Скачано с сайта bookseason.org





Сексуальный коп




Сексуальный коп



Книга: Сексуальный коп

Автор: Лорелин Пейдж, Сиерра Симон

Жанр: Современный любовный роман

Рейтинг: 18+

Серия: Вне серий

Главы: 20 глав+Эпилог

Переводчики: Алёна К. (до 12 главы), Юлия Ц. (с 13 главы)

Редакторы: BellA (до 5 главы.), Виктория К. (до 12 главы), Марина М.

Вычитка и оформление: Ленуся Л.

Обложка: Таня П.



Специально для группы: K.N ★ Переводы книг

( )





ВНИМАНИЕ!

Копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков запрещено!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.





Глава 1




ЛИВИЯ



Триста шестьдесят четыре дня.

Первая мысль, возникшая в моей голове, с момента, как я проснулась. Я даже еще глаза открыть не успела.

Осталось триста шестьдесят четыре дня, пока неотвратимая судьба и разрушения не настигнут меня в образе моего тридцатого дня рождения.

Триста шестьдесят четыре жалких дня.

Недостаточно долго. Я уже, практически, на смертном одре. Чувствую, как моя кожа высыхает и морщится, пока я тут лежу. Мои кости становятся хрупкими. Если бы я поскользнулась и упала, то наверняка бы сломала бедро. Прошли те дни, когда я зависала в ночных клубах и барах. Все видят, что я в двух шагах от могилы.

Я издаю стон, пытаясь выбросить эти мысли из головы.

Мне двадцать девять, и я ничего не добилась в жизни. Конец приближается. Мне почти тридцать.

Я могу оставить глаза закрытыми.

Прежде чем успеваю задремать, раздается телефонный звонок. Любопытство вынуждает меня посмотреть, кто звонит. Обычно, это только два человека — мои мама и брат, — и ни один из них не посмеет позвонить мне в такую рань в этот день.

Смотрю на имя на экране и вздыхаю. Если я проигнорирую звонок Меган просто перезвонит опять.

Нажав «принять», подношу телефон к уху.

— Серьезно? Телефонный звонок? У тебя клавиатура сломалась что ли?

Ну, серьезно. Кто будет названивать, если есть СМС?

— Что? — спрашивает она, смущенная моим приветствием.

Возможно, мы знакомы не так долго, чтобы она нашла мою суетливость очаровательной.

— Ничего. Что случилось?

— Да так. Я сегодня не работаю с тобой, и решила проверить, как ты. — Прошло всего каких-то два месяца, как я перешла в «Коринфскую библиотеку», и, все же, этого хватило для чрезвычайно воспитанного (и чрезвычайно общительного) детского информационного специалиста, Меган Картер, чтобы решить взять меня под свое крыло. Хоть время от времени она и становится властной, я ее обожаю. — Ты казалась немного подавленной, когда уходила из бара прошлой ночью. Все в порядке?

— Если не брать в расчет мою стремительно приближающуюся смерть, у меня все замечательно!

— Ох, подруга. Не слишком ли много драмы, ваше величество?

Я откидываю одеяло и вылезаю из кровати.

— Разве? А может я просто реалистка, столкнувшаяся лицом к лицу с неизбежным концом?

— Не похоже, что ты с чем-то сталкиваешься. Ты паникуешь. Сильно паникуешь. Все становятся старше. Всем когда-нибудь исполнится тридцать. У тебя в запасе еще целый год. Добро пожаловать в реальную жизнь, сестра.

Пока она болтает, я добираюсь до кухни и направляюсь прямо к кофемашине, которую купила себе в подарок на день рождения. Всего один день, а я уже по уши в нее влюблена.

— Ты имеешь в виду, «добро пожаловать в предсмертную агонию?» — Засыпаю в отсек немного кофе со вкусом южного ореха пекан, жму «старт» и жду счастливого момента, когда смогу его выпить. Образно говоря, я умру за кофе из «Cuppamug» (прим.: специальная кружка, которая позволяет любителям кофе всегда получить такую консистенцию любимого напитка в сочетании с молоком и сахаром, которая им больше всего по душе). — Я почти забыла, что моя смерть близка.

Меган шутка смешной не показалась.

— Это, действительно, тебя беспокоит? Почему ты так думаешь?

О, боже. Я не хочу обсуждать свои чувства.

Я вздыхаю. Это мое любимое занятие на сегодня.

— Не знаю. Просто я что-то упустила. Должно быть, нечто большее. — Я смотрю из кухни на свою двухкомнатную квартиру. Я смогла позволить себе внести первоначальный взнос, воспользовавшись остатками наследства Грэмс, а остальная его часть пошла на оплату моей Гуманитарной степени в «Западно-центральном университете Канзаса». Моя личная коллекция книг уже давно грозила заполнить все пространство, но меня это устраивало. Именно этого я всегда и хотела.

Так почему же так пусто?

— Тебе нужен мужчина, — решительно заявляет Меган.

— Не-а. Совсем не нужен. — И это правда. Но чего-то все-таки не хватает.

Я провожу пальцем по брошюре, которая висит на моем холодильнике рядом с меню китайской еды с тех пор, как я посетила клинику оплодотворения в прошлом месяце.

Мне точно это нужно?

Стоимость искусственного оплодотворения оказалась не такой, как я ожидала. Я могла себе это позволить даже на зарплату библиотекаря, если всерьез решусь попробовать. Но неизвестный отец… У моей мамы точно случится припадок.

Так что я все еще обдумываю этот вариант.

Теперь, когда смерть стремительно приближается, наверное, мне стоит решать быстрее.

— Неужели ты не скучаешь по сексу? — Вполне невинный вопрос от Меган мог привести к свиданию вслепую, если не проявить осторожность.

— Мой вибратор отлично работает, — отвечаю я ей. — И он не дерзкий или тщеславный. И никуда не свалит.

— Нет, но у него сядут батарейки.

— У меня заряжающаяся модель.

— Это не одно и то же. Послушай, Ливия, я собираюсь серьезно с тобой поговорить. — Но я не слышу, что она говорит из-за серии звуковых сигналов, заглушающих ее речь и сообщающих о входящем СМС. Нескольких СМС.

Я убираю телефон от лица, чтобы прочитать сообщения.



Похоже, я влипла.

В большие неприятности.

Очень-очень большие неприятности, по правде говоря. А теперь тут еще и коп, так что ты можешь пригодиться. Захвати залог, потому что моя мама делает операцию, а папа возится с ребенком, и они не могут приехать за мной. Но я предприняла кое-какие меры.

ЛИВИЯ.

ВСПОМИНАЙ ОБО МНЕ, КОГДА МЕНЯ ОТПРАВЯТ ЗА РЕШЕТКУ.

ЧТО, ЕСЛИ Я ПРОПУЩУ СЛЕДУЮЩИЙ СЕЗОН СВОЕГО ЛЮБИМОГО СЕРИАЛА «SKAM»?



Все они от Рианны. Она — подросток, и мы вместе работаем в библиотеке. Вот кто истинная королева драмы.

Я подношу телефон к уху.

— Подожди секундочку, Меган.

Потом быстро набираю сообщение Рианне.



Что происходит? И ДАВАЙ ПОКОРОЧЕ.



В ответ она присылает панорамное фото, на котором изображена парковка средней школы. Я не понимаю, что там происходит, кроме того, что за ней выстроилась вереница машин, рядом стоит полицейский, и, кажется, Рианна приковала себя между двух деревьев, устроив баррикаду на школьной дороге.

Сегодня драма кажется обоснованной.

Быстро попрощавшись с Меган, я набираю еще один текст Рианне.



Оставайся там.



Затем натягиваю леггинсы и безразмерную футболку, которой самое место в прачечной, а не на спинке стула в моей спальне. Закручиваю волосы в неряшливый узел и проверяю, ответила ли Рианна.



Ты — лучшая! Захватишь по пути карамельный маккиато со льдом? Спасибо.



***



Естественно, я не стала заезжать за карамельным маккиато со льдом.

Движение, похоже, уже возобновилось к тому моменту, как я подъезжаю к «Восточной средней школе Шоуни», в которой учится Рианна. Я паркую свою машину на свободном месте, ближайшем к месту волнений, и осматриваюсь, пытаясь разобраться в ситуации, прежде чем выходить.

Как и на фотографии, блокада Рианны мешала машинам проехать по кругу, чтобы разъехаться. Цепи исчезли, но движение перенаправили на другой выезд, потому что она все еще стояла посреди подъездной дороги. Одетая в фиолетово-золотую форму чирлидера, она держит плакат с такими большими буквами, что я могу прочитать их даже отсюда:



ВАШИ ГРЯЗНЫЕ МЫСЛИШКИ НЕ МОЯ ПРОБЛЕМА.



Я начинаю понимать.

Рианне всего четырнадцать, но она уже ярый общественный активист. Она редко упускает возможность выразить протест, когда считает, что с человеком или группой людей поступают не справедливо. Однажды Рианна выступала у входа в библиотеку за права матерей кормить грудью в общественных местах. В другой день присоединилась к своей церковной молодежной группе «Цивик Холл», чтобы выразить протест против повышения налогов на продукты. А еще как-то раздавала брошюры «Кроун Центра», агитируя помочь кашалотам. Может все потому, что Канзас-Сити не имеет выхода к морю, но, как оказалось, людей на Среднем Западе абсолютно не заботят чувства крупных морских созданий.

Хотя, может быть, это только я такая.

Мне очень нравятся эмоции этой отчаянной страстной девушки. У нее благие намерения и большое сердце. В какую бы неприятность она ни влипла, надеюсь, что смогу помочь ей выпутаться.

Делаю последний глоток своего кофе — я счастлива, что решила взять его с собой (мне необходим кофеин) — и выхожу из машины. Сразу слышу Рианну.

— Я вызываю у вас грязные мысли? — кричит она группе опоздавших учеников, спешащих в школу. — Вызываю?

Оу, милая.

Хотя занятия, безусловно, уже начались, возле нее собралась небольшая толпа. Несколько взрослых женщин — наверное из администрации — пара девушек-подростков и полицейский.

Я направляюсь к ним.

Коп разговаривает с одной из взрослых, стоя ко мне спиной, пока я приближаюсь.

— Вы достаточно сильный, чтобы увести ее силой, — говорит женщина. — Уверена, что вы тренируетесь. — Она так откровенно флиртует, что я замечаю это с другого конца двора.

— Кроссфит (прим.: брендированная система физической подготовки, созданная Грегом Глассманом). — Пожимает плечами полицейский. — Пять дней в неделю.

Боже, он один из этих. Самонадеянный. Тщеславный. Полицейский. Мне знаком этот тип людей. Я готовлю себя к нашему предстоящему общению.

— Это очевидно. — Продолжает флиртовать кокетка. — Почему бы вам просто не унести ее на руках? В стиле пожарных. — А она хороша в этом. Ее черные волосы и болезненно бледная кожа неестественно сочетаются с ярко-красными губами. У меня появляется ощущение, что флирт — ее основное хобби, если не работа на полный рабочий день.

— Мне нельзя прикасаться к несовершеннолетней девушке — это противоречит политике департамента. Нам придется подождать женщину-офицера. Но я благодарен за резак для болтов.

Резак для болтов. Вот как они разобрались с цепями. Присматриваясь, я вижу линию серебряных болтов на дереве с этой стороны дороги.

Рианна, Рианна, Рианна. Что ты наделала?

Я стою за полицейским, терпеливо ожидая подходящего момента прервать его речь.

— Я совершеннолетняя, — подает голос одна из девочек-подростков, накручивая локон грязных светлых волос на палец. — Мне восемнадцать. Вы можете прикоснуться ко мне, офицер Келли.

…и этот момент настал.

— Простите, — говорю я своим библиотекарским (дружелюбным, но напористым) тоном. — Что здесь происходит?

Услышав мой голос, Рианна поворачивается в мою сторону.

— Ливия! — Она почти бежит ко мне, но вовремя вспоминает, что ей нельзя двигаться. — Эй, а где мой маккиато?

Я бросаю на нее суровый взгляд и возвращаю внимание к взрослым, в этот момент полицейский оборачивается.

И до меня доходит, из-за чего вся суета.

Он сексуален.

Как «я-забыла-что-собираюсь-сказать» сексуален.

«Мне-нужно-побрить-ноги» сексуален.

«Вот-мои-трусики-извините-они-намокли» сексуален.

Я даже не уверена, что в нем такого. Его тело? Коротко стриженая бородка? Разборчивый взгляд?

Озабоченная Белоснежка не преувеличивала, когда обсуждала его физическую форму. Его огромные бицепсы натянули ткань рукавов, и даже со всем его снаряжением я могу оценить его мощные плечи и узкие бедра. Он не просто секси — он мега секси. «Могу-я-потрогать-вашу-пушку» секси, и я никогда в жизни не думала, что буду использовать слово «пушка» для описания мускулов парня, но слово точно подходит.

И все же, каким бы сексуальным ни было его тело, от его лица мое сердцебиение учащается. У него точеные скулы и челюсть, а подбородок почти скрыт бородкой. Прямой нос, а еще, мать твою, солнцезащитные очки, делающие его ходячим сексом в униформе.

Возможно, мне стоит прилечь.

— А вы? — спрашивает офицер Слишком-Горячий-Чтобы-Запомнить-Его-Имя-Хотя-Я-Только-Что-Его-Слышала.

— Я… здесь, — мямлю я, не способная ответить на вопрос под его взглядом, который чувствую даже через эти затемненные стекла.

— Да. Вы здесь. — Он почти улыбается, и у меня впечатление, что он не часто это делает на службе. Он слишком рассудителен. Слишком профессионален. Его интересуют факты и ничего кроме фактов, но это никак не влияет на тот факт, святой Иисус, что я с радостью предоставлю ему все, что он хочет.

Как только вспомню, о чем он спрашивал.

— Это Ливия, — щебечет Рианна позади нас, напоминая мне об одном, конкретном факте. — Она здесь ради меня!

— Правильно. Я Ливия. Ливия Уорд, — вооружившись подтвержденной информацией, я с гордостью и уверенностью говорю я.

Держа обе руки на бедрах, коп переводит взгляд с меня на Рианну и снова возвращает его ко мне.

— Вы ее… мать?

— Нет! — Я задыхаюсь в полном ужасе. — Боже мой, я, что, похожа на ее мать? — Я так и знала, что нужно было начать пользоваться кремом от морщин еще с двадцати пяти. — Ей четырнадцать! Я не настолько старая, чтобы иметь четырнадцатилетнюю дочь.

— Мы звонили ее матери, — подала голос одна из женщин позади нас. — И отцу. Оба недоступны.

Я сжимаю губы, словно доказала свою точку зрения.

— Моя работа спросить, мэм, — отвечает коп, не отвлекаясь от меня.

Я съеживаюсь.

— Не называйте меня «мэм», — подумав, запоздало добавляю, — пожалуйста.

Ноль реакции от офицера Рассудительность.

Я молча продолжаю закипать.

Единственный удачный побочный эффект от напоминания, что я старею (совсем не изящного), заключается в том, что он вывел меня из этого коп-слишком-сексуален ступора.

— Я ее подруга, — говорю я ему. — Работаю с ней в библиотеке. Она написала мне, решив, что попала в неприятности.

Коп — Офицер Келли, теперь я вспомнила — строго смотрит на меня с нечитаемым выражением лица.

— У вас есть удостоверение личности?

— А похоже, что у меня есть с собой документы? — У меня нет карманов и сумочки. На самом деле, я так торопилась, что оставила их дома. Дерьмо. Только этого не хватало. Вождение без прав. — Мне нужно удостоверение личности?

Он осматривает меня с ног до головы. Хотела бы я увидеть его глаза, чтобы понять, о чем он думает.

— Нет, полагаю, нет.

— Хорошо. — Я достаточно расслабляюсь и перевожу дыхание. — Теперь мы можем вернуться к причине моего визита. Что именно здесь происходит?

— Ну, как видите, несовершеннолетняя…

— Рианна Эллэй. У нее есть имя. — Я могу заключить, что Рианна в беде. Офицер Келли не похож на парня, с которым можно хитрить. Может, если он увидит ее как человека, а не просто «несовершеннолетнюю», он даст ей поблажку.

— Несовершеннолетняя, — продолжает он, будто я вообще не сказала ни слова, — приковала себя между этими двумя деревьями по обе стороны от подъездной дороги к школе, вызвав своими действиям пробку с самого утра. Мы убрали цепи с помощью болтореза из школьного инвентаря, принесенного секретарем…

— Это я! Я нашла их!

Чудесно. Озабоченная Белоснежка — наш герой.

Он поворачивается к женщине и, улыбнувшись, благодарно кивает. Этого достаточно, чтобы на ее щеках появился румянец.

Эта убийственная улыбка. Я уже почти жалею, что не захватила болторез, чтобы он и мне так улыбнулся.

Офицер Келли возвращает свое внимание к моей персоне.

— Но несовершеннолетняя отказалась двигаться. Мы ждем женщину-офицера, чтобы продолжить.

Я бросаю на Рианну еще один взгляд. Отказалась двигаться? Вы, что, меня разыгрываете?

Конечно, она не может читать мои мысли, но улавливает суть и пожимает плечами.

— Какое наказание за этим последует? — как можно мягче спрашиваю я копа. Теперь я понимаю, что мне нечем торговаться.

— Мы поговорим об этом, как только разрешим эту ситуацию.

— Если я смогу уговорить Рианну прекратить это… и вернуть ее в школу, пока не приехал кто-то еще… это как-то повлияет на ситуацию? — озвучивая я свои мысли, перенося свой вес на одно бедро.

— Это касается не только меня. — Он поворачивается посмотреть на группу позади нас.

Словно зачарованная им, одна из женщин подходит к нам — не кокетка-секретарша, а та, которая звонила родителям Рианны.

— Здравствуйте, я Шери Холден, директор школы. Спасибо, что пришли. Мы бы предпочли уладить ситуацию без лишней шумихи, — шепчет она последнюю часть, будто это автоматически минимизирует драматизм положения.

По крайней мере, кажется с ней легче договориться, чем с Офицером-Без-Ерунды.

— Какие будут последствия, если я ее уговорю? — спрашиваю я.

— Я не могу оставить ее действия безнаказанными. Половина школы видела, что она сегодня сделала. Нельзя спускать такое с рук.

— Вы правы, — говорю я-не-согласна-с-вами тоном. — Наверное, мне лучше позвонить на «9 канал», чтобы они транслировали забастовку? Пусть убедятся, что никто не пропустит, как позже ее потащат в наручниках. Рианна может даже сделать заявление. Звучит неплохо, да, Рианна?

— Да! Заявление! — Она подпрыгивает, как мяч. — Я уже подготовила одно!

Краска отливает от лица Шери Холден.

— С другой стороны, думаю, мы можем обойтись предупреждением. Если вы сможете вернуть ее в класс без привлечения прессы.

— Хорошо, хорошо. — Меня это устраивает. У нас с Рианной есть связь. Она может игнорировать здравый смысл, но меня послушает. — Против чего она протестует?

— Эта глупая школа запретила чирлидерам ходить в форме в дни игр, — чуть ли не дымясь, отвечает Рианна. — Да здравствует форма! Все потому, что какой-то парень пожаловался, что это вызывает у него грязные мысли. Будто женщины виноваты в том, о чем думают мужчины. Это смешно. Я против интеллектуального изнасилования! Я против несправедливости!

— Какое ей дело? — говорит блондинка.

— Верно, — отвечает ее подруга. — Она даже не болельщица.

— Я — чирлидер, офицер Келли, — обращается к нему первая.

— Конечно, да, — бормочет он себе под нос, и мне его почти жаль.

Почти.

— Это только на время занятий, Рианна, — вмешивается Принципиальная Холден. — Они могут носить форму на игры.

— Не в этом смысл! — стонет Рианна.

Мне приходится остановить себя, чтобы не застонать вместе с ней.

— Вы, действительно, запретили болельщицам носить форму, потому что парень пожаловался на пошлые мысли? — недоверчиво спрашиваю я. — Ненавижу говорить вам это, но у мальчиков-подростков будут грязные мысли независимо от того, во что оденутся девушки.

— В этом она не ошибается, — признает офицер Келли.

— Конечно. — Ее улыбка натянута. Фальшива. Такая улыбка обычно сопровождается лекцией. — Но в нашей школе мы верим в достойное поведение, госпожа Уорд. Разумеется, мы не будем поощрять объективацию женщин (прим.: в исследованиях объективация женщин определяется как игнорирование личных и интеллектуальных возможностей, и способностей женщины, и сведение ценности, и роли женщины в обществе к инструменту для сексуального удовлетворения, которое она может вызывать у других).

Раздражение начинает пузыриться в моей груди.

Не делай этого, Лив. Не надо.

Но я все равно спорю.

— Объективация — совершенно другая тема. Прямо сейчас вы возлагаете вину за мысли мужчин — и поступки мужчин — на женскую одежду. Это дискуссия устарела, госпожа Холден. Разве это не прошлый век?

Фальшивая улыбка исчезла. Она едва может притворяться милой.

— Я ценю ваше мнение, но, поскольку ваши дети не учатся в нашей школе, оно ни на что не влияет.

Ну, все. Раздражение — это пройденный этап. Теперь я возмущена.

— Вообще-то, поскольку я — налогоплательщик, и это государственная школа, мое мнение имеет значение. К тому же, это Америка, здесь есть свобода слова… — И поскольку действия говорят громче слов, я заканчиваю разглагольствовать и отправляюсь к Рианне.

Я принимаю ее знамя и горжусь этим.

Рианна усмехается и возобновляет свой протест.

— Я вызываю у вас грязные мысли? — кричит она, одиноко прогуливающейся по школьной парковке собаке.

— Ой, да ладно, — громко причитает Принципиальная Холден.

Офицер Келли вздыхает и идет к нам.

— Я вызываю у вас грязные мысли? — кричит в его сторону Рианна.

Он игнорирует ее, оставаясь невозмутимым.

Когда он рядом со мной, действительно рядом, так близко, что я чувствую излучающее его телом тепло, он останавливается и говорит тихим голосом. Уверена, что слышу его только я.

— Если ты наденешь эту форму, ответ, определенно, будет «да».

Моя голова поворачивается в его сторону.

— Что вы сказали?

— Вы совсем не помогаете, — сказал он громче.

— Вы не это сказали, — шепчу я.

Потому что хочу услышать другое, чтобы он сказал это снова. Хочу почувствовать дрожь по позвоночнику от знания, что у него есть мысли — грязные мысли — обо мне.

Он не повторяет. Не признает. Вместо этого протягивает ко мне ладонь.

— Отдайте мне плакат.

Моя рука сильнее сжимает ручку транспаранта.

— Я помогаю ей.

— Помогаете? У меня сложилось впечатление, что вы хотите разрешить ситуацию с минимальным ущербом для ее личного дела. Я прав?

О, боже. Его ухмылка невероятна. У меня нет сил смотреть на него.

— Продолжайте, — отвечаю я, но он уже сказал предостаточно.

Я знаю, как должна поступить. Мне просто нравится слушать его голос, как грохочет в его груди, когда он понижает его, чтобы Рианна не услышала, о чем мы говорим.

— Отведите ее в класс, и я прослежу, чтобы не было никаких административных последствий.

Это не в его стиле. Я знаю. Он не из тех, кто позволит уйти от наказания. Он за порядок. Он за закон. Так почему он это делает? Я осторожна.

Но не могу оторвать от него глаз. Я неподвижна, словно он использует заклинание.

Я вручаю ему транспарант.

Он делает еще один намек на настоящую улыбку, на этот раз специально для меня, и мои колени практически сгибаются.

Если я посмотрю на него еще немного, то точно, буквально, свалюсь в обморок.

Я поворачиваюсь и хватаю Рианну за руку, чтобы удержать равновесие, делая вид, что просто хочу привлечь ее внимание.

— Рианна… — говорю я.

— Ты собираешься попросить меня прекратить, да? — Она вырывается, и мне с трудом удается удержать равновесие. — Ну, я не буду. Я не перестану сражаться за права женщин. Не перестану бороться с несправедливостью.

Я обхожу ее, заглядываю ей в лицо.

— Ну, конечно, я не попрошу тебя перестать сражаться. Я никогда тебя о таком не попрошу. Разве не я всегда призываю тебя отстаивать свои принципы, будь то слова или поступки?

Она сужает глаза, не зная, можно ли мне верить.

— Может быть.

— Я поощряю это и сейчас. Просто иногда есть другие способы быть услышанной. Смотри. — Я жестом обвожу стоящих рядом с ней людей. — Их очень мало. Ты добьешься лучшего результата, если возьмешь слово на следующем школьном собрании, где ты сможешь реально изменить ситуацию. Не думаешь?

Она сжимает губы в раздумье.

— Это даже не наша форма, — раздался крик с подъездной дороги.

— К тому же, не похоже, что девушки, за которых ты сражаешься, ценят твои усилия, — шепчу я, наклоняясь к Рианне.

Она обнимает меня за плечи.

— Они еще не проснулись, Лив.

— Не думаю, что это их разбудит.

Девушка откидывает голову назад и страдальчески стонет. Затем, внезапно, будто это не она была готова отправиться в Вашингтон ради общего блага, пожимает плечами.

— Хорошо, — заявляет она. — Мне, в любом случае, надо успеть на второй урок Американской истории. Мы будем смотреть фильм про суфражисток (прим.: от фр. suffrage — избирательное право — участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав. Также суфражистки выступали против дискриминации женщин в целом в политической и экономической жизни и считали возможным вести борьбу, применяя радикальные акции).

Она снимает остатки цепей, висящие на обеих руках, которые я замечаю только сейчас, и вручает мне. Затем идет к зданию школы.

— Куда она идет? — обеспокоенно спрашивает меня Принципиальная Холден.

— В класс! — самодовольно объявляю я.

— Не в таком виде! В школе запрещено ходить в форме чирлидеров! — Она марширует за Рианной, призывая секретаря следовать за ней.

— У нее есть сменная одежда, — говорю я, ни к кому не обращаясь. — Надеюсь. — Быть чьим-то наставником — тяжкая работа. Мне потребуется больше одной кружки кофе.

— Офицер Келли, мне всего шестнадцать, — обращается к нему подружка чирлидера, — но это возраст сексуального согласия в Канзасе.

— Я боялась, что ты это знаешь, — бормочу я.

— Идите в класс, обе, иначе я вас оштрафую за прогулы, — говорит офицер Келли, но не раньше, чем я слышу его мягкий смешок над моим комментарием.

— Что такое прогул? — спрашивают девочки в унисон.

— Боже мой, — рычу я, — идите в школу.

Они убегают, и, хотя, мне хочется приписать это себе в заслуги, скорее всего, причина в прозвеневшем только что звонке.

И теперь все, кроме меня, разошлись. Кроме меня и копа.

Очень сексуального копа.

Внезапно втягивать в легкие воздух становится сложнее, чем секунду до этого.

— Ты хорошо поработала с ней, — говорит коп, чуть склоняя голову в похвале. — Возможно, помогла ей избежать неприятностей в будущем.

— То, что она импульсивная, не значит, что в будущем у нее будут проблемы, — огрызаюсь я.

На самом деле, меня беспокоит его комплимент. Беспокоят чувства, которые он заставил меня испытывать. Как хорошо мне стало.

— Правильно, — говорит он, и, клянусь, он думает обо мне, и я испытаю тысячу смертей, если он даст им выход.

Я хмурюсь, чувствуя себя неловко.

— Ну. Так или иначе.

Мне надо поблагодарить его, но я не успеваю.

— Поужинай со мной, — говорит офицер.

— Что? Ужин? Зачем?

Это совсем не то, что, как я считала, он думает обо мне. Совсем не такие мысли я хочу у него вызывать, но мой живот все равно трепещет. Глупый живот.

— Потому что к вечеру я проголодаюсь. Еще я выяснил, что еда имеет особенность утолять голод. — Его лицо абсолютно серьезно, и он так сексуален, что я не уверена, что выдержу.

Отвожу взгляд от его чертовски сексуальной челюсти и соблазнительных губ.

— Ты ничего мне не должен.

— Есть одному одиноко.

Но я не могу убежать от этого чертовски обжигающего голоса. Моя кожа горит даже при прохладном весеннем ветерке.

— Я уверена, что как-ее-там-секретарь с удовольствием присоединится к тебе за ужином.

— Я спрашиваю не ее. Я спрашиваю тебя.

Смотрю на него, и сердце подпрыгивает в груди. Даже через эти очки могу сказать, что он не может отвести от меня глаз. Гусиные цыпки выступают на моих руках.

Ужин. Я ужинаю. Я могу поужинать с ним. Что в этом такого?

Уверена, если бы я увидела его глаза, то уже сказала бы «да».

В любом случае, я могу согласиться.

— Эй, офицер Келли. — Очевидно секретарь не ушла внутрь, когда все закончилось. Он поворачивается к вампирше; клянусь, она не видела солнца не одно десятилетие. — Я оставила стикер со своим номером на лобовом стекле вашей машины. Позвоните мне как-нибудь.

Офицер Келли издает ни к чему не обязывающий звук.

— Еще раз спасибо за болторез, — добавляет мужчина потом.

Вампирша-секретарь приторно улыбается.

— Никаких проблем.

Я не прислушиваюсь к остальной части их обмена любезностями, потому что без его пристального внимания к моей персоне снова могу думать, и вдруг вспоминаю, что не так с ужином и почему не стоит выходить в компании офицера-я-уже-украл-твои-трусики Келли.

Потому что он — мужчина.

А мужчины уходят.

Особенно такого типа — с уверенной улыбкой и облегающей униформой. Серьезно, как потрясающе его задница смотрится в этих брюках…

Всегда будут женщины, поджидающие сексуального копа, вроде него. Толпа женщин. В таком месте, как Канзас, он словно рок-звезда. Он может поиметь любую, которую захочет. Ему не нужно пытаться приударить за хиппи-библиотекаршей, разъезжающей на «Приусе» и слушающей национальное общественное радио NPR, с помощью стикера с номером телефона на бампере. Мы как нефть и вода. Он из тех типов с репутацией. Я же из тех, кто появляется с плакатом и протестует против этого.

Не дав ему ответить или попрощаться, сбегаю. Бьюсь об заклад, я буду в своей машине раньше, чем он заметит, что я ускользнула.





Глава 2




ЧЕЙЗ



— Каждый год я думаю, что мне не придется приходить сюда и объяснять вам это, но вот я опять здесь.

Усталый голос HR-директора эхом разносится по большому залу заседаний нашей мэрии. Раздается кашель, кто-то позади меня пытается тихонечко есть что-то хрустящее из целлофанового пакета, над головой крутится вентилятор.

Директор по кадрам тяжело вздыхает, его плечи опускаются, он показывает на слайды PowerPoint за его спиной. Слайд гласит:



Не занимайтесь сексом на рабочем месте.



— Все просто, — печально говорит директор. — Ничего нового. Не занимайтесь сексом в своей патрульной машине. Не занимайтесь сексом в своей форме. Не притворяйтесь, что заехали проверить «Арби» (прим.: сеть ресторанов быстрого питания в США, логотип которой напоминает обрезанный пенис. Место, которое часто посещают полицейские), чтобы потом заняться сексом в уборной «Арби». Просто не делайте этого. Потому что иначе мне придется уволить вас и заполнить целую кучу документов, а затем вернуться сюда в следующем году и просить вас не делать этого снова. Пожалуйста, не вынуждайте меня.

Звучит несколько неловких смешков и хитроумных подколов. Все помнят последнее Рождество, когда Капитан Кнаст поймал Зака Симмонса, устроившего небольшую Рождественскую вечеринку на заднем сидении своей патрульной машины. Со своей дочерью студенческого возраста.

Или за год до этого, когда Майк Фокси и его жена играли в какую-то ролевую игру и случайно включили микрофон Фокса. И каждый, кто был на дежурстве, услышал слова Майка, когда тот кончал.

— Теперь это длинная рука закона!

Кто может быть настолько глуп, чтобы заниматься этим дерьмом? Я думаю о себе. Помимо того факта, что задние сидения большинства патрульных машин тесные и грязные, хуже того — это противоречит правилам, а я правила не нарушаю.

Правила — это хорошо. Правила существуют не просто так. И моя работа — защищать эти самые правила, а также убедиться, что остальные им следуют. Благодаря этому я чувствую удовлетворение глубоко внутри — не жажду власти или нечто подобное — и испытываю то же чувство, когда занимаюсь в тренажерном зале или когда мой дом убран, а газон пострижен. Чисто и аккуратно, все на своих местах.

Я соблюдаю закон, чтобы был порядок.

Думаю, та девочка-подросток продемонстрировала сегодня к чему приводит нарушение правил, заблокировав движение и усложнив утренний выезд со стоянки. Итог: три помятых крыла, одна ссора между чьим-то отцом и завучем, и офицеру Латише Палмер пришлось составлять отчет об имущественном ущербе, потому что одна нетерпеливая мамаша попыталась выехать по тротуару и врезалась в школьный забор.

Это был чистый хаос — абсолютно ненужный хаос, — а потом самая изящная женщина из всех, что я видел, в облегающих леггинсах и шлепанцах, подошла прямо ко мне и создала еще больше хаоса. Обычно я не приветствую появление еще одного расстроенного взрослого, требующего ответов и действий, пока стараюсь разобраться с беспорядком, но я хотел помочь девочке. Она напомнила мне мою сестру — честно говоря, я не уверен на все сто, что в школьные годы Меган не приковывала себя в какой-то момент, и появление Ливии, вставшей на защиту ребенка, стало почти облегчением. Ведь я не хотел, чтобы подросток попала в беду… Мне просто нужно было убедиться, что проезд очищен, чтобы машины перестали врезаться друг в друга.

Поэтому я обрадовался, что хоть кто-то встал на сторону ребенка. Я впал в ступор от надетых на Ливии обтягивающих, тонких леггинс, подчеркивающих каждую линию ее аппетитных бедер и восхитительной задницы. Даже одетая на ней футболка была небрежно сексуальной, а под тонкой тканью просвечивал розовый бюстгальтер, когда она стояла прямо под солнечными лучами весеннего солнца…

Мой член до сих пор дергается в штанах от воспоминаний, так же как сегодня утром, когда я пялился на нее. Боже, я хотел распустить ее волосы из очаровательно неряшливого пучка и запустить в них свои пальцы, хотел нагнуть ее над капотом своей машины и исследовать своими жадными руками ее тело. Я желал ее с таким голодом, которого давно не испытывал к женщине.

Мне нужно найти ее.

В конце концов, она так и не дала мне ответ насчет ужина.

Унылый голос директора по кадрам возвращает меня в настоящее, и я слушаю, как он перечисляет остальные способы грязного секса на работе, которыми мы не должны заниматься. Хотя теперь меня больше интересует не кто делает это, а сделаю ли это я, если взять в расчет определенную женщину. Например, кареглазая вспыльчивая искусительница в леггинсах с лицом диснеевской принцессы.

HR-директор заканчивает свою речь и покидает зал с видом побежденного человека, знающего, что он вернется сюда в следующем году. Шеф становится внизу около сцены, улыбаясь нам, пока настраивает микрофон.

— Спасибо вам за этот передовой курс, Эрик, — говорит он уходящему директору. — И, хотя обычно мы так не делаем, но я подумал, что воспользуюсь этой возможностью, чтобы вы задали любые вопросы, которые у вас ко мне возникли. Забудьте о званиях и формальностях — просто спросите, и я отвечу.

Волна интереса проходит в зале скучающих офицеров. Наш новый начальник довольно нелюдим, по большей части, он скрывается на собраниях или в своем кабинете, поэтому возможность поговорить с ним напрямую — неожиданно.

Но не нежелательно…

Я бросаю взгляд на своего сержанта, Терезу Гутьеррес, ее брови уже приподняты в ну, что, ты собираешься это сделать, или придется опять мне? взгляде.

Я поднимаю руку.

Шеф улыбается и, показывая на меня, быстро моргает.

— Офицер? — говорит он и это означает, что он не знает моего имени.

— Да, привет, — говорю я, внезапно осознавая, что все в комнате смотрят на меня. Я вспоминаю о храбрости и решительности, проявленной Ливией этим утром, в этих шлепанцах и с неаккуратным пучком вместо прически. Думаю, она меня сейчас одобрит, и по какой-то причине это немного согревает меня изнутри. — В прошлом году я руководил комитетом нательных камер, и мы предоставили рекомендацию отделу, как можно скорее приобрести камеры для каждого офицера, работающего в поле. Мне интересно, на каком мы этапе?

В воздухе внезапно возникает напряжение. Я не только передал рекомендацию комитета с подробным анализом бюджета и статьями расходов от производителя, но и провел опрос в рамках всего отдела и обнаружил, что более семидесяти процентов полевых офицеров хотели носить нательные камеры. Но даже несмотря на то, что я провел всю исследовательскую работу, и большинству полицейских необходимы новшества, администрация продолжает тормозить нас.

Улыбка начальника застывает в гримасе, которую я классифицирую, как раздраженную вежливость.

— В прошлом месяце мы отправили служебную записку об этой проблеме.

— При всем уважении, сэр, там не было ничего конкретного. Лишь сообщалось, что отдел все еще рассматривает все имеющиеся возможности. Но мы… — Я обвожу рукой помещение, — считаем вопрос важным и хотим решить его сейчас.

Вокруг меня согласно кивают и одобрительно шумят. Начальник позволяет вынужденной улыбке исчезнуть с его лица.

— При всем уважении к вам, офицер, это решение выше ваших полномочий. И хотя я ценю вашу активность в этом вопросе, прошу, оцените сложный бюджетный характер такой покупки, не говоря уже о заявлениях многих граждан, занимающихся вопросами конфиденциальности. Такое решение нельзя принять поспешно.

— Прошло больше года с подачи рекомендации, сэр. Не думаю, что стоит беспокоиться о спешке.

Мне не следовало этого говорить, я понимаю это в тот момент, когда слова вылетают из моего рта. Это неподчинение. За такое на меня можно написать рапорт, и, кстати, прищуренный взгляд начальника вызывает у меня интерес: рассматривает ли он для себя этот вариант?

— Я уверена, офицер Келли имеет в виду, — говорит, сглаживая ситуацию сержант Гутьеррес, — что большинство других служб Канзас-Сити в ближайшие годы добавят расходы на нательные камеры в свои бюджеты. Если мы не будем осторожны, наш город может остаться единственным, который использует устаревшие стандарты полицейской деятельности.

— Я лишь хочу убедиться, что мы обслуживаем и защищаем наших граждан в меру наших возможностей, — добавляю я свою ремарку к замечанию моего руководителя Гутьеррес.

На лице начальника снова появляется механическая улыбка. Мы загнали его в ловушку, и он это знает, потому что в комнате, полной полевых офицеров, шеф не может признаться, что он больше заботится о сохранении зарплаты администрации, чем о том, чтобы тратить деньги на безопасность граждан и офицеров.

— Как и положено, — говорит он через минуту, — я сегодня же проверю статус камер и отправлю еще одну служебную записку всему отделу.

— Спасибо, сэр, — говорю я.

Это не то, чего я добивался, но и не полное поражение. Как и Ливия с ее подростком, я живу, чтобы сражаться еще один день.



***



— Сынок, тебе нужно завязывать с этим.

Я смотрю с дивана, на котором растянулся, на сидящего на стуле Поупа, выпивающего свою третью — а может и седьмую — чашку кофе за этот день, и ищущего кнопку громкости на пульте, чтобы сделать звук громче на шоу, которое смотрит по HGTV. В его годы у Поупа две страсти: шоу о покупке домов и плохой кофе. Первая означает, что он всегда суетится снаружи в поисках максимального ажиотажа, хоть и не планирует продавать это место, а вторая — в нашем доме всегда пахнет, как внутри закусочной.

Да, в нашем доме. Я живу со своим дедушкой.

Это длинная история.

— С чем мне нужно завязывать? — спрашиваю я со вздохом.

— Все эти вздохи. Я не слышу даже спор этих идиотов о том, какой крошечный дом купить, потому что ты вздыхаешь слишком громко.

— Я не… вздыхаю.

Ладно, может я немного и вздыхаю. Для меня ненормально проводить свой выходной на диване. Не тогда, когда есть баристы женского пола, с которыми можно пофлиртовать и мостовые для моих ежедневных пробежек. И, хотя, я уже пробежал семь миль и сходил в спортзал, я до сих пор не избавился от этого угнетенного состояния. Частично дело во вчерашнем собрании — эта проблема с нательными камерами вызывает во мне зуд незавершенного дела, и я это ненавижу, — но, отчасти, причина в чем-то еще.

Вернее, в ком-то еще.

Кое-кто стал причиной, по которой я не флиртовал с баристами этим утром и не ответил на вчерашние сообщения из моего последнего «урожая» визиток цыпочек.

Ливия Уорд.

Я не мог оторвать от нее глаз, и сейчас, спустя двадцать четыре часа, она все равно словно стоит передо мной, блокируя мое восприятие для всего остального.

Я должен заполучить ее. Ужин, выпивка, наручники — Трио Келли, — и они нужны мне, по крайней мере, два или три раза. Может, тогда я снова начну думать, как нормальный человек.

Поуп делает глоток кофе и ставит его рядом со своим mini iPad, который использует только для «маджонга» и какой-то игры, называющейся «Ant Smasher». Потом он складывает руки на животе и устремляет на меня хватит-этого-дерьма взгляд. Я называю этот взгляд Вьетнамским. Взгляд словно говорит: Я был на чертовой войне… думаешь, сможешь одурачить меня?

— Сынок, — говорит Поуп, продолжая буравить меня Вьетнамским взглядом. — Ты вздыхал все утро. Ты вздыхал до тренажерного зала. Ты вернулся с тренировки и продолжил вздыхать. А теперь ты вздыхаешь под шоу о крошечных домах, незаслуживающих от тебя такой реакции. Дело в женщине? Ты встретил женщину?

— Я встречаю много женщин, Поуп.

— Я говорю не о тех женщинах, которых ты поймал на «перепелиной охоте».

— «Перепелиной охоте»?

Поуп закатывает глаза.

— Охота на цыпочек! Поиск пташки! Я считал твое поколение умнее!

Я моргаю, смотря на него.

— Уверен, ты никогда не вздыхал из-за тех женщин. Следовательно, это особенная женщина.

Особенная.

Я вспоминаю густые волосы Ливии, цвета кофе со взбитыми сливками. Вспоминаю ее кожу: гладкую и чистую, цвета очень светлого янтаря. Думаю о том, как она столкнулась с группой учителей и мной, чтобы защитить свою подругу. И о тех леггинсах, настолько облегающих и тонких, что я мог разорвать их на части голыми руками, чтобы добраться до этой прекрасной задницы…

Да, Ливия определенно особенная.

— Чейз, мальчик мой, ты снова вздыхаешь.

— Ладно, ладно, — признаюсь я. — Вчера на вызове была женщина. Она и красивая, и раздраженная, и… — я ищу правильное слово, — хрупкая?

Поуп качает головой.

— Не смей спасать какую-то девицу лишь потому, что ты решил, что она в беде. Ее, скорее всего, не нужно спасать, особенно таким, как ты.

В дверь звонят один раз, затем еще четыре раза подряд, словно кому-то не терпится позвонить в дверь. И я точно знаю, кто это.

— От подобных мне? Я — офицер полиции. Спасение цыпочек входит в мою работу, — спрашиваю я Поупа, скидываю ноги с дивана и встаю.

— Я имею в виду не твою работу. Я говорю о мужчине, который любит «перепелиную охоту».

— Я все еще не понимаю, что значит «перепелиная охота», — бормочу я и открываю входную дверь.

Мой зять, Фил, стоит передо мной, держа одной рукой одного очень сонного малыша и за руку другого, надувшего губы четырехлетнего ребенка, который, наверняка, как маньяк, названивал в дверь.

— Ах, «перепелиная охота», — говорит Фил, таща своих сыновей через порог. — Сленговый термин пятидесятых-шестидесятых годов для знакомства, или, если более конкретно, поиска женщины на одну ночь.

— Видишь? Ты единственный, кто этого не знает, Чейз, — говорит Поуп из гостиной. Мой старший племянник, Кейн, подходит прямо к стулу, залазит на живот Поупа и тут же хватает iPad.

— Ant Smasher, — серьезно требует он.

При упоминании «Ant Smasher», мой второй племянник, Джошуа, поднимает голову с плеча отца. Он бессильно корчится, сильно поджав губы и сжав ладошки в кулачки, слезает с рук отца и тоже направляется к стулу Поупа. Вскоре оба мальчика счастливо устраиваются с iPad, сбалансировано усевшись на животе Поупа, и еще более счастливый Поуп прижимает к себе правнуков, гладя кудрявые головки своими пятнистыми корявыми руками.

Я возвращаюсь к Филу и протягиваю руку за сумкой с подгузниками Джошуа.

— Мило, знаток «перепелиной охоты», — поддразниваю я.

Он усмехается.

— Мелкое жульничество, обе моих группы в этом семестре проходят американскую литературу прошлого века. За последние три недели я не читал ничего, кроме сумасшедших поэтов.

Фил преподает американскую историю в «Университете Миссури» в Канзас-Сити, а четверг — день, когда и он, и моя сестра работают по вечерам, а это значит, что четверг — мой день присматривать за племянниками. Эти мальчишки — все для меня, и я сделаю для них все. А значит, я не только самый лучший дядя Чейз, каким могу быть, но и лучший офицер Келли.

Видите ли, Фил — афроамериканец. А это значит, что и мои племянники наполовину афроамериканцы. Так что у нашей семьи выдалось несколько не очень приятных лет, ведь я офицер полиции.

Но я работаю над этим: учусь и слушаю. Фил помог мне написать мою рекомендацию по нательным камерам для департамента, и я посещал его лекции, где обсуждали гаитянскую историю и их бегство от полисменов. Были тяжелые моменты, непростые разговоры, и я по-прежнему многого не знаю, но как семья, мы продолжаем пытаться. Ради Меган — моей сестры и жены Фила. Ради Кейна и Джошуа, которые сейчас визжат над мертвыми муравьями в iPad, и вызывают хихиканье Поупа своими попытками пройти уровень.

Фил пожимает руку Поупа, а затем проводит быструю инвентаризацию детских вещей и отдает мне сумку, когда мы возвращаемся к двери.

— Джо-Джо сегодня ест только виноград, но, если Меган спросит, он также ел овощи и белки. В последнее время она одержима правильным питанием.

— Понял. Если она раскусит меня, я свалю все на тебя.

Фил качает головой.

— Взрослый человек боится своей младшей сестры.

— Ты с ней знаком? Разумеется, я ее боюсь.

— Я тоже ее боюсь, — с улыбкой признается Фил после паузы.

Затем мой зять уходит, а я стою минуту в дверях, снова думая о своей сестре. Когда Фил произнес ее имя, в голове всплыл маленький пузырь мысли… мысли о женщине с темными глазами и в леггинсах…

Ливия упомянула, что работает с подростком в библиотеке — значит, она работает в библиотеке? Конечно, Меган уже много лет работает там, и нет ни единого шанса, чтобы я не заметил Ливию раньше.

Может она учительница? Многие местные репетиторы встречаются с учениками в библиотеке. Или может волонтер?

«Спрошу у Меган», — решаю я.

Меган знает всех сотрудников, волонтеров и покровителей, входящих в ее владения. Особенно кого-то, вроде Ливии, готового бороться с полицией и школой, а также с любым, с кем придется.

Я усмехаюсь про себя, вспоминая, как она размахивала тем плакатом в воздухе. Интересно, будет ли она такой же страстной в моей постели — а я не сомневаюсь, что она окажется в моей постели. Я, Чейз Келли, мужик. И всегда получаю женщин, которых хочу… и получаю их быстро и просто. Пришло время оставить позади проблему с нательной камерой и вернуть голову в игру.

Мою любимую игру.

Хватаю свой кошелек и телефон, смотрю в зеркало: на мне джинсы и футболка Капитана Америки с V-образным вырезом, а затем, как сексуальный задира, я перекидываю сумку с подгузниками через плечо и выгоняю из гаража фургон «Red Flyer». Возвращаюсь к племянникам, готовый подкупить их виноградом и большим количеством книжек с картинками.

— Кто хочет прокатиться, чтобы посмотреть, как работает мамочка?





Глава 3




ЛИВИЯ



— Неужели опять? — спрашивает Меган, на половину восклицая.

— Ага, — шепчу я. Сегодня в детской секции библиотеки тихо, но это одна из тех бесед, которая прозвучит особенно плохо, если ее услышит кто-то из родителей. — Видела на камерах Логана О'Тула. На этот раз я поймала его во время акта.

— Ты имеешь в виду, он...? — Она опускает руку, чтобы удостовериться, что никто не увидит ее движений, и двигает ею вверх-вниз.

Я киваю. Уже третий раз за месяц ловлю посетителя за использованием библиотечных компьютеров для просмотра ОЛВ — Очень Личного Видео, и, хотя стоило бы уже к этому привыкнуть, но я удивляюсь каждый раз.

— А ты что? — Округляются глаза Меган.

До сих пор это единственное происшествие за медленно тянущуюся ночь. Как детскому специалисту, ей вообще не приходится иметь дело с ОЛВ, что делает мой рассказ в ее глазах еще более увлекательным. Однако однажды и ей попался эксгибиционист — старичок в пальто, вязаной шапочке и белых носках до колена, ослабившего пояс на середине чтения «Бурый медведь», когда бурый медведь спросил: «Что ты видишь?»

— Поверь мне, — говорит Меган каждый раз, когда рассказывает эту историю, — бурый медведь увидел немного.

Хотя я видела много ОЛВ в свое время, сегодня вечером впервые поймала человека со своим «личным предметом» в руке. Я все еще немного ошеломлена, но, думаю, справилась с ситуацией неплохо.

— Я сказала ему: «Сэр, эти компьютеры для общественного пользования, и просмотр порнографии строго запрещен. Будьте любезны, застегните ширинку и покиньте библиотеку». Потом вручила ему пачку «Kleenex» и ушла.

Меган смеется, но, когда понимает, что слишком громко, прикрывает ладонью губы.

— Вымой компьютер чистящим средством. Затем побрызгай освежителем воздуха. И скажи мне, какой, чтобы я им не пользовалась.

— Не важно, скажу я тебе или нет. Я уверена, их уже все использовали для этой цели! Мужчины отвратительны!

Наклоняюсь через ее стол и подпираю подбородок рукой. Я все еще не знаю многого о ней, но кое-что мне уже известно. Я встречалась с ее мужем и двумя мальчиками пару раз и слышала, как она упоминала, что у нее есть брат.

— Ты буквально окружена ими. Как тебе удается справляться со всем этим тестостероном?

Она пожимает плечами, возвращаясь к вырезанию фигурок из цветной бумаги для предстоящей детской программы.

— Я выросла с Поупом и братом. Парни — это все, что я знаю. — Она наклоняет голову и смотрит на меня. — Ты и правда так ненавидишь мужчин?

Я выпрямляюсь, оскорбленная.

— Я вовсе не ненавижу мужчин. Я также не ненавижу кенгуру, но будет большой удачей, если один из них задержится рядом.

— Это глупая аналогия. Где, черт возьми, ты собираешься найти кенгуру в Канзасе? Ты просто еще не встретила подходящего парня. Правильный парень останется рядом. Посмотри на Фила.

Она упускает, что найти достойного человека так же сложно, как найти кенгуру. Вот почему я перестала искать.

Трудно это объяснить, чтобы не звучало, как уловка. Или асексуальность.

Но мне нравится Меган, поэтому я все равно пытаюсь.

— Ты не знала, что Фил тот самый парень, пока не дала ему шанс стать тем самым, верно?

Она перестает вырезать, и, на мгновение, я переживаю, что она скажет, что знала, и это была любовь с первого взгляда.

— Полагаю, что нет. Не знала, — после паузы ответила она.

— Вот видишь, — говорю я, словно только что сорвала джекпот. — И я не хочу этого. Не хочу неизвестности. Обойдусь без неопределенности. Я предпочитаю действовать наверняка.

Она открывает рот, и я чувствую, что сейчас последует опровержение, но мне не нужно его слышать. Я приняла решение. Поэтому продолжаю, не оставляя ей шанса.

— Смотри. У меня было три серьезных бойфренда. Не так много, как у некоторых, но достаточно, чтобы понять: отношения — как игра в рулетку: шарик не остановится на твоем номере. Тебе повезло с Филом. Но сколько раз шарик попадал не туда, прежде чем на тебя приземлился Фил?

Она не потрудилась скрыть ухмылку.

— Ну, не знаю. Фил приземлился на меня весьма шустро.

Я провожу двумя пальцами по лбу и вздыхаю.

— Я не это имею в виду…

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — раздражается она. — Такова жизнь, Лив. Ты не получишь ничего хорошего без риска.

Я могу сказать по ее тону, что раздражаю ее, а я ненавижу раздражать людей. Настолько, что, если бы мне не исполнилось двадцать девять, я бы сказала, что она права (хотя в моем случае она явно ошибается).

Но поскольку в данный момент стою на пороге смерти, то чувствую смелость отстоять свою точку зрения. Сейчас я особенно сильна.

— Я предпочитаю жить без этой душевной боли, но спасибо тебе большое. Мне нравится быть в безопасной зоне. Может процесс и не такой увлекательный, зато я знаю, что получу.

Меган хмурясь, сжимает челюсть.

— Позволь мне угадать, тебе не нравится ездить в Вегас?

— Ой. Нет. — Вздрагиваю я.

Она качает головой, неспособная разгадать тайну, которой я являюсь.

— Хорошо, если ты довольна своей работой, счастлива в своем доме, и тебе не нужен мужчина, то я не знаю, чего тебе не хватает. Попробуй завести собаку.

Тут ее глаза озаряются светом, я поворачиваюсь, проследить за ее взглядом, и вижу бегущего к нам Кейна, старшего сына Меган. Позади него Джошуа, ее младшенький, топает за своим братом. Ему едва удается пересечь дистанцию, не спотыкаясь о собственные ножки, как его плюшевая корова хлопается об бок, когда он машет ручками, удерживая равновесие, и мою грудь переполняет подавляющая симпатия. Так вот что они подразумевают под взрывом яичников?

— Да, что-то вроде этого, — отвечаю я, не собираясь обзаводиться псом. Мне нужно что-то другое. Определенно.

Джошуа начинает ворковать, приближаясь к своей маме, и я ухмыляюсь от уха до уха, когда мои глаза случайно дрейфуют в сторону сопровождающего мальчиков. Я ожидаю, что это Фил, и поэтому удивляюсь, когда оказывается, что это не так.

Я потрясена, когда понимаю, кто это.

Офицер ограниченный-подлец Келли.

Офицер я-также-сексуален-и-в-голубых-джинсах Келли.

А также офицер я-не-надел-солнцезащитные-очки-и-теперь-ты-должна-утонуть-в-моих-глазах Келли. Его голубых преголубых глазах. Этот кобальтовый омут, глядя в который, я забываю моргать. Забываю дышать. Забываю, как отвести взгляд.

Вот что подразумевают под взрывом яичников. И мои взрываются. Уже взорвались. Бум. Его мужественная аура посылает сигнал моим малышам, и происходит мгновенное воспламенение. Вот насколько сексуален этот парень. А он даже не в форме.

Представляете его совсем без одежды...?

Плохая идея, очень плохая идея. Мои колени подгибаются, и мне приходится ухватиться за стойку. Я снова мысленно его одеваю, но не раньше, чем представляю его пресс, едва прикрытый футболкой.

О, боже. Я ошеломлена и слишком заворожена, чтобы задаться вопросом, что он здесь делает.

Спасибо, Господи, за Меган.

— Дай угадаю, — говорит она, указывая ножницами на сумку с детскими вещами, которую я только сейчас замечаю на плече офицера Келли. — Фил что-то забыл. — Хоть это и невозможно, но, кажется, она совсем не затронута волшебной мужественностью и суперголубыми убийственными глазами полицейского.

К тому же, она с ним знакома. Что хорошо, ведь он, вроде как, привез ее детей.

Обычно я соображаю не так медленно. Просто. Это тело. Эта бородка. Эти глаза.

Говоря о которых… они мечутся в мою сторону, посылая искры, стреляющие фейерверками по моему телу, а потом возвращаются к Меган.

— Нет, все на месте. Дети хотели выбрать книжку. — Он поднимает Джошуа, легко умещающегося в руках полицейского. — Верно, приятель?

Джошуа улыбается, издавая звук «м-м-м» и взволнованно вертясь.

— Дядя Чейз затащил нас в фургон, — говорит Кейн, вставая на носочки, чтобы увидеть край стола. — Он сказал, мы можем весь его заполнить книжками!

— Максимум по пять каждому! — поспешно говорит Меган. — Это и так много!

— Ой, это вряд ли, — подает голос офицер Келли, вызывая еще один восторженный писк у Джошуа.

— Это не так, — имитирует взрослого Кейн.

Меган, вроде как, собирается спорить, но затем бросает взгляд на ждущее личико своего маленького мальчика.

— Оˊкей, отлично, если они потеряют хоть одну, отвечать будешь ты, — угрожает она полицейскому.

И все, о чем я могу думать: какое безумие, что женщина, вообще, может говорить с таким великолепным мужчиной. Не говоря уже о том, чтобы угрожать ему, в то время как я едва могу стоять в его присутствии. Особенно сейчас, когда он обнимается и воркует с детьми, будто снимается для одного из этих благотворительных календарей, на которых сексуальные полицейские позируют с очаровательными детьми, и они настолько сексуальны, что прям ар-р-р, блядь. Мои яичники снова взрываются.

Я думала о нем несколько раз в тот день, после встречи. Не то, чтобы я хотела о нем думать, но он привлекательный, а привлекательные вещи иногда застревают в твоем мозгу, как запоминающиеся мелодия. По крайней мере, я себя так успокаивала.

Проблема в том, что я не запомнила его должным образом. Помнила, что он сексуален, но не так сексуален. Я не знала о голубых глазах и широком лбе, спрятанным под фуражкой. Не представляла даже, какие накачанные мышцы скрыты под формой. Понятия не имела о чудесных каштановых волосах, спадающих на лоб, и выступающей из-под рукава футболки черной татуировке.

— Как насчет компромисса? До скольки ты умеешь считать, Кейн? — спрашивает великолепный мужчина.

— До десяти! — говорит Кейн, тут же демонстрируя свои навыки счета, быстро называя цифры.

— Отлично. Выбери десять книжек для себя и десять для Джошуа. Понял?

Кейн уже бежит к стеллажам с детскими книгами. Коп ставит Джошуа на землю, и мои губы автоматически складываются еще в одну улыбку, пока я смотрю, как он счастливо топает за братом.

Когда я перевожу внимание с детей, то вижу, что Чейз не отрывает от меня взгляд. Мое сердце подпрыгивает, сбиваясь разок с ритма. Или десять раз. Я бы могла заставить Кейна считать, если бы он не удрал.

— Офицер Келли, — приветствую я.

Потому что не знаю, что еще сказать. Ведь я должна что-то сказать. Не могу же я просто стоять и сгорать под его взглядом.

Он медленно-медленно сканирует меня взглядом, сжигая каждый дюйм моей кожи, прежде чем вернуться к глазам.

— Мэм.

— Не называйте меня «мэм»! — резко требую я, слишком расстроенная реакцией своего тела — тяжесть внизу живота, сжимающиеся бедра — в то время как он продолжает так ко мне обращаться. — Мне двадцать девять. Я еще не мэм.

— Хоть Ливия и верит, что тридцать — это смерть, — хихикает Меган, — возможно, потом ты сможешь называть ее «мэм».

Я сжимаю губы и притворяюсь, что рассматриваю себя.

Неожиданно ее брови ползут вверх.

— Я не подозревала, что вы двое знакомы.

— А мы и не знакомы, — быстро говорю я, желая убедить ее, что не знакома с этим красавчиком.

Она изучающим взглядом смотрит на меня, потом на офицера Келли.

— По-видимому, — тянет она, и я понятия не имею, о чем она думает, но, чтобы это ни было, это не хорошо.

— Вчера мисс Уорд стала свидетелем инцидента, — объясняет офицер Келли, не отрывая от меня глаз.

— А, так вы не были представлены должным образом. — С ножницами в руке, она указывает на меня, смотря на полицейского. — Это Ливия. Она работает наверху со взрослыми и подростками, и она классная, так что не будь мудаком, — грозно добавляет она. — Ты знаешь, о чем я.

Затем она указывает на полицейского и обращается ко мне.

— Чейз — мой старший брат. Его благородство временами чересчур сурово и чрезмерно, но, на самом деле, он — плюшевый мишка.

Он хмурится.

— Нет. Я — воин.

— Как пожелаешь. — Закатывает она глаза и возвращается к вырезанию звездочки, свисающей с листа в ее руке последние несколько минут.

Чейз — даже его имя сексуально — бросает взгляд на племянников, проверяя их, а потом возвращает свой пылкий взгляд ко мне.

И я просто стою. Никто не произносит ни слова. Такая неловкая тишина.

По крайней мере, я нахожу ее неудобной, ведь, насколько мне известно, любая тишина между незнакомцами неудобна. Особенно, когда незнакомец — шесть футов чистого секса, и он сочится из него, словно инфекция, которую я, похоже собираюсь подцепить — если уже не подцепила, — и когда я это сделаю, есть все шансы, что залезу на прилавок позади себя, раздвину ноги и попрошу его трахнуть меня.

Поэтому я не могу позволить тишине продолжаться.

Цепляю улыбку, излучающую больше уверенности, чем я чувствую, и обращаюсь к подруге.

— Меган, ты никогда не говорила, что твой брат секси.

О, боже мой! Я, что, только что это ляпнула?!!

Да, я абсолютно точно это сделала. Мое лицо пылает от смущения.

— Полицейский! Я имела в виду полицейский (прим.: здесь имеет место игра слов Hot Cop).

Я не могу смотреть ему в лицо, но краем глаза замечаю, что он ухмыляется, будто выиграл в лотерею.

Господи, его усмешка, как какая-то суперсила. Я мгновенно становлюсь мокрой.

Ладно, я намокла намного раньше. Давайте будем честны.

— Наверное, это было не по теме, — говорит Меган, словно не заметила моей ошибки. Она опускает ножницы и смотрит на меня в упор. — И конечно он секси. Он же мой брат.

Не думала, что мой румянец может стать еще больше, но, видимо, это возможно, потому что теперь я чувствую его даже в ногах.

И вот моя реплика, чтобы свалить.

— Ох, только посмотрите. — Я, прищурившись, смотрю на часы в ее компьютере. — Мой перерыв закончился. Нужно возвращаться наверх. Приятно было с вами познакомиться. Еще раз. Офицер Келли. Чейз. — Странно произносить его имя, и все же я хочу повторять его снова и снова. Хочу его кричать.

Я хочу, чтобы он дал мне причину кричать.

О чем я думаю? О чем я думаю? Я имею в виду то, что сказала Меган.

Но, боже, посмотрите на него…

Он напрягает шею, чтобы проверить прячущихся между стеллажами мальчиков, и у меня болит матка. Он так чертовски хорош с ними. Он просто так чертовски… хорош.

Вздыхаю и, пользуясь его отвлечением, проскальзываю возле справочного стола детской секции, потом быстро убегаю к лифту.

Я внутри, и двери почти смыкаются, когда огромная рука останавливает их. Большая сексуальная рука, принадлежащая никому иному, как Чейзу Келли. Через две секунды он оказывается со мной в лифте.

Лифт небольшой, поэтому кажется, что мужчина заполняет все пространство. Я нажимаю кнопку верхнего этажа и отхожу от него, насколько это возможно. Клянусь, он становится еще больше. Его тело слегка касается моего, и гусиные цыпочки появляются по всей моей коже. Я раздражаюсь. Куда он идет? Разве он не должен смотреть за детьми?

Он ничего не объясняет, а я отказываюсь спрашивать.

К счастью, поездка короткая, и у меня есть работа. Как только двери открываются, я мчусь к тележке, которую загрузила раньше, и начинаю толкать ее в раздел художественной литературы. Процесс довольно медленный, но я отхожу от Чейза, чтобы он не чувствовал себя обязанным завести разговор и обезоружить меня своим смертоносным обаянием. Так что, да, я собираюсь спрятаться между стеллажами.

Отличный план. Проблема лишь в том, что как только я начинаю толкать, Чейз следует за мной.

Возможно, это совпадение. Ему тоже нужно в раздел художественной литературы. Наверное, поэтому он сюда и пришел, чтобы взять последнюю скандинавскую книгу об убийствах, или нет. Он читает что-то другое. Может он читает эпичное фэнтези Ле Гуина или Ротфасса. Или что-то более душевное, Нила Геймана или Терри Пратчетта. Этот автор сразил меня своей добротой. Наверняка, парень, которому нравятся его книги, умный и милый.

Поэтому я останавливаюсь и притворяюсь, что рассматриваю книгу на тележке, давая офицеру Келли шанс пройти мимо меня.

Вот только он тоже остановился.

Проклятье.

Конечно же, он остановился.

Вероятно, он даже не читает книги — онлайн-подписка на Playboy, определенно книгой не считается.

Сжав челюсть, я делаю глубокий вдох и выдавливаю из себя улыбку.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — Я без понятия, почему мой голос звучит так высоко. Или почему сердце бьется так быстро. Или как его скулы могут быть такими совершенными.

— Вообще-то, можете, — говорит он, его глаза мерцают.

О, вишенка на кексике, он знает, как мерцать. Я впускаю в голову проклятья, в том числе и те, которые придумала, не сходя с места, о том, как потрясающе Чейз Келли заполняет пару джинсов.

Я безнадежна. Это безнадежно.

— Это связано с библиотекой? — спрашиваю я. — Потому что, если нет…

— Я могу прилипнуть к тебе, пока ты расставляешь книги.

— Отлично, — говорю я сквозь сжатые зубы.

Набираю в тележку больше книг, чем мне нужно, надеясь, что это уменьшит мое раздражение, но, если это и работает, я не замечаю. Мы с Чейзом идем бок о бок в сторону художественного раздела, и все, что я замечаю — стену тепла между нами. Это манит меня, заставляя задаваться вопросом, каково это — прижаться к нему. Как чудесно его бородка будет царапать мои щеки.

Я подталкиваю тележку к стеллажу с буквой «П», забираю стопку книг и начинаю искать их место на полке. Сначала мы молчим, и это убивает меня, но после того, что случилось внизу, я не скажу ни слова, пока это не сделает Чейз.

Он облокачивается на книжные полки и складывает руки на груди, напрягая свои бицепсы. До этого момента я и не подозревала, что существует категория порно-руки, но видимо она есть. В этом положении мне лучше видна его татуировка. Снизу располагался силуэт головы овна, а над ним могут быть как концентрические круги, так и вторая часть туловища. Остальная часть татуировки исчезала под рукавом, оставляя меня гадать, как она выглядит.

Я притворяюсь, что не замечаю, как он тоже на меня смотрит. Не то, чтобы мне это нравится.

Ну ладно, мне нравится. На меня пялится аппетитный парень? Разве это может не нравиться?

— Итак, теперь я проверен, — говорит он, в конце концов.

— Проверен? — Я тянусь за другой книгой, избегая смотреть прямо на него. — Что ты имеешь в виду?

Краем глаза я замечаю, как он пожимает плечами.

— Я брат Меган. Это значит, что ты можешь пойти со мной на свидание. Я не случайный незнакомец.

О, боже. Свидание, на которое он пригласил меня. Я надеялась, что он отказался от этой идеи.

— Быть братом Мэган недостаточно, чтобы автоматически пройти проверку. Ты можешь делить ДНК с хорошим человеком и, одновременно, быть полным придурком. — Еще несколько книг оказываются в моих руках, и на этот раз я наклоняюсь, чтобы расставить их по местам.

— Но я не придурок. — Это мое воображение, или сейчас он стоит гораздо ближе?

Я смотрю на него.

— Уверен? Трудно быть объективным, когда ты и судья, и подсудимый.

Он присаживается на корточки рядом со мной, и сердце практически выпрыгивает из меня.

— Давай так, ты сходишь со мной на свидание, о потом скажешь мне, полный ли я придурок?

Я хочу рассмеяться, но выходит скорее хихиканье.

— Определенно, нет.

Он двигается, чтобы видеть мои глаза.

— Откуда такая категоричность? Ты же сказала, что я секси.

— Я сказала… — Смотрю на него с открытым ртом, шокированная, что он привел этот довод. Я так унижена. Снова. — Я оговорилась. — Возвращаю свое внимание к полкам, оказываясь смотреть на него. Вообще когда-нибудь. Никогда, никогда больше.

Хорошо, я украдкой бросаю на него еще один взгляд, но он, безусловно, последний.

— Значит, ты не считаешь меня секси?

