Скачано с сайта bookseason.org





1.


Заявление о расторжении брака…

Осталось только подписать. Неужели все так просто?

Синяя кнопка на экране смартфона нервно дергается в такт стуку колес. Вагон мерно покачивается, за мутным стеклом летит в черную пустоту чужая жизнь, а я пытаюсь перечеркнуть свою.

Как же удобно всё сейчас сделали. Не нужно никуда ходить, сидеть в очередях, тратить время.

Детей нет? Ну и всё. Вбиваешь номер свидетельства о браке, номер СНИЛС, платишь пошлину за свободу от предателя. Десять лет совместной жизни, все наши клятвы, планы и общие завтраки сводятся к сухому набору цифр, которые вот-вот будут стерты бездушной машиной.

Давай, Диана! Просто нажми кнопку.

Бросаю взгляд на девушку в начале вагона. Юная и свежая, с каким-то восторженным недоумением смотрит в пролетающий мимо сумеречный пейзаж.

На отдых, наверное, едет. Вся светится в предвкушении чуда!

Я ведь тоже была такой. Когда-то. Даже не верится. Смотрю на её отражение в стекле и чувствую тупой, ноющий укол зависти. У этой девочки вся жизнь впереди. Не то, что у меня. Мне всего тридцать пять, но внутри ощущение, будто все семьдесят.

Ни ребенка. Ни работы. Ни мужа. Выжженное поле.

Пора кончать с этим.

Мой палец зависает над кнопкой «Отправить».

Прощай, Ярослав! Я тебя никогда не прощу.

– И что такая красотка скучает у окна одна?

Дверь одного из купе с грохотом отъезжает в сторону, и девчонку грубо хватает какой-то мужик.

Девушка, взвизгивая, выдергивает руку, и отшатывается в сторону. Тут же в коридор вываливается сам кавалер. Грузный, тяжелый и неопрятный мужчина лет сорока. Опираясь сальной ладонью о стекло, склоняется над девчонкой.

Я даже морщусь, представляя, какое от него сейчас амбрэ из дешевого коньяка, нечищеных зубов и застарелого пота.

Возвращаюсь к своему заявлению, чтобы, наконец, покончить с этим. Но на экране уже крутится предательское колесико загрузки. Сеть пропала.

Видимо, упустила вышку связи, и теперь снова придется ждать, пока интернет появится.

Ладно, еще успею.

– Простите, я… я к себе, – лепечет девчонка, проползая спиной по стене.

Но мужик не отстает. Вагон качает, он хватается за поручень, чтобы не рухнуть, и идёт следом за ней.

– Куда ты побежала? – тянет вязко. – Может, к нам пройдем, в купе? Компания хорошая. Посидим, выпьем…

Я тяжело вздыхаю и опускаю телефон в карман худи. Ну вот.

А на меня никакого внимания. Меня даже алкаши в поездах не клеят. Видимо, я совсем неликвид.

Девушка, едва не плача, ныряет за спасительную дверь своего купе, а я решительно направляюсь к мужчине. Он уже тянет руку к её ручке, готовый вломиться следом.

Резко стучу его по плечу. Он оборачивается, фокусирует на мне мутный взгляд и тут же расплывается в довольной ухмылке. Еще одна добыча.

Что, не такая сочная, но тоже сойду?

Скрещиваю руки на груди и, не мигая, смотрю ему прямо в лицо.

Ярослав часто говорил, что взгляд у меня иногда, как у Медузы Горгоны. И что вообще я слишком прямолинейная для женщины. Слишком жесткая.

Может быть, из-за этого у нас и не получилось?

Ничего, Ярик. Теперь у тебя есть мягкая и ласковая. Точнее, силиконовая...

– Чего ты хотел? – мой голос лязгает металлом. – А ну повтори!

Делаю легкое, предупреждающее движение подбородком. Ухмылка медленно стекает с лица собеседника.

– Ни… Ничего… – он опасливо пятится. – Так, выпить…

– Ты бы притормозил с выпивкой, Дон Жуан, – чеканю каждое слово, надвигаясь на него. – Минералки лучше попей. Пока печень в трусы не осыпалась.

Мужик часто моргает. Лицо вытягивается, а рука сама собой отпускает поручень.

– У тебя склеры желтые, без осмотра видно, – припечатываю я. – Еще тремор, одутловатость лица и выраженный землистый оттенок кожи. Абстинентный синдром переходит в хроническую стадию. Еще пара таких поездок с коньячком, и тебя ждет цирроз, портальная гипертензия и кровавая рвота, от которой ты захлебнешься раньше, чем к поезду подъедет скорая.

Он смотрит на меня с неподдельным ужасом.

– Простите, дамочка… – бормочет он, истерично рвет на себя дверь своего купе и исчезает с глаз долой.





2.


В моём купе плотно пахнет заваренным черным чаем и жареным мясом. На нижней полке моя попутчица – грузная женщина лет шестидесяти, методично разворачивает фольгу на столике. Она непрерывно что-то жует прямо с самого перрона.

– Курицу будешь? – соседка щедро тычет в мою сторону поджаренной ножкой.

– Нет, спасибо, – качаю головой и сажусь на свою полку. – Не хочу.

– Ты врач, что ли? – спрашивает она, с аппетитом откусывая от предложенного мне куска. – Я слышала, как ты этого хамыгу уделала.

– Нет. В последнем выпуске передачи «Жить здорово» об этом было, – коротко выдыхаю.

– А-а… – она разочарованно утыкается в свою курицу, потеряв ко мне интерес. – Не смотрела ещё. Жаль, что ты не врач.

Конечно, жаль. Наверняка хотела в подробностях рассказать мне про холестерин или пожаловаться на загадочное покалывание в правом подреберье.

А я ей и не вру.

Врать я не умею. Я действительно больше не врач. Во всяком случае, не тот врач, которым была еще вчера.

Я вообще больше не знаю, кто я такая.

– На отдых едешь? – продолжает соседка свой допрос, методично пережевывая.

– Ага. На отдых.

– А чего одна?

– Да так…

Беру жесткую подушку, пахнущую хлоркой и прачечной, отворачиваюсь к стене. Всем своим видом показываю, что разговор окончен.

Монотонный стук вагонных колес тут же превращается в моей голове в ритмичный писк кардиомонитора.

Моя случайная попутчица точно подавилась бы куриной ножкой, если бы узнала, каким врачом я была.

Моя специализация всегда вызывает повышенный интерес. Я хирург. Но не вырезала воспаленные аппендициты. Не собирала по кускам жертв ДТП.

За свою карьеру я выкачала цейнтнер чужого жира, перекроила десятки неидеальных носов и установила столько силиконовых имплантов, что ими можно было бы засыпать небольшой песчаный карьер.

Я делала людей красивыми. Я дарила им уверенность в себе. И гордилась своей работой.

Еще неделю назад я была успешным пластическим хирургом.

Теперь моя работа кажется мне бессмысленной и лживой.

Потому что стоит мне закрыть глаза, как под веками снова вспыхивает ослепительный свет бестеневой лампы. Синяя разметочная сетка на бледной коже.

Я вспоминаю, как ласково гладила по голове свою лучшую подругу Зою перед подачей наркоза. Как она тряслась от страха на каталке, хватала меня ледяными пальцами и отчаянно шептала: «Сделай мне красиво, Дин. Пожалуйста! Я только тебе доверяю».

И я сделала. Безупречный анатомический профиль, ювелирный, невидимый шов. Как для себя старалась.

А потом накатывает другое воспоминание. Липкий, парализующий холод, прошивший позвоночник, когда я без стука толкаю тяжелую дубовую дверь кабинета Ярослава.

Удушливый, сладковатый запах зоиных духов. Сброшенный на пол мужской пиджак. И банальнейшая картина.

Пришла однажды жена на работу к мужу без предупреждения...

Как врач, я привыкла к физиологии. Меня не удивить чужим голым телом. Но я никогда не думала, что процесс совокупления со стороны может выглядеть так нелепо и... животно. А уж когда на столе пыхтит твой любимый муж, а под ним извивается лучшая подруга, эта анатомия становится по-настоящему тошнотворной.

Но страшнее всего было то, за что в первую секунду намертво зацепился мой профессиональный взгляд. Распахнутая шелковая блузка Зои. И идеальная, обнаженная грудь – моя безупречная работа, которую Ярослав так увлеченно и жадно сминал пальцами.

Мне до одури жаль потерянных лет. Жаль себя.

И я ненавижу Ярослава, которого так преданно любила. Ненавижу свою профессию.

Потому что они предали меня оба.

До привкуса крови кусаю нижнюю губу, до боли в скулах вжимаясь лицом в жесткую наволочку. Слезы всё-таки прорываются сквозь плотно сжатые веки, но я глушу в себе всхлипы.

Не хочу, чтобы соседка по купе знала, что я плачу.





3.


Когда я положила на стол заявление об уходе, у главврача даже очки запотели.

Мила Юрьевна знала меня еще зеленым интерном, всегда пророчила большое будущее и любила повторять, многозначительно тыча пальцем в потолок: «Назарова, когда-нибудь к тебе на подтяжку придут с самого верха»

Причем, с таким видом, словно ко мне пожалуют архангелы, не иначе.

– Все, Мила Юрьевна, – кивнула на еще теплый от принтера лист бумаги со своей залихватской подписью. – Я больше не могу.

Я торопилась. И боялась, что главврач будет уговаривать, и я, стесняясь ей отказать, малодушно соглашусь. Потому что свою работу я всё-таки любила.

А вот, если бы Мила Юрьевна сразу сказала что-то пафосное, из серии «мы приносим людям счастье», я бы, наверное, сразу сбежала. И даже слушать не стала. Пластические хирурги – не аисты, я это точно знаю!

Но наш разговор пошел совсем не по тем двум векторам, что я заранее просчитала.

– Чего ты не можешь, Назарова? – Мила Юрьевна хитро прищурилась.

– Грудь не могу делать. И носы тоже. Я скоро начну с людьми на улице здороваться и мысленно им скулы размечать маркером.

Она сняла очки и устало потерла глаза:

– Зарплата не устраивает или клиентки пошли слишком капризные?

– Просто не могу, и все, – ответила я куда резче, чем планировала.

Как мне объяснить этой пожилой женщине настоящую причину? Как сказать, что меня физически тошнит от осознания своей бесполезности.

Годы учебы, бессонные ночи, сотни операций привели к тому, что я собственными руками вылепила идеальную игрушку для своего мужа.

А ведь звоночки были, просто я в упор не желала их замечать.

Ярослав всегда любил подшутить, что я сапожник без сапог. Делаю женщин обладателями завидных форм, а сама хожу со своей унылой единичкой. Ну ладно, двоечкой, если удается нормально питаться и спать.

Я отмахивалась, объясняя, что мои пациентки — это в основном рожавшие мамочки. Я не брала дур, переделывающих себя ради моды. Я возвращала женщинам их добеременные тела, а заодно и уверенность в себе.

А мне-то что было восстанавливать?

Дети всегда были моим больным вопросом, потому что я не могла их иметь. И лепить на свое пустое, бесплодное тело силиконовые шары казалось мне нелепым занятием.

Всё равно что ставить спортивный обвес на старую «девятку». Только людей смешить.

– Назарова, – Мила Юрьевна раздраженно постучала ручкой по столу. – У тебя блестящая карьера, у тебя ведь все хорошо складывается. Я очень надеюсь, что это не блажь!

– Я не буду больше заниматься пластикой, – просипела я, нервно колупая край стола.

Главврач тяжело вздохнула, встала и, подойдя ко мне вплотную, положила теплую маленькую ладонь на плечо.

– Думаешь, ты одна такая? Мы ведь мним себя творцами, Диана. Но по факту кроим плоть в угоду чужой прихоти. Рано или поздно любого хорошего хирурга от этого начинает тошнить. Возникает выгорание, хочется приносить реальную пользу.

Я нервно сглотнула. Если бы проблема была только во врачебной философии.

Сцена, которую я застала, была однозначной, как скрин порносайта. Муж и моя подруга на столе. И его рука на моей... точнее её груди.

Пару минут я стояла столбом и пялилась на это все, открывая рот, как выброшенная на берег рыба. Кроме груди, почему то запомнился пиджак мужа, который валялся на полу. Далеко, почти под диваном. Я еще удивилась, что Яр в порыве страсти умеет метать пиджаки.

И разозлилась, потому что чистить или отвозить в химчистку пиджак потом придется мне.

А потом Зоя обернулась, и увидела меня. С её лица разом схлынули все краски, но пару секунд я еще наблюдала её круглые глаза, поверх плеча моего увлеченного процессом мужа.

Она что-то сказала, и Яр, резко отпрыгнул от неё, зачем-то прикрывая руками причинное место. И чего я там не видела?

И тут же воскликнул:

– Диана, это не то, что ты думаешь!

Ну конечно! Что здесь ещё можно подумать...

Сама не помню, откуда у меня в руке взялась книга. Или журнал. У входа стояла стойка с подборкой юридической литературы.

У меня сорвало резьбу. Я хватала какие-то книги, и швыряла в них, пока Яр и Зоя пытались одеться. А ещё кричала.

А вот когда я замахнулась на Зою подарочным изданием конституции – хорошее издание, увесистое, сама дарила мужу, она, вдруг съежилась, и заверещала.

– Только не в живот, пожалуйста.

Только прикрыла руками почему-то голову.

Я глупо хихикнула и уронила книгу, уже подозревая, что последует дальше.

– Я беременна, Дин.. .– запищала она. – Прости, так получилось.

А затем Зоя всхлипнула и, глядя на меня испуганными глазами, добила окончательно:

– Дин… а я смогу кормить? С имплантами?

Я развернулась и взялась за ручку двери.

Глядя на нее невидящим взглядом, бросила через плечо:

– Сможешь. Если захочешь. Я хорошо сделала...

Хлопок дубовой двери до сих пор стоял в ушах, смешиваясь с голосом главврача.

