	«ТАНЕЦ СМЕРТИ»

	Автор: Наоми Лауд

	Серия: «Порочный город #1»

	Переводчик: Мария.

	Редактор: Татьяна Н.

	Специально для TOWWERS | ПЕРЕВОДЫ КНИГ

	ВК:

	ТГ:

	АННОТАЦИЯ

	Добро пожаловать в Правитию — город порока, разврата и извращений. Место, возведенное на алтаре наших самых темных прихотей и изломанных страстей. Каждая душа, обреченная этому проклятому городу, преклоняется перед нашими алтарями.

	Они — марионетки наших роковых желаний.

	Шесть знатных родов, посвятивших себя нашим мрачным склонностям, призваны править городом от нашего имени. Шесть семей, заключивших с нами сделку ради безграничной власти и славы.

	Но даже у богов есть любимчики, и пришло время начать новую эпоху.

	Мерси Кревкёр и Вольфганг Вэйнглори – заклятые враги, чья ненависть уходит корнями в многовековую семейную вражду. Их ненависть глубока, и, если бы мы не запретили, они бы уже давно попытались убить друг друга.

	Но как бы они ни сопротивлялись, даже могущественные не властны над судьбой.

	Оба считают Правитию своим законным наследием и готовы пойти на все, чтобы заполучить власть, но их высокомерие и жажда могущества приведут их прямиком по избранному нами пути.

	Чтобы занять свое законное место лидера Правитии, им придется стать единой командой.

	Но что произойдет, когда границы между ненавистью и одержимостью начнут стираться? И чтобы утолить свои похотливые желания, им придется нарушить божественный закон.

	Стоит ли эта опасная жажда гибели друг друга?

	И когда же они поймут, что все это время были всего лишь нашими марионетками?





	ОГЛАВЛЕНИЕ

	ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

	ПОСВЯЩЕНИЕ

	КАРТА

	СЕМЬИ

	1

	2

	3

	4

	5

	6

	7

	8

	9

	10

	11

	12

	13

	14

	15

	16

	17

	18

	19

	20

	21

	22

	23

	24

	25

	26

	27

	28

	29

	30

	31

	32

	33

	34

	35

	36

	37

	38

	39

	40

	41

	42

	43

	44

	45

	46

	47

	48

	49

	50

	51

	52

	ЭПИЛОГ

	ОБ АВТОРЕ





ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ


	Персонажи данной книги — чрезвычайно аморальны. Не стоит ждать от них какого-либо раскаяния (и да, даже от главной героини — если честно, она худшая из всех персонажей). Они будут совершать чудовищные поступки против невинных людей — и всё равно получат свой счастливый финал. Если тебе нравились мои предыдущие книги, имей в виду: эта — самая мрачная из всех, что я писала.

	Всё, что здесь происходит, является художественным вымыслом; я ни в коем случае не оправдываю поступки своих героев. Если тебя отталкивает мысль о том, что злодеи могут победить, лучше остановись прямо сейчас. Но если ты всё ещё здесь и готов познакомиться с этой чудовищной парочкой — пристегнись, детка, и добро пожаловать в цикл «Порочный город».

	Это тёмный роман. В нём затрагиваются тяжёлые темы и встречаются такие триггеры как:

	◈ жестокость,

	◈ увечья,

	◈ сожжение заживо,

	◈ расчленение,

	◈ обезглавливание,

	◈ подмешивание наркотиков без согласия (и да, потом героям это понравится),

	◈ узурпация власти,

	◈охота на людей ради развлечения,

	◈ ритуальные жертвоприношения,

	◈ публичное надругательство над телом (не сексуальное),

	◈ публичные казни, убийства,

	◈ огромное количество крови,

	◈ попытки утопления,

	◈ сомнительное согласие,

	◈ секс через отверстие,

	◈ телесные наказания,

	◈ игры с кровью, игры с ножом,

	◈ эксгибиционизм,

	◈ анонимный секс,

	◈ связывание.





ПОСВЯЩЕНИЕ


	Моему подростковому «я».

	Той, кто сомневалась, что сможет…

	Я счастлива, что ты решила бороться до конца.

	Посмотри, чего мы достигли теперь.





КАРТА





СЕМЬИ





	«В наслаждении есть лишь одна боль — это наслаждение самой болью».

	— Энн Райс





1


	—

МЕРСИ



	Первая смерть, которую я пережила, была моей собственной. Меня вырвали из утробы матери стерильные руки в перчатках и заставили впервые вдохнуть этот отвратительный мир. С тех пор я умираю. Мы все умираем. Жизнь — это череда мелких смертей, ведущих к неизбежному концу. Никто не знает, когда это случится. Тот, кто сейчас передо мной, тоже не мог этого предвидеть.

	— Будь ты проклят, — бормочу я сквозь зубы.

	Кровь стекает к моим каблукам. Я делаю шаг вправо, чтобы обойти растущую лужу, медленно расползающуюся по ониксовому мрамору. С раздражением оглядываю тело, брошенное на металлическую каталку. Когда-то это был мужчина. Теперь — лишь никчемный труп, жалкая смесь кожи, мышц и сухожилий, что вскоре обратится в пепел и пыль. Пусть это будет уроком тем, кто осмелится проникнуть на мою территорию и коснуться того, что принадлежит мне.

	Смерть — великий учитель. Интересно, почувствовал ли он её приближение? Ощутил ли, как дрогнул воздух, когда маятник жизни качнулся в последний раз, прежде чем мой кинжал нашёл пристанище между его рёбер? Если бы я была склонна к сентиментальности, я хранила бы в банках последние вздохи всех, кого встречала. Уверена, из них сложилась бы мрачная симфония, словно попытка уловить шум океана внутри раковины.

	Вздохнув, я подхожу, чтобы включить крематор. Когда-то этот громоздкий куб из нержавеющей стали вызывал у меня отторжение, но теперь, благодаря резному каменному кожуху, он гармонично вписался в интерьер просторного, но мрачного зала, скрытого глубоко под землёй.

	Люблю одиночество.

	Я возвращаюсь к каталке, и мой взгляд падает на мерцающий свет от свечи, который отражается на перстне покойника. Каблуки звонко отдаются эхом, когда ускоряю шаг и хватаю его холодную кисть. Символ на золотом перстне я узнаю мгновенно: ладонь, обращённая вниз, с подвязанными нитями, свисающими с кончиков пальцев.

	Я громко стону, сжимая переносицу.

	Вот этого мне как раз и не хватало.

	Стискиваю кулаки, ногти впиваются в ладони, раздражение обжигает при мысли о том, кто может стоять за этим. Я дёргаю кольцо, но оно словно намертво приклеилось к мизинцу. Выругавшись, иду к ящику с хирургическими инструментами и достаю пилу для вскрытий. Прикладываю лезвие к кости чуть ниже кольца и распиливаю палец. Откладываю его в сторону и закатываю тело в крематор. Огонь мгновенно пожирает одежду.

	Обычно я наслаждаюсь этим зрелищем — отдаю дань смерти.

	Но сегодня даже не смотрю на пламя. Мысли кипят от раздражения. Я бросаю отрезанный палец в сумку и покидаю зал, написав Джеремайе, моему слуге, чтобы подготовил машину.

	—

	Город Правития кипит и бурлит, звёзды над головой затмеваются множеством искусственных огней. К счастью, окна машины тонированы и звуконепроницаемы, иначе я слышала бы этот нескончаемый поток жизни. Громкий, скрежещущий, вечно раздражающий. Я бы убила любого, кто посмел бы перейти мне дорогу, чтобы получить мгновение покоя в этом проклятом городе.

	Из-под своей широкополой шляпы с густой бахромой я едва ли бросаю взгляд на проплывающий мимо пейзаж. Я знаю изгибы и углы каждого здания, каждый поворот улицы.

	Я владею этим городом по праву рождения, каждая смерть в нем принадлежит мне, и я не сомневаюсь, что Правития также станет свидетелем моей кончины.

	Наконец машина останавливается у Башни Вэйнглори. Я закатываю глаза, чувствуя, как раздражение нарастает. Здание столь же безвкусно, как и сам его хозяин. Фасад, окаймлённый золотом, пронзает тьму, у входа громоздятся вычурные статуи давно умерших предков.

	Дверь машины открывает Джеремайя — вечно в чёрном костюме, светлые кудри обрамляют лицо. Он протягивает руку, помогая мне выбраться на грязную улицу. Со вздохом приглаживаю чёрное платье-футляр и поправляю длинные кожаные перчатки до локтей. Первый шаг к зданию даётся тяжело.

	Пройдя через обширный вестибюль с внушительной люстрой и искусно выполненными фресками, изображающими историю семьи Вэйнглори, я прохожу мимо выходящих из здания самых преданных его последователей. Моя губа приподнимается в презрительном оскале.

	Крестьяне.

	К счастью, я успела избежать последнего момента их ритуала поклонения правителю.

	И это значит, что я точно знаю, где найти это мерзкое создание.

	—

	Если бы мне было не все равно, я назвала бы купальню Вэйнглори восхитительной. Ряды коринфских колонн уходят в воду, а фрески с замысловатыми изображениями небесных тел покрывают весь потолок. Три огромные люстры висят над бассейном, сотни свечей заливают зал мягким светом.

	Но вся эта роскошь забывается, когда взгляд падает на стройное обнажённое тело в клубах пара. Я презрительно кривлюсь, сердце начинает биться чаще.

	Вольфганг.

	Наследник медиаимперии Вэйнглори и всего этого чертового состояния.

	Он сидит у бортика, откинувшись назад. Его мокрые каштановые волосы зачёсаны на затылок, загорелые руки расслабленно раскинуты. Глаза закрыты, голова слегка запрокинута. Он меня пока не заметил. Я снимаю шляпу и кладу её на первый попавшийся столик. Звуки классической музыки заглушают мои шаги.

	Когда я оказываюсь рядом, то достаю отрезанный палец из сумки и бросаю его ему в лицо. Палец ударяет прямо между глаз.

	Это мгновенно привлекает его внимание.

	Я испытываю удовлетворение, когда кровь с пальца оставляет пятно на его лбу. Он выглядит глупо, захлёбываясь, как умирающая рыба. Его серо-голубые глаза наконец встречаются с моими. Его взгляд становится холодным, а на губах появляется усмешка, похожая на мою, обнажающая золотой клык и резец справа от рта.

	Я не даю ему заговорить первым.

	— Один из твоих приспешников пробрался на мою территорию.

	Молчание клубится между нами словно живое, дышащее существо.

	— Это обвинение, Кревкёр? — наконец протягивает он, голос хрипит от злости.

	Я скрещиваю руки на груди.

	— Это факт.

	Его взгляд соскальзывает вниз — к пальцу, теперь покачивающемуся на воде прямо перед ним. Он с отвращением поднимает его двумя пальцами, будто его сейчас стошнит. Я раздражённо выдыхаю. Как будто он не держал в руках мёртвые части тела тысячи раз. Рассматривая фамильный герб, чётко выгравированный на перстне, он равнодушно пожимает плечами и швыряет палец через плечо. Тот с глухим стуком ударяется о стену.

	Его лицо принимает скучающее выражение. Он снова разваливается в ленивой позе — голый, безмятежный, раскинув руки.

	— Я не отвечаю за то, чем мои люди занимаются в своё свободное время, — зевает он.

	Я фыркаю в ответ.

	— Ах так? И это совсем не связано с тем, что ждёт нас в следующем месяце? — мои ладони резко упираются в бёдра. — Это твоя жалкая попытка сохранить мир?

	Злость разгорается сильнее от одной мысли, что нам приказали держать себя в руках в преддверии Лотереи. Тупое правило. Я бы с куда большим удовольствием прикончила его.

	Он смеётся низко и снисходительно — так, что у меня дёргаются пальцы от злости, просящие выхватить кинжал и вонзить ему прямо в глаз.

	— Да ладно, — его взгляд лениво скользит к моему. Улыбка становится хищной. — С какой стати мне интересоваться твоими жалкими секретиками? — бормочет он, закрывая глаза и запрокидывая голову, будто одним движением вычёркивая меня из своего мира.

	Гнев вспыхивает во мне, словно древний, необузданный огонь. Я позволяла ему управлять собой, чуть не стала его марионеткой. Мне требуется всего доля секунды, чтобы осмотреть комнату и заметить его халат, брошенный на стул неподалёку. Я бросаюсь туда, быстро вытаскиваю атласный пояс из петель и обматываю его вокруг рук мужчины.

	В тот момент, когда он прищуривается, пытаясь разгадать мои намерения, я хватаю за пояс и вонзаю каблук между его лопаток, толкая. Его затрудненное дыхание звучит почти так же красиво, как звук перед смертью. Я застала его врасплох: ноги болтаются в воде, пальцы впиваются в горло, глаза расширены от шока.

	Я улыбаюсь, затягивая пояс.

	— Я молюсь о том, чтобы, когда смерть позовет тебя домой, я была рядом, чтобы посмотреть, — с издевкой шепчу. Он задыхается. Это прекрасно. — Я буду первой, кто станцует на твоей могиле.

	Наконец, Вольфганг с трудом просовывает палец между поясом и шеей. Его полные губы почти не шевелятся, но он выдавливает хриплое:

	— Мерси.





2


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Как только она слышит своё имя, её пальцы разжимаются. Она ведёт себя так, словно само её имя священно, будто в нём заключена подлинная сила.

	Самовлюблённая стерва.

	Я жадно втягиваю воздух, ладонью сжимая горло. Несколько мучительных секунд уходит на то, чтобы прийти в себя. Когда кислород, наконец, прорывается в мозг, я выскакиваю из воды, абсолютно голый и в бешенстве.

	Но уже поздно. Мерси исчезает за дверью, нацепив нелепую шляпу на длинные чёрные волосы. Я откидываю мокрые пряди с лица, всё ещё тяжело дыша, прислушиваясь к провокационным постукиваниям её каблуков по мраморному полу.

	Она - словно эпидемия, как отвратительная чума, поразившая город. Как же я хочу ее уничтожить.

	Ох, как я хотел бы просто убить её — собрать кровь в флаконы, капать в воду для купания как дорогое масло и погружаться в нее. Я бы сделал её смерть праздником.

	Но увы, всё не так просто.

	Нас связывают вековые традиции.

	Наши семьи враждуют столько, сколько я себя помню, но при этом мы вместе правим городом. Так было, и так будет всегда.

	Пративия — наша.

	Но чёрт возьми, мне совсем не нравится делить город c такой дикаркой, как она.

	Я провожу пальцами по горлу, раздражённый тем, что Мерси оставила на моей прекрасной коже синяки и раны. Набрасываю халат, не утруждая себя завязать его, поднимаю с пола отрезанный палец.

	Я не собирался признаваться в этом Мерси, но кольцо все же привлекло моё внимание. Вопреки её предположениям, я не пытался нарочно найти на неё компромат. Мы знаем друг друга всю жизнь — мне не нужен какой-то жалкий плебей, чтобы делать свою работу.

	Я бы и сам с удовольствием посмотрел, что она там у себя скрывает.

	Но если кто-то из моих людей бродит там, где не положено, я обязан узнать об этом первым.

	Мой помощник Бартоломью, которому где-то около тридцати, стоит на страже у выхода. Он точно стал свидетелем моего столкновения с Мерси, но, будучи у меня на службе уже несколько лет, он знает, что лучше не вмешиваться. Я кладу палец ему в ладонь. Он сглатывает, его веснушчатое лицо бледнеет, а я быстро похлопываю его по щеке.

	— Узнай, кому это принадлежало, ладно?

	—

	Уже за полночь, когда я босиком шагаю в Зал Зеркал, опустив руки в карманы красного бархатного смокинга. Огромное помещение с высокими сводчатыми потолками, дюжиной эркерных окон и парными арочными золотыми зеркалами по бокам — моя любимая часть Башни Вэйнглори. Он соединяет мои жилые апартаменты с общественными зонами.

	Я прихожу сюда, когда нужно подумать. Есть что-то умиротворяющее в созерцании собственного отражения. Было бы несправедливо выделять любимую черту — всё во мне привлекает взгляд. Здесь восхитительно. Это напоминает о моём совершенстве. Великолепие Вольфганга Вэйнглори.

	Мне нужен заряд бодрости, особенно после утомительной потасовки с Мерси накануне.

	Противно думать, что у неё был дополнительный мотив для того, чтобы ворваться в мою купальню.

	Именно сегодня.

	Она понимала, насколько это важно. Она знала, что это мой день. Но Мерси эгоистична, как и любой из нас, даже если любит притворяться, что некоторые обычаи ниже её достоинства.

	Под кожей ощущается странное напряжение. Особое чувство, которое появляется только в такие дни. И даже если я к нему привык, оно всё равно не даёт покоя.

	Подойдя к мягкой скамье у одного из эркеров, я поднимаю сиденье и нахожу внутри красный кожаный футляр со скрипкой.

	Игра всегда помогает справиться с этой зудящей, беспокойной тишиной внутри. В создании мелодий есть нечто, что усмиряет шум в голове. Никогда не задумывался, почему. Возможно, музыка связывает меня с чем-то божественным — приватный разговор между мной и музами.

	Хотя, если честно, сложно найти что-то более божественное, чем я сам.

	Я достаю скрипку, зажимаю её между плечом и подбородком. Закрыв глаза, позволяю тишине сделать глубокий вдох — и повторяю за ней. Смычок касается струн, первые удары рождаются вслепую. Когда завораживающие ноты начинают отскакивать от окон и стен, возвращаясь прямо в мои уши, я открываю глаза и смотрю в зеркало.

	Созерцать собственное божественное «я» — опыт почти священный.

	Внимательно изучаю отражение: челюсть сжата под короткой ухоженной бородой, волосы зачесаны назад, лишь несколько прядей упали на лоб из-за хаотичных движений руки. Я смотрю и играю. Смотрю и играю. Смотрю и играю…

	Пока это не приходит.

	Смутное, странное чувство. Оно захватывает и тревожит одновременно, появляется, когда слишком долго вглядываешься в зеркало. Зеркало начинает смотреть в ответ.

	Реальность сливается с воображением. И я уже не уверен, кто настоящий. Моё отражение постепенно становится чем-то отдельным. Совсем другим.

	Возможно, застрял в зеркале именно я. И, возможно, настоящий я — всего лишь отражение другого Вольфганга.

	Эго колеблется. Оно задаёт вопросы.

	Но я закрываю глаза. И сердце, яростно бьющееся в груди, и лёгкие, что наполняют кровь сладким кислородом, напоминают мне, кто я есть. Чего я стою. И какие права — и обязанности — даёт мне рождение в семье Вэйнглори.

	Я снова растворяюсь в музыке. Беспокойство переливается во что-то живое: ноты проникают под кожу, наполняют энергией, оживляют, и мой разум мчится вместе с мелодией.

	Нет чувства сильнее, чем этот интимный диалог — между мной и самим собой.

	Я позволяю последней ноте вытянуться, протянуться, застонать дольше, чем требует мелодия. И вот — игра обрывается. Моя рука опускается, и тишина возвращается. Всё стихает.

	Делаю глубокий вдох и лёгкий поклон. Отражение отвечает тем же. Ещё мгновение внимательно изучаю себя.

	Это опьяняет. Завораживает.

	Затем убираю скрипку в футляр и возвращаю его под скамью. Покидаю Зал Зеркал с новым, почти блаженным спокойствием.





3


	—

	МЕРСИ



	Каблуки отзываются эхом в переулке, гравий хрустит под подошвами, когда я сворачиваю на главную авеню в сторону «Манора» — элитного стрип-клуба, укрывшегося в старинном особняке начала прошлого века.

	Вечерняя Пративия — это море шумов и огней, бесконечный гул повседневной жизни. Я сжимаю челюсть и толкаю пешехода. Люди умирают каждый день, а мир всё равно чудовищно перенаселён.

	Чем ближе подхожу, тем отчётливее вижу очередь, обвивающую угол. Толпа неудачников, которым отказали во входе, терпеливо торчит на тротуаре, лишь бы краем глаза уловить что-то особенное.

	Например — одного из наследников шести правящих семей.

	Вспышки папарацци слепят, камеры жадно тянутся ко мне. Моё равнодушное выражение их не смущает, но я морщусь от света. Кинжал пульсирует под чёрной мини-юбкой, как живой жар на бедре — тихое напоминание, что я могу перерезать горло любому из этих стервятников в одно мгновение.

	Разумеется, я прохожу мимо очереди. Голову тянет за мной каждая шея. Вышибала без лишних слов открывает дверь. Я сбрасываю кожаное пальто и бросаю его официанту, поправляю корсет и двигаюсь по тёмному коридору, с холодным выражением, которое прилипло к лицу намертво.

	Войдя в главный зал, я позволяю басу проникнуть в меня, музыка — какая-то эфирная электроника, окутывающая пространство в мечтательную, готическую атмосферу.

	«Манор» раздражает меня меньше, чем большинство мест. Если приходится покидать Поместье, хотя бы здесь можно не сойти с ума. Простор клуба всегда притягивает толпу, но высокие арочные потолки и гигантский танцпол дарят анонимность.

	Даже, если ты Мерси Кревкёр.

	Обводя взглядом тускло освещённое пространство, я игнорирую голых танцовщиц в масках по краям сцены, пьяных посетителей, захлёбывающихся спиртным и похотью, и тот электрический заряд, что всегда висит здесь в воздухе.

	Мое внимание привлекает мужчина, сидящий на одном из низких черных бархатных диванов возле главного бара слева от меня. Я наблюдаю, как он наивно наслаждается ночью, закрыв глаза и запрокинув голову в экстазе, пока его член сосет мускулистый блондин в обтягивающем латексном костюме.

	Я знаю то, чего не знает он.

	Это знакомое чувство, словно лёгкий зуд в затылке.

	Он не доживёт до утра.

	Но он всего лишь отметина в потоке моих мыслей, и я не задерживаюсь на его существовании.

	Терпение тает, моя челюсть сжимается, пока я ищу ту, ради которой сюда пришла. Она — богиня среди смертных, и её всегда нелегко найти. Наконец мой взгляд останавливается на рыжеволосой девушке, сидящей у бара. Ее белое платье с рукавами-фонариками практически светится на фоне темного интерьера, а ее бледные груди почти выпадают из корсета, который их подтягивает.

	К моему раздражению она тянет за руку случайного гостя и впивается в него поцелуем. Он стоит столбом и не сопротивляется, полностью захвачен её жадной страстью. Я раздражённо стону, наблюдая за этой мерзкой публичной сценой, но подхожу всё ближе. Раздражение бурлит во мне сильнее, чем басы в колонках. Я хватаю бесполезного поклонника за воротник, рывком отрываю его от неё и толкаю в толпу.

	— Белладонна, — раздражённо говорю я, пытаясь вывести её из похотливого транса, садясь рядом на стул и скрещивая руки.

	Ее зрачки расширены, щеки розовеют, как будто она только что приняла стимулятор, наконец ее зеленые глаза встречаются с моими. Она тихо издаёт возглас восторга и стонет, когда её рука ложится мне на плечо.

	— Мне это было нужно, — с удовлетворённым вздохом говорит она.

	Я отбрасываю её руку и резко поворачиваюсь к бармену. Он вздрагивает, понимая, что моё внимание направлено на него, и поспешно готовит мне грязный мартини с водкой.

	— Не думала, что ты придёшь, — говорит Белладонна, медленно отпивая розовый космополитен. Красная помада оставляет след на краю бокала.

	Я бросаю на неё прищуренный взгляд:

	— У тебя же день рождения.

	— Знаю, — она смеётся и слегка кивает, медные волосы волнами скользят по спине. Её искрящиеся глаза снова находят мои. — А когда это для тебя имело значение?

	Я сжимаю губы, отворачиваюсь, постукиваю ногтями по барной стойке. Бармен успевает протянуть мне мартини, прежде чем я снова заговорю.

	Когда я возвращаю взгляд к Белладонне, она кокетливо машет кому-то через бар. И на мгновение я понимаю, почему простолюдины так зачарованы ею.

	— Я чувствовала… беспокойство, — говорю я с лёгким пренебрежением.

	— О, хочешь снять приватную комнату? — её брови чуть приподнимаются, лицо озорно меняется. — Мы давно этого не делали.

	Я качаю головой и делаю глоток мартини.

	— Я просто… — хмурюсь, не желая вдаваться в подробности. — Один из идиотов Вэйнглори вломился ко мне домой на прошлой неделе.

	Одно лишь воспоминание вызывает желание либо плюнуть кому-то в лицо, либо убить первого встречного — всё, лишь бы заглушить это чувство уязвимости, колющее в груди.

	Это пробуждает у нее интерес. Она наклоняет голову.

	— Почему?

	— Не знаю, — раздражённо выдыхаю. — Я даже не знала, что он входит в ближайший круг Вэйнглори, пока…

	— Ты его не убила, — перебивает она с мягким смешком, не дожидаясь ответа. Делает маленький глоток. — Собираешься что-то разузнать?

	— Уже пыталась, — на моих губах мелькает тень улыбки. — Он утверждает, что ничего не знает.

	Белладонна секунду изучает меня, а потом смеётся:

	— Держу пари, ты отнеслась к этому «спокойно».

	Я пожимаю плечами, оглядывая зал:

	— Чуть не задушила его ремнём от халата.

	Белладонна хихикает, глаза искрятся озорством.

	— Хватит, — лениво машу рукой. — Это то зачем я пришла сюда.

	Я пытаюсь сосредоточиться на ней, но меня отвлекает кто-то, протискивающийся за моей спиной. Я резко оборачиваюсь и хватаю его за горло. Мои ногти впиваются в кожу, а острый кончик кинжала в подбородок.

	Его глаза расширяются от страха, когда он осознаёт свою ошибку.

	— Ещё раз дотронешься, и я отрублю тебе голову, чтобы использовать её как садовое украшение, — шиплю я.

	Отпускаю его, и он, разливая напитки на окружающих, в панике прячется в толпе.

	Я снова поворачиваюсь — как раз в тот момент, когда Белладонна достаёт из клатча маленькое зеркальце, проводит пальцем по пухлым губам и поправляет волнистые волосы. Вокруг нас воцаряется тишина. Это благоговейная пауза. Все головы поворачиваются, чтобы наблюдать за ней, заворожённые её красотой. Будто на глазах рождается шедевр. Хотя она не имеет власти надо мной, её красота всё равно непреодолима.

	Щёлкнув зеркальцем, она вздыхает:

	— Мне скучно, — она оглядывает зал, а потом снова смотрит на меня. Лицо озаряется порочным желанием, глаза искрятся. — Давай повеселимся.

	Она хватает меня за руку и тянет к себе. Я тяжело вздыхаю и следую за ней. То, что Белладонна подразумевает под «весельем», непредсказуемо, особенно в одном из ее клубов, но кто я такая, чтобы отказывать ей в день рождения?





4


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	— Есть ли сегодня что-то стоящее, Бартоломью? — спрашиваю я, не открывая глаз, наслаждаясь утренними водными процедурами в своей личной купальне. Мое тело погружено в тёплые молочные воды.

	Она меньше главной, но ничуть не уступает в роскоши. Стены и потолки украшены яркими фресками, изображающими пышные сцены экстравагантного веселья.

	Моя любимая картина всегда висит у северного окна: обнажённая фигура, глядящая в изящное зеркало. Она напоминает мне самого себя. Как и эти фрески, я придаю красоту унылой Правитии.

	Моя голова покоится на каменном бортике, лицо намазано смесью эфирных масел с добавлением щедрой порции крови, великодушно предоставленной Константином, чья семья веками собирает её у жителей города. Говорят, что это сохраняет кожу молодой и свежей, и я не прочь попробовать любой косметический метод, обещающий вечную молодость.

	Где-то неподалёку помощник прочищает горло. Я вдыхаю сладкий цветочный аромат, что поднимается из воды, словно мягкие, успокаивающие объятия, и жду его ответа.

	— К сожалению, сегодня новостей мало, — наконец произносит он. — Несколько заметок о ваших визитах на светские собрания, — в его голосе слышна дрожь, будто он боится моей реакции.

	— И как они меня описывают? — лениво спрашиваю я, не открывая глаз.

	Бартоломью замолкает, наверное, просматривая строки.

	— В одной вас называют «божественно безупречным», в другой — «магнетически опьяняющим».

	Я удовлетворённо мычу, позволяя словам проникнуть вглубь.

	— Достаточно, — протягиваю я.

	Слышу, как ножницы разрезают бумагу, затем шаги по мрамору. Открыв глаза, вижу, как Бартоломью бережно кладёт вырезки в воду среди плавающих молочных цветов, разминает их пальцами, пока бумага не превращается в кашицу. Потом проводит рукой по поверхности, размешивая.

	Я довольно вздыхаю, представляя, как слова впитываются в мою кожу.

	— Omnia vanitas1, — шепчу я и, снова закрыв глаза, отпускаю его: — Уходи.

	— Да, сэр, — отвечает он, и его шаги растворяются вдали.

	—

	После купания и часового массажа я возвращаюсь в покои обнажённым: кожа увлажнена, мышцы расслаблены. Багряные шторы распахнуты, и сквозь большие арочные окна утренние лучи солнца танцуют по комнате. Я направляюсь к кровати с балдахином.

	Всё в Башне Вэйнглори оформлено в соответствии с роскошными стандартами нашей семьи — особенно мои личные покои. Одной только золочёной кессонной потолочной отделке потребовался год на создание. Две мраморные каминные мантии ручной работы заняли не меньше.

	На кровати меня ждут атласные пижамные брюки, я надеваю их и беру телефон с тумбы. Пара быстрых касаний — и из встроенной акустики льётся современная аранжировка «II piacere» Вивальди. Я позволяю себе несколько секунд насладиться музыкой, прежде чем отправиться в Зал Зеркал. Мелодия следует за мной и туда, благодаря подключённым динамикам.

	Босыми ногами ощущаю тепло солнечных лучей, иду к небольшому коврику, оставленному для меня в центре зала. Усаживаюсь, скрестив ноги, лицом к зеркалу. Солнце греет мою спину, пока я начинаю серию растяжек — руки, торс, затем ноги. Я впадаю в медитативное состояние, чувствуя приятное жжение в мышцах и наблюдая за собой в отражении.

	— Сэр? — неуверенно подаёт голос Бартоломью у двери, ведущей из Зала Зеркал в приёмную.

	Я пронзаю его взглядом, хмурясь в раздражении, а тело все еще вытянуто в финальной позе.

	Он шумно сглатывает, прежде чем продолжить:

	— У вас встреча через полчаса.

	Позволив рукам опуститься в расслабленную позу, я вздыхаю с тоской. Работа.

	Не удостоив его ответом, я поднимаюсь и возвращаюсь в свои покои, мысленно перебирая, что надеть на сегодняшнюю встречу.

	Выбираю бордовую тройку, дополняю её любимыми кремовыми туфлями с острыми носами и отправляюсь вниз, на второй этаж, что на десять уровней ниже моих личных покоев. Большая часть нижних этажей Башни отдана под семейный бизнес — Вэйнглори Медиа.

	Единственный источник новостей и развлечений, разрешённый в Правитии.

	Войдя в большую библиотеку, где проходит собрание, я ощущаю десятки взглядов, устремлённых на меня — как и должно быть, — пока направляюсь к длинному столу у витражного окна. Дюжина кресел занята моим ближним кругом из Вэйнглори Медиа, и на пальцах каждого сверкает одинаковый перстень с гербом семьи.

	Заняв место во главе стола, я бросаю быстрый кивок Диззи, моей правой руке, сигнализируя ей начать встречу. Я стараюсь не отвлекаться, когда она рассказывает о самых неотложных делах, пока, наконец, кое-что из сказанного не привлекает мое внимание, и я вскакиваю со стула, перебивая ее:

	— В смысле, вы не знаете? — цежу я.

	Диззи бросает на меня настороженный взгляд, но отвечает на мой вопрос спокойным и ровным голосом.

	— Я поручила нашим лучшим людям расследовать предполагаемое проникновение к Мерси, но они так ничего и не выяснили. Мы не можем установить, кому принадлежало кольцо.

	Она аккуратно кладёт перстень на стол из сандалового дерева — такой же, какой сияет на её мизинце, — и медленно складывает руки, ожидая моего ответа.

	Всё было бы просто, носи этот знак только самые доверенные. Как Диззи, сидящая рядом. Она работает на меня с восемнадцати лет, уже целое десятилетие.

	Но этот перстень надевает каждый, кто работает на Вэйнглори Медиа, и я едва ли могу вспомнить имена даже тех, кто сидит за этим самым столом.

	— Какая, собственно, разница? — вдруг усмехается Маркус, будто пытаясь разрядить обстановку.

	Мой взгляд медленно скользит к нему, сидящему несколькими креслами дальше. В комнате поднимается испуганный ропот, но Маркус, похоже, не впечатлён. Осмелев либо от долговечности своего найма, либо оттого, что является дальним родственником по браку.

	По правде говоря, я понимаю, почему он решился задать такой вопрос: с какой стати мне заботиться о чём-то, связанном с Мерси? И вправду, мне всё равно.

	Но дело в том, что он осмелился произнести это вслух, подрывая мой авторитет.

	Я продолжаю сверлить его взглядом, постукивая пальцами по подлокотникам и щелкая кончиком языка по зубам. Улавливаю точный момент, когда он понимает свою ошибку: он буквально съёживается в своём плохо скроенном костюме. Резко поднявшись, я достаю из жилетного кармана любимую перьевую ручку, сбрасывая колпачок.

	Маркус либо полный идиот, либо страх приковал его к креслу, потому что он не двигается, пока я не вонзаю острый кончик ручки в его щёку.

	О, но теперь? Он вопит, словно банши, глаза округляются от ужаса, а вокруг гремят стулья, отодвигаемых по дорогому паркету, пока остальные бросаются прочь, оставляя нам простор. Пока Маркус всё ещё на месте, я упираюсь носком туфли ему в грудь и силой выдёргиваю ручку из его окровавленного лица.

	Его крики превращаются в хриплый, захлёбывающийся звук, когда второй удар вонзается в его сонную артерию. На этот раз, когда я вытаскиваю ручку из его шеи, кровь бьёт фонтаном, заливая моё лицо и костюм. Откинув волосы с глаз, я облизываю губы, чувствуя металлический привкус, и пинком швыряю его тело вместе с креслом на пол.

	Выпрямившись, я делаю долгий, успокаивающий вдох. Достав нагрудный платок, аккуратно разворачиваю его и медленно вытираю лицо и шею. Сложив обратно, я возвращаю платок на место и разглаживаю галстук, переводя взгляд на Диззи. Её лицо сурово, но она молчит.

	— Мне плевать, кто вломился на территорию Кревкёр, — произношу я с тенью скуки в голосе. — Можешь считать дело закрытым.

	Бросив окровавленную ручку на стол, я наблюдаю, как та катится к Диззи. Она останавливает её ладонью. Тишина в библиотеке становится почти осязаемой, когда наши взгляды встречаются, и она ждёт продолжения.

	— Почистишь её для меня, ладно?





5


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Диззи облокачивается на моё плечо, её пальцы скользят по чёрной шерсти пальто, пока мы позируем для папарацци у входа в «Вор». Она не улыбается, но отлично знает, под каким углом лучше повернуться к камере, чтобы подчеркнуть свою естественную красоту.

	Словно сирена, всплывающая из морских глубин, её чёрные волосы до плеч приглажены гелем, серебро костюма отражает вспышки камер, как жидкая ртуть, а глубокое декольте под пиджаком могло бы завлечь куда больше, чем просто заблудших моряков.

	Она идеальный аксессуар для вечернего выхода. Тем более что я пользуюсь им довольно регулярно.

	Мы всегда составляли удачную пару для таблоидов.

	Но этим наши отношения и ограничиваются. Всего лишь ещё одна иллюзия для людоедов Правитии, вечно жаждущих пустых сплетен, того, что их убаюкает до следующей дозы.

	И как истинный Вэйнглори, я с удовольствием буду тем, кто им это поставляет.

	Я одаряю толпу напоследок ослепительной улыбкой и веду Диззи внутрь, положив ладонь ей на поясницу. Как бы я ни обожал внимание, сегодня я здесь не для этого.

	Уже чуть за полночь, и в заведении — как всегда — аншлаг. «Вор» — один из многих эксклюзивных ночных клубов и ресторанов семьи Воровски, разбросанных по всему городу.

	Свет приглушён, пламя свечей играет на бесчисленных лицах, а из-за столиков доносятся пьяный смех и звон бокалов. Публика, похоже, не обращает внимания на полуголых бурлескных акробаток, сидящих на огромных качелях под потолком и лениво раскачивающихся взад-вперёд, с бриллиантами, свисающими с шей и запястий.

	Я обшариваю взглядом тёмно-зелёные кабинки в дальнем углу, пока не нахожу Александра. Сегодня его выцепить из толпы несложно: открытая гавайская рубашка выглядит вызывающе и безвкусно по сравнению со стильной публикой вокруг. Я закатываю глаза от этого безобразия. Дресс-код на него, похоже, не распространяется — не с его-то фамилией Воровски.

	Повернувшись к Диззи, всё ещё стоящей рядом, я протягиваю ей свою кредитку, зажатую между двумя пальцами:

	— Побалуй себя. Сегодня ты заслужила.

	Уверен, кровь Маркуса было нелегко отстирать с моего костюма. Да и тело его пришлось куда-то деть. Она чуть заметно усмехается, сохраняя невозмутимое лицо, и забирает карту из моей руки, уходя прочь.

	Не обращая внимания на метрдотеля, я неторопливо пересекаю зал — толпа сама собой расступается передо мной. Александр замечает меня, когда я приближаюсь к столику, и его прищуренный взгляд скользит по мне. Усы чуть поднимаются и губы складываются в ленивую ухмылку.

	— Блудный сын, — протягивает он, когда я наконец достигаю кабинки. Его взгляд обращается к небольшой компании, сидящей за столом: — Пошли вон.

	Они разбегаются, словно мыши, освобождая место за секунды. Я скольжу внутрь, принимаю стакан водки со льдом, который Александр протягивает мне, и медленно делаю глоток. Не мой обычный выбор, но сойдёт.

	Мой взгляд задерживается на друге детства, я изучаю его. Он склоняет голову, карие глаза озорно блестят, он ждёт, когда я заговорю; кольцо на его большом пальце постукивает о стол, пока он лениво барабанит пальцами.

	— Ты не собираешься меня представить? — наконец говорю я, приподняв бровь.

	Его голова откидывается на спинку кабинки, и он медленно начинает посмеиваться.

	— Поверь, они знают, кто ты, — его смешок переходит в довольный стон, рука исчезает под столом к кому-то. — Я даже сейчас чувствую, как ее губы дрожат у меня на члене от страха, — его глаза вновь находят мои. — Возбуждает.

	Я закатываю глаза.

	— Без подробностей, Саша, — произношу я, используя прозвище, которое дал ему ещё в детстве, и делаю ещё один глоток водки.

	Губы Александра изгибаются, веки смыкаются на долю секунды, и я позволяю ему насладиться моментом, прежде чем заговорить снова:

	— Ты начал приготовления?

	Он продолжает откидываться на спинку, его расслабленный взгляд встречается с моим.

	— К Пиру Дураков или к Лотерее?

	Я пробегаю глазами по толпе, потом отвечаю:

	— И к тому, и к другому.

	Татуированное горло Александра двигается от глотка, он медленно облизывает губы, будто раздумывая.

	— Приготовления к Пиру Дураков идут полным ходом, ничего такого, чего я не смогу осилить, — лениво машет он рукой. — А вот по поводу Лотереи… Уверен, моя мать всё расскажет на Конклаве на следующей неделе. К тому же, — его улыбка темнеет, — никто из нас на самом деле не управляет этим, верно?

	— Именно, — мой смех сух. — Но твоя семья держит власть больше половины твоей жизни. У тебя должны быть сомнения насчёт всей этой… — я нарочно делаю паузу, будто подбирая слова. — Смены власти.

	Александр проводит языком по зубам. Он уже собирается ответить, но вдруг подается вперёд, закрывает глаза и издаёт удовлетворённый гортанный стон. Затем снова откидывается на сиденье, его тяжёлый взгляд мечтательный и чуть расфокусированный.

	Я смотрю на него без выражения, ожидая.

	— Хочешь присоединиться? — спрашивает он вместо ответа.

	Я продолжаю на него смотреть, молча передавая, насколько он меня сейчас бесит.

	Наконец вздыхаю:

	— Кто это? — отведя взгляд, я всё же заглядываю под стол, чтобы удовлетворить любопытство.

	Я не соглашаюсь на кого попало.

	Убедившись в том, кто там, я коротко киваю Александру:

	— Пойдёт.

	Он устраивается удобнее, довольный, будто рад поделиться одной из своих любимых игрушек.

	Пока ловкие руки расстёгивают мои брюки и вытаскивают член, Александр наконец возвращается к теме разговора:

	— Я не то, чтобы нервничаю из-за Лотереи… скорее мрачно любопытствую, какая семья сцепится следующей, — он усмехается с издёвкой. — А если это будем мы?

	Я бросаю ему понимающий взгляд, но вопрос оставляю без ответа.

	— Уверен, все будут на взводе, — мои пальцы сильнее сжимают стакан, а по позвоночнику пробегает волна возбуждения, когда влажный рот жадно заглатывает мой член.

	— Не говоря уже о том, что Карналис не встречались с моей семьёй в одной комнате уже почти девятнадцать лет, — добавляет он.

	Я пополняю бокал льдом из маленького ведёрка на столе, обдумывая его слова. Наши взгляды встречаются.

	— Как и все шесть семей. Мы ведь были детьми, когда в последний раз собирались вместе.

	Алекс фыркает, но его карие глаза искрятся озорством.

	— Пусть веселье начнётся.

	Я срываюсь на стон, положив ладонь на голову, ритмично движущуюся у меня между ног. Прикусываю губу, возвращая себе самообладание.

	— Кстати, — говорю я со свистом в голосе, — слышал о Кревкёр

	— Мерси? Что с ней? — откликается Александр, одновременно заказывая новую бутылку водки к столу.

	— Кто-то, носящий кольцо с моим символом, пробрался в ее владения на прошлой неделе.

	Его брови хмурятся.

	— По чьему приказу? По-твоему?

	Во мне вспыхивает раздражение. Оно всегда вспыхивает, когда речь заходит о Мерси Кревкёр.

	— Зачем мне связываться с этой дикаркой? — процедил я сквозь зубы.

	Он усмехается, делая глоток.

	— То же самое и я подумал, — Александр тяжело вздыхает, поднимая взгляд к потолку, будто обдумывая ситуацию. — Я бы не придавал этому большого значения. Жители Правитии всегда становятся чуть… беспокойнее перед Лотереей. Что-то витает в воздухе.

	Я позволяю его словам повиснуть между нами, а затем мои губы искривляются в злобной улыбке. Поднимаю бокал в тосте:

	— Sunt superis sua iura2.

	Александр усмехается, чокаясь со мной:

	— Sunt superis sua iura, — повторяет он.





6


	—

	МЕРСИ





	Сегодня мрачная погода: небо заслонили тяжёлые грозовые тучи. Если бы я была склонна к меланхолии, то это было бы определенно мое любимое время года.

	Под ботинками хрустят сухие листья, когда я иду по тропинке к входу на кладбище Кревкёр, что находится в северной части моих владений. Рядом бегут три моих добермана.

	Кладбище – единственное место, где мои мысли обретают ясность. Единственное место, где я чувствую себя хоть немного спокойно. Меня тянет сюда почти каждую ночь. В смерти есть покой, а тишина – верный друг там, где она спит вечным сном.

	Я вхожу через медные ворота, совсем позеленевшие от времени. Они открыты всегда, приветствуя бесконечную очередь усопших. Когда ступаешь на освящённую территорию, ты словно проходишь сквозь плотную завесу. Как будто духи окутывают кладбище невидимым барьером, и раздражающий шум Правитии чудесным образом остается позади.

	Массивные горгульи из гранита, охраняющие вход, обветшали, и лес вокруг кладбища медленно поглощает их. Как будто сама земля устала от всего, что было создано человеком и пытается вернуть себе то, что принадлежит ей по праву.

	Продвигаясь по заросшей тропе, мой взгляд скользит по знакомым надгробиям, некоторые из которых увиты плющом, словно ядовитым змеем, другие же почти полностью лежат на земле, как если бы застыли во времени. Я не позволяю смотрителю слишком тщательно приводить кладбище в порядок. В разложении есть своя красота, так что пусть все будет так, как это было задумано.

	Пломбир радостно кружится у моих ног, а Эклер и Трюфель носятся между надгробьями, покусывая друг друга во время игры. Я метаю в глубь кладбища бедренную кость, и Пломбир тут же несется за ней.

	Называть собак в честь десертов не было моей идеей. Меня просто выворачивает каждый раз, когда приходится произносить эти идиотские клички вслух. Но с тех пор, как Константина принесла их ко мне щенками, они отзываются только на эти прозвища.

	Передержка собак должна была быть временной, в качестве одолжения другу. Я не думала, что оставлю их навсегда, но за эти два года…я к ним привязалась.

	По крайней мере, они лучше, чем люди.

	Пломбир скачет обратно ко мне; звон её бриллиантового ошейника пронзает тишину, когда она кладёт кость у моих ног. Подхватывая её, я откидываю руку назад, готовясь к следующему броску, но вдруг останавливаюсь. Неподалеку замирают Эклер и Трюфель, насторожив уши, словно пытаясь уловить то, что чувствую я, а Пломбир рычит у моих ног.

	Я принюхиваюсь скорее из-за привычки, а не потому, что улавливаю что-то иное, кроме знакомого землистого аромата кладбища. И всё же я ощущаю зов. Нечёткое, бесплотное чувство опутывает меня, словно невидимый любовник.

	Время пришло.

	—

	Вернувшись в Правитию, мимолётное ощущение покоя сменяется пробирающим до костей беспокойством. Даже в такой поздний час движение на дорогах не прекращается.

	Чтобы чем-то занять себя в ожидании, я достаю из тонкого серебряного портсигара сигарету с гвоздикой и закуриваю. Щелчок зажигалки эхом разносится в пустынном переулке, пламя освещает символ Кревкёр (раскрытую ладонь, держащую пламя), выгравированный сбоку.

	Несмотря на прохладу осени, я расстегиваюсь, демонстрируя шелковое платье-комбинацию, под которым на бедре закреплен кинжал, всегда готовый к действию. Я даже специально надела свои любимые шпильки для этого случая. Я не суеверна, скорее…у меня есть свои ритуалы.

	Ещё хватает времени затушить окурок носком туфли, прежде чем на меня накатит это всепоглощающее ощущение. Взгляд скользит по окрестности и цепляется за приближающуюся блондинку. У меня просыпается аппетит.

	Ещё несколько шагов.

	Стой.

	Вокруг все затихает.

	Дыши.

	Мое сердцебиение замедляется.

	Пора.

	Я захожу локтем ей за шею, второй рукой закрываю ей рот и тащу к мусорным бакам в глубине переулка. Она пытается вырваться, но я сильнее.

	Мне не нужна уединённость этого переулка – никто бы всё равно не помешал. Это скорее предпочтение. Я люблю, чтобы смерть оставалась интимным процессом. Подальше от любопытных глаз.

	Я впечатываю девушку в кирпичную стену, хватаю за шею, полностью вытянув руку, чтобы удержать жертву на месте. Её глаза расширяются в испуге, когда она понимает, кто смотрит на нее в ответ; и из ее открытого рта вырывается потрясенный, прерывистый вздох: «Мерси».

	Я улыбаюсь и слегка наклоняю голову.

	Может, я и не самовлюбленный нарцисс как Вэйнглори, но не могу отрицать трепет в животе в эти короткие, священные мгновения, когда мои жертвы узнают меня.

	Разжимаю пальцы на ее шее, но она не смеет пошевелиться, в ужасе прижавшись к стене и дрожа как осиновый лист. Я нежно глажу ее по голове; она вздрагивает, когда я заправляю прядь за ухо, затем провожу тыльной стороной ладони по её лицу.

	Я жадно впитываю её, как чревоугодник на пиру. Слёзы оставляют дорожки по её покрасневшим щекам, пухлые губы дрожат. Медленно провожу большим пальцем по влажным следам на белой коже и наклоняюсь. Мои губы касаются её челюсти, её жалобные вздохи доносятся до моих ушей. Обнажив кинжал свободной рукой, я легко целую ее.

	— Mors omnia vincit, — шепчу я ей в губы.

	«Смерть ждёт».

	Мой клинок настолько острый, что почти не нужно прилагать усилий, чтобы пронзить ее сердце. Смерть приходит быстро. Нет нужды оттягивать исход судьбы.

	Без лишних церемоний я вынимаю кинжал из её кровоточащей груди и отхожу в сторону, пока она оседает на землю, а глаза меркнут.

	Я изучаю её, уже скорчившуюся в свое последнем покое, и делаю долгий, удовлетворенный вдох. Привычное раздражение приглушается тупой болью.

	Достаю из кармана шубы шёлковый платочек, вытираю лезвие и прячу его обратно в чехол на бедре. Выходя из переулка, я ощущаю каплю дождя на щеке; поднимаю взгляд к небу, и ещё несколько капель падают на лицо.

	Выбор времени кажется почти преднамеренным.

	Как будто тучи жаждут такого же освобождения.

	Пересекая улицу, я открываю заднюю дверь автомобиля. Глаза Джеремайи внимательно изучают меня в зеркале заднего вида, но он молчит, ожидая, когда я заговорю первой.

	— Отвези тело ко мне, — приказываю я. Проверив телефон, добавляю: — Но сначала мы едем в Пандемониум.





7


	—

	МЕРСИ



	«Пандемониум» с его округлыми очертаниями высится посреди гавани Правитии, и попасть туда можно лишь на лодке или через подземный тоннель. Семья Фоли всегда умела произвести впечатление, что видно по их казино в красно-белую полоску, стилизованному под цирковой шатер.

	И всё же, несмотря на яркий фасад и разноцветные огни, «Пандемониум» вызывает у всякого, кто на него взглянет, тревожное чувство, словно вглядываешься в саму иллюзию

	Посыл предельно ясен: никому и ничему нельзя доверять – даже собственным глазам.

	В обычный день я ни за что не опустилась бы до того, чтобы пользоваться грязным подземным тоннелем, но ливень, начавшийся полчаса назад, и не думает утихать.

	Поморщившись от странного, но очень тревожного смрада, витающего в воздухе, я ускоряю шаг, плотнее запахиваясь в меховую шубу. Факелы на стенах растягивают тени, превращая их во что-то жуткое, нереальное, словно призраки кружат в безмолвном реквиеме.

	После резкого поворота появляется массивная дверь со знаком Фоли – рука, обвитая змеей. Громила, что охраняет вход, молча пропускает меня внутрь, коротко кивнув. Я даже не удостаиваю его взглядом и вхожу в ослепительный свет, тут же надевая тёмные очки, чтобы укрыться от раздражающего сияния.

	Какую бы страсть к азарту ни питал человек, «Пандемониум» найдет подход к любому. Большую часть зала занимают игровые столы, каждый скрыт под полупрозрачным красной еле уловимой вуалью, создающей ощущение приватности.

	Но главное зрелище здесь – огромная карусель в центре. Вечный круг темнокрылых коней с кроваво-красными глазами, что безостановочно кружат под бессвязный, пугающий марш.

	Отвратительно.

	Именно здесь Джемини Фоли хранит свои тайны.

	От одного из покерных столов доносится его характерный смех. Я иду на звук, небрежно сбрасывая меховую шубу с одного плеча.

	Когда я подхожу, Джемини как раз сдвигает к центру стола внушительную стопку фишек. Его волосы вновь обесцвечены в белый блонд, из-под чёрного атласного фрака выглядывает сетчатый укороченный топ. Я опускаюсь на пустой стул слева, не даже потрудившись поздороваться.

	Его тонкие руки вытянуты над столом, а корпус наклонен вперед, ухмыльнувшись, он бросает в мою сторону взгляд:

	— Надеялся, что ты сегодня заглянешь, милая.

	Я лишь пожимаю плечом и щёлкаю пальцами, подзывая официанта:

	— Ты сам попросил.

	Он откидывается в кресле из красного велюра и театрально отпивает из бокала шампанское. Кольца на пальцах тихо звякают о хрусталь, а другая рука перебирает карты.

	— Когда это ты слушала кого-то, кроме себя? — в его взгляде играют искорки веселья, пока он ждет моего ответа, подводка под ресницами подчёркивает контраст глаз разного цвета – один зелёный, другой голубой.

	Я скрещиваю ноги, сдержанно поджимая губы:

	— Была неподалёку.

	Он что-то напевает, изучая карты, а затем наклоняется, чтобы разглядеть мои каблуки – те самые, которые я надеваю специально, когда отвечаю на зов. Его улыбка становится шире:

	— Значит, собирала долги?

	Я лишь киваю.

	Будучи самим собой, то есть, приводящим в бешенство, Джемини кидает на меня ещё один озорной взгляд, легко касается кончиком пальца моего носа и с видом ленивого монарха разваливается в кресле. Будь на его месте другой, мой кинжал уже вонзился бы в его красивую шею.

	— Птичка напела, что ты на прошлой неделе повздорила с Вольфи, — протягивает он.

	Я закатываю глаза и беру наконец принесённый мартини. Сделав медленный, смакующий глоток, отвечаю:

	— Твои крысы обожают сплетничать, — я отмахиваюсь. — Не хочу снова повторять одно и тоже. Одна мысль о нём вызывает тошноту.

	— С приближением Конклава… — начинает Джемини, но резко обрывается, выпрямляется в кресле и указывает чёрным, накрашенным ногтем на игрока напротив. — Я бы на твоём месте сто раз подумал, дорогой.

	Тот бледнеет.

	— Я ничего не сделал! — заикается он, глаза мечутся во все стороны, лишь бы не встретить взгляд Фоли.

	Джемини закрывает глаза, глубоко вдыхает, а затем резко возвращает все свое вниманием на перепуганного жалкого типа. Довольно протянув, произносит:

	— Как сладко ты врёшь.

	— Клянусь, господин Фоли, я никогда бы не стал жульничать! — лепечет тот, глаза бегают туда-сюда, как у запуганного грызуна.

	Джемини со смехом вскакивает и медленно залезает на стол. Обманщик визжит, карты летят в стороны, пока тот пытается отползти. И тут в моём поле зрения мелькает что-то розовое.

	Я касаюсь рукава Джемини, и он останавливается, повернув ко мне голову: глаза метают молнии, но на губах широкая улыбка.

	— Тинни позаботится, — холодно говорю я, кивнув в сторону.

	Брови Джемини приподнимаются от восторга, он оборачивается и видит приближавшуюся к столу мою подругу. Константина, так же известная как Тинни, бежит к нам вприпрыжку. Её розовая мини-юбка сочетается с розовыми бантиками на гольфах до колен, а светлые волосы рассыпаются по обнажённым плечам.

	— Какая радость! — почти кукольным голоском восклицает она. — Я пришла всего лишь сыграть партию, а боги предлагают мне еще и угощение! — она хлопает ладонями и улыбается. — Позабочусь о нем вместо тебя, Джем, — она хихикает и подмигивает, протянув руку гиганту, одетому во все черное, стоящему позади — Альберт.

	Тот молча вкладывает ей в ладонь булаву с шипастым шаром на цепи. Рукоять вся в розовых стразах, а сама цепь окрашена в нежно-розовый цвет. Ошибиться, кому принадлежит это оружие, невозможно.

	Джемини слезает со стола и возвращается в кресло, изящно поднося бокал к губам. Я тоже делаю глоток своего напитка.