Боже мой, какой же он секси...

— Разве тебе не нужно присматривать за племянниками? — Да, я меняю тему.

— Меган взяла перерыв на обед; прошло уже десять минут. Скажи мне, Ливия. Я совсем тебя не привлекаю?

Я изучаю его несколько секунд, прежде чем мои глаза невольно останавливаются на его губах.

О чем, черт возьми, я думаю?

Я поднимаюсь на ноги.

— Это какая-то ловушка?

Чейз поднимается следом за мной, заключая меня в западню между книжным стеллажом, тележкой и его телом. Очень-очень твердым телом.

— Это, определенно, ловушка, — говорит он низким хриплым голосом. — Я пытаюсь убедить тебя поужинать со мной.

Я сглатываю, но не могу избавиться от кома в горле. Чейз стоит достаточно близко, чтобы я могла вдохнуть его запах. Он пахнет мускусом, мужским парфюмом и слабым ароматом детской бутылочки, что, каким-то образом, сделало его еще более сексуальным. Мои глаза возвращаются к его губам, и я не могу не задаться вопросом, каков его поцелуй. Держу пари, он хорошо целуется. И глубоко. Держу пари, его поцелуи оставляют синяки и заставляют пылать.

Его голова наклоняется к моей.

— Для записи, чувство взаимно.

— Какое еще чувство… — У меня уходит секунда, чтобы понять, что он ссылается на то, что я случайно назвала его секси. Еще секунда уходит на осознание, что он только что назвал меня секси. — Боже мой! — Я отворачиваюсь, моя кожа горит, уверена, что ее жар можно почувствовать на ощупь.

Даже стоя к нему спиной, чувствую, что он усмехается. Я так рада, что развлекаю его. В этом его интерес? Юмористическая помощь?

Я никогда не узнаю, потому что никогда больше не собираюсь разговаривать с ним, смотреть на него и вспоминать о нем снова.

— Дай мне. Я помогу, — говорит он, когда я беру очередную стопку книг.

И поэтому мне приходится повернуться к нему и передать огромную стопку книг, которую я еле могу удержать. Он легко справляется с этим своей огромной рукой, и когда его кончики пальцев соприкасаются с моими, мое тело покрывается мурашками. И я чувствую, что, возможно, эта реакция будет постоянной, если буду находиться рядом с офицером Чейзом Келли, так что, может, стоит это просто принять.

Принять, не значит согласиться пойти с ним на свидание. Но он, безусловно, может помочь мне расставить несколько книг.

Нас быстро затягивает рутинная работа, переходя от одного стеллажа к другому, мы беседуем, пока Чейз расставляет книги на верхних полках, а я на нижних.

— Почему я не видел тебя здесь раньше? — спрашивает он.

— Я перевелась пару месяцев назад из «Центральной».

— Хм. «Центральная». Мне жаль. — Он осматривается, словно собирается открыть мне секрет. — Тебя понизили.

— Ну, не знаю, — поддразниваю я. — В Коринфе есть свое очарование.

— Если под очарованием ты подразумеваешь недостаточное финансирование и превращение в руины, то да. Я тебя понимаю. — Он не во всем ошибается. «Центральная» библиотека — это административные офисы, и, в некоторой мере, им выделяется львиная доля бюджета и внимания на программирование.

— Но «Центральная» — это в основном администрирование, — объясняю я. — Верхний рубеж. Там всегда шумно. Постоянно нужно изучать новые произведения в пространстве творцов и следить за большим боссом. И лишь иногда ты можешь помочь людям найти хорошую книгу.

— И тебе это нравится, верно? Доставлять людям удовольствие.

— Да, — говорю я с гордостью. Потому что мне не просто нравится, я хороша в этом. Я умею отлично слушать, когда кто-то рассказывает мне, какие книги они предпочитают, чего им не хватает, что нравится, что они думают, для чего в настроении, и затем нахожу для них правильную книгу, чтобы прочесть.

— Хорошо, тогда вперед, — говорит он, бросая вызов своим тоном. — Удиви меня.

Мы стоим близко друг к другу, практически соприкасаясь ногами, и почему-то мне кажется, он просит не книгу ему подобрать, что хорошо, так как мне на ум не приходит ни одна книга, которую бы я рекомендовала ему прямо сейчас.

— Хорошо, — говорю я в ответ. И больше ничего. Мое дыхание ускоряется, когда он всматривается в мое лицо, его глаза опускаются на мои губы, прежде чем спуститься до моей груди. Я не сомневаюсь, что он видит, как соски напряжены через тонкую ткань блузки. Он должен понимать, что это из-за него.

— Ливия? — Его голос резок, и, черт, это так сексуально, я едва могу стоять. Меня уже давно так не влекло к парню. Я имею в виду, по-настоящему привлекало. До такой степени, что мой вибратор не идет ни в какое сравнение с моими фантазиями о его пальцах.

— Я имела в виду то, что говорила раньше — меня не интересуют мужчины или свидания и тому подобное, связанное с эмоциями. Но в читальном зале сегодня почти никого нет, а Меган все еще на перерыве…

— Вот ты где! — Рианна выпрыгивает из-за книжной полки, и я удираю от Чейза как можно дальше и быстрее.

— Ничего. Ничего не было… Мы ничего… Полки… — Я натянуто улыбаюсь, убирая воображаемые волосы за ухо. — Привет, Рианна. Что случилось?

— Просто ищу тебя. — Она подозрительно смотрит на меня. Затем в глаза Чейзу. — Здрасте, офицер Келли. У Ливии неприятности? Лив, тебе надо было написать мне! Я бы быстро пришла на помощь! Вернуть долг и все такое!

— Нет. У меня нет никаких неприятностей, — поспешно говорю я. Я краснею и знаю, что Чейз усмехается своей дерзкой усмешкой, хоть и отказываюсь смотреть на него, чтобы убедиться. — Что тебе нужно? — спрашиваю я снова, отчаявшись отвлечь ее от нас. От меня.

— Клево. Что ж. Завтра мне нужно сдать реферат. Знаю я тянула до последней минуты, но это долгая история, и думаю, ты бы поняла, что это не моя вина, узнав все подробности, ведь я не такой человек…

— Рианна, — перебиваю я, — переходи к сути.

— Ой. Точно. Американская история. Мне нужно написать реферат о женщине, повлиявшей на историю Америки, все остальные уже пишут о Сьюзан Б. Энтони, Бетси Росс или Хиллари Клинтон. Мне хочется написать о ком-то крутом и незаезженном, но я не знаю таких женщин. Но ты, наверняка, знаешь.

— Хм. Ладно. — Обычно это было легко, но сегодня моя голова не в игре. Я все еще думаю о Чейзе и его губах и глазах. Обо всем… нем.

— Фрэнсис Элизабет Уиллард, — произносит он. — Напиши о ней.

— Кто это? — спрашивает Рианна.

— Ты не знаешь? — наигранно удивляется он. — Она твоя сестра по духу. Забастовщица и суфражистка.

— Моя женщина!

Чейз продолжает рассказывать о вкладе Фрэнсис Элизабет Уиллард в общество, но я его больше не слушаю. Он отлично ладит с Рианной. Также хорошо, как со своими племянниками. Это врожденный талант или приобретенный? Часть его ДНК, как густые волосы и волевой подбородок?

Я размышляю о хорошей генетике Чейза. Думаю о постоянной боли в своем сердце. О новом дискомфорте между ног, и старая идея трансформируется в нечто новое.

— А теперь хватит болтать и приступай к работе, — прерывает монолог в стиле Рианны Чейз. — Библиотека закрывается через два часа, и тебе понадобится все это время. Лучше поторопиться.

— Так точно, капитан. — Девушка прикладывает руку к голове и, о, чудо, уходит работать без дополнительного толчка.

Он хорош. На самом деле хорош.

— Ну? — говорит Чейз, поворачиваясь ко мне лицом, и я не сомневаюсь, что это относится к тому, посреди чего нас прервали, но это была плохая идея. Теперь у меня есть идея получше, поэтому я сохраняю между нами расстояние в три фута и избегаю смотреть ему в глаза.

— Признаю, возможно, я недооценила тебя, — признаюсь я, прислонившись к книжной полке, мои руки спрятаны за спину.

Его брови ползут вверх.

— Потому что я — парень, знающий, кто такая Фрэнсис Элизабет Уиллард?

— Потому что ты — парень, поддерживающий местную библиотеку. — Ничего не могу с собой поделать — смотрю в его глаза. Его манящие мерцающие глаза.

Он медленно усмехается, давая понять, что знает, как на меня влияет.

Он облокачивается на противоположную полку.

— Ужин. Завтра. В шесть часов.

— В семь. — Мужчина получит меня, но не так легко. — Я работаю до этого времени.

— Скажи мне, где тебя забрать.

— Скажи мне, где мы встретимся. Я доберусь сама. — Я не пойду с ним без плана отхода.

Он задумался.

— Я еще не решил. Напишу тебе позже.

— Я не давала тебе свой номер.

— Так дай.

Нет никакого способа оставить последнее слово за мной и победить. Я либо даю номер, либо нет, и тогда это конец.

А я не хочу такого конца.

Так что даю ему свой номер.

Потому что, может быть, в сегодняшних словах Меган была правда: без риска не получить ничего стоящего.

Ну, и я решила, что есть что-то, чего хочу. Ради чего, в конце концов, готова рискнуть.

У меня такое чувство, что если я что-то получу, то это будет замечательно.





Глава 4




ЧЕЙЗ



Устраиваясь в своей патрульной машине следующим утром, я решаю, что ничто не испортит мое хорошее настроение. Не-а. Ничто. Потому что сегодня у офицера Келли назначено свидание с сексуальной библиотекаршей. А я-то думал, что эти леггинсы окончательно свели меня с ума, подчеркивая все формы ее аппетитного тела. Но, нет. Вчера меня ждало кое-что гораздо хуже, при виде Ливии в этой юбке-карандаш и узкой тонкой блузке. И как мальчики-подростки справляются с тем, что она их библиотекарь? Мысль о темных уголках мужской уборной «Коринфской библиотеки» повергает меня в ужас.

Взять на заметку: захочет ли Ливия играть в «Сексуальную библиотекаршу» после того, как мы сыграем в игру «Поиск ближайшей койки»?

Именно поэтому рутинные аресты преступников, лжецов и людей, орущих из-за полученного штрафа, меня не задевают.

Даже мешок дерьма, пытавшийся накануне ночью порезать шины своей бывшей подружке, не портит моего настроения.

Не сводит меня с ума и разгневанный врач, обвиняющий меня в дискриминации людей, водящих дорогие автомобили, для увеличения доходов государства, благодаря штрафам.

Даже женщина, накричавшая на меня из-за записи в водительском талоне (прим.: в США вместе с водительским удостоверением выдается водительский талон, в котором прописываются штрафы), меня не расстроила.

— Не удалось избежать столкновения? — читает она запись в талоне. — Как, черт возьми, я должна была избежать столкновения, если автомобиль передо мной остановился без предупреждения?

— Он остановился на красный свет. Вообще-то, подразумевается, что красный свет предупреждает, что едущие перед вами машины затормозят, — говорю я, осознавая, что злорадствую, но сохраняю голос мягким и приятным. Легко оставаться приятным, зная, что этим вечером я встречусь с Ливией. — У меня также есть три очевидца, утверждающих, что вы вели автомобиль, читая сообщения в своем телефоне. Если бы вы соблюдали дистанцию, то не ударили бы впереди стоящий автомобиль.

— Вы не можете знать, ударила бы я его или нет, — дико прошипела она.

— Вообще-то, — говорю я весело, — я это знаю. Учитывая невероятно короткую дистанцию и коэффициент трения для сухого асфальта — обычно он составляет от ноль целых семь десятых до ноль целых девять десятых — я бы сказал, что вам понадобилось бы дополнительных шесть или семь фунтов дистанции, чтобы избежать аварии. Это меньше длины одного автомобиля.

Она смотрит на меня и моргает.

Я перебрасываю заполненную форму отчета о ДТП и пишу для нее формулу.

— Значит так, масса автомобиля в данных обстоятельствах не имеет значения, и без следа торможения я не могу указать точный коэффициент трения, но мы будем щедрыми и скажем, что он равен ноль целых семь десятых, и поэтому, если f равно…

Теперь она смотрит на меня с недоверием.

— Это физика, — подсказываю я.

— Нахуй физику, — ругается она. — Вы получите от меня жалобу, офицер Келли. Вы ведете себя непрофессионально. И эти ваши очевидцы — дерьмо собачье! Никто не сможет доказать, что я писала сообщения за рулем!

— Поэтому я и не упомянул в вашем талоне ни слова о сообщениях, а только написал, что вы врезались в задний бампер другого автомобиля.

Она практически рычит, вырывая свой талон из моей руки, и уходит. Я в одиночестве заканчиваю физическую формулу, чтобы получить удовольствие от того, что получу ответ, который и так знал, а затем заканчиваю отчет.

Хорошее настроение не пострадало, и я провожу следующий час, проверяя скоростной режим на одной из самых оживленных дорог. Мой телефон зажат между плечом и ухом, поскольку я держу LIDAR (прим.: оптический сенсор, с помощью него полиция ловит нарушителей, превышающих скорость) и отслеживаю скорость проезжающих мимо автомобилей.

— Как ты думаешь, она предпочитает, чтобы парень одевался официально или в свободном стиле? — спрашиваю я Меган. Я позвонил ей, чтобы выведать немного информации о Ливии до нашего сегодняшнего свидания, в котором я очень-очень заинтересован. И мой член тоже.

— Позволь-ка угадать, — говорит Меган, — это будет Трио Келли? Ужин, выпивка…

— Наручники, — заканчиваю я за нее. — И не ругай Трио Келли. Оно весьма популярно в определенных кругах.

— Ты имеешь в виду женщин от двадцати трех до двадцати семи лет, живущих в нескольких минутах ходьбы от бара?

— Ой, да ладно.

— Прими это, Чейз. Ты выбираешь определенный тип.

— Красивых женщин?

Между нами несколько миль, но я мысленно вижу, как закатываются ее глаза.

— Поверхностных женщин, с мозгом, как у мыши. Женщин, играющих в «привилегии без обязательств», а затем счастливо прыгающих в койку к следующему офицеру. Ливия не такая, Чейз. Ты не произвел на нее впечатление своим значком или уродскими солнцезащитными очками…

— Эй! — возражаю я. — Мои очки не уродские!

— …и она уж точно не поверхностная. Она умная. Страстная. И мотивированная. И она разочаровалась в мужчинах, поэтому я даже не представляю, как тебе удалось убедить ее согласиться на свидание, но сильно сомневаюсь, что это из-за того, что при виде тебя у нее намокли трусики.

Я обдумываю это минуту, и мое хорошее настроение грозит упасть до нуля. Не потому, что Меган сказала, что Ливия завязала с мужчинами, ведь я, практически, уверен, оказавшись со мной в постели, она изменит это решение… как минимум на два часа. Четыре, если у нее есть гидромассажная ванна. Нет, мое хорошее настроение пошатнулось, потому что моя собственная сестра явно опасается, что я встречаюсь с ее подругой.

— Меган, ты ведь знаешь, что я не полный мудак? Я не планирую трахнуть ее и не перезвонить. Я буду джентльменом.

— Хм.

— Не хмыкай мне тут, — возмущаюсь я. — Может, от моего вида ее трусики и не намокли, но она явно увидела что-то, что ей понравилось во мне. Даже если это обещание весело провести ночь.

— Разве ты не устал от просто веселых ночей? Не лучше ли быть просто хорошим полицейским?

Ответ настолько очевиден, что на мгновение мне кажется, что я не понял вопроса.

— Нет... Я не знаю, сестренка. Не знаю.

Я снова слышу, как закатываются ее глаза.

— Я тебе не верю, чувак.

Я издевательски фыркаю и направляю LIDAR на «Лексус», выехавший с дальнего переулка.

— Ты и не должна мне верить. Но вот, что я тебе скажу. Я совсем не против нескольких веселых ночей с Ливией. Некоторые из них будут идеальны. Как думаешь, она наденет те леггинсы, если я попрошу? Не могу перестать фантазировать, как разрываю их голыми руками и…

— О, боже мой. Я вешаю трубку.

— Хорошо. В любом случае, мне пора работать. Если свидание пройдет плохо, я обвиню в этом тебя.

На этот раз Меган издевательски фыркает, прежде чем повесить трубку, а я откладываю мобильный на пассажирское сидение и включаю сирену. Но когда из внедорожника выходит очередной врач, обвиняющий меня в предвзятости к водителям дорогих автомобилей, я обдумываю слова Меган.

Мне больше недостаточно быть просто хорошим офицером?

Да нет, конечно, достаточно.

Верно?

Но впервые я сам себе не верю.



***



Я приезжаю в стейк-хаус на пятнадцать минут раньше, что означает вовремя по кодексу Чейза Келли. Я ни разу в жизни не опоздал на работу или свидание; вообще-то, я всегда приезжаю заранее и горжусь этим. Ливия входит ровно в семь часов, пунктуальность привлекает меня к ней еще больше, хотя, как только я понимаю, что очарован, в моей голове становится пусто.

Просто пусто.

Ничего, кроме нее.

Она дефилирует на каблуках, из-за которых ее ноги кажутся еще длиннее. Ее вьющиеся мягкие волосы волнами спадают на плечи. Метрдотель помогает ей снять клетчатое шерстяное пальто, и тогда я…

Эм…

Теряю дар речи.

Мое сердце начинает учащенно биться, когда кровь приливает к паху. На ней ярко-красное платье — настолько короткое, что я мог бы легко задрать его одним пальцем, будь мы в кабинке, в которой, к сожалению, мы не находимся. Красный оттеняет теплый тон ее янтарной кожи, подчеркивает глубокий коричневый цвет глаз. Его линии обнимают восхитительные изгибы ее груди, достаточно маленькой, чтобы она могла обойтись без бюстгальтера.

Мой член утолщается, когда она направляется ко мне, и я убеждаюсь, что она не надела лифчик. Боже мой, а что если она и трусики не надела?

Я подавляю стон и поднимаюсь со стула, чтобы поприветствовать ее. Когда она подходит к нашему столику, я одергиваю свой свитер, чтобы скрыть эффект, который на меня оказывает ее присутствие.

Делаю шаг вперед, замечая, что ее щеки слегка покраснели, а также вижу след, оставленный ее зубами на коралловой помаде.

Похоже, она нервничает.

Это приводит меня в замешательство. У меня было много первых свиданий, и я не возражаю, если женщина холодна или застенчива, или слишком откровенна на первом свидании.

Но нервничающая женщина — по-настоящему нервничающая — это меня немного беспокоит. Я вызываю у нее опасения? Дело в моих габаритах? Или работе?

Через секунду мои мысли меняют направление. Я могу быть очень терпеливым, когда дело доходит до Трио Келли, и нахожу идею ухаживать за моим маленьким нервным библиотекарем после первого свидания совсем не утомительной… на самом деле, это даже звучит восхитительно. Вызов. Испытание, чтобы проверить, смогу ли я убрать следы тревоги с ее лица и наполнить глаза желанием и капитуляцией.

Для меня возможность потратить чуть больше времени с этим упрямым сладким книжным червем — чистый кайф.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку. Контролирую свое тело, чтобы не задавить ее шестью футами и двумя сотнями фунтов голодного копа. Я крепко беру Ливию за локоть, с удовольствием ощущая мурашки, бегущие по ее руке от моего прикосновения. И затем прижимаюсь губами к ее щеке, убедившись, что она это чувствует. Слегка скольжу губами к ее скуле и отстраняюсь. Пусть насладится крошечной частью того, что я предлагаю.

Она дрожит.

Я смотрю ей в глаза, выпрямляюсь и внезапно понимаю, что удерживаю ее рукой от падения, будто ее колени ослабли от моего поцелуя.

Так держать, офицер-весело-проводим-время!

Ее зрачки увеличены, глаза широко открыты, их цвет настолько темный, что они превращаются в огромные колодцы желания, и я, глядя в них, чувствую знакомый рывок в паху.

— Я и забыла, насколько ты большой, — бормочет она, наклоняя голову, чтобы посмотреть мне в лицо.

Я дарю ей самую широкую улыбку и открываю рот, но, покачав головой она перебивает меня, прежде чем я успеваю что-то сказать.

— Да, да. Я знаю, о чем ты подумал.

Но призрак улыбки скользит по ее губам, когда я помогаю ей сесть на ее место.

Когда сажусь напротив нее, и мы смотрим наши меню, я отмечаю, что улыбка исчезла, и нервный взгляд вернулся вместе с решительно расправленными плечами. Сочетание беспокойства и храбрости интригует и беспокоит меня одновременно.

— Не знаю, что тебе наговорила Меган, — говорю я, — но я не кусаюсь.

Она возвращает мне свой взгляд, зубами вновь прикусывает пухлую плоть нижней губы.

— Ну, — исправляюсь я, уставившись на ее рот, — иногда я кусаюсь. Но только когда очень этого хочу.

Румянец на ее щеках становится ярче, и она прячет лицо за меню.

— Ты очень дерзкий, этого у тебя не отнять.

Я приподнимаюсь и вырываю меню из ее рук. Яркий румянец все еще на ее щеках и — о, черт возьми — ее соски натягивают тонкую ткань платья. В моем паху резкий прилив тепла — мой член взволнован от мысли, как будут чувствоваться сочные пики ее груди на моем языке, и насколько они затвердеют, если я буду их сосать.

Хотя похоже у Ливии на уме есть что-то еще.

— Эй, я, вообще-то, его смотрела!

Я кладу оба меню на стол, а потом отодвигаю на край стола.

— Ты ведь не вегетарианка?

Она выглядит смущенной.

— Нет.

— Ты родом из Канзас-Сити? Выросла на местной еде?

— Да.

— Тогда не надо все усложнять. Это стейк-хаус, Ливия. Просто закажи стейк.

Она прищуривает глаза.

— Ты пытаешься мной командовать.

— Ты пытаешься от меня спрятаться.

Она фыркает.

— Я не прячусь. Я очень уверенная и откровенная, и никогда не стесняюсь…

Ее щеки продолжают краснеть, пока она говорит. Ее пальцы впиваются в скатерть, а я откидываюсь на спинку стула и изучаю ее.

— …И просто… из-за тебя я волнуюсь, и все, чего я хотела, это немного пространства, чтобы подумать, ведь ты такой… ну… ну… ты знаешь. — Она беспомощно показывает на меня.

Э-э. Что это значит?

— Я такой… что? — осторожно спрашиваю я. Меня снова беспокоит, что она чувствует себя в опасности рядом со мной.

— Ну, я не могу сказать это вслух, — яростно шепчет она.

Я остаюсь непринужденным, мой голос спокоен, а тон самый безобидный.

— Ливия, я не хочу, чтобы тебе было неудобно или ты чувствовала себя в опасности рядом со мной. Я понимаю, тебе недостаточно знакомства с моей сестрой или знания, что я полицейский, поэтому дам тебе слово, и надеюсь, его будет достаточно. Это всего лишь ужин. Если я тебе не понравлюсь или что-то еще, ты можешь выйти за эту дверь, и я обещаю, что не пойду за тобой, и не буду предпринимать никаких попыток с тобой связаться. Если тебе все понравится — а я надеюсь так и будет, — это все равно может быть только ужин, и мы встретимся еще в другой раз. Но я не собираюсь давить на тебя или заставлять делать что-то против воли. Я хочу, чтобы ты провела веселый беззаботный вечер.

Она смотрит на меня, прикусывая свою губу.

— А чего ты хочешь от меня, Чейз?

Чего я хочу? Я хочу, чтобы эта библиотекарша обнимала меня ногами за талию, пока я буду глубоко в ней. Хочу похоронить лицо в ее шее, когда буду кончать в презерватив. Хочу попробовать вагину и оставить засосы на внутренней стороне ее бедер.

Но я очень сильно сомневаюсь, что она расслабится, если расскажу ей об этом. Скорее наоборот. Тем более что она так пристально смотрит на меня, словно это какой-то тест.

— Без комментариев, — наконец, немного неохотно говорю я. Мне никогда не доводилось разговаривать с «добычей» об охоте, и мне не хватает практики. — Но могу пообещать, что буду настоящим джентльменом, пока ты не попросишь меня перестать.

— И каким ты станешь тогда? — тихо спрашивает она.

Я наклоняюсь вперед, позволяя желанию отразиться в глазах.

— Жадным.

У нее перехватывает дыхание. На какой-то момент звуки вокруг исчезают, на нас падает мягкий свет от не ярких ресторанных светильников, и, кажется, она расцветает. Ее ресницы трепещут, тело наклоняется ко мне.

— Думаю, я бы хотела увидеть тебя жадным, — говорит она, проводя языком по нижней губе.

Я чувствую ее глаза на мне повсюду: на моих мышцах, коже и пульсирующей эрекции.

— Твое желание — закон, котенок. — Я наклоняюсь вперед над столом, мои глаза пожирают ее милое личико. — Ты сегодня надела лифчик?

Она снова облизывает губы, ее дыхание становится быстрым и поверхностным.

— У этого платья открытая спина, и я… — Она недоговаривает, глядя на меня со смесью беспомощности и неповиновения. Мой член становится еще тверже.

— Трусики?

Я могу видеть, как краснеют ее щеки. Она отвечает быстрым качанием головы из стороны в сторону.

Никаких трусиков.

Мне становится еще тяжелее, когда я представляю ее нежную обнаженную киску так близко от меня, фантазируя о том, как она становится мокрой и требовательной, пока мы сидим здесь.

— Хочешь мне показать?

Резкий вздох слетает с влажных приоткрытых губ, ее огромные глаза быстро моргают.

— Показать… тебе? — повторяет она, словно сомневается, что правильно меня услышала.

— Да, Ливия. Хочешь показать мне, как выглядит твоя вагина?

Теперь румянец растекается по ее шее, и она делает маленький глоток воды, покупая себе время. Но когда ее глаза вновь встречаются с моими, я понимаю, что заминка вызвана не нежеланием.

А потому, что она хочет.

— Если бы я… хотела… то, как мне показать тебе? — робко спрашивает она, слегка подрагивающими губами.

Боже, я все еще не могу восстановить чертово дыхание. Ее слишком много прямо сейчас; то, как она дрожит, как расширяются ее глаза, и как она покраснела. Ее соски до сих пор так напряжены — по-настоящему напряжены — что выпирают через тонкую ткань платья, и она все время накручивает локон вокруг пальца. Все, чего я хочу, это залезть под стол и прижаться лицом между ее ног, работая языком, пока она не сумеет вспомнить разницу между филе-миньон и канзасским бифштексом, между изысканным и хорошо прожаренным.

— Ну, — предлагаю я, когда вспоминаю, как говорить, — ты бы могла раздвинуть ноги под столом. Я бы мог притвориться, что что-то уронил. А потом заглянул под скатерть и посмотрел бы, сказала ли ты правду о том, что не надела трусики.

Что-то в слове правда поднимает в ней волну бунта.

— Зачем мне врать? — говорит она, негодующе отбрасывая свои шелковистые волосы. — Сам посмотри.

И затем она разводит ноги под столом.

— Значит, мой маленький библиотекарь храбр, — бормочу я. И затем я цепляю лодыжкой ее стул под столом, и легко пододвигая ближе к себе. — И смел.

Она задыхается, когда стул под ней начинает двигаться, и я не даю ей шанса перевести дыхание, когда скидываю оба наших меню со стола. Я наклоняюсь, чтобы поднять их, мое тело наполовину оказывается под столом, моя рука изображает пантомиму «в поисках меню». Наклонившись под скатерть, я понимаю, что она подготовила свою вагину для нашего свидания.

Но под столом темно, слишком темно для того, чего я хочу, поэтому я становлюсь на одно колено сбоку от стола. В ресторане тусклое освещение, и наш столик удобно скрыт множеством растений и низкими стенами, поэтому я не беспокоюсь, что нас увидят. Когда я хватаю меню одной рукой — вторая находит ее лодыжку.

Она пугается, смотрит на меня с ужасом и восторгом.

— Чейз?

— Я под ним ничего не вижу, — говорю я, моя рука уверенно поднимается по ее ноге к коленке. — Мне нужно почувствовать.

Ее бедро дрожит под моей рукой… и затем она расставляет ноги еще шире

— Хорошая девочка, — шепчу я. — Позволь мне почувствовать тебя.

Она держит ноги раскрытыми для меня, так как моя ладонь скользит под подол ее платья, а затем кончики моих пальцев прижимаются к чему-то невероятно шелковистому и мягкому и, черт возьми, абсолютно обнаженному.

Думаю, голая кожа сделала ее еще более чувствительной, потому что даже прикосновение кончиков моих пальцев к ее холмику посылает в нее дрожь.

— Значит, ты не солгала, — бормочу я. — Ты пришла сюда с обнаженной киской.

— Я же сказала, что мне нет смысла врать, — ее голос напряженный и запыхавшийся.

— Ты сделала это для меня, Ливия? — Мои пальцы проникают глубже между ее губ к пухленькому клитору.

Она втягивает воздух, когда я провожу по нему круг большим пальцем.

— Не знаю, — признается она. Ее голос смущен, но бедра прямо сейчас раскачиваются на моей руке, пытаясь усилить давление на клитор, и я потираю его.

Я мог бы заниматься этим буквально всю ночь, но понимаю, что мы начнем привлекать внимание, если я скоро не встану. Я позволяю себе еще одну ласку, на этот раз, погрузив палец еще глубже в ее складочки.

— Проклятье, Ливия, — бормочу я. Самоконтроль испаряется, когда я чувствую ее влагу. — Ты такая влажная.

— М-м-м, — говорит она. Румянец ползет вверх по ее шее, мурашки покрывают всю кожу, она безостановочно дрожит. Похоже, у нее лихорадка, а взгляд физически распален этим простым прикосновением, и я готов спустить джинсы и взять ее прямо на столе.

Я этого не делаю.

— Можно погрузить в тебя пальцы? Я хочу почувствовать. Всего минуту, — спрашиваю, глядя ей в лицо.

Она прикрывает глаза, кивает и облизывает губы.

— Да. Ты можешь.

И я делаю. Скольжу одним пальцем внутрь нее, легко находя точку, из-за которой она выгибает спину, а затем добавляю второй палец, внимательно наблюдая за ее лицом. Теперь ее глаза полностью закрыты, а грудь поднимается и опускается настолько быстро, что ткань обтягивает ее. Боже, я просто хочу отодвинуть стол в сторону, подвинуть ее попку к краю сидения и трахнуть, пока я на коленях между ее ног.

С тихим стоном я достаю пальцы из ее тугой мокрой киски и возвращаюсь на свое место, с облегчением отмечая, что, кажется, никто не заметил мою маленькую исследовательскую миссию, и разочарованием, что исследования закончены.

Глаза Ливии едва приоткрываются, когда я туда добираюсь.

— Черт возьми, — шепчет она себе под нос. — Вот дерьмо.

Я ухмыляюсь ей, а затем начинаю облизывать свои пальцы, как довольный кот. Она восхитительна на вкус, сладкая и простая, так хороша, что мне нужно попробовать ее опять. Скоро.

Ее глаза увеличиваются, когда она наблюдает, как я слизываю ее сок со своих пальцев.

— Не могу поверить, что мы это сделали. Что я тебе позволила.

Моя усмешка становится шире.

— И мы пока даже не заказали еду.

Она качает головой.

— Мы пока даже не целовались, — удивленно говорит она.

— Пока? — подразниваю я. — Значит, мы поцелуемся?

Это вызывает улыбку на ее лице и усиливает румянец.

— Я не это имела в виду, — протестует она. — Я хотела сказать… — Она замолкает, скрещивая ноги, и издает еще один мягкий вздох.

— Ты сейчас сжимаешь бедра? — хрипло уточняю я.

— Я… да.

— Можешь сжать свой клитор? Чувствуешь, насколько ты мокрая?

— Да, — шепчет она. — Что ты со мной делаешь?

Я поднимаю обе руки.

— Прямо сейчас я ничего не делаю, если ты не заметила. Ты делаешь это сама.

Она смотрит на свои колени, делая преднамеренно глубокий вдох.

— Я думаю… Я думаю, что веду себя неправильно, — сказала она с беспокойством.

Мне это не нравится, по-моему, все происходит как надо, совершенно правильно.

— В чем дело?

Она жестом показывает между нами, по-прежнему смотря на свои колени.

— Это.

Я растерян.

— Свидание?

Она на мгновение закрывает глаза, а потом открывает, смотря своими темными омутами прямо на меня.

— Вид, — медленно говорит она. — Я думала, свидание будет проходить иначе. Более… гм… по-деловому. Будет более похожим на сделку.

Теперь я по-настоящему растерян. Сделка? Вроде мы просто поедим, займемся сексом, а потом расстанемся, как чужие? В свое время у меня было много таких «встреч» — я бы мог стать живой рекламой презервативов, — но не думаю, что Ливия хотела бы этого от нашего свидания. Я предположил, что ей хотелось весело провести время, легко и интимно, да, но весело, в первую очередь.

К счастью, появляется официант, и у меня появляется возможность собраться с мыслями. После того, как мы заказываем стейк и пиво для меня и стейк и вино для нее, я уделяю ей все свое внимание.

— Я ничего не имею против сделки, Ливия, пока мы оба получаем от нее удовольствие. Но мне любопытно… это связанно с твоим плохим мнением о мужчинах?

Ливия вздыхает.

— Значит, Меган рассказала тебе?

— Рассказала. И я в курсе, что это не мое дело, но, если есть какая-то история, я хочу убедиться, что ничего не сделаю для ее повторения. Не хочу напугать тебя или обидеть.

К моему удивлению, это ее полностью разоружает, хотя я всего лишь пообещал не быть мудаком.

— Это и правда тебя не касается, — мягко говорит она. — Нет никакой драматичной истории, как ты мог бы подумать, — добавляет Ливия через минуту. — Мне просто столько раз разбивали сердце, что я поняла, что не могу рассчитывать на то, чтобы найти надежного и верного человека. Вот я и перестала пытаться.

У меня в груди что-то ноет, о чем я даже не подозревал до сих пор. Это вызывает у меня желание защитить ее и найти каждого мужчину, который разбил ей сердце, и дать каждому кулаком в нос.

Я подавляю это чувство. Это не мое дело, в первую очередь, и, во-вторых, мне незачем беспокоиться, что она перестала пытаться наладить отношения. Я офицер-весело-проводим-время! Я даже не вступал раньше в отношения.

Но все равно. Она выглядит сейчас такой беззащитной, что я хочу ей помочь. Хоть как-то.

На ум приходит сержант Гутьеррес и ее жена.

— Ты не доверяешь только мужчинам? Пробовала когда-нибудь встречаться с женщиной?

Улыбка, появляющаяся в уголках ее рта, усиливает это странное новое чувство в моей груди.

— Ты имеешь в виду, изучала ли я свою бисексуальность?

— Да.

Она поднимает тонкое плечико, продолжая улыбаться.

— Да, изучала. Несколько раз.

— Ах, больше ни слова… — Но, когда до меня доходит смысл ее слов, я наклоняюсь вперед, подперев подбородок ладонью, и дарю ей самую широкую ухмылку из своего арсенала. — Хотя нет, расскажи-ка подробней.

Она хихикает, и это настоящий смех с маленькой искренней улыбкой и озорным блеском в темно-карих глазах. Возвращается официант с нашими напитками и корзинкой с булочками, которую я немедленно разоряю. Пока я намазываю булочку, она переключается с хихиканья на «Серьезный разговор».

— Чейз, я хотела обсудить с тобой очень щекотливую тему…

Я откусываю свою булочку, поднимая брови.

— Эта «тема» касается того, что я публично гладил твою киску?

Она игнорирует меня, готовая сказать то, что хочет этим взволнованным, но решительным взглядом. Это так сильно меня нервирует, что я перестаю есть свою булочку.

— Я покончила с отношениями, — говорит Ливия, встречая мой взгляд с выражением, не допускающим возражений. Не то чтобы я спорил, хотя каждый раз, когда она говорит, что не хочет отношений, у меня что-то щемит в груди.

Я стряхиваю эти чувства.

— Ты сеешь одиночество, дорогая.

— Знаю, — говорит она, кивая. — Вот почему мы здесь сегодня вечером. Понимаешь, разве ты не согласен, что только то, что ты не видишь себя женатым, не значит, что у тебя нет планов на жизнь? Нам ведь разрешено чего-то хотеть, верно?

Я начинаю понимать, что понятия не имею, куда она ведет.

— Да? — неуверенно соглашаюсь я.

Она снова кивает.

— Мне не нужен мужчина или отношения, но мне все еще нужно будущее. Я все еще хочу будущего. И знаю, что мне для него нужно.

Я делаю глоток своего пива и откидываюсь назад на стуле.

— Хорошо, давай я подыграю. И чего же ты хочешь для своего будущего, Ливия?

— Я хочу ребенка, — спокойно отвечает она. — И я хочу, чтобы ты подарил мне его.





Глава 5




ЛИВИЯ



Чейз давится своим пивом.

— Что, прости?

Я вижу капельки пота у него на лбу. Впервые я вижу его другим. Не как обычно — спокойным, уверенным и собранным. То, как он воспринял мое предложение, многое объясняет.

Справедливости ради, надо сказать, что я набросилась на него внезапно и не продумала идею до конца. Я узнавала все об искусственном оплодотворении, и даже усыновлении уже несколько месяцев. Вообще-то, больше года — с моего последнего дня рождения, когда мне исполнилось двадцать восемь лет, и я осознала, как близка к двадцати девяти, что означает практически тридцать. Как, черт возьми, мне может быть тридцать, если моя жизнь до сих пор неполноценна? В общем, удовлетворения я не чувствовала.

Чего-то определенно не хватало.

Но что же еще мне было нужно? У меня была степень, которую я хотела. Я любила свою работу. Владела отличной квартирой. И не хотела замуж. Как выразилась Меган, что же тогда я хочу?

Ребенка. Вот что.

Я всегда хотела ребенка. Это единственное, что я всегда представляла, думая о своем будущем. Даже после того, как решила, что с мужчинами покончено, я все равно хотела ребенка. На самом деле, я хотела его еще сильнее. Может, потому что я одинока и верю, что ребенок заполнит какую-то эмоциональную дыру. Может, это потому, что у меня много идей и мыслей, которые я хочу передать. Возможно, я просто хочу кого-то любить и знать, что он тоже меня любит. Кто-то, в ком я могу быть уверена, что он не сбежит, когда все вдруг станет тяжело.

Пусть это делает меня эгоисткой.

Но разве это худшая причина для размножения?

Я буду хорошей матерью.

Я буду внимательной.

Я буду обожать и защищать, но не слишком.

Я буду рядом. Разве это не самое важное?

Уверена, я смогу воспитать ребенка одна, меня это не беспокоит. Посмотрев, как Джошуа заставляет Меган за ним бегать, хочу быть достаточно молодой, чтобы не отставать от малыша. Достаточно молодой, чтобы помнить о половом созревании, когда мой ребенок достигнет этой фазы. И вообще, разве женщины могут заводить детей после тридцати? То есть, конечно, могут. Но ведь чем раньше, тем лучше?

Так что, если я собираюсь завести ребенка, я должна сделать это до того, как прилетит ангел смерти в образе моего тридцатого дня рождения. Я провела исследование. Рассмотрела возможные варианты. Мне просто не приходила мысль, что можно действовать по старинке. Просто мне не из кого было выбирать. Никого, с кем бы я хотела размножаться.

Пока не появился Чейз.

Этот мужчина…

Я не только хочу прикасаться каждой частью своего тела к его идеальному телу, так что это будет генетическим преступлением, если я им не воспользуюсь. Уже представляю его глаза на миниатюрном личике с моими чертами и его прекрасной улыбкой.

Уф.

От этих мыслей у меня болит матка.

— Твой ребенок. Я хочу от тебя ребенка, — на полном серьезе повторяю я свою просьбу.

Он сглатывает.

— Ага... — Он кивает. — Нет. — Тут же качает головой. — Я… — Он нервно ерзает в своем кресле, озираясь по сторонам. — Официант! — зовет он проходящего мимо служащего ресторана, который, абсолютно точно, не наш официант.

— Чем я могу вам помочь, сэр?

— Мне нужно еще одно пиво. — Чейз поднимает свой бокал. — Нет, лучше два!

— Я скажу вашему официанту, — говорит служащий ресторана и уходит.

— Дай мне минутку, — перебивает меня Чейз, когда я открываю рот.

Но я все равно начинаю говорить, и он подносит палец к губам, жестом призывая мне замолчать.

Я вздыхаю. Понятно, что я все сделала неправильно. Сначала нужно было его завести. Или мне, вообще, не стоило подходить к этому с точки зрения секса. Нельзя было позволять ему думать, что это свидание. И определенно нельзя было позволять ему трогать меня так, как он это сделал.

Но все же, боже. Я до сих пор чувствую его пальцы. Чувствую, как они прикасаются к моей киске. Как они ее гладят.

Воспоминания вызывают дрожь.

Он прав: я пришла сюда без трусиков не потому, что они выделялись бы под платьем. Правда в том, что я была готова использовать любые средства, необходимые, чтобы получить то, чего я хотела, в том числе и старое как мир средство — соблазнение. Вот только проблема в том, что он соблазнил меня первым.

Стоило быть откровенной с самого начала. Надеюсь, еще не слишком поздно все исправить.

Я смотрю на Чейза, он изучает меня, прищурив глаза. Он не дал знак, что я могу говорить, но к черту это. Мне есть что сказать.

Подавшись вперед, я кладу локти на стол.

— Значит так. Я не сумасшедшая сталкерша полицейских, если ты об этом подумал. И не пытаюсь заманить тебя в брак или отношения, или повесить на тебя содержание ребенка.

Выражение его лица не меняется.

— Ты понятия не имеешь, о чем я думаю.

— Тогда что ты думаешь?

Его глаза снова блестят, и это настоящее облегчение.

— Что ты сумасшедшая сталкерша полицейских, пытающаяся заманить меня в брак или отношения, или повесить содержание ребенка.

Я задыхаюсь от смеха.

— Нет, я не такая. Клянусь. Мне от тебя ничего не нужно, кроме ребенка.

И восхитительного секса. Повторяющегося восхитительного секса.

— Ты от меня ничего не хочешь? — спрашивает он немного скептически.

— Я хочу ребенка. Никакого брака. Никаких отношений. Никакой помощи с ребенком. Вообще никаких родительских обязательств, — уточняю я.

Он допивает последний бокал пива и откидывается на спинку стула.

— Я все еще не понимаю.

Он — умный парень. Так что, либо он притворяется тупицей, либо не догоняет детали.

Я решаю все упростить. Говорить с ним на языке, который он понимает лучше всего.

— Все просто, Чейз. Ты хочешь заняться со мной сексом.

Я чувствую себя развратной и сильной, делая это смелое заявление. Но внезапно я пугаюсь, что поторопилась с выводами, и моя уверенность колеблется.

— Ты ведь хочешь заняться со мной сексом?

Его очередь смотреть на меня, словно я сошла с ума.

— Да, Ливия, — говорит он решительно. — Да. — Он делает секундную паузу. — Мне нужно вести себя прямолинейней? Потому что я могу, но это будет неприемлемо в публичном месте, — добавляет мужчина.

Прикусываю губу, сжимая бедра вместе, чтобы облегчить новую волну агонии.

— Думаю, мы уже раздвинули границы общественных приличий, но ты же полицейский. Тебе лучше знать.

Уголок его губ приподнимается вверх, и я знаю направление его мыслей. Проклятье, я бы многое отдала, чтобы заглянуть в его греховные мысли, вижу это по озорному блеску в его глазах. Очень греховные.

— Чейз… — предупреждаю я.

— Ты права, права. Мы уже раздвинули границы. Продолжай. — Но его глаза все также блестят, и у меня кружится голова от понимания, что я добыча, а он выжидающий хищник.

— Ладно, — говорю я, мой голос едва слышен. — Итак, во время занятия сексом мужское тело выделяет микроскопические вещества, когда происходит эякуляция, это называют спермой.

— Лив, я знаю о сперме. Но продолжай, расскажи мне об эякуляции. Хочется послушать, что ты можешь рассказать об этом.

Его взгляд не оставляет меня, и я краснею, представляя его сперму в других местах — местах, не приспособленных для зачатия ребенка — на моем животе, моей груди, стекающую по моему горлу.

Нет, внутри себя. Вот где я хочу ее больше всего.

Я облизываю губы.

— Я говорю, что ты хочешь поместить ее в меня. Я просто прошу разрешить мне оставить ее.

Он медленно ухмыляется.

— Я хочу поместить ее в тебя. Теперь мы на одной странице.

У меня сбивается дыхание. Делаю глоток вина, пытаясь спрятаться за бокалом, почти задыхаясь, что заставляет его ухмыляться еще шире. Он все видит. Я не могу убежать от его глаз, да и не хочу, если честно.

И это хорошо. Приятно привлекать человека, с которым планируешь прыгнуть в постель. Это не изменит мои планы на будущее. В конце концов, в долгосрочной перспективе этого мужчины не будет рядом. Всего лишь короткий роман.

Чейз играет с пустой бутылкой, вертя ее между пальцами.

— Ты и правда хочешь самостоятельно поднять ребенка?

Я пожимаю плечами, словно меня не волнует его вопрос. Он думает, что я не справлюсь?

— Женщины постоянно это делают, — говорю я. — Почему тебя это волнует?

Пусть во многих семьях два родителя, но лично я никогда не видела моего отца и насколько могу судить, это мне никак не повредило. Моя мать — сильная женщина. Может, ей и было тяжело, но она никогда не жаловалась. Если она смогла, у меня тоже получится.

— Хорошая точка зрения. Кого волнует мое мнение? — С непроницаемым лицом он потирает бедра ладонями. — Я сумасшедший, раз даже обдумываю это.

— Ну почему это сумасшествие? — спрашиваю я, желая направить его мысли в правильное русло. Я привела разумные доводы, он не может быть против моего плана. — У тебя же нет ЗППП или чего-то еще?

— Боже, нет! — Он вздрагивает и сканирует ресторан, будто боится, что меня мог кто-то услышать. — Можешь говорить тише?

— Тогда что заставит тебя принять мое предложение?

— Тс-с, — говорит он, поднимая руки в воздух. — Больше никто не должен слышать твои рассуждения о продолжении рода, — шепчет он. — Младенцы не такая уж сексуальная тема для разговора.

О, скажи это моим взорвавшимся яичникам.

У меня нет возможности ответить — подходит официант с нашим ужином и еще одной бутылочкой пива для Чейза, обещая принести еще одну, когда мужчина выпьет эту.

— Не надо, — говорит он, обращая свое внимание на меня. — Этого будет достаточно.

Я усмехаюсь, положив салфетку на колени, прежде чем порезать стейк, когда официант просит проверить блюдо.

— Идеально розовый и нежный, — комментирует Чейз, глядя в мою тарелку. Даже разговоры о бифштексе звучат у него как порно, и я знаю, что мои щеки становятся розового цвета.

— Выглядит отлично. Спасибо, — отвечаю я.

Мы едим в тишине какое-то время, воздух между нами все также наэлектризован. Но теперь он густой и напряженный, и я начинаю рассматривать возможность того, что буду делать, если он скажет мне «нет». Смогу ли переспать с ним без предлога? Когда у меня не будет оправдания?

Он отчищает половину своей тарелки и вытирает рот салфеткой.

— Ты можешь забеременеть не сразу. Это может занять несколько месяцев.

Понимаю, сейчас он думает о том же, что и я. Не о продукте, а производстве.

Очень много думает.

Я прочищаю горло.

— Знаю. — Я не принимала противозачаточные, поэтому мне не нужно беспокоиться, как вывести их из моего организма. Тем не менее, по статистике только двадцать процентов женщин беременеют в первый месяц. — Наверное, нам придется сделать это несколько раз в течение недели после моего овуляционного цикла, это улучшит шансы.

Он ухмыляется, когда я произношу «сделать это», но не критикует мой выбор терминов.

— Хотя маловероятно, что это займет много времени. Уверен, у меня супер-сперма.

Я смеюсь и подыгрываю.

— Не сомневаюсь. Как может быть иначе?

Его улыбка исчезает.

— Но ты уверена, что справишься с этим? Для женщины, решившей больше не связываться с мужчинами, это, должно быть, тяжело, — серьезно спрашивает он.

— Я покончила с мужчинами, потому что не хочу эмоциональных сложностей, а не потому, что не люблю секс. Я думаю, у тебя не будет проблем с договоренностью, которая исключает чувства. — Слова слетели с моего языка раньше, чем я их обдумала. — Ой. — Съеживаюсь я. — В моей голове это звучало не так хреново. Прости.

— Я совсем не в обиде. — Он переходит к тому, что его больше заинтересовало в моих словах. — Значит, тебе нравится секс.

Я издаю еще один смешок и пожимаю плечами, не желая открываться слишком сильно.

— Это не такое уж большое дело.

— Тебе нравится заниматься сексом. Мой маленький библиотекарь — сексуальный котенок. Признай это. Ты — проказница.

Я не могу признаться, что мне нравится секс, потому что в этом не уверена. У меня было не так много хорошего секса, чтобы судить. Однако я люблю оргазмы. И мне нравится фантазировать о хорошем сексе, пока я доставляю сама себе оргазмы. Если секс с Чейзом хотя бы вдвое лучше того, что у меня был…

— Я не собираюсь ничего признавать, — говорю я, смотря куда угодно, кроме него, когда по моему телу растекается жар от мыслей в моей голове.

— Ты признаешь, — насмехается он. — Я покажу тебе, насколько ты непослушна.

Мой взгляд падает на него, в голове появляется картинка, вызванная его грязными словами. То, как он на меня смотрит, сводит меня с ума. Превращает в кого-то, кем я никогда не была. Мой живот сжимается, а киска напрягается, и внезапно возникает боль от отсутствия его пальцев внутри меня, очень сильная и острая.

Я должна его заполучить.

Я должна получить еще и другое. Это ребенок. Он станет смыслом моей жизни с этого момента. Этот год последний. Мое прошлое умрет.

Но прямо сейчас я должна заполучить его.

— Так ты пойдешь на это? — Я вся на иголках. Хожу по краю.

— У меня уже могут быть дети, — говорит он больше себе, чем мне. — Одним больше? По крайней мере, об этом ребенке я буду знать.

— У тебя не будет с ним никаких контактов, — напоминаю ему об условиях я, но чувствую облегчение, ведь понимаю, что он согласен.

— Хорошо.

Теперь я практически сияю, не в силах справиться с головокружением.

— Значит, ты согласен?

— Да, я собираюсь трахнуть тебя. — Когда я хмурюсь, он пожимает плечами. — Это часть процесса. Я называю вещи своими именами.

Я его не исправляю. Черт, да, он трахнет меня. Я в восторге. Я на чертовой луне.

Наевшись, отталкиваю наполовину пустую тарелку и приборы на середину стола, освобождая место. Чейз хмурится, пока я роюсь в своей сумочке и вытаскиваю документы, которые распечатала заранее в библиотеке.

Я протягиваю их ему через стол.

— При составлении договора я пользовалась базой данных юридических фирм. Тут полно заумной терминологии, но в основном говорится, что ты согласен принять участие в зачатии ребенка и отказываешься от всех родительских прав. Я уже подписала. Тут две копии. Одна для тебя, вторая для меня, — объясняю я.

Он просматривает договор и на его губах появляется ухмылка — для него это развлечение? Он подавляет улыбку? Но его глаза светятся добротой, кода он переводит их на меня, поэтому я расслабляюсь.

Я возвращаюсь к сумочке и достаю ручку.

— Я не могу добавить, что ты делаешь это в обмен на секс — если ты согласился только ради него — иначе договор будет считаться недействительным. — Я выполнила домашнее задание. — Секс — незаконная валюта в торговле, — добавляю я с гордостью. — Закон о проституции и все такое.

Я поднимаю на него взгляд и понимаю, что он пытается не смеяться. И проваливается.

— Что? Я сделала что-то… — Меня озаряет. — Ты ведь коп. Конечно, ты в курсе. Не нужно смеяться надо мной.

— Да, думаю, я знаю. — Он все еще весел.

Я не против поддразнивания, но это серьезно. Я много работала над этим договором. И для меня это важно.

Я чувствую себя глупо, пока он берет себя в руки.

— Извини, извини. — Он протягивает руку. — Где ручка? Я подпишу.

— Спасибо. — Ко мне моментально возвращается хорошее настроение, когда он ставит свои инициалы и подпись в нужных местах. — На последнем листе ты найдешь копию моего анализа на ВИЧ. — Он переворачивает страницы и находит то, о чем я говорю. — Мне нужен будет и твой анализ. Ну, ты знаешь.

Он возвращает мне ручку.

— Без проблем. Я принесу тебе свои записи. — Он складывает свою копию договора на совершенно ровные четыре части и убирает его в задний карман, прежде чем передать остальные документы мне.

Дело сделано.

Он согласился.

Чейз Келли официально собирается меня трахнуть и оплодотворить.

Я нервничаю и сразу возбуждаюсь.

Осталась только одна деталь.

— Ты не должен заниматься сексом с кем-то еще, пока я не забеременею, — говорю я, убирая подписанный контракт в сумочку.

— Это мило. — Он внезапно меняется в лице. — Ты серьезно.

— Я хочу быть уверенной, что ты останешься чистым.

— Я всегда использую защиту.

Я игнорирую щемящее ощущение в груди от мысли, что Чейз спит с кем-то другим, и концентрируюсь на очень важной и логичной причине, почему меня это не устраивает.

— Но мы не будем пользоваться защитой, и я должна чувствовать себя в безопасности. Это не подлежит обсуждению.

Он быстро прижимает большой палец к столу, обдумывая мои слова, но, похоже, я никогда в жизни его не пойму. Разве секс для него большое дело? Настолько, что он не может пропустить пару недель в месяц?

Мне смешно, что он не может держать своего дружка в штанах. Но мое тело не видит в этом ничего забавного. Моему телу нравятся его первобытные побуждения. Мое тело жаждет этого.

Не могу поверить, что скажу то, что собираюсь сказать.

— Если секса в течение недели моей овуляции окажется недостаточно… — Я сглатываю. — Что ж, полагаю, мы сможем обсудить некоторые договоренности между нами.

Я даже еще не переспала с ним, а уже понимаю, во что влипла.

Тревожная мысль.

— Хорошо, — внезапно любезно соглашается Чейз. — Ты права. Ты должна знать, что в безопасности. С этого момента я трахаю только тебя.

Я крепче скрещиваю ноги.

— Пока я не забеременею.

— Пока ты не забеременеешь.

Беременная. Я собираюсь забеременеть. Если все пройдет хорошо, у меня будет ребенок до того, как мне исполнится тридцать. Нужно дважды перепроверить мой отпуск по беременности и родам.

Кстати о работе…

— Мы не будем говорить Меган.

— Нет, — тут же соглашается он. — Меган никогда не узнает.

— Иначе она попытается превратить нас в пару, — говорю я.

— Она постарается наговорить тебе ужасные вещи обо мне, — в то же время отвечает Чейз.

Я вопросительно наклоняю голову.

— Ужасные вещи?

— Я хотел сказать, она попытается сделать нас парочкой.

— Какие ужасные вещи, Чейз? — Теперь моя очередь заставить его прятать глаза. Почувствовать себя неловко.

— Никакие. Забудь, что я это сказал.

— Ты станешь биологическим отцом моего ребенка. Думаю, мне стоит узнать, на случай если это передается генетически, — поддразниваю я его. Я догадываюсь, на какие ужасные вещи он намекает. У меня есть брат.

— Она попробует рассказать тебе об игрушке, которая была у меня в детстве. Я был ребенком. — Он качает головой, вспоминая. — Это глупо. Я тебе не расскажу.

— Офицер Келли, скажите мне правду сию же минуту. — Все, что я получаю, еще одну из его дерзких улыбок, и прибегаю к тяжелой артиллерии. — Отлично. Знаешь, я просто спрошу у Меган при нашей следующей встрече.

— Н-е-е-ет, — непреклонно заявляет он. — Не спрашивай Меган.

— Тогда расскажи.

— Ты будешь смеяться.

— Не буду. Обещаю. — Это лживое обещание. Скорее всего, я буду смеяться.

— Ладно, но, если ты рассмеешься, мне придется позже тебя отшлепать. — Его глаза темнеют. — Или я отшлепаю тебя в любом случае.

— Чейз! — Теперь я представляю его руку на своей заднице. Фантазирую, как он шлепнет ладонью по моей коже. Как будет поглаживать мою попу после того, как укусит ее.

Хорошо, что выйду из ресторана в пальто, потому что я очень влажная и почти уверена, что низ моего платья сзади промок.

Он вздыхает, признавая поражение.

— Она расскажет тебе, что в детстве, лет до семи, у меня была кукла, — без намека на юмор говорит Чейз.

Я ничего не могу поделать — я смеюсь.

Не потому, что меня веселит, что в детстве у него была кукла, а потому, что мне смешно, что он думает, что его мужественности навредит, если он расскажет мне об этом.

Я обязана его дразнить. На веки вечные. Начиная с этого момента.

— Чейз Келли играл с куклами!

— Кукла. Единственное число. Одна кукла. Люси. Не могу поверить, что рассказал тебе об этом. — Он оскорблен, и это окупает все те разы, когда он унижал меня. — У меня была младшая сестренка. Я видел, как мама все время о ней заботится. Естественно я подражал… — Он остановил себя. — Не смотри на меня так.

— Я не смотрю на тебя как-то по-особенному.

Мне удается сдержать смех, но я ухмыляюсь. Он хороший парень. У него отличные гены. Он сделает отличного ребенка. Я стараюсь не задумываться о том, что из него вышел бы и отличный папа.

Потому что в будущем моего ребенка его не будет.



***



Когда мы заканчиваем ужин, Чейз помогает мне надеть пальто и провожает до моей машины, его рука прижимается к моей спине.

Как ни странно, мне не нужно говорить ему, какая из машин моя. Он уже знает.

— В моей работе есть свои преимущества, — говорит он, когда я обращаю на это внимание. — С моей стороны было бы глупо не воспользоваться нашей базой данных для проверки своей пары на свидании. Вдруг ты бы оказалась серийным убийцей или вегетарианкой?

Я закатываю глаза.

— В базе данных полиции не написано вегетарианка я или нет.

— Нет. С этим мне помогла база Меган Келли Картер.

Я опираюсь спиной на дверцу своего «Приуса» и облизываю губы, и только тогда понимаю, что делаю. В смысле, я хочу, чтобы он поцеловал меня, но не хочу быть очевидной. Хочу и одновременно не хочу, чтобы он меня целовал. Мои глаза замирают на его губах, умоляя его сделать это, раз я не могу использовать слова.

— Я, эм… — Его глаза невероятно синие даже при тусклом освещении. — Я напишу тебе подробности о… — Я замолкаю. Теперь все по-настоящему. С прелюдиями покончено, так сказать. Теперь о том, что будет дальше.

О, боже.

Он подходит ко мне, опускает руки на мои бедра под моим расстегнутым пальто.

— О том, где мы будем трахаться в первый раз?

Мое сердце бьется в два раза быстрее.

— Да. Об этом.

— Это нормально, что я называю вещи своими именами, Ливия. А ты? — Он возвышается надо мной, его шесть футов намного выше моих пяти. Пять футов и четыре дюйма, если брать в расчет каблуки.

Против него у меня нет никаких шансов.

— Что я? — спрашиваю я почти шепотом.

— Тебе нравится, когда я говорю, что трахну тебя?

Я моргнула, чуть наклонила к нему голову.

— Не знаю.

— Ты знаешь. Хочешь, я расскажу, как трахну тебя? — шепчут его губы рядом с моими.

— Нет, я не хочу этого знать. — Я не могу дышать.

— А как насчет этого… ты фантазируешь, как я трахаю тебя?

Я отрицательно качаю головой, но движение выходит едва заметным. Потому что делаю это. Фантазирую. Но я не готова в этом признаться. Даже самой себе.

Но он непоколебим.

— Я знаю, что ты фантазируешь, иначе бы надела на свидание трусики.

Мне нечего возразить. Я ничего не могу сделать, кроме как тонуть в его глазах.

— Хочу, чтобы ты признала это, прежде чем я позволю тебе уйти.

— Не могу.

— Можешь. — Наши бедра так близко, что соприкасаются. Его губы чуть выше моих. — Признай, что думаешь обо мне, черт возьми. Признай, что всю дорогу домой будешь думать обо мне. Ты можешь сделать это ради меня?

Всего одно слово. Да. Это все, что мне нужно сказать, но я снова качаю головой, отказываясь признавать это без какой-либо уважительной причины, за исключением того, что я не готова уйти.

— А если я заставлю тебя это признать?

— Ты не сможешь, — Он так близко, что я чувствую его теплое дыхание на своей коже.

— Вообще-то, могу.

— Нет, ты…

Он затыкает меня, обрушиваясь на мой рот, и все, что стояло на месте, неожиданно начинает набирать обороты. Словно мир вокруг нас внезапно остановился, а мы движемся быстро и безумно, не в силах целовать и пробовать друг друга с необходимой скоростью.

Он упивается мной, а я наслаждаюсь им. Его губы поглощают все слова, что крутятся у меня на языке. Он игриво покусывает мой подбородок. Его жесткая бородка царапает мои опухшие губы, но мне все равно. Я хочу этого. Я приму все.

Обнимаю его за шею, притягиваю ближе, давая понять, что согласна. Он понимает мой сигнал, и его руки скользят вниз по моим бедрам. А в следующее мгновение они под платьем сжимают мою задницу, касаясь кожи. Один палец движется ниже, скользя мимо задней дырочки, и проникает внутрь киски. Я обвиваю его ногой, и он приподнимает меня вверх, прижимая к машине, не очень высоко, но достаточно, чтобы мой таз надавил на его, и я чувствую давление его каменной эрекции.

Господи, он так напряжен.

Настолько твердый, что я не могу думать ни о чем, кроме него.

Я прямо сейчас готова отвести его к себе домой. Забыв о том, что до моей овуляции еще несколько дней. Я уже завелась. К тому же, разве он не упоминал супер-сперму? Может она сработает и через несколько дней. А даже если нет, будем считать это разминкой. Репетицией перед самим действом. Назовем это «ночью мамочкиных нужд» перед появлением ребенка.

Я двигаюсь, и внезапно член Чейза трется о нужное местечко. Там. Там. Там. Это ощущение и его палец в моей киске почти заставляют меня взорваться. Я цепляюсь за ткань его свитера и издаю незнакомые для себя звуки. Что-то между хныканьем и стоном, и тут же решаю, что больше никогда не буду жаловаться на ОЛВ в библиотеке после того, как сама «очень лично» использовала общественную парковку без всяких угрызений.

Чейз усмехается, прижимаясь ко мне.

— Ты уверена, что не будешь об этом думать? — спрашивает он в мой открытый рот. — Скажи, что сегодня, лежа в постели, ты будешь представлять, как я тебя трахаю. Скажи мне, котенок.

Я никогда не перестану думать об этом. Я собираюсь повторять ему эти слова снова и снова. Вспоминать об этой ночи, думать о Чейзе, вытягивая меня из моей настоящей жизни.

— Да. — Я так близко. — Да. Я буду думать о тебе, — хнычу я.

Его рука мгновенно исчезает, и мои ноги возвращаются на землю.

Я смущена и растерянно моргаю. Ошеломлена. Мой клитор так сильно пульсирует, что мне больно.

Чейз поправляет свой свитер, тяжело дыша.

— Я знал, что смогу заставить тебя признать это, — говорит он, и дерзкая усмешка освещает его прекрасное лицо.

— Но… — о, мой гребаный бог, я убью его.

Убью его.

Чтобы остыть, мне понадобится парочка холодных ливней.

— Не дуйся, котенок. — Чейз сводит края пальто вместе и начинает застегивать пуговицы, пока говорит: — Мы будем голыми при нашей следующей встрече. Я хочу, чтобы ты думала обо мне до тех пор.

Я слишком зла и слишком возбуждена, чтобы говорить. Я слишком потрясена его поцелуем и своими гормонами, и его глупыми сияющими голубыми глазами.

Найдя в кармане пальто ключи от машины, он отключает сигнализацию и открывает для меня дверцу. Наклоняется, чтобы перекинуть ремень безопасности через мое тело и пристегивает.

— Так мы оба будем в безопасности, — говорит он. Я сразу узнаю эту манеру поведения Даши-путешественницы (прим.: Dorathe Explorer — в русском варианте Даша-путешественница — американский мультик для детей дошкольного возраста), наверное, он научился ей ради племянников.

И я выбрала его отцом своего ребенка после того, как увидела с племянниками. Лишь поэтому я согласилась на сегодняшний вечер. По этой причине я поеду домой с самым болезненным возбуждением в своей жизни.

— Даже не пытайся быть милым, — бормочу я, наконец, вернув голос.

— Вот это моя девочка! — говорит Чейз. Он приближает свои губы к моим чуть ближе. — И, Лив, я тоже буду думать о том, как трахаю тебя.

Он закрывает мою дверцу и отходит на несколько футов, но не уходит к своей машине. Я знаю его уже достаточно хорошо, чтобы догадаться, что он подождет, пока не убедится, что я уверенно веду машину.

Его ожидание — единственная причина, по которой я не осталась на стоянке и не оглянулась, прежде чем уехать.

Отъезжая, ловлю его последний взгляд. Он поправил свитер, но не смог скрыть выпуклость в джинсах. Небольшое утешение знать, что я оставляю его в таком же возбуждении.

И, как он и сказал, мы будем голыми при нашей следующей встрече.

Все это заканчивается тем, что я улыбаюсь всю дорогу домой.





Глава 6




ЧЕЙЗ



Ну, разумеется, я сказал «да». Это был простой вопрос, а я обычный парень, как говорила мама и поется в песне Линерд Скинер. Горячая библиотекарша хочет, чтобы я трахал ее без презерватива, опустошая себя в нее, а затем ушел без всяких последствий.

Я имею в виду, что это не могло быть лучшим подарком, даже если бы его обернули в подарочную бумагу и завязали бантик. И как я уже сказал за ужином, не могу полностью списать возможность, что в мире уже есть несколько маленьких Чейзов Келли. Почему бы не быть еще одному?

А еще этот проклятый поцелуй возле ее машины… Я все еще чувствовал, какой мокрой была киска под моими пальцами, чувствовал, как нетерпеливо она терлась о мой член, как легко сдалась моему рту…

О да. Трахать мою маленькую библиотекаршу будет чертовски здорово.

Итак… все довольно просто, верно?

Проблема в том, что есть маленькая часть меня, относящаяся к этому совсем не просто. И эта незнакомая часть, поселившаяся в моей груди, болит от самых странных мыслей. Мысли о том, что Ливии разбили сердце другие мужчины. Мысль о ее решимости завести ребенка. Воспоминания о том, как она смотрела на Джо-Джо, радостно смеявшегося в моих руках.

Я стараюсь игнорировать это ощущение в своей груди, пока прыгаю со скакалкой, занимаюсь бегом и подтягиваюсь на кольцах. Я игнорирую его, пока нахожусь на работе, пока провожу социальные проверки пожилых людей, и прошу Гутьеррес разрешить мне сделать презентацию нательной камеры для городского совета. Игнорирую, пока смотрю телик с Поупом, пока мы пьем кофе и потом, пока обрезаем изгородь во дворе.

Через два дня я сдаюсь. Это странное притяжение в моей груди не исчезает, в этом нет смысла. Оно не упорядоченно, не логично и даже не желанно — оно просто там. Нераскрытое и запутанное. Не вписывающееся ни в одно представление обо мне, которое я считаю правдой.

Ну, кроме одной мысли.

Я хочу трахнуть Ливию. Она мне нравится, и я хочу ее трахнуть, и, Иисус, это так неправильно, но идея войти в нее без защиты, попытаться сделать ей ребенка, дать ей продолжение рода… ну, я испытываю твердость, которую никогда раньше не ощущал. Невероятную тяжесть. Турботяжесть. Мои шары чувствуют себя чертовски тяжелыми и полными. Я мастурбирую, как подросток, днем и ночью, и все равно не могу избавиться от зуда при мысли о ней, и того, чем нам предстоит заняться, чтобы она забеременела. Вести себя с ней, как чертов пещерный человек.

Так оно и есть. Она хочет забеременеть, идея о беременности повернула мои мысли к траху, поэтому я всем организмом согласен пойти на этот безумный, нелепый план. И просто проигнорирую отвлекающую боль в своей груди при мысли о ней, сосредоточившись на логике.

Наконечник Чейза входит в щелку Ливии; вспенить, прополоскать, повторить до готовности ребенка.

