Annotation


Сколько я себя помню, Леклан Уэст был лучшим другом моего брата и любовью всей моей жизни. Беда в том, что четыре года назад он поцеловал меня, после чего больше никогда со мной не разговаривал. Я делала вид, что его не существует, пока мне не поручили написать статью о бывших спортсменах колледжа, и я узнала, что сексуальный отец-одиночка – мое первое интервью. Решив поразить редактора потрясающей статьей о спортивном футболе. (Я уже говорила, что ничего не знаю о спорте?) Я отправляюсь в Эмбер-Фоллс, готовая встретиться со своими страхами и мужчиной, которого люблю. Ворчливый квотербек, ставший пожарным, не хочет иметь ничего общего ни со мной, ни с моей статьей. И все же каким-то образом я уговариваю его позволить мне сопровождать его в течение нескольких недель, и даже если он согласился только для того, чтобы избавиться от меня, я согласна. Но чем дольше я остаюсь в его маленьком городке, тем сложнее становится наша история. Границы, которые мы установили, падают на землю вместе с одеждой. Он обнимает меня так, будто я имею значение, прикасается ко мне так, будто я ему дорога, и целует меня так, будто любит. Мы оба знаем, что я должна уехать из Эмбер-Фоллс, и он никогда не последует за мной – жаль только, что я не могу написать другой финал нашей истории. 18+





* * *



Коринн МайклсГлава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Эпилог





* * *





Коринн Майклс

«Слишком хорошо»

Серия «Эмбер-Фоллс» #1




Глава первая




Эйнсли



~ Четыре года назад ~



– Ты должна поговорить с ним, Эйнсли, – убеждает меня мама, когда мы стоим на кухне в доме детства Леклана.

Леклан Уэст – лучший друг моего брата Каспиана и, если честно, и мой друг, который сейчас стоит на улице в одиночестве, держа в руках бутылку с алкоголем, опустив голову.

Сегодня мы похоронили его мать, которая была частью моей жизни столько, сколько я себя помню. Мое сердце разрывается из-за него. Дом был полон родственников и друзей, но все они уже ушли. Мы с мамой остались, чтобы убрать еду и навести порядок. Я стою у французских дверей, пока мужчина, которого я тайно люблю, скорбит.

Я поворачиваюсь к ней, хватая со стола полотенце, чтобы вытереть посуду.

– И что я ему скажу?

Мама мягко улыбается.

– Ты узнаешь.

Нет, с ним я никогда не знаю – вот в чем дело. Все любят говорить мне, что я отлично справляюсь с трудными ситуациями, что я всегда знаю, что сказать, но чаще всего я чувствую себя так же неловко, как и все остальные. Я просто... хотя бы пытаюсь.

Однако за последние три года отношения между нами сильно изменились. Я больше не та надоедливая девчонка, которая ходит за ним и Каспианом по пятам. Я взрослая девушка, учусь в колледже и отчаянно влюблена в него. Последняя часть – главная проблема, потому что он определенно не влюблен в меня.

Она подталкивает меня к двери, и я вздыхаю, потому что не могу смотреть, как он страдает. Я открываю стеклянную дверь и босиком выхожу на прохладную каменную дорожку.

Он оглядывается, глаза остекленели от алкоголя.

– Я не хочу говорить.

Я киваю.

– Хорошо. Я тоже не хочу. Я выхватываю у него из рук бутылку и делаю глоток. Боже, он что, пьет кислоту? Я кашляю, потому что на вкус она как жженое дерево, и отдаю бутылку обратно.

Леклан смеется и качает головой.

– Дилетантка.

– Извини, в колледже я ходила на занятия, а не пила всякую дрянь.

– Хорошо. Ты слишком умна, чтобы тратить свою жизнь впустую.

– Или я зануда, как ты уже сто раз говорил, – я слегка покачнулась, натолкнувшись на его плечо.

– Ты не зануда.

– Это говорит выпивка.

Он смотрит на меня, действительно смотрит, и качает головой.

– Это не так.

Ну, вот и улучшение.

Мы оба садимся на скамейку, которую Леклан купил своей матери шесть лет назад, чтобы она могла выходить в сад, который так любила. Это было действительно единственное место, где она чувствовала радость в этом доме. Я росла по соседству и помню, как ее маленькая бамбуковая шляпка порхала по двору, когда она подстригала живую изгородь и пела.

Это место похоже на дендрарий, достойный журнала, с каменными арками.

Я кладу голову ему на плечо и вздыхаю.

– Раньше я любила пробираться сюда, чтобы почитать. Я всегда боялась, что твоя мама меня выгонит.

Он фыркает.

– Пожалуйста, она построила тебе чертов уголок с качелями.

Я ухмыляюсь.

– Она сделала это не для меня.

Он поворачивается, заставляя меня сесть.

– Она сделала это для тебя. Мне пришлось установить их, потому что она хотела, чтобы у тебя было спокойное место, где, как ты думала, тебе было бы легче спрятаться.

– Это так мило.

Как бы я хотела поблагодарить ее. Я бы хотела задать ей сотню вопросов, съесть еще один кусочек ее торта или печенья. Так много вещей, которые Изабель уже не сможет дать этому миру.

– Она считала тебя особенной, – мягко говорит он.

– Большинство людей так думают.

– Большинство людей правы.

– Ты хочешь сказать, что считаешь меня особенной? – я дразнюсь.

– Нет, я думаю, ты Пэйнсли. (Pain – с английского «боль»)

Я хмыкаю, ненавидя это дурацкое прозвище как никогда. Я не заноза, я... уникальная и очень милая. Вместо того, чтобы наброситься на него, как я обычно делаю, я пропускаю колкость мимо ушей и снова кладу голову ему на плечо.

Он долго отпивает из бутылки, и я чувствую, как от него волнами исходит грусть. Как бы мне хотелось все исправить. Я бы взяла всю эту боль и понесла ее, если бы это означало, что ему не будет так больно.

– Лек, ты не должен делать это один, понимаешь? Мы здесь ради тебя, мы любим тебя.

Он смеется.

– Я всегда справляюсь сам. Всегда.

– Это неправда, – мягко говорю я. – У тебя есть поддержка.

– Ты не понимаешь, Эйнсли. Я делаю все сам. Все. Я воспитываю Роуз в одиночку. Я был один, когда мой отец постоянно находился в командировках, а мама замыкалась в себе, потому что он ее бросил.

Порядок этих слов немного нарушен, и к тому же очень искажен, но он скорбит и пьян. Как бы то ни было, отец Леклана не уходил. На самом деле их брак всегда вызывал у меня восхищение. Два человека, которые любили друг друга так сильно, что, когда его отцу пришлось уйти на флот, она душой чувствовала его потерю. В то время как мои родители едва терпят друг друга, и я почти уверена, что моя мама уйдет, как только я закончу колледж.

– Ладно, допустим, это правда. Но это не отменяет того факта, что у тебя есть люди, которые тебя любят и хотят быть рядом с тобой.

Он отпивает еще, а затем ставит бутылку на землю.

– Я бы никогда не бросил людей, которых люблю.

– Я знаю.

– Ты не можешь знать. Ты не можешь этого видеть. Ты не можешь понять, что все, чего я хочу – это стать хорошим человеком, лучше, чем мой отец. Чтобы дать моим близким стабильность, а я только все порчу.

Он самый преданный человек, которого я знаю. Когда Леклан заботится о ком-то, он делает это всем сердцем. Именно это сделало его потрясающим отцом. Он отказался от возможности играть в профессиональный футбол и стал пожарным в маленьком городке в Вирджинии, потому что хотел дать Роуз ту жизнь, которой у него никогда не было.

Такую, в которой твой отец не будет постоянно отсутствовать из-за своей военно-морской карьеры.

Я протягиваю руку вперед и кладу ее на его руку.

– Это неправда. Ты ничего не испортил. Ты замечательный отец для Роуз. Она тебя обожает.

– Ей два года.

– И она любит тебя, Леклан.

Он поднимается на ноги, делая пару шагов.

– Потому что она не знает ничего лучшего.

Он не понимает смысла.

– Ну, я знаю лучше. Я знаю, кто ты, и в тебе нет ничего, кроме добра.

Он смеется и откидывает голову назад, глядя в небо.

– Ты бы так не говорила, если бы знала, о чем я думаю половину времени.

Я встаю, придвигаясь ближе к нему.

– Что это значит?

Леклан поворачивает голову и смотрит на меня.

– Ты должна пойти домой, Эйнсли. Пожалуйста.

– Почему?

– Потому что я пьян в стельку, и ты не должна оставаться здесь со мной одна.

– Ты никогда не причинишь мне вреда, – говорю я, чувствуя, что что-то упускаю.

– Тебе не стоит уйти не из-за этого. Я не хочу причинять боль.

Медленно, как будто время остановилось, что-то меняется. Его глаза полны не гнева, а чего-то другого. То, чего я никогда не видела. В воздухе появляется заряд, и у меня сводит желудок.

Он... он... хочет меня поцеловать?

Нет. Этого не может быть. Это я живу в этой дикой дымке желания рядом с ним.

Не Леклан. Я – та надоедливая девчонка, с которой он был вынужден возиться, когда был с Каспианом.

Я делаю шаг назад, и его взгляд чуть-чуть меркнет.

– Чего же ты хочешь?

– Я хочу того, чего не должен хотеть, – говорит он вслух.

– Чего же? – спрашиваю я, не зная, хочет ли он сказать именно это.

Он делает шаг вперед.

– Тебя...

– Ты хочешь меня? – я отступаю назад.

– Каждую гребаную минуту, и я ненавижу себя за это... – еще один шаг вперед.

Мой желудок слегка сжимается, но я стою на месте.

– Что, если я тоже хочу тебя?

Он слегка качает головой.

– Не стоит.

Я не знаю, будет ли у меня когда-нибудь еще такой момент. Если это сон, шанс или что-то еще, я должна им воспользоваться. Я делаю шаг к нему и прижимаю руку к его щеке.

– Леклан, – я произношу его имя со всей любовью в своем сердце. С четырнадцати лет я мечтала о нем, хотела его и никогда не думала, что когда-нибудь представится такой шанс.

Он наклоняется вперед, прижимаясь лбом к моему.

– Это не имеет смысла.

– Что не имеет? – шепчу я, не желая разрывать эту связь.

– То, что я не могу получить тебя.

Я вдыхаю, напряжение проходит через меня и оседает в животе. Вместо того чтобы отстраниться, как я обычно делаю, я подаюсь вперед, чтобы у него не было выбора, кроме как посмотреть на меня. Когда его темно-карие глаза открываются, я вижу в них тоску. Я поднимаю руку и кладу ладонь на его щеку. Он не двигается, позволяя мне прикоснуться к нему так, как я представляла себе миллион раз. Я думаю... Мне кажется, он хочет меня поцеловать, и, видит Бог, я хочу его поцеловать.

– Теперь я у тебя есть.

Я приподнимаюсь на носочках, не позволяя разуму говорить, позволяя сердцу вести меня за собой, и прижимаюсь губами к его губам. Он быстро двигается, поднимая меня на руки. Мои ноги обхватывают его талию, а затем холодные камни прижимаются к моей спине. Он целует меня, его язык проникает в мой рот, и жар разливается по моим венам. Леклан обнимает меня за талию, его тело вдавливает меня в стену. Мы целуемся и целуемся, и нервы уходят, сменяясь блаженством. Он целует меня. Я повторяю это в голове, потому что это не кажется реальным или возможным. Вкус виски на его языке, смешанный с его одеколоном – это афродизиак, от которого я могла бы опьянеть.

Леклан Уэст целует меня.

Он стонет, и я позволяю его шелковистым прядям скользить сквозь мои пальцы, как песок. Каждое ощущение я фиксирую в памяти. Он пахнет дубом, табаком и шоколадом. Этот запах присущ только ему. Ощущение его мозолей на моей коже, слегка шершавых, но абсолютно идеальных.

– Леклан, – вздыхаю я.

Он стонет и снова тихо целует меня.

Не знаю, как долго это будет продолжаться, но надеюсь, что никогда не закончится.

– Черт, Эйнсли, – его рука перемещается к моему животу, затем ниже. Все внутри меня сжимается в предвкушении, а затем, без предупреждения, он отстраняется.

Его глаза словно фокусируются, и он видит, что это я. Мои ноги падают с его талии, ударяясь о землю, и он делает два больших шага назад.

– Что я делаю? – спрашивает он, проводя руками по волосам.

Я открываю рот, но из него ничего не выходит. Что случилось? Мы так потрясающе целовались, а теперь он выглядит так, будто хочет броситься в фонтан своей матери.

– Мы не можем так поступить. Ты... Я... Господи, прости меня. Я пьян, и мы... Я долбаный мудак, – он поворачивается ко мне спиной, хватает лежащую на земле бутылку, делает большой глоток и выплевывает содержимое. Как будто он может вымыть мой вкус изо рта.

Я стою здесь и сейчас, чувствую покалывание на губах, его запах въедается мне в нос, и я бы хотела только одного – не видеть этого выражения на его лице.

– Леклан, прости меня.

Это заставляет его перевести взгляд на меня.

– За что? Ты ничего не сделала.

– Я поцеловала тебя.

Он трет переносицу.

– Я пьян.

– Я знаю.

– Мне не следовало целовать тебя, – говорит он, по-прежнему не глядя на меня.

И я не должна была приходить сюда. Я такая глупая. Я думала, что он хочет меня, что он что-то чувствует, но он был просто пьян. Боже, я больше никогда не смогу смотреть на него. Я все испортила.

– Это моя вина, – я выдавливаю из себя слова, сдерживая слезы смущения.

– Нет, это... – он поднимает глаза к небу. – Черт!

Я стою здесь, мои ноги словно приклеились к земле. Мне хочется бежать. Спрятаться в своей комнате и закрыть жалюзи, чтобы никогда больше не видеть этот сад.

– Мне нужно идти.

Я не собиралась возвращаться в Нью-Йоркский университет еще три дня. Родители попросили меня остаться и присутствовать на церемонии вручения звания адмирала, но у меня нет ни единого шанса остаться в этом городе еще на минуту. Отец должен простить меня.

– Этого не следовало делать...

Я поднимаю руку.

– Пожалуйста, обними Роуз и скажи ей, что я попрощалась.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, зная, что слезы не утихнут ни на секунду. Как только я открываю дверь, он зовет меня по имени. Я не поворачиваюсь. Не могу. Мое зрение уже расплывается, и я не позволю ему увидеть меня такой.

На этот раз он говорит мне в спину.

– Мы поговорим об этом завтра. Когда я буду трезв.

У нас не будет возможности сделать это, потому что меня здесь не будет. Я поцеловала его, он отверг меня, и теперь я никогда не смогу вернуться к прежним отношениям.

– Прощай, Леклан.

Затем я закрываю дверь и оставляю свое сердце в саду с парнем, которому оно всегда принадлежало.





Глава вторая




Эйнсли



~ Наши дни ~



– Есть ли у кого-нибудь истории, которые они хотели бы рассказать? – спрашивает мой босс, мистер Криспен.

Я усвоила, что, если я буду первой, меня обязательно завалят, так что я не тороплюсь, жду, когда появится «жертвенный агнец».

Я жду.

Я жду еще.

Я оглядываюсь по сторонам, ожидая, что кто-нибудь из моих коллег что-нибудь скажет, но они не говорят. Это похоже на игру в салочки. Они ждут ответа от меня, а я жду от них.

– Ни у кого здесь нет ни единой идеи? – снова спрашивает он, его глаза находят мои. – Мне трудно в это поверить.

Конечно, есть, ведь мистер Криспен знает меня. В смысле, он знает, что я – тот еще трудоголик, который просто хочет хорошо делать свое дело. Однако последние полгода я была вынуждена писать ужасные статьи. Ну, ужасные для девушки, которая готова сразиться с миром. Сначала мне поручили написать статью о том, действительно ли белый цвет после Дня труда – это уместно. Спойлер: это не так. Затем я должна была написать статью о том, как правильно ухаживать за кожей в тридцать с небольшим лет. Звучит, конечно, здорово, но мне двадцать шесть. В прошлом месяце я писала о шляпах. Да, о шляпах. Поэтому в этот раз я буду держать свой рот на замке и ждать подходящего момента.

Я дарю ему натянутую улыбку, надеясь, что он перейдет к Тори, своему «золотому ребенку-журналисту», которому не приходится писать ту чушь, что пишу я. Разница между Тори и мной в том, что я не умею держать язык за зубами, а она умеет. Возможно, дело еще и в том, что Тори работает здесь уже пять лет и имеет связи в Пентагоне, но... мы остановимся на первом варианте.

Он продолжает осматривать кабинет, а потом снова возвращается ко мне. Черт.

Не высовывайся. Не высовывайся. Не высовывайся... не высовывайся...

– У меня есть две идеи, – говорю я, прежде чем успеваю остановить себя.

Когда-нибудь я научусь. Но не сегодня.

Он ухмыляется, словно знал, что именно так и произойдет.

– Ладно, давайте послушаем, Эйнсли.

– Я бы хотела сделать репортаж о сенаторе Эриксоне и обвинениях в связях его семьи с террористической группировкой за границей.

Это был мой второй вариант, и, поскольку он всегда меня отшивает, я надеюсь, что он последует своему обычному процессу, и тогда я смогу написать о том, о чем действительно хочу написать, а именно о напряженности вокруг недавно предложенного законопроекта о введении ограничений на срок полномочий для судей и всех государственных чиновников.

Эта тема не слишком популярна, и если бы мы смогли привлечь к ней внимание общественности, она могла бы набрать обороты, а это как раз то, чего не хотят политики.

– Нет, – тут же возражает мистер Криспен.

Мой план работает.

– Понятно, но почему нет?

Он откидывается назад.

– Потому что мы – небольшая газета, у которой нет ресурсов для выхода за границу. Когда компания «Карсон Найт» выкупила нас, нам повезло, что нас не закрыли полностью. Не говоря уже о том, что ты здесь всего полгода, и эта важная часть должна была бы достаться кому-то более высокопоставленному. Вместо этого я бы хотел, чтобы ты взяла историю о новом приложении для знакомств.

Я бы предпочитала засунуть бамбуковые палочки под ногти.

– Мистер Криспен, хотя я уверена, что эта история, вероятно, просто... потрясающая, в этот раз я подумала немного о другом. Ну, знаете, чтобы освежить ситуацию.

Он медленно кивает.

– Например, политика и сенаторы, которых ты хочешь связать с террористической группировкой?

– Я не хочу устанавливать связь, которой нет, – защищаюсь я. – Я просто хочу убедиться, что он уже не связан с этим.

Эйден, «золотой» журналист, который находится здесь на два месяца дольше меня, фыркает.

– Я бы хотела попробовать, – я борюсь с желанием ткнуть в него карандашом. Не острым концом, а ластиком, прямо в ухо. Кажется, мой босс тоже не прочь ткнуть в меня своим карандашом – правда, острым концом.

– Нет.

Я должна объяснить ему, что писать о туфлях, приложениях для знакомств и шляпах – это не то, на чем мы должны сосредоточиться. Это были месяцы худших историй, и мне нужно пробиться в высшую лигу. Больше никаких игр в младших или низших лигах? Не могу вспомнить. Я прочищаю горло.

– Если не будет сенатора Эриксона, как насчет статьи о законопроекте, который был выдвинут относительно ограничения срока полномочий? Это не потребует никаких бюджетных ограничений.

Мистер Криспен откидывается на спинку стула, скрестив руки перед собой.

– Эта история могла бы стать хорошим материалом для нашего тиража. С тех пор как этот вопрос был поднят, вокруг него ведется много дискуссий. Многие крупные издания освещают ее.

Я сдерживаю свое волнение, не позволяя эмоциям проявиться.

– Согласна, – говорю я спокойно. Но внутри у меня все бурлит. Наконец-то. Наконец-то я смогу писать что-то, кроме сплетен и тупых историй, на которые всем наплевать. На прошлой неделе мне пришлось писать о школьных обедах и о том, действительно ли они полезны. Угадайте, скольких людей это привлекло? Одного. И это был мой отец.

Он поворачивается к Эйдену.

– Ты возьмешь эту историю. Я хочу, чтобы к следующему четвергу первый вариант был у меня на столе.

У меня отпадает челюсть.

– Но, мистер Криспен, это была моя идея.

– Да, и я отдаю ее самому сильному писателю в команде.

Из-за скованности в груди мне трудно дышать.

– Сэр, это была моя идея.

Он скрещивает руки на груди.

– Я знаю об этом, Эйнсли. Моя работа заключается в том, чтобы лучшие истории писали самые квалифицированные журналисты. Ты никогда не работала с материалами такого масштаба.

Потому что он мне не разрешает.

Уф. Я готова закричать.

Вместо этого я думаю о совете адмирала всегда быть непревзойденным профессионалом. Никто не любит нытиков, как он говорит.

– Я это понимаю, но это не из-за отсутствия усилий. Как насчет того, чтобы мы с Эйденом оба написали эту историю, а вы бы выбрали лучшую версию?

Он качает головой.

– Ни в коем случае. Мне нужен широкий выбор вариантов для тиража, и я не могу пожертвовать двумя писателями ради одной истории.

Не то чтобы мои рассказы чего-то стоили, но теперь, когда две мои идеи были отклонены, мне нужно придумать что-то, что не... Что-нибудь, что не будет «губной помадой» или еще какой-нибудь ерундой.

Тори заговорила.

– Эйнсли может взять мою историю, мистер Криспен.

О, черт возьми, нет. Я уверена, что история ужасна, если она предлагает ее мне. Я обмениваюсь колким взглядом со своей лучшей подругой, Кэролайн.

– Я уверена, что ты не хочешь этого делать, Тори.

Она качает головой.

– Я действительно не против. У меня есть несколько вариантов, которые уже одобрены.

Конечно, есть.

– Какую из них, Тори?

– Ну, я знаю, что Эйнсли очень старается разнообразить свою деятельность. Я думаю, о той истории, о победителе «Кубка Хейсмана», который стал пожарным и спас маленькую девочку в том маленьком городке.

Серьезно, я умру.

Потому что этот пожарный, выигравший «Кубок Хейсмана» – не кто иной, как Леклан Уэст.

Последние две недели его лицо мелькало в новостях в связи с его героическим поступком. Я изо всех сил старалась не пускать слюни на телевизор – и потерпела неудачу. После того катастрофического поцелуя прошло четыре года, между нами не было связи, и можно подумать, что мое сердце невосприимчиво, но нет, все еще хуже.

– Не думаю, что такая история мне подойдет, – говорю я, покачав головой.

Следующим заговорил Эйден.

– Он был потрясающим. Я был уверен, что его выберут в первом раунде драфта.

Мистер Криспен медленно кивает.

– Я помню его. Когда его команда играла на национальном чемпионате, я думал, что он точно пройдет в драфт.

– Разве он не из твоего родного города, Эйнсли? – спрашивает Тори.

– А? – я пытаюсь прикинуться дурочкой.

– Он из Вирджинии-Бич. Клянусь, я видела твое имя в выпускном альбоме, когда проводила исследование.

Я пожимаю плечами, не говоря ни слова.

– Я до сих пор не могу поверить, что он все бросил, – добавляет Эйден. – Интересно, почему?

А я шепчу под нос: «Я знаю, почему». Впервые мистер Криспен слышит то, что я говорю. Конечно, когда я этого не хочу.

– Ты знаешь его, Эйнсли?

У меня есть два варианта: Я могу солгать и быть пойманной, а могу просто признаться и найти способ избавиться от возможности написать эту историю.

– Знаю. Я имею в виду, я знаю о нем.

Глаза Кэролайн сужаются, и я молюсь, чтобы она держала свой большой рот на замке.

Мне не пришлось об этом беспокоиться, потому что большой рот Тори заговорил первым.

– Правда? Я видела, что твой брат был рядом с ним на всех фотографиях.

Я вздыхаю.

– Да, я знаю. Мой брат с ним дружит.

Мистер Криспен прочищает горло.

– Тогда ты напишешь статью, Эйнсли. Если ты его знаешь, это упростит задачу.

У меня отпадает челюсть, и я начинаю шипеть.

– Мистер Криспен, я правда не могу.

– Почему?

Потому что я люблю его, и он поцеловал меня четыре года назад, после чего я убежала и с тех пор не видела его.

– Потому что... – я делаю паузу, пытаясь придумать что-нибудь правдоподобное. – Потому что... Я уверена, что многие другие журналисты уже написали что-то подобное. Нам нужно что-то свежее и новое. Его всю неделю показывали в новостях, так что, знаете, мы не будем отличаться. Все это неправда.

– Тогда найди другой угол обзора. У тебя есть обладатель «Кубка Хейсмана», который теперь работает пожарным? Я хочу, чтобы эта история лежала у меня на столе к концу месяца. Вау, Эйнсли.

Вау? Точно.

– Я просто не думаю, что я...

Кэролайн прерывает меня.

– Я думаю, Эйнсли беспокоилась, что вы захотите сфокусироваться на пожаре, но я думаю, она точно найдет правильный ракурс.

Он кивает.

– Да, сосредоточься на спортивных достижениях.

Эйден насмехается.

– Подождите, вы хотите, чтобы Эйнсли писала о спорте?

Моя гордость задета, но, увидев ухмылку Тори, я понимаю, что, несмотря ни на что, я напишу эту чертову историю.

– Я знаю все о спорте, Эйден.

– Конечно, знаешь, ведь ты профессионал.

– Неважно. Я точно смогу. Это будет лучшая история, которую вы когда-либо читали.

Это будет что-то, это точно. Да, я знаю. Я не самый подходящий журналист для этой работы, но я буду великолепна. Я всему научусь, найду новый, свежий подход и сделаю эту историю потрясающей.

Надеюсь.

Тори резко вздыхает.

– Знаете, я сделаю это. Не знаю, справится ли Эйнсли.

Я чувствую жжение в глазах, но не позволяю слезам пролиться. Я ни за что не заплачу на глазах у всей команды. Ни в коем случае. Нет. Никакого. Черт возьми. Шанса.

Я поднимаюсь на ноги, и снова мой рот начинает работать раньше, чем мой мозг успевает за ним угнаться.

– Ни в коем случае. Я знаю, что могу написать потрясающую историю. Такую, которой эта газета будет гордиться.

Мистер Криспен подносит руки ко рту и поджимает губы.

– Ты уверена, что сможешь это сделать?

– Я знаю, что смогу.

– Ты хочешь писать о спорте?

Нет, но это все, что у меня есть.

– Да, и я покажу вам, что могу освещать множество тем, и, надеюсь, в следующий раз, когда я подам идею, вы рассмотрите меня для этого.

– Если я дам тебе эту работу, а ты не выполнишь ее, ты знаешь, что будешь писать о туфлях и шарфах? – спрашивает мистер Криспен.

Если я все испорчу, он может меня уволить. Впрочем, у меня достаточно чувства самосохранения, чтобы держать это при себе.

– Хорошо, Эйнсли. Статья у тебя. Удачи.

Она мне понадобится, когда я появлюсь на пороге Леклана Уэста спустя четыре года.

Все расходятся, кроме Кэролайн, которая облокотилась на стол со смехом в глазах.

– Ты собираешься писать о спорте?

– Очевидно. Я имею в виду, что не так уж сложно узнать о футболе или чем-то подобном.

Это лучше, чем писать о Леклане – герое-спасителе детей.

– О, милая, ты думала, что бейсбольная команда в Нью-Йорке – это футбольная команда, а в хоккее есть иннинги.

– Откуда мне было знать, что это четверти? – спрашиваю я, растерявшись.

Она хлопает себя по лбу.

– Периоды. У них есть периоды, а не четверти.

Точно. Клянусь, они объяснили это на игре в тот вечер. Я пошла, потому что это было бесплатно. В газете были билеты или что-то в этом роде, и они отдали их Эйдену, который передал их Кэролайн. Я понятия не имела, как чертовски холодно будет на арене. Это был неприятный сюрприз. Хотя это же хоккей. Тем не менее, мне казалось, что в той части, где находятся болельщики, будет комфортно, и мне не понадобится чертово пальто.

– По крайней мере, я узнала все об обледенении.

Она закатывает глаза.

– Да, при каждом назначенном пенальти ты просто кричала... «Обледенение».

Я пожимаю плечами.

– Ну, они часто это делали.

– А ты хоть знаешь, что это такое сейчас?

Она считает себя такой самодовольной. Я точно знаю, что это такое.

– Это когда мяч...

– Шайба.

– Проходит за ту линию, за которой сидит парень в клетке...

– Сетка, – со вздохом говорит Кэролайн. – Ради всего святого, этот разговор мучителен.

– Точно. А остальные игроки слишком медлительны, чтобы добраться до другой линии. Это была красная? Или синяя? В любом случае, это линия, а их там не было.

Кэролайн поднимает голову к потолку, а потом снова смотрит на меня.

– Ты последний человек во всем мире, который должен писать о спорте.

– Не в этом дело. Я хотела получить эту работу. Это наконец-то мой шанс доказать, что я способная и умная журналистка, которая может справиться с любым материалом, который попадет ко мне на стол. Я с отличием окончила Нью-Йоркский университет и собираюсь отправиться в Эмбер-Фоллс, получить все необходимое и написать убойную статью.

Когда я устраивалась на эту работу, у меня был план заполучить несколько заголовков, а затем работать в более солидном издании. Не то чтобы это место было плохим, просто его не очень-то уважали как газету. Но у меня были счета, а отец отказывался помогать мне после школы. И вот я здесь, зарабатываю на жизнь.

Кэролайн улыбается.

– Я знаю, что так и будет.

Я испускаю долгий вздох и прислоняюсь к стене.

– У меня все получится, правда?

– Ты сделаешь все как нельзя лучше. Какой у тебя план?

– Во-первых, мне нужно изучить его футбольную карьеру, потому что все, что я о нем знаю – это то, что он лучший друг моего брата. Интересно существует ли «Футбол для чайников»?

– Да, но даже это может оказаться для тебя слишком сложным.

Я показываю ей язык.

– Заткнись.

– Что ж, повеселись в Эмбер-Фоллс.

– Да, я буду веселиться как никогда.

И разве это не преуменьшение года?





Глава третья




Леклан



– Папочка, я не хочу сегодня идти в школу, – жалуется Роуз, пока я завязываю ей шнурки.

– Почему? Ты же любишь школу.

Она поджимает губы.

– Потому что Бриггс противный.

– Почему?

– Он всегда берет мои мелки, а потом ломает их. А в этот раз он сказал, что ты не герой, но ты герой.

Я сдерживаю улыбку, потому что в детстве я был таким же ребенком. Я не горжусь этим, но... Я был отморозком. Мой отец постоянно уезжал в командировки, а мать не знала, что со мной делать. Я был диким, а она была еще и закомплексованной. Мне слишком многое сходило с рук, а поскольку Каспиан был таким же хулиганом, как и я, мы вдвоем наводили ужас на одноклассников, и в основном доставалось его сестре.

– Ну, я не герой. Я просто делал свою работу.

Ее плечи резко поднимаются и опускаются.

– Я его ненавижу.

– Ты сказала ему, чтобы он завязывал с этим, или ты надерешь ему задницу? – спрашиваю я.

Роуз качает головой.

– Я не могу его ударить. Он мальчик, и у меня будут неприятности.

Я не поощряю насилие, но Бриггс придирается к ней с самого начала учебы, а иногда это именно тот способ заставить хулигана остановиться.

– Хочешь, чтобы я это сделал? – спрашиваю я, отчасти шутя.

Роуз резко вздыхает. В свои шесть лет она уже имеет больше задора, чем я знаю, что с ним делать.

– Нет, папочка, я просто хочу остаться дома с тобой.

Я заканчиваю с обувью и сажусь на корточки, упираясь обеими руками в край ее стула.

– Что бы случилось, если бы случился пожар? Кто бы за тобой присматривал?

– Я большая девочка. Я могу остаться дома одна.

– Ты большая девочка, но не настолько. К тому же я не очень хороший учитель.

Роуз наклоняется вперед и берет мое лицо в свои руки.

– Пожалуйста?

Боже, этот ребенок обвел меня вокруг пальца. Но все же домашнее обучение немного выходит за рамки моих возможностей.

– Извини, малышка, этого не будет. Тебе нужна школа.

Ее нижняя губа выпячивается, и какая-то часть меня, очень маленькая часть, спорит со мной. Она выглядит так чертовски мило. Потом я вспоминаю, что совсем не умею считать, и не спрашивайте меня, что такое причастие и прочее дерьмо. Я могу рассказать вам о внутренней температуре домашнего пожара и о том, как на самом деле выглядит обратная тяга. Однако все это неприменимо к шестилетней Роуз.

Я испускаю тяжелый вздох и жду, пока она посмотрит на меня.

– Роуз, ты умная, красивая и сильная девочка. Не позволяй никому и никогда заставлять себя чувствовать, будто не можешь за себя постоять. Если Бриггс возьмет твой карандаш, верни его обратно и скажи учителю.

– Он сказал, что я ябеда, если я так поступаю.

– А ты скажите ему, что он задира.

– Что такое задира, папа?

Я улыбаюсь ей и касаюсь ее носа.

– Это тот, кто злой, потому что ему так удобно. Я лучше буду хулиганом, чем задирой.

Она кивает, я встаю и протягиваю ей руку. Роуз берет ее и спрыгивает со стула, после чего мы отправляемся к моему грузовику. Как только она пристегивается, мы отправляемся в город.

– Смотри, какая большая лошадь! – она показывает на конюшню, которая находится примерно на полпути к ее школе. Они только что забрали двух лошадей породы клайдсдейл после пожара в сарае в нескольких городах отсюда. Мы поехали оказать помощь и спросили Билла и Сэнди, которые управляют конюшней, могут ли они взять их к себе, пока хозяева не придумают другой план. Жители Эмбер-Фоллс никогда не задумываются о том, чтобы помочь нуждающемуся.

Вот почему я так люблю это место.

– Я вижу. Может, после школы мы навестим их?

Она хлопает в ладоши.

– Ура!

Так легко сделать этого ребенка счастливым. Я высаживаю ее у школы и отвожу учительницу в сторону, сообщая ей о проблеме между Роуз и Бриггсом.

– Я буду следить, Леклан, – заверяет меня мисс Мосс, стоя чуть ли не вплотную ко мне. Не то чтобы это было удивительно, ведь Пэм недвусмысленно давала понять, чего она ждет от наших отношений. Это определенно не родительско-учительская тема. – Я не видела тебя в пожарной части на вечеринке вчера вечером. Я очень надеялась, что ты будешь там.

– Прости, я был занят с Роуз.

Она поджимает губы.

– Может быть, в следующий раз.

– Может быть, – лгу я.

– Мы всегда можем придумать что-то для нас двоих.

Не знаю, сколько раз мне придется объяснять, что этого не будет. Свидания для меня не являются приоритетом. Я совершенно не против быть одиноким и сосредоточиться только на Роуз. Возможно, она единственный ребенок, который у меня когда-либо будет, и это меня вполне устраивает. У нас с ее матерью была всего одна ночь, и она дала мне выбор: либо взять Роуз на воспитание, либо отдать ее на удочерение. Я без колебаний принял решение взять свою дочь.

– Я не уверен, что это хорошая идея. Я работаю в сумасшедшем режиме, а ты – учительница Роуз. Будет лучше, если мы оставим все как есть.

Ее лицо опускается, и я быстро пытаюсь сгладить ситуацию.

– Ты же знаешь, как люди болтают. Я бы не хотел, чтобы нам обоим было неловко.

Она заставляет себя улыбнуться.

– Я понимаю.

Не думаю, что она понимает, но все в порядке.

– Мне нужно на станцию. Спасибо, что следишь за ситуацией с Бриггсом и Роуз.

– Конечно.

Я быстро сажусь в «Додж» и за пятнадцать минут доезжаю до станции. Когда я приезжаю туда, трое парней из ночной смены уже выходят из здания.

– Эй, ребята, тихая ночь?

Лопес поднимает подбородок.

– Конечно, шеф.

– Тихая – это хорошо.

Дэвидсон поморщился.

– Было бы неплохо заняться чем-нибудь еще, кроме уборки за этими двумя засранцами.

Джонс отмахивается от него.

– Да, точно, ублюдок. Это ты везде оставляешь свое дерьмо.

– Так, дамы, давайте не будем ссориться, – я делаю все возможное, чтобы остановить спор до того, как он разгорится.

Они смеются, и Лопес снова говорит.

– Я понимаю, что он хочет сказать, но меня устраивает и тишина.

– Хорошая идея, – я сжимаю его плечо.

– Со следующей недели я переведу тебя на дневное дежурство, если ты не хочешь работать по ночам.

У нас небольшой штат, и единственное, что я ненавидел, когда начал работать здесь – это жесткий график. Прежний начальник не менял никого из нас местами, и это было моим первым изменением в качестве нового руководителя. Многие из них уже давно просрочили визиты к врачу, и одному Богу известно, что еще они пропустили из-за того, что работают по ночам.

– Я не против ночей, босс, – объясняет Джонс.

– Хорошо. А как насчет вас, ребята?

– Кто будет убирать за Джонсом, если мы поменяемся? – Дэвидсон отшучивается.

Я смеюсь, потому что мне следовало бы догадаться. Эти трое никогда не пользуются возможностью поменяться сменами и отлично работают вместе.

– Ну ладно. Ночные смены еще в течение месяца.

Они направляются к своим машинам, а я вхожу в здание. Перед тем как зайти в свой кабинет, я проверяю сотрудников дневной смены и убеждаюсь, что у всех все в порядке. В городке такого размера не так много работы, но, как недавно назначенный начальник, я обязан убедиться, что все готово на случай чрезвычайной ситуации. Мои пожарные всегда наготове, и в этом месяце я начинаю новые еженедельные учения, которые будут проводить капитаны каждой смены. Сегодня мне предстоит рассказать им об этом и выслушать недовольство.

Я беру бумаги и расписание, затем иду к ребятам и застаю их за тем, чем они всегда занимаются – сплетничают.

– Ты слышал о девушке, остановившейся в домике Брикмана? – спрашивает один из них.

– В домике? Зачем?

– Этот придурок сдал его в краткосрочную аренду. Он в кофейне рассказывал, сколько он за него получил.

Я содрогаюсь при этой мысли. Хижина старая, обшарпанная, и нет ни единого шанса, что она соответствует нормам.

Я захожу внутрь и вижу, что вокруг сидят мои ребята.

– Как дела, парни? – говорю я.

– Шеф, – они встают, когда я вхожу.

Я действительно ненавижу это. Две недели назад я был капитаном, но после пожара и широкого освещения в прессе мэр решил, что я должен занять вакантное место шефа.

Это нелепо, потому что я один из самых молодых сотрудников в команде, и я определенно не самый квалифицированный. Однако общественность решила так.

– Кто снимает домик Брикмана? – спрашиваю я.

– О, он теперь называет его домиком, как будто это его украсит. В общем, какая-то девушка из Нью-Йорка или что-то в этом роде. Она увидела объявление, и я могу только представить, какое у нее было лицо, когда она действительно увидела это место, – со смехом говорит один из моих капитанов.

– Он получил разрешение на сдачу в аренду?

Учитывая, что это должно было пройти через пожарную службу, я не могу представить, чтобы кто-то дал на это согласие.

Он пожимает плечами.

– Без понятия. В любом случае, девушка появилась вчера поздно вечером. Сегодня утром он говорил об этом в кофейне.

Я вздыхаю.

– Если у него нет разрешения, он не может этого делать.

– Ты собираешься сказать это сыну мэра? – Дон, другой мой капитан, возражает.

Если выбирать между тем, чтобы кто-то пострадал в этой дыре или разозлить мэра, я в любом случае буду сражаться со стариком.

– Дело не в этом. Кто подписал документ о сдаче дома в эксплуатацию?

Все они смотрят друг на друга, и либо они никогда не видели запроса на разрешение, либо один из них знает, что я сейчас надеру им задницы и заставлю выполнять кучу обязанностей, пока не стану менее кровожадным.

Говорит Дон.

– Мы можем выяснить, было ли оно подано и одобрил ли его кто-нибудь из сотрудников станции.

Я киваю.

– Давайте так и сделаем. Я отправлюсь туда и прослежу, чтобы все, кто там находится, были хотя бы в безопасности.

Не говоря больше ни слова, я ухожу, сажусь в свой грузовик и еду к хижине. Это примерно в двух милях от моего дома, но в лесу. В последний раз я был там, потому что компания старшеклассников напилась и разожгла костер. Мы отправились туда, потому что нам сообщили о дыме, и мы подумали, что это место окончательно сгорело. Жаль, что этого не произошло.

Когда я подъезжаю к дому, перед ним припаркован новый роскошный автомобиль с нью-йоркскими номерами, а из печки на дровах валит дым, потому что... здесь нет отопления, а электричество подается только от генератора, расположенного на заднем дворе.

Мы все еще находимся в том странном времени года, когда утром холодно, а потом ни с того ни с сего теплеет. Клянусь, в последнее время матушка-природа – та еще стерва.

Я подхожу к двери и стучу.

Не могу представить, чтобы кто-то платил за проживание в этом месте, особенно управляя новой машиной.

– Кто там? – раздается с той стороны смутно знакомый женский голос.

– Это пожарная служба. Не могли бы вы открыть дверь?

– Нет, спасибо. Я в порядке.

Я откидываю голову назад. Ну, хорошо.

– Мэм, мне нужно проверить безопасность электрощита, а также пожарной сигнализации.

– Я вижу их. У нас все хорошо.

Она это серьезно? Я стучу снова.

– Пожалуйста, не заставляйте меня звонить в полицию, чтобы они приехали.

Я слышу ворчание, а затем дверь распахивается, и я резко отхожу назад. Прошло четыре года с тех пор, как я видел Эйнсли Маккинли. Женщину, которую я любил слишком долго. Женщину, чье сердце я разбил, разбив при этом свое собственное. Четыре года я держался от нее подальше, притворяясь, что она все еще та самая девочка по соседству, которая была слишком маленькой. Эта девушка – эта женщина, совсем не похожа на тот образ, и это сбивает меня с ног. Вместо этого Эйнсли – стройная, с изгибами во всех местах, где они должны быть у женщины. У нее длинные волосы, собранные в косу, она одета в леггинсы и топ, а на носу у нее очки. Только они не придают ей дурацкий вид. Она выглядит умной и чертовски сногсшибательной.

– Привет, Лек. Рада тебя видеть. Извини, я работаю и не знала, что ты заглянешь. Как видишь, здесь очень мило и безопасно. Уверена, мы еще увидимся.

Прежде чем самая прекрасная заноза в моей заднице успевает захлопнуть дверь, я протягиваю руку, чтобы она не успела этого сделать.

– Какого черта ты приехала в Эмбер-Фоллс, и что, ради всего святого, ты делаешь, оставаясь в этой дыре, Эйнсли?





Глава четвертая




Эйнсли



Наглость.

Сколько наглости в этом парне. Не то чтобы я пялилась на него. Нет, я улыбаюсь и представляю, что могу стрелять огнем из своих глазных яблок, когда сталкиваюсь лицом к лицу с Лекланом и всей его... привлекательностью. Серьезно, он чертовски горяч. Больше, чем позволяет мне вспомнить мой разум. Он высокий и широкоплечий. Каждая его часть лучше, чем те глупые мечты, которые преследовали меня. Его челюсть подрагивает в ожидании ответа.

Я заставляю себя улыбнуться как можно шире.

– Я здесь по работе.

– И останешься здесь?

– Это единственное жилье, которое я смогла найти за короткое время.

Я имею в виду, был тот убогий мотель. Оглядываясь назад, я должна была выбрать почасовую квартиру, может, там была бы горячая вода. Вместо этого я оказалась в этой... хижине, если ее вообще можно так назвать. Это определенно не домик, как его описывали в интернете. Но я взрослая женщина. Адмирал брал нас в походы каждое лето, и я справлюсь. Я сильная. Даже если мне хочется собрать вещи и убежать.

– Почему ты не позвонила мне?

Я моргнула.

– Я собиралась, как только устроюсь.

На самом деле у меня не было выбора, поскольку я пишу о нем статью, но это не важно.

Настоящая причина в том, что я не хотела смотреть ему в глаза. Я сделала все возможное, чтобы забыть его, и у меня это неплохо получилось. Мне удалось избежать этого человека, своих ошибок и абсолютного смущения от того, что я так чертовски неправильно поняла ночь похорон его матери. Та ночь впечаталась в мой мозг, и я бы все отдала за то, чтобы получить селективную амнезию. Он был печален, обижен и пьян, но я поцеловала его. Я приподнялась на носочки, думая, что он действительно хочет меня. Я никогда не испытывала такой степени унижения.

Леклан провел руками по своим густым каштановым волосам.

– Прошло много времени.

– Да, но, как я уже сказала, я собиралась позвонить или зайти позже. Мне просто нужно было распаковать вещи.

Честно говоря, я даже не думала об этом, потому что я не могу здесь оставаться. Однако теперь мне нужно это сделать, потому что у меня нет другого выхода.

– Эйнсли... нам нужно поговорить.

– Да, определенно. Я еще не готова к собеседованию, но я бы с удовольствием договорилась о времени, когда мы сможем встретиться.

Он откидывает голову назад.

– Интервью?

– Да, я здесь ради тебя.

Да, звучит совсем не глупо. Так держать, Эйнсли.

Я прочищаю горло.

– Я имею в виду, что я здесь ради своей работы.

– Я не понимаю, – медленно произносит Леклан.

Я просто облажалась на каждом шагу.

– Я работаю в небольшой нью-йоркской газете, и я здесь потому, что мы хотели бы написать о тебе статью.

– Нет.

Все прошло примерно так, как я и ожидала, но все равно неприятно. Леклан всегда ненавидел внимание, что было иронично, ведь он так здорово играл в футбол. Он провел много школьных дней, общаясь со скаутами, школьной и местной газетой, и ему это не нравилось. Что ж, теперь я здесь, чтобы изменить ситуацию. Я собираюсь сделать этот опыт лучше, чтобы перестать писать о шляпах и макияже.

– Слушай, я знаю, что ты будешь сопротивляться, но это будет безболезненно. Я могу просто следовать за тобой, делать заметки – ты даже не заметишь, что я здесь.

Он хмыкает.

– Не думаю, что это произойдет. Мы не виделись и не разговаривали четыре года, а ты просто хочешь появиться и следить за мной?

Я не хочу ничего из этого. Я бы прекрасно прожила следующие четыре года, притворяясь, что Леклан Уэст – плод моего воображения. Однако, благодаря моим коллегам-засранцам, я не могу этого сделать.

– В смысле, я думаю, что это лучший план.

– Нам стоит поговорить о той ночи, – снова предлагает он, и я поднимаю руку.

– Это все в прошлом, Лек. Я в полном порядке. Я здесь только для того, чтобы работать.

Я просто мечтаю об этом каждый день.

В его глазах вспыхивает боль, и, Боже, эта глупая девчонка во мне хочет успокоить ее. Быть той девушкой, к которой он приходил, когда ему было грустно.

– Эйнсли, ты избегала меня годами. Я скучаю... Я хочу поговорить и... Господи, почему с тобой так трудно? Ты ведь тоже была моим другом. Я пытался поговорить с тобой, а ты меня избегала.

Он скучал по мне?

Нет. Не ходи туда.

Леклан Уэст – тот парень, который никогда не должен был мне нравиться, но все равно нравился, и я слишком слаба, когда дело касается его.

Когда я перешла в старшую школу, я думала, что, может быть, он перестанет видеть во мне сестру Каспиана. Надоедливую девчонку, которая ходит за ними двумя по пятам, как кролик на веревочке. Я так этого хотела, но этого не произошло.

Вместо этого я стала новым видом раздражения. Той, которую поймали на том, что она слишком долго смотрела на него. Девушкой, которая хотела утешить его, когда умерла его мама, и нашла его одного в саду, с бутылкой виски в руках. Я была той, кого он поцеловал – нет, это я его поцеловала.

Я должна следить за достоверностью фактов.

Кроме того, я не хочу говорить о той ночи. Я хочу, чтобы он притянул меня к себе, посмотрел в мои глаза и сказал, что для него всегда существовала только я. Что он любит меня, а последние четыре года были худшими в его жизни. Однако мы не живем в мире фантазий.

– Можем ли мы просто не говорить об этом? Пожалуйста? После того как мы закончим с этой статьей, мы сможем все обсудить. Или я просто сяду в машину и снова исчезну.

Так будет лучше.

Он прислонился к дверному косяку и вздохнул.

– Каспиан упоминал, что ты журналистка, но я никогда не думал, что ты будешь торчать здесь из-за работы.

Не ты один.

Однако судьба не на моей стороне.

– Мне здесь нравится, и у меня отличная работа.

Леклан улыбается.

– Отлично, я рад за тебя.

– Спасибо.

– Так ты пишешь обо мне статью?

Уф. Думаю, сейчас самое подходящее время.

– Да, и я хотела бы поговорить с тобой по поводу статьи.

– О чем именно эта статья? Потому что пожар был несколько недель назад, и я уверяю, там нет ничего нового.

Я улыбаюсь.

– Я видела это. Ты был великолепен, когда вбежал туда и спас ее.

– Это моя работа. Я никогда не смог бы жить спокойно, зная, что не сделал все возможное, чтобы спасти этого ребенка. Я просто... Я увидел Роуз в том окне, и...

Инстинктивно я подхожу ближе, но потом заставляю себя остановиться. Прикасаться к нему категорически нельзя. Я больше не буду такой глупой. Ни за что.

– Ты же спас ее.

Его карие глаза встречаются с моими.

– Да, но там было еще двадцать пожарных, которые сделали бы то же самое. Я не сделал ничего особенного.

– Я не согласна, как и большинство людей. Именно это и привело меня сюда. Я не хочу писать о пожаре. Я хочу написать о тебе. О твоей жизни. Что заставило тебя приехать сюда, в Эмбер-Фоллс. Кто тот человек, который скрывается за героическим спасителем.

Он закатывает глаза.

– Ты знаешь, кто я.

Я вздрагиваю.

– Не совсем. Мы сильно изменились. Например, я не знала, что ты все еще занимаешься спортом.

Когда я спросила своего временного домовладельца о Леклане, он вроде как рассмеялся и упомянул, что он и его друзья играют в какой-то лиге. Если он все еще занимается спортом, это будет здорово. Я смогу рассказать о восхождении великого квотербека и о том, как он до сих пор участвует в игре. Я смогу показать спортивную сторону человека. Не то чтобы я что-то знала об этой стороне, но именно так поступают хорошие журналисты – они лгут.

Его глаза сужаются, и он отталкивается от двери.

– Я не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь.

Я сдерживаю смех и сохраняю пассивное выражение лица.

– Правда? Потому что мой новый друг, Гарольд Брикман, сказал, что ты играешь. И, видимо, ты капитан команды.

– Не-а. Я не состою ни в каких спортивных командах.

Я киваю.

– Ладно, я уверена, что кто-то здесь что-то знает.

Леклан отступает назад, его губы сжаты в плотную линию.

– Неважно. Мне нужен доступ в хижину, чтобы я мог все проверить.

Я прислоняюсь к двери.

– Нет, спасибо. Мне здесь вполне хорошо. Хозяин рассказал мне обо всем. Я видела огнетушитель, и все в порядке.

– Я действительно настаиваю.

– Я отвергаю твою настойчивость. Как насчет того, чтобы заключить сделку? Я впущу тебя, а ты позволишь мне взять у тебя интервью.

– Нет.

Я пожимаю плечами.

– Тогда, извините, шеф Уэст, сейчас не самое подходящее время для пожарной инспекции.

Он хмыкает.

– Ладно. Я попрошу кого-нибудь приехать через день или два. Подходит?

– Любое время после сегодняшнего будет идеальным. Мне не терпится познакомиться с пожарными.

– Я тоже буду здесь.

– Даже лучше.

Он начинает уходить, бормоча себе под нос, и я понимаю, что, возможно, немного перестаралась. Эта история не будет существовать, если я не смогу уговорить его принять участие в интервью, поэтому я должна попытаться вернуть все на круги своя, даже если в действительности ничего не будет по-прежнему.

– Лек?

– Да?

– Рада была тебя видеть, – говорю я, мой голос ровный и спокойный. – Надеюсь, с Роуз все в порядке?

Когда я видела ее в последний раз, ей было всего два года, но я постоянно думаю о ней, а брат показывает мне фотографии.

Он улыбается при упоминании о своей дочери.

– Она замечательная. Сейчас она ходит в школу и открывает для себя все самое интересное, что с этим связано.

Трудно представить, какой она должна быть сейчас. Она только училась говорить и была самым милым ребенком, которого все любили.

– Значит, она справляется с ужасами мальчиков? – спрашиваю я с ухмылкой.

– Как ни странно, да. Один мальчик крадет ее карандаши.

– И ты его еще не побил? Ух ты. Ты действительно повзрослел.

Он смеется.

– Я сказал ей ударить его и предложил сделать это вместо нее, но она не согласилась.

Конечно, предложил.

– Надеюсь, она умеет бить лучше, чем ты.

Он откинул голову назад.

– Я отлично бью, большое спасибо.

– Это не то, что я помню. Ты пытался избить одного парня в средней школе, и он надрал тебе задницу, – напоминаю я ему.

Не уверена, что все так и было на самом деле, но мне все равно нравится быть той надоедливой девчонкой.

– Если я помню, ему пришлось лечь в больницу, потому что я сломал ему нос, – парирует Леклан.

Я пожимаю плечами, не заботясь о деталях.

– В любом случае, пусть Каспиан проведет инструктаж. У него очень сильный удар справа.

Мой брат лучше всех умел наносить удары. Слишком часто я оказывалась в центре драки, и однажды мне досталось. Я думала, что отец убьет брата за то, что он ударил меня, а это был совершенно случайный удар. Я изо всех сил старалась это скрыть, но это было невозможно, когда появился синяк под глазом. Каспиан был вне себя, и адмирал решил, что наказание в виде того, что ему придется смотреть на синяк, будет достаточным, так как он практически плакал каждый раз, когда видел его.

– Твой брат знает, что ты здесь и живешь в этой дыре?

Я скрестила руки на груди.

– Я взрослая женщина, и мне не нужно говорить брату, куда я еду.

– Это значит «нет». Сомневаюсь, что он обрадуется, когда узнает.

– Сомневаюсь, что мне есть до этого дело.

В моей голове это звучало гораздо лучше.

– Некоторые вещи никогда не меняются, Ягодка. Уверен, мы еще увидимся.

Он поворачивается и уходит, а я стою здесь, злясь на прозвище, которое больше не хочу слышать. Я не глупая клубничка.

– Да, я уверена, что увидимся.



***



После самого ужасного ночного сна я готова взяться за свою историю. Я хотела сразу отправиться в пожарную часть, но вместо этого зашла в маленькую милую кофейню «Prose & Perk» в центре города.

Хотя в рекламе домика говорилось, что в нем есть кофеварка, она, скорее всего, 1997 года.

Я паркую машину и вижу сообщение от Кэролайн.

Кэролайн: Ну что, ты уже поговорила с ним?

Я: Конечно, поговорила.

Кэролайн: И что?

Он все еще горяч, и я его люблю.

Я: Ему не очень интересна статья, но... Я узнала, что он все еще занимается спортом!

Кэролайн: Правда? Это здорово! Значит, у тебя идеальный ракурс.

Я: Точно! После этого я смогу писать все, что захочу. Я доведу его до изнеможения, чтобы получить интервью, но это будет идеально.

Кэролайн: Я рада за тебя. Ты справишься.

Я: Спасибо! Я сейчас пойду выпью кофе, а потом начну писать эту историю, чтобы успеть вернуться домой.

Кэролайн: Счастливого писательского пути.

Главная улица Эмбер-Фоллс очень живописна, и я нашла место прямо возле кофейни. Вдоль улицы стоят старые кирпичные здания с витринами магазинов и, кажется, квартирами над ними. Фасады некоторых магазинов богато украшены, чтобы отразить старинный вид домов в викторианском стиле. Здесь есть пиццерия, типография, небольшой магазин сумок и... кофе.

Колокольчик над дверью звонит, и я попадаю в прошлое, как только вхожу. За столиками стоят несочетаемые стулья, а стены украшены страницами из тысяч книг, которые наслаиваются друг на друга, создавая прекрасные обои. За длинным прилавком в глубине – только полки с книгами с погнутыми корешками и старой кожей, от которых исходит самый приятный аромат.

Кофе, книги и счастье.

– Доброе утро! – окликает девушка из подсобки.

– Доброе утро. Где я могу сделать заказ? – спрашиваю я, стараясь двигаться туда, где, как мне кажется, находится она.

Она приподнимает часть стойки и выглядывает наружу.

– Извините, мы немного спрятаны. О, вы недавно в городе!

Я улыбаюсь.

– Так и есть. Это место потрясающее. Я так рада, что остановилась выпить кофе.

– У нас здесь его полно. Я Хейзел. Приятно познакомиться, добро пожаловать в «Prose & Perk».

Я подхожу ближе и протягиваю руку.

– Я Эйнсли, и я тоже рада познакомиться с тобой. Серьезно, это место – мечта любителя книг.

Хейзел оглядывается по сторонам с мечтательным выражением лица.

– Так и есть. Это мое любимое место.

– Оно принадлежит тебе?

Она кивает.

– Я купила его год назад. Раньше это был магазин наживки и снастей, но я подумала, что городу нужна изысканность.

– Наживка и снасти, да? – я стараюсь не думать о запахе дохлой рыбы, который когда-то доносился отсюда вместо старых книг и кофе.

Хейзел улыбается.

– Пытаешься представить, что было раньше?

– Скорее, пытаюсь не пытаться, – признаюсь я.

Она смеется и мотает головой в сторону задней части здания.

– Да ладно, я готовлю отличный капучино и уверена, что это твой любимый напиток, верно?

– Верно.

– Это туфли? – говорит она с усмешкой.

Я слежу за ней, прислонившись к стойке, где стоят две кофемашины, кофемолка и ряд сиропов, которые заставят визжать любого любителя ароматного кофе. Пока Хейзел приступает к приготовлению напитка, я продолжаю разглядывать все вокруг.

– Так откуда ты?

– Из Нью-Йорка.

– Ты далеко от дома.

Я улыбаюсь и изучаю это место.

– Это так.

В углу есть маленький милый уголок, который как бы отгорожен от всего помещения. В нем есть перегородка, но она так хорошо сочетается, что мне понадобилась минута, чтобы разглядеть ее.

Должно быть, она заметила, куда упал мой взгляд, потому что заговорила.

– Это уголок для писателей.

– Это восхитительно.

Хейзел улыбается.

– Я всегда хотела написать книгу, но... я ни черта не умею писать. Я создала образ места, в котором мне хотелось бы попробовать. Я ненавижу оставаться одна, поэтому это должно быть общественное место, но в библиотеках иногда бывает душно, по крайней мере, в нашей – это правда. Я попыталась сделать так, чтобы здесь было все, что нужно писателю: уединение, если оно ему нужно, наблюдение за людьми, если оно ему необходимо, и просто уютное место для творчества.

– Это место можно забронировать? – спрашиваю я. Мне кажется, что это идеальное место для работы.

– Ты писательница?

– Журналистка, я не пишу романы, хотя и думала об этом.

Хейзел протягивает мне капучино.

– Журналистка в Эмбер-Фоллс? Ты, должно быть, здесь из-за нашего героя, начальника пожарной службы.

– И да, и нет. Я здесь из-за Леклана, но дело не в пожаре. Мы просто еще не пришли к соглашению, как это будет происходить.

– Ты его знаешь?

Я улыбаюсь.

– Знаю. Мы старые друзья. Мы вместе росли в Вирджинии-Бич, когда наши отцы служили на флоте.

– Что ж, ты меня заинтриговала.

Я оглядываю помещение, восхищаясь всем, что здесь есть.

– Меня больше интересует это место.

– Можешь осмотреться.

– Спасибо.

– Насколько круто быть журналисткой?

– Это не так уж и гламурно. Особенно когда твой босс заставляет тебя писать о шляпах и цветах в течение последних шести месяцев, но эта статья – мой большой прорыв, или, по крайней мере, я собираюсь сделать ее таковой.

– Ты сказала, что пишешь о Леклане, но не о пожаре?

Я киваю.

– Да, о его жизни и о том, как он продолжает заниматься спортом. Я надеюсь, узнать больше о команде, в которой он сейчас играет.

Брови Хейзел взлетают вверх.

– Подожди, ты пишешь о команде, в которой он сейчас играет?

– Да! Мне очень интересно писать обо всех видах спорта, – я делаю глоток лучшего капучино, который когда-либо пила. – Боже мой, это потрясающе.

– В конце я добавила щепотку коричневого сахара.

Он придает приятную нотку.

Это божественно. Серьезно, я собираюсь приходить сюда так часто, как только смогу.

– Это самая лучшая кофейня, в которой я когда-либо бывала. Я обязательно напишу об этом в статье.

Ее глаза светлеют, и она радостно улыбается.

– Правда?

– Абсолютно. Спорт и кофе – отличное сочетание.

– Что ж, ты можешь проводить здесь столько времени, сколько захочешь. Уверена, тебе понравится писать о его спортивной команде по фрисби.

Она, должно быть, шутит.

– Команде по чем?

Хейзел хихикнула.

– Да, это так же глупо, как и звучит, но они очень конкурентоспособны. Во время их турниров можно сойти с ума.

– Подожди, – говорю я, поднимая руку. – Ты хочешь сказать, что Леклан Уэст играет в команде по фрисби? Парень, получивший «Кубок Хейсмана»?

– Он самый.

Я вздыхаю.

– О. Ого. Я даже не знала, что такое бывает. Кто еще входит в эту команду?

– В основном это студенческая лига, но они допускают команду Леклана, так как он очень хорошо разбирается в спорте. Он набрал еще несколько ребят. Киллиан – миллионер, владеющий компанией по созданию приложений для знакомств, Майлз – третий парень, он директор средней школы, а последний – Эверетт, городской ветеринар и мой лучший друг. Все трое тоже были призваны в армию. Безумие, что теперь они делают это ради удовольствия, но им нравится.

И как мне могло так не повезти?

Как, черт побери, я могу сделать так, чтобы это звучало хотя бы отдаленно захватывающе? Фрисби.

– Ну, – говорю я со смехом, и в душу закрадывается сомнение. – Тогда ладно. Думаю, мне предстоит многому научиться.

Это... ужасно. Я никогда не смогу сделать так, чтобы это звучало круто или интересно. Это кучка парней, которые играют против студентов.

Я обречена.

Мой большой прорыв превратился в тонущий корабль страданий.

– Ты точно не хочешь сделать историю о пожаре? – спросила Хейзел откинувшись на спинку стула.

– Отчасти, – признаю я, мой голос под конец становится выше. – Они хотят знать, где он сейчас, так что, думаю, все остается как есть. Я найду способ сделать так, чтобы это звучало более... вдохновляюще.

– Тогда желаю тебе удачи и приглашаю в мой писательский уголок в любое время.

– Спасибо, я еще вернусь.

Я поднимаю чашку. Расплачиваюсь и отправляюсь на поиски, чтобы побольше узнать об этой лиге и придумать, как заставить Леклана согласиться на эту историю, если это вообще возможно.



***



– Это катастрофа! – говорю я Кэролайн по телефону. – Чемпионат по фрисби?

Она смеется.

– Жаль, что это не бейсбол для стариков. С этим можно было хотя бы работать.

Я быстро нашла в Google информацию об этом чемпионате, и она оказалась хуже, чем я думала. Решив, что из этого никак не сделать историю, я посмотрела на ребят из этой лиги. Может, что-то и есть, но все равно это будет чертовски сложно.

Я застонала и стукнула рукой по рулю.

– Серьезно! Бейсбол, футбол, хоккей, даже та игра, которую ты заставила меня досмотреть, была бы лучше.

– Теннис? – спрашивает она, как будто я совсем идиотка.

– Да. Теннис. Это было ужасно, но, по крайней мере, это был настоящий спорт. Уф! Мне конец!

– Тебе не конец. Тебе просто нужно найти подход, чтобы это звучало менее нелепо.

