Глава 1


Ардор проходил зачётный марш не самым быстрым, не самым медленным ‑ так, уверенно держа себя где‑то в верхней десятке. Не рвался в лидеры, но и не позволял себе выпадать из плотной «стаи» лучших. Для ориентира он выбрал широкую спину другого старшины ‑ Зендо Тарса, и держался за ним, как за ходячим ориентиром.

Зендо, по собственным словам, вообще попал в училище помимо своей воли. Ему вполне комфортно служилось заместителем командира взвода техобслуживания, а по факту ‑ и командиром, потому что найти офицера на эту должность никак не удавалось. Он заведовал ещё и парой складов, отлично зная, где у полка что числится, что реально есть, а что есть но «только для своих». В результате его оклад выходил даже повыше, чем у низовых офицеров: редкий случай, когда жизнь сама признала ценность человека, не спрашивая у Табеля о рангах.

Но у системы имелись свои сроки. Он выслужил предельный срок пребывания в должности. И теперь перед ним стоял не особо богатый выбор. Либо уходить «чистым» техническим работником, сдав командование людьми и превратившись в вечного завсклада с окладом но без доплат за командование, либо поступать на учёбу. Перспектива первого варианта Зендо откровенно раздражала, поэтому он, скрепя сердце и отчётливо матерясь про себя, подал документы в училище, собираясь получить пару крестиков на погоны и спокойно служить в лейтенантах до упора, то есть до пенсии, не претендуя ни на какие высокие штабы.

Зендо вообще понравился Ардору. Спокойный, могучий, словно скала, ровный в общении, и без малейшего выпендрёжа. Мужчина, в котором словосочетание «надёжный тыл» переставало быть метафорой. Именно такие, как он, в случае большой войны будут в километре от передовой творить свои тихие чудеса. Восстанавливать и чинить технику. Делать так, чтобы горелое, разорванное и смятое железо снова ехало, стреляло и спасало хрупкие человеческие тела.

«Если кто и заслуживает звёзд на погонах, ‑ подумал Ардор, ‑ так это такие, как он». Поэтому внутренне решил, что при случае поможет Зендо протащить себя через все круги училищного ада и получить офицерские погоны.

Себе же он наметил, как ему казалось, самую выигрышную стратегию: не высовываться. Плавать где‑то в числе первых, но не мозолить глаза экзаменаторам, очень не любивших людей, на фоне которых им самим начинало казаться, что они в молодости были ленивее.

Так и прошёл марш на десять километров. Шли редкой цепочкой, в полной выкладке, под внимательными взглядами инструкторов, которые словно считывали каждого: кто где начнёт дохнуть, кто где начнёт хитрить. Следом шла полоса препятствий ‑ классический набор радостей: стенки, рвы, сетки, траншеи с водой, где каждый второй с ненавистью думал о сапожнике, сделавшем эту обувь для жизни, а не для подобных развлечений.





Участок «Дом» работал определённой ловушкой для курсантов. Короткий, но неприятный комплекс помещений с условными «заложниками», трудными мишенями и препятствиями. Здесь требовалось не только прыгать и ползать, но и думать, что для некоторых кандидатов выглядело явным перегибом. Ардор, с его прежним опытом, прошёл «Дом» с почти обидной для местных инструкторов лёгкостью. Быстро, чётко, минимум лишних движений. Граната, очередь, вошёл, вышел. Никакой красоты ‑ одна сплошная математика, помноженная на богатый опыт.

На рубеже рукопашного боя он работал уже почти на автомате. Инструкторы, стараясь не экономить на зрелищности, и пошли на него парой, громко рыкали и делали впечатляющие замахи. Ардор предпочитал не поддерживать спектакль. Он клал их толчками и короткими ударами так быстро и так технично, что те, через пару секунд, уже вполне ясно всё поняли, подняли руки, признавая поражение, и, потирая ушибленные места, мигом перестали смотреть на него как на «очередного самоуверенного сержанта».

На огневом рубеже он отстрелялся без фейерверков, но результативно: три серии по десять ‑ все по десяткам, две ‑ по девяткам. Повторил результат Зендо, словно невзначай подтверждая, что ориентир выбран верно. Потом кинул пару ножей в мишень: оба клинка в центре, без драматических «единичек» по краям. На рубеже медпомощи аккуратно наложил повязку на манекен, изображавший тяжело раненого товарища, а по виду больше напоминая плохо набитый мешок с песком и палками внутри для правдоподобия.

Доклад комиссии ‑ короткий, по форме, без эмоций. Получив разрешение, он, как человек, наконец‑то дождавшийся своего законного хрючева, подхватил со стола большую поллитровую кружку с горячим солго, насыпал в тарелку приличную порцию густой армейской каши и отправился искать тень. Нашёл небольшой куст, устроился под ним, срубил всё, и, не чувствуя ни малейшей потребности «поддержать разговор», честно отключился до команды на построение.

Через час, когда последние претенденты ещё добегали дистанцию, его, мирно отдыхающего под кустом, нашёл посыльный. Очень вежливый, но настойчивый сукин сын, потащив прямо перед очи начальника училища.

‑ Гвардии старшина, вас вызывает полковник Нургос, ‑ сообщил он, глядя на Ардора с тем уважением, каким обычно смотрят на мину. Вроде бы чего там? Чека на месте… Но лучше не трогать.

Через пару минут Ардор уже стоял перед полковником Дарной Нургос ‑ статной высокой дамой, занимавшей пост начальника училища. Строгое красивое лицо северного типа, с прямым взглядом человека, слишком часто видевшего, как люди падают на третьем километре и лезут в окоп лицом вперёд.

Короткая стрижка светлых волос только подчёркивала эту воинственную красоту. На стройной фигуре полевая форма, сидела так, словно её не надевали, а в неё впаивали. На высокой груди ‑ внушительный прямоугольник орденских планок; по количеству и цвету их хватило бы на маленький парад, а по содержанию ‑ на две нормальные войны.

Если бы кто-то составил словарь «визуальных определений слова «воительница»», её портрет можно было бы ставить на первую страницу.





‑ Старшина Увир! ‑ окликнула она негромко, но так, что в этом голосе отчётливо лязгнул невидимый затвор.

Ардор автоматически выпрямился ещё до того, как мозг успел осознать слова. Рефлекс: если что-то звучит, словно команда, сначала встань, потом думай.

