Andreas Gruber





Andreas Gruber

Das Eulentor

Перевод: Иван Висыч



Андреас Грубер

Совиные врата

(2008)



Оглавление



Пролог

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Эпилог



ПРЕДИСЛОВИЕ



На языке викингов норвежский архипелаг Шпицберген назывался Свальбард, что означает примерно «холодный берег».

Шпицберген лежит к востоку от Гренландии, там, где проходит кромка паковых льдов в направлении Земли Франца-Иосифа. Хотя по площади архипелаг равен Голландии и Бельгии вместе взятым, жителей здесь всего две с половиной тысячи, и они расселены по пяти небольшим поселкам.

В крупнейшем из них, Лонгйире, есть аэропорт регулярных рейсов, но стоит покинуть обжитую территорию — и оказываешься посреди Арктики, где зимой температура падает до минус сорока. С апреля по сентябрь полуночное солнце стирает грань между днем и ночью.

Вечный лед вызывает снежную слепоту, бури со скоростью до ста километров в час хлещут по фьордам, а ветры неумолчно воют в горах.

В этом краю с изломанными ледниками высотой более тысячи семисот метров и ледяными плато единственными средствами передвижения остаются собачьи упряжки и вертолеты. Одинокое белое пятно на карте, пригодное разве что для ледового бурения и метеорологических исследований.

Не зря прежде этот остров называли краем света.





ПРОЛОГ

Ноябрь 2021



Сердце Неле Туюнен колотилось у самого горла. Она уже подняла руку, но все еще медлила. Неужели она и правда решится привести в действие свой безумный план?

В семь утра она стояла на втором этаже мотеля «Сторфьорд» перед дверью номера 11. Это был самый сумасшедший поступок в ее жизни: забраться так далеко на север, в норвежский Тромсё, и тайком проникнуть в этот мотель у самой воды.

Неле постучала и стала ждать. Ничего.

Она сдвинула шерстяную шапку набок и приложила ухо к двери. Доктор Свейя Левандова наверняка уже проснулась. Неле постучала снова, на этот раз сильнее.

Из комнаты донесся женский голос. Сердце Неле забилось еще чаще. Доктор Левандова была не одна? Черт!

Через несколько секунд она поняла: врач, похоже, говорила по телефону — второго голоса слышно не было.

Неле быстро отступила на шаг, выждала немного и постучала еще раз.

В конце коридора звякнули двери лифта. Вышла пожилая пара с чемоданами. Они переговаривались по-английски и, по всей видимости, искали свой номер. Неле повернулась к ним спиной, чтобы те не разглядели ее лица.

В этот момент дверь открылась.

На пороге стояла доктор Свейя Левандова. Она только что закончила разговор, выглянула в коридор и с любопытством уставилась на Неле. К полету, судя по всему, она была готова: элегантная белая парка с черным капюшоном, теплые черные термоштаны, крепкие походные ботинки.

Позади нее, возле трюмо, стоял белый чемодан с жестким корпусом. Вероятно, со снаряжением.

Врач была примерно одного с Неле возраста — лет тридцати пяти, — но на полголовы выше. С длинными светлыми волосами, спрятанными под бейсболку, и тонким лицом она действительно выглядела чертовски сексуально — как и сказал вчера вечером официант в баре мотеля.

— Можно мне войти на минуту? — спросила Неле по-английски. — Я ненадолго.

Доктор Левандова смерила ее недоверчивым взглядом.

— Вы пилот?

Неле сжала лямки рюкзака.

— Нет, но… речь действительно о вашем полете. Я хотела бы коротко с вами поговорить. Можно войти?

За спиной она услышала, как пожилая пара открыла дверь и скрылась в номере.

— Нет, простите. — Свейя Левандова снисходительно улыбнулась. — Кем бы вы ни были, это придется отложить. Я тороплюсь. Меня уже ждут.

Неле пропустила ее слова мимо ушей, протиснулась мимо Левандовой в комнату и примирительно подняла руки.

— Это правда срочно.

— Что вы себе позволяете? Мне нужно уходить!

— Да, я знаю. Вы летите на Шпицберген, на арктическую станцию.

Левандова нахмурилась.

— Так вы все-таки из команды?

— Ну… да, — быстро солгала Неле.

Левандова посмотрела на нее еще подозрительнее.

— Мне об этом ничего не известно. Подождите, я должна проверить.

Она подняла телефон и уже собиралась что-то набрать.

Неле глубоко вдохнула.

— Нет, вы правы, — наконец призналась она. — Я не из команды. Но мне нужно как-то попасть в «Сибирион».

Рука Левандовой опустилась. Она вскинула бровь.

— Удивительно, что вы знаете об этом рейсе. И даже название станции. Вы из прессы?

— Меня зовут Неле Туюнен. И нет, я не журналистка.

— Теперь поняла. — Левандова указала на нее пальцем. — Вы та самая странная женщина, которая уже несколько дней задает здесь подозрительные вопросы и ищет способ попасть на Шпицберген.

И этими вопросами я точно не нажила себе друзей.

Неле не стала вдаваться в подробности.

— Возьмите меня с собой, пожалуйста.

Левандова громко рассмеялась.

— Ну конечно. Устроим маленькую обзорную экскурсию.

Потом ее лицо стало серьезным.

— Послушайте, этот рейс секретный. Вообще-то я даже говорить с вами о нем не имею права. Но мне все же интересно, откуда вы узнали.

— Северная портовая часть Тромсё — не такая уж метрополия. Бармен из «Сторфьорда» приходится кузеном пилоту вертолета, — призналась Неле.

По счастливой случайности именно от него она узнала, что врача должны доставить на станцию. Это был ее шанс, и Неле решила воспользоваться им без промедления.

— Значит, пилот, — вздохнула Левандова. — Это будет иметь последствия.

Она свела брови и указала на Неле телефоном.

— А теперь вон из моего номера, иначе я звоню на стойку регистрации. Я и так опаздываю.

Неле смотрела на врача, а ее рука тем временем скользнула в боковой карман ветровки.

— Это ваше последнее слово?

— Да. Вон отсюда.

— Тогда вы не оставляете мне выбора.

Неле вытащила перцовый баллончик и брызнула Левандовой в лицо. Одновременно ногой захлопнула дверь.

Левандова выронила телефон, вскинула руки к лицу и с криком отшатнулась назад. Неле тем временем достала из кармана флакон с хлороформом и торопливо сняла крышку. Руки дрожали.

Пытаясь пропитать тряпку, она расплескала половину на ковер. Твою мать! От едкого запаха у нее мгновенно выступили слезы.

Левандова замахала руками — очевидно, она тоже учуяла хлороформ и поняла, что ее ждет. Но Неле уже оказалась у нее за спиной и прижала тряпку к носу и рту.

Сразу не подействовало. Левандова попыталась вырваться, и тогда Неле попросту вылила остатки флакона ей на лицо. Господи, черт возьми! Все шло совсем не по плану.

Наконец тело женщины обмякло.

Прежде чем Левандова упала, Неле подхватила ее под мышки, протащила через комнату и взвалила верхнюю часть тела на кровать. Она знала: действие хлороформа проходит через несколько минут, если не добавлять дозу постоянно. Поэтому Неле вытащила из рюкзака остальное снаряжение и выложила его на покрывало.

— Сама напросилась, — пробормотала она, зубами срывая пленку со шприца.

Из ампулы с анестетиком она набрала полную дозу. Пять миллилитров внутривенно вполне хватит, объяснил ей знакомый аптекарь, но в такой спешке она не сумеет чисто попасть в вену.

К тому же Левандова уже снова зашевелилась и тихо застонала.

Поэтому Неле взяла двойную дозу — десять миллилитров, — расстегнула на Левандовой термоштаны и стянула их до колен. Затем без всякой дезинфекции всадила иглу сбоку в бедро.

От этого ты уж точно не умрешь.

— Сладких снов, красотка.

Неле вытерла пот со лба и подождала полминуты, пока препарат начнет действовать. Сердце постепенно успокаивалось.

Первый этап пройден. Но тебе надо торопиться.

Пилот на вертолетной площадке не станет ждать Левандову вечно. Неле сняла с врача ботинки, штаны и парку, затащила ее ноги на кровать и уложила в устойчивое боковое положение — на случай, если во время беспамятства ее вырвет.

Но этого не должно было случиться. Ближайшие шестнадцать часов доктор Свейя Левандова будет мирно спать, а глубокой ночью проснется всего лишь с легкой головной болью и зверским аппетитом. И все.

Неле укрыла женщину. Затем подняла трубку стационарного телефона на тумбочке и набрала стойку регистрации.

Через некоторое время ответил молодой мужчина.

— Свейя Левандова, номер одиннадцать, — сказала она. — Я хотела бы продлить номер до завтрашнего утра, если можно.

Неле услышала, как мужчина застучал по клавиатуре.

— Без проблем, номер свободен. Счет тоже выставить на доктора Ронена?

— Да. И до завтра, пожалуйста, не беспокоить.

— Хорошо, отмечаю.

— Большое спасибо.

Неле положила трубку и выдернула провод из розетки. Потом задернула шторы на обоих окнах. В комнате сразу потемнело.

В сумраке она разделась и запихнула свои штаны и ветровку в рюкзак. Шприц, тряпку и флакон хлороформа сунула в один из боковых карманов.

После этого Неле влезла в термоштаны и парку доктора Левандовой. На ней самой были крепкие трекинговые ботинки, их она решила оставить. К тому же сомневалась, что обувь врача пришлась бы ей впору.

Нужно было всего лишь один раз подвернуть снизу чуть длинноватые штанины. Зато парка села как влитая.

По бедрам и рукам Левандовой Неле успела понять, что та регулярно тренируется, но и сама она исправно ходила в зал и занималась десятиборьем. Внешне они были не так уж непохожи. А если держаться прямо, разницу в росте никто сразу не заметит.

Правда, длинные волнистые волосы — огненно-рыжие — пришлось спрятать под бейсболку Левандовой. Классная кепка: с эмблемой NASA. Свою шерстяную шапку Неле запихнула в боковой карман парки.

В нагрудном кармане она нашла зеркальные солнцезащитные очки. Идеально.

В последнюю очередь Неле подняла телефон Левандовой. Он все еще лежал у двери, там, где врач его выронила. Смартфон с блокировкой по отпечатку пальца; Неле разблокировала его указательным пальцем женщины без сознания. Затем зашла в настройки и сняла защиту.

Как выяснилось, перед этим Левандова разговаривала с метеорологическим институтом в Лонгйире. По-видимому, справлялась о погодных условиях.

Неле сунула телефон в карман и нашла на трюмо тонкую синюю папку с кольцеобразным логотипом компании «Сибирион. Исследовательские и опытно-конструкторские технологии».

Значит, фирма действительно существовала, а не была плодом воспаленного воображения кучки чудаков, постивших в интернете конспирологические теории.

Эти бумаги Неле тоже убрала в рюкзак и закинула его на плечи. Потом схватила чемодан Левандовой с жестким корпусом — тяжелую махину на четырех колесиках.

Прежде чем выйти из номера, она еще раз огляделась. Не забыла ли чего? Мысленно быстро прошлась по плану.

Нет, пока все идет более-менее как задумано.

Она повесила снаружи на ручку табличку «Не беспокоить», затем вышла из номера и направилась к лифту. Чтобы не проходить мимо стойки регистрации, воспользовалась боковым выходом, пересекла парковку и оттуда быстрым шагом пошла к вертолетной площадке.

Пилота она заметила издалека. Утреннее солнце заставляло море за его спиной искриться. Он стоял возле желтого «Eurocopter», подняв меховой воротник, и нетерпеливо поглядывал на часы.

Где именно находится станция, Неле не знала, но пилот должен был знать. Главное, чтобы во время полета он не задавал слишком много вопросов.

Подходя к машине, она надела солнечные очки и глубже надвинула бейсболку на лицо. Затем вытащила из кармана телефон Левандовой и сделала вид, что разговаривает.

— Да, я уже у площадки… Хорошо, доктор Ронен, мы взлетаем через несколько минут, — сказала она, оказавшись в пределах слышимости пилота.

— Доктор Левандова? — спросил он.

Она кивнула и поставила перед ним чемодан, чтобы он загрузил багаж. В обычных обстоятельствах Неле сделала бы это сама, но сейчас лучше было занять мужчину делом — пусть не вздумает задавать лишние вопросы.

Пока он возился с чемоданом, она на миг отвела телефон в сторону.

— Сколько лететь? — прошептала она.

— Чуть меньше трех часов. — Он захлопнул грузовой люк и открыл перед ней дверь. — В Лонгйире дозаправимся, потом еще полчаса до станции.

— Спасибо.

Все еще делая вид, будто говорит по телефону, она забралась внутрь и пристегнулась.

Четыре часа — идеально. У нее будет достаточно времени, чтобы ознакомиться с документами доктора Левандовой.





Примечания переводчика:

NASA — National Aeronautics and Space Administration, Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства США. В тексте упоминается эмблема NASA на кепке Левандовой.

Eurocopter — название европейской компании-производителя вертолетов и одновременно разговорное обозначение вертолета этой марки. Оставлено латиницей как фирменное наименование.

Тромсё — город на севере Норвегии, важный арктический порт и транспортный узел.

Лонгйир — крупнейший населенный пункт архипелага Шпицберген; в норвежском оригинале Longyearbyen.

Земля Франца-Иосифа — арктический архипелаг, географический ориентир для описания ледовой границы.

«Сторфьорд» — название мотеля; сохранено в русской транскрипции.

«Сибирион. Исследовательские и опытно-конструкторские технологии» — перевод названия компании Sibirion Forschungs- & Entwicklungstechnik. «Сибирион» также воспринимается как название станции.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

Четыре часа спустя. Прибытие. Ноябрь 2021



«Eurocopter» сел на западном побережье Шпицбергена, в сорока пяти километрах вглубь суши, в конце фьорда Хорнсунн, в длинной узкой бухте. Бухте Моржей. Кроме вертолётной площадки здесь имелись только базовая станция в нескольких метрах от берега да деревянный причал, у которого на якоре, покачиваясь в Ледовитом океане, стояло небольшое белое судно.

Перелёт сюда и сама посадка выдались тряскими. При сильном встречном ветре они преодолели девятьсот шестьдесят километров от Тромсё до Лонгйира за три с половиной часа, дозаправились, а потом — как объяснил ей пилот Ким — добирались до бухты ещё почти полчаса.

Неле ничего не смыслила в авиации, но Ким рассказал ей, что сильный мороз вертолёту не помеха. Наоборот: чем холоднее, тем лучше — воздух плотнее, и лопастям ротора приходится прогонять меньший объём воздушной массы.

Ким был, в сущности, вполне симпатичным парнем, хотя своей приземистой фигурой, стрижкой-«ёжиком» и чёрной козлиной бородкой не слишком соответствовал расхожему образу норвежца. Сама она, конечно, выглядела не так эффектно, как доктор Левандова, но это не помешало Киму между техническими пояснениями к ней подкатывать. Безуспешно.

Едва лопасти начали замедлять ход, Неле схватила чемодан и выбралась наружу. Её тут же хлестнул ледяной ветер. Запах солёной воды здесь был куда резче. В бухте оказалось на несколько градусов холоднее, чем в Лонгйире, и заметно холоднее, чем в Тромсё.

Небо висело серым пологом. Солнца здесь уже не было — не в это время года.

Она дождалась, пока Ким выйдет из вертолёта, чтобы проводить её к станции. Жёсткий снег скрипел под ботинками. За считаные секунды слизистую в носу схватило морозом. Упираясь в ветер, они двинулись дальше.

Теперь Неле разглядела, что у причала стояло современное исследовательское судно — «Скёльдпадда». Чуть дальше располагалась базовая станция. «Сибирион I». Неле подняла взгляд к радиомачте с высокой антенной, опасно гнувшейся под порывами, и к двум устремлённым вверх цилиндрическим башням. За ними виднелся кран.

— Водяной и дизельный баки, — пояснил Ким, похоже, уже не раз летавший на эту станцию. — Сто пятьдесят кубометров лучшей арктической талой воды — для туалета, кухни и душа.

Неле только кивнула. Между баками стояла станция с прочной серой металлической дверью на пяти железных петлях. В нескольких метрах перед входом из промёрзшего снега торчала табличка.

«Добро пожаловать в задницу мира».

Надпись едва читалась: табличка была изрешечена, как швейцарский сыр. Наверное, скучающая команда упражнялась в стрельбе. Рядом стояли два снегохода и большой красный ратрак. Кто-то нарисовал ему на боку оскаленную акулью пасть. Что ж, здешнее одиночество, видимо, брало своё.

Дверь станции распахнулась, и наружу вышел невысокий мужчина в чёрно-белом пятнистом анораке с меховой опушкой на капюшоне. По длинной светлой бороде, заплетённой в косу, и круглым никелевым очкам она узнала станционного океанографа. На фотографии в документах доктора Левандовой он выглядел чуть моложе, но сомнений быть не могло: это был Скёрдал.

— Привет, Ким! — крикнул мужчина. — Добрый день, госпожа доктор. Полёт, небось, был не из приятных? — Он криво усмехнулся. — А погода ещё испортится.

Он протянул Неле руку, не снимая перчатки, затем перевёл взгляд на её чемодан.

— Это всё снаряжение?

Неле кивнула. Во время дозаправки она успела изучить содержимое чемодана. Немного медицинского оборудования, остальное — одежда. Судя по всему, Левандова собиралась провести на станции несколько дней.

— Ну, медицинских инструментов у нас тут хватает.

Скёрдал кивнул вверх, на скальное плато, поднимавшееся примерно на пятьсот метров и небольшим уступом нависавшее над бухтой.

Неле тоже посмотрела туда, но из-за начавшейся метели почти не различила вторую станцию. Зато с вертолёта она успела заметить здание на плато. «Сибирион II».

— Александр Бергер открыл это место больше ста лет назад, верно? — Она постаралась произнести это как обычную светскую реплику.

Скёрдал бросил на неё поверх никелевых очков странный взгляд. В нём было что-то чудаковатое, настороженное.

— Об этом я ничего не знаю, — быстро сказал он.

Из этого, значит, ничего не вытянуть.

Неле покосилась на Кима. На его лице не дрогнул ни один мускул. Во всяком случае, выглядел он так, будто тоже слышал это имя впервые.

Неле кивнула в сторону входа.

— Нам туда?

Скёрдал покачал головой.

— В контейнерных блоках только кухня, жилые помещения, центральный зал, радиорубка и техническая. А сзади — инструментальные сараи.

…и маленький пристроенный музей, где, согласно её сведениям, должен находиться тот самый спуск в подвал, ведущий под лёд.

Она вытянула шею и оглядела здания из профилированного металла, но ничего похожего на музей не увидела.

Скёрдал указал на скальное плато.

— Подниматься туда, леди. Надеюсь, с высотой у вас проблем нет. Серпантин узкий.

Он ухмыльнулся. Во рту у него оставалась жалкая горсть зубов.

— Подписанное соглашение о неразглашении при вас?

Неле кивнула. Документ она нашла в бумагах доктора Левандовой. Теперь вытащила лист из нагрудного кармана парки и передала Скёрдалу.

Пока он просматривал формуляр, она ещё раз оглядела бухту. Научным руководителем станции был геофизик доктор Ронен. Кроме того, о «Сибирионе» ей удалось выяснить в интернете совсем немного: разве что станцию, как и все арктические базы, приходилось круглые сутки отапливать. Иначе от холода изоляция кабелей промерзала до такой степени, что рассыпалась при первом же прикосновении.

Ещё она знала, что раз в месяц немецкий «Геркулес» садится на лёд: забирает мусор и доставляет продовольствие, топливо и новое исследовательское оборудование. В ноябре рейс уже состоялся. Следующая плановая посадка ожидалась в середине декабря, то есть через три недели.

Так долго Неле ждать не собиралась. В Тромсё она и без того успела привлечь ненужное внимание своими расспросами.

— Ну вот и отлично, — проворчал Скёрдал и сунул формуляр в карман, прежде чем ветер разорвал бы его в клочья. — Чемодан закрепим сзади на снегоходе. Вы поедете со мной. Ким, бери второй.

Ким посмотрел на него без всякого восторга.

— Вертолёт всё равно забронирован максимум на двадцать четыре часа. Я не могу подождать на станции? Холод собачий.

— Сорри, но со вчерашнего дня вся станция объявлена закрытой зоной повышенной безопасности. Оставить тебя здесь внизу одного я не могу. Разве что… — Скёрдал ухмыльнулся. — …хочешь ждать в вертолёте. Только там у тебя задница отмёрзнет, мужик.

Он запер входную дверь, убрал связку ключей в карман куртки и выудил оттуда два ключа от снегоходов. Один бросил Киму, но тот не успел поймать и потом выкапывал ключ из снега.

— Старик, реакция у тебя как у дохлой белой куропатки. Чемодан вам придётся нести самой, леди. Спина у меня ни к чёрту.

— Ничего страшного.

Неле взялась за чемодан и последовала за Скёрдалом к снегоходу.

Тот с усмешкой оглядел её с головы до ног.

— Доктор Ронен много мне о вас рассказывал. Я представлял вас повыше. Он уже радуется встрече. Старая любовь, а?

Неле на мгновение застыла.

Встрече?

Страх ледяной иглой прошёл под рёбрами.

— Ну да, — она выдавила смешок, — давно это было.

Скёрдал нахмурился.

— Я думал, два года. Ладно, болтовню оставим на потом. — Он кивнул наверх. — Надо поторапливаться. Идёт снежная буря.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 2



Наверху, на плато, ветер свирепствовал куда сильнее, чем в долине. Поездка по узкой извилистой тропе и вправду оказалась пугающе опасной, зато вид открывался захватывающе прекрасный — по крайней мере, то немногое, что Неле удалось разглядеть сквозь снежную круговерть.

Как бы там ни было, Скёрдал оказался прав: надвигалась буря, и скоро она целиком окутает «Сибирион II».

Снегоходы стояли снаружи, прямо у входа. Ким и Неле отогревались в комнате отдыха. Они стряхнули с одежды снег, сняли куртки и перчатки. У Неле всё ещё текло из носа, как из сломанного крана, хотя она уже дважды высморкалась. А пульс держался где-то на ста десяти.

Скёрдал что-то говорил — кажется, им обоим велено ждать здесь. Почему именно, она уже не помнила. Все мысли занимал доктор Ронен. Как он отреагирует, когда увидит её и поймёт, что она вовсе не доктор Свейя Левандова? Растеряется? Разозлится? Перейдёт в наступление? Или станет по-настоящему опасен?

В любом случае он сразу попытается дозвониться врачу по мобильному. А если телефон Левандовой вдруг зазвонит в парке Неле — при условии, что в этой глуши вообще ловит сеть, — следующим делом он свяжется по рации с мотелем «Сторфьорд» в Тромсё. Там откроют дверь в гостиничный номер Левандовой, и весь обман вскроется куда раньше, чем Неле рассчитывала.

Придумай-ка заранее достойное оправдание всему этому!

Доктора Левандову задержали по работе, и она прислала тебя как свою ассистентку.

В это никто не поверит.

Она внезапно заболела ночью.

Ещё менее правдоподобно!

Или сразу выложишь правду и расскажешь, почему пошла на все возможные риски, лишь бы попасть сюда.

Совсем плохая идея. В это уж точно никто не поверит.

— С вами всё в порядке? — спросил Ким.

Он взял в автомате стаканчик кофе и теперь грел о него пальцы.

Неле кивнула.

— Вам тоже взять?

— Нет, спасибо. — Кофеин только ещё сильнее повысил бы ей адреналин. — Вы, кстати, знаете доктора Ронена? — спросила она как бы невзначай.

Ким кивнул.

— Шапочно.

— И… какое он на вас производит впечатление?

— Ну, без обид, вы-то наверняка знаете его лучше меня, но по мне он фанатик от науки. Чем сильнее на него давят, тем больше он входит в раж.

— Правда? — Чёрт.

— Если честно, рядом с ним у любого возникает ощущение, будто он окружён сплошными идиотами.

Милый паренёк. И Левандова связалась с таким?

И тут ей пришла в голову мысль. Она попытается втолковать доктору Ронену, что Левандова больше не хочет иметь с ним ничего общего — ни лично, ни по работе. Поэтому вместо неё приехала Неле.

Аргумент слабый, но, возможно, он хотя бы удержит Ронена от немедленного звонка Левандовой. Рано или поздно он, конечно, поймёт, что она ничего не смыслит в медицине, но до тех пор у неё будет время.

Неле сунула руку в карман и на всякий случай выключила смартфон Левандовой.

— А вы, собственно, зачем здесь? — спросил Ким.

Хороший вопрос.

В документах врача Неле так и не нашла ответа.

— Это подпадает под врачебную тайну, — напомнила она ему о формуляре, который передала Скёрдалу.

Ким кивнул, больше расспрашивать не стал и снова уставился в свой стаканчик, согревая ладони.

Дверь в комнату отдыха открылась с тихим жужжанием, и внутрь вошла красивая женщина лет под пятьдесят. На ней был белый халат. Раз на станции находились всего две женщины — одна совсем юная, другая постарше, — значит, это и должна была быть доктор Дрёя.

Неле шагнула ей навстречу.

— Доктор Дрёя? — спросила она и протянула руку. — Доктор Ронен много о вас рассказывал.

— Да, э-э… добрый день. Спасибо, что смогли приехать так быстро.

Дрёя нервно пожала ей руку. Похоже, лично Левандову она не знала.

— Я биолог станции.

— Я знаю… введёте меня в курс дела? — осторожно спросила Неле.

Дрёя с сожалением покачала головой.

— Простите, но мне почти нечего вам сообщить.

Неле нахмурилась.

— То есть?

— Когда доктор Ронен в последний раз говорил с вами, у Эквиста уже был сильный жар и озноб.

— Помню, — солгала Неле.

Она мысленно пролистала сведения из досье. Эквист был на станции исследователем ионосферы.

— Как он сейчас?

Дрёя поморщилась.

— После последнего радиоконтакта многое произошло. Насколько я могу судить, у него пострадали почки. Отёки раздули тело, он распух до гротескных размеров.

— Гротескных? — неуверенно повторила Неле.

— Я никогда не видела ничего подобного. Ни один из наших антибиотиков не помог, и даже морфий не смог облегчить боли Эквиста. Сегодня утром он умер. Скёрдал об этом не знал: весь день ждал вашего прибытия внизу, на базовой станции.

— О… мне очень жаль…

Неле почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Даже если бы вы прилетели на несколько часов раньше, спасти его уже было бы невозможно. Мне очень жаль.

Глаза Дрёи заблестели. Она быстро сморгнула слёзы. Руки у неё дрожали.

За спиной Неле Ким тяжело сглотнул.

Биолог коротко взглянула на пилота.

— Санитарной эвакуации не будет. Теперь вам придётся вывезти тело.

Неле кивнула. Во рту пересохло. Так вот зачем она здесь.

Среди бумаг она нашла, помимо прочего, резюме Свейи Левандовой, на основании которого руководство концерна одобрило её визит на станцию. Левандова была гематологом и специалистом по клеткам крови, а подготовку по внутренним болезням прошла в Каролинском институте Королевского медицинского университета в Сольне, под Стокгольмом.

Уже несколько лет она работала врачом-специалистом по злокачественным заболеваниям крови, нарушениям кроветворения в костном мозге и изменениям крови, вызванным иммунологическими процессами. Очевидно, болезнь Эквиста была как-то с этим связана.

— Вы позаботитесь, чтобы тело доставили к вертолёту? — спросила Неле.

В ней затеплилась слабая надежда. Если повезёт, она вообще не столкнётся с доктором Роненом. Правда, тогда уменьшались и шансы узнать что-нибудь об Александере Бергере. Но сейчас был явно не лучший момент расспрашивать о нём биолога.

Дрёя кивнула.

— Да, этим скоро займутся.

Она нервно посмотрела на дверь, из которой только что вошла. За дверью донёсся приглушённый грохот.

— Но сейчас у нас другие проблемы.

— Другие проблемы? — переспросила Неле.

— Я попрошу вас ещё немного подождать. Лучше оставайтесь здесь. Я сейчас вернусь.

Дрёя коротко кивнула им обоим и исчезла за дверью.

Неле успела мельком увидеть длинный коридор, но, кроме белых стен, люминесцентных ламп под потолком и оранжевых табличек на дверях, почти ничего не разглядела.

— Фу-у-ух, — выдохнул Ким, когда они снова остались одни. — Звучит паршиво.

Похоже, её пребывание на Шпицбергене окажется короче, чем она рассчитывала. Но прежде чем улететь, она во что бы то ни стало должна заглянуть на нижнюю станцию. В крайнем случае скажет, что ей нужно в туалет, или разыграет приступ тошноты.

Ты должна найти этот музей.

Неле вздрогнула. За дверью послышались топот и визг. Она испуганно посмотрела на Кима. Тот тоже вскинул глаза и невольно смял в руке пластиковый стаканчик. Кофе потёк по пальцам, но он, кажется, этого даже не заметил.

— Что там происходит? — выдохнул он.

Раздались крики о помощи, зазвенело стекло — словно рухнул тяжёлый настенный шкаф с пробирками.

— Это из лабораторий? — спросила Неле.

Ким пожал плечами.

— Понятия не имею, что за этой дверью.

Видимо, только теперь он понял, что раздавил стаканчик. Прицелился в мусорное ведро рядом с автоматом, но промахнулся. Поднимать не стал — просто оставил его на полу и вытер руки о брюки.

— Может, нам стоит посмотреть? — Голос Неле дрожал.

Лицо Кима исказилось от страха. Взвыла сирена. На потолке вспыхнула красная лампа.

Чёрт!

Ким стоял, вжавшись в стену, словно окаменел.

— Мы же должны что-то сделать! — крикнула Неле. — Может, им нужна помощь!

Один за другим прогремело несколько выстрелов. Неле снова вздрогнула.

— Я туда не пойду, — выдавил Ким.

Его лицо стало почти таким же белым, как стена за спиной.

Ещё один выстрел — теперь ближе. Снова крики.

— Проклятье.

Ким схватил куртку и метнулся к двери, через которую они вошли в комнату отдыха.

— Подождите! Куда вы? — крикнула Неле ему вслед.

— Куда, по-вашему? К снегоходу.

Проклятый мерзавец.

Она уставилась на дверь, за которой шум становился всё громче. Потом шагнула вперёд. Дверь открылась сама. Вой сирены ударил сильнее. В коридоре под потолком тоже вращалась красная лампа. Разглядеть Неле ничего не могла — только слышала нарастающую суматоху, крики и новые выстрелы.

И вдруг, среди этого грохота, она почувствовала за спиной чьё-то присутствие.

Ким? Вернулся?

Она обернулась — и слишком поздно заметила крупную тень.

Кто бы это ни был, он быстро подкрался сзади. Что-то твёрдое ударило её сбоку в челюсть. Боль мгновенно прошила всё тело. Перед глазами взорвался звёздный дождь. Подбородок загорелся огнём.

Оглушённая, Неле опустилась на колени. Попыталась поднять голову, но второй удар пришёлся сверху, в висок. Она рухнула на пол, и мир провалился во тьму.

За мгновение до того, как потерять сознание, она увидела, кто её ударил.

Это был не Ким…





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 3



Когда Неле очнулась, она всё ещё лежала на полу. В черепе глухо пульсировала боль. Твою мать! Не открывая глаз, она сначала провела языком по рту и почувствовала вкус засохшей крови. Потом осторожно шевельнула челюстью. К счастью, ничего не было сломано, но боль была адская. В виске — тоже.

Она медленно открыла глаза. С того места, где лежала, коридор был виден как на ладони. Дверь сорвало с петель. Под потолком всё ещё мигал красный аварийный свет, и сирена по-прежнему выла оглушительно.

Неле кое-как поднялась и ощупала себя. Если не считать следов от ударов, она, похоже, не пострадала.

Что здесь произошло? И кто, чёрт возьми, её вырубил? Она попыталась вспомнить, но последние секунды перед падением исчезли из памяти. От них остались только боль в челюсти и виске.

Она взглянула на наручные часы. О господи! Она пролежала без сознания чуть больше четырёх часов. По крайней мере, теперь не было слышно ни криков, ни грохота, ни выстрелов. Только ровный, пронзительный вой сирены.

Неле замешкалась — страх сидел в костях, — но потом опёрлась о стену и вышла в коридор. Первая комната слева, похоже, и в самом деле была лабораторией: компьютерные рабочие места, микроскопы, центрифуги, десятки пробирок. Стулья валялись вверх ножками, на полу лежали осколки и разбитые мониторы. Казалось, здесь бесновался безумец.

Под столом, в луже крови, лежала Дрёя рядом со своей молодой коллегой. Кто-то вскрыл им запястья вдоль, разрезав артерии. Судя по кровавым следам, они пытались ползти через комнату.

От этого зрелища у Неле перехватило горло. Но дальше было ещё хуже.

В глубине лаборатории, спиной к ней, неподвижно сидел на офисном стуле седовласый мужчина. Вероятно, тоже мёртвый. Неле повернула стул и уставилась ему в лицо. Она знала его по материалам доктора Свейи Левандовой.

Это был доктор Ронен, начальник станции. Рот у него был широко разинут, глаза смотрели в потолок. Из носа и ушей вытекла кровь.

Неле подавила рвотный позыв. Быстро вышла из лаборатории и бросилась в соседнее помещение. Молодая женщина лежала среди моря осколков и крови. Господи! Что же здесь случилось?

Она, спотыкаясь, двинулась дальше. Скёрдал, беззубый океанограф, лежал в коридоре с размозжённым черепом. На месте глаз чернели пустые провалы, словно кто-то вырвал их.

Кошмар! Она больше не хотела ничего этого видеть. Только убраться отсюда. Прочь с этой станции.

Но куда?

Неле глубоко вдохнула. Всё по порядку. Она опустилась на колени перед Скёрдалом и обыскала его куртку. Перед тем как они отправились на снегоходах, он запер базовую станцию. Связка ключей должна была быть где-то здесь.

И правда — она нашла её и забрала. На всякий случай. Потом поднялась и, чувствуя, как подкашиваются колени, побрела дальше.

В панике она заблудилась. В поисках выхода следующим ей попался медпункт — об этом говорила табличка на открытой двери. Помещение не отапливалось.

На хромированном столе лежал туго набитый чёрный мешок для трупов — размером со взрослого мужчину. Неле, не совладав с любопытством, подошла ближе. На мешке была приклеена записка.

Гуннар Эквист.

Ниже стояла сегодняшняя дата и время смерти: семь часов утра. На мгновение ей показалось, будто мешок шевельнулся. Она отпрянула, задела стеллаж и опрокинула его. Грохот утонул в вое сирены.

Паника сдавила горло. Нет. Просто обман зрения. Всего лишь вращающийся красный свет под потолком.

Она выскочила из медпункта и понеслась по коридору. Тебе нужно выбраться!

После двух поворотов она через боковую дверь снова попала в коридор, ведущий к комнате отдыха. Наконец-то. Перед ней лежала сорванная с петель дверь. Смятый картонный стаканчик всё ещё валялся возле мусорного ведра.

Неле ворвалась внутрь, сорвала с крючка перчатки и парку и побежала к выходу. Чтобы оказаться снаружи, нужно было пройти через приёмную. Здесь сирена звучала уже не так оглушительно; только аварийные лампы нервно мигали красным.

Она едва не споткнулась о человеческое тело, наполовину распростёртое на полу, наполовину ввалившееся в разбитую витрину. Неле узнала куртку.

Это Ким!

От лица почти ничего не осталось. Кто-то, должно быть, несколько раз ударил его головой о стену, а затем швырнул в витрину.

Неле нащупала пульс. Ничего. Ни на запястье, ни на сонной артерии. Она отшатнулась от мертвеца. Тошнота подступила к горлу, и она поспешно проглотила горький желчный привкус.

Хотя Ким бросился бежать сразу, как только начался хаос, до снегохода он не добрался. Ему не хватило всего нескольких метров. А теперь он был мёртв — как и все остальные на этой станции.

Почему выжила только ты? Убийца решил, что ты уже мертва, когда лежала без движения на полу?

Страшная мысль впилась в сознание. А что, если он всё ещё здесь?

Она судорожно попыталась вспомнить досье из материалов Левандовой. Думай! Она нашла тела всех членов команды. Но одного не хватало. Олофссона, станционного квантового физика. Его трупа она не видела.

Возможно, он ещё жив. Возможно, смог бы объяснить, что произошло сразу после их прибытия и пока она была без сознания. Или — что куда вероятнее — убийца и есть сам Олофссон.

Дрожащими руками она надела парку и застегнула молнию до самого горла. Оглянулась. Позади никого. Все эти мёртвые. Всё это жуткое зрелище.

Тебе нужно выбраться со станции и спуститься с плато!

Сейчас имело значение только одно: как можно быстрее найти исправную рацию и вызвать помощь. Вглубь станции она больше не сунется. Но внизу, на базовой станции, рядом с техническим помещением находилась радиорубка. По крайней мере, так говорил Скёрдал.

В крайнем случае оставались вертолёт и исследовательское судно.

Она открыла наружную дверь и уставилась в снежную круговерть. Из бухты они поднимались на двух снегоходах. Теперь остался только один. На месте второго виднелись неглубокая выемка и следы полозьев, которые уже заметало снегом.

Неле натянула перчатки и протёрла сиденье. Потом забралась на снегоход. К счастью, ключ торчал в замке. Она завела машину и нажала на газ. Облако выхлопа и рёв мотора вселили надежду: донизу она доберётся целой.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 4



Уже пять минут Неле неслась вниз по склону как одержимая. При каждом толчке запястья пронзала острая боль. Встречный ветер трепал парку.

От обледенелого скального плато до уровня моря в Бухте Моржей было всего три километра. Команда, вероятно, преодолела бы это расстояние за несколько минут, но метель крепчала и отнимала видимость. Неле немного сбросила скорость.

К тому же дело шло к семнадцати часам, и уже сгущались вечерние сумерки. Она не могла разглядеть даже путь к базовой станции, отмеченный вешками, — тот самый, который запомнила по дороге на плато.

В суматохе она не посмотрела на счётчик километража, когда уезжала сверху. По расчётам, побережье давно должно было быть рядом, но ни исследовательского судна, ни вертолёта, ни станции видно не было.

И тут снегоход запутался в страховочном тросе. Трос хлестнул, сломанная пластиковая вешка просвистела у неё над головой. Мотор взревел, Неле перелетела через руль и рухнула в снег. В то же мгновение машина перевернулась и пронеслась над ней.

Инстинктивно она откатилась в сторону. Плечо пронзила резкая боль. В нескольких метрах снегоход с хрустом врезался полозьями в плотный наст.

С трудом Неле стёрла с лица холодную снежную кашу и выбралась из сугроба. Потом на четвереньках поползла к машине. Руль погнулся, гусеница ещё вращалась; вскоре мотор заглох с кашляющим звуком.

Проклятая штуковина! Кроме завывания ветра, вздымавшего вокруг неё свежий снег метровыми вихрями, не было слышно ничего. Найди конец оборванного троса. Он должен быть где-то здесь.

Неле в перчатках стала разгребать снег, добираясь до приводной гусеницы. Топливный бак лопнул сбоку. По идее, должно было пахнуть смазкой, маслом и дизелем, но беспощадный холод убивал всякое обоняние.

Вот он! Оранжевая лента намоталась на гусеницу и натянулась до предела. Неле освободила трос и пошла вдоль него к ближайшей вешке. Такие вешки были вморожены в лёд вокруг базовой станции через каждые десять метров.

Значит, бухты она уже достигла. Главный вход должен был быть совсем близко. На мгновение среди снежной пелены проступили очертания зданий, и Неле снова сориентировалась.

Недалеко от двух цилиндрических башен, теперь торчавших из белизны словно тени, стоял вертолёт. С почти полным баком. Беда была лишь в том, что Неле не умела им управлять.

Она двинулась дальше. Когда метель немного поредела, впереди показались три флага — немецкий, норвежский и шведский. Они хлопали на ветру рядом друг с другом.

Но на миг между хижинами из гофрированного железа мелькнуло что-то чужое и тут же пропало в снегу. Точно не зверь. Для зверя — слишком большое, слишком тёмное, почти чёрное. И силуэтом напоминало человека.

Боже упаси. Только бы с плато к побережью не спустилось что-нибудь такое, чему здесь не место. Пока она лежала наверху без сознания, могло случиться что угодно. Похоже, так и случилось.

Тяжело дыша, Неле пробивалась через снег к станции. Плечо всё ещё болело после падения. Над головой щёлкали флаги, ветер колол лицо, будто мелкий град.

Наконец из метели проступил главный вход. Прямо перед ним стоял второй снегоход. Неле стянула перчатку и положила ладонь на двигатель. Тот ещё хранил тепло.

Значит, кто-то, кроме неё, сумел спуститься с плато. Это мог быть только Олофссон. Входная дверь не была заперта. Она стояла чуть приоткрытой, и снег заметало в тамбур.

Войдя, Неле попыталась захлопнуть дверь за собой, но та заедала. Пришлось сначала сбить ботинками смерзшийся снег. Наконец замок щёлкнул. Она достала из кармана ключ, заперла дверь и задвинула засов.

Рёв ветра оборвался мгновенно. Теперь он только выл над крышей и заставлял хлопать какие-то кожухи — от этого становилось не менее жутко.

Неле сняла капюшон и убрала с лица волосы, слипшиеся от пота. Только теперь она заметила, что свет в тамбуре беспокойно мерцает. Она быстро вошла в главный зал.

По плану на стене было видно: отсюда лучами расходились проходы к остальным секциям, расположенным полукругом. Генераторная и техническое помещение, жилые комнаты, кухня, архив и музей.

Здесь стояли три письменных стола с компьютерами и мониторами. Казалось, всё на своих местах. Ничего не разгромлено. Ящики картотечных шкафов закрыты и не выглядели так, будто кто-то в них рылся.

Судя по настенным часам над дверью в каюты команды, было чуть больше пяти. Скоро станет совсем темно, и лишь около семи утра снова начнёт сереть. Пора передать по радио сигнал SOS и подготовиться к ночи.

Здесь наверняка найдутся газовые обогреватели, куча одеял, еда и аптечка. Но прежде всего нужно отыскать рабочую рацию. О своём мобильном и о телефоне доктора Левандовой при такой буре можно было забыть.

Над фьордом Хорнсунн, вероятно, не было нормальной мобильной сети. В других районах Шпицбергена немецкими телефонами сетей D1 и D2 ещё можно было пользоваться, но до Хорнсунна связь, конечно, не дотянули.

Под большой картой Шпицбергена — с множеством загнутых углов, криво приклеенной к стене скотчем, — она действительно нашла рацию. Включила её, и лампочки с дисплеями ожили. Аппарат, похоже, был цел. Слава богу.

— Значит, вам тоже удалось сбежать, — раздался голос у неё за спиной.





Примечания переводчика:

SOS — международный сигнал бедствия, используемый в радиосвязи и других системах оповещения.

D1 и D2 — обозначения немецких сетей мобильной связи, исторически связанных с операторами Deutsche Telekom и Vodafone. В тексте они подчёркивают, что героиня оценивает возможность связи именно с немецкого телефона.

Бухта Моржей — перевод немецкого названия Walrossbucht. Передано по смыслу, чтобы сохранить понятность русскоязычному читателю.

Фьорд Хорнсунн — реальный фьорд на юге архипелага Шпицберген; суровая арктическая локация важна для атмосферы изоляции.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 5



Неле резко обернулась.

Это лицо она знала по досье. Олофссон, шведский учёный, которого она уже успела счесть пропавшим, стоял у неё за спиной. Он обратился к ней на ломаном английском. Глаза у него лихорадочно блестели. Взгляд был страшный, безумный. Неле передёрнуло.

На Олофссоне были только свитер и зимние штаны. Пот струился по лицу, длинные курчавые волосы мокрыми прядями липли ко лбу, словно последний час он работал до изнеможения.

С дикими бакенбардами, пунцовым лицом, мощной шеей и огромными ладонями размером с тарелки он совсем не походил на типичного квантового физика. И всё же, хотя по работе имел дело лишь с мельчайшими частицами материи, с этой рацией он наверняка должен был справиться.

— Вы ведь сможете передать сигнал бедствия… — начала Неле и осеклась.

В этот миг в памяти вспыхнул обрывок воспоминания.

— Смочь-то смогу, — ответил он.

И тогда Неле увидела старый барабанный револьвер в его руке — и снова ощутила боль от ударов, которые кто-то нанёс ей наверху, на станции. Она подняла глаза и уставилась на Олофссона.

Это был он. Теперь она вспомнила. Он ударил её рукояткой оружия, лишил сознания, потом просто оставил лежать на полу и сбежал на снегоходе.

— Это вы убили остальных? — спросила она дрожащим голосом.

Олофссон отчаянно рассмеялся.

— Я не убийца.

Неле невольно опустила взгляд к его ногам. На одной был только рваный носок. Ботинок он потерял.

Неужели он так и ехал сюда на снегоходе?

Если да, ногу он наверняка обморозил. Несмотря на пот, Олофссон дрожал всем телом.

— Почему вы ударили меня? — спросила она.

Он, прихрамывая, двинулся к ней, не опуская револьвера.

— Для вашей же защиты.

— Чушь! — резко сказала Неле. — Почему вы не взяли меня с собой вниз, в бухту?

— А дальше что? У меня не было времени на споры и долгие объяснения. Вы бы не поняли, что я собирался сделать.

— И что же вы собирались сделать? — Она не отрывала от него взгляда. — Что произошло там, наверху? Кто убил Дрёю, Скёрдала, доктора Ронена, моего пилота и остальных?

— Не кто, а что! — поправил он. — Я видел, как они умирали. Один за другим.

В его голосе звучало отчаяние.

— У них шла кровь из носа и ушей. А глаза… их проклятые глаза!

— Положите оружие, — мягко сказала Неле. — Мы…

— Nej! — закричал он.

— Вместе мы сможем всё взять под контроль, — попыталась она успокоить его, пока он окончательно не сорвался. — Помогите мне.

Она шагнула к нему.

Олофссон тут же вскинул оружие.

— Стойте! Ни шагу дальше! Мне жаль, что вас втянули во всё это. Но, как вы сами видели, теперь уже поздно. Врач нам больше не нужен.

Неле и не подумала бы развеивать это заблуждение и говорить ему, кто она на самом деле. Только не пока Олофссон держит в руках оружие.

— Сегодня утром я связался с материком и сказал, чтобы вы не прилетали, — продолжил он. — Но вы уже были в пути. Моя ошибка. Я опоздал. Вам не следовало лететь сюда! А Скёрдал, этот идиот, ни за что не должен был брать вас наверх. Но он решил, что врач сможет нам помочь… врач!

Он рассмеялся — отчаянно, почти безумно. По щекам у него текли слёзы.

— Всё вышло из-под контроля.

Он смахнул их ладонью.

Неле снова посмотрела на его ноги.

— Позвольте мне помочь вам.

Он покачал головой.

— Слишком поздно.

— Что вы сделали? — повторила она.

— Я был на «Скёльдпадде». Разбил рацию и переносные аккумуляторы.

— Вы что?

Пульс у Неле участился.

— Потом вывел из строя коленчатый вал. Хотел ещё пробить дыру в борту, но не сумел. Тогда я просто затопил грузовой отсек.

Ей казалось, что она попала в кошмар.

— Зачем?

— Зачем? — выкрикнул он. — Чтобы мы не смогли отсюда выбраться!

— Что? О чём вы говорите? Нам нужно уходить!

— Что-то там, наверху, вышло из-под контроля. Оно снова открылось… — выдохнул Олофссон.

— Что значит — открылось?

— Вы же собственными глазами видели, что там произошло! Ничто не должно покинуть станцию. Отрезать всё от внешнего мира — худшая, но последняя возможность, которая у нас ещё осталась.

— Что не должно покинуть станцию? Да о чём вы, чёрт возьми? — в панике крикнула Неле. — Генетически мутировавший материал? Радиация? Смертельный вирус?

— Ничего из этого.

— Тогда что?

— Если проживёте достаточно долго, узнаете. И почувствуете на собственной шкуре. Уверяю вас: на моём месте вы поступили бы точно так же. Поверьте, будь у меня смелость, я бы вас застрелил. Пуля милосерднее того, что нас ждёт.

Он повёл револьвером.

— Но я не убийца, — повторил он.

— Мы с вами единственные выжившие?

— Да, пока… — Он кивнул. — Но именно этому я и попытаюсь помешать.

По его глазам Неле поняла: он говорит всерьёз.

Но умирать она не хотела. Не здесь. И не сегодня.





Примечания переводчика:

Nej — шведское «нет». Слово оставлено в оригинале, чтобы подчеркнуть происхождение Олофссона и его эмоциональный срыв.

«Скёльдпадда» — название судна; по-шведски sköldpadda означает «черепаха». Передано транскрипцией.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 6



— Но там, снаружи, я видела еще кое-что, — возразила она. — Кто-то должен…

— Оно было большим и темным, будто с обугленной кожей? Быстро двигалось?

Она нерешительно кивнула.

— Да. Кажется, да…

— Вы уверены? — рявкнул он.

— Да.

— О господи!

Олофссон сглотнул.

— Это уже не живое. Вы должны сделать так, чтобы оно не попало на станцию.

— Я? — Она в отчаянии огляделась. — А вы что будете делать?

— У меня другие планы.

Неле увидела в глазах Олофссона страх — почти панику. Примирительно подняла руки.

— Хорошо. Давайте по порядку. Насколько я знаю, неподалеку есть Баранув, верно?

— Польская метеостанция? — Олофссон, по-прежнему держа ее на мушке, кивнул через плечо, в сторону двери. — Сорок пять километров к западу, в устье фьорда.

— Ближе ничего нет?

— Нет. И даже эта станция пустует.

Похоже, он держал ее за дуру.

— На Барануве размещены пять человек, — возразила она. — Морские биологи и океанографы. Они проводят измерения озона, радиации и следовых веществ, анализируют атмосферные газы.

— Прекрасно осведомлены, как я погляжу. — Олофссон коротко рассмеялся. — И что бы вам это дало? Там вы оказались бы отрезаны от мира точно так же, как здесь.

— Хорошая попытка. Но станция поддерживает связь с двадцатью мобильными наблюдательными пунктами, судами, измерительными буями и буровыми платформами, — снова возразила она. — У поляков большие планы. Через два года они собираются построить там обсерваторию северного сияния.

Он впечатлённо приподнял брови.

— Для врача вы на удивление хорошо информированы.

Верно. Вот только врачом она не была.

— Мы можем добраться туда, — вновь попыталась она.

— Вы не понимаете! — Раздраженно он провел ладонью по бороде. — Обстоятельства не оставляют мне выбора. Я должен отрезать нас от цивилизации.

Неле не сдавалась.

— Вы смогли бы управлять вертолетом?

Он снова кивнул в сторону улицы.

— Вы имеете в виду тот «Eurocopter», на котором вы прилетели? Вообще-то много лет назад я получил летное свидетельство на предыдущей модели. Отличная машина: кабина, приспособленная для ночного видения, цифровая система Moving Map, GPS-навигация, GSM-телефон и три тактические радиостанции.

— Вы заглядывали в кабину?

Он кивнул.

— На борту у вертушки даже есть снаряжение для горноспасательных работ и двойная крюковая система для эвакуации на тросе. Но все это нам больше не понадобится.

Она глубоко вдохнула.

— Давайте спокойно все обсудим, прежде чем вы сделаете что-нибудь необдуманное.

Он улыбнулся с усталой обреченностью.

— Я так и думал, что вы любой ценой попытаетесь отсюда выбраться. Если я вас не повезу, вы попробуете сами, даже рискуя разбиться. Верно?

Он даже не стал ждать ответа.

— Вы не оставляете мне выбора.

Олофссон вытащил из кармана брюк маленькое черное устройство с красной кнопкой — похожее на пульт дистанционного управления.

Неле прищурилась.

— Что вы собираетесь сделать?

— А на что это похоже?

На дистанционный детонатор!

— Вы блефуете, — сказала она и в тот же миг поняла, что принимает желаемое за действительное.

Сволочь не блефует.

Каким бы безумцем он сейчас ни казался, в его поступках была своя логика.

— Пятьсот граммов пластиковой взрывчатки. Обычно мы используем «Семтекс» для подрыва лавин. — Олофссон положил палец на кнопку. — Прежде чем у вас появится шанс покинуть станцию на вертолете, я взорву его.

— Олофссон, прошу вас! Я все равно не умею управлять вертолетом, — призналась она.

— А радиостанции на борту?

— Обещаю, я к ним не притронусь. Нам надо…

— Как бы я хотел, чтобы вы говорили правду.

Он провел пальцем по кнопке.

— Будьте благоразумны! — крикнула Неле и шагнула к нему.

Олофссон нажал кнопку. В ближайшем окне полыхнула ослепительная вспышка, прорезав сумерки. Вертолет взорвался, земля содрогнулась, оконные рамы заскрипели, и несколько секунд спустя по крыше застучали осколки — мелко и часто, как град.

— Вы сошли с ума!

— Ах, я сошел с ума? — заорал он. — Я единственный из нас двоих, кто здесь еще в здравом уме.

Он швырнул пульт в угол и снова навел на нее оружие.

— Что вы вообще знаете? Доктор Ронен запросил вас всего два дня назад, верно?

Он горько рассмеялся.

Она кивнула, одновременно вспоминая жуткий рассказ биолога.

— Что случилось с Эквистом?

— Дрёя вам не объяснила? — Олофссон сжал губы. — К счастью, у вас уже не было возможности его увидеть. Поверьте, выглядел он скверно. Сразу после него досталось Нюландеру, нашему инженеру по робототехнике. Он был внизу, в шахте. У него порвался защитный костюм. С них двоих все и началось.

У Неле пересохло во рту.

— А остальные?

— Следующим был доктор Ронен, вскоре за ним — Дрёя, потом очередь дошла до остальных. Шёрдал был последним.

— Я уже догадывалась, что «Сибирион» — не обычная метеостанция, — сказала Неле. — Что там, наверху, произошло на самом деле?

Она увидела его жесткий взгляд и поспешно добавила:

— Можете мне сказать. Кому я расскажу? Мы все равно здесь сдохнем.

Олофссон задумался.

— Вы правы. — Он пожал плечами. — «Сибирион» — секретный проект нескольких правительств. Финансировали его норвежцы, шведы и немцы. Больше я ничего не знаю.

— И что вы исследовали?

— Для врача вы чертовски любопытны.

— Я не врач, — наконец призналась она. — Доктор Свейя Левандова все еще в Тромсё. Я прилетела вместо нее.

— Вместо нее? — Он удивленно посмотрел на Неле. — Зачем?

Он рассмеялся каким-то сорванным, почти безумным смехом, словно никак не мог поверить услышанному.

— Чтобы выяснить, что здесь происходит.

На мгновение у него отвисла челюсть.

— Вы журналистка? Или из какой-нибудь секретной правительственной службы?

— Ни то ни другое.

— Кто вы, черт побери, такая?

— Неле Туюнен.

— Туюнен… — протянул он, будто внезапно начал складывать разрозненные части воедино. — Вы что, и вправду…?

— Да, это я. Но сейчас слишком долго объяснять вам все это.

Он печально улыбнулся.

— Даже если то, что вы говорите, правда, это ничего не меняет.

В приступе висельного юмора он снова громко рассмеялся.

— Значит, вы приехали сюда по собственному желанию? Добровольно? — Он потрясенно покачал головой. — В такое место… Непостижимо. Но какого черта?

— Что вы знаете об Александре Бергере?

Он долго смотрел на нее. Потом приподнял брови, словно понял.

— Немного. Вам стоило остаться дома, а не пускаться в это путешествие.

— Я должна знать!

— Это знание дорого вам обойдется.

Он опустил взгляд на оружие.

— В барабане осталось всего два патрона.

Неле почувствовала, как кровь отливает от лица. Наискосок позади нее стояла последняя исправная радиостанция. С тех пор как она включила ее, прибор не издал ни звука. Олофссон хотел его уничтожить. А ей радиостанция была нужна, чтобы передать сигнал SOS.

Когда он отвел оружие от Неле и прицелился в аппарат, она быстро шагнула в сторону, заслонив его собой. Потом осторожно двинулась к Олофссону. Она и сама не понимала, откуда вдруг взялось это отчаянное, почти самоубийственное мужество.

На мгновение ее план даже сработал. Олофссон растерялся, будто не мог решить, уничтожить радиостанцию или застрелить ее. Но он был ученым, не убийцей. Он сам только что это сказал.

— Стойте!

Он взвел курок. Неле услышала, как провернулся и щелкнул барабан. Олофссон резко шагнул в сторону, поднял револьвер и прицелился в радиостанцию.

— Нет!

Она тоже метнулась вбок.

Выстрел грянул оглушительно. В тот же миг Неле почувствовала, как пуля распорола парку и обожгла плечо. Затем она вонзилась в радиостанцию за ее спиной, а после — в гофрированную жесть перегородки.

Неле пошатнулась и рухнула на пол. Краем глаза она увидела сноп искр. Запахло горелой проводкой.

Проклятье!

Еще прежде чем пришла боль, она ощутила запах кордита и паленого металла. Время словно замедлилось. Неле перевела взгляд с радиостанции на Олофссона, попыталась что-то сказать, но язык будто онемел.

Странно: боли она все еще не чувствовала, хотя пуля, должно быть, разорвала мышцы и ткани. Только тепло крови, пропитывающей одежду. Но боль еще придет.

Олофссон смотрел на нее потрясенно.

— Простите.

Она не знала, что он имеет в виду: то, что уничтожил радиостанцию, или то, что ранил ее.

Он снова взвел курок, взял ствол револьвера в рот и тут же отпрянул от жара металла.

— Не надо!

Он нажал на спуск. Сердце Неле на мгновение остановилось. Грохнул выстрел, голова Олофссона дернулась назад, и он безвольно рухнул на пол. Револьвер выскользнул из его руки и укатился под стул.

Она быстро отвела взгляд.

Думай о другом! Радиостанция!

Неле поползла к ней и подтянулась, ухватившись за стол. Пуля прошла сквозь прибор прямо посередине. Он был сломан — окончательно, безнадежно. Во всяком случае, для нее.

Она была тренером хаски, а не техником. Кроме того, Неле строила каяки и продавала их в маленькой лавке в Осло. Ради этой поездки она бросила обе работы. И теперь, несмотря на все приготовления, по собственной вине находилась в этой передряге.

Снаружи что-то тяжелое ударило в контейнер. Неле вздрогнула. Следующий звук был похож на то, будто нечто огромное скользнуло вдоль стены. Шорох приближался к входной двери.

Что бы там, наверху, ни убило мужчин и женщин, теперь оно было здесь.

Инстинктивно Неле посмотрела на оружие под стулом. К стволу прилипла кровь. Она подняла револьвер и некоторое время возилась с ним, пока наконец не сумела откинуть барабан в сторону. Внутри действительно оставались только две гильзы. Обе пустые.

Черт!

Неле отшвырнула оружие. Движение отозвалось болью, и она стиснула зубы. К этому времени кровью пропитался не только свитер, но и парка. При мысли об огнестрельной ране ее затошнило.

Тебе нужен антисептик и бинты!

Она пошла к жилым каютам. Там же была маленькая ванная. Неле включила люминесцентную лампу под потолком.

В облицованном плиткой помещении стоял холод; перед лицом клубилось ее дыхание. Маленькое окно изнутри частично затянуло льдом. С трудом она выбралась из парки и стянула свитер.

Рана была всего лишь касательной, но все равно широко зияла.

Ох, черт!

На миг у нее закружилась голова.

Пока Неле перерывала навесной шкафчик рядом с зеркалом в поисках чего-нибудь полезного, краем глаза она заметила, как снаружи, в сумеречном свете, мимо окна метнулась фигура. В тот же миг потолочная лампа начала мигать.

На этот раз она разглядела существо лучше. До некоторой степени оно действительно было темным — как обугленное тело. Значит, раньше Неле все-таки не ошиблась. Оно и вправду было там и двигалось быстро, как говорил Олофссон.

В первом дневнике Александра Бергера, который лежал у нее в рюкзаке, об этом не было ничего. Ни слова. За последние месяцы Неле перечитывала его несколько раз и теперь знала некоторые места почти наизусть.

Она посмотрела на себя в зеркало: густые брови, россыпь веснушек. Лицо было изможденным. Последние месяцы изменили ее. А теперь к этому прибавились ушиб на подбородке и кровоподтек на виске.

Она сдвинула на лицо густые рыжие волосы.

Так лучше.

Александр Бергер, если бы ты не записал свои воспоминания, меня бы здесь не было. Я бы сейчас сидела в уютной теплой комнате у своих хаски и изучала чертежи лодок. Но ты их ЗАПИСАЛ!

Автобиографическое повествование Бергера, основанное на его записях и заметках, рассказывало о неудавшейся экспедиции, с которой больше ста лет назад началось все это безумие. Его остальные книги должны были быть где-то здесь. Именно поэтому она и приехала.





Примечания переводчика:

Moving Map — авиационная цифровая система подвижной карты: на экране отображается текущее положение воздушного судна относительно карты местности.

Semtex / «Семтекс» — пластичная взрывчатка, здесь используется для контролируемого подрыва лавин.

Тромсё — город в Северной Норвегии, важный арктический научный и транспортный центр.

Баранув — польское название станции; буква ó в польском произносится как «у», поэтому выбрана форма «Баранув».

Фьорд — узкий морской залив с высокими скалистыми берегами, характерный для Норвегии и полярных регионов.

Кордит — бездымный порох; запах кордита после выстрела часто используется в прозе как деталь огнестрельной сцены.

Каяк — легкая узкая лодка северного происхождения; деталь важна для характеристики Неле как человека, связанного с севером, водой и практическим ремеслом.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 7

Экспедиция. Август 1911 года



Проклятый шторм уже изматывал меня, хотя до острова было еще далеко. Я стоял у релинга, одетый лишь в непромокаемые штаны, толстый свитер и крепкие башмаки, и пытался выдержать натиск брызг, взлетавших у носа «Скагеррака».

Впереди простирался Северный Ледовитый океан. Мы бороздили его с прошлого вечера, когда вышли из Тромсё и взяли курс на Шпицберген.

После каждой волны двухмачтовая шхуна проваливалась в очередную впадину, и к горлу подкатывала тошнота. Холод колол щеки, словно крошечные иглы. Сигара из личных запасов капитана давно погасла на сыром ветру, но я все еще жевал безвкусный табак и время от времени сплевывал в воду.

Под палубой было бы уютнее — кто бы спорил, — однако я оставался на холоде и чувствовал, как цепенеют пальцы. Мне хотелось — нет, скорее было необходимо — заранее ощутить то, что нас ожидало.

Складным ножом я вырезал на деревянной доске релинга сегодняшнюю дату: 8 авг. 1911. Ниже — свое имя: Александр Бергер. Докторский титул я опустил: здесь, в открытом море, он едва ли облегчил бы мне жизнь.

В ближайшие три месяца мне предстояло не видеть ни родителей, ни своей венской квартиры, ни врачебной практики отца, ни пациентов. И Кати Блум — молодой театральной актрисы, с которой я познакомился незадолго до нашего отъезда в венском Бургтеатре.

Именно из-за нее я покидал Вену с особенно тяжелым сердцем. Но я утешал себя тем, что предстоящее путешествие будет увлекательнее всего, что когда-либо выпадало на долю писателя и врача. В двадцать семь лет давно пора было найти свое предназначение — если только я не хотел до конца жизни писать стихи или работать в отцовской практике.

И предназначение это звучало так: отправиться к краю Арктики.

Сколько себя помню, дед рассказывал мне истории о походах фризских моряков к Северному полюсу; об англичанине Константине Джоне Фиппсе, который почти сто пятьдесят лет назад пытался пробиться сквозь пояс паковых льдов; о путешествиях капитана Парри, около восьмидесяти лет назад предпринявшего попытку добраться от Шпицбергена до Северного полюса на оленьих упряжках.

Когда в камине потрескивали дрова, первый снег задерживался на подоконнике, а на плите пахло свежесваренным кофе, я сидел рядом с дедом и слушал его рассказы о приключениях, древних, как само человечество.

С тех пор Арктика притягивала меня сильнее любого другого места на земле, и будь я проклят, если мы не внесем свой вклад в исследование Вечного льда.

Под «мы» я в первую очередь подразумевал Яна Хансена — широкоплечего, рослого уроженца Северной Германии, с которым познакомился в здании венского таможенного порта, на лекции об Исландии.

Он стоял у бокового входа в аудиторию и прикуривал сигару. Если между единомышленниками действительно бывает искра, что перескакивает сама собой, то именно тогда она между нами и вспыхнула.

Хансен много лет проработал портовым грузчиком в Мальмё, Ростоке и Риге, нанимался на русские китобойные суда, а два года назад в качестве матроса участвовал в неудачной экспедиции Шеклтона на «Нимроде».

Он знал Северный и Южный полюса как никто другой и уже бывал ближе к смерти, чем многие из тех, кто хотел наняться в нашу команду. Для нашего предприятия я не мог бы пожелать более сведущего спутника, чем этот испытанный искатель приключений.

Вместе с ним я спланировал экспедицию; вместе с самыми решительными людьми, каких нам удалось найти в Тромсё, мы провели необходимые приготовления.

Кристиансон, высокий соломенно-белокурый швед с мягкими чертами лица, был самым молодым из нас и единственным, у кого имелись жена и дети: они ждали его возвращения в Стокгольме.

Хансен, правда, отговаривал меня брать его, но именно семейное положение Кристиансона сделало его для меня первым кандидатом: я надеялся, что благодаря ему среди участников сложится более доверительная атмосфера.

Швед отвечал за снаряжение нашей группы из шести человек. Двое других мужчин были норвежцами. Старый грубоватый Вангер исполнял обязанности провиантмейстера и повара, а вспыльчивый Гарпун был охотником и одновременно каюром нашей собачьей упряжки.

На самом деле его звали вовсе не Гарпун, но все обращались к нему по этому прозвищу — вероятно, потому, что он сам так себя называл.

Шестой и последней в нашей группе была молодая женщина — Марит Рагнарсдоттир, профессиональный картограф. Исландка по рождению, она к тому же хорошо знала коварство льда.

Кроме того, Марит выросла с тремя братьями — архитектором, лодочным мастером и подледным ныряльщиком, — и, если верить тому, что рассказывали о ней в Рейкьявике, сама понемногу владела всеми тремя ремеслами.

Мы с Хансеном долго ломали голову над этим путешествием. По нашему плану мы должны были ежедневно проходить по суше двадцать километров. В таком темпе мы могли обогнуть главный остров Шпицбергена чуть меньше чем за три месяца, а это означало марш протяженностью в тысячу семьсот километров.

В расчетах мы намеревались опираться на записи Норденшёльда 1873 года и на приблизительный набросок Фритьофа Нансена 1896 года; хорошие копии того и другого имелись у Марит.

Разумеется, мы понимали, что начало августа — уже несколько поздний срок для экспедиции во льды, но все же решились. Время поджимало. Через несколько месяцев Скотт и Амундсен должны были сойтись в поединке — правда, на Южном полюсе, — а поскольку Антарктида не оставляла места для третьей команды, нашей официальной целью стало уйти на север и там искать славы и чести.

Шпицберген был одиноким белым пятном на карте, которое только и ждало исследователей. Мы хотели стать первыми, кто нанесет на карту береговую линию острова, — до сих пор это не удалось никому.

Если бы нам удалось, воспользовавшись картографическими знаниями Марит, составить пригодную карту острова, мы смогли бы продать ее венскому картографическому издательству «Борених и Заутер», которое в значительной степени финансировало нашу экспедицию. А поскольку карта должна была выйти уже в следующем году, нам необходимо было отправиться в путь именно сейчас.

Еще несколько месяцев назад мы почти отказались от своей мечты: в те дни за государственные средства на подобные предприятия приходилось ожесточенно бороться. Но благодаря воодушевлению Хансена и его убежденности в успехе путешествия нам удалось уговорить обоих издателей на более высокий аванс, чем обычно.

Их, правда, по-прежнему занимал вопрос, почему руководство арктической экспедицией следует поручить молодому, неопытному врачу. Однако Хансен сумел убедить их, что со мной они сделали лучший выбор: я найду для команды нужных людей. И они заплатили.

Остальные деньги были взяты из моего личного состояния, которое я целиком вложил в подготовку проекта. На них мы купили лучшие сани и наняли Гарпуна с его восемнадцатью ездовыми собаками.

Во время плавания «Скагеррака» по северным водам Гарпун постоянно заставлял животных двигаться, но уже скоро им предстояло тянуть сани по льду.

Корабль снова провалился в ложбину между волнами, и к горлу опять подступила тошнота. У носа взметнулась пена. За ней лежала ледяная безлунная ночь. Когда ветер усилился, я накинул непромокаемую куртку.

С каждым метром, который корабль прокладывал сквозь волны, мое сердце билось все быстрее.

Скоро мы достигнем берега Шпицбергена — завтра, самое позднее послезавтра. Тогда мы останемся одни, и начнется наша борьба за выживание в схватке с природой.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 8



На следующий вечер, пока мужчины топали по палубе, ставя дополнительный парус, я сидел в своей каюте и писал Кати Блум в Вену очередное письмо.

После каждого абзаца я смотрел на маленькую фотографию — словно она сидела напротив меня со своими большими миндалевидными карими глазами, сияющей улыбкой и высоко уложенными волосами. Даже если бы я написал ей это тысячу раз, она все равно не поняла бы, как сильно мне ее не хватает.

Что бы я отдал за то, чтобы снова, как всего несколько недель назад, быть рядом с ней — на диване перед камином.

Мой взгляд терялся за иллюминатором, в серой морской мгле, терзаемой штормом. Над волнами плясал огонек свечи, рядом проступало отражение молодого мужчины с печальными глазами и тонкими черными волосами, зачесанными на косой пробор.