– Диана? Ты меня вообще слушаешь? – Мила Юрьевна все еще успокаивающе поглаживала меня по плечу. – Однокурсник мой недавно писал. Он сейчас начмед в полевом госпитале. Говорит, врачей катастрофически не хватает, просил помочь. Я ему тогда ответила, что своих ювелирных птенчиков с золотыми ручками в его мясорубку не отдам. Но если вдруг ты захочешь сменить обстановку и приносить реальную пользу...

– Я согласна, – произнесла я твердо, прежде чем она успела закончить фразу.

Мясорубка — это именно то, что мне сейчас нужно. Подальше от ненастоящей хирургии, предательства и чужого счастья.





4.


На станции меня никто не встретил. Удивилась ли я? Нисколько!

Я давно усвоила одно железное правило. Если жизнь решает пропустить тебя через желудочно-кишечный тракт своих проблем, то сделает это качественно.

Проглотит, протащит по пищеводу, искупает в кислоте разочарований и, в конце концов, выплюнет через задний проход прямо в неизвестность. И стоя там, изжеванная и дезориентированная, ты будешь искренне радоваться даже скудному солнышку.

Поэтому, когда спустя четыре часа трясок на случайных попутках я, растрепанная, покрытая ровным слоем пыли и с оттянутыми чемоданом руками, стою перед кабинетом начмеда местного госпиталя, я уже предвкушаю классическое развитие сюжета.

Сейчас окажется, что меня никто не ждет. Жить мне негде, зарплату выдают бинтами, а в качестве анестезии тут маковый отвар и кувалда.

Что там еще по списку положено, когда начинается черная полоса?

Стучу костяшками пальцев по облупленной двери и, услышав приглушенное «Войдите!», толкаю створку.

Лицо невысокого, полноватого мужчины, поднявшего взгляд от бумаг, обескураживает меня абсолютно искренним, почти детским восторгом. Он вскакивает из-за стола, расплывается в щербатой улыбке и бросается мне навстречу.

– Диана Александровна! Как я рад! Я думал, Мила пошутила, когда сказала, что вы приедете…

Яростно трясёт мою руку. Левую. Потому что в правой у меня чемодан.

Так вот он какой, подполковник медицинской службы Семен Маркович Розовский, одногруппник моей МилЮрьны. Мысленно тут же даю ему прозвище «бодрый колобок».

– Ой, простите, – он спохватывается, перехватывает мой чемодан и теперь с тем же энтузиазмом трясет мою правую руку своей левой.

Кручу головой по сторонам, оценивая убитый кабинет. Древний письменный стол, заваленный кривыми стопками бумаг, и ни намека на компьютер.

Интересно, здесь есть wi-fi?

В нашей клинике интерьеры делались с размахом. Лепнина, позолота, бархатные диваны. Мы с коллегами шутили, что дизайнеры специально устроили помпезный цыганский ампир, чтобы на фоне «дорого-богато» новые силиконовые груди и вздернутые носики пациенток смотрелись изящно и аристократично.

Здесь же везде царит суровый медицинский минимализм. Впрочем, облупленные коридоры, по которым я сюда тащилась, ничего другого и не обещали.

Семен Маркович прислоняет многострадальный «Louis Vuitton» к своему шаткому столу.

Чемодан, даже покрытый пылью, выглядит в этом интерьере неестественно прекрасно. И абсолютно чужеродно.

– Расположились уже? – указав мне рукой на деревянный стул, плюхается на свое место и почти скрывается за бумагами и папками.

Хлоп-хлоп. Моргаю.

«Расположились?»

– Ой, – начмед звонко хлопает себя по лысеющему лбу. – Вы же с вещами. Конечно нет… Свое жилье еще не видели?

Снова моргаю.

«Жилье?»

– У нас здесь всё по-простому, Диана Александровна. Вы в столице, конечно, к другому привыкли. Но жилье я вам выбил экстра-класса. Отдельный домик. Две комнаты!

Домик? Со ставнями и покосившимся туалетом-скворечником во дворе? Но, честно говоря, сейчас я не слишком избирательна, и деревенский вайб меня вполне устроит.

– Ну, раз вы так горите желанием приступить к работе, что с вокзала сразу к нам, то я не против, – Семен Маркович радостно потирает пухлые ладошки. – Халатик вам сейчас найдем.

– Семен Маркович, простите, но я с дороги еле живая, – мягко, но твердо осаживаю его энтузиазм. – Добиралась на перекладных. Можно я сегодня отдохну?

– На перекладных? – он зависает. – Вас не встретили?

– Как видите, – пожимаю плечами. – Но ничего страшного, я добралась. Завтра с утра я в вашем полном распоряжении.

Милый, добродушный Семен Маркович за секунду меняется в лице. Щербатая улыбка исчезает, он резким движением срывает трубку древнего стационарного телефона с дисковым набором. Очевидно, мобильная связь тут всё-таки роскошь.

– Авдеева к аппарату! Мать его за ногу! – рявкает начмед в трубку. – Да, срочно, я сказал!

Пока коммутатор соединяет, он нервно, по-военному барабанит пальцами по столу. А я с преувеличенным интересом рассматриваю выцветший плакат с правилами гигиены за спиной начмеда.

– Дима! – орет он в трубку. – Я кому сказал встретить хирурга на станции?! Какого хрена…

Начмед багровеет, вынужденный слушать ответный рев с того конца провода. Даже на расстоянии полуметра до меня долетает недовольный мужской баритон, в котором столько металла, что им можно танки обшивать.

– Девушка еле живая приехала! Сама! – пытается перекричать его Семен Маркович, но голос на том конце рявкает что-то короткое и злое.

Начмед ритмично открывает и закрывает рот, ловя воздух.

– Не прислуга, значит?! У тебя дел по горло?! – цедит он наконец голосом, полным змеиного яда. – Ладно, Авдеев. Запомнил. Придет зима, попросишь снега! Или пальцы пришить после осколочного. Хрен тебе будет, а не пальцы! Или палец вместо хрена, понял?

Он с силой швыряет тяжелую трубку на рычаг аппарата. Делает глубокий вдох и тут же поворачивается ко мне, натягивая прежнюю милую улыбку.

– Простите, Диана Александровна. Рабочие моменты. Нестыковочка с транспортом вышла.

– Ладно, бывает, – киваю я, мысленно ставя галочку напротив фамилии «Авдеев». Кажется, местный контингент не сильно жалует столичных врачей. – Я тогда в свой прекрасный двухкомнатный домик. В какую сторону идти? Далеко?

Тяну руку за чемоданом.

Семен Маркович сдувается, отводит глаза и поправляет стопку бумаг на столе. Верный признак того, что сейчас мне выдадут очередную порцию потрясающих новостей.

– Ну как вам сказать, Диана Александровна… По меркам местных — рукой подать.

– А в километрах? – уточняю, чувствуя, как начинает закипать раздражение.

– Километра четыре, – виновато вздыхает. – За речкой. Деревня Новоселовка. У нас тут, понимаете, всё жилье поблизости под склады или штабы занято. А там тихо, природа… Утром мы за вами, конечно, «буханку» пришлем, но сейчас водители все в рейсе. Придется пешочком.

Я медленно перевожу взгляд на свой огромный, набитый вещами «Луи». Потом смотрю на окно, за которым уже сгущаются сизые сумерки, а по изрытому двору ветер гоняет пыль пополам с мелким, колючим дождем.

Четыре километра. Пешком. С чемоданом на колесиках по грязи.

Я же говорю, черная полоса она такая. Пока жизнь не переварит, свет не наступит. Очевидно, прямо сейчас я застряла где-то в двенадцатиперстной кишке, и меня щедро поливает желчью жизненных неурядиц.

Делаю скорбный вдох и выдох.

– Знаете, Семен Маркович, – перевожу полный печали взгляд на бодрого колобка. – Я передумала.

– В смысле? – он бледнеет, наверное, решив, что я сейчас развернусь и уеду обратно в Москву. – Диана Александровна, вы поймите, мы решим вопрос с транспортом…

– Давайте ваш халатик, – перебиваю.

Начмед осекается.

– Что?

– Халат, говорю, давайте. Я пока здесь останусь.

В конце концов, я хирург. Мои ноги могут гудеть, а спина отваливаться, но стоять у операционного стола мне привычнее и проще, чем месить грязь в темноте, проклиная мужа-изменщика и какого-то мифического хама Авдеева.

– Вы прямо сейчас хотите… к работе? С дороги? – Семен Маркович всё еще не верит своему счастью.

– Я хочу не думать, Семен Маркович. А лучший способ не думать для меня – это работать, – Встаю, стягиваю с себя тренч и вешаю его на спинку стула. – Показывайте, где у вас ординаторская. И молитесь, чтобы сегодня ночью вам привезли кого-нибудь очень тяжелого. Иначе я всю свою злость сорву на вас.

Начмед сглатывает, торопливо кивает и семенит к шкафу за чистым халатом.

Что ж, Диана Александровна. Добро пожаловать в ад. Ты ведь сама сюда просилась.





5.


– Ох, – жалобно стонет начмед. – Ну вот как меня угораздило! И ведь не собирался я туда лезть...

Он сидит, скорбно выставив перед собой пострадавший средний палец. А я, мелко дребезжа от дорожной усталости и сдерживаемого раздражения, прикладываю к его ободранной костяшке ватку с перекисью водорода.

Начинаю скучать по своей пластике. Потому что из пациентов в этом госпитале на сегодня – только местная бабушка с обострением холецистита да парочка выздоравливающих бойцов, активно клеящих молоденьких медсестричек.

Мой единственный экстренный пациент – сам подполковник медицинской службы Семен Маркович, который умудрился прищемить себе палец крышкой подвала, когда лез туда инспектировать запасы тушенки.

– Ай! – он вдруг взвизгивает. – Щиплет же!

Я с трудом удерживаюсь от желания сломать ему этот палец.

Ну что за детский сад? Взрослый мужчина. Врач. Офицер! Даже мои самые капризные клиентки с Рублевки никогда себя так не вели, когда отходили от наркоза.

– Потерпите, Семен Маркович. Завтра как новенький будете, – убираю ватку, мажу края ссадины зеленкой и туго заматываю фалангу пластырем.

Машинально сую остаток мотка в карман выданного мне халата.

– Диана Александровна, пойдемте, покажу наши запасы, – в кабинет заглядывает старшая медсестра, дородная рыжая женщина лет сорока, и манит за собой.

Делаю мысленную пометку: нужно ее запомнить. Сразу поняла, что меня пора спасать от страдающего начмеда. И еще одна деталь зацепилась... Когда Розовский орал на весь госпиталь, прищемив руку, она с бинтами к нему не побежала.

То ли знает, что он любит страдать, и не хотела попадаться на глаза. То ли специально дала мне возможность сблизиться с начальством.

Ушлая, в общем. Сработаемся.

Мы выходим в пустой, пропахший хлоркой коридор и заходим в процедурную.

– Вы спрашивали про медикаменты, – старшая медсестра распахивает передо мной дверцу потрепанного холодильника.

Ахаю. Анестезии вдоволь. Холодильник просто ломится от упаковок с ампулами. Пропофол, фентанил, релаксанты – всё уложено ровными, плотными рядами.

Ну, слава богу. Если Семен Маркович еще раз взвизгнет от перекиси, я с чистой совестью введу его в медикаментозную кому.

Исключительно из сострадания, конечно.

– А зачем так много-то?

– На всякий случай, – старшая медсестра философски пожимает полными плечами. – Поставка приходит – я беру. Отказывать, что ли? У нас сегодня пусто, а завтра так густо станет, что не разгребем.

Мою мысль о том, что весь этот запас уйдет на палец Семена Марковича, прерывает резкий гудок с улицы. А следом, сквозь приоткрытое окно процедурной, доносится раздраженный мат:

– Эй, приемный! Забирайте!

Мы со старшей переглядываемся.

Это то самое «густо»?

Выскакиваю из процедурной и быстрым шагом иду к дверям приемного покоя. Распахнув створки, вылетаю на крыльцо под мелкий, моросящий дождь.

У подножия бетонного пандуса недовольно гудит старая санитарная «буханка». Водитель высунулся из окна и кроет матом УАЗ, мешающий ему сдать назад к самым дверям. Водительская дверь распахнута, двигатель заглушен, но машина брошена так криво, что даже с детской коляской не протиснешься, не то что с каталкой.

Откуда он здесь взялся? Пока я ампулы разглядывала что ли?

Две медсестры, выкатившие каталку на пандус, растерянно топчутся на месте.

– Диана Александровна, мы тут не проедем, – виновато докладывает одна. – А там у парня осколочное голени. Жгут наложили, но кровь всё равно идет.

– Понятно. У нас тут, видимо, образовалась вип-парковка для инвалидов умственного труда, – вздыхаю я, спускаясь по ступеням. – К черту каталку, несите носилки.

Подхожу к «буханке». Внутри пахнет соляркой, сырой формой и железом. На полу лежит бледный, стиснувший зубы боец. Штанина разрезана, на бедре жгут, ниже – некрасивое кровавое месиво. Жить будет, но повозиться придется.

– Берем на руки. Девочки, за ноги. Мы с водителем – за плечи. И взяли!

Мы вытаскиваем парня под дождь. Протискиваясь с носилками между скорой и брошенным внедорожником, я ожидаемо прикладываюсь бедром о фару этого проклятого УАЗа. Больно, черт возьми.

Какой мудак решил, что пандус приемного покоя – отличное место, чтобы бросить свою колымагу?

– Давай, на каталку его, – командую, когда мы наконец втаскиваем бойца на крыльцо. Девочки перекладывают раненого и катят внутрь.

Я собираюсь идти за ними мыть руки, но задетое бедро ноет, а наглая морда брошенного УАЗа бесит неимоверно.

Сую руку в глубокий карман выданного халата и нащупываю тот самый моток широкого хирургического пластыря, оставшийся от Семена Марковича.