Это значит, я пребываю в правильном настроении, когда от нее приходит сообщение, спустя три дня после нашего первого свидания.



Мой тест на овуляцию показывает, что уровень лютеинизирующего гормона сегодня вырастет, и у меня начались слюноотделения. Сегодня в восемь вечера встречаемся в «Найтс Инн», пожалуйста.



Это вежливо и прямолинейно, все абсолютно по-деловому, она обращается ко мне как к Споку, хотя часть меня весьма возбуждена, и сегодня мы займемся грязными вещами. Если я собираюсь полностью выкинуть эту библиотекаршу из своих мыслей к тому времени, как обрюхачу ее, мне нужно по максимуму использовать наши совместные ночи. Она согласилась включить много секса в нашу договоренность, и я уже прикидываю, как получить все возможное из этого условия. Кроме того, я читал в интернете, что чем чаще эякулирует мужчина, тем лучше активность спермы или что-то вроде того. Поэтому я буду трахать ее в течение месяца — это увеличит шанс зачатия ребенка.

Однако что-то в ее сообщении меня беспокоит. Ну, на самом деле два момента.

Что-то номер один — начались слюноотделения? Что это за хрень?

Я сообщаю диспетчеру, что беру перерыв на обед, но вместо того, чтобы пойти в комнату отдыха, я выхожу наружу к припаркованной у входа «Audi TT» — идеальное сочетание мощности и точности немецкой техники — и сажусь внутрь. Там, на пассажирском сиденье, лежит куча книг о детях и беременности из библиотеки (я взял их в Центральной библиотеке, чтобы Меган не увидела, и мне не пришлось объяснять, почему ее брат-плейбой читает о детях).

Я начинаю их просматривать, ища любую информацию о слюноотделении, вытаскиваю свой телефон и звоню разузнать. Что-то номер два — «Найтс Инн». Звучит знакомо, но не могу вспомнить, почему, я только знаю, что это находится в Оверленд-Парке, близлежащем пригороде.

Место моей работы и проживания Приари Виледж, это состоятельное жилое сообщество с семьями среднего возраста и пожилыми людьми, а в Оверленд-Парк полно проблем, которые поражают более старые пригороды. Пустые торговые площадки, захудалые районы, разваливающиеся жилые комплексы, наполненные тараканами, клубы, автомобильный кинотеатр и другие вещи такого плана. На самом деле в Приари Виледж во время полуночной смены так скучно, что, когда я сам работал по ночам, то обычно прокатывался в Оверленд-Парк, чтобы посмотреть, не происходит ли там что-нибудь более интересное. И ответ был всегда, неизменно «да».

Чаще всего парнем, занимающимся более интересными делами, был мой молчаливый приятель из академии, Тейлор, и раз уж он теперь детектив в костюме, с галстуком и стопкой папок выше меня ростом, уверен, у него нет занятия интересней, чем ответить на мой звонок.

Он берет трубку после первых гудков.

— Тейлор слушает.

— Привет, это Келли из Приари Виледж.

Вздох.

— Мне снова придется выгонять тебя из моего города?

Я улыбаюсь, продолжая листать книжку про беременность.

— Хорошие времена. Мы тогда были простыми офицерами, только окончившими академию и дежурившими лишь в ночные смены.

— Ах, мы были так молоды.

Я смеюсь.

— Говори за себя. Мне всего тридцать три.

— Мне очень не хочется тебя огорчать, Келли, но мы постарели. Нам уже за тридцать. Мы могли уже умереть.

— Почему в последнее время все об этом говорят? — бормочу я, нащупывая другую книгу про детей, не найдя в этой интересующей меня информации.

— Потому что это правда. Итак, ты позвонил мне поболтать о смертности?

— Нет, — отвечаю я, откладывая еще одну книгу про детей, когда не нахожу в содержании слова слюноотделения или жидкости. — Ты знаешь, что за местечко «Найтс Инн»?

— Ты хочешь знать, в курсе ли я, что там притон проституток? Знаю ли, что там частенько убивают?

— О, ясно, приятель.

— Зачем это тебе? — спрашивает Тейлор. — Нужно проверить наводку?

— Нет, ничего подобного, — медленно говорю я, смотря в лобовое стекло. В трех кварталах отсюда находится Коринфский филиал, в котором прямо сейчас, возможно, Ливия работает над программами для подростков или присутствует на заседании комитета по важному социальному проекту или что-то в этом роде. — Я… м-м-м. У меня там свидание.

Тейлор так громко смеется, что мне приходится отодвинуть телефон.

И смеется.

И смеется.

— Боже, — хрипит он. — Боже. Свидание. В мотеле «Найтс Инн».

— Это она выбирала место, — защищаюсь я.

— Держу пари, так и есть. Ты познакомился с ней в Крейглисте? Или подцепил на углу? Ты, в конце концов, успел трахнуть всех приличных женщин?

— Нет, нет и нет. Эта женщина — библиотекарь, — и собираюсь добавить, что я согласился сделать ей ребенка, поэтому мы встречаемся на нейтральной территории, но решаю, что Тейлор не посчитает это менее странным, поэтому просто добавляю. — Это совершенно обычное свидание. Суперзаурядное. Мы два абсолютно обычных человека, планирующих встретиться, чтобы заняться сексом без обязательств.

Тейлор снова смеется, хрипит и закашливается.

— Так обычно говорят все потерпевшие, — выдавливает он между смехом и кашлем. — Надеюсь, тебе понравится твой заурядный, непродуктивный секс, Келли.

— Ты такой ублюдок.

Еще больше смеха.

— О, мужик, подожди, пока я произнесу это вслух. У Келли назначено свидание в мотеле «Найтс Инн». Том самом, где почасовая оплата. В том самом Не-Мотель-А-Бордель. Как «Найтс»…

Я повесил трубку и бросил ее в держатель. Чертов Тейлор. Чертов «Найтс Инн». Гребанные слюноотделения.

Кроме того… стоп, вот оно!

— Слюноотделения, — читаю я, пробегая пальцем по словам. — Когда женщина близка к овуляции, изменения химии в ее организме придает слюноотделениям оттенок засохшего папоротника, а не молочный.

Да уж. Знание — сила.

Я закрываю книгу и отвечаю на сообщение Ливии.



Хорошо, Женщина Папоротник. Я встречу тебя в восемь.



И добавляю:



Ты уверена насчет «Найтс Инн»?



Она отвечает сразу же.



Увидимся на месте, и, да, я уверена. Это общественное место, и оно по карману госслужащему! К тому же, оно недалеко от «Стейкерн Шейк», значит, оно в хорошем районе.



…Лив. Котенок. В прошлом году в мусорном контейнере за «Стейкерн Шейк» нашли тело.



Один труп, и вдруг отличное место становится «плохим». Ты такой сноб! Я не позволю одной неурядице отпугнуть меня. Предпочитаю видеть в этом месте лучшее.



У меня в ухе звенит рация — вызывает диспетчер: беспорядки в доме престарелых, им нужны все доступные офицеры. С грустной улыбкой я посылаю последнее сообщение моей маленькой библиотекарше-идеалистке и вылезаю из машины.



Увидимся вечером, Ливи-девочка. Не окажись в мусорном контейнере, прежде чем я туда доберусь.



***



Хоть я по большей части и шутил насчет убийства в «Стейкерн Шейк», но приезжаю в мотель «Найтс Инн» на полчаса раньше, чтобы убедиться, что она не окажется одна на стоянке. Дело в том, что Оверленд-Парк — неплохое место — по большей части, городок безопасный пригород, но я покопал еще немного и выяснил, что «Найтс Инн» чрезвычайно популярен среди дальнобойщиков и строителей из-за своего близкого расположения к шоссе, низких цен и обилия проституток.

Я говорю себе, что это естественный инстинкт копа — желание обезопасить Ливию от суровых, жестоких мужчин на стоянке, — я хочу, чтобы все граждане были в безопасности, ради этого я дал присягу. Это правильный поступок.

Я пытаюсь сказать, что приехал бы на час раньше ради любого человека, с которым встречаюсь в мотеле.

Тем не менее, не могу полностью объяснить волну возбуждения, поднявшуюся во мне, когда я смотрю, как она выходит из своего ярко-синего «Приуса С». Это вожделение, больше, чем похоть. Вожделение не только к ее телу — но и вожделение к ее смеху, ее вниманию, ее маленьким вздохам, когда я прикасаюсь к ней или удивляю. Пока она приближается, я стою, прислонившись к багажнику своей «Ауди», не делая тайны, что пожираю глазами ее тело и не потрудившись скрыть выпуклость, появившуюся в моих джинсах при виде милой библиотекарши.

Ночь выдалась довольно теплой для марта, и приятный бриз обдувал ее белую блузку, застегнутую на все пуговицы, с изысканными, собранными складками рукавами, наверняка имеющими особое название. Блузка сочеталась с тонкими черными брюками и балетками на маленьком каблуке. Элегантная, классическая и настолько же сексуальная, как и сдержанная. Ее волосы убраны в один из этих сводящих с ума библиотечных пучков, и я ловлю короткое видение об этой голове, пучке, и о ней, когда она встает передо мной на колени и расстегивает пояс моих брюк.

— Привет, — говорит Лив, подойдя ко мне и стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Привет, — отвечаю я, не сводя глаз с ее рта. На ее губах бледно-розовый блеск, он выглядит так, будто она нанесла его, пока ехала сюда. Мысль вызывает у меня улыбку… и пробуждает желание поцелуем съесть блеск с ее губ.

Она скользит по мне взглядом, ее огромные глаза блестят в темноте. И затем ее взгляд останавливается на моем рте. Интересно, помнит ли она наш поцелуй на первом свидании, как мой твердый член давил на ее горячую киску, дразня клитор.

И когда ее взгляд опускается с моих губ к поясу, я знаю, что она там увидит — мой стояк. Алый румянец заливает ее щеки, и она изо всех сил пытается поднять глаза к моему лицу.

Я должен поцеловать ее прямо сейчас.

Иду ей навстречу, обхватываю ее талию обеими руками и прижимаю к машине.

— Я изголодался по твоему рту, — говорю я ей, опуская свои губы на ее. — Так изголодался.

Она дышит мне в рот, все ее тело дрожит.

— Чейз… — ошеломленно шепчет она. — Мы не должны…

— Почему нет? — говорю я, целуя уголки ее рта, покусывая выпуклую кривую ее нижней губы. Ее губы похожи на ягоды: сладкие и зрелые.

— Потому что… ох…

Я перешел к ее челюсти, прокладывая дорожку поцелуев к шее, чтобы я мог покусывать и посасывать ее кожу, так сильно, как мне нравится, удерживая ее в клетке из моих рук и машины.

— Почему, Лив? — спрашиваю я, щекоча губами ее ушную раковину. — Почему?

Она извивается в моих руках, не борясь, а пытаясь прижаться тазом к моей выпуклости в поисках любого трения, которое может получить. Я подставляю ей свое бедро, и она издает тихий стон наслаждения, сводящий меня с ума, извиваясь на твердой мышце моей ноги, словно от этого зависит ее жизнь. Ее пальцы впиваются в мои бицепсы, а жар от ее прикосновения к моей ноге просто невыносим, даже сквозь одежду.

— Тебе нравится, котенок? — прошептал я ей на ухо. — Ты можешь объезжать любую часть меня сколько угодно, пока позволяешь мне себя целовать.

— Я… мы не должны целоваться, — неуверенно возражает она. Я приподнимаю голову, чтобы посмотреть ей в лицо, ее глаза остекленели, а щеки раскраснелись.

— Но я думаю, тебе это нравится, — говорю я, слегка подталкивая свое бедро к ее киске.

Ее глаза затуманены желанием.

— Нравится, очень… но это не умно, — выдыхает она вяло. — Нам следует просто сосредоточится на… ты знаешь…

— На траханье?

Слова, слетевшие с моего языка, фокусируют ее внимание. Как лазерный прицел. Я чувствую, как она дрожит.

— Верно. Траханье.

— Значит, ты не считаешь поцелуи частью процесса? — искренне интересуюсь я.

Мне еще не доводилось встречать женщину, которая не хотела бы меня поцеловать. И вообще, я действительно хочу поцеловать Ливию. То есть очень, очень, очень хочу. Хочу почувствовать, как эти пухлые губки мне сдадутся, попробовать их, переплести наши языки. Я наверно мастурбировал два или три раза в день, думая о поцелуе на нашем первом свидании, а желание получить от нее еще один очень грязный поцелуй было невыносимым.

Но если она и правда не хочет, я исполню ее желание.

В конце концов, для полицейского я довольно творческий парень. Могу придумать еще тысячу грязных вещей, которыми смогу заняться с моей маленькой библиотекаршей.

— Я просто не хочу чувствовать, эм-м… — она теряет мысль, когда я качаю бедром из стороны в сторону, ее ладони на моих бицепсах сжимают в кулаки мою кожаную куртку, — …неловкость. Это слишком интимно.

— Поцелуи слишком интимны, а попытки сделать тебя беременной, нет? — спрашиваю я.

— Людей оплодотворяют в кабинетах врачей. Благодаря шприцу. Интим необязателен. Как и поцелуи.

Она слегка приподняла подбородок, демонстрируя неповиновение, но продолжая крепко сжимать мое бедро. Я вопросительно наклонил голову.

— Ты называешь мой член шприцем?

Тихое хихиканье слетает с ее губ, и я наклоняюсь ближе, чтобы, щекоча, пробежать пальцами по ее ребрам. Она засмеялась сильнее.

— Нет. Ну, возможно.

— Котенок, они не делают такие шприцы, как тот, что у меня в штанах. Иначе кабинет врача стал бы самым популярным местом в городе.

— Я не имела в виду ничего плохого. Я взволнована из-за того, что воспользуюсь твоим шприцем, — она делает глубокий вдох, словно не может поверить, что произнесла это вслух.

Я тоже смеюсь. Она такая чертовски восхитительная. Мне стоит перестать беспокоить ее поцелуем, но я не могу не спросить — мой голос пронизан надеждой и осторожностью.

— Я могу его заработать?

Она растерянно моргает, отводя взгляд, ее тело все еще дрожит, прижимаясь к моему.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказал. Если я докажу, что прав, и что я неплохой парень, могу заработать его? Твой поцелуй?

Она дрожит сильнее, кусает нижнюю губу, все еще сжимая мою куртку. Она, наконец, встречается со мной глазами и один раз кивает.

Милая.

А пока…

— Итак, на данный момент ты хочешь, чтобы наши инсеминации касались строго оплодотворения? — спрашиваю я, уже мечтая о некоторых схемах.

— Да, — отвечает она, чувствую одновременно облегчение и разочарование. — Просто придерживайся плана с оплодотворением.

— Ну, я здесь, чтобы позаботиться о твоих нуждах, котенок. Но кое-что прочитал в интернете… — я встаю на одно колено, а другое по-прежнему под ней, моя рука ловко справляется с застежкой ее брюк, — и там говорилось, что тебе нужна смазка для зачатия. Для шприца. — Я подмигнул ей; она выглядела шокированной.

— Чейз, что ты делаешь?

Я потянул вниз собачку молнии на ее брюках, открывая очень симпатичные черные трусики. Там кружева, ленты и все такое. Черт возьми.

Грубый бетон автостоянки впивается в мои колени, но мне плевать. Я стягиваю брюки Ливии до середины ее бедер, а затем прижимаюсь ртом к этому лоскутку между ее ногами, целуя ее прямо через кружево трусиков, прежде чем убрать их со своего пути.

— Ох, — вздыхает Ливия. Она прислоняется к моей «Audi». — О.

Я оттягиваю трусики в сторону и прижимаю губы к верхней части ее складочек, мой нос утыкается в упругую кожу ее лобка. Она пахнет одним из этих женских гелей для душа, с этикеткой фруктов и ванильных палочек, а ее трусики пахнут чистотой прачечной. И под всем этим я чувствую ее запах, запах настоящего желания. Воспоминания о ее вкусе и запахе с нашего первого свидания накрывает меня, ее приторно-сладкий вкус на моих пальцах, когда я облизал их.

Черт, я твердый. Такой твердый, что чувствую пульс в собственном члене. Настолько твердый, что чувствую появившиеся на кончике жемчужину спермы. Этим вечером я не надел боксеры, и ткань джинсов трет мою потребность.

— Чейз, — слабо протестует Ливия. — Ты не можешь…

Я смотрю на нее, мои губу все еще прижаты к ее трусикам.

— Мы не можем, — повторяет она.

Немного отстраняюсь и усмехаюсь.

— Это часть процесса оплодотворения, куколка.

— Кто-нибудь может нас увидеть.

— Я все проверил до твоего приезда. На этой стороне парковки нет камер, мы стоим в тени. Нас нельзя увидеть с дороги или со стороны мотеля. Кроме того, люди постоянно встают на колени на этой стоянке.

— О, — говорит она, словно ей кажется, что она должна спорить, но не может вспомнить по поводу чего.

— Ты хочешь, чтобы я остановился, потому что тебе не нравится ощущение моего языка на твоем клиторе? Или потому что боишься, что нас поймают?

— Я, хм, хочу этого. Твое первое предположение. Мне нравится. Твой язык на моем… черт.

В тот момент, когда она признает, что желает этого, я отодвигаю ее трусики еще больше в сторону, чтобы получить лучший доступ к клитору и складочкам. Я не могу проникнуть в нее глубже, пока она так стоит, но могу наслаждаться ее вкусом, сколько желаю, поглаживать клитор. Могу щелкнуть по нему кончиком языка, прикусить зубами и сосать, я могу отметить ее засосами и оцарапать щетиной.

И лишь слегка начав свои манипуляции, чувствую, как она напрягается и сильнее опирается на «Audi». Она снова издает этот тихий звук — наполовину хрюканье, наполовину хныканье, — моя рука без раздумий опускается к поясу, чтобы дать члену несколько грубых поглаживаний, пока я продолжаю ее поедать. Мне нравится стоять на коленях напротив нее, грязно и быстро мастурбируя, она теряет контроль и прижимает ладонями мою голову еще ближе, призывая меня работать языком усердней и быстрее, я чувствую, как ее пальцы сжимают мои волосы.

И как только она приближается к краю, а ее бедра сжимаются, я отстраняюсь и поднимаюсь на ноги.

— Что ты делаешь? — растерянно спрашивает она. — Почему ты это делаешь?

— Я придерживаюсь плана оплодотворения, как мы договорились. Просто подготавливаю тебя к…

— …даже не думай произнести это…

— Моему шприцу.

Из груди Ливии вырывается стон, она откидывает голову назад.

— Теперь я сожалею об этом. Сожалею, что позволила тебе расстегнуть мои брюки. Сожалею обо всем.

В ответ я подтянул ее штаны на бедра, мягко надавив на ее киску.

— Гарантирую, ты не скажешь этих слов завтра утром. Итак, ты готова, чтобы я сделал тебе ребенка?

— Боже, да.





Глава 7




ЧЕЙЗ



Десять минут спустя мы стоим в самой отвратительной комнате из всех, в которых я бывал. А это что-то да значит, учитывая, что я выезжал на звонки об обнаружении тел, и многочисленные вызовы пожилых людей.

— Я думаю, — говорит Ливия, смело ступая глубже в номер, — в нем есть определенный шарм.

Она включает свет — загораются только два плафона, и один из них быстро вырубается. В нем пыль, тела жучков и несколько живых трепещущих насекомых.

— У дерьмовых вещей не появится шарм только от того, что ты сказала, будто он есть, — раздраженно отвечаю я ей.

Чтобы доказать свою точку зрения, откидываю покрывало с кровати. В глаза бросается что-то темное и жужжащее. Я вытаскиваю из заднего кармана миниатюрный черный ультрафиолетовый фонарик (прихватил один из рабочей сумки после разговора с Тейлором) и направляю на простынь. В тусклом свете умирающей, покрытой трещинами лампочки, нам прекрасно видно, что простынь покрыта пятнами. Пятнами, святящимися ярким неоновым светом, словно предупреждая: НЕ ЛОЖИСЬ НА МЕНЯ.

— Все хуже, чем я думал, — бормочу я, отступая от кровати. Из любопытства я свечу фонариком на стены.

— О, боже! — выдыхает Ливия в ужасе, прикрывая ладонями рот. — Здесь забили свинью?

Я подошел ближе к стене и, прищурившись, присмотрелся к пятнам, направляя на них свет.

— Либо это, либо у кого-то выдалась очень хорошая ночь.

Я выключаю фонарик и оборачиваюсь к будущей маме моего ребенка.

— Ну, — говорит она, распрямляя плечи, и начинает расстегивать блузку. — Младенцев делала в местах и похуже.

— Что?

Она награждает меня фирменным библиотекарским взглядом.

— Я имею в виду исторически и во всем мире. Только наше современное западное представление о гигиене делает это место таким ужасным...

— Малышка, — перебиваю я ее. — Если ты окажешься голой в этой постели, я гарантирую, ты забеременеешь, но не факт, что от меня.

Она оглядывается на кровать.

— На самом деле, он определенно будет не от меня, потому что я не лягу в эту постель с тобой.

Она поникла.

— Я просто… не могу себе позволить что-то поприличней, и мне было неловко приглашать тебя к себе и… — Она шагает по кругу и пожимает плечами, не обращая на меня внимания.

Я смягчаюсь. Ну, мое сердце смягчается. Хоть мой член по-прежнему рвется из штанов, особенно потому что все еще чувствую запах ее кожи.

— Послушай, Лив. Вот что я предлагаю. Скоро… — Я проверяю время на часах и просматриваю свой ментальный график бейсбола. — Через несколько минут начнется игра «Роялс». Возьмем немного крылышек и пива, посмотрим игру, потом я позабочусь об остальном.

Она вздыхает.

— Ужин? Выпивка? Это не оплодотворение, Чейз.

Боже, мне нравится, как она произносит мое имя. Даже вздыхая.

Я подхожу к ней и прижимаю к себе. К моему удивлению, она мне это позволяет и прячет лицо на моей груди.

— Я правда хочу сейчас крылышек, — нахожу свой самый мягкий и сладкий голос и говорю я. Она фыркает мне в грудь. — Еще я хочу, чтобы ты получила своего ребенка, котенок. Честное слово.

— Но? — мрачно спрашивает она, все еще прижимаясь к моей груди.

Я нахожу ее подбородок и поднимаю лицо ко мне.

— Но ты заслуживаешь лучшего, чем эта комната. Как и твой ребенок. Я знаю, ты считаешь эту часть трудной. И, возможно, трудностей будет предостаточно, но это — эта комната — то, что я могу сделать легче, хорошо? Давай помогу.

Она прикусывает губу, и я разглаживаю ее подушечкой большого пальца, наслаждаясь, как мягко она ощущается под моей кожей.

— Почему ты помогаешь мне? Я практически заставила тебя участвовать в этом.

Я немного смущен вопросом.

— Потому что ты мне нравишься. Слишком сильно, чтобы наградить тебя клопами. Также и сам не хочу ими обзавестись.

Она присматривается ко мне секунду, словно ищет подвох, не веря, что все так просто. Это заставляет сжиматься что-то у меня в груди. Мелькает мысль о мужчинах, бывших у нее до меня, которые заставили ее подозрительно относиться к большинству основных человеческих добродетелей.

— Ладно, — уступает она. — Возьми меня на крылышки с пивом.

Я целую ее в лоб. А потом веду ее к крылышкам и пиву.



***



— Никогда не представляла тебя, как парня на «Ауди», — признается Ливия, протягивая руку к корзинке с моими крылышками, прикончив свои.

Она такая чертовски милая, испачканная в соусе барбекю, что я даже не ударяю ее по руке, хотя кража крылышек — преступление, вызывавшее между мной и Меган много боев, когда мы были подростками. Мы сидим на крыльце, фоном звучит анализ прошедшей игры, между нами стоят два опустошенных пивных бокала и пустые корзинки от крылышек. Листья сельдерея одиноко томятся на дне, увядая и бледнея. Ливия взяла пожевать одно из крылышек.

Я притворяюсь обиженным.

— Что это вообще значит? Парень на «Ауди»?

Лив смущенно улыбается.

— Просто я решила, что ты — мачо-полицейский, и у тебя машина для мачо. Грузовик или «Мустанг».

Я прищуриваю свои мачо-глаза в очень мачовский прищур.

— Ты говоришь, что «Ауди» не для мачо?

Она хихикает над моим наигранным гневом, а затем крадет салфетку, чтобы вытереть пальцы.

— Это очень мужественный автомобиль, — сладко говорит она. — Если ты внутри этой импортированной вещицы.

Поскольку наш счет уже оплачен, я встаю и предлагаю ей свою руку, она принимает ее с небольшой заминкой. Медленно, но верно я вытаскиваю ее из защитной оболочки, которую Ливия возвела вокруг себя.

— Если под «вещицей» ты подразумеваешь высококлассную технику и непревзойденную надежность, то ты права. Дай мне свой телефон.

Она на секунду прикусывает свою губу, но передает. Я забиваю адрес и возвращаю его обратно.

— Встретимся там через пятнадцать минут. И я все оплачу, хорошо?

— Хорошо, — медленно соглашается Лив и смотрит на свой телефон. Я вижу момент, когда она узнает адрес и понимает, какой это отель. — Черт возьми, Чейз. Нет, ты не должен этого делать.

— Я с удовольствием поспорю с тобой, когда мы туда доберемся, но давай поторопимся, чтобы мое лицо снова уткнулось в твою киску.

Она покраснела и что-то пробормотала.

Я слегка подталкиваю ее.

— Теперь, марш в машину, маленький котенок. Я не могу уехать, пока ты не будешь в пути.

Лив бросает на меня суровый взгляд, граничащий с негодованием, но таким жарким. Затем исчезает в своем «Приусе» и уезжает. Я следую за ней в «мачо-Ауди», волна возбуждения, появившаяся на парковке «Найтс Инн», разжигается с новой силой. Это, наконец, произойдет, Ливия окажется подо мной, ее кожа будет соприкасаться с моей, когда я войду в нее.

Обнаженный.

Простое слово вызывает дрожь, я въезжаю на парковку отеля «Рафаэль». Я не хотел так сильно трахаться со старшей школы с моей первой девушкой. Когда-то в колледже у меня порвался презерватив. Ситуация повторилась в академии с моей одногруппницей, приведя к «дружескому огню» (прим.: кончил в нее) — единственные случаи в моей жизни, когда я не могу исключить вероятность того, что увеличил популяцию Келли в мировом населении. В остальных случаях я был практически святым. Чейз Келли несет полную ответственность за свою эякуляцию.

Но не сегодня. Этой ночью я буду эгоистом.

Этой ночью я ответственно-безответственный.

Я отправил Лив свои последние анализы — все свежие, за прошлый месяц — и подписал «контракт», мои пальцы и рот исследовали ее достаточное количество раз, чтобы быть уверенным — она не отступит, когда настанет время главной стадии сделки. Я уже представляю, как сильно и жарко будет сжимать ее киска мой член, при выполнении главной части сделки, могу представить, как потрясающе эгоистично почувствую себя, когда кончу в мою девочку.

Когда я вхожу в фойе, Ливия уже там и заготовила новые аргументы. Она протестует, что отель слишком хорош, а я слишком милый, никто не должен быть милым с ней, потому что это заставляет ее чувствовать себя виноватой и в том же духе. Я просто продолжаю кивать, пока регистрируюсь на ресепшене, пока мы поднимаемся на лифте в комнату, поддакивая, притворяясь, что слушаю.

Я не спорю. Вместо этого наблюдаю, как она распинается, что я слишком хороший, потому что настаиваю, чтобы переспать с ней в месте без клопов (здесь еще есть канал НВО. Бесплатный завтрак и огромная ванна. И кофеварка «Keurig». Я хочу сказать, там, где я работаю, тоже есть такая, но, по какой-то причине, в отеле она воспринимается более привлекательно). И мне интересно, как Ливия дошла до того, что любой акт доброты — даже если это также приносит пользу дарителю упомянутой доброты — причиняет ей такую боль. Это чувство вины? Или страх быть обязанным кому-то добротой в ответ? Это какая-то жесткая независимость, подобная Джейн Эйр, которая отказывается идти на компромисс ради чего-либо?

И тогда я задаюсь вопросом, не это ли одна из причин, почему она так сильно хочет собственного ребенка. Что если отношения между родителем и ребенком — это единственная связь, в которой она может представить безграничную любовь. Полностью свободную от страхов, терзающих ее сейчас.

Двери лифта открываются, и мы идем по коридору, Лив все еще спорит, и, я наконец-то просто прижимаю ее к стене прямо в коридоре и утыкаюсь носом ей в шею, потому что она не позволяет себя поцеловать.

— Я думал, мы решили отложить спор, пока мое лицо не окажется между твоих бедер, — бормочу я, все еще прижимаясь к ее шее.

Она дрожит, наклоняет голову, предоставляя мне лучший доступ к шее.

— Мне просто не нравиться быть тебе должной, — бормочет Ливия, закрывая глаза, когда я провожу носом и губами по мочке ее уха.

— Ты ведь заставила меня подписать контракт, по которому мы ничего друг другу не должны, верно?

— Верно.

— Надеюсь, ты не считаешь, что я так жесток, что потребую компенсацию за более комфортный гостиничный номер.

Она прикусывает губу.

— Нет… не думаю. То есть, я не считаю, что с твоей стороны жестоко хотеть что-то взамен, но уверена, что ты не о чем не попросишь, ведь мы и так займемся сексом.

Она прижимается ко мне, тяжело дыша, а я поднимаю голову, прищурившись, изучаю ее лицо. Не знай я лучше, подумал бы, что эта библиотекарша кое-чего от меня хочет. Конечно не самой рассудительной частью мозга, но все эти разговоры о жестокости завели ее.

И это меня возбудило.

— Хотя, я могу быть жестоким, — говорю я осторожно, следя за выражением ее лица. — Могу решить, что ты у меня в долгу.

— И как бы ты заставил меня заплатить? — шепчет она, ее зрачки огромные и темные. Да, Лив определенно в игре.

Хорошо, потому что я тоже.

— Ты уже пообещала мне свою киску, — напоминаю я, — но есть и другие способы… — Я провожу двумя пальцами по ее губам, а затем вставляю их ей в рот. Она сосет, без единой просьбы, и я почти кончаю в штаны.

— Пойдем, — рычу я, вынимаю пальцы и хватаю ее за руку. И практически заталкиваю ее в наш номер, не отпуская даже когда копаюсь с ключ-картой и открываю замок.

Как только мы оказываемся в номере, я не теряю время, проверяя насколько он лучше того, что был в «Найтс Инн», я вижу только Лив, сосредотачиваю на ней все свое внимание. На ярком румянце на щеках и учащенном пульсе, бьющемся на ее горле.

— Мне нужно тебя видеть, — говорю я, откидывая свою кожаную куртку, и стягиваю футболку. — Позволь мне увидеть тебя котенок.

Ее глаза вспыхивают при виде моего голого торса, а затем она выглядит смущенной, кажется, Ливия колеблется или стесняется.

— Я э-э… — она снимает сумочку с плеча и открывает. — Мне нужно подготовиться.

Я хмурюсь.

— Подготовиться? Это движение в неправильном направлении, милая. — Потом до меня доходит. — Пытаешься намекнуть, что тебе надо почистить зубы или что-то в этом роде?

Ливия нервно сглатывает и качает головой.

— Мне нужно переодеться, — уточняет она.

— Зачем?

Лив распрямляет плечи, поднимает подбородок с этим гордым взглядом, который я так обожаю.

— К твоему сведенью, я кое-что купила. Сексуальную вещицу. Белье.

М-м-м, нижнее белье. Это Б-слово хочет услышать каждый мужчина. Я определенно потребую, чтобы в ближайшее время она надела его для меня. Очень скоро.

Но не сейчас. Мне нужно трахнуть ее пока мой член не взорвался.

— Я хотела убедиться, что ты будешь в настроении, когда придет время, — произносит Ливия голосом, способным быть одновременно непоколебимым и беспомощным, пока я стараюсь подобрать не пещерный способ выразить свои намерения.

Я даже не собираюсь отвечать на это. Она думает, что стояк, которым я прижимался к ней на стоянке и позже, в коридоре, означает, что я не в настроении?

— Котенок. Ливия. Подойди на секундочку.

Она колеблется, обдумывая мою просьбу, но делает шаг мне навстречу. Затем второй. Тогда я беру ее ладонь в свою и прижимаю к толстой эрекции.

— Тебе не нужно надевать нижнее белье для меня. Ты можешь, если хочешь, но вот каким ты меня делаешь в брюках и блузке, застегнутой до самой шеи. Даже можешь влезть в один из этих огромных раздутых костюмов, которые мы используем для дрессировки полицейских собак, но я все равно буду хотеть уложить тебя в постель.

Я отпустил ее руку, но Лив не убрала ее с моего члена. Черт, она ощущается так хорошо.

— Я просто, — она сглатывает, — немного нервничаю и беспокоюсь, что забыла, как все это работает. Как добиться, чтобы мы оба повеселились.

Я наклоняюсь вперед, достаточно близко, чтобы почувствовать ее запах. Ливия дышит через рот, приоткрыв губы, я прикладываю усилие, чтобы не поцеловать ее.

— Как долго, котенок? Сколько прошло?

— Эм, какое-то время.

Я даю ей легкий укоряющий взгляд, не тяжелый, но этого достаточно, чтобы она задрожала.

— Как долго? — повторяю я.

— Два, — шепчет она.

— Две недели?

— Нет.

Я нахмурился, выдвинув новое предположение:

— Два месяц?

Она опустила взгляд, чтобы я не мог прочитать ее чувства по глазам.

— Прошло уже два года.

Мой разум пуст, в ее словах для меня нет никакого смысла. Два года без секса? Семьсот тридцать дней? Семьсот тридцать с половиной с научной точки зрения?

— Как? — спрашиваю я. Ее рука до сих пор на моем члене, и я практически не в состоянии воспринимать информацию.

— Ну, — объясняет Лив, — последний раз я занималась сексом два года назад. Вот как.

— Ты чертовски привлекательная, — признаю я, все еще чувствуя себя растерянно. — Я захотел трахнуть тебя прямо на школьной стоянке, как только увидел. Для тебя не проблема найти кого-то даже не прилагая усилий…

— Это всегда казалось неправильным, — говорит она. — После того, как мой последний бойфренд бросил меня, я пробовала замутить с парнем из бара, все было хорошо, но я не могла избавиться от ощущения, что использую его. Он открылся мне, хотя это должна была быть случайная связь. Я не желаю открываться, мне это не нужно. Я могу самостоятельно удовлетворить свои потребности. У меня потрясающий вибратор.

«Но мастурбация — не то же самое», — хочу поспорить я. Пот и вздохи, прикосновение к плоти другого человека, запах их волос, вкус губ — это часть секса, но потом другая мысль приходит мне в голову, вытесняя все остальные.

— Это значит, я буду первым человеком в тебе за последние два года?

Она кивает, застенчиво улыбаясь. Я хочу попробовать эту улыбку, хочу вкусить и завладеть ею. Впервые за последние три дня мышца в моей груди находиться в полном согласии с рациональной частью моего мозга. Мой член тоже согласен: мы должны сделать ей хорошо. Для меня честь стать не только отцом ее ребенка, но и мужчиной, который будет любить ее после такого долгого воздержания, Ливия заслуживает, чтобы ей было хорошо. Лучше, чем хорошо. Замечательно.

Кроме того, член напоминает мне, что есть что-то весьма захватывающее в идее оказаться первым человеком внутри этой киски за долгое время. Словно ее приберегли для меня. Будто она принадлежит мне.

— Я думала об этом всю неделю, — признается Лив. — Как это будет. Как он будет ощущаться плотно: толстый и длинный. Как ты растянешь меня.

— Ты убиваешь меня, Лив, — стону я.

Еще одна застенчивая улыбка.

— Сгораю от нетерпения, чтобы увидеть тебя.

— Непослушный котенок, — выдыхаю я. — Если бы мог, то целовал тебя, пока ты не растаешь в моих руках. Но раз уж я не могу…

Я дотягиваюсь до ее блузки, и она позволяет мне, скользя рукой от моего стоящего по стойке смирно члена до обнаженной груди, и это очень приятно. Пока я расстегиваю ее блузку, она продолжает блуждать пальчиками по моим груди, животу, плечам и рукам, широко раскрыв глаза и приоткрыв ротик.

— Мне нравится, что ты меня трогаешь, — рокочу я. И я чертовски кайфую от этого, словно мое эго и тело гладят одновременно.

— Ты такой сильный, — удивляется она. Затем сжимает мои бицепсы так сильно, что я чувствую, как ее ногти впиваются в мою кожу.

Я шиплю, но от удовольствия.

— Скорее, Чейз, — говорит Лив, и ее голос такой низкий и нуждающийся.

Ей не нужно просить меня дважды. Я заканчиваю с пуговицами и снимаю шелковистую ткань с ее плеч, позволяя упасть на землю.

— Черт, — бормочу я, опьяненный видом ее золотистой кожи, плоского живота, восхитительного веса ее груди в этом черном кружевном лифчике. Ее пупок — сладкое маленькое пятнышко на этом идеальном животе, в основном твердом и плоском, но с некоторой мягкостью, небольшой округлостью. Я должен попробовать его на вкус.

Опускаюсь на колени и целую ее пупок, обхватываю губами, затем обвожу языком вокруг крошечной впадинки. Кажется, мои действия ее удивляют. Ливия дрожит, как только мой язык касается ее кожи, предельно ясно давая понять, что хочет большего.

И я даю ей больше. Целую и лижу ее живот, слегка пощипываю и щекочу, пока она не начинает хихикать, а когда мне кажется, что Ливия достаточно расслабилась и чувствует себя комфортно в моем обществе, медленно расстегиваю ее брюки, смотря на нее снизу-вверх, стоя на коленях.

— Не возражаешь, если я закончу то, что начал раньше?

— Нет, — бормочет она. — Я хочу этого.

Как только я расстегиваю ее брюки, откидываюсь на пятки, ставлю ее ногу на свое бедро и осторожно снимаю с нее туфлю. Затем проделываю те же манипуляции со второй ногой. Провожу пальцем по изгибу стопы, прежде чем опустить ее, но не для того, чтобы пощекотать, а просто чтобы насладиться ощущением кожи, чтобы насладиться тем, как каждое мое прикосновение, кажется, разжигает в ней огонь.

Затем я стягиваю ее брюки и помогаю Лив переступить через них, чтобы она стояла передо мной в своем комплекте — бюстгальтер и трусики. Удерживая зрительный контакт, я скольжу руками вверх от ее икр к бедрам, на мгновение сжимаю попку, а затем цепляю пальцем ее трусики и стягиваю их вниз, полностью обнажая эту идеальную киску.

Мой член болит, когда я ее вижу, и я не в силах удержаться от соблазна наклониться и поцеловать. Чувствую запах желания, вижу, что она уже чертовски мокрая. Это вызывает у меня примитивное желание уткнуться в нее лицом и есть, пока Лив не забудет о таких мелочах, как сдержанность и контроль.

Но нет, она заслуживает большего. Вот почему я встаю, оставив легкий поцелуй на клиторе, и, обнимая одной рукой, без труда расстегиваю бюстгальтер.

— А ты и правда хорош в этом, — отмечает она.

Обычно я сказал бы что-то вроде так и есть, или я много тренировался, детка, но сейчас я этого не делаю. Не то чтобы мне надоело быть Офицер-Хорошо-Проведи-Время, просто мне хочется прямо сейчас быть для нее кем-то бóльшим. Я хочу быть парнем, который впервые за два года даст Лив почувствовать себя потрясающе. И сильно сомневаюсь, что упоминание всех женщин, которых я трахнул до сегодняшнего вечера, этому поможет. Этой ночью использование наручников так же не входило в мои планы — у меня будет достаточно времени, чтобы увидеть ее обнаженной, в одних браслетах.

Поэтому помогаю ей стянуть бюстгальтер, а затем встаю и смотрю на нее. Просто смотрю. На совершенно голую, специально для меня.

Ну разве я не везунчик?

— Ты прекрасна, — говорю ей хриплым голосом. — Чертовски великолепна.

Ее грудь — идеальные капли с темными сосками, умоляющими их пососать, и они уже твердые и напряженные специально для меня.

— Я собираюсь сосать их, — сообщаю я ей. — Просто предупреждаю.

— Хорошо, — выдыхает она.

— Много.

— Отлично.

— Это будет замечательной практикой перед появлением ребенка.

— Ради ребенка, — изумленно повторяет она. — Правильно.

— Но прямо сейчас мне нужно закончить кое-что другое. Ляг для меня на кровать, котенок. На спину, пожалуйста.

Она повинуется, забирается на кровать, похожая на котенка больше, чем раньше. А потом она медленно растягивается на спине, пока я расстегиваю ремень. Ее глаза темнеют от этой картинки, а кожа покрывается мурашками, когда она слышит, как кожа скользит сквозь джинсовые петли, пока я освобождаюсь от ремня. Я опускаю его на пол и расстегиваю пуговицу на джинсах, чтобы немного ослабить давление на мой напряженный член.

Заползаю на кровать, устраиваюсь между ее ног, опираясь на живот, ее киска в нескольких дюймах от моего лица. Прослеживаю большими пальцами линии, где встречаются бедра, поглаживаю складки, пока она не начинает извиваться. А затем полностью раскрываю ее для себя, обнажая влажность на нежных лепестках и маленькое отверстие сладчайшего секрета. Наконец я вижу эту киску, чувствую запах и вкус деликатеса, попробованного на стоянке, глубокого колодца роз, два года ожидающего прикосновения другого человека.

— О, Лив, — говорю я, потому что не знаю, что еще сказать.

Я мог бы кончить прямо в джинсы, просто посмотрев на нее, потому что у нее самая красивая киска из всех, что я видел, и понятия не имею, как продержусь больше минуты, когда буду ее трахать.

— Пожалуйста, — умоляет она.

— Мне нравится, как ты говоришь «пожалуйста», — говорю я, наклоняясь поближе, чтобы лизнуть языком от ее дырочки к клитору. — Это так вежливо.

— Я всегда вежлива, — задыхается Лив. Я снова лизнул ее киску, на этот раз прямо у входа, кружа и толкая языком, пока она не начала корчиться. Мне приходится ухватить ее за бедра, чтобы она оставалась достаточно неподвижной, и я мог есть ее, как мне хочется.

— Ты очень вежлива, — ворчу я между поцелуями и посасываниями. — Позволила мне почувствовать свою киску, когда мне так сильно этого хотелось на прошлом ужине. И сегодня позволяешь мне сосать твой клитор, как мне хочется. Всего через несколько минут ты вежливо раздвинешь ноги и позволишь взять то, что мне нужно. Взять тебя жестко.

Лив стонет, прикрывая глаза ресницами.

— Чейз…

Два года назад ей подарили последний оргазм, я вижу это. Ее бедра сжаты, живот напряжен, румянец расползается по груди. Я добавляю палец к своему языку, затем второй, открывая ее, делая чувствительной и возбужденной, готовой для меня. Теперь она сопротивляется, пытается сжать ноги, словно эти ощущения для нее слишком сильные.

— Я не могу, — она задыхается, извивается и стонет. — О, боже, это слишком, я не могу, не могу.

— Сможешь, — рычу я, сося, облизывая и двигая пальцами, плавными круговыми движениями, от которых она сходит с ума.

Мой член болит и пульсирует так сильно, что я трусь об матрас, пока приближаю Лив к оргазму. Не могу дождаться, чтобы кончить в нее, опустошить себя до последней капли глубоко в ее влагалище, мне хочется почувствовать ее влажный жар вокруг моей обнаженной кожи. Поглощенный этой идеей, я все быстрее и быстрее провожу языком по набухшей жемчужине ее клитора, прижимая пальцами чувствительное место на ее передних складках. Я хочу, чтобы она была мокрой, выжатой и желала большего к тому времени, когда я буду готов стянуть джинсы и начать вдалбливаться в нее.

Ливия все еще стонет «я не могу, это слишком, я не могу» передо мной, а затем ее тело подтверждает слова, сжимая мой язык и пальцы, как ленты вокруг дерева в мае, и, наконец, с низким и долгим криком, вызывающим у меня стон, она кончает и расслабляется. Ее тело дрожит, одной рукой Лив цепляется за мои волосы, второй — прикрывает глаза, будто она не способна одновременно видеть и обрабатывать остальную сенсорную информацию, наполняющую ее тело. Словно мои волосы в ее кулаке и пульсация в утробе — единственные якоря в этом мире.

Я почти не могу этого вынести, чувствовать, как сильно Лив кончает, видеть и слышать это в ту минуту, когда ее дыхание замедляется, а бедра перестают извиваться. Поднимаюсь на колени и облизываю пальцы, которые только что были в ней. Она смотрит на меня потемневшими глазами, ее тело подо мной обмякло и удовлетворенно.

Расстегиваю джинсы до конца.

— Моя очередь, — говорю я, заползая на нее со злой усмешкой.





Глава 8




ЛИВИЯ



Не могу оторвать от него взгляд. Он Бог. Адонис. Так выглядит. А как двигается. Насколько я знаю, Чейз будет также трахаться, но не только это возвело его в ранг божества. Потому что, да, мужчина великолепен, но еще он заставляет меня чувствовать себя красивой.

Прошло много времени с тех пор, как кто-то заставлял меня так себя чувствовать. Сексуально и красиво. Возможно, я скучала по этому больше, чем думала.

И показывает, насколько Чейз опытен. Это должно меня оттолкнуть, но прямо сейчас все наоборот. Отчасти из-за того, что благодаря нему я чувствую себя фантастически. Чувствую себя особенной. Мне повезло. Чейз может заполучить любую. Человеку с его послужным списком не нужен договор, чтобы гарантировать, что его кровать не будет пустой. И все же он хочет меня. Достаточно сильно, чтобы отказаться от других сексуальных партнерш на несколько месяцев.

И если я не верила, когда мужчина подписал договор, то верю сейчас, видя его голый каменный член перед собой.

Он проводит рукой по своей эрекции. Один раз, второй. Мои глаза округляются. Я чувствую, как усиливается его голод, и — это вообще возможно? — его член увеличивается у меня на глазах.

Хочу его. Хочу до безумия. Я только что кончила, но готова к большему. Отчаянно нуждаюсь. Причина, по которой сюда пришла, причина, по которой лежу под ним, внезапно вылетает у меня из головы. Я все еще хочу ребенка в перспективе, но сейчас единственное, чего желаю — это почувствовать его член внутри меня. Как он растягивает и наполняет меня.

Разве так уж плохо хотеть трахнуть его так же сильно, как он меня?

Это биология. Гормоны. Так и успокою себя позже. Если бы наши тела не хотели секса, мы бы не хотели размножаться. Желание — это часть процесса, и удовлетворение этого желания — шаг, на котором я сейчас нахожусь.

— Я ждал этого, — наполовину бормочет, наполовину рычит Чейз, садясь между моих ног, и наклоняется, чтобы провести языком вокруг пика моего соска.

Я приподнимаю бедра, чтобы встретить его, и чувствую восхитительную волну удовольствия, когда его головка скользит по моей дырочке, но Чейз лишь слегка скользит по моей киске, едва задевая кончиком клитор. В то же время он всасывает в рот мой сосок, посылая еще один удар током в низ моего живота.

Это удивительно и чертовски горячо, но не там, где я хочу его. Не там, где он мне нужен.

— Чейз… — умоляю я, снова подаваясь вперед.

— Будь терпеливей, котенок, — говорит мужчина, терзая ртом мою грудь. Второе полушарие груди он сжимает рукой, и я стону. Ему нравится меня мучить. Без понятия, как Чейз держится. Я чувствую, какой он твердый, когда снова потирает мою киску. И насколько большой. Это должно быть больно.

Мне определенно больно. Я уже чувствую приближение очередной кульминации. Медленно. Ноюще.

— Чейз! — Я извиваюсь, пытаясь маневрировать, чтобы он оказался больше во мне. — Пожалуйста!

Он отпускает мою грудь и прижимается своим лбом к моему.

— Вот оно. — Его губы так близко, парят прямо над моим ртом. На секунду я думаю, что он попытается поцеловать меня. Или что я попытаюсь поцеловать его. У меня были причины не целоваться — веские причины. Важные причины. Решающие для-цели-этой-договоренности.

— Я ждал волшебного слова, — говорит он, пока я честно пытаюсь их вспомнить.

Чейз протягивает руку между нами и направляет свой член к моему входу, и затем, вместо того, чтобы думать о его губах или гадать: поцелует — не поцелует, я задыхаюсь, когда мужчина толкается в меня.

— Боже мой, — я хватаю ртом воздух, зажмурившись. Он больше, чем я ожидала, и, хотя боли нет, чувствую каждый его дюйм, когда член скользит дальше. Он горячий и твердый, ничего общего с силиконовым «МегаМэн 2000», спрятанном в моем ящике нижнего белья. — Боже мой, боже мой, боже мой.

— Тебе тоже хорошо, крошка, — грохочет он перед тем, как выйти. — Открой свои глазки.

Но я не могу открыть глаза. Я не могу смотреть на него. Ведь он увидит, как много эмоций у меня вызывает.

Чейз вонзается в меня, задевая чувствительное местечко, а я дергаюсь и вскрикиваю от удивления, потому что это заставляет меня сжиматься от внезапной кульминации.

— Господи, Лив, ты так сильно сжимаешь, когда кончаешь.

Я испытываю головокружение и изумление от последнего оргазма, но соображаю достаточно, чтобы почувствовать, что ему приходится сражаться, чтобы я не вытеснила его. Он обнимает меня и тянет за собой, когда принимает такую позу, чтобы я его оседлала.

Открываю глаза, и вот он прямо передо мной. Что-то в моей груди сжимается, и воздух внезапно пропадает из легких.

Чейз усмехается, раскачивается, входя и выходя из меня в неторопливом темпе.

— Так-то лучше.

Но это не лучше. Не для меня. Теперь это не примитивное биологическое желание, это... Даже не знаю. Слишком интимно. Чересчур похоже на связь. Слишком хорошо.

Мне это не нравится, и я отодвигаюсь, пытаясь встать с колен Чейза.

— Держись. Я это исправлю, — говорит мужчина, понятия не имею, как он интерпретирует мое беспокойство, но его «исправление» — сжать мою талию и врезаться с такой силой, что мне приходится прижиматься к нему. Я утыкаюсь ему в плечо, и хотя мой торс прижимается к его, отсутствие зрительного контакта позволяет мне расслабиться. Чейз быстро находит устойчивый ритм, и я снова могу поверить, что это лишь секс. С отличным партнером. Ради достижения кульминации, нами обоими.

Вскоре наши тела блестят от пота. Его мышцы напрягаются под моими бедрами, я уверена, что он близко. Еще одно отличает от самоудовлетворения — чужой оргазм так же важен, как и мой. Именно по этой причине я позволяю себе воспринимать секс с партнером рутиной.

Но кульминация Чейза — это не только работа, хоть я здесь ради его спермы. С одной стороны, он прилагает все усилия. Но я также хочу, чтобы он кончил, потому что он со мной. Во мне. Он заводит меня и распаляет, как никто другой, уже очень долгое время, в этом доля его сексуальности — он хочет меня.

Этого не получишь от «МегаМэн 2000».

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него. Чейз увеличивает темп, его лицо напряжено, а я очарована. Заворожена. Тем, что могу превратить этого человека в зверя, я делаю это с ним — это похоже на суперсилу. Он чувствует тоже, вынуждая меня извиваться и стонать от ласк языком? Будто командует Чейз? Словно он все контролирует? Неудивительно, что мужчина движется, как бог, — эта способность помогает чувствовать себя всемогущим.

Но когда я думаю, что Чейз на грани и уверенна, что собирается уже освободиться, мужчина удивляет меня, толкая на кровать, и переворачивает на живот. Его член выскальзывает из меня, и я скучаю по нему.

— Я не готов, — говорит он, подталкивая мои колени под меня.

— Чейз. Цель: кончить. — Недовольство в моем голосе не соответствует потребностям моего тела. Оно податливо, склоняясь к тому же, чего хочет Чейз, и я к этому не готова.

Мужчина опускается на колени позади меня и подтягивает мои бедра под нужную ему высоту. Затем, с членом в руке, потирает кончиком вдоль щели моей раздутой, мокрой киски. — Я кончу. Но сначала наслажусь тобой.

— Дело не в удовольствии, — стону я. От удовольствия. — Речь идет о рождении ребенка.

Он проводит ладонью по моей заднице и осторожно прикладывает кончик к моей дырке.

— Для тебя это ребенок. — Мужчина отстраняется и сразу же толкается стволом снова. — Для меня — как можно дольше оставаться внутри твоей тесной киски. Но если ты хочешь, чтобы я остановился…

Он снова уходит, и на этот раз не толкается назад сразу.

— Нет, нет! — я протестую, поддаюсь бедрами назад к нему, пытаясь получить приз. Я выгляжу отчаявшейся и нуждающейся, хотя знаю, что Чейз только дразнит меня, потому что он собирается трахать меня, пока не кончит, несмотря ни на что.

Мужчина посмеивается позади меня, удивленный моей очевидной нуждой.

Уже слишком поздно, но я стараюсь выкрутиться. Бросаю на него взгляд через плечо.

— Я имею в виду. Ты прав. Моя награда — ребенок. Твоя — секс. Так что. Не спеши.

— Так и планирую, — очередная дерзкая улыбка. Та, которая увлажняет мои трусики каждый раз, когда я ее вижу.

Думаю, хорошо, что сейчас я без трусиков.

Как ни странно, ловлю себя на том, что улыбаюсь ему.

Но затем, без предупреждения, он заполняет меня, и улыбку с моего лица стирает удовлетворенное хныканье.

— Че-е-ерт, Лив, — мужчина врезается в меня настолько медленно, что понимаю, он обращает внимание на все ощущения, как и я. Сознательно отмечая каждую точку соприкосновения. Не торопясь, чтобы почувствовать, как его член трет меня здесь и здесь и, матерь божья, здесь.

Кручусь и извиваюсь, пытаясь улизнуть и почувствовать его еще больше одновременно. Стоны вылетают из моего рта. Не имеющие смысла фразы. Слова, которые я едва узнаю. Пожалуйста, еще. Да. Оу. Так хорошо, так хорошо, так хорошо, это так хорошо, я больше не могу как это хорошо.

Хочу, чтобы он пришел быстрее, и избавил меня от ломоты во всем теле. Я просовываю руку между ног и растираю свой клитор, нуждаясь в хоть каком-то облегчении, но мое прикосновение похоже на огонь. Я почти готова взорваться, надавливая кончиками пальцев, но как бы ни хотела, не думаю, что смогу это сделать. Поэтому опускаю руку и сжимаю покрывало, прижимая лоб к подушкам.

— Не могу больше. Подожди, — бурчит Чейз, и, наконец, отказывается от своих мучительных пыток и набирает темп, врезаясь в меня с пылким безумием. Мой живот в напряжении, которое распространяется по всему телу. Вниз, между бедер. Мое зрение размывается. Каждую клеточку тела покалывает.

Я собираюсь кончить, и Чейз, прямо там со мной. И как бы мне ни хотелось наблюдать за ним, когда он это сделает, я рада, что мое лицо теперь отвернуто от него. Потому что в прекрасном хаосе этого обостренного состояния ощущений я чувствую больше, чем простой оргазм. Например, желание увидеть, как мужчина приходит к финишу. Помню, что когда-то хотела все это. Давно, пока еще не покончила с мужчинами. Когда-то я верила, что нечто подобное может продолжаться долго.

Я знаю, что воспоминания отразились на моем лице, когда волна удовольствия омывает меня и тянет вниз. И рада, что Чейз этого не видит, потому что тогда он узнает, что у меня есть сомнения. Никто не должен знать о моих сомнениях. Это секрет, который я храню даже от себя.

Я все еще наслаждаюсь своим оргазмом, когда Чейз позади меня получает свой. Сжимая пальцами мои бедра, он издает длинный, низкий хрип и прижимает таз к моим бедрам, когда входит внутрь меня. Затем он падает на кровать рядом со мной с довольным вздохом.

Я поворачиваю голову в сторону, чтобы не видеть его, и даю себе несколько минут отдышаться и собраться с силами. Мои конечности слабые и размякшие, я истощена. Мой мозг как месиво, но я заставляю себя мыслить ясно. Это было хорошо… это было удивительно — признаюсь сама себе.

Но теперь все кончено. Я не могу позволить себе чувствовать себя так комфортно.

Я собираюсь встать, когда он подрывается.

— Ты повеселилась, — говорит он, подталкивая меня в спину локтем.

Я наполовину смеюсь, наполовину давлюсь воздухом.

— Совершенно уверена, что все веселье досталось тебе.

— И тебе.

Оглядываюсь на него и обнаруживаю, что он улыбается так же страстно, как и прежде.

— Уверяю тебя, — говорю я своим очень серьезным библиотекарским тоном, — мне не до веселья.

Он смеется.

— Как скажешь, котенок.

Тогда я тоже смеюсь, потому что это было забавно. И, да, возможно, мне весело. Во всяком случае, когда я с ним.

И это временно.

На самом деле, мы даже не вместе. Не по-настоящему, нет. Именно поэтому мне нужно выбраться отсюда.

Я начинаю вставать с кровати, когда Чейз останавливает меня.

— Куда ты идешь? — спрашивает он с нотками тревоги в голосе.

Его реакция пугает меня, и я вдруг теряюсь.

— Э-э… Помыться?

— Нет, нет, нет, — протестует он. Встает и подходит к моей стороне кровати с подушкой в ​​руках. — Тебе не стоит сразу вставать. Ложись на спину. Положи это под бедра, — он ведет меня обратно и кладет подушку подо мной. — Ты должна оставаться в таком положении минимум пятнадцать минут. Лучше двадцать, чтобы наверняка. Я установлю таймер, — он шуршит нашей валяющейся на полу одеждой, по-видимому, ищет свой телефон.

— Э-м. Ладно. Спасибо. — Не знаю, как еще ответить.

Я так спешила выйти из комнаты, пока ситуация не стала слишком интимной, что совершенно забыла, что одна из лучших практик зачатия — держать бедра приподнятыми после секса.

Удивительнее то, что это знает Чейз. Я впечатлена.

И тронута, что он заботится достаточно, чтобы напомнить мне.

Мужчина, вероятно, просто переживает о своих обязательствах — сделать меня беременной. Он же подписал контракт вот и все. Чем раньше это произойдет, тем быстрее Чейз вернется к тому, что каждый вечер будет трахать новую женщину.

Я отклоняю ревнивый толчок, который во мне пробуждает эта мысль. И чувствую это только сейчас, потому что мы впервые были вместе, и секс был так хорош. К тому времени, когда я буду беременна, мне наверняка будет все равно.

Но пока мы не закончили...

Я бесстыдно пялюсь на голую задницу Чейза, когда он наклоняется, чтобы схватить пиво из мини-холодильника.

— Что-нибудь хочешь? — спрашивает он, когда ловит мой взгляд.

Несмотря на все, чем мы только что занимались, я чувствую, что мое лицо вспыхнуло.

— Воды, я думаю. Спасибо.

Чейз приносит мне бутылку воды и бросает свой телефон на тумбочку экраном вверх, чтобы я видела таймер. Затем берет пульт от телевизора, и после слишком быстрого просмотра кучи каналов, наконец выбирает ESPN (прим.: спортивные новости). Затем растягивается на кровати рядом со мной, одна рука закинута за голову, а другая держит пиво.

Он все еще голый.

И, похоже, не собирается одеваться в ближайшее время.

Я зеваю, но он не замечает.

Вот, блин, что это значит? Ладно, я застряла здесь в таком положении на следующие двадцать минут, но Чейз-то нет. Мужчина должен уже уйти или, по крайней мере, одеться. Что-нибудь, что вернет эту ситуацию к нормальной жизни.

Потираю глаза и глубоко вздыхаю. Может, я слишком жестока? Двадцать минут. Он вполне заслужил насладиться своим пивом это время.

Я снова смотрю на него. Чейз оживляется, смотря обзор главных игр сегодняшнего вечера. Это так типично по-мужски и удивительно сексуально. Мужчина так расслаблен, и я не могу не задаться вопросом, нужно ли ему это в его жизни. Я понятия не имею, какие вещи он видит ежедневно как полицейский, но однажды сама была свидетелем ужасного несчастного случая с участием грузовика и байкера. Воспоминания изуродованной алюминиевой рамы мотоцикла, обернутой вокруг тела водителя, никогда не сотрутся.

Уверена, Чейз видел вещи намного хуже. Просмотр спортивных передач и погоня за юбками — это, возможно, необходимые отвлекающие факторы, чтобы не дать плохим вещам одолеть его.

Мне становится муторно от этой мысли. Отгоняю эти ощущения подальше, концентрируясь вместо этого на татуировке с четырьмя элементами, занимающей весь бицепс. У меня не было возможности по-настоящему ее рассмотреть, сделаю это сейчас. На его плече ряд цифр поверх щита, составленного из концентрических кругов. В стороне пара миньонов, персонажей из популярного анимационного мультика. В основании голова барана. Дизайн собирает все части вместе, будто они единое целое, но мне не понять ее смысл и значение.

Я поворачиваюсь корпусом, чтобы посмотреть на него поближе.

— Что означает твоя татуировка?

Он смотрит на меня.

— Какая часть?

— Любая из них. Что она значит?

— Ну что ж… — Он отключает пультом звук телевизора. Затем поворачивает свой бицепс, чтобы видеть чернильный рисунок, и левой рукой указывает на основание татуировки. — Это баран. И это щит от…

Со смехом хватаю его палец и отрезаю.

— Я знаю, что это баран. Могу назвать каждую часть по-отдельности. Но что они символизируют вместе? Почему ты их набил?

Его губы приподнимаются в легкой улыбке, а глаза опускаются туда, где я все еще держу его палец. Я неловко моргаю и отпускаю его. Затем складываю руки на груди, убирая на всякий случай подальше, если у меня возникнет желание снова прикоснуться к нему. Сейчас нет причин для прикосновений. Нет никакого повода для личного общения, но я застряла здесь на какое-то время, поэтому решила, что это подпадает под категорию вежливого разговора.

Чейз издает хм-м-м звук, пытаясь решить, с чего начать.

— Я сделал каждый элемент отдельно, потому что каждая из них значила что-то свое. Все вместе — это я. Я думаю, — он приближает свою руку так, чтобы мне не пришлось вытягивать шею или менять положение бедер, — баран для моей мамы. Она умерла, когда мне было пятнадцать, и я хотел что-то на память о ней. Не одну из тех приторных татуировок Мамы с розами. Это не подошло бы ей вообще.

Я морщусь в вежливой растерянности.

— А баран... подходит?

Он слегка посмеивается, заставляя кровать дрожать, и эта рука касается моей.

— Это ее астрологический символ. Она родилась третьего апреля.

— Овен. — Я не увлекаюсь астрологией, но знаю немного обо всем. В конце концов, я библиотекарь.

— Да. Она была настоящим Овном. Не то чтобы я в это верю, но, если бы верил… — Хмурится, пытается правильно сформулировать свою мысль. — Казалось, она соответствовала всем чертам характера, связанным со знаком. Она была энергичной и смелой. Нетерпеливой. Спонтанной. Щедрой. Лидер. Оптимистка. Даже после того, как заболела.

Его голос звучит мягче, когда он говорит о своей матери. Это нежно. Почти уважительно, и вызывает у меня желание узнать больше, хоть это не мое дело.

— Что у нее было? — спрашиваю я, вопреки своим же правилам.

— Рак яичников. Метастазы начались, прежде чем мы его обнаружили. У нее не было шансов, но она все равно боролась. Как упрямый баран.

Я провожу пальцами по его чернильной коже.

— Наверное, было трудно.

— Верно. Меган пришлось пройти через половое созревание с бабушкой, которая была в ​роли проводника.

Я ловлю его взгляд.

— Тебе тоже пришлось нелегко.

Чейз пожимает плечами, и могу сказать, продолжение этой темы будет угрожать его мужественности, поэтому меняю ее, указывая на цифры в верхней части щита.

— Восемь-девять-восемь. Что это такое? Какой-нибудь супергеройский код, который мне не хватает ума разгадать?

— Номер моего значка, — гордо говорит он.

— Ах. Это код супергероя. — Я достаточно дотошна, чтобы распознать концентрические круги под ним. Звезда в середине подкидывает идею. — Очевидно, именно поэтому у тебя щит Капитана Америки. Ты думаешь о себе как о супергерое полицейском и все такое. Тогда миньоны должны…

— Не увлекайся. — Мужчина садится и сдвигается так, что оказывается передо мной. — Ты ошибаешься.

— В чем?

— Я не считаю себя супергероем, — решительно заявляет он.

Я бросаю на него скептический взгляд.

— Серьезно? Не считаешь?

— Нет!

— Даже чуть-чуть? С твоим значком супергероя, пистолетом супергероя и работой супергероя.

Чейз играет бровями.

— Ну да, супергерой. — Он немедленно возвращается в оборонительный режим. — Блин, нет! Ты думаешь, я полный придурок?

— Учитывая татуировку Капитана Америки и твой выбор профессии, — дразню его сейчас. Это слишком просто. И очень весело.

— Я коп, потому что хочу противостоять несправедливости. Бороться за хороших людей. Как Капитан Америка. Это все. — Мужчина хмурится, и это одновременно сексуально, очаровательно и смешно.

Я сдерживаю хихиканье.

— Супергерой Келли, — насмехаюсь. Он честный, как ребенок. Я легко могу представить его маленьким мальчиком, бегающим в импровизированном костюме, и притворяющимся, что победил злодеев. — А как насчет миньонов? Ты хотел бороться с несправедливостью, как милые одноклеточные желтые организмы?

— Перестань, — предупреждает Чейз, но от этого предупреждения мою кожу покалывает. Это предупреждение работает против меня. — Миньоны для моих племянников.

Такого я нее ожидала.

— Это действительно мило, что ты так близок с ними.

Мужчина слегка дергает головой, словно это ерунда.

— Они мне как дети. Свои вряд ли появятся. Мне уже тридцать три. И остепениться в ближайшее время я не планирую. Или когда-либо вообще. Так что они — самые близкие, кто у меня есть. Это что-то значит.

Наши взгляды сцепляются.

— Ты знаешь, — осторожно говорит он, — у меня, вероятно, не будет других детей, кроме твоего. И он, в самом деле, не будет моим. Вот.

Воздух внезапно становиться тяжелым. Напряженным.

Что, если мой будущий ребенок — единственный ребенок Чейза? Что, если у него никогда не будет других? Очевидно, он стал бы таким хорошим отцом... Это что-то меняет? Что-то значит для меня?

— Лив… — начинает он, но все, что он собирается сказать, обрывается гудением таймера, звучащим из его телефона.

— Мне нужно идти, — говорю я, поднимаясь с кровати.

Я должна выбраться отсюда. Подальше от него. Туда, где его присутствие и история его жизни не пробудят во мне желание заботиться о нем или о его будущем, или о том, будет ли он когда-нибудь папой. Это не мое дело, чтобы переживать. Я отказываюсь позволить себе подобное.

— Куда идти? Уже поздно. Номер снят на всю ночь. — Кажется, он действительно удивлен моим внезапным желанием уйти.

Я делаю паузу, собирая одежду, и недоверчиво смотрю на него.

— Мы не можем оставаться здесь вместе, Чейз.

— Уверен, что можем.

— Нет. Мы не можем.

Неужели он не думает, что совместно проведенные ночи — это переход черты от оплодотворения до интимных отношений? Нужно провести четкую грань. Секс и не более. Мне не стоило позволять бабочкам у себя в животе соглашаться на роскошный отель и ловить так много оргазмов. Я где-то потеряла контроль, и мне нужно ухватиться за поводья и не допустить, чтобы все повторилось.

Хорошо, оргазмы можно оставить, но остальное долой.

Удар сердца, и на секунду я боюсь, что он продолжит спорить.

— Хорошо. Правильно. Конечно, — говорит он. Хоть и не выглядит довольным моим решением, кажется, он понимает мои мотивы. — Но ты должна остаться. Я уйду. — Он встает и хватает свои джинсы с пола.

— Нет, я так не могу.

— Да, можешь. — Он наполовину натянул штаны.

А теперь я чувствую себя мерзавкой.

— Это не справедливо. Ты оплатил номер, хотя не должен был, прежде всего. — Я провожу рукой по волосам, обдумывая, что делать. — Может быть, если мы сдадим номер сейчас, они вернут тебе деньги. Мы не были здесь так долго.

— Это не то место, где почасовая оплата, милая. Один из нас остается, и это будешь ты. — Я снова начинаю протестовать, но он перебивает меня. — Мне завтра на работу в шесть утра, это значит, что я пропущу бесплатный завтрак — лучшую часть пребывания здесь.