Хотя я отрастил бороду, я все равно не походил на остальных участников экспедиции и по-прежнему выглядел венским врачом из отцовской практики — слишком молодым и слишком неопытным для этих широт.

Сомнения вновь подступили ко мне.

Справлюсь ли я с этой задачей?

Я отвернулся от отражения, которое с каждым разом тревожило меня все сильнее.

Довольно фантазий!

Я поставил подпись на бумаге — размашистую, с несколькими завитками, — запечатал письмо в конверт и положил его к остальным, на деревянный сундук.

Снова послышался топот мужчин на палубе. Команды звучали резко и отрывисто. Экипаж «Скагеррака» состоял из суровых людей, которых мне было трудно понять.

Прежде всего — капитан Андерсон: старый морской волк, но при этом глубоко религиозный человек, проведший на море больше лет, чем на суше. С ним были рулевой, механик, ледовый лоцман, парусный мастер, провиантмейстер и четверо матросов.

До сих пор мне удалось немного ближе познакомиться только с доктором Трэвисом, судовым врачом, — британцем невероятной образованности. В своей каюте он держал небольшую библиотеку, из которой время от времени позволял мне брать книги, чтобы скоротать долгие ночи.

В конце концов я захлопнул письменное бюро и спустился палубой ниже, к собакам. В загоне пахло соломой, калом и мочой. Животные с печальными глазами терпели бесконечные подъемы и провалы волн.

Я знал, что они чувствуют. Их вид разрывал мне сердце — сильнее даже, чем тоскливое поскуливание. Долгое плавание наверняка было для них тяжким испытанием.

Когда дверь распахнулась и Гарпун спустился по лестнице с ведром собачьих галет, они мгновенно умолкли.

Гарпун, примерно моих лет, был порывистым парнем, от одного присутствия которого у меня всякий раз пробегал холодок по спине. Как обычно, норвежец смерил меня своим ледяным взглядом.

Неужели он не умеет смотреть иначе?

Я ненавидел это выражение лица не меньше, чем его склонность к пьянству, ругани и азартным играм. Но в Тромсё мы не смогли найти охотника опытнее — по крайней мере, Хансен был в этом убежден.

На меня, однако, Гарпун производил иное впечатление. Он был бледен, казался изможденным и часто кашлял в носовой платок, словно уже слишком долго жил на дурной пище.

И все же я хотел довериться чутью Хансена: тот считал, что нашел подходящего человека для собак.

Гарпун рванул дверь загона. Пинками он оттеснил животных к задней стенке. Один из хаски взвыл, но Гарпуна это, похоже, не заботило. С невозмутимым лицом он вывалил содержимое ведра; одному из псов корм посыпался прямо на голову и морду.

Я присел на корточки, наблюдая, как собаки едят.

— Как они?

— Сносно.

Больше он ничего не сказал. Торопливо захлопнул железную дверь и затопал обратно наверх.

Оставшись один, я обхватил прутья, прижался лицом к загону и стал смотреть на животных.

— Скоро вы будете свободны, — прошептал я. — Тогда набегаетесь.

От Хансена я знал, что хаски нельзя тревожить во время еды, но мысленно гладил их по густой, крепкой шерсти и красивым черным мордам.

Самсон, вожак, был самым великолепным из них — мощный, полный силы и внутреннего покоя. Словно чувствуя мое участие, он время от времени бросал на меня взгляд своих сверкающих голубых глаз.

Спустя какое-то время я поднялся на палубу. Плавание уже не могло продлиться долго. Первые чайки кружили вокруг корабля. Даже глупыш отдался ветру и скользил над водой.

Вероятно, берег был ближе, чем я думал. На горизонте показались первые айсберги — пока еще маленькие и неприметные. Но стоило лунному свету пробиться сквозь облака, как они начинали блестеть в воде, словно осколки стекла.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 9



В пять часов утра следующего дня меня разбудил крик с марса:

— Земля на горизонте!

С бешено колотящимся сердцем я выскочил на палубу. Там меня уже ждали Вангер, Гарпун, Кристиансон и Хансен. Рослый северонемец провел ладонью по густым желтоватым бакенбардам.

— Скоро будем на месте! — крикнул он через палубу.

Марит выбежала к носу почти одновременно со мной. Она подставила лицо ветру, прищурилась на солнце и полной грудью вдохнула ледяной воздух. Вцепившись в релинг, мы тоже позволили звенящему холоду хлестать нас по лицам.

Вид открывался потрясающий. Перед нами беспокойно ходило море. Кое-где сквозь облака прорывались солнечные лучи.

Час спустя мы достигли бухты у Стормбукты, самой южной оконечности Шпицбергена. Капитан Андерсон подвел судно к ледяному барьеру перед берегом. Двое матросов отправились к суше на вельботе и между скалами наткнулись на прочную льдину, поднимавшуюся над водой добрым метром.

Когда капитан подвел корабль достаточно близко, лоцман забросил на лед ледовый якорь.

Теперь пришла в движение и наша команда. Хансен, Марит и я одними из первых спрыгнули с борта. Пока Гарпун сажал собак на цепь к вбитым в лед кольям и успокаивал их ведром мяса, матросы помогали нам разгружаться.

Под палубой, уложенные плотными штабелями, припасы казались изобильными; теперь же, перед лицом ледяной пустыни, тянувшейся до самого горизонта, они съежились до жалкого холмика.

Однако в том, что касалось снаряжения, мы ничего не оставили на волю случая. Простота и надежность — таков был наш девиз.

Сани предстояло нагрузить спальными мешками из оленьих шкур, меховыми рукавицами, полярными костюмами, финскими снегоступами, а также непромокаемыми палатками с завязывающимися внутренними пологами. Кроме того, мы были снабжены двустволками, изрядным запасом патронов, биноклями, компасом и примусом.

Собачий провиант состоял из пеммикана с овсяными хлопьями. Помимо этого, Вангер закупил мясной экстракт, ложечную траву от цинги, сгущенное молоко, сушеные яблоки, десятки банок кукурузы, девяносто килограммов мясных консервов, сто килограммов корабельных сухарей и топлива на двенадцать недель.

Еще месяц назад мы не представляли, как разместить все это, но Хансен специально заказал четырехметровые сани из ясеня.

Матросы помогли Марит доставить на берег ее деревянный сундук. В нем лежали картографические инструменты, карты, карандаши и бумага. Часть сундука раскладывалась в рабочий столик на петлях, которые, как уверяли, не примерзали.

Несколько часов спустя, пока я вместе с мужчинами разбивал на льду базовый лагерь, Хансен и Марит уже собирали первые сани. Тем временем матросы искали на берегу сухой плавник.

Вскоре сани были нагружены, а посреди палаточного лагеря, прямо возле флагштока, на котором рядом с германским флагом был поднят флаг австро-венгерской императорско-королевской монархии, запылал костер. Его отблески смешивались с вечерней зарей, создавая зрелище редкой красоты.

В этих сумерках капитан Андерсон отслужил свой первый полевой молебен на суше. Я опасался, что мужчины станут над ним посмеиваться, но бескрайнее арктическое одиночество научило смирению и меня, и остальных.

Даже Вангер, старый угрюмый провиантмейстер, и Гарпун, который в этот час отложил даже оружие, были впечатлены службой.

После этого мы в последний раз поужинали с людьми со «Скагеррака» — теперь уже не на борту, а на льду. Затем Хансен с явным наслаждением закурил сигару и передал шкатулку мне и остальным.

Этот день был особенным не только для него, и каждому полагалась своя доля.

Когда поздним вечером поднялся холодный северный ветер, «Скагерраку» настало время выходить в море. Я передал доктору Трэвису пачку писем и попросил сдать их на почте в Тромсё.

Вскоре мы попрощались с ним, капитаном Андерсоном и его людьми. Когда последний матрос поднялся на борт, мы вшестером стояли у края льдины и смотрели, как они выбирают якорь.

Да хранит их Бог — и нас тоже!





Примечания переводчика:

Марс — площадка на мачте судна, откуда ведут наблюдение. Немецкое Krähennest буквально означает «воронье гнездо», но в русском морском употреблении естественнее «марс».

Стормбукта — географическое название бухты; сохранено в транслитерации.

Шпицберген — архипелаг в Северном Ледовитом океане; в русском тексте сохранено традиционное название.

Вельбот — легкая гребная шлюпка, использовавшаяся в том числе китобоями.

Плавник — выброшенная морем древесина; в арктических условиях ценный источник топлива.

Австро-венгерская императорско-королевская монархия — передача немецкого обозначения K.-u.-k.-Monarchie (kaiserlich und königlich, «императорский и королевский»), официально связанного с Австро-Венгрией.

Пеммикан — концентрированный походный продукт из сушеного мяса, жира и добавок; часто использовался в полярных экспедициях.

Ложечная трава от цинги — растение, применявшееся как противоцинготное средство.

Примус — переносная горелка на жидком топливе, распространенная в экспедиционном быту.

Тромсё — город на севере Норвегии; важный порт и пункт отправления арктических экспедиций.

Фритьоф Нансен — норвежский полярный исследователь, ученый и путешественник.

Секстант — навигационный прибор для определения координат по небесным светилам.

Вяленая треска на бамбуковых шестах — практичная заметная метка маршрута на льду; сухая рыба также могла привлекать внимание собак или служить ориентиром благодаря запаху и форме.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 10



В ранние утренние часы одиннадцатого августа мы готовились покинуть базовый лагерь. На каждых из трех саней лежало по триста тридцать килограммов груза — главным образом провианта, поскольку все прочее мы свели к самому необходимому.

Я не ожидал такого холода, и потому отправление началось при неблагоприятных обстоятельствах.

Даже собакам, казалось, погода пришлась не по нраву. Они тесно жались друг к другу перед нагруженными санями и нетерпеливо ждали сигнала Гарпуна. Холод явно причинял им боль: они поочередно поднимали лапы, держали их на весу и лишь потом снова ставили на лед.

Один Самсон переносил стужу с невозмутимостью вожака.

Когда Вангер и Кристиансон молча вскинули на плечи рюкзаки и забрались на сани, Гарпун уже стоял на своих, держа винтовку на сгибе руки. Хансен поднялся к нему.

В эту минуту мужчины почти не разговаривали между собой, но я был уверен: в дороге это изменится. Я еще раз проверил, не забыли ли мы чего-нибудь, и тогда Гарпун скомандовал выступать.

Мы с Марит ехали на третьих санях. Для похода у нас имелся в основном лишь приблизительный набросок Фритьофа Нансена; ему мы и собирались следовать, двигаясь вдоль побережья на север.

Мы намеревались обогнуть остров по часовой стрелке, исследовать каждый фьорд в глубь суши и занести в каталог все горы. Во время остановок, когда Марит чертила карту, я отмечал наш путь, втыкая в лед бамбуковые шесты с привязанной вяленой треской.

Когда около полудня мы двинулись дальше, я с тревогой смотрел через пустынную ледяную равнину на приближавшуюся полосу ненастья. Тем сильнее я восхищался Хансеном, который, несмотря на мороз, не терял воодушевления.

Словно всю жизнь только этим и занимался, китобой — так Ян Хансен называл себя сам — пристегнул лыжи и поехал за санями на буксире.

Чем дольше мы двигались, тем чаще я щурился. Проклятая яркость становилась невыносимой. Даже сквозь очки снег отражал свет так сильно, что у меня слезились глаза.

Мы снова и снова делали привалы, чтобы Марит могла отмечать маршрут на карте, которая обретала очертания с каждым росчерком пера.

Через каждые пять километров я помогал ей проводить измерения с помощью компаса, секстанта и угломерного прибора. На последнем отрезке Гарпун установил температуру: минус двадцать восемь градусов.

Несмотря на холод и подавленное настроение, в тот день мы прошли добрых двадцать девять километров и значительно опередили наш план.

Если мы и дальше будем двигаться в таком темпе, то достигнем конечного пункта раньше намеченного срока и — если «Скагеррак» снова возьмет нас на борт — вернемся домой даже скорее, чем рассчитывали.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 11



На следующее утро я услышал, как Гарпун первым выбрался из палатки. Его сапоги заскрипели по снегу, и от одного этого скрежета у меня волосы поднялись на затылке.

К такой жизни еще предстояло привыкнуть. От теплой комнаты и отцовской врачебной практики до тесной, качающейся каюты на борту «Скагеррака» был один шаг; от корабля до этой ледяной пустыни — следующий.

Несмотря на мороз, мне удалось вскипятить на примусе кофе. Тем временем каюр снимал с собак попоны, надевал на них упряжь и наполнял кормовые мешки для следующего привала.

Я заглянул к Марит в ее маленькую одноместную палатку: несколькими уверенными движениями она умела поставить и разобрать ее в считаные мгновения, без всякой помощи.

— Доброе утро! Завтрак готов, — крикнул я.

Она улыбнулась.

— Вы, должно быть, услышали, как у меня урчит в животе?

После завтрака мы погрузили палатки и остатки лагерного скарба на сани. В восемь часов двинулись дальше.

Не могу сказать, что в тот день удача была к нам благосклонна. Вместо ровных пространств, на которые мы рассчитывали, нам попадались канавы, ледяные преграды и нагромождения глыб. Продвигаться становилось все труднее, хотя прежде я представлял себе путь куда легче.

К тому же ветер то и дело приносил снег, сменявшийся мелким градом, и мы ехали сквозь непрерывную круговерть погоды. За несколько часов нам словно довелось пережить все четыре времени года.

После полудня погода резко испортилась: Гарпун намерил минус тридцать один градус. Я, закутанный с ног до головы и стоявший на санях, страдал от холода не слишком сильно, но собаки шли медленно. И все же у нас не хватало духу подгонять их жестче.

Мы с Марит сменяли друг друга каждый час, чтобы второй мог передохнуть. Ближе к вечеру, пройдя двадцать один километр, мы остановились.

Разгрузив наши сани, я без сил опустился на бочонок с солью и стал смотреть, как Хансен и Марит ставят палатки.

Мы были в пути всего второй день, а я уже каждой костью чувствовал: несмотря на долгие месяцы изнурительной подготовки, я остаюсь самым слабым в группе. Поначалу я немного тревожился за Марит, но теперь понял, что напрасно.

Она, очевидно, привыкла к испытаниям куда более суровым. Трое ее братьев, особенно строитель лодок и подледный ныряльщик, слыли в Исландии уважаемыми молодыми людьми. Вместе с ними Марит уже участвовала в нескольких экспедициях по льдам Гренландии и принесла Исландии немало медалей в легкой атлетике и плавании.

Как же благодарен я был Хансену и Марит: они трудились без устали и брали на себя даже мою долю. К тому же я никогда еще не видел человека, столь равнодушного к стуже, как Хансен.

Несмотря на бурю, рослый, закаленный китобой из всех головных уборов признавал одну только шерстяную шапку. С его бровей и желтых бакенбард свисали сосульки. С самого утреннего выхода я ждал, что его уши вот-вот побелеют и отвалятся, но они оставались пунцовыми, как и все его усыпанное веснушками лицо, которое в вечерних сумерках светилось точно печь.

Этот человек был настоящим феноменом.

С первой нашей встречи я понял: у него можно многому научиться. И не только тому, как вести экспедицию, но и твердости, дисциплине, выносливости — тем качествам, которых мне недоставало и которые я так хотел в себе воспитать.

Между тем Ян Хансен происходил из богатого, знатного дома, во что не поверил бы никто из знавших его людей. Родители китобоя были северогерманскими промышленниками, а его брат, старше его на год, жил в Берлине; о нем Хансен, впрочем, говорил крайне редко.

Я слышал об этом самом Карле Фридрихе фон Хансене и знал, что он возглавляет преуспевающую фирму. Ян Хансен в любую минуту мог бы поступить складским рабочим на предприятие брата, однако от такой «блестящей карьеры», как он саркастически выражался, охотно отказывался.

Он отвергал и дворянскую частицу в фамилии. Вместо этого Хансен вел жизнь искателя приключений и любил, когда формальное «фон» отбрасывали, называя его просто китобоем из Ростока.

Когда палатки были поставлены, Марит села за свой столик и снова принялась за карту. Тем временем старый Вангер стащил с саней ящик.

— Я приготовлю нам еды, — объявил он на ломаном немецком.

— Побыстрее, — бросил Гарпун. — Место для привала скверное.

Он вытянул нос по ветру. Его рука лежала на мешочке из тюленьей кожи, который он всегда носил на поясе.

Я достаточно хорошо знал Гарпуна, чтобы понимать, что он там хранит: револьвер. Каюр не раз с гордостью выставлял мешочек напоказ и уже несколько раз подчеркивал, что тот совершенно непромокаем; в этих широтах это, по-видимому, казалось ему особенно важным.

Будь моя воля, мы не взяли бы никакого лишнего оружия, кроме двух ружей, но упрямство Гарпуна оказалось сильнее меня. Несгибаемый норвежец был не только погонщиком хаски, но и охотником, а с такими людьми разумные споры редко приводят к успеху. Именно поэтому с самого начала Гарпун внушал мне дурное предчувствие.

Упаси Бог, я не считал, будто обладаю большей интуицией или чуткостью, чем другие, и уж тем более не воображал себя великим знатоком человеческих душ, хотя мать всегда утверждала, что способность разбираться в людях я впитал с молоком.

Но насчет Гарпуна я был уверен: он еще доставит нам неприятности. При всей своей очевидной силе он казался непредсказуемым — как бочонок с порохом, у которого слишком короткий фитиль и который стоит слишком близко к огню. Это читалось в его взгляде.

Когда Гарпун думал, что за ним не наблюдают, он прикладывался к фляге, спрятанной под плащом. Ел он мало и уже теперь выглядел изможденным, хотя наше путешествие только начиналось.

Спустя некоторое время я поднялся с бочонка и побрел к берегу — посмотреть, не покажутся ли тюлени или корабли. Мне нужно было отвлечься.

В нескольких сотнях метров от лагеря я сел на камень, стал смотреть на волны и записывать в дневник стихи. Вскоре послышались приближающиеся шаги. Это была Марит. Она села рядом.

— Вы не устали? — спросил я.

Она покачала головой. Длинные светлые волосы были стянуты в хвост.

— Мне еще нужно привыкнуть к полуночному солнцу.

Марит вытянула шею и сощурилась от яркого света.

Я кивнул. Мы находились более чем в полутора тысячах километров к северу от ее родины, и в августе здесь, наверху, почти не бывало сумерек. Мне тоже было нелегко перестроиться, но к вечеру я уставал так, что спал как убитый.

— Мои братья советовали мне…

Я так и не узнал, что именно они ей советовали, потому что на полуслове раздались первые выстрелы. Это мог быть только Гарпун. Проклятый норвежец!

Я поспешно убрал книгу. Мы побежали к палаткам. Издалека по льду уже доносился встревоженный собачий лай.

Подбежав ближе, я увидел лагерь. Он был заляпан кровью. К счастью, никто из людей не пострадал, и все же от этого зрелища меня замутило. Гарпун подстрелил гренландского тюленя, который слишком близко подобрался к стоянке.

— Что это значит? Вы с ума сошли?

В ярости я встал перед мужчинами.

— Я предупредил остальных.

Гарпун виновато поднял руку. В другой он держал топор. Его олений плащ был забрызган кровью.

— Запах горящего жира приманил тварь.

Он снова занес топор над головой, собираясь выпотрошить животное.

Эта огромная бойня выглядела омерзительно. Я словно оцепенел, глядя на лед, залитый красным; после трех дней среди белизны такое зрелище казалось настолько нереальным, что я не мог поверить собственным глазам.

Хансен положил мне руку на плечо, чтобы отвести в сторону.

— Так надо, — проворчал он. — Мясо пойдет в провиант, отходы — собакам.

У меня скрутило желудок при одной мысли о том, как хаски будут рвать внутренности. Я втянул холодный воздух, потом посмотрел на Марит. Она, похоже, тоже понимала неизбежность происходящего.

Именно тогда я впервые услышал крик полярной совы. Над нашими головами летела особенно крупная, великолепная птица — самка, в длину наверняка сантиметров семьдесят, с размахом крыльев больше полутора метров.

Она кружила над кровавой лужей и неумолчно кричала, наблюдая за нами.

Краем глаза я заметил, как Гарпун вскинул ружье, целясь в птицу.

— Опусти! — крикнул я.

Озадаченный Гарпун опустил ствол.

— На сегодня довольно.

Словно догадавшись, что только что избежала смерти, полярная сова взмыла вверх и исчезла в низко нависших облаках. Ее появление не давало мне покоя.

Вечером, сидя в палатке, я вытащил из рюкзака книгу о фауне Гренландии. И действительно нашел там кое-что о полярной сове. Естествоиспытатель Якобсен называл ее кочующим выживальщиком, поскольку она приспосабливается к тому корму, который доступен в данный момент.

Среди прочего к ее основной добыче относятся лемминги. Следовательно, эти грызуны должны были водиться где-то поблизости.

Ко мне подошла Марит.

— Что вы читаете?

Я показал ей книгу, но она только поморщилась.

— Терпеть не могу сов.

— Не можете? — переспросил я.

Она пожала плечами.

— Они жуткие. Могут голову кругом повернуть.

— На три четверти оборота, — поправил я.

— По мне, и этого достаточно, чтобы было жутко.

Когда несколько часов спустя я без ужина забрался в спальный мешок, я слышал, как мужчины ходят по лагерю и то там, то здесь поправляют груз на санях. Марит была с ними.

С Хансеном она говорила по-немецки, с Вангером — по-норвежски. Голос у нее был приятный, мягкий.

Невольно я подумал о Вене — и о Кати. Что она сейчас делает? Возможно, как раз думает обо мне, своем отчаянном искателе приключений, как она назвала меня незадолго до отъезда.

Но каким же в действительности я был изнеженным слабаком, если едва не вывернулся наизнанку при виде мертвого тюленя.

С завтрашнего дня я попытаюсь приспособиться к суровым привычкам этих людей. Чтобы выдержать то, что я задумал, мне надо стать таким, как они, — и таким же невозмутимым, как Марит.





Примечания переводчика:

Каюр — погонщик ездовых собак, управляющий упряжкой.

Полуночное солнце — природное явление за Полярным кругом, когда летом солнце не заходит за горизонт.

Лемминги — мелкие северные грызуны, важная добыча для полярных хищников, в том числе сов.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 12



Около пяти утра меня разбудил запах крепко приправленного супа. Желудок тотчас громко заурчал. В эту минуту я, кажется, мог бы проглотить целого медведя. В палатке клубился пар: Вангер доваривал остатки тюленьего мяса.

Я выбрался из спального мешка, и Хансен протянул мне миску.

— Ешь. Силы тебе ещё понадобятся.

Голод заставил меня забыть обо всём. Я жадно хлебал из жестяной плошки.

— Как погода? — спросил я.

— Стало хуже.

Хансен вышел наружу.

Сразу после еды мы тронулись в путь. Мои сани были тяжело нагружены тюленьим мясом. И всё же собаки, полные сил, дружно налегли на упряжь: Гарпун успел как следует их откормить. Я тоже подгонял животных.

Но чем дальше мы уходили, тем свирепее становилась непогода. В тот день я пережил самый страшный буран за всё наше путешествие. Губительный ветер с невероятной скоростью нёсся над ледяной равниной, гоня перед собой лютый холод из полярных областей.

Мне приходилось натягивать шапку до самых глаз и прижимать подбородок к груди, чтобы ледяная крупа не рассекла щёки. Я щурился, надеясь, что хаски сами пойдут по следу Самсона, но слепящий свет пробивался сквозь очки и жёг под веками. Всего четыре дня на льду — и мне уже грозила снежная слепота.

Езда вытрясала из меня душу. Мышцы ныли, пальцы судорожно цеплялись за поручень саней. Когда-нибудь и этот день должен был кончиться. Я тосковал по чашке горячего чая и тёплой комнате, где в камине потрескивают дрова.

Многое я представлял себе иначе: опасным, полным приключений, но всё же не лишённым той романтики, о которой так часто писал Нансен. Теперь же романтика льдов казалась нам чем-то бесконечно далёким. К тому же и отец, и все мои коллеги-врачи предостерегали меня от этой поездки, даже называли горячей головой. Но с буранами или без — назад пути не было.

Даже когда температура упала до минус тридцати двух, мы решили идти дальше. Гарпун, правивший первыми санями, без устали гнал собак командами, однако и в тот день мы одолели едва ли двадцать километров. В таком темпе продолжать путь было невозможно: рано или поздно мы свалились бы от истощения.

Как ни странно, вымотанные лица Вангера, Гарпуна и Кристиансона убеждали меня, что тяжело не мне одному, — и это придавало сил. Удивительно, но Марит, казалось, держалась лучше всех. Тут я понял, что значит быть исландкой.

В большой пятиместной палатке — единственном подобии уюта среди этой бесконечной ледяной пустыни — мы обсудили положение. Пока примус шипел и разбрызгивал искры, мы впервые долго говорили друг с другом на смеси немецкого, шведского и норвежского. Впрочем, разговор свёлся к одному: нельзя терять надежду на скорое улучшение погоды.

— Надо идти дальше!

Последние слова Хансена подвели черту. Больше обсуждать было нечего.

Перед ужином Гарпун снял чулки, и перед нами открылась большая, восковидная, похожая на сало опухоль.

— Моя пятка! — в ужасе воскликнул он.

— Дрянное дело, — пробормотала Марит. — Отморозил.

Она посмотрела на меня.

— Я займусь.

Благодаря учёбе на медицинском факультете и работе в отцовской практике такой вид был мне знаком по книгам. Но одно дело — видеть это на иллюстрациях, и совсем другое — столкнуться с этим вплотную. К тому же мне вспомнились рассказы деда: страшные истории о людях, потерявших ноги на лютом морозе.

Я опустился перед Гарпуном на колени и разминал ему пятку до тех пор, пока он не сказал, что снова что-то чувствует. Но надолго ли вернулось это чувство? О быстром исцелении не могло быть и речи — только не при таких обморожениях.

Раздевшись, я понял, что и сам выгляжу немногим лучше. Как у Хансена и Гарпуна, у меня на ступнях вздулись волдыри; щёки и губы растрескались; после езды на санях всё тело было в порезах и ссадинах.

В какой-то момент старик Вангер усмехнулся, и вдруг мы все расхохотались. Это, конечно, был висельный юмор, но вид наших искалеченных тел странным образом нас сблизил. Мы сидели в одной лодке, и я внезапно почувствовал себя своим.

Позже, когда мы ели водянистую похлёбку из сухарных крошек и сушёного лука, хорошее настроение ещё держалось. После ужина Хансен уселся на ящик с провизией и заиграл на банджо. Марит подхватила на губной гармошке, которую, как она объяснила, её отец сам вырезал из древесины черешни.

Хансен, видит бог, не был одарённым певцом, да и аккордов знал немного, но это была первая музыка, услышанная нами за долгое время, — а привередничать мы не могли. Гарпун и Вангер подпевали. Кристиансон молча рассматривал фотографию жены и детей. Снимок, за который он, несомненно, выложил полумесячное жалованье, был сделан в стокгольмском ателье.

Наконец швед достал из рюкзака несколько фигурок, вырезанных для него младшим сыном из кости. Эти талисманы, нанизанные на шнурки, должно быть, изображали его самого и его семью.

Я грыз сухарь, слушал песни Хансена и отбивал ногой такт.

— Как продвигается карта? — спросил я спустя какое-то время.

Марит сразу отняла гармошку от губ.

— Сам посмотри!

С гордостью она развернула на ящике свои листы.

Я разглядывал нанесённый на карту маршрут вдоль побережья. Гарпун, Вангер, Хансен и Кристиансон с любопытством сгрудились вокруг нас. Хотя мы прошли всего семьдесят километров, уже обнаруживались первые заметные расхождения с наброском Нансена.

Хансен положил палец на карту.

— Если набросок Нансена верен, мы скоро должны выйти к фьорду, который далеко вдаётся в сушу на восток.

Марит кивнула.

— Хорнсунн.

— Вот бы ещё погода наладилась.

Я кивнул. В конце концов, буря не могла длиться вечно.

Несколько часов спустя, когда из спальных мешков мужчин уже доносился громкий храп, я при тёплом свете керосиновой лампы, прикрученной до малого огня, записывал в дневник последние события. Не длинные фразы — только мысли, ключевые слова, короткие заметки; к ним я добавил несколько стихотворных строк и по памяти набросал снежную сову.

Когда я погасил лампу и завязал глаза шарфом, то вздохнул с облегчением. Темнота была благодатью. Веки горели огнём; наконец мои глаза могли отдохнуть от почти невыносимого, режущего света. Я забрался поглубже в спальный мешок и слушал бурю, которая неистовствовала снаружи.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 13



На следующее утро я впервые взглянул на часы в девять. В недоумении выбрался из спального мешка. Остальные спали крепким сном, хотя буря выла вокруг палатки. Обессиленный, я снова опустился назад. Едва успев подумать, как можно спать так долго, я опять закрыл глаза.

В конце концов меня растормошил Кристиансон. Я резко подскочил. Было одиннадцать.

На меня смотрели пять испуганных лиц. Даже Марит выглядела встревоженной, и это беспокоило меня сильнее всего. Она и мужчины сидели неподвижно; только молодой швед, разбудивший меня, перебирал свой талисман — китовые косточки на цепочке, которую носил на шее.

— Что?..

Я осёкся. Ветер свистел вокруг палатки, рвал брезент. И тут я понял, что случилось: буря перешла в ураган. Сугробы вокруг палатки уже поднялись по пояс. Выход и сани приходилось буквально откапывать.

— Я выйду, — сказал Гарпун.

И добровольно покинул наше убежище.

Вскоре мы последовали за ним. Осматривая ездовых собак, мы обнаружили, что две отказываются от еды, а у нескольких — глисты. Сразу после этого раздались три выстрела. Я бросился к привязанным животным.

Три хаски неподвижно лежали на снегу. Гарпун как раз убирал револьвер. Прежде чем я успел что-либо сказать, он пнул сапогом одну из мёртвых собак.

— Полтела в чесотке. Только мешали бы.

Я стоял как вкопанный, лишившись дара речи. Как мог этот человек так обходиться с собственными собаками? Не сказав больше ни слова, он выхватил охотничий нож и принялся разделывать животных. Парящие внутренности вываливались из распоротых животов и скользили по снегу.

Это зрелище напомнило мне кровавую бойню с забитым тюленем. Что Гарпун опять натворил! Неужели этот варвар не мог хотя бы один день продержать свой нож в ножнах?

— Хорошее мясо оставим, требуху раздадим остальным собакам.

Гарпун вытер нож о штаны.

Меня мутило. Я с отвращением отвернулся. По лицу Марит я понял, что на этот раз и её это немного задело.

— Такого больше не должно повториться, — сказала она. — Мы не можем потерять ещё одно животное.

Впрочем, я не знал, говорила ли она это по убеждению или лишь затем, чтобы успокоить меня.

В час дня, несмотря на бурю, мы снова двинулись по однообразной местности. Как и предсказывал Хансен, вскоре мы достигли устья фьорда Хорнсунн. Оттуда путь пошёл вдоль берега в глубь суши.

Мою надежду на то, что во фьорде погода улучшится, развеяли страшные ветры. Через пять часов и восемнадцать пройденных километров мы были окончательно измотаны.

Не знаю, откуда взялись силы поставить палатку: на это ушёл последний запас. Впрочем, не мне одному приходилось тяжело. Гарпун харкал кровью. Остальные этого не заметили, но от меня не укрылся красный след его кашля. К тому же нос у него побелел — первый признак серьёзного обморожения.

Если этот безумец обращается с собственной жизнью так же небрежно, как с жизнью своих собак, нас ждут мрачные времена.

Я отправил его в палатку первым и велел растирать нос, чтобы к нему вернулась кровь. Кроме того, на щеках у Гарпуна виднелись бледные пятна обморожения, которые не так-то легко должны были исчезнуть.

После ужина я осмотрел его распухшие ступни; они явно указывали на цингу.

— Ты плевался кровью, — сказал я.

В палатке стало тихо. Я повторил свои слова, но каюр только отмахнулся. Его упрямое пренебрежение доводило меня до бешенства. Наконец я подполз к нему.

— Открой рот!

Не дожидаясь ответа, я силой схватил его за челюсть. В лицо ударил запах спиртного. Слизистые и дёсны Гарпуна выглядели ужасно. Значит, подозрение, возникшее у меня ещё на борту судна, было верным.

— Признаки цинги!

— Отстань. Со мной всё в порядке.

На меня снова устремился ледяной взгляд норвежца, от которого по спине пробежал холодок, — тот самый, что когда-то на борту «Скагеррака». Но что я мог сделать?

Мог ли я заставить упрямого норвежца изменить образ жизни? Он слишком много пил и, должно быть, уже много лет питался неправильно — теперь привычки мстили ему. Но дело было не только в этом. Он исхудал и выглядел больным: глубоко запавшие глаза, сырно-бледный, мертвенный оттенок кожи на лбу. С ним было что-то неладно.

Я бросил на Хансена тревожный взгляд. Ни от него, ни от остальных состояние Гарпуна не укрылось. Пока они переговаривались, Гарпун сидел в стороне, молча.

Однако то, что другим было ненамного лучше, многое сглаживало. У Кристиансона, Вангера и у меня вздулись большие волдыри; мы вскрывали их и выдавливали скопившуюся жидкость. Перед сном обмотали ступни влажными компрессами. У Марит тоже появились первые признаки обморожения на пальцах ног и пятках.

В эту ночь я был слишком устал, чтобы сделать в дневнике хотя бы короткую запись. Я хотел спать, только спать, но всё равно пролежал без сна половину ночи.

Пока стенки палатки хлопали на ветру и резко щёлкали, мысли мои кружили вокруг того, какую неизвестность принесёт следующий день. В этой глухой оторванности от мира новая угроза могла появиться в любую минуту.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 14



К тому времени было уже пятнадцатое августа. Буря не стихала и доводила холод почти до нестерпимости. При морозе в тридцать два градуса снег колол щёки, точно стеклянные осколки.

Мы продвигались медленно. Гарпун брёл рядом со мной, всё неувереннее переставляя ноги. Он всё чаще отставал, несколько раз падал и пытался ползти дальше на четвереньках.

Потом мы вышли на ледяную плиту. Когда он снова рухнул, а я не успел его подхватить, большой компас у него на поясе разбился.

Хансен не сумел починить прибор, и мы оставили ненужные теперь обломки на льду. Все понимали, что это значит, но никто не произнёс ни слова. Весь день над нами висело застывшее молчание; лишь изредка его нарушали поскуливание собак да хруст сапог, проламывавших снежный наст.

Во время перехода у меня было достаточно времени, чтобы думать: о родителях, о Кати Блум, о собственном будущем и о смысле этой экспедиции, который я всё чаще ставил под сомнение. Снова вспоминались рассказы деда — обрывками, эпизод за эпизодом. Но ведь, в конце концов, я сам этого хотел.

Я не обрёл бы покоя, если бы не испытал тяготы этого ледового похода на собственной шкуре. Мучили ли такие же сомнения Скотта и Амундсена? Не ждала ли их на Южном полюсе та же участь?

Я снова думал об отце, который предостерегал меня от этой поездки. Он говорил, что я не создан для сурового Севера. Моё место — рядом с ним, со стетоскопом в руке, а не с поводом ездовой собаки.

Я не знал, гожусь ли в самом деле для подобных приключений, но одно понимал совершенно ясно: жизнь врача не по мне. Это стало очевидно ещё во время учёбы.

Одно дело — пятилетним мальчишкой сидеть у отца на коленях, слушать через стетоскоп его и собственное сердцебиение — одно глухое и тяжёлое, другое звонкое и взволнованное, — помогать ему в работе, сворачивать марлевые бинты, мыть миски или иногда даже набирать шприцы.

И совсем другое — идти по стопам доктора Эриха Бергера, блестящего хирурга, преподававшего в Венском университете. Эти следы были для меня слишком велики. А главное — они вели туда, куда я сам идти не выбирал.

Мне нужна была собственная жизнь — и, по-видимому, её поиски увели меня от отца так далеко, как только было возможно.

Постепенно мысли потускнели, и я снова ощутил окружавшие меня снег и холод. В тот день мы впервые попали в густой ледяной туман и потому прошли меньше пятнадцати километров.

— Я тревожусь за Гарпуна, — однажды во время пути шепнула мне Марит.

Эта тревога давно уже жила во мне.

Вечером, в палатке, пока Хансен и остальные всё ещё переживали потерю большого компаса, меня мучило другое: испуганный взгляд Гарпуна и паническое выражение его лица. Это были глаза человека, который медленно теряет рассудок.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 15



На следующий день около полудня, после двенадцати километров тяжёлого перехода по труднопроходимой местности, мы наконец достигли дальнего конца фьорда Хорнсунн. Туман внезапно рассеялся, и реальность обрушилась на нас безжалостно, как удар дубины.

Я почти не верил своим глазам, не хотел понимать увиденное. Перед нами лежал высокий горный массив, круто обрывавшийся к морю и преграждавший путь.

Перед лицом ледника мы вместе с санными упряжками казались крошечными, как чернильные капли на бескрайнем льду. Оцепенев, мы смотрели от подножия горы к вершине, усеянной огромными нависающими глыбами фирна.

— Скверно, — сказала Марит.

И, видит бог, она могла об этом судить: многое повидала и в Исландии, и в своих гренландских экспедициях.

В этом тупике не было никакой возможности перебраться на другую сторону фьорда, откуда мы намеревались вернуться к устью, к морю. Скальные стены вокруг поднимались, должно быть, метров на пятьсот. Казалось, будто смотришь в небо со дна ледниковой трещины.

Вся эта проклятая теснина являла одну и ту же ужасающую картину.

Неужели наше путешествие закончится здесь? Неужели все усилия, все лишения и страдания были напрасны?

То же разочарование я видел на лицах остальных. Вангер и Кристиансон ошеломлённо смотрели вверх, на утёсы, а Гарпун повернулся и уставился на путь, которым мы пришли.

В этот миг я понял, что творится у него в голове.

Тем временем Марит принялась распаковывать инструменты. Словно на нас и без того не обрушилось достаточно дурных вестей, она измерила температуру.

— Минус тридцать три, — пробормотала она.

Так мы достигли самой холодной точки нашего путешествия. Поскольку ничего другого мне в голову не приходило, а мужчин нужно было хоть чем-то занять, я решил разбить лагерь в долине.

Пока мы ставили палатку, над бухтой кружила снежная сова. Судя по размеру, это была та самая птица, что несколько дней назад наблюдала, как мы разделывали тюленя. Возможно, она следовала за нами.

Иногда сова исчезала в ледяных клубах тумана, а потом внезапно вырывалась из них и, скользя вдоль отвесного утёса, опускалась к уровню моря. Птица не кричала, поэтому заметили её только мы с Марит: остальные были слишком заняты лагерем.

По взгляду Марит и её сдвинутым бровям я понял, о чём она думает.

Ненавижу эту тварь!

Когда палатка была поставлена, Марит захотела точно определить наше местоположение. Она отправила Кристиансона и Вангера на лыжах осмотреть окрестности.

Мужчины были при деле, а Марит, казалось, осталась довольна: измерения показали лишь небольшое расхождение с её расчётами. Правда, я сомневался, что теперь это могло нам чем-то помочь.

Всё это время Гарпун спал в палатке.

Наконец я пошёл к берегу, частично скованному льдом, сел на один из множества изломанных камней и стал слушать треск ледяного покрова. Через фьорд я смотрел вверх, на горный массив.

Поворачивать назад мы не хотели ни за что. Единственная возможность состояла в том, чтобы подняться в горы и по высокому плато на другой стороне фьорда выйти к морскому побережью.

Я глубоко задумался, когда меня отвлекло жуткое хрюканье.

Неподалёку уродливый морж разогнал стаю молодых гренландских тюленей. Лёд у берега проломился, и животные нырнули в воду. На месте осталось одно огромное чудовище.

Оно поползло в мою сторону — зрелище было до отвращения мерзкое. Голова и шея животного тонули в бесчисленных складках, с морды свисали длинные толстые щетины, похожие на усы.

Но страшнее всего были жёлтые клыки и маленькие, налитые кровью глаза, угрожающе уставившиеся на меня. Наконец тварь приподнялась. Она была достаточно далеко, и бояться мне не приходилось. И всё же меня передёрнуло.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я достал дневник из кармана пальто. Пока я рисовал этого колосса, он потерял ко мне интерес и, переваливаясь, двинулся вдоль берега в другую сторону.

— Ну и урод же ты, приятель, — крикнул я ему вслед и несколькими штрихами поправил набросок.

Потом сделал несколько заметок и записал ещё один стих, сам собой пришедший на ум. В нём я назвал конец фьорда Моржовой бухтой.

Когда я вывел это слово, меня снова пробрала дрожь.

Я никак не мог отделаться от чувства, что эта бухта станет для нас роковой: либо мы наткнёмся здесь на нечто важное, либо она погубит нас.

Хлопанье крыльев вырвало меня из раздумий. Совсем близко огромная снежная сова опустилась на наполовину затенённый камень, гладко отполированный прибоем.

Словно избегая солнца, она неуклюже перескочила на тёмную сторону. Она хромала. Левая лапа, казалось, была сломана и плохо срослась.

Наконец сова уселась на камне, слегка подавшись вперёд; лапы и крылья тонули в рыхлом оперении. Она смотрела в мою сторону.

И тут я увидел.

Сердце на мгновение замерло. Глаза птицы были слепы — всего лишь серые, затянутые пеленой пятна. И всё же сова глядела прямо на меня, будто точно знала, что я сижу здесь и наблюдаю за ней.

Случай был удобный — можно было сделать ещё один набросок, но мне не хотелось разрушать это мгновение. Вместо этого я заворожённо смотрел на птицу.

Словно сознавая опасность, исходившую от нас, людей, она время от времени поворачивала голову почти на три четверти круга, улавливая звуки, доносившиеся со стороны лагеря.

В этом зрелище было что-то жуткое, и мне пришла нелепая мысль: в опасности была вовсе не эта слепая птица, а мы.

— Эй! Хо!

Крик Хансена эхом прокатился по бухте. Снежная сова тотчас взмыла в воздух и в следующее мгновение исчезла.

Хансен возбуждённо размахивал руками.

— Мужчины нашли проход в стене!

Я вскочил и побежал ему навстречу.

Китобой протянул мне бинокль.

— Смотри!

Он указал на определённое место.

— Они разведали в отвесной стене серпантин. Возможно, там удастся пройти даже с собачьими упряжками.

Посреди скал что-то двигалось… Вангер. Всего лишь чёрная точка на заснеженном склоне. Потом я увидел путь. Серой лентой он врезался в массив и змеёй поднимался через всю скальную стену. Причуда природы — уж точно не дело человеческих рук.

— Вангер считает, до плато три километра, — проговорил Хансен, задыхаясь от волнения. — Что скажешь?

Я прикинул.

— Подъём примерно двенадцать процентов.

Хансен ухмыльнулся.

— Рискованно, но возможно.

— Для собак это будет тяжёлое испытание, — сказал я, остужая его восторг.

С другой стороны, выбора у нас не оставалось, если мы не хотели застрять в этой бухте навсегда — или, по крайней мере, до тех пор, пока полностью не иссякнут припасы.

— Предлагаю сегодня отдохнуть, а завтра рискнуть.

Хансен кивнул.

Позже мы обсудили наш план с Марит и мужчинами. Возражать никто не стал. Поэтому мы рано легли, чтобы как следует отдохнуть перед завтрашним днём.

Однако ночь пошла совсем не так, как мы надеялись. В час пополуночи Гарпуна начали сотрясать сильные приступы лихорадки.

— Голова такая тяжёлая, — простонал он по-норвежски и снова закрыл глаза.

Я укутал его тёплыми одеялами, дал поесть и попить, но каюр кашлял так сильно, что почти всё вырвал обратно. Состояние Гарпуна мне не нравилось.

Я осмотрел его, насколько мог, но не знал, что предпринять дальше: у меня не было ни нужных инструментов, ни лекарств. Помимо недоедания и цинги, Гарпун теперь, похоже, страдал ещё и сердечными и лёгочными недугами.

Я размешал ему в чае две таблетки морфия; большего здесь, среди льдов, сделать для него не мог. Около трёх часов утра он наконец уснул.

Я ещё какое-то время сидел возле него, вытирал ему лоб, пытался отогнать кошмары и лихорадочные видения, а примерно через час тоже заснул.

На следующее утро Гарпун был мёртв.





Примечания переводчика:

Хорнсунн — фьорд на Шпицбергене; название сохранено в русской передаче.

Фирн — плотный зернистый снег, переходная стадия между снегом и ледниковым льдом.

Гренландские тюлени — перевод немецкого Sattelrobben, буквально «седельные тюлени».

Моржовая бухта — авторское название места, данное рассказчиком в дневнике.

Скотт и Амундсен — полярные исследователи; упоминание подчёркивает исторический фон экспедиции.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 16



Я обнаружил тело Гарпуна лишь тогда, когда, одуревший, действуя уже чисто машинально, хотел откинуть его одеяло и нащупать пульс. Но в этом больше не было нужды.

Глаза и рот Гарпуна были открыты. Тело успело остыть несколько часов назад; лицо покрывала страшная восковая бледность. Кроме того, по запаху я понял, что у него опорожнился кишечник.

Я стоял на коленях рядом с мертвецом, смотрел на него, и во мне поднималась чудовищная паника. Норвежец лежал прямо возле меня, обессиленный, на спине, и задохнулся в спальном мешке собственной рвотой.

Если бы вчера вечером я не заставил Гарпуна есть, он был бы сейчас жив.

Только об этом я и мог думать. Я не сумел уберечь от смерти даже своих людей. Злясь на самого себя, я кусал губы, но слёз сдержать не мог. Снова и снова я твердил себе, что Гарпун мог остаться в живых, что это моя вина, — пока меня не начало мутить.

Мне был необходим свежий воздух. Я бросился наружу и побежал к берегу, где провалился в снег и закрыл лицо руками.

Я представлял, как Гарпун поправился бы, если бы я только дал ему спать. Погода улучшилась бы; мы вшестером поднялись бы на плато и вернулись к морю, откуда двинулись бы дальше на север.

Гарпун был нужен мне как каюр. Кто теперь станет понукать Самсона, ухаживать за остальными хаски, удерживать упряжку?

Я потерпел страшное поражение.

Не знаю, сколько я просидел снаружи, не чувствуя ни ветра, ни холода, выплакивая душу, пока наконец не рухнул лицом в снег. Марит нашла меня и, сильно переохлаждённого, привела обратно в палатку, где Хансен заварил мне чашку чая.

Внутри подавленность мужчин ощущалась почти физически.

— Похороним его на берегу фьорда, — предложил Кристиансон.

Так и не поев горячего, невыспавшиеся, раздавленные случившимся, мы вышли наружу и пошли вдоль берега, пока не нашли место с твёрдой землёй под ногами. Примерно в двадцати метрах от воды мы вырыли могилу — неглубокую: почва промёрзла насквозь.

Гарпуна мы похоронили с его топором, к которому всё ещё прилипла кровь тюленей и собак, и с револьвером в кожаном чехле, которым норвежец так гордился. Сверху сложили холм из камней, добела вымытых морской пеной.

Хансен сколотил простой крест из двух досок, снятых с одних саней. На перекладине я вырезал сегодняшнюю дату — 17 августа 1911 года, ниже — имя Гарпуна. И тут мне пришло в голову, что настоящего его имени я даже не знал.

Затем мы отдали ему последние почести: вбили в лёд мачту, и Вангер поднял на ней норвежский флаг.

Пока мы стояли вокруг могилы с опущенными головами, Вангер произнёс несколько слов на своём языке, но я не слушал. С невыносимой болью в животе я смотрел на каменную насыпь и знал: в этой смерти виноват я.

Врачам за свою жизнь не раз приходится принимать решения, от которых зависят жизнь и смерть, и потому они вынуждены вырабатывать в себе известную отстранённость. Иначе их сожрут вина и угрызения совести. Такова цена, которую платишь за право лечить больных.

Мой отец в этом смысле был закалён — я нет. Ещё и поэтому я решил повесить врачебную карьеру на гвоздь.

Но теперь причина, от которой я бежал, настигла меня. Человек был мёртв — я позволил ему умереть.

Цель экспедиции, карта для издательства, врачебная практика в Вене, мои друзья и даже Кати Блум стали чем-то второстепенным и поблекли в памяти, словно скрылись за густым туманом. Всё казалось невероятно далёким и больше меня не касалось: в то утро изменилось слишком многое, и прежней жизнью я уже никогда не смог бы жить.

— Хочешь бросить всё и повернуть назад? — спросил я Хансена.

Китобой нерешительно пожал плечами.

— Даже если так… обратный путь длиннее, чем дорога до следующего контрольного пункта. Надо идти дальше.

Он положил мне на плечо свою могучую руку.

— После завтрака начнём подъём.

Есть я не мог. У остальных было то же самое.

Несколько часов спустя, когда всё уложили на сани, мы тронулись. Хансен шёл впереди, за ним — Вангер и Кристиансон. Марит и я плелись последними, позади саней.

Перед первым поворотом серпантина я оглянулся на бухту. От нашего лагеря остались только утоптанный снег и дымящееся кострище.

Крик напомнил мне о слепой снежной сове. И в самом деле: раскрыв клюв, она сидела на каменной могиле Гарпуна, взъерошив перья, и, подняв крылья, издавала предостерегающий вопль — словно это была её бухта, и это мы потревожили её покой.

Чем выше мы поднимались по склону, тем яростнее звучали её угрозы, пока наконец птица не скрылась из виду.

С высотой усиливался и вой ветра. Я шёл в гору, машинально переставляя ноги, и не чувствовал холода. Под меховой шубой я даже вспотел. Дыхание застывало перед лицом плотной туманной стеной.

Но всякий раз, когда налетал ледяной порыв, мне приходилось дышать через воротник: казалось, горло вот-вот разорвётся. Я пытался подбодрить себя, внушая, что всё наладится, стоит нам только добраться наверх.

Но когда мы наконец вышли на плато, погода стала ещё хуже.

Проклятый ветер взметал снег на несколько метров вверх. Глаза начали слезиться. Они болели так, будто под веки набился песок. Это была снежная слепота — её начало. К тому же с самого утра меня мучила нестерпимая головная боль.

С помощью маленького запасного компаса мы шли по ледяному покрову вдоль края пятисотметровой пропасти. Когда метель сгустилась настолько, что мы лишь смутно представляли, где находится солнце, Хансен остановился.

— Бесполезно! — крикнул он назад. — Животные выбились из сил. Ставим лагерь.

Я с благодарностью опустился на колени. Щурясь, смотрел туда, где, как мне казалось, находился отвесный обрыв.

Где-то там, внизу, лежал фьорд, а дальше, в море, капитан Андерсон вёл свою «Скагеррак» обычным маршрутом между Норвегией и Гренландией. Теперь я с тоской ждал мгновения, когда снова смогу ступить на корабельные доски.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 17



На следующее утро мы начали переход через плато. К этому времени, на восьмой день пребывания на острове, мы прошли всего сто пятнадцать километров — меньше одной четырнадцатой всего пути, как подсчитала Марит.

К тому же случилось то, чего не счёл бы возможным даже Вангер, старый и опытный норвежец: температура упала ещё на один градус.

Метель всё ещё бушевала, поэтому мы связались верёвками и двинулись дальше с величайшей осторожностью. Хансен возглавил колонну с санями Гарпуна; Самсон шёл в упряжке вожаком.

После каждого шага Хансен прощупывал ледник лыжными палками и снова и снова велел нам держаться строго друг за другом. Сквозь снежную круговерть я видел, как собаки проваливаются по щиколотки.

Местность была такой непроходимой, что Хансен назвал её Чёртовой равниной. Впереди ледник рассекали трещины; повсюду громоздились огромные ледяные глыбы. Местами под ногами гулко отзывалась пустота, и это нагоняло ледяной страх.

Только лыжи спасали нас от того, чтобы провалиться сквозь тонкий снежный мост в глубину. Мы уже были готовы повернуть назад, но всё-таки отказались от этой мысли: при всей опасности этот путь казался надёжнее, чем дорога вдоль отвесного берега, грозно обрывавшегося к морю.

И всё шло хорошо — до того самого мгновения, когда над равниной прокатился глухой треск.

Мы сразу остановились. Затаив дыхание, я посмотрел вперёд.

Лёд под санями Хансена подломился. Сначала провалились собаки, потом сани опрокинулись в огромную бездну, внезапно разверзшуюся перед нами.

Хансен закричал, зовя на помощь. В следующее мгновение его сбило с ног, и тяжесть саней потащила его к трещине. Он отчаянно упёрся ногами в снег.

Поняв, что сопротивляться бесполезно, он в панике попытался перерезать верёвку, связывавшую его с санями. У самого края она наконец лопнула.

Когда Хансен, освободившись, откатился в сторону, упряжка исчезла в глубине. Но мы вместе с двумя другими санями всё ещё держались на той же связке.

Натянутые тяжестью первых саней, постромки всё глубже врезались в ледяной наст. Разрез в снегу стремительно мчался ко мне.

— Отвязывайтесь! — заорал Хансен.

Краем глаза я видел, как остальные уже перерезают верёвки, которыми были привязаны к саням. Я тоже принялся пилить свою ножом — слишком торопливо, слишком неловко.

Канат никак не поддавался. Я упёрся ногами в снег. В панике кромсал верёвку, сорвался и полоснул себя по запястью.

Марит взялась за дело своим ножом. Наконец верёвка лопнула под натяжением, и нас отбросило назад.

Пока мы поднимались, мужчины ухватились за постромки у саней и тоже упёрлись ногами в снег, пытаясь остановить тягу, чтобы остальные сани не затянуло в трещину вслед за первыми.

В этот миг Вангер споткнулся и попал ногами под канаты. Он взревел. Его крик прошёл у меня по костям. Проклятые верёвки перерезали бы ему ноги. Другого выхода не было: я должен был их рассечь, даже если из-за этого мы теряли первую упряжку.

Вангер кричал, а я бросился вперёд, упал на живот и пополз к краю провала.

Сани Хансена целиком повисли над бездной. Под ними болтались в упряжи собаки. Один за другим ящики срывались с креплений и падали в ледниковую трещину. Собаки испуганно выли.

Я увидел, как Самсон скребёт передними лапами по стенке, пытаясь вскарабкаться; как выскальзывает из упряжи и с жалобным воем срывается вниз.

Нет!

Слёзы ударили мне в глаза. Я уже ничем не мог ему помочь. Тогда я приставил нож к верёвке и принялся поспешно её пилить.

— Быстрее!

Хансен лежал рядом со мной на животе и перерезал другой канат. Когда обе верёвки одновременно хлестнули, сани вместе с собаками, всё ещё висевшими в упряжи, рухнули в глубину.

В следующее мгновение снежный покров подо мной подался. Меня потянуло вперёд, и я едва не сорвался вниз. Но кто-то схватил меня за ноги и поволок назад.

Кристиансон. Высокий швед помог мне подняться.

— Вангер! — только и сказал он, глядя на меня в ужасе.

Я тут же бросился назад, чтобы осмотреть раны норвежца. Марит уже сидела рядом с ним.

Он лежал в луже крови на снегу и кричал так, словно из него вырывали душу. Кристиансон тоже подбежал, чтобы удержать Вангера, пока я разрезал на нём брюки.

Верёвки оставили на бёдрах тяжёлые ушибы и ожоги. Хотя с утра мы прошли всего один километр, в таком состоянии продолжать путь было невозможно.

— Ставим лагерь! — крикнул я Хансену.

Тот уже успокаивал уцелевших собак и уводил двое саней прочь от места провала.

Полчаса спустя маленькая палатка Марит стояла примерно в ста метрах от ледниковой трещины. В свете масляной лампы я с тревогой смотрел на товарищей.

Кристиансон перебирал длинными тонкими пальцами китовые косточки и что-то бормотал по-шведски — похоже, молитву. Марит рассеянно вертела в руках губную гармонику, а Хансен варил суп.

Вангер, укутанный в спальный мешок, с перебинтованными ногами, был бледен и не мог удержать в себе пищу. Должно быть, при падении он получил тяжёлое сотрясение мозга.

В таком состоянии он несколько дней не смог бы идти; да что там — даже сидеть прямо на санях не смог бы.

— Вангеру нужно прийти в себя. Останемся здесь на два дня, — решил я.

Никто не возразил.

Мужчины поняли, что наша цель — обойти остров кругом — давно уже не стоит на первом месте. Благополучие участников экспедиции было важнее, а после смерти Гарпуна я поклялся себе не потерять больше ни одного человека.

Кроме того, я хотел дождаться, не утихнет ли буря.

Пока Вангер спал в одноместной палатке Марит, мы привязали собак к колышкам и рядом начали устраивать более прочный, большой лагерь.

С потерей саней Хансена мы лишились доброй трети продовольственных запасов. Оставшуюся провизию перенесли в большую пятиместную палатку, а вокруг неё соорудили стену из уцелевших саней.

Затем мы сделали переход к палатке Марит — каркас из деревянных жердей с полотнищем, хлопавшим на ветру; отныне эту палатку мы собирались использовать только как аварийную. Рядом жались друг к другу собаки.

Мы перетащили Вангера в большую палатку. Пока Марит занималась им, Хансен, Кристиансон и я работали до самой ночи и вынуждены были остановиться лишь тогда, когда нас окутал густой туман.

Это была не обычная мгла, а ледяной туман. Коварный и лютый.

Совершенно обессиленные, мы заползли в палатку, чтобы согреться у керосиновой лампы. Мы так промёрзли, что никто не решился снять сапоги: боялись, как бы вместе с ними не отвалились пальцы.

Но после ещё одной густой похлёбки, которую приготовила для нас Марит, нам немного полегчало.

Позже, лёжа в спальном мешке и глядя в потолок палатки, я был подавлен сильнее, чем когда-либо.

В каждой неудавшейся экспедиции наступает момент, когда речь уже идёт не о достижении цели, а только о выживании. Я не знал, достигли ли мы этой точки или всё ещё стояли у самого её края.

Во всяком случае, в голове у меня без конца вертелся один и тот же вопрос: что должно было случиться, что я должен был сделать иначе, чтобы мы не оказались в таком положении?

К тому времени глаза болели уже так невыносимо, что я мечтал очутиться в тёмном подвале. Холодные компрессы на лбу и висках приносили некоторое облегчение.

Снаружи выла бесконечная буря, и этот звук сводил меня с ума. Мне даже казалось, будто среди всего этого грохота я слышу крик снежной совы.

Свист, хлопанье брезента и этот страшный, режущий глаза свет! Я жаждал бездонной тьмы и полной тишины, но знал: моё желание не исполнится.

Хотя я никогда не был религиозным человеком, в ту ночь я впервые молился — о том, чтобы наше положение не стало хуже и не случилась новая трагедия. Но инстинктивно понимал: слова мои напрасны, это всего лишь лицемерие в час крайней нужды.

Мы уже давно перешли черту, за которой меняются все приоритеты.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 18



На следующий день, 19 августа, разыгрался самый страшный буран из всех, какие мне довелось пережить за время нашего путешествия. На рассвете, когда мы ещё не успели толком проснуться, больной и обессиленный Вангер выбрался из спального мешка.

Возможно, рана, жар или сотрясение мозга помрачили его рассудок. Я увидел, как норвежец, шатаясь, стоит перед раскрытой щелью в пологе палатки. На нём были только распахнутая рубаха, носки и длинное исподнее; под тонкой тканью проступали повязки, пропитанные кровью.

— Вангер! — крикнул я и стал выбираться из спального мешка.

Не обернувшись, он бросился наружу. Я попытался ухватить его за рукав, но Вангер уже протиснулся сквозь вход. В лицо мне ударил снег. Я отчаянно крикнул ему вслед, однако он уже растворился в белой круговерти.

Хансен, Марит и Кристиансон тоже рывком поднялись со своих мест.

— Вангер снаружи! — заорал я.

Мы схватили пальто, сунули ноги в сапоги и выбежали из палатки. Свежий снег сразу принял нас по икры. За считаные секунды буря заметала следы. Крики тонули в грохоте ветра. Найти здесь человека было почти невозможно.

Хансен подошёл ко мне. Он, должно быть, страшно мёрз: стоял, обхватив себя руками.

— Надо прекращать поиски, — сказал он. — Иначе сами заблудимся.

— Но Вангер!

— Александр! — перекрывая бурю, крикнул Хансен. — Сколько человек протянет здесь без снаряжения?

Он схватил меня за пальто и уже пытался втащить обратно, когда до нас донёсся голос Кристиансона:

— Хансен! Бергер! Рагнарсдоттир! Сюда!

Мы бросились на крик — и обнаружили новую беду. У колышков возле аварийной палатки болтались только свободные ремни, хлёстко плясавшие на ветру. Либо Вангер развязал постромки, либо хаски сорвались с привязи во время бури. Так или иначе, все собаки исчезли.

— Проклятый чёрт! — Хансен торопливо вытащил из пальто собачий свисток.

Прошло несколько минут. Я всматривался в снежную пелену, но не видел ничего.

— Будем искать собак, как только буран стихнет! — крикнул Хансен против ветра.

Я кивнул. Мы должны были их найти. Без собак нам было не двинуться дальше.

Когда мы добрались до главной палатки, я всё ещё надеялся, что Вангер за это время каким-то чудом дополз внутрь. Но палатка была пуста.

Некоторое время я стоял у входа, размахивал масляной лампой и звал Вангера по имени — без всякого результата. Я оставался снаружи, пока сам не окоченел почти до бесчувствия и не заставил себя признать: Вангер к тому времени либо замёрз, либо сорвался с отвесной скалы, либо его поглотила ледниковая трещина.

Шансов выжить у него не было — не спустя столько времени.

В конце концов я прикрепил лампу к одной из наружных стоек палатки и вполз к остальным, в тепло.

Хотя казалось, ниже падать уже некуда, наше отчаяние достигло нового предела. Весь день мы провели в палатке, пока буря рвала и трепала парусину. У Кристиансона были обморожены пальцы на обеих ногах; я наложил повязки.

После еды Хансен и Кристиансон молча смотрели на полог, который ветер мотал из стороны в сторону. Высокий швед уже давно не доставал портрет жены. Марит тем временем изучала свою карту.

Чтобы отвлечься, я принялся писать в дневнике, но слова давались с трудом. В голове теснилось слишком много сомнений и спутанных мыслей.

Для меня было ясно: на девятый день экспедиция потерпела крах. Я потерял двух человек, одни сани и всех собак. До первого контрольного пункта, до которого было ещё очень далеко, мы не успевали добраться вовремя и оставить там сообщение для капитана Андерсона и команды «Скагеррака». Значит, на китобойных станциях скоро разнесётся весть, что мы не справились.

У нас не оставалось иного выбора, кроме как пешком — без саней, только с рюкзаками — двинуться обратно. Спуститься к фьорду и пройти все сто пятнадцать километров назад, к базовому лагерю, откуда мы вышли.

Единственная надежда была на то, что у исходной точки нас подберёт какое-нибудь судно, идущее похожим маршрутом, что и «Скагеррак».

Я ещё записывал эти мысли, когда глаза сами собой закрылись.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 19



Среди ночи я проснулся от страшного грохота. Совершенно одуревший, я инстинктивно потянулся к лампе, но вдруг почувствовал, как меня головой вперёд утягивает вниз. Для остаточного кошмара ощущение было слишком реальным.

Я услышал, как рвётся дно палатки. За считаные секунды спальный мешок наполнился ледяной водой. Я мигом очнулся и забил руками вокруг себя. В следующую секунду меня повлекло ещё ниже. Я лягался как безумный, пытаясь выбраться из мешка.

В полумраке Кристиансон кричал так, будто уже видел перед собой смерть. Не знаю, сколько я барахтался в ледяной воде, но мне это показалось вечностью. В голову лезли мысли о крушении, о смерти от холода, о том, как я тону в море.

Наконец я снова сориентировался. Меня отнесло на несколько метров от моего места; верхушка палатки оказалась на метр выше, чем обычно. Хансен схватил меня за руку и вытащил из углубления.

Мы вместе, спотыкаясь, отступили назад, пока не упёрлись спинами в парусину. Кристиансон и Марит стояли по другую сторону. Между нами плавали сапоги, шапки, шерстяные одеяла, спальные мешки и десятки пачек корабельных сухарей.

Откуда взялась вся эта вода? Мы поспешно вылавливали вещи, но одежда так напиталась водой, что некоторые предметы удавалось поднять из впадины только вдвоём.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? — крикнул я.

— Никогда такого не видела! — прокричала нам Марит. — Возможно, прорвало подводную перемычку.

— Посреди скального плато?

Кристиансон побрёл к нам через воду.

— Не надо! — заорал Хансен. — Оставайся там!

Но Кристиансон его не услышал. Он зажёг керосиновую лампу и прикрепил её к свисавшей в центре палатки стойке. Раскачиваясь, лампа наполнила пространство путаницей движущихся теней.

Посреди водяной лужи образовался водоворот, всё сильнее закручивавшийся вокруг ног Кристиансона. Всё пришло в движение. В этой картине что-то меня смущало, но я никак не мог понять что. Видимо, мысли мои уже путались.

— Назад! — крикнул Хансен.

Марит протянула Кристиансону руку и помогла ему выбраться из воды. Тем временем мы с Хансеном попытались вытянуть шерстяное одеяло, но водоворот вырвал его у нас из рук.

И тут я понял.

— Вода вращается не в ту сторону!

Хансен на мгновение застыл. Прежде чем мы успели осознать, что творится в палатке, одеяло, словно подхваченное невидимой рукой, ушло под воду в самом центре водоворота. Вверх хлынули пузырьки воздуха. Они шипели, как капли на раскалённой плите.

Потом всё произошло очень быстро. За считаные секунды стало жарко. Палатку наполнил пар. Пока мы бессильно смотрели, вода пожирала большую часть снаряжения и провизии. Ледяной покров между нами с треском провалился. Поток уходил вниз, как в гигантскую воронку, и утягивал за собой всё, что исчезало так же бесследно, как одеяло.

Мы, шатаясь, отступили к краю полога и уставились в огромное круглое отверстие около трёх метров в диаметре. Свет лампы падал сквозь разодранное дно палатки в бездонную черноту. Каменные стены шахты блестели, словно смола.

Окружающий снежный наст начал сползать в пропасть; туда же двинулись тяжёлые ящики с инструментами, ящики с провиантом и привязанная канатами бочка с солью. Кристиансон попытался ухватить один из ящиков, но его нога запуталась в верёвке. Тяжесть сундука потащила его по парусине к провалу.

— Марит! — заорал он.

Она стояла в нескольких метрах от него у края палатки. Беспомощная, она выдернула из земли стойку и попыталась протянуть ему. Но было уже поздно.

— Бергер! — отчаянно крикнул он.

Этот крик прошёл у меня сквозь кости. Я бросился к Кристиансону и протянул руку, но схватил пустоту. Водоворот пронёс его мимо нас. Не успел он освободиться из петли, как его утянуло в бездну.

Я сумел ухватить только цепочку с китовыми косточками. Оцепенев от ужаса, я смотрел на этот талисман, пока швед летел вниз. Его панический вопль глухо донёсся из шахты.

— Берегись! — крикнул Хансен.

Следом один за другим изо льда стало вырывать палаточные колышки. Металл засвистел у нас над головами. Один штырь задел меня по щеке. На морозе кровь тут же замёрзла, и кожу на лице стянуло так, будто она вот-вот лопнет.

Вокруг нас полог окончательно рвало в клочья. Могучая тяга уносила всё. Хансен вовремя схватил меня за руку и выволок через выход. Мы, спотыкаясь, поползли наружу на четвереньках, чтобы вместе с палаткой не сорваться в глубину.

Марит тоже успела выбраться в последний миг; через несколько секунд палатка вместе со стойками и масляной лампой исчезла в провале.

В следующее мгновение мы сидели снаружи, окоченевшие от холода, среди жалких остатков парусины, которые ветер трепал рваными лоскутами.

— Нужно вытащить Кристиансона, — выдавил я сквозь стиснутые зубы.

Я не мог поверить в то, чему мы только что стали свидетелями.

Осторожно я подполз к краю и заглянул в бездну, откуда снизу поднимался всё уменьшающийся огонёк масляной лампы. Марит находилась по другую сторону отверстия.

Крики Кристиансона всё ещё доносились до нас — всё ещё, — но с каждой секундой удалялись, пока наконец совсем не растворились в вое бури.

Какой же проклятой глубины должна быть эта шахта!

Никакая другая мысль в тот миг не приходила мне в голову. А потом меня настигло понимание. Каким-то образом мне придётся сказать жене Кристиансона и его детям, что молодой швед больше не вернётся домой, а я сумел спасти только эти китовые косточки.

Сначала Гарпун, потом Вангер и Кристиансон — список становился всё длиннее. От трёх человеческих жизней остались лишь несколько личных вещей, которые поместились бы в коробку и которые я мог бы вручить вдове и другим родным.

Желудок у меня вывернуло, и меня стошнило в снег. Хансен схватил меня за руку и попытался потащить к переходу, но я отбил его ладонь.

— Нет!

— Ты замёрзнешь! — крикнул он. — Кристиансон мёртв! Пойдём!

В конце концов я позволил себя увести. Марит перешла к нам. По узкому полотняному коридору мы добрались до аварийной палатки. Она была маленькой, зато хотя бы непромокаемой и защищала от ветра; к тому же ничего лучшего у нас теперь не было.

Но и это было ещё не всё. Наши сапоги исчезли вместе с одеялами, пальто и спальными мешками. Мы стянули мокрые носки и, дрожа, прижались друг к другу.