	Жалкий смертный, окружённый охраной «Пандемониума», дрожит, ожидая расправы. Он не успевает даже вскрикнуть, когда Тинни размахивается. Шар со свистом рассекает воздух и вонзается ему в лицо с хрустом. Кровь брызжет, пара зубов отлетает в сторону. Его тело резко дёргается и запутывается в красной вуали за спиной, и он трепыхается, словно муха в липкой бумаге, прежде чем рухнуть на пол.

	Констанстина возвращает оружие Альберту, поправляет хвостики и, довольно вздыхая, напевает:

	— Вернусь мигом! — и скрывается за ним в глубине зала, весело подпрыгивая.

	Взгляд Джемини вновь останавливается на мне.

	— Так о чём я?.. Ах да! — щёлкает он пальцами. — В преддверии Конклава, который состоится на следующей неделе, я не могу не спросить, сможете ли вы с Вольфи вести себя прилично?

	Я насмехаюсь.

	— Кто бы говорил.

	Джемини хихикает, прижимая руку к груди.

	— Всё это часть очарования Фоли, милая.

	— Вообще-то, — язвительно добавляю я, — наши семьи далеко не единственные, кто враждует.

	Его глаза сужаются, будто я сказала глупость.

	— В нашем поколении только вы двое относитесь к этому настолько… — его губы передёргиваются, словно от неприятного слова, — серьёзно. — он делает ещё глоток шампанского. — Взгляни хотя бы на меня и Тинни.

	Их семьи враждуют так же давно, как наши с и Вэйнглори.

	Я скрещиваю руки:

	— А как же уважение к вековым традициям? — горделиво бросаю я.

	Джемини презрительно фыркает, его ухмылка становится дерзкой.

	— С каких это пор мы следуем правилам, милая?





8


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Особняк Константины на севере Правитии и без того трудно было бы не заметить из-за его чудовищных размеров, но вместе с полностью розовым фасадом эта громадина наверняка видна даже из космоса.

	Александр легко поднимается по белым ступеням и открывает входную дверь, даже не потрудившись постучать. Я иду следом неторопливо, держа руки в карманах брюк.

	— Дорогая, мы дома! — выкрикивает он в просторном фойе.

	Он оборачивается ко мне, ухмыляясь и подмигивая, словно ожидая, что я расхохочусь над его нелепой шуткой. Я не реагирую, пока не слышу голос Константины где-то в глубине дома.

	Их семьи вот уже целое столетие поддерживают дружеские отношения, поэтому им никогда не приходилось преодолевать преграды многовековой вражды. Их дружба была неизменной столько, сколько я себя помню.

	Вскоре появляется Константина, словно сошедшая со страницы журнала о домохозяйках пятидесятых. Светлые волосы уложены идеальными волнами, на розовом платье с пышной юбкой плотно завязан белый передник.

	— Наконец-то! — восклицает она, заливаясь смехом, как только её голубые глаза находят Александра. Она бежит к нему с распростёртыми объятьями, и он ловит её на полпути, кружит, а затем ставит обратно на ноги. Его одежда будто отражает её наряд: брюки и голубая рубашка с воротником словно из другой эпохи.

	— Скучала по мне? — протягивает он.

	— Всегда, — сияя, отвечает она.

	Я сверлю Александра взглядом, но он этого не замечает, так что мне приходится прочистить горло.

	— И я рад видеть тебя, Тинни, — бросаю я, стряхнув невидимую пылинку.

	Как ни в чем не бывало, она смеется:

	— Глупый Вольфи, я всегда рада тебя видеть, — говорит она и наклоняется поправить мой шёлковый галстук. Я отмахиваюсь от неё, как от назойливой мухи.

	Не обратив внимания на мой жест, она складывает ладони вместе и радостно восклицает:

	— Напитки в оружейной! Пошлите, пошлите!

	Развернувшись, она ведёт нас по длинному коридору, словно мы впервые в её доме.

	Путь освещают розовые бра в вычурных рамах. Мы минуем бесчисленные двери. Краем глаза я замечаю комнату, набитую викторианскими куклами, затем – помещение, целиком отданное её коллекции человеческих костей. И, наконец, перед оружейной – зал, доверху забитый средневековыми орудиями пыток, мой любимый.

	— Вся компания в сборе! — щебечет она, переступая порог.

	— Какая ещё компания… — слова застревают у меня в горле, когда я вижу Мерси, изящно восседающую на стуле, а за ней на стене веером развешан целый арсенал сюрикэнов3.

	— Тинни, — шипит она, сужая зелёные глаза. По изгибу её красных губ и то, как крепко она сжимает бокал, говорят мне, что она загнана в угол так же, как и я.

	— Это все Джем! — тут же оправдывается Константина, указывая ухоженным пальчиком на ухмыляющегося Джемини, раскинувшегося на белой кушетке. Его волосы по случаю выкрашены в розовый, у глаз блестят крошечные блестки.

	Взгляд Мерси вспыхивает, она резко поворачивается, хватает одно из оружий и запускает в голову Джемини. Белладонна визгливо вскрикивает, уклоняясь: оружие пролетает в паре сантиметров и втыкается в стену за их спинами. Джемини лишь снисходительно усмехается и плавно пригибается, избегая удара.

	— Ну разве не весело? — разводит руками он.

	Хотя Александр тоже недолюбливает Мерси и не встречался с Белладонной с тех пор, как его мать убила её отца девятнадцать лет назад, он, похоже, совершенно не смущён данной ситуацией. А вот я внутри закипаю, кусая губу и размышляя, не сбежать ли сейчас, пока никто не заметил.

	Вместо этого остаюсь на месте, стиснув кулаки, пока Александр усаживается рядом с Джемини, а тот берёт его лицо в ладони, усыпанными перстнями, и звонко целует в щёку.

	Сжав челюсть, я возвращаю взгляд к Тинни. Она стоит в центре комнаты, окружённая оружием всех форм и размеров, сложив ладони у пояса, будто позирует на конкурсе красоты.

	— Ну и зачем ты нас собрала? — спрашиваю я сквозь зубы.

	— Ну… — начинает она, бросив быстрый взгляд на Джемини, словно в поисках поддержки. Но тот слишком занят, скользя рукой по бедру слуги, подающего ему бокал. — Мы подумали, завтра же Конклав, будут все родители… ну, те, кто остался. Может, нам стоит разок стоит объединиться.

	— С какой целью? — голос Мерси сочится раздражением, пальцы впиваются в подлокотник кресла.

	— Потому что вражда – это скучно, — устало вздыхает Джемини, отвечая за неё. Его беззаботный взгляд встречается с моим. — А ты ведь точно не скучный, правда, Вольфи?

	— Не смей меня так называть, гаденыш, — рычу я.

	Он поднимает руки, в знак капитуляции, но ухмылка не сходит с его лица.

	Медленно поворачиваюсь к Мерси. Она демонстративно меня игнорирует, скрестив руки на шёлковой блузке. Чёрные волосы собраны в высокий хвост, открывая шею и плечи, украшенные лишь жемчужным чокером. Несмотря на враждебность, она, похоже, смирилась со своим положением, раз из комнаты пока не ушла.

	Цокнув языком, я провожу ладонью по аккуратно подстриженной бороде и после долгого выдоха сдаюсь:

	— Хорошо. Раз уж надо.

	Константина хлопает в ладоши:

	— На десерт будет крокембуш4! — и тут же устраивается на коленях у Александра. Я занимаю диван как можно дальше от Мерси, морально готовясь провести весь вечер в её отвратительном обществе.

	—

	После пары кружек мы перебираемся в столовую. Там сквозняки и безвкусная обстановка, включая люстру, которая висит над нами. Константина с чрезмерным восторгом демонстрирует подвески из любимых человеческих костей, которые она специально собирала для этого «декора», сияющих розовыми стразами.

	Я уже выпиваю третий бокал бурбона, когда ощущаю, как в груди разливается тёплая волна, стекающая по спине вниз. Сначала думаю, что это просто алкоголь наконец согрел меня. Но, оглянувшись, понимаю, что дело совсем в другом.

	Стеклянные глаза. Мечтательные улыбки. Особенно у Мерси, которая шепчется с Белладонной, щёки у неё розовеют, глаза сверкают и, боги, она улыбается.

	— Почему я чувствую… — начинаю я вслух, но слова теряются, мысли ускользают.

	— Возбуждение? — подсказывает Джемини, с тем же затуманенным взглядом, что и у Мерси. Он притягивает проходящего слугу, сажает к себе на колени и страстно целует.

	— Нет, это… — останавливаюсь, вникая в его слова и вдруг осознавая, что это правда.

	Тинни заливисто смеётся, отпивая свой мохито и глядя на меня своими щенячьими голубыми глазками. Голос её звучит нарочито невинно:

	— Ах, так это потому, что я подмешала кое-что в наши напитки.





9


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	— Ты что сделала?! — язвительный вопрос Мерси повисает в воздухе. Все смотрят на Константину, кроме Джемини, который по-прежнему занят поцелуями. Либо он уже знал об этом, либо ему изначально плевать.

	— Что? — искренне недоумевает Константина. — Это просто для того, чтобы все…умаслить.

	— Для чего именно? — сквозь стиснутые зубы спрашиваю я, пытаясь пробиться сквозь эйфорию, затуманившую разум.

	— Для весёлой ночи, — с усмешкой отвечает Александр. Нетрудно заметить: его взгляд куда яснее, чем у нас всех.

	— Ты знал? — рычу я, сверля его убийственным взглядом.

	Он только пожимает плечами, продолжая лениво водить пальцем по краю бокала, глядя на Константину.

	Разумеется, его не волнует, что вино оказалось с сюрпризом.

	— Вы оба ведёте себя так, словно никогда не пробовали «Молли5», — уклоняется Александр от ответа.

	Мерси фыркает, резко поднимаясь на ноги.

	— Дело не в этом! — выплёвывает она и оборачивается: — Белладонна? — словно ища поддержки.

	Та вздрагивает от собственного имени, глаза её полуприкрыты, а медленная, чувственная улыбка – ответ сама по себе. Я в ужасе осознаю: единственная, кому действительно небезразлично происходящее, – это Мерси.

	Она издаёт раздражённый стон и вылетает из комнаты.

	— Ты пропустишь крокембуш! — выкрикивает ей вслед Тинни, но, не получив ответа, надувает губы.

	Я слушаю, как каблуки Мерси удаляются по коридору, затем перевожу взгляд обратно на четверых оставшихся наследников. Джемини всё ещё не отрывается от поцелуя, его спутник наполовину раздет, всхлипывает и стонет.

	Белладонна явно ищет новую добычу, а Александр слишком поглощён созерцанием творения Константины, будто она повесила на потолок не костяную люстру, а само солнце.

	Медленно отодвигаю стул, встаю и приглаживаю край пиджака, застёгивая его на две пуговицы. Тёплый, приторный жар экстази нарастает с каждой секундой, по венам бьётся тупая, но непреодолимая пульсация желания. Мысли накрывает липкая спираль похоти.

	Мне нужно уйти.

	Окинув их презрительным взглядом сверху вниз, бросаю:

	— Ну, это было весьма… забавно, — и резко разворачиваюсь, оставляя их наедине с их развлечениями.

	—

	Вхожу в «Манор» с чёрного хода. Несмотря на безупречный наряд, сегодня не время позировать для стайки падальщиков у парадного входа. Я почти схожу с ума от наркотической похоти, пока иду по тёмному коридору, лихорадочно соображая, сколько «Молли» я принял за ужином.

	У неприметной двери меня встречает женщина в чёрном костюме, молча открывающая проход. Я коротко киваю и вхожу. Коридор с рядами дверей уходит дальше, справа стойка регистрации, за ней – рыжеволосая, невзрачная секретарша.

	— Шестая дверь, господин Вэйнглори, — уверенно сообщает она, почти не глядя на меня.

	Я едва слышу её сквозь грохот крови в ушах и бешеный стук сердца. Пробираясь по коридору, нахожу нужную дверь и врываюсь внутрь, словно ослеплённый яростью бык.

	Комната небольшая, с тёплым мягким светом. Но сейчас она могла бы быть сырым подвалом – мне всё равно.

	Сбросив пиджак на диван у стены, я тут же замираю, увидев обнажённые ноги слева. Засучив рукава рубашки, облизываю губы, наслаждаясь предвкушением анонимности подобных услуг.

	Лица не видно, оно скрыто за стеклянной перегородкой и красной занавеской. В стене оставлено отверстие лишь для её бёдер и талии; ноги надёжно зафиксированы ремнями, разведённые и выставленные для меня.

	Её обнажённая киска манит настолько, что я тут же падаю перед ней на колени.

	Дышу, как загнанный пёс, дрожа от жадности.

	От одного ее вкуса я бы упал к ее ногам, если бы уже не стоял на коленях. Я долго и жадно вылизываю её киску, а тихие приглушённые вздохи из-за стеклянной перегородки только разжигают во мне похоть, словно это сверхъестественная сила.

	Я ласкаю языком её набухший клитор, одновременно торопливо расстёгивая брюки и спуская их по бёдрам, а сам отчаянно дрочу свой до боли твёрдый член.

	Свободной рукой обвожу двумя пальцами её вход во влагалище. Её киска влажная и дрожит от моих прикосновений, а я продолжаю ласкать её, и у меня текут слюнки от вкуса её пьянящего возбуждения.

	Чёрт.

	Как она может быть такой… божественной?

	Это всё наркотики. Только наркотики.

	Её почти неслышные стоны ласкают мой слух, подстёгивая меня. В порыве неистового вожделения я плюю на её промежность, провожу двумя пальцами по клитору, а затем вставляю в неё пальцы, словно испытываю лихорадочную потребность проникнуть в неё до самого конца. От ощущения того, как мои пальцы скользят внутри неё, я сгибаюсь пополам и отчаянно дрочу свой член.

	Мне нужно почувствовать её обнажённую киску вокруг своего члена — это блядский вопрос жизни и смерти.

	Я встаю, мне хочется начать трахать её жёстко и быстро. Желание кончить так же сильно, как и потребность погрузиться в её идеальную розовую киску.

	Но что-то останавливает меня, словно некая внешняя сила шепчет, чтобы я не торопился и вспомнил, каково это на самом деле.

	Каково это – ощущать её.

	Уже прижимаю головку к её входу, от удовольствия по моей коже бегут мурашки, а по спине холодок. Она дышит часто и нетерпеливо, и я мечтаю увидеть её лицо, услышать стоны прямо у себя возле уха.

	И вдруг замечаю: на её ногах каблуки, а щиколотки украшает жемчужная нить.

	Нет.

	Я резко отскакиваю от стены, едва не падая назад от собственного порыва.

	Этого не может быть.

	В желудке всё сводит. Я понимаю, насколько близко был к тому, чтобы нарушить одну из заповедей. Сквозь зубы шиплю проклятья в адрес богов, натягивая штаны. Сердце так сильно колотится в груди. Проклинаю Константину за то, что она нас опоила.

	Через мгновение я уже бегу прочь из «Манора», стремясь уйти как можно дальше от женщины за занавеской… Мерси Кревкёр.





10


	—

	МЕРСИ



	Стук от моих каблуков эхом разносятся по длинным пустым залам Поместья Правитии, где высокие арки и витражные окна окрашивают солнечные лучи в синие, жёлтые и алые оттенки. Здание стоит в самом сердце города: колоссальное готическое творение с двойными шпилями, пронзающими небо так, словно тем отчаянно хочется сбежать куда угодно, лишь бы не находиться здесь.

	Это чувство мне слишком хорошо знакомо.

	Особенно после прошлой ночи и этого ужина у Константины.

	Мне до зуда в пальцах хочется вонзить кинжал ей в живот за то, что она подмешала что-то в напитки. Будто мы кучка безрассудных подростков, а не люди, которым давно за двадцать и тридцать.

	Хотя вряд ли та кукла-психопатка вообще может почувствовать боль.

	А еще была странная развязка ночи, или, скорее, её отсутствие.

	Кожа до сих пор покрывается мурашками, когда вспоминаю, как меня оставили на грани оргазма. Я больше года не пользовалась тайными услугами «Манора», но даже представить не могла, что однажды кто-то оборвёт всё на середине.

	По грубым рукам и сильным пальцам я догадалась, что это был мужчина.

	Мужчина, который, прежде чем бросить меня в таком состоянии, заставил почувствовать…

	Не припомню, чтобы секс когда-то был настолько особенным.

	Его язык на моём клиторе. Его хриплые стоны, гулко отдающиеся в бёдрах. Пальцы, вонзающиеся в мою кожу.

	Хотелось еще и еще, словно я была заколдована.

	Живот вспыхивает жаром от этих воспоминаний, и я резко трясу головой, чтобы вытряхнуть их прочь. Глупости. Всё дело наверняка в препаратах, что усилили ощущения.

	Войдя в зал заседаний, где должен собраться Конклав, я понимаю, что пришла раньше всех.

	Мать Александра, Алина Воровски, нынешняя правительница Правитии, стоит во главе длинного кварцевого стола, её муж и сын сидят по обе стороны.

	Её строгий взгляд ничуть не умаляет красоты: изумрудные глаза пронзают насквозь, а прямые, песочного цвета волосы ниспадают ровными прядями. В бордовом платье, отороченном мехом, с осанкой столь же непоколебимой, как её власть, Алина выглядит не женщиной, а статуей, обвешанной бесценными реликвиями, а не обычными украшениями.

	Белладонна уже заняла место на противоположном конце стола. Высокий хвост медно-рыжих волос, тёмные круги под глазами, которые она тщетно пыталась скрыть косметикой, всё это ясно говорит, что не только я чувствую себя ужасно этим утром.

	Тишина в комнате давит на виски, как предвестие грядущим переговорам.

	Враждебный взгляд подруги и её ледяная поза объясняют ее состояние: она винит семью Воровски в гибели обоих родителей, особенно в смерти отца, когда ей было всего десять. Будучи единственной еще одной сиротой среди шести наследников, я молча сажусь рядом с Белладонной и жду остальных с их родителями.

	Джемини появляется вскоре, вместе с матерью. По его виду можно сказать, что он не сомкнул глаз ни на минуту, но, как всегда, излучает раздражающе бодрую энергию, посылая мне воздушный поцелуй, прежде чем усесться ближе к Александру.

	Следом врывается Константина, в очередном облаке из розового. Впереди нее, словно более впечатляющая версия Альберта, в зал заседаний важно шествует её отец.

	— Доброе утро всем! — пропевает она, но никто не отвечает. Игнорируя напряжение в воздухе, она кокетливо машет Александру, и тот едва заметно улыбается, прежде чем занять место справа от меня, напротив Фоли.

	Минуты тянутся мучительно медленно в ожидании Вэйнглори.

	Даже в непоколебимой осанке Алины проскальзывает трещина: она сдержанно вздыхает, плотно сжимает губы, покрытые помадой в нюдовом оттенке, и смотрит на часы. И в этот момент я слышу шаги.

	Вэйнглори появляются втроём: родители Вольфганга такие же напыщенные, как и их раздражающий отпрыск. Обычно он встречает меня ядовитым взглядом, но на этот раз избегает даже мельком взглянуть. Все рассаживаются, и наконец внимание возвращается к Алине.

	— Итак, — произносит она ровно, садясь во главе стола. — Как вам всем известно, сегодня завершается правление рода Воровски в Правитии, — её зелёные глаза обводят всех присутствующих. — Согласно традиции, в течении недели, когда ни одна семья ещё не у власти, накануне Лотереи состоится Пир Дураков. И все наследники не только обязаны присутствовать, — она поднимает палец, чтобы подчеркнуть сказанное, — но и руководить подготовкой как символ единения перед лицом народа.

	Я едва слышно фыркаю, и Джемини бросает мне насмешливый взгляд. Его мать тут же толкает его локтем в рёбра, он театрально ойкает. Константина заливается смехом, её отец резко осаживает её. Я же не обращаю внимания, вцепившись взглядом в Алину, чьи глаза сверкают от раздражения.

	— Возражения, Кревкёр? — медленно произносит она, стиснув челюсти.

	Я выдерживаю её взгляд, ощущая, как напряжение, между нами, как и между всеми семьями, пронизывает воздух до боли в лёгких. Постукивая ногтями по столу, я вызываю её на дальнейшую игру и затем лениво машу рукой:

	— Разумеется нет, Алина, продолжайте.

	Белладонна едва сдерживает смешок рядом, и Алина переводит на неё холодный взгляд, прежде чем снова уставиться на меня.

	— Знайте, — произносит она сухо, сцепив ладони, наклоняясь вперёд. — Какие бы ничтожные союзы вы, дети, не пытались строить, Лотерея равнодушна к истории, — её пауза настолько драматична, что она могла бы быть родственницей Вэйнглори. — Нашим богам нет дела до мелочной преданности между семьями, — она резко обводит рукой зал. — Все эти никчемные распри и давние обиды ничего для них не значат, — Белладонна возмущённо фыркает, но Алина продолжает: — Для них важно только поклонение. Поклонение и жертвоприношение.

	Несколько родителей неловко ёрзают, будто в памяти оживают крайне неприятные картины. Алина тем временем встаёт, кладёт твёрдую ладонь на плечо Александра.

	— Скажу коротко. Это собрание лишь формальность. Вы уже взрослые, сами разберётесь. В любом случае, мы всегда можем вам помочь советом, — её взгляд останавливается на каждом наследнике поочерёдно, прежде чем звучит финальная фраза: — Теперь город в ваших руках.





11


	—

	МЕРСИ



	Как и ожидалось, Пир Дураков оказался праздником разврата и гедонизма. Городская площадь, обращённая фасадом к Поместью Правитии, превратилась в пульсирующее море тел, разлившееся в соседние улицы, словно волны, бьющиеся о скалистый берег.

	Толпа ликует на празднике, который мы столь щедро для них устроили. Восторг заразителен и, разумеется, должен выражаться в безудержном веселье и преданности.

	Организационные хлопоты оказались изматывающей головной болью. К счастью, нам самим почти не пришлось ничего делать: Александр готовил всё неделями ещё до Конклава.

	А вот вынужденное соседство с Вольфгангом в эти дни стало настоящей пыткой. Особенно когда он время от времени предавался своей способности убеждения словно навязчивой мании, которую не способен, да и не желает контролировать. Люди безвольно падают на колени, чтобы поклоняться ему.

	Отвратительно.

	Пусть меня лучше ненавидят, зато никто не будет трогать.

	Мы, шестеро наследников, восседаем на троноподобных креслах на высоком помосте, спинами к Поместью Правитии. Над нами возвышается специально построенная для этого праздника резная беседка, увитая лозами и чёрными ипомеями, тяжёлыми на деревянных балках.

	Я вздыхаю и подпираю голову большим и указательным пальцами, упираясь локтем в подлокотник. От тяжёлых золотых серёжек у меня начинает болеть голова.

	Праздник начался на закате, и мы торчим здесь уже вечность. Как только на небе показалась полная луна, пир, начавшийся с пышного застолья, быстро перерос во что-то извращенное.

	Так бывает всегда, когда в деле замешан кто-то из Воровски. Созерцать, как жители Правитии погружаются в безудержное чревоугодие и разврат, могло бы хоть немного развлечь, стать лёгким утешением. Оргии у всех на виду. Набитые до отвала тела, пошатывающиеся по направлению к комнатам для рвоты. Вино, льющееся рекой. Сегодняшняя ночь – торжество отсутствия самоконтроля.

	Но мне смертельно скучно. Я жду лишь второй части этого идиотского пира. Наше закрытое празднество наверняка окажется куда увлекательнее.

	Краем глаза я наблюдаю за Константиной, устроившейся по правую руку, с Альбертом, стоящим верным стражем у её кресла. Её полупрозрачное платье цвета вишнёвого цветка, она выглядит почти неземной, волосы мягко ниспадают на плечи. Моё платье сшито по тому же фасону, только чёрное, как сама ночь вокруг. В глазах Константины сверкает восторг, один из её прислужников стоит на четвереньках, чтобы она могла использовать его вместо подставки для ног. Если бы я была другой, её ослепительная улыбка, возможно, оказалась бы заразительной.

	Александр подходит к Вольфгангу, сидящему рядом с Константиной. На них обоих бархатные пиджаки, расшитые тончайшими золотыми нитями: у Вольфганга – бордовый, у Александра – тёмно-зелёный, как лесная чаща. Я щурюсь, когда Александр шепчет что- то Вольфгангу на ухо, похлопав его по плечу, а затем склоняется к Константине с тем же жестом.

	Она хлопает в ладоши от восторга, затем поворачивается ко мне, ее глаза сияют, и она окликает Джемини и Белладонну через моё плечо. Вольфганг встречается со мной взглядом, на миг задерживает его, но быстро отводит и смотрит на толпу.

	Напряжение, которое, кажется, пронизывает всех нас шестерых, словно ток, говорит мне всё, что нужно знать.

	Час настал.

	—

	Если бы я знала, что последует дальше, я насладилась бы минутами на помосте куда больше.

	Пробираться сквозь обезумевшую толпу по улице всё равно что терпеть медленное снятие кожи пинцетом. Обычная настороженность горожан по отношению к нам, особенно ко мне, исчезла вместе с их стыдом.

	Наша группа разошлась после условного сигнала Александра, смешавшись с толпой в разные стороны. У нас был час, чтобы найти то, что нужно. Я оказалась в западном углу площади. Толпа не расступается, едва ли обращая на меня внимание. Будто я всего лишь одна из горожанок, веселящихся этой ночью.

	Абсурд. Они всегда должны меня бояться.

	Пальцы чешутся, так и тянутся к кинжалу под платьем. Но я удерживаюсь, сохраняя видимость самоконтроля и концентрируясь на цели.

	Я прохожу мимо слишком многих тел, сцепившихся в соитии: кто-то на сене, кто-то прямо на столах или у стен домов. Я морщусь от этого непристойного зрелища. Обнажённые тела отвратительны в своей безыскусности. Расталкиваю их, ругаюсь, называю грубыми словами, пока наконец не замечаю блеск.

	Метафорически, разумеется.

	Он молод, ему едва за двадцать. Волнистые светло-рыжие волосы обрамляют лицо, в уголках глаз цвета морской глубины появляются морщинки, когда он весело смеётся с окружающими.

	Меня накрывает притягательное волнение сродни тихому зову смерти. Но это ощущение… более первобытное. Будто я становлюсь добычей силы, куда более могущественной, чем я сама. Время растворяется, оставляя меня наедине с эхом былых воспоминаний, с бесчисленными повторами этой игры, когда-то начатой богами.

	Я живая пешка в их вечной шахматной партии.

	Моё дыхание замедляется, сознание очищается, шум толпы растворяется. Я жду. Не двигаюсь, пока он не сдвинется первым. Не знаю, сколько прошло времени, только то, что луна успела подняться выше, прежде чем парень наконец отделился от компании, вместе с ровесником. Я следую за ними, не спуская глаз, пока мы лавируем среди пьяниц. Когда они сворачивают за угол, я ускоряюсь, чтобы не потерять их. К счастью, на этой улице людей меньше, и проследить за ними проще.

	Увлёкшись мыслями, как заманить светловолосого прочь от спутника, я не замечаю, как кто-то врезается в меня, вылетев из переулка, словно дикий зверь.

	— Невоспитанная свинья, — шиплю я, пошатываясь, пытаясь восстановить равновесие.

	Холодок пробегает по спине, когда вслед раздаётся самодовольный смешок. Мои глаза встречаются с Вольфгангом в тот миг, когда его губы кривятся в раздражающей ухмылке.

	— Кого это ты так называешь, Кревкёр? — протягивает он, задрав подбородок, обводя меня взглядом с откровенным презрением. — Уж точно не осмелилась бы так оскорбить имя Вэйнглори, — он отворачивается, поправляя пиджак. — А теперь, если позволишь, противная выскочка, у меня на примете цель.

	Он идёт дальше по улице, и мне хватает мгновения, чтобы понять: он следует за теми же двоими, что и я. Быстро нагоняю его и, понизив голос, говорю:

	— Он мой.

	— Который? — равнодушно бросает Вольфганг, не сводя взгляда с мужчин впереди.

	— Светлый.

	— Тогда я беру второго.

	Сухо смеюсь, не сводя глаз с двух мужчин.

	— Найди себе другую жертву.

	Вольфганг усмехается, и в его тоне слышится лёгкая насмешка, от которой у меня закипает кровь.

	— Я не контролирую желания богов. А мой бог, — он показывает вперёд, — хочет именно этого.

	Я сжимаю зубы, проклиная свое везенье.

	— Ладно. Тогда покончим с этим как можно быстрее, — оглядываюсь и вижу, что он уже смотрит на меня, прищурив серо-голубые глаза. Мы продолжаем идти, но он ничего не говорит. — И как мы это провернем? — бросаю я, не скрывая раздражения.

	Его улыбка становится озорной, и в уголках рта показываются два золотых зуба.

	— С помощью моего неотразимого шарма, разумеется.





12


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	От неё пахнет вишней и жжёным миндалём.

	Запах тянется за Мерси, когда она забирается в лимузин, и у меня невольно текут слюнки. Я уже готов вытолкнуть её обратно, ударив мыском ботинка в грудь, лишь бы больше не вдыхать её аромат.

	Она омерзительна.

	Оскорбительна.

	Отталкивающе безвкусна.

	Полная моя противоположность.

	Я сверлю её взглядом, пока она устраивается рядом с Белладонной, как можно подальше от меня. Чёрное платье развевается вокруг неё, когда она закидывает ногу на ногу, а изумрудные глаза, как всегда, излучают недовольство.

	Мой взгляд невольно скользит ниже, к её обнажённой икре. Я задерживаюсь на изящной линии, где стопа исчезает в туфле, каблук которой выполнен в форме кинжала. Я медленно провожу языком по нижней губе, вспоминая, какой была её кожа на ощупь.

	Грудь сжимает.

	Я резко отворачиваюсь.

	Морщу нос.

	Гнусная тварь.

	Дверь открывается, и напряжённую тишину сменяет какофония хихиканья и смеха. Константина и Джемини заталкивают в лимузин двух растерянных жителей Правитии.

	Выбор Константины сопротивлялся, у него кровь из носа, разбитая губа. Когда они понимают, в чьей компании находятся, лица их тускнеют, и они, понурившись, жмутся друг к другу, дрожа всем телом.

	Я улыбаюсь.

	Безжалостность – наше право по рождению. Право, которым я всегда наслаждался сполна.

	Наша с Мерси добыча далась куда легче. Я протянул им очки в розовой оправе, и они с радостью их надели. Теперь оба сидят в углу, растянувшись на сиденье, с блаженными улыбками на губах словно и в самом деле беззаботны. Выбранная Белладонной жертва сидит рядом, глаза полны слёз, но они так и не пролились.

	Я перевожу взгляд на Константину. Они оба хихикают, как парочка пьяниц, пока она пытается втиснуться на свободное место рядом с ним.

	— Тинни, а где Саша? — спрашиваю я, прочищая горло.

	— Сказал, встретит нас там, — отвечает она и тут же ойкает, ткнувшись локтем в Джемини. Она с любопытством оглядывает салон. — Можно я оставлю свою напуганной? — её улыбка кривится в озорстве. — Мне нравятся, когда они боятся до смерти.

	Я закатываю глаза. Она как младшая сестра. Примерно так это должно ощущаться, если бы я знал, что значит иметь братьев или сестёр. Но никто из нас не знает, родители позаботились, чтобы мы были у них единственные.

	— Нет, сначала они должны быть покорными, — отрезаю я.

	Она капризно надувает розовые губы, но всё же махает рукой, безмолвно давая мне добро.

	Мой взгляд невольно снова тянется к Мерси, но, к счастью, она смотрит на Джемини. Я одёргиваю себя и сосредотачиваюсь на трёх пленниках.

	Машина трогается. Я щёлкаю пальцами. Их глаза устремляются на меня. Как и должно быть всегда. Я вглядываюсь в каждого по очереди. Улыбаюсь мягко, почти ободряюще. Тёплая дрожь поднимается от основания позвоночника к макушке. Значит, процесс пошёл. Их лица перестают выражать какие-либо эмоции. Взгляд тускнеет.

	Я криво усмехаюсь.

	— Чудесная ночь, не правда ли? — мой голос звучит дружелюбно, почти приветливо.

	Их лица постепенно светлеют, наполняются умиротворением. Одна из них довольно вздыхает, её улыбка расползается всё шире.

	— Такая же восхитительная, как и вы, господин Вэйнглори, — мурлычет она.

	Я слышу, как Мерси едва не давится от отвращения, и ухмылка на моём лице становится шире. Её неприязнь дарит мне крошечную искру удовольствия. Я почти смеюсь.

	Откидываюсь на спинку кресла, закидываю ногу на ногу, ухмыляясь.

	— Ну что ж. Пусть начнётся настоящее веселье.

	—

	Пир Дураков всегда имел двойной смысл.

	Один – для самих дураков, простолюдинов, которые из поколения в поколение ухитряются хранить эту нелепую надежду, что правящие семьи способны быть щедрыми.

	Мы не такие.

	Другой пир предназначен для нас.

	Руководителей Правитии.

	Для большинства горожан эта иллюзия всё равно останется живой. Завтра они проснутся, наполненные воспоминаниями о ночи, полной удовольствий и разврата. Без последствий. Без ответственности. Им покажется, будто на миг они прикоснулись к нашей власти.

	Они продолжат верить в нелепую мечту о свободе собственной воли.

	Но в действительности их судьба находится в наших руках.

	Наша тайная вечеринка проходит в бескрайних садах Воровски. Огромный лабиринт из живой изгороди нависает за нашими спинами, служа фоном для представления. Я лениво потягиваюсь на мягком кресле, скользя взглядом по уставленному золотыми блюдами банкетному столу.

	Жареные цыплята, подрумяненные окорока, корнеплоды, сочащиеся маслом.

	Я бы объелся до отвала, стоит взять ещё кусок.

	Но мне нужно сохранить ясность ума для финального акта.

	Перевожу взгляд на шестерых жителей Правитии, которых мы выдернули из толпы. Они сидят за отдельным, но столь же роскошным столом неподалёку. Они не подозревают, что стали частью настоящего Пира дураков. Я позволил им ощутить себя равными нам. Особенными. Достойными уважения. На одну ночь они почувствуют ту власть, которой мы живём каждый день, хотя всё их существование сводилось к роли шутов для нашей потехи.

	Даже сейчас, набивая желудки своим последним ужином, они не знают ни унижения, ни позора.

	Они пиршествуют.

	Как мы.

	Но нет, этому никогда не бывать.

	Звон опрокинутых кубков и звон бьющегося фарфора заставляет меня обернуться. Джемини вскарабкался на стол, сбрасывая украшения и блюда с нарочитой небрежностью. Он вышагивает, как павлин, распахнув ворот своей белой рубашки, открывая татуировки на груди. Его улыбка широка и игрива, а взгляд мрачный, насмешливый.

	— Город наш, — провозглашает он, передразнивая слова матери Александра недельной давности. Его движения театральны: он упирает ладонь в бок и грозит нам пальцем. — Нашим богам нет дела до мелких союзов. Нет дела до вражды семей. Им важно только поклонение и жертва, — Константина взрывается смехом. Джемини хватает кубок, ещё полный вина, и поднимает его в тосте. — Если им нужна жертва, то они её получат, — его блестящие глаза останавливаются на мне, голос становится заговорщическим. — Вэйнглори, не окажешь честь?





13


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Растущая луна висит высоко над нашими головами, мягкий свет ласкает наши лица, словно сама луна жаждет стать частью этого божественного мгновения. Мы собрались в самом сердце лабиринта, у подножия огромной статуи лучника, чей натянутый лук и направленная в небо стрела, покрытые мхом и лианами, возвышаются над нами, словно повелитель.

	Шесть беспомощных глупцов стоят напротив. Их лица ни выражают не капли тревоги.

	Ещё ничего не подозревают.

	Полностью доверяют.

	Тишину наполняет лихорадочное ожидание. Бросаю взгляд направо, и я понимаю, что Александр чувствует то же самое. Его ухмылка звериная; он смотрит на свою жертву, и в его пронзительном взгляде отражается немое обещание кровавой расправы. Рядом Константина расхаживает туда-сюда, как дикий зверь, её булава со шипастым шаром рассекает воздух с глухим свистом.

	Между нами, шестерыми гудит электрический ток, невидимой нитью связывая воедино. Я никогда не ощущал с ними такой близости, такого слияния.

	Наконец настал момент сорвать покров. Разрушить чары и напомнить этим глупцам, что мы никогда не были друзьями. Мы были их врагами с самого начала – голодными волками, истосковавшимися по крови.

	Всего одно беззвучное, короткое мгновение и я освобождаю их от своей власти. Лёгкое, почти неощутимое движение и невидимые ошейники, сковывавшие их разум, распадаются.

	Они в шоке моргают. На лицах мелькает растерянность, когда они оглядываются по сторонам и, наконец, их взгляды останавливаются на нас. Хищный блеск в наших глазах не может остаться незамеченным. Осознание того, где они находятся и с кем, накатывает на них, как смертельная волна.

	— Бу, — с насмешкой произносит Джемини.

	Константина хихикает, продолжая ходить туда-сюда. В воздух поднимаются первые жалобные всхлипы: лёгкие, почти невесомые, как туман. А то щемящее предвкушение, что клубилось в моём животе, расправляется, превращаясь во что-то большее… куда более смертоносное.

	Я прочищаю горло.

	Испуганные глаза устремляются на меня.

	— Советую, — медленно протягиваю я, — бежать.

	Жертва Джемини срывается с места, едва слова слетают с моих губ, будто только и ждала приказа. Шорох её босых ног по траве сливается с тяжёлым дыханием, и вскоре она исчезает в одном из высоких зелёных коридоров лабиринта.

	Джемини злобно смеется, но не спешит за ней.

	— Дам этому кролику небольшое преимущество, — бросает он в вслед.

	Мы все намерены поступить так же.

	Охота начинается лишь тогда, когда они разбегутся.

	Проходит несколько секунд, и остальные тоже начинают двигаться. Они бросаются в разные стороны, кто-то спотыкается, падает на колени, судорожно поднимается и, не оглядываясь, мчится дальше. Пока мы ждём, Белладонна, Константина и Мерси снимают каблуки и серьги, мужчины сбрасывают лакированные туфли, готовясь к погоне по спутанным дорожкам.

	Мой взгляд скользит к Мерси. Она всё ещё в чёрном платье; на открытом левом бедре поблёскивает кинжал. Я опускаю взгляд на её босые ноги, пальцы которых накрашены красным.

	— Пора забрать своё, — торжественно произносит Александр, медленно потирая ладони.

	Прежде чем кто-то двинется с места, мы обмениваемся последним, значимым взглядом.

	Как глубокий вдох перед гортанным криком.

	А затем…

	Мы начинаем.

	—

	Зазубренный нож, который я выбрал специально для своей жертвы, свободно покачивается в моей руке, пока я неторопливо иду по лабиринту. Тем самым ножом пользовался мой отец, когда впервые принял участие в Пире Дураков, а до него – его отец.

	Прошло чуть больше получаса с тех пор, как глупцы разбежались, как испуганные мыши. Своего мышонка я поймал минут через десять. Но это оказалось слишком просто. Мне хотелось растянуть удовольствие, продлить это больное, сладостное возбуждение, пульсирующее в венах. Поэтому я отпустил его. Не раньше, чем откусил половину уха и полоснул ножом по правому глазу – наказание за то, что он так легко дался. Я до сих пор чувствую вкус его крови на языке, а эхо криков звенит в ушах как прекрасная, зловещая мелодия.

	Свободной рукой я провожу пальцами по кустам рядом. Живая изгородь возвышается футов на двенадцать. Рубашка прилипла к спине, рукава закатаны, ворот расстёгнут. Пот струится по шее, а нетерпение растёт. В следующий раз я поймаю его уже по-настоящему.

	Я наклоняю голову, прислушиваясь. Он где-то рядом. Как бы он ни прятался, некая тихая, но мощная сила ведёт меня к нему. Из глубины лабиринта внезапно доносится мучительный вопль. Ещё один. Моё дыхание сбивается, сердце начинает биться быстрее, словно эти крики закачивают в меня чистейший адреналин.

	Когда наступает тишина, я слышу шорох листвы.

	Поворачиваю голову и иду на звук.

	Снова шорох.

	Низкий смешок вырывается из груди. Я срываюсь на бег, точно зная: он уже недалеко. Впереди мелькает тень, пересекающая проход. Я ускоряюсь, сжимая нож. Завернув за угол, вижу, как он, спотыкаясь, бежит вслепую, тщетно пытаясь ускользнуть.

	Этот жалкий червяк не имеет ни единого шанса.

	Я наваливаюсь на него сзади, он падает. Переворачиваю его на спину и, не прилагая особых усилий, забираюсь сверху, легко уклоняясь от беспомощных попыток сопротивления. Схватив его левую руку, поднимаю её над головой и вонзаю нож прямо в запястье, загоняя лезвие в землю.

	Он воет от боли. Слёзы смешиваются с кровью, стекающей с рассечённого глаза. Вторую руку я прижимаю ногой, а его лицо обхватываю ладонью, сжимая щёки. Кожа скользкая от крови и слёз.

	Я слегка фыркаю, а потом цокаю языком.

	— Держи себя в руках, — лениво бросаю я, вдавливая палец в рану на его лице. Его крики переходят в жалкие мольбы. — Нытиков никто не любит.

	Наклонившись, вытаскиваю нож из его запястья, и визг становится ещё пронзительнее. Задрав ему рубашку, я медленно врезаюсь остриём в мягкий живот, вырезая букву В. Подняв взгляд, встречаю его глаза и ухмыляюсь.

	— Надеюсь, ты польщён, — говорю я, размазывая свежую кровь по его животу ладонью. — Быть отмеченным Вэйнглори перед смертью – огромная честь.

	Где-то неподалёку раздаётся новый крик, и пальцы начинают покалывать от предвкушения. Моя улыбка расширяется. Я вгоняю нож в живот парня. Глаза его расширяются, губы выдыхают короткий, оборванный вздох, пока я тяну зазубренное лезвие вверх, к рёбрам.

	Вынув нож, я втыкаю его снова и на этот раз в сердце, пробивая грудину. Лезвие с хлюпаньем проходит сквозь кровь, кости и плоть. Я вновь и вновь вонзаю нож, заворожённый тем, как жизнь медленно уходит из его тела. Не останавливаюсь, когда его глаза тускнеют. Только когда рука тяжелеет от усталости.

	Оттолкнувшись от мёртвого тела, я пытаюсь перевести дыхание, стирая с лица кровь тыльной стороной ладони. Нож по-прежнему в моей руке. Сделав несколько неуверенных шагов, я падаю на колени.

	Поднимаю взгляд к луне и глупо улыбаюсь.

	Голова кружится, смех подступает к горлу, пьяня и обжигая изнутри.

	Небольшое покалывание в затылке заставляет меня всмотреться вперёд.

	В нескольких ярдах от меня на входе в аллею появляется Мерси. В лунном свете, перепачканная кровью, она идёт навстречу. Останавливается. Кинжал в её руке опущен. Платье разорвано, обнажая округлость груди. Пряди чёрных волос, слипшиеся от крови, прилипли к лицу.

	Моё дыхание замедляется, я замираю, не желая выдавать своё присутствие.

	Я никогда не видел её такой… спокойной.

	Лицо расслаблено, зелёные глаза лишены обычной жёсткости. Она вытирает лезвие кинжала о порванное платье и, улыбаясь луне, сворачивает на соседнюю дорожку.

	Я ещё долго смотрю в ту сторону, куда она исчезла.

	Через несколько минут нахожу в себе силы подняться и покидаю лабиринт, прежде чем адреналин спадёт, оставив после себя измождённость до костей.

	Мне нужен прекрасный сон.

	Потому что завтра начинается Лотерея.





14


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Дикая сила, что пульсировала во мне со вчерашнего праздника, только усилилась, когда я шагнул в огромный зал, где проводится Лотерея.

	Я никогда не видел это место своими глазами, как и остальные наследники. Участвовать разрешено только с восемнадцати. Девятнадцать лет назад, будучи старшим из шести, я был слишком юн, чтобы попасть сюда.

	Холодный камень обжигает босые ступни, когда я углубляюсь в зал, украдкой оглядываясь по сторонам. Просторная пещера на самом нижнем уровне Поместья Правитии освещена лишь факелами и свечами. Пламя пляшет, смешиваясь с тенями на стенах. Стены из мрамора, высокие своды. В центре стоит круглая платформа из чёрного обсидиана, тьма которого будто поглощает любой свет. Вокруг платформы пространство разделено на шесть секторов – по числу правящих семей.

	Толпа уже собралась. Сотни глаз следят за тем, как мы один за другим подходим к платформе.

	Хотя ритуал священный и закрытый, присутствие обязательно для всех членов семей старше восемнадцати. Обычно я наслаждаюсь вниманием, но сегодня их взгляды ощущаются на коже как лёгкие прикосновения.

	Я отделяюсь от нашей небольшой группы и направляюсь к Вэйнглори. Прохожу мимо кузенов, которых не видел со школы, и дядей, которых думал уже нет на свете, пока не оказываюсь впереди, в нескольких шагах от платформы. Помимо редкого покашливания, в зале царит гнетущая тишина. Она словно окутала собой сам воздух и нашёптывает каждому из нас судьбу.

	Когда все наследники занимают места возле своих семей, на платформу выходит женщина. Её длинное платье чёрное, как обсидиановый пол под её босыми ногами. Белые волосы заплетены в корону, морщинистая кожа вокруг бледно-голубых глаз покрыта золотыми узорами. На предплечьях вытатуированы шесть родовых знаков, по три с каждой стороны.

	Я вижу её впервые, но сразу понимаю, кто она.

	Оракул.

	Распорядитель Лотереи.

	Тишина была напряжённой ещё до того, как она вышла, но теперь, когда она стоит в самом центре, мне кажется, что она может меня задушить, если я ей это позволю.

	— Наследники, — её голос звучит твёрдо. — Выйдите вперёд.

	Сердце грохочет в груди, пока я подчиняюсь приказу и ступаю на платформу. Обсидиан неожиданно тёплый.

	Мы стоим по кругу, на равном расстоянии друг от друга, в одинаковых церемониальных одеждах. Мужчины обнажены по пояс, в простых белых брюках. Женщины в белых платьях с глубоким вырезом и открытой спиной. У каждого видна фамильная татуировка, покрывающая всю спину. Небольшая эмблема в честь наших богов.

	Я оглядываюсь по сторонам. Все чувствуют ответственность момента. Я никогда не видел Джемини и Константину такими серьёзными.

	Мой взгляд задерживается на Мерси, стоящей слева. Её лицо спокойно и непроницаемо.

	Я отворачиваюсь.

	Оракул долго молчит, пока мы замираем на местах. Я украдкой вытираю влажные ладони о брюки и сглатываю ком в горле, когда наконец её голос величественно разносится по залу.

	— Прошло шесть тысяч девятьсот сорок дней с момента последнего общения с богами, — она медленно оборачивается, глядя каждому из нас в глаза.

	Когда её голубой взгляд встречается с моим, по спине пробегает холодный разряд. В её глазах таится древнее знание, настолько глубокое, что даже Вэйнглори вроде меня чувствует себя недостойным.

	— Перед нами сегодня новые лица новой эпохи, — её улыбка появляется на лице внезапно, широкая и пугающая. — Верные слуги всемогущих богов. Из этой горстки душ будет избран следующий правитель. Новый бог взойдёт на трон Правитии на следующие шесть тысяч девятьсот сорок дней.

	Она медленно поднимает руку и обращается к Александру:

	— Александр Воровски, наследник последней правящей семьи, слуга бога излишеств, неподвластный порокам, — она вкладывает в его ладонь небольшую монетку. Поворачиваясь к следующей семье, продолжает. — Константина Агонис, служащая богу пыток, не чувствующая боли.

	Так же вручает ей монету. Щёки Константины розовеют, как будто от такого обращения она смущается.

	— Джемини Фоли, слуга бога обмана, невосприимчивый ко лжи. Белладонна Карналис, служащая богу похоти, повелительница плотских желаний.

	Им также вкладывает по монетке.

	Взгляд Оракулы падает на Мерси, её лицо остаётся каменным.

	— Мерси Кревкёр, служащая богу смерти, проводник в загробный мир.

	Она принимает монету с тем же безжизненным выражением.

	Наконец её внимание останавливается на мне. Я замираю, стараясь не дышать, на лбу у меня выступают капли пота.

	— Вольфганг Вэйнглори, слуга бога идолопоклонства, владыка убеждения и поклонения.

	Монета ложится в мою ладонь, и я замечаю на ней выгравированный семейный знак.

	Оракул возвращается в центр и вновь замолкает.

	Ожидание становится изощрённой пыткой, от которой, пожалуй, даже Константина не устояла бы. Я ждал этого всю жизнь. Семья Вэйнглори не правила уже больше ста лет.

	Наше время пришло.

	Моё время.

	Все взгляды устремлены на Оракул. Она закрывает глаза, поднимает подбородок, раскрывает ладони вдоль тела.

	Время замирает. Мы, наследники, не знаем точного хода Лотереи, только то, какую жертву обязаны принести. Я бросаю взгляд на Александра, он напряжённо следит за Оракул.

	Я едва успеваю выдохнуть, как спину пронзает жгучая боль. Сначала покалывание, потом невыносимое пламя. Я сдавленно хриплю, падая на колени, глаза слезятся.

	В ту же секунду монета вылетает из моей ладони, а пламя факелов и свечей гаснет, погружая зал в кромешную тьму. Слышны испуганные возгласы. Я извиваюсь от боли, стараясь не закричать. Свет возвращается вспышкой, затем постепенно приходит в норму.

	Боль исчезает так же внезапно, как появилась.

	Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь сосредоточиться.

	Лотерея.

	И вдруг до меня доходит.

	Я поднимаю взгляд. Оракул смотрит прямо на меня, в раскрытой ладони – моя монета. Я вскакиваю, мое сердце бьётся как бешеное.

	— Боги сделали свой выбор, — равнодушно произносит она. — Следующим будет править Идолопоклонство.

	Из моей груди вырывается сдавленный смех. Я оборачиваюсь к родителям, они сияют. Мать широко улыбается, отец одобрительно кивает.

	— Вэйнглори, — голос Оракул возвращает меня к ней. — От твоей руки должен умереть Воровски. Назови свою жертву.

	Моя улыбка гаснет. Я смотрю на Александра. В его взгляде спокойное принятие. Он знал, как и я. Избранный всегда приносит жертву из бывшей правящей семьи. Не могу отрицать, что я размышлял о том, кого бы выбрал, особенно учитывая наши близкие отношения. Это заставляет меня задуматься о том, может ли дружба процветать в городе Правития.

	Чья смерть вызовет наименьшую реакцию между нами?

	Я перевожу взгляд за его спину. О его родителях не может быть и речи. Я скольжу взглядом по их лицам и наконец останавливаюсь на одном из его двоюродных братьев. Я встречаюсь взглядом со старшим из них. Ему, наверное, за сорок, и у него такая уродская стрижка, что можно убить только за это.

	— Борис Воровски, — громко объявляю я.

	Не успеваю договорить последнюю гласную, как голова Бориса резко откидывается назад. Кинжал Мерси вонзается ему в глаз. Шокированные крики разносятся по залу, его семья расходится в разные стороны, а тело падает на землю.

	Мёртв.





15


	—

	МЕРСИ



	Даже с другого конца зала мой прицел безупречен. Мой верный кинжал, который я не сняла даже здесь, входит в глаз Бориса Воровски, как в растопленное масло. Я ощущаю холодное прикосновение смерти, обвивающее его тело, ещё до того, как он успевает рухнуть на пол.

	Я могла не знать, какая семья окажется следующей, но жертву знала с самого начала. Стоило мне переступить порог большого зала, как смерть окружила меня, шепча судьбу двоюродного брата Воровски как делала это всю мою жизнь. Умирать ему было не обязательно от моей руки. Я откликаюсь на зов, когда сочту нужным. Но судьба Бориса была столь же неизбежна, как сама Лотерея.

	Жертва, однако, должна была быть моей. Я была готова предать любую семью, которую выберут боги. Единственное, что имело значение – захватить власть над Правитией. Так уж вышло, что они указали на худшего из нас.

	Вольфганг резко разворачивается. Я встречаю его взгляд усмешкой. Его серо-голубые глаза сужаются, грудь тяжело вздымается, он дышит, как разъярённый бык на дешёвом родео.

	На несколько долгих секунд все застывают.

	Первым приходит в движение он.

	— Сука! — рычит Вольфганг, с неожиданной скоростью бросаясь на меня и сбивая с ног.

	Даже сбитая дыханием, я успеваю дать отпор. Он шипит, как дворовый кот, и тянется к моему горлу. Проклятья срываются с его губ, но я едва их слышу, выцарапываясь из его захвата. Мои ногти оставляют кровавые следы на его щеке и шее.

	Схватка длится недолго. Вольфганга успевают оттащить, но он выдирает пригоршню моих волос, дёргая меня за собой.

	— Бешенная обезьяна, отпусти меня! — выкрикиваю я, вырываясь из его рук.

	Голос Оракул перекрывает шум:

	— Прекратите эти детские разборки. Немедленно, — тон её спокоен, но предупреждение неоспоримо.

	Все снова замирают. Вольфганг разжимает кулак, освобождая мои волосы. Мы оба поворачиваемся к Оракул. Губы её плотно сжаты, руки сцеплены перед собой. Недовольный взгляд скользит по толпе.

	— Уходите все, кроме шести слуг, — небольшая волна протеста поднимается со стороны семьи Вэйнглори. — Я сказала: вон, — повторяет Оракул, и спор стихает.

	Пока все покидают зал, я отхожу подальше от Вольфганга. Ярко-красные царапины на его левой щеке наполняют меня тихим, злорадным удовлетворением.

	Притворяясь, что не замечаю его яростного взгляда, я провожу пальцами по волосам, приглаживая их, и поправляю белое платье. Взглядом семью Кревкёр не удостаиваю. Их осуждение мне безразлично.

	Когда тяжёлые двустворчатые двери закрываются и в зале остаемся только мы шестеро, первыми нарушает тишину Александр:

	— Что, во имя всех шести богов, это было?

	— Считай свои грёбаные дни, Кревкёр, — шипит Вольфганг, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

	Я фыркаю, совершенно спокойно:

	— Не угрожай мне, Вэйнглори. Если бы могла, ты бы сдох давным-давно.

	Правящие семьи не знают многих законов, но этот соблюдают все. Damnatio memoriae — Проклятие забвения. Наследникам запрещено убивать друг друга. Нарушивший закон и вся его семья стираются с лица Правитии, из всех летописей и памяти.

	Даже я не настолько безрассудна, чтобы испытывать гнев богов.

	— Тишина, — произносит Оракул.

	Я мгновенно замолкаю и жду продолжения.

	Джемини, Белладонна и Константин не произнесли ни слова, но по их лицам я вижу: они ошеломлены не меньше, чем Вольфганг с Александром.

	— Подобного ещё не случалось, — произносит Оракул. Её голубой взгляд медленно скользит ко мне. — Никто ещё не был настолько безмозглым, чтобы осквернить ритуал таким образом.

	— Единственное, что действительно заботит богов это жертва, — говорю я, разрезая тишину, полную обвинений. — Власть по праву принадлежит мне.

	— Они выбрали меня, — шипит Вольфганг, делая шаг к Оракул.

	— О, пожалуйста, — парирую я. — Из-за какой-то летающей монетки?

	Он уже раскрывает рот, готовясь выдать новую порцию оскорблений, но Оракул опережает его.