— Но…

Он кладет ладони мне на плечи и наклоняется, чтобы встретиться глазами.

— У них есть крем-брюле и французские тосты, Лив.

— Это…

— Крем-брюле. Французские тосты, — повторяет он медленно. С интонацией. — Кто-то должен съесть их, котенок. Мы не можем оба упустить этот шанс.

Тысячи аргументов «против» вспыхивают в моей голове за секунду, но в глубине души я знаю, что у него есть возражение для каждого.

У меня нет желания спорить с ним. Он слишком сексуален, его джинсы все еще расстегнуты, а рубашка даже не одета. И французские тосты с крем-брюле звучат довольно соблазняюще.

— Хорошо, — капитулирую я. — Хорошо, — повторяю снова, хотя чувствую себя совсем не хорошо.

Это еще одна вещь, которую буду ему должна, а я ненавижу быть обязанной людям. А ему особенно. Как только я забеременею, то уже буду в долгу перед ним.

— Но меня не радует эта ситуация, — резко вздохнула я, бросая свою одежду на пол с некоторым драматизмом. Теперь я голая, и мне нечем прикрыться, что немного неловко, когда от вида полуодетого Чейза мои соски становятся твердыми. Я проскальзываю к шкафу и нахожу внутри полотенце. Оборачиваю его вокруг себя и когда поворачиваюсь к нему, он почти полностью одет.

Говорю себе не расстраиваться. Нам придется снова повторить все это безумие. У меня еще будет время с обнаженным Чейзом. Просто не этим вечером. И не так лично в следующий раз.

Он серьезно смотрит на меня, пронизывая ремень через петли джинсов.

— Закройся на замок после того, как я уйду, хорошо?

— Ладно, — соглашаюсь нерешительно.

— У этого отеля хорошая репутация, но я не смогу заснуть, если не буду знать, что ты в безопасности.

— Я запру дверь.

— Я серьезно, — давит мужчина, застегивая пряжку. Затем направляется к двери. — Я не уйду, пока не услышу щелчок.

Чейз заставляет меня чувствовать себя еще хуже. Он слишком милый. Слишком хороший.

— Я прямо за тобой. Ты услышишь поворот замка.

Я следую за ним, желая, чтобы не хотелось попросить его остаться. Хотелось бы, чтобы наблюдать за ним было легче.

Он открывает дверь и делает паузу.

— Напиши мне.

— Договориться о следующей встрече? Или сообщить, что я закрыла замок?

Мужчина прищуривает глаза на меня с тем же предупреждением, которое заставило мою кожу покалывать раньше. Теперь оно вызывает дрожь бедер. Я знаю, если он останется, нас ждет очередной раунд, и я почти убедила себя, что это хорошая идея, конечно, в плане перспективы зачатия.

За исключением того, что я слишком сильно хочу, чтобы Чейз остался. И поэтому это не очень хорошая идея.

Его взгляд опускается на мои губы, а затем возвращается к глазам.

— Ты можешь просто написать. В любое время. Без причины. Присылать фотографию, если захочешь.

Закатываю глаза.

— Я не пришлю тебе порнографически фото!

— Вообще-то я думал о фото этого французского тоста.

Ухмыляясь, я выталкиваю его в коридор и держу дверь открытой, облокотившись плечом о косяк.

— Заткнись и иди, — говорю ему, задаваясь вопросом, может ли мужчина увидеть, как сильно я хочу, чтобы он остался.

— Закрой дверь и запри ее, — отвечает Чейз.

Я закрыла дверь и немного подождала, прежде чем запереть ее, наслаждаясь тем, что он будет все еще там, на другой стороне, пока не услышит щелчок.





Глава 9




ЧЕЙЗ



— Земля вызывает Келли.

Я, прищурившись, смотрю на сержанта Гутьеррас, стоящую возле моей патрульной машины, со сложенными на груди руками. Одна идеально выщипанная бровь приподнята над линией ее солнцезащитных очков.

Этим утром я до блеска отполировал каждый дюйм своей патрульной машины, вытирая каждый уголок, приложив чуть больше усердия и энергии, чем было необходимо, но в городе сегодня тихо, и мне нужно чем-то себя занять. Если не сделаю это, есть реальная опасность, что буду слишком много думать о прошлой ночи. О широко раскрытых глазах Лив, смотрящих на меня, когда она кончала, об уязвимости в ее голосе, когда она поблагодарила меня за то, что я положил подушку ей под бедра.

О том, как она попросила меня уйти.

Кстати, я совсем не парюсь из-за этого. Сам так обычно люблю делать. Превосходный трах без обязательств. Офицер-весело-проводим-время.

Я чувствую себя настолько хорошо, что почти стер винил с приборной панели убирая. Мне настолько хорошо, что я все утро, без остановки, проверяю свой телефон, настолько хочется ей написать, еще больше хочется получить от нее сообщение.

Я откладываю тряпку и заставляю себя сосредоточиться на моем начальнике.

— Привет, сержант. Что происходит?

— Я пытаюсь поговорить с тобой уже пару минут. Ты в порядке?

Я рад, что на мне солнцезащитные очки, и она не видит мое лицо.

— Совершенно нормально. Просто долгая ночь — вот и все.

Бровь над ее очками поднимается выше.

— Знаю я, какие у тебя долгие ночи.

Я подавляю зудящее чувство и широко усмехаюсь Гутьеррес.

— Да, знаешь.

Она бьет меня по руке — сильно.

— Ой!

— В твоих мечтах, Келли. И, кстати, мои ночи с женой всегда длиннее, — ее ухмылка еще больше, чем моя собственная. — И лучше.

— У меня нет комментариев на этот счет.

— Хороший мальчик. И шеф хочет тебя видеть. Сейчас.

Я смотрю на нее мгновение в замешательстве.

— Он хочет меня видеть?

— Ага. По-видимому, он не забыл наш разговор о телекамерах на прошлом собрании неделю назад, только что позвонил мне и велел отправить тебя к нему.

— Вот черт.

— Да, — соглашается Гутьеррес.

Хватаю свои вещи и выхожу из машины, готовясь к тому, что может случиться. Я поднял тему телекамер. Если честно, думаю, это мой долг, и я должен пройти через этот ад. Как заметила Меган, являясь человеком в отделе, где большая часть администрации состоит из мужчин, я меньше всего могу проиграть профессионально, будучи «скрипучим колесом в телеге».

— Удачи, — говорит Гутьеррес, когда я запираю машину.

Я отдаю ей фальшивый салют, а затем шагаю по парковке, направляясь в участок. Останавливаюсь в ванной, чтобы убедиться, что моя форма в порядке, а зубы чисты. Потом я иду навстречу своей судьбе.



***



— Келли, — приветствует шеф, когда я вхожу в его офис, не отрывая взгляда от экрана его компьютера. — Садись. Пожалуйста.

Я сажусь.

Шеф не старик, но и не молодой. У него тусклые каштановые волосы, вышедшие прямо из коробки «Для настоящих мужчин», дизайнерские очки с тонкой оправой и оптики среднего класса, и почти симметричное лицо, которое ничем не выделяется. Он человеческий эквивалент зубной пасты… полезный, не отталкивающий, но полностью забываемый, когда использование закончено.

За исключением, пожалуй, того, что это единственное общение, я, вероятно, не забуду. Особенно, если меня уволят в конце.

— Шеф Дингер, — начинаю я, не зная, что он хочет от меня услышать, но начальник поднимает палец, чтобы успокоить меня, и заканчивает то, что делал на компьютере. Затем поворачивает свой стул так, чтобы быть лицом ко мне.

— Вопреки тому, что ты мог обо мне подумать, — говорит он через мгновение, — я приехал в этот город не для того, чтобы препятствовать прогрессу.

Не похоже, что я должен реагировать, поэтому молчу. Хотя у меня есть тысяча ответов наготове.

Шеф Дингер вздыхает и смотрит в окно на ряды припаркованных патрульных машин.

— Мне не нужна такая репутация. Не среди офицеров. Не на публике.

— Сэр…

Он встает, и я с трудом прикусываю язык, потому что у меня есть так много что ему сказать. Неприятного, конфликтного, злого. Мысли, которые крутились в моей голове каждый день, с тех пор как я обратился с рекомендацией в комитет о применении нательных камер и не получил официального ответа.

Дингер подходит и облокачивается о свой стол.

— У тебя есть две проблемы, с которыми нужно бороться, Келли. Разумеется, имеется бюджет, но есть и еще кое-что. — Он стучит пальцем по небольшой стопке бумаг рядом с собой. — Это петиция местной группы «Граждане против кражи и притеснения личной неприкосновенности».

Он многозначительно смотрит на меня, словно я должен знать, что это значит.

— Довольно длинное название для группы, — отмечаю я.

Он долго смотрит на меня. Я позволяю себе больше.

— А их сокращение — Г.П.К.П.Л.Н.?

— Сынок, это не шутка. У меня здесь почти пятьсот подписей, а также личные эссе от большинства из этих людей, в которых говорится, что они не хотят, чтобы видео с их участием попадало в руки незнакомцев. Я приехал в этот город только в прошлом году, и у меня нет никаких шансов наладить взаимоотношение с городским советом, если наш департамент выберет неправильную политику в отношении внедрения нового оборудования.

Я двигаюсь на своем стуле.

— Сэр, при всем моем уважении, у нас есть исследования и данные со всей страны, говорящие о том, что как граждане, так и офицеры оказались в большей безопасности с этими нововведениями…

— Ты хочешь сказать, что конфиденциальность не важна? Права первой поправки? — перебивает меня Дингер. — В Канзасе каждый может подать в суд по «Закону о свободе информации» на любую запись — это так шокирует, что люди не хотят, чтобы их снимали на камеру, а потом распространяли по всему интернету?

Я довольно милый парень, так что это поднимает мой уровень эмоционального раздражения только на первый уровень, но на логическом уровне, на уровне «Я сдал логику в колледже на сто восемнадцать баллов», я взбешен.

— Сэр, такие случаи происходят необычайно редко и роли не играют, я думаю, основные проблемы носят чисто политический характер. Понимаю, они важны, но не должны мешать нам двигаться вперед. Это просто значит, что мы должны разработать политику и процедуры для их решения, а не избегать всего этого.

— Сейчас в отделах полиции проводится слишком много проверок, чтобы мы могли вмешаться в это дело, не решив проблем граждан.

— Некоторых граждан, — быстро дополняю я. — Потому что столько же граждан, если не больше, поддержат нас в переходе к телекамерам.

Дингер кивает через минуту.

— Хорошо сказано, Келли. И хотя это может тебя удивить, но я согласен. Есть способ, нам это обойти, и я хочу, чтобы ты помог мне.

Я поддаюсь вперед в своем кресле; это самый большой прогресс за последние полтора года, с тех пор как я занялся этим новшеством.

— Все, что вам нужно, сэр.

Начальник вручает мне Г.П.К.П.Л.Н. ходатайство.

— Принеси мне более пятисот подписей. Принеси петицию побольше этой, наглядное доказательство того, что в этом городе нужны нательные камеры для наблюдения, и тогда я смогу отстоять нас, когда дело дойдет до городского совета и СМИ. Заголовок не может быть «Местная полиция лишает граждан конфиденциальности». Ясно?

— Понял, сэр.

— Хорошо. Не подведи меня, Келли. Помоги мне сделать все правильно.

Понятия не имею, как я это осуществлю, но встаю с улыбкой.

— Да сэр.



***



Чувствую себя превосходно после встречи с шефом — меня не уволили! Возможно, я смогу реализовать свое предложение с камерами! Вытаскиваю свой телефон, выходя из кабинета начальника. Не могу дождаться, чтобы поговорить с Лив, и у меня есть отличное оправдание, а после того, как все закончилось прошлой ночью, мне нужно... кое-что. Трахать ее, разговаривать с ней или просто быть рядом. Я не понимаю этого, но мне это нужно.



Привет, котенок. Мы договаривались встретиться несколько раз во время твоего фертильного окна — может сегодня вечером?



Вот. Деловой, дружелюбный, и все о ребенке.

Но я не могу не добавить еще несколько слов.



Я не забыл, что ты мне должна ;)



И нажимаю «Отправить», прежде чем слишком загружусь о том, глупо это писать или нет. Но, эй, она желала этого же прошлой ночью, и мне все еще очень нравится идея скользить по ее сладкому влажному рту.

Мой телефон гудит секунду спустя.



Да. Нам стоит снова встретиться сегодня... и, может, будет более эффективно, встретиться у меня дома? Раз уж я решила, что ты, скорее всего, не серийный убийца.



Улыбаюсь про себя, выходя со станции и печатая ей на ходу. Может, у нас получится преодолеть стену, которую она возвела между нами прошлой ночью?



Определенно не серийный убийца. Клянусь.



Похоже на то, что сказал бы серийный убийца.



Как мне тебя переубедить? Раз недостаточно, что я полицейский, моя родственница одна из твоих лучших подруг и я потенциальный отец твоего ребенка.



Возьми с собой еду с доставкой. Я просто уйду с работы, и еда, которую ты выберешь, скажет мне, убийца ты или нет.



10-4, котенок.



У меня на лице ухмылка до ушей, когда я иду к своей машине. Сегодня вечер может перерасти в идеальную ночь для Трио Келли. Ужин, напитки, наручники. И она доверяет мне настолько, что позволила увидеть себя в домашней обстановке. Это посылает тепло, расцветающее в моей груди, и о котором я предпочитаю не задумываться.

Как только я добираюсь до своей патрульной машины, останавливаюсь. Нет, сегодня слишком хороший день для машины. Солнце уже взошло, слабый прохладный ветерок дует сквозь зеленые весенние листья, дорога сухая.

Вместо машины направляюсь к своему полицейскому мотоциклу. Как и я, мой телефон вибрирует, получив адрес Лив, а затем второе сообщение.



Я не забыла о своей задолженности... не могу дождаться, чтобы вернуть тебе деньги.



И смайлик поцелуя помады рядом с эмоджем баклажана.

У меня могут возникнуть некоторые проблемы с ездой на байке с таким стояком.



***



После окончания смены, я паркую мотоцикл в гараже станции, переодеваю форму и еду на своей «Ауди» к дому Ливии. Ее квартира втиснута в скопление бледно-кирпичных зданий и окружена небольшим парком. Все дома окружены унылыми тротуарами и деревьями, с которых падает слишком много колючих коричневых шариков.

Я нахожусь на оживленной улице, и когда припарковываю машину и осматриваю улицу, а затем и здания передо мной, в моих мыслях учебник истории полиции вращается в разные стороны и развевается сам по себе. Это одна из лучших и худших вещей в том, чтобы так хорошо знать город. Я точно знаю, насколько безопасен район, характер людей, которые там живут, знаю, насколько он тихий или шумный. Что совсем неплохо, ведь мне нравится быть в курсе.

Но есть и отстойная часть — смотреть на улицу и вспоминать жестокое убийство, на которое меня вызывали в прошлом году. Или сбитого насмерть пять лет назад пьяным водителем подростка, переходящего улицу, когда он возвращался домой с занятий. Или старушку на другой стороне улицы, собственноручно расчищающую свою дорожку после очередного снегопада... В третий раз, когда увидел ее за этим занятием, я взял за правило заглядывать в любое время, когда падает снег. В благодарность она угощала меня горячим какао и магазинным печеньем.

Старушка умерла два года назад. Пролежала мертвой неделю, прежде чем сосед додумался проверить ее.

Вздохнув, я возвращаюсь мыслями к Ливии. По дороге сюда у меня было превосходное настроение, и, как полицейский, я довольно хорошо научился абстрагироваться от вещей, с которыми сталкиваюсь ежедневно, но время от времени это подкрадывается ко мне. Ходить на вскрытия малышей, вызывать детектива на преступления сексуального насилия над детьми, ходить в дом героинового наркомана... Я не могу нести вес этого дерьма на своих плечах постоянно. Пытаюсь сохранить это в другой части мозга, как будто в моем сознании есть шкафчик, в который могу запихнуть все эти вещи в одно и то же время, когда я запихиваю свою форму в свой шкафчик на станции.

Но это не всегда работает.

Иногда я думаю, что все уродство и смерти, которые я видел, разрушили мой шанс на настоящую жизнь. Это одна из причин, по которой я никогда не менял свою позицию в отношении брака и создания семьи. Семья заслуживает человека, который не знает, как пахнет горящая плоть, и ему не нужно беспокоиться о передаваемых болезнях, когда он останавливает драки, оказывает первую помощь или входит в наркопритон. Как мне вести нормальную жизнь, когда для меня так выглядит обычный день?

Я стучу, и Лив открывает дверь все еще в своей рабочей одежде — плиссированная юбка, тонкая блузка, толстые черные колготки, туфли на каблуках и еще одна чертова гулька. Она олицетворяет эротические фантазии о сексуальной библиотекарше. Мое настроение сразу улучшается.

— Привет, красотка, — говорю я, поднимая очки. В любом случае, для них становится слишком темно, а я хочу хорошо рассмотреть открывшуюся картину. Стоя в дверях, Лив приглашает меня в свой дом. На ее лице улыбка.

— Привет, Чейз, — тихо здоровается она. — Входи.

Она впускает меня и скользит мимо, чтобы проложить путь.

— Что ты принес на ужин? — спрашивает она, оглядываясь назад, ловит меня, смотрящим на ее задницу, двигающуюся под юбкой, и закатывает глаза. — Серьезно?

Я усмехаюсь.

Мы проходим по прихожей в совмещенную с гостиной кухню. Несмотря на то, что в этом районе одни из самых дешевых квартир в городе, наш городок не так плох, и это не худшая его часть. Деревянные полы, обновленная кухня, большие окна. У Лив мебель IKEA, и она хорошо разбирается в цвете и пространстве, поэтому вся квартира выглядит чистой и свежей.

За небольшим исключением.

Кроме.

Я бросаю сумку с едой на кухонную стойку и поворачиваюсь к Ливии.

— У тебя здесь много книг, принцесса?

Она краснеет и что-то бормочет, когда я прохожу осмотреть книжные полки, двойные и тройные, заполненные книгами, которые сложены вдвое и втрое. Полки настолько заполнены, что провисают посередине. Книги лежат на каминной полке, они сложены на журнальном столике и кухонных стульях в опасно наклонившихся стопках.

— Есть система, — немного оборонительно замечает она. — А библиотечные книги храню в своей спальне, чтобы они не перепутались.

— У тебя еще и библиотечные книги? — спрашиваю я. — Ты хоть прочитала все, что у тебя есть?

Она скрещивает руки и касается подбородка жестом, который становится мне очень знакомым. Это заставляет меня улыбаться.

— Ну, не все, но когда-нибудь я это сделаю, и моя работа — следить за тем, что нравится посетителям.

— Ага.

Лив показывает мне язык, розовый и мокрый, и сейчас это полная противоположность всему, что я помню о вечере на парковке. Она игривая, задорная, энергичная и живая. И я ничего не могу с собой поделать, поэтому хватаю ее и прижимаю к себе, двигая голову вниз в последний момент, так что целую ее шею вместо губ. Колени женщины подгибаются, и она оседает в моих руках.

— Чейз, — бормочет Лив. — Еда.

— К черту еду, — рычу я, поднимая ее на руки. — Где твоя спальня?

— Дверь около дивана, — шепчет она, обхватив меня руками за шею. Все мои удручающие мысли о прошлом тают от ощущения ее в моих руках, когда женщина смотрит на меня своими большими карими глазами, пока несу ее к кровати.

— Я собираюсь трахнуть тебя по крайней мере дважды сегодня вечером, — предупреждаю, бросая ее на матрас и расстегивая ремень. — Ебля, потом еда, потом еще трах.

— Хорошо, — соглашается она, затаив дыхание.

— Одного не хватит, — говорю я, освобождая мой член и делая несколько быстрых толчков, когда мои колени ударяются о край кровати.

— Нет, не хватит, — шепчет она, уставившись на мой член, который сейчас тверд и крепок в моей руке. Рукой, находящейся под блузкой, Лив сжимает и растирает собственный сосок.

Я застонал. Иногда она чертовски много говорит. Плиссированная юбка и этот пучок на голове, а затем ее шаловливая рука, играющая с собственный соском, словно Лив не может дождаться, когда я сам доберусь до нее. Она — фантазия каждого подростка; она — библиотекарь, о котором мечтают все несовершеннолетние.

Затем Лив тянется ко мне, берет мою эрекцию в руки и сжимает, поглаживает вверх и вниз. Я беру одну из ее рук и опускаю ее, чтобы обхватить мои яйца. Она держит их с идеальным давлением, ее ладонь — очень теплая, а кончики пальцев задевают чувствительное место за ними. В какой-то момент я задаюсь вопросом, насколько грязной может стать Ливия, но пока отбрасываю эту мысль. Единственное, что имеет значение, — это втолкнуть свой член внутрь нее и ослабить давление в основании моего позвоночника. Позже мы сможем поиграть в игры.

— Хватит, — стону я, отталкивая ее руки от себя, прежде чем коснуться ее пальцев. — Мне нужна твоя киска.

— Да, — соглашается она, быстро кивая. — Боже, да. — Она тянется к пуговичкам сбоку на юбке, но я чертовски нетерпелив.

— Сколько стоят эти колготки? — требую я ответ.

— Я... я не могу вспомнить, — бормочет Лив. Ее глаза снова смотрят на мой член, выражение ее лица — голодное. — Может пару баксов?

— Позже выставишь мне счет на оплату расходов, — говорю я ей, затем задираю на ней юбку и раздвигаю ноги. Пальцем проделываю маленькую дырочку в промежности ее колготок и разрываю их широко, от бедра к бедру, точно так же, как я хотел сделать с ее леггинсами в день нашего знакомства. Вскоре ее киска широко открыта для меня, прикрытая лишь тонким обрывком кружева. Я его тоже отрываю, и женщина выгибается.

— О боже, — бормочет она. Ее рука снова играет под рубашкой. — О боже. О боже.

— Можешь называть меня Чейз, — говорю я, ставя колено на кровать.

Ливия хихикает над старой шуткой, и она такая чертовски горячая и забавная, что открывается маленькое окошко для мыслей, которые я никогда не пускал в свою голову. Окно в другое будущее, иную версию нас. Я наклоняюсь и касаюсь губами ее щек, носа, волос, целую все места, которые мне разрешено целовать.

— Я хочу заслужить твой рот, Лив, — бормочу, касаясь ее лица губами. — Это все, о чем я думаю — поцеловать тебя.

Она выдыхает от моих слов, и я хочу поцеловать ее вздох. Переставляю свое колено, чтобы двигаться по ней и скользить в киску, но продолжаю парить над ее кожей, не отводя глаз.

— Чейз, подожди, — внезапно говорит Ливия, садясь, ее глаза медленно загораются от эмоций, которые можно описать только как панику. — Подожди!

Я замираю, полулежа на кровати, член пульсирует.

— В чем дело?

— Это… слишком… — Ее взгляд умоляет, словно она ожидает, я пойму, что она имеет в виду, хотя не может найти для этого слов. — Ты заставляешь меня чувствовать слишком...

— Слишком что, котенок? — Я стараюсь, чтобы мой голос был мягким и понимающим. Когда женщина говорит, подожди, ты ждешь, но… боже. Я вижу приветливую щель между ее ног, вижу, что она уже мокрая для меня. Чувствую ее запах.

— Это кажется таким настоящим, — наконец признает она, зажав нижнюю губу зубами. — Все происходит слишком быстро и просто.

— Это и должно быть легко, в следующий раз не буду торопиться, обещаю. — Я снова начинаю наклоняться вперед на кровати, и она поднимает руку.

— Слишком интимно, — говорит Лив. — Вот, что я имею в виду. Это кажется слишком интимным. Ты просто приходишь, заставляешь меня хотеть тебя и уносишь в мою комнату...

Разве не для этого женщины трахаются? Желание и сметание? Господи, не удивительно, что у меня никогда не было успешных отношений.

— Мне просто нужно напомнить нам — или себе — что это ради беременности. Только ради нее.

— Итак, мы вернулись к шприц-члену?

Она закрывает глаза.

— Я не это имею в виду, но да, мне было бы комфортнее, если это будет более... безличным.

Я не знаю, почему меня это беспокоит точно так же, как не знаю, почему меня беспокоит то, что Ливия выгнала меня вчера вечером. Беспокоит и все.

Ну что ж. Отлично. Офицер-весело-проводим-время совсем не возражает против безличности.

— Как хочешь, Лив, — говорю я, убирая колено с кровати.

Ее глаза все еще закрыты.

— Спасибо.

Но затем глаза Ливии распахиваются, когда хватаю ее за бедра и тащу к краю кровати, так что задница женщины почти отрывается от матраса, а затем беру ее за колени и раздвигаю ноги достаточно широко, чтобы я мог встать между ними.

— Ты хочешь сделать это как в клинике? — спрашиваю я, и не могу избавиться от холода в голосе — а может, и могу, — но слишком зол, чтобы попробовать. И я злюсь на себя за то, что злюсь. Почему меня волнует, как она хочет, чтобы я ее трахнул? Я здесь все равно только ради ебли, как бы то ни было.

Она отворачивается от меня.

— Как в клинике — это хорошо, — говорит она, и в ее голосе я слышу покорность, сожаление и решимость. Ливия Уорд, всегда решившая поступать по-своему.

— Тогда мы сделаем это так, — говорю я, отпуская одно из ее коленей, чтобы мог сжать свою эрекцию и поднести ее к ее дырочке. — Просто представь, что делаешь все правильно, котенок. Представь, что ты у врача и ждешь, пока чьи-то анонимные руки передадут тебе ребенка какого-то анонимного мужчины. — Я дразню ее вход темной и опухшей головкой моего члена. Она чертовски мокрая, ничего не нужно, чтобы утонуть в ней.

— Чейз, — выдыхает она, но больше ничего не говорит. Не могу сказать, нравится ли ей то, что я говорю, или она это ненавидит. Возможно и то и другое.

— Ты просто лежишь и позволяешь этому проникнуть внутрь себя, — продолжаю я, а затем зеркально отражаю свои слова, проталкивая широкую макушку моего члена в ее, влажные для меня, складочки. — Ты просто ждешь, когда это закончится. Потому что все, что тебе нужно — это ребенок.

Проникаю глубже, по самые яйца, и ее спина выгибается, а рот приоткрывается в беззвучном крике. Она такая тесная, что я могу умереть.

— Тебе все равно, как ты забеременеешь. Плевать на ощущения.

Касаюсь большим пальцем ее клитора, вырисовывая маленькие круги, которые, как я узнал, ей нравятся.

— Это же всего лишь сделка, верно? Просто безличная сделка?

Я слегка приподнимаю бедра, когда выхожу, стараясь провести расширяющимся краем моего кончика по ее чувствительным передним стенкам. Она задыхается, ее спина снова выгибается. Я вытаскиваю почти полностью, а затем снова вдавливаю. Сильно. Она поднимает руки над головой и хватается за одеяло.

— Это всего лишь процедура, Лив. Просто биология. — Я вырисовываю эти круги и поглаживаю ее, чертовски возбуждая еще больше. Трахаю через дырку в колготках, и сиськи Лив подпрыгивают под блузкой, а пальцы беспомощно вцепляются в одеяло. И она такая мокрая и опухшая, такая гибкая и чертовски тугая, что сжимает мой член влажными объятиями. Ее бедра не могут не двигаться от моего прикосновения большого пальца, работающего над твердым пучком нервов в киске. От моего толстого пениса и покачивания внутри нее. И мое прикосновение, и мой член попадают во все правильные точки.

И все же этого недостаточно. Ее идеальная киска, охеренная реакция на то, как я трахаю ее — всего этого недостаточно, не знаю почему.

Пока до меня не доходит.

— Посмотри на меня, — говорю я. Команда и мольба одновременно. — Смотри на меня.

Она так и делает, поднимает на меня свои теплые карие глаза.

— Хорошая девочка, — бормочу я, глядя на нее сверху вниз, пока поглаживаю ее влагалище. — Я хочу видеть твое лицо, когда ты кончишь. Поскольку неважно, насколько я безличен, Лив, ты все равно кончишь для меня. Правда?

Ее руки все еще хватают одеяло.

— Да, — выдыхает она. — Я собираюсь кончить.

Я толкаюсь глубже, быстрее, растираю, толкаю и тяжело дышу.

— Даже если это не интимно, даже если это нелегко или реально, ты просто не можешь не кончить, когда я внутри тебя, когда потираю это сладкое маленькое влагалище, не так ли?

Она стонет, качая головой.

— Не слышу тебя, — рычу.

Я чувствую пот на лице, вижу покрасневшие щеки.

— Я ничего не могу с собой поделать, — признается Ливия с очередным стоном.

— Поделать с чем, котенок?

Ее ресницы затрепетали, а великолепное упругое тело, с плавными линиями, выгибается.

— Ничего не могу поделать с... — Ее пятки впиваются мне в поясницу, а из горла вырывается стон болезненного удовольствия. — Ты заставляешь меня кончить.

— Да, черт возьми, заставляю, — выдыхаю я, полностью входя.

Чувствую, как она дрожит на краю, как лист, унесенный ветром, а затем со сладким криком уносится вниз, наклоняясь над кроватью, подгибая пальцы ног, сильно сжимая бедра. И ее киска дрожит вокруг моего члена в самой восхитительной ласке, которую только может почувствовать мужчина.

Я отстраняюсь. А затем хватаю ее за бедра и врезаюсь в нее. Всевозможные развратные образы мелькают в моей голове, греховные побуждения похоти, уходящие в истоки самой жизни. Спариваться. Разводить. Трахаться, пока я не посажу в нее свое семя.

Она все еще тяжело дышит и сжимается, когда я расслабляюсь и кончаю в нее, наполняя настолько глубоко и полно, насколько этого требует биология, как того требует моя грубая фантазия о ее разложении на столе врача. Чувствую, как сперма вытекает из меня быстро и сильно, и крепко сжимаю ее бедра, прижимая киску к члену, когда заканчиваю кончать в нее.

Ее глаза все время смотрят на меня.

Я делаю последний толчок и медленно вытаскиваю член, наслаждаясь последующим потоком белой спермы. Моей спермы. Внутри нее, снаружи беспорядок.

Моя.

Вся моя.

В тот момент, когда слова входят в мои мысли, я пытаюсь их прогнать. Ливия не моя. Ее тело не мое, и этот ребенок не будет моим, кроме как биологически. Я не могу претендовать на нее ни в фантазиях, ни как-либо иначе.

Чтобы скрыть дискомфорт, отхожу и беру подушку с ее кровати.

— Чейз, — зовет она.

Я игнорирую ее, молча протягиваю подушку, и помогаю устроиться на кровати так, чтобы она могла приподнять бедра. Подтягиваю джинсы и уже собираюсь оставить ее на кровати, когда она хватает меня за руку.

— Чейз, — повторяет Ливия.

— Мне нужно пойти перекусить, — бормочу я.

— К черту еду, — серьезно возражает она.

— Лив…

— Я хочу, чтобы ты остался здесь со мной, — перебивает она. — Пожалуйста.

Я делаю паузу и позволяю себе посмотреть на нее сверху вниз. Сейчас она выглядит красивой, открытой и уязвимой, волосы выбились из пучка, а одежда рваная и помятая. И, Боже, помоги, мне нравится, как она держит меня за руку. Мне нравится, как звучит ее голос, когда она произносит такую ​​откровенную и искреннею просьбу.

Я сажусь рядом с ней, но Лив не отпускает мою руку. Вместо этого тянет меня так, чтобы я повернулся, и она могла видеть мое лицо.

— Мне очень жаль, — говорит она. — Не надо было говорить об этом. Перед тем, как мы собирались заняться сексом.

— Не извиняйся, — успокаиваю ее. — Я не против. Клянусь.

Я лгу. И сам не знаю почему.

Она вздыхает и отпускает мою руку, чтобы положить подушку под бедра.

— Зато я возражаю. Это было несправедливо по отношению к тебе. Мне не стоит превращать свои неврозы в твою проблему.

— Все в порядке, котенок. У тебя овуляция, я внутри тебя — в этом весь смысл. Все произошло так, как должно.

— Нет, — качает Лив головой. Когда она это делает, ее пучок расслабляется еще больше. — Это не так. Я имею в виду, все потрясающе, но я относилась к тебе как к донору спермы, а не как к человеку.

— Но для тебя я и есть донор спермы.

И почему мне внезапно стало так горько?

— Ну да, но ты больше, чем донор. — Она ерзает, чтобы было удобнее смотреть мне в лицо. — Ты мужчина, который мне очень нравится. Человек, которого я уважаю.

Это меня немного успокаивает.

— А еще ты лучший любовник, который у меня когда-либо был. С тобой мне очень хорошо. — Ладно, теперь я спокоен как слон. — Но я к такому не привыкла, Чейз. Знаю, для тебя не в новинку развлекается с женщинами, которых ты не планируешь увидеть в будущем. Вот только я никогда подобного не делала, и, на мой взгляд, такая договоренность сработает только в том случае, если мы будем рассматривать ее как транзакцию. Я не ожидала, что ты так легко доставишь мне удовольствие. И немного испугалась.

Я убираю прядь волос с ее лба.

— Тебе не нужно бояться получать удовольствие.

Она улыбается.

— Как правило, я и не боюсь. Просто не ожидала, что мне понравится, и хотя я хорошо умею приспосабливаться к неожиданностям, мне нужно время, чтобы осознать. Иногда я воспринимаю в штыки или ухожу в себя, пока осмысливаю произошедшее, мне очень жаль, что сорвалась на тебя. Но думаю, теперь я в порядке.

Я изучаю ее.

— Хорошо, наслаждаешься?

— Да, наслаждаюсь, — подтверждает Лив. — И не привязываюсь.

Привязанность. Одно из тех слов, которые ассоциируются у меня с плохими вещами — мольбами, ночными телефонными звонками и собственничеством. Ядовитое слово. И все же я совсем не против, чтобы Лив привязывалась ко мне. На самом деле мысль о том, что она владеет мной, довольно приятна. Тем более что я начинаю испытывать к ней чувство собственничества.

Пора возвращаться, любитель веселиться.

— Когда я открыла дверь, ты выглядел немного не в себе. Как будто у тебя был плохой день на работе или что-то еще, — добавляет Лив, а я сначала подумал, что она имеет в виду секс.

— А. Это.

Я прикидываю, что ей ответить. Большинство граждан не хотят знать, как погибли в одиночестве их соседи, или сколько крови, пролилось на тротуар рядом с их домом. Я не хочу отравлять чувства Лив к ее дому только потому, что не могу избавиться от собственных воспоминаний.

— Рабочие моменты, — говорю я, выбирая расплывчатую и безобидную версию правды.

— Неприятный инцидент? — спрашивает женщина.

Сейчас Лив выглядит такой невинной, даже в рваных колготках, и знаю, что Меган убила бы меня за то, что я подумал об этом из-за гендерных конструкций и прочего, но она выглядит такой чистой. И я не о сексуальности, а имею в виду то, что не могу даже представить, что она видела тела, бессмысленную бойню и пьяных придурков, которым сходит с рук убийство, потому что у них оказался хороший адвокат. Есть что-то весьма привлекательное в том, что она не знает эту сторону жизни, и я не хочу это менять.

— Ага. Вроде того, — поэтому просто говорю я.

Лив кивает.

— Сочувствую. Честно говоря, меня это успокаивает. Я волновалась, что дело во мне из-за прошлой ночи.

Я всматриваюсь в ее лицо.

— Ты выгнала меня, потому что не хотела получить удовольствие от нашего секса?

Она отворачивается, и когда смотрит на меня вновь, у меня возникает ощущение, что настала ее очередь утаивать правду.

— Что-то в этом роде.

Я не давлю на нее — наше обретенное взаимопонимание кажется слишком хрупким для этого, — поэтому просто дразню.

— Вот почему я сразу предупредил тебя, что будет еда и еще секс. Чтобы ты меня на холод не выгнала.

Она фыркает.

— Сегодня вечером не холодно.

Мой желудок громко урчит, как будто я хочу поспорить с нами обоими.

— Ну, насчет еды, — возвращаюсь я к актуальной теме.

— Да уж, — отвечает она. — Иди. Я присоединюсь через несколько минут.

Я сжимаю ее бедро и выхожу из спальни на кухню, не зная, как относиться к тому, что только что произошло. Единственное, в чем я уверен, это в том, что какая-то часть меня — большая часть — не хочет оставлять ее одну на этой кровати. Я хочу вернуться и устроиться рядом с ней, чтобы Лив устроила голову на моем плече, пока я провожу пальцами по линии ее живота и бедер.

Я почти поворачиваюсь и делаю это. К черту голод — я голоден по ней. Но затем вспоминаю об ее откровении, признании того, что ей нужно время осмыслить. Может быть, мне следует дать ей пространство? Это смущает. Блядь.

Но, в конце концов, я сосредотачиваюсь на еде.

Несмотря ни на что, я все же коп.



***



— Должна признаться, я такого не ожидала, — сказала Ливия, усаживаясь на барный стул и рассматривая тарелку, которую я только что поставил перед ней на стойку. Она переоделась в футболку и спортивные штаны, и пошли все на хуй, если это не более очаровательно, чем ее образ библиотекаря. Я хочу повалить ее на пол и щекотать до тех пор, пока она не начнет извиваться и не краснеть подо мной. Хочу включить фильм, посадить ее к себе на колени и так медленно перебирать пальцами ее волосы, чтобы она забыла, как говорить.

— Что я буду готовить?

— Я сделала ставку на доставку.

— Ты же хотела убедиться, что я не серийный убийца. Вот я и подумал, возможно, приготовление ирландского завтрака по фирменному рецепту бабушки Келли на ужин докажет тебе, что у меня доброе сердце, которому претит убийство.

Ливия улыбается, глядя в свою тарелку. Яйца, колбаса, помидоры и бекон.

— Полагаю, серийный убийца не стал бы делать эти малиновые лепешки из ничего.

— Или проверит, что у тебя есть натуральные сливки и подаст их. — Подаю я ей указанные сливки в маленькой тарелочке. — Для протокола, лепешки очень легко приготовить. Я сделал их сегодня утром перед работой, до того, как мы договорились встретиться. Плюс я заставил Поупа помочь.

Бабушка заставляла его готовить лепешки так много раз, когда была жива, что он, вероятно, мог сделать их даже во сне.

— Поуп?

— Мой дедушка, — немного подумав, добавляю, потому что ей нужно знать, если ли мы когда-нибудь используем мой дом для оплодотворения. — А также мой сосед по комнате.

Она складывает ладони вместе.

— Это восхитительно.

— Само собой, — соглашаюсь я, принося френч-пресс, полный свежего кофе.

Для кофеина уже немного поздно, но я планирую не давать ей спать и потеть, по крайней мере, до полуночи, так что все будет хорошо. И по тому, как ее глаза загораются, когда она смотрит, как я наполняю ее кружку, могу сказать, что она фанатка кофе.

— Ты хорош на кухне, — говорит она, обвивая ладонями кружку.

Пожимаю плечами и начинаю составлять посуду со стойки в раковину.

— После смерти мамы мне пришлось научиться. А Поуп настаивает, что мужчина должен знать, как приготовить как минимум три разных блюда: одну для женщины, одну для семейного обеда и одну для трапезы на церковных похоронах.

— Хорошая философия. И хватит возиться с посудой. Не люблю, когда в моем доме убирают у меня на глазах. Чувствую себя виноватой.

Я игнорирую ее, загружаю посуду из раковины в посудомоечную машину и затем вытираю. Когда кухня чиста, добираюсь до своей тарелки с едой, стою у стойки и смотрю на Ливию, пока мы едим. Во время еды мельком просматриваю таблицы программирования всех библиотек графства; Лив рассказала о мероприятии с местными депутатами. Я смотрю на него на мгновение, пытаясь осмыслить, что в библиотеке есть что-то в этом роде.

И у меня возникает идея.

Я кладу вилку и смотрю на нее.

— Как думаешь, библиотека может провести мероприятие, на котором поучилось бы собрать пятьсот подписей под петицией?

— О, конечно, — оживляется Лив. — Это сложно сделать в Коринфе, он маловат, но, может быть, ты сможешь провести мероприятие на весь день в Центре, они как раз сейчас составляют зимний календарь…

Я качаю головой.

— Нужно раньше, и где-то в Приари Виледж.

Ее лицо немного мрачнеет.

— Ох. Для чего это?

— Шеф должен присутствовать. — И уточняю, глядя на ее непонимающий взгляд. — Мне нужно продемонстрировать, что граждане поддерживают введение нательных камер полицейским управлением. С подписями.

— Нательные камеры, — повторяет она и смотрит на меня, как будто никогда раньше не видела или увидела в новом свете. — Я понятия не имела, что ты такой политикан.

Политикан. Когда это слово стало поцелуем смерти? Я понимаю, что морщусь от этого, и даже не знаю почему.

— Граждане в большей безопасности в тех отделах, которые применяют камеры, и по статистике, полицейские в этих отделах также в большей безопасности, — объясняю я. — И безопасность не должна быть политической.

Она кивает.

— Более того, камеры могут не только доказать, что полицейский совершил преступление, но и опровергнуть это. Хорошим копам нужны нательные камеры.

— Ну конечно, — говорит Ливия. — Их давно нужно было ввести. Они должны быть в каждом отделе!

Могу сказать, что ее волнует эта тема. Это подтверждает... хоть и преждевременно, что по вопросу камер есть веские аргументы с обеих сторон. Просто потому, что я чувствую, что конечная цель достойна, не означает, что я могу игнорировать любые другие возражения.

Она отодвигает тарелку и выпрямляется.

— Просто смешно, что нужны подписи и петиции. Шеф должен поступать правильно, потому что это правильно. А не беспокоиться о своем имидже.

Я вздыхаю.

— Ну, да, но это больше, чем просто образ. Бюджет — это проблема. Теперь еще всплыла какая-то группа — я забыл название, что-то о гражданах против кражи личной жизни...

Ее глаза округляются.

— Г.П.К.П.Л.Н.?

Я удивлен.

— Ты их знаешь?

— Они арендуют конференц-зал в библиотеке каждый месяц, — отвечает она. — И выпивают весь кофе из нашего кофейника, хотя и не должны, — мрачно добавляет она.

— Ну, они подали петицию на пятьсот подписей. Их больше всего беспокоит конфиденциальность и нарушение Первой поправки.

Она фыркает.

— Это звучит так мелко по сравнению с такими идеями, как безопасность граждан и привлечение полицейских к ответственности.

Я наклоняю голову, признавая ее точку зрения.

— Верно. Но для жертв изнасилования неприкосновенность частной жизни — это не мелочь. Или жертвы домашнего насилия. Или граждан, у которых есть родственники или друзья без документов. Для них это очень важно.

Ее лицо становится серьезнее.

— Это правда, но разве это нельзя решить? Их уже используют многие отделы!

— В яблочко. Со всем можно разобраться. Мне просто нужно убедить шефа, что эти попытки стоят усилий.

— Подписи, — понимает она. А потом снова светлеет, и я вижу, как она загорается, когда у нее возникают идеи, когда насколько увлечена. — Ладно. Это может потребовать небольшого убеждения, но думаю, что смогу договориться с управляющим и устроить встречу.

— Серьезно?

Она кивает, становясь все более и более возбужденной.

— Мы могли бы провести большое общественное мероприятие, когда потеплеет. Возможно, использовать автостоянку, привлечь местные предприятия, чтобы они пожертвовали еду и напитки, и пригласить другие службы — пожарных и скорую. Мы можем организовать мероприятие вокруг сообщества, и ты проведешь там презентацию о нательных камерах. Петиции будут циркулировать все время. Люди будут приходить за бесплатным мороженым и с детьми, чтобы те могли поиграть на пожарных машинах, а затем мы дадим им шанс сделать Приари Виледж лучше и безопаснее для всех. — Ливия останавливается и лучезарно улыбается мне. — Что думаешь?

Думаю, что она самая сексуальная и умная женщина, которую я когда-либо знал. Я обхожу прилавок и обнимаю ее, мне нравится, как она обвивает ногами мою талию, словно это самая естественная вещь в мире.

— Думаю, ты чертово совершенство, и мое лицо проведет немного времени между твоих ног.

Она краснеет от моей похвалы и смеется.

— Разве сегодня не моя очередь поработать ртом, помнишь?

Я уже несу ее в спальню, мой член в джинсах тверд, как сталь.

— Не волнуйся, котенок. Всегда есть завтрашний вечер.





Глава 10




ЛИВИЯ



Я все еще чувствую запах Чейза на простынях, когда просыпаюсь на следующее утро. Все еще чувствую его присутствие. С закрытыми глазами наслаждаюсь его ароматом, вспоминая, как он готовил мне ужин и прибирался на кухне. Вспоминаю, как его бородка щекотала мою кожу, когда его рот находился между моих ног. Вспоминаю все грязные вещи, которые Чейз сделал, прежде чем во второй раз войти в меня прошлой ночью.

Прекрасные, удивительные, грязные вещи.

Я уже смирилась с тем, что получаю удовольствие от секса с ним, но это только пока он у меня есть. Кода его нет рядом, мне не следует думать о нем, но ничего не могу с собой поделать. Он так живо запечатлен в моей памяти. Настолько настоящий. Его энергия такая теплая и сильная. Как будто он никогда не уходил. Словно…

Минутку.

Я открываю глаза и, конечно же, Чейз лежит рядом со мной, полностью одетый, наблюдая, как я сплю.

Мое сердце бешено колотится, но любой трепет, который я испытываю, тут же уносится приливом беспокойства.

— Ты что, вломился сюда? — спрашиваю как можно спокойнее. Может, он и не серийный убийца, но я не предполагала, что он сталкер.

Его губы кривятся в усмешке.

— Нет. Я никуда не уходил.

— Это еще хуже, — стону я, закрывая глаза рукой.

Если его не увижу, может, он исчезнет. Может, я все еще сплю. Может, проснусь одна. Как и должна. Как и положено любой женщине, заключившей контракт с мужчиной, чтобы забеременеть.

Но это не сон. Он действительно ночевал здесь. В моей кровати.

Ах, чертовы французские тосты с крем-брюле.

— Это вышло случайно, — говорит он, словно читает мои мысли. — Ты меня вымотала. И я вырубился.

Украдкой смотрю в его сторону.

— Похоже, ты уже встал. Оделся. Мог ускользнуть, а я бы никогда не узнала. — Я опускаю руку и смотрю на него в упор. — Почему ты этого не сделал? Почему все еще здесь находишься?

— Потому что фолиевая кислота очень важна для женщин, когда они пытаются забеременеть, — говорит он, как будто это все проясняет.

— И?

— И я заметил, что у тебя в холодильнике нет апельсинового сока. Поэтому я хотел убедиться, что ты получишь этот витамин.

Я хмурюсь, но не могу удержать сердитое выражение лица надолго, кажется, его действительно беспокоит уровень фолиевой кислоты в моем организме, и это вроде как мило. И он выглядит таким сексуальным, заботясь обо мне. А поскольку мои бедра все еще болят из-за наших действий прошлой ночью, возможно, я позволяю своим гормонам взять верх над собой, но у меня овуляция.

— Когда ты так говоришь, это звучит грязно. — Смирилась я. Смирилась с тем, что Чейз здесь и мужчина горяч, а я возбуждена сильнее, чем готова признать.

— Все звучит грязно, когда это говорю я. Давай. — Он стягивает с меня простыню и хлопает меня по ягодицам. — Вставай. Одевайся.

— Зачем? — ною я. Раз уж Чейз здесь, мы можем начать еще один раунд зачатия ребенка, но только, если я останусь раздетой.

— Потому что нельзя выходить из дома голышом, — говорит мужчина, вставая. — Лично у меня не будет с этим проблем, но я должен буду арестовать тебя за непристойное публичное поведение, хотя и не отказался бы увидеть тебя в наручниках, будет совсем не весело, если ты попадешь за решетку.

При упоминании наручников у меня по коже пробегают мурашки, но я обнимаю себя, притворяясь, что мне холодно.

— Совместная прогулка? — вздыхаю и смиряюсь. — Куда пойдем?

Он закатывает глаза, притворяясь раздраженным.

— Потребить немного фолиевой кислоты. Ты меня совсем не слушала?

Качая головой, вылезаю из постели и прогоняю Чейза из спальни, чтобы собраться. Собираю волосы в беспорядочный пучок, быстро принимаю душ, затем накидываю зеленое вязаное платье с короткими рукавами, украшенное химическими формулами.

Когда я выхожу из спальни, то чувствую запах кофе, и, прежде чем успеваю спросить, Чейз протягивает мне неполную дорожную кружку, оставив место для молока.

— Не знаю, какой ты предпочитаешь, — говорит он.

Я благодарю его, и он наблюдает, как я добавляю нужное количеством молока и сахара. Затем беру сумочку, и на мгновении моя рука зависает около крючка у двери, где я храню ключи от машины.

Вопросительно приподнимаю бровь.

— Доверишь мне свозить тебя в одно место? — спрашивает он. — Или предпочитаешь взять свою машину и ехать за мной… Но нам недалеко ехать, и это только будет нас тормозить.

Я опускаю руку.

— Поехали на твоей. Я доверяю тебе. Уф.

— Уф?

— Я верю тебе. Уф. Просто. — Это глупо. Я доверяю ему. Честно. Теперь сомневаюсь в себе. Возможно, смогу справиться с сексом без привязанности — в чем я уже не уверена, и сильно сомневаюсь, что совместное времяпровождение исправит ситуацию.

Но я уже перешла все границы предосторожности, рискуя зайти на территорию, где каждое наше взаимодействие становится сложнее, а жизни переплетаются все больше. Я могу остановиться. Знаю что могу. Честно говоря, просто не знаю, хочу ли.

По крайней мере, не хочу до завтрака.

Еще раз вздохнув, подталкиваю Чейза к двери.

— Отвези меня туда, куда запланировал. И лучше бы там была чертовски хорошая фолиевая кислота.



***



Меньше чем через десять минут мы подъехали к подъездной дорожке двухэтажного дома, отделанного желтым виниловым сайдингом и с американским флагом, прикрепленным к входной двери. Двор благоустроен просто, но со вкусом, и хотя сейчас ранняя весна, газон ухожен. Это мило. Не слишком маленький. В таком доме, я бы хотела вырастить своего ребенка, но никогда не смогу себе это позволить при моей нынешней зарплате. Во всяком случае, не в Приари-Виледж.

Проблема в том, что я не могу придумать ни одной веской причины, по которой Чейз ведет меня в чей-то дом. Если только это не его дом.

Дверца с его стороны уже открыта, но я не двигаюсь.

— Твой дом, Чейз? Шутки в сторону?

Боже, надеюсь, я ошибаюсь.

Но оказываюсь права.

— Куда, по-твоему, я тебя веду?

— Не знаю. Первое что приходит в голову? Кафе? Старбакс? — Что-то в сто раз менее личное, и, боже мой, он живет так близко от меня? Мне не надо это знать. Очень жаль, что узнала.

— Мой дом лучше всего перечисленного вместе взятого. — Он дергает меня за рукав платья. — Давай. Я приготовлю лучшие оладьи с черникой и лимонно-коричневым сахаром, которые ты когда-либо пробовала. И, если в тебя влезет, могу даже дать немного моей колбасы.

— Очень надеюсь, что это не эвфемизм, потому что я зла, а вдобавок теперь еще хочу колбасу. — Я ставлю свою пустую дорожную кружку в подстаканник и неохотно вылезаю из машины.

— Что ужасного в том, чтобы заглянуть ко мне домой? — спрашивает он, когда я обхожу его Audi и иду к крыльцу.

Чейз открывает дверь и придерживает ее для меня.

— Мы не встречаемся. Мы не должны «тусоваться». Не должны узнавать друг друга или проводить время вместе. Мы должны только трахаться, — разглагольствую я, пока захожу внутрь.

И тогда я замечаю, что мы не одни. За обеденным столом, который хорошо виден от входной двери, в гостиной открытой планировки, сидит пожилой мужчина с ноутбуком.

— Э-э, привет, — говорю я, мечтая стать невидимкой. Или, по крайней мере, не такой громкой. — Простите.

— Ничего не слышал. — Он искоса взглянул на нас, а затем снова повернулся к своему экрану. — Я просто затрахался с этим дурацким компьютером, пытаясь понять, как эта чертова штука работает.

Его выбор слов не случаен. Очевидно, он меня слышал.

Обмениваюсь взглядами с Чейзом. Уверена, что я свекольно-красная. И хочу умереть.

— Я хочу умереть, — говорю я Чейзу.

Смеясь, он зовет меня в столовую.

— Поуп, это Ливия. Она работает в библиотеке с Меган. Мы… — Он смотрит на меня, ожидая помощи.

Я ничего не говорю. Но у меня есть на уме парочка слов для его персоны. Что-то вроде: «Ты серьезно? Это ты привел меня сюда. Тебе следовало подумать о том, что ты собираешься сказать, прежде чем ты... ты... сексуальный коп».

— Друзья, — заканчивает он после паузы.

Стреляю в него убийственным взглядом. Мы не друзья. Хотя я без понятия, что еще Чейз мог сказать. Пусть по контракту он и не обязан хранить нашу сделку в секрете, но, вероятно, я ее донор спермы — не лучший способ познакомить женщину со своим дедушкой.

— Ливия, это мой дедушка, Дэннис, но я гарантирую, что он не отзовется ни на что, кроме Поупа.

— Привет, — неловко здороваюсь я и широко улыбаюсь. — Еще раз.

— Приятно познакомиться, Ливия. — Поуп изучает меня, а я его. На его лице много морщин, но видно, что в молодости он был очень красив. Он все еще красив. У него исключительное строение лица, а глубокие складки у рта и глаз — выдавали в нем доброго человека.

Очевидно, у Чейза хорошие гены. Он будет стареть красиво. Отличные новости.

Естественно, для ребенка.

Хотя его мнение не имеет значения, я не могу не задаться вопросом, что видит Поуп, глядя на меня.

— Чейз обычно не приводит домой своих женщин, — говорит он через мгновение. — Ты, должно быть, особенная.

— Я не его женщина, — отвечаю твердо.

— Друзей он тоже не приводит. — Его глаза мерцают так же, как у Чейза, и моя грудь сжимается от слов старика.

Поуп прав? Я особенная для Чейза?

Я бросаю взгляд на сексуального мужчину, он напялил на себя фартук с надписью «Поцелуй шеф-повара, если можешь справиться с Жарой», и достает все необходимое для приготовления блинов.

— Я готовлю Ливии завтрак, — говорит Чейз, доставая из холодильника коробку с яйцами и упаковку апельсинового сока. Мужчина ставит яйца на прилавок, затем наливает немного сока в стакан, прежде чем подать его мне. — Веди себя прилично, Поуп, и тебе перепадет пару блинчиков.

— Да, да, — ворчит старик и снова поворачивается к своему компьютеру.

Беру апельсиновый сок, богатый фолиевой кислотой, и благодарю его. Решаю, что не хочу знать, что я для него особенная. Это только усложнит ситуацию. Но нужно быть честной. Он меня развлекает и дает немного фолиевой кислоты, а самое главное, собирается подарить мне ребенка. Так что я позволю себе привыкнуть к мысли, что Чейз всегда будет для меня особенным.



***



Через час я допиваю третий стакан апельсинового сока и приканчиваю вторую тарелку блинов. Вчера и сегодня Чейз доказал, что он действительно отличный повар. Если продолжу обедать в его компании, мне придется увеличить посещаемость занятий Джазерсайзом (прим.: занятия аэробикой под джазовую музыку) до двух раз в неделю.

Поуп сидит рядом со мной, его ноутбук повернут так, чтобы мы оба могли видеть экран.

— Теперь, когда я сохранил картинку, как мне найти ее снова? — спрашивает он.

Я вытираю липкие пальцы.

— Поскольку на этот раз вы не забыли сохранить ее в папке с фотографиями, как я показала, все, что нужно сделать, это открыть список папок, вот так. — Показываю ему. — И вот оно. Дважды щелкните на миниатюру, чтобы открыть ее.

Хоть я и пыталась помочь приготовить завтрак, Чейзу потребовалось всего две минуты, чтобы обнаружить, что я не создана для кухни, и он быстро прогнал меня за обеденный стол к своему деду. Желая почувствовать себя хоть немного полезной, я, в конце концов, помогла Попу разобраться с некоторыми вопросами по его новому компьютеру. Он медленно набирает обороты, но не такой неуправляемый, как подростки, с которыми я работаю в библиотеке.

— Знаешь, — говорит Чейз, забирая у меня мою пустую тарелку, — вы с ним хорошо ладите. Ты должна научить его использовать компьютер по-настоящему. Давай ему регулярные уроки.

Я бросаю на него взгляд. Обычно такой вид волонтерства мне по душе. Но этот мужчина будет прадедом моего будущего ребенка. Я не могу проводить с ним время.

— Уверена, что разбираюсь в компьютерах не больше, чем ты, — говорю я, не желая задевать старика простым нет.

Чейз, кажется, не понимает причин моих колебаний.

— Да, но у меня не хватает терпения на этого человека. — Чейз кладет тарелку своего деда поверх других в руке и относит их к раковине.

— Поправка, сынок, — вмешивается Поуп. — У меня не хватает терпения на тебя.

Я кашляю и прикрываю рот, чтобы скрыть смех.

— Да, да, да, — говорит Чейз, ополаскивая тарелки, когда звонит дверной звонок. Потом снова. И снова. Потом еще несколько раз.

— Черт! — Чейз выключает воду и поворачивается ко мне. Он бледен, а его глаза широко раскрыты.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Я понятия не имел. Клянусь, — обеспокоенно извиняется он.

Я встаю, моя тревога нарастает.

— О чем ты не знал?

Прежде чем он успевает ответить, открывается входная дверь, и входит Меган с большой сумкой на плече, Джошуа спит у нее на бедре, а Кейн плетется на буксире позади.

И до меня доходит причина паники.

Но нет времени бежать. Или что-нибудь придумать. Остается стоять и ждать катастрофы, которая вот-вот случится.

— Дверной звонок — не игрушка, — объясняет она Кейну. — Ты должен позвонить только один раз. А нам даже и не нужно звонить, когда мы приходим сюда, потому что у меня есть ключи. — Меган стремительно приближается к нам, пересекая гостиную, словно выполняет задание. — Доброе утро, Поуп! У меня сегодня куча дел, а ты собирался в химчистку, поэтому я решила забросить тебе несколько дополнительных компрессов Айс-Хот для твоего колена и немного успокоительного, которое тебе нравится, чтобы лучше спалось. Оно не должно вызывать сильную сонливость по утрам. Чейз может помочь с упаковкой, если тебя беспокоит артрит. Приятно видеть тебя, братец, и… Ой.

Наконец она замолкает. Увидев меня.

— Лив, — подруга переводит взгляд с меня на Чейза, потом снова на меня. — Доброе утро.

— Э-э, привет. — Машу рукой, как полная идиотка.

Кейн бежит к Попу и дергает его за ногу.

— Ant Smasher. Ant Smasher.

Старик поднимает мальчика к себе на колени, и мое сердце тает при представлении того же, но с ребенком Чейза.

— Нет, малыш. Не на этой машине. Во что мы можем поиграть на этом звере? Думаю, пасьянс. Давай выясним.

Поуп нажимает несколько кнопок, и то, что ему удается найти, веселит их обоих.

Их внимание потеряно, а вот Меган продолжает метать взгляд между мной и моим донором спермы.

— Итак, — через несколько секунд отмирает она. — Кто-нибудь собирается объяснить, что происходит?

— Нечего объяснять, — говорю я, затем краснею, потому что лгунья из меня не очень, а Чейз вызывает чувство наполненности.

Видимо, он превратил меня в извращенку.

Меган прищуривается.

— Вы двое..?

— Нет! — одновременно выпаливаем мы с Чейзом. Как будто это не очевидно.

— Я помогаю Попу с компьютером, — торопливо говорю я, стремясь представить ситуацию в ином свете. Хотя на данный момент сама не понимаю, что происходит. События сегодняшнего утра не имеют ничего общего с нашим контрактом.

— Ах. Понимаю. — Меган не кажется убежденной, но все равно поворачивается к деду. — Я же говорила, что Фил поможет тебе с этим, Поуп, — говорит она.

— Она милее Фила, — отвечает Поуп, кивая в мою сторону. — И красивее. — Он подмигивает, будто знает, что является частью прикрытия.

И поскольку я полностью влюбилась в этого старика, то подмигиваю в ответ.

Чейз возвращается к загрузке посудомоечной машины.

— Хочешь блинов, сестренка? У меня еще осталось тесто.

Ага, отличный план. Сменить тему разговора. Отвлечь ее внимание от нас вкусной едой.

Меган на это не попалась.

— Я на диете. Спасибо. Лив, можно тебя на минуточку? — Подруга поворачивается и выходит из столовой, не дожидаясь, пока я пойду за ней.

Я бросаю последний взгляд на Чейза, который изрекает: «Удачи», прежде чем я ухожу вслед за его сестрой.

Меган уходит недалеко, лишь в другой конец гостиной. Но я уверенна, этого достаточно, чтобы ее брат не услышал, те слова что она тихо говорит.

— Я не видела тебя с тех пор, как вы с Чейзом вместе ушли, а он отказался мне что-либо рассказывать.

— Это... по-джентльменски с его стороны. — Приятно знать, что он сдержал свою часть сделки и ничего не сказал.

Джошуа бормочет во сне, когда Меган перекладывает его на другое бедро.

— Значит, что-то случилось?

Ей нужны подробности. Она моя подруга, если бы у нас с Чейзом были настоящие отношение, рассказать ей было бы честно.

Но это не так.

Поэтому я говорю ей правду. Просто не всю.

— На нашем свидании ничего не произошло. Я поклялась держаться подальше от мужчин. Помнишь?

— Но ты же завтракаешь в нашем доме. — Она моргает. — Его доме, — поправляется подруга. — Доме Поупа, — добавляет она.

— Верно. — И знаю, как это выглядит. Слишком интимно. Вот почему я вообще была против этой идеи.

Делаю вдох и пытаюсь нарисовать лучшую картинку.

— Пустяковое дело. Чейз предложил мне позавтракать вместе, чтобы познакомиться с вашим дедушкой. И посмотреть, смогу ли я ему помочь.

— С компьютером.

— Так и есть, — выдыхаю я. — Понимаю, это кажется странным, но это не все. На самом деле. Одно свидание с твоим братом не изменило моих жизненных планов. И это правда. Я все еще хочу ребенка. Я на пути к этому и ни к чему другому.

— Уверена, что его это обеспокоило.

— Ну. — Думаю, я ее убедила, но для надежности расскажу дальше. — Да. Бедный парень. Похоже, он запал на меня. Я чувствую себя виноватой. Поэтому и согласилась попробовать помочь Поупу.

Меган качает головой.

— Ты и твое доброе сердце. Однажды из-за него ты попадешь в неприятности, Лив.

— Скорее, раньше, чем позже, — бормочу я больше себе, чем ей.

— О, раз уж ты тут… — Она кладет руку мне на плечо. — Я должна посетить экспериментальную лабораторию в полицейской академии в следующую пятницу, но у Фила званый обед на кафедре, нам нужно на него пойти. Хочешь занять мое место?

— Что за экспериментальная лаборатория?

Она опускает руку, чтобы держать малыша обеими руками.

— Это такая лаборатория, где академия платит добровольцам за то, чтобы они напились, и новобранцы могли практиковаться проводить тесты на трезвость на реальных пьяных людях. Я занимаюсь этим с тех пор, как Чейз учился в академии. Во всяком случае, это весело. Бесплатная выпивка!

Я колеблюсь, потому что через две недели, я могу уже забеременеть.

— Даже не знаю…

— Да ладно тебе, — говорит она. — Как можно отказаться от бесплатного алкоголя?

— Я вроде как бросаю пить.

— Почему? Ты беременны или что? — она смеется.

Я в шоке, у меня во рту ничего нет, кроме собственной слюны, чтобы ответить.

— Что?

— Я шучу. Просто не могу придумать другую причину для трезвой пятницы, когда мне не нужно сидеть с детьми.

— Ой. Ха-ха. — Но это слишком близко к правде. — Отправь мне информацию по электронной почте. Я пойду. — Если к тому времени у меня начнутся месячные. Если нет, я могу просто прикинуться больной. Ничего страшного.

— У вас все хорошо? — спрашивает Чейз, входя в гостиную.

— Ага! — отвечает Меган с экстравертным энтузиазмом. — Но мне пора. У нас список дел длиной в миллион миль. Кейн, положи трость Поупа на место, откуда ты ее взял. Это не световой меч.

Я прощаюсь со своей подругой, и, пока она выводит сына за дверь, ускользаю по коридору в поисках ванной. Домик маленький, и я с первого раза нахожу то, что ищу.

Когда заканчиваю, в доме становится тише. Наверное, Меган ушла, и я собираюсь попросить Чейзу, отвезти меня домой.

Но что-то бросается в глаза в комнате напротив — край черно-белого плаката, идущий почти от пола до потолка.

Мне любопытно, а дверь уже наполовину открыта, поэтому беру на себя смелость толкнуть ее до упора.

Что привлекло мое внимание? Гигантский постер Джессики Альбы в наряде стриптизерши из фильма «Город грехов».

— Боже мой, — вырывается у меня.

— Не заходи туда! — в панике кричит Чейз, подбегая ко мне.

Но уже поздно. Я вижу то, что он хотел утаить. Осматриваю комнату, подмечая детали. Тут есть плакат к фильму «Гладиатор» и еще один постер к оригинальным «Людям Икс». И даже целая книжная полка, посвященная памятным вещицам из комиксов о Мстителях. Рядом стоит студенческий письменный стол — один из тех, что покупают в Target (прим.: американская компания, управляющая сетью магазинов розничной торговли, работающих под марками Target и SuperTarget) и самостоятельно собирают, а над ним — пробковая доска с фотографиями и билетами с концертов, прикрепленные кнопками. Есть еще несколько фотографий полуобнаженных женщин, хотя они не такие откровенные, как Джессика, которая, кажется, находится в центре внимания.

Это комната подростка. Комната парня-подростка.

— Это не то, чем кажется, — говорит Чейз, становясь рядом со мной.

— Это твоя комната? — смеюсь я. Мне не нужен ответ. Я знаю, что комната его. Она подходит ему также хорошо, как и татуировка, набитая на его бицепсе.

Продолжая посмеиваться, захожу внутрь, чтобы лучше все рассмотреть. Тут просто потрясающе. От графических романов и ежегодников на книжной полке до коллекции DVD в ящике рядом с кроватью — есть на что посмотреть. И так много можно узнать.

— Да ладно, — говорит Чейз. — Будь справедливой. Я был ребенком, когда приобрел большинство этих вещей.

Я приподнимаю бровь.

— Большинство?

— Все, — поспешно поправляет он. — Все это.

— Тебе тридцать три года, но ты не успел что-нибудь выбросить? — Я никогда не позволю ему выйти из этого невредимым.

Он в отчаянии запрокидывает голову.

— Здесь так с тех пор, как я уехал в колледж. Понятно? Поуп не беспокоился о косметическом ремонте, и у меня не было причин возвращаться и заниматься этим самому, это был своего рода музей моих подростковых лет. Я переехал сюда всего месяц назад, после операции Поупа на колене, и нет, я еще не успел ничего здесь изменить, но планирую. Скоро.

— Конечно, — скептически говорю я.

Подхожу к его книжной полке и просматриваю несколько названий. Есть несколько книг Аластера Рейнольдса, Стивена Кинга и Рэя Брэдбери. Я морщу нос, глядя на автобиографию Мальчика-зверя, но потрепанная копия «Американские Боги» вызывает сожаления, я предполагала, что он читает только «Playboy».

Честно говоря, я рада, что ошибалась.

— На самом деле я пытался убедить Поупа занять мою комнату, чтобы ему не пришлось подниматься по лестнице, но он слишком горд и упрям.

Я небрежно пожимаю плечами.

— Или, ему нравится его спальня. Может, у него есть дорогие воспоминания, как и у тебя.

Я чувствую на себе взгляд Чейза, когда подхожу к пробковой доске. Прикрепленные фотографии, похоже, относятся к разным периодам его жизни. На некоторых он подросток. Худее и без бородки, но все равно привлекательный. Все такой же дерзкий, если я правильно интерпретирую его выражение лица.

На других моложе, и я бы не узнала его, если бы не нос и глаза.

Есть фотографии семьи.

— Твоя мама? — спрашиваю я, указывая на женщину с круглым лицом, похожей на помесь Меган и Поупа.

Чейз подходит ко мне, вероятно, чтобы посмотреть, на кого я смотрю.

— Ага. Фотографировали незадолго до ее смерти.

— А после того, как она умерла, вы переехали сюда?