Как-нибудь нам надо было пережить ночь.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 20



Едва забрезжил рассвет и буря немного стихла, мы кое-как обмотали ступни лоскутами ткани, чтобы можно было идти по снегу. Сначала разобрали соединительный туннель. Затем вокруг аварийной палатки соорудили из парусины защиту от ветра и укрепили её всем, что ещё оставалось: лыжами, палками, мешками и ящиками. Сверху натянули двойную полосу полотна вместо крыши.

Спасти удалось всего один ящик с провизией, и состояние наше было жалким. Ноги обморожены, руки — ничуть не лучше. В таком виде мы не добрались бы даже до устья фьорда, к побережью, не говоря уже о нашем исходном пункте. Неужели всё должно было кончиться здесь — и вот так?

После полудня, когда снова налетел тяжёлый буран, я распределил припасы: пол-литра сгущённого молока, несколько сушёных яблок и три фунта мясного экстракта. Всё остальное проглотила эта проклятая шахта. Меня охватила паника. При самой строгой экономии из этих продуктов можно было приготовить всего десять похлёбок — значит, продлить жизнь ещё на десять дней.

На следующее утро жидкость в спиртовом термометре замёрзла, а маленький запасной компас пришёл в негодность. Температура наверняка опустилась ниже минус тридцати шести — пожалуй, это был самый холодный день за всё время. Как ни странно, керосин в канистрах оставался жидким.

В дни, когда нам оставалось только ждать, делать было нечего: читать, есть или спать. От хаски не было ни следа. Время от времени я заносил мысли в дневник, а Хансен вяло перебирал струны банджо, чтобы не дать пальцам окончательно окоченеть. Даже воля Марит к жизни была серьёзно надломлена. В полдень мы разделили последнюю шоколадку.

Вечером я устроился на корточках возле примуса и рассеянно перелистывал дневник. Мучительный внутренний голос заставлял меня вновь и вновь перебирать все ступени нашего поражения.

Мало того что ради этой экспедиции я пожертвовал всем личным состоянием, — издательство, если мы вообще выберемся живыми, не заплатит нам ни геллера за карту, которая обрывалась на сто пятнадцатом километре. Напротив: мне придётся вернуть аванс и влезть в долги по самую шею. Но что значила груда долгов, когда впереди маячила смерть от голода или холода?

— За три месяца мы собирались обойти остров кругом, — пробормотал я. — А чего добились? Не продержались и двух недель.

Хансен пожал плечами так, будто поражение его уже не касалось.

— Знать бы всё наперёд… Интересно, как там остальные, у Южного полюса? Думаешь, Скотт и Амундсен добьются своего? Если да, они всё равно отнимут у нас славу. Их открытие куда важнее нашей смешной карты.

— Да у нас и карты-то больше нет, — мрачно сказала Марит. — Она исчезла вместе с остальными вещами.

Слова Хансена продолжали звучать во мне. Их открытие куда важнее. Именно они навели меня на мысль.

— Но и здесь есть что открыть.

Хансен устало поднял на меня глаза.

— Что же?

Я не ответил, отложил дневник и заставил себя подняться. Несмотря на возражения Хансена, я смастерил факел из лыжной палки: обмотал её лоскутами и пропитал керосином. Потом выполз наружу.

Осторожно, на животе, я подполз к провалу. Наверное, несколько минут я неотрывно смотрел в эту бездонно-чёрную дыру, по вине которой нам предстояло жалко сдохнуть здесь, среди льда и снега. Если уж мне суждено умереть, я хотел хотя бы знать, что именно обрекло нас на такую участь. Беглого исследования хватило бы, чтобы получить ответ.

Марит последовала за мной. С любопытством она легла рядом. Я зажёг факел и бросил его через край, в шахту. Он падал и падал, пока огонёк не исчез из виду. Я насчитал девять секунд.

Лёжа в снегу, глядя во тьму и чувствуя, как холод пожирает меня, я принялся считать.

— По закону свободного падения девять секунд — это почти четыреста метров, — пробормотал я.

— Возможно, шахта уходит ещё глубже, — сказала она. — Может быть, даже ниже уровня моря.

Когда холод стал причинять боль, мы поползли обратно.

— Ну что, нашли что-нибудь? — без особого интереса спросил Хансен.

— Эта шахта — не обычная ледниковая трещина, — выпалил я, забираясь в палатку.

— Это вообще не ледниковая трещина, — поправила меня Марит.

Мы оба посмотрели прямо на китобоя.

— Под нами что-то раскрылось. Разве ты не заметил эти ровные, чёрные как смоль каменные стены? И глубину! Если повезёт, шахта уходит на сотни метров ниже уровня моря.

— Если повезёт? — переспросил Хансен.

Он смотрел на нас с тревогой — так обычно смотрят на сумасшедших. Но мы не были сумасшедшими.

Мы с Марит потеряли всё, ради чего работали, но я отчётливо понимал, что теперь нужно делать. Человечеству нужна не карта. Ему нужно открытие.

— Ничего там под нами не раскрылось, — нарочито медленно сказал Хансен. — Это просто уродливая шахта в скальном массиве. Ледяной покров провалился и обнажил дыру — вот и всё.

— Даже если ты прав и это обычная шахта, мы всё равно её открыли. Подумай о наших товарищах.

Я вытащил из кармана цепочку Кристиансона с китовыми косточками.

— Неужели Гарпун, Вангер и Кристиансон отдали свои жизни напрасно?

— Они их не отдавали, — возразил Хансен. — Их убила природа.

— Исследование шахты могло бы стать для нас новой целью.

Чуть утратив воодушевление, я посмотрел на Марит. Она молчала.

— Если мы переживём ближайшие дни, — заметил Хансен. — Самое страшное даже не то, что мы умрём. А мысль о том, что ни одна живая душа никогда не узнает, где и как мы погибли — от голода или от мороза.

Я больше не сказал ни слова. Мне почудилось, будто сквозь вой бури доносится крик белой совы. Я смотрел на фотографию Кати Блум, которую всё ещё носил при себе. Её лицо успокаивало меня.

Пусть Хансен, если хочет, вешает голову; я не сдамся — никогда. Я взял дневник. Пришло время привести мысли в порядок. Завтра утром я собирался пробраться к обрывистому берегу — поискать птичьи яйца или мясо гаг. Мы должны были продержаться как можно дольше, надеясь, что какое-нибудь судно войдёт во фьорд.

Пока мы боролись за выживание, корабль капитана Андерсона где-то дрейфовал в открытом море. Тогда я ещё не знал, что Андерсон едва не пошёл на риск мятежа, лишь бы нас найти. Только позже мне предстояло узнать, что произошло на борту «Скагеррака». Здесь я передаю его рассказ своими словами.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 21



Капитан Андерсон чувствовал, как ледяной холод впивается в пальцы. Он стоял на палубе и смотрел в бинокль на фьорд, где северное сияние висело над горами тёмно-синим занавесом. Полосы распадались на всевозможные оттенки — от фиолетового через синий до тёмно-зелёного. Андерсон видел это зрелище не раз, но сейчас оно было ему не по душе.

Участники экспедиции покинули корабль почти три недели назад, а «Скагеррак» уже три дня стоял на якоре у устья Хорнсунн-фьорда. В условленной первой контрольной точке не было ни сложенного из камней тура, ни флага с посланием — нигде на этом участке берега.

Команда всё ещё ждала появления людей, но ничего не происходило, и это не сулило ничего хорошего.

Когда дверь у сходного трапа распахнулась, Андерсон опустил бинокль. На палубу поднялся штурман и встал рядом. Закутанный в пальто, он мрачно сплюнул в море. Капитан знал, что это означает.

— Вообще-то мы с новым грузом из Тромсё давно уже должны идти вдоль гренландского побережья к Исландии, — проворчал штурман. — Как предписывает маршрут.

— Вообще-то… — Капитан по-прежнему смотрел во фьорд.

Он и сам знал, что они сильно выбились из графика. К тому же китобои предупреждали: движение льдов в северных водах сейчас опасно усиливается. Команда нервничала. Люди уже видели, как их жалованье уплывает из рук.

— Мы остаёмся и ждём, — буркнул Андерсон.

— Капитан, эти люди отправились на Шпицберген в августе. Погода — хуже некуда, да ещё с ними женщина… Женщина всегда приносит несчастье, вы же знаете.

Штурман снова сплюнул за борт.

— Экспедиция этих безумцев провалилась. Вы знаете это не хуже меня.

Да, он знал. Но если ошибался, если кто-то выжил, он не хотел бросать этого человека в ледяной пустыне на произвол судьбы. Лучше уж гореть в аду, чем раньше времени сняться с якоря.

Штурман покосился на капитана.

— Вы привязались к этому мальчишке, верно? — произнёс он не столько спрашивая, сколько утверждая.

Да, и это тоже было правдой. Александр Бергер, молодой врач из Вены, с тонким пробором набок и пронзительно-чёрными глазами, сразу распознававшими, стоит человек чего-нибудь или нет, напоминал Андерсону его собственную юношескую жажду: что-то изменить, вкусить жизнь, а не задохнуться в заранее проложенной колее.

В этом-то всё и было дело. Именно поэтому он хотел дать этому мальчишке шанс состариться. Да будет Бог милостив к нему и его товарищам.

— Мы остаёмся, — повторил капитан.

Возможно, им нужна его помощь; он слишком хорошо знал, что значит, когда собственная жизнь висит на волоске.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 22



Когда на следующее утро погода так и не улучшилась, а Александра Бергера и остальных по-прежнему не было видно, Андерсон приказал сниматься с якоря и ставить паруса.

Матросам не пришлось повторять дважды. Они проворно полезли на ванты. Загремела якорная цепь. Стоило ветру окрепнуть, как грот раздулся, точно китовое брюхо. Штурман встал к рулю.

— Двух человек в «воронье гнездо»! — приказал Андерсон. — Идём во фьорд.

Топот сапог оборвался. На палубе воцарилась мёртвая тишина. Только ветер свистел над досками. Люди застыли кто где.

— Капитан? — неуверенно переспросил штурман.

— Новый курс — во фьорд! — повторил капитан.

Никто не шелохнулся.

— Вы что, оглохли? — рявкнул Андерсон.

Провиантмейстер демонстративно выпустил из рук канат.

— Исландцы ещё никому не платили за просроченную доставку!

Ледовый лоцман последовал его примеру.

— Груз испортится.

— Не так скоро, — отрезал Андерсон. — Да и исландцы как-нибудь не помрут с голоду.

Матросы загудели. Один лишь доктор Трэвис молча стоял у схода к каютам. Похоже, он единственный не собирался становиться Андерсону поперёк дороги.

— Тихо! — гаркнул Андерсон, когда ропот усилился.

Он нарочито медленно положил ладонь на рукоять пистолета, заткнутого за пояс.

— Вы готовы рискнуть жизнью женщины и горстки людей только ради того, чтобы вовремя сгрузить партию картофеля?

Он предупреждающе посмотрел на штурмана.

Тот надвинул фуражку ниже на лоб.

— Слышали, ребята! Новый курс: Хорнсунн-фьорд!

С явной неохотой он резко переложил руль. Команда, угрюмая и недовольная, принялась за работу.

Час спустя Андерсон велел сбавить ход. Фьорд сужался. Льдины плыли вдоль борта шхуны или с треском раскалывались под форштевнем. «Скагеррак» медленно продвигался в глубь острова.

По правому борту тянулся пологий берег; слева прямо из воды поднималась мощная отвесная скала.

Андерсон напряжённо обшаривал в бинокль каждый уступ, каждую складку берега, но снежная мгла почти всё скрывала. Время от времени ледовый лоцман стрелял из «вороньего гнезда», однако ответа не было.

Когда они достигли конца фьорда, небо на мгновение прояснилось. При минус двадцати пяти холод казался терпимым — во всяком случае, терпимее, чем в последние недели.

Они бросили якорь в бухте, и Андерсон отправил на лёд поисковую партию под началом старшего штурмана.

Через несколько часов люди вернулись. На берегу они обнаружили каменную могилу, но не тронули её.

— Там, внизу, почти две недели назад похоронили норвежца — судя по надписи, семнадцатого августа! Звали его Гарпун! — крикнул штурман Андерсону из шлюпки. — Экспедиция провалилась. Пора поворачивать.

Андерсон сердито перегнулся через релинг.

— А где тогда мужчины и женщина, которые его похоронили?

Он выхватил из-за пояса пистолет и снова выстрелил в воздух.

После того как ледовый лоцман тоже дал несколько сигнальных выстрелов, они наконец получили долгожданный ответ: в бухте гулко хлопнул выстрел.

Все как один подняли глаза к плато.

— Спускаюсь в шлюпку, — решил Андерсон. — Ещё раз идём к берегу и ищем подъём наверх.

Он перемахнул через релинг.

Несколько часов спустя матросы нашли на возвышенности полузаметённую палатку с припасами, а в ней — трёх почти замёрзших людей, лежавших, тесно прижавшись друг к другу.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 23



Всё это капитан Андерсон рассказал мне именно так. Когда «Скагеррак» в тот же вечер вышел в море и взял курс к берегам Гренландии, я лежал в своей прежней каюте под палубой.

— Бергеру нужен покой, — донёсся из-за двери голос капитана: он говорил с любопытными матросами.

Шаги удалились. Совершенно обессиленный, я остался один в койке и вскоре услышал над головой знакомый палубный топот.

Как я узнал позже, Марит поместили в капитанской каюте, а сам капитан перебрался к первому помощнику. У неё были тяжёлые обморожения, она сильно исхудала, но доктор Трэвис хорошо о ней заботился.

Хансен ничего не помнил о нашем спасении. Он спал в соседней койке. Как и я, он был истощён, измучен голодом и страдал от обморожений.

Но, в отличие от меня, Хансен находился в беспамятстве. За последние два дня на плато он ослеп от снега, а лихорадка у него была такой сильной, что тревога за него едва не сводила меня с ума.

И всё же у доктора он был в надёжных руках. За долгие годы корабельный врач накопил немалый опыт. Правда, он не знал, удастся ли спасти левую ногу Хансена: лютый холод въелся в неё до самой кости.

Я охотно поменялся бы с ним местами и взял его страдания на себя. Но по злой иронии лучше всех держался я — тот самый человек, который привёл нас к этой беде. Несмотря на лёгкую лихорадку, рассудок мой оставался ясным.

Сразу после спасения я рассказал капитану о судьбе Вангера: с сотрясением мозга, едва одетый, он ушёл в буран. Перед отплытием матросы обыскали Дьявольскую равнину, но не нашли ни его следов, ни следов хаски.

Вероятно, во время бури Вангер сорвался в ледниковую трещину или с отвесного берега — прямо в море.

После этого мне оставалось лишь поведать о трагической гибели Гарпуна и Кристиансона. О шахте я не сказал ни слова. Марит — тоже, а Хансен из-за сильной лихорадки почти не мог отвечать на вопросы.

Впрочем, прежде чем кто-либо успел слишком настойчиво расспросить меня об исчезновении Кристиансона, я сослался на необходимость оправиться от пережитого и ушёл к себе. Там я теперь и лежал.

Когда в открытом море судно начало тяжело валиться с борта на борт, я поднялся с койки и отдёрнул занавеску. В иллюминатор светила луна. На воде она лежала серебряным блюдом. Острова уже не было видно, сколько ни всматривайся.

Я открыл письменный столик и стал искать перо и бумагу. Потом сел за стол. Масляная лампа мерцала и раскачивалась под потолком каюты, словно маятник; в воздухе пахло солёной водой и морозом.

Дрожащей рукой я написал первые письма, которые собирался отправить в Вену, едва мы достигнем норвежского материка.

Чем дольше я писал, чем точнее облекал смутные мысли в слова, тем крепче становилась уверенность: мы открыли нечто великое. В ту пору я ещё не верил ни в предопределение, ни в провидение, ни в судьбу.

Но теперь я знаю: не случайно посреди ледяного плато этого огромного, сурового, изрезанного острова снежный наст проломился у нас под ногами и вывел на свет шахту.

Тихий стук в дверь каюты вырвал меня из раздумий.

— Войдите.

Я сказал это шёпотом: было уже поздно.

Дверь открылась, и на пороге нерешительно появилась Марит. На ней были матросские брюки и толстый свитер, в котором её исхудавшее тело утонуло бы дважды.

Несмотря на своё жалкое состояние, она была чертовски хороша. Длинные светлые волосы Марит заплела в две косы; на губах у неё играла тихая, довольная улыбка.

Увидев, что я пишу письмо, она извинилась и уже хотела уйти, но я попросил её остаться.

— Путь ещё долгий, — сказал я, — а на это письмо у меня потом будет сколько угодно времени.

Она села на койку и спрятала руки в рукава.

— То, что случилось с нами на плато… это ведь был не просто кошмар, правда?

Я покачал головой.

— Шахта существует на самом деле, да?

Я кивнул.

— И я, как и ты, хочу выяснить, что именно мы там, наверху, обнаружили.

В её глазах вспыхнуло любопытство. Некоторое время Марит молчала, потом всё же заговорила:

— Александр… ты возьмёшь меня с собой, когда вернёшься туда? Чтобы всё выяснить.

Я кивнул.

— Мы обязаны этим остальным. И хорошие, опытные люди мне всегда пригодятся.

Она улыбнулась. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано. Марит поднялась, вышла из каюты и оставила меня дописывать.

Шли часы, и решение во мне становилось всё твёрже. Моё короткое послание Кате Блум — последнее письмо, которое я написал той ночью, — заканчивалось словами: «Я жив-здоров и ищу новых приключений и новых испытаний».





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 24

Изоляция. Ноябрь 2021



Так заканчивалась первая книга, которую Неле впервые прочла полгода назад и ключевые места которой теперь знала наизусть. Бергер действительно вернулся на остров — как и намекал. Говорили, что после него осталось еще три дневника: в них он рассказывал, что произошло дальше в Моржовой бухте, и объяснял, на что наткнулись они трое — Марит, Хансен и он сам. Эти тома должны были быть где-то здесь.

Теперь Неле стояла перед зеркалом в умывальной и обрабатывала касательное ранение антисептиком из аптечки. Несколькими полосками пластыря она стянула края раны, но кровь все равно выступала снова и снова.

Стиснув зубы, Неле наложила поверх пластыря толстый слой стерильных салфеток и туго перебинтовала руку марлей. Ткань тут же окрасилась красным, однако вскоре кровотечение остановилось. Зато сама рана начала пульсировать.

Она проглотила две обезболивающие таблетки, тоже найденные в аптечке, и смыла кровь с руки и ладоней. Пропитанный кровью свитер она больше не трогала. Вместо него надела собственную ветровку, которую принесла в рюкзаке. Все не так уж страшно, сказала она себе.

Труп Олофссона все еще лежал в главном помещении, перед разбитой рацией. Кряхтя от натуги, она протащила мертвеца через всю комнату к кладовке. На двери висел написанный от руки желтый плакат: «Гений управляет хаосом!» В нынешней ситуации это звучало как дурная шутка.

Она запихнула тело в кладовку и закрыла дверь. Хотя кровь Олофссона давно засохла, Неле все равно вытерла руки о штаны. Теперь о случившемся напоминало лишь темно-красное пятно на полу.

Завтра, когда рассветет и буря утихнет, она похоронит тело в снегу. Эта мысль вновь напомнила Неле о том нечто, что бродило снаружи вокруг станции. Что бы это ни было, Олофссон предупреждал ее об опасности, а значит, пора было проверить, надежно ли заперты все двери и окна комплекса.

В крайнем случае ей придется здесь забаррикадироваться — на несколько дней, а если понадобится, то и на недели.

Она обошла станцию, проверяя все двери, люки и окна. Заодно искала оружие или еще одну рацию. Ничего! Единственную уничтожил Олофссон.

Снаружи сумерки уже сгущались в бездонную тьму. Ветер выл без передышки и время от времени швырял в стекла плотные снежные вихри. Больше не было видно ничего.

Наконец она добралась до технического помещения, где билось сердце станции. Здесь стояли дизель-генератор и аварийный агрегат, обеспечивавшие станцию восемьюдесятью киловаттами электроэнергии.

Хотя выхлопные газы отводились наружу через систему труб, в воздухе висел маслянистый запах — как на заправке. Рядом стояли бочки с топливом. Неле постучала по ним ногой. Полные. Значит, электричества должно было хватить.

Под приборами и схемами, где была показана планировка станции, она нашла несколько выключателей наружного освещения. Неле щелкнула тумблерами, и вокруг станции один за другим зажглись фонари.

Теперь сквозь окна, в тускло-желтом свете, она видела, как мечется снег. Существо снаружи и так знало, что она здесь, внутри. Зато теперь Неле хотя бы заметит его, если оно станет красться мимо окон и, возможно, искать как проникнуть в помещение.

Пока Неле осматривала станцию и разбиралась в технике, она не заметила, как внутри похолодало. Настенный дисплей показывал чуть меньше четырнадцати градусов. По сравнению с наружным морозом здесь все еще было почти тепло, но ночью температура быстро поползет вниз.

Неле закрыла большинство внутренних дверей станции, отгородив для себя участок с кухней, умывальной и жилыми каютами команды — пространство, где могли бы разместиться шесть человек. Здесь она включила пропановый обогреватель, рассчитывая нагнать хотя бы восемнадцать градусов. Поскольку входная дверь какое-то время оставалась открытой, тепло успело выветриться.

Обессилев, она оглядела помещение. «Писать в снег запрещено», — гласила табличка рядом с туалетом. Как и на других станциях, верхний слой снега вокруг «Сибириона» использовали для получения питьевой воды.

Когда Неле прибыла сюда, она видела кран. Им снег поднимали на крышу, в воронку. Оттуда он попадал в бак объемом три кубометра, который подогревался отработанным теплом генератора. Все это представляло собой замкнутый цикл, соединенный морозостойкими водопроводными и электрическими линиями.

К счастью, прежде чем пять дней назад отправиться в Тромсё, она неделями изучала станции во льдах и прочитала в интернете все, что смогла найти о польской метеостанции Баранув и похожих объектах. Правда, именно вокруг «Сибириона» ходило больше всего мифов и легенд, в которые она, по правде говоря, вовсе не собиралась верить… до сих пор.

И тебе ничего не останется, кроме как какое-то время продержаться здесь. Великолепно!

На кухне она нашла допотопную буржуйку — универсальную печь, которая, по-видимому, служила команде запасным вариантом на случай, если генератор вдруг прикажет долго жить. Пользоваться ею Неле, впрочем, поостереглась бы: слишком велик риск отравиться угарным газом, если тяга окажется плохой или она забудет проветрить помещение и уснет.

Куда важнее были банки с продуктами на полках. Кроме того, в одном из шкафчиков обнаружилась кофеварка на спирту. Неле сварила себе большую порцию свежего кофе, щедро добавила сахара и перелила напиток в термос. Мой паек на эту ночь.

Запах обжаренных зерен, чудесный вкус и тепло, разлившееся в желудке, внесли крупицу нормальности в безумие последних часов. На миг чашка кофе даже смогла создать иллюзию, будто все в полном порядке.

Крепко обхватив термос, чтобы согреть руки, Неле вошла в кабинет доктора Ронена. Небольшая коморка без окон, чуть просторнее кают остальных членов команды. На письменном столе громоздились научные книги по физике, геометрии, математике, исследованиям излучения, генетике и множеству других областей.

Там же лежала синяя папка с кольцеобразным логотипом «Сибириона». В ней хранились текущие документы, рукописные заметки и начатый доктором Роненом годовой отчет компании. Неле пробежала листы глазами.

Из них следовало, что Ронен и Эквист входили в основной персонал станции, тогда как остальных членов команды меняли каждые полгода. В этом полугодии в Моржовой бухте работали, в частности, Нюландер, Скёрдал, Дрёя и Олофссон. На каждого она нашла краткую анкету с датой рождения, образованием, специализацией и черно-белой фотографией, похожей на копию из загранпаспорта.

Постой-ка!

За исключением Олофссона и мертвого Эквиста, которого она так и не видела, тела всех остальных — включая ее пилота — Неле обнаружила в помещениях верхней станции. Всех… кроме Нюландера.

Только теперь, глядя на анкету инженера-робототехника и его фотографию, она поняла, что нигде не натыкалась на труп Нюландера. У нее были только слова Олофссона: все, кроме них двоих, погибли. Но правда ли это? Что, если Нюландер еще жив?

Ты совсем сходишь с ума! Подумай логически. Он бы давно попытался спуститься на базовую станцию.

Она принялась рыться дальше и нашла в папке множество статистических выкладок и длинные колонки цифр, в которых ничего не понимала. Только примерно с середины начинался отчет, перечислявший достижения за прошлый год. Доктор Ронен приступил к описанию последних пополнений музейной коллекции.

Да, верно. Музей!

Она подняла голову. Именно там, как утверждали, находился тот самый спуск в подвал, ведущий под лед, — одна из легенд, с которыми Неле столкнулась во время своих поисков. Где еще могли бы храниться дневники Александра Бергера, как не там?

Она быстро сунула папку в рюкзак и, прихватив термос, отправилась искать вход в музей.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 25



Поскольку все остальное она уже обследовала, музей мог находиться только за каютами команды. И действительно, к нему вел узкий соединительный коридор рядом с генератором. Дверь была заперта, но ключ торчал в замке.

Станция оказалась устроена очень запутанно — должно быть, за годы ее не раз расширяли. Музей был одним из таких пристроенных помещений. В сущности, слово «музей» звучало слишком громко. Это был не выставочный зал, а скорее временное хранилище — без окон, чуть больше двойного гаража.

Он наверняка не предназначался для публики и, вероятно, служил главным образом для того, чтобы документировать историю шахты и показывать что-нибудь инвесторам, если те навещали станцию.

В этом мрачном помещении с непрямым освещением на постаментах теснились многочисленные стеклянные витрины и колпаки. У каждого экспоната была собственная лампа, но Неле оставила их выключенными. Из коридора падало достаточно света, чтобы ориентироваться.

Таблички на постаментах располагались в хронологическом порядке, начиная с 1911 года.

В одной из первых витрин лежала пожелтевшая черно-белая фотография Александра Бергера и Яна Хансена. Они были сняты в снегу — в капюшонах, рядом с санями и собаками. Неле уже видела другие фотографии Бергера, более ранние, где он был моложе, и они довольно точно совпадали с тем, как он сам описывал себя в дневнике.

Неле поставила термос. Сердце у нее тут же забилось быстрее. Во второй витрине лежали три старые, хрупкие книги в кожаных переплетах. Это они! Все три были разной толщины. Первая — примерно такого же размера, как ее книга, вторая почти вдвое толще, третья значительно тоньше.

Снять стеклянный верх витрины не получалось. Неле дернула его, но по нижнему внешнему краю оказались закреплены металлические пластинки, а в их отверстиях висел навесной замок. Она прижалась лицом к стеклу.

На книгах были надписи: 1912, 1914 и 1952. С ума сойти, это они!

Пальцы у Неле дрожали. Наверняка где-то здесь был ключ от этих витрин. Возможно, она сумела бы открыть замки согнутой проволокой, если бы достаточно долго ковырялась в них, но снаружи лежали сломанный снегоход, давшее течь исследовательское судно и обломки взорвавшегося вертолета. На фоне всего этого разбитая витрина уже ничего не меняла.

Она принесла с кухни чугунную сковороду, прикрыла лицо рукой и несколько раз ударила по стеклу. Ручка завибрировала в ладони. На третьем ударе витрина треснула.

Неле осторожно убрала осколки и кончиками пальцев достала книги. Когда она открыла первую в тусклом полумраке, то сразу узнала неповторимый почерк Александра Бергера.

Как и его первый дневник, этот тоже был написан по-немецки, что для нее не представляло проблемы. Кроме родного финского, она знала английский, норвежский и немецкий. Записи Бергера начинались весной 1912 года. Сердце у Неле колотилось где-то в горле.

Значит, все правда — как я и думала. Ты сдержал обещание и действительно вернулся сюда.

После того как Олофссон, последний член команды, покончил с собой, больше не осталось никого, кто мог бы объяснить ей, что обнаружили здесь Бергер, Хансен и Марит — и с чем пришлось иметь дело следующим поколениям. Но в этих книгах все должно было быть написано.

И в них же она найдет ответы на свои вопросы: что случилось с нынешней командой… связано ли это с тем существом, что бродит снаружи, и если да — можно ли его уничтожить и как именно.

Она вернулась на кухню, села рядом с пропановым обогревателем, завернувшись в одеяло, и начала читать вторую книгу, где Бергер описывал, как год спустя они приступили к исследованию шахты.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ЧАСТЬ 4

ГЛАВА 26

Шахта. Весна 1912 года



Пальцы у меня окончательно закоченели. Я закрыл старый дневник и сунул его в карман. На сегодня прочитанного довольно. Последняя запись была сделана много месяцев назад, но сегодня, девятого марта, я наконец нашёл время дать волю мыслям и завести новую тетрадь.

Я стоял на ледяном плато: воротник оленьей куртки поднят, на голове шапка, на ногах крепкие сапоги, руки засунуты в карманы брюк, — и смотрел поверх отвесной скалы вниз, в Моржовую бухту. На мгновение я прикрыл глаза. Солнце грело лицо.

Какое чудесное место.

Даже здесь, наверху, до меня долетал запах солёной воды, а ветерок ласково касался кожи.

С криком над фьордом Хорнсунн пронеслась чайка и, скользнув вдоль скал, ушла к морю. Мы трое — Ян Хансен, Марит Рагнарсдоттир и я — уже знали, что от плато до моря свыше четырёхсот семидесяти метров по высоте. За минувший месяц мы расширили серпантин, ведущий с побережья наверх, до удобной тропы и разбили лагерь на Чёртовой равнине — так Хансен по-прежнему называл это место.

Этот клочок земли стал нам вторым домом. Здесь мы лишь чудом разминулись со смертью, и спасение, посланное капитаном Андерсоном, я по сей день называю вторым рождением. Особо набожным я так и не сделался — в отличие от капитана, — но всё пережитое переплавило меня в иного человека.

Когда в сентябре, по возвращении в Вену, я снова встретился с актрисой Кати Блум, перед ней стоял уже не вчерашний зелёный юнец: я сделался серьёзнее, задумчивее, к тому же отпустил бородку и усы, отчего казался старше. Недели во льдах и на борту судна, без сомнения, изменили меня. С тех пор каждый новый день я принимал как подарок.

Осень и зиму я провёл с Кати, и теперь снова настала пора расставания — на сей раз более долгого, ведь отныне я намеревался безвыездно оставаться на Шпицбергене. Решение далось нелегко, но эту жертву приходилось принести — иначе на острове мне было не сдвинуть с места ничего. И я навсегда повернулся спиной к врачебной практике отца, чтобы начать здесь иную жизнь, полную новых испытаний.

Очень скоро я понял, сколько сил это требует: дел с каждым днём прибавлялось. И, хоть я обещал писать домой регулярно и подробно, мои письма к письма Кати становились всё короче.

С тех пор как мы поставили станцию на плато, капитан Андерсон, следуя своим маршрутом из Тромсё через Восточную Гренландию и Исландию, каждые две недели заходил и в этот глухой угол. Уже послезавтра «Скагеррак» снова бросит якорь в бухте и доставит свежий провиант и вести из Вены.

Я едва мог дождаться, когда вдохну аромат надушенной бумаги Кати и прочту её строки о венском театре, кофейнях и салонах. В Вене я стал героем — так она писала: Александр Бергер, открывший таинственную шахту во льдах Арктики и снаряжающий новую экспедицию для её исследования.

Кати знала, что и на этот раз в моей группе будет женщина. Во время наших приготовлений она даже увидела Марит на снимке рядом со мной в одной из венских ежедневных газет и, несмотря на размытость кадра, успела разглядеть, как та хороша собой, — пресса окрестила её белокурым исландским ангелом. К счастью, Кати была не из тех, кто легко поддаётся ревности, — а кроме того, Хансен своим басом заверил её, что не спустит с меня глаз ни на минуту.

Писала Кати и о том, что не проходит дня, чтобы обо мне не судачили в клубах или за званым ужином. К величайшему неудовольствию моего отца, в чьих глазах я окончательно скатился до бродяги и бездельника. Но он этим не ограничивался: делал всё возможное, чтобы сорвать наше предприятие, — однако напрасно обломает зубы. Хансен, Марит и я нашли в лице Технического факультета в Вене состоятельного покровителя, который нас не подведёт.

Чайку я к тому времени уже потерял из виду. Отвернувшись от обрыва, я двинулся обратно в лагерь, где меня поджидала уйма работы.

Плотники — ватага суровых исландцев, отобранных и нанятых Марит, — ютились в больших зелёных палатках в защищённой от ветра ложбине на плато. Этих людей привёз нам капитан Андерсон. Платы они просили совсем немного, зато работали добросовестно и сноровисто, словно весь свой век только тем и занимались, что ставили крепкие, выдерживающие любую непогоду срубы. К этому дню они уже подняли с берега бо́льшую часть пиломатериалов и прочих припасов на собачьих упряжках.

Площадку для главного дома выровняли ещё месяц назад, и потому строительство шло стремительно. Передо мной станция лежала маленьким поселением. Из домиков доносился дробный стук молотков. Только что начали настилать первый пол; уже сегодня поверх него должен был лечь слой войлока, затем второй настил досок и, наконец, линолеум.

Исландцы свозили на тачках вулканический песок и обсыпа́ли им домики со всех сторон, чтобы не пробивался сквозняк и не уходило тепло. Хотя Хансен поначалу противился, я настоял на том, чтобы крышу и каждую боковую стену мы зашили досками в три слоя и проложили морской травой.

Невероятно, до чего же мало я ещё несколько недель назад знал о здешней жизни и сколько мне, вчерашнему врачу, ещё предстоит освоить.

Тем сильнее я гордился сделанным: станция выглядела внушительно — и поднималась день ото дня.

Шахтный зал — так называл его Хансен — сердце станции, располагался точно посредине здания. Вместе со всеми примыкавшими помещениями станция занимала в общей сложности более ста десяти квадратных метров. Одну комнату ещё предстояло достроить, к тому же ни двери, ни узкие оконца пока не были навешены, и стук исландских молотков далеко разносился над равниной.

Полгода назад Хансен ещё хранил скепсис, но эта картина давно переменилась. Теперь он не мог дождаться, когда снова полезет в шахту. Возня со строительством в его глазах была пустой тратой времени и денег. Разумеется, эта глубокая, бездонная пасть завораживала и нас с Марит не меньше, чем его, — но мы хотели сперва заложить прочную основу для исследований и лишь потом ступить в великую тьму.

Однако, как водится, Хансен непременно должен был оказаться первым.

Чем ближе я подходил к станции, тем громче доносилось из шахты гулкое, металлическое постукивание.

Хансен, этот безумец, работает без передышки. Не терпится ему спуститься ещё глубже. Придётся серьёзно с ним поговорить.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 27



Следующие два дня я почти не видел Хансена. На третье утро, когда я, ёрзая на коленях, укладывал последний лист линолеума, грянул выстрел. Эхо ещё несколько секунд гуляло по бухте.

Сигнал капитана Андерсона! «Скагеррак» наконец-то — с обычным своим опозданием — добрался до фьорда. Этот выстрел напомнил мне о ружейном залпе, что полгода назад спас мне жизнь.

Ян Хансен, обескровленный лихорадкой и ознобом, лежал тогда без движения рядом со мной, завёрнутый в брезент. Из последних сил мы с Марит проползли через палатку, схватили дробовик и взвели курок. Сил не хватало даже выбраться наружу или поднять ствол — и я, не раздумывая, выстрелил прямо сквозь брезентовую стену, надышался пороховым дымом и тут же провалился в беспамятство.

Очнулся я уже на носилках, на которых матросы поднимали меня в шлюпку. Я часто возвращался мыслями к тому мгновению — слишком часто, и всякий раз надеялся, что воспоминание наконец поблекнет.

На сей раз сигнал капитана Андерсона приняли наши плотники: ответили дружным залпом. Пока ружья ещё гремели, я выскочил из станции наружу — Марит и исландцы уже ждали меня. На ней были широкие штаны, рукава рубахи закатаны, волосы заплетены в длинную косу.

Мы вместе поспешили с плато к берегу. Фьорд частично сковало льдом, и несколько матросов с ружьями ушли по нему охотиться на гагар. Часом позже капитан Андерсон, его люди, исландцы и я уже хлебали крепкий бульон из дичи и с жадностью уплетали утиное мясо.

Лишь после трапезы и доброй сигары взялись разгружать стройматериалы и ящики с провиантом. Тюленьего мяса, собачьих галет и сухарей нам должно было хватить на острове ещё на две недели. В удобствах мы тоже не нуждались: сверх того доставили заказанные банки с кукурузой, масло, сухое молоко, шоколад, керосин, копчёную сельдь и уйму свинины. Вместе с дверями, окнами и прочим грузом всё это весило без малого две тонны.

Марит получила целый ворох инструкций и чертежей для постройки хижин. Бывшая картограф превратилась теперь в начальницу строительства станции. В этом, а ещё в обмерах шахты, она нашла для себя два новых испытания.

Но появилось у неё и новое увлечение. На досуге она мастерила корабли в бутылках — крошечные парусники, что выстроились на полке в её каюте. Должно быть, дело было в крови: один из её братьев был лодочным мастером, — и здесь, в долгие глухие ночи, у неё нашлось время для возни с моделями.

Под конец доктор Трэвис вручил мне пачку писем и посылку с книгами, о которых я его просил. Хорошо было снова увидеть старого британца, пусть и мельком. Едва матросы закончили выгрузку, капитан Андерсон в тот же вечер снялся с якоря — он, как всегда, отставал от расписания. Я с тоской смотрел вслед судну, которое всё уменьшалось, пока не скрылось за изгибом фьорда.

Пока матросы с упряжными собаками перевозили снаряжение и провиант из лагеря в бухте на плато, я спрятал бумаги во внутренний карман куртки. Среди них было одно особенное письмо — его я хотел вскрыть не раньше, чем окажусь в палатке. На ветру бумагу попросту разорвало бы. К тому же я остерегался выдать исландцам, что силы для работы черпаю в строках фройляйн Блум.

В глазах своих людей я был молодым, но непреклонным учёным и искателем приключений, единственным — наряду с Яном Хансеном и их соотечественницей Марит Рагнарсдоттир, — кто пережил Шпицбергенскую экспедицию. Им и в голову не приходило, что я чувствую, разворачивая розоватую бумагу верже, вдыхая аромат духов Кати Блум и видя её размашистый почерк. Это оставалось моей тайной — то, что ждало меня дома по возвращении, я не желал делить ни с кем.

Когда я добрался до плато, мужчины как раз заполняли склад. Несколько дней назад, копая в сугробе за домом, они наткнулись на крепкий ледяной свод и устроили в трёхметровом тоннеле кладовую. У северной стены ещё громоздились десятки тюков и ящиков, которые пока некуда было убрать: погреб следовало сперва расширить.

Я с удовлетворением оглядел постройку. Станция росла день ото дня и уже простирала свои отростки во все стороны. Ещё вчера поднялись стены последнего домика — теперь была готова и столярная мастерская. Наружные стены обмазали смолой и снабдили железными кольцами на случай бурана: я по собственной шкуре знал, что Чёртова равнина носит своё имя по праву.

Тот, кто думал, что здесь можно укрыться от стихии, был либо глупцом, либо горячей головой. Трое моих товарищей сложили в этой экспедиции головы. Пока я вёл проект, а Марит — стройку, никто больше не погибнет; за это я готов был дать руку на отсечение.

До сих пор всё шло гладко, и только стук, доносившийся из шахты, отзывался во мне сосущей тревогой под ложечкой. Хансен никак не мог оставить в покое скоб-трап. Когда удары наконец стихли, их сменили звуки банджо. Должно быть, его как раз поднимали наверх на страховочной верёвке.

Через несколько минут в дверном проёме показался рослый северянин, которого все по-прежнему звали «китобоем из Ростока». На нём были латаные грязные штаны на лямках и поверх — застиранная вязаная безрукавка. Через плечо висело банджо — на нём осталось всего три струны, и выглядело оно таким же побитым, как и хозяин.

После экспедиции волосы Хансена отросли и стали жёсткими, как щётка, и так же топорщились пучки жёлтых бакенбардов, придававших ему лихой вид. Должно быть, потому-то люди и уважали его больше всех. Хотя я числился техническим и научным руководителем, у Хансена была та хватка, которая зажигает мужчин. Этого мне как раз и недоставало. Не в последнюю очередь поэтому я и нуждался в его поддержке — но первые трещины уже намечались.

Китобой ковылял мне навстречу на двух костылях. Ниже левого колена ноги у него не было. Через три дня после нашего спасения доктору Трэвису пришлось ампутировать её на борту «Скагеррака» из-за тяжёлого обморожения. Хансен ни разу не попрекнул меня этим. Напротив — то и дело повторял, что обязан мне жизнью: ведь это я вырвал его на Чёртовой равнине из лап смерти.

Любого другого такая участь навсегда отвадила бы от острова — но не Хансена. Раз уж даже Марит осталась здесь, он ни за что не желал сдаваться.

— Провиант и остальной стройматериал прибыли, — сказал я.

— Слыхал. — Хансен шагнул на солнце и заслонил рукой глаза. Они всё ещё были привычны к свечному свету и темноте шахты.

Он стоял, щурясь, и казался отчего-то безучастным. На поясе с инструментом у него болтались последние железные скобы — те самые, что он собирался ещё закрепить. Поначалу он отнёсся к исследованию шахты скептически, но теперь идея спуска в её глубины завладела им как наваждение, словно бездна притягивала его к себе магнитом.

Эта перемена в Хансене сперва ускользнула от меня. Марит заметила её куда раньше, но теперь и я уже не мог закрывать на это глаза. Так дальше продолжаться не могло — следовало искать выход.

— Через две недели мы должны закончить главный корпус, — начал я. — Не хватает ещё полов и крыш, не вставлены окна и двери. Только тогда мы сможем перебраться из палаток под крышу. Ход от дровяного склада к мастерской не прокопан. Псарня тесна. И кладовую надо расширять.

Я выдержал паузу. Хансен по-прежнему смотрел мимо меня — куда-то в сторону скалы.

— Так ведь Марит тебе отменная подмога.

— Да, разумеется, но всё это нужно сделать прежде, чем мы возьмёмся за шахту, — настаивал я.

— Не для такой работы я скроен. — Он сунул один костыль под мышку и стянул с головы шерстяную шапку, чтобы помять её в руке, — он всегда так делал, когда чувствовал себя не в своей тарелке.

Я прикусил язык. Как же мне втолковать рослому, упрямому китобою, насколько срочны эти работы?

— Ян, я не против того, чтобы ты целыми днями торчал внизу и возился со своим скоб-трапом, но…

— Нашим скоб-трапом! — поправил он.

— Хорошо, с нашим. Но ты не имеешь права забирать у нас с Марит людей и гонять их в шахту. Не сейчас! Время спускаться ещё придёт. Прежде должна стоять станция, ты понимаешь? Станция должна стоять!

— Так ведь и стоит!

— Нет! — вырвалось у меня. — Слишком многого ещё не хватает. И нам нельзя мешкать — у нас всего две недели. Оскар Линдеман дал знать, что прибудет на следующем судне. Что я ему покажу? Несколько коробок без крыш да недоделанные хижины?

— Да-да, знаю — твой меценат.

— Наш меценат! — выкрикнул я.

Исландцы прервали разгрузку и обернулись на нас. В ту же секунду я пожалел, что нервы меня подвели. Я перевёл дух и продолжил уже спокойнее:

— Линдеман захочет осмотреть здесь каждый угол. Если всё будет стоять, если ему понравится увиденное и мы заслужим его доверие — со скоб-трапом будет покончено. Тогда мы получим деньги на крепкие лебёдки и подъёмные люльки.

— А если нет?

— Должно получиться! Ради бога, спускайся в шахту хоть на простой верёвке, если иначе не желаешь, — это твоя жизнь, — но оставь мне людей! Только эти две недели. После приезда Линдемана мы вместе начнём спуск.

— Незамедлительно?

— Слово даю.

Хансен кивнул. Не прибавив ни слова, он отвернулся и заковылял на костылях обратно в дом — чтобы вновь кануть в темноту шахты.

Я постарался выкинуть этот разговор из головы и пошёл к исландцам — помогать с разгрузкой.





Примечания переводчика:

Скоб-трап — вертикальная лестница из железных скоб, вмурованных в стену шахты или борт судна.

Бумага верже (фр. vergé — «полосатая») — дорогая писчая бумага ручной выделки с характерным рисунком из тонких полосок на просвет; признак изысканной корреспонденции.

Гагары (нем. Taucherenten, букв. «утки-ныряльщики») — морские птицы; в немецком оригинале использовано собирательное название ныряющих уток.

Подъёмные люльки (нем. Gondeln) — подвесные кабины для спуска людей в шахту на тросах лебёдок.

Банджо — струнный щипковый инструмент, популярный среди моряков и китобоев XIX века.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 28



Две недели спустя мы уже разобрали большую часть палаток и на рассвете перебрались в хижины. Всё утро меня не покидало смутное волнение: нам предстоял важный визит.

Ровно в полдень корабль капитана Андерсона бросил якорь в бухте. Пока люди выгружали из трюма на сани свежий провиант и научные материалы, сам Андерсон вместе с ожидаемым гостем поднялся на плато.

Оскар Линдеманн был человеком внушительной стати — на добрую голову выше меня — и вполне оправдывал свою репутацию. Недооценивать его не стоило.

В свои без малого шестьдесят он оставался старейшим инженером Технического факультета Вены. Линдеманн носил очки, серые усы закручивал на концах, а волосы пригладил помадой. До чего же неуместно при таком холоде.

И одет он был совершенно не по погоде: двубортный костюм, котелок, тонкие кожаные перчатки и щегольские лакированные ботинки, к которым после подъёма всё ещё липли снег и комья грязи. И всё же этим своим видом он представлял университет, без слов давая мне понять, как именно следует держаться в его присутствии.

В конце концов, ректорат высшей школы не только взял на себя мои долги перед издательским домом после неудачной экспедиции, но и оплатил строительство станции на нынешнем этапе. Многочисленными письмами и личной беседой мне удалось пробудить интерес ректора к этой загадочной шахте. Я сулил революционные научные открытия.

Теперь предстояло предъявить первые успехи и доказать, что общественные средства университета не растрачены впустую. Иначе новых гульденов нам больше не видать.

Я хотел пожать Линдеманну руку, но он не снял перчаток и уклонился от приветствия. Я уже собирался что-то сказать, однако осёкся: за Линдеманном, капитаном Андерсоном, доктором Трэвисом и несколькими матросами мелькнула дамская шляпка. Сердце у меня бешено заколотилось.

В волнении я шагнул в сторону — и увидел её. Она стояла чуть позади, неприметно, не произнося ни слова. Хотя Кати Блум была укутана в толстую меховую шубу, её тонкие черты и весёлые глаза излучали столько блеска и изящества, что посреди этой снежной пустыни она казалась чудесным видением.

Я хотел броситься к ней, заключить её в объятия, но Марит ткнула меня локтем в бок.

— Твой большой выход, Алекс, — прошептала она.

Я покосился на Кати, попытался заговорить, но Линдеманн опередил меня.

— Внушительный лагерь, — проворчал инженер, направляясь ко входу.

— Простите, но то, что вы здесь видите, уже давно не лагерь, — поправила его Марит; в голосе её прозвучала сдержанная гордость. — Теперь мы называем это станцией… станцией, которой на этой широте нет равных.

— Надеюсь ради вас, что это действительно так.

Наши с Кати взгляды на мгновение встретились, и следующие слова я мысленно обращал уже к ней.

— Пойдёмте внутрь, пока мы не замёрзли, — предложил я. — Там я покажу вам все помещения.

Пока один из исландских рабочих заваривал свежий кофе, мы с Марит провели гостей по станции. Швейная и столярная мастерские стояли совсем рядом с главным зданием и соединялись с ним поручнем, чтобы дорогу можно было найти даже в самый сильный буран.

После осмотра мы вошли в главный дом, к тому времени уже законченный. В центре располагался шахтный зал, а вокруг него, словно лучи, расходились остальные помещения: кухня и уборная, умывальная, спальная и общая комнаты.

Снежный тоннель связывал кухню с кладовой, где мы хранили провизию. Непосредственно к главному зданию примыкало отопительно-техническое помещение с генератором для электроснабжения. Оттуда второй тоннель вёл к отдельному складу древесины, угля, масла и дизельного топлива.

Всё это было наше царство.

За зданиями стояли две псарни для хаски, а поодаль зелёные палатки плотников всё ещё сопротивлялись ветру, хотя с сегодняшнего утра лагерь нам уже не требовался.

Эта станция, как бы удобно мы её для себя ни устроили, была не местом для женщины положения Кати Блум. И всё же она стойко следовала за нами и осматривала каждую комнату. По взглядам, которые она то и дело бросала на меня, я понимал: она гордится мной — и вместе с тем настороженно относится к Марит.

Только по лицу Линдеманна я не мог прочесть ровным счётом ничего. Редко кто умел так закрываться от собеседника. Его каменное выражение не выдавало ни одобрения, ни неудовольствия.

После доклада с диапозитивами о ходе строительства — я тщательно подготовил его с помощью прототипа проектора «Leitz-Optik», чтобы наглядно показать развитие станции, — Линдеманн поднялся со стула и взглянул на карманные часы. К кофе он так и не притронулся.

— Всё это прекрасно, — наконец проворчал он. — Однако не ради одного приятного доклада и чашки кофе факультет расходует такие суммы.

Бормотание матросов мгновенно стихло. Капитан Андерсон и судовой врач выжидающе посмотрели на меня. Тем временем Линдеманн медленно двинулся в мою сторону.

— Действительно ли необходимы все эти хлопоты, которые вы здесь развели, мы ещё увидим. Сейчас меня куда больше интересует шахта.

— Разумеется.

От множества объяснений, которые мне уже пришлось дать, голос мой охрип. К тому же сердце колотилось где-то у самого горла.

Я отложил в сторону дополнительно подготовленную серию фотографий. Потирая озябшие руки, провёл Линдеманна в шахтный зал. Затем потянул за полотнище, обтягивавшее каркас. Железные кольца со звоном скользнули в сторону.

В тот же миг нам в лицо ударил холод, вонявший серой и известняком. Кати отступила на шаг, и даже доктор Трэвис поморщился.

За ограждением высотой по пояс зияла дыра в дощатом полу. В её середине, в каменном основании, чернел провал — неприметный, бездонно-тёмный, чуть больше трёх метров в диаметре.

На проволоке, протянутой над пропастью, висела люкс-лампа силой в двести нормальных свечей; её свет доставал примерно до первых девяти метров шахты. Из глубины доносился металлический стук.

Хансен! Он даже не заметил, что на станции гости: как одержимый, работал над своей лестницей.

Линдеманн склонил голову набок. Он отметил шум, но понять, удовлетворило его это обстоятельство или нет, было невозможно.

— Здесь уже ведутся работы, хотя станция закончена совсем недавно? — спросила Кати, до тех пор не произнёсшая ни слова.

Ещё прежде чем все обернулись к ней, она ободряюще кивнула мне.

— Разумеется, — ответил я пересохшим ртом. — Мы используем каждую свободную минуту, чтобы продвинуть работы в шахте.

Я неуверенно взглянул на Линдеманна. Черты инженера на мгновение прояснились. Впервые за несколько недель упрямство Хансена оказалось мне на руку. Возможно, усердие немца спасёт презентацию, которая до сих пор, несмотря на все мои старания, шла довольно скверно.

Кати снова взглядом велела мне продолжать — словно это был мой шанс наконец заработать несколько очков.

— В этом помещении, прямо рядом с шахтой, будет устроена лаборатория. Здесь появится тёмная комната, где мы намерены измерять содержание урана.

Я показал стопку фотографических пластин.

— А непосредственно рядом разместится метеорологическая комната для физических расчётов, — добавила Марит.

Теперь уже Кати едва заметным жестом велела нам умолкнуть. Марит поняла сразу, и мы замолчали. Видимо, за время долгого плавания Кати успела вдоволь поговорить с Линдеманном и изучить его, что теперь оказалось нам на руку.

Наши объяснения больше не занимали Линдеманна. Он подошёл к краю ограждения и уставился в круглое отверстие. Холодный поток воздуха тянул вниз и дёргал его одежду. Эта тяга существовала с самого обнаружения шахты.

Линдеманн подтянул лампу ближе, и свет упал на первые перекладины лестницы, которые Хансен вбил в чёрную скальную толщу с промежутками в тридцать сантиметров.

— Как вы полагаете, с чем мы здесь имеем дело? — Слова Линдеманна, обращённые в глубь шахты, прозвучали странно глухо и отдались эхом от стен.

— Диаметр шахты составляет три целых четырнадцать сотых метра, что соответствует числу пи в привычном округлении, — пояснил я. — Кроме того, вход расположен на высоте четырёхсот семидесяти одного метра над уровнем моря, то есть почти ровно на отметке сто пятьдесят пи. Мы пока не знаем, имеет ли это какое-то значение — если вообще имеет, — однако уже установили: шахта не сужается, а сохраняет постоянный…

— Насколько она глубока?

— Точная глубина пока неизвестна. На сегодняшний день с помощью лестницы мы достигли отметки в пятьсот метров, то есть опустились ниже уровня моря. Но, несмотря на это продвижение, конца по-прежнему не видно.

— Диаметр не меняется?

— Нет. На всём протяжении он остаётся совершенно одинаковым.

Линдеманн опустился на корточки, наклонился и коснулся стены.

— Эта шахта создана не природой, — заключил он. — Если ваше предположение верно и её метрические параметры действительно связаны с числом пи, существовать она может не так уж давно.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Длина метра была установлена во Франции только в 1793 году, а прототип метра, так называемый эталонный метр, отлили из латуни в Париже в 1795-м. Кто же создал шахту? Когда она была построена? Каким образом? Каково её назначение? Вот вопросы, которые меня интересуют.

— Этого мы пока не знаем, но уверены, что…

— Когда вы сможете представить первые результаты? — Линдеманн отвернулся от провала и пристально посмотрел на меня.

Рука, которой я держался за ограждение, судорожно сжалась. Сейчас нельзя было ошибиться с ответом.

— Видите ли… — Я провёл пальцем по крылу носа. — На лестницу, выбитую прямо в скале, у нас ушёл целый месяц: из-за тесноты в шахте может работать только один человек. К тому же порода здесь невероятно прочная. Один лишь спуск по более чем полутора тысячам перекладин занимает больше часа — не говоря уже об опасности сорваться.

А с ампутированной ногой Хансена — и того дольше, — добавил я про себя.

— Ближе к делу, — поторопил Линдеманн.

Я откашлялся.

— Чтобы продвигаться быстрее, нам, как я уже писал в последнем письме, потребуются мощные канатные лебёдки, гондолы и более совершенный инструмент.

Кати, стоявшая за спиной Линдеманна, смотрела на меня с такой гордостью, что, пока я говорил, у меня защекотало в животе. В эту минуту я был уверен: разговор просто обязан закончиться хорошо — ведь она так сильно в меня верила.

Линдеманн плотно сжал губы.

— Я знаком с этим письмом. Вы предлагаете пять лебёдок, каждая — на пятьсот метров троса. А что потом?

Потом?

Марит откашлялась.

— Вы имеете в виду — когда мы достигнем глубины в два с половиной километра? Что ж, тогда мы проникнем в недра земли глубже, чем кто-либо из людей до нас. Надеюсь, там, внизу, мы найдём ответы на ваши вопросы… а возможно, сумеем разрешить и некоторые загадки физики.

Она умолкла. Я кивнул: добавить было нечего.

Линдеманн снова сжал губы, затем откашлялся.

— Могу сообщить вам, что запрошенное оборудование уже находится на корабле.

Я ошеломлённо уставился на него.

Это шутка?

Он смотрел на меня совершенно серьёзно.

— На случай, если я сочту проект обоснованным и важным, я, чтобы не терять времени, заранее распорядился погрузить оборудование на борт в Гамбурге. Сейчас я отдам приказ выгрузить его и доставить на станцию.

Я почувствовал, что у меня отвисла челюсть.

— Я…

Линдеманн жестом заставил меня замолчать.

— Благодарите не меня, а эту молодую даму. Во время нашего плавания она сумела убедить меня: если и существует молодой человек, обладающий мужеством и упорством, чтобы раскрыть тайну шахты и вырвать у неё её знание, то этот человек — вы.

Я потерял дар речи. Кати стояла за спиной Линдеманна и улыбалась.

— Но! — Лицо Линдеманна тотчас снова стало строгим. — Я хочу быть осведомлён о каждом вашем шаге — как об успехах, так и о неудачах. Каждые две недели я ожидаю от вас подробный отчёт. Мне нужны продвижение и результаты. Если вы сумеете предоставлять всё это в должном виде, университет продолжит финансировать проект.

Линдеманн стянул перчатку и протянул мне руку. Я пожал её. Сражение было выиграно.

— Я провожу вас обратно, — сказала Марит.

Когда она вместе с капитаном Андерсоном, судовым врачом и матросами вышла из помещения, мы с Кати остались в шахтном зале одни. Впервые за несколько часов я облегчённо вздохнул.

Не дожидаясь больше ни мгновения, она заключила меня в объятия. Я чувствовал её дыхание, запах кожи и духов. Её лицо, совсем близко от моего, было таким манящим, таким соблазнительным, что мне всё ещё казалось, будто я сплю.

Теперь и я обнял её.

— Ты меня раздавишь, — фыркнула она с улыбкой, но вырываться не стала.

— Ты перенесла все тяготы такого долгого пути, чтобы увидеть меня? — спросил я.

— Нет, я хотела посмотреть остров, глупенький.

Она сразу снова посерьёзнела.

— Теперь я впервые увидела Марит вживую. Ни в одном письме ты не упоминал, какая она на самом деле красивая.

— Разве? — невинно спросил я. — Я как-то не заметил.

— Лжец. — Она улыбнулась. — И, кажется, она ещё и умна.

— Да, умна.

Я провёл рукой по волосам Кати и поцеловал её.

— Я люблю тебя, — прошептал я.

— Знаю.

Она смотрела на меня своими большими миндалевидными карими глазами — такими, которым я не смог бы отказать ни в одном желании на свете.

— Ты отрастил густую бороду и бакенбарды.

Сердце у меня бешено забилось.

Как же я, должно быть, выгляжу? Небритый, непричёсанный, с грязью под ногтями. Если бы я знал, что она приедет на остров, привёл бы себя в порядок.

— Но борода и длинные волосы тебе идут. Ты выглядишь лихо, мой герой.

Она прищурилась и поцеловала меня в кончик носа.

— Я не герой, — признался я. — Это ты спасла проект.

— А разве не дело женщины — поддерживать своего мужчину?

Я ничего не ответил, а только поцеловал её так, как не целовал ещё никогда.

Когда мы вышли к остальным, она высвободила руку из моего локтя.

— Как долго ты пробудешь здесь? — спросил я.

Вместо ответа она посмотрела на капитана Андерсона, который курил сигару и как раз подставлял нос ветру.

— Ты отплываешь обратно уже сегодня вечером, правда? — сказал я.

Разумеется, она вернётся в Вену вместе с Линдеманном. Мог ли я ожидать большего? Путь на север занимал недели, и я и без того недоумевал, как ей удалось так надолго покинуть венские сцены.

Словно прочитав вопрос в моих глазах, она лукаво улыбнулась.

— Официально Бургтеатр ещё закрыт на зимний перерыв, но, думаю, здесь у тебя всё равно нет возможности растрезвонить об этом.

Она перешла на шёпот.

— На самом деле там ремонт: один художник-декоратор провалился сквозь деревянный пол. Заодно перестраивают зрительный зал, чтобы наконец решить проблемы с акустикой. До первой весенней премьеры нам негде репетировать, так что нас отпустили. На обратном пути мне придётся учить новую роль.

Она многозначительно приподняла брови.

— Какая пьеса?

— Не скажу. Пусть будет сюрприз.

Она поцеловала меня в нос.

Пока исландцы разгружали судно, а матросы охотились на уток и леммингов, оставшееся время я провёл с Кати.

Мы шли вдоль отвесного обрыва, и Чёртова равнина была кротка, как ягнёнок. Над волнами с весёлым криком носились чайки и крачки, возвещая начало весны.

Потом мы неторопливо спустились по серпантину к бухте. На берегу, в базовом лагере, вместе с командой поели горячей похлёбки.

Линдеманн тем временем ещё оставался на станции, осматривая работу исландцев. Наконец и он спустился в бухту. Это был знак к отплытию.

Пока он проверял выгруженный груз и подписывал разгрузочные ведомости, матросы ставили паруса. Трэвис передал мне свёрток с книгами и пачку писем; после этого я попрощался с Кати и остальными.

Шлюпки спустили на воду, и Кати махала мне рукой, пока её везли к кораблю. Ветер едва не сорвал с неё шляпу.

Вскоре якорь подняли, и капитан Андерсон увёл судно от берега. Когда «Скагеррак» развернулся и под всеми парусами начал выходить из бухты, солнце прорвалось из-за облаков и залило долину тёмно-фиолетовым светом.

В этот миг я понял, что уже давно не видел слепую увечную полярную сову. Я не был суеверен, но, возможно, это был добрый знак.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 29



Несмотря на лютый холод, вечером я сидел на деревянной скамье, которую Хансен сам сколотил у края обрыва, и смотрел во фьорд. За спиной послышался хруст костылей по снегу.

Кряхтя, китобой опустился рядом, закурил сигару и протянул мне жестяную кружку и кофейник со свежим кофе. Я тоже закурил. Так мы и пили горячее дымящееся варево.

— Ну как всё прошло? — спросил он.

— Все мои приготовления впечатлили его примерно так же, как золотые часы — голодную ездовую собаку.

Хансен раздул ноздри.

— То есть мы выбыли из игры?

— Напротив. Кати Блум и твоя лестница спасли наш проект, — признался я.

— Кати была на станции?

Я кивнул. Потом рассказал Хансену о провалившемся докладе с диапозитивами и последующем разговоре с Линдеманном.

— Лучше и быть не могло.

— М-м, — пробурчал он, а потом посмотрел на меня с тревогой. — А Марит?

— Что? — спросил я.

— Кати знает про вас? Ну, я имею в виду… — он запнулся, — что Марит к тебе неравнодушна.

— Думаю, она это заметила, но между нами ничего нет, — твёрдо сказал я. — И никогда ничего не будет, кроме дружбы и профессионального сотрудничества. К тому же Кати не ревнива и…

— Да ладно, ладно, успокойся уже.

Хансен ухмыльнулся.

— То, что Кати приехала сюда, — это настоящая любовь, дружище. Тебе повезло с такой невестой.

— Да, — вздохнул я. — Но у меня сердце разрывается, когда я думаю, что ещё совсем недавно она была так близко, а теперь с каждой минутой всё дальше от острова.

— И это время пройдёт. Главное сейчас — Линдеманн клюнул.

— Да, клюнул, но всё же…

Я мрачно добавил:

— Этот напыщенный тип ни единым словом не отметил того, что мы сделали здесь за последние месяцы. Его интересует только шахта.

— Так ведь в ней всё дело. И вообще — какое тебе дело до этого болвана?

Хансен хлопнул меня по плечу.

— Зато мы получили гондолы и лебёдки. Теперь всё пойдёт совсем другим ходом.

Он свистнул, и свист прокатился по бухте.

Несмотря на его радость, настроение у меня оставалось тяжёлым. Не проходило ни дня, чтобы я не думал о молодом шведе Кристиансоне и не видел перед собой, как он вместе с палаткой, масляной лампой и ящиком провизии срывается в шахту.

Если кто и знал теперь, как глубоко она уходит в землю и что находится на дне этого отверстия, так это Кристиансон — единственный из всех.

Но и мысль о Вангере не давала мне покоя: посреди ночи, с сотрясением мозга, он ушёл в буран и с тех пор числился пропавшим без вести.

Столь же неотступно, день и ночь, грызла меня потеря Гарпуна, нашего каюра. Ослабленный лихорадкой и цингой, он захлебнулся собственной рвотой. За его смерть я винил себя сильнее всего. Он единственный ещё мог бы быть жив, если бы я не подвёл его и лечил как следует.

Я посмотрел вниз, к берегу, где находилась каменная могила Гарпуна, украшенная свечами и деревянным крестом. Отсюда, сверху, она была видна лишь серой тенью, и всё же я точно знал, где она находится.

Наверняка и сам Гарпун пожелал бы, чтобы его тело не отправляли в Тромсё, а оставили на острове. Так его могила каждый день напоминала мне о моём поражении — словно памятный знак.

Будто угадав мои мысли, Хансен положил руку мне на плечо.

— Я вижу по твоему взгляду. Я тоже часто смотрю на берег — всё надеюсь где-нибудь заметить пропавших товарищей. Но они не появляются.

Я поднялся.

— Тем больше у нас причин придать их смерти смысл.

Я вытащил из кармана те самые китовые косточки, которые вдова Кристиансона не приняла, потому что они, как она выразилась, принесли бы ей только горе. Я же всегда носил талисман при себе; он стал моим личным оберегом.

Старое суеверие гласило: вещь, уже однажды ставшая свидетелем смерти своего владельца, убережёт от смерти следующего хозяина. Я не был обязан верить в это, но хорошо понимал: большая доля удачи нам точно не помешает.

— Завтра установим первую лебёдку, — сказал я. — Если всё пойдёт как надо, послезавтра спустим гондолу.

Хансен вопросительно посмотрел на меня.

— Кто пойдёт первым?

Я бросил взгляд во фьорд. «Скагеррак» давно исчез из виду и наверняка уже вышел в открытое море.

— Китобой из Ростока, конечно.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 30



В конце марта настал тот самый день. Я стоял на площадке первой гондолы, на глубине пятисот метров, вцепившись в перила, и смотрел в бездну.

При каждом движении гондола опасно раскачивалась из стороны в сторону; деревянный настил бился о скальную стену, канаты скрипели в роликовых скобах. Когда раскачивание стихло, я осторожно перегнулся через ограждение. Уже через несколько метров темнота проглатывала свет керосиновой лампы. В этой черноте едва различалась последняя перекладина лестницы, которую Хансен вбил в скалу.

Хотя шахта выходила прямо в помещения станции, здесь, внизу, гулял необъяснимый сквозняк, и его, словно водоворотом, тянуло в глубину. Мы не знали, что рождает этот ветер, куда он уходит и что с ним происходит в конце пути, — мы лишь чувствовали холод на щеке.

А если прислушаться, доносился тот странный звук. Он напоминал не вой ветра, а далекое, приглушенное биение крыльев. Я знал: здесь, внизу, не может существовать ни одно живое существо, — и все же эти звуки заставляли думать именно о живых существах. Порой они становились такими сильными, что у меня начинало дрожать в животе.

К тому же в растрескавшейся местами скальной стене мы обнаружили гнезда. Эти животные устроили здесь, внизу, настоящие гнездовья. В сгнившем хворосте застряли перья и высохшие куски плоти. Это могло означать только одно: когда-то шахта была открыта, и животные либо укрылись в ней, либо она притянула их к себе, как свет притягивает мотыльков.

— Александр, молоток! — донесся снизу голос одного из исландцев.

Я перерыл ящик, опустился на колени и передал инструмент через край площадки. Под гондолой болтались двое плотников, закрепленных поясными ремнями; они монтировали в скале поперечную распорку для второй канатной лебедки. Каждый раз, когда что-нибудь выскальзывало у них из рук и падало в глубину, я подавал им недостающее.

Больше мне в эту минуту делать было нечего.

Тесная площадка могла вместить самое большее пятерых людей легкого сложения, да и уложить на ней удавалось совсем немного; поэтому нам приходилось по нескольку раз в день подниматься наверх, чтобы спустить вниз очередные строительные материалы.

При помощи рукояти, полиспастов и механического рычажного устройства гондолу можно было опускать и поднимать вручную. Один рейс занимал почти сорок минут. Разумеется, я предпочел бы проходить за раз большее расстояние, но лебедка выдерживала предельный вес всего в три четверти тонны, и потому длина каната ограничивалась пятьюстами метрами.

Так мы и продвигались вниз — этапами по пятьсот метров. После каждого такого отрезка устраивали промежуточный ярус, где приходилось пересаживаться в следующую гондолу.

Еще сегодня предстояло смонтировать новую лебедку и намотать на нее положенные пятьсот метров каната. После этого мы собирались спустить вниз части второй гондолы и собрать ее на месте.

Как мы с Хансеном и предвидели, перевозка нескольких тонн материала в шахту стала нашей главной проблемой. Поскольку от ее решения зависел успех всего предприятия, университет доставил нам перила, площадки и подвесные устройства гондол в разобранном виде — именно так, как я и предлагал в своем письме в Вену, приложив к нему множество подробных чертежей.

Даже лебедку и канат приходилось спускать по частям, что отнимало невероятно много времени. Но исландцы вкалывали днем и ночью, в три восьмичасовые смены, так что работа в шахте не замирала ни на миг.

На первый взгляд все выглядело многообещающе, однако я предчувствовал: при таком способе мы скоро уткнемся в пределы наших технических возможностей.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 31



Неделю спустя, пятого апреля, мы впервые достигли глубины в две тысячи пятьсот метров и тем самым находились примерно в двух километрах ниже уровня моря.

Я стоял рядом с Хансеном на площадке самой нижней гондолы. Он крутил рукоять лебедки, а я держал масляную лампу над перилами и вглядывался в темноту. Но конца шахте по-прежнему не было видно. Из мрака все время проступали новые скальные стены.

Чем ниже мы спускались, тем более жуткие находки попадались нам на пути. Теперь мы уже знали, что это были за животные, устроившие в трещинах свои гнезда. Около получаса назад мы миновали огромную скальную нишу, где одно над другим располагались три выводковых гнезда.

Судя по скелетам птенцов — с чрезмерно большой головой, загнутым клювом и обращенными вперед глазницами, — это должны были быть совы. Некоторые оказались чудовищно уродливы, с искалеченными крыльями; других матери наполовину сожрали едва ли не сразу после того, как те вылупились из скорлупы.

