Скачано с сайта bookseason.org





Название: «Порочный принц»




Название: «Порочный принц»

Автор: Лили Сен-Жермен

Серия: «Жестокое королевство» #1

(одни герои)

Переводчик: Татьяна Соболь

Редактор: Татьяна Соболь

Вычитка: Татьяна Соболь

Обложка: Татьяна Соболь

Переведено для группы:



Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!





«У бурных чувств неистовый конец»


Вильям Шекспир





ПРОЛОГ


ЭЙВЕРИ

Восемь часов спустя

В моей семье две религии.

Католицизм.

И непоколебимая верность роду Капулетти.

Непосвященным католицизм может показаться более понятным.

Будь хорошим католиком. Молись. Ходи на мессу. Кайся в своих грехах.

Но когда ты дочь самого влиятельного человека в Калифорнии и в твоем сердце течет кровь рода Капулетти, верность нашей фамилии равноценно величию Бога.

У Капулетти нет Библии, но у нас есть писанные правила. И в отличие от Библии, наши правила начертаны кровью.

Будь достойным Капулетти. Соблюдай данные семье клятвы. Ходи на семейные встречи. Следи за тем, чтобы по отношению к своей собственной плоти и крови у тебя не оказалось грехов, в которых следует покаяться. Последнее правило самое важное.

Никогда не греши против своей семьи, потому что в нашей религии нет прощения. Есть только верность и смерть.

Но иногда смерть настигает нас даже если мы верны. И нас не могут спасти ни деньги отца, ни распиханные по всему Сан-Франциско и за его пределами телохранители и шпионы.

Потому что ненависть сильнее любой религии.

Я напрягаюсь в темноте, прислушиваясь к приближающимся шагам моего похитителя и гадаю, насколько сильно он меня ненавидит.

Сколько моей крови прольется, прежде чем все это закончится.

За какие грехи Капулетти он намерен меня наказать.

Потому что сначала я не испугалась, ясно? Нет, когда я очнулась здесь, связанная и с кляпом во рту, то почувствовала скуку. Раздражение. Я, как томящийся в очереди клиент банка, ждала, когда отец заплатит выкуп, который потребует мой похититель. Даже будучи молодой жительницей города, охваченного ужасом от того, что в нем орудует серийный убийца, потрошащий маргинального вида девушек, я не испытывала страха. Самонадеянно? Однозначно. Но беспокоиться, что я каким-то образом могу оказаться втянутой в кровавую бойню?

Черт возьми, нет.

Я же Капулетти. А с Капулетти не шутят.

Выкуп. Выкуп. Выкуп.

Я представляю, как мой похититель позвонит. Возможно, сфотографирует меня. Возможно, мы свяжемся по скайпу с моим отцом, ведь, в конце концов, на дворе 2018 год. Я представляю, как он забирает из одного из многочисленных, разбросанных по всему городу сейфов хрустящие банкноты, эти стопки зеленых бумажек, которые обеспечат мое освобождение.

Даже постепенно приходя в себя, где бы я там ни оказалась, я думала о том, как эта заминка повлияет на мой график, насколько же оборзевший мой похититель, и как в наказание отец приставит к этому ублюдку чертов паяльник и медленно, мучительно спалит ему шкуру.

И тут все обрушилось на меня, словно ушат ледяной воды. Он застрелил моего отца. Один-единственный выстрел, от которого все разлетелось вдребезги. Мой отец, в смокинге, выронил на кафельный пол стакан с виски, и тот разбился у его ног, а белую рубашку залила кровь.

Отец планомерно, с громким всплеском упал в бассейн, а пятьсот человек в коктейльных платьях и дизайнерских костюмах закричали и бросились врассыпную, никто не хотел стать второй жертвой огнестрельного ранения.

Мое желание прыгнуть в воду вслед за своим дядей, чтобы помочь ему спасти отца. Чьи-то руки, до синяков сжавшие мне плечи, моя личная охрана, ведущая меня якобы в безопасное место, а на самом деле прямиком в ловушку.

Кто-то застрелил моего отца, чтобы увезти меня. И он явно не прикалывался. Я видела, куда он попал — прямо в центр груди.

«Жив ли вообще мой отец, чтобы знать о моем исчезновении?»

— Моя семья заплатит любой выкуп, какой ты захочешь, — снова и снова повторяю я в кромешную тьму. — Просто скажи, что тебе нужно. И тебе это дадут.

Я даже не знаю, есть ли кто-то рядом со мной. Следит ли за мной кто-нибудь. Может, меня похоронили заживо, или закрыли на чьем-нибудь чердаке, или в моем собственном гребаном доме. Я ничего не вижу. Не знаю.

Я уже несколько часов нахожусь в этой чертовой комнате, и мне в вены начал проникать страх, словно просачивающаяся в кровь непрерывная доза яда.

— Послушай, — говорю я, стараясь быть убедительной, что очень нелегко, поскольку я привязана к стулу, мои запястья и лодыжки стянуты чем-то вроде клейкой ленты, а на глазах у меня повязка. — Просто скажи...

Ощущение такое, будто меня ударили большой, грубой ладонью. Причем с такой силой, что я чувствую разбитую губу и вкус свежей крови во рту. Я пытаюсь собраться с мыслями, что-то предпринять, но не успеваю я толком подумать и выдвинуть идеальный аргумент в пользу своего освобождения, как с моих глаз срывают повязку и тут же запихивают ее мне в рот. Импровизированный кляп, от которого меня тошнит. Я подавляю рвотный позыв, ткань во рту — это вторжение, посягательство на мои чувства. Я пытаюсь вытолкнуть ее языком, но она не поддается.

Черт. Черт, черт, черт.

Я сосредотачиваю взгляд на стоящей передо мной фигуре, и моментально забываю о кляпе. Это высокий мужчина, одетый во все черное, в нем более шести футов, лицо и шею закрывает черная лыжная маска. На нем резиновые хирургические перчатки — это чтобы на меня не попало его ДНК, или он готовится порезать меня на мелкие кусочки?

Похититель прикладывает что-то холодное к моему голому бедру, и я вздрагиваю.

Нож.

Распахнув газа, я вижу, как мужчина берет нож и вонзает его во внутреннюю поверхность моего бедра. Сквозь бедро проходит крупная артерия. Если он полоснет по ней, я могу за считанные минуты истечь кровью.

Всего несколько часов назад я посмеивалась над тем, что выйти замуж — это участь похуже смерти. Но на самом деле я так не считала, потому что сейчас сделала бы все, что угодно, лишь бы остановить медленное, методичное скольжение ножа по моей коже. Когда она лопается под ним, я вскрикиваю, нож невероятно острый, а кожа невероятно хрупкая.

И под ней очень много крови.

За свою короткую жизнь я повидала много крови — побочный эффект моей фамилии, — но мне никогда не приходилось видеть, как у меня из тела хлещет моя собственная кровь.

Похититель обмакивает палец в эту кровь и подносит его к моей груди. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть, что этот парень делает с моим бедром, и тогда он хватает меня за волосы и одним рывком заставляет сесть прямо. Я дрожу, воздух в комнате становится холоднее, мои обнаженные соски болезненно напрягаются, или, возможно, это я мерзну, потому что быстро теряю кровь.

Он рисует пальцами буквы у меня между грудей — жутковатое действие, напоминающее мне неуклюжие рисунки маленького ребенка, размазывающего своими руками яркие краски. Мой безликий похититель еще пару раз берет кровь из раны на моем бедре, а затем отступает, очевидно, удовлетворенный своей работой. И только тогда я вижу, что он на мне написал.

Две буквы. ХО.

Уткнувшись подбородком в грудь и растерянно моргая, я таращусь на эти две буквы и пытаюсь высмотреть в них что-то, ну хоть что-нибудь, еще. Всем известно, что убийца ХО не оставляет выживших. Он по меньшей мере лет десять терроризировал Сан-Франциско, число его жертв перевалило за дюжину. И это не считая тех, кого так и не нашли. Он оставляет за собой только обнаженную и кристально чистую смерть с аккуратной нарисованной на груди у жертвы визитной карточкой.

XO.

Теперь все очевидно. Этому безликому человеку не нужен выкуп. Ему нужен мой страх. Моя кровь.

Моя жизнь.

Этот безмолвный псих кружит у меня за спиной, снова зарывается руками мне в волосы, а затем опускает их ниже, трогая мое лицо, шею и так сильно щиплет меня за сосок, что я вскрикиваю. Он тянет меня за волосы, запрокидывая мою голову назад и в сторону, а затем прижимает меня щекой к своим черным брюкам. Я чувствую под ними эрекцию, твердую, как сталь, из которой выкован нож. Я начинаю плакать. Он причинит мне боль. Убьет меня.

Я поднимаю глаза и, снова взглянув на него, вижу, как он кладет нож на пол у своих ног. Мой похититель подходит ко мне, приседает передо мной и, положив свои затянутые в перчатки руки мне на колени, раздвигает их шире.

«Вот как я умру».

Я кричу в кляп.





ГЛАВА ПЕРВАЯ


ЭЙВЕРИ

Настоящее время

В кабинете моего отца сидит Джошуа Грейсон и обсуждает деловую сделку так, будто сегодня обычный день.

Но сегодня не обычный день. А тот самый день. И все ведут себя так, будто это не так.

Всего несколько мгновений назад я видела, как Джошуа выходит из частного лифта корпорации Капулетти, предназначенного только для членов семьи. Наверное, это должно было стать для меня первым предупреждением о том, что дело пахнет керосином. Проходя мимо меня по коридору, он по-хозяйски мне подмигнул и, небрежно расстегнув пиджак, осмотрел кабинет моего отца. Видимо, размышляя о том, как украсит его, когда на двери появится его имя.

Черта с два. Когда папа уйдет на пенсию, это будет мой кабинет. Я бы с удовольствием изучала что-нибудь, связанное с искусством, проявляла бы свой творческий потенциал, но нельзя управлять компанией стоимостью в миллиард долларов, имея степень по истории искусств. Я с отличием окончила Стэнфордский университет по специальности "политология" не потому, что интересовалась политикой, а потому, что этот предмет наилучшим образом подходил для наследницы Капулетти. Я училась в два раза усерднее остальных, была лучшей выпускницей на курсе и все свободное время, летом и по выходным работала на своего отца, в то время как мои сверстники бухали, валяли дурака и вообще развлекались.

И окончив университет, я каждое утро прихожу сюда первой и ухожу последней, не считая моего отца.

Не говоря уже о том, что этот угловой кабинет вроде как мой по праву рождения. Я не собираюсь отказываться от лучшего вида из окна, особенно из-за Джошуа Грейсона.

На самом деле он вполне себе ничего, и в этом часть беды. Джошуа старше меня, только что отпраздновал свое сорокалетие, но это не проблема. Привлекательный какой-то елейной красотой, с идеальной белозубой улыбкой и ухмылкой представителя Лиги Плюща, Джошуа Грейсон — именно тот мужчина, которого я бы выбрала для управления компанией, но не для того, чтобы кувыркаться с ним в постели. Может, дело в том, что он смотрит на меня так, словно я ребенок, и это еще больше усугубляется тем, что он знает меня всю мою жизнь. Я уже совсем взрослая, но знаю, что, разговаривая со мной, он все еще видит застенчивую девочку-подростка, привыкшую прятаться за спину своей старшей, более уверенной в себе сестры.

— Эйвери, — кивает он, вставая при моем появлении. — С Днем рождения. Рад видеть тебя накануне важного события.

— Спасибо, — киваю я в знак приветствия, чувствуя, как к горлу подступает желчь.

— Погода идеально подходит для вечеринки на крыше, — добавляет он, пытаясь поддержать разговор.

Когда он улыбается, у него на правой щеке появляется глубокая ямочка. Мне хочется ткнуть в нее своим наманикюренным ногтем и стереть с его лица улыбку. У него тот самый низкий голос, от которого у меня рокочет в груди, но не могу сказать, что мне нравится его слушать.

— Прекрасно, — соглашаюсь я.

Я очень стараюсь быть любезной, но это уже утомляет. Я не хочу разговаривать с этим чуваком. Не хочу здесь находиться. Сегодня мой двадцать пятый день рождения, и мне хочется потягивать коктейли с каким-нибудь полуголым барменом, а не вести светскую беседу о гребаной погоде с мужиком, за которого мой отец хочет выдать меня замуж.

— Что ж, я вынужден вас оставить. Увидимся вечером.

— Пока, — говорю я чуть громче и слащавее, чем следовало бы.

Джош умный. Он в курсе, что я его терпеть не могу. Но это не помешало ему надеть мне на палец кольцо и вложить в свой портфель солидный процент акций Капулетти.

Я смотрю, как он застегивает пиджак, встает и выходит из кабинета, стараясь при этом задеть меня локтем. У него большие, но изящные руки, идеально подходящие для игры на пианино. Интересно, каков Джош в постели: трахая меня, он обхватил бы этой рукой мое горло, или зажал бы мне ею рот, чтобы заглушить стон? И хотя при мысли о том, что я трахаюсь с парнем, только что закончившим деловую встречу с моим отцом, к щекам приливает кровь, у меня холодеет внутри.

Обреченность. Утрата.

Это состояние чем-то напоминает гибель. Днем, когда нужно, кивать головой и улыбаться, я могу быть благонравной и уравновешенной, но под покровом темноты ко мне приходят мучительные кошмары, эти маленькие голодные вампиры, которые высасывают из меня все мои силы и храбрость. Я резко вскакиваю глубокой ночью, когда единственный источник света — это горящие на моем прикроватном столике красные цифры, показывающие, сколько еще часов до того, как снова станет светло, — самое темное время суток, когда единственное, о чем я могу думать, это как предотвратить катастрофу, которая вот-вот постигнет мою судьбу.

Я жду, пока дверь захлопнется, а затем поворачиваюсь к отцу и выдыхаю.

— Господи, мать твою, Иисусе, можешь дать мне знать, когда в следующий раз мой преследователь устроит мне засаду?

— Эйвери! — резко говорит мой отец.

Он отворачивается от окна и обращается ко мне, у него в руках уже стакан с виски.

— С Днем рождения, дорогая доченька, — говорю я глупым голосом, изображая его. — Спасибо тебе, папочка! Я так рада, что в мой День рождения меня выставят напоказ всему Сан-Франциско, как заказанную по почте невесту! Как мило, что ты об этом помнишь.

Я плюхаюсь в кресло напротив большого папиного стола из красного дерева, того самого, который я заменю на гладкий из стекла и металла, когда настанет мое время переехать в этот кабинет и спровадить папу на покой в какую-нибудь далекую экзотическую страну. Из-за всей этой его старомодной мебели помещение кажется душным и тесным, и это при том, что его кабинет занимает половину верхнего этажа «Капулетти Корпорейшн».

— Что он вообще здесь делал?

Отец опускает глаза. Меня охватывает паника.

— Папа?

Я в недоумении вскидываю голову, когда он лезет в карман и, достав красную коробочку от Cartier, кладет ее на стол, будто бомбу.

Я хватаю ее, молясь только что обруганному мною Господу, чтобы там было ожерелье или серьги, да все, что угодно, только не…

Обручальное кольцо. Торчащий из коробочки бриллиант до неприличия огромен. Огранка «Принцесса», по меньшей мере в пять каратов, таким при желании можно запросто выбить кому-нибудь глаз.

— Что ты сделал? — бормочу я, не отрывая взгляда от бриллианта.

— Эйвери...

— Что ты СДЕЛАЛ?! — кричу я и, захлопнув коробку, швыряю ее в окно.

Стекло толстое, пуленепробиваемое, и никак не реагирует на мой ничтожный бросок.

— Говори потише, — шипит отец. — Ради бога, Эйвери, возьми себя в руки. Не смей все портить.

— Мы же договорились еще на один год.

— Все меняется.

— Папа, — решительно говорю я. — А как же Уилл?

— Это не значит, что ты не можешь встречаться с Уиллом, — небрежно говорит он. — Ты можешь любить одного мужчину и быть замужем за другим. Это деловая сделка, Эйвери. У тебя и твоих детей все равно будет все, чего пожелает сердце.

Я сдерживаю рыдание.

— Я не хочу иметь детей от Джошуа Грейсона, — резко заявляю я. — Дети должны рождаться по любви, а не в результате обязательств.

— Вы с сестрой родились в результате обязательств, — говорит он. — И мы с твоей матерью все равно вас любили.

— А как насчет моего брата? — спрашиваю я. — Он тоже родился в результате обязательств? Или ты, наконец, полюбил маму после пятнадцати лет совместной жизни?

Я вспоминаю младшего брата, уютно лежащего на сгибе маминой руки, когда семья проходила мимо ее открытого гроба. Как я потянулась, чтобы коснуться щеки ребенка, хотя по дороге в похоронное бюро мне запретили это делать. Каким он был холодным, мертворожденный сын Огастаса Капулетти, долгожданный наследник мужского пола, умерший в ту бесконечную ночь при родах и забравший с собой мою мать.

В темных глазах моего отца вспыхивают искры гнева.

— Не говори плохо о мертвых.

Пауза.

— Я очень любил твою маму.

Когда отец сердится, из комнаты со свистом испаряется весь воздух. Я пытаюсь вдохнуть пустыми легкими, и комната начинает вращаться. Я почти чувствую вину за то, что подняла тему мамы и ребенка, на рождение которого уговорил ее мой отец. Но потом я вспоминаю о том, что несмотря на мои протесты и свои обещания дать мне больше времени, он выдает меня замуж за того, кто предложил самую высокую цену, и едва забрезжившее чувство вины мгновенно исчезает.

Сердце начинает биться быстрее. Одежда вдруг становится слишком тесной, со всех сторон давят стены комнаты. Зрение сужается. Ладони делаются влажными от пота. И, несмотря на все это, я остро осознаю, что Джош, скорее всего, подслушивает снаружи.

— Дыши, — рявкает отец.

Когда у меня случаются панические атаки, папа называет меня капризной и избалованной. Я стараюсь делать все возможное, чтобы в его присутствии этого не происходило. И вообще в присутствии кого бы то ни было.

— Я этого не хочу, — выдыхаю я.

— Ну, мы не всегда получаем то, что хотим, — категорично отвечает он, обходит свой стол, а затем прислоняется к краю и, скрестив руки на груди, смотрит на то, как я учащенно глотаю воздух.

Двери кабинета с шипением открываются. Я испуганно вздрагиваю, потирая лицо. Как будто это не могло стать еще более унизительным, Джош вернулся в офис, чтобы... что? Поднять бесцеремонно брошенное мною кольцо и надеть его мне на палец?

— Что я пропустил? — нарушает напряженную тишину беззаботный мужской голос.

Выпрямившись, я постепенно успокаиваюсь, и паника меня покидает.

— Дядя Энцо, — говорю я.

Я вижу, как младший брат моего отца замечает на полу коробку от Cartier, хмурится и, наклонившись, поднимает ее. Он подбрасывает коробочку в воздух, как бейсбольный мяч, ловит и затем бросает в меня. Я протягиваю руки, чтобы поймать её, но она тут же попадает мне прямо в лицо.

— От этого может остаться синяк, — огрызаюсь я, швырнув коробочку на стол.

Улыбнувшись, Энцо разводит руками.

— Сегодня День рождения моей любимой племянницы, — говорит он, протягивая мне ладонь. Я качаю головой, отказываясь отвечать ему тем же.

— Что не так? — спрашивает Энцо, переключив внимание на коробочку от Cartier. — Этот мелкий негодяй купил тебе слишком маленькое кольцо?

Он открывает коробочку и, поморгав, присвистывает.

— Иисус, Мария и Иосиф. Не показывай это своей тете Элизе. Когда она увидит этот камень, ее стошнит от зависти.

Я скрещиваю руки на груди, стервозно улыбаясь.

— Пусть забирает его себе.

Энцо вздыхает.

— Тебе лучше ввести меня в курс дела, Оги.

Энцо — единственный, кому мой отец позволяет называть его Оги. Все остальные зовут его полным именем Огастас.

— Да, Оги, — добавляю я, и мой голос напоминает жидкую кислоту. — Тебе лучше ввести Энцо в курс дела.

Папа сердито смотрит на меня, обращаясь к своему младшему брату.

— Эйвери злится, что я решил поднять тему помолвки.

— А-а, — кивает Энцо. — Это.

— Просто скажи, почему, — настаиваю я. — Почему это должен быть он?

Я указываю большим пальцем на дверь и на незнакомца, чье обручальное кольцо я надену примерно через шесть часов.

— Скажи, почему это не может быть тот мужчина, в которого я действительно влюблена?

— Милая...

— Не надо со мной сюсюкать, — перебиваю я. — Я делала все, что ты говорил. Я даже не смотрела на парня, если он не соответствовал установленным тобой критериям. У семьи Уилла есть деньги, их уважают, они здоровы...

— Отец Уилла — чертов голливудский киногерой! — вскрикивает папа, для пущего эффекта ударив кулаком по столу. — Ты не выйдешь замуж за его сына и не выставишь на посмешище фамилию Капулетти. Может, мы и в Калифорнии, моя дорогая доченька, но это не гребаное реалити-шоу.

Я просто таращусь на него.

Отец уже встал и меряет шагами вытертый ковер у себя за столом.

— Он прав, — говорит мой дядя. — Хьюитты — это в высшей степени рискованно.

— Ты заставил меня поверить, что у Уилла есть перспективы, — возражаю я. — Ты не собирался даже рассматривать его, как возможный вариант, так ведь?

Их лица говорят сами за себя.

— Уилл не знаменитость. Он не дает интервью. Он даже не живет в Голливуде! Помните? Он ушел от своей семьи и освободился от родительской опеки для того, чтобы быть ближе ко мне.

Молчание.

— Ты мне солгал, гребаный ублюдок.

Папа качает головой, так сильно сжав свой стакан, что надеюсь, он разобьется вдребезги.

— Чего ты хочешь, Эйвери? — рявкает он. — Технологическую схему? Список плюсов и минусов? Гребаную диаграмму Венна?

— Это бы очень не помешало, — отвечаю я. — В смысле, если ты сможешь уделить пять минут, чтобы объяснить свой выбор того, как будет разворачиваться моя жизнь, я вся внимание. И перестань, блядь, на меня ругаться.

— Пять минут, — бормочет он. — Мы объясняли тебе это почти десять лет, Эйвери. Господи Иисусе, сегодня день твоей инаугурации.

— У меня не будет от него детей, — протестую я. — У меня вообще не будет детей.

— Нет проблем, — говорит отец.

— Нет проблем? — эхом отзываюсь я.

Я смотрю на своего дядю, который избегает моего взгляда.

— Что вы сделали, извлекли мои яйцеклетки? — наполовину шутя, говорю я.

Они оба молчат.

— Срань господня.

У меня сводит живот. Я чувствую себя так, словно меня ударило током. Я в полном шоке. И судорожно вспоминаю, когда это могло произойти.

— После удаления аппендицита, — выдыхаю я. — После смерти Аделины.

— С другой стороны, у тебя по-прежнему отличный аппендикс, — вставляет Энцо. — Мы просто подумали, что лучше сохранить единственный шанс на продолжение рода на случай, если...

— На случай, если я тоже утоплюсь?

Я вспоминаю свою сестру, плавающую лицом вниз в нашем бассейне, ее волосы разметались по воде, создав вокруг нее темный ореол. Когда я наткнулась на ее труп, она была мертва уже несколько часов.

— Если хочешь, можем прибегнуть к суррогатному материнству, — говорит Энцо, проигнорировав упоминание о моей умершей сестре — той, которая должна была взять это все на себя. — Эмбрионы уже заморожены и готовы к использованию. Все мы знаем, как важна для тебя карьера.

Мой отец бросает на него многозначительный взгляд. Я чувствую, как на глаза наворачиваются жгучие слезы, и прикладываю руку к животу. Они не просто забрали у меня яйцеклетки. Они создали из них эмбрионы?

— Это еще что за херня?! — допытываюсь я.

— Ты должен был ей сказать, — коротко говорит Энцо.

В ответ мой отец разводит руками.

— Где? — спрашиваю я. У меня кружится голова. — Когда? И кто отец?

Энцо смотрит на меня как на идиотку, но потом я замечаю, как в его глазах что-то вспыхивает. Чувство вины.

— Ты что, вообще ничего не слушала?

Он поворачивается к моему отцу, нахмурив брови.

— Я же просил тебя ей сказать, — бормочет он, и его голос слегка дрожит от сожаления. Такое ощущение, что это его предали.

Энцо снова переводит взгляд на меня.

— Сперма Джошуа Грейсона. Твои яйцеклетки. Тринадцать эмбрионов, которые будут богаче греха, став твоими детьми.

У меня так сильно перехватывает дыхание, что чуть ли не выворачивает.

— Тринадцать?

Энцо выглядит растерянным.

— Разумеется, тебе не обязательно использовать их все.

— Или вообще сколько-то из них, — огрызаюсь я.

— Вы оба, заткнитесь, — говорит мой отец. — Эйвери, мы поговорим об этом, когда придет время. Ты еще даже не помолвлена.

— Папочка, — перебиваю я.

— Ты уже не в том возрасте, чтобы употреблять это слово, — говорит он, и все следы отцовской заботы исчезают, сменившись раздражением.

Я свирепею.

— Да пошел ты, — резко бросаю я. — К чему весь этот гемор с яйцеклетками, а? Черт возьми, ты мог избавить себя от лишних хлопот и вручить меня Джошуа прямо на похоронах Аделины. Пусть бы он трахнул твою шестнадцатилетнюю дочь на заднем дворе церкви и обрюхатил ее, пока ты хоронишь ее сестру? Или, может, тебе стоило просто запереть меня в комнате и дать ему оплодотворять меня, как гребаное животное. В смысле, ну, реально, какая, нахер, разница, Оги?

Отец бьет меня ладонью по щеке еще до того, как я успеваю заметить его движение. Одна сторона моего лица адски жжет, но боль меня не беспокоит. Она придает мне сил. Я буду делать то, что мне велят, но это не значит, что я не превращу это в сущий ад для всех причастных.

Энцо быстро встает между нами, жестом приказывая моему отцу отойти. Как всегда, неравнодушный дядя проводит костяшками пальцев по моей скуле, его прикосновение кажется прохладным, несмотря на то, что мои щеки покраснели от ярости.

— Сейчас не время, Эйвери, — бормочет он, в молчаливом предупреждении поднимая брови и глядя на меня сверху вниз.

Энцо так смотрит на меня, что все мои эмоции выплескиваются наружу. Между нами всегда так было. Пока папа работал и горевал в своем кабинете после кончины остальных членов нашей семьи, именно Энцо стал моим родителем.

— В этом-то и проблема, Энцо, — с горечью говорю я, отталкивая его. — Время вышло.

Папа доливает себе виски. Энцо вскидывает руку, показывая, чтобы тот налил и ему. Я закипаю, бросая гневные взгляды на мужчин, только что вынесших мне смертный приговор.

Не успевает Энцо взять из протянутой руки моего отца виски, как я выхватываю его и залпом вливаю себе в глотку. Он обжигает. Мне это нравится. Я роняю стакан к своим ногам, и он безобидно приземляется на толстый ковер, затем повторяю то же самое с полным стаканом моего отца. Ожог еще больше. Еще больше тепла разливается по моим венам, наполняя мои беспокойные конечности. Однако второй стакан я не роняю. А замахиваюсь и изо всех сил бросаю его в окно, едва не задев отца и Энцо. Стакан с виски с грохотом разбивается, осыпая дорогой ковер множеством осколков дорогого хрусталя.

Отец расплывается в улыбке, но за ней скрывается мрачность, леденящее душу обещание того, что должно произойти.

— Вот это моя девочка.

— Твоя девочка для очередного... — я смотрю на свои изящные золотые часики, которые по завещанию оставила мне моя мать. — Шесть часов и тридцать пять минут.

Пора уходить. Я хватаю коробочку от Cartier, поправляю юбку, затем закатываю глаза и, повернувшись в своих туфлях от Louboutin, ухожу.

— Ты всегда будешь моей маленькой девочкой! — кричит он. — Сколько бы тебе ни было лет.

— Ты мог бы меня предупредить, — бросаю я через плечо, направляясь прямиком к тяжелым дверям красного дерева, которые вскоре станут частью моего кабинета в этой роскошной башне лжи.

— Я сделал это ради твоего же блага, — отвечает он, поскольку последнее слово всегда должно оставаться за ним.

Я с такой силой бью ладонью по двери, что у меня пульсирует запястье. Дверь поддается, распахивается, и я вижу человека, изнуряющего присутствия которого старалась избегать последние десять лет, моего приветливого преследователя, который всегда околачивается в офисе моего отца, в отеле, в нашем доме, бросает на меня томные взгляды и при каждом удобном случае вторгается в мое личное пространство.

Я придаю своему лицу каменное выражение, в груди гейзером клокочет новая волна гнева, готовая вырваться и спалить всех вокруг.

Джошуа. Он топчется возле лифта. Отлично. Он, видимо, все подслушал. Всю эту обличительную речь о том, что ему нужны только мои деньги.

Я хочу к маме. Мне не хватает моей сестры. Прямо сейчас, в этот момент, я чертовски ненавижу Аделину и то, что она бросила меня на произвол судьбы. Мой заветный билет на свободный выезд из Вероны. Сегодняшний вечер должен был стать ее вечером, блудной дочери Капулетти, первой жемчужины в семейной короне; но, скорее всего, она увидела в серо-голубых глазах Джошуа Грейсона ту же непритязательную судьбу, что сейчас маячит у меня перед носом, и решила, что смерть куда лучше жизни, прожитой исключительно для других.

— Я так понимаю, ты все слышал? — спрашиваю я Джошуа. К черту сантименты.

Он улыбается.

— Кое-что.

Я швыряю в него коробкой от Cartier.

— Полагаю, это твоё.

— Всего на шесть часов и тридцать пять минут, — ухмыляется Джошуа Грейсон, отзываясь на мои слова. Затем смотрит на свои часы. — Уже на шесть часов и тридцать четыре минуты.

— Думаю, время не летит так быстро, когда тебе хреново, — парирую я. — Ты знал обо всем этом?

— Если ты говоришь об эмбрионах, то да. Я в курсе с момента твоей операции.

Я усмехаюсь.

— Невероятно.

— Эйвери...

— Я была ребенком, — перебиваю его я. — Ребенком, который только что потерял свою сестру, а незадолго до этого — мать и младшего брата.

— Именно, — спокойно отвечает Джошуа. — После такой утраты твой отец и Энцо беспокоились о продолжении семейной линии. Не забывай, что я не принимал участия в решении этого вопроса. Мне сообщили то же, что только что сказали тебе.

Я моргаю, начинает действовать алкоголь, и на секунду у меня кружится голова. Я жду, что Джошуа прервет молчание, но он этого не делает. Неловкое молчание — его конёк.

— Понимаю, — наконец нарушает тишину Джошуа, смахивая с моего плеча воображаемую пылинку. — Этот брак — мой выбор. А не твой.

«У меня нет выбора».

— Я не собираюсь упрощать тебе задачу, — обещаю я, отстраняясь от него.

— Эйвери, я знаю тебя всю твою жизнь, — говорит Джошуа, нежно улыбаясь, отчего у меня по спине пробегают мурашки. — Ты никогда ничего не упрощаешь.

— Эмм, — сдавленно произношу я. — Мне нужно идти.

— Куда?

В вечное плавание. В глубине души мне хочется утопиться, как это сделала моя сестра, просто ему назло.

— А что? — медленно отвечаю я. — Хочешь пойти со мной?

— Я всегда хочу, когда ты не против.

Он реально только что это сказал? Джош ухмыляется. Конечно, он только что это сказал.

— Я собираюсь в фамильный склеп, — уточняю я. — Все еще хочешь пойти со мной?

Его ухмылка исчезает.

— Так я и думала, — продолжаю я. — Хочу исповедаться, а затем отдать дань уважения моей сестре. Помнишь ее?

— Ты часто ходишь на исповедь, — говорит Джошуа, уклоняясь от моей издёвки.

Я делаю движение, чтобы уйти, но он хватает меня за локоть. Я смотрю на его руку, словно на грязного таракана, затем заглядываю ему в глаза.

— Возможно, мне есть в чем каяться, — спокойно говорю я.

— Когда мы поженимся, тебе не придется навещать своего дружка на старом грязном кладбище, — говорит он, крепче сжав мою руку. — Черт возьми, как только ты переедешь в мой дом, я построю вам обоим по крылу. Тебе же нужно будет с кем-то проводить все эти одинокие ночи, пока я буду здесь работать.

— Как великодушно с твоей стороны, — говорю я. — Убедись, что это далеко-далеко от того места, где ты будешь трахать свою любовницу.

Он запрокидывает голову и смеется, а затем, внезапно притянув меня к себе, шепчет мне на ухо:

— Эйвери, есть только одна женщина, которую я буду трахать. Моя жена.

Я с силой отталкиваю Джошуа, наконец-то освободившись от его хватки.

— Не прикасайся ко мне больше, — предупреждаю его я, отступая. — Я еще не твоя, Джошуа.

— С Днем рождения! — кричит он мне вслед, когда я удаляюсь в коридор. — В следующем году я устрою настоящий праздник. Может, мы проведем свадебную церемонию в твой двадцать шестой день рождения. Черт, возможно, к тому времени ты уже будешь беременна моим ребенком. Подожди, извини. Нашим ребенком!

Ему повезло, что, говоря это, он не находился на расстоянии удара.





ГЛАВА ВТОРАЯ


ЭЙВЕРИ

Мой водитель отвозит меня домой, петляя по городским пробкам до Вероны, после чего нам приходится миновать два контрольно-пропускных пункта, чтобы попасть в закрытую часть охраняемого жилого комплекса, где все миллиардеры паркуют свои вертолеты и держат жен-супермоделей.

Я несусь по мраморным полам через холл, взбегаю по широкой парадной лестнице из красного дерева, перепрыгивая через две ступеньки. В своей спальне я как можно быстрее раздеваюсь, меня душит мой наряд. Я швыряю свою одежду в угол и клянусь сжечь ее после того, как ко мне прикоснулся Джошуа. Я стою посреди гардеробной в одном нижнем белье, уперев руки в бока, и просматриваю стеллажи с одеждой в поисках подходящего туалета для исповеди.

— Где ты была? — раздается из ванной, примыкающей к другому концу гардеробной.

Я не утруждаю себя тем, чтобы прикрыться. В бикини вид намного откровеннее.

— На улице, — отвечаю я, не глядя на своего кузена, который неторопливо направляется к разделяющему наши спальни шкафу.

— В этом? — спрашивает Нейтан, прислонившись к дверному косяку и покуривая косяк. На нем черная рубашка и джинсы. — Я знаю, что ты до сегодняшней ночи не получишь доступ к своему трастовому фонду, но неужели у тебя и впрямь так туго с деньгами, что ты цепляешь мужиков во вторник днем?

Я прожигаю его взглядом.

— А тебе и впрямь настолько надоело работать в нашей семейной компании, что ты обкуриваешься во вторник днем?

Я делаю три шага к нему, выхватываю из его пальцев косяк и глубоко затягиваюсь. Дым проникает в мои легкие, и я задерживаю его там, как можно дольше, а потом выдыхаю. Я вкладываю косяк обратно в руку Нейтана и гляжу в глаза, которые так похожи на мои. У нас обоих глаза не карие, не золотистые и не ореховые, а сразу всех трех оттенков. Мы с Нейтаном так похожи, что могли бы быть родными братом и сестрой или двоюродными (кем мы собственно и считаемся), но это не так. Нейтан приемный ребенок. Он самый старший Капулетти в нашем поколении, на два года старше меня, но если в тебе, в отличие от всех нас, не течет кровь Капулетти, ты не взойдешь на трон и не будешь отдавать приказы.

— От тебя воняет, как от винного магазина, — говорит Нейтан. — Неудачный день?

Я выбираю ярко-красное платье от Тома Форда и, прижав его к телу, отбрасываю в сторону. Мне нужно черное. Сегодня день траура и утраты, а не света и праздника. Я смотрю на свои ярко-красные ногти, досадуя из-за того, что сегодня не додумалась покрасить их в глянцево-черный цвет.

— Неудачный день, — соглашаюсь я и, сняв с вешалки черное платье трапециевидной формы, натягиваю его через голову.

Я стою в центре гардеробной перед зеркалом высотой во всю стену и стягиваю платье на бедра.