Спускаюсь на две ступеньки. Рву зубами плотную белую ленту.

Раз. Два.

С мстительным удовольствием впечатываю две длинные полосы прямо по центру лобового стекла.

Крест-накрест. Пусть теперь отдирает!

***

Юлиия Крынская "Развод. Реабилитация"



— Я не буду держаться за женщину.

— Я сейчас не женщина. Я — врач!

— Все равно не буду. Я только ломаю всё, к чему прикасаюсь.— А я только чиню. Я крепкая, я справлюсь.





6.


– «И доктор пришил ему новую ножку, и заинька прыгает снова»...

Аккуратно накладываю последний шов и бормочу себе под нос, просто чтобы отвлечься. Стоять у операционного стола с ушибленной ногой нелегко. Зато парень хромать не будет.

– А откуда он взял новую ножку, док? – пациент смотрит на меня с блаженной улыбкой.

Анестезиолог, стоящий в его изголовье, коротко хмыкает.

Я на секунду задумываюсь. И правда, откуда у доброго доктора Айболита запчасти для животных?

– У него были запасные зайцы?

Хрюканье анастезиолога переходит все мыслимые границы. Бросаю на него быстрый взгляд из-под маски, и он отворачивается в сторону, чтобы скрыть очередной смешок.

– Соловьев, вы в телефоне лучше поиграйте, пока я работаю. Не отвлекайте, – затягиваю очередной узел. – Тоже мне, зайка-побегайка.

– А вы снимите маску, док. У вас глаза такие красивые, – не унимается пациент.

Мысленно проклинаю свою гуманность. Нужно было просить общую анестезию и вырубать его к чертовой матери.

Но грех не пользоваться запасами медсестры и профессионализмом местного смешливого анестезиолога. Сделали бойцу качественную спиналку.

Нижняя часть тела отключена, зато верхняя и особенно речевой аппарат работают без перебоев.

Точно побочка от стресса и лекарств. Мужской болтливый синдром, у женщин я такого не наблюдала.

– Всё, готов! – с облегчением делаю знак операционной сестре.

Она тут же подходит, накладывает стерильную повязку.

–Вы, Соловьев, в палате отдыхайте, а не болтайте. И больше ко мне не попадайте.

– В ваши ручки всегда готов… – чуть ли не напевает он, пока его отвязывают от мониторов.

– Соловьев, тебе доктор такую красоту нашила, – ворчит медсестра, перекладывая его на каталку. – От счастья умрешь, когда заживет. Шва не видно будет.

– А я и так почти ум-е-еер...

Безусловно, побочка!

Выхожу в предоперационный шлюз, где мы моем руки. С наслаждением стягиваю с лица влажную медицинскую маску и бросаю ее в урну.

За час в компании болтливого бойца Соловьева в моей голове не мелькнуло ни единой мысли о Зойке, Ярославе и их предательстве.

Работа — вот мой лучший анальгетик.

– Какая бессмертная зараза залепила мне лобовуху пластырем?!

От яростного рыка мелко дребезжат стекла госпиталя. О, вот и наш слепой водитель пожаловал.

Ногой толкаю дверь шлюза и выхожу в коридор, на ходу стягивая с рук окровавленные перчатки.

Тяжело впечатывая берцы в линолеум, на меня несется здоровенный мужик.

– Я, – спокойно заявляю, перекрывая ему дорогу и сама удивляюсь своему ровному голосу. – И скажите спасибо, что не скальпелем по шинам. Чего разорались?

Он тормозит в полушаге от меня, едва не сбивает с ног воздушной волной от своей туши. Нависает, раздувая ноздри.

– Страх потеряла, кукла? — голос низкий, с хрипотцой. — Ты вообще кто такая?

– Сбавьте тон, командир. Не стоит хамить женщине, которая однажды может пришивать вам оторванные конечности.

Желваки на его небритых скулах дергаются. Он подается еще немного вперед, и я физически ощущаю исходящий от него жар и тяжелый запах пороха, пыли и чего-то сильного... Острого, мужского.

– Женщине? – он хмыкает, и в этом звуке столько издевки, что хочется влепить ему в лицо перчатки, которые я все еще держу в руке. – Я здесь женщин не вижу. Вижу столичную цацу, которая решила поиграть в спасительницу и лезет не в свое дело. Еще раз тронешь мою машину — я тебе этот пластырь на рот наклею. Поняла?

Я чуть склоняю голову набок. Ага, всё-таки знал, что нужно встретить хирурга из столицы. Но решил, что на «цацу» свою колымагу тратить не стоит? А, если бы я мужиком была?

– Значит так, – чеканю, глядя ему прямо в глаза. – Если не хочешь, чтобы на машине зеленкой был написан твой диагноз, топай отсюда.

Делаю шаг ему вперед, инстинктивно ожидая, что он отшатнется назад. Но этот медведь стоит намертво.

Задираю голову до хруста в шейных позвонках. Этот хам здоровый, как Кинг Конг.

– Пропусти, – цыкаю я. – Мне в ординаторскую надо. А тебе — пластырь отдирать.

Он вдруг коротко усмехается. Делает шаг в сторону, уступая мне дорогу, и бросает в спину, когда я прохожу мимо:

– Долго ты здесь не протянешь, кукла.

– Не тебе решать, – бросаю через плечо, не сбавляя шага.

Испортил мне всё настроение, гад!

Захожу в ординаторскую, падаю на продавленный диван. Ушибленная нога противно ноет.

Взглядом натыкаюсь на сиротливо стоящий в углу чемодан «Louis Vuitton». Господи, скорее бы мне уже дали машину. Где там мой двухкомнатный скворечник-люкс? Хочется просто рухнуть и уснуть.

Следом за мной в комнату вваливается пожилой дежурный хирург Максим Александрович. Мы уже успели бегло познакомиться.

Он стягивает халат и тяжело опускается на диван рядом.

– Хорошо, что вы остались в госпитале, Диана.

– Да?

А я вот в этом не уверена!

– Я бы сейчас один не разорвался...

– Угу.

Надо бы спросить ключи от пустой палаты у старшей сестры, чтобы перекантоваться до утра. Главное, чтобы не положили рядом с «зайкой-побегайкой», а то он меня заговорит до смерти.

– Пацан чуть без пальцев не остался, – тянет Максим Александрович.

– Да ну, – лениво отмахиваюсь. – У моего пальцы не пострадали. Осколочное в голень. Я быстро зашила.

– Нет, – он тоже машет рукой. – Я про мелкого пацана.

Зайка-побегайка тоже, вроде не сильно крупный. Будь он типо хама-амбала, мы бы его не смогли поднять.

– Авдеев пацанчика из местных привез. Пистоны в костер кидали, идиоты малолетние. Повезло, что комбат рядом оказался и привез быстро. Прямо на руках в приемник притащил. Кровищи там было... Вы что, не слышали криков?

Нет. У меня в это время Семен Маркович из-за пальца страдал.

– Авдеев — это такой... – я обрисовываю руками в воздухе внушительный квадрат. – Здоровый, как шкаф? В тактической форме?

– Ага. Он самый.

Вот оно как, значит.

Кряхтя, поднимаюсь с дивана и, прихрамывая на ушибленную ногу, иду искать старшую медсестру.

Ну спас и спас. Раз такой здоровый, мог бы и подальше припарковаться, а ребенка на руках донести. Из-за его ржавого таза мы с носилками еле протиснулись.

Да, первое знакомство с местной фауной состоялось.

Кажется, мы с Авдеевым будем ненавидеть друг друга с большим, искренним удовольствием.

____



Знакомлю вас с еще одной историей нашего моба "Реанимация любви"

Эльза Манарова Развод. Измену простить нельзя





Десять лет я была надёжным тылом мужа. Моталась по гарнизонам и верила каждому слову, пока он рос в звании. Муж уверен, что я, как верная жена, проглочу обиду. Ошибаешься, дорогой.

Честь имею, полковник. Я ухожу от тебя.





7.


Я не помню, как уснула. Кажется, просто моргнула, сидя на продавленном диване в ординаторской, а в следующую секунду меня уже безжалостно трясут за плечо.

– Диана Александровна... Доктор, вставайте.

С трудом разлепляю веки. Надо мной нависает старшая медсестра Раиса. В ординаторской – мутная серость раннего утра.

– Что случилось? – хриплю и скребу затекшими ногами, пытаясь подняться. – Привезли кого-то?

– Нет, тьфу-тьфу, тихо, – Раиса машет рукой. – Там водитель с базы гуманитарку привез, сейчас пустой обратно едет. Я договорилась, он вас прямо до вашего домика подбросит. Повезло! А то пешком бы по грязи тащились.

Я со стоном спускаю ноги на пол. Мышцы ноют. Настроение – убивать.

Злая и всклокоченная, как бездомная кошка, кое-как натягиваю свой тренч, хватаю уже люто ненавидимый «Louis Vuitton» и тащусь на выход.

Еще не успев вынырнуть в утреннюю прохладу слышу голоса.

– Я сказал, свободен, – рявкает мужчина, в чьем неприятном тембре узнаю мерзкого хама Авдеева. – У тебя машина казенная, не хрен бензин жечь. Я сам ее закину.

– Товарищ майор, так мне же не сложно... – блеет водитель.

– Мне всё равно в ту сторону. Свободен, я сказал!

Вываливаюсь на крыльцо и успеваю увидеть, как удаляется щуплая мужская спина. Видимо альфа-самцовые разборки закончены безоговорочной капитуляцией водителя, который должен меня везти.

Если бы не затекшие ноги, я бы наверное, рванула за ним. Только не с этим квадратным мужланом ехать.

– Поехали! – заметив меня, Авдеев щелчком отправляет окурок в сторону и направляется к своему УАЗу.

Если бы взглядом можно было бы убить, я бы сейчас вонзила клинок точнехонько между лопаток.

Кошусь на свой тяжёлый чемодан и аккуратно, стараясь не оторвать колесики спускаю его по ступенькам. Сама.

Дотаскиваю свой Луи, когда Авдеев уже прогревает двигатель.

– Назад запихни барахло, - цыкает.

Ясно, без сервиса обойдемся. Затаскиваю чемодан на заднее сиденье, мысленно посылая на его голову все возможные кары.

Слабым утешением мне служат две мутные липкие полосы от клея. Пластырь он всё-таки отодрал, но оттереть не успел.

Мелочь, а приятно!

Открываю пассажирскую дверь и тяжело падаю в жесткое кресло. Прикрываю глаза от усталости.

В этот момент Авдеев чиркает зажигалкой, и по салону, пропахшему соляркой и металлом, ползет удушливый сизый дым.

– Не курите.

– С чего бы это?

– С того, что это вредно, и мне неприятно.

Он хмыкает, но крутит ручку стеклоподъемника и выбрасывает начатую сигарету.

Очень хочется добавить и «не сорите», но я сдерживаюсь и выключаю режим учительницы. Завяжется ссора, а я не хочу.

Какое-то время мы едем молча, и я даже начинаю надеяться на то, что этот день начнется спокойно и мне удастся не замарать руки жертвенной кровью майора Авдеева.

Пытаюсь расслабиться на подпрыгивающих кочках. Но когда меня в очередной раз больно бьет виском о железную стойку двери, не выдерживаю.

– Можно поаккуратнее? – возмущенно хватаюсь за голову. – Не дрова везете!

– Не дрова, это точно...

Вроде ничего особенного, но что-то не нравится мне в его тоне. Звучит так... обидно и откровенно издевательски.

Медленно поворачиваю к нему голову.

Он сидит, расслабленно откинувшись на спинку сиденья. На фоне окна хорошо читается жесткий профиль, словно вырубленный из камня.

– Послушайте, Авдеев, да? – начинаю устало. – Я не понимаю, что я вам сделала, и понимать не хочу. Зачем вы меня ждали до рассвета? Чтобы по дороге настроение испортить?

Авдеев хмыкает. Взглядом напряженно щупает дорогу, а губы кривит в откровенно злой усмешке.

– Корону поправь, не жмет? – слегка повышает голос. – Я до утра сидел, чтобы убедиться, что пацан местный руки не лишится. И дождался, пока он в себя придет. Уж точно не ради того, чтобы столичной фифе таксистом работать.

А вот это уже точно обидно.

– Я не фифа, я – врач!

Он головой делает выразительный жест в сторону «Луи», одиноко трясущегося сзади.

– Ага, ну конечно. Сидела бы ты, дамочка, в столице и не совалась сюда...

– Не могли бы вы заткнуться и молча крутить руль! – мой голос взлетает на октаву выше. – Вы меня сами вызвались везти!

Издаёт глухой смешок.

– Какие мы нервные, – тянет он с издевкой. – Не привыкла к такому обращению? Там, откуда ты сбежала, мужики перед тобой на задних лапках прыгали?

Меня прошибает холодным потом ярости. Вот же гад! Хочет поиграть? Ладно.

– Что это тебя так волнует, прыгали передо мной мужики или нет? Конкуренции боишься? Сам, наверное, из этих... – делаю презрительное движение подбородком.

– Заткнись, пока я добрый...

– Если ты женщин так ненавидишь, то кого любишь тогда? – меня уже несет. – Солдатиков своих?

УАЗ резко виляет. Авдеев со всей дури бьет по тормозам, и я чудом не лечу лбом в стекло, заляпанное моим же лейкопластырем. Успеваю руками упереться в пыльный пластик панели.

Машина замирает посреди проселочной дороги. Обхватываю рукой левое запястье. Больно, чёрт!

– Ты идиот? Так и покалечиться недолго.

Молчит. Только рука, лежащая на коробке передач, мелко подрагивает. Квадратная челюсть сердито выпячена вперед. Желваки ходят ходуном.

О!!! Кто-то сильно рассердился.

Хм. Кажется, меня сейчас будут убивать.