Как будто, так и будет.

– В каком смысле «менее»? На сегодняшний день у меня есть четыре парня, которые были буквально призваны в армию после чего занялись своим перспективным увлечением.

– Спортом, – поправляет Кэролайн.

– Спортом, неважно, и это вместо того, чтобы отправиться в большую лигу.

– В профессиональную команду, – снова вклинилась она.

– Точно. Это... Они здесь играют во фрисби. Ты хоть знала, что такое бывает?

Кэролайн фыркнула.

– Нет. Так что же ты собираешься делать?

Я смотрю в лобовое стекло, надеясь, что ответ появится как по волшебству, но его нет.

– Думаю, мне нужно позвонить мистеру Криспену и сказать ему, что это неправда. Что Леклан – всего лишь бывший обладатель кубка, который спас ребенка и живет в маленьком городке. Здесь нет ничего захватывающего.

Я услышала, как что-то громко хлопнуло, заставив меня подпрыгнуть.

– Ты не сделаешь этого, черт возьми.

– Не сделаю?

– Нет! Ты – Эйнсли, черт возьми, Маккинли! Ты напишешь эту статью и сделаешь из нее конфетку.

Я откидываюсь назад, поджав губы.

– Я?

Голос Кэролайн тверд.

– Да, конечно. Ты одна из лучших журналисток, когда-либо выходивших из Нью-Йоркского университета.

– Возможно. Не скажу, что лучшая, но, думаю, я была хороша.

Она хмыкает.

– Ты меня убиваешь. Ты знаешь это?

Я полностью свожу на нет ее довольно воодушевляющую и ободряющую речь. Я просто не знаю, как мне это сделать. Такое ощущение, что все идет не так.

– Прости.

Однако Кэролайн не теряет хватку.

– Послушай, все истории трудны. Неважно, о чем ты пишешь. Думаешь, если бы речь шла о том сенаторе, было бы легче?

Я секунду размышляю над этим и делаю долгий вдох.

– Ну, нет.

– Именно. И снова, что ты собираешься делать?

– Я буду сражаться! – говорю я, позволяя себе использовать свою внутреннюю силу. – Я расскажу лучшую глупую спортивную историю о кучке старперов, и она прогремит на всю страну.

– Вот и отлично.

– Я дам людям то, о чем они даже не подозревают.

– Чертовски верно, – повторяет Кэролайн. – И что же ты им скажешь?

– Понятия не имею.

Мы обе смеемся, а потом она вздыхает.

– Ты разберешься, Эйнсли. У тебя настоящий писательский талант, и тебе просто нужно вникнуть и начать работать.

Именно это я и собираюсь сделать.

– Не могу дождаться, когда мир поймет, какую пользу ему может принести турнир по фрисби.

– Я тоже.

Осталось только придумать, как это сделать.



***



Я решила, что чем меньше времени мне придется провести в Эмбер-Фоллс, тем лучше. Так что прямой и честный путь – мой лучший шанс заставить Леклана рассказать мне все о том, как он прошел путь от драфта номер один до игры в этой лиге неординарных людей.

Я очень рада, что он получил полную стипендию в школе, которую не получила я. Мне пришлось выплатить гору долгов за то, что не покрыла армия.

– Чем могу помочь, мисс? – спрашивает очень привлекательный темнокожий мужчина, подходя ко мне.

– Здравствуйте, вы пожарный?

Он кивает.

– Да. Меня зовут Дэвидсон.

Я широко улыбаюсь.

– Приятно познакомиться, Дэвидсон. Я очень надеялась, что ты сможешь мне помочь. Я ищу шефа. Он заходил ко мне сегодня утром и задал несколько вопросов, на которые я не знаю ответа.

Он почесывает затылок.

– Леклан Уэст?

– Да, он сказал, что ему нужно проверить, все ли в порядке в домике, в котором я живу?

– О! Ты остановилась в этой дерьмовой хижине?

В дерьмовой хижине? Ну, прозвище довольно точное.

– Если ты говоришь о домике, который был заявлен в рекламе, но на деле оказался совсем не таким, то да.

Его глаза расширяются, а затем он моргает, прогоняя ужас.

– Точно. Прости. Не хочешь зайти в пожарную часть? Скорее всего, он в своем кабинете.

– Не мог бы ты попросить его выйти сюда? Я просто... Я очень хочу, чтобы нас услышало поменьше людей.

Дэвидсон широко ухмыляется.

– Без проблем. Я не запомнил твое имя.

– Пэйнсли.

– Пэйнсли. С буквой П?

– Да.

Бедный Дэвидсон, ввязался в войну, о которой даже не знает.

– Хорошо, Пэйнсли, я... сообщу ему, что ты здесь.

– Спасибо.

Он уходит, а я прислоняюсь к его пикапу, ожидая, когда самый сексуальный пожарный-герой года осчастливит меня своим присутствием. Это действительно тяжело, потому что я никогда не испытывала таких чувств к Леклану, когда мы были детьми. Он был моим другом, по крайней мере, косвенно. Было много случаев, когда Каспиан грубил мне, говорил сделать что-то глупое, от чего я бы точно пострадала, и Леклан приходил мне на помощь. Он был моим защитным другом, встречи с которым я не могла дождаться.

Пока мое сердце не решило влюбиться в его. Предательский орган, живущий в моей груди.

Всегда пытается все испортить, клянусь. Мальчика, которого я знала, больше нет, зато есть мужчина, которого я считала чертовски идеальным. Несмотря на то, что он был на четыре года старше и ни разу не подал виду, что я ему интересна, я просто хотела его.

Дверь распахивается, и он во весь свой рост – шесть футов три дюйма – выходит на сцену, как в гребаном фильме. Его темно-каштановые волосы убраны назад, карие глаза сфокусированы на мне, пока он приближается, а затем он сверкает своей дурацкой ухмылкой, и я снова становлюсь той глупой девчонкой.

Уф.

Сосредоточься, Эйнсли.

– Ты сказала ему, что тебя зовут Пэйнсли?

– Ну, похоже, тебе понравилось напоминать мне об этом. Я не была уверена, что ты узнаешь, кто я, в противном случае.

Он посмеивается.

– Он вошел в мой кабинет, слегка испуганный, и сказал, что ко мне пришла девушка по имени Пэйнсли, с буквой «П». Что она невероятно красива, и мне следует подготовиться к этому, но, очевидно, стоит опасаться имени, в котором буквально звучит боль.

– О, он считает меня красивой?

Он хмыкает.

– Конечно, ты делаешь акцент именно на этом.

– Да, ужасно, что девушка хочет услышать, что она красивая. О чем я только думала, цепляясь за комплимент? – я ухмыляюсь. – Ты объяснил, кто я и почему ты меня так называешь?

Леклан пожимает плечами.

– Ты никогда не узнаешь.

– Да, я уверена, что Дэвидсон будет хранить этот секрет.

Он качает головой и прислоняется к своему грузовику.

– Что я могу для тебя сделать, Ягодка?

Уф. Еще одно прозвище.

– Почему ты не можешь называть меня по имени? Я Эйнсли. Не Пэйнсли. Не Ягодка. Эйнсли. Это не так сложно.

– Я прошу прощения. Ты уже выросла, и я не должен тебя дразнить. Чем я могу помочь тебе, Эйнсли?

А я-то думала, что мне придется потрудиться ради этого открытия.

– Во-первых, я принесла тебе кое-что, – я протягиваю кофе, который был у меня в руках. Кофе, который приготовила Хейзел. – Вот, это предложение мира.

Леклан поднимает одну бровь.

– Предложение мира?

– Да, знаешь, это... Прости меня за то, что я заявилась сюда, не пустила тебя в хижину и что не разговаривала с тобой последние несколько лет, – потому что мы тайно любим друг друга, но не можем в этом признаться – по крайней мере, я. – Так что давай останемся друзьями и вернемся к тому, что было.

– Мы всегда были друзьями, Эйнсли.

Я игнорирую это, потому что последние четыре года мы точно не были друзьями. И я чувствовала эту пустоту в своей душе.

– Ладно. Называй это как хочешь, я просто хотела быть милой.

Он поднимает стакан.

– Спасибо.

– Не за что. А еще я могла в нее плюнуть.

– Меньшего я и не ожидал, – он смеется, ставя стакан на капот.

– Зачем еще ты здесь?

Леклан всегда думает, что есть какая-то причина, по которой кто-то делает что-то хорошее. В данном случае он отчасти прав, но все же.

– Я бы хотела зайти к Роуз, если ты не против? Прошло много лет, но, надеюсь, она хотя бы слышала мое имя от Каспиана и... ну, я просто хочу ее увидеть.

Мой брат – ее крестный отец, и хотя он живет в четырех часах езды в Нэшвилле, он приезжает хотя бы раз в месяц, чтобы провести с ними время. Я могу хотя бы надеяться, что он говорил обо мне.

– Конечно, можешь, и да, она знает, кто ты. Я показывал ей фотографии и рассказывал о назойливой девчонке, которая меня мучила.

Что ж, это было неожиданно, а потом я осознала, что он сказал.

– Мучила тебя?

Он смеется.

– А ты думала, нам нравится, что ты следишь за нами, а потом доносишь?

Я скрещиваю руки на груди.

– Я не доносила на вас.

– Точно. И что же именно ты делала? Информировала адмирала о том, что мы делаем?

– Мне нравится думать об этом как о форме журналистики.

Не то чтобы мне нравилось доносить на них. Просто мой отец был твердо убежден, что если ты видишь, как кто-то делает что-то не так, и ничего не говоришь, то ты тоже виноват.

Я ничего не могла поделать с тем, что мой брат и Леклан, похоже, входили в комитет по совершению преступлений. Из-за них двоих нас называли военными идиотами. Они и были идиотами. А я была ангелом. И до сих пор им являюсь. Эти двое не могли пройти по улице, не создав проблем. Я чувствовала, что на мне, как на самой младшей и ответственной из троицы, лежит обязанность убедиться, что я не виновата в этом.

Леклан фыркнул.

– Я тебя умоляю, тебе нравилось, когда в качестве наказания мы должны были делать все, что тебе вздумается, если мы с Каспианом хотели пообщаться.

– Это правда.

Это была моя любимая часть. Наши отцы были дьяволами. Они не верили в телесные наказания или в то, что требовало от них страданий. Идея посадить их под домашний арест или заставить сидеть дома и жаловаться совершенно не подходила им. Поэтому они были вынуждены делать все, что я захочу. Это означало, что они должны были играть в ужасные игры, где Леклан был моим мужем, а Каспиан – нашим сыном. Они должны были играть в дом и настольные игры, в которых я должна была победить. Они это ненавидели, а для меня это было прекрасно.

Леклан отталкивается от грузовика и делает глоток кофе, стараясь спрятать ухмылку за ободком.

– О, это хорошо. Полагаю, ты познакомилась с Хейзел и нашла кофейню?

– Да, – я улыбаюсь. – Она потрясающая, а это место...

– Идеально для тебя.

– Я приму это как комплимент.

Леклан кивает.

– Так и должно быть.

Я всегда любила книги. Они волшебные и удивительные. Что бы я ни читала, даже те книги, которые не всегда относятся к моему жанру, в них есть частичка души автора. Нужно только найти ее. Когда я пишу статью, есть что-то в том, чтобы вложить свои собственные слова в историю. Есть угол зрения или способ, с помощью которого я подбираю идеальные слова, чтобы показать, что я хочу сказать. Именно поэтому на создание некоторых статей у меня уходят недели. И чаще всего мне даже не нравится то, над чем я работаю, но это мое имя под заголовком, и я никогда не приму это как должное.

Вот почему мне нужно, чтобы Леклан был сговорчивым и открытым, чтобы я написала эту статью.

– Раз уж у тебя такое настроение, как насчет ужина на этой неделе?

– Ужин? – спросил он с некоторой нерешительностью.

– Да, просто... в любой свободный вечер. Прошла целая вечность, я никого не знаю в городе, и я пробуду здесь по крайней мере две недели. В понедельник? В среду? Может в четверг? – спрашиваю я, надеясь, что он подскажет, в какой день у него тренировка или игра.

– Я уверен, что мы сможем найти подходящий день.

– Ты свободен в любой из них?

Его глаза сужаются.

– Я знаю тебя почти всю нашу жизнь, ты забываешься. Мне хорошо известны твои попытки получить информацию.

Я хмыкаю и прислоняюсь к его грузовику.

– Мне не нужно ничего пытаться. Я могу получить информацию сотней разных способов.

– Я не сомневаюсь, что ты отточила свои навыки шпионажа.

Пожалуйста, я довела их до совершенства. Он просто немного выводит меня из равновесия, вот почему я кажусь не такой замечательной в этот момент.

– Я притворюсь, что это комплимент.

– Притворись.

– Итак, ужин? – я возвращаю разговор к тому, чего я хочу.

Леклан отпивает кофе и ухмыляется.

– Я дам тебе знать об этом. А пока можешь зайти завтра, если хочешь увидеть Роуз, может, около четырех? У тебя все еще тот же номер?

– Ага.

– Хорошо, я пришлю тебе свой адрес.

– Звучит отлично.

Он ухмыляется.

– Тебя просто съедает эта попытка быть деликатной и не говорить прямо, что ты задумала, не так ли?

Может быть, но я никогда в этом не признаюсь. Я пожимаю плечами и забираю у него стакан с кофе.

– Увидимся завтра около четырех и поговорим о статье.

Затем я сажусь в машину и оставляю его стоять на месте, упиваясь победой, которую он на этот раз одержал.





Глава пятая




Леклан



– Так кто же эта девушка? – спрашивает Эверетт, перебрасывая фрисби Киллиану.

– Она младшая сестра Каспиана.

– Ты сказал, что она пишет о тебе статью?

– Ага. Ну, она хочет. Я не хочу в этом участвовать.

– Может, она напишет о нас, – Эверетт пытается развивать свой бизнес и, наверное, был бы рад прессе.

– Поверь мне, ты не захочешь, чтобы она была рядом.

– Ну, если она уже познакомилась с Хейзел, я уверен, что ее мнение обо мне искажено. Я должен сделать все возможное, чтобы спасти ситуацию.

– Почему она так тебя ненавидит? – спрашиваю я.

Они были лучшими друзьями с четвертого класса, но в последние несколько месяцев их дружба претерпела крах.

Он пожимает плечами.

– Не понимаю. Вот почему я предпочитаю работать с животными. Они менее абсурдны.

– Да, или ты тупица.

Он смеется, а затем прыгает, чтобы поймать цель.

– Ниже, Киллиан! – кричит он и поворачивается ко мне. – Или так. Но я беспокоюсь о тебе. Кажется, ты хочешь избегать ее. Почему?

После ухода Эйнсли я пошел выпить еще одну чашку кофе и поговорить с Хейзел, чтобы узнать, какую информацию она предложит. Я подыгрывал ей, где мог, а Хейзел говорила о том, как ей нравится Эйнсли и что ей не терпится увидеть, как сложится статья.

Она еще не знает, что статьи не будет.

– Потому что я ее знаю. У нее есть свой интерес, и я думаю, что мы должны держать ее подальше от этой истории, насколько это возможно.

Как только я произношу эти слова, Эверетт смеется, а затем выпрямляется, его взгляд переходит на край поля.

– Я скажу, что вероятность этого очень велика.

Не глядя, я уже знаю, почему он так говорит. Она здесь.

Конечно, я поворачиваюсь, а там стоит Эйнсли с Дэвидсоном, который собирается стать безработным.

Эйнсли машет рукой, и я, вздохнув, машу в ответ.

– Я должен был догадаться.

Эверетт смеется.

– Я так понимаю, это сестра твоего лучшего друга?

– Да.

– Чувак, я за милю вижу, что она чертовски сексуальна. Я имею в виду, я не знаю, как, черт возьми, ты не...

Выражение моего лица говорит само за себя. Клянусь, если он закончит свою фразу, у моего друга не останется зубов.

Он поднимает обе руки вверх.

– Полегче, брат. Мы все знаем, что я не хочу ни с кем встречаться.

– Неважно. Не думай, блядь, об этом.

– Понятно. Значит, безответно? – спрашивает он.

– Ничего такого.

Он ухмыляется.

– Как скажешь, Лек.

Я прекращаю этот разговор, и направляюсь через поле туда, где Дэвидсон стоит с Эйнсли.

– Шеф, Эйнсли пришла, чтобы встретиться с тобой сегодня за ужином, но не знала, где именно вы должны встретиться. Я взял ее с собой, чтобы она не заблудилась.

Я заставляю себя улыбнуться и смотрю на нее.

– Ужин сегодня вечером?

Она несколько раз моргает и сцепляет руки перед собой.

– О нет, разве не сегодня?

Эта женщина.

– Нет. Определенно нет.

Ее челюсть немного опускается, и она испускает долгий вздох.

– О, я, должно быть, перепутала даты. Мне так жаль, Лек. Я просто... знаешь, клянусь, ты сказал встретиться сегодня вечером. Когда тебя не было в пожарной части, я подумала, может, ты хочешь, чтобы я встретилась с тобой в другом месте. Спасибо тебе большое, Дэнни. Ты такой милый, и я обязательно принесу Присилле соус для стейка, как только получу его из Нью-Йорка.

– Без проблем, Эйнсли, – его глаза встречаются с моими, и он ухмыляется. – Я лучше вернусь к работе. Хорошей тренировки, шеф.

– Спасибо.

Как только он уходит, Эйнсли скрещивает руки на груди, и ухмылка на ее губах вызывает у меня желание найти способ стереть ее – очень творческий способ.

– Гордишься собой? – спрашиваю я.

– Что? Я уже знала, что сегодня у тебя тренировка, поэтому и обратилась с просьбой.

Эйнсли всегда была на шаг впереди всех. Она гениальна, поэтому, когда она заговорила о том, что хочет заниматься журналистикой, это было вполне логично. Она обожает истории и загадки. Процесс разгадывания и создания головоломки был для нее как наркотик. Так же как и для меня наблюдать за тем, как она это делает.

– Итак, ты узнала о лиге, теперь ты счастлива?

Она пожимает плечами.

– Может быть.

Если я ее хоть немного знаю, то она практически танцует джигу в своей голове. Лучший способ успокоить ее – это лишить радости вызова, а значит, в любом случае это мой лучший сценарий. Эйнсли получит статью, так или иначе. Чем быстрее я с этим покончу, тем быстрее она покинет Эмбер-Фоллс, позволив мне вернуться в мир, где я не думаю о ней.

Последние несколько лет, какими бы трудными они ни были, оказались намного легче, по сравнению с тем, чтобы видеть ее. Я пытался забыть, как она прижималась к моей груди, как обнимала меня, даря утешение, когда я этого точно не заслуживал.

Эйнсли была той самой девушкой. Я знал, что она разрушит всю мою жизнь, но мне было все равно.

Однако ей приходится бороться с миром, и я никогда не впишусь в ее представления о том, какой должна быть жизнь. Для всех будет лучше, если мы никогда не будем даже входить в сценарий, в котором мы могли бы быть вместе.

Это значит, что мне нужно, чтобы она уехала, и уехала быстро.

Я протягиваю руку.

– Пошли, ты ведь не отстанешь, и я хочу покончить с этим.

– Куда мы идем?

– Знакомиться с ребятами.

Ее рука в моей – как перчатка, но я сосредоточен на том, чтобы вести ее через поле, чтобы она могла уйти на нужное нам обоим расстояние.

– Леклан, кто эта красивая девушка? – спрашивает Эверетт, уже зная ответ на этот вопрос.

– Ну, учитывая, что ты уже знаешь, поскольку я разговаривал с тобой, когда она появилась, это Эйнсли Маккинли. Она журналистка, и все, что мы скажем, будет записано.

Она одаривает их самой невинной улыбкой.

– Это не так, но, наверное, лучше сказать мне, когда ты не хочешь, чтобы я была в режиме журналиста, – Эйнсли пожимает ему руку. – На самом деле я здесь, чтобы написать о Леклане и его жизни в Эмбер-Фоллс после выигрыша «Кубка Хейсмана». Что-то вроде «Куда исчезают спортсмены после того, как уходят из спорта, который они любили?»

– У всех нас четверых похожие истории.

– Правда? – спрашивает она, глядя на меня с улыбкой.

Отлично. Теперь она собирается втянуть в это дело и их.

– Да, Киллиан, Майлз и я были перспективными кандидатами на драфт, – объясняет Эверетт.

– Это счастливое совпадение. Я бы с удовольствием взяла интервью и у вас, ребята. Это помогло бы не только рассказать о Леклане, но и взглянуть на ситуацию с другой стороны.

Он смотрит на меня, потом на нее.

– Понимаю. Я буду рад поговорить с тобой о своей истории.

– С нетерпением жду этого.

Эверетт подзывает Киллиана и Майлза. Они здороваются, и Эйнсли представляется. Она сразу же рассказывает им о своей цели, и они соглашаются.

Похоже, я единственный, кто не желает в этом участвовать.

– Это тренировка или разминка перед игрой? – спрашивает она.

– Тренировка. У нас игра через две недели. Ты должна прийти! – говорит Эверетт с ехидной ухмылкой.

– С удовольствием, – ее красивые карие глаза находят мои. – Если ты не против?

– Конечно, не против.

– Отлично. Я позволю вам всем вернуться к своей тренировке. Я просто буду смотреть и делать заметки, – объясняет она.

– Я провожу тебя.

Она вскидывает брови.

– Потому что пересекать поле опасно?

– С Киллианом, который бросает, да, – шучу я, но это не совсем шутка.

Она машет рукой, и парни делают то же самое, прежде чем я кладу руку ей на поясницу и веду ее прочь. Когда мы оказываемся за пределами слышимости, она прочищает горло.

– У тебя есть причина, по которой ты не хочешь, чтобы я написала эту историю о тебе?

Я смотрю на нее сверху вниз.

– Кроме того, что это глупо, нет?

– Не из-за... матери Роуз?

Я качаю головой.

– У нас с Клэр все в порядке. Она передала свои права на Роуз много лет назад, и никаких проблем не было.

Наша встреча с матерью Роуз была пьяной ошибкой, которая привела к лучшему подарку, который я когда-либо получал – моей дочери. Клэр никогда не хотела детей. Она танцовщица и гастролирует по всему миру.

Однако примерно через полгода после рождения Роуз она начала сомневаться, что это было правильное решение, и я приготовился к битве за опекунство, которая так и не состоялась. Клэр получила контракт с одной из топовых певиц в мире, и с тех пор мы о ней ничего не слышали.

– Даже если ее турне уже закончилось?

– Откуда ты знаешь?

Глаза Эйнсли на секунду расширились.

– Я могла бы следить за ней, а могла бы и не следить.

– Зачем?

– Не знаю, просто слежу.

Мы доходим до края поля, и я вздыхаю.

– Ты не должна этого делать.

Она пожимает плечами.

– Может, и нет, но я была рядом, когда ты думал, что потеряешь ее.

Это было сразу после того, как у моей матери обнаружили рак. Это были невероятно мрачные времена в моей жизни.

– К счастью, этого не случилось.

– Нет, не случилось, – Эйнсли испустила долгий вздох. – Я бы ушла из этой истории, если бы это было так. Я могла бы выдумать что-нибудь, если бы это означало защиту Роуз. Ты же заслуживаешь немного боли и страданий.

Мы оба хихикаем над последней фразой. Итак, Эйнсли.

Даже если я причинил ей боль, даже если я воспользовался ею, когда был пьян, она всегда меня прикрывает. Вот почему я никогда не смогу быть с ней.

– Я знаю, ты бы так и сделала. А теперь мне нужно вернуться и убедиться, что мы произвели на тебя впечатление.

Она разражается смехом.

– Да, произвели впечатление, играя в фрисби. Не могу дождаться, чтобы меня очаровали.

А я не могу дождаться того дня, когда она не сможет меня очаровать.



***



– Ты выставляешь меня гребаным идиотом, – говорю я, пытаясь перевести дыхание.

Киллиан и его ужасный прицел не дали мне сделать четыре паса.

– Я стараюсь. Я сказал, чтобы в этом раунде ты был подающим, – говорит Киллиан.

– Это потому, что он был квотербеком. У Леклана есть сила руки, которой нет у тебя, – укоряет его Эверетт.

– Да, а ты чем лучше? – спрашивает Майлз, уже зная, что Эверетт так же чертовски плох.

– Серьезно, вам троим нужно сбавить обороты. Насколько я знаю, у нее есть чертовы камеры, которые все это записывают. Мы выглядим как кучка стариков, пытающихся быть крутыми.

Эверетт поднимает руку, как будто мы в школе.

– А разве мы не этим занимаемся?

Я хмыкаю и опускаю голову. Эта игра не сложная, но мы делаем вид, что это так. Обычно мы играем лучше. А пока что мы умудряемся запыхаться, не можем поймать мяч и ни разу не забили.

Мы вчетвером стоим в обнимку, все еще с трудом переводя дыхание.

– Ладно, – говорю я, втягивая воздух, чтобы не обжечься. – У нас есть еще одна игра. Если мы сможем сыграть ее правильно, то, возможно, сохраним часть нашего достоинства.

– Учитывая, что у нас его не осталось, это будет довольно сложно, – говорит Майлз.

– Несмотря ни на что, до конца недели мы будем делать кардио. Давай пробежимся. Мы сделаем это, а потом я отдам передачу Киллиану. Нам двоим больше всех нужно отыграться.

Все соглашаются, и мы выстраиваемся. Я подбегаю и хватаю диск. Они начинают бежать, но мы снова не похожи на ту команду, которую я знаю. Майлз спотыкается и тащит за собой Эверетта. Я бросаю диск Киллиану, но ветер подхватывает его, и он пролетает над головой, и мы снова выглядим как идиоты. Мы вчетвером стоим на поле еще секунду, а потом Майлз разражается хохотом и падает обратно на землю. Двое других тоже смеются, но в основном над ним.

– Вот тебе и достоинство, – говорю я скорее себе, чем чему-либо еще.

Киллиан качает головой и идет за своей сумкой, пока остальные следуют за ним. Мы прощаемся, и они уходят, а я направляюсь к Эйнсли.

– Это было интересно, – говорит она, когда я подхожу.

– Обычно все не так плохо.

– Я не знала, но я рада, что ты сказал, потому что я волновалась. Это должна быть статья об элитных спортсменах, а вы все выглядели как запасные из команды юниоров.

Она не ошибается.

– Мы хотели снизить планку.

– Отличный выбор, – с улыбкой говорит Эйнсли. – Я рада, что мне удалось это увидеть. Мне нужно вернуться в свои роскошные апартаменты. Я загляну завтра, чтобы увидеть Роуз и твой дом, – она начинает уходить, и у меня в груди все сжимается при мысли о том, что она уезжает.

– Эйнсли, тебе не стоит оставаться в этой лачуге.

Она останавливается и смотрит на меня через плечо.

– Тогда где бы ты посоветовал мне остановиться?

– Не знаю, но это место небезопасно.

Эйнсли мягко улыбается.

– Я уже большая девочка, Лек. Я могу о себе позаботиться.

Да, но разве не было бы здорово, если бы о ней хоть раз позаботился кто-то другой. Кто-то вроде меня.





Глава шестая




Эйнсли



У меня звонит телефон, и я со стоном тянусь к нему.

– Алло? – спрашиваю я полусонно.

– Доброе утро, солнышко, – в трубке раздается раздраженный голос моего брата.

– Который час?

– Четыре утра, пора будить твой маленький писательский мозг.

Я стону.

– Я тебя ненавижу.

Обычно я просто бросаю трубку, но Каспиан, без сомнения, знает, что я здесь, и будет продолжать звонить или пошлет сюда Леклана, потому что придумает какую-нибудь ерундовую причину, по которой мне нужна помощь. Мой брат такой же фантазер.

Я переворачиваюсь, не слишком далеко, иначе снова упаду с крошечной кровати, и принимаю сидячее положение.

– Что тебе нужно, Каспиан?

– Для начала я хотел бы знать, какого черта ты делаешь в Эмбер-Фоллс.

Я вздыхаю и прислоняюсь к стене хижины.

– Я работаю, и ты, я уверена, знаешь об этом.

– Знаю, но...

– Но что?

Мой брат хмыкает.

– Почему?

– Потому что это моя работа. Почему ты каждый день ходишь на работу? Потому что тебе платят. На моей работе действуют те же правила, – я знаю, что я немного раздражена, но, серьезно, еще слишком рано для этого.

– Так вы с Лекланом снова разговариваете?

Я немного задумалась, потому что за все эти годы Каспиан ни разу не заговорил со мной об этом. Один раз он спросил, в чем дело, но потом оставил эту тему. Я понятия не имею, говорит ли он об этом с Лекланом, но у меня не было никакого желания поднимать эту тему с братом.

На самом деле я до сих пор не хочу говорить с ним об этом.

Леклан – его лучший друг. Единственный человек, который всегда прикрывал его спину, когда мы были детьми. Быть ребенком военного – нелегко. У меня были друзья, а потом они ушли. Так было принято, но Леклан никогда не уходил. С того дня, как он переехал в соседний дом, и до того дня, когда наши отцы ушли на пенсию, они были вместе.

– Да, мы разговариваем. Я планирую позже зайти к Роуз и взять у нее интервью.

– Хорошо. Она стала такой большой. Я планирую приехать в ближайшие несколько недель. Думаешь, ты еще будешь в городе?

Я оглядываю мерзкую хижину и вздрагиваю.

– Очень надеюсь, что нет.

– А где, черт возьми, ты остановилась?

– О, это хижина, из объявления, – бесстрастно говорю я, потому что, если бы мой брат знал, как выглядит это место, он бы уже был в машине и ехал сюда.

А мне это не нужно. Мне нужна моя история.

– Леклан не выглядел слишком воодушевленным. Я бывал в городе, и мне действительно негде было остановиться.

– Я в порядке, Кас.

– Ладно, Эйнс, – смирился он. – Как папа?

Я немного сдвигаюсь и натягиваю на себя свитер.

– Он... адмирал. Все еще возится с лодкой, притворяется, что мама к нему вернулась, и рассказывает мне обо всем, что я делаю в жизни неправильно.

– Лучше ты, чем я.

Я закатываю глаза.

– Да, гораздо лучше. Тебе стоит навестить его, а не приходить сюда, – предлагаю я.

Каспиан и наш отец не очень хорошо ладят. Они настолько похожи друг на друга, что, когда они вместе, кажется, будто кто-то пролил бензин, и мы ждем искры. Господь знает, что я буду сопутствующим ущербом, если окажусь рядом.

Папа жесткий. Он считает, что все мы в наше время мягкотелые, и если бы мы просто опустили голову и работали усерднее, жизнь стала бы лучше. В некоторых случаях он, возможно, прав, но не во всех. Однако, по словам моего отца, он никогда не ошибается.

Никогда.

Последние пятнадцать лет своей военно-морской карьеры он провел, командуя флотом, и если вы хотите знать его мнение, то он был лучшим из всех, кто когда-либо существовал.

Моему брату, по словам отца, было суждено пойти по его стопам.

Каспиан издал негромкий смешок.

– Он уже перестал говорить о том, какой я неудачник и что я впустую трачу свою жизнь, пытаясь добиться успеха в Нэшвилле?

– Нет.

– Тогда я наведаюсь в Эмбер-Фоллс.

Я так и думала.

– Если тебе станет легче, он тоже считает меня неудачницей.

Мой брат хмыкает.

– Я чувствую себя немного лучше.

– Я тут пришла к выводу. Мне помогает осознание того, что какой бы неудачницей он меня ни считал, ты занимаешь первое место.

– Отвали.

Я ухмыляюсь.

– Я тоже тебя люблю, Кас.

– Да, да. Что ж, удачной писательской деятельности.

– Удачи в том, чтобы смериться, что ты не папин любимчик, – говорю я с улыбкой, которую он не может видеть.

– Мне очень тяжело носить эту корону, не мог бы ты сделать что-нибудь, чтобы облегчить это бремя.

Он фыркает.

– Меня вполне устраивает быть на последнем месте в этой гонке.

– Отлично, – хмыкаю я. – Я буду продолжать быть его любимицей.

Каспиан смеется.

– А я – мамин любимчик.

Хотелось бы, чтобы это была ложь, но это правда.

– Мне повезло.

– Думаю, это мне повезло. Не раздражай Леклана слишком сильно. Из вас двоих он мой любимый.

– Ха-ха, ты такой смешной, – печально то, что я даже не уверена, что он шутит.

– Пока, Эйнсли.

– Прощай, мой надоедливый брат. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Мы вешаем трубку, и, как бы мне ни хотелось вернуться в постель, мне нужно отправить несколько писем и привести в порядок свои заметки о том, как я хочу подойти к написанию этой истории. Это значит, что мне нужно встать и отправиться в «Prose & Perk». Но для начала стоит попытаться принять душ.

Мистер Брикман сказал мне, что вода может быть горячей, но в основном она просто холодная, и если я включу генератор за десять минут до использования приборов, то, возможно, не буду ненавидеть свою жизнь.

Да, этот корабль уже уплыл.

Я натягиваю свитер поплотнее, надеваю ботинки и направляюсь в пристройку. Я должна что-то нажать, повернуть рычаг, а потом попытаться запустить его.

Я следую инструкциям, но ничего не происходит. Тогда я делаю это снова, и на этот раз двигатель издает звук, как будто хочет завестись.

Это обнадеживает.

После четвертого раза он заработал в полную силу, и в абсолютной тишине леса он звучит так, будто пытается разбудить медведей, которые должны спать.

Я возвращаюсь в дом, пока меня не съели.

Я изо всех сил стараюсь переждать эти десять минут, но мне очень нужен кофе. Я принимаю, наверное, самый холодный и короткий душ в своей жизни, убеждая себя, что холодная вода полезна для кожи и волос, а потом выхожу.

Проверяю телефон: три звонка из офиса и электронное письмо, но у меня здесь отстойный интернет, поэтому я не могу его открыть. Так что я одеваюсь и направляюсь в ванную, чтобы высушить волосы феном.

Когда я нажимаю на кнопку фена, ничего не происходит.

Я пробую еще раз, и в хижине гаснет свет.

– Отлично! – кричу я и стону.

Я снова иду к генератору. И снова мне приходится читать молитву, чтобы он завелся.

С третьей попытки он заводится, и я возвращаюсь внутрь. На этот раз, с мокрыми волосами, я жду все десять минут, а потом испытываю судьбу. Я закрываю один глаз в ожидании, но все лампочки по-прежнему горят, и все кажется прекрасным. До тех пор, пока это не так.

Внезапно из розеток начинают вылетать искры. Свет гаснет, раздается хлопок и появляется дым.

– Черт! – кричу я, роняя фен.

Я не собираюсь умирать в дерьмовой хижине посреди леса.

Я выбегаю из комнаты, хватаю свои вещи и запихиваю их в чемодан. Я выхожу через парадную дверь с полусухими волосами, в леггинсах, лифчике и шлепанцах. Я бросаю свою небольшую сумку в машину, а затем вижу еще больше дыма. У меня дрожат руки, когда я набираю 9-1-1.

Оператор отвечает.

– Девять-один-один, что у вас случилось?

– Здравствуйте, я нахожусь в доме 8223 по Тайгер-Лейн. Кажется, он горит. Я не знаю.

– Вы в безопасном месте?

Я киваю, но она меня не видит.

– Мэм?

– Да, я снаружи.

– Хорошо. Я вызвала пожарных. Вы можете описать, что произошло?

Я рассказываю диспетчеру о том, как я пыталась высушить волосы феном перед тем, как появился дым и хлопок.

– Из окна все еще идет дым? – спрашивает она.

– Да. Нет. Может быть. Я не знаю, – мои зубы стучат, поскольку уровень адреналина начинает снижаться.

– Хорошо. Только, пожалуйста, не подходите к нему. Они скоро будут.

У меня нет ни малейшего желания возвращаться внутрь, и я остаюсь на линии, пока не слышу сирены.

– Они едут.

– Хорошо. Хотите, чтобы я оставалась на линии, пока они не прибудут на место?

– Нет, я в порядке. Спасибо.

– Без проблем.

Мы вешаем трубку, и, когда сирены становятся громче, я вижу клубы пыли, приближающиеся ко мне. При той скорости, с которой они приближаются, они, должно быть, едут невероятно быстро по грунтовой дороге.

Вместо пожарной машины сквозь деревья пробивается пикап. Разумеется, так оно и есть, а на передней панели написано «ШЕФ».

Это будет очень кстати.

Леклан выходит из машины и бежит ко мне.

– Ты в порядке?

– Я в порядке, это просто дым. Может, пожар, я не знаю.

Он обхватывает меня за плечи и притягивает к своей груди.

– Но ты в порядке?

– Да, Лек, я в полном порядке.

Его руки опускаются, и кажется, что он впервые делает вдох, а затем смотрит на хижину.

– Оставайся здесь.

Прежде чем я успеваю сказать, что у меня не было намерений куда-либо идти, он направляется к возможно горящему зданию, и каждый мой мускул напрягается. Нет. Он не может войти. Возможно, там пожар. Хотя я знаю, что он пожарный и это его работа, но это не помогает мне успокоить нервы. На нем даже нет всей экипировки. Он одет в чертовы баскетбольные шорты и футболку.

Я начинаю идти за ним, но тут он выходит, прикрывая лицо рукой, и идет к пристройке. Шум генератора прекращается, и он направляется ко мне.

– Пожара нет, но электропроводка для этого не предназначена. Я убью Брикмана. Он не должен был позволять тебе оставаться здесь. Я тоже не должен был, – он возвращается к своему грузовику, явно взбешенный судя по тому, как он топает, и берет рацию. – Я на месте. Огонь не активен. Все еще есть дым, но автоцистерна не требуется.

– Понял, мы в пяти минутах езды. Есть необходимость в медицинской помощи?

Леклан смотрит на меня.

– Да.

– Мне не нужна медицинская помощь, – протестую я, но то, как напрягается его челюсть и сужаются глаза, заставляет меня замолчать. Он выглядит убийцей или напуганным, а может, и тем и другим.

Через секунду нашего противостояния он вздыхает.

– Пожалуйста, просто пройди медицинский осмотр. Если медики скажут, что все в порядке, то тебе не нужно ехать в больницу.

Мне хочется сказать, что именно он может сделать со своим решением, но я воздерживаюсь. Я уверена, что он был в постели и буквально прилетел сюда.

– Где Роуз? – спрашиваю я, надеясь, что ее имя заставит его успокоиться.

– С няней. Она присматривает за ней, когда у нас есть звонок, на который мне нужно ответить.

– Тебе не нужно было приезжать. Я в полном порядке.

Он проводит пальцами по волосам.

– Не нужно приезжать... – он начинает расхаживать, а потом поворачивается ко мне.

– Конечно, я должен был отреагировать на это, Эйнсли! Неужели ты думала, что я не стану этого делать? Даже не отвечай. Я уверен, что ты сомневалась в том, что я это сделаю, и я это заслужил, но, черт возьми, конечно же, я приехал бы за тобой, – он продолжает ходить по кругу, вести односторонний разговор.

– Как будто я не приехал бы, чтобы убедиться, что ты не пострадала. Я бы побежал через горящий дом, чтобы добраться к тебе.

Это мило.

– Я не говорила, что ты не приехал бы.

– Черт возьми, точно не сказала. Потому что я бы так и сделал.

– Ты бы сделал это для любого, – напоминаю я ему. – Ведь это твоя работа.

Его карие глаза находят мои, и они, наверное, могли бы поджечь лес из-за бушующей бури.

– Да, но... это не то же самое.

Нет, я полагаю, что это не так. Если бы это был он, я бы сошла с ума, пока не узнала, что с ним все в порядке.

Я делаю два шага ближе.

– К счастью, ничего такого не произошло.

На заднем плане снова звучат сирены, и этот пузырь скоро лопнет. Он придвигается ко мне и поднимает руку, едва касаясь моей щеки. Боже, он прикасается ко мне.

Он прикасается ко мне, и это похоже на лаву, которая направляется в каждую часть моего тела, согревая меня даже в прохладном утреннем воздухе.

– Никогда больше не пугай меня так.

Я сдерживаю улыбку.

– Ты испугался?

Его веки опускаются, не позволяя мне прочесть какие-либо эмоции.

– Ты не представляешь, какой ужас я испытал, когда узнал, что это твоя хижина.

Я прижимаю руку к его груди, ощущая его тепло и желая, чтобы это был миллион других сценариев и к нам не приближалась пожарная машина. Хотя в последний раз, когда у нас был похожий момент, когда мы были близки и эмоциональны, все закончилось катастрофой. Так что, может быть, все закончится не так уж плохо.

– Я могу себе представить, потому что почувствовала тоже самое, когда увидела, как ты вбежал в хижину.

Его большой палец проводит по моей щеке, а затем он отступает назад, оставляя, между нами, расстояние, когда появляется пожарная машина.





Глава седьмая




Леклан



– Ты едешь в больницу.

Эйнсли пытается скрестить руки на груди, и забавно наблюдать за ее попытками, поскольку она надела мою пожарную куртку, чтобы скрыть тот факт, что она была в своем гребаном лифчике. Она начала неконтролируемо дрожать, поэтому я закутал ее и посадил в кузов своего грузовика.

– Нет, я не...

– Да. У тебя возможное отравление дымом.

– Это не то, что они сказали! – возражает она. – Они сказали, что я, возможно, вдохнула немного дыма.

Я поднимаю одну бровь.

– Разве это не одно и то же?

Она стонет.

– Клянусь Богом, ты сводишь меня с ума. Когда я сообщила им, что ты вошел туда, они сказали, что ты тоже мог пострадать. Так ты едешь в больницу? – Эйнсли поворачивается и бьет меня по лицу своим хвостиком. – Конечно, нет, потому что ты упрямый.

Как же это забавно. Я смахиваю с себя ее волосы.

– Нет, я не пойду в больницу, – сообщаю я ей.

– Тогда я тоже. Я собираюсь найти место, где можно остановиться, пока я работаю над своей статьей. Если ты меня извинишь, – она пожимает плечами, но я снова накидываю ей на плечи куртку.

– Надень чертову куртку.

Моим парням не нужно видеть ее в таком виде. Они и так из кожи вон лезут, чтобы быть рядом с ней.

– Остальная одежда в хижине.

– Надень куртку, Эйнсли.

Она смотрит на меня, но натягивает ее.

Хижина не пострадала, только задымилась, но мы сочли ее небезопасной для проживания, а значит, Эйнсли больше не придется ночевать в этой дыре. Мотель в округе тоже не вариант, а значит, она останется со мной и Роуз. Не самая лучшая ситуация, когда пытаешься притвориться, что не влюблен в кого-то. Я смирюсь с этим на то короткое время, пока она здесь, если это означает, что она в безопасности и не будет иметь дело с генераторами и Бог знает, чем еще.

– Не знаю, когда ты стал таким чертовски властным, – она мотает головой, и я избегаю удара ее хвостиком. Триумф. Только потом она снова поворачивается, и я получаю удар по лицу.

– Какая тебе разница?

– Во-первых, прохладно. А во-вторых, на тебе почти ничего нет.

Она натягивает на себя куртку и откидывает волосы, давая мне еще одну пощечину.

– Я отрежу тебе волосы, если ты будешь продолжать в том же духе.

Ее взгляд испепелил бы любого мужчину. К счастью, я не из пугливых.

– Попробуй, и я тебе отрежу что-нибудь другое, – ее взгляд перемещается к моему паху, давая понять, что именно она хотела бы отрезать. – Мне нужно собрать вещи.

– Ты не пойдешь туда.

– Почему?

У меня нет ответа на этот вопрос, кроме того, что я зол на нее.

– Потому что там небезопасно.

– А я слышала, как твои парни говорили, что это совершенно безопасно.

Так что же? Они некомпетентны или ты?

– Ты пытаешься меня разозлить?

Она не отвечает. Она просто направляется в хижину, а я следую за ней, как глупый щенок. Когда она доходит до двери, она останавливается, и я чуть не врезаюсь в нее. Она мотает головой, и я уворачиваюсь, избегая ее чертовых волос.

Она вздыхает.

– Я не пытаюсь этого сделать. Я просто пытаюсь взять себя в руки, потому что сегодняшний день был чертовски трудным, понимаешь? Я должна была быть здесь, и я не знаю, куда теперь идти.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, что здесь нет никакой истории и ей следует вернуться в Нью-Йорк, но вместо этого говорю что-то другое.

– Ты останешься у меня дома.

Ее губы подрагивают, и она несколько раз моргает.

– Я не останусь с тобой.

– Ну, ты не останешься ни здесь, ни в мотеле. У тебя есть другой вариант?

– Нет, но... Леклан, мы даже не общались последние четыре года. Роуз меня не знает, и это просто плохая идея.

Я с ней не спорю, но у меня нет других вариантов, с которыми я мог бы смириться. Что касается Роуз, то она знает все о сестре дяди Каспиана. Она видела фотографии, когда мы были маленькими, и он рассказывал ей о том, как я мучил ее, когда она была маленькой.

Она будет просто в восторге от того, что в доме появится девочка.

К тому же Роуз – отличный буфер и барьер, если это понадобится.

– Все будет хорошо. Роуз понравится, что ты рядом, и, клянусь Богом, если ты будешь сопротивляться, я позвоню твоему отцу и скажу, что ты чуть не погибла в пожаре.

Эйнсли вздохнула.

– Ты не сделаешь этого.

– Я осмелюсь предложить тебе испытать меня.

У меня нет никаких проблем с тем, чтобы позвонить адмиралу, и она это знает. Я лучше позвоню ее отцу и справлюсь с его гневом, чем придется звонить ему, если с ней действительно что-то случится.

– Ты еще пожалеешь об этом, Леклан Уэст.

Уже жалею. Но не по тем причинам, о которых она думает. Я подхожу ближе.

– Ты едешь со мной, и мы поговорим о правилах, когда будем на месте.

Эйнсли бросает мне куртку и выходит в лифчике и леггинсах на холодный утренний воздух.

Правило номер один – она должна быть всегда одета с ног до головы.



***



Мы подъезжаем к моему дому, и я впервые чувствую себя неловко. Мой дом – не дыра, но и не повод для гордости. Это скромный фермерский дом с тремя спальнями, выкрашенный в ужасный зеленый цвет с белыми ставнями. У меня больше планов, чем времени, и больше проблем, чем денег на их решение. Однако это крыша над головой, а в этом городе материальные вещи не главное.

– Это твой дом? – спрашивает Эйнсли, когда мы оба выходим из машин.

– Да.

Она поворачивается ко мне с теплой улыбкой.

– Он прекрасен. Выглядит так уютно, и я представляю, как Роуз бегает по двору. Нам бы понравилось это место в детстве.

В ее голосе звучит тоска, но нет и намека на неодобрение. Я чувствую, что начинаю понемногу расслабляться.

– Ей нравится, это точно.

– Это качели на веревке?

Я киваю.

– Я установил их в прошлом году.

– Все, что тебе нужно – это пруд.

– У меня есть один и еще кое-что получше.

Ее глаза расширяются.

– Не может быть.

– Есть.

– Где?

– Я покажу тебе в другой раз. При условии, что ты не попытаешься сжечь мой дом.

Она посмеивается.

– Я не пыталась сжечь эту отвратительную хижину. Надеюсь, у тебя есть электричество, которое работает не от генератора.

Я подавляю растущий гнев, думая о ней в этой чертовой хижине.

– У меня есть все современные удобства. К тому же у нас есть координатор мероприятий в виде шестилетнего ребенка.

– О, шикарно.

Я вздыхаю.

– Давай, пойдем внутрь, чтобы ты могла познакомиться с ней, и она рассказала тебе о распорядке дня.

Мы входим, и соседка оказывается в гостиной с Роуз.

– Папа! – она вскакивает, как всегда, когда я возвращаюсь домой после вызова. Однако она замирает на месте, когда видит у меня за спиной Эйнсли.

– Роуз, это сестра дяди Каспиана, Эйнсли. Она поживет у нас немного, потому что пыталась сжечь свой дом.

Ее глаза расширяются, и она смотрит на Эйнсли.

– Ты пыталась?

Эйнсли хмыкает и хлопает меня по груди.

– Я не делала этого. Это просто произошло, потому что я пыталась высушить волосы феном, – она приседает перед Роуз. – Так приятно снова встретиться с тобой. Я знала тебя, когда ты была совсем маленькой. Я давно тебя не видела.

Роуз ухмыляется.

– Папа говорит, что я опасная.

Она поджимает губы.

– По правде говоря, в детстве он был самой страшной угрозой.

Карие глаза моей дочери смотрят на меня.

– Это так?

– Только с такими надоедливыми девочками, как Эйнсли.

Эйнсли качает головой.

– Не позволяй ему обмануть себя, Роуз. Он всегда попадал в неприятности.

– Всегда?

– Постоянно, – соглашается Эйнсли.

Няня, Дилейни, встает, берет свою сумку и идет к нам.

– Мне нужна записка для колледжа.

Она учится на втором курсе, и, хотя я считаю, что ее поведение не мешало бы подкорректировать, Роуз ее любит. Неважно, что говорит ей Дилейни, она это делает. Ее отец уехал несколько лет назад, и то, что она нянчится с Роуз, уберегло ее от многих неприятностей. Эти двое больше друзья.

– Не проблема. Я сейчас напишу Майлзу.

Она протягивает руку.

– С тебя двадцать баксов за сегодня.

Я протягиваю ей двадцатку, и она засовывает ее в карман. Ее мрачное отношение меняется, когда она поворачивается к Роуз.

– Увидимся в понедельник, хорошо, малышка?

Роуз кивает.

– В понедельник. Не попади в беду, Дилейни!

– Ладно, но только потому, что ты попросила.

Роуз – козырь ее матери. Если она прогуливает колледж или делает глупости, ей не разрешают сидеть с ребенком. Вместо этого Роуз приходится ходить к миссис Кимбалл, которая присматривает за ней после школы, когда я на смене.

Дилейни уходит, а я отправляю Майлзу электронное письмо, в котором сообщаю, что она осталась сидеть с ребенком из-за пожара в городе.

Я хлопаю в ладоши.

– Кто хочет позавтракать?

Роуз вскакивает.

– Я хочу, я хочу! Можно мне блинчики, папа?

– У нас нет времени. Мне нужно накормить тебя и посадить в автобус.

Она стонет и смотрит на Эйнсли.

– Ненавижу школу.

– Правда?

– Там есть злой мальчик, и вчера у меня были неприятности, потому что я сказала ему, что собираюсь ударить его в глаз, если он будет продолжать брать мои карандаши.

Эйнсли смотрит на меня, явно полагая, что этот совет исходит от меня. Так оно и было.

– Я просто дал девочке несколько жизненных советов, – говорю я, не чувствуя ни малейшей вины за это.

Она тяжело вздыхает и поворачивается к Роуз.

– Мне жаль, что мальчик грубит тебе, но школа была моим любимым местом в мире. Там можно читать, учиться и заводить друзей. Никогда не позволяй никому лишать тебя этого удовольствия. Он перестанет, я обещаю.

Роуз кивает.

– Мне нравится моя учительница.

– Это здорово! Тебе нравится что-нибудь еще? – Эйнсли спрашивает.

– Еда. Тебе нужно позавтракать, а автобус будет здесь через пятнадцать минут, – напоминаю я Роуз.

Роуз берет Эйнсли за руку и тянет ее на кухню, болтая обо всем, что ей нравится в школе, о ее друзьях и обо всем остальном, что она может придумать, потому что Эйнсли сразу же завоевала ее любовь.

Я ставлю перед ней миску с хлопьями, не получив даже благодарности, и возвращаюсь в свою комнату, чтобы переодеться. Этот день пошел совсем не так, как я планировал. Меня разбудили звуки, которые обычно не представляют собой ничего серьезного, но как только я услышал – возможен пожар в доме, и местонахождение Эйнсли, я чуть не потерял рассудок.

На мой звонок прибежала соседка. Судя по панике в моем голосе, должно быть, было понятно, что я не собираюсь шутить, и тогда я выскочил за дверь. Я летел быстрее, чем когда-либо, чтобы добраться до нее. Все это время в голове прокручивались самые худшие сценарии, которые я только мог придумать. Когда я приехал, облегчение от того, что она стоит здесь, было настолько сильным, что мне захотелось упасть на колени. Однако ее присутствие означает целый ряд новых проблем.

Переодевшись, я возвращаюсь на кухню, где девочки все еще сидят за столом.

– Ну что, Роуз, пора.

Она бросает на меня недовольный взгляд.

– Я должна, папочка?

– Да. Обязательно.

Роуз хмыкает, но встает со стула и относит пустую миску из-под хлопьев в раковину.

– Ты будешь здесь, когда я вернусь домой? – спрашивает она Эйнсли.

– Думаю, да.

– Будет. Она останется здесь, пока не закончит свою работу, – я молюсь, чтобы она закончила ее быстро. Наша игра через две недели, так что, по крайней мере, это займет столько же времени.

Улыбка Роуз растет.

– Ура!

Эйнсли смеется.

– Хорошего дня, увидимся позже.

Я протягиваю руку Роуз, и мы идем к автобусной остановке.

– Папочка, мне нравится Эйнсли.

– Тебе все нравятся.

Она хлюпает носом.

– Только не Бриггс.

– Согласен, – говорю я со смехом.

– Она красивая, – замечает Роуз.

– Да.

– И умная.

Я киваю.

– И это тоже.

– Ты должен на ней жениться.

Я теряю дар речи и перестаю идти.

– Что? Откуда это взялось?

Роуз пожимает плечами.

– Она красивая и умная, папа. Ты должен на ней жениться.

– Этого не произойдет, – говорю я ей, надеясь сразу же подавить эту мысль. – Ты только что с ней познакомилась. Ты даже не представляешь, насколько она может быть надоедливой.

Моя дочь не выглядит ни капли обеспокоенной.

– Она мне нравится.

– Тогда наслаждайся временем, которое у тебя будет с ней, пока она не уедет.

Женись на ней. Серьезно, откуда, черт возьми, это взялось? Несколько месяцев назад я вроде как встречался с девушкой из соседнего города. Роуз познакомилась с ней, когда мы были в магазине, и сразу же невзлюбила ее. Не знаю, почему. Валери была очень милой, немного поверхностной, но не злой. Однако, когда мы сели в мой грузовик, Роуз сказала мне, что не хочет с ней дружить. Я ничего не понял, но решил, что это ревность и она не хочет делиться своим отцом.

Очевидно, я ошибался на этот счет. Из всех, блядь, людей на свете она выбрала Эйнсли.

– Я все еще думаю, что ты должен на ней жениться, – говорит Роуз, когда мы подходим к знаку «Стоп».

– Думаю, этого не произойдет.

– Почему нет?

Не знаю, что нашло на мою дочь, но я не буду с ней это обсуждать.

– Потому что я так сказал.

Роуз пинает камень.

– Я хочу маму. У всех остальных детей она есть. Ну, не у Джиджи, но у ее папы уже есть новая подружка. У моего папы нет подружек.

Я медленно выдыхаю и сажусь на корточки.

– Роуз, ты никогда не говорила об этом.

– Я знаю.

А я-то думал, что ей все равно или она не хочет, чтобы я встречался с кем-то.

– Ты грустишь, что в твоей жизни нет мамы?

Она пожимает плечами, но в ее глазах читается грусть.

– Иногда.

Мое гребаное сердце разрывается в груди.

– Мне жаль, что тебе грустно. Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете, правда?

Роуз кивает.

– Я тоже тебя люблю, папочка.

Подъезжает автобус, и я в равной степени счастлив и обеспокоен тем, что этот разговор закончился именно так. Водитель останавливается и открывает дверь. Я заставляю себя улыбнуться и целую ее в макушку.

– Мы займемся чем-нибудь веселым, когда ты вернешься домой.

– А мороженое тоже будет?

Я смеюсь.

– Конечно. Мы купим мороженое.

Черт, я бы купил все мороженое в мире, если бы это означало, что она не будет грустить. Роуз садится в автобус, поворачивается и машет рукой, как мы делаем каждый день. Потом дверь закрывается, и я стою здесь, испытывая мириады эмоций.

Пока я иду к себе домой, я изо всех сил стараюсь не дать событиям этого дня захлестнуть меня. Еще нет и девяти утра, так что одному Богу известно, что еще произойдет. Когда я вхожу в дом, Эйнсли сидит на диване с надвинутыми на маленький идеальный носик очками, зарывшись лицом в ноутбук. Боже, она такая чертовски милая. Почему она не может быть людоедом или кем-то в этом роде? Вместо этого она должна быть самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. Впрочем, она всегда была такой. Ее глаза цвета темного кофе, длинные каштановые волосы и светло-оливковая кожа всегда привлекали меня, даже когда я делал все возможное, чтобы убедить себя, что это не так. Однако Эйнсли не просто красавица. Она умна, весела и обладает огромным сердцем, перед которым невозможно устоять. Видит Бог, я годами пытался сделать именно это.

Она поднимает глаза и улыбается.

– Все в порядке?

– Да, – вру я.

– Хорошо. Слушай, я знаю, что ситуация не идеальная, но я подумала, что если мы сможем быстро закончить интервью, то я смогу больше времени проводить с другими ребятами.

Я не хочу, чтобы она проводила время с другими парнями. Я также не хочу, чтобы она писала эту глупую историю.

– Здесь нет никакой истории.

Эйнсли снимает очки.

– Я не согласна.

– Не сомневаюсь, но какой в этом смысл? Я закончил колледж. Я выиграл «Кубок Хейсмана». Меня не забрали в армию. И что?

– Вот это я и пытаюсь выяснить, – говорит она, откидываясь на спинку дивана. – Я думаю, здесь есть какая-то история, Лек. Ты должен был играть в профессиональной команде. Ты был предназначен для участия в чемпионате, я имею в виду высшую лигу, о которой все только и говорили.

Я вздыхаю и щиплю себя за переносицу.

– Я в курсе.

Всю мою жизнь все только об этом и говорили. Я был хорош, я понимаю. Я играл на национальном чемпионате. Конечно, мы проиграли, но я играл от души. Я был готов к будущему с НФЛ, но потом... У меня появилась Роуз. Она стала моим миром. Я не собирался давать ей жизнь, даже отдаленно похожую на ту, что была у меня. Мать, которой не было рядом. Отец, который уезжал на работу и никогда не был дома. Детям нужна другая жизнь. Я бы никогда не поступил так с Роуз.

– Ты не думаешь, что люди хотят знать, почему так произошло? Особенно теперь, когда увидели, какой ты замечательный?

Я испускаю долгий вздох, улыбаюсь и качаю головой.

– Нет, тогда я тоже был замечательным, и это ни к чему не привело. Третья дверь справа – комната для гостей. Можешь остаться там. А мне пора на работу.

– Леклан! – Эйнсли поднимается на ноги и идет за мной на кухню. – Мне нужна эта история.

– Тогда расскажи ее без меня.

Она стонет.

– Ты и есть история!

Нет. Никому нет дела до захудалого футболиста из колледжа.

– Извини, я ничем не могу тебе помочь.

– Ты просто сумасшедший! Ты не уйдешь, не объяснив мне причину.

Я хватаю ключи и начинаю двигаться вправо, но она преграждает мне путь.

– Уйди, – говорю я, не оставляя места для споров.

Но это Эйнсли, и она ни капельки меня не боится.

– Нет, пока ты не скажешь мне, почему ведешь себя так по-дурацки.

– Нет.

– Да!

Моя челюсть напряжена настолько, что я могу раздробить зубы.

– Уйди, Эйнсли.

Она смещается влево, когда я начинаю двигаться.

– Просто позволь мне взять у тебя интервью.

– Если ты не сдвинешься с места, я сам подниму тебя и перенесу, – предупреждаю я.

Эйнсли скрещивает руки на груди.

– Я не буду двигаться.

– Как хочешь, – я делаю два шага к ней и поднимаю, но когда я беру ее, она обхватывает меня руками и ногами, прижимая к себе.

Я пытаюсь приспособиться, но вместо этого прижимаю ее к стене. Ее запах повсюду: жасмин и ваниль, которые всегда были ей присущи. Ее карие глаза прикованы к моим, а дыхание сбивается. Моя рука находится под ее задницей, прижимая ее тело к своему, и внезапно враждебность между нами пропадает, а на ее место приходит желание.

Очень сильное, мать его, желание.

События утра, страх, необходимость спасти ее переросли в это – желание, пронизывающее до костей. Я начинаю отпускать ее, но она крепче прижимается ко мне.

– Не надо, – говорю я и ей, и себе.

Наши глаза смотрят друг на друга, и я вижу одинаковые эмоции. Годами я думал о той ночи, когда я был совершенно один и пьян в том саду. Когда она была напротив меня, вот так, целуя меня. Потом я прижал ее к каменной стене, впился в ее рот, брал все, что она предлагала, и тонул в ней, пока не понял, что делаю, и вынужден был прекратить это, заставив ее уйти от меня, но я не знал, что она никогда не вернется.

Она прислоняется лбом к моему и ослабляет хватку. От потери ее тела, в моей груди возникает боль, от которой хочется кричать.

– Когда-нибудь нам придется разобраться во всем этом и перестать танцевать вокруг своих чувств, – говорит она, отрывая голову от моей. – Только, похоже, не сегодня.

Я делаю шаг назад и качаю головой.

– Нет, потому что наш танец закончился, не успев начаться.

С этими словами я распахиваю дверь и направляюсь к своему грузовику, где буду ругать себя по дороге на работу.





Глава восьмая




Эйнсли



Стук, стук, стук.

Я снова и снова стучу карандашом по столу.

Стук, стук, стук.

Давайте, идеи. Вы нужны мне. Придите ко мне.

Стук, стук, стук.

Я смотрю на экран, желая, чтобы слова появились, но их нет. Как, черт возьми, я собираюсь написать историю о Леклане и о том, где он сейчас, если он не позволяет мне взять у него интервью? Я могу написать о том, что мне известно, опустив все его комментарии. Это будет скучная и абсолютно простая история. Но я всегда могу сделать так, чтобы она была больше посвящена игрокам в фрисби, которые когда-то считались лучшими спортсменами своего времени. Таким образом, статья могла бы стать гораздо шире, хотя мой босс послал меня сюда совсем не за этим.

Уф.

Я провалюсь.

Моя электронная почта пикает, и я никогда не была так счастлива, как сейчас, уставившись в пустой экран. Только когда я вижу, что это письмо от моего босса, я уже не чувствую облегчения, потому что сегодня мне нужно отправить ему шесть лучших вариантов.

У меня нет даже одного, так что это будет дерьмовое шоу.

Эйнсли,

Я буду в командировке на этой неделе, и мне нужны твои предложения к четырем.

Часы показывают, что уже два, так что... Я в полной заднице.

– Еще кофе? – спросила Хейзел, огибая перегородку.

– Конечно. Может, кофе оживит мои мозги, – говорю я, протягивая ей свою чашку.

Она наливает мне еще, а потом ставит кофейник на стол.

– Все в порядке?

– У меня всего два часа до того, как мне нужно будет представить что-нибудь похожее на Пулитцеровскую премию о героических бывших спортсменах или фрисби.

Она тихонько смеется.

– Кажется, это не так уж и сложно.

Я опускаю голову на стол.

– Это невозможно.

– Это не может быть так плохо! – с азартом говорит Хейзел. – Давай, расскажи мне, что у тебя есть на данный момент.

Я поднимаю голову, чтобы увидеть ее лицо.

– У меня ничего нет.

– О.

– Да.

Хейзел отодвигает стул напротив меня.

– Ладно, это не конец света. У тебя есть два часа. Я видела, как писатели делали работу за считанные минуты. Что обычно заставляет твой мозг работать?

– Разговоры, – признаюсь я. Мне гораздо лучше, когда я могу думать вслух, вот почему я люблю писать в своем кабинете. Кэролайн – замечательный советчик и всегда помогает мне разобраться с пробелами в моем мозгу.

– Тогда начнем, – Хейзел поднимает обе руки.

Здорово, что она хочет помочь, но у меня нет даже точки опоры.

– Я не могу ничего тебе дать, потому что у меня ничего нет.