Он кивает.

— Папа погиб в автокатастрофе, когда Меган была совсем маленькой. Я его даже не помню. Поэтому, когда мама умерла, бабушка и Поуп взяли нас к себе.

— Когда твоей бабушки не стало?

— Несколько лет назад. Вот здесь она с Кейном. — Мужчина указывает на фотографию пожилой женщины с подбородком, как у Чейза, держащей новорожденного ребенка. В этом есть что-то такое милое и искреннее, что у меня сжимается сердце, и приходится отвести взгляд.

Я натыкаюсь на фотографию, на которой подросток Чейз обнимает блондинку с прической похожей на ретро-булочки с корицей, в стиле Гвен Стефани примерно 2001 года.

— Твоя школьная подружка?

— Одна из них. Завидуешь?

— Нет! — Если только чуть-чуть. Что глупо.

Но я помню себя в том же возрасте. Тогда я еще верила в отношения. Верила в долго и счастливо. Что было бы с нами, если мы встретились тогда?

У меня в животе шевелятся бабочки, не столько связаны с похотью, сколько с увлеченностью. Они так давно не давали о себе знать, что я едва осознаю это чувство.

— Ты приводил сюда девочек? — спрашиваю, ступая на опасную территорию. Мои мысли движутся в опасном направлении. Запретных фантазий. Желаний.

— Никогда, — серьезно говорит он.

— Да уж, я тебе не верю. — Я перехожу к коробке с DVD у двери, притворяясь, что мне любопытно увидеть, что он любил смотреть в подростковом возрасте — как и я, — но на самом деле, мне просто нужно немного пространства, прежде чем позволю этому сумасшедшему чувству щебетанья завладеть собой.

Но Чейз следует за мной.

— Я предельно серьезен. У Поупа есть дробовик. Он частенько угрожал отстрелить мне член, если я затащу девушку в постель. Запугал меня до смерти.

Я нервно смеюсь, не отрывая глаз от фильмов.

— И все же сейчас ты пытаешься соблазнить меня. Ты, должно быть, преодолел свой страх.

— У Поупа артрит. Ему слишком хлопотно заряжать пистолет. — Раздается мягкий звук закрывающейся двери, я поднимаю глаза и вижу, что он нас запер. — И я всегда сожалел, что бездействовал.

У меня учащается пульс, и сразу промокают трусики. Я уже наполовину фантазирую, каково было бы быть его девушкой-подростком. Красться, зажиматься и трахаться за спиной моей матери, веря, что мы с ним созданы друг для друга.

Но все это неправильно. Фантазия, иллюзия. Мотивация.

— Чейз. — Я упрямо качаю головой. — Нет. Мы не можем.

— Можем. Должны. — Его глаза темнеют, и он наступает на меня.

Столкнувшись с ним, я отступаю.

— Твой дедушка в соседней комнате!

— У него утренний сон.

Моя задница встречается со столом позади меня. Я в ловушке. Мне некуда отступать. Трепет пробегает по моему телу.

Со зловещей улыбкой Чейз приближается, пока практически не прижимается ко мне.

— А если мы разбудим его? — спрашиваю, затаив дыхание.

— Он достает слуховой аппарат. А без него ни черта не слышит. — Чейз задирает мое платье и проводит большими пальцами по клитору через трусики.

Я задыхаюсь.

— Ладно. Наверное, «окно» овуляции еще открыто.

— Именно поэтому мы должны, — соглашается он.

Но на самом деле я почти не думаю о своем цикле фертильности. Это просто повод разыграть мою фантазию. Фантазия только для меня одной. Не хочу делить ее даже с Чейзом.

Закусываю нижнюю губу, когда замечаю очертания его члена, толстого и большого, выпирающего из джинсов.

Он следует за моим взглядом.

— Видишь, как мне тяжело, котенок?

— Ага. — Я вздрагиваю, когда он сильнее прижимается ко мне.

Чейз наклоняется так, что его рот оказывается возле моего уха.

— Может быть, сейчас там ребенок, который только и ждет, чтобы его сделали. Все, что ему нужно, это твоя тугая плоть. Теплая. Киска, — шепчет мужчина.

Черт. Я готова.

Трясущимися от нетерпения пальцами, начинаю расстегивать пуговицу на его джинсах.

— Повернись, — приказывает он, прежде чем я успеваю расстегнуть молнию на его штанах.

Я поворачиваюсь, накидываю платье на талию и удерживаю его локтями. Затем кладу ладони на стол, готовясь к тому, что будет.

В моем представлении, так он арестовывает людей, Чейз раздвигает мне ноги, раскрывая меня, насколько ему нужно. Затем подходит ближе ко мне. Он настолько обезумел, что даже трусиков не стягивает. Просто отодвигает их в сторону, чтобы освободить место для своего члена.

Я такая мокрая, что он без проблем скользит прямо внутрь.

— Если бы знал тебя, когда был подростком, я бы мастурбировал до смерти, — говорит он, наполняя меня энергией. — Представляя, как трахну тебя вот так.

— Продолжай говорить. — Тяжело дышу я.

— О, тебе это нравится? Я знал, моя библиотекарь — непослушная девочка. — Чейз немного замедляется, чтобы обнять меня и задрать платье выше. Он стягивает чашечку моего бюстгальтера, освобождая грудь из плена, и сжимает. — Тинейджер Чейз просто обязан был заполучить тебя. На заднем сиденье своей «Acura Legend» он сделал бы с тобой много грязных вещичек.

Я задыхаюсь от удовольствия, но хихикаю, представив Чейза в его первой машине. Блин, я бы тоже хотела это сделать. Уйти без ведома мамы. И развлекаться в его машине, пока мы должны быть в библиотеке, на школьном спектакле или на игре.

— Тебя я бы нашел способ затащить в свою комнату, — говорит он. Боже, он озвучивает все мои грязные мысли и фантазии. — К черту Поупа и его дробовик. Я бы соврал ему, что помогаю тебе с домашним заданием по физике. А потом трахнул на этом самом столе.

Закрываю глаза и стону, представляя, как наши открытые учебники падают на пол, когда он врезался в меня сзади. Мой живот начинает сжиматься и ныть. Я так возбуждена, что уже чувствую приближение пика моей кульминации.

— Но тинэйдж Чейз не был Богом Секса, которым является сейчас. Он бы спросил, чего ты хочешь. Скажи мне, как к тебе прикасаться. — Сжимая мой сосок, он проводит другой рукой по моим половым губам. — Вот тут, котенок? Так?

— Да, — хнычу я. — Больше. Там. — У меня не выходит говорить многосложными словами.

— Покажи мне, детка.

Не задумываясь о том, что делаю — если я это сделаю, то стану слишком робкой — убираю одну руку со стола и кладу ее поверх его, чтобы провести его пальцами между моими складками и найти клитор. Затем регулирую давление, растирая себя до оргазма.

Как только я взрываюсь, Чейз сосредотачивается на погоне за собственной кульминацией, сжимая мою грудь и дико вонзаясь в меня, восхваляя и обожая меня.

— Господи, Лив. Ты такая сексуальная. Очень тугая. Такая классная. Прямо там. Прямо там. Я кончаю, котенок. Я кончаю.

Он замирает, взрываясь внутри меня, а я задумываюсь, пока он кряхтит и приходит в себя позади меня, если бы мы оба были молоды и глупы, надеялась бы я тогда, что он сделает мне ребенка? Как часто поступают подростки, страдающие вожделением, которое они принимают за любовь? Не для того, чтобы заманить его в ловушку, а чтобы укрепить то, что у нас есть. Держаться за него как можно дольше.

Я почти хотела бы, чтобы мы действительно были в том возрасте, просто чтобы я могла поддаться чувствам и не беспокоиться о том, что знаю сейчас о любви, отношениях и мужчинах, которые не остаются рядом.

— Я скажу это еще раз, Лив, — говорит Чейз, целуя мой затылок, прежде чем выйти. — Ты шалунья.

На этот раз я не спорю. Просто улыбаюсь и поправляю платье, в последний раз просматривая фотографии перед собой.

— Какая жалость, что все это уберут. Они дают довольно яркую картинку твоей молодости. — Тем не менее, сохраню в памяти все, что могу. Отмечу, что может быть полезно, когда я буду воспитывать его потомство — никакой другой причины.

Чейз застегивает джинсы и оглядывает комнату.

— Ну ладно. Не все спустится в подвал. Джессика останется.

— Ну, да, — хихикаю я. — Разумеется.

Как бы глупо это ни было, мне хочется стать Джессикой Альбой. Чтобы я тоже могла остаться.





Глава 11




ЛИВИЯ



Лестничная клетка в Коринфе.

Я нажимаю «СОХРАНИТЬ» на только что добавленную запись ко вчерашней дате в моем Календаре Google. Затем, подумав секунду, снова щелкаю запись и нажимаю «ИЗМЕНИТЬ». В разделе заметок добавляю одно слово: дважды.

Жму «СОХРАНИТЬ» еще раз, а затем выбираю «ПРОСМОТР», чтобы увидеть записи сразу за весь месяц.

Быстро считаю даты, в которые есть записи. Всего одиннадцать.

Твою мать.

Одиннадцать раз мы с Чейзом занимались сексом за последние две недели! Чертовски много секса. И это, не считая записей с примечаниями вроде вчерашнего происшествия на лестничной клетке.

М-м-м. Парадная.

Пальцы ног сгибаются просто от воспоминания, как мне пришлось вцепиться в перила, чтобы не упасть в обморок от мучительной серии оргазмов, которые он доставил.

Ага. В парадной было прекрасно.

Наверное, не нужно было записывать ее в календарь. Мой плодородный период уже прошел, и мои «встречи» с Чейзом теперь в первую очередь направлены на то, чтобы удовлетворить его — у этого мужчины ненасытный аппетит. Но я все-таки добавила пару раз сразу после овуляции, на случай, если вдруг перепутала даты. Как только решила их включить, не зная, где провести черту, поэтому продолжила записывать все.

Я считаю, что лучше больше данных, чем меньше. Так я смогу точно оценить жертвы, на которые пошла, чтобы забеременеть.

Мысль вызывает смех. Как будто секс с Чейзом можно считать жертвой.

Все веселье быстро исчезает, когда я понимаю кое-что еще, глядя на свой календарь — мой тридцатый день рождения ближе, чем месяц назад.

Забавно, как это происходит.

Знакомые мысли о страхе и смерти овладевают мной, заставляя нервничать и беспокоиться. Я старею. Мое тело стареет. У меня болят ноги. Болит спина. И грудь. Смерть рядом.

Может, я такая чувствительная, потому что беременна.

Или это ПМС.

А если это ПМС, какого хрена я еще не беременна? После одиннадцати раз с так называемой супер-спермой Чейза, я уже наверняка должна быть в нокауте. Проблема во мне? Можно ли не забеременеть естественным путем? Потребуется ли мне лечение от бесплодия, чтобы зачать ребенка?

Для этого мне придется устроиться на вторую работу. Третью работу.

Что не оставило бы времени на секс.

Конечно, если я беременна, в сексе не будет никакого смысла.

Запрокидываю голову и стону. Я хочу ребенка, и чем скорее, тем лучше. Но идея о том, чтобы больше не заниматься сексом с Чейзом, настолько ужасна, что меня сейчас стошнит.

Минутку.

Меня и правда тошнит? Я сажусь прямо и концентрируюсь на ощущениях своего тела. Меня подташнивает? Сегодня утром... хм — смотрю на время — тошнит ранним вечером?

Может мне стоит пройти еще один тест. Да, на этой неделе я сделала уже пять (один сегодня утром), и все они были отрицательными. Но мои месячные должны начаться только завтра, возможно, еще слишком рано. И двенадцать часов могут иметь большое значение для выработки гормонов. Наверное.

Прежде чем я решила, хочу ли использовать и, возможно, потратить впустую еще один тест на беременность, зазвонил телефон.

— Кто, черт возьми, звонит! — кричу в пустую комнату. Но мое раздражение улетучивается, когда я вижу имя Чейза на экране. Ну, не совсем имя. В моем телефоне он указан как «Сексуальный Коп». Естественно.

— Я как раз думала о тебе, — говорю ему вместо приветствия.

От моего внимание не ускользнуло то, что Чейз — единственный человек в моей жизни, звонки которого меня не раздражают. Он делает это не так часто. В основном мы общаемся с помощью текстовых сообщений, как и должны порядочные люди. Но иногда, когда мужчина за рулем или на тренировке, или ему нужен быстро ответить на что-то, он мне звонит.

И я решила, что это нормально. В любом случае, это временные отношения, и звонки оказались... полезными.

— Неудивительно, что ты так счастлива. — Мое тело реагирует на один только его голос. Мое сердце колотится, и кровь устремляется вниз.

Не то чтобы я планирую в этом признаться.

Подгибаю ноги под себя и пожимаю плечами, хотя он меня не видит.

— Вообще-то, я сегодня не в духе. И грудь у меня нежная на ощупь. Либо ПМС, либо я беременна. Месячных еще нет, но симптомы, как выясняется, почти такие же, как и при залете. Откуда мне, черт возьми, знать разницу? Как в былые времена люди выдерживали ожидание?

— Мне жаль. Ты сказала о прикосновении к своей груди, и я пропустил все остальное. Говоришь, у тебя задержка?

Обычно это вызывает смех, но, как уже сказала, я не в духе.

— Нет. У меня ее нет. Придурок.

— Хорошо. Ты мне нужна.

— Я тебе нужна? — Знаю, что он имеет в виду. Просто не могу поверить, что понадобилась так скоро.

— Я войду в твою дверь через три, две…

Звонит мой дверной звонок. Качая головой, я нажимаю кнопку «ОТКЛЮЧИТЬ» на телефонном звонке и подпрыгиваю, чтобы впустить его. Через пару шагов снова поворачиваюсь, чтобы закрыть свой ноутбук. Чейзу не нужно видеть мои записи. Затем бегу открывать дверь.

— Я уже снова тебе нужна? — спрашиваю, когда вижу его лицом к лицу.

Судя по его виду, он только из спортзала. В его руках спортивная сумка, одет в спортивные штаны и рубашку из полиэстера, которая, похоже, предназначена для того, чтобы оставаться сухой. Его тело мокрое после тренировки, и это так сильно напоминает мне случаи, когда я лежала под ним, что мой живот автоматически сжимается.

Я отступаю, чтобы позволить ему пройти мимо меня.

— И тебе привет, сексуальные штанишки.

Он шевелит бровями, его взгляд скользит по моей груди, я закрываю дверь и сталкиваюсь с ним взглядом.

— Ты проверяешь мои сиськи? — выходит раздраженно, а может, мне кажется. Не знаю. Он меня точно не раздражает. Просто я раздражена в принципе.

Чейз пожимает плечами.

— Ты сказала, они стали чувствительнее. Я прикидываю, выглядят ли они больше.

Больше могло означать беременность. Мой энтузиазм разгорелся, и я выставила грудь ему на обозрение.

— Ну?

Он изучает меня в наглую, проводя руками над моими сиськами, словно пытаясь сравнить размеры.

— Думаю, мне нужно больше информации, — говорит он. — Мне нужно их немного пощупать. Поласкать. Возможно, посмотреть, как они уместятся у меня во рту.

Я прижимаюсь спиной к закрытой двери и драматично вздыхаю.

— Мы только вчера трахались.

Не знаю, почему я ною по этому поводу. Мне понравился вчерашний трах. Даже очень. И сегодняшний мне тоже понравится. Как всегда.

Чейз приближается, кладя руки мне на бедра.

— Припоминаю. Когда твой босс вышел, мне пришлось зажать тебе рот рукой и затащить за лестницу, чтобы она нас не поймала?

— Ага? — спрашиваю я, слегка задыхаясь от воспоминаний.

— Это было действительно жарко.

— Согласна. — Очень жарко. Я сейчас промокла, только подумав об этом. — Я думала, это удовлетворит тебя на некоторое время. Ты крайне ненасытный.

— Ты жалуешься?

— Делюсь наблюдением. — Но мой тон звучит так, будто жалуюсь, даже для моих собственных ушей.

Чейз отступает, словно собирается уйти.

— Я могу найти кого-нибудь, кто позаботится обо мне, если ты хочешь изменить нашу договоренность.

Моя грудь неожиданно сжимается.

— В самом деле? — Я не могу сказать, серьезно он или дразнит.

Он небрежно пожимает плечами.

— Если ты этого хочешь.

Я хмурюсь.

— Это не так. — Это совсем не то, чего я хочу. Вот почему я сказал ему заранее, что он должен оставаться моногамным. Вот почему это прописано в контракте. — Я не изменяю договоренность. И не жалуюсь.

— Я так и подумал, — он усмехается и снова подходит.

Скачано с сайта bookseason.org

Пока я не останавливаю его ладонями.

— Но ты весь потный и мерзкий. Сначала прими душ, — я говорю эту последнюю часть в то же время слышу его слова.

— Я сперва приму душ.

— Да, хорошая идея.

Прихватив свою сумку, он проскальзывает в мою спальню, чтобы принять душ. Смотрю, как он уходит, потому что у него отличный зад. Смотрящийся еще круче во влажных штанах.

Как только он скрывается из виду, запрокидываю голову и трижды стучусь затылком о дверь. Потом, потирая голову, перехожу к своему кухонному островку. Я опираюсь локтями о стойку из искусственного гранита и издаю разочарованный стон.

Что, черт возьми, со мной не так?

Я рада приходу Чейза. Честно-пречестно. Я заволновалась в ту минуту, когда увидела его имя на дисплее телефона, и, несмотря на то, что раздражена, мужчина возбудил меня. На самом деле я всегда становлюсь нервознее, когда у меня предменструальный период, так что, возможно, я истеку кровью.

Конечно, я читала, что это так же может быть признаком беременности.

Но как бы я ни была счастлива, что он здесь, беспокойство, которое чувствовала до его прихода, превратилось в тугой узел в моей груди. Во-первых, его потребности. Хотя я охотно согласилась быть с ним, не только в период моей фертильности, есть часть меня, которая обеспокоена тем количеством секса, который у нас был и который не был явной целью продолжения рода. Если быть точнее, меня беспокоит, насколько это меня не напрягает.

Это значит, я так сильно хочу запрыгнуть на него, просто ради хорошего секса?

У меня нет ответа, в этом вся сложность. Такое чувство, что я общаюсь с Чейзом на уровнях, о которых и не думала. Как будто между нами есть связь.

Вот только сейчас он упомянул, что найдет другую женщину.

Это не первый раз, когда мы занимаемся сексом вне моего фертильного периода, но он впервые упоминает, что пойдет куда-нибудь для своего освобождения. Он хочет кого-то еще?

Конечно, нет. Я усложнила ему жизнь, и он ответил тем же.

Но, может быть, я ошибаюсь. Может, просто думаю так, чтобы почувствовать себя лучше. Но мне не легче, я больше не знаю, где правда.

Меня не волнует, что Чейз мне врет. Обман — правильный термин? Я не боюсь, что мужчина нарушит нашу договоренность. Я знаю, он соблюдает условия. Но и не предполагала, что он думает о других женщинах. Что может хотеть других женщин. Женщин, которых мог уложить в свою кровать, просто показав свой значок.

Отстой, если Чейз так делает, потому что хочу, чтобы он желал только меня.

Откровение обрушивается на меня словно тонна кирпичей. Это не лучший вариант. На самом деле просто ужасный. Это эгоистично. Я знаю. Этот мужчина уже дает мне больше, чем я ему. Я не должна хотеть стать для него самой желанной вдобавок ко всему. Это несправедливо, и нам не стоит этим заниматься.

Но я все равно хочу. И это плохой знак. Ужасный. Это значит, Чейз мне нравится. Мне не плевать. Это означает, я хочу чувствовать, что он в некотором роде заботится обо мне.

Даже если это лишь сексуальное влечение.

Особенно, если это только сексуальное влечение, потому что это единственные чувства, которые я могу признать, что чувствую к нему. И это единственный вид заботы, который могу принять от него.

Осознав это, я внезапно отчаянно хочу быть с ним.

Поэтому бегу в ванную, где он все еще принимает душ. Чейз оставил дверь открытой, чтобы от пара не запотели стекла, и я отчетливо вижу его через прозрачную стеклянную стену душевой. Он, наверное, меня услышал, потому что поворачивается ко мне, когда я вхожу.

— Почти закончил, детка, — говорит он, намыливая гель на грудь и туловище.

Но я не тороплю его. Я пришла присоединиться.

Его глаза все еще следят за мной, когда я стягиваю через голову футболку «Когда сомневаешься, иди в библиотеку» и позволяю ей упасть на пол. Я сняла бюстгальтер, когда пришла с работы, и переоделась в домашнюю одежду, так что теперь моя грудь обнажена, а глаза Чейза жадно расширяются от этого вида. Его рука опускается, чтобы взяться за член, который твердеет у меня на глазах.

Остальная часть рутины раздевания могла стать похожей на дразнилку, но я слишком сильно хочу быть с ним. Слишком хочу прикоснуться к нему. Поспешно стягиваю леггинсы и трусики и откидываю их в сторону. Затем обхожу стену и вхожу в душ, чтобы присоединиться к нему.

— Лив, ты только что сделала меня очень счастливым человеком, — говорит Чейз, поворачиваясь спиной к душу, чтобы смотреть мне в лицо. Он снова сжимает свою эрекцию, которая теперь затвердела, и у меня слюнки текут. Я планирую позаботиться об этом. Скоро.

Но сначала…

Помимо СМСок с указанием места и времени встреч, я никогда не инициировала секс первой, и, честно говоря, не уверена, что делаю. Я позволила Чейзу всем заправлять.

К счастью, моя уверенность не подводит. Я знаю, чего хочу, и иду к цели.

Подхожу к мужчине, обнимаю его за шею и целую.

На полсекунды Чейз кажется ошеломленным. Я прижимаюсь губами к его, и он застывает, его тело все еще неподвижно, будто он боится, что если пошевелится, момент будет потерян.

Затем будто внезапно просыпается. Обнимает меня в ответ, прижимая к своему гладкому телу. Наши губы сплетаются, а языки исследуют друг друга, и это мало чем отличается от нашего первого поцелуя, когда мы были неистовыми и ненасытными.

Но в тоже время совершенно новое. Смелое, отважное и уверенное.

Это тоже знакомо. Личное. И точно все то, чего я боялась, целуя его, может быть с ним, и почему я никогда не хотела целовать его снова. Мою грудь покалывает, и она увеличивается. У меня кружится голова, и я чувствую себя еще ближе к Чейзу, чем когда-либо прежде.

И это меня пугает. Всеми лучшими и худшими способами.

Но теперь уже не имеет значения, что поцелуи кажутся слишком интимными или слишком пугающими. Страх близости заключался в том, что это приведет к усилению привязанности. И, черт возьми, я уже привязалась. Теперь я это понимаю. И будет больно, когда все закончится. Этого уже не остановить. Так что я могу наслаждаться всем, пока оно длится.

С таким же успехом я могла бы наслаждаться им, пока это длится.

Вода продолжает падать на его зад. Ручейки сбегают вниз по груди мужчины, и я оставляю его рот, чтобы следовать за одним из них языком, пока он спускается вниз по его торсу. Путешествие ставит меня на колени, лицом к лицу с «другим офицером Келли». Мы стали хорошими друзьями за последние две недели — его член и я.

Я украдкой смотрю на Чейза. Он не хотел позволять мне прервать наш поцелуй, но теперь его глаза потемнели, мужчина наблюдает за моими губами, парящими над его головкой.

— Я хочу увидеть, как ты возьмешь его в рот, как хорошая девочка, — говорит он мне. — Сделаешь это для меня, котенок?

Я киваю, но только слизываю капли воды с окружности его головки, как будто это рожок мороженого, и я не хочу, чтобы с него капнуло. Я снова смотрю на него.

— Это никуда не годится, детка, — говорит он, поворачивая ко мне бедра.

Хихикая, засасываю крошечный кончик в рот, наслаждаясь тем, как дрожат его ноги и низ живота от стона.

— Блядь, Лив.

Его руки запутываются в моих волосах, и я могу сказать, что он пытается сопротивляться порыву направлять меня, и, возможно, мне следовало бы этому радоваться, но дело в том, что как бы сильно ни хотела прикоснуться к нему ртом — это было моей идей, — я не знаю, как действовать дальше. Я делала минет несколько лет назад, но, возможно, еще никогда не делала сказочного минета. И точно так же, как и подросток Чейз, не знавший, как прикасаться к женщине, я не знаю, как сосать этому взрослому мужчине.

Хочу, чтобы он показал мне, что делать, но не готова попросить прямо. Обхватываю руками его бедра, беру головку в рот, затем снова позволяю ей выпасть, а потом застенчиво смотрю на него.

— Нравится?

— Продолжай в том же духе, дорогая. Ты можешь это сделать, — подбадривает он меня, но я слышу нетерпение в его словах.

Я хочу, чтобы он был нетерпеливым. Хочу, чтобы он был беспокойным и вспыльчивым, чтобы отказался от манер и позволил своим инстинктам указать путь.

Так что принимаю его в соответствии с инструкциями, но это нерешительная попытка доставить ему удовольствие. Я слишком медленно обвиваю его губами. Недостаточно глубоко беру в рот.

Он снова вздрагивает, загоняя член еще глубже.

— М-м-м. — Мои губы дрожат по его длине, и он стонет в ответ.

— Сделай так еще, Ливви. — Он сильнее прижимает пальцы к моей голове, и я расслабляю мышцы шеи, надеясь, что он возьмет верх. В предвкушении у меня скручивает живот. — Еще, — повторяет он снова, покачивая тазом вперед и назад в мягком ритме. — Проведи своим язычком.

Я прижимаю свой язык, поднимая глаза и обнаруживаю, что его глаза закрыты, и, судя по выражению его лица, догадываюсь, что его сдержанность наигранна. Я запрокидываю голову и снова беру его слишком медленно.

На этот раз он толкает мою голову, заставляя взять больше. Я крепче сжимаю губы вокруг него, вознаграждая его доминирующее поведение. Кажется, это сработало, потому что Чейз кряхтит и оттягивает мою голову, прежде чем снова толкнуть меня на него.

Я впиваюсь ногтями в его бедра. Сейчас мы работаем в его темпе, Чейз трахает меня с той глубиной и скоростью, которая ему больше всего нравится. Я делаю заметки на будущее. Запоминаю, как именно ему нравится, когда его втягивают, как ему нравится мой язык и наши стоны в унисон. Это чертовски возбуждает. Если бы я не была так загипнотизирована, наблюдая за ним, то протянула руку и потрогала себя. Но этот момент для него. Ведь я не знаю, сколько еще он у меня будет.

Мышцы ног Чейза напрягаются, а яйца подтягиваться. Чейз близко, и я готова взять все, что он может дать. Каждый раз, когда он опорожнялся в меня для моей выгоды, и сейчас я счастлива проглотить все это для него.

Но как только я думаю, что он собирается кончить, он отталкивает меня от себя и поднимает на ноги.

— Что ты делаешь? Я…

Он не дает мне закончить говорить, что я собиралась сделать, захватив мой рот своим, глубоким обжигающим поцелуем. Чейз поворачивает меня и прижимает спиной к стене.

— Не хочу кончать тебе в рот, — говорит он. — Предпочитаю, чтобы мой язык был у тебя во рту, пока я кончаю в твою киску.

Я не спорю, потому что это звучит хорошо. Кроме того, он снова меня целует, и мой рот занят вещами поинтереснее разговоров. Он поднимает меня, так что я нахожусь на нужной высоте, и обвиваю его ногами, приглашая войти.

Чейз вторгается в меня одним резким толчком. Затем не двигается, а просто прижимается к моей киске, как будто приклеен, в то время как целует и целует меня. Что бы я ни думала, Чейз всегда хотел меня поцеловать, хотя я тогда не хотела, чтобы он меня целовал.

Когда он начинает шевелиться, то движется неторопливо, пока ни один из нас не может больше терпеть, и мы оба выгибаемся и содрогаемся, пытаясь проникнуть все глубже и глубже, пытаясь добраться «туда» и везде, а затем кончаем оба, одновременно. Землетрясение, как будто мы две скалы, сжимающиеся друг против друга на линии разлома под поверхностью земли.

Мы ведем светскую беседу, пока высыхаем. Решаем, что заказать на обед. Обсуждаем размер моей груди и приходим к выводу, что она примерно того же размера, что и раньше. Об остальном мы не говорим. О поцелуях или о том, что я была инициатором, или что в этот раз мы меньше обговаривали контракты, детей или расставания, чем когда-либо прежде, потому что я не знаю, есть ли слова для того, что между нами на самом деле. Это больше, чем просто секс, и я не могу притвориться, что он был только для Чейза.

По правде говоря, не знаю, что на меня нашло. Но сейчас все по-другому. Потому что теперь понимаю, что мне не все равно. Я забочусь о нем.

Еще я знаю, что чем дольше это будет продолжаться, тем больнее будет, когда Чейз выполнит свою часть договора и двинется дальше.

Но к тому времени у меня будет ребенок, чтобы смягчить удар. Я смогу сосредоточиться на чувствах к моему малышу. Надеюсь, это произойдет раньше, чем позже.

И да, я буду скучать по этому. Буду скучать по прикосновениям, поддразниваниям и оргазмам.

Боже... оргазмы...

Мое либидо не будет возражать, если в этом месяце в духовке не останется здоровой булочки. Отрицать это бессмысленно.

Но я молюсь, чтобы поцелуи, которые мы разделили сегодня вечером, стали последними. Я не уверена, что мое сердце может выдержать больше времени вместе с ним.





Глава 12




ЧЕЙЗ



— Если не перестанешь проверять эту штуку, я выкину ее в окно, — угрожает сержант Гутьеррес.

Я откладываю телефон с преувеличенным вздохом, а затем поворачиваюсь и улыбаюсь ей, моей самой обаятельной улыбкой с ямочками, которая частенько помогает мне избежать неприятностей. Мы едем в ее машине, и она не спускает глаз с дороги, чтобы наградить меня строгим взглядом, вместо этого просто хмурится, глядя на шоссе, но, похоже, также борется с улыбкой.

— Разве ты не можешь вести личную службу знакомств вне дежурства?

Я смотрю, как бетонные стены проносятся по шоссе, когда она выезжает на правую полосу.

— Я чувствую, что «дежурство» — сильное слово для обозначения сегодняшнего дня, сержант.

Теперь она действительно улыбается.

— Ну, да.

С разрешения нашего капитана мы направляемся в региональную полицейскую академию на час или два, чтобы посмотреть, как работает экспериментальная лаборатория, и обсудить с администраторами логистику для ее размещения. Несмотря на то, что наш город довольно тихий и в основном жилой, несколько модных новых ресторанов в центре города вызвали всплеск вождения в нетрезвом виде, и наш капитан считает, что большинство офицеров могли бы пройти курс повышения квалификации для проверки трезвости.

Итак, мы изучаем возможность организовать собственную алколабораторию, да, значит, днем можно будет наблюдать за новичками-копами и пьяными людьми — двумя самым забавными группами на планете. Это будет отличный перерыв от разговоров о побегах из дома престарелых и кражах богатеньких подростков.

Мы сворачиваем к входу в общественный колледж, где находится полицейская академия, и я тайком вытаскиваю свой телефон, чтобы проверить его еще раз. Ливия не писала мне сегодня, и обычно я не постеснялся бы написать или позвонить ей сам, за исключением того, что мне важно позволить ей написать сегодня первой... по непонятной причине. Проблема в том, что я сказал себе дать ей пространство, прежде чем она пошла за мной в душ, и теперь все, что могу вспомнить, это как целовал ее.

Бля, этот поцелуй. Этот наш поцелуй. Ее рот такой нетерпеливый и мягкий под моим, теплые брызги воды у меня за спиной и пар, кружащийся вокруг наших лодыжек...

Влажные волосы Лив прилипли к вискам, когда я обвил ее ноги вокруг своей талии и трахнул около стены...

Ее тихий крик, когда она кончила, эхом отразился от кафельной плитки в ванной и послал волну собственнической похоти прямо мне в пах...

Я ерзаю на сиденье, мой член упирается в штаны. Вчера я сказал, что найду другую женщину позаботиться о себе, в основном для того, чтобы подразнить ее, но отчасти из смущения в моей собственной потребности постоянно трахать ее. Мне никогда не приходилось трахать кого-то так — ненасытно, регулярно. Это сводит меня с ума.

Почему она еще не написала мне? Я снова проверяю свой телефон.

— Келли! — рявкает Гутьеррес. — Прекрати баловаться с телефоном! В любом случае, со сколькими тебе нужно поговорить за день?

— На самом деле лишь с одной. Вот уже почти месяц.

Гутьеррес паркует машину, а затем медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, ее рот буквально приоткрыт, может мне стоит обидеться?

Не знаю, зачем сказал это, все в отделе считают меня ловеласом. И я никогда не возражал, чтобы люди так думали, даже немного этим гордился. Офицер-весело-проводим время и все такое, но, возможно, я хочу, чтобы кто-то знал. Не о договоре про ребенка, а обо всем остальном.

В ее квартире полно прогнувшихся под тяжестью книг полок. Каково было видеть ее в моей комнате, дразнящую меня всем моим ботаническим дерьмом. Наблюдать, как она подшучивает над моим старым капризным дедушкой.

Это беспокойство и дерганье всякий раз, когда я думаю о ней, словно узел скручивается у меня за ребрами, который невозможно развязать. Даже когда я с ней, внутри нее, даже когда отдаю ей самые глубокие, самые биологически важные части меня, когда эякулирую внутри нее — даже тогда узел затягивается все туже и туже, как будто не важно, насколько близко я к ней, этого никогда не будет достаточно.

Не знаю, как к этому относиться, и мне не нравятся вещи, которые не понимаю, поэтому в основном просто пытаюсь их игнорировать. Разделять. Я хорош в этом дерьме.

Но я как бы хочу поговорить об этом, и ни с Поупом, ни с Меган, о разговоре с ними не может быть и речи, поэтому обнаруживаю, что рассказываю Гутьеррес все больше, пока рассеянно нажимаю на экран своего телефона. Меня начинает тревожить это молчание Лив.

— Библиотекарша из Коринфы, — говорю я начальнице, снова выключаю телефон. — Она работает с моей сестрой.

— Библиотекарша, — повторяет Гутьеррес, как будто я только что сказал ей, что спал с инопланетянином. — Ты... и библиотекарша?

Я изо всех сил хмурюсь, даже поднимаю солнцезащитные очки, чтобы она могла видеть мои, наиграно обиженные, глаза.

— Что это значит?

— Ничего, — говорит она, хватая ключи и вылезая из машины. Я тоже выхожу из машины, и мы идем к входной двери академии. — Просто обычно тебе нравились женщины, больше похожие на тебя.

— Больше похоже на меня?

— Ты действительно хочешь, чтобы я уточнила?

Я открываю ей дверь и следую за ней в удручающе безвкусное здание.

— Это будет больно?

— Келли, посмотри правде в глаза. Ты — стереотип полицейского холостяка, а женщины, с которыми ты спишь, — стереотипы женщин, которым нравятся полицейские холостяки. Я просто не хочу, чтобы ты испортил жизни какой-нибудь бедняжке, потому что тебе скучно или ты умираешь...

— Я не умираю! — протестую я.

Она поднимает солнцезащитные очки до макушки и щурится на меня.

— Тебе больше тридцати, не так ли?

— Если еще один человек скажет это...

— Только не будь придурком, хорошо? Особенно с милой библиотекаршей. Она заслуживает большего. Если ты хочешь испортить кому-нибудь жизнь, обрати внимание на сотрудниц почты, окажи любезность. Знаешь, в последний раз, когда мне пришлось отправлять образец крови в Топику, они отказались в…

Но я так и не услышал, чем почтовое отделение разгневало моего сержанта, потому что мы поворачиваем за угол в кабинет, который они используют для лаборатории, и я вижу вспышку кофейно-коричневых волос, слышу переливающийся альт знакомого смеха и останавливаюсь. Прямо на месте.

Гутьеррес этого не замечает и идет прямо к одному из инструкторов академии, чтобы поговорить, и это хорошо. Потому что я не могу двигаться. Не могу думать. Не могу дышать.

Ливия здесь.

Ливии здесь не должно быть, и я понятия не имею, почему она здесь, но она, несомненно, здесь, в этой алколаборатории, в этой комнате, со мной и двенадцатью пьяными штатскими.

Здесь, играя в «Обострение» с парочкой добровольцев среднего возраста, рядом с ней пластиковый стаканчик с чем-то прозрачным и пузырящимся. Она выглядит великолепно в узких джинсах и толстовке Hamilton на размер больше, чем нужно, с вырезом на шее, обнажающим ярко-синюю линию бюстгальтера и элегантные съедобные изгибы ее плеч. Ее волосы собраны в небрежный узел, с завитками на шее и висках, и, черт возьми, даже одетая небрежно и просто, она все еще самая сексуальная женщина, которую я когда-либо видел. Она делает это без усилий. Может быть, что-то в ее коже, такое чистое и мягкое, или, может быть, это ее гигантские карие глаза. Может быть, дело в тонких чертах ее лица, высоких скул и сладком кончике подбородка. Или, может быть, дело в том, как она держится, ее плечи слегка изогнуты, но голова высоко поднята, как будто она защищается, но слишком горда, чтобы признать это.

Я хочу защитить ее.

Хочу смотреть, как эти плечи расслабляются, безоговорочная улыбка играет на губах, и чувствую прилив гордости за нее, когда вспоминаю, как она провела со мной прошлую ночь. Смелая, бесстрашная и храбрая. Брала то, что хотела. Доверяя мне. Доверив меня принять ее подарок и дорожить ею за то, что она подарила его.

Я наконец-то заслужил ее рот, поцелуй, о котором мечтал, и должен признаться, немного горжусь собой за это.

Ливия здесь, хотя я понятия не имею, почему, но теперь понимаю, почему она не писала. Когда я вижу ее, на сердце становится легче, поэтому с радостным предвкушением подхожу к ней и нежно дергаю за узел на ее голове.

— Ты часто зависаешь в этом баре? — шучу я.

Она поворачивается на звук моего голоса и на ощущение моей руки в ее волосах и встает. И на минуту думаю, что она собирается меня поцеловать еще раз, и я совсем не против. Технически это, возможно, противоречит той или иной политике, но добровольцы из алколабораторий почти всегда бывшие полицейские или родственники и друзья полицейских, и поэтому обычно присутствует некоторая неформальность.

Я усмехаюсь ей, а потом она рычит на меня. Типа... на самом деле рычит.

Не могу решить, чего хочу больше, схватить ее и поцеловать, словив рычание прямо из ее рта или бежать в укрытие, но меня лишают возможности сделать выбор.

Она делает шаг вперед и тычет мне в лицо пальцем. Я чувствую сильный запах алкоголя.

— Ты. Ты последний человек, которого я хочу видеть.

Я моргаю. Это было не то приветствие, на которое я надеялся. Легкая и воздушная вещь в моей груди тонет, и меня охватывает мучительный зуд беспокойства.

— Я… что-то пропустил? — Ломаю голову, пытаясь вспомнить, что могло бы пойти не так между нами вчера и сегодня, потому что в последний раз, когда мы были вместе, она была вялой и бескостной от потного, влажного экстаза.

Ну, не совсем без костей, если вы понимаете, о чем я.

Она прищуривается и смотрит на меня.

— Ты что-то упустил, Чейз, а я — нет.

— Я… — У меня нет идей. Понятия не имею, что происходит.

Я смотрю мимо нее на ее столик, где ее друзья по настольным играм отважно пытаются притвориться, что не наблюдают за нашей беседой. На самом деле, у меня такое ощущение, что остальная часть комнаты делает то же самое, хотя все по-прежнему занимаются своими делами — болтают, играют в карты и пьют. Новобранцев для проверки волонтеров еще не набрали, так что наша аудитория пока в основном пьяные. Это хорошо, потому что мне нужно разобраться в этом. Я не могу рассердить котенка; мысль о том, что она злится на меня, о том, что она не хочет быть рядом со мной, на самом деле ранит.

Это нормально, правда? Я имею в виду, что, вероятно, чувствовал бы то же самое по отношению к любой женщине, с которой пытался зачать ребенка.

— Эй! — говорит Ливия, тыкает пальцем мне в грудь и вырывает меня из мыслей. — Обрати на меня внимание!

А потом она снова ткнула меня в грудь, нахмурившись, с озадаченной морщинкой между бровями. Она толкает сильнее, ее палец прижимается к жесткой стене кевлара, который я ношу под своей униформой.

— Почему ты такой твердый? — жалуется она.

Я воздерживаюсь от очевидных шуток и отвечаю как можно более серьезно.

— Это бронежилет, детка. Он и должен быть прочным.

— Хочу, чтобы ты был мягким, — скулит она.

— Ну, — говорю я, — черт возьми.

На ее лице эпически надутые мягкие губы и длинные ресницы.

— Вокруг тебя нет ничего мягкого, куколка, — добавляю я, наклонившись.

Вдруг еще один палец тычет мне в грудь.

— Нет, — сердито отвечает она. — Тебе не стоит кокетничать со мной, только не сегодня. Не после того, что ты сделал.

Что я сделал? Я смотрю на ее лицо, пылающее негодованием, и это зудящее беспокойство становится все сильнее.

Но я заставляю себя сохранять спокойствие, оставаться непринужденным и веселым, потому что, если Ливия увидит, как сильно она меня скручивает, боюсь, я отпугну свою застенчивую девочку. Женщина, заставившая меня подписать контракт, гарантирующий, что я не буду слишком заботиться о ней.

Хорошо, Чейз. Непринужденно и весело. Ведите себя так, будто тебе все равно.

— Что я сделал? — спрашиваю я, наконец. Непринужденно и весело.

— Ты солгал, мистер Офицер-Голубые-глазки. Ты солгал мне.

— Мистер Офицер-Голубые-Глазки, — повторяю я с улыбкой. Ее щеки пылают от жара, а глаза сверкают горячим раздражением. Если бы я трахнул ее прямо сейчас, она бы царапалась и кусалась, и вдруг это все, о чем я могу думать.

Только вот — вдох — мне, наверное, не стоит трахать ее прямо сейчас. Помимо ее гнева…

— Сколько напитков ты сегодня выпила, Ливия?

Она качает головой.

— Не-а. Дело не в том, что я крошечку выпила. — Ее обычно четкий голос запинается на слове «крошечку». — А в том, что ты солгал о своей суперсперме!

Здорово. Теперь все смотрят на нас.

Я беру Лив за локоть и провожу в угол комнаты, решая, что трезвая Лив, вероятно, не захочет разглагольствовать о сперме перед комнатой незнакомцев.

Как только мы забираемся в угол, Лив выдергивает локоть из моей руки с невозмутимым достоинством пьяницы.

— Ты сказал, что у тебя суперсперма, — продолжает она шипеть шепотом. — А у тебя ее нет. У тебя противоположность суперспермы! У тебя неподходящая сперма, в ней есть микроспермия, у тебя...

У нее бегают глаза, когда она пытается придумать что-нибудь особенно обидное. Они останавливаются на моей руке, где татуировка выглядывает из-под рукава.

— У тебя сперма члена Гидры. Капитан Америка возненавидел бы твою сперму.

Ого.

— А теперь давай не будем говорить в пылу сиюминутной ссоры то, о чем потом пожалеем.

Она снова рычит.

— И, детка, ты совсем не знаешь мое тело, если думаешь, что моя сперма — это неконтролируемая, микро-, гидра- сперма

— Я знаю твое тело, и твой гигантский потрясающий член…

— Ладно, может ты немного знаешь мое тело…

— …И ты должен был сделать меня беременной, но не смог, — ее глаза блестят, а подбородок слегка дрожит. И почему-то видеть ее дрожащий подбородок — все равно, что получить удар кулаком в грудь. Терпеть не могу.

Я уже обнимаю ее, когда она успокаивается.

— У меня сегодня утром начались месячные. Я не беременна, — добавляет она слезливым шепотом.

— О, Лив, — говорю я, крепко прижимая ее к груди. — Котенок.

А я гребаный засранец. Потому что это причина, по которой вчера она призналась мне, что нервничает из-за сегодняшней менструации, и, как мой возбужденный засранец, я забыл об этом в тот момент, когда вонзил в нее член.

Так держать, идиот. Не то чтобы это было самым важным в ее жизни или что-то в этом роде.

— Мне очень жаль, — говорю я ей. — Мне так, черт возьми, жаль.

Это правда. Мне жаль, что забыл, но более того, я разочарован и расстроен за нее, потому что знаю, как сильно она этого хочет.

И, может быть, я тоже немного разочарован за себя. Даже не знаю, почему. Может быть, это всего лишь врожденный мужской инстинкт, желающий обрюхатить женщину? Может, мне действительно хотелось верить, что у меня суперсперма?

Это определенно не потому, что я уже поймал себя на мысли, что живот Лив будет выпуклым и тяжелым с моим ребенком. Определенно не потому, что мне интересно, будут ли у ребенка карие глаза или голубые, и как они будут выглядеть, моргая, глядя на Ливию, когда она кормит грудью. И это совершенно точно не потому, что я до сих пор помню воркование и щебетание моих племянников, когда они были сонными пухлыми новорожденными, то, чувство, когда они дремали у меня на груди, когда я смотрел HGTV с Поупом. Или потому, что я скучаю по нему, и мысль о том, что мне придется прижаться к моему маленькому мальчику или девочке, заставляет мою грудь наполниться теплом…

Это определенно не из-за перечисленного. Я уверен в этом.

Это даже не твой ребенок, засранец. Ливия не хочет, чтобы ты был рядом после того, как ты ее сделаешь беременной.

Ливия держит лицо у меня на груди, ее руки скользят вверх, чтобы прижаться к кевлару, ее плечи дрожат, когда она всхлипывает в мою форму.

— Я знала, что потребуется время, — приглушенно говорит она. — Знала, что так и будет. Я просто... Надеялась, что это будет быстро. Что мне не придется ждать, а потом разочаровываться. Не знаю, смогу ли я проходить через это снова и снова — я хочу забеременеть сейчас. Я хочу, чтобы это закончилось.

Но я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Реальность приземляется на меня с силой двухтонной бомбы. Я совсем не хочу, чтобы это закончилось. Я не хочу прекращать трахать Ливию. Я не хочу перестать с ней видеться. И теперь — как, черт возьми, я справлюсь, когда она будет носить моего ребенка?

Я издаю успокаивающий звук и глажу ее по шее, но внутри совсем не спокоен. Мой разум мчится, пытаясь обработать эту новую информацию.

Я не хочу, чтобы это закончилось.

Я не хочу, чтобы это закончилось.

Ливия отстраняется, еще раз всхлипнув, вытирает лицо рукавом свитшота.

— Я в порядке, — бормочет она. — Я больше не буду из-за этого плакать. Может, выпить еще водки... эти судороги меня убивают.

Я смотрю на нее сверху вниз, ее глаза и нос покраснели от слез, взлохмаченная гулька еще больше растрепалась, толстовка слишком большая, а плечи сгорбились, словно пытаясь укрыть свое сердце. И я напоминаю себе, что Ливия действительно хочет, чтобы это закончилось. Она попросила меня помочь ей одним очень конкретным способом и дала понять, что не хочет обязательств, парня или даже случайного секса просто ради случайного секса.

Я средство для нее. Восьмидюймовый шприц, прикрепленный, по общему признанию, к огромному телу. Она просто хочет, чтобы я был офицером-весело-провести-время, мистером Офицером-Голубые-Глазки, а не тем парнем, который привязывается. Не тем парнем, который не может перестать ее хотеть.

Вот только.

Есть способ, которым она позволяет мне хотеть ее. Думаю, ей даже нравится, что я хочу ее.

И если так я заставлю ее хотеть меня, то так и сделаю. Потому что я совсем не готов прощаться.

Так что делаю вдох, проглатываю все, чего не понимаю, и снова становлюсь тем парнем, который может сделать Ливию счастливой, хоть и временно.

— Я знаю другой способ избавиться от судорог, дорогая, — говорю я, наклоняясь ближе. — Ты позволишь хорошему полицейскому помочь тебе снять напряжение, а?

Она закусывает губу, глядя мне в рот.

— Но это... ты знаешь. Там внизу творится не очень приятное.

Голодный взгляд в ее глазах меня согревает. Мы уже в углу, поэтому достаточно пары шагов, чтобы прижать ее к стене, мои руки скрестились по обе стороны от нее, чтобы она не могла двигаться.

— Я не боюсь подобных вещей, — говорю я тихо. — Просто позволь мне засунуть два пальца в твои трусики, и я гарантирую, что ты почувствуешь себя намного, намного лучше…

Лив сейчас учащенно дышит, ее зрачки расширяются, а щеки краснеют. У меня есть краткий момент, чтобы поздравить себя с тем, что я отвлек ее от печальных мыслей, а затем дверь открывается, и в комнату входят новички со всей нервной, нерешительной энергией.

Я немедленно отступаю от Лив, когда ведущий инструктор приказывает новобранцам пройти по комнате, чтобы попрактиковаться в полевых тестах на трезвость на различных добровольцах. Я стараюсь выглядеть непринужденно и походить на полицейского, а не так, как будто я просто говорил горячей женщине, что хочу ее пощупать.

— Готова? — спрашиваю Лив.

Она смотрит на мою руку — нет, мои пальцы — и краснеет еще сильнее.

— Для тестов на трезвость, — поясняю я с ухмылкой.

А потом приглашаю к себе нескольких новобранцев.

— Вот тут будет хорошо, — объявляю я, когда они робко выходят вперед. Я смотрю на их неуклюжую группу: слишком тонкие хвостики у женщин, прыщи на лицах некоторых мужчин. Все они держат в руках крошечные блокноты и ручки, и их буквально трясет от мысли, что им придется проводить настоящую полицейскую работу с настоящими людьми. Боже, как будто они с каждым годом становятся все моложе и моложе.

— Эта дама изрядно пьяна, — начинаю я.

— Неправда! — Ливия протестует позади меня.

Я игнорирую ее.

— И она становится агрессивной. Вы будете встречать их время от времени. Секрет обращения с пьяным: спросить, рассказать, заставить. Позвольте мне продемонстрировать, — я поворачиваюсь к Лив, которая сейчас крепко скрещивает руки на груди и прислоняется телом к стене. — Мэм, я собираюсь провести вас через наши полевые тесты на трезвость. Отойдите от стены, пожалуйста?

Ливия осторожно переводит взгляд с меня на новобранцев, и я могу сказать, что она взвешивает свои варианты. В конце концов, она пришла сюда, чтобы играть роль пьяной морской свинки для новичков... а не для того, чтобы меня дразнить.

— Подойди ко мне сам, — наконец говорит она. — Я не пошевелюсь.

— Ах, видите? — я обращаюсь к новобранцам. — Теперь мы будем предъявлять требования. Мэм, отойдите от стены.

Это сразу же заводит Ливию.

— Мне не нужно делать, что ты говоришь, — уверенно произносит она. — Благодаря Четвертой поправке.

— Многие пьяницы также являются любителями конституции, — говорю я, делая шаг к Лив. — К сожалению, для нашего пьяного сегодня вечером я могу проверить некоторые физические признаки… запах выпитой водки — дает мне законное основание задержать ее, пока я расследую нарушения. А еще мы не можем проводить тесты на трезвость, пока она стоит у стены.

Когда я подхожу, Лив уклоняется в сторону.

— Полагаю, ты собираешься попробовать меня заставить? — говорит она, пытаясь вести себя надменно, но безуспешно.

— Ага, — подтверждаю я. — Это все игра, котенок. В реальной жизни я бы не стал делать то, что собираюсь сделать дальше, — говорю я потом более низким голосом.

Кажется, она испытывает облегчение примерно на полсекунды, затем ее глаза увеличиваются.

— Подожди…

Но я уже перебросил ее через плечо в стиле пожарного, ее задница в джинсах поднята в воздух, а ее восхитительные бедра крепко зажаты у меня под мышкой.

Она начинает бить меня кулачками по спине.

— Опусти меня!

Новички тихо хихикают, когда я бросаю ее на ближайший стол и отступаю. Она качается, закрывая глаза, как будто у нее кружится голова.

— Сейчас, в реальной жизни, вы, вероятно, физически не возьмете куда-нибудь пьяного, и вы также можете дать им больше шансов подчиниться. Но по моему опыту, пьяницы во многом похожи на малышей: жизнь станет проще для всех, если вы не будете ожидать, что они будут думать и вести себя как разумные взрослые.

Снова смотрю на Ливию.

— Сколько вы сегодня выпили, мэм? — спрашиваю я ее.

Она все еще выглядит немного неуравновешенной после поездки.

— Хм. Три или четыре стакана за последние два часа?

Я вытаскиваю фонарик и свечу ей в глаза. Она моргает и показывает мне язык.

— Видите? — говорю я, качая головой. — Буянит.

Один за другим новобранцы подходят, чтобы посмотреть на зрачки Ливии и узнать, как медленно они реагируют на легкие изменения. Я показываю, как проверять нистагм — крохотное неконтролируемое дрожание глаз — и мы заставляем Ливию пройти тест на ходьбу и разворот. Мы также заставляем ее встать на одну ногу и читать алфавит задом наперед. К концу часа у всех новичков была возможность провести тесты на всех добровольцах, и Ливия выглядит готовой к еще одному напитку.

— Простите, — бормочет она и вылетает из комнаты. Я проверяю, занята ли Гутьеррес, а затем следую за Ливией и поворачиваю за угол, где вижу, что она идет к фонтану.

Теперь моя очередь прислониться к стене. Держа обе руки на поясе, смотрю, как Ливия наклоняется, чтобы напиться воды. Боже, эта задница. Мне нужно держать ее в руках.

Она выпрямляется и замечает меня.

— Офицер.

— Пьяная леди.

Она оценивающе смотрит на меня сверху вниз — это и голод, и что-то еще. Возможно, уважение.

— Ты много чего знаешь о своей работе, — признает она, когда я расслабляюсь и приближаюсь к ней.

— Я рад, что ты так думаешь, котенок.

Она вздыхает.

— Насчет следующего месяца…

В моей голове начинает звенеть крохотный колокольчик паники. Она собирается сказать мне, что не хочет продолжать нашу договоренность? Я не могу потерять ее — просто не могу — и решаю в эту минуту, как именно собираюсь убедить ее в обратном.

Подхожу к ней ближе, и она делает шаг назад.

— Перед тем, как продолжим в следующем месяце, — бормочу я, делая еще один шаг и толкая ее к двери ванной. — Я собираюсь помочь тебе с кое-чем.

— Ты собираешься?

Я тянусь к ней и поворачиваю ручку двери в ванную, вталкиваю Лив внутрь и разворачиваю ее тело одним плавным движением, так что к тому времени, когда включается автоматический свет, я прижимаю ее лоб к стене из шлакоблока, а руки за запястья поднимаю высоко над головой.

— Чейз… — выдыхает она.

Да. Вот, что я хотел. Чтобы она растаяла для меня, чтобы пристрастилась ко мне.

— Хочешь снова поиграть? — спрашиваю я ей на ухо.

Не дожидаясь ответа, раздвигаю ее ноги, и ее задница снова попадает мне в пах. Она задыхается от прикосновения, затем стонет, когда моя рука скользит с ее запястья к талии и залезает под рубашку.

— Во что? — она справляется.

— Как насчет такого: подвыпившая библиотекарша и плохой полицейский, который собирается поиметь ее двумя пальцами.

— Что ты имеешь в виду под двумя пальцами — о, черт возьми. — Ее голова откидывается на мое плечо, когда я расстегиваю джинсы и поглаживаю ее лобковую кость сквозь шелковые трусики. — Чейз, тебе не следует… — Ее тон не звучит так, будто я не должен. Скорее наоборот.

— Ты можешь воспользоваться своими правами согласно Четвертой поправке в любое время, принцесса, — шепчу я, нащупывая пухлый бугорок ее клитора и затем проводя по нему средним пальцем.

Она вздрагивает и качает головой.

— Я не буду, — обещает она.

— Хорошая девочка, — бормочу я, надавливая вниз и начиная всерьез кружить вокруг ее клитора. Другой рукой тянусь к другому ее запястью, так что сжимаю запястья в своей руке, и держу ее в таком положении для себя — растягивая и наполняя, пока делаю свою работу. Все в моей власти. Она издает протяжный стон, когда я замедляю свой ритм, чтобы получить нужное для нее давление. — Вот и все. Позволь мне поднять тебе настроение.

Мой член болит и пульсирует, когда она такая, и я горю желанием трахнуть ее, но это важнее. Заставить ее кончить. Заставить ее этого захотеть.

Я опускаю руку, чтобы залезть ей под рубашку, и ладонью сжимаю, ласкаю и разминаю сиськи, продолжая растирать клитор через трусики. Не имея возможности терпеть, я полностью проскользнул под трусики и продолжил свою работу, на этот раз кончиками пальцев касаясь ее набухшей плоти.

— Не надо, — снова стонет она.

— Я же сказал тебе, что не возражаю, — говорю я, покусывая ее мочку уха. И я действительно не против, но не опускаюсь ниже ее клитора, потому что не хочу раздвигать ее границы, по крайней мере, не сейчас. Не тогда, когда мне нужно убедить ее дать мне и моей суперсперме еще один шанс. Поэтому просто сосредотачиваюсь на том, чтобы заставить ее кончить, на том, чтобы Ливия почувствовала весь рост и силу моего тела, когда я прижимаюсь к ней.

— Как только ты будешь готова, — обещаю, — я буду трахать тебя, пока ты не забеременеешь. Я собираюсь быть в тебе, пока ты вынашиваешь моего ребенка. Понятно?

— Понятно, — хнычет она, корчась от моих прикосновений. Она близко, так близко, и я тоже, даже в своих форменных штанах. Потираю немного быстрее, немного злее, как будто я плохой полицейский, который использует ее, как будто это все для меня, а не для нее. Кажется, это заводит ее, моя фальшивая подлость, она тяжело дышит и корчится, а руки ее царапают стену.

Затем я чувствую первую дрожь ее оргазма, когда она дрожит напротив меня. Лив задыхается от моего имени, когда падает через край, с резким выдохом, как будто ее ударили.

— Чейз.

Это почти убивает меня, слыша это, видя, как она корчится и извивается с моей рукой в ее трусиках и ее руками на стене. Боже, она такая чертовски горячая. Дрожащая и дикая. Я полностью прижимаю ее к стене, целуя в затылок, пока она продолжает задыхаться от оргазма. А потом, когда она, наконец, успокаивается, закрывает глаза и дышит ровнее, я делаю шаг назад.

— В этом месяце, — рычу я, — я трахаю тебя.

Ливия поворачивается и смотрит на меня с немного ошеломленным выражением лица. Затем кивает.

— Да, в этом месяце. Мы постараемся изо всех сил. — А затем ее взгляд опускается на мои штаны, где, я уверен, она видит, как мой твердый член, несчастно упирающийся в ткань. Она делает шаг вперед с легкой улыбкой, а затем ее рука оказывается на мне, сжимая ладонью меня через штаны.

Я стону.

— Но, если мы собираемся попробовать это снова, мы должны сделать все правильно, — серьезно говорит Ливия, как будто мы на библиотечном собрании, а не так, будто она гладит меня сквозь штаны. — Я хочу убедиться, что даю этому наилучший шанс.

Ее хватка чертовски идеальна, она немного жесткая и охватывает меня во всю длину, и мне трудно думать.

— Конечно, детка. Я тоже.

— Вот почему в этом месяце ты собираешься сохранить все свои оргазмы для меня.

Ее другая рука теперь сжимает мои яйца, и я должен опереться рукой о дверь, иначе упаду.

— Уже, — говорю я. — Я не был ни с кем с того дня, как встретил тебя.

Она улыбается и сжимает мой кончик. Мои глаза закатываются.

— Знаю, что нет, Чейз. Я не об этом.

Я открываю глаза и смотрю на нее.

— Хм. Тогда, о чем ты говоришь?

И тогда ее слова действительно проникают в меня. Все мои оргазмы. Она не может иметь в виду...

— Больше не надо дрочить, пока я смотрю на свой плакат с Джессикой Альбой?

— Не надо дрочить, глядя на плакат, — подтверждает она. — Или в душе. Где угодно. Ты сохранишь их все это для меня.

— Ты уверена, что хочешь этого, котенок? Удовлетворить весь мой аппетит?

Она кивает, снова сжимая меня. Боже, так трудно спорить с ней в таком состоянии. Она схватила меня за яйца... и за член тоже.

— Знаю, что не буду плодородной весь месяц, но не хочу рисковать, если ошибусь с датами или что-то в этом роде.

Она опускает руку с легкой самодовольной улыбкой. Я стону от ее отрицания.

— Черт, ты злюка.

— У меня закончатся месячные через пять дней. Тогда ты можешь выебать мне мозги. Но до тех пор оставь это для меня. Весь месяц, все твои оргазмы. Все для меня.

Но когда она мило подмигивает мне, и я шлепаю ее по заднице полу-игривой, полу-ненавижу-очень-сильно-прямо-сейчас, задаюсь вопросом, понимает ли она правду — сперма в моем теле и за его пределами.

Это уже все для нее.





Глава 13




ЛИВИЯ



— Это моя мама, — говорит Райан, кивая на машину, приближающуюся с противоположной стороны дороги.

Было четверть девятого, и, поскольку мне было неудобно оставлять девочку-подростка одну дожидаться своей машины после закрытия библиотеки, я осталась с ней. Я щурюсь, но в весенних сумерках не могу разглядеть водителя.

— Уверена?

— Я знаю машину, — говорит она, оглядываясь по сторонам, прежде чем перейти улицу. Мы далеко от пешеходного перехода, но уже поздно, и на дорогах никого. Никто не обратит внимания на то, что она переходит проезжую часть.

Я наблюдаю, как она открывает заднюю дверцу «БМВ» и забирается внутрь. Удовлетворенная тем, что она нормально устроилась, я начинаю поворачиваться, когда опускается стекло переднего пассажирского сиденья и мать Райан перегибается через пустое сиденье, чтобы что-то крикнуть мне.

Я чувствую себя глупо, крича на всю улицу, поэтому оглядываю обе стороны дороги, затем подбегаю и наклоняюсь к открытому окну.

— Добрый вечер, доктор Элли, как у Вас дела? — Я встречалась с ней раньше, мельком, но все равно чувствую себя неловко. Я гораздо лучше общаюсь с подростками, чем со взрослыми.

— Всегда занята. Вы же знаете, как это бывает. — Она хирург, у нее муж-врач и дочь-подросток. У меня такое чувство, что я понятия не имею, насколько насыщена ее жизнь, но я все равно киваю в знак согласия. — Спасибо, что спросили. И Диана. Пожалуйста.

— Конечно. Диана, — говорю я, надеясь, что это звучит естественно.

Затем я жду, уверенная, что она позвала меня не просто для приветствия, но, если она в ближайшее время не нарушит тишину, мне придется сделать это самой, и я буду выглядеть идиоткой.

К счастью, она продолжает.

— Я просто хотела поблагодарить Вас за то, что Вы подождали с Райан. Я знаю, что дочь проводит много времени в библиотеке, и она действительно полагалась на Ваше руководство. Райан постоянно говорит о Вас. В этом году Вы оказали ей огромную поддержку в учебе, и мы с Джоном очень благодарны Вам за это.

— О, это мило, но в благодарности нет необходимости. — Я останавливаю себя от того, чтобы сказать, что это моя работа, потому что не хочу, чтобы Райан подумала, что я воспринимаю ее только как пункт в списке задач сотрудников. Она гораздо больше. Именно такие дети, как она, заставляют меня получать такое же удовольствие от работы, как и я сама, но я также знаю, что эти слова могут смутить ее. — Райан тоже оказала мне большую поддержку, — говорю я, останавливаясь на той части правды, которую, думаю, она будет рада услышать. — Она поддерживает во мне социальную сознательность и постоянно подталкивает к тому, чтобы выйти за пределы моей зоны комфорта. Спасибо за воспитание. Вы вырастили замечательного подростка.

Диана оглядывается на свою дочь.

— Я тоже так думаю. Спасибо, что заметили.

Райан закатывает глаза так явно, что я практически слышу это.

— Ладно, мам. Перестань пытаться украсть моих друзей. Это не круто. Она слишком молода для тебя.

— Возможно, тебе не понравится это слышать, — говорю я, обращаясь к Райан, — но на самом деле я по возрасту ближе к твоей матери, чем ты.

— Но Вы ведет себя иначе. И это главное.

Комментарий исходит от четырнадцатилетнего подростка, но он словно бальзам на больное место. Я практически умираю — знаю это. Я видела календарь. Чувствую это всем своим существом. Но, по крайней мере, тот парень думает, что я все еще молода.

Доктор Элли — Диана — качает головой.

— Эй, просто помни, что я твоя попутчица. Обращайся со мной как с подростком!

— Боже мой, мам! — Райан хлопает себя ладонью по лицу. — Не пытайся быть крутой. Пожалуйста. Умоляю. Это не то слово, которое ты должна когда-либо произносить снова. Мне так стыдно.

— У Вас ведь нет своих детей, не так ли? — спрашивает Диана. — Наслаждайтесь этим моментом, этой радостью.

На самом деле, я чувствую прямо противоположное. Это именно то, чего я хочу. Подшучивание. Крепкие отношения. Я не могу дождаться, когда получу все это. Происходящее напоминает мне о том, ради чего я стараюсь.

Райан, с другой стороны, выглядит так, будто хочет умереть.

— Ты даже не так употребляешь этот термин! Ты не можешь сказать «наслаждайся» своей радостью от того, что что-то упускаешь. Наслаждаешься своей радостью? Это даже не имеет никакого смысла! Все. Теперь мы можем ехать?

Она так расстроена, что я тут же клянусь быть настоящей классной мамой, которая никогда не попытается использовать жаргон в разговоре с моим ребенком.

— Я делаю это только для того, чтобы не унизить ее, — громко шепчет Диана. — Это лучшее, что есть на свете. Помни об этом, если у тебя будут собственные дети. Тебе понадобится любой источник юмора, который сможешь найти. — И затем я делаю мысленную пометку оставить это как вариант.

Посмеиваясь, я отхожу от окна.

— Похоже, вам двоим, наверное, пора ехать. До встречи, Райан. — Я машу им вслед, а затем перебегаю обратно через улицу.

Как только мои ноги ступают на противоположный тротуар, вспыхивают красные и синие огни и воет сирена.

— Вот дерьмо, — бормочу я себе под нос.

Я жду, пока патрульная машина подъедет к обочине, и из нее выйдет офицер. Я уже готовлюсь назвать имя Чейза, когда коп выходит из-за машины спереди, и я отчетливо вижу его лицо.

Меня охватывает облегчение, когда я понимаю, кто это.

— О, это ты! Ты напугал меня, Чейз. Я подумала, что попала в беду.

— Кто сказал, что это не так? — Он оглядывает меня с ног до головы, и, несмотря на очки-авиаторы со светоотражающими линзами, мужчина остается таким, каким я запомнила его с нашей первой встречи. В комплекте с шикарной униформой полицейского и его манерами.

Неосознанно я делаю шаг назад. Просто из-за того, что он такой горячий, мне почти тяжело находиться рядом с ним.

— Не дразни меня, — нервно говорю я. Нервничаю не потому, что думаю, будто у меня действительно проблемы, а из-за того, что он сейчас в форме. Я почти жалею, что у меня не было неприятностей. — Я не думала, что это ты, поскольку подъехала машина. Я видела тебя только на велосипеде. Кстати, где твой велосипед?

Чейз игнорирует мой вопрос и делает еще один шаг ко мне.

— Я не шучу, мэм. Вы знаете, почему я остановил Вас?

— О, ради всего святого. — Я сжимаю руки перед собой. — Сколько раз я должна повторять, чтобы ты не называл меня «мэм»?

— У Вас есть какие-нибудь документы, удостоверяющие личность?

Я закатываю глаза. Очевидно, мужчина собирается действовать по инструкции.

— Нет. У меня есть ключи от машины. Моя сумочка в машине. Она вон там, на парковке.

— Вы знаете, почему я Вас остановил? — Он наклоняет голову, изучая меня. Изучая то, как взволнованно я играю своими руками.

Я тут же убираю их. Он полицейский, и это почему-то автоматически оказывает на меня влияние. Кто не нервничает, когда к нему обращается полицейский после того, как человек только что нарушил закон, даже незначительный?

Но затем он на секунду приподнимает очки и подмигивает мне, одаривая своей до боли сексуальной улыбкой.

— Это всего лишь игра, Лив. Я остановлюсь, если ты этого захочешь.

Хотя это было бы банально. Потому что не хочу, чтобы он останавливался. Потому что я знаю этого копа. Слишком хорошо.