‑ Госпожа полковник, - он встал по стойке «смирно», будто перед ним не женщина, а сама идея военной службы в полевых сапогах.

Дарна Нургос смотрела на него так, как смотрят на подозрительно блестящую деталь в двигателе.

‑ Почему вы не показали своих настоящих возможностей? ‑ спросила она. Спокойно. Без крика. Но тон такой, что некоторые курсанты в стороне инстинктивно предпочли отойти ещё дальше.

‑ Не вижу в этом смысла, госпожа полковник, ‑ ответил Ардор, не моргнув. ‑ Задача командира подразделения ‑ не убежать вперёд, а быть со своими людьми, сохраняя контроль над подразделением. А чтобы подразделение двигалось быстрее, нужно просто заниматься с личным составом, повышая их мотивацию и уровень внутренних вложений.

Он произнёс это буднично, как аксиому. Для него это давно было не красивыми словами, а рабочим алгоритмом: если командир ускакал на километр вперёд и геройски помер, остальные с высокой вероятностью легко и быстро догонят его на том свете.

‑ Это правильно, ‑ медленно сказала Нургос, и от того, как она выговаривала «правильно», захотелось немедленно проверить, всё ли ты в жизни делал так, ‑ но у меня лично вызывает глубокое недовольство.

Она, одетая, как и он, в полёвку и сапоги, чуть сжала губы. Под кожей лица резко проступили линии скул: выражение, многим офицерам знакомое и распознаваемое так же чётко, как сигнальные ракеты. ‑ Предлагаю пари, ‑ добавила Дарна. ‑ Если победите меня на полосе, станете старшиной курса.

На секунду стало так тихо, будто вокруг всех присутствующих накрыли звукопоглощающим куполом. Взвод сержантов, возившихся неподалёку с экипировкой, одновременно сделали вид, что они ни при чём, но уши у всех чуть вытянулись.

‑ Разрешите вопрос? ‑ уточнил Ардор.

‑ Разрешаю, ‑ полковник едва заметно кивнула.

‑ Зачем мне эти скачки? ‑ спросил он уже чуть менее уставным тоном.

Дарна усмехнулась, копируя его интонацию, и одним движением сдёрнула с плеч куртку с орденами словно не сомневаясь в его согласии. Тотчас откуда‑то сбоку материализовался старший лейтенант и, проявив чудеса прогиба, подал ей явно ношеную, простую полёвку без планок. Жизнь учит: в бою ордена не нужны, а нужны карманы, и чтобы рукава не мешали.

‑ Старшина курса выпускается старшим лейтенантом, ‑ ответила она, застёгивая пуговицы на ходу. ‑ А значит, сразу после выпуска получает роту.

‑ Да кому нужен ротный ‑ вчерашний старшина? ‑ искренне удивился Ардор. ‑ Без боевого опыта командира взвода, ‑ это ж готовый учебный фильм «как не надо».

‑ У нас серьёзная нехватка по кадрам, ‑ спокойно пояснила госпожа полковник, затягивая тонкую талию ремнём так, что полёвка села на ней, как влитая. ‑ И вот таким способом, в том числе, мы затыкаем дыры. Хороший старшина с боевым опытом лучше, чем просто теоретический отличник без одной шишки на лбу. Ну так что, ты уже принял правильное решение?

Она подтянула пояс, покрутила плечами, словно проверяя подгонку, и продолжила:

‑ Условие простое: если отстанешь более чем на тридцать секунд ‑ проиграл. Если придёшь хотя бы в пределах десятисекундного отставания ‑ выиграл. Фору даю не потому, что ты слабый, ‑ уголок её губ дёрнулся, а потому что ты только что пробежал всю дистанцию.

Чуть нахмурившись, Ардор посмотрел на полковника чуть внимательнее, оценивая не столько фигуру, сколько взгляд. Он уже понял, что отстанет она от него разве что по доброй воле, а не по его решению.

«Откажись сейчас, ‑ подсказал внутренний циник, ‑ и тебя будут помнить, как парня, который испугался полосу против дамы». Впрочем, циник знал, когда замолчать.

‑ Ладно, ‑ коротко кивнул он.

‑ И не вздумай поддаться больше чем на десять секунд, ‑ тихо, почти интимно, но с очень ясным подтекстом произнесла Дарна, приблизив лицо настолько, что он почувствовал запах её мыла и пота ‑ чистого, рабочего, без цветов и духов. ‑ Сгною в нарядах.

Сказано это было без тени шутки. На секунду у Ардора даже возникло ощущение, что полевые наряды в её исполнении ‑ это не про «дежурства по столовой», а про «разведку в одиночку, зимой, в комбезе алого цвета».





На штабном вездеходе их доставили к месту старта. Машина, гулко урча, подпрыгивала на кочках так, будто старалась заранее выбить из кандидатов всю дурь, чтобы на полосе препятствий ей уже не осталось места.

У стартовой линии уже стояла парочка инструкторов, явно пришедших «посмотреть на шоу», а заодно сделать вид, что это элемент процесса обучения. Когда звонко хлопнул стартовый метатель, две фигуры в полёвке ‑ с оружием за спиной и штурмовыми рюкзаками ‑ сорвались с места.

Час отдыха после первого прохождения дистанции оказался достаточным, и Ардор бежал даже лучше, чем в первый раз. Организм уже был разогрет и вошёл в привычный боевой ритм. Ноги работали как пружины, дыхание шло ровно, без сбоев, и где‑то внутри жило спокойное, холодное ощущение: «щас всё сделаем как надо».

Дарна Нургос гнала как на пожар. Её шаг был чуть более экономным, чем у него, движения ‑ выверенными, без лишних размахов. Она бежала так, как бегают люди, привыкшие пахать каждый день, а не «собираться с духом» три раза в год. Но против молодости, свежих суставов, той самой странной смеси задора, упёртости, и едва пробуждённого источника ставшей у Ардора привычным фактором, даже «Стальная дева» не дотягивала.





К рубежу полосы препятствий они пришли с трёхсекундным отрывом. По меркам прогулки ‑ ничто, по меркам пари ‑ уже весомый задел. На разновысотных брёвнах полковник буквально порхала, лёгкой бабочкой, точно знающей, чем отличается падение с высоты в пять метров от контролируемого спуска. Зато на «Доме» вновь уступила.