Ничего, кроме воспоминаний о том моменте, когда он прижал меня к стене. Когда я была идиоткой и подумала, что, возможно, он чувствует то же, что и я. Я чертовски глупая.

– Так, что у тебя в голове? Это из-за пожара в хижине у тебя крыша поехала?

– Хотелось бы, – признаюсь.

Глаза Хейзел расширяются.

– Что-то еще?

– Кто-то другой, скорее.

Несмотря на то, что я не знаю Хейзел, она мне очень нравится. Она невероятно милая, и я надеюсь, что по окончании всего этого мы останемся подругами.

– Я думала, что так и будет, – с улыбкой говорит она, откидываясь на спинку стула. – Леклан – отличный парень.

– Он также лучший друг моего брата и всегда воспринимал меня как маленькую дурочку, с которой ему приходится быть милым.

Она подается вперед.

– Но ведь это не так, правда?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю.

– Он тебе нравится?

Какой грубый вопрос.

– Я всегда любила его. Не так, как сейчас, но Леклан никогда не будет воспринимать меня в таком ключе. Он говорил мне об этом сотней разных способов.

Например, что ему не следовало целовать меня. И как он сожалеет.

Боже, это было хуже всего. Когда тебе говорят, что сожалеют о том, что поцеловали тебя. Мне не было жаль. Я была... разбита.

– Можешь ли ты использовать это, чтобы написать?

– О чем?

– О своих чувствах. Слушай, я думаю, что лучшие истории получаются из того, что мы знаем, верно? Ты не знаешь спорт, но ты знаешь Леклана. Ты знаешь, каким был тот период в его жизни, и можешь понять, каково это – видеть, как рушится его футбольная карьера. Видно, что он тебе небезразличен.

– Да, но я не думаю, что он хочет, чтобы я говорила об этом. Он отказывается даже обсуждать это. Однако другие парни, похоже, за.

Хейзел поджала губы.

– Может быть, ты попросишь ребят сосредоточиться на том, чего им не хватает?

Я на секунду задумываюсь над этим и записываю.

– Я могла бы попросить их поговорить о братстве, о командной работе и о том, как это помогло им стать теми, кем они являются сейчас.

Она кивает.

– Да, я имею в виду, что это определенно помогло им в обычной жизни, верно?

– Леклан стал пожарным. Киллиан – владелец бизнеса, так что у него наверняка есть опыт создания команды. Майлзу приходится организовывать работу целого факультета, и он служил в армии, о чем я много знаю. Единственный, о ком я не знаю, это Эверетт.

Хейзел сразу же напряглась.

– Он идиот. Просто забудь о нем, и засунь в коробку.

Я улыбаюсь.

– По-моему, они все идиоты.

– Я согласна. Особенно если Леклан не видит, какая ты замечательная.

Если бы все было так просто.

– У Леклана есть свои причины.

– Ты знаешь, какие? – спрашивает Хейзел.

– Не-а. Хотя я предполагаю, что это связано с потерей его матери.

– Тогда мы поместим его в коробку для идиотов.

Я поднимаю свою кофейную чашку и выпиваю за это.

– За идиотов, которые сводят нас с ума.

Хейзел хватает кофейник и поднимает его в знак солидарности.

– И за женщин, которые медленно усваивают уроки.

– Медленно – это определенно слово дня.

Следующий час мы проводим за чашкой кофе, и она позволяет мне обмениваться идеями, вмешиваясь, когда видит недостаток или другой угол зрения, который следует рассмотреть.

Я отправляю электронное письмо мистеру Криспену как раз вовремя, а затем отправляюсь на очередную захватывающую тренировку по фрисби.



***



У меня есть зеленый свет на три из шести. Что бы из них ни показалось мне наиболее подходящим, мистер Криспен хочет, чтобы я с этим работала. Он надеется, что в статье будет больше личной жизни, чем спорта, но он хочет, чтобы статья была посвящена спорту в целом. А это, знаете ли, совсем не мое дело. Его прощальная фраза в письме до сих пор не дает мне покоя.

Эйнсли,

Все они хороши, но эти три – лучшие варианты, насколько я могу судить. История будет более полной, если мы сосредоточимся на том, как они начали заниматься спортом и чем закончили. Поэтому я хочу, чтобы спорт был вовлечен в это, несмотря ни на что. Если ты справишься с этим заданием, мы сможем открыть для тебя новые двери. Мне нравится, что ты превращаешь эту тему в нечто большее, чем просто история об одном парне.

Удачи и я верю в тебя.

Мистер К.

Я перечитала его еще раз, ожидая, когда слова сами собой сложатся в:

«Ты тупица. Удачи в спорте».

Но их нет.

Я оглядываюсь на поле и вижу, как ребята смеются и толкают друг друга.

Тренировка была точно такой же, как и предыдущая: кучка взрослых мужчин пытались бросить фрисби, часто промахивались, а потом обвиняли друг друга. Впрочем, я даже не знаю, промахивались они или так и должно было быть. Здесь нет четкого нападения или защиты. Это просто... игра. Они бегают туда-сюда, иногда совершают финты? Бросают? Отбивают? А потом вдруг бросают тарелку на землю и кричат.

Я просмотрела около двадцати видео в Интернете, чтобы понять, что это за вид спорта, но... эти парни, кажется, не соблюдают правила.

– Тебе понравилась тренировка? – спрашивает Эверетт, пока они набирают воду и вытирают лица полотенцами.

– Понравилась. Это было... захватывающе.

Он фыркает от смеха.

– Стыдно – вот слово, которое мы все используем.

– Эй! – вскакивает Майлз. – У меня был довольно эффектный захват.

Я ухмыляюсь.

– Я заметила.

– У тебя есть вопросы о спорте? – Майлз спрашивает.

– Это спорт? – Думаю, стоит начать с того, о чем спросили бы большинство людей.

Киллиан пытается скрыть улыбку.

– Что-то вроде того.

Я поворачиваюсь к нему. Он самый старший из всех, и его темно-коричневые волосы на висках смешиваются с серебром. Когда я наводила о нем справки, оказалось, что ему было суждено добиться больших успехов в футболе. Говорили, что у него один из лучших ударов, которые когда-либо видел этот вид спорта. Он мог перехватить мяч, где бы тот ни находился на поле, и был выбран на драфте, но так и не сыграл, уйдя после одного сезона.

– Почему ты играешь, Киллиан? Я знаю, что ты успешный бизнесмен и не живешь в Эмбер-Фоллс постоянно, но ты никогда не пропускаешь тренировки и игры.

Киллиан взваливает на плечо сумку.

– Ради удовольствия. Ради дружбы и потому, что нет ничего более приятного, чем надрать задницу кучке студентов, которые выходят на поле, думая, что нас легко победить.

– Вы, ребята, выиграли? – спрашиваю я с явным удивлением. Не то чтобы я много знала об этом виде спорта, но мне кажется, что они не очень-то хороши.

Майлз смеется и сжимает плечо Киллиана.

– Мы непобедимы.

Ну, все становится только хуже.

– Есть команды хуже этой?

О, Господи. Я никогда не смогу подать эту историю как законную спортивную тему, если это лучшее, что есть у лиги.

Это нормально. Все в порядке.

Я просто поставлю фотографии, если понадобится.

– Хочешь верь, хочешь нет, но да, – подтверждает Киллиан.

– Потрясающе, не могу дождаться, когда увижу все это в игре, потому что... знаете, это должно быть по-другому.

Я надеюсь, что это не так, и они приберегут все для большой игры. В противном случае, эта история не имеет смысла, и мне придется полностью отказаться от спортивной составляющей. Именно это мистер Криспен подчеркнул и выделил жирным шрифтом.

Даже когда я объяснила, что спорт – это фрисби. Так что мне нужно сыграть на том, какие они все еще замечательные, хотя им всем уже за тридцать.

Я поворачиваюсь к Леклану.

– Ты часто играешь?

– Да.

– Хорошо, а как часто?

– Раз в две недели.

Это не оставляет мне времени на подготовку статей об играх. Мой рассказ должен быть готов к концу месяца, то есть у меня есть три с половиной недели, и мне очень нужно, чтобы он вышел в следующем номере.

– Это хорошо, и ты тренируешься два раза в неделю? – спрашиваю я.

– Да.

Его односложные ответы действуют мне на нервы. Однако я только сильнее расплываюсь в улыбке, потому что, хотя он и может быть ворчливым медведем, я не обязана быть такой.

– Ясно. Можешь сказать, что тебя привело в этот спорт? – спрашиваю я, зная, что односложный ответ здесь не подойдет и, возможно, я смогу что-то получить.

– Нет.

Я хмыкаю.

– Правда?

– Правда.

Желание пнуть его ногой растет, но я сдерживаюсь и поворачиваюсь к Эверетту.

– А что насчет тебя?

Эверетт начинает рассказывать о том, как после окончания колледжа и призыва в армию он понял, что это не то, чем он хочет заниматься. Он играл, несмотря на переломы костей, сотрясения мозга и нескончаемый поток боли.

– Я просто знал, что хочу большего, чем карьера, закончившаяся из-за травмы.

– Поэтому ты начал лечить животных, – с улыбкой говорю я.

– Я вернулся в Эмбер-Фоллс, где прожил много времени, и встретил этого дурака на городском собрании, – он берет Леклана за плечо. – Мы сразу же стали лучшими друзьями.

– О? Могу представить, что тебя привлек его солнечный характер.

Леклан закатывает глаза.

– Я приятен большинству людей.

Я насмешливо улыбаюсь.

– Леклан Уэст, я знаю тебя с одиннадцати лет и ни разу не слышала, чтобы хоть один человек описал тебя подобным образом.

Его глаза сужаются, и он наклоняется ко мне.

– Может, это только те, с кем ты общаешься?

– Да, может быть, и так, – соглашаюсь я с сарказмом, звучащим в каждом слове. Я возвращаю свое внимание Эверетту. – Как дошло до дела с фрисби?

– Ну, нас было недостаточно для бейсбольной команды. Тогда мы подумали о флаг-футболе, а потом услышали о паре колледжей в Вирджинии, которые открывают лигу фрисби, и решили, что это будет весело.

Я киваю, записывая все это.

– Тогда это была скорее шутка?

– Нет. Учитывая наши списки травм, мы решили, что это бесконтактная игра, и она должна быть легкой, тем более что команд будет не так уж много.

– Понятно, – говорю я, делая заметки. – Похоже, трудно получить место, раз вы не учитесь в колледже.

– Не то, чтобы сложно, но мы должны были сделать определенные вещи, чтобы попасть в лигу.

Теперь я заинтересована.

– О, например?

Леклан вступает в игру.

– Ладно, Лоис Лейн, пошли. Мы должны забрать Роуз до того, как ее няня подаст заявление о пропаже человека.

Я закатываю глаза.

– Да, я уверена, что твоя тренировка никогда не длится больше пяти минут.

Он хватает свою сумку.

– Увидимся позже.

– Пока, Лек! Не забудь размяться, а то завтра не сможешь ходить, – подначивает Эверетт, пока тот направляется к грузовику. Затем он прислоняется ко мне. – Он был очень крут. Я подозреваю, что это было сделано, чтобы произвести на кого-то впечатление.

Я тихонько смеюсь.

– Леклан никогда не старается произвести на меня впечатление. Если уж на то пошло, он старается притвориться, что меня не существует.

Мои глаза перемещаются туда, куда он направляется, ненавидя, что так было всегда. Мы так и танцуем, и в некоторые дни я клянусь, что он хочет меня, что он видит меня, но потом он так сильно отталкивает меня, закрывая все двери, которые мне только придет в голову открыть. Четыре года он продолжал жить своей жизнью, попытавшись связаться со мной лишь однажды в самом начале.

Я знаю, что это я сбежала, но я... я не знаю. Я была молода, глупа, в ужасе, а потом мне стало стыдно идти к нему. Какая-то часть меня хотела, чтобы он преследовал меня.

Что еще глупее. Но это было гораздо больнее, чем я могла себе признаться.

Любить кого-то, кто даже не признает твоего существования – это разрушительно, но я научилась просто жить с этой болью. Нужно помнить, что Леклан никогда не хотел меня. Что это была ошибка, а лучший способ не совершать их – учиться на них.

Эверетт ждет, пока я повернусь к нему спиной.

– Хорошо, что он стал пожарным, потому что его актерские навыки – полный отстой. Этот человек явно испытывает к тебе чувства.

Я улыбаюсь и качаю головой.

– Нет, не испытывает.

Он тихонько смеется.

– Конечно, нет.

Может, он и хочет меня, но он не любит меня так, как люблю его я.





Глава девятая




Леклан



– Папа, мы опоздаем! – кричит Роуз, стоя у входной двери в эту прекрасную субботу.

Сегодня ее первые официальные соревнования по чирлидингу, и она очень волнуется. Ее взяли в команду более высокого уровня, что обычно не случается. Судя по всему, у нее природные спортивные способности, что меня не удивляет.

Я неплохо играл в футбол, а ее биологическая мать – танцовщица. Мы оба были лучшими в своем виде спорта.

– Ты не опоздаешь, – я касаюсь ее головы, проходя мимо.

– Папа! Мои волосы!

– Роуз! Они у тебя на голове, – бросаю я в ответ, чувствуя себя слишком похожим на своего отца в этот момент.

– Папочка, пожалуйста, мы не можем опоздать. Мне еще нужно найти маму Эммы, чтобы она сделала мне макияж и нанесла блестки на волосы.

У нее есть больше двух часов, прежде чем мы должны быть там, и это тридцать минут езды. Мы в порядке. И еще, мне нужно больше кофе.

Блестки. Макияж. Красная помада. Я не могу с этим справиться. Ей шесть лет, черт возьми, но мне сказали, что соревнования по чирлидингу – это спорт, и таковы правила.

– Мы не опоздаем.

Она не выглядит уверенной в моем обещании. Дверь гостевой спальни открывается, и оттуда выходит Эйнсли в шортах и майке.

Слава Богу, у меня в руках нет кофе, а то бы я его уронил. Она зевает, поднимая руки, и мне хочется, черт возьми, вылить горячую жидкость из кастрюли себе в глаза, потому что это зрелище я никогда не выкину из головы. Может быть, я смогу его выжечь.

Роуз зовет ее по имени и бросается к ней.

– Хочешь прийти ко мне сегодня на соревнования?

Пожалуйста. Боже, нет.

– Ух ты! Посмотри на себя в своем наряде. Я бы с удовольствием пришла посмотреть, как Уэст играет в настоящий спорт, – с ухмылкой говорит Эйнсли, глядя на меня.

– Отлично.

Я поворачиваюсь, чтобы налить кофе в свою чашку и отпить из нее.

Большая ошибка.

Черт возьми.

Он обжигающий.

Я делаю все возможное, чтобы не закашляться и не показать дискомфорт, потому что не хочу выглядеть еще большим идиотом перед этой девушкой.

Я едва успеваю взять себя в руки, как чувствую руку на своем плече.

– О, кофе.

Я громко вздыхаю, и Эйнсли поворачивается ко мне.

– О, Боже, ты в порядке?

Я киваю, слезы застилают глаза от задержки дыхания, и я кашляю. – Да. Отлично. Прекрасно.

Она смотрит на меня с беспокойством в глазах, как у лани, а потом улыбается.

– Кофе горячий. Нужно ли наклеить табличку с предупреждением на твою чашку?

– Нет.

Это она должна быть с предупреждающей этикеткой.

Эйнсли тихонько смеется и поворачивается к Роуз.

– Во сколько соревнования?

Роуз чуть не подпрыгивает.

– Через два часа, но мы должны туда ехать сейчас, потому что мне нужно размяться, и чтобы одна из мам сделала мне макияж, потому что папа не может.

– Хорошо, я пойду переоденусь. Я хочу убедиться, что выгляжу презентабельно.

Я прочищаю горло, которое все еще горит.

– Ты хорошо выглядишь в любой одежде.

– О, это комплимент?

– Возможно.

– Возможно? Тогда я действительно должна найти что-то, чтобы удивить тебя.

Я посмеиваюсь.

– Эйнсли, ты всю жизнь этим занималась.

Она улыбается и несколько раз моргает.

– Спасибо…

Роуз хмыкает.

– Мы никогда не успеем вовремя!

– Не бойся, я ненавижу опаздывать, – говорит ей Эйнсли. – Я переоденусь, и мы отправимся в путь. Ты не против, если мы сделаем кое-что по дороге? – спрашивает она у Роуз.

– Что?

– Может, остановимся выпить кофе?

Роуз, похоже, раздумывает над этим.

– Если ты пообещаешь, что мы не опоздаем.

Эйнсли поднимает руку.

– Клянусь, – она касается носа Роуз и возвращается в свою комнату, чтобы переодеться.

Я смотрю на дверь, изо всех сил стараясь не представлять, как она стягивает с себя футболку, а лифчика на ней точно нет. Потом снимает шорты. Интересно, какое на ней нижнее белье, или она его тоже не носит? Она совсем голая? Если бы случился пожар и я вошел туда, то увидел бы все то, о чем мечтал, но к чему едва успел прикоснуться?

– Папочка?

Я моргаю, отстраняясь от этой мысли, и вижу, что моя дочь держит руку на бедре.

– Что?

– Я спрашиваю, взял ли ты мне что-нибудь перекусить?

Точно. Перекус.

– Да.

– Хороший?

– Я упаковал тот, который ты точно собираешься съесть, – говорю я с ехидной ухмылкой. Роуз открывает сумку и облегченно вздыхает, увидев пакетик «Cool Ranch Doritos», ее любимых. Она бросается на меня, обхватывая руками мою шею.

– О, ты положил мои любимые чипсы? Ты самый лучший папа в мире.

– В мире? И все это из-за пакетика чипсов?

Роуз поднимает на меня глаза и кивает.

– Моих любимых чипсов.

– Даже если ты волнуешься, что опоздаешь?

Она кивает.

– Я люблю тебя.

– Я люблю тебя еще больше.

Через секунду Эйнсли открывает дверь.

– Это было достаточно быстро?

– Да! – Роуз отпускает меня и бежит к ней. – Мы можем уже ехать? Пожалуйста!

Я вздыхаю.

– Ладно, давай принесем Эйнсли кофе, а потом отвезем тебя на соревнования.

Мы отправляемся в «Prose & Perk», откуда она выходит с кофе для нас обоих.

– Спасибо.

Эйнсли улыбается, и я чувствую это в своей груди.

– Без проблем. Предупреждаю, кофе очень горячий. Так что, знаешь, не пытайся выпить его залпом, – она заправляет волосы за ухо и поворачивается к Роуз, игнорируя мой раздраженный взгляд.

– Расскажи мне все об этом конкурсе.

Роуз пускается в подробности, рассказывает о костюмах и о том, что она самая младшая в команде. Когда я вижу ее такой взволнованной, все эти безумства стоят того. Роуз всегда была легким ребенком. Она была прекрасным младенцем, у нее никогда не было истерик, а когда мы переехали в Эмбер-Фоллс после смерти моей матери, мы были друг для друга всем.

Это еще раз подтвердило, почему мой выбор отказаться от карьеры, из-за которой меня постоянно не было дома, стоил того.

– Я люблю свою команду и друзей, которые у меня есть, – говорит она с радостью в каждом слове.

Эйнсли улыбается.

– Это самое лучшее. Не могу дождаться, когда увижу тебя!

Мы подъезжаем к большому зданию, где проходят соревнования, и находим ее тренеров.

– Почему бы тебе не проверить свою сумку, чтобы мы могли идти? – предлагаю я.

Роуз поднимает сумку.

– Все в порядке.

– У тебя есть косметика, дополнительные резинки для волос, форма и все остальное, о чем я забыл упомянуть?

Роуз кивает.

– Да. Пока, папа.

– Пока, Роуз, удачи.

Она обхватывает меня за шею, а затем обнимает Эйнсли.

– Удачи, милая.

– Спасибо! – говорит Роуз, прежде чем убежать.

Я стою рядом с Эйнсли и смотрю, как моя дочь обнимает всех остальных девочек. Когда я поворачиваюсь, то вижу, что Эйнсли смотрит на меня со странным выражением лица.

– Что?

– Ты отличный отец, ты знаешь об этом?

Я не думаю об этом.

– Я хочу, чтобы она была счастлива. Если для этого придется возить ее на соревнования по чирлидингу или если она захочет пони, я сделаю для нее все возможное.

– Продолжай говорить такие вещи, и все женщины будут вешаться на тебя.

– Меня не волнуют другие женщины, – я произношу эти слова и думаю, слышит ли она двойной смысл. Они мне безразличны, потому что мне небезразлична ты.

– А кто тебя интересует, кроме Роуз?

– Ты.

Она вздыхает и слегка отходит назад. Ее губы приоткрыты, и она смотрит на меня любопытными глазами.

– Правда?

– Ты знаешь, что да.

Прежде чем мы успеваем углубиться в этот разговор, который нам, наверное, все равно не стоит вести, по громкоговорителю объявляют название команды Роуз и сообщают, что они должны пройти в комнату для подготовки.

– Леклан...

– Пойдем, нам нужно найти место. Роуз скоро будет выступать.

Я кладу руку ей на спину и веду ее к трибунам, в очередной раз коря себя за то, что позволил проявиться своим чувствам.



***



– Эй, Леклан! – говорит одна из мам, кажется, ее зовут Дебби, и показывает пальцы вверх.

– Тонко подмечено, – со смехом говорит Эйнсли.

– Что?

Она поднимает брови.

– Только не говори мне, что ты не знаешь, когда женщина к тебе пристает.

Я бросаю взгляд на Дебби, которая сидит с четырьмя другими мамами.

– Она вежлива.

– Наверняка.

– Ревнуешь?

– Я тебя умоляю.

Как же мне не хватало ее ежедневного сарказма.

Мы находим место на самом верху стадиона, и Эйнсли хватает плед, накидывая его на ноги.

– Что еще у тебя в этой сумке? – спрашиваю я.

– У меня есть немного закусок, салфетки, еще один плед, потому что я никогда не знаю, когда могу замерзнуть, мой телефон, портативное зарядное устройство и книга.

– Когда, черт возьми, ты успела все это собрать?

Эйнсли переключается на меня.

– Я всегда готовлюсь. Ты же знаешь. Я быстро переоделась, а потом разложила все свои возможные потребности, прежде чем решить, какие вещи будут нужными.

Каспиан часто шутил, что, если бы Эйнсли не пошла в колледж или в армию, она стала бы отличным помощником в подготовке к Судному дню. Мы катались на велосипедах, а потом нам случайно приходила в голову идея отправиться на пляж, но, если с нами была Эйнсли, это требовало дополнительного времени. Ей приходилось возвращаться домой, переодеваться и собирать новую сумку, в которой было полно всякой ерунды, которая ей никогда не была нужна. Только когда я занялся спортом, я оценил это. Она всегда приходила с сумкой, и в ней обычно было все, что нам нужно.

– Вижу, ты усовершенствовала свои навыки в плане времени, – уточняю я.

– Мне бы хотелось так думать.

– Какую книгу ты читаешь? – спрашиваю я.

Она откидывается назад, поправляя плед.

– Я закончила одну вчера вечером. И решила попозже начать новую, но не уверена, в каком я настроении.

– В плохом, – говорю я себе под нос.

Эйнсли бьет меня по груди.

– Задница.

– Меня называли и похуже. Так какие есть варианты?

Она достала свою электронную книгу и открыла ее.

– Сначала я подумала, что, возможно, мне нужен исторический роман – обычно это мой конек. Потом я подумала, что инопланетная романтика – это то, что я должна попробовать, но тут мне порекомендовали эту книгу.

Я беру устройство и с подозрением смотрю на нее.

– Книга о девушке, любящей лучшего друга своего брата.

– Ну, если ты читал аннотацию... очевидно, что он влюблен в нее, а она – нет.

Я явно что-то читаю, и это не аннотация.

– Понятно, ну что ж, удачи ей.

– Или ему, – добавляет она. – Чаще всего идиотом оказывается парень.

– Да, женщины всегда здравомыслящие.

– Я с этим согласна.

– Это был сарказм, – сообщаю я ей. – Особенно ты, не можешь похвастаться здравым умом.

– Ты часто думаешь обо мне, да?

Я смеюсь.

– Нет.

Я думаю о ней все время, черт возьми.

Она засовывает электронную книгу обратно в сумку.

– Как я уже сказала, не уверена, что у меня сейчас подходящее настроение. Возможно, я предпочту инопланетян. Может, у них когнитивные функции выше, чем у людей на этой планете.

Почти уверен, что это укол в мой адрес, но я его пропустил.

– Счастливого чтения.

– А ты?

– А что насчет меня?

Эйнсли поворачивается ко мне лицом.

– Пожалуйста, ты ведь тоже всегда был любителем чтения, Лек. Что у тебя в книжном каталоге?

Иногда я забываю о том, сколько всего мы с ней пережили за эти годы, о нашей дружбе, которая завязалась сама собой. О временах, когда вынужденное трио становилось только ею и мной. Мы говорили с ней о таких вещах, о которых я и представить себе не мог. Эйнсли стала и моим другом.

Я скучала по ней.

Я ненавидел то, что скучал по ней.

– Я читаю очередной триллер.

– Что-нибудь хорошее?

Я пожимаю плечами.

– Все они начинают казаться одинаковыми.

– Может, пора сменить жанр, – предлагает она. – Ты же знаешь, у Хейзел в магазине куча вариантов. Наверняка там найдется что-нибудь, что ты сможешь попробовать.

Я улыбаюсь ей озорной улыбкой.

– Я могу почитать одну из твоих книг.

– Тебе стоит. Это как руководство по общению с женщинами. Наверное, больше мужчин были бы гораздо счастливее, если бы читали романы. Господь знает, что у вас и так все было очень хреново. Хуже уже не будет.

Я смеюсь.

– Думаешь, они меня вылечат?

Эйнсли качает головой.

– Не думаю, что в мире достаточно романов, чтобы тебя вылечить.

– Ты даже не представляешь, какой я теперь, – напоминаю я ей. – Четыре года могут изменить человека. Заставить его понять ошибки, которые он совершил, и поверить в любовь.

Ее карие глаза слегка расширяются.

– Ты? Поверил в любовь. О, пожалуйста, расскажите мне о женщине, которая привела тебя к этому вновь обретенному пробуждению. Она молода? Пожилая? Может быть, она работает в службе пожарной безопасности? Учительница? Или... может быть, она вымышленная.

Она прекрасно знает, что никого нет. Каспиан или любой другой житель этого города сказал бы ей, когда она приехала.

– Я не говорил, что у меня кто-то есть, просто я уже не тот парень, которого ты знала тогда.

Я научился отключаться, отключать свои желания, забывать, что единственная женщина, которую я хочу, не предназначена для меня – до тех пор, пока Эйнсли не вернулась в мою жизнь.

– Тогда я задам другой вопрос. Расскажи мне о себе, – она наклоняется, все ее внимание сосредоточено на мне.

Я сужаю глаза, потому что не думаю, что это Эйнсли хочет узнать все о последних четырех годах. Я уверен, что Эйнсли хочет получить информацию о своей чертовой истории.

Тем не менее, я подыграю.

– Давай посмотрим, я – Дева, люблю приключения и острые ощущения, но также мне нравятся вечера, когда можно посмотреть фильм и почувствовать, как порхают бабочки, от того, что парень заполучил девушку.

Она закатывает глаза.

– Во-первых, ты не Дева. Ты Весы. Во-вторых, заткнись.

Я смеюсь.

– Ты спросила.

– О тебе, а не о какой-то дурацкой биографии, которую ты подделал. Мы должны заполнить четыре года пробелов.

– Сначала расскажи мне о себе, – говорю я, откидываясь в кресле.

– Что ты хочешь знать?

– Все, что угодно.

Все.

Эйнсли вздохнула.

– Давайте посмотрим, я закончила Нью-Йоркский университет и была лучшей в группе. У меня были грандиозные планы, что я найду работу в Нью-Йорке, буду писать истории, которые люди будут ставить в рамки – люди, кроме моего отца, – уточняет она. – Но это были лишь мечты молодой девушки. Вместо оплачиваемой работы я получила стажировку на Манхэттене, но не смогла ее пройти из-за... счетов. Адмирал сказал, что дни моей свободы закончились и он не собирается платить за то, чтобы я наслаждалась жизнью без стресса.

Мы оба смеемся над этим.

– Он такой предсказуемый.

– Точно! Клянусь, если бы Каспиан или я согласились надеть форму, это чертовски облегчило бы ему жизнь. Он бы знал, что с нами делать, если бы мы были моряками. В любом случае, никакие уговоры и хлопанье ресницами не позволили мне остаться на этой работе. Я нашла работу в городе, которая оказалась... чертовски замечательной, или, по крайней мере, мне так показалось. Мой босс милый, но мне постоянно приходится писать о моде и модных прическах, – она делает прищуренное лицо при последней фразе.

– И это не то, чего ты хочешь?

Она качает головой.

– Я хочу писать о политической жизни. Я хочу рассказывать истории, которые имеют значение и могут изменить чье-то мнение, потому что я смогла представить альтернативную точку зрения или потому что факты были изложены четко и ясно. В большинстве случаев я читаю статьи и не имею ни малейшего представления о том, что в них на самом деле, потому что это материал с изложением мнения.

– Так что же тебя останавливает? – спрашиваю я.

–Мне должны поручить писать истории.

От поражения в ее голосе мне хочется дать понять ее боссу, что он чертов идиот. Неужели он не видит, насколько она гениальна? Эйнсли должна была поджечь мир и создать из пепла нечто прекрасное.

Она – сила, которую невозможно сдержать.

– Тогда получи эти истории.

– Да, вот так просто, – вздохнув, говорит она.

– Я серьезно, Эйнсли. Ты не из тех, кто сидит и ждет. Ты всегда рвалась вперед и добивалась того, чего хотела. Это одна из тех вещей, которые мне в тебе нравятся.

– И снова эмоций. Кто ты?

– Хотелось бы знать.

Эйнсли наклоняется.

– Именно поэтому я здесь. Чтобы раскрыть все твои слои.

– Ты многого не знаешь. Кроме того, у меня нет слоев.

– А я думаю, что есть. Ты отличный отец, который любит свою дочь всем сердцем. Ты пожарный, готовый пожертвовать своей жизнью ради любого, кто в ней нуждается. Ты – бывший элитный спортсмен, который ушел из спорта и никогда не оглядывался назад. И самое главное – ты капитан команды по фрисби. Очень много слоев, которые нужно снять.

– Ты предлагаешь мне раздеться? Потому что я сниму рубашку прямо здесь, – я встаю, а она хватает меня за руку и тянет вниз.

– Леклан! – ее щеки становятся ярко-красными. – Ты же знаешь, я не об этом говорила.

– Правда? Я думал, ты хочешь меня.

– Хочу. То есть, не хочу! Не так. Боже мой. У нас был совершенно нормальный разговор, а потом все пошло кувырком.

Я ухмыляюсь.

– Забавно заставлять тебя краснеть. Мне нравится.

Я бы хотел увидеть, как она краснеет из-за другого повода. Не то чтобы, между нами, что-то могло быть. Она в Нью-Йорке, а я в Эмбер-Фоллс. Это никогда не сработает, и я не настолько глуп, чтобы думать, что есть способ справиться с этим.

Я переехал сюда, чтобы пустить корни, которых у меня никогда не было. Первые одиннадцать лет своей жизни я переезжал каждые три года. Я не знал, что такое дом. Мой отец поднимался по карьерной лестнице в военно-морском флоте, а значит, и мы следовали за ним. Это было тяжело. У меня никогда не было чувства дома, пока мы наконец не переехали в Норфолк. Как только отец оказался там, мы купили дом по соседству с Маккинли.

Моя жизнь изменилась, потому что папа решил закончить там свою карьеру. Это означало, что я провел семь лет в одном месте. У меня появились друзья и самый лучший из них, с которым мне не пришлось прощаться.

Всю свою жизнь я наблюдал, как люди уходят.

Мой отец – когда уезжал в командировку. Мои друзья, когда им приходилось переезжать. Моя мать, когда она решила отказаться от жизни. Мать Роуз, когда она ушла.

Я никогда не поступлю так со своей дочерью.

Никогда.

Она для меня на первом месте. Она всегда будет моим выбором. Я выбираю ее, потому что знаю, каково это – никогда не быть выбранным. Я обеспечил ей стабильность, и я не собираюсь переезжать в другой город. Также я никогда не попрошу Эйнсли отказаться от своего мира ради меня.

Так будет лучше.

Ее карие глаза встречаются с моими.

– Я рада, что кому-то из нас это нравится, но, если серьезно, я хочу писать более интересные статьи, только пока такая возможность мне не представилась. Надеюсь, эта статья откроет мне дверь.

Я придвигаюсь ближе, вдыхая ее духи и борясь с желанием, которое постоянно витает вокруг нее.

– Никто никогда не получает всего, чего хочет, но если это важно для тебя, если это то, за что стоит бороться, тогда надевай перчатки и выходи на ринг.

– А если я окажусь в нокауте?

– Тогда ты снова встанешь и нанесешь ответный удар.

Она грустно улыбается.

– Надеюсь, однажды ты прислушаешься к собственному совету и будешь бороться за то, чего хочешь.

– У меня есть все, что мне позволено иметь.

Она поворачивается на своем месте и смотрит на экран.

– Они начинают.

И на этом разговор заканчивается.





Глава десятая




Эйнсли



Я не могу уснуть.

Я не могу перестать думать о том, что он сказал о том, какая я.

Он прав. Я никогда не была девочкой, которая сидит и ждет. Меня вырастил отец, который буквально командовал флотом и требовал от своих детей быть лидерами.

Я всегда старалась угодить адмиралу. Я упорно трудилась, чтобы получать хорошие оценки, быть президентом класса, редактором школьной газеты и всем остальным. Награды – вот что привлекало внимание моего отца. Мою маму это нисколько не волновало. Она жила с моим отцом, пока он не вышел на пенсию, а потом ей надоело пытаться быть трофейной женой, которую он держал на полке. Тем не менее я всегда делала все возможное, чтобы мои родители могли мной гордиться. За исключением рождения нескольких внуков для мамы.

Я встаю с кровати, беру ноутбук и отправляюсь на кухню. В такие вечера единственное, что может успокоить мой мозг – это писательство. Чтобы писать, я должна быть сыта. К счастью, по дороге домой с танцевального конкурса мы заехали за продуктами. Я тихонько открываю шкафчики, пытаясь разглядеть, куда он засунул мои шоколадные лакомства. Когда я открываю ящик, где, как мне кажется, они находятся, вываливается пакет с чипсами. Я замираю, оглядываясь по сторонам, чтобы проверить, не разбудило ли это кого-нибудь. Не то чтобы это было очень громко, но в ночной темноте все звучит в десять раз хуже. Никто не шелохнулся, я с облегчением вздохнула и продолжила поиски контрабанды. Наконец я нахожу шоколадки в четвертом по счету ящике, и, когда я уже собираюсь достать их, на кухне загорается свет.

Я вздрагиваю, прикрывая рот рукой, чтобы не закричать.

– Что ты делаешь? – глубокий голос Леклана заполняет тишину.

– Пытаюсь избежать сердечного приступа, – мое сердце колотится. Господи, он напугал меня до смерти.

– Почему ты не спишь?

– Я хотела перекусить.

– В три часа ночи? – спрашивает он с явным разочарованием.

– Я не знала, что перекусы зависят от времени.

Он подходит ближе.

– Это так, если ты громко себя ведешь.

Я сморщила нос.

– Я не шумела. Я тихая, как мышь.

Может, конечно, я немного больше, чем мышь, но все же я не разбрасывала вещи.

– Твоя версия тишины и моя явно отличаются.

– А может, ты слишком чутко спишь, – говорю я, предлагая другой вариант.

Леклан вздыхает и идет на кухню, направляясь к шкафу прямо за мной. Я стараюсь, чтобы мое сердце не ускорялось от его близости, но я поняла, что никогда не смогу сдержаться.

Его голая грудь прижимается к моей, и я жалею, что на мне нет какого-нибудь чертового свитера или куртки, чтобы мои соски не были направлены прямо. Как только он откидывается назад, я скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть этот маленький намек на то, что я чувствую.

– Пойдем, выйдем на задний двор, чтобы не разбудить Роуз, пока ты ешь, – предлагает он.

Я остаюсь здесь, не уверенная, что хочу куда-то идти, кроме как в свою постель, где я могу обдумать свой жизненный выбор.

Он стоит, подняв пакет с чипсами, и что-то прячет за спиной.

– У меня есть закуски.

Я поджимаю губы.

– У тебя есть шоколад?

Леклан хмыкает.

– Пойдем и узнаешь.

У него точно есть, а если нет, я найду способ его наказать. Я выхожу за ним на задний двор, и он направляется налево, где стоит большая кровать-качель.

– О, Боже! – говорю я, быстро двигаясь вперед. – Обожаю их!

– И Роуз тоже. Это наше любимое место, где мы проводим время.

– И не зря.

Он щелкнул выключателем двух обогревателей над качелью.

– Устраивайся.

Я не спорю. Моя квартира современная и замечательная, но мне не хватает уникальности дома моего детства. У нас не было модной бытовой техники или нового напольного покрытия, но у нас был старый шарм. Адмирал установил качели на крыльце, бассейн и баскетбольное кольцо, чтобы нам с Каспианом было чем заняться в доме. Нам все это нравилось, но больше всего мы любили укромные уголки в нашем доме.

Под лестницей была маленькая комнатка, которую родители разрешили мне превратить в убежище. У меня были подушки, светильник и книги, сложенные в углу. Она была крошечной, но это было мое безопасное место. Часами я пряталась там, погружаясь в выдуманный мир, где могла притворяться, что спасаю невинных людей от темноты.

Я тоскую по этому уголку по сей день. Или по соседнему саду. Туда я ходила, когда хотела почувствовать солнце и увидеть мальчика по ту сторону забора.

– Ты выглядишь так, будто находишься где-то далеко, – говорит Леклан, отвлекая меня от воспоминаний о доме.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами.

– Скорее, в прошлом.

– И что там?

– Я думала о том, как хорош этот дом для Роуз. Когда мы были детьми, наши дома были особенными. Я плохо помню, как переезжала с одного места на другое, но Каспиан говорил, что последнее было ужасным.

– Я ненавидел переезды. Я любил свой дом рядом с твоим, – говорит он с тоской в голосе.

– Это был дом.

– Ты переезжал чаще, чем мы.

Каспиан и Леклан на четыре года старше, так что мне удалось насладиться ощущением дома больше, чем им.

Он испускает долгий зевок.

– Да, это было ужасно.

– Я не жалуюсь, я просто говорю, что то, что ты даешь Роуз, лучше, чем было у нас, или... по крайней мере, отличается.

– Я согласен. Я хочу, чтобы у нее были корни. Она не беспокоится о том, что ее друзья уедут после того, как она с ними сблизится, или о том, что она сама уедет. У нас этого не было.

– Нет. Я не беспокоилась о том, что мы переедем, но я помню, как переезжали наши друзья.

Леклан кивает.

– Вот почему эта жизнь никогда не подходила мне. Я перешел от роли ребенка, который уезжает, к тому, что люди вокруг меня всегда уезжают. Военная жизнь – странная штука.

Когда я была маленькой, адмирал уже обосновался в Норфолке, и ему было гораздо легче выбирать места службы, поскольку он был адмиралом.

– Это действительно так. Это не то, что можно легко объяснить людям.

– Нет. Я просто рад, что папа купил дом рядом с вами. Моя жизнь изменилась к лучшему.

Я сдвигаюсь, подтягивая ноги под попу.

– Ну, конечно, ты познакомился со мной.

Он фыркает.

– Да, именно тогда моя жизнь пошла под откос.

– Ты хотел сказать «это стало кульминацией».

– Правда?

Я киваю.

– Ага. Рада, что смогла исправить твою ошибку.

– Да, ты просто святая.

– Приятно, что ты так думаешь, – говорю я с ухмылкой.

Леклан смеется под нос.

– Это была кульминация.

Его признание ошеломляет меня. Леклан никогда не разбрасывался комплиментами без причины.

– Так ты говоришь, что я восхитительна? – спрашиваю я, зная, что в ответ получу умный комментарий, потому что он – Леклан.

– Ты это нечто.

Я улыбаюсь и наклоняюсь к нему, задевая плечом.

– Я так и знала. Я – солнечный свет в твоей жизни.

– Я бы сказал, что этот титул принадлежит Роуз.

– Отлично. Я согласна уступить его ей.

– У тебя его никогда и не было, – говорит он, подталкивая меня.

Я приподнимаюсь, чувствуя себя оскорбленной этим.

– Тогда кто же был его счастливым обладателем?

– Каспиан, – бесстрастно говорит он.

Я смеюсь, потому что из всех вещей, которые представляет собой мой брат, солнечный свет в чьей-то жизни – это точно не он. Он больше похож на темную тучу, которая постоянно обрушивается на твою голову и перемещается туда, куда ты идешь, чтобы выглядеть глупо.

– Не могу дождаться, когда скажу ему, что ты это сказал, – шучу я.

– Сделай это, и ты умрешь.

Я поднимаю руки.

– Я позволю тебе сохранить этот секрет.

Леклан ставит перед нами поднос с печеньем, и мы оба берем по одному. Мы как будто снова стали детьми, и мне так много хочется сказать. Я хочу признаться в том, как сильно я по нему скучала. Как бы я вернулась в прошлое и все изменила, если бы это означало, что он и Роуз снова будут в моей жизни. Но какая-то часть меня не верит, что я действительно сделаю это. Вернуть все назад – значит изменить траекторию своей жизни, и мы не сидели бы сейчас здесь.

– Что случилось? – спросил он, заставив меня слегка подпрыгнуть.

– Ничего. Я просто... дрейфовала.

Он берет еще одно печенье.

– Так почему же ты не могла уснуть?

Это сложный вопрос.

– Просто у меня много забот. Мне нужно писать, а я все пытаюсь выбрать правильный угол для сюжета.

– Может, тогда тебе стоит написать о чем-нибудь другом?

Я смеюсь.

– Тебе бы это понравилось.

– Понравилось бы.

Я поворачиваюсь к нему лицом, скрещивая ноги перед собой.

– Почему?

– Почему что?

Клянусь, он делает это только для того, чтобы вывести меня из себя.

– Почему ты не хочешь, чтобы я писала о тебе?

Леклан кладет в рот еще одно печенье и, закончив жевать, что занимает чертовски много времени, тяжело вздыхает.

– Потому что я больше не хочу думать о прошлом.

– Дело не в прошлом.

– Нет? Ты не собираешься говорить о наших славных днях? О том, что мы просто кучка тупых спортсменов, которые не могут забыть о том времени, когда были королями?

– Может это и так. Но что в этом такого? Вы были такими. Вы были предназначены для жизни, о которой люди мечтают.

Леклан хмыкнул.

– Это та жизнь, о которой мечтают люди, Эйнсли. Когда у них есть что-то свое. Где они могут создать семью, построить свою жизнь. Наследие заключается в маленьких моментах, а не в больших вещах.

Я не согласна.

– Наследие – это то, что мы оставляем после себя, Лек. Это не мгновения, это все, чем мы являемся. Жизнь, которую мы прожили, дела, которые мы сделали, люди, которых мы затронули. Ты не можешь определять это. Твое прошлое – это то, что сделало тебя тем, кем ты являешься сегодня. То, чему ты научился, то, как ты выбирал разные пути – все это часть большой истории.

Вот почему я люблю писать о людях, а не о модных аксессуарах. В раскрытии слоев жизни человека есть своя тонкость. Все это – часть нитей, из которых сплетается история. Без этих различий и красок у вас получится приглушенная и скучная статья, которая оставит читателя неудовлетворенным.

А я этого не хочу.

– Ты забыла, каким было это время для меня?

Я пытаюсь вспомнить, но все как в тумане. Во-первых, я была так чертовски влюблена в него, что, наверное, не могла разглядеть ничего, кроме сердца, каждый раз, когда видела его лицо. Эти розовые очки были слишком толстыми.

– Наверное, так и было, – признаюсь я.

– Я ненавидел все. Я был так чертовски уверен, что меня выберут. Мне только об этом и говорили. Тренеры, скауты, товарищи по команде, а потом я узнал, что Клэр беременна. Я ушел. Я просто знал, что моя жизнь не может быть такой. Я видел, что делают с ребенком переезды.

– Мне жаль, Лек.

Он качает головой.

– Знаешь, что я ненавидел больше всего?

Я молчу, потому что уверена, что вопрос риторический.

– Видеть твое лицо после того, как я отказался от этого.

При этом я слегка отступаю назад.

– Мое?

Я даже не помню, чтобы он говорил мне об этом. Конечно, я была занята колледжем, но все равно, не знаю, почему я вообще должна была вызывать у него беспокойство.

– Ты считала нас с Каспианом чертовыми героями, а тут я тебя подвел.

Не задумываясь, я придвигаюсь к нему и кладу руку на его руку.

– Ты не подвел меня тем, что не пошел в профессиональный спорт. Давай начистоту. Я не то, чтобы фанатею от какого-то вида спорта. Я хожу на игры с друзьями и ничего не понимаю.

Он хихикает.

– Я знаю.

– Я просто хочу сказать, что тебе не следовало волноваться.

– Я думал, что ты считаешь меня неудачником.

От того, как он это произносит, у меня сжимается живот. Мне нужно вернуть этот разговор к остроумному подшучиванию, которым мы оба славимся. Иначе я скажу что-нибудь глупое, например: «Ты никогда не станешь неудачником, я люблю тебя. Женись на мне. Сделаем детей».

Я возвращаюсь в исходное положение и беру печенье с подноса.

– Ну, ты неудачник, но не из-за футбола. Просто потому, что... ты такой.

Я отправляю печенье в рот, а Леклан делает резкий выпад вперед и ловит меня прежде, чем я успеваю отпрыгнуть. Он притягивает меня за бедра, мы оба смеемся, и он прижимает меня к себе.

– Забери свои слова обратно, – дразнит он.

Я извиваюсь в его руках.

– Никогда.

–Ягодка, возьми свои слова обратно. Скажи: «Ты не неудачник, Леклан, ты потрясающий».

Я смеюсь над этим.

– Ты меня хоть немного знаешь?

Он двигается и берет оба моих запястья в одну руку. Другая его рука движется в мою сторону, и я точно знаю, что он собирается сделать.

– Не надо! – предупреждаю я.

– Что не надо?

– Даже не думай щекотать меня. Я закричу.

Он ухмыляется, наклоняясь ближе.

– Тебя никто не услышит.

– Роуз услышит, – напоминаю я ему.

– Она спит.

Отлично. Я пытаюсь вырваться из его объятий, но все, что у меня получается – это прижаться грудью к нему.

Легкое, веселое настроение этого маленького момента меняется.

Я не думаю о том, что нахожусь рядом с ним.

Я не сосредотачиваюсь на его весе надо мной.

Я не представляю, как легко ему будет меня поцеловать.

Я не позволяю своему разуму ничего из этого обдумать. Вместо этого я пытаюсь успокоить свое бешено колотящееся сердце.

Леклан смотрит на меня сверху вниз, его карие глаза полны страсти и чего-то еще. Чего-то, что я уже видела раньше, запомнила и почувствовала – желания.

Оно здесь, переливается по краям.

Поцелуй меня. Поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй меня.

Я мысленно умоляю его, зная, что это должно быть написано на моем лице. Мы в нерешительности смотрим друг на друга.

Однако на этот раз я этого не сделаю. Мы не пьяны. Мы не молоды. Мы оба знаем, что происходит, но это должен быть он.

– К черту.

Его губы прижимаются к моим, и я вырываю руки из его хватки, перебирая пальцами его волосы на затылке. Шелковистые пряди скользят сквозь мои пальцы точно так же, как я помню.

Он стонет мне в губы, руки обхватывают мои бедра, и я хочу, чтобы он поставил на мне синяк, отметив этот момент времени, но он никогда этого не сделает. Я не думаю, что он может причинить мне боль, если только не пытается оттолкнуть меня.

Но этой мысли здесь нет места.

Я открываю рот и чувствую, как его язык скользит по моему.

Боже, это даже лучше, чем я помнила.





Глава одиннадцатая




Леклан



Она ощущается как дом.

Я должен остановиться.

Мне нужно остановиться.

Но, черт, я не могу.

Она сдвигает свое тело, обхватывает ногами мои бедра и целует меня так же сильно, как я целую ее.

Долгие годы я делал все возможное, чтобы не вспоминать, как идеально ее тело подходит к моему. Я притягиваю ее к себе, желая погрузиться в нее, потому что впервые за долгое время я чувствую себя живым. Оторвавшись от ее губ, я целую ее шею, впитывая каждый ее вздох. Еще одна секунда. Еще одна, и я остановлюсь. В эту ложь даже не верится. Эйнсли берет мое лицо в свои руки и снова притягивает меня к своим губам. Мои руки блуждают по ее идеальному телу, вбирая в себя каждый изгиб. Я целую ее глубже, а кончики пальцев задирают подол ее рубашки, желая взять от нее еще больше. Она накрывает одной рукой мою, прижимая ее к себе. Как раз в тот момент, когда я начинаю двигаться выше, я слышу, как открывается раздвижная дверь.

Как будто на нас вылили холодную воду, момент застывает. Мы тут же расступаемся, и я завожу ее за спину, сдвигаясь в сторону, чтобы Роуз, как я надеюсь, не увидела ее.

– Папочка?

– Привет, детка, что случилось?

– Мне приснился плохой сон.

А мне он снится прямо сейчас.

– Ложись спать, я сейчас приду.

Она трет глаза тыльной стороной ладони.

– Хорошо. Я испугалась.

– Я знаю, я сейчас приду.

Роуз возвращается в дом, и я вздыхаю с облегчением, как и Эйнсли.

Черт. Эйнсли. Я целовал ее и... Господи Иисусе. Неужели я ничему не научился в прошлый раз?

Она сдвигается в угол качели и обхватывает ноги руками. Я поворачиваюсь к ней, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, потому что я так чертовски перегнул палку, но Эйнсли заговорила первой.

– Иди проверь ее. А я тут приберусь.

– Эйнсли...

– Не говори ни слова, просто иди.

Она выглядит расстроенной, и я снова облажался. Я не должен был целовать ее. Я потратил годы, совершенствуя свою способность сопротивляться ей, но это... Я не мог этого сделать.

Я стою, чувствуя себя самым большим куском дерьма.

– Мы поговорим об этом, – говорю я ей. – Завтра мы поговорим.

Эйнсли прочищает горло.

– Роуз нуждается в тебе больше, чем мы в обсуждении всего этого.

– Не убегай больше.

Я провожу руками по волосам и направляюсь в дом, чтобы, надеюсь, поступить правильно с одной из женщин в моей жизни.



***



– Папочка, где Эйнсли? – спрашивает Роуз.

– Наверное, спит. Я не знаю.

С прошлой ночи я делал все возможное, чтобы не думать об Эйнсли. Уложив Роуз спать, я вышел поговорить с ней, но она уже ушла. Вместо того чтобы совершить еще одну ошибку, зайдя в ее комнату, я отправился спать, готовый к тому, что сегодня все закончится.

Однако уже почти десять утра, а она все еще не вышла из своей комнаты.

Роуз бежит к дому и кричит в ответ.

– Ее машины нет!

Я испускаю долгий вздох и смотрю на небо. Она, блядь, уехала? Господи. Опять? Неужели мы снова вернемся на четыре года назад?

Я подхожу к ее комнате, открываю дверь и вздыхаю с облегчением. Ее вещи все еще здесь.

Надеюсь, это означает, что она вернется и не просто оставила свои вещи, чтобы я отправил их по почте.

Я поворачиваюсь к Роуз.

– Уверен, она пошла выпить кофе или что-то в этом роде.

Я беру телефон и пишу ей сообщение.

Я: Привет, ты в порядке? Ты ушла, и Роуз волнуется.

Я тоже, но я опускаю эту часть.

Я жду ответа, но она не отвечает.

Отлично.

Не успеваю я начать по-настоящему волноваться, как входная дверь открывается.

– Доброе утро! – голос Эйнсли радостный и оживленный. – Я принесла кейк-попсы!

– Кейк-попсы! – кричит Роуз и бросается к ней. – Я люблю кейк-попсы!

– Потому что они потрясающие, – соглашается Эйнсли и ставит коробку на стол.

Ее глаза встречаются с моими, и я жду, что она сейчас оскалится или скажет, что я долбаный мудак. Вместо этого она улыбается.

– Я принесла нашему жаворонку кофе. Может, это сделает тебя добрее.

– Я всегда добрый.

Роуз смеется.

– Ты всегда злой по утрам, папа.

– Он действительно такой, – соглашается Эйнсли.

– Неправда.

– Правда, – бросает Роуз в ответ.

Я хмыкаю.

Девочки обмениваются взглядами, и я понимаю, почему некоторые животные едят своих детенышей.

– Хватит говорить о моем настроении, которое у меня прекрасное. Мне нужно собираться на поле.

Роуз стонет.

– Можно я пойду к Бекки и поиграю?

Она действительно ненавидит ходить на поле.

– Если мама разрешит.

Роуз поворачивается к Эйнсли.

– Ты тоже хочешь пойти к Бекки?

Эйнсли тихонько смеется.

– Как правило, я бы с радостью согласилась, но сегодня я, пожалуй, пойду с твоим папой. Мне нужно посмотреть на их тренировку.

– Зачем? – спросила Роуз, наморщив нос.

– Ну, если мне нужно писать об их спорте, то я должна наблюдать.

Роуз пожимает плечами.

– Папочка? Можно я воспользуюсь планшетом, чтобы написать Бекки?

– Да.

Она убегает, оставляя меня наедине с Эйнсли. Несколько секунд мы молчим. Ее глаза переходят на меня, а затем она отводит взгляд и вздыхает.

– Думаю, нам стоит поговорить о прошлой ночи.

– Ладно. Ты права.

Эйнсли садится напротив меня, ее глаза полны беспокойства.

– Я думаю, нам стоит пожениться.

Я поперхнулся кофе.

– Что?

– Пожениться. Мы должны пожениться. Я ведь теперь испорчена. Ты должен поступить как подобает джентльмену. Я испорченный товар, и ты должен на мне жениться. Нас поймали, и моя репутация под угрозой.

У меня голова идет кругом, и я даже не уверен, о чем мы говорим.

– Эйнсли...

– Я серьезно, Леклан. Я леди, и ты воспользовался мной. Это влечет за собой последствия. Мы быстро поженимся, и все будет хорошо.

Я смотрю на нее, у меня отвисает челюсть, а потом я потираю виски. Она, должно быть, шутит.

Она начинает снова.

– Сегодня утром я сказала адмиралу и Каспиану, что меня скомпрометировали и нет другого способа все исправить, кроме брака. Они оба согласились. Каспиан будет здесь сегодня, чтобы дать свое благословение, а адмирал прибудет завтра на свадьбу.

– Завтра? Что? – я встаю, отодвигая за собой стул.

Эйнсли кладет обе руки на стол, переплетая пальцы.

– Это единственный выход. Ты поцеловал меня. Ты почти коснулся груди, это... брак, приятель.

Я жду развязки, а может, просто жду, когда ее брат придет и ударит меня, потому что...

Громкий, долгий смех срывается с ее губ.

– Видел бы ты свое лицо! Ха!

Я собираюсь убить ее.

– Что с тобой такое?

– Со мной? Это ты выглядишь так, будто можешь потерять сознание. Расслабься, Леклан. Я прекрасно понимаю, что прошлая ночь была тем, о чем ты сожалеешь, или в чем ты себя убедил. Я в полном порядке. Мы в порядке. Тебе не стоит беспокоиться, что у меня есть какие-то грандиозные идеи о том, что было прошлой ночью. Я не вычерчиваю твое имя в блокноте и ни на что не надеюсь. Это был просто поцелуй.

– Был.

Она кивает.

– Да, и не волнуйся, мой отец не придет. Он понятия не имеет, со сколькими парнями я целовалась или переспала.

От одной мысли о том, что рядом с ней могут находиться другие мужчины, у меня сжимается челюсть.

– Точно.

– Я имею в виду, нам не по восемнадцать. Все нормально.

– Конечно.

Но совершенно не нормально, что другие парни воспользовались ею. Ничего из этого не нормально. То, что я это сделал, тоже не нормально, но я хотя бы люблю ее. Я готов, черт возьми, отдать за нее свою жизнь, даже если мы никогда не сможем быть вместе.

Эйнсли откинулась на спинку стула.

– Давай поговорим о сегодняшней тренировке. Это последняя тренировка перед большой игрой?

От того, что она вот так просто сменила тему, мой мозг не успевает за ней. Однако это Эйнсли, и она всегда была такой. Хотя, наверное, хорошо, что мы не говорим о других мужчинах, целующих ее, потому что мое эго этого не выдержит.

– Да.

– Хорошо. Я буду наблюдать. Я говорила с Эвереттом, и он сказал, что после тренировки мы можем выпить кофе и поговорить, так что я возьму свою машину.

Какого хрена она едет с Эвереттом пить кофе одна.

– Я отвезу нас обоих.

– Почему?

– Так будет лучше для окружающей среды, – я привожу самое ужасное оправдание.

Эйнсли нахмуривает брови.

– Я езжу на гибриде, а ты на пикапе. Я уверена, что нарушителем является твоя машина.

– Неважно.

Мне действительно следует удариться головой о стену, чтобы вбить в нее хоть немного разума. Серьезно, я выгляжу как болтливый идиот.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но останавливается.

– Тогда ладно. Может быть, пока мы будем проводить интервью, ты сможешь дополнять его своими односложными ответами, и это очень украсит беседу.

Вместо того чтобы говорить, потому что я, кажется, не могу сказать ничего умного в ее присутствии, я киваю, встаю и направляюсь в свою комнату, где, по крайней мере, я знаю, что ее там не будет.





Глава двенадцатая




Эйнсли



После утреннего психоза, в результате которого я была невероятно близка к тому, чтобы сбежать, сменить имя и никогда не возвращаться в свою нынешнюю жизнь, я взяла себя в руки и вернулась – с кейк-попсами. Я провела большую часть последних четырех лет, пытаясь забыть, каково это – целовать Леклана Уэста, и в этот раз все было еще лучше.

Намного хуже.

Потому что теперь у меня есть новое воспоминание, которое будет годами крутиться в моем глупом мозгу, ненавидя то, что у меня никогда не будет большего. У меня появился новый вкус и запах, на котором я буду зацикливаться. Он испортил для меня мятный и шоколадный вкус, благодаря печенью, которое мы ели.

Теперь каждый раз, когда я буду есть чертово мороженое, я буду думать о его губах.

Он все для меня испортил.

И я ненавижу его за это.

Мы только что завезли Роуз, и я делаю все возможное, чтобы вести себя нормально.

Что бы это ни значило.

– Как долго продлится твоя тренировка? – спрашиваю я, нарушая неловкое молчание, установившееся за тридцать секунд после ее ухода.

– Около часа. А что насчет твоей встречи с Эвереттом?

– Мое интервью может длиться час или больше. Зависит от того, насколько он будет откровенен и что мы будем обсуждать.

Я надеюсь, что смогу получить хорошую предысторию о каждом из четырех парней. Тогда я смогу найти сходство между ними.

– Ты знаешь, что эта твоя история не сработает?

Я вздыхаю.

– Это то, что ты постоянно говоришь. Ты также знаешь, что ты мне не нужен для этой истории, верно? Я могу легко позвонить твоему отцу и поговорить с ним. Он сыграл огромную роль в твоем обучении в колледже.

Леклан фыркнул.

– Да, он думал, что сможет добиться своего.

Меня бесит, что даже спустя четыре года Леклан и его отец так и не нашли пути решения своих прошлых проблем. Когда умерла его мать, Леклан винил его. Если бы отец заботился о ней, был рядом, не позволил ей развалиться на части, когда он ушел, то она была бы рядом.

– Ты должен поговорить с ним, Леклан, – мягко призываю я.

Он поворачивает ко мне голову.

– Нет.

Я жду секунду, пытаясь придумать, что сказать. Отец Леклана и мой отец – близкие друзья. Я слышала разговоры, которые не должна была слышать, но я знаю, как сильно его отец переживает из-за нее. Как сильно он по ней скучает и как сильно винит себя, не считая гнева Леклана.

– Я знаю, что ты сердишься, и я понимаю это, правда, понимаю, но я думаю, он пытался. Я думаю, он любил твою мать и хотел, чтобы она поправилась, но... – я останавливаюсь, когда вижу, как он сжимает руль. Я не могу этого исправить. Я не должна даже пытаться. – Прости меня. Я не должна была ничего говорить.

Его пальцы чуть разжались.

– Я был там, Эйнсли. Я жил в этом доме и видел, как сильно он

старался.

– Ты прав. Моя точка зрения искажена.

Он испускает долгий вздох.

– Ты всегда хотела исправить мир, но некоторые вещи просто не поддаются восстановлению. Они слишком сломаны, и эти отношения были похоронены вместе с ней.

Я протягиваю руку и кладу ее на его руку.

– Она очень любила тебя. Я помню, как она говорила мне об этом, когда каждый год приносила торт на мой день рождения.

Изабель Уэст считала, что ее сын нечто неземное. В ее глазах этот мальчик не мог ошибаться, и я ее понимала, ведь в моей книге было то же самое.

Она была добрейшей женщиной, хотя очень сильно страдала от депрессии, а когда узнала, что у нее рак, решила сдаться. В итоге, когда она сделала этот выбор, она решила, что все кончено.

Я была в доме со своей семьей, когда Леклану сообщили об этом. Я слышала крики и абсолютную агонию, когда он бушевал из-за того, что его отец не сделал достаточно. У меня разрывалось сердце, когда я видела, как он распадается на части.

Леклан на мгновение берет мою руку в свою, прежде чем отпустить ее.

– Она любила печь для всех детей в округе, но особенно для тебя.

– Она была так хороша в этом, и я любила ее.

Его мама пекла самые вкусные торты. Они были странного вкуса, но чертовски хороши. Каждый год она пекла мне фисташково-шоколадный торт. Он был моим любимым, и даже когда она пыталась научить мою маму, получалось совсем не то. После этого миссис Уэст готовила торты для всех. Она делала все с нуля и придумывала сложные украшения, соответствующие году.

– Кроме того момента, когда дело дошло до поцелуя, – напоминает он мне.

Мои щеки вспыхивают, и я закрываю лицо.

– Уф, я пыталась забыть об этом!

– Тебе не следовало говорить ей, что ты целовалась с Джоном.

– Я говорила! Она меня поймала!

Кстати, о позоре.

Леклан тихонько смеется.

– Однажды она зашла ко мне.

Я вздохнула.

– Когда ты занимался этим?

Он кивает.

– Это была... лекция, которую я никогда не хотел бы повторять.

– Ну, учитывая, что у меня была двухчасовая лекция о том, чего на самом деле хотят мальчики, могу представить, что твоя была еще более глубокой.

– Так и было, а потом мой отец вернулся домой, и я получил второй раунд, который был больше о том, через что я заставил пройти свою мать.

Я смеюсь, пытаясь представить, как это было.

– Помню, когда Каспиан собирался на выпускной, мама с папой усадили его на час поговорить о презервативах. Мне кажется, он хотел умереть.

Его взгляд переключается на меня.

– Я был там рядом с ним!

– О! Точно, я помню это. Я никогда не забуду, как мама достала банан и сказала, что мне нельзя его есть, потому что это для Каспиана, чтобы он тренировался, – Боже, какие странные у меня были родители.

– А мне достался огурец. Длинный, – добавляет он с гордостью.

– О, они учили вас подбирать правильный размер?

Он пожимает плечами.

– При этом не говоря ни слова.

Я смеюсь.

– Я узнаю правду, – я хватаю телефон, а Леклан смотрит то на меня, то на дорогу, пока я набираю номер брата.

– Кому ты звонишь?

– Каспиану.

– Как дела, Лютик? – слишком радостно отвечает брат, прежде чем Леклан успевает схватить трубку.