	— Довольно, — раздражённо говорит она, глядя на нас обоих. — Вы, должно быть, окончательно лишились рассудка, если думаете, что последнее слово останется за вами, — она закрывает глаза. — Решат боги.

	Я скрещиваю руки на груди, делая вид, что все происходящее раздражает, но сердце бешено колотится. Шесть пар глаз устремлены на Оракул. Пламя факелов начинает колебаться, воздух становится плотнее, вязче.

	Моя монета, лежавшая на полу, вдруг дрожит и взмывает в раскрытую ладонь Оракул.

	Её глаза распахиваются.

	— Вы будете править вместе, — произносит она, и голос её звучит как будто издалека.

	Я отшатываюсь, не веря услышанному. Вольфганг издаёт яростный вопль и снова кидается ко мне, но Александр перехватывает его за плечо, резко дёргая назад. Он что-то шепчет ему на ухо, оба сверлят меня взглядами. Что бы он ни сказал, это действует: Вольфганг замирает.

	— Но… — вырывается у меня, когда я поворачиваюсь к Оракул.

	Соправителей в истории Правитии не было никогда. Я даже не допускала такой мысли. И теперь проклинаю свою самоуверенность.

	— Вопрос решён, — твёрдо произносит Оракул. — Осмелишься бросить вызов судьбе примешь последствия, — её взгляд становится угрожающим. — Могло быть куда хуже, Кревкёр, — указав на дальний угол зала, она добавляет: — Новые правители избавятся от жертвы. Остальные идут за мной.

	Я бросаю взгляд на Вольфганга, который по-прежнему кипит от злости, и быстрым шагом иду к телу, пока мы не остались наедине. Одним рывком вытаскиваю кинжал из глаза Бориса. Не сводя глаз с Вольфганга, вытираю лезвие о подол платья, впитывающий кровь. Пристёгиваю кинжал обратно к бедру, предварительно разорвав ткань, чтобы в случае чего иметь к оружию быстрый доступ.

	— Давай покончим с этим, — бросаю, глядя на труп у ног.

	Вольфганг стоит на платформе, скрестив руки, с высоко поднятой головой. Он даже не смотрит на меня.

	— Ты так этого хотела, — цедит он, скривив губы в отвращении. — Вот и разбирайся.

	Я раздражённо выдыхаю, но спорить не собираюсь. Чем меньше с ним разговоров, тем лучше. Направляю взгляд в ту сторону, куда указала Оракул. Там в углу зала виднеется широкий каменный колодец.

	Схватив труп за ноги, засовываю их себе подмышки, обхватываю лодыжки и начинаю тащить. В течение минуты по залу слышны только шорох плоти по камню, мои тяжёлые вдохи и приглушённые ругательства, пока Вольфганг, как капризный ребёнок, стоит на месте.

	Наконец, с несколькими остановками, чтобы перевести дух, я добираюсь до угла. Смахиваю пот со лба тыльной стороной ладони и заглядываю в колодец, тяжело дыша.

	Это даже не колодец, а зияющая дыра в земле, с едва заметным каменным краем. Скорее всего, там покоятся скелеты жертв прежних Лотерей.

	Опустившись на колени, я несколько раз сильно толкаю тело, и оно переваливается через край. Секунды между падением и звуком удара тела о дно подтверждают, что яма глубокая. Устало вздохнув, я поднимаюсь и вздрагиваю, когда понимаю, что Вольфганг стоит прямо рядом со мной.

	— Скажу, как есть, — тянет он, слова его острые, как лезвие. — В этом платье ты выглядишь как шлюха.

	Я не успеваю ответить. Он резко толкает меня в грудь. Я теряю равновесие и падаю назад прямо в бездну.





16


	—

	МЕРСИ



	Я падаю меньше трёх секунд. Мыслей нет, разум отключается, уступая место инстинкту самосохранения. Стены колодца слишком далеко, чтобы за что-то зацепиться, и я с глухим ударом врезаюсь спиной в груду костей. Воздух вылетает из лёгких, как будто из них выбили душу.

	Паника захлёстывает почти сразу. Глупая, человеческая истерика от того, что я на дне ямы, полной скелетов. Крик, сорвавшийся у меня во время падения, продолжает эхом биться о каменные стены. Стыд обжигает.

	Особенно из-за того, что это сделал Вэйнглори.

	Самовлюблённый ублюдок.

	Звать его я не стану. Он уже ушёл.

	И я бы поступила точно так же.

	Стиснув зубы, втягиваю в себя короткие, резкие вдохи, мысленно проверяя каждую часть тела. Здесь кромешная тьма, слабый свет из отверстия над головой не достигает– я слишком глубоко. Резкая боль пронзает левую руку. Шипя от боли, я нащупываю место ранения и обнаруживаю, что в предплечье вонзился обломок кости. Я выдёргиваю его, чувствуя, как волна боли пробегает по шее. Вырвавшийся крик гулко отзывается в темноте, но теперь мне уже всё равно, кто услышит мою слабость. Никто не услышит.

	Переворачиваюсь на живот, пытаюсь подняться, но рука не выдерживает веса.

	Вонючий воздух сдавливает грудь. Я дышу через нос, стараясь успокоиться, но всё равно давлюсь зловонием гнили.

	Соберись, Мерси. Это всего лишь кости. Ты видела хуже. Делала хуже.

	Мне удаётся встать на ноги. Кости скользят и перекатываются под ногами, не давая толком устоять. Глаза понемногу привыкают к темноте: я различаю лишь тени, а вытянутые перед собой руки едва видны. Медленно двигаясь к стене, натыкаюсь на что-то более… мягкое. Это Борис.

	Решив использовать его тело как подставку, ставлю ступни ему на живот и взбираюсь на широкую грудь. Нащупываю стену: неровные выступы между камнями дают шанс. Но сначала нужно избавиться от ногтей. Я начинаю с большого пальца, вгрызаюсь в ноготь, откусываю и сплёвываю. Потом перехожу к следующему. Один за другим, пока не избавляюсь от всех.

	Вцепившись пальцами в щели между камнями, начинаю карабкаться вверх. Левая рука горит адской болью, по коже стекает тёплая кровь. Несколько попыток — и босые ступни находят опору. Из горла вырывается сдавленный смешок: неужели это сработает?

	Медленно, тяжело дыша, я поднимаюсь всё выше.

	Но через несколько футов пальцы соскальзывают, и я падаю обратно в костяную яму.

	Взрыв ярости душит. Я сыплю проклятьями на весь род Вэйнглори, снова встаю и бросаюсь к стене. На этот раз забираюсь чуть выше и опять срываюсь. Теряю счёт попыткам. Теряю счёт времени. Весь мир сужается до каменной стены и скрежещущих костей под ногами.

	Я перевожу дыхание перед очередной попыткой, когда сверху раздаётся голос Константины:

	— Мерси, дорогая, ты там?

	— Тинни? — выдыхаю я слишком отчаянно. Подняв голову, различаю смутный силуэт, машущий рукой.

	— Мерси! — откликается она с привычным весельем.

	— Как ты меня нашла?

	— Вольфи прислал, — отвечает она. — Сказал, ты там сдохнешь, если я не помогу. — рядом с ней появляется ещё одна тень. — Я привела Джемини для подстраховки!

	— Ты в порядке, милая? — раздаётся голос Джемини.

	Облегчение на мгновение греет грудь, но злость на Вольфганга пылает не меньше. Я знаю, зачем он это сделал: не из жалости, а из страха перед Проклятием забвения.

	— Просто вытащите меня отсюда! — рычу я.

	Сверху доносится невнятное бормотание, через несколько секунд Константина снова кричит:

	— Мы спускаем верёвку! Обвяжись и держись, мы вытащим тебя!

	Пальцы шарят в темноте, пока я не нахожу канат. Протягиваю его вниз, обматываю вокруг талии, проверяю узел и кричу, что готова.

	Подъём даётся тяжело, но им удаётся вытянуть меня наверх. Я держусь за верёвку и цепляюсь ногами за стену, пока они тянут. Наконец, меня подхватывают под руки и вытаскивают на прохладный мрамор. Стараясь сохранить остатки достоинства, я быстро поднимаюсь на ноги.

	Джемини окидывает меня медленным взглядом. Тишину нарушает только моё тяжёлое дыхание.

	— Выглядишь ужасно, — наконец говорит он. — И что ты сделала со своими ногтями?

	Отбрасывая с лица спутанные пряди, я прищуриваюсь.

	— Как думаешь, чья это вина? — шиплю. — Я насажу голову Вольфганга на пику.

	— Вы оба чересчур кровожадны для тех, которым запрещено убивать друг друга, — замечает Константина с весёлым укором.

	Я бросаю на них убийственный взгляд. Их насмешки раздражают сильнее, чем боль в руке.

	— Есть вещи похуже смерти, — отвечаю я и, не оборачиваясь, выхожу из зала.

	—

	Спустя несколько часов я возвращаюсь в поместье. Рану на левой руке пришлось зашить, но для Джеремайи это привычная работа. Зайдя в свою просторную спальню, я туго затягиваю на талии чёрный шифоновый халат с воздушными рукавами, отделанными страусиными перьями. Слегка свистнув, прислушиваюсь к цоканью когтей, и вскоре в комнату входят мои псы.

	Я осторожно устраиваюсь на атласных простынях. Пломбир ложится рядом, а Трюфель и Эклер укладываются у ног, тяжело вздыхая.

	Теперь, когда адреналин от Лотереи и вынужденного спуска в жертвенную яму наконец покинул моё тело, на меня накатывает усталость. Ярость, подстёгивавшая мои безуспешные попытки выбраться из ямы, остыла до глухого, ровного пламени. Уверена, Вольфганг полагает, что я нападу на него как можно скорее. Если так, то это лишь доказывает, как плохо он меня знает.

	Потому что месть не угасает.

	Месть не забывается.

	Поглаживая Пломбир за ухом, пока она уютно устраивается у моего бедра, я тяжело выдыхаю. Мысли о грядущем медленно поднимают в горле вязкий ком тревоги. В ближайшие дни мне придётся переселиться в Поместье Правитии — вместе с Вольфгангом.

	Большая часть злости, бурлящей во мне, теперь направлена на саму себя.

	Как я могла быть такой глупой?

	Как же смело с моей стороны было подумать, что я смогу переиграть наших богов в их вечной игре.

	Я могла бы отказаться и остаться править тут, уступив Вольфгангу.

	Но, я не позволю получить Вольфгангу все. И не лишусь доступа к ценнейшей информации. Лучше уж перерезать себе горло, чем подарить Вэйнглори преимущество. Да и переселение в Поместье – давняя традиция. Думаю, я и так испытала терпение богов на прочность.

	Хотя это поражение больнее, чем перелом всех костей разом, я вынуждена принять своё положение: ближайшие девятнадцать лет мы с Вольфгангом связаны. Нравится мне это или нет.





17


	—

	МЕРСИ



	Через три дня Джеремайя подъезжает к чёрному входу Поместья Правитии. Уже поздний вечер, и хотя эта улица закрытая, я не питаю иллюзий. Гиены из таблоидов наверняка уже выжидают, чтобы заполучить эксклюзивные кадры новой правительницы.

	Я не снимаю широкополую шляпу с бахромой, пряча лицо, пока Джеремайя открывает дверцу автомобиля.

	Новость о том, что правителей теперь двое, разлетелась еще вчера.

	Город был потрясён.

	Уверена, пиарщики клана Вэйнглори досконально контролировали, как подаётся история. За пределами шести семей никто не знает, каким образом передаётся власть. Известно лишь, что это происходит каждые девятнадцать лет и что, вплоть событий трехдневной давности, на троне всегда сидел один-единственный правитель.

	По словам Джемини, этот разрыв с традицией вызвал в городе волну сплетен и предположений.

	У меня нет ни малейшего желания в этом участвовать.

	Пусть простолюдины треплются сколько угодно – в конце концов, это не изменит того факта, что теперь я одна из тех, кто правит ими.

	Мысль о том, что мне придётся делить новую эпоху Кревкёр с Вэйнглори, мягко говоря, омрачает победу. И всё же, когда я вхожу в Поместье Правитии, по позвоночнику пробегает лёгкий электрический разряд. Моя безрассудная ставка сыграла, город у меня на ладони.

	Я направляюсь на шестой, последний этаж, где находятся личные покои правителя. Это обширное пространство с красиво оформленными спальнями, жилыми помещениями и приёмными, рассчитанное на большую семью. Предполагается, что дети правящей семьи будут жить здесь до восемнадцати лет — или до тех пор, пока власть не перейдёт к другому богу.

	Поколение наших родителей первым решило ограничиться одним ребёнком, чтобы избежать риска принести в жертву одного из своих отпрысков на Лотерее. Они дали богам наследников, нас шестерых и не более.

	Сзади раздаются торопливые шаги. Обернувшись, я вижу одну из служанок, которой поручила перевезти мои вещи в покои. Она взволнована, глаза распахнуты.

	— Мисс Кревкёр, там… — она нервно сглатывает, её красные губы явно нужно подкрасить помадой. — Возникла небольшая… проблема с размещением.

	Медленно снимаю шляпу, передаю её Джеремайе и приподнимаю бровь.

	— Какая именно проблема? — протягиваю я, натягивая на руки длинные кожаные перчатки.

	Она словно съёживается под моим взглядом, и я не могу не отметить, насколько приятно видеть страх, который я внушаю. После пары заиканий она наконец выдавливает:

	— Мистер Вэйнглори уже… занял покои правителя.

	Я оскаливаюсь при одном упоминании его имени, вцепляясь в неё взглядом:

	— Где они?

	Служанка дрожащим пальцем указывает в сторону, откуда пришла:

	— Там, мисс Кревкёр.

	За дверями открывается анфилада — череда залов, выстроенных по одной линии, так что я могу видеть прямиком спальню правителя в самом конце.

	Мой взгляд пронзает Джеремайю.

	— Жди здесь.

	Я прохожу через три роскошных проёма, прежде чем вхожу в четвёртый и вижу Вольфганга. Он развалился на внушительной кровати с балдахином, как король без трона, одетый лишь в чёрные шёлковые штаны.

	— Кревкёр, — протягивает он лениво, не отрываясь от журнала, который лениво листает. — Смотрю, ты ещё жива.

	Я не реагирую на провокацию.

	— Покои правителя – мои, — рычу я, сжимая кулаки в перчатках.

	Его серо-голубой взгляд медленно поднимается ко мне. Каждая мышца в моём теле напрягается. Его взгляд жёсткий, но спокойный, будто моя ярость его забавляет. Сухо усмехнувшись, он соскальзывает с кровати.

	— И с чего ты взяла? — он надевает бархатный халат, не утруждая себя тем, чтобы его запахнуть, словно специально демонстрируя рельефный торс и дорожку волос, исчезающую под шёлком.

	— Потому что я это заслужила.

	На его губах появляется хищная ухмылка, блеск двух золотых зубов.

	— Смелое заявление для той, кто обманом пришла к власти, — бросает он, приближаясь ко мне шаг за шагом.

	Я выпрямляю спину, поднимаю подбородок, не отступая.

	— Жертва есть жертва, — холодно отвечаю я. — Я просто оказалась быстрее.

	Он рычит и резко хватает меня за левую руку, дёргая к себе. Пальцы сжимают место раны, и я не удерживаюсь от шипения. Специально надела сегодня длинные перчатки, чтобы скрыть повязку — я не хотела, чтобы он понял, как сильно ранил меня своим трюком.

	В комнате наступает тишина. Вольфганг переводит взгляд вниз, на свою руку, обхватившую мою, затем снова поднимает глаза и начинает меня изучать. Я сжимаю челюсти, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимо, но пот начинает проступать на лбу от боли.

	Проведя языком по зубам, он наконец отпускает мою руку и отступает назад. Облегчение приходит мгновенно, хотя боль в предплечье продолжает пульсировать.

	Между нами словно искры летят, мы сверлим друг друга взглядами.

	— У меня три собаки, — заявляю я, задрав подбородок.

	На его губах появляется насмешливая улыбка:

	— И к чему ты это говоришь?

	— Мне нужно пространство, — отрезаю я.

	Он медленно скрещивает руки на голой груди, не сводя с меня взгляда.

	Я уже готовлюсь к затяжному противостоянию, но Вольфганг неожиданно тяжело выдыхает и, скривившись, уступает:

	— Ладно, надоедливая ты тварь, — процедил он сквозь зубы. — Но банный комплекс – мой.

	На выходе он задевает моё плечо, словно нарочно. Я оборачиваюсь, следя за ним:

	— С каких это пор в Поместье Правитии вообще есть баня? — спрашиваю я с напускным презрением.

	Он резко разворачивается. Уперев руки по обе стороны дверного проёма, напрягает мышцы пресса — на вид почти угрожающе.

	— Ты что, забыла, что Вэйнглори когда-то правили именно из этих покоев? — его взгляд скользит по мне сверху вниз и обратно. — Как ты могла забыть? С этого и началась наша вражда.

	Оттолкнувшись от дверного косяка, он бросает на меня раздражённый взгляд напоследок и уходит:

	— Теперь у меня есть законное основание тебя ненавидеть.





18


	—

	МЕРСИ



	Я просыпаюсь от яростного стука дождя по окнам. Где-то вдалеке над городом Правития глухо рокочет гром. Пломбир тихо скулит и пытается спрятать холодный мокрый нос под мою руку. Не открывая глаз, я глажу её по тёплому животу и шепчу успокаивающе:

	— Это всего лишь гром, глупышка.

	Дождь лил всю неделю с самой ночи, как я переехала в Поместье Правитии. Казалось, будто сами боги разочарованы в нас так же, как я в себе. Обычно мне безразлична такая мелочь, как погода, но теперь она действует на нервы. Собаки тоже неспокойны после переезда. Новый дом, бесконечный гром и ливни лишают меня сна почти каждую ночь. Особенно когда у меня не было сил вывести их на прогулку на семейное кладбище, на наши привычные вечерние обходы.

	Они не любят перемен.

	Как и я.

	Но кто виноват в случившемся, если не я сама?

	Пломбир продолжает толкаться, а я недовольно стону, уткнувшись лицом в шёлковые подушки. С трудом приподнимаюсь, сажусь на край кровати и щурюсь в сторону окон. Солнце едва поднимается и сразу же тонет в тяжёлых облаках. За спиной раздаётся скрежет когтей по полу — это Эклер и Трюфель трутся у двери, требуя выпустить их.

	Со вздохом я надеваю открытые пушистые тапочки и накидываю поверх ночнушки шифоновый халат. Стоит лишь приоткрыть дверь, как они вихрем проносятся через анфиладу и исчезают. Пломбир, впрочем, даже не шевелится.

	В ванной я умываюсь и оглядываю рану на руке. Всё ещё болит, но перевязка уже не нужна. Конечно, останется шрам. Я сжимаю губы, думая о том, что Вольфганг сумел оставить на моём теле неизгладимый след.

	Переодеваться я не буду. Шлёпаю себя по бедру, тихо присвистываю, Пломбир поднимает голову и, вскинув уши, послушно подходит ко мне.

	Через анфиладу я выхожу в Восточное крыло. В этот ранний час здесь ещё царит тишина. Шум дождя заглушает едва заметное движение слуг, только начинающих суетиться.

	Войдя в атриум, где подают завтрак, я резко останавливаюсь. За большим дубовым столом, во главе, сидит одинокая фигура. Сквозь огромные окна тянутся тени от туч, скрывающих всё небо, и ложатся на его силуэт.

	— Что ты делаешь с моими собаками? — спрашиваю я.

	Вольфганг опускает угол газеты и медленно поднимает на меня серо-голубые глаза. Даже в этот ранний час его каштановые волосы безупречно уложены, а борода подстрижена. Царапины, что я оставила на его щеке, почти зажили, но меня радует, что они всё ещё заметны. На нём снова один из его пиджаков для курения, под которым обнажена грудь.

	Он быстро окидывает меня взглядом. Я замечаю, как его глаза скользят к моему распахнутому халату. Скрещиваю руки на груди, но его внимание задерживается на ночнушке чуть дольше, чем следовало бы. Потом он наклоняет голову в сторону стула, рядом с которым мирно сидят Эклер и Трюфель, весело виляя хвостами.

	Предатели.

	Вольфганг снова выпрямляется, утыкается в газету и хрипло бросает:

	— Я этих тварей не трогал, — он медленно потягивает чай. — Злобные существа. Прямо как их мать.

	Я сдерживаю раздражение и позволяю его словам раствориться в гуле дождя, всё громче барабанящего по окнам. Целую неделю мне удавалось избегать его за завтраком, но, похоже, везение кончается. Помимо обязательных встреч рано или поздно мы должны были столкнуться. Но присутствие Вольфганга всегда выводит меня из себя.

	Я прохожу к другому концу стола и сажусь. Слуга успевает подать мне чёрный чай, прежде чем я подзываю собак к себе. Пломбир устраивается у моих ног, остальные остаются у него.

	— Как обычно, — говорю я тому, кто обслуживает меня, протягивая руку за экземпляром «Дайджест Правитии». Обычно я не утруждаю себя чтением новостей, особенно когда знаю, что за каждым словом, циркулирующим в городском информационном потоке, стоят Вэйнглори. Власть их семьи не так очевидна, как принято считать. Это не просто сила убеждения и очарования — например, то, как он загипнотизировал шестерых правицианцев во время Пира дураков.

	Нет.

	Сила Вэйнглори проникает в любое созданное ими слово, любую статью, каждое изображение. Так они держат массы послушными и смирными. Все шесть правящих домов ежедневно используют свою связь с богами через унаследованные способности.

	Каждая семья обладает силой, связанной с богом, которому они поклоняются. Эта сила передаётся от первенца к первенцу — только они являются законными наследниками, способными продолжить род.

	Как, например, я и Вольфганг.

	К счастью, наши силы не действуют друг на друга. А раз уж мы первое поколение без братьев и сестёр, то вместе с силой нам достаётся и иммунитет.

	Именно поэтому их влияние на меня не распространяется. Но я всё равно стараюсь не читать эту мерзкую прессу, вечно воспевающую сидящего напротив мужчину. Однако лучше делать вид, что я читаю, чем лишний раз смотреть ему в глаза.

	Молчание за столом такое же тяжёлое, как буря за окнами. Его нарушают только редкий шелест переворачиваемых страниц и звон фарфора, когда чашка возвращается на блюдце.

	Слуга приносит мой завтрак: два кусочка поджаренного хлеба, яйца и чёрная икра. Я надкусываю тост, но взгляд сам падает на Вольфганга. Он больше не читает. Он следит, как я ем.

	— Проблемы? — холодно спрашиваю я, проглотив кусок.

	Он пожимает плечами и снова утыкается в газету. Я хмурюсь и уже хочу вернуться к еде, как замечаю рядом с ним тарелку, отставленную в сторону.

	Тост. Яйца. Икра.

	Кусок хлеба в моём горле оборачивается тяжёлым комком. Мы с ним выбираем одно и то же.

	— У нас встреча с Клэр из газеты в десять утра, — провозглашает Вольфганг.

	Я прерываюсь от раздумий, смотря как он закрывает лицо, держа газету перед собой.

	— Зачем? — ворчу я, раздражение в голосе едва не вспыхивает, я делаю глоток остывшего чая.

	Неделя была переполнена скучными людьми и обязательными встречами, и я хочу побыть в одиночестве в Поместье. Или хотя бы провести вечер с Джемини или Белладонной.

	Краем глаза он бросает на меня едва заметный, но раздражённый взгляд, и мой взор невольно падает на его губы — его язык скользит по нижней губе.

	— Рекламная статья, чтобы официально объявить о нашем… — он делает паузу, губы кривятся в улыбке, а внимание возвращается к глупой статье, которую он читает. — Совместном правлении.

	Он аккуратно складывает газету и с хлопком опускает её на стол. Проведя рукой по короткой бороде, делает долгий глоток чая, и мой взгляд невольно — снова — опускается к его кадыку, который двигается при глотании. Вставая, он опирается кулаками о стол, и его шёлковая пижама низко свисает на бёдрах. Наклонившись вперёд, он пригвождает меня к месту своим пристальным взглядом.

	— Ты, наверное, замышляешь мою смерть за закрытыми дверями, — его рот искривился в оскале. — Я твою замышляю. Однако советую тебе вести себя в публичных местах так, будто мы одна команда. Поняла?

	Я со всей силы швыряю чашку на стол, чай расплескивается.

	— Не смей мне приказывать, Вэйнглори. Ты не выше меня и никогда не будешь.

	Его взгляд становится ледяным, он позволяет напряжённой тишине окутать нас, пока его оскал не превращается в враждебную улыбку.

	— Я с нетерпением жду твоего падения, Кревкёр. В тот день, когда твой бог наконец придёт за тобой, чтобы унизить через единственное, что ты любишь больше себя — смерть, — Вольфганг холодно смеётся, на уголке губ блестит золотой клык. — Я буду танцевать на твоей ничтожной могиле.

	Развернувшись, он вылетает прочь, и у меня на кончике языка вертится ответная угроза, но я проглатываю её, пытаясь унять беспорядочное биение сердца. Надоели эти детские перепалки.

	Я бы предпочла смотреть, как он медленно истекает кровью от удара ножом в живот.

	Да. Это было бы куда приятнее.

	Я позволяю этой мысли успокоить меня и доедаю завтрак в тишине, страшась предстоящего утреннего интервью.





19


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Добавляя последние штрихи к образу, я поправляю золотую цепочку на воротнике моего индивидуально пошитого костюма и рассматриваю своё отражение в высокой зеркальной плите от пола до потолка. Я специально забрал это зеркало из Башни Вэйнґлори. Если уж я уступаю Мерси покои правителя, пусть у меня будет хоть что-то родное. Пусть будет зеркало.

	В груди вспыхивает раздражение. Мне не следовало так легко отдавать ей комнаты. Не после того, что она со мной сделала. Я оказался во власти отвратительной человеческой слабости, в тот момент, когда держал её за руку и она вздрогнула, а я понял, что она ранена. Упав в жертвенную яму, она поранилась. И хотя каждая клетка во мне жаждала увидеть её страдание, я опешил. Словно меня потянула невидимая сила.

	Что же в её боли заставило меня дрогнуть?

	Что бы это ни было, я уступил покои, и теперь тошнотворный привкус сожаления преследует меня.

	Эти комнаты должны были быть моими. А вместо этого я живу в семейных покоях, не как гордый лидер Правитии, дарованный богами, а как бесполезное дополнение.

	Я морщу лицо от отвращения и шагаю назад, не отрывая глаз от зеркала. Мой взгляд останавливается на бледных царапинах на щеке чуть выше начала бороды.

	Я бы убил человека за гораздо меньшее, не говоря уже о том, чтобы изуродовать мое прекрасное лицо, как это сделала Мерси.

	Отвратительное варварское создание.

	Есть две вещи, которые удерживали меня от бесконечных вспышек ярости всю эту неделю, пока мне приходилось делить пространство с Кревкёр. Первая – интуитивное понимание, что Мерси не так уверена при свете публики, как пытается казаться. По тому, как она вела себя на встречах всю неделю, это видно: титул ей, возможно, интересен, но, по сути, она мизантроп.

	Я не утверждаю, что знаю её до малейших деталей, но мы выросли в одних и тех же кругах. И я готов поставить всё семейное состояние на то, что она предпочла бы провести вечер со своими драгоценными трупами, чем публичную сторону роли новоиспеченного правителя.

	А я что? Я буквально рождён для этого.

	Говоря о… близости — хотя моё безразличие к Мерси с момента Лотереи было охвачено пламенем искренней ненависти — я всё ещё не забыл, что произошло в ночь перед Конклавом.

	Признаюсь, ощущение её тёплой, тугой киски могло затуманить мои чувства к ней — хотя бы на несколько дней. Это было труднопереносимое увлечение, приправленное изрядной долей отвращения к самому себе.

	К счастью, её поведение на Лотерее стерло все остатки влечения.

	И ещё одно: сохранение в тайне факта о том, что именно я был за ширмой в ту ночь, – единственное, что ещё удерживает меня от безумия. Я не хотел рассказывать ей об этом раньше, если бы наши судьбы не переплелись. Но теперь это будет полезный козырь в рукаве, и мне не терпится его разыграть, встревожить её разум и отхватить кусок власти из её холодных, узурпирующих рук.

	—

	Позднее утро, но если судить по небу, то полночь: тучи такие густые, что света почти не видно. Ливень хлещет стеной, но Клэр, ведущая интервью, настояла на фотосессии прямо у Поместья Правитии. Пришлось согласиться, как бы ни было мерзко. Всё-таки здание – воплощение нашей новой власти.

	Четыре огромных зонта, сомкнутые над нашими головами и держащие их сотрудники Вэйнглори Медиа, кое-как спасают от ледяных потоков. Но я стою слишком близко к Мерси, и вода просачивается в туфли.

	Вишня и жжёный миндаль.

	Я будто чувствую вкус. Дождь замкнул нас в отдельный мир, и её запах не уходит никуда, кроме как прямо мне в лёгкие.

	Это невыносимо.

	Хочу вырваться из-под этих зонтов и позволить дождю смыть с меня этот смрад.

	Клэр, с безупречной укладкой и жемчужным ожерельем, улыбается мне снизу вверх. Она стоит в стороне, но под навесом, в то время как фотограф настраивает камеру. Как профессионал, она пытается заполнить тишину пустой болтовнёй. Но я едва слушаю. Тишина Мерси звучит громче любого шума за оградой Поместья Правития.

	Внимание ей неприятно, но хотя бы одета она как надо. Как всегда, в чёрном. Сегодня на ней гладкое платье чуть ниже колена. Единственный цвет на её бледной коже — лёгкий румянец на скулах и пухлые алые губы. Я чуть не подавился, когда заметил, что на ней те же туфли на шпильке с жемчугом, что и в тот вечер, когда Константина устроила свой маленький безумный званый ужин. С тех пор я стараюсь не смотреть на её ноги.

	— Готовы? — бормочет фотограф из-за камеры.

	Одного объектива достаточно, чтобы я по привычке встал в нужную позу. Рука легко опускается на поясницу Мерси, то же движение, что я проделывал бесчисленное количество раз с другими женщинами.

	Она напрягается, и я сам вздрагиваю, осознав ошибку. Но толпа, собравшаяся вокруг нас несмотря на дождь, ясно дает понять: руку убирать нельзя, это вызовет подозрения. По тому, что Мерси никак не реагирует, я понимаю — она помнит мое предупреждение. Мы должны выглядеть командой, а не врагами. И часть меня хочет воспользоваться моментом, подразнить ее, как кошка дразнит умирающую мышь.

	Насколько далеко я смогу зайти, пока она не сорвется?

	Мысль мгновенно гаснет.

	Ладонь жжет, словно сама кожа знает: мне не стоит ее касаться. Я продолжаю улыбаться, излучая безупречное обаяние, а вспышки камер слепят. Мои пальцы за ее спиной сжимаются в кулак.

	— Великолепно, — Клэр сияет своей безупречной улыбкой, ее карие глаза мечутся между мной и Мерси. — Какая пара! Давайте закончим интервью внутри?

	Мерси словно давится от ее слов, но молчит. Резко щелкнув пальцами в сторону одного из моих сотрудников, велит ему держать над ней зонт и, не оглядываясь, поднимается по широким ступеням входа.

	Я невольно слежу за ее фигурой, пока она не скрывается внутри, а потом осторожно подношу ладонь под дождь. Влага с шипением снимает с кожи пылающий след. Я делаю несколько глубоких вдохов — наконец-то нет этого аромата. Натягиваю на себя классическую маску Вэйнглори и следую за ней внутрь.

	—

	Я усаживаюсь на дальний край бархатного дивана; Мерси — на противоположной стороне. Мы смотрим на Клэр, расположившуюся напротив в гостиной. Вот уже сорок пять минут мы отвечаем на ее пустые вопросы. Я сам отобрал их заранее, но скука и поверхностность от этого не исчезают.

	Не знаю, в смене обстановки дело или в том, что ответы известны нам заранее, но с самого начала интервью Мерси заметно расслабляется. Никто и не поймет, что у нее нет никакой медиаподготовки: она держится уверенно, отвечает спокойно, будто делает это всю жизнь.

	Возможно, я снова ее недооцениваю.

	Клэр задает последний вопрос: что-то про грядущее вступление в должность. Я отвечаю без раздумий, заготовленная фраза слетает с губ автоматически.

	— Отлично, — говорит Клэр. — Думаю, у нас все есть.

	Я облегченно подаюсь вперед, собираясь встать, но замечаю, как она вдруг замирает. Голова ее склоняется набок, глаза вспыхивают новым интересом, и она придвигается ближе к краю своего кресла.

	— Один последний вопрос, если позволите?

	Я плотно сжимаю губы, прежде чем ответить. В ее любопытной манере слишком явно чувствуется импровизация. Перевожу взгляд на Мерси — она едва заметно кивает. Я делаю приглашающий жест рукой, откидывая левую руку на спинку дивана. Лишь секунду спустя понимаю: ладонь оказывается в нескольких сантиметрах от ее плеча. Пальцы тут же сжимаются в кулак, будто выталкивая воздух между нами.

	— Мне хотелось бы услышать заявление наших двух правителей о листовках, что начали распространяться по городу, — говорит Клэр и пристально следит за нашими лицами. — Тех самых, что призывают к восстанию против семей основателей.





20


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Комната погружается в тишину. Воздух становится ледяным, и я практически вижу свое дыхание, когда делаю небольшой выдох. Взгляд Клэр задерживается на моем лице, затем скользит к Мерси; ее мимика остается непроницаемой, не давая понять, о чем она думает.

	Единственное, что выдает смятение под ее холодной маской — это то, как она крутит кольцо на пальце. В порыве мне хочется накрыть ее руку своей, и я благодарен, что сижу достаточно далеко, чтобы не сделать этого.

	Мое внимание возвращается к Клэр. По ее позе и осторожной манере задать вопрос ясно: это не попытка нас подставить. Она всего лишь делает то, за что ей платят — берет репортаж. Мой взгляд скользит к Бартоломью у двери. Его глаза расширены, губы сжаты, взгляд прыгает от меня к Клэр и обратно. Его встревоженное выражение заставляет меня задуматься: знал ли он об этом.

	С этой крысой я разберусь позже.

	Чтобы разрядить напряжение, я тихо хмыкаю, провожу ладонью по бороде и встаю.

	— Клэр, милая, — говорю я, нарочито слащаво. — Восстание? — поправляю пиджак и застёгиваю пуговицы, в то время как мой тяжелый взгляд пригвождает ее к месту.

	Я чувствую, как по затылку разливается волна энергии. Связь между нами крепнет. Я сильнее вхожу в её сознание. Её лицо смягчается, становится податливым.

	— Это пустая трата усилий, не так ли? — говорю я ровно.

	В её глазах мелькает лёгкая мечтательность.

	— Конечно, — отвечает она.

	Я сжимаю руки вместе.

	— Ну что ж, — произношу медленно, не в силах скрыть раздражение, — интервью окончено.

	Жестом прогоняю от себя репортеров, оставив в комнате только Бартоломью. Поворачиваюсь к окну, в упор смотрю на мрачный, дождливый горизонт Правитии. Игнорирую прощальные любезности Клэр, сжимая зубы всё сильнее, пока стук её каблуков и шорох помощников не затихают в коридоре.

	Резко оборачиваюсь и, не сдерживаясь, швыряю Бартоломью в стену. Его вскрик дрожит под моей ладонью, когда я держу его за горло.

	Наклонившись, рычу:

	— Ты знал, — толкаю ещё сильнее, его голова стукается о портрет над нами и чуть не срывает его с крепления. — Назови хоть одну причину, по которой мне не следует прям сейчас же выколоть тебе глаза и скормить их собакам.

	Его глаза расширены, пот льется по вискам.

	— Я... я собирался рассказать вам, мистер Вэйнглори, — бормочет он, проглатывая слюну. — Честно, я собирался. Просто с Лотереей и сменой власти я ждал подходящего момента. У вас и без того было слишком много дел. Простите, сэр, я… я хотел сказать, клянусь.

	— Вольфганг, — голос Мерси резок, и моё раздражение усиливается из-за её вмешательства.

	Я поворачиваю голову в её сторону, сомкнув губы в напряженной усмешке, ловлю её взгляд краем глаза. Она встала с дивана, теперь её выражение стало более открытым, между бровями появилась глубокая складка беспокойства. Я молчу, ожидая, что она скажет, сильнее сжимая горло Бартоломью. Его хриплое бульканье на какое-то время меня успокаивает.

	— Нам надо поговорить наедине.

	Логически я понимаю, что она права, но каждая клеточка в моем теле жаждет кровопролития. Когда Мерси видит, что я не двигаюсь, в её взгляде мелькает раздражение, она тихо вздыхает, слегка выпячивает бедро.

	— Мне не нужна способность Джемини распознавать ложь, чтобы понять, что Бартоломью говорит правду, — говорит она слегка машет рукой в его сторону, как бы в подтверждение своих слов. — Он такой же преданный и жалкий, как всегда.

	Чувствую, как Бартоломью энергично кивает в знак согласия, и мне вдруг хочется поскорее избавиться от этого парня. Я в последний раз с силой толкаю его, прежде чем отпустить.

	— Скажи Диззи, чтобы через час была в конференц-зале, — говорю я, стараясь не злиться ещё больше, зная, что моя правая рука, скорее всего, тоже скрыла это от меня. Разберусь с ней позже.

	Он мчится к двери, как перепуганная мышь.

	— О, еще, Бартоломью? — спрашиваю я.

	— Да, сэр? — отвечает он, выпрямив плечи.

	— Если когда-нибудь снова скроешь от меня подобную информацию, — сквозь сжатые зубы произношу я, — я прикажу Константине разделать тебя, как жареную утку, для её личной коллекции. Понял?

	— Да, сэр. Понял, сэр, — его голос дрожит.

	Как только он исчезает, я снова обращаюсь к Мерси.

	— А ты, — говорю я, делая шаг к ней навстречу. Её чёрные брови чуть вздрагивают от удивления, но она быстро берет себя в руки и остаётся неподвижной, твёрдо стоя на месте. — Ты знала об этом? — рычу, вплотную подходя к ней. — Решила опозорить меня перед Клэр? Или, может быть... — моё лицо слишком близко к её. — За всем этим стоишь ты. Новый переворот, да? Теперь, когда поняла, что такую силу нельзя делить?

	Её сухой смешок скользит по моим нервам как шип. В своих шпильках она почти того же роста, что и я, но взгляд её медленно поднимается к моему. Она вздергивает подбородок вперед и смотрит на меня с презрительной усмешкой.

	— Ты сам слышишь себя, Вэйнглори? — холодно говорит она. — Я буду расклеивать листовки? Серьёзно? Не смеши, — она толкает меня, но я перехватываю её запястье прежде, чем она успевает толкнуть еще сильнее. — Отпусти, — шипит она.

	— Или что? — поддразниваю я. Она рукой тянется к кинжалу на левом бедре, но я смахиваю её руку в сторону. — Будешь угрожать мне своим ножичком?

	Мерси может и умная, но всё же слабее меня, и я пользуюсь этим, толкая ее к столу позади. Заставляю ее отступить еще назад, отчего она слегла присаживается на столешницу и ее платье собирается и задирается чуть выше колен. Пока она не успевает собраться с мыслями, я скольжу свободной рукой по верхней стороне ее левого бедра в попытке дотянуться до кинжала.

	— Ты ничтожество, — рявкнула она. — Слезь с меня! — она корчится, пытаясь вырваться из хватки.

	Я хмыкаю, смакуя её отчаянное сопротивление подо мной, чувствуя, как гнев превращается во что-то куда более дикое. В некую плотскую метаморфозу, пульсирующую жаждой.

	— Кажется, ты утверждала, что я никогда не буду сверху, Кревкёр?

	Её реакция почти комична. Она срывается на яростный вопль, а затем вцепляется ладонью в моё горло. Я лишь смеюсь, когда она сжимает сильнее, но одной руки всё равно не хватает, лишь приятная дрожь пробегает по позвоночнику. Поднимая её платье ещё выше, я нащупываю пальцами кинжал и смеюсь громче.

	— Интересно, — тяну я, скользя пальцем по ремням кожаной портупеи на её внутренней стороне бедра, — оставлял ли этот кинжал хоть раз следы на твоей безупречной коже?

	Мерси продолжает вырываться, оскаливаясь, и это лишь заставляет меня вцепиться сильнее в её запястье. Я прижимаю её к столу всем телом, вдавливая колено в её бедро, раздвигая ноги.

	— Интересно, — продолжаю я, теперь гораздо серьёзнее, стараясь держать голос ровным, — пробовал ли этот клинок когда-нибудь вкус крови нашей хладнокровной Кревкёр?

	Моя ладонь скользит выше, и я позволяю одному пальцу неспешно провести по её кружеву там, где она уже влажная. Её дыхание сбивается, и я поднимаю взгляд, встречая её глаза – глаза, полные огня. Она замирает подо мной, а мой палец задерживается у намокающей ткани возле входа.

	Мерси дышит так же тяжело, как и я. Когда она чуть приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но передумывает, мой взгляд скользит к её алым, накрашенным губам. Всего миг, и этого хватает, чтобы в брюках напрягся член, а её кожа под моими пальцами начала жечь сильнее, чем прежде.

	В следующее мгновение я резко отпускаю её и отступаю на шаг. Мерси тяжело дышит, оставаясь почти неподвижной на столе, с широко раскрытыми глазами, полными мучительного смятения.

	Я не сомневаюсь, что сейчас мой взгляд такой же.

	— Так, — бормочу я, проводя ладонью по бороде и пытаюсь изобразить скуку на лице. — Пусть этим займётся Диззи.

	Я уже поворачиваюсь, чтобы уйти, но голос Мерси, холодный, как лёд, останавливает меня на полушаге:

	— Однажды ты проснёшься от своего сладкого сна в агонии и поймёшь, что у тебя нет рук. Обеих. За то, что осмелился прикоснуться ко мне.

	Я скрываю лёгкую усмешку на губах и, не оборачиваясь, говорю:

	— Иди читай свои кровожадные стишки более впечатлительной аудитории.





21


	—

	МЕРСИ



	— То есть, неважно кто бы из нас шестерых был избран, ты бы все равно попыталась изменить ход событий? — небрежно бросает Джемини, заходя в большую кухню, что расположена рядом с атриумом в Восточном крыле.

	После всего случившегося мне нужен был…друг. Джемини сразу же ухватился за возможность посетить покои правителя, и после нескольких часов сплетен и мартини, он вытащил нас на поздний ужин.

	— Да, — отвечаю я без малейшего угрызения совести, следуя за ним на кухню. Джемини направляется прямиком к ультрасовременным холодильникам, его черные ботинки скрипят на отполированному полу. — Меня бы не остановил даже ты.

	— Я всегда знал, что ты еще та стерва, — говорит он с усмешкой, открывая наугад дверцу и заглядывая внутрь.

	— Не делай вид, будто ты вообще хотел бы править, — парирую я, подходя к нему со спины.

	Он разворачивается ко мне, уже держа в руках миску с вишней.

	— Я – раб хаоса, дорогая, — ухмыляется он, закидывает в рот вишню и подмигивает. На его глазах едва заметный след от подводки на нижнем веке. — К тому же власть мне не к лицу.

	Поставив миску на мраморный кухонный островок, он снова поворачивается к холодильнику, продолжая поиски.

	— Я не уверена, что и мне она к лицу, — слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их осмыслить, и в тот же миг Джемини радостно выкрикивает:

	— Желейный торт!

	Я замираю и молю богов, чтобы он не услышал последней фразы. Он захлопывает дверцу холодильника и ставит рядом с миской зеленый торт.

	— Выглядит отвратительно, — бросаю я, делая вид, будто только что не призналась в собственной уязвимости.

	— Это деликатес, — его взгляд скользит к моему лицу, а глаза сужаются. — Что-то не так.

	Грудь сдавливает, и мне вдруг хочется выползти из собственной кожи.

	Я пытаюсь разжать челюсть прежде, чем ответить:

	— Все так.

	Джемини запрыгивает на мраморную столешницу и садится, болтая ногами в черно-белых полосатых брюках. Он наклоняет голову набок, разглядывая меня.

	— Ты врешь.

	Он говорит это небрежно, но мне в ту же секунду хочется разнести тут все, что можно сломать. Я отворачиваюсь к ящикам, подальше от его изучающего взгляда, и начинаю искать вилку, чтобы тот уже смог начать есть свой дурацкий желейный торт.

	— Твоя сила на меня не действует, Джем, — бурчу я, все больше раздражаясь с каждым не тем открытым ящиком.

	— Хорошо, что я умею читать язык тела, — смеется он.

	— Ничего не случилось, — повторяю я сквозь стиснутые зубы, безуспешно открывая очередной ящик. — Просто… — все кажется таким неправильным. — Да почему в этом гребаном месте ничего невозможно найти! — я дергаю ручку слишком резко, ящик срывается, и десятки кухонных принадлежностей с грохотом рассыпаются по полу.

	Повисает молчание, а мое дыхание звучит слишком громко, чтобы я могла скрыть свое беспокойство.

	Медленно я поднимаю взгляд на Джемини, и он одаривает меня лукавой улыбкой. Совершенно невинным тоном он спрашивает:

	— Это ищешь? — он поднимает вилку, уже начав есть торт. — Если бы меня спросили, я бы сказал, что ты взбудоражена из-за Волфи, — бормочет он с набитым ртом.

	При упоминании Вольфганга я с яростью, как ребенок, топаю ногами, пиная венчики и тяжелые металлические ложки, разбросанные по полу, пытаясь усмирить пламя, пылающее в груди.

	Вскоре до меня доходит, насколько глупо я выгляжу и замираю. Избегая взгляда Джемини, приглаживаю волосы, пока тишина вновь не заполняет кухню.

	— Дорогая, я знаю, ты предпочла бы никогда не делиться своими секретами. Но подари мне хотя бы один, — мягко просит он.

	Я закрываю глаза, медленно делаю глубокий вдох и так же медленно выдыхаю. Наконец, я смотрю на него. Облокотившись на столешницу лицом к Джемини, я скрещиваю руки.

	— Всё… как-то сложно, — сдаюсь я с тихим вздохом.

	Он протягивает мне вилку и ставит торт между нами. Я раздраженно поджимаю губы, но беру вилку, вонзаю ее в дрожащую желатиновую массу и нехотя делаю укус.

	Это не так уж и ужасно.

	— Что именно? — тихонько усмехнувшись, спрашивает он. — Работать с Вэйнглори?

	Горло сжимает, когда я вспоминаю нашу последнюю встречу, которая произошла накануне. Я могла бы сопротивляться сильнее, могла бы врезать ему между ног. Но что-то в его прикосновениях заставило меня остановиться. Эти пальцы ощущались почти…знакомо. Его руки на моем теле должны были вызывать лишь желание убить его обладателя, вместо этого меня охватил ужас, что он возбудил меня и почувствовал, насколько я промокла.

	Я отбрасываю эту мысль прежде, чем поднять взгляд.

	— Боги наказывают меня, Джем. Иного объяснения тому, почему я вынуждена править с человеком, которого ненавижу больше всего на свете, просто нет.

	Джемини посмеивается.

	— Может, для начала стоит признать свою ошибку, — тычет он вилкой мне в лицо. — Хитрая Си-Си, думала, что сможет переиграть богов?

	— Осторожнее, — предупреждаю я, — иначе эта вилка может оказаться у тебя в бедре.

	Он ухмыляется, делая еще один укус, внимательно изучает меня и наконец говорит:

	— Что именно тебя беспокоит?

	— Вольфганг, — выдыхая сквозь зубы, отвечаю я и снова скрещиваю руки. — Кажется, будто ему это все легко дается. Эти все бесконечные собрания, интервью, фотосессии, — добавляю я с отчаянием. — Я не умею общаться с людьми.

	Я готовлюсь к его очередной язвительной реплике, но вместо этого он говорит:

	— Не знаю, дорогая. По-моему, решение может быть куда проще, например, действительно стать командой, а не просто изображать ее.

	С губ срывается горький смешок.

	— Не будь таким наивным. Мы с Вольфгангом никогда не станем друзьями и уже тем более партнерами.

	—

	Когда час спустя Джемини уходит, я возвращаюсь в свои покои, и вдруг с лестницы до меня доносится звук.

	Это больше, чем просто звук…

	Это…

	Скрипка?

	Заинтригованная, я спускаюсь вниз, и мой халат струится за мной по ступеням. Я оказываюсь на четвертом этаже, и, продвигаясь по холодному коридору, чувствую, как у основания шеи неприятно покалывает. Я понимаю, что иду прямо к купальням Поместья.

	С каждым шагом ноты звучат все отчетливее. Медленное осознание того, что это, должно быть играет Вольфганг, заставляет мое сердце бешено колотиться в зудящем предвкушении.

	И все же мне не хочется верить, что Вэйнглори способен на такую необузданную красоту, на такие пленительные мелодии.

	Аккуратно я подхожу к арочному проему и заглядываю внутрь.

	Зал освещен множеством свечей, пламя которых мерцает рядом с тенями, словно танцуя в такт музыки. Вольфганг, в своих привычных шелковых брюках, низко сидящих на бедрах, держит скрипку под подбородком. Его глаза крепко зажмурены, а брови сведены в напряжении. Пряди каштановых волос спадают на лоб, пока он играет с самозабвением – тело покачивается в унисон ритму, мышцы живота сокращаются при каждом движении, будто скрипка управляет им.

	Он… совсем не похож на себя.

	Словно жрец, склонившийся над алтарем музыкального культа.

	Будто сама музыка расколола идеальный образ, обнажив нечто куда более глубокое. Будто маска исчезла. И остался лишь… Вольфганг.

	И он – ослепителен.

	Меня охватывает трепет, хочется развернуться и убежать. Сделать вид, будто я никогда не видела его таким. Сделать вид, будто существует лишь образ старого Вэйнглори.

	Но я не могу пошевелиться.

	Я парализована Вольфгангом и его скрипкой.

	Он стоит босиком под лунным светом, льющимся сквозь окна. Играет, забыв обо всем.

	А я все так же не могу пошевелиться.

	Мелодия пробуждает во мне что-то глубоко внутри. Мне хочется прижать ладонь к груди, попытаться унять какую-то щемящую боль.

	Глаза Вольфганга внезапно распахиваются.

	Сердце с грохотом ударяется в ребра, когда он взглядом пригвождает меня к месту в темном дверном проёме. Я бы даже подумала, что он использует на мне свою силу убеждения.

	Вольфганг продолжает играть, полуприкрытые серо-голубые глаза прожигают во мне дыру, пока я впиваюсь пальцами в холодный камень арки рядом со мной.

	Музыка обрывается.

	С ней замирает и мое дыхание.

	Медленно рука со смычком опускается. Призрачные ноты все еще вальсируют пока наши взгляды переплетаются. Эхо его музыки шепчет мне историю, которую мучительно хочется услышать до конца.

	Тишина становится невыносимой. Вольфганг продолжает смотреть на меня, его лицо – каменная маска. Выдает лишь потемневший взгляд и учащенное дыхание, грудь быстро вздымается от напряжения.

	Я заставляю себя моргнуть.

	Разрушить это заклятье.

	Не сказав ни слова, я разворачиваюсь и ухожу.





22


	—

	МЕРСИ



	Моя кожа пылает. Лихорадочные руки прожигают во мне ещё более жаркую волну.

	Одна рука сжимает мою грудь поверх шёлковой сорочки. Другая гладит мой живот.

	Вниз, по изгибу бедер. Между ног.

	Оргазм нарастает, нарастает и нарастает.

	Пока…

	Я вырываюсь из сна, и с губ срывается жаждущий стон. Резко распахиваю глаза и замираю, пока тишина мягко оседает, словно ил на дне океана.

	Выдергиваю руку из-под бедер.

	Это…просто был сон.

	Ощущаю тошноту, когда понимаю, о ком был этот сон.

	Я почти не в состоянии вынести эту мысль. К счастью, сновидение ускользает — чем настойчивее я пытаюсь ухватиться за детали, тем быстрее они растворяются. Но, боги, как же ноет мое тело от призрачных воспоминаний его жадных прикосновений. Я тяжело выдыхаю, стараясь сосредоточиться на чем угодно, лишь бы не на мучительной пульсации в клиторе.

	Дождь всё ещё стучит по крышам. Сердце бешено колотится. Собаки тихо сопят в своих лежаках. Эклер храпит. Шелковые простыни приятно скользят по моей коже.

	Я вся сжимаюсь от потребности.

	Будьте прокляты боги.

	Ничего не помогает.

	Громко вздохнув, смотрю в сводчатый потолок. Как бы я ни старалась, мысли вновь и вновь тянет к тому, чего я отчаянно пытаюсь избежать, — словно меня затягивает в эпицентр шторма.

	К единственному воспоминанию, которое было чем угодно, но точно не миражом.

	Вольфганг играющий на скрипке.

	Прошла почти неделя, а я до сих пор могу с закрытыми глазами представить, как он играет на этом проклятом инструменте, напрягая мышцы. Я сгораю от желания ощутить его твердое тело под своими пальцами. При одной этой запретной мысли их начинает покалывать. Образ преследует меня, как призрак, жаждущий вернуться к жизни, стоит мне лишь задержать на нем внимание.

	С тех пор как Вольфганг прижал меня к столу, мы едва ли обменялись хоть словом.

	Я должна была радоваться.

	Но его холодность держит меня в напряжении.

	К счастью, мне не дают дальше утопать в этих терзающих чувствах, внезапно каждое блуждающее ощущение в моем теле смещается. Холодная, сладостная дрожь прокатывается по конечностям и замирает где-то на затылке. Удовлетворенная улыбка скользит по губам, когда я приподнимаюсь в постели.

	Зов.

	От единственного бога, которому я когда-либо буду служить безоговорочно.

	От моего любимого бога смерти.

	Он призывает меня исполнить его волю. Манит пройти по грани между этой жизнью и следующей, позволив моему кинжалу собрать души с каждым кровавым взмахом лезвия.

	Слишком долго. Я специально не убивала с тех пор, как прошла Лотерея, а это было больше двух недель назад. Меня окутывает тепло, а обещание смерти действует на мои расшатанные нервы как успокаивающий бальзам.

	—

	Прошло несколько часов, и я снова в своих покоях, уже более расслабленная и только что после душа. Убийство вышло чуть грязнее, чем я рассчитывала. Вполне ожидаемо, когда жертва сопротивляется. К тому же, в этот раз я, кажется, была немного агрессивнее обычного.

	Мне нужна была разрядка.

	Мне нужна была тишина убийства.

	Я вернулась в Поместье, чтобы переодеться во что-нибудь менее заляпанное кровью, но позже планирую съездить домой и кремировать тело.

	Все еще в одном халате, я выхожу из ванной и направляюсь в спальню. Взгляд цепляется за вазу с черными орхидеями на небольшом письменном столе у двери. Я резко останавливаюсь и рассматриваю издалека. Их, должно быть, доставили, пока я была в душе — скорее всего, потому что сегодня мой день рождения.

	Не то чтобы я отмечала подобные вещи.

	Подойдя ближе, я замечаю прикрепленную карточку и беру ее, чтобы прочитать. Глаза скользят по рукописной записке.

	Подписано Вольфгангом. Поздравляет с днем рождения.

	Когда смысл слов доходит до меня, я швыряю открытку через всю комнату, будто она самовоспламенилась. В животе начинает порхать целый рой бабочек, сердце гулко колотится о ребра, а кровь шумит в ушах. Спокойствие, которое я чувствовала после того, как откликнулась на зов смерти, сменилось ощущением будто кто-то перекрыл доступ к кислороду.