— Не останавливайся, — говорю я, немного чересчур нетерпеливо, чем зарабатываю еще одну улыбку, когда он засовывает солнцезащитные очки в нагрудный карман.

Но его улыбка сменяется суровым выражением лица, когда он повторяет свой предыдущий вопрос.

— Вы знаете, почему я Вас остановил?

— Предполагаю, потому что я переходила дорогу в неположенном месте. Или потому что ты возбужден. Прошло уже пару дней, и, поскольку овуляция у меня должна начаться только через день или два, я уверена, что ты захочешь что-нибудь сделать до этого. — Я расстегиваю верхнюю пуговицу своей блузки на случай, если он хочет, чтобы разговор пошел в этом направлении.

Его взгляд быстро скользит по моему декольте, затем возвращается к глазам.

— Переход улицы в неположенном месте считается нарушением закона.

Я раздраженно фыркаю. Не уверена, какой реакции Чейз от меня ждет, и готова перейти на следующий уровень. Он просто хочет, чтобы я признала свою вину? И почему не набросился на меня, как обычно?

Я вызывающе выпячиваю подбородок.

— Ты знаешь, что еще считается нарушением? Чейз Келли, который растрачивает свою сперму впустую. Ты ведь этого не делал, не так ли? И поэтому ты не торопишься прямо сейчас? — Я провожу рукой вверх-вниз, указывая на свое тело — на то тело, по которому он определенно не прыгает.

Чейз моргает, не обращая внимания на мои выходки.

— Когда я подъезжал, то ясно видел, как Вы переходили улицу в месте, не предназначенном для пешеходов.

Я пробую новую тактику.

— Вы собираетесь выписать мне штраф, офицер? — Я смотрю на него из-под опущенных ресниц, но не могу удержаться от смеха. — Что делают женщины — хлопают глазами и флиртуют, чтобы избежать неприятностей? Или плачут? Я хочу, чтобы все было правильно.

Чейз выгибает бровь.

— Вы спрашиваете, как можно подкупить полицейского, чтобы не получить штраф?

Я прижимаюсь к нему и дергаю за рубашку.

— Не просто к полицейскому. Я спрашиваю, как женщины пытаются тебя подкупить. — Я подмигиваю, это игра, но я действительно хочу знать. Я хочу знать, с чем он сталкивается каждый день. Что ему предлагают женщины. Каковы его соблазны.

Но как только я дотрагиваюсь до него, Чейз занимает оборонительную позицию.

— Отойдите, мэм.

Мне не нужно двигаться, так как он уже отошел.

— Теперь, пожалуйста, повернитесь и положите ладони на автомобиль.

— Вы... арестовываете меня? — Дрожь возбуждения пробегает по моему телу. Эта игра внезапно стала веселой. — На каком основании? — Я поворачиваюсь и кладу ладони на машину, как он просил, притворяясь, что я расстроена.

— Попытка подкупа представителя закона. — Он подходит ко мне сзади, так близко, что я чувствую тепло его тела и знакомый мускусный запах.

— Но я еще даже не дошла до момента о подкупе!

— Это не имеет значение.

Чейз обыскивает меня, и я почти уверена, что это совсем не похоже на то, как полицейские на самом деле обыскивают людей, иначе в ток-шоу «Взгляд» об этом говорило бы гораздо больше людей. Его руки скользят по бокам и под моей грудью, но затем он обхватывает полушария ладонями и сжимает, прежде чем опуститься ниже по моему телу. Когда он раздвигает мои ноги, его руки исследуют всю длину моих бедер, а пальцы скользят вдоль выреза трусиков.

— Мне нечего скрывать, — говорю я, затаив дыхание, когда на этот раз он заглядывает мне в трусики. — Клянусь.

Он встает и скручивает мои руки так, что они оказываются на пояснице.

— Позволю себе не согласиться, — шепчет он мне на ухо. — Похоже, у тебя там, внизу, настоящий приз. Бьюсь об заклад, многие люди хотели бы его, если бы ты не скрывала.

Он подкрепляет свои слова щелчком холодных металлических наручников, надевая их мне на запястья.

— У тебя есть право оставаться сексуальной, — говорит он. — Все, что ты скажешь, может быть использовано и будет использовано, чтобы затащить тебя в мою постель.

Я сдерживаю смешок из-за его исковерканного права хранить молчание, но речь Чейза звучит настолько серьезно, что у меня перехватывает дыхание и мурашки бегут по коже.

— Ты имеешь право использовать мое тело, чтобы испытать головокружительный оргазм, который изменит твою жизнь. — Он наклоняется к моему уху и шепчет. — Если у тебя возникнут проблемы... не волнуйся, я в этом деле специалист.

Да. Да, это так.

Он выпрямляется и возвращается к своему обычному тону.

— И поверь мне, я знаю, как правильно использовать эти наручники.

И теперь я такая мокрая, что с меня течет.

Мне никогда в жизни так не везло, что меня останавливали.

Чейз открывает дверцу на заднее сиденье полицейской машины, но внезапно останавливается.

— Вас сейчас где-нибудь ждут?

— Э-э-э… нет. — Я пытаюсь угадать, к чему именно он клонит. — Если ты спрашиваешь, согласна ли я по-прежнему играть в «Меня арестовывает местный полицейский», то я согласна. Это по обоюдному согласию.

Должно быть, я угадала правильно, потому что он слегка кивает.

— Мы можем обсудить это в участке, — говорит Чейз и опускает мою голову вниз одной рукой, чтобы я не ударилась о нее, когда он сажает меня внутрь.

Он закрывает дверь, а затем садится на переднее сиденье и заводит машину.

Я ухмыляюсь, когда он сворачивает с улицы в тускло освещенный угол автостоянки «Коринф», которая из-за отсутствия обновлений инфраструктуры действительно тускло освещена. Затем он берет рацию.

— Диспетчер, это восемьсот девяносто восьмой, э-вызовы, — говорит он.

Я хочу спросить его, что он только что сделал и что означают эти э-вызовы, но я уже знаю, что он мне не скажет. Во всяком случае, не сейчас. Я делаю пометку спросить его позже.

Он вешает рацию и поворачивается ко мне лицом.

— Итак. Что мы будем с тобой делать?

Чейз так хорошо играет свою роль — ну да, может быть, потому что мужчина на самом деле полицейский — но Чейз так хорошо умеет притворяться, что все это реально, что на самом деле я просто незнакомка, которую он поймал на нарушении закона, что действительно арестовывает меня.

Он настолько хорош, что я решаю, что мужчина заслуживает того, чтобы я попыталась взамен показать ему свою лучшую игру. Я пытаюсь представить, что я на самом деле чувствовала бы, если бы меня только что арестовали, и боялась за свою репутацию, но мне требуется всего три секунды, чтобы понять, что реальные эмоции в этой ситуации неуместны. В реальной жизни, если бы меня заковали в наручники на заднем сиденье полицейской машины, я, вероятно, была бы виновна в чем-то серьезном, а не мечтала бы о том, как трахну офицера, производившего арест. В реальной жизни, если бы офицер, производивший арест, прикасался ко мне так, как это делал Чейз — надеюсь, Чейз тоже будет делать это позже — это было бы сексуальным насилием.

Поэтому вместо этого я отрешаюсь от реальности и разыгрываю сцену, которая, на мой взгляд, была бы забавной.

— Пожалуйста, не делайте этого, офицер, — умоляю я. — Вам обязательно отвозить меня в участок? Я не могу допустить, чтобы в моем досье значился арест. Я просто не могу! — Я говорю вполне искренне. Мой голос срывается, а губы дрожат. Я не могу изобразить слезы, но морщу лицо, чтобы казалось, что я вот-вот заплачу.

Он потирает загривок, и его взгляд становится жадным.

— Похоже, для Вас очень важно избежать ареста.

— О, так и есть. Да. Я сделаю все, что угодно.

Этого достаточно, чтобы усадить его на заднее сиденье рядом со мной.

Я отодвигаюсь от него, стараясь вести себя застенчиво, несмотря на свое предложение.

Чейз не даст мне расслабиться.

— Например? — спрашивает он, придвигаясь за мной, пока я не оказываюсь зажатой в угол. Он скользит рукой по моей обнаженной ноге, не останавливаясь, когда она касается подола моей юбки.

— Все, что угодно, офицер Келли. — Я облизываю губы и широко раскрываю глаза. — Только мои руки... Может быть, Вы могли бы расстегнуть наручники?

Он смеется с ноткой фальшивой подлости в голосе.

— Мне слишком нравится смотреть на тебя в наручниках. И я уверен, все, что ты могла бы сделать, чтобы выпутаться из этого, можно было бы с такой же легкостью сделать и без рук.

— О, — выдыхаю я, как будто слишком невинна для того, что он предлагает. — Но если это единственное, что поможет мне выпутаться из этой ситуации, тогда, я думаю...

— Это единственное, милая. — Он уже расстегивает штаны. И поглаживает твердый член по всей длине. — Если только ты не хочешь, чтобы я отвез тебя в участок.

— Нет, нет! Пожалуйста. Я сделаю. — Лучше бы это не было игрой, в которую он играет с другими женщинами, потому что это наша игра, черт возьми. Наша.

Я наблюдаю за тем, как его рука снова двигается вверх-вниз по эрекции, и на минуту задумываюсь, насколько трудно ему было удержать себя в руках. Я отдавалась ему каждый раз, когда Чейз просил, но все же. Ему надо было освободиться.

Это еще больше заводит меня сейчас, когда я знаю, что он берег себя. Зная, что все внутри его члена ждало меня. Мне становится жарко, влажно и нетерпеливо. Хотя моя героиня притворяется, что это ужасно, в реальной жизни Ливии Уорд никогда так не хотелось взять член в рот.

Я подтягиваю колени под себя на заднем сиденье, затем наклоняюсь и отсасываю ему.

На этот раз он не берет все под свой контроль, и я тоже не жду, пока мужчина это сделает. Я знаю, что ему нравится. Знаю, как ему хочется, чтобы я облизала его и как глубоко он хочет, чтобы я его приняла. Делаю это в точности так, как он любит, пока его бедра не напрягаются, а дыхание не становится поверхностным.

Затем он кладет руку мне на голову, поглаживая распущенные пряди моих волос.

— Ты могла бы проглотить? — спрашивает Чейз, возвышаясь надо мной, и я не уверена, спрашивает ли он как офицер Келли, производящий арест, или как парень, который бережет всю свою сперму для меня. — Ты бы проглотила всю мою сперму, если бы я тебя попросил?

Я все еще пытаюсь решить, как ответить, и нужно ли мне это вообще делать. В конце концов, мой рот занят другими делами, и разговор не стоит на первом месте в моем списке приоритетов. Но если бы это были не факторы, и, если бы это была не игра?

Я сказала ему, что мы должны все сделать правильно. Что мы должны сохранить всю его сперму только для вынашивания ребенка, и я это имела в виду. Хотя сейчас я бы хотела, чтобы это было не так. Я бы хотела, чтобы Чейз и Ливия существовали где-нибудь в другом месте, в другом измерении, где целью не был бы ребенок, а наше совместное времяпрепровождение не было бы связано обязательствами. Потому что тогда я бы это сделала. Я бы сделала все, что он от меня захочет. Я бы выпила его сперму. Я бы носила ее по всему телу. Я бы выпрашивала жемчужные ожерелья и браслеты на запястья и, возможно, иногда была бы с ним, совсем не думая о его сперме.

Может быть.

Но другого измерения нет.

И мне не нужно отвечать по-настоящему, потому что он обхватывает меня рукой за шею, осторожно снимает со своего члена и прижимается лицом к моему, как будто хочет запугать меня.

— Разве это было недостаточно хорошо? — спрашиваю я, заставляя свой голос дрожать. — Я могу сделать лучше! Я могу проглотить!

— Хорошая девочка. — Он кусает меня за ухо, и мне становится щекотно, и у меня поджимаются пальцы на ногах. Я беспомощна, потому что мои руки связаны, и от этого становится еще жарче. — Я знал, что ты проглотишь. Но не хочу, чтобы ты это делала. А хочу, чтобы моя сперма оказалась в твоей киске.

Я театрально выдыхаю.

— Это так необходимо, офицер? Нельзя решить как-то по-другому?

— Нет. Только так. Ты сказала, что сделаешь все, что угодно, и это то, чего я хочу. — Он раздвигает мои бедра и ласкает клитор через трусики. — Ты вся мокрая. Ты тоже этого хочешь, детка. Видишь? — Он засовывает палец мне в промежность и зачерпывает немного влаги, чтобы показать мне.

— Это ничего не значит, — протестую я.

— Ага. Это значит, что ты хочешь меня. Попробуй, насколько сильно ты меня хочешь. — Он подносит кончик пальца к моему рту и толкает, пока я не раскрываюсь и не слизываю влагу с его пальца. — Вкусно, правда? Вот как сильно ты хочешь, чтобы мой член был внутри тебя.

Боже, я действительно хочу. Я нервничаю из-за того, как сильно моя киска жаждет его.

— Но. — Я выдвинула ему последнее возражение. — Я не принимаю противозачаточные, и могу забеременеть.

Он смеется.

— Звучит как твоя личная проблема.

Мне приходится прикусить губу, чтобы тоже не рассмеяться, хотя, по какой-то причине, это уже не кажется таким смешным, как раньше.

У меня нет времени размышлять над этим, потому что Чейз продолжает нашу игру. Прижав меня спиной к двери, он раздвигает мои ноги.

— Ты сядешь поудобнее и будешь хорошей девочкой, пока я буду снимать с тебя трусики, — говорит он. — Теперь ты заберешься ко мне на колени и будешь скакать на мне, пока я не кончу. Тогда, и только тогда, если кончу хорошо и сильно, я сниму наручники с твоих прелестных маленьких запястий и забуду, что когда-либо видел, как ты переходила улицу сегодня вечером. Поняла, милая?

Я поджимаю губы и киваю. Притворяюсь, что сопротивляюсь, когда он стягивает мои трусики вниз по ногам и кладет их в карман, а он делает вид, что делает мне выговор, говоря, что чем больше я буду сопротивляться, тем больше проблем у меня будет, когда все закончится.

Наконец-то я обнажена, и моя юбка задрана до талии. Чейз садится поудобнее и сажает меня к себе на колени, где я легко опускаюсь на его член. Я уже так привыкла к нему — к его размеру, к его посадке, — что быстро приспосабливаюсь, но хнычу, как будто это вторжение причиняет мне боль. Как будто это худшая вещь на свете — сидеть на нем, моя грудь подпрыгивает даже в лифчике, когда он помогает мне приподниматься и опускаться над ним.

И, в некотором смысле, это худшая вещь на свете. Потому что в этот момент, когда мы потеем и постанываем, и он ласкает одно и то же место, и мое влагалище сжимается вокруг него, я осознаю, какой живой себя чувствую. Какой молодой. Как далеко до тридцати, смерти и кладбища. Чувствую это не только сейчас, когда играю в эту непристойную игру с Чейзом, но и в лаборатории, и в его спальне, и в гостиничном номере в первую ночь, когда мы были вместе. Я почувствовала это в ресторане на нашем первом свидании и в библиотеке, когда он помогал мне расставлять книги по полкам. Чувствую это всякий раз, когда нахожусь рядом с ним. Не только когда мы обнажены и трахаемся, но и когда дразним друг друга, разговариваем и просто бываем вместе.

И это самое ужасное, что можно себе представить.

Потому что мы временные, он и я. И это ненадолго.

Я все еще думаю об этом, когда достигаю кульминации, и удовольствие, которое пульсирует во мне, граничит с грустью. Он быстро достигает своего оргазма. Я опускаюсь ему на плечо, тяжело дыша, изо всех сил пытаясь сморгнуть слезы, которые наворачиваются на глаза.

Когда Чейз приходит в себя, он отрывает меня от себя и отодвигается, прежде чем достать свой ключ и расстегнуть наручники. Взяв меня за руку, он потирает мое запястье в том месте, где оно покраснело от металла.

— Это. Было. Весело. — Он широко улыбается мне. — Видишь? С тобой весело.

Я начинаю выражать тот же старый протест, который всегда высказываю, когда мне это приходит в голову — может быть, вся эта молодость и жизнерадостность не только из-за Чейза. Может быть, я сама по себе такая. Может, он и пробудил во мне эти чувства, но это не значит, что я не могу за них ухватиться. Даже Райан видит это во мне. Я молодая. Я веселая. Не нужно бояться, что мне исполнится тридцать. Если бы я действительно была на пороге смерти, стала бы я трахать сексуальных полицейских на заднем сиденье их машины или рожать ребенка в одиночестве?

Нет. Я бы этого не сделала.

Поэтому я искренне улыбаюсь ему в ответ.

— Ты прав. Я веселая. И угадай, что еще. Я не умираю.

— Э-э-э... Это здорово?

— Да. Это здорово.

Затем, поскольку я веселая, молодая и живая, я наклоняюсь вперед и целую его. Целую по-настоящему крепко. Как будто действительно это имею в виду. Будто я имею в виду и другие вещи тоже. То, что на самом деле невозможно между нами — например, как было бы здорово побывать в другом измерении и поблагодарить его за то, что он показал мне другую сторону меня. Возможно, это слишком приятные слова, чтобы говорить их парню, с которым я договорилась забеременеть, но это нормально — говорить об этом вот так. Пока я говорю это только так, в поцелуе.

Его глаза сияют, когда я отстраняюсь, и он, кажется, не может отвести от меня взгляда.

— Кстати, где твой велосипед? — спрашиваю я, пытаясь отвлечь от себя внимание.

— На техобслуживании. — Он не отпускает мою руку. Только сейчас я это замечаю.

— А что значит «э-вызовы»?

— Только экстренные вызовы. По сути, у меня был перерыв на обед. — Он все еще смотрит на меня, все еще изучает, словно не хочет останавливаться.

Я заправляю прядь волос за ухо, внезапно занервничав из-за этого странного нового напряжения между нами.

— Ты так это называешь? Перерыв на обед?

Он медленно качает головой, будто не совсем уверен в себе.

— Я не знаю, как это назвать. Я никогда раньше этого не делал.

Мое сердце учащенно бьется без всякой видимой причины.

— Что именно?

— Никогда не занимался сексом в патрульной машине. Никогда не трахал того, кого притворялся, что арестовываю при исполнении служебных обязанностей. Вообще ни с кем не трахался при исполнении служебных обязанностей. — Его губы виновато кривятся. — Не использовал наручники. Не могу этого отрицать.

Я хихикаю.

— Как ты мог их не использовать? Они — твоя главная опора.

— Вот именно. — Веселье улетучивается, и воздух между нами кажется натянутым. Неловко. Просто хрупко. — Но я никогда не делал ничего подобного. Никогда не было никого, похожего на тебя, Лив. И никогда не будет никого, похожего на тебя, — говорит затем Чейз.

И теперь я не могу дышать. Потому что эти слова Чейз из другого измерения мог бы сказать Лив из другого измерения, и они могли бы быть прекрасными и много значить.

Но в этом измерении Ливия Уорд знает, что красивые слова никогда не значат всего. Это всего лишь прелюдия к упакованному чемодану и одинокой постели.

И все, о чем я думаю, — это безумный соус. Мы всю ночь играли в ролевые игры, и у меня в голове полный бардак. Это все. Он не имел в виду то, как это звучит.

Я уточняю, чтобы быть уверенной.

— Конечно, такой, как я, нет. Потому что я единственная женщина, с которой у тебя был заключен контракт на оплодотворение. Верно? — Я начинаю смеяться, чтобы настроение было легким, как и должно быть.

— Верно, — говорит он, улыбаясь в ответ. — Потому что ты единственная женщина, с которой я когда-либо заключал контракт на оплодотворение. Конечно.

Хотя он мрачный, и это может ничего не значить, но я готова поклясться, что его улыбка не касается глаз.





Глава 14




ЧЕЙЗ



— Ты трогаешь себя?

Следует вдох, пауза и еще один вдох.

— Да, — наконец шепчет Лив. — Да.

Мы разговариваем по телефону — она у себя дома, а я в своей машине, еду со станции. Последние четыре дня прошли в суматохе — меня вызвали на смертельную автомобильную аварию, которая потребовала много последующих действий, Лив работала в несколько дополнительных смен, пока одна из ее сотрудниц была в отъезде, а на этой неделе мне пришлось дважды посидеть с ребенком, так что уже большую часть недели я не был в ней. С последнего раза, как кончил. И я вот-вот взорвусь. Сегодня утром я с трудом налил себе чашку кофе, потому что он напомнил мне о длинных шелковистых локонах Лив. Вчера это было из-за того, что я ел булочку, вспоминая быстрое движение розового язычка Лив, когда она слизывала крошки с губ.

И даже не заставляйте меня говорить о заднем сидении моей машины — каждый раз, когда я вижу его, меня поражает в полной мере то, что мы там делали две недели назад. Она — мое первое нарушение правил, первый раз, когда я нарушил правила в качестве полицейского, и я должен чувствовать себя виноватым, но, нет. Каждая гребаная секунда той ночи стоила любых неприятностей, которые могли обрушиться на мою голову.

И теперь мое и без того сильное возбуждение становится мучительно сильным, когда я вспоминаю, как она двигалась надо мной со скованными за спиной руками. Трение джинсов о мой член, когда я переключаю передачу в «Ауди», — это почти чересчур. Я должен кончить в нее, пока мое тело не взбунтовалось, и я не кончил в штаны, как подросток.

— Продолжай ласкать себя, — говорю я ей по телефону. — Мне нужно, чтобы ты была готова, когда я войду в эту дверь, детка, потому что я не смогу ждать.

— Хорошо, — говорит она, затаив дыхание, рассеянно, что дает мне понять, что теперь она начинает трогать себя сильнее.

Я нетерпеливо ударяю рукой по рулю. Блядь. Я хочу быть там сейчас, хочу увидеть, как ее пальцы скользят по влажной киске. Но в таком состоянии я был бы слишком нетерпелив, чтобы долго смотреть; я бы вытолкнул ее пальцы с дороги и заставил Лив использовать мой член для мастурбации.

Поездка занимает всего несколько минут, но к тому времени, как добираюсь до ее дома, я уже совсем обезумел. Я все еще слушаю, как она хнычет и тяжело дышит по телефону, пока колочу в дверь, мой член в джинсах толстый и твердый, а яйца полные и ноющие.

Я даже не даю Лив открыть дверь до конца, прежде чем оказываюсь на ней, прижимаю к стене в прихожей и захлопываю дверь ногой, когда нахожу ее рот своим. Сейчас на ней только сарафан, она босая и раскрасневшаяся от мастурбации, и когда я беру ее за руку, то обнаруживаю, что у нее мокрые пальцы. Я посасываю их, облизываю дочиста, провожу языком по подушечкам ее пальцев, пока она не начинает стонать и покачивать бедрами напротив меня.

— Я полон и готов для тебя, котенок, — бормочу я, вынимая ее пальцы изо рта. Опускаю ее руки к своему поясу, который она возбужденно теребит. Как только моя ширинка расстегнута, она вытаскивает мой член и нежно гладит яйца.

Я постанываю, извиваясь в ее руке. Это почти больно — быть таким полным. Я не мог так долго обходиться без разрядки... ну, вообще-то с тех пор, как начал заниматься сексом. Я умру, если не окажусь в киске этой женщины в течение следующего удара сердца.

— Прости, — говорю я, хватаю ее за задницу и несу к маленькому обеденному столу, так что ее ноги обхватывают мою талию. Пока мы идем, мой обнаженный член трется о ее влажную киску, и меня чуть не хватает удар. — Я не могу ждать ни секунды.

— Я тоже, — шепчет она, когда я сажаю ее на край стола.

— Я ждал этого весь день, — ворчу я, втискиваясь бедрами между ее бедер и хватая себя за основание, чтобы расположиться на одной линии с ее входом. Ее узкая киска блестит и раскрывается, как лепестки цветка.

Мои руки дрожат, и мы оба вздыхаем в тот момент, когда мой кончик прижимается к ее киске.

— Боже, мне это чертовски нужно.

— Это твое, — выдыхает она. — Возьми.

Я делаю, как она говорит, скольжу рукой по ее бедру, обхватывая зад, и вгоняю в нее свой член. Она вскрикивает, но я не даю ей времени приспособиться, времени обхватить меня, я просто вгоняю глубже, по самое основание. И тогда я издаю стон. Она такая чертовски влажная, что слышу, как наши тела двигаются вместе, когда я начинаю двигаться внутри нее, киска такая горячая и тугая, что мой член сжимается от основания до кончика.

— Прости, — бормочу я, хватая ее за бедра и меняя темп, чтобы войти в нее. Стол сотрясается; ее сиськи подпрыгивают под сарафаном.

— Не стоит, — выдыхает она в перерывах между толчками. — Это так приятно.

Я мычу в ответ, мои глаза, такие же голодные, как и у Ливии, и мой член, впитывают каждую деталь происходящего. Ее пышные сиськи, приоткрытый рот, скользкое и легкое скольжение моего члена в ее киску и обратно. Я все пытаюсь и пытаюсь насытиться ею, ее видом, звуком и ощущением, но не могу, никак не могу насытиться.

И вот теперь, до смущения быстро, чувствую, как у основания позвоночника разливается жар, как напрягаются мои тяжелые яйца, когда они приподнимаются, и, когда стол ударяется о стену, я совершаю серию жестоких, быстрых, глубоких толчков, от которых остаюсь в ее влагалище и оставлю ее задыхаться и отчаянно цепляться за мою рубашку.

— Собираюсь кончить, — бормочу я. — Собираюсь кончить очень сильно.

— Дай мне это, — требует она, задыхаясь. — Дай мне все.

— Черт, да. Я кончаю. Кончаю.

И я делаю это, первая волна оргазма, словно из меня вырывают кишки, такая она острая и сильная. Я практически рычу, а затем впиваюсь зубами в ее плечо, пока мой член пульсирует и выплескивает сперму в самые глубокие ее места. Пульсирует и выплескивает, пульсирует и выплескивает, снова и снова, и я никогда так не кончал, так много, так быстро и так сильно, и требуется целая вечность, чтобы разрядиться в ее киску. Мне кажется, что прошли минуты или часы, когда я сжимаю ее зубами и пронзаю своим членом, пока изливаюсь. Пока, наконец, мое тело не напрягается в последний раз — последний выброс моего семени — и затем замирает.

Ураган желания наконец-то утолен.

Яйца опустошены, разум медленно проясняется, я наконец-то могу думать, наконец-то чувствую что-то, кроме глубинной потребности потрахаться. Я перестаю кусать плечо Лив, успокаивающе облизываю и целую мелкие следы от зубов, а затем выпрямляюсь и смотрю вниз.

— Смотри, детка, — говорю я. — Посмотри, сколько я тебе дал.

Она следит за моим взглядом вниз, туда, где мы соединяемся, и ее глаза темнеют при виде моего семени, выплескивающегося вокруг нас, и я слегка провожу большим пальцем по ее клитору и начинаю массировать. Она еще не кончила, что я остро осознаю и, честно говоря, немного смущаюсь. Еще одно событие для меня — я никогда так отчаянно не хотел кончить, чтобы не убедиться, что на первом месте стоит моя партнерша.

Сейчас я исправляю этот промах, массируя ее круговыми движениями, которые ей нравятся, пока я все еще возбужден внутри нее. И именно в тот момент, когда Лив смотрит на наш грязный беспорядок, она напрягается и достигает кульминации с тихим, сладким стоном, ее голова запрокидывается, когда она хватает меня за плечи. Я вижу, как подрагивают мышцы ее бедер, и чувствую, как она нежно сжимает мой чувствительный член, когда Лив кончает, но на самом деле я наблюдаю за ее лицом, открытым, уязвимым и счастливым.

Она счастлива, когда я рядом с ней. Она доверяет мне и открывается мне, и это значит для меня больше, чем я могу себе объяснить. Я помню этот дурацкий контракт, помню ее слова — такие непреднамеренно резкие, слетающие с ее губ, хотя и сам думал о них тысячу раз: «Конечно, такой, как я, нет. Потому что я единственная женщина, с которой у тебя был заключен контракт на оплодотворение».

Но я не могу думать об этом. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Лив высказала свои пожелания, и, в любом случае, я не такой парень. Я не любитель сердечек и цветов, я не из тех, кто создает для семейных пар книжные клубы, «вино месяца» и прочую обыденную семейную хрень. Хотя я знаю, что с Ливией это никогда не казалось бы обыденным. Никогда.

Прекрати, Келли. Подумай о чем-нибудь другом.

Лив все еще тяжело дышит, когда я выхожу из нее, наслаждаясь тем, как изливается мое семя. Я мог бы смотреть на это целую вечность, но вместо этого поступаю вежливо и приношу ей теплую мочалку из ванной. Пока она приводит себя в порядок, а я пытаюсь отогнать мысли о доверии, счастье и беременности по контракту, вспоминаю, какой сегодня день.

— Эй, у тебя ведь скоро месячные, верно?

Она поднимает взгляд, и на ее лице появляется легкая улыбка.

— Ты вспомнил.

— Я скачал на свой телефон какое-то приложение для отслеживания месячных, — признаюсь я.

Она смеется над этим и встает, бросая использованную мочалку в раковину.

— Уверена, что теперь твоя таргетированная реклама в Интернете полностью испорчена.

— И не говори. Каждый раз, когда я захожу на Facebook, вижу рекламу трусиков для беременных. До этого у меня была реклама патронов и средств для ухода за бородой. Что ты со мной делаешь?

Она с ухмылкой поправляет сарафан.

— Может быть, тебе будет полезно пожить какое-то время вне своего мужского круга.

— Так ты уже делала тест? — Я вытираюсь бумажным полотенцем, прихваченным с кухни, и застегиваю джинсы. — Я знаю, что еще рано, но как ты можешь терпеть?

— Вообще-то, я могу сделать его только завтра, — говорит она, и ухмылка сползает с ее лица. На смену ей приходит выражение, которое я не могу понять.

— Есть тесты, которые можно сделать за пять дней до месячных. Я видел это на упаковке. Ты вполне можешь сделать тест прямо сейчас! — Я начинаю чувствовать легкое возбуждение — из-за нее, конечно, все из-за нее.

— М-м-м, — Лив издает неопределенный звук и уходит в свою спальню, возвращаясь с новыми трусиками.

Я следую за ней и маячу рядом, как бородатая тень.

— Не думай об этом! Давай сходим в аптеку и сделаем тест прямо сейчас! Ты можешь сделать его сегодня вечером!

Ладно, может быть, я слишком взволнован. Что глупо, потому что если она беременна, то бросит меня гораздо раньше — если это вообще подходящее слово. И эта возможность наполняет меня ужасом, но, несмотря на этот страх, я не могу не хотеть знать. Я не могу не испытывать волнения при виде потенциальной искры жизни в животе моей библиотекарши.

Лив медленно надевает нижнее белье, словно выигрывая время для ответа, и хотя она не пытается быть сексуальной, я снова начинаю напрягаться при виде тонкого кружева, поднимающегося вверх по ее ногам, при виде ее идеальной попки, когда она приподнимает сарафан. Наконец Ливия выпрямляется, разглаживает сарафан и произносит одно-единственное слово.

— Нет.

— Ну же, — игриво прошу я. — Пойдем, купим.

Она решительно качает головой.

— Нет смысла делать его вечером, это нужно делать утром, потому что...

— Я знаю, что уровень ХГЧ по утрам самый высокий.

Она прищуривается.

— Знаешь о ХГЧ?

— Гормон беременности? Меган была беременна дважды, Лив. Ты же знаешь, она не боится разговоров о теле. Я кое-что запомнил. — Я не упоминаю, что постоянно перечитываю все книги по беременности, которые есть в библиотеке, потому что, возможно, это кажется немного чрезмерным вниманием ко всему процессу.

Или жутковатым. Ну, понимаете, либо то, либо другое.

— Но только потому, что уровень сахара в крови самый высокий утром, это не значит, что ты не можешь сделать тест в любое другое время, особенно перед месячными.

— Хорошо. — Ливия слегка фыркает, как будто раздражена тем, что не может сразить меня своим превосходным знанием о беременности. — Может быть, можно. Но я сказала себе, что не собираюсь сдавать анализы до завтра, а мне не нравится менять планы, когда я уже связала с ними эмоциональные процессы.

Я моргаю, глядя на нее.

Вздох.

— Я имею в виду, что не хочу тешить себя надеждами, а потом разочаровываться, как это случилось в прошлом месяце. Но если я сделаю все так, как планировала, то, возможно, смогу немного защитить себя. Потому что мысленно отрепетировала, каково это будет в тот день, когда у меня должны начаться месячные.

— Послушай, котенок. Я ни черта не репетирую с эмоциями, и со мной все в порядке. Посмотри на нас... на это, — я жестом показываю между нашими телами. — Я так рад, что не стал эмоционально репетировать наше первое свидание. Я рад, что ты огорошила меня всем этим беременным безумием.

Она прикусывает губу.

— Правда?

— Да, — отвечаю я, почти так же удивленный, как и она, услышав в моем голосе искренность. — Это было спонтанно и безумно, и сначала я не знал, как к этому относиться, но в этом и заключается веселье, куколка. Это часть жизни. Если ты планируешь избегать всех неприятных ощущений, в конечном итоге не останется места и для хороших чувств.

Она пристально смотрит на меня, все еще прикусывая губу. Я вижу, как мои слова прокручиваются у нее в голове, оседая и привязываясь к чему-то глубоко внутри нее. Лив слегка кивает, скорее себе, чем мне, но на лбу у нее все еще легкая складка, выражающая беспокойство.

— Но тесты, которые я заказала на Amazon, еще не пришли, и я не хочу, чтобы местные жители видели меня в аптеке, — протестует она слабым голосом человека, который уже сдался.

Я ухмыляюсь, доставая ключи из кармана.

— Теперь это проблема, которую я могу решить.



***



Аптека «Бискелья» — крошечное грязное здание, расположенное в умирающем торговом центре по другую сторону границы штатов Канзас и Миссури. Я вижу сомнения Лив, когда мы подъезжаем к аптеке, а перед входом собака на цепи усердно грызет старый ботинок.

— Э-э-э, — говорит она, переступая через собаку, которая не перестает жевать, чтобы посмотреть вверх, — это что, похоже на... лицензированную аптеку?

— Мы сейчас в Миссури, принцесса. Вот как выглядит здешнее дерьмо.

Лив бросает на меня быстрый взгляд, когда мы проходим через дверь, которая подперта телевизором с заячьими ушами, и входим в тускло освещенный магазин.

— Знаешь, нехорошо быть географически снобом.

— Я жил в Миссурийской части Канзас-Сити, пока не умерла мама, — говорю я ей. — Так что я чувствую, что имею право на некоторые неприятные высказывания. Кроме того, это место было моей первой работой. Так что у меня двойное право.

Лив оглядывает магазин, обшитый панелями из искусственного дерева и уставленный полками с продуктами, срок годности которых, вероятно, истек, и упаковками лекарств с надписанными от руки этикетками. В поле зрения нет ни одного живого существа, кроме немецкой овчарки снаружи.

— В этом заведении были работники?

Я слегка смеюсь, когда веду ее в угол, где за витриной с обувными стельками Dr. Scholl's незаметно хранятся презервативы. Это уголок, который я часто посещал в молодости, когда жил в этом районе. И я всегда замечал, что тесты на беременность лежат рядом с презервативами, как бы предупреждая о судьбе подростка, если он не будет достаточно осторожен. Надень щит, прежде чем трахаться, и все такое.

— Я работал кассиром и курьером, — объясняю я, когда мы подходим к полке с тестами на беременность. С облегчением замечаю, что они выглядят довольно свежими, хотя на всякий случай отмечаю, что нужно проверить срок годности. — Многие клиенты Бада становились слишком старыми, чтобы забирать свои рецепты, поэтому он организовал для них службу доставки.

— Кто такой Бад?

— Аптекарь. Он открыл это заведение и до сих пор им руководит, хотя ему уже за девяносто. И смотри, я же говорил, что на коробках было написано «это»! — Я показываю на одну из новеньких коробок, на которой фиолетовыми буквами написано «На пять дней раньше срока»! Я проверяю дату на краешке коробки, чтобы убедиться, что тест все еще в порядке, а затем передаю его Лив. — Давай возьмем ключ от туалета, а потом я пойду расплачусь, пока ты будешь делать тест.

Ее глаза расширяются, и она оглядывает магазин.

— Отнесешь это сюда?

— Да, — отвечаю я и понимаю, что улыбаюсь, как ребенок, но ничего не могу с собой поделать. — Я не хочу ждать ни минуты, чтобы узнать. А ты?

— Это просто... — Она оглядывается по сторонам, и я понимаю, что она пытается найти конкретную причину для отказа. Пытается создать реальное препятствие из абстрактного чувства страха и неуверенности.

Я ей этого не позволю. Не только потому, что мне не терпится узнать, беременна она или нет, но и потому, что у нее так давно не было никого, кто мог бы вывести ее из зоны комфорта, что, по-моему, она там застряла. Придумывает причины не доверять волнению или счастью, придумывает причины полагать, что все хорошее не может принадлежать ей. Что она этого не заслуживает.

И хотя я называю ее своей женщиной, моей Лив, моей библиотекаршей, я знаю, что на самом деле она не моя, как бы мне этого ни хотелось. Но, возможно, это то, что я могу ей дать, что могу для нее сделать. Показать ей, что надеяться — это нормально. Быть взволнованной — это нормально. Что это более чем нормально, это необходимо и хорошо, и это лучшая часть жизни.

Поэтому я не позволяю ей перебивать себя никакими оправданиями. Беру ее за руку и веду в маленький туалет рядом с кассой. Затем захожу за прилавок, в аптеку.

— Привет?

Из-за угла выходит сам Бад, а за ним еще одна немецкая овчарка. Под его щетинистыми седыми усами расплывается улыбка.

— Чейз Келли! — радостно восклицает он и заключает меня в объятия. Его лысая голова доходит мне только до ключицы. — Негодник. Что ты здесь делаешь?

Я обнимаю его в ответ, а затем отстраняюсь, чтобы бросить притворно-печальный взгляд на Ливию, которая сжимает коробочку с тестом на беременность и выглядит подавленной.

— Ну, приятель, кажется, моя женщина забеременела.

Бад вздыхает.

— Я знал, что рано или поздно это произойдет. А ты такой молодой!

Он бросает на меня очень разочарованный взгляд.

— Мне уже тридцать три, — напоминаю я ему.

— О. Тогда не так ж и молод. — Он почесывает усы. — Знаешь, в тридцать ты перестаешь вырабатывать гормон роста человека. И теломеры вашей ДНК начинают разрушаться. Это когда организм начинает умирать.

— Вот именно! — Говорит Ливия у меня за спиной.

— Я не умираю! — Я протестую в миллионный раз за последние два месяца. — И ты тоже, Лив.

— Хотя мы вроде как умираем, — говорит она.

Стоящий передо мной Бад кивает в знак согласия.

— Принимайте витамины, — добавляет он с оттенком суровости, — и тогда не умрете так быстро.

У меня возникает что-то вроде вьетнамского воспоминания о всех витаминах, которыми Бад кормил меня на протяжении многих лет. И это были не веселые «Флинстоуны» (прим.: американский комедийный мультсериал, рассказывающий о жизни Фреда Флинтстоуна и его друзей в каменном веке).

— Обязательно. В любом случае, есть ли какой-нибудь шанс, что мы сможем достать ключ от туалета, чтобы она могла сделать тест прямо сейчас?

— О, этот замок был взломан еще при администрации Буша, — говорит пожилой аптекарь. — Просто заходите.

— О, нет, — возражает Лив. — Мы можем просто купить тест здесь, а сделать его дома, и...

— Юная леди, — говорит Бад, и в его голосе снова слышится суровость. — Если Вы беременны, Вам нужно узнать об этом как можно скорее. И Вы не уйдете из моего магазина без всех витаминов и фолиевой кислоты, которые я могу вам продать.

Ливия открывает рот, чтобы продолжить спор, но Бад спешит к ней, хлопая в ладоши и ворча о молодых людях, которые не слушают, и неужели она думает, что у него есть целый день, чтобы убедить ее в важности раннего приема фолиевой кислоты и просто быть милой и послушаться, а потом, прежде чем она может ответить, он уже втолкнул ее в туалет и закрыл за ней дверь.

— Отличная работа, — говорю я Баду, доставая бумажник.

Он отмахивается от моих денег.

— Это за счет заведения. Я рад видеть, что ты остепенился и завел семью. Когда ты был моложе, я беспокоился, что ты станешь одним из тех молодых людей, которые так и не построили свою жизнь, потому что были слишком заняты погоней за юбками.

— Охота на куропаток, — говорю я, думая о Поупе.

— Я не слышал этого слова с детства, — говорит Бад. Он похлопывает меня по плечу. — Она хорошая девочка. Я вижу такие вещи. Итак, ты собираешься дать ребенку свое имя? Жениться на этой женщине?

Я открываю рот, чтобы сказать ему «нет», что на самом деле я не собираюсь остепеняться, что я еще не закончил гоняться за юбками. Что это просто юбка, которая хотела меня из-за моей спермы и ничего больше. Только я не хочу ему этого говорить. Потому что не хочу, чтобы это было правдой. На мгновение хочу притвориться, что Лив действительно моя женщина, что я действительно на пороге отцовства, что у меня где-то дома припрятано кольцо, которое просто ждет подходящего момента.

— Да, — притворяюсь я. — Я собираюсь сделать ее своей. Мы станем семьей.

Эти слова звучат так гладко, их так приятно произносить. У меня от странного жара защипало в глазах, в горле встал комок.

За это меня еще раз похлопывают по плечу.

— Хороший мальчик. — И затем, после второго похлопывания, Бад возвращается в подсобку, чтобы выполнить другие заказы, а его собака послушно следует за ним.

Как только он скрывается из виду, я зажмуриваю глаза, чтобы остановить жжение в них. Я прочищаю горло. Напоминаю себе о том, почему я решил не заводить семью, почему у меня ее не может быть. Я не могу втягивать идеальную женщину и невинного ребенка в жизнь, полную ночных звонков и эмоционального груза от грубых звонков, а также ежедневного стресса и трагедий, в которых живу сам. И от меня не ускользает ирония в том, что, пытаясь убедить Ливию в том, что она заслуживает всего хорошего, я одновременно напоминаю себе о том, почему я не могу этого получить.

Но это другое. Это совершенно другое.

Просто, черт возьми. Лучше бы этого не было.

Я слышу, как в туалете спускают воду, но из ванной не доносится никаких других звуков. Я загоняю свои страдания обратно в привычное русло и решаю сосредоточиться на том, что важно прямо сейчас, на потенциально удивительной вещи, происходящей прямо в эту секунду.

Я стучу в дверь.

— Лив? У тебя все в порядке?

— Да, — доносится ее приглушенный и немного раздраженный голос. — Я просто делаю еще один тест.

— Еще один?

— В коробке три теста, так что я просто...

Это звучит странно, она совершенно лишена эмоций, но в то же время слегка ошеломлена, как будто это отсутствие эмоций вызвано тем, что то, что только что произошло, настолько удивило ее, что она еще не знает, как реагировать.

Я с глухим стуком прислоняюсь головой к двери, мое сердце переворачивается вместе с желудком.

— Лив, это значит то, о чем я думаю?

Она говорит тихо, так тихо, что я едва слышу ее за дверью.

— В первом тесте, который я сделала, появилась еще одна синяя полоска. Там две полоски.

И я забываю обо всем. Обо всем, черт возьми. О контракте, о причинах, по которым не хочу заводить семью, о том, что это означает, что Лив собирается бросить меня теперь, когда у нее есть то, чего она хочет, — все. Только радость, переполняющая грудь, и вновь вспыхнувший огонек в глазах, и улыбка, такая широкая, что у меня болят щеки.

— Я захожу...

— Чейз, нет! Я все еще на…

И мне даже все равно, потому что я врываюсь в дверь, опускаюсь на колени и прижимаю Ливию Уорд к груди, хотя она все еще сидит на унитазе, хотя она все еще сжимает в руке свой последний неиспользованный тест.

— Боже мой, котенок, — выдыхаю я ей в волосы. Целую ее в макушку и закрываю глаза. — У нас будет ребенок.

Слово «нас» вырывается так легко, как вздох, как слеза, естественно, нежно и тепло, и Лив не поправляет меня. За что я благодарен, потому что хочу притворяться, хочу, чтобы все эти шумные причины, по которым нет «нас», остались забытыми. Я снова целую ее в волосы и отстраняюсь, чтобы рассмотреть ее лицо.

— Ты в порядке, куколка?

Она кивает, прикусывая губу. На ее лице появляется что-то отстраненное. Возможно, шок. Осознание того, что она может получить то, чего так сильно хочет. А может от того, что ты неподвижно сидишь на унитазе, а в комнату входит здоровенный коп и заключает тебя в медвежьи объятия.

— Прости, — говорю я, отпуская ее. Я улыбаюсь, на что она не отвечает своей улыбкой. — Мне не следовало заходить. Я буду снаружи.

И я выхожу из туалета, хотя мысль о том, что я буду вдали от нее — от нее и от крошечного человечка в ее животе, — вызывает у меня настоящую боль. В груди и даже ниже; я осознаю, что Лив забеременела от меня, и, Боже, это чертовски возбуждает. Это вызывает у меня желание пытаться сделать так, чтобы она забеременела снова, и снова, и снова.

Я снова слышу, как в туалете спускают воду, и через несколько минут выходит Лив с двумя положительными тестами.

— Думаю, нам стоит попросить Бада принести витамины, — говорит она оцепенело. — У меня есть несколько витаминов для планирования, но они почти закончились, и... — Она замолкает, как будто не может удержать эту мысль.

Я не давлю на нее, хотя разрываюсь между желанием выяснить, что случилось, и желанием заключить ее в объятия и заняться с ней любовью прямо здесь, посреди аптеки. Вместо этого я кричу Бада, который накачивает ее всевозможными витаминами и имбирными леденцами от тошноты, а также несколькими упаковками зубной нити по какой-то причине. А потом мы возвращаемся в ее квартиру в тишине, она вздыхает и смотрит в окно.

Когда мы возвращаемся в ее гостиную, она все еще сжимает эти тесты так, что костяшки пальцев побелели, и держится за них так, как держалась бы за спасательный круг, если бы тонула.

— Эй, — говорю я, наклоняясь, чтобы встретиться с ней взглядом. — Посмотри на меня. Что происходит?

Она моргает, глядя на тесты в своей руке.

— Я не знаю. Я не знаю, что чувствовать. Что думать. Я так сильно этого хотела, а теперь, когда это случилось... это как будто не кажется реальным.

Я кладу пакет с витаминами и зубной нитью на стол, а затем возвращаюсь к ней и беру за руку, в которой в данный момент нет двух использованных тестов на беременность.

— Иди сюда, детка. — Я подвожу ее к дивану, а затем сажусь и усаживаю ее к себе на колени. А потом провожу руками по ее бедрам, чтобы дотянуться до живота под сарафаном.

Она снова вздыхает, на этот раз от удовольствия, и я чувствую, как она оживает под моими прикосновениями. Я также чувствую, как мой член твердеет под ней, желая снова заявить о своих правах. Я собираюсь трахнуть ее еще хотя бы раз сегодня вечером, решил я. Пролезу у нее между ног и прогоню все ее тревоги.

Я провожу кончиками пальцев пониже ее пупка, как раз там, где трусики соприкасаются с теплой, нежной кожей.

— Это реально, Лив. Это реально прямо сейчас.

Она смотрит на меня, наконец-то по-настоящему смотрит на меня, и я вижу, как все ее безотчетные страхи скапливаются у нее внутри. В сумеречном свете квартиры ее глаза кажутся огромными, темными и умоляющими.

— Последние два месяца были похожи на какой-то... сон, — шепчет она. — Я не знаю, помню ли я, на что похожа реальность.

Ее слова переворачивают что-то внутри меня. Внезапно я понимаю, что чувствую то же самое, как будто вся эта фантазия, которую мы позволяли себе разыгрывать, каким-то образом стала более реальной, чем то, о чем мы говорили себе в самом начале.

И я не знаю, что это значит.

Хотя, когда я поднимаю руки, чтобы погладить ее талию и упругую кожу над пупком, я понимаю, что это не беспокоит меня так, как раньше. Это незнание. Хаос новых ощущений. Запутанные последствия того, что я чувствую к Лив и что чувствую к этой маленькой жизни, прорастающей внутри нее, которая является половиной меня.

Я больше не могу этого выносить. Женщина, которая беременна моим ребенком, сидит на мне верхом, такая нежная и великолепная, и в ней есть все, чего я хочу, и я просто больше не могу этого выносить. Я вытаскиваю руку из-под ее сарафана, запускаю пальцы в ее шелковистые темные волосы, а затем притягиваю ее губы к своим с настойчивостью, которая удивляет даже меня самого. Я пожираю ее рот, заявляю на него свои права, я облизываю его изнутри, прикусываю ее губы, и прижимаю ее лицо к своему, пока она стонет и целует меня в ответ, так же яростно, так же настойчиво.

— Это реально, — говорю ей, и теперь я не знаю, имею ли я в виду беременность или это — химию, связь, нас, в которых мы оба слишком боимся признаться даже самим себе. — Это чертовски реально.

— Да, — выдыхает она мне в рот. Ее руки опускаются на мой ремень, пальцы скользят по рельефным линиям моего живота, когда она пытается расстегнуть его. — Это реально.

Она расстегивает мой ремень и молнию на джинсах, и через секунду ее трусики уже убраны в сторону, и влажная киска медленно опускается на мой член. Она стонет, когда насаживается на меня, и я тоже стону, просто наблюдая за ней. Наблюдаю, как румянец разливается по ее груди, как сладкие кончики сосков проступают сквозь сарафан. На ее лице неприкрытое удовольствие. Ей хорошо, и я тот, кто заставляет ее чувствовать себя хорошо.

— Это то, что тебе было нужно, детка? — спрашиваю я, приподнимая бедра, чтобы моя эрекция вошла глубже. — Тебе нужен был мой член?

Она кивает, ее руки почти неистово пытаются расстегнуть мою рубашку, взъерошить мои волосы, впиться в мои объятия.

— Мне это было нужно, — шепчет она. — Мне всегда это нужно.

— Да, — бурчу я, обхватывая ее за талию и прижимая к себе. — Да, блядь, тебе нужно.

Она мягкая и тугая, и я чувствую себя таким чертовски твердым и большим внутри нее. Она всегда заставляет меня чувствовать себя таким большим, как порнозвезда. Как бог.

Я двигаю ее так, как ей нужно, так, чтобы это ласкало ее изнутри и снаружи, и притягиваю ее к себе для жадных поцелуев, протягиваю руку, чтобы сжать и поласкать ее грудь, и насаживаю Лив на свой член, пока она не начинает дрожать и выкрикивать мое имя, Чейз, Чейз, Чейз.

Но когда я кончаю, я только один раз произношу ее имя, Лив, а затем крепко прижимаю ее к своей груди, продолжая извергать свой оргазм в ее влагалище, шепча ей на ухо, что это реально.

Это реально.

Это реально.





Глава 15




ЛИВИЯ



ДАТСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ показало, что частый секс может предотвратить преэклампсию (прим.: осложнения во время беременности).



Я смотрю на написанный текст. Затем, не успев отговорить себя, нажимаю «ОТПРАВИТЬ» и кладу телефон на библиотечную тележку.

У меня очень сильно болит между ног, но это сообщение — не только повод повидаться с Чейзом. За этим стоят научные доказательства.

Просто это уже третий раз, когда за сообщениями с просьбами о сексе, которые я отправляю ему за неделю с тех пор, как узнала, что беременна, стоит законная наука.

В первый раз это было исследование, которое показало, что половой акт может снизить кровяное давление у беременных женщин. Во второй раз я прочитала статью о том, что оргазм помогает укрепить мышцы, задействованные в родах. Оба раза он ответил без промедления и возражений.

Оба раза мы испытывали оргазм и трахались.

На этот раз, похоже, ничего не изменилось. Мой телефон уже вибрирует между компьютером и краем тележки.



Ч: Преэклампсия очень серьезная. Я буду у тебя через пятнадцать минут.

Я: Нет, я в библиотеке.



Затем, когда моя киска начинает пульсировать от желания напомнить об этом, я посылаю еще одно письмо.



Я: Тебе лучше успеть за тридцать.



Сегодня все идет медленно. Конечно, мы можем ускользнуть куда-нибудь и перепихнуться по-быстрому.

Внезапно почувствовав себя виноватой, прячу телефон за компьютер и оглядываюсь, не наблюдает ли кто за мной. Как будто любой, кто меня увидит, поймет, какую ужасную вещь я только что совершила.

Уф!

Я сжимаю руку в кулак и пару раз ударяю себя по лбу. Что я делаю, что я делаю, что я делаю?

И зачем я это делаю?

Опускаю руку и тупо смотрю в другой конец библиотеки. Мое соглашение с Чейзом, безусловно, должно было закончиться.

И это, безусловно, произойдет.

Скоро. Очень скоро.

Просто беременность проходит совсем не так, как я себе представляла. Это волнующе и чудесно, но в то же время странно и ошеломляюще, а Чейз уверенный. Он поддерживает меня. Я чувствую себя уверенно, когда кажется, что весь мой мир перевернулся. Напоминает мне о том, что реально. Как он сделал со словами, которые прошептал мне на ухо в ту ночь, когда я узнала, что беременна.

В тот вечер он был так убедителен, что я почти поверила, что он имел в виду что-то более глубокое. Что-то постоянное.

Но, конечно, нет.

Вздохнув, прислоняюсь головой к экрану компьютера. Кого я пытаюсь одурачить? Он мне нравится.

В смысле, он! Секс. Мне нравится секс. Я хочу секса. Это все. Ничего больше. Я хочу секса. И не постоянно. Только на неопределенное время.

О Боже, я зависима! Сексоголик! Это действительно так?

Я открываю веб-браузер на своем компьютере и набираю в поисковой строке «сексоголик». В первой статье, которая появляется, перечисляются характеристики зависимых, и, слава Богу, ни один из них не похож на меня.

Ну, кроме, может быть, бредового образа мыслей. Это считается бредом?

Я внутренне застонала.

Независимо от того, являюсь ли я на самом деле сексоголиком или сексоголиком Чейза, нет никаких сомнений в том, что мне лучше покончить с этим как можно скорее. Быстро содрать пластырь и все такое.

Вот только.

Есть ли на самом деле какой-то вред в нескольких дополнительных раундах «Спрячь дубинку»?

Да. Беда в том, что потом от него еще труднее отказаться.

Я снова вздыхаю, на этот раз вслух. Старик, который весь вечер просидел в кресле, поднимает взгляд от книги и хмурится. Моя извиняющаяся улыбка, похоже, не делает его менее раздражительным.

Отлично. Теперь Чейз мешает моей работе.

Стоп. Я думаю, что «мешает работе» было одним из пунктов в списке сексуальных зависимостей…

Это было именно то, чего я боялась в сексе с Чейзом — интимного, а не клинического и простого. У меня не было бы проблем с расставанием, если бы он трахал меня, как любой из мужчин, с которыми я была в прошлом. Чейз делал это слишком хорошо. Чейз заставил меня влюбиться в него.

В него! В него! В секс. Мне не нравится он, мне нравятся оргазмы.

С тех пор, как я забеременела, они стали еще приятнее. Интересно, есть ли в этом что-то особенное?

Теперь я ввожу в поисковую строку «беременность и возбуждение» и нажимаю поиск. Прежде чем успеваю просмотреть результаты, к корзине подходит женщина.

Я молниеносно сворачиваю браузер — возможно, это был не тот поиск, который мне следовало проводить на моем рабочем месте — и уделяю посетительнице все свое внимание.

Перефразирую: я пытаюсь уделить ей все свое внимание.

С тех пор, как на первом тесте появились две полоски вместо одной, я поняла, что сосредоточенность не является одной из моих лучших черт. Не знаю, гормоны ли это, или я просто отвлекаюсь. Возможно, и то, и другое вместе. Потому что, серьезно... гормоны... Моя грудь болит так сильно, что я даже не могу выносить, когда на нее льется вода из душа. Я так устала, что едва справляюсь со Стивеном Колбертом, и, боже мой, как же я писаю. В конце концов мне пришлось солгать своему менеджеру и сказать, что у меня инфекция мочевого пузыря, потому что я хожу в туалет по крайней мере раз в час.

Но еще я совершенно сбита с толку. Внутри меня ребенок. Ребенок. Ребенок, которого я хотела и планировала, но теперь он действительно здесь. Растет. Живет. Существует. И ожидание встречи с ним или с ней кажется таким бесконечно долгим, в то время как ожидание подготовки к его или ее появлению кажется таким смехотворно коротким.

Об этом нужно много думать, и я обнаружила, что, чем бы ни занималась, какая-то часть моего мозга всегда занята размышлениями о том огромном и незначительном, что происходит внутри меня.

Как сейчас.

— Компьютер показывает, что она должна быть на полке, — говорит посетительница. Я уже забыла, какую книгу она ищет. — Но когда посмотрела, то не увидела ее там.

— Хм, — вежливо отвечаю я.

Потому что в девяти случаях из десяти, когда посетитель смотрел, он смотрел не так. Это десятичная система Дьюи. Это несложно, но многих сбивает с толку.

(Заметка для себя: Мой ребенок будет знать десятичную систему Дьюи так же рано, как он/она узнает азбуку).

— Давайте посмотрим. Возможно, положили не на ту полку.

Я не верю, что ее неверно положили, но верю в философию «клиент всегда прав», даже несмотря на то, что клиент, как правило, всегда неправ. Так что я успокаиваю ее.

Оставляю свою тележку, чтобы помочь посетительнице найти книгу, и, конечно же, книга находится именно там, где ей и положено быть. Я не только нахожу ее сразу, но и размышляю, стоит ли мне перестать пить кофе или я могу продолжать и выпивать по две чашки в день. В Интернете я нашла разные мнения, и, хотя определенно намерена спросить своего врача, когда увижу его, у меня нет записи на прием в течение следующей недели. Я могла бы бросить пить до встречи с ним, просто на всякий случай, но мне бы не хотелось терять неделю удовольствия от Кьюрига (прим.: система приготовления напитков).

— Клянусь, когда я смотрела, ее там не было, — говорит женщина, когда я протягиваю ей экземпляр «Современные изготовители: мужские камзолы IVII века».

— Он был отодвинут очень далеко, — вру я. — Легко не заметить. Могу ли я помочь Вам найти что-нибудь еще?

Она любезно отказывается и благодарит меня за помощь, и я возвращаюсь к своей тележке, думая о том, как скоро мне следует перестать носить каблуки и начать носить компрессионные колготки, чтобы избежать варикоза, и я даже глазом не моргаю, когда вижу Меган, стоящую у моего компьютера.

— Привет, — говорю я, искренне радуясь встрече с ней. — Я не видела тебя несколько дней. Как дела?

— Ну, я не беременна и не возбуждена. Так что, думаю, мой день и вполовину не так плох, как твой. — Она поворачивает монитор ко мне, ее бровь приподнимается, выражая заинтересованность.

Я сохраняю строгое выражение лица, хотя чувствую, как краснеет мое лицо, когда я просматриваю веб-страницу. Согласно списку названий статей, которые появились в моем предыдущем поиске (Очень возбуждена во время беременности, помогите! Я возбуждена и беременна, Возбуждение в течение первых нескольких недель, Секс-игрушки для возбужденных беременных женщин), возбуждение во время беременности — определенно распространенная проблема. Это означает, что есть вполне разумное объяснение моей зависимости от Чейза. Это хорошие новости!

То, что Меган обнаружила это, не является хорошей новостью. Совсем нет.

Но мне не нужно паниковать. Я знаю, как решить эту проблему.

— Искала для посетителя, — говорю я довольно уверенно. Это ложная уверенность, но она имеет значение.

— О, правда? — Подруга переходит на новую вкладку, на которой отображается история посещений браузера за время моей смены.

О, черт. Меган стоит здесь уже довольно долго.

Я просматриваю список, и мои щеки краснеют с каждой новой строчкой.

Беременная и возбужденная

Сексоголик

Кофе и беременность

Ребенок на пятой неделе беременности

Чего ожидать в первом триместре

Отсутствие месячных

На каком сроке я нахожусь?

Есть ли в «Читос» какие-нибудь полезные вещества?

Девять преимуществ секса во время беременности

Сперма и беременность

Меган пронзает меня взглядом.

— Дальше листать?

— У посетительницы было много вопросов, — говорю я. На этот раз не так уверенно.

— Ага.

— Я очень полезный библиотекарь. — Протягиваю руку и нажимаю на ссылку, чтобы очистить историю посещений, отталкивая Меган с дороги, чтобы вернуться на свое место.

Она все еще мне не верит.

Но это нормально. Она не обязана мне верить. Я ни в чем не признáюсь, а если я ни в чем не признаюсь, она не должна ничего знать.

К сожалению, мои подталкивания не избавляют ее от этого. Меган просто кружит вокруг тележки и садится так, чтобы смотреть на меня, широко раскрыв в ожидании глаза.

Я игнорирую ее и сосредотачиваюсь на своем мониторе. Есть срочные дела, которые я должна сделать прямо сейчас, и все такое. Например, составить список книг. Для подростков. Прошло несколько недель с тех пор, как я составляла новый список, и внезапно это стало важным приоритетом.

Открываю новую вкладку и открываю страницу на веб-сайте библиотеки. Начинаю печатать. Книги для чтения, если вам понравился фильм Джули Мерфи «Пышка».

Меган трясет тележку, мешая мне печатать.

— Что? — раздраженно спрашиваю я, как будто нам больше не о чем говорить. Потому что это не так.

Она бросает на меня взгляд, который говорит, что это чушь собачья.

— Ты знаешь что! Ты беременна!

— Тс-с-с!

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что ее никто не слышал, кроме старика, который теперь выглядит еще более раздраженным, чем обычно. К счастью, я никого не нахожу.

И это тоже хорошо, потому что Меган не заткнуть.

— И, судя по твоей истории в Google, я предполагаю, что уже пять недель. Это значит, что ты только что узнала об этом. Это значит, что у тебя на самом деле нет инфекции мочевого пузыря. Ты просто беременна.

— Меган! — Я перегибаюсь через тележку и предупреждающе шиплю. — Прекрати говорить. Тебя кто-нибудь услышит.

— Я не права? — Подруга настойчива, но, по крайней мере, ведет себя тише. — Прежде чем ответишь, если скажешь мне, что я ошибаюсь, и в итоге ты беременна, все равно узнаю, что ты лгала через несколько месяцев, когда ты больше не сможешь это скрывать, и вспомню этот момент.

У меня камень с души свалился.

Ненавижу это.

— Это нечестно, — говорю я, надувшись. — Ты же знаешь, что чувство вины давит на меня.

Мое заявление больше похоже на признание, чем ей нужно. Ее лицо озаряется победоносным выражением, похожим на то, которое я много раз видела у ее брата, и могу сказать, что она вот-вот попросит меня предоставить дополнительную информацию.

— Кто отец ребенка? — спрашивает подруга.

Я отвожу глаза и отвечаю, слегка пожимая плечами.

— У него нет отца.

— Давай! Расскажи мне! — Ее любящая посплетничать душа жаждет, чтобы я ей все рассказала. Она практически дрожит от возбуждения.

Дело в том, что я всегда знала, что настанет этот момент, когда моя подруга спросит об отце моего ребенка, и я всегда была готова рассказать историю. Роман на одну ночь, бла-бла-бла, оставляем это, бла-бла-бла, папы нет на фото. Эта ложь уже сформировалась.

Но теперь, когда я здесь, удивлена тем, как сильно мне вдруг захотелось рассказать ей другую историю. Как сильно я хочу сказать ей правду. Как легко было бы признаться во всем. Сказать ей, что она скоро станет тетей. Слова вертятся у меня на кончике языка, готовые сорваться с языка и быть услышанными — Чейз. Это ребенок Чейза.

Но не имеет значения, насколько этот момент застал меня врасплох, или как мне больно говорить об этом вслух — я никогда не смогу раскрыть ей свой секрет. Никогда.

И, в любом случае, этот ребенок не от Чейза. Он мой. Только мой.

— Не хочу говорить о нем, — решительно говорю я ей. — Пожалуйста. Я делаю это в одиночку.

У меня внутри опускается еще один камень. Это чувство слишком сложное, чтобы назвать его просто стыдом. Это также разочарование и сожаление. И потеря.

Меган медленно кивает. Она недовольна моим ответом. Возможно, ее это даже немного задело. Но она хороший друг и порядочный человек. Она понимает границы дозволенного, и назвать отца ребенка — это, безусловно, мое дело. Она будет уважать это решение.

Это не значит, что она перестала говорить об этом.

— Он, по крайней мере, знает? — спрашивает она.

— Да. Он не собирается вмешиваться. — Простой. Четкий план.

Но это разжигает в Меган внутреннее чувство справедливости.

— Это неправильно, Лив. Он должен платить алименты на ребенка. Я могу помочь тебе добиться этого. Я знаю отличного юриста, который может...

— Нет! — Я говорю слишком громко. И знаешь что, старик? Если тебя это беспокоит, можешь почитать книгу дома. — Ни в коем случае, — театрально шепчу я. — Он не собирается платить алименты.

— И ты не против?

— Я сама попросила.

Меган это очень не нравится. Дважды она начинала что-то говорить, но ей приходилось сдерживаться. Я поняла. Да. Она счастливая в браке женщина с традиционно устроенной семьей. Мой выбор, должно быть, кажется ей странным.

— Если этот парень действительно ужасный, и ты не хочешь, чтобы он вмешивался в жизнь ребенка, я пойму. Но если ты пытаешься проявить героизм, то это не обязательно, — после нескольких тяжелых секунд осторожно произносит она.

— Я не пытаюсь быть героиней… И он не такой уж ужасный. Скорее наоборот, — добавляю я затем, поскольку это Чейз, и я не могу позволить ей думать о нем ужасные вещи, даже если она никогда не узнает, что это Чейз.

Ее лицо расслабляется и сияет.

— Это потрясающе! Потому что, подумай. — Она выдыхает, и я вижу, что подруга готовится произнести жесткие слова. — Рожать ребенка тяжело. Делать это самостоятельно — это... Ну, я знаю, ты справишься. Конечно, справишься. Но ты заслуживаешь всего, что у тебя есть. Как и твой ребенок. И, может быть... может быть, этот парень не такой уж и ужасный. Так что, может быть, тебе не стоит торопиться с этим решением. Ты могла бы найти способ завести ребенка и этого парня.

Я не хотела, но на мгновение задумалась об этом. Подумала о ребенке и о том парне. О ребенке и Чейзе. Мы и так все еще дурачимся. Мы ладим. Он хорошо ладит с детьми. Ему хорошо со мной.

Я делаю глубокий вдох, представляя это. И чувствую, что мне больно, потому что так приятно это представлять.

Но это все, о чем можно мечтать. На самом деле это полный бардак. Это нелепая идея, которой некуда идти и которая имеет под собой худшие основания. Что нас связывает, кроме хорошего секса? Ребенок, вот что. Нельзя перекладывать это на ребенка. Нельзя строить отношения на беременности. Нельзя начинать отношения с заключения контракта.

И вообще, я никогда не хотел отношений.

Встречаюсь с Меган взглядом.

— Я хочу ребенка. Я не хочу этого парня, — серьезно говорю я.

У меня внутри все переворачивается, когда я произношу это вслух, и не уверена, что по выражению моего лица это не заметно.

Я быстро возвращаюсь к компьютеру, намереваясь продолжить с того места, на котором остановилась в своем списке «Тринадцать причин почему», но мои глаза внезапно наполняются слезами, и, черт возьми, если расплачусь перед Меган, то буду чертовски недовольна этим.

— Кто отец, Лив? — тихо спрашивает она.

Я качаю головой. Мой голос звучит как шепот.

— Никто.

— Я его знаю?

Я прекращаю печатать и, прежде чем поднять на нее взгляд, собираю все свое раздражение и выплескиваю на нее.

— Меган. Я ничего не хочу о нем говорить. Я не хочу о нем говорить. Никогда.

— Ладно, ладно. Прости. — Проходит мгновение. Затем еще одно. Затем подруга обходит тележку, широко раскрыв объятия, с широкой улыбкой на лице. — Но я должна была сказать — у тебя будет ребенок! О Боже! Поздравляю!

— Спасибо.

Я обнимаю ее, позволяя слезящимся глазам наполниться слезами. Через ее плечо наблюдаю, как старик собирает свои книги и, бросив на нас пронзительный взгляд, уходит вглубь библиотеки. Что-то в этом поднимает мне настроение, и я улыбаюсь, отпуская Меган, хотя и вытираю несколько слезинок.