– Эй, а мама научила тебя надевать презервативы в зависимости от размера овощей? Леклан говорит, что у него был огурец, а тебе достался фрукт поменьше?

– Какого хрена?

– Нет!

Они оба кричат одновременно.

– Я спрашиваю, потому что Леклан очень гордится своим огурцом.

– Какого хрена ты обсуждаешь размер своего члена с моей сестрой? – спрашивает Каспиан, и я с ухмылкой откидываюсь назад.

Леклан бросает на меня взгляд.

– Мы не обсуждали. Успокойся, придурок. Мы говорили о постыдном родительском дерьме.

Каспиан вздыхает.

– Выпускной?

– Ага, – глаза Леклана полны предупреждения. – И снова Ягодка создает проблемы.

Ну, теперь я действительно планирую это сделать. Я нажимаю кнопку отключения звука, и Леклан не замечает этого.

– Кас, я просто хотела, чтобы ты знал, что прошлой ночью Леклан прижал меня к себе, поцеловал, и немного потискал.

Леклан чуть не съезжает с обочины, хватаясь за мой телефон.

– Он выключен! – кричу я.

– Черт! Ты что, хочешь, чтобы меня убили?

Я качаю головой.

– Нет, но ты пытаешься убить нас обоих!

– Алло? Лек? Эйнсли? – говорит мой брат.

Я тяжело вздыхаю.

– Прости, я нажала на кнопку отключения звука. В общем, я просто хотела подразнить вас обоих. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, и, пожалуйста, Лек, не говори о своем члене с Эйнсли.

Я закатываю глаза.

– Да, потому что я ничего об этом не знаю. Похоже, мы вернулись в викторианскую эпоху? Может, мне выйти замуж за Леклана? – я ухмыляюсь, любуясь тем, как все закрутилось.

– Клянусь, Эйнсли, с возрастом ты становишься все хуже, – жалуется Каспиан.

– В таком случае, я поговорю с тобой позже, когда папа будет на связи! – я вешаю трубку прежде, чем он успевает пожаловаться, и чувствую гордость за себя.

Леклан паркует грузовик и поворачивается ко мне.

– Ты – любительница неприятностей.

– Я стараюсь.

– Старайся не быть ею.

Я пожимаю плечами.

– Это не так весело.

– После этого мне нужно будет начать посещать психолога.

– У меня есть парочка на примете, – услужливо предлагаю я.

Леклан выходит из грузовика, и я хихикаю, следуя за ним. Сегодня знойная жара. Я не знаю, как кто-то может добровольно прийти заниматься спортом в такую жару, но трое других парней стоят возле своих машин вместе с примерно десятью новыми ребятами.

Так... это интересно.

– Эйнсли, это остальная часть команды.

– О! – говорю я, подходя к ним. – Привет, я Эйнсли Маккинли. Я пишу статью о четырех пожилых джентльменах из вашей команды.

– Пожилых, – насмехается Леклан.

Каждый из них представляется и пожимает мне руку. Я спрашиваю, как они пришли в команду. Одному из них, кажется, его зовут Тейт, на вид около двадцати двух лет, и он говорит первым.

– Мы все учимся в муниципальном колледже.

Мне интересно, так ли они обосновывают, что это студенческая команда.

Еще один из студентов кивает.

– Да, поскольку все эти ребята учатся в одной группе, это дает нам возможность играть против других команд.

Так, так, я была права.

Я поворачиваюсь к Леклану, Эверетту, Киллиану и Майлзу.

– Так вы все ходите на занятия?

– Для повышения квалификации, да, – отвечает Майлз. – Моя служба в армии дает мне право на бесплатное обучение в колледже, так что... Я его посещаю.

– Понятно. Не хотелось бы, чтобы государственные средства пропали даром.

Леклан хмыкнул.

– Хватит инквизиции. Нам нужно тренироваться, чтобы быть готовыми к следующей неделе.

Они хватают свои сумки и фрисби и отправляются на поле. На этот раз они действительно похожи на команду. Они выстраиваются в разные стороны и начинают игру, перебрасывая фрисби. Бросая? Подбрасывая? Может быть, это что-то другое. Я делаю пометку, чтобы спросить их о правильных терминах.

Примерно через тридцать минут мне показалось, что я поджарилась. Я надела купальник под одежду, потому что знала, что будет чертовски жарко. Как будто включили обогреватель, и теперь я скучаю по тем прохладным утрам. Я стягиваю с себя майку и снова наношу солнцезащитный крем. Не происходит буквально ничего такого, на что мне стоило бы обратить внимание, поэтому я вставляю наушники и наслаждаюсь солнцем.

Как только моя любимая песня о муках поэтов начинает звучать, солнце исчезает.

Я открываю глаза и вижу, что надо мной стоит Леклан.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, вытаскивая наушники.

– Я собирался спросить тебя о том же.

– Разве это не очевидно? Я загораю.

Он вздыхает и вытирает пот со лба.

– Оденься. Я не хочу сегодня никого убивать.

Я улыбаюсь, а потом прячу улыбку, пока он не успел сильно разозлиться.

– Лек, здесь чертовски жарко. Я наслаждаюсь солнцем, – я оглядываю парней вокруг него, но никто не обращает на меня внимания. – Судя по тому, что я вижу, ты единственный, кого это беспокоит.

– Я не обеспокоен. Я раздражен, потому что вместо того, чтобы сосредоточиться на игре, они все глазеют на тебя.

– Может, всем вам стоит научиться не отвлекаться. А теперь, пожалуйста, перестань загораживать мне солнце, ведь мне еще час ждать, пока все закончится.

Он качает головой, видимо, понимая, что со мной у него ничего не получится, и отправляется обратно на поле.

Я встаю, расстилаю одеяло рядом со своим местом, снимаю шорты и ложусь на живот. Так будет лучше.

Закрыв глаза, я позволяю тексту песни погрузить меня в состояние небытия. Это была изнурительная ночь, я не выспалась, и на меня навалилось множество забот.

– Эйнсли.

Я слышу Леклана и чувствую дополнительное тепло на своем плече.

– Уходи, я сплю.

– Давай, тебе нужно вставать. Ты чертовски обгорела.

– Намажься кремом от загара, – бормочу я.

– Ну, кто-то должен сказать это твоей заднице, так как она довольно красная.

Я переворачиваюсь на бок, но как только я это делаю, то чувствую ожог.

– Боже мой! Я обожгла себе задницу!

Я встаю и поворачиваю голову, чтобы посмотреть. Она красная. Очень красная. Это будет ужасно.

– У меня дома есть алоэ, – говорит Леклан.

Сейчас оно мне не поможет.

– Это здорово, но у меня тут обгоревшая задница. Буквально!

Он пытается не рассмеяться, но у него не получается.

– Извини.

Я бросаю на него добрый взгляд.

– Это не смешно. Как, черт возьми, я буду сидеть?

Это будет ужасно. Я осторожно натягиваю шорты и прикусываю губу, когда материал едва касается моей кожи.

Ну и дура же я, что не намазалась чертовым солнцезащитным кремом, когда снимала шорты. Уф.

– С тобой все будет в порядке? – спрашивает Леклан со слишком большим юмором в карих глазах.

– Даже не притворяйся, что тебе это не кажется смешным.

Он поднимает обе руки.

– Я ничего такого не говорил.

Эверетт подходит к нам с огромной улыбкой.

– Ты готова?

Черт возьми, интервью. Мне нужно это сделать, но... как я буду сидеть? Я смотрю на ухмылку Леклана и улыбаюсь в ответ Эверетту.

– Готова. Ты поведешь? Я без машины.

– Конечно, считай это свиданием.

Я оглядываюсь на Леклана.

– Увидимся позже.

И ухожу с такой болью на своей потрескавшейся заднице.



***



– Почему ты стоишь? – спрашивает Хейзел, протягивая мне кофе. – От него пахнет?

– Потому что моя задница обгорела.

Она несколько раз моргает, и я вздыхаю.

– Я лежала, пока они тренировались, и не намазалась кремом от загара.

Она фыркает, а потом пытается прикрыть это кашлем.

– Извини, я не смеюсь.

– Ты точно смеешься.

– Ладно, смеюсь. У меня наверху есть крем от ожогов. Пойду возьму его.

– Ты просто ангел, – говорю я, допивая кофе.

– Это может случиться с лучшими из нас.

Я смеюсь под нос, а затем направляюсь к месту, где сидит Эверетт.

– Эй, еще раз спасибо за это.

– Я рад помочь, и это дает мне возможность попытаться заставить кое-кого заговорить со мной.

Я бросаю взгляд на то место, куда исчезла Хейзел, и он тоже смотрит туда.

– Она сказала, что вы были лучшими друзьями?

– Мы были... мы и есть. Не знаю, кто мы, но эта женщина сводит с ума и держит обиду, как никто другой в мире. Будь осторожна, если нарвешься на нее.

Я ухмыляюсь.

– Я приму это к сведению.

– Я слышала! – кричит Хейзел сзади.

– Ты же не можешь наказать меня хуже, чем сейчас! – Эверетт отвечает ей.

– Вызов принят.

Я хихикаю.

– Никогда не бросай вызов женщине, которая уже в бешенстве.

Он тяжело вздыхает.

– Когда-нибудь я научусь. А пока у меня есть ты, и ты интересуешься моей жизнью.

– Так и есть.

– Ты присядешь?

Я бросаю взгляд на металлический стул и мысленно охаю, но с машиной я справилась, так что придется смириться. Я осторожно сажусь и пытаюсь сосредоточиться на охлаждающем эффекте металла, а не на жгучей боли, и заставляю себя улыбнуться.

– Ладно, поговорим о спортболе.

Он поднимает одну бровь.

– Спортболе?

– Каким видом спорта ты занимался?

Эверетт хихикает.

– Я играл в бейсбол, но во время учебы в колледже трижды выбивал плечо.

– Должно быть, это было тяжело.

– Да, но хуже всего было в последний раз. Я был кетчером, а если ты не можешь бросать, то не можешь делать много вещей.

Я изо всех сил стараюсь понять все нюансы, потому что какое, черт возьми, отношение бросок имеет к тому, чтобы быть кетчером? В описании профессии прямо сказано – «ловить».

– Это похоже на конец карьеры, – блефую я, как будто имею представление о спорте.

– И да и нет. Думаю, все закончилось из-за меня.

– Почему? – спрашиваю я.

Эверетт откидывается назад и вздыхает.

– Я был влюблен в спорт. Это была моя жена, любовница и единственная любовь. Я не заботился ни о чем другом, кроме как о том, чтобы попасть в высшую лигу. Бейсбол – это... это трудно объяснить, но он может быть самой удивительной вещью, а может и уничтожить тебя. Большинство парней никогда не попадают в МЛБ. Они проводят свои лучшие годы, сражаясь за шанс попасть в команду. Конечно, есть такие истории, которые мы видим, но это не является нормой. На самом деле мне помогла Хейзел. Она усадила меня после последней операции и задала один вопрос: Стоит ли эта боль возможной награды?

– Хороший вопрос.

Он кивает.

– Точно. И я тут же подумал: разумеется, конечно. Никто не мог сказать мне, что бейсбол не стоит каждой боли, которую я испытываю. Через три дня врач объяснил, что я буду лишен подвижности и силы как минимум на шесть месяцев, а играть в мяч, по его мнению, можно будет не раньше, чем через год. В тот момент я понял, что никакие усилия не помогут мне вернуться к профессиональной игре. У меня оставался год до окончания колледжа, и тренер разрешил мне остаться в составе, так что я продолжил обучение и подал документы в ветеринарную школу.

Его история – определенно не то, чего я ожидала.

– Если бы кто-то сказал мне на первом курсе колледжа, что моя мечта стать журналисткой больше не осуществима, я не знаю, хватило бы мне прозорливости так быстро сменить направление.

Хейзел подходит с бутылкой алоэ.

– Не позволяй ему обмануть себя. Он не справился с этим. У него началась нелепая фаза вечеринок, он неделями напивался до беспамятства.

– Она была там, – добавляет Эверетт. – Я бы не выжил, если бы не Хейзел.

Я улыбаюсь. Видно, что они очень дорожат друг другом.

– Дружба часто спасает нас, когда мы находимся в самом низу, – я изо всех сил стараюсь не думать о Леклане и о том, как тяжело было после нашего разрыва, и, хотя я не очень хорошо знаю Хейзел и Эверетта – я узнаю настоящую дружбу, если увижу ее.

– Я не знаю, почему вы обижены друг на друга, но как сторонний наблюдатель я бы попросила вас обоих хорошенько подумать и спросить себя: если бы завтра что-то случилось с одним из вас, показалась бы эта причина глупой или стоящей того, чтобы обострять отношения?

Хейзел смотрит на него, а он улыбается.

– Ну же, Хейзел, прости меня.

Она закатывает глаза и качает головой.

– Ты был прощен несколько недель назад. Мне просто нравится смотреть, как ты мучаешься.

Он поворачивается ко мне.

– Видишь, с чем я имею дело?

– Да, потому что ты – просто прогулка по парку?

– Я как солнышко и радуга.

Хейзел смеется.

– Скорее, грозовые тучи и торнадо.

– Ладно, – говорю я, перебивая ее, пока она не превратилась в ураган. – Я рада, что вы оба разговариваете. Это из-за Хейзел ты вернулся в город?

Эверетт меняет позу, и я думаю, не задела ли я больное место.

– Частично. Я вырос здесь, а когда я поступил в колледж, моя семья переехала. После того как я закончил школу и стал ветеринаром, я планировал остаться в Техасе, но городу нужна была помощь, и Хейзел убедила меня дать ей несколько месяцев, и вот прошло уже пять лет.

– Могу я спросить еще кое-что о бейсболе?

– Да, конечно.

– Почему ты заслужил полную стипендию в колледже, благодаря тому, что умеешь играть в мяч, а не потому, что собирался стать ветеринаром?

Он прочищает горло и делает паузу.

– Не заслужил. Я просто умел играть в мяч.





Глава тринадцатая




Леклан



Сегодня тот самый день.

День, когда я уничтожу этих маленьких студентов и покажу им, что возраст – это всего лишь цифра.

Когда я захожу на кухню, Эйнсли сидит за столом с чашкой кофе и погружена в книгу. Настолько, что даже не замечает меня.

Она так красива, сидя на моей кухне. Ее темно-каштановые волосы заплетены в косу, которая на самом деле не выглядит как коса, но вполне подходит. Эйнсли втягивает нижнюю губу между зубами, когда переворачивает страницу, как будто проживает это вместе с героями.

Я на мгновение замираю, желая, чтобы обстоятельства сложились иначе, и чтобы это стало моей жизнью, но это не так.

Я давно понял, что в жизни мы не получаем того, чего хотим, и у людей могут быть хорошие намерения, но их желания могут не совпадать, и я пострадал.

Пессимистично? Может быть, но это честно.

Кроме того, у меня есть ощущение, что день будет хорошим, и я не собираюсь идти по дерьмовой дороге со своими мыслями.

Я прочищаю горло.

– О! Доброе утро, мой маленький очаровательный игрок во фрисби.

Мое хорошее настроение исчезает так же быстро как она произносит эти слова.

– Во мне нет ничего маленького.

Она закатывает глаза.

– Вот это мужчина. Так что за план?

– План?

– На сегодня.

Я пожимаю плечами.

– Не знаю, какую часть ты имеешь в виду. Мы узнаем о соперниках, затем отправляемся на турнирную площадку, чтобы подготовиться к турниру.

– О, это, типа, на весь день?

– Да, это лучшая часть из трех.

Ее брови взлетают вверх.

– Вы все собираетесь делать это несколько раз?

– Да...

– На месте есть медики? То есть, я не врач и все такое, но вы все немного... ну, знаешь, староваты.

Я хмыкнул, но... да, мы уже позаботились об этом. Не буду врать, я немного волнуюсь, что кто-то из нас может упасть в обморок, пытаясь произвести на нее впечатление.

Ни за что на свете я не позволю ей об этом узнать.

– Да. А ты немного раздражаешь, но вот мы здесь.

– В любом случае, Роуз сегодня у подруги?

– Да, она ненавидит приходить на игры.

– Интересно, почему, – с ухмылкой говорит Эйнсли.

Я хватаю свой массажер, БАДы, телефон и коленный бандаж, что заставляет меня задуматься о том, понадобится ли мне медицинская палатка.

Мой телефон пикает, и я замираю, увидев сообщение Эверетта в группе.

Эверетт: Расписание составлено, в первом раунде мы играем с «Быстрыми пчелками».

Майлз: Интересно, они отмахнутся от нас, когда мы покажем, что мы мастера своего дела?

Я закатываю глаза.

Киллиан: Я даже не буду спрашивать, почему ты говоришь названиями песен.

Майлз: Ну, я директор школы, что, по-твоему, я слышу целый день?

Я: Да, но ты не обязан это повторять.

Эверетт: Кто-нибудь еще собирается указать на то, что Киллиан знал, что это названия песни?

Я: Я оставляю это тебе.

Киллиан: Придурки. Все вы.

Я: Ты просто злишься, что мы тебя поймали.

Майлз: У меня есть отличная идея! Вы, ребята, подумаете, что я чертов гений.

Этого не случится, потому что большую часть времени он – тупица.

Эверетт: О, это должно быть что-то интересное.

Внезапно я чувствую тепло у себя за спиной и поворачиваюсь, чтобы увидеть Эйнсли, заглядывающую мне через плечо.

– Прости?

– Просто слежу за сплетнями. Групповой разговор о фрисби – потрясающе. Ты узнал, с кем будете играть?

– Да, мисс любопытность, узнали.

Она ухмыляется.

– И?

– «Быстрые пчелки» в первом раунде.

Глаза Эйнсли расширяются, и мне очень не хочется произносить это вслух.

– Подожди. У вас есть названия команд?

Я не упомянул об этом, именно по этой причине. Хотя после сегодняшнего дня мы уже никак не сможем скрыть это от нее. Так что я решил гордиться. Конечно, мы старше. Конечно, у нас самое нелепое название, но у нас не было возможности изменить его, потому что Хейзел зарегистрировала его за нас.

– Да.

Она тихо смеется, прикрывая рот, а потом опускает руку.

– Прости, я уверена, что у вас вполне солидное название. Что-нибудь вроде «Малыши», «Братья Фрис» или «Гибкие Диски».

Второе было бы неплохо.

– Нет, оно гораздо более достойное. Мы «Качки Фрисби».

Эйнсли держит себя в руках около двух секунд, что в любом случае больше, чем я ожидал, прежде чем разразиться хохотом.

– Боже мой! Я начинаю по-настоящему радоваться этому. Я имею в виду, что эта статья превращается из скучного рассказа о футбольном Боге, который ушел, в статью, заставляющую задуматься о том, почему школы должны выдавать стипендии больше по заслугам, а не по спортивным достижениям.

– Ты ведь знаешь, что спорт – это то, что приносит деньги колледжам, чтобы они могли выдавать академические деньги, верно? – спрашиваю я.

Она скрещивает руки на груди.

– Я прекрасно знаю об этом.

– И раз уж ты получила ее за счет тяжелой работы, которую проделали я и мои друзья-спортсмены, я с радостью приму извинения, – говорю я, приподняв бровь.

У меня нет ни единого шанса получить это от нее, но я жду.

И жду.

Эйнсли фыркает.

– Мечтай, дружище.

Я так и думал.

– Как всегда, неблагодарна за мой вклад в твою жизнь.

– Прости, а какой, черт возьми, вклад ты внес?

– Я только что сказал тебе. Моя физическая сила позволила тебе ходить в школу на льготных условиях.

– Ты даже не поступил в Нью-Йоркский университет! – кричит она и вскидывает руки вверх. – У нас даже не было футбольной команды. Господи.

Я пожимаю плечами.

– Семантика.

– Ладно, мистер «Я-такой-спортивный-я-в-сообществе-колледжа», какие именно надежды возлагаются на команду «Качки Фрисби»?

– Победить, – я имею в виду, есть ли вообще какой-нибудь другой вариант? Не думаю.

– Наверное, я пытаюсь спросить, что именно ты надеешься получить от этого.

Я слегка сужаю глаза, гадая, кто это – Эйнсли, моя давняя подруга, или Эйнсли, журналистка, которая пытается продвинуться по карьерной лестнице.

В любом случае я остаюсь тем Лекланом, которым всегда был, и не желаю ничего больше, чем вывести ее из себя.

– Веселье.

С этими словами я хватаю свои вещи и направляюсь в гостиную.

В привычной обстановке Эйнсли не любит, когда последнее слово остается не за ней, и ворчит, бросаясь следом за мной.

– Что это была за гениальная идея Майлза? – спрашивает она.

Уф, я и забыл об этой текстовой ленте. Я открываю ее и вижу еще несколько сообщений, что означает, что я упустил шанс наложить вето.

Майлз: Мы все наденем разные футболки с Тейлор Свифт. Так мы сможем их отпугнуть.

Киллиан: Прости, что?

Майлз: Знаешь, мне нравится эта идея. Моя сестра – большая фанатка, и у нее есть футболки. Уверен, я смогу достать несколько.

Эверетт: Мы все можем стать другой эпохой.

Киллиан: Опять же, о чем, черт возьми, ты говоришь?

Майлз: Послушай, дедуля, может тебе попробовать сделать это первым... раз ты самый старший...

Киллиан: Отвали. Ты самый худший в команде.

Эверетт: Дамы, сосредоточьтесь. Ладно, футболки. Давайте сделаем это. Мы сможем выйти на поле под фоновую музыку.

Майлз: Договорились. Я принесу футболки, а кто-нибудь возьмет магнитолу.

Эверетт: Они еще выпускают такие?

Майлз: Не знаю, но если и выпускают, то у Киллиана наверняка есть.

Киллиан: *средний палец эмодзи*.

Клянусь, они пытаются найти новые способы пытать меня.

Я: Этого не будет. Вы что, забыли, что о нас пишет Эйнсли? Мы ни за что не опозоримся еще больше.

Эверетт: Это было решено. Извини, брат, таковы правила.

Я: Какие правила? Он совсем спятил.

Майлз: Одеть футболки!

Черт возьми. Этот день просто не может быть хуже. Я оборачиваюсь, а Эйнсли уже прислонилась к стене. Начинается самое худшее.

– Его идея – футболки с Тейлор Свифт.

Она начинает улыбаться, но потом поджимает губы. Затем она закрывает рот рукой, чуть не сложившись вдвое. Все ее тело дрожит, а потом она поднимает на меня глаза, позволяя своему смеху вырваться наружу.

Да, я бы сделал то же самое.

– Пожалуйста, можно я выберу, какую из них ты наденешь?

– Нет.

– Пожалуйста? Я обещаю, что она будет хорошей.

Я закатываю глаза.

– Ты совсем спятила, если думаешь, что я позволю тебе выбирать мне одежду.

Она ухмыляется, берет свою сумку и подмигивает.

– Посмотрим, что думают другие парни.

Затем она выходит и направляется к грузовику.

Я стою здесь секунду, стону и готовлюсь отправиться на мероприятие, которое, несомненно, будет настоящим дерьмовым шоу.





Глава четырнадцатая




Эйнсли



Когда мы приезжаем на поле, группы команд колледжа разбросаны повсюду со своими маленькими раскладывающимися палатками.

Я следую за Лекланом, фотографируя на ходу, чтобы запомнить все это, потому что мне нужно многое усвоить.

Слева Эверетт и Майлз подзывают нас.

– Привет, Эйнсли.

Я улыбаюсь Эверетту.

– Привет, мальчики. Вы готовы к своему знаменательному дню?

Майлз кивает.

– Мы вступаем в эпоху побед.

Леклан тяжело вздыхает.

– Я не надел футболку.

– Я думаю, он должен надеть футболку с надписью «Эра любви». Он точно в своем лучшем настроении.

Он смотрит на меня боковым зрением.

– Заткнись.

– Заставь меня.

– Так много способов сделать это, – со смехом говорит Леклан.

Я знаю, какой способ мне хотелось бы выбрать, но это не важно. Я поворачиваюсь к Майлзу.

– Я слышала, что ты ответственен за этот гениальный план, чтобы вывести из себя другую команду?

– Это психологическая война, или мне просто нужен был способ смутить Леклана?

– В любом случае, я в деле, – говорю я ему. – У тебя есть для меня футболка?

– Конечно. Выбирай.

Я просматриваю кучу и выбираю «Репутацию», потому что... Я люблю музыку в стиле «Злая девчонка».

Как раз в это время приходит Киллиан с группой других парней, которые учатся в колледже, чтобы играть в этой лиге.

– Что ж, если это не команда стариков...

Сзади к нам подходит молодой парень, скрещивает руки и ухмыляется. О, за этим будет так интересно наблюдать.

И тут же все четверо мужчин принимают позы. Грудь Леклана вздымается, а Киллиан, кажется, становится выше.

– Пришел посмотреть, кто победит вас, Грант? – спрашивает Майлз.

– Победить нас? Пожалуйста. Мы собираемся вытереть о вас ноги.

– Конечно, малыш.

– Как скажешь, папаша. Ты так стар, что даже не сможешь увидеть диск.

О, черт возьми, это грустно.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, что ребята собираются предложить в ответ. Я очень надеюсь, что это будет что-то стоящее.

Леклан смотрит в лицо Эверетту.

– Разве он не говорил это в прошлом месяце? Клянусь, говорил. Он пришел сюда, нес всякую чушь, а потом мы их уничтожили. Ты помнишь это? Я знаю, что я стар, так что, возможно, у меня отшибло память.

Эверетт поджал губы и схватился за подбородок.

– Нет, я уверен, что ты прав. Майлз, ты помнишь это?

– Знаешь, мы победили стольких людей, что я не помню, был ли «Тотал Дискбэгс» ниже нас, но...

Киллиан вскакивает.

– Подожди, подожди, подожди, они должны были быть, потому что мы выиграли! Точно. Грант, ты был там?

Грант, кажется, немного расстроен, и мне почти жаль детей, потому что... ну, знаете, это взрослые мужчины и все такое.

– Но не в этот раз.

Мое лицо опускается, и мне почти хочется обнять его, потому что ему действительно нужно поработать над своей игрой, если он собирается участвовать в этом.

– Грант, да? – спрашиваю я. – Милый, эти парни уже не первый десяток лет играют. В следующий раз упомяни, что у одного из них коленный бандаж, или пригрози пинком.

– Эйнсли, – говорит Леклан с предупреждением в тоне.

Я игнорирую это, потому что... что он собирается сделать? Прижать меня к себе и поцеловать? Я только за. Я продолжаю разговаривать с Грантом.

– Может быть, тебе стоит посмотреть видео, чтобы получить советы или что-то в этом роде. А еще лучше – выйди на площадку и просто надери им задницы.

Грант выглядит слегка обиженным, но я просто пытаюсь ему помочь. Он уходит, не сказав больше ни слова, и я надеюсь, что он прислушается к моему совету. Спарринг с этими парнями – сам по себе спорт.

– Это поле, а не площадка. Мы не играем в футбол, – говорит Леклан через минуту.

– Есть ли разница?

Он закатывает глаза.

– Я не понимаю, почему тебя выбрали для спортивной статьи.

– Ну, мой дряхлый друг, я пишу не о спорте. Скорее, о спорте, с изюминкой в виде человеческих интересов и денежными вливаниями в колледжи.

– Деньги для колледжей? Я думал, мы уже говорили о том, почему спортсмены получают стипендии.

– Ты же не можешь сказать, что в этом деле нет никаких закулисных сделок. Мы с Эвереттом долго говорили о его предложениях. Думаю, там есть какая-то история, – говорю я ему. – Я узнаю больше после встречи с остальными, – раз уж он ничем не помог.

Леклан сжимает переносицу.

– Иногда я удивляюсь тебе.

– Мне кажется, что ты часто думаешь обо мне.

– Нет, – я пожимаю плечами. – Это то, что ты только что сказал.

– Я сказал, что удивляюсь тебе, то есть удивляюсь, как ты проходишь через жизнь, не натыкаясь на стены.

– Легко, я просто держу глаза открытыми, – объясняю я.

Он вздыхает.

– Давай-ка займемся подготовкой.

Когда он сказал «подготовка», я подумала, что все будет как у других. Палатка, одеяло, может быть, стул или два, но нет. Ничего подобного. Эти взрослые мужчины знают, как организовать турнир. Здесь четыре палатки, связанные между собой, каждая из которых имеет свой квадрат, где есть определенные назначения – одна со стульями и столом, одна, где будет храниться еда, одна для растяжки и множества вещей, о которых я понятия не имею, и еще одна для проведения переговоров. Особенно удивительна зона с едой: гриль, чипсы, газировка, вода, всевозможные фрукты и овощи.

– Мы что на пикнике? – спрашиваю я.

Майлз смеется.

– Это потом. Пиво должно остаться в грузовике, так как это мероприятие для колледжа.

– Да, и вы все такие голубоглазые детишки из колледжа.

Он широко раскрывает глаза.

– Разве нет?

Дураки. Они все такие глупые, но мне очень нравятся эти ребята, и я понимаю, почему они так хорошо ладят.

– Ладно, объясни, как это работает. Допустим, вы победите «Быстрых Пчелок», что тогда?

– Все очень просто. Мы играем с ними, выигрываем и проходим дальше. Всего у нас три игры, и если ты проиграешь две, то вылетишь полностью. Мы никогда с этим не сталкивались, так что...

– Я и забыла, что вы ребята, вроде как большие шишки в мире фрисби.

Майлз ухмыляется.

– Это точно, милая.

Я смеюсь и качаю головой.

– От тебя одни неприятности.

– Ты даже не представляешь.

Леклан примостился рядом со мной.

– Тебе не нужно размяться?

Майлз отдает честь своему другу.

– Конечно, тренер.

Он направляется в секцию растяжки, и они все начинают разминаться.

– Разве ты не должен присоединиться к своей команде? – спрашиваю я.

Леклан прочищает горло.

– Кто-то должен следить за тем, чтобы на тебя не напали.

– Неистовые игроки во фрисби?

– Те, что в моей команде, очевидно.

– Какое это имеет значение для тебя?

Он дергает головой.

– Что это значит?

Именно то, что я сказала. Почему он беспокоится, что кто-то заговорит со мной? Мы с ним не вместе – никогда не были. В худшем случае я сестра его лучшего друга, в лучшем – его подруга. Ни один из этих титулов не дает ему права ни на что. И все же я уверена, что знаю, почему, и хотя я бы с удовольствием надавила на него и заставила сказать, что я ему нужна, я знаю Леклана.

Он этого не сделает.

Его глубокие проблемы, связанные с тем, что люди уходят от него, никогда не исчезнут, а мне не суждено остаться.

– Это значит, что тебя не касается, если кто-то флиртует со мной. У тебя был шанс жениться на мне после того, как ты меня поцеловал, и ты его упустил.

– Удивительно, почему.

– Видишь! Даже ты это понимаешь. Я с удовольствием позвоню адмиралу и сообщу ему, что твои руки касались моей персоны.

Он закатывает глаза.

– Господи, помоги мне.

– Йо, Лек! Пошли. Пора показать этим пчелкам, что лето будет жестоким.

– Это было просто ужасно, Майлз! – я отвечаю.

– Правда? Я поработал над этой фразой, чтобы во время игры мы могли пошутить. Я думал, это хорошая идея.

Я хихикаю.

– Может быть, для начала стоит спросить, готовы ли они к этому!

– О! Отличный вариант, – он выпячивает грудь, демонстрируя свою черную рубашку со змеей на ней.

Майлз убегает, а Леклан испускает глубокий вздох.

– Я жалею об этом как никогда.

– Это потому, что теперь есть свидетели?

– Да.

Я стукнула его по плечу.

– Не волнуйся, все равно никто не читает мои статьи. Будем надеяться, что это не станет вирусным.

– Зная мою удачу, так и будет.

Зная свою удачу – не будет.

– В любом случае, тебе лучше выйти и показать этим девочкам, из чего ты сделан, здоровяк.

Леклан ворчит и бросается на поле, а я сажусь в кресло, чтобы посмотреть на это дерьмовое шоу.

Дело в том, что это не дерьмовое шоу. Может, и так, но я смотрю не на игру. Я наблюдаю за ним. Примерно через десять минут игры он сорвал с себя футболку и швырнул ее мне, когда пробегал мимо. Теперь он без нее, и каждый мускул выставлен на всеобщее обозрение. У него огромные руки, и он двигается с такой грацией, что меня это заводит больше, чем я хотела бы признать.

Примерно через час они бегают туда-сюда, кричат друг на друга и вопят, когда получают очко... Тачдаун?

Как, черт возьми, они это называют? Мне действительно нужно выучить эти чертовы термины перед статьей, они собрались в кружок. Он стоит ко мне спиной, его идеальная задница выпячена, и мне хочется укусить ее.

Откуда, черт возьми, это взялось?

Я отгоняю эту мысль и начинаю контролировать ситуацию, когда он выходит на боковую линию.

– Эй, мне нужна моя футболка.

Та, которую я прижимаю к груди, как двухлетний ребенок свое одеяло. Да, именно эта футболка.

– Вот, – я протягиваю ее, и он подмигивает мне.

Я таю. Потому что я дурочка.

Или потому, что на улице тысяча градусов, но я уверена, что дело в моей тупости.

– Если мы забьем в ближайшие пять минут, все будет кончено. Это будет «Правило милосердия», – объясняет Леклан, но я слишком занята, глядя на его грудь, пока он снова не прикрыл ее футболкой.

– Круто, – удается вымолвить мне.

Круто? Серьезно? Это все на что я способна? Не то чтобы я думала об игре, потому что после нашего поцелуя я не могу думать больше ни о чем.

Он подмигивает.

– Не моргай, а то пропустишь самое интересное.

– Так ты сдерживался все это время?

– Просто смотри.

Конечно, примерно через две минуты они прибежали с огромными улыбками. Самое печальное, что я действительно пропустила гол.

– Это было здорово. Вы, ребята, потрясающе справились, – говорю я, надеясь, что это звучит искренне, потому что, честно говоря, я бы не узнала, кто победил, если бы не их пение «Мы – чемпионы» в конце.

Никто из них не выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок, так что это обнадеживает. Когда они подходят ближе, Леклан обнимает меня и прижимает к своей потной груди.

– Лек! Фу! Ты такой отвратительный!

Они все смеются, а он продолжает идти, заставляя меня пятиться назад, пока я пытаюсь вырваться из его объятий.

– Эй, если ты собираешься стать частью команды, ты тоже должна страдать.

После еще одной секунды борьбы он отпускает меня, и я бросаю на него взгляд.

– Вот черт. Мне нужно в душ.

– Мне тоже.

Может быть, мы сможем принять его вместе...

Нет, нет, мы не думаем о таких вещах. Но... знаете, я думаю.

Я прочищаю горло.

– Ну, и что теперь?

– Теперь мы ждем. У нас есть час, чтобы поесть, пообщаться и отдохнуть перед следующей игрой.

– И насколько сильно вы обыграли тех девочек?

Он ухмыляется.

– Мы их уничтожили.

– Хорошо себя чувствуешь, да? – спрашиваю я, скрещивая руки на груди.

Не то чтобы моя конкурентоспособность не любила хорошую порку, но все же. Это кучка парней среднего возраста, которые избивают студентов. Не уверена, что это то место, где я бы хотела, чтобы эта часть моей личности проявилась.

– Ты знаешь, на самом деле, да. Ты делаешь из меня древнего старика, но посмотри, что мы сделали.

Я медленно киваю. Я понимаю его точку зрения.

– Вполне справедливо. Вы, ребята, были очень хороши, я думаю. Это было намного лучше, чем на тренировках.

– Мы сделали это для твоего блага, – лжет он.

Я знаю, что он врет, потому что Эверетт рассказал мне, как все было плохо, и они очень злились, что не смогли собраться.

– О, – я произношу это слово со вздохом, прикрывая голову рукой. – Слава Богу, что так. Я очень волновалась за сегодняшний день, но... из-за твоего отстойного поведения в другие дни, я просто... впечатлена.

Он обнимает меня за плечи, притягивая к своему потному боку.

– Хорошо. Я впечатлен.

– Конечно, именно так.

Мы доходим до палатки. Все сидят, едят и обсуждают игру. Я беру тарелку, накладываю овощи, соус и чипсы. Да, я ем как двенадцатилетний ребенок. Вокруг полно народу, сесть негде, поэтому я встаю сбоку.

– Вот, – говорит Леклан, поднимаясь на ноги. – Садись сюда.

– Нет, я не играла. Тебе нужно посидеть.

– Или пусть она просто посидит у тебя на коленях, – предлагает Киллиан.

– Точно, пусть она просто посидит с тобой, – подхватывает Майлз.

Не желая показывать, что мне хоть немного не по себе, я говорю.

– Я просто постою. Все в порядке.

Леклан качает головой.

– Перестань, сядь. Ничего страшного.

Да. Нет. Совсем не страшно. На самом деле, это настолько незначительная деталь, что это даже не проблема. Не на что смотреть. Не о чем думать.

Я подхожу, потому что, если я буду протестовать, они все подумают, что это имеет значение. Поэтому я улыбаюсь и вздыхаю, садясь на его ногу.

Его очень сильную ногу.

Я поворачиваюсь и смотрю на него со строгим лицом.

– Клянусь, если ты сделаешь какую-нибудь глупость, например, дернешь коленом и заставишь меня уронить еду, я отрежу тебе яйца во сне.

Ребята разражаются хохотом, а затем разговор переходит на игру. Мы сидим, а они объясняют правила. Действительно, правила сумасшедшие. Диск должен всегда двигаться вперед. Передавать его назад нельзя, а судья на поле – просто для показухи, потому что он назначает штрафы. Другая команда может оспорить его или согласиться с ним, но чаще всего они просто соглашаются, если только не пытаются надуть друг друга.

Рефери там вроде как посредник, я думаю. В любом случае, чувак получает отличную кардиотренировку.

Пока мы сидим здесь, ощущение неловкости от того, что я сижу на его колене, перестает быть неловкостью. Я двигаюсь, чтобы лучше видеть парней, а это значит, что мои ноги перекинуты через край стула, и я опираюсь на его руку.

Леклан немного отодвигается, и его рука ложится на верхнюю часть моего бедра.

Я изо всех сил стараюсь не думать об этом, пока он не перемещается чуть выше.

Мои глаза на мгновение встречаются с его, и в них возникает миллион вопросов. Я зажимаю нижнюю губу между зубами, и он снова поднимает руку выше.

Не говоря ни слова, я задаюсь вопросом, что он делает? Не то чтобы он мог читать мои мысли, но он слегка ухмыляется после того, как я произношу это в голове. Как будто он осмеливается попросить меня остановиться. Леклан Уэст знает, что я никогда не отступлю ни от одной его затеи. Я слегка киваю головой, приказывая ему продолжать. Его большой палец проводит по чувствительной коже, слегка поглаживая ее. Мое дыхание становится чуть более учащенным, и тут Леклан вскидывает подбородок в сторону парней.

– Ты собираешься ему ответить?

Кому отвечать?

Здесь есть люди?

Черт. Да, они все встают, убирают свои вещи и начинают готовиться к следующей игре.

Я поворачиваюсь лицом к Майлзу, молясь Богу, чтобы я услышала именно его голос.

– Прости, я пропустила то, что ты сказал.

Его брови нахмуриваются, и Эверетт смеется.

– Я спросил, не нужно ли выбросить твою тарелку, но вижу, что твои мысли заняты другим.

Я заставляю себя улыбнуться и отталкиваюсь от его коленей. Он ворчит, когда я пытаюсь встать, и хватает меня за бедра, притягивая обратно вниз, и тогда я чувствую его эрекцию.

– Я все выброшу. Мне нужно поговорить с ней.

Эверетт смеется.

– Уверен, тебе нужно что-то с ней сделать.

– Иди в жопу.

– Ну, это было первое слово, которое я собирался тебе сказать…

– Иди, – голос Леклана низкий и властный.

Мне очень не нравится, что он меня заводит.

Они все выходят из палатки, а я сижу здесь и жду, пока не уйдет последний человек.

– Мы должны поговорить?

Леклан вытирает что-то с моих губ.

– Да, после игры мы придумаем, как с этим справиться.

– Мы?

– Да.

– Лек, пошли! – кричит Киллиан, и Леклан подталкивает меня вперед, чтобы я встала.

Я поворачиваюсь к нему лицом и смотрю в его карие глаза.

– И как именно мы с этим справимся?

Он поправляет себя.

– Я не уверен, но дам тебе знать, когда разберусь.

Что ж, теперь мне не терпится услышать это, потому что я знаю, чего бы мне хотелось.





Глава пятнадцатая




Леклан



– Вы, ребята, были просто великолепны! – говорит Эйнсли, подбегая к нам. – Я действительно смогла следить за последним матчем.

– Потрясающе, конечно, но мы определенно были лучше, чем обычно, – говорит Эверетт, когда мы подбегаем к ней.

– Ну, я была впечатлена. Думаю, я тоже немного больше начала понимать в игре.

– Правда? – спрашиваю я.

Она кивает.

– Да, вы много бегаете, бросаете фрисби и кричите друг на друга.

– У тебя есть основы, – отвечаю я с усмешкой.

– Эй, у тебя несколько раз звонил телефон, – Эйнсли протягивает мне трубку.

Это мама Бекки. Я набираю ее номер, и она отвечает на втором гудке.

– Привет, Леклан, извини за беспокойство.

– С Роуз все в порядке?

– Да, все отлично. Я хотела узнать, не против ли ты, если она останется у нас на ночь. Мне нужно помочь маме на ферме, и я, скорее всего, приеду поздно. Бекки было бы веселее, если бы Роуз была с ней, чтобы она не доводила меня до бешенства.

Я бросаю взгляд на Эйнсли, которая смеется с ребятами. Всю ночь наедине в доме. Никаких отвлекающих факторов. Никто не войдет и не остановит нас.

Я должен поступить разумно и сказать ей, что Роуз нужна мне дома, чтобы я не вел себя как идиот. Хотя для этого уже поздновато.

Я прочищаю горло.

– Да, все в порядке. Сообщи мне, когда за ней приехать завтра.

– Спасибо. Я очень ценю это.

– Конечно, я уверен, что Роуз будет в восторге.

Она обожает ферму твоей мамы.

Она любит животных, а возможность провести ночь с Бекки будет дополнительным бонусом.

– Надеюсь, турнир прошел хорошо. Хочешь, я позову Роуз, чтобы ты смог с ней поговорить?

– Нет, все в порядке. Я уверен, что она играет с Бекки. Скажи ей, что я люблю ее и что она может позвонить мне позже, если захочет.

– Обязательно.

– Спасибо, Мэри. Поговорим завтра.

Я вешаю трубку и иду туда, где парни разговаривают с Эйнсли, а у нее на лице самая большая улыбка. Она выглядит такой счастливой и свободной, такой чертовски красивой, что у меня в груди все болит.

Сегодня вечером мы все выясним.

Сегодня вечером, прежде чем я совершу какую-нибудь чертову глупость.

Она смотрит на меня. Ее глаза мягкие, и она сладко улыбается мне. Да, сегодня я точно сделаю что-то глупое.



***



– А когда следующий турнир? – спрашивает Эйнсли, когда мы уже в пятнадцати минутах езды от дома.

– Через две недели.

С тех пор как мы сели в машину, она безостановочно болтает. Клянусь, такими темпами она потеряет голос. Она задавала вопросы о правилах, о том, почему мы постоянно бросаем пасы и в чем смысл работы рефери.

Мне удалось дать ей как минимум несколько ответов из двух и трех слов вместо обычных односложных предложений.

– О! Хорошо! К тому времени у меня должна быть куча информации о вас четверых, так что последний турнир будет хорошей завершающей частью, которую я смогу добавить.

– Ты имеешь в виду о троих.

Она хмыкает.

– Да, я забыла. Ты заноза в заднице и не хочешь выполнять требования.

– Выполнять что?

– Ты не хочешь помогать мне. Ты знаешь, как много все это для меня значит, Лек. Я хотела этого с детства.

– Писать о спортболе, как ты это называешь?

Она хочет большего. Она лучше, чем это. Она должна покорить мир, завоевать награды, показать людям, насколько она чертовски умна. Я прочитал и сохранил все статьи, которые она когда-либо писала, и даже когда речь идет о шляпах, она заставляет слова оживать и танцевать на страницах. Эйнсли Маккинли – одна из самых талантливых писательниц, которых я когда-либо читал.

– Ты знаешь, что я хочу большего.

– И все же ты пишешь о фрисби.

– Мир так не работает. Мы должны проявлять себя, и именно этим я и занимаюсь.

Без помощи кого-то из моих знакомых.

– Как ты только что сказала, ты должна работать. Почему ты думаешь, что каждый человек, у которого ты хочешь взять интервью или разоблачить, будет помогать тебе? Подумай над этим.

Эйнсли фыркнула.

– Ты помнишь, кто мой отец? Я готовилась к этому всю свою жизнь. Адмирал – самый уклончивый человек из всех, кого я когда-либо встречала. Он никогда не отвечает на вопрос, не заставив тебя задуматься, о чем ты спросил.

Это точно. К тому же он не тот человек, которого хочется вывести из себя. А вот Эйнсли могла сказать все, что угодно, и никогда не попасть впросак. Она каким-то образом разгадала код, благодаря которому он всегда был на ее стороне.

– А еще он всегда потакал тебе.

– Я могу быть убедительной, когда мне это нужно. У большинства людей есть слабость. Нужно только найти ее.

Я ухмыляюсь.

– А какая у меня?

Она качает головой и смотрит в окно.

– Я не знаю.

Я смеюсь над этим.

– Ты знаешь. Давай, расскажи мне.

– У тебя ее нет.

Она лжет. Я знаю, потому что это ее слабость. У нее это плохо получается. Ее чистое сердце не позволяет так легко обманывать.

– Эйнсли, – я осторожно произношу ее имя. – Не лги мне, пожалуйста.

Долгий вздох, сорвавшийся с ее губ, наполнен разочарованием.

– Тебе это не понравится.

– Если честно, я не думаю, что кому-то нравятся его слабости.

– Верно, но одна из твоих слабостей в том, что ты считаешь, что у тебя их нет.

Я хмыкаю.

– Я знаю, что они у меня есть.

– Назови хоть одну.

Ты.

Ты – моя самая большая слабость, и именно поэтому я так старался отгородиться от тебя в своем гребаном мире.

– Я упрямый, – говорю я вместо этой мысли.

– Это преуменьшение.

– Я всегда прав.

Ее глаза сужаются.

– Это не слабость, это чушь.

Я смеюсь.

– Ладно. У меня сложности с доверием.

Многие годы люди доказывали, что им нельзя доверять, и это стало моей реальностью. Я пытался смотреть на невыполненные обещания сквозь пальцы, но через некоторое время это стало невозможным. Когда люди показывают, какие они, я просто решаю верить им, а не обманывать себя, что они изменятся. Моя мать всю жизнь страдала от депрессии. Она боролась с ней изо всех сил, пока не решила, что больше не хочет. Сколько бы раз она ни обещала мне попробовать еще раз, она все равно возвращалась назад. В детстве у меня не было друзей, кроме Каспиана и Эйнсли, которые приходили к нам домой, в основном потому, что я никогда не знал, будет ли она одета, бодрствует или выполняет свои обязанности.

– У тебя на то есть свои причины.

Эйнсли и Каспиан знают. Они были там, и это не всегда было плохо. У нее были и хорошие времена. Когда она пекла торты и устраивала роскошные вечеринки в саду. Это были времена, когда у меня была мама, женщина, которая любила меня и делала все, чтобы я улыбался. Я скучал по ней, когда она падала в пропасть.

– Дело не в этом, я просто не хочу, – говорю я ей.

– Леклан, я не говорю, что это плохо. Я знаю, почему ты не доверяешь людям. Вся твоя жизнь была сплошным разочарованием. Я понимаю. Твоя мама, мама Роуз, твоя подружка по колледжу, которая пыталась выманить у тебя деньги... Я была там.

Я знаю обо всем. Однако ты доверяешь некоторым людям.

– Твоему брату, вот и все.

Она слегка вздрагивает.

– И тебе, ты знаешь это.

– Знаю? Я не пытаюсь строить из себя мученицу, но я не уверена, что ты знаешь. Четыре года назад ты не доверял мне. Ты оттолкнул меня и сказал, что я – ошибка.

Я останавливаю машину у дороги и поворачиваюсь к ней лицом.

– Я не доверял себе.

– Почему?

– Этого не должно было случиться той ночью.

Этого не должно было случиться, и точка.

Она поворачивается, закидывая ногу на сиденье.

– Но это случилось снова.

– Да.

– И сегодня, ты... ...мы... если бы мы не были на глазах у твоей команды, я думаю, это случилось бы снова.

Я медленно киваю.

– Да.

– Так ты сказал, что мы найдем способ справиться с этим?

Я наклоняюсь ближе.

– Нам нужно создать что-то вроде...

– Договоренности.

– Правила.

– Установить границы, – говорит Эйнсли, придвигаясь ближе. – Чтобы никто не пострадал.

– Ты уедешь отсюда, – напоминаю я ей.

– А ты останешься, – ее карие глаза смотрят на мои, крошечные искорки желтого почти светятся.

– Да.

– Каков твой план? – тихо спрашивает она.

– У меня их несколько.

Один из них заключается в том, чтобы раздеть ее догола и целовать каждый сантиметр этой женщины, пока она не попросит меня остановиться. Я собираюсь доставить ей столько удовольствия, что она никогда не захочет, чтобы другой мужчина даже взглянул на нее. Я планирую брать ее снова и снова, пока она не уйдет из моих мыслей, потому что она уже проникла туда. Я планирую сделать с ней много всего, но это не то, о чем она спрашивает.

– Ты важна для меня, Эйнсли. Ты не просто какая-то шлюха, которую я больше никогда не увижу. Ты сестра моего лучшего друга, и ты важна, понимаешь? – мне нужно, чтобы все было предельно ясно. – Если что-то из этого тебя не устраивает, мы придумаем что-нибудь еще.

Например, я подкуплю Хейзел, чтобы та позволила ей пожить у себя, потому что мы не можем продолжать этот танец. Так или иначе, я собираюсь положить конец этому безумию.

– И ты тоже.

Я почти смеюсь, но сдерживаюсь.

– Я хочу тебя. Давно хочу, но из-за того, что ты... это ты, я изо всех сил старался держаться подальше.

– Я уверена, что ты знаешь мое мнение насчет этого, – она снова придвигается на дюйм ближе. Еще немного, и она окажется прижатой ко мне.

Что было бы нежелательно.

Мне нужно, чтобы она произнесла слова, сказала, чего именно она хочет.

– Я не знаю, что происходит в твоей голове, Эйнсли, но я точно знаю, чего хочу... тебя. Я хочу тебя, пока ты здесь. После того как ты уедешь, мы разойдемся в разные стороны и останемся друзьями.

– Значит, это только на то время, пока я здесь? – она облизывает губы, и я чувствую, как твердеет мой член.

– Да.

– А после того, как мы притворимся, что ничего не было?

Я уверен, что когда она уедет, то перевернет весь мой мир, но это не ее проблема.

– Мы всегда будем в жизни друг друга, и я не хочу это усложнять.

Она тихонько смеется, ее губы находятся на расстоянии вдоха от моих.

– Я уверена, что мы собираемся все усложнить.

– Ты не против?

– Секс? С тобой? Пока я не уеду... Да, я не против.

– Хорошо.

А потом я наклоняюсь и целую ее.





Глава шестнадцатая




Эйнсли



Его большой палец проводит по моей щеке, и я настолько теряюсь, что даже не помню, что мы находимся возле его дома, в грузовике, пока он не отъезжает назад.

– Нам нужно попасть внутрь.

Я оглядываюсь.

– Точно.

Я выхожу из машины, прежде чем он успевает передумать, и, когда я уже направляюсь к дому, он поднимает меня, перекидывает через плечо и поднимается по лестнице по две ступеньки за раз.

– Похоже, работа в пожарной части действительно пригодилась.

Он посмеивается, и вот мы уже в доме, одни, только что заключившие соглашение, которое, как я уверена, я не выполню. После этих нескольких недель я ни за что не стану прежней.

Леклан уничтожил меня для любого мужчины четыре года назад, и с тех пор я живу этими воспоминаниями. Получить его в полной мере – да, прощай жизнь, какую я знала.

Я приму любую боль, если это означает, что он будет у меня, пусть даже ненадолго.

Эти воспоминания будут сопровождать меня, когда я состарюсь и останусь одна с пятнадцатью кошками. Я оглянусь назад и скажу: «Помнишь, как тебе снес крышу Леклан Уэст? Хорошие были времена».

И я не сомневаюсь, что это будут ОЧЕНЬ ХОРОШИЕ ВОСПОМИНАНИЯ.

Я стою у стены. Грудь Леклана вздымается, и я бы отдала все, что у меня есть, чтобы узнать, что у него на уме. Собирается ли он отстраниться? Собирается ли он взять под контроль то, что его толкает на это, и снова сказать мне, что это была ошибка?

– Леклан? – я выдыхаю его имя, каждой своей частичкой умоляя не отталкивать меня.

Он качает головой, и мой желудок падает на пол. Я знала это. Я была готова, и все равно мне так больно.

– Я не заслуживаю тебя, но я не настолько силен, чтобы отказаться.

Облегчение нахлынуло на меня, позволяя вздохнуть и понять, что должно произойти. Мне нужно будет подтолкнуть его, а ему – позволить себе это сделать.

Я останавливаюсь, зная, что, если пойду слишком быстро, он испугается.

– Почему ты ставишь меня на какой-то пьедестал?

– Я не ставлю.

– Нет? Тогда почему ты так говоришь?

– Потому что, Эйнсли, ты лучше, чем несколько недель и объятия.

Я мягко улыбаюсь.

– Тогда как насчет поцелуя?

– Ты же знаешь, я не об этом, – Леклан делает шаг ко мне.

Хорошо, это прогресс.

– Я не жду от тебя большего, чем мы договорились. Теперь у тебя есть два варианта, – говорю я, отталкиваясь от стены и делая три шага к нему.

– О?

– Ты можешь пойти за мной в свою спальню, раздеть меня и воплотить в жизнь все мои фантазии, – мне приходится сдерживать себя, когда я вижу, как его глаза вспыхивают от желания. – Или ты можешь использовать пожарный трюк, который у тебя так хорошо получается, и отнести меня в мою комнату, где я придумаю несколько новых фантазий.

Он ухмыляется.

– В любом случае, это произойдет.

– В любом случае.

– Что ж, тогда, – он делает последний шаг и снова перекидывает меня через плечо. – Я выбираю последний вариант. Ты отправишься в мою постель, и мы вместе придумаем всевозможные фантазии.

Будучи умной девушкой, я не говорю ни слова, пока он несет меня через кухню в заднюю часть дома, где находится его комната. Когда он открывает дверь, я не успеваю толком рассмотреть окружающую обстановку, потому что он бросает меня на кровать, а затем хватает за лодыжки, притягивая к краю.

– Я мечтал увидеть тебя здесь.

А я мечтала, чтобы он был моим.

– И что я здесь делала? – спрашиваю я, снимая футболку и бросая ее на пол.

– А как ты думаешь?

– Я не знаю. Это твой сон.

Он снимает футболку, открывая мне самый потрясающий вид. Его тело чертовски идеально. Я девушка, которой нравятся большие руки, и Леклан с этим справляется. У него широкая грудь и упругий пресс. Если это сон, то я совершенно не против никогда не просыпаться.

– Во-первых, ты была голой.

– Это можно устроить.

Он качает головой.

– Пока нет. Я хочу снять с тебя все сам, как будто разворачиваю подарок.

Я опираюсь на спинку кровати.

– Хорошо, тогда расскажи мне больше об этом сне.

– Когда ты была обнажена, я провел много времени, исследуя тебя, лаская, пробуя на вкус. Я запоминал звуки, которые ты издавала, милая, когда я прикасался к тебе... Мне не терпится узнать, был ли я хоть в малейшей степени прав.

Я издала тихий стон, услышав его слова.

– В этом сне было много разговоров?

– Не с твоей стороны.

– Почему?

– Ну... – он шагнул ко мне, рукой зачесывая мои волосы назад. – Во-первых, у тебя во рту был мой член, так что говорить было довольно трудно. Во-вторых, ты больше кричала, чем говорила.

– Мне это нравится, – говорю я с ухмылкой.

– И наконец, когда ты стонешь, трудно говорить.

Я наклоняюсь вперед.

– Сейчас я слышу только разговоры.

– Тогда я должен приступить к делу.

Я полностью согласна с этим. Леклан не теряет времени даром: его руки блуждают по моему телу, пока не добираются до бретелек моего бюстгальтера. Медленно он тянет их вниз, и наши взгляды встречаются. Это происходит на самом деле, и мое сердце бешено колотится.

Прохладный воздух обдает мою грудь, и он смотрит вниз.

– Ты чертовски идеальна.

– Нет.

У меня слишком маленькие сиськи. Я как будто президент комитета «Маленькие сиськи», но, глядя на то, как его глаза смотрят на меня, я чувствую себя красивой. Он слегка приподнимает мою голову, чтобы я встретила его взгляд.

– Ты идеальна, Эйнсли. Ты всегда была такой.

В груди нарастает напряжение, словно лианы обвивают мое сердце и сдавливают его.

Почему он так поступает? Почему он так сильно влияет на меня?

Зная, что я, скорее всего, начну плакать, что приведет к тому, что меня начнут одевать, упаковывать и отправлять в мою комнату, я говорю прежде, чем это может произойти.

– Леклан, твой подарок ждет своего часа.

Его ухмылка полна озорства, и я вижу мальчика, которого знала всю свою жизнь.

– Ложись, милая, сейчас я разверну каждый твой слой.

Я делаю то, что мне говорят, в основном для того, чтобы не думать лишнего, и он стягивает с меня шорты, оставляя голой.

– Готовность номер один?

Теперь моя очередь чувствовать себя самодовольной.

– Я никогда не ношу нижнее белье.

– Принято к сведению. Не начинай этого делать. Я хотел бы иметь легкий доступ, чтобы трахать тебя в любое время, когда представится возможность.

Да, следующие несколько недель будут потрясающими.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, его губы оказываются на моей ноге, медленно двигаясь вверх, пока он раздвигает мои колени. Я стараюсь не шевелиться, но начинаю дрожать от предвкушения. Его язык совершает круговые движения по моему бедру. Без предисловий он легонько поглаживает мой клитор. Я издаю тихий стон, и все мое тело напрягается, как смычок, когда он оказывается между моих ног. Леклан ничего не делает в своей жизни без полной отдачи, и, Боже мой, я и не подозревала, как много я упускала. Он облизывает, посасывает и крутит по моему клитору, доставляя мне такое удовольствие, о котором я и не подозревала.

Мои пальцы перебираются к его волосам, проводя ногтями по его коже головы. Это, похоже, возбуждает его, потому что мягкость, которая была раньше, исчезла, и теперь он – «мужчина на задании». Он начинает сосать сильнее, и тут я чувствую, как его палец входит в меня.

– О, Боже! – я выгибаю спину и сжимаюсь вокруг него.

Он делает это снова, проталкиваясь еще глубже.

– Лек! – кричу я, понимая, что сейчас распадусь на части.

Я не смогу долго продержаться. Я пытаюсь, потому что, Боже, это так приятно. Все идеально. Он идеален. Я никогда не хочу, чтобы это заканчивалось, но мое тело уже на краю пропасти, и оно рвется вперед, не в силах остановиться.

Мои пальцы вцепились в простыни, напрягая каждую мышцу. Восхитительная боль – это прелюдия перед наслаждением, которое, как я знаю, не за горами.

Зубы Леклана едва заметно сжимают мой клитор, и я взрываюсь.

Тепло течет по венам, обжигая меня невообразимой эйфорией, превосходящей все, что я делала раньше, и намного лучше того, что делал для меня тот парень, с которым я была.

Я лежу, задыхаясь, пытаясь заставить свой разум работать, а он целует мое тело.

– Первая часть фантазии закончена, – говорит он мне в ухо.

– Мне нравится эта фантазия, – мне удается сказать между вдохами.

– Мне тоже.

Я переворачиваюсь на бок, прижимая руку к его груди.

– Мне тоже снятся сны – о тебе.

Мои мечты бывают не только сексуального характера, но я запираю их глубоко в хранилище. Я ни за что не стану выкладывать свои глупые идеи о браке, о том, как мы будем растить Роуз и жить в супружеском блаженстве. Леклан считает, что такого не бывает, а я очень не хочу испортить сегодняшний вечер.

Кончик его пальца скользит вверх по моей руке, по плечам, а затем обратно вниз.

– Я очень надеюсь, что они грязные.

– О, они грязные. Очень грязные.

Он ухмыляется.

– Кто бы мог подумать, что под твоей благородной внешностью скрывается очень грязная девушка.

– Как там говорят? В тихом омуте...

Леклан смеется, а затем переворачивает меня так, что я оказываюсь на нем. Я приподнимаюсь, облокачиваясь на него, и ненавижу эту чертову ткань, между нами.

– Это одно из моих мечтаний. Ты подо мной, а я на тебе, – признаюсь я.

– И мое тоже.

– Похоже, твое воображение было очень бурным.

Леклан гладит мою грудь.

– Ты даже половины не знаешь. Сними с меня штаны, Эйнсли.

Я сдвигаюсь так, чтобы выполнить его просьбу, и целую его идеальное тело. На самом деле мне не нужно вставать с кровати, но я это делаю, стягивая с него штаны.

Его член вырывается на свободу, и те сны, которые мне снились... да, они не соответствуют действительности.

Я была только с одним мужчиной. Это было на первом курсе колледжа, и я начала паниковать, что все еще девственница, поэтому встречалась с одним из парней из студенческого братства. Большая – или, лучше сказать, маленькая – ошибка.

Это было ужасно.

Абсолютно ужасно.

У нас не было никакой химии. Все было буквально ради того, чтобы покончить с этим, и хотя он пытался, у него ничего не получилось.

К счастью, я заранее знала, что такое оргазм, и смогла сымитировать его после двадцати минут его попыток меня возбудить. И мне не придется в этот раз ничего симулировать.

Я провожу рукой по его ноге и обхватываю его член. Он издает шипящий звук и снова притягивает меня к себе. Наши губы снова встречаются, и я глубоко целую его, продолжая гладить. Он отстраняется и стонет.

– Ты хороша.

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

– Так и есть, милая. Слишком хорошо.

Он целует меня, прерывая все шансы на ответ. Затем он меняет наши позиции и оказывается на мне. Он протягивает руку и достает из ящика презерватив, а затем надевает его. Я лежу неподвижно, не позволяя своим мыслям блуждать.

Однако я немного волнуюсь.

Леклан смотрит на меня сверху вниз.

– Эйнсли... ты уверена?

– Уверена.

– Просто мне кажется, что... что это все изменит.

Так и будет. Я никогда не буду прежней, но это нормально.

Моя жизнь будет состоять из двух частей. До того, как Леклан занялся со мной любовью, и после. Эта девушка в данный момент не знает, как все будет на самом деле. Я могу жить в притворном мире, где могу лгать себе. Я буду знать, каково это – чувствовать его внутри себя.

Я подношу руку к его щеке и улыбаюсь.

– Перемены – это хорошо.

– Я не хочу останавливаться.

Это чертовски хорошо. Я вздыхаю, желая разрядить обстановку, чтобы он не останавливался.

– Правда?

– Я слишком сильно хочу тебя. Боже, я так хочу тебя, Эйнсли.

– Хорошо, потому что я хочу, чтобы ты был моим первым, – шучу я.

Его глаза расширяются, и он приподнимается еще выше.

– Что?

Ладно, может, это была плохая шутка.

– Я шучу! Расслабься.

Он смеется, опуская голову мне на плечо.

– Черт возьми. Ты буквально станешь моей погибелью.

– Я не знаю, смеяться мне или обижаться.

Леклан поднимает голову.

– Ты клянешься, что шутишь?

– Клянусь.

Я не скажу ему, что это было всего один раз. Я уверена, что это приведет его в такой же ужас.

– Но я не лгала, когда говорила, что хочу, чтобы это был ты.