Нейтан оказывается у меня за спиной прежде, чем я успеваю его об этом попросить. Зажав зубами косяк, он убирает с моей спины длинные темные локоны и перекидывает их мне через плечо, чтобы добраться до молнии. Поймав в зеркале мой взгляд, Нейтан вопросительно поднимает брови. Я киваю, и он застегивает молнию у меня на платье.

— Ты выглядишь так, словно собираешься на похороны, — замечает Нейтан. — Ты собираешься на похороны?

Я приглаживаю волосы и направляюсь в ванную в поисках черной подводки для глаз.

— Вроде того, — отвечаю я, отыскав карандаш и поднося его к лицу. — Ты знал, что, когда мне было шестнадцать, наши отцы взяли у меня яйцеклетки и понаделали из них эмбрионов?

Нейтан открывает рот от удивления, и косяк падает на землю.



— Что?

— Спермой Джошуа Грейсона, — наклонившись, добавляю я и, подобрав косяк, передаю ему.

Нейтан сжимает руки в кулаки.

— Я, сука, их прикончу, — негодует он.

— Давай прикончим их потом, — быстро говорю я, не желая, чтобы Нейтан слишком увлекся своими фантазиями о мести. — Я должна пойти и порвать с Уиллом.

Нейтан трет ладонью подбородок, явно обеспокоенный моими новостями.

— Кажется, я переборщил с травой, — говорит он, переводя взгляд с косяка на меня. — Ты несешь какую-то хрень.

Я громко вздыхаю, забираю у него косяк и с решительным видом снова зажимаю его в губах. Может, Нейтан и слишком укурен, но я-то как раз наоборот. Пора расставить все точки над i.

— На похороны никто так не штукатурится, — говорит Нейтан, глядя, как я рисую черным карандашом под глазами так, словно собираюсь играть Клеопатру в школьном спектакле. — Даже шлюхи.

Я открываю рот, чтобы поправить его, но останавливаюсь. Он прав. Может, я и занимаю невероятно высокое положение в обществе, но, в конечном итоге, мой папочка-сутенер только что продал меня Джошуа Грейсону.

— Эта шлюха штукатурится, — бормочу я и, бросив карандаш для глаз на полочку в ванной, возвращаю ему косяк.

— Не приходи на мой День рождения обкуренным, — предупреждаю я Нейтана, тыча пальцем ему в лицо, чтобы до него дошло. — Мне пора идти.

Я подхожу, чтобы поцеловать его в щеку, но он меня останавливает.

— Ты серьезно? Они действительно так с тобой поступили?

Я киваю.

— Судя по всему. С другой стороны, у меня все еще отлично функционирующий аппендикс.

Почему я не расстроена? Почему не бросаюсь на кровать, брыкаясь и крича, не прижимаю к себе одеяло и не плачу, пока из глаз не хлынет кровь?

— Эйвери, — медленно произносит Нейтан. — Прости. Я не знал.

— Не извиняйся, — отвечаю я, на мгновение сжав его руку. — Ты ничего не сделал.

— Я бы сделал что-нибудь, если бы знал, — говорит он.

Я киваю, грустно улыбаясь.

— Знаю.

Нейтан хмурится.

— Значит, ты будешь с ним жить?

Я пожимаю плечами.

— Нет. Да. Не знаю. Что я буду без тебя делать?

Мой взгляд задерживается на двери в другом конце гардеробной. Я плохо сплю, да и вообще никогда хорошо не спала, поэтому, когда рядом Нейтан, я обычно бесцеремонно бужу его, запрыгнув к нему в кровать. Он лежит на своей стороне, а я на своей, но, слыша его ровное дыхание, я больше не вижу худшие из своих кошмаров.

А теперь я буду спать с незнакомым мужчиной, с которым никогда не оставалась наедине.

Нейтан нарушает молчание.

— Я буду рядом, Эйвс, как всегда. Мы против всего мира, помнишь?

Я киваю, внезапно почувствовав себя очень маленькой, и обреченно опускаю плечи. Я знала, что мне придется расстаться с Уиллом. Но не понимала, что отказываюсь от единственного человека, который все эти годы после смерти Аделины помогал мне оставаться в здравом уме.

— Ты мой самый лучший на свете друг, — тихо говорю я. — Ты все, что у меня есть.

Говоря это, я похожа на маленькую девочку. Нейтан улыбается, но за этой улыбкой скрывается душевное волнение, подавленность, похожая на горе. Он не отвечает. Нейтан просто выглядит печальным. «Если бы печаль была огнем», — обреченно думаю я. – «Наше горе спалило бы дотла весь этот дом вместе с соседним, который раньше принадлежал такой же семье, как наша».





У меня сжимает легкие от пронзительного ощущения надвигающейся гибели, пока мой водитель везет меня все ближе и ближе к центру города мертвых; к старым сельскохозяйственным угодьям на окраине, где раньше под слоем земли росли овощи, а не разлагались трупы.

Кладбище Святого Креста, наверное, самое большое и величественное из семи кладбищ, разбросанных по всей Колме, — место, где покоятся полтора миллиона умерших людей, которые в то или иное время жили, работали и любили в Сан-Франциско. Там же похоронены мои мать и сестра, их тела надежно укрыты в семейном склепе Капулетти. Я навещаю их каждую неделю. Мой отец терпеть не может, когда я сюда прихожу, а я, пожалуй, прихожу сюда еще чаще, чтобы ему досадить. (Колма — небольшой городок неподалеку от Сан-Франциско в народе называют "городом мертвых", "городом тишины" или "городом душ". Город, в котором количество мертвых намного превышает число живых, находится 17 кладбищ — Прим. пер.)

Водитель высаживает меня у входа в величественную часовню, расположенную на территории кладбища Святого креста. Когда я вхожу через большие деревянные двери, до меня доносятся звуки детского хора. Они, должно быть, репетируют. Сегодня учебный день — откуда тут эти дети? Поблизости нет ни одной школы. Мертвым не нужно учиться читать. Я на какое-то время замираю, прислушиваясь к доносящимся до меня пронзительным голосам. Звук довольно красивый и в то же время всецело завораживающий.

Немного жутковато идти по длинному проходу между церковными скамьями, когда все пространство вокруг наполняют детские голоса. Они похожи на ангелов. И всё, о чем я могу думать, это смерть. Смерть свободы. Смерть надежды.

Когда я подхожу к исповедальне, она пуста. Отрадная реальность. Я не хочу ждать и уж точно не хочу исповедоваться позже того, что собираюсь сделать.

Лучше избавиться от своих грехов, прежде чем нагрешить еще.

Я закрываю за собой маленькую дверь и приоткрываю ширму, отделяющую меня от священника. Он издает какой-то звук, показывая, что готов слушать. Я делаю глубокий вдох:

— Благословите меня, отец, ибо я согрешила. Прошла неделя с моей последней исповеди. С тех пор я совершила смертный грех.

— Продолжай.

— Ну, — говорю я. — Вообще-то, не один.

— Бог отпускает грехи всем своим раскаявшимся детям, — говорит священник. — О чем бы ты хотела сегодня рассказать?

— Я планировала совершить прелюбодеяние.

Священник откашливается.

— Ты осуществила свой план?

— Нет, — отвечаю я. — Я еще не замужем. Я даже не помолвлена.

— Продолжай.

— Я подумываю о том, чтобы убить своих нерожденных детей. Разве это не смертный грех?

— Ты беременна?

Я даже не замечаю, как снова опускаю руку на живот.

— Нет.

«Пока нет».

— Значит, смертного греха нет.

— Я солгала. Я много лгала.

— Да, дитя. Бог простит тебе все твои грехи. Что-нибудь еще?

Я откидываюсь назад, прислоняясь головой к стене исповедальни.

— Сегодня днем я думала о том, чтобы кое-кого убить.

Если честно, нескольких человек. Начиная с Джошуа.

— Ты действительно кого-то убила? — спрашивает священник.

— Нет, конечно, нет. Это было бы ужасно.

— Есть ли что-нибудь, в чем ты хотела бы признаться?

— На прошлой неделе после исповеди у меня был добрачный секс в мавзолее моей семьи. Мне это очень понравилось.

Ошеломленная пауза.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Думаю, на этом пока все.

— Ладно, — говорит он, и в его голосе слышится неодобрение. — Я отпускаю тебе твой грех. Прочитай десять раз «Аве Мария» и десять «Отче наш», и, Эйвери, в следующий раз сними номер в отеле. Господь знает, что у тебя их предостаточно.

Я ухмыляюсь, выходя из исповедальни. Возможно, мне следовало бы снять номер, но я этого не сделаю. Так лучше — прятаться среди мертвых.

Дети перестают петь. В церкви внезапно воцаряется тишина. Помещение напоминает пещеру, и когда я выхожу из исповедальни, стук моих высоких каблуков разносится по просторному помещению, словно автоматная очередь. Выбравшись на улицу, я не спеша прохожу по территории Святого креста к могилам. Сначала идут самые старые. Отдельные участки, какие-то с надгробиями, какие-то никак не обозначенные.

Помню, отец рассказывал мне о том, как после резкого подорожания городской недвижимости, которая стала слишком ценной, чтобы тратить ее на кладбища, в Сан-Франциско запретили все захоронения в черте города, и здесь в братских могилах были захоронены сотни тысяч трупов. Я думаю о том, по скольким мертвецам я сейчас прохожу, направляясь, возможно, к единственному живому человеку на всем этом кладбище площадью в триста акров.

Фамильный склеп Капулетти, этот гигантский мраморный монолит, в котором покоятся умершие члены моей семьи, заперт. Он всегда заперт, но это не проблема. У меня есть ключ.

Я отпираю тяжелые позолоченные двери и распахиваю их с жутким скрипом. Мне нравится думать, что меня встречает не запах смерти, но кого я обманываю, что еще это может быть? Мне в ноздри проникает влажный, затхлый запах, смешанный с чем-то более резким, похожим на формальдегид.

Я закрываю за собой двери. Здесь реально чертовски темно, так темно, как, я думаю, было бы в аду, потуши дьявол всё пламя.

Я освещаю помещение фонариком от iPhone. На самом деле в склепе нет ничего вычурного, особенно если живешь в таком особняке, как мой. Но, думаю, для мертвеца это довольно пафосно. Склеп представляет собой длинный прямоугольный зал, три стены которого предназначены для погребения мертвых.

Здесь мы хороним наших покойников. Мы их не кремируем.

Мы католики, причем чертовски богатые. Мы с легкостью можем позволить себе купить целый гроб. Или двадцать. Я уже сбилась со счета, сколько людей здесь похоронено.

Но, полагаю, на самом деле они не похоронены.

Они замурованы в стенах.

— Привет.

Обычно голос, раздавшийся из места, предназначенного для мертвых, пугает, но я его ждала. Вспыхивает зажигалка и загорается свеча.

— Привет, — говорю я и, скинув туфли, иду на голос, чувствуя под ногами холод старых мраморных плит.

— Я думал, ты никогда сюда не доберешься, — говорит он.

— Что ж, я рада, что ты меня дождался. Мне нужно было во многом покаяться.

Загорается еще одна свеча, и на этот раз я протягиваю за ней руку. Мы делали это уже тысячу раз. Теперь у нас целый ритуал. Но сегодня... сегодня все будет по-другому. Сегодня все закончится.

Чувствуя в груди неприятный холодок, я вспоминаю разговор с отцом и дядей о том, насколько по-другому, на мой взгляд, должен был сложиться сегодняшний вечер, но совсем не удивлена таким поворотом событий.

— С Днем рождения, детка, — говорит Уилл.

Его лицо освещено зажатой в руке свечой, а вечно растрепанные светлые волосы падают ему на глаза.

— Ты только проснулся? — спрашиваю я, проводя пальцами по его волосам.

Он откидывает голову и свободной рукой снова взъерошивает свои пряди.

— Я потратил на это уйму времени, — ухмыляется он. — Но более чем уверен, что ты пришла сюда не за советами по укладке волос.

Внезапно мой парень (тот, за которого мне не разрешили выйти замуж) притягивает меня к себе и заключает в мощные медвежьи объятия, от чего у меня едва не загораются волосы.

— Эй. Ого, — говорю я, восстановив равновесие и держа свечу в вытянутой руке, как можно дальше от себя. — Если мы не будем осторожны, то спалим этот склеп дотла.

Уилл игнорирует мои опасения. Он улыбается и, наклонившись, целует меня, затем приподнимает мой подбородок костяшками пальцев, и его язык встречается с моим. Я тихонько вздыхаю. Из-за жаркой оргии наших языков напряжение в моем теле немного спадает. Поцелуй Уилла такой долгий и глубокий, что у меня перехватывает дыхание. Это на несколько секунд отвлекает меня от всего, что сейчас произойдет, и я благодарна ему за это.

— Ты такая тихая, — замечает он и, отстранившись, забирает у меня свечу, а потом ставит и свою, и мою на алтарь в конце зала. — Киса проглотила язычок?

— У меня в голове полный дурдом, — говорю я, глядя в пол.

— Что ж, — произносит Уилл, обхватив меня рукой за талию и снова притягивая к себе. — Давай посмотрим, получится ли у нас на время избавиться от некоторых из этих мыслей. Да?

Кивнув, я закрываю глаза, а он прижимается губами к моему лбу, затем к щеке и, наконец, ко рту.

— Да, — выдыхаю я между поцелуями. — Мне бы этого хотелось.

Уилл обхватывает ладонями мои груди сквозь черную ткань платья, затем тянет ее вниз. Платье обтягивающее, но бретельки довольно свободные, и ему удается спустить их с моих плеч и оголить мои сиськи. Мои соски напрягаются от холода, и когда Уилл втягивает мой правый сосок в рот и очень нежно прикусывает его, повторяя то же самое с левым, у меня из груди вырывается стон.

Он улыбается, его голубые глаза полны желания.

— Подними платье.

Дрожь вожделения пробегает по моему телу и поселяется в самом низу живота, не стихающая пульсация, требующая внимания. Я берусь за подол своего платья и медленно поднимаю его вверх по бедрам, наслаждаясь тем, как Уилл наблюдает за мной, как будто он лев, а я добыча, в которую он собирается вонзить свои зубы. Уилл опускает руки к моим трусикам, стягивает их вниз, снимает с моих ног и подносит ко рту.

— Господи, блядь, — бормочет он в мои промокшие трусики, и почему-то из-за того, где мы находимся, эта фраза звучит гораздо хуже.

Я завороженно наблюдаю, как он посасывает ткань, которая всего несколько секунд назад касалась моей киски. Уилл засовывает их в карман; теперь они принадлежат ему. С замиранием сердца я понимаю, что сегодня, по всей вероятности, он украдет у меня трусики в последний раз.

Другой рукой Уилл расстегивает брюки, высвобождая свой член. Тот выскальзывает из штанов, твердый и толстый, направленный прямо на меня.

— Иди сюда, — говорит Уилл сдавленным голосом.

Он проводит рукой по члену, и на кончике появляется капля преякулята. Я облизываю губы, наблюдая, как он проводит по головке большим пальцем и подносит его к моему рту.

— Соси, — бормочет он.

Я беру его большой палец в рот, солоноватый вкус словно намекает на то, что должно произойти. Я сосу так сильно, что Уилл стонет.

— Эйвери, ты, блядь, меня убиваешь.

Нет, но я скоро это сделаю. Я с влажным звуком вынимаю изо рта его палец и опускаюсь на колени. Мраморный пол жесткий и холодный, но я едва его чувствую, обхватив пальцами член Уилла и направляя его в свой жаждущий рот. Под мои стоны он запускает пальцы мне в волосы и тянет до предела, пока не упирается в заднюю стенку моего горла.

Я давлюсь, мои глаза наполняются слезами, и когда Уилл вынимает член у меня изо рта, между ним и моими губами, словно тоненькие паутинки, поблескивают ниточки слюны. Я судорожно вздыхаю, упираясь затылком в алтарь, а Уилл снова пропихивает член сквозь мои губы, трахая меня в рот. Я обхватываю руками колени Уилла, чтобы не упасть, чувствуя, как пульсирует мой клитор, умоляя о стимуляции.

Дрожа в холодной темноте, я вспоминаю слова моего отца: «Ты можешь быть замужем за одним мужчиной и любить другого». Если я что и знаю об Уилле, так это то, что он слишком горд, чтобы быть чьим-то грязным секретом. И сейчас он мой грязный секрет лишь потому, что в темноте я обещала ему то, чего никогда не смогу дать ему при свете дня.

То, чего он заслуживает. Любящую жену. Детей, зачатых в любви, дома в постели, а не на гребаном кладбище или во время тайного свидания. Меня вот-вот захлестнут эмоции, превратят мое похотливое возбуждение в настоящие рыдания, но я сдерживаю слезы. Если Уилл увидит, что я схожу с ума, вечеринке конец. Еще нет. Нам нужно больше времени.

— Трахни меня, — выдыхаю я, когда он отрывается от моего рта.

— Я уж думал, ты никогда не попросишь, — невозмутимо произносит Уилл и, отпустив мои волосы, подхватывает меня за плечи, рывком поднимая на ноги.

Он прижимается ко мне бедрами, и я чувствую его член, словно стержень из расплавленной стали. Уилл приникает губами к моим губам, накрывает меня своим телом, и он так чертовски хорош на вкус, что я не могу этого вынести.

«Поцелую ли я его когда-нибудь снова?»

Уилл роется в кармане, достает упаковку из фольги и разрывает ее зубами. Я наблюдаю, как он натягивает презерватив, сжимаю свои бедра, чтобы хоть немного унять нарастающую между ними пульсацию, и тут хватаю Уилла за запястье.

— Без презерватива, — выпаливаю я. — Только мы.

Уилл смеется.

— Не шути.

Когда он видит, что я говорю серьезно, его улыбка исчезает. Я убираю руку с его запястья и, нервно дыша, начинаю снимать с его члена презерватив. У меня никогда раньше не было секса без предохранения. Мне вбили это в голову ровно в двенадцать лет, в тот день, когда у меня начались первые месячные. Мой отец усадил меня на стул и объяснил все про птичек и пчелок — во всех медицинских, анатомически точных и иногда ужасающих для ребенка подробностях.

Помню, как сидела, обхватив себя руками, на стуле напротив его стола, мышцы живота болезненно сжимались от первого в моей жизни кровотечения, и мне ужасно хотелось, чтобы была жива мама и смягчила этот удар, вызванный моим превращением в женщину. Никогда не забуду, как отец протянул через стол упаковку презервативов и сказал, что, конечно, не сможет помешать мне заниматься сексом, но если я когда-нибудь вернусь домой беременной, мне придется делать операцию, чтобы избавиться от ребенка.

Об этом он мне тоже все рассказал.

В нашей семье те девушки, которые беременеют раньше положенного срока или от парней, за которых им не следует выходить замуж, делают аборты, и им больше никогда не разрешают выходить из дома.

Уилл это знает. Когда мы с ним начали встречаться, он выслушал от моего отца ту же самую речь. Мы даже не держались за руки, а отец пригрозил отрезать Уиллу член, если тот когда-нибудь войдет в меня без плотно натянутой резинки.

В моей семье реально нет границ, которые не переступили бы мужчины в стремлении соблюсти внешние приличия.

Мы с Уиллом занимались всем на свете. Он скверный мальчишка, а я непристойная девчонка. Но мы никогда, ни на секунду не соприкасались друг с другом вот так, кожа к коже. И это несмотря на то, что у меня установлена предотвращающая беременность внутриматочная спираль. Но ничто не дает стопроцентной гарантии. Абсолютной безопасности. Поэтому мы всегда были гиперосторожны.

До этого момента. Я просто хочу чувствовать его внутри себя, чтобы ничто нас не разделяло. Мысль о том, как Уилл входит в меня, заставляет все мое тело трепетать от предвкушения, от непокорного вожделения. И он рассержен. Он будет груб. Прекрасно.

Не успеваю я полностью снять презерватив, как Уилл хватает меня за запястье, отводя от себя мою руку. Я снова тянусь к нему, но он меня отталкивает. Следующее, что я помню, — это как его пальцы скользят по моей влажной киске, а затем он проталкивает их внутрь, сразу три, до самых костяшек. Я задыхаюсь от неожиданного проникновения, хватаюсь руками за край алтаря, с губ срывается стон. Мгновение спустя Уилл прижимает большой палец к моему клитору и начинает потирать его, грубо и настойчиво, одновременно трахая меня рукой.

— Шире, — говорит он, пнув ногой по внутренней стороне моей ступни, заставляя меня раздвинуть ноги еще шире, чтобы он мог проникнуть глубже.

— Уилл...

— Никаких разговоров, — обрывает он меня, сильнее двигая пальцами.

Я чувствую, насколько я влажная, потому что при каждом его движении из-за моего возбуждения слышится узнаваемый звук.

— Есть только две причины, по которым ты позволила бы мне трахнуть тебя без резинки, — продолжает Уилл, и так настойчиво массирует мой клитор большим пальцем, что я почти кончаю ему на ладонь.

Я изо всех сил пытаюсь не отставать. Уилл отличный любовник, но обычно он не такой.

— Причина первая, — выдавливает он из себя. — Твой отец наконец-то решил позволить тебе выйти замуж за мою тупую задницу.

— Уилл, пожалуйста, — умоляю я.

Я даже не знаю толком, о чем прошу — чтобы он позволил мне выговориться, испытать оргазм, или чтобы меня трахнул?

— Я же сказал. Никаких разговоров.

Он обхватывает рукой мое горло и сжимает, не так сильно, чтобы меня напугать, но достаточно, чтобы свести к минимуму мой запас кислорода. Уилл продолжает вонзаться в меня пальцами, доводя почти до изнеможения. Я тяжело дышу в его удушающей хватке, делая крошечные глотки воздуха, у меня начинает кружиться голова, бедра повторяют его движения, а тело молит о разрядке.

— Причина вторая, — продолжает он, и я чувствую, как от него волнами исходит гнев. — Твой отец наконец-то решил заставить тебя выйти замуж за этого гребаного педофила, который преследует тебя с самого детства.

По его глазам я вижу, что он уже знает ответ. Уилл с трудом сглатывает, на мгновение поднимая взгляд к потолку. Он ослабляет хватку на моем горле и убирает другую руку от моих бедер.

— Ты моя девушка, — хриплым от волнения голосом говорит Уилл. Когда он снова опускает на меня свой взгляд, его карие глаза блестят. — Я не позволю ему так поступить с нами, Эйвс.

Я вспоминаю об эмбрионах, о которых рассказывал мне Энцо. Если я не последую планам моего отца, ничуть не сомневаюсь, что мой род продолжится и без меня. Моих собственных нерожденных детей используют как оружие против меня, против парня, которого я люблю. И дело не только в этом. Я боюсь того, что отец сделает с Уиллом, если вдруг увидит в нем угрозу своим грандиозным планам.

Мой отец убивал людей и за меньшее. Гораздо, гораздо меньшее. Я любила Уилла с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. И последнее, чего бы мне хотелось, — это чтобы из-за меня он погиб в результате несчастного случая на дороге, или от непонятной передозировки, или просто бесследно исчез.

Три года назад исчезла девушка моего двоюродного брата Тая, после того как он проявил неосторожность, и она залетела. Ее нашли в Мексике, на маковом поле. Вернее, ее останки, закопанные среди цветочных грядок. После этого мой брат уже не был прежним. Он никогда не подозревал в этом свою семью, но я подозревала. Я знаю, на что способны Капулетти во имя крови.

— Я должна, — хнычу я. — Я сожалею.

— О, да, ты пожалеешь, — огрызается Уилл. — Сними платье.

Я расстегиваю молнию на платье, спускаю его вниз по бедрам, и оно растекается темной лужицей по полу у моих ног. Теперь я полностью обнажена, мои соски так затвердели, что болят, а тело отчаянно жаждет удовлетворения.

Уилл наклоняет голову, прижимаясь лбом к моему лбу, и просовывает между нами руку. Он все еще возбужден, головка его члена багровеет от желания.

— Обхвати меня ногами, — бормочет Уилл и, сорвав презерватив, бросает его на пол.

Уилл отпускает мое горло, обеими руками хватает меня за задницу и приподнимает. Я трусь киской о его член, пока он проходит со мной три шага и с силой врезается в стену склепа. Прижав меня к стене всем весом своего тела, он одной рукой придерживает меня под задницу, а другой — направляет свой член к моему входу. Не думаю, что когда-нибудь я была настолько беззащитной, настолько отчаянной, настолько возбужденной.

— Я не позволю ему забрать тебя у меня, — сквозь стиснутые зубы говорит Уилл, прижимаясь ко мне.

Вот так, кожа к коже, все по-другому. Никогда ещё мне не было так хорошо.

— Прости, — повторяю я, вскрикивая от того, что он входит в меня одним сильным толчком.

Уилл отстраняется, хватает меня за подбородок большим и указательным пальцами, его кожа горячая, а в склепе холодно.

— Эйвери, — произносит он, и тут до него доходит.

Он все видит по моему лицу. Понимает, что я не собираюсь за него бороться, по крайней мере, не так, как он этого хочет. Уилл понимает, что я выйду замуж за Джошуа. И когда он это осознает, бушующему в нем гневу нужно куда-то деться.

Я открываю рот, чтобы объяснить, но Уилл зажимает его рукой. Его взгляд обжигает, и в этот момент кажется, что в одной опустошающей вспышке он видит все, что я когда-либо от него скрывала. Уилл вглядывается мне в глаза, и я слышу, как он сжимает челюсти, скрежещет зубами. Что он в них ищет? Надежду? Что-то, что могло бы меня спасти?

Что бы ни искал в них Уилл, очевидно, что он этого не находит. Он медленно убирает руку от моего рта, его желание ясно: ничего не говори.

Поэтому я ничего не говорю. Я молча наблюдая за ним, мы оба все еще тяжело дышим, я все еще на его члене, влажная и жаждущая, отчаянно стараюсь удержаться от неглубоких толчков, которые мои бедра, похоже, делают сами по себе, в то время как мое тело пытается глубже втянуть член Уилла. Даже физически я чувствую, что теряю его.

— Уилл, — всхлипываю я.

Выражение его лица становится яростным, но я не боюсь. Только не тогда, когда он берет мои запястья и опускает их вдоль моего тела. Уилл издает низкий горловой звук, почти рычание, и с силой вжимает мои запястья в жесткую мраморную стену. Это больно, взрывные волны боли распространяются от запястий по всему телу. Я подавляю стон, а Уилл снова берет меня за горло и сжимают его.

— Я люблю тебя, — говорит Уилл, придушивая меня и отстраняясь, почти выходя из моей киски. — Но я чертовски ненавижу тебя, Эйвери.

На слове «ненавижу» он врезается в меня, и я бы снова закричала, если бы мне было чем дышать. Он, видимо, понимает, что я на грани потери сознания, потому что отпускает мое горло и снова зажимает ладонью мой рот. Каждый раз, когда он в меня вколачивается, это жестоко. Болезненно. Чувственно. Уилл причиняет мне боль, но я не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу, чтобы он трахал меня вот так, пока это не убьет нас обоих.

Я такая влажная. Он такой грубый. Каждый раз, когда он толкается, я на грани оргазма.

— Не смей кончать, пока я не скажу, — говорит Уилл, не сводя с меня глаз. — Я еще с тобой не закончил.

Из моего горла вырывается тихий протестующий стон, прежде чем я успеваю его подавить. Я так близко, что мне больно, даже несмотря на то, что моя спина упирается в жесткую стену, но острая боль отвлекает меня настолько, что я не могу полностью перестать сдерживаться.

— Маленькая папина шлюшка хочет, чтобы ее трахнули вот так? — спрашивает он. — В темноте, у стены, как гребаную потаскуху?

Когда Уилл это произносит, я распахиваю глаза. Он убирает руку от моего рта и продолжает ласкать меня, прожигая взглядом, требуя ответа. Его слова должны меня обидеть. Но, полагаю, правда ранит, так ведь? Мой отец буквально продает меня предложившему наибольшую цену. Миллиардеру со склонностью жениться на таких же богатых девочках-подростках, нравится он им или нет.

Но вместо того, чтобы обижаться на Уилла, я чертовски завожусь.

— Да, — со стоном произношу я.

— Что да? Скажи это.

Глаза Уилла горят, хватка усиливается.

— Господибоже. Да! Я хочу, чтобы меня так трахнули, — выдыхаю я.

Уилл наклоняется и втягивает в рот мой левый сосок, так сильно его прикусив, что я вскрикиваю.

— Блядь! – протестую я.

— Скажи это как следует. Скажи: «Маленькая папина шлюшка хочет, чтобы ее трахнули вот так». И тогда я позволю тебе кончить.

Я прерывисто дышу, все это переполняет меня. Уилл предупреждающе щиплет меня за другой сосок.

— Скажи это.

Стыд и вожделение наполняют каждую клеточку моего тела, и я повторяю эти слова.

— Маленькая папина шлюшка хочет, чтобы ее трахнули вот так, — со стоном произношу я.

Уилл сильно посасывает мою шею, так сильно, чтобы остался синяк, а затем, черт возьми, кусает меня.

— А-а-а! — вскрикиваю я, наблюдая, как он разжимает зубы и целует меня в губы.

Уилл зажимает зубами мою нижнюю губу и прикусывает, не настолько сильно, чтобы потекла кровь, но достаточно, чтобы было чертовски больно. В то же время он прикасается большим пальцем к моему клитору и водит по нему резкими кругами. Его гнев пронзает меня насквозь, внезапная жестокость приятна, и этого более чем достаточно, чтобы я смогла преодолеть боль.

Я разрываюсь перед ним на части, каждая частичка меня напрягается, за моими отяжелевшими веками вспыхивают фейерверки.

Уилл двигается быстрее, трахает жестче, пока не кончает. Внезапно я снова оказываюсь на ногах, опустошенная, с влажными бедрами, глядя, как единственный парень, которого я когда-либо по-настоящему любила, отступает на шаг, в его глазах ненависть, а на члене поблескивают остатки нашего траха.

— Я не могу выйти за тебя замуж, — выпаливаю я. — Уже слишком поздно.

«Мне нужно убираться отсюда».

— П-прости. Мне нужно идти.

Уилл смеется, но в его смехе нет ни капли веселья.

— Я что, выгляжу так, будто уже закончил?

Я поворачиваюсь и делаю шаг назад, опираясь рукой о гладкую стену, к которой мы только что прижимались. Я знаю, что если действительно захочу уйти, Уилл меня не остановит. Но, возможно, я тоже не готова к тому, чтобы это закончилось.

— Черт, — шипит он, не сводя глаз с моих бедер. Проследив за его взглядом, я вижу липкую сперму, стекающую по внутренней стороне моего бедра. — Ты хоть представляешь, как это меня заводит? Вид моей спермы на твоем теле? И каково это — знать, что какой-то другой мудак может делать это с тобой?

Я опаздываю на вечеринку по случаю собственного Дня рождения. Мой отец, наверное, сейчас меряет шагами свой кабинет, гадая, где я. В отеле будут развешаны цветы, начищены хрустальные бокалы, бассейн на крыше рядом с банкетным залом нагрет до идеальной температуры, хотя сегодня купаться никто не будет. Все будет строго по графику. Кроме меня. Потому что я слишком занята: стою в склепе, полном моих мертвых родственников, голая, с вытекающей из меня спермой.

Пиздец ужасно, что я думаю об этом в таком ключе. Но это моя вечеринка, и при желании я могу опоздать. Эрекция Уилла не собирается проходить, и я, судя по всему, больше никогда его не увижу, после того как мы сегодня сядем в свои машины и уедем отсюда.

И я люблю его.

Так что, к черту все это.

Папочка может подождать.

Не говоря ни слова, я опускаю руку и провожу пальцем по кремовой жидкости на своем бедре, все время остро ощущая на себе сосредоточенный взгляд Уилла. Я подношу палец ко рту и посасываю его, киска пульсирует в предвкушении, а Уилл делает резкий вдох.

— Повернись и положи руки на гребаный алтарь, — приказывает он, его глаза в слабом свете кажутся почти черными. Черными и хищными. У меня в животе снова разгорается желание, но я не подчиняюсь.

C напряженным от ярости членом, Уилл разворачивает меня и прижимает щекой к холодному мрамору алтаря. В нескольких метрах от нас, на другом конце жесткой столешницы, горят две наши свечи, по их толстым основаниям стекают струйки воска. Я завороженно смотрю на них, а в меня снова проникает член Уилла. Так получается еще глубже, он трахает меня сзади так сильно, что я начинаю стонать и почти теряю сознание.

Проникновение такое болезненное и мучительное, будто при каждом толчке он долбится мне в самую шейку матки. Я зажмуриваю глаза, боль и удовольствие — теперь это одно и то же чувство, нет четкой границы, где заканчивается одно и начинается другое. Уилл прижимается ко мне своим мощным телом, его скользкая от пота грудь липнет к моей спине, и он облизывает мочку моего уха.

— Папочка может запереть тебя в этой башне из слоновой кости, но в конце концов тебе придется уйти, — шепчет мне в ухо Уилл. — И когда ты это сделаешь, я, черт возьми, тебя заберу. Заберу тебя и запру, чтобы никто, кроме меня, не мог тобой обладать.

Он выходит из меня, прижимая головку члена к моей заднице. Я напрягаюсь. Я никогда раньше этого не делала.

— Это не принадлежит Огастасу Капулетти, поняла? Ни ему, ни Джошуа Грейсону, ни кому-либо из этих ублюдков. Это мое, — говорит Уилл, настойчиво надавливая на плотное колечко мышц. Он обхватывает обеими руками мои соски и сильно их сжимает. — Они мои.

И, наконец, снова проскальзывает в мою киску.

— Это мое, — повторяет он и, протянув руку, щиплет меня за клитор.

Этого достаточно, чтобы я снова кончила. Я сжимаюсь вокруг него, из моих легких вырывается протяжный стон, Уилл тоже кончает, трахая меня так сильно, что, по всей видимости, я не смогу сегодня ходить на своих высоких каблуках.

Мы лежим так несколько мгновений, переводя дух, горячее дыхание Уилла обжигает мою обнаженную кожу. Наконец, он отстраняется от меня, и я сжимаю бедра, чтобы остановить стекающую по ноге тягучую жидкость. Последнее, о чем мне стоит беспокоиться, так это о том, что я оставлю лужицу спермы на полу родового склепа. Я и так попаду в ад за то, что мы только что здесь сделали.

— Держи, — хрипло говорит Уилл, бросив мое платье на алтарь рядом со мной.

Я с некоторым трудом выпрямляюсь, чувствуя, как мое тело, которым попользовались и жестко оттрахали, становится бескостным и вялым.

— Спасибо, — тихо говорю я, натягивая через голову платье.

Уилл застегивает молнию у меня на спине, его движения медленные, почти неохотные. Я поправляю волосы, нахожу туфли и придерживаю их согнутыми пальцами, и вот, наконец, у меня заканчиваются причины не встречаться с ним взглядом.

Я поворачиваюсь и смотрю на мужчину, чье сердце я только что разбила, и к моим щекам вместе с кровью приливают стыд и вина. Уилл, как и всегда, терпеливо ждет, изучая меня настороженным, полуприкрытым взглядом. Выглядит он прекрасно, на его рубашке ни единой складочки, ни один волос не выбился из прически, я же не сомневаюсь, что выгляжу так, будто меня только что изнасиловали толпой в гетто и оставили умирать.

— Расскажи, что сегодня произошло, — требует он, застегивая молнию на брюках. — Все.

Я сглатываю. Мне нужно немного воды. И ящик вина. Еще не помешали бы инсценировка смерти и смена личности.

Черт возьми.

— Сегодня утром в кабинете моего отца был Джошуа, — устало говорю я. — Он оставил кольцо.

— Кольцо, — повторяет Уилл.

— Обручальное кольцо, — уточняю я. — На сегодняшний вечер.

Кажется, что Уилл дрожит всем телом. Он так чертовски зол, что удивительно, как он еще не начал дубасить кулаками стены.

— Эйвери, — говорит он пугающим тоном.

Он никогда раньше не причинял мне боли, но и никогда раньше не выглядел так, как сейчас. Я вижу, как Уилл сжимает кулаки, вижу его звериную ярость, и если от коробки от Cartier у меня на лице мог остаться синяк, то представляю, что может натворить гнев этого мужчины.

— Это еще не конец, — вскипает он. — Мы еще не закончили.