	С какой стати он вообще…

	Мой взгляд снова падает на карточку, теперь валяющуюся на полу у кровати.

	Она сделана из плотного папируса, окрашенного в красный.

	Я вдавливаю основания ладоней в глаза и громко стону.

	Как я могла быть такой дурой?

	Подняв карточку, я рассматриваю ее внимательнее.

	Константина. Известно, что она макает свои канцелярские принадлежности в кровь своих жертв. Я не обращаю внимания на лёгкое разочарование, вызванное этим осознанием.

	Даже почерк ее. Я быстро принюхиваюсь. Бумага надушена. Как я вообще могла хоть на одно мгновение подумать, что это от Вольфганга?

	Похоже, я теряю последние крупицы здравого смысла.

	Константина и ее бессмысленные шуточки. Глупая кукла, в следующий раз при встрече сверну ей шею. Хотя ей, скорее всего, будет плевать. Более того она, вероятно, получит от этого удовольствие.

	Слугу бога пыток вообще сложно запугать. Особенно когда она не чувствует боли — ни физической, ни эмоциональной.

	Тяжело вздохнув, достаю из сумки зажигалку и поджигаю карточку, потом бросаю ее в пустую мусорную корзину возле стола.

	Мне нужна передышка от этого места. Я не могу ясно мыслить.

	Голова ноет от жажды покоя, которое способно дать лишь возвращение домой и прогулка по кладбищу Кревкёр.

	—

	Переодевшись в корсетное платье с длинными рукавами и надев черные кружевные перчатки, я прохожу через гостиную, собаки следуют за мной к лестнице.

	— Куда-то собралась, Кревкёр? — баритон Вольфганга скользит откуда-то из-за спины, и я благодарна себе за то, что мне удается скрыть дрожь, которую вызывает один лишь звук его голоса.

	Медленно я поворачиваюсь к нему лицом.

	Мой взгляд скользит вверх по его фиолетовому костюму в тонкую полоску, задерживается на пальцах, теребящих перстень на левой руке. Наконец я встречаюсь с его серьезным взглядом, и в животе неприятно сжимается. Меня охватывает жгучий стыд, я не в силах контролировать вспышку жара, прокатывающуюся по всему телу при его виде.

	— Да.

	— У нас встреча через полчаса, — говорит он с чрезмерной властностью в голосе для всего лишь соправителя. — Нужно обсудить детали предстоящей инаугурации, — добавляет он, пренебрежительно махнув рукой.

	Я скрещиваю руки.

	— Тогда перенеси ее.

	Он тихо усмехается. Без тени юмора и с намеком на угрозу, делает несколько шагов ко мне.

	— И что же может быть важнее того самого, ради чего ты это все устроила?

	Сжимаю челюсть, бросаю на него скучающий взгляд.

	— Твоя задетая гордость уже утомляет, — огрызаюсь я. — Смирись наконец.

	Он бросается ко мне. Он быстр, но в этот раз я быстрее. Адреналин зашкаливает, когда я вонзаю кинжал ему под подбородок, ощущая, как натягивается кожа под моим лезвием. На этот раз он смеётся чуть громче, и от этого смеха по моей спине пробегает холодок. Эклер тихо рычит рядом со мной.

	Дыхание Вольфганга становится тяжелым, подстраиваясь под мое. Это единственное, что я слышу — будто даже тишина, окутывающая комнату, старается держаться от нас подальше. Мы на расстоянии вытянутой руки, но даже так я ощущаю ваниль в его одеколоне. Она дурманит, путая мысли, и я с трудом сглатываю.

	Я проворачиваю кисть, не отрывая глаз от его, и лезвие мягко прокалывает кожу. Вольфганг шипит, обнажая золотой клык и резец, но его гримаса медленно перетекает в хищную ухмылку, он не двигается, а в серо-голубых глазах зарождаются невысказанные угрозы.

	— Начинаю думать, — задумчиво произношу я, прослеживая, как крошечная капля его крови скользит по лезвию, — что Проклятие забвения — куда более мягкое наказание, чем девятнадцать отвратительных лет рядом с тобой.

	Отпустив его, я подношу клинок к губам. Сама не понимаю, зачем это делаю. Потемневший взгляд Вольфганга расширяется, он выглядит не менее пораженным, чем я сама. Но это не мешает мне медленно провести языком по лезвию, пробуя его кровь.

	Его вкус, необъяснимо сладкий, с привкусом железа, взрывается на моих вкусовых рецепторах. Я подавляю стон, тело накрывает оглушающая волна пламени. Вольфганг смотрит на меня неотрывно, грудь все еще часто вздымается, он тяжело сглатывает, его рот приоткрывается, пока взгляд следит за тем, как мой язык скользит по нижней губе.

	Я делаю шаг назад, с пылающей головой и телом.

	— Мне нужно домой, — наконец говорю я слишком тихо. — Там тело, мне нужно… это личное.

	Голос Вольфганга срывается на хрип, каждое слово наполнено оглушающей жаждой.

	— Позволь мне пойти с тобой.





23


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Я не знаю, как я здесь оказался. И не думаю, что Мерси это известно.

	Еще мгновение назад мы были готовы вцепиться друг другу в глотки, и вот я уже сижу на скамье в темной, пустой комнате, наблюдая, как Мерси возится с трупом, облаченным во все белое. Легкая вспышка боли под подбородком выдергивает меня из мыслей, и, не отрывая от нее взгляда, я поднимаю руку, чтобы потереть место, где она меня задела. Запретный жар ползет вверх по позвоночнику при воспоминании о том, как она слизнула мою кровь с лезвия.

	Хриплый стон, который, как ей кажется, я не услышал… Я сам не понимаю, как удержался от желания впечатать ее в стену и попробовать свою кровь на ее языке. Прокусить ее губы и в ответ почувствовать ее вкус.

	Мои реакции на ее поступки становятся все менее объяснимыми. А просьба присутствовать при ее личном поклонении своему богу — пожалуй, самая ошеломляющая из всех. Но сильнее всего меня сбивает с толку то, что она согласилась.

	Интересно, чувствовала ли она вкус моей крови, когда выдохнула тихое, обреченное «да». Не думаю, что она когда-либо позволила бы это, если бы нас обоих так не выбило из колеи произошедшее накануне.

	Я все еще жду подвоха.

	Возможно, следующим она сожжет уже мое тело.

	Но пока я просто сижу и смотрю. Она усадила труп на стул и теперь осторожно расчесывает длинные светлые волосы.

	— И что именно ты делаешь? — наконец спрашиваю я.

	— Я сказала не разговаривать, — сухо отвечает она, даже не взглянув на меня, стараясь заставить тело сидеть прямо на металлическом стуле.

	Я замолкаю.

	Она зачесывает волосы назад. Скручивает их в пучок. Добавляет немного румян на щеки. Аккуратно укладывает руки на колени. Голубые глаза трупа открыты.

	Я снова нарушаю тишину.

	— Как я могу молчать, пока ты занимаешься… — я взмахиваю рукой в ее сторону, — всем этим.

	Её изумрудный взгляд пронзает меня насквозь, но она ничего не говорит, продолжая суетиться вокруг своей добычи, нахмурив брови.

	— Больше похоже на то, чем занялась бы Тинни, — добавляю я, скрестив руки.

	Мерси громко и протяжно вздыхает.

	— Это лучше, чем нежиться в купальне, пока плебеи осыпают тебя комплиментами, тщеславный волчонок, — огрызается она, делая шаг назад, чтобы оценить результат. Я слегка улыбаюсь, забавляясь тем, как легко её разозлить. — Тинни не единственная, кто любит хранить сувениры, — наконец поясняет она и направляется к шкафчику. Кроме скамьи, на которой я сижу, и стула с трупом, это единственный предмет мебели здесь. Она распахивает одну из дверец и достает камеру, выглядящую так, будто ее сделали еще до моего рождения.

	Я наблюдаю за ней, пока она сосредоточенно вставляет свежую пленку. Ее длинные черные волосы убраны назад, обнажая плечи; на шее тонко поблескивает бриллиантовое ожерелье. Татуировка с гербом ее семьи — раскрытая ладонь с пламенем — занимает почти всю спину и исчезает под корсетом. Нас всех обязали нанести семейные знаки на спины в восемнадцать лет, в тот же год, когда мы официально стали участниками Лотереи.

	Когда камера готова к съёмке, она настраивает освещение так, чтобы оно было направлено в основном на труп. Я задерживаю дыхание, стараясь проникнуться моментом, пока она делает снимок.

	Затем, еще несколько снимков.

	— Ты делаешь так каждый раз, когда убиваешь? — тихо спрашиваю я, когда она заканчивает.

	Она поворачивается ко мне, и меня поражает отсутствие привычной суровости в ее лице. Словно в этом ритуале есть нечто, что сглаживает ее резкость.

	— Только с теми, к кому меня призвали напрямую, — отвечает она.

	Я бросаю на нее вопросительный взгляд, не до конца понимая, что она имеет в виду.

	Она возится с камерой, избегая моего взгляда, пока говорит:

	— В моих отношениях со смертью есть свои особенности. Я чувствую, когда кто-то вот-вот умрет, — говорит она. Я киваю, зная об этой стороне её способностей. Она убирает камеру обратно в шкаф и закрывает дверцу. — Но некоторые души мой бог просит доставить лично. Вот как эту, — она встречается со мной взглядом, лицо по-прежнему излучает мягкость и открытость. — Именно их я сжигаю сама. А фотографии сохраняю. Поэтому я и собираю десятину6 круглый год.

	И тут до меня доходит, что она имеет в виду. Кроме Мерси, все мы отдаем дань для своих богов лишь в определенные периоды, а именно во время Сезона Поклонения. Он случается четыре раза в год. Последний был в день осеннего равноденствия, следующий — в зимнее солнцестояние. Мерси же вольна отдавать ее когда угодно и где угодно. Невольно задумываюсь, не поэтому ли в ней столько превосходства. И все же я не могу отрицать тепло, расплывающееся в груди, когда она делится со мной этой сокровенной частью себя.

	Я несколько мгновений изучаю ее, прежде чем спросить:

	— И что ты делаешь с фотографиями?

	— Храню их в коробке.

	— И все? — удивленно переспрашиваю я.

	Она пожимает плечами, но ничего не отвечает. Направляясь к выходу, она распахивает дверь.

	— Пойдем, — заявляет она. — Пора смотреть, как танцует пламя.

	—

	Мы молча смотрим на огонь, пока тело сгорает. От близости Мерси у меня по коже бегут мурашки, но я сжимаю руки в кулаки и прячу их в карманах брюк. Дым щиплет глаза, я подавляю кашель. Интересно, пропитается ли запахом одежда, но я молчу, понимая важность ритуала.

	Когда Мерси считает свое поклонение завершенным, она меняет шпильки на шнурованные ботильоны на каблуке и выводит нас на кладбище Кревкёр. Три её добермана скачут рядом по тропе.

	Солнце садится за тяжелыми серыми тучами. Дождь наконец прекратился, но земля под ногами все еще вязкая, мокрая.

	— Я определенно выбрал не ту обувь, — презрительно фыркаю.

	Мерси плотнее запахивается в меховое пальто, выражение лица у нее задумчивое.

	— А у тебя вообще есть подходящая обувь?

	Я поджимаю губы в ответ на её колкость, но молчу, потому что она права. Я не любитель природы. Как, впрочем, и пыхтящих, слюнявых собак.

	Наблюдаю, как двое из них гоняются друг за другом, тогда как третий не отходит от Мерси ни на шаг. Взгляд скользит по кладбищу, цепляясь за разрушающиеся надгробия и кривые деревья, наполовину нависающие над тропой.

	— И это все? — морщу я нос. — Мы просто бесцельно бродим?

	С ее губ срывается легкий вздох.

	— Да.

	— Занятно, — бормочу я, пока хруст мертвых листьев под подошвами сопровождает тяжелую тишину.

	Внезапно одна из собак, что гонялась, подбегает ко мне и бросает что-то к моим ногам. Присмотревшись, я понимаю, что это плечевая кость. Я замираю и косо смотрю на собаку. Она усаживается у моих ног, выжидающе глядя вверх, язык безвольно свисает из пасти.

	— Чего она хочет?

	Смешок Мерси настолько тихий, что я резко поворачиваюсь к ней, убежденный, что мне показалось. На ее губах играет едва заметная улыбка, когда она смотрит на собаку, но улыбка исчезает, как только она поднимает глаза и видит, что я смотрю на нее.

	— Она хочет поиграть. Брось кость, — говорит она, и в ее голосе все еще звучит легкое веселье.

	Я настороженно смотрю на Мерси. Достав из карманов перчатки из страусиной кожи, аккуратно их надеваю. Подняв кость двумя пальцами, спрашиваю:

	— Это из могилы?

	Она пожимает плечами, почесав одного из псов за ухом.

	— Возможно.

	— Как изысканно, — бурчу я, прежде чем неохотно сжать кость в руке и бросить ее в воздух.

	Собаки восторженно лают и бегут следом, словно на ней все еще осталось мясо.

	— Я уверен, что ты совершал куда более непристойные поступки, чем прикосновение к старой кости на кладбище, Вэйнглори. Прекрати этот спектакль.

	Когда я слышу её провокационные слова, мне хочется запихнуть её в первую попавшуюся полувырытую яму и засыпать землёй. Я замираю, наткнувшись на ее пронзительный взгляд. Она изучает меня, стоя среди древних могил, половина ее лица скрыта тенью. Огонь, пылающий за ее радужками, отбрасывает меня назад — к тому моменту, когда я поймал ее за подглядыванием в купальне. И вдруг я понимаю, что скрывалось за ее последними тремя словами.

	Прекрати этот спектакль.

	Потому что она знает, что увидела той ночью, когда я играл на скрипке.

	Она ищет человека под маской.





24


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Пока солнце садилось над кладбищем Кревекёр, Мерси сообщила, что Джемини хочет, чтобы она навестила его в «Пандемониуме». Помимо вековой вражды наших семей, я никогда не питал к Джемини особой симпатии. Но это не помешало мне сказать Мерси, что я составлю ей компанию.

	«Отличный повод для нашего снимка в неформальной обстановке», — сказал я.

	Она пристально посмотрела на меня, и по ее лицу пробежала легкая волна любопытства — чуть приподнятые брови, сжатые алые губы.

	Мне не хотелось зацикливаться на том небольшом затишье, которое установилось между нами в этот день. К счастью, она тоже не стала этого делать и просто кивнула.

	А теперь мы здесь, в ее лимузине, каждый уткнувшись в свое окно с разных сторон заднего сиденья.

	За одним исключением.

	Я украдкой, искоса наблюдаю за ней, подперев подбородок большим пальцем, а указательный приложив к виску. Это словно быть запертым в тесном пространстве со смертельно опасным хищником. Даже если я и сам не менее опасен, это не заглушает смутное, тревожное чувство, пульсирующее в груди, когда я смотрю на нее.

	Мой взгляд скользит вниз, к ее ногам. Она снова переобулась в туфли на шпильках, и что-то глубоко внутри болезненно сжимается, когда я вижу изящную нитку жемчуга, обвивающую ее лодыжки. Опять эти чертовы шпильки. Видимо, ее любимые.

	Мои пальцы, лежащие на коленях, непроизвольно дергаются. Я сжимаю руку на бедре, пока сознание лихорадочно прокручивает обрывки воспоминаний: Мерси лежит, раздвинув ноги, ее кожа податливая под моими прикосновениями.

	Жар поднимается по позвоночнику, взгляд скользит вверх по ее ажурным чулкам к разрезу на платье, где так и манит взгляд ее кинжал. Потом смотрю на соблазнительный изгиб груди, приподнятой тугой корсетной шнуровкой, и встречаюсь взглядом с ее глазами, уже прикованными ко мне.

	Я не отвожу взгляд. Не делаю вид, что меня поймали на разглядывании ее фигуры.

	Вместо этого я просто продолжаю смотреть. Чувственная боль нарастает. Моё дыхание становится прерывистым. Молекулы в воздухе заряжаются от неудовлетворённой потребности, которую, я знаю, испытываем мы оба.

	Она смотрит в ответ, ее выражение столь же серьезное, как и мое, а лицо то тонет в тени, то выплывает в свете уличных фонарей за окном.

	— Джеремайя, — прорезает тишину Мерси, не отрывая от меня взгляда. — Останови машину. Дойдем пешком.

	Разрывая зрительный контакт, я смотрю в окно. До гавани всего несколько кварталов. Не понимаю, зачем она велела остановиться здесь, но не протестую — мне нужен глоток свежего ночного воздуха Правитии.

	Вокруг только жжёный миндаль и вишня.

	Джеремайя быстро паркуется и выходит, чтобы открыть дверь. Поскольку я ближе к тротуару, выхожу первым, проводя ладонями по пиджаку, прежде чем протянуть руку Мерси.

	Пересев на мою сторону, она замирает, одна ее нога уже за порогом. Спустя пару мгновений, она неохотно вкладывает свою руку в мою. Тяжесть ее ладони посылает дрожь вдоль шеи, мурашки бегут к макушке, и я отпускаю ее руку, как только она оказывается на тротуаре.

	Это нелепо. Мне нужно взять под контроль эти необузданные реакции. Я прокашливаюсь, проводя рукой по бороде, и избегаю встречи взглядами.

	Я должен чувствовать лишь ослепительное пламя ненависти.

	А не эту бессмысленную притягательность.

	Засунув руки в карманы тренча, я следую за Мерси по улице, замечая, как ее язык тела постепенно меняется. Она становится скованной, теперь, когда мы вдали от ее дома, в самом сердце города. Я словно наблюдаю, как она облачается в платье из невидимой кольчуги, она закрывается, и то спокойное присутствие, что я видел в ее владениях, полностью исчезает.

	Это напоминает мне мою собственную маску. Или спектакль, как выражается Мерси.

	Может, мы не так уж и отличаемся, как я считал поначалу…

	Я прислушиваюсь к стуку ее каблуков по брусчатке, когда мы сворачиваем за угол, и что-то отвлекает мое внимание. Рука сама взлетает, хватая Мерси за запястье и заставляя замереть на месте.

	Она поворачивает голову, смотрит на мою руку, а затем ее ледяной взгляд скользит вверх, ко мне.

	— Что? — сквозь зубы процеживает она, насильно высвобождая руку.

	Я наклоняю голову, пытаясь снова уловить тот посторонний звук.

	— Мне показалось, я услышал свое имя.

	Из переулка в нескольких шагах от нас доносится приглушенный смех. Я настораживаюсь, неотвратимо влекомый этим звуком. Подношу палец к губам, веля ей молчать, и жестом приказываю Мерси следовать за мной. Она бормочет что-то себе под нос, но не упирается.

	В дальнем конце переулка видна приоткрытая черная дверь. Смех усиливается, сливаясь с выкриками и улюлюканьем. Похоже, внутри собралась небольшая толпа. С моего ракурса это выглядит как задняя комната какого-то заурядного заведения, но в углу есть небольшая сцена, способная вместить человек пять.

	Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это какая-то постановка. И еще несколько, чтобы стыд сковал меня, словно зыбучие пески, сплетенные целиком из унижения. Я смотрю в ужасе, как один из актеров, наряженный в тщетной и жалкой попытке изобразить меня, приближается к вульгарной копии Мерси.

	Я закусываю внутреннюю сторону щеки, мои челюсти сжаты так, что боль отдает в висок.

	— Сука! — визжит на сцене «Вольфганг», таща «Мерси» за волосы, и они падают на пол.

	Холодная волна пробегает по спине. Это грубая реконструкция Лотереи. Я наблюдаю, застыв в омерзительном оцепенении, вынужденный заново пережить, как Мерси узурпировала мое божественное право править единолично.

	Они борются на сцене, и толпа смеется, развлекаясь моим самым большим провалом.

	Убийственная ярость, взрывающаяся во мне, едва не сшибает с ног.

	Мне нужно стереть это мерзкое зрелище с лица земли, убить каждого в этой комнате. Я делаю широкий шаг внутрь, но меня мгновенно останавливает рука на плече. Шипя, как змея, я оборачиваюсь, чтобы оттолкнуть Мерси, но ей удается вцепиться обеими руками в воротник, оттащить меня от порога и прижать к кирпичной стене здания.

	Она застала меня врасплох, но я быстро восстанавливаю контроль, разворачивая нас так, что теперь это она оказывается прижатой к стене, а ее меховая шуба зажата в моей ладони.

	— Это еще одна твоя больная шутка, Кревкёр? — рычу я сквозь стиснутые зубы.

	Маска Мерси не дрогает, выражение лица холодное, как у статуи.

	— Не глупи, — с раздражением говорит она. — Это ты зашел в переулок. Не я.

	Я снова вдавливаю ее в кирпичи.

	— Сначала листовки, теперь это? Откуда, черт возьми, труппе бесклассовых актёров знать, что произошло на лотерее? Как они могли это знать?

	Ее глаза сужаются, губы сжимаются в твердую линию.

	— Я там не одна была в тот день. Зачем мне сливать такую информацию?

	Я скалю зубы, находясь всего в нескольких сантиметрах от неё.

	— Зачем? — говорю с недоверием. — Для тебя нет ничего святого, кроме твоих приватных ритуалов и жалких кукол смерти, — моя грудь давит на ее грудь, а ее аромат обвивается вокруг горла, словно веревка. — И еще, очернение моей репутации, было бы на руку тебе самой, не так ли, Кревкёр?

	— Ты спятил, — она пытается оттолкнуть меня, но я слишком близко, чтобы она могла как следует меня ударить. — Отвали от меня, — плюется она.

	Я не отпускаю ее. Напряженные секунды проходят в тишине, пока мы сверлим друг друга взглядами. Из открытой двери снова слышен смех, и я вздрагиваю.

	Я не могу смотреть на нее ни секунды дольше. Отступаю, оставляя ее в темном переулке.

	У меня есть дела поважнее.

	Едва свернув за угол, я звоню Диззи и приказываю своим людям собрать всю труппу. Каждый из этих предателей поплатится.





25


	—

	МЕРСИ



	Вольфгангу потребовалось всего два дня, чтобы арестовать труппу актеров и устроить их публичную казнь. У нас не было публичных казней более десяти лет, но Вольфганг был непреклонен в своем выборе, особенно в самом начале нашего правления. Я согласилась, не оказывая особого сопротивления. Хотя, на моем месте, я бы решила эту проблему куда более приватно. Мне не нужны посторонние свидетели, чтобы вершить свою месть.

	Смерть — вот мой единственный зритель.

	Воздух трещит от праздничного напряжения. Я почти физически ощущаю предвкушение толпы, собравшейся на городской площади у подножия горы Правитии. Они столь же жаждут крови, как и мы сами. Даже дети. Словно сардины в банке, половина города толкается плечом к плечу в надежде урвать шанс увидеть зрелище.

	И какое же это зрелище.

	Публичные казни, проведённые менее чем через месяц после Дня дурака, привели толпу в экстаз. О мрачном событии объявили и транслировали новости в круглосуточном цикле на всех медиа Вэйнглори вплоть до сегодняшнего дня. Вольфганг, разумеется, сохранил истинную причину в тайне. В городе Правитии несложно придумать правдоподобный повод.

	Вольфганг едва признает мое присутствие с тех пор, как мы наткнулись на ту подпольную постановку. Это действует на нервы, особенно во время совещаний с остальными членами нашего совета. Его помощница Диззи выступала посредником между нами, и я уже готова перерезать ей глотку, только чтобы урвать хоть какую-то реакцию у Вольфганга.

	В остальном, нам так и не удалось выяснить, как произошла утечка информации. Становится очевидно, что среди нас завелась крыса. Мы не сказали этого вслух, но я уверена, и Вольфганг, тоже, что эти казни напугают того, кто стоит за этой выходкой, и заставят его вернуться в тень.

	А если нет?

	Придется самой его отыскать и прикончить.

	Сегодня днем солнце светит невыносимо ярко. Дождь не шел уже два дня, словно боги наконец-то вновь смилостивились над нами, смертными. В нескольких ярдах от ступеней, ведущих к горе Правития, возвышается помост, похожий на тот, что сооружали для Пира Дураков. Перед ним на коленях выстроилась труппа актеров, с руками, связанными за спиной.

	Все шестеро рыдают, вымаливая прощение, что, кажется, лишь еще больше распаляет толпу, в то время как родственники осужденных истерично вопят с первых рядов, умоляя их пощадить.

	Прекрасное зрелище.

	Из правящей шестерки все пришли выразить поддержку, кроме Белладонны. Она не любит массовые мероприятия, особенно когда на них присутствует Александр.

	Я поступила бы так же, если б мне не пришлось председательствовать на казни вместе с Вольфгангом, демонстрируя единство. Я прячусь за крупными черными очками, стоя с Джемини с левой стороны сцены. Вечный любитель театральности, он явился в черном цилиндрической шляпе, с короткой траурной фатой, прикрывающей половину лица, и шелковым шарфом, небрежно повязанным на шее.

	Он взбудоражен не меньше, чем толпа перед нами.

	Константина, стоящая с Александром справа от платформы, сумела переплюнуть Джемини, будто явившись прямо из конца XVIII века. Ее светлые волосы завиты высоко надо лбом, розовые перья и банты украшают пышную прическу, а платье — настоящее облако тафты, расшитое жемчугом и кружевами.

	Вольфганг в бархатном пиджаке цвета кровавой запекшейся раны с атласными лацканами горделиво стоит посреди сцены. Он похаживает за спинами шестерых коленопреклоненных с самодовольной улыбкой, застывшей на губах. Как правило, публичные казни — это прерогатива Константины, а не моя. Мой бог более изощрённый, чем её. Смерть не ищет возмездия, только разрушение.

	Но Вольфганг попросил меня быть ответственной за смерть как минимум одного.

	Смерть витает повсюду вокруг, я практически вижу цепи, сковывающие их души. Но в такой огромной толпе шестеро на сцене — не единственные смерти, что я ощущаю. Есть еще одна душа, которую мой бог заберет сегодня, и она затерянная где-то в гуще тел.

	Для этих казней нет предписанного метода. Вольфганг может убивать как ему угодно, и любопытство щекочет основание моей шеи, когда он подходит к столу с арсеналом оружия. Интересно, что же он выберет.

	Во мне рокочет глубокая, смутная волна предвкушения; я никогда раньше не видела, как Вольфганг убивает. Воздух сгущается, словно весь город затаил дыхание в ожидании его решения.

	Мы все вытягиваем шеи, пока его пальцы медленно смыкаются вокруг деревянной рукояти, и он наконец вздымает в воздух топор. Толпа взрывается ликующими криками предвкушая кровопролитие — истинную жизненную силу Правитии.

	Щелкнув пальцами перед стражами по краям платформы, Вольфганг приказывает им подвести к плахе того, кто осмелился изображать его в пьесе, и пригнуть его шею к дереву. Рыдания не прекращаются, но никто из важных персон не обращает на это внимания.

	Особенно Вольфганг, который снимает пиджак и закатывает рукава черной рубашки. Он неспешно размахивает топором в воздухе, становясь перпендикулярно к будущему трупу. Поднимает свободную руку, взгляд его обращен к толпе, и гул стихает, переходя в приглушенный шепот.

	Теперь ожидание уже колет мне кожу на руках, сердцебиение учащается, пока я наблюдаю, как Вольфганг аккуратно прикладывает острое лезвие к шее мужчины. Он расправляет плечи, кладет обе руки на топорище. Медленно вдыхает. Затем еще раз. Наконец, он замахивается и опускает топор с силой, его широкие плечи напрягаются под тканью рубашки, мышцы предплечий выпирают от усилия. Хлюпающий хруст лезвия, рассекающего плоть и кость, сливается с безумным ревом толпы.

	Но казнь еще не завершена — лишь половина шеи перерублена. От удара кровь брызжет вверх, на лицо Вольфганга, и это зрелище пробуждает жар глубоко в животе. Я в предвкушении облизываю губы, медленно снимая солнечные очки, — мне нужно видеть его как можно яснее. Я будто вхожу в гипноз от его вида.

	Он стремительно замахивается снова. Второй удар обрывает последние сухожилия, удерживающие голову на теле, успешно обезглавливая актера, изображавшего Вольфганга.

	Потому что на этом жалком свете есть место только для одного Вольфганга.

	Голова падает, беспорядочно катясь в нашу сторону сцены, и толпа ревет еще громче. Передав топор одному из стражников, Вольфганг подходит к голове и поднимает ее за волосы. Вздымая ее к плечу, он широко ухмыляется, брызги крови стекают с его лица, пока толпа голосит, приветствуя своего правителя. Я не обращаю внимания на укол зависти в сердце при виде того, как непринуждённо он наслаждается одобрением толпы.

	Продолжая держать голову поднятой, он поворачивается к ней. Его потемневший взгляд на мгновение ловит мой, прежде чем его губы касаются щеки трупа в целомудренном поцелуе.

	Из моих губ вырывается короткий, сдавленный вздох, сердце замирает в груди, пока я в упоении наблюдаю, как он мягко прижимает губы к отсеченной голове, не отрывая от меня взгляда.

	Это длится всего несколько секунд. Не успеваю я опомниться, как Вольфганг уже швыряет голову на землю и сходит со сцены по направлению к Александру и Константине.

	Резко оторвав взгляд от Вольфганга, я поворачиваюсь к Джемини, который смотрит на меня с пляшущим в глазах озорством.

	— Что это было… — начинает он, но я обрываю его.

	— Дай мне свой шарф, — рявкаю я, практически срывая его с шеи парня.

	Хихикая, он отмахивается от меня, но все же отдает его.

	— Не смей идти за мной, — приказываю я, прежде чем срываюсь со сцены.

	Надев очки обратно, я обматываю шарф вокруг головы, кое-как скрывая свою личность, и растворяюсь в толпе, надеясь, что ее неистовая энергия и всеобщее внимание, прикованное к сцене, позволят мне остаться незамеченной.

	Чувства мои спутаны, но обострены, и дыхание никак не успокаивается. Я отказываюсь признавать настойчивую пульсацию в клиторе, пока в голове снова и снова вспыхивает жар взгляда Вольфганга. Обычно я избегаю толп, но сейчас что-то в анонимности тысяч тел успокаивает меня. Проскользнув между телами, я нахожу место, где можно встать, и опять смотрю на сцену.

	Вольфганг исчез, и Константина в своем нелепом наряде занимает его место. Она порхает по сцене перед оставшимися пятерыми, дразня их пальцем, пока выбирает, кто станет следующей жертвой.

	Внезапно две крепкие руки обвивают мою талию, а в спину упирается твердая грудь. За ту долю секунды, что мне требуются, чтобы дотянуться до кинжала, я замечаю две вещи: перстень с печаткой Вэйнглори на левом мизинце и запах одеколона Вольфганга — дымный, с ноткой ванили.

	Мои собственные действия продолжают повергать меня в ступор — я резко замираю на месте, дыхание застревает в горле. Быстрый взгляд на людей вокруг подтверждает мою догадку: хотя Вольфганг, уверена, даже не пытался скрыть свою личность, толпа игнорирует нас. Должно быть, он убедил их отвести взгляд.

	Я сглатываю, но не поворачиваюсь. Вместо этого продолжаю следить за Константиной, которая наконец выбрала следующую жертву, взяв шипастый шар, усыпанный стразами, который лениво покачивается в её руке.

	Одной рукой Вольфганг стаскивает шарф с моей головы, его дыхание горячим прикосновением опаляет мочку уха, и по моей шее бегут мурашки сладострастной дрожи. Он прижимает бедра ко мне, его твердая эрекция упирается в мою задницу, а ладони медленно, словно выжигая след, скользят вверх-вниз по облегающей юбке.

	— Знаешь, — говорит он, пока его пальцы ласкают мои бедра, смещаясь к спине и находя молнию. — Я бы хотел, чтобы это ты стояла на коленях на той сцене, — его голос хриплый, но полный жара, пока он медленно расстегивает мою юбку. Мысль о том, что я позволяю ему трогать себя вот так, едва переносима.

	Но мысль остановить его — еще невыносимее.

	Сердце колотится в груди. Я чувствую, как становлюсь влажной, и клитор теперь пульсирует навязчивой, требовательной болью. Я не двигаюсь, крепко скрестив руки на груди, почти не признавая его присутствия, кроме едва уловимого движения бедрами, прижимающегося к его члену. Он прижимает меня к себе, его левая рука лежит на моём лобке, фиксируя положение, а правая проникает под пояс юбки, касаясь нижнего белья.

	Его короткая борода щекочет мою чувствительную кожу, а губы всё ещё так близко к моему уху.

	— Я бесчисленное количество раз представлял, как убиваю тебя, — стонет он и его член впивается в мои ягодицы. Он не теряет времени, его пальцы скользят под кружево, и он издает хриплый стон, почувствова, что я промокла. Я прикусываю губу, скрывая сдавленный звук, застрявший где-то в горле.

	Мой взгляд все еще прикован к Константине. Она уже ударила своим оружием женщину по лицу и теперь хватает ее за волосы, поднимая рыдающую актрису на ноги, кровавая челюсть которой безвольно отвисает.

	Вольфганг цокает языком, водя двумя пальцами вокруг моего клитора.

	— Тебе совсем не стыдно, Кревкёр? — его рука опускается ниже, проводя пальцами по моей сочащейся влагой промежности. — Ты чего так жаждешь, а? — он вводит два пальца в мою киску, ладонь при этом давит на клитор, и я снова заглушаю стон. — Неужели меня?

	Досада поднимается в груди, но ее мгновенно затмевает безудержная похоть. Я неспособна ясно мыслить, пока его пальцы умело входят и выходят, а он продолжает шептать в ухо свои горячие угрозы, и его член трется о мою задницу, словно ища собственного облегчения.

	— Знаешь, — говорит он с вожделением в голосе, — я думал, что ничто не сравнится с мыслью увидеть, как ты умираешь.

	Обхватив мою жемчужную сережку горячим ртом, он дергает ее с силой, и боль, смешанная с извращенной потребностью кончить от его прикосновений, заставляет дрожь пробежать по позвоночнику.

	Мои глаза все еще прикованы к сцене. Женщина теперь представляет собой изуродованное месиво из порванной кожи и мышц, она мечется по сцене, пытаясь уползти от Константины, но прятаться ей негде.

	Пальцы Вольфганга вновь скользят к моему клитору, влажные от моего возбуждения. Его губы возвращаются к раковине моего уха.

	— А потом я увидел твой взгляд на то, — шепчет он, — как я отнимаю жизнь.

	Медленные круги становятся жестче, и я чувствую, как начинаю срываться за край. Бедра сами подстраиваются под его движения; голова запрокидывается ему на плечо, ладони взмывают к его бедрам, острые ногти впиваются в ткань брюк и твердые мышцы под ней.

	Я почти не могу дышать, едва могу сглотнуть.

	Я гонюсь за ровным, тягучим ритмом его слов почти так же отчаянно, как и за его прикосновениями.

	Константина наносит последний удар по голове женщины — с широкой, блаженной улыбкой — и без всяких церемоний переключается на следующего человека, весело подпрыгивая.

	— А потом я ощутил опьяняющий трепет твоего прикованного внимания, — рычит он мне в ухо. Теперь моя очередь тереться о его твердый член, и на этот раз я не в силах подавить низкий стон. Моя рука обхватывает его запястье, пока оргазм яростно нарастает, нарастает, нарастает. — И теперь я задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь снова испытать что-то похожее на это чувство, — я чувствую, как под моей ладонью бьется его пульс. — От одной этой мысли меня тошнит, — выплевывает он.

	Я открываю рот от неожиданности, когда удовольствие взрывается ослепительным блаженством, и мои колени едва не подкашиваются от силы оргазма. Вольфганг трахает меня тремя пальцами, не останавливаясь ни на миг, ладонью на лобке жестко вдавливая меня в себя.

	— Моя погибель, — его довольное урчание кажется почти извращённым, пока его пальцы всё ещё глубоко внутри меня. Кончик его носа скользит по моей шее. — Рада, что в этот раз я заставил тебя кончить? — задумчиво тянет он. Подается бедрами вперед, напоминая, насколько все еще тверд. — Помнишь, Кревкёр? — его тело напрягается, но губы остаются рядом с моим ухом. — Как ты подала мне свою киску, будто на серебряном блюде в «Маноре»?

	Я замираю, в голове хаос, с губ срывается тихое:

	— Что?..

	Его смешок полон тьмы.

	— Какая у тебя милая маленькая татуировка полумесяца на бедре, — хрипло издевается он, прежде чем вырвать руку из-под моей юбки и грубо оттолкнуть меня.

	Я стою, задыхаясь, срывающимся голосом издавая стоны.

	К тому моменту, как я оборачиваюсь, он уже растворился в толпе.





26


	—

	МЕРСИ



	— Однажды я выцарапала кому-то глаз всего в двух дверях отсюда, — напевает Константина, переступая порог ателье нашей личной портнихи. Дверь придерживает ее прихвостень, Альберт. Пространство небольшое, с тяжелыми черными шторами на окнах и яркими цветочными обоями, покрывающими почти все стены.

	— И я, по-твоему, должна удивиться? — отвечает Белладонна с легкой презрительной ноткой, пока мы обе следуем за ней внутрь. — Держу пари, проще перечислить места в Правитии, где ты никого не покалечила.

	Холодность Белладонны по отношению к Константине можно было бы списать на старые семейные распри, но на деле её просто раздражает обаяние блондинки, и она терпит ее лишь в малых дозах. Обычно это я заставляю ее это делать — как сегодня. Константину, однако, никогда не заботило чужое мнение, как и распри между шестью правящими семьями.

	Она хихикает и поворачивается к нам лицом, её юбка в складку розового цвета вращается при движении.

	— Верно подмечено, Би.

	Темперанс — портниха высшего света — появляется из глубины ателье в золотом муму, её вьющиеся каштановые волосы убраны в пучок. Сколько я себя помню, она всегда была старой. Я всегда немного удивляюсь, когда прихожу к ней и не чувствую, что в ее тени прячется смерть.

	— Девочки! — восклицает она театрально. — Всегда так рада вас видеть, — она подходит сначала ко мне, кладёт руки на плечи, чмокает в щеку, а затем окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы. — Власть тебе к лицу, моя дорогая, — говорит она.

	Её тон слишком мягок. Я не обращаю внимания на то, как от её комплимента у меня щемит в груди, и лишь натянуто улыбаюсь, быстро высвобождаясь из её объятий. Не смутившись моим молчанием, она подходит к двум другим девушкам, складывает руки, звеня многочисленными кольцами, и осматривает нас троих.

	— До инаугурации меньше двух недель, — замечает она задумчиво. — Много времени вы мне не оставили.

	— О, Темпи, я уверена, платья будут, как всегда, восхитительны, — щебечет Белладонна.

	— Я была занята, — в тот же момент бормочу я себе под нос.

	Обычно я бы вызвала Темперанс к себе, но сегодня утром мне отчаянно хотелось выбраться из Поместья Правитии.

	Казни состоялись только вчера, но время, кажется, остановилось, погрузив меня в проклятое состояние неопределённости, в котором меня постоянно преследуют последние слова Вольфганга и волнующее ощущение от призрачности его прикосновений.

	Это Вольфганг в тот раз был в «Маноре» и бросил меня возбуждённой.

	Как это вообще произошло? Было ли это намеренно? Или просто странное и пугающее совпадение? И почему он раньше ничего не сказал?

	Эти вопросы я должна задать Вольфгангу. Вместо этого я его избегаю. Не могу вынести мысли, что он скрывал это от меня почти месяц.

	Его ход был просчитан. Он знал, что держит верх.

	Моя рука дёргается у бедра, перед глазами появляются видения, как я вспарываю его от члена до горла. И все же, тревожнее всего, что тот же смутный огонь ярко пылает в глубине моего нутра. Мысль о его губах на моей коже вновь и вновь всплывает в сознании с тех пор, как он жестоко прошептал те слова мне на ухо.

	Лёгкая дрожь пробегает по телу при воспоминании о той ночи.

	Анонимность его языка на мне — горячего и требовательного. Его тёплые губы, сосущие клитор. Пальцы, впивающиеся в бёдра. Ни одну связь в «Маноре» я ещё не помню так живо. И особенным оказался… он.

	— Мерси? — слышу я и резко перевожу взгляд на Белладонну. — Ты вообще слушаешь?

	Я сохраняю нейтральное выражение лица, но внутри пульс учащается. Бесит, что меня застали за грёзами о Вольфганге. Взгляд скользит по комнате, и я понимаю, что Темперанс скрылась в глубине ателье, оставив нас наедине, а Белладонна с Константиной устроились на фиолетовом диванчике у стены с зеркалами.

	Я бурчу: — Что? — и усаживаюсь на противоположный диван, лицом к ним.

	Белладонна тихо вздыхает, её медные волосы мягкими волнами ниспадают на грудь, а вязаное платье с длинными рукавами цвета нарциссов красиво облегает тело.

	— Я сказала, мы в этом году ничего не сделали для твоего дня рождения, нужно отметить, — произносит она с улыбкой.

	Я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд.

	— У меня нет настроения праздновать.

	— Ну пожалуйста, — она мягко смеётся в ответ. — Хватит быть такой…

	— Невероятно скучной, — договаривает за неё Константина.

	Белладонна цокает языком.

	— Тинни правильно говорит.

	Я сужаю глаза, обращаясь к Константине.

	— Кстати, спасибо за цветы, — ядовито бросаю я.

	Она хихикает, прикрыв рот ладонями, и два высоких хвостика падают ей на лицо.

	— А как ты догадалась, что это я?

	— Ты не особо старалась быть незаметной, болванка.

	— Какие цветы? — встревает Белладонна.

	Мой взгляд скользит к ней.

	— Тинни прислала мне цветы, — бесстрастно говорю я. — Сделала записку, будто они от Вольфганга.

	Константин разражается ещё более громким хохотом, и когда к ней присоединяется Белладонна, я готова выцарапать глаза им обеим.

	Темперанс возвращается и прерывает мои кровожадные порывы. Игнорируя их приступы смеха, она жестом указывает мне на небольшую подиумную подставку перед зеркалами.

	— И как тебе? — спрашивает Белладонна, на этот раз чуть серьёзнее.

	Я смотрю на неё через отражение, пока Темперанс возится, перепроверяя мои мерки. Прикусываю губу, прежде чем спросить:

	— Быть у власти? Или делить её с… — я замолкаю, слова кажутся горькими на языке. — …с Вольфгангом?

	— И то, и другое? — отвечает она с лёгким вопросительным пожиманием плеч.

	Мой разум невольно вспоминает о вчерашнем дне, о том, что было до этого, и я снова испытываю отвращение. Обдумываю ответ, сохраняя бесстрастное выражение лица.

	— Терпимо, — наконец говорю я.

	—

	Уже за полночь, когда я возвращаюсь домой.

	Не следует называть это домом, но моё отвращение к слову ничего не изменит в том, что Поместье Правитии будет моей официальной резиденцией на следующие два десятилетия.

	Примерка платья заняла всего несколько часов, мне не хотелось возвращаться так рано, поэтому я заехала к Джемини, просто чтобы убить время. Я отказалась отвечать на его наводящие вопросы о том, какими взглядами обменялись мы с Вольфгангом, когда он поднял отрубленную голову, чтобы поцеловать её.

	Я унесу эти секреты с собой в могилу — и даже дальше, если получится. Джемини поворчал, что ирония судьбы заключается в том, что я его лучший друг, но в конце концов сменил тему, отвлёкшись на какие-то пустые сплетни, которые могли заинтересовать только его.

	Жилые покои погружены в тишину, пока я иду через анфиладу, прислуга уже разошлась. Я вхожу в свою пустую спальню. Бегло осматриваю комнату, просто чтобы убедиться, но нигде не вижу своих собак.

	Я какое-то время стою в нерешительности в дверном проёме, пока у меня на затылке не начинает покалывать от внезапной мысли.

	Они не посмеют.

	Я на каблуках разворачиваюсь и, в раздраженной спешке, направляюсь через вереницу комнат обратно, в Западное крыло. Я точно знаю, где расположены покои Вольфганга, но до сих пор у меня не было причин ступать в его крыло. Оно такое же роскошное и вычурное, как и все в этом месте, лишь чуть меньше моего — и с гораздо большим количеством зеркал.

	Я приближаюсь к его спальне быстрыми шагами, стиснув челюсти, но, услышав приглушенный стон, резко останавливаюсь. Затаив дыхание, я прислушиваюсь к бешено колотящемуся сердцу. Через приоткрытую дверь я заглядываю в комнату. Пространство освещает только теплый свет ночника, и мой взгляд немедленно находит Вольфганга, развалившегося на кровати. Кажется, он обнажен. Золотистые атласные простыни прикрывают нижнюю часть его тела, за исключением…

	За исключением.

	Мой рот приоткрывается. Медленно я подношу руку к губам, продолжая украдкой наблюдать за ним через узкую щель. Сжимая свой член в ладони, он откидывает голову на изголовье и водит кулаком вдоль твердого ствола, мышцы его обнаженной груди и руки напрягаются от усилий.

	С его губ срывается стон, и мой клитор отзывается пульсирующей болью. По сжатой челюсти и нахмуренным бровям он кажется злым, трахая свой кулак с какой-то яростью.

	Я делаю шаг ближе.

	Его свободная рука вцепляется в простыни, тихое проклятие срывается с губ, а движения становятся более лихорадочными, пока он дрочит еще быстрее. Он кончает с протяжным шипением, голова падает вниз, пресс напрягается, когда сперма вырывается снова и снова, заливая его живот.

	Мое тело пылает, разум в полном хаосе.

	Когда его темный взгляд резко встречается с моим, я проваливаюсь еще глубже в пылающую бездну. Шокированный вздох застревает где-то в горле, но я не пытаюсь избежать его испытующего взгляда.

	Я выдерживаю его ледяной взор, считая быстрые подъемы и падения его груди.

	— Маленькая извращенка, — рычит Вольфганг, все еще обхватив член. Медленно он проводит пальцем по своей сперме, и на губах появляется греховная кривая ухмылка. — В следующий раз, когда захочешь проникнуть туда, где тебе не место, я насильно скормлю тебе свою сперму с икрой на тосте, и это будет настоящий деликатес.

	Его резкие, унизительные слова лишь сильнее разжигают бушующее во мне пламя, клитор настойчиво требует прикосновений. Я хватаюсь за ручку и захлопываю дверь прямо перед его лицом.





27


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Я застаю Александра в темноте, сидящем лицом к огромному аквариуму. Голубоватый свет мерцает, отражаясь на его лице. Он безучастно смотрит на своих питомцев, аксолотлей. Это забавные саламандры с жабрами, венчающими их широкие головы словно корона, — они вечно выглядят улыбающимися.

	Мерси бы они не понравились.

	Мысль вырывается из темноты, словно кошмар с клыками. Я спотыкаюсь на ровном месте, будто мысль сама превратилась в складку ковра у меня под ногами. К счастью, Александр, кажется, погрузился в свои мысли. Обычно, когда ему нужно подумать, он смотрит на своих аксолотлей. Он развалился на диване в полутёмной гостиной, и его бордовый спортивный костюм резко контрастирует с белой кожей.

	Тот факт, что я задумался о симпатиях и антипатиях Мерси из-за чего-то столь же безобидного, как водные питомцы Александра, заставляет меня скрипеть зубами, пока я спускаюсь в беседочную зону.

	— О чем задумался? — спрашиваю я.

	Я изо всех сил стараюсь сделать вид, что это не меня преследуют навязчивые мысли. И что это не из-за неё. И приятно чувствовать на себе её взгляд, пока я дрочу. Не могу отрицать, что именно из-за неё я был таким возбуждённым и отчаявшимся.

	Я дрочил до изнеможения с тех пор, как два дня назад состоялась казнь. И каждый раз, когда кончал, я произносил её имя, которое навсегда останется у меня на губах. Я все время обещаю, что это в последний раз.

	Но не получается.

	Я постепенно начинаю осознавать реальность, что обречён вечно страдать от этой пагубной страсти к Мерси.

	Александр переводит взгляд на меня, пока я расстёгиваю пиджак, прежде чем сесть на диван напротив него.

	— Ничего особенного, — отвечает он на мой вопрос, дернув усами. Он подпирает голову рукой, и пространство между нами наполняется тихими звуками музыки. Замолчав, он смотрит на меня, и по моей спине пробегает холодок. Я никогда не мог ничего скрыть от своего лучшего друга. И его взгляд, кажется, подтверждает это. — Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — наконец заявляет он.

	За время одного вдоха я обдумываю, стоит ли замести все под тот же метафорический ковер, о который я только что споткнулся, и отделаться общим ответом о тяготах нового правителя.

	Вместо этого я задаю вопрос, который тяготит меня уже долгое время.

	— Тебе когда-нибудь было интересно, каковы последствия нарушения божественного закона? Того, что запрещает двум наследникам вступать в брак? Или... — я прочищаю горло, чувствуя, будто пытаюсь выползти из собственной кожи. — ...вступать в связь?

	Взгляд Александра становится задумчивым, его глаза снова скользят к аквариуму.

	— Да.

	Божественных законов у нас не так много, и даже такие наглые наследники, как мы, никогда не посмеют их нарушить. Последствия окажутся невыносимо тяжкими. Самая незыблемая из клятв — никогда не лишать жизни слуги богов: за это последует проклятие забвения. Следующая по значимости — запрет на смешение наших кровей. Кроме того, предписано вступать в брак лишь с теми, кто не принадлежит к правящим родам. Мы всегда считали, что это правило распространяется и на любые интимные связи между нами. Однако мера наказания за его нарушение никогда не была чётко определена, и прежде мне не приходило в голову углубляться в этот вопрос… до нынешнего момента.

	Но с той ночи в «Маноре» с Мерси я нагло играю с границами этого богом данного закона, наполовину ожидая, что меня в любой момент поразит насмерть. И все же...

	— Как думаешь, что случится? — осторожно произношу я.

	Взгляд Александра возвращается ко мне. Он хмурит брови, на его губах появляется легкая улыбка.

	— С чего такой внезапный интерес, Вольфи?

	Я не утруждаю себя ответом сразу, вместо этого выдерживаю его насмешливый взгляд с каменным лицом, в то время как за моим сшитым на заказ костюмом сердцебиение учащается. Затем я сдаюсь и даю ему толику информации.

	— Мы с Кревкёр... играли с огнем, — медленно произношу я, обдумывая слова.

	Он выпрямляется, проводя ладонью по усам, прежде чем заговорить снова.

	— Я думал, вы двое за закрытыми дверьми только и делаете, что ссоритесь? — произносит он с напускной серьезностью.

	Я фыркаю.

	— Я и не говорил обратного.

	Ожидаю, что он станет давить дальше, или как минимум продолжит насмехаться, но вместо этого в его глазах горят собственные безответные вопросы.

	Его тихий смешок постепенно затихает, сменяясь задумчивостью.

	— У нас еще никогда не было соправителей.

	Мой взгляд скользит к трем аксолотлям, лениво плавающим в воде, затем обратно к Александру.

	— На что ты намекаешь?

	— Тебе не приходило в голову, как Мерси вышла сухой из воды после ее маленького переворота на Лотереи? — на его лице мелькает раздражение, будто он тоже возмущен, и что-то внутри меня слегка успокаивается. — Может, у богов на вас двоих более грандиозные планы... — затем он добавляет почти с надеждой: — На всех нас.

	Я постукиваю указательным пальцем по бедру, обдумывая его слова.

	— Или, может, им просто наскучило наблюдать за нами, и они лишь забавляются, играя своими слугами, — легкомысленно бросаю я в ответ и тяжело вздыхаю.

	Рядом с Александром звенит телефон. Подняв его, он начинает читать, и глаза его загораются.

	— Это Тинни, — бормочет он, пробегая глазами по экрану. — Пишет, что она в «Воре» с Мерси и Белладонной, отмечают запоздалый день рождения Кревкёр, — его усмешка становится озорной, когда он поднимает взгляд на меня. — Не против добавить немного огня? — спрашивает он с подчеркнуто небрежным видом.

	Я делаю вид, что легкое волнение в животе никак не связано с упоминанием имени Мерси. Мысль застревает на слове «день рождения», и я пытаюсь обуздать ее, прежде чем она выжжет мозг, как раскаленное железо, но слишком медлю. Почему она не сказала мне, что у нее был день рождения?

	— Удивлен, что Белладонна решила зайти в твой клуб, — говорю я, уходя от очевидного.

	Он пожимает плечами, прежде чем встать.

	— Похоже, в последнее время не только ваши боги вышли из роли, — он кивает в сторону выхода, убирая телефон в карман. — Пошли.

	—

	В Воре, как всегда, людно. Полуобнажённые акробаты висят на мягких качелях под потолком. Я иду за Александром сквозь расступающуюся толпу и невольно раздражаюсь, что он так и не сменил свой спортивный костюм.

	Сначала я замечаю Константин, она как маяк розового цвета и блесток в этом приглушенном свете. Блондинка танцует в одиночестве среди круга лож и столиков в одной из VIP-зон. Я даже не пытаюсь бороться с жгучим желанием отыскать Мерси в море людей. Нахожу ее сидящей через несколько мест, разговаривающей с Белладонной.

	Пока мы с Александром подходим к вышибале, охраняющему зону, у меня пересыхает в горле при виде ее облегающих кожаных штанов, на которых открыто висит кинжал. Необычно для нее, но столь же эффектно, как ее типичное платье или юбка. Грудь почти вываливается из черного кружевного бюстье, а пальцы ног в пятидюймовых шпильках выкрашены красным.

	Боги, помогите мне.

	Я игнорирую публику в VIP-секции, по большей части бестолковых и жаждущих власти марионеток высшего класса, мечтающих когда-нибудь породниться с правящими семьями. Мой взгляд прикован к Мерси; теперь она следит за моими движениями, ее безупречное лицо бесстрастно, пока я занимаю место за свободным столиком рядом с ней. Я тщательно стараюсь сохранить дистанцию, наши сиденья представляют собой один длинный диванчик, между нами пустой столик.

	Когда мгновением позже на столе появляется бурбон со льдом, я разрываю зрительный контакт с Мерси и обхватываю рукой запотевший бокал, просто чтобы занять руки, все мое тело напряжено до предела. И если бы правда не была так безумно горька, я бы признал, что это напряжение по своей природе сексуальное.

	Я медленно делаю глоток, окидывая взглядом пространство. Дымный алкоголь согревает грудь, когда я его проглатываю. Александр присоединяется к Константине, пока та продолжает танцевать, используя его теперь практически в качестве шеста для стриптиза. Я замечаю Диззи, которая стоит вполоборота в тени на противоположной стороне толпы и целует блондинку в шею, запустив руку ей под платье.

	Посетители сегодня кажутся особенно раскрепощенными. Хотя от клуба вроде «Вора» иного ожидать не стоит. Заведение — прямое продолжение бога излишеств. Александр находит удовольствие в том, чтобы созерцать порочные и ненасытные потребности других. Он их провоцирует, ищет и наслаждается ими. Его сила иронична. Он сам никогда не может насытиться, будь то еда или питье, и как бы ни старался, никогда не познает освобождающего дурмана опьянения. Он всего лишь смиренный зритель гедонизма своего обожаемого бога.

	Когда мое внимание возвращается к Мерси, на месте Белладонны уже сидит мужчина. Я не вижу его лица, только то, как он склонился к ней, должно быть, нашептывая что-то на ухо. Ослепляющая ярость закипает у меня под кожей, когда я вижу, как его рука скользит вверх по ее руке, а пальцы ласкают шрам от того раза, когда я столкнул ее в яму.

	Когда я причинил ей боль.

	Я.

	Все тело сковывает тугая ярость, когда замечаю на его печатке герб Вэйнглори.