***

Ева Лавина. "Развод. Ориентация: Север"



Я бросила столицу, престижную ординатуру и планы на будущее, уехав за мужем в северный военный городок. Но оказалось, у его верности есть срок годности!





8.


Дмитрий

– Ты идиот? Так и покалечиться недолго.

Сижу, вцепившись в руль и уставившись в невидимую точку на горизонте. Мне кажется, если я сейчас шевельнусь, то меня просто порвет.

Я же вижу её насквозь! Зажравшаяся москвичка, которой стало скучно пить смузи на своих Патриках, и она приехала сюда «пощекотать нервы». Поиграет в мать Терезу, наделает фоточек и вернется в тусовку рассказывать, как героически нюхала порох.

И поддевки у неё такие же. Она даже не понимает, что сейчас ляпнула. Для нее это просто привычная шпилька. А для меня мои «солдатики» — это люди, за которых я головой отвечаю. Те, кто сейчас в окопе сухпай делит и спит в грязи. И слушать про них эти пошлые шуточки я не собираюсь.

– Эй, Авдеев, – она машет ладонью перед моим лицом и желчно добавляет. – Я еще ночью поняла, что ты водить не умеешь...

– Если тебе не нравится, как я езжу, ходи пешком, – произношу медленно, почти шёпотом, и поворачиваюсь к ней.

Да, я сейчас груб и жесток. Но мне физически необходимо выплеснуть бешенство и накопившуюся за сутки злость. И почему-то рядом с этой врачихой моя злость становится ярче и глубже. Умеет она меня выбесить!

– Что? – округляет глаза.

– Дверь, говорю, рядом. Чемодан твой, – киваю на коричневого урода, гордо возлежащего на заднем сиденье, – там отдыхает. Вперед!

Она вспыхивает и обиженно закусывает нижнюю губу.

Бесконечно длинную секунду мне кажется, что сейчас вцепится когтями мне в лицо. Но нет.

Отворачивается и хлопает ладонями по двери. Ищет ручку.

Ухмыляюсь. Что, в столице на таких брутальных тачках не ездила?

– Так и знала, что ты не мужик совсем, – в отчаянии тарабанит ладонью по стеклу. – Открой эту чертову дверь!

– Не мужик? – расплываюсь в откровенно издевательской усмешке. – Обоснуй!

Она отшатывается от двери, которую с психу так и не смогла открыть. Поворачивает ко мне раскрасневшееся лицо. В глазах, обведенных кругами от усталости, горит бешеная ярость. Подаётся вперед, и дистанция между нами в тесном УАЗе сокращается до минимума.

– Без проблем, Авдеев! – выплевывает зло. – Тебя просили меня встретить, ты не стал этого делать...

– Допустим, – ухмыляюсь шире.

И нет мне резона объяснять, что машина была нужна позарез. Что пока она тряслась в попутке, я вез в УАЗе полтонны тушенки и сухпайков для пацанов на передок, потому что там жрать было нечего. Что важнее: пятьдесят голодных мужиков в окопах или одна свалившаяся как снег на голову дамочка? Ответ очевиден.

– Ты даже не отрицаешь, видишь! – она тычет в меня пальцем. – Пыжишься тут, форму нацепил. Думаешь, если у тебя голос громкий и кулаки пудовые, то ты мужик? Настоящий мужчина не доказывает свою крутизну тем, что бросает женщину на вокзале с вещами. Не перекрывает пандус для скорой. И уж точно не истерит за рулем из-за шутки по поводу его ориентации.

– Помолчи... – угрюмо блокирую двери.

А то ведь и правда выскочит на дорогу. С нее станется.

– А то что? – взвивается снова. – Кстати, тебе бы в душ сходить. К солдатикам своим приедешь некрасивым и плохо пахнущим.

Да, от меня действительно несет. Я уже больше суток на ногах. И не мылся, естественно.

— Так пахнет мужчина, — наклоняюсь ещё ближе, чувствуя, как внутри натягивается тугая, звенящая струна. — Так пахнет живой мужик.

Она не моргает. Не отводит взгляд.

– Я знаю, как пахнут мужчины, – тихо и отчетливо чеканит она. – Разное повидала. И знаешь, что я тебе скажу? Настоящий мужик пахнет уверенностью. А от тебя несет дешевым табаком, потом и страхом, что какая-то баба из Москвы окажется с яйцами покруче, чем у тебя.

Щурит свои невероятные, злющие глаза.

И в этот момент по моему телу, и так до краев набитому адреналином, прокатывается дикая волна жара. Она бьет в солнечное сплетение и резко уходит вниз по животу, под армейский ремень.

Мать твою.

Нервное напряжение и вымотанность вдруг превращаются в физиологическое возбуждение. Дикое. Первобытное. Наверное, я просто хочу ее наказать. Жестко наказать.

Пока я осознаю этот внезапный стояк, врачиха хмыкает, совершенно не подозревая, что я сейчас переживаю.

— Но мужиков я здесь не вижу, — произносит снисходительно и брезгливо откидывается назад.

Что меня больше всего бесит? Её наглость? Её упрямство? Или её глупая наивность? Она реально верит, что может творить всё, что захочет.

Она реально достала! Моя тяжелая ладонь ложится на ее затылок, пальцы жестко зарываются в растрепанные волосы, намертво фиксируя голову. Она даже пискнуть не успевает, когда я дергаю ее на себя.

Впечатываюсь в ее губы. Жестко, грубо, сминая и подавляя. Это не поцелуй. Я хочу заткнуть этот источающий яд рот, сломать её сопротивление и показать, кто здесь на самом деле хищник, а кто — болтливая столичная дура.

От неожиданности она замирает на мгновение, и я успеваю почувствовать, что губы у нее горячие и сухие. А уже через секунду отшатываюсь от обжигающей скулу пощечины.

– Урод!

Грудь тяжело вздымается, глаза мечут молнии, губы припухли от моей хватки.

Я тру ушибленную скулу и сглатываю вставший поперек горла рык. Твою мать.

– Может, теперь угомонишься? – хриплю, поправляя передачу. – Поехали уже.

Не сводя с меня возмущенного взгляда, всё-таки нащупывает кнопку блокировки. Практически вываливается из машины.

– Не глупи, – ору. – Зато теперь молча будешь ехать!

Не отвечает. Пыхтя, стаскивает с заднего сиденья свой ублюдский коричневый чемодан.

– Здесь еще около километра тащиться. Садись!

Она, не оборачиваясь, показывает мне фак и бодро топает по обочине. Коричневый урод на колесах жалобно подскакивает на кочках.

Достаю зажигалку и чиркаю. С наслаждением прикуриваю сигарету. На губах ощущается её привкус.

Плавая в клубах дыма, смотрю через заляпанное лобовое стекло, как уверенно эта ненормальная шлепает вперед по грязи.

А ведь может и приживется. Кто её знает.

***

Анна Жукова "Развод. Рецепт на счастье"



— Максим, ты сам себя слышишь?! Ты мне изменил! Я развожусь с тобой!

Муж нагло ухмыльнулся:

— Фантазёрша! Тебе почти сорок, детей иметь не можешь, неликвид, кому ты нужна, кроме меня. Так что не рыпайся, дорогуша!





9.


– Шовинист, скотина... – останавливаюсь, вытираю пот со лба рукавом тренча и с остервенением дергая ручку чемодана, продолжаю. – Козел!

Колесики «Louis Vuitton» жалобно скрипят, перескакивая через очередную колдобину.

Взглядом ищу синие ворота, дом тридцать, как сказал Семен Маркович. Вот только здесь каждый второй дом с синими воротами, а таблички с номерами, видимо, съели местные собаки.

Я послала столько проклятий на голову майора Авдеева, что над ним уже должна кружиться черная воронка с каркающими воронами.

Искренне жалею, что у меня нет длинных ногтей-стилетов. Да, оперировать с ними было бы невозможно. Зато я могла бы вцепиться ему прямо в наглые глаза или расцарапать щеку до сухожилия!

Как он вообще посмел?

– Да что он о себе возомнил, извращенец долбанный?! – рычу себе под нос, пиная подвернувшийся камень.

Вообще, мне не нужно шарить по карманам в поисках язвительного словца, и поэтому вдвойне злюсь на на себя за то, что растерялась и вышла из машины.

И кому я хуже сделала? В итоге, именно я тащусь, глотая пыль, и запоздало придумываю эпитеты для наглого майора.

Сквозь пелену ярости не сразу слышу, что меня кто-то окликает.

– Диана Александровна!

– А?

От усталости в глазах уже пляшут тёмные пятна. От калитки с очередными синими воротами ко мне торопливо идет полная, приятная женщина лет пятидесяти в вязаной шали поверх цветастого платья.

Останавливаюсь, тяжело дыша.

– Докторша новая! – женщина всплескивает руками, оглядывая меня, всклокоченную и злую, с ног до головы. – А я уж все глаза проглядела! Семен Маркович еще час назад звонил, сказал, что вас отправил. Чего ж пешком-то?

– Вы, простите, кто? – хриплю я, чувствуя, как мелко дергается левый глаз.

– Так хозяйка я! Антонина Васильевна. Сдаю Семену Марковичу комнату для врачей, почитай, уже второй год. Проходи, проходи, милая! Я уж и картошечки нажарила.

Твою же мать, Семен Маркович. «Отдельный домик, экстра-класс». А по факту – коммуналка с местной хозяйкой. Никакого уединения, чтобы впасть в кому.

Но при слове «картошечка» мой желудок громко урчит. Сил возмущаться нет никаких. Я молча киваю и плетусь вместе с многострадальным чемоданом за Антониной Васильевной.

В доме пахнет сухими травами и жареным луком. Моя комната оказывается небольшой, но уютной: добротная кровать с толстым матрасом, пузатый комод, пестрый коврик на полу.

Чистенько. Как у бабушки в деревне.

– Вода в рукомойнике теплая. Умывайся иди. И за стол, – по-матерински командует хозяйка.

Стягиваю грязные ботинки, скидываю плащ и иду умываться. Теплая вода из умывальника смывает с лица пыль и усталость. Только она не в силах смыть мою ярость.

Остервенело тру губы жестким полотенцем, пытаясь стереть наглый, обжигающий поцелуй Авдеева. Не получается. Губы всё еще горят.

Возвращаюсь на кухню. На столе уже дымится чугунная сковородка с картошкой и шкварками, рядом – миска соленых огурцов. Падаю на табуретку и начинаю есть так, словно меня не кормили неделю.

Горячая картошка падает в желудок, и по телу мгновенно разливается приятная слабость. Злость понемногу отступает.

– Вкусно как, – бормочу с набитым ртом. – Спасибо.

Скачано с сайта bookseason.org

– Кушай, кушай, Дианочка Александровна, это своя. С огорода. У вас в Москве такую не продают, – вздыхает Антонина Васильевна, усаживаясь напротив и подпирая щеку рукой. Лицо у нее доброе, с лучиками морщин у глаз. – Это ж кто тебя бросил-то так далеко идти? Шофер госпитальный?

– Хуже. Майор Авдеев, – цежу, накалывая на вилку огурец.

Хозяйка бросает на меня быстрый, понимающий взгляд и недовольно цокает языком.

– Димка, что ли? Мужик он, конечно, правильный, бойцы за него горой стоят. Но характер тот ещё. Семён Маркович тоже жалуется вечно....

– Я заметила, что он хамло, – разглядываю картошку. Интересно, в меня еще влезет или нет?

– Да он не хам, он просто... каменный какой-то, – Антонина Васильевна понижает голос, подаваясь вперед. – Как приехал сюда, так всё, никого, окромя своих солдат, не видит. Местные девки поначалу на него заглядывались – мужик-то видный, крепкий. А он на них зыркнет своим волчьим взглядом, как на пустое место, и мимо пройдет. Баб для него вообще словно не существует.

Медленно отправляю огурец в рот и ухмыляюсь.

То-то он взбесился, когда я сказала, что он по солдатикам. И полез доказывать обратное самым примитивным, животным способом.

Тупой, неотесанный мужлан с манией величия, который компенсирует свои комплексы агрессией.

Да они с Ярославом, моим бывшим мужем, просто два сапога пара. Один самоутверждается, трахая подругу жены на столе, а второй – силой затыкая рот тем, кто посмел ему перечить.

– А как там Семен Маркович поживает? – вдруг спрашивает Антонина Васильевна, одергивая кофту и как-то подозрительно розовея щеками. – Не болеет? Он за здоровьем своим совсем не следит...

Я чуть не давлюсь картошкой. Бодрый колобок Семен Маркович?

Ого. А тут у нас, кажется, намечается местная романтика.

– Палец сегодня прищемил, – честно докладываю я. – Страдал на весь госпиталь. Еле спасли.

– Ох ты ж батюшки! Палец! – она руками всплескивает, искренне распереживавшись.

Будто Семен Маркович лихорадку эбола подхватил, не меньше.

Прячу улыбку за кружкой с чаем.

– Спасибо, что покормили. Я пойду спать. С ног валюсь.

– Иди, Дианочка Александровна, иди.

Захожу в свою комнату и плотно прикрываю дверь. Сил хватает только на то, чтобы стянуть одежду и рухнуть на скрипучую кровать.

Закрываю глаза и вдруг осознаю одну странную вещь. Впервые за последние дни я засыпаю, и перед глазами у меня не лицо Ярослава. И не Зойка.

Перед глазами у меня наглая, небритая физиономия майора Авдеева и его стальные, злющие глаза.

Даже не знаю, какой из моих кошмаров хуже.



***

Лия Латте "Развод. Счастье по путевке"



— Скажите мне, что это галлюцинация, — простонала, глядя на мужчину, который портил мне кровь всю прошлую неделю на работе.

— Потрогайте, если сомневаетесь, — он выразительно поиграл бровями.

— Князев, у меня с собой в сумке есть пара шприцев. И сейчас я их использую не совсем по назначению!

— О, ролевые игры пошли? Мне начинает нравиться этот санаторий!