Странным образом между белесыми костями местами еще держались перья и плоть, уже превратившаяся в черную гниль. От этого зрелища у меня по спине пробежал холодок.

Что понадобилось животным такого размера так глубоко под землей? Как они вообще могли летать в шахте? Неужели совы овладели каким-то особым приемом, позволявшим им спускаться вниз? Ползли когтями по стене? И чем они питались? Неужели одними собственными птенцами?

Наверняка они должны были ослепнуть, ведь выросли в вечной темноте. Но где они жили теперь?

Я не находил ответа ни на один из этих вопросов. К тому же в шахте не смолкал вой; чем глубже мы опускались, тем сильнее он сводил меня с ума. Иногда мне начинало мерещиться, будто я слышу трепет совиных крыльев, скрежет когтей по стенам или писк уродливых детенышей.

Хансен без передышки крутил рукоять.

— Шахта принадлежит совам — она словно гигантское гнездовье, — рассеянно пробормотал он, когда свет масляной лампы выхватил из темноты еще одно гнездо прямо рядом с нами. — Ты когда-нибудь слышал о такой совиной шахте?

Его слова глухо отозвались над черной бездной.

Совиная шахта?

Я не ответил. По гондоле прошла дрожь. Канат размотался до конца. Ниже спуститься было невозможно. Хансен подошел ближе. Настил под его ногами заскрипел.

Я чувствовал его дыхание, ощущал запах пота. Как и я, он уже давно не имел счастья принять ванну. Слишком заняты мы были исследованием этой чудовищной глубины.

— Пять гондол — и все зря.

Отчаяние будто перехватило ему горло.

Мне было не легче. Как всегда после очередного этапа, я достал из ящика молоток и зубило, перегнулся через перила и принялся отбивать осколок от массивной черной скальной стены, чтобы сохранить его в стеклянной банке.

Пером я подписал этикетку: 2 500 метров.

Тем временем Хансен сел на край площадки и свесил ноги в пустоту. Он привязал керосиновую лампу к пятидесятиметровому канату и стал опускать ее вниз.

— Да должна же эта шахта куда-то вести!

По необъяснимой причине в этот миг мне вспомнилось число пи.

— А что, если она бесконечна и никуда не ведет?

— Когда-нибудь и где-нибудь она должна закончиться, — проворчал Хансен. — Разве только это врата, ведущие прямиком в вечное ничто…

Именно потому, что Хансен не стал развивать эту мысль, его слова напугали меня. Молча я смотрел, как он разматывает канат. С каждой секундой вокруг становилось темнее, пока в черноте не остался один крошечный мерцающий огонек.

Лампа болталась на канате и время от времени ударялась о скальную стену.

— Черт побери, хоть волосы на себе рви! — выругался китобой. — Поверь, мне сейчас больше всего хочется прыгнуть вниз.

— Как Кристиансон? — спросил я, но ответа не получил.

Затем я услышал в темноте шорох, а следом — щелчок раскрывающегося складного ножа.

— Что ты задумал?

— Перережу этот проклятый канат. Тогда и увидим, сколько будет падать лампа, — рыкнул Хансен.

— Мы ведь уже пробовали выше.

— Значит, попробуем еще раз.

Хансен перерезал канат и в ту же секунду начал считать:

— Один… два… три… четыре…

Свет становился все меньше. Как и прежде, всякий раз, когда жестяной корпус скреб по скальной стене, вверх взлетали искры. Через девять секунд огня уже не было видно. Нас окружила полная темнота.

— Видишь, она…

— Тихо! — прошипел Хансен.

Мы прислушивались целую минуту, но до нас не донеслось ни звука удара. Еще через минуту я чиркнул спичкой и зажег запасную лампу, болтавшуюся на подвесе гондолы.

Хансен заслонил глаза рукой и прищурился, глядя на меня.

— По закону свободного падения девять секунд означают расстояние в триста девяносто метров… С учетом длины каната выходит, что вниз еще как минимум четыреста сорок метров.

— Заказывать дополнительную канатную лебедку бессмысленно, если ты к этому клонишь. Мы не слышали удара, — напомнил я. — Кто знает, насколько глубоко уходит шахта. Весь спуск с четырьмя пересадками уже сейчас занимает почти три часа. Так продолжать невозможно.

Хансен сел на бочку с водой и в который уже раз выудил из кармана брюк маленький компас.

— Стрелка по-прежнему мечется во все стороны как безумная.

Он мрачно уставился на меня.

— Должно быть, из-за глубины. Или из-за стен.

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Возможно, шахта уходит вниз еще на несколько километров, а лампу мы попросту потеряли из виду потому, что там, внизу, содержание кислорода падает и огонь погас, — размышлял я вслух. — Если это так, нам придется решить, как доставлять вниз достаточно кислорода и света.

— Можно использовать современные лампы на светильном газе.

— И рискнуть химической реакцией с серными испарениями?

— Умеешь ты приободрить.

Хансен понурил мощные плечи.

— Что предлагаешь?

— В любом случае мы должны продолжать. Я, как и ты, хочу выяснить, куда ведет шахта, что находится в ее конце… и главное — хочу найти хоть какую-то подсказку, кто построил эту штуку.

Я подумал о черной как смоль скальной стене и о диаметре шахты, который по-прежнему составлял ровно три целых четырнадцать сотых метра.

— Но как? — спросил Хансен.

— Для начала нам нужны более мощные лебедки, способные выдержать тысячу метров стального каната, чтобы не устраивать столько промежуточных ярусов. Кроме того, потребуются более прочные гондолы. Чтобы справиться с такими масштабами, надо добиться большей скорости передвижения — либо при помощи электромоторов, либо с помощью паровых машин.

— Одним словом, нам нужно больше денег, — задумчиво произнес Хансен.

— Именно. Либо Оскар Линдеманн утвердит более крупные суммы, в чем я сомневаюсь: наш отчет его не удовлетворит. Ведь, кроме чертовски глубокой, геометрически точной шахты, нескольких образцов породы, жутких птичьих скелетов и кучи туманных теорий, нам предложить нечего.

— Или? — спросил Хансен.

— Или мы поищем нового финансиста — группу инвесторов.

Хансен, кажется, даже не удивился. Вероятно, он догадывался, что мысленно я уже вынашивал новые планы.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 32



Вечером я сидел один у себя в каморке. Комната была всего пять квадратных метров; кроме кровати, в ней помещались только письменный стол и шкаф, и всё же это было моё жилище. Здесь хранились моя библиотека и вся переписка.

Каморка примыкала прямо к шахтному залу, и, пока я печатал на машинке заключительный отчёт для Линдеманна, за стеной слышалось, как мужчины ворчат, ходят по дощатому полу и убирают оставшийся инструмент.

На первое время наша работа была завершена: предельная глубина достигнута, но сколько-нибудь полезного результата мы так и не получили. Тем не менее Линдеманну и ректору факультета я обязан был что-то сообщить, хотя мог опираться лишь на догадки, давать туманные обещания и сулить скорые успехи.

Поэтому я выражал надежду, что в ближайшем будущем мы натолкнёмся на новые, поистине революционные геологические и физические открытия. Иначе затраченные усилия ради дыры в земле едва ли можно было оправдать. Стараясь придать письму уверенный тон, я закончил его на пятой странице.

Когда я запечатал конверт, мужчины начали расходиться ко сну. Мало-помалу станция погрузилась в холодное молчание. В узкое верхнее оконце уже светила луна.

Я зажёг керосиновую лампу на столе и уставился на книги, которые доктор Трэвис привёз мне из Осло, Стокгольма и Копенгагена. Весь день у меня в голове крутились обронённые Хансеном слова: где-то и когда-то ствол должен кончиться — если только это не врата, ведущие прямо в вечное Ничто.

Вечный ствол! Возможно, мы находились лишь на вершине айсберга — образно говоря — и только царапали его поверхность. Несомненным оставалось одно: число пи было тесно связано со стволом.

Чтобы не выставить себя на посмешище, я умолчал перед Линдеманном об одной подробности: она касалась высоты над уровнем моря, на которой мы находились и где начинался ствол. Если из четырёхсот семидесяти одного метра вычесть число пи, получалось почти четыреста шестьдесят восемь метров.

Лучшее приближение к пи давала дробь 355/113, вычислявшая это число с точностью до семи знаков. Сумма 355 и 113 снова давала наши четыреста шестьдесят восемь метров высоты.

Линдеманн, конечно, был прав насчёт длины метра: эта мера была установлена в Париже всего немногим более ста лет назад. Но он не упомянул, на чём основывалось такое установление. Возможно, и сам того не знал. Я же теперь знал.

Метр соответствовал одной десятимиллионной части расстояния от полюса до экватора и потому, подобно числу пи, тоже являлся отношением. Следовательно, было безразлично, когда именно его определили. Такие факты обладают вечной силой и могут быть древнее на тысячи лет.

Возможно, всё это было простой случайностью; но если в этом всё-таки заключался смысл, то, быть может, именно такой: ствол был столь же бесконечен, как и это число.

Тут в дверь постучали, и Марит с любопытством просунула голову внутрь. Я совсем забыл рассказать ей о том, что мы пережили в гондоле. Она спросила, найдётся ли у меня немного времени поговорить, и я впустил её.

Марит села на мою койку, спросила, как всё прошло, и я рассказал ей о нашем спуске и о теории Хансена насчёт Вечного Ничто.

— …так что мы ровно настолько же умны, как и прежде, — закончил я.

Она посмотрела на мою книжную полку. Между томами стоял один из её кораблей в бутылке — трёхмачтовый «Горх Фок» под исландским флагом, заключённый в бутылку ёмкостью семь десятых литра; Марит построила его с невероятной точностью и ангельским терпением.

— В одной из твоих умных книжек об этом ничего не сказано?

Я покачал головой.

— Мифология Исландии знает множество богов. Мать нам, детям, часто о них рассказывала. — Она потёрла руки, стараясь согреться. — Однажды из Асгарда изгнали жуткую девушку по имени Хель: наполовину белую, наполовину иссиня-чёрную. Она поселилась далеко на севере и создала себе подземное царство мёртвых. Серый, холодный, сырой мир. Туда попадали все, кто умер от болезни, старческой немощи или безумия.

— Милая история.

— Да, ужасная, правда? Сама царица смерти похожа на труп. И когда в старину считали, что мертвецы возвращаются и бродят среди живых, часто говорили: врата Хель открыты.

От этой мысли меня передёрнуло.

— Я думал, у древних викингов была только Вальхалла.

— Нет. Есть ещё Хель.

— Хель… как… ад?

Марит кивнула. Она машинально взяла в руку подвеску на цепочке — серебряный исландский волчий крест — и стала пропускать её сквозь пальцы.

— Кто-то когда-то утверждал, что зло бесконечно, — задумчиво сказала она и подняла глаза. — В твоей католической церкви ведь тоже есть ад?

Я кивнул. Мне вспомнился отрывок из Нового Завета, но я уже никак не мог сказать, из какого именно Евангелия он был взят:



Если рука твоя соблазняет тебя, отсеки её; лучше тебе увечным войти в жизнь вечную, нежели с двумя руками сойти в геенну, в огонь неугасимый.



— Да, — ответил я. — И чистилище, Пургаторий. Что-то вроде промежуточного места.

— Может быть, этот ствол и вправду врата, — задумчиво произнесла Марит, — ведущие прямиком в чистилище.

Хотя я в это не верил, меня снова пробрал холод.

— Что же мы там обнаружили?

— Однажды мы это узнаем. — Она поднялась. — Спокойной ночи.

Я смутился.

— Ты поэтому пришла? Или хотела поговорить о чём-то другом? — быстро спросил я.

— Нет… — Марит покачала головой и помедлила. — Кстати, твоя невеста очень красивая.

И, прежде чем я успел что-либо ответить, она вышла из моей каморки.

Возможно, она носила эту мысль в себе неделями, прежде чем набралась смелости произнести её вслух. Я постарался вытеснить из головы последнее замечание, но другие части нашего разговора уже не отпускали меня. Как и совы.

Какое отношение они имели к стволу? Поскольку я не верил ни в сверхъестественное, ни в религиозные мифы о сотворении мира, кто-то должен был этот ствол построить. Но если отверстие, эти врата — как назвала их Марит, — действительно вели в чистилище или ещё куда-нибудь, совы знали об этом больше нас.

Но почему именно совы? Почему не ночные мотыльки, черви или летучие мыши? За последние недели я, должно быть, задавал себе этот вопрос уже сотни раз.

На моём шкафу в ряд стояли книги по технике, паровым машинам, зубчатым железным дорогам; там же лежали альбомы о фауне и флоре Скандинавии и тома классиков романтизма. Среди них был и потрёпанный фолиант из личного собрания доктора Трэвиса, который он мне подарил: «Мифологика» баронессы Роберты де Сикка — с собственноручной подписью от 7 октября 1850 года и личным посвящением некоему доктору Фредерику Трэвису, вероятно деду корабельного врача.

Когда баронесса де Сикка писала эту книгу в 1849 году на своей вилле в Тоскане, ей было уже далеко за восемьдесят. Но поскольку в ней содержались не пригодные к делу факты, а лишь псевдонаучные рассуждения, я до сих пор её не раскрывал.

Теперь же, когда мой рациональный ум зашёл в тупик, я открыл книгу на главе о совах. Статья лежала передо мной как якорь, от которого я надеялся получить хоть какую-то опору посреди вздыбленного моря, бушевавшего у меня в голове.

Пока буря выла вокруг станции, а снежная крупа хлестала по ставням, я читал о старом, распространённом по всей Европе суеверии, согласно которому сова — ведьмина птица. Пергамент фолианта был таким же ломким, как выцветшей была печать.

На иллюстрации, по всей видимости изображавшей ведьмин сбор, в глубине едва различалась особенно крупная чёрная сова со странными глазами. Под рисунком пером была выведена фраза:



«Совы не то, чем кажутся. Они вестники дьявола».



Причудливо изогнутый почерк совпадал с почерком посвящения и, вероятно, тоже принадлежал баронессе. Каким-то чудесным образом эта книга попала ко мне в руки, но я всё ещё не знал, что с ней делать. И чем дольше я читал, тем более оторванными от жизни казались мне воззрения баронессы.

Согласно книге, совы якобы служили вестниками у ведьм, украшавших себя их перьями. Эта демоническая птица сопровождала Дикую Охоту князя ада, а по слухам, бабка дьявола могла превращаться в сову.

Поскольку этих птиц редко видели и никогда не слышали их крика днём; если же такое всё-таки случалось, он предвещал пожар или мор. В Италии даже верили — и баронесса де Сикка была в этом убеждена, — что взгляд совы способен убить.

Полгода назад на берегу Моржовой бухты я смотрел в лицо слепой, искалеченной полярной сове — и всё ещё был жив. Не верил я и в то, что совиный крик возвещает смерть, хотя в прошлом году на острове умерли трое мужчин.

Если захотеть найти связи, их найдёшь — в этом не было сомнения. Но в провидение я не верил.

И всё же суеверие о сове как вестнице смерти что-то во мне пробудило. Я поспешно потянулся к отдельным томам шекспировского собрания, которое привёз с собой из Вены. Наверное, я листал их полчаса, а то и дольше, пока не нашёл в «Юлии Цезаре» то место, где совиный крик предвещает убийство.



И вчера птица ночи

даже в полдень сидела на рынке

и кричала, и выла.



Пометка, сделанная мной в книге ещё в студенческие годы, привела меня к другой трагедии, где леди Макбет тоже слышала сову, пока её муж убивал законного короля.



Тише, слушай!

То сова кричала, скорбный сторож,

желающий ужасной доброй ночи.



Возможно, совы и впрямь были чем-то большим, чем казались, но для меня они оставались лишь безобразными, гротескными костями в гнездовьях ствола шахты.

Далеко за полночь, когда глаза уже горели от усталости, я захлопнул книги и лёг в постель — с тысячами мыслей, мечущихся в голове.

Меня ждала беспокойная ночь: мне снились длинные тёмные совиные врата, чей чудовищный зев с неодолимой силой тянул меня вниз, в бесконечную глубину; вокруг гремели кости, кожистые крылья шумно хлопали, били меня по голове, и клювы клевали меня, пока на рассвете я не проснулся весь в поту.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 33



К тому времени на календаре стояло двадцатое мая. Уже месяц полуночное солнце озаряло ночи Шпицбергена, и светло было круглые сутки. Но для исландцев, Хансена и меня это почти ничего не меняло. Пока Марит наверху поддерживала жизнь станции, мы большую часть времени проводили в стволе, где, если не считать керосиновой лампы, нас окружала непроглядная тьма.

В полдень я стоял на краю утеса и смотрел, как капитан Андерсон швартуется в бухте, доставив долгожданное новое оборудование. Я давно привык к снежным очкам, окрашивавшим мир в темно-фиолетовые тона. Не шевелясь, с поднятым воротником куртки из оленьей шкуры, я проглотил таблетку и запил ее горячим кофе.

Уже несколько дней меня мучила молотящая головная боль — упорная, неотступная. А стоило подумать о напряжении, которое ждало нас в ближайшие недели, становилось ясно: легче не будет.

Один за другим выгружали грузы, стянутые на деревянных поддонах. Мы с Хансеном и Марит долго ломали голову, как спускаться в ствол глубже и, главное, быстрее, и в конце концов пришли к двум возможным решениям.

Первым было установить на каждом промежуточном ярусе паровую машину с котлом, приводящую в движение отдельную лебедку. При такой технологии скорость составила бы один метр в секунду, и спуск по одному отрезку троса занимал бы чуть меньше десяти минут.

Но машины выделяли бы газы и чадили, как дымовые трубы. Конечно, пары уносило бы вниз тем необъяснимым воздушным потоком, однако стоило ветру хоть раз стихнуть — и в стволе у нас начались бы серьезные неприятности. Мы могли бы попросту задохнуться. Кроме того, паровым машинам требовались вода и топливо, а их пришлось бы доставлять на каждый промежуточный ярус. В итоге мы жгли бы топливо, чтобы переправлять топливо вниз, — совершеннейшая нелепость.

Поэтому мы остановились на втором, более дорогом варианте. Через каждую тысячу метров мы вмонтировали в скалу прочные лебедки, каждая с тысячей метров стального троса. На такой лебедке спускали новую гондолу — теперь она больше походила на железную клетку, где в тесноте помещались пять человек.

Достигнув следующей лебедки, закрепленной в породе, гондола через роликовую дугу переводилась на очередной стальной трос и защелкивалась на нем; после этого начинался новый участок спуска. Так одна и та же гондола могла идти вниз этап за этапом, и людям внутри не приходилось пересаживаться.

Все лебедки приводились в движение электромоторами, которые мы питали от генератора. Для этого потребовались тысячи метров кабеля: мы крепили их к стенам ствола, а все линии сходились к генератору на станции. Тот работал на смеси дизельного топлива с бензином, пыхтел без передышки и выбрасывал выхлоп в небо.

Разумеется, у этого способа был один существенный недостаток: между станцией и гондолой не существовало связи. Мы хотели параллельно проложить телеграфный кабель, но магнитное поле в стволе делало любую индукционную катушку бесполезной. Поэтому людям наверху приходилось рассчитывать момент, когда гондола достигнет нижней точки. В заранее оговоренное время генератор снова запускали, и гондола поднималась обратно.

Таков был план — и как раз сейчас с корабля выгружали последние строительные материалы. Рядом с собачьими упряжками они вырастали все более внушительными грудами. Но в эту минуту меня занимало не только то, как мы все это втащим наверх.

Было еще кое-что, обернувшееся совсем не так, как мы рассчитывали, и это тоже ничуть не помогало моей головной боли. После долгих поисков дополнительного инвестора нам удалось заинтересовать нашими планами правление Берлинских моторных заводов.

Договор выглядел следующим образом: предприятие, как раз разрабатывавшее бронеавтомобиль на гусеничном ходу с вращающейся орудийной башней, сдавало нам необходимое оборудование в аренду за бесценок; Технический факультет в Вене оплачивал счет и тем самым получал право на использование всех результатов исследований. Однако было условие: инженер Берлинских моторных заводов должен был руководить работами на месте и вести надзор.

Поскольку у нас с Оскаром Линдеманом не оставалось иного выхода, мы согласились на этот компромисс. И именно это соглашение отзывалось у меня болью уже не в голове, а в желудке.

К тому же Хансен уже несколько недель прожужжал мне все уши: проект шаг за шагом ускользал у нас из рук. Он был прав. Но Марит смотрела на дело так же, как и я: выбора у нас не было.

Дальнейшая судьба предприятия зависела от множества вопросов, от которых я до сих пор упорно уклонялся. Но они вновь и вновь напоминали о себе. Да, это был наш проект и наше открытие, однако владельцами ствола мы, как ни крути, не являлись. Мы его не покупали и продать не могли. А поскольку собственных средств у нас не было, оставался лишь один путь — позволить тем, кто давал деньги, задавать тон.

Пока что Шпицберген оставался ничейной землей, и достаточно было занять эту бухту от имени наших финансистов. Но так продолжалось бы недолго: каждый хотел урвать свою долю. Первые норвежские и русские горнодобывающие компании уже начали столбить участки под угольные копи.

К счастью — и это было единственным светлым пятном, — новые хозяева мне доверяли, хотя я был не инженером-строителем, а всего лишь обыкновенным врачом. По крайней мере, нам с Марит позволили разработать техническую схему, по которой мы теперь собирались действовать; и я счел добрым знаком то, что в Берлине наши предложения не отвергли.

После разгрузки «Скагеррак» снова отошел, а исландцы принялись доставлять строительные материалы наверх на своих санях. У нас оставалось четыре недели, чтобы воплотить план в жизнь. Затем в фьорд должен был прибыть инженер Готфрид Прем из Берлинских моторных заводов — со своим оборудованием и длинным перечнем вопросов.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 34



Как и было объявлено, месяц спустя Готфрид Прем прибыл на судне в Моржовую бухту, намереваясь провести на станции следующие четырнадцать дней. Мы с Хансеном и Марит встретили немецкого ученого на деревянном молу, который построили исландцы; мол выдавался от берега на несколько метров в фьорд.

Если до тех пор я полагал, что в лице Оскара Линдемана с Венского факультета уже познакомился с воплощенным высокомерием, то жестоко ошибался.

Прем, сухощавый мужчина лет сорока, едва достававший мне до плеча, держался с достоинством надутого государственного мужа. И внешность вполне соответствовала манерам: уши и затылок выбриты почти догола, на макушке — безукоризненный пробор. Нос и щеки бледно поблескивали от холода, а за круглыми стальными оправами очков прятались острые глаза, разглядывавшие меня с недоверчивой придирчивостью.

Если мое чутье на людей меня не обманывало, передо мной стоял сухой аналитик-бюрократ, не принимающий ни одного решения по наитию. На его фоне Хансен — с желтыми бакенбардами, грязными ногтями, заляпанным маслом рабочим комбинезоном и пятнами сажи на лбу — выглядел необразованным матросом с русского углевоза.

Марит ради этого визита принарядилась и сменила грязные штаны на платье. Как единственная женщина на станции, она и без того была настоящей отрадой для глаз, что бы ни надела, — а в тот день тем более.

Прем протянул мне руку. Его рукопожатие, в полном соответствии с чопорной осанкой, оказалось холодным и коротким. Хансену он даже не кивнул. Очевидно, принял его за оборванца-работягу, который сейчас же возьмет багаж. Китобою это пришлось совсем не по вкусу и наверняка еще должно было обернуться дурной кровью.

Зато Марит Прем разглядывал куда внимательнее.

Когда он открыл рот, из горла вырвался лишь сиплый хрип.

— Вы заставили меня целых пять минут ждать на холоде!

Ветер трепал его шарф.

Пять минут?

Я коротко взглянул на Хансена. Что такое пять минут перед лицом вечности льда?

Словно пытаясь напыщенными манерами возместить малый рост, Прем стукнул тростью по промерзшим доскам мола, требуя внимания.

— Извольте немедленно забрать мои личные принадлежности с причала и доставить их на станцию. Речь идет о двух больших морских сундуках с книгами и приборами, которые я не желал бы слишком долго подвергать воздействию холода, а также о трех крупных поддонах с исследовательскими материалами. Кроме того, я требую полный список всех рабочих с биографиями.

Прем плотно сжал губы.

Господи, чем я это заслужил? Хорошее начало, нечего сказать.

— И где же нам их, по-вашему, взять? Из воздуха? — Хансен спокойно прислонил костыль к ящику с провизией, чтобы свободной рукой прикурить сигару. — Люди работают здесь уже полгода и до сих пор…

— Мы и так потеряли достаточно времени. Сегодня вечером я ожидаю все документы на столе в моей комнате.

— В вашей комнате? — Хансен кашлянул так, будто поперхнулся сигарным дымом.

— Почему я вообще разговариваю с вами?

Прем уставился на ампутированную культю Хансена, затем передернулся, словно мокрый пес, и впился взглядом в меня.

— Руководство заверило меня, что мне будут обеспечены всякий комфорт и полное содействие.

Вообще-то это содействие обещали нам.

Но прежде чем я успел ответить, Хансен вынул сигару изо рта и сплюнул на землю перед Премом.

— Господин инженер, если вы еще не поняли, мы на Шпицбергене. Здесь начинается Арктика. Этот корабль — наша единственная связь с внешним миром. Он заходит в бухту дважды в месяц, но случается, что фьорд сковывает льдом, и тогда здесь становится чертовски одиноко. И тогда надо выживать — вместе, всей группой. Ближайший комфорт, если он вам так нужен, находится на тысячу двести километров южнее, на норвежском материке.

Я пожалел, что Хансен не промолчал. С другой стороны, точнее я бы и сам не сказал. Я быстро положил ему руку на плечо, пока он не позволил себе чего-нибудь похуже.

Губы Према задрожали.

— Этому разгильдяйству, о котором мне докладывали, отныне положен конец. Я не потерплю на станции ни табака, ни алкоголя. Вы подчинитесь строгому распорядку, вы меня поняли? С завтрашнего дня мы приступаем к настоящему исследованию ствола.

Китобой бросил на меня взгляд, говоривший больше всяких слов.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 35



Марит уступила свою каюту Прему и со всеми вещами перебралась в мою каморку. Она спала на моей койке, я — на полу.

Мы вкалывали круглые сутки. На третий день после прибытия Према исландцы, Хансен и я установили на глубине пяти тысяч метров последнюю лебёдку с роликовой скобой, намотали километр стального троса и проложили электропроводку в скальной стене.

Во время работы в ствол летели отходы, сырьё, расходные материалы и десятки инструментов: одни ломались, другие выскальзывали у исландцев из рук. Старые лебёдки, которым больше не находилось применения, мы тоже сбрасывали в жерло, где они навсегда исчезали без звука.

К тому времени на дне ствола, должно быть, уже скопились тонны железа и прочего материала — и всё это погребло под собой тело Кристиансона. Почти каждый день я представлял, как предметы громоздятся там один на другой, но для Према подобные мысли не имели значения.

Для него важно было одно: чтобы гондола безупречно проходила по меньшей мере шесть тысяч метров в глубь Земли. Мы это обеспечили. И он нас за это похвалил — если, конечно, можно было счесть похвалой его скупое:

— Едва уложились в график, господа!

Следующей ночью Прем спустился вниз один, чтобы провести первые опыты. Он пробыл там долго; более того, взял с нас слово поднять его наверх не раньше чем через десять часов.

После подъёма он, не проронив ни слова, исчез в комнате Марит и провёл там весь следующий день. А поскольку моя каморка примыкала к ней вплотную, всю ночь мы слышали, как Прем роется в сундуках, листает книги, шуршит бумагами и скребёт гусиным пером в записных книжках.

Вечером следующего дня Марит, которая неизменно подавала Прему ужин, сказала мне, что немецкий инженер желает со мной поговорить. Я постучал в его дверь и вошёл.

В комнате пахло затхлостью. Стол, кровать и комод были завалены книгами и бумагами. Рядом с масляной лампой на письменном столе стоял старый, весь в пятнах глобус; на Шпицбергене торчал флажок. Смутно нанесённые очертания острова напомнили мне о том, как жалко провалилась наша экспедиция, пытавшаяся составить карту этой земли.

— Все ваши прежние научные выводы о стволе, с которыми я ознакомился, совершенно бесполезны, — начал Прем. — Впрочем, ваши сильные стороны я вижу в другом.

Он покровительственно указал на единственный свободный стул.

— Садитесь, прошу.

Я молча сел напротив.

— За последние недели вы со своей командой проделали превосходную работу. Соорудив систему гондолы, вы создали условия, которые позволят мне вести основательные научные исследования. Техника, очевидно, куда ближе вам, Хансену и этой Марит Рагнарсдоттир, нежели, скажем…

Он откашлялся.

— …физика или медицина.

Прем бросил взгляд в досье, которое, без сомнения, многое сообщило ему о моей прерванной врачебной карьере.

— Поэтому я намерен рекомендовать правлению Берлинских моторных заводов оставить вас на месте в должности технического руководителя, а господина Хансена и фрау Рагнарсдоттир назначить вашими заместителями. Эти двое кажутся мне людьми дельными. Что же касается остальных…

Он кончиками пальцев раскрутил глобус и резко остановил его.

— …исландцы представляются мне не слишком пригодными для дальнейшего обслуживания проекта подобного рода. Они, конечно, хорошие плотники, но мы ведь не собираемся строить на плато ещё один посёлок. Поэтому я буду настаивать на новом составе рабочих — из технических специалистов, поскольку в настоящий момент не вижу иного способа обеспечить здесь должный уровень работ.

— Исландцы до сих пор трудились безупречно, — возразил я. — Всё, что вы здесь видите, равно как и система гондолы, построено ими. До сих пор не произошло ни одного несчастного случая, и…

— Одно дело — сколотить станцию, и совсем другое — управлять научно-исследовательской станцией! — перебил меня Прем. — Не надо быть нобелевским лауреатом, чтобы с помощью генератора запустить электромотор. А ваши исландские друзья имеют хоть какое-нибудь понятие о статике, электромагнетизме, физических измерениях или сложных математических расчётах?

Я промолчал.

— Есть среди них хоть один, чьи знания могли бы сравниться со знаниями инженера-техника? — добавил он.

Пышные слова, за которыми скрывалось лишь одно: Хансен, Марит и я всё больше теряли проект из рук, а Прем только что разжаловал нас до своих бригадиров, которым больше не позволялось ничего решать.

— Итак, команду придётся заменить. Вы считаете иначе?

— А у меня есть выбор? — спросил я.

— Строго говоря, нет.

Прем развёл руками.

— Уверяю вас, я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Но поймите, господин Бергер: здесь, на краю света, личные желания отдельных людей не имеют значения. Исследование ствола — наша единственная цель. Ради того чтобы достичь её как можно скорее, я здесь… и я не намерен потерпеть неудачу.

Я долго молча смотрел на него.

Я в нём ошибся. Он был не только аналитиком, у которого в голове одни цифры, но и карьеристом, готовым идти по трупам. А такое качество во вечных льдах могло закончиться гибельно.

— Что вы выяснили во время первого спуска? — спросил я наконец, чтобы сменить тему.

Прем поднял брови, словно не ожидал от меня интереса к результатам его исследований. Затем быстро пролистал свои рукописные записи.

— Ствол уходит отвесно вниз по прямой, без искривлений. Мои опыты с маятником это подтверждают. На протяжении тысячи метров температура повышается всего на один градус — и повышается неизменно. Это слишком мало. Вообще-то на такой глубине должно быть уже свыше ста градусов жары, но ничего подобного нет. Словно…

Он подыскивал верные слова.

— …словно пространство и время в этом стволе остановились.

— Похоже, он играет по собственным правилам.

Прем кивнул.

— А сила притяжения? — спросил я.

— Вес пробных объектов по направлению к центру Земли уменьшается линейно.

Он взял железный цилиндр, подвешенный к пружине, и покачал его перед лицом.

— Если теоретически продолжить это уменьшение до самого центра Земли, получится ровно ноль граммов.

— Ноль граммов? — повторил я.

— Представьте себе, что Землю разрезали по экватору на две половины, как яблоко.

Для наглядности Прем открыл деревянную застёжку глобуса и раскрыл его посередине. Внутри полого шара лежали две потрёпанные книги в кожаных переплётах: экземпляр Библии и латинское издание «Принципов математики, оптики и арифметики» Исаака Ньютона.

— На тело в центре Земли действует сила тяжести Северного полушария и тянет его к Северному полюсу; точно так же Южное полушарие с равной силой тянет его в противоположную сторону, к Южному полюсу. Итак, на тело действуют две силы, которые взаимно компенсируются.

— Зона нулевой гравитации, — сказал я.

— Именно, — пробормотал Прем. — Но меняются не только температура и сила тяжести. Меняется и атмосферное давление. На поверхности Земли мы измеряем ровно тысячу миллибар. Это давление возрастает по мере спуска. Измерение на глубине пяти с половиной километров дало две тысячи миллибар, то есть ровно вдвое больше. Цель науки — сводить сложность мира к простым правилам. Следовательно, при неизменном росте на глубине сорока четырёх километров давление составило бы шестнадцать тысяч миллибар.

Я прикинул в уме, но его объяснение показалось мне неубедительным.

— Но уменьшающаяся сила тяжести должна приводить к тому, что в более глубоких областях давление будет возрастать уже совсем незначительно. Повышение температуры дало бы сходный эффект.

Прем уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— Чёрт возьми, вы правы! Это могло бы объяснить небольшое отклонение на глубине шести километров.

Он торопливо принялся делать заметки.

— Как вы думаете, с чем мы здесь имеем дело? — спросил я наконец.

Прем замер и бросил на меня короткий взгляд поверх очков.

— Хотя во мне живёт глубокая религиозная вера, в конечном счёте я всё же человек науки. Я не питаю пристрастия к абсурдным теориям.

— Например? — перебил я.

Он развёл руками.

— К теории о том, будто перед нами врата в чужое измерение или спуск в бесконечность. Я также не верю ни в то, что этот ствол создан чужим разумом, ни в то, что он является наследием какой-то древней исчезнувшей культуры.

Я мельком взглянул на его Библию.

— Я знаю, о чём вы думаете.

Он поднял палец.

— Этот ствол не является ни творением дьявола, ни чудом, сотворённым Богом.

— Остаётся ещё теория секретного проекта иностранного правительства, — предложил я.

Прем отмахнулся.

— Столь же абсурдно.

Затем он указал на образцы породы в пробирках.

— Однако этот материал невозможно вписать в периодическую систему. Элемент находится за пределами всех известных химических свойств…

Он заколебался и изучающе посмотрел на меня, словно взвешивая, стоит ли продолжать.

— Он меняет свою массу, — сказал он наконец.

Я нахмурился.

— Или ваши приборы работают неправильно.

— Мои приборы проверены и откалиброваны, — возразил он; впрочем, в его голосе не прозвучало ни враждебности, ни возмущения. — Неправильно работает сам ствол. Он меняет свои свойства. Например, не допускает магнитных измерений. Магнитное поле переворачивается каждые пятьсот метров. Там, внизу, не действует ни один компас. Стрелка играет с нами, сбивает нас с пути. Но и это ещё не всё. Даже вода вращается в противоположную сторону — вопреки законам физики.

Я кивнул. Это явление я заметил ещё в прошлом году, когда снежный наст вместе с палаткой провалился у нас под ногами.

— Ствол, кажущийся бесконечным, ведёт прямо в землю, — задумчиво произнёс Прем. — После нескольких километров физические законы словно слетают с петель. Значит, ствол ведёт не в земное ядро, как, казалось бы, должны были бы доказывать научные данные, а в область, неподвластную ни логике, ни человеческому восприятию.

Его лицо приняло отчаянное выражение.

— Как вы думаете, насколько глубоко он уходит? — спросил я наконец.

— Это я попытаюсь выяснить завтра. Среди всех странностей, которые ствол нам преподносит, больше всего меня занимает одна вещь.

Прем сделал паузу.

— Французские геологи предполагают, что земная кора состоит из нескольких плит. В области континентов их толщина составляет около пятидесяти километров, в области океанов — всего около пяти. Однако из нашего ствола не вытекает ни магма, ни вода. Допустим, он уходит в глубь Земли более чем на пятьдесят километров — разумеется, это чистое предположение, но вполне возможное, — тогда…

— В самом деле?

— А почему нет? Предположим, это так… тогда возникает вопрос: что находится ниже?

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Сквозь стёкла очков он походил на сову.

Я подумал о птичьих гнёздах.

— Вы заметили гнездовья в скале?

— Ещё одно явление, пополняющее список странностей, — заметил Прем.

Он рассматривал меня так, будто пытался решить, можно ли мне доверять и являюсь ли я союзником, который — так же как он — хочет любой ценой разгадать тайны ствола.

— Вы кажетесь разумным молодым человеком.

Он взял книгу и раскрыл её на развороте с большой картой мира.

— Мы находимся в Арктике, в царстве богов, как называют его исландцы; там, где солнце лишь раз в году заходит и вновь поднимается. Место мистическое, если угодно.

Я вспомнил слова Марит и рассказ её матери.

Прем глубоко вдохнул.

— Существует теория, согласно которой Земля местами полая; будто мы живём на оболочке, внутри которой есть бесчисленные ходы и пещерные системы, позволяющие попасть внутрь.

Я покосился на раскрытый глобус, но воздержался от комментария.

— Астроном Эдмунд Галлей впервые выдвинул эту теорию в восемнадцатом веке. У Елены Блаватской, основательницы Теософского общества, будто бы даже имеется карта с обозначенными входами через пещеры в Перу. Существуют легенды, что подобные штольни и туннельные системы находятся также в Эквадоре или на Багамах, и…

— Вы в это верите? — перебил я.

Прем на мгновение вздрогнул: кажется, он сам заметил, в какой восторг себя завёл.

— Как я уже сказал, я человек науки и в целом нахожу ваш скепсис уместным. Поэтому не считайте меня безумцем, если я расскажу вам следующее. В 1901 году геологи по поручению французского правительства хотели измерить точные размеры Земли. В так называемом маятниковом эксперименте свинцовые грузы подвешивали в шахтных стволах глубиной в милю. Внизу стволы соединялись штольней, так что расстояние между грузами можно было измерить как на поверхности, так и на глубине в одну милю.

— Согласно общепринятому учению, с увеличением глубины это расстояние должно было сокращаться. Если бы предположение подтвердилось, на основании полученной разницы линии хотели геометрически спроецировать в глубь Земли — до точки их пересечения. Но всё оказалось наоборот!

Прем поднял брови.

— Внизу свинцовые грузы находились дальше друг от друга, чем наверху. Это означает, что центр гравитации расположен не в середине земного шара.

— Да это же безумие!

— Французы подумали то же самое. Поэтому измерение повторили в других шахтах, но результат неизменно оставался прежним. В конце концов эксперимент отправили в архив и засекретили.

Некоторое время мы молчали.

— Я хочу не допустить, чтобы исследования на этом острове тоже отправились в архив. Поэтому мы должны найти правдоподобное объяснение.

Прем потянулся внутрь глобуса за Библией и трудом Ньютона и крепко сжал обе книги.

— Пока ствол остаётся загадкой. Но с помощью научных исследований и при Божьей поддержке мы постигнем его предназначение. Завтра я ещё раз спущусь на максимальную глубину, чтобы провести новые опыты. Хотите сопровождать меня?

Прем был человеком, полным противоречий. Учёный, одержимый карьерой, оказался глубоко религиозным — а это качество внушало мне недоверие. Оставалось надеяться, что он не превратится в фанатика.

Во всяком случае, я обнаружил его ахиллесову пяту: Прем был тщеславен. И этим тщеславием я намеревался воспользоваться.

— Да, я вас сопровожу.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 36



Мы с Премом начали спуск на рассвете. Мы уходили в глубину, словно исследователи, отправляющиеся в дальние части света, тяжело нагруженные фонарями, папками, списками и бесчисленными приборами. Через полтора часа мы достигли самой нижней доступной точки шахты.

Над нами лежало шесть тысяч метров тьмы — и, вероятно, ещё больше под нами. Качавшаяся масляная лампа бросала свет на инструменты и измерительные приборы, громоздившиеся в гондоле, — хотя гондолой это, по правде говоря, уже нельзя было назвать. Платформа, на которой мы стояли, всё больше походила на клетку, подвешенную над бездной на стальном тросе.

Несколькими часами раньше Прем расхаживал по шахтному залу взад и вперёд, как сторожевой пёс, проверял каждое движение исландцев и отмечал в списке все драгоценные приборы, привезённые им из Берлина. Теперь он стоял рядом со мной в тяжёлом тулупе из оленьего меха, перегибался через перила и собственноручно делал в камне новые пробные выемки.

— Остроконечное зубило! — потребовал он.

Я подал инструмент. На такой глубине мне ещё никогда не приходилось работать. Каждый удар молотка отдавался странным гулом: эхо расходилось на почти бесконечные расстояния — и вверх, и вниз. Отверстия шахты на Дьявольской равнине и света станции уже давно не было видно; не различалась даже масляная лампа на лебёдке, находившейся в тысяче метров над нами.

С трудом Прему удалось высвободить из стены осколок; позднее он собирался проверить его на радиоактивность в лаборатории — так он называл свою каморку. Я разложил все обломки по стеклянным банкам. На этой глубине стены покрывал тончайший блестящий чёрный налёт. Такой же налёт лежал и на осколках.

Камень едва заметно пах серой. Вот откуда, значит, поднимался из шахты этот запах.

Пока Прем определял температуру и давление воздуха, взвешивал грузы пружинными весами, анализировал содержание кислорода, снова и снова получал новые показания компасной стрелки и заносил все эти безумные результаты в протокол, я терпеливо стоял рядом, не произнося ни слова.

Один раз я украдкой взглянул на термометр Према. Одиннадцать градусов! Здесь, внизу, было, конечно, заметно теплее, чем на поверхности, где температура держалась около нуля, но всё равно как-то неприятно. Это ощущение не поддавалось описанию. Мне пришлось расстегнуть пуговицу на воротнике: воздух казался невыносимо душным.

Временами чувствовался тонкий серный пар; он всякий раз подползал снизу, стоило необъяснимому потоку воздуха чуть ослабеть. С каждым вдохом мне становилось жарче, и с каждой каплей пота, скатывавшейся по спине, горло всё сильнее сжимала теснота. К тому же к подушечкам пальцев прилипли выделения шахты, которые никак не удавалось стереть до конца.

Я всё время смотрел на часы. Стрелки словно прилипли к циферблату, а Прем воспринимался мною уже лишь как смутная тень, двигавшаяся взад и вперёд по клетке. Я спрашивал себя, как выдержу следующие два часа, пока Хансен наконец не запустит лебёдку.

Руки у меня заледенели и начали дрожать. Я сжал их в кулаки. Горло перехватило. Только без паники. Не так глубоко, не перед Премом — и уж тем более не сейчас, когда мы едва приступили к работе. Я не имел права показать слабость перед немцем.

Стараясь не привлекать внимания, я отвернулся и попытался глубоко вдохнуть, но воздуха не хватало. Я чувствовал себя запертым. Этот проклятый серный смрад! Волна желудочной кислоты взметнулась мне в глотку, точно извержение.

Мне срочно нужно было наверх, к дневному свету, вдохнуть свежего воздуха. Хотелось широким шагом идти по плато, слышать прибой фьорда, ощущать на губах солёную воду, смотреть в синее небо и лицом вперёд падать в снег — лишь бы, ради всего святого, выбраться из этой чёрной дыры.

Но вместо этого стены надвигались всё ближе, пространство сжималось. Я не хотел сдохнуть здесь, внизу, в этой узкой шахте. Если лебёдка сломается, стальной трос оборвётся, клетка сорвётся вниз или заклинит в одной из роликовых направляющих, мы навсегда застрянем в этой тьме и никогда, никогда…

— Успокойтесь!

Прем ударил меня по лицу и теперь тряс за плечо.

— Что?

Нёбо у меня пересохло, как пыль. Я вытер со лба пот.

Прем протянул мне флягу с водой.

— Боже мой, Бергер! Вы на мгновение отключились. Потеете как свинья. Сделайте глоток. Здесь, внизу, обезвоживание наступает быстро.

Сердце у меня колотилось где-то в горле. Я снова вытер холодный пот со лба. Спина тоже была мокрая насквозь. Меня охватил озноб. Пока я опускался на ящик, Прем положил мне руку на плечо — жест почти интимный, какого я от него никак не ожидал.

— Уже лучше?

— Временное головокружение, — прошептал я.

Водой из фляги я смыл с языка горький привкус желчи.

— Здесь нужно регулярно пить.

Прем убавил свет масляной лампы до едва заметного язычка.

— Подождём несколько минут, пока глаза привыкнут к темноте, — объяснил он.

Спустя некоторое время он начал сбрасывать первые предметы: фосфоресцирующие стеклянные сосуды самых разных цветов, утяжелённые свинцовыми цилиндрами. Он засекал секунды, в течение которых был виден свет. Лучшее измерение дала жёлтая газовая канюля. Я занёс в протокол: одиннадцать целых восемь десятых секунды. Пятьсот семьдесят метров по таблице.

Но что бы Прем ни бросал, удара о дно мы так и не услышали.

— Думаете, всё поглощает водный или магматический поток? — прохрипел я.

— Маловероятно.

В его голосе звучала такая уверенность, что сомневаться не приходилось.

— Откуда нам знать? Мы ведь даже не представляем, насколько глубоко уходит шахта.

— Пока нет. Я надеялся, что нам не придётся к этому прибегать, но, по-видимому, иначе нельзя.

Прем снова прибавил свет и вытащил из ящика несколько стержней длиной в локоть.

— Заряды с взрывателем замедленного действия, — коротко пояснил он. — Мы измерим звук. В этой шахте он может распространяться только в двух направлениях.

Я уставился в ящик. С таким запасом мы могли бы взорвать всё плато.

— Вы же не собираетесь подрывать эти динамитные шашки здесь, внизу?

— Помилуйте, это не динамит, а совершенно безобидный шумовой заряд. Всего лишь оглушительный хлопок.

Поскольку утяжелённая свинцом фосфоресцирующая канюля оставалась видимой одиннадцать целых восемь десятых секунды, Прем установил взрыватель на пятнадцать секунд.

— Если заряд не ударится о дно раньше, он взорвётся на семьсот пятьдесят метров ниже нас.

Прем бросил взгляд на одну из своих шкал.

— При температуре одиннадцать градусов звук преодолеет это расстояние ровно за две целых две десятых секунды… посмотрим, достигнет ли он нас.

Фанатизм и гениальность часто ходят парой. В Преме они нашли идеальное сочетание. Я затаил дыхание и наблюдал за ним. Он установил взрыватель на пятнадцать секунд и сбросил заряд. Как и было предсказано, детонацию мы услышали через семнадцать целых две десятых секунды — да так громко, что даже Прем вздрогнул.

— Совершенно безобидный заряд?

Я посмотрел вверх, опасаясь, что шахта над нами может обрушиться, но ничего подобного не произошло.

Несмотря на успех, Прем, казалось, был разочарован своим опытом.

— Нужно постепенно подбираться к точной глубине, — сухо констатировал он.

Для следующего испытания он установил взрыватель на тридцать секунд, тем самым задав глубину чуть больше полутора километров. И на этот раз звук достиг наших ушей в рассчитанный момент, однако детонация прозвучала уже тише и дальше.

При взрывателе, установленном на одну минуту, что соответствовало расстоянию почти в три с половиной километра, взрыв был слышен лишь слабо и вскоре растворился вдалеке. В этот миг я осознал истинные масштабы шахты. Вдруг я усомнился, что такую гигантскую пустоту вообще можно до конца исследовать несколькими зарядами.

Как нам когда-нибудь взять это явление под контроль? Короткого взгляда на Према хватило, чтобы понять: немец тоже не ожидал такой глубины.

— Неохотно признаю, — пробормотал он, — но у меня заканчиваются и материалы, и методы для точного определения глубины.

Он снял запотевшие очки, повертел их в руке и уставился своими маленькими глазами сначала на меня, потом в бездну. Наконец Прем опустился на колени перед ящиком с оборудованием и стал в нём рыться.

— Нужно усилить детонацию.

Я вскинулся.

— Что, простите?

Не говоря ни слова, он обмотал бечёвкой три заряда и прикрепил к ним взрыватель замедленного действия.

Я тяжело дышал. Чем дольше я думал о том, над какой головокружительной пропастью мы болтаемся на стальном тросе, тем быстрее билось сердце. Я подавил новый приступ паники.

— На сколько поставите взрыватель? — спросил я, чтобы отвлечься.

— Предлагаю поставить всё на одну карту и предоставить зарядам две минуты свободного падения. Если мы ничего не услышим, значит, детонация произошла слишком далеко или взрыватель разбился при ударе. Но если опыт удастся…

Он снова взглянул на свою шкалу.

— …заряд взорвётся в семи километрах под нами. После этого звуку потребуется двадцать одна секунда, чтобы дойти до нас. Начнём.

Прем слабо улыбнулся. Когда хотел, он даже умел проявлять человеческие чувства.

Подготовив всё, он уставился на карманные часы, выжидая момент, чтобы сбросить связку. Заряды полетели вниз, часы начали тикать. Долгое время стояла тишина, и мы напряжённо вслушивались в неё, ожидая хоть какого-нибудь звука.

— Две минуты, — прошептал Прем. — Сейчас должен прозвучать хлопок.

Прошло ещё несколько секунд — без единого шороха. В эти мгновения звук, как мы надеялись, поднимался к нам снизу.

— Десять секунд.

Я, как заворожённый, смотрел на секундную стрелку. Мысленно считал вместе с ней.

…пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…

На двадцати я задержал дыхание. В следующее мгновение донёсся далёкий, едва различимый звук — словно тихая гроза прокатилась за мощной горной цепью. Ещё долго тянулись глухие отзвуки, прежде чем снова воцарилась полная тишина.

Прем безмолвно попятился и осел на ящик.

— Невероятно.

Он опустил руку с карманными часами.

— Вы понимаете, что это значит? Детонация произошла в свободном падении на расстоянии семи километров. С учётом глубины, на которой мы сейчас находимся, шахта уходит в землю как минимум на тринадцать километров.

— Тринадцать тысяч метров… и всё равно истинные её размеры остаются нам неизвестны, — повторил я. — Мы могли бы всю жизнь вбивать в скалу железные распорки.

Сколько дней понадобилось бы нам, чтобы спуститься туда руками и ногами? И сколько недель — чтобы подняться обратно?

Потом всё вокруг закружилось. В моём воображении шахта перевернулась на сто восемьдесят градусов; я пошатнулся на платформе и едва не вылетел из гондолы головой вперёд.

Тут я почувствовал крепкую хватку Према под мышками.

— Мне нужно наверх, — выдавил я.

Веки у меня задрожали. Лицо Према расплывалось перед глазами, сливаясь с темнотой.

— Ещё десять минут, и наш срок истечёт; люди запустят генератор.

Прем подвёл меня к ящику, на который я бессильно опустился.

Я закрыл глаза и попытался дышать ровно, пока ждал. Через четверть часа платформу наконец дёрнуло. Клетка закачалась, ещё через несколько секунд она пришла в движение. Когда мы пошли вверх, давление в груди ослабло.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 37



Прем, Хансен, Марит и я сидели на берегу фьорда у костра, который Хансен развёл из деревянных обрезков, оставшихся после строительства станции. Мы пили горячий кофе из термоса и ели бутерброды с тунцом.

Шла уже третья неделя июля. Как всегда по вечерам, Моржовая бухта была окутана лёгкими фиолетовыми сумерками — им предстояло держаться всю ночь, до самого утра. Над горами кое-где тянулись облака, отбрасывая на воду и скальные стены тяжёлые тени.

Я достал из кармана куртки последнее письмо Кати Блум, чтобы ещё раз прочесть его в свете костра.

Тем временем Марит ковыряла веткой угли, и искры взлетали вверх.

— Что нового в Вене?

— В Бургтеатре с мая идёт пьеса Нестроя «Он решил позабавиться». Кати играет Мари.

Я представил, как она вихрем проносится по сцене и водит за нос стариков. Ствол издевался над нашими усилиями точно так же.

— Скучаешь по ней, верно? — проворчал Хансен.

Я смотрел через воду.

— Больше всего на свете…

Прем почти не слышал нашего разговора. Он сидел, полностью погружённый в себя. Впрочем, понять его было нетрудно. Ему ещё предстояло провести в лаборатории десятки анализов, составить бесконечные протоколы, и только после этого, на основании измерений и образцов породы, могли появиться первые конкретные результаты.

Если повезёт, мы получили бы хоть какой-то намёк на то, чем является это сооружение. В моих ушах слово «сооружение» по-прежнему звучало непривычно, но уже несколько дней Прем называл так ствол — словно это образование было кем-то возведено. В сущности, он в этом нисколько не сомневался.

Но кем?

Мы с Хансеном и сами не раз размышляли о неизменно одинаковом диаметре ствола, о твёрдом материале и внутренних стенках, гладко отполированных, если не считать трещин, и покрытых блестящим чёрным слоем. Но назвать ствол сооружением нам бы и в голову не пришло.

Однако для Према, похоже, иного объяснения не существовало. Мозг этого человека работал с безупречной рациональностью; казалось, можно почти увидеть, как у него в голове вращаются шестерёнки, подыскивая пригодное решение. Теперь я уже не сомневался: Берлинские моторные заводы прислали к нам на Шпицберген своего лучшего специалиста.

Прем, словно загипнотизированный, смотрел в огонь.

— Завтра я снова спущусь вниз.

Мы с удивлением взглянули на инженера. Этот человек и впрямь расстегнул пальто и жилет и снял галстук, без которого в первые дни на острове, казалось, не мог существовать. Теперь он уже великодушно закрывал глаза даже на то, что Хансен, вопреки запрету, закуривал сигару.

— Спуститься — и что там делать? — Марит перестала ворошить угли.

— До сих пор мы сосредоточивались исключительно на глубине, которая, надо признать, невероятна. — Брови Према на мгновение дрогнули вверх. — Но в этом направлении мы сейчас дальше не продвинемся. Вместо этого необходимо выяснить, как возник ствол, кто его построил, каковы его цель и назначение. Есть ли указания на конструктивные чертежи? Скрыты ли в скальной стене записи или послания? Возможно, внутри обнаружатся знаки, которые предстоит расшифровать.

Чем дольше он говорил, тем тише становился его голос.

— Как только мы разгадаем тайну его происхождения и создания, займёмся глубиной. Возможно, это сооружение уходит в земную кору невообразимо далеко. Только подумать!

Мы с Хансеном коротко переглянулись. Мы слушали напряжённо, хотя уже понимали: Прем говорил скорее сам с собой.

— Чем больше мы узнаём, тем больше денег пожирает проект, — пробормотал он, всё глубже уходя в свои мысли. — Если мы хотим вниз — и я имею в виду до самого низа, — нам понадобится революционная техника, а она обойдётся чрезвычайно дорого. Нужна мощная финансовая группа. Это придётся согласовать с правлением предприятия. Необходимо разработать новые решения, чтобы осуществить то, чего прежде ещё не существовало. Нам потребуется более крупная станция, еженедельные заходы судов, лучше подготовленный персонал. Разумеется, цель поставлена высоко, но она может быть только такой: достичь глубины тринадцати километров.

— И пойти дальше, — добавил Хансен.

Они молча посмотрели друг на друга и поняли друг друга без слов.

— Именно…

Прем умолк, словно хотел дать сказанному осесть в себе.

Поначалу исследование ствола меня завораживало. Теперь же от одной мысли о спуске в абсолютную глубину у меня перехватывало горло. Я снова ощутил во рту желчный привкус и давящее чувство в груди.

Несмотря на костёр, руки, в которых я держал письмо Кати, были ледяными. Если уже на шести тысячах метров меня охватывала паника, что же будет ниже?

Но я знал: у этого человека хватит честолюбия воплотить свои замыслы в жизнь. Частичного успеха он уже добился. Завтра исландцы будут собирать вещи. Со следующим судном на остров прибывала первая часть новой команды, о которой объявил Прем, — передовой отряд, так сказать. Группа немецких инженеров, аналитиков до мозга костей, с рулетками и логарифмическими линейками; Прем работал с ними и прежде.

Ветер пронёсся по бухте, раздул угли; ветки в трескучем пламени щёлкали, искры взлетали на несколько метров вверх. Я посмотрел на Хансена и Према: они уже обсуждали глубину ствола и возможность отправить человека как можно дальше в недра земли. Они едва ли не спорили, кому будет позволено первым сделать шаг вниз.

Я взглянул на Марит — она была так же встревожена. Глядя на этих мужчин и на их горящие глаза, мы ясно поняли одно: Хансен нашёл в немецком инженере союзника. Оба были одержимы мыслью любой ценой разгадать тайну ствола. Это уже нельзя было назвать честолюбием — это стало навязчивой идеей, личным вызовом для них обоих. Состязанием.

Они говорили о мужестве, духе первопроходцев, о сверхчеловеческих свершениях и триумфе современной техники над неизвестным. Цель у них была одна, но шли они к ней по-разному. Прем хотел исследовать пределы — Хансен хотел их переступить. Прем шаг за шагом, рассудительно и трезво, подбирался к разгадке тайн ствола, ничего не торопя; горячему Хансену всё это казалось невыносимо медленным.

И вдруг со своим страхом темноты и давящей тесноты я почувствовал себя здесь лишним — помехой на пути проекта.

Марит подвинулась ближе. Она взяла меня за руку, крепко сжала её и ободряюще улыбнулась. Хотела ли она просто меня утешить?

Когда облака ушли дальше, в небе раскрылась прореха, и сквозь неё выглянуло полуночное солнце. Воздух сразу потеплел, защекотал щёки. Может быть, я и впрямь видел всё слишком мрачно.

Стоило просто радоваться тому, что температура держится выше нуля. Я прищурился, глядя на сверкающую поверхность фьорда. Тюлени с рёвом вытягивали морды кверху.

Тут Марит отпустила мою руку, взяла губную гармонику и заиграла; в костре потрескивали дрова. Я достал из кармана дневник. В таком прекрасном уголке земли всё просто обязано было закончиться хорошо.

Во всяком случае, так мы тогда думали.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЧАСТЬ 5

ГЛАВА 38

Музей. Ноябрь 2021



Неле закрыла дневник.

Совы?

Когда Бергер рассказывал о своих кошмарах, он действительно употребил слово «Совиные врата». Её прапрабабушка тоже когда-то упоминала это выражение. И, как утверждал Александр Бергер, ей тоже долгие годы снились такие кошмары.

Какое безумие!

Неле отложила книгу. Оставались ещё два тома — один особенно толстый и один совсем тонкий. Но глаза уже горели от чтения, к тому же давно перевалило за полночь.

Она поднялась и прошлась по кухне, разминая ноги. Плечо болело, и ей пришлось подавить желание снять повязку и посмотреть на рану. Ранение жгло и адски пульсировало — наверное, это был хороший знак. Видимо, всё заживало.

Она приняла ещё одно обезболивающее и запила его последним глотком остывшего кофе.

Совы!

Эта мысль не отпускала. Что понадобилось этим птицам так глубоко под землёй? Неле вспомнила музей. Витрины, плотно стоявшие во тьме одна возле другой. Возможно, она уже тогда догадывалась, что в них находится, и потому нарочно не стала смотреть.

Просто сделай это. Убедись сама.

Недолго думая, она вышла из кухни и по узкому коридору направилась к музею. На этот раз Неле включила маленькие лампы у оснований витрин… и отшатнулась.

Перед ней развернулся паноптикум странных артефактов. Собрание диковинных находок, которых вообще не должно было существовать. Словно балаганная кунсткамера на ярмарке начала прошлого века. Только в этих витринах не было ни человека-скелета, ни толстой уродливой бородатой женщины, ни сиамских близнецов, ни татуированного мужчины, ни русалки с рыбьим хвостом… Здесь были жуткие совы.

Совы!

Огромные, искалеченные птицы. Они были крупнее обычных экземпляров и гротескно теснились в стеклянных ящиках. Некоторые сохранились ещё хорошо, другие мумифицировались, от третьих остались одни скелеты. Оперение — пятнисто-серое, клювы — крючковато изогнутые, когти — чудовищно длинные. В витринах лежали и обломки гнёзд.

Совиные гнёзда!

Жилища, склеенные из перьев, помёта и слюны. Значит, здесь эти твари жили и высиживали птенцов, которым, похоже, так и не довелось увидеть ни искры дневного света.

Слепые птицы… стражи тьмы, кричавшие, едва начинало грозить несчастье.

Значит, всё, что писал Бергер, — правда.

В других витринах находились образцы породы. На них были указаны годы и глубины. Чёрные блестящие куски стеатита, силой выломанные из скального массива.

Рядом лежали старые ржавые шахтёрские лампы, маленькая деревянная скамья, жестяные кофейные кружки, кожаный пояс для инструментов, зарешеченная боковая часть гондолы, а также выполненные от руки чертежи гондол и механических канатных подъёмников. Края листов местами обуглились, словно их успели выхватить из огня в последнюю секунду.

Все эти находки должны были относиться ещё к началу прошлого века: как выяснила Неле, исследование ствола возобновили лишь три года назад — на этот раз с неописуемо огромным бюджетом и колоссальными ресурсами.

Впервые она узнала обо всём полгода назад, когда её дед Янис умер в восемьдесят семь лет. В завещании он назначил Неле единственной наследницей. Вероятно, потому, что всегда хотел мальчика, но судьба распорядилась иначе.

Когда Неле появилась на свет, вскоре выяснилось, что она унаследовала его авантюрную жилку. Вместе они рыбачили и охотились, ночевали в палатках на природе, ходили в походы на север Финляндии, сплавлялись на каяках и даже добирались на лодке до норвежских Лофотенских островов. С дедушкой Янисом они были душа в душу.

Именно благодаря ему Неле полюбила хаски и строительство лодок. Во время их вылазок дед часто рассказывал ей о своей бабке — Лиисе Туюнен, прапрабабушке Неле, — с которой та, конечно, никогда не была знакома. В своё время Лииса и сама слыла искательницей приключений.

После смерти Яниса Неле разобрала его наследство и наткнулась на старый дневник 1911 года в кожаном переплёте. Она так и не узнала, откуда эта книга взялась у деда, и, несмотря на все поиски, не смогла обнаружить никакой связи между Янисом и Александром Бергером.

Впрочем, само по себе это и не представляло бы особого интереса, если бы в конце книги Неле не нашла вложенное в конверт рукописное письмо.



Это было только начало. Пролог ко всему ужасному, что ещё должно было случиться. В конечном счёте исследования Бергера пошли не так. Всё страшным образом вышло из-под контроля.

Есть и другие дневники, рассказывающие чудовищную историю Бергера. Я слишком поздно поняла, насколько смертельно опасным было всё, что он делал! История не должна повториться. Но боюсь, уже поздно. Это случится снова. Я чувствую. Нечто нечистое вновь вырвется наружу и будет преследовать нас вечно. Оно так тесно связано с историей нашей семьи, что мне хотелось бы никогда не ездить на север.



Письмо не было адресовано кому-то конкретному. Однако под ним стояла подпись: Лииса Туюнен, 1943 год; тогда Янису было девять. По-видимому, дневник когда-то принадлежал её прапрабабушке, но Неле так и не смогла выяснить, каким образом он к ней попал.

Поначалу всё звучало так, будто Лииса сошла с ума. Но Неле начала искать сведения — сперва нерешительно, потом всё тщательнее — и в конце концов вышла на «Сибирион». После этого она увидела происходящее в совершенно ином свете. А теперь, когда сама добралась до станции, — тем более.

С самого начала ей было ясно: между её семьёй, Александром Бергером и этим стволом должна существовать связь. Иначе откуда Лииса могла знать, что исследования Бергера ужасным образом вышли из-под контроля?

Тогда Неле вбила себе в голову, что выяснит и связь со своей семьёй, и тайну собственного происхождения, и правду о том, что, как утверждали, случилось на Шпицбергене такого страшного. Для этого ей прежде всего нужно было найти остальные дневники — даже если ради них она рисковала угодить в тюрьму.

Два из них ей ещё предстояло прочесть, чтобы наконец обрести уверенность.

Неле уже собиралась выключить подсветку витрин, когда снаружи услышала, как что-то тяжёлое глухо ударилось о стену станции. Она вздрогнула. Звук не сулил ничего хорошего.

Она быстро вышла из музея и побежала обратно. По дороге к кухне грохот усилился. Что-то снова и снова с силой бросалось на входную дверь. Петли заскрипели, словно металл начало выворачивать.

Потом на короткое мгновение стало тихо.

В следующую секунду окно разлетелось с треском, и по станции пронёсся холодный сквозняк.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 39



Задыхаясь, Неле добралась до кухни. В главном зале с треском лопнуло еще одно стекло, осколки дождем посыпались на пол, а она лихорадочно запихивала в рюкзак оставшиеся дневники.

Сверху, не разбирая, бросила несколько консервных банок, пачку обезболивающего, две бутылки воды и большой хлебный нож из ящика со столовыми приборами. На всякий случай. Потом закинула рюкзак на плечи, схватила аптечку и парку Свейи Левандовой. Больше она унести не могла.

Она еще раз огляделась. Тебе надо убираться отсюда.

Что бы ни проникло на станцию, теперь оно было в главном зале и скоро доберется до кухни. Ей оставалось одно — бежать в заднюю часть станции.

Самым дальним помещением был музей. И в двери торчал ключ. Неле снова пронеслась мимо генератора, добралась до музея, вытащила ключ с наружной стороны двери и заперлась изнутри.

Переводя дыхание, она присела на корточки, осторожно вынула ключ и приникла к замочной скважине. Перед ней тянулся узкий коридор, едва освещенный потолочной лампой. Генератор тихо гудел; больше не доносилось ни звука.

Но пройдет совсем немного времени, и эта тварь обшарит всю станцию, найдет труп Олофссона в шкафу, а потом обнаружит и дверь в музей.

Неле снова вставила ключ и выключила лампы в экспозиционных витринах. В помещении осталась только мягкая рассеянная подсветка.

Нужно забаррикадироваться.

Единственный реальный шанс выбраться отсюда заключался в том, что доктор Свейя Левандова к этому времени очнулась в своем номере мотеля, вызвала полицию, и та рано или поздно начнет искать пилота вертолета.

Но Олофссон связывался по рации с Тромсё, чтобы не дать Левандовой прилететь на остров, а значит, вряд ли она наймет запасной рейс и отправится сюда сама. Впрочем, на материке когда-нибудь должны понять, что радиосвязь со станцией оборвалась.

Кто бы ни попытался вызвать станцию, ответа уже не получит. Вопрос был только в одном: станет ли кто-нибудь вообще их вызывать?

Как бы то ни было — столько тебе и нужно продержаться. Помощь придет, сказала она себе. Обязательно придет. Это всего лишь вопрос времени.

Забаррикадироваться, — подумала она снова.

В музее не было окон, только одна дверь, и слабое место помещения было очевидно. Дверь. Неле повезло: она открывалась внутрь.

Сначала она стала искать клин, который можно было бы забить под дверную щель. Остальные витрины оказались незапертыми — замок стоял только на стеклянном колпаке с дневниками Бергера, — и Неле достала деревянную скамейку, датированную 1912 годом.

Стараясь шуметь как можно меньше, она разломала основание скамьи, пока не получила несколько косых брусков, и затолкала их под дверь.

Пользы, конечно, немного. Но это была лишь первая часть плана.

Затем она попыталась подвинуть к двери один из тяжелых постаментов — и тут ее ждало разочарование. Постаменты не двигались. Их прикрутили к полу железными уголками, а хлебным ножом Неле не смогла вывернуть ни одного винта.

Все сидело так крепко, что она, пожалуй, не справилась бы даже крестовой отверткой.

Черт!

Она один за другим обошла все постаменты. Везде одно и то же: железные уголки и винты, намертво вогнанные в пол. Больше в комнате не было ничего тяжелого, чем можно было бы подпереть дверь.

Неле уже хотела сдаться, но вдруг насторожилась. На самом большом постаменте, под стеклянным колпаком, находилась уродливая сова-мать со своими скелетированными птенцами в гнезде. И вот у этого постамента железных уголков не было.

Их сняли? Нет. В полу не осталось никаких отверстий. Видимо, крепление тогда просто забыли.

Доктору Ронену непременно следовало упомянуть об этом в годовом отчете, подумала она.

Она уперлась бедром в постамент и действительно сдвинула его на несколько сантиметров к двери. Так держать.

К постаменту тянулся электрический провод — для подсветки витрины. Провод натянулся и при следующем рывке вырвался из стекла. Вот невезение. Это тоже непременно надо внести в отчет. Как и сломанную рацию, разбитые окна, уничтоженный вертолет и протекающее исследовательское судно. Финансирование срочно нуждается в увеличении.

Она усмехнулась в приступе мрачного юмора, но смех тут же застрял у нее в горле. Когда постамент отъехал примерно на треть, под ним открылась пустота. Неле едва не провалилась туда одной ногой.

Она поспешно отодвинула постамент до конца — и поняла, почему тот не был закреплен.

В полу зияло квадратное отверстие. Спуск. Слабый музейный свет падал на металлическую лестницу со скобами, уходившую отвесно вниз. Из отверстия поднимался неприятный затхлый холод, и Неле передернуло.

Да, точно. Это, должно быть, тот самый участок, о котором ты что-то нашла в интернете. Тот, что ведет вниз, в лед.

Значит, это была не фантазия и не теория заговора. Тайная зона действительно существовала. Но не радуйся раньше времени. Может, перед ней всего лишь небольшая полость, где стоят распределительные щиты и сходятся электрические кабели.

Сначала Неле пододвинула постамент к двери, поставила его под ручку и вбила снизу еще несколько деревянных клиньев, чтобы открыть дверь стало как можно труднее. Потом натянула парку и приготовилась спускаться.