– Я бы возненавидел себя, если бы поступил так с тобой. Не тогда, когда не могу дать тебе все, чего ты заслуживаешь.

То есть свое сердце.

Я отбрасываю это в сторону, проводя большим пальцем по его щеке.

– Этого достаточно.

Ложь срывается с моих губ слишком легко. Этого никогда не будет достаточно.

Я найду способ вынести жизнь без единственного мужчины, которого я когда-либо любила.

Боже, я звучу как песня в стиле кантри.

Леклан сдвигается с места, и я чувствую, как он начинает толкаться внутрь. Мое сердце колотится, и я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь другом, кроме происходящего. Леклан двигает бедрами, проникая глубже. Я делаю вдох, и он приостанавливается.

Это похоже на первый раз. Он такой большой, и, может, я и шутила раньше насчет девственности, но сейчас мне кажется, что это именно так.

– Эйнсли? – его голос напряжен.

Я поднимаю на него глаза.

– Прошло много времени, и... ты намного больше, чем мой последний опыт.

Он ухмыляется.

– Потрогай себя.

– Что?

– Потрогай себя, милая. Я буду делать это медленно.

Я двигаю рукой, между нами, медленно потирая свой клитор.

– Вот так. Чувствуешь, как хорошо? Расслабься и впусти меня, – звук его голоса почти так же возбуждает, как и то, что я делаю.

– Я буду проникать все глубже и глубже, а ты откроешься и позволишь мне.

Я стону от удовольствия, которое начинает нарастать.

– Хорошая девочка, ты такая тугая, как будто в раю.

– Леклан, – выдыхаю я его имя.

– Еще чуть-чуть. Продолжай поглаживать свой клитор. Помнишь, как мой язык был там и лизал тебя, пока ты не закричала?

Я стону.

– Да.

– Да, вот так, – хрипло произносит он и подается бедрами вперед, останавливаясь, когда полностью входит в меня. Я задыхаюсь, хватаясь за его бицепсы, пытаясь привыкнуть к ощущению его внутри меня. – Скажи мне, когда я смогу двигаться.

Я сжимаюсь вокруг него, и он стонет.

– Продолжай.

Он задает темп, сначала медленно, вероятно, убеждаясь, что я могу с ним справиться. Хотя начало было не очень приятным, как только он вошел, боль ушла. Теперь я чувствую только... Леклана.

Наши глаза встречаются, и мои эмоции скачут, как шарик для пинг-понга. Я счастлива, обеспокоена, и я знаю, что это не продлится долго. Мои эмоции бурлят с каждым толчком. Как будто я снежный шар, который не может успокоиться после того, как его встряхнули.

– Оставайся со мной, Эйнсли, – говорит он, прижимаясь своим носом к моему. – Не уходи в себя.

Ненавижу, что он знает меня.

– Прекрати это, – бросаю я вызов.

Он проводит рукой, между нами, прижимаясь к моему клитору. Да, так будет лучше.

Леклан увеличивает темп, и я чувствую, как приближается вторая кульминация.

– Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг моего члена. Отпусти, отпусти все это.

Я отключаю мысли, позволяя ощущениям взять верх.

– Я уже близко.

– Я чувствую это. Ты такая горячая. Такая чертовски тугая.

Я прижимаюсь к нему, потому что мне нужно что-то, что удержит меня. Оргазм наступает быстрее, чем в прошлый раз. То, как он находится внутри меня, жар его тела, запах его одеколона, смешанный с запахом секса в воздухе. Все стало более интенсивным.

Леклан наклоняется и целует меня в шею, а затем переходит к моему уху.

– Я хочу слышать тебя, Эйнсли. Я хочу, чтобы ты кричала и сжималась вокруг меня. Я хочу, чтобы твои стоны эхом отдавались в комнате, когда я буду трахать тебя до очередного оргазма, – низкое рычание его голоса заставляет меня вздрогнуть, и я вскрикиваю, когда оргазм уносит меня за собой, погружая в блаженство, которым является Леклан Уэст.





Глава семнадцатая





Леклан



Мы только что закончили принимать душ и снова занялись сексом благодаря тому, что Эйнсли очень соблазнительно мылась. Я не смог устоять перед соблазном. Она берет одну из моих футболок для сна, а на мне остаются боксеры. Нет смысла одеваться полностью, потому что я уверен, что через час или два разбужу ее со своей головой между ее ног. Мы забираемся в мою кровать, и я притягиваю ее к своей груди. Я не знаю, что сказать, поэтому предпочитаю ничего не говорить. Это был самый невероятный секс в моей жизни. Она испускает долгий вздох, проводя пальцем по кругу вдоль моей груди.

Я беру ее руку в свою, и она поднимает голову.

– Привет.

Я ухмыляюсь.

– Привет.

– У нас был секс – дважды.

– Это точно.

Эйнсли прикусывает нижнюю губу.

– Тебе... понравилось?

Она не в себе?

– Думаешь, мне не понравилось?

– Не знаю. Мне показалось, что да.

– Я наслаждался каждой чертовой секундой – дважды.

Она улыбается.

– Я тоже. Я не знала, что это может быть таким... потрясающим.

То, как она это говорит, заставляет меня задуматься о ее шутке.

– Сколько раз у тебя был секс до этого?

Эйнсли прочищает горло и отводит взгляд.

– Один раз.

Итак, она не девственница, но и опытной ее точно не назовешь. Почему все мужчины в мире не ломятся к ней в дверь, чтобы получить шанс хотя бы познакомиться? Я не понимаю. Она – идеальная женщина, и если до секса с ней я так и думал, то теперь у меня появилась еще одна причина ненавидеть то, что мы никогда не сможем быть вместе – она потрясающая в постели. Тем не менее, я не уверен, как я отношусь к тому факту, что я у нее всего лишь второй раз.

– Как? – спрашиваю я, сохраняя осторожность в голосе.

Она переворачивается на спину, глядя в потолок.

– Во-первых, я была не настолько глупа, чтобы спать с кем-то в старших классах. Адмирал убил бы их, а меня заперли бы в женском монастыре или еще где-нибудь. Когда я поступила в колледж, я не спешила с кем-то переспать. Второй курс прошел без свиданий. Ты меня знаешь... – она перевернулась на спину, подперев голову рукой. – Я ботаник. Я люблю книги и задавать миллион вопросов, чтобы докопаться до сути проблемы. Я была девушкой из женского клуба, которая никогда не пила и не ходила в бары. Я была счастлива, когда в пятницу вечером смотрела кино с попкорном и масками по уходу за кожей.

– Значит, ты ни с кем не встречалась?

– В основном. Только на первом курсе я начала беспокоиться, что со мной что-то не так. Ведь у меня никогда не было парня. Мои подруги спали со случайными парнями из бара. Я хотела просто покончить с этим. Так что я встретила парня, мы занялись сексом, и я решила, что единственное, что со мной не так – это желание переспать с кем-то для галочки.

– С тобой все в порядке, – успокаиваю я ее.

В ее глазах что-то вспыхивает, но она быстро это скрывает.

– Это не совсем так. Со мной многое не так, но дело не в том, что в колледже я была девственницей.

Я прижимаюсь к ее лицу.

– Если хочешь, можешь считать это своим первым разом.

Она ярко улыбается.

– Значит, я могу сказать адмиралу, что до тебя я была девственницей?

Я смеюсь и качаю головой.

– Тебе действительно не следует никому об этом говорить, ты ведь знаешь, да?

– Значит, ты не хочешь, чтобы я позвонила Каспиану и рассказала о том, как мы занимались бурным сексом?

Иногда я не могу понять, серьезно ли она говорит. Она и Каспиан – те самые брат и сестра, которые действительно рассказали бы друг другу о подобных вещах. По крайней мере, он рассказал бы ей. Судя по всему, у Эйнсли не было ничего особенного, чтобы рассказать ему.

– Я бы предпочел, чтобы это осталось, между нами. Если, конечно, ты хочешь провести еще одну такую ночь.

Она постучала пальцем по подбородку.

– Дай мне немного поспать.

Я хватаю ее и переворачиваю так, чтобы она оказалась на мне.

– Ты можешь спать на мне.

– Ты как скала.

– Кое-что определенно становится твердым, – поддразниваю я.

– Уже? – ее глаза расширяются.

– В последнее время мне все труднее оставаться невозбужденным.

– О, наверняка это из-за меня.

Я ухмыляюсь.

– Я бы сказал, что ты права.

– Так было всегда? – ее голос звучит неуверенно.

– С тех пор как тебе исполнилось восемнадцать – да.

– Значит, еще до смерти мамы?

Я убираю ее волосы назад, заправляя их за ухо. Я не знаю, насколько много ей стоит рассказать.

– Вот почему я так злился на тебя. На тебя. Эйнсли Маккинли. Моя подруга, сестра моего лучшего друга, не должна была быть девушкой, которую я хотел. Тогда я напился, думая, что смогу заглушить боль из-за смерти матери и чувств, которые испытывал к тебе. Это должно было помочь.

– Но я пришла туда.

– Ты пришла. Ты пахла жасмином, ванилью и самыми чистыми намерениями.

Она громко смеется.

– Я бы так не сказала. Не то чтобы я думала, что ты собираешься прижать меня к каменной стене, но мои намерения в отношении тебя никогда не были чистыми и невинными.

– И все это время ты мысленно раздевала меня?

– А ты не делал того же?

Я улыбаюсь.

– Я никогда не говорил, что не делал.

Эйнсли наклоняется и целует меня.

– Теперь у нас есть несколько недель, чтобы по-настоящему раздеть друг друга.

Моя рука поднимается вверх и обхватывает ее задницу, придвигая ее ближе.

– Это точно.

Как раз в тот момент, когда все начинает двигаться в правильном направлении, по рации раздается сигнал пожара, и я стону, отрываясь от ее восхитительных губ.

Эйнсли перекатывается на свою сторону кровати – отлично, я уже думаю о том, что это ее сторона, и сажусь, ожидая услышать сообщение.

– Станция 13, начальник отделения номер 2, машина 689, сообщение о пожаре в здании на Главной улице 188. Скорая помощь в пути.

Я натягиваю шорты, прежде чем начнется повтор сообщения для тех, кто пропустил его в первый раз.

– Мне нужно идти, – говорю я Эйнсли.

Она садится, натягивая на себя одеяло.

– Конечно, Главная улица... это Хейзел?

– Нет, но она близко. Оставайся здесь. Я вернусь, как только смогу.

Эйнсли кивает.

– Будь осторожен, Лек.

Я подмигиваю, беря рацию.

– Всегда, – я наполовину выхожу за дверь и поворачиваю обратно, идя к кровати. Она несколько раз моргает, когда я наклоняюсь. – Не покидай эту кровать. Я хочу, чтобы ты была здесь, когда я вернусь, – я целую ее и ухожу.



***



– Отличная работа, – говорю я, когда мы стоим у пожарной машины. Когда мы приехали, огонь уже потушили благодаря установленным сверху распылителям. Самое неприятное заключается в том, что они наносят больше вреда из-за воды, чем что-либо другое.

– К счастью, все обошлось, – говорит Дэвидсон, разминая шею. – Жаль только, что придется заменить весь первый этаж.

– Тем не менее, распылители сделали именно то, что должны были.

Лопес медленно кивает.

– Да, это было возгорание жира, и он залил его водой, – с досадой говорит Дэвидсон. – Мы проводим тренинги по этому поводу во всех ресторанах, чтобы избежать подобного.

Я кладу руку ему на плечо.

– Да, но нас учат сохранять спокойствие в кризисных ситуациях. Не все способны справиться с подобным.

– Привет, мальчики, – зовет Хейзел, выходя с подносом в руках.

– Хейзел, моя любимая женщина! – говорит Лопес, когда она подходит ближе.

Она улыбается.

– Ты говоришь это каждой женщине, которая подает кофе, Эдгар. Я знаю, что Маргарет из закусочной ты тоже так говоришь.

Он хватается за грудь.

– Ты моя любимая – навсегда.

– Да, да, – Хейзел протягивает поднос. – Держите. Кофе для всех.

Мы все берем по стаканчику и благодарим ее. Ее кофе – лучший из всех, что я когда-либо пробовал.

– Полагаю, мы тебя разбудили?

– Ну, если учесть, что Главная улица довольно маленькая, то да. Но я услышала и дымовую сигнализацию. В итоге ничего страшного?

– Я бы так не сказал. Ресторан получил повреждения, но ничего такого, что нельзя было бы исправить.

Она кивает.

– Что ж, это хорошо. Я уверена, что общество поможет. Мы всегда помогаем. Хорошая работа, ребята.

Я уверена, что увижу некоторых из вас через несколько часов.

Хейзел возвращается в свой дом, а на часах уже десять. Нам нужно уйти с улицы, чтобы дать людям возможность лечь спать.

– Ладно, ребята, давайте вернемся в участок, чтобы вы могли написать свои отчеты, – а мне нужно вернуться туда, где меня ждет очень красивая женщина.

– Конечно, шеф.

Я сажусь в свой грузовик и вижу, что у меня есть сообщение от Эйнсли и два пропущенных звонка от Каспиана. Обычно в это время он только собирается на работу и нечасто звонит.

Обычно я перезваниваю ему, но сейчас... Я не знаю, что, черт возьми, ему сказать. Не то чтобы я считал, что сделал что-то плохое, но все же – она его сестра. Не то чтобы я не потратил годы, придумывая все возможные способы, как бы я с этим справился, но теперь, когда это у меня перед глазами, все выглядит иначе. Теперь это реальность. Сначала я проверяю сообщение.

Эйнсли: Позвони мне, прежде чем вернешься домой.

Пока я смотрю на телефон, готовясь позвонить ей, раздается звонок, но это Каспиан.

Черт. Я просто буду вести себя нормально, потому что, похоже, он не собирается прекращать звонить, так что я могу с этим разобраться.

– Привет, Кас.

– Привет, придурок. Знаешь, я должен тебе кое-что сказать, – произносит он невнятно.

Отлично, он пьян.

– Да?

– Да, но я подумал, что ты спишь.

Никогда еще я не был так счастлив, что он в полном дерьме и мне не придется говорить об Эйнсли.

– Я мог бы спать прямо сейчас, – говорю я, подшучивая над ним.

– Черт. Прости, брат, – шепчет он. – Я не буду тебя будить.

Я смеюсь.

– Слушай, тебе лучше пойти поспать. Ты, похоже, совсем не в форме.

– Так и есть.

Я не уверен, соглашается ли он с тем, что ему следует поспать, или с тем, что он в полной заднице, или с тем и другим.

– Адмирал приехал для проверки.

Я моргаю.

– Что?

– Ага. Он приехал сюда со своим бесконечным запасом неодобрения.

Неудивительно, что он пьян. Каспиан – сын, которого адмирал пытался сломать. Мой отец, при всех его бесконечных недостатках, не пытался сделать из меня того, кем я не был. Он позволял мне заниматься спортом и быть ребенком. У Каспиана не было такой свободы. Думаю, во многом это было связано с требованиями и целями, которые преследовал его отец.

– Ты не ребенок, Кас. Ты взрослый мужчина, который не просит у своего отца ни единого гребаного цента. Не позволяй ничему, что он говорит, изменить твой образ жизни.

– Я и не меняю. Я просто выпил несколько рюмок, когда он ушел, а потом несколько бутылок пива. Потом я рассказал ему правду об Эйнсли. Так что он собирается заняться ею. Он расскажет ей обо всем, что она делает не так.

Черт. У меня такое чувство, что я знаю, на что он намекает.

– Что значит, он собирается ею заняться?

– Я пытался позвонить тебе, но ты спал. Возможно, я проболтался, что Эйнсли живет у тебя, и он был недоволен.

Я сворачиваю на свою подъездную дорожку и вижу белый «Мерседес» с номерами «РАДМ» и... вот и закончилась моя ночь.





Глава восемнадцатая




Эйнсли



– Папа, привет! – говорю я, открывая дверь, тяжело дыша от беготни, чтобы не выглядеть так, будто я жду голая в постели Леклана.

– Привет, Эйнсли Кристин, – говорит он, неодобрение звучит в каждом слоге.

Удивительно, как легко он может заставить меня почувствовать себя шестилетней и нуждающейся в нравоучениях.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, благодаря Бога за то, что надела не только шорты после звонка Каспиана буквально минуту назад. У меня не было времени на многое другое, и на мне все еще футболка Леклана.

Это так плохо.

Очень. Плохо.

– Я мог бы спросить тебя о том же, – говорит адмирал, разглядывая мой наряд.

– Ну, я здесь, потому что работаю над статьей. Я уже говорила.

– Да, но ты не упомянула, что живешь в одном доме с Лекланом.

Я вздыхаю, чувствуя, что хочу закричать, и все еще борюсь с желанием угодить ему.

– Я не знала, что должна была упомянуть об этом. Это же Леклан.

– Да, а ты моя дочь. Ты не говорила об этом, потому что не хотела, чтобы я знал. Ты сказала, что остановилась в домике.

– Таков был первоначальный план, и я действительно остановилась в нем, но возникла проблема, мне нужно было уехать оттуда, и Леклан сказал, что я могу остаться здесь. Я подумала, что ты обрадуешься, поскольку я не одна в лесу.

Он скрещивает руки на груди.

– Я бы хотел, чтобы ты не оставалась в доме с мужчиной.

Я качаю головой.

– Папочка, я живу с Лекланом и Роуз. Он не просто случайный парень. Не говоря уже о том, сколько ночей он провел в нашем доме, когда мы росли? Я спала с ним в одном доме сотни раз, и все было в порядке, – и мы только что занимались грязным, потным сексом в той задней спальне, но... я не буду ему об этом говорить.

– Почему ты просто не сказала мне?

О, я даже не знаю, может, потому что ты слишком опекаешь меня?

Я вздыхаю и сажусь на диван.

– Потому что я действительно не думала, что это так важно. Мы с тобой не разговаривали с тех пор, как я сказала, что собираюсь приехать сюда по работе.

Мы вообще ни о чем не говорим по собственному желанию. Я люблю своего папу. Очень люблю, хотя его очень трудно любить.

– Ты ничего мне не рассказываешь, Эйнсли. Ты или твой брат.

Я хочу спросить его, почему он так думает или почему считает, что это его дело, но мой отец не верит в недостатки. Заставить его даже задуматься о том, что у него есть недостатки – невозможно.

Тем не менее он требует честности. Это то, с чем я постоянно борюсь в наших отношениях. Сказать ему правду о своих чувствах или солгать, чтобы успокоить его хрупкое эго.

– Мы не рассказываем тебе о вещах, потому что ты часто разочаровываешься в нас. Ты приехал сюда в десять часов вечера, чтобы что? Отругать меня?

Он выпрямляет спину.

– Я приехал, чтобы убедиться, что с моей единственной дочерью все в порядке.

– Папочка, будь честен хоть на секунду. Как ты думаешь, Леклан когда-нибудь причинит мне боль?

– Конечно, нет.

Я поднимаю одну бровь.

– Тогда зачем ты вообще сюда приехал?

– Я . . . Я не знаю.

По тому, как опускаются его плечи, мне становится даже жаль его.

– В течение двадцати шести лет ты заботился о множестве мужчин и женщин. Вся твоя жизнь была направлена на то, чтобы люди были в безопасности и возвращались домой к своим семьям. Не могу представить, насколько тяжело с этим расстаться.

Я искренне сочувствую ему. Он всегда верил, что поступает правильно, благородно. Он думал, что если будет много работать, даст нам жизнь, которой сможет гордиться, то, когда он выйдет на пенсию, все окупится.

Вместо этого мы выросли, мой брат его терпеть не может, а мама ушла.

– Нет, это не так, – он оглядывается по сторонам. – Где Леклан?

– Его вызвали на пожар. Роуз сегодня ночует у подруги.

Он медленно кивает, а затем его голубые глаза встречаются с моими.

– Все, чего я когда-либо хотел – это чтобы ты была честна со мной.

– А еще, чтобы мы делали то, что ты хочешь.

Адмирал улыбается, но, судя по его виду, он огорчен.

– И это тоже.

– Что ж, это не может происходить все время, – говорю я с мягкой улыбкой.

Иногда мне удается разглядеть мягкого, неуверенного в себе человека, который скрывается под всей этой суровостью.

Его вздох тяжелый, словно он выпускает наружу всю свою жизнь.

В этот момент открывается дверь и входит Леклан. Однако он не выглядит удивленным, увидев машину моего отца. Я очень надеюсь, что мой брат предупредил его об этом. Он кивает и смотрит на моего отца.

– Адмирал.

– Леклан, – говорит отец и подходит к нему, чтобы пожать руку. – Все в порядке с пожаром?

– Да, сэр. К счастью, система разбрызгивания сделала свое дело, так что обошлось без настоящей трагедии.

Я говорю ему одними губами: – Мне жаль!

Он подмигивает мне, а затем оглядывается на отца.

– Здесь все в порядке? Я не знал, что вы придете.

Мой отец качает головой.

– Сюрприз, чтобы проведать Эйнсли.

Как всегда, адмирал.

Одному Богу известно, что наговорил мой глупый пьяный брат, чтобы заставить его приехать сюда. Я пыталась узнать всю историю, но он просто продолжал рассказывать мне, что собирается встречаться с барменшей, чтобы у него все время было пиво.

Затем он перешел к какому-то другому нелепому рассказу.

Леклан прочистил горло.

– Как видишь, я успел убедиться, что она не наделала глупостей.

Я закатываю глаза.

– Да, потому что я самая безответственная из всех твоих детей.

Знаете, если бы я могла вернуться назад, я бы не стала ничего говорить Леклану и заставила бы его думать, что нас действительно заставят пожениться. Это было бы забавно.

Но вместо этого я оказалась втянута в эту странную шутку.

Отец снова качает головой.

– Я знаю правду, принцесса.

Я ухмыляюсь.

– Да, Каспиан и Леклан всегда во всем виноваты.

– Ну, раз я убедился, что с тобой все в порядке, мне пора домой.

Леклан говорит первым.

– Уже поздно. Если хотите, можете остаться.

Мой отец поднимает обе руки.

– Ни в коем случае. Но все равно спасибо. Мне нужно попасть домой сегодня вечером. Эйнсли, в следующие выходные состоится Клубничный фестиваль. Я полагаю, ты будешь там?

Я с энтузиазмом киваю.

– Конечно. Я буду там, как и каждый год.

Отец слегка выпрямляется.

– Может быть, ты узнаешь, приедет ли твоя мама в этом году?

О, папа.

Он любил маму так, как умел, а она просто устала быть на втором плане.

– Я не думаю, что она вернется, папа, – мой голос дрожит от этих слов.

– Ладно. Может, ты останешься дома и поможешь мне кое с чем? – поражение в его голосе немного разбивает мне сердце.

– Без проблем.

Он поворачивается к Леклану.

– Позаботься о моей девочке.

Леклан опускает голову.

– Конечно, адмирал.

Я обнимаю отца.

– Увидимся в следующие выходные. Я постараюсь уговорить Леклана и Роуз тоже приехать.

Он улыбается.

– Я буду рад ее видеть. Твой отец тоже будет рад, сынок.

О, Господи. Вот так идея.

Отец уезжает, и после того, как его задние фары перестают маячить, я испускаю долгий вздох.

– Что ж, это было неожиданно.

Тепло Леклана прижимается к моей спине, и я прислоняюсь к нему. Его руки обхватывают меня спереди, и я наклоняю голову, чтобы посмотреть на него.

– Неважно, что мне тридцать, у меня есть свой дом, хорошая работа и я воспитываю ребенка без посторонней помощи – твой отец, черт возьми, приводит меня в ужас.

Я улыбаюсь.

– Представь, что было бы, если бы он пришел сюда на несколько часов раньше.

– Даже думать не хочу.

Я поворачиваюсь, упираясь руками в его грудь.

– Я могу дать тебе кое-что другое, о чем стоит подумать.

– О чем?

– Пока тебя не было, я лежала в кровати, совершенно голая, и думала обо всем, что хотела бы сделать, пока дом в нашем распоряжении.

Леклан ухмыляется, его рука прижимается к моей пояснице.

– Зная твое богатое воображение, могу предположить, что у тебя были неплохие идеи.

– О, я определенно так думаю, – кончики моих пальцев нежно царапают открытую кожу у его воротника.

– Интересно, какая из них тебе понравилась бы больше всего?

– Почему бы тебе не предложить мне свои варианты, – говорит он.

– Хм... – я смотрю в его карие глаза. – Мы можем вернуться в спальню, и я покажу тебе.

– Или я могу раздеть тебя прямо здесь и посмотреть, смогу ли я угадать их.

Неплохая идея. Я приподнимаюсь на носочках.

– У нас ограниченное количество времени. Как насчет того, чтобы сделать и то, и другое?

– Будь готова к тому, что придется часто раздеваться.

Я ухмыляюсь и прижимаюсь губами к его губам, а затем отступаю назад. Я раздеваюсь прямо у него на глазах, пока он не уводит меня на кухню, где мы очень удачно используем стол, что определенно было моей идеей.



***



Я так вымотана, но сижу в «Prose & Perk» с неограниченным количеством напитков и весьма сомнительным черновиком.

Прошлой ночью мы с Лекланом не спали почти всю ночь, просто прикасались друг к другу, смеялись и говорили о случайных вещах и воспоминаниях, которые давно забыты. Мы проспали несколько часов, прежде чем ему пришлось уехать за Роуз, и я сообщила ему, что хочу заняться писательством.

На этой неделе мне нужно сдать черновик мистеру Криспену, и теперь, когда позади игра, я могу написать хотя бы об этом.

Однако основной темой статьи будет не столько фрисби, сколько то, как молодые спортсмены, продолжающие играть в колледже, приобретают навыки, которые обычно не оттачивают студенты колледжа. Я узнала много нового о мире спорта и о разных тренерах. Каждый из ребят очень по-разному относится к своему опыту, что дает мне очень богатую историю, которая показывает, насколько они сильны и выносливы.

Я погрузилась в свой ноутбук, позволяя словам идти, не заботясь о структуре предложений, просто нуждаясь в том, чтобы мои мысли были «на бумаге», когда слышу, как кто-то прочищает горло.

Я поднимаю глаза и вижу там Киллиана.

– Привет, Эйнсли.

– Привет, Киллиан! Рада тебя видеть.

Он тепло улыбается.

– Не возражаешь, если я присяду?

Я быстро киваю.

– Конечно, нет. Пожалуйста, садись.

– Я знаю, что мы собирались встретиться завтра, но мне нужно уехать в главный офис, и я не хотел тебя задерживать, – объясняет он.

– О, нет проблем. У тебя есть несколько минут?

Я очень на это надеюсь, потому что мне нужны все параллели, которые я могу получить.

– Конечно.

– Отлично, – я беру свой блокнот, где записаны мои интервью с Майлзом и Эвереттом, и снова просматриваю вопросы. – Я задавала другим парням те же вопросы, но думаю, что твоя ситуация несколько необычна. Тебя ведь действительно призвали в армию?

– Да. Меня отобрали в НФЛ в третьем отборочном круге, и я отыграл один сезон.

Потрясающе.

– Но ты считаешь, что с момента окончания колледжа ты не играл?

– Когда я говорю, что отыграл один сезон, я имею в виду, что я был в составе. В том сезоне я ни разу не выходил на поле. Я тренировался, получал по заднице и ненавидел каждую минуту.

– Вау.

Честно говоря, я потрясена тем, как много из них возненавидели спорт, как только дошли до этого момента.

– Почему ты его ненавидел?

Он потирает подбородок, а затем обхватывает рукой свою кофейную чашку.

– Ты когда-нибудь боготворила что-то или кого-то?

Да, его друга.

Я киваю.

– Думаю да.

– Это было все, чем я занимался в колледже. Я ходил на занятия, получил степень по бухгалтерскому учету, и мне было абсолютно безразлично все это. Меня волновал только футбол. По-настоящему волновал. Я был тем парнем, который вставал в четыре утра, первым приходил в спортзал и последним уходил. Быть защитником означало, что я должен уметь ловить, блокировать, прокладывать маршруты, быть кем-то вроде мастера на все руки. Я был хорош или, по крайней мере, достаточно хорош, чтобы попасть на драфт, но стоило мне туда попасть, как сказка заканчивалась. Я не хотел проводить шестнадцать часов в день, сосредоточившись только на футболе. Я не хотел испытывать стресс от страха, что во время тренировочного лагеря меня могут отчислить. Это как жить на адреналине и стрессе, каждый день.

Я делаю пометки, а затем поднимаю на него взгляд.

– Не было хороших моментов?

– Для меня хорошей частью был колледж. Я любил своих тренеров, товарищей по команде и чувство выполненного долга. Все это исчезло, как только меня призвали в армию.

– Есть идеи, почему?

Киллиан улыбается и пожимает плечами.

– Думаю, для меня стремление к достижениям было превыше всего. Это может показаться глупым, поскольку, попав в профессиональную команду, я должен был бы проявить себя там, но я этого не делал. Я смотрел, как эти парни рассказывают о своих зарплатах, травмах, неудачных браках, детях, которых они никогда не видят. У меня есть взрослый сын, которого я никогда не вижу, и я думаю, что во многом это из-за футбола. Его мать забеременела в старших классах, но переехала, не сказав мне о нем. Я узнал об этом сразу после драфта и понял, что между ним и мной никогда не будет никаких близких отношений, если я буду постоянно отсутствовать. Какой, черт возьми, в этом был смысл? Примерно через полгода мой сосед по комнате в колледже позвонил мне, потому что он создал одно приложение и ему нужен был кто-то, кто разбирается в цифрах. Это был первый раз, когда я почувствовал волнение по поводу чего-либо, и это дало мне шанс узнать своего сына.

– Так ты решил оставить футбол? – спрашиваю я.

– Думаю, футбол оставил меня.

Я откидываюсь назад, пытаясь собраться с мыслями. В этих парнях нет ничего такого, о чем я думала. Я знала, что все они успешны в своей нынешней жизни, но в моем представлении они были спортсменами, которые не смогли добиться успеха. Пока что все они уехали по собственному желанию.

Каждый по своим причинам.

– Как ты думаешь, ты бы чувствовал то же самое, если бы выбор был не за тобой?

Киллиан на мгновение замолчал.

– Знаешь, я никогда не думал об этом. Меня бы устраивала такая жизнь, если бы меня не призвали. Зная Леклана, Майлза и Эверетта, я хочу сказать, что так бы и было. Возможно, вначале я бы не очень хорошо к этому отнесся, но в нас есть частичка поэтов.

– Поэтов? – я не могу сдержать удивления в голосе.

– Не в прямом смысле, но спортсмены – это все о судьбе, предназначении и услышанных молитвах. Мы живем в абстракции и можем убедить себя в чем угодно, независимо от результата. Мы мастера убеждать себя в том, что слова, сказанные в правильном порядке, могут изменить ход игры.

Моя улыбка становится шире и только увеличивается, когда он слегка наклоняет голову.

– Суеверия и молитвы – это огромная часть спорта.

– Я носил трусы только одной марки, когда мы выигрывали. Как только они теряли удачу, я искал другую. Мой тренер не разрешал носить носки с «золотыми пальцами», и если мы попадались в них, то должны были сделать сто прыжков, чтобы отвести от себя беду.

Я фыркнула.

– Помню, Леклан всегда съедал пакетик «Cool Ranch Doritos» за час до игры. Однажды кто-то взял его «Doritos», и я подумала, что он сейчас упадет в обморок. Мне пришлось буквально бежать на заправку, чтобы купить еще.

В тот день он поцеловал меня в щеку, и я подумала, что умру на месте. Тогда я не знала, что мы сделаем еще много всего – и, надеюсь, сделаем это снова сегодня вечером.





Глава девятнадцатая




Леклан



– Привет, шеф, – говорит Дэвидсон, входя в мой кабинет.

– Привет, как дела?

– У тебя посетитель.

Это может быть только один человек. Я улыбаюсь, даже не успев остановить себя. Входит Эйнсли с сумкой.

– Спасибо, Дэвидсон.

Он закрывает дверь, и Эйнсли ставит сумку на мой стол.

– Здравствуйте, шеф Уэст.

– Мисс Маккинли, – говорю я с ухмылкой. – Чем я обязан такой чести?

– Я могла бы сказать многое, но я здесь по нескольким причинам.

– И по каким же?

Она садится в кресло и глубоко вдыхает, прежде чем выдохнуть.

– Мне нужна твоя помощь, Лек.

Эти четыре слова разрывают мне сердце.

– В чем?

– У меня есть набросок статьи, но он не годится. Я знаю, что такое хорошо и что такое плохо, но это просто... никуда не годится.

– Я понимаю.

– Поэтому мне нужна твоя помощь. Я хочу, чтобы это было нечто большее, чем просто «Кто ты сейчас». Я хочу рассказать о спорте в целом, о том, что он помогает детям и взрослым. Но для этого мне нужен ты.

Ненавижу, что мне приходится с этим бороться. Разговоры и мысли о прошлом вызывают у меня стресс, которого я всеми силами стараюсь избежать. Не то чтобы я жалел о чем-то из этого. Я просто не хочу возвращаться назад и вспоминать то, что чувствовал тогда, но потом я смотрю на Эйнсли и никак не могу ей отказать.

Я лучше миллион раз причиню себе боль, чем буду сидеть сложа руки и позволять ей страдать.

Поэтому я помогу ей. Я дам ей интервью и сделаю ее счастливой. Я выполню любую ее просьбу, потому что хочу быть тем человеком, который сделает ее счастливой.

– Итак, у тебя есть я.

Ее глаза расширяются.

– У меня?

– Да, я дам интервью.

Она вскакивает и бросается ко мне на колени. Ее губы находят мои, и я ненавижу себя за то, что не согласился на это раньше, учитывая, что реакция будет именно такой. Она отстраняется слишком быстро, чтобы я успел ею насладиться.

– Ты серьезно?

– Я серьезно.

Она сжимает мои щеки, а затем снова целует меня, но не долгим, сексуальным поцелуем, которого я действительно хочу, а скорее долгим поцелуем в губы, а затем она встает с моих колен.

– Ты так поступаешь со всеми людьми, у которых берешь интервью?

Она хихикает и возвращается на свое место.

– Поскольку ты – мое первое задание, я не знаю.

– Что в сумке?

Она слегка отодвигается на своем месте.

– Я не была уверена, что ты согласишься, поэтому пришла со взяткой.

– Взятка?

– Послушай, до сих пор ты был не слишком сговорчив. Мне нужна была поддержка.

Я хочу взять сумку, но она быстро выхватывает ее.

– Нет, сэр. Взятка вам сейчас не нужна.

– Я не знаю, что там, но если это еда, то она мне точно нужна.

Она испускает долгий вздох.

– Это еда, но я думаю, что будет лучше, если я использую ее как рычаг на случай, если ты станешь вести себя плохо.

– Я? Плохо? Я герой, который спасает детей и щенков, помнишь? – я дразнюсь.

– О, теперь еще и щенки?

Я пожимаю плечами.

– Слетело с языка.

Она разражается хохотом.

– Кто ты такой? Ты никогда не бываешь в таком хорошем настроении.

– Я всегда в хорошем настроении.

Когда я не тоскую по ней. Когда она появляется здесь и целует меня. Стоит мне оказаться рядом с ней, как солнце выглядывает из-за горизонта.

Эйнсли прогоняет ту темную тучу, которая годами висела над моей головой.

– Это ложь, но я ее принимаю.

– Спасибо.

Ее глаза светятся счастьем, и я чувствую себя чертовым королем, зная, что это благодаря мне.

– Ладно, нам пора приступать.

– Мы займемся этим сейчас? – спрашиваю я.

– Ты занят?

Я смотрю на стопки бумаг на своем столе, потом снова на нее. Я плаваю в бесконечном море бюрократии. Мой шеф ушел на пенсию год назад, и с тех пор у нас не было никого постоянного на этом месте. Мы с двумя другими капитанами по очереди менялись, но никто никогда не справлялся с делами до конца, пока мы не передавали их следующему.

А это значит, что все ускользало из-под контроля. С тех пор как меня назначили шефом после того дурацкого пожара, я только и делаю, что разгребаю бардак и нахожу новый.

Однако, судя по тому, как Эйнсли смотрит на меня умоляющими глазами, я знаю, что позволю всему этому накопиться, чтобы сделать ее счастливой.

– Знаешь, я тут подумал, что сегодня на улице так хорошо и мне стоит отдохнуть, – говорю я, поднимаясь на ноги.

– Ты думаешь?

– Пойдем пообедаем.

Она хватает пакет.

– У меня есть кое-что получше для тебя. Здесь есть парк или что-нибудь поблизости?

– Парка нет, но у меня есть хороший друг, который должен мне оказать услугу.

Ее брови поднимаются.

– О?

Я хватаю телефон и отправляю сообщение в групповой чат.

Я: Киллиан, ты не против, если я проведу встречу на твоем ранчо? Я бы хотел покататься на лошадях.

Киллиан: Встречу с кем?

Эверетт: И с каких пор ты проводишь встречи в сараях? Обычно это я так делаю.

Я: Это для интервью. Я бы хотел отвезти Эйнсли посмотреть на лошадей и покататься по окрестностям.

Эверетт: Теперь это имеет смысл.

Майлз: Ему нужен сарай, чтобы показать ей сеновал. Вы же знаете, чем они там занимаются…

Эверетт: Ничто так не говорит о любви, как сено в заднице.

Я: С тобой явно что-то не так.

Киллиан: Мы это и так знаем. Ты можешь покататься на любой из лошадей. Я уезжаю в Бостон на неделю, но я попрошу инструкторов оседлать двоих, если подойдет.

Я: Спасибо, Киллиан, это отлично. Хоть кто-то в этом чате полезен.

Эверетт: Я полезен. Слушай, как только ты посадишь ее в седло, ты хочешь, чтобы она скакала на... лошади... вверх-вниз?

Я: Ты любишь играть с лошадьми, да?

Майлз: Ну и дела. Итак, ты и Эйнсли?

Я: Я даю интервью. Вот и все.

Эверетт: Майлз, это так сейчас называется у детей? Эй, детка, приходи ко мне на интервью в сарай, я покажу тебе своего жеребца.

Киллиан: Эйнсли – замечательная, не облажайся.

Я: Спасибо за непрошеный совет.

Эверетт: Это же ты... Вероятность того, что ты облажаешься, довольно высока.

Майлз: Это правда. Ты большой идиот.

Я хмыкаю и убираю телефон.

Ладно, поехали.

– Я так понимаю, в этом замешана команда по фрисби?

– Ничуть. Если не считать того, что мы едем на ранчо Киллиана.

– Там есть парк?

Я ухмыляюсь.

– Поехали, я тебе покажу.

После приезда мы проходим через огромные ворота, и ее глаза становятся как блюдца.

– Это не ранчо. Это похоже на резиденцию для богатых.

Я тихонько смеюсь.

– Ты и половины не знаешь.

– Зачем ты привез меня сюда?

– Просто позволь мне хоть раз удивить тебя.

Она вздыхает, но не настаивает на большем. Я беру ее за руку и тяну в сторону сарая. Выходит инструктор.

– Привет, Леклан.

– Привет, Пит. Это Эйнсли.

Они пожимают друг другу руки.

– Приятно познакомиться. Ты здесь работаешь?

Он кивает.

– Я главный инструктор мистера Торна.

– Киллиан управляет этим ранчо и держит здесь своих скаковых лошадей, – объясняю я.

Она смотрит на Пита.

– Правда? Ух ты. Я люблю лошадей. У меня была одна, когда я училась в школе, но... это было очень давно.

Пока Персика не пришлось продать, потому что Эйнсли готовилась к поступлению в колледж. Как она плакала, когда адмирал сказал ей, что пришло время его отпустить. Я помню эти слезы, то, как она свернулась калачиком в саду моей матери и рыдала. Мама не разрешила мне выйти туда, сказав, что иногда девушкам нужно хорошенько выплакаться, и мы должны дать ей возможность выговориться.

Я бы хотел избавить ее от этой боли, потому что, насколько я знаю, с тех пор она больше не ездила верхом.

– Пит, не мог бы ты показать нам лошадей, которых ты оседлал?

Эйнсли поворачивает голову ко мне.

– Что?

Я подхожу ближе, на лице улыбка.

– Мы собираемся покататься.

– Но... ты же ненавидишь лошадей.

– Ты их любишь.

– Повторяю, ты ненавидишь лошадей.

– Я их не ненавижу. Я научился ездить верхом, когда жил здесь.

– Я... не знала этого. Ух ты. Лек, мы не должны этого делать. Я знаю, что ты...

– Я знаю, что хочу взять тебя покататься. Я знаю, что ты любила свою лошадь, когда мы были детьми. Каждое воскресенье ты просыпалась до восхода солнца, одеваясь в свое модное снаряжение для верховой езды. Мама говорила, что думает, будто ты в ней спишь, – я посмеиваюсь.

– Что ж, она не ошиблась. Я действительно спала в нем. Когда я была совсем маленькой, я даже спала в шлеме. Я не хотела ничего забыть, – она подходит ближе и берет мои руки в свои. – Ты помнишь это?

Я киваю.

– В этом мире я жалею лишь о нескольких вещах, Эйнсли, и одна из них – в тот день, когда тебе пришлось отпустить Персика – я не вышел в сад.

– Ты слышал меня?

– Да, и моя мама сказала, чтобы я позволил тебе выплакаться, – я качаю головой. – Я не должен был позволять тебе плакать в одиночестве. Ты бы так со мной не поступила.

Она смотрит в сторону.

– Я бы промочила твою рубашку от того количества слез, которое я выплакала в тот день.

– Мне было бы все равно.

Эйнсли приподнимается на носочки и прижимается губами к моим.

– Спасибо.

– Не стоит пока благодарить меня, – шучу я. – Насколько я знаю, Киллиан дал нам двух сумасшедших лошадей.

Она смеется.

– Я буду защищать тебя.

Я снова целую ее, прижимая к своей груди. Она отстраняется, положив руку на мое бьющееся сердце.

– Ты украла мою реплику.

Она пожимает плечами и идет к сараю, поворачиваясь перед входом.

– Ты украл мое сердце, так что это справедливо.

Нет, она украла мое, и у нас будет два разбитых сердца, когда все закончится.



***



– Это была лучшая поездка в жизни. Прошло столько времени, а... это было просто как поездка на велосипеде.

Я рад, что кто-то из нас счастлив, потому что это точно не я. Может, я и научился ездить за последние несколько лет, но это было не то, что у меня хорошо получалось.

Она просто маньяк на лошади. Она неслась на полной скорости, не заботясь ни о чем на свете.

Мне понадобятся недели, чтобы прийти в себя.

– Это было что-то.

Она смеется.

– Ты не ощущал себя свободным? Как будто тебя ничто не может коснуться, когда мы мчались по полям?

– Мне казалось, что если мы упадем на землю, то единственный, кто нас коснется – это Бог.

– Для человека, который буквально заходит в горящие здания, ты просто трусишка.

– Это другое.

Кому-то это может показаться смешным, но это правда. Это моя работа. Я обучен входить в здание и делать все возможное, чтобы спасти жизни и имущество. Это же было развлечением, и оно было ужасным.

Мы отвели лошадей обратно к Питу, который сообщил Эйнсли, что она может кататься в любое время.

– Спасибо тебе за это, Лек. Я не понимала, как сильно скучала по верховой езде, пока не села на лошадь. Это было похоже на возвращение какой-то частички меня.

Я перекидываю руку через ее плечо, притягиваю ее к себе и целую в висок.

– Я рад, что это сделало тебя счастливой.

– Да. Однако... Это я планировала подкупить тебя. Как я оказалась на этой стороне сделки?

– Я придумаю изобретательные способы, чтобы ты вернула мне долг.

Она ухмыляется.

– Не сомневаюсь.

– Ты мне ничего не должна, милая. Это было потому, что я хотел увидеть твою улыбку.

Это то, чего я всегда хочу. Когда Эйнсли улыбается, все плохое в мире исчезает, оставляя лишь красоту и радость. Она – все для меня, и пока у нас есть такая возможность, я хочу, чтобы она была счастлива.

– Ну, я много улыбалась.

– Хорошо.

– Так куда ты меня теперь отведешь?

– Я покажу тебе.

Мы идем к причалу Киллиана. Отсюда открывается невероятный вид, а водопад почти не слышно. Это отличное место для рыбалки и, надеюсь, спокойное место, чтобы поговорить о моем прошлом.

– Вау, вид отсюда просто потрясающий, – замечает Эйнсли.

Я пытаюсь взглянуть на это с ее точки зрения – на реку, которая течет с гор через город, на горные вершины, которые словно пронзают облака, и на солнце, которое светит сзади, как маяк освещая всю красоту этой местности. Но потом я смотрю на нее. Я больше не вижу ничего из этого, только Эйнсли.

– Да, вид здесь потрясающий.

Она переводит взгляд на меня, ее губы подрагивают, как будто она знает, что я говорю не о пейзаже.

– Хочешь посмотреть, что я тебе принесла?

Точно, в ее огромной сумке лежит маленький бумажный пакет. Мы направляемся к большим креслам «Adirondack», откуда можно смотреть на реку. Она что-то ищет в своей сумке, а я откидываюсь назад, сцепив руки за головой.

– Поскольку это должна была быть взятка, я надеюсь, что она хорошая.

Эйнсли шевелит бровями.

– О, это так.

– Я надеюсь, что это нижнее белье.

– Нет. Жаль разочаровывать.

– Я переживу. Я знаю, что под леггинсами у тебя ничего нет.

– Рада быть полезной.

Я поворачиваю голову к сумке.

– Что же там такое?

Она ухмыляется.

– То, что ты любишь.

– Я люблю много вещей, но большинство из них не помещаются в сумке.

– А это помещается.

– Ладно, давай посмотрим.

– Закрой глаза и протяни руки.

Я делаю, как она говорит, ожидая этот подарок, который я люблю, а он ощущается как пластиковый контейнер.

– Хорошо, открой их.

Когда я открываю глаза, там оказывается кусок торта, но не просто торта. Это клубничный бисквит. Такой, какой моя мама готовила для меня каждый год. В то время как другие дети хотели ее странных смесей, я хотел только его.

– Я не ел его с тех пор, как она умерла, – признаюсь я.

– Я проехала полтора часа, чтобы найти пекарню, в которой, по словам Хейзел, готовят самые лучшие торты. Сначала я позвонила туда, и мне сказали, что на этой неделе у них такого нет, но я объяснила, для чего он мне нужен, и девушка специально приготовила его для тебя. Остальное – дома.

Я поднимаю взгляд, и мне кажется, что мою грудь кто-то сжимает, и я не могу дышать.

– Эйнсли, это...

– Иногда прошлое остается позади, а иногда нам нужно его навестить, потому что какая-то часть нас еще не зажила. Хотя это не твой день рождения и не выпечка твоей мамы, это кусочек нашей жизни, которым мы все еще можем наслаждаться. Я знаю, что эта статья – как будто возвращение назад, и все эти темы снова будут открыты, но, Леклан, ты должен знать, что я никогда не сделаю ничего, что могло бы причинить тебе боль.

Я наклоняюсь вперед, беру ее руку в свою и нежно целую ее.

– Ради тебя я готов на все. Ты всегда была моей слабостью.

– Позволь мне стать твоей силой.

Я снова целую ее.

– Что ты хочешь знать? Я – открытая книга.

А потом у нас начинается самое длинное интервью в моей жизни.





Глава двадцатая




Леклан



– Можно я лягу попозже? – хнычет Роуз, когда я показываю пальцем в сторону ее комнаты.

– Нет.

– Но...

Я прерываю ее, прежде чем она успевает пустить в ход свои дурацкие доводы.

– Нет. Ты вчера допоздна засиделась после долгой тренировки, а завтра мы едем на Клубничный фестиваль, а потом на твои соревнования, – к моему ужасу.

Эйнсли объяснила Роуз, почему она пропустит соревнования по чирлидингу, и моя дочь решила, что если мы поедем все вместе, то никому не придется ничего пропускать. Таким образом, Эйнсли сможет помочь адмиралу после фестиваля, а утром мы первым делом отправимся на соревнования.

Протест мог бы сработать, если бы Эйнсли не объединилась с ней, а потом не прислала мне сообщение, в котором обещала, что сегодня вечером я могу делать с ней все, что захочу, если соглашусь.

Конечно, я согласился.

Как дурак. Но дурак, который будет очень счастлив через час или два.

– Ладно, – говорит она, выпятив нижнюю губу.

– Пойдем, почистим тебе зубы, и я почитаю тебе книжку.

– Эйнсли может это сделать?

– Что сделать? – спрашиваю я.

– Может ли она почитать мне сказку вечером?

Я бросаю взгляд на Эйнсли, которая улыбается.

– Если ты не против, я бы с удовольствием.

– Конечно, – быстро говорю я. Несмотря на то, что я всегда делаю это с Роуз, я не собираюсь жаловаться на то, что она подружилась с Эйнсли.

Эйнсли поворачивается к Роуз.

– Встретимся там, когда ты будешь готова.

Роуз спешит в свою комнату, чтобы переодеться, а затем в ванную, чтобы почистить зубы. Эйнсли подходит ближе, подталкивая меня бедром.

– У тебя есть какие-нибудь... планы на вечер?

Я наклоняюсь ближе.

– На тебя?

Она кивает.

– Думаю, половина удовольствия в том, чтобы заставить тебя ждать и гадать.

Если бы она только знала, какие у меня на нее планы, то, возможно, решила бы спать в другом месте.

Эйнсли улыбается.

– Половина удовольствия – наблюдать, как ты придумываешь план.

– Ты забываешь, что я знаю, как ты не любишь быть в неведении.

В этой договоренности есть свои плюсы. Во-первых, я очень хорошо ее знаю. У нас не так много секретов друг от друга. Теперь у нас их еще меньше.

В одном я уверен точно: Эйнсли не любит, когда ее оставляют в неведении. Она всегда хотела строить планы.

– Я поняла, что есть вещи, которые не стоит предугадывать.

Вода все еще течет, а значит, у меня есть несколько секунд, чтобы показать ей, насколько предвкушение может усилить то, что произойдет позже. Я перемещаю руку ей за спину, чтобы едва заметно провести большим пальцем по ее спине. Она вздрагивает, и я наклоняю свое лицо к ее лицу, где наши губы могут соприкоснуться, но я не делаю этого.

– Обещаю, что сегодня ночью тебе будет больно лишь от того, как долго ты будешь ждать, прежде чем я заставлю тебя кончить.

– Папа! Эйнсли! Я готова! – кричит Роуз, выбегая из ванной, и мы расходимся так быстро, как будто и не были вместе.

Эйнсли быстро идет к ней.

– Я так взволнована. Что мы будем читать? У тебя есть любимая книга? Твоя пижама такая милая, – она задает все вопросы на одном дыхании.

Роуз улыбается ей и берет за руку.

– Я все тебе покажу.

– Эй, малышка, – говорю я с широкой ухмылкой. Роуз оборачивается, ее каштановые волосы рассыпаются спиралью, как лучи солнца. – А меня обнимут на ночь? Раз уж я сегодня освобожден от обязанностей.

Она отпускает руку Эйнсли и бросается ко мне. Я притягиваю ее к себе, сжимаю в объятиях и целую в макушку.

– Я люблю тебя, папочка.

– Я люблю тебя больше всех на свете.

Роуз хихикает и обнимает меня крепче.

– Не слишком ли сильно?

Я издаю задыхающийся звук, притворяясь, что не могу дышать.

– Нет.

Она отпускает меня и берет мое лицо в свои руки.

– Папочка, ты должен дышать.

– О, прости, ты просто такая сильная.

– Потому что я такая же, как ты.

Я ухмыляюсь.

– Не храпи громко, чтобы не разбудить медведей.

Она драматично вздыхает.

– Не буду.

Я придумал историю о маленькой девочке, которая так громко храпела, что разбудила всех зверей в лесу. Они пришли убедиться, что с ней все в порядке, а медведю она так понравилась, что он переехал к ней. Это было глупо, но Роуз понравились все звуковые эффекты животных, которых я изображал.

– Спокойной ночи, малышка.

– Спокойной ночи, папочка. Возвращайся домой целым и невредимым, если случится пожар, – говорит она, направляясь к Эйнсли.

– Я всегда стараюсь.

Она улыбается.

– Стараюсь изо всех сил.

Я подмигиваю, а Роуз смеется и берет Эйнсли за руку.

– Пойдем, Эйнсли, нам нужно читать книги!

– Книги? Сколько ты хочешь прочитать?

Роуз смеется, и в моей груди становится тепло.

– Пока я не засну.

Час спустя Эйнсли выходит из спальни Роуз. Я сижу на диване и смотрю игру, когда она опускается рядом со мной.

– Мы прочитали восемьдесят две книги, и она хотела бы, чтобы я продолжала.

Я смеюсь.

– Восемьдесят две, да? Ты быстро читаешь.

Эйнсли улыбается.

– Ладно, может, и меньше.

– Ты никогда не была хороша в математике. Она спит?

– Не думаю, но она засыпает.

Я поднимаю руку.

– Иди сюда.

Эйнсли прижимается ко мне, положив голову на мое плечо. Ее тело так чертовски идеально прилегает к моему, и мне хочется, чтобы мы были другими людьми. Теми, у кого есть будущее, а не этот короткий промежуток времени.

– Сколько раундов осталось? – спрашивает она, глядя на бейсбольную игру.

– Раундов?

– Да, ну это как взлеты и падения.

– Иннинги? – спрашиваю я, стараясь не рассмеяться.

– Неважно, я путаю виды спорта.

Я тихонько смеюсь, но притягиваю ее к себе ближе.

– Осталось четыре иннинга, но у нас не будет времени их смотреть.

– Нет?

– Нет, милая, мы не успеем.

Карие глаза Эйнсли встречаются с моими, а ее губы подрагивают.

– Чем мы будем заниматься?

– Друг другом.

– Мне нравится этот план.

– Я надеялся, что тебе понравится, – я ухмыляюсь.

– Няня будет здесь через две минуты.

Она садится.

– Няня?

– Я хочу тебя кое-куда отвезти.

– Куда?

И снова ее любопытство сделает все намного веселее. Дилейни стучит один раз, а затем входит.

– Как дела? – говорит она, бросая сумку.

– Спасибо, что пришла. Нас не будет несколько часов, – объясняю я.

Дилейни пожимает плечами и направляется к дивану.

– Все в порядке. Я буду здесь на случай, если Роуз проснется.

– Еще раз спасибо.

Она подает мне знак мира, и Эйнсли следует за мной на кухню.

– Возьми одеяло.

– Хорошо, – с опаской говорит она.

Через несколько минут она возвращается, и я беру ее за руку, когда мы выходим через заднюю дверь.

– Куда мы идем? – спрашивает она, хихикая, когда я тяну ее за собой.

– Просто следуй за мной.

Эйнсли испускает долгий вздох, но делает то, что я прошу. Мы идем через поле, а затем по тропинке, которую я знаю наизусть. Когда я переехал в этот дом, я и понятия не имел, что здесь есть тайная тропа. Мы с Роуз немного исследовали местность, и поняли, что она ведет к водопаду.

Я помогаю ей перебраться через бревно и спуститься по крутому склону, пока она не останавливается.

– О, Боже...

Я улыбаюсь, потому что водопад прекрасен в любое время, но ночью, когда ярко светит луна и повсюду звезды, от него просто захватывает дух.

– Добро пожаловать к водопаду Эмбер.

Эйнсли широко раскрывает глаза, осматриваясь вокруг. Слева находится один большой водопад, а по бокам от него – пять маленьких. У большого есть водоём внизу, в котором мы любим купаться.

– Это невероятно.

– Это моя любимая часть участка.

Я расстилаю одеяло и протягиваю руку, чтобы предложить ей сесть. Она садится, опираясь на локти, и смотрит на водопад.

– Честно говоря, я не знала, что здесь есть водопад. Мне показалось, что я что-то слышала у Киллиана, но решила, что это мое воображение.

– Как ты думаешь почему город называется именно так?

– Не знаю. Я думала, может, кто-то упал в кучу пепла или что-то в этом роде, и поэтому город так назвали.

Я фыркнул.

– Это было бы правдоподобно, но нет, все дело в водопаде.

– Как так получилось, что я здесь уже столько времени и никто никогда об этом не говорил?

Я придвигаюсь к ней с ухмылкой.

– Это часть городских правил.

– Городских правил? Не говорить о том, что у вас в городе есть водопад? – она садится, скрещивая ноги.

– Мы даем клятву.

Она закатывает глаза.

– Да, и мы все знаем, как хорошо люди в наше время выполняют свои клятвы.

Это правда. Но все же есть вещи, которые люди чтят, и это одна из них.

– Об этих водопадах ходят легенды.

Теперь она выглядит крайне заинтересованной.

– Продолжай.

– История гласит, что более двухсот лет назад поселенцы Эмбер-Фоллс хотели, чтобы это место оставалось в тайне. Считалось, что водопады обладают целительной силой, но они были жадными людьми и боялись, что магия иссякнет, если о ней узнает слишком много людей.

Она придвигается ближе.

– Водопады находятся на территории двух частных владений, и эти два фермера не хотели пускать людей на свои земли, поэтому никому ничего не рассказывали. Один фермер заболел, ему сказали, что надежды нет и он не переживет болезнь, но его жена поверила в силу водопада. Она попросила своих сыновей отнести его к водопаду. Через две недели он снова был на поле, обрабатывал землю и занимался сельским хозяйством.

– Нет! – вскрикнула Эйнсли. – Он исцелился?

Я медленно киваю.

– А у двух сыновей, которые заходили в воду, прошла чесотка.

Она корчит гримасу.

– Фу.

– После этого город дал клятву, что будет защищать водопад и его магию.

Эйнсли наклонилась вперед.

– А в чем именно заключается клятва? Потому что я уверена, что ты нарушаешь правила, рассказывая мне. Журналистке.

– Наш разговор записывается?

– Ни в коем случае.

– Тогда я думаю, что мой секрет в безопасности. Клятва заключается в том, что мы не позволяем посторонним знать об этом, а ты, милая, определенно одна из них.

– Спасибо, что привел меня сюда, – мягко говорит она. – За то, что доверил мне городскую тайну. Я обещаю, что не предам доверие, которое ты мне оказал.

Я доверяю ей так, как не доверял ни одной другой женщине. Честно говоря, я не помню времени, когда ее не было в моей жизни. Я помню все переезды, отсутствие друзей, тоску и одиночество моей мамы, но не людей. Не жизнь, а как будто фрагменты времени, которые я пытался забыть.

Потом я встретил Маккинли. После этого все уже не было прежним. Каспиан был мне как брат, всегда рядом, когда он был мне нужен, а Эйнсли была... ну, Эйнсли. Она всегда была рядом, всегда сводила нас с ума и жаловалась, когда мы оставляли ее без внимания.

Она следила за нами, делала то, что ей точно не следовало делать, и нас наказывали, когда ловили.

Потом мы стали старше, и я уехала в колледж. Когда я вернулся, она уже не была маленькой девочкой. Она была потрясающей, и я сделал все возможное, чтобы заглушить свои чувства, но не смог.

И снова я не в силах устоять перед ней.

– Я хочу заняться с тобой любовью в этом водопаде, Эйнсли. Я хочу раздеть тебя догола и взять, пока вокруг нас шумит вода. Я покажу тебе волшебство во всех его проявлениях.

Мы с Эйнсли одновременно придвигаемся друг к другу, моя рука касается ее щеки, а ее – моего плеча. Наши губы соприкасаются, и она стонет, когда наши языки скользят друг по другу. Я целую ее глубже, прижимаясь к ней крепче, желая выполнить данное обещание.

Она тянет меня за рубашку, поднимая ее над головой, и я делаю то же самое.

– Леклан, – она выдыхает мое имя, когда я целую ее шею.

– Ложись, – приказываю я.

Эйнсли ложится, и я стягиваю с нее шорты, благодарный за то, что эта женщина не верит в нижнее белье.

– Посмотри на себя, обнаженную в лунном свете, – она, черт возьми, как нимфа, лежит здесь, открытая мне и небу. Она делает движение, чтобы прикрыться, но я хватаю ее за запястье.

– Не надо. Я хочу посмотреть на тебя.

Ее глаза блуждают по поляне.

– Мы вроде как на виду.

Я качаю головой.

– Никто не придет. Я бы никогда не позволил никому увидеть тебя в таком виде. Это только для меня.

Эйнсли вздыхает и смотрит на воду.

– Я хочу поплавать с тобой.

– Пока нет.

Она смотрит на меня.

– Почему?

Я раздвигаю ее ноги и целую внутреннюю сторону ее коленей.

– Потому что сначала я хочу попробовать тебя на вкус, пока не утону в тебе.





Глава двадцать первая




Эйнсли



Да, я умру прямо здесь.

Он серьезно это сказал.

Да. Сказал.

Я вцепилась кончиками пальцев в одеяло, уверенная, что сейчас испытаю оргазм только от этого. По крайней мере, я так думала, пока не почувствовала его язык на своем клиторе.

Единственное, что я узнала о Леклане, это то, что он не очень любит предисловия. Не то чтобы он не любил прелюдии, а может быть, дело в том, что другой парень просто не знал, что делает. Так или иначе, Леклан способен сразу же найти именно то, что мне нужно.

Его язык совершает круговые движения, то сильнее, то слабее, и от этого давления невозможно думать ни о чем другом.

Все, что я чувствую – это он.

Все, что я знаю – это то, что хочу его... Гораздо больше, чем должна.

Леклан – это сон, и я никогда не хочу просыпаться.

– Еще, – задыхаюсь я, все ближе приближаясь к оргазму.

Ветер мягко дует, и между ним и жаром его губ, клянусь, я едва держусь.

Он поднимает голову, двигая пальцами внутрь и наружу.

– Ты так близка, не так ли?

– Да.

– Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. Ты хочешь чего-то большего, не так ли?

Я хочу его.

– Тебя.

– Моя бедная Эйнсли, которой нужен мой член, чтобы она кончила.

Я стону, моя спина выгибается, когда он проникает глубже. Я закрываю глаза, сосредоточившись на нарастающих ощущениях.

– Пожалуйста.

– Пожалуйста, что?

– Пожалуйста, ты мне нужен.

Я чувствую его у своего входа, и мои веки приподнимаются.

– Насколько я тебе нужен?

– Ты мне необходим весь! – я почти кричу, но слова замирают в конце, когда я чувствую, как он проталкивается чуть глубже.

Но недостаточно.

Этого недостаточно.

Он полностью отстраняется.

– Не уверен, что ты выдержишь, – издевается он.

– Леклан, – простонала я.

Он снова входит в меня, совсем чуть-чуть.

Мне хочется кричать, царапаться, найти способ получить то, что я хочу – то, что мне нужно. Я выгибаю спину и хнычу, когда он замирает.

– Я хочу, чтобы ты кончила прямо сейчас, когда мой член достаточно глубоко, чтобы почувствовать, как пульсирует, как сжимается твоя киска, умоляя о большем, – его большой палец прижимается к моему клитору, и я сильнее сжимаюсь вокруг него. – Вот так, сожмись вокруг меня, – Леклан проникает внутрь еще на дюйм. – Ты хочешь еще, детка?

– Да! – мое тело так чертовски напряжено, что отчаянно требует разрядки. – Ты мне нужен!

Он сильнее гладит мой клитор, проникая чуть глубже.

– Давай, Эйнсли. Отпусти, и я буду трахать тебя так сильно, что оргазм не заставит себя ждать. А потом, когда это случится, я отнесу тебя в воду и позволю тебе покататься на мне, наблюдая, как твоя идеальная грудь подпрыгивает на волнах, которые мы создаем. Давай, детка, посмотрим, смогу ли я заставить тебя увидеть звезды.

Я смотрю на небо, звезды такие яркие, а он продолжает сильнее давить на мой клитор, массируя его круговыми движениями. Оргазм наступает так быстро, что я даже не успеваю отдышаться. Я цепляюсь за его руки, впиваясь ногтями в плоть, а он входит в меня так глубоко, что я вскрикиваю, и мой оргазм длится дольше, чем любой другой, который я когда-либо испытывала.