10.


Дмитрий

Бросаю последний взгляд на врачиху, волочащую чемодан по дороге.

Споткнувшись, она зло отбрасывает назад растрепавшиеся волосы и демонстративно, не оборачиваясь, поддергивает его и тащится дальше.

Ухмыляюсь, представляя, какое нецензурное ругательство сейчас вылетело из её столичного рта. Ублюдский чемодан такого явно никогда не слышал.

Жопой виляет, будто на подиуме. Или специально исполняет? Знает, что я на нее смотрю.

Хорош пялиться, Авдеев!

Не ты её высадил. Сама вышла! Хочет шлепать пёхом – на здоровье. Кто я такой, чтобы ей мешать. Следом уж точно не побегу.

Разворачиваю УАЗ, поднимая колесами облако пыли. Выуживаю из мятой пачки очередную сигарету и щелкаю зажигалкой.

Черт, зажигалка искрит, но ни хрена не прикуривает. Отвлекшись, делаю резкий крюк, колесо падает в яму, ощутимо встряхивая машину.

Еще не хватало в кювет уйти на радость этой дуре!

Матерюсь сквозь зубы, бью по колесику снова и всё-таки высекаю огонь. Горький, дешевый дым дерет горло, посылая первый за сегодня сигнал расслабления в перегруженный мозг.

Мышцы спины немного обмякают. Чего нельзя сказать о диком стояке, который настойчиво пытается прорвать плотную ткань тактических штанов.

Твою мать. У нее духи с феромонами, что ли? Или я реально настолько одичал?

Сплюнув в открытое окно, крепко сжимаю руль. Перед глазами до сих пор стоит ее перекошенное от ярости лицо. Губы, мягкие и злые. И пощечина все еще горит на щеке.

А врачиха – стерва, это сразу видно. Чего только стоят эти сверкающие кошачьи глаза и улыбочка хищницы. Чуть зазеваешься, глядя на ее белые зубки – оттяпает башку на хер и даже не подавится.

Спокойно, Авдеев. Забыли.

Гоню машину к окраине, где на территории бывшей МТС развернута база снабжения. Едва глушу мотор, как меня накрывает привычным шумом: гудят дизеля, матерятся грузчики, лязгают борта «Камазов». Идеальная музыка, чтобы выбить из головы столичную врачиху.

Выпрыгиваю из кабины.

Дверь на вагончике прапорщика Сидорова слетает с защёлки от удара ноги.

Сидоров сидит за столом и жует. Жирная шея в три складки, под мышками на форме мокрые круги. На заваленном накладными столе – раскрытая жестянка с тушёнкой. Поддевает куски ножом, отправляет в рот.

Видит меня – давится и закашливается. Кусок тушёнки летит на накладные.

– Здра… здравия желаю, товарищ майор, – торопливо проглатывает, утирает губы тыльной стороной ладони. – Ча…

– Соляра где, Сидоров?

– Так, дык…

– Соляра! Где! На третий батальон!

Маленькие глазки прапорщика бегают по углам.

– К утру цистерна будет. Дорога разбита, «Урал» в кювет под Кременным ушёл, водила…

– К утру?

– Так точно.

Я наклоняюсь. Опираюсь костяшками на стол. Запах тушенки бьет в нос.

– А до утра мои пацаны на чём ездить будут?

– Товарищ майор, я ж не…

– Я вчера видел, как у тебя две бочки на север ушли. На север, Сидоров. Не на передок. Ты мне сейчас опять про "штаб приказал" петь будешь?

Он молчит. Шея идёт красными пятнами.

Беру его за грудки. Не сильно – так, чтоб понял. Отрываю от стула.

К амбре тушенки примешивается кислый пот и что-то ещё. Старый одеколон. "Тройной", что ли. На секунду меня перекашивает от отвращения.

– Слушай сюда, тыловая крыса. Через час у меня под машинами будет соляра. Иначе я тебя к бамперу привяжу и на передок отправлю. Посмотришь, как твои бочки потом по дороге распределяются. Понял?

– Найдём! Из резерва сольём! – сипит он, выпучив глаза. – Там цистерна на складе, я щас…

– Время пошло, Сидоров.

Отпускаю. Он плюхается обратно. Стул под ним жалобно скрипит.

Разворачиваюсь и выхожу, от хлопка двери вагончик сотрясается за спиной.

На улице легче. Адреналин от стычки немного остужает кровь, сбрасывая липкое напряжение, которое я привез с проселочной дороги.

Достаю телефон. Палец сам листает контакты до «Розовский, госпиталь». Нужно позвонить, узнать, что там с мелким пацаном, которого я вчера приволок без сознания. Если ему руку не спасли...

Палец зависает над зеленой кнопкой.

Интересно, как эта стерва справляется с реальностью? Она без кофе-автомата, наверное, жить не сможет. Или без смузи-хренузи.

При воспоминании о том, как врачиха, перебирая тонкими ножками, тащила по дороге чемодан, опять чувствую, как подкатывает нервозное раздражение и злость. А еще возбуждение.

Да блин... Что как пацан-то!

Закрываю контакт начмеда и нахожу телефон медсестры Раечки.

– Привет, – цежу. – Я заеду сегодня.

– Ой, Дима... – мгновенно течет по телефону сладким сиропом. – Да, только я на работе сегодня. Заберешь меня?

– Попробую, но не обещаю.

Сбрасываю звонок. Может, и правда заеду. Пацана чисто проверить.

Ну и Райку заберу. У неё все просто и по-человечески. Накормит, напоит и даст. Без лекций, без претензий о том, какой я не мужик. И, как дикая кошка на меня не смотрит. То что надо, чтобы окончательно выкинуть из головы наглую врачиху.

Тащусь к боксам, где мои водилы матерятся над пустыми «Уралами». Достаю новую сигарету. Прикуриваю – на этот раз с первого щелчка.

***

Лада Зорина "Развод. На отставку не согласен"



— Тоскую по женскому теплу, — хмыкнул муж.

— А медсестру выбрал, потому что у тебя пунктик на них?

— Ностальгия замучила, — он застегнул пряжку ремня. — У нас же с тобой точно так всё начиналось.





11.


Мои первые рабочие будни в военном госпитале оказываются даже слишком спокойными.

Мне, выспавшейся и отдохнувшей, это кажется почти издевательством. Никаких тебе бьющих фонтаном артерий, никаких героических спасений под вой сирен.

Начмед Семен Маркович, как и обещал, прислал за мной машину прямо к синим воротам Антонины Васильевны. Выходя утром на пыльную дорогу, я морально готовилась увидеть за рулем наглую, небритую физиономию майора Авдеева и даже прокрутила в голове пару едких фраз для приветствия.

Но за рулем старенького УАЗа оказался пожилой водитель. Я даже не поняла, выдохнуть мне с облегчением или расстроиться – запал-то был боевой!

– Ну что, Соловьев, как наша ножка? – натягиваю свежие перчатки и подхожу к койке моего первого пациента.

– Вашими молитвами, доктор, – «зайка-побегайка» расплывается в улыбке.

Он лежит, закинув руки за голову и смотрит так, словно я пришла стриптиз танцевать у больничной койки.

Аккуратно снимаю повязку.

– Заживает хорошо...

– Как на собаке! – радостно поддерживает он. – Скоро на танец вас приглашу. Пойдете?

– Конечно. Арам Хачатурян, «Танец со скальпелем» – мой любимый. Но вам вряд ли понравится, – обернувшись через плечо, делаю короткий кивок медсестре.

Она подходит, чтобы обработать края антисептиком. Соловьев на секунду подвисает, переваривая шутку, затем издает вежливый смешок, который тут же переходит в страдальческое шипение – антисептик попадает на свежий шов.

– Курс антибиотиков закончите, и выпишем, – невозмутимо продолжаю.

– А может, вы меня у себя оставите? – Соловьев стискивает зубы, пережидая жжение, но упрямо гнет свою линию. – Могу по хозяйству помогать. Мусор выносить, например. Я, между прочим, холостой и с жилплощадью в Воронеже.

Медсестра прыскает, приклеивая ему новый пластырь.

– Соловьев, мусор я и сама отлично выношу.. – Встаю, давая понять, что аудиенция окончена.

Оставив озадаченного воронежского жениха переваривать отказ, иду во вторую палату. Там лежит местный пацан.

Мальчишка бледный, худой, смотрит исподлобья, как затравленный зверек. Рука до самого локтя зафиксирована в лонгете и густо забинтована.

– Привет. Как рука? Сильно болит? – спрашиваю мягко.

Он кивает, закусив губу.

– Кончики пальцев чувствуешь?

Он снова кивает.

– Молодец. Максим Александрович, который тебя оперировал, сказал, что ты в рубашке родился. Еще чуть-чуть, и без пальцев остался бы.

Мальчишка отводит взгляд.

Реально чуть-чуть... Перед глазами вдруг всплывает картинка: брошенный с распахнутыми дверями УАЗ, и Авдеев, весь в грязи и чужой крови, тащит этого пацана на руках. Бегом, как чувствовал, что каждая секунда на счету.

Глядя на пацана, понимаю: майор не зря торопился. Счет реально шел на минуты.

Не успеваю выйти в коридор, как в кармане халата вибрирует телефон. На экране высвечивается: «Ярослав».

Меня аж передергивает.

Выхожу на крыльцо приемного покоя, подальше от чужих ушей.

– Что тебе нужно? – рявкаю в трубку вместо «алло».

– Диана... Слава богу, дозвонился, – голос бывшего мужа звучит жалобно. – Ты где вообще? В клинике говорят, ты уволилась. Дин, ну хватит дурить, возвращайся. Мы же взрослые люди, давай поговорим нормально.

– Мне не о чем с тобой говорить. Я подала на развод.

– Какой развод, Диана?! – голос срывается. – Дин, ну мы с Зойкой просто напились... Это вообще ничего не значило! Ты же знаешь, я без тебя не могу...

Прикрываю глаза, чувствуя, как внутри булькает чёрная ярость.

– Конечно, не можешь... – цежу. – Ты даже любовницу не мог найти без моей помощи. Пришлось пользоваться тем, что я слепила своими руками.

– Диана, послушай...

– Не звони мне больше. И передай Зойке: если капсулярная контрактура по имплантам пойдет или асимметрия вылезет, пусть ищет другого хирурга. Я чужие косяки не переделываю.

Сбрасываю вызов и блокирую номер.

Глубоко вдыхаю прохладный больничный воздух, пытаясь успокооиться. Пальцы предательски дрожат. Хочется взять скальпель и вскрыть что-нибудь неодушевленное. Или одушевленное, но желательно мужского пола.

Да, мусор я и сама могу вынести!

Возвращаюсь в коридор и пытаюсь дышать ровно.

Навстречу мне, звонко шлепая сабо по линолеуму, несется старшая медсестра. Полная грудь подпрыгивает, рыжие волосы сияют нимбом над головой. Весь ее довольный, суетливый вид настолько не гармонирует с тем, что у меня сейчас клокочет в душе, что я хочу просто проскользнуть мимо, чтобы не сорваться.

– Диана Александровна! – Раиса, запыхавшись, хватает меня за локоть. – Скидываться будете?

– На что? На киллера? – мрачно интересуюсь. – Если да, то я в доле.

– Тьфу на вас, скажете тоже, – отмахивается. – У Семена Марковича юбилей! Пятьдесят пять лет. Мы ему сюрприз в сестринской готовим. Скидываемся кто сколько может, тут в конвертик положите. И давайте, через десять минут ждем вас там. Только тихо!

Я вздыхаю, достаю из кармана несколько купюр и сую их в протянутый конверт. Юбилей начмеда. Замечательно. Только корпоративов с хороводами мне сейчас не хваталоя.

Через десять минут я открываю дверь сестринской.

Два сдвинутых вместе стола накрыты так, словно мы провожаем кого-то на пенсию. На газетах красуются банки с тушенкой, нарезанное сало, толстые круги копченой колбасы и... вершина кулинарного искусства – трехлитровый бидон с чем-то подозрительно пахнущим.

– Спирт с вишневым компотом, – шепчет мне на ухо молоденькая медсестра Маша. – Главное, больше двух стаканов не пить, а то ноги отказывают.

– Учту, – киваю.

В комнату набилось человек пятнадцать. Врачи, медсестры, пара водителей. Все перешептываются и хихикают. Раиса командует парадом, поправляя декольте каждые две минуты.

Дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова дежурного санитара:

– Идет! Злой как собака.

Дверь распахивается настежь. На пороге появляется Семен Маркович – красный, потный, с забинтованным пальцем и папкой под мышкой.

– Рая, где списки на эвакуацию?!

– Сюрприз! – орет толпа.

Начмед вздрагивает и растерянно хлопает глазами, глядя на накрытый стол. Губы расплываются в счастливой улыбке.

Начинается суета. Поздравления, объятия. Ему торжественно вручают конверт. А я, дождавшись своей очереди, подхожу и протягиваю стеклянную баночку.

– А это вам лично от Антонины Васильевны, – шепчу, улыбаясь. – Целебная мазь для вашего героического пальца. Втирать два раза в день.

Семен Маркович густо краснеет, пряча баночку в карман.

Раиса тем временем ловко разливает "компот" по пластиковым стаканчикам.

– Ну, Семен Маркович, за ваше здоровье! И чтобы у нас всегда всё было, а нам за это ничего не было! – произносит она тост.

Все чокаются, и я делаю маленький глоток. Спирт обжигает горло, но после звонка Ярослава это именно то, что нужно. Расслабляюсь, прислонившись спиной к стене, и начинаю думать, что день не так уж и плох.

В самый разгар скромного веселья, дверь сестринской снова открывается.

Смех обрывается разом.

На пороге стоит майор Авдеев.

Чисто выбрит, в свежей тактической форме, которая сидит на нем так, словно шилась на заказ. Только развевающегося за спиной плаща и героической музыки не хватает для антуража.