Я не отвечаю, но, думаю, выражение моего лица само по себе является достаточным ответом.

Уилл долго смотрит на меня, качая головой. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но, видимо, меняет вое решение, потому что в следующую минуту я остаюсь одна.

Он уходит. Я моргаю сквозь слезы, сползаю на пол, поджимаю ноги и смотрю на мемориальные доски на местах последнего упокоения моей сестры, матери и мертворожденного брата, долгожданного сына, чье появление на свет оборвало их жизни.

Все трое умерли, потому что родились Капулетти.

Это не просто фамилия, не просто кровные узы — это проклятие.

Я смотрю на место захоронения моей сестры, на красующуюся на стене табличку на уровне моих глаз, если бы я не сидела, а стояла. Аделина знала бы, что делать. Она всегда знала, что делать. Вот почему ее самоубийство было еще более трагичным. Смерть стала для нее единственным логичным выбором.

Я не хочу умирать. Я слишком слаба, чтобы нажать на курок и покончить со всем этим, слишком труслива, чтобы опустить голову под воду и позволить холодной смерти ворваться мне в легкие.

Я понимаю, как в Уилле борются любовь и ненависть, правда. Именно это чувство сжимает мне горло всякий раз, когда я думаю о своей сестре и о том, на что она обрекла меня в свое отсутствие. Это именно то чувство, которое переполняет меня, когда отец целует меня в щеку, и я растворяюсь в его заботливо распределяемой порции любви, как недополучивший эмоций ребенок, хотя мне хочется убить его голыми руками за то, что он использовал меня как бесполезную пешку во имя нашей семьи.





ГЛАВА ТРЕТЬЯ


РОМ

Вам когда-нибудь отсасывали после того, как вы три дня тупо марафонили?

В первый день это было просто молоко с печеньем, теплое, нежное и вкусное. Но спустя какое-то время... Спустя какое-то время это уже в тягость.

— Розалин, — бормочу я.

Мои руки где-то у нее на голове, но там так много распущенных светлых волос, что я не могу найти ее лица.

Это третий день нарко-секс-марафона, который должен был закончиться еще до своего начала, когда в пятницу вечером мне позвонила Розалин. Я до сих пор не знаю, почему ей ответил, но, вероятнее всего, стоит винить в этом мой вышеупомянутый член.

Эта девчонка ненасытна. Она скачет у меня на коленях, такая бледная, а я сжимаю в ладонях ее маленькие упругие сиськи. Теперь, когда у нее заболела челюсть, мы перешли к траханью. Киска Розалин достаточно тугая. Мой член достаточно твердый. Все это вроде как приятно. И все же... мне это как наждаком по коже. Я слишком обдолбан, чтобы кончить. Я как двигатель, работающий на восьмидесяти процентах оборотов, но у меня заклинило ручной тормоз, и я никуда не двигаюсь. И, черт возьми, ее волосы. Они повсюду. На моем диване и на одежде, и чуть раньше, когда я сделал большой глоток протянутого ею пива, один из ее длинных волос застрял на полпути к моему гребаному горлу, и меня чуть не стошнило. У нее на голове столько накладных волос, что, если бы Розалин совершила преступление, в тюрьму отправилась бы куча ни в чем не повинных русских женщин.

— Розалин, — огрызаюсь я, сталкивая ее со своих коленей.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, заваливаясь на груду подушек в дальнем конце моего длинного антикварного кожаного дивана.

Я беру себя в руки и, морщась, засовываю свой основательно заебанный член обратно в джинсы, затем застегиваю пуговицы. А также ремень, затянув его туже, чем обычно. Что там говорят о девушках, которые, вмазавшись, внезапно превращаются в помешанных на сексе демонов?

Хотя, честно говоря, Розалин – и без наркоты помешанная на сексе демоница. Глупо винить в ее ненасытном либидо кокаин.

Розалин откидывается на спинку моего кожаного дивана, единственной элегантной вещи в этой разваливающейся комнате. Глаза Розалин красные и пустые. Она пиздецки обдолбалась, и ей еще предстоит отходняк.

«О, милая, подожди. Чем выше улетаешь, тем больнее будет падать».

— Я устал, — говорю я, и это мое единственное объяснение.

Я поднимаю руки и роняю их на низкую спинку дивана по обе стороны от моей головы. Я — жертва на воображаемом кресте, распятие, на которое обрек себя сам. Поэтому я начинаю слезать с этого дерьма... и падение это чудовищное.

Розалин надувает губы. Она все еще под кайфом, глаза у нее как у крадущейся в ночи кошки. Девчонка снова садится мне на колени, кладет руки на спинку дивана и приподнимается так, что касается сосками моих губ. Она трется об меня всем телом, как изголодавшийся по сексу дьявол, как будто мы не трахались несколько дней подряд, а когда я на это не ведусь, резко меня отталкивает.

— Ты выслеживаешь меня в баре, приводишь в свой дерьмовый дом, я позволяю тебе трахнуть меня в задницу, и это твоя благодарность?

Я смеюсь.

— Этот дом не дерьмовый, — отвечаю я. Я бы обиделся, но он самый что ни на есть дерьмовый. — И я, кажется, помню, как ты умоляла меня... ну, ты понимаешь.

Розалин прищуривается.

— Думаешь, это пиздец как круто — жить в доме, который рушится у тебя на глазах, просто назло людям, которые забыли о твоем существовании?

Она тычет большим пальцем себе за спину, в сторону большого эркерного окна и соседнего поместья, которое, по сути, представляет собой современный замок.

— Ауч, — говорю я, прижимая руку к груди, как будто Розалин меня ранила.

В ответ она закатывает глаза.

— Поверь мне, — говорю я, глядя на розарий, раскинувшийся по соседству с резиденцией Капулетти. На розарий, в котором летом постоянно находят змей, когда эти чертовы твари ползают по моим нестриженым лужайкам и пугают лошадей в конюшнях на заднем дворе. — Они не забыли.

— Ну, я, по всей видимости, о тебе забыла, — огрызается она. — Мне нужен гребаный Убер.

Розалин встает, теребя в пальцах свои спутанные светлые волосы.

— Ты гребаный идиот, это что у меня в волосах, сперма? Эти нарощенные пряди обошлись мне в три тысячи долларов!

У нее начался отходняк. Розалин становится невыносимой, когда уделанная. Кроме того, если она действительно так дорого платит за свою прическу, значит, с нее содрали что-то запредельное.

— Упс, — с невозмутимым видом заявляю я, разводя руками. — В свою защиту могу сказать, что от твоих волос невозможно скрыться, Рози. Они буквально повсюду.

В доказательство своих слов я поднимаю прядь со своих брюк.

— Не называй меня Рози, чертов извращенец. Рози — это детское имя.

— Ну, ты ведешь себя как ребенок, — отвечаю я. — Это считается?

Она фыркает.

Я поднимаю брови, издавая смешок. Ото всей этой наркоты у меня пересохло в горле, и в конце концов, я начинаю говорить, как старик, кашляя и хрипя.

— Черт возьми, мне нужно воды.

— В настоящих домах есть водопровод, — говорит Розалин, доставая из сумочки маленький пластиковый контейнер и ставя его на зеркальный журнальный столик. Краем глаза я наблюдаю, как она вынимает из него крошечный пакетик с коричневым порошком, ложку и аккуратно завернутый шприц.

— Какого хрена ты делаешь? — спрашиваю ее я, выхватывая из ее рук пакетик.

Розалин округляет глаза, думая, что я ворую ее дерьмо.

— Можешь забрать это обратно, когда будешь уходить, — обещаю я. — Любишь пиццу с сырной корочкой?

— Не издевайся надо мной и не предлагай мне пиццу, — кипит она. — Дай мне это.

Розалин тянет ко мне свою худую руку, пытаясь вырвать у меня пакетик с коричневым порошком, но я сильнее.

— Никакого героина в моем доме. Никогда, — говорю я, засовывая пакетик в карман джинсов. — Можешь забрать его, когда будешь уходить. Если только ты не уходишь прямо сейчас?

«Пожалуйста, уходи сейчас, чокнутая сучка».

Она мнется.

— Я хочу остаться с тобой. Но я не ем пиццу. От углеводов меня разносит.

Я с сомнением смотрю на ее миниатюрную фигурку.

— Мы не ели три дня, — говорю я ей.

Розалин хитро улыбается.

— Можешь снова полакомиться мной, — говорит она, указывая на свои красные кружевные трусики.

— Розалин, — медленно произношу я, четко выговаривая каждый слог. — Больше никакого секса. Больше никаких наркотиков! Я. Заказываю. Пиццу. Чего ты хочешь?

— Еще одну дорожку, — говорит она, мило улыбаясь. Розалин симпатичная девушка, но лучше бы она не улыбалась. У нее острые, как у кошки, зубы, и когда она улыбается, становится похожа на чертовски кровожадного вампира, нацелившегося на мою яремную вену. — И закажи мне зеленый салат.

Я качаю головой, достаю мобильник и набираю номер. Я заказываю пиццу с сырной корочкой и гребаным зеленым салатом на гарнир. Под громкое урчание моего желудка я заканчиваю разговор и тут вижу, как по лицу Розалин течет красная жидкость.

— Что за хрень!? — кричу я.

У нее отсутствующее выражение лица, из ноздрей течет кровь, и, леди и джентльмены, вот что происходит, когда вы принимаете дорогу после трех дней занюхивания и траха. Ваши ноздри решают сдаться и кровоточат, как гребаные пожарные гидранты, наполненные красной краской.

— Мой диван, — говорю я.

Она ничего не замечает.

— Розалин. Убирайся с моего гребаного дивана!

Я в смятении смотрю на нее, наблюдая, как она пачкает единственную приличную вещь в этом доме, в этой просторной заброшенной развалине, которую ублюдки по соседству пытаются объявить непригодной для жилья. Только не мой диван. Что угодно, только не мой диван.

— Мне нужно в туалет, — говорит Розалин. Все еще не двигаясь.

Я в отчаянии подхожу к ней сзади и обхватываю руками за плечи, практически волоча ее в ванную. В коридоре мы оставляем за собой красный след, отчего я вздрагиваю. Как будто здесь только что кого-то убили.

Я несу ее в уборную на первом этаже и помогаю забраться в ванну, затем открываю краны на полную мощность. От обрушившегося на нее потока ледяной воды Розалин вскрикивает и пытается выбраться из ванны. Я крепко держу ее за плечо, чтобы она не металась, как мокрая кошка, нахожу затычку и засовываю ее в отверстие на дне ванны.

— Вода потекла, — говорю я, качая головой в притворном удивлении. — Ну, кто бы мог подумать?

— Но не горячая, — хнычет она, ворочая своими слегка посиневшими по краям губами.

— Ммм, просто варварство какое-то, — размышляю я вслух. — Бедняжка. Не смей умирать, слышишь меня?

Розалин улыбается, пытаясь обхватить окровавленной рукой мой подбородок.

— О, ты такой милый.

Я убираю свое лицо подальше от нее.

— Твоя кровь буквально по всему моему дому. Если ты умрешь, здесь будет типа «Место преступления: Верона Хайтс». И угадай, кого арестуют?

Вода уже покрывает ее ноги, и Розалин, кажется, привыкает к температуре. Я даже пустил немного горячей воды, чтобы притупить холод. Не такой уж я и бессердечный.

— Оставайся тут, пока не остановится кровотечение, — инструктирую ее я, направляясь к двери.

Увидев оставшееся после нее место преступления, я издаю стон и опускаюсь на не залитый кровью край дивана, осматривая окружающий меня погром. В углу пустые бутылки из-под вина и виски. На моем зеркальном журнальном столике все еще виднеются жирные магистрали амфетамина, ожидающие, когда их занюхают. Ярко-красные капли крови среди белого порошка, кровь и наркота, подозрительно похожие на муку для пиццы и соус для пасты. Гадость. Этот бардак того не стоил.

Я сижу так несколько минут, закуривая сигарету. Сквозь большие эркерные окна я вижу, как на длинную подъездную дорожку к соседнему дому въезжает лимузин. Интересно, это она? Возможно. Сегодня у нее День рождения, и там будет вечеринка или еще какая-нибудь шикарная хрень. Мысль о кучке богатых придурков, стоящих на балконах и в розарии соседнего дворца и глазеющих на мой пострадавший от пожара кусок дерьма, вызывает у меня приступ гнева. Я должен сорвать вечеринку. Должен утопить Розалин в их гребаном бассейне у всех на глазах. Я бы утопил ее в своем, но бассейн на моем заднем дворе теперь превратился в болото, пригодное разве что для размножения комаров и выведения их детенышей. Я мечтаю о том, как позже вечером проберусь на вечеринку по соседству, но внезапно рядом со мной, словно бесшумный ниндзя, появляется Розалин. Ее лицо все еще в кровавых подтеках. Я кладу руку на лежащий рядом на столике «Глок» и уже сжимаю пальцами рукоятку пистолета, но тут понимаю, что это она, а не какой-то незваный гость.

— Господи Иисусе, блядь, — говорю я, и мое сердцебиение учащается, как будто я только что получил дозу адреналина — или, скорее, занюхал дорожку.

— Мне нужно убираться отсюда, — бормочет Розалин и, схватив свою сумочку, направляется прямиком в ванную. Я хмурюсь, озадаченный внезапной переменой в ее настроении. Мои подозрения усиливаются, когда она снова закрывает дверь ванной, и я слышу приглушенный шорох.

Чертова сучка. Я точно знаю, что она делает.

Я достаю из кармана джинсов телефон и отправляю сообщение.

«Сучка у меня в ванной пытается украсть мою заначку».

Под моим сообщением сразу же появляются три маленькие точки.

«Я на твоей подъездной дорожке. Хочешь, позову остальных?»

«Тогда можно мне съесть эту пиццу?»

Все еще прислушиваясь к Розалин в ванной, я отвечаю:

«Нет. Пусть это останется между нами. Принеси пиццу. Я умираю с голоду».

Розалин выходит из ванной, переступая босыми ногами следы от своей же крови из носа. Она похожа на ходячий труп.

— Рози, — ласково говорю я, откидываясь на спинку дивана. — Я думал, ты хочешь остаться?

Она улыбается.

— Мне нужно заехать домой, привести себя в порядок. Давай, я позвоню тебе позже?

Мне даже не нужно заглядывать в ванную, чтобы понять, что она нашла мою заначку и украла ее. Знаете, почему? Потому что Розалин никогда, ни за что не забыла бы свой героин в кармане моих джинсов, не говоря уже о горстке белого порошка на моем кофейном столике. Она из тех девушек, которые собирают его и кладут за щеку, чтобы донести до входной двери.

Кстати.

Раздается стук в дверь.

— Доставка пиццы! — раздается за ней.

— Можешь на обратном пути впустить доставщика пиццы?

Розалин улыбается, ее зрачки становятся размером с обеденные тарелки.

— Конечно, малыш, — воркует она, зажав подмышкой свою подозрительно распухшую сумочку и направляясь прямиком к входной двери.

Девчонка открывает дверь, протягивает свободную руку, чтобы взять пиццу, но вдруг замирает.

— Мерк? — спрашивает она с застывшей в воздухе рукой.

Я вскакиваю на ноги и направляюсь свозь большое открытое пространство к распахнутой двери.

— Пицца! — весело говорит мой лучший друг, бросив две коробки пиццы с сырной корочкой на пол рядом с Розалин. — Будешь платить наличными или тем дерьмом, которое только что украла?

Розалин безуспешно пытается обойти Мерка. Мерк скрещивает руки на широкой груди и улыбается, обнажая два ряда идеально белых зубов, которые кажутся еще ярче на фоне его латиноамериканской внешности. Розалин внезапно поворачивается, вероятно, направляясь к запасному выходу, но вместо этого попадает прямиком в мои распростертые объятия. Я стискиваю девчонку медвежьей хваткой, прижав ее руки к бокам, а Мерк выхватывает у нее сумочку. Он достает металлическую коробку из-под сигарет, на лицевой стороне которой изображен череп, и, открыв ее, демонстрирует ряды ярко-красных таблеток в форме сердечек.

Моих таблеток.

Розалин начинает паниковать.

— Я могу объяснить, — говорит она, пытаясь от меня отстраниться.

В ответ я крепче прижимаю ее к себе, отрываю от пола и направляюсь обратно в ванную.





Несколько минут спустя я жую пиццу пепперони с сырной корочкой, а Розалин сидит посреди моей гостиной, привязанная к кухонному стулу, и в ярости пытается кричать на меня сквозь налепленный ей на рот кусок скотча.

Это не первый раз, когда я привязываю полуголую девушку к стулу и угрожаю ее жизни, и очень сомневаюсь, что последний. Ох, уж эти тёлки. Иногда единственный способ выбить из них правду — это показать им острый конец ножа и заставить их немного поплакать. Мерк доедает свой кусок раньше меня, вытирает руки о джинсы, достает из кармана складной нож и открывает его, издав четкий металлический щелчок.

— Эй, Рози, ты готова поговорить? — спрашивает Мерк.

Я держу в руках кусок пиццы.

— Если ты скажешь, для кого воруешь, я даже поделюсь с тобой своей пиццей.

Будь это серией «Сверхъестественного», ее глаза были бы сейчас сплошь черными, как у маленького демона. К счастью, это реальность, и Розалин не демон, а просто подозрительная цыпочка, и мне следовало догадаться, что она принесет мне кучу совершенно ненужных неприятностей.

Мерк бесцеремонно срывает со рта Розалин скотч и вместе с ним, кажется, сдирает с ее лица половину кожи. Девчонка таращит глаза от боли и делает глубокий вдох.

— Ублюдок, — выплевывает она, пытаясь высвободиться. — Я позабочусь о том, чтобы вы оба получили по заслугам.

Я удивленно поднимаю брови.

— Розалин, ты пыталась украсть весь мой запас таблеток. Очень особенных таблеток. По крайней мере, ты можешь сказать мне, для кого ты их крадешь.

Она рыскает глазами между мной и Мерком, вероятно, пытаясь понять, кого из нас у нее получится быстрее умаслить. Розалин сосредотачивается на Мерке, облизывает губы, раздвигает бедра, ее очень короткая юбка задирается, открывая промежность без трусиков, после чего девчонка скрещивает ноги. Мерк сидит на диване рядом со мной и, наклонившись вперед хмуро указывает на Розалин выкидным ножом.

— Ты сейчас пыталась опробовать на мне сцену из «Основного инстинкта», Розалин? —спрашивает Мерк. — Серьезно? Забей. Говори, кто послал тебя украсть таблетки Рома.

Розалин начинает осыпать нас обоих бранью, неразборчивой чепухой, приправленной ругательствами и пронзительными криками. Мерк закатывает глаза и снова заклеивает ей рот скотчем.

Мы оба стоим над ней.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Мерк.

Я пожимаю плечами.

— Пытать ее, пока она не скажет, на кого работает.





ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


ЭЙВЕРИ

Часом ранее

Я мастер отрицания, но сейчас мы выходим на финишную прямую. Я стою на небольшом возвышении в президентском люксе отеля Palatial, еще одного из разбросанных по всей Калифорнии бизнес-объектов моей семьи, но это место мне нравится. Этот отель укоренился в моей памяти почти так же, как дом моей семьи, а может, и больше. Сюда любила приводить нас мама, чтобы мы могли выбраться из дома. Ей всегда нравилось находиться в суете оживленного города, а не сидеть взаперти особняка, где положено тусоваться хорошим женам. Мои родители венчались в католической церкви, но здесь они устраивали свои приемы. Здесь происходили все важные семейные мероприятия, и теперь настала моя очередь, так почему же у меня такое чувство, будто я вот-вот умру?

Может, потому, что так оно и есть.

Не в буквальном смысле, конечно. Очень сомневаюсь, что кто-то собирается меня убить. В конце концов, я в этой семье золотая гусыня. Обо мне должны заботиться, потому что я продолжаю нести золотые яйца. Весьма иронично, не правда ли, после того, что я узнала сегодня днем?

Мое платье потрясающее, и от этого только хуже. Оно безумно красивое, но ни моя мать, ни сестра никогда его не увидят. А увидят его чужие мне люди и мужчины, считающие, что могут контролировать мою жизнь вплоть до мелочей. Я не могу выкинуть из головы Уилла, то, как он ушел. Он из тех парней, которые любят устраивать сцены, и мне интересно, уж не это ли он запланировал на сегодняшний вечер.

Я слышу в коридоре шаги моего отца еще до его появления, но знаю, что это он. Когда ты так богат, у тебя вырабатывается определенная манера держаться, походка. Я узнала бы шаги моего отца где угодно. Может, потому, что с тех пор как умерла Аделина, мы —единственные, кто бродил по нашему опустевшему особняку последние девять лет. Большую часть времени рядом был Нейтан и его родители, но в конце концов они всегда уходили домой, и снова оставались только мы с папой, тихие, как мышки, а дом отзывался эхом на наши движения, будто знал, что слишком велик для двоих.

Папины шаги я узнаю безошибочно, они становятся тяжелее, ближе. Я смотрю на себя в большое зеркало, поправляя то тут, то там кусочки ткани. Все это прикреплено ко мне с помощью булавок.

Несмотря на то, что вечеринка начнется через час, платье должно сидеть на мне как влитое. Не должно быть ни торчащих ниток, ни пустых мест. Этот наряд будет облегать меня, как вторая кожа, поэтому сейчас его зашивают прямо на мне. Молнии нет. В конце вечера я распорю швы, выпутаюсь из этого месива тюля и кружев, а потом, наверное, сожгу платье.

— Прекрасно выглядишь, дорогая, — сквозь стиснутые зубы говорит мой отец. — Прекрасно, но опаздываешь. Я уже собирался прочесывать улицы в поисках тебя. Где, черт возьми, ты была?

Я не отвечаю. Я все еще слишком зла на него, чтобы просто посмотреть ему в глаза.

— Эйвери, — настаивает он.

Я морщусь и смотрю на себя в зеркало. При этом я неважно выгляжу.

— Не доводи себя до инфаркта, Оги, — натужно улыбаюсь я. — Я была с Уиллом. Помнишь Уилла?

Отец прищуривается.

— В этом-то и суть таких парней, как Уилл, дорогая. Когда они пропадают, никто о них не помнит.

Я раздраженно выдыхаю.

— Ты невероятен.

Папа закатывает глаза.

— Мне такое уже говорили. — Он наклоняет голову, рассматривая мое платье и прическу, как будто я какой-то продукт, который он собирается презентовать. — Ты рассказала Уиллу о помолвке?

Я моргаю, изо всех сил стараясь оставаться бесстрастной. Никаких слез. Он их не заслуживает.

— Да. Я ему сказала.

Отец, похоже, этим доволен.

— И что?

Я ядовито улыбаюсь и протягиваю руку, чтобы поправить отцу галстук.

— И он очень разозлился. Сказал, что я маленькая папина шлюшка. А потом трахнул меня. Без презерватива.

Я на мгновение замолкаю.

— Дважды.

Кожа отца приобретает самый яркий оттенок розового, какой только можно вообразить, он смахивает мою руку со своего галстука, а я придаю своему лицу выражение невозмутимой стервы. Единственное, что выдает мое настроение, — это ухмылка на ярко-красных губах.

— Осторожно, Эйвери. Не зли меня.

Я закатываю глаза.

— А то что? Выдашь меня замуж за выбранного тобой мужчину? Удержишь мой трастовый фонд до тех пор, пока не будет заключен этот брак? Или, может, украдешь мои чертовы яйцеклетки и без моего ведома сделаешь из них детей из пробирки?

Папа хмурится.

— О, точно! Ты ведь уже все это сделал. Ты уже уничтожил все мои шансы на нормальную жизнь. Так назови мне хоть одну вескую причину, почему бы мне не поступить так, как Аделина, а? Скажи. Одну причину.

У папы дергается челюсть.

— Ты вообще любишь меня, папа? — спрашиваю я жалобно-тихим голосом. — Ты почти не говорил мне этого, даже когда я была маленькой. Ты меня любишь?

Папа с потрясенным выражением лица открывает рот, чтобы ответить. Но не может вымолвить ни слова.

«Он рассердится. Мне не следовало этого говорить».

Но тут мой отец делает то, чего я никогда раньше не видела. Огастас Капулетти, человек, который убивал голыми руками, когда думал, что я не вижу. Огастас Капулетти, человек, который не проявил ни капли эмоций ни на одном из похорон своей жены и детей. Огастас Капулетти, самый могущественный и страшный человек в Калифорнии, потрясенно моргает, и по его щеке скатывается одинокая слеза.

— Больше всего в этой жизни, — срывающимся голосом произносит он. — Больше всего на свете.

Что-то внутри меня увядает и умирает. Мой отец любит меня, но все равно обрекает на эту жестокую пародию? Было бы лучше, если бы он просто сказал «нет».

— Как ты можешь так со мной поступать, если любишь меня? — шепчу я.

Отец внезапно делает шаг вперед, заключает меня в свои медвежьи объятья, прижав к бокам мои руки. Поскольку я стою на небольшом подиуме, и сейчас выше него, он кладет голову мне на плечо и до боли притискивает меня к себе. Спустя мгновение я тяжело опускаю голову ему на макушку.

— Еще не поздно это остановить, — шепчу я. — Папа.

Отец отстраняется от меня, поспешно вытирая щеки. Он грустно улыбается, обхватив обеими ладонями мое лицо и заглядывая мне в глаза, а я ищу в его взгляде хоть какую-то надежду. Чистое безумие верить, что он положит конец тому, что вот-вот произойдет, но я все равно едва ли в здравом уме.

— Когда ты была маленькой, — говорит он, и у него дрожит подбородок. — Я не знал, что с тобой делать. И твоя мать тоже. Мы были избалованными богатыми детьми, которые никогда не держали на руках ребенка, пока не родилась твоя сестра. И она была такой спокойной. Никогда не плакала. Она спала, когда ей полагалось спать, ела, когда полагалось есть, и улыбалась всякий раз, когда мы наводили на нее камеру. А потом появилась ты, и мы думали, что ты будешь похожа на нее.

Я в замешательстве. Отец никогда не предается воспоминаниям, не говорит о нашем детстве, вообще ни о чем таком.

— Ты пришла в этот мир орущей благим матом, — с гордой улыбкой продолжает папа. — С самого первого вздоха, Эйвери, ты была борцом. Я знал, что ты станешь той, кто завоюет мир, и ты это сделала. Ты покорила наш мир и ясно дала понять, что всегда будешь бороться за то, чего хочешь. Мы с твоей матерью не знали, что с тобой делать. Ты была счастлива только со своей сестрой. Тебя не интересовал этот огромный дом со всеми его комнатами, ты успокаивалась только когда Аделина лежала в твоей кроватке и спала рядом с тобой. И она тебя обожала. Она всегда говорила, что ты не наш ребенок, а ее. Лишь она знала, что тебе нужно, когда ты плакала, в то время как мы с твоей мамой стояли рядом, будто предметы мебели.

Услышав об Аделине и нашей маме, я начинаю плакать. Я смотрю в потолок, пытаясь сохранить макияж, пока по щекам не потекли слезы.

— Ты — все, что у меня есть, — с чувством произносит папа, поймав большим пальцем слезу, прежде чем она скатится по моей щеке. — Ты значишь для меня больше всего на свете, даже если я не в состоянии это показать. Пожалуйста, поверь мне. Есть нечто намного хуже, чем брак с Джошуа, и если ты этого не сделаешь, я не смогу тебя защитить.

— Нечто намного хуже? Да ладно, — усмехаюсь я.

На лице моего отца не остается и следа эмоций, бушующих всего секунду назад.

— Ты бы предпочла выйти замуж за кого-нибудь похуже?

— Кто может быть хуже сорокалетнего мужчины, который был подростком, когда я еще даже не родилась? — не унимаюсь я. — Он мне в отцы годится. Тебе это не противно?

Папа напрягается.

— Не так сильно, как мысль о том, что ты выйдешь замуж за Тайлера Капулетти. Ты действительно хочешь выйти замуж за своего кузена-психопата? Потому что, если ты не выйдешь замуж за Джошуа, моя дорогая, как думаешь, кого семья назначит на его место?

Я ошеломлена. Тайлер — конченный псих. Умелый наемный убийца, прекрасный представитель семьи, способный держать в узде наркокартели, потому что он полный неадекват. Буквально и без всякого сомнения.

— Подумай об этом, — бормочет отец. — Такая строптивая жена, как ты, не прожила бы и года в законном браке с этим ублюдком. Но, Эйвери, если хочешь попытать счастья со своим кузеном — наркоманом и насильником, то сейчас определенно самое время высказаться.

Папа смотрит на часы.

— Я прямо сейчас могу позвонить своей сестре и сказать, чтобы она привезла сюда костюм и галстук Тайлера. И ее сына, конечно. Только скажи.

Я с трудом сглатываю, к горлу подступает новая волна паники. Папа не знает, что сотворил со мной Тай, когда мы были маленькими. Или знал?

— Ты в курсе, что он со мной сделал, так ведь? — шепчу я. — В ту ночь, когда умерла Адди?

У отца краснеет лицо, и он кивает.

— Кто тебе сказал?

Папа тяжело вздыхает.

— А ты как думаешь?

— Нейтан?

Отец вскидывает брови.

— Пытаться заставить Нейтана хоть что-то мне рассказать — все равно что пытаться отмыть кровь от кремовых кожаных сидений в «Мерседес-Бенце».

И тут до меня доходит.

— Ром.

— Ром Монтекки, — соглашается папа.

Я качаю головой.

— Он обещал, что никому не расскажет.

— Я практически уверен, что он изменил свое мнение, когда увидел Тайлера, сидящего рядом с тобой на похоронах Аделины, — говорит папа. — С его стороны это было правильно. Тайлеру Капулетти нечего делать ни в нашем доме, ни в нашем бизнесе с тех пор, как я чуть не убил его на поминках твоей сестры.

Он заправляет мне за ухо прядь волос.

— Если ты не знаешь, что я делаю для твоей безопасности, не значит, что я не делаю ничего. О некоторых вещах лучше не говорить.

Я спускаюсь с маленького подиума и подхожу к окну. Отсюда я вижу, как к горизонту опускается вечернее солнце. Через час его поглотит ночь. За меньшее время меня поглотит моя судьба.

— Уилл был таким подавленным, папа, — бормочу я, прижимаясь пальцами к окну и глядя на город, который скоро станет моим, хотя я этого и не хочу. — Ты бы его видел. Он был... как будто у него внутри что-то сломалось. Из-за меня. Вопреки моему желанию.

Я чувствую, как ко мне сзади приближается отец.

— Иногда мы причиняем боль тем, кого любим, — говорит он, и я знаю, что отец имеет в виду и меня, и себя.

— Ты причинил боль маме? — шепчу я. — Она причинила боль тебе?

Папа кладет руки мне на плечи и осторожно поворачивает меня лицом к себе. Я не сопротивляюсь. Я бы предпочла навсегда остаться в этой комнате, даже если для этого придется говорить о сложных вещах, чем выйти и расхлёбывать эту кашу.

— Нам с твоей мамой очень повезло, Эйвери. Мы знали друг друга с детства. Наши родители рано решили, что мы будем хорошей парой. Мы вместе выросли. Ходили в одни и те же школы, вращались в одних и тех же кругах. Твоя мама была моей лучшей подругой еще до того, как стала чем-то большим. Мы даже не ходили на свидания, пока нам обоим не исполнилось восемнадцать, но нас все равно воспитывали с пониманием того, что однажды мы поженимся.

— Как мило, что тебе не пришлось проходить через это дерьмо, — говорю я, но в моих словах нет осуждения.

— Мы пытались свести тебя с Ромом, — говорит папа, по его лицу на мгновение пробегает тень, и он отводит взгляд. — Мы и представить себе не могли, что с Монтекки все пойдет... так, как пошло.

— Да, знал бы, где упасть, соломки бы подстелил, верно? — говорю я.

Папа разводит руками и пожимает плечами, как бы говоря: «Что мне по-твоему сделать?»

— Папа.

— Эйвери.

— Я хочу выйти замуж за Уилла.

— Нет, — огрызается он.

— Папа! — повышаю я голос и перекидываю волосы через плечо, забыв, что под ними скрывается.

Папа видит сделанный Уиллом засос у меня на шее и, покачав головой, дотрагивается до него.

— Он и правда причинил тебе боль.

Я убираю его руку от своей шеи.

— Все, что он сделал, это поставил мне проклятый засос, отец. Мне было совсем не больно. Это ты причинил мне боль. Ты использовал меня. И продолжаешь использовать. Это несправедливо.

— Жизнь вообще несправедлива, — выдавливает он из себя.

— Я больше не хочу об этом говорить, — бросаю я и, отвернувшись, направляюсь к двери. Мне нужно найти Дженнифер, пока все это не началось.

— Ты мне доверяешь? — спрашивает папа, все еще стоя у окна позади меня.

У меня опускаются плечи.

— Да. Нет. Не знаю, — шепчу я.

Джошуа Грейсон пользуется случаем, чтобы постучать в открытую дверь, и второй раз за день входит в самый неподходящий момент.

— Огастас. Эйвери. Он кивает каждому из нас в знак приветствия, на его загорелом лице расплывается улыбка, и на щеке появляется ямочка, которую я уже замечала. Интересно, унаследуют ли эту ямочку наши дети. Интересно, как быстро я смогу найти острый предмет, чтобы вонзить его в щеку Джошуа, прямо в эту чертову ямочку, чтобы никогда больше не видеть его самодовольной улыбки. Я разглядываю его, склонив голову набок. На самом деле, в этом темно-синем безукоризненно сшитом костюме он выглядит потрясающе, на запястьях у него поблескивают запонки с фамильным гербом Капулетти. Это меня чертовски раздражает. Похоже на покупку пакета акций. На сделку купли-продажи. Купи ферму и до самой смерти упивайся бесплатным молоком. А я — корова, которую откармливают на убой.

— Разве это не плохая примета — видеть невесту до того, как она пойдет к алтарю? —огрызаюсь я, игнорируя его попытку завязать тёплую беседу. На самом деле, я просто хочу, чтобы он ушел.

— Как по мне, так уже свадьба, — отвечает Джошуа, сбитый с толку моим сарказмом, и выглядя при этом так, словно сошел с рекламы мужского лосьона после бритья.

Я пожимаю плечами. Мне все равно.

— Я просто зашел посмотреть, как ты, Эйвери, — говорит Джошуа.

Господи, он был бы лучшим продавцом. Не испытывай я к нему такого отвращения, то растаяла бы лужицей под его взглядом. Некоторые просто рождаются с харизмой, которую излучают везде, куда бы ни пошли. Таким до смерти мамы был мой отец, он и до сих пор этим пользуется, когда того требует бизнес. Такой была и Аделина. Она могла впарить вам что угодно, просто поморгав глазами. Ну а я… С большим трудом. В жизни меня не раз награждали эпитетами «неприступная» и «Снежная королева».

— Лучше, чем следовало ожидать, — отвечаю я.

— У тебя потрясающее платье, — добавляет он. — Достойное королевы.

Я холодно улыбаюсь.

— Спасибо. Оно принадлежало моей сестре.

Ложь, но какая разница. Я не позволю Джошуа забыть, что в этом его деловом соглашении раньше была задействована другая сестра Капулетти.

— Эйвери, — резко говорит папа.

Джошуа пропускает мимо ушей замечание о покойной сестре, на которой он чуть было не женился. Мне его почти жаль. Он долго ждал и вложил много сил и денег, чтобы в результате жениться на такой гребаной сучке, как я.

— Уверен, будь она здесь, то сказала бы то же самое, — спокойно говорит он.

Папа откашливается.

— Похоже, Дженнифер проделала потрясающую работу, подготовив все к этому событию.

— О, мы сейчас ведем светскую беседу, да? — отвечаю я. — Будем притворяться, что сегодня утром Джошуа не слышал весь этот разговор в твоем офисе? Потому что меня, видимо, не предупредили. Мне бы надо проверить свою электронную почту.

— Эйвери, ради бога, — говорит отец. — Ну же, перестань. Я никак не мог знать, что мой брат проболтается. Не наказывай Джошуа за то, что у Энцо язык без костей.

— Боже мой. Дело даже не в этом, — парирую я. — Ты предал меня. Ты мне солгал и даже ничего об этом не сказал. Какой отец может так поступить с шестнадцатилетней девочкой? Какой мужчина способен на такое?

