ты, значит, тоже против него? — спросил он уже спокойнее.

— Ещё как! — выпалила я. — Он на меня целую армию своих консервных банок натравил!

— Хм-м-м… — Кощей задумчиво поскрёб свой острый, как лезвие, подбородок. — Любопытно… Девчонка, которая не любит железки… Это уже почти вымирающий вид. Редкий экземпляр.

Он медленно подошёл ко мне, обошёл вокруг, придирчиво разглядывая, как покупатель разглядывает лошадь на ярмарке. Даже принюхался.

— Ладно. Можете остаться на ночь. Не могу же я выгнать на съедение этим уродливым механизмам того, кто разделяет мои эстетические взгляды. Но только на одну ночь! И руками ничего не трогать! А то знаю я вас, молодёжь… Глазом моргнуть не успеешь, а у вас уже всё в карманах!

Он махнул своей костлявой рукой и снова уселся в кресло, подобрав тряпочку и принявшись с удвоенной энергией натирать свой любимый кубок.

Я шумно выдохнула. Кажется, на этот раз пронесло. Мы не только нашли крышу над головой, но и, похоже, обрели самого неожиданного и самого ворчливого союзника в нашей непростой борьбе.

«Ну вот, — удовлетворённо пропищал у меня в голове Шишок. — А ты боялась! Очень даже милый и интеллигентный дедушка! Немного нервный, конечно, но с правильными взглядами на искусство! И коллекция у него что надо! Хозяйка, а пока он там своим тазиком любуется, давай всё-таки ту скатерть-самобранку… того… одолжим? На время! Чисто для ознакомления с древними технологиями! Он старенький, у него склероз, он и не заметит пропажи!»





Глава 24


Ночь в замке Кощея оказалась даже хуже, чем я себе представляла. Это было похоже на попытку уснуть в старом, пыльном склепе, где из всех удобств — только древняя кушетка, скрипящая так, словно помнила ещё прабабушку первого динозавра. Всю ночь мне снились какие-то кошмары: то гигантские пауки в железных доспехах маршируют по залу, то вечно недовольное лицо Фёдора, который отчитывает меня за побег, то укоризненный взгляд Аглаи, полный молчаливого осуждения. В общем, спалось так себе. А проснулась я от того, что кто-то очень настойчиво и беззастенчиво тыкал меня в щёку чем-то колючим и сухим.

— Хозяйка, просыпайся! Подъём! — раздался у меня над ухом возмущённый шёпот Шишка. — Завтрак сам себя не съест! Хотя, по-моему, в этой проклятой дыре завтрака вообще не существует в природе! Я уже все углы обнюхал, все щели проверил — ни единой крошки, ни одного завалящего паучка, даже моль и та, кажется, отсюда сбежала от голода! Этот твой Кощей, он что, святым духом питается? Или пылью? Может, нам тоже попробовать? Вон её сколько, на любой вкус!

Я с огромным трудом разлепила веки. В гигантском, унылом зале царил серый полумрак. Наш гостеприимный в кавычках хозяин уже восседал на своём кресле-троне и с видом великого ювелира, спасающего редчайшие сокровища, самозабвенно полировал какой-то старый, позеленевший от времени подсвечник. Он так увлёкся, что, казалось, не замечал ничего вокруг.

— Доброе утро, — пискнула я, чувствуя себя маленькой и ужасно неловкой.

— Утро добрым не бывает, — проскрипел он, даже не удостоив меня взглядом. — Особенно когда в твоём доме ночуют всякие посторонние личности, которые дышат. И топчут. И дышат на твои бесценные, уникальные экспонаты.

Я тут же поняла, что пора делать ноги, и как можно скорее, пока он не передумал и не решил сделать из нас парочку новых «бесценных экспонатов» для своей пыльной коллекции. Но вот куда идти? Мы находились в самой чаще мёртвого леса, и я не имела ни малейшего понятия, в какую сторону топать, чтобы найти избушку Яги. Придётся просить. Снова.

— Уважаемый… Кощей, — я набралась смелости, подошла к нему поближе и сделала самое жалостливое лицо, на какое была способна. — Мы вам безмерно благодарны за гостеприимство и тёплый приём, но нам правда пора. Не могли бы вы… ну… подсказать дорогу? Как нам выбраться из вашего замечательного леса?

Он наконец оторвался от своего подсвечника и смерил меня таким взглядом, будто я попросила у него в долг до следующей вечности, причём без процентов.

— Подсказать? — хмыкнул он, и в его глазах мелькнул огонёк старого скряги. — Просто так? А мне какая с этого выгода? Мои знания, деточка, стоят очень дорого. Гораздо дороже, чем все эти ваши новомодные побрякушки.

«Ну вот, началось! — тут же заверещал в моей голове панический голос Шишка. — Торговаться удумал, старый пень! Хозяйка, не теряйся! Предложи ему меня! Скажи, что я — редчайший говорящий репейник, приносящий удачу и отпугивающий налоговых инспекторов! Или что я умею предсказывать погоду и курс валют! Вру, конечно, но он-то не знает! А потом, когда он отвлечётся, чтобы меня получше рассмотреть, мы стащим вон ту красивую блестящую корону и сделаем ноги! План — огонь!»

— У меня совсем нет денег, — честно призналась я, мысленно отмахиваясь от гениальных идей своего колючего друга. — Но, может, я могу вам чем-то помочь? Уборку сделать? Пыль протереть?

Кощей на мгновение задумался, оглядел свои завалы барахла, потом его тусклые глаза хитро блеснули.

— Помочь, говоришь? Ну что ж… Есть у меня тут одна вещица. Древняя, ценная. Сломалась. А я, как назло, все заклинания починочные позабыл. Старый стал, склероз проклятый замучил. Если починишь — так и быть, покажу тебе самую короткую и безопасную тропинку через мои владения. А не починишь — пеняй на себя. Будешь до скончания веков по моему лесу круги нарезать, пока в скелет не превратишься. Тоже, кстати, неплохие экспонаты получатся.

Он со скрипом и кряхтением поднялся со своего трона и повёл меня в самый дальний и тёмный угол зала. Там, накрытый бархатной, но проеденной молью и временем тряпицей, стоял какой-то очень странный агрегат. Он был похож на большой глобус, но сделан из тусклой меди и весь покрыт какими-то сложными шестерёнками, рычажками и хрустальными линзами разного размера.

— Это Звёздный Глобус, — с гордостью, смешанной с глубокой печалью, произнёс Кощей. — Древний артефакт. Раньше, когда его заводили, он показывал на потолке точную карту звёздного неба. Любую ночь, любой год. Красота была неописуемая. А теперь… — он сокрушённо махнул костлявой рукой, — молчит. Потух. Я уж и пыль с него сдувал, и слова заветные шептал, и кровью летучей мыши мазал — всё без толку. Мёртвый он.

Я с любопытством подошла к глобусу. Магия, конечно, это хорошо, но я в ней разбиралась, как свинья в апельсинах. Зато я кое-что понимала в механике, спасибо папе-инженеру. Я осторожно потрогала одну из шестерёнок. Покрутила маленький рычажок. Заглянула в окуляр. И вдруг увидела.

Проблема была до смешного простой и совершенно не волшебной. Внутри сложного механизма, между двумя большими хрустальными линзами, стояла одна совсем крошечная, с ноготок величиной. И она просто-напросто съехала со своего места. Сдвинулась буквально на миллиметр, и из-за этого весь сложный механизм перестал работать. Луч света не попадал куда нужно, и вся магия пропадала впустую.

— Я попробую, — сказала я, и моё сердце забилось от азарта. Наконец-то я могу сделать что-то полезное!

Кощей скептически хмыкнул, но отошёл в сторону, давая мне место для манёвра. Я достала из-за пояса нож, который мне дал Фёдор. Его тонкое и острое лезвие идеально подходило для такой ювелирной работы. Я просунула кончик ножа в щель между шестерёнками и очень-очень осторожно, почти не дыша, подцепила крошечную линзу и легонько толкнула её на место.

Раздался тихий, едва слышный щелчок.

И в тот же миг Звёздный Глобус ожил. Он тихо загудел, шестерёнки внутри него пришли в движение, и из самой верхней линзы в потолок ударил луч мягкого, серебристого света. Под высоким, закопчённым потолком замка закружились тысячи звёзд, комет и туманностей. Они складывались в незнакомые мне, но невероятно красивые созвездия, мерцали и переливались, превращая пыльный, унылый зал в настоящий волшебный планетарий.

Я заворожённо смотрела на это чудо, совершенно забыв, где нахожусь. А Кощей… Кощей просто застыл с открытым ртом, выронив свою тряпочку для полировки. Он забыл и про свой подсвечник, и про своё вековое ворчание.

— Как? — наконец выдавил он из себя, и его скрипучий голос дрожал от изумления. — Как ты это сделала? Ты же… ты же даже ни одного заклинания не произнесла! Ни одного заговора!

— Иногда, чтобы починить вещь, нужно просто понять, как она устроена, — загадочно улыбнулась я, с гордостью пряча нож в ножны.

Кощей долго смотрел то на меня, то на кружащиеся под потолком звёзды. Потом медленно подошёл, снова обошёл меня кругом, но на этот раз в его взгляде не было прежней брезгливости. Было неподдельное, почти научное любопытство, как у энтомолога, нашедшего редкого жука.

— Ты… ты очень странный экземпляр, девчонка, — пробормотал он. — Очень редкий. Таких в моей коллекции ещё не было.

Он подошёл к огромному пыльному столу, сдул с него пыль веков, развернул пожелтевший от времени свиток и ткнул в него костлявым пальцем.

— Вот. Это карта моих владений. А вот эта тропинка, — он провёл по карте тонкую, едва заметную линию, — самая короткая. Она выведет тебя прямо к болотам, а там до избы твоей Яги рукой подать.

Он свернул свиток и протянул его мне.

— А теперь иди. И постарайся, чтобы тебя по дороге не сломали. А то чинить тебя, боюсь, будет посложнее, чем этот глобус.

Я схватила карту, горячо поблагодарила своего странного нового знакомого и поспешила к выходу.

Я улыбнулась. Кажется, наше путешествие становилось всё более и более интересным. И кто знает, какие ещё странные и ворчливые союзники ждут нас впереди.



***



Я уже почти долетела до скрипучих ворот, прижимая к себе драгоценную карту, как последний счастливый билетик. Ну всё, свобода! Сейчас выйду, и поминай как звали! Но не тут-то было.

— Постой, девчонка! — раздался за спиной скрипучий голос хозяина замка.

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Я медленно обернулась. Кощей, отвлёкшись от своего обожаемого Звёздного Глобуса, теперь смотрел на меня. Мягкий свет от проекций созвездий падал на его костлявую фигуру, и сейчас он походил не на жуткого злодея, а на одинокого старика, которому не с кем поговорить.

«Хозяйка, бежим! — запаниковал в моей голове Шишок. — Чего встала? Пока он не передумал, надо делать ноги! А то ещё заставит полы мыть во всём замке!»

— Я… я что-то забыла? — пролепетала я, судорожно соображая, что ещё ему могло понадобиться. Может, расписку в получении карты? Или плату за вход?

— Ты… очень странная, — протянул он, медленно приближаясь. И во взгляде его было не презрение, а какое-то… любопытство. Словно он бабочку редкую увидел. —Редкость в наши дни… иметь мозги у пользоваться ими.

Он остановился в паре шагов от меня, заглядывая прямо в душу своими выцветшими глазами.

— Этот твой Железный Князь… болван. Думает, вся сила в железяках да шестерёнках. А настоящая-то сила — вот тут, — он постучал костлявым пальцем по своему лбу. — В голове. И в умении видеть то, чего другие в упор не замечают.

Порывшись в бездонных карманах своего бархатного кафтана, который, кажется, помнил ещё динозавров, он извлёк крошечный, почти чёрный флакончик, заткнутый воском. Внутри плескалась одна-единственная капля прозрачной жидкости. Выглядела как обычная роса.

— Держи, — проворчал он, впихивая флакон мне в ладонь. — Подарок. От чистого, так сказать, сердца. Ну, или от того, что вместо него.

— Что это? — с подозрением спросила я. Флакон был неестественно холодным, будто кусочек льда.

«Ой, хозяйка, не бери! — взвизгнул Шишок. — Это, наверное, яд! Или его слюна! Выбрось, пока пальцы не отвалились!»

— Мёртвая вода, — понизив голос до заговорщицкого шёпота, произнёс Кощей. — Все дураки ищут Живую воду. Думают, она от всех бед спасёт, молодость вернёт. Наивные. А настоящая мощь — вот в этой капле. Она любой металл в ржавую труху превращает за пару секунд. Даже зачарованный.

Глаза у меня стали размером с блюдца. Я уставилась на крошечный флакончик. Это не подарок. Это оружие! Страшное, убойное оружие против моего главного врага.

— Почему… зачем вы мне это даёте? — прошептала я, всё ещё не веря в такую щедрость от известного скряги.

— Считай это… долгосрочной инвестицией, — хмыкнул он. — Я старик тихий. Люблю, когда вокруг покой и мои побрякушки на полках блестят. А этот ваш Железный Князь со своими громыхающими игрушками мне весь покой нарушил! От его железяк у меня мигрень и пыль с потолка сыплется прямо в мой утренний чай! Он — как фальшивая нота в прекрасной музыке. А я фальши терпеть не могу.

Он наклонился ещё ближе, и его шёпот стал едва слышен.

— Используй с умом, девчонка. Не разлей по пустякам. Прибереги для самого сердца его железной армии. Или для его собственного трона. Пусть посидит на ржавых гвоздях, подумает о своём поведении.

Кощей выпрямился, его приступ неслыханной щедрости явно подошёл к концу.

— А теперь иди. И чтоб духу твоего здесь не было. От вас, живых, слишком много шума и суеты.

Он развернулся и, шаркая, поплёлся обратно к своему Звёздному Глобусу, мгновенно забыв о моём существовании.

Я же осталась стоять столбом, сжимая в руке холодный флакончик.

«Хозяйка! Хозяйка, ты это слышала?! — наконец-то обрёл дар речи Шишок, да так громко, что у меня в ушах зазвенело. — Мёртвая вода! Да мы теперь короли мира! Мы можем любую консервную банку вскрыть! Любую! А если капнуть на замок от царской казны? А? Сработает? А на сундук с орешками? Хозяйка, у нас в руках ключ от всех дверей! И от всех сундуков с едой! Мы не озолотимся, мы объедимся! Объ-е-дим-ся!»

«Шишок, это не для орешков!» — мысленно цыкнула я на него, осторожно пряча флакон в самый потайной карман сумки.

«Ну почему? — заныл он. — Один орешек! Самый маленький! Или, может, попробуем растворить доспехи на том противном богатыре? Просто чтобы посмотреть, как он будет стоять в одних подштанниках! Будет весело!»

«Это мой главный козырь, — твёрдо подумала я, стараясь не хихикнуть от представленной картины. — Мой последний довод в споре с железяками».

Бросив последний взгляд на странного старика, который неожиданно стал моим союзником, я решительно повернулась и почти бегом устремилась прочь из замка. В одной руке у меня была карта, а в кармане лежал флакон, в котором хранился ключ к моему будущему.

«Ладно-ладно, — примирительно пробурчал Шишок. — Сначала князь, потом орешки. Я всё понял. Но если по пути нам попадётся сундук с печеньем, я не виноват!»





Глава 25


Карта, которую мне почти силой впихнул в руки Кощей, на удивление не врала. Я-то думала, подсунет какую-нибудь фальшивку, которая заведёт нас в топь или прямо в лапы к Лешему, но нет. Тоненькая, едва видная тропка змеилась меж костлявых, мёртвых деревьев и очень уверенно вела нас прочь из его тоскливого царства. И чем дальше мы топали, тем сильнее менялся мир вокруг. Будто мы перешагнули невидимую черту, за которой кончалась смерть и начиналась жизнь.

Сухие ветки, похожие на руки скелетов, сменились живыми, укутанными в бархатный зелёный мох. Под ногами вместо серой пыли приятно зашуршала прошлогодняя листва, а воздух… о, этот воздух! Я уже и забыла, как он пахнет. Влажной землёй после дождя, острой хвоей и чем-то ещё, таким родным и волшебным.

— Хозяйка, гляди! Птичка! — восторженно запищал у меня на плече Шишок. Мой маленький спутник уже совсем оправился от стресса в кощеевых застенках и снова включил режим любопытного первооткрывателя. — Самая настоящая! Не из железа! И она поёт!

Я подняла голову. И правда, на ветке орешника сидела крохотная синичка и так задорно выводила свою трель, словно радовалась нашему возвращению. Лес оживал с каждым шагом. Он дышал, шелестел тысячами листьев, переговаривался птичьими голосами. Я шла, и тот ледяной комок страха, что сидел в желудке со дня моего побега, начал потихоньку таять. Я возвращалась. Туда, где всё началось.

Тропинка, сделав последний виток, вывела нас на поляну, которую я узнала бы из тысячи. И посреди неё, такая же нелепая и одновременно величественная, стояла она. Избушка на курьих ногах. Моё первое, такое странное пристанище в этом безумном мире. При виде неё сердце сделало кульбит. С одной стороны — уф, я дома. Ну, почти. С другой — а что меня ждёт? Вдруг Яга уже нашла себе новую ученицу? Помоложе, посимпатичнее и не такую дерзкую. Или, чего доброго, вообще забыла, что я когда-то существовала?

«Ну, с лешим, — прошептал в голове Шишок, нервно вцепившись коготками в мой плащ. — Хозяйка, ты это, веди себя прилично! Не дерзи старухе, не чавкай за столом, и если предложит суп из мухоморов — вежливо откажись! Скажи, что у тебя жуткая аллергия на поганки! И на лягушачьи лапки! И на сушёных летучих мышей! В общем, на всё, кроме орешков и печенья! На печенье у тебя аллергии нет, запомнила?»

Я мысленно хмыкнула, сделала глубокий вдох, чтобы унять дрожь в коленках, и решительно шагнула на поляну. Уже приготовилась гаркнуть по старой сказочной привычке: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом!», но этого не потребовалось.

Стоило мне подойти к крыльцу, как тяжёлая дубовая дверь со скрипом отворилась сама. А на пороге стояла она. Баба-Яга. Всё в том же цветастом платке, надвинутом на лоб, в той же длинной тёмной юбке и с той же хитрющей усмешкой в глубине тёмных, как лесные омуты, глаз. Она смотрела на меня так, будто мы расстались пять минут назад. Будто она всё это время просто стояла тут и ждала, когда же я нагуляюсь.

— Ну, здравствуй, ученица, — проскрипела она своим неповторимым голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Что-то ты долго. Я уж самовар три раза ставила, весь чай остыл. Кот Баюн все уши прожужжал, спрашивал, где тебя носит.

У меня буквально челюсть отвисла. Она знала. Она ждала.

— Вы… вы знали, что я вернусь? — только и смогла выдавить я, чувствуя себя полной дурочкой.

— А ты сомневалась? — хмыкнула Яга, смерив меня взглядом с ног до головы. Её пронзительные глаза задержались на моей потрёпанной сумке, на ноже Фёдора, что висел у пояса, на амулете-невидимке, который я так и не сняла с шеи. — Вижу, мир поглядела, с нечистью разной познакомилась, шишек себе набила. И не только на голове.

Она хитро подмигнула, и я поняла, что она прекрасно видит Шишка, который от ужаса пытался вжаться в воротник моего плаща и притвориться обычной сосновой шишкой.

«Мамочки! Она меня видит! — раздался в моей голове панический писк. — Хозяйка, она сейчас сделает из меня растопку для печки! Или удобрение для своих поганок! Спасай!»

— Ну, чего на пороге застыла, как неродная? — проворчала Яга, но в глазах её плясали смешинки. — Проходи в дом, гостьей будешь. Замёрзла, небось, да и проголодалась, поди. У меня щи сегодня наваристые. С крапивой. И пироги с брусникой. Свеженькие.

Она посторонилась, пропуская меня внутрь. Я перешагнула порог и снова окунулась в этот густой, дурманящий запах сушёных трав, грибов и чего-то ещё, донельзя уютного и домашнего. В большой печи весело трещал огонь, на столе, как и в прошлый раз, пузатым боком блестел начищенный до блеска самовар. Всё было точно так же, как в тот первый, самый страшный день моего появления здесь. Но я была уже совсем другой.

Я пришла сюда не за спасением, дрожа от страха. Я пришла за ответами. И, судя по хитрой усмешке на лице старой ведьмы, она была готова мне их дать. Ну, или хотя бы задать ещё десяток новых, ещё более сложных загадок.

Дверь за моей спиной со скрипом закрылась, отрезая меня от остального мира. Я снова была в самом сердце Зачарованного леса. И моё настоящее обучение, кажется, только начиналось.

«Пироги с брусникой, хозяйка! — тут же оживился Шишок в моей голове. — Ты слышала? Может, она не такая уж и плохая? Спроси, а с орешками у неё пирогов нет?»



***



В избушке пахло так хорошо, что у меня закружилась голова. Щи с крапивой оказались на удивление вкусными, а пироги с брусникой просто таяли во рту. Я ела так, будто не видела еды целую вечность, и только когда мой желудок наконец перестал исполнять траурный марш, я смогла откинуться на лавке и перевести дух.

Яга сидела напротив, подперев щёку костлявой рукой, и молча наблюдала за мной с хитрой усмешкой. Она не торопила, не задавала вопросов, просто ждала. Кот Баюн, огромный, чёрный, как сажа, и с наглыми зелёными глазами, лениво спрыгнул с печи и, потеревшись о мои ноги, запрыгнул на лавку рядом, тут же замурчав, как небольшой, но исправный трактор.

— Ну, рассказывай, ученица, — наконец проскрипела Яга, наливая в две глиняные кружки дымящийся чай из самовара. — Чему научилась, что повидала?

И я рассказала. Всё, без утайки. Про унылое Вересково, про Аглаю, про чихательного духа и спасённого Лесовика. Про хмурого охотника Фёдора и лощёного купца Дмитрия. Про механических тварей, про Алёшу Поповича, про страх жителей и про свою растущую славу «целительницы». Я говорила долго, сбивчиво, а она просто слушала, изредка кивая, и её глаза в полумраке избушки, казалось, видели гораздо больше, чем я рассказывала.

— А потом прилетели эти железные птицы, — закончила я свой рассказ. — И Дмитрий сказал, что это всё — дело рук Железного Князя, который хочет извести всю старую магию.

При словах «Железный Князь» Яга громко фыркнула, да так, что пламя в печи испуганно дёрнулось.

— Князь? — хмыкнула она, и в её голосе прозвучало столько презрения, что я невольно съёжилась. — Не смеши мои старые кости, деточка. Самозванец он. Вор, который украл не кошелёк, а целый трон.

Я кивнула ей в ответ и рассказала историю про Василису, советницу царя.

— Василиса рассказа нам о истинной натуре «князя».

— Это хорошо, — Яга отхлебнула чай и поставила кружку на стол.

— И почему он боится магии, — продолжала я. — Боится всего, что связано с землёй, с родом. Всего, что может почувствовать в нём чужака

— Умница, — одобрительно кивнула Яга. — Именно. Он хочет построить свой мир. Мир, где всё подчиняется логике и механике. Где нет места ни лешим, ни русалкам, ни старым ведьмам вроде меня. Мир, где всё можно разобрать на винтики, смазать маслом и снова собрать. Мир, в котором он будет полновластным хозяином, потому что только он знает, как крутятся эти шестерёнки. Он хочет заменить живую, непредсказуемую магию мёртвой, послушной механикой.

Она замолчала, давая мне время осознать её слова. Этот мир, такой живой и волшебный, хотели превратить в гигантский часовой механизм. Холодный, бездушный и послушный воле одного тирана.

— Но при чём здесь я? — прошептала я, хотя уже начинала догадываться. — Зачем вы… перенесли меня сюда?

Яга посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом.

— Потому что ты — единственное, чего он боится. Ты — его главный кошмар.

— Я? Но почему?

— Потому что твоя сила — не такая, как у нас, — она наклонилась ко мне через стол, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Наша магия — это знание. Это травы, слова, ритуалы, которые передаются из поколения в поколение. Её можно изучить, понять её законы. А твоя сила… она другая. Она — как лесной пожар, как весеннее половодье. Она не подчиняется законам. Она сама — закон. Это первородная, живая сила, которая была здесь задолго до всех князей, магов и даже богов. Это сама суть жизни. И её невозможно просчитать. Невозможно скопировать. Невозможно понять с помощью логики.

Она выпрямилась и снова усмехнулась своей хитрой усмешкой.

— Тот дар, что я тебе дала в первую нашу встречу, — это была не сила. Это был лишь ключ, который открыл дверь. Я просто разбудила то, что спало в тебе всю твою жизнь. Я знала, что только такая, как ты, сможет дать ему отпор. Только живое, непредсказуемое чудо способно победить мёртвый, предсказуемый механизм.

Я сидела, ошарашенная, и пыталась переварить услышанное. Значит, я не просто пришелец из другого мира. Я — оружие. Последняя надежда в борьбе с надвигающимся царством железа. И на моих плечах теперь лежала ответственность не только за свою собственную жизнь, но и за судьбу всех этих леших, водяных, кикимор и даже старых, ворчливых ведьм.

«Оружие! — восторженно пискнул у меня в голове Шишок, который, конечно же, подслушивал. — Хозяйка, ты слышала? Ты — самое главное оружие! А я, получается, твой личный патрон! Самый главный и убойный! Или нет, я — прицел! Точно, я — гениальный самонаводящийся прицел! Без меня ты ни в кого не попадёшь! Так, старуха, а где тут у вас зарплату выдают за вредность и особую стратегическую важность? И желательно орешками!»

Я посмотрела на Ягу, на огонь в печи, на кота, который безмятежно спал у меня под боком. И впервые за долгое время я почувствовала не страх, а что-то другое. Странную, холодную, но очень пьянящую решимость.

— Что я должна делать? — спросила я.

Яга улыбнулась.

— Для начала — допить чай. А потом — будем учиться. По-настоящему. Хватит с тебя детских игрушек вроде амулетов и припарок. Пришло время для серьёзной магии.





Глава 26


Обратная дорога оказалась совсем не такой, как в тот раз, когда я сломя голову неслась прочь от избушки Яги, сверкая пятками. Тогда лес казался мне огромным зубастым чудищем, которое только и ждало, чтобы меня сжевать. А теперь… теперь всё было по-другому. Лес будто узнал меня и стал какой-то… свойский. Берёзки приветливо махали мне ветками-косичками, а старые дубы-колдуны не страшно скрипели, а будто по-доброму кряхтели, мол, проходи, не задерживайся. Ветер-проказник больше не выл жутко, а шептал на ухо всякие небылицы и лесные сплетни: какая сорока у кого блестяшку утащила и где самый сладкий малинник. Я впервые почувствовала себя не чужой здесь, не какой-то ошибкой природы, а маленькой, но важной частью этого огромного, живого мира.

В ушах до сих пор звучали слова Яги, сказанные на прощание: «Сила не в словах заклинания, а в том, кто их говорит. Не забудь, кто ты есть, деточка, и никакая железяка тебя не одолеет». Легко ей говорить, сидя в своей избушке на курьих ножках!

Я шагала по тропинке, а на плече у меня, как обычно, восседал Шишок. Мой колючий друг был на удивление тихим и задумчивым. Видимо, он всё ещё переваривал не только целую гору пирожков с капустой, которые Яга дала нам с собой, но и ту кучу новостей, что свалилась на наши головы.

— Целая армия, — наконец пропищал он так тоненько, что его голосок чуть не унёс ветер. — Армия этих ходячих консервных банок. И в придачу один очень злой и ненастоящий князь. Если прикинуть наши шансы, хозяйка, то получается не очень-то радужная картина.

— Это с каких же пор ты в математику ударился? — усмехнулась я и почесала его за шершавым бочком.

— С тех самых, как понял, что моё уютное и сытое будущее оказалось под большой угрозой! — возмутился он, но уже без привычного задора. — Я тут посчитал на своих веточках. Если вспомнить наши прошлые драки, то на каждого из нас приходится… ну, очень много их. Прямо пугающе много.

Я остановилась и присела на поваленное дерево, покрытое мягким зелёным мхом. Солнечные зайчики плясали на траве, пробиваясь сквозь густые кроны. Я осторожно сняла Шишка с плеча, усадила на коленку и заглянула в его маленькие чёрные глазки, похожие на бусинки.