Его тяжелый, немигающий взгляд скользит по лицам собравшихся и намертво останавливается на мне. Слегка щурится. И не отводит глаз.

Внутри вспыхивает глухое раздражение, смешанное с азартом.

Медленно отлепляюсь от стены и распрямляю плечи. Поднимаю свой пластиковый стаканчик со спиртом, салютуя ему.

– Штрафную товарищу майору, – улыбаюсь. – За опоздание.

***

Натали Лин. "Развод. Без права на помилование"





Случилось. Я узнала об измене мужа, стоя за дверью его кабинета, и теперь у меня есть всё, чтобы сделать его вечер "незабываемым". Потому что я врач. А еще у меня богатая фантазия и свободный доступ к медикаментам.





12.


Диана

– Да, точно! – кто-то из врачей пытается весело разрядить обстановку. – Давайте, товарищ майор, за нашего начмеда!

– Гризли пить не будет, – горячо шепчет на ухо чуть захмелевшая, и оттого немного обнаглевшая медсестра Маша. – Вот прямо поспорить могу на тысячу...

– Кто? – чуть наклоняюсь к ней, решив, что ослышалась.

– Гризли. Майор наш, – она смущенно ведет худеньким плечиком и косится на Авдеева.

Его уже обступили со всех сторон, протягивая стаканчики с компотом.

– А с чего это он Гризли?

– Да позывной у него такой.

– Как-то непатриотично, – усмехаюсь, делая еще один глоток спирта. – Странный выбор.

– Ну так и не медведь он, согласитесь...

Тут Маша права. Авдеев точно не медведь. Медведь – это что-то из детства, родное, почти милое. Из сказок сложился теплый, плюшевый образ. А гризли – нечто неизвестное, огромное, чужое и очень, очень свирепое.

Прямо в точку.

– А почему пить-то не будет? – уточняю тихо.

– Так он за Раечкой приехал. За рулем же, – объясняет Маша, как очень непонятливой девочке.

Дергаю бровью. За старшей медсестрой?

Мельком бросаю взгляд на Раису. Она наклонилась к Авдееву, игриво опершись руками о край стола, и ее щедрое декольте служит главным украшением комнаты. Не считая, конечно, бумажной гирлянды «С днем рождения», криво натянутой между распахнутыми оконными рамами.

Н-да... Вон почему товарищ майор такой нарядный сегодня!

– У меня через четыре часа пересменка на позициях, – коротко и глухо отрезает Авдеев, останавливая все уговоры. – Еще две колонны по темноте проводить.

Внутри вдруг становится на удивление легко. Будто бетонная плита, давившая на плечи, сдвинулась.

Ну вот, у него дела. Из-за боевой задачи ему пить нельзя. Уж никак не из-за того, что не хочет пугать Раису перегаром.

– Дима, а посиди с нами хотя бы? – воркует Раиса сладеньким голосом, от которого у меня сводит скулы. – Мы же только начали!

– Ну товарищ майор, ну Дмитрий Николаевич! – вклинивается захмелевший, счастливый Семен Маркович. – У меня ж юбилей! Пять минут посидите

Авдеев окидывает тяжелым взглядом раскрасневшегося начмеда, шумно выдыхает и всё-таки шагает в комнату.

Садится на предложенный стул, широко расставив ноги. Раиса радостно порхает вокруг, подкладывая на пластиковую тарелку лучшие куски колбасы.

Склоняется к его уху, почти касаясь рыжими кудрями гладко выбритой щеки, и что-то жарко шепчет. Он не улыбается. Только коротко кивает в ответ.

Во рту мгновенно пересыхает.

Какая же пошлость. Суровый комбат, строящий из себя непреступную скалу, и местная медсестра, готовая выпрыгнуть из халата по первому свисту. Классический полевой роман. Наверняка они сейчас поедут к ней.

Делаю большой глоток местного пойла, но оно уже не греет. Пластиковый стаканчик в пальцах кажется противно-липким, а запах копченой колбасы в душной комнате вызывает глухую тошноту.

Мне здесь нечего делать. Этот местечковый корпоратив с локальными героями, зарубежными медведями и грудастыми медсестрами поперек горла стоит.

Опускаю недопитый стаканчик на подоконник.

– Семен Маркович, еще раз с днем рождения, – громко объявляю. – Я пойду. Смена закончилась, а вещи еще не разобраны.

– Так а машина... – начмед виновато и как-то по-детски разводит руками.

Выразительно кошусь на водителя УАЗа, пускающего слюни в углу на стуле.

– Сегодня без чемодана, да и погода хорошая. Прогуляюсь, – миролюбиво отзываюсь.

Начмед расстраивается, но не спорит. Разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Проходя мимо Авдеева, даже не смотрю в его сторону.

Тебя здесь просто нет, тупой, равнодушный, далекий медведь. То есть, простите, гризли...

Вырвавшись в прохладный коридор, с наслаждением вдыхаю запах антисептиков. Быстро переодеваюсь в ординаторской и накидываю плащ.

Уже на крыльце госпиталя, кутаясь от вечерней сырости, слышу за спиной дробный стук шагов.

– Диана Александровна! Подождите! – Раиса, уже переодетая в узкие джинсы и короткую куртку, машет рукой. Щеки горят, глаза блестят... За ее спиной огромной бесшумной тенью вырастает Авдеев.

Останавливаюсь на ступеньках.

– Вы у Антонины Васильевны остановились? – запыхавшись, спрашивает медсестра. – Это на соседней улице со мной! Давайте мы вас подкинем. Темно уже, а у Димы машина. Правда, Дим?

Авдеев сверлит меня взглядом. В полумраке крыльца его глаза кажутся абсолютно черными.

– Довезем, – роняет он так, словно выплевывает пулю.

Если откажусь, то покажу им, что мне неприятна их компания. Что уязвлена, обижена или, не дай бог, ревную.

А вот хрен вам.

– С удовольствием, – растягиваю губы в вежливой улыбке. – Ненавижу ходить по грязи.

Спускаюсь по ступенькам и, не оглядываясь, первой направляюсь к знакомому УАЗику.

Надеюсь, там на заднем сиденье не лежит букет роз?



***

Анна Царская "Развод. Любовь не по уставу"



- А ты думала, я на полигоне в палатке мёрзну? - Хмыкает мой муж, когда я застаю его с любовницей.

- Ты знаешь, что она больна? - отвечаю. - У неё диагноз, который передаётся только через постель. Поэтому тебе скоро станет не до любовных подвигов.





13.


Диана

На заднем сиденье валяется свёрнутый бронежилет, моток буксировочного троса и початая пачка сигарет. Никаких роз. Я почти разочарована.

Залезаю назад, подбираю полы плаща, чтоб не зацепиться за трос, ощетинившийся подозрительными колючками.

Раиса по-хозяйски садится вперёд.

– Поехали, Дим, – мурлычет и кладёт ладонь ему на бедро.

Отвожу глаза от этого слишком уж интимного жеста. Рая могла и не показывать, что это её мужчина. Я и так поняла.

Авдеев молча заводит мотор и трогается.

Машину потряхивает на колдобинах, фары выхватывают разбитую дорогу, чёрные коробки домов с огоньками. Никого на улицах. Городок будто вымер. Может, у них комендантский час? А я еще прогуляться хотела.

– А я Диане Александровне говорю, у тебя ж машина, чего человеку пешком-то по темени, – частит Раиса, развернувшись ко мне вполоборота.

Хватаюсь на очередной колдобине за потолок. Ручка разбита и царапает ладонь пластиком. Сервис, блин...

От парфюма Раисы мне хочется высунуть голову в окно, как собаке. В сочетании с фирменными запахами УАЗика – солярки, пыли и курева – получается непередаваемое амбре.

– Дима никогда не отказывает. Он такой у меня...

Снова ласково поглаживает его бедро, и у меня что-то неприятно сжимается внутри. Списываю это на ухабы. Точно на ухабы. И на спирт.

– Очень мило со стороны Димы, – отзываюсь любезно.

– Да мы ж тут все свои! – Раиса, искренне просияв, слегка оборачивается ко мне. – Диме-то вообще не сложно.

Смотрю в коротко стриженый затылок Авдеева. Не похоже, что он в восторге.

– Похвально, – роняю. – Великодушный мужчина, это прямо редкость.

Раиса не ловит яда. Или ловит, но ей хорошо, и она не обращает внимания.

– Дим, тормозни, меня высади. – Раиса хлопает его по плечу у тёмного двухэтажного барака и, слегка смущаясь, добавляет: – Я пока переоденусь и вообще... Диана Александровна, вам дальше. Доедете, не растрясёт?

– Как-нибудь переживу, – натянуто улыбаюсь.

Раиса вылезает, обходит машину, наклоняется к водительскому окну.

И целует Авдеева в гладко выбритую щеку. Долго, обстоятельно, придерживая ладонью за подбородок, чтоб не вырвался.

Отвожу глаза.

– Жду тебя, Димочка. Диану Александровну побереги. – И мне, через плечо, уже сахарно: – Доброй ночи! Не скучайте там одна!

Возможно, она ничего плохого и не хотела сказать, но меня ее последняя фраза царапает. Будто шпильку вогнала напоследок.

Хлопает дверца, бодрая дробь каблучков.

Слышно, как тикает остывающий мотор и где-то далеко лает собака.

Авдеев не трогается с места. Сидит, положив обе руки на руль, и смотрит прямо перед собой в темноту.

– Можем ехать, – напоминаю я с заднего сиденья. – Если вы не против. Антонина Васильевна меня, наверное, потеряла.

– Пересядь вперёд.

– Мне и здесь хорошо.

– Ты не такси заказала. – Он наконец поворачивает голову, и в полумраке я опять натыкаюсь на мрачный взгляд. – Сзади трясет сильнее.

О да, я заметила!

Вылезаю, перебираюсь вперёд, плюхаюсь на ещё тёплое от Раисы сиденье. И сразу жалею.

Потому что его плечо на расстоянии нескольких сантиметров. И запах табака и чего-то горького мужского уже без цветочной отдушки.

Интересно, он Раечке сказал, что меня поцеловал? Или у него таких медсестер – пучок в каждом гарнизоне?

– Ну? – не выдерживаю. – Едем или будем медитировать?

Авдеев поворачивает ключ зажигания.

– Язык у тебя всё такой же, – цедит он, глядя на дорогу.

В груди что-то жарко дёргается.

Всё такой же.

Значит, помнит.

– А у вас всё такие же шикарные манеры, товарищ майор. Надеюсь, на Раису они не распространяются?

Он молчит. Желваки ходят под выбритой кожей.

– Раису не трогай, – роняет наконец. – Она нормальная баба. Не тебе чета.

Удар бьет метко, и я обиженно отворачиваюсь в сторону.

Где уж мне до искренней Раисы с её ладонью на его бедре и поцелуйчиками в щечку.

– Боже упаси, – улыбаюсь в темноту.

Впереди из мрака выныривает блокпост. Бетонные блоки, рогатки, тусклый фонарь. Молоденький боец в каске не по размеру машет жезлом – тормози.

Верчу головой в недоумении. Откуда здесь блокпост? Мне же недалеко, вроде.

Авдеев останавливается, опускает стекло. Фонарь шарит по салону, слепит, упирается мне в лицо.

– Кто с вами, товарищ майор?

– Врач из госпиталя.

Боец зачем-то долго изучает мои документы, светит то в паспорт, то мне в глаза, будто я диверсант. Авдеев ждёт, постукивая пальцами по рулю.

И эти несколько минут – самые невыносимые.

Потому что деваться некуда. Мы сидим в полуметре друг от друга, в слепящем свете чужого фонаря, и молчим. И я кожей чувствую тепло, идущее от его плеча. И слышу, как он дышит – ровно и медленно.

А мне хочется вцепиться ему в волосы. Или ударить. А еще хочется, чтобы он повернулся и снова посмотрел на меня этим своим невыносимым взглядом.

Долбаный компот с бодягой! Что он устроил в моем организме?

– Проезжайте.

Стекло ползёт вверх, фонарь гаснет, темнота возвращается, и мы снова одни.

Авдеев выруливает на мою улицу. Синие ворота Антонины Васильевны выплывают из мрака.

Тормозит. Глушит мотор.

– Приехали.

– Спасибо, – дёргаю ручку двери.

Не поддаётся.

Дёргаю ещё раз. Заклинило. Идеальный финал идеального вечера.

– Не дёргай, сломаешь. – Авдеев перегибается через меня к двери.

Его рука тянется к ручке мимо моих колен, плечо почти вжимает меня в сиденье, и я перестаю дышать.

Он тёплый. Нет, он горячий! Я даже вижу оставшиеся после бритья волоски у уха — наверное, брился в темноте или наспех. И родинку на виске.

Почувствовав мой взгляд, поднимает глаза.

Его лицо в ладони от моего. Чёрные глаза опускаются к моим губам и тут же смотрят снова на проклятую заклинившую ручку. Что там смотреть? Темно же и не видно!

В горле пересыхает. Ладони горят. В груди вдруг наливается раскаленный тугой шар и медленно скользит вниз, куда-то в живот, и я ненавижу своё предательское тело всеми оставшимися мозгами.

Дверь щёлкает, открываясь.

– Готово, – произносит хрипло и отстраняется.

Я вылетаю из машины так, будто она загорелась.

– Всего доброго, товарищ майор. – Голос звенит чуть выше, чем надо. – Поезжайте уже к своей Раечке. Заждалась, поди.

Захлопываю дверцу.

И иду к воротам, между лопаток ощущая его взгляд, и заставляю себя не бежать, не оглядываться, держать спину прямо.

Хорошо. Замечательно. Просто прекрасно.

Дойдя до калитки, прижимаюсь лбом к холодному синему железу.

Идиотка. Ты что творишь, Назарова?

Это хам. Тупой, грубый хам с позывным дурацкого медведя и грудастой медсестрой в комплекте. Он сказал, что ты Раисе не чета. Ему вообще плевать на тебя, да и тебе на него тоже.