Брови Джошуа слегка приподнимаются, и он вскидывает ладони в умоляющем жесте.

— Я оставлю вас двоих, чтобы вы закончили собираться. Эйвери, ты прекрасно выглядишь. Я распланировал весь завтрашний день, так что мы можем встретиться и обсудить все, что у тебя на уме. Я не злодей, идет?

Я тупо смотрю на него, а мой отец подходит ко мне и сильно обхватывает меня одной рукой за плечи, словно крича: «Веди себя должным образом».

— Я завтра занята, — отвечаю я. — Какая жалость.

— О, это из-за того приема у врача? Что-то насчет внутриматочной спирали? Я попросил свою секретаршу поговорить с твоим помощником. Вашу встречу перенесли на следующую неделю.

И тут самодовольный ублюдок одаривает нас ослепительной улыбкой, машет рукой и закрывает за собой дверь.

Всё повторяется. Мое платье, которое раньше было немного свободным, внезапно становится слишком тесным. Оно сжимает меня, стискивает ребра, выдавливая из легких воздух.

— Какого ЧЁРТА? — вскипаю я.

Затем оборачиваюсь к отцу.

— Я его ненавижу, — бросаю я, яростно указывая на закрытую дверь. — НЕНАВИЖУ!

Я даже не замечаю, как на меня надвигается раскрытая ладонь. Лицо пронзает боль, и отец бьет меня по лицу с такой силой, что из моего горла вырывается сдавленный звук.

— Ой.

— Прости, — говорит папа, поправляя мне волосы, пока я держусь за свою саднящую щеку. — Я не знал, что еще сделать, чтобы вывести тебя из состояния, в котором ты находишься.

Я моргаю раз, другой, а затем, не задумываясь, бью его в ответ. Прямо по его свежевыбритой щеке. Наверное, мне от этого больнее, чем ему, у меня дико ноет ладонь, и я вижу, как на щеке Огастаса Капулетти появляется красная отметина.

— Ну, что, тебе лучше? — бормочет он.

Я смущенно пожимаю плечами.

— Немного.

— Твоя самооборона становится расхлябанной, — замечает папа. — Раньше ты никогда не дралась как девчонка.

— Обычно я бью неодушевленные предметы, а не своего отца, — бормочу я.

— Как скажешь.

— Тебе нужно уйти, — говорю я своему отцу. — Убраться с моих глаз немедленно, потому что, если ты этого не сделаешь, я рехнусь.

Мой отец так сильно стискивает зубы, что я вижу, как пульсирует вена у него на лбу.

— Хорошо, — говорит он. — Полагаю, увидимся там.

— Полагаю, увидимся, — резко отвечаю я.

— И Эйвери, — добавляет папа, всегда желая, чтобы последнее слово оставалось за ним. — Ни на что нее рассчитывай. Не пытайся сбежать. Просто хотя бы раз в жизни сделай то, что тебе говорят.

И он хлопает дверью.

Я снова смотрю в зеркало, глубоко дыша, чтобы вновь обрести спокойствие. Сегодня я уже выплакала столько слез, что хватит на всю оставшуюся жизнь. После того, как я ушла с кладбища, размазав по лицу черную подводку, мне не оставалось ничего иного, кроме как направиться прямиком домой, сесть на пол в душе и разрыдаться. Наверное, хорошо, что все случилось так, как случилось. Не представляю себе лицо Уилла, если бы о помолвке было объявлено на вечеринке. Говоря по правде, я почти уверена, что он убил бы Джошуа Грейсона голыми руками. Все-таки спасибо Господу за маленькие чудеса.

С другой стороны, может, было бы гораздо лучше, если бы Уилл избавил меня от необходимости выходить замуж за такого ужасного человека. Пока я предаюсь изощренные грезам о сражающихся за меня Уилле и Джошуа, в комнату без стука входит Нейтан. Присвистнув, он обводит меня взглядом.

— Хорошо выглядишь, — говорит он.

— Очень на это надеюсь, — отвечаю я. — В конце концов, я — главное развлечение этого вечера.

— Бедная богатая девочка, — приговаривает Нейтан, гладя меня по голове, но мне известно, что на самом деле ему меня жаль.

Я многозначительно смотрю на него.

— Что ты мне недоговариваешь?

Он пожимает плечами.

— А, пустяки.

— Давай, выкладывай, — говорю я. — Если в моей жизни теперь не может быть ничего интересного, то, по крайней мере, я могу попереживать за тебя

— Ну, я, возможно, встретил девушку.

— В самом деле, — говорю я. — И как же эту девушку зовут?

— Не бери в голову, — отвечает он. Затем достает из заднего кармана две туристические брошюры. — Фиджи или Карибские острова?

Я корчу гримасу.

— Бедный богатый мальчик, — передразниваю его я. — Не можешь решить, куда свозить свою новую подружку по перепиху?

Нейтан закатывает глаза.

— Окей, Фиджи.

И тут я замечаю в углу маленький чемодан.

— Когда ты уезжаешь? — внезапно встревожившись, спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Думаю, завтра. Как только раскочегарим самолет.

— Нейтан, самолет Капулетти не доставит тебя на Фиджи. Для этого тебе придется лететь коммерческим рейсом.

— Тьфу, — нахмурившись, произносит он. — Я в курсе, ясно? Мы летим в Лос-Анджелес самолетом компании, чтобы там пересесть на коммерческий рейс. Холопы нас пригласят.

— И снова, — повторяю я. — Бедный богатый мальчик.

— Я пришлю тебе открытку, — говорит он.

— Как насчет того, чтобы я просто спряталась в твоем багаже? — предлагаю я.

Думаю, это было бы наименее болезненным вариантом для всех. Папа может подделать мою подпись на свидетельстве о браке, подсадить один из моих эмбрионов суррогатной матери. Господи, да мне вообще не обязательно здесь находиться.

Нейтан начинает теребить мои волосы.

— Это правда, — говорит он. — Но ты забываешь о самом важном.

— Это о чем? — спрашиваю я.

— О той части, где Джошуа Грейсон наконец-то таскает тебя с собой, как личную эскортницу.

— Разве не для этого изобрели Фотошоп?

Нейтан смеется.

— Наверное. В любом случае, тебе не дадут покинуть страну, поскольку все мы знаем, что ты никогда не вернешься.

— Ну, хотя бы сувенир мне прихвати, ладно?

— Готово, — говорит Нейтан, вернув моим волосам тот же вид, в каком они были, когда он начал их трепать.

— Все будет хорошо, Эйвери, — говорит Нейтан, внезапно став серьезным. — Просто переживи сегодняшний вечер и прими все как есть. Я даже не думаю, что все будет так плохо, как тебе кажется.

Я поворачиваюсь на своем маленьком подиуме и смотрю в упор на своего кузена.

— Нейтан, — отвечаю я, — Да ты что, чувак. Не пудри мне мозг. Мы оба знаем, что будет намного хуже.





ГЛАВА ПЯТАЯ


ЭЙВЕРИ

Время на часах вышло, настал час икс. На нас не обрушилось никакое стихийное бедствие, земля не разверзлась и не поглотила меня в свои недра; никакой супергерой не бросился мне на помощь.

Это реально происходит.

Мне нужно обо что-то вытереть ладони, но пышная юбка моего платья кажется не подходящей.

— Дамы и господа, Эйвери Капулетти!

Под пристальные взгляды пятисот пар глаз я прохожу по центру увенчанного стеклянным потолком бального зала, который мой отец украсил тошнотворными композициями цветов, мерцающими гирляндами и таким количеством шампанского, что его хватило бы, чтобы наполнить залив Сан-Франциско, мерцающий за высотами нашего роскошного отеля.

На самом деле, он так и называется: Роскошный отель. (Название отеля Palatial в переводе с английского означает «роскошный» — Прим. пер.) Потому что он со своими люстрами из австрийского хрусталя и полами из калькуттского мрамора похож на чертов дворец на окраине финансового района города.

В этом году в Сан-Франциско не по сезону жарко, особенно учитывая, что сейчас самый разгар аномальной жары. Жители Южной Калифорнии, которые привыкли жариться на солнце более ста с лишним летних дней, вероятно, посмеялись бы над нами, но нам на Севере привычнее облака и ветер.

Я могла бы списать свои потные ладони на жару, но в огромном стеклянном зале отеля довольно прохладно. Холодно, как в холодильнике. Как в морге.

«Снова ты витаешь в облаках, Эйвери».

Я делаю глубокий вдох, забываю о толпе родственников и друзьях моего отца и сосредотачиваюсь на его громком голосе. Я чувствую себя какой-то скотиной, которую водят по рынку в поисках самого щедрого покупателя. Потому что, хотя это и не аукцион, а всего лишь мой двадцать пятый день рождения, практически все собрались здесь по одной причине.

Деньги.

Мои деньги.

Деньги, которые, согласно правилам нашего семейного траста, могут перейти женщинам-наследницам только в том случае, если они выйдут замуж.

Что, по сути, полнейший бред. Мы живем в эпоху равенства, но, согласно распоряжению Капулетти, все рожденные в их семье женщины останутся без гроша в кармане, если не выйдут замуж за мужчину, выбранного их отцом.

Договорный брак в 2018 году? В Америке?

Мне уже почти хочется, чтобы кто-нибудь из толпы меня пристрелил, избавил от страданий. Почти.

— Только подумай, столько денег, — слышу я чей-то шепот, когда иду сквозь расступающуюся толпу.

Посмотрев туда, откуда раздался голос, я вижу лицо, сверлящее меня виноватым взглядом. Джейкоб Гольдштейн. Внешний вид «с иголочки», «Лига Плюща», все это дерьмо, ради которого люди тратят свою жизнь и состояние. Я училась с Джейкобом в старших классах в самой престижной подготовительной школе на Западном побережье Соединенных Штатов. Он пытался залезть ко мне в трусы с тех пор, как у него стал ломаться голос, а я выросла из своего спортивного лифчика. Извини, приятель, тебя никогда не было в списке претендентов.

Да, я единственный оставшийся в живых ребенок самого влиятельного человека в Калифорнии. У папы столько денег и активов, что он мог бы с легкостью посоперничать с любым из списка богатейших людей Forbes, но предпочитает не афишировать свое богатство. Хотя бы потому, что его состояние нажито не совсем честным путем. Семья Капулетти — это Ротшильды преступного мира. Только вместо банков, мы владеем и контролируем кое-что другое.

Бриллианты. Оружие. Наркотики.

И да, отели. Несметное множество отелей. В конце концов, нужно же где-то отмывать деньги, верно?

У моей семьи так много денег, что все их никогда не потратить. Они не лежат на каком-то счете и не контролируются каким-то человеком, но их у нас столько, что мы можем сжечь груды купюр высотой с это здание и при этом ничего не потерять.

Многие мужчины, провожающие сейчас меня взглядами, находят это несметное богатство чрезвычайно привлекательным.

Что до меня, то я давным-давно поняла, что деньги мало что значат. Помимо еды, крова и тепла, они вообще мало что дают. Они не обнимут вас по ночам, когда ваш отец задерживается на работе, потому что всегда работает. Не научат доверять потенциальному романтическому партнеру.

Деньги не вернут из мертвых вашу мать, после того, как она умрет, рожая вашего мертворожденного брата, и оставит вас в возрасте двенадцати лет. Деньги не выкачают воду из легких вашей сестры после того, как она утопится, чтобы не наследовать трон, по праву рождения принадлежащий ей, а не мне. Я теперь — утешительный приз.

Деньги: У меня их будет столько, что этим алчным ублюдкам даже не снилось.

И мне они не нужны.

Ни цента. Ни пенни. Ни одной грязной долларовой купюры.

Но ради своего отца я на это пойду. Займу трон семьи Капулетти. Это моя судьба, хочу я того или нет.

Приближаясь к главному входу в большой бальный зал, я вижу стоящего рядом с моим отцом и дядей Джошуа, все они одеты в свои лучшие костюмы. Господи, мне не хватает только букета цветов, и это действительно могло бы быть нашей свадьбой. По сути, это ее репетиция. Я изо всех сил стараюсь смотреть куда-то за голову Джошуа, представляя, как бы всё это выглядело, если бы кто-нибудь выстрелил ему в лицо и забрызгал его мозгами всю заднюю стену зала.

Это, несомненно, решило бы парочку моих самых насущных проблем.

Я выхожу на середину зала. Звучат речи. Под бурные аплодисменты появляется шкатулка от Cartier.

«Добро пожаловать на заклание, ягненок».

С улыбкой Джошуа надевает мне на палец кольцо с огромным камнем. И вот мы помолвлены. Я обручена. Я смотрю на холодную поверхность бриллианта, представляя, какое сладостное облегчение, должно быть, испытала много лет назад моя сестра, когда нырнула в ледяную воду, выдохнула весь воздух и, открыв рот, ушла на дно бассейна, чтобы избежать этого самого момента.





ГЛАВА ШЕСТАЯ


РОМ

Мерку доставляет огромное удовольствие присматривать за Розалин. Интересно, когда я вернусь домой, останутся ли у нее еще пальцы, зубы и толстый кишечник? Мерку очень нравится вид крови, особенно если проливать ее во имя верности и мести.

Что же до меня, то я мог бы счастливо прожить остаток своей жизни, не сталкиваясь с суровой реальностью пулевого отверстия, ножевых ранений, разбитой губы от разъяренных кулаков. Я предпочитаю жить простой жизнью, работая в импровизированной лаборатории в подвале своего дома в округе Аламеда, по ту сторону моста, в жопе мира, куда не заглядывают бдительные глаза Вероны или, по крайней мере, предпочитают не лезть.

Рядом со мной на пассажирском сиденье лежит странный набор вещей: золотая маскарадная маска, сменная одежда, пистолет «Глок», складной нож. Я езжу на гребаном «Приусе», потому что «Приус» — наименее заметный автомобиль, который лучше всех остальных сливается с окружающей обстановкой. Нынче я умный. В том смысле, что в юности, до того, как понять, как важно оставаться незамеченным, я разъезжал по городу на гребаном катафалке.

И это не шутка.

Но наркотики и бросающиеся в глаза машины — плохое сочетание, поэтому я смешиваюсь с толпой и, превысив скоростной лимит на пять миль в час, проезжаю по мосту Бэй-Бридж, ниндзя в моей белоснежной сказке с электроприводом.

Через некоторое время я подъезжаю к неприметному складу в Окленде и паркуюсь в зоне погрузки. Небо начинает темнеть, и по мере того, как солнце опускается за горизонт, вечерний воздух становится немного прохладнее. Я быстро осматриваюсь в поисках полицейских, врагов, всего, что может помешать моей миссии. Сую за пояс джинсов пистолет, в карман — горсть таблеток, больше похожих на леденцы Pez, закидываю в рот свежую пластинку мятной жвачки, и я готов.

Опустив голову, обхожу склад с тыльной стороны и пробираюсь к открытой двери погрузочной платформы. Внутри дока стоят трое крепких охранников, с улицы они не заметны, но как только мои глаза привыкают к темноте помещения без окон, я их замечаю. Все трое кивают мне, не поднимая своих «Узи», и я киваю им в ответ, натягиваю на глаза золотую маску и направляюсь по проторенной дорожке в то, что можно описать только как параллельную вселенную в центре промышленного района. ( «Узи» — семейство пистолетов-пулемётов, выпускаемых израильским концерном Israel Military Industries (IMI) — Прим. пер.)

Я открываю маленькую дверцу в глубине пустого погрузочного дока, мои глаза быстро привыкают к царящей за ней темноте. Снаружи все еще светло, до полного заката солнца еще, как минимум, полчаса, но здесь все двадцать четыре часа в сутки глухая ночь. Я делаю глубокий вдох, и с ухмылкой взираю на то, что можно описать только как одну большую тематическую вечеринку, где на голую стену из белого кирпича в дальнем конце помещения проецируется «Спящая красавица». С потолка в различных конфигурациях свисают черные простыни из прозрачного шелка, обвиваясь вокруг низких круглых шезлонгов, которые, по иронии судьбы, скорее всего, никогда не увидят дневного света. На низких столиках поблескивают блюда с яблоками в красной глазури, а по всем свободным поверхностям разбросаны лепестки черных роз. Ярко горят толстые круглые свечи, какие-то на полу, какие-то на столах и невысоких стенах, и вся комната пульсирует, словно оживший кошмар пожарного.

Я точно знаю, куда идти, и направляюсь к лестнице в конце комнаты, мимо задрапированных шелком диванов и развалившихся на них людей в разной степени раздетости. Я вижу, как мелькают дерзкие груди и округлые, гладкие ягодицы, раздвинутые бедра и двигающаяся верх-вниз плоть. Тем не менее, здесь, на первом этаже, все ещё довольно пристойно, тут люди в курсе, что их могут увидеть. Настоящие извращенцы прячутся на самом верху лестницы, по которой я поднимаюсь, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Усиленная охрана. Длинный темный коридор, ведущий к ряду отдельных, расположенных вдоль прохода комнат. Все заперто. По пути я прохожу мимо еще двух охранников, внимательно поглядывая на каждую дверь. Моя репутация бежит впереди меня. На каждой двери виднеются маленькие красные наклейки размером с ноготь моего большого пальца. На каких-то комнатах по три-четыре маленькие точки. Каждая точка обозначает покупателя, желающего приобрести мой товар, и это не совсем то, что можно запросто купить на углу улицы. Нет, дурь, которой я торгую, — эксклюзив. Но у неё совершенно безумные поклонники, и когда я открываю первую дверь, помеченную тремя красными наклейками, мне приходится приложить немало сил, чтобы не расплыться в довольной улыбке.

Комнаты в этом заведении одинаковые, роскошные, но в то же время минималистичные, в них есть все, что только может понадобиться для кутежа с сексом и выпивкой. В ведерке на низком мраморном столике стоит охлажденное шампанское, в трех бокалах со следами губной помады поблескивают пузырьки и жидкость медового оттенка.

На большой кровати двигаются три тела, раздаются громкие звуки шлепков кожи о кожу, к которым за последние три дня я уже почти привык, не говоря уже о моих предыдущих посещениях подобных вечеринок. Я откашливаюсь в надежде привлечь их внимание. Там три девушки, которым, вероятно, чуть за двадцать. Они смешливые и хмельные от шампанского, и мне интересно, присоединится ли к их маленькой вечеринке мужская компания или останутся только эти трое.

— Три? — спрашиваю я чуть громче, чем, вероятно, требуют приличия в подобных случаях.

Через пять минут девчонки аккуратным рядком выстраиваются на коленях перед кроватью, открыв рты и высунув розовые язычки. Я бы отпустил шутку насчет того, как это выглядит, но немного спешу — мне только здесь нужно обслужить еще как минимум пятнадцать клиентов. У меня целый список вечеринок, на которые я должен сходить, некоторые здесь, в Окленде, другие в деловом центре города, и все хотят получить свою порцию хорошей наркоты до конца гулянки. Будь я предприимчивым барыгой, у меня был бы персонал по доставке разных доз, но я никому не доверяю свою особую магию.

Отсюда и голые девушки. Я кладу таблетку на язык первой из них и наблюдаю, как она ее проглатывает, проверяю, что у нее во рту и под языком, после чего даю ей бокал шампанского, чтобы она запила таблетку. Девушка соглашается и выпивает весь бокал целиком. Переключив свое внимание на вторую, я повторяю свои действия, чтобы убедиться, что она проглотила таблетку.

Третья девушка более застенчива, чем ее подруги, она в этой троице интроверт. Девчонка с опаской смотрит на зажатую у меня между пальцами красную таблетку в форме сердца.

— Я приму ее позже, — говорит она, обхватив себя руками и прикрывая грудь.

Я поднимаю брови, снимаю с себя кожаную куртку и протягиваю ей. Просто некоторые девушки слишком зажаты, чтобы позволить странному, сплошь покрытому татуировками подонку запихнуть им в глотку таблетку, да еще и стоять перед ним на коленях совершенно голыми. Это понятно. Но я не отдам ей мою гребаную таблетку, чтобы эта сучка отдала ее какому-нибудь мудаку, который потом скопирует формулу, созданную мною с таким трудом.

— Сейчас или никогда, принцесса, — говорю я, держа таблетку на свету. — Нет ничего плохого в том, чтобы отказаться. Честно.

Девчонка смотрит на таблетку, как зачарованная.

— У меня очень сильный рвотный рефлекс, — признается она. — Если ты прикоснешься пальцем к моему языку, меня вырвет.

Если у нее есть парень, очень ему сочувствую. С другой стороны, может, именно поэтому она и заперлась в приватной комнате секс-клуба с двумя другими телками, и ни одного члена тут не видно. Кроме моего, но он будет спрятан у меня в штанах весь вечер и, пожалуй, еще пару дней, пока я не приду в себя после марафона с Розалин.

Я показываю девушке, как принять таблетку, запрокинув ей голову. Она глотает ее как чемпион, рвотный рефлекс, к счастью, не срабатывает. После того, как она всё проглотила и выпила полбутылки шампанского, я сажусь на стоящий в углу комнаты изящный диван горчичного цвета и засекаю тридцать минут. Мои бабки уже внизу, и меня ждет соседний номер. Девушки возвращаются к тому, чем занимались на кровати, а я рассеянно наблюдаю. Я могу придумать вещи и похуже.

Спустя девятнадцать минут у меня вибрирует телефон. Это Мерк.

«Она говорит, что это Тай Капулетти просил ее спереть твои таблетки».

Ха. Кто бы сомневался, что один из этих придурков захотел лишить меня единственного кайфа, который у меня остался. Кто бы, мать его, сомневался.

При упоминании об этой изуверской семейке во мне закипает ярость. Эти твари из тех, что готовы залезть на твое умирающее тело, чтобы отобрать последний оставшийся у тебя доллар, при этом они обязательно наступят тебе на горло и прикончат. Капулетти были мне как родные, пока не уничтожили мою семью и не разбросали нас по всему земному шару. Я единственный, кто оказался настолько упрямым, чтобы остаться в разрушенном особняке, принадлежащем моему трастовому фонду, в последнем наследии нашей фамилии, на руинах разбитых жизней, в пепле, а теперь еще и крови Розалин. Гребаная сука. Ни за что бы не подумал, что она была заодно с Капулетти. Знай я об этом, никогда бы с ней не связался. Рад, что её попытка меня обокрасть вскрылась до того, как это сошло ей с рук.

Надеюсь, Мерк изрядно ее помучил, чтобы вытянуть из нее эту информацию, но Розалин бздунья. Держу пари, она сдала Тая еще до того, как я приехал на эту вечеринку.

«Есть идеи, где этот кусок говна?» — отвечаю я.

На экране сразу же появляются три точки.

«Сегодня вечером он будет на вечеринке по случаю Дня рождения. В городе. Ну, знаешь, вся эта хрень, когда они передают бразды правления, продают священную корову, или типа того».

Это сегодня вечером. Господи Иисусе.

Когда я думаю о сегодняшней помолвке Эйвери Капулетти, меня пронзает что-то похожее на ревность.

Я нахожу чертовски ироничным тот факт, что, когда-то, много лет назад наши родители условились, что в один прекрасный день мы с ней поженимся. Да. Я, Монтекки, и Эйвери, бриллиант в короне семьи Капулетти.

Думаю, вы уже догадались, чем это обернулось.

«Когда? Где именно?» — набираю я Мерку.

«В отеле Palatial. В 8 вечера. Знаешь, который из них?»

Я вспоминаю, как в последний раз видел этого говнюка, Тая Капулетти, после того, как он свидетельствовал против меня в суде и помог на два гребаных года упрятать мою задницу в тюрьму за то, что на самом деле сделал он.

«Да», — отвечаю я. — «Я точно знаю, который из них».

«Чувак. Надень маску или что-нибудь в этом роде. Тебя в жизни не подпустят к этому отелю. Ты не особо вписываешься».

Я, сгорбившись, сижу за кофейным столиком и, поймав свое отражение на его зеркальной столешнице, вынужден с этим согласиться. Мои татуировки пиздец как бросаются в глаза. Герб Монтекки у меня на спине, может, и не видно, но мои руки вплоть до кончиков пальцев изрисованы черно-красными татуировками. И шея. Да всё. Плюс еще такая проблемка, что я ужасно, безнадежно похож на своего отца-изгнанника, того единственного, кого в этом маленьком преступном сообществе Сан-Франциско ненавидят больше, чем меня.

«Я дал Розалин кое-что, чтобы она успокоилась. Встретимся с тобой там. Один ты в их логово не пойдешь».

Я ухмыляюсь.

«Отлично», — печатаю я. — «Увидимся там».

Кое-кому сегодня придется несладко, и не так весело, как этим трем хихикающим девчонкам, на которых начали действовать дозы моей особой формулы. Я жду одиннадцать мучительных минут, все это время представляя, как именно видоизменю лицо Тая Капулетти.

Эта гребаная семейка. Они как демоны-кровососы. Упыри. Они отняли у моей семьи все, а теперь один из них пытается мне навредить и украсть мои наркотики.

Неужели они мало отняли?

Игра началась, ублюдок. Ты связался не с тем Монтекки.

Убедившись, что мои таблетки благополучно растворились в желудках этих девчонок, я направляюсь к своей машине. Добравшись до нее, я с такой силой открываю дверь, что чуть ли не срываю ее с петель. Хотел бы я иметь машину побыстрее, чтобы вернуться в город и влететь на ней прямо в парадные двери отеля Palatial, может, даже прихватив с собой кого-нибудь из членов семьи Капулетти в своем разбойном налёте. Я намерен наказать эту семью в назидание другим. Устроить кровавую расправу. И, возможно, она будет заключаться в том, чтобы сбить спесь с их ненаглядной принцессы Эйвери.

Добравшись, наконец, до финансового района города, я паркуюсь на месте для инвалидов (я и так собираюсь избить кое-кого до полусмерти, так что могу уже сейчас нарушать правила) и достаю из багажника «Приуса» своё снаряжение. Нож? Есть. Что-нибудь, чем можно прикрыть лицо? Есть. Оружие? Дважды есть.

Клетки ярости, которые множатся в моем теле подобно раковой опухоли, подталкивают меня к главному входу в отель. Однако, не успеваю я туда добраться, как слышу крики. Сирены. Люди выбегают из отеля и кидаются врассыпную, как пчелы из рухнувшего на землю улья. Они все выглядят богатыми, красивыми и чертовски напуганными.

Как интересно.

«Встретимся за отелем», — пишет мне Мерк.

Я меняю траекторию и иду вдоль здания, а мимо меня тем временем проносятся люди, слишком напуганные, чтобы заметить разгуливающего у них под боком врага. Я огибаю отель Palatial, вступая в тень его погрузочной площадки, и в этот момент, похоже, вселенная наконец-то решает сделать мне подарок. Подарок в лице Эйвери, мать ее, Капулетти, в окружении охраны выходящей из служебного лифта и цепляющейся за какого-то высокого разодетого чувака, у которого на лице написано, что будь у него хоть малейший шанс, он съел бы ее живьем.

«Привет, любовь моя. Пришло время преподать урок твоей семейке».





ГЛАВА СЕДЬМАЯ


ЭЙВЕРИ

После речи моего отца, а затем Джошуа, во время которой я стою рядом с ним, улыбаюсь, моргаю своими красивыми накладными ресницами и пытаюсь не обращать внимания на волдыри, образующиеся от моих новых туфель Manolo Blahnik, вечеринка перемещается на террасу на крыше. Над огромным бассейном развешаны тысячи электрических гирлянд, всё искрится и блестит. При других обстоятельствах я бы с удовольствием здесь потусила, но сегодня вечером мне хочется просто сбросить с ног туфли, сорвать это нелепое платье и надеть пижаму. Отец проинструктировал меня, что я должна оставаться тут как минимум до полуночи — а может, и дольше, если не превращусь в тыкву. Поэтому я беру с ближайшего серебряного подноса самый красивый напиток и, стараясь выглядеть при этом элегантно, опрокидываю его в рот. Пузырьки шампанского щекочут мне нос и обжигают горло, но после второго бокала, опрокинутого почти таким же образом, по моим венам разливается приятный гул и расслабляет напряженные конечности. Я тянусь за третьим бокалом, но тут мне на поясницу ложится чья-то рука, и я невольно вздрагиваю, роняю бокал с шампанским на пол, где он разлетается на миллион мелких осколков, крошечные капельки пенистой жидкости обжигают мне лодыжки. Черт возьми.

Я оборачиваюсь, ожидая обнаружить рядом Джошуа, и с облегчением опускаю плечи, когда вижу, что передо мной стоит мой дядя с двоюродным братом.

— Привет, — говорю я им обоим, чувствуя, как во рту заплетается язык.

— Ты что, пьяна? — спрашивает Энцо, при этом кажется в равной степени испуганным и удивленным.

Нейтан хмурится.

— Каждый раз, блядь, тебе говорю. На таких тусовках нужно закусывать.

Я пожимаю плечами, по большей части огорченная тем, что у меня в руке нет свежего напитка.

— Я не пьяная, — протестую я. — Слегка навеселе, но не пьяная.

Мой дядя медленно моргает, словно в глубокой задумчивости.

— Может, тебе отвести Эйвери освежиться и перекусить? — предлагает Энцо Нейтану, и тот кивает в ответ.

— Не хочешь ненадолго слинять? — спрашивает Нейтан, обнимая меня ровно настолько, чтобы наклониться и прошептать мне на ухо эти слова. Я киваю, и он, схватив меня за руку, направляется прямиком к выходу.

Я оглядываю толпу, пытаясь понять, заметил ли мой уход Джошуа. Он, похоже, так увлечен разговором с моим отцом, что вообще ни на что не обращает внимания. Они оба смеются и потягивают из толстых хрустальных бокалов напитки янтарного цвета. Ну, что тут можно сказать? Полагаю, мне не стоит удивляться, что он уже перешел к делу, но серьёзно? Мы были помолвлены буквально полчаса назад.

Возможно, это хороший знак на фоне того дерьмового дня, что у меня был. Может, Джошуа все-таки оставит меня в покое и отнесется к этому как к деловому соглашению.

Как только я переступаю порог бального зала, Джошуа встречается со мной взглядом. Я замираю на месте, застыв всем телом. Мой новоиспечённый жених улыбается, поднимает бокал и подмигивает мне, отчего мне хочется подбежать к нему и разодрать его гребаное лицо у всех на глазах.

Джошуа, должно быть, видит явное отсутствие у меня энтузиазма, потому что его улыбка превращается в довольную ухмылку, и он снова обращает всё свое внимание на моего отца и тему их разговора. Я пытаюсь игнорировать поднимающийся в моей груди гнев, и Нейтан мягко тянет меня за запястье.

Я следую за ним, мысли путаются, в голове стучит. Мы проходим бальный зал, сейчас уже практически пустой, если не считать нескольких человек, в коридоре Нейтан сканирует свою карту доступа у частного лифта.

Пять минут спустя мы входим в полупентхаус, расположенный этажом ниже вечеринки. При мысли о том, что хотя бы пару минут я смогу побыть одна и вне всяких обязательств, меня сразу же охватывает облегчение. Я вхожу в номер, плюхаюсь на кровать и размышляю, стоит ли снимать туфли, если вскоре мне снова придется их надеть. Решив их не снимать, я откидываюсь на прохладные, взбитые подушки и накрахмаленные хлопчатобумажные простыни, боль в голове не утихает. Я закрываю глаза и всей душой хочу, чтобы этот вечер закончился здесь, чтобы мне не пришлось возвращаться туда и быть с ним.

Недовольно цокнув, Нейтан включает весь свет в номере. Внезапно становится невыносимо светло, и я в знак протеста прикрываю рукой глаза.

— Не сливайся пока, Эйв, — говорит Нейтан, извлекая из ниоткуда бутылку виски и наливая жидкость в два стакана со льдом. — Вот, прими немного этого.

Я с благодарностью беру один бокал, внезапно вспомнив сегодняшнюю беседу с папой у него в кабинете. Господи, неудивительно, что я так дерьмово себя чувствую. Я с полудня то и дело пила — и это не считая травки, выкуренную с Нейтаном перед тем, как расстаться с Уиллом.

Уилл. Интересно, где он сейчас. То, как мы расстались, было просто ужасно. Потом нужно будет ему позвонить и попытаться все уладить, если это вообще возможно. Понятия не имею, захочет ли он вообще когда-нибудь со мной разговаривать.

Я делаю глоток неразбавленного виски, который протянул мне Нейтан, и у меня скручивает желудок. О, черт. Мне в голову тут же ударяют все три опрокинутых мною бокала шампанского, и я моргаю, чувствуя внезапное головокружение и тошноту.

— Ты какая-то зеленая, — говорит Нейтан.

К горлу подступает желчь, и я едва успеваю добежать до ванной, чтобы блевануть в раковину. Фу. Слезы щиплют уголки моих глаз, я давлюсь собственной рвотой, в голове ужасно гудит.

Еще два приступа тошноты, и мой желудок успокаивается. Поморщившись, я включаю на полную мощность холодную воду, и смываю всю переваренную за сегодня пищу. Я вытираю рот полотенцем и ищу один из тех маленьких тюбиков с бесплатной зубной пасты, которые обычно лежат в каждой ванной комнате отеля Palatial. Бинго. Я нахожу тюбик на полке рядом с умывальником, отвинчиваю колпачок, выдавливаю зубную пасту прямо в рот и хорошенько его полощу. Так-то лучше. Я снова свежа, как мята, и никто никогда не узнает, что меня только что стошнило в тот момент, когда мне следует быть уравновешенной и царственной.

За исключением того, что видок у меня отстойный. Я рассматриваю себя в зеркале. Мне нужно еще раз нанести тональный крем, закапать капли для покрасневших глаз и подправить растекшуюся под левым глазом подводку. У меня с собой ничего нет — ни сумочки, ни телефона.

— Эй, Нейтан? — кричу я в комнату.

Он с обеспокоенным видом появляется в дверях ванной.

— Я же просил тебя что-нибудь съесть, — выговаривает мне он, поднося руку к моей щеке и проводя большим пальцем у меня под глазом. — Хочешь, я что-нибудь тебе принесу?

Я покачиваюсь на каблуках, меня больше не тошнит, но я все еще пьяна.

— Да, принеси пожалуйста, — ласково отвечаю я. — И, слушай, Нейт, не мог бы ты поискать Дженнифер? У нее в сумочке вся моя косметика.

Нейтан кивает и исчезает. Я слышу тихий щелчок закрывающейся двери и, выключив весь свет, направляюсь прямиком к кровати. Пока нет Нейтана, я немного вздремну. Закрываю глаза и вырубаюсь еще до того, как моя голова касается подушки.

Не знаю, как долго я спала — может, три секунды, а может, и три часа, — но я внезапно и встревоженно просыпаюсь от громкого звука, пронзившего моё забытьё без сновидений. Я резко сажусь и с ошалевшей головой ищу в темноте выключатель стоящей рядом лампы. Какое-то мгновение я даже не помню, где нахожусь.

Номер в отеле. Рвота. Нейтан ушел, чтобы принести мне еды.

Верно.

Мне требуется некоторое время, чтобы сообразить, что за шум меня разбудил. Грохот захлопнувшейся двери гостиничного номера. Обычно все они оборудованы механизмом плавного закрытия, так что тот, кто ее захлопнул, приложил изрядную силу. Внезапно всё мое опьянение мигом улетучивается, и я прихожу в состояние повышенной готовности.

Внезапно меня хватает чья-то рука и рывком поднимает на ноги. Я вскрикиваю, но она тут же зажимает мне рот.

— Ш-ш-ш. Тихо, — шепчет мужской голос.

Рядом со мной загорается лампа, и я, наконец-то, могу как следует разглядеть напугавшего меня до смерти человека.

— Уилл? — говорю я, не веря своим глазам. — Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

У Уилла неряшливый вид. Его волосы растрепаны, рубашка измята. И от него пахнет выпивкой.

«Мда, кто бы говорил».

— Я пришел тебя спасти, — говорит Уилл.

О, черт.

— Боже мой, — шепчу я. — Ты это серьезно? Уилл, мы уже это обсудили.

— Да. Знаю, — говорит он, пока я пытаюсь прикинуть, насколько он пьян. — Мы обсуждаем это уже восемь лет.

— Мы по-прежнему можем видеться, — говорю я. — Но теперь все должно быть по-другому.

— Да. Я уже получил памятку, — огрызается он. — Спасибо. Знаешь, то, что они с тобой делают, несправедливо. Возможно, это даже противозаконно.

