Глава 1




Май.

– Слышал, ты тоже родила. – С насмешкой в голосе сказал Володя и осмотрел меня с ног до головы.

Встреча в аэропорту – это всегда не самое лучшее. Особенно, когда встречаешься со своим бывшим мужем. И в связке бывшего мужа, всегда существовало то, что есть пара лет после развода.

Да, мы развелись два года назад.

Он изменился за эти два года. Как бы не выбривал виски, седину все равно было видно. Только взгляд такой же тяжёлый, как в тот вечер, когда я встретила его с работы и тихо шепнула, сидя с прямой спиной в плетёном кресле на балконе.

– Твоя мама не сдержалась и рассказала абсолютно все о твоих загулах.

Два года назад я не могла поверить в то, что мне рассказала свекровь.

– Кира, приедь приедь.

Я приехала. Она отдыхала в санатории, поэтому пришлось выбраться в пригород.

И когда я зашла в её номер, она была сама не своя. Воду из графина пила большими глотками, даже не обращая внимания на то, что делает это без стакана.

– У Володи женщина есть. – Дрожа всем телом, произнесла свекровь. Упёрла ладони в изголовье кровати и тяжело задышала. – А я ещё такая дура, не поверила. Он нас оказывается в один санаторий отправил. Я на обеде узнала. Она сидела с подружкой и показывала его фотографии. Все это за нашим столом было. Я заинтересовалась, но дело- то такое– молодое. Я попросила развернуть ко мне телефон, а там Володя в гостиничном номере. Он в халате махровом, а она рядом в полотенце замотанная. Я ещё по глупости спросила: “ой, что-то лицо такое знакомое”. Она мне такая: “конечно, это Владимир Разумовский – владелец строительного треста”.

Свекровь зажала ладонью рот и закричала тихо, стонуще:

– Зачем вы? – прошептала, потому что в моей картине мира любая мать будет до последнего защищать своего ребёнка.

Даже если он совершил что-то бесчестное.

– Беременна она. – Дрогнул голос свекрови.

Она мне ещё рассказывала какие-то подробности из жизни этой непонятной для меня женщины, а я уже знала, что ничего больше не будет.

Я попросила её успокоиться. Поднялась на этаж медработников и настоятельно рекомендовала присмотреть: давление, нервы, возраст.

Я не плакала, не кричала. Я не билась в истерике.

Дождавшись, когда хлопнула входная дверь, повернулась и произнесла всю правду.

Муж усмехнулся, пожал плечами.

– Чего? Что там за глупости? И вообще, мама в санатории.

– Я ездила и она мне сказала, что ты в один санаторий отправил её и свою любовницу, которая беременна.

Володя нахмурился. Грубая, некрасивая морщинка между бровей залегла и тень отбросила.

– Глупости какие. – выдал он сквозь зубы.

Я знала, что он раздражён.

– Володь, я все знаю.

Я не собиралась плакать.

У нас сын почти вырос. Олегу было девятнадцать и он учился и работал вместе с отцом, на маленькой должности правда. Но съехал от нас почти сразу, как поступил. Володя кивал, говоря, что это поступок мужчины.

– Ты так и будешь молчать?

– А что ты хочешь от меня услышать? – Недовольно произнёс, тогда ещё муж.

– Не знаю, хоть что-нибудь. У тебя беременная любовница…

Володя прошёл на балкон и опёрся поясницей о кованные перила. Сложил руки на груди и рубашка тут же натянулась на плечах.

– Я могу тебе сказать, что наверное это к лучшему. Значит, у нас не будет никаких скандалов, если ты уже знаешь. И судя по твоей реакции, что ты ещё не разнесла пол квартиры, ты все понимаешь.

Он ошибался – я ничего не понимала.

Я не понимала, как из тех подростков, которые целовались в подъезде, могли вырасти такие мы: униженная и преданная я и предавший, и ни капельки не раскаивающийся он.

– Значит в субботу ты проведёшь вечер по высшему разряду. Тоня на нём тоже будет присутствовать. Потому, что одна из моих сотрудниц. Но глядя на тебя, я понимаю, что ты никакого скандала не устроишь. А Тоне волноваться нельзя – она беременна. Сама понимаешь.

От чего-то было так больно и плохо.

А глядя на своего мужа, понимала, что ему на все просто пофиг.

И обручальное кольцо жгло настолько сильно, будто было символом всевластия.

Поэтому я крутила его сведёнными пальцами.

– Я не буду у тебя ничего спрашивать. Я не хочу даже знать, лучше ли меня она. Мне единственное важно, чтобы ты подтвердил заявление о разводе на Госуслугах.

Тяжело опираясь о резные подлокотники, я встала. Где-то в голове отдалённо играла тонкая мелодия фортепиано. Обычно её слышат в конце фильма.

– Кира, я не буду подтверждать никакой развод. Я разводиться с тобой не планировала. В первую очередь потому, что меня все устраивает. Ты меня устраиваешь.

– А ты меня, к сожалению, больше нет…

Я моргнула, вынырнув из воспоминаний и посмотрела на Володю другим взглядом: женщины, все понимающей и сделавшей выводы.

– Дочка с тобой? Или кого ты там родила? – Володя усмехнулся и засунул руки в карман брюк.

На нём была белая футболка поло и темно-синий низ. На мне тонкое платье с расклешенной юбкой.

Наверное мы оба изменились.

– А ещё я, знаешь, что слышал? – Володе хотелось показать, что он в курсе всего и то, что он к этому относится с пренебрежением. – Адаленский тебя в залёте кинул.

Бывший муж запрокинул голову и хохотнул.

– А я ведь предупреждал ,Кира.

Он сделал шаг вперёд и меня обдало его ароматом: жареные кофейные зерна, шоколад и ваниль.

– А я ведь предупреждал, что после развода, в сорок лет, а теперь ещё и с прицепом, ты вообще никому не будешь нужна.

Радовался своей шутке и даже не представлял , что об одном из его инвесторов, я думала, в последнюю очередь.

— Хотя, с другой стороны, извращенец какой-то мог на тебя повестись.

Горячая ладонь прошлась мне вдоль позвоночника так, что мурашки разбежались по всей спине.

– Вот кем кем, а извращенцем меня ещё никогда не называли. – Усмехнулся мой муж и мягко обнял за талию. Потянул к себе, положив ладонь мне на бедро.

И в этот момент я поняла, что наверное именно это хочет видеть каждая женщина, испытавшая предательство – растерянность, панику, лёгкий флёр злости, раздражения и все на лице бывшего мужа.

Ева, моя дочка, взмахнула ручками и я потянувшись, забрала её у супруга.

Володя перевёл взгляд на моего нового мужа, который оказался далеко не Адаленским, о котором сейчас так громко рассуждал бывший. А после, придя в себя и вернув себе маску холода, расплылся в довольной ухмылке.

– А я знал, что ты за мной объедки доедаешь. Но чтобы потасканную мной бабу забрать? Не думал, что ты до этого опустишься. – Подозрительно сощурился бывший и склонил голову к плечу. – Или ты решил оприходовать мою бывшую жену, чтобы мне насолить? А? Бывший мой лучший дружище Димон, ну-ка скажи мне правду!





Глава 2




Дима улыбнулся и сильнее меня прижал. Настолько, что мне стало жарко и холодно одновременно. Я смотрела в глаза Володе, и он прекрасно считывал информацию. А ещё какие-то, только ему нужные факты подмечал.

– Володь, ты, ей Богу, как в школе – солить, перчить. Ты реально считаешь, что в этом вся суть?

Володя свёл руки на груди и вскинул подбородок. Россыпь тонких морщинок расползалась от глаз к вискам.

– Володь, здесь дело в другом. Кто-то большой ценитель шардоне тысяча восемьсот шестого года, а кому-то из тетрапака нормально. Понимаешь? А не солить, перчить.

Дима очаровательно улыбнулся, став похожим на обаяшку-злодея. Я передёрнула плечами. Ева потянулась, стараясь зацепиться за воротник рубашки.

– Кира, давайте вы с Евой пойдёте. Водитель уже ждёт. Вещи я отдал. А мы здесь, как старые друзья, перетрём немного.

Я поспешно кивнула. Дочка, не понимая ничего, рассмеялась и, бросив косой взгляд на бывшего мужа, поджала губы. Я развернулась и услышала насмешливую фразу:

– Дочь на тебя не похожа. Я так понимаю, ты у нас ослик?

– Я... – Что ответил на этот выпад Дима, я не успела дослушать. Наверное, потому, что когда прошлое догоняет и бьёт по голове – это всегда больно.

Двадцать длинных лет, за время которых чего только не было в нашей с бывшим жизни: воспоминания, подарки, сюрпризы, рождение сына, который во время развода не знал, как реагировать.

– Я с отцом останусь. – Произнёс Олег тогда, передёргивая плечами.

А у меня губы затряслись.

– Почему?

– Потому что у меня здесь учёба. Потому что у меня здесь работа. Потому что я точно знаю, что дважды в одну реку ты не войдёшь, мам.

Он вроде бы понял меня. И когда я плакала, сидя на диване, он прижимал меня к себе. Такой большой оказывался. Девятнадцать лет, а успокаивал мать от того, что она ревёла из-за отца.

Но он выбрал остаться дома, а я, как только мой адвокат подал все документы на развод, собралась и решила перебраться в столицу.

Господин Одинцов обладал одной из самых ярких адвокатских карьер. Поэтому я могла себе позволить не участвовать в бракоразводном процессе, который бы точно вытянул из меня все жилы.

Для начала я поехала в Питер, чтобы просто переключиться. А потом уже и столица…

Наша машина стояла на выходе с аэропорта. Здоровый внедорожник с тонированными стёклами. Я не понимала, как Диме удаётся избегать всех штрафов, но он любил уединённость.

Очень сильно любил.

Молчаливый водитель, увидев меня с Евой, вышел из машины, открыл заднюю дверь.

Мы с Евой просидели в машине минут десять, после чего из здания аэропорта вышел Дмитрий, растирая шею и нервно отводя воротник рубашки от кожи. Сел на переднее сиденье, кивнул. Повернулся, и улыбка была слишком неправильная.

Она была с нотой затаённости и интриги.

И мне это не понравилось.

– Всё хорошо? – Тихо спросила, наклоняясь к дочери и вытирая ей подбородок.

Еве было чуть больше года. Она у нас сейчас во всех смыслах была самым оберегаемым ребёночком: подбородок вытри, не дай упасть, достань игрушку из рога единорога…

– Да, всё отлично. – Медленно произнёс Дима, и машина тронулась.

До центра города было ехать порядка сорока минут, за время которых я проворачивала в голове встречу с бывшим мужем.

Когда Олег увидел, что я беременная, то поджав губы, вскинул подбородок.

– Если отец не спросит, сам я не скажу. Но от прямого вопроса уходить я не собираюсь.

Видимо, отец не спрашивал. Ему достаточно было слухов.

Когда машина припарковалась на нашем этаже паркинга, Дима первый вылез из машины и, открыв заднюю дверь, забрал Еву. Я подняла свою сумочку и присоединилась. Водитель должен был занести вещи.

Когда дочка ушла на дневной сон, Дима появился в проёме зала. Он облокотился плечом о косяк. В нём не было какой-то гипертрофированной мужественности. Скорее бы я сказала, что в моём втором муже было скрыто что-то более цельное и твёрдое. Но, несомненно, Нагорный был очень привлекательным мужчиной.

Он потёр подбородок и коснулся мочки уха.

– Кира, – позвал он меня мягко.

Я вскинула глаза.

– Кто такой Адаленский?





Глава 3




Я пожала плечами, опустила глаза.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я застал край монолога Володьки.

Я тяжело вздохнула и, уперев руки в диван, медленно встала с пола. Ноги пронзило множество иголочек – отсидела.

– Инвестор Разумовского. Сейчас, правда, не знаю: нынешний либо прошлый. А откуда такой интерес?

– Просто интересно. – Дима облизал губы и сделал несколько шагов.

На нём были спортивные штаны серого цвета с широкой резинкой, которая подчёркивала косые мышцы живота.

– Дим, если ты хочешь что-то спросить…

– Я спросил.

И обрубил он слишком резко для того, чтобы я поверила в то, что он удовлетворил своё любопытство.

Олег приехал ближе к вечеру. Расцеловал меня и долго тетёшкал на руках Еву, которая сначала относилась слишком насторожённо, но потом поняла, что ей здесь безумно все рады, и стала выдавать один спектакль за другим. Что примечательно, она стеснялась и особо не болтала, в то время как, находясь со мной и с Димой, её было почти не успокоить.

– Звонил отец. – Когда мы остались наедине с Олегом.

– Отлично. Я рада, что вы поддерживаете отношения. – Тихо заметила и закусила нижнюю губу.

Олег опустил глаза и тяжело вздохнул.

– И , сына, – медленно произнесла я и вздохнула. – Все хорошо. Я понимаю, что он твой отец.

Олег уехал в районе десяти вечера. Дима решил сегодня не заниматься работой, поэтому ходил по длинному коридору, где по обе стороны были комнаты и спальни, и укачивал Еву. Дочка прижалась к нему, положила голову на плечо и что-то бурчала. Дима ей поддакивал, гладил по спине.

Ева уснула через полчаса.

Я, заглянув в спальню, увидела, как муж нервно поправлял подушки. Юркнула в ванную комнату и приняла душ.

Когда оказалась возле кровати, то смущённо отвела взгляд. На мне была длинная сорочка, но всё равно я быстро прыгнула под одеяло, натянув его чуть ли не до ушей.

Между мной и Димой висела какая-то недосказанность, и через полчаса мои нервы сдали.

Я, тяжело выдохнув, развернулась и поглядела на мужа.

– Гостевые спальни не готовы? – Зачем-то уточнил Дима и откинул одеяло.

– Нет. – Произнесла медленно и насторожённо.

Дима провёл ладонью по волосам, зачёсывая их назад, но после душа и отсутствия укладки они вихрились в разные стороны.

– Я лучше переночую в зале.

Два длинных шага, планшет под мышкой и кромешная тишина, в которую погрузилась комната после того, как фигура мужа исчезла за дверью.

Я зажмурила глаза.





глава 3.1




Кира



Владимир

Дмитрий



Милые мои, добро пожаловать в новую историю, где как я подозреваю конфликт измены был только толчком к событиям, в которых нам предстоят разобраться сейчас. Какие отношения у молодоженов? Заявит ли свои права на дочь бывший? И причем здесь вообще Адаленский? А главное кто он?

Буду рада пообщаться в комментариях, за добавление книги в библиотеку и звездочку обнимаю, целую, боготворю. С любовью, ваша Аня)

Книга выходит в рамках литмоба властный мужчина литмоб





глава 4




На груди стало тяжело, как будто бы на меня забралась толстая кошка. Я прикрыла глаза и развернулась лечь навзничь. Тишина в спальне действительно была осязаемой.

Я ворочалась с боку на бок и переваривала отдельные фрагменты встречи с бывшим мужем.

Я настолько загнала себя, что в какой-то момент поняла, что Ева проснулась, а я до сих пор лежала в постели.

Ева стояла в кроватке и хлопала глазами. На ресницах слезы.

– Мама, мама. – Несвязно буркнула дочка, и я, вытащив её из кроватки, забрала к себе на руки.

Постаралась снова успокоить, укачать. Но дочка, схватив меня за волосы, которые прорядила за последний год неплохо, так ультимативно заявила:

– Кашу!

Вздохнув, я прошла с Евой в спальню к себе. Усадила дочку на кровать, попросила никуда не дёргаться и тихонько двинулась по коридору. Дима спал на неразложенном диване, подмяв под себя неудобную жёсткую подушку. Я сделала вид, что этого не вижу, просто прошла на кухню. Открыла холодильник, перелила кашу в бутылочку и поставила разогреваться. На писк микроволновки Дима не среагировал, и поэтому я в скором времени вернулась к дочери. Оставила спать её с собой, потому что так было проще. Так не было настолько холодно и неправильно.

В момент развода, когда Олег остался с отцом, я плакала ночами от того, что у меня нет дочери. Нет дочери, которая бы была со мной рядом. А потом у меня родилась Ева. И от воспоминаний, как мы рожали, на душе слегка потеплело.

Ева проснулась в начале восьмого. Мы тихо с ней вышли в зал. Я посмотрела на то, как Дима щурится из-за открытых окон, и, найдя пульт, задвинула шторы. Закрыла дверь в кухне и стала готовить завтрак. Дима появился через полчаса. Омытый, вкусно пахнущий. Он провёл ладонью мне по талии и, едва коснувшись губами моих волос, шепнул:

– Доброе утро.

– Доброе. – В унисон ему, также шёпотом отозвалась я.

Дима наклонился к стульчику, вытащил Еву и усадил к себе на колено. Дочка счастливо расхохоталась и тут же захотела встать у него на коленках. Я поставила тарелки с кашей, и Дима, нахмурившись, хлопнул себя по карману.

– Слушай, если не трудно, телефон подхвати. А то я боюсь пропустить какое-нибудь важное заявление своего подопечного.

Я кивнула и шагнула в зал.

Но мобильника не было на диване. Я прошла к кабинету и, открыв дверь, увидела на столе и планшет, и телефон. Двинулась вперёд, подхватила мобильник, и что-то царапнуло взгляд.

Что-то такое, от чего мороз по коже.

Я замерла и осторожно глянула в сторону приоткрытого ящика стола.

Фотография.

Слишком тёплая, слишком личная и слишком однозначная, чтобы я питала иллюзии, будто бы муж принадлежит мне…





глава 5




Зажмурившись, я резко дёрнулась и вышла из кабинета. Телефон потной ладонью сжимала.

Как бы что ни говорили о бабьей глупости, что она отмирает, когда первые молочные зубы выпадают – ни черта. Это был однозначно не мой случай.

Я появилась в кухне и, стараясь избежать прямого взгляда, положила мобильник на стол.

А я поняла, что мне кусок особо в горло не лез, но отчаянно делала вид, что я во всем заинтересована. Поэтому и мед добавила дочери в кашу, и кофе встала заварила.

– Чем ты сегодня будешь занята весь день? – Тихо спросил Дима, когда я поставила кружку возле его тарелки. – Ложку себе. Ложку Еве. Ложку себе. Ложку Еве.

В принципе, кашу можно было накладывать в одну тарелку.

– Сейчас мы с Евой приведём себя в порядок и поедем в салон на Пархоменко. Надо переговорить с управляющим, там снижение идёт очень ощутимое.

Дима поспешно кивнул.

Через сорок минут, которые я провела с Евой в зале, играя и медленно одеваясь, Дима появился перед нашими глазами. На нём был тёмно-синий строгий костюм, часы, поблёскивающие и кричащие: “мы дорогие, обратите на нас всё внимание”, запонки, в унисон вторящим часам.

– Так, после первой встречи я отзвонюсь. И когда домой соберусь – я тоже наберу. Если вдруг понадобится что-то по пути купить, напиши.

– Да ничего не понадобится. Я же всё равно доставку закажу. – Пожала я плечами, поднимая Еву с пола и останавливаясь напротив Димы.

– Ну мало ли. И ещё: какие конфеты мама любит? И цветы? Что-то я волнуюсь перед встречей с клиентом, — осекся и признался. — Нет, перед встречей с этой истеричкой не волнуюсь, я переживаю за родителей. – произнёс Дима и передёрнул плечами.

Я погладила его по отвороту пиджака и вернула на место галстук туда, где он должен быть. Дима вытянул шею, и кадык дёрнулся.

– Удушишь. – Тихо произнёс он, но я за улыбкой старалась скрыть тихую грусть.

Дима наклонился, поцеловал в обе щеки Еву. Она от переполняющих её чувств взвизгнула:

– Папа! Папа!

А потом он потянулся ко мне, и тёплые губы коснулись виска.

– И помни, пожалуйста, водитель в твоём полном распоряжении. Не надо создавать никаких каверзных ситуаций. Спокойно пользуйся машиной и располагай человеком так, как тебе это удобно.

– Да, спасибо. Я поняла.

Я закрыла за Димой дверь и, тяжело вздохнув, опустилась вместе с Евой на диван.

Сердце долбило где-то в горле. Хотелось плакать. Но при дочери нельзя.

Я натужно улыбнулась и, вытащив дочку из мобиля, двинулась в гардеробную. Мой мобильник пискнул в кармане халата – неизвестный номер, который пытался до меня дозвониться второй раз. Я подняла трубку, подумав, что меня уже разыскивает водитель.

Но на том конце раздался ленивый голос бывшего мужа.

– Слушай, Кира, тут такое дело. А я что-то понять не могу, с каких это пор ты решила, будто бы у меня с математикой проблемы? Я дважды два не могу сложить?

– Подозреваю, в твоей системе координат это будет пять. – Едко отозвалась и отвела телефон от уха.

Собиралась кинуть трубку, но Володя успел крикнуть:

– В моей системе координат это значит, ребёнка ты родила от меня, и ни черта она не похожа на Димасю!





Глава 6


– Ой, да отстань ты от меня. – Произнесла дрогнувшим голосом. – Не твоя Ева, не твоя, прекрати устраивать истерики. Ты, когда от меня уходил, не думал о том, что будет через несколько лет. Не твоя Ева. Димина. Успокойся!

Я бросила трубку и закусила губу, убрала мобильник в карман и упёрлась лбом в одну из полок. У меня перед глазами стояла картина того, как Одинцов, держа меня за руку, вёл по аэропорту, чтобы я села и улетела.

Ева взвизгнула и, потянувшись, снова вцепилась мне в волосы.

Когда мы сели в машину, водитель уточнил пункты назначения, я быстро назвала адреса, куда нам надо сегодня было попасть, и набрала маму.

— Девочка моя, приехали! Господи, как я скучала по Еве.Кира! Никаких разговоров, никаких разговоров, ужинаем у нас. Я же освоила хлебопечку, в которой можно делать йогурты. Привезёшь Еву, я её буду йогуртами кормить. Давайте завтра приезжайте, я стол накрою, папа будет доволен, папа будет рад.

Я смущалась.

Было и приятно, и скованно одновременно, потому что возраст брал своё. Я не хотела напрягать родителей. Но все же согласилась, написала Дмитрию о том, что нас завтра позвали в гости, и поэтому сегодня вечер свободный.

Короткое сообщение, которое не оставило меня равнодушной…

«Тогда я задержусь».

Сердце грохотнуло.

Я почему-то таким образом ощущала что-то неправильное.

Поэтому набила сообщение:

«Я не хочу, чтобы ты задерживался».

Мне показалось, это намного искреннее громких слов «я тебя люблю». Мне показалось это честнее, чем самая правдивая правда.

Дима прислал, прислал три знака вопроса.

Я посмотрела на Еву, которая счастливо вертела в разные стороны соску. И хлопала на все глазами.

«Я не хочу, чтобы ты сегодня задерживался». — Написала повторно и продолжила. — «Я хочу тебя видеть».

Три точки, говорящие о том, что Дима печатал сообщение.

Печатал, печатал, печатал, но так и не отправил.

Я тяжело задышала и засунула телефон в сумку.

Домой приехали в начале восьмого, и квартира была пуста.

Я поставила ужин в духовку. И отправилась переодевать Еву. Дочка хохотала, когда я щекотала её пузико. А после ужина, в районе девяти часов, Ева стала клевать носом, поэтому я отправилась её укладывать.

Спустя полчаса я поняла, что дочка крепко спит, а значит, мне встречать Диму придётся одной. Я вернулась в зал и, сев на диван, долго прокручивала в голове историю своего брака.

Ближе к десяти вечера дверной замок щёлкнул, я напряглась, мышцы сковало спазмом, и я сидела, не шевелясь, глядя в тёмное панорамное окно гостиной.

Дима поставил свою сумку на полку, перетряхнул плечами, разулся. Растянул галстук и потёр шею так, как будто бы она у него ломила. Неслышным шагом он приблизился к дивану, опёрся ладонями о спинку и потом, едва задев кончиками пальцев моё плечо, уточнил, все ли в порядке.

Я как сидела прибитая случившемся, так и не смогла дёрнуться, только губы прошептали.

— Я видела фотографию.

И секунду назад лёгкие пальцы на моём плече стали словно бы когтями.

Дима сдавил мою кожу, и я, не подав вида, что больно, облизала губы.

В отражении тёмного окна с панорамой города, можно было не смотреть, я и так знала, что Нагорный опустил лицо, нахмурился и брови свёл на переносице.

И когда я развернулась, чтобы посмотреть ему в глаза, он сделал шаг назад, вскинул подбородок, смерил меня раздражённым взглядом.

— Больше не увидишь.





Глава 7




Я опустила глаза и покачала головой.

– Дим, мне кажется, нам надо кое-что обсудить. – Произнесла сквозь сдавленное горло.

– А мне не кажется, что нам стоит что-то обсуждать. И если уж тебе действительно безумно сильно хочется пообщаться, ты можешь мне рассказать о том, как у вас прошёл день с Евой. Этому я буду намного больше рад, чем тому, о чем тебе отчаянно нужно поговорить. – Чуть ли не деля слова на слоги, взвешенно и ровно произнёс Нагорный.

Он развернулся и двинулся в сторону спальни. Я тяжело вздохнула.

– Ева спит у нас.

Дмитрий остановился и замер. Повернулся полубоком ко мне. Я вскинула брови.

– Ты уходишь на ночь. Я не вижу смысла отселять пока Еву. Я больше времени провожу на ногах, чем если бы она лежала возле меня.

Дмитрий сдвинул брови и цыкнул языком.

– То есть я сейчас правильно считал информацию?

Медленно, спокойно, без накала, без страстей.

Да, примерно так я могла описать наш брак: тихий, спокойный, без накала, без страстей, слишком правильный для того, чтобы быть реальным. Слишком вылизанный, чтобы оставаться честным.

Я никогда не видела, как Нагорный злился. Я не слышала, чтобы он ругался.

Нет, происходили конфликты, не со мной, в принципе, в его жизни. Но и то он из них выходил, можно сказать, с монаршей спокойностью: холодно, расчетливо, без эмоций.

– Правильно ли я понимаю? – Дима оперся плечом на стену, скрестил ноги и медленно начал расстёгивать рубашку. – Мне только что тонко, но ясно дали понять, что мне в супружеской спальне не место?

Я встала с дивана и развернулась в сторону кухни. Механические движения, в которых сейчас пряталась ложь.

Было ли мне больно?

Да.

Хотела ли я боли для него?

Нет.

Но как-то так получалось, что причиняла.

Слёзы скопились в уголках глаз.

– Ужин будет через двадцать минут. Пожалуйста, не опаздывай. Томлёная говядина не любит остывать.

– Кира, мне не нравится то, что сейчас происходит. – Холодно произнёс Дмитрий когда сел за стол, придвинув к себе тарелку.

– Мне тоже. Мне очень хотелось бы, чтобы если у нас есть какие-то вопросы, они были разрешены сейчас, а не когда-нибудь потом, — слова-осколки.

– А ты уверена, что ты хочешь знать ответы на эти вопросы?