— Ты что, боишься? — тихо-тихо спросила я.

Он тут же нахохлился, распушил свои чешуйки, стараясь выглядеть как можно храбрее. — Боюсь? Я? Блистательный и отважный… ну ладно, да. Есть немного. А может, и не немного. Они же огромные, бездушные и совершенно не ценят моего тонкого юмора! А ещё у них в карманах наверняка нет орешков. Вообще никаких плюсов!

Я не выдержала и рассмеялась. Так громко и искренне, как не смеялась уже очень давно. — Я тоже боюсь, — призналась я, когда отсмеялась. — Если честно, я просто в ужасе. Я понятия не имею, что мне делать, Шишок. Я же не какая-нибудь былинная героиня. Я просто… я. Обычная девчонка, которая умудрилась вляпаться в историю по уши.

— Не-а, — вдруг серьёзно сказал он, и в его голоске появилась сталь. — Ты не просто «ты». Ты — это мы! Мы с тобой — команда! Самая лучшая! У тебя есть твоя эта… магия непонятная. А у меня — мой гениальный ум стратега! И ещё я очень люблю сладкое, а это отличная мотивация для победы.

Я посмотрела на это маленькое чудо-юдо, на ожившую сосновую шишку, которая стала моим лучшим другом и самым строгим критиком. Он был со мной с самого начала этого безумия. Видел меня и напуганной, и ревущей в три ручья, и совершенно растерянной. И ни разу не сбежал. Только ворчал, требовал еды и упрямо сидел на плече.

— Ты прав, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тёплый комок. — Мы — команда.

— А то! — гордо пискнул он, выпятив свою колючую грудь. — Девчонка, которая болтает с шишками, и шишка, которая ей отвечает. Да они от удивления сами развалятся!

Я аккуратно вернула его на плечо. Его привычная колючая тяжесть почему-то придала мне сил. Страх никуда не делся, но он перестал быть ледяным и жутким. Теперь он был просто тенью где-то в уголке души. А тени, как известно, боятся света.

Когда вдалеке показались соломенные крыши родного Вересково, моё сердце не сжалось от страха, как раньше. Наоборот. Я возвращалась туда, где опасно, где люди меня боятся, где меня ждёт битва, которую я не просила. Но я возвращалась домой. К тихой улыбке травницы Аглаи, к крепкому плечу кузнеца Фёдора и даже к вечно надоедливому, но почему-то своему Дмитрию.

— Ну что, хозяйка, — довольно пропыхтел Шишок, устраиваясь поудобнее у меня на шее. — Кажется, наше незапланированное путешествие закончилось. Пора идти начищать железные самовары.

Я улыбнулась. — Пора домой.

И впервые за долгое время я действительно так думала.



***



Возвращение в Вересково ощущалось так, будто я вернулась в дом своего детства, где точно знала, что под кроватью живёт голодный и очень злой монстр. Снаружи, вроде бы, ничего не изменилось: всё те же покосившиеся домишки с резными ставнями, та же разбитая дорога, превратившаяся после дождей в грязное месиво, тот же родной запах печного дыма, свежего хлеба и, чего уж там, навоза. Но что-то неуловимо поменялось в самом воздухе. Он стал густым и тягучим, словно кисель, и был насквозь пропитан страхом, липким, как паутина.

Раньше, завидев меня, местные начинали шушукаться за спиной, теперь же они просто молча опускали глаза и торопились юркнуть в свои дома. Будто я не просто ведьма, а ходячая чума. Даже вездесущие механические соколы, эти назойливые железные птички князя, куда-то подевались. И эта звенящая тишина в небе пугала куда больше, чем их привычное безмолвное патрулирование.

— Что-то тут неладно, — пропищал Шишок, который сейчас изо всех сил цеплялся за воротник моего плаща. — Слишком тихо. Прямо как перед грозой. Или перед тем, как хозяйка таверны объявляет, что бесплатная выпивка кончилась. И то, и другое — предвестники катастрофы вселенского масштаба!

Мы почти дошли до нашей маленькой лавки, как из-за угла, словно ошпаренный, вылетел Дмитрий. Он был бледен, как полотно, его дорогой дорожный кофтан был забрызган грязью с ног до головы, а обычно идеальная причёска напоминала воронье гнездо после урагана.

— Ната! Слава всем богам, ты вернулась! — выдохнул он, сграбастав меня за руку. Его ладонь была ледяной и липкой от пота. — Я уж думал, всё, не успею!

— Что стряслось, Дмитрий? — спросила я, чувствуя, как сердце испуганно ёкнуло и пропустило удар. — Ты на себя не похож. Что, в столице все зеркала разом разбились?

— Хуже, Ната, намного хуже! — он панически огляделся по сторонам, словно боялся, что нас подслушивают даже заборы, и потащил меня в ближайший проулок. — Я прямиком из столицы. Новости такие, что хуже не придумаешь. Наш обожаемый Железный Князь, кажется, окончательно с катушек съехал.

Он судорожно вздохнул, пытаясь унять дрожь в голосе, но получалось у него так себе.

— Он издал новый указ. Официальный, с печатью! Вся магия теперь вне закона.

— Вне закона? — я удивлённо вскинула бровь. — Это как получается? Хотя, зная нашего князя…

— А вот так! — горько усмехнулся Дмитрий. — Любое колдовство, знахарство, общение с духами, заговоры на удачу и даже приворотные зелья, которые не были одобрены лично им и его механической академией, теперь считаются государственной изменой. Понимаешь? Это, Ната, объявление войны. Самая настоящая, открытая охота на ведьм. На таких, как травница Аглая. На таких, как ты.

«Охота на ведьм? — панически запищал у меня в голове Шишок. — Это что-то вроде охоты на уток? Только вместо уток — мы, а вместо ружья — большой-большой костёр? Хозяйка, мне это решительно не нравится! Категорически! Срочно пакуй чемоданы! То есть, меня. Пакуй меня в самый дальний мешок с картошкой и делай вид, что ты просто мешок с картошкой!»

— Но и это ещё не самое страшное, — продолжал Дмитрий, и его глаза потемнели от ужаса. — Для исполнения указа, для «очищения земель от скверны старой магии», как-то там по красивому написано, он посылает по городам и весям своих цепных псов. Инквизиторов.

— Инквизиторов? — это словечко было мне знакомо из прошлой жизни, и от него по спине пробежал неприятный холодок. Звучало оно совсем не дружелюбно.

— Фанатиков, преданных ему до мозга костей, — кивнул Дмитрий. — Людей, которые видят чёрную магию в каждом скрипучем дереве и в каждом косом взгляде. И один из них, самый известный своей жестокостью и беспощадностью, некто Малюта, едет сюда. В наше Вересково. И едет он специально за тобой.

Мир вокруг меня качнулся, а в ушах зазвенело. Всё. Кажется, игра в прятки закончилась. Монстр не просто вылез из-под кровати. Он уже выламывал мою дверь.

— Он будет здесь через пару-тройку дней, — с отчаянием в голосе прошептал Дмитрий. — Ната, ты просто не понимаешь! Этот Малюта — он не человек, он машина для убийств! С ним нельзя договориться! Его нельзя подкупить или обмануть! Он не Алёша Попович, который испугается и сбежит при виде твоих фокусов. Он сам — ходячий ужас. Он будет пытать, жечь, убивать, пока не искоренит всё, что ему покажется неправильным.

Он снова вцепился в мои руки, и его пальцы больно сжали мои плечи.

— Уезжай со мной! Прямо сейчас! Пока ещё есть время! Мы уедем в столицу, я спрячу тебя в своём доме, найду покровителей! Здесь тебе конец, ты слышишь меня? Конец!

Я смотрела в его испуганные, мечущиеся глаза. Он был прав. Бежать. Это был самый логичный, самый правильный и, безусловно, самый безопасный выход. Спрятаться в его «золотой клетке», переждать бурю, пока всё не уляжется.

Но потом я вспомнила тёплые руки Аглаи, что обнимали меня, когда мне было страшно, молчаливую преданность охотника Фёдора, благодарные глаза спасённой от лихорадки девочки, даже ворчливого, но такого родного Шишка. Это был мой новый мир. Мой новый дом. И я не собиралась отдавать его без боя какому-то заезжему фанатику.

— Нет, Дмитрий, — тихо, но на удивление твёрдо сказала я, высвобождая свои руки из его хватки. — Я не побегу.

— Ты с ума сошла! — он посмотрел на меня, как на сумасшедшую. — Это же чистое самоубийство!

— Может быть, — я посмотрела ему прямо в глаза, и, к своему удивлению, не почувствовала ни капли страха. Только холодную, звенящую ярость и какое-то весёлое упрямство. — Но если уж мне суждено сгореть на костре, то я постараюсь, чтобы от этого костра загорелся весь его хвалёный железный курятник.

Я развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, оставив его одного стоять посреди грязного проулка с открытым ртом. Я шла к нашей лавке, к своему дому. И я точно знала, что иду навстречу своей судьбе.

Инквизитор едет. Ну что ж. Будем встречать. Хлебом-солью и парочкой неприятных сюрпризов.

«Хозяйка, ты окончательно рехнулась, — обречённо простонал у меня в голове Шишок. — Ну всё, прощайте, мои любимые орешки! Прощай, спокойная и сытая жизнь! Здравствуй, весёлая компания из дядьки с факелом и очень-очень горячего костра. Искренне надеюсь, что перед сожжением они хотя бы покормят. В последний раз. Желательно чем-нибудь вкусненьким».





Глава 27


Два дня наше сонное Вересково гудело, как растревоженный улей в ожидании казни. Воздух так наэлектризовался, что, казалось, чиркни спичкой — и всё полыхнёт синим пламенем. Люди почти не высовывались из домов, а если и приходилось бежать к колодцу за водой, то делали это с такой опаской, будто за каждым забором их поджидал тот самый страшный Малюта, чтобы утащить в свои подвалы. Даже деревенские собаки поджали хвосты и попрятались по конурам. Деревня превратилась в один большой испуганный комок, который ждал, когда же на него обрушится кара небесная.

Я, если честно, тоже была не в своей тарелке. Сон покинул меня, заменённый нервной дрожью от каждого скрипа половицы. Моим основным рационом стал успокоительный отвар знахарки Аглаи. На вкус он напоминал заваренные портянки старого солдата, но, как ни странно, немного отпускало. Фёдор, мой молчаливый телохранитель, так и не сдвинулся с крыльца моей лавки, превратившись в его неотъемлемую, очень хмурую и надёжную часть. Он без устали точил свой огромный топор, перебирал стрелы и буравил взглядом единственную дорогу, что вела к нам из города.

— Хозяйка, а может, он передумал? — с отчаянной надеждой пропищал у меня в голове Шишок. Мой фамильяр от стресса совершенно потерял аппетит, что было на него совсем не похоже, и теперь просто висел у меня на плече, изображая колючий комок вселенской скорби. — Может, он по дороге в овраг свалился? Или его волками заело? А может, он просто карту вверх ногами держал и уехал в другую сторону? Я слышал, у этих инквизиторов топографический кретинизм — профессиональное заболевание!

— Даже не надейся, — мысленно ответила я, тяжело вздыхая. — Такие, как он, в овраги не падают. Они их для других роют.

И он, конечно же, приехал. На исходе третьего дня.

Мы сначала его не увидели, а услышали. Но это был не бряцающий лязг доспехов и не разудалый конский топот. Это была тишина. Гробовая, давящая, от которой закладывало уши. Такая тишина бывает только перед самой жуткой грозой. Селяне, почуяв неладное, начали робко выглядывать из-за занавесок, а потом, осмелев, и на улицу высыпали. Все нутром чуяли — началось.

На центральную площадь, прямиком к клетке, где сидела моя пленённая механическая лиса, выехал одинокий всадник. И вся деревня, как один человек, дружно выдохнула: «Мать честная…».

Это был не Малюта.

И это был не мрачный палач в чёрном, с капюшоном до самого носа. На вороном коне, который под ним казался игрушечным пони, сидел… Илья Муромец. Самый настоящий, былинный.

Я его тут же узнала, хоть до этого и видела лишь на картинках в книжках из своей прошлой жизни. Огромный, как скала, в простой, но крепкой кольчуге, повидавшей не одну сотню битв. На голове — старый, весь в отметинах от ударов шлем, из-под которого выбивались густые чёрные волосы, тронутые сединой. Никакого пафоса, никакой позолоты. Только сталь, время и шрамы. А лицо… Лицо у него было спокойное и усталое, как у медведя, который только что проснулся после долгой зимы. Морщины изрезали его, как овраги — землю, но во взгляде чувствовалась такая несокрушимая мощь, что коленки сами собой подгибались.

Он был совсем не похож на смазливого Алёшу Поповича, этого самовлюблённого франта. Он был настоящим. И от этого по спине бежал уже не просто холодок, а целый табун ледяных мурашек.

— Ой, мамочки… — просипел Шишок мне на ухо, вцепившись в мою рубаху всеми своими иголками так, что я зашипела. — Вот это… мужчина. Хозяйка, кажется, у нас наметились неприятности. Большие. Очень-очень большие. Размером примерно с этого дяденьку.

Богатырь не спеша слез с коня. Двигался он медленно, основательно, словно каждый его шаг весил пуд. Он даже не взглянул на толпу, которая расступалась перед ним, как река перед скалой. Он подошёл прямиком к клетке с лисой. Долго, очень долго смотрел на неё, а потом протянул свою ручищу, размером с две моих, и провёл пальцем по металлическому боку.

— Железо, — сказал он глухо, будто со дна бочки. Голос его прокатился по площади, и все вздрогнули. — Мёртвое железо.

Потом он повернулся к нам, к застывшей в немом ужасе толпе. Взгляд у него был тяжёлый, как мельничный жёрнов, но злым он не был. В нём читалась лишь бесконечная усталость и железобетонная уверенность в собственной правоте.

— Я прислан сюда князем Глебом, — произнёс он, и каждое слово было весомым, как булыжник. — Чтобы избавить эту землю от скверны. От колдовства, что калечит души и искажает наш мир.

Он говорил не как судья или палач. Он говорил, как лекарь, который пришёл удалить больную опухоль. Он свято верил в то, что делает правое дело. Верил, что служит своему князю и спасает нас, дураков, от нас самих.

— До меня дошли слухи, что в вашей деревне поселилась ведьма, — продолжил он, и его спокойный взгляд начал медленно сканировать толпу, останавливаясь на каждом лице. — Ведьма, что балуется с железными игрушками, отнимает у смерти тех, кому пора на покой, и смущает умы простых людей.

Толпа испуганно загудела, люди начали коситься друг на друга, а кое-кто, особо смелый, даже незаметно ткнул пальцем в сторону моей лавки. Спасибо, добрый люди.

— Я не ищу виноватых, — его голос стал ещё твёрже, не оставляя сомнений. — Я ищу истину. И я её найду. Пусть та, о ком говорят, выйдет сама. Я обещаю ей справедливый суд. По закону княжескому и по совести богатырской.

Он замолчал. В наступившей тишине кто-то из детей не выдержал и испуганно заплакал.

Я стояла, зажатая в толпе, рядом с Фёдором, который сжал кулаки до белых костяшек, и чувствовала, как ноги превращаются в вату. Ну всё. Приехали. Против такого врага не помогут ни мои отвары, ни хитроумные механизмы, ни даже моя «дикая сила». Как, скажите на милость, бороться с человеком, который искренне считает себя воплощением добра? Как победить ходячую легенду?

Он не был злодеем из сказки. Он был солдатом. Честным, прямым и абсолютно убеждённым в своей правоте. И именно это делало его самым страшным противником, какого только можно было вообразить.



***



На площади стало так тихо. Только что люди испуганно шептались, а теперь боялись даже вздохнуть. Посреди этого замершего моря людей стоял Илья Муромец. Огромный, спокойный, словно скала, он медленно обводил толпу тяжёлым взглядом. Он не то чтобы кого-то искал, нет. Он просто ждал. И от этого его молчаливого ожидания мороз шёл по коже похлеще любой угрозы.

— Я не выйду, — прошептала я, судорожно вцепившись в рукав Фёдора. Мои ладони вспотели, а сердце колотилось где-то в горле. — Он же… он же меня на месте в уголёк превратит одним взглядом!

— Не превратит, — так же тихо ответил охотник, не отрывая взгляда от богатыря. — Он не из таких. Он сначала будет судить по закону. А это, знаешь ли, ещё хуже бывает.

Но моего решения никто и не спрашивал. Илья, видимо, устав ждать, пока совесть в ком-то проснётся, двинулся вперёд. Медленно, но так неотвратимо, что я поняла — он идёт к нам. Прямиком к нашей травной лавке. Толпа тут же почтительно расступилась, образуя для него широкий коридор. Фёдор сделал шаг вперёд, пытаясь загородить меня своей широкой спиной, его рука сама собой легла на рукоять верного топора.

— Не надо, — остановила я его, дёрнув за рукав. — Силой тут ничего не решишь. Только хуже сделаешь.

Богатырь подошёл к нашему крыльцу и остановился. Его взгляд упёрся в Фёдора. Два воина, два защитника, два совершенно разных мира сошлись в одном безмолвном поединке взглядов.

— Отойди, добрый молодец, — спокойно, без капли злости или угрозы, произнёс Илья. Голос у него был низкий и гулкий, как колокол. — Не мешай правосудию свершиться.

— Она не ведьма, — глухо, но твёрдо ответил Фёдор. — Она людям помогает.

— Это решать не тебе и не мне, — с тяжёлым вздохом ответил богатырь. — А закону. Так что отойди. Не хочу я кровь понапрасну проливать.

Он не кричал, не угрожал, но в его голосе звучала такая древняя и несокрушимая мощь, что Фёдор, скрипнув зубами, всё же медленно отступил в сторону. Илья коротко кивнул ему, словно отдавая дань уважения за смелость, и шагнул через порог в нашу лавку.

Внутри было тихо и густо пахло сушёными травами. Аглая стояла за прилавком, прямая и гордая, как царица. В её глазах не было и тени страха, только холодное достоинство. Я же, наоборот, съёжилась за её спиной, чувствуя себя нашкодившим щенком, которого сейчас будут тыкать носом.

«Ну всё, приплыли, — раздался в моей голове панический писк Шишка. — Сейчас будет обыск с пристрастием! Хозяйка, быстро прячь меня! Вон в тот мешок с мукой! И скажи, что я — булочка! Очень чёрствая и совсем невкусная булочка! И вообще, у меня алиби — я весь день спал, свидетели есть!»

Но Илья не стал ничего крушить или переворачивать. Он медленно, с каким-то хозяйским видом, обошёл нашу скромную лавку. Его внимательный взгляд скользил по полкам, задерживаясь то на пучках трав, то на склянках с отварами, то на старых книгах в потёртых кожаных переплётах.

— Аглая, дочь Светозара, — негромко произнёс он, и я поняла, что он знает о ней всё, что нужно. — Давно я не видел таких запасов. Всё по старым правилам хранишь. Корешок к корешку, травка к травке.

— Как учили, так и храню, — сдержанно, не без гордости, ответила Аглая.

— Учили-то правильно, спору нет, — кивнул богатырь. — Да только времена нынче другие пошли. То, что раньше лечило, теперь, как говорят, калечит.

Он подошёл к столу, за которым обычно работала я, и взял в руки один из моих амулетов-невидимок. Повертел его в своих огромных, как медвежьи лапы, руках.

— А это что за узелки чудные? Не по-нашему плетёные.

— Обереги, — пискнула я, выглядывая из-за спины Аглаи. — От дурного глаза… и прочих напастей.

— От дурного глаза, значит, — хмыкнул он, и в его глазах промелькнула тень усмешки. — А от княжеского указа уберечь смогут?

Он положил амулет на место и продолжил осмотр. Он не рылся, не швырял вещи. Он действовал методично и неотвратимо, как сама судьба. Открывал каждую баночку, нюхал каждый порошок. Некоторые травы он, кажется, узнавал и даже одобрительно кивал.

— Ромашка… Это дело доброе. От живота помогает. А это что? Зверобой? Тоже вещь полезная, тоску гонит и сон крепкий дарит.

Но потом его взгляд упал на полку, где стояли мои, так сказать, «авторские» зелья. Он взял склянку с остатками зелья ржавчины. Открыл, осторожно понюхал и нахмурился.

— А это что за отрава? Пахнет болотом и мёртвым железом.

— От хвори железной, — тут же нашлась Аглая. — Нынче такая по лесу ходит, скот губит.

Илья долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на меня. Он ничего не сказал, но я поняла — не поверил ни единому слову. Он поставил склянку на место и взял в руки одну из книг, которую я пыталась изучать. Древний фолиант, который мне дала Аглая. Он с трудом, по слогам, начал читать непонятные руны.

— «Сила земли, сила воды…» — бормотал он себе под нос. — Всё по-старому. По-дедовски.

Он перелистал ещё несколько страниц и с шумом захлопнул книгу, подняв в воздух облачко пыли.

— Тёмной магией тут и не пахнет. Обычное деревенское знахарство. Запрещённое, да. Но не злое.

У меня внутри что-то робко пискнуло. Надежда. Маленькая, слабенькая, но такая желанная. Неужели пронесло?

Но Илья повернулся ко мне. И его взгляд стал таким тяжёлым, что я снова инстинктивно вжалась в Аглаю.

— А вот с тобой, девица, всё не так просто.

Он подошёл ко мне почти вплотную. От него пахло дорогой, пылью и чем-то ещё — силой. Настоящей, древней, от которой по спине бежали мурашки.

— Старосту от смерти спасла. Но не травами. Железных тварей остановила. Но не заговором. Я говорил со свидетелями. Они видели свет. Яркий, золотой. Такой свет не от ромашки бывает.

Он замолчал, глядя на меня в упор. Ждал ответа. А что я могла ему сказать? Правду?

— Я… я не знаю, — пролепетала я, чувствуя, как краснеют щёки. — Оно как-то само получилось.

— Само, значит, — он снова хмыкнул. — Что ж. Раз само, то и проверим.

Он отошёл на середину комнаты и снова обвёл её взглядом. Его глаза остановились на старом, треснувшем глиняном горшке, в котором Аглая держала букетик сухих васильков.

— Вот тебе моя проверка, целительница. Если твоя сила от света, ты докажешь это. А если от тьмы — она сама себя и выдаст.

Он указал своей огромной рукой на несчастный горшок.

— Собери его. Силой своей. Не прикасаясь. Чтобы стал он снова целым, как в тот день, когда его из глины слепили. А потом наполни его водой. Чистой, родниковой. И чтобы в той воде вырос цветок. Живой.

Я уставилась на него, как на сумасшедшего. Что?! Собрать разбитый горшок? Силой мысли? Да я стакан-то посинить не смогла, а тут такое!

— Но… это же невозможно! — вырвалось у меня.

— Для тёмной магии — да, — спокойно, как о погоде, ответил Илья. — Тьма умеет только разрушать. Ломать, убивать, портить. А вот свет… свет умеет творить. Созидать. Исцелять не только живое, но и мёртвое. Если в тебе есть хоть искра божья, ты справишься. А если нет…

Он не договорил, но я и так всё поняла. Это был не просто тест. Это был приговор. И у меня не было ни единого шанса его исполнить.

«Ну всё, хозяйка, это финиш, — обречённо простонал у меня в голове Шишок. — Приехали. Горшок он захотел! Цветочек! Может, ему ещё спеть и сплясать? Я же говорил, надо было бежать! А теперь что? Будем тут стоять и глупо хлопать глазами, пока он топор свой точить не начнёт? Хотя… погоди-ка… А если попробовать? Вдруг получится? Хуже-то уже точно не будет, верно? Терять-то нам всё равно нечего!»





Глава 28


Я стояла, как громом поражённая, и тупо смотрела на треснувший горшок. В голове гудел белый шум. Собрать. Наполнить. Вырастить. Да он, наверное, издевается! Это же не просто невозможно, это какая-то злая, изощрённая насмешка. Я чувствовала, как по щекам начинают ползти горячие, злые слёзы бессилия. Ну всё, допрыгалась, ведьма-самоучка. Сейчас этот ходячий памятник самому себе поймёт, что я — пустышка, и пустит меня на растопку для своей походной бани. А может, и того хуже.

Илья Муромец стоял посреди лавки, скрестив на могучей груди руки, и ждал. Он был спокоен, как скала, и от этого его спокойствия становилось ещё страшнее. Он не торопил, не угрожал, даже бровью не вёл. Он просто дал мне верёвку и мыло и теперь терпеливо ждал, когда я сама намылю верёвку и сделаю всё остальное. От его молчаливого ожидания по спине бежали мурашки.

« Так, хозяйка, без паники! — раздался в моей голове отчаянный писк Шишка. — Главное — не показывать ему, что мы в полной, просто тотальной панике! Делай умное лицо! Сосредоточенное! Будто ты сейчас как соберёшь этот горшок, как наполнишь, как вырастишь! А сама думай! Думай, как мы будем отсюда драпать! Может, подкоп сделаем? Или притворимся мёртвыми? Я умею очень убедительно притворяться мёртвой шишкой! Хочешь, покажу?»

Я сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Но вместо того, чтобы думать о горшке, я вдруг посмотрела на Илью. На его начищенные до блеска сапоги, на дорогие перчатки из толстой кожи, которые он снял и небрежно бросил на лавку. И в моей голове, вместо паники, вдруг родилась совершенно дикая, абсурдная и до колик смешная мысль. А что, если…

«Шишок, — мысленно позвала я, стараясь, чтобы мой внутренний голос не дрожал от предвкушения. — У меня есть идея получше. План „Б“. Точнее, план „Ш“, в твою честь.»

«В мою честь? — тут же оживился фамильяр. — Одобряю! Что делать надо? Станцевать? Спеть? Рассказать ему смешной анекдот про двух червяков? Я как раз новый выучил!»

«Почти, — хитро улыбнулась я. — Видишь перчатки на лавке? Сделай так, чтобы одной там не стало.»

Шишок на мгновение замер, осмысливая гениальность и одновременно наглость моего плана. А потом его глазки-бусинки азартно блеснули.

«Хозяйка, да ты гений! Злой, коварный, но гений! Это будет мой звёздный час! За такую работу с тебя не просто орешек, а целый мешок! И личная благодарность в письменном виде!»

И он приступил к исполнению. Пока я, для отвода глаз, делала вид, что вхожу в глубокий магический транс — медленно дышала, закатывала глаза и что-то там бормотала себе под нос, — мой маленький диверсант бесшумной тенью соскользнул с моего плеча. Он, как заправский воришка, подкрался к лавке и, ухватившись за край перчатки, начал потихоньку стаскивать её на пол. Это было то ещё зрелище: крохотная шишка против огромной кожаной перчатки. Но он справился.

Илья, который до этого буравил меня своим тяжёлым взглядом, вдруг нахмурился. Он обвёл лавку рассеянным взглядом, будто что-то искал. Потом его взгляд упал на лавку, где лежала одна-единственная перчатка. Он снова нахмурился, подошёл, поднял её, повертел в руках, заглянул под лавку. Второй перчатки нигде не было.

— Странно, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе прозвучало лёгкое недоумение. — Только что ведь здесь была.

Он почесал в затылке, огляделся ещё раз, проверил карманы и, так ничего и не найдя, снова уставился на меня, пытаясь вернуть себе грозный и суровый вид. Но получалось уже не очень. В его глазах плескалось недоумение.

Я же, едва сдерживая смех, перешла ко второй фазе нашего плана.

«Шишок, — мысленно скомандовала я. — Видишь его нос? Сделай так, чтобы ему очень-очень захотелось чихнуть.»

«Будет исполнено, мой генерал! — радостно пискнул фамильяр. Он где-то раздобыл длинную соломинку и теперь, как заправский снайпер, подкрадывался к богатырю сзади. — Операция „Щекотка“ начинается!»

Илья стоял, как истукан, а я продолжала свой спектакль: пассы руками, глубокомысленное мычание. И тут его нос предательски дёрнулся. Раз. Другой. Он попытался сдержаться, нахмурил брови ещё сильнее, но природа взяла своё.

— Кхм… Апчхи! — оглушительно чихнул богатырь, да так, что с потолка посыпалась пыль. Он смущённо вытер нос рукавом кольчуги и снова попытался сделать суровое лицо. Но не тут-то было. Шишок вошёл в раж.

— Апчхи! Апчхи! АПЧХИ!

Могучий воин, герой былин, защитник земли русской, стоял посреди нашей лавки и чихал, как самый обычный простуженный мужик. Беспрерывно, со слезами на глазах и совершенно по-дурацки.