Перекладины металлической лестницы были ледяными. Пахло плесенью и ржавчиной, холод усилился мгновенно. Стоило ей просунуть голову в шахту и спуститься еще на три ступени, как ноги уже коснулись пола.

Она, должно быть, оказалась в подземном помещении. Сейчас бы фонарик.

Вдруг что-то холодное коснулось ее лица. Скользнуло по щеке вниз, к шее. Неле едва не закричала, но это оказалась всего лишь тонкая цепочка, свисавшая рядом с потолка. Господи. Сердце понемногу успокоилось.

Когда глаза привыкли к темноте, в мутном свете, падавшем сверху в шахту, она разглядела: цепочка крепилась к голой лампочке.

Неле мысленно вознесла короткую молитву и дернула за цепочку. Лампа и правда загорелась, открыв помещение примерно вдвое меньше музея. Стены были бетонные, пол — линолеум, вздувшийся от холода и со временем ставший ломким.

Комнату, похоже, давно врезали в лед, а местами даже в скалу. Вероятно, при подходящей печи эту часть можно было обогреть куда легче, чем надземные контейнерные постройки, день и ночь открытые ветру и непогоде. Впрочем, у этого сооружения могло быть и другое назначение.

Тайный архив, о существовании которого никто не должен был знать. По крайней мере, выглядело это именно так.

В помещении стояло несколько рядов стульев, как в маленьком просмотровом зале; Неле и впрямь нашла стеллаж с кинопленками и большой старинный проектор. У противоположной стены лежал свернутый экран.

Значит, здесь действительно показывали фильмы. Но когда? «Сибирион» возобновил дальнейшее исследование шахты всего три года назад, а все это выглядело так, будто существовало как минимум пятьдесят или шестьдесят лет.

Неле подышала на озябшие руки и подошла к стеллажу. Рядом с кинопленками стояли хрупкие папки-регистраторы вперемешку с небольшими папками формата A5. Одну из них она раскрыла. Картон хрустнул.

Внутри лежали отдельные пожелтевшие листы, похожие на пергамент. Машинописные отчеты и протоколы.

О боже, этому архиву больше шестидесяти лет.

На внутренней стороне пятнистой обложки красовалась свастика. Неле пробрала дрожь. Ниже курсивным готическим шрифтом было напечатано: «Рейхсминистерство физики и экспериментальных исследований».

Записи были на немецком и относились к 1943 году. К тому самому году, что и письмо прапрабабушки Лиисы.

Совпадение?

Неле понадобилось время, чтобы понять, о чем шла речь в папках. Это была подборка отчетов о работе, подписанных неким Гюнтером Риттером фон Дёницем. Жестяные коробки с кинопленками, стоявшие рядом, были помечены соответствующими годами: 1939–1945.

Очевидно, эти материалы были слишком взрывоопасны, чтобы выставлять их наверху, в музее. Такой темной эпохой никто не стал бы гордиться. Что бы ни исследовали нацисты, документы из этого архива могли служить разве что предостережением.

Парадоксальным образом, однако, никого они не предостерегли от дальнейшего изучения шахты — о чем свидетельствовало участие людей из «Сибириона».

Но общественность должна узнать, что здесь происходило. И что происходит до сих пор.

Она хотела собрать несколько папок и унести наверх, но в этот миг лампочка лопнула с глухим хлопком. Нить накала коротко вспыхнула — и стало темно. Тысячелетний рейх. Что-то недолго продержался.

Неле зажала несколько томов под мышкой и уже собиралась подниматься по лестнице, когда почувствовала на щеке холодное дуновение. Здесь, внизу?

Она повернула голову. И правда. Поставив том обратно на стеллаж, Неле на ощупь двинулась в темноте мимо рядов стульев к другой стороне помещения. Холодный сквозняк на лице усиливался. Где-то здесь, внизу, должно быть отверстие.

Наконец она добралась до конца комнаты и ударилась ногой о стойку с экраном. За ним стену закрывал занавес. Неле провела рукой по грубой ткани, потянула и поняла, что занавес ходит по карнизу. Из-за него хлынул холод.

В полумраке, на уровне глаз, она увидела стекло. Окно. Оно походило на узкую фрамугу; сбоку даже имелась ручка. Уплотнение было плохим: холод просачивался сквозь пористую резину оконной рамы.

Но куда могло выходить окно здесь, внизу? Куда оно должно было открываться? В скальную стену?

И тут Неле поняла, что перед ней. Световой колодец — как в подвалах старых домов. Шахта вела вверх. Либо она служила для дневного света, либо была предназначена для притока воздуха. В любом случае конструкция выглядела старомодной — под стать папкам из сороковых годов.

Неле снова задернула занавес. Через этот световой колодец, дыру в полу и оставшееся без тяжелого деревянного постамента место — постамента, который теперь подпирал входную дверь музея, — холод мог беспрепятственно подниматься из глубины.

Музей быстро остынет, и очень скоро наверху будет такой же минус, как здесь.

Твое положение лучше не стало.

Она на ощупь вернулась к стеллажу, наугад вытащила из ячейки горсть папок с протоколами и зажала их под мышкой. Затем, уже одной рукой, поднялась по лестнице обратно наверх.

В музее было заметно теплее. Пока. Но холод и здесь будет расползаться медленно и неумолимо.

Хотя было уже больше часа ночи, о сне не могло быть и речи. Только не с этой тварью, находившейся на станции. Неле не сняла парку, забилась с рюкзаком в угол за витриной — туда, где рассеянный свет был еще ярче всего, — и вытащила следующий дневник Бергера.

При виде банок с ананасами, грушами и гуляшом, которые она в спешке набрала на кухне, Неле с досадой осознала: консервный нож она не взяла. Идиотка.

Позже она попробует вскрыть одну из банок хлебным ножом. Но сперва ей хотелось читать дальше. Следующая тетрадь Бергера начиналась летом 1914 года, через два года после начала его исследований.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЧАСТЬ 6

ГЛАВА 40

Спуск. Июль 1914



Шла четвёртая неделя июля 1914 года. Я стоял на носу шхуны и смотрел на ровное, сверкающее море. «Скагеррак» за это время состарилась ещё на два года. Теперь она стала похожа на обветшалую даму, которой давно пора было встать на ремонт в Тромсё, но у норвежцев не было денег — как, впрочем, и у всех прочих наций.

Седой, угрюмый Андерсон по-прежнему оставался её капитаном, однако из старой команды на борту уцелели только ледовый лоцман да провиантмейстер. Остальные нанялись на русские китобойцы, где платили больше.

По рассказам, доктор Трэвис, некогда спасший жизнь Хансену, Марит и мне, несколько недель назад умер — здесь же, на борту «Скагеррак». Говорили, он страдал неоперабельной опухолью мозга. Судовой врач никогда не был сухопутной крысой и умер так, как всегда хотел: на просоленных корабельных досках, посреди бури.

Среди оставшегося после него имущества оказался ящик с книгами. Трэвис завещал его мне, и во время перехода я вскрыл ящик и перебрал содержимое. В основном там была специальная медицинская литература, от которой мне было мало проку.

Однако я обнаружил одну чрезвычайно любопытную книгу баронессы Роберты де Сикка — той самой, чью «Мифологику» доктор Трэвис когда-то мне подарил. Этот том назывался «Мифологика II». Продолжение оказалось крупнее, вдвое толще первой книги и было издано баронессой в 1851 году, за год до её смерти. Часть я успел прочесть за время плавания, но бросил, наткнувшись на несколько тревожных мест.

Теперь, когда шхуна достигла берегов Шпицбергена, тускло мерцавшее над горами солнце приветствовало меня в краю фьордов. Прошёл год с тех пор, как я в последний раз ступал на станцию и прощался с Хансеном, Марит, Премом и остальными, чтобы руководить исследованием из дома.

К тому времени суда стали приходить раз в неделю. Из регулярных писем Марит я знал, что происходило на острове в моё отсутствие. Станция разрослась как никогда, но и задача, с которой приходилось справляться команде, стала куда серьёзнее. Работы людям хватало.

В исследовании шахты они добились огромных успехов — во всяком случае, в техническом отношении. Но вот уже пять недель от Марит не приходило ни строчки. Что-то должно было случиться. Впрочем, даже если бы почта продолжала идти, я всё равно приехал бы, потому что вопрос стоял иначе: долго ли ещё всё это сможет продолжаться благополучно?

Политическая обстановка в Австро-Венгрии была критической, но, как уверяли, всё ещё достаточно устойчивой, чтобы нам не пришлось сворачивать проект. Со стороны группы инвесторов причин для тревоги тоже не имелось. За последние месяцы я посетил все предприятия, добиваясь утверждения бюджета на будущий год. Финансовая группа тем временем разрослась в запутанную сеть фирм.

Помимо Технического факультета в Вене, к нашим вкладчикам относились Берлинские моторные заводы, а с недавнего времени также Физический институт в Лейпциге, завод зубчатых передач «Гогенцоллер», «Фабер-Электротехника» и крупное предприятие, производившее локомотивы и рельсовое оборудование. Наконец к проекту присоединилась и фирма старшего брата Яна Хансена.

Поначалу китобой противился этому: он не желал иметь дела со своим властным братом. Однако предприятие Карла Фридриха фон Хансена входило в число самых сильных инвесторов, а мы отчаянно нуждались в каждой монете. Так или иначе, я ехал на Шпицберген, чтобы лично передать решение правления. Все владельцы стояли за нами — и их приказ был краток: продолжать.

С тех пор как два года назад Готфрид Прем возглавил проект и мы с помощью электромоторов, стальных лебёдок и гондолы с защитной дугой преодолели первые шесть километров шахты, произошло многое. Из-за возрастающей нагрузки прежний генератор уже не мог вырабатывать достаточно тока.

К тому же длинные кабели, начиная с определённой глубины, превратились в настоящую беду. Они становились всё ненадёжнее, легко перегибались или выскакивали из соединений, так что работа часто останавливалась. Кроме того, люди в гондоле всё время зависели от электрогенератора на поверхности: с платформы они не могли управлять ходом самостоятельно.

Поэтому мы остановились на новом решении, с помощью которого надеялись наконец одолеть шахту. Система была проста, но эффективна и напоминала зубчатую железную дорогу. Поскольку шахта имела точные размеры, клеть могла уходить в глубину по рельсовому пути, закреплённому в скале.

Вниз она двигалась без мотора, одной лишь силой тяжести, которую мы обратили себе на пользу. Нужную скорость обеспечивала управляемая вручную передача: с её помощью можно было тормозить. Но стоило запустить дизельный генератор, установленный на платформе гондолы, как зубчатые колёса начинали вращаться в обратную сторону, и гондола поднималась вверх по рельсовому пути.

Таким образом, топливо требовалось нам только для подъёма. Разумеется, оставалась привычная проблема выхлопных газов, однако ядовитые испарения были тяжелее воздуха, и нисходящий поток уносил их вниз. Тем не менее ради безопасности мы разместили в разных контрольных точках баллоны со сжатым воздухом и дыхательные маски, хотя до сих пор ни разу не пришлось ими воспользоваться.

С помощью этой техники мы к настоящему времени достигли глубины в шестьдесят четыре километра — почти в шесть раз больше, чем глубочайшая точка моря, Марианская впадина. Теперь в клети по рельсовому пути могли одновременно отправляться в недра земли до трёх человек. Излишне говорить, что конца шахты мы по-прежнему не достигли.

Я уже давно спрашивал себя, доберёмся ли мы вообще когда-нибудь донизу… и доберётся ли туда человек вообще когда-нибудь.

В остальном ничего примечательного не происходило. Твёрдые, как камень, скальные стены всё так же покрывала тончайшая чёрная плёнка, а диаметр по-прежнему составлял ровно три целых четырнадцать сотых метра — иначе сама идея с рельсовым путём попросту не сработала бы. Температура также держалась чуть ниже десяти градусов и не повышалась.

Последние совиные гнёзда, притом огромных размеров, мы обнаружили на глубине пятидесяти километров; после этого исчезли и они. Всё это я знал из сообщений Марит. Странным образом в последних письмах, которые с каждым разом становились всё короче, она уже ничего не писала о глубине.

Вероятно, на станции не случилось ничего достойного упоминания, или же Марит была слишком занята, чтобы составлять подробные отчёты. В конце концов, она никогда не отличалась многословием. Так или иначе, я надеялся вскоре выяснить причину её молчания.

Пока корабль входил в Хорнсунн-фьорд, я спрашивал себя: каково это будет — снова заглянуть в шахту, почувствовать воздушную тягу и вдохнуть запах серы? Последний год я занимался главным образом организационными делами: их становилось всё больше, и они грозили утопить меня в бумажной волоките. В гондолу я уже давно не ступал. Эта работа оставалась за Премом, Хансеном, Марит и шахтёрами.

Кроме того, я консультировался у венского врача доктора Вебера, специалиста и коллеги моего отца. Он обнаружил у меня сердечный недуг. По-видимому, одна из камер сердца была деформирована и уже не могла работать в полную силу. Я чувствовал это всякий раз, когда поднимался по лестнице или наклонялся, чтобы завязать шнурки.

Вероятно, порок был врождённым: мой дед, который в детстве рассказывал мне о походах фризских моряков к Северному полюсу, умер от такой же болезни в пятьдесят девять лет. С другой стороны, сердечное расстройство могло быть вызвано и душевным напряжением моих прежних спусков в шахту: чем глубже я проникал вниз, тем тяжелее они мне давались. Однако, чтобы не прослыть трусом, я утаил от врача приступы клаустрофобии.

Как нельзя кстати пришла мне тогда так называемая конторская рутина, без которой тоже было не обойтись: разбирать протоколы, отвечать на письменные запросы, вместе с правлением разрабатывать новые планы, составлять сметы, заключать договоры с группой инвесторов или вести обычные беседы с землепроходцами — так Прем называл норвежских шахтёров.

Время, когда строительством руководили хорошо оплачиваемые немецкие инженеры, давно миновало. Денег не хватало, и теперь отряд состоял из закалённых мужчин, достаточно безумных, чтобы за кусок хлеба спускаться в гондоле в головокружительную глубину и рисковать жизнью.

Многое можно было уладить только из Вены, Берлина, Лейпцига или Тромсё, поэтому целый год я держался вдали от острова. Вечерами я обычно заползал в постель смертельно усталым, не находя сил ещё раз перечитать письма Хансена или поцеловать Кати на ночь. Из-за всей этой работы я не мог даже насладиться недавним супружеским счастьем. Но я знал: однажды придут и другие времена.

Крик чайки вырвал меня из мыслей. Я поднял голову. Матросы уже убирали парус. При виде высоких утёсов сердце забилось быстрее. Издали я различал бухту и флагшток станции. Как же всё было знакомо: базовый лагерь с причалом, место для костра, крутой берег с серпантинами, ведущими к Чёртовой равнине.

С тоской я посмотрел на могилу Гарпуна — серую груду камней с флагштоком и сгнившим деревянным крестом. Здесь, казалось, мало что изменилось. Разве что возле мостков появилась деревянная хижина — наверняка идея Према. Разумное новшество: теперь прибывшим гостям не приходилось подолгу ждать на холоде, пока за ними кто-нибудь придёт.

Когда шхуна заскребла о деревянный настил мола и якорная цепь с грохотом ушла в море, я первым спрыгнул на мостки, ведущие к берегу. Матросы перебросили мне через леер вещмешок. И тут я замер.

Ян Хансен — косматые жёлтые волосы, шерстяная шапка, банджо за плечом — вышел из хижины. Он поднял костыль, приветствуя меня. Его жёлтые бакенбарды золотом светились на солнце. Ну и сумасшедший же он был, этот человек! Я быстро зашагал по молу, чтобы обнять старого друга.

Подойдя ближе, я увидел чёрные круги под его впалыми глазами.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 41



Несколько часов спустя я сидел рядом с Хансеном на скамье перед станцией. Вечер стоял мягкий; плюсовая температура заставляла снежный наст хрустеть и потрескивать. Мы смотрели на бухту. Ветра не было, море лежало гладкое, как лист бумаги. Судно капитана Андерсона давно уже снова вышло в открытое море.

— За твою свадьбу! — Китобой поднял бутылку в мою честь и одним могучим глотком осушил ее. Похоже, запрет Према на спиртное изрядно ослаб: Хансен тут же откупорил вторую бутылку вина — тоже из кладовой.

— И за то, что ты стал дядей, — напомнил я.

— Пфф! Пусть этот надутый хлыщ катится к черту! — Хансен рыгнул.

— Эй, полегче… — попытался я его унять. — Как-никак твой брат вкладывает в нашу работу огромные деньги.

— Не потому, что мы такие славные ребята, это ты, надеюсь, понимаешь! — Хансен сделал еще глоток. — Ему нужны результаты для военной промышленности. А он там по уши увяз.

Хлыщ не хлыщ, а Карл Фридрих фон Хансен стал отцом, и значит, мой давний товарищ теперь был дядей. Я поднял бутылку ему навстречу.

— За прибавление!

— Ладно уж. — Хансен снова отпил, и на этот раз я тоже пригубил из бутылки.

— А у тебя когда? — спросил он спустя некоторое время.

У меня? Я подумал о Кати, моей черноволосой красавице с миндалевидными карими глазами, которая на венских сценах пожинала один успех за другим. Мы поженились четыре недели назад. Ей было всего двадцать четыре — на шесть лет меньше, чем мне, а такая юная девушка вовсе не спешит обзаводиться детьми.

К тому же в ближайшее время мне предстояло торчать на Шпицбергене. Сейчас она играла в Бургтеатре Гретхен в гётевском «Фаусте», и постановка шла до осени, так что, возможно, я увижу ее только после этого.

— Не знаю… — Я невольно усмехнулся.

Хансен поднял глаза.

— Что?

— В брачную ночь она сказала мне, что «Кати Бергер» звучит глупо.

— «Александр Бергер» звучит еще глупее. — Хансен ухмыльнулся. — Ты понимаешь, о чем я…

— Понимаю. В общем, она настояла, чтобы отныне ее называли Катариной Бергер.

— В этом есть стиль. — Хансен кивнул. — А как твоя помпа? — Он ударил себя кулаком в могучую грудь.

Я пожал плечами.

— Мне велено беречься, вот и все. Никаких спусков в ствол; вам придется и дальше исследовать его без меня.

Я умолк. Хансен тоже молчал.

— Как Марит? — спросил я. — Ее последние письма были совсем короткими, а потом она и вовсе перестала писать.

Хансен проворчал:

— Дел у нее по горло, но держится хорошо. Стройку станции и рабочих она держит в кулаке. — Он скривил рот. — Ты попробуй найди женщину, которая сумеет здесь, среди такой оравы мужиков, за себя постоять. Прем как-то попробовал с ней…

— Попробовал?

— Ну, сам понимаешь… ночью. Но она поставила ему такой знатный фонарь, что все еще несколько недель любовались. — Он громко расхохотался. — С тех пор он держится от нее подальше, а на станции царят тишь да благодать.

— Слава богу, — с облегчением пробормотал я. — Главное, чтобы не было раздоров и чтобы мы продолжали продвигаться в стволе.

Я посмотрел на Хансена, но он молчал.

— Марит тоже спускается в ствол?

Хансен покачал головой.

— У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Я рад, что она наверху за всем присматривает.

До сих пор китобой не сказал ни слова о нынешней глубине шахты, а я еще не успел поговорить ни с Премом, ни с кем-нибудь из землепроходцев. Да я даже толком не знал, кто сейчас работает на станции.

Поскольку Хансен не реагировал на мои попытки что-нибудь выведать, я спросил прямо:

— На какой вы глубине?

Он отвел взгляд, сплюнул за обрыв и снял с головы шерстяную шапку, принявшись мять ее в руках. Нехороший знак.

— На какой вы глубине? — повторил я.

— Пока тебя не было, мы пахали как проклятые. Невообразимо. Люди по очереди ходили в дневную и ночную смену. Прем постоянно заботился о поставках, но однажды опустели даже оба дизельных бака, а дважды у нас кончались рельсовые звенья. Пришлось самим фрезеровать отверстия в запасных шпалах.

— Глубина?

— Мы перешли рубеж в семьдесят километров.

Мое лицо просветлело.

— Семьдесят километров! И ты не сказал мне сразу?

Хансен промолчал. Только покачал головой.

— Вообще-то мы уже должны были добраться до зоны магмы, но там ни искры — нигде, насколько хватает глаз. Мы даже пробурили горизонтальный тоннель в стенке ствола. Но чем дальше вгрызались, тем тверже становилась порода. Через метр камень сделался таким, что буровые головки начали гнуться — даже лучшие, какие мы смогли получить из Берлина.

— А если мы…

— Александр, чем ниже мы спускаемся, тем тверже становится стена ствола! — перебил меня Хансен. — Если так пойдет дальше, мы даже болты не сможем вбивать, чтобы крепить рельсы. Проклятый ствол… — Он сплюнул. — Начиная с тридцать первого километра температура держится ровно на 9,87 градуса. Не становится ни теплее, ни холоднее. Содержание кислорода тоже не меняется… даже сила тяжести прежняя. Килограмм остается килограммом, хотя мы взвешиваем его в семидесяти километрах под земной поверхностью.

Он перевел дух.

— Мне-то плевать, а Према это сводит с ума. Он больше ни о чем другом не говорит. И нигде нет никаких следов чертежей, никаких указаний на то, как возник ствол, кто мог его построить и каково его назначение…

Если не считать нового рекорда глубины, все это не было по-настоящему новым. Хансен либо тянул время, либо медленно готовил меня к чему-то, чего я еще не знал. Во всяком случае, я уже догадывался: за время моего отсутствия что-то случилось.

А поскольку он все никак не переставал нервно мять шапку, я готовился к худшему.

У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Теперь я понял почему. Что-то должно было произойти без меня.

— Что происходит? — спросил я.

— Несколько недель назад мы столкнулись с первой проблемой, которая кажется непреодолимой, — продолжил Хансен.

— Лава? — спросил я, хотя знал, что лавой это быть не может.

Хансен покачал головой.

— Растущее давление воздуха. Прем объяснил мне это так: чем глубже мы спускаемся, тем сильнее давление в голове. — Он постучал пальцем по вискам. — Из-за этого газы растворяются в крови. При подъеме кровь снова их высвобождает. Она начинает пузыриться, как при всплытии с большой глубины. Тело меняется, его словно отравляет. Постоянные спуски приводят к повышенному содержанию калия в крови — а это, кажется, не слишком полезно…

Хансен умолк.

Хотя с тех пор, как я изучал медицину, прошли годы, кое-что я еще помнил. Описанные им признаки — падение давления или учащение пульса — в дальнейшем должны были привести к судорогам, головным болям, мышечным подергиваниям или головокружению: к симптомам, при которых безопасная работа в стволе становилась невозможной.

Постоянная нагрузка на сердечную мышцу и мозг вызвала бы потерю сознания или по меньшей мере сосудистый коллапс. В худшем случае нарушения сердечного ритма могли закончиться смертью.

Я снова подумал о его словах. Марит боится до смерти.

— С какой глубины начинаются эти состояния? — спросил я.

— Порог — примерно после шестидесяти пяти километров. — Хансен замолчал.

Вообще-то я прибыл на остров, чтобы рассказать о великолепных бюджетных планах на следующий год. Но чем дольше слушал Хансена, тем яснее понимал: пора если не прекращать эксперимент, то хотя бы двигаться куда медленнее.

— Это еще не все, верно? — спросил я.

Он покачал головой.

— Ты ведь помнишь, что два года мы обыскивали каждый сантиметр каменной стены в поисках знака или послания. Кроме совиных гнезд, ничего не находили. Но теперь, когда прокладывали рельсы для семьдесят первого километра, кое-что обнаружили.

Я чувствовал: громкие радостные возгласы здесь были бы неуместны. Не перебивая, я слушал дальше.

— Там, внизу, в скале выжжен лик Кристиансона.

— Лик… Кристиансона? — Я недоверчиво уставился на него.

— Тебе надо увидеть самому, это жутко. Если долго смотреть ему в глаза, кажется, будто заглядываешь в душу… Глаза — врата души, — прошептал он. — Так сказал Прем.

Непроизвольно я схватился за цепочку на шее, где висел мой талисман: китовая кость Кристиансона. Три года назад молодой швед сорвался вниз головой в ствол, когда посреди ночи у нас под ногами провалилась земля, и ствол поглотил палатку со всеми припасами и ящиками.

— Как появился этот лик? — спросил я.

— Если бы мы знали! — Хансен снова принялся мять шерстяную шапку. Наконец отложил ее в сторону и сделал еще глоток. — Прем уже три дня внизу. Сегодня ночью поднимется. Мы регулярно спускаемся на второй клети, работающей параллельно, чтобы доставить ему свежие припасы и воду… С водой там тоже странная история. Она внизу испаряется невероятно быстро. В общем, сейчас все строительные работы остановлены: Прем изучает лик.

Хансен помолчал.

— Скажу тебе одно… на глубине семидесяти километров что-то начинается. Дальше все становится другим.

— Что именно другим? — спросил я, хотя не был уверен, что хочу это услышать.

Хансен провел рукой по бакенбардам.

— Я не могу тебе объяснить. Это надо пережить самому. Настроение, звуки, просто все. Когда я внизу, я уже давно не играю на банджо. Начиная с шестьдесят седьмого километра, звуки идут странно искаженными. Не могу описать. Когда я прохожу шестьдесят девятый, сердце начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает, меня охватывает давящая тоска, все тело дрожит — но не снаружи, а изнутри. — Он схватился за грудь.

Я оцепенел.

— И ты позволил Прему спуститься туда одному?

— А что мне было делать? — крикнул он. — Он сам так захотел.

— Это неважно. Мы должны немедленно поднять его наверх.

— Нельзя, — возразил Хансен. — Клетью можно управлять только с платформы.

— Тогда спустимся к нему на второй гондоле и вытащим наверх. Господи, три дня!

— Сегодня ночью он все равно поднимется.

— Но если там, внизу, есть что-то, что…

— Там ничего нет. Это сам ствол! — перебил меня Хансен.

Он поднялся и, опираясь на костыли, проковылял несколько метров к отвесному обрыву.

— Люди тоже это чувствуют. Стоит им задержаться там подольше — и они будто подмененные.

В ту минуту я еще не знал, что обо всем этом думать: услышанное противоречило любой логике. Но разве само существование ствола не противоречило ей? В животе у меня разлилось нехорошее, холодное чувство.

Я давно замечал, что со стволом что-то не так, но приписывал приступы клаустрофобии собственному складу и страху, о котором до сих пор ни с кем не говорил. Похоже, смертельный ужас испытывала не только Марит.

Теперь и суровый китобой открыто признавал тревогу — тот самый человек, который не боялся ни смерти, ни черта. И все же я понимал: должно было произойти еще что-то. Хансена не так-то легко выбить из седла.

— Что там внизу случилось?

Через некоторое время китобой повернулся и впился в меня взглядом.

— Мы стояли на платформе на глубине семидесяти километров. Оттуда спустили хаски в корзине на трехсотметровом стальном тросе, чтобы проверить изменение давления. Пес начал ужасно скулить. Он издавал такие звуки, что описать невозможно. Я никогда ничего подобного не слышал. Будто его медленно, заживо, давят в металлическом прессе. Когда мы подняли его обратно, нам пришлось его убить.

Я вскочил.

— Вы убили животное?

— А что нам оставалось? Шкура сходила с него клоками! Остальное пес сам срывал с себя. Мы очистили раны, хотели наложить повязку. И пока пытались успокоить зверя, его зрачки начали растворяться. Мы видели, как они расплываются. Глаза стали совершенно черными.

У меня отнялся язык.

— Может быть, пес был болен, это могло…

— Сначала мы тоже так подумали, поэтому повторили еще дважды! — Вместо более подробного ответа Хансен указал за станцию, туда, где находились собачьи вольеры.

Я обернулся, вытянул шею и посмотрел туда, куда он показывал. Рядом с вольером под снегом поднимались три бугра, которых я раньше не заметил.

— Вы убили трех собак! — От этого зрелища у меня перехватило горло.

— Это были эксперименты…

— Ну и что? Мне все равно, — крикнул я. — Это должно прекратиться!

Я не мог в это поверить.

Хансен умолк. Я глубоко вдохнул, пытаясь прогнать картины, которые одна за другой возникали в голове. В карманах у меня лежали одобрения и финансовые гарантии еще на один год исследований. Но как мы могли продолжать при таких обстоятельствах? Неужели эти деньги должны были оплачивать смерть новых животных?

Только через мой труп!

Пока я отвечал за проект, я поклялся себе, что больше смертей не будет. Но сейчас все выглядело так, будто оставался лишь вопрос времени, когда рядом с собаками мы похороним первого человека.

Зная, как болезненно Хансен воспримет эту тему, я тщательно подбирал слова.

— Мне очень не хочется вмешиваться в ваши с Премом дела. Вы, без сомнения, совершили нечто выдающееся. Но, может быть, на этом этапе нам стоит пока прекратить исследования.

— Господи, Александр! Не надо было мне тебе ничего рассказывать. Это же были всего лишь собаки! — вырвалось у Хансена. — И из-за этого ты хочешь сразу бросить ствол?

— Я сказал: пока.

— Проклятье! — Хансен схватил костыль и швырнул его на землю. — Я знал, что ты так скажешь. Надо было держать свою проклятую пасть на замке.

— О собаках я все равно узнал бы. — Я смотрел на снежные бугры. — Продолжать стоит только тогда, когда мы будем знать о стволе больше.

— Но мы ничего о нем не знаем! Именно поэтому и должны идти дальше. Исследовать его! Там, внизу, что-то есть, и я должен выяснить, что именно. Я долго боролся с собой, но за последние дни, пока Прем был внизу, принял решение: я иду на предельную глубину!

Предельную глубину! По спине у меня пробежал холодок.

— Даже если следующей жертвой ствола станет человеческая жизнь?

Не ответив, Хансен уставился через край скалы вниз, на море.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 42



Прежде чем войти к себе в каморку, я сделал круг по станции. За время моего отсутствия рабочие и впрямь успели многое — так далеко от цивилизации, на самом краю света. В этом холоде, при такой погоде, высоко на плато.

И все это лишь ради того, чтобы отыскать конец шахты, у которой, возможно, никакого конца и не было.

Я миновал хозяйственные постройки и вдруг услышал женский голос: кто-то разговаривал сам с собой в псарне, где держали хаски.

Марит!

Я сразу вошел. Как всегда, на ней были сапоги, утепленные брюки, рубашка и толстый свитер. Она кормила собак и как раз гладила по морде самого маленького — тот жадно сунулся в корм.

— Здравствуй, Марит.

Она резко обернулась.

— Алекс! Слава богу, ты здесь…

Она смотрела на меня с таким облегчением, что на миг и сама словно смутилась. Потом, видимо, ей стало неловко оттого, что я застал ее здесь — в псарне, в испачканной одежде, за кормежкой собак. Между нами повисло тягостное молчание.

Я не сразу нашел, чем его нарушить.

— Ты все еще мастеришь корабли в бутылках?

Она кивнула.

— Из-за работы времени почти не остается, но три штуки я все-таки сделала. В большой бутылке даже воссоздала «Скагеррак».

Я откашлялся.

— Ты, наверное, уже слышала… доктор Трэвис умер.

Она кивнула.

— Он был хорошим человеком.

По едва заметному движению я понял: ей хочется меня обнять.

Я не стал ждать и обнял ее сам.

— Здравствуй, Марит, — повторил я. — Рад снова тебя видеть.

— Спасибо… И мне спокойнее оттого, что ты снова здесь.

Вид у нее был потерянный, и дело было не только в одежде. Длинные светлые волосы растрепались, она похудела, черты лица заострились, кожа на руках стала сухой и потрескалась от тяжелой работы.

Как и у Хансена, под глазами у нее залегли темные круги. В это время года на Шпицбергене ночью было светло как днем, но тело даже спустя месяцы не желало мириться с чужим для него ритмом сна.

За долгие, суровые месяцы здесь, вдали от всякого удобства, человек незаметно утрачивал мягкость и изящество. Лишь во взгляде Марит еще угадывалось, что под железной напористостью, уверенностью в себе и беспощадной требовательностью к самой себе скрывается гордая и привлекательная женщина.

Во мне шевельнулась совесть. Я лишил Марит возможности завести семью в Исландии и занять, как уважаемый картограф, должность в одном из известных бюро Рейкьявика. Но ведь она сама выбрала жизнь здесь, на краю света, и уже давно не навещала родных.

Ни рыбалки, ни строительства лодок, ни прогулок на веслах с братьями, ни музыки вместе с матерью. Вместо этого — день за днем одна и та же изнурительная работа. Шахта стала ее Немезидой, ее предназначением. Так же как моим и Хансена.

Марит закончила кормить собак и поставила ведра одно в другое.

— Обычно за животными присматривает Лииса, но сегодня я сама. Она совсем вымоталась.

— Лиза? — переспросил я. — У нас на станции появилась вторая женщина?

— Ли-и-са, — поправила она. — Финка.

Марит указала в глубину, туда, где в соломе лежали подушки и одеяла.

— Она спит здесь, с собаками. Чаще всего рядом с Роем — вот этим малышом. Ему всего год, и он ужасно прожорлив.

Об этой собаке я ничего не знал.

— Твои письма становились все короче, — сказал я. — А потом ты и вовсе перестала писать.

— Перестала? — повторила она.

Брови ее сошлись, взгляд похолодел.

— Прем, мерзавец, должно быть, уничтожал их. Я… я ведь подозревала… Не надо было ему доверять.

Я сглотнул.

— Все в порядке?

Она хотела кивнуть, но вместо этого нерешительно покачала головой.

— Нет.

— Дело в том, что он тебя…?

— Значит, ты уже слышал.

Она решительно мотнула головой.

— Нет. С этим я разобралась сама.

Марит смущенно опустила глаза, потом снова посмотрела на меня.

— Дело в другом. Я была против того, чтобы спускать одну из собак вниз в корзине, но мужчины меня переголосовали.

— Я слышал об этом, — перебил я.

— Они безумцы!

Она смахнула слезу.

— После третьего случая я запретила Хансену и Прему продолжать опыты с собаками. По крайней мере, в этом мне удалось настоять на своем.

— Почему «по крайней мере»? Что еще случилось?

Она крепко сжала губы, потом, словно заставив себя, заговорила:

— Я хотела свернуть все работы. Прем из законченного педанта, который поначалу трудился строго и дисциплинированно, превратился в человека, пренебрегающего собственными правилами и мерами предосторожности. Шахта изменила его. Она меняет здесь всех. Выворачивает душу наизнанку и вытаскивает наружу самое темное.

Все это звучало сбивчиво, и я не знал, что думать.

— Почему ты не написала мне раньше? — спросил я наконец.

Она понизила голос.

— Прем и Хансен запретили. А когда я в конце концов все-таки написала…

Я понял. На кону стояли репутации, карьеры, рабочие места, финансирование и научные результаты. Заговори Марит об этом с остальными, она, вероятно, нарвалась бы только на насмешки, издевки и сопротивление.

— Почему ты хотела все прекратить?

— Там, внизу, что-то есть, — прошептала она. — Я почувствовала это на себе. Начиная с шестьдесят восьмого километра все меняется.

Я чуть наклонил голову.

— Меняется шахта?

Она покачала головой.

— Шахта меняет тех, кто спускается вниз.

Я понял, о чем она.

— Ты видела лик Кристиансона?

Марит кивнула.

— Это ужасно.

Она вытерла руки о брюки.

— На станции медленно расползается безумие, но никто, кажется, этого не замечает.

Некоторое время я молчал.

— Мы получили финансирование еще на год исследований, — сказал я наконец.

Рано или поздно она все равно бы узнала.

— О нет!

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Алекс, мы не знаем, с чем имеем дело.

— Именно поэтому мы здесь. Чтобы выяснить.

— А если шахта не хочет, чтобы мы выяснили?

— Марит. У шахты нет собственной воли.

— А если есть?

— Марит, — строго сказал я.

— Я знаю только одно: она сеет страх и ужас. Люди в скверном состоянии.

— Физически?

Я подумал о плохом питании, недосыпе и холоде, но Марит покачала головой.

— Психически, — ответила она. — Рассудок у них на пределе. Это лишь вопрос времени…

Она не договорила.

Я услышал достаточно. Я вышел из псарни. Пришло время самому составить первое впечатление.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 43



Остаток вечера я провёл на станции. Со времени моего последнего приезда лагерь разросся — особенно жилые помещения. У Хансена, Према, Марит и у каждого из пяти землепроходцев, которые теперь жили в лагере, была своя каморка; все эти комнаты, одна за другой, постепенно пристраивались к центральному зданию.

Через всю станцию тянулся длинный коридор, от которого расходились проходы в отдельные отсеки. Средоточием же по-прежнему оставался шахтный зал с лабораториями. За главным корпусом располагались псарня, склады товаров и припасов, дизельные цистерны, мастерские и генераторная.

Так станция на Дьявольской равнине превратилась в маленькое автономное поселение. Правда, выглядела она удручающе: всё здесь напоминало захудалый кабак, до которого никому нет дела.

С матросским вещмешком за плечом я прошёл по станции, не встретив ни души. Из «Казино», как Хансен называл общую комнату, доносился глухой гул голосов, но я туда не заглянул — пока нет.

Вместо этого я вошёл в свою старую комнату. На меня тотчас нахлынули знакомые запахи: деревянных балок, масляных ламп, свечного воска, свежей простыни и многочисленных книг на полках.

Я высыпал содержимое вещмешка на кровать и стал устраиваться на ближайшую неделю. Разжёг печь, зажёг масляные лампы, разложил пожитки по шкафу и сварил на плите крепкий кофе. Прежде чем идти в «Казино» знакомиться с командой, я хотел просмотреть личные дела, которые Хансен оставил мне на письменном столе рядом с машинкой.

За чашкой горячего варева я принялся перелистывать досье; правда, в них значились только имена. Норвежскими землепроходцами были Йертсен, Рённе, братья Бьёрн и Нильсен, а также Лииса — единственная среди них женщина.

Хансен и Прем приложили к делам несколько рукописных заметок, и, если хотя бы половина написанного соответствовала истине, я угодил в настоящий дурдом. У каждого землепроходца имелся собственный заскок.

Братья Бьёрн и Нильсен оказались рослыми, грубо скроенными мужиками. Судя по заметкам Према, отличить их друг от друга было нетрудно.

Бьёрн, младший, раз в неделю брил голову наголо, чтобы всякий мог прочесть на его лысине вытатуированные названия грузовых судов, на которых он нанимался матросом. Несомненно, из двоих он был умнее.

Нильсен, его старший брат, тоже был детина что надо, но куда безумнее. Однажды на русском грузовом судне он, поспорив, ножом отсёк себе три фаланги пальцев. Я слышал об этих играх и испытаниях храбрости, когда мужчины за деньги калечат сами себя. Мне совсем не хотелось знать, какие ещё шрамы украшают его тело.

Йертсену было около пятидесяти, и он считался старшим среди землепроходцев. Бывший углекоп страдал тягой к спиртному, а потому пил исключительно разведённое в воде сухое молоко. Кроме того, он отказывался от всякой пищи, уже лишился зубов и исхудал до измождения. Теперь в нём не набралось бы и пятидесяти килограммов.

Причиной такой жизни, по всей видимости, стала авария в шахте, где Йертсен две недели пролежал под завалом. Под землёй ему являлись голоса и видения — или случались иные душевные переживания; не более чем бредовые картины, какие вполне могут возникать от обезвоживания и нехватки кислорода.

С тех пор он зарёкся пить, истязал себя и постился на грани возможного. Остальные землепроходцы прозвали его Священником, потому что каждый вечер он читал Библию и донимал товарищей подходящими к случаю цитатами.

О Рённе было написано немного. Молодой парень сбежал из Французского иностранного легиона, нанялся на датское китобойное судно и в конце концов оказался на Шпицбергене. За поясом он таскал допотопный револьвер и штык британского солдата времён Англо-бурской войны; штык он беспрестанно точил о брусок — чем, как утверждал Прем, сводил остальных с ума.

Лиисе Туюнен, девушке из финского города Лаппеэнранта, было девятнадцать лет; она была младшей в группе. Если не считать привычки ночевать в собачьем загоне с хаски, Лииса казалась единственной нормальной во всей этой компании.

Что могло заставить совсем юную девушку проводить жизнь на станции на краю света, среди одних безумцев? Заметка на следующей странице отвечала на этот вопрос.

По-видимому, она бежала из Лаппеэнранты, чтобы избежать суда: собственного деда она изрядно покалечила. Кроме того, Лииса пригрозила избить до больничной койки всякого, кто хотя бы попытается к ней прикоснуться.

Я захлопнул папку.

Прежде собеседования на пригодность проводил я, но вот уже год этим занимался Прем. Насколько я мог судить, рука у него в этом деле была не слишком счастливая. С другой стороны, эпоха специалистов давно миновала, и я сам знал, как чертовски трудно нанять толковых шахтёров на несколько месяцев работы на острове.

Приходилось брать тех, кто попадался, — убийц, воров, картёжников, дезертиров или религиозных фанатиков. Не надо было быть большим знатоком людей, чтобы понять: станцией заправляет дикая ватага, готовая вспыхнуть, как пороховая бочка. Видимо, других людей на такую работу было попросту не сыскать.

К тому же работа в стволе представляла собой душевную и физическую нагрузку, способную свести с ума даже нормального, крепкого человека. Скрежет штыка, который точил Рённе, и библейские изречения Йертсена, вероятно, немало способствовали тому, что нервы у остальных были натянуты до предела.

Я взглянул на часы. Если Прем придерживался расписания, висевшего в шахтном зале, восемь часов назад он запустил дизельный двигатель на своей гондоле. С тех пор клеть поднималась из глубины со скоростью почти восемь километров в час.

Вообще-то я собирался сделать несколько записей в дневнике, но вместо этого всё время смотрел на стрелки, мучительно медленно ползущие вперёд. Через час Прем должен был прибыть к нам. Сразу после этого мне предстоял с ним серьёзный разговор.

Пусть он и был руководителем проекта на месте, но, если понадобится, я отстраню его от должности прежде, чем положение выйдет из-под контроля.

Наконец я вышел из своей каморки и направился в «Казино», чтобы самому составить мнение о команде. Навстречу мне ударило облако дыма и тяжёлых испарений. Хотя Прем, некогда столь чопорный инженер Берлинских моторных заводов, два года назад объявил на станции полный запрет на курение и алкоголь, «Казино» было сплошь затянуто дымом.

Пол был засаленным; повсюду стояли бутылки, валялись мусор и остатки еды. Дела и протоколы громоздились в шкафах, местами совершенно вперемешку, а по углам высились кучи сломанных инструментов.

За одним столом сидели землепроходцы и играли в карты. Более грубых мужиков я в жизни не видел. Если бы я сразу пошёл в «Казино», мог бы не заглядывать в досье: одного их вида хватало, чтобы сказать о компании больше, чем любые слова.

Я решил подождать, пока они закончат партию. Поэтому прошёл через комнату, зачерпнул из ёмкости кружку воды — кроме воды, сухого молока и алкоголя, пить здесь было нечего — и сел за шаткий стол.

На мгновение стало тихо, но, окинув меня оценивающими взглядами, они снова потеряли ко мне интерес. Две горы мускулов, должно быть, и были братья Бьёрн и Нильсен: один с бритой головой, другой с недостающими фалангами. Старик с впалыми скулами и провалившимися глазами, очевидно, был Йертсеном, а мужчина, поигрывавший барабаном револьвера, — вероятно, Рённе.

В пятой фигуре я, несмотря на её хрупкое сложение, с первого взгляда не признал бы молодую женщину. Светлые волосы Лиисы были убраны под кепку. Только несколько прядей выбивались наружу; в них торчали соломинки из собачьих будок.

Щёки у неё были измазаны сажей, ногти — такие же грязные, как у мужчин. На ней тоже были свитер с высоким воротом, серый рабочий комбинезон и крепкие ботинки с металлическими носами.

Лишь со второго взгляда я заметил тонко очерченные губы, маленький курносый нос с веснушками, длинные ресницы и красивые тёмно-карие глаза. Если бы эту девушку окунуть в ванну, как следует вычистить щёткой, причесать и вместо промасленной рабочей робы надеть на неё милое платье, из неё наверняка вышла бы опрятная юная барышня.

Но я подозревал, что именно этого она всеми силами и старалась избежать — по крайней мере в таком месте.

Когда шахтёры закончили карточную партию, я подошёл, чтобы пожать руку каждому, — Лиисе первой.

— Истинный джентльмен, — проворчал Нильсен по-норвежски. — Господин Бергер, видать, сразу понял, что ты не уродливый мальчишка. Хоть и выглядишь точь-в-точь как он.

Все засмеялись; одна Лииса надула губы.

Хотя они знали моё имя — очевидно, Хансен предупредил о моём приезде, — я всё же представился. Затем сел к ним, и разговор сразу зашёл о стволе: частью по-норвежски, частью по-немецки.

Землепроходцы называли ствол Сооружением — так же, как называл Прем. Только Йертсен, молчаливый, иссохший Священник, открывавший рот лишь тогда, когда ему действительно было что сказать, именовал его стволом фон Хансена, а участок, начинавшийся с семидесятого километра, — так называемой зоной фон Хансена.

Я не знал почему. То ли потому, что Ян Хансен принял руководство землепроходцами и они повиновались ему беспрекословно, то ли потому, что его брат Карл Фридрих фон Хансен стал нашим крупнейшим финансистом и нанимателем.

Хотя Йертсен говорил мало, мне показалось, что он и Лииса расположены ко мне больше других. Рённе же и братская пара, Бьёрн с Нильсеном, были людьми иного склада.

Они отпускали грубые шутки, шумно гоготали и вели себя как строители в дрянном трактире, но при этом следили за каждым моим движением и жестом, словно изучали меня. Для них моё присутствие на острове наверняка выглядело как проверочный визит. Видимо, Хансен и Прем предоставляли им полную свободу, и теперь они опасались, что этому может прийти конец.

По станции прокатился крик.

— Человек ранен!

Голос Хансена. Он доносился из шахтного зала.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 44



Мужчины в кают-компании смолкли и обернулись к двери. Я вскочил первым и выбежал из комнаты. За спиной с грохотом опрокидывались стулья. Я слышал, как остальные бросились следом.

Мчась по коридору, я вдруг понял: дизель больше не тарахтит. Последний час истек. Прем уже должен быть наверху.

Я ворвался в шахтное помещение. Здесь было заметно холоднее, чем в остальной части станции, и в воздухе слабо тянуло серой. За дощатой перегородкой в скальном плато зияло отверстие. Над ним первая клеть была подтянута к самому потолку, под ней висела вторая.

— Да помогите же мне!

Хансен вытаскивал из клети обмякшее тело, сам опираясь на костыль. Я тут же подхватил. Вдвоем мы выволокли Према наружу.

— Туда, на носилки! — выдохнул я.

Мы подняли его.

Прем выглядел ужасно. Я едва узнал бы его. На инженере была изодранная одежда: подтяжки, рубаха лесоруба с закатанными рукавами. Небритый, исхудавший — еще немного, и он стал бы таким же изможденным, как Йертсен.

Но сильнее всего меня потрясло его лицо. Волосы поседели, кожа сделалась пепельной. Очки запотели, одно стекло треснуло. За ними беспомощно метались широко раскрытые глаза — ничего не видящие, будто слепые. При этом Прем отчаянно разевал рот, словно не мог вдохнуть.

Мужчины теснились вокруг и говорили все разом.

— Назад! — крикнул я. — Лииса, докторскую сумку из моей комнаты. Быстро!

Девушка сорвалась с места.

— Вы что, не слышали Бергера? — взревел Хансен. — Назад!

Он оттеснил мужчин в сторону. Я расстегнул на Преме рубашку и двумя пальцами нащупал пульс на сонной артерии. Пульс едва чувствовался — глухое, слабое биение где-то в глубине тела.

Хансен помог мне повернуть Према на бок, чтобы осмотреть его и найти явные повреждения. Ничего. И все же, если я немедленно что-нибудь не предприму, этот человек умрет у нас на руках в ближайшие минуты.

Прем горел, был весь в поту и явно страдал от обезвоживания. Лихорадка сотрясала его тело. Он выгибался, словно от мучительных мышечных судорог. Приступ следовал за приступом, не давая ему ни мгновения покоя.

— Мне нужны тряпки и холодная вода.

Нильсен стоял неподвижно и смотрел на меня.

— Откуда?..

— Беги наружу и принеси ведро снега! — рявкнул я.

Великан двинулся с места. Тем временем руки Према начали дергаться, пальцы вцепились в тканевую обивку носилок. Я не успел разжать его сведенные судорогой кисти, как ногти обломались, точно сухие щепки.

— Господи, Лииса! — заорал я. — Сумку!

Прем снова выгнулся дугой. Хансен навалился ему на ноги, стараясь удержать.

— Что с ним? — Он в ужасе смотрел на дергающееся тело.

— Возможно, приступ буйного помешательства или чахотка. Может, тиф, цирроз печени, отравление серой — я не знаю.

Я осторожно прощупал грудь Према и конечности, проверяя, нет ли переломов, но внешне он казался совершенно целым.

— Возможно, внутреннее кровотечение. Собаки вели себя похоже, когда вы подняли их наверх?

— Да… нет, иначе, — пробормотал Хансен. — Они сами выкусывали себе шерсть, клоками. Что с ним?

Я не ответил. В сущности, ни один из симптомов Према сам по себе не был необычным. Но я никогда не видел их вместе — и тем более с такой силой.

Только когда испарина исчезла со стекол очков, я заметил самое страшное. Зрачки сузились до двух крошечных точек. Такого мне еще видеть не приходилось.

— Быстро затемнить помещение! — приказал я по-норвежски.

Йертсен погасил все огни, оставив только одну керосиновую лампу. Тело Према сразу расслабилось. Голова запрокинулась. Он попытался что-то сказать, но не издал ни звука.

— С дороги!

Наконец в комнату ворвалась Лииса с моей сумкой. За ней вошла Марит.

— Это опять случилось?

Я не ответил. Вместо этого ввел Прему ампулу морфия в локтевой сгиб, затем дал успокоительное и противовоспалительное. Мы охлаждали его холодными полотенцами и обмотали ноги тряпками, пропитанными уксусом, которые Марит где-то раздобыла.

Потом я перевязал окровавленные кончики пальцев. Когда морфий начал действовать, Прем наконец уснул.

Я был мокрый от пота и, обессилев, рухнул на стул. Напротив стояли Лииса, Хансен и остальные. Рённе попытался хлебнуть из фляжки. По его дрожащим рукам я понял: случившееся крепко задело и его.

— Проект временно прекращен. До дальнейших распоряжений никаких спусков в шахту, — произнес я слабым голосом.

Хансен нахмурился.

— Но…

— Мы должны дождаться, пока Прем сможет говорить! — перебил я. — Нужно узнать, что произошло там, внизу. Потом решим, как действовать дальше.

Хансен прикусил нижнюю губу. Что бы китобой ни собирался сказать, я этого так и не узнал: он развернулся и, хромая, вышел из комнаты.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 45



Всю ночь я поил Према, менял водяные и уксусные компрессы, охлаждал его тело снегом — жар не спадал, а только усиливался. Все это время Лииса не отходила от него ни на шаг.

Когда в четыре утра я зашел для обычного осмотра, Прем все еще спал. Лицо у него было серое, словно припорошенное пеплом. Лииса сидела рядом и держала его забинтованную руку.

— Вы спасли Прему жизнь. Без вас он бы умер.

Я сел рядом с ней.

— Подождем. Он еще не пережил эту ночь.

На станции стояла мертвая тишина. Все спали; только буря выла вокруг хижин.

Я взглянул на Лиису сбоку.

— Что, ради всего святого, занесло вас в такое место?

— Здесь так ужасно? — спросила она, но моего взгляда, кажется, ей хватило вместо ответа. — Я пришла прямо из ада. Хуже здесь быть не может.

— Всегда найдется место похуже, — возразил я. — Что вы будете делать, когда работа здесь закончится?

О том, что сейчас все именно к тому и шло, я умолчал.

Она пожала плечами.

— В Финляндию я вернуться не могу.

— Знаю. Я читал ваше дело.

Она долго смотрела в пол.

— Этот мерзавец получил по заслугам, — наконец пробормотала Лииса. — Для всех было бы лучше, если бы он умер в больнице, но врачи его залатали. Если я когда-нибудь снова его встречу, я его убью.

— Вы говорите о своем деде? — спросил я.

Она кивнула.

— Отец умер от туберкулеза, когда я была еще маленькой. С тех пор дед заботился о семье. Я знала, ничем хорошим это не кончится: он всегда заглядывался на мою мать. Не прошло и месяца после похорон отца, как все началось.

Лииса говорила тихо, почти бесцветно.

— Раз его сын умер, старик решил, что теперь имеет право. С тех пор я по ночам все время слышала его в каморке матери. Потом она плакала. Когда я стала старше, мать попыталась объяснить мне, что другого выхода нет: мы зависели от деда деньгами.

Лииса на мгновение подняла глаза.

— Но другой выход есть всегда.

У меня пересохло в горле.

— Что было потом?

— Мать снова забеременела, и тогда он попытался взяться за меня. Но я сопротивлялась, и он ударил меня по лицу.

Она приподняла верхнюю губу. Одного переднего зуба не было, второй был наполовину сломан.

— Когда он во второй раз захотел надругаться надо мной, я схватила кочергу. С тех пор я прятала ее под кроватью.

Она глубоко вздохнула.

— Вот и все. Мне пришлось бежать из Лаппеэнранты. Один корабль взял меня на север, в Тромсё, а там я услышала, что на Шпицбергене нужны рабочие руки. Так я и оказалась здесь.

Какая страшная история. Лииса покинула один ад, чтобы распахнуть ворота в другой. Такие люди, как Хансен, Бьёрн, Нильсен или Рённе, могли бы с этим справиться. Лииса — нет. Здесь она сломается.

Я должен был как можно скорее увезти ее с этого острова, пока не стало поздно. И Марит тоже. И всех остальных, кто захочет уйти со мной.

— Вам бы теперь поспать, — сказал я. — Вы и так помогли мне больше чем достаточно.

— Я останусь здесь. А вот вам надо отдохнуть.

Лииса была права. После морского перехода и всего, что случилось на станции, я смертельно устал. Я кивнул. Она принесла мне одеяло. Я сдвинул два стула, прислонил голову к дощатой стене и закрыл глаза.

Пока я спал, Лииса дежурила у Према.

Не знаю, сколько прошло времени, когда меня разбудил шепот.

— Господин Бергер.

Я открыл глаза. Лииса дергала меня за рубашку. Сон слетел мгновенно.

Прем шевелился. Губы у него были сухие, потрескавшиеся, посиневшие, прорезанные кровавыми трещинами. Он пытался говорить. Я наклонился ближе, чтобы разобрать хоть слово, но изо рта доносилось лишь невнятное бормотание.

— Прем! — прошептал я. — Это я, Бергер.

Его голова резко дернулась. Белые глазные яблоки с зрачками величиной с булавочную головку уставились на меня, но я не почувствовал, что он меня узнает.

— Бергер… — выдохнул он. — Кто слишком долго остается внизу, того низвергают во тьму вечную… Я видел ее, эту тьму.

— Поберегите силы.

Я положил ему руку на лоб. Он пылал, как раскаленная плита.

— Горит, — прошептал Прем. — Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше, чтобы погибла одна часть, нежели все тело твое горело в геенне.

Он выгнулся. Из носа тонкой струйкой потекла темно-красная, почти черная кровь.

— И если правая рука твоя соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя…

— Прем, успокойтесь!

Теперь кровь пошла и из ушей. Глаза метались, но смотрели в пустоту.

— Бергер, я достиг глубины, на которой смог ощутить теневые волны. Эти мерзкие звуки… Этот отвратительный запах… Я думал, что сумею одолеть это разумом, но теперь не могу выбросить из головы. Оно сжигает меня изнутри.

Лииса побелела как мел. Она сглотнула; губы у нее пересохли.

— Он бредит. Это морфий, — попытался я успокоить ее.

— Я тоже чувствовала теневые волны, — прошептала она.

Я поднял взгляд.

— Что?

— Они черные и несут безумие…

— О чем вы говорите?

Но договорить я не успел.

— Вот! — Лииса указала на лицо Према.

Его зрачки расплывались. Я собственными глазами видел, как точки величиной с булавочную головку расширяются и заливают глазные яблоки чернотой.

Прем выгнулся. Он пытался вырвать себе глаза забинтованными пальцами, но я прижал его руки к носилкам, и он изогнулся еще сильнее. Мне потребовались все силы, чтобы удержать его.

— Горит!

— Лииса, быстро, укол!

На всякий случай я приготовил двойную дозу морфия. Пока Лииса удерживала Према, я ввел ампулу ему в плечо. Внутримышечно препарат действовал не так быстро, как внутривенно, но при том, как он бился, выбора у меня не было.

Он снова выгнулся.

— На этой скале вы должны воздвигнуть церковь, — выкрикнул он в горячечном бреду. — И врата преисподней не одолеют ее… не одолеют!

Лииса в ужасе посмотрела на меня.

— Евангелие от Матфея, — выдохнула она.

Меня удивило услышать это из уст такой молодой женщины, да еще финки. Очевидно, в этом отношении она была начитаннее меня. Или знала этот стих от Йертсена.

— Я живой и мертвый во веки веков. Это ключ преисподней, — прохрипел Прем из последних сил.

Я посмотрел на Лиису — вопросительно и отчаянно.

— Откровение, — прошептала она.

Через минуту Прем лежал на носилках мертвый. От этого зрелища и от уверенности, что грядущее утро станет самым страшным в моей жизни, сердце мое обратилось в лед.

Я слишком поздно добрался до станции. Если бы я прибыл на корабле неделей раньше! Я смог бы предотвратить спуск Према и его смерть.

Но теперь проклятая шахта потребовала еще одну жертву. Последнюю — как я поклялся себе.

— Что вы имели в виду, когда говорили о… теневых волнах? — спросил я Лиису.

— Так их назвал Прем. Не слишком удачное описание, но лучшего слова мы не нашли. Там, внизу, есть волны. Они проходят сквозь тебя, и кажется, будто тебе вдавливают грудную клетку.

Вероятно, это была всего лишь паника, охватывавшая человека на такой глубине, — и я вполне мог ее понять. Как бы то ни было, отныне спускам конец.

Еще до полудня я прекращу все работы, выплачу норвежцам задержанное жалованье и организую их возвращение домой. Пока мы не узнаем больше, этот проект ни при каких обстоятельствах нельзя продолжать.

Словно ища подтверждения правильности своего решения, я приподнял веко Према. Зрачок исчез полностью. Все глазное яблоко приобрело блестящий темный оттенок, будто череп наполнили чернилами чернее смолы.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 46



На календаре было тридцать первое июля. Бьёрн и Нильсен, сменяя друг друга у лопаты, вырыли могилу для Према. Мы похоронили его за станцией, рядом с тремя холмами во льду.

Прежде чем опустить в яму гроб, сколоченный из деревянных досок, я положил Прему в последнее пристанище одну вещь. В пустотелом глобусе, стоявшем у него в комнате, я нашёл ту самую потрёпанную Библию в кожаном переплёте, которой он всегда так дорожил.

Когда я вынул книгу, мне бросилась в глаза страница Евангелия от Матфея, загнутая уголком. Прем отметил там короткий отрывок — словно уже предчувствовал собственную смерть. Это было место о том, что следует вырвать правый глаз, — те самые слова, которые он процитировал незадолго до кончины.

Я вложил книгу под сложенные руки мертвеца — пусть сопровождает его в последнем пути. Затем Йертсен закрыл крышку гроба, а оба брата засыпали могилу.

В мёрзлую землю были воткнуты простой крест, фонарь-лампада и фотография в рамке. Больше мы ничего не могли сделать для Према.

Мы молча стояли вокруг свежего холма, и тогда Йертсен взял на себя роль священника. Никто ему не воспротивился, и меня это вполне устраивало: он избавил меня от необходимости искать нужные слова.

— Господи, мы согрешили и переступили порог, которого не должны были переступать…

Взгляд Йертсена был устремлён в пустоту. Он рассеянно провёл шерстяной варежкой по губам и продолжил:

— Там, внизу, ты лежишь, в глотке земли. Содом, грешный город, врата в преисподнюю, и отпрыск того, что было и пребудет вечно, — рождённый из земных туннелей. На червях постлана ему постель, и черви — покров его.

Он умолк, словно собираясь с силами.

— До самого ада низринется он, нераскаянный. В самую нижнюю яму! В царство мёртвых! Сверженный, лишённый могилы, как презренный побег, покрытый убитыми, пронзёнными мечом, сходящими к камням могильной ямы, как растоптанная падаль. Я сделаю его владением сов и тростниковыми болотами и вымету метлой истребления… таково слово Господне. Исаия, Ветхий Завет.

К этому времени я уже сомневался, что слова выбраны верно. Владением сов?

Я слишком хорошо помнил гнёзда, найденные нами в стенах шахты, и утверждения баронессы де Сикка, второй том «Мифологии» которой всё ещё лежал в книжном ящике доктора. Возможно, она была не так безумна, как мне казалось.

Я подождал ещё немного, но после этой странной речи о Готфриде Преме так и не прозвучало ничего личного. Похоже, никого это не смущало.

Наконец Лииса, Марит и мужчины один за другим молча отвернулись и побрели к станции. Я остался ещё на несколько минут. По крайней мере, я хотел мысленно сказать Прему несколько слов и попросить у него прощения.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 47



После того как я объявил мужчинам в общей комнате об официальном прекращении работ, я ушёл к себе собирать вещи.

Затем я ещё раз отправился в комнату Према и попытался разобраться в последних результатах его исследований. Мне понадобилось почти два часа, чтобы навести хоть какой-то порядок в хаосе бумаг, небрежно нацарапанных заметок, фотографий, звукозаписей на магнитных лентах, пронумерованных костных обломков и законсервированных в спирту торсов из совиных гнёзд.

Итог оказался страшнее, чем я опасался: некогда столь рассудительный человек превратился в растерянного несчастного, одержимого бредовыми идеями.

Отчёты последних месяцев, написанные корявым почерком, годились разве что для того, чтобы засвидетельствовать его странное состояние духа. В них говорилось о теневых волнах, о необычном сквозняке и серном смраде, о тихом шуме крыльев и о существовании сов, охранявших бездну.

Эта бездна, возможно, была входом в фазовое пространство, предназначенное не для нас. Прем писал также, что шахта заряжается энергией, что она жива, никогда не остаётся неизменной, а всё время меняется: расширяется, сжимается — и, главное, мало-помалу разрушает душу.

К научным исследованиям это безумие уже давно не имело никакого отношения. Меня удивляло, почему Хансен ни в одном из писем не упоминал о начинающемся помешательстве Према.

Либо он вовсе не заметил перемены, либо сам подпал под гипнотическое притяжение шахты и уверовал во всю эту нелепицу.

Под стопкой документов я обнаружил книгу, которую когда-то подарил мне доктор Трэвис, — первый том «Мифологики» баронессы Роберты де Сикка. Прем присвоил её и нашёл то место, которое много лет назад так заворожило и меня: «Совы не то, чем притворяются».

Ниже он оставил несколько рукописных пометок, и мне с трудом удалось их разобрать.



Древние греки видели в совах лишь птицу мудрости. На самом деле они — нечто большее: создания тьмы. Они живут у врат в преисподнюю. Их неподвижные, устремлённые вперёд глаза. Их пугающие крики. Ужасный вид уродливых совиных яиц. Бесшумные взмахи крыльев.

Я постиг их истинную природу. Они демоны, являющиеся нам во снах. Своими пронизывающими до мозга костей криками «кувитт-кувитт» они хотят заманить нас ещё глубже. «Идём со мной! Идём со мной!»

Но что ждёт нас там, внизу? Души мёртвых, которых они стерегут? Я твёрдо убеждён: это звери дьявола. И ещё твёрже убеждён в том, что обязан постичь их истинную природу. Чего бы это ни стоило.



Безумие завладело Премом — и теперь он был мёртв. Я задумался. Возможно, в писаниях баронессы всё же было больше смысла, чем я полагал поначалу.

Во всяком случае, я решил прочитать её второй том целиком.

Я захлопнул книгу, и из неё выпали три сложенных письма. Они были адресованы мне Марит. Прем перехватил их и так и не передал Андерсону, чтобы тот мог их отправить.

Я быстро развернул письма. Это были короткие, поспешно нацарапанные записки. И все они содержали одно и то же сообщение.



Приезжай на станцию как можно скорее. Всё выходит из-под контроля. Мы должны остановить работы, пока не стало слишком поздно и безумие не захватило всех нас.



Даже если бы я получил письма Марит вовремя, я бы ей не поверил. Мне нужно было увидеть всё собственными глазами, чтобы осознать истинный масштаб катастрофы.

Я снова вложил письма в книгу. Затем собрал наиболее важные, на мой взгляд, протоколы, убрал их в пустой шкаф и запер комнату.

Через четыре дня должно было причалить судно капитана Андерсона. К тому времени я собирался полностью законсервировать станцию, подготовить основные итоговые протоколы и написать объяснительное письмо всем членам правления финансовой группы.

Интересно, как на это отреагирует Хансен?





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 48



Вечером, когда я собрался идти в общую комнату с расчётными листками и остатком денег, которые люди должны были получить до конца месяца, Хансен поспешно вышел из своей каморки и преградил мне путь.

Китобой выглядел мрачнее прежнего. С самого утра у меня пульсировала в висках боль, но на нём, как ни странно, никак не сказалась усталость минувшей ночи, когда никто из нас почти не сомкнул глаз. Напротив, его глаза сверкали — чёрные, как угольные осколки. Лицо застыло в горькой, злой гримасе.

— Я приказал людям продолжать работу, — отрезал он. — Хотел сказать тебе раньше, но ты весь день просидел в каморке Према.

Я молча уставился на него. Идиот! Как он мог распоряжаться тем, что вовсе не входило в его полномочия?

— Можешь ехать домой, если хочешь, — продолжал он, не дав мне ответить. — А мы здесь будем работать дальше.

Я глубоко вдохнул.

— Значит, ты идёшь против моего решения.

— Какого ещё решения? Ты здесь больше ничего не решаешь. Только не после того, как целый год отсутствовал.

— Да, я отсутствовал! — крикнул я. — И всё это время держал предприятие на плаву. Кто, по-твоему, добывал деньги на вашу работу? Я вкалывал день и ночь, забросил семью, объехал пол-Европы, встречался с правлениями компаний, составлял планы. Но теперь я говорю: всё, конец. Работа над этим проектом стала слишком опасной.

— Как ты можешь судить о том, что здесь происходит? Ты уже полтора года не спускался в ствол!

— И всё же я вижу, что творится вокруг! Я не слепой. А вот ты совершенно ослеп. Ты слишком долго торчишь на этом острове — без отдыха, без передышки, без перемен.

— Я всего лишь делаю свою работу, для которой, как выясняется, уже недостаточно хорош! — взревел Хансен. — Но раз ты такой умный, объясни мне, что здесь происходит!

— Ты сам сказал: там, внизу, есть что-то, что вселяет в Марит смертельный ужас. Не притворяйся. Ты ведь и сам боишься до чёртиков. Люди тоже боятся спускаться — и всё равно идут. А между тем вас всех мало-помалу затягивает безумие, словно вы страдаете глубинным опьянением или чем-то ещё хуже.

— Не надо было мне ничего тебе рассказывать.

— И что бы это изменило? — набросился я. — Прем был одержим. Марит хотела сообщить мне обо всём, но он ей помешал. Рано или поздно я всё равно узнал бы, что здесь происходит.

— Ты бы, конечно, всё сделал иначе, верно?

— Конечно, сделал бы! Вместо того чтобы и дальше подстёгивать безумие Према, нам следовало действовать спокойно: спускать лабораторных животных, проводить новые серии опытов с современными измерениями, привлечь специалистов, наконец как следует разобрать старые протоколы и вычистить из них всю эту чепуху.

Я уже не мог остановиться.

— Но нет! Вниз лезет сборище дезертиров, честолюбцев, алкоголиков и религиозных фанатиков — будто они соревнуются друг с другом и хотят поставить рекорд. Да оглянись ты! До сих пор никто не вышел из этого невредимым. Ты не замечаешь, что на станции зреет религиозное помешательство? Каждый бредит теневыми волнами, адом и какими-то странными фазовыми пространствами. Мы с тобой начинали путешествие на Шпицберген как научную экспедицию. И куда мы пришли? Нас окружает суеверная, окончательно спятившая команда. Я положу этому конец!

— Именно теперь, когда Прем мёртв. — Хансен покачал головой. — Как раз теперь мы не имеем права сдаваться. Нам позарез нужны результаты. Да, страх перед спуском сжимает мне горло, но его смерть не должна быть напрасной. Мы должны поставить всё на карту и прорваться через эту зону.

— Поставить всё на карту — значит погибнуть там, внизу. Так же, как Прем!

— Ну и что? Значит, так тому и быть.

Что? Меня словно ударили по голове, но потом я наконец понял: страх потерпеть неудачу был в нём куда сильнее страха умереть.

— Я запрещаю тебе спускаться!

Хансен рассмеялся.

— Ты хочешь мне что-то запретить?

Таким я его ещё никогда не видел. Он доводил меня до исступления.

— Проект окончательно закрыт. Ты не понимаешь? Потери слишком велики.

— Не рассказывай мне о потерях. — Он зло стукнул костылём по дощатому полу. — Я потерял ногу на этом острове. Этот проклятый ствол ещё кое-что мне должен. И я его одолею!

— Это ствол тебя одолеет!

— Завтра узнаю. Я спускаюсь с добровольцем.

— Никогда!