Вилка скрежетнула по тарелке, и я поморщилась, потому что звук был неприятный, раздражающий и отвлекающий.

– То есть ты мне предлагаешь дальше оставаться в неведении, мучиться домыслами, идеями, которые не имеют под собой никакого обоснования? И при этом…

– И этом быть самой счастливой женщиной в мире. – Спокойно и ровно произнёс Нагорной и тяжело вздохнул. – Ни словом, ни делом я никогда не заставлял тебя сомневаться в том, что с тобой может произойти такая же ситуация, как в первом браке. Мы с тобой всё обсудили. Перед тобой открытая книга. Ты видишь и тебе доступно всё: мои мысли, мои эмоции.

Дима отложил вилку, намекая на то, что ужин сегодня не удался. Дело было не во вкусовых качествах бедной томлённой говядины. Дело было в том, что у Димы аппетит пропал, и я такая нехорошая этим действием заведовала.

– Мы с тобой предельно чётко, максимально доверительно пришли к тому, что у нас с тобой будет семья. Глупые игры, вот это безумное, подростковое, страдания ни мне, ни тебе не нужны. Мы с тобой взрослые люди. И я повторюсь: я перед тобой открытая книга. Тебе не надо мучиться догадками и каждый день сжирать себя тем, что я могу оказаться каким-то ненадёжным человеком. За столько лет брака я тебе хоть раз показал, что я могу быть ненадёжным? Я лучший отец, которого можно пожелать. Я лучший муж. Я охраняю и берегу тебя и дочь со всей возможной силой. Так почему сейчас ты, стоя возле этой открытой книги, пытаешься к чёртовой матери содрать жёсткий переплёт?

Я хватанула воздух губами и посмотрела на Диму глазами полными разочарования.

– Мне кажется, ты сама понимаешь, насколько безосновательны твои страхи.

Я развернулась к нему и потёрла переносицу.

– Страхи небезосновательны, когда муж, вставая из постели, уходит. Страхи небезосновательны, когда я понимаю, что нет…

– Ничего не понимаешь, – Перебил меня Дима и, встав из-за стола, обошёл его, остановившись рядом со мной, соприкасаясь плечами так, что сквозь ткань его домашней рубашки я чувствовала насколько он сейчас пылал.

Раздражался.

Я тряхнула волосами.

Я всё уже поняла, что книга в доступе, переплет только не трогай своими ручонками.

Поэтому спросила:

– Почему? – Посмотрела в окно на тёмный город, оказывается блики огней меня успокаивали. – Почему тогда, много лет назад, ты лишился своего лучшего друга? Почему с ним ваши дороги разошлись?





Глава 8


Дмитрий посмотрел на меня и во взгляде было столько осуждения, что я прикусила язык.

Они же дружили хорошо.

– И эту правду ты тоже знать не хочешь. – Недовольно произнес Дима, показывая мне взглядом, чтобы не давила – будет хуже.

– Дима, если тебе кажется, что это нормально…

– Мне кажется, что нормально – это находиться в здоровых, взрослых отношениях, без эмоциональных горок. Не я, не ты – не владелец аттракциона. И ковыряться в старом белье тоже бессмысленно. Но покуда ты продолжаешь давить на одну и ту же болячку, мне кажется, в назидание тебе хотя бы стоило узнать правду.

– Хорошо. – Согласилась и я посмотрела на него пристыдно. – Я готова к правде.

– А правда банальна до глупости, можно сказать. Правда заключается в том, что... Помнишь свадьбу у Коли Смирнова?

– Нет.

Олегу было меньше пяти и свадьбу я помнила смутно. Потому, что с сыном никто не мог остаться. На регистрацию я не приехала, а приехала только к середине банкетного вечера.

Я толком и не присутствовала на той свадьбе. Просто помнила, что в конце была традиционная драка. Я успела отойти с девочками на улицу. А когда вернулись, мешанина из парней была на полу.

— Ну, так вот, слушай. Хорошая свадьба и конкурсы интересные были! Особенно в моменте, когда вдруг Володя решил, будто бы у меня косоглазие развито излишне сильное.

Я непонимающе качнула головой, не представляла, к чему сейчас это рассказывал Дмитрий.

— Я не осуждал тебя, я не оценивал тебя, я просто знал, что если ты терпишь своего мужа таким каким он был на той свадьбе, то тебе память при жизни надо ставить! — Дима говорил это зло, хлестко.

У Владимира был тяжелый характер. Хотя бы взять ситуацию того, как мы с ним разводились. Ни одна нормальная женщина не оставит весь бракоразводный процесс на адвоката, потому что ей важно будет все проконтролировать. Но мне было важно уйти. Уйти, пока было чему уходить.

— Ну вот и все. Я не так на тебя посмотрел, а потом не то сказал.

— А что ты сказал?

— А я сказал то, что если Кира глаза разует, то возможно поймет, за каким козлом она замужем.

Я нервно улыбнулась, опустила глаза и покачала головой.

— Вы же со школы вместе…

— Кир, а что вместе? — Зло спросил Дима, проворачивая в пальцах салфетку. — Кир, вот что вместе? Понимаешь, Володе всегда нужен был какой-то такой человек рядом, чтобы оттенять его крутизну. Наверное, поэтому я был всегда рядом. Из какой-то неблагополучной семьи, немного забитый, закомплексованный. Еще эти дурацкие очки, которые меня заставляли носить в четвертом классе. Ну, чтобы ты понимала, из-за этих окуляров меня лупили в сортире не раз. А я дохлый был. Настолько дохлый, что оборачиваясь назад, я просто не представляю, как я так раскабанел сейчас. Ну, наверное, из-за упорства. И вот и все. Володе было очень нужно, чтобы рядом с ним был кто-то, однозначно проигрывающий ему. Кто-то, над кем можно посмеяться, вроде бы как в добрую, а по факту, знаешь, над дорогими людьми не смеются ради того, чтобы показать собственную крутизну, свое всемогущество. Близкого друга не окунают в дерьмо. Ну и логично, что на свадьбе у меня сдали нервы. И ничего удивительного в том, что Разумовский возвращался со свадьбы с подбитым глазом.

Я покачала головой.

— А я?

— А что ты?

Дима опустил руки и провел ими по подбородку. Тяжело вздохнул.

— Что ты? Хочешь увидеть в этом какой-то подтекст? Не увидишь. Хочешь сказать, что я таким образом закрывал какие-то гештальты? Нет, не закрывал. Слава богу, к моменту, когда я тебя встретил, у меня конкретно так была проработана менталка. Поэтому хватит, Кира, хватит. Не ковыряйся в руинах.

Дима развернулся и быстро пошел в сторону спальни.

Утро было поздним, и, наверное, поэтому я блуждала по квартире, держа Еву на руках и была не в своей тарелке.

Дима уехал на работу.

Я считала, что он скрывался.

Но вечером, вернувшись и держа на руках дочь, он выжидательно наблюдал за тем, как я собираю детскую сумку.

Мне стало понятно, что в целом он отошел.

Куда только не понятно.

Дима чмокнул Еву и, приобняв меня за талию, вывел из квартиры.

Мама встретила нас с запахом пирогов, крепкого душистого чая, солянки хорошей. Папа держал на коленях свою младшую внучку и взмахивал ладошкой, играя с ней. Ева хохотала и норовила деда схватить за бороду.

— А когда вы домой собираетесь? — Спросил отец, вытирая все-таки пострадавшую бороду.

— Как только разберемся со всеми делами, у меня несколько очень важных клиентов, и мне не хотелось бы прерывать сотрудничество. Но если вы готовы к перелётам, то можно встретиться в следующий раз уже в Москве.

Мама задумчиво потерла переносицу.

Ей и хотелось, и кололось.

Но звонок в дверь не дал ей ответить.

Отложив фартук, мама двинулась в коридор и уже оттуда раздался баритон бывшего мужа.

— А что это, теща моя любимая? Пироги, печешь, а меня не зовешь? Или что? Я так понимаю, нового зятя окучиваем, да?





Глава 9




– Или что, думали, что я не пойму, будто бы к моей тёще на пироги новый зять приехал?

– Володя! – Укоризненно произнесла мама, и я, тяжело вздохнув, зажмурила глаза.

Ева заинтересованно посмотрела в сторону коридора, но в этот момент Дмитрий, встав из-за стола, слегка поклонился отцу и коротко извинился:

– Прошу простить, но без моего участия там не обойдутся.

И сделал это с какой-то мальчишечьей харизмой. Такой, что в глазах плясали бесы.

– Здравствуй, друг мой дорогой! – Раздалось из коридора, и мама, охнув, залепетала:

– Мальчики, ну вы что? Вы что?

– Всё хорошо, мам. – Раздался голос Димы. – Вы мне чай обещали заварить. Заварите, пожалуйста.

Мама быстро прошла в кухню и застала меня на перепутье.

– А ты, так подозреваю, дорогой мой друг, — звенел голос Володи, — не только жену у меня украл, но и ребёнка.

Дима что-то тихо ответил, так, что я не расслышала.

– Э-э-э, нет, Нагорный, так дела не пойдут. Мало ли, что я говорил в аэропорту. Много ли чего можно не так понять в этих словах.

Я все-таки встала со своего места, чувствовала, что не удержусь.

Но когда вышла в коридор, увидела просто короткий тычок под ребра, так, что Володя, охнув, вцепился в плечи Димы, а тот, перехватив его за шею, прижал к себе, по-братски обнимая, и что-то тихо говорил на ухо. Заметив шевеление краем глаза, Дима повернулся ко мне и, нахмурив брови, уточнил:

– А зачем ты вышла? Помоги маме налить чай, пожалуйста.

Я сделала шаг назад, а в следующий момент Дима качнулся вперёд, и получилось так, что они вместе вышли из квартиры. Дверь хлопнула. Я вернулась за стол, и папа тяжело покачал головой.

– Вот ведь неугомонный. А сколько пороги обивал, когда вы разводились. Каким соловьём разливался: “да я для Кирюши, да всё что угодно. А она такая неблагодарная, бросила меня, предала".

– Да-да. – Поддакнула мама и развела руки в стороны. – Что он только не рассказывал. Что всегда, всю жизнь с ног до головы тебя всем осыпал, а ты так с ним подло поступила.

Я упёрла локти в стол и зажала глаза.

– Я ещё тогда думала, что совсем Володя плох. А главное, приезжал же: “мама, папа”, а я думаю: какие мы тебе мамы с папой? Тамбовские волки тебе мама с папой.

Я тяжело вздохнула и передёрнула плечами.

– Да куда они вышли? На улицу.

Мама, охнув, двинулась к выходу, и, перебежав коридор, я услышала, как зазвенела створка балкона. Отец тяжело вздохнул.

– Ну, а Дима-то у тебя как?

– Дима – хорошо. – Честно призналась и опустила глаза.

– Ох, сдаётся мне – врёшь.

– Нет, пап, не вру. Я говорю тебе самую что ни на есть искреннюю правду. Дима – хорошо. Это не тот человек, который может поступить бесчестно. И нет, рядом с ним меня не пугают старые беды.

Отец придвинулся к столу, дал Еве ещё один пирожок, который она радостно разломила и стала языком пробовать начинку.

– Дима не тот человек, про которого можно было бы сказать, что с ним очень тяжёлая жизнь. Нет, она тяжёлая в плане того, что мы постоянно находимся в движении: куда-то летаем, что-то делаем, где-то ездим. Но у него растёт самая счастливая дочь, которая ни дня не помнит, что это такое, засыпать без папиных рук. У него очень счастливая жена, которая ни дня не знает, как это находиться в конфликте со своим супругом. – И здесь почему-то у меня голос дрогнул, и я, кашлянув, потянулась за чашкой чая. Быстро отпила, и отец, вздохнув, не поверил мне.

Мама залетела в кухню, хлопая себя по груди.

– Нет, вы представляете, что? Вы представляете, что? Дима его отводит к машине, а он дёргается, прыгает и орёт что-то на весь двор. Ох, соседи, что скажут соседи.

Мама потянулась за фартуком, накинула его себе на шею и все-таки стала заваривать чай.

– Поэтому, пап, – вернулась я к объяснениям, – Дима не тот человек, с которым я бы чувствовала себя в опасности. С ним жизнь не на пороховой бочке. С ним очень, очень правильно во всем. Он любит моего старшего ребёнка. Он ведёт себя достойно, благородно, правильно. Я не могу сказать, что второй брак у меня неудачный.

Я почему-то отчаянно сильно хотела убедить в этом родителей. Наверное просто потому, что в глубине души сидел мелкий, гаденький червячок, который по ночам нашёптывал: “все не так".

Совладав с эмоциями, я вздохнула и, вскинув подбородок, произнесла предельно чётко:

– Поэтому с Димой всё хорошо.

И надо же было так сфальшивить на последнем звуке, что голос сорвался. Видимо только поэтому отец, наклонившись к столу, уточнил:

– Да, я уже понял, что с Димой всё хорошо. А с тобой то как?

– Вот! – Звонко выкрикнула мать. – И пролилась первая кровь!





глава 10




Дома обстановка была раскалена до предела.

Да, мама успела выкрикнуть о том, что и пролилась первая кровь, и когда я подошла к окну, то заметила, как Дима, прижав Володю к капоту машины что-то выговаривал. Но это не означало , что моё мнение относительно бывшего мужа как-то могло измениться.

Когда Дима поднялся в квартиру, я быстро засобиралась домой, потому что у него был разбит нос, сбиты костяшки на правой руке. Он, конечно, отмылся в маминой ванне, но все равно по пути до дома шмыгал кровью.

Я старалась, чтобы ева этого не заметила. Я делала все возможное для того, чтобы дочка меньше всего нервничала. А когда через полтора часа я уложила нашу малютку на ночной сон в её детской, то зашла в ванную комнату, где Дима спонжем пытался поправить ситуацию с лицом.

— Твою мать, — зло выдохнул мой муж и покачал головой, — у меня завтра встреча, а я здесь расписной.

— Дай посмотрю, — тихо произнесла и потянула его за плечо на себя.

Да, картина была не самая приятная.

Видно было, что от удара по носу синяк раскатывался под глаза, и уже заметно становилось, что есть сильная припухлость.

— Зачем ты вообще полез?

— Ну, давай мы продолжим дальше слушать…— зло огрызнулся Дима и цокнул языком. — О том, как он рассуждает, будто бы дочь его, жена до сих пор его или что мне надо было все это проглотить и оставить за ним право трещать и молоть об этом языком на каждом повороте? — недовольно уточнил Нагорный, срываясь на мне и показывая, насколько я сейчас была неудобна ему, что ли.

— Дим, я не пытаюсь с тобой сейчас конфликтовать.

— А я не понимаю, почему ты задаёшь настолько глупые вопросы. Если я взял тебя в жены, если у нас родился ребёнок, то это значит моё, и мне абсолютно без разницы, чьё это было до этого, а Володя привык, как в детстве, всегда всего добиваться дурными поступками. Ну вот, очередной дурной поступок. Просто, можно сказать, засиял, зафонтанировал. Слушай, я ощутил себя прям как будто в седьмом классе, когда мы с ним, разосравшись из-за того, что не поделили приставку, подрались на улице, и он мой портфель швырнул в лужу. Вот ты знаешь, примерно тоже самое чувство было. Только фигня заключается в том, Кира, что я вырос, и когда я вырос, я понял, что на моё никто не смеет разевать рот. Это не выброшенный в лужу портфель.

Дима психовал и бесился, и из-за этого, резко отойдя от раковины вздохнул и вышел вообще из ванной комнаты.

Вздохнув, я вышла следом за Димой и застала его на кухне, где он, перебирая в морозилке контейнеры, пытался найти лёд.

— Подожди, дай я. — я постаралась оттеснить Диму и как-то не особо удачно задела его, так, что он поморщился. Я вытащила лёд, сложила его в тканевую салфетку и, приблизившись, встала на носочки, но Дима выхватил кулёк из моих пальцев и сам прижал к носу.

Я как идиотка, ещё не понимая, что происходило, дёрнулась и схватила его за руку, рассматривая сбитые костяшки.

— Подожди, я сбегаю. Сейчас надо обработать, чтобы не было корочек.

Дима поспешно кивнул. Я сходила за аптечкой и расположившись рядом с мужем, который опирался поясницей о подоконник кухонного окна, постаралась обработать руки.

— Больно, Кир, больно, ты бы хоть подула, — произнёс он немного с детской интонацией, и я, перехватила его за ладонь, сцепила пальцы не особо удачно, так, как будто бы хотела чего-то большего. И донёсся его руку до губ действительно подула. Заметила, как волоски на запястье у Димы приподнялись. А потом, едва заметно кожа покрылась мурашками.

— Сейчас подожди, пожалуйста, я тебя очень прошу, если ещё раз повторится такая ситуация, не надо, зачем тебе что-то ему доказывать? Тогда, встретившись в самолёте мне кажется все было понятно. Если бы я чего-то не хотела, если бы мне казалось, что я совершаю ошибку, я бы не сделала этот шаг. Дим, пойми меня, пожалуйста.

— Я все прекрасно понимаю, — выдохнул Нагорный и постарался вырвать руку из моих пальцев, но я снова приложила спонжик с лекарством и опять стала дуть. Дула до тех пор пока не заметила, что Дима перестал шевелиться и даже дышать, подняла на него глаза.

— Ты прости, я, наверное, не очень аккуратно — извинилась, чувствуя, как во рту стало сухо, потянулась вперёд, отпуская его ладонь, и дотронулась кончиками пальцев до свёртка со льдом, приподняла его. — У тебя здесь ещё ссадина. Наклонись, чуть-чуть, — попросила я и, привстав на носочки, положила ладонь Диме на шею, а сама, аккуратно взяв спонжик, потянулась…

Наши глаза оказались друг напротив друга.

И дыхание горячее, которое было общим.

Я облизала губы, ощущая, как по спине. Пролетела огненная волна, а в следующий момент Дима коротко выдохнул.

— Я сам справлюсь. Давай сюда спонжик.





Глава 11


В спальне было слишком тихо. Слишком тихо, холодно и пусто для того, чтобы можно было это назвать комнатой молодых супругов.

О чем думал Дима?

Подозреваю, что он злился. Подозреваю, что встреча в аэропорту разбудила старых демонов, которые обычно любят нашёптывать по ночам о том, что все неправильно.

– Спать надо.

Слегка отёкший нос и из-за этого тусклые глаза делали Диму абсолютно не представительского вида, но он мне нравился даже таким.

– Хорошо, я ещё полчаса.

Я тяжело вздохнула и выключила светильник со своей стороны кровати, погружая половину спальни во мрак. А Дима, словно бы испытывая на прочность моё терпение, лежал и продолжал медленно разбираться в документах. Через полчаса я не выдержала.

– Дим, можно свет выключить?

Я почему-то подумала, что он сейчас среагирует так, как было несколько ночей назад: встанет, выключит свет и выйдет за дверь спальни. Но в этот момент что-то сломалось в привычном течении наших отношений. Дима вздохнул, и качнулся матрас, стукнулся планшет о прикроватную тумбу. Комната погрузилась во мрак. Один сияющий синий огонёк радионяни был источником света.

Я замерла, насторожилась, не зная чего ожидать. Дима как-то протяжно выдохнул, и матрас ещё раз промялся, а потом горячая рука легла мне на грудь.

– Дим, — начала я, испытывая волнение и тревогу. Сердце забилось так часто и сильно, что могла голову дать на отсечение, Нагорный это чувствовал. – Ты… Ты…

– Кирюх. – Лениво и как будто бы тихо зазвучал в темноте его голос.

А потом горячее дыхание коснулось шеи. Дима дёрнулся и подтянул меня к себе поближе. Перехватил рукой под грудью, и его подушка краем легла на мою.

– Спи уже. – Недовольно буркнул он, сетуя на то, что я всё не могу угомониться.

Но я почему-то не спала. Я прислушивалась к его медленному, размеренному дыханию.

Ближе к утру я задремала – какая-то граница сна и яви. В ней мне чудилось, что Дима встал, недовольно что-то буркнул и, задевая плечами косяки, пошёл к Еве в спальню. А потом вернулся с ней, уложил между нами, а потом опять куда-то ушёл. И так повторялось несколько раз. Но уснув, я не просыпалась ни от звуков радионяни, ни от смешков дочери.

А когда открыла глаза, поняла, что будильник звенит. Выбежала в гостиную и застала Еву за тем, что она размазывала банан по маленькому чайному столику. Дима в торопях завтракал и присматривал за дочерью.

– Прости это недоразумение. – Взмахнув рукой, произнёс он, глядя на бедный банан.

Уходя на работу, он поцеловал меня в висок, а у Евы съел остаток банана, который она счастливо пыталась впихнуть сквозь зубы отцу в рот.

– Голодным точно не останусь.

Поцеловав дочку в обе щеки, Дима подхватил свою сумку и выскочил за дверь.

Мама действительно приехала и долго взмахивала руками, рассказывая и делясь впечатлениями от вчерашнего происшествия.

– Мам, поскольку ты здесь, давай я поеду и все-таки решу, что делать с салоном на Пархоменко.

– Езжай, езжай, конечно. – Добродушно произнесла мама и схватила телефон. – Я сейчас папу наберу. Пусть он тоже приедет, и мы к вашему возвращению домой накроем на стол. Я сварю лапшу.

Я согласно кивнула и уже через час сидела в машине с водителем. А приехав в офис салона на Пархоменко, долго и нудно выслушивала резюме управляющего по поводу финансового состояния салона. Доводилось мне, что мне лгали. Причём самым наглым образом.



– Если мне достаточно было одного взгляда для того, чтобы понять, что рекламный отдел ни черта не справляется, то куда смотрели вы все это время? – Недовольно уточнила, перетряхивая плечами.

Но управляющий не знал ответа на этот вопрос. Вполне закономерно, что не хотел со мной общаться.

После обеда я поняла, что лошадь сдохла и надо слезть. Написала Диме короткое сообщение о своём решении. Он поставил на это сообщение смайлик “сердечко”. Выехав из салона, я попросила водителя заскочить в торговый центр.

Когда ходила по первому этажу, забирая заказы из детского магазина,заметила Володю. Было видно, что он не выслеживал и не сталкерил – оказался в этом месте в это время совершенно случайно. Я это поняла по девице, которая рассеянно оглядела его, когда мой бывший муж дёрнулся навстречу.

– Ну вот, наконец-таки можем поговорить без лишних глаз. – Холодно произнёс Владимир и, схватив меня за локоть, втолкнул в маленькое кафе на фудкорте. – Просто скажи мне, пожалуйста, из всего земного шара, почему тебе так важно было выбрать этого слизняка и гандона – Нагорного? Вот скажи мне, пожалуйста, Кира.





Глава 12




Я посмотрела на Володю и тяжело вздохнула, огляделась в поисках моего водителя, вдруг ему там понадобилось зайти за минералкой или ещё что-то. Мне отчаянно сейчас нужен был кто-то третий, кто разорвёт этот нелепый диалог.

– А что такое? Чем он тебя не устроил? – Спросила холодно и сложила руки на груди.

– Чем он меня не устроил? – Володя набычился, посмотрел на меня взбешённым взглядом. – Хотя бы тем, что это мой бывший друг.

– Ну, а я твоя бывшая жена. Видишь, все совпало – бывшие нашли друг друга.

Я очаровательно улыбнулась, намекая Владимиру на то, что если он с полгородом передружился, мне что теперь замуж за марсианина выходить или как?

– Зачем тебе вообще замужество? Зачем тебе вообще настолько скорое замужество? Что ты скрыть пыталась? Либо что ты утаила от меня этим браком?

Я склонила голову к плечу, заправила за ухо светлую прядь.

– А ты не слишком много вопросов задаёшь для человека, который продолбал свой брак, променяв его на связь с какой-то девкой? Она же там была… — я посмотрела ему за спину.

Володя поджал губы, вскинул подбородок.

– И вообще, мне кажется, нам с тобой нет никакого смысла разговаривать. Ты что, фарш в обратную сторону прокрутить хочешь или как?

Я издевалась и глумилась над нынешним поведением своего бывшего мужа. Я старалась по максимуму обесценить всё то, что он сейчас делал. Хотя бы чисто из-за того, что выглядело это безумно глупо.

Мы уже несколько лет в разводе. О каких претензиях может идти речь? Все претензии, которые у нас были, заключались в эквиваленте совместно нажитого имущества. И всё. Мне неважно было: сколько раз он мне изменял, было ли это в моей квартире или, может быть, прям у меня под носом, когда я заскакивала к нему на работу, а он прятал её у себя под столом – мне это не важно было.

Я не понимала, зачем молоть воду в ступе.

– Послушай меня, Кира, если бы у меня не было оснований сейчас высказывать тебе претензии, я бы слово не произнёс. Удовлетворился встречей в аэропорту, где сделал жирные намёки на твою ветреность.

– Володь, а ты мне можешь по секрету рассказать, с каким звуком обычно бьются яйца? – заговорщически спросила я и улыбнулась.

Володя сделал шаг назад, не понимая, к чему этот вопрос.

А я продолжила:

– Потому что когда я ударю тебя между ног, то сомневаюсь, что услышу звон, хруст или ещё что-то такое – ведь у тебя яиц давно нет. С того самого момента, как ты решил унижать женщину, которая жила с тобой двадцать лет.

Я очаровательно улыбнулась и дёрнулась в сторону, но бывший муж перехватил меня за плечо, разворачивая к себе.

– Смелая стала. Я смотрю, общение с Нагорным дало свои плоды.

– Конечно, ведь в браке с Нагорным я счастливая женщина. С Нагорным мне не надо опасаться за то, что я однажды не вовремя приеду домой, а у меня чужие стринги под диваном валяются. В браке с Нагорным я наконец-таки получила то, чего ты мне дать был не в силах.

У Володи затрепетали ноздри, брови сошлись на переносице. Он всем видом сейчас показывал, что я его задевала.

– Видишь, как получилось? Мы с тобой двадцать лет прожили вместе. Только одного сына родили. А та самая заветная дочка у меня получилась только с Димой. Круто, правда?

– Кира, если ты считаешь, что можешь сейчас меня поливать грязью…

– Нет, Володь, я не считаю, что могу поливать тебя грязью. Но и в момент, когда ты будешь сцеживать яд, намекая на то, что я какая-то неправильная, молчать я тоже не буду. Или ты что, считал, что я позволю себя унижать? Ни один мужчина никогда не будет таким заниматься по отношению ко мне.

Произнеся это, я посмотрела на него исподлобья и говорила свою речь предельно выверенным, холодным голосом, чтобы заставить Разумовского сильнее беситься. Хотя бы просто из-за того, что он не имел никаких прав трепать языком, как базарная баба.

– А ты, если ещё раз надумаешь собирать самые актуальные сплетни московской светской жизни – впредь будь немного собраннее, что ли. Хотя бы проверяй данные. А то начал бросаться фамилиями: Адаленский, Нагорный. Ты слышишь звон, а не знаешь, где он. Но тебе приятнее думать, что в одном краю человек пукнул, а ты считаешь, будто бы он обделался. Ты только ни с кем из наших общих знакомых не делись своими гениальными выводами – засмеют, за дурачка ведь примут.