Я уже не могла сдерживаться. Я отвернулась, прикусив губу до крови, чтобы не расхохотаться в голос. Аглая, стоявшая в углу, тоже тряслась от беззвучного смеха, прикрыв рот передником.

Наконец, приступ чихания отпустил. Илья, красный, как варёный рак, и ужасно смущённый, вытер выступившие слёзы и злобно посмотрел по сторонам, пытаясь понять, что за напасть на него нашла.

— Пыль у вас тут, — проворчал он, чтобы хоть как-то сохранить лицо. — Дышать нечем.

И он решил пройтись по комнате, видимо, чтобы проветриться. И это была его роковая ошибка.

«Шишок, фаза третья! Финальная!» — мысленно скомандовала я.

«Есть, мой повелитель! — донеслось из-под лавки. — Операция „Веник возмездия“ в действии!»

Мой маленький проказник, который всё это время не сидел без дела, умудрился вытащить на середину комнаты старый веник, которым Аглая подметала пол. Илья, погружённый в свои мысли о странной пыли и пропавшей перчатке, его, конечно же, не заметил. Он сделал широкий шаг и… со всего маху наступил на него.

Дальнейшее было похоже на сцену из дешёвой комедии. Нога богатыря поехала, он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но было поздно. С грохотом, от которого, наверное, в соседней деревне проснулись все куры, защитник земли русской растянулся на полу во весь свой исполинский рост.

В наступившей тишине было слышно только, как где-то под лавкой кто-то очень тоненько и злорадно хихикает.

Илья лежал на полу, раскинув руки и ноги, и смотрел в потолок с таким выражением, будто он только что в одиночку сразился с целой армией, проиграл и теперь совершенно не понимает, как это произошло. Его грозный вид, его несокрушимая уверенность, его аура былинного героя — всё это испарилось без следа. Передо мной на полу лежал просто большой, очень удивлённый и до смешного нелепый мужик.

Он медленно, кряхтя, сел, потёр ушибленный затылок и уставился на веник-обидчик с таким недоумением, будто это был не веник, а какой-то хитрый вражеский лазутчик.

Я посмотрела на него, потом на треснувший горшок, который всё так же сиротливо стоял на столе. И вдруг поняла, что больше его не боюсь. Совсем. Этот грозный богатырь, оказывается, тоже может быть смешным и нелепым. И от этой мысли на душе стало как-то неожиданно легко и весело.



***



В наступившей мёртвой тишине, такой густой, что её можно было ножом резать, я отчётливо услышала, как за печкой громко икнул наш домовой Шишок. Кажется, после этого Илья принялся мелко-мелко креститься, бормоча что-то про святых угодников. Я же стояла, до боли прикусив нижнюю губу, и всеми силами своей души старалась не заржать в голос. Ну а что? Картина была — просто умереть не встать.

Былинный герой, гроза всех змеев Горынычей и соловьёв-разбойников, защитник земли русской, сидел на пыльном полу нашей скромной знахарской лавки. В его глазах плескалось такое вселенское недоумение, будто он только что увидел говорящую рыбу. А рядом с ним, как поверженное, но гордое знамя, валялся его главный враг на сегодня — мой старый, облезлый веник.

— Кхм-кхм, — наконец выдавил из себя богатырь, и его загорелое лицо стремительно залилось густым, свекольным румянцем. Он был похож на перезревший помидор.

Я поняла, что ещё секунда — и мой смех прорвёт плотину самообладания. Если я сейчас рассмеюсь, он меня точно на месте испепелит одним только взглядом. Собрав всю свою волю в кулак, я нацепила на лицо самое сострадательное выражение, на какое только была способна, и протянула ему руку помощи.

— Вы не ушиблись, Илья Муромец? Может, подорожник приложить?

Он смерил мою протянутую ладонь таким тяжёлым взглядом, будто я предлагала ему не помощь, а клубок ядовитых змей. Но выбора у него особо не было. Кряхтя, как старый несмазанный воз, он ухватился за мою руку и с трудом поднялся на ноги. Он был смущён, зол и совершенно сбит с толку. Вся его грозная аура, весь пафос непоколебимого судьи, с которым он ворвался ко мне пять минут назад, испарились без следа. Он старательно отряхнул свои широченные штаны, сердито пнул несчастный веник в дальний угол и снова попытался напустить на себя суровый вид. Но получалось, честно говоря, уже не очень. Взгляд был грозный, а уши пылали.

— Это… это всё испытание было, — пробормотал он, явно пытаясь спасти остатки своего пошатнувшегося авторитета. — Да. Проверка на прочность духа. И на чистоту в доме. Грязно у тебя.

Я еле сдержала улыбку и покорно кивнула. Ну да, конечно. Испытание веником. Новая былина родилась на моих глазах.

Он снова перевёл взгляд на треснувший горшок, который якобы доказывал мою ведьминскую сущность, потом снова на меня. В его взгляде уже не было прежней уверенности. Там плескалось недоумение и что-то ещё. Кажется, его идеально выстроенная картина мира, где есть только чёрное и белое, добро и зло, дала первую, но очень серьёзную трещину.

И тут, словно почувствовав, что гроза миновала, а грозный богатырь временно обезоружен, в лавку начали заходить люди. Но шли они не к нему, не к великому герою. Они, спотыкаясь и толкаясь, шли ко мне.

Первой вбежала молодая женщина, Матрёна, прижимая к груди истошно орущего младенца.

— Натушка, спаси, Христа ради! — взмолилась она, протягивая мне красный, сморщенный комочек. — Опять животик болит, всю ночь не спит, криком кричит! У меня уже сил никаких нет!

Я тут же забыла и про Илью, и про его дурацкие испытания. Я взяла малыша на руки, начала его легонько покачивать и ласково заговорила с ним. И, о чудо, он почти сразу перестал надрываться и с любопытством уставился на меня своими заплаканными глазками-бусинками.

— Укропная водичка не помогает? — спросила я у измученной матери.

— Давала, не берёт его, — всхлипнула та.

Я быстро смешала в ступке щепотку семян фенхеля и сушёной ромашки, залила тёплой водой из чайника, дала настояться минутку и пипеткой капнула несколько капель малышу в рот. Это было простое, старое, как мир, средство, которому меня научила ещё моя бабушка в прошлой жизни. Никакой магии.

Илья стоял в стороне и молча, во все глаза наблюдал. Он видел, как я, без всяких ведьминских заговоров и плясок с бубном, просто и умело помогаю ребёнку.

Следом за женщиной в лавку, громко кряхтя, ввалился старый дед Анисим, который вечно жаловался на ломоту в спине.

— Ната-целительница, душенька, сил моих больше нет! Спину ломит так, что ни согнуться, ни разогнуться! Словно кол вбили!

Я протянула ему глиняную баночку с согревающей мазью на пчелином яде, которую мы недавно сварили с моей наставницей Аглаей, и показала несколько простых упражнений на растяжку, которые когда-то подсмотрела в интернете.

— Делай так каждое утро, дедушка, не ленись, и спина болеть перестанет, — пообещала я.

Дед ушёл, низко кланяясь и обещая принести мне крынку свежего парного молока.

Потом прибежала девочка-подросток, лет тринадцати, которая обожгла руку кипятком, помогая матери. Я обработала ожог, наложила чистую повязку с заживляющей мазью из календулы. Потом заглянула соседка, тётя Даша, просто чтобы спросить, как правильно заваривать иван-чай, чтобы он был и вкусный, и полезный.

Илья Муромец всё это время стоял у стены, скрестив свои могучие руки на груди, и молчал. Он был невидимым зрителем на моём маленьком ежедневном представлении. Он видел, как люди идут ко мне. Не со страхом, не с ненавистью, а с надеждой и доверием. Они несли мне свои беды, свои болезни, свои маленькие житейские проблемы, и я помогала им, чем могла. Просто, безвозмездно, не требуя ничего взамен.

Он видел, как девочка с ожогом, уходя, робко протянула мне полевой цветок, ромашку. Видел, как старушка, которой я дала отвар от кашля, перекрестила меня на прощание.

Этот простой, будничный поток человеческого горя и моей скромной помощи никак не вязался с тем образом злой ведьмы, который ему нарисовали в столице. Ведьмы не лечат детей от колик. Ведьмы не учат стариков делать зарядку. Ведьм боятся и ненавидят, а не несут им в благодарность последний кусок хлеба или крынку молока.

Когда последний посетитель ушёл, и в лавке снова стало тихо, Илья медленно подошёл к прилавку. Он долго смотрел на меня, и в его глазах я видела настоящую бурю. Он был сбит с толку. Его мир, такой простой и понятный, где были только герои и злодеи, рушился прямо у него на глазах.

— Они… они тебя совсем не боятся, — глухо произнёс он, будто сам не веря своим словам.

— А чего меня бояться? — пожала я плечами. — Я же не кусаюсь. Чай, не волк.

— Но ты… ведьма, — он произнёс это слово уже не как обвинение, а как растерянный вопрос.

— Я — знахарка, — мягко поправила я его. — Я травы знаю, людям помогаю. Это всё, что я делаю.

Он снова посмотрел на треснувший горшок, потом на свои огромные, мозолистые руки, которые привыкли держать тяжёлый меч, а не разбираться в хитросплетениях человеческих душ и болячек.

— Мне… мне нужно подумать, — пробормотал он и, не говоря больше ни слова, резко развернулся и вышел из лавки.

Я подошла к окну и видела, как он остановился посреди рыночной площади. Он долго стоял, глядя то на небо, то на купола церкви, то на свои руки. Великий богатырь, честный и прямой воин, который всю жизнь без колебаний боролся со злом, впервые в жизни усомнился. Усомнился в своей миссии. В своих приказах. В том, что есть добро, а что — зло.

И тут я поняла, что сегодня выиграла свою первую битву. Я не исцелила его тело. Я посеяла в его душе семя сомнения. А сомнение — это первый шаг к тому, чтобы начать думать своей головой.





Глава 29


Я прилипла к оконному стеклу, вцепившись в холодный подоконник так, что пальцы побелели. Всё моё внимание было приковано к Илье Муромцу. Он застыл посреди площади, огромный и неподвижный, словно древний каменный идол, которого даже ветер боялся коснуться. Куда только подевалась вся его грозная богатырская уверенность? Передо мной стоял уже не герой из сказок, а просто очень большой и очень сильный мужчина, который выглядел донельзя растерянным. Будто у него почва из-под ног ушла. Его привычный мир, где всё было просто и понятно вдруг раскрасился в тысячи непонятных оттенков, и он, кажется, совсем не понимал, что ему теперь со всем этим делать.

«Ой, глянь, хозяйка, богатырь-то наш сдулся! — с ехидным восторгом пропищал у меня в голове Шишок. — У него, поди, в голове сейчас одна мысль крутится: „Ведьма не найдена, перезагрузите систему“. А давай, пока он думает, мы ему из-за шторки язык покажем? Он всё равно не заметит, точно тебе говорю!»

Я хотела было шикнуть на мелкого проказника, но тут заметила движение у крыльца нашей лавки. Фёдор. Он всё это время стоял там, в тени, хмурый и молчаливый, как обычно. Но теперь он перестал ждать. Медленно, но с такой упрямой неотвратимостью, с какой медведь идёт напролом через бурелом, он двинулся через площадь. Прямиком к Илье.

— Ой, мамочки, что он задумал? — вырвалось у меня испуганным шёпотом, а сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. — Фёдор, не надо!

Но он, конечно же, меня не слышал. Он шёл, и с каждым его шагом я всё отчётливее понимала — сейчас случится что-то страшное. Он не собирался нападать со спины или хитрить. Нет, он шёл бросить вызов. В открытую. Глядя прямо в глаза живой легенде, от одного имени которой у многих поджилки тряслись.

Илья, будто очнувшись от своих мыслей, медленно повернул голову, услышав тяжёлую поступь. И вот они сошлись посреди пустой площади, два каменных утёса. Один — прославленный герой, уставший от своей славы и разочарованный в собственной миссии. А второй — мой Фёдор, простой лесной охотник, который признавал только один закон — закон своего сердца.

— Я же сказал, не дам её в обиду, — глухо, но так отчётливо, что каждое слово эхом разнеслось в наступившей тишине, произнёс Фёдор. Он встал прямо перед богатырём. Да, он был ниже ростом, но в его взгляде горело столько несгибаемого упрямства, что, казалось, он и гору мог бы остановить, вздумай она покатиться на нашу лавку. — И тебе не дам.

Илья смотрел на него долго-долго. В его взгляде не было злости, скорее какая-то тяжёлая, почти отцовская печаль.

— Я вижу, ты хороший воин, — наконец сказал он, и голос его прозвучал устало. — И сердце у тебя правильное. Но ты идёшь против закона. Против воли самого князя.

— Мой закон — здесь, — Фёдор коротко мотнул головой в сторону нашего дома. — Она людям помогает, а не вредит. Детей от хвори лечит, старикам мази даёт. А ты пришёл с мечом туда, где нужен всего лишь лист подорожника.

Это были очень простые слова, но они, кажется, ранили Илью сильнее любого острого клинка. Потому что это была чистая правда. Та самая, которую он только что сам увидел.

— Ты же знаешь, что я не могу отступить, — с тяжёлым вздохом проговорил богатырь. — У меня приказ.

— И я не отступлю, — так же спокойно ответил Фёдор. Он даже не коснулся топора, что висел у него на поясе. Он просто стоял и смотрел. И в этом его гранитном спокойствии было куда больше угрозы, чем в любом воинственном крике. — Хочешь забрать её — попробуй сначала забрать меня.



***



Воздух на площади загустел, стал тяжёлым, как перед грозой. Я смотрела на них, на этих двух невероятных мужчин, готовых в любую секунду сойтись в смертельной схватке из-за меня, и почувствовала, как по щекам потекли горячие слёзы. Но я плакала не от страха. Я плакала от гордости. За него. За моего угрюмого, нелюдимого, но такого надёжного Фёдора, который без единого сомнения встал на пути у самой истории.

Илья ещё мгновение смотрел на него, на его упрямо сжатые губы, на руку, что так и не легла на топор, но была готова сделать это в любой миг. А потом случилось то, чего я никак не могла ожидать. Он отвёл взгляд. Первым.

— Мне нужно подумать, — глухо пробормотал он, и в его голосе я впервые услышала не сталь приказа, а простую человеческую усталость.

Он резко развернулся и, больше ни на кого не глядя, пошёл прочь. Его широкие шаги гулко отдавались в тишине, пока он не скрылся в доме старосты, где его определили на постой.

Фёдор так и остался стоять один посреди площади, провожая его долгим взглядом. Он не победил. Но он и не проиграл. Он просто показал, что есть сила, которая поважнее любого княжеского приказа. Сила верности и правды.

«Ничего себе! — восхищённо присвистнул у меня в голове Шишок, который, кажется, от напряжения даже дышать забыл. — Хозяйка, ты это видела?! Да наш хмурый дядька-то, оказывается, не просто медведь, а целый медведь-шатун! С таким не то что спорить, дышать рядом страшно! Он же сейчас эту ходячую былину одним только взглядом на запчасти разобрал! Я в полном восторге! Всё, официально заявляю: забудь про того павлина с его орешками! Этот — в сто раз круче! Срочно вносим его в список главных претендентов на почётную должность чесальщика моей спинки! Я требую!»

Я смотрела на широкую, надёжную спину Фёдора, и чувствовала, как в груди что-то тёплое и большое окончательно и бесповоротно перевернулось. Кажется, моё глупое сердце только что сделало свой главный выбор. И я была уверена, что он — единственно правильный.



***



Вечер окутал Вересково, и городок замер, словно мышка под веником. Никто не смел и лишний раз вздохнуть. Все ждали, что же будет дальше, после того как наш Фёдор сцепился с богатырём Ильёй Муромцем. Сам богатырь заперся в доме старосты и сидел там тише воды, ниже травы. Может, думу думал, а может, меч свой точил — кто его знает. От этой неизвестности по спинам бегали мурашки, да такие крупные, что впору было их собирать и солить на зиму.

Я же сидела в нашей маленькой лавке, которую теперь можно было назвать крепостью. Мои защитники были рядом. Фёдор, хмурый, как осенняя туча, подпирал плечом дверной косяк, готовый в любой миг дать отпор. Наставница моя, Аглая, делала вид, что перебирает лечебные травы, но я-то видела, как подрагивают её пальцы и как она то и дело бросает испуганные взгляды на дверь. А я… я просто сидела на лавке и старалась дышать ровно. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Получалось не очень. Сердце колотилось где-то в горле.

И тут дверь нашей лавки-крепости снова распахнулась. На пороге, сияя улыбкой, стоял Дмитрий. Фёдор дёрнулся, его рука сама потянулась к топору, что стоял у двери. Но купец лишь лениво махнул рукой.

— Убери свою железку, лесоруб, — бросил он, даже не посмотрев на Фёдора. — Сегодня воевать будем не топорами, а головой. Моей, разумеется.

Он подошёл ко мне так близко, что я почувствовала запах мёда и чего-то ещё. В его глазах плясали такие весёлые и хитрые бесенята, что я против воли засмотрелась. Ну до чего же хорош, разбойник!

— Не бойся, моя прекрасная ведьмочка, — он подмигнул мне так, будто мы с ним были старыми друзьями, которые затеяли весёлую шалость. — Помахать кулаками не получилось, значит придётся хитрить. Хитрость — это всегда красиво и изящно.

С этими словами он развернулся и, насвистывая какую-то весёлую мелодию, пошёл прямиком в таверну.

Таверна, где обычно стоял шум и гам, сегодня была пустой и тихой. Хозяин испуганно выглядывал из-за стойки. Лишь в самом дальнем и тёмном углу, за большим дубовым столом, сидел Илья Муромец. Он был один. Перед ним стояла кружка с квасом, к которой он даже не притронулся. Богатырь смотрел в неё так, будто на дне был написан ответ на самый главный вопрос в его жизни.

Дмитрий, не обращая внимания на перепуганного хозяина, широким шагом прошёл через всю таверну и без спроса плюхнулся на скамью напротив богатыря.

— Тяжела служба государева, а, воевода? — начал он так просто, будто они сто лет были знакомы.

Илья медленно, очень медленно поднял на него свои уставшие глаза. Взгляд у него был тяжёлый, как камень.

— Чего тебе надобно, купец? Пришёл посмеяться над чужим горем?

— Что ты, что ты, — мягко улыбнулся Дмитрий. — Совсем наоборот. Пришёл помочь. Вижу ведь, как душа твоя мается. Разрывается между приказом княжеским, который надо исполнить, и совестью богатырской, которая не велит.

Дмитрий неторопливо достал из-за пазухи старый свиток, перевязанный какой-то выцветшей тряпочкой, и положил его на стол. Свиток был из такого древнего и жёлтого пергамента, что, казалось, рассыплется от одного прикосновения.

— Я человек торговый, воевода. Постоянно с бумагами разными дело имею. Грамоты, указы, купчие. И вот, совершенно случайно, в одном старом монастыре наткнулся на одну очень любопытную бумагу.

Илья с недоверием посмотрел на свиток, но промолчал. Ждал, что будет дальше.

— Это указ, — Дмитрий понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Но не князя Глеба. А самого царя-батюшки. Ещё тех времён указ, когда он только-только на престол взошёл. Указ о потомственных знахарях и травниках.

Он аккуратно развернул пергамент. Буквы на нём и правда были старинные, витиеватые, местами почти стёрлись.

— Тут сказано, — Дмитрий стал водить пальцем по строчкам, делая вид, что с трудом разбирает письмена, потёртые от времени, — что некоторые знахарские роды, которые веками служили людям верой и правдой, находятся под личной защитой самого царя. И ни один местный князь, даже самый грозный, не имеет права им мешать. Потому что их дело — это не колдовство какое-то, а дар божий. И охраняется он законом царским, а не княжеским.

Илья нахмурился ещё сильнее, его густые брови сошлись на переносице, образовав суровую складку. Он протянул свою огромную ручищу, взял свиток и принялся его разглядывать. Грамоте он был не сильно обучен, но царскую печать отличить мог. А печать, хоть и почти стёрлась от времени, была очень похожа на настоящую.

— Род знахарки Аглаи, — как бы между прочим добавил Дмитрий, — как раз в этом списке есть. Чуть ли не первым записан.

Это была гениальная в своей простоте ложь. Дмитрий не стал спорить с приказом князя. Он просто нашёл закон постарше и поважнее. Закон самого царя. Он дал Илье то, что тому было нужно больше всего на свете — причину. Уважительную причину не исполнять приказ, который был ему не по душе.

— Откуда у тебя это? — глухо, не отрывая глаз от пергамента, спросил богатырь.

— Счастливая случайность, — развёл руками Дмитрий. — Говорю же, я человек торговый. Моя работа — искать и находить. Иногда нахожу редкие товары, а иногда — старые законы, о которых все давно забыли. Особенно те, кому выгодно было о них забыть.

Илья молчал. Он всё смотрел и смотрел на свиток, хмуря лоб. Он был солдат, привыкший исполнять приказы. Но он был и честным человеком, который уважал закон. А теперь перед ним лежало два закона, и один противоречил другому.

— Я оставлю это тебе, воевода, — Дмитрий поднялся. — Подумай. Ты человек мудрый, сам поймёшь, чей указ главнее — князя, который сегодня есть, а завтра нет, или царя, который навсегда.

Он поклонился и вышел из таверны, оставив Илью Муромца наедине со старым свитком и новыми надеждами.

Дмитрий вернулся в лавку с таким видом, будто только что провернул самую выгодную сделку в своей жизни. Он снова мне подмигнул и сел рядом, задорно рассказывая о случившимся в таверне.

«Вот это да! — восхищённо присвистнул у меня в голове Шишок. — Хозяйка, да этот твой нарядный павлин — не павлин вовсе! Он — лис! Хитрющий, умнющий лис! Я в полном восторге! Всё, решено! По вторникам, четвергам и субботам спинку мне чешет он! У него, наверное, и пальцы нежнее! И орешки он будет давать не простые, а кедровые! Я почти уверен! А по остальным дням — твой медведь. Ему тоже надо шанс дать. Я не жадный!»





Глава 30


Утро в нашем Вересково выдалось до смешного тихим. Знаете, такая тишина, когда не просто слышно, как у соседа за забором чихнула собака, а ты можешь с уверенностью сказать, что это была именно рыжая с белыми пятнышками, потому что у неё чих какой-то особенно интеллигентный. Вся деревня, казалось, играла в игру «кто первый скрипнет половицей — тот проиграл». Все затаили дыхание и ждали. Ждали, что надумает Илья Муромец, этот громадный богатырь, который свалился на нашу голову как снег в июле. Приехал судить и карать, а в итоге сам сел в лужу, да так крепко, что и неясно, как выбираться будет.

Я устроилась на крыльце нашей лавки, для уюта закутавшись в старый плащ Аглаи. Для пущей важности я делала вид, что с головой ушла в изучение большой мутной лужи, оставшейся от вчерашнего дождя. Рядом, словно верный волк, примостился Фёдор. Он молчал и сосредоточенно точил свой охотничий нож, но я-то знала, что все его уши и мысли там, у дома старосты. Аглая гремела посудой внутри, но и она прислушивалась к каждому шороху. Мы все сидели как на пороховой бочке, к которой кто-то уже поднёс зажжённый фитиль.

«Хозяйка, ну что там? Какие новости? — заверещал у меня в голове писклявый голосок Шишка. Он так нервничал в моём кармане, что, кажется, пытался съесть собственные чешуйки. — Вариант первый: нас казнят. Плохой вариант, очень плохой. Вариант второй: нас помилуют. Уже лучше, но скучно. Вариант третий, мой любимый: нас отправляют на исправительные работы! Представляешь, мыть полы в доме у пекаря! А там пирожки! С капустой, с грибами… Я уже разработал план эвакуации одного пирожка под кодовым названием „Шустрый Шишок“. Всё продумано! Главное, чтобы не заставили колодцы чистить, я воды боюсь…»

Его панические размышления прервал протяжный скрип. Дверь в доме старосты отворилась, и на крыльцо шагнул Илья. Без своей блестящей кольчуги, в простой белой рубахе с вышивкой по вороту, он выглядел ещё огромнее. И как-то… проще, человечнее. Он постоял с минуту, задрав голову к серому, затянутому тучами небу, а потом вздохнул. Да так тяжело, будто не воздух выдыхал, а целую гору с плеч скидывал. И пошёл прямо на площадь.

Деревенские, кто ещё осмеливался торчать на улице, тут же испарились, будто их ветром сдуло. Кто в дом шмыгнул, кто за поленницу спрятался. Но богатырь даже не посмотрел в их сторону. Его путь лежал к клетке, где под моросящим дождиком грустно ржавела механическая лиса — одна из причин всех наших бед. Он подошёл и положил свою ручищу, размером с две моих, на холодный металл.

— Железо… — сказал он так тихо, что я еле расслышала. — Бездушное, мёртвое железо. А там, — он кивнул в нашу сторону, — живое тепло. И как их судить по одному закону?

Он ещё немного постоял в раздумьях, а потом, словно приняв самое трудное в жизни решение, круто развернулся и зашагал к нашей лавке. Моё сердце пропустило удар, второй, а потом и вовсе ухнуло куда-то в район пяток. Всё, думаю, началось. Прощайте, пирожки Шишка.

Фёдор мгновенно подскочил, заслоняя меня своей широкой спиной. Его ладонь легла на рукоять топора, висевшего на поясе. Но Илья остановился в паре шагов, поднимая руки ладонями вперёд. Мол, мир, ребята.

— Не стоит, воин, — в его голосе слышалась такая вселенская усталость, что мне на миг стало его жаль. — Не будет сегодня крови.

Он смотрел не на хмурого Фёдора, а прямо на меня, через его плечо. И взгляд у него был уже не строгий, не судейский, а какой-то растерянный, как у заблудившегося в лесу ребёнка.

— Я уезжаю, девица.

Я не поверила своим ушам и осторожно выглянула из-за Фёдора.

— То есть как… уезжаете? Совсем?

— А что мне здесь делать? — он криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — Приехал судить ведьму, а нашёл девчонку, что лечит детишек травяными отварами да стариковские спины мазями натирает. Приехал зло карать, а увидел, как тебе последнее несут в благодарность. Приехал приказ княжий исполнить, а мне под нос суют другой указ, царский, ещё древнее вашего князя. Всё у вас тут в Вересково шиворот-навыворот. Где правда, где кривда — сам чёрт ногу сломит, не то что простой богатырь.

Он снова вздохнул, и мне показалось, что даже плечи его могучие поникли. Этот огромный, сильный, как медведь, человек всю жизнь делил мир на чёрное и белое, рубил зло направо и налево, не мучаясь сомнениями. А тут вдруг оказалось, что зло может носить личину добра, а добро — пахнуть колдовством.

— Я доложу князю всё как есть, — его голос снова обрёл твёрдость. — И про тебя расскажу, и про указ старого царя. Пусть его светлая голова решает, что с вами со всеми делать. Его слово — закон.

Он уже было повернулся, чтобы уйти, но замер, снова обернулся и впился в меня долгим, изучающим взглядом.

— Но вот что я тебе скажу, целительница. Сила в тебе огромная, я это нутром чую. Но и опасность от неё не меньше. Князь Глеб — человек горячий и скорый на расправу. Он не я, он не станет вглядываться в глаза и слушать, что там совесть шепчет. Он просто пришлёт сюда отряд тех, кто лишних вопросов не задаёт. Тех, кто сначала деревню сжигает, а потом разбирается, кто был прав.

Он помолчал, давая мне время переварить его страшные слова.

— Так что слушай моего совета, девица. Беги. Собирай свои пожитки, своего защитника, и беги отсюда, пока цела. В этом мире для таких, как ты, теперь места не осталось.

Сказав это, он развернулся и уже не оглядываясь, широкими шагами пошёл к дому старосты, собираться в дорогу. Через мгновение его фигура скрылась за поворотом дороги, оставив после себя звенящую тишину и липкое, холодное предчувствие беды.

Городок, осознав, что гроза прошла стороной, облегчённо выдохнула. Заскрипели калитки, где-то радостно залаяла собака, на улицу снова стали выползать люди. Жизнь потихоньку возвращалась.

Но я-то знала — это лишь короткая передышка. Илья уехал. Но он вернётся. И в следующий раз он будет не один.