Ардор даже не посмотрел в сторону приставленной лестницы. Разогнавшись, он буквально взбежал по стене на второй этаж, втыкая подошвы в щели кладки и выступы так, будто делал это с детства. С подоконника окна он вскинул метатель и короткими, чёткими выстрелами расстрелял все мишени внутри сектора. Затем подпрыгнул, вцепился в край третьего этажа, подтянулся и влетел внутрь, не тратя ни секунды на поиск «законного» входа.

Пройдя через комнаты ‑ по пути снова метко поразив мишени, изображающие противника в укрытии, ‑ он без паузы выскочил из третьего этажа наружу. Падение, группировка, перекат по земле, и он уже на ногах, словно просто сделал чуть более энергичный шаг вперёд. За его спиной кто‑то из инструкторов непроизвольно цокнул языком: за такой прыжок с третьего этажа в мирной жизни обычно выписывали справку из лечебницы.

На рубеже рукопашной его уже ждала парочка сухощавых, поджарых офицеров. Капитан и майор. Оба двигались с той лёгкостью, которая говорила: людей они били часто и с любовью. Взяв его в клещи, они пошли в атаку с двух сторон: один ‑ низом, в ноги, второй ‑ верхом, целя в шею и плечи.

Ардор читал их движение так же, как читает знакомый текст, заранее зная, откуда пойдёт удар и с какой скоростью. Он волнообразным движением ушёл в сторону от первой атаки, коротким движением стопы пробил капитана в коленный сустав и, не теряя времени тут же, аккуратно, но жёстко бросил того на землю. Капитан, несмотря на всю школу, не успел уйти в перекат и встретился со стенкой намного быстрее и сильнее, чем хотел.

Почти одновременно старшина поднял руку, встречая блоком удар майора. Движение было не красивым, а эффективным: чуть крутанув противника к себе спиной, он толчком ладони в центр спины послал того вперёд. Майор попытался уйти в перекат, но не успел ‑ по земле он прошёлся плотным, глухим «шорохом». Песок и пыль взлетели облаком.

‑ Бой окончен, ‑ майор с белой повязкой на рукаве ‑ тот самый, что отвечал здесь за честность, а не за участие ‑ вскинул флажок.

Не оглядываясь на поднимающихся из пыли офицеров, Ардор порысил дальше ‑ на рубеж метания ножей и стрельбы. Время шло, и спор с полковником ещё не был выигран.

‑ Лучшее ‑ враг хорошего, ‑ пробормотал он себе под нос, загоняя в голову нужный режим.

Сначала ‑ ножи. Два броска, отработанные ещё в другой жизни. Доворот корпуса, шаг, движение руки. Клинки ушли вперёд и с характерным, глухим звуком встали в деревянный силуэт там, где у нормального человека располагались горло и грудь.

Потом ‑ метатель. Он вскинул оружие, не тратя лишних долей секунды на «удобнее встать», поймал мушку на центре мишени и отработал серию. Все тридцать пуль легли в центр чёрного круга, собираясь в группу, из которой любой инструктор по стрельбе потом мог сделать показательный плакат: «Учитесь суки!».

Добежав до манекена, лежавшего в затейливой позе «меня только что плохо приложило ударной волной», он одним взглядом оценил обозначенные «раны». Быстро наложил шину на ногу ‑ ровно, без суеты, как учили: сначала сустав выше, потом ниже, повязки туго, но не до посинения. На местах инъекций оставил пустые шприц‑тюбики обезболивающего и регенерирующего состава ‑ по всем нормам полевой медицины.

Потом снова сорвался с места и лёгкой рысью ‑ уже не форсируя, но и не сбавляя темпа ‑ добежал до финиша. Где‑то позади, на полосе, ещё грохотали сапоги, кто‑то падал в грязь, кто‑то матерился, а кто‑то пытался доползти до манекена, не выронив из рук бинт. Но для него сейчас существовала только тонкая белая линия финиша





Госпожу полковника ждали секунд тридцать, не больше, но за это время успели понять главное: если она сейчас не добежит, всем тут станет мало места. Дарна Нургос ворвалась на финиш словно фурия, которой пообещали урезать довольствие на офицеров. Лицо ‑ сосредоточенное, дыхание тяжёлое, но контролируемое, глаза горят так, что некоторые офицеры инстинктивно отступили на шаг, чтобы по ним случайно не проехали.

Отстав на рубеже «Дом», она ещё пыталась отыграться стрельбой, но оружейный рубеж показал редкое для неё свинство: пара «девяток» и одна восьмёрка вместо привычной россыпи десяток. А рукопашный рубеж, который всегда оставался её вотчиной, в этот день сыграл против неё. Как ни прыгала, как ни крутилась, но парочку преподавателей рукопашного боя, предварительно униженных быстрой схваткой со старшиной Увиром, пройти быстро не смогла.

Капитан, ещё помнивший, как его только что приложили коленом по суставу, с удовольствием «вернул долг» мощной «плюхой» в корпус. Майор, до сих пор отряхивающий песок из ушей, добавил свою ‑ чётко, хлёстко, по всем правилам. Ничего запредельно жёсткого, но достаточно, чтобы выбить дыхание и прибавить несколько секунд к результату.

Такое с ней происходило впервые. Госпожа полковник, годами державшая себя в форме почти фанатично, была уверена в одном твёрдо: на зачётной трассе её имя должно стоять в верхней строчке, а остальные пусть соревнуются уже между собой, начиная со второй. До этого дня так оно и было.

Дарна, отдышавшись, сдёрнула с головы берет и провела ладонью по коротким светлым волосам так, будто пыталась привести в порядок не причёску, а мысли.

‑ Зря ты это затеяла, ‑ подошедший полковник Ралгис подал ей флягу с освежающим настоем. Голос у него был ровный, но в глазах плясали смешинки. ‑ Я видел тренировки этого парня. Так вот, это он ещё пожалел наших шустриков. Мог реально покалечить.

Он кивнул в сторону двух офицеров рукопашки, которые как раз в этот момент с очень задумчивыми лицами отряхивали форму и что‑то негромко обсуждали, поглядывая на Ардора. В этих взглядах читалось не возмущение, а профессиональное уважение с примесью здорового инстинкта самосохранения: «в следующий раз сделаем всё по-другому».

‑ Можешь, конечно, попытаться завалить его на математике или обществоведении, ‑ продолжил Ралгис с тем же спокойствием, с каким другие люди предлагают «небольшую аферу», ‑ но, думаю, не стоит.