— И ты счастлива? Это слезы счастья?

— Я так счастлива. — И это правда. Я действительно счастлива. — Я все еще привыкаю. Я узнала об этом только неделю назад, и это немного ошеломляет.

— Вроде того, — с сарказмом повторяет она. — Ты знаешь эти научно-фантастические истории о пришельцах, которые захватывают тела людей и превращают их в сумасшедших существ, которые ходят и убивают всех подряд? Я убеждена, что они основаны на первых беременностях женщин.

— Это... потрясающе.

Она смеется.

— На самом деле, так и есть. Потрясающе и ужасно одновременно. — Она многозначительно приподнимает бровь. — И гормоны уже начинают действовать на тебя.

— …А? — Так и есть, но я не совсем понимаю, к чему она клонит.

— Беременная и возбужденная. Сексоголик.

О. Это.

Я вздыхаю.

— Это было просто... — Я замолкаю. Я не могу сказать ей, что у меня просто зависимость от секса с ее братом. Который переспал со мной только из-за контракта.

— Я точно знаю, что это такое, — говорит Меган. — Все это способствует притоку крови в нижние слои организма. Это заставляет тебя испытывать сильный зуд от хорошей работы. Я могу порекомендовать несколько потрясающих игрушек, но ничто не сравнится с настоящим. И теперь, когда я знаю, что ты действительно любишь мужчин, это не будет проблемой. Дай-ка я достану свои контактные линзы. Мы должны привести тебя в порядок!

О Боже. Я не ожидала такой проблемы.

— Мне не нравятся мужчины. Я же тебе говорила!

— Очевидно, один из них был увлечен тобой.

— Ну что ж. Это был... — Чейз. Это был Чейз. Боль возвращается внутри.

— Это было на один раз? Случайность? Шла к почтовому ящику, чтобы забрать свой последний заказ на сайте , поскользнулась и упала на член? — Конечно, она не утруждает себя понижением голоса, даже когда говорит о мужских гениталиях.

Слава богу, старик ушел.

Я все равно сверкаю глазами.

— Я хотела сказать, что это сложно.

Она толкает меня плечом.

— Ничто так не усложняет жизнь, как хороший секс. Особенно, если ты беременна и возбуждена, ты сексоголик.

Закатив глаза, я поворачиваюсь обратно к тележке и экрану компьютера.

— Мне не нужен секс по-быстрому. — Особенно, когда у меня все еще сложный секс.

О черт. Сложный секс!

Я бросаю взгляд на часы на компьютере. Чейз будет здесь с минуты на минуту!

Пока я проверяю свой телефон, нет ли от него сообщений, Меган продолжает свой спор.

— Ты должна хотя бы сходить на двойное свидание. И я знаю идеального парня!

— Конечно, знаешь, — говорю я, слушая вполуха.

Одно текстовое сообщение, отправленное десять минут назад.



Ч: В пути. Будь мокрой.



Да, Чейз определенно будет здесь с минуты на минуту.

Я как можно небрежнее бросаю взгляд в сторону входной двери. Его еще нет. Хорошо. У меня есть время. Я набираю в телефоне: «МИССИЯ ОТМЕНЯЕТСЯ».

— Друг Фила, Дэвид, приезжает в город в следующую субботу, — говорит Меган. — Ты должна поужинать с нами. Это потрясающий человек. Он писатель, недавно стал холостяком, и я знаю, что он тебе понравится. Было бы намного приятнее, если бы мы были вчетвером.

Я отрываю взгляд от экрана. Меган только что предложила мне пойти на двойное свидание?

Она действительно предложила.

— Я правда не думаю, что хочу начинать что-то с таким багажом. — Я опускаю взгляд на свой живот, подчеркивая, что у меня есть особый багаж.

Меган цокает языком.

— Это всего лишь одно свидание. Дэвид даже не живет в городе. Это ничего не значит. Просто ужин.

— Даже одно свидание. Кажется, что это пустая трата сил.

Не хочу идти на свидание со случайным другом Меган. Мне это неинтересно. Вообще. И почему-то это кажется мне предательством, хотя, хоть убей, я не знаю, кого бы я предала.

Я оглядываюсь на свой телефон, чтобы посмотреть, получил ли Чейз мое сообщение, и понимаю, что так и не нажала «ОТПРАВИТЬ». Ругая себя, делаю это сейчас.

— Если ты все еще зациклена на папочке своего малыша... — небрежно говорит Меган.

И что-то внутри срабатывает.

— Я ни на ком не зациклена, — быстро отвечаю я, потому что это не так. — И вообще. В этот день мы проводим мероприятие, чтобы помочь Чейзу собрать подписи для его петиции.

Она радостно улыбается.

— Я тоже собираюсь присутствовать, так что все получится идеально! Мы можем отправиться на ужин прямо с ярмарки.

Я уже собираюсь привести еще одну причину, по которой это плохая идея, или просто сказать ей прямо, что не хочу идти, когда слышу.

— Если только ты не думаешь, что это не понравится Чейзу, — говорит она.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Что? Почему это должно волновать Чейза? Между мной и Чейзом ничего нет.

И затем, словно привлеченный одним лишь звучанием его имени, Чейз появляется у нее за спиной в дверях библиотеки.

Блядь.

Я имею в виду, серьезно, блядь!

Но он видит нас. Видит мой панический взгляд, а потом опускает глаза на свой телефон, словно только что получил гудок от входящего сообщения. Проклятый Verizon в Прейри-Виллидж. Охренительно медленная связь.

Чейз, однако, кажется, не так обеспокоен ситуацией, как я. Что, на самом деле, очень сексуально. То, как мужчина сохраняет самообладание и собранность. То, как он ведет себя, словно надежный якорь в бурном море. Прямо сейчас, пока я обливаюсь потом, Чейз ободряюще кивает в мою сторону и затем исчезает на лестнице.

Спускаясь по лестнице.

А не на выход из библиотеки.

Почему он не ушел?

Хочу пойти за ним или позвать, но Меган пристально смотрит на меня, как будто ждет ответа на что-то, и, возможно, она что-то сказала, пока я была сосредоточена на Чейзе, но даже не могу вспомнить, о чем именно мы говорили.

О, стоп.

Она хочет свести меня с кем-то.

У меня в руке вибрирует телефон.



Ч: Мой член затвердел и ждет тебя в кладовке.



Моя киска сжимается от отчаяния.

— Ладно. Отлично, — говорю я Меган. — Я сделаю это. Пойду на свидание.

Потому что, как она сказала, это всего одно свидание. И в данный момент я сделаю все, чтобы избавиться от нее и закончить этот неприятный разговор, чтобы спуститься вниз и заняться Чейзом.

И, конечно, мне, наверное, на тысячу процентов не следовало бы трахаться с ним сейчас, когда Меган так тщательно выясняет, кто отец моего ребенка, но я уже смирилась с тем фактом, что беременна и возбуждена, и это то, что управляет моей жизнью в данный момент. Мои потребности беременной женщины.

По крайней мере, теперь я понимаю, что это просто гормональное явление. Закажу себе новый суперзаряженный вибратор с сайта , думаю я, спускаясь по лестнице, и смогу навсегда покончить с сексом с Чейзом.

Во всяком случае, после этого раза.





Глава 16




ЛИВИЯ



— Это в последний раз, — выдыхаю я.

Мои ладони крепко прижаты к раздвижным стеклянным дверям в солярии Чейза. Мое платье на талии, колено подтянуто так, что останется отпечаток на стекле, а его член вонзается в меня под нужным углом, когда мне приходит в голову, что у меня могут быть проблемы.

И я не говорю о ребенке, который должен родиться.

— В последний. Точно, в последний. — Он обхватывает мое приподнятое бедро одной рукой, а другой сжимает его. Его ногти впиваются в кожу с аппетитным привкусом, который усиливает бурю удовольствия, собирающуюся внизу.

— Я серьезно. — Я вращаю тазом, пытаясь попасть ему в нужное место. Или во все точки.

— Так чертовски серьезно. — Он рычит. — Господи, как же в тебе хорошо, котенок.

— Очень хорошо.

— Но после сегодняшнего дня больше нет, — говорит он, не поспевая за словами.

— Больше нет. Больше нет, — ритмично напеваю я, что вскоре сменяется на другие слова. — Вот так, вот так, вот так, вот так. Не двигайся.

— Я не двигаюсь. Это все ты, малышка. Смотри.

Я смотрю на наше отражение и, конечно же, вижу, что он стоит неподвижно, а я с нетерпеливой яростью набрасываюсь на Чейза. Вот как отчаянно я его хочу. Как сильно в этом нуждаюсь.

Это зрелище подводит меня к краю. Я скоро кончу. Одного легкого толчка будет достаточно.

— Ты выглядишь такой сексуальной, — говорит он с обожанием. — В этой позе. Такая жадная. Если бы ты прямо сейчас не была одета, я бы кончил тебе на задницу.

Я представляю это, представляю себя покрытой Чейзом. Отмеченной Чейзом.

Это все, что нужно.

— Так горячо, так горячо, так, так горячо, — кричу я, брыкаясь и переливаясь через край обрыва, как бурная река. Перед моими глазами возникают пятна, звезды на дневном небе, когда удовольствие пульсирует по моему содрогающемуся телу.

Силы покидают меня, я опускаю ногу, и Чейз, упершись обеими руками в мои бедра, входит в меня неистовыми толчками.

— Я бы тебя всю пометил. Я бы покрыл всю твою великолепную задницу. — Вскоре он тоже кончает. Кряхтит и трется об меня, словно намереваясь влить в меня все до последней капли.

Я истощена, но все равно прижимаюсь к нему в ответ, желая получить все, что он может дать.

Потому что это последнее, что я от него получу. Так и должно быть.

Когда устраиваюсь поудобнее, надеваю трусики и поправляю платье, я поворачиваюсь и хмуро смотрю на Чейза.

— Я согласилась встретиться сегодня у тебя дома только потому, что ты сказал, что дедушка тоже будет здесь.

— Эй. — Он поднимает руки вверх, как будто он невиновен. — Откуда мне было знать, что он захочет отвезти детей на сказку?

Я многозначительно смотрю на него.

— А как же большой красный круг на календаре, который висит у тебя на холодильнике, с надписью «Отведи детей на Сказку»?

Чейз улыбается так, словно ни о чем не жалеет.

— Наверное, я не заметил.

— Ты полицейский, Чейз. И все замечаешь.

— Ты действительно думаешь, что присутствие здесь моего дедушки остановило бы нас?

Я хочу возразить. Хочу притвориться, что мы более сдержанны.

Но на прошлой неделе у нас было столько же секса, сколько и на любой другой неделе, когда я пыталась забеременеть.

Я неохотно вздыхаю.

— Ты прав. У нас нет самоконтроля. По-моему, это все гормоны из-за беременности. А у тебя какое оправдание?

— Твоя грудь, — говорит он незамедлительно.

Я вопросительно поднимаю бровь.

— Она такая большая. Она и была идеальна, но теперь... просто... — Он смотрит на мою грудь так, словно умирает с голоду. — У меня снова встает, когда я смотрю на нее.

Я в ужасе оборачиваюсь.

— Перестань пялиться!

— А теперь я смотрю на твою задницу. И вспоминаю, какой горячей ты была всего несколько минут назад, трахая мой член. Ты была такой сумасшедшей, решительной и сексуальной…

Мой живот сжимается, и мне приходится прервать его, пока мы снова не набросились друг на друга.

— Прекрати болтать! И смотреть.

Я снова поворачиваюсь к нему и обнаруживаю, что он все еще смотрит на меня, и на его лице теперь больше удивления, чем вожделения.

Это не помогает. Потому что, как бы он ни смотрел на меня, он все равно смотрит на меня.

Я провожу рукой по волосам, которые растрепались во время нашего веселья у окна. Есть только одно решение нашей проблемы, которое с самого начала было предусмотрено в нашем контракте.

— Очевидно, единственное, что может нас остановить — не проводить время вместе.

Чейз теребит ворот своей футболки и кивает.

— Полагаю, это очевидно, — медленно произносит он.

Не знаю, можно ли считать это согласием, но я принимаю его. Я направляюсь в его столовую, чтобы собрать свои вещи.

— В эту субботу у нас библиотечная ярмарка.

Он следует за мной по пятам.

— До нее осталось всего несколько дней.

— И мы выяснили все, что нам нужно для этого. Не должно быть никакой другой причины, по которой нам нужно встретиться раньше.

Я собираю листовки и документы, которые принесла, чтобы показать ему, готовясь к презентации с помощью камеры, и запихиваю их в сумку.

— Вот именно, — говорит он, протягивая мне мой блокнот. — Значит, все в порядке. Это действительно может быть в последний раз, если мы захотим.

Я сверкаю глазами.

— Это было в последний раз, Чейз. — Ему повезло, что я не швырнула блокнот обратно в него.

— Именно это я и имел в виду. — Но он снова ухмыляется, и я не могу решить, потому ли это, что ему на самом деле все равно, остановимся ли мы, или Чейз просто думает, что мы никогда этого не сделаем.

В любом случае, это возлагает на меня ответственность за то, чтобы покончить со всем. Это очень тяжело. Особенно когда он выглядит так аппетитно, как сегодня. Весь такой непринужденный и похожий на обычного парня в своих выцветших джинсах и футболке с Дэдпулом, его голубые глаза так и сверкают, в чем он так хорош.

— Ну, в любом случае. — Я отвожу от него взгляд. — Мне пора. — Когда я иду к двери, кажется, что у меня на ногах бетонные блоки, а не ботинки. Так. Тяжело. Идти.

Чейз сопровождает мой медленный уход.

— Что собираешься делать до конца дня?

— Я не хочу тебе говорить. — Я скажу ему. Просто тяну время. Оттягиваю уход.

— Теперь ты должна мне сказать.

— Ты будешь смеяться.

— Я выясню. Я полицейский. У меня есть способы.

Я почти уверена, что он говорит о полицейских методах, но что-то в его тоне заставляет меня задуматься о других способах, которыми он мог бы это выяснить. Например, о таких способах, как захват моих запястий над головой, поднятие платья и массирование клитора, пока я не буду готова выполнить все, что он попросит.

Прогоняю из головы это развратное видение и небрежно скрещиваю руки на своих уже набухших сосках.

— Хорошо, я расскажу. Но ты должен пообещать, что не будешь смеяться.

— Я не могу этого обещать.

— Я иду в «Младенцы и мы», чтобы купить детские принадлежности.

Он не смеется, но я думаю, это потому, что он слишком ошеломлен.

— Лив, у тебя всего шесть недель беременности.

Мы уже у входной двери, но вместо того, чтобы открыть ее, я поворачиваюсь к нему спиной.

— И что?

— У тебя впереди еще тридцать четыре недели.

Я пожимаю плечами.

— Я люблю начинать пораньше.

— Никто так рано не начинает. Никто.

— Ты этого не знаешь, — оправдываюсь я. Если верить советам по родам, к которым я присоединилась, то до первого триместра еще рано что-то делать, но я взволнована. И люблю планировать.

Чейз усмехается.

— Ты еще даже не посетила своего врача.

— Только потому, что он не смог меня принять.

Наступает пауза. Понимаю, что должна уйти, и он знает, что я должна уйти, но почему-то не ухожу.

— У тебя хотя бы было время изучить все, что тебе нужно? — в конце концов, спрашивает он.

— Я занималась исследованиями еще до того, как забеременела. Да.

— Хорошо. — Боже, его улыбка. Я могла бы утонуть в его улыбке. — Тебе понадобится подушка для кормления.

— Это есть в списке.

— И приличный слинг, чтобы ты могла носить своего ребенка. Есть много разных вариантов, и многие из них — дерьмо. Я перепробовал кучу вариантов с детьми Меган. Мой совет — не покупай дешевые.

Я представляю, как он носит слинг, как сонный новорожденный прижимается к его груди, и вдруг мне становится трудно дышать.

— Хорошо.

— А как насчет автомобильных кресел? Какой марки купишь? Знаешь, какое из них самое безопасное?

У него много хороших вопросов, и я уверена, что могла бы поискать отзывы в Интернете, но сейчас мне нужен только тот, который нужен ему. Тот, который он считает лучшим.

— У тебя есть рекомендации?

— Есть несколько, которые лучше других. Это действительно зависит от того, какие есть варианты.

А вариантов много. Я уверена.

— Наверное, мне стоит просто пойти с тобой, — говорит он.

— Может, тебе стоит просто пойти со мной, — говорю я одновременно с Чейзом.

Мой живот трепещет, как у подростка, которого только что пригласили на свидание. Я жалкая, и я даже не могу заставить себя задуматься об этом прямо сейчас.

— Хочешь, я поведу или..?

— Я поведу, — предлагаю я, открывая входную дверь. — Тогда могу просто высадить тебя на обратном пути домой.

Он идет за ключами от дома и проверяет, на месте ли его бумажник. Когда возвращается, он колеблется.

— Это значит проводить больше времени вместе. Все будет хорошо?

И теперь все мое тело трепещет, потому что, что бы он ни думал о наших шансах держать руки подальше друг от друга, ему небезразлично, что я чувствую.

— Мы уже трахались, так что я уверена, что все в порядке, — говорю я, направляясь к двери, радуясь, что он делает это со мной.

— Точно, — говорит Чейз, следуя за мной по пятам. — Потому что мы бы ни за что не стали трахаться дважды за один день.

Да. У меня большие неприятности.



***



Чейз обходит детскую кроватку, рассматривая ее со всех сторон. Он даже наклоняется, чтобы посмотреть на ножки и основание. Когда мужчина снова встает, он хмурится.

— Мне не нравится.

— Почему? Она милая. Мне нравится резьба по дереву. — Лично я не вижу в этом ничего плохого. И в магазине говорят, что это их бестселлер. Это о чем-то да говорит.

— Ты не можешь покупать детскую мебель только потому, что она симпатичная, Лив. — Он указывает на ту сторону, где матрас соединяется с передней панелью. — Здесь матрас обычного размера и сбоку есть зазор. Зазора вообще не должно быть. Это небезопасно. Мне это не нравится.

— О. — Теперь я тоже нахмурилась. — Я этого не заметила.

— Детские кроватки приводят к бóльшему количеству смертей, чем любые другие товары для детей. С ними нужно быть очень осторожными. — Он подходит к менее декоративной детской кроватке, расположенной позади популярной. — У этой кроватки гораздо лучший дизайн. И у нее более высокий рейтинг по стандартам «Потребительских отчетов». Я просмотрел, пока ты с ума сходила по постельному белью с книгами.

Он имел в виду постельный комплект «Страна историй», который я нашла.

— Я не собиралась сходить с ума. Это была просто милая идея. — На нем были изображены детские книги, такие как «Алиса в стране чудес» и «Волшебник страны Оз». Я, конечно, добавила его в список.

— Да, да, отличная идея. — Он снова кивает на кроватку. — Мы должны купить эту.

Я поджимаю губы.

— Ты имеешь в виду, что я должна купить эту.

— Я так и сказал.

Это было не так, но уверена, что это была ошибка. Я благодарна ему за то, что он заметил проблему с кроваткой. Это то, о чем сама никогда бы не подумала. Я внесла предложенный им вариант в список, и мы перешли в следующий отдел.

Чейз был великолепен, когда мы осматривали магазин вместе. Мы здесь уже почти час, и он проявил терпение и полную вовлеченность, проследив за тем, чтобы мы прошлись по каждому отделу и изучили все предложения в рекламном буклете, который магазин предоставил, когда мы зарегистрировались.

Когда я зарегистрировалась.

— Ты добавила подушку для кормления в список? — спрашивает он, когда мы сворачиваем в проход для кормления.

— Я же сказала, что добавила. — Смотрю на айпад, чтобы убедиться, что действительно добавила. (Я так и сделала).

Когда я снова поднимаю взгляд, он прижимает к груди к груди два насоса от двойного электрического молокоотсоса, выставленного на витрине.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, можно нам взять это?

Я закатываю глаза.

— Боже мой. Тебе двенадцать? — Я не упоминаю о его второй оплошности в слове «нам».

— Это все равно, что носить на груди видеоигру. — Он делает вид, что стреляет в мою сторону насосами.

Я выхватываю один из них у него из рук.

— Да, это именно то, на что это похоже.

— Я бы никогда не вышел из дома. — Он рассматривает оставшуюся помпу, как будто пытается придумать, как бы ему сделать такую же самому.

— Ты бы никогда не выходил из дома, если бы у тебя была грудь, и точка. — Я забираю у него вторую и ставлю обратно на полку.

Он заглядывает мне через плечо на экран айпада.

— Внеси это в список. Внеси в список. Внеси. В. Список.

Покачав головой, я добавляю это в список.

Следующий отдел посвящен лекарствам и сопутствующим потребностям ребенка.

— Я добавляю крем для подгузников, «Пьюрелл», детский тайленол и капли «Миликон», — говорю я, добавляя их в список.

— Хорошо, хорошо. — Чейз обходит меня и останавливается у вазелина. — Вазелин? Добавь побольше.

Я сдерживаю смешок.

— Это не для того, для чего ты думаешь.

— Здесь написано «универсальное», котенок. — Он продвигается дальше по проходу. — Добавь еще ланолиновую мазь. Соски Меган потрескались и стали неприятными. Тебе пригодится.

Я отрываю взгляд от экрана.

— Ты хочешь сказать, что мои соски будут отвратительными?

— Нет, не твои соски, детка. Никогда. Но они могут причинять боль. Так что внеси мазь. И еще пакетики с гелем, которые можно хранить в морозилке.

— Хорошо. Внесла. — Может, наши сексуальные отношения и закончились, но приятно, когда кто-то присматривает за моей грудью.

Мы разделяемся у магазина «Система путешествий» и я провожу время, разглядывая прогулочные коляски, размышляя, стоит ли мне заняться бегом, чтобы купить одну из этих изящных колясок.

Но для этого, на самом деле, придется побегать.

Когда я отказалась от этой мечты и вернулась к Чейзу, он, похоже, выбрал то, что мне нужно.

— Я бы купил вот это, — говорит он, указывая на изящную коляску-трансформер с детским автокреслом в комплекте. — За исключением... — Он передвигает несколько коробок, проверяя, есть ли другой вариант. — Я думаю, тебе придется выбрать эту.

— Что в ней плохого? — Я не собираюсь вносить в список ничего, что не было бы на сто процентов лучшим.

— Ничего. Просто у него две основы. — Он не смотрит мне в глаза, когда произносит это, как будто ему неприятно говорить мне об этом.

Я морщу лоб, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Для двух разных машин. Можетено перемещать держатель туда-сюда.

— О. — Мне это не понадобится. И это меня тоже беспокоит. У меня в груди одновременно пусто и тесно.

Что глупо. Я не должна чувствовать себя виноватой из-за того, что я мать-одиночка. Я не чувствую себя виноватой.

— Ну, может, у меня будет няня или кто-то еще, кому это может пригодиться.

— Да, хорошая мысль.

После этого мы немного помолчали. Я не знаю, о чем думает Чейз, но на меня навалилась тяжесть. Осознание того, что все, чем мы сегодня занимаемся, на самом деле не наше. Было весело, и я очень благодарна ему за помощь, но это будет мой ребенок и только мой. Так будет не всегда. Чейз не всегда будет рядом со мной.

Я не хочу слишком тщательно анализировать свои чувства. Я боюсь того, что могу обнаружить внутри себя. Но одно знаю точно — я бы хотела, чтобы у меня не было столько переживаний по этому поводу, сколько их сейчас.

— А можно нам получить одну из них моего размера?

Я оборачиваюсь и вижу, что Чейз держит в руках футболку с надписью «Сиськастый».

— Нет. Нельзя. — Но это заставляет меня смеяться, а мне это нужно прямо сейчас. Я хочу сдержать смех.

— Ладно. — Он кладет ее обратно. — Но тебе определенно стоит включить это в список. — Он показывает еще одну распашонку, на которой написано: «Я доказательство того, что выходит из моей мамочки».

Я снова смеюсь.

— Если я внесу это в список, гарантирую, что Меган будет той, кто купит это.

— Фу. Мне не нравится думать о том, что Меган будет думать о том, что из тебя выходит. Со мной. — Он вешает распашонку обратно на вешалку.

— Но она не знает, что я с тобой сплю.

— Но я знаю. И это странно. — Он зажимает предмет одежды под мышкой. — Мы точно это возьмем.

— Прямо сейчас я ничего не возьму. — Возможно, я составляю список раньше, но бывает и так, что не везет. Покупать что-либо слишком рано — плохая примета. Однако мне любопытно. — Что там у тебя? — спрашиваю я.

— Я покупаю это, так что не беспокойся. — Очевидно, Чейз не верит в карму невезения.

И, возможно, я тоже не верю. Но не хочу, чтобы он покупал что-либо для ребенка. Это было бы странно.

Я забираю у него комбинезон, уверенная, что наряд капитана Адореля, который я уже видела (и добавила в список). Но это не так. Это простой белый комбинезон с черными буквами, на которых написано, что «Моя мама прекрасна».

У меня сжимается сердце, и я поднимаю взгляд на Чейза.

Он пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного.

— Кто-то должен напоминать тебе об этом, когда меня нет рядом.

Значит, Чейз тоже думает об этом. О том, что не собирается вмешиваться.

Я позволила ему купить это для меня. Для нас. Для его ребенка.

И чтобы я помнила, когда его не будет рядом.



***



Чейз заезжает на свою подъездную дорожку и заглушает мою машину.

— Вот твои ключи, бабушка.

Я хихикаю. Он имеет в виду, как осторожно я вела машину.

— Вот почему я позволила тебе сесть за руль в этот раз. Я не могла допустить, чтобы ты следил за каждым моим движением.

— Я не следил за каждым твоим движением, — говорит он, но не смотрит на меня, потому что знает, что лжет.

— Здесь ограничение скорости сорок пять миль в час. Ты можешь двигаться немного быстрее, — говорю я, изображая свое лучшее впечатление от погони. — Ты бы мне этого не сказал, если бы знал, что я еду всего сорок три. Ты внимательно следил за спидометром.

— Я хотел помочь. — Он широко улыбается, и я знаю, что моя улыбка отражает его улыбку.

Я поворачиваюсь к нему лицом, подтягивая колени под себя на пассажирском сиденье.

— Я знала об ограничении скорости. Офицер.

— Тогда почему ты ехала медленнее?

— Потому что боялась, что ты скажешь мне, что я превысила скорость. — Я снова хихикаю. Такое ощущение, что я смеюсь весь день. Это заметно приятно. Например, это заставляет меня обратить внимание на то, как часто я не смеюсь вообще.

Он крутится на своем сиденье, насколько позволяет его крупное тело, прижимаясь к рулю в моей маленькой машине.

— Позволь мне открыть тебе секрет. — Он понижает голос и наклоняется ближе. — Я превышаю скорость. Все время.

Я наклоняюсь ближе и понижаю голос, чтобы соответствовать его голосу.

— Я знаю. Я наблюдала.

Он тихо смеется, из его горла вырывается легкое урчание. Его улыбка исчезает, когда он протягивает руку, чтобы убрать прядь волос с моего лица. Я наклоняюсь к нему, желая, чтобы его кожа прижалась к моей.

Он двигается вместе со мной, поворачивая руку так, чтобы его ладонь коснулась моего лица.

— Ливия... — произносит он, растягивая окончание моего имени, словно молитву, и моя грудь расширяется, потому что, клянусь, я знаю смысл этой молитвы. Я и сама молилась об этом по-своему, хотя никогда не молилась так, как сейчас. Никогда это намерение не было реализовано так полно.

Я ненадолго закрываю глаза, впитывая его прикосновения, его тепло и все, что с ним связано. Когда я снова открываю их, Чейз смотрит на меня не совсем похотливо или распутно, но также пристально.

Я видела это раньше, но только сейчас, кажется, смогла понять, что это такое, потому что тоже это чувствую. Это острое желание большего. Не больше секса — хотя и его тоже определенно больше — но большего количества других вещей. Больше этого. Больше времени. Больше жизни вместе.

Хочу сказать ему.

Слова застревают у меня на языке. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

И думаю, что, возможно, он тоже не хочет, чтобы это заканчивалось. И если скажу ему, если позволю себе быть достаточно смелой, то почти уверена, что Чейз скажет все то, что я хочу, чтобы он сказал. То, что я даже не позволила себе осознать. Хочу, чтобы он сказал. Будь моей. Я останусь. Я твой парень.

При одной мысли об этом мое сердце начинает бешено колотиться. Я счастлива, и мне вдруг так и хочется сказать ему об этом.

— Чейз? — Я делаю паузу, но не потому, что колеблюсь, а потому, что хочу привлечь его внимание, прежде чем продолжить. В это время я еще раз прокручиваю слова в голове. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Пожалуйста, пусть это не заканчивается.

— Да, котенок? Я слушаю, — говорит он успокаивающе, как будто знает, что я собираюсь сказать. Что я собираюсь все изменить.

И тут звонит его телефон.

Он разочарованно стонет.

— Прости, детка. Я должен разобраться с этим. Это работа.

Я к этому привыкла. Ему и раньше приходилось отвечать на звонки, когда мы были вместе, даже два или три раза приходилось уходить, чтобы избежать серьезных аварий. Такова жизнь полицейского, как он мне сказал. Они всегда должны быть наготове. Всегда нужно быть наготове. Обычно в этом нет ничего сложного.

Но на этот раз все по-другому. Я наблюдаю, как он разговаривает по мобильному. Он говорит мало, в основном «Да» и «Ага». Его выдают не слова, а выражение лица. Оно стало жестким и холодным, хотя всего мгновение назад оно было открытым и теплым. Складка у его бровей становится резче, и хотя он не хмурится, я чувствую, как мужчине хочется опустить уголки губ.

Затем следует «Конечно», и он вешает трубку.

— Что случилось? — спрашиваю я, почти полностью забыв о предыдущем моменте.

Он пренебрежительно качает головой.

— Ничего. Кое-что на работе. — Он прячет телефон в карман, пользуясь возможностью не смотреть на меня.

Он пытается скрыть это. Я вижу. Он прячет все, что происходит, за каменной маской. Отделяется. Прячется от меня.

Это удар под дых, насколько это больно. То, чего я хочу, включает в себя и это… все это. Всего его. То, что его беспокоит, то, что причиняет боль. Я хочу забраться к нему на колени, схватить за плечи и вытрясти из него все это.

Хочу, чтобы он посмотрел на меня.

Протянув руку, я провожу ладонью вверх и вниз по его бицепсу.

— В чем дело, Чейз? Ты можешь мне сказать.

Он сжимает руль и отталкивается назад, напрягая мышцы рук, и я вижу, что ему трудно.

— Пожалуйста, милый. Скажи мне?

— Сегодня убили полицейского. — Наконец, он поднимает на меня взгляд. В его глазах ярость. — Джейсона Икера.

— О, детка. Мне жаль. — Я глажу его по руке, желая утешить так же, как он утешал меня в тот первый месяц, когда у меня начались месячные. Я хочу притянуть его к себе, запустить пальцы в его волосы, прижать к груди и прошептать, что все будет хорошо.

Но он не раскрывается передо мной таким образом. Чейз почти не разговаривает со мной, едва смотрит на меня. Его тело напряжено, и он говорит со мной о фактах, в то время как все остальное в нем замкнуто где-то в другом месте, вне моей досягаемости. Я хочу проникнуть в его душу, понять, что мужчина чувствует. Что в его сердце.

— Как он умер? — спрашиваю я, надеясь, что смогу уговорить его прижаться ко мне.

Он сглатывает.

— Это действительно безумие. Обычная остановка транспорта.

— Обычная остановка на дороге? — У меня внезапно пересыхает во рту. Я ожидала, что его коллега был убит во время чего-то опасного, например, погони за грабителем банка, или поимки наркоторговца, или поимки проститутки. — Джейсон Икер был дорожным полицейским?

— Да, — тихо говорит Чейз, похоже, не понимая, к чему я клоню. — Я знаю его довольно хорошо. — Он моргает, затем поправляется. — Знал. Сержант сказал, что он остановил кого-то из-за неисправной фары, и пока выписывал штраф, мимо проезжал пьяный водитель, сбил его и уехал.

— Боже мой, — шепчу я, но думаю только о том, что это мог быть Чейз. — Ты в порядке? — Я хочу, чтобы он повернулся и позволил мне обнять себя, но сейчас я так же сильно хочу, чтобы мужчина обнял меня. Потому что не уверена, что со мной все в порядке.

Однако он остается мрачным, глядя в окно на дверь своего гаража. Сосредоточен на деталях, а не на боли.

— Эта потеря будет тяжелой для полиции. Это уже вторая смерть, которая произошла у нас при исполнении служебных обязанностей за последние пару лет. Джейсон был молод. У него остались жена и двое сыновей. Я даже не думаю, что старший из них еще ходит в школу.

— Это ужасно. — Мой голос срывается, и по щеке скатывается слеза. На моем месте мог быть Чейз, а я могла бы быть его женой, и пока он стоически переживает вполне реальную смерть своего друга, я едва сдерживаюсь от осознания того, что работа полицейского опасна. Едва сдерживаясь от осознания того, что Чейз может умереть.

Он слышит дрожь в моем голосе и встревоженно поворачивается ко мне.

— О, котенок. — Мужчина вытирает слезу с моего лица. — Я не хотел заставлять тебя плакать.

— Это печальная ситуация, — бормочу я, смущаясь своих слез. — И у меня гормональный фон. Это не твоя вина.

— Даже если и так, я привык к этому дерьму. Это часть моей работы. Я не должен был сваливать все это на тебя.

Вот только он ничего не сваливает на меня. Он почти не делится со мной, и как бы мне ни хотелось, чтобы он рассказал мне больше, как бы мне ни хотелось, чтобы он рассказал мне все, я ловлю себя на том, что тоже отступаю. Возвращаюсь за знакомые стены, где безопасно и без боли.

— Мне пора, — говорит он, и я не спорю.

Все, что я хотела сказать перед его звонком, уже давно сказано, и, уезжая, больше не беспокоюсь о нашем конце; я беспокоюсь о конце Чейза.

Этот урок я усвоила поздно, но теперь, когда он у меня есть, я не могу перестать думать об этом. Он полицейский. А полицейские умирают.

Чейз умрет.



***



Я все еще думаю об этом на работе. Все еще думаю о мертвом полицейском.

Мне ужасно жаль семью, потерявшую мужа и отца, и не могу перестать думать о том, что чувствовала бы я, если бы была вдовой офицера. Я даже представить себе не могу, что чувствует Чейз.

На ум приходит книга, которая, как мне кажется, ему понравится. «Смерти и возвращения», сборник стихов Дилана Томаса. Я решаю проверить ее для него, надеясь, что она его утешит, даже если он не позволит мне непосредственно утешать его.

В подсобке я набираю в базе данных имя Чейза и сканирую ему название. Затем, поскольку я очень любопытна, просматриваю список книг, которые он уже взял домой для чтения.



Что ожидать, когда ждешь ребенка

Руководство клиники Майо по здоровой беременности

Будущий отец

Книга о здоровой беременности

«Обратный отсчет беременности»: девять месяцев практических советов, дельных наставлений и правды без цензуры

и Мировая война Z



При виде последнего названия я подношу руку ко рту, чтобы мой смех не был слишком громким для тихой библиотеки. Книга о зомби-апокалипсисе кажется неуместной в ряду других книг, которые он взял. Книги о младенцах, беременности и женских телах, которые меняются с возрастом. Книги, которые он, очевидно, взял из-за меня. Потому что во мне живет его ребенок.

Я поражаюсь, когда чувствую, как слеза медленно скатывается по моей щеке, но как только осознаю это, мне остается только сдерживаться, чтобы за ней не последовала еще дюжина. Слава Богу, я нахожусь не на виду, потому что вскоре уже вовсю плачу.

Я не хочу, чтобы Чейз умер.

Не хочу, чтобы он умирал, и не хочу его терять, и я хочу большего, и не хочу, чтобы все заканчивалось, потому что я люблю его.

Я влюблена в него.

Я такая дура. Такая глупая, глупая дура. Так было с самого начала, но я не могла этого признать. Я не хотела этого признавать.

И дело не в оргазмах. И не в его форме. Или эти сексуальные авиаторы, которые он носит. Или его борода. Или потому, что во мне бурлят гормоны беременности. Это не потому, что его волнует правосудие, камеры слежения и Капитан Америка. Или то, как он заботится о своих племянниках и делает татуировки на их телах. Дело не в том, как он обращается с Райаном, или как говорит о его матери, или как он переехал к дедушке, чтобы присматривать за ним.

И дело не в том, что Чейз заставляет меня чувствовать себя живой и веселой. Или в том, что заставляет меня чувствовать себя красивой. Или в том, что он заботится о моем ребенке. Или в том, что этот мужчина подарил мне ребенка. Или даже как он удосужился заглянуть в справочники по беременности — даже в Центральном отделении, вероятно, чтобы мы с его сестрой не узнали.

Это не что-то одно из этих. Это все из-за Чейза. Это все из-за Чейза.

Мне не нравятся мужчины, но Чейз мне очень нравится. Я влюблена в Чейза.

И, возможно, если правильно понимаю признаки, есть вероятность, что я ему даже нравлюсь.

Я боялась сказать это, потому что тогда мне пришлось бы взглянуть на свою жизнь и решить, хватит ли у меня смелости попытаться приспособиться к нему. Но теперь я больше не могу игнорировать это, и у меня нет другого выбора, кроме как посмотреть, какими мы могли бы быть.

И это ничего не значит.

Потому что, даже если Чейз хочет, чтобы между нами что-то было, даже если он хочет быть парой и растить нашего ребенка вместе, даже если он редкий парень-единорог, который не уходит, — и это множество, казалось бы, невозможных «если», которые можно преодолеть, но если бы Чейз мог, он все еще был бы мужчиной, выполняющим опасную работу. Он все еще был бы парнем, у которого есть реальный шанс столкнуться с преступником, пьяным водителем или разъяренным убийцей полицейского.

Он мог бы умереть.

И это уничтожило бы меня.

Но хуже всего то, что я не единственная, кого бы он бросил, и эта мысль ранит сильнее, чем я могу вынести. Одно дело, когда я в одиночку воспитываю ребенка, у которого никогда не было отца, но совсем другое — пытаться компенсировать потерю родителя.

Мне невыносима мысль о том, что у моего ребенка может быть такая рана.

Я не могу представить, какую пустоту могло бы создать отсутствие Чейза, если бы он оставил сиротой ребенка, находясь при исполнении служебных обязанностей.

Я не могу смириться с мыслью о том, что мне придется утешать такого рода душевную боль в ком-то еще, не говоря уже о себе.

Так что слова, сказанные мной сегодня утром, должны остаться в силе. Мы не сможем видеться после субботы. Нам нужно покончить с этим. Хватит заниматься сексом. Хватит ходить вместе по магазинам за детскими вещами. Хватит выплескивать эмоции, с которыми мы не хотим сталкиваться.

Мы закончили.





Глава 17




ЧЕЙЗ



Городская ярмарка в библиотеке проходит идеально, потому что Ливия Уорд прекрасно справляется со своей работой, а еще этот маленький город может быть довольно оживленным, когда захочет. Автостоянка в Коринфе была очищена от автомобилей, и в настоящее время на ней стоят пожарные машины, машины скорой помощи, полицейские машины и несколько киосков местных предприятий и ресторанов, где детям раздают купоны, мороженое и воздушные шары в виде животных.

Я нервничал из-за своей презентации в начале ярмарки, хотя обычно довольно уверен в себе, когда дело доходит до подобных вещей, но обычно, если я выступаю с презентацией, то это происходит на собрании, полном городских служащих и других полицейских Не перед настоящими, частными людьми, не перед моей сестрой и не перед женщиной, которая беременна моим ребенком.

Женщина, которой я не могу насытиться, как бы сильно ни старался. Женщина, которая разрушает все мои гребаные стены до единой.

К тому же, для меня это очень важный вопрос, особенно после смерти Икера. Я должен представить свои аргументы в пользу нательных камер в достаточно убедительном свете, чтобы собрать пятьсот подписей на этой выставке. И хотя здесь собралось более пятисот человек, большинству из них определенно нужно будет подписать мою петицию, если я собираюсь достичь своей цели.

Несмотря на нервозность и прекрасный отвлекающий маневр в виде Ливии Уорд в юбке-карандаше, сама презентация прошла довольно хорошо: я стоял в униформе на платформе, находящейся на парковке, а деревья с новой листвой давали достаточно тени, чтобы я мог использовать экран проектора для демонстрации точек данных и привлечения внимания к основной информации. И в самом конце я показал фотографию улыбающегося Джейсона Икера, стоящего вместе со своей семьей возле детского сада своего сына.

— Это офицер Джейсон Икер. Ему было тридцать пять, он служил в армии шесть лет, прежде чем стал офицером, и у него двое детей. Вчера я сопровождал его гроб на похоронах. — По толпе людей на парковке прокатился общий вздох печали при упоминании о его смерти. Я оценил эту печаль, ее реальное и осязаемое выражение, и все же одной печали было недостаточно, чтобы что-то изменить. — Он оформлял обычную аварию на семьдесят пятой улице, когда был сбит насмерть пьяным водителем. Это был наезд с последующим побегом, и, поскольку в тот день он ехал на своем полицейском мотоцикле, у него не было камеры на приборной панели, чтобы зафиксировать событие. Водитель, совершивший наезд, до сих пор не найден, но, возможно, если бы на Джейсоне была нательная камера, у нас были бы кадры с машиной. Может быть, его семья смогла бы хоть как-то успокоиться.

К этому моменту люди закивали, и я продолжил.

— Конечно это не отменяет другие причины, по которым необходимо установить камеры наблюдения. Жизнь полицейского стоит не больше, чем жизнь гражданского лица. Но я рассказываю вам о Джейсоне, чтобы подчеркнуть, что это обновление выгодно гражданским лицам и офицерам. И надеюсь, вы будете иметь это в виду, когда мы будем распространять петицию. Спасибо вам.

Раздались одобрительные аплодисменты, многие люди подходили, чтобы задать вопросы и пообщаться, и на этом мое выступление закончилось. Теперь все, что я могу сделать, это дождаться конца ярмарки, чтобы посмотреть, насколько заполнен лист для подписей.

После того, как я заканчиваю разговаривать с различными гражданами и представителями СМИ, чувствую, как кто-то трогает мою руку. Это Ливия, на ее лице улыбка, и почти летний ветерок играет с распущенными прядями ее волос. Во мне немного адреналина после презентации, и она так чертовски красива, и прошло уже три дня с тех пор, как она бесстыдно дышала и упиралась в меня, поэтому я обнимаю ее одной рукой, чтобы притянуть к себе для поцелуя.

К моему удивлению, она отталкивает меня, нервно оглядываясь по сторонам.

— Чейз! Меган здесь!

— Мне все равно, — рычу я, потому что мне почти все равно. На самом деле, мне на самом деле все равно.

— Мне не все равно, — протестует она, все еще оглядываясь по сторонам. — И мы же говорили... помнишь, мы говорили, что последний раз — это последний раз.

Я бросаю на нее мученический взгляд.

— Мне нужен еще один последний раз.

Она тяжело вздыхает, но на ее губах появляется улыбка. Кажется, она собирается ответить — и я могу сказать, что этот ответ мне очень понравится — но затем что-то в ее лице застывает.

Я поворачиваюсь и вижу Меган, которая, как и все сотрудники «Коринфа», была привлечена к работе на ярмарке и подходит к нам. Ливия издает звук, который можно охарактеризовать только как панический писк, а затем пропищала что-то еще о том, что хочет проверить, все ли в порядке в детском отделе, и поспешила уйти, прежде чем Меган добралась до нас.

Меган, прищурившись, смотрит ей вслед, а затем переводит свои прищуренные глаза на меня.

— Что ты сделал?

Я прижимаю руку к сердцу.

— Я была настоящим джентльменом. — За исключением той части, где я сказал ей, что хочу ее еще раз.

Меган на это не купилась.

— Угу, — медленно произносит она. — Конечно.

Я пытаюсь придать лицу невинное выражение, но, должно быть, у меня ничего не получается, потому что на лице моей сестры ничего не меняется.

— Ну, — говорит она, все еще выглядя так, словно ее счетчик лжи (по праву) пищит, — Фил привел сюда детей, чтобы они посмотрели на грузовики и все такое. И я хотела спросить, не мог бы ты забрать их сегодня вечером, после ярмарки? Всего на несколько часов?

— Конечно, — отвечаю я, уже прикидывая, смогу ли я посвятить Лив в свои планы.

Мы могли бы пойти поесть мороженого с мальчиками, может быть, посмотреть последний диснеевский фильм и разозлить Меган, потому что мы слишком поздно их уложим. Мы могли бы накормить их попкорном и хот-догами, отвезти домой и усадить на диван. И как только я представляю, как проведу вечер с детьми и Лив, мне сразу хочется этого. Внезапно мне кажется, что нет ничего привлекательнее, чем поиграть с ней в семью.

— Отлично, — произносит Меган. — Мы с Филом собираемся на двойное свидание. В городе приехал его друг Дэвид, и...

Я не вникаю в суть того, что она говорит, потому что наблюдаю за Лив, когда она подходит к двойным дверям библиотеки, и ее перехватывают Фил, мальчики и парень, такой красивый, что он выглядит, как гребаная модель с обложки GQ. Смуглая кожа, высокие скулы, улыбка с ямочками и такими ослепительными зубами, что у меня даже пульс немного учащается, а я натурал.

И Фил представляет мистера Великолепие Лив, и Лив краснеет, потому что кто, черт возьми, не покраснел бы в присутствии этого парня, даже я. Как будто в моих глазах расцветают алые вспышки неприкрытой ревности. Я хочу ударить по чему-нибудь, закричать в воздух, схватить Лив и унести ее, как гребаный Тарзан, чтобы все, блядь, знали, что она моя. Моя.

Мистер Великолепие тоже не сдерживает улыбки, он наклоняется и обнимает Лив — как настоящий мужчина, из тех, кому нравятся объятия, когда их груди соприкасаются, а его руки нежно скользят по ее лопаткам, и он целует ее в щеку.

Я практически реву от этого; я почти рычу, как разъяренный лев. И затем направляюсь к ним, не думая ни о чем, кроме как встать между ними, заявить о своих правах. Но к тому времени, как я пересекаю половину парковки, Фил с детьми и мистер Великолепие направляются к кабинету для рисования лиц, а Лив возвращается в библиотеку. Меган идет рядом со мной, и я понимаю, что она что-то говорит.

— Прости, что? — говорю я, пытаясь скрыть разочарование в своем тоне, потому что она не заслуживает моего дерьмового настроения, но, боже мой, наблюдать, как этот парень пристает к Лив, и получать от этого удовольствие, было все равно что получить удар под дых. Пинок прямо в член.

Меган издает звук, в котором слышится нетерпение и страдание.

— Я говорила, что Лив только что разговаривала с Дэвидом. Он сегодня с ней идет на свидании.

Мои ноги делают еще два шага, прежде чем мой разум осознает сказанное. Затем я останавливаюсь. Мои ноги словно приросли к асфальту.

— Что ты сказала?

По выражению лица Меган сразу понимаю, что она уже объясняла мне это, пока я был в коме от ревности.

— Дэвид в городе, и я подумала, что могла бы попытаться свести его с Ливией, потому что ей нужен хороший мужчина, который избавил бы ее от чувства, что у нее никого нет, и, поскольку он писатель, а она библиотекарь, подумала, что они отлично поладят. А еще он чертовски привлекательный.

Я могу даже зарычать на нее.

Она поднимает руки.

— Ого, тигр.

— Сегодня вечером Ливия идет на свидание с мистером-моделью с обложки журнала GQ, — я говорю это не как вопрос. Я говорю это так, как говорю преступникам, наркоманам и взрослым детям, которые не следят за своими престарелыми родителями. С горечью констатирую факт.

— Да, это так.

— Она, блядь, не пойдет на свидание. Только не с каким-то другим парнем.

— Даже не начинай, Чейз Келли, — говорит Меган, хватая меня за руку и заставляя остановиться. Она встает передо мной так, что я вынужден смотреть на нее. — У тебя был шанс с ней, и ты его упустил. И, кроме того, тебя все равно больше ничего не интересует, верно? Ты даешь женщине «Трио Келли» и отваливаешь. Почему, черт возьми, тебя волнует, чем занимается Ливия?

Потому что она моя.

Потому что ее ребенок — мой.

Но нет, дело даже не в этом, или, по крайней мере, в чем-то большем, чем это.

Это потому, что я люблю ее.

Только одна эта мысль, словно луч фонарика, вспыхивает в темноте моего сознания, и я едва не падаю на колени.

Я люблю ее. Я влюблен в Ливию Уорд, такую сексуальную, осторожную, упрямую и хрупкую, какой она является. Я безумно влюблен в нее. Я хочу ее и люблю, и никто другой не получит ее.

Сейчас в лице Меган есть что-то такое, что выбивает меня из колеи. Потому что кажется, что она не сердито требует ответов, а видит весь мой конфликт, всю мою уязвимость, и старший брат во мне одновременно раздражен и немного ностальгически благодарен за это.

— Это не важно. — В конце концов говорю я. Это ложь, но у меня нет времени объяснять ей правду, а Лив может убить меня, если я это сделаю.

Меган складывает руки на груди.

— Я забочусь об этой женщине, Чейз, поэтому это важно для меня. Скажи мне, что ты не собираешься расстраивать ее. Скажи, что не собираешься вмешиваться и усложнять ей жизнь.

— Я не могу тебе этого обещать.

Моя сестра слегка фыркает.

— По крайней мере, скажи, что ты не собираешься вести себя как придурок.

Я провожу рукой по волосам, испытывая нетерпение, от желания найти Лив и просто обнять ее, прикоснуться к ней. Сказать, что я люблю ее и что она, черт возьми, моя.

— Я не собираюсь вести себя как придурок.

Меган всматривается в мое лицо, доходя до того, что протягивает руку и сдвигает мои солнцезащитные очки на макушку, чтобы видеть мои глаза.

— Меган, — говорю я, но больше ничего.

Я больше ничего не могу ей сказать, ни о ребенке, ни о контракте, ни о том, что я влюбился в Ливию, в запах ее волос и в огромные темные глаза. Мне остается только надеяться, что моя сестра любит меня и доверяет мне настолько, чтобы позволить мне пойти за ее подругой.

Меган со вздохом отходит в сторону.

— Не заставляй меня сожалеть об этом, — предупреждает она меня. — Лучше бы ей сегодня быть на свидании с Дэвидом.

Я не отвечаю. Отчасти потому, что у меня вообще нет вежливого ответа на это, а отчасти потому, что мои ноги уже двигаются, неся меня к моей женщине.



***



После теплого солнечного света снаружи библиотека кажется неестественно темной и прохладной внутри, словно просторная пещера, уставленная книгами. И она почти пуста — если не считать одинокого писка, доносящегося из-за стеллажей за стойкой, нет никаких других признаков присутствия людей. Все вышли на улицу, наслаждаясь прекрасной погодой и бесплатным мороженым.

Мелькает белая блузка у самого правого прохода к стеллажам. Я направляюсь туда, где что-то движется, больше ни о чем не думая, просто делая, просто действуя.

Я заворачиваю за угол и вижу, как Лив исчезает между двумя рядами полок с книгой в руке. Я тихо подкрадываюсь к ней не для того, чтобы подкрасться незаметно, а просто чтобы убедиться, что мы одни, когда я иду за ней, чтобы убедиться, что сзади никого нет. И затем, когда я уверен, что нам никто не помешает, выхожу из-за угла.

Она поворачивается и слегка подпрыгивает, затаив дыхание.

— Чейз, ты напугал меня...

Но я уже прижимаю ее к полке, хватаясь за край обеими руками и зажимая ее в своих объятиях.

— Ты идешь на свидание сегодня вечером?

Я вижу, как бьется пульс у нее на горле, пока она пытается найти ответ. Но также вижу, как расширяются ее зрачки, как она слегка наклоняется ко мне, как жадно ее глаза впиваются в напряженные мышцы моих предплечий.

— Да, — шепчет она. — Но...

— Но что, Ливия? Но ты не собиралась мне говорить? Но ты просто собиралась позволить другому мужчине прикасаться к тебе и желать тебя?

— Я должна была заставить Меган перестать беспокоить меня по этому поводу, и знаешь что? Это не имеет значения. Мы решили, что между нами все кончено.

— Мы можем решить что угодно, — тихо говорю я, — но «кончено» — это не про нас.

И тогда я прижимаюсь губами к ее губам в жестком и жадном поцелуе, на который она отвечает мгновенно, как будто я бросил спичку в лужу с керосином. Она прижимается ко мне, ее руки яростно теребят мои волосы, впиваясь пальцами в мышцы моих рук. Я слышу ее стоны, неохотные вздохи, которые она издает, когда практически пытается взобраться на мое тело, когда мои руки находят ее задницу, сиськи и внутреннюю поверхность бедер.

Разочарованно хмыкнув, я расстегиваю молнию на ее юбке-карандаше ниже задницы, а затем мы вместе задираем эту чертову юбку выше бедер. Я не жду, пока она поднимется выше; я прерываю наш поцелуй, чтобы сосредоточиться на том, чтобы засунуть пальцы в ее киску, где смогу показать ей, насколько между нами все кончено.

— Давай посмотрим, мокрая ли ты для меня, — выдыхаю я, и она стонет, изо всех сил стараясь раздвинуть ноги настолько, чтобы впустить мои пальцы. В тот момент, когда касаюсь мокрого кружева ее трусиков, я это понимаю.

Она чертовски мокрая для меня.

Я нетерпеливо проталкиваюсь мимо кружева к ее щелке, к ложбинке между пухлыми нижними губками, и в ту минуту, когда мои два пальца подталкивают ее ко входу, она прижимается к моей руке и буквально трахает себя моими пальцами. Мне не нужно двигать ими, мне не нужно ничего ей говорить, ее тело просто чувствует меня и инстинктивно пытается кончить.

Это, черт возьми, самая горячая вещь в мире.

— Сделай это на моем члене, — хриплю я. Другой рукой, которая дрожит, я расстегиваю ремень и брюки от парадной формы. Стягиваю боксеры достаточно низко, чтобы обнажить свою эрекцию, темную и толстую. — Сделай это на моем члене.

Она смотрит на меня голодными глазами и с припухшими губами.

— Но что, если посетитель...

— Мне, блядь, все равно, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Засунь мой член внутрь себя и трахни его.

— Но кто-нибудь может увидеть... — Ее протест, хотя и слабый, полон страстного желания. Я хватаю ее за талию и разворачиваю так, чтобы оказаться лицом к тому месту, откуда кто-то может появиться из-за стеллажей.

— Я буду начеку, поверь мне. А теперь заставь меня кончить. Покажи мне, на что способна эта киска.

— О боже, — стонет она, мои злые слова заводят ее, как я и предполагал.

И я груб с ней, потому что это ее заводит, но я также немного груб и с самим собой. Я хочу сказать что-нибудь, что ранит ее так же, как ранит меня.

Потому что все это причиняет боль. Я чертовски люблю ее, и у нее сегодня свидание, а я ревную, и это причиняет боль.

Ливия высвобождается из своих стрингов и берет мой член в руку, облизывая губы, когда проводит большим пальцем по моей головке и размазывает маленькую капельку предэякулята по моей головке.

— Это неправильно, — шепчет она, и я не знаю, имеет ли она в виду секс в библиотеке или секс со мной после того, как мы сказали, что между нами все кончено.

И это не имеет значения.

Она поворачивается спиной ко мне, ставит одну изящную ногу на высоком каблуке на полку, а затем направляет мой кончик к своему набухшему и жаждущему входу. Она прижимается спиной к моему торсу, прерывисто вздыхая, когда ее нога опускается с полки. Я не позволяю ей наклониться вперед, вместо этого кладу руку ей на живот и обхватываю за шею, чтобы удержать ее в вертикальном положении, насколько это возможно.

— Теперь двигайся, — говорю я ей на ухо и погружаю свой член глубже, чтобы было понятно, что я имею в виду. — Доставь мне удовольствие.

Она тихонько хнычет, это стон чистого, подавленного желания, а затем начинает двигаться.

Тесно, в ее сладкой маленькой киске всегда тесно, но в этой позе, когда она стоит, плотно сдвинув ноги, а мои бедра прижимаются к ее заднице, это так чертовски тесно, что у меня чуть глаза не закатываются. И Ливия не может по-настоящему оттолкнуть меня, пока я держу ее в такой ловушке, поэтому она извивается.

Моя женщина извивается.

Она скрежещет зубами.

Здесь, среди стеллажей, задрав юбку до талии и оставляя вмятины на ковре от высоких каблуков, она объезжает мой член. И моя полицейская форма расстегнута настолько, что виден член, мои волосы растрепаны от того, что она дергала меня за них, а на губах все еще остается блеск для губ.

— Он знает, что внутри тебя мой ребенок? — Я рычу, засовывая свой член так глубоко, что ее ноги почти отрываются от пола. — Он знает, что ты моя?

— Я не твоя, — говорит она, но голос выдает ее, прерывающийся и неуверенный. И она продолжает насаживаться на мой член. — Мы не принадлежим друг другу.

— Это чушь собачья, и ты это знаешь. — Я отпускаю ее, отступаю назад, чтобы выскользнуть из ее киски, и она издает тихий, недовольный звук.

— Верни, — умоляет она, поворачиваясь ко мне. — Мне это нужно.

— О, правда? — говорю я, подхожу к ней и хватаю ее за задницу, чтобы приподнять. Она обхватывает меня ногами за талию и сразу же пытается насадиться на мой член. — Тебе это нужно?

— Это ничего не значит, — говорит она, все еще отчаянно пытаясь снова наполнить свою киску. — У меня гормональный фон. Это просто значит, что мы сексуально совместимы. — Но ее голос звучит так, будто даже она знает, что ее слова — ложь. Ливия никого из нас не обманет.

Я вонзаюсь в нее, ее киска такая влажная, что легко войти обратно. Ее голова падает мне на плечо, когда я опускаюсь ниже и оказываюсь где-то глубоко в ее животе.

— Ты моя, принцесса. Ты стала моей в тот момент, когда позволила мне потрогать твою обнаженную киску в том ресторане. Ты стала моей в тот момент, когда позволила мне так грязно поцеловать тебя за его пределами. И ты определенно была моей, когда обхватывала мой член и надеялась, что я сделаю тебе ребенка.

Ее лицо уткнулось мне в шею. Поцелуи, облизывания, возражения.

— Я не твоя, — бормочет она. А потом снова поцелуи, облизывания и покусывания. — О, черт, Чейз, просто так, это так глубоко, Господи, так чертовски глубоко.

— Ты думаешь, он сможет трахнуть тебя вот так? — спрашиваю я. — Ты думаешь, другой мужчина может заставить тебя кончить так, как это делаю я?

Наконец-то, честность. Она качает головой.

— Нет, — выдыхает она мне в шею. — Только ты.

— Черт возьми, есть только я. И есть только ты, котенок. Ни одна женщина не возбуждает меня так сильно, как ты. Никто не заставлял меня кончать так чертовски сильно и так чертовски долго.

И затем я погружаюсь глубже, не только своим членом, но и своими словами, ощущая, как что-то сжимается в груди.

— Я не хотел, чтобы это случилось, Лив, правда. Никогда не хотел, чтобы это случилось, и даже не думал, что смогу, но я влюбился в тебя. Хочу подарить тебе больше, чем ребенка, я хочу подарить тебе себя. Я хочу отдать тебе все.

Она поднимает голову, ее тело напрягается в моих объятиях.

— Чейз, не надо, — умоляет она шепотом, ее испуганные глаза смотрят в мои. — Не говори этого. Это только усложнит ситуацию.

Что-то раскалывается у меня в груди, что-то темное.

— Ты не хочешь этого слышать? — спрашиваю я, делая шаг вперед, так что она оказывается прижатой к полкам. — Отлично. Ты можешь это почувствовать.

Ее голова запрокидывается, когда я вонзаюсь в нее, наклоняя ее бедра так, что при каждом движении ее клитор прижимается к моему телу. Ее сиськи — такие большие, пухлые и набухшие от беременности — восхитительно подпрыгивают, и мне хочется пососать их. Я хочу обмотать их красивыми веревочками, хочу сдвинуть их вместе и просунуть сквозь них свой влажный член.

— Иди на свидание, котенок, — говорю я, трахая ее глубокими, грубыми толчками. — Попробуй. Ты пойдешь и увидишь, заставит ли он чувствовать тебя то же, что и я. Но ты уйдешь с моим ребенком в животе, и моя сперма будет стекать по твоим бедрам. Ты будешь сидеть напротив него, вся оттраханная, липкая и использованная. Ты будешь сидеть напротив него и вспоминать, как сильно ты хотела меня и только меня.

Ее руки повсюду, они ищут что-то, за что можно было бы ухватиться, и я чувствую это в тот момент, когда Ливия взрывается от моих слов, содрогаясь, задыхаясь, когда она дрожит в моих объятиях.

И она повторяет мое имя так, словно это единственное, что может ее спасти, о Боже, Чейз, пожалуйста, Чейз, Чейз, Чейз, и когда она произносит его, я знаю, что она моя. По крайней мере, сегодня вечером, хотя бы на одну ночь, она полностью моя. Каким бы вкусным ни был ее ужин, каким бы красивым и обаятельным ни был ее кавалер, она полностью отдалась мне, чтобы я отметил ее, доставил удовольствие и трахнул.

С этой мыслью я позволяю себе расслабиться. Я вгоняюсь в нее короткими, резкими толчками, представляю, как Ливия сидит в ресторане, все еще липкая и влажная от моей спермы, представляю, как она возвращается домой и ласкает пальцами свою все еще влажную киску, думая обо мне. При виде этого — как она лежит на кровати, а ее пальцы, мокрые от моей спермы, жадно трахают киску, — мои яйца сводит так сильно, что кажется я могу умереть. И тут я взрываюсь.

Я не могу громко выразить свой оргазм посреди этой тихой библиотеки, поэтому продолжаю рычать, издавая стоны с каждым толчком моей спермы, с каждым извержением моего горячего, яростного оргазма. Она принимает меня, принимает все целиком, каждый жестокий толчок и каждый всплеск, все еще шепча мое имя молитвенным голосом, в то время как мой собственный оргазм все продолжается и продолжается.

Требуется много времени, чтобы разрядиться в нее, мои яйца переполнены. Но в конце концов, наконец-то, мы оба замираем, оба задыхаемся, у нас кружится голова, и мы опустошены.

Я опускаю ее на пол так осторожно, как только могу, сначала придерживая за талию, потому что она кажется немного шаткой. Она удерживает равновесие, опираясь рукой о полку, а затем, ошеломленная, поправляет юбку и ищет свои стринги. Я нахожу их первым, засовываю в карман, а затем застегиваю свои штаны.

Ливия делает глубокий вдох.

— Я все еще не твоя, Чейз. И ты не можешь быть моим.

— Котенок, я...

— Не говори этого, — умоляет она, и ее глаза начинают сиять. — Ты не можешь этого сказать.

— Позволь мне, — умоляю я в ответ, беря ее лицо в свои ладони. — Позволь мне.

Она качает головой, и на ее ресницах появляются капельки боли.

— Ты уйдешь. Все мужчины так делают.

— Нет, Лив. Я не собираюсь уходить.

— Ты захочешь других женщин.

Боль в ее голосе заставляет меня содрогнуться. Я хочу валить деревья, бороться со львами и прыгать в огонь — все, что угодно, лишь бы доказать ей, что она — это все, она — единственное, что я вижу, чувствую и чего хочу.

— Нет, — выдыхаю я, умоляя ее своим лицом, руками и голосом, чтобы она увидела. — Это ты, детка. Я выбираю тебя. После тебя и рядом с тобой больше никого нет, я ничего не хочу, кроме того, что у нас есть по-настоящему.

Она сглатывает и моргает, из ее глаз текут слезы.

— Ты умрешь.

— Все умрут. Это не значит, что мы перестанем жить.

Она вздергивает подбородок, и впервые за сегодняшний день я замечаю тень на ее лице, которую никогда раньше не замечал. Или, может быть, я видел это раньше, но никогда еще она не была такой мрачной, никогда еще не была такой полной разбитой уверенности. Слезы стекают блестящими струйками по этой тени, этой тени, которая, как я теперь понимаю, является стеной, которую она возвела, чтобы защитить себя.

— Ты должен пойти и забрать мальчиков, — говорит Ливия, вытирая слезы быстрыми, резкими движениями. — А мне нужно подготовиться к закрытию здания. Мы не можем этого сделать.

— Мы должны это сделать, — говорю ей, прижимаясь лбом к ее лбу и вытирая слезы большими пальцами. — Потому что я не сдамся.

— Ты должен, — говорит она глухим голосом, отстраняясь от меня.

А потом она идет по проходу и исчезает, оставляя мои пальцы все еще мокрыми от ее слез, а мою грудь — мокрой и распираемой от боли.





Глава 18




ЛИВИЯ



— Я убью его, — бормочет Меган, когда через несколько минут находит меня закрывающейся в библиотеке. Я пряталась в туалете достаточно долго, чтобы Чейз успел покинуть здание, так что уже знаю, как выгляжу. — Что он сделал?

Я вытираю глаза, но это бесполезно. Слезы продолжают течь, бесконечный поток боли.

— Ничего. — Я выключаю компьютер на главном столе. — Никто. Что сделал кто?

Она смотрит на меня так, словно видит насквозь.

— Чейз. Это был Чейз, не так ли?

— Нет. Нет. — Я не знаю, почему так решительно настроена сохранить это в тайне. Наши отношения развалились, и я полностью осознаю, что больше не могу их контролировать.

Всего несколько минут назад он был внутри меня. Я все еще чувствую его, моя киска болит в том месте, где он вонзался в меня. Он трахал меня жестко и глубоко, как будто хотел быть внутри до конца. Как будто пытался добраться до моего сердца.

Он понятия не имеет, что полностью владеет мной.

Но я только начинаю осмысливать то, что он мне сказал. Мне нужно время, чтобы все улеглось и устоялось, прежде чем смогу говорить об этом как следует, а если я признаюсь в чем-то Меган, мне придется признаться во всем.

Я иду в заднюю комнату и проверяю, заперта ли дверь, прежде чем закрыть ее. Когда я оглядываюсь на Меган, вижу, как она скрестила руки на груди.

— Черта с два, это был не Чейз.

Конечно, она собирается усложнить мне задачу.

Я раздраженно вздохнула.

— Зачем Чейзу доводить меня до слез?

Я иду выключить свет, не дожидаясь ответа. Если она думает, что что-то знает, то может просто выйти и сказать это. Я слишком устала, чтобы играть в эту игру.

Подруга следует за мной.

— Если не Чейз, тогда кто?

— Я беременна, Меган. И плачу по любому поводу.

— Тогда скажи мне. Что за причина? — Меган обожает сплетни, но я знаю, что она не просто пытается раздобыть сенсацию. Ей действительно не все равно, и разочарование, сквозящее в ее тоне, смешивается с состраданием и заботой.

Она заслуживает чего-то от меня.

Я щелкаю выключателями, затем поворачиваюсь к ней и рассказываю правду.

— Эти мальчики, — жалуюсь я шепотом. — Два мальчика.

— У офицера Икера?

Я киваю и прочищаю горло, прежде чем продолжить.

— Теперь они будут расти без отца только потому, что он пытался быть одним из хороших парней.

— О, Лив. — Подруга заключает меня в медвежьи объятия и гладит по волосам длинными успокаивающими движениями. — Но смерть — это риск, который сопутствует хорошему парню. Бабушке никогда не нравилась эта часть работы Чейза. Думаю, она переживала из-за этого до самой смерти. Честно говоря, возможно, именно поэтому Чейз никого не подпускает к себе слишком близко. — Она отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом. — Жена Джейсона знала, на что идет, еще до того, как вышла за него замуж, если тебе от этого легче. Она все равно выбрала его.

Я качаю головой. Мне от этого совсем не легче.

— У его детей не было выбора. Теперь они остались без отца.

— Из-за этого стоит поплакать, — признает она. — Особенно тяжело терять родителей в детстве.

В ее тоне я слышу нотки переживания. Я росла без отца, никогда его не знала. У меня нет воспоминаний, по которым можно было бы горевать. Никаких печальных напоминаний.

— Это так ужасно, как я себе представляю? — спрашиваю я ее, выскальзывая из ее объятий.

Это Меган, так что я жду речи.

— Да. Так и есть, — она отвечает только это.

Это все, в чем я нуждаюсь. Я не хочу больше говорить об этом. Не хочу даже думать об этом.

Я заканчиваю запирать двери и придерживаю последнюю открытой, чтобы Меган могла выйти первой, прежде чем последовать за ней. Убедившись, что дверь заперта, я умоляюще смотрю на нее.