— Уф-ф-ф, пронесло! — сидя на моём плече выдохнул Шишок, который, кажется, всё это время боялся дышать. — Хозяйка, ты видела? Мы его уделали! Ну, то есть, ты, твой медведь-телохранитель и тот хитрый лис из железа! А я… я осуществлял моральную поддержку из кармана! И чуть не поседел, между прочим! Считаю, что за такое мне положена двойная порция орешков! И медаль! «За отвагу в тылу врага»! Ну что, раз такое дело, может, всё-таки к пекарю? За победными пирожками!

Я смотрела вдаль, на ту дорогу, где скрылся богатырь, и не чувствовала ни радости, ни облегчения. Только холодную пустоту внутри. Я выиграла этот бой. Но я отчётливо понимала, что главная битва ещё впереди. И она будет куда страшнее. Какие уж там пирожки…



***



Солнце уже почти спряталось за лесом, окрасив небо в красные и оранжевые цвета, а я всё сидела в своей лавке и смотрела в одну точку. Сил не было даже пошевелиться. В воздухе до сих пор висел густой, неприятный запах. Пахло страхом — чужим и моим собственным, а ещё отчаянием. Мне казалось, я задыхаюсь. Нужно было срочно на улицу, просто подышать свежим воздухом, иначе я сойду с ума в этих четырёх стенах.

Я встала, накинула на плечи старый, потрёпанный плащ и, не сказав ни слова, вышла на крыльцо. Фёдор, который всё это время просидел на лавочке у входа, тут же вскочил. Он был похож на верного пса, который ждёт своего хозяина. Он ничего не спросил, не стал лезть с расспросами, просто молча пошёл за мной, когда я быстрым шагом направилась прочь от деревни, в сторону реки.

Мы шли, и тишина между нами была просто оглушительной. Раньше мы могли молчать часами, и это было уютно, но сегодня всё было иначе. Тишина давила, звенела от всего, что мы не сказали друг другу за этот ужасный день. Я чувствовала спиной его тяжёлые шаги, и только это почему-то не давало мне упасть на пыльную дорогу и зарыдать в голос.

Наконец мы дошли до берега. Река медленно текла, и в её тёмной воде отражались первые звёзды. Здесь пахло по-другому: сырой землёй, травой и спокойствием. Я уже и забыла, что это такое — спокойствие.

— Я думала, это конец, — мой голос прозвучал тихо и хрипло, почти как шёпот. Я смотрела на тёмную воду, боясь обернуться. — Когда он вошёл в лавку… я была уверена, что он пришёл за мной. Чтобы сжечь на костре, как ведьму.

Я крепко обняла себя за плечи, но противная дрожь всё равно не унималась.

— Спасибо тебе, Фёдор. Ты спас меня. Ты встал между нами, защитил. Ты же понимаешь, что он мог тебя убить? Ты не должен был так рисковать.

Он подошёл совсем близко. Рядом с ним, таким большим и сильным, все мои страхи казались какими-то детскими и глупыми.

— Мог, — просто ответил он своим низким, с хрипотцой голосом. — Но я бы всё равно не позволил ему тебя тронуть. Ни за что на свете.

Он замолчал, явно пытаясь подобрать нужные слова. Для него это было так же сложно, как для меня — драться с железными чудищами.

— Помнишь, как я увидел тебя на ярмарке? — вдруг спросил он. — Ты была такая растерянная, куталась в эту свою смешную шаль… А потом ты взяла мою деревянную птичку… — он тяжело сглотнул. — Я тогда всё понял, Ната.

— Что ты понял? — прошептала я. Сердце забилось чаще, и я боялась поднять на него глаза.

— Что если с тобой что-то случится, то и мне жизнь будет не мила. Пусто станет вокруг. Знаешь, как в зимнем лесу? Вроде тихо, красиво, а на самом деле только волки от тоски воют.

Моё сердце сначала замерло, а потом застучало так громко, что мне показалось, будто его стук слышен по всей округе.

— Я ведь не знаю, кто ты на самом деле, — продолжал он, и в его голосе было столько нежности, что у меня защипало в глазах. — Может, ты и вправду ведьма, а может, знахарка или лесной дух… Да мне и всё равно. Я вижу только тебя. Твои глаза, в которых то чертенята пляшут, то такая грусть, что сердце сжимается. Твои руки, которые и рану могут залечить, и железную тварь голыми руками остановить. Я вижу, как тебе страшно, но ты всё равно не сдаёшься и идёшь вперёд.

Он очень осторожно, почти невесомо, взял мою руку в свою. Его ладонь была горячей и немного шершавой, как кора дерева.

— Я люблю тебя, Ната.

Всего три слова. Не красивые речи, которые любил говорить Дмитрий, и не его пустые обещания. Просто три слова, сказанные простым, хриплым голосом. Но в них было столько правды и тепла, что, казалось, можно согреться на всю оставшуюся жизнь.

Слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец-то полились ручьём. Но это были не слёзы страха или горя. Это были слёзы счастья и облегчения.

— Дурак ты, Фёдор, — всхлипнула я, пытаясь улыбнуться. — Нашёл в кого влюбиться. В ведьму без роду и племени, из-за которой на наш город скоро целая армия нападёт, во главе с чокнутым князем.

— Ну и пусть нападает, — он второй рукой аккуратно вытер слёзы с моих щёк, и его прикосновение было горячим, как огонь. — Значит, будем вместе отбиваться. Что нам, в первый раз, что ли?

Он притянул меня к себе и обнял. Крепко, но так нежно, что я боялась дышать. Я уткнулась носом в его рубаху, которая пахла дымом костра и лесом, и впервые за долгое время почувствовала, что я дома. Не в своей лавке, не в съёмной избушке, а именно здесь, в его сильных руках.

«Ну наконец-то! — раздался в моей голове писклявый и очень довольный голосок Шишка, который, оказывается, всё это время сидел в кармане и подслушивал. — Свершилось! Я уж думал, состарюсь, пока вы тут решитесь! Так, хозяйка, не тормози! Говори ему „да“! И сразу к делу! Где жить будете, сколько детей заведёте и, самое главное, кто будет ответственным за поставку орехов для меня! Это самый важный пункт брачного договора, так и запишите!»

Я не выдержала и рассмеялась сквозь слёзы, ещё крепче прижимаясь к Фёдору. Я понятия не имела, что нас ждёт завтра. Нападёт ли на нас снова Железный Князь, приедет ли Илья с подмогой или случится ещё какая-нибудь беда. Но сейчас мне было абсолютно всё равно. Потому что теперь я была не одна. У меня был он. Мой хмурый, молчаливый, но самый лучший и надёжный защитник на всём белом свете. И я точно знала, что вместе мы справимся с чем угодно.





Глава 31


Следующее утро выдалось просто сказочным. Я проснулась с такой глупой улыбкой на лице, что, кажется, она приклеилась намертво. Выбираться из-под тёплого одеяла не хотелось совершенно, ведь во сне я снова видела Фёдора, его добрые глаза и сильные руки, которые так крепко меня обнимали. Я порхала по нашей маленькой лавке, напевая под нос какую-то незамысловатую мелодию, и всё вокруг казалось мне необыкновенно прекрасным. Даже хмурое, затянутое тучами небо не могло испортить моего настроения. Вчерашний день почти забылся, оставив после себя только сладкое воспоминание о спасении и о том, как надёжно было в объятиях моего молчаливого защитника.

Я то и дело бросала взгляды на крыльцо. Там сидел Фёдор и, как ни в чём не бывало, чинил старую сеть. Он был таким спокойным и основательным, что моё сердце каждый раз подпрыгивало в груди, стоило мне на него посмотреть.

«Так-так-так, — раздался в моей голове донельзя ехидный голосок Шишка, который сидел на полке с травами и делал вид, что пересчитывает ягоды. — У кого-то тут, я смотрю, в животе не бабочки, а целый улей поселился. Ходишь, сияешь, как медный таз на солнце. Ещё немного, и вместо защитных амулетов начнёшь любовные отвары варить. Кстати, хозяйка, я тут подумал… В нашем брачном договоре с охотником нужно чётко прописать пункт о ежедневном десерте для особо ценных фамильяров. Это стратегически важный момент! А то любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда!»

Я лишь отмахнулась от него, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. Мне было так хорошо и спокойно, что казалось, ни одна тучка не омрачит этот день.

Наивная.

Дверь в лавку распахнулась так резко, что колокольчик над ней испуганно звякнул. На пороге стоял Дмитрий. Но это был не тот самодовольный и нарядно одетый купец, которого я знала. Нет, передо мной был совершенно другой человек. Бледный, уставший, с тёмными кругами под глазами, но во взгляде его горела какая-то новая, отчаянная решимость. Он даже не поздоровался. Просто шагнул внутрь, плотно прикрыл за собой дверь и посмотрел на меня в упор.

— Я всё видел вчера, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли привычной насмешки. — Там, у реки.

У меня внутри всё оборвалось и ухнуло куда-то вниз.

— Дмитрий, я могу всё объяснить…

— Молчи, — отрезал он, делая шаг ко мне. — Прошу, просто помолчи и выслушай меня.

Он подошёл так близко, что я снова ощутила его запах — дорогая ткань, мёд и что-то ещё, горькое, как полынь.

— Я знаю, что ты думаешь обо мне, — начал он, глядя мне прямо в глаза. — Что я напыщенный павлин, столичный богатей, который ищет себе новую забаву. И, знаешь, сначала так и было. Честно.

Он горько усмехнулся и провёл рукой по своим волосам, которые сегодня были в полном беспорядке.

— Когда я тебя впервые увидел, то подумал: «Вот она! Редчайшая находка!». Девчонка-травница, с невероятной силой. Я уже представлял, как привезу тебя в столицу, как все мои друзья и конкуренты лопнут от зависти. Как ты принесёшь мне ещё больше денег, ещё больше власти. Я хотел тебя, Ната. Хотел, как хотят редкий артефакт или диковинного зверя.

Его слова были такими честными, что я просто стояла и хлопала ресницами, не зная, что ответить.

— Но потом… я стал за тобой наблюдать. Я видел, как ты, рискуя собой, спасала этого упрямого старосту. Видел, как ты лечила деревенских детей, не прося ничего взамен. Как разговаривала с лесом, как отчаянно и неуклюже пыталась защитить этот свой городок. И я понял… ты не игрушка. Ты — живая. Настоящая. Упрямая, колючая, иногда до смешного наивная, но такая… настоящая. И я, кажется, влюбился. Как последний дурак. Как мальчишка, который никогда не знал любви.

Он замолчал, тяжело дыша, и посмотрел на меня таким взглядом, что у меня закружилась голова. В нём было столько всего — и отчаяние, и нежность, и какая-то голодная тоска.

— Вчера, когда я увидел тебя с ним, с этим твоим… лесовиком, — он с трудом выговорил последнее слово. — Я понял, что опоздал. Что он, этот молчаливый дикарь, оказался быстрее. Он предложил тебе своё сердце, а я хотел запереть тебя в золотую клетку.

Он сделал ещё один шаг, сократив расстояние между нами до минимума.

— Так вот, Ната. Я больше не хочу сажать тебя в клетку. Я хочу летать рядом с тобой.

И тут произошло то, чего я никак не могла ожидать. Дмитрий, гордый и богатый купец, вдруг опустился передо мной на одно колено, прямо на пыльный, пахнущий травами пол. Он схватил мою руку и прижался к ней горячими, сухими губами.

— Я не уеду в столицу. К чёрту дела, к чёрту деньги! Я останусь здесь. С тобой. Я не умею махать топором, как он. Но у меня есть голова на плечах и кошелёк, который может решить любую проблему. Понадобится защита — я найму тебе целую армию! Я буду твоим щитом, твоим советником, твоим кем угодно! Только не прогоняй. Пожалуйста.

Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала, как мой мир, только-только обретший хрупкое равновесие, снова летит кувырком.

«Ого! Вот это поворот! — раздался в моей голове ошарашенный писк Шишка. — Хозяйка, он тоже! И этот влюбился! Да ты у нас просто роковая женщина! Мужики из-за тебя на колени падают! Так, без паники! Срочно пересматриваем наш договор! Вносим поправки! Теперь у нас два телохранителя, один шпион и, если я правильно посчитал, двойной запас орешков! И лесных, и заморских! Мы богаты! Мы непобедимы! И у меня теперь будет два чесальщика спинки! Жизнь удалась!»

Я с силой выдернула свою руку.

— Дмитрий, встань. Немедленно встань.

Он медленно поднялся, и в его глазах я увидела такую ранимую, такую отчаянную надежду, что мне стало его до слёз жаль.

Два признания за два дня. Два совершенно разных мужчины. Два совершенно разных мира. Я стояла посреди своей лавки, как соляной столб, и чувствовала себя одновременно самым желанным и самым несчастным призом на «деревенской ярмарке.» Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. С одной стороны — Дмитрий, столичный щёголь, который только что, отбросив всю свою гордость, буквально рухнул к моим ногам. Он предлагал не просто руку и сердце, а целый пакет «всё включено»: защита, деньги, связи и, вероятно, пожизненный запас шёлковых платьев. С другой — Фёдор. Я была на сто процентов уверена, что он всё это время стоял за дверью и слышал каждое слово. Его молчание давило на плечи похлеще грозовой тучи.

А я, простая девчонка из другого мира, стояла между ними и понятия не имела, что мне делать. Я знала только одно — моя тихая жизнь в Вересково закончилась. Окончательно и бесповоротно.



***



Дмитрий медленно, с видимой неохотой, начал подниматься. Но руку мою так и не выпустил, держал крепко, словно боялся, что я сейчас же растворюсь в воздухе. Он смотрел на меня снизу-вверх, и в его обычно насмешливых карих глазах плескалась такая отчаянная, неприкрытая надежда, что у меня сердце болезненно сжалось от жалости.

— Я не шучу, Ната, — его голос дрогнул, став серьёзным. — Я всё брошу. Все свои дела, все планы. Мне ничего не нужно, кроме тебя.

И в этот самый миг старая дверь лавки со скрипом отворилась. На пороге, заполнив собой весь проём, стоял Фёдор. Огромный, хмурый, похожий на лесного духа, сошедшего со страниц старой сказки. Он не удостоил Дмитрия даже взглядом. Все его внимание было приковано к руке соперника, которая всё ещё сжимала мою. И взгляд у него был такой, что, казалось, сейчас по углам лавки поползёт иней.

Дмитрий медленно, с откровенным вызовом, повернул голову.

— А, лесной страж явился, — протянул он с ледяной усмешкой, выпрямляясь во весь рост. — Пришёл проверить, не увёл ли кто твою подопечную? Не волнуйся, она пока ещё здесь. Но это, знаешь ли, вопрос времени.

Фёдор проигнорировал его выпад. Он шагнул внутрь, и мне показалось, что в лавке разом стало тесно. Он подошёл к нам и остановился, нависая над нами тёмной скалой. Его взгляд, тяжёлый и требовательный, впился в моё лицо.

— Ты в порядке? — глухо спросил он, и в этом простом, коротком вопросе было столько настоящей, неподдельной заботы, что все пышные речи Дмитрия разом померкли и превратились в пустой звук.

Я почувствовала себя так, будто меня тянут в разные стороны две непреодолимые силы. С одной стороны — надёжный, как сама земля, Фёдор, моя тихая гавань, моя нерушимая стена. С другой — яркий, умный, непредсказуемый Дмитрий, который обещал мне целый мир, пусть и в золотой клетке.

— Прекратите! — я не выдержала и с силой вырвала свою руку. — Оба прекратите! Вы что, с ума сошли?

Они оба удивлённо уставились на меня, словно я сказала какую-то несусветную глупость.

— У нас на пороге возможно война с князем! За нами по пятам идут его прихвостни! Наши жизни висят на волоске, который вот-вот оборвётся, а вы… вы тут отношения выясняете? Делите меня, как последнюю козу на ярмарке?

Я задыхалась, чувствуя, как по щекам текут злые, бессильные слёзы обиды и страха.

— Я не могу сейчас выбирать! Я не хочу выбирать! Моя голова забита не мыслями о любви и свадьбе, а тем, как нам всем дожить до завтрашнего утра!

Я посмотрела на Фёдора, и моё сердце сжалось от нежности и вины.

— Фёдор, ты — самый смелый и надёжный человек, которого я знаю. Твоя сила и твоя верность — это всё, что у меня есть. Без тебя я бы давно погибла в этом лесу. Ты — моя опора.

Потом я повернулась к Дмитрию, который смотрел на меня с нескрываемым изумлением, будто впервые видел.

— А ты, Дмитрий… твой ум, твоя хитрость, твои знания о мире за пределами этого города — они нужны мне как воздух. Без тебя я слепа и глуха в этих играх вельмож и инквизиторов. Ты — мой щит.

Я обвела их обоих отчаянным взглядом, вкладывая в него всю свою мольбу.

— Вы оба мне нужны. Но не как соперники, которые готовы вцепиться друг другу в глотку из-за меня. А как союзники. Как друзья. Я прошу вас… умоляю… дайте мне время. Время, чтобы разобраться во всём этом кошмаре. Время, чтобы разобраться в себе. Пожалуйста.

В лавке повисла тяжёлая, звенящая тишина. Они стояли друг напротив друга, два совершенно разных мира, испепеляя друг друга взглядами. Я видела, как в них борются ревность, упрямство и… здравый смысл, к которому я так отчаянно взывала.

Первым не выдержал Дмитрий. Он тяжело вздохнул и провёл рукой по волосам, окончательно испортив свою идеальную столичную причёску.

— Ты права, — сказал он неожиданно тихо, и в голосе его не было ни капли прежней спеси. — Прости. Я… я просто испугался, что опоздал. Что потеряю тебя, так и не успев по-настоящему обрести.

Он посмотрел на Фёдора, и в его взгляде уже не было насмешки. Только усталость и неохотное, вымученное уважение.

— Хорошо. Я не буду тебя торопить. Но моё предложение остаётся в силе. Я буду ждать. Сколько потребуется.

Он бросил на меня последний долгий, полный нежности и горечи взгляд, и вышел, не сказав больше ни слова.

Фёдор так и остался стоять, глядя мне в глаза. Он ничего не сказал. Просто подошёл, очень осторожно, почти благоговейно, взял мою руку, поднёс к губам и коснулся её лёгким, едва ощутимым поцелуем. Этот поцелуй обжёг кожу сильнее огня. А потом он так же молча вышел, вернувшись на свой пост на крыльце.

Я осталась одна посреди своей лавки, совершенно опустошённая и растерянная. Два признания. Два обещания. Два совершенно разных будущих. И невыносимый, просто невыносимый выбор, который мне предстояло сделать.

«Ну и денёк! — выдохнул у меня в голове Шишок, который, кажется, от всего этого переволновался и теперь выглядел как поникший одуванчик. — Хозяйка, я в тебе глубоко разочарован! Надо было брать обоих! Одного — по чётным дням, другого — по нечётным! А в воскресенье — выходной! Идеальный же был план! Один бы носил орешки, другой — чистил! А теперь что? Сиди и мучайся! И я вместе с тобой! Без орешков, без пирожных и с совершенно неясными перспективами на будущее! Какая тоска! От этих ваших человеческих драм у меня шерсть тускнеет!»





Глава 32


Наше хрупкое перемирие, которое мы с горем пополам установили в нашей маленькой знахарской лавке, треснуло, не продержавшись и пары дней. Дмитрий, как и обещал, испарился с первыми петухами. От него остался только едва уловимый аромат дорогих столичных духов, витавший в воздухе, да куча вопросов, на которые у меня не было ответов. Фёдор, мой хмурый телохранитель, снова занял свой наблюдательный пост на крыльце, всем своим видом напоминая сердитого медведя, которого разбудили посреди зимы. А я, чтобы окончательно не съехать с катушек от этого внезапно образовавшегося любовного треугольника, зарылась с головой в старинные книги, которые мне выдала Аглая.

Я отчаянно пыталась отыскать хоть что-то, хоть малейшую подсказку о том, как бороться с этими жуткими железяками. Но древние фолианты упорно молчали на этот счёт. Они были полны советов, как лечить мигрень, отваживать сглаз, привораживать суженых и даже предсказывать погоду по полёту ворон. Но ни в одной из них не было ни единого слова о том, как дать отпор армии механических чудовищ. Конечно, кто же из знахарей минувших лет мог бы подумать, что на головы их потомков свалится такой псих, как князь Глеб.

— Хозяйка, ты совсем не то ищешь! — прозвучал писклявый и очень деловой голос Шишка, который сидел прямо на раскрытой книге и с видом заправского профессора тыкал своей крошечной лапкой в пожелтевшие страницы. — Вот, гляди! «Заговор на богатый урожай репы». Вещь — во! Мы сейчас как наколдуем, у нас весь город в этой репе утонет! А репа, между прочим, это сплошные витамины! Её и продать можно! А на вырученные деньги купить… ну, ты сама знаешь что! Вкусняшек!

— Шишок, если на нас двинется армия, репа нам точно не поможет, —вздохнула я, представляя, как мы отбиваемся от врагов, закидывая их корнеплодами. Картина получалась так себе. — Сомневаюсь, что это их остановит.

Прошла неделя. Жизнь в Вересково потихоньку возвращалась в привычное русло. Местные жители, убедившись, что грозный богатырь уехал, в то время, как не «грозный» где-то пьяный спал, а местную ведьму, то есть меня, так и не поволокли на костёр, заметно расслабились. Даже я почти поверила, что князь просто махнул на нас рукой, решив, что наша глухомань не стоит его драгоценного внимания.

Ох, как же я ошибалась.

Дмитрий вернулся так же внезапно, как и исчез. Дверь в лавку распахнулась с таким грохотом, что я подпрыгнула на месте, едва не выронив склянку с отваром. На пороге стоял он, но на этот раз не один. За его спиной маячила дюжина суровых, бородатых мужиков в потрёпанных доспехах — настоящий отряд наёмников, от одного вида которых хотелось забиться в самый дальний угол. Сам Дмитрий выглядел ужасно. Он похудел, под глазами залегли тёмные круги, а в обычно насмешливых глазах плескалась холодная, злая ярость.

Он вошёл, даже не поздоровавшись, и швырнул на стол тяжёлый кожаный кошель. Монеты внутри глухо звякнули.

— Собирайтесь, — его голос был твёрдым и холодным, как сталь. — У нас есть от силы два дня. Потом будет поздно.

— Что стряслось? — Аглая, которая как раз разливала по бутылочкам успокоительное, замерла с протянутой склянкой. Фёдор, услышав шум, тут же материализовался в дверном проёме, его рука привычно легла на рукоять топора, а взгляд стал ещё более медвежьим.

— Мои люди в столице всё разузнали, — Дмитрий устало провёл рукой по лицу, взъерошив и без того растрёпанные волосы. — Доклад нашего честного богатыря Ильи Муромца произвёл на Железного Князя не самые лучшие впечатления.

Он криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого.

— Этот ваш герой, будь он неладен, выложил всё как на духу. И про то, как ты, Ната, людей своей магией лечишь, и про то, как он в твоей силе сомневался, и даже про тот фальшивый указ, который я ему подсунул. Думал, бедолага, что за правду-матушку радеет, а на деле — подписал нам всем смертный приговор.

«Фальшивый?! , — взвизгнул у меня в голове Шишок так громко, что я поморщилась. — Как это фальшивый?! А я-то поверил! Хозяйка, да твой столичный павлин — не просто хитрый лис, он же гений подделок! Я в полном восхищении! Надо срочно брать его в долю! Он нам таких указов наштампует, мы всё царство себе заберём! И будем купаться в сметане!»

— Князь в ярости, — Дмитрий понизил голос, и от этого он стал звучать ещё более зловеще. — Он наконец-то понял, что Вересково — это не просто какая-то там глухая окраина с суеверными бабками. Он увидел в нас очаг сопротивления. Опасный пример для подражания. Он смекнул, что если не заткнуть эту дыру сейчас, то зараза «старой магии» и вольнодумства расползётся по всему княжеству.

Он замолчал, обводя нас тяжёлым, усталым взглядом.

— Он решил устроить показательную порку. Чтобы другим неповадно было. Он не просто пришлёт сюда карательный отряд. Он пришлёт армию. Небольшую, но состоящую из его лучших, самых новых и самых смертоносных железяк. Его цель — не просто захватить тебя, Ната. Его цель — стереть Вересково с лица земли. «Зачистить», как он выразился. Чтобы от вашего города не осталось даже горстки пепла. Чтобы все вокруг видели, что бывает с теми, кто смеет идти против его железной воли.

В лавке повисла мёртвая тишина. Было слышно, как за окном отчаянно жужжит одинокая муха, бьющаяся о стекло. Я смотрела на Дмитрия, и до меня медленно, как сквозь вату, доходил весь ужас его слов. Это была война. Настоящая, беспощадная война. И мы должны были стать её первой, показательной жертвой.

— Когда? — глухо, как из бочки, прозвучал голос Фёдора.

— Через три дня они будут здесь, — отрезал Дмитрий. — Мои люди попробуют задержать их на переправе, но это даст нам от силы день, может, два. Не больше.

Он снова посмотрел прямо на меня, и в его глазах больше не было ни капли прежней игривости или задора. Только холодная, деловая решимость.

— Я пришёл не для того, чтобы уговаривать тебя бежать, Ната. Я уже понял, что это бесполезно. Ты упрямая, как лесной кабан, которого пытаются согнать с насиженной поляны. Я пришёл, чтобы драться вместе с вами.

Он кивнул на своих людей, которые мрачными статуями застыли на улице.

— Эти ребята — лучшие головорезы, которых можно нанять за деньги. Они будут сражаться за нас. Но их слишком мало. Против целой армии нам не выстоять в открытом бою. Нам нужен план. Какая-нибудь хитрость. Что-то такое, чего этот железный болван от нас никак не ожидает.

Он подошёл ко мне вплотную и, к моему удивлению, взял мои руки в свои. Его ладони были горячими и сухими.

— Ты — наше главное оружие, Ната. Твоя сила, твои знания из другого мира. Только ты можешь придумать, как остановить эту армаду. А мы… мы сделаем всё, чтобы дать тебе время.

Я смотрела на него, потом перевела взгляд на Фёдора, на побледневшую, но не сломленную Аглаю. Я видела страх в их глазах, но я видела и кое-что ещё. Решимость, готовность стоять до самого конца. За свой дом, за свою землю, за меня.

И в этот момент я поняла, что больше не имею права бояться. Страх никуда не делся, он противным холодком всё ещё сидел где-то внутри, но теперь он был не главным.

— Хорошо, — твёрдо сказала я, сама удивляясь силе, которая вдруг прорезалась в моём голосе. — Раз князь так хочет войны, он её получит. Но играть мы будем по моим правилам.



***



Дом старосты, который всегда пах щами, парным молоком и умиротворением, сегодня превратился в настоящий военный штаб. Пахло тревогой, пылью старых карт и чем-то неуловимо-опасным. На огромном дубовом столе, где ещё вчера наверняка стояла сметана и краюха хлеба, теперь были небрежно разложены пожелтевшие карты нашей местности, какие-то непонятные схемы, начерченные углём на куске коры, и несколько ножей, чьи лезвия хищно поблёскивали в свете лучины. Напряжение в комнате было таким плотным, что, казалось, ткни в него пальцем — и пойдёт рябь, как по воде.

Я сидела во главе стола, и от этой незаслуженной чести мне было дурно. Главная на военном совете! Я! Девушка, которая в прошлой жизни путала право и лево и не могла собрать даже тумбочку по инструкции. А теперь от моих решений зависели не просто фигурки на игровом поле, а самые настоящие, живые люди. Хотелось зажмуриться и оказаться дома, под тёплым пледом, с кружкой какао.

Слева от меня, прямая и невозмутимая, как изваяние, сидела Аглая. От неё веяло спокойствием и запахом сушёных трав, и это немного успокаивало мой бешеный пульс. Справа, мрачнее тучи, застыл Фёдор. Охотник, как всегда, молчал, но его огромная ладонь так вцепилась в рукоять топора, что костяшки побелели. Во взгляде его серых глаз плескалась такая ледяная ярость, что я ни секунды не сомневалась: он готов в одиночку выйти против всей этой железной орды.

Напротив меня, с видом бывалого генерала, расположился Дмитрий. Совершенно освоившись с ролью, тыкал холёным пальцем в карту, что-то быстро и вполголоса объясняя старосте Степану. Староста, ещё не до конца оправившийся от хвори, осунулся и побледнел, но слушал очень внимательно, сдвинув кустистые седые брови. Он был здесь голосом простых людей — до смерти напуганных, но не желающих сдаваться.