‑ Да ты что несёшь? ‑ Дарна возмутилась. ‑ Своими руками убить ценнейший кадр для Корпуса?

Она ещё раз глянула на табло с результатами, где фамилия Увир стояла первой, и губы её вдруг тронула хищная усмешка.

‑ Нет уж, ‑ добавила она. ‑ Теперь он точно поступит. И получит своего старлея на выпуске.

‑ И роту сразу? ‑ уточнил полковник, впрочем, уже зная ответ.

‑ И роту сразу, ‑ подтвердила Нургос. ‑ У нас, между прочим, не так много людей, которые могут выбить из меня тридцать секунд и при этом не начать выёживаться. Пусть лучше командует нашими отморозками, чем, когда‑нибудь окажется по другую сторону.

Ралгис хмыкнул, глядя, как Ардор, опершись ладонями о колени, ровно дышит и не пытается изображать из себя умирающего героя. Вокруг уже собирались кандидаты, кто‑то шептался, кто-то украдкой косился на старшину, прикидывая: «если это у него так выглядит «не в полную силу», то как же будет, если он действительно побежит?».

‑ Ну что ж, ‑ полковник закрутил крышку фляги. ‑ Похоже, у Корпуса появился ещё один настоящий проблемный кадр. Но приятной разновидности.





После физо, абитуриенты сдавали три экзамена. Математику, обществоведение и уставы, что вполне ожидаемо не составило никакого труда для Адора, и через две недели, все прошедшие отбор, стояли на плацу училища, в «парадном для строя», и с одним значком из скрещённых мечей на погонах.

Звание младшего лейтенанта, когда-то введённое специально для курсантов офицерских училищ, выводило их из категории сержантов и старшин, но не слишком сильно, оставляя на самой нижней ступени офицерского корпуса.

Но это у егерей, потому как в армии, младших лейтенантов обычно давали старшинам, выслужившим срок, чтобы продлить их службу и не терять ценных специалистов, и в авиации, где младлеи занимали должности командиров расчётов и старших борттехников, составлявших на воздушных крейсерах большую часть экипажа. Рядовых к сложнейшей и фантастически дорогой технике не подпускали.

Кроме этого, форму Ардора украшал знак старшины училища, что означало его личную ответственность за косяки курсантов, хотя и солидарную с кураторами групп.

У девчонок назначили своего старшину, которой стала светловолосая валькирия Шаррис, чему была невероятно горда. Она получила лучшие оценки на экзаменах и прошла полосу с лучшим результатом для девушек.

В принципе в работе старшины не заключалось ничего сложного. Расписание занятий, и все учебные вопросы решали преподаватели, а на Ардора возлагались вопросы решения межкурсантских конфликтов и вообще отношения учащихся к руководству.





И первый скандал произошёл в столовой, когда через пару недель после начала занятий им подали нечто неудобоваримое, он попробовав каждое блюдо, собрал еду обратно на поднос, и вместе с ним пошёл к начальнику училища.

Полковник Дарна Нургос, приняла его незамедлительно, и без слов поняв суть претензий, молча попробовала из каждой тарелки, и чуть пойдя красными пятнами по лицу, прижала пальцем клавишу селектора.

- Начальника столовой ко мне.

- Слушаюсь. – Донёсся ответ дежурного по училищу, и через пару минут, толстенький и коротконогий майор Харвис, вкатился в кабинет.

Старательно проигнорировав глазами Ардора, он изобразил строевую стойку.

- Госпожа полковник?

- Ешь. – Коротко бросила начальница, и в её голосе лязгнул даже не автоматный затвор, а пушечный замок морского калибра и колобок подхватив вилку стал быстро метать в себя кашу, а повинуясь строгому взгляду полковника, и котлету, почему-то имевшую резкий химический запах.





Но хватило его ненадолго. Замерев с выпученными глазами, он руками заткнул себе рот, и быстрее пули метнулся из кабинета, едва успев распахнуть двери и из коридора донёсся грозный рык, под аккомпанемент быстрого бега, и звук льющейся жидкости.

- Хряк помойный. – Спокойно прокомментировала полковник и снова вызвала дежурного. – Выдачу еды в столовой прекратить, начальника столовой под арест, взять пробы еды из котлов и опечатать. – Затем взяла трубку телефона, и уже собиралась набрать номер, как взгляд её остановился на Ардоре. – Убери это отсюда. – Она взглядом показала на поднос. – Выношу благодарность за отличную службу. – И жестом показав, что он свободен, набрала номер заместителя отдела контрразведки Корпуса.

- Нурги? У меня ЧП. Давай пару своих парней и эксперта – пищевика.

В столовую срочно завезли еду из ближайших кафе, растянув обед до трёх часов, а ужин и завтрак заказали в рабочей столовой металлургического завода, кормившей за раз пять тысяч человек. Они бы и обедом всех накормили, но на заводе обед только начинался, и они боялись, что порций не хватит.

К счастью лужёные курсантские желудки выдержали химическую атаку, и никто не слег, хотя канализация испытала шоковые нагрузки.

Но в результате, у Ардора появился жирный такой плюс в восприятии курсантов и в отношении к нему добавилось уважения, что помогало решать сотни вопросов.





Глава 2


Училище, конечно, пыталось сделать из них офицеров, но по факту сперва из людей выбивали остатки здравого смысла заменяя правилами и уставами. Будущих командиров учили так, словно собирались сдавать их обратно с завода: по списку, в смазке и с комплектом запасных частей. Днём они штудировали дисциплины, вечером их терзали практикой.

Военную топографию вкручивали так, будто каждый из них обязан лично спасать короля с компасом во рту и картой в одном месте, где солнце не светит, тактику преподавали на наборе классических схем, в которых враг вежливо наступал батальонами в колонну по три, а не как это обычно бывает ‑ хрен пойми откуда, хрен пойми кто и с криком «а мы вообще тут мимо шли». А основы стратегии сводились к аккуратно завуалированному тезису: «Если выживешь до звания генерала, всё равно будешь делать только то, что скажут сверху, но хотя бы будешь понимать, почему это дурость».

Психологию и социологию армейского коллектива читали с тем особым сарказмом, существующим у людей, двадцать лет разбирающих, почему солдаты всё равно вытащат спирт из любых закрытых систем, и достанут его в безлюдной и мёртвой пустыне. Лектор с седой головой и глазами, видевшими слишком много разного дерьма, честно объяснял: «Коллектив ‑ это форма жизни, всегда стремящаяся жрать, спать и игнорировать суть приказов, формально исполняя их букву. Ваша задача, сделать вид, что вы это контролируете».