	Я действую, не задумываясь. Встав, отбрасываю стол в сторону, и стекло разбивается вдребезги.

	Краем глаза вижу, как Мерси с удивлением поднимает взгляд, пока я приближаюсь к тому месту, где она сидит. Я не смотрю в ее сторону, слишком занятый тем, что хватаю пустой винный бокал и разбиваю его о столик, отламывая ножку. Чувствую жгучую боль от осколков в ладони, но не обращаю внимания.

	Последующие события разворачиваются в вихре движений, но я лелею каждую секунду. Я никогда не был из тех, кто сторонится убийства, но это ощущается куда более личным для меня, жар пожирает позвоночник от мысли, что Мерси станет свидетелем всего этого.

	Его глаза расширяются, когда я с рычанием хватаю его за воротник, оттаскиваю от Мерси и срываю с места. Сжимая в кулаке осколок бокала, по пальцам уже стекает кровь из пореза, я отвожу руку назад, чтобы набрать скорость. Он поднимает руки, чтобы защитить лицо.

	И в этот маленький миг, прежде чем я опускаю руку, мой обезумевший взгляд скользит к Мерси. Ее рот приоткрыт в легком шоке, я вижу ее розовеющие щеки и вздымающуюся грудь. Бросаю ей темную усмешку и затем вонзаю осколок глубоко в шею мужчины. Выдергиваю его с силой, следя, чтобы брызги крови не попали на Мерси. И снова вгоняю осколок ему в шею.

	Снова.

	И снова.

	И снова.

	Наконец, я отпускаю тело, и оно падает на пол.

	Я пожимаю плечами, словно стряхивая скованность в шее, вынимаю носовой платок и стираю излишки крови с порезанной ладони. Поправляю пиджак и сажусь.

	Мерси пытается встать, но я хватаю ее за затылок и оттягиваю назад, на свои колени, издавая несколько коротких цокающих звуков у нее за ухом. Аромат жженого миндаля и вишни опьяняет, как всегда.

	— Он был одним из твоих, — сквозь зубы говорит Мерси, глядя прямо перед собой и отказываясь смотреть на меня.

	Ее ноги охватывают мое левое бедро, я обвиваю рукой ее талию, притягивая плотнее к своей груди.

	— Тем больше причин было его убить, — отвечаю я.

	— Не похоже на символ единения, — рычит она, впиваясь ногтями в мое бедро сквозь брюки.

	Я тянусь к ее пачке сигарет на столе, прикуриваю одну от лежащей рядом зажигалки.

	— Оглядись, Кревкёр, — говорю я с ленивым взмахом руки, в то время как труп у наших ног уже уносят без лишнего шума. — Всем плевать.

	Я делаю длинную затяжку, моя левая рука по-прежнему крепко обхватывает талию Мерси. Медленно выпускаю дым, а Мерси поворачивает корпус ко мне и отводит голову в сторону; наши взгляды сталкиваются. Ее зеленые глаза горят, и от этого мой член напряженно упирается в брюки.

	Я подношу сигарету к ее губам — мои пальцы все еще окрашены красным, — и, к моему шоку, она позволяет своим пухлым губам приоткрыться, ее плечи расслабляются совсем чуть-чуть. Пальцы горят от жара ее кожи, и мой взгляд прикован к ее рту, пока она медленно обхватывает губами фильтр и делает глубокую затяжку. Когда её лёгкие наполняются дымом, она прислоняется спиной к моей груди, и я думаю, что терпеть гнев наших богов было бы менее мучительно, чем видеть её такой и ничего с этим не делать.

	— А теперь скажи, — шепчу я ей на ухо, пока она задирает подбородок, выпуская белый дым. — Ты же знала, что эта бесполезная куча мышц и костей скоро умрет, ведь так?

	Услышав мой вопрос, она пытается вырваться из моих рук. Но это тщетно. Я мрачно смеюсь, пока она брыкается у меня на коленях. Мое дыхание колышет волоски на ее шее, и я не пропускаю, как покрывается мурашками ее кожа, пока мой большой палец лениво выводит круги на ее талии.

	Она выпрямляет спину, снова повернув голову вперед, но отвечает на мой вопрос:

	— Да. Я ощущала вокруг него смерть.

	Я внезапно замечаю едва уловимое покачивание ее ягодиц о мое бедро.

	Издаю низкое, глубокое мычание, кладя сигарету в пепельницу. Откинувшись на спинку кресла, я провожу пальцами по внутренней стороне её бедра, прежде чем усадить нас обратно. Наслаждаюсь тем, как у неё перехватывает дыхание, и тем, как она слегка покачивает бёдрами. Я практически чувствую жар её промежности сквозь кожаные штаны. Это чувство — своего рода блаженная пытка.

	Я провожу рукой по ложбинке между её грудей, а затем по шее, положив ладонь и пальцы чуть ниже подбородка.

	— Так зачем же притворяться такой удивленной? — хрипло спрашиваю я, прежде чем взять ее мочку уха в рот.

	Тихий вздох вырывается из ее губ, в то время как она прижимает задницу к моему члену, вцепившись руками в диван по обе стороны от моей ноги. Я издаю низкий стон, когда она киской начинает тереться о мое бедро сильнее.

	— Я не знала, что это сделаешь именно ты, — отвечает она небрежно, но не может скрыть дрожь вожделения в голосе.

	Её бёдра начинают ритмично покачиваться, и мои яйца так напрягаются, что становится больно. Я отпускаю её подбородок и хватаю за талию, помогая ей двигать бёдрами, впиваясь пальцами в её кожу.

	— Мне не нужно, чтобы ты объясняла словами, какие чувства испытала, когда я его убил, — шиплю я в ее кожу, в то время как моя собственная кожа горит, и горит, и горит. — Учитывая, как ты сейчас трахаешь мое бедро, больная маленькая сучка.

	Мерси смеется.

	Она смеется…

	Тихо, едва заметно, но этот звук на мгновение ошеломляет меня.

	— А что насчет тебя? — говорит она, слегка запыхавшись. Она скользит бедрами вперед и заводит руку назад, чтобы накрыть ладонью мой твердый член. Он болезненно пульсирует в ответ. Я сдерживаю рык, в то время как мои губы пылающим следом поднимаются по ее обнаженному горлу. — Отчаянный волчонок, жаждущий того, чего ему не заполучить.

	Она снова пытается вырваться из моих объятий, но я сильнее, и меня подстёгивает раздражающий подтекст её последних слов.

	— Отпусти меня, — выдыхает она, ее горящий взгляд сталкивается с моим.

	Ее грудь тяжело вздымается, и мои пальцы скользят по изгибам над ее грудью, прежде чем я говорю:

	— С чего ты взяла, что я хочу иметь дело с таким диким созданием, как ты? — моя рука скользит вниз по её животу, задевает шов на её кожаных штанах. Она не произносит ни слова, но её губы приоткрываются, когда я надавливаю на её клитор. Я медленно и дразняще кружу, и её глаза горят. Затем я накрываю её промежность всей ладонью и крепко прижимаю к себе. — Сама мысль о тебе — чума, которой я не хочу заразиться, — выплескиваю я ярость, наконец высвобождая руку и сталкивая ее с колен.

	Она падает на диван, но я избегаю взгляда, который она, скорее всего, мечет мне в спину, и встаю. Игнорируя эрекцию, поправляю манжеты, прежде чем покинуть VIP-зону, внезапно почувствовав потребность в свежем воздухе, иначе сделаю то, о чем буду жалеть до своего последнего праведного вздоха.





28


	—

	МЕРСИ



	Дождь вернулся. Он монотонно бьет по стеклам, а ветер воет, словно оплакивая умирающего возлюбленного. Поздний вечер. Я лежу на одном из диванов в библиотеке своих покоев, подобрав под себя босые ноги.

	Слева от меня в большом камине тихо потрескивают огонь и угли, а на шерстяном ковре перед каминной полкой дремлют мои псы.

	Две из четырех стен библиотеки — это книжные стеллажи от пола до потолка. Некоторым книгам столько же лет, сколько и нашим семейным распрям. Здесь целый раздел посвящен записям о Лотерее и последовавшему за ней девятнадцатилетнему правлению. Читать о секретной информации и семейных тайнах, к которым меня раньше не допускали, обычно привело бы меня в восторг, но книга, лежащая у меня на коленях, увлекательна не более, чем тупой нож в глаз. Слова расплываются, мысли слишком хаотичны, чтобы что-либо обретало смысл.

	Вольфганг снова меня игнорирует. Прошла почти неделя с тех пор, как он в последний раз касался меня. Когда он убил своего же человека за то, что тот посмел прикоснуться ко мне.

	От одной этой мысли внизу живота становится тепло. Это бесит. Мне самой стоило бы устроить себе казнь за одну лишь дерзость вести счет времени таким образом. Каждый день меня коробит от того, как легко мой разум возвращается к тем немногим случаям, когда я чувствовала прикосновение Вольфганга.

	И все же...

	Я понимаю, что возвращаюсь из воспоминаний, полностью утратив ощущение времени, пойманная в ловушку эха незначительных моментов — например, того, как его рука легла на мою поясницу под проливным дождем.

	С раздраженным выдохом я с шумом захлопываю книгу и швыряю ее рядом с собой на диван. Подперев подбородок ладонью, я вздыхаю, и мой взгляд рассеянно блуждает по рядам нашей семейной истории.

	Интересно, если...

	Я даже не могу закончить мысль, раздражаясь от того, что я вообще допускаю какие-либо мысли о последнем неадекватном поведении Вольфганга — и о том, что оно лишь разжигает во мне голод. Но, как ни пытаюсь сопротивляться, любопытство щекочет кожу.

	В этой библиотеке наверняка должна быть книга, подробно описывающая божественный закон, запрещающий смешивать наши кровные линии. И если блуд не приведет к зачатию, будем ли мы наказаны? Не могу поверить, что мы с Вольфгангом были бы первыми, кого охватило (я с трудом сглатываю, едва решаясь признаться себе, но что поделать) влечение друг к другу.

	Тихо, чтобы не разбудить псов, я распрямляюсь на диване и встаю. Но мне удается сделать лишь несколько шагов в сторону одного из стеллажей, как я чувствую, как сдвигается воздух.

	Замираю на месте, слегка склонив голову набок и прищурившись.

	Ощущение похоже на то, когда я чувствую Зов, но не совсем. Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где я испытывала его раньше. И тогда до меня доходит.

	Оракул.

	—

	Она неподвижно восседает на кушетке в гостиной, ее спина прямая, ладони лежат на бедрах поверх серой туники. Кажется, она знала, что я явлюсь по ее зову, и терпеливо ждала. Я чувствую, как мой бог смерти незримо витает вокруг нее, но знаю, что ее час еще не пробил. Если бы я могла чувствовать всех шестерых богов, уверена, различила бы и их присутствие здесь. В конце концов, она — их смертный сосуд.

	Ее глаза испещрены теми же черными и золотыми прожилками. Они медленно скользят в мою сторону, следя, как я вхожу в комнату. Под тяжестью ее взгляда я непроизвольно плотнее запахиваю шифоновый халат на талии и скрещиваю руки на груди.

	Я не уверена, должна ли заговорить первой.

	Комната наполнена напряженной тишиной, пока я размышляю.

	Она безмолвным жестом указывает мне сесть напротив, и я повинуюсь. Тереблю сцепленные пальцы, мы сидим молча. Пока я наконец не сдаюсь.

	— Мы ждем, чтобы⁠…

	Она поднимает руку, веля замолчать. Я мгновенно смыкаю губы.

	Время ползет вперед. Сидя, я считаю удары собственного сердца.

	Приближающиеся шаги в коридоре заставляют меня переключиться на их счет, и вот, наконец, появляется Вольфганг в вышитом смокинге.

	Меня тошнит от того короткого скачка, что делает мое сердце при его виде.

	Судя по легкому вздрагиванию и тихому шипению, что он издал, заметив Оракул, он не знал, кто его здесь ждет. Его взгляд на долю секунды приковывается ко мне, мышцы на скулах сжимаются, прежде чем он вновь обращается к Оракул.

	Она дает ему тот же безмолвный знак, указывая сесть рядом со мной. Он замирает, на мгновение слишком долго сжимая кулаки, прежде чем неохотно опускается на кушетку.

	Улитка могла бы пробежать несколько кругов за то время, которое, кажется, тянется бесконечно.

	Наконец, она говорит.

	— Боги встревожены, — ее голос звучит намного громче, чем ожидалось.

	Я вздрагиваю, Вольфганг рядом со мной меняет позу. У меня сжимается в животе, и внезапно охватывает тревога. Боги знают точно, чем мы занимались. Холодный пот выступает на лбу.

	— Встревожены? — медленно повторяю я, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Чем именно?

	Ее взгляд синих глаз устремляется на меня. И снова я чувствую, как сжимаюсь под ее испытующим взором.

	Она сжимает губы в тонкую линию.

	— Появились слухи о мятеже.

	Вольфганг сухо усмехается.

	— Мятеж? — скрестив руки, он откидывается на спинку кушетки. — Нонсенс.

	Воздух снова сгущается, и я чувствую присутствие своего бога, как пульсацию внутри груди. И все же я не могу не ощутить жалкое облегчение от того, что тревога богов не связана с нашей недавней непристойностью.

	Глаза Оракул сужаются, все ее внимание теперь приковано к Вольфгангу.

	— Глупый смертный, — сквозит скрежет в ее голосе. — Власть не вечна. Ее всегда можно отнять. Вы для богов не более чем игрушки, — она встает, сплетая руки. — Разберитесь с этим, — приказывает она. — Я не желаю посещать вас вновь.

	С этими прощальными словами она мелкими шажками выходит из гостиной, оставляя нас в напряженном молчании.

	Я скрещиваю руки на груди в знак протеста, обдумывая её слова. Сердце бешено колотится. Как она смеет так с нами разговаривать? Обращается так, будто мы не достойны править.

	Но, с другой стороны…

	Сначала листовки, затем пьеса, а теперь вот это?

	Возможно, Оракул права, и мы не воспринимаем угрозу со всей серьезностью.

	— Что ты собира⁠… — начинаю я, но, едва заслышав мой голос, Вольфганг резко встает и быстрым шагом покидает комнату.

	Я смотрю, как он исчезает в дверном проеме, и позволяю разочарованию накрыть себя с головой, громко вздыхая и в отчаянии глядя в потолок.

	Убить его было бы куда проще.





29


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Я ощущаю вибрацию музыки, которая струится внутри меня и вырывается наружу, скрипка поёт историю, полную тревоги и тоски. Мои пальцы быстро скользят по струнам, я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться.

	Обычно я не предпочитаю мелодии такого рода, но ноющая боль в груди лишь усиливается, чем больше я ее игнорирую, и я не знаю, что мне еще делать, кроме как играть. Я схожу с ума и не совсем уверен, что в этом виноват кто-то, кроме меня.

	Если только…

	От ощущения покалывания на шее я резко открываю глаза. Мерси стоит по другую сторону воды от меня. Купальня погружена в темноту, освещают ее лишь несколько свечей и серебристый отсвет растущей луны снаружи.

	Мое предательское сердце пропускает удар, и я едва не сбиваюсь. Вовремя взяв себя в руки, я, напротив, начинаю играть еще яростнее, пока разглядываю ее издалека.

	Она без макияжа, в том же коротком чёрном пеньюаре и шифоновом халате, что и при визите Оракул. Да, я повёл себя по-детски, выскочив из комнаты, но не мог находиться рядом с Мерси.

	Меня преследует мысль о ее киске, обхватывающей мой член. Преследует мысль о том, как она перечисляла все способы меня убить, при этом позволяя трахать себя пальцами.

	Я ненавижу ее.

	Я хочу ее.

	Я буду обладать ею.

	В ее глазах отражаются мерцающие языки пламени свечей, ее взгляд пылает так же жарко, как и мой. Скрипичная музыка заполняет тишину между нами, а воздух сгущается, превращаясь в нечто живое, дышащее. Оно рычит, стонет и молит о внимании, но все, что я могу — это смотреть на Мерси.

	Она развязывает пояс. Ее движения намеренно медленны. Я с трудом сглатываю. Сначала падает халат, нежно обвивая ее босые ступни. Затем ее пальцы скользят под тонкую бретельку ночнушки, сбрасывая ее с плеча. Затем и вторая бретелька. У меня пересыхает в горле. Ее взгляд прожигает. Она слегка покачивается. Платье спадает. И моя скрипка снова едва не срывается.

	От одного её вида...

	Если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что она — служительница бога похоти, настолько сильно я сейчас возбуждён. Или даже моего собственного бога идолопоклонства, ведь я внезапно и слепо возжелал её.

	Моя грудь начинает подниматься и опускаться все чаще и чаще по мере того, как я жадно пожираю глазами ее обнаженное тело. Я скольжу взглядом по очертаниям ее фигуры: по изгибу полной груди, плавным линиям живота, округлости бедер, маленькой татуировке в форме полумесяца у лобковой кости.

	Она направляется к лестнице, ведущей в воду, не отрывая от меня взгляда.

	Я продолжаю играть, звуки нарастают, нарастают, нарастают.

	Шаг за шагом вода поднимается все выше по ее ногам, пока не достигает пояса. Она скользит к противоположной от меня стороне и, повернувшись лицом ко мне, прислоняется спиной к краю. Ее взгляд темнеет, когда рука исчезает под водой, и по легкому приоткрытию губ и трепету ресниц я точно понимаю, что она делает.

	Я испытываю внезапную и безумную истерию, наблюдая за тем, как она ласкает себя у меня на глазах, не видя при этом ни своих пальцев, ни тем более своей промежности.

	Музыка обрывается.

	Я едва ли не швыряю скрипку через всю комнату.

	Уже с обнаженным торсом, я стаскиваю брюки, быстро бросаю их и стремительно спускаюсь по ступеням в воду, теперь такой же обнаженный, как и Мерси.

	Ее глаза провокационно сужаются, пока я приближаюсь, и, хотя я одержим желанием, я замечаю легкую победную ухмылку, которую она пытается скрыть.

	Она думает, что получила надо мной власть.

	— Какая же ты мерзкая маленькая шлюха, — не могу удержаться от шипения я.

	Она насмешливо хихикает, и прежде чем я могу дотянуться до нее, она ныряет и исчезает под водой. Я бью кулаком по воде, обрызгивая себя, но слишком взбудоражен, чтобы обращать на это внимание.

	Через несколько секунд она всплывает на другом конце большого бассейна. Мой член твердеет, пока я наблюдаю, как она проводит руками по мокрым, прилипшим волосам; грудь покачивается в такт движению, а вода лениво стекает по ее лицу, подбородку, губам.

	Мои мышцы напрягаются до предела, челюсти сжаты, зубы скрежещут.

	Ее взгляд мгновенно находит мой.

	— Что случилось, Вольфи? — дразняще произносит она, лениво скользя по воде. — Не рад видеть меня в своей драгоценной купальне?

	Это прозвище вызывает нежелательную дрожь вдоль позвоночника, и я начинаю медленно приближаться, не сводя с нее глаз, как хищник со своей добычей.

	— Когда находишься в этой воде, ты должна отдавать долг мне, Кревкёр, — медленно говорю я.

	Она фыркает.

	— Долг тебе? — отвечает она, легким движением пальцев взбалтывая воду. — Имеешь в виду, восхвалять тебя? Неужели это то, что угодно твоему богу? — ее глаза следят за моими движениями, пока мы начинаем ходить по кругу. Она насмешливо надувает губы. — Твоя родословная — фарс.

	Я оскаливаюсь, издавая низкое рычание.

	— Тебе ли говорить, больная фанатка смерти.

	Она приподнимает бровь в ответ на мою попытку задеть её, но остаётся невозмутимой, лениво наблюдая за тем, как её указательный палец скользит по поверхности воды. Она поднимает взгляд, и я замечаю едва заметную самоуверенную ухмылку на её губах.

	— Может, это ты отдашь долг мне.

	Я замираю, всего в футе от нее, обхватывая свой член и начиная медленно ласкать его, утоляя боль. Ее взгляд опускается вниз, затем снова поднимается к моему лицу.

	— Подойди сюда, и я сделаю это, — говорю я, грубым от наслаждения голосом.

	Она замирает на несколько медленных вдохов, ее лицо обретает обычное серьезное выражение.

	— Я не доверяю тебе, — наконец произносит она.

	Я сухо усмехаюсь, слегка откинув голову, пока продолжаю надрачивать свой член под водой. Выпрямившись, я пригвождаю ее взглядом.

	— Причем тут доверие, Мерси? Не для этого ты пришла ко мне сегодня ночью, ведь так?

	Её внимание вновь обращается туда, где вода соприкасается с моим животом, словно она взвешивает следующий шаг. Судорожно сглатывает, давая понять, что решение принято. Мгновения спустя она, словно нимфа, скользит по воде и наконец встает передо мной.

	— Хочешь, чтобы я отдал тебе долг? — хрипло шепчу я, мои яйца ноют от ее близости.

	Она вглядывается в моё лицо, и в её глазах мелькает что-то, чего я не могу понять, прежде чем она кивает.

	Я замираю, тишина между нами требует, чтобы кто-то заговорил, и я наконец повинуюсь ее велению.

	— Я уж лучше соглашусь никогда не видеть собственного отражения, чем стану тебя восхвалять, — скрежещу я.

	Она замирает ровно настолько, чтобы я успел резко протянуть руку, схватить ее за горло и окунуть под воду. Ее конечности бьются в конвульсиях, пока я удерживаю ее внизу. Восторг от того, что она в такой уязвимости, несравним ни с чем.

	Сочтя, что с нее достаточно, я вытаскиваю ее из воды, но крепко держу в захвате, впиваясь пальцами в ее руки. Она хватает ртом воздух, широко открыв рот и закрыв глаза, пытаясь вдохнуть полной грудью. Быстро толкаю обратно, но сначала она издает вопль, от которого мой член ноет со злобным удовлетворением.

	Секунды тянутся, вокруг нас расходятся волны от ее попыток вырваться. Я мог бы с легкостью утопить ее. Пусть она приветствует своего бога с лёгкими, полными воды. Но, поразмыслив, я понимаю, что, возможно, больше всего боюсь не Проклятия забвения, а мимолетной мысли о том, что нам с Мерси уготовано нечто большее.

	От этого мне хочется утонуть вместе с ней.

	Вместо этого я вытаскиваю ее обратно за волосы и с силой прижимаю к краю бассейна. Она задыхается, вода и слюна стекают по подбородку, пока она откашливает воду, которую, должно быть, невольно проглотила. Я пользуюсь ее дезориентацией, прижимаясь всем телом к ней, рукой крепко сжимая горло.

	— Ты думала, я уже забыл, какая ты расчетливая сука, Кревкёр?

	— За это я выпущу твои кишки, — яростно шипит она, ее глаза горят враждебностью, она пытается, но не может оттолкнуть меня.

	Я опускаю свободную руку на ее левое бедро.

	— Но где же твой кинжал? — спрашиваю я, просовывая бедро между ее ног.

	Ей удается дать мне пощечину, прежде чем я захватываю оба запястья в свою хватку, занося ее руки над головой, заставляя выгнуться спиной над краем стены бассейна. В этой новой позе ее бедра прижимаются к моему пульсирующему члену, а грудь выпячивается вперед. Мой взгляд опускается на ее затвердевшие соски, и мы оба замолкаем, лишь задыхаясь от страстного напряжения.

	Не подумав, я наклоняюсь и беру ее мокрый сосок в рот. Из ее губ вырывается легкий вздох, и мои мысли испаряются, превращаясь в чисто животную потребность. Она больше не пытается вырваться, и я пользуюсь возможностью, чтобы перехватить оба запястья одной рукой. С ее соском между зубов, я просовываю член между ее ног, скользя твердым стволом вверх и вниз по ее теплой киске.

	Ее вздох превращается в стон, и я прижимаю ее еще сильнее.

	— Почему ты не трахнул меня, когда была возможность? — задыхаясь, спрашивает она.

	Ее слова удивляют меня, очевидно, она имеет в виду ту ночь в «Маноре», но мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме ее мокрой кожи. Я отпускаю ее запястья, поднимаю ее за задницу, заставляя обвить мою талию ногами, и с силой прижимаю нас обоих к стене.

	Мои руки скользят по ее мокрой коже, и я понимаю, что чертовски голоден. Ее пальцы впиваются в мои волосы у основания шеи, сильно дергая, но я игнорирую боль, пристраивая свой член к ее промежности и затем начиная водить головкой вокруг ее клитора. Свободной рукой я обхватываю ее затылок и заставляю посмотреть на себя.

	— Ты знаешь почему, — в моем голосе звучит мучительная нужда. — Ты знаешь почему, — повторяю я сквозь стиснутые зубы, в то время как кончик моего члена скользит опасно близко к ее входу.

	Ее губы приоткрываются, и я копирую ее жест, пока ее рука скользит вниз по моей руке, и ногти впиваются в мою пылающую кожу. Нити разума рвутся, и я в шаге от того, чтобы вогнать в нее свой член. Даже не помню причин, почему этого делать нельзя.

	Резко приподнимаю ее в воде, усаживая на край бассейна, отчаянно жаждая увидеть ее всю, если уж не могу обладать ею полностью.

	Я грубо переворачиваю ее тело, словно зная, что она позволит, и укладываю спиной на мокрую плитку, пока вода стекает с ее кожи. Раздвигаю ее ноги и медленно облизывая ее киску, рыча как безумец. Она издает низкий стон, и меня ослепляет жадность.

	— Моя погибель, — выдыхаю я прямо в ее клитор, засасывая его в рот, прежде чем резко выпрямиться, согнуть ее ноги в коленях и притянуть еще ближе к себе. Я ловлю ее взгляд, пока медленно вожу головкой члена у самого входа, пропитывая ее возбуждением. — Моя ужасная кончина.

	Ее согнутые ноги раздвигаются еще шире, в глазах пылает ад, когда ее рука находит набухший клитор, а лицо искажает шокированный экстаз.

	— Твое падение, — стонет она.

	Я перевожу взгляд на её манящую киску и наблюдаю, как она вводит головку моего члена внутрь, тихо постанывая от ощущений. Её спина выгибается, а мои бёдра начинают дрожать от усилий, которые я прилагаю, чтобы не войти в неё до конца. Я обхватываю ствол рукой, другой впиваюсь в ее бедро, и начинаю дрочить возле её дырочки.

	— Мерзкая маленькая тварь, — выплевываю я, пока возбуждение нарастает и нарастает. Гнев перетекает в ноющую жажду, переливается в неконтролируемое обольщение, имя которому — Мерси Кревкёр. — Взгляни, на что ты меня сподвигла.

	Я сильно шлепаю по ее клитору, она задыхается, ее глаза прикованы ко мне, брови сведены от наслаждения, и я чувствую, как она сжимается вокруг головки моего члена. Я едва могу дышать, боясь пошевелиться, лишь работаю рукой. Потом чувствую, как оргазм накатывает смертоносной волной, и выскальзываю наружу, когда потоки спермы изливаются на ее пальцы и клитор, в то время как ее рука продолжает торопливые круговые движения, смешивая мое семя со своей влагой.

	От меня остается лишь оболочка, душа разлетается на миллионы режущих осколков. Воздух застревает в горле. Я в плену. Охвачен неистовым восторгом перед её обнажённой красотой, перед тем, как её спина изгибается в судороге, а из горла вырывается долгий, сладостный стон.

	Проходит всего мгновение, прежде чем ледяная тишина возвращается, словно она ее и призвала.

	Мерси открывает глаза, ее жесткий взгляд противоречит румянцу на щеках.

	Она отбрасывает мою руку, все еще лежащую на ее бедре, и встает. Я остаюсь на коленях у ее ног, слишком ошеломленный, чтобы двинуться.

	Медленно поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ее глазами. Ее выражение задумчиво, но сурово.

	— Мы оба прокляты, — тихо говорит она, и в ее тоне слышится непоколебимая решимость.

	Она собирает свои вещи, накидывает халат на обнаженное тело и уходит, не бросив на меня ни единого взгляда.





30


	—

	МЕРСИ



	Прошел месяц с тех пор, как меня вынудили править вместе с Вольфгангом, и я все еще не свыклась со всеобщим вниманием.

	Толпы людей. Бесчисленные пары глаз. Рев смешанных энергий, скребущих по моим чувствам. Хотя бы в таком внушительном скоплении смерть никогда не бывает далеко. Я всегда могу рассчитывать на присутствие смертности, чтобы унять нервы. Она всегда витает здесь.

	Мое внимание переключается с десятков тысяч жителей Правитии перед нами на Вольфганга, стоящего рядом со мной на сцене. Вечно такой непринужденный под таким обожанием. Его улыбка широка и ослепительна, солнце отражается на золотом клыке и резце.

	Мы не оставались наедине в одной комнате с тех самых пор… как произошел тот инцидент в купальне почти неделю назад. Словно мы оба надеемся, что если не признать тот провал в рациональности, жертвами которого мы стали той ночью, то, может, и боги не заметят.

	Я сильнее всего хотела бы возложить всю вину на Вольфганга, но не могу. Я сама дразнила его, провоцировала действовать согласно животным инстинктам.

	Я сожалею об этом. Но причины моих сожалений не столь очевидны.

	Сожаление отягощено тем, каково это было — познать его в самой эротичной из близостей, что оставило во мне горящую тоску, которую я не могу объяснить. То, как растягивалось мое лоно, принимая головку его члена. Жар его семени на моем клиторе. Я знаю, что такое удовольствие, плотское и чувственное, но никто из моего прошлого не идет ни в какое сравнение с Вольфгангом.

	Как будто какая-то часть меня всегда знала его таким, а я просто заново пережила это чувство. Эгоистичная жадность превратилась в боль, которая выражается только в словах, пропитанных первобытной сущностью Вольфганга. Невидимая нить каким-то образом протянулась между нами, и я чувствую ее натяжение, где бы он ни был. Даже если мы игнорируем друг друга.

	Интересно, чувствует ли он то же самое.

	Или это и есть безумие?

	Такого больше не должно повториться. Я и так достаточно испытывала богов.

	Вся неделя прошла на нервах. Не в силах спать, я бродила по библиотеке в ночные часы, ожидая, что что-то случится. Ждала наказания. Нашего наказания. Я вызывала в воображении наихудшие сценарии: лишение силы, изгнание, смерть. Но ничего не происходило, кроме бесконечной вереницы собраний и примерок.

	И вот мы здесь.

	На нашей совместной инаугурации.

	Первейшей в своем роде.

	Позади нас на резных тронах восседают Джемини, Александр и Белладонна, рядом с ними — их родители, включая родителей Вольфганга. Мои тоже были бы здесь, если бы не погибли в пожаре одиннадцать лет назад.

	Кресло Константины пустует, она готовится к ритуалу крови у стола в нескольких шагах от нас, а ее отец стоит рядом.

	Все на сцене облачены в золотой цвет по случаю торжества. Я в одета в золотое платье меньше часа, но уже скучаю по уюту своего черного гардероба. Наряд стесняет движения, золотая кольчуга, нашитая поверх корсета, тяжелым грузом давит на ребра. Я даже не могу сделать полный вдох, чувствую, будто на груди у меня лежит слон.

	Возможно, поэтому мне так некомфортно стоять здесь.

	А может, дело в том, что Вольфганг ни разу не прикоснулся ко мне с тех пор, как мы вышли на публику. Даже кончики его пальцев не коснулись ткани моего платья, и мне глубоко стыдно признать, что, возможно, ощущение его прикосновения помогло бы немного унять мое беспокойство.

	Отец Константины поворачивается к ней, протягивая украшенный красными самоцветами церемониальный кинжал, и нежно целует ее в макушку, прежде чем она с благоговением принимает его из его рук. Это небольшой, но важный момент между ними — момент передачи власти следующему поколению.

	Одетая во все золотое, она выглядит столь же непривычно, как и я, без своего фирменного розового цвета. Ее платье менее замысловато, чем мое, но столь же прекрасно, лучи послеполуденного солнца играют на атласе. Наконец, она начинает двигаться к нам мелкими уверенными шагами, кинжал теперь покоится на маленькой бархатной подушечке на ее раскрытых ладонях, а по обе стороны от него — два маленьких пустых пузырька.

	— Приветик, — взволнованно шепчет Константина, сделав последний шаг и оказавшись между нами, так что Вольфганг теперь смотрит на меня.

	Я даже не утруждаю себя ответом, у меня живот скручивает от нервов.

	Выражение лица Константины становится немного более серьезным, ее взгляд перескакивает с меня на Вольфганга, чьего взгляда я все еще избегаю. Она склоняет голову, и светлые волосы спадают с ее плеча, словно она что-то обдумывает. Наконец, она протягивает кинжал в мою сторону, все еще лежащий на церемониальной подушечке.

	— Держи, — невинно говорит она.

	Мои брови взлетают от удивления, затем хмурятся от непонимания.

	— Что значит «держи», Тинни? Это ты проводишь ритуал, — отвечаю я тихо, чтобы слышали только мы трое.

	Ее улыбка возвращается, на этот раз с гораздо большей долей озорства.

	— Мой ритуал — мои правила. Ты возьмешь кровь у Вольфганга, а он сделает то же самое с тобой.

	На этот раз я не избегаю взгляда Вольфганга, его стальные глаза сталкиваются с моими. Я сглатываю комок в горле, живот сжимается, теперь, когда все его внимание приковано ко мне. Он кажется столь же ошеломленным, как и я.

	— Так ритуал не проводится, — говорит он, его взгляд возвращается к Константине.

	Та пожимает плечами, все еще держа подушечку.

	— У нас никогда не было соправителей. Мы и так уже нарушаем традицию, чествуя сегодня две семьи, — она снова протягивает подушечку ко мне. — Почему бы не создать свою?

	Она смотрит на небо.

	И я уверена, что все присутствующие следят за направлением ее взгляда.

	Именно для этого мы все и собрались у подножия Поместья Правитии.

	На солнце появляется маленькая тёмная полоска — тень, которая постепенно увеличивается и в конце концов поглощает солнце, как дракон, проглатывающий огненный шар.

	— Хватит медлить, затмение начинается. У нас не так много времени, — торопит она.

	Мой взгляд возвращается к Вольфгангу, его выражение лица непреклонно, но он слегка кивает, закатывая рукав своего золотого двубортного костюма, обнажая левое запястье. Мое сердце трепещет, и я сглатываю.

	Протягиваю руку к прохладной рукояти из слоновой кости. Тени затмевающего солнца пляшут на лезвии, словно подгоняя меня.

	Я поворачиваюсь лицом к Вольфгангу, в то время как день медленно превращается в ночь. Толпа затихает, но на этот раз я почти не замечаю этого, все внимание сосредоточено на моих пальцах, сжимающих его запястье. Моя кожа горит от прикосновения к нему после столь долгой разлуки, сердце ускоряет темп в груди, словно живая птица.

	Я прижимаю лезвие к его коже, но прежде чем пустить кровь, встречаюсь с ним глазами. Они пылают. Мои пальцы сжимают его руку сильнее. Лезвие рассекает кожу. Я продолжаю гореть под его взглядом. Его губа дергается, словно от боли, и я наконец опускаю взгляд на кровь, медленно собирающуюся у кончика лезвия.

	Его жизненная сила.

	При виде этого я вспыхиваю огненным шаром вожделения.

	Стараясь сохранить спокойное и уверенное выражение лица, я передаю кинжал Константине, а она вручает мне пузырек. Вольфганг поднимает над сосудом руку и начинает ритмично сжимать и разжимать кулак, чтобы ускорить ток крови. Капля за каплей алая жидкость наполняет флакон. С каждой новой каплей во мне оживает воспоминание: я вновь ощущаю вкус этой крови на лезвии своего кинжала.

	Всё это выглядит необычно развратно — и в то же время пронизано какой-то первобытной, животной страстью.

	Расширенные зрачки Вольфганга дают понять, что он, возможно, вспоминает то же самое. Я никогда не говорила ему, как вкусна была его кровь, но он видел мою реакцию, и похоже, это произвело на него схожий эффект.

	Когда пузырек наполняется, он останавливает кровь своим носовым платком, прежде чем принять протянутый ему кинжал и вытереть лезвие.

	К тому моменту, когда рука Вольфганга касается тонкой кожи моего запястья, солнце превращается в черную сферу. Тьма окутывает город приглушенной тишиной.

	Это длится всего несколько секунд. Как раз достаточно, чтобы Вольфганг прошептал «Моя ужасная погибель» себе под нос, чтобы я почувствовала желанную боль освобождающейся крови и тепло лезвия на своей коже. Я не могу сдержать удовлетворенный вздох, следя за тем, как язык Вольфганга медленно скользит по его нижней губе. Ночь снова превращается в день, пока я держу запястье над пузырьком, и моя кровь медленно стекает в него.

	Солнце возвращается, и все заканчивается.

	Я позволяю Вольфгангу бережно прижать носовой платок к небольшой ране, совсем рядом со свежим шрамом, который остался у меня после того, как он столкнул меня в жертвенную яму. Мои глаза не в силах оторваться от его тлеющего, но ледяного взгляда. Я почти не замечаю, как Константина возвращается к маленькому столику у края сцены с пузырьками и кинжалом в руках.

	Снова мы остаемся одни, стоя перед народом Правитии.

	Но на этот раз я чувствую, как большой палец Вольфганга мягко проводит по шраму, он медленно сглатывает.

	Воздух меняется.

	Я прерываю наш взгляд, окидываю глазами толпу, затем семьи, сидящие позади нас, но чувство лишь нарастает. Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что происходит.

	Мой дорогой бог смерти шепчет ответ на ухо.

	Я с тревогой смотрю назад, на Вольфганга.

	— Нам нужно…

	Мне не хватает времени закончить фразу, прежде чем взрыв отбрасывает меня назад.





31


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Дым жжет глаза, душит изнутри и снаружи. Я едва могу соображать, звон в ушах искажает все чувства. Он приглушает крики и стоны, окружающие меня смертоносной звуковой рябью.

	Меня отбросило в груду обломков, сцену теперь разнесло в щепки. Я пытаюсь пошевелиться, но бедро пульсирует болью, и я стискиваю зубы. Опустив затуманенный взгляд, я вижу какой-то осколок, впившийся в мышцу. Почти не думая, выдергиваю его. Извлечение зазубренного куска металла из бедра заставляет все мои чувства вернуться одновременно, и я вскрикиваю от боли, возвращаясь обратно в реальность.

	Крики усиливаются, запах горелой плоти вызывает тошноту. Я оглядываюсь, пытаясь собраться с мыслями. Судя по всему, я был без сознания несколько минут. Толпа на городской площади рассеялась, но на ее месте воцарился хаос.

	Кровь, смерть и…

	— Мерси! — реву я. Внезапный ужас от мысли найти ее мертвой заставляет меня преодолеть боль и подняться на ноги. Я делаю несколько неуверенных шагов, раненная нога замедляет меня.

	Сквозь редеющий дым она появляется, стоя посреди хаоса, кровь сочится из раны у виска и стекает на ее порванное золотое платье. Я снова зову ее по имени, спотыкаясь о обломки, пытаясь добраться до нее. Но она, кажется, не слышит меня, ее брови нахмурены, пока она осматривается вокруг, а ее глаза затуманены.

	— Мерси, — кричу я, наконец дойдя до нее и хватая ее за плечи, чтобы она сосредоточилась на мне.

	— Я не могу найти Джемини, — говорит она, ее голос звучит отстраненно, пока она продолжает избегать моего взгляда. — Я не могу найти Джемини, — повторяет она шепотом.

	— Мерси, — тороплю я, слегка встряхивая ее. — Посмотри на меня, ты истекаешь кровью, — говорю я, в панике осматривая ее лицо и тело, отодвигая волосы, чтобы оценить порез.

	Ее глаза наконец фокусируются на моих.

	— Я в порядке, это всего лишь… — она замолкает, смотря на что-то позади меня. — Будь прокляты боги, — выдыхает она.

	У меня замирает сердце, прежде чем я оборачиваюсь и вижу Константину, прижатую к земле, ее нижняя часть тела придавлена огромной балкой. Учитывая, что она не чувствует боли, я не удивлен, увидев ее в сознании. Но отсутствие боли не отменяет серьезности ее травм. Белладонна стоит на коленях рядом, держа ее за руку, в то время как Александр и отец Константины пытаются сдвинуть балку. Но, судя по их тщетным усилиям, она слишком тяжела.

	Чувство вины впивается в мою грудь когтями, когда я осознаю, что благополучие моей подруги даже не пришло мне в голову. Как и благополучие моих родителей. Которых, как показывает беглый взгляд на разрушенную сцену, нигде не видно.

	Я хватаю Мерси за запястье.

	— Пошли. Нам нужно держаться вместе.

	Ее пустой взгляд говорит мне, что она, должно быть, в шоке. Она кивает, и я провожу рукой от ее запястья вниз, переплетая наши пальцы. Стараюсь игнорировать пронзительную боль в бедре, пока она без сопротивления следует за мной, петляя среди развалин.

	— Саша! — кричу я, когда мы приближаемся.

	Он поворачивает голову, пока не находит меня взглядом.

	— Вольфи, — с облегчением говорит он. — Я не мог… Тинни… — бормочет он, когда я подхожу.

	Мерси опускается на колени рядом с Белладонной, протягивает руку, чтобы отодвинуть окровавленные пряди волос со лба Константины. Они обмениваются несколькими словами, но я не могу разобрать, что именно говорят, только вижу, что Константина выглядит куда менее обеспокоенной, чем должна бы, ведет себя так, будто эта балка — всего лишь досадная помеха.

	Я быстро обнимаю Александра.

	— Ты цел? Ты ранен? — спрашиваю я, быстро осматривая его, когда мы отстраняемся.

	Он игнорирует мой вопрос, его взгляд суров.

	— Тебе нужно уйти, Вольфганг. И взять Мерси с собой, — говорит он.

	— Но Тинни, — бормочу я, слегка ошеломленный, что затем перерастает в иррациональную панику. — И мои родители, — добавляю я, — я не могу найти…

	Александр прерывает меня.

	— С ними все в порядке, они с… — на мгновение в его глазах вижу страдание, и он откашливается. — Моя мать мертва.

	Я сквозь стиснутые зубы посылаю проклятие, проводя ладонью по лицу.

	— Кто стоит за этим? — шиплю я.

	— Мы не знаем, — быстро отвечает он. — Поэтому, тебе нужно укрыться.

	— Но… — начинаю я.

	— Сейчас же, — приказывает он, его выражение необычайно сурово.

	Я смотрю на него мгновение, но в конце концов сдаюсь и опускаюсь рядом с Константиной. Шепчу ей несколько утешительных слов в волосы, целую в щеку, прежде чем сказать Мерси, что нам нужно идти, и поднимаю ее на ноги.

	— Я не оставлю Тинни в таком состоянии, — говорит она, вырываясь.

	— Мы все еще в опасности, — цежу я, — сейчас не время спорить.

	— Вольфганг прав, — мягко говорит Белладонна, касаясь плеча Мерси. — Вам нужно найти безопасное место. Это явно был преднамеренный удар.

	— А как же… — начинает Мерси, по ее лицу пробегает волна уязвимости.

	Она не заканчивает фразу. Вместо этого замолкает, обмениваясь с Белладонной безмолвным взглядом, прежде чем ее плечи бессильно опускаются, словно она смиряется с предначертанной участью.

	Она поворачивается ко мне лицом, ее взгляд полон водоворота противоречивых эмоций — беспокойства, гнева, печали, горя. Меня поражает ее красота даже здесь, среди безумия. Кровь залила одну сторону её лица, сажа и грязь покрывают её кожу и платье.

	— Это из-за нас, — говорит она срывающимся голосом. Мое сердце сжимается, я едва могу сглотнуть. Ее слова жалят, но звучат правдиво, и я с трудом пробиваюсь сквозь груз вины. — Это из-за нас, — повторяет она с поражением.

	Я устало выдыхаю и пытаюсь отключиться от стонов боли, все еще отравляющих воздух вокруг нас. Члены семей, склонившиеся над телами, пытаются остановить кровь. Горожане, уносящие раненых подальше от эпицентра взрыва. Мертвые тела, выстроенные в ряд у ступеней Поместья Правитии.

	Я не отрываю взгляда от Мерси, беру ее руку в свою и подношу к губам.

	— Это было не от наших богов, — тихо произношу я, прежде чем нежно коснуться губами ее кожи. Но даже я сам не особо верю своим словам. Мерси кусает нижнюю губу, паника искажает ее лицо, но она ничего не говорит. — Кроме того, — добавляю я с решительным вздохом, прокладывая нам путь из руин. Моя хромота усиливается, пока мы поднимаемся по ступеням Поместья Правитии, кровь, все еще хлещущая из бедра, теперь хлюпает в ботинке. — Похоже, что сделанного не воротишь.





32


	—

	МЕРСИ



	Вольфганг тащит меня за запястье вниз, в потайные покои, специально предназначенные для подобных роковых событий и расположенные глубоко под Поместьем Правитии.

	Атака выбила меня из колеи. Тупая боль во лбу напоминает с каждым ударом сердца, что я выжила, но я не могу сформулировать ни одной разумной мысли с тех пор, как сцена рухнула у меня под ногами. Мне следовало действовать быстрее, следовало распознать замысел смерти гораздо раньше, чем за секунды до взрыва. Я отвлеклась. Не смогла отличить важное от пустых и вздорных эмоций по отношению к человеку, который сейчас открывает дверь в подземные покои.

	Переступая порог, я мысленно возвращаюсь к Джемини и тому, что он, кажется, исчез после взрыва. Я не могу утешить себя мыслью, что он жив, поскольку моя сила на него не действует. Даже если бы его час пробил, мой бог скрыл бы это от меня. Я бы никогда не узнала, что это случится.

	Что, если Джемини мертв?

	И я тому причина.

	— Мы прокляты, — бормочу я вслух.

	Я обращаюсь не обязательно к Вольфгангу, мне просто нужно, чтобы эти слова существовали вне меня, прежде чем они медленно задушат меня изнутри. Но раз он здесь единственный, он оборачивается, изучая меня, и тревога омрачает его лицо, а тишина становится столь же зловещей, как и произнесенные мной слова.

	Я бегло окидываю взглядом помещение. Впервые замечаю окружение, сделав лишь несколько шагов внутрь. Помимо спертого воздуха, помещение кажется чистым и ухоженным — слуги содержали его в безупречности для таких времен, сколь бы маловероятными они ни были. Комната выдержана в темно-лиловых тонах, с двумя большими диванами друг напротив друга, стоящими на прямоугольном ковре.

	Покои меньше того, к чему мы привыкли, но спроектированы как самодостаточное убежище. Помимо тесного зала, здесь есть спальня, ванная и кухня, полностью укомплектованная провизией, которой хватит по меньшей мере на год.

	Не то чтобы нам нужно оставаться здесь столько. Уверена, хватит нескольких часов. Это предположение застревает у меня в груди мертвым грузом. Возможно, угроза куда серьезнее, чем я готова признать.

	А если дольше?

	Мое внимание устало возвращается к Вольфгангу, в то время как его взгляд задерживается на порезе у моего виска. Ранка саднит под его безмолвным изучением, и я поднимаю руку, чтобы коснуться запекшейся крови.

	— Это нужно обработать, — мягко говорит он, кивая в сторону моего лица.

	В его словах звучит оттенок беспокойства, который жалит сильнее самой раны.

	Он делает шаг ближе, и моей первой реакцией является шаг назад.

	— Я сама справлюсь, — огрызаюсь я, защищаясь.

	Выражение лица Вольфганга сменяется на гораздо более раздраженное, его губы сжимаются в тонкую линию, но он ничего не говорит. Он сверлит меня взглядом, а я — его. В этой динамике есть безопасность. Это мне знакомо.

	После долгого, напряженного взгляда он переминается с ноги на ногу, но не может быстро скрыть гримасу боли. Мой взгляд падает на его бедро.

	— У тебя кровь, — констатирую я, словно он сам этого не знает.

	Я игнорирую укол в сердце при виде раненого Вольфганга.

	Его короткий смешок сух и колок.

	— Невероятно проницательно, Кревкёр, — он проходит дальше в зал и осторожно прислоняется к спинке дивана. — Может, в следующий раз ты успеешь меня предупредить.

	Мои глаза сужаются, сердцебиение учащается.

	— Предупредить?

	Скрестив руки, он смотрит на меня тем взглядом, который обычно приберегает для тупых простолюдинов. Его губы медленно растягиваются в оскал.

	— Или, может, ты надеялась, что мой час пробил вместе со всеми остальными.

	Я смотрю на него, пока его слова оседают в моем сознании, как перья на дегте.

	— Ничтожный глупец, — плюю я, бросаясь к нему. — Ты думаешь, боги благоволят ко мне в такой момент? Неужели ты не понимаешь, что после того, что мы натворили, я слепа к замыслам наших богов в той же степени, что и ты?

	Он отталкивается от края дивана, выпрямляясь в полный рост, проводя языком по зубам.

	— После того, что мы натворили? — повторяет он с рычанием. Теперь лицом к лицу, Вольфганг медленно, дюйм за дюймом, теснит меня. Мне приходится слегка задрать подбородок, чтобы удержать его взгляд, но я твердо стою на месте, грудь вздымается с каждым учащенным дыханием. Его глаза безумны, на шее пульсирует вздувшаяся вена. — Ничего бы этого не случилось, если бы ты не была такой эгоистичной сукой.

	Он произносит слова медленно и намеренно, и они ранят глубже, чем я могла ожидать. Я даю ему пощечину, и от удара его голова поворачивается в сторону.

	Наступает тягостная пауза, и он начинает холодно смеяться, не поворачиваясь. Он вытирает уголок рта, и его пальцы становятся красными от разбитой губы. Я не двигаюсь с места. В любом случае я застряла здесь с ним.

	Но затем его ледяные голубые глаза поднимаются к моим, и угроза, которую я нахожу в его взгляде, заставляет нехарактерно для меня включиться инстинкт самосохранения. Почти не думая, я поворачиваюсь и пытаюсь бежать, но делаю лишь несколько шагов, прежде чем его большая ладонь хватает меня за шею.

	Он разворачивает меня лицом к себе, пока я пытаюсь вырваться, и делаю первое, что приходит в голову — ударяю в его раненое бедро.

	Он стонет от боли, но не отпускает.

	Вместо этого мой ход оборачивается против меня.

	Пока Вольфганг на мгновение дестабилизирован, он переносит весь свой вес на меня, и мы летим назад, падая на твердый пол. У меня перехватывает дыхание, но я пытаюсь сопротивляться, зная, что он, скорее всего, полезет за моим кинжалом. Но даже с раненой ногой, он все равно сильнее меня.

	Прижав мои руки к полу одной своей рукой, он взбирается на меня сверху, ногами придавливает мое тело, удерживая меня внизу. Несмотря на мое сопротивление, свободной рукой легко срывает мое платье и за секунды выхватывает кинжал.

	Ожидая, что он пригрозит мне им, я прихожу в шок, когда он одним резким движением руки отшвыривает его через всю комнату. Я слышу, как нож звонко ударяется о каменную стену, и замираю в борьбе ровно настолько, чтобы бросить ему недоверчивый взгляд.

	— Зачем ты… — начинаю я, но Вольфганг обрывает меня, хватая мое лицо ладонью.

	— Если мы уже прокляты, как ты утверждаешь, — говорит он низко и мрачно, пальцами впиваясь в мои щеки. Его лицо серьезно, но уголок рта изгибается в горькой усмешке. — Тогда я не хочу встретить свою смерть, убив тебя.

	Его губы грубо врезаются в мои. Поцелуй беспощаден, лихорадочен, и я чувствую сладковато-металлический привкус его крови. Его вкус заставляет меня отбросить все притворство, с облегчением позволяя Вольфгангу расколоть свою маску, чтобы я смогла расколоть свою.

	Я целую его в ответ с такой же яростной жаждой.

	Он освобождает меня из-под своей хватки, обеими руками охватывая мое лицо, в то время как его член врезается в мой бок, всем своим весом придавливая меня к полу. Наши языки переплетаются, и чем больше я буквально пожираю его в поцелуе, тем больше голодаю.

	Если такова смерть на вкус, то я не зря поклоняюсь богу смерти.

	Отстранившись, Вольфганг садится на колени, скрывая дрожь, вызванную всё ещё кровоточащей раной на бедре. Я протягиваю руку, чтобы коснуться её, повинуясь какой-то неконтролируемой нежности, но он отшлёпывает меня по руке.

	— Не надо, — рычит он, стягивая пиджак и обнажая порванную белую рубашку под ним. — Не сейчас.

	Назло я вдавливаю большой палец в рану, и Вольфганг громко шипит, прежде чем его рука обхватывает мое горло, швыряя меня обратно на холодный мрамор. Кольца от моего кольчужного корсета впиваются в кожу.

	— Отвратительное создание, — шипит он, срывая другой рукой мои трусики. — Ты заслуживаешь только страданий.

	— Меня от тебя тошнит, — плюю я, впиваясь ногтями в его руку. Но чем сильнее он выжимает воздух из моих легких, и его пальцы туго обхватывают шею, тем шире раздвигаются мои ноги для его грубого прикосновения. Между ног все влажное от возбуждения. Прижав меня к полу вытянутой рукой, он расстёгивает брюки и спускает их ровно настолько, чтобы освободить член.

	— Если я твоя болезнь, моя погибель, — стонет он сквозь стиснутые зубы, зловеще нависая надо мной, его растрепанные волосы падают на безумные глаза, в то время как головка его члена упирается в мое влажное лоно, — То ты — моя.

	Он входит в меня одним мощным толчком, и я ударяюсь головой об пол, издавая протяжный стон.

	— Черт, — выдыхает Вольфганг, его голова падает в изгиб моей шеи, пока он замирает внутри меня на несколько дрожащих выдохов. — Черт, — повторяет он, на этот раз гораздо жестче. Когда он начинает входить в меня жёсткими, требовательными толчками, я чувствую, как истекаю влагой, обволакивая его член, и испытываю душераздирающее удовольствие от того, что он наконец-то внутри меня.

	Он отпускает мою шею и приподнимается на локте, его тёмный взгляд обжигает меня, прежде чем он снова впивается в мои губы поцелуем. Закинув одну из моих ног себе на плечо, он раздвигает меня ещё шире, улучшая угол наклона своих толчков, в то время как мой каблук впивается в его задницу. Мой стон полон мучительной нужды, я кусаю его нижнюю губу, пока вкус его крови снова не оказывается на моем языке. Мы оба, кажется, утратили дар речи, став жертвами того единственного, в чем клялись никогда не нуждаться.

	Друг в друге.

	С каждым сводящим с ума движением его члена я становлюсь все отчаяннее, разрываю его застегнутую рубашку, чтобы мои кончики пальцев нашли опору на его горячей коже. Чтобы я могла вонзить в его плоть ногти.

	Где-то между жизнью, смертью и неоспоримым влиянием Вольфганга на меня, я начинаю торговаться с любым богом, который осмелится слушать. Я умоляю, я взываю, я заклинаю.

	Позволь нам обойтись без последствий.

	Позволь нам предаваться запретному, пока мы не пресытимся.

	У богов есть свои законы. Почему у нас не может быть своих?

	Вольфганг заглядывает в мои глаза, большим пальцем проводит по моей пылающей щеке, и я внезапно вижу все те же отчаянные требования, отраженные в его взгляде.

	— Да смилуются надо мной боги, — тихо говорит он.