Я в отчаянии вскидываю руки.

— Сейчас я уже ничего не могу с этим поделать. — Для наглядности я показываю на обручальное кольцо у себя на левом пальце.

Уилл хватает меня за обе руки и чересчур сильно их сжимает. Почти до боли.

— Нет, ты еще можешь кое-то с этим сделать, — шипит он. — Мы оба можем кое-что с этим сделать. Самолет моего отца заправлен топливом и готов лететь, куда ты захочешь, Эйвери. Мы можем сбежать от всего этого. Не думаю, что правоохранительные органы какой-то страны посмотрят на эту ситуацию и решат, что тебя нужно вернуть твоей ненормальной семье.

«Боже, он хочет, чтобы я с ним сбежала?»

— И куда мы полетим? — медленно спрашиваю я. Не знаю, зачем мне эта информация, потому что я ни за что никуда не полечу. На самом деле я просто тяну время, ожидая, когда вернется Нейтан вместе с моей едой, подругой и косметикой. — Уилл...

— Эйвери, просто перестань, — обрывает меня он. — Хоть раз в жизни просто перестань думать о своей семье. О своих обязательствах. Перестань носиться вокруг своего отца, как будто, если ты будешь делать всё, что он говорит, ему станет на тебя не насрать! Единственный человек, который волнует Огастаса Капулетти, — это Огастас Капулетти. Так что хоть раз подумай о себе, Эйвери. Подумай обо мне.

— Не могу, — говорю я. — Прости.

Уилл отпускает мои руки и на его лице проступает выражение смирения.

— И что, это все? Ты просто пойдешь туда с этим обручальным кольцом на пальце. Выйдешь замуж за мужика, который с детства не давал тебе прохода?

— С тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, — отвечаю я.

— Точно. Шестнадцать. Подросток. И единственная причина, по которой ты с ним познакомилась, — это главным образом то, что он должен был жениться на твоей сестре.

— Мне об этом известно, — говорю я. — Уилл, ты считаешь, что я никогда об этом не думала? О побеге?

— Так сделай это, — уговаривает меня он. — Полетели со мной. Свалим куда-нибудь в тропики. Где во всех напитках зонтики. Куда-нибудь подальше от Калифорнии, где у нас будет настоящая жизнь.

— У нас не будет денег, — шепчу я. — Может, у меня и есть солидный трастовый фонд, но, как ты думаешь, смогу ли я получить из него хотя бы пенни, если сбегу от своей семьи?

Уилл качает головой.

— У меня есть деньги, много денег. Послушай, это не богатства Капулетти, но мой отец отнюдь не беден, знаешь ли. И, в отличие от твоего, он не идиот, который хочет, чтобы я женился на каком-нибудь уебище ради деловой сделки.

Меня снова тошнит. Мне нужно прилечь. Нужно сбежать, но не от семьи. Мне нужно сбежать от Уилла, даже если все сказанное им — чистая правда, и мне следует взять его за руку и уйти отсюда и никогда не возвращаться. Но я не могу — я как ребенок, воспитанный в секте. Моя преданность семье, пусть и невольно, но затмевает любовь к Уиллу. Вообще к кому бы то ни было. И это хуже всего. Я не пойду наперекор своему отцу, потому что жажду его одобрения и отчаянно нуждаюсь в его таких редких проявлениях любви, хотя то, что он делает с моей жизнью, совершенно непростительно.

— Прости, Уилл, — говорю я. — Ничто не мешает нам видеться, как раньше. Нам просто нужно быть осмотрительными.

Уилл со всей силы смахивает лампу с прикроватного столика. Она падает на пол и разбивается. От этого резкого звука я вздрагиваю. Это не первая разбитая при мне лампа. За те годы, что мы с ним знакомы, Уилл много чего поразбивал. Лампы. Носы. Окна. Его переполняют эмоции, они всегда на поверхности, готовы выплеснуться наружу и спалить все на своем пути. Я никогда не боялась, что он сделает что-то со мной, но бесчисленное количество раз приходила в ужас от того, что он может сделать с кем-то другим. Иногда за страсть приходится дорого платить.

— Ты бы никогда не выбрала меня, — рявкает он. — Даже если бы твой отец не возражал. Я все это время ждал тебя, Эйвери. Я изменил всю свою жизнь, переехав в Сан-Франциско. Бросил друзей. Бросил семью. Ради всего святого, я добился полной юридической независимости, чтобы приехать сюда ради тебя, потому что люблю тебя. Я, блядь, люблю тебя! И теперь ты говоришь, что мне отведут роль полуденного рандеву, когда это будет удобно тебе и твоему мужу?

— Не говори так, — протестую я. — Больше всего на свете я хочу быть с тобой.

— Но это так. Представляя наше будущее, я думал о свадьбе. О создании семьи. Об обычных вещах, наполняющих жизни людей. Ты и впрямь ждешь, что я просто отойду в сторонку, пока ты будешь трахаться с этим парнем, делить с ним постель и рожать ему детей? Серьезно? Потому что, знаете, Эйвери Капулетти, я не марионетка. И не дурак.

— Нет, — говорю я. — Я не жду, что ты отойдешь в сторонку.

— Верно, — отвечает он. — Значит, это так. Хорошо. Отлично. Я сам найду выход, ладно?

Его напускное спокойствие, страшит гораздо больше, чем жестокость.

— Уилл, пожалуйста, не делай глупостей.

— Глупости здесь делаешь только ты, Эйвери. Думаешь, если будешь плясать под его дудку, это все решит? Как высоко мне запрыгнуть на этот раз, папочка? С каким мужчиной мне переспать на этой неделе, папочка? Надела это дурацкое кольцо? Такое тяжелое, что, наверное, сломает тебе руку? Оно смотрится нелепо.

Я нервно сглатываю, меня задевают его слова.

— У меня есть обязательства перед этой семьей.

— Чушь собачья, ничего у тебя нет. — Он хватает меня за плечи и притягивает к себе так, что наши носы почти соприкасаются. — У тебя обязательства передо мной, Эйвери. Я отдал тебе восемь лет своей жизни. И хочу их вернуть.

— Ты меня пугаешь, — тихо говорю я.

В его глазах вспыхивает гнев.

— Я тебя пугаю? — Он отводит кулак и бьет по стене рядом с кроватью, отчего я вздрагиваю.

— Ты и должна испугаться, — кипит злостью Уилл. — Ты должна трястись от страха. Потому что, если ты думаешь, что я смирюсь с этим дерьмом, детка, ты совсем меня не знаешь.

Уилл с силой швыряет меня на подушки, и я лежу, застыв на месте и глядя, как он выбегает из комнаты. Дверь снова хлопает, и я остаюсь одна.





ГЛАВА ВОСЬМАЯ


ЭЙВЕРИ

Немного погодя я возвращаюсь на вечеринку, выпив немного аспирина и съев изрядную порцию поданных гостям миниатюрных чизбургеров. Дженнифер, с которой мы большие подруги с самого детства, с тщательной заботой поправляет мне макияж и прическу, а Нейтан поит меня вишневым изотоником Gatorade.

Я не рассказываю им о том, что произошло с Уиллом. Я собираюсь притвориться, что это был дурной сон, пока не осмыслю всё сказанное на свежую голову. И без того слова Уилла о том, что я украла годы его жизни, словно зловредное чувство вины, медленно просачивается в мое тело, свинцовой тяжестью оседая в животе. Вообще, я довольно хорошо умею вычленять какие-то вещи — как-никак, у меня в этом достаточно опыта, — но что-то в его гневе, в застывшем неприкрытом отчаянии в глазах сильно меня ошеломило.

К счастью, рядом мой восхитительный новый жених, который выдергивает меня из любых тревожных грез и мыслей об Уилле.

— Эйвери, дорогая, — говорит Джошуа, бросив на меня взгляд, в котором читается: «Где тебя черти носили?», затем обнимает за талию и притягивает к себе. — Я бы хотел тебя кое с кем познакомить.

Мысленно вздохнув, я надеваю улыбку на свои только что накрашенные губы.

— Показывай дорогу, любимый, — отвечаю я с притворной нежностью, в которой таится смертельный яд.

Следующее несколько минут я провожу, пожимая руки людям, чьих имен не запомню, на чью болтовню мне плевать, таскаю с собой бокал с шампанским, но не притрагиваюсь к нему.

— Тебе не нравится твой напиток? — спрашивает Джошуа, уводя меня в тихий уголок, когда вокруг начинают шуметь люди. — Могу принести тебе все, что захочешь.

— Господи Боже! Спасибо, дорогой, — отвечаю я. — Можешь раздобыть мне другого жениха? Кого-нибудь, кого я сама выберу?

Джошуа смеется, мои оскорбления его мало трогают.

— Случаем не того парня, который недавно был в твоем номере? Уилла Хьюитта? Я был уверен, что ты примешь его предложение и порезвишься с ним, умчавшись в закат.

Я чувствую, как у меня отвисает челюсть.

— Да ладно тебе, Эйвери. Ты не единственная, кто знает тут все ходы и выходы. Я владею неконтрольным пакетом акций отеля Palatial, помнишь?

— Верно, — говорю я. — Вот почему ты всё время здесь шныряешь.

Поморщившись, Джошуа заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос.

— Давай будем честными. Единственная причина, по которой я здесь шныряю, это ты, милая. — Он жестом обводит толпу. — Честно говоря, я уже начал терять надежду, что это когда-нибудь произойдет. Твой отец был невероятно терпелив к твоим желаниям сделать карьеру и завести отношения, прежде чем ты, наконец, приступила к своей основной работе.

Брр. Только не это.

— К своей основной работе?

Он берет у меня из рук бокал с теплым шампанским и ставит его на стол рядом с собой.

— Эйвери, тебе предстоит управлять многомиллиардной компанией. Не говоря уже о том, что придется нарожать кучу детей Капулетти. Знаю, ты молода, но не волнуйся — я здесь именно для этого.

— Спасибо, мой принц, — отвечаю я, и мои слова сочатся сарказмом. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

Джошуа улыбается так, словно я капризный, топающий ножкой ребенок.

— Ты такая красивая, когда злишься, — говорит он. — Знаю, ты думаешь, что своим образом снежной королевы защищаешься от меня, но мне всегда нравился холод.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю этого сделать. В ночи раздается громкий хлопок, и все, кто еще находится на внешней террасе, дружно ахают.

Джошуа хватает меня за запястье и рывком притягивает к себе. На этот раз я не пытаюсь его остановить — вытянув шею, я, как могу, стараюсь определить источник шума или, по крайней мере, масштабы бедствия. Первое, что приходит на ум, это, наверное, просто фейерверк. Второе — какого хрена натворил Уилл?

Довольно скоро я получаю ответ. Я оглядываю гостей, но, похоже, никто не пострадал, только напуган. Я ищу глазами своих самых близких и родных — Нейтан и Дженнифер стоят у выхода, по-видимому, ничего не заметив, моя подруга заправляет за ухо свои светлые волосы и хихикает над какой-то историей, которую ей рассказывает Нейт. Дядя Энцо в баре, расположенном в дальнем конце бассейна, протянув руку, ждет, когда ему принесут свежий напиток. А в нескольких шагах от Энцо, у длинного стола, уставленного едой и бокалами с шампанским, стоит мой отец, и у него на лице странное выражение.

Здесь темно, но не настолько, чтобы я не заметила на его белой рубашке красное пятно. Сначала я не обращаю на него внимания, думая, что это просто роза, которую он ранее приколол к пиджаку, но потом замечаю, как круглое пятно расползается, становясь все шире.

— Папа! — кричу я через всю террасу.

Мой отец делает неуверенный шаг к краю бассейна, все еще держась на ногах, с виду совершенно нормальный, если не считать красного пятна на рубашке и странного застывшего выражения лица. Как в замедленной сьёмке, он переводит взгляд на меня, роняет бокал и пытается за что-нибудь ухватиться, чтобы не упасть. Он цепляется рукой за край стола, но это не замедляет его падения в бассейн. Под чей-то пронзительный крик папа ударяется о поверхность воды, и через мгновение до меня доходит, что это кричу я.

Секундой позже заставленный едой стол падает в бассейн, кукурузные чипсы и салфетки разлетаются по поверхности воды, а на том месте, где стремительно погружается на дно мой отец, расползается кровавое пятно. Люди кричат и разбегаются, в толпе творится полная неразбериха, все пытаются протиснуться через ведущие в бальный зал двойные двери и за его пределы.

Я в ужасе смотрю на то, как полностью одетый дядя Энцо прыгает в воду, за ним сразу же следует Нейтан. Я делаю шаг к бассейну, намереваясь сделать то же самое, но чья-то рука сжимает мое запястье, словно тиски. Я опускаю взгляд, чтобы посмотреть, кто меня удерживает. Конечно. Мой ночной кошмар.

— Отпусти меня, — всхлипываю я, изо всех сил вырывая руку из хватки Джошуа.

Примерно за три секунды он превратился из ухмыляющегося придурка в гиперзаботливого жениха, обхватывает меня рукой за плечи и увлекает к выходу.

Скачано с сайта bookseason.org

— Отпусти меня! — кричу я.

Он на миг ослабляет хватку, и я бросаюсь к бассейну как раз в тот момент, когда Энцо подтаскивает моего отца к его краю. Промокший с головы до ног Нейтан уже вылез, и сидя на корточках и подхватив моего папу подмышки, достает его из воды.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, тяну руки, чтобы помочь, но тут меня замечает Нейтан.

— Убирайся отсюда! — кричит он, по его лицу ручьями течет вода. — Джош! Отведи ее внутрь!

— Нет, — протестую я, когда Джошуа поднимает меня и тащит к выходу, где с потрясенным выражением лица стоит Дженнифер. — Нет!

Джошуа, чья решимость после требования Нейтана, по-видимому, окрепла еще больше, увлекает меня к выходу. Я замечаю, что вокруг нас собираются несколько охранников, их движения слаженные и быстрые. Все они вооружены, одеты в черные костюмы, у всех в ухе наушники. Я продолжаю бороться с Джошуа, по моим венам, как чрезмерная доза адреналина, разливается страх, мысли сосредоточены на одной цели: вернуться к отцу. Убедиться, что с ним все в порядке.

«Он мертв? Не умрет ли он до того, как я смогу к нему вернуться? Кто-нибудь вызывает скорую? Почему я не слышу сирен?».

— Эйвери, прекрати, — рявкает Джошуа.

Он прижимает меня к стене узкого коридора, ведущего к нашему личному лифту Капулетти, нас по-прежнему плотным кольцом окружают охранники. Но никто не вмешивается. Они как стена из мускулов, отделяющая нас от остального мира, как живые щиты, но никто из них не собирается говорить Джошуа, чтобы он не трогал меня и не затыкал.

— С ним все в порядке? — выдыхаю я, леденея всем телом. — Он мертв?

Я все еще сопротивляюсь хватке Джошуа, чувствую, как он впивается в меня ногтями.

— Эй! — кричит Джошуа, встряхнув меня с такой силой, что завтра у меня на руках точно останутся синяки. — Он не умер, но ты запросто можешь умереть, если не перестанешь мне сопротивляться. Посмотри на меня, черт возьми!

И затем Джошуа сжимает мою челюсть в неумолимой хватке. Он приподнимает мой подбородок, заставляет меня взглянуть на него снизу-вверх и до конца выслушать его лихорадочную речь.

— Кто-то только что всадил пулю в твоего отца. Как ты думаешь, кто его следующая мишень? — рявкает он, от страха становясь похожим на безумца. Затем отпускает меня, отступает на шаг и рассеянно проводит рукой по волосам. — Ты глупая девчонка. Хочешь, чтобы и тебя пристрелили?

Я не хочу, чтобы меня пристрелили.

— Хочешь? — не унимается он.

Я мотаю головой, радуясь выведшей меня из оцепенения оплеухе.

— Нет.

Мой жених указывает в конец коридора.

— Тогда иди в этот чертов лифт.

Покачиваясь на дрожащих ногах, я отталкиваюсь от стены. Джошуа протягивает руку, чтобы поддержать меня, и на этот раз я не пытаюсь его оттолкнуть. Возможно, это его первая уже одержанная надо мной победа, но не думаю, что сейчас он ведет счет. Его льстивая маска слетела, и сейчас Джошуа сосредоточен только на том, чтобы мы с ним укрылись в безопасном месте.

И это в некоторой мере успокаивает, каким бы ужасным ни казалось. Потому что больше всего на свете в данный момент я хочу, чтобы мой отец сейчас был окружен членами семьи. Тот факт, что с ним Энцо и Нейтан, а рядом Дженнифер, придает мне уверенности в том, что, если он и умрет, то умрет не в одиночестве. Надеюсь, что они держат его за руку. Что кто-то утешает его и шепчет ему на ухо, что все будет хорошо и скоро придет помощь. Эти мысли ползают в моем охваченном паникой мозгу, как наполовину раздавленные тараканы, пока мы с Джошуа стоим в центре плотного кольца охранников, в лифте, умещающем в себе всего пару человек, но по весу способном выдержать гораздо больше, и предназначенном как раз для таких ситуаций, как эта. Я знаю правила. Точно так же, как на случай ЧП школьников учат забираться в туалеты и под парты, меня учили, что делать в подобных случаях. Еще до раскрытия дверей, я знаю, что мы окажемся на первом этаже, на погрузочной платформе. Знаю, что нас будет ждать машина, еще больше охранников. С момента сигнала тревоги движение в городе будет перекрыто, чтобы обеспечить нам быстрый отъезд.

Двери открываются, и двое охранников с оружием наготове выходят из лифта, направляясь в темную зону погрузки. В центре пустой зоны погрузки стоит элегантный черный лимузин — стандартная мера безопасности для мероприятий, подобных сегодняшнему. Охранники делают нам знак выходить, и вот тут-то и начинается самое интересное. Как только все мы выходим из лифта и его двери закрываются, из тени, будто из ниоткуда, выходит мужчина в скрывающей лицо балаклаве. Он поднимает руку, раздается серия приглушенных хлопков, после которых охранники падают, как мухи. Джошуа притягивает меня к себе, защищая (какой стойкий парень), и распахивает глаза, когда убийца в балаклаве делает шаг вперед, отталкивает меня и приставляет к шее Джошуа электрошокер.

Мой жених падает, как мешок с дерьмом и, беззастенчиво приземлившись у моих ног, сотрясается в судорогах.

Пиздец! Менее чем за десять секунд этот парень расправился с шестью охранниками, бывшими морскими пехотинцами и хорошо обученными наемниками, и ни один из них даже не пискнул.

«Как такое возможно?»

Отступив, я поворачиваюсь, чтобы бежать к лифту, но не нахожу искомых гладких металлических дверей. Вместо них я врезаюсь прямо в чью-то твердую грудь. Их двое. Вот почему они так быстро всех перестреляли. Руки в кожаных перчатках хватают меня за запястья, к горлу подступает желчь, я запрокидываю голову и смотрю на этого безликого человека, стараясь разглядеть хоть какие-нибудь узнаваемые детали второго убийцы, который, по иронии судьбы, одет точно так же, как и первый. Черная одежда, черные балаклавы, черные кожаные перчатки, черные мотоциклетные ботинки. Этот человек (или сообщник) мог бы быть моим собственным отцом, я бы все равно не смогла бы этого определить. Только я знаю, что это не мой отец, потому что мой отец сейчас истекает кровью на крыше здания.

— Пожалуйста, — умоляю я, ощущая тяжесть моей смертности, словно якорь, тянущий меня куда-то под воду. Это всепоглощающее отчаяние, то, как от ужаса я не могу унять дрожь во всем теле, боль от рук, до предела сжимающих мои запястья.

Мужчина слишком легко меня разворачивает, и я оказываюсь прижатой спиной к его груди. Он на целую голову выше меня, и его подбородок упирается мне в макушку, так что я даже не могу повернуть голову.

Первый парень — тот, которого я заметила, когда охранники начали валиться, как костяшки домино, — бросается ко мне, его пистолета нигде не видно. Тот, что сзади, грубо толкает меня вперед, а тот, что спереди, натягивает мне что-то на голову. Это черный мешок, на ощупь похожий на грубый ситец, и пахнущий кожей и железными монетами. Я открываю рот, чтобы закричать, но мне в руку вонзается что-то острое, и звук превращается в сдавленный вой. Я подозреваю, что мне что-то вкололи, и это быстро подтверждается, поскольку по моему бицепсу и далее вниз по руке растекается жгучая боль, от которой немеют пальцы.

Боже. Что они мне ввели? Мне чертовски больно. Что бы это ни было, у меня нет времени долго размышлять о его происхождении, потому что мир за пределами накинутого мне на голову мешка стихает, звуки то приближаются, то удаляются из моего сознания, конечности становятся мягкими, как оставленное на солнце масло, и мне не начинает казаться, что кто-то просто выключил меня и отправил в черную, бесконечную пустоту.





ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


ЭЙВЕРИ

Я медленно прихожу в себя, а потом резко просыпаюсь. Просыпаюсь, одна и совершенно ничего не вижу.

У меня все еще на голове мешок? Я слегка ерзаю, пытаясь понять, где нахожусь, куда делись мои конечности, почему я так медленно собираю воедино свои мысли.

Наркотики. Я помню острую боль от вонзившейся в руку иглы, растекающееся по венам жжение, как только то, что мне ввели, начало распространяться по моему телу подобно лесному пожару.

Кто-то мне что-то вколол.

Это вырубило меня к херам. Все вокруг загудело, а затем произошло короткое замыкание. Понятия не имею, как долго я была без сознания. Где я была? Что делала? Что делали со мной?

Мои мысли мутные, тяжелые, придавленные наркотиками. Я снова дергаю руками. Где мои чертовы руки? Постепенно ко мне начинают возвращаться ощущения.

Я сижу на стуле.

Стоп. Я привязана к стулу.

Я пытаюсь высвободить запястья из того, то их держит, и чувствую жжение от прилипших к чему-то волосков у меня на руках.

Клейкая лента. Кто бы это ни был, он примотал меня скотчем.

Где мои ноги? Я их не чувствую. Только онемение ниже пояса. Несмотря на царящий в голове туман, я, как могу, концентрируюсь и напрягаюсь, чтобы услышать хоть что-нибудь, что могло бы мне подсказать, где я нахожусь, и есть ли рядом со мной кто-то еще.

Где. Я?

И тут на меня, словно поток ледяной воды, обрушиваются воспоминания. Мой отец убит. Одним-единственным выстрелом, от которого все разлетелось вдребезги. Отец в смокинге роняет бокал с виски на твердый кафель, бокал разбивается у его ног, а белую рубашку заливает кровь. Его падение в бассейн, сильный всплеск воды от мертвого тела, и пятьсот человек в бальных платьях и дизайнерских костюмах кричат и бросаются врассыпную, никому из них не хочется стать второй жертвой огнестрела. Мое желание прыгнуть в воду вслед за дядей, помочь ему спасти моего отца. Руки, до синяков сжавшие мои плечи, Джошуа с моей личной охраной уводит меня, якобы в безопасное место, а на самом деле прямиком в ловушку.

Кто-то застрелил моего отца, чтобы похитить меня. Для отвода глаз. И этот кто-то не шутил. Я видела, куда он выстрелил — прямо в центр его груди.

Жив ли он вообще, чтобы знать о моем похищении?

— Чего ты хочешь? — наконец, спрашиваю я тьму, давящую на каждую клеточку моего тела. Когда я говорю, у меня болит горло, мой голос разъедает жажда и превращает его в скрежет. Сколько я уже здесь?

И где здесь?

Повязка у меня на глазах плотная, но мягкая, как шелк. Может, несколько слоев шелка.

— Моя семья заплатит любой выкуп, — говорю я.

— Просто скажи им, чего ты хочешь. Они это дадут.

Я даже не знаю, есть ли кто-нибудь рядом.

Наблюдает ли кто-то за мной.

Может, я похоронена заживо, или сижу на чьем-нибудь чердаке, или в моем собственном гребаном доме. Я ничего не вижу. Не знаю.

Страх продолжает течь по моим венам, словно яд. За страхом прячутся остатки моей ретивости Капулетти: кто, черт возьми, оказался настолько глуп, чтобы похитить дочь Огастаса Капулетти?

— Послушай, — говорю я, стараясь быть убедительной, что нелегко, поскольку я привязана к стулу, мои запястья и лодыжки стянуты чем-то вроде клейкой ленты, а на глазах у меня повязка. — Просто скажи...

Ощущение такое, будто чья-то большая грубая ладонь бьет меня с такой силой, что я чувствую, как лопается моя губа, ощущаю на ней медный привкус свежей крови. Я издаю вопль. Мне никогда в жизни не было так страшно — я была уверена, что разговариваю с воздухом. Сколько времени этот человек стоял передо мной, ожидая, когда я очнусь?

Мой разум пытается собраться с мыслями, что-то предпринять, но прежде чем я успеваю подумать, прежде чем придумываю идеальный аргумент, чтобы меня отпустили, с моих глаз срывают повязку и тут же запихивают ее мне в рот. Импровизированный кляп, от которого меня тошнит. Я подавляю рвотный позыв, ткань во рту — это вторжение, атака на мои чувства. От внезапно вспыхнувшего слабого света мои глаза становятся вместилищем пронзительной боли, теперь, вновь обретя зрение, я пытаюсь разобраться в том, что меня окружает. Кляп задевает мне горло, я пытаюсь вытолкнуть его языком, но он не поддается.

Блядь. Блядь, блядь, блядь. Когда мой взгляд фокусируется на стоящей передо мной фигуре, я напрочь забываю о кляпе. Мужчина, высокий, более шести футов, одет во все черное, на голове та же черная лыжная маска, что и раньше. Сейчас на нем пластиковые хирургические перчатки, кожаных нигде не видно — это чтобы на мне не осталось его ДНК, или он готовится порезать меня на мелкие кусочки?

Я оглядываю себя. Нижняя часть моего платья исчезла, пышная газовая юбка — воспоминание о долгой минувшей ночи. Она лежит кучей тюля в углу комнаты, в которой меня держат, и, как я теперь вижу, размером она с большую спальню с полом из грубого бетона. У одной стены я вижу тонкий матрас, у другой — маленький обеденный стол. Почти всю стену комнаты занимает большое горизонтальное зеркало, а рядом с ним находится металлическая дверь, которая кажется толстой и увесистой. Думаю, это мой путь к спасению, но я отложу эту информацию до другого раза. Я украдкой оглядываюсь по сторонам, пытаясь узнать, как можно больше о том, где нахожусь, но в то же время не отрываю взгляда от стоящего передо мной мужчины.

Комната освещена лишь одной стоящей на столе синей лампой, на фоне глухих серых цементных стен тени здесь кажутся большими и угрожающими. Мой похититель тянется за чем-то на столе, и я вытягиваю шею, чтобы увидеть, что у него в руках.

Нож.

Я начинаю учащенно дышать, что чертовски трудно сделать, когда дышишь только носом. Мужчина подносит нож к моему животу и направляет его прямо между грудей, все еще обтянутых лифом платья, зашитого на мне всего несколько часов назад. Или прошло больше, чем несколько часов? Сколько я уже здесь нахожусь?

Думаю, прошло не так уж много времени. Чувствуется неприятная переполненность мочевого пузыря, но боли пока нет — значит, я здесь не более нескольких часов. Насколько я помню, мне ни разу не пришлось воспользовался туалетом, и по ощущениям мое нижнее белье не кажется мокрым. Так что, судя по этим расчетам, сейчас, скорее всего, раннее утро.

С отчаянием, почти граничащем с голодом, парень в балаклаве разрезает корсет моего платья ровно посередине и сдёргивает его с моего тела. Я отшатываюсь, зажмуривая глаза. Моя грудь выпрыгивает из-под некогда тесного материала, и из-за пронизывающего холода соски тут же становятся твердыми. Бюстгальтер был вшит в корсет платья, поэтому, разрезав его, мой похититель оставил меня обнаженной. Все, что на мне сейчас надето, — это простые бесшовные трусики телесного цвета, чтобы платье сидело идеально, без следов от белья. Но меня лишают даже этого — нож разрезает ткань на бедрах, и она спадает. Я слегка раздвигаю ноги, чувствуя, как между них проникает ледяной воздух, и у меня из груди вырывается мучительный вздох, который никто никогда не услышит. От холода у меня так сильно дрожат колени, что удивительно, как это я еще не завалилась на пол вместе со стулом.

Я вздрагиваю, почувствовав, что мой похититель прикладывает к моему обнаженному бедру что-то холодное. Нож. Я протестую сквозь торчащий во рту кляп, но сквозь ткань не доносится ничего, кроме искаженного глухого звука. Я совершенно голая, я умоляю, дрожу, я, мать его, рыдаю, но он не обращает на мои мольбы ни малейшего внимания. Вытаращив глаза, я смотрю, как мужчина берет нож и вонзает его во внутреннюю поверхность моего бедра. Боль такая жгучая, такая разъедающая, что к горлу подкатывает тошнота. С большим трудом я сглатываю ее, в носу горит от внезапного прилива желчи, которая, по всей вероятности, хлынула бы у меня из носа, не приложи я максимум усилий. Я таращусь на растущий у меня на бедре порез, будто пациентка, которая очнулась посреди операции и заглянула внутрь себя.

По внутренней поверхности бедра проходит крупная артерия. Я помню из уроков биологии. Как она там называется? Если он полоснет по ней, я могу за считанные минуты истечь кровью.

Всего несколько часов назад я посмеивалась над тем, что выйти замуж — это участь похуже смерти. Но на самом деле я так не считала, потому что сейчас сделала бы все, что угодно, лишь бы остановить медленное, методичное скольжение ножа по моей коже. Когда она лопается под ним, я вскрикиваю, нож невероятно острый, а кожа невероятно хрупкая. Я во все глаза смотрю вниз, на то место, где появляется аккуратная красная линия, а затем из нее начинает хлестать кровь, как поток водопада. Как же много крови. За свою короткую жизнь я повидала много крови — побочный эффект моей фамилии, — но мне никогда не приходилось видеть, как она хлещет из моего собственного тела. Я жутко мерзну, у меня стучат зубы. Понятия не имею, то ли это из-за того, что тут и правда колотун, то ли из-за того, что я так стремительно теряю огромное количество крови, но в любом случае, мне так холодно, что каждый сантиметр на моем теле покрывается гусиной кожей.

Мой похититель обмакивает в кровь палец и подносит его к моей груди. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть, что этот парень делает с моим бедром, и тогда он хватает меня за волосы и одним рывком заставляет сесть прямо. Я дрожу, воздух в комнате становится холоднее, мои обнаженные соски болезненно напрягаются, или, возможно, это я мерзну, потому что быстро теряю кровь.

Он рисует пальцами буквы у меня между грудей — жутковатое действие, напоминающее мне неуклюжие рисунки маленького ребенка, размазывающего своими руками яркие краски. Мой безликий похититель еще пару раз берет кровь из раны на моем бедре, а затем отступает, очевидно, удовлетворенный своей работой. И только тогда я вижу, что он на мне написал.

Две буквы. ХО.

Уткнувшись подбородком в грудь и растерянно моргая, я таращусь на эти две буквы и пытаюсь высмотреть в них что-то, ну хоть что-нибудь еще. Всем известно, что убийца ХО не оставляет выживших. Он оставляет за собой только обнаженную и кристально чистую смерть с аккуратной нарисованной на груди у жертвы визитной карточкой.

XO.

Теперь все очевидно. Этому безликому человеку не нужен выкуп. Ему нужен мой страх. Моя жизнь.

Этот безмолвный псих кружит у меня за спиной, снова зарывается руками мне в волосы, а затем опускает их ниже, трогая мое лицо, шею и так сильно щиплет меня за сосок, что я вскрикиваю. Он тянет меня за волосы, запрокидывая мою голову назад и в сторону, а затем прижимает меня щекой к своим черным брюкам. Я чувствую под ними эрекцию, твердую, как сталь, из которой выкован нож. Я начинаю плакать. Он причинит мне боль.

Убьет меня.

Я поднимаю глаза и, снова взглянув на него, вижу, как он кладет нож на пол у своих ног. Мой похититель подходит ко мне, приседает передо мной и, положив свои затянутые в перчатки руки мне на колени, раздвигает их шире. Без давления другого бедра моя рана кровоточит намного сильнее и обильней, и я изо всех сил пытаюсь втянуть носом побольше воздуха. Мужчина снимает одну перчатку и, демонстративно проведя ею по моей коже, бросает на землю, затем подносит указательный палец к моему влагалищу и проникает внутрь. Я протестующе ору в кляп, проникновение в мое самое интимное место ужасно, его палец большой и грубый, к тому же пытается протолкнуться туда, где нет смазки. Я непроизвольно напрягаюсь всеми мышцами, желая исторгнуть его из себя, замкнуться в себе и умереть прямо здесь, прежде чем он сможет еще больше меня унизить.

Я вижу, что это сопротивление его злит. Мужчина прекращает попытки трахнуть пальцами неподдающееся отверстие и снова переводит свое внимание на мое бедро. Он просовывает пальцы в проделанную им рану, и сквозь кляп доносится мой сдавленный стон. Поврежденные нервы моей ноги молят о пощаде, меня пронзает острая, раскаленная боль. Густо смоченными в крови пальцами он снова пытается проникнуть в меня, и на этот раз это ему удается. Я невероятно напряжена там, внизу, от страха и желания моего тела оградить себя от болезненного вторжения, но всё, что мне удается, это сжать мышцы вокруг его входящего и выходящего пальца. Большим пальцем мужчина находит мой клитор, это не более чем нежнейшее прикосновение к его защитному капюшону, но от этого движения все мое тело отзывается и вздрагивает в ответ. Он наклоняет голову набок, обхватывает ладонью меня за задницу и тянет к себе.

Я снова кричу, но, реально, что толку? Никто меня не услышит. Никто мне не поможет. Да и каким образом? Моя задница теперь на самом краешке стула, и из-за этого положения его спинка упирается мне в спину, как раз туда, куда менее суток назад упирался жесткий край алтаря семейного склепа, когда в меня входил Уилл. Всё это было в другой жизни? Теперь это кажется таким далеким, так трудно за это ухватиться, но с каждым толчком жесткой спинки стула мне в спину воспоминания о нас с Уиллом, становятся все острее.

«Уилл. Куда ты делся? Ищешь ли ты меня?»

И вторая, более тошнотворная мысль.

«Ты был частью всего этого? Это твой способ вернуть свою жизнь?»

Нет. Он бы никогда такого не сделал. Нет, мужчина, стоящий на коленях у меня между ног, пока я медленно истекаю кровью, — незнакомец, в этом нет никаких сомнений. И я ни в чем в жизни не была так уверена, как сейчас. Нельзя подвергнуть такому знакомого тебе человека. Невозможно любить кого-то восемь лет, а потом приложить руку к чему-то настолько ужасающе жестокому, настолько извращенному.

Только сегодня утром я сокрушалась о своей судьбе, о том, что обречена носить фамилию Капулетти, а теперь единственное, чего я хочу, — это использовать свое имя и власть, чтобы высвободиться из этой ситуации, этого места, от этого человека и его грубых пальцев.

И это ведь только его пальцы, верно? Мне следует радоваться тому, что он не пытается засунуть в меня свой член. Но я не рада. Я шокирована до самой глубины своего естества, буквально, каждым движением его пальцев, каждым скольжением его ногтей у меня внутри, это жестокая реальность, насильственное пробуждение.

«Вот так я умру».

Я кричу в кляп.

Мужчина снова бьет меня по лицу, да так сильно, что голова отлетает в сторону. Он приподнимается со своего места и вытаскивает у меня изо рта мокрую повязку. Затем завязывает мне глаза, и я снова ничего не вижу, на этот раз пропитанная слюной ткань прилипает к моей коже, как клей.

— Пожалуйста, — умоляю его я.

Снизу повязки есть небольшая щель, и я, затаив дыхание, смотрю, как он закатывает балаклаву, обнажив лишь подбородок и рот. Тут слишком темно, чтобы разглядеть детали, могу только сказать, что он чисто выбрит. Слишком темно, чтобы разглядеть форму его челюсти, цвет кожи и что-либо еще.

Мужчина широко разводит мои колени и снова устраивается у меня между ног, я чувствую, как его горячее дыхание обдает мои бедра, а острая спинка стула вот-вот переломит пополам мою спину. Однако я сосредотачиваюсь на боли — это хоть какое-то отвлечение от того, что он, по всей видимости, собирается сделать.