Логика преподавалась как средство отличать гениальный план от предсмертной записки. Тот самый курс, после которого курсанты начинали подозревать, что половина приказов в армии даётся по принципу «лишь бы что-то делали, пока я соображаю, что делать». Технологию принятия решений гордо именовали эвристикой и рисовали на доске блок-схемы с ромбиками и стрелочками, по которым курсант обязан был добраться до квадратика «решение принято», желательно не сдохнув от старости и не потеряв остатки разума по дороге.

Связь преподносилась магией на грани чуда и чьей-то матерщины. Курсанты быстро усвоили главное правило: если связь есть ‑ ей будут злоупотреблять; если её нет ‑ виноват будешь ты. В рубке связи несмотря на всем известный принцип «устойчивость связи не зависит от матов», не стихали попытки сделать это.

А материально-техническую базу сухопутных сил разбирали с таким вниманием к деталям, что к концу семестра любой нормальный человек уже мечтал не командовать взводом, а стать скромным завскладом и уйти на пенсию живым, толстым и с домом на южном побережье. На лекциях по МТО преподаватель особенно любил фразу: «Боец без сапог ‑ это не боец. Это свидание его командиров с военным трибуналом».

Основы взаимодействия с другими родами войск превращались в отдельное цирковое представление. Им объясняли, что артиллерия ‑ это ваш лучший друг, но этот друг весьма глуховат и подслеповат, поэтому целеуказание нужно давать максимально точно, иначе друг по привычке попадёт по вам. Авиация представлялась благородной, но высокомерной птицей, которая иногда снисходит до поддержки пехоты, если у неё хорошее настроение, а небо не слишком чешется.

Практически всё из этого Ардор знал, но во всезнайку не играл, честно читая учебники, нередко находя разночтения с известными ему фактами.

Курсанты в основном вели себя тихо, и шалить предпочитали, выйдя в город, причём в заведениях, специально предназначенных для молодецких «цыганочек с выходом, чечёткой, перебором и выносом». Так как предыдущие поколения воинов выносили не только ноги, но и мебель, архитекторы таких мест подошли к делу творчески. Лавки и столы, насмерть привинченны к полу, чтобы никакой тупой но сильный военнослужащий не решил проверить, как далеко летит табуретка, бумажная посуда, которую можно бить об головы противников, не опасаясь осколков, и хрупкие глиняные кувшины, дававшие совсем мелкие осколки едва добавлявшие проблем для целителей. Также в ассортименте присутствовали бетонные стены, обшитые толстым слоем мягкой резины, чтобы посетители могли с разбегу в них влетать и отскакивать, не теряя боеспособности и зубов и бронированные светильники, выдерживающие попадание особо настойчивых курсантов.

Заведение с искромётным юмором названное «У доктора» видело всякое. Здесь понятия «тихий вечер» и «без происшествий» считались мифическими существами, вроде драконов или вежливых проверяющих. Месиво между егерями, вообще не считалось за событие: ну, подрались молодые организмы за честь шлюх, изящество бронетехники и последний кувшин пойла – так это же такой способ обмена мнениями. Когда в зале начинала слишком громко греметь мебель, а публика орать песни, администрация лишь слегка убавляла музыку, чтобы понять когда уже всё и можно вызывать патруль и целителей.

Лечили здесь свои, штатные, привыкшие к специфике контингента. За повышенный тариф они не только зашивали, сращивали и по возможности восстанавливали лицам человеческий вид. По негласному правилу, к утру на разводе все выглядели более-менее пристойно: синяки можно спрятать под гримом и иллюзией, а вот сломанный нос, торчащий под неуставным углом, уже вызывал вопросы у начальства.

Руководство эти походы не приветствовало, но и не запрещало, понимая, что молодая дурь требует выхода. Запирай её, не запирай, она всё равно найдёт путь наружу ‑ через окно, вентиляцию или вентиляционный люк склада со спиртом. Командование давно пришло к простому выводу: лучше пусть энергию сливают в «У доктора», где стены мягкие и целители под рукой, чем где-нибудь в приличном квартале, где потом придётся объяснять репортёрам, почему у уважаемого банкира вдруг на крыльце оказался курсант без штанов.

А Ардор свою удаль предпочитал разминать на тренировках, бегая по вечерам на полигоне, тренируясь в скоростном преодолении препятствий. Его личная дурь требовала не выпивки, а запредельных нагрузок, иначе начинала нервно шевелиться и искать приключения сама. Конечно, до королей паркура ему было пока далеко, но он двигался в хорошем темпе, учась быстро преодолевать бетонные стены, рвы, сетки, и бревна. Инструктор по физподготовке, наблюдая за его пробежками, однажды философски заметил:

‑ Ты, парень, даже если до войны добежишь, её потом ещё и перепрыгнешь.

Раз в пару недель курсантов выгоняли на ночные занятия по тактике со стрельбой и преодолением препятствий. Ничто так не учит любить родную койку, как необходимость в три часа ночи ползти по мокрой трубе, думать, как не сломать себе шею, и при этом ещё изображать внезапный обход противника. Ардор в такие моменты чувствовал себя удивительно спокойно: его собственный опыт подсказывал, что лучше уж сто раз перелезть через учебный забор, чем один раз через настоящий, и под огнём.

Вопрос передвижения по городу он решил просто и вполне в духе егерей. Купил огромный мотоцикл с широкими колёсами и таким двигателем, что некоторые курсанты поначалу машинально вздрагивали, пытаясь найти окоп. Машина не из тех, что покупают «чтобы по выходным до тёщи», а из тех, что вызывают у дорожной полиции желание сначала удостовериться в нормальном состоянии головы у водителя, а уже потом в наличии документов.





К мотоциклу прилагался плотный комбез с магическим подогревом ‑ чудо цивилизации, официально именовавшееся «универсальным средством выживания». Производитель честно обещал «комфорт при температуре до минус тридцати», и, надо признать, не врал. Комбезу действительно было нипочём ни встречный ветер при минус двадцати, ни попытки мокрого снега проникнуть во все мыслимые и немыслимые щели.