Прижимаю ладони к пылающим щекам.

Мотор за спиной не заводится.

Оборачиваюсь.

УАЗ всё ещё стоит у ворот. Фары горят, упираясь в темноту. И в свете приборной панели я вижу — Авдеев сидит, скрестив обе руки на руле, и смотрит на меня через лобовое стекло.

***

Милана Лотос. "Развод. Береги свое сердце"





– Кстати, пока ты здесь и не занята, проверь любимую Кариночку на УЗИ. Кажется, мы беременны, и у нас будет ребёнок, - говорит мне муж





14.


Дмитрий

У Раи на подоконнике герань в обрезанной пятилитровке, и герань эта прёт, как сорняк. Раиса всё живое умеет раскормить.

Телевизор бубнит прогноз на завтра: дождь, дождь и снова дождь. Хмыкаю про себя. Колонну под таким дождём вести – сомнительное удовольствие.

Торчу на табурете у стены, расставив ноги, и не знаю, куда деть руки.

– Дим, ну чего ты как неродной, – Рая подсовывает мне тарелку, борщ дымит, в нём качается мозговая кость. – Садись по-людски, за стол. Я ж с мясом наварила. Специально для тебя.

– Не хочу.

– Это как – не хочу? – вытирает руки о фартук, упирает кулаки в бока. – Ты ж вечно лопаешь, как не в себя.

Лопал. А сейчас внутри какая-то муть, и от её борща, наваристого, жирного, не аппетит просыпается, а что-то близкое к тошноте.

Встаю. Тесно мне тут от низкого потолка. А еще духота от плиты. Запах жарёхи и сладкого парфюма липнет к нёбу.

Подхожу к окну. Где-то там, за огородами, синие ворота Антонины Васильевны, куда я её высадил. Она тогда дверцей так хлопнула, что стекло в машине чуть не посыпалось.

– Воды тебе натаскать, что ли? – киваю на пустые вёдра у печки.

Рая смотрит на меня так, будто я по-китайски заговорил.

– Какой воды, Дим? – подкатывается, кладёт горячую ладонь мне на грудь, ведёт ниже. – Я тебя месяц почти не видела, урывками только. Брось ты вёдра. Лучше вот это с меня сними. – Поддевает пальцем поясок халата.

Жду, что внутри всё привычно подберётся от одного шороха ткани.

И – ничего.

Осторожно отвожу её запястье.

– Погоди.

– Чего годить-то? – смеётся.

Снова липнет ко мне – тёплая и мягкая. Тычется губами в шею, в челюсть.

Стою бревном. Хоть бы что ёкнуло.

Отстраняю её мягко. И, пока она, оторопев, хлопает глазами, хватаю у выхода ведро.

– Жарко у тебя. Пройдусь.

Во дворе хорошо. Сыро, темно, тянет мокрой травой. Налегаю на рычаг колонки, ледяная вода хлещет в цинк. Сдираю куртку и рубаху через голову, и опрокидываю полведра на загривок.

Так хорошо, что аж зубы сводит.

Упираюсь ладонями в холодное железо, жду, пока отпустит.

Дыши, Авдеев. Завтра колонна, послезавтра ещё, через неделю и не вспомнишь, как её зовут.

Тьфу. Прилипла, зараза. И глаза эти кошачьи... будто в душу смотрит.

Возвращаюсь мокрый по пояс, гремлю полными вёдрами. Рая уже запахнула халат, сидит на кровати, обиженно сковыривает лак с ногтя.

– Одичал ты вконец на своей войне, – бурчит. Подвигается, хлопает по покрывалу. – Иди уж сюда, бирюк. Высушу.

Опускаюсь на край.

– Дим, а оставайся, а? – голос мягчает, теплеет, и меня тянет обратно на улицу. – Поживи у меня. Чего тебе на той железной койке в казарме мыкаться? Я и постираю, и накормлю. С боевого приходить будешь – а тут дом. Тут я.

Опять двадцать пять.

– Рай... – тру лицо ладонью. – Мы ж с тобой говорили.

– Да что мы говорили-то…

– Что у нас ничего нет, – режу прямо, как привык. – Мы с тобой как сошлись, так и разойдемся. Меня перекинуть могут в любой момент. Я тебе это с первого дня объяснил.

Лицо у неё дёргается, но она держится.

– Я ж не в загс тебя тащу, дурень, – фыркает, отводит глаза. – Поживи только по-человечески. Отдохни.

– По-человечески. – Поднимаюсь, стаскиваю с верёвки у печки свою футболку. – Герань на окне, борщ и тапки у порога. Это, Рай, не моё.

– А чего такого-то в борще! – взвивается.

– А того. – Натягиваю футболку через голову. – Хорош борщ, когда его раз в месяц, как с боевого вернёшься. Как награду. А каждый день – это уже не борщ. Это повинность.

– Скажешь тоже, – криво усмехается.

– Меня на привязи не надо держать. Иначе на стену полезу.

– Я для тебя тоже борщ? – сипит в сторону. – Когда захотел, похлебал. Не захотел – отставил.

Не отвечаю. А чего отвечать? Сама сказала, точнее меня.

– Я тебе с первого раза не врал, Рай, – роняю глуше. – Ты баба умная. Всё знала.

– Знала, знала. – Машет рукой, голос ещё держится, но уже на тонкой ниточке. – Думала, обтешешься. Прикипишь. Мужики ж тоже прикипают.

– Я не прикипаю. – Сажусь и лезу за сигаретой, только пачка пустая. Вот чёрт! – Война, Рай. Тут наоборот – налегке надо ходить. Чтоб, если завтра не вернулся, никто по тебе вёдрами слёз не лил.

Не от подлости я так. Но ей этого не объяснишь.

Мне бы сейчас не её пуховую кровать. Мне бы рацию, грязь по самые уши, суматоху, где башка занята делом, а не вот этим всем. Чтоб гнать сквозь дождь и не думать.

Рая утирает нос тыльной стороной ладони.

– Это ты из-за врачихи новой?

Горло стягивает. Не могла же фифа рассказать, как я на нее в машине кинулся?

– Какой ещё врачихи?

– Москвички. – Прищуривается. – Девки в ординаторской про неё трещат, не умолкая. У нее плащ один тыщ сто, наверное, стоит.

– Глупости не говори, – сажусь перед её чертовым борщом и беру ложку в руки.

– Красивая, правда?

– Не знаю. – Запихиваю в себя сразу полную ложку гущи и жую.

– Прямо не знаешь. – Не верит, скалится. – Мужики на неё пялятся, как коты на сметану.

В рот отправляется еще одна ложка, потом еще одна. Я ем, а она смотрит на меня пристальнее, чем нужно.

Телефон на клеёнке дребезжит, ползёт к краю стола. Сгребаю его, как утопающий круг.

– Авдеев слушает.

– Товарищ майор, – голос дежурного, звенит на всю кухню. – Колонну двигают. Время вышли раньше, через час выход с базы. Третий батальон уже грузят.

Через час?

Меня к полуночи дёргать должны были. Только в груди – не досада, а облегчение.

– Принял. Выезжаю.

Сую трубку в карман. Рая уже всё прочла на моём лице.

– Опять, – выдыхает. Кусает губу, чтоб не дрожала. – Даже борщ не доешь.

– Я себе не хозяин.

– Ты вечно так. – Вскидывается, одёргивает халат. – Наварила, настряпала… Хоть бы поел, ирод.

Подхожу, чмокаю в рыжую макушку. От неё пахнет духами, отчего на улицу тянет ещё сильней.

– В следующий раз, Рай. С боевого вернусь – заеду.

– Ага. С боевого. – Отворачивается к плите, гремит крышкой громче, чем надо. – Знаю я твой следующий раз.

Виноватым себя ощущаю ровно до калитки.

А за калиткой отпускает. Будто плиту с груди сволокли. И ведь странно, Райка – хорошая баба. Простая и щедрая. Мозг не пилит, борща наварила полную кастрюлю.

А я из её тёплой хаты вылетаю, будто там пожар.

Втискиваюсь в УАЗ и отмякаю. Холодное жёсткое сиденье, привычный дух солярки и железа.

Кручу ключ – мотор схватывает не сразу, остыл. Тянусь поднять воротник, в кабине зябко, – и, уткнувшись носом в собственный рукав, замираю.

Этой рукой я два часа назад тянулся через неё к заклинившей дверце. Плечом вжал её в сиденье, рукавом мазанул по тому самому дорогому плащу.

И ткань теперь пахнет чем-то тонким. Прохладным. Стервозно-дорогим. Таким, какого здесь, в этой грязи, отродясь не водилось и водиться не должно.

Ловлю себя на том, что сижу и нюхаю собственный рукав. Как пёс.

Отдёргиваю руку, будто об плиту обжёгся. Со всей дури луплю ладонью по рулю.

Резко газую. Желтые фары выхватывают колею.

Спокойно, Авдеев. Пройдёт.

________

Лера Корсика "Развод. Сто шагов назад"



— Эта ужасная собака! Наверное, у нее бешенство! — слышу женские всхлипы.

— Светуня, ну не переживай ты так! Хочешь подую?

Какая еще Светуня? Распахиваю дверь и замираю.

Светуня сидит в футболке моего мужа, выставив в проход свои голые ноги.





15.


Диана

Разворачиваю детскую ладонь к свету. Шов хороший. Аккуратный, ровный, без узлов-петухов.

Максим Александрович не из военно-полевой романтики пришёл — так руку набивают там, где за кривой стежок бьют по голове заведующий. Спрошу при случае, где он практиковал.

– Как тебя угораздило?

– Патроны в костёр бросали, – буркает мальчишка в одеяло.

– Неразговорчивый, зато терпеливый. Говорят, не пикнул, пока штопали.

Снимаю перчатку и неожиданно для себя треплю его по колючим патлам. Лето, а он оброс, как дворняга.

Мальчишка вздрагивает. Будто не погладила, а замахнулась. Смотрит волчонком и прячет руку под одеяло.

– Откуда имя знаете?

– Карточку видела. Сулимов Тимур, восемь лет. Так?

Там ещё отчество было длинное, с кучей согласных - язык сломаешь. Я даже не стала запоминать.

– Не зовите меня Тимур.

– А как?

– Тимка.

– Как скажешь, Тимка.

Пацан молчит, изучая меня. Снова кладу ладонь ему на макушку. Губы у него вдруг вздрагивают — словно он пытается улыбнуться или извиняется, что дёрнулся. Волчий блеск уходит из глаз, на меня смотрит обычный ребенок. Уставший и одинокий.

Есть в нем что-то, от чего сердце сжимается. Поднимаюсь, пока не шевельнулось лишнее.

– Скоро заживёт. А со шрамом разберёмся. Обещаю.

Складываю пальцы колечком — не дрейфь — и выхожу.

Ну и обход. От «зайки-побегайки» в первой палате еле ноги унесла: Соловьёв звал замуж, суля гараж и огород под Воронежем. А из мальчишки слова клещами не вытянешь. Зато заживает на обоих как на собаках. Соловьёву антибиотики — и в тыл. Пацану — ещё полежать.

– Раиса...

Машу медсестре в конце коридора.

– Сулимова осмотрела. Обработаете?

Раиса кивает и, лениво отбивая дробь по линолеуму, движется в мою сторону. Глаза в пол. Обиделась?

Вчера она сияла, поправляла декольте и зазывала на корпоратив. Сегодня веки в красной кайме. Скользит мимо боком, будто я заразная. Торможу колесико её столика носком туфли.

– Раиса, случилось что-то?

– Нет. С чего взяли? – отворачивается к окну.

Вблизи заметнее. Это не бессонница. Тот случай, когда полночи рыдаешь в подушку, а утром плещешь ледяной водой в лицо, чтоб не догадались. Знаю. Сама с таким видом пришла увольняться. Будто в другой жизни.

– У меня патчи есть, – шепотом сообщаю, беря её под локоть. – В ординаторской. Дать?

– Мне чужого не надо, – фыркает, вырывая столик. И добавляет тише: – Мне мальчика обработать надо. Сами велели.

Смотрю в рыжий затылок. Авдеев ей грубостей наговорил? Он может. Майор кого угодно до ручки доведет.

Хочется спросить, но становится не до того. Из приёмного доносится крик. По хребту бьет током раньше, чем разбираю слова:

– Врача! Скорее!

Бегу к санитарке, та машет руками, поторапливая.

– Что случилось?

– Привезли только что...

Бросаюсь к каталке. Вижу сама: серый, обмякший боец. Форма от пояса вниз чёрная. В нос бьет железистый запах свежей крови. Медсестричка зажимает рану жгутом, пальцы у неё скользкие, вишневые.

– Откуда?

– Машину подорвало под Камышовкой, – санитарка частит от волнения. – Из третьего батальона, авдеевские. Этого нам, остальных в область. Сейчас еще парочка прибудет.

В груди обрывается трос. Авдеевские. А сам он где? Мозг подкидывает картинку искореженного УАЗа. Стоп! Не сейчас!

– На стол. Максим Александрович где?

– Не знаю...

– Значит, я.

Дальше — на рефлексах. Струя воды, мыльная пена. Щелчок резины на запястьях. Запах антисептика вычищает из головы лишнее. Время становится вязким, зрение схлопывается до операционного стола. Мир за пределами круга ламп исчезает.

Жгут долой — из пахового сгиба толчками бьет алая пульсация. Заливает перчатки теплой скользотой. Не артерия, но близко. Осколки превратили бедро в месиво. Один сидит у стенки сосуда, пульсирует вместе с ним. Каждый миллиметр вглубь — смерть.

– Зажим. Ещё. Тампон.

Слышу свой сухой голос со стороны. Маша подаёт инструмент точно в ладонь. Руки не дрожат. Молодец.

Только операционное поле и эта рваная железка.

– Спокойно... иди сюда...