«Так, хозяйка, не дрейфь! — раздался в моей голове тоненький, ободряющий писк Шишка. Мой фамильяр, крошечный лесной дух, кажется, тоже осознал всю серьёзность момента и сидел в кармане моей передника тихо-тихо. — Главное — вид делай поумнее! И побольше таинственности! Можешь иногда вставлять что-нибудь из своего мира, они всё равно не поймут, но проникнутся уважением! Скажи, например: „Нам поможет эффект Доплера!“ или „Без интегрального исчисления тут не обойтись!“. Звучит солидно!»

Я мысленно хмыкнула, представив лица собравшихся. Спасибо, конечно, за совет, дружище.

В этот момент старая дверь жалобно скрипнула, и в горницу, виновато кашлянув, протиснулся последний, самый неожиданный участник нашего «совета безопасности». Алёша Попович.

Но это был уже не тот лощёный красавчик в сияющих доспехах, от которого за версту несло самодовольством. Передо мной стоял совершенно другой человек. Доспехов на нём не было, лишь простая, чуть помятая льняная рубаха. Он как будто сдулся, поник, а в голубых глазах вместо привычной удали и хвастовства плескалась неподдельная, почти детская растерянность. Видимо, встреча с настоящим, а не сказочным Ильёй Муромцем, подействовала на него как ушат холодной воды.

— Простите, что без стука, — глухо пробасил он, неловко топчась у порога. — Я это… прослышал, что у вас тут… важное. Я… я тоже помочь хочу. Чем смогу.

Фёдор медленно повернул голову и смерил его таким тяжёлым, презрительным взглядом, что Алёша съёжился и, кажется, стал ещё меньше. Но я остановила охотника, подняв руку.

— Проходи, Алёша. Присаживайся. Сейчас любая помощь важна. Даже твоя.

Он с благодарностью кивнул и бочком, стараясь не шуметь, примостился на самый краешек лавки, будто боялся её сломать.

— Итак, — Дмитрий откашлялся, вновь привлекая к себе внимание. Он явно наслаждался своей новой ролью, и, надо признать, она ему чертовски шла. — Мои разведчики донесли, что армада князя движется по старому тракту. Они не спешат, идут нагло, в открытую. Будут здесь послезавтра, ближе к полудню. Их около сотни. В основном — уже знакомые нам «пауки» и «волки», но есть и несколько новых тварей, покрупнее. Разведчики описали их как железных медведей на четырёх лапах.

— Сотня… — выдохнул староста, и его лицо, и без того бледное, стало совсем серым. — Матерь божья… Да они же нас… нас же просто в землю втопчут. У нас и мужиков-то с вилами столько не наберётся.

— В чистом поле нам не выстоять, это и дураку понятно, — согласился Дмитрий. — Значит, будем брать не числом, а умением. Фёдор, ты знаешь этот лес как свои пять пальцев. Есть ли там места, где можно устроить им тёплый приём? Узкие тропы, овраги, топкие места?

— Есть, — коротко бросил охотник, и в его глазах мелькнул хищный огонёк. — Старая волчья тропа. Она через Чёрный овраг идёт. Там и десятку в ряд не пройти, придётся им в кишку вытягиваться, по одному. А сбоку — Гнилая топь, гиблое место. Если их туда заманить… то многие там и останутся.

— Прекрасно! — Дмитрий тут же склонился над картой, его глаза загорелись азартом. — Значит, первый удар наносим там! Твои люди, Фёдор, и мои ребята. Устроим им засаду, чтобы жизнь мёдом не казалась.

— И я! Я тоже пойду! — неожиданно встрепенулся Алёша, вскакивая с лавки. — Меч у меня есть! Большой, тяжёлый! Я хоть одного, да пристукну!

Дмитрий окинул его скептическим взглядом, но благоразумно промолчал.

— Этого будет мало, — вмешалась Аглая. Её тихий, но властный голос заставил всех замолчать и прислушаться. — Железо можно побить железом. Но чтобы победить, нужна сила, которой у них нет и никогда не будет. Сила самой земли. Я схожу к Лешему. Он хоть и старый ворчун, и людей не жалует, но свой лес любит больше всего на свете. А эти твари лес топчут, деревья без разбору ломают. Думаю, он не откажет в помощи. Может, корнями им ноги спутает или вековыми деревьями дорогу завалит.

— Хорошо, — кивнула я, чувствуя, как из разрозненных кусков начинает складываться общая картина. — План вырисовывается. Значит, так. Фёдор и Дмитрий со своими людьми встречают их в лесу, на подходе. Аглая идёт договариваться с духами. А мы… мы должны подготовить к обороне город.

Я повернулась к старосте.

— Степан, твоя задача — собрать всех, кто может держать в руках топор или лопату. Мужиков, баб, всех. Нам нужно перекопать дорогу на въезде в город. Вырыть волчьи ямы, глубокие, и замаскировать их ветками и травой.

— Это мы можем, — заметно оживился староста. — Это дело нам привычное, понятное. Копать мы умеем! Уж ямы-то выроем, любо-дорого поглядеть!

— А я? Что буду делать я? — снова подал голос Алёша. Ему отчаянно хотелось быть полезным, это было написано на его лице.

Я окинула взглядом его могучую, но какую-то растерянную фигуру. И тут меня осенило. Гениальная в своей простоте идея.

— А ты, Алёша, будешь нашим знаменем.

— Знаменем? — не понял он, хлопая ресницами.

— Именно. Ты наденешь свои самые блестящие, самые начищенные доспехи, сядешь на своего самого белого коня и будешь красоваться на самом видном холме у города. Ты будешь приманкой. Отвлекающим манёвром. Они увидят тебя, такого сияющего и героического, и решат, что ты — главная угроза, самый сильный богатырь. И бросят все силы, чтобы тебя одолеть. А мы в это время ударим с другой стороны, там, где они не ждут.

Алёша сначала нахмурился, соображая. В его глазах промелькнуло обида — ему предлагают роль не героя, а какого-то пугала. Но потом его лицо медленно начало проясняться.

— Приманкой, значит… Самой важной… Чтобы всех врагов обмануть… Это я умею! — с неожиданной гордостью заявил он. — Обманывать — это мой конёк!

— А что будешь делать ты, Ната? — спросил Дмитрий, и в наступившей тишине все взгляды устремились на меня.

Я сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А я… я приготовлю им главный сюрприз. То, чего они от нас точно не ждут.

С этими словами я медленно достала из кармана крошечный флакончик из тёмного стекла, подарок Кощея.

— Это — мёртвая вода. Одна её капля способна превратить в ржавую труху любой, даже самый прочный металл.

В комнате повисла звенящая, благоговейная тишина. Даже Фёдор чуть приоткрыл рот.

— Мы смешаем её с глиной и древесной смолой, — продолжила я, чувствуя, как внутри разгорается азарт и страх отступает. — И обмажем этой смесью всё, что сможем: стены домов, заборы, ворота. Всё, что они могут попытаться сломать. Когда их железные лапы или тараны коснутся наших стен, они просто рассыплются в пыль.

— Но её же тут… чуть больше одной капли, — с сомнением протянул Дмитрий, недоверчиво глядя на крошечный пузырёк. — Нам и на один дом не хватит.

— А мы её усилим, — я хитро улыбнулась и достала второе своё сокровище — маленькую деревянную коробочку, из щелей которой пробивалось слабое зеленоватое сияние. — С помощью этого.

Я открыла крышку. Комнату залил мягкий, волшебный свет от живого, дышащего мха.

Я обвела всех взглядом. Они смотрели на меня, как на какое-то чудо. Простой охотник, хитрый купец, мудрая знахарка, раскаявшийся хвастун и упрямый староста. Напуганные, растерянные, но готовые сражаться. Моя странная, нелепая, но такая внезапно родная армия.

— Они думают, что мы — всего лишь горстка крестьян, которых можно легко раздавить, как букашек, — сказала я, и мой голос обрёл твёрдость, которой я сама от себя не ожидала. — Так давайте покажем им, на что способна эта горстка. Давайте покажем этому Железному Князю, что живое сердце, смекалка и капелька магии всегда будут сильнее мёртвого железа.





Глава 33


На следующее утро Вересково проснулось другим. Страх, который последние дни липкой паутиной окутывал каждый дом, никуда не делся, нет. Он всё так же сидел в сердцах людей, холодный и неприятный. Но к нему примешалось что-то новое — злая, отчаянная решимость. Такая, какая бывает у загнанного в угол зверя, который понимает, что отступать больше некуда, и решает продать свою жизнь как можно дороже.

Я не спала всю ночь. Какой там сон! Вместо этого я, как какой-нибудь безумный учёный из фильмов, склонилась над картой города, которую набросал для меня староста. Вооружившись угольком, я чертила, считала, прикидывала. Мой мозг, привыкший к логике и анализу, наконец-то заработал в полную силу. Я вспоминала всё, что когда-либо читала или видела в фильмах про осады, партизанскую войну и даже простейшие законы физики из школьной программы. И к утру у меня был план. Безумный, дерзкий, но, как мне казалось, единственно верный.

Я стала мозговым центром этой странной, наспех собранной армии. И, к моему величайшему удивлению, меня слушали. Староста, седовласый и суровый дядька, посмотрел на мои чертежи, потом на мои горящие от бессонницы и азарта глаза, и безоговорочно встал на мою сторону. А его слово для деревни было законом.

Первым делом мы взялись за мой главный козырь — «мёртвую воду». Я велела вынести на площадь большой глиняный чан, и Аглая принесла всё, что я просила: мешок белой глины, ведро липкой, пахучей сосновой смолы и, конечно, мои главные сокровища — флакончик от Кощея и коробочку со светящимся мхом.

Затаив дыхание, я начала соединять все ингредиенты в чане, взяла микроскопическую щепотку светящегося мха и бросила следом.

Смесь в чане зашипела, запузырилась, словно ведьмин котёл, и на мгновение вспыхнула тусклым, мертвенно-зелёным светом. Когда сияние погасло, от чана потянуло запахом грозы и какой-то первобытной, неправильной силы.

— Теперь хватит, — уверенно сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от восторга. — Разбирайте кисти, и за работу!

И работа закипела. Женщины и старики, вооружившись кистями и тряпками, принялись обмазывать стены домов этой жутковатой на вид, но дающей надежду смесью.

«Хозяйка, а ты уверена, что это сработает? — деловито пропищал у меня в голове Шишок. Он сидел на крыше сарая и с видом прораба наблюдал за процессом. — А то получится, как с тем супом, что ты на прошлой неделе варила. Выглядел аппетитно, а на вкус… ну, ты сама помнишь. Может, для верности туда перца красного добавить? Или чеснока? Чтобы железякам не только ржаво, но и больно, и вонюче было?»

Пока одна часть деревни превращала наши дома в неприступные бастионы, другая, под моим чутким руководством, вооружилась лопатами. Я не просто велела им копать ямы. Я, вспомнив уроки истории и сопромата, тыкала пальцем в землю, показывая, где именно их копать: на узких улочках, где врагу не развернуться, на поворотах, за которыми не видно, что впереди.

— Копайте глубже! — командовала я, размахивая палкой, как заправский фельдмаршал. — И стенки делайте отвесными, чтобы выбраться не могли! А на дно — колья! Острые, просмолённые!

Мужики, сначала смотревшие на меня как на городскую сумасшедшую, быстро вошли во вкус. Они работали с таким азартом, с каким, наверное, их предки строили этот город. Звук лопат и топоров смешивался с их злыми, весёлыми шутками. Страх уходил, уступая место ярости и желанию защитить свой дом.

Я организовала всех. Дети, под предводительством раскаявшегося Алёши Поповича, который теперь старался быть полезным с удвоенной силой, таскали ветки и дёрн, чтобы замаскировать наши ловушки. Женщины готовили еду для работников, перевязывали случайные царапины и точили старые косы и серпы, превращая их в грозное оружие. Наш тихий, сонный городок на глазах превращалась в гудящий муравейник, в единый, слаженный механизм, где каждый знал своё место и свою задачу.

Я носилась от одной группы к другой, раздавая указания, что-то чертя на земле, объясняя на пальцах. Я чувствовала себя дирижёром огромного, немного сумасшедшего оркестра. И, к своему удивлению, я не чувствовала усталости. Наоборот, я ощущала невероятный прилив сил. Это была не моя «дикая магия». Это была сила знания, сила логики, сила организации. И она оказалась не менее могущественной.

К вечеру второго дня Вересково было не узнать. Дороги были перекопаны, на въезде зияли замаскированные «волчьи ямы». Стены домов и заборы были покрыты тонким, почти невидимым слоем моей адской смеси, которая едва заметно мерцала в сумерках. На крышах и за углами были заготовлены кучи камней и брёвен. Мы были готовы.

Я стояла на холме у околицы и смотрела на дело рук своих. На дело рук всего нашего городка. Мы превратили наш дом в одну большую, хитроумную ловушку.

«Ну что, хозяйка, — раздался рядом довольный голос Шишка. Он перебрался с крыши на моё плечо и теперь гордо выпячивал свою колючую грудь. — По-моему, получилось очень мило. Уютненько так. С сюрпризами. Я бы на месте этих железяк сто раз подумал, прежде чем сюда соваться. Особенно если бы знал, что у нас на ужин сегодня пироги с капустой, а им не достанется! Это самый сильный демотивирующий фактор! Сильнее твоей мёртвой воды, честное слово!»

Я улыбнулась. Впервые за долгое время это была не нервная, а спокойная и уверенная улыбка. Пусть приходят. Мы их ждём. И приём мы им устроим такой, что они его надолго запомнят. Если, конечно, от них останется хоть что-то, что способно помнить.



***



Вернувшись в нашу маленькая лавка, которая всегда пахла сушёной ромашкой, успокаивающей мятой и лесным мхом, всего за одну ночь превратилась в какой-то сущий кошмар. Воздух стал густым, едким, тяжёлым. В нём смешалось столько запахов, что глаза слезились, а в горле першило. Казалось, мы с Аглаей, моей наставницей, затеяли небывалый эксперимент по созданию самого вонючего запаха в мире.

Аглая, обычно такая спокойная и рассудительная, словно с цепи сорвалась. Она отбросила все свои вековые травнические правила и с каким-то безумным азартом нырнула в это опасное предприятие. Я никогда не видела её такой. С горящими глазами она таскала из своих многочисленных тайников и сундуков самые редкие и опасные ингредиенты. Такие, что она, по её же словам, берегла на случай, если мир решит закончиться. Кажется, этот день как раз и настал.

— Ну что, командир, какой у нас следующий шаг? — весело спросила она, с грохотом устанавливая на пол огромный медный котёл, который мы еле дотащили вдвоём. В её глазах плясали озорные, совсем не старческие огоньки.

— А дальше, — я постаралась говорить как можно серьёзнее, но губы сами расползались в улыбке, — у нас главный козырь.

С трепетом, словно это было величайшее сокровище мира, я достала из кармана маленький флакончик из почти чёрного стекла. Тот самый подарок Кощея. Остатки мёртвой воды, маленькая капелюшечка, что мы наскребли со стенок флакона.

— Будем делать «ржавую смерть», — объявила я. — Много, очень много «ржавой смерти».

Я осторожно вылила драгоценную каплю в котёл, где уже булькала какая-то мутная жижа из дождевой воды и толчёных минералов, которые мы собирали у реки. Раздалось громкое, злобное шипение, будто мы потревожили змеиное гнездо. Поверхность жидкости пошла радужными, маслянистыми пузырями.

— Теперь усилитель, — прошептала я, открывая крошечную коробочку со светящимся мхом.

Затаив дыхание, я взяла двумя пальцами микроскопическую, почти невесомую крупинку и осторожно опустила её в котёл.

Секунду ничего не происходило. А потом…

С оглушительным «БУЛЬК!» всё содержимое котла подпрыгнуло, словно живое, и в потолок ударил столб ядовито-зелёного пара. Мы с Аглаей испуганно отскочили. Жидкость на глазах густела, превращаясь в отвратительную, жёлто-бурую смолу. От котла повеяло таким ледяным холодом, что я застучала зубами, а по спине пробежали мурашки.

— Великие духи предков… — выдохнула Аглая, с опаской заглядывая в котёл. — Что это за гадость такая получилась?

— Концентрированная кислота, — с мрачным удовлетворением ответила я. Я нашла длинную палку и осторожно помешала наше варево. Палка тут же почернела и начала рассыпаться в труху прямо на глазах. — Наша главная ударная сила.

Староста притащил нам целую гору маленьких глиняных горшочков, и мы, работая в четыре руки, принялись разливать адскую смесь. Затыкали горшки тугими тряпичными пробками. Получились отличные «гранаты». Я представила, как такая штука попадает в железного волка, и от него остаётся только горстка ржавой пыли. Ух, красота!

«Хозяйка, а хозяйка! — раздался в моей голове тоненький голосок Шишка. Он предусмотрительно забрался на самую верхнюю полку, подальше от опасных испарений, и с детским восторгом следил за нами. — А можно мне один такой горшочек? Ну пожалуйста! Я буду его для самообороны использовать! Если этот наглый рыжий кот опять попробует мой сухарик украсть, я ему покажу! Он у меня сам в ржавчину превратится!»

«Шишок, это не игрушки! — мысленно прикрикнула я на него. — И вообще, сиди тихо!»

Но на этом мы не остановились. Следующим пунктом нашей оборонной программы было «липкое проклятие». Аглая где-то раздобыла огромный чан со свежей, пахучей сосновой смолой. Я же, напрягая память и вспоминая школьные уроки химии, велела добавить туда мелко-мелко толчёный мел и пару горстей муки.

— Это ещё зачем? — искренне удивилась Аглая, заглядывая в чан. — Смола и без того липкая, как сплетни моей соседки.

— А так она станет не просто липкой, а ещё и очень вязкой, — объяснила я, изо всех сил размешивая густую, ароматную массу большой деревянной лопатой. — Она не просто приклеится к их железным лапам. Она забьётся во все щели, во все их суставы и механизмы. Они просто увязнут в ней, как глупые мухи в сладком сиропе.

Мы приготовили несколько огромных бочек этой липучей смеси. План был до гениального прост: вылить её в самых узких проходах к деревне. Пусть попробуют пройти через наши клейкие болота.

Но и этого мне показалось мало. В голове роились всё новые и новые идеи.

— Аглая, послушай, а у тебя есть что-нибудь… живое? — спросила я, оттирая руки от смолы. — Ну, какие-нибудь волшебные корни, которые очень быстро растут?

Наставница хитро прищурилась, и я поняла — есть!

— Есть у меня одни корешки. Зовутся «ползучий хватень». Если их полить особым отваром, они за пару минут разрастаются в такую густую и прочную сеть, что и медведь не продерётся. Только вот беда, отвар этот готовится почти целые сутки. А у нас времени нет.

— А если мы ему немного поможем? — улыбнулась я и достала из своего походного мешочка банку с селитрой, которую в моём мире использовали как удобрение для огорода. — Это, скажем так, катализатор роста. Ускоритель.

Мы поставили на огонь котёл с отваром для корней и, когда он закипел, бросили туда хорошую щепотку селитры. Отвар забурлил с новой силой, и корни, что лежали на столе, вдруг зашевелились! Они начали расти прямо у нас на глазах, извиваясь, как живые змеи, и тут же сплетаясь в прочную, упругую зелёную сеть.

— Невероятно, — только и смогла прошептать Аглая, потрясённо глядя на это чудо. — Ты… ты будто заставляешь древнюю магию работать по-новому.

К позднему вечеру наша лавка напоминала склад оружия. Везде стояли батареи глиняных «гранат», огромные бочки с липкой смолой и лежали пышные мотки живых, подрагивающих корней. Мы с Аглаей сидели прямо на полу, совершенно без сил, перепачканные с ног до головы, но ужасно довольные собой. Мы создали свой собственный, уникальный арсенал — смесь древнего волшебства и науки из другого мира.

«Ну всё, теперь победа точно за нами! — торжествующе пропищал в голове Шишок. Он всё это время не скучал, а увлечённо катал по полу шарик из смолы, собрав на него, кажется, всю пыль в лавке. — У нас есть бомбы, липучки и живые верёвки! Враг не пройдёт! А если и пройдёт, то будет очень грязным, очень ржавым и очень-очень запутанным! Хозяйка, я считаю, за такую гениальную подготовку к обороне мы заслужили премию! Огромный пирог! С мясом! И с орешками! Да, точно, с двумя начинками сразу! Я настаиваю!»

Я обвела взглядом дело наших рук и впервые за последние дни почувствовала не страх перед неизвестностью, а настоящий боевой азарт. Пусть только сунутся. Мы их встретим. И приём мы им устроим такой, что их хвалёный Железный Князь ещё долго будет выковыривать из своих драгоценных шестерёнок нашу глину и пахучую сосновую смолу.





Глава 34


Наша лавка давно уже превратилась в какой-то филиал преисподней, а весь городок Вересково — в одну большую стройку века. Кажется, я окончательно смирилась с ролью местного прораба, только в юбке и с дурацкими чертежами на кусках берёзовой коры. Спала я урывками, ела, что под руку попадётся, и носилась по округе, как ошпаренная кошка. Моей главной задачей было на пальцах объяснить простым «средневековым» крестьянам, никогда не знавшим прелестей осады, что такое рычаг и почему эта хитрая штука, чёрт её дери, вообще работает.

К счастью, у меня был Фёдор. Мой верный охотник, молчаливый и надёжный, как скала. Он стал моими руками и голосом. Он понимал меня не то что с полуслова — с одного взгляда.

Погрузив на телегу наше импровизированные «гранаты», мы вернулись к «волчьим ямам». Мужики вырыли их на совесть — глубокие, со стенами, которые почти не осыпались. Но мне этого показалось мало.

— Так, стоп! — скомандовала я, балансируя на краю одной из ям и боясь свалиться вниз от усталости. — Теперь самое интересное. На дно нужно поставить горшки! Только очень аккуратно, не разбейте!

Мужики, недоумённо переглядываясь и кряхтя, начали спускать вниз наши глиняные «гранаты», доверху наполненные концентрированной «ржавой смертью», которую мы с Аглаей намешали в лавке.

— А какой в этом толк, девица? — спросил один из них, вытирая со лба пот рукавом рубахи. — Ну упадёт туда эта железяка, будет сидеть. А горшки-то целёхоньки останутся.

— Дядь Михей, а ты думаешь, она туда аккуратно спрыгнет, как кошечка? — усмехнулась я. — Да она рухнет со всей своей дури! И собственным весом раздавит эти хрупкие горшки. А потом окажется по самые свои железные уши в такой гадости, от которой её хвалёный доспех в труху превратится за пару минут.

Мужики замолчали, переваривая услышанное. Потом дядя Михей хмыкнул, и в его глазах мелькнуло уважение. Идея им явно пришлась по душе.

«Гениально, хозяйка! Просто гениально! — раздался в моей голове писклявый шёпот Шишка. Мой мелкий помощник сидел на ближайшем пеньке и с видом важного проверяющего наблюдал за работами. — Это же как положить в мышеловку не только кусочек сыра, но и целого кота! Чтоб наверняка! Я всегда в тебя верил! Кстати, о сыре… Мимо тут никто не пробегал с корзинкой, полной еды? А то я от этого свежего воздуха и чужого трудового энтузиазма ужасно проголодался!»

Следующим делом мы занялись сетями. Теми самыми, из живых, волшебных корней, которые мы с Аглаей заставили расти быстрее с помощью селитры. Фёдор, как лучший знаток всех лесных тропинок, сам выбрал места для засад. Мы растягивали упругие, подрагивающие сети между деревьями в самых узких проходах, а потом тщательно маскировали их мхом и опавшей листвой. Получилось просто идеально. Любой, кто сунется на эту тропу, тут же окажется в липких и прочных объятиях, из которых уже точно не выбраться.

Но главным моим проектом, моей гордостью и самой страшной головной болью стали катапульты.

— Чего-чего? — переспросил меня староста, когда я всучила ему свой чертёж. — Какая ещё «кидалка»?

— Не «кидалка», а катапульта! — терпеливо, уже, наверное, в десятый раз, объясняла я. — Смотрите. Вот это — длинная палка, рычаг. Сюда мы кладём тяжёлый камень, сюда со всей силы давят мужики, и камень летит! Далеко-далеко! Прямо во врагов!

Мужики смотрели на мои каракули, как бараны на новые ворота, и дружно чесали в затылках.

— Не, девица, не понять нам твоей науки заморской. Ты нам как-нибудь попроще покажи.

Пришлось показывать. Я нашла обычную доску, подложила под неё круглое полено. На один конец доски положила камень размером с кулак, а по другому со всей дури треснула другим камнем. Мой снаряд подлетел вверх и с громким «плюх» шлёпнулся в лужу.

— Вот! — торжествующе заявила я, отряхивая руки. — А теперь представьте, что доска будет в десять раз больше, а вместо моей силы — сила десятка здоровых мужиков!

И тут до них дошло. В глазах загорелся азарт. Работа закипела с новой, утроенной силой. Фёдор, как главный по лесозаготовкам, валил самые крепкие и прямые сосны. Другие мужики обтёсывали их, сколачивали огромные рамы, скручивали из воловьих жил тугие, упругие верёвки. Я носилась между ними, как сумасшедшая, проверяя углы, рассчитывая натяжение, отчаянно вспоминая всё, что когда-то слышала на скучных уроках физики про силу упругости и баллистику.

— Не так! — кричала я кузнецу, который пытался приладить «ложку» для снарядов. — Угол острее делайте, иначе наши «бомбы» полетят не вперёд, а вверх, и приземлятся прямо нам на головы!

Вечером, когда я, вконец измученная, сидела на бревне и палочкой чертила на песке траекторию полёта, ко мне подошёл Фёдор.

— Откуда ты всё это знаешь? — тихо спросил он. В его голосе не было ни капли подозрения, только искреннее, почти детское удивление.

— Книжки в детстве читала, — уклончиво ответила я, не поднимая головы. — Умные. Про всякие хитрые механизмы.

Он ничего не ответил, просто сел рядом и протянул мне флягу с водой. Мы сидели молча, глядя на заходящее солнце, и это молчание было лучше любых слов. Я чувствовала его спокойную, уверенную силу, и это придавало мне сил.

К ночи на холмах вокруг деревни выросли три огромных, неуклюжих, но на вид очень грозных сооружения. Наши катапульты. А рядом с ними уже стояли бочки с той самой липкой и вонючей смолой, которую мы сварили с Аглаей. Наши «клейкие бомбы» ждали своего часа.

Я обвела взглядом дело наших рук. Вересково было не узнать. Оно превратилось в одну большую, хитроумную крепость-ловушку. И я была её главным инженером.

«Ну что, хозяйка, — раздался рядом довольный голос Шишка. Он умудрился стащить у одного из работников краюху хлеба и теперь с аппетитом её доедал. — По-моему, вышло просто отлично! Страшно, грозно и очень-очень липко! Я бы на месте этих железяк уже развернулся и пошёл обратно, к своему князю. Жаловаться. И просить добавки. А то что это такое, в гости идти, а их тут ловушками встречают! Негостеприимно как-то! Совсем от рук отбились!»

Я невольно улыбнулась. Усталость валила с ног, но на душе было светло и спокойно. Мы сделали всё, что могли. Мы были готовы, и теперь нам оставалось только ждать. Ждать, когда враг придёт и попадёт в наши гостеприимные объятия.



***



Пока всё наше Вересково, от мала до велика, потело и пыхтело, превращая родные околицы в полосу препятствий для особо ретивых врагов, а в нашей знахарской лавке булькали и дымились такие зелья, что мухи дохли на лету, Дмитрий занимался делом совершенно особенным. Он не надрывался, таская брёвна, и не копал ямы-ловушки, рискуя свернуть себе шею. Нет, он просто стоял, картинно прислонившись к столбу на главной площади, и… думал. Со стороны могло показаться, что он просто бездельничает, но я-то уже знала: думающий Дмитрий — это страшнее, чем Фёдор с топором.

Дмитрий был купец, и этим всё сказано. А настоящий купец знает, что самый ценный товар — это вовсе не заморские ткани и не пряности, а информация. У кого есть сведения, у того и власть. А в нашем случае — ещё и шанс спасти свою шкуру и целый город в придачу.

Он дождался, пока его наёмники — десяток хмурых бородачей, глазевших на нашу суету с плохо скрываемым презрением, — напьются квасу, и подозвал их к себе. Развернул на бочке карту, больше похожую на детский рисунок.