Леклан не останавливается и не сбавляет темп. Он просто трахает меня до упора, и я не уверена, это один длинный оргазм или он выполнил свое обещание, и это уже второй, но мне все равно.

Это и рай, и ад, и все, что между ними.

Я прижимаюсь к нему и позволяю полностью контролировать ситуацию.

Он громко вздыхает и выходит из меня как раз вовремя, чтобы покрыть мой живот спермой. Он опускается на меня, и я глажу его по спине, пока он пытается отдышаться.

Леклан приподнимается и смотрит на меня сверху вниз.

– Мне так жаль, Эйнсли.

Я моргаю.

– Прости?

– Я увлекся. Я забыл презерватив.

– Все в порядке. У меня внутриматочная спираль.

В его глазах мгновенно появляется облегчение.

– Я... этого все равно не должно было случиться.

Я мягко улыбаюсь ему.

– Я ценю твои слова, и это был не самый умный поступок с нашей стороны, но я тоже не подумала об этом. Обещаю, я в порядке и не злюсь. Ты... был... – Боже, это так неудобно.

– Ты проверялся?

– Да, я регулярно прохожу обследование из-за своей работы.

– Хорошо, я тоже сдавала после одного раза, и все оказалось в норме.

Он целует меня в нос.

– Хорошо, что я предусмотрел купание. Пойдем.

Леклан поднимается на ноги, тянет меня за собой, и мы идем к воде. Когда мы подходим к краю, я прижимаюсь к его спине.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

– Я голая!

– Да, как и я.

Я вздыхаю.

– Да, но голые парни – это не то же самое, что девушки.

Он поворачивает голову.

– Может, у девушек есть какой-то плащ, о котором мы не знаем?

– Как правило, но мой в стирке.

Вместо того чтобы что-то сказать, он заходит в воду, оставляя меня голой и одинокой у края воды.

– Леклан!

– Залезай, и ты сможешь быть голой в воде.

Не уверена, что так будет лучше.

– Там есть... ...рыбы и все такое?

– Ты не боишься, что рыбы увидят тебя голой?

– Ну, я не беспокоилась, пока ты не сказал.

Серьезно, я не хочу находиться в воде ночью, когда не вижу, что скрывается вокруг.

Леклан ухмыляется и подходит ко мне ближе.

– Я буду защищать тебя, Ягодка. А теперь полезай в воду.

Когда я не двигаюсь с места, он поднимает бровь.

– Или стой там и смотри, не появится ли какое-нибудь животное.

Отлично. Я быстро двигаюсь, с плеском забираясь в воду.

– Леклан! – кричу я, потому что, Господи, как же холодно. – Какого черта?

– О, все не так уж плохо.

Я надеялась, что все будет как в ванной, но, похоже, этого не произойдет.

Я заставляю себя привыкнуть и пробираюсь к нему, обхватывая его руками и ногами. Я ищу доступного тепла, и, поскольку это была его блестящая идея, он может смириться с последствиями.

– Ты уже чувствуешь волшебство? – спрашивает он.

Я чувствую что-то внутри, но это не похоже на волшебство. Это похоже на любовь. Она была внутри меня долгое время, то разрастаясь, то угасая, когда становилась слишком большой для комфорта.

Иногда, как четыре года назад, она всплывала быстро и неуступчиво только для того, чтобы быть запертой обратно в свою коробку.

Теперь эта коробка разорвана в клочья, и я не могу вернуть ее на место.

Остается надеяться, что я смогу выжить, зная, что эта любовь больше никуда не уйдет.

Слезы наворачиваются на глаза, и я благодарна темноте и воде, за то, что могу скрыть слезы, которые грозятся пролиться наружу.

– Еще нет, – признаю я, шепча, чтобы скрыть эмоции.

– Это случится.

Не случится. Это никогда не было в наших планах.

У Леклана такие высокие стены, что я не смогла бы на них забраться, даже если бы попыталась. Потеря матери и других женщин в его жизни научила его укреплять их и поднимать выше.

Я притягиваю его к себе, зарываясь лицом в его шею.

Его рука перемещается на мою спину.

– Эй, тебе настолько холодно?

Да, холодно, именно так.

– Нет, я в порядке.

– Тогда что случилось?

– Ничего, – говорю я ему в шею.

Если я не буду смотреть на него, то смогу просто притвориться.

– Эйнсли, я знаю тебя лучше. Мы договорились быть честными.

Как же я ненавижу это дурацкое соглашение. Я не стану лгать, но и не скажу ему, что влюблена в него и хотела бы, чтобы это была моя жизнь.

Это быстро положит всему конец.

Я поднимаю голову и заставляю себя улыбнуться.

– Я просто думаю о прошлом.

Он убирает мои мокрые волосы назад.

– О чем именно?

Как я вообще могу это объяснить? Не уверена, что смогу, но я выдыхаю и делаю все возможное, чтобы сказать ему правду, но не отправить его бежать к себе домой, чтобы собрать мои вещи.

– Когда я была моложе, я мечтала об этом моменте.

– Обнаженной и купающейся в священных водопадах?

– Конечно.

Он смеется.

– Теперь я знаю, что ты лжешь.

– Я имею в виду тебя, большой засранец.

Даже в темноте его улыбка освещает пространство.

– Я снова надеюсь, что эти мечты окажутся грязными.

– Не эти, – признаюсь я.

– Очень жаль.

Он такая заноза в заднице. Не знаю, почему у меня прозвище Пэйнсли, если он его олицетворяет.

Я хмыкаю.

– Ты хочешь знать историю или предпочтешь, чтобы я рассказывала тебе сказки о своих грязных снах?

– Неужели это действительно выбор? Если да, то я выбираю вариант Б.

Я сама в это ввязалась.

– Беру свои слова обратно. Нет другого варианта, помимо того, что я хочу сказать, – это он хотел узнать, о чем я думаю. Что ж, я готова рассказать.

– Типично, – шутит Леклан.

– В любом случае, – резко говорю я. – Как я уже говорила, я мечтала о таких моментах. Что ты поцелуешь меня, мы займемся сексом, а после ты обнимешь меня. Я не представляла, как мы будем плавать в волшебной воде, но ты меня понял.

Леклан молчит, и я думаю, не сделала ли я именно то, чего пыталась избежать, и не отпугнула ли его. Особенно когда он убирает мои руки со своей шеи, что заставляет меня выпрямиться. Но он просто прижимает меня ближе к себе. Медленно его губы касаются моих, и я беру его лицо в свои руки, медленно целуя. Этот поцелуй совсем другой. Он медленный и сладкий. Он наполнен сожалением и надеждой, смесью счастья, меланхолии и желания.

Он отстраняется, и тогда его губы прижимаются к моему носу.

– Если бы в мире был кто-то, кто мог бы заставить меня хотеть большего, то это была бы ты.

Я закрываю глаза и кладу руку ему на грудь. Под моими пальцами пульсирует ровный ритм его сердца. Я так много могу сказать. Есть так много вопросов, но я знала на что иду.

Леклан не навсегда.

Как бы мне ни хотелось, чтобы все было иначе.

– Если с кем-то я и буду надеяться на большее, так это с тобой.

– Я не могу, Эйнсли.

– Я знаю, – мягко говорю я.

Он тяжело вздыхает.

– Это ошибка. Я даю тебе ложную надежду.

Я смотрю ему в глаза и качаю головой.

– Нет, это не ошибка. Я не позволю тебе называть это так снова. Каким бы мимолетным или коротким ни было это время, я никогда не пожалею об этом. А ты?

– Нет, Боже, нет, но... ты заслуживаешь большего. У тебя должен быть кто-то, кто готов отдать свою жизнь, лишь бы быть рядом с тобой.

– Ты вошел в горящее здание ради меня.

Леклан издал горловой смех.

– Не совсем то, на что я рассчитывал, но это же ты.

– Я не маленькая девочка, Лек. Я знаю, во что ввязалась. Меня полностью устраивает такое положение вещей. У тебя здесь своя жизнь, а я в Нью-Йорке, готовлюсь захватить мир своей потрясающей спортивной историей.

– Да, обо всех видах спорта, в которых ты так хорошо разбираешься.

Тяжесть рассеялась, и я собираюсь просто жить в отрицании и притворяться, что все будет хорошо. Так будет лучше для меня, а когда мне придется уехать, я буду плакать, есть мороженое, петь душераздирающие баллады и писать об этом. Как это делают зрелые женщины с разбитым сердцем.

Я провожу кончиком пальца по его ключице.

– Знаешь, когда я была в колледже и должна была учиться, меня очень мотивировала возможность получить награду.

– Почему это меня не удивляет?

– Не знаю. По всем признакам я загадочная девушка.

Леклан улыбается.

– Может, я разгадал код?

– Конечно, Искорка.

– Искорка?

Мне нравится это прозвище. Оно подходит по многим параметрам.

– Я тут подумала, что это очень несправедливо, что у тебя есть для меня прозвище, а у меня для тебя нет.

– Ты не помнишь, как ты называла нас, когда мы были маленькими?

Я закатываю глаза.

– Пожалуйста, это были детские игры. Я называла одного тупым, а другого глупым. Искорка более... по-взрослому.

– Правда? – я слышу недоверие в его голосе.

Поэтому я должна объяснить ему свои доводы. Уверена, ему это понравится.

– Ты пожарный.

– Очевидно.

– И надоедливый.

– Достаточно и первого, – бросил он в ответ.

– Я просто притворюсь, что ты не перебиваешь меня на каждом шагу.

Улыбка Леклана растет.

– Я не ожидал меньшего.

– Верно. Итак. Ты надоедливый и пожарный, но еще ты невероятно сексуальный.

– Мне нравится, куда ты клонишь. Пожалуйста, продолжай.

Клянусь, он самый раздражающий мужчина на свете.

– Я планировала это сделать и без твоего разрешения.

Неужели он думает, что мне не все равно, хотел он, чтобы я остановилась или нет? Нет. Мне нужно изложить все еще раз, потому что кто-то продолжает меня прерывать.

– Я хочу сказать, что ты – пожарный, ты горячий, ты раздражаешь, и когда ты соединяешь все эти качества, ты – искра. Никто не знает, вспыхнет ли пламя. Ты как зажигалка, которая все время щелкает, и ты пытаешься снова и снова, зажечь ее.

– Может, в ней закончилась жидкость, – предполагает он.

– Я думаю, это больше похоже на то, что ты просто раздражаешь.

Леклан смеется, крепче притягивая меня к своей груди.

– Я уверен, что знаю, как разжечь в тебе огонь.

Да, он знает. Я просто беспокоюсь о том, когда мне придется его тушить, потому что почти уверена, что обожгусь.





Глава двадцать вторая




Леклан



– Я хочу нарвать целую кучу клубники! – кричит Роуз, когда мы садимся в мой грузовик и едем в Вирджинию-Бич.

Эйнсли поворачивается на своем сиденье, чтобы видеть ее.

– Знаешь ли ты, что мы с твоим папой каждый год ездили на этот фестиваль, когда были детьми?

Роуз ухмыляется.

– Правда?

– Да. Это было мое любимое развлечение. Я съедала столько ягод, что у меня жутко болел живот, потом меня заставляли кататься на аттракционах, и меня укачивало.

Я качаю головой.

– По-моему, было немного не так.

– Я прекрасно это помню.

– Правда?

Она кивает.

– Да.

– Насколько я помню, ты не слушала никого из нас, когда мы предупреждали тебя о том, что нельзя есть из корзин во время прогулки. Ты просто брала, делая вид, что никто не видел, как ты выбрасывала верхушки клубники на тропинку – что было преступлением, ведь ты воровала, – говорю я с ноткой самодовольства.

– Пожалуйста, арестуй меня.

– Если бы я мог, я бы арестовал, – я продолжаю рассказывать Роуз остальную часть истории. – Потом мы гуляли на фестивале, где ты все время чувствовала себя дерьмово, и нам приходилось пропускать все веселые мероприятия, потому что ты плакала, что у тебя так сильно болит живот и тебе нужно прилечь.

Она скрещивает руки на груди.

– Ложь. Вы с Каспианом постоянно наполняли мою корзинку, пока мы шли, а потом заставили меня кататься на этом ужасном крутящемся и вертящемся аттракционе, – она понижает голос до зеркального отражения моего.

– Пойдем, Эйнсли, все большие дети катаются на аттракционах.

Ладно, может быть, мы и сделали это раз или два, но только потому, что она постоянно говорила и рассказывала нам, как мы должны катать ее на аттракционах. По крайней мере, если она ела ягоды, она была спокойна, и мы могли планировать, как ее бросить.

Это был не мой звездный час, но мне было двенадцать, так что... Я даю себе поблажку.

– А ты продолжала их есть, – напоминаю я ей.

– Ты был грубым и – я повторяю это снова – раздражающим.

– Да, а ты просто...

– Восхитительная, – заканчивает она.

– Ты продолжаешь говорить это, а я все думаю, знаешь ли ты определение этого слова.

Эйнсли высовывает язык, а Роуз хихикает.

– Папочка, я не хочу, чтобы мне было плохо.

– Нет, детка, я не заставлю тебя их есть. Мы заставим Эйнсли съесть их снова, чтобы она вспомнила, как сильно она любит клубнику.

– Или... – Эйнсли вытягивает слово. – Мы можем заставить твоего папу съесть их все и посмотреть, не станет ли ему плохо. Как ты думаешь?

Роуз поджимает губы, и я делаю вдох.

– Эй! Я думал, ты на моей стороне?

Она хихикает.

– Как насчет того, чтобы никому не стало плохо? И мы будем кататься на аттракционах? И съедим торт и клубнику?

Мы с Эйнсли смотрим друг на друга.

– Звучит идеально.

Следующие два часа мы едем на машине, делая три остановки, потому что Эйнсли захотелось газировки, потом в туалет. В последний раз она решила, что оставила кошелек на предыдущей остановке, но это было не так. С тех пор Роуз безостановочно болтала с очень внимательной Эйнсли.

– А потом Рикки рассказала Веронике, которая сказала Мэдди, что я ей не очень-то нравлюсь. Она мне нравилась, но она была груба со мной, так что теперь она мне не нравится. Но я люблю Мэдди, она моя подруга, – Роуз переходит к следующей теме.

– Вау, но, может быть, Рикки этого не говорила. Ты спросила ее?

Роуз тяжело вздыхает.

– Нет.

– Я понимаю, что это задело твои чувства, но что, если она сказала, что не любит розы, а не Роуз Уэст?

Моя дочь, кажется, размышляет над этим, а потом пожимает плечами.

– Я поговорю с ней.

Эйнсли с улыбкой смотрит на меня.

– А ты говорил, что я угроза. Ха!

– Ты и есть угроза. Вы обе.

Эйнсли и Роуз обмениваются рукопожатием.

Мы направляемся к мосту-тоннелю, который восхищает Роуз больше всего на свете.

– Это корабли, папочка?

– Да.

– А ты знаешь, что мой папа и твой дедушка были на этих кораблях? – спрашивает Эйнсли.

– Были? – голос Роуз повышается. – Я этого не знала!

Эйнсли на секунду смотрит на меня, в ее глазах мелькает разочарование, но потом оно исчезает, и она снова поворачивается к Роуз.

– Когда мы были маленькими, нам разрешали подняться на борт и посмотреть на корабль. Однажды мне удалось прокатиться на нем.

Да, круиз, который стал для меня настоящим адом. Я ненавижу океан, и три дня я был заперт в металлической банке, бесцельно плавая. Может быть, бесцельно – это сильно сказано, но мне так показалось. Единственным светлым пятном было то, что Эйнсли и Каспиан тоже были там. Их отец хотел начать программу, в рамках которой семьи военных моряков могли бы увидеть и испытать то, что делают они сами. Поскольку ее отец был адмиралом, мой отец оказался в очереди и стал капитаном корабля, который управлял программой. Это означало, что у моей семьи не было другого выбора, кроме как поехать, потому что нас учили быть лидерами. Мы ели на камбузе, работали на разных работах с моряками, которые точно не хотели там находиться, и управляли кораблем.

– Папочка, можно мы скажем дедушке, что я хочу покататься на корабле?

Мышцы в моей груди сжимаются при одной мысли о разговоре с отцом. Он звонит, присылает подарки для Роуз и оставляет длинные сообщения с просьбой выслушать его.

Мне не нужно ничего выслушивать. Именно из-за него моя мать решила покинуть этот мир. У нее не было сил бороться, а все потому, что он бросил ее задолго до того, как она заболела.

А это значит, что он бросил меня и Роуз.

Так что нет, мне не нужно слушать всякую чушь.

Эйнсли вклинивается.

– Знаете что? Мы можем попросить моего папу. У него здесь еще много друзей.

– Мы не пойдем к адмиралу, только ты.

Мы ни за что не поедем в дом ее отца, учитывая предстоящий сюрприз.

Она пожимает плечами.

– Если вы в городе, было бы невежливо не заглянуть к нему. Он хочет видеть вас обоих.

Я сжимаю челюсть, потому что если я это сделаю, то испорчу сюрприз. Кроме того, меньше всего мне хочется заходить в наши старые дома. Мой отец наверняка будет там, и тогда у меня не останется выбора, кроме как поговорить с ним.

– Нет, у нас нет времени. Нам нужно успеть собрать клубнику, пока она вся не пропала. Может, тебе стоит позвонить ему и попросить встретить нас там, – предлагаю я.

Она фыркает.

– Учитывая, что я остаюсь там на ночь, в этом нет особого смысла. Кроме того, я сказала, что мы приедем к ужину.

– Правда?

– Я хочу увидеть адмирала, – говорит Роуз, скрещивая руки на груди. – Я хочу покататься на лодке.

– На корабле, – мы оба одновременно поправляем ее и смеемся.

Мы поговорим обо всем этом позже.

– Почему бы тебе не рассказать Эйнсли о своем учителе, – предлагаю я, оставляя пока эту тему.

Роуз соглашается и рассказывает ей о своих друзьях, классе и о том, что Бриггс теперь ее друг и больше не ведет себя глупо.

Мы въезжаем в пределы города Пунго и словно переносимся в прошлое. Ничего не изменилось. Повсюду клубничные поля, а вокруг ходят люди, собирают ягоды и направляются туда, где проходит фестиваль.

– Ладно, давайте составим план, – говорит Эйнсли. – Я предлагаю сначала покататься на аттракционах, потом собирать ягоды, а потом есть.

– Ни в коем случае. У нас мало времени, и мы приехали за клубникой. Если ты помнишь, эти люди занимают очередь заранее и всегда получают самые хорошие ягоды. Мы должны собирать первыми по нескольким причинам.

Она поджимает губы.

– Это уловка. Я чувствую это.

– Обещаю, что это не так.

Это действительно так. Через две минуты ее ждет большой сюрприз.

Я следую за очередью к стоянке и незаметно отправляю сообщение, пока она мажет Роуз солнцезащитным кремом.

Я: Мы здесь, встречаемся у главного входа.

Я убираю телефон в карман, не дожидаясь ответа, и иду к входу. Мы стоим здесь, Эйнсли держит Роуз за руку, и на мгновение я вижу, какой была бы наша жизнь втроем.

Эйнсли пишет на заднем крыльце, Роуз играет на улице, пока я работаю во дворе. Потом мы бы ели, укладывали Роуз спать, а я бы делал Эйнсли очень счастливой ночью.

Чей-то голос прерывает мои глупые фантазии.

– Простите, у вас нет пакетика для рвоты? Моя сестра склонна к рвоте на таких мероприятиях.

Эйнсли оборачивается, широко раскрыв глаза.

– Каспиан!

– Эй, Ягодка!

Она бросается в объятия брата, и он смеется, делая несколько шагов назад после ее нападения.

– Полегче, маньячка.

Она смеется и отступает назад.

– Что ты здесь делаешь?

– Я приехал повидать свою младшую сестру и... – Каспиан смотрит на подпрыгивающую Роуз. – Я приехал, чтобы увидеть эту малышку!

Он поднимает ее на руки, обнимает, и она хихикает.

– Я скучала по тебе, дядя Каспиан!

– Я скучал по тебе еще больше!

Может, у меня и не было братьев и сестер, но брат у меня все равно есть. Он ставит ее на землю, и мы жмем друг другу руки, а потом обнимаемся, как это делают мужчины, стуча ладонями по спине друг друга.

– Рад тебя видеть, чувак.

– Я тоже. Я рад, что все получилось.

– Точно.

Роуз и Эйнсли стоят с огромными улыбками. Эйнсли возвращается и сжимает его руку.

– Не могу поверить, что ты здесь.

– Леклан решил, что будет забавно снова заставить тебя блевать.

Она качает головой.

– Уверена, что это так.

Каспиан смеется.

– Прошло очень много времени с тех пор, как мы были все вместе. Я и не подозревал, как мне этого не хватало.

Прошло четыре года. Четыре года я пытался притвориться, что у меня нет чувств к Эйнсли Маккинли. Четыре года лжи себе и всем остальным. Я потерял не просто девушку, которая была мне небезразлична. Я потерял друга.

– Пойдем, дядя Каспиан! Пойдем собирать клубнику, пока ее никто не сорвал! – воскликнула Роуз, которой, похоже, уже надоело это маленькое воссоединение.

Никто, кроме меня, не сравнится с ее дядей Каспианом. Он был рядом, постоянно присутствуя в ее жизни с самого рождения. Когда ее мать решила, что материнство не входит в ее будущее, и мне предложили забрать Роуз, именно Каспиан и Эйнсли были рядом со мной.

Мои мать и отец поддержали меня. Они были разочарованы, но в то же время гордились тем, что я решил взять на себя воспитание дочери.

Когда мне нужно было ехать в пожарную часть, Каспиан все время сидел с Роуз. Это точно не осталось незамеченным, и между ними установилась особая связь.

Мы все заходим на клубничную поляну и находим грядку, которая выглядит не слишком ухоженной.

– Папа, а эта хорошая? – Роуз срывает одну.

– Да. Ты можешь положить ее в... – она съедает ее прежде, чем я успеваю закончить. – В рот.

Эйнсли смеется.

– Не ешь много, глупышка. Помнишь историю про больной живот?

Роуз выбрасывает новую, которую сорвала.

Я вздыхаю.

– Положи в корзинку, Роуз.

Каспиан подбегает, берет ее на руки, и она хихикает.

– Давай, Роузи-Поузи, позволь дяде Касу показать тебе, как это делается. Держу пари, мы сможем собрать больше, чем Эйнсли и твой папа.

– Разве это вызов? – спрашивает Эйнсли, всегда ловко проглатывая наживку. – Потому что я надеру тебе задницу!

– Мы тебя победим! – поддразнивает Роуз.

Эйнли скрещивает руки на груди.

– И ты тоже? Ну, держу пари, что мы успеем наполнить наши корзины раньше, чем вы, – ее глаза встречаются с моими, и я оказываюсь всего лишь пешкой в этой войне Маккинли, как это было всегда.

Хотя обычно я на стороне Каспиана. Так что это небольшое изменение.

Эйнсли ухмыляется.

– Три.

– Два, – на этот раз это Каспиан.

Роуз хлопает в ладоши.

– Один!

Каспиан и Роуз бросаются бежать, но там, где они решили начать, ягод явно нет. Мы с Эйнсли переходим через несколько рядов и начинаем заполнять наши корзины.

– Мы должны позволить Роуз победить, – говорит Эйнсли, и я улыбаюсь.

– Почему?

– Потому что вы, придурки, никогда не давали мне выиграть, и я знаю, каково это – всегда быть побежденной.

Ее заявление ошеломляет меня. Хотя она говорит это со смехом и, вероятно, имеет в виду шутку, я ненавижу то, что мы так с ней поступали.

– Мы должны были позволить тебе победить.

Она качает головой.

– Я не это имела в виду, клянусь. Все в порядке. На самом деле, я теперь все время выигрываю.

Я делаю шаг к ней, прекрасно понимая, что ее брат и моя дочь могут легко нас увидеть, но это важно.

– Мы были жестоки.

Она пожимает плечами.

– Вы были подростками, а я... раздражающей.

– Все равно.

– Леклан, серьезно, я просто хотела сказать, что иногда девочкам нужна победа, и Роуз будет счастлива. Это хорошо. Пожалуйста, не позволяй этому случайному замечанию испортить сегодняшний день. До сих пор все было почти идеально и... – ее рука ложится на мою грудь, и я думаю, чувствует ли она, как бьется мое сердце. – Если бы мы сегодня остались вдвоем, ты бы получил минет.

– Правда

– Ага, – с ухмылкой говорит она и медленно кусает клубнику, которую держит в руке.

Чего бы я только не отдал, чтобы оказаться на месте этой ягоды прямо сейчас.

– Может, тебе стоит пробраться ко мне в отель сегодня вечером? Я смогу убедить Каспиана оставить Роуз в его номере, – она проводит языком по своим соблазнительным, сладким губам.

– Может быть, я так и сделаю.

Эйнсли – как сирена, и я откликнусь на ее зов, даже если это худшая идея в мире.





Глава двадцать третья




Эйнсли



– Ты же знаешь, что адмирал взбесится, если узнает, что ты в городе, – говорю я брату, который категорически отказывается ехать со мной домой.

– Он может сразу пойти к черту.

Я смеюсь.

– Смею предположить, что ты ему об этом не скажешь.

Мы стоим у грузовика Леклана, Леклан за рулем, а Роуз спит на заднем сиденье. Роуз совершенно измотана. Мы гуляли, ели, катались на аттракционах, а в конце взяли ее на аукцион животных и родео. Ей очень понравилось. Теперь ей нужно поспать, а мне – сделать как можно больше для отца.

Каспиан облокотился на заднюю дверь, не желая двигаться ни на шаг.

– Зачем ты вообще туда едешь?

– Чтобы помочь убрать некоторые мамины вещи.

Для моего отца это была большая просьба. Честно говоря, я была шокирована, когда он позвонил мне на следующий день после своего неожиданного визита и попросил сделать это. Он жил в фантазиях о том, что она вернется к нему, хотя она переехала во Флориду и встречается с кем-то.

Не то чтобы я когда-либо намекала на последнюю часть. Думаю, он бы вышел из себя.

– Ух ты, – глаза Каспиана расширяются.

Леклан опускает окно.

– Вы двое готовы?

Я поворачиваюсь к нему.

– Почти. Мне нужно поработать над своей магией.

– О, Господи.

Я игнорирую это и возвращаюсь к брату.

– Было бы очень кстати, если бы ты был рядом. Адмиралу будет нелегко.

Мой брат качает головой.

– Зачем? Чтобы использовать меня как грушу для битья, вместо тебя из-за того, что мама его бросила? Нет, спасибо. Мне хватило этого, когда он приехал в Теннесси, чтобы дать мне понять, какой я позор для фамилии Маккинли. По его словам, у меня нет настоящей работы, я трачу свою жизнь впустую и никогда не добьюсь успеха в музыке.

Я ненавижу, что отец не поддерживает его. Он просто очень узко мыслящий человек, которому все равно, куда двигаться. Именно это сделало его великим лидером, но порой ужасным отцом. Он никогда не бил нас. Никогда не наказывал нас в крайних случаях, потому что его слова были более разрушительными, чем ремень.

Особенно для моего брата.

– Это неправда, Кас.

– Я знаю.

– Правда? – спрашиваю я, положив ладонь на его руку. – Ты знаешь, что он ошибается? Потому что это так. У тебя и так все замечательно. Ты играешь чаще, у тебя появляются новые концерты и заказы. Все это доказывает, что он и все остальные, кто сомневался в тебе, ошибались.

Мой брат полуулыбается.

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты – светлое пятно в этом мире?

– Нет, но я готова слышать это чаще. Я постоянно говорю Леклану, что я восхитительна.

Леклан смеется из машины.

– Я продолжаю говорить ей, что она нуждается в словаре, потому что это не то слово, которое я бы использовал.

– Я бы тоже, – соглашается Каспиан.

Я вздыхаю и качаю головой.

– Нам пора идти. Надеюсь, ты передумаешь и придешь.

– Не сильно надейся.

Я придвигаюсь и целую его в щеку.

– Однажды я улажу все между вами, мальчики, и вашими отцами.

– Ты слишком веришь в мужчин, которые есть в твоей жизни, – с ноткой грусти говорит Каспиан.

Может, и так, но я не теряю надежды.

Я сажусь в машину, и Леклан отдает ему честь двумя пальцами, прежде чем мы отправляемся в путь. Я оборачиваюсь, чтобы проверить Роуз, которая отключилась на заднем сиденье.

– У нее был тяжелый день, – мягко говорю я.

– Так и есть. У всех нас. Не знаю, как ты проведешь несколько часов, общаясь с отцом.

Я пожимаю плечами.

– Я нужна ему, а я не умею отказывать тем, кого люблю.

– Я тому доказательство, – отстраненно говорит Леклан, и у меня сводит желудок.

Я думала, у меня хорошо получается скрывать свои чувства. Черт. Он знает, что я люблю его. Сердце колотится все сильнее, и я заставляю себя улыбнуться, надеясь, что ошибаюсь.

– Что?

Он оглядывается.

– Ты же знаешь, что мы друзья.

Слава Богу. Он думает, что это дружеская любовь. Конечно, мы согласимся с этим.

Я действительно люблю его именно так, а еще мне хочется сказать «женись на мне, и я сделаю тебя счастливым».

– Мы определенно любим друг друга. Я готова на все ради тебя, Роуз, Каспиана и даже ребят из клуба «Фрисби». Я принимаю их в свой ближайший круг.

Леклан смеется.

– Ну, они и так наполовину влюблены в тебя.

– Только наполовину? – поддразниваю я.

– Может, на три четверти.

– Ну что ж, тогда мне нужно активизировать свой шарм. Время для печенья и кексов.

Он улыбается и постукивает большим пальцем по рулю. Чем ближе мы подъезжаем к домам нашего детства, тем сильнее он волнуется. Леклан чуть крепче сжимает руль, костяшки его пальцев белеют, когда мы сворачиваем на улицу. На его лице появилось напряжение, которого раньше не было.

Ненавижу это.

Я протягиваю руку и поглаживаю его по плечу, и тогда он начинает расслабляться.

– Ты можешь высадить меня в конце улицы, – предлагаю я.

– Что? Ни в коем случае. Вероятность того, что он дома, тем более на улице, очень мала.

– Ты явно обеспокоен такой возможностью.

– Я просто не хочу его видеть.

– Ты и не должен. Если по какому-то ужасному стечению обстоятельств он окажется снаружи, я поговорю с ним, и ты сможешь уехать.

Леклан кладет руку мне на бедро.

– Все будет хорошо, Эйнсли.

Мы поворачиваем на улицу, на которой выросли, и проезжаем мимо дома миссис Лэнгли, который мой брат и Леклан обклеили туалетной бумагой после того, как она их наказала, а потом она наказала их еще больше. Справа – дом мистера Рапанотти, который всегда оставлял для нас конфеты в почтовом ящике, когда видел, как мы катаемся на велосипедах.

Эта улица наполнена воспоминаниями, и каждый раз, когда я возвращаюсь домой, мне кажется, что какая-то часть меня возвращается на место.

Мы останавливаемся перед моим домом, и Леклан оглядывается на то, что было его домом. В гостиной горит свет, где, вероятно, сидит и читает его отец.

Я оглядываюсь на Роуз, которая крепко спит, издавая тихий храп, и улыбаюсь.

– Если бы мы не стояли перед домом моего отца, я бы наклонилась и поцеловала тебя, – шепчу я.

– Если бы мы не были перед домом твоего отца, я бы сделал гораздо больше, чем это.

Я ухмыляюсь.

– Тебе придется загладить свою вину в другой раз.

– Да, потому что мне был обещан очень подарок, и я собираюсь его получить.

– Подарок, говоришь?

Леклан улыбается.

– Очень большой подарок.

– Тогда я с нетерпением жду этого.

– Я тоже. Иди в дом, пока я не уехал с тобой.

От одной мысли об этом мое сердце трепещет. Я бы хотела, чтобы мы могли сделать именно это, но из-за Роуз и Каспиана эта надежда напрасна.

– Если бы только это было возможно... Я бы позволила тебе.

Он наклоняется вперед, берет мою руку в свою и переплетает наши пальцы.

– В некоторых культурах прикосновение ладоней приравнивается к поцелую.

То, как он это делает, заставляет меня поверить, что это может быть так. Что-то такое простое, такое безобидное, и все же это заставляет бабочек в моем животе запорхать.

– И снова, сэр, вы испытываете границы приличий. Если бы мы были во времена Регентства, мы бы уже шли к алтарю.

Он тянется к моей другой руке, имитируя поцелуй наших ладоней.

– Увидимся утром.

Я убираю свои руки от него, покалывание проходит по рукам и всему телу. Господи, мне нужно успокоиться. Это безумие.

– Увидимся завтра.

– Напиши мне, когда все будет чисто.

То есть, когда его отца здесь не будет.

– Я так и сделаю.

На шатающихся ногах я выхожу из грузовика и поднимаюсь по ступенькам дома моего детства, желая, чтобы соседский мальчик был там, чтобы он мог залезть в мое окно.



***



– Как продвигается история? – спрашивает Кэролайн во время нашего видеозвонка.

– Думаю, хорошо. Ребята охотно и с удовольствием рассказывают свои истории. Интервью Леклана было ключевым моментом, я просто еще не совсем поняла, что хочу сделать с этой историей. У меня запланирован разговор с тремя консультантами приемных комиссий из разных колледжей, чтобы получить некоторую информацию.

Я сижу на своей старой двуспальной кровати и просматриваю свои записи, так как не могу уснуть. К счастью, моя подруга тоже не спит во время наших дедлайнов.

– Так что же тебя беспокоит?

Она так хорошо меня знает.

– Кроме того, что я ни черта не смыслю в спорте? Ну, я переспала с Лекланом.

Глаза Кэролайн расширяются, челюсть опускается, прежде чем она приходит в себя.

– Тогда ладно. Не то, чего я ожидала, ведь ты была в одном шаге от того, чтобы стать монахиней.

– Заткнись.

Она смеется.

– А он знает, что ты с детства писала его имя в своих тетрадях?

– И да, и нет. Он знает, что я испытывала к нему интерес, но не то, что я в него влюблена.

– Думаю, это его отпугнет.

– Ты правильно думаешь, – говорю я, встаю и подхожу к окну.

Окна моей комнаты выходят на западную часть дома. Сад, который так любила его мать, выглядит точно так же. За четыре года отец сделал все, чтобы сохранить его. Однажды он сказал моему отцу, что это единственный способ сохранить ее рядом с ним.

Жаль, что Леклан этого не видит.

– Это из-за его ребенка? – спрашивает она.

– Не думаю, что из-за этого. Наверное, отчасти это из-за Роуз, но не в том смысле, как ты думаешь. Когда он был маленьким, его отца всегда не было дома.

– Как и твоего.

Я смеюсь.

– Да, и это очень мешает. Мы всегда хорошо притворялись, что это неважно, но я неделями плакала, когда адмирал уезжал. Мама делала все возможное, чтобы я не грустила, но проходил целый месяц, прежде чем я приспосабливалась к новой реальности. А потом он возвращался и снова все портил.

Кэролайн на мгновение замолчала.

– Быть военным нелегко.

– Да, это нелегко, но Леклану было еще хуже. Он был единственным ребенком, и его мать впадала в глубокую депрессию, когда отец отправлялся на службу. Ему практически пришлось стать взрослым. Моя мама каждый вечер приносила им ужин. Помню, однажды Леклан заболел гриппом, он был так болен, и маме пришлось ухаживать за ним. Каждый раз, когда его отец уезжал, мама в какой-то мере тоже покидала его. Он был предоставлен сам себе.

Я была младше и не замечала этого, но, когда я выросла, на это было тяжело смотреть. Леклан вел себя как обычно, когда корабль его отца отправлялся в рейс. Он часто оставался у нас дома.

– Это тяжело, – сочувственно говорит Кэролайн.

– Так и было, а потом мать Роуз забеременела и отказалась от нее, что было очень тяжело для него, потому что это очень напоминало его детство.

Кэролайн кивает.

– Могу себе представить.

– Когда его мать умерла, это стало гвоздем в крышку гроба. У нее обнаружили рак, когда его отец служил в армии, и она никому не сказала.

– Что?

– Да, она держала все в секрете примерно полгода и отказывалась от лечения. Сколько бы он или его отец ни умоляли, она не согласилась.

Это сломило его.

Я никогда не забуду один из их жарких разговоров, когда я сидела в саду и читала. Он умолял ее бороться. Чтобы она попыталась победить ради него. Ради Роуз.

Она положила руку ему на щеку и сказала, что иногда отпустить – единственный способ идти вперед.

Он выбежал из дома, и я услышала, как заскрипели шины по дороге.

– Я этого не понимаю.

– Я тоже не понимаю. У нее был сын, которого она любила, и внучка. Роуз было всего два года.

– Ты ведь знаешь, что у моей мамы была тяжелая депрессия?

– Да.

Мы с Кэролайн часами разговаривали о детстве, и ее детство было почти таким же, как у Леклана. Разница была в том, что мать Кэролайн обратилась за помощью. В ее доме не было клейма, связанного с психическим здоровьем, и к этой болезни относились как к любой другой.

– Моя мать часто заставляла нас ходить с ней на сеансы психотерапии. Мы с братом чертовски ненавидели это. Мы были маленькими и ничего не понимали. Родители ограждали нас от действительно мрачных времен. Мне пришлось несколько недель пожить с бабушкой и дедушкой в Нью-Джерси. Мы думали, что это просто каникулы, но позже я узнала, что отцу нужно было отвезти ее в специализированное лечебное учреждение, и он не хотел ее там оставлять.

Я едва заметно улыбаюсь на последнем слове, а Кэролайн улыбается еще шире.

– Это мило, правда?

– Правда.

– Он любил ее в болезни и в здравии. Было много действительно прекрасных времен. Когда она принимала правильные лекарства и регулярно ходила на терапию. Я хочу сказать, что мама пыталась объяснить нам, что она переживала в своей голове. Депрессия – лжец и вор. Она лишает тебя радости и заставляет поверить, что отчаяние заслуженно, говорила она. Она берет одну плохую мысль и питает себя, пока не станет настолько большой, что у тебя не останется выбора, кроме как поверить в нее.

Я откидываюсь на спинку кровати, позволяя тяжести этих мыслей осесть вокруг меня.

– Должно быть, это такое бремя – жить в этой печали каждый день.

Кэролайн тяжело вздыхает.

– Моя мама смогла получить необходимую помощь, и ее поддерживала семья. Если бы его мама отказалась...

– Нет, в каком-то смысле так и было, но я понимаю, что ты имеешь в виду. У его отца не было выбора остаться дома. Он был вынужден отправиться на службу.

– Все, что я пытаюсь объяснить, это то, что точка зрения Леклана отличается от твоей. Он жил этим, наблюдал за этим, чувствовал все, а потом она решила – в его понимании – бросить его. Неважно, что он был взрослым мужчиной с собственным ребенком, потому что мать Роуз решила бросить ее. Это просто... ужасно.

Да, и я сама оказалась в самом центре этого.

– Я бы никогда так с ним не поступила.

Кэролайн грустно улыбается.

– Но ты это сделаешь, когда закончишь это задание.

– Это не выбор! Я живу в Нью-Йорке. У меня есть работа.

– А у его отца не было выбора, но он все равно винит его...





Глава двадцать четвертая




Леклан



– Увидимся через несколько недель. Я навещу вас с Роуз, – говорит Каспиан, загружая машину.

– Звучит неплохо.

– Как дела у вас с Эйнсли?

Мои глаза на секунду расширяются.

– Что?

– Знаешь, вы, ребята, ненавидите друг друга.

– Нет, не ненавидим.

Абсолютно не ненавидим, и в этом вся загвоздка. Я люблю ее. Люблю уже очень давно и знаю, чем все закончится. Через неделю или две она вернется к своей жизни, а я продолжу делать то, что лучше для Роуз. Я дам ей стабильный дом, с отцом, который ее не бросит, где ей будет комфортно.

Он смеется над этим.

– Послушай, если ты не ненавидишь ее, значит, ты глубоко влюблен в эту девушку.

Я посмеиваюсь, и в моем голосе звучит сарказм.

– Уверен, тебе бы это понравилось.

Каспиан закрывает багажник и прислоняется к нему.

– Ты и Эйнсли?

– Да, ты и адмирал со своей чрезмерной опекой. У нас нет ни одного шанса.

– Я бы не был против этого.

Что? Он что...

– Не был бы против?

– Нет, во-первых, Эйнсли – взрослая женщина и сама делает свой выбор. Если бы я попытался сказать ей, что она не может встречаться с кем-то, думаю, она бы вышла за него замуж, просто чтобы позлить меня. Более того, ты для меня как брат. Я доверяю тебе свою жизнь, и я бы точно поверил, что ты никогда не причинишь ей вреда. Я не говорю, что я поддерживаю это, потому что я уверен, что она убьет тебя. Она страшная.

Я принудительно смеюсь.

– Она нечто.

Его глаза сужаются, и он смотрит так, будто видит меня насквозь. – Ты... неравнодушен к моей сестре?

Не знаю, врал ли я ему когда-нибудь за все годы нашей дружбы. И не собираюсь начинать сейчас.

– У меня давно есть к ней чувства.

У него опускается челюсть.

– Прошу прощения, в какой гребаной вселенной я проснулся? Правда?

– Послушай, Кас, это сложно, но знай, что я никогда не причиню ей вреда. Никогда. Если, между нами, что-то изменится, ты узнаешь об этом первым.

Я ни за что не расскажу ему о нашей нынешней договоренности, и, поскольку ничего больше не будет, все останется по-прежнему.

– Ты ведь знаешь, что она любит тебя, правда?

– Она может думать, что любит, но она узнала, какой я осел.

Он проводит пальцами по волосам и вздыхает.

– Если она не поняла этого почти за двадцать лет, вряд ли она сделает это сейчас.

Я смеюсь.

– Как я уже сказал, я не причиню ей вреда.

– Между вами что-то произошло?

Когда я собираюсь открыть рот, он поднимает руку.

– Забудь, что я спрашивал об этом. Я не хочу ничего знать. Просто знай, что, если ты причинишь ей вред, а я знаю, что ты сказал, что не причинишь, я выбью из тебя все дерьмо и встану на ее сторону.

– Как и должно быть, и если я причиню ей боль, я позволю тебе бить меня до тех пор, пока тебе не надоест, – клянусь я.

– Тогда ладно.

– Хорошо.

Он тяжело вздохнул.

– Ну, мне лучше отправиться в путь, а тебе нужно забрать Эйнсли.

– Все в порядке? – спрашиваю я, желая убедиться, пока он не уехал.

– Конечно. Я просто... Я немного шокирован, хотя, может, и не должен.

– Что это значит?

Каспиан смеется.

– Просто у меня такое чувство, что признаки были уже давно, просто я не хотел их замечать. Не знаю, между вами всегда была какая-то странная связь. Когда вы не разговаривали последние четыре года, я боялся спросить, почему. Теперь я действительно боюсь.

Я вспоминаю ту ночь, когда она появилась, как чертов ангел, который собирался вытащить меня из ада, в котором я находился, а потом я сломал ей крылья. Я знал, что Эйнсли была единственным человеком, который мог дать мне утешение, но я только брал и брал, потому что был чертовски зол.

Все мои мечты рушились.

Я хотел играть в профессиональный футбол – не получилось.

Я хотел иметь семью – мать моего ребенка ушла.

Я планировал остаться в Вирджиния-Бич, опереться на родителей – моя мать предпочла умереть, вместо того чтобы бороться.

План за планом просто рушился.

А потом она сбежала.

И все желания, надежды, мечты и стремления пронеслись передо мной.

Я смотрю на своего лучшего друга, не зная, что сказать.

– Ты действительно хочешь знать?

– Мне захочется ударить тебя?

– Определенно.

Он заглядывает в грузовик и видит там Роуз, которая улыбается ему.

– Я добавлю это в твой счет.

– Звучит как план.

Роуз опускает окно.

– Папочка, можно мы сейчас поедем за Эйнсли? Я хочу увидеть адмирала и сесть на корабль.

Каспиан поперхнулся.

– Какими безумными историями ты кормишь этого ребенка?

– Твоя сестра рассказала ей о круизе.

– А-а-а, – Каспиан ухмыляется, и я уже видел этот взгляд раньше. Он точно заставит меня заплатить за предыдущий разговор. – Знаешь, Роуз, тебе стоит сказать адмиралу, что ты хочешь посмотреть на корабль сегодня.

– Сегодня? – ее ореховые глаза светлеют.

– Он возьмет тебя, я уверен.

Я стону.

– Сегодня у нас нет на это времени из-за твоих соревнований по чирлидингу, милая.

– Но, папочка! Я хочу увидеть большую лодку!

– Корабль, – поправляю я, как и Каспиан.

– Хорошо, могу я попросить адмирала взять нас?

Каспиан, засранец, вклинивается.

– Конечно, можешь. Твой папа никогда не лишил бы тебя чего-то такого особенного.

Я бросаю на него взгляд, а он ухмыляется.

– Я вычту один удар.

– Оно того стоило.

– Беги, пока я не подсчитал твои.

Он наклоняется и целует свою крестницу в щеку, а затем отворачивается от меня, садясь в машину. Как бы больно это ни было, это меркнет по сравнению с тем, что будет дальше.



***



– Входи, – говорит Эйнсли, открывая дверь.

– У нас есть минутка. Нам нужно поскорее отправляться в путь.

Роуз не обращает на это внимания и входит, взяв Эйнсли за руку. – Мне нужно увидеться с адмиралом.

Я вздыхаю с сожалением. Эйнсли ни за что не пропустит это.

– Тебе?

– Я должна попросить его отвезти меня посмотреть на корабль. Прямо сейчас.

Эйнсли смотрит на меня, потом на Роуз.

– Почему именно сейчас?

– Дядя Каспиан сказал, что я должна сделать это сегодня.

По крайней мере, она пытается подавить смех, но ей это не удается. Ее глаза встречаются с моими, и в них появляется тот проклятый взгляд, который был у ее брата несколько минут назад.

Почему я держу этих людей рядом? Клянусь, Маккинли – лишь заноза в моей заднице.

– Если Каспиан сказал это, значит, мы должны пойти к адмиралу. Пойдем, он будет так рад тебя видеть.

И вот так мой быстрый визит превращается в чертовски увлекательное занятие на весь день.

Роуз берет меня за руку и тянет за собой. Мы направляемся в заднюю часть дома, где находится терраса, которая также является его кабинетом. Она такая же, как и тогда, когда мы были детьми. Как будто время здесь остановилось. Деревянные панели того же темно-дубового цвета с фотографиями его военно-морской карьеры и ящиками для хранения монет. Стол, который казался больше, за которым он сидел, по-прежнему стоит напротив двери с окнами, а сзади – бассейн.

Он встает, когда мы входим, и суровый мужчина тает при виде Роуз.

Эйнсли говорит.

– Папа, Роуз просит встречи с адмиралом. Она хочет попросить, о чем-то очень важном.

Его осанка меняется, плечи расправляются, и он встает во весь рост.

– Хорошо, чем могу помочь, матрос?

Она смотрит на меня, и я поджимаю подбородок. Я ничем не помогу.

Эйнсли наклоняется и притягивает Роуз к себе.

– Давай, милая. Спроси его.

Роуз смотрит на адмирала.

– Господин адмирал, не проводите ли вы меня на корабль? На большой.

Он прочищает горло.

– Большой?

Она кивает.

– Я никогда не видела такого корабля. Вы можете меня отвезти?

Адмирал обходит свой стол и улыбается ей.

– Я с удовольствием возьму тебя, Роуз. У тебя есть время сегодня? Эйнсли сказала, что у тебя соревнования по чирлидингу.

– Во сколько мы должны быть там, папочка?

– Через два часа, – напоминаю я ей.

Она выглядит расстроенной, но я ничего не могу с этим поделать, разве что убить Каспиана за то, что он вбил ей это в голову.

– О, ну тогда это невозможно. Может после соревнований? Вы можете остаться еще на одну ночь, и мы поедем завтра?

Папа Эйнсли говорит, и я думаю, что сейчас ненавижу его больше, чем двух других вместе взятых.

– Я не...

– Пожалуйста, папочка. Пожалуйста. Мне нужно на корабль. Пожалуйста. Пожалуйста, – умоляет Роуз, и я прилагаю невероятные усилия, чтобы придумать причину, по которой мы не можем этого сделать, но на самом деле ее нет. Кроме того, что я ненавижу этот чертов город.

– Давай посмотрим, как пройдет соревнование, а потом сообщим адмиралу, – уступаю я.

Роуз практически бросается на меня, обхватывая руками мою шею.

Он вздыхает.

– На что мы только не идем ради наших дочерей.



***



– Ты знаешь, что будешь в долгу за это, – говорю я Эйнсли, когда мы сидим в баре.

Команда Роуз проиграла соревнования с разницей в три очка, и, хотя девочки грустили, моя дочь только и делала, что говорила о том, как она посетит корабль и как это ее осчастливит.

Удивительно, что в шесть лет она уже придумала, что сказать, чтобы я уступил.

Не то чтобы я сильно сопротивлялся ей.

– В долгу? – со смехом спросила Эйнсли. – За что?

– Как насчет того, чтобы заставить меня остаться в этом гребаном городе еще на одну ночь? Или, что еще хуже, заставить нас остаться в твоем чертовом доме.

Вот за это я действительно могу ее убить. Она предложила нам остаться у нее дома, сэкономить на гостинице и позволить адмиралу посидеть с ребенком, чтобы мы могли пойти куда-нибудь развлечься. Мое представление о веселье заключалось в том, чтобы снять отель и заткнуть ей рот, пока я буду доводить ее до оргазма.

Очевидно, у нас были разные представления о веселье.

– Ну, твой отец уехал на выходные, так что я не думаю, что есть причина отказывать Роуз, – она улыбается, прежде чем сделать глоток. – К тому же у меня есть на то свои причины.

– И какие же?

Эйнсли наклоняется вперед.

– Ты можешь пробраться в мою комнату сегодня вечером и все выяснить.

– Это произойдет в любом случае, – сообщаю я ей. – Я уже несколько раз представлял себе такой сценарий.

– Я тоже.

Она допивает свой напиток и заказывает еще один.

– Как прошла прошлая ночь? Тебе было весело после того, как ты меня высадил?

– Да.

– Хорошо. Жаль, что я не смогла попрощаться с Каспианом сегодня утром. Я надеялась, что он придет, но понимаю, почему он этого не сделал.

Да, сейчас самое время рассказать ей о нашем с ним разговоре.

– Кстати, о Каспиане и понимании... – я делаю глубокий глоток пива, надеясь получить немного жидкой храбрости. – Я сказал ему... вроде как.

Ее глаза расширяются.

– О нас?

– Вроде того.

– Что именно? Что-то вроде того, что мы спали вместе или что ты отвез меня к волшебному пруду, потому что ты чудак?

– Ни то, ни другое, но я уверен, что теперь он считает, что мы спали вместе, – я пожимаю плечами.

Эйнсли опускается на свое место.

– Ты сказала ему? Почему? Зачем было что-то говорить? Теперь нам придется рассказать ему, почему у нас ничего не вышло. Он тебе врежет, ты знаешь это?

– Знаю. Он сообщил мне то же самое, но это было больше похоже на то, что если я причиню тебе боль, а не на то, что у нас ничего не получится. И опять же, я не говорил ему, что мы вместе, а только то, что у меня к тебе чувства. На что он сказал, что ты в меня влюблена, – я подмигиваю.

– Что он сделал? – от ее повышенного тона все вокруг оборачиваются. Но Эйнсли это не волнует. Она продолжает, хлопнув рукой по барной стойке. – Я не влюблена в тебя. Я считаю тебя сексуальным. Мне нравится то, что мы делаем. Я собираюсь убить его. Я собираюсь расчленить его и выбросить в лес. Уверена, медведю это понравится, маленькие кусочки. Уф. Ненавижу его.

Я выжидаю, потому что даже если бы я попытался заговорить прямо сейчас, она бы меня перебила.

– Ты знаешь, какой была моя жизнь с ним и моим отцом? Это был ад. Я не могла ходить на свидания. Кто, черт возьми, захочет быть с дочерью адмирала? Никто. И в довершение всего Каспиан до смерти пугал любого парня, который приближался ко мне.

Я поднимаю бутылку пива, обращаясь к бармену. У меня такое чувство, что я тут надолго задержусь, пока она разглагольствует.

– Могу себе представить.

– Нет, ты не можешь, тупой идиот, потому что ты был таким же плохим, как и он!

– Тебе нравились неудачники, – сообщаю я ей. – Правда, если бы они были достаточно хороши для тебя, они бы за тебя боролись.

– Как будто тебе давали слово. Ты был с Эвой Хольц, которая была яростной стервой и встречалась с тобой, потому что была не прочь «прокатиться» везде.

Я хихикаю.

– Я тоже «катался».

Она морщит нос.

– Гадость.

– Мне было семнадцать. Не надо преувеличивать.

– Нет. Ты пытаешься пристыдить меня за то, что я встречалась, хотя я даже не встречалась ни с кем!

– Я просто говорю тебе, что если Каспиан спросит, я сказал ему, что у меня есть к тебе чувства, а он сказал, что ты любишь меня, а я довольно любвеобилен, так что...

Она сверкает глазами.

– Я бы с удовольствием сделала тебе больно прямо сейчас.

– Я бы предпочел, чтобы ты меня поцеловала.

– Не сомневаюсь, – Эйнсли поворачивается на стуле и тяжело вздыхает.

– Ты сказал ему, что мы спим?

– Нет.

– Наверное, это чудо. Так что именно ты ему сказал?

Я начинаю разговор, вспоминая все, что могу вспомнить, и она, кажется, успокаивается. По крайней мере, на данный момент.

Я протягиваю руку и кладу ее на бедро.

– Простишь меня?

Эйнсли наклоняет голову и ложится мне на плечо.

– Наверное.

Иногда ее неспособность держать обиду работает в мою пользу. Она всегда находила способ просто отпустить ситуацию, в отличие от меня. Я вечно держусь за дерьмо. Я понял, что люди – это те, кем они себя показывают.

Если ты позволишь людям переступить через себя, они так и сделают.

Я понял, что лучше иметь мало друзей, чем много тех, кто не стоит и гроша.

Звучит медленная песня, я отодвигаю стул и встаю.

– Потанцуешь со мной?

– Хочешь потанцевать?

– Я только что пригласил тебя, так что да.

Эйнсли улыбается и кладет свою руку в мою, когда я веду ее на танцпол.

Как два кусочка пазла, мы подходим друг к другу и покачиваемся в такт музыке. Пальцы Эйнсли касаются моей шеи, вызывая во мне эмоции, которых я хотел бы не знать. Она заставляет меня хотеть большего, хотеть любви, хотеть жизни, которой у нас не может быть.

– Думаю, мы впервые танцуем, – с тоской говорит она.

– Нет, я уверен, что мы танцевали и раньше.

– Нет. Я бы запомнила. На выпускном ты был с Валери, и не было ни единого шанса, что ты пригласишь меня.

– Ты была первокурсницей.

Она закатывает глаза.

– Да, да, так и было.

– Ты меня тоже не приглашала, – бросаю я в ответ.

– О, пожалуйста, как будто я когда-нибудь осмелилась бы это сделать. Ты был мистером Популярность и футбольным Богом. Я была достаточно крутой, чтобы разговаривать с тобой, когда людей не было рядом.

Не думаю, что это было так.

– Я разговаривал с тобой.

– Нет, не совсем.

Теперь она просто смешна.

– Эйнсли, мы сидели вместе во время ланча. Я заставлял всех освобождать для тебя место.

Если мы с Каспианом были популярны, то Эйнсли – нет. Она была красивой, умной и привлекательной, но очень застенчивой. Я никогда не забуду первый день в школе на первом курсе. Я зашел в столовую, а она сидела одна с книгой на краю стола. Я чуть с ума не сошел. Потребность защитить ее была настолько сильной, что я подошел, вырвал книгу из ее рук, взял ее обед и просто пошел к своему столу. Мест не было, поэтому я выгнал одного из футболистов и сообщил всем, что она будет сидеть с нами.

– О, я помню это. Я ненавидела тебя за это.

– Почему?

– Потому что я люблю читать. Обед был моим временем, когда я могла погрузиться в историю и не разговаривать с людьми, а тут ты заставил меня сидеть там, где все безостановочно болтают. Боже, у меня каждый день была мигрень. Не говоря уже о том, что я не могла уследить за половиной того, о чем вы, ребята, говорили. Игры, голы, пенальти. Кого это волнует?

Я смеюсь и прижимаю ее к груди.

– Да, но в конце концов это не имело значения.

– Я хотела бы, чтобы мы могли вернуться в прошлое, – она кладет подбородок мне на плечо.

– Я бы все сделал по-другому.

Эйнсли откидывается назад, чтобы посмотреть на меня.

– Например?

– Я бы танцевал с тобой.

Она улыбается.

– Мне бы это понравилось.

– Мне жаль, что я этого не сделал.

– Сейчас ты танцуешь со мной, и, если честно, это гораздо лучше.

– Почему?

Она наклоняется, ее губы приближаются к моим.

– Потому что раньше у меня никогда бы не хватило на это смелости.

А потом она целует меня, и, клянусь, весь мир исчезает, кроме прекрасной девушки в моих объятиях.





Глава двадцать пятая




Эйнсли



– Шшш, – говорю я Леклану, когда веду его в свою комнату.

Сегодняшний вечер был для меня всем. Мы танцевали, целовались, смеялись, а теперь он находится в месте, о котором я мечтала столько ночей. Комната адмирала находится через четыре двери, но я клянусь, он все слышит. Поэтому нам придется вести себя исключительно тихо. Когда мы без проблем добрались до комнаты, я тихонько закрываю дверь, и тут он хватает меня сзади и заключает в свои объятия. Я подавляю писк, прежде чем его губы оказываются на моих. Не думаю, что в этом мире есть что-то лучше, чем поцелуй Леклана. Его руки в моих волосах, он наклоняет мою голову, чтобы получить лучший доступ, и ведет меня к кровати. Моя футболка поднимается вверх, а затем оказывается отброшенной в сторону. Я делаю то же самое с его одеждой.

– Я собираюсь взять тебя жестко, Эйнсли. Ты хочешь этого?

Я киваю. Хочу.

Он поворачивает меня к себе, руки переходят на грудь, а затем скользят вниз по животу. Он скользит в мои трусики, едва касаясь моего клитора. Его губы у моего уха, слова едва слышны.

– Хорошо. Но ты должна вести себя очень тихо. Ты можешь сделать это для меня?

– Да.

– Если ты будешь слишком шуметь, сюда может кто-нибудь зайти, а я не думаю, что ты этого хочешь, правда, детка?

– Нет.

Леклан стягивает с меня штаны, и я чувствую его теплую грудь на своей спине.

– Раздвинь для меня ноги, Эйнсли. Упрись руками в стену.

Я делаю, как он говорит, и он покрывает поцелуями мою спину, а затем покусывает мою задницу. Я вскрикиваю, и он вводит в меня палец с такой силой, что я задыхаюсь.

– Не шуми.

Точно. Тихо.

– Ты уже такая мокрая. Как долго ты мечтала обо мне между твоих ног?

Моя голова откидывается назад.

– Всегда.

– Я хочу пробовать тебя на вкус, когда ты распадаешься на части от моего языка. Мне нравится твой вкус. Такой сладкий. Такой идеальный.

– Леклан, – шепчу я.

– Посмотрим, станешь ли ты слаще после всей этой клубники.

Я закрываю глаза, стараясь не выдать себя. Леклан – единственный мужчина, который когда-либо делал это со мной. Я всегда так смущалась, а тот, кто был до него, не очень-то в этом разбирался. И это было нормально. Однако теперь, когда я знаю, чего мне не хватало, я уже никогда не буду прежней.

Леклан точно знает, что делать, и очень, очень увлечен.

Его язык проводит по моему клитору, и я выгибаю спину. Наслаждение бежит по каждой жилке в моем теле.

– Еще слаще, – говорит он, а затем его язык снова оказывается там. – Ты как мед и ягоды. Я могу остаться здесь на всю ночь.

Леклан проводит языком, чередуя темп, сводя меня с ума. Он двигается по кругу, то ласкает, то посасывает, пока мое восхождение к оргазму идет быстрее, чем когда-либо. Он снова чередует движения, и у меня голова идет кругом. Мои ноги начинают дрожать, а на лице выступает пот. Мои мышцы сокращаются, когда я пытаюсь удержаться на ногах.

– Так близко. Так близко. О Боже, – задыхаюсь я, хватая ртом воздух.

Он делает это снова, усиливая давление на мой клитор и вводя палец глубоко в меня. Я не могу оставаться в вертикальном положении. Ноги подкашиваются, когда оргазм обрушивается на меня. Волна за волной наслаждение уносит меня в море.

Леклан притягивает меня к себе, не давая потерять равновесие, а затем опускает на кровать.

Когда я перевожу дыхание, Леклан стоит на коленях и стягивает с себя штаны. Я наблюдаю, как его член вырывается на свободу, и он ухмыляется мне.

Его тело так чертовски идеально. Я знаю, что он хочет взять меня жестко, но я тоже хочу, чтобы ему было хорошо.

– Я хочу прикоснуться к тебе, – говорю я ему.

Леклан ухмыляется и ложится рядом со мной, закинув обе руки за голову.

– Я твой, делай со мной что хочешь.

– Да, – говорю я с ухмылкой. – Ты мой.

Мои губы проводят линию по его плечу, затем по рукам. Я целую его грудь, на которой остался шрам с тех пор, как ему было двенадцать. Леклан упал с велосипеда и ударился о ветку. Это было так ужасно, потому что его мать была вне себя, а я так боялась.

Было так много крови.

– Я так боялась, что ты умрешь.

– Мне тоже было очень страшно, – признается он.

– Казалось, что скорая ехала целую вечность.

Он откидывает мои волосы с лица.

– Ты знаешь, что я не плакал только потому, что ты была рядом?

Мои глаза расширяются.

– Что?

– Я не хотел выглядеть трусом перед тобой.

Я фыркнула от смеха.

– Никогда бы так не подумала. Я думала, ты идеален.

Рука Леклана переходит на мою шею, и он притягивает меня к себе.

– Я не мог так рисковать.

Я поднимаю на него глаза.

– Ты постоянно рискуешь, Лек. Ты входишь в горящие здания, сражаешься за людей, которых любишь. Ты должен быть осторожен. Я не хочу снова испытывать этот страх.

– Я всегда осторожен, детка.

Я целую его губы, изливая на него весь свой страх и любовь. Он даже не представляет, сколько ночей я провела в страхе, но теперь все по-другому. Теперь я знаю, каково это – быть любимой им, даже если это всего лишь так.

Он так нужен мне.

Я подталкиваю его обратно, и он снова принимает расслабленное положение. Посмотрим, как долго он сможет оставаться в таком положении. Мои губы возвращаются к месту последнего поцелуя, двигаясь вниз по его телу. Я не жду и не дразню его. Я хочу заставить его сойти с ума. Мой язык проводит по головке его члена, прежде чем взять его глубоко.

– Помни, что нам нужно вести себя тихо, – напоминаю я ему.

– Эйнсли, – Леклан ворчит, его руки перемещаются к моей голове.

– Давай, детка.

Я мотаю головой, наблюдая, как напрягаются мышцы его бедер.

– Вот так, детка. Да, так чертовски хорошо. Возьми меня поглубже.

Я делаю, как он говорит, двигаясь в том темпе, который, я знаю, приведет его в бешенство. Я хочу, чтобы он сошел с ума. Я хочу сделать для него то же, что он сделал для меня. Я играю с его яйцами, в то время как моя вторая рука двигается в такт с моим ртом. Пальцы Леклана путаются в моих волосах, а другой рукой он хватает покрывало.

Леклан уже близко. Его дыхание становится все тяжелее.

– Эйнсли, черт. Остановись, милая, или я кончу в твой прекрасный рот, вместо тебя.