«Пожалуйста, не надо».

Так и есть. Он все сильнее и сильнее разводит мои колени, пока мне не начинает казаться, что мои бедра вот-вот треснут, и запечатлевает долгий, тягучий поцелуй прямо на моем набухшем комочке нервов. Мой похититель целует его так, как целуют губы, массируя его языком длинными, накатывающими волнами, пока я не начинаю задыхаться и больше не пытаюсь отстраниться, потому что только и делаю, что усиливаю трение между его ртом и моей кожей, энергия сходит на нет, конечности наливаются свинцом. Все это кажется мне грязным. Отвратительным. Так делает любовник. А не незнакомец, взявший тебя в заложники.

— Помогите! — кричу я. — Кто-нибудь! Помогите!

Мужчина смеется, касаясь моего клитора, и от этой вибрации становится только хуже. Я бы предпочла, чтобы меня измутузили на полу, ударили электрошокером. Что угодно, только не это.

Он отстраняется, и тут я чувствую, как его пальцы теребят камень у меня на руке. Ну, конечно. Мое обручальное кольцо стоимостью в хуллиард долларов. Сейчас я чего бы только не отдала, чтобы побыть несчастной невестой Джошуа Грейсона, слоняться по вечеринке в честь моего Дня рождения и вести светскую беседу.

Чего бы только не отдала.





ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


ЭЛЛИОТ

Ясен пень, это будет дерьмовая ночь, когда не хватит мешков, чтобы собрать все трупы.

Я стою на погрузочной площадке под отелем на окраине финансового района Сан-Франциско, и пытаюсь понять, что такого случилось со всеми этими высококвалифицированными бывшими военными, что все они сейчас мертвы и разбросаны вокруг меня. Почему кто-то застрелил владельца здания, а затем похитил у всех из-под носа его дочь?

Также я пытаюсь понять, какого хрена мой босс поручил мне такое дело. Оно довольно громкое — обычно семьей Капулетти занимаются сотрудники старшего руководящего звена, а не те, у кого по идее, вероятно, не должно быть даже значка и оружия.

И все же я здесь.

Находящаяся в трех шагах от меня напарница, скорее всего, чувствует то же самое. Довольно неприятно осознавать, что, должно быть, есть какая-то причина, почему тебя назначили на дело, от которого тебе следовало бы бежать. Но когда тихим воскресным вечером вам домой звонит глава Федерального бюро расследований и лично приказывает приехать в отель Palatial, чтобы расследовать убийство по меньшей мере шести человек, громкое похищение и покушение на одного из самых влиятельных людей Калифорнии, вы как можно скорее тащите свою задницу на место преступления.

— Это пиздец, — бормочет Изобель Сазерак, переступая через мертвого охранника, чтобы подойти ко мне.

Я согласно киваю своей коллеге-детективу.

— Да уж, полная задница.

— Нам тут еще что-то нужно? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, нам следует дать криминалистам заниматься своим делом. Получить еще несколько показаний, прежде чем оттуда не слиняют остальные гости, — говорю я, указав на потолок и выше, где усталые, измотанные участники вечеринки начинают громко жаловаться и бросаться такими словами, как «адвокат» и «гражданские права».

По правде говоря, я хочу как можно быстрее убраться отсюда. Я повидал изрядное количество мертвецов, в том числе и тех, кто распрощался с жизнью по моей милости, но это совсем другое. В ночном воздухе витает тяжелый, металлический запах крови, а смерть всегда вызывала у меня легкую тошноту. Не настолько, чтобы я перестал заниматься тем, чем занимаюсь, но достаточно, чтобы всегда избегать присутствия на патологоанатомических вскрытиях по крайней мере до тех пор, пока тела не зашьют и не уложат обратно в мешки для трупов.

Мы отходим от толпы людей, совещаясь в маленьком отсеке возле тротуара у погрузочной платформы. Весь квартал был оцеплен — у прессы нет ни малейшего шанса подслушать наш разговор, поскольку, похоже, сотни сотрудников Отдела полиции Сан-Франциско образовали непроницаемую стену вокруг здания отеля Palatial.

Я внимательно смотрю на Изобель; с ее уложенными феном каштановыми локонами и густо подведенными голубыми глазами она могла бы сойти за одну из приглашенных на вечеринку, а не за агента ФБР, расследующего кровавые последствия убийства Огастаса Капулетти и исчезновения его дочери.

— Ты спал, когда тебе позвонили, дедуля? — спрашивает Изобель, склонив голову набок и рассматривая мое лицо.

— А ты танцевала на шесте? — парирую я. — Потому что эти кроссовки не совсем подходят к твоему платью.

Изобель кривится.

— Вообще-то, у меня было жаркое свидание.

— О, а я в сотый раз смотрел «Холодное сердце».

Изобель моргает.

— С Кайлой, — добавляю я.

Изобель достает из кармана пальто блокнот.

— Значит, у твоей дочери отличный вкус на Диснеевские мультфильмы, — говорит она, раскрывает блокнот и протягивает его мне. Я беру его и просматриваю список имен.

— Кто из них, по-твоему, самый подозрительный? — спрашивает она.

Я зачитываю каждое имя, прежде чем остановиться на одном.

— Я бы поставил на Уилла Хьюитта, — говорю я. — С другой стороны, Лоренцо Капулетти будет очень выгодно, если его брат не выживет.

Изобель пожимает плечами.

— Я тоже так подумала. О брате, верно? В семье его зовут Энцо. Но, видимо, там всё не так устроено. Я поспрашивала одного из кузенов, парня по имени Тайлер.

Я киваю, чтобы она продолжала.

— С сегодняшнего дня Эйвери Капулетти является единственной наследницей всего имущества Капулетти.

— Всего? — повторяю я. — Разве там не...

— Столько денег, что мы с тобой не сможем и представить, — говорит Изобель. — Возникает вопрос, почему похитители до сих пор не потребовали выкуп?

Я пожимаю плечами.

— Прошло всего пару часов. Наверное, они хотят сначала напугать семью, ну, знаешь, немного ее избить, может, рассчитать свои требования?

Изобель качает головой.

— Чего я не понимаю, так это того, что на ней, судя по всему, было обручальное кольцо стоимостью восемь миллионов долларов. Восемь. Это типа уровень Бейонсе. Почему бы просто не взять кольцо, не высадить ее в нескольких кварталах отсюда и не сбежать по-быстрому?

Мы направляемся к фойе отеля.

— Может, дело не в деньгах. Может, похитители хотят чего-то другого от нее, от семьи.

Изобель качает головой и забирает у меня блокнот.

— Черта с два. С такими людьми, как эти, всё всегда упирается в деньги.



Мы получаем показания от как можно большего числа гостей, начиная с членов семьи Капулетти и заканчивая всеми остальными. Малыш Уилл, недавно брошенный бойфренд Эйвери Капулетти, в полном отчаянии. Как по мне, он слишком убит горем, чтобы считать его причастным к исчезновению Эйвери, ну, или у него потрясающий актерский талант. У его отца целая стена наград Киноакадемии, поэтому я мысленно беру себе на заметку приглядеться к этому яблочку и посмотреть, далеко ли оно упало от своей яблоньки. Но на самом деле, единственный, от которого у меня мурашки по коже, это жених. Джошуа Грейсон. Не знаю, что в нем такого особенного — может, то, что именно он привел Эйвери на погрузочную площадку? Или тот факт, что он единственный остался целым и невредимым, в то время как шестеро сотрудников службы безопасности были хладнокровно застрелены.

С другой стороны, возможно, жениха оставили в живых только для того, чтобы было кому заплатить выкуп, поскольку отец Эйвери на грани смерти.

Вернувшись в штаб-квартиру ФБР, я направляюсь прямиком к кофеварке.

— Да, пожалуйста, — откликается Изобель, уже зная, куда я иду.

Уже почти три часа ночи, а мы оба вчера с восьми утра были на дежурстве. Я не возражаю против долгих смен, особенно когда дело такое важное, как поиск пропавшей девушки, но, чтобы продержаться, мне нужен кофеин.

Кофеварка у нас в комнате для приема пищи — это кофемашина капсульного типа. Я беру две кружки, насыпаю в них сахар и нахожу две капсулы с самым крепким кофе, вставляю одну в кофемашину и выбираю самую крупную порцию. Кофемашина оживает с ревом, достаточным, чтобы разбудить мертвых охранников, которые, вероятно, сейчас где-то на пути в городской морг. Я смотрю, как из кофемашины льется густой коричневый кофе. Хм. Такой же, как цвет глаз у пропавшей девушки. Как она могла пропасть вот так, на глазах у сотен людей? К тому же на собственной вечеринке? Кто бы ее ни похитил, он был явно подготовлен, я это точно знаю. Также я знаю, что кофеварка ведет себя как капризная сучка и льет мне в кружку холодную воду.

— Господи, — бормочу я, выливаю кофе в раковину и начинаю все сначала, вставив новую капсулу и бухнув еще сахара.

— Агент Макрей? — раздается голос из-за двери на кухню. Это одна из наших молодых сотрудниц, Вероника, только что из Куантико.

— Да, — отвечаю я, слушая вполуха, так как все мое внимание по-прежнему сосредоточено на том, чтобы заставить работать эту чертову кофеварку.

— Для вас посылка.

Посылка? Я рассеянно помешиваю кофе. Кто отправляет посылки в понедельник в три часа ночи?

Как правило, не те, кто присылает то, что мне бы хотелось. Посылки с разными приятностями обычно доставляются в светлое время суток сотрудниками в униформе UPS с этими их маленькими устройствами, на которых нужно подписываться пластиковым стилусом. (UPS (United Parcel Service) — американская компания, специализирующаяся на экспресс-доставке и логистике — Прим. пер.).

В нерабочее же время посылки имеют тенденцию содержать такие вещи, как отрубленные головы, бомбы или вычурные, набитые блестками конверты от ваших коллег-мудаков.

Я забываю про кофе и, нахмурившись, в три шага добираюсь до Вероники. Я зажимаю ногтями уголок протянутого мне пакета и несу его к своему столу.

— Спасибо, Вероника, — бросаю я через плечо, стараясь не привлекать внимания к тому, как странно, должно быть, выгляжу. Свободной рукой я убираю все со стола, как можно аккуратнее ставлю на него пакет (на случай бомбы и всего такого) и подзываю Изобель.

По тону моего голоса она сразу понимает, что что-то случилось, и оказывается у моего стола, пока я читаю на посылке имя отправителя. Обратного адреса нет, только имя.

Эйвери Капулетти.

Изобель смотрит на меня.

— Стоит ли его открывать?

Я чуть-чуть отступаю от стола.

— Надо подождать, пока его осмотрят.

Изобель усмехается.

— Да ладно, — говорит она. — Отнеси его в лабораторию. Если бомбанет, то, по крайней мере, мне сегодня вечером не придется идти на второе свидание с тем придурком.

Я киваю в знак согласия.

— А мне больше не придется смотреть «Холодное сердце».

Мы относим посылку в лабораторию и просим эксперта-криминалиста ее проверить. Когда становится совершенно очевидно, что упаковка не разнесет вдребезги наше здание, он открывает ее и аккуратно высыпает содержимое на смотровой стол из нержавеющей стали, на котором, вероятно, ранее днем лежали части тела.

Надев маски и защитные костюмы, мы с Изобель как можно аккуратнее выкладываем из посылки ее содержимое. Наверняка это будет требование выкупа.

В большой конверт завернут воскресный номер «Нью-Йорк таймс», весь пропитанный чем-то похожим на кровь. Осторожно, пинцетом, Изобель разворачивает газету, и было бы ложью сказать, что я не удивлен тем, что предстает перед нами под слоями пропитанной кровью газетной бумаги.

Обручальное кольцо Эйвери. То самое, стоимостью в целое состояние. Оно тоже перепачкано в чем-то похожем на кровь. А в середину кольца, там, где всего несколько часов назад находился ее палец, воткнут маленький кусочек бумаги с пластиковым покрытием, который выглядит так, словно его только что достали из печенья с предсказанием. Изобель осторожно вынимает его из кольца и разворачивает двумя пинцетами.

Мы с Изобель одновременно поднимаем глаза друг на друга. Это простое сообщение, но совсем не такое, каким я его себе представлял. Это не требование денег или частного самолета. Даже не издевка. Нет, оно, можно сказать, банальное.

«Проверьте электронную почту».

Что мы и делаем, одновременно сняв перчатки и схватившись за мобильные телефоны. И что же вы думаете, в верхней части списка наших почтовых ящиков у нас обоих одно и то же сообщение.

Это интернет-ссылка. Я нажимаю на нее, не беспокоясь о вирусах, поломке компьютера или установке шпионских программ. Обо всем этом мы побеспокоимся потом. Сейчас нам необходимо сделать все возможное, чтобы найти эту девушку, а это значит надо действовать быстро.

У моего телефона случается кратковременный припадок, экран загорается, потом несколько раз будто бы гаснет, а затем появляется видео.

Я отворачиваю телефон в сторону, радуясь, что у меня один из самых больших iPhone с объемным экраном. Сначала мне приходится прищуриваться, чтобы разглядеть, что на нём отображается, но как только я понимаю, что это такое, все становится предельно ясно.

— Черт возьми, — говорит стоящая рядом Изобель, вглядываясь в свой телефон. — Ты это видишь?

Девушка, которая, судя по её внешности и содержанию полученной мной посылки, никто иная, как Эйвери Капулетти, сидит на стуле, на ней нет ни клочка одежды — только кровь. Много крови. Комната плохо освещена, но этого света достаточно, чтобы понять, что девушка серьезно ранена. Она смертельно бледна, дрожит и у нее завязаны глаза.

— Похоже, она потеряла много крови, — говорит Изобель. — Как думаешь, сколько у нее времени?

— Совсем немного, — отвечаю я, мысленно накидывая список всего того, что нам нужно сделать дальше.

Всего того, что поможет нам найти эту девушку и вернуть ее домой, пока мы тут будем наблюдать за происходящим, не в силах ничего сделать.

И то же в самом начале моего списка?

Узнать, откуда взялось это чертово видео, прежде чем эта бедная девушка умрет.





ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


ЭЙВЕРИ

Меня будит не пульсирующая боль в ноге (хотя именно она пронзает мое сознание вскоре после пробуждения), а мочевой пузырь, настойчиво требующий опорожнения.

Где я? Я в гостиничном номере? Вернулся Уилл?

Осознание всего случившегося обрушивается на меня, как проехавший по мне товарный поезд, после которого я неподвижно лежу на рельсах с изрезанными на куски конечностями.

Черт.

Калейдоскоп событий затапливает мой разум, как накрывшее берег цунами.

Вечеринка.

В моего отца стреляли, он упал в бассейн и пошел ко дну, истекая кровью и потеряв сознание.

Джошуа практически силой заставил меня спуститься на погрузочную площадку.

Окружившие нас охранники попадали, словно мухи.

И меня схватили двое мужчин в балаклавах и вкололи мне что-то, от чего я провалилась в пустоту без сновидений.

А потом.

Проснулась привязанной к стулу.

Этот гребаный парень, психопат, который срезал с меня одежду, пустил мне кровь. С моих губ слетает сдавленное рыдание при вспоминании, как он целовал меня между ног, как увидел мою реакцию на такую нежелательную близость и издал тихий смешок, отозвавшийся вибрацией во всем моем теле; а потом, каким-то образом, я осталась одна и истекала кровью.

Не знаю, что произошло после этого. Мне было холодно, мысли путались. Я чувствовала, как замедляется мое сердце — тук, тук, туууууук, словно изо всех сил пытается найти необходимый объем крови, чтобы разлить хоть что-то по моему измождённому телу.

Я все еще чувствую на бедрах холодный воздух, и начинаю паниковать.

«Он меня изнасиловал?»

По ощущениям внизу живота боли нет. Во всяком случае, не сильнее, чем после наших с Уиллом жарких игрищ на кладбище. Я сгибаю левую руку, на которой больше нет обручального кольца, но, к счастью, нет и веревок. Пусть забирают это чертово кольцо. Мне достаточно рук и ног, спасибо большое. Инстинктивно я кладу руку между ног, прикрываясь, но также проверяя, нет ли каких-либо признаков того, что со мной что-то сделали, пока я была без сознания.

В том смысле, что я уже не на стуле, так ведь? Я лежу на спине. Подо мной что-то мягкое. Шершавое, как дешевый поролон. Матрас. Я на матрасе. Но это не ортопедический матрас от Tempur-Pedic, нет. Это нечто разработанное специально для камеры пыток. Подо мной сыро, то ли от крови, то ли от мочи, то ли от того и другого. (Tempur-Pedic — американский бренд, специализирующийся на товарах для сна. Основа бренда — запатентованный материал TEMPUR, который подстраивается под каждый изгиб тела. — Прим.пер.)

Я почти ничего не вижу, но глаза уже не завязаны.

«Я всё еще голая?»

Правой рукой я ощупываю свою грудь. На мне надето что-то хлопковое, мягкое со слабым запахом сигаретного дыма и мужского лосьона после бритья, — откуда-то очень знакомый мне аромат сандалового дерева.

Футболка. Вот что на мне надето. Но она мне велика. Рукава широкие — ниже локтей. Подол доходит до середины колен. А из-под ворота свободно выглядывают мои ключицы. На мне мужская футболка, а под ней я такая же голая, как в тот день, когда родилась, и, вероятно, такая же окровавленная.

Я продолжаю ощупывать свое тело, все еще слишком слабая, чтобы попытаться сесть. Меня бесит, что я потеряла так много крови. Конечно, мне сейчас очень пригодились бы все мои силы, чтобы попытаться выбраться отсюда, подальше от этих психов. Рана на бедре теперь перевязана чем-то похожим на марлю или бинт, а чуть выше колена он закреплен маленьким зажимом-бабочкой. Кажется, что кто-то надо мной поработал.

Но я все еще в темной комнате, в чужой футболке и пытаюсь определить, не попали ли в мое влагалище какие-нибудь посторонние предметы, пока я была в отключке.

Внезапно загорается лампа, и я с трудом сдерживаю крик. Затем резко сажусь, голова кружится, я в опасной близости от потери сознания. Затаив дыхание, я, по-прежнему прикрываясь рукой, отползаю от источника света, пока меня не останавливает стена, и тогда я ползу вдоль этой стены, пока она тоже не заканчивается, и я не оказываюсь зажата в углу, и идти мне больше некуда.

— Не волнуйся, я тебя не трахал, — произносит тихий голос, доносящийся оттуда, где все еще горит небольшая лампа. Это голубой детский ночник в форме облака. Он заливает комнату жутким голубым сиянием, от которого мне становится еще холоднее и начинают неконтролируемо стучать зубы. Ночник освещает силуэт мужчины, который сидит на полу и, подтянув колени к груди, наблюдает за мной.

На нем больше нет балаклавы. Это тот же самый парень? Что-то в нем буквально кричит об опасности, но его голос кажется... знакомым. Как будто когда-то мы с ним уже встречались.

Я понимаю, что все еще держу руку между ног. Вот почему он так сказал. «Не волнуйся, я тебя не трахал». Это прозвучало почти... обиженно. Как будто моего похитителя расстроило то, что я сочла его способным заняться сексом с находящейся в отключке пленницей.

Я продолжаю прикрываться рукой. Он прижался ко мне губами. Поцеловал меня туда, как целовал бы в губы любовник. Уилл ласкал меня бесчисленное количество раз, но он никогда, никогда так меня не целовал. У меня нет желания, чтобы кто-нибудь еще когда-нибудь снова целовал меня там.

«Беги», — кричит всё мое тело, и к этому хору присоединяется разум. — «Беги!»

Мои конечности слабы и обескровлены, голова склонилась набок. Я не смогла бы убежать, даже если бы было куда. Прикрывающая мое тело футболка задралась на спине, пока я ползла, ягодицы затекли от грубого бетона, на котором я сижу.

Я все так же тяжело дышу, мои глаза начинают фокусироваться. Я вижу очертания широких плеч, едва заметные черно-красные татуировки, покрывающие обнаженную грудь.

Мужчина встает на колени и приближается ко мне. Я вжимаюсь в угол, стараясь казаться как можно меньше.

— Это не значит, что до моего прихода товар не попробовал кто-то другой, — добавляет он.

Я содрогаюсь при мысли о том, как меня бросают на матрас и трахают, а я об этом даже не догадываюсь.

Каждый раз, когда он говорит, у меня начинает пульсировать голова. Один только звук его голоса подобен хождению по битому стеклу.

«Я знаю тебя. Черт возьми, откуда я тебя знаю?»

На меня накатывает новая волна тошноты, и я прикладываю все оставшиеся силы, чтобы сдержать желчь, которая вот-вот выплеснется наружу.

Мужчина встает и, нависнув надо мной, расстегивает джинсы. Я начинаю плакать. О, Господи. Это оно. Он положил меня на матрас, чтобы изнасиловать. Мой похититель расстегивает джинсы и спускает их вниз по бедрам, обнажая мускулистые, покрытые татуировками ноги и обтягивающие черные боксеры, прикрывающие то, что мне совсем не хочется видеть.

— Пожалуйста, не надо, — хнычу я. — Я сделаю все, что захочешь. Только не это. Пожалуйста.

Из моего рта вырываются еще какие-то слова, я даже не осознаю, что произношу. Мольбы, просьбы.

Пожалуйста.

Не надо.

Неожиданно, словно ушат ледяной воды, его джинсы летят мне в лицо, а затем падают передо мной на матрас.

— Ты замерзла, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Я не собираюсь тебя насиловать. Девушке из династии Капулетти, наверное, трудно это понять, но мне не нужно заставлять телок сосать мой член.

Я в шоке опускаю взгляд на джинсы, затем поднимаю на мужчину, который снова отходит от меня. Мои глаза, которые долгое время были завязаны, продолжают привыкать к тусклому освещению комнаты.

— Спасибо, — говорю я, схватив джинсы и осторожно натягивая их на дрожащие ноги.

За что я благодарю этого парня? Может, просто хочу успокоить его, утихомирить и не раздражать еще больше. Но еще я хочу надеть джинсы — дополнительную защиту для моего бедного тела, чтобы было чем прикрыться, поскольку мои трусики давно исчезли вместе с остальной одеждой.

Джинсы мне слишком велики. Они на мне болтаются, но я все равно так за них благодарна, что готова расплакаться. Вообще-то, я могла бы расплакаться и без этого. Мое бедро начинает гудеть от боли, а вколотые мне наркотики просто отвратительно влияют на мое чувство равновесия. Губа припухла и в месте удара имеет металлический привкус. А между бедер у меня все горит, этот непрошеный поцелуй впился в мою плоть, оставив после себя ожог.

— Итак, — говорит он. — Эйвери Капулетти. Он произносит мое имя так, словно это сплюнутый на землю яд. — Не хочешь рассказать мне, что, мать твою, происходит?

Этот хриплый голос. Растрепанные волосы, длинные на макушке и короткие по бокам. С нашей последней встречи у него стало больше татуировок. В то утро я нашла свою сестру мертвой, она плавала в нашем бассейне в ореоле своих волос, как русалка. Именно он помог мне вытащить ее из воды. Именно он начал делать ей искусственное дыхание, в то время как я напрочь слетела с катушек и орала ей очнуться. Я помню, как смотрела на вытатуированных у него на руках драконов и черепа, когда он ритмично надавливал на ее бездыханную грудь. Теперь они у него везде, начинаются от ушей и змеятся по шее до самых кончиков пальцев ног. Я не вижу ни одной части его тела, которая не была бы покрыта татуировками, кроме, наверное, лица.

Его окровавленного, припухшего лица. Он выглядит так, будто поучаствовал в драке. Возможно, после того, как я потеряла сознание, произошла какая-то борьба.

И, наконец, я вижу его глаза. Тут слишком темно, чтобы разглядеть их цвет, но я вижу их форму. Могу различить контур его губ.

«Я знаю, кто ты такой».

Как будто кто-то вырвал мое сердце и разбил его вдребезги о грязный пол. Я узнала бы эти губы где угодно. Это были первые губы, которые я поцеловала.

«Как из всех людей на свете именно он смог учинить такое?»

— Ты, — шепчу я, узнав своего похитителя.

— Привет, принцесса, — говорит Ром Монтекки, веселый тон его голоса сочится сарказмом. — Или, подожди, я так понимаю, ты теперь королева, верно? Прошла целая вечность. Кстати, когда мы в последний раз с тобой тусовались?

Я стискиваю зубы, морщась от пульсирующей боли в бедре. Жаль, что у меня нет сил вскочить и содрать с него эту чертову самодовольную рожу.

— В последний раз, когда мы с тобой тусовались, ты делал искусственное дыхание рот в рот моей мертвой сестре. Но уверена, что ты это помнишь.

Его самодовольство улетучивается. Глаза сужаются, дыхание учащается — я только что вывела из себя Рома Монтекки одним-единственным предложением?

— Как я мог забыть? — парирует он, и его слова полны ехидства и колкостей. — А вот ты запамятовала, так ведь? Это была не последняя наша встреча.

Он сказал эти слова, чтобы причинить мне боль, и справился со своей задачей. Вспомнив, что с ним случилось из-за меня, я опускаю голову от стыда, в горле комом встает чувство вины.

— Значит, это расплата?

— Малышка, это даже близко не похоже на расплату за то, что сделали со мной ты и твоя семья.

Малышка. Может, мне и двадцать пять, и я уже взрослая, но под пристальным взглядом Рома я снова становлюсь ребенком, которого нужно спасать. Только на этот раз он не тот, кто подхватит меня на руки и унесет в безопасное место.

Горе подобно внезапному наводнению; оно обрушивается на меня, неожиданно, непрошено. Кивнув, я перевариваю ситуацию, я еще не оправилась от потрясения, чтобы думать о том, как отсюда выбраться. Снова осматриваюсь вокруг, теперь, зная, кто меня похитил, все кажется другим. Даже уместным. Потому что когда-то давным-давно я предала Рома Монтекки самым жутким образом, какой только можно вообразить. Я лишила его свободы. В одно мгновение на меня свалился долг, за которым он однажды должен был прийти — в глубине души я всегда это знала.

Просто не думала, что это произойдет сегодня. И не так.

— Во времена нашего знакомства ты был добрым, — шепчу я. — Ты не был жестоким. Не таким, как сейчас.

Губы Рома растягиваются в ухмылке.

— Если ты сочла жестокостью то, что я перебинтовал твои раны и дал тебе свою одежду, то боюсь представить, что ты считаешь проявлением доброты.

— Проявлением доброты было бы отпустить меня домой, — говорю я.

Мои глаза немного привыкли полумраку, и теперь я могу различить цвет его глаз. Они ярко-голубые, точно такого же цвета, как дно бассейна, в котором мы нашли мою мертвую сестру. Его глаза так же холодны, как та вода, но во взгляде Рома Монтекки есть что-то такое, от чего меня бросает в жар и начинает кружиться голова. Это осознание. Чувство вины. Мучительный стыд за низвержение того, кого ты когда-то любил, сжигает сильнее, чем любая болезнь.

По крайней мере, я думаю, что когда-то его любила.

— Проявлением доброты было говорить правду, — категорично отвечает он. — Но в тебе не осталось доброты, так ведь? У тебя в жилах течет лишь кровь твоего отца.

От этих слов у меня вспыхивают щеки. Потому что он прав, как и Уилл. Я всегда буду девочкой с комплексом отца. Девочкой, которая ради своего отца будет лгать, воровать, изменять. Девочкой, которая все это уже сделала.

— Ты собираешься меня убить? — спрашиваю я его в лоб.

Ром смеется.

— Господи, девочка. И что в этом прикольного?

Теперь я чувствую холод. В глубине души мне хочется, чтобы он меня убил, потому что такая смерть явно будет намного легче того, что, как я думаю, Ром приготовил для того, кто стал причиной его краха.

Ром разглядывает меня, облизывая губы. Мне приходит в голову, как жалко я, наверное, выгляжу: лежу на полу, растрёпанная и истекающая кровью, как какое-то животное. Хотя, если мое состояние и доставляет ему радость, он отлично это скрывает.

— Прошло так много времени, я уж подумал, может, ты меня забыла. — Его слова звучат почти непринужденно, но я слышу в них скрытый смысл, ярость. Он действительно думает, что я о нем забыла.

Я закрываю лицо руками, чтобы он не увидел тот затравленный взгляд, который, вспыхивает у меня в глазах, словно спичка, всякий раз, когда в мои мысли просачивается Ром Монтекки.

— Я пыталась, — честно отвечаю я. — Поверь, я пыталась.

— Итак. Иногда маленькая лгунья может говорить правду.

— Ром, — протестую я, глядя на него снизу-вверх.

— Я тебе не Ром, — вскипает он. — Ты отправила меня в тюрьму. На два года. Ты.

— А ты чуть не убил моего двоюродного брата, — говорю я, но в моих словах нет уверенности.

— Какой же я злодей, — с горечью говорит Ром. — Наверное, когда я увидел, что с тобой делает Тай, мне следовало закрыть дверь и уйти. Этот маленький ублюдок заслужил каждую сломанную мною кость и даже больше.

Я с болью сглатываю.

— Знаю.

— И все же он вышел сухим из воды, а меня посадили.

Какое-то время никто из нас не произносил ни слова. У меня так кружится голова, что мне нужно взять паузу, чтобы перевести дыхание.

— Так вот откуда у тебя эти шрамы? — спрашиваю, наконец, я. — Ты получил их в тюрьме?

Ром разводит руки, указывая на рельефные серебристо-красные линии, которые почти, но не полностью, скрыты татуировками.

— Что? Эти?

Я киваю.

— Какие-то да.

— А остальные? — настаиваю я, не уверенная, хочу ли знать ответ.

На секунду во взгляде Рома проскальзывает что-то темное.

— Для Монтекки есть более опасные места, чем тюремные стены.

Не успеваю я толком над этим поразмыслить, как у меня начинает пульсировать нога, боль становится все сильнее. Действие вырубившего меня наркотика стремительно слабеет, а вместе с ним и опиатный кокон, отделяющий меня от моих нервных окончаний. Я прикусываю щеки, думая о своей необычной ране и бесчисленных шрамах Рома. Все они причиняли ему такую же боль? Как он это переносил? И проклинал ли он мое имя каждый раз, когда острое лезвие рассекало его плоть?

— Думаю, лжешь как раз ты, — шепчу я. — Ты собираешься меня убить.

— Если бы я собирался тебя убить, ты была бы уже мертва, — наконец произносит он.

В своих самых смелых мечтах (или в самых страшных кошмарах) я никогда не думала, что окажусь в аду вместе с ним.

Никогда не думала, что снова его увижу.

На глаза наворачиваются слезы, когда я вспоминаю, как он прикасался ко мне губами. Но... на погрузочной площадке отеля Palatial их было двое. Так что, возможно, это сделал не Ром. Возможно, это был его сообщник. Если бы это он так меня целовал, то, наверное, весь был бы в моей крови? Я в таком замешательстве, что все приходит слишком тяжко и медленно.

— Что ты натворил? — шепчу я. — И что собираешься делать?

Он мне не отвечает. Вместо этого Ром бросает мне что-то. Я не пытаюсь это поймать — у меня для этого слишком мало сил и крови, — но предмет все равно оказывается у моих ног. Вода.

— Ты потеряла много крови, — говорит он. — Тебе нужно попить.

Я жадно срываю с бутылки крышку и, не тратя времени на изучение напитка, начинаю судорожно его глотать. Он прохладный, освежающий, приятный и... дурманящий.

А может, и нет. Может, это просто из-за моей жуткой слабости, от того, что сердце из последних сил пытается перекачать по телу скудный запас крови, чтобы сохранить во мне жизнь.

Как бы там ни было, пять минут спустя я уже лежу на матрасе, тяжело дыша и стараясь не отрубиться. Комната кружится вокруг меня, как на цирковых аттракционах, когда гравитацией тебя прижимает к краю вращающегося диска, и ты кажешься себе такой тяжелой, что едва можешь моргать. Вот что я чувствую сейчас, глядя на мальчика, выросшего в мужчину, мужчину, который больше всего на свете хочет разрушить мою семью.

— Чего ты хочешь? — шепчу я почти в кромешной темноте.

По выражению его лица ничего невозможно понять.

— Ром! — не унимаюсь я. — Чего ты хочешь?

— Ты понятия не имеешь, что происходит, так ведь? — спрашивает он, и я не могу определить, то ли ему весело, то ли больно, то ли и то и другое.

Мои губы опухли и онемели, веки невыносимо отяжелели.

«Зачем ты привез меня сюда?» — хочется спросить мне, но не успеваю я пошевелить губами, как всё погружается во тьму.





ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


РОМ

Я никогда не утверждал, что считаю себя хорошим. Вообще-то, если бы мне пришлось рассказывать, что я за человек, я бы назвал себя наихудшим из людей. Я совершил много такого, о чем предпочел бы забыть. Такого, о чём я стараюсь не думать до того момента, пока ночью не закрываю глаза и все это не накатывает на меня лавиной крови и криков. Я не просто так живу один в разрушенном доме, который однажды пытался спалить дотла. Не просто так люди не хотят со мной сближаться. И я не просто так предпочел тусить три дня подряд и трахаться с девушкой, которая мне даже не нравится, вместо того, чтобы спать.

Я плохой. Источник неприятностей. Дурная кровь. Как бы вы это ни называли, как бы ни преподносили: я — болезнь, которую никому не хочется подхватить.

Но когда на погрузочной площадке отеля Palatial я вижу Эйвери Капулетти, девушку в вычурном платье, умоляющую сохранить ей жизнь, в то время как какой-то мудак натягивает ей на голову черный мешок и вонзает в предплечье шприц, во мне пробуждается к жизни что-то давно забытое.

Я пришел сюда, чтобы встретиться лицом к лицу с ее двоюродным братом, возможно, даже его убить. Но все мысли о Тае Капулетти улетучились, как только я увидел Эйвери, такую крошечную в море вооруженных до зубов охранников, и когда они все до единого попадали на землю, оставив ее одну в этой ловушке.

Думаю, что когда-то любил ее, хотя сейчас ненавижу. Даже несмотря на то, что она своей ложью разрушила всю мою гребаную жизнь. Да, даже несмотря на все это, когда я вижу, что с ней грубо обращаются, во мне нарастает желание ее защитить.

Я хочу ей помочь. Хочу её спасти.

И ненавижу себя за это.

— Эй! — кричу я, бросаясь к Эйвери, когда она падает на землю.

Я забываю о том, зачем сюда явился — найти этого гаденыша, Тая Капулетти, и превратить его в кровавую груду сломанных костей за то, что он пытался прибрать к своим грязным ручонкам мою уникальную формулу.

Так что возможно, такова моя карма, раз один из налетчиков подскакивает ко мне и бьет прикладом пистолета в лицо. Оглушенный ударом, я отступаю и тянусь к заткнутому за пояс стволу. Обычно я очень осторожен и прячусь в тени с пистолетом наготове, но внезапно развернувшаяся передо мной сцена, где девушку перекидывают друг другу, как тряпичную куклу, привела меня в полное замешательство. Мое лицо превращается в кровавое месиво, хруст хрящей в носу говорит о том, что мне определенно что-то сломали, и под конец меня сбивает с ног обжигающий, парализующий удар электрошокера прямо в середину груди. Чей-то кулак снова и снова бьет меня по лицу, ботинки со стальными набойками с такой силой врезаются мне в бок, что я чувствую, как хрустят ребра, и в конце концов я поднимаюсь на четвереньки, отползаю от ботинок и сквозь боль двигаюсь к девушке в платье, которая все еще неподвижно лежит на грязном полу с накинутым на голову черным мешком. Я тяну к ней руку, чтобы снять с ее лица мешок, но не успеваю за него ухватиться, поскольку чья-то рука цепляется за мою футболку и оттаскивает меня в сторону. Я переключаю свое внимание на гребаных ниндзя-близнецов, которые, похоже, намерены забить меня до смерти, чтобы я больше не мешал их операции по похищению, и мне кажется странным, что они не пристрелили и меня. В том смысле, что я просто стоял и смотрел, как они за считанные секунды прикончили шестерых крепких, мускулистых, вооруженных до зубов парней, похожих на вневедомственную охрану.