	Боюсь, что боль в груди от его слов и правда убьет меня, поэтому я сталкиваю Вольфганга, заставляя его перевернуться на спину, чтобы оседлать его, теперь отчаянно нуждаясь хотя бы в подобии контроля. Мои ладони ложатся плашмя на его грудь, в то время как его пальцы впиваются в мои бедра. Я откидываю голову назад и закрываю глаза, отгородившись от Вольфганга и его сводящего с ума ищущего взгляда. Трусь об него, а он стонет протяжно и глубоко, я скачу на его члене, пока не начинаю чувствовать, что теряю контроль.

	— Вольфганг, — стону я почти в шоке, мои глаза распахиваются, чтобы встретить его ошеломленный взгляд, его рот слегка приоткрыт. Я не могу найти других слов, прежде чем оргазм разрывает меня неконтролируемым желанием. Но Вольфганг не дает мне времени пережить его до конца, прежде чем снова переворачивает меня на пол и трахает с обновленной страстью.

	— Моя ужасная погибель, — говорит Вольфганг в мое ухо. — Моя роковая ошибка. — он целует меня в последний раз, его горячий язык так же опьяняет, как и прежде, и мой оргазм накатывает вновь, лоно сжимается снова и снова вокруг его члена.

	Я чувствую, как Вольфганг содрогается, стонет мне в рот, изливаясь глубоко внутри.

	И мне требуется последняя капля здравомыслия, чтобы не закричать с мольбой, чтобы этот момент длился вечно.

	Потому что теперь, когда он закончился, мы определенно подписали свой приговор.





33


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Тишина, нависшая над нами, словно грозовая черная туча, возвещает невыносимое чувство отрезвления. Она сжимает мои легкие с непривычным чувством сожаления. Несомненно, мы только что подписали себе смертный приговор, или, по меньшей мере, взаимное разрушение. Но эгоистичная часть моей натуры сделала бы это снова, чтобы пережить то блаженство, которое я испытал.

	Я знал наслаждение и раньше, но сейчас это было… эйфорией.

	Жду, что Мерси немедленно оттолкнет меня, но она ничего подобного не делает, позволяя мне медленно выйти и лечь на спину рядом с ней. Я восстанавливаю дыхание, как и она. Близость ее тела рядом с моим излучает неоспоримый жар, который искушает меня найти ее руку и переплести пальцы.

	Вместо этого я отталкиваюсь от пола и осторожно встаю на ноги. Когда бедро пульсирует с новой силой, я теряю равновесие, но быстро выправляюсь. Мерси, все еще лежащая на полу и теперь опирающаяся на локти, пристально смотрит на меня, но ничего не говорит.

	Я протягиваю руку.

	— Наши раны нужно обработать.

	Тень пробегает по её глазам, и между нами повисает напряжённое молчание, прежде чем она протягивает мне руку. Я помогаю ей подняться, но как только она встаёт, она отдёргивает руку, а мне хочется крепко сжать её ладонь и не отпускать.

	Я ничего подобного не делаю.

	Позади нас тянется темный коридор, и я поворачиваю к нему, чувствуя, что Мерси следует за мной. Подземные покои невелики, и не нужно долго осматриваться, чтобы понять, где что находится. В самом конце коридора — маленькая кухня, а спальня расположена ближе к залу.

	Открыв простую дверь спальни, я включаю свет, который озаряет большую кровать, стоящую у стены и окруженную двумя прикроватными тумбами. Слева от нас — большие шкафы, в которых, как я полагаю, теперь есть одежда для нас обоих.

	Направляясь к смежной ванной, я открываю дверь. Она скрипит на петлях, а Мерси следует за мной, не издавая ни звука, кроме мягкого стука каблуков.

	Ванны в поле зрения нет, вместо этого мы видим большую открытую душевую, все пространство выложено черной плиткой. С потолка свисает дождевая лейка, а маленькая стенка из той же черной плитки предлагает довольно слабую попытку уединения.

	Но уединение — не то, чего я сейчас жажду, когда Мерси здесь, наедине со мной.

	Я даже не спрашиваю, хочет ли она остаться одна. Я не хочу оставлять ее одну. К моему облегчению, она не просит об этом, ее изумрудные глаза тверды и пронзительны, прежде чем она медленно снимает туфли. Потеряв несколько дюймов в росте, она поднимает взгляд, а затем безмолвно поворачивается ко мне спиной. Она не просит о помощи, и я уверен, что простоял бы здесь века, дожидаясь, пока она соблаговолит заговорить.

	Я молча подхожу к ней и начинаю с мелких кожаных застежек на ее спине, удерживающих кольчугу на груди. Та падает с переливчатым звоном у наших ног. Мои пальцы скользят по ее бедрам, затем талии, прежде чем добраться до молнии на ее золотистом платье.

	Медленно спуская его до самого низа спины, я провожу костяшкой пальца вдоль ее позвоночника. Вижу, как по ее коже пробегают мурашки, прежде чем завожу руки под шелк и сталкиваю платье с ее плеч, чтобы оно упало к ее ногам.

	Теперь обнаженная, она поворачивается ко мне лицом. Ее выражение настолько серьезно, что я едва могу понять, задевает ли это ее так же сильно, как меня. Она подходит ко мне ближе, не отрывая глаз от моих. Я с трудом сглатываю, когда ее пальцы скользят по моим плечам, сбрасывая остатки моей рубашки. Но даже с расстегнутыми, как и прежде, брюками я хватаю ее за запястья, едва скрывая боль.

	— Осторожнее, — резко шепчу я.

	Ее рот слегка приоткрыт, подбородок чуть приподнят, а глаза продолжают пронзать меня, словно отточенный клинок. Она ничего не говорит, но это не смущает меня, ведь ее действия говорят больше любых слов.

	Ее взгляд падает на мое бедро. Ее прикосновения мягки и нежны, когда она отдирает ткань брюк от запекшейся крови на моей коже, прежде чем окончательно стянуть их. Она уже собирается приняться за мое белье, но я останавливаю ее.

	Щекотливое чувство уязвимости начинает ранить изнутри, и мой первый инстинкт — избежать этого чувства.

	— Можешь начинать, я сейчас, — бормочу я.

	Отступая на шаг, я поворачиваюсь к зеркалам. Даже здесь я не выпускаю Мерси из виду. Хотя это всего лишь ее отражение, я не могу оторвать взгляд, наблюдая, как она заходит под струи воды, распуская волосы — темные пряди одна за другой падают ей на плечи, фамильная татуировка красиво смотрится на ее спине. Лишь когда мне удается оторвать взгляд от нее, и я ловлю себя на том, что смотрю в зеркало на себя, до меня доходит значение только что совершенного.

	Я искал ее отражение, даже не подумав искать свое.

	Сердце болезненно сжимается в груди, а в горле пересыхает.

	Слишком тяжело вникать в смысл происходящего. Сейчас, когда всё так мрачно, а усталость подступает к самому краю рассудка.

	Я глубоко вздыхаю и раздеваюсь до конца. Нет нужды зацикливаться на этом сейчас.

	Вхожу в душ, пар поднимается снизу. Глаза Мерси закрыты, голова запрокинута, пока она позволяет воде смывать кровь с ее лица. Я замечаю несколько синяков, проступающих на ее коже, уверен, такие же появляются и на моей.

	Не думаю, что могу употребить слово «удача» в связи с сегодняшними событиями, но наши травмы могли быть куда серьезнее.

	Мерси чувствует мое присутствие и выпрямляется. Ее глаза открываются сквозь воду, и ее чувственный взгляд встречается с моим. Кровь окрашивает воду в красный, стекая по ее лицу, и меня пронзает яркое воспоминание о ней.

	Мерси, покрытая кровью, купающейся в лунном свете в лабиринте в ночь Пира Дураков. Она была загадочной тогда, и она загадочна сейчас.

	Трудно поверить, что прошел всего месяц.

	Столько всего случилось с тех пор. Столько всего произошло между нами.

	И вот мы здесь. На самом пике нашего запретного танца.

	Танце смерти, где даже угроза собственной гибели не остановила нас.

	И все, чего я желаю сейчас, глядя, как она стоит здесь под водой, обнаженная, окровавленная и чертовски великолепная, — это копать наши могилы еще глубже.

	Упиваться безысходностью нашего выбора.

	Копать, копать и копать, пока не докопаюсь до наших богов и не потребую оставить Мерси себе — ее разум, тело и душу.

	Столкновение наших тел столь же жестоко и интенсивно, как и прежде. Губы влажные, кожа шелковая. Ногти оставляют следы, а зубы жадно впиваются в податливую плоть.

	Ее вздох превращается в долгий, жаждущий стон, и все, чего я хочу, — это поднять ее, чтобы ее ноги обвили мою талию, а спина ударилась о стену позади нас. Но моя рана саднеет уже от одной мысли, и я стону в протесте, рукой приподнимаю ее подбородок, чтобы углубить поцелуй.

	Не отрываясь от моих губ, Мерси толкает меня, и я упираюсь спиной в перегородку, край которой впивается мне в бёдра. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, Мерси отстраняется. Её глаза темнеют от желания, и она опускается передо мной на колени.

	У меня перехватывает дыхание.

	Я никогда не мог вообразить такое — Мерси на коленях, ее пальцы, сжимающие мой твердеющий ствол, а губы обхватывают мой член.

	— Мерси, — говорю я, и ее имя превращается в низкое шипение, когда она принимает меня глубоко в свой горячий рот. Я едва удерживаюсь на ногах, опираясь на край стены, ладони впиваются в плитку, а голова в блаженстве откидывается назад.

	Ее свободная рука обхватывает мои яйца и сжимает их, снова и снова, ощущение почти невыносимое в сочетании с тем, как головка члена ударяется о ее горло. Она давится и задыхается, но не останавливается, ее щеки втягиваются вокруг моего твердого ствола, а звуки, которые она издает, божественны, как любая мелодия, что я мог бы сыграть на скрипке.

	Когда моя ладонь находит ее затылок, я впиваюсь в волосы и толкаю бедра вперед, чтобы почувствовать еще больше ее тепла вокруг себя, я понимаю, что она стала моей погибелью во всех смыслах этого слова.

	Потому что ничто никогда не сравнится с тем, чтобы иметь Мерси вот так.

	Подняв на меня взгляд, она медленно вытаскивает член изо рта и облизывает губы.

	Затем она говорит, и я окончательно ломаюсь.

	— Я уже пробовала твою кровь, — говорит она, задыхаясь. — Теперь позволь мне поглотить еще больше, — ее рука ласкает мой член, глаза горят диким пламенем. — Покажи мне, каков на вкус губительный восторг.

	Я хрипло усмехаюсь, притягивая ее голову к себе.

	— Вижу, твой рот так же жаден, как и твоя хорошенькая киска, — протягиваю я, пытаясь сделать вид, будто ее слова уже не отправили меня к небесам.

	Она снова открывает для меня рот, и я вгоняю свой член глубоко в ее горло, ее руки впиваются мне в бока, пока я начинаю трахать ее рот с каждой крупицей собственничества, что во мне осталась. Она смотрит из-под опущенных ресниц, ее взгляд суров, но пылает. И требуется всего несколько толчков и ощущение влажного скольжения ее языка, чтобы я с хриплым стоном излился в ее горло. Удовольствие, пронзающее мои конечности, снова несравнимо ни с чем, испытанным мною прежде. Оно почти чувствуется… незаслуженным.

	И, возможно, потому что так оно и есть.

	Это Мерси, окутанная запретом.

	Это то, чего я не могу получить.

	Волна праведного негодования обрушивается на меня, и я поднимаю Мерси за шею и отбрасываю назад, пока она не ударяется о стену напротив. Ее губы искривляются в легкий оскал, глаза сверкают раздражением, но я все равно целую ее.

	Я целую ее с таким отчаянием, словно ее дыхание, сам ее воздух — то, что мне нужно, чтобы выжить. Я целую ее так, будто это может быть в последний раз.

	—

	Часы проходят, а нас все еще никто не вызволил. Осознание, что, возможно, мы застрянем здесь на ночь, каким-то образом сумело обуздать наши вулканические чувства, превратив их во что-то более спящее. Остается лишь напряженная тишина. После душа Мерси нашла аптечку и заставила меня — весьма эффективным взглядом — позволить ей зашить мне рану. Я убежден, что она получала удовольствие, раз за разом вонзая иглу в мою кожу. Ее рана, однако, была менее глубокой, чем моя, и потребовала лишь нескольких пластырей.

	— Ты голодна? — спрашиваю я, уже переодевшись во что попало из одежды, что мы нашли в спальных шкафах. Мерси выбрала черный атласный комплект из шорт и майки, а я натянул свободную пижаму.

	— Нет, я просто… — она замолкает, ее взгляд задерживается на кровати, — устала.

	— Значит, отдыхаем, — говорю я, откидывая одеяло и укладываясь.

	Мерси неловко стоит с другой стороны кровати, на ее лице легкий оттенок уязвимости.

	— Что мы… — начинает она, но я прерываю ее, не испытывая интереса к каким-либо разговорам на эту тему. Не сейчас.

	— Притворись, — умоляю я.

	Слово висит между нами, пока я протягиваю руку, безмолвно приглашая ее в постель. Она пытается скрыть легкий вздох, покусывая губу, но в конце концов гасит свет и залезает под одеяло.

	Я притягиваю ее к себе, прежде чем она успевает отстраниться. Ее голова опускается мне на грудь, а моя рука плотно обнимает ее за талию. Я засыпаю с Мерси в объятиях, отлично зная, что к утру всему этому придет конец.





34


	—

	МЕРСИ



	— Чертовы боги, — резко выдыхает себе под нос Вольфганг. Его голос хриплый, и он вырывает меня из глубокого сна. — Мерси, — добавляет он, дергая меня за руку. — Просыпайся.

	Тут же хочется вышибить из него дух, но меня мгновенно отвлекают вчерашние события, обрушивающиеся обратно в сознание и требующие заново прокрутить каждую мелочь в мучительных подробностях.

	Я игнорирую это, так же как игнорирую ломоту во всем теле, когда с тяжелым вздохом сажусь на кровати. Сердце замирает, и я издаю тихий — но постыдный — писк, осознав, кто стоит в ногах у кровати.

	— Кажется, я ясно дала понять во время нашей последней беседы, — говорит Оракул со всей серьезностью. Ее белые волосы ниспадают до бедер, резко контрастируя с черными одеяниями. — Я не желала являться вновь.

	Мы с Вольфгангом разом сползаем с кровати, неловко замирая по разные стороны и теребя руки, словно двое подростков, попавшихся на проделках.

	— Все не так, как кажется, — выпаливает Вольфганг.

	Я швыряю ему испепеляющий взгляд, но ничего не говорю, все мое внимание мгновенно возвращается к Оракул.

	Ее пронзительный взгляд медленно скользит с меня на Вольфганга, глаза сужаются, словно она пытается прочесть наши мысли. Меня утешает мысль, что она не может — насколько мне известно — делать подобное.

	— Вчерашнего нападения можно было избежать. Боги недовольны, — заявляет она, аккуратно соединив ладони. — Если бы соправители Правитии перестали любоваться собственным пупком, возможно, они бы разглядели то, что творится у них под носом.

	Я игнорирую обиду, пульсирующую в груди, и спрашиваю:

	— А именно?

	— Не намерена повторяться, — грубо отвечает она. — Разберитесь с этим, или наши боги разберутся за вас, — она поворачивается, чтобы выйти из спальни, и через плечо добавляет: — Выходить безопасно, остальные ждут вас наверху.

	Воцаряется тишина, звук ее шагов медленно растворяется.

	— Тревожное создание, — бормочет Вольфганг, направляясь к шкафам, слегка прихрамывая. Я наблюдаю, как он перебирает висящую внутри одежду, а во мне нарастает горечь, превращаясь в гневную пульсирующую массу, прежде чем я пронзаю тишину острыми словами.

	— «Все не так, как кажется»? — выплескиваю я. — Ищешь отпущения грехов, Вэйнглори?

	Вольфганг резко оборачивается, поднимая брови от удивления, но он быстро меняет выражение лица, а в его глазах читается насмешка.

	— Боюсь, для отпущения грехов мы зашли слишком далеко, — отвечает он с настороженной ноткой в голосе. — К тому же, не ее нам следует бояться, Кревкёр.

	— А кого же тогда нам следует бояться больше всего? Богов? — раздраженно спрашиваю я, скрещивая руки.

	Вопрос риторический.

	Лицо Вольфганга становится серьезным, позволяя напряжению опасно сгуститься вокруг нас, прежде чем он произносит:

	— Друг друга.

	—

	Встреча проходит в том же зале, что и Конклав. Воздух холоден и словно стекает по моей коже ледяной дрожью, когда я вхожу, а Вольфганг идет рядом. Словно память об Алине, матери Александра, все еще витает здесь. Как призрак, она преследует нас. Напоминание о том, что мы подвели ее. Мы с Вольфгангом подвели всех, кто находится в этой комнате.

	Сначала мой взгляд падает на Белладонну, сидящую за столом напротив входа. Она посылает мне небольшую ободряющую улыбку, прежде чем мое внимание приковывает тот, о ком я беспокоилась больше всего.

	— Джемини, — выдыхаю я с облегчением и спешу к нему. — Ты жив.

	В его глазах вспыхивает искорка забавы, прежде чем он встает, и я обнимаю его.

	— Конечно, жив, дорогая, — успокаивающе говорит он мне в волосы, крепко сжимая мою талию. — Обнимашки, Мерси? Ну надо же… как угроза нашей жизни тебя изменила.

	Я моргаю, отгоняя непрошеную влагу с глаз, и пытаюсь стряхнуть с себя проявление слабости, легонько шлепнув его по руке.

	— Я думала, ты мертв, змееныш.

	Он мурлычет, опускаясь обратно на стул.

	— Не беспокойся обо мне, дорогая, — он подмигивает мне. — Я — неукротимая сила.

	Смешок, донесшийся из коридора, заставляет меня обернуться к двери. Появляется Константина, снова в своем привычном розовом облачении, сидя в инвалидном кресле с левой ногой, загипсованной в ярко-розовый цвет, а Александр катит ее сзади.

	— Тинни, — говорит Вольфганг, и на его лице читается беспокойство, — тебе нужно отдыхать.

	— И пропустить встречу всей нашей компании? — говорит она без тени серьезности в голосе. — Я в порядке, — она пожимает плечами, выглядя слегка обиженной. — Я бы ходила, если бы не Саша.

	— Ты серьезно ранена, Тинни, — с раздражением отвечает Александр, словно он не впервые напоминает ей об этом факте.

	— Но я же не чувствую боли, — возражает Константина, с легкой улыбкой на губах. Александр стонет, проводя рукой по лицу и усам, продолжая подкатывать ее кресло к столу. Когда она устраивается, он садится рядом, и все внимание внезапно переключается на меня и Вольфганга.

	Я знаю, что мы вшестером осведомлены о реалиях, стоящих за нашим совместным правлением. За закрытыми дверями нет нужды поддерживать ширму нашего единства, но моя первая реакция — встать рядом с Вольфгангом, чтобы наш образ был общепризнанной истиной.

	Однако я прячу удивление, когда Вольфганг отодвигает для меня стул, и я безмолвно сажусь, кивая ему в знак благодарности. Жду, пока он устроится рядом, прежде чем заговорить.

	— Кто вообще осмелился на такое? — спрашиваю я, не обращаясь конкретно ни к кому.

	— Должно быть, это связано с теми листовками, — отвечает Вольфганг, казалось бы, погруженный в раздумья.

	— С какими листовками? — одновременно спрашивают Белладонна и Александр.

	Я прижимаю два пальца к виску, прежде чем отмахиваюсь рукой.

	— Несколько недель назад нам сообщили о листовках, которые распространяют… — я замолкаю, быстро взглянув на Вольфганга, прежде чем продолжить, — призывающих к восстанию.

	— Против нас? — озадаченно щебечет Константина, словно она вполне уверена, будто мы ничего не сделали для такой враждебности.

	Зеленые глаза Белладонны сужаются.

	— И вы не сочли нужным предупредить нас? — спрашивает она, и ее тон жестче, чем я привыкла слышать от нее.

	— Мы не думали… — Вольфганг обрывает фразу, его взгляд падает на Александра, в глазах которого мелькает тихое горе. Его голос становится мягче, когда он заканчивает: — Что это далеко зайдет.

	— Что ж, — тихо бормочет Александр, отводя взгляд. — Видимо, зашло.

	Соболезнования вертятся у меня на языке, но я не могу подобрать слов. Я никогда не была тем, кто заботится о чьих-то чувствах по поводу смерти близкого.

	Сложив руки на кварцевом столе перед собой, я обвожу взглядом четыре пары глаз, уставленных на меня.

	— Казни, — начинаю я с меньшей уверенностью, чем ожидала. Я откашливаюсь и начинаю заново. — Их истинной причиной была пьеса. Мы с Вольфгангом наткнулись на нее случайно. Это была инсценировка Лотереи…

	Вольфганг прерывает меня.

	— Боюсь, среди нас завелся предатель, — говорит он с надменным подъемом подбородка. По его высокомерному виду я понимаю, что он не желает вдаваться в подробности спектакля, и я уступаю. — Я поручил Диззи и своим людям это выяснить, но пока они ничего не нашли.

	— Кто сказал, что это не сама Дитзи7? — протягивает Джемини, и в его глазах мелькает подозрение.

	Губа Вольфганга дергается, его кулак обрушивается на стол.

	— А кто сказал, что это не двуличный плут, сидящий передо мной? — парирует он, и его презрение к моему другу подливает масла в огонь его защитной речи.

	— Я? — растягивает Джемини слово с напускным возмущением. Он смеется, рассматривая свою руку с черным лаком на ногтях. — Не льсти мне, Вольфи.

	Зная, что это кончится лишь тем, что Вольфганг перепрыгнет через стол, чтобы придушить Джемини, я кладу руку ему на бедро. Эффект от моего прикосновения мгновенен — его тело заметно расслабляется. Я едва не отдергиваю руку под тяжестью осознания своего влияния на него.

	— Нам нужны свои люди, чтобы разобраться в этом. Чем скорее мы найдем зачинщиков, тем скорее устраним угрозу, — говорю я.

	Все кивают в согласии, но Александр возражает:

	— А как же Сезон поклонения?

	— До него же еще… — начинаю я.

	— Он на следующей неделе.

	Я замолкаю, смущение накрывает меня с головой. Как правителю Правитии мне следует держать такие вещи под контролем, а не Александру. Время утекает сквозь мои пальцы, как кровь из свежей раны.

	Столько хаоса, столько всего, о чем нужно думать… Мне внезапно хочется побыть наедине со своими мыслями, прежде чем я сделаю что-то опрометчивое, вроде поиска, с кем бы поговорить.

	— Сезон поклонения — священная часть истории Правитии, — провозглашает Вольфганг. — Мы не можем показывать слабость, особенно сейчас. Он пройдет по плану. Взрыв явно был попыткой нанести удар всем нам сразу. Пока мы остаемся в своих районах и усиливаем охрану, я верю, мы будем в безопасности.

	— Если на то будет воля богов, — бормочет Белладонна, избегая наших взглядов.

	Небольшая пауза повисает в воздухе, прежде чем говорит Константина.

	— Мне нужна ваша кровь, — заявляет она, казалось бы, ни с того ни с сего.

	— Что? — спрашиваю я, хмуря брови от недоумения.

	Она вздыхает, словно я нарочно туплю.

	— Ритуал? — настаивает она. — Пузырьки разбились при взрыве. Мне нужно собрать кровь заново.

	— Но как же затмение? — спрашивает Вольфганг, меняя позу на стуле. — Ритуал требует его.

	Константина отмахивается.

	— Ваша кровь все равно была пролита во время затмения, я уверена, боги поймут. Это для моей личной коллекции, — ее улыбка становится зловещей. — Такая традиция.

	Мы замолкаем, и я киваю ей.

	Вскоре после этого собрание завершается. Осознание того, что мы нарушили божественный закон и, возможно, являемся проклятой силой, стоящей за этими событиями, нависает над нами с Вольфгангом, словно гильотина, готовая отсечь обе наши головы.

	Но мы не говорим об этом ни слова.

	Это тайна, которую мы должны хранить в одиночку.





35


	—

	МЕРСИ



	Только вернувшись в правительские покои, я осознаю, сколько времени прошло с момента вчерашнего нападения. Под землей не было никаких часов, словно наблюдение за ходом времени ничего не значило, если нам некуда было идти.

	Мы с Вольфгангом разошлись, едва поднявшись в дом. У меня появилось странное чувство облегчения, смешанного с сильной тоской.

	Никогда не испытывала ничего подобного.

	Солнце висит низко над горизонтом Правитии, оранжевый отсвет играет на зданиях и окнах. С момента взрыва прошло больше суток, и следы разрушений уже почти полностью убраны.

	Даже отсюда, сверху, сквозь распахнутые французские двери балкона доносятся звуки работы команды. Обычно я держу их закрытыми, особенно с учетом всех недавних ливней. Но я жажду свежего воздуха, как узник жаждет свободы.

	Все три мои собаки ходят вокруг, пока я стою у открытых дверей. Потерянная в мыслях. Потерянная в ощущениях. Эклер тычется мордой в мою руку, и я машинально чешу ее за ухом.

	Мне нужно принять душ.

	От воспоминаний о том, как я стою на коленях, а Вольфганг смотрит на меня сверху вниз с неутолимым голодом, меня бросает в дрожь.

	Пожалуй, душ подождет.

	По крайней мере, нужно переодеться во что-то из собственного гардероба.

	Стук в дверь вырывает меня из беспорядочных мыслей.

	— Мисс? — слышу я голос Джеремайи.

	— Да?

	— Мистер Вэйнглори просит вас в гостиную.

	Я издаю короткий нетерпеливый стон. Ну что теперь?

	Быстрым шагом подхожу к двери спальни и открываю ее.

	— Он сказал, зачем? — цежу я, сама не зная, на кого или на что злюсь, просто злюсь и все.

	— К вам прибыл гость из дома Агонис.

	Я вопросительно смотрю на него.

	— Ты имеешь в виду Константину?

	Он качает головой, прислонившись спиной к стене коридора, крепко сцепив руки перед собой.

	— Нет, мисс. Альберт.

	— Ее прихвостень? — риторически отвечаю я, начиная движение через анфиладу и оставляя его позади. — И зачем ему видеть нас обоих, — добавляю уже вполголоса.

	Войдя в гостиную, я обнаруживаю Вольфганга, сидящего на одном из бархатных диванов. В его расслабленной руке — стакан с янтарной жидкостью. Он переоделся в черные брюки и темно-лиловую рубашку с расстегнутым воротником. Альберт стоит у двери. В ожидании.

	— В чем дело? — бросаю я вместо приветствия, и взгляды обоих мужчин мгновенно обращаются ко мне.

	Альберт выпрямляется еще больше, его грузная фигура заполняет почти весь дверной проем.

	— У меня послание от мисс Агонис, — произносит он необычно низким голосом.

	Мой взгляд перескакивает на Вольфганга и находит в нем такое же вопросительное недоумение.

	— Почему она сама нам не позвонила? — спрашивает Вольфганг.

	— Мне поручено сопроводить вас, — отвечает Альберт со всей серьезностью.

	— Куда? — огрызаюсь я, чувствуя, как под кожей закипает нетерпение.

	— Ритуал должен быть завершен сегодня ночью, — он пожимает плечами. — Луна должна находиться в том же знаке.

	Вольфганг издает протяжный раздраженный вздох, проводя рукой по короткой бороде, а у меня самой возникает мысль сбежать в знак протеста против наглого требования Константины. Я скрещиваю руки в несогласии, но не сдвигаюсь с места, потому что тихий внутренний голос умоляет меня не бросать вызов богам, когда все, что я делала последний месяц, — именно это.

	Мы с Вольфгангом обмениваемся безмолвным взглядом, что-то в его глазах говорит мне, что схожая мысль и в его голове.

	— Мы можем сделать это здесь, — говорю я, не отрывая от него глаз.

	Альберт вмешивается.

	— Мисс Агонис требует, чтобы ритуал был проведен в ее кровавом склепе.

	Все еще глядя на Вольфганга, чувствуя, как бешено колотится сердце, я хрипло соглашаюсь:

	— Ладно.

	—

	Почти два часа спустя мы оказываемся на самой границе владений Константины. Я заставила мужчин ждать, пока принимала долгий душ и переодевалась в черное платье-футляр и ажурные колготки. В воздухе холодно, и я плотнее запахиваюсь в норковое пальто; Вольфганг делает то же самое, подняв шерстяной воротник.

	На ночном небе виден лишь тонкий серпик луны, когда мы подходим к неприметной двери, скрытой в небольшой рощице. Удивляюсь, что она не выкрашена в ярко-розовый, учитывая, как Константина любит все украшать. Достав из кармана скелетный ключ, Альберт отпирает дверь и жестом приглашает нас войти.

	Вольфганг кивает, давая знак идти первой, и я прохожу мимо него, уловив запах ванили и бурбона, когда он следует за мной внутрь.

	Скрип дверных петель заставляет меня обернуться.

	— Что вы делаете? — резко бросаю я, видя, что Альберт закрывает дверь, оставшись снаружи.

	Он замирает, его выражение лица бесстрастно.

	— Просто следую приказу мисс Агонис, — большим пальцем он указывает за спину. — Мне велено ждать здесь.

	— Мисс Агонис присоединится к нам? — спрашивает Вольфганг, и в его голосе звучит откровенная насмешка.

	Альберт качает головой.

	— Внизу, на ступенях, вы найдете все необходимое, — и с этими словами он закрывает дверь, оставив нас в ловушке и наедине.

	Я чувствую напряжение между нами на вкус, как отравленный сахар на языке.

	Вольфганг прочищает горло.

	— Что ж, — говорит он, обходя меня, чтобы подойти к лестнице. — Давай покончим с этим.

	В каждом его слове холодность, и моя логичная часть не может винить его за это. То, что произошло в подземных покоях, было глупо и откровенно опасно. Однако боль, сжимающая сердце, не имеет ничего общего с логикой.

	Сдерживаю тихий вздох и начинаю спускаться по лестнице. Мои шпильки отсчитывают дюжину-другую ступеней, пока я не достигаю нижней площадки. Длинный коридор темный и сырой, землистый запах напоминает мне об освещенном факелами подземном туннеле, ведущем в Пандемониум.

	В самом конце нас встречает массивная стальная дверь. Вольфганг оглядывается на меня через плечо, на его лице любопытная гримаса, потом он тянет на себя толстую металлическую задвижку. Помещение внутри напоминает пещерный склеп, пространство слабо освещено холодным искусственным светом. Бесчисленные ряды стеллажей, встроенных в неровные стены, хранят тысячи и тысячи маленьких пробирок с этикетками, уложенных, как сардины в консервной банке. Разные формы и размеры, принадлежащие разным векам, некоторые с пожелтевшими, наполовину отклеившимися этикетками, некоторые — вовсе без них. Мне не нужно присматриваться ближе, чтобы понять: все они содержат кровь.

	Посередине комнаты стоит большой деревянный стол, а на нем те же атрибуты, что использовались при инаугурации: бархатная подушечка, церемониальный кинжал и две пустые пробирки. Мы подходим к нему, не обменявшись ни единым словом. Лениво размышляю, тот ли это самый кинжал, что был вчера, каким-то чудом извлеченный и спасенный из-под обломков.

	Тишина меняется. Как зов смерти, она шепчет мне о нематериальном и незримом. Глаза Вольфганга поднимаются, его взгляд кипит всем тем, что мы отказывались произносить вслух, и я наблюдаю, как он медленно стягивает пальто со своих плеч.

	Я повторяю его жест, мурашки бегут по рукам, когда ледяной воздух касается кожи. Мы оба бесцеремонно бросаем пальто к своим ногам, наши взгляды все еще напряженно сцеплены. Легкая усмешка, играющая на его губах, дразнит, пока он размеренными движениями закатывает левый рукав, обнажая вчерашний порез на запястье.

	Клитор пульсирует, и я кусаю внутреннюю сторону щеки в отместку за реакцию моего тела на простой взгляд на Вольфганга. Четкий контур его челюсти. Идеальный изгиб губ. Стройные мускулы предплечья. Извилистые вены на тыльной стороне рук.

	Вспоминаю о его обнаженном теле под струями горячей воды.

	Я облизываю губы и отвожу взгляд, чувствуя, будто проваливаюсь в зыбучий песок.

	Мое внимание переключается на его руку, тянущуюся вместо этого к кинжалу, и сердце пропускает удар в ответ на охватившее меня ожидание. Взяв кинжал за лезвие, Вольфганг протягивает его мне.

	— После тебя, — медленно произносит Вольфганг, и в его тоне проскальзывает чувственная нотка. Тембр его голоса пронизывает мое тело холодными мурашками.

	Я обхватываю пальцами рукоять, приближаясь к нему, в то время как моя другая рука пылает под прикосновением его запястья. Я не отрываю взгляд, проводя большим пальцем по поврежденной коже, в то время как его горло сглатывает с трудом.

	Не могу точно сказать, что заставляет меня сделать это; возможно, мне нужна какая-то реакция от Вольфганга, а может быть, это связано со смутной болью, что теперь поселилась в глубине моего живота. Что бы это ни было, результат один: я вдавливаю острый ноготь в его плоть, грубо раскрывая порез заново.

	Его рука взлетает к моей шее, и я внезапно чувствую прилив жизни. Почти улыбаюсь.

	— Дерзкая маленькая негодница, — рычит он, и его надменная усмешка обнажает два золотых зуба. Его взгляд дикий.

	— Прошу прощения, — говорю я с притворной невинностью, — тебе больно?

	Его пальцы сжимают мое горло, и я снова поглощена пламенем желания.

	— Если ты жаждешь борьбы, моя погибель, — его язык скользит по зубам. Это одновременно угрожающе и заманчиво. — Тогда я могу дать тебе борьбу.

	Неуверенность в том, чего же я хочу на самом деле, топит меня в бочке смутных слов. Вместо этого я подношу клинок к его запястью. Он ругается, когда лезвие вновь рассекает его кожу, и я пользуюсь его минутной рассеянностью, чтобы высвободиться из его хватки. Отступив на несколько шагов, я изо всех сил пытаюсь глотнуть воздух, в котором нет его дурманящего, знакомого запаха.

	Вольфганг замирает в долгом напряженном мгновении, его взгляд пылает невысказанным желанием, грудь вздымается от прерывистого дыхания, пока кровь медленно стекает по его руке и пальцам.

	Он нападает на выдохе, бросаясь на меня с поднятыми руками. Моя реакция запоздалая, будто подсознание держало меня на поводке, прекрасно зная, что у меня и в мыслях нет бежать от Вольфганга.

	Его окровавленная ладонь ложится на мой подбородок и щеку, когда он разворачивает меня, заставляя отступать к деревянному столу. Пульс бешено колотится, восторг обжигает грудь и щеки. Рефлексы наконец срабатывают, и я прижимаю лезвие кинжала к его горлу, но Вольфганг невозмутим. Даже я знаю, что моя угроза неискренна. Смахнув подушечку и пробирки со стола, он прижимает мою спину к твердой поверхности.

	Звук бьющегося стекла едва долетает до моего сознания. Вольфганг грубо задирает мое платье выше бедер, его взгляд полон злобы, но пропитан сокрушительным голодом. Его снисходительное цоканье в паре с пальцами, скользящими по подвязкам с моим кинжалом, заставляет дыхание прерываться от жгучей боли. Его прикосновения требовательны, грубы и нетерпеливы, он рвет мои ажурные колготки.

	— Так предсказуема, Кревкёр, — тянет он, извлекая мое оружие. — Никогда не расстаешься со своим любимым маленьким кинжалом.

	— Судя по тому, как часто ты о нем упоминаешь, Вэйнглори, — огрызаюсь я, дразняще ухмыляясь, — можно подумать, что у тебя развилась одержимость.

	Он одобрительно гудит, медленно проводя большим пальцем, испачканным своей кровью, по моим губам.

	— Безусловно.

	Смысл его ответа отдается эхом у меня в груди, моя собственная безумная одержимость ищет утешения в его словах. Она заявляет права на этот момент. Безмолвно, почти вызывающе, я опускаю руку вдоль тела, и церемониальный кинжал с лязгом падает на пол. Взгляд Вольфганга скользит вниз, а затем мгновенно возвращается ко мне.

	В вихре стремительных движений он отпускает мое лицо и зажимает лезвие моего кинжала между зубами, прежде чем разорвать ажурные колготки на бедрах обеими руками. Его рука быстро обхватывает мою шею, прежде чем я успеваю подумать о том, чтобы подняться. Кроме того, мой рассудок никогда не был движущей силой этого безумного вальса, жертвами которого стали мы с Вольфгангом. Под колготками я обнажена, и моя киска пульсирует в предвкушении. Я медленно облизываю губы, и кровь Вольфганга пульсирует у меня на языке, словно я ощущаю биение его сердца.

	Вынув кинжал изо рта, его выражение становится задумчивым, пока он проводит лезвием по маленькой татуировке на моем бедре. Его темный взгляд пригвождает меня к столу еще сильнее.

	— Я как-то спросил, пробовало ли это лезвие жизненную силу холоднокровной Кревкёр, — размышляет он вслух.

	Он не утруждает себя ожиданием ответа, кинжал вонзается в мою кожу, и из моего рта вырывается короткий вздох. Он мрачно усмехается, его глаза становятся маниакальными и одержимыми, когда он большим пальцем свободной руки вдавливается в свежий порез, от боли мои бедра вздрагивают вверх.

	Мне всегда нравилось стирать границы между болью и наслаждением, но ощущение того, как Вольфганг водит большим пальцем вокруг пореза, размазывая мою кровь, не имеет равных. Границы не стерты — они попросту не существуют, и без этих бесполезных границ меня поглощает умопомрачительное возбуждение.

	Тихий стон вырывается из моего горла, когда Вольфганг опускается ниже, к клитору, его большой палец все еще окрашен в красный от моей крови. Он лениво вырисовывает круги, его взгляд прикован к моим раздвинутым ногам, а дыхание становится прерывистым, когда он скользит большим пальцем вниз, и кровь смешивается с моей влагой.

	Я замечаю, что вслепую цепляюсь за края стола, приоткрывая рот, а взглядом впиваюсь в его расширенные зрачки. Грубо проведя ладонью вниз по платью, он сжимает мою грудь поверх ткани и глухо стонет, его внимание вновь возвращается к тому, что между моих ног. Затем одной ладонью он прижимает меня к столу.

	Я чувствую холодный твердый край, прежде чем понимаю, что это такое: рукоятка кинжала скользит между моих ног, а мое влажное возбуждение позволяет ему легко двигаться вверх и вниз.

	На его лице появляется высокомерное выражение победителя, когда он медленно вводит кончик ручки в моё влагалище, а я выгибаюсь от ощущений.

	Я пригвождена к месту, наблюдая, как он вынимает кинжал и подносит ко рту, его глаза — море черных волн, пока он прижимает язык к рукояти и медленно, долго облизывает ее. Моя киска сжимается при этом зрелище, поток желания утягивает меня под воду.

	— Ты даже на вкус как одержимость, — размышляет он, и его голос полон хрипоты. Его глаза становятся мечтательными лишь на секунду, прежде чем твердеют, и он переворачивает рукоять, поднося ее к моим губам, постукивая по ним. — Открой.

	Мой разум слишком охвачен страстью, чтобы отказывать ему, а тело так же жаждет. Я открываю рот и не свожу с него глаз, пока он медленно вводит его, и мои губы обхватывают твёрдую рукоятку. Он опускает взгляд на мой рот и с восторгом наблюдает, как кинжал входит и выходит. Входит и выходит. Его бёдра придвигаются к столу, а твёрдый член упирается мне в ногу.

	Наконец, он вытаскивает рукоять и проводит ею по свежему порезу, мои пальцы впиваются в стол от сладостного жжения, прежде чем он одним толчком погружает ее глубоко в мою киску. Долгий стон разносится по холодному склепу, мой живот напрягается под его ладонью.

	Его мрачный смешок эхом разносится по моей разгорячённой коже, пока он медленно трахает меня.

	— Какое наслаждение, — говорит он, его губы растягиваются в жесткую усмешку. — Видеть, как твой же кинжал превращает тебя в мою шлюху.

	Его слова должны разъярить меня, но вместо этого моя киска пульсирует, сжимаясь вокруг ребристой рукояти. Я пытаюсь дотянуться до его воротника, но он уворачивается, вытаскивая кинжал и швыряя его на пол, присаживаясь на корточки. Его язык, горячий и настойчивый, облизывает мою открытую рану, а затем впивается в мою кожу. Его губы скользят по моим бёдрам, а короткая борода оставляет приятные покалывания.

	Хватая мою ногу, он перекидывает ее через свое плечо, раздвигая бедра шире. Обеими руками он рвет ажурные колготки еще больше, а затем раздвигает мою киску пальцами. Он рычит, прежде чем ввести внутрь два пальца.

	Моя спина выгибается, имя Вольфганга греховно и тяжело ложится на язык, в то время как его горячее дыхание танцует над клитором, прежде чем губы смыкаются вокруг него.

	Я чувствую себя безумной.

	Я не хочу, чтобы это прекращалось.

	Не хочу, чтобы мы прекращали.

	Впиваюсь пальцами в его волосы, тяну, дергаю, прижимаю его лицо сильнее к себе, пока он продолжает ласкать, издавая хлюпающие звуки от моей влаги.

	Моя кульминация нарастает и нарастает, подобно мощному течению, пока мне не остается ничего, кроме как сорваться в свободное падение.

	Вольфганг выбирает этот самый момент, чтобы отстраниться и встать. Мой стон никогда еще не звучал так отчаянно, и я слишком далеко зашла, чтобы это волновало.

	Его помутневший взгляд прожигает меня насквозь, поспешно он расстегивает брюки и стаскивает их по ногам. Сжимает свой член в широкой ладони с изящным отчаянием, шея напрягается, зубы скрипят, а щека испачкана моей кровью.

	— Если я не могу иметь тебя, — говорит он, и его челюсть сжимается и разжимается, — то позволь мне отметить тебя всеми способами, которые я знаю.

	Шлепнув ладонью по столу рядом со мной, его стон переходит в долгий рев, когда он изливается на мою киску, горячие струи спермы покрывают кожу.

	Мой клитор пульсирует от ноющего возбуждения, вид его такого потерянного соблазняет не меньше, чем его семя, стекающее по моей влажной щели. Вольфганг почти не переводит дыхание, его пальцы скользят обратно туда, где им и положено быть, втирая сперму в мою промежность.

	Сжимая мое платье в кулак, он грубо притягивает меня к себе, его губы сталкиваются с моими, в то время как большой палец играет с набухшим клитором. Я чувствую на его языке вкус своей крови и едва могу противостоять желанию впиться зубами, чтобы и мне вкусить его.

	Звук моей влаги, смешанной с его, наполняет комнату, наши мучительные стоны поднимаются все выше и выше, пока моя кульминация не захлестывает, как смертоносная волна. Вольфганг трахает меня, пока я кончаю, и его поцелуй сжигает меня дотла.

	Должно быть, проходят лишь секунды, но в конце концов мы оба возвращаемся в свои тела, а с этим возвращается и реальность. Вольфганг отстраняется первым и избегает моего взгляда, внезапный разлад жжет не меньше свежего пореза, пока мы оба по мере сил приводим себя в порядок. Я чувствую зуд засохшей крови на щеке, но даже не пытаюсь ее стереть.

	Какая разница?

	Пусть видят, как выглядит человек, жаждущий Вэйнглори.





36


	—

	МЕРСИ



	Мне хочется вылезти из собственной кожи.

	Если бы я могла расстегнуть свою плоть, как молнию, и уползти в темноту, в пустоту, лишенную чувств, я бы так и сделала. Вместо этого я иду по просторному сводчатому коридору к залу заседаний, и Вольфганг шагает рядом со мной. Эхо наших четких шагов заполняет безмолвную пропасть между нами.

	Прошло четыре дня с момента нападения на инаугурации — и два с тех пор, как мы в последний раз предались нашим нелепым плотским желаниям.

	Когда наши похотливые мысли наконец прояснились в кровавом склепе, Константины мы осознали, что даже не завершили ритуал. С мучительным напряжением мы заменили разбитые флаконы, осколки которых валялись на полу, и наполнили их своей кровью. Вскоре после этого мы ушли.

	С тех пор мы не пересекались и кружили друг вокруг друга, как две акулы в кровавых водах, только когда это было абсолютно необходимо. Например, сегодня днём, когда нас вызвали на собрание, чтобы обсудить возможные зацепки в поисках того, кто стоит за этими беспорядками.

	Войдя в зал заседаний, мы обнаруживаем, что двое из четверых уже прибыли. Джемини с черным маркером в руке рисует что-то на ярко-розовом гипсе Константины. Она все еще в инвалидном кресле, ее нога на подставке, из-под гипса выглядывают розовые ногти на пальцах ног.

	Оба поднимают взгляд, услышав наши шаги, на их лицах сияют улыбки.

	— Их величества прибыли, — весело произносит Джемини, возвращаясь к своему незамысловатому рисунку.

	Вольфганг не отвечает, его выражение лица отстраненное, пока он расстегивает шелковый пиджак, прежде чем сесть напротив них с приглушенным вздохом. Я не могу заставить себя сесть и вместо этого расхаживаю во главе стола.

	— Что случилось? — медленно спрашивает Константина, но я не могу смотреть ей в глаза, а уж тем более Джемини.

	Я концентрируюсь на Вольфганге, который бросает мне осторожный предостерегающий взгляд.

	— Что такое? — настаивает Джемини, закручивая колпачок маркера, прежде чем бросить его на стол.

	— Ничего, — твердо отвечает Вольфганг, проводя рукой по безупречно уложенным волосам в тщетной попытке казаться невозмутимым.

	Я замираю на месте, закусывая губу, совершая ошибку, встретившись с вопросительным взглядом Джемини. Его сила, может, на меня и не действует, но моя решимость сейчас — не более чем карточный домик.

	— Мерси, — слышу я предупреждающий голос Вольфганга, но не могу оторвать взгляда от Джемини.

	Я чувствую себя расколотой, как треснувшая плотина, готовая прорваться.

	— Мы нарушили божественный закон, — выпаливаю я.

	Вольфганг чертыхается. Рот Константины открывается от удивления, она бормочет себе под нос: «Цветы сработали». А Джемини откидывается на спинку стула, скрещивает руки и ухмыляется, словно только что услышал самую сочную сплетню.

	Наступает долгая пауза, и я в бессилии опускаюсь на стул рядом с Вольфгангом, прежде чем Джемини произносит:

	— Учитывая, что вас обоих пока не стерли со страниц истории, я делаю вывод, что вы, язычники, предавались блуду, — в его голосе издевка, однако она присыпана такой дозой сладкой снисходительности, что оскорбления почти не ранят.

	Я впервые с момента своего признания смотрю на Вольфганга, черты его лица напряжены, но решительны.

	— Да, — торжественно отвечает он, и внезапное облегчение накрывает меня, когда я слышу, как он это признает.

	Я ожидаю, что и Джемини, и Константина выразят озабоченность, но вместо этого они обмениваются многозначительным взглядом, и Константина разражается хихиканьем, прикрывая лицо руками.

	— Тинни, — осторожно говорит Вольфганг, сжимая челюсти. — Мне плевать, что ты не чувствуешь боли, я сломаю тебе и вторую ногу, просто назло.

	Это почему-то заставляет её смеяться ещё сильнее, её глаза блестят, а Джемини едва сдерживает смех, рядом с ней.

	— Мы практически подписали себе приговор, а вам двоим это смешно? — с недоверием спрашиваю я.

	— Да ладно, Мерси, — успокаивающе отвечает Джемини. — Ты правда так думаешь?

	Я бросаю взгляд на Вольфганга. На его лице отражается то же, что и на моём: замешательство.

	— На что ты намекаешь, Фоли? — спрашивает Вольфганг, и его слова сочатся ледяным презрением.

	— Он имеет в виду, — отвечает за него Константина, накручивая на палец прядь светлых волос. — Вы разве не догадываетесь, что в этом и была изначальная цель?

	Мое дыхание становится поверхностным, ее намек медленно доходит до меня.

	— Вы и правда полагали, — снова начинает Джемини, облокачиваясь локтями на стол между нами, — что боги избрали вас двоих для совместного правления лишь... платонически?

	Последнее слово он произносит с таким отвращением, что я готова захохотать как сумасшедшая.

	— Очевидно же, — добавляет Константина, слегка закатив глаза, — что таков был план с самого начала.

	Вольфганг вскакивает, опрокидывая стул, словно не в силах справиться с реакцией на то, что предполагают наши друзья. Быстро наклонившись, он поднимает его и с грохотом ставит на ножки, потом снова садится без единого слова.

	— Но... — мой голос предательски дрожит, я сглатываю тяжелый ком в горле, прежде чем продолжить, — это сделала я. Это не было решением наших богов, это случилось только из-за моего поступка.

	Джемини молча изучает меня, его лицо задумчиво. Затем он издает сухой смешок.

	— Sunt superis sua iura, — медленно произносит он, намеренно выделяя каждый слог.

	У богов свои законы.

	Он указывает на меня, а затем на Вольфганга пальцем, украшенным кольцом.

	— Если думаешь, что твоя иллюзия свободной воли не была предопределена заранее, дорогой, то ты не так хитер, как я полагал.

	Я замираю, любая возможная реплика теряется в бурлящем жару обиды глубоко в животе.

	— Я... — начинает Вольфганг, но тут же резко захлопывает рот, когда к двери приближаются шаги.

	Спустя несколько секунд в облаке соблазнительных духов и белого кружева появляется Белладонна.

	Она запинается на пороге, явно уловив напряженную тишину. Ее взгляд скользит ко мне.

	— Я что-то пропустила?

	Все еще не в силах говорить, мучительно пытаясь подавить бушевавшую во мне ярость, я качаю головой. Она слишком долго изучает мое лицо, но в конце концов, кажется, находит ответы на некоторые свои вопросы.

	Она пожимает плечами и садится. Джемини возвращается к своим рисункам, а Вольфганг беспрестанно постукивает пальцем по подлокотнику кресла. Через несколько минут появляется Александр, вид у него уставший, с мешками под глазами. Он быстро целует Константину в лоб, прежде чем сесть. К счастью, Вольфганг, кажется, улавливает, что я слишком потрясена, чтобы вести собрание, и берет инициативу в свои руки.

	Следующий час я провожу в раздумьях, прокручивая в голове последние слова Джемини.





37


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Мы с Мерси возвращаемся в наши жилые покои, а за нами тянется невыносимая тишина. Треск и потрескивание пылающего камина в гостиной напоминают мне, что мир сам по себе не замолчал. Просто я правлю бок о бок с грубиянкой, которая замыкается в себе при любой проблеме, а сегодня проблемой оказались мы сами.

	Услышав теорию наших друзей, я был потрясен не меньше Мерси, но кому-то же надо было сохранять лицо ради собрания. Пока никаких реальных зацепок по поводу мятежников. Недостаток информации вызывает у меня подозрения, но моя настороженность не успела проявиться в полной мере, потому что я попал в липкую паутину, сплетённую самой Мерси, и мои мысли заняты только ею

	Тем не менее, я мысленно отметил, что надо поручить Диззи добавить людей на это дело. Джемини убедил нас, что без сомнения соберет ценную информацию во время Сезона поклонения, который начнется через несколько дней.

	Заметив, что Мерси пытается пройти в свое крыло, я ловлю ее за руку. Она замирает на полушаге, вздрагивая. Медленно она разворачивается, ее взгляд опускается к тому месту, где мои пальцы сжимают ее запястье, а затем поднимается, чтобы встретиться с моим.

	— Что? — говорит она. Ее голос не так суров, как изгибы ее губ; нет, в ее тоне есть ностальгическая грусть, отчего я сжимаю ее запястье чуть сильнее.

	— Эта… ситуация… между нами, Мерси, — осторожно отвечаю я, — ее нужно обсудить.

	Она пытается выдернуть руку из моей хватки, но я не поддаюсь.

	— Я устала, Вольфганг.

	— Солнце едва зашло, — возражаю я сквозь стиснутые зубы. Ее рука обмякает, выражение лица сменяется на что-то непонятное. — Я знаю, ты предпочла бы проигнорировать это, но мы не можем вечно избегать разговора. Боги не позволят.

	Почувствовав, что сейчас она не убежит, я отпускаю ее, и она тут же скрещивает руки.

	— Ты и правда веришь этим двоим? — с сухим смешком говорит она. — Джемини процветает на хаосе, а Константина так же обожает смуту, как и он.

	— Согласен, — медленно произношу я, проводя рукой по бороде. — Но… — Мерси напрягается, ее глаза фокусируются на точке где-то позади меня, губы сжаты в тонкую линию. — Ты не можешь отрицать, что… — я переминаюсь с ноги на ногу. — Что в их предположении может быть доля правды.

	Ее взгляд снова фокусируется на мне.

	— Правды? — говорит она, и в ее тоне звучит намек на недоумение. — Что план богов в том, чтобы мы… — она спотыкается на словах, ее руки плотнее прижимаются к груди. — Чтобы были… — ее глаза расширяются, но она так и не заканчивает фразу.

	Я позволяю тишине заполнить пробелы за нее. Пожимаю плечами. Этот жест такой же неуверенный, как и я сам сейчас.

	Сердце стучит сильнее.

	— Я зарёкся ненавидеть тебя, Мерси, — тяжело вздыхаю, вспоминая последние несколько недель, проведённых вместе. Я делаю шаг навстречу ей, задевая пальцами подол её короткой чёрной юбки. Её взгляд такой же напряжённый, как и мой. Я наклоняюсь к её уху. — И все же, — шепчу я, прежде чем прикусить ее мочку. Ее дыхание замирает, тело расслабляется, прижимаясь ко мне, плечи опускаются. — Звук твоих хриплых стонов преследует меня в каждый момент бодрствования.

	Ее руки впиваются в отвороты моего пиджака, лоб мягко опускается на мое плечо, словно лист, медленно падающий на землю в свежее осеннее утро. Я вдыхаю ее аромат. От него кружится голова и обостряется желание.

	Наконец она говорит. Ее голос тих, словно она боится, что ее подслушают сами боги.

	— Только у одной могут быть для нас ответы.

	—

	Я не ступал в Лотерейный зал с тех пор, как столкнул Мерси в жертвенную яму и выбежал оттуда, пылая праведным гневом.

	С тех пор прошло пять недель.

	И даже после всего недавнего между нами, я не стыжусь своего поступка. Она заслуживала куда большего, чем просто падение на груду старых костей и сломанную руку.

	И вот мы здесь. Снова там, где все началось.

	И как же все изменилось.

	Но…

	Что-то в словах Джемини отзывается правдой. Возможно, Мерси просто поддавалась подсознательному желанию, заложенному в нее нашими богами. Возможно, исход Лотереи был лишь судьбоносной развязкой чего-то гораздо большего, чем мы двое. Больше, чем все мы.

	— Так мы просто… ждем? — бормочет Мерси, медленно ступая на обсидиановую платформу.

	— Это лучший из вариантов, — отвечаю я, засунув руки в карманы и следуя за ней. — Надеюсь, она поймёт, что нам нужна аудиенция.

	— Звучит слегка нереалистично.

	— И это говорит та, что откликается на зов смерти, — парирую я мимоходом.

	Мерси поворачивается ко мне, смотря с легкой долей насмешки.

	— Что? — спрашиваю я. Она пожимает плечами, обводя взглядом зал, и на её губах появляется едва заметная улыбка. — Вспоминаешь свой переворот, Кревкёр? — спрашиваю я с удивительной легкостью.

	— Что теперь? — голос Оракул отдается эхом от стен, и меня охватывает нелепое желание пригнуться и спрятаться, но я сдерживаюсь и не двигаюсь с места.