Я приподнимаюсь, и Леклан кладет меня на спину, прежде чем я успеваю моргнуть.

В его глазах что-то меняется, когда он смотрит на меня. Как будто он что-то говорит мне, желая сказать слова, которые не может произнести, и в глубине души я знаю, что это, потому что уверена, что чувствую то же самое.

Я провожу пальцем по его сильной челюсти.

– Возьми меня, Леклан.

Он двигает бедрами, и я чувствую его кончик у своего входа. Я стону, когда он проникает глубже, и это почти слишком. Я распадаюсь на части и одновременно становлюсь единым целым. Сердце громко стучит в ушах, когда он проталкивается внутрь. Слезы заливают мое зрение, когда я обхватываю ногами его бедра, а руками цепляюсь за его спину. Леклан проталкивается глубже снова и снова. Задавая неумолимый темп.

– Ты так хороша, Эйнсли. Так чертовски хороша, – бормочет он.

Я смотрю на него сквозь размытое зрение и борюсь со слезами.

– Отдай мне всего себя.

– Я у тебя есть. Черт, у тебя есть я, – шепчет он, прежде чем снова поцеловать меня.

Затем он толкается сильнее, быстрее и глубже, чем раньше. Я снова распадаюсь на части, Леклан следует за мной несколько секунд спустя, и я понимаю, что, несмотря на то, что это было безумие, мы только что занимались любовью, и я не знаю, как мне уйти от него.



***



– Пойдем, – говорю я Леклану, заводя его в потайной ход, который оборудовала его мать.

– Какого черта? – спрашивает он, и я ухмыляюсь.

– Ты действительно не знал об этом?

Он смеется.

– Она никогда не говорила мне.

Мы приседаем и пролезаем через небольшую щель в заборе. Когда мы выходим на другую сторону, мы оказываемся на задворках сада.

– Вот так я могу волшебным образом появиться на твоем заднем дворе.

Он смеется, смахивая листья со штанов.

– А я-то думал, что ты просто перепрыгиваешь через забор или у тебя есть ключ.

Я ухмыляюсь и кладу свою руку в его.

– Пойдем на качели.

Мы молча идем по дорожке, выложенной камнем, к маленькому уголку, в котором я могла бы сидеть часами.

Леклан оглядывается по сторонам, и я думаю, видит ли он то же, что и я. За последние четыре года здесь не изменилось ни одной детали. Цветы здесь живые и цветущие. Дорожка не заросла сорняками и не покрылась грязью. Его отец ухаживает за садом своей матери точно так же, как это делала бы она.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Он притягивает меня к себе.

– Здесь много воспоминаний.

– Надеюсь, больше хороших, чем плохих, – я прислоняю голову к его груди и смотрю на него сквозь ресницы.

– Если честно, то это может быть «ничья».

– Хорошо, назови что-нибудь хорошее.

– Здесь я впервые поцеловал тебя.

Я ухмыляюсь.

– Да, но это вроде как ведет к плохому, поскольку все закончилось довольно ужасно.

Леклан поднимает мой подбородок и нежно целует. Я поворачиваюсь так, что оказываюсь на нем, позволяя поцелую стать более глубоким. Его язык скользит по моему, и, несмотря на то что у нас только что был секс, я снова хочу его.

Однако то, что мы здесь вдвоем – это не главное. Я хочу, чтобы он чувствовал себя рядом с теми, кто его любит, поэтому я отстраняюсь.

– Это должен был быть наш первый поцелуй, – говорит Леклан, заправляя мои волосы за ухо.

– Мы можем притвориться.

– Мне бы этого хотелось.

– Вот видишь, хорошее воспоминание, – говорю я, чувствуя себя победителем.

Затем я прижимаюсь к его груди и тяну его руку, чтобы он обнял меня.

– А что насчет тебя?

– Это место наполнено для меня хорошими воспоминаниями, – говорю я ему. – Я постоянно приходила сюда через свою маленькую потайную лазейку и читала часами. Твоя мама иногда оставляла печенье и молоко вон на том камне, – я указываю на выступ, который был почти как стол.

– Я даже не слышала, как она выходила. Я настолько погружался в историю, что мир переставал существовать.

– Она бы не позволила мне выйти, если бы знала, что ты там.

– Правда?

Он посмеивается.

– Она говорила, что каждой девушке нужно место, где можно спрятаться.

– Поэтому она его и создала.

– Да, и вот почему она проводила здесь так много времени. Я думаю, она пыталась спрятаться, но так и не смогла полностью избавиться от своей боли и печали.

Я молчу, не зная, что на это ответить.

– Расскажите мне о маме Роуз.

Он напрягается.

– Зачем?

– Мне просто любопытно. Я никогда с ней не встречалась. Ты вернулся домой с Роуз, и на этом все закончилось. Как вы... сошлись?

Леклан на мгновение замолчал, а потом вздохнул.

– Ничего особенного. Мы встретились в баре на территории университета. Тогда мы только что играли на национальном чемпионате. Мы проиграли. Я был в таком странном положении, потому что я все еще был лучшим претендентом на драфт и одновременно главным неудачником. Клэр ни черта не смыслила в спорте, но она знала, кто я такой, потому что мое лицо было на плакатах. Мы разговаривали, много пили, встречались, а через месяц она узнала, что беременна.

– И она не хотела быть мамой?

Его рука слегка сжимается.

– Я думаю, что в тот момент никто из нас не хотел быть родителем, но мы с ней поговорили, и я смог взять Роуз.

– И ты просто бросил футбол?

– Я чувствую, что приобрел все и ничего не потерял.

Я снова поворачиваюсь, кладу руку ему на грудь и смотрю в карие глаза, которые так люблю.

– Твоя жизнь могла бы быть другой.

– Конечно, но тогда мы не были бы сейчас здесь.

Я улыбаюсь.

– Это правда. Я бы точно не стала писать статью о спортсменах.

Он смеется.

– Да, это правда.

– Лек, написание этой статьи – это то, что я хочу сделать правильно. Не только для себя, но и для Роуз и тебя. Я не подведу.

– Поэтому я рад, что это именно ты, по нескольким причинам. Особенно это касается секса.

Я смеюсь, а затем крепче прижимаюсь к нему.

– Я могла бы остаться здесь с тобой навсегда.

Прежде чем он успевает сказать что-то еще, сзади загорается свет, и в тишине раздается голос его отца.

– Кто здесь?





Глава двадцать шестая




Леклан



Все мое тело напрягается при звуке голоса отца.

Эйнсли поднимается.

– Здравствуйте, мистер Уэст. Это я, Эйнсли.

– Эйнсли? О, привет, дорогая.

– Извините, я воспользовалась потайным ходом. Я не знала, что вы дома, – признается она.

Мой отец делает несколько шагов ближе, свет за его спиной становится ярче.

– Я вернулся домой около часа назад. Я не знал, что ты в гостях.

Еще один шаг. Еще один, и я не смогу оставаться незамеченным.

– Да, эм, я пойду обратно.

– Нет необходимости, ты же знаешь, что тебе всегда рады. Изабель любила, когда ты тайком приходила.

То, как он произносит имя моей матери, приводит меня в ярость. Как он смеет говорить о ней, как будто ему есть до нее дело или он знает, что она любила. Для того чтобы знать это, он должен был быть здесь.

Я двигаюсь, выходя из темноты.

Его глаза расширяются.

– Леклан? Это... ?

– Мы сейчас уйдем, – говорю я, беря Эйнсли за руку.

– Подожди, пожалуйста... Ты не должен уходить. Твоя мама хотела бы, чтобы ты навестил ее.

Опять он говорит о маме, как будто имеет представление о ее желаниях.

– Я так не думаю.

Он оглядывается по сторонам.

– Роуз здесь?

Эйнсли сжимает мою руку, и я встречаю ее взгляд. Ее карие глаза умоляют. Я поворачиваюсь к отцу.

– Она в соседнем доме.

– Я бы хотел ее увидеть. У меня есть несколько вещей, которые я хотел бы тебе отдать. Вещи, которые принадлежали твоей матери. Ты можешь отдать их ей, – в конце голос отца срывается, и я чувствую боль в сердце.

Благодаря освещению я вижу сад во всей его красе. Все точно так, как я помню. Только слева есть что-то, чего там не было.

Отец снова подходит ближе.

– Там прах твоей матери. Я нанял тех же ландшафтных дизайнеров, что и она, и попросил их сделать для нее пристройку. Ее собственное место, чтобы она всегда могла быть в своем саду.

Я смотрю на Эйнсли, которая мягко улыбается.

– Это очень красиво.

– Я отправил тебе письмо об этом. Я устроил для нее церемонию, надеялся, что ты придешь, но не знаю, получил ли ты его.

Он провел церемонию?

Вместо того чтобы открывать письма, я просто удаляю их, потому что отец ничего не может сказать, чтобы изменить мои чувства. Лучше было не открывать их, чем злиться еще больше.

– Я не стал открывать.

– Я откладывал это несколько раз, но я хотел, чтобы она покоилась там, где, по моему мнению, она будет наиболее счастлива.

Я киваю.

– Верно.

– Леклан, я...

Нет, мы не будем делать этого сейчас.

– Я хочу посмотреть, а потом мы уйдем. Эйнсли может привести Роуз завтра.

Эйнсли вскидывает голову.

– Леклан...

Я тяжело вздыхаю.

– Мы поговорим и что-нибудь придумаем, но да, в любом случае ты увидишь Роуз.

– Спасибо. Теперь я оставлю вас обоих наедине, – говорит отец, делая шаг назад. – Надеюсь, тебе понравится ее особый уголок.

Когда он уходит, Эйнсли кладет вторую руку мне на спину.

– Я не знала, что он здесь.

– Я знаю.

– Мне жаль.

Я качаю головой.

– Это не твоя вина. Ты знала о церемонии?

– Да, я была здесь.

– И никто мне не сказал.

Эйнсли тяжело вздохнула.

– Ну, мы не разговаривали, так что я не думала, что протягивать руку помощи – хорошая идея. Каспиан сказал, что пытался донести до тебя эту тему, но ты его отшил, и он не стал настаивать.

Я провожу рукой по волосам и размышляю.

– Я должен был быть здесь.

– Теперь ты здесь, – ее голос мягкий, в нем нет осуждения.

– Сходи, посмотри. Это очень красиво.

Я поворачиваюсь к ней.

– Пойдем со мной.

Не думаю, что смогу сейчас остаться один.

Эйнсли берет меня за руку, и мы выходим на небольшую поляну. Я не помню, что здесь было раньше, но сейчас все идеально. В центре круглой площадки – маленький фонтанчик. Вокруг него выстроились каменные скамейки, повсюду растут кусты и цветы.

– Ей бы это понравилось, – рассеянно говорю я.

– Я тоже так думаю.

– Когда он это сделал?

– Примерно через шесть месяцев после ее смерти. Думаю, он начал планировать это на следующий день. Он сказал адмиралу, что хочет, чтобы у нее было что-то, что останется навечно. Он не хотел развеивать ее прах. Он хотел, чтобы она была рядом. Когда он сделал фонтан, он приказал засыпать ее прах в бетон вот здесь, – она указывает на верхний слой.

Я поднимаю руку, позволяя воде стечь по костяшкам пальцев. Закрыв глаза, я пытаюсь вспомнить ее лицо, как она улыбалась, как падали ее слезы, когда она извинялась за то, что не была сильнее. Я считал ее самой сильной женщиной на планете, даже в самые слабые моменты. Она пыталась. Я знаю, что она пыталась. Я был рядом и наблюдал, как она поднималась каждый раз, когда падала, отчаянно пытаясь стать матерью, в которой, по ее мнению, я нуждался.

Она не знала, что уже была ею.

Рука Эйнсли скользит по моей спине и ложится на плечо.

– Я приходила сюда, чтобы поговорить с ней, – признается она. – Такое ощущение, что она здесь. Твой отец спал на этой скамейке целых две недели после того, как ее построили.

Я поворачиваюсь к ней, мое сердце колотится.

– Это не изменит прошлого.

– Нет, не изменит, но это не значит, что мы не можем найти путь вперед. В противном случае мы просто застрянем.

Мне кажется, что я застрял надолго, не в силах отпустить прошлое и не зная, как поступить в будущем. Все, что я знаю – это то, что я хочу стать лучше. Я хочу дать Роуз стабильность, которой у меня никогда не было. В то же время я не знаю, получится ли у меня лучше, чем у моих родителей. У нее нет никого, кроме меня. Она хотела, чтобы я женился на Эйнсли после первого же дня, потому что у нее нет матери. Я просто не переживу, если еще один человек уйдет из моей гребаной жизни, потому что все очень сложно.

Жизнь трудна.

Остаться – еще труднее.

Уйти должно быть сложнее всего.

– Я пытаюсь сделать это уже много лет.

Ее рука ложится на мое лицо, расчесывая щетину на подбородке. – Может быть, тебе просто нужен кто-то, кто протянет тебе руку.

– Я бы потянул тебя вниз, Эйнсли.

– Я очень хорошо стою на ногах.

Хотелось бы, чтобы это было правдой. Но факт остается фактом: Эйнсли уедет, а я останусь. Мы будем строить дом на неустойчивой почве, надеясь, что фундамент не треснет.

Я убираю ее руку со своего лица, переплетая наши пальцы.

– Пойдем спать, пока твой отец не проснулся и мне не пришлось отвечать на эти вопросы.

В ее глазах мелькает печаль, но она быстро приходит в себя.

– Хорошо. Давай поспим.



***



– А корабль был такой большой, я забралась на кровать и все видела! – радостно кричит Роуз, выпрыгивая из грузовика.

Сегодня был день, который она никогда не забудет.

Адмирал оказался верен своему слову и устроил ей экскурсию по кораблю. Она была на седьмом небе от счастья. Ее улыбка не сходила с лица, и, хотя это путешествие было не совсем тем, чего я хотел, Роуз счастлива.

– Я рад, что тебе было весело, – говорю я ей.

– Я хочу служить на флоте, как адмирал и дедушка.

Я сажусь на корточки перед ней.

– Ты сможешь делать все, что захочешь, когда вырастешь.

– Я расскажу Бекки о большом корабле! – кричит она и убегает в дом.

Эйнсли идет за мной.

– Она отлично провела время.

– Твой папа сдержал слово.

– Когда дело доходит до таких вещей, он очень хорош, и было здорово, что ты позволил Роуз увидеться с твоим отцом, – замечает она.

Когда мы вернулись в дом ее отца, мой отец был на улице. Не было никакой возможности обойти его. Я завел ее в дом, и у него была небольшая коробка с мамиными вещами. Потом я сказал, что собираюсь уезжать, и мы отправились в путь.

Я смотрю на дверь, через которую всего минуту назад вошла моя дочь, и сомневаюсь во многих своих решениях.

– У нее такая маленькая семья. Иногда я сомневаюсь, правильно ли я поступаю.

– У Роуз нет недостатка в людях, которые ее любят. Не стоит ни на секунду думать, что ты не дал ей всего, в чем она нуждается. Я лишь хочу сказать, что твой отец тоже любит ее. Он любит и тебя. Он любил твою мать, и я думаю, что чувство вины съедает его заживо. У вас обоих очень много одинаковых чувств, и если бы ты просто поговорил с ним, думаю, ты бы это понял.

Я не говорю, что она не права, но сейчас я не уверен, что готов.

– Я подумаю над этим.

– Хорошо. А теперь мне нужно работать. У меня есть еще неделя, а потом я должна отдать окончательный вариант своему боссу.

Несмотря на то, что я знал, что наше время ограничено, когда она это сказала, у меня свело желудок.

Неделя.

Семь дней, а потом она вернется в Нью-Йорк, а я буду здесь.

Шесть ночей, когда я смогу побыть с ней, прежде чем мне придется ее отпустить.





Глава двадцать седьмая




Эйнсли



Сейчас чуть больше десяти, и мы с Лекланом вместе свернулись калачиком на диване. Многие вещи, связанные с этим простым моментом, вызывают боль в моем сердце.

Первая из них заключается в том, что у нас могло бы быть всё это. Такие ночи, как эта, такие дни, как у нас уже были, могут стать нашей нормой. Вторая – я бы сделала это ради него.

Я бы бросила карьеру, ради которой я работала, и выбрала бы его. Я просто не знаю, как сказать ему об этом, чтобы он не стал со мной спорить.

А именно это он и сделает.

– Ты готова ко сну? – спрашивает он.

Я киваю.

– Постель – это хорошо.

Мы оба поднимаемся на ноги и возвращаемся в его комнату. После того как мы закончили наши ночные процедуры, мы забрались в постель, и он уставился на меня.

– Что?

– Ты прекрасна.

Я улыбаюсь.

– Ну, спасибо. Ты и сам не так уж плох, Спарки.

Он закатывает глаза.

– Если ты еще хоть раз назовешь меня так при ком-нибудь, мне придется тебя убить.

– Не думаю, что у тебя это получится.

– Попробуй.

Я ухмыляюсь.

– Ты же знаешь, что у меня есть номера телефонов всех твоих друзей. Я могу легко создать свой собственный групповой чат без тебя.

– Даже не думай об этом, – предупреждает Леклан, и я смеюсь. – А откуда у тебя их номера?

– Ревнуешь? – поддразниваю я.

– Может быть.

Мне нравится, когда он ревнует.

– Я брала у них интервью, помнишь?

Он переворачивается на бок, и мы лежим, глядя друг на друга. Да, тяжелая у тебя работа.

Я насмешливо улыбаюсь.

– Это так.

– Ты разговариваешь с людьми.

– Я провожу расследование, большое спасибо. Я могла бы стать пожарным, но то, что я делаю, требует тонкости и писательского мастерства, которыми ты, мой друг, не обладаешь.

– Ты хочешь сказать, что пожарные тупые?

Я вздрагиваю.

– Нет! Я бы никогда так не сказала. Честно говоря, я бы никогда не смогла этого сделать. Вбежать в здание, которое буквально горит, – нет, спасибо. Я бы убежала от этого.

Леклан откидывает мои волосы с лица, его костяшки пальцев касаются моей кожи.

– Я бы хотел попробовать себя на твоей работе.

– О?

– Да, ты будешь моей первой попыткой.

Это должно быть хорошо.

– Продолжай, пожалуйста.

Леклан прочищает горло.

– Расскажи мне о Нью-Йорке.

Моментально мое сердце замирает. Из всех вещей, о которых я не хочу говорить, это Нью-Йорк. Я не хочу думать о жизни, которая у меня там есть, и о тикающих часах на заднем плане моей жизни, которые говорят мне, что время идет слишком быстро и все закончится слишком скоро.

Поэтому я решаю разыграть его и отреагировать так же, как он, когда я пыталась склонить его к сотрудничеству.

– Большой.

Он вскидывает брови.

– Что?

– Он большой.

– А разве он не относительно мал в милях?

– Конечно.

– Хорошо, расскажи мне о своей жизни там.

– Весело.

Он щелкает языком.

– Я вижу, что ты делаешь.

Я ухмыляюсь.

– Ставлю палки в колеса?

Он перекатывается ко мне, хватает меня и перемещает нас так, что я оказываюсь на нем.

– Серьезно, я хочу знать, чем ты занимаешься, куда ходишь. Расскажи мне о своих друзьях или о чем-нибудь еще.

Я кладу руки ему на грудь и упираюсь в них подбородком.

– Я люблю Нью-Йорк. Очень люблю. Поначалу он был ошеломляющим, но потом ты начинаешь понимать его, любить его, и он проникает в тебя. У меня есть потрясающая лучшая подруга, Кэролайн. Мы вместе учились в Нью-Йоркском университете, а потом устроились на работу в газету «Metro NY».

– Так вы часто общаетесь?

Я улыбаюсь.

– Да. Мы любим театр, поэтому раз в месяц стараемся попасть на какое-нибудь шоу на Бродвее или за его пределами. Я видела потрясающих актеров, когда они пробовались на шоу.

– Хорошо, а что ты любишь больше всего?

Тебя.

Я этого не говорю. По крайней мере, у меня достаточно здравого смысла, чтобы не проболтаться.

Я вздыхаю, пытаясь в нескольких словах сформулировать, что именно меня влечет.

– Забавно, что адмирал постоянно спрашивает меня об этом. Он ненавидит это место, что вполне логично, верно? Здесь повсюду буквально хаос. Видит Бог, этот человек управляет крепким кораблем.

– Да. Итак, ты не ответила на вопрос.

– Ты очень хорошо держишь интервью в нужном русле, – сообщаю я ему.

– Да, а ты снова пытаешься сбить его с пути.

– Это справедливо, ведь ты был буквально хуже всех.

Леклан берет меня за руки и придвигает к себе так, что мы оказываемся нос к носу.

– Я старался избегать тебя, чтобы в итоге не произошло именно этого.

Я целую его в нос.

– Мне это нравится.

– Мне тоже нравится. А теперь скажи мне, что тебе нравится больше всего?

Он перемещает меня обратно на прежнее место. Я выдыхаю и говорю первое, что приходит в голову.

– Я люблю еду, то, что город постоянно живет. Мне нравится, что в любой день ты можешь столкнуться с кем-то знаменитым, кого ты любишь. Мне нравится, что здесь всегда есть чем заняться, что поесть или что посмотреть. Мне нравится, что я живу здесь уже столько лет, а мне все еще кажется, что здесь есть на что посмотреть. Это нечто всеохватывающее. Что и говорить, я влюбилась в этот город.

– Когда ты рассказываешь о нем, кажется, что там есть все, что ты хочешь.

Это не так. Там нет его.

– Там есть почти все. Кое-чего не хватает.

Его глаза смотрят на мои, и я вижу, как в них роятся вопросы. Я хочу, чтобы он спросил меня, чего я хочу.

Мы можем найти способ, я знаю. Конечно, это будет очень сложно и, возможно, труднее, чем тот, к которому мы оба готовы, но это все равно может случиться.

– Расскажи мне о Кэролайн. Что она пишет?

Определенно не та тема, на которую я рассчитывала, но, возможно, он просто не хочет разбираться с моей предстоящей поездкой домой.

– Кэролайн – лучшая. Она блестящая писательница, которая пишет гораздо более интересные статьи, чем я, и вообще готовит много спортивных материалов.

– Я в этом сомневаюсь. Ты отличная писательница.

– Откуда тебе знать? – спрашиваю я.

– Я читал твои статьи.

Мои глаза расширяются.

– Нет!

– Ты мне не веришь?

Я качаю головой.

– Нет, я не могу представить, что ты сидишь и читаешь о шляпах и выборе цвета в зависимости от сезона.

– Я не говорил, что следую советам, но я читаю твои истории.

Я даже не знаю, что на это ответить.

– Зачем тебе их читать?

Губы Леклана сложились в мягкую улыбку.

– Потому что мне хотелось хоть как-то чувствовать себя рядом с тобой. И когда твой брат заговорил о том, что ты работаешь в газете, я начал их покупать.

У меня отпадает челюсть.

– Ты что?

– Знаешь, для журналиста-следователя ты просто отстой. Разве ты не должна знать, мисс Я-Знаю-Все-О-Тебе, что я подписан на твою газету?

– Я не совсем вхожу в этот отдел, но не могли бы мы задержаться на этом на минутку? Как долго ты подписан?

– С тех пор, как ты начала там работать.

Я скатываюсь с него и сажусь, скрестив ноги, на кровать.

– Леклан!

Он подходит к своему столу и выдвигает нижний ящик, затем протягивает мне небольшую стопку газетных вырезок.

– Посмотри сама.

Дрожащей рукой я беру их, а на глазах уже наворачиваются слезы. Он хранил мои статьи в ящике рядом со своей кроватью.

Первая слеза падает, когда я перелистываю, глядя на свою первую напечатанную статью. Это было ужасно. Воистину, написано просто ужасно, но она была у него, и ему было не все равно.

– Почему ты хранил их?

– Потому что ты их написала.

Мое сердце колотится, и когда я открываю рот, чтобы сказать ему, как много это для меня значит, вместо этого вырывается «я люблю тебя».

Он переворачивает меня на спину и нависает надо мной, взяв мое лицо в свои руки.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что люблю тебя. Я любила тебя всю свою жизнь.

– Милая, ты не можешь представить, как сильно я тебя люблю.

И если раньше я думала, что ошеломлена, то теперь это ничто по сравнению с этим моментом. Он сказал, что любит меня. Я уверена, что эти волшебные водопады что-то сделали с нами.

– Ты любишь меня? – спрашиваю я, почти боясь, что он возьмет свои слова обратно.

– Как я могу не любить? Ты для меня все, Эйнсли. Ты красивая, умная, смешная, немного сумасшедшая, но от этого я люблю тебя еще больше. Ты вторглась в каждую часть моей жизни, но это потому, что ты живешь в моем сердце и душе. Никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя так.

Я притягиваю его к себе и нежно целую. Но потом его слова проникают в душу, и мое сердце разрывается. Я знаю, что у меня есть всего несколько дней, чтобы убедить его, что мы можем хотя бы попытаться, потому что я не хочу его потерять.



***



Я проснулась с опухшими глазами и тяжестью в груди после того, как увидела сообщение от Леклана о том, что они с Роуз уехали на целый день.

Леклан: Доброе утро, милая. Ты спала, и я не хотел тебя будить. Роуз на весь день уехала к Бекки, пока я работаю. Я вернусь домой около шести, и Роуз хотела бы, чтобы мы поужинали сегодня.

Ужины. Я люблю ужины с ними. Они наполнены смехом и разговорами о том, что мы сделали за день. У меня осталось всего несколько.

Это отстой.

Мне нужно взять себя в руки, потому что, что бы ни случилось, я найду способ заставить все это работать. Я поговорю со своим боссом. Может быть, я смогу работать удаленно или найду другую работу. В любом случае, я так просто не сдамся.

Когда я уже собираюсь ответить Леклану, приходит письмо от мистера Криспена.

Эйнсли,

Какого черта ты все еще в Эмбер-Фоллс? Я прочитал первый черновик, у тебя полно заметок и информации, нет никакой необходимости оставаться там. Нам нужно, чтобы ты вернулась в офис к понедельнику.

Дыхание в легких сбивается, и я начинаю задыхаться. Нет. У меня были дни. Дни. Не один день. Я не хочу сейчас возвращаться в Нью-Йорк. Я хотела провести с ним всю следующую неделю. Я быстро отправляю ответ.

Мистер Криспен,

Хотя я понимаю, что вы считаете, будто у меня есть все необходимое, я решила направить историю в другое русло. Думаю, мне лучше остаться в Эмбер-Фоллс до заранее оговоренного времени, чтобы убедиться, что имеющейся у меня информации достаточно. Мистер Уэст и другие участники интервью живут в более отдаленном районе долины, и сотовая связь часто бывает ненадежной, к тому же они очень заняты. Будет лучше, если я останусь здесь, поскольку сроки сдачи публикации приближаются.

Всего наилучшего,

Эйнсли

Разумеется, ответ от него последовал незамедлительно и состоял из одного слова.

Нет.

Почему все должно сложиться именно так? Я поднимаюсь с кровати и звоню Кэролайн.

– Привет, я слышала, ты скоро вернешься, – говорит она, беря трубку.

– Нет.

– Нет? Но мистер К. сказал... – она на секунду замолкает. – О, ты что... увольняешься?

Я тяжело вздыхаю.

– Нет, я не могу позволить себе уволиться. У меня есть аренда и оплата за машину, и он не просил меня выйти за него замуж и переехать к нему, так что даже если я уйду, я буду бездомной и без денег. Поэтому, да, это не план.

– Тогда какой план?

– У меня его пока нет.

Она тихонько смеется.

– О, Эйнсли, ты влюбилась в него по уши, не так ли?

Я падаю обратно на кровать и стону.

– Я не помню времени, когда я не была в него влюблена.

– А он чувствует то же самое?

– Он сказал, что любит меня.

– И что?

Глупые слезы начинают наворачиваться.

– И он сказал, что не позволит мне отказаться от своей мечты.

– Мечты меняются, – говорит она, как всегда прагматичная. – Может быть, у вас обоих есть новая мечта. Знаешь, жизнь – это путешествие.

Я смеюсь над этим.

– Скорее чертовы американские горки или свободное падение. У меня все было хорошо до того, как мне пришлось взять у него интервью, понимаешь? Я научилась жить без него как без неотъемлемой части своей жизни, и хотя это было не очень хорошо, но и не ужасно.

Она фыркнула.

– Ну да...

– Теперь у меня нет даже этого.

Вместо этого я знаю, каково это – любить его и быть любимой.

Это отстой.

– Итак, завтра?

– Думаю... Думаю, у меня есть сегодняшний вечер, чтобы понять, сажусь ли я в машину и еду в Нью-Йорк или собираюсь перевернуть свою жизнь и жить на свои мизерные сбережения.

– Я с нетерпением жду возможности обнять тебя, пока ты будешь плакать, пока мы будем пить красное вино, или же я помогу тебе упаковать вещи.

Да, только не знаю, что из этого получится.





Глава двадцать восьмая




Леклан



– Думаю, мы должны подарить ей вот это, папочка, – Роуз указывает на букет, который держит в руках Жанель, городской флорист.

– Думаешь, Эйнсли понравится?

Она кивает.

– Или вот этот! Она любит розовый, – она идет в другой конец магазина.

– О, мне нравится и этот!

До сих пор не было ни одного букета, который бы не понравился Роуз.

– Нам придется сузить круг поиска, малышка.

Жанель кладет последний букет и встает рядом со мной, пока Роуз продолжает поиски.

– Я могу помочь ей выбрать один, если ты расскажешь мне немного о том, что ты ищешь.

– Цветы.

Она улыбается.

– Ты попал в точку, но я думаю, что цветы действительно связаны с поводом или человеком, который их получает. Выбор цветов – это целое искусство, и я, как оказалось, профессионал в этой области.

Я прочищаю горло.

– Хорошо, мне нужны цветы для девушки.

– Для Эйнсли?

– Да, она подруга, но не девушка или что-то в этом роде. Она пишет обо мне статью. По крайней мере, именно это привело ее сюда. Но она не просто журналистка, потому что мы выросли вместе, и, знаешь, у нас... сложные отношения.

Жанель медленно кивает.

– Понятно, значит, она не девушка, но и не подруга?

– Именно.

– И насколько же она «не девушка»?

– Ну, она «не девушка», но я действительно забочусь о ней.

– Хм, это усложняет дело, – говорит Жанель, оглядываясь по сторонам.

– Да, это очень сложно.

В основном потому, что я влюблен в нее, а через несколько дней она уедет, и мне придется ее отпустить.

Что бы она ни говорила, я видел, что происходит с женщинами, которые отказываются от своей мечты. Я видел, как это разъедает человека, пока у него ничего не остается, и он просто сдается. Вот почему, когда Клэр сказала, что не хочет оставлять Роуз, я был готов принять боль от отказа от своей мечты и жить новой.

Я смогу показать Роуз, как это выглядит, когда рядом всегда есть кто-то, кто ставит тебя на первое место.

– Могу я предложить тебе осмотреться и просто выбрать цветок. Такой, который заставит тебя думать о ней, как только ты его увидишь. Это может быть цвет, который привлекает тебя, или просто то, что ты чувствуешь. Мы начнем с этого и будем двигаться дальше.

– Я не очень...

– Просто подыграй мне, Леклан, – Жанель подталкивает меня, чтобы я сделал, как она просит. – Роуз, ты не могла бы помочь мне с заказом? Я сегодня совсем одна, и было бы просто замечательно, если бы ты помогла.

Роуз появляется через несколько секунд.

– Я могу помочь!

– Отлично, – она поворачивается ко мне. – Иди прогуляйся, а мы будем рядом.

Не в силах сказать ей «нет», я начинаю ходить вокруг. Ничто не бросается в глаза. Ничто не кажется мне особенным или близким к Эйнсли. Некоторые из них слишком хрупкие, что определенно не похоже на нее. Она сильная, красивая, в чем-то мягкая, но все же способна стоять на своем и противостоять бурям.

Это глупо. Это чертов цветок. Что, черт возьми, я должен увидеть в нем такого, что напомнило бы мне о...

Как раз в тот момент, когда я собирался мысленно выругаться на Жанель за то, что она заставила меня ходить вокруг да около, я увидел один.

Он отличается от всего, что я видел в магазине. Он красив, но еще красивее то, что он туго закручен, но внешние слои выглядят открытыми и приветливыми.

Лепестки нежные, но не такие, как будто они не могут справиться со всем, что выпадет на их долю. Это поистине потрясающе.

– А, роза «Джульетта», – тихо говорит Жанель позади меня. – Я получила их только сегодня. Они очень редкие, но у меня есть невеста, которая прочитала о них и попросила достать несколько штук, чтобы увидеть их вживую. Им потребовалось десять лет, чтобы стать такими.

– Это не похоже на розу, – говорю я.

– Я думаю, что розы очень похожи на людей. Они не выглядят одинаково, не пахнут одинаково и не растут одинаково. Они уникальны и прекрасны. Они начинаются как бутон, который, кажется, не может раскрыться, потому что он очень тугой, но потом, со временем, он набирает силу и раскрывается слой за слоем, пока не покажет все свои прекрасные стороны. У розы есть шипы, чтобы защитить себя, когда кто-то попытается ее украсть.

Я усмехаюсь.

– Мне кажется, что ты пытаешься рассказать мне не только о розах.

– Помнишь, я говорила, что разбираюсь в этом виде искусства? – спрашивает она, но, похоже, не хочет получить ответ. – Я уже видела этот холст. Влюбленный мужчина, который знает, что потеряет, но не знает, куда идти дальше.

Звучит примерно так.

– И что бы ты посоветовал этому человеку?

Она поворачивается, берет цветок с другого стеллажа и протягивает его мне.

– Купи ей розу «Джульетты», когда будешь готов отдать ей свое сердце. А пока подари ей гвоздику.



***



– Эйнсли? – Я зову ее по имени, открывая дверь.

– Ей понравятся эти цветы, – шепчет Роуз, держа их в руках.

– Я здесь! – отвечает Эйнсли с задней стороны дома. Мы направляемся к ней, и она выходит из своей комнаты, захлопывая дверь. – Привет.

Роуз, у которой нет терпения, протягивает руки с букетом цветов.

– У нас есть для тебя это!

Эйнсли опускается перед ней на корточки.

– Вот это да. Роуз! Они такие красивые.

Это обычный букет с дурацкой гвоздикой посередине, потому что Жанель нужно было донести свою мысль. Остальные цветы выбрала Роуз, так что это похоже на коробку «Skittles».

– Я договорилась с мисс Жанель. Она позволила мне зайти в подсобку и собрать их все вместе! – Роуз объясняет.

– Ты сделала лучшую работу, которую я когда-либо видела. Эти цветы просто потрясающие. Можно мне тебя обнять? – спрашивает Эйнсли.

Роуз бросается к ней в объятия.

– Я люблю тебя, Эйнсли! Я бы хотела, чтобы ты осталась навсегда.

– Я тоже тебя люблю, Роуз, – Эйнсли улыбается мне, крепко обнимая Роуз.

Видя их вдвоем, я ненавижу все это еще больше. У меня в груди все сжимается и не отпускает.

Я кладу руку на плечо Роуз.

– Почему бы тебе не пойти переодеться к ужину?

Роуз отпускает Эйнсли и убегает.

Я помогаю Эйнсли подняться на ноги, и она смотрит на цветы.

– Они действительно прекрасны.

– Но не так красивы, как ты.

Ее щеки краснеют, и она качает головой, прежде чем наклониться и быстро поцеловать меня.

– Спасибо.

– Не за что.

Она тяжело вздыхает.

– Послушай, я... Я не знаю, как это сказать, поэтому я просто скажу это, пока не разнервничалась и не наговорила лишнего. Что я обычно и делаю. Я не знаю, почему я это делаю, потому что, когда я пишу, это не движется по кругу, по крайней мере, когда я в настроении, понимаешь? Это сводит всех с ума, поэтому я очень стараюсь не бредить.

– Эйнсли, ты уже делаешь это, – говорю я, прерывая ее.

– О. Точно, – ее нервный смех заставляет меня приготовиться к тому, что мне не понравится. – Когда мы поужинаем, мне нужно будет закончить.

– Закончить что?

Ее историю? Я думал, у нее есть еще неделя или две, чтобы сделать это.

– Собирать вещи. Я получила письмо от босса, и он невероятно строг. Завтра я должна вернуться в Нью-Йорк на встречу.

На минуту меня охватывает облегчение. Я думал, она уезжает навсегда.

– Так когда ты вернешься?

Она моргает и переводит взгляд на меня.

– Это зависит от нескольких вещей.

– От работы?

– Или от тебя.

– Меня? – спрашиваю я.

– Да, потому что он хочет, чтобы я вернулась на работу. Он считает, что мне больше не нужно быть здесь.

– Понимаю, – облегчение, которое я почувствовал, рассеивается, как будто кто-то только что вылил воду на тлеющие угли. – Так ты уезжаешь сегодня вечером?

– Я планировала завтра утром. Я хотела провести время с тобой и Роуз и... поговорить.

Теперь эта боль стала ноющей.

– Поговорить?

Похоже, все, на что я способен – это задавать новые вопросы.

– Да, поговорить. Думаю, нам обоим есть что обсудить, не так ли?

Роуз вбегает обратно, одетая в платье и с такой широкой улыбкой, что у меня разрывается сердце. Она будет опустошена, когда Эйнсли уедет. Они вдвоем рассказывают сказки на ночь, и Эйнсли встает с ней по утрам. Они стали друзьями, и это именно то дерьмо, которого я хотел избежать.

– Роуз, что ты думаешь о том, чтобы остаться дома?

Эйнсли протягивает руку.

– Нет, пожалуйста. Я хочу пойти на наш шикарный ужин. У тебя есть эти прекрасные цветы, а Роуз уже в своем очень красивом платье. Мне нужно только переодеться. У меня достаточно времени до того, как нам нужно будет ехать?

Роуз смотрит на меня, потом на Эйнсли и кивает.

– Думаю, да.

Карие глаза Эйнсли встречаются с моими.

– Лек?

Несмотря на то, что мне хочется рассердиться на весь мир за то, что он вернул мне Эйнсли только для того, чтобы снова забрать, я заставляю себя улыбнуться, потому что должен защитить свою дочь.

– Да, конечно.

Она целует Роуз в щеку, а затем направляется в свою комнату. Я даже не помню, как отошел от ее двери, но я стою посреди своей спальни, простыни все еще в беспорядке после того, как мы спали, а на ее столике лосьон, который она должна наносить перед сном. Все это здесь. Все это исчезнет.

Черт.

Я опускаюсь на край, опустив голову на руки. Как я позволил этому случиться? Как я позволил себе залезть так глубоко в отношения с этой девушкой? Я знал, чем все закончится. Я видел финал еще до того, как мяч был брошен.

Однако я не свернул с пути. Нет, я продолжал следовать своему курсу, зная, что именно я буду разрывать себя на части, потому что именно так всегда и происходит.

Так было с моей матерью.

Так было с матерью Роуз.

Так будет и с Эйнсли.



***



Ужин – это как двенадцатичасовой спектакль на другом языке. Ты сидишь, слышишь все вокруг, но ничего из этого не понимаешь. Ты просто... терпишь.

Эйнсли – обычная и жизнерадостная. Она смеется, разговаривает с Роуз, у них есть свои маленькие секретные шутки, а я сижу здесь и наблюдаю за всем этим, совершенно оцепенев.

Мы едим бесплатно, благодаря какому-то доброму самаритянину, который, вероятно, увидел сюжет о пожаре. Мы забираемся в мой грузовик и едем обратно к дому.

Роуз засыпает на заднем сиденье, а Эйнсли протягивает руку и кладет поверх моей…

– Ты вообще собираешься со мной разговаривать?

– Мы говорили.

Она вздыхает через нос.

– Если ты так хочешь это назвать. Я знаю, что застала тебя врасплох, и мне очень жаль, Лек. Я не знала. Я пыталась бороться с боссом, убедить его, что мне нужно остаться здесь, но он настаивает на том, чтобы я вернулась в офис.

– Я все понимаю. Я не злюсь или что-то в этом роде. Я просто ненавижу это, и я знаю, что она возненавидит это еще больше. Роуз любит тебя. Она будет раздавлена, когда мы ей скажем.

Эйнсли поворачивает голову и смотрит в окно.

– Я знаю и ненавижу себя за это, но я не хочу сваливать все на нее утром. Я бы хотела поговорить с ней, когда мы вернемся.

– Если ты этого хочешь.

Это определенно лучший план. По крайней мере, тогда у Роуз будет немного времени, чтобы погоревать, но, надеюсь, она примет это до того, как Каспиан приедет в гости.

Я подъезжаю к дому после того, как мы в тишине закончили последнюю часть разговора. Я прекрасно понимаю, что веду себя отстраненно, но я знаю, что должно здесь произойти.

– А что насчет тебя? Ты не переживаешь?

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь.

Я чертовски люблю ее.

Эйнсли откидывает назад свои длинные каштановые волосы.

– Я не знаю, как мне сесть в машину и добровольно покинуть тебя.

А я не знаю, как переживу, если она это сделает.

Я заставляю себя улыбнуться.

– У нас есть сегодняшняя ночь. Давай даже не будем думать о завтрашнем дне.

Потому что если я буду думать, то могу закричать.

– Мы можем пойти к водопаду?

– Что?

– Я бы хотела пойти туда снова, если Дилейни присмотрит за Роуз, или я могу попросить Хейзел.

В этот момент я надеюсь только на волшебство, чтобы все получилось.

– Конечно, я напишу Дилейни, а если нет, мы можем попросить Хейзел или кого-нибудь из ребят. Они мне должны.

– Ладно.

– Хорошо.





Глава двадцать девятая




Эйнсли



– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – говорит Роуз с болью в голосе, от которой мне хочется плакать.

– Я тоже не хочу уезжать, но, может быть, мы сможем что-нибудь придумать? Например, я буду приезжать к вам на соревнования, и, может быть, я смогу навестить вас, когда приедет дядя Каспиан? – предлагаю я, надеясь, что ее отец разрешит.

Она кивает, и это обещание немного успокаивает ее.

– Как ты думаешь, ты сможешь приехать на карнавал?

Я поднимаю взгляд на Леклана.

– Карнавал?

– Да, через две недели у нас будет большой карнавал в честь Дня основателей с аттракционами, играми, едой и всем остальным. Тебе стоит приехать. Нам обоим это понравится.

Он впервые заговорил о каком-то будущем, когда мы будем видеться после того, как все закончится. Я знала, что мы не собираемся полностью разрывать отношения, но приятно слышать, что он хочет снова меня видеть.

– Я буду рада этому, – я улыбаюсь Роуз. – Я запишу это в свой календарь.

Она улыбается и обнимает меня за шею.

– Я буду скучать по тебе, Эйнсли.

– О, милая, ты даже не представляешь, как я буду по тебе скучать. Но пока твой папа разрешает, ты можешь звонить мне и рассказывать о том, что нового, а я обязательно приеду на карнавал.

– Ладно, Роуз, иди спать. Ты проснулась намного позже положенного времени.

– Но я хочу остаться с Эйнсли.

Я не знала, что сердце может разлететься на куски, но вот же оно. Разбивается на мелкие осколки, рассекая внутренности моей груди.

– Я обещаю, что завтра проснусь пораньше, и мы сможем приготовить блинчики и сюрприз для твоего папы, – говорю я ей.

Она качает головой и уходит в свою комнату.

– Мы зайдем пожелать спокойной ночи через несколько минут.

– Это было трудно, – признаю я.

– Ты отлично справилась. Она не плачет, а это уже кое-что, – он притягивает меня к себе и целует в нос. – Думаю, сегодня и завтра я буду большим ребенком.

Я обнимаю его за плечи.

– Да?

– Наверное.

– Ты будешь так сильно по мне скучать?

– Больше, чем мне хотелось бы признать.

Я улыбаюсь и поглаживаю его подбородок.

– Тогда мне придется быть очень милой сегодня вечером, чтобы ты не рыдал, думая о том, как бы ты хотел, чтобы я все еще была в твоей постели.

Не то чтобы я не рыдала каждую ночь вдали от него, но, надеюсь, мы сможем поговорить и найти выход из положения.

Он нежно целует меня и направляется в комнату Роуз, а я начинаю составлять план, как все устроить.



***



Мы идем рука об руку к водопаду. Хейзел пришла по моей просьбе, и в ее глазах была грусть, когда я объяснила, что завтра должна уехать.

Я буду скучать по этому месту. Я буду скучать по людям – и больше всего по Леклану.

Когда мы подходим к воде, он поворачивается ко мне, и его губы почти сразу же находят мои. В них чувствуется голод, страсть и нетерпение, от которых у меня перехватывает дыхание. После одного из самых неистовых поцелуев в моей жизни он притягивает меня к себе, упираясь лбом в мой лоб.

– Отдай мне эту ночь, Эйнсли. Не пытайся найти способ или залезть в голову, просто отдай мне эту ночь. Пожалуйста.

– Я бы отдала тебе вечность.

Его губы оказываются на моих в одно мгновение. Я откидываюсь назад, наклоняя голову, чтобы у него был лучший доступ. Он целует меня глубоко, вкладывая в этот момент все свои эмоции. Рука Леклана переходит на мою спину, направляя меня вниз, к одеялу, расстеленному у наших ног.

Я прилагаю все силы, чтобы отгородиться от своих мыслей. Я хочу, чтобы эта ночь была посвящена только нам и этому моменту, потому что я не знаю, найду ли я когда-нибудь еще такую любовь. Поэтому я подарю ему эту ночь и буду молиться, чтобы завтра, когда я сяду в машину, у меня еще осталось сердце, которое можно восстановить.

Его губы движутся вместе с моими, нежно и страстно. Все, чего я хочу – это большего. Я хочу агрессии и грубости, потому что нежность ломает меня. Я хочу забыть о том, что завтра я уеду. Мне нужно потеряться в нем, в нас, в этом моменте.

Его губы покидают мои, и он целует меня от шеи до ключиц.

– Я хочу тебя больше, чем воздух, которым я дышу, – Леклан стягивает мою футболку через голову и прижимается губами к моему плечу. – Я собираюсь запомнить каждый твой дюйм, чтобы вспоминать тебя в любое время, когда ты мне понадобишься.

– Тебе не нужно вспоминать. Я приду к тебе, если ты будешь нуждаться во мне.

Леклан поворачивает меня к себе, гладит по щекам и ждет, пока я посмотрю на него.

– Ты нужна мне, Эйнсли. Мне нужно, чтобы ты отдала мне всю себя сегодня ночью и не думала о завтрашнем дне.

Мое сердце колотится.

– Я у тебя есть. Я всегда была у тебя.

Он спускает мои брюки, и я стягиваю их.

– Боже, у меня от тебя захватывает дух, – говорит он, срывая с себя рубашку.

– Позволь мне, – говорю я, придвигаясь к нему.

Мои пальцы берутся за пуговицу на его джинсах и расстегивают ее. Наши глаза не отрываются друг от друга, пока я двигаю молнию вниз, чувствуя, что в этот момент я обнажаю себя больше, чем он.

Я люблю его.

Он нужен мне.

Я так боюсь его потерять.

Он останавливает мою руку, чтобы она не ушла дальше.

– Не концентрируйся ни на чем, кроме этого момента.

Я киваю, а затем спускаю материал на его бедра.

– Не позволяй мне думать, Леклан. Держи это подальше от меня.

Его губы сжимают мои, и он прижимает меня к себе. Я наслаждаюсь тем, как его язык танцует с моим, борясь за контроль. Когда его руки нежно касаются моего живота, я вздрагиваю. Он прижимает меня к земле, и вес его тела удерживает меня.

Он не разрывает зрительного контакта, заставляя меня оставаться в моменте и не уходить в себя.

– Ты моя, – шепчет он мне в губы.

– Твоя.

Медленно его язык скользит по моей шее и целует впадинку.

– Я люблю тебя, – говорит он, переходя к моей груди, проводя языком по соску.

Но любви недостаточно, не так ли?

Не тогда, когда вам приходится преодолевать четыре штата и восемь часов, чтобы просто увидеть друг друга. Это слишком много, и несмотря на то, что я знала об этом заранее, мне все равно больно.

– Пожалуйста, займись со мной любовью, – прошу я, надеясь, что он перестанет болтать и заставлять мое сердце разрываться.

– О, я планирую. Но сначала мне нужно попробовать тебя на вкус, сладкая, – его пальцы касаются моего клитора, и моя спина отрывается от земли.

Я вздыхаю, когда он раздвигает мои ноги, и чувствую, как его щека прижимается к моей внутренней стороне бедра.

– Твоя, – говорю я скорее для того, чтобы отвлечься.

Мои пальцы скользят в его темные волосы, захватывая локоны, пока его язык движется к моему клитору. Я закрываю глаза, позволяя ощущениям захлестнуть меня. Каждое движение приближает меня, а от того, как он стонет, у меня бешено колотится сердце. Я двигаюсь вместе с ним, мои бедра покачиваются, отчаянно желая большего.

– Леклан, – я выкрикиваю его имя, когда наслаждение достигает пика.

Я так близко. Все кажется далеким и словно в тумане. Все, что я чувствую, вижу, ощущаю – это он. Он вводит палец и держит меня за бедра, лаская своим ртом.

– О Боже. Я не могу. Я не могу!

Но он не останавливается.

Он толкает меня к обрыву и держит, пока я падаю.

Когда я прихожу в себя после великолепного оргазма, он двигается вверх по моему телу, откидывая волосы назад.

– Сегодня я буду любить тебя так, как будто у нас есть все время в мире.

– Если бы только это было возможно.

– Это возможно. Просто будь со мной. Только со мной, Эйнсли.

Мои пальцы касаются его шершавой щеки, и я заставляю себя улыбнуться.

– Всегда был только ты, Лек.

Пока мы смотрим друг на друга, Леклан входит в меня. Все это ошеломляет. Мы притягиваемся друг к другу, как магниты, и это притяжение слишком велико, чтобы сопротивляться.

Когда он полностью входит в меня, я думаю, что мое сердце может взорваться. Все кажется таким ярким, таким чертовски идеальным. Он внутри меня, любит меня, и мне хочется, чтобы это продолжалось вечно.

– Ты нужна мне, – говорит он, проникая внутрь и выходя наружу. – Ненавижу, когда ты заставляешь меня нуждаться в тебе! – Леклан входит в меня сильнее.

Как будто какая–то часть его тела сломалась, и он не может себя контролировать. Его пальцы впиваются в мои бедра, когда он бьется, проникая так глубоко, что я чувствую это повсюду.

– Да!

– Отдай мне всю себя!

Я позволяю ему взять меня.

– Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я ненавижу то, что люблю тебя, – признаюсь я.

Моя жизнь раньше была просто чертовски прекрасна, но теперь все, чего я когда-либо хотела, закончится.

Удовольствие и боль смешиваются в моих венах, и его палец перемещается к моему клитору. Я стону и закрываю глаза, желая боли, которая станет моим постоянным спутником в этом мире.

– Открой глаза, – говорит он сквозь стиснутые зубы. – Я хочу, чтобы ты видела меня, когда будешь кончать.

Его темно-карие глаза смотрят на меня, пока он продолжает настойчиво врезаться в то место, которое доводит меня до оргазма.

– Я не могу остановиться, – задыхаюсь я между толчками. Я хватаюсь за лицо Леклана, притягивая его к себе, и глубоко целую его.

Оргазм пронзает меня так быстро, что я отрываюсь от него, выкрикивая его имя, когда кончаю.

Леклан продолжает двигать бедрами, по его лицу струится пот. Он кончает, прежде чем рухнуть на меня. Мои пальцы двигаются вверх и вниз по его позвоночнику, пока я борюсь со слезами.

Мы лежим здесь, истощенные эмоционально и физически. Через минуту он переворачивается на бок, прижимая меня к себе. Мы долго ничего не говорим, просто обнимаем друг друга и смотрим в бескрайнее небо. Звезды словно умножаются, и я загадываю миллион желаний. В каждом из них я прошу об одном и том же. Пожалуйста, не дайте мне потерять его. Пожалуйста, пусть он не борется со мной из-за этого.

– Нам пора возвращаться, – говорит он через некоторое время. – Уже поздно.

Я крепче прижимаюсь к нему, отказываясь уходить. Как только мы вернемся в дом, мы станем на шаг ближе к концу.

– Я не хочу уходить, – признаюсь я, и сердце замирает.

– Я не хочу, чтобы ты...

– А что, если мне не придется? – я бросаю эту возможность. Мне больше нечего терять. Мне уже суждено отказаться от него.

– Я не понимаю, как ты можешь думать, что это возможно.

Я сажусь, скрещивая ноги.

– Есть сотня разных способов сделать так, чтобы это сработало, Леклан.

– Пока их нет.

Ладно, это больно.

– Ты сдаешься, даже не попытавшись?

Леклан тяжело вздыхает.

– Отлично. Давай послушаем твои сто способов.

– Я могу приезжать сюда по выходным. Ты мог бы навещать меня. Роуз понравится в Нью-Йорке – там столько всего интересного.

– А когда у нее будет группа поддержки? Или футбол? Или, когда у нее будет день рождения, и мы не сможем все успеть?

Я пожимаю плечами.

– Тогда мы что-нибудь придумаем.

– Эйнсли, ты говоришь, что это легко. Нью-Йорк в восьми часах езды отсюда.

– Это может быть легко! Я люблю тебя. Я любила тебя всю свою чертову жизнь, Леклан. Теперь я знаю, каково это – иметь тебя, и я не хочу от этого отказываться. Почему ты так спокойно к этому относишься?

– Спокойно? Ты думаешь, меня это устраивает? Боже, ты ошибаешься. Я не в порядке. Я умираю внутри от одной мысли, что завтра ты уедешь. От того, что не смогу обнять тебя, поцеловать, сводить на эти чертовы водопады, которые ты для меня разрушила. Я никогда не смогу приходить сюда, не думая о тебе.

– Ты разрушил меня, так что мы квиты!

Он щиплет переносицу, а я продолжаю.

– Ты любишь меня и все же позволишь мне уйти?

Леклан вздыхает с тяжестью, которую я ощущаю вокруг себя.

– Я видел, что бывает, когда держишься за женщину, которой суждено улететь.

Я качаю головой.

– Я не одна из тех женщин, которые были в твоей жизни.

– Ты забываешь, что это ты ушла четыре года назад. Даже не ушла, а убежала. Ты села в машину, не сказав ни слова, а потом не захотела со мной разговаривать. Я звонил тебе и не получил ни одного сообщения в ответ. Так что нет, ты – не каждая другая женщина. Они причинили мне боль – ты уничтожишь меня.

Он словно пробил дыру в моей груди.

– Я никогда не хотела причинить тебе боль. Я не могла... – я выпустила дрожащий вздох.

– Когда ты сказал, что это была ошибка, когда ты смотрел на меня так, будто я была последней вещью в мире, которую ты хотел, я не смогла этого вынести.

– Все было не так.

– В моих глазах это было так. Я была молода, глупа и смущена больше всего на свете. Вначале это было самосохранение – держаться от тебя подальше, потому что я не знала, что сказать, да и хотел ли ты со мной разговаривать. Потом я стала чувствовать себя глупо из-за того, что держалась в стороне и отгородилась от тебя, – сейчас, когда я говорю об этом вслух, все это кажется таким чертовски глупым. Я должна была ответить на его звонки или сообщения, но я не думала, что смогу сказать что-то, чтобы боль в моем сердце исчезла. Я никогда не хотела, чтобы наши отношения оказались ошибкой. Я даже не думала, что мы с Лекланом будем вместе, не говоря уже о том, чтобы это произошло в ту ночь и таким образом.

– Я был пьян, Эйнсли.

– Я знаю, и от этого мне еще хуже.

– Почему? – спрашивает он с ноткой разочарования в голосе.

Я вздыхаю, ненавидя, что нам приходится говорить об этом, но зная, что это давно пора сделать.

– Я даже не была уверена, что ты об этом вспомнишь.

– Я помню каждую секунду того поцелуя, то, как чувствовал тебя в своих объятиях, твой запах, твои прикосновения, твое тепло, – он берет мою руку в свою. – А потом ты ушла.

Я ненавижу себя за то, что причинила ему боль. Ненавижу себя за то, что сделала то же самое, что неоднократно случалось с ним.

– Я ушла, – мягко говорю я. – Я не думала обо всем этом. Прости меня.

– Послушай, я знаю, что мы разные люди. Я могу понять, что произошло, пережить это, но у меня есть жизнь здесь, с Роуз. Она любит свой дом, своих друзей и ту жизнь, которую мы здесь построили. Я не могу заставить ее отказаться от этого. Точно так же, как я не могу попросить тебя отказаться от своей жизни. Вот почему я сказал, что нам нужны правила.

На глаза наворачиваются слезы, и мое сердце разрывается на миллион кусочков. Да, я знала, что все так и будет, но, Боже, я надеялась на что-то большее.

– Я бы никогда не попросила тебя уехать отсюда.

– И ты собираешься переехать? Ты уйдешь с работы?

– Я не знаю. Я могла бы. Я бы сделала это ради тебя.

Он улыбается и вытирает слезу, которая стекает по моему лицу.

– О, милая, я бы тебе не позволил. Любить тебя – значит хотеть, чтобы ты была счастлива, давать тебе больше, чем ты отдаешь. Я знаю все о том, как отпускать мечты. Я знаю, каково это, когда ты уходишь, постоянно оглядываясь через плечо.

– Ты сказал, что счастлив, что ушел из футбола, – я поворачиваю лицо и вытираю очередную слезу.

Может, он и не сказал, что счастлив, но он не жалеет об этом. Я могу сделать то же самое. Я могу писать из любого места. Даже если мне придется потратить все свои сбережения, по крайней мере, у меня будет Леклан.

– Я никогда не был счастлив. Мне нравилась игра. Я был хорош в игре. Я мог бы добиться успеха в этой лиге. Я знаю это. Когда я ушел, я сделал это, потому что знал, что должен сделать это ради своей дочери. Это было не потому, что я завязал с футболом. Он все еще живет во мне, как тупая боль. Именно поэтому я выбрал фрисби, что может показаться смешным, но я нахожусь на этом поле. Нет, на мне нет бутс. Нет, я не выстраиваюсь в линию с футбольным мячом в руках, ощущая прилив сил от предстоящей игры. Но я все равно касаюсь травы. Я все еще выстраиваюсь вместе со своей командой, когда мы начинаем игру. Все это есть, но в другом виде. Так что я не жалею, но мне этого не хватает. Каждый день. Это не проходит, когда ты что-то любишь. Я не могу смотреть, как ты чувствуешь то же самое. Не ради меня. Я взрослый мужчина. Я не ребенок, которому нужно, чтобы за него сделали выбор.

Я хочу поспорить с ним, но в его тоне сквозит уверенность, что его не переубедить. Я провела большую часть своей жизни, желая его, этого, а теперь, получив небольшой образец, вынуждена уйти.

Это боль в сердце, от которой я никогда не смогу оправиться.

Я смотрю на наши сплетенные руки, и слезы падают вниз, когда боль начинает закипать. Это как знать, что ты попадешь в аварию, и готовиться к удару.

– Ты не можешь решать это за меня. Я тоже не ребенок.

Он садится и трет лицо, прежде чем посмотреть на меня.

– А вот я – да. Ты знаешь, почему? – спрашивает он, но отвечает прежде, чем я успеваю что-то сказать. – Потому что я видел, что происходит с женщинами, которые отказываются от своей мечты. Я сам пережил это. Я видел, как моя мать превратилась из энергичной женщины в человеческую оболочку.

– Я не твоя мать, – напоминаю я ему. – Я не отказываюсь от мечты, я ее обретаю.

– Я не твоя мечта, милая. Я был рядом с тобой всю твою жизнь, когда ты говорила о писательстве и рассказывала истории людей. Я знаю, какие у тебя мечты, Эйнсли, лучше, чем я знаю свои собственные.

Но он и есть мечта. Он часть этого.

– И что? Я откажусь от тебя ради работы? Ради того, что все равно сломает меня? А как же то, что я хочу, Леклан? А как же тот факт, что я выбрала тебя, черт возьми! – я прижимаю руку к его груди. – Я выбираю тебя. Я выбираю уйти с работы, которая не приносит мне даже части того, что принесли последние несколько недель.

Он поднимается на ноги, хватаясь за штаны.

– Ты хочешь такой жизни, Эйнсли? Ты хочешь быть женой пожарного? Воспитывать Роуз, разбираться с собраниями и карнавалами в маленьком городке? Ты смиришься с тем, что тебе придется отказаться от городского гламура? А что будет, если люди, с которыми ты работаешь, начнут освещать события в национальных газетах? А как же все деньги, время и энергия, которые ты потратила на то, чтобы стать журналисткой? Думала ли ты обо всем этом?

Он уже оделся, а я все еще сижу на одеяле, голая. Никогда еще я не чувствовала себя такой незащищенной.

Я колеблюсь, потому что думала об этом, но не до конца с этим смирилась.

– Это мое решение, – говорю я ему.

С его губ срывается глубокий вздох.

– Ты пожалеешь об этом. Каждый день мне придется смотреть в твои глаза и наблюдать, как гаснет этот огонь, – он придвигается ко мне и нежно берет мое лицо в свои руки. – Это убьет меня. Это сделает меня человеком, которым я всю жизнь старался не быть. Я стану своим отцом. Ставя свои желания и потребности выше женщины, которую я люблю. Мне придется наблюдать, как увядает эта невероятная женщина, пока она просто не сдастся.

Моя челюсть дрожит, а по лицу стекает слеза. Ничто из того, что я здесь скажу, не изменит его мнения. Придется уехать и вернуться, чтобы доказать ему свои чувства.

– Почему ты мне не доверяешь?

Это заставляет его отшатнуться назад.

– Я доверяю тебе.

– Нет, если бы ты доверял, ты бы слышал, что я говорю.

– Эйнсли...

Я тяжело вздохнула, не желая понапрасну тратить сегодняшний вечер.

– Давай просто вернемся и проведем эту ночь вместе, хорошо?

Он кивает.

– Если ты этого хочешь.

Я хочу огрызнуться.

– Теперь тебе не все равно, чего я хочу? – но я этого не делаю. Я знаю его практически всю жизнь, и он упрямый осел.

Если он считает, что это единственный выход, что ж, мне придется доказать, что всегда есть другой вариант. А если он и дальше не захочет слушать, я просто позвоню Каспиану, и он надерёт ему задницу.





Глава тридцатая




Леклан



Роуз ушла к Бекки, чтобы я мог попрощаться с Эйнсли наедине. Я не хотел, чтобы Роуз видела последствия.

Две девушки обнялись и пообещали, что скоро увидятся, а я занялся подготовкой машины Эйнсли.

Теперь мы с Эйнсли стоим у водительской двери.

Эйнсли заговорила первой.

– Прежде чем ты скажешь какую-нибудь глупость, я хочу кое-что сказать.

– Хорошо.

– Я люблю тебя. Я люблю тебя всю свою жизнь, или, по крайней мере, мне так кажется. Я знаю, ты думаешь, что у меня большие мечты, и это так. Я не стану лгать и говорить, что не работала над их осуществлением, но любовь – это тоже мечта для меня. Иметь мужчину, который сделает для меня все, что угодно, будет любить меня так, как я хочу и как мне нужно – это тоже то, на что я надеялась.

Я такой человек.

Я люблю ее так сильно, что готов отпустить. Ради нее.

Она делает вдох, а затем снова говорит.

– Сегодня я уезжаю в Нью-Йорк, потому что это моя работа и мне нужно позаботиться о делах, но я вернусь, – Эйнсли подходит ближе и кладет руку мне на грудь. – Я вернусь к тебе. Я выбрала тебя, Леклан. Ты всегда говорил, что никто никогда не выбирал тебя, так вот, я собираюсь показать, что все изменилось в тот день, когда ты позволил мне влюбиться в тебя.

Хотел бы я в это верить.

Я бы все отдал, чтобы стать другим человеком. Тем, кто не видел правды мира и того, как все меняется.