Один из головорезов снова бьет меня электрошокером. Я чувствую жгучую боль, но хуже всего то, что она мешает мне двигаться. Из-за нее я на время фактически застываю на одном месте, и этого достаточно, чтобы он успел схватить меня за голову и, приподняв, ударить затылком об асфальт, от чего все вокруг стало грязно-черным.





ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


РОМ

Прокатившись по твердой поверхности, я падаю с края чего-то. Вот в такой последовательности.

Обрушиваюсь. Уж не в ад ли?

Я приземляюсь с грохотом, и именно этот грохот выводит меня из наркотического ступора.

Твою ж мать.

Я чувствую во рту привкус крови. Я лежу на чем-то мягком — на матрасе? На матрасе, который смягчил мое падение. Но откуда я свалился? И где я, черт возьми, нахожусь?

Я ничего не вижу. Точно. У меня на голове мешок. Я стягиваю его, высвободившись, встряхиваю головой и пытаюсь рассмотреть то, что меня окружает.

О, черт.

Это хреново.

Вот прям очень.

Я в комнате без наружного освещения. На одной стене висит зеркало. Поняв, что это такое, я сглатываю.

Это не зеркало, а полицейское стекло. (Зеркало Гизелла. В народе называют полицейским стеклом — стекло, выглядящее как зеркало с одной стороны и как затемнённое стекло — с противоположной. Прим.пер.)

За эти годы я провел немало времени в комнатах для допросов, и это нихрена не зеркало. В нем видно только тусклое отражение комнаты, в которой я оказался, но не сомневаюсь, что тот, кто находится по ту сторону этого стекла, прекрасно видит всё происходящее.

Я оглядываюсь в поисках выхода. В этой тесной комнате две двери. Одна, похоже, стальная и вделана в стену.

Вторая дверь слегка приоткрыта и ведет в маленькую ванную комнату. Также без окон. Это место предназначено для одной цели: не дать мне отсюда выбраться.

Точнее нам, думаю я, когда встаю и понимаю, что заперт тут не один.

— Так, так, — бормочу я, так сильно стискивая зубы, что они могут хрустнуть у меня во рту. — Что это у нас тут?

К стулу привязана красивая, полностью обнаженная женщина с раздвинутыми ногами и в лакированных туфлях на шпильках в стиле «трахни меня сейчас же». Обычно я бы назвал это открытым приглашением, но что-то в том, как она балансирует на грани смерти, останавливает меня от того, чтобы испробовать на ней свои лучшие подкаты. Мне нравится быть главным в постели, но я предпочитаю, чтобы мои девочки сопротивлялись. Эта же выглядит так, будто если я слишком увлекусь, то рискую стать некрофилом.

Я открываю рот, обращаясь не понятно к кому.

— Если ты пытаешься меня подставить, Эштон Катчер, то это уже перебор. (Тут герой имеет в виду шоу «Подстава» — американское телевизионное шоу Эштона Катчера, представляющее собой розыгрыш звёзд с помощью скрытой камеры — Прим.пер.)

Я смотрю на сидящую передо мной девушку. Она вся в крови, на внутренней стороне у бедра у нее зияет жуткая рана, из которой сочится кровь. Кровь, которая стекает на край стула и капает на пол в такт моему бешеному пульсу, кап, кап, кап.

Я инстинктивно тянусь за пистолетом, который всегда прячу сзади за пояс джинсов. Он пропал. Из левого кармана пропала заначка с наркотиками. Ублюдки. Складной нож из правого кармана они тоже сперли, оставив меня ни с чем, кроме надетой на мне одежды, спрятанных глубоко в карман красных таблеток в форме сердца, которые пыталась украсть Розалин, и девушки, чью личность я тут же определяю, немного привыкнув к темноте и рассмотрев ее лицо. На меня сразу же обрушиваются воспоминания о том, что произошло в отеле Palatial, даже не смотря на мои попытки убедить себя в том, что это не так.

Блядь. Это не может быть она.

Это она.

Эвери.

Эйвери Капулетти.

Во мне вскипает неистовое, нестерпимое желание броситься к ней и вызволить ее из этих пут. Но мое стремление помочь ей быстро подавляют воспоминания обо всем, что произошло с момента нашей последней встречи. За годы, прошедшие с тех пор, как наши семьи превратились из верных союзников в непримиримых врагов, наши встречи, какими бы мимолетными они ни были, всегда происходили под покровом тайны. Во время учебы мы проходили друг мимо друга по коридорам, чтобы встречаться в раздевалках и туалетах. Вместе курили сигареты за конюшнями с ее любимыми лошадьми. Украдкой бросали взгляды второкурсница (она) и старшекурсник (я) в коридорах самого престижного подготовительного колледжа Вероны. Тогда мы должны были ненавидеть друг друга, но я так и не смог заставить себя направить на нее ненависть, которую питал к остальным членам ее семьи. Я знал, что она была пешкой в руках своего отца. Я все равно сгорал от любви к ней.





И после смерти ее сестры я видел Эйвери только один раз — в тот день, когда она выступила в суде и дала ложные показания под присягой. В тот день, когда своей ложью она отправила меня в тюрьму. В тот день она разрушила ту лихорадочную подростковую любовь, которую, как мне казалось, я к ней испытывал, и заменила ее холодной, жестокой ненавистью.

Это было почти десять лет назад, и с тех пор я видел Эйвери лишь мельком из окна моего разрушенного особняка, когда она парковала свою машину или ныряла в бассейн — по крайней мере, до тех пор, пока Капулетти не окружили себя живой изгородью и не закрыли мне вид. После этого я мог увидеть ее лишь на сайтах светской хроники и в газетах. Впрочем, это не имело значения. Я до сих пор помнил вкус ее кожи на ключицах, ощущение ее волос в моем кулаке. Гребаная живая изгородь не могла всё это у меня отнять.

И вот теперь кто-то (я даже не могу понять, кто) подал ее мне, как ужин на День благодарения, со всеми возможными гарнирами, такими вкусными, что вы бы объелись до тошноты, лишь бы только ими насытиться. Я никогда не был особо помешан на еде, но такую девушку, как Эйвери Капулетти, сожрал бы до последнего кусочка, и все равно не наелся бы.

Даже с кровью.

Наверное, особенно с кровью.

Я подавляю в себе вожделение от вида лежащей вот так Эйвери. Потому что, вообще-то, она выглядит так, будто вот-вот умрет от потери крови. Я одурманен наркотиками, в голове стучит от того, что меня пинали, пока я был в отключке, но я все еще достаточно хорошо соображаю, чтобы понимать, что, если Эйвери умрет, меня выставят в роли злодея.

Подстава. Кто-то меня подставляет?

Кто?

Я начинаю мысленно перечислять своих заклятых врагов, пока не понимаю, что их слишком много, а я еще не посвящен в суть этой игры. Я не могу сделать ход, пока мне не раскроют все карты, поэтому поступаю так, как приказывает совесть: помогаю этой чертовой девчонке.

На данный момент я ничего не знаю. И ничего не могу предположить. То, что мы враги, не означает, что она имеет к этому какое-то отношение. У нас есть и общие враги. Некоторые влиятельные семьи в этом городе недолюбливают обе наши семьи. Кроме того, есть русские. Камеры и серийные убийства — это для них, скорее всего, слишком изощренно, но, черт возьми, откуда мне знать? Есть конкурирующие наркокартели, которым не нравится, как отец Эйвери отмывает через свои банки кровавые деньги одних подельников и отказывается брать деньги от других. И это не считая сделок, относящихся к легальному бизнесу ее отца, они тоже могли пойти наперекосяк и спровоцировать заговор мести против семьи.

«Пусть тот, кто без греха, первый бросит в меня камень», — сказал бы мне отец. Я всю жизнь был грешником.

Поэтому я делаю для нее все возможное; на данный момент мне важно, чтобы Эйвери Капулетти не умерла.

Я отвязываю ее от стула и вздрагиваю, когда она обмякает в моих объятиях, обнаженная, окровавленная и погруженная в какой-то неведомый мне бессознательный мир. Укладывая Эйвери на тонкий матрас, я осознаю, что не прикасался к этой девушке почти десять лет. Она все еще пользуется тем же гребаным шампунем. Я сам того не осознавая, слегка наклоняюсь к ней, вдыхая исходящий от ее темных волос свежий запах апельсинов, а затем делаю все возможное, чтобы она не истекла кровью у меня на глазах.

Я перевязываю ее рану бинтами, найденными в аптечке в ванной. Аптечка небольшая, но в ней есть все необходимое — марля, спирт для протирания, суперклей. Ножницы. При взгляде на них у меня загораются глаза. Я как можно небрежнее засовываю их под матрас, пытаясь определить, какую из семи чертовых камер смогу заслонить своим телом. Кто бы за нами ни наблюдал, он, скорее всего, меня видел. Да и пофиг. Как будто от меня ждали, что я сдамся без боя.

Мне нужно заклеить суперклеем рану на бедре Эйвери, чтобы остановить кровотечение. Понятия не имею, не усугубил ли я ситуацию, не продолжит ли она каким-то образом кровоточить внутри, не отравит ли Эйвери суперклей. Она вся дрожит, все ее тело покрыто гусиной кожей. Ее соски кажутся такими твердыми, что могли бы пробить двухстороннее стекло, отделяющее нас от свободы, хотя я очень, очень стараюсь на них не смотреть. Я снимаю футболку и надеваю ее на Эйвери, морщась каждый раз, когда случайно касаюсь свежих синяков, продолжающих проступать на ее бледной коже, словно жуткая акварельная картина.

Все это время девушка кажется безжизненной, ее пульс медленный и слабый. Я пытаюсь притвориться, что мне все равно. Что, если она умрет, это не разрушит того подобия жизни, что у меня осталось. Но, наверное, я тоже лгун. Потому что в глубине души я знаю, что если с ней что-то случится, если она умрет, я, скорее всего, лягу на этот грязный пол, проглочу запрятанные у меня в кармане таблетки и подохну рядом с ней.

Я сижу в углу и смотрю, как она дышит. Здесь так темно, что я не могу ничего толком разглядеть. Только ее мерно вздымающуюся и опадающую грудь — доказательство того, что Эйери все еще жива.

Затем, спустя, как мне кажется, целую вечность, Эйвери Капулетти приходит в себя.

И тут же со страхом в глазах отшатывается от меня. От этого меня охватывает такая досада, какой я не испытывал никогда в жизни. Неужели Эйвери и впрямь думает, что я мог бы причинить ей такую боль?

Да, именно так она и думает, по крайней мере, поначалу.

Потому что, в конечном итоге, в комнату возвращается главный псих этого дурдома в маске и с пистолетом в руке.

И вот тогда начинается настоящий кошмар.

Сначала он берет на мушку меня и припирает к стенке. Затем хватает Эйвери и швыряет ее на стоящий посреди комнаты стол. На ней по-прежнему моя футболка, но теперь еще и джинсы. Я, полуголый идиот, стою в углу, подняв ладони в притворной капитуляции, и смотрю, как он засовывает револьвер ей в рот, причем так глубоко, что она давится.

«Пистолет? Ты засовываешь ей в рот гребаный пистолет?»

Головорез взводит курок, а я присаживаюсь на корточки и протягиваю руку за припрятанными под матрасом ножницами.

Следующая часть происходит как в замедленной съемке. Я что-то ему кричу (уже не знаю, что именно). «Отойди от нее», или «Сука, не трогай ее», или что-то в этом роде. Что бы там ни было, я двигаюсь к нему с ножницами в руке, каждый мускул моего тела напряжен и готов к атаке. У меня есть разгон. Есть скорость. А в руке оружие.

И тогда мир взрывается.

Не весь мир, понимаете? Только мой. Пистолет больше не во рту у Эйвери. Он направлен на меня, и выстрел с силой отбрасывает меня к стене.

Пуля входит в мою плоть, и я прикусываю язык. Ощущаю во рту вкус крови, а из мерзкой дыры в моем обнаженном плече хлещет кровь. Я падаю, словно тряпичная кукла, задыхаясь от боли, мысли пульсируют в такт с биением сердца.

Меня подстрелили. Меня подстрелили. Меня подстрелили.

Для меня это плохо. Я могу умереть. Но для нее еще хуже. В нежности есть жестокость, и, кем бы ни был этот мужик, он это ей показал. Я хочу пошевелиться. Хочу ее спасти. Но все, что могу сделать, это смотреть.

Меня подстрелили. Меня подстрелили. Меня подстрелили.





ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


ЭЙВЕРИ

Я просыпаюсь от того, что чьи-то грубые руки поднимают меня на ноги. В первую долю секунды моего пробуждения я забываю, что произошло. Я в полном смятении и ничего не понимаю — где я, что происходит, кто меня схватил. Инстинктивно я замахиваюсь сжатым кулаком, намереваясь ударить того, кто меня держит.

«Почему я ничего не вижу?»

Мой кулак ударяется о что-то, похожее на твердую, обтянутую тканью скулу, и держащий меня человек, кряхтит от боли. Это радует. Но моя радость длится недолго, поскольку появившийся из ниоткуда кулак наносит ответный удар прямо мне в нос. Я задыхаюсь от внезапной острой боли, из моих ноздрей хлещет кровь, и на мгновение мне не слышно ничего, кроме статического гула.

— Эй! — слышу я протестующий мужской голос.

Ром. Это Ром. У меня все еще звенит в ушах, и его голос раздается откуда-то издалека. Как будто я под водой. Как будто я тону. Ничего не вижу. Ничего не вижу. Это похоже на кошмар, который снится мне почти каждую ночь. Кошмар, в котором тону я, а не Аделина, и Ром Монтекки сжимает в кулак мои волосы, удерживая меня под водой, пока я не сделаю вдох и мои легкие не зальет холодной водой.

— Оставь ее в покое! — ревет Ром.

Странно.

Разве это не Ром должен был меня бить? А не защищать? Разве моя боль не доставила бы ему удовольствие?

У меня нет времени об этом подумать, поскольку я чувствую, как меня хватают за горло чьи-то руки и куда-то тащат.

— Не трогай ее. Не трогай ее, мать твою!

Пальцы в перчатках сжимают мне щеки, заставляя открыть рот. Я пытаюсь стиснуть зубы, закрыть рот, но, кем бы ни был этот парень, он слишком силен, а я слишком накачана наркотиками, чтобы быстро среагировать. Межу моими зубам протискивается что-то холодное и металлическое. Я не понимаю, что это, пока не слышу щелчок.

— Пистолет!? — кричит Ром, и в тот же момент я понимаю, что да, у меня во рту пистолет. Револьвер. Щелчок — это взведенный курок.

«У меня во рту заряженный пистолет».

Я скулю в холодный, скрежещущий по моим зубам ствол и пытаюсь сдержать рвотный позыв.

«Почему я ничего не вижу? Я что, ослепла?»

— Ты суешь ей в рот пистолет? — эхом разносится по тесной комнате голос Рома.

Я отчаянно пытаюсь дышать ровно. Я никогда раньше не задумывалась о том, каков на вкус ствол пистолета, но даже если бы и задумалась, то не смогла бы представить себе такого. Металл холодный и, когда мой похититель проталкивает его меж моих губ, он отвратительно клацает мне по зубам. Я чувствую во рту маслянисто-металлический привкус и впервые поражаюсь тому, насколько вкус оружия похож на вкус крови.

— Господи, оставь, блядь, ее в покое, — сквозь стиснутые зубы цедит Ром. И я слышу нотки паники в голосе, который до этого был спокойным.

Какое уж тут спокойствие. Только не здесь. Сейчас мы в диких условиях. Пистолет внезапно исчезает у меня изо рта, и я судорожно вдыхаю воздух, даже не подозревая, что мне так его не хватало.

Мне на горло снова ложится чья-то рука. Я быстро моргаю, почему я ничего не вижу? Я изо всех сил пытаюсь собраться с мыслями, чтобы понять, что происходит.

На ресницах какая-то ткань. У меня снова завязаны глаза, материал эластичный и податливый. Вот почему я ничего не вижу. Я хочу сопротивляться, пинать и царапать эти грубые, сжимающие мое горло руки, но даже дышать очень тяжело. Всю свою энергию я вложила в тот единственный удар и теперь вот-вот снова потеряю сознание.

Мои молитвы услышаны, руки меня отпускают. На долю секунды я зависаю в воздухе, а затем приземляюсь на что-то твердое и плоское, ударившись об него затылком. Та миллисекунда, пока я парю в воздухе, пока падаю, как в замедленной съемке, похожа на блаженство, и с моих губ срывается стон облегчения. Руки моего похитителя больше меня не сжимают. Но мое падение прерывает твердая поверхность того, что кажется столом, выбивая из меня дух. Я лежу в неуклюжей позе, мои ноги согнуты в коленях и свисают с края того, что, по всей видимости, является столом или столешницей. Собрав все оставшиеся силы, я поднимаю руки к лицу и срываю с глаз повязку.

Мое горло тут же снова обхватывает чья-то рука, и я замечаю черты (или, скорее, отсутствие черт) человека, перекрывшего мне кислород. Теперь он одет по-другому: на нем черная толстовка с надвинутым на голову капюшоном, под ней все еще черная балаклава. Капюшон отбрасывает тень на его лицо, и я не могу разглядеть ни черт лица, ни цвета глаз, виднеющихся сквозь отверстия в плотной ткани, ни формы его головы. Ничего. Я перевожу взгляд на его вытянутую руку, на ту, что не сжимает мое горло, и вижу в ней пистолет. Он направлен в угол, откуда доносился голос Рома.

Меня хватают за запястья, отводят их мне за голову, и секундой позже я чувствую, как на них смыкается тяжелый металл. Я пытаюсь пошевелить руками, но они словно прикованы наручниками к столешнице. Здесь так темно, что я едва могу различить что-то, помимо смутных очертаний.

Я поворачиваю голову, пытаясь разглядеть фигуру в углу.

— Трахни ее, — раздается низкий, искаженный голос парня в толстовке. Он смотрит на фигуру в углу.

Он смотрит на Рома.

Голос моего похитителя неестественно низкий, как будто под черной маской у его рта находится что-то, меняющее звучание. Это нечто среднее между хрипотцой Кристиана Бэйла в «Бэтмене» и скрипучим преобразователем голоса убийцы из фильмов «Крик». Возможно, услышь я его по телевизору, он не показался бы мне таким страшным, но это ведь не фильм, так? Это реальная жизнь. Это происходит наяву. Это не выдумка и не кошмар, от которого можно очнуться.

Это суровая, жестокая правда, и дальше будет только хуже.

— Трахни ее, или это сделаю я, — повторяет низкий голос.

Где-то глубоко у меня в животе зарождается вопль и наполняет комнату. Трахни ее. Конечно, я прикована к столу и не могу сбежать. Конечно, у меня все лицо в крови, и я кашляю каждый раз, когда она попадает в носовые проходы и стекает по горлу. Конечно, на мне одежда, которую дал мне Ром, а сам он стоит в углу в одних боксерах. Конечно.

Ром придвигается к столу.

— Я не буду ее трахать, — бросает он. — И ты к ней не прикоснешься.

В следующий момент происходят три вещи, после которых я понимаю, что все обстоит не так, как я себе представляла. Во-первых, Ром бросается на парня в толстовке. Во-вторых, раздается оглушительный выстрел — парень в толстовке стреляет в Рома, который с грохотом отлетает к стене и сползает на пол, оставляя за собой маслянистую красную полосу.

Нетнетнетнетнет.

В ушах у меня гремит от внезапного выстрела, тембр головореза переходит в ровный звон, от которого у меня стучат зубы и всё остальное заглушается статическим жужжанием. С меня срывают джинсы (джинсы Рома), и я снова оказываюсь обнаженной ниже пояса. Псих в маске не утруждает себя тем, чтобы снять с меня футболку, наверное, потому, что мои руки скованы над головой. Вместо этого он задирает её до самой моей шеи, так что видны мои сиськи. Он зажимает мне рот рукой, чтобы заглушить мои неконтролируемые крики и если раньше я считала отвратительными его оральные ласки, то то, что происходит сейчас — это что-то немыслимое. Кошмар в лице нависающего надо мной безликого мужчины медленно расстегивает ширинку, каждое движение в процессе нашего бессловесного общения — насмешка над тем, что вот-вот должно случиться. Мужчина наклоняет голову набок и слегка ослабляет давление ладони на мое лицо, и каким-то образом я понимаю, что он имеет в виду. Он уберет руку, если я перестану кричать.

Кивнув, я как можно плотнее сжимаю губы, и он отводит руку от моего рта. Я делаю большой глоток воздуха.

— Ты в него выстрелил, — потрясенно поизношу я.

Мой похититель кивает. В ушах у меня шумит словно от помех. Пальцы скользят по моему бедру, с ужасающей скоростью приближаясь к намеченной цели.

— Пожалуйста, не надо, — умоляю я, вытягивая шею. — Я сделаю все, что угодно.

Из-под его маски раздается глухой смешок, по сжимающим мое бедро пальцам побегает вибрация, и все мое тело пронзает ужас, который я еще до конца не понимаю, но знаю, что очень скоро пойму. Мужчина убирает пальцы с моего бедра и скользит ими по моей киске, и я вся напрягаюсь от шока.

— Всё, что угодно?

Я роняю голову на стол, держать ее слишком тяжело.

— Всё, кроме этого.

Затянутой в перчатку рукой он сжимает мне шею, а другой достает что-то из кармана.

Он ко мне еще толком не притронулся, а меня уже всю колотит. Больше всего на свете я боюсь, что меня изнасилуют. Я никогда не беру выпивку от незнакомцев, не гуляю одна по ночам, и за последние восемь лет в моей постели был только один мужчина — Уилл, парень, в которого я была безумно влюблена. Парень, который не стал бы меня уговаривать, если бы у меня пропало желание заниматься с ним сексом. Потому что причина моего самого большого страха не только в том, что я женщина из влиятельной семьи с бесчисленным количеством врагов. А в том, что со мной это уже случалось.

С того дня я по глупости думала, что деньги, фамилия Капулетти, телохранители и моя предельная осмотрительность станут моей гарантией безопасности. В юности со мной случилось кое-что плохое, потому что я была неосторожной. Глупой. Непослушной. Тайная вечеринка, один-единственный стакан чего-то сладкого, напичканного чем-то без моего ведома, и я оказалась легкой добычей. Легким трахом. Девчонкой, которая вырубилась. Девчонкой, которая проснулась в темной комнате без нижнего белья и в крови, где меня взяли против моей воли. Я винила в этом себя, потому что если бы я осталась дома, в постели и спала, как изначально и предполагалось, такого бы точно не случилось.

По крайней мере, так сказал мой дядя Энцо, узнав, что со мной произошло.

Я ему поверила.

Я все изменила, чтобы быть уверенной, что всегда буду в целости и сохранности никто больше не сможет причинить мне такую боль. И самонадеянно чувствовала себя в полной безопасности.

Как же я ошибалась.

Посмотрите, чем все это закончилось.

Надо мной склоняется массивная фигура моего похитителя, заслоняя мне почти весь и без того тусклый свет. Он снимает одну кожаную перчатку и проводит пальцами по моей промежности, затем нежно обводит клитор. Нежно, как любовник. Я извиваюсь, пытаясь избежать прикосновений незнакомого мужчины, но этим лишь усиливаю трение его пальца. Я перестаю двигаться, напрягаю кулаки, мышцы живота, задницу, все.

— Пожалуйста, прекрати, — шепчу я, уставившись в потолок и чувствуя, как из уголков моих глаз скатываются горячие слезы и, стекая по вискам, вместе с кровью впитываются в волосы. Боже, я ненавижу умолять. Это приводит меня в ярость. Я никогда в жизни ни о чем не умоляла, за исключением, пожалуй, сегодняшнего утра, когда просила своего отца не выдавать меня замуж за Джошуа Грейсона.

Грудь сотрясает рыдание, легкие судорожно хватают воздух, нарушая неподвижность статуи, в которую превратилось мое напряженное тело. Паническая атака. Какой, черт возьми, прок от приступа панической атаки, который вот-вот меня накроет?

Хотя, может, если я буду очень часто дышать, то потеряю сознание? Такое уже случалось. Мои отключки редки, но весьма драматичны, особенно когда это происходит посреди похорон, вечеринок или в больничном коридоре, потому что до тебя наконец доходит, что твоя сестра действительно мертва. Ну, а здесь? Если я потеряю сознание, этот мудак, скорее всего, подожжет меня, чтобы снова разбудить.

Тем не менее, в этом и особенность панической атаки. Она незаметно подступает и накатывает на вас. Вот так. Не то чтобы в этом вопросе у меня был выбор. В социальной обстановке могут помочь дыхательные упражнения, на ретрите йоги в Кабо — приложения для медитации, но когда вас в темноте трахает пальцами ваш похититель, предварительно застрелив у вас на глазах другого пленника, приступ паники проходит сам собой, без какого-либо возможного вмешательства.

Его палец почти небрежно касается моего клитора, и я всхлипываю, хватая ртом воздух.

Если он это со мной сделает, я хочу, чтобы мне было больно. Так будет легче. Я не хочу его нежных прикосновений. Не хочу его настойчивых поглаживаний.

И думаю, он это знает.

Господи боже мой, кто этот парень? Откуда, черт возьми, ему известно, что хуже, чем жестокое изнасилование для меня может быть только вот такое нежное доведение до оргазма, как будто я этого хочу?

Он на мгновение останавливается, и мне требуется все мое самообладание, чтобы не потянуться бедрами к его пальцу. По всему организму, словно пропитывающий его яд, разливается стыд, и я представляю, как мое обнаженное тело пылает от смущения.

«Просто сделай это хладнокровно, — отчаянно желаю я. — Обыденно. Сделай это ужасно, если собираешься взять силой и без моего согласия. Не заставляй меня чувствовать, что это самое приятное, что я испытывала с тех пор, как трахалась с Уиллом в семейном склепе».

Но я не могу этого сказать. Не могу кормить этого психопата с ложечки вещами, которые пугают меня больше всего на свете. Он возьмет их, превратит в сверкающие кинжалы и заставит меня истекать кровью.

Услышав шуршание обертки от презерватива, я начинаю дрожать еще сильнее.

«Это сейчас произойдет. Это, черт возьми, произойдет».

Я поднимаю голову и поворачиваю ее в сторону, желая знать, что он делает, отчаянно пытаясь найти способ его остановить. Боковым зрением я вижу Рома, его грудь стремительно поднимается и опадает, одной ладонью он зажимает хлещущий из плеча поток крови. Ром так близко, что я могла бы протянуть руку и дотронуться до него, но мои запястья скованы, да и что бы я сделала? Я фиксирую свое внимание на похитителе и морщусь, когда вижу, как он натягивает презерватив на свою эрекцию, как темнеет от возбуждения головка его члена. Где-то в глубине души я испытываю облегчение от того, что он предохраняется, потому что не хочу, чтобы во мне осталось от него хоть что-то после того, как этот кошмар, наконец, закончится. Но, с другой стороны, презерватив означает отсутствие ДНК, и если я все это переживу, неужели мне придется всю оставшуюся жизнь оглядываться через плечо, гадая, а не появится ли он снова и не схватит ли меня?

«Так вот как всё заканчивается? Вообще без какого бы то ни было завершения?»

Потом я вспоминаю буквы ХО, написанные у меня на груди моей собственной кровью, и все мысли о выживании улетучиваются вместе с остатками надежды. Убийца ХО не оставляет выживших.

Он оставляет трупы.

Видимо, он заметил, что я глазею на его упакованный в презерватив член. Мужчина с такой силой раздвигает мои бедра, освобождая себе место между моих ног, что мне кажется, я сейчас тресну пополам, изо всех сил пытаясь свести их вместе. Прижав головку члена к моему входу, он замирает, и из-под маски вырывается приглушенный вздох.

Меня сражает волной смирения, и я перестаю сопротивляться. Разжимаю колени, и больше не требуется усилий, чтобы их раздвинуть. Теперь он внутри меня, хотя и не вошел полностью. Он пробил брешь в моем теле, и я слишком слаба, чтобы продолжать сопротивляться. Я с громким стуком ударяюсь затылком о стол и в изнеможении отворачиваюсь в сторону.

Ром. Я смаргиваю с глаз пелену слез, пытаясь сфокусироваться на нем сквозь марево соленой воды, застилающей мое зрение. Он совсем плох (даже хуже, чем я) и я чувствую, как учащается мое сердцебиение при виде его болезненно бледной кожи. Даже при таком слабом освещении невозможно не заметить, как сильно он побледнел, повсюду кровь, и когда он встречается со мной невидящим взглядом, его глаза будто застилает тусклая пелена.

По крайней мере, не думаю, что он меня видит. Его взгляд слишком неподвижен, выражение лица слишком отсутствующее. На мгновение я задумываюсь, а не умер ли он вообще. Но затем он одними губами произносит «Прости», и мое сердце, блядь, разбивается вдребезги.

Наш похититель снова начинает ласкать мой клитор, медленно поглаживая его большим пальцем, на что мое тело с готовностью реагирует, несмотря на охвативший меня ужас. Я ненавижу этого мужчину. Мне хочется подняться и вырвать ему глаза, придушить его голыми руками, кромсать плоть, пока он не истечет кровью у моих ног. Я никогда не была особо кровожадной, но здесь, в этой комнате, воздух так пропитан медным запахом смешавшейся воедино крови Капулетти и Монтекки, что я больше всего на свете жажду пролить жизненную силу этого безумца.

— Такая влажная, — говорит он и, немного отстранившись, проводит головкой члена по моим скользким половым губам. Даже сквозь меняющий голос гаджет в его словах слышится похоть. Я делаю себе мысленную пометку, как только освободятся руки, сорвать с него маску, и прежде чем он меня убьет, хотя бы посмотреть, кто это такой.

Когда он это произносит, я чувствую, как к щекам приливает кровь, потому что это правда. Я влажная, но не потому, что хочу этого, а потому, что он терзает мою плоть так, что она превращается в самую что ни на есть животную сущность. Я как та загнанная в грязь львица в саванне; самый крупный лев-самец делает с ней все, что ему заблагорассудится, а она рычит, неподвижно лежит и ждет, когда это закончится. Мы здесь, в диких условиях, ничто иное, как корчащиеся в поту и крови животные.

Его большой палец продолжает доставлять удовольствие моему предательскому телу, глубоко внизу живота усиливается приятная пульсация, от которой мне не сбежать. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, одновременно впиваясь ногтями в ладони, чтобы отрезвить себя болью. Однако мой похититель терпелив, и каким-то образом, несмотря на то, что я никогда раньше не испытывала принудительного оргазма, я инстинктивно чувствую, что вот-вот разлечусь на части от его беспощадных прикосновений.

«Мне сдерживаться? Задержать дыхание? Кричать?»

Я лихорадочно перебираю в уме свои ограниченные возможности, чтобы заглушить неистовые искры, разгорающиеся глубоко в моем чреве, и отчаянно пытаюсь сдержать цунами раскаленного удовольствия, которое, по всем ощущениям, с ревом приближается.

— Ну давай же, — требует мой похититель.

— Иди нахуй! — выплёвываю я в ответ.

Он с такой силой херачит меня по лицу, что я чувствую громкий и протестующий гул в ушах. Я снова оказываюсь лицом к лицу со злобно вращающим глазами Ромом. Он выглядит до ужасного бескровным, его бледная кожа почти прозрачна, но когда он снова ловит мой взгляд, то, как будто сосредотачивается на мне. Теперь, без свойственного ему загара, покрывающие его тело татуировки кажутся еще ярче. Ром похож на привидение. Скоро он и правда может им стать. И по какой-то причине это огорчает меня больше, чем я ожидала.

Я так устала. Совершенно, совершенно измучена. Пощечина вывела меня из состояния сосредоточенной отрешенности, и с новой, пронзившей щеку болью, я начинаю куда-то уплывать, все еще остро ощущая, как мужчина толкается в мой вход своим набухшим членом, массируя большим пальцем центр моих нервных окончаний, вознося меня до мучительных высот, о которых я никогда раньше и не догадывалась. Я встречаюсь взглядом с Ромом, в практически полной темноте голубизна его глаз — прямо-таки глоток свежего воздуха. Мысленно я плыву в лазурно-голубом океане глаз Рома Монтекки, и тут меня накрывает волной окситоцина, с моих губ срывается сдавленный стон, а бедра подаются вперед, чтобы заполнить мучительную пустоту. Мое физическое тело полностью предает меня, и я так сильно, так болезненно кончаю, что почти теряю сознание.

Но я не отключаюсь. Не отрывая взгляда от Рома Монтекки, я пережидаю удовольствие и боль. Крошечные светло-голубые искорки в его сверкающих гневом глазах похожи на язычки пламени, за которые я цепляюсь, на крошечные отблески света в темноте. Когда оргазм стихает, и я вижу, как Ром пытается дышать, меня переполняет скорбь.

«Не умирай и не оставляй меня здесь одну», — думаю я. Боязнь его потерять внезапна, безотчётна... и удивительно неуместна. — «Не умирай у меня на глазах, Ром Монтекки».

Я открываю рот, чтобы сказать…не знаю. Хоть что-то. Его имя.

— Ром, — одними губами произношу я, но не издаю ни звука.

— Ром, — задыхаюсь я, не отрывая от него глаз, потому что не хочу доставлять своему похитителю удовольствие от того, что смотрю на него, пока он полностью меня не уничтожит.

Ром моргает и как будто немного выпрямляется. На какую-то долю секунды я испытываю облегчение, а затем снова кричу, потому что лежащий на мне мужчина безо всякого предупреждения злобно, жестко и глубоко врезается в меня.

Однако дальше он меня не трахает. Пока я безотрывно смотрю на Рома, мой похититель выходит из меня и тут же заменяет свой член пальцами. Сначала я теряюсь, а потом меня охватывает ужас.

— Что это? — рычит он, и то, как меняется под маской его голос, еще больше усугубляет ужасающую безликость его лица.

Я открываю рот, чтобы запротестовать, но он обхватывает пальцами прикрепленную к моей внутриматочной спирали нить и дергает.

Я ору. Так, как не орала никогда в жизни. Все в моем поле зрения становится красным, глубоко внутри матки вспыхивает пронзительная боль. Острая, отчетливая и совершенно невыносимая.

Мужчина снова тянет. О, боже. Наверное, он думает, что у меня торчит тампон, но это не так. Нити прикреплены к совершенно новой ВМС, которую установил мне врач несколько недель назад. Это крошечное пластиковое устройство Т-образной формы, которое находится в нижней части моей матки, а нити — непосредственно у её шейки.

Я намеренно обновила спираль накануне своего Дня рождения, догадываясь, что у моего отца наверняка есть какие-то планы относительно нас с Джошуа, и как ему не терпится выдать меня замуж, чтобы я начала уже плодить наследников Капулетти. Я выбрала маленькое пластиковое устройство, выделяющее отмеренную дозу гормонов, которая будет предотвращать беременность целых пять лет. Предполагалось, что на следующий день после Дня рождения я снова зайду к врачу, и он обрежет прикрепленные к ВМС нити, чтобы они не беспокоили ни меня, ни тех, с кем я буду спать.

Я смутно припоминаю, что через неделю после установки спирали, когда мы занимались сексом с Уиллом, он что-то упоминал о маленьких ниточках. Он сказал, что чувствовал их, но, похоже, его это не слишком беспокоило. Этот же парень напротив, тянет так сильно, будто собирается вырвать мне матку голыми руками. У меня даже нет возможности от него отбиться — я совершенно беспомощна. Я пытаюсь связать слова, чтобы его вразумить.

Пожалуйста-это-ВМС-Пожалуйста-не-тяни-за-нее-Пожалуйста-не-надо!

Я даже не понимаю, что говорю. Когда боль внизу живота усиливается, и я чувствую, как из меня выходит то, что кажется мне кровью, с губ непроизвольно слетают какие-то слова. Прежде чем врач установил это крошечное устройство, мне пришлось прочитать брошюру и подписать отказ от предъявления возможных претензий — юридический документ с подробным перечислением статистических данных и редких побочных эффектов, включая внезапную смерть при неправильном введении ВМС и перфорации матки. Что, черт возьми, в точности соответствует тому, что, по моим ощущениям, сейчас и происходит.

Неужели я так и умру? Неужели я истеку кровью из-за своих гребаных средств контрацепции? От меня не ускользает ирония происходящего, но гораздо больше я озабочена тем, как заставить этого парня перестать дергать за спираль, пока она не разорвала меня на части.

Он убирает руки.

— Объясни.