— Так, воины, — его голос звучал на удивление спокойно, будто он не к битве готовился, а собирался торговать репой. — Хватит штаны просиживать да местных девок пугать. Дело есть. Наша цель проста, как мычание коровы: мы должны знать о враге всё. Куда пошёл, где повернул, где решил почесаться. Мы станем их тенью.

Он ткнул пальцем в карту, разделив своих людей на небольшие группы.

— Гришка, Митяй, ваша пара. Полезете на тот холм у старого тракта. Видите сосну-великана? С неё дорога как на ладони, на пять вёрст просматривается. Задача — сидеть тише воды, ниже травы. Заметите вдали пыль или блеск железа — немедленно дайте сигнал.

— А сигналить-то как, командир? — подал голос детина со шрамом через всё лицо. Вид у него был такой, будто его уже один раз победили, но он не согласился. — Голубя почтового у нас нет.

— Обойдёмся без птичек, — усмехнулся Дмитрий. — Всё уже придумано. Днём будем использовать дым. Я вам выдам специально отсыревшие ветки для густоты. Один столб дыма — враг где-то далеко на горизонте. Два столба — подошли к Чёрному оврагу, готовятся к броску. Три жирных, чёрных столба — значит, наши передовые отряды во главе с Фёдором уже угощают их тумаками. Запомнили?

Мужики переглянулись и согласно кивнули. План был до безобразия прост и оттого надёжен.

— А вот ночью, — Дмитрий хитро прищурился, и в глазах его заплясали азартные огоньки, — ночью будет настоящее представление.

Он с важным видом вытащил из своего необъятного походного мешка несколько диковинных штук. Это оказались фонари, но не обычные, а с разноцветными стёклышками: красным, жёлтым и зелёным. Где он только умудрился их достать в нашей глуши?

— Ночью действуем по столичной моде. Зелёный огонёк — всё чисто, спим спокойно. Жёлтый — враг где-то бродит, пора просыпаться и точить мечи. Ну а красный… красный — это значит, гости уже у ворот, пора выносить хлеб-соль. Или что у нас там вместо них? Ах да, твои зелья, Ната.

Он быстро расставил наблюдательные посты на всех мало-мальски пригодных для этого холмах и высоких деревьях вокруг Вересково. Получилась целая паутина, по которой сигнал тревоги должен был долететь до нас за считаные минуты.

«Фонарики! — тут же заверещал в моей голове восторженный Шишок, который свесил свою лохматую голову с крыши и сгорал от любопытства. — Хозяйка, глянь, какие красивые! Прямо как леденцы! А можно мне один? Ну хоть самый маленький! Я его на ёлку повешу! Или нет, лучше устроим дискотеку! Представляешь, ночь, лес, а мы мигаем — красный, жёлтый, зелёный! Я буду танцевать, а все белки и зайцы обзавидуются! Вот будет веселье!»

Я только мысленно закатила глаза. Дискотека — это как раз то, чего нам сейчас не хватало.

Поздним вечером, когда я, грязная и уставшая до дрожи в коленках, в последний раз проверяла маскировку наших ловушек, ко мне неслышно подошёл Дмитрий.

— Ну что, фельдмаршал в юбке, довольны работой своих землекопов? — в его голосе слышалась лёгкая насмешка.

— Вполне, — буркнула я, отряхивая с ладоней налипшую землю и сухие листья. — А ты, я погляжу, тоже не в бирюльки играл. Твои «светофоры» уже по всему лесу развешаны.

— Каждый должен заниматься тем, что у него получается лучше всего, Ната, и что такое «светофоры»? — он отмахнулся от мыслей про «светофоры» и что-то там ещё и вдруг стал серьёзным, вся его напускная вальяжность куда-то испарилась. — Фёдор — прирождённый воин, его место в самой гуще боя. Ты — наш главный козырь, наша тайная сила. Твои знания и магия могут перевернуть исход битвы. А я… я просто двигаю фигуры по доске. Настоящая победа куётся не звоном мечей. Она рождается вот здесь, — он легонько постучал себя пальцем по виску. — Когда ты знаешь каждый шаг врага, а он о тебе — ровным счётом ничего.

Он посмотрел вдаль, на тёмные силуэты холмов, где в сгущающихся сумерках уже были готовы вспыхнуть первые сигнальные огни.

— Теперь мы не слепые котята. Теперь мы видим их. А они нас — нет. И это, дорогая моя Ната, даёт нам такое преимущество, которое и не снилось их генералам.

Я смотрела на него, на этого самоуверенного, хитрого столичного франта, и впервые за всё время нашего знакомства подумала, что он, возможно, не так уж и бесполезен. Да, он не умел махать мечом, как Фёдор, и не мог сварить лечебное зелье, как я. Но у него было своё оружие, и оно было не менее опасным — его острый, расчётливый ум и способность видеть то, чего не видят другие.

И в этот момент я вдруг поняла, что наша нелепая армия, собранная из знахарки-попаданки, сурового охотника и хитрого купца, может быть, и вправду на что-то способна. У нас появился шанс. Маленький, призрачный, но шанс на победу.





Глава 35


Пока мы, люди, в панике бегали по городу, превращая её в одну большую мышеловку, наш лес жил своей жизнью. Он не паниковал. Он, как старый, мудрый дед, неторопливо готовился к встрече незваных гостей.

Первые хорошие новости принесла Аглая. Она влетела в мою избу поздно вечером, похожая на маленького лесного духа — вся в земле, волосы в сухих листьях и веточках, но глаза сияли так, что в избе светлее стало.

— Всё получилось! — выдохнула она, плюхаясь на лавку и жадно хватая кружку с горячим чаем, которую я ей протянула.

— Рассказывай! — поторопила я её, усаживаясь напротив.

— Ну и наворчался на меня этот старый пень! — отхлебнув чаю, начала она. — Леший наш всё бубнил, мол, «людишки сами своих бед наплодили, сами и расхлёбывайте, нечего было железяки эти мастерить». Я уж думала, всё, прогонит. А потом взяла и рассказала ему, что эти твари не только нас, они и лес его губят! Деревья без разбору валят, землю мёртвой делают, птиц распугали.

Аглая перевела дух, и её глаза снова блеснули.

— Он как услышал это, аж позеленел весь. Борода затряслась. Клюкой своей как стукнет оземь — я думала, земля под ногами треснет! «Что?! — рычит. — В моём доме хозяйничать?! Мои деревья ломать?! Никому не позволю!» В общем, обиделся он на них страшно. Сказал, что устроит им такую прогулку по лесу, что они дорогу домой на веки вечные забудут. Поможет, говорит, по-своему.

И лес начал помогать.

На следующее утро я сама в этом убедилась. Мы с Фёдором пошли проверить, как там наши ловушки, и я почти сразу почувствовала — что-то изменилось. Сам воздух стал другим, плотным, тягучим, будто пропитанным запахом мха и древней магии. Лес словно проснулся и теперь внимательно следил за нами.

— Ой, — прошептала я, хватая Фёдора за рукав. — Погоди-ка, что-то не то. Мы же вчера тут шли, тропинка была прямая, как стрела, а теперь гляди — петляет, как заяц.

Фёдор, который этот лес с закрытыми глазами мог пройти, остановился и нахмурился.

— И правда… — протянул он, удивлённо оглядываясь по сторонам. — Чудеса. Будто лесовички всю ночь трудились, тропы местами меняли.

Это была работа Лешего. Его маленькие помощники, те самые зелёные «ёжики», которых я подкармливала, теперь работали не покладая лап. Они путали тропинки, создавая новые, широкие и заманчивые, которые на самом деле вели в непролазную чащу или к топким болотам. А старые, знакомые нам пути они, наоборот, заваливали буреломом. Лес превращался в живой лабиринт.

Но главный сюрприз ждал нас у Гнилой топи. У самой воды из болота высунулась зелёная, вся в тине, рука с длинными пальцами и поманила нас к себе. Я аж вздрогнула, а Фёдор только усмехнулся. Следом из воды показалась усатая морда Водяного.

— Привет, молодёжь! — проквакал он. — Заждался я вас. Поляну для гостей накрыл, всё как положено.

Он хитро подмигнул и махнул рукой. Ряска на болоте колыхнулась и исчезла, а вместо неё мы увидели чудесную зелёную лужайку, поросшую мягким мхом. Так и хотелось разуться и пробежаться по ней босиком.

— Иллюзия, — с гордостью пояснил Водяной. — Красота, правда? Первый же железный дурень, что сюда сунется, прямиком ко мне на дно пойдёт, пузыри пускать. Угощение у меня знатное — ил да коряги!

На обратном пути я заметила, что даже корни старых дубов и те в дело пошли. Они вылезли из-под земли, извиваясь, как толстые змеи, готовые вцепиться в ноги любому чужаку. Один такой корень даже дёрнулся, когда мы мимо проходили, будто поздороваться хотел. Фёдор аж подпрыгнул от неожиданности.

А ночью началось самое интересное. Я проснулась от тихого шороха за окном. Выглянула в темноту, а там — целое войско! Маленькие, лохматые, пыльные — кикиморы со всей округи собрались на тропе войны. Наша Фёкла маршировала впереди, как заправский генерал, важно задрав нос. В крошечных ручонках они тащили своё «оружие»: кто-то нёс мешочек с песком, чтобы в механизмы сыпать, кто-то — пучок колючек, а кто-то — горшочек с самым липким клеем из одуванчиков.

«Смотри, хозяйка, наши пошли! — с гордостью прошептал Шишок мне на ухо. — Гвардия тыла! Теперь эти железяки узнают, почём фунт пыли! Они им все винтики клеем зальют, в шестерёнки песка насыплют, а самые блестящие детали крапивой натрут, чтоб чесались! Это будет не война, а мелкое бытовое вредительство вселенского масштаба!»

Я смотрела на них и улыбалась. Страх, который сидел во мне все эти дни, куда-то ушёл. Вместо него было тепло и какая-то весёлая уверенность. Раньше я думала, что мы одни против этой напасти. А теперь я видела, что за нас — весь лес. Каждый кустик, каждая кочка, каждый ворчливый дух. Мы больше не были горсткой испуганных людей. Мы были армией. Немного странной, разношёрстной, но своей. Наш лес превратился в огромный дом, который незваным гостям был совсем не рад. И этот дом готовился дать сдачи.



***



Ночка перед грядущей битвой выдалась до того тёмная, что собственный нос разглядеть было проблемой. Все звёзды, словно сговорившись, решили взять отгул и укрылись за тучами, плотными, как матушкин кисель. Наше Вересково будто вымерла. В окнах — ни единого огонька, на улочках — ни души. Даже вечно горланящий пьяные песни кузнец и тот притих, а собаки, поджав хвосты, забились в самые дальние углы своих конур. Такая звенящая тишина, от которой уши закладывает, бывает только предвестником чего-то по-настоящему жуткого. Сердце от неё колотилось где-то в районе горла, мешая дышать.

Я куталась в старый плащ Аглаи, сидя на крылечке нашей знахарской лавки. Знахарский дух, пропахший пылью и сушёными травами, немного успокаивал. Воздух был сырой, холодный, нёс запахи мокрой земли и всеобщего, липкого страха. Вроде бы, всё, что могли, мы сделали, теперь оставалось самое мучительное — сидеть и ждать. А ждать, как известно, хуже не придумаешь.

«Хозяйка, а, хозяйка? — запищал в голове тоненький и донельзя жалобный голосок. — Может, ну его, а? Я чую, дело гиблое!». Мой Шишок устроился у меня на коленях и дрожал так, что его колючки тихонько постукивали друг о друга. — «Ты только глянь, какой туман-то знатный спускается! Мы сейчас как шмыгнём в него, нас никто и не заметит! Мы с тобой в лесу уютную норку выроем, ягодки будем собирать, с белочками в догонялки играть! Я даже на диету из одних корешков согласен! Только не на битву! Я же ещё такой молодой, такой обаятельный, мне помирать ну никак нельзя!»

— Поздно пить боржоми, Шишок, — вспомнила я такую шутку, почёсывая его между чешуек, где было единственное мягкое место. — За нами весь город. Куда мы побежим?

В этот самый момент дверь за моей спиной натужно скрипнула, и рядом со мной на ступеньку опустился кто-то большой и тёплый. Фёдор. Он, как всегда, ничего не сказал, просто сел рядом, и от одного его молчаливого присутствия стало как-то спокойнее и надёжнее. Он помолчал с минуту, разглядывая свои огромные ладони, в которых могли бы поместиться три моих, а потом неловко полез за пазуху своей рубахи.

— Вот, — буркнул он, протягивая мне что-то тёмное и небольшое. — Это тебе. Чтобы… ну…

Я осторожно взяла его подарок. Это был деревянный амулет, вырезанный в виде крохотной спящей птички, которая свернулась клубочком и спрятала голову под крыло. Фигурка была такой гладкой и тёплой на ощупь, словно живая. Пахло от неё лесом, смолой и чем-то ещё, чем пах сам Фёдор — спокойствием и недюжинной силой.

— Я его три ночи вырезал, — добавил он, глядя куда-то в сторону и краснея ушами. — Заговорил, как бабка моя учила. На удачу… чтоб защитил тебя.

Я крепко-крепко сжала амулет в ладони. Это был не просто кусок дерева. Это был кусочек его души, его молчаливой и неуклюжей, но такой настоящей заботы. Его симпатии, о которой он никогда не говорил словами.

— Спасибо, — только и смогла я выдохнуть, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

«Ой, какая птичка! — тут же высунул из-под плаща свой любопытный нос Шишок. — И гладенькая какая! Хозяйка, а она вкусная? Нет? Жаль. Ну и ладно. Всё равно очень мило с его стороны. Этот твой дровосек, конечно, двух слов связать не может, но руки у него золотые. За душевность — ставим ему плюсик в карму. Но орешки в мешочке были бы практичнее!»

Мы сидели молча, и тишина уже не казалась такой страшной. Она стала почти уютной, согреваемой его присутствием. Но долго наслаждаться этим хрупким покоем нам не дали. Из темноты, словно сотканный из ночного тумана, шагнул высокий и стройный силуэт. Купец Дмитрий.

— Какая трогательная сцена, — его голос, как всегда, сочился лёгкой насмешкой, но сегодня в нём отчётливо слышалась и усталость. — Влюблённые голубки на пороге конца света. Прямо готовый сюжет для баллады менестреля.

Фёдор медленно повернул к нему свою массивную голову и посмотрел исподлобья так, что мне на миг показалось, сейчас в купца ударит молния. Но Дмитрий и бровью не повёл. Он подошёл ко мне и протянул длинный свёрток из дорогого чёрного бархата.

— Это тоже тебе, Наталья. Тоже на удачу, если так можно выразиться.

Я с недоверием и любопытством взяла свёрток и развернула. Внутри лежал кинжал. Но какой кинжал! Лёгкий, изящный, с тонким изогнутым лезвием, на котором в слабом свете пробившейся сквозь тучи луны проступал витиеватый узор. Рукоять из чёрного дерева идеально легла в мою ладонь. Это было не просто оружие, а настоящее произведение искусства. Смертельно опасное и завораживающе красивое.

— Он лёгок, но острый, как бритва, — пояснил Дмитрий, заметив моё восхищение. — Проткнёт любую шкуру, будь то волчья или ещё чья похуже. Иногда, знаешь ли, лучший оберег — это не заговорённая деревяшка, а хороший кусок острой стали в руке.

Он смотрел прямо на меня, и в его глазах плескался не только привычный холодный расчёт, но и толика настоящего беспокойства. Он не верил в заговоры и чудеса. Он верил в то, что можно потрогать. В то, что может убивать.

И вот я стояла между ними. Два совершенно разных мужчины, два разных мира. В одной руке у меня был тёплый, живой амулет, вырезанный с верой и заботой. Оберег для души. А в другой — холодный, смертоносный кинжал, подарок прагматика, который верил только в силу. Щит для тела.

— Спасибо, — тихо сказала я им обоим, и это слово прозвучало совсем по-разному.

Амулет я спрятала за пазуху, поближе к сердцу, чтобы он согревал меня. А кинжал так и остался в моей руке, холодный и уверенный. Кажется, завтра мне понадобится и то, и другое. И вера в чудо, и холодная сталь.

Ночь молчала. А мы втроём стояли на крыльце и ждали рассвета. Рассвета, который принесёт с собой битву.





Глава 36


Рассвет в Вересково сегодня решил не приходить. Вместо него с серого, безрадостного неба сполз густой и липкий туман, похожий на мокрую вату. Он окутал наш городок, сожрал все звуки и превратил родные домишки в расплывчатые тени. Тишина стояла такая, что в ушах звенело, а сердце, казалось, стучало через раз, будто боялось кого-то разбудить.

Я куталась в плащ, стоя на холме у околицы. Рядом, такая же продрогшая и мокрая, застыла наша гордость — катапульта. Холодный ветер лез под одежду и трепал волосы, но я этого почти не замечала. Всё моё тело превратилось в натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Дмитрий, стоявший рядом, тоже не выглядел весёлым. Его обычная насмешливая ухмылка куда-то испарилась, оставив на лице только мрачную сосредоточенность. Он молча буравил взглядом белую стену тумана. Наши ребята, Фёдор с охотниками и наёмники Дмитрия, уже давно растворились в лесу, превратившись в призраков, что должны были встретить врага первыми.

— Хозяйка, а хозяйка, — зашептал у меня в кармане тоненький голосок. — Страшно-то как! У меня аж усы дрожат. Я на всякий случай все орехи съел. Ну, чтоб врагу не достались. Стратегический ход!

Я хотела было его успокоить, но тут далеко-далеко, там, где туман был гуще всего, в небо лениво пополз тонкий столбик дыма.

— Ага, заметили, — глухо произнёс Дмитрий, не сводя глаз с горизонта. — Разведка доложила.

Мы замерли, боясь дышать. Прошла, кажется, целая вечность. Потом левее взвился второй столб дыма — густой, чёрный, жирный.

— Чёрный овраг, — так же спокойно сказал Дмитрий. — Уже на подходе.

И почти сразу, уже совсем близко, полыхнул третий.

— Началось, — выдохнула я, вцепившись пальцами в мокрое дерево катапульты. — Фёдор их встретил.

И тут мы их услышали. Сначала донёсся низкий гул, от которого по земле пошла мелкая дрожь. Потом к нему добавился мерзкий, ритмичный лязг, будто сотня кузнецов разом сошла с ума и принялась колотить по наковальням. Звук нарастал, приближался, давил на уши, вытесняя из мира всё живое.

А потом они показались из тумана.

Это была не армия. Это была какая-то жуткая, стальная река, что медленно, но упрямо текла прямо на нас. Сотни механических тварей, уже знакомых мне по прошлой встрече волков и пауков, шагали ровными, как под линейку, рядами. Их красные глаза-фонари безразлично светили в нашу сторону, а из железных пастей валил густой, вонючий пар. Они не выли, не кричали, они просто шли. И от этого их молчаливого, деловитого марша по спине бежали мурашки.

Но впереди всей этой железной орды двигался он. Их главный. Воевода.

Эта махина была вдвое выше любого из своих солдат. Его чёрное, гладкое тело, казалось, впитывало в себя тусклый утренний свет. Он он вёл войско за собой, и каждый его шаг отдавался глухим ударом где-то в груди. Вместо головы — одна огромная рубиновая линза, которая не мигала и не выражала ровным счётом ничего. В одной руке-клешне он сжимал гигантский зазубренный меч, а в другой — что-то вроде металлического кнута, который с треском рассекал воздух.

— Мать честная… — прошептал Дмитрий рядом. В его голосе я впервые услышала что-то похожее на испуг, смешанный с восхищением. — Вот это… бандура.

Воевода остановился, и вся его армия замерла как вкопанная. Он медленно повернул свою голову-линзу в сторону леса, откуда уже вовсю доносился скрежет металла. Я видела, как первые ряды его войска, сунувшись в лес, начали спотыкаться и падать. Это Леший со своими помощниками вступил в игру. Корни деревьев хватали железных тварей за ноги, а земля под ними превращалась в липкую, засасывающую кашу.

Но Воевода и бровью не повёл. То есть, линзой. Его рубиновый глаз холодно всё оценил, а потом он издал высокий, режущий ухо скрип. Приказ.

И его армия тут же разделилась. Примерно треть упрямо попёрла через лес, напролом, прямо в ловушки наших лесных защитников. А основная масса, во главе с самим Воеводой, двинулась в обход, по чистому полю. Прямо на нас.

Они шли, и земля под их ногами гудела. Они были уже так близко, что я могла разглядеть ржавые заклёпки на их панцирях.

— Идут, — прошептала я, чувствуя, как по спине побежал холодный пот.

— Вижу, — буркнул Дмитрий, и его рука легла на рукоять меча.

Я обернулась и посмотрела на наших мужиков у катапульт. Лица бледные, но упрямые. На соседнем холме, как начищенный самовар, сиял своими доспехами Алёша Попович. Он отчаянно пытался выглядеть бравым и не стучать зубами, но я-то видела, как подрагивают его коленки.

Сто шагов. Пятьдесят.

— Огонь! — закричала я так громко, что собственный голос сорвался на писк. — Огонь, ребята!

Первые камни, обмазанные смолой и подожжённые, со свистом полетели в сторону железной армады.

Битва за Вересково началась.



***



Первые огненные шары, начинённые нашей фирменной липучей смолой, со свистом полетели с холма. Я, затаив дыхание, следила за их полётом. Есть! Врезались прямо в передние ряды наступающей армии железяк. Это было похоже на то, как если бы в гигантский муравейник кинули горсть горящего, липкого и очень злого сахара. Раздался отвратительный чавкающий звук. Несколько механических волков, объятые пламенем, тут же увязли ещё и в этой клейкой массе. Они беспомощно дёргали своими железными лапами, скулили, словно настоящие, и только сильнее размазывали по себе огонь. Жуткое зрелище. Но остальная армада даже не замедлила шаг. Бездушные твари просто перешагнули через своих горящих и прилипших к земле собратьев и упрямо двинулись вперёд, к нашему городу.

— Ещё! Не останавливаться! Залпом! — закричала я, и мой голос, подхваченный ветром, показался мне чужим и на удивление властным.

Второй залп катапульт оказался куда удачнее. Один из снарядов угодил прямо в самую гущу наступающих, и с десяток железных тварей тут же превратились в один большой, липкий и очень ярко горящий комок. Но это было как укус комара для медведя. Основная масса продолжала своё неотвратимое, методичное движение к Вересково.

Я поняла, что с холма я больше не могу эффективно управлять боем. Мне нужно было видеть всё поле, каждый дом, каждую улочку, каждую затаившуюся в кустах бабушку с ухватом.

— Я на колокольню! — крикнула я Дмитрию. Он как раз выхватил свой боевой меч, которая на фоне наших мужиков с вилами смотрелась как павлин в курятнике, и уже командовал своими наёмниками, готовясь встретить врага у самых ворот. — Оттуда всё видно! Береги себя!

Я со всех ног бросилась к старой деревенской церквушке. Её колокольня была самым высоким зданием в округе и моей главной надеждой. Задыхаясь, я взбежала по шатким деревянным ступеням на самый верх, молясь, чтобы они не развалились прямо подо мной. Отсюда город был как на ладони. Я видела всё: и наши хитро замаскированные ямы, и мужиков, что затаились на крышах с камнями и брёвнами, и женщин, что стояли у ворот с вёдрами, полными моей адской смеси. Сердце зашлось от гордости и страха одновременно.

«Хозяйка, какой вид! — восхищённо пискнул у меня в голове Шишок. — Вся наша стройка видна! И заборчик, что мы вчера чинили! И вон те железяки тоже! Ой, как их много… Мамочки… Хозяйка, а может, ну его, этот вид? Давай лучше в подвал? Там темно, сыро и, возможно, есть прошлогодние запасы вкусной гнилой репы! Гораздо безопаснее, чем здесь, честное слово!»

Но я его уже не слушала. Передние ряды врага подошли к самой околице. Прямо к тому месту, где мы копали наши «волчьи ямы». Ну же, миленькие, попадитесь!

И они попались!

Первый механический паук, шагавший в авангарде, с глухим металлическим стуком провалился под землю. За ним — второй, третий. Раздался оглушительный скрежет и треск, а потом шипение. Это сработали наши глиняные горшки с «ржавой смертью». Я даже отсюда видела, как из ям повалил едкий зелёный дым, и слышала, как там, внизу, что-то с бульканьем растворяется.

Армия на мгновение замерла. Их бездушные процессоры, видимо, пытались обработать новую, неприятную для них информацию. Но Воевода, их гигантский предводитель, лишь холодно сверкнул своей рубиновой линзой и издал новый приказ — короткий, резкий скрип, похожий на скрежет ножа по стеклу.

И они пошли в обход. Глупые железяки! Они пытались найти проход между нашими ловушками, лезли в узкие улочки. Прямо туда, куда нам и было нужно.

— Пора! — прошептала я и изо всех сил ударила в большой церковный колокол.

Один удар. Громкий, гулкий, раскатистый. Это был сигнал для тех, кто сидел на крышах.

И на головы железных тварей, которые пытались протиснуться по узким улочкам, посыпался настоящий ад. Камни, брёвна, горшки с кипящей смолой. Раздался оглушительный грохот. Один из волков, которому на спину угодило целое бревно, неуклюже завалился на бок, подмяв под себя ещё двоих. Другой, облитый смолой с головы до ног, беспомощно закрутился на месте, пытаясь очистить свои многочисленные оптические сенсоры.

Два удара в колокол. Коротких, резких. Сигнал для тех, кто прятался за заборами.

Наши женщины, до этого с ужасом наблюдавшие за битвой, выскочили из своих укрытий. Они без страха начали плескать под ноги наступающим мою адскую смесь из глины и мёртвой воды. Стены домов, заборы, ворота — всё, что было заранее обмазано этим составом, превратилось в смертельную ловушку. Любой механизм, коснувшийся обработанной поверхности, тут же начинал шипеть и покрываться оранжевыми хлопьями ржавчины, разваливаясь на ходу.

Деревня превратилась в сущий ад для железяк. Они увязали в смоле, проваливались в ямы, рассыпались от ржавчины. Наши мужики, воодушевлённые первыми успехами, выскочили из укрытий и с яростными криками «За Вересково!» набросились на тех, кто уцелел, добивая их топорами, вилами и всем, что под руку попалось. Даже Алёша Попович, наше сияющее пугало, осмелел и, спустившись с холма, теперь размахивал своим огромным мечом, правда, на всякий случай держась позади Дмитрия.

Я стояла на колокольне, оглушённая шумом битвы, и била в колокол, координируя эту хаотичную, но на удивление эффективную оборону. Три удара — отступаем к центру. Один длинный — готовим катапульты к новому залпу.

Первая волна атакующих была почти полностью уничтожена. Железные твари валялись на улицах нашего города, превратившись в груды бесполезного, искорёженного металла. Люди кричали «Ура!», обнимались, кто-то даже плакал от радости и облегчения. На мгновение мне показалось, что мы победили.

Но я посмотрела на поле, за околицу. И моя радость тут же угасла, сменившись ледяным ужасом.

Воевода стоял на том же месте. Он не сдвинулся ни на шаг. Его огромная рубиновая линза была направлена прямо на меня. Он не обращал внимания на потери. Он просто наблюдал. Анализировал. Искал слабое место. И он его нашёл.

Он нашёл меня. Мозговой центр. Командира этого неожиданного и дерзкого сопротивления.

Гигант медленно поднял свою руку с зазубренным мечом и указал им прямо на мою колокольню. В этом жесте не было сомнений. И я поняла, что сейчас начнётся второй акт этой жуткой пьесы. И на этот раз главный удар будет нанесён не по городу. А лично по мне.





Глава 37


Победные крики наших мужиков умерли, так и не родившись. Вместо них по полю пронёсся какой-то общий испуганный вздох. Все, как по команде, посмотрели туда, куда указывал гигантский меч Воеводы. На мою колокольню. Прямо на меня. В этот миг я почувствовала себя так, будто с меня сорвали не только мой тёплый плащ, но и всю одежду, а потом и кожу, оставив на всеобщее обозрение моё маленькое, испуганно трепыхающееся сердце.