	Мы видим ее стоящей у двери, руки скрыты в рукавах, лицо выражает все то же недовольство.

	Быстрыми шагами Мерси подходит и встает рядом со мной. Не могу не задаться вопросом, исходит ли это из бессознательного желания казаться более едиными.

	— Мы хотим… — Мерси прочищает горло, на лице явственно читается беспокойство. — Совета.

	Оракул делает несколько шагов в нашу сторону, но сохраняет дистанцию.

	— Если это касается вашего недавнего… взаимодействия, — начинает она резко, мечась взглядом между нами. — Я думала, что достаточно ясно выразилась во время Лотереи.

	Я не могу скрыть удивления, моя рука находит запястье Мерси. И все же, чувствую себя слегка идиотом за то, что вообще допускал мысль, будто Оракул еще не знает.

	— Что именно вы имеете в виду? — медленно говорю я, и в моем голосе звучит трепет.

	Оракул с легким пренебрежением выдыхает, прежде чем заговорить.

	— Вы будете править вместе.

	Мерси издает шокированный смешок и отступает на несколько шагов, словно от физического толчка. Мое сердцебиение учащается, пока я осторожно перевариваю ее слова и то, на что она намекает.

	— Вы хотите сказать… — мои слова обрываются, разум разлетается на осколки.

	— Я знала о вашем союзе задолго до ваших рождений. Будьте благоразумны и помните: боги не ошибаются.

	Теперь моя очередь издать недоверчивый смешок, я провожу рукой по лицу, в голове у меня полный бардак.

	Мерси сходит с платформы, приближаясь к Оракул, будто близость к ней как-то поможет справиться с головокружительным эффектом, который она, скорее всего, испытывает. Именно это испытываю я. Как будто на невидимой привязи, я следую за ней.

	— А как же божественный закон, что запрещает это? — говорит Мерси с настойчивостью. — Был ли он вообще реальным? Имел ли он когда-либо значение?

	Губы Оракула сжаты в тонкую линию, взгляд непоколебим.

	— Да. Теперь нет.

	Мерси фыркает и в отчаянии разводит руками.

	— Какой тогда был во всем этом смысл, кроме как держать нас под своим каблуком?

	Оракул наклоняет голову, прищуриваясь.

	— Откуда, по-твоему, берется твоя жажда абсолютной власти, дитя? — сурово говорит она. — Неужели ты забыла, по чьему образу была сотворена?

	Мерси захлопывает рот, явно ошеломленная. Ее взгляд вонзается в мой, затуманенный ужасом и смятением. Я борюсь с желанием притянуть ее к себе.

	Я снова сосредотачиваюсь на Оракул.

	— Мы единственные, на кого это не распространяется?

	Оракул слегка качает головой.

	— Боги вступают в новую эру Правитии. Этот закон был отменен, — она окидывает нас обоих взглядом. — Вы и ваше будущее потомство будете ответственны за плавный переход в эту эпоху.

	Более не проронив ни слова, она разворачивается и выходит из зала, оставив нас оставив нас в оцепенении от того, что мы только что услышали.





38


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Сезон поклонения начался три дня назад, в день зимнего солнцестояния. Он повторяется каждые три месяца, знаменуя смену сезонов. Это недельное мероприятие, во время которого жители Правитии могут приносить дары богам. Нам, их богам.

	Способ, которым мы собираем пожертвования, различается от одного бога к другому. У большинства из нас есть определенный день недели, отведенный для этого. Мой — воскресенье. Лишь двое отступают от этого обычая. Дани Александру собираются на вакханалии, длящиеся всю неделю.

	А Мерси? Что ж. Зов смерти не привязан к чему-то столь приземленному, как календарь.

	С закрытыми веками я слушаю, как последний из последователей Вэйнглори произносит панегирик у моего алтаря. И какой алтарь может быть лучше для служителя бога тщеславия, чем его собственное обнаженное, сияющее тело?

	Комплименты, лесть, восхваления — сегодня я услышал все. Каждое произнесенное слово, выдохнутое в пар банного зала, оставило невидимый след на моей коже. Они висят в воздухе, смешиваясь с ароматом ванили от моих масел. Я собирал эти слова с ненасытным голодом, и это создало животворящий гул, позволивший почти забыть горести прошлых недель.

	Почти.

	Когда безымянный житель Правитии наконец завершает перечисление всех способов, которыми он меня обожает, я, не открывая глаз, отмахиваюсь, отпуская его. Облокотившись на край купели, раскинув руки по сторонам, я слушаю, как удаляющиеся шаги растворяются в невесомой тишине. Остается лишь тихая мелодия классической музыки.

	Тепло воды, окружающей меня, успокаивает ломоту в теле, притупляя мысли. Я мог бы наблюдать за Сезоном поклонения в банном комплексе Поместья Правитии, но меланхоличные ароматы моей прежней жизни позвали меня обратно в Башню Вэйнглори, в тоске по последнему разу, когда я чувствовал себя… грандиозным. Довольный вздох прокатывается у меня в груди.

	Звук каблуков пронзает тишину.

	Поступь, которую я теперь знаю слишком хорошо.

	Кожа покрывается мурашками от осознания еще до того, как я открываю глаза. По жилам пробегает непривычное ощущение, и я почти чувствую, как невидимая нить между нами ослабевает по мере ее приближения. Мерси стоит у противоположного конца банного зала, возле каменных ступеней, ведущих в воду. Теплый свет свечей на канделябрах освещает ее лицо, гладкое, как мрамор, лишенное каких-либо эмоций.

	Напряженная тишина трещит в обширном пространстве между нами.

	Я почти не видел ее с тех пор, как мы разговаривали с Оракул неделю назад. Отчасти это было связано с обстоятельствами — похороны Алины занимали мое время. Затем начался Сезон поклонения, но это были лишь жалкие попытки сбежать от эха заявления Оракул.

	Хотелось избежать давления того, что было нам открыто в тот день. Теперь, когда в дело вступила судьба, она определенно вывела нас из лихорадочного состояния. С тех пор мы ходим вокруг друг друга на цыпочках.

	Но это никоим образом не умерило мою неоспоримую тягу к Мерси.

	Я просто подавлял ее. До сих пор.

	Как сама смерть, она облачена во все черное. Меховое пальто и простое платье. Не знаю, ослабило ли принятие дани мои чувства, но у меня начинает течь слюна, как у одной из ее собак, уставившейся на кость.

	Не отрывая от нее глаз, я обращаюсь к моему помощнику, стоящему по стойке смиренно позади меня.

	— На сегодня достаточно, Бартоломью. Оставь нас.

	Он бормочет дрожащее «Да, сэр» и семенит через весь зал, проходя мимо Мерси с почтительным кивком, прежде чем исчезнуть.

	Скрестив руки, она обходит край купели и начинает двигаться в мою сторону. В покачивании ее бедер чувствуется неуверенная надменность, и я поднимаю взгляд вверх по мере ее приближения.

	Наконец, она останавливается в сантиметре от моей вытянутой руки, которая почти касается носка ее туфли. Сердце сжимается от тоски, и мои пальцы по собственной воле тянутся к ее ноге.

	После долгой паузы она нарушает тишину.

	— В прошлый раз, когда я была здесь, я бросила тебе в лицо отрезанный палец.

	Я сдерживаю улыбку.

	— Помню, — медленно говорю я, проводя одной рукой по мокрым волосам. — На этот раз без безвкусной шляпы с бахромой? — язвлю я.

	Она цокает языком в ответ на колкость, на ее алых губах мелькает тень улыбки, взгляд на мгновение уходит вверх, прежде чем вернуться к моему.

	— В конце концов, теперь я — лицо Правитии.

	— Одно из лиц, — не могу удержаться от ответного удара.

	Ее улыбка меркнет, взгляд становится интенсивнее, изучающим. Интересно, думает ли она о том же, о чем и я.

	Вы будете править вместе.

	Напряжение грохочет между нами, как гром после молнии.

	Я выпрямляюсь, поворачиваясь к Мерси лицом к лицу. Когда я снова начинаю говорить, мой голос звучит ниже, а слова наполнены такой сложностью, что даже я не до конца понимаю, что они означают.

	— Ты проделала весь этот путь, чтобы принести мне дань, Кревкёр?

	Она не реагирует, словно потерялась в лабиринте собственных мыслей. И, черт возьми, как же хорошо я знаком с этим чувством. Ее каменная маска сегодня кажется несокрушимой, ее лицо спокойно, в то время как во мне трещит уязвимость.

	Наконец, она отводит взгляд и начинает делать один маленький шаг за другим. Она обходит край купели, пока не оказывается прямо позади меня. Медленно я запрокидываю голову назад, опираясь ею о камень под собой.

	Она поднимает каблук и прижимает подошву к моему плечу и ключице. С моего ракурса я вижу, как ее ноги расставляются, обнажая стринги под платьем.

	— Может, в этот раз мне утопить тебя, — ее слова тлеют, как красные угли, на моей горячей коже, и я стону, когда ее каблук впивается в мою плоть.

	Не отрывая от нее глаз, я обхватываю ее лодыжку, проводя мокрой ладонью по ее икре, а затем по бедру.

	— Принеси мне дань, Мерси, — жадно повторяю я.

	Ее глаза трепещут. Маска трескается. И уязвимость, которую я жаждал увидеть отраженной в ее взгляде, появляется.

	— Я… я не могу, — тихо отвечает она.

	Я не разочарован, знал, что она не сделает этого, но все равно стремился спровоцировать ее. Чтобы почувствовать, как она дрогнет под моим прикосновением. Потому что для того, чтобы восхвалять кого-то с преданностью, нужна близость. А что есть истинная близость, если не обнаженная уязвимость?

	Ее глаза горят, и я вдыхаю боль, стекающую с нее, как аромат.

	— Тогда покажи мне всеми способами, о которых не можешь сказать, моя погибель.

	Ее губы приоткрываются, брови хмурятся, словно она пытается разгадать что-то. Тишина считает наши вздохи за нас. Пока Мерси наконец не начинает двигаться.

	Она отступает, вырываясь из-под моего прикосновения, и выбегает из зала; стук ее каблуков так же быстр, как и удары моего сердца.





39


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Я врываюсь в гостиную и хватаю первого попавшегося слугу. Схватив его обеими руками за воротник, притягиваю к своему лицу.

	— Где она?

	 От моего угрожающего шипения он громко сглатывает и широко раскрывает глаза, прежде чем выдавить из себя ответ.

	— В… в атриуме, сэр.

	Я отталкиваю его и направляюсь в Восточное крыло. Я закипал все время с тех пор, как Мерси выбежала из банного зала сегодня вечером, ее уход раздражает меня больше, чем я хотел бы признать.

	Я чувствую себя расколотым. Как фарфор, небрежно швырнутый на землю. Я знаю, что тоже избегал ее, но видя, как она так стремительно уходит, словно не могла от меня сбежать достаточно быстро, я пришел в ярость.

	Какой тогда был смысл ее визита, если он закончился бегством?

	Трусиха.

	Вот кто она. Боится любого чувства, не привязанного к апатии или смерти.

	Она не сможет вечно убегать от меня. Я буду преследовать ее до самых глубин нашей ужасной гибели, если понадобится.

	Я всегда ее поймаю.

	Я всегда ее найду.

	И я завладею ею, как она завладела мной. Как паразит, вгрызлась в мою душу. Она поглощает меня. И я поглощу каждую ее каплю в ответ.

	Атриум дремлет в тенях вечернего неба, свечи мерцают на длинном дубовом столе, дождь бьет в панорамные окна.

	Я замечаю силуэт стройного тела Мерси на фоне темного городского пейзажа. Она стоит у окна, платье облегает ее изгибы, плечи обнажены, длинные черные волосы струятся по спине.

	Мерси поворачивается, услышав мои крадущиеся шаги. Ни малейшего подъема бровей, ни расширения глаз. Словно она ждала меня все это время.

	Ни единого слова никто не произносит. Вместо этого мы позволяем напряжению говорить за себя. Схватив ее за затылок, я вплетаю пальцы в ее пряди и оттягиваю голову назад.

	Толкаю ее к окну в тот же миг, когда мои губы с неистовой силой врезаются в ее. Наши стоны сливаются воедино, пока вкус ее не подливает масла в и так уже пылающее пламя. Шлепнув ладонью по стеклу рядом с нашими головами, я углубляю поцелуй, в то время как длинные ногти Мерси впиваются в мою шею.

	Холодная поверхность под моей ладонью не способна унять бушующий под кожей огонь. Отпуская ее затылок, я провожу рукой по ее изгибам, сжимая груди, живот, бедра. Она прижимается ко мне, задыхаясь, пока я поглощаю каждый хныкающий стон, вырывающийся из ее рта.

	Наши языки сталкиваются, ее губы такие пухлые, что мне хочется поглотить ее целиком. Нетерпеливо раздвинув ее ноги своими, я просовываю руку под платье. Основанием ладони давлю на ее клитор, пальцами скользя по влажности ее кружевных стрингов.

	— Ты промокла насквозь, моя погибель, — тяжело дышу я в ее губы. — И это всего лишь от одного поцелуя? — моя эрекция давит на шов брюк, я прижимаюсь к Мерси еще сильнее. — Или одна мысль обо мне делает тебя такой мокрой?

	Руки Мерси теперь лихорадочны, они проскальзывают под мой пиджак, ее пальцы сжимают мою рубашку.

	— Глупенький волчонок, — мрачно говорит она, и в ее словах слышится насмешливый вызов. — Кто сказал, что я думала о тебе?

	Я знаю, что не стоит верить ей. Знаю, что не стоит позволять ее словам резать меня, как кинжал у нее на бедре. Но одна лишь мысль о том, что Мерси может фантазировать о ком-то другом, заставляет меня издать низкий, угрожающий рык. Я резко и безжалостно шлепаю по ее киске. Шокированный стон срывается с её губ, и я поглощаю его поцелуем. Вкус как у самого изысканного вина, как у сладчайшего нектара.

	Отступив на шаг, я резко разворачиваю её и наклоняю вперёд, ровно настолько, чтобы она упёрлась ладонями в стекло и удержала равновесие.

	— Что ты, по-твоему, делаешь? — резко бросает она, поворачивая голову. Через плечо её взгляд встречается с моим, жёстким, но полыхающим огнём.

	Я неторопливо расстёгиваю ремень и усмехаюсь, надменно, мрачно, угрожающе.

	— Предаюсь воле наших богов.

	Она могла бы сопротивляться, раньше она точно это делала. Но сейчас она податлива в моих руках: её ноги раздвигаются, словно нарочно подталкивая меня продолжить. Ей больше не удастся меня обмануть — её холодная внешность всего лишь маска. Я знаю её истинную суть, чувствую её, когда мы наедине, когда я полностью погружаюсь в неё.

	Её глаза сужаются:

	— Я не твоя судьба, Вэйнглори.

	Я расстёгиваю ширинку, высвобождаю член и провожу большим пальцем по головке, затем отодвигаю в сторону её стринги.

	— Разве ты не слышала, Кревкёр? — усмехаюсь я мрачно, касаясь кончиком члена её влажной плоти. — Ты всегда была моей.

	Я вхожу в неё ровно настолько, чтобы её тело сладостно обхватило головку.

	— И будешь моей, даже когда твой бог призовет нас обоих.

	Резко дернув бедрами вперед, я погружаюсь в нее до самого основания. Меня переполняет эротическое чувство от того, что я вижу Мерси в таком состоянии, и я наклоняюсь к ней, кладя руку рядом с её рукой на оконное стекло. Изгибы ее тела идеально вписываются в мои.

	Я трахаю ее с мстительностью. Я трахаю ее со всей ненавистью, что еще осталась во мне к ней. Трахаю ее так, словно она всегда была моей по праву рождения. Пока не остается ничего, кроме наших отраженных взглядов. Огней города, мерцающих за окном. Дождя, барабанящего по стеклу.

	— Смотри на нее, — хрипло шепчу я Мерси на ухо. — Узри ее красоту, ее порочность, ее тьму, — моя ладонь скользит по ее руке, наши пальцы сплетаются в горячей хватке на стекле, в то время как другая моя рука впивается в ее бедро. Возможно, я говорю о городе Правития, но мои слова перекликаются со всем, что олицетворяет Мерси. — Она наша. Мы заявили права на все это, моя погибель.

	— Наша… — повторяет она, стекло запотевает от её стонов, её тело сжимается вокруг моего члена, и я знаю, она сдалась, я добился своего. Ее маска спадает. Лед тает, пока она стонет «да, да, да», и ее задница отталкивается от меня с каждым моим жестоким толчком.

	— Прикоснись к себе, Мерси, — стону я, сжимая одну из ее грудей поверх платья. Шёлк гладкий, а сосок твёрдый и набухший от моих прикосновений. — Я хочу, чтобы ты довела себя до оргазма, пока город наблюдает.

	К удивлению, она слушается, опуская руку вниз. Порочное желание пробегает мурашками по спине при мысли, что она следует моим приказам.

	Разжимая пальцы, я отпускаю ее руку, выпрямляюсь и снова обхватываю ее бедра ладонями с обеих сторон. Ее киска сжимается вокруг меня, и кажется, будто я чувствую ее возбуждение вместе со своим. Как две части одного целого. Они бьются в одном грешном ритме.

	— Я хочу услышать свое имя на твоих губах, когда ты кончишь, Мерси, — требую я, вновь и вновь толкаясь глубже в нее, и каждый скользящий внутрь ее киски толчок ощущается как самый первый раз. — Произнеси мое имя, когда тебя накроет наслаждение. Позволь мне завладеть тобой. Позволь мне быть причиной, по которой твое сердце бешено колотится в груди.

	— Нет, — выплевывает она, и это слово противоречит желанию, звучащему в ее тоне.

	Моя челюсть сжимается, ноздри раздуваются. Я шлепаю ее по заднице, и жжение в ладони почти так же удовлетворяет, как и резкий стон Мерси.

	Чувствую, как нарастает ее оргазм, ее киска сжимает мой член. Я повторяю свое требование.

	— Скажи, — рычу я.

	Я уверен, что она снова откажет мне. Но ее лоб опускается на стекло, каждая мышца в ее теле сокращается в момент кульминации… и мое имя срывается с ее губ.

	— Вольфганг.

	Я схожу с ума.

	Мои толчки становятся отчаянными, беспорядочными.

	Её имя — единственное, что я хочу произносить.

	Я повторяю его снова и снова, глядя на её блаженное отражение в оконном стекле. Сильно кончаю, и смерть моего эго разрывает меня на миллион маленьких кусочков, когда я изливаюсь глубоко внутри Мерси, наполняя её своей спермой — наполняя её собой.





40


	—

	МЕРСИ



	Вес Вольфганга все еще давит на мою спину, ладони, влажные от пота, прилипли к стеклу. Я пытаюсь восстановить дыхание. Чувствую медленное скольжение, сладостную ломящую боль, с которой его член покидает мое тело. Его семя стекает по моему бедру, кожа все еще звенит осязаемым желанием.

	Он бережно опускает мое платье. Что-то в нежности его пальцев заставляет сердце сжиматься от щемящей боли. Я задерживаюсь на этом чувстве — мой обычный инстинкт, требующий запрятать его в самые темные глубины, похоже, сегодня отсутствует.

	— Жди здесь, — глухо бормочет Вольфганг.

	Выпрямившись во весь рост, я поворачиваюсь, чтобы понаблюдать за ним. Каштановые волосы взъерошены, пряди падают на лоб, брюки всё ещё расстёгнуты, пока он направляется к длинному обеденному столу.

	Таким он предстаёт передо мной сейчас — неприбранный, дикий. И в этом — его человечность. Его волчье лицо, наконец явленное из-под маски «Вэйнглори».

	Сегодня я почувствовала, как моя собственная маска растворилась. И страх, что Вольфганг увидит меня такой, больше не терзает меня. Напротив, я чувствую себя живой. Настоящей.

	Он берёт со стола белоснежную салфетку, окунает её в серебряный графин с ледяной водой и возвращается к окну с хитрой усмешкой, с надменной походкой.

	Его стальной взгляд не отрывается от меня, пока он медленно опускается на колени прямо передо мной. В груди снова сжимается мучительная тяжесть. Его улыбка становится опьяняющей. Крепкие руки скользят вверх по моим бёдрам, задирая платье всё выше, до самых бёдер.

	— Позволь смыть все следы моего присутствия, — говорит он с жаром тысячи солнц. В его тоне звучит беззаботность. Я ненавижу это. Ненавижу саму мысль о том, чтобы смыть его с себя. Пусть останется. Пусть впитается в меня, просочится в самые кости.

	Но я молчу.

	Я вздрагиваю от резкого вдоха, когда прохладная ткань касается моей пылающей кожи. Другая рука Вольфганга цепко сжимает мое бедро, большой палец впивается в нежную плоть.

	Теперь его взгляд сосредоточен на медленных, кропотливых движениях — по моим бёдрам, вдоль чувствительной щели.

	И вот тогда я это чувствую.

	Между горячим дыханием его губ на моей коже и прикосновением, вторящим тому наслаждению, что я испытывала, когда он погружался в меня, рождается осознание: мы больше не губили наши судьбы — мы скрепляли их.

	Смерть взывает ко мне. Манит.

	Вольфганг, должно быть, чувствует перемену в моей энергии. Его движения замедляются, настороженный взгляд поднимается:

	— Что такое?

	Я поправляю платье и отступаю от окна. Вольфганг, стоя рядом, небрежно швыряет влажную салфетку на пол.

	Смерть скользит сквозь мои ощущения, кожа покрывается мурашками.

	— Мне нужно идти, — тихо говорю я.

	Рука Вольфганга резко взмывает, едва эти слова слетают с моих губ. Пальцы сжимаются вокруг моего запястья, оставляя знакомые вмятины — в последнее время его рука всё чаще находит мою руку.

	— Ты не уйдешь от меня, Мерси, — сурово произносит он; брови сдвигаются от беспокойства. — Особенно сейчас, когда угроза нашей жизни как никогда высока.

	— Она зовёт меня, — отвечаю я.

	Мой голос должен звучать твёрдо, как стальной прут, не поддающийся излому. Но вместо этого он слаб, словно горсть соломы.

	Я чувствую себя разорванной надвое. Словно Вольфганг держит саму мою жизненную силу между пальцами. Если бы он захотел быть жестоким, то мог бы сжать ладонь в кулак и обратить меня в пыль.

	Я смотрю в окно, избегая его вопрошающего взгляда. Дождь стекает по стеклу, размывая Правитию и ее мерцающие, сверкающие огни.

	— Твой бог говорит с тобой?

	Я возвращаю внимание к Вольфгангу, его рука все еще держит меня. Не отпускает.

	— Да.

	Отпустив мою руку, он приводит себя в порядок с праведной решимостью. Заправляет рубашку в брюки. Застегивает ремень. Разглаживает лацканы. Все это проделано с такой аристократической грацией, что я вдруг понимаю: Вольфганг всегда был рожден, чтобы править. Всегда был предназначен для такого величия и поклонения.

	Я тоже всегда жаждала власти, но задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь наслаждаться ею так, как Вольфганг.

	С этим осознанием приходит меланхолия.

	Когда он заканчивает, уложив волосы, протягивает мне руку.

	— Идем?

	Живот сжимается от неожиданности.

	— Ты не можешь пойти со мной, — говорю я, и в моем тоне слышна та же ошеломленность.

	Он отвечает пренебрежительным смехом:

	— И с чего бы это?

	— Потому что… — я запинаюсь, но спустя долгую паузу беру себя в руки. — Потому что это интимный акт. Я поклоняюсь в одиночестве. Так было всегда.

	Его протянутая ладонь по-прежнему между нами. Он тянется ко мне, бережно берёт мою руку, подносит к своим губам. Они всё ещё припухли от нашего поцелуя и теплы на тонкой коже моей руки. Его взгляд искрится лёгкостью, в нём поблёскивает золото, когда улыбка становится шире.

	— Что ж, моя погибель, наступает рассвет нового дня.

	—

	Дождь по-прежнему хлещет стеной.

	Как всегда, я оставила Джеремайю в заведенном седане в нескольких улицах отсюда.

	Я убиваю. Он собирает.

	На этот раз меня потянуло к гавани.

	Плечо Вольфганга прижато к моему под широким зонтом, пока мы жмемся в узком переулке, выжидая время. Вдалеке едва видны шатровые своды Пандемониума. Нам следует держаться своих районов, как велено, но смерть не знает границ.

	Я иду туда, куда она зовет.

	Втягиваю голову в воротник длинной кожаной куртки. Шум ливня яростно барабанит по куполу зонта.

	Он, должно быть, замечает мою дрожь, ледяной холод дождливой зимней ночи въедается в мышцы. Без единого слова, не отводя пристального взгляда от улицы, он обвивает рукой мою талию и притягивает к себе.

	Я не сопротивляюсь, лишь переступаю поближе. Мы молча ждём. Улицы пустынны, пропитаны запахом сырой земли и ледяного ветра. Большинство горожан устремились на сторону владений Александра: его вакханалия продлится ещё три дня.

	Лёгкое покалывание у основания шеи заставляет меня резко повернуть голову налево. Чувствую, как пальцы Вольфганга впиваются в ткань моего пальто, словно он слышит стук моего сердца, словно различает мелодию, плывущую по ветру.

	Вот он.

	Тот, чья участь предрешена этой ночью.

	Его плечи подняты к ушам, шаги быстрые, голова опущена, он пытается пережить бурю без зонта. Еще один квартал, и он пройдет прямо перед нами. Как насекомое, идущее в паучью сеть. Мне нужно лишь подождать.

	Еще несколько шагов.

	Вольфганг становится беспокойным, будто борется с кровожадным порывом наброситься. Схожий импульс жужжит и во мне, пока я отсчитываю шаги жертвы.

	Это по природе своей наркотик.

	На вкус как электрический разряд.

	Сейчас.

	Я выхожу под дождь и протягиваю к нему руку — саму длань смерти. Не утруждаю себя тем, чтобы закрыть ему рот. Пусть кричит. Пусть звёзды услышат его мольбу, словно реквием.

	Зацепляю локоть за его шею. Мой клинок с силой впивается в рёбра, пока я втягиваю его в тень, где ждёт Вольфганг.

	Вольфганг швыряет зонт на землю, словно ему нужно раскрыться, подставить себя небу, наблюдая за мной. Он позволяет дождю стекать по лицу, пока я убиваю. Он ощущает влажную ледяную дрожь природы, пока я дозволяю ему разделить моё поклонение.

	Чего он не ожидает, так это того, что я прижму его к кирпичной стене, и ничего не подозревающий человек окажется зажат между нами. Рот Вольфганга приоткрывается. Шум ливня, крики нашей жертвы — все это заглушает его шокированный выдох.

	Но глаза Вольфганга красноречивы, и я жажду прочесть каждую страницу его книги. Ту, что теперь отпечаталась в его радужках. Его руки движутся естественно, словно мы отрепетировали этот танец прежде. Они обвиваются подмышками жертвы, словно смертоносная змея, гремучая и не дающая вырваться, его ладони поднимаются к подбородку, открывая мне горло.

	Я быстра. Нетерпелива.

	Мой острый клинок проходит по всей ширине горла жертвы. Его рев сменяется чем-то более животным, пока лезвие не перерезает голосовые связки, и все, что остается — это булькающий хрип и хлещущая кровь. Его сердце бьется слабо, я ощущаю теплые брызги на своем лице. Вольфганг рычит. Бросает тело на землю и резко разворачивает меня, так что теперь к стене прижата уже я.

	Человек умирает у наших ног.

	Но лишь смерть становится свидетелем его своевременного ухода.

	Я же предпочту стать свидетелем торжества Вольфганга.

	Как почернели его глаза. Как его промокшие под дождем губы жадно тянутся к моим. Его ладони покоятся по бокам моего лица, пальцы впиваются в волосы, пока он выдыхает из меня все воздух. Пусть забирает. Пусть он станет причиной, по которой я дышу.

	Я стону прямо в его рот. Наши языки горячие, влажные; его бёдра прижимают меня к стене всё сильнее. Мои руки впиваются в куртку, тянут снова и снова.

	Ближе.

	Ближе.

	Ближе.

	Пока мы не сливаемся в две половины одного тела. И даже этого всё ещё недостаточно.

	Его ладонь скользит по моей щеке. Я ощущаю холодное прикосновение перстня с печаткой, металл едва касается кожи. Не знаю, что мной движет. Но я отрываюсь от поцелуя, и желание обладать чем-то, что принадлежит ему, кружит голову не меньше, чем жар, разливающийся внизу живота.

	Его глаза тлеют. Бровь приподнимается, когда я беру его левую руку и медленно обхватываю губами его мизинец. Втягиваю палец в рот, слушая низкий хриплый стон Вольфганга, пока провожу зубами по кольцу, медленно стаскивая его.

	Большой палец его другой руки скользит по моей щеке.

	— Что ты задумала? — спрашивает Вольфганг. Его голос голоден. Требователен.

	Я улыбаюсь. Надменно, как он сам. И не пропускаю пробежавшую в его взгляде искру удивления.

	Надеваю его кольцо на свой указательный палец, золото неожиданно теплое.

	— Скрепляю наши судьбы.





41


	—

	МЕРСИ



	Стоя прямо под струями душа, я чувствую, как вода стекает по затылку, и откидываю мокрые волосы от лица. Пар смягчает ноющую боль в мышцах. Это приятная боль — знак того, что все мною задуманное, свершилось.

	Я только что вернулась в Поместье Правитии. После сбора дани смерти Вольфганг настаивал, чтобы я позволила ему пойти со мной и наблюдать, как совершаю свой ритуал.

	Тщательно срежиссированная фотография. Затем языки пламени.

	Я отклонила его просьбу, сказав, что должна завершить это в одиночестве. Я отвела взгляд, когда по его лицу промелькнула досада. Но он не сказал ни слова, лишь поцеловал меня в лоб, провел большим пальцем по подбородку и оставил меня одну в переулке.

	Под пронизывающим холодным дождем.

	Я не могла объяснить ему, что рядом с ним едва способна связать две мысли. Отклик на зов смерти всегда помогал усмирить ум — это медитативное действо, возвращающее меня к самой себе.

	Я не сожалею, что отказала Вольфгангу сегодня. Мне нужно было пространство, перевести дыхание прежде, чем вернуться в Поместье; вздохнуть, прежде чем вновь искать его в безмолвии залов, среди эха шагов по мраморным полам.

	Выключив поток горячей воды, я ступаю босыми ногами на плюшевый ковёр. Чувствую себя обновлённой. Не утруждая себя полотенцем, позволяю воздуху касаться тёплой кожи, пока она медленно сохнет.

	Стою перед большим зеркалом в ванной и расчесываю мокрые волосы, погруженная в бессмысленную грезу, пока блик на кольце Вольфганга не ловит свет.

	Я замираю.

	Руки бессильно опускаются по швам.

	Смотрю на свое отражение.

	Подношу руку к губам, вожу туда-сюда твердым металлом его кольца. Легкое покалывание жара разгорается внизу живота, пока я вспоминаю наше недавнее время вместе.

	Было бы так проще продолжать ненавидеть его.

	Чтобы его присутствие раздражало, как вши, ползущие по коже головы.

	Но я не могу вычеркнуть последние недели. Это медленное, но неотвратимое погружение в безумие.

	А что это еще, как не безумие?

	Он вгрызся в мой разум, мое сердце… мою душу.

	Пока пальцы всё ещё у губ, я всматриваюсь вглубь зеркала, воскрешая в памяти слова Оракул:

	«Слияние двух судеб».

	Что-то во мне жаждет принять это — окунуться ещё глубже в безрассудство рядом с Вольфгангом. Но для этого потребовалось бы безмерное доверие, а его, я уверена, во мне нет.

	С момента моего злополучного рождения я не доверяла никому, кроме себя.

	А теперь… От меня ждут, что я доверюсь человеку, которого уже однажды предала.

	Как он вообще может мне доверять?

	Кажется, мы обрекли себя с самого начала. И все же… опьяняющая картина нашего союза как символа новой эпохи для города кружит голову и манит так же, как и сам Вольфганг.

	Накинув короткую ночнушку и халат, я покидаю спальню в поисках своих псов. Их отсутствие направляет меня в Западное крыло. Залы погружены в ночную тьму, лишь слабые отсветы теплого света исходят от бра под самым потолком. Подходя к двери спальни Вольфганга, я вспоминаю последний раз, когда стояла на этом самом месте, когда застала его за непристойным моментом, и когда моя ненависть к нему лишь подпитывала гипнотическое влечение.

	Мне больше не найти утешения за этой броней.

	И все, что осталось… это я сама.

	В отличие от прошлого раза, я не таюсь в тени, а толкаю дверь и вхожу. Вижу своих собак, уютно устроившихся вокруг Вольфганга на кровати. От этой картины дыхание перехватывает, а внутри всё сладко сжимается.

	Вольфганг лежит поверх покрывала, прислонившись спиной к изголовью, без рубашки, лишь в черных шелковых брюках. Пломбир устроилась головой на его бедре, Эклер свернулся калачиком в ногах, а Трюфель на полу похрапывает, уткнувшись в ковер.

	Вольфганг отрывается от книги, которую читает, смотрит поверх очков, и этот взгляд едва не сбивает меня с ног, словно я стала легче пера.

	— Ты вернулась, — констатирует он, смотря обратно на страницу.

	— Я думала, ты ненавидишь моих собак, — отвечаю я.

	На его губах проступает легкая улыбка, и он пытается скрыть ее, быстро проведя большим пальцем по губам.

	— Еще я думал, что ненавижу их мать.

	Щеки пылают, и я готова броситься из комнаты от одного лишь смущения, которое вызывают во мне эти многозначительные слова.

	Тишина повисает между нами. Я не делаю ни шага дальше.

	Со вздохом Вольфганг снимает очки и кладет книгу в кожаном переплете корешком вверх на прикроватный столик, снова пригвождая меня взглядом.

	Он молчит. Я молчу.

	Склоняя голову, он похлопывает ладонью по кровати рядом с собой.

	От этого движения Пломбир поднимает голову, наконец замечая меня в комнате.

	Я убеждаю себя, что дело в собаках. Не в Вольфганге с его обнаженной грудью и шелковыми брюками, низко сидящими на бедрах. Пока я нерешительно приближаюсь, его глаза темнеют. Сбрасываю перьевые тапочки и халат, перекинув его через спинку кресла у туалетного столика.

	— Я не останусь на ночь, — бормочу я, чувствуя себя глупо от этих слов.

	— Как пожелаешь, Кревкёр, — озорно отвечает Вольфганг.

	Я скольжу под тяжелое стеганое одеяло, и он делает то же самое; сатиновые простыни прохладны на коже. Прислонившись спиной к подушкам и изголовью, я чувствую, как Пломбир перестраивается, тычась носом в мою руку, выпрашивая ласку.

	— Знаешь, — начинает Вольфганг, потягиваясь, прежде чем повернуться ко мне всем телом. — Хотя обстоятельства были весьма мрачными… — его улыбка становится самоуверенной. — Я никогда не спал так хорошо, как когда мы делили постель в подземных покоях, опасаясь за свои жизни.

	Я нервно тереблю ноготь, не отрывая от него взгляда, слушая слова, которые он не произнес вслух.

	«Когда мы спали в одной кровати».

	— Это был спад адреналина, — вяло говорю я.

	Вольфганг усмехается.

	— Конечно, — Ленивым жестом проводит рукой перед собой. — Адреналин, — его взгляд становится серьезным. — И ничего общего с тобой.

	Я изучаю его мгновение, рукой поглаживаю мягкую шерсть Пломбир, это помогает не чувствовать себя совершенно потерянной.

	— Как ты можешь быть таким… невозмутимым во всем этом? — наконец спрашиваю я.

	Он хмурит брови.

	— Во всем этом? В нас?

	Сердце сжимается от этого «нас».

	— Да, — мой голос тих, и я внезапно желаю, чтобы мой дорогой бог смерти явился и забрал меня, лишь бы избавить от этих чувств, которые я не хочу признавать.

	— Мерси, — говорит Вольфганг, его рука медленно находит мое колено поверх одеяла. — Зачем бороться с этим?

	— Потому что ты жаждал моей смерти ровно столько, сколько я — твоей?

	Он проводит рукой по челюсти, будто обдумывая. Затем делает легкий, почти небрежный взмах пальцами.

	— И все же у богов на нас были свои планы.

	— И это единственная причина? — выдыхаю я сквозь зубы. — Боги?

	Вольфганг смотрит твёрдо, с лёгкой насмешкой приподнимая бровь.

	— Разве мы не их слуги? Разве мы не обязаны им нашей судьбой?

	Я смотрю ему в глаза, но молчу, пережевывая слова. Они ощущаются как песок на языке и в горле. Жесткие и шершавые.

	— Судьба, — повторяю я шепотом.

	Как сказать ему, что мои чувства к нему больше, чем судьба?

	Если это вообще возможно.

	Слово «судьба» звучит как цепи; они гремят, скрипят и стонут в своих оковах, напоминая, что, что бы ни было, он не выбирал меня. Это сделали боги.

	Может ли судьба быть единственной причиной, по которой я игнорировала тревожные звоночки, нарушала правила — лишь ради мимолетного вкуса его губ? Так ли ощущается одержимость? Это ли я чувствую?.. Нет, уж точно не судьба.

	Вольфганг тянется ко мне, сквозь ту каменную стену, за которой я пыталась укрыться. И я не отстраняюсь, когда его пальцы касаются моей щеки, осторожно убирая непослушную прядь за ухо.

	— Что же такого я сказал, моя погибель?

	Его взгляд мягок — слишком мягок — цвет его глаз не стальной, а цвета утреннего неба. Я отвожу глаза.

	— Ничего, — бормочу я после долгой паузы.

	Взяв мою руку в свою, он прикладывает губы к еще заживающему порезу на запястье от кровавого ритуала недельной давности. На его губах играет лукавая улыбка, когда он смотрит на меня сквозь ресницы.

	— Тогда останься на ночь.

	Горло сжимается, а сердце скачет, как гладкий камень, пущенный по воде.

	— Но собаки, — слабо возражаю я, пытаясь найти любую отговорку, лишь бы не свою шаткую уязвимость.

	— Что с собаками? — отвечает Вольфганг с раздраженным вздохом. — Они куда менее пугливы, чем их мать, — мой взгляд скользит по кровати, где псы мирно спят. — Хватит сопротивляться тому, что уже есть, — он кладет наши сцепленные руки на Пломбир, все еще лежащую между нами. — Возможно, от одного раза тебе понравится.

	Смотрю на его лицо, и слова срываются сами:

	— Мне уже когда-то понравилось.

	— Ах, да, вдвоем отвечать на зов твоего бога, было весьма занимательно, — говорит он насмешливо, но обычная едкость в его тоне сменяется чем-то гораздо теплее… нежнее.

	Слова продолжают вырываться без моего желания.

	— Я не это имела в виду.

	— Что же тогда? — спрашивает он, склоняя голову.

	Я прикусываю губу, не понимая, зачем мне это рассказывать.

	— Тот день, когда ты пришел смотреть, как я сжигаю тело. Когда спрашивал о фотографиях.

	Улыбка Вольфганга расплывается шире, будто он вспоминает сходные чувства, связанные с тем днем.

	— Неужели, Кревкёр?

	— Пока все не испортилось, — отвечаю я с легким смешком, имея в виду труппу актеров и реконструкцию Лотереи.

	Он качает головой, его тихий смешок звучит почти задумчиво. Он сжимает мою ладонь. Его взгляд поднимается, становясь серьезным.

	— Наблюдать за тобой… — начинает он, и его голос опускается на октаву ниже. — Не думаю, что «понравилось» — то слово, которым я бы описал свои чувства в тот день.

	Аккуратно сдвинув голову Пломбир со своих колен, я отправляю ее в изножье кровати. Она подчиняется, укладываясь рядом с Эклером.

	Я пододвигаюсь ближе к Вольфгангу. Его свободная рука обвивает мое бедро, притягивая еще ближе.

	— Что же тогда? — спрашиваю я, проводя длинным ногтем по его животу. — Какое слово ты бы использовал?

	Его рука медленно поднимается к моему лицу: пальцы погружаются в волосы, а большой палец ласково проводит по щеке. В уголках его губ зарождается улыбка, а в глазах мерцает едва уловимая гордость.

	— Завораживающе.

	Эти слова обволакивают, словно тёплый мёд, — проникают вглубь, зажигая в груди тихое пламя.

	Слова рвутся наружу, и я больше не пытаюсь их удержать.

	— В тот день у меня был день рождения.

	На лице Вольфганга вспыхивает искреннее удивление:

	— Неужели?

	Я молча киваю.

	Его улыбка теплеет ещё сильнее:

	— И ты провела его со мной?

	Я снова киваю, не произнося ни слова.

	— Ну и ну, — говорит он с веселым оттенком. Он притягивает меня еще ближе, моя голова теперь покоится на его обнаженной груди, пока он откидывается на подушки. — Какая приятная мысль.

	Я засыпаю в его объятиях, пока он гладит мои волосы, слыша мирный стук его сердца.





42


	—

	МЕРСИ



	Свернувшись калачиком на кожаном диване в библиотеке, я пытаюсь уговорить себя взять книгу и почитать. Вместо этого я смотрю на витражное окно, а мои мысли как одна длинная извилистая тропа, ведущая в никуда.

	Сегодня последний день Сезона Поклонения. День Джемини. Обычно я навещала его, пока он собирает секреты, будто пригоршни земли, у своих приверженцев. Не сегодня. Угроза над нами все еще нависает, и вот я здесь, собираю собственного рода секреты в виде бесчинствующих эмоций.

	Последние три дня мы спали в одной постели. Две ночи Вольфганг приходил ко мне и устраивался рядом.

	«Там, где мне и положено», — говорил он с привычной надменностью, приподняв подбородок.

	Собаки его просто обожают.

	Потому я и согласилась.

	Странно, но привыкать к его присутствию оказалось легко. За всей нашей враждой словно скрывается какая-то необъяснимая лёгкость. Кажется, она существовала между нами всегда, просто ждала, когда мы это заметим. Хотя вряд ли кто-то из нас мог такого ожидать.

	— А вот и ты, — раздается голос Вольфганга, и я вздрагиваю.

	Он обходит диван и останавливается передо мной. Его лицо сияет, он стоит широко расставив ноги, засунув руки в карманы. Сегодня его костюм черный, темный вельветовый жилет, под ним фактурная рубашка. В голове мелькает мимолетная мысль.

	Интересно, он выбрал черный, чтобы сочетаться со мной?

	Это глупо. Не хочу думать об этом.

	— Что такое? — говорю я с игривой ноткой, ожидая, когда он объяснит, отчего выглядит таким смущенным.

	— Ты должна пойти со мной, — отвечает он, протягивая руку.

	— Зачем? — осторожно спрашиваю я, но все же беру за руку, его кожа теплая и маняща.

	Он притягивает меня в объятия, на каблуках мы практически одного роста. Он быстро целует меня в нос.

	— Это сюрприз.

	— Я не люблю сюрпризы, — я сама себя не узнаю, когда за этим заявлением издаю смешок.

	— Что ж, — начинает он, подмигивая и выводя меня за дверь, — это потому, что тебе еще никогда не устраивал сюрпризы Вольфганг Вэйнглори.

	Я молча следую за ним, но не могу отделаться от мысли, что его слова правдивы в гораздо более глубоком смысле. Ничто в Вольфганге не оказалось таким, как я думала.

	— Ты ведешь меня в купальню? — спрашиваю я. Вольфганг бросает на меня насмешливый взгляд. Мы идём по пустынному коридору — его ладонь в моей руке ощущается тёплой, надёжной тяжестью. Наши шаги гулко отдаются от каменных стен. — Разве это может быть сюрпризом?

	Я пожимаю плечами, с трудом сдерживая робкую улыбку. Легкость, что витает между нами, сладка, как его парфюм, щекочущий обоняние. Та самая непринужденность, что набирала силу всю прошлую неделю, окутывая нас, словно успокаивающий плащ.

	— Мы пришли, — говорит он с оживлением, останавливаясь у закрытой двери в нескольких шагах от входа в купальню.

	— Сюрприз внутри? — спрашиваю я, скользя взглядом по лицу Вольфганга, будто надеясь найти ответ.

	— Открой дверь, — настаивает он, и глаза его горят.

	В горле сжимается комок. То ли от волнения, то ли от осознания, что это его подарок мне.

	Я прикусываю внутреннюю сторону губы, обхватываю большую дверную ручку и робко толкаю дверь.

	Сначала глаза не могут толком разобрать, на что я смотрю. Словно, переступив порог, я каким-то образом перенеслась обратно на свои земли.

	— О, боги…

	Я оглядываю комнату. Мои слова растворяются в невнятном лепете, пока я пытаюсь осмыслить увиденное.

	Это почти точная копия моего крематория.

	Каменный свод над нержавеющим оборудованием. Гладкие поверхности из черного обсидиана. Я замечаю маленькие элементы темно-красного и бархата, будто Вольфганг не смог удержаться и сделал в этой комнате что-то от себя.

	— Теперь ты можешь оставаться рядом, — тихо говорит он возле меня. Его голос робок, словно он ждет, что я скажу, как ненавижу это.

	— Так вот почему ты это все задумал? — спрашиваю я в благоговейном изумлении. Ну конечно же, как иначе? Он кивает, улыбаясь. — Когда? Как?

	Ком в горле разрастается — сначала камень, потом валун, целая кирпичная стена, через которую почти невозможно пробиться. Я цепляюсь взглядом за Вольфганга, не позволяя себе отвести глаза.

	— Но… — я с трудом сглатываю, пытаясь протиснуть слова сквозь эту преграду, — несколько недель назад мы готовы были перегрызть друг другу глотки.

	Он опускает взгляд, засовывает руки в карманы. Осматривает комнату, словно ищет в ней опору, а потом снова смотрит на меня.

	— Боги заставили меня, — говорит он с нарочитой небрежностью, явно преуменьшая свои усилия.

	На его лице расцветает улыбка, и у меня замирает сердце. Он выдерживает паузу, позволяя тишине сгущаться между нами.

	— К тому же, на территории Поместья Правитии давно пора было построить крематорий. Твоя семья ведь тоже правила городом, верно?

	— Они сжигали тела публично, — отвечаю я, всё ещё не в силах осмыслить, что Вольфганг действительно придумал и построил для меня крематорий.

	До того, как мы стали… такими.

	— Правда? — Вольфганг удивлённо приподнимает брови.

	Я киваю.

	— Кревкёры, кажется, сто лет назад были куда менее скрытными, — добавляю с лёгкой усмешкой.

	Доставая руку из кармана, он подходит ближе, пальцами обхватывая мое предплечье. Он слегка сжимает его. Его взгляд такой открытый и уязвимый.

	— Тебе нравится?

	Робкая интонация его вопроса наконец выводит меня из оцепенения. Я руками обвиваю его шею.

	— Да, — говорю я в миллиметре от его губ. — Конечно. Я в восторге.

	Его ладони скользят к моим бедрам, смыкаясь за моей спиной, пока он мягко целует меня.

	— За той дверью есть комната-студия для твоих снимков, — говорит он, кивая головой в сторону двери справа.

	Я смеюсь и отвечаю на поцелуй.

	— Ты все продумал.

	Он улыбается, руками сжимая меня еще крепче.

	— Что угодно, лишь бы ты была поближе.

	—

	Мы проводим вместе следующие несколько часов, большую часть — в купальне, где я сижу в плюшевом кресле у воды и слушаю, как Вольфганг играет на скрипке у больших окон, солнечные лучи сверкают на его инструменте.

	Впервые я могу предаваться созерцанию его таким — не таясь и не пытаясь дразнить, чтобы привлечь внимание. Засученные рукава обнажают предплечья, волосы слегка растрепаны. Он — шедевр в движении. Ожившая резьба, изображающая самого бога. Он — воплощенная красота в материальной форме.

	Внезапно Вольфганг обрывает мелодию, выводя меня из задумчивости. Сверившись с часами, он тихо ругается и торопливо убирает скрипку в футляр.

	— Что-то не так? — спрашиваю я.

	Его улыбка теплая и чарующая, когда он смотрит туда, где я сижу.

	— Ничего, я просто опаздываю на совещание в Башню Вэйнглори. Обычно я бы отправил Диззи вместо себя, но она занята, вышла на след.

	— Насчет взрыва?

	Он кивает, натягивая пиджак. Подойдя к моему креслу, он наклоняется, упираясь ладонями в подлокотники. Его ухмылка становится соблазнительной, когда он заглядывает мне в глаза, касается носом моего, прежде чем мягко поцеловать в губы.

	— Будешь скучать? — спрашивает он, отрываясь, но оставаясь близко; его голос будто приятная струйка, стекающая по позвоночнику. Его губы скользят по моим, пока он ждет ответа.

	— Возможно, — кокетливо говорю я.

	Он усмехается, погружаясь в более глубокий поцелуй, прежде чем оторваться.

	— Ты не против подняться наверх одна? Мне нужно идти как можно скорее, — говорит он, поправляя галстук.

	Я насмешливо дую губы.

	— Думаю, справлюсь.

	Он тепло улыбается, затем посылает мне воздушный поцелуй, быстро прижав руку к губам, и выходит из купальни. Я смотрю на то место, где он исчез, и моя грудь наполняется странной нежностью, а его поцелуй все еще отзывается щекоткой на губах.

	—

	Переступая порог гостиной, я скрываю легкий шок, неожиданно заметив Диззи у камина.

	— Диззи, — бормочу я, хмуря брови от раздражения. — Вольфганга здесь нет.

	Она оборачивается на мой голос. Лицо её остаётся холодным, взгляд медленно скользит по моей фигуре, затем возвращается к лицу.

	— Я знаю, — отвечает она.

	Волосы на затылке встают дыбом, все чувства внезапно обостряются.

	Здесь что-то не так.

	— Если ты знаешь, что его здесь нет, то должна понимать: ты нежеланный гость в наших личных владениях, — говорю я, расправляя плечи. Пальцы невольно нащупывают кинжал под юбкой.

	Диззи переводит взгляд на моё бедро, затем вновь смотрит в лицо, и на губах её расцветает натянутая, едва заметная улыбка.

	— Не хочешь знать, зачем я здесь? — её голос льётся приторной сладостью, и чем дольше я сверлю её взглядом, тем сильнее разгорается желание выставить её за дверь.

	— Меня это не интересует, — отвечаю с лёгкой усмешкой.

	Она сухо смеётся, направляясь к двум диванам, стоящим друг напротив друга.

	— О, я думаю, тебя это заинтересует.

	Поправив взъерошенную блузку, она опускается на софу и изящным движением руки приглашает меня присоединиться.

	В воздухе витает ледяной холодок — недобрый знак. Что-то подсказывает: мне не понравится то, что она собирается сказать. Но вопреки себе я не выставляю её прочь. Любопытство берёт верх. Я подхожу к дивану и остаюсь стоять.

	После тягостной паузы Диззи наконец произносит:

	— Поздравляю с победой. Она была заслуженной.

	Я бросаю на нее недоверчивый взгляд, сужая глаза, пытаясь разгадать смысл за ее словами. Я знаю, что она была правой рукой Вольфганга все эти годы, но она не связана ни с одной из шести семей и, следовательно, не присутствовала в день Лотереи.

	Так почему же звучит так, будто она знает, что на самом деле произошло в тот день?

	— Довольно, — выплевываю я. — Говори, зачем пришла, или убирайся.

	— Хорошо, — ее лицо становится каменным и куда более угрожающим, темные глаза наполняются отвращением. Она закидывает ногу на ногу, складывая руки на колене. — А что, если бы я помогла тебе стать единоличной правительницей Правитии?





43


	—

	МЕРСИ



	Слова Диззи повисают между нами как гниющие внутренности, роняющие прогорклую кровь на ковер. Мне требуется несколько бешеных ударов сердца, чтобы осознать всю тяжесть сказанного.

	— Мерзкая соплячка, — огрызаюсь я. — Я могу раздавить тебя одним лишь кончиком каблука. С чего ты взяла, что мне нужна твоя помощь?

	Она выдерживает паузу, растягивая тишину, будто намеренно пытается меня запугать. Одной этой дерзости уже достаточно, чтобы свести с ней счёты.

	Её улыбка медленно перерастает в демонический оскал.

	— Я могла бы убить его за тебя.

	Ей не нужно произносить имя, я и так понимаю, о ком речь.

	Вольфганг.

	Сердце пускается в бешеный ритм, втрое быстрее обычного. Шок обрушивается ледяной волной, сковывая дыхание.

	— Ты смерти ищешь, Диззи? — цежу сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как сводит челюсть. — Как ты смеешь глумиться над богами?

	Она склоняет голову, удлинённое каре скользит с плеча.

	— Над чем именно? — тихо спрашивает она. — Над тем, что озвучила то, о чём ты сама мечтала всё время? Я знаю, что ты сделала на Лотерее, Мерси, — она подаётся вперёд, упирается локтями в колени. — Совместное правление — не то, чего ты желала, верно?

	Я прищуриваюсь, холодный пот выступает на лбу.

	— Откуда тебе это знать?

	Она фыркает, откидываясь на софу и скрещивая руки на груди.

	— Люди болтают, — она заправляет прядь волос за ухо. — Не все так фанатично привязаны к традициям, как вы.

	Живот скручивает от ярости, будто ржавые гвозди впиваются в тело.

	— Я должна выпотрошить тебя за одну только мысль об убийстве одного из нас.

	Ее смех холоден.

	— Только не говори, что ты успела проникнуться симпатией к Вэйнглори, — она приковывает меня жестким взглядом. — Поверь, при первой же возможности он предаст тебя без колебаний.

	— Не предаст, — парирую я.

	— Ты забыла, что я проработала под его началом почти половину жизни? — её губы, окрашенные алым, кривятся в презрительной усмешке. — Вольфганг никогда не сможет любить никого, кроме себя. Он настолько самовлюблён, что даже не заметил угрозу, всё это время таившуюся у него под носом.

	— Значит, это была ты, — произношу я, делая шаг вперёд и приподнимая подол платья, чтобы обнажить кинжал.

	— Да, — отвечает она просто, с той самой надменностью, что буквально провоцирует меня нанести удар. И всё же что-то удерживает мою руку.

	Она посеяла семя — и теперь я, застыв, наблюдаю, как оно прорастает. Безрассудное. Разрушительное. Словно инвазивные лианы, оно заползает в каждую трещину моей рациональности, оплетает разум.

	— Раскрыть секрет? — спрашивает она, не отводя взгляда, снова упираясь локтями в колени. — Признаю. Изначально мы планировали убить вас всех, расчистить путь для новой эпохи. Но передумали. Вы шестеро слишком сильны. Поэтому мы сменили курс и выбрали следующий лучший вариант.

	Я даю тишине сгуститься, провожу языком по зубам, не отрывая от неё взгляда. Она безумна, если всерьёз полагает, что я поверю хоть единому её слову.

	— И убийство одного из нас — твоё решение? — спрашиваю холодно. — Ты, должно быть, считаешь меня такой же самовлюблённой, как и своего хозяина.

	Её самоуверенность не исчезает.

	— А ты бы предпочла испытать удачу с Вольфгангом? — её смех звенит злорадной нотой, и пальцы мои крепче смыкаются вокруг кинжала, всё ещё скрытого у бедра. — Твоя жизнь стоит такого риска?

	Сжимаю губы в тонкую линию, мой взгляд становится хищным.

	— Глупая девчонка. Я не боюсь смерти, — рычу я.

	Она не отводит глаза, лишь приподнимает бровь.

	— А как насчёт предательства?

	Предательство.