Мотоцикл он пристраивал чуть сбоку от стоянки, в щели ничейной земли между зданием спортзала и котельной, где оставалась узкая дорожка в метр шириной. Обычную машину туда не поставить никак, разве что после знакомства с танком, так что на эту норку никто не претендовал. Среди преподавателей порой вспыхивали негромкие скандалы за парковочные места ‑ те самые благородные споры в стиле «кто сегодня паркуется как последний урод», ‑ а курсантов вообще не пускали на стоянку, считая, что их транспорт ‑ это ноги и мечты. На фоне этих боёв за квадратный метр асфальта тихо стоящий в щели мотоцикл казался контрабандой. Формально есть, а в реальности, «не видно значит нет».

Зато сам Ардор уже через пятнадцать минут после выхода из корпуса подъезжал к дому, не участвуя в героической битве в очереди на такси или место в автобусе, и поднимался к себе на этаж, оставляя за спиной пробки, толпу и всю городскую суету. Время, сэкономленное на дороге, он честно тратил на полезное. Сон, тренировки, чтение и иногда на то, ради чего вообще придумали широкие кровати и звукоизоляцию.

Но в этой идиллии присутствовали и печальные для него ноты. Армия, даже если ты ездишь на мотоцикле и умеешь метко стрелять, всё равно настойчиво напоминает: «ты не только солдат, ты ещё и элемент системы воспитания элиты». А система воспитания элиты требовала от него регулярно появляться там, где наливают дорого, разговаривают витиевато и смотрят с особым смыслом.

Необходимость бывать в Офицерском Собрании не реже одного дня в неделю была записана в распорядке так же неотвратимо, как подъём и построение. И это, не считая обязательного посещения Дворянского Собрания, Театра и Видеотеатра «со спутницей, вида и рода достойного, честь офицера, не роняющей». Формулировка такая, что казалось, будто один неправильный выбор автоматически приводит к трибуналу и разбору полётов с демонстрацией результатов в учебных фильмах медицинских институтов.





Обычно он брал с собой кого-то из подруг, но, конечно, не троих сразу. Не потому, что не мог, а потому что это уже не «приличное появление с дамой», а выезд мобильной штурмовой бригады по расшатыванию устоев. Общество, конечно, умело делать вид, что ничего не замечает, но три девицы в форме на одного барона ‑ это уже не стратегия, а демонстративный налёт.

Никто из девчонок не обижался, понимая, что везде нужно соблюдать границы. Дома и в съёмной квартире эти границы, разумеется, смещались в сторону «делаем, что хотим», но в зале Офицерского или Дворянского собраний приходилось играть в приличных людей. Заодно это спасало от лишних пересудов: стоит один раз появиться с тремя ‑ потом уже никогда не отмоешься, и даже если придёшь один, в тени обязательно будут дорисовывать ещё пару силуэтов.

Зато уж форму на выход себе и подругам он справил в лучшем ателье города, заплатив весьма приличные деньги и подозревая, что швея, принимавшая заказ, мысленно уже записала его в персональную книгу святых покровителей. Парадные кители сидели так, словно в них родились. Девичьи платья под форму подбирались с учётом всех «традиций и требований устава», но при этом подчёркивали фигуру так, что некоторые старшие офицеры начинали тихо вспоминать свою молодость и смотреть на барона с лёгкой завистью.

Пояса спутниц украшали кортики ручной работы, сделанные по индивидуальному заказу, с рукоятями под ладонь, уравновешенным клинком и тонкой, но очень функциональной защитой. Замагиченные клинки, держали заточку долго и при необходимости могли не только «выглядеть достойно», но и выполнить своё прямое назначение: превратить самоуверенного идиота в познавательный экспонат для анатомического театра. Стоили такие игрушки как годовое содержание лейтенанта егерского корпуса, и это без ножен и пояса. В сумме на трёх девчонок у них болталось на талиях маленькое состояние, способное вызвать у любого офицера жгучую зависть.

Для подруг стало неожиданностью узнать, что Ардор ‑ барон. Они привыкли к нему как к «своему»: старшина, егерь, хищник с добрым взглядом и неприлично выносливым телом. Слово «барон» добавляло к этому набору только лёгкий налёт абсурда.

Новость они узнали, как водится, не из его уст, а из чужих, в виде невинной фразы какой-то дамы в Собрании: «Ах, это тот самый барон Увир…». После чего в дамской комнате произошёл короткий немой спектакль с широко раскрытыми глазами, тихим свистом и уточняющим шёпотом: «Барон? Наш… барон?»

К этой новости, впрочем, они отнеслись спокойно. Такой вот барон, что знается с простыми девчонками, таскает их по лучшим ресторанам, покупает им оружие лучше, чем у полковников, и почему-то не делает из этого никакой драмы. Ещё одной странностью больше в длинном списке. На фоне того, что он в одиночку убивал цирк диверсантов, выигрывал дуэли у лучших клинков страны и громил караваны с оружием и наркотой, сам факт баронского титула выглядел почти безобидной причудой судьбы.





Новогодние праздники страна встречала, как водится, с размахом и без намёка на самоограничение. Город сиял гирляндами на фасадах, магическими фонарями над площадями, светящимися иллюзиями огненных птиц, падавшими вниз под весёлые взвизгивания дам и в последний момент разлетаясь холодными искрами. На центральных улицах толпились в равных долях честные граждане, карманники и представители всех видов правоохранительных органов, с равным интересом наблюдающие друг за другом.

Курсанты офицерской школы шли нарасхват. Молодые, в форме, с кортиками, да ещё и в предновогоднем настроении, они представляли собой ценный, хотя и опасный ресурс на брачном рынке. Мамы, вооружённые веерами и внутренними стратегиями, высматривали среди них «перспективных», сами девицы ‑ «интересных», отцы ‑ «управляемых», а сами курсанты ‑ просто тех, с кем будет не скучно до утра.

Особенный интерес вызывали молодые дворяне. И уж совсем отдельно ‑ барон Увир: богатый, молодой, боевые ордена, фамилия официально внесена в реестр Дворянского Собрания княжества, и, что особенно возмущало часть общественности, упорно неженатый. На него смотрели так, словно по залу медленно прогуливался мешок золота в мундире.