Я развернулась и вышла из ресторана.

Мне казалось, и так на данный момент безумно много сказано.

Любила ли я Володю?

Да. Я двадцать лет его любила. Но почему-то никто никогда не рассказывает, что в момент измены любовь умирает первая и умирает она очень, очень долго. Это примерно как тяжело больной человек уходит не за десять минут, а за десять месяцев. Может быть, лет. Так и с любовью – она умирала у меня долго. Но именно в момент измены начался весь процесс. Мне казалось, что сейчас он уже закончен.

Рывок назад заставил поморщиться. Я посмотрела на Разумовского и покачала головой, намекая на то, что ничему-то его жизнь не учит.

– У тебя есть не так много шансов обелить своё имя.

Я вскинула бровь, намекая на то, что маляром не подрабатываю.

– Тебе достаточно произнести несколько фраз, говорящих о том, что: «Разумовский, я от тебя родила дочку». Поверь, тогда не будет никаких сплетен и никаких рассуждений с домыслами.

Я медленно опустила взгляд на его пальцы, сжимающие моё предплечье, и вскинула брови. Потому что на безымянном была широкая полоска золотого кольца.

– Разумовский, а ты не слишком много позволяешь себе для человека, который женился на местечковой профурсетке?





Глава 13




Володя тут же одёрнул руку и постарался, как ребёнок в детстве, спрятать провокационную деталь в карман.

Я вскинула бровь.

– Ну так что, ты действительно считаешь, что имеешь право предъявлять мне какие-то претензии? Или, может быть, прекратишь на зеркало плевать, раз у самого рожа крива? Я от тебя не прыгала в койку к Нагорному. Слава Богу, я развелась с тобой и только потом обрела своё счастье в его руках.

Я вскинула подбородок и презрительным взглядом прошлась по фигуре бывшего мужа.

Да, он изменился.

– Ты мне здесь зубы не заговаривай. – Зло произнёс Володя, наклоняясь ко мне и заглядывая в пакеты.

Я сделала шаг назад, взмахнула рукой, намереваясь показать один интернациональный жест, который понимали на всех языках мира. Но Володя схватил меня за запястье и дёрнул на себя.

– Ты не забывай, что не с Нагорным разговариваешь. Это он сопли будет жевать, а я никогда топтанием на одном месте не отличался. Если я сказал, что мне нужна информация, значит я её получу. А то, что ты здесь сейчас строишь из себя сильную и независимую. Ой, смешно, смешно. Твоя независимость заключается только в том, что ты умудрилась очень удачно прибиться к Одинцову.

– Господи, давай ещё и Одинцова сюда приплетём. – Ехидно поддакнула я и закатила глаза.

А вот в глазах Володи мелькнуло что-то похожее на раздражение и запоздалое осознание. Я посмотрела на него, как на глупого ребёнка, не желая ничего объяснять.

– Так, то есть, все ваши отношения с Одинцовым такие прекрасные, такие профессиональные только из-за того, что…

Я махнула рукой, в которой были пакеты с покупками.

– Все мои отношения с Одинцовым складывались из того, что у меня муж дебил. И всё, на этом. А самостоятельность моя складывалась в том, что я вовремя умею делегировать. Если я не хотела тебя видеть, слышать, ощущать – я просто все передала Герману. И, как по мне, он чудесно справился. Тебе как, комфортно без куска своей недвижимости?

Володя отпустил меня, и я, развернувшись, пошла в сторону машины. Но услышала догоняющие шаги и недовольный голос.

– Знаешь, что меня всегда в тебе раздражало? Что ты умеешь и прекрасно пользуешься тем, что есть возможность чужими руками жар загребать.

Я пожала плечами.

– Не вижу ничего отвратительного в этом. Да, я считаю, что поступала правильно, когда Одинцов тебя обдирал, как липку. Да, я считаю, что поступила правильно, когда выходила замуж за Нагорного, когда он единственный протянул мне руку помощи. И это ни капельки не говорит о том, что я кем-то воспользовалась. Просто мужчины в современном мире, если ты не знал, для того и созданы, чтобы защищать. А не нападать. Ты напал. Ты не мужчина. Ты так, чепуха из-под ногтей.

Бросив это, я оглядела парковку в поисках своей машины, но не смогла так быстро сориентироваться. Володя, забежав вперёд, взмахнул рукой.

– Я не мог своего ребёнка оставить без фамилии.

Я даже не удивилась, закатила глаза.

– Мне плевать. Это только ты уже все углы пометил, увидев меня с Димой. А мне плевать, на ком ты женился, из-за чего ты женился. Ты – взрослый человек. Отчитываться передо мной не нужно. Но раз доложил – окей, я приму это.

Я обошла Володю.

– Ты можешь сказать: от меня ты родила ребёнка или нет?

Я не слушала.

Не хотела говорить.

Володя снова догнал меня и, сложив руки на груди, вскинул подбородок. Я, не выдержав, брякнула зло:

– Хочешь узнать, чей ребёнок? Ну ты же у нас любишь сплетенки собирать. Давай, вперёд, найди Адаленского. Вы же с ним, как гусь да гагарочка, всё время ходите парочкой. Спроси у него: что было в Питере. Может быть, тогда тебе станет более понятно, что моя жизнь не закончилась на твоем золотом межножье.

Произнеся это, я толкнула Володю в грудь и наконец-таки увидела свою машину, двинулась в её направлении.

И когда оставалось несколько метров, услышала возглас:

– Володь, ну зачем ты меня бросил? Володь?

Как я понимала, та самая Антонина подбежала к нему и схватила за руку.

Но Володя, вместо того, чтобы хотя бы соблюсти какие-то приличия, оттолкнул её от себя и зло произнёс:

– Потому что ты не в приоритете.





Глава 14


Моего водителя не оказалось в машине.

– Ох, простите, пожалуйста, я за спреем для салона ходил. – Произнёс через пару минут водитель, и я поспешно кивнула.

– Мы готовы, можем ехать.

Я погрузила вещи в багажник и сама села на заднее сиденье, пристегнулась и открыла мобильник. Написала Диме, что возвращаюсь домой. Получила сообщение от мамы, где она показывала, как Ева, добравшись до листа с натёртым тестом, пыталась кусок откусить.

Когда я приехала домой, стало понятно, что родители очень счастливы находиться сейчас с нами. Мама накрывала на стол и то и дело спрашивала: когда Дима приедет, когда Дима приедет. Но он не ответил на моё сообщение во сколько его ждать.

Поэтому, когда после восьми часов вечера ничего не изменилось, Дима так и не вернулся с работы, я стала провожать родителей домой.

Дима приехал после десяти часов вечера. Недовольный, раздражённый. От него пахло алкоголем и какой-то звериной усталостью. Я, выйдя из детской, пожала плечами.

– Я на стол накрываю?

– Нет. – Раздражённо буркнул он и поставил сумку на полку.

Он разулся и, двигаясь в сторону спальни, стал стягивать с себя одежду.

– Сейчас нет? Или вообще?

– Сейчас.

Значит, у меня было время в диапазоне тридцати минут, пока Дима принимал душ.

А я крутилась на кухне, когда он появился за столом. Я тяжело вздохнула и потёрла переносицу.

– Я Пархоменко всё-таки продаю. И надо сейчас заняться переоформлением документов и выдать доверенность на имя Одинцова.

Дима поспешно кивнул, зачерпнул лапшу ложкой и сосредоточенно распробовал.

– Мама очень переживала, что ты не приехал к ужину.

– Прошу простить. Извините. – Вроде бы произнёс спокойно, но в голосе чувствовалась какая-то издёвка. – Я не могу взять и задвинуть вечерние переговоры куда-нибудь в дальнюю полку. Потому что тогда приезд домой будет равноценен тому, что мы сгоняли поспать в другой постели на выходные.

Он действительно старался не выговаривать – я это знала и так. Но почему-то в его речи сквозило столько неодобрения и раздражения, как будто бы он был на меня зол.

Я опёрлась поясницей о кухонный гарнитур. Сложила руки на груди.

– Дим, знаешь, мне кажется, нам стоит прояснить ситуацию.

Он вскинул бровь, не отвлекаясь от лапши.

– Я не понимаю, чем задеваю тебя. Я не понимаю, что у тебя такого происходит. Мне кажется, ты стараешься всеми, какими только возможно способами показать мне, что ты раздражён. И раздражён ты на меня. Понимаю, я отнюдь не женщина из твоих фантазий. – А вот теперь укор звучал в моих словах.

Я, испугавшись того, что Дима это считает неправильно, резко отвела глаза и поджала губы.

– Ты продолжай, продолжай.

Он считал это неправильно.

Но поскольку у Нагорного всегда была политика, что с детьми и женщинами мы не воюем – он давал мне возможность договорить и не обращал внимания на вспыльчиво выброшенную фразу.

Я тяжело вздохнула и закончила.

– Но ты знал, на ком ты женишься. Когда ты делал мне предложение, ты прекрасно отдавал себе отчёт, что ты берёшь девочку не после института, а ты берёшь женщину, у которой есть прошлое. Я не понимаю, почему сейчас тебя это прошлое настолько сильно цепляет, что мы с тобой на протяжении нескольких дней не можем нормально общаться.

Дима отложил ложку и откинулся на спинку стула. Сложил руки на груди, подчёркивая грудные мышцы даже сквозь футболку.

– Зато ты прекрасно общаешься с Разумовским, в то время как мне рассказываешь о том, что ты занимаешься делами о продаже Пархоменко. Круто, да, Кир? Я бы, твою мать, понял, если бы я зашёл в дверь, а ты бросилась мне на грудь и сказала: Дим, я сегодня виделась с Володей. Но нет, ты молчала. И молчала бы до сих пор, если бы я тебе не высказал эту претензию!





Глава 15




Я растерянно перевела взгляд на Нагорного и округлила глаза.

— Чего? — переспросила настолько поражённо, что у меня слов никаких не находилось.

В смысле?

Я должна была, как только он зайдёт в квартиру, тут же начать рассказывать о том, что у меня была встреча с Разумовским? То есть настолько я должна была всю свою сегодняшнюю эпопею придать огласке?

— А ничего. Ничего, Кир, я все понимаю. Да ты права. Я сам видел, кого брал в жены. Глазки мои на месте были. Да я отдавал себе отчёт, что ты не девочка, не студентка, и у тебя есть прошлое. Твою мать! Знаешь, как меня бесит, когда это прошлое несётся следом, догоняет и долбит со всей силы обухом топора по затылку? — Дима недовольно вскинул подбородок и встал из-за стола. — Я бы все понял, серьёзно! Ты приехала в родной город, у тебя здесь сын, у тебя здесь родители, и у тебя здесь бывший муж. Я бы все понял, если бы ты меня встретила с тем, что столкнулась с Разумовским в торговом центре. Но нет, ты об этом умолчала. И вот у меня возникает закономерный вопрос: чего ты умолчала-то?

Дима приблизился ко мне невозможно близко, что я от растерянности аж опустила руки. А Дмитрий, воспользовавшись этим, упёр указательный палец мне в подбородок, заставляя поднять лицо.

— Постоянно, когда возникает такая ситуация, у меня рождается только одна идея. Тебе есть что скрывать! Поэтому ты молчала, поэтому ты не собиралась мне говорить про Разумовского. Ну, конечно, ты сейчас будешь доказывать мне обратное. Знаешь, когда я делал тебе предложение, мы с тобой, по-моему, чётко проговорили, что мы с тобой взрослые люди. Взрослые люди, которые в первую очередь вступают в брак для того, чтобы стать опорой, поддержкой, защитой друг друга. Мы с тобой проговорили тот факт,, что мы не будем раскачивать лодку и доводить до абсурдов. Мы договорились, что мы не будем с тобой никогда выяснять отношения, потому что ты сама прекрасно видишь, насколько я теряю контроль в момент, когда понимаю, что что-то идёт не по плану, когда я чувствую, что нарушаются договорённости…

— Ты можешь замолчать? — попросила, перехватывая его за запястье и отпускаю его руку насильно. — Я тебя прошу, ты можешь замолчать хотя бы из- за того, что ты обвиняешь меня, не пойми в чем! Если ты сейчас начнёшь клонить в сторону того, что мне есть от тебя, что скрывать по поводу своего бывшего мужа…

Я осеклась, прикусила нижнюю губу, тряхнула волосами.

Это было омерзительно.

— Не надо здесь впадать в истерику, я тоже не в состоянии тянуть сейчас этот эмоциональный накал. Я просто задаю тебе логичный вопрос. Почему ты промолчала?

— Да вот поэтому я и промолчала, Дим! — сквозь зубы выдохнула и сделала шаг в сторону, обходя мужа. — Поэтому, твою мать, и промолчала, — развернувшись, зло ткнула ему в плечо пальцем, — потому что, как только заходит разговор про Разумовского, у тебя крышу сносит, потому что все у нас было нормально. Но сейчас ты сам на себя не похож, и вместо того, чтобы работать над нашим настоящим появляются призраки прошлого, о которых меня как бы тоже никто не предупредил. Я не собиралась говорить тебе про то, что я с ним столкнулась. Я по-прежнему считаю, что я не должна тебе об этом говорить, хотя бы из- за того, что ты неадекватно реагируешь, а пока ты неадекватно реагируешь, я не могу быть уверенной в том, что та или иная фраза, брошенная вскользь, не приведёт к взрыву в нашей семье. А знаешь, ещё одного развода я не переживу!

И на этой фразе у меня так хрустнул голос.

Дима тяжело выдохнул, упёр кулаки в столешницу и опустил голову, сгорбился весь.

— Ты, прежде чем превентивно показывать мне то, что тебе будет больно, на мой взгляд, должна была подумать о том, что помимо взрослых договорённостей, заключённых нами перед браком, звучало ещё то, что верность здесь не пустой звук. — И произнёс он это так зло, резко, что у меня дрогнули губы.

— О верности со мной решил поговорить? — Тяжело вздохнула, набирая в грудь побольше воздуха. — Слушай, а нарушается ли верность в момент, когда понимаешь, что прошлое до сих пор любимо?





Глава 16


У меня не было сил.

У меня кончился ресурс на то, чтобы продолжать играть в дурацкие игры со своим мужем.

Дима посмотрел на меня и тяжело вздохнул, скрипнули зубы.

— Мы с тобой договаривались, что входим в брак каждый со своим багажом. Что ты сейчас этим багажом тыкаешь?

— А ты что мне сейчас этим тыкаешь? — не выдержала и нарычала на мужа. — Ты что, считаешь, что я настолько гнилой человек, что могу нарушить наши с тобой договорённости? Или, может быть, ты считаешь, что я сама фонтанирую прям восторгами от того, что пересекаюсь с Разумовским? Слушай, при всём при том, что сейчас происходит ты с Разумовским сталкиваешься постфактум, а я с твоим прошлым живу каждый божий день, твою мать!

Я развернулась и вылетела из кухни, прошла по коридору и открыла дверь ванной, нарочито быстро стала приводить себя в порядок. Расчёсывала волосы, включила воду в ванне. Но Дима залетел следом.

Залетел и, тяжело дыша, выставил указательный палец.

— Ты с моим прошлым не живёшь вместе, — произнёс он так категорично, как будто бы не я видела старую фотографию, как будто бы мне почудилось, как будто бы наш с ним брак — это скопище только позитивных моментов.

Если б он хоть день прожил на моём месте, он бы понял, что так жить совсем не в кайф.

Я каждый божий раз останавливала себя от чрезмерной радости. От безумной заботы. От желания долго лежать и смотреть на него сонного. Ловить его дыхание.

Я понимала, что это больше, чем наш договор, и боялась, что он психанёт, поставит меня на место.

— Скажи мне, чего ты добиваешься? — произнесла, отбрасывая расчёску и разворачиваясь к нему. — Скажи, чего ты от меня добиваешься? Ты развода хочешь?

Черты лица заострились, Дима нахмурился, брови сошлись на переносице.

— Кира, не надо.

— Надо, Дим, надо, — прорычала я, цепляя пальцами его футболку. — Ты задрал меня. Я больше так не могу. Если ты хочешь развода, пожалуйста, произнеси эти несколько слов. Или ты чего-то опасаешься? Того, что я с тобой поступлю, как с Разумовским, натравлю на тебя Одинцова? Слушай, у меня с тобой не было за плечами двадцатилетнего брака, чтобы я могла тебя всецело ненавидеть…

И безумно сильно любить.

Там, где очень сильная любовь, зачастую рождается самая яркая ненависть.

Я бежала от Разумовского, потому что на тот момент я любила его.

Мне было больно представить, что мы с ним встретимся в зале суда, мне было страшно от того, что я пересекусь с ним и с его женщиной: мне казалось, я тогда сразу же замертво лягу.

И с Димой будет то же самое.

— Не переживай, не бойся, не остерегайся того, что я буду разорять тебя. Нет, не буду, хотя бы просто потому, что у нас с тобой ничего общего по факту за эти несколько лет и нет. Так что, если у тебя так горит, что ты уже несколько дней третируешь меня своими беспричинными скандалами, просто произнеси эти несколько слов, что хочешь развестись, — процедила я сквозь зубы и, отойдя, покачала головой.

— Знаешь что, Кира, ты, прежде чем такими словами бросаться, всегда думай о том, что когда-то человек может поддаться на провокацию и просто сказать «окей».

— Так скажи, Володь, скажи! — зло произнесла я и дёрнулась в сторону перегородки душевой.

Дима поднял на меня тяжёлый немигающий взгляд:

— Как, твою мать, ты меня назвала?





Глава 17




Когда я была маленькая, бабушка говорила: в любой непонятной ситуации никогда не оправдывайся, а сразу выкатывай претензию.

— Это ты меня заставил!

Дима оторопел от такого, не ожидал, что на него будут нападать, а я для закрепления результата сделала шаг вперёд.

— Если бы ты со своим Разумовским не лез ко мне каждый вечер: Володя, Володя, Володя, Володя, — то тогда бы я уже не начинала заговариваться. И заметь: я начала заговариваться только в тот момент, когда ты стал себя вести, как самый настоящий мудак! — Произнеся это, я обошла Диму и схватилась за ручку двери, но он перехватил меня за запястье и остановил:

— А ну-ка подожди. Мы сейчас с тобой всё это обсудим. Знаешь, эта ситуация называется оговорочка по Фрейду. Если ты много думаешь…

— Дим, прекрати, ты из меня все соки за эти несколько дней выжал. Ты психуешь, ты раздражаешься, ты хлопаешь дверью спальни, ты уходишь на ночь в зал. Ты игнорируешь встречу с моими родителями. Ты не хочешь встретиться со своими родителями…

— Потому что я не собираюсь проживать снова всё то, что было в детстве, — рявкнул на меня Дима с такой яростью, что я растерялась.

— В смысле?

И в этот момент Дима взял себя в руки, нацепил безразличную холодную маску и чуть ли не официальным тоном заявил:

— Это никакого отношения к делу не имеет, поэтому не будем об этом сейчас.

— Подожди, подожди, Дим, так не бывает. Семья, ценности, благодарность, забота. Как я могу о тебе позаботиться, если у тебя в каждом шкафу по скелету? То есть ты вменяешь мне то, что я слишком много внимания уделяю Разумовскому, но при этом все мои попытки уделить внимание тебе ты саботируешь на первых этапах. Я пытаюсь понять, почему у тебя плохие отношения с родителями…

— У меня нормальные отношения с родителями, и я сказал, что, как только появится возможность, мы обязательно съездим к моему отцу…

— К твоему отцу, но не к матери, — произнесла несдержанно и агрессивно, хотя понимала, что ничего хорошего не делаю. Наседаю, наседаю, наседаю. Но в конце концов он сам меня довёл. Он, можно сказать, своими руками сотворил чудовище. Пусть теперь с этим чудовищем живёт.

Фотография.

Я до сих пор не получила никакого ответа. И, судя по тому, что у нас было на протяжении всего брака с Димой, я эти ответы так и не получу.

Он сделает опять, как посчитает правильным и очень нужным. А на моё мнение… Ну я же женщина. Я должна смириться, я должна принять.

— Так разговор зашёл явно не в ту сторону, — произнёс раздражённо Дима, и я поняла, что он уходит от темы, ему неприятно говорить о своей семье.

— Дим, вот в этом и проблема, — не выдержав, рубанула я. — Я понимаю, что в принципе, мы сегодня столько друг другу наговорили, что если завтра утром я проснусь и увижу на полке заявление о разводе, то, в принципе, наверное, даже не удивлюсь. В то время как ты начинаешь высказывать претензии о том, что в моей жизни слишком много бывшего мужа, нынешнего мужа в моей жизни не появляется. Ты выбери, пожалуйста, одну из зол, чтобы мне было проще. А то знаешь, брак такой осознанный, правильный, построенный на доверии, на благодарности, на взаимопомощи… Я хочу тебе помочь, но ты тот человек, который ненавидит чужую помощь. Я пытаюсь наладить отношения между тобой и твоими родителями. Я пытаюсь построить хорошие отношения между тобой и моими родителями…

— У меня с твоими родителями хорошие отношения, — перебил меня взвинченный Дима. — Настолько хорошие, что я могу себе позволить проявить негодование, раздражение и, что уж греха таить, даже набить морду в их присутствии их бывшему зятю. Так что не надо мне здесь играть в мать Терезу, Кир. Ты не в своём прошлом браке, меня не надо спасать. Поверь, у любой женщины, которая пережила измену, будет вот это: «Ах, со мной он исправится. Ах, вот если я его приму, он станет другим. Он никогда не будет изменять». Блин, Кир, вылези, пожалуйста, из этого костюма жертвы. Люди не исправляются, и не надо эту жертвенность применять ко мне, потому что я тебе не изменял.

И холодным остриём по нервам прошлась сцена с фотографией:

— Ну да, это же не измена…

И его политика, что я такая вся жертвенная, я такая пытаюсь наладить наш с ним быт, это было ударом ниже пояса.

— Бабы — настолько жалостливый народ, что как только увидят какого-нибудь задохлика, с какими-нибудь травмами, обязательно несутся спасать. Меня спасать не надо, я сам кого угодно спасу. Поэтому, пожалуйста, свои душеспасительные разговоры по поводу родителей, по поводу семей, по поводу каких-то фотографий оставь при себе. Я не твой бывший муж. Со мной не надо играть в жертву, со мной достаточно быть самой собой.

И почему-то во всей этой речи меня задело только то, что он давал оценку женщине, пережившей предательство после долгого и крепкого брака, причём оценка эта была такая, с точки зрения мужиков, наверное, логичная.

С точки зрения женщины он обесценил.

— Быть собой, говоришь? — тихо произнесла и цокнула языком. — Хорошо, Дим, я буду собой. И вот той мне, которая по-настоящему я, надоело, что на протяжении всей поездки в родной город я катаюсь на эмоциональных каруселях, как будто бы муж у меня владелец чёртова аттракциона! Я съеду с Евой пожить в своей квартире, в спальню можешь не приходить…





Глава 18


Но Дима сегодня был настолько мстительный, что последовал даже больше, чем моему совету – он вообще не остался на ночь в квартире.

Я бы могла сказать, что сидела и дожидалась, когда Дима вернётся, но нет. Я уже знала, что он не придёт. То, что его так бесила вся ситуация, связанная с Владимиром, говорила лишь о том, что он уже не знает, до чего докопаться. Вероятнее всего, он давным-давно пожалел, что мы с ним вступили в брак.

Я знала, что он не придёт, но всё равно от этого было больно. И чтобы Ева не проснулась, я раз в десять минут шмыгала носом и не могла себе позволить реветь навзрыд.

Мне не везёт. Я невезучая, наверное, проклятая кем-то, а может быть, просто идиотка. К последнему я склонялась всё сильнее и сильнее.

Рано утром за окном стоял туман, густой, словно молоко. Я цокала языком, рассматривая за стеклом едва различимые очертания высоток.

Интересно, водитель со мной всё так же будет? Или Дима посчитал, что контролировать меня уже бессмысленно?

Ева позвала меня тихонько:

– Мами, мами.

Я, дёрнувшись, чуть было не расплескала крепкий чай, посмотрела на дочку, которая извазюкалась в омлете, и мягко улыбнулась.

И когда мы с Евой спустились на улицу, где стояла то ли непонятная влажная хмарь, то ли развеявшийся туман, я обвела взглядом парковку. Увидела свою машину, и водитель приветственно мигнул мне фарами.

Усадив дочку, я назвала адрес своей старой квартиры, и мы тронулись в дорогу. Хотя от места А до места Б было порядка двадцати минут, но всё усложнялось туманом в городе, пробками утренними и словно специально растянутым водителем временем.

Когда мы с Евой выгрузились из машины и я, поблагодарив водителя, сказала, что сегодня у нас никаких планов больше нет и мы останемся дома, тот послушно кивнул и заверил, что будет ожидать здесь. Я прошла в подъезд. Ева зачарованно рассматривала всё, что происходило вокруг. Когда я встретилась взглядом с консьержкой, то дочка радостно взмахнула ручками.

– Здравствуйте. – Медленно произнесла я, улыбаясь.

Мы перекинулись парой незначительных фраз. Она посетовала на то, что всё сейчас усложнилось и жильцы меняются. Я поддакивала.

Потом всё-таки забрала дубликат ключей и развернулась в сторону лифтов. Но когда двери открылись, я, оторопев, приоткрыла рот, глядя на Разумовского. Володя отвёл мобильник от уха, опустил руку в карман, засовывая телефон, и, склонив голову к плечу, усмехнулся:

– Что, всё-таки не выдержала? Или дай угадаю, тебя и Нагорный прокатил? Как Адаленский кинул?

– Какого черта ты здесь делаешь? – Дрогнувшим голосом уточнила я.

Разумовский, хлопнув себя по карманам, усмехнулся:

– А я здесь живу.

И тут-то у меня произошёл сбой в системе.

– В моей квартире? – Только и смогла уточнить я.





Глава 19




Я хлопнула глазами, прошлась взглядом по Володе.

– Кир, вот ты как скажешь, как в воду пукнешь. Ей-Богу. – Произнёс он и шагнул из лифта, перехватил меня за талию, разворачивая в сторону холла.

Я сглотнула и настолько была ошарашена, что даже не успела ему руку откусить.

– Какого черта ты делаешь здесь?

– Я здесь живу. И да, чтобы тебе не повторять твой вопрос по поводу того, что в твоей ли квартире я живу, а ты меня пускала? Нет. – Он пожал плечами и дотронулся до воротника рубашки. Я так понимаю, собирался на работу ехать, потому что вид весь жуть до чего презентабельный.

Я качнула головой. Дверь лифта попытались закрыться, но я ударила по кнопке, запрещая произойти такому произволу.

– Знаешь, я как собака Павлова, помнишь же? Там включали свет, она есть просила. Так и я. У меня как вечер, без разницы, что происходило в жизни, – я домой ехал. Видишь, насколько предан тебе. Видишь, насколько я показывал, что ты для меня самая важная величина. Ну и, в общем, день за днём, день за днём, я не выдержал.