Железный гигант больше не медлил. Он сделал первый шаг, от которого земля легонько дрогнула. Потом второй. Он шёл медленно, но было в его походке что-то такое, отчего становилось ясно — его ничто не остановит. Он шагал прямо по полю боя, не обращая внимания на то, что осталось от его солдат. Он переступал через искорёженные тела механических пауков и скорпионов, игнорировал стоны раненых и отчаянные крики наших, которые пытались добить уцелевших железяк. У него была только одна цель. И этой целью была я.

— Ната, беги оттуда! — долетел до меня отчаянный крик Дмитрия. — Немедленно!

Но я не могла. Ноги будто приросли к старым доскам пола. Я как заворожённая смотрела, как эта чёрная, блестящая гора из металла движется прямо на меня, и ничего не могла с собой поделать.

Он шёл напролом, как медведь через бурелом. Одна из наших ловушек, «волчья яма», в которой уже корчились два железных паука, оказалась прямо у него на пути. Он даже не подумал её обойти. Просто шагнул вперёд. Раздался оглушительный треск досок, и земля просела под его невероятным весом. Я с замиранием сердца ждала, что сейчас сработает моя «ржавая смерть» — едкая жижа, которую я так долго готовила. Но нет. Его чёрный, отполированный до блеска доспех, казалось, был сделан из какого-то другого, иноземного металла. Моя отрава просто стекла с него, как вода с гуся, не оставив и следа.

«Хозяйка, беда! — панически взвизгнул у меня в голове Шишок. — Кажется, у него тефлоновое покрытие! Наша супер-жижа на него не действует! Это провал! Полный и безоговорочный! Срочно переходим к плану „Г“ — „Героическая капитуляция с последующим выпрашиванием пощады и орешков“! У него, наверное, и от огня защита, и от воды, и от дурного глаза!»

Воевода с лёгкостью вылез из ямы, оставив на её дне лишь месиво из двух пауков, и как ни в чём не бывало пошёл дальше. Мужики с соседнего холма, наконец опомнившись, запустили в него из катапульты ещё один горшок с липкой горючей смолой. Снаряд попал ему точно в спину, но гигант даже не пошатнулся. Горящая смола просто соскользнула с его гладкой брони, оставив после себя лишь короткий дымный след и противный запах.

Он был неуязвим. Абсолютно.

— К нему! Все ко мне! Не дать ему дойти до колокольни! — яростный рёв Фёдора вырвал меня из оцепенения.

Мой охотник, мой молчаливый и надёжный защитник, первым бросился наперерез этому монстру. За ним, с отчаянной решимостью в глазах, побежали и остальные — и наши деревенские мужики с вилами и топорами, и наёмники Дмитрия со своими блестящими мечами. Они окружили гиганта, как стая маленьких собачек, решившая облаять медведя.

Началось самое страшное. Это была не битва, это было избиение. Фёдор, ловкий и быстрый, как рысь, пытался подскочить к ногам Воеводы, чтобы ударить топором по суставам. Но гигант, несмотря на свои размеры, был на удивление проворным. Он отмахивался от людей, как от назойливых осенних мух. Один ленивый удар его огромного меча — и трое мужиков разлетелись в стороны, как соломенные куклы. Взмах металлического кнута — и наёмники Дмитрия, не успев даже выставить щиты, с криками повалились на землю.

Это был настоящий хаос. Кровь, крики, скрежет металла о металл. Я смотрела на всё это с высоты, и моё сердце разрывалось от ужаса и чувства собственного бессилия. Они умирали. Они умирали из-за меня.

Дмитрий, быстро поняв, что в открытом бою им ничего не светит, пытался действовать хитростью. Он со своими уцелевшими ребятами кружил вокруг Воеводы, пытаясь найти хоть какое-то слабое место. Они метали в него ножи, целясь в сочленения доспехов, стреляли из арбалетов, пытаясь попасть в его единственный рубиновый глаз. Но всё было напрасно. Броня была слишком крепкой, а глаз, похоже, защищало какое-то невидимое силовое поле — стрелы просто отскакивали от него с тихим звоном, не причиняя никакого вреда.

Воевода, казалось, их просто не замечал. Он упрямо, шаг за шагом, приближался к моей колокольне. Он просто шёл к своей цели, сметая всё на своём пути. Он снёс забор у дома старосты, прошёл прямо по огороду тётки Маланьи, превратив её любовно выращенную капусту в кашу, и остановился лишь у самой церкви.

Фёдор, весь в крови — и своей, и чужой, — снова бросился на него. Он сумел подскочить совсем близко и со всей своей силы рубанул топором по ноге гиганта. Раздался оглушительный звон, посыпались искры. На чёрной броне осталась лишь небольшая царапина. А Воевода… он медленно опустил свою голову-линзу, посмотрел на Фёдора, как на надоедливое насекомое, и с отмашкой ударил его своей свободной рукой-клешнёй.

— Фёдор! — закричала я во весь голос.

Мой охотник отлетел на несколько метров и с глухим стуком врезался в стену нашей лавки. Он медленно сполз по ней на землю и затих.

Всё. Это был конец.

Воевода больше не обращал внимания на копошащихся у его ног людишек. Он поднял свою огромную голову и уставился своим единственным рубиновым глазом прямо на меня. Я видела в нём своё отражение — маленькую, перепуганную фигурку на фоне серого, безрадостного неба.

Он поднял свой гигантский меч. Я знала, что сейчас произойдёт. Один удар — и от моей колокольни, от моего убежища, останется только груда щепок.

«Хозяйка, ну всё, приехали, — обречённо пропищал у меня в голове Шишок. — Это была славная охота. И пирожки у Яги были очень вкусные. Жаль, орешков я так и не попробовал. Прощай, жестокий, но такой аппетитный мир! Передавай привет Фёдору, он был хороший мужик, хоть и не делился орешками!»

Я крепко зажмурилась, ожидая неминуемого. Но вместо грохота и боли я услышала тишину. Странную, оглушающую тишину. Я с опаской приоткрыла один глаз, потом второй. Воевода стоял неподвижно, с занесённым для удара мечом. Его рубиновый глаз больше не смотрел на меня. Он смотрел куда-то мне за спину.

Я медленно обернулась. И увидела то, от чего у меня по спине пробежал уже не просто холодок, а настоящий ледник.

Над лесом, за моей спиной, медленно поднималось что-то огромное. Что-то живое. Что-то, сотканное из веток, мха, земли и самой древней, первобытной ярости этого леса.

Леший пришёл. И он был очень, очень зол.



***



Огромная фигура, отдалённо похожая на человека, сплетённая из корней, мха, сырой земли и чистой, первобытной злости. Два зелёных огонька-глаза смотрели на железную армию с такой ненавистью, что у меня у самой мурашки по коже побежали. Леший. Хозяин. Явился, не запылился. И вид у него был такой, будто у него с утра отобрали любимую шишку.

Вся деревня, кто ещё мог стоять на ногах, застыла. Даже железные твари, эти бездушные солдаты, казалось, зависли, их программы не понимали, что делать с этим чудом-юдом. В их коде, видимо, не было пункта «Что делать, если на вас идёт очень злой и очень большой ходячий лес?».

И в этот самый момент вселенского пафоса и затишья на площади появился он. Алёша Попович.

Он не вышел, не выехал на коне. Он буквально вывалился из-за дома старосты, где, по всей видимости, успешно пережидал основной замес. Но это был уже не тот Алёша, которого я знала. Не напыщенный индюк в сияющих доспехах, бряцающий медалями. Шлем съехал на ухо, на щеке алела свежая царапина, а в глазах, которые я всегда считала пустыми, плескался такой животный, такой понятный ужас, что мне его даже жалко стало. Он всё видел. Видел, как Фёдор, мой Фёдор, без раздумий кинулся на этого монстра. Видел, как мужики с вилами шли на верную смерть. Видел меня на этой дурацкой колокольне. И, кажется, в его душе что-то наконец треснуло. Или, наоборот, родилось.

Он посмотрел на гигантскую фигуру Лешего, потом на застывшего Воеводу, потом на меня. И в его взгляде я увидела то, чего никак не ожидала. Решимость. Такую отчаянную, на грани истерики, решимость человека, которому уже нечего терять.

— Эй, ты! — вдруг заорал он, и голос его, хоть и дрожал, как осиновый лист, прозвучал на удивление громко. — Ведро начищенное! Да-да, ты, чугунный горшок ходячий! А ну, поверни сюда свою тыкву железную!

Воевода медленно, со скрипом, достойным несмазанной телеги, повернул свою голову-линзу. Его процессор, видимо, пытался обработать новую информацию. Объект: маленький, блестящий, орущий. Угроза: минимальная. Приоритет: низкий.

Но Алёша уже вошёл в раж. Он вскочил на своего белого коня, который от страха чуть в обморок не падал, и выхватил свой огромный, совершенно нелепый меч.

— Что, на девчонку нацелился? Силы не хватает с настоящим богатырём потягаться? Или штаны железные от страха попортил? Я из тебя сейчас самовар сделаю, чучело огородное! Иди сюда, я тебе покажу силу богатырскую!

Это была самая глупая, самая отчаянная и самая героическая речь, которую я когда-либо слышала. Алёша, который всю жизнь врал о своих подвигах, наконец-то решил совершить один. Настоящий. Просто потому, что больше было некому.

И, как ни странно, это сработало. Логика машины дала сбой. Прямой вызов, брошенный блестящим, движущимся объектом, оказался важнее, чем статичная угроза в виде Лешего. Воевода медленно опустил меч и, издав скрежет, от которого закладывало уши, развернулся и пошёл на Алёшу.

— Вот так-то лучше! — выкрикнул Попович, и мне показалось, что в его голосе прозвучало не только хвастовство, но и настоящее, горькое веселье. — А ну, догони, черепаха железная!

Он пришпорил коня и понёсся по площади, уводя гиганта за собой. Но он не просто бежал. Он вёл его, петляя по узким улочкам, заставляя неуклюжего гиганта спотыкаться. Он специально проскакал над замаскированной ямой, и Воевода, слепо топая за ним, с грохотом провалился туда одной ногой. Он заманил его в лужу со смолой, и ноги гиганта начали вязнуть, движения стали медленнее. Алёша Попович, хвастун и трус, оказался на удивление хитрым. Он использовал все наши ловушки, превратив деревню в полосу препятствий для этой железяки.

Я смотрела на него с колокольни, и у меня перехватило дыхание. Он давал мне время. Драгоценные секунды.

Воевода, окончательно взбешённый этим мелким, назойливым насекомым, взревел и рванулся вперёд. Конь Алёши, раненый осколком, захромал и рухнул на землю. Богатырь кубарем покатился по пыли, выронив свой меч. Он остался один, безоружный, прямо перед разъярённым монстром.

Он медленно поднялся. Отряхнул пыль с рубахи. И улыбнулся. Широкой, бесшабашной, прощальной улыбкой.

— Ну что, железяка, — выдохнул он. — Потанцевали, и хватит.

Он знал, что это конец. Но в его глазах больше не было страха. Он посмотрел в мою сторону, и мне показалось, что он мне подмигнул. Мол, смотри, как я могу.

Воевода поднял свою огромную металлическую руку.

— Алёша! — закричала я, но мой крик утонул в оглушительном скрежете.

Удар был быстрым и безжалостным.

Но он не достиг цели.

В тот самый миг, когда железный кулак должен был расплющить Алёшу, из-под земли вырвался толстый корень, похожий на змею. Он с силой хлестнул Воеводу по ноге. Железный гигант, не ожидавший такого подвоха, качнулся, потерял равновесие и с грохотом, подобным падению тысячи котлов, рухнул на землю, подняв облако пыли.

На краю леса Леший медленно опустил руку. Кажется, он даже не пошевелился, просто захотел, чтобы это случилось.

Алёша, который от страха зажмурился и приготовился к худшему, открыл один глаз. Потом второй. Посмотрел на поверженного гиганта. Потом на Лешего. Потом на свои руки. Идиотская, счастливая улыбка расползлась по его лицу.

— Я… я его победил! — прошептал он так, чтобы слышала вся площадь.

Я смотрела на него, на неподвижного Воеводу, на молчаливого Лешего, и не знала, плакать мне или смеяться. Алёша Попович, герой поневоле, выжил. И его жертва, которая не стала жертвой, была самой глупой и самой храброй вещью, что я видела в своей жизни.





Глава 38


Чёрная громадина Воеводы распласталась на земле, и от одного его вида мурашки бежали по коже. Леший, конечно, постарался на славу, опутав его ноги могучими корнями, но я-то знала, что это ненадолго. Этот железный монстр был в ярости. Я видела, как подрагивают его огромные руки-манипуляторы, как он пытается приподняться, из-за чего раздавался скрежет, от которого закладывало уши. Леший, сделав своё дело, тихонько растворился в лесу, оставив меня одну. Шанс у меня был только один.

— Хозяйка, он же сейчас очухается! — заверещал в моём плече Шишок, кажется, паникуя ещё больше меня. — Ты посмотри на его глаз! Он сейчас как зыркнет, мы с тобой до самой столицы полетим, только пятки сверкать будут! Бежать надо! Срочно!

Но я уже неслась вниз по скрипучим деревянным ступеням колокольни, чуть не пересчитав их все носом. Странно, но страха я больше не чувствовала. Он будто испарился, а вместо него в голове всё вдруг прояснилось. Я точно знала, что и как нужно делать.

— Шишок, без паники! Готовься к подвигу! — скомандовала я, нащупывая в кармане замусоленный клубок — подарочек от Кикиморы. — Твой выход, герой!

Я выскочила на площадь как раз в тот момент, когда Воевода с оглушительным треском рвал последние корни и пытался встать на одно колено. Его единственный рубиновый глаз-прожектор тут же нашёл меня. Я прямо почувствовала волну ненависти, что исходила от него.

— Шишок, давай! — что есть мочи крикнула я. — Засвети ему как следует! Чтобы глаза на лоб полезли!

— Есть, мой капитан! — пискнул фамильяр с боевым задором. Он тут же выхватил у меня клубок, дёрнул за торчащую ниточку и изо всех сил пожелал: «Хочу, чтоб у него в глазу лампочка перегорела! Самая большая! И чтоб оттуда вылетели блестящие мухи! Очень-очень злые!»

И желание сбылось!

Прямо перед огромной линзой глаза Воеводы вспыхнул такой яркий свет, что пришлось зажмуриться. А потом этот шар с шипением лопнул, разлетевшись на миллион крошечных, радужных и очень назойливо жужжащих искорок. Они, как настоящие мухи, облепили его единственный глаз, мешая ему хоть что-то разглядеть.

Гигант взревел, но в его рёве слышалась скорее растерянность, чем злость. Он принялся неуклюже мотать своей головой-башней, пытаясь смахнуть назойливых светлячков. Его оптика явно не была рассчитана на такие спецэффекты. Он ослеп, пусть и на несколько мгновений.

Этого мне было достаточно.

Я бежала к нему, совершенно не чувствуя ног. В руке я до боли сжимала пузырёк с концентрированной кислотой, от него шёл такой жар, что казалось, будто стоишь у кузнечного горна. Медлить было нельзя, я быстро нашла его уязвимое место.

С замиранием сердца, я выдернула пробку.

— Угощайся, железяка! — прошипела я и выплеснула всё, что было в пузырьке, ему на ноги. Прямо на блестящие, сложные суставы, которые позволяли этой махине двигаться.

Раздалось тихое, гадкое шипение. По металлу поползли уродливые бурые пятна, похожие на проказу. Броня, что казалась вечной, на глазах превращалась в ржавую, осыпающуюся труху.

Воевода, видимо, понял, что дело плохо. Он попытался сделать шаг, чтобы стереть меня в порошок, но нога его не послушалась. Сустав, сожранный кислотой, с чудовищным хрустом подломился, и гигант с грохотом, сотрясшим весь город, завалился на одно колено.

Он снова взревел, но теперь в его голосе звучали боль и отчаяние. Он попытался опереться на руки, но я плеснула остатки и на его плечевые сочленения. То же шипение, тот же хруст, и его руки безвольно повисли, превратившись в бесполезный металлолом.

Всё было кончено. Он лежал передо мной, огромный, поверженный и беспомощный. Только рубиновый глаз всё так же горел лютой, но уже бессильной ненавистью.

Я стояла, пытаясь отдышаться, и смотрела на дело своих рук. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как звенит в ушах. Вся деревня, затаив дыхание, смотрела то на меня, то на поверженное чудище.

— Хозяйка! Мы! Его! Сделали! — восторженно пищал Шишок, кажется, отплясывая джигу у меня на плече. — Я же говорил! Мы — команда мечты! Так, я считаю, это дело надо отметить. Пир горой! И чтобы мне, как главному тактическому гению, выделили отдельный трон. Маленький, но из чистого золота! И миску жареных орешков! Нет, две миски! И чтобы гусляр про мой подвиг с мухами песню сложил!

Я невольно улыбнулась. Битва за Вересково была выиграна. Но где-то там, далеко, сидел Железный Князь, и у него таких воевод, наверное, целая армия. И что-то мне подсказывало, что моя спокойная жизнь закончилась. Окончательно и бесповоротно.



***



Я тяжело дышала, силясь набрать в лёгкие побольше воздуха, и не могла оторвать взгляд от груды искорёженного металла, которая ещё пару минут назад была грозным и непобедимым Воеводой. Вокруг повисла такая оглушительная тишина, что я отчётливо слышала, как где-то в толпе кто-то нервно икнул. А потом эту тишину прорезал один-единственный тоненький, почти мышиный, но такой счастливый визг. И всё, плотину прорвало.

Вересково взревело, загудело, заулюлюкало, словно гигантский растревоженный улей. Люди, ещё мгновение назад прятавшиеся по тёмным подвалам и погребам, высыпали на площадь. Они смеялись, обнимали совершенно незнакомых людей, плакали навзрыд, не стыдясь своих слёз. Это были слёзы облегчения и счастья. Ко мне то и дело подбегали какие-то мужики и женщины, хлопали по плечу, трясли руку, выкрикивали слова благодарности, но я их словно не видела и не слышала. Всё моё внимание было приковано к поверженному врагу.

Воевода лежал посреди площади, нелепо раскинув свои механические конечности. Сейчас он больше всего походил на огромного майского жука, которого кто-то неловко перевернул на спину. Его суставы, почти полностью съедены, выглядели жалко и почти безобидно. Руки-манипуляторы безвольно застыли в паре метров от тела. Только один рубиновый глаз, его окуляр, всё ещё тускло светился, и в его глубине плескалась такая чистая, такая концентрированная ненависть, что у меня по спине пробежал целый табун мурашек. Я нутром чуяла — он побеждён, но не уничтожен. Внутри этой железяки ещё копошилось что-то живое. Злое, неправильное и очень опасное.

— Мы победили! Победили! — рядом со мной, прихрамывая на правую ногу, нарисовался Алёша Попович. Его лицо было перепачкано сажей, но улыбка сияла так ярко, что, казалось, могла бы осветить всю площадь. — Ната, ты видела? Ты видела, а? Я его мечом — бац! А он меня своей клешнёй — хрясь! А потом Леший его как схватит! Ух, былина получится — закачаешься! Про нас теперь точно песни по всему княжеству петь будут! Меня там первым упомянут, конечно же! Герой битвы при Вересково! Звучит?

Он так увлечённо жестикулировал, описывая свои подвиги, что чуть не заехал мне кулаком по носу. Я попыталась выдавить из себя улыбку, но что-то мешало. Камень Водяного, который я прятала под рубахой на груди, вдруг стал ледяным. Да таким, что кожу обожгло неприятным холодом. Ой-ёй, не к добру это. Совсем не к добру.

И в этот самый миг Воевода дёрнулся.

Это было почти незаметное движение, лёгкая судорога, прошедшая по металлическому телу, но я его почувствовала. Его уцелевшая рука-клешня, которую ржавчина почему-то пощадила, с отвратительным скрежетом поползла по брусчатке. Он не пытался встать. Он не пытался бежать. Он собрал все свои последние силы в один-единственный, отчаянный рывок. И метнул клешню прямо в меня.

Мамочки! Я даже пискнуть не успела, всё произошло за какую-то долю секунды. Время вокруг будто превратилось в густой и вязкий кисель. Я видела, как ко мне тянутся огромные стальные пальцы, готовые раздавить меня, словно надоедливую муху. Видела перекошенное от ужаса лицо Фёдора, который отчаянно рванул ко мне, но был слишком далеко. Видела, как Дмитрий выхватил свой кинжал, но тоже понимал, что не успеет. Ну всё, приехали. Кажется, это конец моего славного приключения.

«Хозяйка, а-а-а!» — раздался в моей голове панический писк Шишка, моего маленького фамильяра.

И тут во мне будто что-то щёлкнуло. Переключился какой-то невидимый тумблер.

Это была не та привычная, тёплая и податливая сила, которую я звала на помощь, чтобы залечить рану или заставить траву расти быстрее. Нет. Это была какая-то дикая, первобытная ярость самой земли, восставшая против мёртвого, чужеродного железа. Та самая сила, о которой мне когда-то туманно намекала Яга. Она хлынула из меня неконтролируемым, всесокрушающим потоком, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Я не думала. Я не планировала. Я просто действовала на чистых инстинктах. Была не была!

Я не отскочила назад, как сделал бы любой нормальный человек. Наоборот, я сделала шаг вперёд, навстречу летящей на меня смерти, и, зажмурившись от страха, выставила перед собой руку.

Мои пальцы коснулись холодного металла.

И… всё.

Никакого взрыва, никакой ослепительной вспышки света. Просто тихое, почти безобидное шипение, похожее на то, как лопаются пузырьки в стакане с лимонадом. Металл под моей ладонью на глазах потемнел, пошёл какими-то неприятными бурыми пятнами, а потом… потом он просто начал осыпаться. Не ржавчиной, нет. Он распадался в мельчайшую серую пыль, как старый, высохший гриб-дождевик.

Этот странный и пугающий процесс с невероятной скоростью пополз по руке гиганта, перекинулся на его туловище. Чёрная броня, которую не брали ни богатырские мечи, ни огонь, ни даже мёртвая вода, рассыпалась в прах от одного моего прикосновения. Через несколько секунд на месте, где только что лежал несокрушимый Воевода, осталась лишь небольшая горка серой пыли. Поднялся лёгкий ветерок и аккуратно развеял её по площади. Конец. На этот раз окончательный и бесповоротный.

На площади снова воцарилась тишина. Только на этот раз она была не торжествующей, а… ошарашенной. Все победные крики и радостные вопли застряли у людей в глотках. Они смотрели на меня. На мою руку. На пустое место, где только что лежал их главный кошмар последних дней.

Фёдор застыл на полпути, нелепо вытянув ко мне руку, и выглядел как очень плохая и дешёвая статуя. Дмитрий уронил свой драгоценный кинжал, который с тихим «дзынь» упал на камни мостовой. Алёша Попович перестал улыбаться, его челюсть отвисла так низко, что, казалось, вот-вот коснётся земли. Аглая прижала ладони ко рту, и в её огромных глазах плескался неподдельный, животный ужас.

Я медленно опустила руку и посмотрела на свою ладонь. Обычная ладонь. Немного грязная, пара свежих царапин. Но я-то знала, что она больше никогда не будет прежней. Я чувствовала эту новую, чужую силу, она всё ещё гудела во мне, как натянутая тетива лука, готовая сорваться в любой момент.

И что это, спрашивается, было? Кажется, у меня появилось новое умение в моём магическом арсенале — «аннигилятор железа». Неплохое обновление, надо сказать. Очень полезное в хозяйстве.

Судя по вытянувшимся лицам моих друзей, они тоже это поняли. Мой маленький, тщательно оберегаемый секрет больше не был секретом. И я понятия не имела, что мне теперь с этим делать. Сказать, что это был такой фокус? «Не пытайтесь повторить в домашних условиях, трюк выполнен профессионалом»? Да уж, влипла я по полной программе. Зато Воеводу победила. Надо искать плюсы, всегда и во всём. Даже когда на тебя смотрят как на чудовище.





Глава 39


На площади воцарилась такая оглушительная тишина, что в ушах звенело. Казалось, я слышу, как последняя серая пылинка, что всего минуту назад была громадным и страшным Воеводой, опускается на брусчатку. Я стояла столбом, не в силах пошевелиться, и тупо пялилась в пустоту. Я сглотнула, и в горле заскребло от подступающего ужаса. Но боялась я не врага, которого больше не было. Я боялась себя.

И тут тишину разорвал странный звук. Не крик ужаса, не вздох облегчения, а какой-то дребезжащий, панический скрежет. Это уцелевшие механические твари — волки с железными клыками, пауки на стальных ногах и помятые солдаты — застыли на месте. Их красные огоньки-глаза, до этого горевшие лютой ненавистью, разом моргнули и погасли. Всё. Главный сервер отключился. Программа, что вела их в бой, исчезла. И они, будто выводок слепых котят, у которых отняли мать, вразнобой развернулись и в дикой панике кинулись наутёк. Они неуклюже сталкивались, сыпали искрами, спотыкались о тела своих же павших собратьев и неслись прочь из города. В лес, в спасительный туман, подальше от этого проклятого места, где самое прочное железо обращается в труху.

Их бегство стало сигналом. Первым из ступора вышел Алёша Попович. Он перевёл взгляд с пустого места, где только что возвышался железный гигант, на меня, потом снова на пустое место. Его лицо медленно расплылось в такой невероятно счастливой и до того глупой улыбке, что он стал похож на пятилетнего мальчишку, которому подарили деревянную сабельку.

— Мы… это самое… победили! — выдохнул он, а потом набрал в свои богатырские лёгкие побольше воздуха и заорал так, что в соседнем селе, наверное, куры с насестов попадали. — ПОБЕДИЛИ!

Это слово, как искра в пороховой бочке, взорвало мёртвую тишину.

Вересково взревело. Это был не просто крик. Это был первобытный, всепоглощающий рёв облегчения, счастья и дикого, животного торжества. Люди, что ещё пару минут назад тряслись от страха в своих погребах, посыпались на площадь. Они хохотали до слёз, обнимали первых встречных, хлопали друг друга по спинам. Деревенский кузнец, здоровенный мужик, который мог согнуть подкову голыми руками, подхватил меня, как пёрышко, и с рёвом подбросил в воздух.

— Ната-спасительница! Героиня наша! Ура-а-а!

Меня тут же подхватили десятки других рук. Меня качали, снова подбрасывали, и над площадью гремело моё имя. Я летела над этой ликующей, пахнущей потом и радостью толпой, и мне было до истерики страшно и до слёз смешно одновременно.

«Хозяйка, держись! — восторженно пищал прямо в мозг Шишок, вцепившись в мой воротник. — Нас качают! Это слава! Это триумф! Я всегда говорил, что мы рождены для великих дел! Только ты это, смотри, чтоб не уронили! А то я не хочу приземляться на лысину старосты! Она у него подозрительно блестит!»

Начался самый настоящий пир на весь мир. Кто-то приволок на площадь столы, кто-то сбегал за лавками. Женщины, забыв про горе, тащили из домов всё, что нашлось съестного: горячий, с пылу с жару хлеб, пироги с капустой и грибами, дымящуюся картошку в чугунках, крынки с парным молоком и горшки с липовым мёдом. Староста, который ещё утром помирал от страха, откуда-то выкатил целый бочонок хмельной медовухи. Кто-то принёс гармонь, и самые отчаянные пустились в пляс прямо посреди обломков поверженных железяк.

Меня усадили на самое почётное место, между хмурым Фёдором и молчаливым Дмитрием, и я чувствовала себя ужасно не в своей тарелке. Каждую минуту ко мне кто-то подбегал: совали в руки то пирожок, то солёный огурец, пытались налить в кружку медовухи, от которой я упорно отказывалась. Я глупо улыбалась, кивала, благодарила, но чувствовала себя экспонатом в музее.

Я видела, как они на меня смотрят. Да, в их глазах плескалось восхищение, благодарность, почти обожание. Но за этой блестящей ширмой я отчётливо видела и другое. Липкий, холодный страх.

Когда я протянула руку, чтобы погладить по голове маленькую девочку, что робко протягивала мне букетик полевых ромашек, её мать с испуганным вскриком отдёрнула ребёнка и крепко прижала к себе. Я видела, как два старика в углу, потягивая медовуху, что-то горячо шептали, то и дело бросая на меня косые взгляды и мелко, торопливо крестясь. Кузнец, что совсем недавно подбрасывал меня в воздух, теперь стоял поодаль. Он с профессиональным ужасом смотрел то на горстку серой пыли на брусчатке, то на мои руки, и лицо его было бледным.