Каким-то образом она читает мои мысли.

— Тебе нужно отменить сегодняшний вечер?

— Да. — Меня охватывает облегчение. — Да. Мне жаль.

— Без проблем. Я понимаю. Я придумаю для тебя оправдание.

— Спасибо. Я перед тобой в долгу. — Я оглядываюсь по сторонам, прежде чем направиться к своей машине, боясь, что Чейз появится из ниоткуда. Я пока не могу выносить встречи с ним. Мне нужно побыть одной и немного подумать.

Меган замечает мою нерешительность.

— Все в порядке. Он забрал детей, как только вышел из библиотеки, и в спешке убрался отсюда.

Киваю в знак благодарности, прежде чем осознаю, что только что призналась, что, по крайней мере, избегаю Чейза.

Вздохнув, я пытаюсь придумать оправдание.

— Это не... — Но я не знаю, что еще сказать. Я устала от оправданий. Устала, и точка.

— Не волнуйся об этом, Лив. Он мой брат. Я уже знаю.

С этими словами иду домой, чтобы разобраться в том, что уже знаю я сама.



***



Первое, что я делаю, когда переступаю порог своего дома, — бегу в ванную, и меня рвет.

Постепенно подступала тошнота, но это первый раз, когда я действительно чувствую себя настолько плохо, что мне нужно в туалет. Закончив, сажусь спиной к ванне и прислоняюсь лицом к прохладной кафельной стенке, как делала много раз за ночь после того, как выпила лишнего. Это кажется уместным. Быть беременной ребенком Чейза — это все равно что испытывать похмелье после слишком бурной вечеринки.

Слишком бурная вечеринка.

Это был долгий день. Долгий, тяжелый день. У меня в голове все перемешалось. Моя голова и тело постоянно прокручивали в голове нашу предыдущую встречу в библиотеке. Грязные вещи. Приятные вещи. То, что разрушает мои стены.

Я влюбился в тебя. Я хочу отдать тебе себя. Я хочу отдать тебе все.

Но потом, как уже говорила Меган, я представляю этих двух маленьких мальчиков без офицера Икера, и эти маленькие личики так похожи на Чейза в моей голове, и стены вокруг меня снова выстраиваются.

Проблема в том, что я не могу держаться от него подальше.

И, похоже, он не может держаться от меня подальше.

Знаю, что я должна сделать. Это нечто большее, чем планировала, но, наверное, я всегда был наивна, полагая, что есть какой-то другой способ. Если я не могу отдалиться от Чейза в переносном смысле, мне придется сделать это в буквальном.

Я позволяю себе горевать по этому поводу, пока не выплачусь как следует. Затем встаю с пола, чищу зубы и иду звонить своему риэлтору, чтобы сказать ей, что хочу выставить свою квартиру на продажу.



***



На следующее утро я просыпаюсь от того, что кто-то стучит в мою дверь.

— Кто, черт возьми, пришел? — с досадой спрашиваю я у пустой комнаты. Это еще хуже, чем звонить. Неужели никто больше не пишет СМС?

Я подумываю о том, чтобы натянуть одеяло на голову и не обращать внимания на посетителя, но у меня уже есть идея, кто это может быть.

И я должна увидеть его.

Как бы меня ни подташнивало.

— Подожди! — кричу я, натягивая спортивные штаны, чтобы надеть их вместе с майкой для сна, и тащусь к входной двери.

Смотрю в глазок, и у меня перехватывает дыхание, когда я вижу его. Удивительно, как Чейз действует на меня каждый раз, когда я его вижу. Он выглядит измученным, как будто почти не спал. Уверена, он выглядит все еще лучше, чем я. Мне не нужно зеркало, чтобы увидеть, что мои глаза опухли и покраснели, и хотя меня еще не рвало, я, вероятно, бледна из-за утренней тошноты.

Что ж, это я. Нет смысла притворяться, что это не так.

Я едва успела открыть дверь, как он начал умолять меня.

— Не закрывай дверь. Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

Я никогда не планировала закрывать дверь, но его отчаяние бередит те уголки моего сердца, которые устали от того, что над ними издеваются. Это заставляет меня колебаться. Возможно, видеться с ним прямо сейчас — не лучшая идея.

Вот только это несправедливо. Потому что несмотря на то, что этот разговор будет трудным, мужчина заслуживает этого. Чейз заслуживает того, чтобы сказать все, что ему нужно, и услышать, как я прямо скажу ему, что ухожу.

— Мне тоже нужно кое-что сказать. Входи. — Я открываю дверь пошире и отступаю в сторону, пропуская его.

Провожу его в гостиную, где шторы раздвинуты, и люди могут заглянуть внутрь. Я знаю, что окна и зрители, вероятно, не являются препятствием для того, чтобы снять трусики, но это хороший фасад. В этом также нет необходимости. Сегодня я ни за что не останусь в его объятиях. Неправильно вести этого мужчину за собой, и в любом случае, с каждым разом, когда мы вместе, мне все труднее его отпускать.

Хотя я жестом приглашаю его присесть на диван, он не садится, поэтому мы оба стоим, неловко переминаясь с ноги на ногу. Здесь слишком мало места, и напряженным эмоциям между нами негде рассеяться. Они плотно окружают нас, делая воздух густым и трудным для дыхания. У меня щемит в груди от того, как сильно я хочу убежать и спрятаться от всего этого. Это почти так же сильно, как желание заключить себя в его объятия и позволить ему сказать мне, что все может быть хорошо.

Но я знаю, что он не может мне этого сказать. Он не может знать, что все будет хорошо.

Вот почему я должна переехать.

Я начинаю говорить.

— Чейз, я...

— Пожалуйста, — перебивает он. — Позволь мне начать первым.

Было бы проще, если бы он просто позволил мне пресечь это в зародыше, но, полагаю, уже слишком поздно.

— Хорошо. — Я сворачиваюсь калачиком в кресле и поджимаю под себя ноги. — Давай.

Некоторое время он молчит, кажется, изучая названия моих книг, сложенных стопками у окна. Хотя я никогда не чувствовала себя неуютно в тишине с Чейзом, сейчас чувствую. Я ловлю себя на том, что хочу наполнить его извинениями и объяснениями, и часть меня задается вопросом, был ли это его план или он просто пытается решить, что сказать.

Наконец он заговаривает.

— Я был патрульным, прежде чем попал на службу, — начинает он. — Два года. Это именно та работа, о которой ты думаешь. Стандартные звонки по девять-один-один. Проверка состояния пожилых людей. Насилие в семье. Множество квартирных и автомобильных краж со взломом. Каждый раз, когда приезжаешь на вызов, знаешь, что увидишь худших из людей.

Я не совсем понимаю, почему мужчина хочет, чтобы я знала это о нем, но уделяю ему все свое внимание, представляя, как трудно было бы выполнять ту работу, которую он описывает.

Чейз подходит к окну и выглядывает на улицу.

— Даже если ты проверяешь пожилого человека, если он не умер к твоему приезду — а иногда так и бывает — все равно есть причина, по которой вызвали полицию. В доме пахнет. Двор заброшен. Это довольно печально, когда человек становится слишком старым или слабоумным, чтобы заботиться о себе, и некому вмешаться и решить, что делать дальше, кроме нас.

Взглянув на меня, он указывает куда-то вниз по улице.

— Я обычно навещал пожилую леди, которая жила вон там. Миссис Хейсдорффер. Я помогал ей разгребать снег. И я был тем, кто вошел и обнаружил ее тело, когда сосед сказал, что они не видели ее неделю.

Мои глаза горят, и мне приходится часто моргать.

— Я не знала. Мне жаль.

— Когда я пришел сюда в первый раз, ты спросила меня, что случилось. Помнишь?

Я киваю.

— Вот о ком я думал. Миссис Хейсдорффер.

— Ты должен был сказать мне, — говорю я, искренне желая, чтобы он это сделал.

— Но такие истории есть везде. Каждая улица, каждый уголок города оставляют свой отпечаток. Я не мог рассказать тебе всего этого.

Хочу возразить, но сейчас, наверное, это бессмысленно. И все же я ненавижу эту пустоту в груди, когда понимаю, что он скрывал от меня часть себя.

— Тебе вредно все время носить все это в себе, — говорю я. — Пожалуйста, не думай, что тебе всегда придется это делать.

— Иногда я разговариваю с дедушкой, — говорит он, и, хотя я рада, что он может меня утешить, боль внутри меня усиливается от осознания того, что он должен был опереться на меня. — Это действительно начинает действовать на нервы. Это проникает под кожу и в кровь. Ты начинаешь думать, что это все, чем ты являешься, и все, чего ты стоишь — ужасные вещи, которые видишь, ужасные поступки людей.

Я выпрямляюсь, оживляясь в своем протесте.

— Это не все, что ты собой представляешь, Чейз. — В нем нет ни капли ужасного. Ни капельки, и я не могу смириться с мыслью, что он думает иначе.

Но он поднимает руку, заставляя меня замолчать.

— Ты права. И я приближаюсь к этому. Правда.

Я хмурюсь и вздыхаю. Затем снова поджимаю под себя колени, ожидая продолжения.

— Должен тебе сказать, что здесь лучше. Но ты никогда не останавливаешь кого-то, чтобы сказать, что он отличный водитель. И еще, Лив, происходит много аварий, — он понижает голос. — Ты видишь много смертей.

— Я не могу себе представить. — Хотя могу. И это меня пугает — то, что я могу так ясно представить его смерть. — Это не...

— Знаю, — говорит он, прерывая меня. — Я несу чушь, но в этом есть смысл. — Он поворачивается и смотрит мне прямо в глаза. — Мне было всего двадцать два, когда я закончил академию. Я не думал о семье или детях. И когда пришло время, когда другие парни начали остепеняться и жениться, я не мог понять, как им удавалось это делать. Как они могли терпеть все то ужасное, что было на работе, и приносить это домой супругам, не говоря уже о детях.

Немного помолчав, он продолжил.

— Я решил, что никогда не смогу этого сделать. У меня никогда не будет детей. У меня никогда не будет жены. Я убедился, что моя жизнь не допускает даже возможности выбора.

Я резко выдыхаю. Его заявление должно было бы все исправить, потому что мы оба на одной волне, но по какой-то причине мне больно слышать это от него.

Я быстро отвожу взгляд, отчаянно пытаясь скрыть свою боль.

— Это было разумное решение.

— Нет, это было глупое решение, Лив. — Его резкий тон снова привлекает мое внимание к нему. — Это было самое глупое решение, потому что я позволил работе определять все, чем я являюсь. Но, как ты и сказала, я нечто большее, котенок. Я могу дать тебе и нашему ребенку больше, чем это.

— Чейз, — предупреждаю я. Это не наш ребенок. Этого не может быть.

Он повышает голос, чтобы перекричать меня.

— И я забыл об этом, пока не встретил тебя. Но теперь я вспомнил. Ты заставляешь меня вспомнить, что я цельный человек, и хочу быть таким с тобой. — Он подходит ко мне и садится на пуфик у моих ног, так что теперь он близко. Слишком близко. — Я люблю тебя.

— Не говори этого.

Но уже слишком поздно. Он сказал эти слова, и я услышала, и это наполняет меня, как свет, падающий в темный подвал. Это теплое «я люблю тебя», и я хочу обнять это, заявить на это права и никогда не отпускать. Теперь я никогда не забуду этого.

И все же я снова протестую, как будто могу стереть эхо, все еще звучащее в моей квартире.

— Не говори.

— Почему? — спрашивает он с терпеливым разочарованием. — Потому что это пройдет, если ты не будешь слышать? Я люблю тебя, и ты не можешь этого изменить. Я люблю тебя, но это не значит, что я не боюсь. Это значит, что ты стоишь того, чтобы за тебя бояться.

Он протягивает руку и кладет ее поверх моей.

— Бойся вместе со мной, детка.

Я хочу. Больше всего на свете я хочу чувствовать страх в его объятиях.

Но даже несмотря на то, что его прикосновения обжигают мне кожу, его слова, сказанные до этого, обжигают еще сильнее. Описания его работы. Способы, которыми ему приходится защищаться от того, что он видит. Напоминание о том, что он окружен смертью. Эти слова звучат громче, чем «я люблю тебя», которые он произносит так искренне.

Я знаю, что Чейз для меня больше, чем просто работа, и я жажду быть той, с кем он может открыться и поделиться всем собой, просто...

Я вскакиваю с кресла, чтобы убежать. Чтобы сохранить дистанцию.

— Я не могу, — говорю я, расхаживая по комнате.

Он поворачивается ко мне лицом.

— Почему нет?

— Ты не входил в наши планы. Ты просто донор спермы. — Я вздрагиваю от боли, мелькнувшей в его глазах. Мне больно это говорить, но он должен это услышать. Это правда.

Он встает, не желая сдаваться.

— Ты можешь сказать мне, что не любишь меня?

Нет. Я не могу.

Я качаю головой.

— Это не имеет значения. Дело не только во мне. Я не могу быть как жена Джейсона Икера, пытающаяся объяснить своему ребенку, почему папа сегодня не придет домой.

Он делает шаг ко мне.

— Ты думаешь, что полицейские — единственные, кто погибает? А как же моя мама? А как же молодая пара, пострадавшая в аварии, на которой я был на прошлой неделе? У них осталось четверо детей, Лив. Несмотря ни на что, гарантий нет.

Я снова качаю головой, не в силах осмыслить его слова.

— Я понимаю, детка. Понимаю. — Его голос как бальзам, успокаивающий и мягкий. — Ты напугана, и это нормально. Но ты так боишься потерять то, чего хочешь, что с самого начала не позволяешь себе этого.

Мое лицо морщится, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы сдержать слезы. Все происходит так быстро — этот ребенок, он. Мы. Все происходит слишком быстро, и я не знаю, как переварить все это на такой скорости, как будто я в машине, у которой отказали тормоза. Я просто хочу остановиться и подумать.

Чейз тянется ко мне, и мое тело притягивается к нему, как металл к магниту.

Но я останавливаю себя, прежде чем упасть в его объятия.

— Не надо. Остановись. — Я поворачиваюсь, чтобы не смотреть ему прямо в лицо. — Мне нужна минутка.

Я направляюсь в ванную, но не потому, что не думаю, что он последует за мной туда, а потому, что это единственная комната, где есть замок.

И мне нужно в туалет. Постоянно. Дурацкие гормоны.

Поэтому я закрываю дверь и сажусь заниматься своими делами. Обхватив голову руками, я даю волю слезам.

Это уже слишком. Все это. Он. Эти эмоции. Это семя ребенка внутри меня.

Я даже не могу убежать от него так, как хочу. Теперь этот мужчина всегда со мной, моя беременность — постоянное напоминание о Чейзе и о том, кем он был для меня. Я была дурой, думая, что когда-нибудь смогу убежать от него. Теперь я в ловушке, навсегда привязана к нему, и хотя часть меня думает, что быть всегда с Чейзом — это все, что мне нужно, другая часть застряла в этом другом месте. Это одинокое, пугающее, наводящее тоску безопасное место.

Я не знаю, как сделать этот выбор. Что, если я облажаюсь? Что, если сделаю неправильный выбор?

Когда я заканчиваю, у меня все еще кружится голова. Я вытираюсь и собираюсь смыть воду, когда что-то привлекает мое внимание. Что-то очень красное и очень неприятное. Я снова вытираюсь, чтобы убедиться, что это не просто легкие кровянистые выделения.

Это не легкие кровянистые выделения. Это кровь. Слишком много крови.

И внезапно причины паники, ужаса и беспокойства, которые я испытывала, кажутся мелкими, нелепыми и неуместными, и новая волна паники и ужаса вырывается из меня пронзительным криком, состоящим всего из одного слова.

— Чейз!





Глава 19




ЧЕЙЗ



Мое тело словно пронзает электрический разряд, и в мгновение ока я оказываюсь у двери ванной.

— Лив?

Когда она отвечает, ее голос дрожит от паники.

— У меня кровотечение.

Моя собственная паника отдается в груди металлическим звоном. К этому моменту я прочитал достаточно книг о беременности, чтобы понимать, что это очень-очень плохо. И все, чего хочу, — это броситься туда и заключить ее в объятия, а также позвонить в 9-1-1 и все исправить, потому что это то, чем я занимаюсь. Я появляюсь на месте происшествия и все исправляю.

Вот что я делаю.

И тогда на меня нисходит спокойствие — не такое отстраненное, как было бы при вызове, но по-прежнему рациональное, способное держать себя в руках. Я могу справиться с чрезвычайной ситуацией. На самом деле, я эксперт по чрезвычайным ситуациям, и это никогда не имело большего значения, чем в этот момент, когда мое сердце находится по другую сторону двери ванной, а не моего тела, истекающего кровью и напуганного.

— Лив, мне нужно зайти к тебе. Можно?

— Поторопись, — говорит она тихим голосом, и я слышу, как щелкает замок. Я открываю дверь.

Она сидит на краю ванны напротив шкафчика, который открыт, и из него вываливается стопка обернутых в пастельные тона прокладок. Одна из них зажата у нее в кулаке, но она не двигается, чтобы спрятать ее в трусики.

Она вообще не двигается.

Я сразу узнаю выражение глаз. Такое же выражение я вижу на лицах людей, которые только что попали в автомобильную аварию, их тела и мысли все еще дрожат от неожиданного столкновения. Такое же выражение я вижу на лицах членов семьи, когда сообщаю им о смерти близкого человека.

Это шок. Оцепенелое непонимание перед сильной болью.

Я присаживаюсь на корточки и убираю волосы с ее лица.

— Нам нужно ехать в отделение неотложной помощи, милая. Прямо сейчас.

Она не отвечает, только дрожь в ее руках усиливается. Я накрываю их своими руками и опускаюсь на колени.

— Мне нужно, чтобы ты была сильной ради ребенка прямо сейчас, хорошо?

И ради меня, хочу добавить я. Но не делаю этого, потому что теперь моя очередь быть сильным ради нее.

— Тебе больно? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Нет. Никакой боли. Только кровь.

Я облегченно выдыхаю. Кровотечение — это плохо, но кровотечение без спазмов — немного лучше. Я уже мысленно наметил маршруты до всех ближайших больниц и решил, что на самом деле мне потребуется меньше времени, если отвезу ее на машине, чем ждать скорую.

Лив, наконец, смотрит на меня, и ее глаза начинают затуманиваться.

— Что, если ребенок мертв? — шепчет она. — Что, если я была беременна так недолго, а он умер?

— Тогда мы будем хранить чувство, что смогли полюбить ребенка, пусть и ненадолго. — Я сжимаю ее руки, а затем встаю, помогая ей встать тоже. — Но этот ребенок еще не закончил бороться за жизнь, и ты тоже. Именно поэтому мы прямо сейчас едем в больницу.

Она двигается медленно, рывками, как марионетка со спутанными ниточками, но мои слова ее немного взбодрили.

— Может, позвонить в девять-один-один? — спрашивает она, разворачивая прокладку и засовывая ее в трусики. Мне должно быть приятно, что она делает что-то настолько личное у меня на глазах, но вместо этого меня это беспокоит. Она, должно быть, в ужасе, если позволяет своим стенам рухнуть, особенно когда всего пять минут назад казалась такой решительной, чтобы воздвигнуть еще больше стен между нами.

— Им потребуется больше времени, чтобы добраться до нас и доставить в отделение неотложной помощи, чем нам. И в любом случае они мало что смогут сделать для такого рода вещей.

Она подтягивает штаны и медленно кивает.

— Тогда ладно.

Я заключаю ее в крепкие объятия.

— Ты мне доверяешь?

Она кивает, уткнувшись мне в грудь.

— Да. Доверяю.

— Тогда я собираюсь все исправить.

Беру ее за руку и веду к своей машине, и она позволяет мне это.



***



По дороге в больницу я нарушаю почти все известные мне правила дорожного движения. На безопасной скорости, соблюдая все светофоры и остановки, поездка заняла бы десять минут. Но когда Лив молчит и истекает кровью рядом со мной, а моя рука сжимает рычаг переключения передач так, словно это помогает нам выжить, я добираюсь до больницы меньше чем за пять. Слава богу, в этом отделении скорой помощи есть парковщик, потому что у меня нет ни малейшего шанса, что я оставлю Ливию одну, даже на то время, пока буду парковать машину.

Я подъезжаю к обочине и выбираюсь с водительского сиденья, и в этот момент чувствую, как что-то легонько щипает мое бедро. Что-то холодное, маленькое и твердое лежит в кармане моих джинсов, что-то, что ребята помогли мне достать вчера вечером. Кое-что, что я принес с собой в дом Лив этим утром, когда еще надеялся...

Ощущение этого сейчас, когда Ливия так тщательно отгораживается от меня, а беременность в опасности, почти невыносимо. Словно кинжал вонзился между ребер.

После того, как Лив выходит из машины, я отдаю свои ключи парковщику в обмен на квитанцию. Когда мы входим, я узнаю сортировочную медсестру.

— Офицер Келли, — удивленно произносит она. — Обычно я не вижу Вас без униформы. — И она права — как ближайшая к Прери-Виллидж неотложка, я довольно часто прохожу через эти двери, как правило, в связи с несчастными случаями.

— Утро выдалось не из приятных, — говорю я с той сдержанностью, которая является родным языком полицейских и медсестер травматологии.

Она кивает, глядя мимо меня на Лив, которая бледна и спокойна.

— Давайте осмотрим Вас и отведем в палату.

Обычная процедура в приемном покое — измеряют кровяное давление, температуру и даты последних менструаций, и Ливия повторяет одну и ту же информацию снова и снова. Да, у нее кровотечение. Может быть, несколько столовых ложек, может быть, больше. Нет, боли нет.

Затем нужно сдать анализ мочи, немного подождать в приемной, а затем входит медсестра, чтобы отвести Лив обратно в палату. Я колеблюсь, когда мы встаем со стульев в приемной. Я ничего так не хочу, как остаться с ней — потребность в этом сидит во мне глубоко внутри, заставляя меня оставаться рядом с женщиной, которую я люблю, и нашим ребенком, — но я должен уважать желания Лив. Ее потребность в стенах и уединении.

И поэтому я готов к тому, что она будет настаивать на том, чтобы сделать это в одиночку, как всегда. Готов к тому, что откажется от помощи, к тому, что скажет мне, что я ей не нужен. Это Ливия Уорд — одинокая и красивая, решившая скорее страдать, чем открыться настолько, чтобы попросить о помощи. Я пытаюсь надеть маску стоического принятия, потому что я здесь ради нее, чтобы быть сильным ради нее, и если это то, что ей нужно, то я так и сделаю, как бы сильно это ни ранило меня.

Но этого не происходит.

Лив берет меня за руку и отказывается отпускать. Она ничего не говорит, но медсестра переводит оценивающий взгляд с одного на другого, и я могу сказать, что в ее представлении я уже вжился в роль «отца ребенка». Если Лив ничего не скажет, персонал решит, что мне там рады.

— Лив? — спрашиваю ее.

Я стараюсь говорить уверенно, но мое сердце бешено колотится. Я хочу туда. Я не хочу упускать Лив из виду ни на секунду.

Лив не отвечает, но сжимает мою руку.

Я сжимаю ее в ответ, надеясь, что это говорит ей обо всем, чего не могу сказать. Что буду рядом с ней, пока она этого хочет, что я рядом, чтобы пережить все неприятные и пугающие моменты. Что я здесь, чтобы быть сильным ради нее.

— Если вы, ребята, готовы, то идем за мной, пожалуйста, — говорит медсестра.

Мы с Лив вместе возвращаемся в палату, женщина прижимается ко мне. Я должен напомнить себе, что это не значит всего того, что я хочу, чтобы это значило. Это просто означает, что Лив хочет, чтобы кто-то был рядом с ней прямо сейчас, а не то, что она отошла от всего, о чем мы говорили ранее этим утром.

Но, Боже, я хочу, чтобы это значило все.

Сегодня воскресное утро, и в помещении так тихо, как я еще никогда не видел, но Ливия все еще кажется немного ошеломленной неторопливой суетой медсестер и санитарок, передвигающих аппараты, и чьими-то тихими стонами, доносящимися из палаты. Я был в этом отделении неотложной помощи, зажимая рукой артерию женщины, боролся с буйными пьяницами, которые нападали на медсестер, принимал черствый пончик от медсестры, пока мы наблюдали, как другие медсестры насильно вводили катетер мужчине, который отказался добровольно сдать анализ мочи после того, как он сбил пожилого человека, садившегося у тротуара.

Я не в восторге от воскресной утренней неотложки.

Мы заходим в палату, и медсестра просит ее переодеться в халат, а затем исчезает за занавеской со странным рисунком, который, похоже, есть во всех палатах скорой помощи. Лив делает глубокий вдох, затем еще один, и, прежде чем она успевает спросить, я кладу руку на занавеску, чтобы женщина могла переодеться в уединении.

— Останься, — тихо говорит она. — Пожалуйста.

Моя грудь сжимается от болезненной благодарности.

— Конечно.

Я все еще отворачиваюсь, чтобы дать ей пространство, пока она одевается, и тут чувствую легкое прикосновение к своей руке.

— Ты поможешь мне с завязками сзади? — спрашивает она, и в ее голосе слышится что-то такое, что усиливает чувство благодарности. Как будто женщина просит о чем-то большем, чем просто завязать халат. Как будто она признает, что больше не хочет все делать сама.

Как будто Лив признает, что хочет меня.

Я пытаюсь подавить эти мысли и запереть их подальше. Единственное, что сейчас имеет значение, — это быть сильным ради нее, делать то, что ей нужно. И прямо сейчас она просит помочь завязать халат.

После того, как завязываю, она устраивается на кровати, и я делаю шаг вперед, чтобы развернуть одеяло, которое все еще теплое от таинственной грелки для одеял, которая есть в больницах. Она удивленно смотрит на меня, когда я молча натягиваю его ей на ноги, а затем на ее лице появляется выражение облегчения и утешения.

— Спасибо, — бормочет она. — Приятно.

Я сжимаю ее колено, но не отвечаю. Не знаю, смогу ли. Между нами сейчас столько всего повисло в воздухе — те болезненные вещи, в которых я ей признался, ее неприятие меня, опасность, в которой находится беременность. То, что у меня в кармане, и о чем она не знает.

— У меня есть кое-что для тебя. В моей сумочке, — говорит она, после нескольких минут молчания.

Теперь моя очередь удивляться.

— Подарок?

Она слегка краснеет.

— Ну, нет. Это библиотечная книга. Я взяла на твое имя.

У меня вырывается слабый смешок, и то, как сияют ее глаза от моего смеха и улыбки, напоминает мне о том, как мало я улыбался сегодня. Я снова улыбаюсь, когда встаю, чтобы взять сумочку, и вознагражден легкой улыбкой Лив.

— Серая книга, — комментирует она, когда я открываю ее сумочку и вижу, что внутри не одна, а целых три библиотечные книги.

При виде этого у меня в груди разливается тепло. Ливия, работающая в библиотеке, похожа на алкоголика, работающего в винном магазине. Только это так чертовски восхитительно, что мне тяжело. Мой книжный червь. Мой библиотекарь.

Я беру серую книгу и листая, возвращаюсь к своему креслу. Это сборник стихов, и хотя я обычно не читаю стихов, если они не находятся в середине эпического романа в жанре фэнтези, в них есть что-то, что сразу привлекает мое внимание. Это не те отрывистые стихи о сливах, которые мне приходилось читать в колледже, и не те заученные наизусть сонеты в старших классах. В словах есть музыка, которая срывается со страницы, игривая мелодия и сила видения, которые сразу захватывают меня.

— Это Дилан Томас, — говорит Лив, пока я перелистываю страницы.

— Парень из «Не будь нежным»? — Понимаю, что, возможно, я все-таки читал его в колледже, но, думаю, был слишком занят изучением литературы, чтобы вникнуть в суть поэзии.

— Да, — говорит она. — А еще он был алкоголиком, постоянно изменял и был склонен к эмоциональным манипуляциям. Но его слова просто волшебны. И на прошлой неделе, после смерти офицера Икера, я подумала о его стихах. Какие они грустные и в то же время заряжающие энергией. Он пишет о смерти так, как и должно быть написано.

Пока она говорит, я повторяю слова последнего стихотворения в книге. Стихотворение называется «Папоротниковый холм», и оно такое же музыкальное и пронзительное, как и все остальные, но меня захватывают две последние строчки, которые заставляют меня чувствовать себя грустным и загнанным в ловушку, счастливым и свободным одновременно.

Я читаю их вслух только потому, что мне это нужно.

— Время держало меня зеленым и умирающим, хотя я пел в своих цепях, как море.

— Вот кто мы, — шепчет Лив. — Зеленые и умирающие. Все сразу. И то, и другое.

Я поднимаю взгляд, чувствуя, как слова и что-то еще струятся по моим венам.

— Зеленые и умирающие, — эхом отзываюсь я.

— Мне кажется, я больше думала о смерти, чем о зелени, — признается она, печально скривив губы. — И, может быть, странно чувствовать себя по-другому сейчас, когда идет кровотечение и все может пойти не так, но я тоже хочу петь в своих цепях, как море. Я больше не хочу бояться. — Она опускает руку на живот, и я знаю, что она думает о страхе, который мы оба испытываем сейчас, что наш ребенок может не выжить. Что мы, возможно, никогда не увидим новую жизнь, которую создали вместе.

— Коллекция называется «Смерти и возвращения», — продолжает она. — Почему-то это кажется более важным, чем называть ее «Смерти и рождения». Как будто, возможно, новые вещи — это не просто рождения, а новые возможности. Новые люди.

Мое сердце колотится где-то в горле, потому что мне кажется, знаю, что она собирается сказать, и я хочу, чтобы она это сказала. Мне нужно, чтобы она сказала это, нужно больше, чем когда-либо в моей жизни.

Она сглатывает и встречается со мной взглядом, ее глаза такого темного, насыщенного цвета, что я не могу устоять.

— Чейз, я...

Прежде чем она успевает закончить, занавеска резко отдергивается в сторону, и кто-то в медицинской форме вкатывает в комнату аппарат для УЗИ. Ливия закрывает рот, плотно сжимая губы, как будто слова, которые она собиралась произнести, все еще пытаются вырваться наружу. Если бы не мой внутренний страх за ребенка, я бы выставил аппарат и его оборудование за дверь и заставил ее закончить, потому что должен знать, что моя женщина собиралась сказать. Должен знать, что она чувствует, и если я и дальше буду жить с этой неопределенной болью, скручивающей мои ребра, это действительно может убить меня.

Медсестра, не обращая внимания на напряженную тишину, которую она установила, что-то напевает себе под нос, пока все настраивает. Затем поворачивается ко мне с вежливой улыбкой, которая на самом деле скорее деловая, чем вежливая.

— Вы не против оставить нас наедине? — спрашивает она.

Я бросаю взгляд на Лив, которая, похоже, все еще пытается заговорить со мной, и затем со всем изяществом, на какое только способен несмотря на то, что мое сердце готово выпрыгнуть из груди, встаю, чтобы уйти.

В конце концов, я всего лишь донор спермы.

— Он может остаться, — тихо говорит Лив, и я замираю. Она прочищает горло, чтобы говорить громче. — Я хочу, чтобы он остался. — Наступает пауза — Он отец, — добавляет затем она с застенчивой улыбкой.

Ее глаза встречаются с моими, и я не думаю, что мне почудился блеск в ее глазах, но это сложно сказать наверняка, потому что мои собственные глаза горят, возможно, это просто аллергия, или от резкого ветра в кондиционере, или…

Ах, черт возьми. Да, я плачу.

Я отец ребенка.

Специалист УЗИ пожимает плечами, наматывая презерватив на сонографическую палочку. Я со слезами на глазах придвигаю стул к кровати Лив.

— А это для чего? — спрашиваю я.

Обе женщины одаривают меня покровительственными улыбками.

— Это для УЗИ, дурачок, — говорит мне Лив.

Я видел, как людей разрывали на асфальте, видел, как врачи «Скорой помощи» втыкали огромные шприцы в диабетиков, находящихся на грани комы. Чувствовал, как у кого-то трескалась грудина, когда я делал искусственное дыхание, но мои знания в области ультразвука крайне ограничены.

— Я думал, УЗИ делают через живот?

Лаборант смеется и с громким звуком ф-фбт-т-т наносит каплю прозрачной смазки на палку.

— Не на таком раннем сроке беременности. Это происходит в том же месте, где был зачат ребенок.

Я в ужасе. Я не помню, чтобы в детских книгах или у Меган упоминалось что-либо об УЗИ, и просто... почему?

Но Лив совершенно растеряна, когда медсестра протягивает палочку, чтобы провести ею внутрь себя под простыней. Ее лицо искривляется, как будто ей неудобно, и я чувствую желание как-то это исправить, но прежде, чем успеваю заговорить, волшебная палочка оказывается внутри Лив, и экран аппарата оживает, покрываясь облаками черно-белых помех.

Понятия не имею, на что, черт возьми, я смотрю, хорошо это или плохо, но специалист стучит по клавиатуре, водит волшебной палочкой, регулирует настройки, и внезапно появляется темный овал. Темный пустой овал.

У Лив перехватывает дыхание, и у меня тоже. Я знаю, что пусто — значит, пусто. Пусто — значит, плохо.

Я беру ее за руку и крепко сжимаю. Я здесь, с ней, несмотря ни на что, и, несмотря ни на что, мы справимся с этим. Зелень и умирание, смерти и возвращения.

Затем специалист еще немного двигает палочкой, и я вижу это. Маленькое зернышко, свернувшееся клубочком в море темноты, а затем из аппарата доносится звук «бум-бум-бум».

— Вот и сердцебиение, — с улыбкой говорит специалист по УЗИ. — С малышом все в порядке.

— Слава Богу, — выдыхаю я.

Лив рядом со мной заливается слезами.

Специалист делает несколько снимков, затем настраивает еще несколько кнопок и снова перемещает палочку. Маленький боб с сильным сердцебиением исчезает и снова появляется на экране, словно изображение то приближается, то выходит из фокуса. Но когда это происходит в третий раз, на экране появляется еще кое-что, рядом с нашим бобом. На самом деле, это выглядит как второй боб, подвешенный вверх ногами в животе Ливии и размышляющий о своих маленьких, тихих мыслях.

Мы с Лив смотрим друг на друга широко раскрытыми глазами, а затем возвращаемся к экрану.

«Бум-бум-бум», и машина снова начинает работать.

— А вот и второе сердцебиение, — говорит специалист по УЗИ, как будто это самая обычная вещь в мире. — У вас будут близнецы.





Глава 20




ЛИВИЯ



— Близнецы? — Это слово кажется мне неправильным, как будто я неправильно произнесла его или вообще сказала что-то не то.

Но я вижу картинку на экране так же ясно, как и все остальное, и даже если бы я ее не видела, специалист УЗИ подтвердила это.

— Близнецы. Позвольте мне снять кое-какие мерки, а потом я распечатаю несколько фотографий, чтобы вы могли взять их с собой.

Я знаю, что мои глаза широко раскрыты, когда я поворачиваюсь к Чейзу.

— Близнецы, — говорю я ошеломленно.

Его колено подпрыгивает от волнения, а рука сжимает мою так же крепко, как моя сжимает его, но все его лицо светится от возбуждения.

— Близнецы, Лив! Я же говорил тебе, что у меня суперская сперма.

Смешок прорывается сквозь пелену ужаса, которая окружила меня с тех пор, как я впервые увидела кровь.

— Вот именно. Это твоя вина. — Я снова хихикаю. Я не могу перестать хихикать, когда возвращаюсь к монитору. Возвращаюсь к своим малышам.

— Что? — спрашивает Чейз, тоже хихикая.

— Я просто... — Мне трудно говорить из-за приступа смеха. Еще труднее объяснить эту невероятную, всепоглощающую, жестоко-нежную радость, которую я испытываю. — Я просто счастлива, — говорю я, наконец, со слезами на глазах.

— Да, — благоговейно произносит Чейз. — Я тоже.

Специалист что-то вводит в компьютер.

— Похоже, что срок первого ребенка составляет семь недель и два дня, а второго — ровно семь недель. Исходя из этого, мы бы сказали, что у вас семь недель и один день.

Я мысленно запускаю приложение-календарь в своей голове.

— Я вела точные записи. Я не должна превышать семи недель.

— Наши измерения могут быть неточными, но также вероятно, что овуляция произошла раньше, чем Вы думали.

Я смотрю на Чейза.

— В патрульной машине.

— Серьезно? — Он понижает голос, хотя комната достаточно маленькая, и специалист, вероятно, все равно его услышит. — Тебя обрюхатил соседский сексуальный коп?

Я снова хихикаю над названием игры, в которую мы играли той ночью.

— Ага. Соседский сексуальный коп обрюхатил меня.

Тогда мне приходится отвернуться и прикусить губу, чтобы снова не расплакаться по-настоящему, потому что, черт возьми, я люблю этого сексуального копа. Больше, чем я когда-либо хотела признать. И сегодня он был идеален во всех отношениях. Я была так напугана, а Чейз был спокоен и уравновешен, и у него было все, что мне было нужно. Он был единственным человеком, которого я хотела видеть рядом с собой, и сейчас, когда сижу здесь и смотрю на наших бобов-близнецов, не могу представить, что он не будет рядом со мной все это время.

Я хочу сказать ему, и сделаю это, но прежде чем успеваю придумать, что сказать, специалист по УЗИ протягивает нам черно-белые фото наших эмбрионов-близнецов и убирает свой аппарат УЗИ.

— Доктор скоро подойдет, — говорит она, уходя.

Чейз заглядывает мне через плечо, пока я изучаю фотографии наших малышей. Сейчас они почти ничего собой не представляют. Всего лишь маленькие пятнышки, но у них есть сердца, почки и обрубки, которые скоро станут ногами и руками. И я уже так влюблена в них, что едва могу сдержать все свои чувства.

— Они такие красивые. — Хотела бы я знать, о чем он думал. Хочет ли меня по-прежнему теперь, когда у нас будет двое детей. — Тебе не кажется, что они красивые?

— Да. — Чейз щурится, разглядывая формы фасоли.

Я смеюсь.

— Со временем они будут больше походить на детей.

— Так даже лучше. Иначе нам придется потратить уйму времени, чтобы отличить их друг от друга. — Он становится серьезным. — Но, да, я думаю, они красивые. Как и их мама. Что думаешь по поводу того, что их двое?

Разве это не вопрос дня? Это ошеломляет, но я уже не могу думать о них иначе, как о паре.

— Я хочу их. Я люблю их. И такого не планировала, это точно. — Я вздыхаю и поднимаю на него взгляд. — Ты тоже был не таким, как я планировала.

Он, кажется, собирается что-то сказать, но занавески распахиваются, и входит миниатюрная женщина в белом халате, со стетоскопом на шее и картой пациента в руке.

— Здравствуйте, я доктор Демайо, — быстро говорит она, как будто ей нужно куда-то идти. — Вы Ливия Уорд?

Она подтверждает мою личность и дату рождения.

— У меня была возможность посмотреть результаты Вашего УЗИ, и с обоими малышами все в порядке, — говорит доктор затем. — Одна из плацент формируется довольно близко к шейке матки, поэтому, думаю, именно поэтому сегодня у нас было небольшое кровотечение. Но в этом нет ничего страшного, и небольшое кровотечение на ранних сроках беременности может быть нормальным явлением. Мы просто хотим следить за этим, и в худшем случае Вам может потребоваться постельный режим на некоторое время. Поэтому на этой неделе проконсультируйтесь с Вашим гинекологом о регулярном дородовом уходе, а также поговорите с ним о низком расположении плаценты. Есть вопросы?

Я так благодарна за то, что с малышами все в порядке, и все еще в шоке от того, что у меня внутри больше одного ребенка, что не могу придумать ни одного вопроса.

— Во вторник у меня назначен прием у гинеколога. Я уверена, что если у меня возникнут какие-либо вопросы, я смогу задать их позже.

— У меня есть вопрос, — неуверенно произносит Чейз.

Доктор Демайо смотрит на меня, прежде чем кивком дать ему знак продолжать.

— Кровотечение..? Могло ли оно быть вызвано тем, что..? — Кажется, он не может сформулировать вопрос так, как ему хочется. Наконец он выпаливает его. — Это было из-за секса?

Мое лицо вспыхивает, но когда я смотрю на него, не вижу ничего, кроме беспокойства, и понимаю, что он беспокоится о том, что наш грубый секс в библиотеке мог навредить нашим детям.

— Конечно сразу после полового акта может быть небольшое кровотечение, — говорит доктор Демайо, не моргнув глазом. — Но это нормально, и беспокоиться не о чем. Половой акт во время беременности безопасен, если только врач не скажет вам обратное.

Чейз начинает спрашивать о чем-то еще, но доктор догадывается, о чем речь.

— И я врач, не стану утверждать обратное, — добавляет она.

— Понял. — Его плечи расслабляются. — Спасибо, док.

Я закатываю глаза, но на самом деле тоже испытываю облегчение. Не потому, что я беспокоилась, что секс может поставить под угрозу мою беременность — я знала, что все в порядке — а потому, что Чейз спрашивает о будущем.

А это значит, что он все еще думает о будущем. Совместном.

Следующие полчаса проходят в бурной деятельности. Приходят медсестры и техники, чтобы отсоединить меня от аппарата для определения жизненно важных функций и просмотреть документы о выписке и информацию о страховке. Наконец, я одета, фотографии младенцев убраны в мою сумочку, и мы готовы ехать.

Когда мы выходим из отделения неотложки, Меган находится в комнате ожидания. Ее взгляд прикован к дверям, поэтому она сразу замечает нас и машет рукой.

— Я написал ей, — виновато признается Чейз.

По выражению его лица я могу сказать, что он обеспокоен тем, что допустил ошибку. Или мужчина беспокоится о нас, о том, на какой стадии наши отношения, и это справедливо. Я тоже волнуюсь. Нам есть о чем беспокоиться.

Так что ему не стоит беспокоиться и об этом тоже.

— Я рада, что ты написал ей, — честно говорю ему.

Меган нервничает так, словно ей стоит больших усилий не побежать к нам, она тоже колеблется, не зная, что мы узнали о моей беременности, хорошая это новость или плохая.

Я инстинктивно кладу руку на живот и подхожу к ней.

— Все будет хорошо? С ребенком? — Меган спрашивает тихо, как будто громкие слова могут разбудить наш спящий плод.

— Да. У меня все хорошо, — говорю я, и она с облегчением вздыхает, крепко обнимая меня. — Я должна быть начеку, но, по словам врача, легкое кровотечение может быть нормальным.

— Это может быть абсолютно нормально. С Кионом было небольшое кровотечение, и ребенок появился на свет без каких-либо других проблем. На самом деле, я наблюдала за ним все девять месяцев. Это может быть ужасно, но просто подожди. Это только начало. Может случиться масса другого ужасающего дерьма. Я рассказывала тебе о том, что случилось, когда я был еще беременна...

— Меган! — восклицает Чейз. Он ждет, пока она обратит на него внимание. — Еще не время, — добавляет он.

— Наверное, стоит приберечь эти истории на потом, после родов. Я легко пугаюсь. — Я смотрю на храброго мужчину рядом со мной. — Вернее, я так и сделаю.

Чейз улыбается, совсем чуть-чуть, и то, как он смотрит на меня, может растопить айсберг страха.

Меган замечает нашу задумчивость, но не говорит об этом прямо.

— Конечно, конечно. Я не подумала. Но! Я принесла тебе подарок. Я приберегала это для твоего детского праздника, но, похоже, сейчас самое подходящее время подарить его тебе. Он пришел только вчера. Мне пришлось заказать его специально.

Она роется в своей сумочке, достает детский комбинезон и поднимает его, чтобы мы оба могли прочитать. Я много знаю, но моя тетя знает все.

— Э-э... тетя? — Я не уверена, сама ли она додумалась или Чейз уже рассказал ей.

— Да, Ливия. Тетя. — Она указывает на меня. — Потому что я тебя очень хорошо знаю. — Затем она указывает на Чейза. — И я чертовски уверена, что знаю его. И не может быть, чтобы этот ребенок был не от него. У него был затуманенный взгляд с той минуты, как он ни с того ни с сего привел детей в библиотеку в будний вечер, чтобы разыскать милашку, с которой познакомился по телефону. Так что, да. Я тетя. И я все знаю. Признайте это.

— Я признаю, что ты в некотором роде стерва, — говорит Чейз, по-видимому, такой же раздраженный, как и я, тем, что она разгадала наш секрет.

— Ну, ты не знаешь всего, — хмурюсь я. — И тебе придется найти второй.

Меган переводит взгляд с меня на своего брата.

— Я что-то не догоняю.

Я киваю Чейзу. Он должен быть тем, кто скажет ей. Она его сестра, а это его дети.

Он сияет, когда говорит это.

— У нас будут близнецы.

Так приятно слышать, как он говорит «у нас». Как будто это естественно. Как будто по-другому и быть не могло. Он всегда должен был быть отцом наших близнецов. С самого начала я выбрала его отчасти потому, что он так замечательно ладил с Джози, Кионом и даже с Райан, и неважно, сколько раз я говорила себе, что просто хотела передать такие хорошие гены своему ребенку. Правда в том, что часть меня всегда представляла его таким для нашего ребенка. Прижимать нашего ребенка к груди, сажать его в коляску, отвозить в библиотеку. Помогать нашему ребенку с домашним заданием.

Теперь мне остается только расширить фантазию, включив в нее двоих детей.

И меня. Если я все еще буду с ним.

Следующие несколько минут мы проводим в разговорах о детях и их здоровье, а также о том, что я должна делать в течение следующих нескольких недель, и в основном это заканчивается тем, что Меган рассказывает нам, что, по ее мнению, я должна делать, основываясь на ее собственном опыте во время беременности. Наконец Чейз предлагает, чтобы мы предоставили медицинские консультации врачам, на что она обижается и говорит, что ей следует пойти и проведать дедушку, поскольку в данный момент за ним больше никто не присматривает, а там, по крайней мере, нужен ее совет.

— Терпят, — поправляет Чейз.

Ее глаза сужаются, но, прежде чем она успевает взорваться, я снова заключаю ее в объятия.

— Мне нужен твой совет, Меган. Все это. Может быть, не сегодня, но я обращусь к тебе.

— Я рада, что тебе понравился мой брат, — говорит подруга, отстраняясь, и ее глаза блестят. — Или, скорее, я рада, что ты позволила моему брату увлечься тобой.

— Тогда отлично! — Чейз уже не так мягко подталкивает ее к дверям. — Увидимся позже, сестренка.

— Я тоже рада, — кричу я ей вслед. — Спасибо, что приехала в больницу. И за комбинезон!

— Да. Спасибо, Меган, — кричит мой сексуальный коп, прежде чем повернуться ко мне.

Теперь мы остались одни.

Ну, не совсем одни, потому что вокруг нас суетятся самые разные люди — другие пациенты, медсестры, врачи, охранник и эти два маленьких орешка, уютно свернувшихся в моем чреве, с таким сильным сердцебиением, что я слышу его собственными ушами.

Но этого одиночества достаточно, чтобы почувствовать тяжесть всех тех невысказанных вещей, которые мы принесли с собой в больницу этим утром. Мы молча смотрим друг на друга, чувствуя на своих спинах эти глыбы невысказанных слов, и это не кажется неловким, но кажется тяжелым. Как будто мы оба несем такой огромный груз, и оба так уверены, что должен быть способ облегчить его. Если бы мы только могли найти способ нести его вместе.

Я заговариваю первой, так как думаю, что теперь моя очередь. Я «бросаю ему мяч», потому что храбрее, чем была, но не настолько. Еще. Мне все еще нужно, чтобы он направлял меня. Мне все еще нужно, чтобы он помогал мне быть сильной.

— И что теперь?

Очевидно, он отдаст квитанцию парковщику, и они подгонят его машину, вот и все.

Но я спрашиваю не об этом, и, думаю, он это понимает, потому что отвечает не сразу. Он засовывает руки в карманы и покачивается взад-вперед на носках.

— Ну, — говорит он, запинаясь. — Я думаю, ты сама можешь выбрать себе приключение.

— Хм. Ладно? — Я наклоняю голову, умоляя его продолжать.

— Когда я был ребенком, я любил книги. Знаешь, такие, где читаешь несколько страниц, а внизу написано: «Если хотите спасти принцессу, перейдите на страницу семьдесят четыре; если хотите остаться и сразиться с боссом, перейдите на страницу пятьдесят восемь»?

— Да, — самодовольно отвечаю я. — Я знаю эти книги.

— Верно. Ты разбираешься в книгах. — Усмехается он. — В любом случае. Прямо сейчас ты можешь выбрать себе приключение по душе. Ты можешь попросить меня отвезти тебя домой, а можешь сделать это самостоятельно. Растить двоих детей, получая от меня столько помощи, сколько захочешь. Я могу быть рядом с ними, если ты мне позволишь. Ни одно из твой решений не должно касаться их.

Он делает нервный шаг ко мне.

— Или. Ты можешь позволить мне отвезти тебя ко мне домой, чтобы мы вместе сказали Поупу, что ему придется перестать упрямиться и занять мою спальню. И тогда я смогу перевезти свою женщину и детей к себе, туда, где им самое место. Наверху есть мастерская и две спальни, Лив. Это идеально для всех нас.

У меня перехватывает дыхание, а в горле встает ком размером с мое сердце. Мне так много нужно сказать, но я не знаю, с чего начать, и даже не уверена, что смогу говорить связно, но все равно пытаюсь.

— То, что я хотела сказать тебе раньше, в своей квартире... — Я сглатываю, пытаясь обрести дар речи, потому что то, что вырывается, звучит тихо и неуверенно, совсем не похоже на то, что я говорю. — Я подумала, что мне нужно быть как можно дальше от тебя. Я не могла быть рядом с тобой и не хотеть тебя. Поэтому вчера вечером я позвонила риэлтору, чтобы тот выставил мою квартиру на продажу. Я собиралась переезжать.

Должно быть, эти слова тяжело слышать, но его взгляд остается твердым и полным надежды.

— А теперь?

— Думаю, мне все равно понадобится риелтор. Если я перееду к тебе и все такое.

Мои глаза мокрые и затуманенные, но я все равно прекрасно вижу Чейза, когда на глазах у всех в приемной он падает передо мной на колени. Ну, на одно колено.

— Что ты делаешь? Встань! — Но мое сердце бешено колотится, и я по-настоящему плачу, и на самом деле я ни за что не хочу, чтобы он вставал, потому что он роется в кармане и достает бриллиантовое кольцо-солитер.

— Лив, выходи за меня замуж. Расти со мной наших детей. Состарься со мной, смотри со мной плохие фильмы, обсуждай со мной мертвых поэтов, ходи по магазинам и играй со мной в компьютерные игры. Позволь мне любить тебя, заниматься с тобой любовью и обнимать, когда тебе страшно. — Он хватает меня за руку и сжимает ее. — Обнимать меня, когда мне страшно. Бойся вместе со мной.

Я вытираю слезы с лица свободной рукой, но это бесполезно. Новые заменяют те, что я удалила.

— Ты действительно готов поменять «трио Келли» на «трио Уорд»? — Я опускаю взгляд на свой живот на случай, если он не понимает, что означает «трио Уорд» — или, скорее, на кого.

— Откуда ты знаешь о Келли... — Он понимает, где я, должно быть, это слышала. — Меган, — бормочет он, словно ругательство себе под нос. — И да, я бы все отдал за «трио Уорд». Все.

— Вообще-то, я думаю, мы могли бы оставить «трио Келли». — Я подхожу ближе, наклоняюсь и шепчу ему на ухо. — При условии, что ужин, выпивка и наручники достанутся мне.

— Только тебе, котенок. — Он отпускает мою руку и обнимает меня.

Я провожу пальцами по его волосам.

— И я разорву этот дурацкий контракт.

Его глаза мягко мерцают.

— О, Лив. Этот контракт все равно никогда не был настоящим.

— О чем ты?

— Ты отличный библиотекарь, но юрист из тебя вышел бы никудышный.

— Но ты все равно подписал его?

— Я собирался выполнить твои пожелания, независимо от того, что подписывал или не подписывал, поэтому для меня это не имело значения, а для тебя это казалось важным, — говорит он. Его глаза сияют еще ярче. — Кроме того, я очень-очень хотел переспать с тобой.

Надуваю губы — я потратила много времени на этот контракт, но он целует меня так, что я не могу долго дуться. Когда Чейз позволяет мне снова вздохнуть, он встречается со мной взглядом.

— Так... это значит «да»?

Я киваю, когда отвечаю.

— Я выбираю тебя, Чейз. Выбираю приключение. Я устала быть напуганной, одинокой и в безопасности. Я так боялась умереть, что забыла, что такое жить. Хочу быть живой и радоваться жизни с тобой. Я так сильно тебя люблю.

Затем мужчина снова целует меня, и он так счастлив, что встает и увлекает меня за собой. Мои ноги отрываются от земли, пока он целует меня снова и снова, но потом нам приходится прекратить целоваться, потому что мы привлекли внимание толпы, и никто еще не знает, что я ответила, пока Чейз не ставит меня на пол и не кричит.

— Она сказала «да»!

Наши зрители хлопают и улюлюкают. Некоторые из них знают Чейза лично и выкрикивают конкретные поздравления, но все это сливается с фоновым шумом, когда он берет меня за руку и надевает кольцо на палец.

— Я люблю тебя, Ливи, котенок, — говорит он, не сводя с меня горящего взгляда, пока я рассматриваю свой новый красивый бриллиант.

— И я люблю тебя.

Он наклоняется, чтобы поцеловать мой живот. Затем он целует его снова.

— И я люблю вас. — Его глаза возвращаются к моим. — Я не могу обещать, что знаю будущее, но могу пообещать, что сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя. Всех вас.

— И мы. Для тебя. Не делай глупостей, в качестве полицейского, ладно? — Я знаю, что это его работа, и она важна для него, но хочу, чтобы он знал, что его жизнь важна для меня.

— Никаких глупостей, как полицейский. Только обычные полицейские штучки. — Он успокаивающе проводит костяшками пальцев по моей шее. — Я надежный коп, Лив. Люди, которым я должен помочь, на первом месте, но после них сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуться домой, к тебе.

— Я знаю, что ты сделаешь.

Я тоже не знаю, что случится в будущем, и это все еще пугает, но доверяю ему. И люблю его. И за это стоит бояться. Наша маленькая семья стоит того, чтобы за нее бояться.

Я снова смотрю на свое кольцо и вдруг понимаю, что мне не терпится показать его остальным членам нашей семьи. Меган и Поуп, по крайней мере, ждут меня дома.

— А теперь поедем домой, хорошо?

— Домой, — говорит он, закрывая глаза и растягивая «м-м-м». — Звучит заманчиво, когда ты это произносишь.

Когда он это говорит, это тоже звучит здорово. Как будто мы выбрали это вместе. Как будто мы оба открываем одну и ту же страницу в нашем собственном приключении «Выбери сам».

И я уже знаю, что это будет лучшая история в моей жизни.





Эпилог




ЧЕЙЗ



Год спустя



— Черт, это мило, — ворчу я, засовывая свой член в ждущий рот Ливии. — Отсоси хорошенько, детка.

Моя жена повинуется с таким рвением, что у меня напрягаются яйца, обхватывает меня губами и втягивает глубже. Я проталкиваюсь внутрь, пока не ощущаю ее горло, наслаждаюсь его гладким и мягким теплом, а затем отстраняюсь, чтобы полюбоваться своим котенком. Я приковал ее наручниками к кровати, она лежит на спине, ее запястья в наручниках прикреплены к спинке кровати, а лодыжки привязаны к краям изножья, и я разворачиваю ее так, чтобы она была приятной и открытой для меня. Ее сиськи, спелые и полные, торчат к потолку, а бедра извиваются, когда влагалище Лив ноет от пустой агонии. Я довел жену до оргазма своим языком, а затем еще раз с помощью вибратора, намеренно лишив ее своих пальцев и члена именно для этой цели. Чтобы свести с ума от желания.

— Чейз, — выдыхает она, моргая, глядя на меня и все еще извиваясь. — Пожалуйста.

— Ты хочешь, чтобы тебя трахнули, милая?

Лив стонет в ответ, запрокидывая голову, отчего ее грудь приподнимается еще выше. Теперь моя очередь стонать, и я провожу пальцем от одного набухшего соска вниз к подрагивающему бедру. В тот момент, когда я касаюсь кончиком пальца чувствительной складки между ее бедром и влагалищем, она вскрикивает.

— Да, тебе это очень нужно, — тихо говорю я. Шлепаю ее по внутренней стороне бедра, а затем оказываюсь у нее между ног. — Вся связанная и умоляющая.

Она пытается приподнять бедра, чтобы приблизиться к моему члену, который свисает, как тяжелая труба, когда я наклоняюсь над ней, головка набухла и скользкая от предэякулянта.

— Не дразни меня, — стонет она, — Чейз, трахни меня этим, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Правда в том, что это я действительно сильно в этом нуждаюсь. Сегодня это была настоящая пытка — доставить ей удовольствие, не кончая самому. Но это нормально, потому что сейчас я здесь, моя головка целует влажный жар ее киски, и я собираюсь прижать ее бедра к себе и трахать, пока мы не разнесем кровать.

Немного изменив положение, я погружаюсь в ее киску и вот-вот потеряю сознание, это так приятно.

— Черт, — выдыхаю я. — Твоя киска такая чертовски тугая.

Улыбка Ливии наполовину гордая, наполовину озорная. Она приподнимает бедра, и я погружаюсь так глубоко, что слышу пение ангелов.

— Сильнее, — выдыхает она с широкой счастливой улыбкой. — Давай сильнее.

Я так и делаю, трахаясь с ней, как животное, жестко, быстро и глубоко, чувствуя, как мои яйца напрягаются, когда ее живот начинает наливаться кровью, а бедра сжимаются…

Громкий, сердитый вопль доносится из видео няни на прикроватном столике. Мы оба замираем, потные и под кайфом от половых гормонов.

Еще один сердитый вопль, к которому теперь присоединяется более сонный и растерянный плач. Маленькая капелька молока стекает по груди Ливии подо мной. Я смотрю на нас сверху вниз, мой член все еще пульсирует и жаждет, ее влагалище широко растянуто вокруг него, она вся взъерошенная, потная, с сиськами, из которых теперь течет молоко для наших малышей.

И я смеюсь. Да, у меня болят яйца, но мы смешные, потные, молочные и возбужденные, как подростки, потому что между двумя нуждающимися близнецами и дедушкой, который только на прошлой неделе переехал в дом престарелых, было трудно найти настоящий, ничем не стесненный секс. В большинстве случаев нам везет, если мы можем по-быстрому перепихнуться в душе. Но сегодня вечером, каким-то чудом, близнецы заснули рано, и мы подумали, что, возможно, сможем наверстать упущенное время.…

Ошибка новичка.

Но я бы ни на что не променял эту жизнь. Ни плач младенцев, ни то, что у нас нет секса, ни дни, настолько насыщенные стиркой, срыгиванием, мытьем молокоотсосов и бутылочек, что у нас с Лив едва хватает времени забраться под одеяло перед сном. Это все так чертовски ценно для меня.

Поэтому я с улыбкой наклоняюсь и слизываю капельку молока с груди Лив. Она дрожит.

— Скажи, что мы закончим с этим, — говорит она, глядя на меня умоляющими глазами.

— Мы закончим с этим, — обещаю я хриплым голосом, в последний раз облизывая ее грудь. — Хочешь, я сначала сниму с тебя наручники?

Она вздыхает и качает головой.

— Энджи слишком голодна, чтобы ждать. Положи ее ко мне в постель, чтобы она могла начать есть, пока ты будешь меня расстегивать.

Мы оба стонем, когда я выхожу из нее, а затем иду искать пижамные штаны.

— Я сейчас вернусь, детка.

К тому времени, как я вхожу в детскую, Энджи доводит себя до состояния пожарной тревоги. Она только-только научилась самостоятельно садиться и сейчас сидит посреди кроватки, яростно сжав пухлые кулачки, и кричит. Включаю свет и беру комочек на руки, и ее крики немного стихают. Дочка знает, что я несу ее к маме, и поэтому оказывает мне любезность, чуть-чуть приглушая свои вопли.

Я не могу удержаться, чтобы слегка не прижать ее к себе — в своей пижаме она похожа на фаршированную сосиску — и крепко не поцеловать светлые кудряшки на ее голове. Затем с легкостью, которая рождается из множества, множества, множества (я уже упоминал множество?) дней тренировок я переношу ее в другую кроватку и одной рукой вынимаю Дилана, так что оба малыша оказываются у меня в руках.

Темноволосый Дилан Эммет, названный в честь моего отца и деда, крепко прижимается к моей груди и сонно мычит в знак протеста против продолжающихся причитаний своей сестры. И Анжела Мари, названная так в честь моей мамы и бабушки, засовывает в рот толстый кулачок и начинает шумно сосать его, перемежая свои крики с посасыванием, как бы говоря: «Видишь? Видишь, до чего вы довели меня, так жестоко моря голодом?»

Я беззвучно напеваю ей, подбрасывая Дилана повыше, и мы отправляемся на поиски мамы. Как только Энджи видит ее, она начинает отчаянно брыкаться в моих объятиях, тянуться к Ливии, как будто Ливия — единственное, что имеет значение в этом мире. И, эй, мне знакомо это чувство — если не считать этих двух хлюпиков, Ливия — это тоже весь мой мир.

Я сажаю Дилана в надувное кресло, включаю вибрацию и песни, нажимая ногой на выключатель, а затем сажаю Энджи на кровать лицом к Ливии, которая достаточно ослабила свои ремни, чтобы в основном лежать на боку.

Крики Энджи переходят в сердитое ворчание, когда она хватает Лив за сосок и вцепляется в него. Пухленькая ручка поднимается и начинает властно поглаживать грудь Ливии, а Энджи, прищурившись, смотрит на меня и принимается усердно сосать, как будто это я виноват в том, что ее так долго не кормили.

Что, в общем-то, так оно и есть.

— Прости, девчушка, — говорю ей, начиная расстегивать наручники на Лив. — Папочке действительно нужно было трахнуть мамочку.

— Чейз, — ругается Лив, но улыбается.

Я растираю ее запястья в тех местах, где они покраснели от наручников, а затем перехожу к лодыжкам. Вскоре я полностью освобождаю ее и укрываю мягким одеялом, Энджи лежит у нее на руках и все еще сосет, время от времени что-то бормоча.

Теперь я вытаскиваю Дилана из его надувного кресла. Он уже проснулся, но совершенно спокоен и смотрит на меня темно-синими глазами, пока я меняю ему подгузник, а затем сажусь с ним в кресло, крепко прижимая сына к себе. Он такой же мягкий, как и его сестра, но менее требовательный и с удовольствием ждет своей очереди у меня на руках.

Лив смотрит на меня через всю комнату, ее глаза теплеют.

— Ты такой сексуальный, когда держишь на руках ребенка. Особенно, когда ты без рубашки.

Я улыбаюсь ей.

— Ты сексуальная все время, черт возьми. Несмотря ни на что.

Она закатывает глаза и переводит взгляд на нашу дочь, которая, наконец, начинает отказываться от молока.

— Лжец.

Но это правда. Когда мы впервые встретились, она была просто сногсшибательна в леггинсах и футболке. Еще больше сногсшибательна в день нашей свадьбы, когда была на пятом месяце беременности и сияла в облегающем кружевном платье, подчеркивавшем каждый ее изгиб. Она была еще красивее в тот день, когда родились близнецы, милая, нервная и упрямая на операционном столе, темные пряди волос выбивались из-под пышной синей шапочки.

И сейчас, она для меня самая сексуальная из всех людей. Знаю, Лив не поверит мне, когда скажу ей это, но я никогда не был так привязан к ней, как сейчас, никогда не был так одержим ее телом, никогда не нуждался в том, чтобы моя жена была так близко ко мне, и никогда так сильно не нуждался в том, чтобы осыпать ее поцелуями и ласками. Сейчас она стала мягче, на ее животе появились растяжки и небольшой темный шрам, и хотя она стесняется своего животика, я восхищаюсь ею каждый раз, когда вижу его. Восхищаюсь силой Лив, тем, как ее тело росло и несло в себе две жизни. И, да, в этом есть доля мужской гордости. Она выносила моих детей, и каждое напоминание об этом вызывает у меня желание наброситься на нее и снова сделать ее беременной.

Однако это не так абстрактно. Она пахнет по-другому, опьяняюще. Ее кожа сама по себе восхитительно нежная. Грудь Лив полная и спелая, и она ложится мне на ладони, когда я пытаюсь ее подержать. При виде того, как она обнимает одного из наших малышей, когда кормит грудью, меня пронзает волна чистого вожделения. Это все из-за пещерного человека, из-за стремления защитить ее и наших детей, а также вырастить в ней еще больше детей.

Добавьте к этому тот факт, что я по уши в нее влюблен, и получится головокружительная смесь.

По глубокому детскому храпу, доносящемуся с кровати, могу сказать, что Энджи наконец-то наполнила свой маленький животик. Я встаю и помогаю Лив поменять местами младенцев. Она переворачивается на другой бок, чтобы дать Дилану грудь, и фыркает, глядя на Энджи, которая сжимается в комочек у меня на руках, а сейчас вырубилась сильнее, чем любой другой пьяница, которого я когда-либо видел.

— О, я забыла спросить, — говорит Лив, пока я меняю подгузник спящей Энджи. — Разве сегодня не первый день, когда появились нательные камеры?

Я улыбаюсь. Наш прошлогодний план сработал, и мы собрали почти тысячу подписей под петицией, что почти вдвое больше, чем нам было нужно, чтобы убедить шефа. На поиск денег ушло немного больше времени, но благодаря паре федеральных грантов и оптовой скидке от местного поставщика это наконец произошло.

— Да. Все прошло совершенно без происшествий и, следовательно, идеально.

Лив улыбается мне в ответ.

— Хорошо. Ярмарка удалась.

— Ярмарка удалась не только из-за этого, — говорю я, бросая на нее страстный взгляд.

Она краснеет, и не нужно быть телепатом, чтобы понять, что она думает о нашем жарком свидании в «стеллажах»... свидание, которое вызвало столько эмоций. Разбитое сердце, честность и нужду.

Когда я думаю о том дне, о том, как моя грудь была наполнена чем-то похожим на смесь битого стекла и надежды, когда я выбирал обручальное кольцо, не могу отделаться от мысли, что ничего бы из этого не изменил. И я имею в виду не только тот день — я имею в виду все: контракт, страстное желание и неуверенность. Как я мог хотеть изменить даже самую малость, если это привело к такому? Двое толстеньких, очаровательных малышей и умная сексуальная женщина в моей постели?

— Чейз, — тихо шепчет Лив. — Я думаю, Дилан, наверное, тоже спит.

Спасибо тебе, святой покровитель голодных близнецов, а также святой покровитель, помогающий маме и папе побыть наедине.

Через несколько мгновений оба моих малыша уже спят в своих кроватках, а я снова в постели со своей женой, без пижамных штанов и давно забытый.

— Ты знаешь... — поддразниваю я, проводя рукой по телу Лив. — Пару месяцев назад тебе исполнилось тридцать, а я ни разу не слышал, чтобы ты говорила о том, что превращаешься в живого зомби. Думаю, ты, возможно, преодолела свой страх смерти.

Лив выгибается под моими прикосновениями, на ее лице озорная улыбка, когда она протягивает руку к моему члену и дрочит, пока он снова не становится твердым, как камень.

— Я нашла лекарство от своего страха.

Я хватаю ее за бедра и сажаю на себя, вонзаясь в ее нежное влагалище и наслаждаясь нежным стоном Лив, когда она насаживается на меня по самое основание.

— Лекарство — это мой член? Или сперма супермена, капитана Америки, от которой у тебя вырастут аппетитные дети — будущие мстители за справедливость?

Она смеется, наклоняясь, чтобы поцеловать меня.

— Нет, офицер Голубые глаза. Лекарство от страха смерти — это жизнь. Ты научил меня этому.

Ее слова ранят меня самым лучшим образом, согревают до такой степени, что мне кажется все мое тело может растаять от любви к этой женщине.

— Черт, я люблю тебя, Ливия, — выдыхаю я, не отрывая от нее взгляда.

— Я люблю тебя, сексуальный коп. И клянусь Богом, если ты не закончишь то, что начал сегодня вечером, я умру по-настоящему.

Она проводит ногтями по моему прессу, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

А потом у меня кончаются шутки, кончается игривость.

Остаются только пот, поцелуи и обожание, и мы живем до поздней, поздней, поздней ночи.



КОНЕЦ

Скачано с сайта bookseason.org