Сам барон относился к этому философски. В зале мелькали шёлк, драгоценные камни, сложные причёски, за которыми маячили сложные характеры и ещё более сложные семейные связи. Он честно отбывал положенный по распорядку час в Собрании и при первой же возможности стремился выскользнуть в сторону, к тем местам, где к нему никто не пытался подойти с фразой: «хочу представить вам, барон мою дочь…»

Но гармония новогоднего вечера была обречена. Любая система, в том числе дворянская, не терпит долгих перекосов. Если в зале появляется один богатый и неженатый барон и не выказывает должного энтузиазма, система рано или поздно реагирует. В данном случае ‑ в лице Председателя Дворянского Собрания княжества, маркиза Энгорла.

Маркиз был человеком с историей. В молодости ‑ знаменитый дамский угодник, на балу мог запомнить не только имена всех присутствующих дам, но и их самые сокровенные тайны и тайные желания. С годами пышная шевелюра осыпалась, талия разрослась, но привычка считать себя стратегом социальных комбинаций никуда не делась. Теперь у него имелись две взрослых дочери, каждая ‑ со своими причудами, но обе с общей проблемой с мужьями. Точнее, с их отсутствием.

Увидев, как барон в очередной раз вежливо отклоняет приглашение танцевать с какой-то особо рекомендованной девушкой, маркиз внутренне вздохнул: «Ну сколько можно терпеть такой вызов общественному порядку?» и решил взять вопрос под личный контроль.

Поймав момент, когда Ардор на минуту остался без дамского сопровождения, Председатель Собрания мягко, но настойчиво попросил:

– Барон, прошу, на пару слов. – И, не ожидая отказа, повёл его в одну из малых комнат, где обычно проводились «доверительные беседы» и решались вопросы, не предназначенные для ушей оркестра и прислуги.

Комнату обставили прилично, но без излишеств: стол, пара кресел, небольшой бар в углу, на стенах ‑ портреты давно умерших людей, смотревших на живых с тем выражением, будто хотели сказать: «Вы всё делаете неправильно, но нам уже плевать».

Маркиз сел в кресло хозяина, жестом предложив барону другой стул. Тон его, когда он заговорил, звучал ровно, почти доброжелательно, но в нём уже звенела тонкая металлическая нота власти:

– Поймите, барон. Общество просто не может спокойно смотреть на вас, – он чуть развёл руками, обозначая масштаб понятия «общество». – Богатого, молодого и неженатого. Большинство девиц уже мысленно примеряют на себя брачное платье и прикидывают, как распорядится вашим доходом. А вы?

Он сделал выразительную паузу, словно давая Ардору шанс срочно раскаяться и предложить немедленно обвенчаться с кем-нибудь из списка.

– Вы, – продолжил он, уже жёстче, – бесстыдным образом игнорируете эти благородные желания. Женитесь, и можете все вечера проводить в игорных комнатах, да хоть в весёлом доме. Никто слова не скажет. Но сперва ‑ исполните долг перед сословием.

Ардор посмотрел на него с лёгким изумлением, как на человека, который только что предложил лечить простуду отсечением головы.

– А мне-то это зачем? – искренне удивился он. – Завести в хозяйстве такую тлю, чтобы жрала за мой счёт?

Маркиз чуть дёрнулся. Он явно привык, что подобные слова произносят в отношении политических противников, но не в адрес абстрактных будущих жён.

– Да не обеднеете, барон, – отмахнулся он с опытом человека, который сам никогда не жил на четыре миллиона в год, но отлично знал, как ими распорядиться. – Но общество, понимаете? ОБЩЕСТВО!

Слово прозвучало так, будто за его спиной стояли тысячи возмущённых голосов, требующих законной жертвы.

– Вы же сейчас нарушаете все мыслимые и немыслимые законы, – с пафосом продолжил он. – Девиц из приличных домов игнорируете, а привечаете каких-то безродных девок. Учениц, артисток, – он чуть скривился, – бог весть кого.

– Нет, – Ардор улыбнулся ему прямо в лицо, не особенно заботясь о тактичности. – Я не стану заводить жену только потому, что так называемому обществу требуется сакральная жертва. Ленивые самодовольные курицы, круг интересов которых не выходит за границы журналов мод и свежих сплетен, – это не то, что я хотел бы видеть у себя дома. - Он чуть наклонился вперёд. – Да любая из девчонок нашего училища в сто раз умнее, красивее и честнее, чем они. Я уже не говорю, что они в тысячу раз свежее, потому как занимаются любовью только по внутреннему чувству, а не бьющей в задницу похоти.

Маркиз покраснел так, будто ему внезапно напомнили, что он тоже когда-то занимался этим не по расписанию.

– Я, кстати, прекрасно знаю, – продолжил барон уже спокойнее, – что брак с девушкой-простолюдинкой даже офицерского звания Общество не утвердит. Мне это объяснили ещё до того, как я впервые сюда пришёл. И именно поэтому встречаюсь исключительно с теми, с кем мне хорошо, а не с теми, кого мне пытаются подсунуть. - Он чуть наклонил голову. - – Так что я, скорее всего, останусь холостяком. И добавлю вам и всему обществу ещё немного поводов для переживаний.

В голосе его не было ни злобы, ни вызова ‑ только констатация факта. Это бесило сильнее любого крика.

– Очень жаль, – процедил маркиз, явно делая усилие, чтобы не сорваться. Личные планы на тему «барон в качестве зятя» рушились, будто карточный домик под сапогами егерей. – Тогда я вынужден поставить вопрос о нежелательности вашего пребывания в стенах Дворянского собрания.

Фраза была произнесена с тем же выражением, с каким в старые времена объявляли: «лишён всех прав состояния». Маркиз, очевидно, ждал хотя бы лёгкого испуга. В крайнем случае ‑ попытки вступить в переговоры.

– Ах… – Ардор в голос расхохотался. – Это прям угроза угроз.

Он встал, неторопливо вернул стул на место и оправил мундир.

– Честь имею, ант Энгорл, – вежливо склонил голову и сделал шаг к двери.

– Я вас не отпускал, барон, – холодно бросил маркиз, окончательно забыв о дипломатии. – Пока вопрос не будет решён, вы останетесь здесь.

Ардор обернулся через плечо, взгляд его чуть потемнел.

– Блядей своих будешь осаживать, хрен лысый, – негромко произнёс он, так, что голос не вышел за пределы комнаты, но каждое слово било, словно удар палкой.

И вышел, закрыв дверь аккуратно, не хлопнув ‑ что, пожалуй, обидело маркиза даже сильнее, чем содержание фразы.