– Я никогда не стану причиной, по которой кто-то отказывается от того, чего хочет, – говорю я ей. – Я не могу быть таким человеком.

– А ты и не просишь. Ты же не призываешь меня отказаться от всего этого ради тебя?

– Нет.

– Именно так, – она наклоняется и целует меня. – Мне нужно ехать. Я вернусь, так что, если можешь, не влюбляйся в случайных журналисток, которые могут появиться.

Затем красавица садится в машину, машет рукой и уезжает, унося с собой мое сердце.



***



Прошло два дня, и запах ее шампуня уже исчезает с подушки. Все ее маленькие завязки для волос исчезли, и я скучаю по ним. Я скучаю по ней.

Мы разговаривали каждый вечер, она читала Роуз по видеосвязи, а я вешал трубку, чувствуя себя чертовски одиноким.

Сегодня у нее важная встреча, на которой она узнает, попала ли ее история в печать, и она обещала позвонить после этого.

Я слышу писк сообщения и смотрю вниз, но это не она.

Эверетт: Так ты отпустил ее?

Майлз: Что, по-твоему, он сделал?

Киллиан: И они удивляются, почему женщины считают нас тупыми.

Майлз: О, он точно тупой.

Я: Отвалите. Все вы. У нее есть жизнь, и она не здесь.

Эверетт: Сейчас есть такие новые штуки – самолеты. Они поднимаются в воздух, очень высоко, а потом приземляются в другом месте. Я слышал, они даже летают в Нью-Йорк.

Киллиан: Я летал на таком. Они очень быстрые и эффективные.

Эверетт: Точно! Можно отправиться в Бостон.

Я выдыхаю через нос, пытаясь вспомнить, почему мне нравятся мои друзья.

Я: А как же Роуз? Бросить ли ее? Заставить ее бросить чирлидинг, чтобы мы могли поехать в Нью-Йорк, и я мог быть с ней? Кто-нибудь из вас подумал о моей дочери?

Майлз: А ты ее спрашивал? Роуз – умный ребенок, который любит своего отца, и она любит Эйнсли. Я думаю, мы часто забываем, что у них тоже есть желания. Я не говорю, что нужно оставить все на ее усмотрение, но я уверен, что она тоже скучает по Эйнсли.

Я знаю, что скучает. Она без стеснения говорит, как хотела бы, чтобы Эйнсли была здесь, и как она ее любит.

Я: Все не так однозначно.

Киллиан: Ничто в жизни не бывает таким. Нелегко было воссоединиться с сыном, который ненавидит меня до глубины души, но я здесь и принимаю трудные решения.

Эверетт: Никто из нас не думает, что это легко, мы просто думаем, что это правильно.

Я: Совет услышан. Увидимся вечером на тренировке.

Я возвращаюсь к бумагам на своем столе и пытаюсь понять, почему город отклонил мой запрос на новое снаряжение. Я никогда не пойму этих отказов, и я также понимаю, почему предыдущий шеф сказал мне, что я пожалею о том, что оставил свой грузовик.

Это все политика, и хотя платят намного лучше, головной боли намного больше. Я скучаю по шуткам в бытовке, по вечерам, когда мы играли в карты.

Звонит телефон, и я, как чертов подросток, судорожно тянусь к нему через стол.

Хотя на экране высвечивается не то имя Маккинли.

– Привет, Кас.

– Что с тобой?

Так, вижу, он говорил со своей сестрой.

– Не уверен, что ты имеешь в виду.

– Не уверен, что я... Ты чертов идиот.

Я вздыхаю.

– Могу только представить, что ты слышал.

– Слышал? О чем? – удивление в его голосе застает меня врасплох. Может, он не разговаривал с Эйнсли?

– Ни о чем. Объясни мне, почему я идиот.

– Твой отец.

Я немного шокирован этим ответом, поскольку он ничуть не лучше, когда речь идет о родительских отношениях, но я клюну на эту удочку.

– А что насчет моего отца?

– Ты видел его. Ты видел сад и все еще злишься на него?

Одна из вещей в нашей дружбе с Каспианом, которую я всегда уважал – это способность осуждать друг друга за наше дерьмо. Сегодня я этим не восхищаюсь. Мне хочется дать ему по морде за это.

– А как дела у адмирала? Ты заходил к нему после того, как мы с Эйнсли уехали?

– Отвали. Мы говорим о тебе.

– Я бы предпочел, чтобы мы говорили о тебе, раз уж ты заговорил об этом.

– Не сомневаюсь. Как насчет того, чтобы поговорить о том, что ты порвал с моей сестрой? – предлагает он.

– Давай лучше сосредоточимся на моем отце.

Он фыркает.

– Ясно. Знаешь, я думаю, вместо этого мы поговорим об Эйнсли. Видишь ли, я всегда уважал тебя. Я думал, что у этого парня все в порядке. Ты бросил футбол ради Роуз. Ты купил этот дом, у тебя отличная работа, тебя повышают раз за разом. Ты жил с умом и всегда ставил Роуз на первое место. Так что мне интересно, когда, блядь, ты собираешься сделать что-то подобное для себя?

– Я делаю это.

– Правда? Потому что я поговорил с Эйнсли. Она рассказала мне о своем блестящем плане, которого, я на сто процентов уверен, ты не достоин.

– Я согласен. Я не достоин.

– Ну да, она идет своим путем, чтобы доказать свою любовь к тебе, как будто кто-то, у кого есть глаза, может это пропустить, и я думаю, что ты собираешься оттолкнуть ее. Ведь именно так ты всегда поступаешь, когда боишься, что кто-то может пострадать.

Если бы он был передо мной, его бы за это повалили на землю.

– Если бы ты был кем-то другим, кто сказал это...

– Да, но я не такой. Я не собираюсь лгать и говорить тебе какую-то ерунду, которую ты хочешь услышать. Это ты подтолкнул меня к поездке в Нэшвилл. Выкладываться, стараться, усердно работать, бороться за то, чего я хочу. Клянусь, все эти слова прозвучали из твоих уст.

Так и есть. Каспиан чертовски талантлив, и он может добиться успеха в музыке. Он просто никогда бы этого не сделал, если бы люди не подтолкнули его. Он жил под руководством адмирала, всегда делал то, что ему говорили, и никогда не выходил из коробки, в которой его заставляли сидеть. Когда мы поступили в колледж, он был чертовски несчастен.

Мне нравилась каждая чертова секунда, в то время как Кас просто хотел болтаться по барам с музыкантами.

– Это не одно и то же.

– Ни хрена подобного. На этот раз дело в тебе.

Я ворчу.

– Ты позвонил, чтобы на меня накричать?

– В основном.

– Ты закончил?

– Нет, ни капельки. Эйнсли и ты разберетесь со своим дерьмом. Я верю в то, что она исправит твою задницу, но... Я забыл об этом дерьме с твоим отцом, потому что понимаю. Отцы и сыновья – это сложно. Господь знает, что мои отношения с адмиралом ни к черту, но твоему отцу не все равно, чувак. Он пытался и хочет отношений, которые не направлены на то, чтобы сделать из тебя сына, которого он всегда хотел. Ты уже им являешься. Кроме того, он любил твою мать, и я знаю, что ты прошел через абсолютный ад, но что, если ты что-то упускаешь? Что, если ты не знаешь всей правды, Леклан? Что будет, если весь твой фундамент был построен на песке, а не на бетоне?

– Спасибо, доктор Фил, за ваш непрошеный совет. Я ценю то, что ты говоришь, но у меня есть целый прицеп проблем, связанных с моим отцом.

– Тогда пришло время разгрузить его, Леклан, потому что на тебе слишком много груза.

Этот ублюдок бросает трубку, прежде чем я успеваю сказать хоть слово.



***



Я сижу в своем грузовике возле дома отца, не понимая, что, черт возьми, заставило меня взять ключи, позвонить Дилейни, чтобы она осталась с Роуз, и отправиться сюда. Беру свои слова обратно. Я знаю, что мной двигало – Каспиан. Однако после того, как я повесил трубку, я мысленно послал его к черту. Я думал о том, какое дерьмо он мне наговорил. Я не чертов ребенок. Я был там. Я видел, как она по спирали уходила из жизни. Потом я подумал о том, что, возможно, он прав. Что, если я не знаю всего? Что, если, делая все, что я делал всю свою гребаную взрослую жизнь, я что-то упускал, а теперь могу упустить все? Я все время думал о том, что Эйнсли была бы похожа на мою мать, если бы отказалась от всего ради меня. Что она будет несчастна, окажется там, где не хочет быть, и будет жалеть, что не выбрала другую жизнь. Единственный человек, который может ответить на все эти вопросы, сидит в гостиной и читает в своем кресле.

Я стучу дважды, и отец открывает дверь, отступая назад с широко раскрытыми глазами, когда видит меня.

– Леклан. Все в порядке?

– Почему мама сдалась и решила не бороться с раком? – я выплевываю слова, прежде чем мы успеваем поговорить о погоде, Роуз или о чем-нибудь еще.

Рука отца хватается за край двери.

– Ты действительно задаешь этот вопрос?

– Мне нужно знать, почему она сдалась. Мне нужно знать, как она могла считать, что ее жизнь ничего не стоит, а люди вокруг не будут из-за этого страдать.

Его рука опускается, и он отступает назад, открывая дверь.

– Входи.

Я не был в этом доме с того дня, как она умерла. Я смотрю на деревянные полы, по которым ходил большую часть своей жизни. Пятая половица справа скрипит, если на нее наступить. Здесь все воспоминания: как она смеялась и гонялась за мной со взбитыми сливками на ложке, пятно, оставшееся от места, которое мы не заметили.

Мои ноги переступают порог, и я следую за папой на кухню.

– Хочешь что-нибудь выпить?

– Я в порядке.

Он кивает, и мы оба садимся за стол.

– Прежде чем мы приступим к делу, я хотел поблагодарить тебя за то, что ты привел Роуз. Это очень много для меня значит.

– Ей нравилось говорить о кораблях.

Он слегка посмеивается.

– Ты тоже любил говорить о них. Она очень похожа на тебя, по крайней мере, за то короткое время, что я провел с ней. Сходство налицо.

– Она напоминает мне маму.

Глаза отца слегка затуманились.

– Как и ты. Напоминаешь мне свою маму, то есть.

Я вздыхаю и отворачиваюсь, чувствуя себя неловко.

– Мне нужно знать правду, папа. Каспиан, похоже, считает, что есть какая-то недостающая информация, в которую я не был посвящен.

Отец переминается с ноги на ногу, а затем переплетает пальцы на столе перед собой.

– Твоя мать, несмотря на все свои трудности, не просто решила сдаться. Я знаю, что ты так думал, и, честно говоря, я тоже долгое время так думал. Она не хотела болеть, и я думал, что у нее есть очень простое решение – бороться.

– Это было чертово решение!

– Да, но не для нее, – говорит он, откинувшись на спинку кресла. – Я умолял ее. Я предлагал ей миллион разных способов, если она только попробует. Она касалась моего лица, говорила, что любит меня, но не собирается продлевать жизнь, которая не будет похожа на ту, что она прожила.

– Но она бы жила.

– Правда? – бросает он в ответ. – Твоя мать, которая любила печь пироги, танцевать на этой кухне под ужасную музыку, часами пропадать в саду, подстригая траву? Потому что у нее больше не было бы такой жизни. Она бы постоянно уставала, сидела бы в своей комнате, боялась бы заболеть, потому что это могло бы стать причиной ее смерти, а не рак. Вот как она это видела.

Я отталкиваю его, гнев начинает переполнять меня.

– Она уже жила такой жизнью, папа. Из-за тебя.

– Да. Я знаю, что сделал это с ней.

Я поднимаю голову и встречаю его взгляд.

– Что?

– Она так поступала. Она впадала в жуткие депрессии, во время которых в некоторые дни не хотелось вставать с постели. Я наблюдал, как она день за днем начинала сдаваться. Какие бы лекарства мы ни пробовали, какая бы терапия ни проводилась, ничего не помогало. Я должен был отправляться на корабль, зная, что мои жена и сын вот-вот развалятся на части. Конечно, я просил адмирала и мисс Маккинли присмотреть за вами обоими. Я даже нанял кое-кого, чтобы помогать ей, когда ты был маленьким, но она уволила ее и прислала мне письмо, в котором проклинала меня, – он улыбается.

– Она не любила, когда кто-то указывал ей, что делать. Не знаю, помнишь ли ты, когда я решил уйти из армии?

Я качаю головой.

– Тебе было лет тринадцать. Мы только переехали сюда за несколько лет до этого, и я служил на побережье, так что все было хорошо, но потом мне сказали, что я должен снова вернуться на корабль. Я получил специальное разрешение на длительное пребывание на берегу, потому что твоя мать испытывала трудности. Когда я сказал ей об этом, я объяснил, что с меня хватит. Я больше не собираюсь ее бросать. Она растерялась.

Я откинулся назад.

– Что ты имеешь в виду?

– Она сошла с ума, Леклан. Я говорю о полном безумии. Я никогда не видел, чтобы она так злилась на меня. Мне оставалось несколько лет до пенсии, и она сказала, что разведется со мной, если я не доработаю свой срок.

– И ты остался?

Мой отец тяжело вздыхает и кивает.

– Я не мог ее потерять. Если ты думаешь, что я не любил твою мать, то ты ничего не знаешь. Эта женщина была причиной моего дыхания, а когда она узнала, что беременна...

Я не могу этого объяснить, но что-то кажется странным.

– Когда она узнала, что беременна?

– Мы знали о психическом состоянии твоей матери, когда поженились. Я любил ее, и мне было все равно, что она борется. Мы собирались бороться вместе. Мы выросли в глухой Небраске, и я хотел для нас лучшей жизни. Мы обсудили это и решили, что я пойду на флот. Она просто не хотела быть плохой матерью. Когда она забеременела, это был огромный сюрприз.

Я откидываюсь назад, чувствуя, как дыхание покидает мои легкие.

– Но она была лучшей.

– Была, но она была в ужасе. Она не думала, что у нее когда-нибудь будет ребенок, и время, которое предшествовало твоему рождению, было одним из худших в ее жизни. Ей пришлось отказаться от лекарств, и это было тяжело, но она любила тебя. Еще до встречи с тобой она любила тебя, хотела тебя, готова была бороться за тебя, несмотря на то что мы оба были согласны, что нам не следовало заводить детей. После твоего рождения ей перевязали трубы, потому что она знала, что не сможет вынести еще одну беременность, – глаза отца отстранены, и я вижу, как тяжело ему это дается.

Моя мать ни разу не дала мне почувствовать, что жалеет о том, что родила меня, и ни разу не сказала, что не хочет иметь детей. Она любила меня и моего отца. Я знал это, но я не понимаю, почему она не позволила ему уйти на пенсию раньше. Почему ей всегда приходилось терпеть боль, чтобы облегчить жизнь другим?

И когда я задаю себе этот простой вопрос, внутри меня словно кто-то включает свет.

Я делаю то же самое.

Я смотрю на отца, впервые за четыре года чувствуя сочувствие к тому, что он, должно быть, чувствовал по ту сторону ее решений.

– Она не позволила тебе отказаться от карьеры ради нее. Она не позволила тебе защищать ее, потому что была чертовски занята, делая это для всех остальных.

Мой отец кивает.

– Когда она заболела, она лгала месяцами. Месяцами она говорила мне, что врачи ничего не нашли. И только когда она упала в обморок, она призналась. У меня оставался всего год до полной отставки, и она знала, что я уйду в самоволку, если это будет необходимо, чтобы быть рядом с ней.

И вот мой отец готов был сделать то же самое для нее.

– Почему ты не стал сопротивляться?

Он посмеивается и вздыхает.

– Я давил изо всех сил, но она устала. Она хотела провести остаток своих дней в саду, выдергивая сорняки или наблюдая, как мы делаем это за нее. Она хотела видеть Роуз, вас и всех остальных без трубок и проводов. Когда она сказала мне, что это ее выбор, я почувствовал себя так, словно кто-то вырвал мое сердце. Это был не мой выбор, Леклан. Я бы выбрал еще один день, еще один час, еще одну минуту с ней. В этом мире нет ничего, что я не сделал бы, чтобы она была с нами. Я знаю, ты винишь меня. Я знаю, ты считаешь, что это моя вина, что она сдалась, и хотя, возможно, это было вызвано истощением от борьбы с ее психическим заболеванием, это был ее выбор – прожить остаток своих дней так, как она хотела.

Все это время я считал, что это произошло потому, что мой отец недостаточно просил ее и не показывал ей, что наконец-то может быть рядом. Все годы, когда он оставлял ее одну, я думал, что это его решение из-за его карьеры.

Я видел, как моя мать страдала, когда он уходил.

Из моего глаза падает слеза, и я смахиваю ее.

– У тебя всегда получалось легко уходить, – говорю я, сжимая горло.

– Легко? – хмыкает отец. – Это никогда не было легко, сынок. Оставлять тебя и твою мать было ужасно. Если бы она не была больна, и я не знал, как все сложится, я бы возненавидел это. Однако осознание того, что она будет страдать, а я не смогу этому помешать, было абсолютной агонией. Я провел шесть месяцев в море, страдая от тошноты. Я звонил при каждом удобном случае. Я писал по электронной почте по десять раз в день. Я посылал такие сообщения, что ей приходилось вставать с постели, а Дениз приходила проведать вас обоих. В моих командировках не было радости. Я не ходил осматривать достопримечательности, когда мы были в порту. Вместо этого я находил тихое место, чтобы пообщаться по видеосвязи. Каждый раз я просил ее, чтобы она просто позволила мне уйти со службы, и я все улажу. Ее ответ был всегда один и тот же... «сделай это, и я уйду».

Забавно, что я, по сути, делаю то же самое, только в обратном направлении.

– Кажется, я облажался, папа.

– С кем?

– С Эйнсли.

Он откинулся назад с улыбкой.

– Дай угадаю, ты сказал ей, что она не может оставить свою работу ради тебя?

Я киваю.

– Ты любишь ее?

– Да.

– Тогда не лишай ее выбора любить тебя. Не заставляй ее выбирать, Леклан. Просто будь ее выбором.





Глава тридцать первая




Эйнсли



– Да, мистер Криспен, я уверена.

– Я не понимаю. Ты получила именно ту должность, которую хотела, – говорит он, расхаживая по кабинету. – Ты написала одну из самых впечатляющих статей, которые видела эта компания, мы дали тебе карт-бланш на то, чтобы писать о политике, а ты хочешь уволиться? – спрашивает он, явно озадаченный.

Уверена, что для любого другого это выглядит как ошибка, но... это не так. Дело в Леклане.

Это человек, которого я люблю, и он – придурок, но для меня в мире больше никого нет.

Так что я ухожу на высокой ноте и ищу работу.

– Это действительно то, чего я хочу.

– Быть безработной в Нью-Йорке?

Я улыбаюсь.

– Я переезжаю в Эмбер-Фоллс.

Он стонет и вскидывает руки вверх.

– Ради всего святого. Ты ведь влюбилась, не так ли?

– Да, – честно отвечаю я.

– Конечно, влюбилась. Вот почему эта статья похожа на любовное письмо.

Я пожимаю плечами, потому что именно так оно и есть, и когда через три дня она будет напечатана, он увидит, что именно я чувствую, стоя у его двери.

– Кажется, это вы говорили, что писатели, которые говорят от души, рассказывают больше, чем просто статья. Они рассказывают историю, насыщенную и увлекательную...

– Я был пьян.

С моих губ срывается смех.

– Я так не думаю.

– Нет, не был, но... Может, я и был строг к тебе, Эйнсли, но это потому, что я увидел настоящий талант. Ты смогла взять обыденную тему, которая была бы черно-белой, и раскрасить ее в цвета радуги. Ты талантлива, и я не могу смириться с тем, что ты уходишь.

Я ненавижу саму мысль об этом, но это реальность. Я хочу продолжать заниматься любимым делом, особенно сейчас, когда у меня есть свобода писать то, что я хочу, но в то же время это не то, что мне нужно.

Мне нужен Леклан.

Я не хочу возвращаться к жизни без него.

– Вы бы отказались от всего ради своей жены?

Мистер Криспен вздыхает.

– Полагаю, тебя никак нельзя переубедить?

Я качаю головой.

Зуммер прерывает все шансы на ответ.

– Мистер Криспен, здесь мистер Найт. Я отправляю его сюда.

Глаза моего босса становятся широкими, как блюдца.

– Владелец здесь. Черт.

Мгновение спустя раздается стук в дверь, и мистер Криспен едва не перепрыгивает через стол, чтобы поскорее попасть туда.

– Мистер Найт, здравствуйте.

Очень красивый мужчина со светло-голубыми глазами кивает и улыбается.

– Чарльз, рад вас видеть, – затем он смотрит на меня.

– Здравствуйте, я Карсон Найт.

Я сжимаю его протянутую руку.

– Эйнсли Маккинли.

– Что ж, все складывается как нельзя лучше, – говорит Карсон. – Я вообще-то пришел сюда, чтобы познакомиться с вами.

Мистер Криспен прочищает горло.

– Прошу прощения, если я пропустил письмо.

Он качает головой.

– Вы не пропустили.

Наблюдать за тем, как мой босс чуть не обделался, довольно занятно, но каким бы устрашающим ни был этот человек, а он таковым и является, он меркнет по сравнению с адмиралом.

– Вы хотели со мной познакомиться? – спрашиваю я.

Карсон переводит взгляд на меня.

– Да, я, как обычно, получил предварительный экземпляр газеты и прочитал вашу статью. Я хотел сказать вам, что она была великолепна, и моя жена тоже с этим согласилась. Она сказала, что я идиот, которому следует обратить более пристальное внимание на метрополитен Нью-Йорка, поскольку таланты там недооценены.

Я улыбаюсь, это звучит так, как будто сказала бы я.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, и я бы не сказала, что нас недооценивают, но рада, что вы видите, какие мы замечательные.

Он посмеивается.

– Скажите, Эйнсли Маккинли, как давно вы работаете в нашей команде?

– Около шести месяцев.

– Шесть месяцев, и это первая статья, которую я прочитал? – он поворачивается к мистеру Криспену. – Как это?

– Вообще-то у нее было напечатано довольно много статей, но мы впервые дали ей статью, посвященную иным интересам.

Мистер Найт кивает.

– Впечатляет. Ну, теперь, когда я знаю, какие у меня замечательные сотрудники, я планирую поручить вам писать больше таких статей.

Конечно, меня замечают, когда я ухожу.

Я тепло улыбаюсь.

– У вас действительно замечательные сотрудники, мистер Найт, и я буду очень скучать по работе в «Metro NY». Для меня было честью и привилегией работать здесь.

– Звучит так, будто вы уходите.

– Да, – с грустью говорю я.

– Куда вы идете? – спрашивает Карсон, проходя дальше по кабинету. – Конечно, после написания такой статьи вас не уволят? – он смотрит на мистера Криспена, который качает головой.

– Ни в коем случае, мистер Найт.

– Пожалуйста, зовите меня Карсон, Чарльз. Мы уже говорили об этом.

Мистер Криспен выглядит так, будто ему плохо.

– Конечно, сэр.

Карсон усмехается и поворачивается ко мне.

– Если вас не увольняют, то зачем вам уходить?

– Могу я быть честной?

– Я надеюсь, что вы будете.

Я улыбаюсь.

– Я влюбилась в мужчину из статьи – сильнее, чем до поездки туда.

Он смеется.

– А вы были...

– Да, мы выросли вместе – это было нечто, но я скорее откажусь от всего, чем проживу жизнь без него.

– Моя жена была бы в восторге от вас, – с ухмылкой говорит Карсон, садясь на диван, приглашая меня сделать то же самое. – И я полагаю, что этот мужчина из статьи чувствует то же самое?

– Думаю, да.

Карсон откидывается назад.

– А, вы думаете? Вы очень рискуете в любви.

– Да.

Похоже, это произвело на него какое-то впечатление.

– В бизнесе и в жизни иногда приходится поступать именно так. Покупка этой газеты, например, была и тем, и другим.

Покупка нашей газеты была огромным событием. Сначала мы принадлежали другой компании, а потом «Metro NY» купил Карсон Найт. Никто не знал, почему и как, но сотрудники, не согласные с его правилами, были уволены, а все остальные остались. Правда, после этого мы не выходили в печать около месяца.

– Мне кажется, иногда самые большие риски приносят самые большие плоды, – объясняю я.

– Я согласен. Позвольте спросить, что нужно сделать, чтобы вы остались?

Я качаю головой.

– Я не думаю...

– Не отвечайте слишком быстро. Может, есть долларовый эквивалент? Повышение? –спрашивает Карсон.

– Нет.

Он кивает один раз.

– Понятно. Значит, Эмбер-Фоллс или провал?

Я ухмыляюсь.

– В общем-то, да. Думаю, если я останусь, то буду несчастна и все равно уеду. Лучше уж я сделаю рывок сейчас.

Он поднимается на ноги и начинает расхаживать.

– Не думаю, что мне это подойдет.

Я моргаю.

– Простите. Что?

Карсон поворачивается ко мне.

– Мне не нравится отпускать компетентных людей. Давайте договоримся.

– Мистер Найт, мне не о чем договариваться.

– Чушь. Всегда можно найти компромисс.

– Ладно, – говорю я, зная, что на самом деле его нет. – Перенесите газету в Эмбер-Фоллс.

Он посмеивается.

– Вижу, вы начали с довольно выгодного пункта.

Я пожимаю плечами.

– Я ставлю вам свои условия.

– Хорошо. Оставайтесь здесь, и я дам вам большую прибавку к зарплате, на которую вы сможете легко ездить туда.

Я качаю головой.

– Боюсь, это не сработает. Я провела годы вдали от него. Я не хочу терпеть еще несколько лет.

Его светло-голубые глаза становятся мягкими.

– Я понимаю вас больше, чем вы думаете. Ладно, как насчет этого? Вы не уходите, и у вас остается любимый мужчина?

– Я не понимаю, как это может сработать, – говорю я, чувствуя себя побежденной.

Он садится обратно на диван, а затем загибает пальцы.

– Я верю в то, что в моей компании работают хорошие люди. Когда я приобрел эту газету, я думал просто закрыть ее, но моя жена убедила меня в необходимости сохранить ее и не допустить, чтобы все, кто согласится на новые условия компании, потеряли работу. С тех пор я просто позволял изданию делать свое дело, проверял каждый тираж, не слишком вмешивался, но потом у меня появилась эта публикация, – он наклоняется вперед. – Я прочитал вашу статью и захотел приехать сюда, увидеть больше, узнать о том, что у нас есть таланты, которые, очевидно, недостаточно ценятся.

– Я не знаю, что сказать, – признаюсь я. – Я писала эту статью только для того, чтобы иметь возможность писать истории, которые меня увлекают.

– И что же это за истории?

Я улыбаюсь, представляя, о чем бы я хотела рассказать.

– Мировые проблемы, политика, национальные вопросы, где мы действительно можем что-то изменить. Я хочу писать о том, что волнует или должно волновать людей. Истории, заставляющие нас задуматься, чтобы мы хотели быть лучше, делать лучше.

Карсон поднимается на ноги.

– Вот что я предлагаю: вы пишете эти истории для этой газеты – из того места, куда собираетесь переехать. Вы можете работать удаленно и приезжать раз в месяц на основные встречи.

Из кабинета исчезает весь кислород, и я задыхаюсь.

– Что? Мистер Найт...

– Карсон.

– Карсон, это чрезвычайно щедрое предложение, но как? Газета здесь.

Он слегка наклоняет голову.

– Есть ли интернет там, где живет этот человек?

– Конечно, но...

– Но?

Я даже не знаю, что я хотела сказать. Очевидно, я глупая, потому что он только что предложил мне все, что я хочу, а я спорю.

– Я не знаю, я просто... Я пришла сюда и подала заявление, а теперь вы говорите мне, что я могу сохранить работу и переехать в Эмбер-Фоллс.

Карсон усмехается.

– Я просто счастлив, что успел прийти до вашего отъезда.

– Я тоже.

– Так вы останешься в «Metro NY»?

Я встаю, поправляю блузку и киваю.

– С удовольствием.

Теперь нужно идти домой, собирать вещи и доказывать, что он – мой выбор.



***



– Я буду очень скучать по тебе. Кто еще будет ходить со мной по магазинам и ездить в Бруклин, чтобы мы могли зайти в книжный магазин, где продаются только романтические книги, или сходить за пиццей в полночь? – Кэролайн опускается в кресло у моего стола.

– Я тоже буду по тебе скучать, но теперь у тебя есть причина уехать из города, – говорю я, зная, что это не совсем хорошая идея.

Если бы Кэролайн могла, она бы никогда не покинула Манхэттен. Здесь есть все, что ей нужно, и она считает, что это место намного лучше других.

Хотя я люблю каждую минуту, проведенную в этом городе, я готова уехать туда, где чувствую себя как дома.

– Я не уверена в этом.

Я улыбаюсь.

– Ну, это даст мне повод вернуться.

– Так в чем же заключается соглашение? – спрашивает она, пока я убираю со стола и складываю вещи в коробку.

– Я останусь журналисткой в «Metro NY», но буду писать то, что хочу. Я могу писать о политике или о чем угодно, что я уже делала с тех пор, как начала работать здесь.

– Это потрясающе.

– Мне просто нужно убедить Леклана, что мы действительно можем быть парой, и узнать, могу ли я переехать к нему, – я нервно хихикнула.

Это единственное препятствие в моих планах. В Эмбер-Фоллс не так много вариантов недвижимости и аренды. У меня есть три варианта. Домик в лесу, дом Леклана или спать в машине. Так что, по сути, у меня один вариант.

– Это будет интересно.

– Да, этот план несовершенен.

Кэролайн отталкивается, закидывая ноги на мой стол.

– К тому же ты будешь гораздо ближе к Вашингтону.

– Да, это хорошо. Я смогу добираться туда за несколько часов, чтобы успеть на все важные события.

Хотя для начала я хочу сосредоточиться на государственных проблемах меньшего масштаба. Я хочу говорить о том, что может оказать непосредственную помощь другим.

– Я знаю, что политика и все такое – это то, о чем ты действительно хотела писать, но эта статья о Леклане действительно хороша. Тебе стоит почаще писать о людях, только, возможно, не о спортсменах.

Я смеюсь и прислоняюсь к краю.

– Думаю, у меня получилось.

– Слушай, большинство людей даже не знали, что существует чемпионат по фрисби, так что ты могла бы написать о правилах что угодно, и никто бы не узнал.

– Я уверена, что смогла бы вести спортивные репортажи.

– Нет.

Я смеюсь, а потом испускаю долгий вздох.

– Я буду скучать по тебе.

Кэролайн была первой подругой, которую я здесь нашла. Я была замкнутой девушкой из Вирджинии-Бич, которой казалось, что она попала в другой мир. Кэролайн жила в комнате напротив, и мы сразу же нашли общий язык.

Она родом из Джерси и большую часть своих подростковых лет провела в поезде, добираясь до города, так что у меня был гид.

– Я всегда думала, что мы с тобой будем как Кэрри и Шарлотта, всегда будем жить здесь, но ты удачно выйдешь замуж, а я все еще буду писать в своей квартире.

Я тоже так думала.

– Я не уверена, что я Шарлотта. Мне кажется, что я больше похожа на Саманту.

Она смеется над этим.

– Ты недостаточно жесткая.

– Неважно. Я могу быть жесткой.

– Можешь, но ты еще недостаточно ожесточилась. Город нанес тебе лишь несколько царапин. Ты еще не почувствовала глубоких порезов, – Кэролайн встает, помогая укладывать вещи в коробку. – Я горжусь тобой, Эйнсли.

– Что? Почему?

– Потому что ты добиваешься того, чего хочешь, независимо от того, какие препятствия стоят на твоем пути.

– Ну, это одно большое препятствие, которое я, возможно, не смогу обойти.

Особенно если он останется прежним упрямцем.

– Ты обойдешь его, или перелезешь через него, или взберешься на него – мы обе смеемся, и она подталкивает меня. – Серьезно, если он не видит, какая ты замечательная, значит, он тебя не заслуживает, и ты вернешься сюда.

– Я думаю, он знает. Я просто думаю, что он боится.



***



Небо прорвало, когда я была в трех кварталах от своей квартиры, намочив мою картонную коробку с содержимым стола, и я стала похожа на утонувшую крысу.

Серьезно, сегодняшний день из вроде бы удивительного превратился в безумный бардак.

Леклан не отвечает на мои звонки и сообщения, а я хочу хотя бы рассказать ему о встрече с боссом. Я планирую просто заявиться завтра с чемоданом и сказать: «Я не уйду, пока ты не перестанешь вести себя глупо». Это лучший план, который у меня есть. Мое невезение немного меняется, когда сосед держит дверь открытой.

– Спасибо.

Он улыбается.

– Без проблем. На улице настоящий ливень.

Я киваю.

– Да.

Я поднимаюсь по лестнице, мои волосы и одежда прилипают к телу, и я благодарю Бога, что сегодня на мне была черная, а не белая блузка. Когда я добираюсь до верха лестницы, я ставлю промокшую коробку на пол, зачесываю мокрые волосы назад и нащупываю ключи.

– Тебе помочь?

От этого голоса у меня перехватывает дыхание. Я поднимаю глаза и вижу Леклана, который приседает рядом со мной с улыбкой на лице и цветами в руках.

– Леклан? Что ты здесь делаешь?

– Позволь мне помочь тебе, и я все объясню.

Мое сердце колотится, и я как одна из тех глупых людей на телевидении, которые выглядят ошарашенными и не могут говорить.

– Вот, это для тебя.

Я беру самый роскошный букет роз, который когда-либо видела.

– Вау.

– Они называются розами «Джульетты».

– Ну, они потрясающие. Ты приехал сюда, чтобы подарить мне цветы? – спрашиваю я. Я надеюсь, что он приехал сюда, чтобы вернуть меня домой, но подавляю эту надежду.

– Пойдем, поговорим внутри, – он забирает мою коробку с вещами из офиса, и мы отправляемся в мою квартиру. Мои нервы сдают, и мне требуется три попытки, чтобы вставить ключ в замок.

Леклан заносит коробку внутрь после того, как я открываю дверь. Он оглядывается по сторонам, изучая мою квартиру. Ничего не гармонирует друг с другом, но почему-то кажется, что все здесь на своих местах. В одной из статей я писала о том, как весело ходить по антикварным магазинам, и мне пришлось потратить на это много времени.

В итоге я поняла, что это действительно весело.

Однако он здесь не по поводу антиквариата или моей квартиры.

Я собираюсь заговорить, открыв рот, но он делает шаг вперед и начинает говорить первым.

– Мне нужно кое-что сказать.

Я закрываю рот и киваю.

Леклан делает шаг ко мне.

– Я был глуп.

Хорошее начало.

– Да, ты был, но о чем именно ты говоришь?

– Я думал, что если я приму трудное решение за тебя, то нам обоим будет не так больно. Ты не будешь жалеть о том, что оставила работу, город и жизнь, которую любишь. Я думал, что если я лишу тебя выбора и возьму на себя все тяготы, то ты будешь счастлива и не будешь меня ненавидеть. В моей голове это имело смысл, но потом я провел последние несколько дней без тебя, жалея, что оказался таким глупым и оттолкнул тебя.

Я скрещиваю руки на мокрой груди и киваю.

– Полагаю, это не очень хорошо сработало?

Он смеется и подходит ближе.

– Нет. Видишь ли, я люблю тебя, Эйнсли Маккинли. Я люблю тебя больше, чем когда-либо считал возможным. Я не прошу тебя выбирать меня, потому что я выбираю тебя. Если для того, чтобы заполучить тебя, мне придется переехать в этот город, то так тому и быть. Если для этого мне придется каждые выходные лететь самолетом, ехать на поезде или на машине – несмотря ни на что, я сделаю это.

Мои глаза расширяются.

– Но Роуз.

Она была его самым большим беспокойством, и я понимаю, что ему нужно поставить ее на первое место.

– Роуз тоже любит тебя. Мы оба любим, и я думаю, что любовь – это главное, не так ли? – его правая рука касается моей щеки. – Я думаю, что ты важна, мы важны, и я выбираю тебя, какой бы ты ни была. Если это означает, что мы будем летать туда-сюда, пока не решим, что делать дальше, то так и будет, но мы примем это решение вместе. Я не делаю выбор за тебя, а ты не делаешь его за меня. Я не хочу ничего у тебя отнимать, милая. Я просто хочу подарить тебе мир, все, что в моих силах. Я хочу строить планы, строить совместную жизнь. Я хочу тебя. Ты нужна мне, Эйнсли.

По моей щеке катится слеза.

– Это хорошо, потому что я уволилась с работы.

– Что?

– Я уволилась сегодня. Вот откуда у меня эта коробка. Видишь ли, я не собиралась позволять тебе решать, как поступить со мной. Я не закончила. Мы не закончили. Я люблю тебя, и я не хочу оставаться в этом городе, если это означает, что я не могу иметь тебя.

Леклан притягивает меня к себе и целует в макушку.

– Позвони им и верни свою работу. Я перееду. Я найду способ, чтобы все получилось. Пожалуйста, детка. Мне нужно, чтобы ты исполнила все свои мечты.

Я качаю головой.

– В том-то и дело. Они не позволили мне уволиться.

– Нет?

– Нет. Владелец приехал, потому что прочитал мою статью, и сказал, что мне не придется уходить, когда в Эмбер-Фоллс есть интернет. Я смогу сохранить работу и переехать.

Он улыбается, обнимая меня за плечи.

– Ты серьезно?

– Да, я знаю, что мы только начали встречаться, но я бы хотела переехать в Эмбер-Фоллс. Я могу подыскать жилье поблизости...

Он прерывает меня, прижимаясь своими губами к моим.

– Эйнсли Маккинли, ты будешь жить со мной.

Я надеялась, что он так и скажет.

– Ты уверен? Это очень быстро и... Роуз.

– Это Роуз сказала мне, что мне лучше забрать тебя и привезти домой.

Я улыбаюсь.

– Она сказала?

– Мы разговаривали. Я сказал ей, что люблю тебя и хочу, чтобы ты вернулась. Она очень обрадовалась, когда я сказал ей, что приеду сюда, чтобы завоевать тебя.

Моя рука ложится на его грудь, и я смотрю в его прекрасные глаза.

– Мы недолго были вместе. Я не хочу, чтобы это было слишком неожиданно.

– Правда? Мне кажется, что мы очень долго танцевали вокруг отношений.

– Я знаю, что любила тебя почти всю жизнь, но это совсем другое.

Леклан закрывает глаза и прижимается лбом к моему.

– Живи со мной. Пожалуйста.

Как, черт возьми, я могу отказать?

– Я с удовольствием.

Он поднимает голову и нежно целует меня.

– Ты не будешь переживать, если уедешь отсюда? – спрашивает он с легкой дрожью в голосе.

– Я слишком хорошо знаю, каково это – жить без тебя, Леклан, и я не хочу больше никогда этого делать. Я буду жить в картонной коробке, лишь бы быть с тобой.

– Тогда поехали домой.

Но перед этим мы целуемся, и он занимается со мной любовью на полу квартиры.





Глава тридцать вторая




Леклан



– Эйнсли! – кричит Роуз, сбегая с крыльца и направляясь к нам.

– Роуз!

Они обнимаются, и Роуз поднимает на меня глаза.

– Она останется с нами, папочка?

– Да.

– Ура! – говорит моя дочь, и они обе смеются. – Я скучала по тебе!

– Я тоже по тебе скучал.

– Я скучала по вам обоим, – говорю я, присоединяясь к ним.

Однако никто из них не обращает на меня внимания. Типично.

– Ты собираешься жить с нами? Папа сказал, что привезет тебя обратно, и ты сможешь жить здесь все время, если захочешь.

Лицо Эйнсли становится серьезным.

– Ты уверена, что не против?

Роуз кивает.

– Надеюсь, ты останешься навсегда.

Эйнсли берет ее за обе руки и улыбается.

– Я надеюсь на то же самое.

Я тоже.

Сегодня рано утром мы покинули Нью-Йорк с частью ее вещей. Вещей очень много, и мы никак не могли уложиться в один день. Мы собираемся возвращаться несколько раз в течение следующего месяца – именно столько у нее осталось по договору аренды.

– Папочка, можно Эйнсли поедет со мной к Бекки? Я должна сказать ей, что она вернулась и будет жить с нами.

– Думаю, нам нужно дать время Эйнсли освоиться, но она будет здесь, когда ты вернешься домой. Мама Бекки будет здесь только через час.

Выходит Дилейни с сумкой на плече.

– Я пришлю тебе счет.

Я смеюсь один раз.

– Хорошо.

Она поворачивается к Роуз.

– Скоро увидимся, малышка.

– Ты придешь на карнавал?

Дилейни пожимает плечами и бросает знак мира, уходя. Не знаю, почему моя дочь так ее любит.

Мы втроем направляемся внутрь, неся все, что можно. Эйнсли останавливается у двери, где была ее комната, и начинает входить, но я останавливаю ее.

– Куда ты идешь?

Она оглядывается на меня.

– Умм...

– Ты не останешься в гостевой комнате.

– Лек...

– Ты будешь со мной.

Она переводит взгляд на Роуз, которая сияет, явно радуясь тому, что мы с Эйнсли встречаемся. Прежде чем я отправился за Эйнсли, мы с Роуз поговорили. Я объяснил, что люблю ее, как мужчина любит женщину и хочу быть с ней. Она спросила, собираемся ли мы пожениться, чтобы Эйнсли стала ее мамой, на что я ответил, что пока нет, сначала мы собираемся пожить вместе.

Моя дочь не могла не улыбнуться. Очевидно, что между ними установилась очень крепкая связь, и она очень рада, что Эйнсли здесь.

– Хорошо, тогда.

Мы все входим в комнату, Роуз прыгает на кровать, а Эйнсли плюхается рядом с ней. Они вдвоем хихикают, и я клянусь, что мое сердце растет от этой сцены.

– Что вы делаете, девочки? Нам еще нужно перенести коробки.

Эйнсли переворачивается на живот, и Роуз подражает ей.

– Коробки могут подождать. Ложись с нами.

– Да, папочка, ложись с нами.

У меня с этими двумя столько чертовых проблем.

Я поворачиваюсь и плюхаюсь между ними на кровать.

– И что теперь?

– Думаю, надо его пощекотать, – предлагает Эйнсли.

– Он не боится щекотки, – сообщает ей Роуз.

Я улыбаюсь, а Эйнсли хмыкает.

– Ты уверена?

Роуз кивает.

– Я пробовала.

Я смеюсь.

– Неа, не боюсь щекотки.

Эйнсли наклоняется и шепчет Роуз. Отлично, это определенно не пойдет мне на пользу. Они вдвоем подходят ко мне с каждой стороны и целуют меня в щеку.

В этот миг вся моя жизнь меняется.

Назовите это глупым.

Назовите это банальностью.

Называйте как хотите, но это так.

По обе стороны от меня две женщины, которых я люблю больше всего на свете.

Они расходятся в стороны и обе смеются. Я поднимаюсь и с размаху бросаюсь за ними, и мы втроем смеемся, бежим, забыв о коробках в машине.



***



– Похоже, кто-то все-таки не так глуп, – говорит Майлз, когда мы идем по Главной улице в сторону карнавала.

Эйнсли улыбается мне.

– О, твои друзья считали тебя глупым?

– Может быть.

– Я согласна, Майлз, он точно поумнел.

– Я слышал, что в Эмбер-Фоллс нужно устроить официальное приветствие?

Я закатываю глаза.

– Ты уже знаешь, что она переехала и мы вместе.

– Да, но получила ли она приветственную корзину?

Эйнсли вздрагивает.

– Корзину? Я получу корзину?

Майлз вклинивается.

– Получишь, и узнаешь официальную городскую тайну.

– И сколько же у этого места городских секретов? – спрашивает она, поскольку уже знает о водопаде.

– Ты рассказал ей о водопадах? – спрашивает он.

– О, пожалуйста, не надо. Они на моей земле, – я поворачиваюсь к Эйнсли. – Ты меня подставила.

– Слушай, я не очень хорошо умею обращаться с властью, а он директор и бывший военный. Просто я такая. Вини адмирала.

– Кстати, о твоем отце, когда ты планируешь рассказать ему о своем переезде? Может, стоит позвонить ему прямо сейчас, – предлагаю я, доставая свой телефон.

Она хватает его и кладет в бюстгальтер.

– Не сегодня, Сатана.

Я смеюсь и притягиваю ее к себе.

– Тогда завтра, – я целую ее в висок, и она смотрит на меня с такой любовью в глазах, что это почти ошеломляет.

– Завтра.

Последние две недели прошли так легко, как будто мы были вместе уже много лет.

Мы вошли в привычный ритм жизни, а бывшая спальня Эйнсли стала ее кабинетом. В прошлые выходные мы перевезли все ее вещи, и, вероятно, понадобится еще одна поездка, прежде чем она полностью покинет квартиру.

Каждое утро я просыпаюсь от того, что она дышит мне в лицо, волосы хлещут меня по щеке, когда она переворачивается, и я никогда не был так счастлив в своей жизни.

– Как бы ни было приятно встретиться с тобой, Майлз, нам предстоит еще пройтись и посмотреть на карнавал, – говорю я, кладя руку ей на спину.

– Где Роуз?

– Она с Рикки, Мэдди и Вероникой, – с самодовольной улыбкой отвечает Эйнсли.

Оказывается, Рикки действительно нравится Роуз, но она не думала, что она ей нравится, и еще какая-то девчачья чепуха. Я перестал слушать после того, как она сказала, что они снова стали подругами.

– Что ж, позволю вам, голубки, совершить обход. Я уверен, что весь город захочет заполучить внимание новых девушек.

– Девушек? – спрашиваю я.

– Да, Хейзел наняла нового менеджера, она только что переехала в город.

– Правда? Я не слышал.

Что странно, поскольку, клянусь, пожарная часть в большинстве случаев может стать фабрикой сплетен.

– Да, ее зовут Пенелопа. Она мать-одиночка, переехала откуда-то из Иллинойса, – объясняет Майлз.

– О! Хейзел упоминала о ней, когда я была там на днях. Сказала, что она очень милая, а ее сын примерно ровесник Роуз. Ты не знаешь, где она остановилась? – спрашивает Эйнсли.

– Пожалуйста, скажи мне, что это не та хижина, в которой я застряла.

Майлз смеется.

– Нет, я спрашивал. Хейзел сказала, что она арендует один из старых ранчо на земле Митчеллов.

– Не намного лучше, чем хижина, – замечаю я.

Дома на ранчо крошечные, но в них хотя бы есть водопровод и электричество.

Эйнсли смотрит на меня.

– Может, было бы неплохо встретиться с ней и познакомить Роуз с ее сыном? Уверена, ему тяжело.

– Я познакомился с ней, когда она пришла записать его в школу. Он милый ребенок, – говорит Майлз.

– Ладно, тогда я... сделаю так, чтобы она пошла выпить кофе, и мы найдем не очень страшный способ познакомить ее с Роуз, – на этой ноте я беру руку Эйнсли в свою и мы отправляемся на поиски моей дочери.

– Повеселитесь, – говорит Майлз, уходя.

– Это очень мило, – замечает Эйнсли.

– Ты очень милая.

– Мы смешные, ты знаешь об этом? – спрашивает она, опираясь головой на мою руку.

– Почему? Потому что я люблю тебя?

Эйнсли смотрит на меня сквозь длинные ресницы.

– Нет, это определенно не смешно. Это даже прекрасно.

– Тогда что же делает нас нелепыми?

– Знаешь что? Ничего.

Я останавливаюсь, притягиваю ее к себе и смотрю в ее прекрасное лицо.

– Если, то, что мужчина говорит любимой женщине, что она милая, идеальная или что-то еще – это нелепо, то готовься к тому, что я буду самым нелепым мужчиной в мире. Я не хочу, чтобы ты сомневалась, люблю ли я тебя, что я думаю или чего хочу. Ты для меня все, Эйнсли. Все, что имеет значение.

Она подносит руку к моему лицу, проводя ладонью по щетине.

– Ты не смешной. Ты милый и заботливый, и я люблю тебя всем сердцем. Ты можешь в любое время сказать мне, как сильно ты меня любишь.

– Хорошо.

Я наклоняюсь и целую ее.

– Ты тоже можешь это сделать.

– О, я планирую.

Она хохочет.

– Пойдем, Спарки, мне нужно покататься.

– У меня есть аттракцион, на который ты можешь сесть в любое время.

– А он становится твердым? – спросила она с озорной улыбкой.

– Только для тебя.

– Ну, тогда, когда мы вернемся домой, я должна буду попробовать и посмотреть, захочу ли я сделать несколько оборотов.

Вот и все.

Я хватаю ее за руку и начинаю вести к машине, а она смеется и дергает меня в другую сторону.

– Леклан!

Я поворачиваюсь и перекидываю ее через плечо, что, конечно, заставляет нескольких человек пялиться. Эйнсли извивается, пока я не опускаю ее обратно, ее тело прижимается к моему, и я прилагаю чертовски много усилий, чтобы не испытывать бурной эрекции посреди города.

– Ты пытаешься меня убить.

– Ничуть, просто даю тебе повод для радости.

Каждый день она дает мне это. Когда я на работе, я не могу дождаться, когда войду в эту дверь и ко мне выбегут девочки. Когда она в кафе, я отсчитываю минуты, когда она вернется и я смогу посмотреть, как она работает. Что бы это ни было, я тоскую по ней.

– Ты – то, чего я жду с нетерпением, Эйнсли.

– Я тебя люблю.

Я целую ее в нос, а потом возвращаюсь на карнавал с самой удивительной девушкой на руках.



***



– Почему у меня такое чувство, будто я иду на расстрел? – спрашиваю я Эйнсли, когда мы оказываемся перед дверью ее отца.

– Потому что это так.

Верно.

– Может быть, нам не стоит говорить твоему отцу раньше времени.

Она насмехается.

– Ты с ума сошел? Чем дольше мы ждем, тем хуже.

Ее логика здравая, но у меня в животе все еще бурлит ужас. Отец явно был рад за нас, ведь именно он послужил катализатором, заставившим меня вынуть голову из задницы. Теперь пришло время сообщить адмиралу, что мы не только встречаемся, но и живем вместе.

Эйнсли считает, что именно последняя часть разговора выведет его из равновесия.

– Я передумал оставлять Роуз в доме отца. Это гарантировало бы, что он не убьет меня.

Эйнсли поджала губы.

– Мы не рассматривали этот вариант, – она пожимает плечами. – Ну что ж. Теперь уже слишком поздно. Пошли.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, она звонит в дверь, а затем входит.

– Папа, – зовет она.

– Эйнсли? Это ты?

– Да. Мы с Лекланом здесь.

Ее отец выходит из задней комнаты, где находится его кабинет. Он улыбается, когда видит нас.

– Я не знал, что вы приедете, – он целует ее в щеку, а затем протягивает руку мне. – Леклан.

– Адмирал.

– Входите, я как раз занимался своими монетами.

Эйнсли улыбается.

– Ты всегда возишься с этими монетами, папа. Ты же знаешь, что они не меняются, если их перекладывать.

Монеты для военных действительно особенные. У моего отца их около сотни, которые он обменивал на протяжении многих лет. Памятные монеты – уникальны для каждого человека или команды. У меня есть одна за то, что я стал начальником пожарной части, которую я передам другим начальникам или правоохранительным органам. Если у меня их может быть десять, то у адмирала, наверное, тысяча. Все хотят обменяться с адмиралом монетами.

– Мне нравится помнить, откуда взялась каждая из них, – говорит он с оттенком защиты.

Эйнсли поглаживает его по спине, когда мы заходим в его кабинет.

На стене, где раньше висели фотографии матери Эйнсли, теперь стоят ряды шкатулок с монетами, гордо выставленными напоказ.

– Это невероятно, – говорю я, глядя на первую коробку.

– Это те, что я получил от Конгресса и Сената.

Это впечатляет.

– А эти?

– Это разменные монеты. Я прошел через многое и всегда оставлял одну монету моряку, который выполнил свой долг с лихвой, – объясняет он. – Так что привело вас обоих сюда, и где Роуз?

– Роуз в соседнем доме. Она проводит время с моим отцом.

Глаза адмирала расширяются, а затем он улыбается.

– Ты говорил с ним?

– Да. Несколько недель назад я приехал сюда, и мы поговорили о многом, что необходимо было сказать.

– Я горжусь тобой, Леклан. Я знаю, что ты не мой сын, но нужно быть сильным человеком, чтобы встретиться со своими демонами и преодолеть их.

Я киваю.

– Спасибо, сэр. Я надеюсь, что мы с ним сможем найти новый путь вперед.

– Вы найдете.

Он говорит это так, словно не сомневается в этом. Хотя нам с отцом еще многое предстоит преодолеть, мы оба прилагаем усилия, чтобы справиться с прошлым и сосредоточиться на будущем. Он хочет быть частью нашей жизни, и он – единственная семья, которая у меня осталась.

Эйнсли с улыбкой смотрит на меня.

– Я тоже им горжусь.

Адмирал смотрит на нее, потом на меня. Что ж, начнем.

– Сэр, я пришел с Эйнсли, потому что мы хотели поговорить с вами.

Он качает головой.

– Я не уверен, что хочу это слышать.

Все идет примерно так, как я и ожидал.

– Мы не хотим вас обманывать, но я люблю Эйнсли, и мы с ней вместе.

Эйнсли смотрит на отца и без всякого изящества выбалтывает остальное. – Мы также живем вместе. Я пыталась уволиться с работы, но мне не позволили. Так что я по-прежнему работаю в «Metro NY», но живу в Эмбер-Фоллс, с Лекланом и Роуз.

Клянусь, мне кажется, она хочет, чтобы ее отец убил меня.

Его взгляд переходит на нее, потом на меня, потом снова на нее.

– Ты живешь с ним?

– Да. Я люблю его, и поскольку я все равно уже жила с ним, это был самый простой способ двигаться дальше.

Он вздыхает и откидывается в кресле.

– Ты не могла просто снять себе квартиру?

– Я уверена, что могла бы, но, опять же, это было проще, и, как взрослый человек, я сделала именно такой выбор, – объясняет Эйнсли.

Адмирал поворачивается ко мне.

– А что будет, если ничего не получится?

– У меня нет намерений, чтобы это было реальностью.

– Ты планируешь жениться на ней?

Это не совсем то, что я планировал, но я должен был этого ожидать.

– Да, в какой-то момент. Я бы хотел жениться на ней и создать семью.

Она протягивает руку и берет меня за плечо.

– Я не тороплюсь, Лек. Мы и без колец семья.

Ее отец кашляет.

– Как я уже сказал, мои намерения ясны.

Адмирал поднимается на ноги, и мы оба тоже.

– Папа, я не хочу с тобой ссориться или что-то в этом роде. Мы с Лекланом хотели быть честными с тобой, потому что уважаем.

Он испустил тяжелый вздох.

– Я ценю это. Я бы не хотел, чтобы все было так, но я понимаю, что мои желания здесь не главное.

Ладно, я не думал, что он скажет именно это.

Он обходит стол и протягивает руку.

– Спасибо за честность.

Я пожимаю его руку.

– Разумеется.

– С ней много хлопот.

– Я знаю.

– Она очень похожа на свою мать, а это значит, что тебе понадобится много терпения и выдержки.

– Выдержки? – вклинилась Эйнсли.

– Я в курсе. Она также очень категорична, – сообщаю я ему.

– Это у нее от меня, – он усмехается. – Хочу предупредить, что она еще и очень требовательна.

Она насмехается.

– О, пожалуйста. Я не такая.

Ее отец улыбается.

– Ты забываешь, что именно я оплачивал твои счета на протяжении многих лет.

– Сколько лет я платила за себя сама? – напомнила она ему.

– Она научилась этому, потому что ее лишили средств. Один совет – всегда говори, что ты на мели. Это поможет.

Я смеюсь.

– Спасибо, сэр, – я лезу в карман и достаю свою монету. Эйнсли предложила отдать ее ему, раз уж он так их ценит. Я протягиваю ладонь.

– Я бы хотел подарить вам это. Хотя вы дарите мне нечто гораздо более ценное, эта монета была сделана после того, как я спас ту девушку и Эйнсли вернулась в мою жизнь. Она важна для меня и несет в себе большой смысл.

Он берет ее и рассматривает. Монета двусторонняя и служит открывалкой для бутылок. С одной стороны, она похожа на фрисби с надписью «Качки Фрисби», поскольку именно это в конечном итоге привело ко мне Эйнсли. Другая сторона – изображение начальника пожарной станции. На ней написано «ПСЭФ» – «Пожарная служба Эмбер-Фоллс» и топоры.

Он протягивает руку через свой стол.

– Пока у тебя, возможно, одна из самых ценных вещей, которыми я владею, – Адмирал протягивает мне свою монету. – Береги их обеих, Леклан.

– Обязательно.

Адмирал возвращается за свой стол.

Эйнсли подходит ко мне и бережно берет за руку.

– Посмотри, он не убил тебя.

Затем он смеется.

– Убью, если он разобьет тебе сердце.

И я ни на секунду в этом не сомневаюсь.





Эпилог





Эйнсли



~Пять месяцев спустя~



– У меня нет никакого желания учиться играть во фрисби, ты знаешь это? – говорю я Леклану на поле.

– Знаю, но твой брат уже там и ждет игру. Ты должна дать ему это.

Каспиан приехал на выходные, что стало интересным изменением динамики. Когда Леклан в первый раз поцеловал меня в его присутствии, мой брат зашипел. Во второй раз он издал какой-то звук, заставивший нас обоих оглянуться, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Теперь он просто ворчит.

Мой отец действительно справлялся со всем, как чемпион, а мой брат ведет себя глупо.

– Можно я ударю его по голове? Это звучит веселее.

Он качает головой.

– Ударь.

– Я собираюсь тебя подставить, – ворчу я.

Это один из видов спорта, который, как бы сильно он ни любил и ни пытался меня научить, я просто... не понимаю.

Конечно, правила просты, и я написала об этом целую чертову статью, но у меня нет ни физических способностей, ни желания.

Можно подумать, что бросать, кидать и вообще играть во фрисби легко. Я могу подтвердить – это не так.

Я просто ужасна.

– Встань так, как я тебе показывал, – подбадривает Леклан.

– Встань, как я тебе показывал, – лепечу я, как ребенок, но у меня получается.

Он фыркает.

– Хорошо, теперь, когда отпустишь его, резко дерни запястьем.

Я делаю это каждый раз, и знаете, что происходит? Эта штука падает на землю.

Я отпускаю руку и смотрю на него.

– Леклан, ты же знаешь, что у меня ничего не получается.

– Знаю.

– Спасибо.

Он ухмыляется.

– Просто попробуй, детка, клянусь, у тебя получится. Тебе просто нужно потренироваться. У Роуз получилось.

Да, от этого мне стало легче. У Роуз есть спортивные способности ее отца, а у меня нет. Я хуже всех, и мне все равно. Я просто хочу сидеть в сторонке, болеть за него и его друзей и пить вино с Хейзел и Пенелопой.

Это стало нашим новым любимым занятием. Мы пьем, смеемся и издеваемся над ними.

– Если я сделаю это и выставлю себя на посмешище, смогу ли я вернуться к своим друзьям?

Он оглядывает группу, стоящую в стороне.

– Да.

– Договорились.

Я беру у него этот дурацкий фрисби, встаю, как он мне сказал, и что происходит? Эта чертова штука пролетает два фута и падает на землю.

– Эйнсли, – простонал он, проводя рукой по лицу.

– Я сделала то, что ты просил, милый. Эта штука сломана.

– Серьезно, Эйнсли! – кричит Каспиан с другого конца поля.

Я отмахиваюсь от него.

– Знаешь, я умею делать сальто, только не бросать твой дурацкий фрисби.

Он смеется и бросает его через все поле Каспиану.

– Кас, проверь и убедись, что он не бракованный.

Я закатываю глаза.

– Очевидно, что нет. Итак, я люблю тебя. И я возвращаюсь к своим друзьям.

– Подожди, – он хватает меня за руку, прежде чем я успеваю отойти. – Дай мне одну минуту. Пожалуйста?

Когда он так смотрит на меня, трудно ему в чем-то отказать. Вот почему я думаю, что он так часто этим пользуется.

Я останавливаюсь и смотрю на него, как я уверена, очень жалобным и невозмутимым взглядом.

– Почему ты так категоричен в этом вопросе?

– Я подумал, что мы могли бы взять в команду девочек.

Я смеюсь над этим.

– Я больше не буду поступать в колледж.

– Мы ищем новую лигу.

– О, играть против студентов слишком просто?

Леклан пожимает плечами.

– В общем-то да.

– Значит, с людьми постарше будет сложнее?

– Ну, скорее, я так занят работой и своей занудной подружкой, что ездить на турниры по фрисби в другие штаты не очень-то получится.

В этом я чувствую себя немного победителем. По крайней мере, я могу принести пользу этой лиге.

– Мне очень жаль, что я помешала твоим планам полного господства фрисби.

– Ты будешь прощена – после того, как сделаешь это.

Серьезно, он называет меня занозой в заднице.

– Ты обещал, что я смогу вернуться.

– И ты вернешься.

– Лек! – Каспиан зовет, и эта дурацкая штука возвращается, но приземляется на полпути к тому месту, где должна быть.

– Видишь, может, это особенность Маккинли.

Он улыбается мне.

– Оставайся на месте.

Леклан подбегает к диску и берет его.

– Знаешь, возможно, ты права.

Мне нравится, как это звучит.

– Обычно так и есть, но как насчет этого раза?

– С этим фрисби что-то не так.

Я смотрю на него, не имея ни малейшего представления о том, что с ним может быть не так, поскольку я ни черта не смыслю в спорте.

– Что с ним не так? – спрашиваю я.

– Роуз! Ты можешь принести мне новый?

– У тебя есть еще? – я хнычу.

Роуз выбегает прежде, чем я успеваю сказать ей, чтобы она не беспокоилась, и протягивает мне новый.

– Видишь это? – спрашивает он, переворачивая его. – Он гладкий, и воздух может проходить сквозь него. Здесь кое-что есть.

Поскольку я всегда хочу разобраться во всем, даже в том, чего не понимаю, я беру его.

– На нем пленка, – говорю я, смущаясь. Не помню, чтобы я видела это, когда бросала его брату.

Леклан пытается отклеить пленку, но останавливается.

– Я не могу ее снять, поможешь?

Я качаю головой, раздраженная всем этим, и без проблем отдираю ее. Когда я это делаю, то вижу, что там приклеено кольцо.

Очень красивое кольцо с бриллиантом.

Мой взгляд устремляется туда, где Леклан опускается на одно колено.

– Эйнсли Маккинли, я долгое время мечтал об этом моменте. Я репетировал, придумывал, что сказать...

– Да! – кричу я.

– Я еще не спросил тебя.

Я закрываю рот рукой, так как слезы начинают наворачиваться на глаза.

Он ухмыляется.

– Я люблю тебя. Моя любовь к тебе – это нечто большее, чем я мог себе представить. Каждый день я благодарю Бога за то, что влюбился в девчонку по соседству. Твоя улыбка успокаивает мои плохие дни. Твоя любовь исцеляет мои раны. Ты делаешь меня лучше, и я хочу провести с тобой остаток своей жизни. Выйдешь ли ты за меня замуж?

Я падаю перед ним на колени, слезы льются без всякой вероятности остановиться.

– Да, да, да, ты замечательный мужчина. Да.

Он прижимает мое лицо к себе и нежно целует меня, когда позади нас раздаются радостные возгласы и аплодисменты.

Леклан разрывает поцелуй и надевает кольцо на мой дрожащий палец.

– Я люблю тебя.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю! – кричит Роуз, и мы оба смеемся, заключая ее в крепкие объятия.

Это семья. Это любовь, жизнь и все, о чем я мечтала.

Я встаю, и мой брат поздравляет нас, затем наши друзья, мой отец, и отец Леклана делают шаг к нам.

Меня окружают все, кого я люблю. Я знаю, что наша жизнь только началась, и не могу дождаться продолжения.



Конец