Боль немного отступает, так как похититель больше не тянет за эту чертову штуковину, но она все еще достаточно острая, чтобы вокруг меня бешено вращалась комната.

— Это внутриматочная спираль, — быстро говорю я, и при каждом произнесённом слове меня пронзает дикая боль. — Противозачаточный имплантат. Он у меня в матке. И если ты его выдернешь, я, скорее всего, умру от потери крови.

Ну, может, и нет — многие женщины вытаскивают свои ВМС вообще без каких-либо проблем. Но после того, как несколько недель назад устанавливающий ее доктор, назвал мою шейку матки «самой милой шейкой, которую он когда-либо видел», я практически уверена, что получу ужасные травмы, если этот маньяк не перестанет вытягивать из меня это устройство.

— Вытащи ее, — приказывает он.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут понимаю, что он тянется к моим рукам. Расстегивает металлические наручники, сковывающие мне запястья. Он поднимает меня на ноги, и прилив крови к моим онемевшим рукам вызывает шок. Как только я пытаюсь встать, у меня тут же подгибаются колени. Думаю, мне нужно сорвать с него маску. Нужно посмотреть, кто он такой.

— Не могу, — выдыхаю я. — Чтобы ее удалить, нужен врач.

Это его злит. Я не вижу лица похитителя, но чувствую, как напрягается его тело. Он разворачивает меня, маленькую податливую марионетку, и толкает на стол так, что я упираюсь ладонями в деревянную поверхность. Я снова пытаюсь вырваться из его хватки, но прежде чем успеваю что-либо сделать, он зарывается пальцами мне в волосы и, ухватившись за них, со всей дури бьет меня головой о жесткую поверхность стола. Я делаю последнее движение, пытаясь оттолкнуть его от себя, полностью осознавая, что он еще не закончил меня насиловать, вообще ни разу, и в его руке снова возникает этот чертов пистолет и прижимается дулом к моей скуле.

Я обмякаю все телом. Хотела бы я сказать, что достаточно храбрая, чтобы рискнуть своей жизнью в борьбе за спасение, но реальность такова, что вид истекающего кровью Рома делает меня уступчивой. Бурлящая в голове кровь Капулетти неуклонным, мучительным стуком заставляет меня сопротивляться ему, даже если это означает верную смерть. Однако доисторическая часть моего мозга, отвечающая за механизм реакций «Бей, беги или замри», выбирает замереть. Я замираю. Мужчина снова входит в меня, толчок за толчком, и с моих губ срывается новый всхлип. Может, сейчас, когда я лежу на столе лицом вниз, и он трахает меня сзади, для него это не так уж глубоко. А может, ему от этого так же больно, как и мне. Может, это стоит его боли.

Он больше ничего не говорит. Просто врезается в меня снова и снова.

«Пожалуйста, пусть это поскорее закончится».

Я неотрывно смотрю на Рома, его глаза теперь закрыты, и, кажется, я даже не моргаю до того самого стона, до последнего нещадного толчка моего насильника, и пульсации осознания того, что он кончил.





ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


РОМ

Пока он ее насилует, Эйвери одними губами произносит мое имя.

Ром…

И слегка выдыхает, шевеля губами. Тесную комнату, в которой мы находимся наполняет запах секса, пота и крови, и сердце у меня в груди замирает.

Меня много раз полосовали ножом. Я прошел сквозь огонь — об этом свидетельствуют шрамы, что уродуют мои руки, ну или, по крайней мере, уродовали, пока я не забил их татуировками. Но чтоб получить пулю?

Такое у меня впервые.

И должен сказать, что это пиздец как больно. Это больнее, чем получить удар ножом, но не так жутко, как гореть заживо. Когда находишься посреди горящего здания и твою плоть лижут языки пламени, боль поражает все до единого нервного окончания, пока все твое тело не начинает кричать. Удар ножом ощущается острее, особенно когда его наносят в спину, и ты этого не ожидал. Когда я получил ножом в тюрьме, то сначала подумал, что меня просто ударили. Нож был острым, но боль — тупой. Только когда напавший на меня придурок выдернул из моего бока свой нож и снова его вонзил, я понял, что он делает. Острая боль пришла гораздо позже, уже после того, как его повалили на землю, а меня зашивали в лазарете без обезболивающих.

Но получить пулю…Пресвятая Богородица, получить пулю — это совершенно новый уровень мучения. Это как будто тебя пронзили огнем, боль локализована и пульсирует в такт с моим сердцем. Бабах.Бабах.Бабах. Я чувствую, как с каждым ударом сердца мое тело покидает все больше и больше крови, и это меня пугает. Я кладу левую руку на правое плечо, чувствуя под ладонью месиво разорванной плоти, и то, как из вен потоком хлещет кровь и стекает вниз по руке. На пол между мной и Эйвери. Здесь как на гребаной бойне, и единственный выживший — это человек, об истинной личности которого я не имею ни малейшего понятия.





ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


ЭЙВЕРИ

У вас бывали моменты, когда вам казалось, что вы понимаете, что происходит, но весь ваш мир распадался на части, потому что иллюзия, которую вы считали реальностью, разбивалась вдребезги и на свет выходила правда?

Для меня этот момент настал, когда в плечо Рома Монтекки попала пуля и вонзилась в его плоть. И секунду спустя, когда я увидела, как он ударился о стену и с широко распахнутыми от шока глазами сполз на пол, а из пулевого ранения потекла кровь.

В соучастников не стреляют.

И в этот момент я поняла, что человек, которого я считала причастным к моему похищению — возможно, даже его вдохновителем, — вовсе не является его частью.

Ром Монтекки — такой же заложник, как и я. Сначала я ничего не поняла, потому что на нем не было ни крови, ни синяков, а на мне... ну, очень много крови и очень много синяков, а еще, когда я очнулась, он показался мне пиздец каким высокомерным.

«Он отдал тебе свою одежду, а ты вела себя с ним как сука». На меня волнами накатывает чувство вины, сильно, быстро и неумолимо.

«Ром в буквальном смысле отдал тебе все, что у него было, за исключением нижнего белья, а ты решила, что он твой враг».

Что ж, Ром по-прежнему мой враг, но в этой комнате, в этом аду, он, возможно, единственный мой союзник.

Мой союзник, истекающий кровью у меня на глазах.

Теперь мы одни. Закончив со мной, наш похититель ушел, с грохотом закрыв за собой тяжелую стальную дверь.

В комнате снова почти темно, если не считать стоящего в углу крошечного детского ночника в форме пухлого голубого облака. Он озаряет комнату жутковатым светом, делая Рома похожим на какого-то татуированного вампира. На татуированного вампира, залитого кровью. Не думаю, что когда-то в жизни видела столько крови. Его и моей, изрядно перемешанной здесь, где бы мы ни находились.

Я с трудом сползаю со стола на пол, между бедер сочится свежая кровь, и я пытаюсь не обращать внимания на острую боль в животе. Натягиваю на себя футболку Рома, доходящую мне до верхней части бедер. Я забываю про джинсы. К тому времени, как я их найду и снова надену, Ром, возможно, уже умрет.

Если уже не умер.

— Ром? — шепчу я, подползая к нему.

Сейчас он лежит на матрасе с закрытыми глазами.

— Черт, — шепчу я.

Глаза застилают слезы, и я слишком устала, чтобы их утирать. Я притягиваю Рома к себе на колени и зажимаю ладонями его рану.

— Ром!?

Он не приходит в себя. Однако он все еще дышит, и это дает мне стимул. Интуитивно я понимаю, что должна найти что-то, чтобы остановить кровотечение. Если на мне бинты, значит они должны быть где-то здесь. Я оглядываю комнату и лишь тогда впервые замечаю камеры.

— О Боже, — негодую я.

Мне хочется узнать, кто за нами наблюдает. Хочется его убить. Но сначала привлечь его внимание.

— Эй! — кричу я, глядя в объективы камер. — Эй, придурок! Ему срочно нужен врач, иначе он умрет!

Я снова смотрю на Рома, мои волосы падают ему на лицо, словно вуаль. Теперь его покрасневшие голубые глаза открыты, и он пытается сесть.

— Боже мой, ты пришел в себя. — Не долго думая, я наклоняюсь и целую его в губы.

На самом деле ничего особенного, всего лишь легкое прикосновение моих губ к его губам, но к щекам Рома возвращается румянец. От моего поцелуя он распахивает глаза. Я подавляю панические рыдания, сквозь которые прорывается нервный смех.

— Не двигайся. В тебя стреляли.

Ром с трудом приподнимает уголок рта:

— Да ладно.

Я игнорирую его сарказм. Если он еще в состоянии говорить, значит, не так уж близок к смерти. По крайней мере, я надеюсь.

— Я думала, ты умер, — говорю я, все еще зажимая одной рукой его пулевое ранение, а другую кладу ему на щеку.

Ром закатывает глаза.

— Помру минут через пять, — кашляет он, и на его нижней губе появляется свежая кровь. Вот дерьмо. Я думаю, кровь у него во рту означает, что пробито легкое или что-то в этом роде.

— Чушь собачья, — говорю я, хотя мы оба знаем, что это вполне может произойти. — Ром Монтекки не позволит убить себя одной маленькой пуле. Монтекки просто так не сдаются.

Он снова кашляет, из уголка его рта вытекает еще больше крови.

— Ты в порядке? — с трудом спрашивает он.

Я борюсь с желанием закатить глаза. Серьезно? Он буквально умирает у меня на руках и спрашивает, как я?

— Бывает и хуже, — бормочу я.

— Эйвери, — медленно произносит Ром. — Прости. Если я вырублюсь. Прости.

Он что-то вкладывает мне в руку. Я опускаю взгляд и вижу, что это ножницы.

— Спрячь их, — бормочет он, делая прерывистый вдох, от которого сотрясается все его тело. — Зарежь его. И убирайся отсюда.

Стиснув зубы, я сжимаю в пальцах ножницы.

— Не умирай у меня на руках, черт возьми! — требую я, но на самом деле умоляю.

Для девушки, которая никогда ни о чем не просила, сегодняшний день полон всевозможных просьб. Меня это бесит, но я умоляла бы Рома всю оставшуюся жизнь, лишь бы он сейчас не умер. Может, мы и враги, но когда-то, очень давно, я его любила. И его подстрелили только потому, что он пытался защитить меня от этого гребаного психопата, засунувшего нас сюда.

— Я очень стараюсь этого не делать, — бормочет Ром.

По-прежнему умничает, даже когда умирает. Ладно, пофиг. Я не собираюсь просто держать его на коленях и смотреть, как он медленно отходит к праотцам. Я поднимаю глаза на камеры, обдумывая план. Я как можно осторожнее перекладываю Рома со своих колен на матрас, а сама поднимаюсь на ноги. Они неудержимо дрожат, и я на грани обморока, но каким-то образом мысль о том, что я потеряю Рома и останусь одна в этой комнате, придает мне сил.

— Эй, ублюдок! — кричу я хриплым, но все равно громким голосом. Одной рукой я убираю с шеи волосы, а другой направляю острый конец ножниц себе в яремную вену. — Приведи ему врача, или, клянусь Богом, я сейчас покончу с собой!

Хватит ли у меня смелости ударить себя ножом в шею? Понятия не имею, но мой голос звучит довольно уверенно.

Я смотрю на Рома, который, молча наблюдает за мной, слегка приподняв брови. В этот момент мне приходит в голову, что, пожалуй, для Рома было бы не самым худшим вариантом увидеть, как я убиваю себя хирургическими ножницами. В конце концов, он винит меня в том, что я разрушила его жизнь. Что такое маленькое самоубийство между смертельными врагами? Однако он не выглядит довольным. Ром качает головой.

— Не надо... — говорит он мне.

Однако я не успеваю дослушать его фразу, потому что тяжелая стальная дверь в стене распахивается, и человек в черном размахивает новой пушкой. Я моргаю, уставившись на направленное на меня оружие. Раньше я уже такое видела. Это не пистолет с патронами. Мужчина нажимает на курок, и я чувствую острую боль в груди.

— Ой, — говорю я, уставившись на дротик с транквилизатором, который теперь изящно торчит над моей левой грудью.

Это больно. Все происходит как в замедленной съемке. Я выдергиваю из груди дротик, и он со стуком падает на пол. Успокоительное обжигает, растекаясь по моей груди, мои и без того слабые колени подгибаются, и в итоге я оказываюсь на матрасе рядом с Ромом. Я все еще сжимаю ножницы в безвольно свисающей вдоль тела руке. Через пару минут успокоительное оказывает свое волшебное действие, и я погружаюсь в сон. Я ползаю по матрасу, постанывая и из последних сил пытаясь не отрубиться, и вдруг чувствую, как мою руку накрывает чья-то ладонь. Я опускаю взгляд и вижу, что Ром сжимает мне руку. Это последнее, что я помню, перед тем, как рухнуть лицом на тонкий матрас рядом с ним.





ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


РОМ

Для того, кто меня подстрелил, ублюдок в маске приложил немало усилий, чтобы сохранить мне жизнь.

После того, как он выстрелил в Эйвери дротиком со снотворным, и она вырубилась рядом со мной, гондон в маске молча перевязал мою рану марлей и бинтами из никогда не пустеющей аптечки. Хотел бы я сказать, что мне удалось взять его в шейный захват и освободить нас с Эйвери, но это, блядь, не фильм с Томом Крузом. Меня серьезно ранили. И в очень, блядь, болезненное место. Сейчас я не смог бы взять в шейный захват даже котенка.

Закончив играть в доктора, ублюдок надевает наручники на мои запястья и лодыжки, накидывает мне на голову мешок и за ноги выволакивает меня из комнаты.

Я сопротивляюсь ему, как могу, но при каждом резком движении, чувствую, как из моей раны выплёскивается все больше крови. Еще несколько неудачных ударов, едва задевающих придурка, и я помру от потери крови.

Я решаю прекратить борьбу и притвориться мертвым. Или, по крайней мере, потерявшим сознание. Во всяком случае, если этот парень вытащит меня отсюда в состоянии трупа, от которого можно избавиться, то не сможет навредить Эйвери. Пока меня волокут по земле, я мысленно подмечаю все вокруг: от грубого бетонного пола нашей с Эйвери темницы до другой комнаты, той, что находится за односторонним стеклом, где, по моим предположениям, этот больной ублюдок наблюдает за Эйвери, теребя свой член. Пол здесь застелен мягким ковром. В помещении пахнет свежей краской, и я удивляюсь, что за человек красит комнату свежей краской, готовясь превратить ее в смотровую площадку своей личной камеры пыток. В смысле, какие, сука, цветовые образцы можно прикупить в хозяйственном магазине для такой комнаты? Он сразу предпочел красные тона или выбрал более веселенький оттенок?

Я слышу, как отпираются все новые замки, открываются двери. Ударяюсь головой обо что-то твердое, возможно, о кирпич, затем о влажную траву. Я на улице. Мне слышен шелест деревьев, скрежет поворачивающегося в металлическом замке ключа, и затем, прежде чем я успеваю понять, что происходит, меня бросают, как мне кажется, в багажник автомобиля.

Я неловко лежу на полиэтиленовой пленке и чувствую, как что-то прижимается к моей голове. Отлично. Это та часть, где меня заворачивают вместе с кучей кирпичей и сбрасывают с моста через пролив Золотые Ворота. Я задерживаю дыхание, крепко зажмуриваю глаза, ожидая, что на долю секунды почувствую, как череп пробивает пуля. Но этого так и не происходит, сквозь надетый мне на голову ситцевый мешок до моих ушей доносится произнесенная искаженным голосом угроза:

— Выкинешь что-нибудь, и я выпотрошу девчонку и заставлю тебя надеть ее шкуру.

Очень сомневаюсь, что помещусь в шкуру Эйвери Капулетти, ее хрупкое телосложение не идет ни в какое сравнение с моими габаритами, но ведь главное в данной угрозе не это, верно? Верно. Я представляю, как Эйвери распарывают в наказание за мое непослушание, и часть меня умирает, та часть, которая совершенно неожиданно для меня, все еще таилась под всей моей гноящейся ненавистью к Капулетти. Багажник захлопывается, и, несмотря на то, что всё во мне кричит о попытке к бегству, я ни черта не предпринимаю.

Пока меня везут, я то вырубаюсь, то снова прихожу в себя, пытаясь расслышать какие-нибудь внешние звуки, которые могли бы мне подсказать, где мы находимся. В какой-то момент мне кажется, что мы на мосту Золотые ворота, но совсем не факт. Это может быть и мост Бэй-Бридж. Да хоть чертова поверхность Марса.

В конце концов, мы останавливаемся, багажник открывается, и меня переносят из одной машины в другую. Что-то вонзается мне в руку, и по ощущениям я не просыпаюсь очень, очень долгое время.

Когда я снова прихожу в себя, вокруг так чертовски светло, что мне кажется, что я умер. Я лежу на спине, а подо мной холодный металл. Я мертв? Это вскрытие? Господи, блядь, я что, заперт в собственном мертвом теле?

— Это ад? — бормочу я.

Рядом со мной раздается низкий голос:

— Возможно.

Я быстро моргаю, пытаясь сориентироваться. Здесь пиздец как светло. Я смутно различаю две головы, лица в хирургических масках. Когда зрение проясняется, я смотрю по сторонам на то, что, по всей вероятности, является металлической медицинской каталкой, на которой я лежу. Два чувака, оба черные, оба высокие, делают мне операцию и, судя по боли в плече, безо всякой анестезии. Я пытаюсь прикинуть, узнаю ли их, и вглядываюсь в их лица, насколько это возможно с моим затуманенным зрением. Один немного повыше, с бритой головой, и единственное, что я вижу над голубой хирургической маской — это его темные глаза. У другого, который, блядь, ковыряется в моем плече, темные, коротко подстриженные волосы. При взгляде на них у меня зарождаются подозрения насчет того, кто они такие. Но я ничего не говорю.

— Не повредило бы немного обезбола, — кашлянув, говорю я. — Раз уж ты копаешься в моем гребаном плече.

Один из парней наклоняется ко мне.

— У тебя в организме столько транквилизаторов, что можно убить лошадь, — говорит он. — Если я вколю тебе еще, ты откинешься прямо здесь.

Что ж, по крайней мере, это подтверждает, что я еще не умер.

— Будет больно, — предупреждает он, вставив мне между зубами защитную каппу. — Кусай, если приспичит.

Шикарно. С огромным куском резины во рту, лишающим меня дара речи, я чувствую, как этот чувак вонзает мне в плечо скальпель. Я рычу сквозь каппу от невыносимой боли, а потом теряю сознание.

Погружаясь в неглубокое забытье, я все еще ощущаю боль, но она слегка притупляется. Полагаю, это какой-то предусмотренный организмом защитный механизм психологической адаптации. И когда из моего тела извлекают пулю, я вижу сон.

Мне снится Эйвери Капулетти.





Когда я впервые увидел ее с сигаретой, она стояла, прислонившись к задней стене конюшни, в месте пересечения наших владений. Ее волнистые темные волосы были собраны в беспорядочный пучок, Эйвери была одета в обрезанные джинсовые шорты и старую футболку с надписью Metallica. Одежда казалась слишком простой для такой богатой девушки, как она, но идеально ей подходила. В ней она выглядела не чопорной стервой, а обычной пятнадцатилетней девочкой. Хотя в Эйвери Капулетти не было ничего обычного. Даже одетая в лохмотья, она все равно была бы красивее любой девушки в Вероне и за ее пределами.

Я заметил ее, когда стоял у себя на кухне, вернее, в том месте, где раньше была кухня. Я уже давно не возвращался в этот особняк, с тех пор как он сгорел дотла, а мой брат погиб в огне, и мама не успела его вытащить. Я приехал сюда встретиться с оценщиком банка, что было частью условий трастового фонда, контролирующего мою недвижимость. Единственный бриллиант из низложенной короны Монтекки, который остался непроданным. Потому что дом и прилегающая к нему территория, к огромному недовольству отца Эйвери, принадлежали мне, а я не собирался отдавать их без боя. Сам особняк был давно заброшен; город Верона продолжал настаивать на том, что он представляет опасность, и поэтому его необходимо продать и сравнять с землей.

У Капулетти был только один способ забрать последнее, что осталось у моей семьи, — из моих холодных, мертвых рук. А я в ближайшее время умирать не собирался.

Мне было почти восемнадцать. Я почти достиг совершеннолетия. И в тот момент, когда дом вышел из-под контроля моего трастового фонда и перешел в мое полное распоряжение, я знал, что они будут кружить вокруг, как стервятники, в надежде снести мою собственность, а значит пытаться заставить меня её продать. Им.

Я бы никогда не продал им особняк. Я скорее сжег бы их собственный, чем отдал им то, что осталось от моего.

Эйвери Капулетти. Ладно, она попалась мне на глаза без привычной защиты в виде плотной шерстяной юбки и хлопковой рубашки с длинными рукавами. И когда я увидел, как она стоит вот так, оперевшись согнутой ногой о стену, вся моя кровь прилила к члену. Эйвери тоже увидела меня за заросшими фруктовыми садами и высокой, по пояс, травой, окружавшей моё огромное, поврежденное пожаром уродство, которое возвышалось над землей, словно зияющая рана. Оценщик банка безостановочно что-то говорил у меня на кухне, но я перестал слышать его слова. Я не видел ничего, кроме Эйвери Капулетти, которая выглядела именно так, как я ее себе и представлял, без этой темно-синей юбки в клетку и отглаженной белой рубашки, которые полагалось носить всем девочкам в нашем колледже.

Она казалась ягненком перед таким львом, как я. И признаю: у меня потекли слюнки при мысли о том, чтобы впиться зубами в ее бледную плоть и оставить на ней след.

Я резко оборвал разговор с оценщиком банка, подписал бланки, необходимые для сохранения особняка в управлении трастового фонда до тех пор, пока не будет выполнен новый комплекс обязательств, и как можно быстрее выпроводил его из моего дома. Как только он вышел из ведущих на улицу проржавевших ворот, я направился прямиком к забору, отделявшему мой дом от владений Капулетти. Стена была впечатляющей, если не считать того факта, что в ней зияли дыры, вероятно, проделанные Эйвери и ее сестрой, чтобы время от времени сваливать незаметно для папы.

Если Эйвери и заметила мое приближение, то никак не отреагировала. Она просто не сводила своих блестящих карих глаз с пустого бассейна за моим домом, места, где любили ползать змеи и откладывать яйца комары. Я раздвинул дыру в проволочном ограждении, чтобы можно было пролезть, и оказался прямо перед этой странной девушкой, на которой когда-то должен был жениться.

— Эта хрень тебя прикончит, — сказал я, нарушив тишину.

Эйвери только улыбнулась загадочной улыбкой, которая, как со временем стало известно, предназначалась только мне. Затянувшись сигаретой, она сделала шаг к невидимой, разделявшей нас черте. Будучи на фут ниже меня, Эйвери подняла голову и выдохнула облако дыма, от которого у меня заслезились глаза. Она с ухмылкой протянула мне зажатую меж тонких пальцев недокуренную «Мальборо»:

— Хочешь умереть со мной?

Ее слова были вызовом. Возможно тогда, они даже стали неким предвестием нашего будущего. Но для меня это были просто дерзкие слова из уст красивой девушки. Девушки, к которой я не имел права приближаться, тем более вторгаться на ее территорию.

Пока она ждала моего ответа, я смотрел на ее рот, на блестящие, идеальной формы губы, напоминающие бутон розы. Я представил, каково это — целовать такую девушку, как Эйвери Капулетти, и от этой мысли моё воображение унеслось в самые темные уголки, к образам розовых сосков и настойчивого язычка.

Я взял сигарету и зажав ее между губами, втянул в легкие ядовитую хрень. Жжение оказалось не таким уж неприятным. Это была моя первая ошибка.

На окурке сигареты я почувствовал вкус ее вишневого блеска для губ и понял, что пропал.

— Продаешь? — спросила Эйвери, указав на оценщика банка, который все еще стоял у входа в мой дом и разговаривал по мобильному телефону.

Я изогнул губы в ухмылке.

— Держу пари, твоему отцу бы это понравилось.

Эйвери пожала плечами, снова затягиваясь сигаретой.



— Конечно, понравилось бы. Ему каждый день приходится на это смотреть. Уверена, он предпочел бы расчистить все тут бульдозером.

— Ммм, — ответил я, окидывая взглядом ее ноги. Черт, она была не такой уж высокой, но почему-то ее стройные ножки запомнились мне навсегда. Я снова облизал губы, ощутив вкус этого вишневого блеска и посмеявшись про себя над иронией.

— Что тут смешного? — спросила Эйвери.

— О, ничего. Просто подумал о том, что скажет старина Оги, когда поймет, что не сможет купить мой дом. Вообще никогда. По крайней мере, до тех пор, пока я не женюсь. До тех пор этот кусок дерьма неприкосновенен.

Она склонила голову набок, оглядывая меня с головы до ног точно так же, как я ее только что. Я задумался о том, что она, скорее всего, видит: выродка Монтекки в рваных черных джинсах, футболке и с выглядывающими из-под рукавов татуировками.

— Возможно, мне стоит выйти за тебя замуж, — сухо сказала она. — Если это поможет моим лошадям не бояться живущих в твоем саду змей.

Я запрокинул голову и рассмеялся.

— Может, мне встать на одно колено? — произнес я невозмутимым тоном.

Я ожидал ответной реакции. Чего я не ожидал, так это того, что Эйвери поманит меня согнутым пальцем, чтобы я наклонился к ней, и она могла что-то прошептать мне на ухо. В тех местах, где мы нечаянно соприкоснулись, у меня запылала кожа, и я впервые уловил запах ее медово-апельсинового шампуня.

— Я бы не вышла за тебя замуж, будь у тебя последний функционирующий член на земле, — сказала она и оттолкнула меня, надавив ладонью мне на грудь.

Может, я бы и оскорбился, но у нее на лице отразилась не ненависть, а азарт.

— Последний функционирующий член, да? — эхом повторил я и, выхватив у нее и пальцев почти докуренную сигарету, сделал последнюю затяжку.

Я выпустил струю дыма в ее милое личико, и Эйвери даже не вздрогнула. Я шагнул к ней, упершись ладонями в стену по обе стороны от нее.

— Мне не нужен член, чтобы заставить тебя кричать, Эйвери Капулетти. У меня есть язык и две руки, и мне вовсе не обязательно жениться на тебе, чтобы заставить тебя кончить и от того, и от другого.

Когда я это сказал, к ее щекам пилила кровь. Ухмыльнувшись, я бросил окурок на землю и раздавил его кроссовкой. Затем повернулся и пошел прочь, чувствуя ее прожигающий спину взгляд, и мы оба знали, что на этот раз я победил.





ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


РОМ

В юности до нас никому не было дела. Эйвери была второй претенденткой на трон, который уже давно достался ее старшей сестре. Я являл собой осколок влиятельной и слишком высоко воспарившей семьи, которая потерпела сокрушительный крах, единственным оставшимся в живых представителем распавшейся династии.

Мы оба были поздними детьми наших отцов: моего, которого изгнали из города после пожара, и ее, помешавшегося на одной только Аделине, старшей из отпрысков Капулетти, блудной дочери, которой предстояло унаследовать престол.

Но мне было дело до Эйвери Капулетти. А ей было дело до меня. И что-то в том, что нам строго-настрого запрещали встречаться, только распаляло мою страсть к ней.

Любовь — это не всегда счастье.

Иногда это отвратительная привычка, порок, душащий вас навязчивым желанием. Отчаянная зависимость, грозящая убить вас в каждую секунду, когда вы не вместе. В любви нет счастья, если вы в курсе, что ей отмерян определенный срок. Лишь растущий, гложущий страх перед будущим, которое вы оба уже знаете, и днём, когда вам придется расстаться. Мы с Эйвери знали, что наше время ограничено. Финал нашей истории приближался к со скоростью света. Мы просто думали, что у нас еще есть время.

А потом умерла сестра Эйвери, и конец настал незаметно, как укус змеи, впрыснувшей в нас свой яд прежде, чем мы поняли, что нас укусили. Даже когда я вдыхал воздух в наполненные водой легкие Аделины Капулетти и с такой силой давил ладонями ей на грудь, что чувствовал, как трещат ее ребра, я понимал, что потерял Эйвери. Подобно вору, смерть не только украла Аделину у ее семьи и у моего лучшего друга, который по-настоящему ее любил; смерть украла будущее, которое как все мы надеялись, когда-нибудь станет реальностью.

Любовь к Эйвери Капулетти не принесла мне счастья. Она разбила мне сердце. Поэтому, когда эта девушка меня предала, я испытал не только самую страшную в жизни боль, но и каким-то непостижимым образом, облегчение.



Когда я в очередной раз прихожу в себя, то задаюсь вопросом, не было ли все это сном. Двое оперирующих меня парней. Поездка на машине. Ублюдок, изнасиловавший Эйвери. Может, все это просто какой-то кошмарный сон?

У меня перед глазами проплывает лицо Эйвери. Я снова лежу на матрасе, наручники сняты, пуля извлечена, но после нее осталась режущая боль. Моргнув раз, другой, мне удается сфокусировать глаза, чтобы разглядеть выражение лица Эйвери, и я понимаю, что все это не выдумка. Да, это был кошмар, но не из тех, от которых можно очнуться.

— Где ты был? — шепчет она. — Куда он тебя возил?

Я пожимаю плечами, все еще находясь где-то между сном и бодрствованием.

— Небольшое путешествие к хирургу, — ворчу себе под нос я. — Для того, кто собирается жестоко нас убить, я, похоже, точно нужен ему живым.

И это пиздец как напрягает. Убийца, у которого есть подпольные хирурги, спасающие его жертв. Тех, в кого он стрелял. Что-то не сходится.

— Я подумала, ты умер, — шепчет Эйвери.

На ней новая одежда — белая футболка и черная юбка длиной до середины бедра; и ещё она чистая, на ней больше нет крови. На ней даже что-то вроде ожерелья, толстый черный чокер, который выглядит так, будто сделано из кожзаменителя.

— Одной маленькой пулей Монтекки не убьешь, — бормочу я. Эйвери улыбается. И тут же заливается слезами.

— Прости меня, — шепчет она. — Прости, прости, прости.

— За что? — с излишней горечью отвечаю я. — Ты в меня не стреляла.

Я пытаюсь сесть и рычу от вспышки адской боли, которая при малейшем движении пронзает мое плечо и все тело. Твою ж мать. Получить пулю — это пиздец хреново. Удары ножом мне нравятся гораздо больше.

Эйвери пытается мне помочь, и это меня злит.

Я отмахиваюсь от ее помощи и вижу, как надежда на лице Эйвери сменяется покорностью, и она садится на корточки. С большим трудом мне, в конце концов, удается принять сидячее положение и прислониться к стене. Я оглядываю себя и с удивлением вижу, что на мне новая черная футболка и темные джинсы. Это не моя одежда. Я снова окидываю взглядом Эйвери, отмечая ее новую одежду и чистые волосы.

— Пока меня не было ты ходила в торговый центр или типа того?

На секунду ее глаза становятся пустыми. Лицо вытягивается, рука тянется к чокеру у нее на шее. У меня в груди тут же зарождается подозрение; я знаю, где видел такой. Это не ожерелье. Это гребаный ошейник.

Ошейник, который надевают на собаку.

— Что это? — спрашиваю я, и сквозь боль слышу трель тревожных звоночков. Я говорю почти шепотом, стараясь, чтобы меня не услышали те, кто наблюдает за нами за пределами комнаты, но они, скорее всего, в курсе каждого моего слова. Под прицелом камер и одностороннего зеркала я вообще сомневаюсь, что в этой комнате не слышно моих мыслей.

Всегда полные огня янтарные глаза Эйвери Капулетти сейчас пусты и блестят от непролитых слез. Она выглядит такой потерянной, что это почти пугает. А меня нелегко напугать. Но когда дело касалось Эйвери, я никогда не мог контролировать свои эмоции. Неистовое вожделение. Запретная любовь. Фанатичная преданность. И то, что все это заменило. Ненависть. Черная, гноящаяся ненависть.

Возможно, каждый раз, когда я думал о ней после ее предательства, моя душа умирала до тех пор, пока во мне не осталось ничего хорошего, одна только горькая ненависть, но я не могу ненавидеть сидящую передо мной девушку с ошейником на шее. Она слишком измучена, слишком травмирована.

«Любовь делает тебя слабым», — сказал мне отец однажды, после смерти моего брата. — «А ненависть – сильным».

Он, конечно, имел в виду Капулетти, тех, кто нас погубил.

Любовь. Делает. Тебя. Слабым.

Если мы хотим выбраться отсюда живыми, я не могу позволить себе быть слабым.

«Не жалей ее», — говорю я себе. — «Однажды она тебя уничтожила. Если ты ей позволишь, она снова тебя уничтожит».

Она все еще мне не ответила.

— Эйвери! — шиплю я. — Что случилось, пока меня не было?

Она решительно качает головой и по ее лицу катятся крупные слезы. Даже зная, что я тут видел, она не может рассказать мне о том, что произошло. Было еще хуже? Что может быть хуже?

Эйвери открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут с другой стороны одностороннего зеркала раздается громкий треск. Мы оба замираем, поток ее эмоций перекрыт, моя боль забыта, мою измотанную плоть пронзает новый ужас. Я не собираюсь сидеть на полу, когда явится этот псих, поэтому как можно быстрее поднимаюсь на ноги, опираясь здоровой рукой о стену. Какое-то время все вокруг кружится, и я моргаю, пока не проходит ощущение падения.

Эйвери стоит рядом со мной, сжимая пальцами впившийся ей в шею чокер. Я уже видел похожий, но не могу вспомнить, где именно. Здоровой рукой я инстинктивно слегка оттесняю Эйвери себе за спину и встаю так, чтобы похититель не мог до нее добраться, не наткнувшись на меня. В смысле, я ничуть не сомневаюсь, что сейчас меня мог бы столкнуть и ребенок, учитывая мой огнестрел и все такое, но я, как минимум, должен оказать сопротивление.

Позади меня трясется Эйвери, тяжелая металлическая дверь распахивается, и я вижу того же мужчину, одетого точно так же, как и раньше, — во все черное и в такой же черной балаклаве. В одной руке у него пистолет, в другой нож, и меня чертовски бесит, что мне нечем защищаться, кроме моей единственной здоровой руки. Я в том смысле, что на парне ботинки со стальными набойками, а у меня даже нет обуви.

Похититель подходит ближе, размахивая большим мясницким ножом в направлении Эйвери. Я прикрываю ее собой, поворачиваясь вслед за парнем, который кружит вокруг нас в этом узком пространстве, держа по оружию в каждой руке. И внезапно ее предательство теряет всякое значение. Неважно, что она сделала; важно только то, что я когда-то её любил. Что та часть меня, которая когда-то горела любовью к ней, все еще скрыта под всем этим гневом и болью. Я все еще её люблю. И мысль о том, что этот парень причинит ей боль, о том, что он уже причинил ей боль, невыносима. Однажды я уже испытывал такой ужас. Когда совсем еще ребенком проснулся в объятой пламенем спальне. Я выбрался. Мой брат — нет. Он сгорел заживо, пока встревоженные соседи, как могли, удерживали мою мать, чтобы она не побежала в дом и не сгорела вместе с ним.

Сейчас мне так же страшно. Жутко от того, что все это может значить. Меня выворачивает наизнанку от перспективы снова наблюдать, как над Эйвери надругаются.

— Мучай меня, — говорю я. — Её не трогай.

Остановившись, парень слегка наклоняет голову, и я слышу приглушенный смех. Он протягивает мне нож, и я инстинктивно подношу к нему пальцы, в надежде рискнуть и выхватить у него нож, когда он так близко от меня, хотя это, скорее всего, ловушка.

— Я не собираюсь причинять ей боль, — говорит он своим искаженным голосом, вкладывая рукоятку ножа в мою раскрытую ладонь.

— Это сделаешь ты.





СПАСИБО, ЧТО ПРОЧИТАЛИ КНИГУ «ПОРОЧНЫЙ ПРИНЦ»!



Надеюсь, вам понравилась Верона и первое знакомство с Ромом, Эйвери, Уиллом и остальными Монтекки и Капулетти.

Их история продолжится в следующей книге

«МСТИТЕЛЬНАЯ КОРОЛЕВА»





Не забудьте подписаться на наш телеграм канал:





Скачано с сайта bookseason.org