Володя очаровательно улыбнулся и подмигнул Еве, та, взвизгнув, схватила меня за волосы и постаралась спрятаться. Ей однозначно очень понравился Разумовский, и я скрипнула от этой мысли зубами.

– Я не выдержал и через какое-то время перекупил квартиру несколькими этажами выше. Мужик, правда, не хотел продавать, но мы все-таки сошлись на том, что те бабки, которые я готов заплатить, намного больше, чем его нежелание. Так что не пугайся, никто твои панталоны не перебирал. Я живу на несколько этажей выше.

– Это мерзко. – Честно призналась, не зная, как ещё реагировать.

– Да нет, по-моему, это логично. Я находился долгое время с одной женщиной. Мы вот с ней в свои счастливые годы приобрели хату. Мне в этой хате было хорошо. Я прекрасно помнил, как ты себя ведёшь, что ты делаешь. И поверь, я не хотел отказываться от своих воспоминаний. Поэтому решил их продлить. Взял и купил квартиру. В конце концов, Кира, некоторые вещи могут оставаться незыблемыми. Примерно как горение огня, течение воды. Так и привычка возвращаться к одной женщине.

Разумовский постарался произнести эту фразу с какой-то помпезностью, показать мне: “Ах, вот ты такая неблагодарная, пошла там и сразу вышла замуж, а я-то вот аж квартиру купил в этом же доме, где мы жили с тобой, только чтобы не терять ощущение того, что мы по-прежнему вместе”.

Как по мне, это отдавало клиникой.

А ещё я чувствовала в этом издёвку, потому что предположить, что я вернулась домой не сейчас, а там месяца через два-три после развода и столкнуться с таким – для меня было бы не то что шоком, а смерти подобно. Я бы продавала свою квартиру за считанные мгновения. Просто чтобы не пересекаться нигде с бывшим мужем.

Поэтому сейчас я, покачав головой, усмехнулась.

– Господи, столько глупостей совершил. А мне казалось, что после сорока у мужчин выпадают не только первые молочные зубы, но и первые молочные мозги.

Я развернулась и снова нажала кнопку лифта, чтобы открылись двери, а Володя, уперев локоть в стену, покачал головой.

– Мне так нравится, когда ты зубки показываешь. Но знаешь, ещё больше мне, конечно, нравится, что мы теперь с тобой станем соседями. – И произнёс он это с таким придыханием, что я, даже не желая, всё равно расслышала в этом во всём ехидство.

Соседями мы, видимо, будем оставаться недолго.

Я не знала, что сейчас делать и подозревала, что если Дима узнает, что мы с бывшим мужем живём в одном доме – он же мне совсем житья не даст. И даже не из-за Димы, а просто из-за того, что я не хотела пересекаться нигде с Разумовским, я уже крутила мысли о том, что переедем к маме на пару дней. Может быть, в гостиницу. Пока Нагорный не остынет.

И пока я не остыну.

Самое главное, что Дима психует – это полбеды. Мне кажется, за годы брака я привыкла к его темпераменту. В какие-то моменты я отдавала себе отчёт, что ему действительно лучше уйти, он выдохнет, перебесится. Но просто раньше так часто этого не было. Да, он, распсиховавшись по работе, мог на час-полтора уйти из квартиры, бросив безадресное о том, что ему просто надо подышать воздухом. Но сейчас чем дальше, тем страшнее. И меня это не столько пугало, сколько напрягал тот факт, что я закусила удила, я должна быть мудрой, я должна быть какой-то ответственной.

Я понимала, что “давай разъедемся” – это не равно тому, что “мы продолжаем с тобой жить вместе”. Это равно тому, что “я не хочу с тобой разговаривать и я не хочу больше пытаться решить какие-либо проблемы. Поэтому, да, мне нужно было выдохнуть”.

Разумовский взмахнул рукой, показывая козу Еве, и она, рассмеявшись, прижала ладошки к щекам.

– Смотри, какая прекрасная девочка. Смотри, какая моя хорошая девочка. – И сделал ударение на слове “моя”.

Я фыркнула и закатила глаза. Зашла в лифт.

– Не обольщайся, Разумовский. Ты слишком много себе придумываешь. Хватит жить в иллюзиях.

Володя распахнул руки в добродушном жесте и заметил:

– Я вечером на чай заскочу. Привезу твои любимые профитроли с шоколадным кремом. Ты уж постарайся заварить тот самый крепкий чай, который я обожаю.





Глава 20




Чай он обожал, профитроли я любила. Да какая, к чёртовой матери, разница, что и кто испытывал в нашем браке? Я всем своим видом показала, что я думаю по поводу его вечерних чаепитий, и нажала кнопку этажа.

Ева тут же защебетала:

— Дядя, дядя, дядя!

Я погладила её по голове и заметила:

— Да, дядя…

Отчасти так и есть: если в первый раз она, столкнувшись с Разумовским, вела себя более сдержанно, то сейчас, испытывая эмоции от того, что этот дядя был знакомым, могла открыться чуть побольше.

В квартире пахло приятным бергамотом и лимонграссом.

Мебель частично была укрыта простынями, чтобы не собиралась пыль, но клининг приезжал всё равно. Так что я, не рассиживаясь, быстро собрала все чехлы и стала потихоньку обживаться с Евой.

Я не делала трагедию изтого, что на несколько этажей выше живёт бывший муж. Да, было неприятно, но я-то в себе была уверена, я-то отдавала себе отчёт, что на меня никак Володя повлиять не сможет. Максимум пощекочет нервы, но сейчас мне в принципе было на всех остальных без разницы.

Вот с Димой я была уязвима, вот с ним мне было больно. Вот с ним я боялась за результат своей несдержанности.

А всё остальное меня мало касалось.

Уложив Еву на дневной сон, я быстро делала доставки. Давала себе не так много времени выдохнуть. И что примечательно: то и дело заглядывала в мессенджер, чтобы убедиться, что Дима в сети. Да, он был в сети. Только ни одного слова, ни смайлика, ни фотографии. Ничего.

Я набрала Олега и уточнила:

— А ты чего не сказал, что отец купил квартиру в моём доме?

Олег тяжело вздохнул.

— Знаешь, когда он покупал, я об этом не знал. А позже ты всё равно не приезжала домой, поэтому я решил не давать повода для разговоров и переживаний, тем более зная, что скорее всего, ты проигнорируешь эту информацию. Ну, купил и купил. А ты как узнала?

— Да мы с Евой домой приехали.

— В смысле? Почему?

— У Димы много работы… Его практически не бывает дома, а мне здесь немного по вещам собраться надо. Ну и подумала, что убью двух зайцев одним ударом, — врала напропалую старшему сыну.

— Даже так. Ну, тогда я, наверное, заскочу к тебе вечером. Ладно? — мягко произнёс Олег, и я поспешно кивнула. А потом добавила:

— Да, конечно, родной, буду тебя ждать.

По сыну я скучала очень сильно. И нет, я не была из тех матерей, которые считают предательством тот факт, что ребёнок не уехал с матерью в другой город. Я старалась мыслить логически: у него работа, у него учёба. От того, что мама с папой разошлись, это не значит, что надо свою жизнь положить на обочину и довольствоваться тем, что мама обо всём позаботится.

Если бы Олег так себя повёл, я бы поняла, что я его растила, наверное, неправильно, раз он перекладывает ответственность на женщину. Мне такое было неприятно, но Олег вырос надёжным мужчиной. Поэтому, даже несмотря на то, как много я плакала, уехав из родного города, я никогда не посмела даже в мыслях высказывать сыну: «Ты выбрал не меня».

Он выбрал меня, просто он не был со мной. Это большая разница.

Зная, что Олежа приедет к нам вечером, после сна мы с Евушкой собрались на прогулку. Хмарь на улице сменилась солнцем, и пятна от луж оставались теперь на асфальте словно бы проталины.

Я посмотрела на погоду и, улыбнувшись, стала собирать дочку.

— Нет, не одену! Нет, другие, другие ботинки! — капризничала Ева, стоя в гардеробе.

И ведь ещё как назло из трёх пар, которые я успела кинуть в чемодан, она не желала натягивать ни одной. И в эти моменты мне очень помогал Дима, который умудрялся как-то играюче, смешливо просто взять и обуть ребёнка. Это из серии, когда в двадцать лет ты не понимаешь, как с малышом контактировать, потому что сам ещё ребёнок. Так и сейчас: Дима был осознанным, уравновешенным, поэтому ему не доставлял дискомфорт тот или иной каприз, потому что он знал, как с этим бороться.

Я, к сожалению, даже несмотря на свой возраст и двоих детей, всё равно временами хваталась за голову и готова была драть волосы. История про то, что Ева периодически устраивала голодовки, тоже были для меня триггерной. И в такие моменты я чувствовала свою беспомощность. Но был у меня Дима.

Поэтому сейчас, провозившись полчаса с обувью, мы с Евой с горем пополам вышли на улицу. Дочка сразу потащила меня в сторону детской площадки, потому что там были качели, там была горка. Я огляделась, заходя на территорию, и вздохнула, заприметив лавочки.

Дочка побежала к гамаку, залезла в него и расхохоталась, падая на спину. Я шагнула вперёд, наплевав на скамейку, и стала раскачивать дочку:

— Ещё! Ещё! — Визгливо смеялась Евушка.

Я раскачивала.

— Ой, а можно мы с вами? — раздался тихий мягкий голос позади, и я, вздрогнув, резко обернулась.

Глаза в глаза.

Мой взгляд — сомневающийся, растерянный.

Её — цепкий и прицельный.

— Кира? — уточнила на всякий случай любовница моего бывшего мужа и подняла на руки своего ребёнка.





Глава 21




Антонина стояла и смотрела на меня, как будто бы впервые видела. А потом сделала шаг назад и тихо произнесла:

– Мирош, мы в другом месте покатаемся.

Я тяжело вздохнула.

Ева попыталась усесться в гамаке и проследила за тем, как Антонина удаляется.

– Мами, мами. Ручки!

Я потянулась, перехватила её на руки и спустила с гамака. Дочка побежала в сторону горки.

Антонина перебежала через дорогу и, остановившись возле подъезда, бросила на меня осторожный, любопытный взгляд. Хотела понять, что я собиралась делать.

А я ничего не собиралась делать.

Уж пару дней я перекантуюсь в квартире и как-нибудь придавлю своё чувство того, что меня это все бесит.

Ева скатилась с горки и, взвизгнув, пошла на новый круг. Я остановилась рядом и наблюдала за дочерью. И глупый это был какой-то поступок со стороны Антонины – ну увидела она бывшую жену своего любовника. Что, теперь бежать сломя голову? Ей, видимо, было комфортнее и правильнее именно бежать. Может быть, боялась, что я расскажу Володе и он начнёт третировать и доводить?

Непонятно было.

Но он же на ней женился, значит, все у них очень серьёзно.

Смысл ей опасаться меня?

Я не понимала.

Олег застал нас ещё на улице. Распахнув руки, пошёл в сторону Евушки, и она, напугавшись такого внимания, прижалась к моей ноге. А когда приблизился, то поцеловал меня и сестрёнке послал воздушный поцелуй. Ева засмущалась. Это была большая проблема, что они мало виделись. Ева реагировала на него, как на стороннего участника всех событий.

– Ну что, идёмте? – Пожал плечами Олег, и мы зашли в лифт.

– А я не знала, что он здесь с любовницей живёт.

Олег округлил глаза и тяжело вздохнул.

– Я не знал. Я и не спрашивал даже. Но это же вообще какой-то бред.

Сын чувствовал себя не в своей тарелке, как будто бы был ответственным за то, что делал его отец.

Я погладила Олежку по плечу и покачала головой, намекая на то, что не надо переживать.

На протяжении двух часов Олег разыгрывал Еву: они поиграли в прятки, они попили вместе чай.

– А почему Дима не звонит? – Олег был напряжён и сосредоточен, смотрел на меня тем самым взглядом, в котором можно было прочитать массу сомнений.

– Потому что ещё занят.

– А тебе здесь что надо было собрать, что ты аж с Евой переехала?

Олег чувствовал, что что-то не так происходило в моей семье. Но я не собиралась посвящать его в подробности, как бы мне этого не хотелось.

– Да всё по мелочи. Что-то отправлю транспортной компании. Что-то с собой заберу. – Я тяжело вздохнула, и Олег посмотрел на меня взглядом Володи – с прищуром, тяжёлым, говорящим о том, что ты что-то от меня скрываешь, мам, и мне это не нравится.

Но уехать домой Олегу пришлось экстренно, потому что в дверь позвонили. Я собралась с силами ответить Разумовскому по поводу того, что никакого чая, никаких профитролей, но Олег, быстро накинув на себя тонкую ветровку, чмокнул Еву в щеку и, потянувшись ко мне, произнёс:

– Мне с папой надо поговорить. Я же правильно понимаю, он за дверью?

Я грустно улыбнулась, опуская глаза. Олег потянулся.

– Не переживай, всё будет хорошо. Ты же не думаешь, что я здесь сопелька беспомощная? Нет. Сейчас поговорим, сейчас расставим все точки на нужных местах. И ты даже за это не волнуйся.

Олег не дал мне подойти к двери и выскочил сам наружу, и щёлкнул дверной замок. Я обняла Еву.

Мы с дочкой пошли в спальню. Мы успели искупаться, посмотреть мультики и даже лечь спать, а номер Нагорного так ни разу и не высветился на экране мобильного. Вздохнув, я расстроенно пожала плечами и, подхватив ноут, ушла в кабинет. Включила настольную лампу, открыла рабочие приложения, по которым вела учёт, и проверила почту на предмет новых рекламных предложений.

В ворохе информационного спама заметила кое-что неожиданное.

Я щёлкнула мышкой, разворачивая письмо.

Отправитель…

Холодный пот скользнул по спине, и я нервно оторвала ладонь от мышки.

Часто заморгала и прикусила нижнюю губу.

“Adalenky@”





Глава 22




Существуют такие моменты, когда ты начинаешь отчаянно тревожиться, сердце бьёт невпопад, и всё вокруг сводится к тому, что волнение даже в воздухе витает. Есть ещё такие моменты, что некоторые тайны должны оставаться тайными. А есть вот моменты, как сейчас, когда одновременно разрывает негодование, злость, раздражение. Но даже в этих своих чувствах я вела себя предельно осторожно.

Я отвела в сторону мышь и, выдохнув, попыталась собраться с мыслями. Но вместо этого даже не стала читать письмо, а быстро, почти с автоматизмом нажала на кнопку "удалить".

Ещё чего не хватало мне. Одного Разумовского, здесь катающегося на нервах, достаточно. Если сейчас ещё и его инвестор будет рядом кружиться, то это однозначно не приведёт ни к чему хорошему в отношении моего брака. А мой брак все-таки сейчас для меня был на первом месте.

Разобравшись с почтой, я открыла все ведомости и делала подсчёт, как учил Дима: осторожно, без торопливости, перепроверяя по несколько раз. Иногда мне казалось, что жизнь Нагорного состоит из схем, графиков и таблиц. Он постоянно что-то вычислял, постоянно что-то считал. Один раз я тихо уточнила:

– У тебя по математике было пять? Да?

Дима нахмурился и дёрнул подбородком.

– Не говори глупости. По математике у меня твёрдая тройка. А вот, к счастью, по логике отлично.

Я рассмеялась и продолжила уточнять:

– Дим, а почему аналитика?

– Потому что это хоть что-то прогнозируемое. Точнее, прогнозы – это из разряда магического мышления, а аналитика – это все-таки реальность. И цифры не лгут. Лгут люди, лгут вещи. Цифры нет.

– Но это же надо было как-то взять и собраться, чтобы сделать выбор в пользу такой профессии. – Я пожала плечами, и Дима тогда ласково улыбнулся.

– Некоторые профессии выбирают нас сами, Кир. Поэтому все получилось так, как получилось.

До того, как заняться плотно аналитикой, Дима долгое время проходил стажировки за границей. Это уже когда мы с ним встретились после моего развода, он был весь очень упакованный, при своём агентстве, при достаточно громком имени. А когда мы познакомились – ничего в помине такого не было.

Я, вздохнув, отодвинула ноутбук и всмотрелась в экран мобильного.

Нагорный, давай, набери! Я же знаю, ты хочешь хоть что-то мне сказать! Обвинить меня в чем-то наверняка хочешь! А если не обвинить, так чему-то научить.

Ведь самое дебильное, что вот этот образ какого-то наставника, он был и в Володе, и в Диме. Но только Володя упивался своими наставлениями, а Дима это делал как-то играюче. Наверное, он вёл себя со мной так же, как с Евушкой – играючи натягивал ботиночки, играючи учил ходить, играючи вытаскивал меня из ямы развода. А я, наверное, ничего не могла для него сделать, поэтому продолжала лежать фотография в его рабочем столе.

Я откинулась на кресло и зажала ладонями лицо. Слёзы помимо воли потекли из глаз.

Проклятая, дурная, много раз ошибающаяся – только такие эпитеты я могла сейчас себе присвоить. Я же ничего никогда в жизни не хотела. Просто жить, просто быть счастливой, просто рядом с любимым человеком.

Так зачем меня мироздание второй раз по лицу-то бьёт?

Во втором разводе я буду точно такой же холодной и выверенной. Я буду от всех скрывать, что со мной происходит.

Да, только дебильное осознание, что второй развод намного больнее. Это с одним и тем же человеком, когда расстаёшься несколько раз, каждый раз накал чувств спадает. Такая, знаете, привычка расставаться. А когда ты после одного вдруг решаешь довериться другому, то это кажется настолько фатальной глупостью, что кроме как ругать себя последними словами, сил не находится.

Ну же, Нагорный!

– Набери меня, пожалуйста. – Вслух произнесла я, закусывая губы и глядя на мобильник. – Дим, ну пожалуйста.

Я не знала, зачем мне нужно было услышать его голос. Наверное, потому, что это было правильно. Наверное, потому, что если бы он сделал первый шаг, мне было бы абсолютно наплевать на всё, я бы сейчас Евку подняла и стартанула, поехала к нему.

Но Дима не звонил, словно проверяя моё терпение на прочность либо самообладание. Одно из двух.

Закончив с работой, я сходила в душ и, опустившись на небольшую банкетку в ванной комнате, всё также гипнотизировала мобильник.

Если Дима не наберёт, то, наверное, это будет означать конец. Да, наверное, можно будет спокойно перевозить свои вещи.

Я сидела и мучилась неизвестностью. Это самое дурное, что может быть с человеком. Поэтому, чтобы уберечь свою психику от того, что ей сейчас будет больно, я сделала выбор.

Длинные гудки.

Секунда, вторая.

В голове рой мыслей, которые все сводятся к одному.

Дим, пожалуйста, возьми трубку.

– Алло. – Ровный, холодный голос Димы.

– Ты как? – Спросила, едва шевеля языком от его голоса. Нервы натянулись до предела — гитарные струны.

Звонко и жёстко:

– Хорошо. Вчерашний ужин разогреваю.

Это был не сарказм.

– А я, Дим… А я…

– А у тебя всё прекрасно. Я знаю точно. Так же, как и у Разумовского, с которым ты в одном доме живёшь. Наверное, это логично, что я не стал голубкам мешать своими досужими разговорами. Так чего ты мне сейчас набрала?

– То есть ты знал?

Хриплое дыхание и надменное, высокомерное:

– Если ты ещё не разобралась, Кира, я всегда всё знаю.





Глава 23




Дима хмыкнул в трубку и тяжело вздохнул.

– То есть, ты знал обо всем и все равно отпустил меня? – Спросила я резонное.

– А что, мне надо было крестом встать в дверях или, может быть, орать, что ты моя собственность и никуда ты не уйдёшь?

Дима имел дурацкое свойство – говорил о тех вещах, которые неприятны, с непроницаемым холодом, словно бы это ничего для него не значило. И в такие моменты я очень сильно сомневалась, есть ли что-то нужное во мне для него.

– Послушай меня, Кира, я не Разумовский, чтобы угрожать, орать, размахивать руками. Мне абсолютно это не нужно. Точно так же, как и не нужно смотреть на истерики. У тебя была возможность никуда не уезжать. А ещё у тебя была возможность сгладить этот конфликт. Но вместо того, чтобы воспользоваться всем этим, ты предпочла поставить меня на место. Знаешь, я даже ничего не могу сказать тебе против. Потому что аплодирую. На место ты меня, может, и поставила, только кому от этого из нас стало легче? Ты убедилась в собственной правоте?

Я стиснула зубы, заскрипела ими.

– А может быть, ты хочешь сказать, что ты мне позвонила из-за того, что убедилась в моей правоте?

Я тяжело задышала.

Это дыхание точно было слышно в трубке.

– Ну вот видишь, Кир. А на самом деле ты мне позвонила только из-за того, что у тебя сердце не на месте. Потому что привычный паттерн поведения, муж и жена всегда вместе, сейчас у тебя развалился. И ты пытаешься в этом диалоге хоть чем-то зацепиться, чтобы иметь возможность вернуться либо окончательно уйти. Ты мне позвонила не потому, что ты по мне скучаешь.

Я по нему скучала. У меня сердце было не на месте от того, что мы не рядом. Но ему сейчас я точно ничего не смогла бы доказать.

– Ты позвонила не потому, что я тебе необходим. Ты позвонила только из-за того, что у тебя нарушился сценарий. И как с этим дурным сценарием жить – ты сейчас не понимаешь. Поэтому ищешь отчаянно. Ищешь возможность хоть как-то поправить сложившуюся ситуацию.

– Дим, а знаешь, почему ты мне сейчас все это высказываешь, вместо того, чтобы просто сказать: «Кир, приедь домой»? Потому что тебе выгодно, чтобы я уехала. Потому что тебя раздражает все, начиная от того, как я дышу и заканчивая тем, какие я тебе ужины собираю.

И произнести, признаться самой себе в том, что мы с Евой Диме не нужны – было больно и страшно.

Чувство забытого медвежонка на детской площадке – никому он оказался не нужен.

– Предположим, ты права. – Холодно произнёс Дима, и я дёрнулась, вставая с банкетки и начиная тяжело дышать. – Да, меня не устраивает, какие ужины ты собираешь. Да, меня не устраивает твоё бдительное внимание во время того, когда я ужинаю. Слушай, давай мы немного откатимся во времени назад. Мужчина ходил, что-то там охотился на зверьё, возвращался к своей женщине. Так вот, слушай, сейчас примерно тоже самое происходит. Я ухожу, общаюсь со всяким зверьём, а потом возвращаюсь к своей женщине. Во мне долбит адреналин с такой силой, что я иногда сам себя не узнаю. Но нет, тебе постоянно нужно находиться рядом, как только я переступаю порог квартиры. Ты все время находишься рядом, вместо того, чтобы дать мне время, чтобы адреналин схлынул. Вот что тебе стоило вчера просто не разговаривать со мной? Вот если бы я успокоился сам, я бы спросил про Разумовского не с тем апломбом, что ты в чем-то виновата, а с тем, что он тебе докучает, родная.

Я молчала. Мне почему-то показалось, что что-то логичное в словах Димы было. А потом я себя одёрнула.

С каких это пор рычание и агрессия на свою семью может быть оправдано тем, что он там как-то адреналин не переварил?

Да что за бред?

Именно в этот момент я ощутила, что Дима манипулировал.

– Хватит, Дим. Ты зачем со мной поступаешь, как с очередной? Я тебе что сделала? Зачем ты пытаешься мной манипулировать? Почему ты просто не можешь признать, что тебя много чего не устраивает, но на данный момент у тебя нет ресурсов с этим разбираться? Поэтому ты злишься и психуешь каждый раз, натыкаясь на моё участливое лицо и на мои восторженные глаза.

– Потому что я не психую. Ты выдаёшь желаемое за действительное. Ты отреагировала в аэропорту. И сейчас ты пытаешься найти самой себе оправдание, что нет, для тебя ничего бывший муж не значит. И в поиске этих оправданий начинаются качели со мной. Не ищи оправданий. – Дима хлопнул мобильником и отключил вызов.

А мне стало так обидно, что я сидела в ванной с час и тихонько плакала.

И не от того, что моя жизнь кончилась. А просто потому, что я идиотка, дура. И как бы меня жизнь не швыряла, не шпиняла – я ничему по определению не учусь. Я настолько глупая, что мне кажется, даже если бы в какой-то момент мне прямым текстом Нагорный сказал о том, что: “у нас ничего не получится. Мы с тобой оба поторопились”, я бы и то находила ему оправдание.

Ночь была тяжёлой. Я просыпалась несколько раз – Ева плакала и недовольно растирала глазки кулачками.

– Папа, папа. – Звала она в темноте нашей спальной.

– Скоро приедет папа. – Врала я, раскачивая дочь.

И так было сложно признаться даже самой себе, в мыслях произнести, что папа больше не придёт.

Утром погода испортилась снова. Только если вчера был туман и дождь, то сегодня просто все затянуло ватными, серыми облаками, как будто бы металлической краской прошлись по небосводу.

У меня не было никаких планов, и я думала, что успею заскочить к родителям. Но мне пришлось забить на свои желания.

– Здравствуй, Кирочка. – Тихо прозвучал усталый, хрипловатый голос в трубке.

– Господи, Александр Романович, здравствуйте. – Нервно отозвалась я, не сразу узнав своего свёкра.

– Родная моя, приезжайте ко мне в гости. Я знаю, что Дима не поедет. А нам с тобой надо поговорить. Очень сильно поговорить.





Глава 24




— Александр Романович, да, мы приедем, — быстро протараторила я и ощутила, как ладошки вспотели.

Я относилась к отцу Димы с трепетом и большим уважением. Он был приятным мужчиной. И Еву просто обожал, хоть тоже, как и мои родители, достаточно редко видел.

— Александр Романович, мы приедем. Я сейчас Евку соберу, водителя найду своего, и мы приедем. Вы дома будете?

— Дома, дома, Кирюш, где же мне ещё быть? — хохотнул свекор, и я быстро направилась собирать Евушку.

Сегодня у нас был день не по фэншую. Ева капризничала. И, ползая по кровати от меня, требовала, чтобы появился отец.

— Папи! Папи! — фырчала Ева, когда я пыталась натянуть на неё колготки.

— Я знаю, знаю, но мы к дедуле едем, — я её примирила.

Я рассчитывала на то, что если хоть не папа, то дедушка сможет её хоть как-то успокоить.

Младшая дочь — это всегда намного больше потребности в ласке, в нежности. У меня с Олегом такого не было. Олег был более собранный, достаточно самостоятельный даже в таком возрасте. И для Олега всё равно наличие папы, деды было достаточно опосредованным. Вот мамы, бабушки — да. Наверное, всё-таки есть какое-то природное распределение.

Водитель встретил нас и, рассматривая небо, переложил из руки в руку зонт.