Маркиз встал, и какое-то время стоял посреди комнаты, опираясь руками о спинку кресла. Лицо его приняло цвет перезревшей свёклы, глаза сверкали а руки чуть заметно тряслись.

«Такое… мне… сказал… какой-то… гадёныш!» ‑ мысли в голове бились несвязными кусками. Он машинально провёл рукой по голове, где когда-то давно действительно росла пышная грива, вздохнул, чувствуя, как неприятно ноет самолюбие, и сел обратно.

Первая реакция ‑ устроить барону показательный социальный расстрел. Но годы приучили его просчитывать последствия хотя бы на шаг вперёд.

«Нужно подключить кого-то, кто может надавить иначе», – подумал он. В голове всплыло имя: генерал Курис, командование Корпуса, Офицерское собрание. Если барон не слушает аргументы Собрания, пусть хоть армейское начальство твоему любимому егерю объяснит, как нужно себя вести. Не через брачное давление, так через служебные неудобства. Главное ‑ сбить спесь, а там, глядишь, и разговор пойдёт мягче.

Чуть поразмыслив, он поднял трубку телефона и набрал номер Офицерского собрания.

– Маркиз Энгорл говорит, – сухо сообщил он секретарю. – Пригласите к аппарату господина генерала Куриса, если он не занят.

– Минуту, ант Энгорл, – ответил секретарь. В трубке послышались удаляющиеся шаги.

Минут через пять трубку взял генерал. Голос на том конце был ровный, чуть уставший, но в нём явно не чувствовалось готовности прыгать по первому зову.

– Маркиз? – коротко сказал он, даже не утруждая себя полным титулом. – Слушаю.

– Рад приветствовать вас, граф, – маркиз выдал положенные в таких случаях реверансы и перешёл к делу. – Состоялся у меня неприятный разговор с молодым барончиком одним. Ну, вы знаете его. Некто Увир.

– Знаю, – генерал не стал притворяться, будто ему нужно вспоминать. – Дальше.

– Так вот, представьте себе, что этот паскудник что удумал, – голос маркиза стал заметно ядовитее. – Хочу, говорит, жениться на простолюдинке! Да не просто, а фактически выкатил ультиматум.

Он вдохнул и с удовольствием продолжил жаловаться:

– Я, естественно, отказал ему в поддержке от Собрания, но хочу вас предупредить, что этот деятель сейчас поехал к вам, и наверняка будет у вас веселиться. Так вот, нельзя ли ему… – он сделал паузу, подбирая формулировку, – слегка испортить вечер? Ну, например, не пустить в Офицерское собрание, вывести из компании, чтобы понял, где его место.

На том конце провода несколько секунд стояла тишина. Затем генерал расхохотался. Громко, раскатисто, так, что маркизу пришлось непроизвольно отодвинуть трубку от уха.

Когда Курис отсмеялся, голос его стал чуть жёстче, но без грубости ‑ с тем особым тоном, которым старший офицер разговаривает с тупым гражданским, который только что предложил ему атаковать танки саблями.

– Скажите, маркиз, – начал он спокойно, – а вы вообще что-то про этого лейтенанта читали? Ну, может, слышали? Или, например, в людях разбираетесь?

Он сделал короткую паузу, не дожидаясь ответа, а просто подбирая приличные слова, а не те, что используют в армейской среде.

– Конечно же нет, – заключил он сам за собеседника. – Иначе вы никогда не стали бы меня кормить этой отборной дрянью.

Маркиз открыл рот возразить, но генерал не дал ему шанса:

– Мальчонка, к вашему сведению, прекрасно знает, – продолжил Курис, – что Собрание никогда не утвердит его брак с простолюдинкой. И именно поэтому, встречается исключительно с ними. Он категорически не хочет жениться ни на ком. И вообще. - Генерал чуть понизил голос, добавив сухой иронии. - За ним, между прочим, нет родственников, озабоченных продлением рода, нет сюзерена ведь его отец давал личную присягу королю, а не родовую. На него вообще невозможно надавить теми инструментами, к которым вы привыкли. Хотите вы этого или нет.

Он чуть помолчал и уже совсем ровно добавил:

– Если мы хоть чуть сильнее на него надавим с вашей подачи, он отслужит ещё год, подаст в отставку ‑ и уедет на юг, в своё имение. С четырьмя миллионами в год он будет, «глубоко класть» на все ваши собрания индюков и куриц. - Слова «индюков и куриц» прозвучали с таким безучастным спокойствием, что маркиз невольно поперхнулся воздухом. – И плевать он хотел не только на Дворянское собрание, но и на ваш личный статус, – добавил генерал уже почти лениво. – А вот я, в отличие от вас, лишаюсь крайне перспективного офицера. А этого я делать не стану. Мне интересы службы важнее ваших влажных фантазий о том, как пристроить Увира в стойло и тянуть из него деньги с помощью великосветских блядей.

Он отпустил паузу, давая собеседнику переварить услышанное.

– Парень, если что, – продолжил он уже сухо, – в одно лицо зачистил Цирк Нио, где бойцы были один сильнее другого. Просто вошёл и поубивал всех. С минимальным шумом, с максимальным эффектом. И это не фигура речи, это отчёты.

Маркиз молчал. В трубке слышалось только его тяжёлое дыхание.

– Так что делайте, что хотите, – подытожил генерал. – Но Офицерское собрание будет принимать лейтенанта так же радушно, как и всегда. И, кстати, про этот анекдот с лишением его Дворянского собрания, я сейчас за столом, где мы играем в шрак с господином герцогом, обязательно расскажу. С подробностями. - И, не дожидаясь реакции, закончил разговор формулой, куда более холодной, чем вежливой. – Честь имею.

Связь оборвалась.

Маркиз ещё несколько секунд держал в руке трубку, глядя в одну точку на стене. Где-то внутри тихо трещало, ломаясь, гордость, планы, привычка давить людей статусом. Очень медленно, почти с оскорблённым достоинством, он положил трубку на рычаг, глубоко вдохнул и выдохнул.

А где-то в другом конце города молодой барон, которого только что пытались «осадить» Собранием, спокойно выходил из здания, вдыхая морозный воздух и думая о том, к какой из подруг заехать первой после обязательной части праздника.

И если бы кто-то рассказал ему о только что состоявшемся разговоре между маркизом и генералом, он, скорее всего, лишь пожал бы плечами. Временами всякое случается и на каждую неприятность не напереживаешся.