— И как ты мне помешаешь? Люди сейчас в казино тянут жребий, кто пойдёт завтра.

Я недооценил упрямство Хансена. Не говоря больше ни слова, я протиснулся мимо него и зашагал к казино.

Пора было положить конец этому безумию, пока оно не зажило собственной жизнью и всё на станции не пошло вразнос.

На полпути мне навстречу поспешила Марит.

— Скорее, идём!

Я последовал за ней. Уже во второй раз за этот день я вошёл в общую комнату. В лицо ударил спёртый, гнетущий жар.

Как и прежде, за столом сидели Йертсен, Лииса, Нильсен, Бьёрн и Рённе. Посередине стоял кувшин. Все, кроме Йертсена, пили виски. Множество перевёрнутых стаканов было сложено один на другой пирамидой.

Обнажённые торсы мужчин лоснились от пота. Кто-то набил печь брикетами до отказа. Жара и алкоголь смешивались в удушливую, смертельную смесь. Мне перехватило горло. Казалось, я буквально чувствую запах мужского страха и пота.

Я хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. И тут я увидел в руке Йертсена оружие. Наверняка это был армейский револьвер Рённе, ещё со времён Иностранного легиона.

Норвежец поднял тощую руку и направил ствол прямо на меня. Сквозь мутное марево я видел только стальную трубку, регулируемый целик и мушку — всё остальное словно провалилось в пустоту.

Тело отказалось повиноваться. Всё происходило как в кошмаре. Рука Йертсена дрожала; казалось, револьвер был для него слишком тяжёл.

Я оцепенел, когда он прищурил один глаз, взвёл курок и положил палец на спуск. Лицо норвежца перекосилось в кривой ухмылке. Беззубый рот походил на чёрную пасть.

Потом он на несколько секунд приставил револьвер к виску. Но только опустив ствол и наведя его на деревянные половицы, нажал на спуск.

Щёлк!

Йертсен громко расхохотался и передал оружие Нильсену. Великан взял револьвер левой рукой — той самой, на которой не хватало фаланги пальца. Сначала он, скорее для обряда, приставил ствол к голове, а потом тоже направил его в пол и нажал на спуск.

Щёлк!

И тут я разом понял, что здесь происходит. Они играли в русскую рулетку. Тот, кому пуля должна была разнести череп, получал ещё один шанс… Забраться в клеть, погрузиться во тьму и надеяться через три дня вернуться наверх целым и невредимым.

Таков был мрачный обычай землепроходцев: получить в стволе второй шанс и остаться в живых.

Сердце колотилось у меня в горле.

— Теперь этому точно конец! — крикнул я.

Нильсен пробормотал что-то неразборчивое и передал оружие Рённе.

— Прекратите!

Рённе не дрогнул. Он навёл револьвер прямо в пол и нажал на спуск. Я вздрогнул: грянул выстрел, и одна из половиц с треском раскололась.

Мужчины мгновенно смолкли. Бьёрн провёл ладонью по лысине, Нильсен на мгновение закрыл глаза. Их могучие грудные клетки опустились, словно они с облегчением выдохнули.

Пока из ствола револьвера вился дымок, Рённе апатично смотрел на дыру в полу. Его выбрало собственное оружие. Он был почти мёртв.

Остальные землепроходцы молча поднялись, один за другим хлопнули Рённе по плечу и вышли из казино.

Когда Лииса проходила мимо меня, надвинув кепку глубоко на лицо, она на миг подняла глаза. Мольбу в них невозможно было не заметить. Марит обняла её за плечи и вывела из комнаты.

Дверь захлопнулась, и мы с Рённе остались одни. Я пододвинул стул и сел напротив молодого дезертира из Иностранного легиона.

Светлые, перепачканные грязью волосы жирными прядями падали ему на лоб. Из-за щетины он выглядел старше своих лет.

— Проект закрыт. Хансен больше не имеет права отдавать приказы, — сказал я по-норвежски.

Чтобы подкрепить свои слова, я положил на стол конверт с оставшимся жалованьем Рённе. Но тот даже не взглянул на него.

— Я не хочу кончить как Прем, — пробормотал он на ломаном немецком. — Но если Хансен пойдёт, пойду и я. Да поможет нам Бог!

Кровь отхлынула у меня от рук. Пальцы стали ледяными, словно я несколько минут держал их в снегу.

— Будьте благоразумны. Прем мёртв, наша работа окончена. Будет расследование, приедут специалисты, Према эксгумируют, исследуют и…

— Я проиграл.

Рённе коротко поднял глаза, потом снова посмотрел на оружие в руках.

— Если вы спуститесь, то умрёте так же, как он! — сказал я.

Но можно ли всерьёз угрожать человеку, который уже поставил свою жизнь на кон? Человеку, который дезертировал и бежал от смерти?

По взгляду Рённе я понял: он прочёл мои мысли. Он прошептал:

— Судьба настигла меня. Я больше не могу от неё бежать. Видно, так и должно быть.

— Послушайте меня! — крикнул я.

Но Рённе молча поднялся, заткнул револьвер за пояс и вышел из казино. С его точки зрения, всё было сказано.

Конверт с жалованьем остался лежать на столе. Туда, куда он собирался идти, деньги ему больше не понадобятся.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 49



Тяжёлые занавеси перед верхним оконцем, величиной с иллюминатор, затемняли комнату как могли, и всё же я пролежал без сна полночи.

Впервые с тех пор, как я оказался на острове, я услышал скрежет точильного камня — непрерывное, однообразное движение вверх-вниз, лишавшее сна. Лезвие штыка Рённе, должно быть, стало уже таким острым, что им можно было без труда рассечь лист бумаги.

Призрачные звуки блуждали по станции, проникали из комнаты в комнату, добирались до самой глубины моего мозга и там укоренялись, пока снаружи вокруг станции выла буря.

Было ошибкой оставить Рённе оружие. Надо было ещё в казино отобрать у него револьвер. Этот безумец мог натворить с ним бог знает что.

Завтра же утром я запру револьвер и штык в шкафу и обломаю ключ в замке. Похоже, иного выхода у меня не оставалось. Настроение среди землепроходцев напоминало плавильный котёл, дошедший до точки кипения.

И всё же я слишком хорошо понимал Лиису и мужчин. Для них этот ствол был спасательным канатом, прибежищем для выброшенных на берег жизней.

Никто не предложил бы приличной работы дезертиру, алкоголику, калеке или девчонке, которая предпочитала спать у собак в стойле, а не в постели. Без этого дела они были пропащими людьми.

Лииса никак не могла вернуться в Финляндию. Куда ей было идти? Что оставалось мужчинам? Завербоваться на флот или наняться на русский рыболовецкий куттер? Те и так были набиты матросами под завязку — людьми, готовыми трудиться за половину того жалованья, какое они получали здесь.

И всё же они не имели права силой продолжать спуски в ствол и его расширение. Прежде чем допустить такое, я взорвал бы обе гондолы.

Раз уж уснуть всё равно не удавалось, я вытащил из багажа второй том «Мифологики» и продолжил читать с того места, на котором остановился на борту «Скагеррака». Всё становилось только запутаннее, но я заставлял себя читать дальше, пока наконец не добрался до очередной главы о тайном мире сов.

Ещё откровеннее, чем в первом томе, баронесса Роберта де Сикка рассуждала здесь о мифах, окружавших этих странных птиц. При этом она упоминала и цитировала средневековую книгу, написанную в Италии около 1260 года: сочинения итальянского монаха-доминиканца. Liber de veritate catholicae fidei contra errores infidelium.

Латыни я знал ровно столько, чтобы перевести заглавие: «Об истине католической веры против заблуждений неверных». Это были труды святого Фомы Аквинского, в этом у меня не оставалось сомнений.

В этом сочинении он рассматривал сущность Бога, божественное откровение, сотворение мира, вочеловечение Бога и таинства воскресения. Особо баронесса упоминала пятый том, считавшийся утраченным, где Томмазо д’Аквино, как она писала, до мельчайших подробностей описывает природу ада со всеми его путями и вратами, так что одного лишь ясного представления об этом довольно, чтобы свести здорового человека с ума.

Всё чаще глаза мои на несколько секунд закрывались, и слова прочитанного смешивались с моими грубыми фантазиями. Потом я снова пытался сосредоточиться.

Согласно Томмазо д’Аквино, путь к вечной тьме сопровождался биением совиных крыльев, запахом серы и появлением страшных волн, пронизывающих тело насквозь. Когда книга наконец выскользнула у меня из рук и упала на пол, я сквозь дрёму заметил, что в дверь тихо постучали.

— Войдите, — одурело прошептал я.

Дверь открылась, и в свете, пробивавшемся сквозь щель в занавеси, я различил очертания Лиисы. Она была босая, в штанах до колен и слишком широкой рубахе, застёгнутой только на нижние пуговицы. Всё её тело дрожало.

Я резко приподнялся на постели.

— Что с тобой? — спросил я.

Её жалкий, беззащитный вид заставил меня перейти на «ты».

— Собаки беспокоятся. Должно быть, из-за луны. Она кроваво-красная, — прошептала она и закрыла за собой дверь.

Она нерешительно стояла в моей каморке. Впервые я видел её без кепки, с распущенными волосами. В прядях всё ещё торчала солома из собачьей будки.

— Где твоя одежда? — спросил я.

— Я не могу уснуть, — сказала она. — Увидела свет под твоей дверью и услышала… как ты листаешь.

Теперь и она говорила мне «ты».

— Сядь, — сказал я.

Я подвинулся к стене, чтобы она могла присесть на край моей постели, но в тот же миг пожалел об этом: я вспомнил, почему она бежала из родных мест.

— Или возьми стул, — поспешно добавил я.

Но она не села на стул. Вместо этого Лииса плотно задёрнула занавеску, скользнула ко мне в постель и забралась под одеяло.

— Мне холодно.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал на своей коже её холодные ноги.

— Лииса… я…

Я протянул руку, и она положила голову мне на сгиб локтя. Её лицо оказалось совсем близко. Я ощущал её дыхание, запах кожи, собак и соломы.

Она обняла меня и уткнулась лицом мне в грудь.

— Спасибо, что не прогоняешь меня…

Она была худая, жилистая. Груди у неё почти не было, и всё же от этой близости кровь прилила у меня к паху. Меня бросило в жар. Я попытался подавить возбуждение, но Лииса уже заметила его и прижалась ещё теснее, словно в эту ночь искала именно такого подтверждения.

— Я… — пробормотал я, но она прижала губы к моим.

— Молчи, — прошептала она и поцеловала меня.

Её губы были полные и тёплые. Я открыл рот и почувствовал, как её язык скользнул внутрь, исследуя всё. Наконец я положил руку ей на бедро. Она быстро стянула под одеялом штаны.

Я ощутил её обжигающе горячее лоно, тёплую влагу, и, когда она застонала мне в ухо, я уже вошёл в неё. Она начала двигаться медленно и ритмично.

Когда несколько часов спустя мне почудилось, будто снаружи, в стойле, хрипло залаяла собака, я проснулся. Я прислушался: стояла мёртвая тишина. Действительно ли хаски подал голос или это мне только приснилось?

Во всяком случае, скрежет точила Рённе смолк. Меня окружал приятный покой.

Первой ясной мыслью было, что присутствие Лиисы оказалось всего лишь странным сном, а во сне меня одолело вожделение. Стоило протянуть руку — и я коснулся бы только холодного, пустого матраса. Но пальцы действительно легли на тёплое тело.

Лииса. Она всё ещё лежала рядом, свернувшись, и тихо дышала.

Господи, что ты наделал!

Жар бросился мне в голову, сердце бешено заколотилось.

Я сразу подумал о Катарине. Я не гордился тем, что произошло. Дома мне, конечно, придётся немедленно признаться ей во всём, что случилось на станции. А уж Катарина пусть решает, хочет ли после этого по-прежнему жить со мной или нет.

Выстрел вырвал меня из дремоты. Я сел в постели прямо, как свеча, и прислушался. Грохот мне не привиделся: Лииса тоже сидела на постели. Растерянная, с блестящими глазами, она смотрела на меня.

— Что это было? — прошептала она.

Снаружи лаяли собаки.

Нас разбудил выстрел.

В дверной щели я увидел, как кто-то в коридоре зажёг керосиновую лампу. Мы вскочили с постели. Пока я натягивал халат, Лииса, держась рукой за стену, добралась до двери и распахнула её.

В коридоре стоял Йертсен с лампой. Он посмотрел на нас, но ничего не сказал. В этот момент из казино вышли Бьёрн и Нильсен. Следом, ковыляя на костылях, появился Хансен. Он сонно протирал глаза.

— Что за чёрт?..

В ту же секунду наружная дверь распахнулась, и внутрь ворвалась Марит. Снег хлынул на станцию.

— Я была снаружи, у собак. Они беспокоились. Лииса пропала…

Тут она увидела Лиису — босую, в коротких штанах и рубахе, стоящую рядом со мной. Она поняла, что произошло, но ничего не сказала.

Тем временем я огляделся. Одного человека не хватало.

Рённе!

Очевидно, мы все подумали об одном и том же одновременно, потому что тут же бросились к его каморке. Нильсен рванул дверь на себя, Йертсен посветил внутрь лампой. Увиденное лишило нас дара речи.

— Лииса, принеси мою врачебную сумку из комнаты, — наконец приказал я. — Я попробую перевязать ему голову.

Рённе лежал на кровати с широко раскрытыми глазами и смотрел в потолок. Рука с револьвером бессильно свисала к полу. Он выстрелил себе в голову.

Крови было так много, что я удивлялся, как он ещё может быть жив. Но ноги его всё ещё подёргивались, веки трепетали. Я тут же прижал подушку к выходной ране на затылке.

— Покаяние… покаяние… — прохрипел он.

— Молчи! — крикнул я. — Ни слова. Я пытаюсь тебе помочь…

Потом поднял взгляд.

— Принесите мне Библию из моей комнаты!

Рённе криво улыбнулся. Лицо его было забрызгано кровью, рот перекосился в гримасе.

— …бессмысленно, — простонал он. — …я всё равно попаду в ад… так будет быстрее… дай мне умереть…

Глаза его остекленели. Я почти физически ощутил, как тепло уходит из его тела.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 50



На следующее утро мы похоронили Рённе на Чёртовой равнине, рядом с Премом. На этот раз похороны вышли ещё более жалкими, чем накануне: в могилу Рённе мы смогли положить только списанный армейский револьвер.

Ни украшений, ни фотографий — одна лишь засаленная рабочая одежда, будто от всей его жизни не осталось ничего, кроме охапки грязных тряпок. Напоследок мы вбили в землю рядом с деревянным крестом шест с норвежским флагом. Древко тихо покачивалось на ветру. Парусина хлопала. Никто не произнёс ни слова. Двое мёртвых за два дня.

Ветер срывал снег с высоких вершин и окутывал нашу маленькую похоронную процессию белым вихрем. Снег мгновенно таял у меня на лице, а в следующую секунду снова застывал под порывами стылого ветра. Я чувствовал, как в щеках пульсирует кровь.

За ночь погода переменилась. Стояло начало августа, но, если не повезёт, ближайшие дни могли выдаться по-настоящему лютыми.

Один за другим мужчины потянулись обратно в казино, а я остался у могилы. Это уже входило в привычку. Хотя из всех присутствующих именно я знал Рённе меньше всех — и уж наверняка хуже всех, — казалось, что его смерть больнее всего задела именно меня.

Возможно, потому, что последние слова вчерашнего вечера Рённе обратил ко мне.

Я проиграл.

А я, вместо того чтобы позаботиться о нём, ночью читал книгу, а потом спал с Лиисой.

Я проиграл.

Да, ты и впрямь проиграл, норвежский землепроходец. И я приложил к этому руку. Ты мог взять свой конверт с жалованьем и вместе со мной вернуться в Тромсё. Подождал бы всего несколько дней.

Теперь он лежал рядом с Готфридом Премом. Я стёр с лица слёзы. Я мог предотвратить его смерть. Кровь Рённе была не только на его руках, но и на моих.

Наконец я пошёл на станцию.

Как всегда, мужчины сидели в казино. На этот раз там были и Марит с Лиисой. В комнате стоял тяжёлый, душный чад — пот, пиво и едкий дым. К нему примешивались страх и бессилие.

Я медленно обвёл всех взглядом. Мне не нужно было ничего говорить. Хотя Лииса и мужчины отводили глаза, на их лицах было написано всё. Каждый из них чувствовал себя виновным в смерти товарища. Но кто я такой, чтобы судить их?

Я и сам был виноват не меньше — словно держал пистолет у собственного виска. Настроение было гнетущим, опустившимся до самого дна. Ждать дальше нельзя. Я нерешительно вышел на середину.

— Проект закрыт. Вот ваши конверты с жалованьем. Собирайте вещи. Потом заколотим устье шахты досками. Через три дня подходит «Скагеррак». К тому времени станция должна быть законсервирована.

На этот раз никто не возразил. Марит кивнула. Лииса тоже, но на меня не посмотрела. Даже Хансен не сказал ни слова. Теперь даже этот упрямый китобой должен был признать: они проиграли.

Больше никто не спустится в эту шахту.

Наши взгляды на мгновение встретились. Этого было довольно. Хансен наверняка прочёл в моих глазах то, что я думал. Эта смерть была и на его счету. И всё же он молчал. Отрешённо смотрел в пол, и тогда я понял: у него в голове что-то происходит, но делиться со мной он не собирается.

Ещё одна причина не спускать с него глаз.

Оставив обед нетронутым и выпив лишь чашку кофе, я принялся рыться в беспорядке шкафов, разыскивая бумаги Рённе. Не было ни служебного договора, ни страховки от «Берлинских моторных заводов». Официально Рённе вообще не работал на предприятие.

Я перелистывал грязноватые страницы тех дел, которые удалось на него найти. Судя по ним, у него не было ни семьи, ни близких. Впрочем, вполне возможно, Рённе намеренно скрыл эти сведения, чтобы Иностранный легион не вышел на его след.

Так или иначе, правды я, вероятно, уже никогда не узнаю, — и молодого норвежца это, пожалуй, ничуть бы не огорчило. Во всяком случае, с таким делом его наверняка похоронили бы в Тромсё, в могиле для бедняков.

Теперь, когда я мог свободно распорядиться оставшимся жалованьем Рённе, я положил деньги в коричневый конверт. Немного погодя я постучал в дверь собачьего загона.

Лииса открыла калитку. Она явно плакала: глаза покраснели, веки припухли. Три хаски тотчас выскользнули следом и стали тереться о её ноги.

— Это немного, но, может быть, хватит на первое время, если ты захочешь уехать с Севера.

Я вложил ей деньги в руку.

Она молча взяла конверт.

— Тебе нужно начать новую жизнь, — сказал я, прежде чем она успела закрыть дверь.

— Если мы вообще когда-нибудь выберемся с этого острова.

Она коротко взглянула на меня, потом закрыла калитку. Я услышал, как она заложила её брусом.

Я не знал, что случилось с этой станцией. Казалось, здесь бродит безымянный страх — скользит призраком по комнатам и гнездится в головах команды. Больше всего я тревожился за Хансена.

Поэтому после полудня я отыскал Бьёрна в казино. Он был самым сильным на станции. К тому же лысый громила, на чьей гладкой голове были вытатуированы названия десятков грузовых судов, производил на меня впечатление надёжного человека.

К счастью, Хансена рядом не оказалось, и я мог говорить с Бьёрном открыто.

— Я хочу, чтобы этой ночью вы охраняли гондолу. Чтобы никто не спустился вниз.

В крайнем случае я мог бы вывести из строя мотор, но пока не хотел прибегать к такой мере. Гондола всё-таки была собственностью фирмы, а я надеялся, что Хансен проявит благоразумие.

Бьёрн опрокинул стакан виски и только потом посмотрел на меня.

— Это из-за Хансена, верно?

Я кивнул.

— Бьёрн, вы должны мне помочь. Оставайтесь этой ночью трезвым. С этого момента никому нельзя в шахту. Завтра, когда буря немного утихнет, мы разберём одну деревянную хижину и забаррикадируем шахту досками. Если ваш брат мне поможет, вы сможете отдохнуть. Через три дня придёт судно, потом мы уедем.

Бьёрн кивнул. Он заткнул бутылку пробкой и демонстративно отодвинул её от себя. Я знал: на него можно положиться.

Больше мне в тот вечер делать было нечего. Остаток времени я просидел у себя в каморке, слушая бурю и мрачно размышляя… о нашей безнадёжной работе здесь, на краю света, о смерти Рённе, о Лиисе и о моей жене, которая ждала меня так далеко отсюда.

Как и прошлой ночью, в мою дверь снова постучали. Я вздрогнул. Нерешительно открыл — в коридоре стояла Лииса. На ней были длинные брюки, сапоги и тёплая куртка. В руке она держала варежки, волосы прятались под шапкой.

Я хотел что-то сказать, но она мягко перебила меня.

— Мне жаль, что вчера так вышло, — прошептала она. — Я знаю, у тебя дома жена. Ей повезло, что у неё такой муж. Ты замечательный человек. Хороший.

— Лииса, — начал я. — Я…

— Не говори ничего, — прошептала она. — Это было прекрасно. И я не жалею. Спасибо тебе.

Она закрыла дверь.

Вот так просто всё было для этой молодой женщины из Финляндии.

Я слышал, как она прошла по станции, потом хлопнула дверь. Эту ночь она снова проведёт с собаками.

Руки у меня дрожали. Головная боль снова дала о себе знать, и я запил две таблетки стаканом воды. Потом лёг, чтобы хоть немного прийти в себя после двух последних беспокойных ночей.

Лёжа на матрасе и глядя в потолок, я услышал крик белой совы. Проклятая тварь! Звуки становились всё громче. Наконец я расслышал лёгкий топот по крыше. Следующий крик раздался совсем рядом и пробрал меня до костей.

Я давно не слышал этих звуков, успел по-настоящему забыть их, но теперь память вернулась. Невольно я подумал о Шекспире.



Тише, слушай!

То сова кричала, скорбный страж,

что страшной доброй ночи пожелал.



В ту ночь Макбет убил короля. Неужели крик совы и впрямь был дурным предзнаменованием? Неужели я сам уже начинаю держаться за суеверия?

Нет, это всего лишь птица… всего лишь птица.

В какой-то момент я, должно быть, уснул. Мне снились слепые, искалеченные совы, которые во тьме, глубоко под землёй, пожирали в гнёздах собственных птенцов, потом отрыгивали их полупереваренное оперение и строили из него новые гнёзда.

Но медленно, почти неслышно, в мои сны прокрался гул дизельного генератора — и становился всё настойчивее.

Я мгновенно проснулся.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 51



Я сидел в постели, мокрый от пота, с распахнутыми глазами, и смотрел на дверь. Генератор тарахтел — тот самый, что питал освещение шахты. Я узнал его по дребезжащему, жестяному звуку. С какой стати, черт побери, Бьёрн запустил машину среди ночи? Я рывком вскочил с кровати.

Натягивая куртку, я почувствовал резкую, въедливую вонь солярки, уже заполнившую каморку. Взглянул на карманные часы: час ночи. Вне себя от ярости, я дернул дверь, но она не поддалась. Кто-то снаружи загнал под нее клин, и вытащить проклятую деревяшку не удавалось.

Верхнее окошко было слишком мало, чтобы через него выбраться, а выбивать дверь плечом не имело смысла. Доски и петли были слишком крепки. Я только сломал бы себе плечо.

Недолго думая, я схватил единственный стул и несколько раз с силой ударил им о пол, пока тот не разлетелся в щепки. Торопливо просунул отломанную спинку под дверь, поддел ее как рычагом и сорвал дверь с петель. С грохотом она рухнула в коридор. От шума хаски в собачьем загоне подняли тревогу.

Задыхаясь, весь в поту, я вышел в коридор. Здесь запах солярки бил еще сильнее. По дороге к шахтному залу я услышал, как Йертсен колотит в дверь своей каморки. Что, черт возьми, здесь происходит? Я ногой выбил клинья из-под его двери и двери Марит и тотчас побежал дальше.

В шахтном зале нестерпимо воняло дизельным топливом. Генератор действительно работал. Запасная гондола для параллельного режима висела, закрепленная, под потолком, но основной гондолы не было. Я понял, что это значит.

Я поспешно перегнулся через перила и уставился в провал. Крошечные штормовые фонари, установленные на стене шахты через каждые пятьдесят метров, горели. Где-то внизу их огоньки терялись во тьме. Всего тысяча четыреста ламп. Стоило оборваться одному-единственному кабелю — а такое случалось часто, — как подача тока прекращалась, и шахта погружалась в абсолютную темноту.

— Бьёрн! — Я огляделся. — Где, черт тебя?..

Я осекся, увидев норвежца. Свет масляной лампы поблескивал на его лысине. Он неподвижно сидел на стуле, вытянув ноги. Руки свисали по бокам, голова была завалена набок. Под ним, в луже крови, лежала снежная веха.

Это мог сделать только Хансен. Он, должно быть, несколько раз ударил его сзади по черепу с невообразимой силой.

— Проклятый идиот!

Я шагнул к Бьёрну и нащупал пульс. Он был мертв уже давно. Потом опустился на колено и окунул палец в лужу. Кровь свернулась час, а то и два назад. Столько времени Хансен уже спускался в гондоле.

В следующий миг рядом со мной оказался Йертсен. Следом в комнату ворвались Марит и Лииса.

— Кто-то открыл дизельные баки снаружи, в лагере. Все топливо ушло в снег, — выдохнула Лииса. — Что случилось?

— Хансен спустился вниз, — сказал я.

Все трое молча уставились на труп, потом перевели взгляд на меня. Я лихорадочно соображал. Хансен еще не мог добраться до конца рельсового пути. Полный спуск в недра занял бы у него семь часов, подъем — еще девять.

Но за это время я никак не смог бы до него добраться. Я не мог даже перекрыть ему подачу энергии, не говоря уже о том, чтобы развернуть гондолу и заставить ее подняться: дизельный двигатель, приводивший клеть в движение, находился на ее платформе.

Двух полных бочек топлива хватало, чтобы девять часов держать четырехтактный мотор на ходу, — как раз на обратный путь после полного спуска. Двигатель вращал зубчатые колеса, и гондола с грохотом шла вверх по насечкам рельсов.

Покашливание Лиисы вырвало меня из раздумий.

— С ним кто-нибудь спустился? — спросила она.

Я огляделся. Не хватало только Нильсена. Но он наверняка не мог быть причастен: едва ли он помог бы Хансену убить снежной вехой собственного брата.

— Он один…

Едва я произнес это, как в комнату вошел могучий Нильсен. Я преградил ему путь. Йертсен сразу встал рядом.

— Не ходи дальше!

Но было поздно. Нильсен уже увидел брата.

Он с силой оттолкнул нас с Йертсеном, ступил в кровь и схватил Бьёрна за плечи.

— Кто это сделал? — взревел он. — Кто?

Великан резко обернулся. В глазах его вспыхнула жажда убийства. Он обвел нас взглядом, одного за другим, потом посмотрел на шахту.

— Хансен… — прохрипел он. — Проклятый ублюдок. Где он? Я убью эту собаку!

— Он как раз сам этим занимается, — ответил Йертсен.

Нильсен бросился к шахте и перегнулся через ограждение.

— Хансен! — крикнул он вниз.

Дрожащими руками он вцепился в железную решетку. На предплечьях вздулись жилы.

Наверное, он охотнее всего прыгнул бы следом. Но прежде чем он успел натворить глупостей, Йертсен подошел к нему.

— Хансен вернется.

— Не был бы я так уверен, — возразил я.

— До сих пор шахта выплевывала обратно каждого!

Я резко повернулся к Лиисе.

— Сколько бочек дизеля Хансен взял с собой?

Лииса подбежала к дощатой перегородке и распахнула дверь. Поток вязкой солярки плеснул ей на ботинки.

— Все еще здесь, — прошептала она. — Но…

Теперь я понял, откуда эта удушливая вонь. Я уставился на бочки. В каждой из семи Хансен пробил топором дыру — чтобы у нас не осталось топлива, чтобы последовать за ним и вытащить его наверх.

Мерзавец!

В общей сложности на дне бочек оставалось, может быть, столько галлонов, сколько хватило бы станции на три дня кое-как давать электричество. И тут я понял: Хансен не собирался возвращаться и не хотел, чтобы его спасали.

Мы столько пережили вместе; я не мог просто бросить безумного китобоя на произвол судьбы. Мысли метались, сталкиваясь одна с другой.

— Готовьте вторую гондолу, — сказал я наконец.

Лииса сжала кулаки.

— Зачем? — выкрикнула она. — Чтобы спасти Хансена?

— А что еще?

— Он убийца!

Конечно, он убийца.

Я стиснул зубы.

— Ты не понимаешь, — выдавил я. — Я не могу оставить его там. Он мой друг.

— Тогда я пойду с тобой, — сказала Марит.

— Я поеду один, — отрезал я.

— Все это, конечно, прекрасно… — Йертсен нахмурился. — Но чем вы собираетесь приводить гондолу в движение?

Он указал на двигатель.

Только теперь я увидел. Важные детали были разбиты. Хансен подумал обо всем. Черт!

— У нас есть запасной двигатель?

Йертсен кивнул.

— В кладовой. Старый мотор с прошлого года. Но он ненадежный и…

— Хорошо, несите. Заменим.

— А чем вы запустите генератор, чтобы подняться обратно? — спросил он.

Я посмотрел на пробитые бочки.

— Свет на станции нам не нужен. Полуночного солнца вполне хватит, чтобы не сидеть в темноте, — произнес я, думая вслух. Потом повернулся к остальным: — Соберите все запасы дизеля, какие найдете на станции. Опустошите каждый бак, даже те, что стоят снаружи и питают генератор наружного освещения. Потом идите на склад припасов — там должны оставаться резервы. Если повезет, наскребем две полные бочки.

Четверо уставились на меня.

— Немедленно!

Они вздрогнули, но в следующую секунду бросились выполнять приказ. Оставшись один, я выключил генератор, дававший ток шахтному освещению. Если я хотел выбраться наверх вместе с Хансеном живым, нельзя было тратить ни капли топлива.

Лампы в каменной стене погасли.

Теперь Хансен знал, что мы заметили его бегство. С этой минуты ему предстояло спускаться в полной темноте. Впрочем, может быть, он догадался взять с собой керосиновую лампу.

Эта мысль заставила меня решить, что брать самому. Времени было в обрез, и я начал с главного.

Я посмотрел вниз по коридору, где Лииса перебирала запасы в кладовой.

— Где у нас лопата?

Она ошеломленно взглянула на меня.

— Снаружи, в сарае для инструментов, рядом с конюшней. Зачем?

— Спасибо.

Я пошел в свою каморку, натянул куртку, сапоги и перчатки и выбежал наружу.

В сарае нашлись кирка, заступ и лопата. С ними я бросился к могиле Рённе. Холмик был занесен снегом. Ветер свистел у меня в ушах. Я на мгновение остановился перед деревянным крестом.

— Прости, старина, — сказал я и вогнал лопату в мерзлую землю.

Я работал как одержимый; несмотря на холод, пот стекал у меня по спине. Скоро лопата ударилась о деревянный ящик. Я расчистил гроб, завел острие кирки под крышку и взломал ее. Доски с хрустом расщепились.

Я поклялся себе не смотреть на Рённе, но какая-то внутренняя сила все же заставила меня взглянуть ему в лицо.

Накануне я кое-как забинтовал то, что осталось от его затылка. Теперь темный фиолетовый свет полуночного солнца отражался в его зрачках. Он лежал в гробу с открытыми глазами и смотрел в небо, хотя я мог бы поклясться, что закрывал ему веки. Сбоку на лбу, под повязками, зияло входное отверстие от пули.

Самоубийцам закрыт путь в Царство Небесное — вот единственное, о чем я думал, глядя в бледное лицо, застывшее в ужасе. Где сейчас душа Рённе?

Я хотел закрыть ему глаза, должен был закрыть — внушал себе, что иначе его душа не найдет покоя, — но в последний миг отпрянул. Я не мог прикоснуться к телу, в котором уже не осталось ничего от знакомого мне человека.

Долго я стоял неподвижно, пока буря швыряла снег мне в лицо. Наконец вырвал револьвер из застывших рук Рённе и побежал обратно на станцию.

Только в шахтном зале я понял, как продрог. Меня сильно знобило. Рубашка и куртка, мокрые от снега и пота, липли к коже, словно сырая тряпка.

Дрожащими руками я открыл барабан. В нем было два патрона. Одного хватит. Если я не смогу выбраться наверх или если безумие доберется до меня, я воспользуюсь им — если только у меня еще останется хотя бы одна последняя ясная мысль.

Быстро и без боли умереть с пулей в голове казалось мне в тысячу раз лучше, чем прыгнуть в бездну или жалко подыхать на платформе. Тогда я, как Рённе, узнаю, есть ли для самоубийц небо на самом деле.

В этот миг в комнату ворвались Марит, Лииса и Йертсен. За ними вошел Нильсен с большой бочкой на плечах.

Марит уставилась на револьвер.

— Что ты собираешься делать?

Мой молчаливый взгляд, должно быть, стал для нее достаточным ответом: она отвернулась и принялась кувшином вычерпывать остатки дизеля из пробитых бочек. Я сунул револьвер за пояс.

Через полчаса Йертсен снял двигатель, жестко закрепленный на гондоле, заменил его старым запасным мотором и подключил тот к генератору. Запасной, к несчастью, оказался немного тяжелее.

Мы собрали каждую каплю дизеля, какую только смогли найти, но набрали всего полторы бочки. Электроснабжение станции окончательно легло, однако через два дня все равно должен был подойти «Скагеррак». Во всяком случае, мой подъем был теперь более или менее обеспечен — в зависимости от того, сколько будет весить гондола. Поэтому мы сняли с нее все лишнее.

В мгновение ока сорвали защитную решетку, отвинтили жестяную обшивку, убрали приборы, стулья и даже подкладное судно, предусмотренное для долгих поездок. Нильсен со своей медвежьей силой работал как берсерк.

Наверняка он все это время представлял, как свернет китобою шею голыми руками, — но сейчас я не хотел об этом думать. Если мы с Хансеном и впрямь доберемся до дневного света, тогда посмотрим. Прежде всего надо было успеть до него добраться.

Марит на прощание протянула мне руку.

— Даже если ты не можешь ответить тем же, — торопливо прошептала она. — Я просто хотела, чтобы ты знал: я тебя… с тех пор, как мы тогда начали нашу экспедицию… больше всего на свете…

Она сжала губы. Быстро высвободила руку и отступила, опустив глаза.

Я был слишком взволнован, чтобы ответить. Взяв только револьвер, керосиновую лампу, коробок спичек, веревочную лестницу и две фляги с водой, я ступил на голую платформу. Больше брать ничего не хотел.

Я даже снял сапоги и отложил ремень с металлической пряжкой: на счету был каждый грамм.

— Запасной мотор выдержит?

Йертсен кивнул, но уверенности в нем было мало.

Я вцепился в рычаг, который должен был запустить зубчатый механизм и отправить клеть вниз по рельсам. Семьдесят километров. От одной мысли об этом у меня пересохло во рту.

— Я вскрыл могилу Рённе, — сказал я Йертсену, хотя он уже знал, чем я занимался снаружи. — Засыпьте ее снова и похороните Бьёрна рядом. Помолитесь за обоих.

Йертсен только кивнул.

Я перевел рычаг, и зубчатые колеса с лязгом вошли в насечки рельсового пути. Никто не сказал ни слова. Для речей было не время. Гондола дернулась и тронулась.

При мысли о том, что скоро я исчезну в полной темноте, меня пробрал холод. Марит, Нильсен и Йертсен перегнулись через край провала и смотрели мне вслед. С тоской я глядел вверх, пока метр за метром опускался в шахту.

Теперь и Лииса смотрела на меня сверху вниз. Ее взгляд казался самым испуганным из всех. Возвращайся, будто говорили ее глаза. Ты мне нужен! А может, мне это только мерещилось. И все же я попытался ободряюще улыбнуться.

— Вытащите его наверх! — крикнул Нильсен.

Его голос эхом ударился о каменную стену.

Я не ответил. Круглое отверстие становилось все меньше. Вскоре я различал уже только очертания четырех голов, склонившихся над бездной, чтобы проводить меня взглядом.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 52



Спустя несколько минут верхнее отверстие скрылось из виду. На меня снова нахлынуло знакомое гнетущее чувство. В последний раз я испытывал его полтора года назад.

Особенно остро щёлканье зубчатых колёс напоминало мне о последнем спуске в земные недра, который мы совершили вместе с Премом. Вслед за этим поднялись тяжёлые, злые воспоминания. Приступы страха, ощущение тесноты, ужас перед падением в вечную глубину расползались в груди. И всё это время меня преследовали мёртвые чёрные глаза Према.

Когда гондолу впервые сильно тряхнуло, у меня на лбу выступил холодный пот. Пальцы заледенели. Коробок спичек дребезжал в руке.

Мне нужно было успокоиться: закрыть глаза, дышать глубоко и ровно. Только так я сумею выдержать следующие шестнадцать часов. Когда сердце забилось спокойнее, я зажёг керосиновую лампу, но убавил пламя до минимума, чтобы сберечь топливо. Свет ещё понадобится мне — и очень скоро: тогда, когда бесконечный страх и холод протянут ко мне руки из самой глубокой тьмы.

Я покосился на рычаг.

Правильно ли я вообще поступаю? Стоит ли сейчас, почти накануне возвращения домой, ставить на карту всё? Я ведь ещё могу остановить спуск. Мне не нужно ехать туда, вниз. Никто меня не заставляет. Остальные поймут, если я прерву эту поспешную поездку.

Заслуживает ли Хансен того, чтобы его спасали? Должен ли я и вправду рисковать ради него головой? В конце концов, он стал убийцей. Я ничем ему не обязан. Да пусть подыхает! Он сам сделал свой выбор.

Нужно было всего лишь перекинуть рычаг, изменить направление вращения зубчатых колёс, а затем завести генератор.

Всё внутри меня дрожало. С каждым метром сомнения крепли — но вместе с ними росли и угрызения совести.

Неужели после Према, Рённе и Бьёрна должен погибнуть ещё и Хансен?

Я вспомнил свою клятву: больше не потерять ни одного человека. Трёх жертв за полнедели было более чем достаточно.

Но, возможно, я сам уже никогда не вернусь.

Если бы я сейчас прервал спуск, через два дня я мог бы занять каюту на борту «Скагеррака» и отправиться в Вену, где меня ждала Катарина. Летний перерыв закончился бы, начались бы спектакли. Я сидел бы в театральной ложе и любовался Катариной в постановке гётевского «Фауста». Навсегда забыл бы кошмар Шпицбергена, оставил позади все страхи.

Правда, мне пришлось бы рассказать ей о Лиисе.

А может, этот спуск — всего лишь бегство от последствий, которые принесёт будущее? Моё бессознательное желание погибнуть самому, спасая Хансена?

Пока мысли метались из стороны в сторону, а рука сжимала рычаг, гондола неуклонно уходила в глубину. Я вдыхал серный запах и всё смотрел на рычаг.

Всего одно движение.

Но я знал: если сейчас остановлюсь, упрёки и мучительные вопросы о судьбе Хансена будут преследовать меня всю жизнь. Я должен был это сделать — хотя бы ради того, чтобы обрести душевный покой. Поэтому я попытался больше не думать.

Осторожно я подошёл к краю платформы. Без защитной решётки я чувствовал себя человеком на плоту, дрейфующем посреди моря.

Я заглянул вниз. Гондола шла во тьму, словно по бесконечной дороге. Штормовые фонари, установленные через каждые пятьдесят метров, больше не горели. Мутное стекло, в котором отражался свет лампы, выплывало из темноты навстречу мне и исчезало наверху, над головой.

Стоило достаточно долго смотреть в бездну, как мной овладевало странное, почти неописуемое чувство. Через какое-то время мне даже почудилось, будто я слышу гудение раскалённых нитей, — хотя, разумеется, это было лишь игрой воображения.

Я посмотрел на часы. С начала спуска прошло всего двадцать минут. Значит, при скорости десять километров в час я находился лишь на каких-то трёх с половиной километрах под поверхностью.

Пальцы оставались ледяными и всё ещё дрожали. И всё же я знал: дальше будет только хуже — с каждым метром.

Я сел, скрестив ноги, в середине платформы рядом с лампой, сделал глоток воды и попытался подумать о чём-нибудь радостном. Но снова и снова приходил к выводу: в моей жизни нет ничего такого, что могло бы отвлечь меня дольше чем на несколько минут.

Думал ли я о Катарине, о матери, об отцовской врачебной практике, о друзьях или о венской квартире — всё неизменно возвращало меня к этому стволу. Словно он уходил не только бесконечно глубоко в земные недра, но и проходил прямо сквозь мою жизнь, а все прочие события вращались вокруг него как нечто второстепенное.

Я уставился на стену. Когда миновал четвёртый километр, появилась зарубка, которую мы два года назад выбили в скале. В конце седьмого я увидел следы той лебёдки, которую мы смонтировали в сентябре 1912 года.

Спуск напоминал путешествие во времени. На скальной стене, будто увековеченные, оставались обломки наших усилий: сперва приставная лестница, затем простые канатные лебёдки, позже электрические лебёдки с роликовыми направляющими и, наконец, зубчатые гондолы с собственным приводом — всё для того, чтобы добраться до самого конца ствола.

Через час я достиг десятого километра. Отсюда мы начали жёлтой краской наносить на скальную стену отметки глубины в метрах.

При первой попытке у Хансена из рук выскользнуло ведро с краской, после чего он в ярости забрызгал кистью всю стену. Теперь брызги, конечно, поблёкли, но их всё ещё можно было различить, если знать, куда смотреть.

От этого зрелища настроение моё упало до предела. Если слова Хансена были правдой, где-то глубоко внизу я рано или поздно наткнусь на лик Кристиансона в скальной стене.

Необъяснимый холод пополз по телу.

Почему именно сейчас мне пришла в голову эта мысль?

Я хотел прогнать её, но она не отпускала.

Что же находится в самой глубокой точке ствола?

Воображение рисовало самые безумные и жуткие картины. Там, внизу, что-то таилось — я был уверен. Что-то ждало нас, притягивало к себе с магической силой. То самое Нечто, что увековечило черты Кристиансона в камне.

Я закрыл глаза и попытался думать о другом. Но не мог отделаться от представления, что скоро увижу в стене отчаянное, искажённое болью лицо Кристиансона.

— Хватит. Ты скоро сойдёшь с ума.

Мысли выделывали кульбиты. И тут мне вспомнились слова Хансена:

— Я уже давно не играю на банджо, когда нахожусь внизу. Звуки там странно искажаются. Я не могу тебе этого описать — тебе нужно бы самому это пережить.

Что ж, дружище, скоро мне это предстояло.

Я напряжённо вслушивался в щёлканье зубчатых колёс. Пока всё звучало как обычно, и всё же я не осмеливался издать ни единого звука.

Но когда-нибудь мне придётся остановить гондолу. И тогда наступит ужасающая тишина, в которой я услышу эти странно искажённые отзвуки, стоит мне лишь пошевелиться или произнести хоть слово.

Я сделал ещё глоток, свернулся рядом с лампой, подтянул ноги и закрыл глаза. Вибрация деревянного настила отдавалась в руках. Пол усиливал щёлканье зубчатых колёс.

Время от времени я открывал глаза, чтобы высмотреть следующую цветную отметку. Скудный свет лампы отражался в чёрной блестящей скальной стене. Снова на миг появился мерзкий серный запах, но необъяснимый воздушный поток быстро прижал его книзу. Тяга была такой сильной, будто хотела перехватить дыхание всему миру и задушить его.

Стало чертовски холодно. Время от времени я проезжал мимо гнезда, скрытого в трещине скалы. К счастью, света лампы не хватало, чтобы разглядеть подробности того, что пряталось в расщелинах.

Перед тем как заснуть, я увидел отметку двадцати трёх километров. Толчки и щёлканье убаюкивали меня, потом наконец укачали в сон — и последовали за мной в сновидения.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 53



В какой-то момент я очнулся. Приглушённое сияние керосиновой лампы ложилось на циферблат карманных часов. К тому времени гондола уже шесть с половиной часов была в пути, покорно следуя неотвратимому зову тяжести.

Я сидел по-турецки посреди платформы, смотрел на скальную стену, медленно скользившую мимо, и ждал следующей отметки глубины.

Хотя здесь, внизу, как утверждали, постоянно должно было держаться чуть меньше десяти градусов, я страшно мёрз. Но дышать на ладони или прятать руки под мышки не имело смысла. Холод шёл изнутри — словно ледяная глыба засела у меня в костях.

Чтобы хоть немного согреться, я раскачивался вперёд-назад, и китовые косточки болтались у меня на шее. Скоро должно было выясниться, что это на самом деле: талисман — или вестник беды.

Через некоторое время гондола миновала конец шестьдесят восьмого километра. В голове возникло неимоверное давление. Пульс участился; я почти физически слышал, как в ушах шумит кровь. Заболели глаза, на лбу выступил холодный пот.

Вероятно, всё это я только внушал себе. И всё же повторял: скоро пройдёт.

Время тянулось вяло, будто густая чёрная грязь капала сквозь песочные часы. Единственное, что мне оставалось, — встать и обойти две бочки, соединённые Йертсеном с всасывающей трубкой.

Я снова и снова спрашивал себя, удастся ли мне выбраться из этого ствола живым. Если Хансен поднимется ко мне, груз станет тяжелее на девяносто килограммов.

Краем глаза я заметил, как в почти пустой бутылке с водой рождаются пузырьки воздуха. Они появлялись у дна, всплывали и лопались. Значит, начиналось здесь. На этой глубине происходило нечто, не поддающееся объяснению. Зона фон Хансена — так землепроходцы называли этот страшный участок.

За последние минуты я десятки раз представлял себе, каково это — умереть в таком стволе: не просто замёрзнуть или погибнуть от жажды, а мучительно корчиться от судорог, приступов головокружения, мышечных спазмов… Или просто сойти с ума и сорваться вниз.

Будто ища успокоения, я коснулся рукоятки револьвера, чтобы убедиться: оружие всё ещё при мне. Моя последняя страховка.

Когда мимо проплыла жёлтая отметка конца шестьдесят девятого километра, начался спуск в Зону. В моём распоряжении оставался ещё километр — самое большее полтора — рельсов в скальной стене. Дальше начиналось свободное падение.

Я снял керосиновую лампу с крюка, прибавил огонь и посветил за край платформы. Рельсы были видны всего на два, от силы три метра, прежде чем исчезали во тьме, но этого должно было хватить, чтобы вовремя остановить гондолу.

Пока я напряжённо всматривался вниз, рука лежала на рычаге, которым можно было остановить вращение зубчатых колёс. Скоро я должен был наткнуться на гондолу Хансена: она должна была проступить из мрака светлым квадратом. Но ничего подобного не происходило.

Гондола резко остановилась. Инерция швырнула меня вперёд. Я перевалился через край, но в последний миг успел ухватиться за тяги двигателя. Одна нога повисла над бездной; под моим весом дизельный мотор оторвался от пола и накренился.

Наконец я удержался и, шатаясь, выбрался обратно на платформу. Машина с тяжёлым стуком плюхнулась на настил.

Сердце бешено колотилось. Проклятый ствол! Зубчатые колёса пытались провернуться, но снова и снова с громким щелчком возвращались в прежнее положение. В одном углу скрежет был особенно сильным.

Я тотчас перевёл рычаг на холостой ход, и звуки стихли. Не раздумывая, запустил генератор. Тарахтение зловеще отдалось от стен. За считаные секунды ствол наполнило дизельным дымом, но воздушная тяга тут же утянула его вниз.

Теперь я поднял рычаг, чтобы повести гондолу вверх. Зубчатые колёса заскрежетали ещё громче. Гондола один раз сильно дёрнулась — и осталась на месте. Она застряла.

Я поспешно заглушил мотор, чтобы он не перегрелся и не сгорел. Гондолу перекосило; теперь она стояла криво. В одном углу зубчатые колёса заклинило так, что они не вошли в следующую выемку. Паника сдавила мне грудь.

Когда я пересёк платформу, деревянный настил заскрипел под ногами. Осторожно я лёг на живот, подполз к краю и посветил лампой под пол — туда, где зубчатые колёса застряли в выемках рельсовой направляющей.

Казалось, кто-то расплющил эти выемки молотком. Хансен! Проклятый китобой постарался на славу — на случай, если кто-нибудь всё-таки пойдёт за ним следом.

Кроме того, колесо так увязло в погнутом металле, что вверх уже не двигалось. Я сидел в ловушке. Запасной гондолы больше не было, а вода таяла минуту за минутой, хотя я к ней не притрагивался. Так же быстро иссякал и я сам. Меня накрыл новый приступ паники.

Нужно всего лишь починить эту направляющую, сказал я себе, пытаясь взять себя в руки. Всего лишь починить. Проще простого.

Но ради экономии веса я отказался от любых инструментов. Здесь не было ни молотка, ни лома, ни простого напильника. Я мог заорать во всё горло и бить кулаками по доскам. Но ни паника, ни ярость ничем бы не помогли.

Я поспешно прибавил свет керосиновой лампы. Лихорадочно оглядел платформу в поисках хоть какого-нибудь пригодного предмета, но вместе с норвежцами убрал всё лишнее.

В моё снаряжение входили только лампа, верёвочная лестница и две бутылки воды — больше ничего. Правда, с мотора можно было снять рукоятку подачи дизеля. Тогда у меня оказался бы хотя бы кусок металла, пригодный вместо инструмента.

Я попытался пальцами ослабить гайку. К счастью, она была затянута не туго. Когда рукоятка наконец оказалась у меня в руке, я почувствовал, до чего холодны пальцы. Меня трясло всем телом.

Спокойно.

Я стал искать, где закрепить верёвочную лестницу. В том месте пола, где прежде крепилась защитная решётка, теперь из дерева торчали два железных штыря. Я зацепил за них лестницу, перекинул ноги через край платформы и нащупал первую деревянную перекладину.

В одних носках надёжно удержаться не получалось. Как и всё, что могло мне пригодиться, ботинки остались наверху, на станции. Моё чрезмерное стремление сэкономить каждый грамм веса в конце концов стоило бы мне жизни.

Я обхватил деревянную перекладину пальцами ног и подушечками ступней. Что за ощущение! Верёвки со скрипом натянулись, когда я перенёс вес на ногу. По лбу тут же потёк пот.

Как только мне показалось, что положение более или менее под контролем, я сдвинул верхнюю часть тела за край и стал второй ногой искать перекладину ниже. Ноги сами ушли под деревянную платформу, и я ничего не мог с этим поделать.

Мышцы живота напряглись. Отчаянно, вспотевшими руками, я вцепился в днище гондолы.

Если я соскользну и сорвусь!..

Тело свело, мышцы задрожали. Чем дольше я медлил, тем хуже становилось. Канаты подозрительно поскрипывали.

Медленно я потянулся рукой к верёвке. Когда наконец ухватился за неё, весь мой вес повис на лестнице. Я задерживал дыхание, пока раскачивание не утихло.

Затем спустился ещё на одну перекладину. Наконец увидел днище гондолы снизу. Свет лампы пробивался сквозь щели между половицами и падал на рельсовую направляющую. Хансен и в самом деле исковеркал выемки.

Один зуб шестерни застрял намертво. Без ножовки по металлу, кусачек или зубила исправить это было невозможно. Но если бы мне удалось окончательно отогнуть торчащую металлическую стружку, я мог хотя бы освободить заклинивший зуб настолько, чтобы тот снова пошёл вверх.

Одной рукой я держался за верёвочную лестницу, другой пытался подвести снятую рукоятку дизельного мотора как рычаг. Но рукоятка раз за разом соскальзывала, а меня вместе с лестницей безвольно отбрасывало в сторону.

Когда мне наконец удалось заклинить её между зубчатым колесом и металлической стружкой, я ухватился за самый конец, чтобы использовать всю силу рычага. Осторожно надавил, стараясь не сорваться снова.

Стружка со скрежетом подалась на миллиметр. Я упёрся ногами в верёвочную лестницу и навалился всем весом на рукоятку. Металл начал гнуться.

Тут я сорвался и распорол ладонь об острый край. Рукоятка выскользнула из вспотевшей руки. Звякнув, она ударилась о скальную стену и исчезла во тьме.

В панике я вцепился в лестницу. Кровь потекла по рукаву рубашки. В этот миг я думал только о дизельном моторе.

Лишь бы подачу топлива можно было открыть и без рукоятки.

И тут глухой удар заставил меня вздрогнуть. Металлическая рукоятка ударилась обо что-то где-то подо мной — совсем близко, может, в сорока, самое большее в пятидесяти метрах. Звук странно и пусто прокатился по стволу.

Какое непривычное чувство: после сотен сброшенных вниз предметов впервые услышать удар о дно.

Там, внизу, должна была находиться гондола Хансена. Но странным было не только это. Эхо! У меня перехватило дыхание. Оно звучало иначе, чем обычно. Возможно, дело было в пугающей глубине.

Звуки не затихали — они возвращались снова и снова, становились тише, затем вновь нарастали, словно стены перешёптывались между собой. Всё вокруг начало кружиться. Я зажмурился и вцепился в лестницу.

Это пройдёт, сказал я себе. Только не потерять сознание. Не сейчас. Не над бездной.

Когда снова стало тихо, я открыл глаза. В этот миг я услышал банджо. Струны звучали странно. Звуки жутко отражались в стволе, наслаивались друг на друга и складывались во что-то, чего я никогда прежде не слышал.

Это была не мелодия, а череда страшных тонов, способных вселить ужас даже в закалённого человека.

— Ян! — заорал я. — Прекрати!

— Прекрати! — спустя некоторое время ответил Хансен.

Но это был не голос китобоя — слишком высокий. Это было эхо моего собственного крика, поднявшееся ко мне снизу, будто сам ствол пытался ответить.

Игра на банджо мгновенно оборвалась. Когда последние звуки угасли, я услышал крик Хансена.

— Ты потерял рукоятку подачи дизеля… потерял… потерял… потерял… — Эхо прокатилось по стволу. — Как же ты теперь выберешься наверх?

— За меня не беспокойся! — крикнул я.

— Зачем ты пошёл за мной?

— Мы можем подняться наверх в моей гондоле. Нужно только найти способ, чтобы ты…

— Поздно! — выкрикнул Хансен.

— Не поздно. Ты можешь подъехать ко мне на своей гондоле и перебраться.

— У меня на борту нет дизеля. Как и у тебя.

— У меня достаточно топлива, — возразил я.

— Допустим. Зато мотор у тебя сломан.

— Йертсен заменил его запасным.

— Этой старой развалиной? Надеюсь, она не подведёт.

Смех Хансена перешёл в кашель.

— Мы найдём способ поднять тебя ко мне.

— Поздно…

Это прозвучало почти шёпотом. Банджо зазвучало снова.

— Слышишь? — крикнул Хансен. — Ствол говорит со мной. Он толкует звуки по-своему. Если слушать достаточно долго, начинаешь различать узор.

— У меня две почти полные бочки дизеля, мы могли бы…

— Ты меня не слушаешь! — взревел Хансен. — Я посвящаю тебя в тайну этого ствола, а ты твердишь о какой-то дурацкой бочке!

Он сделал паузу.

— Ты вообще понимаешь, где мы? Называй это Зоной фон Хансена, называй, если хочешь, Зоной Александра Бергера… Всё равно. Но это зона. Область. И она начинается здесь. В метре под моей гондолой рельсы заканчиваются. Это вход в совершенно новый мир. Он ведёт вниз бесконечно далеко.

— Откуда ты можешь это знать?

— Прем сбрасывал динамитные шашки, которые взрывались только через десять минут. И всё равно мы даже приблизительно не смогли разведать конец ствола. Ты ведь всё время спрашивал себя, почему его диаметр в точности равен числу пи.

Хансен сделал паузу, но ответа ждать не стал.

— Я могу тебе сказать. Я понимаю его смысл, потому что глубина ствола очистила меня. Бездна бесконечна. Она никогда не кончается. Она уходит в вечность.

— Это невозможно, — перебил я. — Этот ствол кто-то построил, и…

— Ты ошибаешься. Он существовал всегда.

— Чушь! Даже Земля не существовала всегда.

— Да. Но фазовое пространство, в котором заканчивается этот ствол, существовало.

Я не мог позволить Хансену окончательно потерять рассудок. Ещё немного — и его накроет глубинное помрачение. Медленно спускаясь по верёвочной лестнице, чтобы оказаться ближе к нему, я продолжал говорить:

— Заведи мотор и веди гондолу вверх. Тогда мы сможем поговорить нормально.

— Я же сказал: топлива я не взял. Для меня это путешествие без возвращения.

Именно этого я и боялся.

— Тогда давай говорить так…

— Ты хочешь говорить, хотя даже не слушаешь! — Голос Хансена звучал истерично. — Прем провёл здесь, внизу, несколько дней. Он знал тайну ствола, но она свела его с ума. Я чувствую, как она меня точит. Ствол высасывает из меня жизнь, вырывает душу из тела. Прежде чем мне придёт конец, я брошусь вместе с гондолой до самого низа. Я хочу узнать всё. Всю правду.

— Нет!

Конечности у меня дрожали. Скоро руку и ноги сведёт судорогой. Я висел уже примерно в десяти метрах под гондолой. Свет керосиновой лампы мерцал сквозь щели между досками и отражался в сверкающей черноте стен, где через несколько метров растворялся.

Ниже лежала абсолютная тьма.

— Мы можем вместе вернуться наверх.

— Я убил Бьёрна. Если поднимусь, меня ждёт суд. А потом смертный приговор.

— Нет, — солгал я. — Я замолвлю за тебя слово.

— Ты никогда не умел убедительно лгать. Петля, гильотина или этот ствол — смерть всё равно ждёт меня.

Я снова сильнее почувствовал воздушную тягу сверху. Она прижимала поднимающийся серный запах вниз, раскачивала меня вместе с лестницей из стороны в сторону и медленно закручивала вокруг собственной оси.

— Чувствуешь? — крикнул Хансен.

Я не ответил, только крепче вцепился в перекладины.

— Ствол живой. Он дышит. Он вдыхает нас, высасывает силы и волю. Прем называл этот сквозняк дыханием дьявола. Как только он делает вдох, серная вонь исчезает. Будто мы внутри гигантской дыхательной трубки. Вопрос только в том, куда она ведёт. Неужели не догадываешься?

— Прем сошёл с ума. А мы никогда не узнаем правды.

— Иного пути нет. Нужно сойти с ума, чтобы понять смысл ствола, — возразил Хансен.

— Поднимайся со мной наверх!

— Я уже сказал: поздно. Для меня пути назад больше нет. Кожа между пальцами ощущается иначе… кожа на голове, волосы, давление в глазах…

Голос Хансена сорвался.

— Меня тянет вниз, — выдавил он гортанно. — Когда проведёшь здесь достаточно долго, ты тоже это почувствуешь. Скоро я разгадаю последнюю тайну ствола. Я иду на максимальную глубину! Прощай…

Я услышал, как Хансен перевёл рычаг. Зубчатые колёса начали щёлкать. Звуки странным эхом расходились по стволу.

— Нет! — закричал я. — Не делай этого!

Ногой я достиг последней перекладины верёвочной лестницы. Беспомощно болтался между стенами ствола и даже коснулся рукавом рубашки блестящей породы.

С каждым щелчком зубчатых колёс гондола Хансена уходила всё глубже.

— Остановись!

Отзвуки накладывались друг на друга. Посреди какофонии мне почудились звуки его банджо. Потом щелчки исчезли. Осталось только эхо.

Несколько секунд спустя банджо начало удаляться с бешеной скоростью. Во тьме вспыхивали снопы искр. Платформа с дизельным мотором и всей гондолой падала в ствол без тормозов. На максимальную глубину. Так, как он всегда и хотел.

На мгновение воздушная тяга прекратилась. Серная вонь вернулась — словно Хансен послал из глубины последний привет.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 54



— Проклятый идиот! — крикнул я ему вслед и хотел заорать так, чтобы душа вылетела из тела, но голос сорвался.

Рыдая, я вцепился в лестницу. Я знал: мы бы как-нибудь выбрались на поверхность. Но Хансен сдался в самый последний миг — уже перед подъёмом наверх. Упрямец даже не позволил себе помочь. Почему он не хотел жить?

Больше всего меня бесило, что всё оказалось напрасно.

Да пусть катится к чёрту.

На мгновение я подумал: а что, если просто разжать пальцы и самому рухнуть вниз?

Минуты тянулись. Я висел на лестнице и всё не слышал удара. Да и никогда бы не услышал — в этом я был уверен. Шахта уходила слишком глубоко.

Вдруг какой-то звук вырвал меня из оцепенения. Сердце подпрыгнуло. Я затравленно вскинул голову. Сначала мне показалось, что верёвочная лестница расплетается или вырывается из крепления, но потом я понял: звуки поднимаются снизу. Они походили на рокот надвигающейся бури.

Из темноты ко мне по спирали двигалось мерцание, словно кругами взбиралось по скальной стене. Туман вращался всё выше. Чернота подо мной окрасилась в отвратительный серый цвет.

Наконец меня настигла ударная волна и прошла насквозь — будто буря из микроскопических частиц.

Теневые волны!

Меня охватило чувство, будто сердце сдавили, грудную клетку вдавили внутрь; будто рёбра и внутренности меняют форму, будто моё тело выворачивают наизнанку.

Внезапно мне почудилось, что суставы пальцев выгибаются в обратную сторону. Всё вокруг разом сместилось.

Сквозь невыразимую боль я стал подниматься — перекладина за перекладиной. Нужно было как можно скорее добраться до платформы. Я не знал, сколько ещё продержусь в сознании.

Серое мерцание из глубины давало немного света. К нему примешивалось гнилостное серное зловоние. Оно вдруг вернулось из ниоткуда и окутало меня странными сумерками.

По шахте мгновенно разлился леденящий холод, сковал руки и ноги. Мороз вгрызся через рану на ладони в плоть и кости. Ощущение, будто тело отмирает, охватило всю правую руку, подмышку, лопатку и шею.

Чем выше я поднимался, тем ярче сквозь деревянные доски платформы пробивался свет керосиновой лампы. Этот свет оставался единственной точкой, по которой я мог держать направление.

Тут я снова ощутил у щеки тот необъяснимый сквозняк — воздух тянуло сверху вниз, в глубину. Шахта никак не могла успокоиться. Зато вместе с ветром исчезли серый покров и серный смрад.

Но вместо них возник странный звук, похожий на далёкое хлопанье крыльев.

Я посмотрел вниз.

В темноте что-то было. Тварь, которую в свете лампы удавалось различить лишь смутно, ползла вверх по стене. Я слышал её скрежет и царапанье.

— Хансен?

Ответа не было.

Свободной рукой я вытащил револьвер из-за пояса. Прицелился в жуткие очертания, того что, пригнувшись, карабкались по скальной стене. И выстрелил.

Должно быть, я попал: снизу донёсся нечеловеческий вопль. Когда я попытался снова взвести курок, рукоять впилась в раненую ладонь. Кровь потекла по запястью, и револьвер выскользнул.

Звякнув, он ударился о скалу и пропал во мраке.

Но существо это не остановило. Оно ползло по стене зигзагами, всё выше и выше. Я торопливо ухватился раненой рукой за следующую перекладину и полез наверх, хотя ноги в одних носках то и дело соскальзывали.

Меня охватила паника.

Как мне одолеть последние метры до подъёмной клети, если нервы сейчас окончательно сдадут?

Когда царапанье подо мной усилилось, я глянул между ног. Оно всё ещё было там, внизу, подстерегало меня — и медленно приближалось. Объятый ужасом, я карабкался дальше.

И как раз в тот миг, когда я добрался до края платформы и хотел подтянуться, взгляд мой упал под пол клети.

Напротив меня, прямо под деревянными досками, в скале проступал гигантский лик.

Лицо Кристиансона.

Огромное. Пугающее.

Оно всё это время было там, у меня за спиной, пока я висел на верёвочной лестнице. Отпечаток мерцал, как стилизованная картина, — мистический и вместе с тем чудовищный, словно исполинский рельеф, выжженный в камне.

Глаза шведа пронзали меня.

Почему ты дал мне умереть? — будто говорил его взгляд.

У меня перехватило дыхание: мне показалось, будто черты в камне шевелятся и меняются. Сначала я решил, что лик Кристиансона преобразился, и вообразил, будто один образ перетекает в другой.

Но это было не так.

Лица проступали на стене рядом. Я увидел Хансена — а вскоре и Према. Тот, правда, не сорвался в глубину, как остальные, но шахта всё равно забрала его.

Когда в чёрных глазницах я увидел муку их истерзанных душ, я с криком зажмурился, прежде чем безумие успело окончательно вцепиться в меня. Торопливо подтянулся на платформу и на четвереньках пополз к дизельному мотору.

Там, где когда-то была рукоятка, я голыми пальцами повернул резьбовой вентиль подачи топлива. Потом запустил мотор.

Грохот и тарахтенье заполнили голову. Сразу запахло горелым горючим.

Только бы эта старая развалина выдержала долгую нагрузку.

Я положил руку на рычаг зубчатого привода.

Только не подведи меня сейчас. Прошу.

Снова послышалось страшное шуршание у стены — на этот раз совсем близко.

Я опустил рычаг.

Заклиненная шестерня жалобно заскрежетала, платформа дёрнулась и пошла вверх. Свет масляной лампы поплыл у меня перед глазами. Во тьме мне почудилось, будто чёрная рука перекинулась через край платформы.

В следующее мгновение я провалился в беспамятство.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЧАСТЬ 7

ГЛАВА 55

Корабль. Ноябрь 2021 года



Пальцы Неле совсем заледенели. Уже полчаса ей с трудом удавалось переворачивать страницы.

К этому времени она прочла первые две трети книги, изданной в 1914 году. Загнула уголок и уставилась сквозь сумрак, мимо витрин, на дверь.

Значит, Лииса Туюнен, её прапрабабушка, действительно была рудничной проводницей в команде Александра Бергера. Теперь Неле догадывалась, кем на самом деле был её прапрадед. Им мог быть только Бергер. Именно он зачал ребёнка с Лиисой в ту ночь, когда Рённе застрелился.

Ты — прямой потомок Александра Бергера.

Во рту пересохло. Неле сделала глоток из бутылки с водой.

Час назад она проткнула ножом банку гуляша, поела пальцами и запила водой. Хотя было уже четыре утра, она оставалась слишком взвинченной, чтобы уснуть. К тому же в музее становилось всё холоднее, а ей срочно нужно было в туалет.

Но Неле не хотела даже думать о том, чтобы отодвинуть постамент, открыть дверь и тайком пробраться в умывальную. Эта тварь всё ещё находилась на станции.

Иногда до неё доносились странные звуки: скрежет, волочение, царапанье. Порой что-то падало. Неле не знала, чем существо занимается снаружи, но всё это звучало крайне неприветливо.

Одна только мысль о том, что ей срочно нужно пописать, делала положение ещё мучительнее: казалось, мочевой пузырь наполняется тем сильнее, чем отчаяннее она старается о нём не думать.

Она быстро перебрала все варианты и решила использовать вместо туалета угол в нижнем архиве.

По лестнице Неле спустилась в кинопроекционную. Теперь, когда она знала, что скрывается там, внизу, спуск казался погружением в мрачное нацистское прошлое.

С тягостным чувством она схватила с полки одну из кинобобин и папку с протоколами, затем присела в углу. Всё это было омерзительно, но другого выхода не оставалось.

Неле вынула плёнку из жестяной коробки, пописала в пустой футляр и почувствовала, как по телу разливается спасительное облегчение. Носовых платков у неё не было, поэтому потом она вытерлась протоколами.

Возможно, она только что помочилась на распоряжение Гиммлера, Геринга или Гесса. А может, на записку из ставки фюрера, составленную собственноручно Адольфом Гитлером.

Эта мысль неожиданно развеселила её, и остатки напряжения отпустили. Затем Неле снова поднялась в музей.

Четыре пятнадцать. Глаза жгло.

Долго ты так не протянешь.

Даже если дверь в музей выдержит, дни Неле здесь сочтены.

Сколько ты продержишься на этих нескольких банках? Пять дней?

Даже если экономить жидкость из консервированных фруктов, больше недели ей не выжить. Но ломать над этим голову было бессмысленно.

Она уселась в углу, боком устроилась на рюкзаке, раскрыла дневник в последней трети — там, где остановилась, — и хотела читать дальше.

Но уже после первого предложения веки сомкнулись. Неле судорожно пыталась не заснуть, однако голова снова и снова опускалась на грудь… пока наконец она ненадолго закрыла глаза… всего на несколько секунд…





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ГЛАВА 56



Какой-то звук заставил её вскинуться. Сердце бешено заколотилось. Что-то тяжёлое глухо ударило в дверь. Неле сидела, не шелохнувшись, и смотрела через всю комнату.

Вот. Опять.

Что-то бросилось на дверь с такой силой, что рама дрогнула в петлях. Неле взглянула на часы. Без нескольких минут шесть. Через час начнёт светать.

Если эта тварь ворвётся… ты труп.

Она замерла в нерешительности.

А если там, снаружи, вовсе не тварь?

Неле не знала, что делать. Может, за дверью кто-то, кто сумеет ей помочь. Она тихо поднялась и прокралась к выходу. По ту сторону у самого порога ворочалось что-то тяжёлое, скреблось, дёргало створку.

— Алло? — нерешительно позвала она.

Вдруг это спасатели? Вдруг её уже ищут?

Ответом стал новый глухой удар и утробное рычание, вырвавшееся откуда-то из глубины глотки. Следом послышался жуткий хрип… а потом по металлу скользнул резкий скрежет, очень похожий на звук когтей.

Отлично сработано. Теперь тварь знает, что ты здесь.