— Всё хорошо, всё хорошо, — поспешно сказала я, пробегая к машине. — Нам к папе надо, но сначала заедем в какую-нибудь кондитерскую и купим что-нибудь к чаю.

— Хорошо, я вас услышал.

Я прекрасно знала, что Дмитрий будет в курсе того, куда я ездила, с кем я ездила и что по пути я делала. На самом деле психовать по поводу того, что ты постоянно находишься под контролем, может человек, которому реально есть что скрывать. Мне нечего было скрывать, мне было плевать, что водитель рассказывает Диме, как Дима это всё трактует, потому что у меня за душой не было камня.

Ева насуплено смотрела по сторонам. Мне кажется, она неосознанно копировала поведение отца. Хотя с ней Дима был всегда предельно мягок, ласков, нежен. Но что-то такое сейчас в её характере очень сильно фонтанировало — прямо дочь Нагорного, иначе сказать невозможно.

Я сбегала в кондитерскую, потом заглянула во фруктовую лавку. Пакеты водитель погрузил в машину. Я дала Еве маленький банан, и она с неудовольствием жевала его, а когда дошла до половины, нахмурилась и протянула мне.

— На.

От моего дома до дома свёкра было не так много по времени, но из-за того, что по пути мы много куда заскакивали, приехали только спустя целый час.

Александр Романович встретил нас с Евой и водителем с распростёртыми объятиями. Пакеты с покупками встали на полочку в прихожей, и водитель, откланявшись, сообщил, что будет дожидаться на парковке.

Александр Романович тут же забрал у меня Еву и начал её тетешкать:

— Ты моя, ты моя хорошая. Идём, идём, пойдём, я тебя разую.

Свекор приблизился ко мне, поцеловал в щеку и, махнув ладонью, произнёс:

— Ты здесь располагайся, чувствуй себя как дома, а я пойду Еве ботиночки сниму.

— Да, да.

Первые несколько раз я чувствовала себя не в своей тарелке, потому что это как-то глупо — знакомиться с родителями мужа, когда тебе уже хорошо так по возрасту, и я чувствовала неловкость. Но, узнав поближе отца Димы, я расслабилась.

Он жил один. С супругой они давным-давно в разводе, и Дима никогда ничего подробного про это не говорил. А ещё я смотрела на свёкра, и я не понимала, откуда в Диме столько иногда бывает какой-то тёмной энергетики. Потому что Александр Романович — достаточно мягкий человек, спокойный. Я понимала, что очень многое накладывает то, что он болеет, но тем не менее я всё равно не понимала, как у такого человека мог вырасти настолько немного деспотичный Дима.

Я накрыла на стол, и Александр Романович с Евой зашли на кухню.

— Ох, Кирюша, спасибо огромное. Сама ж знаешь, я так себе хозяин.

— Не говорите глупости.

Я сняла фартук и села на угловой диванчик. Александр Романович отдал мне Еву, и я её спустила на сиденье рядом. Она тут же поползла в сторону деда, и когда тот занял стул с высокой удобной спинкой, перелезла к нему на руки, встала на колени и попыталась потянуть его за волосы.

— Евушка, свет мой, давай я тебе лучше пироженку дам.

— Деда! — взвизгнула Ева и, прижавшись, потёрлась о щеку.

Я очень старалась, чтобы Ева не забывала бабулю и дедулю без разницы с какой стороны, потому что мы жили в разных городах, и поскольку последний раз не так давно мы пересекались с Александром Романовичем, Ева понимала, что это деда. Вот с Олегом единственное были очень напряжённые в этом плане отношения — она его всё ещё не воспринимала как брата.

Я тяжело вздохнула:

— О чём вы хотели поговорить?

Долька лимона плавала в моей чашке с чаем, окрашивая его в янтарный цвет.

— Да о чём? Как обычно. О Диме… Я ему вчера позвонил, спросил, когда вы приедете. А он накричал. Ну как, накричал, — Александр Романович погладил Еву по волосам и обнял посильнее, чтобы она не съехала никуда с его коленей. — Скорее, выразился слишком резко по поводу того, что он приехал сюда работать, а не чаи распивать. А вот за то время, пока вы женаты, он же по-другому стал ко мне относиться.

Александр Романович отвёл глаза, тяжело вздохнул.

— Я подумал, что если он опять стал достаточно резок, значит, у вас что-то случилось, Кирь? — я опустила глаза. — Думаю, если он так себя стал вести, то, наверное, у вас в семье какие-то проблемы. Поэтому с утра пораньше наплевал на то, что неудобно, некрасиво, неприлично, и быстрее тебе начал звонить. Всё плохо, да? Разводитесь?





Глава 25




Ну вот что я должна была сказать, если я сама не знала ответ на этот вопрос?

Я придавила чайной ложкой лимонную дольку и улыбнулась.

– Мы не разводимся. Просто у Димы слишком много работы, и он сейчас весь на нервах. Настолько на нервах, что мне показалось правильным немного дистанцироваться от этого его состояния.

Александр Романович не был удовлетворён этим ответом. Мне показалось, что он расстроился.

– Это не говорит о том, что все у нас с ним плохо. У нас все с ним нормально. Не так, конечно, как хотелось бы. Но не до фатального.

– У него тяжёлый характер, Кир. Очень тяжёлый. Я в этом виноват.

Я потянулась и сжала ладонь свёкра.

– Нет, все хорошо. И характер у него нормальный. Просто мы ещё находимся в том состоянии, когда привыкаем друг к другу. Возможно, это привычка сейчас укрепляется.

Мы пробыли с Александром Романовичем ещё несколько часов. В какой-то момент, когда мы переместились в зал, Ева, наплевав на все, впервые уснула так, как ей этого хотелось, а не так, чтобы я её укладывала и уговаривала поспать. Она просто растянулась на диване, по краям которого сидели мы с Александром Романовичем.

– Знаешь, Кир, это я виноват все-таки. – Продолжил свекор. – Да, он маленький был, ну как маленький, все уже понимал. И когда мать ушла, я много раз спрашивал: почему он остался со мной? Не будем вдаваться в подробности, что его никто не позвал. Дима всегда настаивал на том, что это он выбрал быть с папой. Да, только алкоголизм, он человека меняет очень сильно. Меня тоже менял – жена ушла. Я чувствовал предательство. Вот она такая плохая, меня никогда не любила, ребёнка со мной родила и ребёнка бросила. Ты, наверное, догадываешься, в каком состоянии я находился. Я обвинял всех. Я ненавидел очень сильно. Ну и, соответственно, я пил. Пил просто как проклятый. А Димка все это видел. Неудивительно, что в какой-то момент, лет в пятнадцать, – Александр Романович запрокинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза. Исповедь давалась ему тяжело, и у меня сжималось сердце от истории семьи. – Да, наверное, ему было лет пятнадцать, когда он устал тащить меня на себе. А он в прямом смысле тащил. Приходил, разгонял собутыльников. Кричал, ругался. Мы тогда, знаешь, как жили плохо. Потому что мне ничего не надо было. Я не понимал, что болею. Я считал, что вот прихожу со смены с завода и вполне могу себе позволить выпить.

Я опустила глаза.

– А Димка все это видел, на все это смотрел. Ему, знаешь, как стыдно было. Он один раз пришёл с другом, а я тут лежу пьяный, ничего не понимающий, и бутылки разбросаны. Я тогда запомнил только, как Димка покраснел, как его всего перетряхнуло. И сказать бы, что я тогда все понял – ни черта я не понял. Дима кричал, ругался. У нас дома пожрать-то нечего было. Все, что зарабатывал, на пьянку уходило. Виноват ли я перед сыном? Виноват. Ой как виноват. Мне кажется, если бы не он, я бы вообще спился. То есть настолько, что нашли меня по дороге от завода до дома в канаве в какой-нибудь. Дима меня встречал с работы, запрещал деньги тратить на алкашку. А у меня трубы горели. Ещё, знаешь, из меня же хороший собутыльник: семьи нет, жены нет, которая размахивает скалкой. Дима таким вырос, потому что у него детства не было. Потому что он сразу оказался в шкуре взрослого человека из-за того, что отец пьёт, а мать уехала. Он поэтому с ней не общается. Считает ли он это предательством – я не знаю. Но то, что он с ней не общается – ещё есть небольшая причина. И не во мне она скрыта. А в том, что он уже, когда взрослый был, ему лет тридцать было, он мне объяснял: “ну вот смотри. У тебя муж бухает. Есть ребёнок. А чего ты делаешь – выбор в пользу левого какого-то чувака, когда у тебя ребёнок здесь остаётся” Хотел ли он, чтобы мать его с собой забрала? Да, хотел. Забрала ли она его? Нет. Он считает, что как мать она должна была ребёнка своего не бросать. Как мать она должна была развестись с мужем-алкоголиком и забрать сына. Может быть, они и общаются как-то очень ограниченно. Я, если честно, не знаю. Но это я виноват, что все так получилось. Мне было больно за того мальчишку, который отца с работы встречал. За пустой холодильник. За стыд этого мальчишки, который никогда ничего хорошего не видел, и вся жизнь была скомкана из-за того, что вечная рулетка – что сегодня дома ждёт.

Тяжело.

Больно.

Рваные раны на сердце…

– Не гони его, пожалуйста. – Перед выходом тихо шепнул мне свекор. – Он такой из-за меня. Не гони его.

Я вздохнула. Поцеловала свёкра в щеку.

Провела такую интересную параллель. Его мать ушла. Сейчас ушла я. Он чувствовал предательство. Он чувствовал, что я ничем не лучше, чем она. Поэтому он на меня сорвался. Поэтому он не желал никаким образом сейчас входить в моё положение и пытаться понять.

Когда мы сели в машину, я тронула водителя за плечо и тихо шепнула:

– Отвези нас домой. Не ко мне домой.

Водитель поспешно кивнул и выхватил мобильник, но я знала, что он хочет предупредить, поэтому покачала головой.

– Нет, пожалуйста, не надо. Пусть это для него будет сюрпризом. Я умоляю.

Водитель тяжело вздохнул и посмотрел мне в глаза.

Это явно не соответствовало протоколу, который был у него.

– Хорошо. – Мягко произнёс водитель, и машина тронулась.

– Вас проводить? – Когда мы припарковались возле дома, спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида.

– Нет, спасибо.

Я забрала Еву и стала подниматься в квартиру.

Димы ещё не было дома, поэтому нас встретила тишина. Ева ходила, перебирала ножками то в сторону коридора, то в сторону кухни. А я, вытащив мобильник, подумала, что неплохо было бы заказать ужин.

А когда села на диван, наткнулась на угол чего-то жёсткого. Дёрнулась и вытащила из-под спины продолговатую коробочку с монограммой салона нижнего белья. Вскинула брови, не понимая, с чего это Дима решил подарки такие делать.

Я тряхнула крышкой и поджала губы.

Подарок был сделан не мне.

А кому-то другому…

Коробка была пустая.





Глава 26




Какое-то нелепое состояние дежавю, что ли.

В груди сдавило и мне показалось, что как-то все идёт через одно место. Ну не умеет и не может молния бить два раза в одно и то же дерево.

Я сидела, перебирала мягкую бумагу на подложке коробки и задавалась вопросом: а чем я это вообще заслужила в браке с Димой?

Такое в браке с Володей было понятно, что там это могло быть. Я не считала себя святой. Может быть, действительно моего бывшего мужа что-то раздражало во мне, я не знаю, чай с присвистом пила или рубашки недостаточно его гладила. Чисто гипотетически, в разрезе двадцатилетнего брака и парулетнего брака, в одном случае я видела, что могут быть причины для того, чтобы мужчина ушёл к другой женщине. Самое элементарное он устал, ему все приелось, ему все надоело. В разрезе двухлетнего пару летнего брака – я не представляла, какие могут быть причины у Дмитрия.

И от своего незнания меня начинало трясти.

Как так?

Плохая ли я была жена?

Да, хорошая я была жена, хорошая была мать, хорошая я была союзница, партнёр.

Чего Диме не хватало?

Эмоций, качелек, аттракциона этого дурного?

Так у нас изначально был договор о том, что мы не будем так себя вести. О том, что мы не выставляем на одну линию чувства – всегда холодный расчет. Я не знала, зачем это нужно было Диме, подозревала, что он уже обжигался.

После сегодняшнего разговора с его отцом подозревала, что у него было на это своё какое-то видение. Дескать, там мама любила сильно, сильно и не замечала, что у папы проблемы, а потом, когда заметила– остался ребёнок без чьего-либо присмотра. Либо же наоборот мама никогда не любила папу, а потом вот влюбилась и наплевав на сына, взяла и ушла.

Я не знала, какой из вариантов здесь правильный, но подозревала, что желание Димы построить брак, основанный на рационализме, кроется примерно в этом.

И сейчас в этом рациональном браке появляется кто-то ещё. Вопрос: почему нельзя было прийти и сказать: Кира, мы с тобой поспешили. Я не хочу быть твоим мужем. У меня нет на это ресурса, нет на это желания. Я хочу грязно, как свинья, барахтаться в кратковременных встречах и чувствовать себя при этом героем-любовником.

Я тяжело вздохнула, встала с дивана и по инерции понеслась в спальню. Только в спальне все было благопристойно. Настолько, что аж зубы заскрипели. Я заглянула в гардеробную, заглянула в ванную комнату – ни черта, ни следа, ни намёка.

Хорошо шифровался – это единственное, что мне пришло на ум.

А может быть, дальше зала он и не повёл свою пассию, которой подарил нижнее белье?

В нём, так понимаю и ушла.

А трусы мне свои не оставила случаем в бельевой корзине?

Меня трясло и почему-то совсем не типичное состояние сейчас было. Когда я узнала про измену Володи , меня словно бы подменили. Я была заторможённой, неуверенной, какой-то жалкой, побитой. А сейчас меня подкинуло. Я с трудом справлялась с тем, чтобы не начать рычать в момент, когда рассматривала и обыскивала квартиру.

Очень сильно хотелось набрать Диму и рявкнуть в трубку о том, что он козёл. Очень сильно хотелось без суда и следствия просто зарядить заявление на развод. Очень сильно хотелось приехать к нему на работу и швырнуть в морду вот эту самую коробку и плевать, что он будет с партнёрами, с клиентами, плевать.

Я забрала Еву из детской и вышла в зал, думая, что же мне в итоге сделать. Вариант был один – я уезжаю домой.

Руки горели и Евушка, несколько раз ловя моё эмоциональное состояние, шмыгнула носом.

– Маме.

Она прижалась щекой к щеке и запустила пальцем мне в волосы.

– Да, да, родная. Давай мы домой поедем. Видишь, папа ещё не приехал. – Произнесла я ласково и погладила дочь по спинке.

Ева вздохнула, укладывая голову мне на плечо.

Я подхватила сумку и вот словно бы в доказательство, коробку из-под нижнего белья. Она была узкая, длинная, примерно, как из под знаменитых часов, только чуть-чуть пошире. Нет, я не собиралась это просто так оставлять. Я собиралась это швырнуть Диме в лицо.

Но во всей этой истории был один неучтённый элемент – водитель, который все-таки не удержал воду в жопе и написал видимо Нагорному о том, что мы приехали домой

Поэтому когда я спустилась, усадила Еву в машину, игнорируя недоумённый взгляд водителя, рядом припарковался внедорожник мужа. Я закрыла дверь и развернувшись к Диме, пожала плечами.

– Ох, какая неудача. Не успели уехать до твоего приезда.

Дима дёрнул челюстью, клацнул зубами.

– А мне казалось, что вы только что приехали.

– Не переживай, твоим ночным похождениям мы мешать не будем. – Произнесла я редко, обходя машину.

Дима перехватил меня за локоть, развернул к себе и нахмуренно вгляделся в лицо.

– О чем это ты?

– Об элементарном, Дим. Если уж ты настолько оскотинился, что решил приводить своих телок в мою квартиру, то, пожалуйста, не разбрасывай коробки из под подарков на диване.

Я дёрнула локтем, скинула сумку с плеча и вытащив коробку, пришпилила её к груди Нагорного.





Глава 27


Дима дёрнулся, прижал коробку к своей груди и только открыл рот для того, чтобы, видимо, что-то мне сказать. Но я пожала плечами:

— Не утруждайся. Всё, как ты хотел. Холодный, расчётливый брак. Я тебе в твоих расчётах мешать не собираюсь.

Я развернулась и залезла в машину. Дима в этот момент отшвырнул от себя коробку и хотел схватиться за ручку двери, но я заблокировала и, вздохнув, произнесла:

— Мы можем ехать. Вот теперь действительно домой.

Водитель с сомнением покосился на меня, потому что не знал, что делать и как правильно себя вести в этой ситуации. Ведь там его работодатель. И если он сейчас поведёт себя недостаточно лояльно, то, вероятно, будет уволен. Но я вздохнула и произнесла:

— Ну, вы же понимаете, что Дмитрий вас не уволит из-за того, что вы выполняли мою волю.

Водитель тронулся с места, а Нагорный, дойдя до своей тачки, тяжело вздохнул и опёрся спиной о бок. Он явно хотел мне много чего интересного сказать, да только я слушать не собиралась.

Приехав домой, я рассудила, что Бог ему судья. Бог посмотрит и точно решит, как правильно поступать Диме, что ему для этого надо делать и что его ждёт в финале. Я не собиралась ни судить его, ни разбираться в причинах этого поступка.

В моё отсутствие он домой девок таскал? Отлично!

Только какой бы взрослой и уверенной в себе я ни была и ни желала казаться, поздно ночью я чуть ли не выла. Потому что это страшно. Потому что это больно.

И, наверное, поэтому рано утром я сидела и разглядывала приложение «Госуслуг» для того, чтобы сообразить, как подать заявление на развод. Мне не нужны были оправдания и череда манипуляций.

По привычке рука дёрнулась набрать Одинцова, но, всё-таки помедлив, я его набрала для другой задачи.

— Герман, здравствуй, — мягко произнесла я в трубку.

— Кира, — мне даже сейчас показалось, что я вижу, как он улыбается. — Безумно рад слышать.

— Я тоже. Как Лизонька?

Герман втянул сквозь зубы воздух, честно признался:

— С ума меня сводит.

Я мягко рассмеялась. У Одинцова был поздний брак. Очень поздний. У его супруги трое детей, у него племянник, и они ещё забеременели. Это была большая семья. Это была целостная семья, и Лиза — жуть у него до чего приятная, кудрявая вся, как солнышко тёплая.

— Я не знаю, что я столько лет делал без неё, — добавил Герман, и я легко улыбнулась.

— Я очень рада за вас.

— Спасибо, но, так понимаю, позвонила ты мне не по радостному поводу.

Я тяжело вздохнула. Хотела тут же выпалить: «Герман, мне плохо, у меня второй муж — козёл». Но я решила, что я в этом разберусь сама. А пока что Одинцов мне нужен был для другого.

— Мне надо выписать тебе доверенность.

— Подробнее, — перейдя на деловой тон, тут же отозвался Герман.

Да, я планировала, если что, вернуться в Москву, но только для того, чтобы уже на той территории решать все вопросы относительно развода. Ну и плюс я не могла просто так взять и свалить из столицы. У меня там большая часть бизнеса. А ни во что я больше не верила касательно того, что «Бог даст зайку — даст лужайку». Ага, сейчас. Нетушки. Бизнес был для меня одним из важнейших элементов жизни. Потому что у меня маленький ребёнок.

— Мы уедем в Москву, и абсолютно точно никто не сможет проконтролировать. Олега запрягать этой темой я не планирую хотя бы потому, что он занят своей работой и, значит, остаётся….

— Значит, остаюсь я, — быстро сообразил Одинцов.

Я улыбнулась.

— Да, я хотела сделать доверенность, и чтобы ты провёл сделку.

— Хорошо, я услышал тебя.

Я положила трубку и снова уставилась на экран приложения «Госуслуг».

Да что ж делать-то?

Ну, вопреки всему здравому смыслу, я свернула окно с заявлением и пошла собирать Еву в гости к своей матери. Я должна была холодной головой принять решение и хотя бы элементарно услышать Диму.

Хотя зачем?

Да страх!

Это был пресловутый страх. Боязнь того, что второй раз всё разрушается. И он кого-то приводил в квартиру.

Я закусила губы и смекнула один момент. Вытащила телефон.

— Управляющая компания.

— Здравствуйте. Это Кира Нагорная.



Я быстро назвала адрес, номер квартиры и следом уточнила:

— Я звоню по поводу того, что мне интересно: работали ли камеры наружного наблюдения вчера, начиная с шести вечера до часов двенадцати ночи? Нет-нет, это никакая не проблема. Если работали, вы не могли бы мне скинуть файлом на почту? Я просто посылку потеряла и не хотелось бы ругаться с курьером из доставки.

Управляющая компания козлила, говорила, что это не в их компетенции, и вообще все записи они могут выдать только правоохранительным органам. Но я была очень настойчива.

— Я вас спрошу: зачем нам правоохранительные органы из-за посылки стоимостью в десять тысяч? Проще выяснить и узнать правду: курьер оставлял эту посылку или нет. Я была бы вам очень признательна, если у вас есть такая возможность. Пожалуйста, отправьте мне записи с камер наблюдения.

Девушка на другом конце сломалась под моим напором и всё же согласилась. А когда я сидела в машине по дороге к родителям, то и дело обновляла приложение электронной почты. И когда высветилось только что полученное письмо, я дёрнулась и нажала на кнопку, желая воспроизвести запись и узнать, какую же дрянь Дима притаскивал в дом.





Глава 28




Я облизала губы и чуть ли носом не ткнулась в экран мобильного.

Вечер. Камера записывала в реальном времени. Мне прислали съёмку в ускоренном режиме. Я могла только по цифрам внизу экрана отслеживать, который был час.

И когда время перевалило за восемь вечера, появился Дима. Я от злости сжала кулаки. Психуя и раздражаясь на всю эту ситуацию.

Господи, ну не мог же он её через окно затаскивать в квартиру?

Ну не мог же он через вытяжку её протащить?

На глаза навернулись слезы обиды.

Потому что Дима заходил в квартиру один.

Я быстро свернула запись и убрала мобильник в сумку. Прикусила нижнюю губу, думая и размышляя: откуда-то же появилась эта подарочная коробка. Я сроду не поверю, что Дима, такой интересный, решил взять и подарить мне нижнее белье. Начнём с того, что Дима мне скорее бы подарил комплект украшений.

Почему?

А-да, потому что нижнее белье говорит об интимности в жизни между супругами, у нас с Димой, такого не было. У нас не было пошлых шуток, грязных шуток. У нас не было чего-то достаточно свободного в плане страсти. Это скорее бы Володя мне подарил нижнее белье. Да, он не раз дарил. Но Дима просто не мог так поступить.

Да, я бы удивилась, если бы он это сделал. Я бы была очень шокирована. Но холодной головой рассуждая и диагностируя все моменты, которые мы прожили с Нагорным, сейчас я понимала – мне он не мог купить нижнее белье.

Ну не себе же он его покупал, в конце концов?

Я прыснула смехом в кулачок, и Ева, скопировав меня, расхохоталась, хлопая в ладоши. Я потянулась, погладила дочку по ножке.

А ведь самое дурное во всей этой истории было то, что Нагорный не собирался идти к диалогу. Как бы я не билась рыбой об лёд, как бы я не пыталась начать с ним разговор – он этого не хотел. И даже сейчас, глядя на его поведение, на то, что он уходит от конфликта, от выяснения отношений, я могла точно сказать – даже если я приеду со слезами на глазах, начну рассказывать, объяснять, как все у нас с ним плохо, он все равно как-то выкрутит ситуацию так, чтобы ничего между нами не изменилось.

Я из-за этого рассуждала о разводе. Потому что смысл есть бороться, когда вы оба в этом заинтересованы.

Я не знала, в чем интерес Димы.

Да, меня предложение руки и сердца на тот момент выбило из колеи, но Дима был очень рациональным. Он мне все разложил по полочкам. Он мне все объяснил.

А сейчас, где была его рациональность?

Хорошо, предположим, он меня не любит, он меня никогда не любил. Я не исключаю такой вариант. Да, он относится ко мне с заботой, с каким-то трепетом. Но о любви нет слова. Он меня никогда не любил. Возьмём это как нерушимую правду. Но при этом у нас с ним достаточно хорошие отношения. Так вот, сейчас, даже в его нелюбви, почему он просто не погасит скандал? Он же может одним своим жестом, словом взять и всю ситуацию сгладить.

Вот из-за этого, даже в его нелюбви, видя то, что он не дорожит обычными человеческими отношениями, я поэтому считала, что надо развестись.

Когда я зашла в квартиру родителей, мне кажется, они по моему лицу все поняли.

– Кирюш, а что у вас? – Мама заглядывала мне в глаза в надежде увидеть ответы на ещё невысказанные вопросы.

– Ничего. С Евой к вам приехали. Но вообще, если честно, я хотела попросить вас посидеть с ней немного. Потому что мне надо до Пархоменко съездить, сказать новости о продаже и подготовить все документы.

Мама взмахнула рукой и охнула.

– Хорошо, хорошо. Мы посидим, посидим. Даже не думай. Но мы могли к вам приехать. Зачем ты ребёнка тащила? Мы что, сахарные? Рассыпались бы?

Да я вот понимала, что если позову родителей к себе, то вероятность того, что скандал будет набирать обороты, увеличится. Потому что приедут они в мою прошлую квартиру, где не будет Нагорного.

Папа, хохоча, поднял Еву на руки и посмотрел с сомнением на меня, словно бы мысленно мне говорил о том, что: ”Кира, я обо всем знаю. Я все вижу”.

– Да знаешь, во-первых, по пути. Во-вторых, что вы туда-сюда таскаться будете? А Еве любопытно у вас. Вы же видели, как ей нравится?

Ева уже отключилась от меня. Ей был важен дед. Вот с дедой у них там какая-то своя связь.

Мама поправила передник и уточнила:

– Ну ты хоть покушать зайди.

– Нет-нет, я поеду.

На самом деле я не планировала никуда ехать и с Пархоменко позже думала разобраться. Но глядя в сочувствующие глаза, в которых не было осуждения, а было ровное понимание, я просто не смогла. Поэтому действительно вышла и направила водителя в сторону работы.

Я бдительно отслеживала время и старалась не пропустить ни одного телефонного звонка.

И когда в районе четырех часов я поняла, что в принципе все свои дела я завершила – собралась и поехала за дочерью.

Однако меня душила изнутри обида и непонимание, почему Нагорный хотя бы раз не позвонит, почему он просто не скажет каких-то правильных и в меру логичных сейчас слов.

Странно было...

Я забрала Еву, поблагодарила родителей. А мама ещё раз уточнила, когда мы улетаем. А я уже не могла ей ответить на этот вопрос, потому что не знала, когда мы действительно с Евой улетаем.

Забрав дочку, я приехала домой.

Спустя полтора часа я поняла, почему Нагорный не звонил.

Потому что он для себя, видимо, сделал какие-то выводы – ведь у меня на пороге стоял мой водитель с двумя здоровыми чемоданами.