Они больше не видели во мне Нату-целительницу, что могла заговорить рану или вправить вывих. Они видели Силу. Страшную, непонятную, разрушительную. Силу, что сегодня их спасла. А что она сделает завтра? Я была их героем. Но не стану ли я завтра их чудовищем?

Праздник гремел до глубокой ночи. Устав от шума, чужих взглядов и расспросов, я незаметно выскользнула с площади и побрела к реке. Ночь выдалась тихой и звёздной. Я села на прохладный песок у самой воды и снова посмотрела на свою ладонь. Обычная ладонь. Но теперь я знала, что в ней скрывается не только дар исцеления, но и страшный дар разрушения.

— Ну что, хозяйка, напраздновалась? — рядом со мной на песок плюхнулся Шишок. Он выглядел очень довольным и, кажется, слегка охмелевшим от той капли медовухи, которую ему всё-таки удалось стащить со стола. — Пир был что надо! Я даже с котом старосты познакомился! Важный такой, толстый! Обещал мне завтра показать, где мыши зимуют! Говорит, жирные, как поросята!

Он замолчал, заметив моё кислое лицо.

— Ты чего это нос повесила? Мы же победили! Все живы, здоровы, а враги — груда металлолома! Радоваться надо! Плясать!

— Я рада, Шишок, — тихо ответила я, глядя на чёрную, как дёготь, воду. — Просто… я сегодня поняла одну очень страшную вещь.

— Какую ещё вещь? Что пироги с капустой закончились?

— Что победа — это не всегда счастье. Иногда это просто начало новой войны. Только уже не с железками, а с самой собой.

Я подняла голову к небу. Звёзды были такими же далёкими, яркими и холодными, как и в моём родном мире. И я впервые за всё это время здесь почувствовала себя по-настоящему, до дрожи в костях, одинокой. Я спасла целый город. Но кто теперь спасёт меня от самой себя?



***



Утро после побоища встретило наше Вересково не привычным пением петухов, а натужным скрипом телег и частым стуком молотков. Вчерашнее веселье, смешанное с ужасом, ушло, оставив после себя только гулкую боль в висках, целые горы мусора на площади и одно-единственное, но очень важное осознание — мы выжили. Каким-то невероятным чудом, но всё-таки выжили.

Весь городок, от мала до велика, высыпала на улицу, чтобы разгребать последствия ночного кошмара. Мужики, громко кряхтя и отдуваясь, стаскивали с дороги искорёженные, дымящиеся останки железных чудищ. Их сваливали в одну огромную, уродливую кучу на самой околице, и эта куча напоминала скелет какого-то доисторического зверя. Женщины, вооружившись мётлами и вёдрами, подметали, смывали с камней брусчатки тёмные, бурые пятна и спешно латали дыры в заборах. Даже дети, кажется, совсем позабыв вчерашний страх, с неподдельным восторгом ковырялись в обломках. Они вытаскивали из них блестящие шестерёнки, пружинки и диковинные винтики — это были лучшие игрушки, о которых только можно было мечтать в нашей глуши.

Я тоже не сидела сложа руки. Наша маленькая знахарская лавка в одночасье превратилась в полевой госпиталь. Раненых, к моему огромному облегчению, было не так много, как я боялась, но работы всё равно хватало по горло. Я без устали промывала раны, накладывала тугие повязки, щедро раздавала заживляющие мази и успокоительные отвары на травах. Люди принимали мою помощь с какой-то новой, очень странной для меня смесью благодарности и плохо скрываемой опаски. Они больше не шептались у меня за спиной, но и в глаза смотреть упорно избегали. Особенно на мои руки. Я чувствовала себя так, будто на лбу у меня горит невидимая надпись: «Осторожно, высокое напряжение. Не подходить, убьёт!».

«Ну и пускай косятся, дело-то житейское, — деловито пробурчал у меня в голове Шишок. — Главное, что боятся! А раз боятся — значит, уважают! А раз уважают, то и пирожками делиться будут! Сами, без напоминаний! Я считаю, это очень выгодная позиция. Мы теперь не просто какие-то там знахарки, мы — местная власть! Грозная, но справедливая! И очень, очень любящая орешки!»

Я на это только горько усмехнулась. Власть… Если бы он только знал, как мне сейчас хочется забиться в самый тёмный угол, подальше от всех, и просто разреветься от всепоглощающего одиночества и страха перед самой собой.

Ближе к обеду, когда последний раненый был перевязан, а в лавке наконец-то воцарилась тишина, ко мне подошла Аглая. Моя наставница молча наблюдала за моей работой всё это время, не вмешиваясь и не говоря ни слова. Я уже внутренне сжалась, приготовившись к очередному тяжёлому разговору о моей «дикой силе» и о том, как опасно ею вот так размахивать направо и налево.

Но она не сказала ни слова упрёка. Аглая просто подошла ко мне — уставшей, перепачканной в саже и чужой крови, и крепко, по-матерински, обняла. Её объятия пахли так знакомо и надёжно: сушёными травами, домом и чем-то таким вечным, что у меня предательски задрожали губы.

— Я горжусь тобой, ученица, — тихо, почти на ухо, прошептала она, и её голос, обычно такой строгий и ровный, сейчас был полон непривычного тепла.

— За что? — всхлипнула я, утыкаясь носом в её плечо, совсем как маленькая. — За то, что я чуть не разнесла весь город? За то, что люди теперь от меня шарахаются, как от прокажённой? Я же чудовище, Аглая!

— За то, что ты осталась собой, — она мягко отстранилась и заглянула мне прямо в глаза. В её взгляде не было ни страха, ни осуждения. Только бесконечная, светлая мудрость. — Я ведь с самого начала чувствовала, что ты — другая. В тебе течёт не просто магия, а какая-то дикая, живая сила. Первородная, как сама земля. Признаюсь, я боялась её. Очень боялась, что она поглотит тебя, сделает злой, жестокой.

Она снова улыбнулась своей тёплой, морщинистой улыбкой, от которой на душе сразу становилось светлее.

— Но я ошиблась. Ты не стала оружием, и не стала чудовищем. Ты просто использовала то, что дала тебе природа, чтобы защитить тех, кто тебе дорог. Ты превратила свою дикость в щит для всех нас. И нет ничего прекраснее и правильнее этого.

Она снова притянула меня к себе и погладила по растрёпанным волосам, как маленького ребёнка.

— Пусть боятся. Страх — чувство недолгое, он пройдёт. А благодарность останется. Ты спасла их, Ната, спасла наш дом, и я горжусь, что именно ты — моя ученица.

Я стояла в её объятиях, и ледяной панцирь, который, казалось, намертво сковал моё сердце после вчерашней битвы, начал медленно, с тихим треском, таять. Я была не одна, и у меня была она. Моя наставница, мой друг, моя вторая мама в этом странном, но уже таком родном для меня мире.

«Ну вот, опять сырость развели, — проворчал в моей голове Шишок, но я-то отчётливо слышала, что его голос тоже как-то подозрительно дрожит. — Обнимашки, слёзы… А где, я вас спрашиваю, праздничный обед в честь героини? То есть, нас! Нас двоих! Я считаю, за такие душевные разговоры полагается как минимум двойная порция пирогов с брусникой! И со сметаной! И чтобы сметаны было побольше, не жалея!»

Я невольно улыбнулась сквозь слёзы. Да, всё было очень сложно, непонятно и страшно. Но пока рядом были те, кто меня любит и понимает, я знала, что справлюсь. Справлюсь с чем угодно. Даже с самой собой.





Глава 40


Праздник победы, гремевший на всё Вересково, схлынул, оставив после себя звенящую тишину, тяжёлые головы и целые горы мусора, которые теперь предстояло разгребать. Городок, потрёпанный, но не сломленный, потихоньку приходила в себя. Мужики, хмурые и немногословные, с утра пораньше стаскивали искорёженные туши железных чудищ в огромную кучу за околицей, то и дело поминая их создателей незлым тихим словом. Женщины, вооружившись тряпками и вёдрами, отмывали копоть со стен домов и молчаливо, сосредоточенно латали дыры в заборах. В воздухе всё ещё висел запах гари, но теперь к нему примешивался и другой — горьковатый, но обнадёживающий аромат новой жизни.

Я сидела на крыльце нашей лавки, обхватив колени руками, и наблюдала за этой молчаливой, деловитой суетой. Чувствовала я себя до ужаса неуютно, словно была призраком на этом празднике возрождения. Люди, спешащие мимо по своим делам, старательно отводили глаза. Некоторые, самые совестливые, торопливо кланялись, а другие, те, что попроще, украдкой осеняли себя крестным знамением. Я стала для них страшной Силой. Неведомой, огромной и оттого — жутко пугающей. Я их спасла, но в процессе стала для них совершенно чужой. И от этой мысли хотелось разреветься в голос.

«Ну и плюнь на них, хозяйка! — пропищал у меня в голове Шишок, мой фамильяр. — Какая несправедливость! Мы их от верной гибели уберегли, а они носы воротят! Никакого почтения к героям! Я считаю, надо было позволить этим консервным банкам их пожевать! А самим гордо уйти в закат! Ну, или в лес. Там белки! Они бы нас точно зауважали! И орешков бы дали, сто процентов!»

Я лишь горько усмехнулась в ответ на его пламенную речь. Легко ему рассуждать, сидя на крылечке.

Дверь за моей спиной тихонько скрипнула, выпуская наружу запах сушёных трав и мёда. На ступеньку рядом со мной грузно опустился Фёдор. Он ничего не говорил, просто сидел, огромный и надёжный, как скала, и от одного его молчаливого присутствия на душе стало чуточку теплее. Он долго разглядывал свои ладони, сплошь покрытые мозолями, потом перевёл взгляд на меня.

— Я вчера до смерти испугался, — наконец глухо проговорил он, так и не решаясь посмотреть мне в глаза. — Когда эта тварь к тебе свою клешню потянула. Я на миг подумал, что всё. Не добегу, не спасу.

— Но ты же успел, — тихо ответила я, кутаясь в шаль. — Вы все успели.

— Дело не во мне, — он наконец поднял на меня свой прямой, честный взгляд, от которого у меня всегда что-то ёкало внутри. — Дело в тебе, Ната. Я же видел, что ты сделала. Все видели.

Он замолчал, тяжело дыша и подбирая нужные слова.

— Я не знаю, что это было. И если честно, мне всё равно. Будь ты хоть ведьма, хоть лесной дух, хоть сама Мара-Смертушка в цветастом сарафане. Я вчера одно чётко для себя понял. Когда я представил, что могу тебя потерять, мне дышать стало нечем. Будто из груди всё вынули, одну пустоту оставили.

Он осторожно, почти трепетно, накрыл мою руку своей огромной, горячей ладонью.

— Я люблю тебя, Ната. Любую. Испуганную, и злую, и уставшую донельзя. С твоей этой силой и без неё. Просто тебя. И я всегда рядом буду. Что бы там дальше ни стряслось. Слышишь? Всегда.

Я смотрела в его серые, как летнее грозовое небо, глаза и чувствовала, как толстый ледяной панцирь, сковавший моё сердце, с тихим треском даёт первую трещину. Он не боялся. Он не отвернулся. Он просто любил.

— А я считаю, что такой невероятной силе нужен не просто защитник, а достойный советник, — раздался за нашими спинами до боли знакомый, чуть насмешливый голос, от которого у Фёдора тут же напряглась спина.

Мы как по команде обернулись. У крыльца, элегантно прислонившись к резному столбу, стоял Дмитрий. Чистый, выглаженный и благоухающий дорогими маслами, он выглядел так, словно не из кровавой битвы вышел, а только что вернулся с весёлой ярмарки.

Фёдор тут же подобрался, его рука сама собой легла на рукоять топора, что всегда был при нём. Я остановила его, легонько сжав его сильные пальцы.

— Я тоже всё видел, Наталья, — Дмитрий шагнул ближе, и в его обычно ироничных глазах плескалось неприкрытое восхищение. — И я понял, как же сильно я заблуждался на твой счёт. Я хотел заполучить тебя, как редкую, диковинную вещицу в свою коллекцию. А ты… ты оказалась не диковинкой. Ты — истинная царица. С такой мощью, перед которой меркнет любое золото и любая мирская власть.

Он остановился в паре шагов от нас и, к моему полнейшему изумлению, склонил голову в глубоком, уважительном поклоне.

— Такой, как ты, не нужен муж-домосед, который из лучших побуждений запрёт тебя в своей лесной берлоге, пряча от всего мира. Тебе нужен верный вассал. Тот, кто будет служить тебе, твоему дару и твоему великому предназначению.

Он выпрямился, и его глаза загорелись азартным огнём.

— Я не умею махать топором, это правда. Зато я умею плести интриги, добывать любые сведения, находить нужных союзников и стирать врагов в порошок с помощью слова и кошелька. Мой острый ум, мои деньги, мои бесчисленные связи — всё это я готов положить к твоим ногам. Я не прошу твоей любви, Наталья. Я прошу лишь позволения служить тебе. Как своей королеве.

Я сидела между ними, как между двух огней, и чувствовала, как голова идёт кругом. Один предлагал мне своё большое, честное сердце и тихую, надёжную защиту от всех бурь. Другой — свою безусловную верность и целый мир в придачу, который он был готов для меня завоевать.

«Хозяйка, я в культурном шоке! — раздался в моей голове восторженный писк Шишка, который от волнения даже свою баррикаду развалил. — Да ты у нас просто нарасхват! Один — в мужья зовёт, другой — в рыцари записывается! Это же мечта любой порядочной девицы! Так, спокойно, без паники, сейчас мы всё порешаем! У меня уже есть гениальный план! Значит, так: этого, который хмурый и с топором, берём в мужья. Он надёжный, хозяйственный, и орешки колоть умеет, я видел! А этого, который блестящий и вкусно пахнет, назначаем первым министром и главным казначеем! Он будет нам казну пополнять и врагам козни строить! Идеальный расклад! А я… я буду вашим мудрым и скромным серым кардиналом! И главным дегустатором всех орешков в нашем будущем царстве! Должность ответственная, между прочим! По-моему, гениально! Все при деле, все довольны, а главное — я сыт и в безопасности!»

Я перевела взгляд на Фёдора, на его честные, полные безграничной любви глаза. Потом на Дмитрия, в чьём взгляде горел азарт игрока, поставившего всё своё состояние на одну-единственную карту.

Я не знала что им ответить. И теперь мне предстояло сделать самый трудный выбор в моей жизни. Выбор между тихим счастьем в уютной берлоге и великой войной за трон, о котором я никогда не просила.



***



Я стояла на крыльце, зажатая между двумя мужчинами, и едва дышала. В воздухе повисло такое напряжение, что, казалось, ещё чуть-чуть, и зазвенит. Фёдор, мой молчаливый лесной защитник, смотрел на меня с такой отчаянной, всепоглощающей нежностью, что у меня внутри всё сжималось в тугой комок. А Дмитрий, хитрый гость из столицы, сверлил меня взглядом, в котором смешались азарт охотника, загнавшего дичь, и неприкрытое восхищение.

«Так, хозяйка, соберись! — заверещал в голове Шишок. — Ситуация, конечно, аховая, как тут выкручиваться, одному Лешему известно, или не известно!»

Я мысленно велела ему замолчать и перевела взгляд на наше Вересково.

Я видела, как староста Степан, ещё бледный после хвори, кряхтя, вместе с другими мужиками тащит с дороги покорёженную тушу железного волка. Слышала, как звонко стучит топор — кто-то уже ладил новую стену для разрушенной избы. Видела, как тётка Маланья, позабыв о сплетнях, раздаёт ребятишкам горячие пирожки. А маленькая Марьюшка, которой я совсем недавно лечила сильный ожог, сосредоточенно перевязывала тряпочкой лапу соседскому псу, старательно подражая мне. Они были напуганы, потеряли дома, но они не плакали. Они вышли все вместе, как один, чтобы заново отстроить свою жизнь.

И в этот миг у меня в голове будто что-то щёлкнуло.

Я поняла, что моё сердце больше не принадлежит только мне. Оно осталось здесь, на этих пыльных улочках, в этих простых, но таких смелых людях. Оно было в каждом спасённом ребёнке, в каждой благодарной улыбке, в каждом бревне, которое мы сообща тащили на баррикады. Я больше не была просто Наташей, случайной гостьей из другого мира. Я стала частью этого места. Его болью и его надеждой.

— Я не могу, — мой голос прозвучал тихо, но твёрдо, и оба мужчины вздрогнули.

— Что не можешь, Наташенька? — первым не выдержал Фёдор, и в его голосе было столько тревоги, что мне захотелось его обнять.

— Я не могу выбрать, — я подняла на них глаза и, к своему удивлению, не почувствовала ни страха, ни неловкости. Только холодную, спокойную уверенность. — Не потому, что не знаю, чего хочу. А потому, что у меня больше нет на это права.

Я посмотрела на Фёдора, и сердце пропустило удар от нежности в его серых глазах.

Я обвела их обоих долгим взглядом.

— Вы просите меня выбрать между домом и войной. Между сердцем и мечом. Но как я могу это сделать? Если я выберу дом, то останусь беззащитной. Если выберу войну, у меня не будет дома, который нужно защищать.

Я сделала шаг назад, к двери своей лавки.

— Моё место здесь. С этими людьми. Мой долг — помочь им отстроить новую жизнь. Я не могу сбежать в столицу, Дмитрий, и прятаться за золотыми стенами, пока здесь люди страдают. И я не могу укрыться в лесу, Фёдор, и делать вид, что за деревьями нет целого мира, который нужно менять.

Я посмотрела им прямо в глаза, и в моём голосе зазвенела сталь.

— Поэтому я не выбираю никого из вас. Я выбираю Вересково. И я не прошу вас бороться за меня. Я предлагаю вам сражаться рядом со мной. За наш общий дом. За мир, где не будет места ни железным чудовищам, ни княжескому произволу.

В наступившей тишине было слышно, как где-то прокричал петух. Они застыли, как два истукана, и просто смотрели на меня. Я видела, как в глазах Фёдора плещется обида, но сквозь неё уже пробивалось робкое понимание. А в глазах Дмитрия удивление стремительно сменялось азартным блеском. Кажется, я подкинула ему задачку поинтереснее, чем просто соблазнение провинциальной знахарки.

«Ничего себе! — восхищённо пискнул Шишок. — Хозяйка, да ты просто гений! Всех построила! И никого не отпустила! И сердце при себе, и меч наготове! И лесные орешки, и столичные сладости! Я в восторге! Снимаю свою невидимую шапку! Так, раз уж у нас тут намечается новое государство, нужно срочно продумать конституцию! Пункт первый: обеспечить всех фамильяров трёхразовым питанием. Пункт второй: по воскресеньям — выходной и двойная порция сметаны. Пункт третий: ежегодный фестиваль орехов! Это укрепит наш суверенитет и поднимет боевой дух!»





Глава 41


Минуло несколько месяцев, и осень, принёсшая нам столько страха и одну большую битву, наконец-то уступила место зиме. Зима пришла суровая, морозная, но какая-то честная, без осенней слякоти и тоски. Наше Вересково, потрёпанное, но гордое и не сломленное, преобразилось так, что родная мать не узнала бы. Там, где ещё недавно чернели угли сожжённых домов, теперь красовались новенькие срубы, пахнущие смолой и лесом. Крепкие, ладные, из добротных сосновых брёвен — загляденье! На въезде в деревню, где раньше по весне и осени вязли телеги, теперь высились настоящие ворота, может, и скрипучие, но зато свои, родные. А вокруг города тянулся высокий-превысокий частокол. Теперь это был не просто городок, а целая крепость. Наш маленький, упрямый островок сопротивления посреди царства, которое медленно, но верно пожирало проклятое железо.

И я, к своему ежедневному ужасу и тихой, запрятанной глубоко внутри гордости, стала сердцем этой крепости.

Никто больше не звал меня ни «ведьмой», ни «целительницей». Теперь за спиной уважительно шептали новое, немного странное и очень уж ответственное слово — «Хранительница». Я этого звания не просила, честное слово! Оно само ко мне прилипло, как репей к собачьему хвосту после прогулки по лугам. Теперь ко мне шли не только за мазью от радикулита или отваром от кашля. Ко мне шли за советом. За решением и надеждой. Я, вчерашняя попаданка, помогала разбирать споры между соседями, которые не могли поделить новорождённого поросёнка. Я решала, где лучше построить новый амбар, чтобы он не мешал бабкам судачить на завалинке. Я даже учила местных ребятишек грамоте по старым, потрёпанным книгам травницы Аглаи. Моя «дикая сила» никуда не делась, но теперь я училась не просто выпускать её наружу огненным вихрем, а вплетать в саму ткань этой земли, в жизнь этих упрямых, но таких родных людей.

— Хранительница! — деловито бубнил Шишок, мой вечный спутник и по совместительству главный дегустатор всех пирогов в округе. Он сидел на полке и с важным видом чертил что-то когтем на пыльной поверхности, составляя список дел на день. — Звучит-то как солидно! Но совершенно непрактично! Никаких тебе льгот, никакого дополнительного пайка! Я считаю, каждой Хранительнице по закону полагается личный повар и неограниченный доступ к запасам орехов! И мёда! Липового! Надо будет внести это предложение на следующем деревенском сходе! И ещё — почётный караул из самых упитанных котов! Чтобы при моём появлении они вставали на задние лапы!

Я невольно улыбнулась, представив эту картину. На смену смешинки пришла грусть. Моя жизнь изменилась до неузнаваемости. И не только моя.

Фёдор, мой молчаливый лесной богатырь, тоже нашёл себе новое призвание. Он больше не был просто охотником-одиночкой, бродящим по лесу. Он стал нашим воеводой. Каждый день на площади он собирал деревенских мужиков и даже самых отчаянных девчат, у которых в глазах было больше огня, чем у иного воина, и учил их тому, что умел лучше всего — защищаться. Он показывал, как правильно держать топор, чтобы рука не уставала, как бесшумно ступать по лесу, как ставить силки и капканы не на пушистого зайца, а на двуногого врага. Он был суровым, но справедливым учителем, и его короткое, веское «хорошо», ценилось больше любой витиеватой похвалы. Он по-прежнему смотрел на меня с той же тёплой, обволакивающей нежностью, от которой у меня каждый раз ёкало сердце, но в его взгляде больше не было отчаянной мольбы. Была спокойная, уверенная сила человека, который нашёл своё место рядом со мной.

А Дмитрий… О, наш хитрый столичный лис тоже не сидел без дела. Он стал нашими глазами, ушами и, что немаловажно, кошельком. Он наладил такую бурную торговлю с соседними городами, что наше Вересково, ещё вчера бывшее глухой дырой, начало потихоньку процветать. Но главной его задачей была связь. Через своих бесчисленных шпионов, должников и просто болтливых знакомых он, как искусный паук, плёл невидимую паутину, которая тянулась до самой столицы. От него мы узнавали все новости из стана врага. Он наладил тайную переписку с Василисой Премудрой, которая, как оказалось, собирала вокруг себя всех, кто был недоволен политикой Железного Князя. Дмитрий больше не пытался запереть меня в золотую клетку, как диковинную птичку. Кажется, он наконец понял, что гораздо интереснее строить для своей царицы целое царство. Он был рядом, всегда готовый дать дельный совет, съязвить по поводу моих «провинциальных замашек» и в самый нужный момент подкинуть мешочек звонких монет на «непредвиденные расходы».

Они оба были со мной. Мой щит и мой меч. Моё сердце и мой разум. Фёдор — моя нерушимая скала, о которую разобьётся любая беда. Дмитрий — моя быстрая река, что найдёт выход из любого положения. Два верных, надёжных друга и соратника. И я больше не пыталась выбрать между ними. Я поняла, что мне не нужно выбирать. Они оба были частью моего нового мира, моей новой судьбы, и без одного из них картина была бы неполной.

Однажды вечером мы втроём стояли на том самом холме, где когда-то размещались наши катапульты. Зима уже вступала в свои права, и первый снег лёгкими, пушистыми хлопьями ложился на землю, укрывая её белым покрывалом. Вересково внизу светилось тёплыми, уютными огоньками. Казалось, война где-то далеко, в другой, прошлой жизни.

— От Василисы сегодня гонец был, — нарушил тишину Дмитрий, кутаясь в свой дорогой, подбитый бобровым мехом плащ. Он театрально вздохнул. — Говорит, князь Глеб после нашего «тёплого приёма» совсем с катушек съехал. Рвёт и мечет. Собирает новую армию. Гораздо больше и злее прежней.

— Пусть собирает, — глухо, как медведь из берлоги, ответил Фёдор, и в его голосе не было ни капли страха, только холодная, как сталь, уверенность. — Мы его встретим. Теперь нас так просто не возьмёшь.

Я молчала, глядя вдаль, туда, где за тёмной полосой леса, за сотнями вёрст, скрывалась столица. Я знала, что они правы. Это было только начало. Наша маленькая, отчаянная победа — лишь первая выигранная битва в долгой и страшной войне. Железный Князь не простит нам этого унижения. Он придёт снова. И в следующий раз он будет готов гораздо лучше.

Но я больше не боялась. Страх, липкий и холодный, ушёл.

Я посмотрела на своих друзей. На сильного, надёжного Фёдора, который был готов закрыть меня от любой беды своей широкой спиной. На умного, хитрого Дмитрия, который мог просчитать любой ход врага на десять шагов вперёд. Я почувствовала, как в кармане зашевелился сонный Шишок, недовольно бурча что-то про котов-гвардейцев, и улыбнулась.

Нет, я больше не одна. У меня есть мой дом, мои друзья, и моя странная, но такая нужная сила. И я готова бороться. За свой мир, за своих людей, за своё право просто жить и печь пироги с капустой.

Война с железом ещё не окончена. Это только начало моего пути. И я пройду его до конца.



***



В полутёмном зале было холодно и почти пусто. Свет от единственного факела на стене едва разгонял мрак, заставляя тени пугливо жаться по углам и вытягиваться в причудливых узорах на каменном полу. На высоком резном троне, больше похожем на кресло для пыток, сидел князь. Его тело скрывали тяжёлые доспехи из чернёной стали, на которых тускло плясали отблески огня. Каждый изгиб металла был украшен зловещей гравировкой — черепами и оскаленными мордами хищных зверей. Лицо князя тонуло в тени, и только два жёлтых глаза горели в темноте, не мигая, словно у филина, высматривающего мышь.

— Эта новая знахарка… — прорычал князь, и его голос, низкий и лишённый тепла, заставил пламя факела дрогнуть. — Она оказалась куда сильнее, чем мы думали. Мои лучшие солдаты, те, что могли стереть в прах целый город, просто рассыпались, а части, а моего воеводу развеяли в пыль! Она даже пальцем их не тронула, просто посмотрела!

Он с силой ударил кулаком в тяжёлом латном наруче по подлокотнику.

— А Илья, этот старый дурак, прислал мне доклад… — князь брезгливо скривился. — Пишет, что в ней нет тьмы, что она чуть ли не святая. Праведница! Нашёл тоже мне праведницу. Но хоть что-то полезное он сделал. Описал её силу. И я сразу понял, чей это почерк. Яга! Старая карга, что прячется в своих гнилых болотах. Десятки лет я ищу её, а она всё водит меня за нос. А эта девчонка — её ученица. Или, что ещё лучше, её создание. Поймаем её — и старая ведьма сама ко мне приползёт.

Князь подался вперёд, подставляя свету половину своего жёсткого лица. Жёлтые глаза хищно сверкнули.

— Но сейчас нужно быть осторожнее. Василиса, хитрая лиса, уже взяла девчонку под своё крыло. И Илья, этот болван, теперь её боготворит. Они будут её защищать. Нельзя шуметь, пока старый царь не проспался от своего вечного похмелья и не смотрит в нашу сторону. Мы не пошлём на неё войско. Мы пошлём тень.

Князь откинулся на спинку кресла, снова погружаясь во мрак.

— Собирай своих, Тугарин. Пора вам оправдать мою плату.

Из самого тёмного угла комнаты, где, казалось, не было ничего, кроме пыли и паутины, шагнула фигура. Это был Тугарин. Он был высок и широк в плечах. На нём была не блестящая броня, а плотно пригнанный доспех из тёмной кожи, укреплённый стальными пластинами на груди и плечах. За спиной виднелась рукоять тяжёлого меча, а на поясе висела пара кривых кинжалов. Его лицо было скрыто тенью от капюшона, но было видно, что он не улыбается. Он просто молча кивнул, принимая приказ. Ещё один миг — и он снова растворился в темноте, словно его и не было.