Достаю.

Звяканье в лотке — и плечи отпускает. Выдыхаю. Дальше — работа: чистить, шить. Но уже не смертельно.

– Давление?

– Держится.

– Живи теперь долго, – цежу сквозь маску. – Шрам внукам покажешь.

Сдаю бойца сёстрам. Стягиваю перчатки. Спина мокрая, пальцы ноют, будто вагоны разгружала. Не грудь любовницы депутата, да.

Толкаю дверь в коридор плечом. И замираю. У окна стоит майор Авдеев.

В груди ухает и отпускает. Целый. Здоровый, плечистый. Крутит в пальцах сигарету — курить нельзя, а руки занять надо. Не смотрит на меня. Ждал своего.

– Жить будет, – говорю в каменный профиль. – Осколок вытащили, сосуд цел.

Он молчит. Крошит сигарету. Собираюсь уходить, когда он роняет глухо:

– Спасибо.

– Работа такая.

Он поворачивает голову. Тёмный взгляд цепляет и держит. Внутри всё подбирается.

– Всё равно спасибо. И за бойца. И за Тимку...

Поломанную сигарету сует в карман и уходит. Дверь хлопает раньше, чем я успеваю спросить: при чем здесь мальчишка? Его ведь даже не я шила.

***

Виктория Вестич "Скандальный развод с офицером"





– Жена комбата? Да через неё весь полк прошёл, – усмехается муж, не подозевая, что я подслушиваю.

– А вот медсестричка новая — огонь. - продожает он. - Как вижу её, в паху ломит. Посмотреть-пощупать — не измена.





16.


Диана



Третьего раненого отправляем в палату ближе к полуночи. Этот был лёгкий, кость не задета. Зашила за сорок минут.

Стягиваю мокрую шапочку, не глядя кидаю в корзину. В зеркале над умывальником – не я, а осунувшееся привидение. Шлёпаю себя по щекам, но это тот ещё макияж – румянее не сделает.

– Пойду подышу, – бросаю Маше, которая смотрит на меня со смесью жалости и благоговения, и, пошатываясь, выползаю в боковой коридор.

В спине раскалённая кочерга вместо позвоночника. Пятки горят так, словно я не в кроксах стояла несколько часов у стола, а топала на шпильках по гранитной набережной.

Тяжёлый день! То, что ты и хотела, Диана!

Толкаю дверь на крыльцо и чуть не всхлипываю от облегчения, когда ночной прохладный воздух бьёт по лицу.

Глаза не сразу привыкают к темноте, но как только фокус наводится – упираюсь взглядом в знакомую фигуру.

Авдеев сидит на верхней ступеньке, ссутулившись, локти на коленях. Обернулся, услышав скрип двери, и полоса жёлтого света из коридора освещает уставшее лицо.

Я же видела, как он уходил. Вернулся что ли?

Ладно. Не получится посидеть в одиночестве – ну и хрен с ним. Мне нужен только кислород.

Молча обхожу его, опускаюсь на ступеньку рядом. Подбираю подол халата, вытягиваю гудящие ноги вперёд и скидываю кроксы.

Кайф!

Сквозняк обнимает ступни, и это лучшее, что со мной случилось за сегодня. Закрываю глаза, запрокидывая голову.

– Колонна моя стоит, – глухо роняет Авдеев в темноту, будто отвечая на мой немой вопрос. – Дизель на второй машине не схватывает. Ребята ковыряются у ворот, жду.

Приоткрываю один глаз.

Значит, вот почему ты торчишь тут, медвежонок.

– Сочувствую, – выдыхаю в чёрное небо. – У меня дизель тоже почти не схватывал. Часа два назад.

Он коротко в нос усмехается.

– Но всё получилось?

– Конечно.

– Молодец.

Это вырывается у него так буднично, что я даже не сразу понимаю: меня сейчас похвалили. И почему-то от этого короткого «молодец» внутри становится приятнее, чем от ветерка на ногах.

Молчим. И, что странно, неловкости нет. Будто мы оба слишком вымотались, чтобы ещё и языками лязгать.

– Почему ты мне тогда «спасибо» сказал? – спрашиваю тихо, не открывая глаз. – За Тимку.

Авдеев пожимает плечами.

– Он сказал, у тебя глаза добрые.

Улыбаюсь.

– Тимке восемь лет. Ему свойственно ошибаться.

– Ты ему нравишься. Заходи его проведывать иногда.

Молчу – лень отвечать. Да и что тут ответишь, и так зашла бы. И он это понимает.

Опускаю голову. Смотрю на свои ноги. Носок на большом пальце пополз стрелкой, но мне плевать, что он это видит.

Авдеев шевелится, лезет в нагрудный карман. Достаёт мятую пачку, копошится в ней и протягивает мне сигарету.

Смотрю на картонку. Потом на него.

– Я не курю.

– Я тоже не курил когда-то.

Молча беру кривую сигарету. Сама не понимаю, зачем – я лет восемь эту гадость в руки не брала. Ярослав говорил, что от меня разит, как от мужика.

Авдеев чиркает зажигалкой. Колеблющийся огонёк выхватывает из мрака его скулу, жёсткую щетину, глубокую морщинку у глаза.

Затягиваюсь, и через секунду меня сгибает пополам. Кашляю, содрогаясь всем телом, как больная лошадь. Прикрываю рот ладонью, давлюсь едким дымом.

– Что это... – хриплю сквозь выступившие слёзы. – Что это вообще, Авдеев? Своей любимой соляркой набил?

– Нормальные сигареты.

– Это не сигареты. Это химическое оружие.

Он хрипло смеётся. И от этого звука у меня снова идёт горячая волна куда-то к ушам. Ругаю про себя собственное дурацкое тело, которое перестало слушаться хозяйку и краснеет, когда ему не велено.

– У тебя позывной как? – утираю ладонью слёзы, выступившие от кашля. – Гризли, да?

– угу.

– Почему?

Молчит. Я уже решаю, что перегнула палку – мы же не на исповеди, но он вдруг роняет, разглядывая тлеющий огонёк в своих пальцах:

– Лет десять мне было. Кино про индейцев посмотрел, решил, что переплыву океан до Америки. Тётка моя меня тогда искала с хворостиной и орала: «Я тебе покажу, гризли».

– Если про индейцев – то логичнее было бы Зоркий Сокол или Чингачгук. Хорошо бы по рации звучало.

Он смеётся, хлопнув себя по коленке. И так заразительно, что я не выдерживаю. Запрокидываю голову и тоже хохочу. По-настоящему, как смеялась очень давно – ещё в институте, когда было легко и нестрашно жить.

– Боже, Авдеев… Ты прямо Гекльберри Финн! – всхлипываю от смеха. – Тот тоже из дома по реке сбегал.

– Это кто?

– Это… – оборачиваюсь к нему. – Это книжка. Марк Твен. Мальчишка по реке на плоту уплыл.

– Не читал.

– Я уже поняла.

Говорю это абсолютно без яда. Не читал, и не читал, подумаешь…

– Я не доплыл бы, – улыбается в темноту. – Речка у нас была метров сто шириной и по колено глубиной. И ни одного гризли в радиусе десяти тысяч километров.

Снова смеюсь. Он курит, а у меня от его дыма приятно кружится голова.

– Что случилось у вас сегодня? – спрашиваю тихо. – Почему раненых столько привезли?

– Это немного…

Дверь за спиной с противным скрипом открывается.

– Товарищ майор! Подсобите санитару с носилками.

Раиса. Голос вроде ровный – но не такой приятный, как раньше.

– Ваших же бойцов перекладывали.

Оборачиваюсь.

Раиса стоит на пороге в накинутой поверх халата ветровке. В руках почему-то полотенце.

Долгая, очень долгая, звенящая секунда.

Иди, майор. Тебя там ждут. И носилки, и Раечка. Чего расселся?

– Иду, – глухо роняет Авдеев.

Бросает окурок на бетон, тяжело наступает ботинком и поднимается.

– Держи, – бросает мне на колени пачку.

Проходит мимо Раисы в коридор. Та задерживается на пороге, и смотрит на меня в упор. Я не выдерживаю первая, опускаю глаза вниз. Только тогда она разворачивается и уходит следом.

Дверь захлопывается.

Остаюсь на крыльце одна. На коленях – пачка сигарет. А на лице – совершенно идиотская улыбка, которую я просто не могу стереть.

Взрослая женщина. А радуюсь, как подросток, разжившийся халявным куревом.

Надо же. Океан хотел переплыть. Медвежонок





17.


На утреннем обходе сразу иду к Тимке, хочется его увидеть после вчерашнего разговора на крыльце. Покоя не дает мысль, что я ему нравлюсь. Вроде ничего особенного, но приятно душу греет.

Столько от пациенток комплиментов слышала, и про «золотые ручки» и «врач от бога», но почему-то именно от паренька это услышать хочется. Наверное, потому что дети передо мной на хирургическом столе никогда не лежали, и слава Богу.

У приоткрытой двери торможу, услышав баритон Авдеева и заглядываю в щелочку.

Майор сидит на табурете спиной ко мне. Облокотился локтями на колени, и я вижу, как ходят под зеленой футболкой мощные лопатки.

Тимка сидит в кровати, подтянув худые колени к подбородку, и слушает, распахнув глаза.

– ...ну и бахнуло, – спокойно гудит Авдеев. – Мы только из-за поворота вышли, а тут сюрприз. Хлоп – и колеса нету. Машину набок завалило.

– А вы, дядя Дима? – шепчет Тимка.

– Я в конце колонны шел, всегда замыкаю. Мне-то вот, видишь, – выпрямляется и гулко стучит кулаком по груди, – ничего. Сашка ногу ушиб сильно... Но ничего, все живы.

Задерживаю дыхание, прикрыв рот ладонью. Сашка – это тот, у которого я осколок из артерии доставала. Ничего себе ушиб!

– В первой машине всех зацепило, – вздыхает майор. – Второй тоже досталось... Пришлось постараться, чтобы парней довезти, но всё получилось.

Слушаю эту немногословную сказочку и думаю, что нет в ней ничего из того, что творилось здесь ночью. Этому Сашке наверняка пришлось жгуты крутить под обстрелом, пока другие парни кровью харкали.

А Авдеев рассказывает об этом так буднично, будто у них телега сломалась. Ни крови, ни мата, ни мяса. Так, чтобы пацан не испугался, а впечатлился: мол, что бы ни случилось, дядя Дима всё разрулил.

И вдруг доходит. Спроси я его вчера всерьез про раненых – он бы мне так же обтекаемо ответил бы.

Не потому, что считает дурой. Инстинкт у него такой – закрывать других от ужаса. От крови, оторванных конечностей, смерти. Он фильтрует войну, принимая удар на себя, чтобы тем, кто слабее, досталась только отредактированная, безопасная версия.

– Доктор пришла! – Тимка замечает меня и тычет здоровой рукой в дверь.

Авдеев осекается. Медленно поворачивает голову.

Встречаемся глазами, и я выдерживаю его темный, нечитаемый взгляд. Он знает, что я слышала. Я знаю, что он не договаривает.

Толкаю дверь плечом, захожу.

– Здравия желаю, товарищ майор. Не помешала боевому докладу?

– Никак нет, – роняет глухо.

Подхожу к койке. Разматываю бинты с детской ладони. Тимка сегодня не дергается, доверяет. Или страха перед комбатом не хочет показывать.

– Ну что, герой? Как твой шрам?

Внимательно смотрю. Чисто, воспаления нет.

– Дядя Дима говорит, шрамы мужика украшают! – гордо заявляет пацан, косясь на Авдеева.

– Дядя Дима, конечно, непререкаемый авторитет, – профессионально ощупываю края. – Ты при желании даже на рояле сможешь играть.

– На рояле... скажете тоже, – хмыкает он. Не смеется, как обычные дети. А именно хмыкает, будто я ему чушь какую-то говорю.

– На поправку идёшь, молодец, – игриво хлопаю его по ноге под одеялом.

Тимка вдруг серьезнеет и заглядывает мне в глаза:

– А можно мне еще здесь полежать? Заживает же долго, да?

– Куда торопиться? – пожимаю плечами, доставая свежую салфетку. – Неделю точно полежишь, а там посмотрим, как мама забирать приедет...

Договорить не успеваю. Авдеев вдруг протягивает руку и накрывает мои пальцы, лежащие на детской коленке.

Шершавая, горячая ладонь ложится поверх моей.

Замолкаю на полуслове, непонимающе глядя на майора. Авдеев смотрит многозначительно и коротко качает головой. Мол, молчи, потом объясню.

Сдавливает чуть сильнее, чем нужно для простого жеста и воздух в палате вдруг густеет.

Тело реагирует быстрее мозгов – низ живота обдает предательским, тяжелым теплом

Дышать становится нечем, будто на меня набросили плотный стеклянный колпак.

Его ладонь всё еще на моей руке. Не на грудь смотрит, не на задницу... Ничего такого, но я вспыхиваю так, словно меня раздели.

В палате только мы. Взрослый суровый мужик, чужой ребенок со странным непроизносимым отчеством, и я. Сидим, соединенные каким-то случайным, нелепым жестом.

Почему-то ассоциации с семьей возникают. И это ощущается естественно и правильно. Будто так и должно быть.

Господи, Назарова. Какая семья? Окстись. Ты здесь временно, он – комбат с другой планеты, пацан вообще чужой.

Но грудную клетку сдавливает так, что ребра трещат.

Резко выдергиваю руку. Встаю и отворачиваюсь, пряча пылающие щеки.

– Жить будешь, Тимка. К медсестре иди на обработку.

Иду к выходу, стараясь не бежать.

– До свидания, Диана Александровна, – роняет мне в спину Авдеев.

Замираю на долю секунды, вцепившись пальцами в дверной косяк.

Голос у него какой-то хриплый. Будто ему тоже под стеклянным колпаком не хватило кислорода.

Скачано с сайта bookseason.org