– Ваш супруг просил передать. – Пряча от меня взгляд, сказал водитель и подтолкнул ко мне чемоданы.





Глава 29




Мне почему-то показалось, что вот это движение, чемоданы ко мне, говорит больше обо всей этой ситуации, чем мог произнести Дмитрий.

Я не понимала, откуда во мне столько злости. Наверное, правду говорят, что все в стрессе реагируют по-разному. А я ещё могла сказать, что в разном стрессе я буду реагировать по-разному.

Сейчас , когда ситуация повторяется, только с другим человеком, я себя не узнавала. Потому что от адреналина меня трясло. Это, знаете, как прикол «слышали про тестостерон? “В нём моя кровь обнаружена”. Вот примерно такое у меня было состояние. Оголённый нерв, скомканный из кортизола, норадреналина.

Я дёрнулась к телефону. Отдавала себе отчёт, что слишком много манипуляций: отвезти Еву, доехать до Нагорного. Пока буду ехать, может быть, остыну. А телефон – это единственная возможность не остыть.

Я заперлась в кабинете и прохрипела в трубку:

– То есть так решил? По-свински? Молча? Знаешь, Дим, сейчас этот поступок был похож примерно на то, что написать о расставании в “аське”. Да даже если бы ты мне на стене «Вконтакте» оставил послание: “Кира, мы с тобой разводимся” – это и то так гнило не выглядело, как просто переданные вещи. Причём переданные настолько с педантичной выверенностью, что даже соски ребёнка положил.

Дима молчал, видимо желая услышать весь монолог.

– Я могла понять многое. Что у тебя тяжёлый характер. Что у тебя тяжёлая работа. Что я тебе не соответствую. Дим, я всё это могла понять. Но то, как ты себя сейчас ведёшь, вышвыривая меня и нашу дочь из семьи – это больше говорит о том, что ты абсолютно никогда не думал о нас. Тебе было комфортно. И вот пока этот комфорт у тебя сохранялся, тебе нужна была семья. Но как только в семье что-то происходит, которое не соответствует твоим планам и разрушает твой комфорт – ты тут же чемодан, вокзал и валите отсюда. Вот как ты себя сейчас ведёшь.

Я захлёбывалась.

Я задыхалась. Язык во рту мешался. Мне казалось, что сейчас меня разорвёт от злости. Я, чтобы держать равновесие и более или менее оставаться в своём уме, цеплялась сведёнными до судороги пальцами в край стола, чтобы не начать расхаживать по кабинету и долбить во все вертикальные поверхности, будь то дверца шкафа либо картина, висящая между двумя книжными стеллажами. Я цеплялась изо всех сил за край стола, чтобы просто не сорваться.

– Я бы, Дим, могла понять, что действительно очень плохая жена. Но за всё то время, что мы вместе, я ни разу не устроила тебе ни истерику, ни скандал. Даже то, как я вела себя перед родами, говорит о многом. Мне отчаянно хотелось орать. Орать так, чтобы ты весь бледнел, потому что мне больно было. Потому что когда схватка за схваткой – мне важно было выплеснуть эту боль. Но я терпела. Я терпела, чтобы тебя не пугать.

Я хрипела и рычала. Слова вылетали изо рта абсолютно неконтролируемым потоком.

Я сама себя боялась. Я никогда не была настолько взбешённой, как бы Володя со мной не поступал, сколько бы у нас с ним не было конфликтов. А Володя сам по себе мужчина, который слишком активный. Поэтому конфликты происходили намного чаще, не как сейчас у меня с Димой впервые за годы брака нашла коса на камень.

Но и то, несмотря на личность человека, с которым я находилась, меня никогда не удавалось довести до такого состояния.

А вот этот вот нарциссичный эгоист, который сейчас зовётся моим мужем, он своим молчанием меня выводит из себя.

– Если я тебе не нужна, если тебе ребёнок не нужен, а ребёнок тебе не нужен. – Здесь мой голос задрожал. – Потому что если бы был нужен ребёнок, ты бы в первую очередь подумал о Еве. Ты бы хотя бы позвонил и узнал: а как дочь? Но тебе было плевать. Мы съехали – тебе плевать на то, как ребёнок живёт, кричит ли она по ночам, ищет ли она папу. Тебе абсолютно плевать. Так вот, если тебе плевать – не поступай, как крыса, а поступи, как настоящий мужик – просто произнеси несколько слов: “Кира, я хочу с тобой развестись. Я не хочу больше связывать себя узами брака”.

И видимо я что-то задела, потому что леденящий кровь рык прозвучал в трубке.

– Кира, твою мать, я сейчас произнесу другие слова, от которых тебе наверняка станет плохо! И поверь, я использую все возможные свои таланты для того, чтобы просто сейчас не приехать и не начать тебя пороть, как сидорову козу! Потому что ты мне уже весь мозг ложкой выжрала! Потому что я, в отличие от тебя, как раз-таки о ребёнке и подумал! Потому что ты сбежала из дома. Приехала в квартиру, где рядом с тобой будет находиться постоянно бывший муж. Наплевала на то, что у ни тебя, ни у ребёнка комплекта одежды с собой нету. У тебя у самой две пары трусов. Ты на всё это наплевала и убежала с голым задом. Красивая! Счастливая! Гордая! Я в первую очередь, когда передал вещи, подумал о тебе и о ребёнке. О том, что тебе сейчас не надо было бы носиться и покупать новые шмотки. Хотя, видит Бог, даже если бы ты скупила половину торгового центра, я бы даже глазом не моргнул. Потому что у меня есть на это возможность. У меня есть возможность на то, чтобы моя жена была сумасбродной. Но вместо того, чтобы оценить уровень моей вовлечённости, что я, твою мать, все соски собрал, ты просто взяла и сейчас спустила на меня всех собак. О любви говоришь? Да нет у тебя никакой любви! У тебя потребительское отношение!





Глава 30




Я захлебнулась воздухом. Мне вдруг показалось, что Дима брал и все переворачивал. Вот все, что у нас с ним было, он выставлял в выгодном для себя свете. А я, получается, в его глазах была сумасбродной идиоткой, которая ни черта не думает о семье.

– Ты мне это прекрати. – Произнесла скрипучим голосом. – Ты не смей мне здесь манипулировать. Ты сейчас пытаешься оправдать себя, показать, какой ты достойный, какой ты хороший. В то время, какая я глупая, самонадеянная.

Он зарычал. Да так сильно, так грозно, что я язык прикусила.

– Нет, Кир, я не пытаюсь тобой манипулировать! Я тебе показываю ситуацию, как она выглядит с моей стороны! У меня ушла жена, потому что ей что-то не понравилось, как я реагирую на то, что у неё есть какие-то тайные отношения со своим бывшим супругом. Окей, я понимаю, что обида имеет большую ценность в этой истории. Я даю тебе право пережить эту обиду самостоятельно. Я не Разумовский. Не надо примерять на меня его личину. Кира, я никогда не буду давить, объяснять, что ты только моя и ты будешь со мной даже вопреки тому хочешь ты этого или нет. Я не Разумовский. Я тебя не контролирую. Я тебя не душу, не давлю. Но ты не можешь выбраться из панциря своего прошлого брака для того, чтобы адекватно смотреть на всю ситуацию. Ты пытаешься увидеть проблему там, где её нет. Если бы у тебя было чистое сердце в отношении меня, ты бы не стала умалчивать некоторые вопросы. Но поскольку я уже сомневаюсь во всем, что у нас с тобой происходит – это вызывает злость. Да, я злюсь. Я зол, как тысяча чертей. Каналья, твою мать! – Передразнивая Боярского, рявкнул Дима. – Но не надо, не надо во всей ситуации считать, будто бы я должен вести себя, как Разумовский. Я не он. Я с тобой по-другому в брак входил. Я другой человек. Я никогда не буду душить близкого мне, родного и любимого. Если ты собрала вещи, какие-то крохи, даже не удосужившись подумать о том, что у тебя так-то ребёнок, то об этом подумал я. Если ты считаешь, что у тебя все под контролем – окей. Но я подстрахую и не буду, как Разумовский, стоять и доказывать, в чем ты неправа. Мне плевать: права ты или неправа. Потому что ты моя жена. И где ты неправа, я всегда буду стелить соломку. И вот за это моё отношение я должен выслушивать то, что где-то недодал тебе чего-то, поступил как-то аморально? И тем более, самая вишенка – должен выслушивать, что я, оказывается, подлая тварь и изменник.

– А кто ты? Кто ты с этими трусами? Что, на себя примерял?

Дима выматерился, да так грубо, так грязно, что у меня уши полыхнули. Он никогда себе такого не позволял. Никогда.

Я, оторопев, стояла, прижимаясь к столу, как будто бы это единственная моя опора. Понимала, что сделаю шаг в сторону и тут же опущусь на колени.

– А вот по этому поводу я тоже самое могу тебе сказать: я не Разумовский. Если бы у меня кто-то появился, поверь, ты бы узнала об этом первая. Скажу даже больше: если бы у меня было к тебе абсолютно нелогичное отношение, а вступать в брак с человеком, к которому ты испытываешь какой-то негатив – это нелогичное отношение, то ты даже бы не столкнулась с ситуацией того, что у меня кто-то появился и тебе приходится это как-то переваривать. Нет, я поступил бы, как честный человек – сначала бы развёлся с тобой и только потом у меня появились бы отношения. Но ты не можешь, ты не можешь это принять. Ты не можешь в это поверить. Тебе проще сейчас искать следы моего предательства. А то я не заметил, как ты перевернула корзину для белья. Что, надеялась найти послание от любовницы? Отпечаток губной помады на воротнике? Гандоны использованные? Что надеялась увидеть, Кир? И чем я тебя так разочаровал? Чего ты ничего не нашла?

И эта фраза долбанула таким образом, что подтекст у неё был примерно такой: ты не нашла, потому что плохо искала и потому что я прекрасно умею затирать все следы.

– Ты невыносим. Ты манипулятор, эгоист и абьюзер. Я не знаю, где были мои глаза…

– На месте твои глаза были. Просто сейчас стрессовая ситуация и тебе проще переложить на меня ответственность, что это я сейчас играю в кукловода. Хотя ты глубоко внутри прекрасно понимаешь, что надо просто сделать первый шаг.

– Так с чего я должна его делать? – Прорычала в трубку.

– Стань мудрее, Кира, и будет тебе счастье.

И он это ляпнул с таким пренебрежением, что у меня воздуха не хватило для того, чтобы закричать в трубку о том, что я-то стану мудрой и по-мудрому поступлю – разведясь с тобой.

Но успела ничего крикнуть – Нагорный бросил трубку. А мне показалось таким истеричным вариантом набрать его снова.

Я только закусила костяшки пальцев и ударила мобильником по столу.

Ах, какой он белый, пушистый, что Еве соски собрал!

Лицемер!

Чёртов лицемер!

Я не могла уснуть, металась по постели. Ближе к шести утра поняла, что вот из-за этих ситуаций в жизни многих людей происходят провалы, когда ты должен быть сосредоточен на чем-то важном, а вместо этого ты лежишь и не понимаешь, что тебе делать.

Что мне надо было делать с Димой?

Что, мудрость проявить, чтобы он об неё ноги вытер?

Спасибо, я была терпеливой женой, мудрой женой.

К чему это привело?

К измене, к беременной любовнице.

Больше я не хочу так, как было в первом браке. Я не собираюсь так себя вести.

В обед следующего дня мы с Евой выбрались на детскую площадку. Я созванивалась с несколькими гипотетическими покупателями. Одна была владелицей сети косметологии, и в целом она очень активно рассматривала вариант приобретения моего салона. Хотя я разложила все по полочкам, объяснила, что сейчас без нормального управления прибыль выходит только в два раза – а это достаточно плохая прибыль.

Я так сильно была увлечена диалогом, что не заметила подошедшую ко мне девицу. И только, когда я положила трубку и присмотрелась к тому, чем была занята Ева в песочности, поняла, что за мной наблюдают.

Резко обернувшись, я уставилась на Антонину и тяжело вздохнула.

Она, пряча от меня взгляд, тихо произнесла:

– Один разговор, пожалуйста. Я вас очень прошу: всего лишь один разговор.





Глава 31




Разговаривать я не хотела. Считала это бессмысленной тратой времени, а ещё достаточно дебильным и дурацким поступком. О чём мне говорить с ней? Какую марку белья любит Разумовский? Или, может быть, что в кофе не надо класть ему кардамон?

Я молчала, не выказывая ни интереса, ни побуждая её к развитию темы. Она была одна, без ребёнка, нервно перебирала пальцами брелок на сумке.

— Я знаю, вы меня ненавидите. Даже не так. Скорее всего, вы меня презираете, потому что я та женщина, которая разрушила вашу жизнь.

Я сделала шаг назад, намереваясь развернуться, но Антонина взмахнула руками:

— Пожалуйста, я вас прошу. Я не хочу ничего плохого вам сделать, я клянусь, что я ничего не замышляю. И я понимаю ваше нежелание со мной общаться. Но я так больше не могу. Кира, простите. Я когда познакомилась с Володей, — она опустила глаза, — да знала, что он женат. Ну, я не думала, что это приобретёт такой масштаб. Я не собиралась с ним спать. Но в какой-то момент устоять было просто невозможно, потому что это Разумовский, умеющий не только правильно себя преподнести, но и сказать нужные слова в нужный момент. А я всю жизнь, воспитанная гвардией женщин, которые все из себя талантливые, правильные, выслушивала, что я некрасивая и никто никогда на меня не посмотрит. А здесь Разумовский, который не только посмотрел. Я упивалась счастьем от того, что я привлекательная, и не видела ничего за этим глупым счастьем.

Я тяжело вздохнула, закатила глаза, и Тоня поняла, что мне никакая исповедь здесь в принципе не нужна и я не ухожу только из-за того, что у меня Ева сидела в песочнице и не пошла бы домой. Но пресловутая женская стервозность, сидевшая внутри любой представительницы вида, сейчас счастливо захлопала бы в ладоши… Я осеклась, одёргивая саму себя мысленно: «Нельзя». А эта стервозность напомнила мне о том, что Бог всё видит и на чужом несчастье эта девица не построила своего, так что можешь быть спокойна.

— Я ненавидела себя, когда забеременела. Потому что понимала, что я всего лишь перевалочный пункт. Что там у него где-то семья, жена, ребёнок взрослый, а я так изо дня в день без выходных получается только и знаю, что ждать его. У него была настоящая жизнь, а у меня иллюзия жизни. Я очень виновата перед вами, Кира. Когда до меня стало доходить, что я действительно в неприглядном положении — навечно запертая в качестве дублёрши, я думала, чокнусь. А здесь ещё и беременность. Я не питала лишних иллюзий о том, что ребёнок его привяжет ко мне. Разумовский — не тот человек, его невозможно вынудить. И как сейчас я понимаю, что он женился только исключительно в отместку вам. Сделал такой вроде бы барский жест для меня, при этом подтачивая и плюя на вас. Я первые полгода так радовалась: «Ты что, Володя? И ребёнка признал?» И вроде бы как бы семья. Как бы думала, что он развёлся, мы поженились, и теперь всё будет правильно. А семья-то не та… Постоянная, без выходных, отпусков и праздников работа, где я только и могла, что ждать его. А семья? Да только семья ему не нужна. Он очень умело подводил меня к тому, что я ему всем . Обязана рождением сына. Я ему обязана тем, что он снизошёл и подарил мне своё семя. Даже квартирой этой я ему обязана. Я не знала, что вы здесь жили.

Она тяжело задышала, прижимая подбородок к груди, сгорбилась вся. Синяки под таким ракурсом под глазами особенно ярко виднелись.

— Я жила оставшееся время в слепой вере, что я для него что-то большее. Я очень виновата перед вами, Кира. Я где-то слепо считала, что от меня он не уйдёт. Я же не такая, как его жена. Меня ещё, знаете, очень сильно грела мысль, что Володя ко мне приходит раз в неделю, раз в две недели — и прям душой отдыхает. Я думала, что там ему плохо, со мной хорошо. Такая идиотка. Ему, в принципе, везде было хорошо, главное, чтобы по его правилам играли.

— Чего вы от меня хотите? — тихо уточнила я, напрягаясь и даже раздражаясь от этого монолога.

— Прощения попросить. Хотя знаю, что вы не простите. Знаю, что иррационально моё желание этого прощения. А вообще просто… Просто понять, как так произошло. Я очень бы хотела отмотать время назад и не допустить многих моментов. Единственное, о чём я не жалею, — это о сыне.

Конечно, она не жалела о сыне. В разводе, в случае чего, она будет получать неплохие алименты, зная обороты Разумовского.

— А вы всё прекрасно понимаете и без меня. И даже этот нелепый разговор вы уже смоделировали у себя в голове. Поэтому просто ответьте: чего вы от меня хотите? — напирала я.

— Я не знала, что здесь ваша квартира. Я ничего не знала. Я радовалась, как идиотка, заезжая сюда. Думала, что ну вот и всё. Вот жизнь сложилась, вот всё стало хорошо. А сейчас… Помогите, пожалуйста.

Я вскинула брови, ощущая диссонанс.

— С чем помочь? Место пониже пояса Разумовскому прищемить или как?

Тоня тяжело вздохнула и обняла себя за плечи:

— Помогите, пожалуйста. Володя на развод подал. Я не знаю, что мне делать.

***

Милые, максимально низкая цена на историю Лики, которой изменник муж предложил «не ныть», ведь он уже несколько лет не спит с любовницей. Одна из самых провокационных историй, где крепкая семья разваливалась методично и болезненно. Старые раны у изменника, сорванное дыхание и заикание, какое было в детстве. Новые свежие раны у жены, которая не вынесла боли от предательства не только мужа, но и сына.

Читать здесь





Глава 32




Я вскинула брови, не понимая, к чему Володя всё это устроил.

— Помогите. Я не знаю, что меня ждёт. Я не знаю, как дальше всё это будет. Но я знаю, что я не в приоритете.

У неё дрогнули губы, и улыбка растянулась такая саркастичная, едкая:

— Я настолько не в приоритете, что он даже не поставил меня в известность о том, что подал на развод. Мне пришло уведомление. Он не появляется дома уже несколько дней. Я не знаю, чего ожидать. Я не понимаю, как мне теперь быть. У меня ребёнок маленький на руках. Я знаю, что он разводится только из-за того, что появились вы. Вы вернулись в город. Он хочет снова стать с вами семьёй… Я не буду кричать, что он не имеет права. Он имеет абсолютно любые права. Но я не представляю, что мне делать.

Взгляд бегающий.

Напуганный.

— Я тоже, — искренне призналась я и пожала плечами. — Я тоже не представляю, что вам делать. Я никогда не была в роли любовницы, поэтому для меня остаётся загадкой, как вообще в эту историю можно вляпаться.

Тоня тяжело вздохнула и сделала шаг назад.

— Я не знаю, чего вам сказать, — и п продолжила безразлично: — Ну, хотите — разводитесь. Не хотите — устройте скандал в суде. Вам дадут три месяца на примирение. Может быть, что-то изменится.

Тоня с едкой усмешкой выпалила.

— Он вас хочет, он семью обратно хочет. Первое, что он мне сказал, когда мы вернулись домой после той встречи в торговом центре: «Ты хотя бы понимаешь, идиотка, что у меня там дочь и она не знает, кто её отец? А всё потому, что ты жопой передо мной крутила». Мой ребёнок ему не нужен. Как бы мужики ни кичились наличием наследника, мой ребёнок ему не нужен, Кира. Он о вашей дочери переживает. Он её хочет воспитывать.

— В любом случае, это не моя проблема. Я не собираюсь никак форсировать события и что-то вам предлагать. Судя по всему, предложение должно было озвучено какое-то мне. Но у вас нет ничего, чем бы вы меня могли заинтересовать. Да даже если и так — у меня своя жизнь, свой брак, дочь в этом браке. Мне абсолютно без разницы, что у вас происходит.

Я поняла, что с меня достаточно. Я не собиралась больше выслушивать эту исповедь всеми обиженной женщины. Наверное, из-за того, что я её не понимала. Меня бабуля всю жизнь учила так, что не твоё — не бери. А если так случилось, что ты по незнанию, глупости, посчитала бы, будто бы это ничейное, и схватила, то потом положи на место и сделай так, чтобы никто не обиделся на твою выходку.

Поэтому сама ситуация, где женщина, зная, что мужчина женат, всё равно ложится в постель, граничит у меня с понятием воровства.

Это не твоё — нельзя брать.

Я подхватила Еву на руки и прошла мимо Тони. Передёрнула плечами, потому что было ощущение от этого диалога какое-то скользкое и неприятное.

— Кира, пожалуйста. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, как мне быть. Володя за это время, которое мы с ним в браке, по максимуму отгородил меня от всех. Я ни к кому не могу пойти.

— Ну, бывшая жена вашего любовника — это тоже плохой вариант, — заметила я без капли злобы, вышла с детской площадки, и мы с Евой направились к подъезду.

Дома был очередной концерт о том, что Ева не хочет переодеваться.

— Ну, тебе же жарко дома будет.

Я посмотрела на измазанные в мокром песке колготки и покачала головой:

— Ева, пожалуйста.

— Неть, неть, неть, неть!

Дочка топнула ножками и, наплевав на то, что я ещё не успела стянуть с неё ботиночки, стартанула по коридору. Благо коридоры в каждой квартире были настолько большие, что хоть на велосипеде катайся. Я разулась и пошла за дочерью. Попыталась ещё раз с ней договориться, но только было в ней слишком много Диминого сейчас.

Что с Нагорным я не могла найти общий язык, что с дочерью…

Мне кажется, она была его копией.

Через полчаса, когда мы всё-таки договорились о том, что мы только колготки снимем, а платье оставим, Ева немного успокоилась. Ходила, цепляла меня за руки и требовательно заглядывала в глаза со словами:

— Папе. К папе хочу.

И объяснять маленькой дочери о том, что папа не придёт, было больно. Да, глупого болезненно.

И меня бесило, что Нагорный — да, предположим, может быть, где-то и был прав в отношении меня — но вот то, что он на протяжении столького времени, уже несколько дней, даже не нашёл в себе силы приехать к дочери, это меня просто вымораживало. Хотя я была уверена, что я сейчас выскажу эту претензию и получу на неё ряд абсолютно логичных и веских объяснений.

Ненавидела. Ненавидела за то, что мне сейчас было больно. Ненавидела за то, что я сейчас была в разобранном состоянии. Ненавидела за то, что Дима не мог быть нормальным без каких-то загонов и двойного дна. Он не мог по-нормальному, как обычный человек, приехать и сказать: «Кира, я дурак, вспыльчивый дурак. И мне всё кажется подозрительным. Поэтому я буду тебя ревновать, обвинять, но ты никогда не верь».

В носу защипало.

Я вытащила подогретое пюре из микроволновки и отправилась в сторону зала, чтобы накормить Еву. И да, с кормлением у нас сейчас тоже был целый квест. Я смотрела в глаза дочери, а видела Нагорного.

Также насупливала бровки и, копируя отца, отворачивалась.

— Ева, пожалуйста, давай покушаем.

Я старалась договориться. Но дочка размазала пюре по чайному столику и убежала в детскую.

Я никудышная мать. Никудышная жена.

Да что вообще со мной не так?

Ответа я не знала.

Но звонок в дверь заставил вздрогнуть. Я с замиранием сердца приблизилась, включила домофон и нахмурилась. Приблизилась, щёлкнула замком и вздохнула, рассматривая пышный букет почти до чёрного красных роз.

Поблагодарив курьера за доставку, я наклонилась и вытащила из центра записку. Ну и от кого же этот неоднозначный жест симпатии?

Пожалуйста, Дим, молю, пусть от тебя…

Пожалуйста…





Глава 33




Наверное, я бы душу дьяволу отдала, если бы эти цветы были от Нагорного. Но в карточке размашистым почерком была поставлена буква «А».

И точка.

Я стиснула челюсти покрепче и попробовала успокоиться. Не было спокойствия. Была паника и приближающееся чувство опасности. Как прибрежные жители предчувствуют волнение моря, так и я сейчас всем нутром, каждой клеточкой тела ощущала ещё один катаклизм.

Записку я смело разорвала на несколько частей, выкинула в мусорное ведро. А букет цветов в большой корзине затолкала в лифт, нажала кнопку первого этажа. Пусть забирает, кто хочет.

Мне ничего уже не нужно.

Тем более от него.

Поужинала Ева только в десять вечера, и то неохотно, и всё время отвлекалась. Я очень хотела немного сбавить градус своих волнений, поэтому позвонила маме:

— Можно я завтра с утра завезу к вам Евушку? Мне надо в нотариат, я боюсь задержаться.

— Господи, да что за вопросы? Хочешь, мы сами приедем?

— Нет-нет, мам. Мне будет по пути, и поэтому не вижу смысла вас дёргать. Мне буквально ненадолго, на час-полтора.

— Кира, ну что за глупости. Конечно, привози. Это ж наша Евушка, — мама цокнула несколько раз языком. — Ты как?

Она дотошно и осторожно пыталась выведать обстановку.

— Всё хорошо. Ты главное не переживай, что я здесь как-то в неудобной позе оказалась. Всё нормально. Не надо думать, что мне здесь тяжело или как-то иначе, — оправдывалась неумело, потому что знала: любая мать по взгляду понимает, что у её ребёнка происходит.

Я по взгляду понимала, что Олег принёс тройки. Точно так же я понимала, что он, стесняясь, собирается позвать девочку на свидание. И точно так же я понимала по взгляду, что спустя нормальное количество лет после свиданий у Олега продолжаются знакомства с дамами.

Так и моя мама чувствовала и понимала, что у меня всё плохо.

— Ну, конечно, тебе у нас здесь тяжело, Кир. Я понимаю. Няня осталась в Москве, бизнес, отлаженный в Москве, здесь носишься, не знаешь, каким местом закрыть прорехи. Поэтому и стараюсь, хоть и навязываемся мы с папой, наверное, но всё-таки облегчить тебе жизнь.

— Нет, там всё хорошо. Вы не навязывайтесь ни в коем случае.

Ощутив, что разговор ушёл с опасных рельс, я покачала головой:

— Спасибо, завтра утром увидимся.

Закончив диалог, я ещё долгое время пыталась прийти в себя. Казалось, что всё с приезда домой идёт не по плану.

И не по плану было сообщение от Нагорного: «Я завтра вечером приеду погулять с Евой. Если ты, конечно, не против и не будешь рассуждать в ключе того, что я украду дочь».

Мне очень хотелось ему ответить что-то едкое, колкое.

Я не стала себя ограничивать:

«Главное, девок своих не тащи. Вдруг они все поголовно с венерологией, ребёнка ещё заразишь».

Нагорный не ответил.

Но я, прикрыв глаза, представила, как его всего перекосило. Я уже была обиженной бывшей.

Больше не хотела быть.

Рано утром, зная, что назначена встреча в нотариате, а после должна была показать Пархоменко заинтересованному клиенту, я торопилась. Ева ещё как назло проверяла на прочность мои нервы. Кокетливо стоя возле открытого чемодана, она раскладывала вокруг себя все вещи и делала вид, будто бы ни черта не торопится.