Хотя она и так знала. Либо увидела полоску света под дверью, либо учуяла страх Неле. К тому же это была единственная комната, куда она ещё не добралась.

Тебе надо выбираться.

В панике Неле огляделась. Другой вариант — драться. Но из оружия у неё оставались только сковородка с кухни, всё ещё лежавшая на битом стекле, сами осколки да хлебный нож в рюкзаке.

Бой будет коротким. Так что лучше беги. В крайнем случае спрячешься в проекционной.

Правда, Неле понятия не имела, чем забаррикадировать спуск. Она вдруг вздрогнула. А может, баррикада и не понадобится.

Световой колодец!

Сердце тут же забилось чаще — тревожно, гулко. Пока шум за дверью нарастал, Неле сложила вещи в рюкзак и по лестнице спустилась вниз.

Ей снова понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Осторожно, на ощупь, она пробралась мимо стульев к занавесу и отдёрнула его.

Оконная ручка промёрзла, но после резкого рывка всё же провернулась. Окно тоже поддалось. Неле пришлось лишь помочь себе хлебным ножом: резиновый уплотнитель треснул, и створка открылась. Окно находилось примерно на уровне глаз и было как раз достаточно широким, чтобы в него можно было протиснуться.

Неле сунула нож в боковой карман брюк, поставила под окно два стула и забралась на них. Отсюда она сможет подтянуться на раме, влезть в световой колодец и втиснуться внутрь.

Перед этим она вытащила ремень из термоштанов и привязала рюкзак к правой щиколотке. Куда бы ни вёл этот колодец, поклажу она потащит за собой.

Куртка-парка стесняла движения, но из-за холода снять её Неле не могла. С трудом она подтянулась и влезла в колодец. В раненом плече тут же вспыхнула жгучая боль.

Чёрт!

Она стиснула зубы, заставила себя не думать о боли, подтянулась выше и присела. Стены были бетонные, ледяные. Пахло снегом. И теснота давила со всех сторон.

Неле запрокинула голову настолько, насколько позволял узкий проём. Над ней уходил вверх колодец высотой около полутора метров, похожий на дымоход.

А что после этих полутора метров?

Наверху едва мерцал свет, и стоило Неле пошевелиться, как сверху посыпалась крошка. Снег. Видимо, отверстие закрывал плотный наст. Значит, оставалось только прокопаться наружу.

Если найдёшь ботинками опору на стенах. И если сверху путь не перекрывает металлическая решётка.

Её мысли состояли из одних «если» и «но».

Или просто спрячься в этом колодце, задёрни занавес и попробуй закрыть окно снаружи.

Гениальный план. А дальше? Дальше эта тварь вытащит тебя наружу.

Из музея донёсся громкий треск, за ним — металлический визг и хруст ломающегося дерева. Неле поняла: дверь долго не продержится.

Ладно, с дальнейшими действиями ясно. Лезь вверх и попытайся выбраться.

Она подтянула рюкзак за ремень к себе в колодец, затем упёрлась в стены плечами, ладонями и ногами, как паук. Было слишком тесно, зато бетон уже крошился, а трекинговые ботинки хорошо цеплялись за шероховатую поверхность.

Неле старалась почти не нагружать раненое плечо и переносила вес на другую сторону.

Ты справишься.

Медленно, мучительно, короткими движениями она стала подниматься. Через минуту одолела полметра, но тут возникла новая проблема: от напряжения задрожали бёдра и мышцы живота.

Годами ходишь в зал, качаешь пресс, ноги и ягодицы до одури — и не можешь даже минуту продержаться в каком-то колодце!

Она вцепилась пальцами в трещину в бетоне и потянулась выше. Куски кладки отламывались, сыпались вниз, катились между её ног. Рюкзак мотался из стороны в сторону и тянул за щиколотку, будто весил целую тонну.

Без него и без толстой парки всё было бы намного легче.

Пот стекал по лбу. Неле задыхалась, мышцы живота дёргались всё сильнее; вскоре запылали плечи и руки выше локтей. Но наконец она добралась до снежного наста.

Она крепко упёрлась ногами в противоположную стену и на несколько секунд перевела дух.

Потом, боясь неверного движения, очень медленно потянулась к боковому карману за ножом. Когда рукоять легла в ладонь, Неле ударила лезвием в лёд над головой.

Лёд поддавался довольно легко. Нужно было только не вырезать слишком большой кусок: он мог сорваться вместе с остальной массой и увлечь её вниз.

Она с трудом прокладывала в снегу вертикальный тоннель, а куски, падавшие на колени, сталкивала вниз, сбоку от себя. Неле висела там, как паук, и чувствовала, как рюкзак с каждой секундой становится тяжелее.

Она уже почти решилась расстегнуть ремень и избавиться от груза, когда рука пробила снежный наст и вышла наружу.

Каким облегчением было бы, если бы там, снаружи, сейчас стоял кто-нибудь, протянул ей руку и сказал:

— Давайте! Хватайтесь, я вытащу вас!

Но там не было никого. Только вой ветра и тёмно-синее небо, искрящееся звёздами, уже уступавшее место тонкой свинцовой предутренней серости.

Шум бури, холод и свежий воздух снова придали ей сил. Неле крошила смерзшийся снег ножом, сбрасывала обломки вниз рядом с собой и расширяла отверстие.

Сквозь вой ветра и собственное хриплое дыхание она услышала грохот, донёсшийся из проекционной.

Дверь открыта!

Неле просунула руку в отверстие и ухватилась за край каменного колодца. К счастью, решётки здесь не было — только что-то вроде жестяного дождевого колпака. Он держался сбоку, сильно погнутый, словно кривой дымник.

Она просунула вторую руку и подтянулась, цепляясь и за каменную кромку, и за жестяную конструкцию. Из последних сил протиснула верхнюю часть тела через дыру в снегу — и застряла.

На секунду Неле замерла, переводя дух, потом снова стала выбираться, извиваясь и отталкиваясь ногами.

Совершенно обессилев, она наконец оказалась снаружи по пояс и, запрокинувшись на спину, продолжала выползать по снегу.

Давай. Нельзя потерять рюкзак. Ещё одно усилие.

Она выбросила наружу одну ногу, перекатилась и только потом подтянула рюкзак за ремень.

Вся в поту, Неле лежала в снегу и смотрела в ночное небо.

Дальше.

Она кое-как поднялась на колени и, задыхаясь, огляделась. Перед лицом клубился пар. Неле находилась с тыльной стороны станции. Перед ней возвышалась задняя стена музея; позади, из снежной круговерти, которая теперь немного утихла, выступали цилиндрические баки для воды и дизельного топлива.

Сбоку виднелись контейнерные постройки станции, жилые блоки и жестяные сараи из рифлёного металла, где хранили инструменты.

Ты свободна. Но куда теперь?

Неле поднялась, отвязала рюкзак и закинула его на плечо. Что бы ни гналось за ней, оно, возможно, тоже сможет подняться по этому колодцу. Или окажется достаточно умным, чтобы выйти со станции и обойти снаружи.

Как бы то ни было, здесь оставаться нельзя.

Она знала, что перед главным входом стоит снегоход, на котором Олофссон спустился с плато. Но понятия не имела, сколько в нём топлива.

Сорок пять километров до польской метеостанции Баранув она всё равно не одолеет. К тому же Неле не знала дороги через плато и горы и наверняка заблудилась бы. А когда кончится бензин, она замёрзнет насмерть.

Отличный план.

Неле прищурилась и всмотрелась в синеватые сумерки. Там, где стоял вертолёт, в снегу чернела впадина. Из сугробов торчали отдельные обломки — кабина, лопасти ротора.

Она посмотрела в сторону воды. Похоже, деревянный причал не пострадал от взрыва. Настил всё ещё казался целым.

У конца причала стояло на якоре исследовательское судно. Рассветная полоска у горизонта отражалась в его борту. Судно слегка кренилось. Олофссон затопил грузовой отсек и вывел из строя коленвал.

И всё же «Скёльдпадда» сейчас казалась единственным местом, где можно было укрыться.

Возможно, на борту имелась ещё одна рация, которую Олофссон не заметил. С её помощью Неле смогла бы связаться с польской станцией или даже с Норвежским полярным институтом в Тромсё.

Не раздумывая, она зашагала к причалу.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 57



Собственные шаги по хрустящему льду отдавались Неле в ушах гулко, как удары молота. Хотя она поклялась себе не поддаваться панике, она то и дело оглядывалась: не выползла ли тварь из шахты, не идет ли следом.

Но пока она была одна — под нежно-голубым небом, где звезды бледнели с каждой минутой, со станцией за спиной, мерцающей в наружном освещении.

Она добралась до причала. Табличка предупреждала: заходить на него нельзя. В следующую же секунду Неле поняла почему. Доски были скользкими.

Она вцепилась в железные перила, перешагнула через заградительную цепь, которую ветер без конца бил о стойки, и медленно двинулась по настилу к судну.

Между двумя проломленными досками торчал примерзший ботинок. Она знала, чей он. Значит, Олофссон добрался отсюда до станции всего в одном ботинке. Безумие! Он, должно быть, был в слепой панике.

Наконец Неле добралась до судна. Перед ней поднимался белый борт. Море между берегом и «Скёльдпаддой» местами схватилось льдом. Лишь дальше, в бухте фьорда, волны мерцали в слабом свинцовом свете.

К счастью, судно накренилось от берега и заваливалось в сторону моря. Так ей было легче подняться по лестнице на борт.

Оказавшись на палубе, Неле обернулась и посмотрела на базовую станцию. Та лежала у подножия скального массива — компактная, вся как на ладони. Благодаря наружному освещению в снежной круговерти еще можно было различить кое-какие детали. Но твари нигде не было видно.

Если повезет, ветер быстро заметет ее следы.

Неле оперлась о переборку и, цепляясь руками, перебралась поперек палубы на левый борт, чтобы со станции ее уже не могли увидеть. Оттуда она направилась к посту управления.

К этому времени стало чуть светлее. Море начало поблескивать, и Неле заметила нефтяную пленку вокруг судна. Судя по всему, Олофссону удалось пробить бак — или как-то иначе его опустошить. Сколько же сил он на это положил.

Видимо, взрывчатки C4 у него оставалось слишком мало, иначе он наверняка заминировал бы «Скёльдпадду» так же, как вертолет, и взорвал ее. Тебе повезло!

Неле вышла на носовую палубу. Здесь настил оказался еще более скользким. К счастью, повсюду было полно перил, за которые можно было ухватиться, и кнехтов, к которым намертво притянули канаты. Сбоку располагался механизм якорной цепи.

Под навесом стоял ящик со спасательными жилетами, рядом — обледеневший мусорный бак с сосульками на крышке. Над ним висели два красных спасательных круга, тоже примерзшие к стене.

И на что они тут годятся? При такой температуре в море не протянешь и нескольких минут.

Наконец она добралась до поста управления. Рядом с трапом — лестницей, круто уходившей вниз, в чрево судна, между двумя узкими поручнями, — другая лестница вела наверх, на мостик. Неле поднялась.

Возле двери висели шведский флаг и флажок с эмблемой «Скёльдпадды» — синей водяной черепахой.

Дверь была заперта, но Неле локтем выбила стекло в раме. Осторожно выломала оставшиеся осколки и пролезла внутрь. Забаррикадироваться она теперь уже не могла, зато по крайней мере была защищена от ветра и непогоды.

Ботинком Неле отодвинула стекло в сторону, чтобы не загнать осколок в подошву. Мостик оказался меньше, чем она представляла. Только центральный пост с рулевым пультом, приборами, мониторами и современным джойстиком, с помощью которого можно было маневрировать судном.

Рядом с кокпитом находилась овальная металлическая дверь. Storage. Ключ торчал в замке, и Неле заглянула внутрь.

Помещение было ровно такого размера, чтобы в нем можно было спрятаться. Там даже имелся крошечный иллюминатор с видом на берег и станцию. А вот то, что еще обнаружилось в этой каморке, оказалось настоящим откровением.

Под стеллажами Неле нашла массу полезного: обогреватели, фонари, одеяла и два легких спальника из синтетики. На полках рядом с газовой горелкой громоздились консервные банки: дорш, треска, палтус, морской окунь, мясные консервы, а также супы в пакетах, сухари и хрустящие хлебцы.

Были здесь и столовые приборы, и консервный нож. В углу стоял газовый баллон.

А в огромном морском вещмешке с надписью «Капитан» Неле обнаружила ветро- и водонепроницаемый анорак с капюшоном, обувь для альпийского трекинга, сложенный рюкзак со съемной влагозащитой, снегоступы, теплоизоляционный коврик, снежные очки, биоразлагаемое универсальное мыло для походных условий и полный комплект зимнего бивуачного снаряжения.

Чего еще желать?

Всё выглядело так, словно было собрано для худшего сценария бегства: последняя возможность, которую кто-то предусмотрительно оставил себе, чтобы в случае опасности быстро покинуть корабль. Тем сильнее Неле удивляло, что Олофссон не воспользовался этим запасным выходом, а вместо того уничтожил судно и покончил с собой.

Что же творилось в голове у этого человека?

Возможно, «Скёльдпадда» вообще задумывалась как убежище — место, где можно надолго укрыться в изоляции, если что-то пойдет не так на обеих станциях. А именно это и произошло.

Плохо было только одно — разбитое смотровое стекло в двери. Зато складское помещение запиралось. И дверь выглядела довольно массивной — во всяком случае надежнее, чем дверь в музей.

Иллюминатор в каморке тоже не представлял угрозы: он был слишком мал, чтобы через него могло протиснуться что-нибудь снаружи.

Всё идеально!

Неле тут же принялась за дело. Она переустроила помещение так, чтобы под стеллажами осталось место для сна и чтобы при необходимости можно было продержаться здесь несколько дней. Для этого она перетащила внутрь всё, что смогла найти и что хоть сколько-нибудь могло пригодиться.

Ей попался даже пластиковый контейнер с крышкой — в крайнем случае он сойдет за туалет.

В шкафчике под постом управления Неле нашла ящик с надписью «Flare gun». Сорвала пломбу и достала сигнальный пистолет. Калибр 26 мм.

Кроме того, ей попалась коробка с десятью большими красными сигнальными зарядами; первым она сразу зарядила ракетницу. На всякий случай сунула пистолет за пояс сзади.

Напоследок на посту управления она обнаружила навесной шкафчик со взломанным замком. Внутри находилась радиостанция «Скёльдпадды». Точнее, то, что от нее осталось.

Обломки можно было выдвинуть на деревянной панели. Олофссон уничтожил всё: сорвал антенну, а потом, должно быть, с безумной яростью молотил по аппарату молотком или тяжелым гаечным ключом.

Согласно маркировке, это была переносная коротковолновая система PRC-2200 с полностью автоматическим шифрованием данных. Серая камуфляжная окраска наводила на мысль, что прибор военный — из тех, что обычно используют для связи при проведении разведывательных миссий.

С его помощью Неле наверняка смогла бы связаться с исследовательским центром в Тромсё, на норвежском материке. Из описания следовало, что система рассчитана на большие расстояния и оснащена батареями, нечувствительными к холоду, — теперь, увы, тоже разбитыми.

Правда, в том же шкафчике, в подвесном креплении, обнаружилась еще и обычная маленькая портативная CB-рация. Передать сигнал бедствия с ее помощью было невозможно: норвежская администрация использовала частоты за пределами CB-диапазона.

К тому же дальности связи для условий Шпицбергена ни за что бы не хватило. Вероятно, поэтому Олофссон даже не стал утруждаться и ломать ее.

Неле всё равно решила попробовать. Вдруг ее услышат на польской станции, в сорока пяти километрах отсюда? Хотя она в этом сильно сомневалась. Только не в такую погоду.

И всё же попытаться стоило. Может, поблизости случайно окажется кто-нибудь на снегоходе.

Но сначала эта штука вообще должна заработать.

Она включила рацию, и тут же загорелись дисплей и лампочка. Антенна была на месте, регулятор частоты тоже работал.

Но насколько хватит батареи? Может быть, у нее останется время всего на один-единственный радиовызов. Надо подготовиться как следует.

Она перерыла штурманский стол на посту управления и нашла судовой журнал. Последняя запись капитана была сделана пять недель назад. Последний пункт назначения: Моржовая бухта в конце Хорнсунн-фьорда.

Неле вспомнила данные, которые назвал ей пилот вертолета, и сверила их с координатами из журнала. Они полностью совпадали.

16 градусов, 21 минута и 12 секунд восточной долготы.

76 градусов, 58 минут и 43 секунды северной широты.

Пока всё идет неплохо.

Неле вытерла пот со лба. Стало уже немного светлее, и осторожный взгляд в сторону станции показал: наружное освещение всё еще горит. Желтые лампы мерцали сквозь снежную круговерть — но только пока в генераторе оставалось горючее.

Потом станция окончательно умрет.

Неле выбрала частоту и включила рацию.

— Говорит Неле Туюнен с исследовательской станции «Сибирион» в Хорнсунн-фьорде, Шпицберген. Это чрезвычайная ситуация. Я последняя выжившая из команды. Вы меня слышите?

Она ждала ответа. Напрасно. Только шум в эфире.

И всё-таки Неле попробовала снова. Говорила без остановки, называла координаты — в надежде, что где-нибудь ее радиосообщение автоматически запишется. Может быть, дроном или зондом.

Она сменила частоту и крепче сжала рацию. По шуму и треску было ясно: помех становится всё больше. То ли батарея уже садилась, то ли виновата была метель.

Во всяком случае, шум нарастал, и Неле не знала, смог бы ее сигнал при таких условиях вообще дойти до «Сибириона II» на плато.

— У меня осталось мало времени… — выдохнула она. — Это чрезвычайная ситуация! Повсюду мертвые. Я не знаю, кто или что их убило. Похоже, я последняя выжившая. Кто-нибудь меня слышит?

За ее спиной с грохотом ударила дверь. Неле вздрогнула, выронила рацию и резко обернулась.

Дверь косо висела на петлях. Снаружи, в снежной круговерти, стояла полуголая фигура с человеческими очертаниями. Высокая, широкоплечая, но такая темная, словно кожа у нее во многих местах была обожжена.

Неле видела существо в метели лишь смутно, зато ощущала исходящее от него напряжение куда явственнее. Воздух будто сгустился.

Хотя рация была разбита, из ее внутренностей посыпались искры. Затрещало, запахло горелой проводкой. В то же мгновение лопнула лампочка на потолке — хотя свет был выключен и ток по нити накала не шел.

Осколки посыпались на пол.

— Не трогайте меня, — прошептала Неле, стараясь говорить спокойно.

Она медленно завела руку за спину и вытащила сигнальный пистолет.

В этот миг тварь вошла.





Примечания переводчика:

C4 — пластичная взрывчатка военного назначения.

PRC-2200 — модель переносной коротковолновой радиосистемы; в тексте описана как защищённая система связи с автоматическим шифрованием данных.

CB-рация / CB-диапазон — гражданская радиосвязь (Citizens Band), коротковолновый диапазон для бытового и полупрофессионального общения; для официального сигнала бедствия здесь не подходит.

Storage — английская надпись на двери; означает «склад», «кладовая», «помещение для хранения». Оставлена в оригинале как маркировка на судне.

Flare gun — английская надпись на ящике; означает «сигнальный пистолет».

Дорш / треска — в оригинале перечислены Dorsch и Kabeljau; оба слова связаны с треской, но в немецком могут различаться по региональному употреблению и виду/возрасту рыбы. В переводе сохранено различение списка.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЧАСТЬ 8

ГЛАВА 58

Станция. Август 1914



Когда я открыл глаза, голову пронзила такая боль, будто кто-то вогнал мне сквозь глазные яблоки острое лезвие. Я попытался моргнуть. В сумеречном свете над собой я различил тёмный деревянный потолок. При каждом движении что-то тихо шуршало.

Я лежал в постели, укутанный одеялом до самого горла… в своей постели. Я был на станции.

— Эй? — Горло у меня пересохло до саднящей боли. — Марит? Лииса? Йертсен? Нильсен?

Никто не ответил. Попытавшись приподняться, я локтем задел стакан с водой; тот упал и покатился по полу. Правой рукой я пошевелить не мог, и мне пришлось с трудом поднимать себя левой.

Рёбра отзывались болью при каждом вдохе, будто вся грудная клетка была сплошь покрыта жестокими ушибами. Левой рукой я откинул одеяло. На мне была тонкая ночная рубашка. Но стоило увидеть собственную руку, как меня передернуло.

Кто-то — может быть, одна из женщин — искусно забинтовал мне раненую ладонь. Пальцы чудовищно скрючились, ногти уже почернели. От тыльной стороны кисти и запястья до самого локтя кожа приобрела пепельно-серый оттенок — такой же, какой был у лица Према на смертном одре.

Тонкие волоски походили на высохшую траву и потрескивали, когда я проводил по ним ладонью. Я вспомнил хаски, которые сами выдирали с себя шерсть. Осторожно вдавил большой палец в предплечье: оно было совершенно бесчувственным — словно отмершим. Осталась странная глубокая ямка, и расправлялась она мучительно медленно.

Возможно, боль придёт позже.

В коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась. Вошли Лииса, Марит и старый Йертсен. Их встревоженные лица просветлели, когда они увидели меня сидящим в постели. Но я чувствовал себя таким выжатым, что снова опустился на подушку.

— Как ты? — Лииса села в изножье кровати; Йертсен и Марит остались в дверях.

— Спасибо, есть хочу до ужаса. — Я чувствовал запах соломы и собачий дух, приставший к Лиисе. Никогда прежде собачье дерьмо и свалявшаяся мокрая шерсть хаски не пахли так прекрасно, как в эту минуту.

Каким-то образом мне удалось выбраться из кошмара.

— Где Хансен? — спросила она.

— Сорвался вместе с гондолой.

Она бросила на Йертсена убитый взгляд — словно именно этого и боялась.

— Сколько я был без сознания? — прошептал я.

— Почти полночь. Ты проспал двадцать четыре часа. Завтра пристанет корабль.

— Двадцать четыре часа? — Я резко приподнялся и вспомнил тварь, что ползла снизу вверх по отвесной стене шахты. — Нужно уничтожить гондолу, сбросить её в шахту, а потом забаррикадировать отверстие, — прохрипел я.

— Это невозможно. — Марит откашлялась. — До вчерашнего вечера мы ждали твоего возвращения. Потом наконец услышали тарахтение гондолы. Дизельный мотор работал. Насос автоматически подавал топливо из второй бочки, пока и она не опустела; тогда двигатель заглох. Гондола всё ещё в шахте… на глубине почти ста пятидесяти метров.

Я уставился на Марит.

— Как вы меня подняли?

— Нильсен спустился по старой скобяной лестнице с лампой и тросом от старой лебёдки. Привязал тебя к канату, и мы вытащили тебя наверх.

Марит умолкла.

Вот чем объяснялась боль в рёбрах. В конце концов жизнь мне спасла хансеновская лестница, выбитая в скале. Вообще-то это я хотел спасти его, но всё вышло наоборот.

Разумеется, жизнью я был обязан и огромному, богатырски сложенному Нильсену. Меня грызла совесть. Как же я ошибался в этом норвежце, осуждая его за испытания храбрости и опасные пари, которые уже стоили ему трёх фаланг пальцев.

А теперь он рискнул собой ради чужой жизни, тогда как я жалко провалился, пытаясь спасти Хансена.

— Где сейчас Нильсен? — спросил я.

Ответа не последовало. Передо мной были три помрачневших лица.

Наконец заговорил Йертсен:

— Когда мы вытащили вас, мы крикнули Нильсену, чтобы он оставался внизу: мы поднимем и его. Но он велел сперва заняться вами. Сам хотел тем временем подняться по скобам. Минут через пятнадцать мы его увидели. Он был метрах в двадцати под нами. И тут из стены выломилась расшатанная железная перекладина. Нильсен потерял опору и сорвался.

— Но гондола, — выдавил я. — Он ведь должен был упасть на гондолу.

Йертсен покачал головой.

— Мы слышали, как его тело пробило доски. Потом спустили на верёвке керосиновую лампу. Там внизу уже ничего не было… только зияющая дыра.

Я смотрел в пустоту. Спустя какое-то время я заметил, как Лииса бросила на старика злой взгляд.

— Не надо было ему говорить, — прошипела она по-норвежски.

— Всё в порядке…

Я продолжал смотреть перед собой.

В порядке ли?

Теперь Нильсен вслед за братом ушёл в смерть. Стоило ли оно того? Ещё одна человеческая жизнь легла мне на совесть. Я подумал о зоне Ван-Хансена. Там, внизу, теперь появится четвёртый лик на стене.

Я попытался сжать пальцы правой руки в кулак, но они казались мёртвыми и пустыми — как моя душа.

Когда завтра причалит корабль, капитан Андерсон найдёт здесь жалкие остатки обезумевшей команды. Старый Йертсен, Лииса, Марит и я — вот все выжившие на этой некогда большой исследовательской станции.

Печальный итог. Но всё ещё не было кончено. Из головы не шло неописуемое существо, которое я видел в шахте.

Йертсен, сухой как скелет, прислонился к дверному косяку и сунул в беззубый рот самокрутку. Лииса поднялась, подобрала с пола стакан и поставила его на комод рядом с кувшином воды. Потом положила мне руку на плечо.

— Спи. Тебе надо поправляться. Завтра будет тяжёлый день.

Но о сне не могло быть и речи. Йертсен, должно быть, прочёл это по моему взгляду, потому что посмотрел на меня пристально, почти сурово.

— Вы сказали, нам нужно закрыть шахту?

— Забаррикадировать отверстие досками…

— Заколотить?

Я смотрел на тлеющий кончик его сигареты. И тут мне пришла в голову мысль получше.

— Где динамит?

— Какой динамит? — спросила Лииса.

Я вспомнил слова Хансена.

— Тот, который Прем сбросил в шахту.

— Лииса ничего не знает об этом эксперименте. — Йертсен вынул сигарету изо рта. — Она попала на остров уже после.

— У нас на станции есть динамит? — вырвалось у неё.

Йертсен сплюнул табак на пол.

— Шашки лежат в мастерской.

Я сел окончательно.

— У нас мало времени. Йертсен, принесите шашки. Мы заминируем вход в шахту всем, что найдём, и протянем фитиль, который будет гореть не меньше пяти минут. Потом соберём самое необходимое. На рассвете подожжём динамит и покинем станцию. Нужно как можно надёжнее перекрыть выход из шахты.

— Перекрыть? — переспросила Марит. — И как мы это сделаем?

— Взорвём скальные стены. Обломки заклинятся и завалят проход.

Она с ужасом посмотрела на меня.

— Но зачем?

— Простая предосторожность, — солгал я.

— А потом? — спросила она.

— В бухте, рядом с пристанью, стоит хижина. Там мы дождёмся корабля капитана Андерсона.

— К чему такая спешка? — Йертсен и остальные вопросительно смотрели на меня.

Они имели право знать правду.

— Когда я был внизу, я кое-что видел. И не хочу, чтобы оно выбралось наверх.

Больше я говорить не стал: иначе они начали бы сомневаться в моём рассудке.

— Теневые волны? — спросил Йертсен.

— Не знаю.

Чтобы пресечь дальнейшие расспросы, я ещё раз перечислил всё, что необходимо сделать до рассвета. Потом выпроводил Йертсена и Лиису из каюты.

Осталась только Марит.

— Что ты там видел? — спросила она, едва мы оказались одни.

Не было смысла её обманывать. Она давно знала, что в шахте таится нечто опасное.

— Фигуру.

Я плотно сжал губы.

Она кивнула, словно ожидала именно такого ответа.

— Прем тоже что-то там видел. Нам надо торопиться.

И она вышла из каюты.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 59



Одевшись, я вышел в коридор. К тому времени плотная гряда облаков закрыла полуночное солнце. На станции стало темно, как в глухую ночь. Дизельного топлива для генератора у нас больше не осталось, электричества — тоже. Лампы сделались такими же бесполезными, как печь без дров.

Правда, в коридоре горело несколько керосиновых фонарей — должно быть, их зажгли Лииса и Йертсен, — и станция превратилась в зловещее пространство, где повсюду дрожали неверные огоньки.

Рёбра ныли, но я, насколько мог, поспешил в кладовую. Я уложил в рюкзак еды на несколько дней — на случай, если «Скагеррак» задержится и нам придётся просидеть в хижине у причала дольше, чем мы рассчитывали.

Вскоре боковые карманы уже трещали от сгущённого молока, мясного экстракта, сушёных яблок, морских сухарей, копчёной сельди и нескольких банок кукурузы. Между последними консервами я втиснул ещё и свои дневники.

Раз уж я собирался покинуть станцию на нартах, запряжённых хаски, нельзя было забыть и собачьи галеты. Я уже тащил рюкзак к входной двери, когда снаружи раздался отчаянный крик Йертсена.

— Бергер! Ради бога, Бергер!

Я схватил куртку и выбежал наружу. К счастью, мороз был всего в несколько градусов. Ветра не было, и над станцией лежала странная темнота. Дверь мастерской стояла открытой. В окне примыкавшего к ней собачьего загона мерцал свет керосиновой лампы.

Я бросился к псарне. Оттуда через глубокий снег уходили следы; рядом тянулась цепочка кровавых пятен. Маленькие тёмно-красные капли на белом.

Дверь была неплотно прикрыта. Внутри стоял Йертсен, обе руки у него были полны динамитных шашек; рядом — Лииса с лампой. По её щекам текли слёзы.

— Вы что, с ума сошли?! — набросился я на них. — Не подходите с динамитом так близко к огню! Хотите нас всех угробить?

Они, словно оглушённые, отступили друг от друга. И тогда я понял, почему Йертсен так кричал, а Лииса плакала.

Солома на несколько метров вокруг была заляпана кровью. Среди неё лежали тела двух хаски. Их распоротые животы ещё парили, будто из мёртвых тел выходили последние искры жизни. Раны выглядели так, словно собаки нанесли их себе сами. Не друг другу — каждая сама себе.

Третий хаски каким-то чудом уцелел. Рой был самым маленьким. Лапы у него казались белыми носками. С чёрным пятном вокруг одного глаза он походил на пирата, но сейчас в нём не осталось ничего лихого. Скуля и обезумев от страха, он забился в угол.

Руки у Лиисы дрожали. Она в оцепенении смотрела на трупы.

— Кто мог такое сделать?

Йертсен подошёл ко мне.

— Что вы видели там, внизу?

— То же, что и Прем.

Он в ужасе уставился на меня.

— Тёмную фигуру?

— Звучит безумно, да, но… — я кивнул. — Я не знаю точно, что это было. Но чем бы оно ни оказалось, оно уже наверху. Здесь, на станции.

Я посмотрел на динамит у него в руках. Шашек было около пятнадцати; каждая сантиметров сорок длиной и толщиной с прогулочную трость.

— Это всё?

— В другом складе есть ещё столько же, около тридцати капсюлей-детонаторов и две катушки бикфордова шнура.

— Берём всё. Заминируем не только шахту, но и всю станцию.

— Вы хотите всё взорвать? — спросил Йертсен.

— Да. Всё. Если только у вас нет идеи получше.

Он промолчал.

— У вас с Лиисой время до рассвета. Марит и я займёмся остальным. Через три часа уходим.

Не добавив больше ни слова, я отвернулся и побежал обратно в главное здание.

Пока Лииса и Йертсен собирали динамит и сотни метров шнура, мы с Марит вытащили из кладовой к входной двери рюкзак и ящик собачьих галет.

Раз в живых осталась всего одна собака, корма в бухту нужно было везти меньше, чем мы рассчитывали сначала. А поскольку время поджимало, я был рад любой причине, которая позволяла уйти со станции как можно скорее.

Затем я сбегал в комнату Бьёрна и Нильсена и взял для нас свитеры и куртки из оленьего меха. После этого принёс со склада снегоступы, снежные очки, одеяла, спальные мешки и аварийную палатку на троих.

В кают-компании я нашёл газовую горелку, баллон и две неиспользованные керосиновые лампы. К тому времени перед входом накопилось столько вещей, что ими можно было доверху нагрузить большие нарты. Но это было далеко не всё.

Последний мой путь лежал в кабинет Према.

Пробегая по коридору, я едва не споткнулся о бикфордов шнур, протянутый поперёк деревянного пола. Лииса и Йертсен уже заминировали весь шахтный зал, заложили заряды на первых десяти метрах скальной стены и теперь размещали динамит в коридорах и комнатах.

Запальные шнуры, словно чёрные линии, змеились между керосиновыми лампами. Стоило Лиисе двинуться, как Рой, похожий на перепуганного щенка, тут же следовал за ней и всё время путался под ногами. Вильнув хвостом, он задел лампу; та качнулась и едва не опрокинулась.

— Лииса! Убери отсюда собаку! — крикнул я.

Она испуганно обернулась.

— Нет, он…

— Лииса, этот пёс ещё всех нас угробит.

— Если я выпущу его наружу, он умрёт так же, как остальные.

Я был уже на грани.

— Тогда посади его на привязь или запри в какой-нибудь комнате, но не позволяй бегать где попало!

Лииса схватила пса за ошейник и скрылась с ним в комнате Рённе. Я пошёл дальше, к кабинету Према.

Я понимал: правление группы инвесторов распнёт меня, если я в приступе паники обращу в щепки и пепел всю станцию — итог почти трёх лет тяжёлой и дорогостоящей работы. С другой стороны, за несколько дней погибли пять человек, и, если я хотел, чтобы последние четверо выжили, нужно было действовать.

Однако бремя доказательств лежало на мне. А для этого требовались все документы.

Комната Према всё ещё напоминала архив после землетрясения. Глобус стоял посреди бумажных стопок высотой с башни. Десятки папок, записок, чертежей, шкал, списков, досье и дневников с беспорядочно занесёнными результатами исследований вываливались из шкафов или валялись на полу.

Несколько дней назад я уже пытался навести порядок в этом хаосе, но теперь у меня не было времени просматривать всё оставшееся и решать, какие бумаги важнее. Поэтому я просто побросал документы и фотографии в большой морской сундук. Из лаборатории добавил несколько образцов породы, костные находки и магнитные ленты с аудиозаписями, затем захлопнул крышку.

Сундук весил килограммов тридцать. Правой рукой я пользоваться не мог, поэтому ухватил его левой за ручку и потащил по коридорам к выходу, всякий раз приподнимая над натянутыми на полу проводами. Краем глаза я увидел, как Йертсен в дрожащем свете керосиновых ламп исчезает в шахтном зале.

— Вы скоро закончите? — крикнул я ему вслед, но ответа не получил. — Я готов, через несколько минут можем уходить!

Снова тишина.

Я поспешно поволок сундук наружу. Пот ручьями катился по спине. Когда я уронил его рядом с рюкзаком, одеялами и палаткой, входная дверь распахнулась. Лииса и Йертсен, тяжело ступая, вышли со станции.

Я рассеянно уставился на Йертсена.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего.

Я посмотрел через открытую дверь в коридор, ведущий к шахтному залу. На станции стояла мёртвая тишина. Только язычки пламени в лампах вздымались и опадали, отбрасывая на стены длинные тени.

— Я готов, можем уходить, — прошептал я. — Вы не знаете, где Марит?

Йертсен пожал плечами.

— Наверное, ещё на станции.

Я кивнул.

— Йертсен, вы останетесь здесь и будете сторожить припасы. Больше внутрь не заходите. Мы с Лиисой пока притащим нарты из мастерской.

— Рой всё ещё в комнате Рённе, — возразила она.

— Собаку заберём потом.

Мы пошли и вытащили из сарая большие собачьи нарты. Я всё ещё не представлял, как уложить на них всё наше имущество. Поскольку запрячь можно было только одну собаку, о вторых нартах нечего было и думать.

Когда мы вернулись к входу, Йертсена нигде не было. Припасы остались нетронутыми.

— Марит? Йертсен? — позвал я, но ответа не получил.

Я толкнул дверь; коридор передо мной был пуст.

— Чёрт! — вырвалось у меня. — Я же велел ему ждать здесь.

— Я его поищу.

— Нет!

Я удержал Лиису, не дав ей войти.

— Я сам. Ты грузи нарты. И что бы ни случилось: ни при каких обстоятельствах не заходи на станцию. Поняла?

— Но Рой!

— Я позабочусь о собаке. Обещаю.

Я побежал по коридору. Инстинкт вёл меня к шахтному залу.

— Йертсен? Марит?

Никто не ответил.

Шахтный зал походил на минное поле. Десятки фитилей лежали между керосиновыми лампами, чей свет уже едва теплился. Поскольку мы выкрутили подачу керосина до предела, топливо медленно, но верно заканчивалось.

К балкам несущих стен изолентой были прикреплены динамитные шашки с вставленными в них капсюлями-детонаторами. Ещё множество шнуров уходило через отверстие в полу вниз, в шахту.

В сущности, все эти фитили были лишними: стоило одному взрыву сотрясти станцию, как нитроглицерин в остальных шашках тут же сдетонировал бы. Цепная реакция подняла бы на воздух всю станцию вместе с шахтой и навсегда запечатала бы врата… а то, что этой ночью поднялось оттуда, было бы уничтожено вместе с ними.

Я поспешно огляделся. В нише увидел тело Бьёрна: оно всё ещё сидело на стуле. Они что, пока я спускался, даже не похоронили его? Больше ничего подозрительного я не заметил.

Я уже хотел выйти из зала, но вдруг замер. Тело Бьёрна давно должно было начать разлагаться и смердеть. Но запаха не было.

Мой взгляд снова вернулся к стулу. Осторожно я подошёл ближе. Тот, кто сидел там, был не лысый Бьёрн. Я обогнул деревянную колонну и уставился на мертвеца, скрючившегося на сиденье.

Йертсен.

О боже!

Затылок у него был вывернут к спине, глаза смотрели в потолок. Пальцы глубоко впились в горло и кадык. Он… задушил сам себя.

На всякий случай я нащупал у него пульс. Ничего. Сердце бешено колотилось. Я оглянулся. Пора было убираться отсюда.

И тут где-то в глубине станции хлопнула дверь. Я услышал скулёж Роя, а мгновением позже — крик Марит.

— Марит?

Я сорвался с места и помчался по коридору. Первые лампы уже погасли.

— Марит!

Ответа не было — только душераздирающее скуление Роя.

Дверь в комнату Рённе стояла настежь. Я ворвался внутрь. В комнате было черным-черно. Из угла доносились шорох и царапанье. Видимо, Рой, привязанный к стойке кровати, пытался забиться под реечное основание.

— Тихо, старина, хороший мальчик, — попытался я успокоить пса.

И тут я заметил: посреди комнаты на полу лежит какая-то фигура. Сердце у меня сжалось.

Марит! Нет, только не Марит!

Если повезло, она просто потеряла сознание. Я схватил лампу, стоявшую в коридоре, и поставил её рядом с телом Марит. Глаза у неё были закрыты.

И тут я увидел, что она лежит в луже крови. Свитер задрался вверх, а под ним брюшная стенка была располосована и страшно изуродована. Насколько я мог различить, рану нанесли не ножом; скорее казалось, что Марит сама вспорола себя исландским крестом на цепочке, который всё ещё сжимала в руке.

Должно быть, она пыталась покончить с собой. Как Йертсен.

Кровь всё ещё толчками выплёскивалась из её тела. Значит, сердце билось. Я проверил пульс: она была только без сознания. Я немедленно прижал к ране свою онемевшую руку.

Если очень повезло, внутренние органы не задеты. Нужно остановить кровотечение, как можно скорее зашить рану и наложить давящую повязку — иначе Марит умрёт в ближайшие минуты.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 60



В отчаянии я обвёл комнату взглядом.

«Девочка, ты выкарабкаешься», — твердил я себе.

Врачебный саквояж по-прежнему стоял на месте: с тех пор как я перевязал Рённе голову, нужды в нём не возникало. Свободной рукой я пошарил по столешнице и стянул сумку с письменного стола. При этом порезался о лезвие проклятого штыка — Рённе беспечно бросил на стол этот ружейный наконечник, который день и ночь точил на бруске.

Не обращая внимания на кровь, я рывком раскрыл сумку и вывалил содержимое на пол. Перетянул Марит плечо жгутом и ввёл внутривенно ампулу морфия. Затем, как мог, продезинфицировал руки и её живот спиртовым раствором.

После этого как можно быстрее зашил рану. На моё счастье, Марит по-прежнему оставалась без сознания. Семь стежков. Шедевром это не назовёшь: онемевшими пальцами я едва сводил края зияющего разреза, а из-за крови и тусклого света почти ничего не видел. Рана была длиной в ладонь, но, по счастью, неглубокая. Если повезёт, обойдётся без заражения и гангрены.

Когда я перекусил нитку зубами, в коридоре послышался шаркающий звук.

— Лииса? — окликнул я.

Ответа не последовало.

Проклятье!

Что бы это ни было, отвлекаться нельзя. Кровотечение всё ещё не унялось до конца, и я наложил давящую повязку из тампонов и марлевых бинтов. Большего сейчас сделать не мог.

Я нащупал пульс. Слабый, неровный; веки Марит подрагивали. Я обязан сохранить ей жизнь любой ценой — даже если это будет последнее, за что мне суждено бороться.

Осторожно я приподнял её, посадив, и хотел подхватить под мышки и под колени. Но повреждённая рука отказалась слушаться. Так мне её не вынести. Я снова огляделся. Выбора не оставалось.

Я набросил на плечо одеяло, рывком взвалил Марит и осторожно перекинул через себя. Она глухо застонала.

— Сейчас будем снаружи, — прошептал я.

Я вышел в коридор, огляделся, но ничего необычного не заметил. Потом, как мог быстро, двинулся к выходу. Едва я выбрался наружу, буря швырнула в лицо снежные вихри. Погода переменилась за считаные минуты.

Лииса стояла возле саней — почти закончила укладку. Несколько одеял, палатка, газовая горелка, баллон и рюкзак с провизией были крепко привязаны. Сзади возвышался сундук с результатами исследований.

Она заметила меня с Марит на плече.

— Что с ней?! — в ужасе вскрикнула Лииса.

— Ранена, без сознания. — Я, не раздумывая, спихнул ногой ящик с исследованиями и уложил Марит на освободившееся место. — Привяжи её, только осторожнее с раной на животе. Она много крови потеряла.

Лииса немедля склонилась над ней.

— Ты всё это время была здесь? — спросил я.

— Да. А что?

— Ничего. Стой тут! — Я отвернулся. — Мне надо вернуться — забрать хаски и поджечь фитили.

И я побежал обратно.

В станции стало ещё темнее. Иные лампы едва теплились слабыми язычками. Проходя мимо кают-компании, я снова услышал тот же шаркающий звук. Теперь сомнений не оставалось: тогда это была не Лииса. Я ускорил шаг.

С бешено колотящимся сердцем я вошёл в каюту Рённе. Рой по-прежнему жался под решёткой кровати. Я осторожно отвязал поводок от ножки. Хаски тут же сунулся мне между ног, но не издал ни звука — словно понимал, что бежать надо тихо, украдкой.

Когда я собрался выйти, в дверном проёме мне преградила путь сухощавая тень. Я невольно отшатнулся и опрокинул керосиновую лампу. Рой забился у меня за спиной.

Тень не двигалась; её длинные руки упирались в дверной косяк с обеих сторон. Очертания человека — полураздетого, в лохмотьях, со спутанными волосами. Больше я разглядеть не мог. Из горла этого существа доносилось бульканье. При каждом движении кожа со скрипом тёрлась о косяк.

Тут я уловил едкий запах керосина. Лампа занялась. Когда пламя поползло по матрасу и одеялу, бульканье оборвалось. Существо просто стояло и смотрело на меня. Нет, не на меня — на оберег, висевший у меня на шее.

От одного его взгляда голову прострелило такой болью, что я отступил и налетел на стол. Позади звякнул штык. Я машинально схватил его и выставил перед собой.

— Опасность исходит от тебя самого, — услышал я чужой голос — он звучал так, словно поднимался из глубины меня самого.

— Что? — пробормотал я.

Мой собственный голос казался мне странно чужим.

— Лиши себя жизни! Покончи с этим!

Комната принялась растягиваться. Размеры расплывались, стены кривились.

— Сделай это! Освободи себя!

И тут я ощутил боль в ноге. Рой залаял. Я вздрогнул — и снова увидел всё отчётливо. Хаски впился мне в ногу мелкими зубками. Опустив взгляд, я понял, что крепко сжимаю рукоять штыка и упираю остриё себе в живот.

Боже! Ещё мгновение — и я воткнул бы клинок себе во чрево. Пёс спас меня.

Между тем огонь взметнулся выше, повалил чёрный дым, я закашлялся. А фигура всё стояла неподвижно в проёме и не сводила с меня глаз.

Рой отчаянно взвыл, пытаясь ускользнуть от пламени, охватившего уже всю кровать. Языки огня лизали стену до самого косяка. В мерцающих отблесках я разглядел: Йертсен укрепил у дверной рамы шашку динамита.

Через несколько секунд нитроглицерин отправит нас прямиком в преисподнюю.

— Ах ты, проклятое отродье! — прохрипел я пересохшим горлом и швырнул в фигуру штык.

Она увернулась резким, угловатым движением — и качнулась прямо на горящий косяк. Пламя тотчас потянулось к ней. Существо завизжало и заметалось, уклоняясь от огня. Похоже, оно боялось пламени не меньше моего. Когда жадные языки потянулись к твари, она вскинула руки.

Я нырнул под её длинными руками и выскочил из комнаты.

— Беги, дружок!

Хаски рванул за мной. В коридоре я жадно глотнул воздуха. По пути споткнулся о фитиль и опрокинул несколько керосиновых ламп. Но было не до огня, что разгорался за спиной и пожирал сухое дерево.

Рой нёсся впереди. Словно за нами гнался сам нечистый, мы вылетели через входную дверь наружу. Запрягать хаски было некогда, и я просто накинул упряжь себе на плечи.

Лииса схватила второй ремень и помогла мне тянуть.

— Что там случилось? Где Йертсен?

— Мёртв. Надо как можно скорее спуститься в бухту, — выдохнул я.

Как одержимые, мы зашагали вперёд — мимо мастерской, мимо собачьего вольера, прочь со станции. Всё оставалось позади. Путь вёл через Чёртово плато к серпантину, сбегавшему в бухту, а Рой бежал впереди.

Почему этот молодой пёс не загрыз себя, как остальные собаки, оставалось для меня загадкой. Должно быть, Рой обладал природной невосприимчивостью. Мне вспомнились слова из Библии: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие». Быть может, сам Господь простёр защищающую длань над маленьким хаски.

Где-то вдалеке раздался треск ломающихся стен — будто что-то рвалось наружу.

— Смотри только вперёд! — велел я Лиисе.

Она послушалась. А я обернулся — но сквозь дым ничего не разобрал. Из окон станции уже жадно вырывалось пламя. Жуткий вой перекрыл треск огня. Я не понимал, ветер ли это или та фигура.

Вскоре первый взрыв сотряс плато. За ним последовали новые. Пылающие обломки рухнули в снег прямо перед нами, и ночная ледяная пустыня обратилась в поле дымящихся факелов, сквозь которое мы спускались к бухте.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»





ЧАСТЬ 9

ГЛАВА 61

Изоляция. Ноябрь 2021



Неле не верила своим глазам. С каждым шагом всё новые осколки впивались существу в босые ступни, но оно, казалось, не чувствовало ни холода, ни боли.

Неле навела на него сигнальный пистолет. Одновременно, на подгибающихся ногах, она отступила на шаг к складскому помещению.

К счастью, с приготовлениями она уже закончила. Дверь была открыта, ключ торчал изнутри. До спасительного проёма оставался всего метр.

О чём спрашивал её Олофссон перед смертью? Тварь была большой и тёмной, будто с обожжённой кожей? Она быстро двигалась?

Если да, Неле придётся быть быстрее.

Существо стояло посреди помещения, всего в нескольких метрах от неё. Торс обнажён, на теле — только рваные брюки.

Снег на тёмной коже быстро таял. Мышцы блестели от пота, словно тварь раскалялась изнутри.

До сих пор Неле не решалась поднять взгляд. Теперь подняла — и посмотрела фигуре в лицо.

В памяти шевельнулось воспоминание: анкетные листы в документах доктора Ронена. Это должен был быть Нюландер — обожжённая версия Нюландера или, во всяком случае, то, что от него осталось.

Страшно было не только то, что он не чувствовал ни холода, ни боли. Куда более противоестественными казались его поза и глаза.

Мужчина перед ней стоял странно сгорбившись, будто его тянуло вперёд. В глазах больше не было ни радужки, ни зрачков. Вместо них вся глазница поблёскивала чёрным — словно наполненная чернилами.

Нет, скорее, словно вся голова была набита вязкой смолой.

К тому же из ушей у него текла кровь. Тёмные струйки, местами уже замёрзшие, расползлись по шее и торсу тонкими ручейками, похожими на паутину.

— Я не причиню вам вреда, — нерешительно сказала Неле — сначала по-норвежски, потом по-английски.

Но ствол пистолета она не опустила.

Чувствовал ли Нюландер, что сигнальная ракетница опасна? Боялся ли он вообще чего-нибудь?

Его рот медленно раскрылся широкой тёмной дырой.

— Jag brinner!

Это прозвучало как глухой крик о помощи. Шведского Неле знала ровно столько, чтобы понять: «Я горю!»

Она сделала ещё шаг назад и пяткой упёрлась в металлическую раму овальной защитной двери.

— Что с вами случилось? — очень медленно спросила она по-английски.

При этом Неле не отрывала взгляда от каждого его движения. При малейшей угрозе она выстрелит, прыгнет в отсек и захлопнет дверь.

Но мужчина лишь смотрел на неё чёрными блестящими глазами, словно с трудом улавливал смысл сказанного.

Впрочем, ответ был не нужен. Неле вспомнила слова Олофссона: Нюландер был внизу, в шахте; его защитный костюм порвался.

Что бы ни произошло с ним там, внизу, это было чудовищно. Возможно, он пережил то же, что Бергер, Хансен или Прем. Или нечто ещё худшее.

Как техник, Нюландер наверняка спускался глубже всех, кто был там до него. И теперь помочь ему уже невозможно. Он был обречён — если вообще ещё оставался жив.

Чем дольше Неле смотрела в его чёрные глаза, тем сильнее ощущала невыносимое давление в груди, а вместе с ним — жадное, разрушительное желание уничтожить саму себя.

Нет. Прекрати.

Она вырвалась из этого бредового наваждения и дрожащими руками снова навела оружие на Нюландера.

Уходи. Немедленно.

Нюландер склонил голову, будто прочёл её мысли. Его лицо исказилось в ужасающей гримасе.

— Nej! — взревел он и бросился через помещение к ней.

Неле отшатнулась за порог и в тот же миг выстрелила. Сигнальная ракета ушла вверх, в потолок.

Ослепительный красный дождь искр разлился по мостику, брызнув во все стороны, как фейерверк. За считаные секунды помещение заполнил едкий дым.

Сквозь красный туман Нюландер нёсся на неё с поднятыми руками.

Она захлопнула дверь и повернула ключ в замке.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 62



Что это было за странное чувство?

Неле дышала часто, прерывисто, почти задыхаясь; потом дыхание понемногу выровнялось, и она ощутила, как саморазрушительные мысли одна за другой отступают, осыпаются с неё. Сквозь толстый металл доносились гортанные крики мужчины. Его вой звучал отчаянно, душераздирающе — и вместе с тем угрожающе, жутко.

С бешено колотящимся сердцем она попятилась к стене и налетела на стеллаж. Консервная банка соскользнула с полки и с грохотом ударилась об пол у самых её ног. Неле вздрогнула, но не опустила глаз — продолжала смотреть на дверь.

Ещё несколько минут назад она была непоколебимо уверена: эту дверь ничто не сломает. Теперь уверенность дала трещину.

Вой Нюландера стал громче. Несколько раз он с размаху бросался на дверь, и стеллаж в каморке содрогался. Потом рванул ручку. К счастью, без толку. Дверь держалась, но Неле услышала, как снаружи гнётся металл, как ручка сперва скрежещет, а потом с хрустом ломается.

Она сжалась. С какой же лёгкостью он расправляется с металлом!

И тут она увидела, как в замке шевельнулся ключ. Нюландер, должно быть, просунул палец — каким-то невообразимым образом — в отверстие и теперь пытался вытолкнуть ключ наружу.

Зачем? Чтобы заглянуть в каморку через скважину? Нет. Он хочет ПОВЕРНУТЬ ключ!

Неле выдохнула так резко, что иллюминатор рядом с ней затянуло мутной испариной. Она не решалась шагнуть к двери и удержать ключ: боялась, что из замочной скважины просочится что-нибудь и схватит её.

Она только стояла, вжавшись в стеллаж, и неотрывно глядела на дверь. Теперь едкий запах дыма чувствовался и здесь. Видимо, он пробивался внутрь через какие-то щели.

Спустя некоторое время Нюландер снова затих. Он уже не так яростно дёргал дверь и не колотил по ней; стоны тоже пошли на убыль. Ключ остался на месте.

Неле ещё долго не двигалась — пока не услышала, как Нюландер удаляется. Лишь тогда, окончательно обессилев, она сползла вниз вдоль стеллажа. Плечо задело стойку, и боль от огнестрельной раны мгновенно пронзила её насквозь. Пора было сменить повязку… и принять ещё одну таблетку обезболивающего. Дрожащими руками она подтянула к себе рюкзак.

Проклятая СВ-рация осталась снаружи. Теперь эти несколько квадратных метров между консервными банками и походным снаряжением, в скудном свете, падавшем через иллюминатор, стали её новым домом. Только надолго ли?

Может быть, на всю оставшуюся тебе жизнь.

Оледеневшими пальцами Неле расстегнула парку, выбралась из ветровки и размотала бинт. Скомкала его вместе с салфетками и швырнула в угол. Пластырные полоски оставила.

Кровотечение остановилось, воспаления не было, но рана всё равно выглядела скверно. Из аптечки «Скёльдпадды» она достала свежий марлевый бинт и перевязала плечо и руку — на этот раз не так туго. Потом снова натянула ветровку и парку.

Возможно, позже она даже заберётся в один из спальных мешков: температура в каморке наверняка держалась всего на несколько градусов выше нуля.

Как Нюландер вообще выдерживает там, снаружи?

Она вынула из рюкзака дневник Бергера. Читать, пока Нюландер бродит за дверью, будет трудно, но нужно было занять себя хоть чем-то осмысленным — не пялиться же без конца на дверь, ожидая, что следующий удар сомнёт металл.

Отвлекись. Читай дальше. Ты ведь за этим сюда и пришла.

Она пролистала до страницы, на которой остановилась в прошлый раз, и начала читать.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЧАСТЬ 10

ГЛАВА 63

Конец. Август 1914



Наш спуск в бухту сопровождался непрерывными взрывами. С каждым новым грохотом мы с Лиисой вздрагивали всё сильнее. И не только от молотящей боли в голове, мучившей меня с той минуты, как я очнулся, но и от тяжести, всё невыносимее давившей на сердце.

Я никогда бы не поверил, что однажды за одну-единственную ночь обращу собственное дело в развалины и пепел. К счастью, Хансену уже не пришлось стать свидетелем этой печальной главы. Там, где он теперь находился, он, будем надеяться, покоился с миром.

— Что было на станции? — снова спросила Лииса.

Я не ответил.

— Кого ты видел? — не отступала она. — Йертсена?

— Нет… Он мёртв. Не знаю, кого я видел… какое-то ужасное создание.

После этого мы замолчали.

Час спустя, выбившись из сил, мы добрались до базовой станции у причала. Поскольку хижина предназначалась и для чрезвычайных случаев, замка на ней не было — только засов.

Из одеял мы устроили для Марит лежанку и втащили её в сарай. Остальные припасы я пока оставил снаружи, на санях. Прежде всего нужно было заняться Марит. Кровь из её раны уже свернулась и превратила повязку в толстую твёрдую корку — хороший знак.

Не позднее завтрашнего дня повязку следовало сменить, но моя врачебная сумка лежала погребённой под обломками станции.

У нас не было даже обезболивающей таблетки. Оставалось надеяться, что капитан Андерсон вовремя войдёт во фьорд и мы доберёмся до судовой аптечки, которая сейчас была Марит жизненно необходима.

А пока ей требовался только покой. Морфий на время погрузил её в глубокий сон. Возможно, скоро начнётся жар. В холодных компрессах для её лба в этой снежной пустыне недостатка не будет. Как и в тепле.

Я укрыл её ещё и палаточным брезентом и присел рядом. Лииса прижалась ко мне. Рой, словно тоже желая согреть её, прыгнул ей на колени и положил морду ей на руку. Так мы и ждали.

Несколько часов спустя стёкла изнутри затянуло льдом от влаги нашего дыхания. Я протёр в стекле глазок, чтобы видеть плато наверху. Взрывы прекратились.

Теперь ветер гнал в небо исполинский столб дыма; в вышине он распускался грибом и расползался по горизонту рваными клочьями. Небо всё глубже пропитывалось чернотой.

Между тем наступило утро, но тучи по-прежнему скрывали солнце, и в бухте стояли странные сумерки. Порывы ветра выли вокруг хижины и снова и снова швыряли в окно свежий снег.

Я пытался раненой рукой что-то записать в дневник, когда крик полярной совы заставил меня вздрогнуть. Лииса спала, но теперь проснулась. В глазах у неё стоял страх.

Когда я снова посмотрел вверх, к плато, сердце у меня на мгновение замерло. На полпути вниз стояла высокая фигура. Она была закутана в чёрные лохмотья, свисавшие с тела и взметаемые ветром. Неподвижная, она застыла на скальной стене у края обрывов.

Значит, это существо вовсе не сгорело. Да могло ли оно вообще умереть?

Наконец оно снова двинулось по серпантинам к нам и длинными шагами продолжило спуск в бухту. Ледяной холод сжал моё сердце. Я, как заворожённый, смотрел на тварь, которая, не замечая ни мороза, ни бури, шаг за шагом спускалась всё ниже.

На фоне снежной пустыни она чернела тенью, а за нею полоскались на ветру обрывки ткани, похожие на изодранные бинты.

Я взглянул через другое окно во фьорд. Ни одного судна — насколько хватало глаз. И даже если бы я сейчас увидел паруса, матросы добрались бы сюда не раньше чем через час.

Что нам делать? Хижина не могла служить надёжным укрытием. Было бы у нас больше шансов, если бы я попытался задержать эту тварь, пока Лииса уложит Марит на сани и попробует бежать с ней по льду? Без снегоступов, с одним лишь молодым хаски?

Рано или поздно существо настигло бы их — и тогда у них не осталось бы даже хижины, где можно забаррикадироваться.

— Оно идёт? — прошептала Лииса.

Я кивнул. В тот же миг мы услышали его отчаянный крик.

Рой встрепенулся во сне и начал скулить. Я не отрывал глаз от окна. Вот она, тварь из глубины, несущая безумие. Она достигла бухты, шла по льду и направлялась прямо к хижине. Теперь я отчётливо различал чёрные ожоги на её теле.

Огромная полярная сова — та самая слепая и увечная птица, которую я впервые увидел в бухте три года назад, — сидела у фигуры на голове, вцепившись когтями, крича и хлопая крыльями.

Это уродливое отродье до сих пор приносило нам одни несчастья. И теперь сова, неразрывно связанная с ужасным существом, выползшим к нам из земных недр, приближалась к нашему убежищу.

Я быстро ещё раз выглянул в другое окно. Ни судна. Нам придётся спасаться самим.

— Мне нужно оружие, — сказал я, словно самому себе.

Лииса посмотрела на меня с отчаянием.

— На санях нет ничего, чем мы могли бы защищаться.

— Знаю…

А револьвер из могилы Рённе я потерял в шахте. Где теперь взять оружие? Могила. Конечно.

Я резко повернулся к двери. Тут хаски вскочил и преградил мне путь.

— Не бойся, — успокоил я пса, погладил его по морде и посмотрел на Лиису. — Я сейчас вернусь.

Я застегнул куртку из оленьей шкуры и вышел из хижины.

Меня тотчас встретила буря, хлестнув в лицо снежной пылью. Я побежал вдоль берега, пока не добрался до каменной насыпи, в которой всё ещё торчал простой деревянный крест, сколоченный нами с Хансеном много лет назад из досок от саней.

Дата, вырезанная на перекладине, стала едва различима: 17 августа 1911 года. Под ней стояло прозвище нашего бывшего охотника и погонщика собак: Гарпун.

Он стал первой жертвой нашей экспедиции: задохнулся собственной рвотой, потому что той ночью я заставил его есть, чтобы поддержать силы. Мы похоронили его с вещами, которые были для него важнее всего: с топором, которым он сдирал шкуры с тюленей, и с револьвером в непромокаемом кожаном мешке — тем самым револьвером, который он всегда с гордостью выставлял напоказ.

Я опустился перед каменной насыпью на колени и здоровой рукой начал отваливать верхние булыжники — когда-то белые, теперь потемневшие от ветра и непогоды. За эти годы под ними скопилось столько гальки, что камни срослись в сплошной монумент.

Некоторые куски приходилось буквально выламывать из каменной массы. Из-за промёрзшей земли мы тогда не смогли вырыть могилу особенно глубоко, и вскоре я наткнулся на истлевшие остатки куртки Гарпуна.

Не позволяя себе думать о том, что снова оскверняю могилу ради оружия, я продолжал работать. Наконец показался коричневый кожаный мешок. Я вытащил его из слипшегося песка и разорвал задубевшие от мороза завязки.

Револьвер с шестью патронами в барабане оказался у меня в руке. Оставалось надеяться, что оружие меня не подведёт. На всякий случай я хотел достать из могилы и топор, но, когда ухватился за рукоять и попытался вывернуть его наружу, деревянная ручка обломилась. Осталось лишь бесполезное металлическое лезвие.

С оружием в руке я поднялся. Фигура в чёрных лохмотьях, с ужасающе спутанными волосами, уже добралась до деревянной хижины. Она стояла между санями и входной дверью. Всё ещё медлила, словно выбирая, войти ли в сарай или двинуться ко мне.

Полярная сова сидела у неё на голове — светлая противоположность этой чёрной фигуры.

Сердце бешено колотилось у меня в груди.

— Эй! — крикнул я так громко, как только мог, стараясь привлечь её внимание.

Из хижины донеслось отчаянное рычание Роя. В приступе страха он пытался защитить свою жизнь и жизнь Лиисы.

В ответ сова распахнула крылья во всю их могучую ширь, яростно забила ими и закричала ещё громче. Когда я вспомнил, что фигура сделала с двумя более крупными хаски, я понял: жизнь Роя продлится недолго, если тварь решит сначала войти в хижину.

— Эй! — снова заорал я. — Сюда!

Я вскинул руки.

Наконец создание повернулось и сделало несколько шагов ко мне. Тогда я увидел, что оно идёт по льду босиком. Пальцы на ногах были чёрными — как руки, как пустые глазницы.

Я знал: нельзя подпускать тварь слишком близко. Иначе я начну душить сам себя, как Йертсен, или, как Марит, разорву себе живот собственными руками.

И всё же я двинулся к ней с поднятым револьвером, надеясь, что пуля сможет её остановить, если только я подойду достаточно близко.

— Чего ты хочешь? — крикнул я фигуре.

Она не ответила. Вместо этого медленно пошла мне навстречу.

— Ты хочешь остановить наши исследования там, на плато? Мы тебя разбудили? Нарушили твой покой?

Я направил оружие ей в голову и уже хотел нажать на спуск, но замер, вновь услышав ломкий, хриплый голос. Он мягко коснулся моего слуха:

— Нет… Ничего подобного.

Я был поражён: фигура, похоже, действительно понимала, что я сказал.

— Тогда чего ты хочешь? — заорал я.

Фигура раскинула руки.

— Не бойся.

Я вслушался. Под гортанными звуками, сопровождавшими слова, мне почудился знакомый голос: акцент и интонации прежнего товарища, Кристиансона, который почти три года назад сорвался в шахту и чей лик отпечатался в камне, будто выжженный.

И всё же я не был уверен.

— Кристиансон? — нерешительно спросил я.

— Я уже не знаю… кто я и что я.

— Как бы то ни было, ты несёшь смерть и погибель.

— Нет, — взвыла фигура. — Люди сами лишают себя жизни.

— Ты должен быть мёртв, — крикнул я, теперь уже почти не сомневаясь, что передо мной Кристиансон.

Вот почему фигура прежде так заворожённо смотрела на мой талисман.

— Возможно, — ответил он. — Я был в самом низу. Гораздо ниже, чем ты способен представить. Абсолютная тьма — это рассадник.

— Она тебя выплюнула? — спросил я.

Пока Кристиансон разводил руки, я медленно приближался к нему. Он почти не шевелил губами, но и этого хватало, чтобы его слова долетали ко мне через лёд.

— Испытал это на собственной шкуре. Стоит попасть туда, вниз, — и оно меняет тебя. Тьма что-то со мной сделала. Чувствую, как горю изнутри.

Это звучало как бред.

— Что там, внизу? — спросил я. — Что ты видел?

— Совсем иной мир. Кто хоть мельком заглянет туда, сойдёт с ума.

— Кто создал шахту?

Он не ответил. Именно человек по имени Кристиансон, с благочестивым именем — сын Христа, — стал первой жертвой шахты.

— Чего ты хочешь? — крикнул я. — Зачем ты здесь?

Кристиансон провёл чёрным обрубком пальца по лбу. Там я увидел нечто похожее на клеймо, выжженное в плоти: тень совы с распростёртыми крыльями.

— Насколько глубока шахта?

— Я сам снова и снова задавал себе этот вопрос, но он не имеет значения.

— Не понимаю.

— Никто не понимает.

— Что там, внизу? — снова попытался я, хотя от этого голоса у меня уже нестерпимо болела голова.

— Я был в самом низу. Там существует область за пределами всякого воображения. Я ощущал присутствие сов. Они питали меня, исцелили моё раздробленное тело и вырастили меня, как птенца среди себе подобных. Потом позволили мне уползти… на четвереньках… и…

— Хватит! — крикнул я наконец, потому что больше не мог выносить этот голос.

— Ты хотел знать! Я вечность полз через тьму. Не знаю зачем. Знаю только, что обречён нести смерть.

Я смотрел на него с отвращением.

— И тебе тоже, друг мой! Я не могу иначе.

Когда Кристиансон вытянул руку, чтобы указать на меня пальцем, я увидел: ногтей у него больше не было. Они исчезли, как и подушечки пальцев. Из кисти торчали только короткие чёрные обрубки, словно Кристиансон годами карабкался по скальной стене шахты из самой глубокой бездны. Час за часом, день за днём.

Его пустые, угольно-чёрные глазницы напомнили мне Према, который незадолго до смерти впал в безумие и пытался вырвать себе глаза голыми руками. Кто знает, что ещё поднялось бы из шахты вместе с ним, если бы я её не взорвал.

Кристиансон отступил.

— Твоя рука! Ты носишь это в себе. Я чувствую.

— Замолчи! — крикнул я, желая наконец заставить этот ужасный голос умолкнуть.

Кристиансон смолк. Казалось, он поворачивает голову полукругом. Анатомически это было невозможно — так же невозможно, как и то, что человек, умерший много лет назад, мог голыми руками проползти километры вверх по шахте.

И всё же на моих глазах гнилые, высохшие шейные позвонки заскрипели и захрустели так, что меня замутило. С вывернутой головой Кристиансон уставился на меня краями пустых глазниц.

— Твоя рука сгниёт так же, как сгнил я!

— Мир твоей душе!

Я нажал на спуск. Револьвер кашлянул. Барабан провернулся, но из дула вырвалось лишь слабое облачко дыма. Я нажал снова — и теперь отдача ударила мне в запястье.

Я попал Кристиансону в голову; его резко дёрнуло в сторону. От грохота сова взмыла в воздух. Но сам он остался стоять как ни в чём не бывало.

— Ты не понимаешь! Ты носишь это в себе!

— О нет!

Я продолжал нажимать на спуск, снова и снова стрелял в Кристиансона: один раз промахнулся, затем попал ему в грудь, в бедро — и снова мимо, пока наконец не услышал металлический звон.

Я угодил в газовый баллон на санях за его спиной. Одновременно со звуком рикошета блеснула искра. Этого хватило, чтобы баллон взорвался.

Хотя я стоял довольно далеко от саней, ударная волна сбила меня с ног, и я навзничь рухнул в снег. Окна хижины разлетелись вдребезги.

Взрыв накрыл Кристиансона целиком, и он жалобно закричал. Языки пламени побежали вверх по иссушенным лохмотьям, тотчас вгрызлись в сухую плоть, охватили волосы и превратили его в живой факел, ползущий по снегу.

Над нами кружила сова, испуская отчаянные крики.

Огонь разгорался всё ярче. Я слышал треск и хруст и даже, кажется, видел, как среди пламени на землю капает чёрная плоть, будто кожа вздувалась пузырями.

Кристиансон жалобно визжал, пытался подняться, но рухнул на колени и бешено замолотил руками. Я бросился мимо него к хижине и распахнул дверь. На полу лежали осколки, но Лииса, Марит и хаски остались невредимы.

Когда я снова вышел наружу, на растаявшем снегу виднелась лишь искривлённая, дёргающаяся груда, издававшая нечеловеческие звуки. Я снял с шеи талисман Кристиансона из китовой кости и посмотрел на него.

Принёс он мне удачу или нет? Я всё ещё был жив — но какой ценой?

Наконец я подошёл ближе и бросил китовую кость в огонь.

— Покойся с миром, друг мой. Да будет Господь милостив к твоей душе.

Несколько часов спустя останки Кристиансона наконец умерли. Будем надеяться, навсегда.

Когда я поднял глаза, полные слёз, которые буря тотчас заморозила на моих щеках, я увидел во фьорде паруса «Скагеррака».