Девочка.

И девчачьи повадки она уже приобретала.

Вот эта вот её переборчивость с гардеробом, с туфельками — это с одной стороны вызывало у меня жуткое умиление, а с другой стороны я паниковала, потому что она слишком быстро росла. Но когда Ева выбирала сама себе гардероб, мы выглядели очень экстравагантно: красная вязаная толстовочка и голубые штаны. И пусть весь мир подождёт — она так чувствует.

Отвезя её родителям, я прыгнула в машину, и водитель уточнил:

— Сейчас нотариат?

— Да-да, секунду, только я проверю всё.

Я открыла сумку, перебрала документы — все, которые нужно будет подать, — и выматерилась сквозь зубы:

— Нет, возвращаемся домой. Я паспорт забыла.

Я точно помнила, что лежал паспорт на краю стола. Я должна была его взять. Но в сумке не находила, в документах не находила.

— Хорошо, — мягко ответил водитель и, развернув машину, пустил её по дороге к дому.

Чертыхаясь, я выскочила из лифта, добежала до квартиры, юркнула внутрь и, даже не отдышавшись, скинула туфельки и побежала в сторону кабинета. Паспорт действительно лежал на столе. Лежал и укоризненно смотрел на меня. Я подхватила его, зажала в ладони и побежала обратно.

Успела обуться в момент, когда дверь открылась.

А надо закрывать, когда залетаешь «на минуточку».

Я оторопела от такого и застыла. Разумовский стоял на пороге, пожимал плечами:

— Привет, — произнёс он спокойно и равнодушно. — А я вот так подумал… Что мы бы могли с тобой, наверное, хотя бы поговорить.

— Я опаздываю. У меня встреча в нотариате.

Володя опёрся о косяк плечом, закрывая весь проход, и покачал головой.

— Перенесёшь.

— Да пошёл ты.

Я дёрнулась в сторону, но он перехватил и сдавил мои запястья:

— Я вот эти годы ненавидел тебя. Так что кому-то страшно даже рассказать. В какие-то ночи я проклинал тебя. Когда-то я считал, что ты меня обманула. Но чаще всего, Кир, мне было дерьмово от того, что ты меня не поняла.

— Я тебя прекрасно поняла, Володь. Любому мужику рано или поздно становится в неудобство старая жена. Та самая, которая видела его абсолютно другим: в порванных носках и заношенных кедах, в безденежье, в слабости, в страхе. Потому что сейчас ты весь такой офигительный, мощный, статусный. И тебе хочется, чтобы тебя все боготворили. Но есть один человек в твоей жизни, который видел тебя другим. Видел, как ты носил до дыр старую ветровку так, что она даже не отстирывалась, а ничего другого ты тогда не мог себе позволить — денег не было. Этот человек видел, как ты боишься, как ты психуешь, как ты, самое главное, ошибаешься. Этот человек — жена твоя. И вот когда тебя весь мир хочет, одна она на тебя смотрит трезвым взглядом. А тебя это бесило, Володя. Тут и понимать ни черта не надо.

***

Милые, провокационно низкая цена на историю о маленьком мальчике Матвее, у которого после смерти бабушки остался только медвежонок с заплаткой на ухе. Это больше чем история про измену, развод и все такое. Это о том, что бывает с невинным мальчиком, который боится теперь, что медвежонок тоже умрет. А жена… женщина… мать… ночью, когда никто не видит плачет и зашивает медведя ребенку, который стал фактом предательства мужа.

Острая история. Болючая.

Читать здесь





Глава 34




Разумовский усмехнулся и покачал головой:

— Ты реально считаешь, что я стыдился своего прошлого? Ты реально думаешь, что мне есть какое-то дело до того, каким ты меня видела? Кир, очнись. Следуя твоей логике, я тоже тебя видел другой. Я видел тебя безвкусно одетой, с дурацкими шляпками, которые тебе абсолютно не шли. Я видел тебя слабой. Я видел тебя подавленной страхом. И что это говорит? Что ты меня ненавидела? Нет. Так и я никогда не ненавидел тебя за наше прошлое. Наше прошлое дорогого стоит. Наше прошлое — это больше, чем история.

— Да, и поэтому ты это дорогое прошлое решил сменить на достаточно доступное и по массмаркету дешёвое настоящее. Поздравляю.

Я толкнула его, и Володя, сделав шаг назад, расправил руки в разные стороны, намекая на то, что я не пройду к лифту. Я хлопнула дверью, провернула ключ в замке и запихала связку в задний карман брюк.

— Пусти, мне надо идти.

— Я тебя не прошу ни о чём. Я пришёл к тебе не с какой-то злостью, не с каким-то требованием. Я пришёл, потому что, знаешь, наверное, всё это время у нас с тобой висел неразрешённый вопрос.

Я всё-таки поднырнула под руку Разумовскому и двинулась к лифту, но он догнал и помешал зайти внутрь.

— Володь, да какой вопрос? Какой?

— Самый элементарный, Кир. Я облажался. Вот вопрос, какого черта изменил и висел у нас всегда с тобой.

А я ему не верила.

Да, я искала в себе ответы на этот вопрос. Каждая женщина, которая заверяет, что «мне без разницы», всё равно наедине с собой будет искать ответы. Но сейчас это не имело никакого отношения к тому, что Разумовский меня тормозил.

— Да мне без разницы, почему ты изменял. Я подозреваю — жиру бесился. Ты же весь такой статусный, крутой. Тебе хотелось ощутить свою крутотень рядом с женщиной, с которой у тебя нет общего прошлого, которая на тебя смотрит с открытой пастью. Вот и всё, Володь. Не надо здесь по Фрейду пытаться объяснить мне, что у нас с тобой как-то не так пошло в браке. У нас всё было с тобой нормально в браке. Если бы хоть раз я смогла поймать себя на том, что мне в этом браке некомфортно, то, поверь, ты бы об этом узнал. Мне было комфортно. Ты — единственный человек, про которого я думала в моменте, когда у меня спрашивали: «Кого ты любишь?» Я не себя любила. Я тебя любила, Володь. Так что не надо со мной сейчас обсуждать что-то.

Я снова дёрнулась к лифту и поняла, что Разумовский не пропустит. Отпрянула от него, развернулась и побежала в сторону лестницы. А Володя поспешил за мной следом. Между этажами, на повороте, он схватил меня за руку, разворачивая к себе:

— Ты можешь не бежать? Ты можешь со мной поговорить?

— Я не хочу с тобой говорить. Ты мне ничего нового не скажешь.

— Мне дерьмово было.

Он тяжело вздохнул.

— Я могу сколько угодно под бравадой нахального мудака рассуждать о том, что измена — это святое право любого мужика, дарованное Господом. Но по факту мне дерьмово было.

— Чего? — заикаясь переспросила я.

— Да, ты можешь меня сейчас обвинить в том, что я недостаточно тебя любил, — давил Разумовский, сильнее сжимая свои пальцы.

Почти до боли…

— Зачем мы с тобой вообще об этом разговариваем? Сейчас мне плевать.

Я постаралась отстраниться, но Володя держал крепко. Я ещё с неудовольствием подумала о том, что он мне весь костюм испортит. И так топорщащаяся связка ключей в заднем кармане выбешивала, а тут ещё и Разумовский.

— Да затем, что я не хочу оставлять всё так, как есть. Я хочу по-другому. Я хочу познакомиться со своей дочерью. Я хочу видеть, как она растёт. Я хочу услышать, как ты смеёшься. Я считаю, что наши годы в разводе — это немного. У нас есть возможность всё исправить.

Я сглотнула и подумала, что сегодня в психушке выходной день…

— Тогда мне было дерьмово. Мне кажется, что когда ты поймёшь, почему так всё произошло, у тебя ко мне будет больше доверия.

Я заподозрила Разумовского в том, что он вдруг стал каким-то сектантом, потому что вот это его «у нас будет больше доверия, я пришёл к этому выводу, долго думал».

Господи, да, Володя никогда не утруждался тем, чтобы долго думать.

Есть такая категория людей, наверное, правильнее будет подобрать определение — спецназовцы. У них отточенные движения, они знают, какую цель преследуют. Если их посылают на штурм, то они штурмуют. Так было и с Володей: он никогда не относился к чувствам, к эмоциям, к переживаниям с каким-то пиететом. Он мог пройти и растоптать. И только потом, когда я доносила до него, что он поступил неправильно, задумывался.

Но сейчас это было больше действительно похоже на секту.

— Володь, тебе просто кажется. Ты не найдёшь ни одного правильного слова в ситуации, когда муж отправляет свою любовницу в тот же санаторий, где его мама.

— Я не подумал. Я посчитал, что всё обойдётся. Плюс мне на тот момент не особо было комфортно, и я хотел Тоню немного дистанцировать от себя, поставить все точки на нужных местах и дать ей понять, что она всего лишь носит моего ребёнка.

Я перетряхнула плечами. В носу щекотало.

Мерзко это было. То он рассказывал о том, что его Тоня беременна, ей напрягаться нельзя, и поэтому на субботнем вечере я должна всё сделать идеально. То он сейчас говорил, что ему нужно было абстрагироваться.

— Володь, ты сам себе противоречишь. Я прекрасно помню, что ты мне говорил во время развода, и это никак сейчас не бьётся с твоей исповедью. Я подозреваю, тебе просто надо было что-то сказать мне, оправдать свою измену.

— Кир, да, я не собираюсь оправдывать свою измену. Я пытаюсь тебе объяснить, как это всё выглядело с моей стороны. С моей стороны было такое, что у меня на одной чаше весов женщина, с которой я прожил львиную долю своей жизни, женщина, которая родила мне сына — что немаловажно, сразу, с первого раза умудрилась наградить наследником. А на другой чаше весов молодая деваха, к которой я испытывал нечто большее, в которую я влюбился.

И почему-то эти слова отдались в груди жгучей болью.

Настолько жгучей, что могла сравнить разве что с кайенским перцем.

Я посмотрела исподлобья на Разумовского:

— Ну и?

— Вот догадываешься, что я испытывал к тебе? Трепет, благодарность, заботу, чувство того, что так, как с тобой, мне ни с кем комфортно не бывало молчать. А с другой стороны — я злился, потому что влюблённость там была. Я злился на тебя за то, что я не могу быть там. Я злился на неё за то, что я предаю тебя. Всё было не просто, Кир. Одно дело ходить, тыкаться писькой в разных баб. А другое дело — словить вот такой вот диссонанс, когда опрометчиво, глупо и по-мальчишечьи просто взял и влюбился.





Глава 35




По-мальчишечьи влюбился, а я в него…

По глупости, по наивности.

По чистоте трепетного девичьего сердца…

Потому что у девочек всегда идёт пропаганда того, что самое важное в жизни, что может случиться это замужество. Девочку растят в ситуации того, что ты обязательно должна стать хорошей женой, примерной женой.

Когда мы с Володей познакомились, для меня это было больше, чем вспышка. Я не отдавала себе отчёта, что меня это может привести к разрушенной жизни. Я влюбилась, боготворила, целовала его, благодарила.

За всё благодарила.

Даже за то, когда можно было бы проигнорировать тот или иной поступок, а не радоваться как блаженной дуре.

— Мне что теперь с твоей влюблённостью сделать? — тихо спросила я.

Понимала, что его исповедь — это намного хуже, чем если бы он мне признался в том, что у него, помимо Тонечки, был выводок баб.

Влюбился — это больно.

Влюбился — это значит, та оказалась с тобой на одном уровне. То есть он возвёл ее в своём сердце на один пьедестал с тобой.

Только я не верила в разлюбивших людей. Мне казалось, что такие люди просто никогда не любили.

И Володя пытался сейчас оправдаться.

— Да, я тебе о том говорю, что я не представлял, как разруливать эту ситуацию. Я считал, что я попал в перетряску. Меня засосало в мясорубку. Но, Кир, серьёзно, если бы у меня на тот момент были мои нынешние мозги, я бы никогда в жизни не поступил таким образом, что мы с тобой развелись. Я бы закручивал гайки своей непонятной эмоциональной связи до тех пор, пока не выжег бы все свои чувства к другой бабе.

— А сейчас что выходило? — тихо произнесла я, шмыгнув носом. — Закрутил гайки и выжег все чувства к своему сыну, к другой женщине? Для того чтобы просто сделать правильно? Чтобы тебя не осуждали? Чтобы никто на тебя не смотрел косо и не тыкал в тебя пальцем, что у тебя вдруг там дочка растёт? Кстати, Володь, — я наклонилась, схватила его за рубашку, притянула к себе, — Ева не твоя дочь. Успокойся и отвали.

Развернулась. Пошатнулась. Перетряхнула плечами, дёргаясь к лестнице. А когда долетела до низа, Володя схватил за плечо, и я чуть было не повалилась на пол, потому что по инерции у меня ещё был рывок на поворот.

— Да подожди ты, подожди. Ты серьёзно думаешь, что нам надо разговаривать с тобой, стоя в подъезде? Ты серьёзно думаешь, что у меня нет никаких нормальных чувств? Я просто, так сказать, с тобой играю?

— Да, ты со мной играешь. Как играл с ней. Позвал её замуж, ребёнка растили вместе. А сейчас вдруг подал на развод. А что такое? Ей изменять не так, значит, хорошо? А зачем, Володь? Зачем? Сравняй ситуации! Ты вот сейчас мне признаёшься в любви. Значит, ты теперь в меня влюблён. Изменяй. Или что, та женщина не достойна измены, а мне можно было сожрать ложкой твоё предательство? — зло спросила я, хотя понимала, что никогда в жизни я не окажусь в той ситуации, когда буду другой женщиной.

Нет, это не про меня.

Я уже побывала на месте той, кому изменяли, и я знаю, как это больно.

Я знаю, как тяжело, когда садишься в самолёт и одна мысль не о том, что «Господи, хоть бы благополучно долететь», а совсем другая мысль — противоположная. Потому что на всё наплевать. Потому что душа разодрана. Потому что страшно возвращаться в родной город из-за того, что есть подозрение — пересекаться будете часто. Ловить косые взгляды у общих знакомых и постоянно искать его глаза в толпе.

Нет, со мной такое не прокатит.

Но ткнуть Володю я обязана была.

— Ты меня просто никогда не любила, поэтому понять не можешь. Когда влюбляешься, очень мало на что можешь повлиять рационально.

У него глаза горели. Он про свою влюблённость говорил с таким воодушевлением, что меня мутило.

— Хватит, — обрубила я. — Ты эгоист и нарцисс. Я появилась в поле твоего зрения с ребёнком. Тебе надо сейчас самому себе, своим знакомым, всем доказать, что ты шикарный мужик. Я больше чем уверена, что ты женился на своей Тоне только из-за того, чтобы в твоём окружении не создавалось вопросов: «А как так ушёл от жены к беременной любовнице?» И всё на этом. Нет. Ты хотел показать всем, какой ты правильный, какой ты достойный. Ты хотел показать всем, что ты хозяин своего слова.

У Володи напряглись мускулы. Он расправил плечи. Я могла поклясться, что у него есть одно желание — придушить меня, чтобы я только не давила на его хрупкое эго.

Тяжело вздохнула, отвела волосы в сторону и поняла, что этот разговор ни к чему не приведёт.

— Пусти, мне пора.

— Нет, Кир. Я не отпущу. Я тебя тогда отпустил только из-за того, что подозревал, со мной ты не выживешь. Я тебя отпустил, потому что это было лучшим из вариантов, когда ты могла остаться самой собой. Я тебя отпустил не из-за нелюбви. Я тебя отпустил как раз-таки потому, что любил. Нелюбимую женщину не жалко. Её бросают в котёл измены, заставляют в нём вариться. Смотрят на то, как её коробит. А я был не таким. Я всё-таки тебя любил. И когда понял, что я готов тебя отпустить, осознал, что Тоня — всего лишь влюблённость, дофаминовый всплеск. А вот ты — нечто большее. И я хочу вернуть всё это большее. Я хочу, чтобы у нас с тобой было по-другому.

— Это бессмысленно. — Холод в голосе, почти хрустящие льдинки. — Разумовский, это бессмысленно. У каждого своя жизнь. Я успела выйти замуж. Ты женился. У меня ребёнок, у тебя ребёнок. Что, заберёшь у Тони сына, приволочёшь его мне? И заживём большой семьёй? Как ты это вообще всё видишь?

Володя провёл ладонью по волосам, зачёсывая их назад, и глубоко вздохнул:

— Тебя Нагорный не любит, — ударил он исподтишка. — Нагорный тебя никогда, ни при каких условиях не полюбит. Ты тешишь себя тем, что у вас с ним всё хорошо. Только я его знаю намного лучше, чем ты. Я тебе со стопроцентной гарантией могу сказать: Нагорный никогда тебя не полюбит. Потому что просто ты не та.





Глава 36




Володя ударил по больному.

Может быть, он не целился, может быть, он не желал. Но он ударил по больному. И дурацкие воспоминания, моменты и доли секунд, которые тут же всплыли в подсознании — фотография.

Я ощутила, как по телу пробежала дрожь и как меня всю перетряхнуло. Влажный пот выступил вдоль позвоночника. А сердцебиение оглушающе и гулко стало долбить, мешая голове соображать.

— Ты никогда не сможешь стать той…

Володя развернул меня к себе, положил ладони на плечи, стараясь согреть.

— А для меня ты будешь единственной любимой. Всегда. Для меня не надо быть идеальной, Кира. Для меня можно быть любой. Тебе не нужно будет стараться выглядеть как кто-то другой. Тебе не нужно будет подстраиваться под тяжёлый нрав. С любящим мужчиной ты можешь быть капризной, избалованной, недовольной. Ты можешь неделями не вставать с постели просто потому, что тебе так захотелось. Ты можешь не замечать недомытой посуды, пропущенного ужина. Потому что у тебя есть на это святое право любимой женщины, которая капризна, самонадеянна, временами нелогична. Со мной тебе не надо будет стараться. Стараться буду я — за тебя и за себя.

Он неправильные слова говорил. Он должен был сейчас кричать о том, что он лучший. Он должен давить на то, что так, как с ним, мне ни с кем хорошо не будет никогда. Тогда это было бы в духе Разумовского. Тогда бы я понимала, что мир не сошёл с ума. Но нет. Вова сейчас говорил обратные вещи. Не то что я что-то должна буду сделать, а то, что он готов на многое. И это вызвало ещё один приступ тахикардии. Потому что перед глазами пролетело то, как я отчаянно пытаюсь собрать ужин в надежде на то, что он Нагорному понравится. Как я пытаюсь не нагружать его встречами с моими родителями, с его родителями. Как я экологично оцениваю его состояние, то, что он не хочет сегодня ночевать в спальне.

Губы затряслись.

— Посмотри на меня, посмотри, Кир, посмотри на меня.

Володя перехватил меня за подбородок, поднимая его так, чтобы я заглянула ему в глаза:

— Я тебе даю абсолютно любую гарантию на то, что быть любимой женщиной намного проще, намного лучше, намного сытнее, стабильнее, чем быть любящей женщиной. Я готов на твою нелюбовь, я готов на твою ненависть, я готов на твою обиду. А ты на это на всё готова с другим мужчиной? Он никогда не сможет тебя полюбить. Такие люди, как Нагорный, не любят. Они заключают пакт, договор. Может быть, письменное соглашение… Такие люди, как Нагорный, не рассуждают критериями того, что внутри что-то ёкает, поэтому я хочу это сделать. Они рассуждают иначе: «Я взял за это ответственность, и мне плевать — коробит меня, выворачивает или трясёт. Но я должен это сделать». Понимаешь, Кир? Он должен быть с тобой в браке, потому что вы в него вступили. Он должен любить мою дочь, потому что она родилась при нём. Но он этого не хочет. Он никогда не будет рассуждать масштабами того, что «я хочу подарить женщине сказку, рай». Это тебе сейчас так хорошо, когда ты после брака со мной влетела в Нагорного, когда тебе кажется, что всё здесь отлично, всё здесь предсказуемо и правильно. На самом деле, Кира, это не так.

Его ладони спустились по плечам.

Я несколько раз моргнула, желая вырваться из этого гипноза. Ни черта не выходило. Потому что Вова слишком правильно описывал всё, что у меня происходило.

— И ты спасалась Нагорным после брака со мной. Потому что со мной у тебя не было никакой логики. Нет логики в том, чтобы посреди ночи разбудить мужчину и прошептать: «Я без тебя, наверное, не смогу. Поэтому дай мне, пожалуйста, час нашего времени рядом». А это было только от того, что ты боялась. Боялась, что я уеду в командировку, боялась, что самолёты летают. Это со мной у тебя были эмоции. А с ним — холодный расчёт. Да, это круто, когда тебе надо успокоить душу, наложить на неё швы. Нагорный в этом случае — самое то, что доктор прописал. А дальше ты что будешь с этим делать, Кира? Ты захочешь просто сказать о том, что ты его любишь. Ты захочешь сделать что-то из того, что ты его опять-таки любишь. А взамен, как ты думаешь, что тебя будет ожидать?

Разумовский был удивительным психологом. И Разумовский действительно знал, как свои пять пальцев, лучшего друга. И от этого сердце колотилось. Потому что я знала: Володя прав. Всё, что он сейчас сказал, — это правда.

— Он никогда тебя не полюбит, Кир. А я буду принадлежать всегда только тебе.

И мне бы скинуть эту дымную вуаль из его сладких слов. Но вместо этого я отстранилась и, положив ладонь на перила, медленно пошла вниз. Старалась сделать это аккуратно, чтобы не занесло. И когда оказалась в холле первого этажа, задыхаясь, невидящим взглядом осмотрела пространство. Наткнулась в колясочной зоне на Тоню, которая поднимала на руки сына. Наши взгляды пересеклись.

А в этот момент Разумовский, налетев на меня со спины, крепко обнял, сдавливая меня под грудью, и тихо прошептал:

— Я буду любить тебя так, как никто никогда в жизни не любил. Потому что я уже один раз тебя терял. Я тебя буду любить, Кира, а не кого-то другого.





Глава 37




И вот только взгляд Антонины отрезвил меня, дал понимание того, что Володя — манипулятор.

Он шептал на ухо мне про любовь, зная, что Антонина всё это видит. Он не мне пытался донести, что у нас с ним будет замечательная жизнь. Он ей показывал, что никакой жизни у него с ней не будет.

Я, взбесившись, взмахнула локтем и со всей силы ударила его в рёбра:

— Пошёл ты, — холодно произнесла и двинулась на выход.

Пролетела, выскочила на улицу и, поймав взглядом машину с водителем, прыгнула внутрь:

— Вот теперь всё. Вот теперь поехали. Документы взяла, — произнесла я сдавленно, вытряхнула ключи из заднего кармана.

У нотариуса пробыли порядка получаса. Все документы на Одинцова были готовы в кратчайшие сроки. Ему надо будет только заехать, забрать их. Я рассыпалась в благодарностях.

А позже, выйдя из нотариата, тяжело вздохнула, набрала сына:

— Слушай, пригони мне, пожалуйста, машину, — попросила я Олега.

И он уточнил:

— А что случилось? С каких это пор ты без водителя и Димы?

— А, — рассеянно отозвалась я. — Не бери в голову. Просто иногда не очень сподручно дожидаться, когда водитель прибудет. А мне там элементарно надо будет подскочить — то в супермаркет, то анализы сдать. Ну, сам понимаешь, мы тут не так надолго. Пусть пару дней машина побудет у меня, если тебе не трудно.

— Без проблем, — отозвался Олег и дотошно переспросил: — А у тебя точно всё в порядке? Мне не нравится твой голос.

— И вообще, я виделась с твоим отцом, поэтому в порядке у меня может быть исключительно головная боль и невроз.

— Чего он хотел?

— Рассказывал, что, оказывается, понял, что семья для него важнее и нам обязательно надо как-то снова сойтись, — слова приходилось выплёвывать через силу.

Я была расшатана Разумовским. Он сделал всё возможное для того, чтобы я сомневалась в том, что происходило в моей жизни. А самое главное — чтобы я сомневалась в Нагорном.

Дима — тяжёлый человек.

Простым он никогда не был, и это я поняла из рассказов его отца.

Но как же больно было осознавать, что Володя прекрасно знает своего лучшего друга. Знает о том, что важнее всего — договорённости, а не какие-то там глупые чувства, которые вдруг вспыхнули у невезучей меня.

Вот если бы Вова говорил о том, что он будет лучшим мужем, чем Нагорный, и вообще… Я бы это проигнорировала, даже не обратила внимания. Но нет. Разумовский давил как раз-таки на Нагорного, на то, какой он человек, заставляя меня ощущать, что моё подсознание рассуждает голосом бывшего мужа.

Это было невыносимо.

— Ох, мам. Мне кажется, тебе вообще не надо контактировать с отцом.

— Мне тоже так кажется. Но это немного проблемно в моменте, когда мы находимся территориально где-то близко.

— Переедь.

Я тяжело вздохнула:

— Олеж, я могу переехать, я могу уехать в другой город. Но что-то я подозреваю меня это не спасёт. Я не хочу больше бежать, понимаешь? Чем больше я бегаю, тем сильнее в моменты столкновений меня разматывает. Я уже один раз убежала с развода — и чем это обернулось? Тем, что призраки прошлого не отпускают. Я уже один раз закрыла, захлопнула дверь, не проверив замок.

Олег тяжело вздохнул:

— Мам, я понимаю, что моё предложение может быть лишено смысла…

— Да нет, оно не лишено смысла, если бы я всю оставшуюся жизнь предпочла бегать. А я не хочу. Я слишком устала.

Попрощавшись с сыном, я всё-таки раскрутила последний тезис и поняла, что действительно я устала. Устала бояться приехать в родной город. Устала переживать, как я увижусь с родителями.

Мне необходимо было поставить точки в завершённом браке хотя бы сейчас.

Кто-то немного мудрый рассказывал о том, что существует такой момент: пока перед Вселенной будут оставаться неразрешённые вопросы, она вас будет постоянно сталкивать с человеком. Видимо, у нас с Разумовским остались неразрешённые вопросы, поэтому я сейчас проживаю то, что проживаю. И это явно не от бабьей глупости.

Забрав Еву мы приехали домой и стали готовиться к приезду Димы. Я волновалась, хотя выбрала позицию того, что я буду рационально равнодушной. Чтобы Нагорный ни сделал, как бы он себя ни повёл, я хотела ему показать, что я умею так же, как он. И, скорее всего, ему это не понравится — когда рядом с ним полная его копия.

Ева устроила разграбление своего чемодана, натягивая на себя по три комплекта одежды. Выглядела до умиления забавно. Я хотела запомнить каждый момент, связанный с детством дочери. Потому что когда рос Олежка, у меня не было возможности постоянно фоткать, как он с горшком ходил по квартире, а потом как решил, что он с горшком будет прятаться за шторой. С Евой у меня были эти возможности.