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 64



Вечером следующего дня я стоял на носу «Скагеррака», готового к отплытию; судно стояло на якоре в Моржовой бухте. Я провёл пальцами по деревянному поручню — по тому самому месту, где когда-то перочинным ножом вырезал на доске дату своего первого путешествия на Шпицберген.

Теперь надпись, смытая ветром и дождями, открывалась лишь тому, кто заранее знал, что ищет. Сколько лет, сколько месяцев минуло — и чего мы достигли? Я посмотрел в сторону Дьявольской равнины: оттуда ещё кое-где поднимались тонкие струйки дыма.

Волны без устали били в борт. Только что по палубе прокатился последний лязг якорной цепи. Ветер наполнил паруса, и полотнище у меня над головой щёлкнуло, словно кнут. Вокруг поскрипывали снасти. Матросы перекрикивались, отдавая команды, но всё это доходило до меня будто издалека.

Я опустил глаза к берегу. Там, в земле, чернело выжженное круглое пятно. Ветер носился над ним, словно пытался стереть последние следы.

Когда солнце прорвалось сквозь облачную пелену и окрасило горный массив фиолетовым светом, я отошёл от поручня и направился к корме. Хаски двинулся за мной.

Я закутался в одеяло, которое протянул мне один из матросов, и сел на сундук с солёной сельдью. Рой устроился рядом. Мы смотрели в море. Ветер трепал мне волосы, а пёс щурился и принюхивался, будто радовался непогоде.

Едва паруса натянулись, «Скагеррак» развернулся и вышел из бухты. Берег, причал с молом и отвесная скала постепенно уменьшались, пока не скрылись за поворотом.

Снова и снова я думал о том, как всё могло бы закончиться, окажись я на острове хотя бы неделей раньше. Быть может, мне удалось бы спасти больше жизней — не только Марит и Лиису, единственных уцелевших землепроходцев этой некогда гордой исследовательской станции.

Сейчас Марит лежала внизу, в моей каюте. О ней заботился новый судовой врач — молодой человек, учившийся в Стокгольме и уже успевший набраться опыта на кораблях. У него она была в надёжных руках.

Он промыл рану, частично заново наложил швы и сделал умелую повязку. Марит всё ещё спала, ослабленная потерей крови, обезболивающими и жаропонижающими средствами. Но как только она проснётся, её будет ждать горячий крепкий рыбный бульон.

Она непременно поправится. Во всяком случае, судовой врач обещал сделать для этого всё, что в человеческих силах. Мы высадим её в Исландии, а там я позабочусь о том, чтобы она нашла возможность вернуться к братьям.

Оставался вопрос, что будет с Лиисой. Вероятно, она поедет со мной из Тромсё в Осло, а оттуда под чужим именем отправится в Данию. Из-за деда она не могла вернуться на родину.

Она выбралась из собственного ада — и попала в другой, куда более страшный. Я спрашивал себя, станет ли Лииса и дальше спать в стойлах у хаски. Если кто и заслуживал счастья, так это она. В мире оставалось ещё столько неизведанных мест; быть может, ей удалось бы найти работу проводницей упряжных собак. Она была вынослива и обладала к этому несомненным даром.

И всё же, хотя обе женщины оставили пережитое позади, для меня это дело ещё не было окончено. Внизу лежал деревянный ящик, который матросы приспособили под простой гроб; в нём находились останки Кристиансона.

Лишь когда покойного передадут в судебную медицину Осло и старший врач проведёт осмотр, когда власти объявят Према, Рённе, Бьёрна, Хансена, Нильсена и Йертсена мёртвыми и будут завершены все формальности, эта печальная глава наконец закроется. До тех пор мне предстояли ещё десятки допросов.

Но огонь уничтожил сундук с документами, и уцелели только мои дневники да множество страшных воспоминаний. Кроме Марит, Лиисы и меня, правды не знал никто. А перед следствием властей предстояло предстать мне одному.

Скалы фьорда проплывали мимо. Меня охватил внутренний холод. Наконец я вынул из кармана куртки запечатанное срочное письмо, которое капитан Андерсон передал мне сразу после прибытия вместе с пачкой другой корреспонденции.

Правая рука, забинтованная и подвешенная на перевязи к груди, сильно мне досаждала. Неловко, одной левой, я сломал восковую печать. Письмо пришло из цесарско-королевского войскового управления. Я не придал этому особого значения: такое же, вероятно, получили десятки тысяч других.

Начиналось оно словами австрийского императора:



В этот серьёзный час я в полной мере сознаю всю значимость своего решения и свою ответственность перед Всевышним. Я всё проверил и взвесил. С чистой совестью вступаю на путь, указанный мне долгом.



Я прочёл двухстраничный документ с такой внутренней пустотой, какой прежде никогда не испытывал. Неделю назад, 28 июля 1914 года, когда корабль со мной на борту пристал к Шпицбергену, у меня на родине были переведены стрелки будущего: император Франц Иосиф подписал объявление войны Сербии от имени монархии.

Австро-Венгрия уже неделю находилась в состоянии войны. После первых военных приготовлений, начавшихся ещё несколько дней назад, теперь шла всеобщая мобилизация цесарско-королевских вооружённых сил. Около восьми миллионов мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет, говорилось в письме, подлежали призыву — в том числе и я.

Военное командование приписало меня к императорскому и королевскому пехотному полку фельдмаршала графа фон Таннбрука, куда я обязан был явиться в течение недели.

Я легко мог представить, как все фирмы, участвовавшие в исследовании Шахты, за одну ночь отозвали свои средства. Смерть в куда более грандиозных масштабах стала делом первостепенной важности.

Остальные письма — от Берлинских моторных заводов, завода зубчатых передач Гогенцоллеров, электротехнической фирмы Фабера и предприятия Карла Фридриха фон Хансена — я оставил нераспечатанными. Я догадывался, что в них написано. Проект временно прекращён: страны должны вооружаться, потому что Европе предстоит война.

Значит, исследование Шахты отошло в прошлое. Так или иначе, конец наступил. Впрочем, промышленник Карл Фридрих фон Хансен ещё не знал, что его брат, китобой из Ростока, погиб на острове.

После этой смерти мы с Марит остались последними выжившими участниками экспедиции Бергера и Хансена 1911 года. Карта Шпицбергена, которую Марит тогда собиралась составить, так и не была закончена, и, насколько мне было известно, точной карты острова не существовало до сих пор.

Сам я знал только бухту — зато как свои пять пальцев. И, разумеется, Шахту, уходившую в землю от Дьявольской равнины, куда бы она ни вела, — Шахту, которую, надеюсь, я запечатал навеки, прежде чем из неё успела подняться ещё одна бездушная тварь.

Карманные часы показывали девять вечера. Я взглянул на предплечье и отодвинул повязку. Пепельно-серая окраска расползлась дальше и теперь доходила за локоть, почти до самого плеча.

К тому же цвет стал темнее; его прорезали фиолетовые жилы, словно рука уже отмерла. Ничего подобного я никогда не видел: боли не было, но рука оставалась холодной и неподвижной. Шахта изменила меня — я чувствовал это. И не знал, сколько времени мне ещё отпущено.

Ты несёшь это в себе!

Спустя некоторое время шхуна достигла места, где фьорд впадал в море. Капитан Андерсон вывел «Скагеррак» в открытое море. Где-то далеко я услышал крик полярной совы.

Я оглянулся. Через несколько минут из-за горного массива показалось солнце. Его лучи падали сквозь разрывы в облаках, словно колонны, и ложились на море, заставляя волны сверкать. Я смотрел на искрящийся кильватерный след, который тянулся за кораблём.

Мало-помалу водная борозда сглаживалась волнами. Я надеялся, что и память о жестоких событиях так же скоро потускнеет во мне.

Пока я гладил Роя по шерсти, остров становился всё меньше, пока на горизонте не превратился в пятнышко величиной с ноготь. Когда шхуну подняло на гребень волны, я без долгих раздумий схватил пачку писем и швырнул её через поручень. Рой на мгновение поднял голову и проводил бумаги взглядом.

— Всё хорошо, старина. — Ветер подхватил листы и понёс над морем, пока они не исчезли из виду. — Скоро об этом никто и не вспомнит.

Шахта ещё далеко не раскрыла своей тайны. И всё же я знал: я никогда больше не вернусь. Быть может, будущие поколения исследуют её и разгадают загадки.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЧАСТЬ 11

ГЛАВА 65

Смерть. Ноябрь 2021



Неле подняла глаза.

И именно это потом и произошло! Было за полчаса до полудня; солнце едва поднималось над горизонтом, а и без того мутный сумеречный свет заслонила темная громада облаков. В кладовке воцарился странный полумрак.

Одеревенев от холода, она поднялась и локтем протерла в обледеневшем иллюминаторе маленькое смотровое окошко. Станцию по-прежнему скрывала снежная круговерть, огни все так же горели. Нюландер перестал дергать дверь. С тех пор на корабле стояла неестественная тишина. Только ветер с призрачным воем проносился над палубой исследовательского судна. Да еще Неле время от времени слышала, как у входа на мостик щелкают и тревожно хлопают флаги.

Она отложила дневник и подышала на озябшие пальцы. События 1914 года, конечно, отвечали на некоторые вопросы, но одновременно порождали куда больше новых.

Нюландер, который где-то там, снаружи, бродил по судну, вел себя почти так же, как Бергер описывал своего бывшего товарища Кристиансона. Почему это случилось именно с ним? По-видимому, из всех членов нынешней команды Нюландер, благодаря специальной подготовке, чаще и дольше прочих бывал в шахте — и, вероятно, на самой большой глубине… как Кристиансон. И именно там, внизу, должно было произойти несчастье. Олофссон говорил о разорванном защитном костюме, но что случилось на самом деле, Неле, скорее всего, уже никогда не узнает.

Выходило, что Эквист, ионосферный исследователь станции, умер при столь же странных сопутствующих обстоятельствах, что и Прем. А вот остальная команда — Скёрдал, Дрёя, доктор Ронен и другие — похоже, вовсе не была убита, как она решила поначалу. Ошибочный вывод, сделанный после того, как она увидела тела. Экипаж сам покончил с собой — именно так Бергер описывал гибель своих людей в дневнике. Но почему?

Это был какой-то вирус, сводивший команду с ума? Инфекция? Поражение психики или воспаление коры головного мозга? Скорее всего, тогдашнее повальное безумие началось с появления Кристиансона — точно так же, как нынешнее началось с появления Нюландера. Одного его присутствия хватало, чтобы ввергнуть остальных в исступление и толкнуть на самоубийство.

Но почему она сама не захотела покончить с собой, когда была наверху, на станции? Почему? Возможно, потеря сознания косвенно спасла ей жизнь — иначе она, как ее пилот Ким, размозжила бы себе голову о витрину. Это было для вашей же безопасности, объяснил ей Олофссон. Возможно, так оно и было.

А почему ты сейчас не сходишь с ума? Неле прислушалась к себе. Почему тебе СЕЙЧАС не хочется убить себя?

Хороший вопрос. Она задумалась. Крошечный отзвук этого состояния она ведь уже чувствовала. Но почему оно не подействовало?

Потому что ты потомок Бергера и в твоих жилах течет его кровь? Возможно. Бергер ведь тоже выжил. Быть может, ответы найдутся в его последнем дневнике — за 1952 год, самом тонком из всех. Он написал его, как быстро подсчитала Неле, уже семидесятивосьмилетним стариком.

Но сначала она, насколько позволяла тесная каморка, размяла ноги, потянулась и стерла с лица усталость. Минувшей ночью, если не считать нескольких часов, она почти не сомкнула глаз. Даже сейчас Неле была слишком взвинчена, чтобы спокойно уснуть. И все же чувствовала, как напряжение и душевная нагрузка подтачивают силы.

Она отпила воды из бутылки, помочилась в контейнер, который затем герметично закрыла, и вскрыла две консервные банки. Сардины в масле — главное блюдо, маринованные дольки груши — десерт. Настоящий пир, если учесть, в каком положении она оказалась.

Затем Неле достала из рюкзака документы времен нацистской Германии. В каморке дневной свет, несмотря на метель, был лучше, чем тусклая лампочка в подземном кинозале. Только теперь она увидела, что прихватила наугад: папки с протоколами за 1939–1945 годы.

Поначалу ей с трудом удавалось разбирать немецкий фрактурный шрифт, но вскоре глаза привыкли к старому начертанию. Из документов следовало, что с 1914 по 1939 год ничего не происходило: шахта пребывала в покое. Затем, однако, дневники Бергера — за исключением первого — при каких-то обстоятельствах попали в руки нацистов.

Немцы продолжили исследования с того места, где Бергер в свое время остановился: на глубине семидесяти километров, у начала зоны фон Хансена. Все протоколы были составлены неким Гюнтером Риттером фон Дёницем. Судя по текстам, он возглавлял Имперское министерство физики и экспериментальных исследований, подчинялся непосредственно Герману Герингу и раз в неделю докладывал ему со Шпицбергена.

Его бумаги, напечатанные на машинке на тонких пожелтевших листах, направлялись прямо в рейхсканцелярию: служба Берхтесгаден, отдел психооккультных исследований. Первая папка, за 1939 год, начиналась с секретного протокола № 41. Дёниц сообщал о прорывных открытиях в разработке полупроводников.

Остальное в этом отчете представляло собой мешанину физических теорий и технических данных о сложной гондольной системе, предназначенной для исследования шахты до самого конца. Нацисты, так сказать, сражались на два фронта: с одной стороны, работали над техническим решением, которое позволило бы проникнуть глубже, чем Бергер; с другой — искали средства и способы изучить шахту и вырвать у нее тайны.

По-настоящему интересно стало только в 1940 году. Десятого июня Норвегия капитулировала, после чего на Шпицбергене оставался лишь небольшой контингент норвежских эмигрантских войск, однако и он был уничтожен немецким военно-морским флотом. Осенью 1940 года начался тайный исследовательский проект нацистов, которому суждено было продлиться пять страшных лет.

В 1941 году все акции АО «Карл Фридрих Хансен» приобрела берлинская компания АО «Берлинер Техник Группе». В Берлине построили завод по производству новых измерительных приборов и завершили бетатрон — электронный ускоритель. До тех пор отчеты были довольно короткими и сжатыми, но затем пошли толстые протоколы.

В 1942 году начались самые мрачные главы нацистского владычества, открывшие тайные экспериментальные исследования в шахте. Согласно служебным записям Дёница, с самого начала все пошло не так, как должно было. Во время опытов снова и снова происходили странные и необъяснимые вещи.

Неле уже догадывалась, к чему это приведет. Бергер и Прем пробудили это, ученые из «Сибириона» — тоже. Та самая пресловутая игра с огнем, только нацисты всеми доступными средствами довели ее до предела.

И все же… несмотря на все неудачи, открытые вопросы и необъяснимые явления, в январе 1942 года Гюнтер Риттер фон Дёниц был еще полон рвения и непоколебимо уверен в правоте своей работы. Он написал Герингу в Берхтесгаден короткое письмо.



Перед сиянием нашей мощи вражеские народы преклонят колени и будут взирать на нас с покорным благоговением. Никто не посмеет посягнуть на наше истинное владычество и восстать против нашей силы. Мы неустанно готовим фундаментальные исследования для нашей окончательной победы. Чего бы это ни стоило. Хайль Гитлер.



При мысли о том, что натворили нацисты, руки и лопатки Неле покрылись мурашками. Она не могла и не хотела читать все это в подробностях, но все равно заставила себя: ради собственного шанса выжить ей необходимо было выяснить, что происходит там, внизу.

Поэтому она взяла из каждой папки самый толстый отчет и заглянула в него.





1942 — секретный протокол № 159 — в рейхсканцелярию, служба Берхтесгаден, отдел психооккультных исследований, лично Герману Герингу.



Пункт I — Технический прогресс

С помощью гондольной системы Шандорффа мы достигли глубины девяносто девять километров. После установки нового, более прочного материала гондола теперь должна переходить на следующую стальную лебедку лишь через каждые пять километров. Скорость спуска и подъема увеличена почти до десяти километров в час, благодаря чему глубочайшая точка, достигнутая человеком, может быть достигнута примерно за десять часов.

Шахта по всей длине освещена кислотостойкими лампами. Кабели проложены скрыто, мощность генераторов для работы пяти человек в гондоле удвоена.

Для более эффективного использования трехсменной работы — с нуля до восьми часов / с восьми до шестнадцати часов / с шестнадцати до нуля часов — на восемьдесят пятом километре была сооружена станция «Ойлентор I»: рабочие взрывами выбили в массивной скале платформу площадью десять квадратных метров.

Строительные работы стоили жизни одиннадцати человек, однако «Ойлентор I» введена в эксплуатацию по графику.



Пункт II — Нерешенные вопросы

Радиосвязь между станцией и самой глубокой точкой до сих пор не удалось наладить даже с помощью более мощных установок. Фрау доктор Виктория Фосс предлагает привлечь специалиста доктора Шрёдера и его техническую группу из Гёттингенского университета.

Гораздо более серьезную проблему представляет состояние здоровья строителей, переживших возведение «Ойлентора I». Начиная с семьдесят пятого километра мужчины буквально сходят с ума. Из прилагаемых статистических таблиц можно увидеть чудовищный расход человеческого материала.

С девяносто девятого километра мы спускали в гондолах только подопытных животных. Наша медицинская группа на месте под руководством доктора Райхшалля подтверждает, что кролики и морские свинки сгорают изнутри при температуре до ста двух градусов. Глубина заставляет их кровь кипеть.

В ходе одного эксперимента мы охладили подопытных животных до минус трех градусов и тем не менее зафиксировали жизненные показатели. После оттаивания до нормальной температуры они расходуют на поддержание существования неизмеримое количество энергии.

Измерительные приборы установили, что они вытягивают электричество из окружающей среды. Лампы накаливания мигают, провода перегреваются, генераторы выходят из строя. Хотя с точки зрения физики это невозможно, создается впечатление, будто на определенной длине волны они извлекают из пространства холод, чтобы охлаждать себя. Пластик вокруг них плавится.

Через несколько часов животные становятся агрессивнее, их тела разлагаются, словно пораженные стремительно распространяющейся раковой опухолью, рассеивающей по организму мертвые клетки. После многодневной борьбы за выживание они умирают от внутреннего гнилостного распада. Кролик, проведший сутки на сто первом километре, вскоре после этого оказался переполнен трупными токсинами.



Пункт III — Приложение: доказательства, фотографии, статистика

Фотографии приложения А показывают ход строительства станции «Ойлентор I». Фотографии приложения B — жизненные функции умерших строителей с почасовой динамикой. Приложение C — снимки подопытных животных до и после фазы охлаждения, а также внешние изменения с интервалом в один час. Серия опытов с животными временно прекращена.

Хайль Гитлер, подп. Гюнтер Риттер фон Дёниц





1943 — секретный протокол № 187 — в рейхсканцелярию, служба Берхтесгаден, отдел психооккультных исследований, лично Герману Герингу.



Пункт I — Технический прогресс

В дополнение к станции на восемьдесят пятом километре были сооружены две новые станции: «Ойлентор II» на сто пятом километре и «Ойлентор III» на сто двадцать пятом километре, оснащенные жизненно необходимыми защитными костюмами, баллонами со сжатым воздухом и кабинами неотложной медицинской помощи. Оттуда нам до сих пор удавалось достичь глубины ста тридцати километров.

Спуск благодаря более мощной двойной генераторной системе происходит со скоростью шестнадцать километров в час, что позволяет добраться до самой глубокой точки чуть более чем за восемь часов.

Также удалось решить проблему радиосвязи. С помощью более мощной антенной системы, кабелей с двойной изоляцией и электрического высокочастотного силового аппарата, который доктор Шрёдер и его команда разработали на месте, можно поддерживать связь до глубины ста тридцати километров.

Однако передаче сильно мешает шум, а из-за пока не выясненного явления радиосигналы приходят с десятиминутной задержкой, что может быть связано с наложением мешающих теневых волн.



Пункт II — Нерешенные вопросы

Чтобы лучше и быстрее оценивать жизненные функции, мы отказались от опытов на животных и продолжили эксперименты с человеческим материалом.

Для этого сотни испытуемых из германского вермахта предоставили себя в распоряжение отечества и добровольно согласились спуститься на глубину ста тридцати километров.

Их отправляли вниз в гондоле без защитного костюма; установленная камера автоматически, с интервалом в тридцать секунд, делала фотографии на высокочувствительные пластинки. Испытуемые также были подключены к современным измерительным приборам. Ни один не пережил эксперимент. Однако нам удалось получить поразительные данные.

На глубине ста тридцати километров одежда людей разъедается, словно кислотой, кожа поражается, большая часть функций мозга уничтожается. Чем глубже гондола погружается в черную бездну, тем серьезнее повреждения. Подробности прошу смотреть в медицинских материалах доктора Райхшалля.

Начиная с глубины девяносто километров на стенах шахты все чаще проступают смутные человеческие лица. Их происхождение до сих пор не выяснено. Как отмечено в записях Александра Бергера, стилизованные отпечатки мерцают, словно рельефные изображения, выжженные в камне. Зрелище ужасающее.

Некоторые добровольцы германского вермахта утверждают, что узнали изображения своих погибших товарищей. Они отказываются продвигаться дальше в глубину. Мы закрыли эти силуэты брезентом.



Пункт III — Приложение: доказательства, фотографии, статистика

Фотографии приложений A—D фиксируют изменения, происходившие с испытуемыми, с интервалом в пять минут. После пяти часов работы батареи камер уже не выдерживали кислотной среды глубины.

Бесследное исчезновение всех испытуемых при последующем подъеме гондолы позволяет заключить, что мужчины либо столкнули друг друга в бездну, либо добровольно покончили с собой, бросившись вниз. Меры, принятые для предотвращения подобных случаев, пока не дали результата.

На фотографиях приложений E—G видно, что крепления испытуемых — как кожаные ремни, так и цепи — были разрушены. Анализ цепей, запечатленных на снимках приложений H—J, показал: металл расплавился под воздействием высокой температуры.

Фотографии приложений K—L демонстрируют лики на стенах шахты.



Пункт IV — Экскурс: арийское расовое учение

В соответствии с предложениями мюнхенского кардинала Мейенхофена, крупного идеолога арийского расового учения, мы подвергли всех немцев из второй серии испытуемых духовному «очищению», прежде чем они спустились в глубину. Однако желаемых положительных результатов пока получить не удалось.

Хайль Гитлер, подп. Гюнтер Риттер фон Дёниц





1944 — секретный протокол № 213 — в рейхсканцелярию, служба Берхтесгаден, отдел психооккультных исследований, лично Герману Герингу.



Пункт I — Технический прогресс

С помощью новых, усовершенствованных защитных костюмов удалось возвести станцию «Ойлентор IV» на глубине ста сорока пяти километров. От нее мы продвинулись до отметки сто пятьдесят километров.



Пункт II — Нерешенные вопросы

Из-за уже подробно обсуждавшейся утечки сведений стало невозможно находить среди немецкого народа новых добровольцев для спуска без защитного костюма.

Во второй фазе, однако, для дальнейших экспериментов предоставили себя норвежские подневольные рабочие, которым мы пообещали свободу. Из них, впрочем, не выжил никто.

После этого, благодаря образцовому и решительному вмешательству руководителя СС Артура Либехеншеля, коменданта концентрационного лагеря Аушвиц I, в третьей фазе мы получили дополнительный человеческий материал.

На Шпицберген были откомандированы сто двадцать еврейских, польских и чешских женщин, тридцать душевнобольных, двадцать пять иезуитов, тридцать гомосексуалов, а также пятьдесят франкмасонов, марксистов и большевиков, добровольно выразивших готовность способствовать развитию исследований Германского рейха.

Как и прежде, мы закрываем лики на стенах шахты брезентом, однако чем глубже продвигаемся, тем больше их становится. Их происхождение по-прежнему остается загадкой.



Пункт III — Приложение: доказательства, фотографии, статистика

В приложении вы найдете сводку о местонахождении и физическом состоянии испытуемых на глубинах от сто двадцать пятого до сто пятидесятого километра, результаты экспериментов, а также подробное описание их гибели. Прошу обратить внимание на фотографии конечностей и внутренних органов испытуемых в приложениях K—M.

Ниже приводится обзор наиболее подробно задокументированных на данный момент рубежей:

Начиная со 125-го километра растворяется одежда.

Начиная со 130-го километра растворяются простые защитные плащи.

Начиная со 135-го километра меняются человеческие голоса. Горло наполняется черной водой, поднимающейся из желудка.

Начиная со 140-го километра выпадают волосы.

Начиная со 145-го километра растворяются ногти. Зрачки испаряются. Люди кричат так, словно их режут.

Начиная со 150-го километра конечности распадаются на части.



Пункт IV — Экскурс: арийское расовое учение

Кардинал Мейенхофен с помощью своей римско-католически обоснованной арийской теории намеревался доказать, что хороший, чистый арийский человеческий материал способен дольше и более стойко противостоять тяготам глубины, чем низкосортный еврейский человеческий материал.

Однако, даже если попытаться приукрасить имеющиеся данные, картина складывается прямо противоположная. Низкосортный экспериментальный материал оказывается значительно устойчивее арийской контрольной группы. Это побудило кардинала Мейенхофена выдвинуть совершенно новую гипотезу.

Непосредственно вдохновило его недавнее высказывание нашего уважаемого фюрера:

— Господа, что же за безбожный ад должен находиться там, внизу, если он пожирает этих несчастных свиней?

С недавних пор Мейенхофен убежден, что в конце шахты располагается область, подобная аду. Место, где зараженные скверной евреи, душевнобольные, заблудшие гомосексуалы, предавшиеся содомитскому греху, а также политические противники, не желающие признавать власть Третьего рейха, могут дольше оставаться невредимыми и влачить свое существование.

Доказательства кардинала Мейенхофена кажутся неопровержимыми. Зло притягивает зло.

Мы лихорадочно работаем над соответствующей доказательной базой, которая должна безупречно показать одно: если нам удастся найти неопровержимое подтверждение существования ада, значит, от обратного, должен существовать и Бог. Тем самым впервые в истории можно было бы доказать существование рая.

В связи с этим Ватикан уже объявил о готовности оказать нашим исследованиям финансовую поддержку, если Третий рейх согласится провозгласить шахту нечестивой реликвией.

Арийско-еврейское расхождение в вопросе устойчивости на данный момент является нашим самым веским аргументом в пользу этой теории.

Хайль Гитлер, подп. Гюнтер Риттер фон Дёниц





1945 — секретный протокол № 241 — в рейхсканцелярию, служба Берхтесгаден, отдел психооккультных исследований, лично Герману Герингу.



Пункт I — Технический прогресс

Начиная с глубины ста шестидесяти километров дальнейшее продвижение людей в шахту стало невозможным — даже в лучших костюмах радиационной защиты. Подобно зоне фон Хансена на глубине семидесяти километров, здесь, по-видимому, начинается зона нового типа. Мы называем ее зоной Цатлов — Мёбиуса, по именам руководителей нашей научной группы: Кассандры, баронессы фон Цатлов, и доктора Франца Мёбиуса.



Пункт II — Нерешенные вопросы

Проблему задержки радиосвязи до сих пор решить не удалось. С каждым последующим километром передача запаздывает еще на пять минут. С глубины ста шестидесяти километров радиограмма доходит до станции уже за два часа сорок минут.

Передачу сопровождают атмосферные шумы, треск и наложение частот, что делает разговор почти невозможным.

Последним до нас дошел один-единственный заблудившийся радиосигнал со сто шестьдесят первого километра, однако из-за задержки и волновых наложений его уже невозможно было однозначно привязать ко времени.

Восстановленную нашими техниками запись прошу прослушать на прилагаемой магнитофонной катушке. Чешский текст в немецком переводе звучит так:

— …моя плоть растворяется… отваливается от локтя… что-то прожигает мое тело насквозь… я горю!



Пункт III — Приложение: доказательства, фотографии, статистика

Фотографии приложений A и B подтверждают разрушение костюмов радиационной защиты. Приложения C—F фиксируют симптомы испытуемых: кровотечение из ушей и носа, мочеиспускание, проступающие под кожей вены, изменения глазных яблок, опорожнение кишечника, потерю волос и ногтей, распад всей плоти.

Хайль Гитлер, подп. Гюнтер Риттер фон Дёниц





Читая протоколы, Неле однажды пришлось согнуться в углу каморки: ее рвало до тех пор, пока из нее не стала выходить одна желчь. Из равновесия ее выбил не только вид зернистых черно-белых копий с истощенными испытуемыми, но прежде всего холодный, невыносимый язык, которым Дёниц составлял свои отчеты.

Но страшнее всего было то, что не один Дёниц — сотни, если не тысячи, а может быть, даже миллионы людей в то время думали точно так же, как он. Расовое безумие безжалостно обрекало людей на невыносимые страдания.

Местами Неле казалось, что Дёниц даже гордился всем тем, что устроил здесь, на севере, под террором свастики.

Неле вытерла рот, жадно вдохнула и лишь мельком взглянула на последний протокол, датированный маем 1945 года. За три дня до капитуляции гитлеровской Германии немцы взорвали станцию и завалили вход в шахту.

Подобно тому как перед приходом союзников немцы пытались быстро ликвидировать концентрационные лагеря, здесь они тоже постарались скрыть все следы.

И им это удалось.

Мир так никогда и не узнал об этих злодеяниях. Возможно, Неле держала в дрожащих руках последние доказательства.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 66



Когда Неле это осознала, она в отчаянии судорожно глотнула воздух. После физических опытов Бергера и Према исследование шахты снова внезапно оборвалось — на этот раз на глубине ста шестидесяти километров. После этих жутких протоколов невозможно было поверить, что в двадцать первом веке найдётся компания, которая, пережив все эти ужасы, всё ещё захочет продолжать работу над столь смертельно опасными вещами.

Неле уже сомневалась в здравом рассудке людей — похоже, они ничему не учились у прошлого, — и всё же чувствовала, как её саму захватывает тёмное, почти болезненное любопытство. Насколько глубоко успела проникнуть последняя команда «Сибириона»? И что, чёрт возьми, они обнаружили там, внизу?

Это сооружение, как Прем называл шахту, ведь должно же было когда-нибудь закончиться. Но когда? И где? И у него должен был быть смысл. Но какой?

Тут она вспомнила о свежем отчёте из кабинета доктора Ронена. Выпила глоток воды, смыла отвратительный привкус во рту и вытащила документы из рюкзака.

Она торопливо пробежала глазами записи Ронена. «Сибирион» ежегодно терпел колоссальные убытки. Только на исследования и разработки уходило свыше ста семидесяти пяти миллионов евро в год. Этот безумный проект финансировали совместно норвежцы, шведы и немцы.

В середине года последовал удар. Уже тогда произошёл первый трагический несчастный случай — во время плановой технической проверки электрических кабелей.

У Неле перехватило дыхание.

На глубине шестисот семидесяти трёх километров.

К отчёту о происшествии прилагалось медицинское заключение. Оно касалось тела сотрудницы технической службы, уже пять дней как мёртвой, — предшественницы Нюландер, Нины Хедлунд.

К её гибели привёл пористый участок пластиковой прокладки в шлеме. Сначала неисправность вообще не распознали. Кровяные тельца распадались, гемоглобин высвобождался, из-за чего кожа приобрела желтоватый оттенок. Эритроциты уже не переносили кислород. За считаные часы картина крови стала такой, какая бывает у трупа, пролежавшего несколько дней.

Несколько дней назад заболел Эквист.

По-видимому, с ним случилось нечто похожее. На этот раз — на глубине семисот тридцати четырёх километров, но беду заметили вовремя. По крайней мере, сначала экипаж так думал.

Неле подняла глаза и уставилась в потолок. Значит, вот почему команда запросила гематолога. Теперь она была уверена: доктор Свейя Левандова — даже если бы прибыла на место вовремя — уже не смогла бы помочь специалисту по ионосфере.

Олофссон оказался прав. Эта шахта была сплошным проклятием. Она несла только смерть и погибель и никогда не раскроет своей тайны. Теперь Неле в этом не сомневалась.

Она взялась за оставшуюся часть отчёта. Речь шла о лазерных точках, радиосигналах, магнитных волнах, радио-, микро- и терагерцовых волнах, об инфракрасном, ультрафиолетовом, рентгеновском и гамма-излучении, которые без устали посылали в глубину. Весь электромагнитный спектр.

Далее говорилось о современных защитных костюмах с автоматическим выравниванием давления, дыхательных аппаратах и усовершенствованных функциях шлемов. О специальных камерах, разработанных потому, что из-за мешающих магнитных полей там, внизу, прямая видео- или аудиопередача была невозможна. Размытые записи приходилось неделями кропотливо восстанавливать с помощью сложных компьютерных программ.

К тому времени гондола уже неслась в земные недра со скоростью чуть больше ста километров в час, как скоростной лифт. Несмотря на многие миллионы евро, вложенные в исследования, конца шахты они по-прежнему не достигли.

Теперь радиоуправляемые роботы, использовавшие технологии NASA, продолжали прокладывать рельсовый путь. За последние три года в особенно удачные месяцы команда проходила гигантские двадцать пять километров… и всё продолжалось… всё глубже. Конца не было видно. А диаметр по-прежнему составлял ровно 3,14 метра.

Кроме того, из отчёта следовало, что на стене обнаружили несколько сотен стилизованных силуэтов. Соответствующие фотографии восстановили с помощью компьютерных программ, и на них — при некоторой доле воображения — действительно проступали искажённые человеческие лица, будто сплавившиеся друг с другом под воздействием нестерпимого жара.

С годами они меняли не только форму, но и место появления. Объяснения этому по-прежнему не находилось.

Последний раз экипаж со своей лифтовой системой добрался до невероятной глубины — девятисот шестидесяти восьми километров. Неле быстро прикинула: это почти шестая часть радиуса Земли.

И тут она наткнулась на проблему, которой доктор Ронен занимался в последнее время. Начиная с девятьсот шестьдесят пятого километра и без того высокая кислотность воздуха удваивалась с каждым новым километром.

Сначала рельсовую систему можно было продолжать строить только из специального сплава, но на девятьсот шестьдесят шестом километре тот должен был быть уже вдвое прочнее, на следующем — вчетверо, ещё через километр — в восемь раз. С девятьсот шестьдесят девятого километра сплаву теоретически требовалась шестнадцатикратная устойчивость.

Это было проклятие экспоненциального роста, но на свете не существовало материала, способного выдерживать такое воздействие дольше часа.

По спине Неле пробежал холодок. Учёные достигли максимальной глубины, доступной человеку. После зоны Цатлов — Мёбиуса на глубине ста шестидесяти километров это был следующий барьер — на этот раз непреодолимый. Зона «Сибириона», как назвал её доктор Ронен.

Кристиансон и Нюландер должны были побывать там, внизу.

Или даже ещё глубже.

И снова она задалась вопросом: почему две нейтральные страны, Норвегия и Швеция, в сотрудничестве с Германией занимались опасными исследованиями излучения, экспериментировали с кислотностью и магнитными волнами? Да ещё с такими головокружительными бюджетами! Неле понимала: ничем хорошим это закончиться не могло. Даже в далёком будущем.

Хотя за последние дни всё, казалось, временно завершилось, она должна была сделать так, чтобы мир об этом узнал. Об опытах Бергера, о записях нацистов и о тайных исследованиях «Сибириона». Но как?

Ты должна выбраться отсюда живой!

Тем временем её взбунтовавшийся желудок более или менее успокоился. Она даже снова почувствовала голод и открыла банку персиков. Чтобы не переусердствовать, для начала съела только половинку и выпила сок.

Потом снова посмотрела в иллюминатор — и отпрянула.

Над берегом тянулась оранжевая полоса.

Пожар!

Пока она углублялась в протоколы, Нюландер, должно быть, нашёл возможность навлечь на этот клочок земли новые беды. Ведь на станции огонь наверняка не вспыхнул сам собой — Нюландер должен был её поджечь.

Пламя вырывалось из окон на несколько метров вверх и вздымало чёрное облако дыма, которое ветер разрывал во все стороны. Если бы Неле не нашла выхода, теперь она уж точно погибла бы в музее.

Но, возможно, её бегство оказалось недолгим — всего лишь отсрочкой, едва заслуживающей упоминания. Потому что, если Нюландер вздумает поджечь ещё и «Скёльдпадду», шансы Неле выжить станут совсем ничтожными.

Впрочем, перед лицом того, что она узнала за последние часы, собственная жизнь уже не казалась ей такой уж важной. Гораздо важнее было, чтобы эти документы пережили уничтожение станции в Моржовой бухте. Они ни за что не должны были погибнуть.

Она торопливо вытащила из рюкзака дневники Бергера. Ей нужно было спрятать и эти книги, и протоколы нацистов, и бумаги из кабинета доктора Ронена в таком месте, где их позже смогут найти.

Эти записи были ключом ко всему. Всё началось с открытия Александра Бергера. Она никогда бы не подумала, что в словах венского врача или в письме её прапрабабки действительно может быть больше чем крупица правды, — но многое Неле видела собственными глазами. Значит, напрашивался единственный вывод: всё, о чём она читала, существовало на самом деле.

Это должно было быть правдой.

Она нашла высокий жестяной контейнер, вытряхнула из него марлевые бинты и туалетные принадлежности и запихнула внутрь книги, папки и документы. При себе оставила только последний дневник Бергера. В нём было всего несколько страниц.

Перед лицом надвигающегося огня, бушевавшего снаружи, она начала читать.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЧАСТЬ 12

ГЛАВА 67

Пророчество. Зима 1952 года



Я помню это так ясно, будто всё произошло вчера. Приказ о призыве в императорско-королевские войска я прочёл, возвращаясь с острова домой на «Скагерраке». Потом разразилась Первая мировая война.

Годы ужаса низвергли привычный нам мир в хаос, после которого уже ничто не стало прежним. Голодное послевоенное лихолетье оказалось едва ли не страшнее самой войны. А то, что пришло затем, — Вторая мировая, — превзошло ужасом всё, что случалось прежде. Но я не стану забегать вперёд и расскажу по порядку.

Через пять дней после возвращения в Вену меня призвали на военную службу. Из-за онемевшей руки на фронт меня не отправили, а определили в тыл — и, благодаря медицинскому образованию, в полевой лазарет.

Уже несколько недель спустя рука начала отмирать. Врачи терялись в догадках, даже вызвали специалиста. В конце концов после ампутации под плечом остался лишь бесполезный тёмный обрубок, похожий на ветвь обугленного дерева, в которое ударила молния. Он не болел, но стал совершенно бесчувственным и ни на что не годным.

Из-за войны расследования событий на Шпицбергене так и не провели. Работы остановили навсегда, документы исчезли, и осталось одно — страшные воспоминания о множестве погибших и о гибели станции.

Хотя, разумеется, это не могло быть правдой, меня не покидало смутное ощущение, будто, исследуя шахту, мы выпустили на волю нечто злое — и в Первой мировой войне это зло достигло своей вершины.

Отец погиб на войне, но его врачебную практику я всё равно не перенял, а открыл собственную, небольшую, в венском Дёблинге. Стал детским врачом. Маленькие пациенты называли меня одноруким дядей, который всегда раздаёт сладости. Жизнь изменила меня, но я научился с этим жить.

Я так и не рассказал Катарине о той ночи с Лиисой. Бог свидетель — я собирался, но война, моё увечье и жалкие голодные годы после неё принесли нам горе и заботы иного рода.

У нас с Катариной родились двое здоровых детей — девочка и мальчик, — но после появления на свет третьего ребёнка она умерла от родильной горячки. Через неделю умер и младенец. Они похоронены на Венском центральном кладбище, неподалёку от Бетховена, Шуберта и Брамса. По крайней мере, это я ещё смог для неё устроить: театр и музыка всегда были великой страстью Катарины.

Тогда мне казалось, что мы с Катариной были прокляты — из-за нашего пребывания на острове, из-за моих исследований и тех страшных переживаний, которые я долгие годы тщетно пытался вытеснить из памяти. Неужели с остальными случилось то же самое?

Эта мысль и подтолкнула меня — уже вдовца — летом 1931 года, через тринадцать лет после окончания войны, попытаться разыскать Марит и Лиису.

Проследить путь Марит оказалось проще. В последний раз я видел её на побережье Исландии, где мы — она всё ещё ослабленная ранами, я совершенно сбитый с толку новой встречей с Кристиансоном — лишь коротко простились.

Как я узнал теперь, Марит осталась в Исландии. Много лет она прожила на побережье, в деревне неподалёку от Рейкьявика, где жили и её братья со своими семьями. В общинном управлении Рейкьявика я выяснил, что она с немалым успехом проектировала и собственноручно строила как свайные дома, так и плавучие жилища.

У неё было столько талантов, и один из них теперь позволял ей создавать настоящие лодки, а не кораблики в бутылках.

Кроме того, я услышал, что она вышла замуж за пожилого мужчину, библиотекаря из Рейкьявика. Детей у них не было. Марит умерла рано, не дожив и до тридцати девяти: во время рыбалки, выйдя на вёсельной лодке. Она ушла из жизни так же полной приключений, как и жила.

Я посетил её могилу в Рейкьявике и недолго поговорил с младшим братом Марит — тем, кто из всей семьи был ей ближе прочих. Тем самым братом, который стал архитектором. Он пригласил меня к себе домой и подарил фотографию Марит, тонкую тетрадь-дневник и один из её корабликов в бутылке: миниатюрную модель «Скагеррака» в пустой ромовой бутылке, сделанную ею незадолго до смерти.

После этого мой путь снова лежал в Вену. По дороге домой, в поезде, я читал дневник Марит и узнал, что она долгие годы поддерживала связь с Лиисой. Две женщины много лет переписывались, и так я наконец напал на след Лиисы.

Я узнал, что Лииса была беременна — уже тогда, когда в 1914 году покидала остров вместе со мной. В ту же минуту я понял: отцом её ребёнка мог быть только я.

Я сразу попытался найти её и связаться с ней. Как мне стало известно, сперва она жила в Мальмё, затем в норвежском Хаммерфесте, потом долгие годы на острове Готланд, а позднее снова на родине, в Финляндии, неподалёку от Хельсинки.

Я видел Лиису ещё только один раз — в 1934 году в Хельсинки. Она руководила приютом для одиноких матерей и попутно писала книги. Она показала мне фотографии своей дочери. Девушку звали Финья; фамилия у неё была Туюнен, как у матери, и выросла она красивой, умной женщиной.

Финья вышла замуж уже в девятнадцать и теперь сама ждала ребёнка. Моего будущего внука — или внучку. Как странно это звучало.

После того как Лииса показала мне приют, мы снова стали прощаться. Для меня это была неловкая минута. Я хотел предложить ей деньги, но едва сунул руку в карман, как она положила ладонь мне на руку.

— Всё хорошо, — сказала она так, словно точно знала, что я собираюсь сделать, и от этого мне стало мучительно стыдно.

Она пристально посмотрела на меня.

— Я сказала тебе это ещё тогда, Александер, и повторю теперь. Ты хороший человек. Та ночь с тобой была прекрасной, и я ни о чём не жалею. У меня есть чудесная дочь, которая любит меня больше всего на свете, а скоро будет и внук. Пока всё говорит за то, что ребёнок родится здоровым и крепким. Если это будет мальчик, его назовут Янисом.

— Я рад. — Я улыбнулся. — У тебя всё хорошо?

Она кивнула.

— А у неё?

Лииса снова кивнула, потом тоже улыбнулась.

— У Финьи хороший муж. И я счастлива. У меня есть женщина, знаешь. Мы вместе уже много лет.

Я вспомнил насилие, которое Лииса пережила от своего деда, и тогда понял. Возможно, та ночь на Шпицбергене стала для неё своего рода исцелением — способом преодолеть страшную травму, встретившись со страхом лицом к лицу и пережив его заново. Это звучало жестоко, но, по-видимому, помогло.

После крепкого, сердечного объятия мы простились, и я снова уехал в Вену.

Несколько лет спустя, в начале 1938-го, я отправил Финье Туюнен по почте свой первый дневник — тот, где рассказывалось о неудачной экспедиции на Шпицберген и об открытии шахты. Она так и не поблагодарила меня, но это не важно.

Быть может, однажды ей захотелось прочесть его и узнать, кем на самом деле был её отец и какая мечта увлекла его на Крайний Север, где он в конце концов встретил её мать.

Оглядываясь назад, я жалею, что не отправил ей все дневники: всего несколько недель спустя, в марте 1938 года, всё изменилось. Немцы вошли в Австрию, и остальные мои записи достались нацистам.

В то время я ещё думал, что исследование шахты и все связанные с ней работы остановлены навсегда. По крайней мере, надеялся на это. Но вместо того чтобы сжечь мои дневники, как нацисты поступили со столь многими другими книгами, они их прочли.

По-видимому, некий Эрих Шуман получил их в руки. Он был физиком и возглавлял исследовательский отдел в Управлении вооружений сухопутных войск, где разрабатывал оружие для нацистов. Некий Гюнтер Риттер фон Дёниц был его ревностным учеником. Именно через него фюрер, должно быть, и узнал о книгах — иначе я не могу этого объяснить.

Ведь в августе 1941 года немцы высадились на западном побережье Шпицбергена и построили там метеостанцию Банзё. Осенью того же года они уже возводили вторую станцию, Кноспе, также на западном побережье.

В 1942 году последовали новые попытки полностью взять остров под контроль, а в 1943-м — последняя операция. Принимая британскую радиостанцию, я узнал, что соединение линкоров германского военно-морского флота атаковало Шпицберген и уничтожило норвежские угледобывающие объекты.

Так называемый Метеорологический отряд занял остров и построил станцию Нуссбаум. Почему Гитлер так рвался завоевать этот мрачный, холодный остров? Мне казалось, я знаю ответ.

Уже в 1940 году, если верить слухам, нацисты предприняли первые попытки исследовать шахту. Многое, конечно, так и оставалось молвой, но я слышал, как в Гамбурге они грузили тонны строительных материалов и научного оборудования на большие грузовые суда и отправляли их на север. Целые конвои контейнеровозов уходили к полярным широтам.

Несколько месяцев спустя поговаривали, что по приказу фюрера на север отправляли «поезда, полные человеческого материала».

Я знал, что это означает. Нацисты пытались любой ценой, всеми доступными им средствами вырвать у шахты её тёмную тайну. Немецкие учёные к тому времени разработали собственную теорию её происхождения. Согласно их измерениям, полюса должны были сместиться на ничтожную долю, и именно из-за этого магнитного сдвига шахта открылась.

Лично я не верю, что всё было так. Во всяком случае, об этой теории я узнал потому, что меня в берлинском бункере несколько раз допрашивали о моих дневниках и об опыте 1911–1914 годов.

Тогда я, видит Бог, не мог сказать, что опаснее: растлённая душа национал-социалистов или бездна, ведущая в это вечное ничто. Возможно, здесь столкнулись две крайности, которым предстояло либо уничтожить друг друга, либо оплодотворить — и тем самым в полной мере раскрыть свой тёмный потенциал.

Последующие годы в конце концов это показали.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 68



В конечном счёте немцы всё же возобновили исследование шахты. Всё повторилось, и мир вновь рухнул в хаос. Я не думаю, что это страшное развитие событий было напрямую связано с шахтой, но всё же бросается в глаза: и теперь зло снова прокатилось по лицу земли неудержимым огненным валом.

Однако в конце концов национал-социалисты были побеждены, и после 1945 года я больше никогда ничего не слышал об изучении шахты.

Быть может, немецкую станцию похоронил град бомб, во второй раз за историю исследований засыпавший шахту. Я надеюсь на это. До сих пор до меня не доходило новых слухов о необъяснимых явлениях на Шпицбергене. И всё же вопросы о происхождении шахты и о том, почему она вообще существует, никогда меня не отпускали.

Кто её построил и как она была создана?

Что происходит там, внизу?

И насколько глубока она на самом деле?

Все эти годы я ломал голову над ответами. Лишь недавно я их нашёл. Именно поэтому теперь, зимой 1952 года, в возрасте семидесяти восьми лет, я снова начал переносить свои мысли на бумагу.

В то же время это будут мои последние записи, но и об этом я хочу рассказать по порядку. Одно лишь скажу заранее: нацисты ошибались.

Я всегда подозревал, что разгадка кроется в трудах баронессы Роберты Де Сикка. Однако и эти книги бесследно исчезли в смуте обеих войн, а моя память о её записях с каждым годом всё сильнее мутнела. Вскоре я уже не мог отличить, что действительно прочёл у баронессы, а что дорисовало моё воображение.

В конце концов в начале этого года, окольными путями и с немалым трудом, я отыскал оба тома «Мифологика I» и «Мифологика II», написанные баронессой в 1849 и 1851 годах, в одном лондонском антикварном магазине в Кенсингтоне и приобрёл их за чудовищную сумму.

Рукописных заметок в этих экземплярах, разумеется, не было, зато оригинальный текст баронессы снова лежал передо мной. Я внимательно прочёл оба тома, прежде всего главы, посвящённые совам.

Совы не те, за кого себя выдают. При новом чтении этих слов меня пробрала дрожь. И наконец я нашёл место, которое так упорно пытался вспомнить.

Баронесса упоминала сочинения итальянского доминиканского монаха Фомы Аквинского «Книга об истине католической веры против заблуждений неверных», созданные около 1260 года в Италии. В пятом, считавшемся утраченным томе этого собрания Аквинат якобы до мельчайших подробностей описывал природу ада со всеми его путями и вратами.

Так что одного лишь представления об этом было достаточно, чтобы свести здорового человека с ума.

Откуда, как он полагал, ему всё это было известно? По слухам, у него было видение, пришедшее прямо из ада. И эта книга была мне необходима. Поэтому я поручил одному профессору Венского университета, специалисту по средневековым рукописям, раздобыть для меня этот том. Я оплатил двухмесячные поиски, и затем профессор Мильке наконец обнаружил первый горячий след.

В библиотеке аббатства Мельк на Дунае, всего в восьмидесяти километрах к западу от Вены, действительно ещё существовал экземпляр пятого тома Фомы Аквинского. Вероятно, не вся книга целиком, но по крайней мере несколько фрагментов. Следовательно, шансы найти места, процитированные баронессой, были весьма высоки.

Поскольку мои занятия медициной остались уже на много десятилетий позади, а знание латыни за это время отнюдь не улучшилось, профессор Мильке пожелал сопровождать меня в поездке в Мельк.

С одной стороны, он предложил себя в качестве переводчика; с другой — им тоже овладел охотничий азарт, и он, как и я, хотел выяснить, на какой источник мы, возможно, наткнулись. После пяти недель ожидания мы наконец получили аудиенцию у библиотекаря аббатства, который согласился дать нам взглянуть на фрагменты книги Аквината.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 69



В дождливую ноябрьскую пятницу это наконец случилось. Старый седовласый библиотекарь, отец Доминик, провёл нас по библиотеке, открытой и для обычных посетителей. Большим ключом, висевшим у него на связке, он отпер проход в другую, подземную часть здания, куда публике, как он нас заверил, доступа не было.

По его словам, о ней не знали даже молодые монахи аббатства. Без профессора Мильке, без его репутации, настойчивости и дипломатического такта — а также без небольшого денежного пожертвования с моей стороны — всё это никогда не стало бы возможным.

И вот книга лежала перед нами — под стеклянным колпаком, который отец Доминик снял дрожащими, покрытыми старческими пятнами руками. Сначала я испытал разочарование: «книга» оказалась всего лишь дюжиной разрозненных листов, к тому же местами обугленных по краям, словно фолиант некогда пережил пожар.

Но это чувство быстро отступило, стоило мне увидеть лихорадочный блеск в глазах профессора Мильке.

С благоговением он коснулся пергаментных листов затянутыми в перчатки пальцами и осторожно раздвинул их.

— Воистину, это тот самый пятый том, который считался утраченным, — прошептал он и взглянул на меня. — Я навеки останусь вашим должником за то, что вы вообще навели меня на мысль его искать.

Отец Доминик удовлетворённо улыбнулся. Видимо, он позволял увидеть это лишь тем немногим, кто действительно мог оценить увиденное.

В эти мгновения нас, старых седых мужчин, связывали общее благоговение и глубокая взволнованность.

— Согласно монастырским записям, которые я просмотрел, последний посетитель, интересовавшийся этими письменами, был здесь в 1848 году, — пояснил он.

Я поднял глаза. Сердце забилось быстрее.

— Вам известно имя? — спросил я, хотя уже предчувствовал ответ.

— Пожилая дама, прибывшая из Тосканы, — сказал отец. — Больше ничего сообщить вам не могу.

Он пожал плечами.

Я так и знал. Это должна была быть баронесса Роберта де Сикка. Значит, она действительно побывала здесь; чуть больше ста лет назад сидела на этом самом месте и, как мы теперь, изучала этот фрагмент.

От одной этой мысли меня пробрала дрожь. Годами я искал разгадку, и вот теперь она лежала передо мной — стоило только протянуть руку. Сколько времени я в отчаянии ломал над этим голову, перебирая возможные объяснения!

— Мы нашли это, — с облегчением прошептал я.

Профессор Мильке кивнул. Мы оба надеялись, что отец оставит нас одних, но тот не отходил ни на шаг. Поэтому Мильке не стал терять ни минуты: склонился над пергаментом и при свете голой, подрагивающей лампочки принялся переводить.

И тогда я узнал, что шахта не имела отношения ни к полой Земле, ни к вратам в чужой мир, ни к скату в бесконечность, ни к тайному правительственному проекту, ни к наследию древней культуры или внеземного разума. Нацисты со своей теорией магнитных полюсов тоже ошибались.

Откуда я это знаю?

То, что в тот день я услышал из уст профессора Мильке, прозвучало для меня как откровение. Словно сам Фома Аквинский спустился рядом со мной в шахту — до той точки, куда добрались мы с Хансеном, и даже гораздо дальше, до самого её конца.

Поскольку нам не позволили ни переписать пергаментные листы, ни сфотографировать их, я теперь, спустя неделю после посещения аббатства Мельк, привожу перевод профессора Мильке с латыни свободно, по памяти.





Что есть Царство Небесное? Полное отсутствие ада. И что есть ад? Полное отсутствие Царства Небесного. Подобно тому как существуют ангелы, ходящие по лицу земли, существует и их противоположность — отсутствие всякого ангельского начала. Но почему эти существа, лишённые ангельского, испытывают столь неодолимое стремление завладеть человеческим разумом, ввергнуть его в безумие и уничтожить? Ответ прост. Это их единственный способ покинуть ад.

В видении я узрел ад со всеми его демонами. Путь туда был долог и едва не стоил мне рассудка. Вначале я прошёл через врата, которые стерегли огромные пернатые птицы, уродливые и искалеченные. Их крылья касались моих щёк, но я не смотрел на них. Я щадил свои глаза, дабы не подвергнуть искушению веру. Я лишь ощущал их тёмное присутствие. Через эти врата я сошёл вниз, в глубочайшую тьму.



То, что далее описывал Фома Аквинский, было точным воспроизведением зоны Ван-Хансена — такой, какой она существовала на самом деле.



Меня сопровождало непрестанное дуновение ветра, пахнувшее серным дыханием смерти. И вместе с ним — звук взмахов крыльев. Они, а также странное эхо каждого моего движения стали моими неизменными спутниками на пути вниз. Законы мира, казалось, перевернулись. Это был мир зеркального отражения, где все направления менялись местами: верх становился низом, низ — верхом, лево — правом, а право — левом. Даже мысли в моей голове шли вспять, слова текли задом наперёд.

Я находился в пути часы, дни, недели, месяцы, даже годы — так мне казалось. Температура оставалась прежней, воздух — тем же, тьма — неизменной. Ничто не менялось. Меня будто окружала бесконечная вечность. И всякий звук одновременно был и не был — словно тяжёлое чёрное давление, снова и снова проходившее сквозь меня волнами.



Я перебил Мильке. На мой вопрос, не мог ли Фома Аквинский говорить о теневых волнах, профессор покачал головой. Он, кажется, сомневался. При известной доле воображения слова Аквинского, пожалуй, можно было истолковать и так.

Затем он продолжил перевод.



По прошествии эпохи, длившейся эоны, я наконец достиг дна. Горячая вода в дымящихся лужах закручивалась в другую сторону — не так, как я привык видеть в монастыре. Металлические пряжки на моих башмаках будто притягивала чуждая сила. Всё здесь, внизу, было странным.

Я хотел исследовать дальние помещения, но отвратительные совоподобные твари преградили мне путь. За вратами, как я предполагал, томились измученные души, жаждавшие покинуть этот ад и отыскать новые жертвы, чтобы ввергнуть их в смерть и безумие.

Зачем мне было всё это явлено? К чему это видение? Чтобы я рассказал о нём? Но кому? Кто мне поверит? И почему оно было открыто не папе? Почему мне? Быть может, потому, что перед лицом окружавшего меня безумия я не лишился рассудка? Потому, что, несмотря на глубокую веру, оставался человеком науки? Потому, что был исполнен любопытства, деятельной воли и жажды познания?

Тотчас мне стало стыдно за дерзость и гордыню — за то, что я возомнил себя выше прочих монахов обители. И в тот же миг я понял, почему оказался на дне этого ада. Моя душа была в плену, и существовал лишь один выход. Я должен был подниматься наверх, проделать бесконечно долгий путь, ползя вдоль отвесной стены, со стёртыми подушечками пальцев и окровавленными коленями, распластавшись на скале, как паук, наперекор тёмной силе, тянувшей меня вниз.

Глаза мои горели, кровь текла из носа и ушей, кожа стала серой, мозг распадался, я растворялся…



На этом месте слова становились неразборчивыми. Остаток страницы был обуглен. Но услышанного мне было более чем достаточно.

Слова Аквинского звучали так, будто в 1911–1914 годах он был членом нашей экспедиционной группы и пережил — насколько позволял его старинный язык — то же самое, что Хансен, Марит и я, а позднее Лииса, Прем и остальные землепроходцы.

Многое я забыл, многое вытеснил из памяти. Лишь строки на этих немногих страницах вернули страшные воспоминания.

Мильке мягко положил мне руку на плечо.

— С вами всё в порядке?

— Да, спасибо. Уже лучше, — прохрипел я.

В этом фрагменте, написанном чёрными чернилами на пергаменте и насчитывавшем столько сотен лет, всё было изложено с такой подробностью, словно Фома Аквинский собственными глазами видел конец шахты.

В те гнетущие секунды, пока Мильке молча смотрел на меня, я нашёл для себя объяснение этому явлению. Пусть оно звучало крайне пугающе, но после всех этих лет только оно имело смысл.

Теперь я верил, что знаю истину. Мы обнаружили вход в ад, и объяснения этому не было. Эти врата просто существовали. Никто не строил шахту. Она была всегда.

Я с этим смирился.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ГЛАВА 70



Всего через несколько дней после возвращения из аббатства Мельк я начал этот последний дневник — промозглой зимней ночью, у печи в моей маленькой комнате на одной из венских окраин, где я теперь живу.

Я не знаю, для кого, собственно, всё это записываю: в живых уже не осталось никого, кто мог бы помнить меня, мою экспедицию или мои исследования. По сути, я пишу для себя. Возможно, лишь затем, чтобы провести ясную черту между реальностью и фантазией — и не сойти с ума.

Я полагал, что мой отчёт на этом завершён и всё уже рассказано, но, по-видимому, ошибался. Только вчера в кафе «Меттерних» я прочёл в газете, вставленной в деревянную рамку и предоставленной посетителям кофейни, чрезвычайно любопытную заметку.

Она была напечатана в научном разделе «Нью-Йорк таймс» за прошлую неделю и занимала меньше шестой части страницы. К сожалению, у меня не представилось случая тайком её вырвать, поэтому я перескажу содержание здесь своими словами.

Во время строительных работ была обнаружена шахта, происхождение которой до сих пор остаётся необъяснённым. Её диаметр в точности равен числу пи, и, по-видимому, она отвесно и бесконечно глубоко уходит в землю. Конца её до сих пор не видно. Наука стоит перед загадкой.

Поскольку речь шла не о шахте на Шпицбергене, я решил, что это, возможно, её двойник, который я предполагал найти в Антарктиде. Так сказать, противоположный полюс. Но я ошибся.

Новую шахту обнаружили на Багамах. И тут я вспомнил слова Према. Он рассказывал мне о Елене Блаватской, у которой якобы имелась тайная карта: на ней были обозначены некоторые пещерные входы на Багамах, ведущие в недра Земли. По её словам, подобные туннели и штольни должны были существовать также в Перу и Эквадоре.

Тогда я отмахнулся от этого как от пустой фантазии: ведь если бы такие входы действительно существовали, их давно бы уже нашли, не так ли? Но теперь один из них действительно обнаружили.

По-видимому, входы в эти трёхметровые отверстия были хорошо скрыты или со временем занесены, завалены, заросли до полной неузнаваемости. Во всяком случае, они существовали не только на Шпицбергене и Багамах, но, возможно, и в других местах этого мира.

Кто сказал, что врата в ад только одни? Быть может, их семь… или тринадцать… или ещё больше.

По крайней мере теперь, казалось, было окончательно доказано: шахта на Шпицбергене — не единственная.

Наука стоит перед загадкой.

Вероятно, и через несколько лет они всё ещё не будут знать, с чем столкнулись, и станут строить самые дикие теории.

Но я знаю.

Я записал всё, что выяснил за последние годы.

По всему миру существует несколько входов.

И один из них мы обнаружили в 1911 году.





Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»



ЭПИЛОГ

Ноябрь 2021



Неле захлопнула последний дневник Александра Бергера. Её будто оглушило. Прапрадед узнал правду — ещё тогда, почти семьдесят лет назад.

Теперь Неле понимала: учёные из «Сибириона» прекрасно знали его дневники. Должны были знать. Каким-то образом они разыскали эти записи, а потом здесь, на побережье, в подземном бункере, наткнулись на нацистские документы.

И в ту же минуту до неё дошло ещё кое-что. Исследования норвежцев, шведов и немцев не имели отношения ни к современным оружейным технологиям, ни к военным разработкам в области излучения, как она сперва предполагала.

Скорее всего, они всего лишь пытались постичь то мистическое явление, о котором говорил Бергер и, за шестьсот пятьдесят лет до него, Фома Аквинский. Другого объяснения не было. Человека гнало вечное стремление обрести истину. С ней самой произошло то же самое. Только ради этого она приехала сюда. И ради этого подвергла себя опасности.

Она смотрела на растрескавшийся кожаный переплёт. Последние строки Бергера были выведены дрожащей рукой старого, больного человека.

Между страницами торчало сложенное письмо — без конверта, с загнутыми уголками. Неле развернула его. Оно было из конторы венского нотариуса.

Из письма следовало, что её прапрадед умер в 1955 году, через три года после последней дневниковой записи. Ему был восемьдесят один год; причиной смерти стал инсульт.

В тот момент он находился на борту судна, шедшего из Гамбурга в Исландию. Оттуда, по-видимому, собирался дальше — на Шпицберген. В последний раз.

Билет на паром нашли у него в кармане пальто, но никто так и не выяснил, что спустя столько лет снова потянуло его на остров и что он надеялся там найти.

У Неле, однако, было смутное предчувствие. Может быть, вход в шахту? Ещё один взгляд в бездну? Неужели он хотел наконец удостовериться — сделать то, что до него сделали Кристиансон и Хансен? Добраться до конца? Шагнуть вниз, в бездонную глубину?

На максимальную глубину!

Неле никогда не узнает этого наверняка. И потому перестала мучить себя догадками. После Александра Бергера новые поколения — такие же слепые и одержимые, как он, — пытались вырвать у шахты её тайну.

Они продолжали исследовать её, применяя всё более совершенные методы, и сумели по крайней мере разгадать несколько величайших загадок.

Более чем через сто лет после первых скудных попыток Бергера они проникли почти на тысячу километров вглубь — на расстояние, которое превзошло бы самые смелые его представления, — и достигли точки, где излучение становилось максимальным.

Излучение уничтожало любой материал и меняло каждого человека, соприкоснувшегося с ним.

Но шахта так и не отдала ответа на свою последнюю, главную тайну. Вероятно, никогда и не отдаст. Кто её создал? Как она возникла? Может быть, она породила себя сама. Или существовала всегда — с самого начала времён.

Неле услышала шум и повернулась к иллюминатору.

Нюландер придёт за тобой!

Она огляделась. Вообще-то уже должно было заметно стемнеть. Но темнота не наступила. Неле поднялась, чувствуя, как одеревенели руки и ноги. Холод пробрал её до костей.

Между тем наступил вечер. И потому яркое оранжевое зарево над руинами теперь бросалось в глаза ещё сильнее. Пожар разгорался.

Какого чёрта?

Огонь распространился. Вероятно, он добрался до топливных баков станции и, как теперь увидела Неле, по тонкому ручью — словно по фитилю — проложил себе путь к берегу.

Она привстала на цыпочки и, насколько могла, всмотрелась в сторону берега. С ужасом увидела, как топливо, вытекшее из прохудившегося судового бака и окружившее лодку, радужно переливается на поверхности моря — и в этот самый миг вспыхивает.

Пламя быстро расползалось. Нефтяная плёнка горела вовсю. Неле отпрянула от окна. Перед иллюминатором клубился чёрный дым. Теперь и судно могло загореться в любую минуту.

Любая помощь придёт слишком поздно.

Тебе надо выбираться отсюда!

Неле уставилась на дверь.

Ты должна рискнуть.

За дверью послышался шаркающий звук, и она вздрогнула. Нюландер вернулся. Только теперь этот звук был ещё более странным, чем прежде. Что бы ни находилось по ту сторону помятого металла, человеком оно уже не было.

Как и Кристиансон, Нюландер вернулся из глубины Изменённым.

Неле бесшумно подкралась к двери и вытащила ключ из замка. В каморку лёг оранжевый дрожащий отсвет.

Горит мостик!

Сердце бешено колотилось. Она поспешно присела на корточки и заглянула в замочную скважину. За дверью металась тень. Неле не только видела это — она словно кожей ощущала движение.

Потом силуэт раздвоился. Теперь перед дверью были два существа. Нет, три. Тень разделилась ещё раз. В воздухе висело невероятное электрическое напряжение; оно проникло даже в кладовую.

Волосы у Неле поднялись дыбом. По коже пробежало покалывание. Это началось.

Паника накрыла её. Неле заставила себя оторваться от жуткого зрелища и сунула дневник Бергера в жестяной контейнер к остальным бумагам. Затем поднялась на цыпочки и спрятала коробку на самой верхней полке, за консервными банками.

В контейнере у документов оставался хоть какой-то шанс пережить пожар — если пламя доберётся и до этой каморки.

Едва она заслонила коробку консервами, как грудь пронзила острая боль. Мышцы свело судорогой. Она не могла вдохнуть. Опершись о стеллаж, Неле согнулась пополам и, задыхаясь, заставила себя сделать вдох.

Голая неоновая трубка на потолке вспыхнула, замигала. Откуда взялось электричество? С треском свет почти сразу погас. На Неле посыпались осколки стекла. Что-то затрещало, запахло жжёной пластмассой.

За последние минуты снаружи быстро стемнело. Оранжевое сияние бушующего огня озаряло небо, заливало его багровым свечением — и одновременно проникало внутрь через иллюминатор и замочную скважину.

Окно было намертво приклёпано и не открывалось.

Если дым просочится в каморку через щели, ты задохнёшься.

Неле забилась в угол как можно дальше от двери. Множество теней снова и снова перекрывало замочную скважину. Эти твари ползали совсем рядом. Шипели, перешёптывались между собой.

Она слышала, как они скребут по металлу. Вспомнила свой призыв о помощи, переданный по CB-рации. Кто бы ни пришёл — если вообще когда-нибудь хоть кто-то придёт, — он опоздает. Неле уже этого не увидит.

Она закрыла глаза и прижала ладонь к груди. Эта боль!

И тогда она поняла: она ошиблась. Какая роковая ошибка! Пусть в её жилах и текла кровь Бергера, но она не была к этому невосприимчива, как он. И не могла быть.

Бергер зачал её прапрабабку до того, как его рука была заражена. Что бы ни изменило его самого — в Неле этого не было.

Колющая боль в груди усиливалась.

Начинается!

— Jag brinner! — глухой голос снаружи ударил ей прямо в сознание.

— Я знаю! — закричала Неле.

Да, вот что чувствуешь, когда душа сгорает изнутри и остаётся только одно желание — умереть.

Зона фон Хансена.

Зона Цатлов — Мёбиуса.

Зона «Сибириона».

Недавно эти барьеры вновь были преодолены. Совиные врата снова открылись, и то, что таилось внизу, опять поднялось наверх.

Лучше было не тревожить его. Но, как и она, другие до неё тоже искали истину — и нашли её. Только какой ценой?

Жажда знания у людей неутолима. Неле пронзительно рассмеялась.

Как у меня!

Она сама ничем от них не отличалась.

Мы все прокляты. И всегда будем прокляты.

Оставалось лишь надеяться, что никто не услышал её радиосообщение. Что никто сюда не придёт. Ни доктор Левандова. Ни самолёт «Геркулес» с очередной поставкой в декабре.

Безумие захватит других и начнёт распространяться. Так же, как распространялось сейчас в ней. И тут она наконец поняла, что случилось с остальными.

Они нашли внутри себя область абсолютной тьмы — и наткнулись там на чудовищную, бесконечную бездну.

В следующий миг её сознание сорвало с места, а желудок подступил к горлу, словно Нюландер схватил её и вместе с ней прыгнул в шахту, увлекая в путешествие по самым глубоким провалам.

И наконец она увидела конец шахты — со всеми его тенями, тварями, гадами и уродливыми мордами. Сознание отделилось от тела, когда к ней протянуло руки ледяное безумие, а вслед за ним пришло ненасытное, мучительно-жадное желание одного — умереть.

Её руки свело. Она вонзила кончики пальцев себе в шею и лицо… глубоко… ещё глубже…

Я горю!

В тот же миг снаружи послышался глухой стрекот вертолёта.





КОНЕЦ КНИГИ