После того, как мы закончили с чемоданами, я вопреки логике приготовила лёгкий ужин. И да, я ждала Нагорного. Ждала, что он приедет, и будут разговоры с Евой, общение. Но почему-то, когда стрелка часов оказалась в районе семи вечера, в дверь никто не позвонил. Я то и дело бросала косые взгляды на мобильник, желая удостовериться, что просто ещё время не пришло.

В восемь часов Нагорного тоже не было.

А в девять часов — короткое сообщение:

«Не жди. Я не приеду. Поцелуй Еву за меня. Объясни, что папа занят».

Объясни, что папа больше не придет…





Глава 38




В груди что-то хрустело. Словно карамельная плёнка на стаканчике с кофе. С одной стороны — сладковатый хруст. С другой стороны, как ни поверни, а всё равно осколки с острыми краями.

Я часто заморгала, пытаясь сдержать слёзы. Нагорный отталкивал. Делал всё возможное для того, чтобы я чувствовала, что мы никакая не семья. А самое дурное, что в этой ситуации мне было больно не за себя, а за Еву, которая задавала один и тот же вопрос: «Когда папа придёт? Когда, когда?»

Я набрала в грудь побольше воздуха и заблокировала мобильный. Потому что при любом другом раскладе мне просто хотелось написать Диме о том, что он свинья.

Я очень хотела побороться за свой брак.

Я очень хотела, чтобы в какой-то момент появилось осознание, что семья — не игрушка.

Давящее чувство внутри не отпускало даже когда я уложила Еву спать. Даже когда стало понятно, что Нагорному абсолютно без разницы, как там чувствует себя его семья.

Рано утром меня поднял Олег. Стоял на пороге и раскачивал в пальцах ключи от машины:

— Держи. Я успел загнать её в мойку, привели в порядок, по высшему разряду.

Я обняла сына и чмокнула его в щеку.

— Слушай, а я всё хотела уточнить: а что ты отцу сказал в тот вечер, когда увёл его?

Олежка прошёлся, осмотрелся, ища Еву. И, не найдя, вскинул бровь. Я качнула головой в сторону спальни, намекая на то, что сестрёнка ещё спит. Олег послушно кивнул и, сев в кресло, упёр локти в колени:

— На самом деле я ему сказал просто правду. Что тебе сейчас не нужно его присутствие рядом. Что он уже один раз предал, поэтому второй раз испытывать судьбу ты однозначно не будешь.

— Как-то, знаешь, мне показалось странным, что он взял и послушался.

— Да он не послушался. Я его вывел сначала из подъезда, усадил в машину, стал объяснять то, как он себя ведёт, попахивает завоеванием, а не нормальным диалогом.

Мне казалось, что Олег что-то утаивал. Но я не стала лезть в душу. Предложила позавтракать ему с нами. Но сын пожал плечами и недовольно буркнул:

— Мне ещё на работу. Так что давай в другой раз.

Я подозревала, что с отцом они говорили более откровенно и достаточно прямолинейно. И говорили о том, что обычно принято умалчивать. Что никто счастливее не стал от наличия второй семьи. Что родственники не поймут и не примут никогда. И что после развода каждый волен делать всё что угодно. Даже если бы мама троих детей родила — она в своём праве.

Проводив сына, я созвонилась со вчерашним покупателем и получила заверение, что Пархоменко устраивает. Осталось разобраться с самой сделкой — и можно праздновать удачное завершение дела. Я выдохнула. Да, это однозначно упрощало ситуацию. Даже если мы успеем достигнуть всех договорённостей, пока я дома, это будет большим плюсом, а Одинцов всё доделает.

Позвонив родителям и попросив сегодня снова посидеть с Евой только вечером для того, чтобы встретиться с покупателем, я маме быстро изложила всю ситуацию по поводу того, что ей не нужно переживать. И, получив её одобрение, стала собирать дочку.

Ева зашла к родителям, как к себе домой. И мне казалось, что ей очень круто находиться с бабушкой, с дедушкой. Водителя я сегодня не дёргала, потому что не знала, как быстро закончу. Да и если честно, не хотела, чтобы Нагорный был в курсе моих передвижений. Задрало. Не было никаких камней за пазухой, но само поведение и откровенная наглость Нагорного сводили с ума.

После родителей я сразу отправилась в салон, подготовить документы и всё, что может заинтересовать покупателя. Ко мне несколько раз заходил отдел маркетинга, уточняя те или иные вопросы. А я понимала, что вскоре придёт новая метла, которая начнёт мести по-новому. Поэтому не давала каких-то гиперважных заданий и не планировала масштабных акций.

Встреча прошла успешно. Я объяснила, что в скором времени вернусь в Москву и сделку будет проводить мой юрист. В принципе, никто не имел ничего против.

После того как мы достигли предварительного согласия, я всё-таки цокнула языком, глядя на мобильный, и подумала: если я здесь достигла разрешения ситуации, то с Нагорным не стоит откладывать.

На часах время было семь вечера, и я, сев в машину, отправилась в офис к своему мужу.

На ресепшене девушка вскинула брови и, следуя за мной по пятам, произнесла сбивчиво и нервно:

— Но господин Нагорный ещё занят. Он просил не беспокоить.

— Мне кажется, для своей жены он сделает исключение, — тяжело вздохнув, произнесла я, потому что сердце было не на месте. И я понимала, что сейчас либо мы с Димой проговариваем всё, либо мы останавливаемся на том, что развод. Я не собиралась больше эту ситуацию оставлять в подвешенном состоянии. Я ехала с одной единственной целью — получить ответы. Мне плевать, как Нагорный будет объясняться и что в его понимании здесь нормально.

«Да», «нет» — всего лишь два варианта.

— Но дайте я хотя бы предупрежу.

Девица схватила меня за локоть, и я тяжело вздохнула:

— Хватит. Я сама поднимусь и предупрежу своего мужа о том, что приехала.

Девушка закусила губы, и я, пройдя к лифту, выбрала нужный этаж. А когда приблизилась к кабинету Нагорного, мне наперерез выскочила его секретарша — достаточно взрослая женщина с улиткой волос на затылке:

— А, простите! К Дмитрию нельзя. Он сейчас занят, у него серьёзные переговоры.

— Я всего лишь загляну.

— Нет, вы не заглянете.

Баба заслонила мне путь, и я заподозрила, что здесь как-то всё не очень логично.

— Вы понимаете, что даже переговоры я никак не нарушу, если меня просто увидит мой муж?

— А я сказала — не пройдёте, — глядя на меня как комендант в институте, произнесла секретарша Дмитрия.

Я тяжело вздохнула:

— Да успокойтесь, пожалуйста. Мне надо всего лишь показаться на глаза своему супругу.

— Не пройдёте, и всё тут.

Секретарша упёрла руки в бока, насуплено посмотрела на меня, как будто бы я была для неё красной тряпкой.

— Пустите.

Я качнулась в сторону и положила ладонь на ручку двери. Но в следующий момент секретарша, отодвинув меня, хрипло произнесла:

— Просили не беспокоить. Поэтому не надо здесь лезть туда, куда не пускают.

А мне это показалось настолько по-идиотски, что я не выдержала и со всей силы несколько раз долбанула ладонью по дверному полотну:

— Пустите немедленно. Я всё равно зайду.

Закусила губу. Понимала, что иначе ситуация никак не разрешится.

— Я всё равно зайду.

И снова хлопнула несколько раз по двери ладонью.

Она отворилась.

У Димы был развязан галстук, верхние пуговицы расстёгнуты, волосы взъерошены.

— Дмитрий, я предупреждала, что у вас переговоры, — запальчиво начала женщина.

А я, сместившись на шаг влево, под другим углом увидела в приоткрытой двери тяжёлый дубовый стол, который стоял вдоль окна. А на столе — два бокала с красной жидкостью.





глава 39





Это был какой-то сюр.

Это было одновременно похоже на то, что уже происходило в моей жизни, но как-то совсем по другому, по новому. Так, как будто бы не ожидаешь удара, а он все равно прилетает и от этого он более внезапный.

– Что здесь происходит? – спросил Дима, переводя взгляд с меня на свою секретаршу, которая, по моим наблюдениям, была не меньше, чем цербер.

– Вот, я предупреждала, что идут переговоры. Но ваша…

– Супруга. – Холодно поправил Дима и упёрся в меня взглядом.

– Да, ваша супруга намерена была войти.

Дима сделал шаг вперёд, слегка прикрывая за собой дверь и склонил голову к плечу.

– Кира, у тебя все в порядке? – Спросил он равнодушно и небрежно, словно бы сейчас стоял разговор о том, какой хлеб взять на ужин.

– Нам надо поговорить. – Дрогнувшим голосом призналась я, понимая, что уж теперь бессмысленно рассуждать: нужен ли развод или нет.

Женщина, когда выходит замуж, рассчитывает на то, что ей в паре будет комфортнее и лучше. Плохо я жить могу и одна. Хотя подозревала, без мужчин, как таковых, я буду жить лучше.

– Это настолько срочное дело, что тебе необходимо было приехать ко мне на работу? – В его голосе не было усмешки, не было сарказма.

И этим он ещё сильнее меня бесил.

Я же знала, что там за дверью, кто-то другой женского пола, потому что со своим партнёром, предположим тем же самым Давыдовым, Дима не будет пить вино.

– Да. Мы можем пройти в твой кабинет, чтобы обсудить все?

– Нет, мы не пройдём в мой кабинет. Ты поедешь домой и дождёшься меня. – Без какого-либо диалога и переговоров, резко выдал Дмитрий и переведя взгляд на свою секретаршу, коротко кивнул в сторону, чтобы она покинула приёмную.

Я перехватила посильнее ручку сумочки.

– И ты точно также мне объяснишь, почему ты не берёшь водителя. А ещё мне было бы достаточно любопытно понять, откуда столько экспрессии?

Секретарша фыркнув, двинулась в сторону двери из приёмной и ещё раз бросила на меня косой взгляд, намекая на то, что такое поведение неприемлемо.

– Дай я пройду в твой кабинет.

– Не вижу смысла. Разворачивайся и езжай домой. Мы с тобой все обсудим. А также обсудим наш отлёт в столицу.

Я набрала в грудь побольше воздуха.

Мне же просто надо все увидеть своими глазами. Мне же надо удостовериться, что ничего мне не почудилось и не показалось. Такая маленькая, тоненькая ниточка, брошенная утопающему в надежде на то, что он схватится за неё и сможет выбраться.

Я шагнула вперёд, желая обойти Диму и зайти внутрь кабинета, но он выставил руку.

– Кира, домой. – Произнёс он так, словно бы отдавал приказ своему подчинённому.

Я опустила глаза и стиснула зубы. Замотала головой.

– Я зайду в твой кабинет и мы поговорим.

Дима тяжело вздохнул и провёл пальцами по воротнику, как будто бы он его душил. Хотя это было ложью.

А в следующий момент, дверь его кабинета приоткрылась. Девушка шатенка, чуть ниже меня ростом.

– Дим, я наверное поеду. – Произнесла она, не заметив меня.

И у Нагорного заледенело все лицо.

Я прошлась взглядом по девушке и заметила туфельки, которые она держала в руках.

– А то время позднее. И вообще, – на последней фразе она осеклась и наконец-таки посмотрела на меня. — Ой.

Я старалась не проявлять никаких чувств и не доводить ситуацию до абсурда.

Но все-таки не выдержала.

– Да нет, вы оставайтесь, а я домой поеду. – Медленно произнесла, делая шаг назад.

В этот момент Нагорный махнул рукой, желая поймать меня и остановить. Но я покачала головой.

— Красное вино, девица без обуви. Мне надо быть совсем идиоткой, чтобы не понять, что происходила встреча без галстуков. Так ведь это принято называть?

Я набрала в грудь побольше воздуха и поняла, что наверное не выдержу.

Шаг назад.

Ещё один.

– Я поеду. Всего хорошего, Дим.

– Дим, а это кто? – Тихо спросила шатенка, но Нагорный проигнорировал.

Я развернувшись, резко вышла из приёмной.

Стук каблучков, как движение секундной стрелки отбивали расстояние от моего брака до свободной жизни.

Я долетела до лифта. Быстро нажала кнопку первого этажа. Спустилась и только в холле смогла выдохнуть.

И была очень благодарна, что выдохнула я просто воздух, а не хриплый стон, перемешанный с воем. Потому, что ударило. Потому что показалось, что у меня, может быть счастье.

А на деле вышло, что это всего лишь обманка.

Я добежала до машины. Дёрнула ключи из сумочки и пиликнула сигнализация. Я отворила дверь, почти прыгнула в салон, но в этот момент горячая ладонь перехватила меня под грудью.

– Стоять.

Я заледенела от его голоса: пронизывающего и заставляющего сердце спотыкнуться.

– Не надо, Дим. – Гордо произнесла я, пряча глубоко внутри все свои чувства.

Я крутанулась и положила руки ему на грудь.

– Не надо, Дим. Ни объяснений, ни разговоров.

Я старалась рассуждать логически и казаться очень рациональной в этой истории. Хотя внутри кошки душу на лоскуты разрывали.

– Не надо, Дим. Я все прекрасно понимаю. Без слов, мне достаточно намёков. Я понимаю, что всякое может быть.

– Ты никуда сейчас не поедешь.

– Поеду. Поеду домой. Соберу вещи и подам на развод.

Одна фраза, которая поставила точку в моём недолгом, втором браке.

А слезы, ни капельки не поддавались этому самому рациональному. Поэтому потекли из глаз.

Но улыбку я старалась держать голливудскую.

– Мне не нужны твои объяснения. Красное вино и туфельки, скинутые во время переговоров. Я все и так понимаю. И ты сейчас, конечно, скажешь, что это больше не повторится. Я с тобой соглашусь. – Каждое слово приходилось выплёвывать так, что казалось горло было обложено ангиной: с трудом, с болью. – Я с тобой соглашусь – это больше не повторится, потому что я подам на развод. Каждый останется при своём. Кто, с чем в брак вошёл. Только у меня ещё будет ребёнок.

***

Милые, приглашаю вас в свою новую историю про сильную девочку Катю, которая не стала молчать о второй семье мужа и все выпалила журналистам на следующей же день

— На крестины нашего ребенка любовницу свою позвал? — уточнила, сдерживая слезы.

— Извиняться не буду. Можешь не давить на жалость, — бросил муж твердо. — Но то, что скандал не устроила — поблагодарю. Виллу на побережье тебе куплю за хорошее поведение…

И это был последний раз, когда я отличилась хорошим поведением, потому что не просто подала на развод, а ещё и не стала молчать о том, что у великого Баринова любовница беременная.

Муж был холоден и равнодушен.

Не угрожал, а с насмешкой следил за мной.

И я, собрав детей уехала на долгие пять лет.

А потом встретилась с бывшим в частной клинике.

— Набегалась? — буравя взглядом, уточнил бывший. — Смотрю ты не в голоде жила. Спонсор обеспечил? Хотя какой там… Но теперь ты никуда не денешься. Как миленькая вернешься в семью и может быть я даже не буду брезговать проводить с тобой ночи.

Но его браваду прервал мой младший сын.

— Ты плохой дядя! — крикнув младший, толкнул моего бывшего. — Уходи! Не обижай маму! Папа приедет и голову тебе открутит!

Бывший муж вскинул брови и процедил:

— Мой ребенок называет отцом какого-то левого мужика?

Читать здесь





Глава 40




Я оттолкнулась от Димы, но он не дал мне сесть в машину.

– Еву ты у меня не отберёшь. – Прохрипел его голос с теми нотами злости, которые обычно доставались его клиентам-истеричкам.

И меня, наверное, взорвало.

Я развернулась и ударила его по плечу.

– А Ева тебе нужна? – Задрожал мой голос. – Скажи мне, пожалуйста, Нагорный, Ева тебе нужна? Что-то я не заметила, чтобы ты на протяжении всех этих дней хоть раз осведомился о том, как там себя чувствует Ева без папы, который был для неё целым миром, который ей с самого рождения пяточки нацеловывал. Что-то я не заметила того, чтобы ты был как-то вовлечён либо испытывал дискомфорт от того, что сейчас с тобой нет ребёнка.

Я не понимала, сколько в наших отношениях действительно Евы и насколько сильно она была для нас каким-то магнитом, что ли. Сейчас, глядя на то, как Нагорный пытался вывернуть ситуацию, мне становилось мерзко и противно.

– Знаешь, я женат не на полоумной истеричке, я женат не на алкоголичке и уж явно не на женщине лёгкого поведения для того, чтобы каждый божий день интересоваться, как там мой ребёнок. Потому что я прекрасно знаю, что с моим ребёнком всё хорошо, потому что этот ребёнок с матерью. Потому что я отдаю себе отчёт, что надёжнее, чем у матери, моей дочери ни с кем не будет. И знаешь, это тоже показатель того, насколько сильно я доверяю, насколько сильно я верю тебе. Потому что если бы не доверял, я бы не позволил находиться на протяжении столького времени Еве только с тобой.

Нагорный скуксил физиономию, показывая на то, что он крайне негодует и вообще-то, его такие мысли о том, что он должен был интересоваться ребёнком, оскорбляют.

– Поэтому не надо здесь сейчас притягивать историю о том, что мне Ева не нужна. Мне Ева нужна. Мне нужна ты. Но тебе проще верить в обратное. Потому что опять-таки у тебя старая пластинка стоит.

– Ты говорил, что ты не Разумовский, – перебила я Диму, качая головой.

У меня внутри всё кипело. Адреналин так бил по всем органам чувств, что я не отдавала себе отчёт, как мы выглядим со стороны. Он меня держит, он меня пытается остановить, а я дёргаюсь постоянно, пытаюсь вывернуться, и со стороны это, наверное, очень смешно.

Только не мне.

– Так я не Разумовский. И если ты собираешься меня сейчас обвинить в том, что здесь была какая-то измена…

– Да я тебя не обвиняю. – Перебила опять Нагорного, снова хлопая его ладонью по плечу. – Я тебя не обвиняю, Дим. Обвинение – это когда ещё не доказано что-то. А я тебе говорю правду – ты изменяешь мне. И знаешь, я за эти годы достаточно натерпелась моментов, что твоя жизнь будет постоянно скрыта от меня. Ты хотел рациональный брак. Отлично. Я не подхожу для этой роли. Для роли умудрённой здоровыми отношениями, хорошим самоосознанием бабы. Нет, я живой человек. У меня есть чувства, есть эмоции. Сейчас мои эмоции говорят о том, что меня предали. Причём предали намного более коварно, чем это было в первый раз. Потому что в первый раз мне не внушали, что у нас с тобой все будет по-другому, у нас с тобой будет абсолютно другая картинка жизни. Не будет никаких эмоциональных качелей. Не будет недомолвок и непонимания. Все это, Дима, ты мне внушал в начале нашего брака. А сейчас оказывается, что обманул. Так вот, Разумовский мне ничего такого не внушал. С Разумовским я понимала, что это живая история и в ней может быть всякое. В ней может быть такое, что муж крикнет. В ней может быть такое, что жена выйдет из себя и швырнёт в сторону мужа кружку. Но ты мне говорил обратное – что у нас с тобой все будет по-другому. Поэтому сейчас, стоя и рассуждая о том, что ты не Разумовский, правильно, Дим, ты не Разумовский. Ты хуже. Тот хотя бы не давал обещаний, которые не собирался держать.

Я дёрнулась в сторону и неудачно налетела на открытую дверь, которая больно втиснулась мне в ребро. Дима смерил меня недовольным взглядом.

И столько было в нём презрения, столько было в нём недовольства, что меня затрясло.

– Ты едешь домой. – Повторил он, как будто бы до меня не дошло с первого раза.

– Я еду домой, Дим. Только к себе.

Я быстро прыгнула в машину, закрыла дверь и нажала блокировку.

И не зря, потому что Дима дёрнулся, схватился за ручку, а потом со всей силы долбанул по стеклу.

И я поняла, что из этого брака буду точно так же болезненно выходить. Я точно так же буду подыхать, помирать. Потому что, как бы ни было это глупо, в Нагорного я влюбилась не тогда, когда мы с ним встретились. Намного позже. Я слышала, как он смеётся открыто и чисто, глядя на то, как у меня в животе барахтается Ева. Я видела, как он хмурится, когда ему попадалось особо неудачное дело. А ещё я слышала, как он тяжело дышит, кладя ладонь мне на горло.

Я сначала узнала его как человека. А потом я влюбилась в мужчину.

Двигатель заурчал, и я, даже не глядя на дорогу, просто вывернула руль. Нагорный отличался рациональностью, поэтому не стал прыгать на капот, пытаться задержать. Я бросила сумку и тряхнула её, чтобы вывалился мобильный.

– Алло, мам. – Тихо произнесла, стараясь сдержать слезы и истерику. – Мам, я сейчас приеду. Собери Еву, пожалуйста.

– Кирочка, – охнула мама, – а давай Ева у нас останется? Она просто уже уснула, роднуль. Я, конечно, подниму, я её соберу, но что ребёнка таскать будем? А вы с Димой вдвоём побудете.

У меня затряслись губы, потому что я должна была побыть одна, а не с ним вдвоём. И на задворках сознания мелькнула мысль о том, что, может быть, это и правильно. Может быть, сейчас я буду орать, визжать, бросаться на стены, и дочь этого не увидит.

– О, слушай, хорошо. У вас точно все в порядке? – Обеспокоенно уточнила, потому что по времени было рановато.

– У нас все в порядке. Кирюш, просто Ева отказалась вовремя кушать и вот только-только поела. Соответственно, сразу же почти уснула. Мы уж с отцом ходим на цыпочках, чтобы её не поднять.

— Просто, если она ночью проснётся…

— То я её уложу. Не переживай. Что ты боишься? Я тебя вырастила, а внучку, что ли, не смогу?

– Хорошо, мам. Хорошо. Если что, звони, и я сразу приеду.

– Люблю тебя, Кирюша.

Дрожащей рукой я откинула от себя мобильный.

Вой в машине стоял такой громкий, что уши закладывало.

Нет, нет, нет, нет, нет!

Он даже не оправдывался. Он не говорил о том, что: “ты не поняла, это моя старая знакомая. Это мой наёмный бухгалтер". Да всё, что угодно.

Он не оправдывался.

А не оправдывается только тот человек, который точно знает, что за ним есть грешок. Оправдание обычно звучит от слабого человека. От сильного человека ничего не будет звучать.

“Ну да, накосячил. Ну да, предал. И что ты мне сделаешь?”

Я раскачивалась, когда машина тормозила на светофоре. Рычала, цепляясь ладонями в руль.

А на повороте в зеркало заднего вида светанули фары. Я резко обернулась, пытаясь рассмотреть машину, которая ехала следом, прям прижималась очень сильно.

Козёл!

Козёл, каких поискать!

Ему мало было скандала, поэтому он решил меня добить уже дома.

Бросив машину на парковке, я полетела к подъезду и услышала, как взвизгнули шины машины Нагорного. Я обернулась, Дима вылез из тачки и медленно размял шею, наклоняя голову вправо и влево. А потом двинулся за мной.

Да пошёл он!

Я залетела в подъезд, прыгнула в лифт. Долбила по кнопке своего этажа, желая как можно быстрее оказаться в квартире. А когда очутилась на лестничной площадке, замерла.

Разумовский сидел возле квартиры, вытянув ноги и оперевшись спиной о стену, по правую сторону от двери.

– Привет. – Хрипло выдохнул и подтянул колени к груди, намереваясь встать. – Я тебя заждался.

Я набрала в грудь побольше воздуха, понимая, что ещё и Володю я просто не переживу. У меня и так была душа в клочья. Я и так не понимала, что мне теперь делать.

– Зря ждал. – Бросила, шмыгая носом, и выхватила ключи из сумки.

Я дёрнулась к двери. Воткнула ключ в замочную скважину. Володя перехватил меня за запястье.

– Нет, Кир, не зря. Я готов ещё очень, очень долгое время тебя ждать. И не от того, что я зависим от тебя. Не от того, что вся моя жизнь складывается не так удачно, как могла бы. А просто потому, что я хочу с тобой.

Двери лифта разъехались, и я бросила косой взгляд через плечо. Дима заледенел.

Я бы поняла, если бы он в лучших своих традициях сейчас просто сделал морду кирпичом и, нажав кнопку, уехал вниз. Но что-то сегодня было неправильное и ретроградное. Потому что Нагорный, слегка опустив подбородок, оскалился. А потом, протянув ладонь к галстуку, схватил его, через шею стянул и бросил на пол.

– Ну, здравствуй, Володя. А сейчас табло я тебе начищу просто потому, что терпение, твою мать, кончилось!

Это был сильный рывок. Я даже не поняла, как меня вдруг пригвоздило к двери квартиры. Я успела только пискнуть в момент, когда Дима со всего размаху, не примеряясь, не выгадывая, а просто по-босяцки, по-мальчишечьи, саданул локтем Володю в челюсть. А следом резкий, быстрый удар лбом в переносицу.

Володя потерял координацию, налетел на стену спиной... Он взмахнул руками.

– Твою мать, Нагорный. – Только и смог выдавить он.

А Дима, склонив голову к левому плечу, тихо произнёс:

– К моей женщине ты никогда не подойдёшь. К моей семье не посмеешь сунуться. Не понимаешь по-хорошему, будет по-плохому.

– Дим, не надо. – Успела пискнуть я перед тем, как уже Володя замахнулся.

Это был подлый, гадкий удар, резкий, снизу под дых. Дима не уклонился, а только громко кашлянул и согнулся пополам.

Володя, зажимая переносицу, процедил сквозь зубы:

– Ты как был тёлкой, так и остался. Даже втащить нормально не можешь.

– Могу. — Отдышавшись, бросил Дима и, наплевав на всё, подхватил со стойки горшок с цветком и зарядил им в Володю. Тот увернулся. Земля посыпалась в разные стороны.

Я дёрнула ключ, стараясь провернуть его, но, видимо, когда всё это началось, я промахнулась, и замочная скважина не сошлась с пазами металла. Поэтому ключ заело.

А следом за горшком полетела ваза, которая стояла в зоне отдыха нашей лестничной площадки. Маленький столик, взвизгнув, отъехал вбок.

Володя отмахнулся от вазы и, налетев на Диму, постарался сбить его с ног.

Я закричала:

– Хватит! Хватит. Я ментов сейчас вызову.

Но меня уже никто не слышал.

А в моменте, когда Дима ушёл от удара, Володя выдохнул:

– Менты не помогут.

И Дима согласно кивнул:

– Лучше сразу ритуалку.

Снова удар с локтя и противный щелчок, а потом звон лифта.

Это мгновение поделило сцену на несколько секторов: меня, растерянно наблюдающую, Диму с Володей, которые держали друг друга за грудки, и мужчину, стоявшего в лифте, с большим букетом алых роз.

– Какого? – Холодно произнёс Нагорный, дёрнув плечом.

– Адаленский? Твою мать, а тебе чего здесь надо? – Хрипло выдавил Володя.

– Кира… – Склонил голову к плечу Марк и опустил букет.