	Слово врезается, как лезвие — острое, беспощадное. Оно вспарывает грудь, ломает рёбра одно за другим, пока внутри не остаётся ничего, кроме сердца: обнажённого, окровавленного, беспомощно бьющегося.

	Горло сводит спазмом. Я выдерживаю паузу, собираю волю в кулак, лишь бы голос не дрогнул, когда наконец заговорю.

	Мой сухой смешок пропитан снисхождением.

	— С чего ты взяла, что я не расскажу это Вольфгангу?

	В Диззи сквозит какая-то напыщенность, и я невольно задумываюсь: уж не переняла ли она эту надменность у самого Вольфганга?

	— Просто предчувствие, — отвечает она, равнодушно пожимая плечами.

	Её манера разговора начинает невыносимо раздражать. Я резко отмахиваюсь:

	— Убирайся с глаз моих! — рявкаю я.

	Мой тон действует на неё, словно кинжал у горла: Диззи вздрагивает. Её испуг слегка успокаивает мои взвинченные нервы.

	Она поднимается, но я даже не смотрю в её сторону.

	— Ты знаешь, как со мной связаться. Только учти, я не буду ждать вечно, — произносит она с напускной торжественностью.

	Не оглядываясь, она покидает комнату.

	—

	Не могу сказать, сколько времени я провожу в тишине. Но чем дольше сижу, тем сильнее кажется, будто стены медленно сжимаются вокруг меня. Резко вскакиваю и стремительно вылетаю из гостиной.

	Наш разговор не должен был так выбивать меня из колеи. Жалкая, глупая простолюдинка возомнила, что я поддамся на её угрозы. Либо она считает меня дурой, либо всерьёз полагает, что всё ограничится Вольфгангом.

	Я несусь по длинному коридору, а стены будто пульсируют вокруг, словно живые. Чувствую себя загнанной в ловушку, обманутой в собственном доме.

	Когда я врываюсь в атриум, дыхание становится тяжёлым, я втягиваю воздух носом, словно разъярённый бык. Внутри всё кипит, мысли путаются, разум едва справляется с нахлынувшим волнением.

	В поле зрения попадают слуги, расставляющие стол к ужину.

	— Вон отсюда! — выкрикиваю я.

	Звук рвётся из горла — резкий, почти визгливый. Я едва узнаю собственный голос.

	Они вздрагивают от страха и тут же бросаются врассыпную. Я не дожидаюсь, пока они покинут зал, и подхожу к столу, смахивая руками фарфор и хрусталь.

	Все с грохотом летит на пол, и этот звук лишь глубже затягивает меня в воронку. Когда я останавливаюсь, стол уже пуст, а я стою среди последствий своего безумия.

	Разбитые предметы. Осколки стекла.

	Дыхание сбивчивое. И мне ничуть не легче.

	Предательство.

	Слово пульсирует снова и снова, медленно просачиваясь в кровь, занимая во мне все больше и больше места.

	Я не могу это забыть.

	Ее предложение.

	Бесплатный сыр в мышеловке.

	Если я не воспользуюсь им, если не извлеку из нее выгоду, Вольфганг наверняка сделает это первым.

	Было бы наивно полагать, что я могу доверять кому-то, кроме себя. Вольфганг и сам не раз говорил: единственная причина его перемен — воля богов.

	А теперь вот это.

	Разве не похоже на божественное приглашение?

	Разве не сама судьба зовёт меня по имени?

	Я знаю, что если дать Диззи добро, смерть Вольфганга её не насытит. Она придёт и за мной. Но с этой паразиткой я разберусь позже, если, конечно, она вообще сумеет ко мне приблизиться.

	Откидываю волосы с лица, расправляю платье и делаю глубокий вдох. Затем направляюсь к высоким окнам.

	Солнце садится над Правитией. Я наблюдаю, как угасающие лучи преломляются в тонированных стёклах небоскрёбов, а вода в гавани вдали мерцает оранжевым светом.

	Вольфганг никогда не сможет любить кого-то, кроме себя.

	Меня мутит. Мысль о том, что Вольфганг может меня предать, вползает в каждую из моих неуверенностей, за которые я так отчаянно держалась все эти недели рядом с ним.

	Может, все это ничего не значило.

	Может, наша судьба изначально была обречена.

	Эхо слов Диззи продолжает пронзительно звенеть у меня в ушах. И, возможно, Кревкёр никогда не будут способны доверять кому-либо, кроме себя самих.

	К тому моменту, как город надевает свой ночной плащ, я уже знаю, что должна сделать.





44


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	В мёртвой тиши ночи звуки Поместья Правитии звучат иначе — не так, как шёпот Башни Вэйнглори, когда на город опускается тьма. Безмолвие воет, словно неугомонный ветер за окном, стонет, будто живое существо, чрево которого набито воспоминаниями о каждом правителе, восседавшем на троне до меня.

	Если бы стены могли говорить…

	Их рассказы оказались бы густыми от крови, убийств и предательств.

	И я невольно задаюсь вопросом: не звуки ли предательства мешают мне уснуть?

	В опочивальне правителей — тьма. Сторона Мерси холодна и пуста. Собак нигде не видно.

	Снова льёт дождь. Он яростно бьёт в окна, вплетаясь в призрачные мелодии древнейшего здания.

	Я притворяюсь спящим, если это вообще можно так назвать.

	Глаза закрыты, но я настороже.

	Прислушиваюсь. Выискиваю. Чую.

	Знает ли она, что я чувствую её присутствие, когда она рядом?

	Но дверь открывает сейчас не она. Звук едва уловим. Я бы не различил его, если бы спал, если бы не выискивал красноречивые знаки обмана.

	Мое дыхание замедляется, и я изо всех сил стараюсь сохранить расслабленность. Адреналин взмывает, и тончайшие звуки в комнате обретают громкость.

	Тихие шаги по плотному ковру.

	Шорох одежды о кожу.

	Долгий, медленный вдох, за которым следует еще более медленный выдох.

	Скоро мне придется раскрыть карты. Но пока я лежу в засаде, словно хищник, притворяющийся добычей. Я нанесу удар в самый подходящий момент.

	Но этот момент так и не наступает.

	Вместо этого стены Поместья Правитии слышат череду совсем иных звуков.

	Звуков удивления.

	И предательства, обратившегося в ослепляющую месть.

	Свет вспыхивает, и я на мгновение слепну.

	Мой взгляд натыкается на Диззи, застывшую у изножья кровати. Она выглядит так же потрясенно, как чувствую себя я, но причины нашего потрясения лежат в разных мирах.

	Потому что я знал, что Диззи придет.

	А вот Мерси в дверном проёме заставляет меня буквально окаменеть.



	Не хочу верить, что именно она стоит за этим нарушением безопасности. Неужели она впустила Диззи в наши личные покои?

	Взгляд Мерси пылает багровым. Ее движения порывисты, напряженны и яростны, когда она бросается к растерянной Диззи, но прежде хватает тяжелый бюст давно умершего предка.

	Замах — и мраморная статуя врезается в челюсть Диззи. Голова той резко дёргается в сторону, тело извивается и рушится на кровать.

	С диким рычанием Мерси напрыгивает на Диззи, прижимая ее ногами и продолжая молотить по ее лицу статуей.

	У Диззи не было ни единого шанса.

	А я не могу пошевелиться у изголовья. Всего в вытянутой руке от меня на кровати бушует необузданная ярость Мерси.

	Глаза Диззи закатываются, кровь хлещет из ее рта и из глубоких ран на голове. Но Мерси не останавливается. И скоро от Диззи не остается ничего узнаваемого.

	Размозжённая плоть. Сломанные зубы. Безжизненные конечности, утопающие в луже крови. Эта лужа будто источает запах предательства.

	Мерси больше не чёрная — она красная. Кровь покрывает её руки, лицо. Из горла рвётся яростный крик.

	Я должен приказать ей остановиться.

	Диззи мертва.

	Но я лишь молча наблюдаю. Позволяю Мерси довершить расплату за предательство.

	Мой гнев — существо изменчивое, вечно меняющее обличье.

	И Мерси не избежит его.

	Та записка, которую она оставила сегодня перед исчезновением, не даёт мне покоя. Ей предшествовал странный звонок от Джемини. Её отсутствие терзало меня, словно нарывающая рана. А реакция Диззи при виде ворвавшейся Мерси лишь укрепила мои подозрения.

	Мерси была вовлечена. Мерси хотела меня убить.

	Тошнота подкатывает к горлу, меня буквально выворачивает от этой мысли.

	Перед глазами лицо Диззи, превратившееся в сплющенное месиво из сухожилий и костей. Её булькающие предсмертные хрипы, жуткие и отвратительные, режут слух, даже для такого закалённого человека, как я.

	Это безумное покаяние.

	Это отчаянная мольба о прощении.

	Но чьём? Мерси? Диззи? Или моём — за то, что позволил этому случиться?

	Я замираю между прошлым, которое не вернуть, и будущим, в котором больше нет места ни доверию, ни иллюзиям.

	— Мерси, — наконец произношу я, скидывая покрывало и вставая с кровати.

	Это тихий приказ, и я не уверен, услышит ли она меня сквозь убийственный транс. Но ее рука замирает на взлете, в то время как другая все еще прижимает к кровати то, что осталось от Диззи.

	Ее безумный взгляд впивается в мой.

	Кажется, даже Поместье Правитии затаило дыхание.

	Сквозь струйки крови на лице ее взгляд расширяется, пока она рассматривает мое непроницаемое выражение. Мои чувства — одно сплошное кровавое месиво, как и труп под ней.

	Она роняет бюст на пол, будто он внезапно обжег ей руки, и сползает с кровати. Я делаю быстрые шаги, чтобы настигнуть ее прежде, чем она решится сбежать. Хватаю ее за пригоршню волос, другой рукой впиваюсь ей в горло. Ее глаза дикие, и впервые с тех пор, как мы сблизились, я вижу на ее лице страх.

	Она не сопротивляется. Даже не пытается высвободить волосы из моей жесткой хватки.

	Я усмехаюсь, глядя ей в глаза, мы почти касаемся носами. Напряжение между нами сгущается, становится осязаемо смертоносным.

	Отпускаю её горло, но тут же грубо провожу ладонью по её лицу, стирая кровь. Не упускаю лёгкую гримасу боли, исказившую её черты, когда моя рука скользит по коже.

	Её волосы всё ещё зажаты в моём кулаке, я не спешу отпускать. Внимательно изучаю её.

	— Чего ты боишься, Мерси? — спрашиваю я.

	В моём тоне жёсткость, но вместе с тем и надежда. Я жажду её. Неважно, пыталась ли она меня убить, я всё равно жажду её. Сердце бьётся в надежде, что его ритм совпадает с её.

	Её взгляд по-прежнему полон страха, зрачки расширены. Она дышит прерывисто, рот приоткрыт, глаза мечутся из стороны в сторону. С трудом сглатывает. Плечи опадают.

	— Жизни без тебя, — произносит она так тихо, что я едва не убеждаю себя: это лишь игра воображения.

	Мое сердце вырывается из груди и падает прямо в ее. Я выдыхаю резко, и к тому моменту, как отпускаю ее волосы, наши губы уже сталкиваются. Ее руки взмывают к моему лицу, ногти впиваются в затылок.

	— Прости меня, — говорит она с таким отчаянием, что я готов рухнуть на колени. — Прости меня, — повторяет она снова и снова, осыпая поцелуями мои губы, лицо, шею.

	Отпуская Мерси, я наклоняюсь к телу Диззи и сталкиваю его с кровати. Покрывало и матрас пропитаны кровью, но я уже слишком занят, чтобы заботиться об этом, бросая Мерси на матрас. Я задираю ее платье до бедер и стаскиваю с себя штаны, отодвигаю ее стринги в сторону, пока ее руки продолжают лихорадочно царапать меня, будто она боится, что я исчезну. Она так же отчаянна, как и я.

	Мне нужно ощущать ее.

	Мне нужно трахнуть ее.

	Мне нужно напомнить себе, что она способна на большее, чем только смерть и предательство.

	Я провожу головкой члена по ее влажной щели, и ее стон звучит почти как рыдание.

	— Простить тебя? — резко говорю я, разрывая ее платье на груди, высвобождая ее груди и жадно сжимая одну. Ее глаза полны сожаления, и от этого мой член становится лишь тверже. Я вхожу в ее киску с силой, громко стону, когда она сжимается вокруг меня. — Скажи, почему я должен простить такую предательницу, как ты? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы, и мои бедра яростно шлепаются о ее.

	Желание заявить на нее права превращается в бушующую, рычащую потребность, рвущуюся из-под кожи. Ее ноги обвивают мои бедра, острые каблуки впиваются в задницу, и я — уничтожен, раскрепощен и полон муки. Она ловит меня умоляющим взглядом. Рот приоткрыт от наслаждения, брови сведены в болезненном экстазе.

	— Позволь мне вымаливать прощение всю нашу жизнь, — задыхаясь, молит она. — Пожалуйста. Позволь мне каждый день говорить, что я выбираю тебя и только тебя.

	Мой член пульсирует при мысли о целой жизни с Мерси. Но душа жаждет большего — не просто жизни рядом, а полного слияния, когда я стану ею, а она — мной.

	— Целой жизни с тобой недостаточно, Мерси, — вбиваю каждое слово яростным толчком, погружаясь мучительно глубоко. — Даже целой жизни всё равно слишком мало.

	Её тело содрогается подо мной, уносимое мощной волной кульминации. Она выгибает спину, прижимая грудь к моей. Я краду ещё один поцелуй — мне нужно ощущать её дыхание, прерывистое от наслаждения, на своих губах даже сильнее, чем чувствовать её сжимающуюся хватку вокруг моего члена.

	Я продолжаю двигаться глубоко внутри, пока её стоны не переходят в рыдания. От этого звука кожу покрывают мурашки.

	— Когда же я наконец перестану тебя хотеть? — голос напряжён от гнева, но пронизан поражением.

	Поражением в любой попытке отказаться от неё.

	— Пусть никогда, — молит она, впиваясь ногтями в мою шею. В её глазах мерцает сожаление, а на испачканной кровью коже читается беззащитная уязвимость. — Пусть никогда, — тихо повторяет она.

	Я медленно отстраняюсь и поднимаюсь на колени, нависая над её раскрасневшимся лицом. Сжимаю член в кулаке — её возбуждение обильно смазывает ствол, позволяя ладони скользить плавно, почти лениво.

	— Тогда открой рот и прими меня, — требую я хриплым голосом.

	Головка члена едва касается её губ. Она послушно раскрывает рот шире, приподнимает подбородок, полностью открывая горло.

	— Пей из источника богов. Прими всего меня.

	В тот миг, когда я изливаюсь ей на горло густыми, тягучими струями, наши взгляды встречаются. Её зелёные глаза смотрят прямо в мои — и вдруг приходит ясное осознание: боги благословили меня, создав Мерси.

	Потому что она — всё, что я когда-либо осмеливался любить.





45


	—

	МЕРСИ



	Купальня погружена в самую густую тьму, какую я только видела. Лишь несколько горящих свечей вступают в сговор с ночными тенями. Луна — лишь узкий серп, низко висящий в обсидиановом небе.

	Гибкое, мускулистое обнаженное тело Вольфганга рассекает воду, пока он проплывает круг за кругом; фамильный символ на его спине, мерцает в отблесках света.

	Я сижу на одной из подводных ступеней, спиной к краю бассейна, и наблюдаю. Мы почти не обменялись словами с тех пор, как я пресекла покушение Диззи.

	Отмывшись, мы оба вызвали помощников, чтобы убрать тело, и велели поместить его в морг. С трупом Диззи мы разберемся позже.

	Вскоре после этого мы спустились в купальню. Думаю, Вольфгангу нужно было оказаться там, где он чувствует себя в безопасности. И я не могу его винить.

	Я чуть не стала причиной его гибели.

	Чуть…

	Достаточно ли этого слова, чтобы он меня простил?

	Его нынешние действия сбивают меня с толку. Он едва проронил слово, теперь, когда адреналин смыт вместе с засохшей кровью, прилипшей к нашей коже.

	Но, кажется, он не хочет, чтобы я ушла.

	Он держал меня за руку, пока мы шли коридорами. Наблюдал, как я раздеваюсь у края бассейна, и снова взял за руку, когда мы ступили в теплую воду.

	Но его поступки противоречат его привычной манере.

	Холодной. Отстраненной. Бесстрастной.

	И мое сердце сжимается от боли при мысли, что мне придется жить с последствиями своего предательства.

	Какое же зло вселилось в меня, позволив Диззи разрушить связь доверия, что мы с Вольфгангом так осторожно выстраивали?

	Вольфганг достигает дальнего края бассейна и выныривает. Мокрые волосы зачесаны назад, нижняя часть лица все еще в воде. Из-за темноты я едва различаю его черты. Но знаю, что его взгляд прикован ко мне.

	Я почти чувствую, как вода рябит от внутреннего шторма, бушующего в нем. Мое сердце колотится в груди, и будь я из тех, кто плачет, уверена, смахивала бы сейчас слезы, текущие по щекам.

	Что это за чувство?

	Оно ранит. Оно невыносимо. Оно скребет и пульсирует.

	Так ли ощущается раскаяние?

	Глубокое, выворачивающее душу наизнанку.

	Я ненавижу его. Мне нужно, чтобы оно исчезло.

	Медленно Вольфганг скользит в воде ко мне. Черты его лица кажутся еще резче, пока тени пляшут по его телу. Он садится на ту же ступень, что и я, капли стекают по загорелому мускулистому животу, волосы у нижней его части скрываются под водой. Он держится на расстоянии, откинувшись на вытянутые за спину руки.

	Интересно, это своеобразное наказание — выставлять напоказ свое точеное, блестящее тело? То, к чему у меня больше нет права свободно прикасаться.

	Его голос разрывает пузырь, в котором я трусливо пряталась.

	То, как он задаёт вопрос, выбивает из колеи: буднично, почти без эмоций. Но я замечаю напряжение — жёсткие линии скул, тяжесть в плечах. Это притворство.

	Слова застревают в горле, словно густая паста, не складываются в фразу. Как я смогу это объяснить?

	Он проводит рукой по мокрым волосам, капли стекают по предплечьям. Затем откидывается на ладонь, устремив взгляд в сводчатый потолок. Ожидание давит, заполняет пространство между нами.

	Я не в силах усидеть на месте. Кожа горит от нахлынувших чувств, сожаления, вины, стыда. Встаю и забираюсь глубже в воду, поворачиваюсь к нему.

	— Я сглупила, — наконец выдавливаю я.

	Вольфганг не меняет позы, лишь приподнимает одну бровь.

	— Сглупила? — тихо повторяет он, и в этом слове — острый укол. — Слишком слабое слово для того, что ты совершила.

	— А что тогда? — спрашиваю я, от раздражения ударяя кулаком по поверхности воды. — Почему ты не в ярости? Кричи на меня! Прижми к стене, отомсти, заставь меня заплатить, что угодно! Только не это, — моя грудь тяжело вздымается от досады, когда я произношу последние три слова с тихой покорностью. С его гневом я справлюсь. С жгучими оскорблениями. С яростными взглядами. Но его целенаправленное молчание — куда более мучительная участь.

	Я не знаю, как вынести разочарование, пылающее в его твердом взгляде, когда его глаза наконец встречаются с моими.

	— Мне неинтересно облегчать твои муки, — его выражение смягчается, а мне еще больнее становится смотреть на него. — Почему, Мерси? — тихо спрашивает он.

	Я бы предпочла утонуть, чем выносить это.

	Горло сжимается, глаза жалят слезы, которые я клялась никогда не проливать.

	— Должен был умереть либо ты, либо я.

	Ответ кажется плоским. Слабым. Лишенным всякого смысла.

	Его взгляд задерживается на мне. Желая почувствовать себя ближе, я подхожу и опускаюсь на колени на ступенях перед ним. Он следит за моими движениями, опираясь локтями на бедра, чтобы лучше видеть меня сверху.

	— Это то, что сказала тебе Диззи? — его тон мягок, взгляд изучающий.

	Я киваю, приподняв подбородок, чтобы не отводить взгляда. Я не могу сдержать единственную слезу, скатившуюся по щеке, и не делаю попытки ее стереть.

	Его вздох полон поражения.

	— Она никогда бы не пришла ко мне.

	Я скептически хмурю брови.

	— Почему ты так уверен?

	Его выражение становится на оттенок мрачнее. Он протягивает руку, мягко собирая мою упавшую слезу на палец. Подносит его к губам. Я даже не уверена, что он отдает себе отчет в этом движении, его взгляд задумчив, прежде чем он вновь полностью сосредотачивается на мне.

	— Почему ты тогда не убила ее?

	Ошеломленная, я запинаюсь в ответе.

	— Я… я…

	Почему я тогда не убила ее?

	Ответ прост, но мне трудно выговорить его вслух, стыдясь, что Диззи могла так на меня повлиять. Я избегаю встречи взглядом, уставившись в воду.

	— Она каким-то образом проникла мне в голову, — отвечаю я со смиренным пожиманием плеч. — И я слишком увязла в отравляющей мысли, что ты рано или поздно предашь меня.

	— Так что ты решила предать меня первой, — голос Вольфганга тверд, и в нем проскальзывает нота гнева. Но сквозь трещины я все еще слышу боль.

	Мое сердце катится в еще более темную бездну раскаяния.

	Я поднимаю глаза, чтобы встретить его взгляд.

	— Она поймала меня в самый слабый момент.

	Он прищуривается.

	— Самый слабый момент? — медленно, с насмешкой повторяет он. — Что вообще могло сделать Мерси Кревкёр слабой?

	Сказать ему правду кажется еще одной жестокой карой. Я пододвигаюсь чуть ближе, прежде чем заговорить, моя рука находит его ступню под водой. Губа дрожит. Я кусаю ее, чтобы остановить.

	— Ты.

	— Я? — говорит Вольфганг, его плечи расправляются, словно обвинение. — Это я делаю тебя слабой?

	— Да, — отвечаю я.

	Вольфганг фыркает и начинает подниматься, но я останавливаю его, хватая его руки в свои, теперь стоя на коленях между его ступнями.

	— Я никогда раньше не чувствовала подобного, Вольфганг. Ты… ты сводишь меня с ума. Ты лишил меня защиты и заставил… заботиться о ком-то, кроме себя. Чтобы довериться тебе, Вольфганг, — настаиваю я, и голос дрожит, — я должна вложить свое сердце в твои руки и верить, что ты не повредишь его… довериться, что ты не сожмешь его в кулаке, не раздавишь и не обескровишь до смерти, — еще одна слеза скатывается. — Я не могла вынести эту мысль. Не смогла бы вынести такой агонии.

	Вольфганг молчит. Мои руки все еще сжимают его.

	— И что же заставило тебя передумать, моя погибель? — тихо спрашивает он, его взгляд изучает мое лицо.

	Я давлюсь рыданием.

	— Ты, — я сглатываю слезы. — Я поняла, что было уже слишком поздно, что мое сердце уже бьется вне моей груди. Ты уже завладел им.

	Вольфганг отвечает мне слабой улыбкой, его пальцы ласкают мои щеки и губы.

	— Ты доверяешь мне, Мерси? — торжественно спрашивает он.

	— А разве мне не стоит задать тебе тот же вопрос? — не могу удержаться я.

	Повисает тишина. Его сине-серые глаза пронзительны.

	— Не сегодня.

	Живот екает, страх тугим кольцом сжимает горло.

	— Что же я могу сделать? Чтобы доказать тебе свою верность? Свою преданность? Скажи, и я сделаю это.

	Он позволяет моему вопросу повиснуть между нами, мгновение, другое. Затем его мрачная улыбка медленно расплывается, превращаясь в самоуверенную усмешку. Словно мой вопрос принёс ему странное утешение. Словно любой ответ, который он сейчас придумает, вернёт ему привычную надменную манеру.

	— Служительница смерти на коленях — хорошее начало.





46


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Мерси стоит рядом со мной, пока нас везут по улицам Правитии на большом позолоченном паланкине, полузакрытом и достаточно высоком, чтобы мы могли стоять. Десять носильщиков несут нас, длинные жерди лежат на их плечах, и они покачиваются из стороны в сторону в ритме тяжелых, размеренных шагов, под оглушительные приветствия толпы.

	Небо безоблачно, пронзительно-голубое, солнце льёт на землю мягкие, почти ласковые лучи

	Мерси стоит прямо, в её облике читается непреклонная власть. Каждое очертание лица, каждый изгиб губ словно высечены для того, чтобы утверждать её право быть Кревкёр, правительницей Правитии. Ворот платья волнами поднимается вдоль шеи, над тканью покоится крупное бриллиантовое колье — холодный, сверкающий знак верховенства. Она — само воплощение царственности.

	Я стою рядом. Моё длинное бархатное пальто глубокого бордового цвета с золотой вышивкой словно отражает её энергию: строго, но ярко, сдержанно, но весомо. Мы — два полюса одного поля, два оттенка одной власти.

	Хотя угроза со стороны Диззи устранена, мы не знаем, закончился ли мятеж. Тревожные мысли не отпускали нас, пока ранним утром в нашу опочивальню не явилась Оракул.

	Она вошла без слов, без предупреждения. В тишине прозвучало лишь:

	— Боги довольны. Не разочаровывайте их вновь.

	И исчезла так же внезапно, как появилась.

	Парад организовали за несколько дней. Всё — от замысла до исполнения — было выверено до мелочей. Его транслировали по всем каналам, подконтрольным «Вэйнглори Медиа».

	То есть, по всем без исключения.

	Однако сегодняшнее шествие по улицам — вовсе не празднование в честь двух правителей Правитии. Нет, это преднамеренное предупреждение.

	Напоминание: судьба предателя куда ужаснее, чем просто жизнь под нашим правлением.

	В нескольких футах от нашего паланкина движется куда более массивная платформа. Её несут сотни носильщиков; жерди тянутся на двадцать футов в длину. На платформе установлен прямоугольный стол, а вокруг него восседают шесть чучел, созданных по нашему подобию.

	Потому что этот парад — парад предателя.

	Пир Дураков, специально для Диззи.

	Если она жаждала одолеть нас, жаждала править этим городом вместо нас — так пусть правит. Если она так этого хотела, пусть получит.

	Ее тело было расчленено. Шесть частей — для шести чучел, представляющих каждого из нас. Ноги, руки, кисти. Все тщательно сшито и прикреплено. А прямо посередине стола, среди обилия больших блюд с яствами, возвышается главное украшение.

	Голова Диззи на шесте.

	То, что от нее осталось.

	Все шесть чучел обращены к центральному украшению, пока люди пируют. Это — издевательство над смертью Диззи и ее идиотской мечтой вырвать власть из наших рук.

	Джемини стоит у края стола, развлекая проходящих, пока парад медленно движется по улице. Тяжелый шаг за тяжелым шагом.

	Сегодня он одет особенно экстравагантно, вероятно, наслаждаясь жестоким театром всего этого действа. На его выбеленных волосах красуется черный цилиндр, дополненный желтым фраком и белыми кружевными перчатками. Он расхаживает, вращая тростью, украшенной серебряной змеей, обвивающей палку.

	Именно Джемини предупредил меня о Диззи. Он позвонил мне, как только узнал об этом в день сбора дани. Он собирал секрет за секретом, пока наконец не выяснилось: Диззи — лидер мятежа, и у нее были планы убить меня — убить всех нас.

	Джемини привлек Константину, и вместе они выпытали информацию у того, кто проболтался об этом ценном секрете, бросив на растерзание волкам горстку моих сотрудников из «Вэйнглори Медиа» вместе с последователями из каждой семьи. Даже случайный взлом с участием Мерси был связан с этим восстанием.

	Я был потрясен, взбешен. Как тот, кто клялся в верности мне, мог желать моей погибели? Я упустил контроль над Диззи за эти годы. Глупо убедил себя, что ей больше не нужны дополнительные стимулы, чтобы слепо и охотно выполнять мои приказы.

	Мне следовало знать, что нельзя доверять такой выскочке, как она.

	Знал ли я точный час этого предательства?

	Нет.

	Но подозрительное исчезновение Мерси в ту же ночь держало меня на лезвии ножа. Как будто все это время я стоял на острие кинжала, и звонок Джемини наконец обнажил опасность, что смотрела мне прямо в лицо.

	Не одна лишь Мерси способна чуять незримое.

	Я допускал, что Мерси могла бы предать меня, будь у нее шанс, — это знание было как заноза, которую я предпочитал игнорировать. Но увидеть подтверждение собственными глазами ранило сильнее, чем я мог предположить.

	Но затем…

	Отчаянная искренность ее раскаяния…

	Я пользовался ею как бальзамом, вспоминая, как Мерси вымаливала прощение у моих ног, всякий раз, когда мне требовалось утешение.

	Оглушительный голос Джемини вырывает меня из блуждающих мыслей.

	— Граждане Правитии! Узрите вашу бестолковую королеву! — он смеется, вскакивает на стол, повторяет тот маленький спектакль, что он устроил для нас перед охотой в лабиринте. Пнув гроздь винограда, он попадает в отрубленную голову, прежде чем та с хлюпающим звуком падает в миску с соусом. — Наслаждайтесь зрелищем! — гремит он, широко раскинув руки и поворачиваясь на месте. — И узрите, что значит выступить против любого из нас, — он поднимает яблоко и откусывает большой кусок. Прожевывает и глотает, прежде чем одарить толпу ослепительной улыбкой. — И впрямь дураки.

	Я поворачиваюсь к Мерси. Ее руки лежат на золотых перилах паланкина, а взгляд прикован к Джемини. В ее глазах мерцает едва уловимая искорка, и я широко улыбаюсь за нас обоих, зная, что Джемини единственный в этом городе, кто способен позабавить ее подобным образом.

	Я, возможно, и не простил Мерси… пока что. Но вкушать ее искупление было так сладко. Пусть я и не могу влиять на нее, как на большинство, но ее смирение перед моими прихотями — из чувства вины, я уверен, — вполне меня устраивает.

	Я позволяю ликующим возгласам толпы окутывать нас, словно тёплый поток. Обнимаю её за талию, притягиваю ближе к себе, к своей груди. С её губ срывается тихий, потрясённый вздох; ладони упираются в мою грудь, будто ищут опору.

	— Вольфганг, — произносит она едва слышно, скорее как предостережение.

	Мои пальцы неспешно скользят вниз, вдоль изгибов бёдер, к округлости ягодиц.

	— Хочешь что-то сказать, Кревкёр? — спрашиваю с широкой, ироничной улыбкой.

	Она прищуривается — явное недовольство из-за столь откровенного проявления чувств на публике. Но спорить не решается, ума хватает понять правила игры.

	Если она жаждет моего доверия, придётся подчиниться моим условиям.

	Такая покорность от Мерси — редкость, и я намерен в полной мере насладиться каждым мгновением.

	Осторожно, стараясь не растрепать её причёску — я чётко осознаю границы, — обхватываю пальцами её шею. Указательным нежно провожу под линией челюсти. Большим пальцем слегка приподнимаю её подбородок и мягко касаюсь губами её губ. Сегодня на ней тёмно-красная помада. Но даже если она сотрётся, это не имеет никакого значения.

	Ибо в этом и состоит цель, не так ли? Отметить ее своей. Позволить ее помаде осквернить мой рот, словно я испил глоток крови из ее артерии. Я углубляю поцелуй, моя рука у ее бедра сжимается в кулак, стягивая вместе с ним и ткань ее платья.

	Я почти различаю, как толпа ревет еще громче, чем прежде. А может, это лишь гул моего собственного сердцебиения в ушах. Быть с Мерси вот так вызывает больное, извращенное удовольствие.

	Она почти не сопротивляется. Её руки скользят под мой сюртук, обвивают талию. Она может притворяться, что ненавидит всё это, может делать вид, будто предпочла бы оставить наши отношения за закрытыми дверьми — но довольный вздох, едва различимый сквозь гул толпы, говорит сам за себя: она увлечена не меньше меня.

	Разница лишь в том, что мне не пришлось пытаться её убить, чтобы это понять.

	Эта мысль — горькая крупица, что отравляет миг, просачивается сквозь сладость её поцелуя. Я прерываю прикосновение губ, но на лице удерживаю самоуверенную усмешку — пусть Мерси не догадывается, куда ведут мои мысли. Её помада размазана, и я невольно вздрагиваю, заворожённый этим видом.

	Большим пальцем провожу под её нижней губой, аккуратно поправляя макияж. Она отвечает тем же, касается моих губ, стирает следы красной помады. Краем глаза замечаю, как перстень с моей печаткой на её пальце вспыхивает в лучах солнца.

	Хватаю её руку, прижимаю к своим губам. Кончиком языка касаюсь кожи рядом с кольцом, затем прижимаюсь к ней губами и не отвожу взгляда от Мерси.

	— Ты так и не сняла его, — бормочу я, обращаясь скорее к кольцу, чем к ней.

	Это не вопрос.

	Её глаза стекленеют — словно я пробудил в ней столько противоречивых чувств, что она не в силах справиться с ними разом.

	Она молча качает головой.

	Её глаза становятся стеклянными, будто я вызвал в ней слишком много противоречивых чувств, чтобы справиться с ними сразу.

	Она качает головой.

	Пока я изучаю её, я позволяю звукам оживлённого города заполнить тишину между нами.

	И это наводит на мысль, что, возможно, в ней всегда была часть, что никогда не верила, будто сможет довести это до конца. Никогда не верила, что сможет послать своего бога, чтобы забрать меня.

	Я цепляюсь за эту надежду до самого конца дня, продолжая держать Мерси как можно ближе к себе, демонстрируя своё право на неё на глазах у каждого жителя Правитии.





47


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Внизу небольшой лестницы я открываю дверь промышленного вида и вхожу в «Чайную комнату». Теперь, когда угроза нашей жизни устранена — и публично, и приватно, — мы наконец можем снова свободно перемещаться по городу.

	Наша победа принесла с собой свежее дыхание облегчения. Мне отчаянно нужно было размять ноги и навестить того, кто не держит мое сердце в тисках.

	Я с нетерпением жду встречи с Александром. Я не видел своего лучшего друга со времен похорон его матери. Мне даже пришлось пропустить его день рождения в этом году, за несколько дней до начала Сезона Поклонения, из-за усиленных мер безопасности.

	«Чайная комната» — еще один из многочисленных баров Александра в Правитии. Это подпольный клуб, известный своими изысканными коктейлями, но гораздо меньше, чем «Вор».

	Заведение, как всегда, забито под завязку. Нет ничего притягательнее для простых обывателей, чем обещание разврата в баре, принадлежащем слуге бога излишеств.

	Свечи на каждом столе и изящные бра под низким потолком создают темную, но уютную атмосферу. Месту присуща сдержанная роскошь: просторные закрытые ложи, потолок, утопающий в растениях, свисающих с цепей и деревянных балок.

	Кивнув хостес, я отдаю ей пальто и направляюсь в самый дальний угол бара. Искать Александра нет нужды, угловая ложа всегда зарезервирована для него и его свиты.

	Я застаю его за беседой с какими-то прилипалами; он откинулся в глубину ложи, в розовой рубашке с короткими рукавами, расстегнутой до середины татуированной груди. Судя по пустому, скучающему выражению его лица, ему все это отнюдь не в радость.

	Заметив мое приближение, ему достаточно легкого взмаха пальцев, чтобы стайка подхалимов рассеялась. Пока я жду, когда другие уйдут, его рука исчезает под столом, и я могу лишь предположить, что он дает знак тому, кто там внизу его обслуживает, — оставаться на месте.

	Что напоминает мне о…

	— Забыл упомянуть, — говорю я, скользя в ложу. — Закон, запрещающий нам шестерым спать друг с другом, отменен.

	Выражение лица Александра меняется со скучающего на шокированное, когда он резко выпрямляется.

	— Что?

	— По божественному слову Оракул, — отвечаю я плавно изгибая брови.

	На этот раз под столом исчезают обе его руки, отталкивая того, кто там находится. Несчастный падает на пол боком, растянувшись во весь рост. Быстро придя в себя, он даже не оглядывается на Александра, прежде чем убраться прочь.

	— Что значит, «По слову Оракул»? — говорит Александр, застегивая ширинку, его карие глаза полны вопросов.

	Я протяжно вздыхаю, будто его допрос меня утомляет. Подаю знак официанту, прежде чем ответить.

	— Якобы мы с Мерси всегда предназначены для того, чтобы… стать парой.

	Его плечи опускаются.

	— Значит, только вы двое.

	— Любой из нас. Закон аннулирован. Якобы, наше поколение открывает новую эру для Правитии.

	— Новая эра? — бормочет Александр. Он проводит рукой по усам, осмысливая новость. — Значит, это… — ему не нужно заканчивать фразу, чтобы я понял, что он имеет в виду.

	Я усмехаюсь и киваю.

	Он откидывается в ложу, скрестив руки, а его выражение становится полным надежды. Устремив взгляд в потолок, он, кажется, погружается в размышления о возможностях, которые это для него открывает.

	Он резко смотрит обратно на меня, нахмурив брови.

	— И ты забыл мне это сказать? Сколько ты держал эту информацию?

	Я поджимаю губы, избегая зрительного контакта на несколько вдохов. Передо мной появляется бурбон со льдом. Я делаю медленный глоток, прежде чем ответить.

	— Две недели.

	Ладонь Александра шлепает по столу, в то время как он наклоняется вперед всем корпусом.

	— Две недели?

	Я пожимаю плечами, но легкое щекотание вины першит в горле.

	— Столько всего навалилось.

	— До похорон моей матери или после? — настаивает он.

	Наступает тяжелое молчание.

	— За несколько дней до.

	Александр фыркает и снова откидывается на спинку ложи, скрестив руки.

	— Ну, теперь ты в курсе, — отвечаю я слегка отстраненно, поправляя манжеты и чувствуя себя немного атакованным. Я одаряю его одной из своих самых ослепительных улыбок. — Считай это запоздалым подарком на день рождения.

	Я делаю еще один глоток своего напитка; бурбон согревает горло, мягко стекая внутрь. Александр продолжает сверлить меня взглядом.

	— Значит, ты и Мерси, — наконец бормочет он.

	Я киваю.

	— Видимо, так, — протягиваю я. Замерев, раздумываю, не скрыть ли от него последние события и оставить предательство Мерси при себе. Даже после всего этого я чувствую потребность защитить ее.

	Несмотря ни на что, я сдаюсь.

	— Она пыталась меня убить, — говорю я небрежно. Снимаю невидимую пылинку с рукава. — Мы это уже уладили.

	К сожалению, его недоуменный вид говорит о том, что он эту тему не оставит, как я надеялся.

	— Как ей вообще это удалось? Нанять кого-то, чтобы убить — это же нарушение Закона о Проклятии забвения.

	— Диззи предложила свою кандидатуру.

	К моему удивлению, Александр разражается смехом. Хватая бутылку водки, охлаждающуюся во льду, он наливает себе свежую порцию, все еще тихо посмеиваясь.

	— Что тут смешного? — шиплю я сквозь зубы.

	Его взгляд, полный веселья, встречается с моим.

	— Любимый слуга идолопоклонства, преданный дважды. Должно быть неприятно.

	Я прикусываю зубами щеку и отвожу взгляд. Александр прав, это действительно неприятно. Осознание, что горстка моих последователей вступила в сговор против меня, было ударом по самолюбию.

	А затем участие Мерси…

	У меня бывали дни получше.

	— Это всё уже позади, — отмахиваюсь я.

	Александр медленно перестает смеяться, его лицо становится серьезным, пока он изучает меня поверх своего стакана, делая медленный глоток водки.

	— Почему ты продолжаешь доверять ей после всего?

	Мелодия электронной музыки окутывает нас, покусывая внутреннюю сторону губы. Играю с каплями конденсата на своем бокале. Избегаю его допрашивающего взгляда. Делаю глоток.

	Наконец, мой уклончивый взгляд скользит к нему.

	— Я и не доверяю, — говорю я. Глубоко вздыхаю, постукиваю пальцем по столу и снова отвожу взгляд. В конце концов, я снова фокусируюсь на Александре. — Но разве это имеет значение? Теперь даже боги не смогут удержать меня от нее.





48


	—

	МЕРСИ



	— И ты действительно решилась согласиться на этот недоработанный план Диззи? — спрашивает Джемини, уголок его губ приподнимается в легкой усмешке, пока он протягивает мне один из двух приготовленных для нас «грязных мартини».

	Я громко фыркаю, но принимаю бокал и делаю глоток. Когда Вольфганг сказал, что уходит к Александру, я подумала, что мне тоже стоит куда-нибудь выбраться.

	Стены Поместья Правитии начинают казаться тесными и удушающими, в каждом уголке мне мерещится какое-то воспоминание, связанное с Вольфгангом. Теперь же на всех них лежит огромное черное пятно, словно ядовитая краска, напоминающая о моем предательстве.

	Так что я появилась в доме Джемини без предупреждения.

	— У меня тогда был непростой период, — отвечаю я строго, ставя бокал на подстаканник на большом стеклянном кофейном столике.

	Я устраиваюсь на красном кожаном диване, опираясь на левый бок, закидываю ногу на ногу и прислоняю висок к указательному и большому пальцу. Замолчав, я смотрю на панорамные окна от пола до потолка в гостиной. Владения Джемини выходят на гавань и его казино, занимая весь утес; это единственный дом на много миль вокруг.

	— И это уже после того, как Оракул подтвердила то, о чем мы с Тинни и так догадывались? — он смеется, задавая вопрос. Делает долгий глоток своего мартини, прежде чем поставить его на столик и театрально плюхнуться рядом со мной.

	— Я не знаю, о чем думала, — бормочу я, не отрывая взгляда от мерцающих огней Пандемониума и не представляя, как отвечать на расспросы Джемини.

	Теперь, оглядываясь назад, все кажется лихрадочным кошмаром. Сюрреалистичным и нереальным.

	Вольфганг не дал мне ни единой причины ему не доверять. Скорее уж наоборот, если быть честной, и вместо того, чтобы разобраться в своих чувствах, я выбрала наихудшее из возможных решений.

	А была ли изначально вообще какая-то проблема?

	— Безжалостная малышка, — напевает Джемини.

	Нехотя я перевожу на него взгляд. Он развернулся ко мне, зеркально повторяя мою позу: голова лежит на ладони, а на лице растянута идиотская ухмылка. Его волосы сегодня светло-желтые. Они сочетаются с вязаным топом, заправленным в широкие твидовые брюки.

	— Он мне не доверяет, — бормочу я, выпрямляясь и теребя руки.

	— Разве можно его винить?

	— Джемини! — восклицаю я в досаде. — Ты не помогаешь.

	Его брови взлетают от удивления, наверняка из-за моей несвойственной вспышки. Рука опускается на диван; он склоняет голову набок, прищуривается.

	— Чтоб боги покарали, — медленно произносит он, указывая на меня пальцем. — Тебе не всё равно.

	Я громко вздыхаю, наклоняюсь и делаю большой глоток из бокала.

	— Конечно, не всё равно.

	— Никогда не думал, что доживу до такого дня, — размышляет он вслух, глядя в окно.

	Чувствуя беспокойство, я встаю и начинаю ходить взад-вперёд.

	— Я способна испытывать привязанность.

	Джемини становится серьёзен. Его глаза следят за моими нервными движениями.

	— Не в такой степени.

	Я останавливаюсь, ловлю его взгляд, с усилием сглатываю.

	— Что мне делать? — из-за собственной дрожи голосе, хочется распахнуть раздвижные двери на балконе и броситься с утёса в гавань.

	— Ты пыталась извиниться?

	Мне хочется взвыть. Снова начинаю ходить.

	— Я уже извинялась, говорила же.

	Джемини издаёт насмешливый вздох, тянется за бокалом. Сделав глоток, пригвождает меня пронзительным взглядом, один глаз которого голубой, а другой зеленый.

	— Ты пыталась извиниться, когда у твоих ног не лежало обезображенное тело его бывшей сотрудницы?

	Я размахиваю руками, кулаки сжимаются сами собой.

	— Какая разница? — щеки пылают, грудь вздымается от возмущения.

	Джемини усмехается. Растягивается на диване, заложив руки за голову, — будто мы беседуем о погоде за послеобеденным чаем.

	— О, Мерси, ты не знаешь ничего о жизни. Только о делах мёртвых, не так ли?

	— Джем… я тебя покалечу, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Говори прямо.

	Его глаза искрятся.

	— Я слишком хорош собой, чтобы меня калечить, дорогая.

	Моя рука непроизвольно тянется к кинжалу и Джемини разражается смехом. Выпрямляется, поднимает ладони в знак капитуляции.

	— Ладно, ладно, — он похлопывает по дивану рядом с собой. — Садись. Ты меня нервируешь.

	Мои плечи бессильно опускаются. Я подчиняюсь.

	Пока я сажусь, моё внимание привлекает приглушённый звук из коридора позади. Обернувшись, не вижу ничего, лишь стены, которые уставлены разномастными рамками и безделушками.

	— Что это был за звук? — спрашиваю с недоумением.

	Джемини смотрит на меня в замешательстве.

	— Звук? Наверное, ветер, — бормочет он, вскакивая на ноги. — Давай включим музыку, а? Чтобы развеять твоё мрачное настроение.

	Он бросает мне через плечо ухмылку, покачивает бёдрами, ставит пластинку и аккуратно опускает иглу. Когда комната наполняется музыкой, он удовлетворённо вздыхает:

	— Вот, уже лучше.

	Садится обратно, вновь сосредотачивает внимание на мне, и я ёжусь на своём месте.

	Он продолжает разговор ровно с того места, где мы остановились.

	— То, что нужно Вольфгангу от тебя, — это искренность, — говорит он чересчур серьёзно.

	— Я была искренней, — огрызаюсь я.

	Джемини быстро закатывает глаза.

	— Если ты будешь отвергать любой мой совет, дорогая, я лучше поберегу дыхание.

	Сердце замирает. Это снова чувство сожаления?

	— Пожалуйста, — настаиваю я, беря его руку в свои.

	Джемини замолкает и смотрит на наши соединенные руки, будто никогда не видел, чтобы я намеренно инициировала физический контакт. Когда его взгляд скользит обратно вверх, его улыбка становится самодовольной.

	— А Вольфи тебя здорово потрепал.

	Я отшвыриваю его руку и скрещиваю руки в знак протеста, не говорю ни слова.

	Смех Джемини медленно стихает, его выражение становится задумчивым.

	— Я могу сказать тебе одно и то же шестью миллионами способов, дорогая, но смысл всегда будет один, — он пригвождает меня взглядом. — Твое извинение должно идти от всего сердца.

	—

	Промаршировав в коридор с расправленными плечами и высоко поднятой головой, я направляюсь в библиотеку — туда, где, как я знаю, найду Вольфганга. В голове твёрдая решимость: это извинение должно прозвучать сейчас. Иначе духу не хватит довести дело до конца.

	Распахиваю дверь.

	Вольфганг сидит у потрескивающего камина. На коленях книга; у ног, свернувшись калачиком, дремлет Трюфель. Он явно удивлён моим появлением, но молчит, наблюдая, как я тяжёлой поступью приближаюсь к его креслу.

	— Ты бы первый меня предал, если бы я не опередила, — выпаливаю без предисловий. — Я это знаю. Если кто и способен понять мотивы моих поступков, так это ты, — начинаю ходить взад-вперёд. — Разве тебе недостаточно того, что я сожалею о содеянном? — бросаю на Вольфганга быстрый взгляд. Уголки его губ приподнимаются в улыбке. Не торопясь перебивать, он медленно снимает очки для чтения и закрывает книгу. — Если бы наши боги могли повернуть время вспять, я бы умоляла их об этом. Я была не в своём уме, Вольфганг. Я была одержима!

	Замолкаю. Разворачиваюсь к нему всем телом. Стараюсь унять тяжёлое дыхание, усмирить бешено бьющееся сердце.

	Я ищу подтверждения в его стальном взгляде, но нахожу лишь легкомыслие.

	Он позволяет моей речи заполнить каждую трещину в библиотеке, прежде чем заговорить, и его усмешка становится шире.

	— И это была попытка извиниться, Кревкёр?

	Я чувствую себя пораженной.

	— Э-это было извинение, — запинаюсь я.

	Он пытается скрыть усмешку за рукой, в которой держит очки. Его взгляд скользит вверх по моему телу, постепенно становясь серьезным.

	— Попробуй еще раз, моя погибель.

	Звук, вырывающийся у меня из горла, вероятнее всего, можно определить как визг, я не уверена, ведь никогда раньше так себя не вела.

	Но я делаю единственное, что кажется уместным, — убегаю куда подальше из библиотеки.





49


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Поправив золотые запонки, я бросаю последний оценивающий взгляд в зеркало во весь рост.

	Идеально. Как обычно.

	Я покидаю семейные покои и направляюсь в гостиную. Я не сплю с Мерси в одной постели с тех пор, как кровь Диззи пропитала матрас.

	Не столько пытаюсь наказать Мерси — которая так и не принесла мне должных извинений, — сколько стараюсь держать искушение как можно дальше, пока она наконец не даст мне того, чего я требую.

	А что требую, собственно?

	Ее всю. Открытую и уязвимую.

	Но держать ее на расстоянии вытянутой руки явно недостаточно. Мне, по сути, нужно приковать себя к кровати, чтобы не поползти к ней среди ночи.

	Однако на публике?

	Мы — беззаботные короли Правитии.

	Знаменитый союз.

	И сегодня вечером, пока мы проводим вечер в опере, наша игра ничем не отличается.

	Я вхожу в гостиную первым и, не желая мять костюм, остаюсь стоять у камина, дожидаясь появления Мерси.

	Слушаю тиканье часов на каминной полке, чтобы скоротать время, пока не раздается стук каблуков Мерси, и потом я слушаю уже их.

	Когда Мерси наконец входит в комнату, я ошеломлен. Горло пересыхает, живот сжимает от потрясения.

	Мерси — само воплощение красного.

	Я почти падаю на колени.

	Никогда не видел ее ни в чем, кроме черного. Но сегодня вечером она выбрала платье в тон моему костюму из твида «елочкой».

	Она выглядит восхитительно. Ее длинные черные волосы убраны в элегантную прическу, платье темно-красного оттенка, словно пролитая кровь, стекающая по ее телу. Объемные оборки из тафты собраны на бедрах, ткань ниспадает до пола, с длинным разрезом до самого бедра на левой ноге, обнажая кинжал в ножнах.

	Я медленно провожу ладонью по лицу, осматривая ее, раздираемый ее смертоносной красотой.

	Она тихо поправляет свои красные кружевные перчатки у локтя, сохраняя лицо бесстрастным.

	— Что-то не так? — спрашивает она с преувеличенной невинностью, будто носить красное для нее — обычное дело.

	Отбросив первобытную реакцию, я уже достаточно хорошо знаю Мерси, чтобы понимать: это ее способ снова попытаться извиниться.

	Прошло полнедели с тех пор, как она выбежала из библиотеки. Тогда у нее не нашлось слов, и уж точно их нет и сейчас.

	Не могу отрицать, мое сердце согревается от ее усилий.

	Но, черт побери, я заставлю ее использовать слова и извиниться, даже если это будет последним, что я сделаю на этой проклятой земле.

	Быстро скрыв удивление, я одаряю ее одной из своих обаятельных улыбок. Понимаю, что она видит ее фальшивость. Но я предпочту играть самоуверенного Вольфганга, чем признать, что она держит меня за горло.

	Игнорируя ее вопрос, я говорю бодрым тоном:

	— Ну что, пошли?

	Ее выражение лица меркнет, но она быстро берет себя в руки, будто ожидала от меня куда более бурной реакции.

	В таком случае, она может ждать хоть всю ночь.

	Я делаю несколько шагов ближе и предлагаю ей руку.

	Ее искрящиеся глаза темнеют, пока она изучает меня. Наконец, она кивает и обвивает мою руку своей в перчатке.

	— Пошли.

	—



	Выйдя из лимузина первым, я помогаю Мерси последовать за мной. Громкие крики папарацци усиливаются позади нас, как только они понимают, кто мы.

	Мой взгляд опускается на обнаженную ногу Мерси, когда она выходит, и горло сжимается от желания снова вонзить зубы в ее кожу. К счастью, теперь я могу позволить себе часть своих похотливых выпадов, раз уж перед нами камеры.

	Но Мерси удивляет меня. Прежде чем даже подняться на тротуар, она притягивает меня к себе. Ее пальцы в кружеве ласкают мою щеку, пока она прижимается губами к моим в долгом поцелуе, а папарацци ревут от восторга. Моя рука мгновенно обвивает ее бедра, прижимая к себе, и я стону прямо в ее губы.

	— Ну и ну, — протягиваю я, когда она наконец отстраняется. — Это зачем же?

	Она изящно приподнимает плечо и надувает губки. Не отвечает. Вместо этого она продевает руку в сгиб моего локтя и ждет, пока я поведу нас внутрь.

	Мерси не нужно ничего говорить. Я знаю, почему она так услужлива. И будь я азартным человеком, поставил бы все свое состояние на то, что и она знает, что мне это известно.

	Она сделает все, что угодно, лишь бы не использовать слова.

	—

	Оперный театр — это историческая достопримечательность Правитии в самом сердце района Воровских. Это одно из старейших зданий города наряду с Поместьем Правитии, и в его стенах обитает ровно столько же призраков.

	Внутри нас провожают наверх, в приватную ложу. Поскольку мы прибыли с опозданием, первый акт уже начался, и мы молча занимаем свои места за тяжелой задернутой портьерой.

	Я обожаю оперу.

	Музыку, костюмы, драматургию.

	Но сегодня ничто не захватывает дух так, как моя собственная муза, сидящая рядом. Мне трудно сосредоточиться, и я вместо этого внимательно изучаю каждое движение Мерси.

	Она смотрит вниз на сцену из-за маленьких позолоченных биноклей. Спина прямая, пышные оборки красной тафты окружают ее, пока она наклоняет корпус к балюстраде, а ее грудь приподнята и вырывается из корсета.

	Ох, я бы все отдал, чтобы откусить от нее большой кусок. Я бы жевал медленно, смакуя каждый оттенок вкуса Мерси.

	В конце концов, я поддаюсь порыву — и потребности быть рядом — притягиваю ее ближе резким движением, потянув за переднюю ножку стула. Она приподнимает бровь, бросая искоса любопытный взгляд, но не опускает бинокль.

	Медленно я провожу пальцем по ее левой руке, текстура кружева мягко струится под пальцами. Я беру ее руку и притягиваю к себе на колени. Переплетая пальцы, я провожу ее ладонью по моим брюкам, прижимая наши руки к моему твердеющему члену.

	Стону, откидывая голову назад на долю секунды, прежде чем снова фокусируюсь на сцене внизу.

	Я изнываю по ней.

	Две недели кажутся вечностью, и, будь у меня чуть меньше самообладания, я опустился бы на колени и уткнулся лицом между ее бедер.

	Кого я вообще наказываю в этот самый момент?

	Я трескаюсь по швам вместе с Мерси.

	Я нуждаюсь в ней.

	Я отчаянно жажду ее.

	Заставляя ее сжать мой член, наклоняюсь ближе, чтобы прошептать. Провожу носом за ее ухом. Захватываю зубами мочку. Чувствую, как она вздрагивает, и улыбаюсь, прижавшись к ее коже.

	— Ты сегодня выглядишь ослепительно, моя погибель, — наконец хриплю я. — Но если ты не можешь использовать слова для извинений… — я прижимаю ее ладонь еще сильнее к своему члену. — …то у меня, возможно, найдется способ получше.





50


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	После оперы я веду Мерси в Башню Вэйнглори. Она почти не говорит, пока я провожаю ее в свою спальню. Как будто ее невысказанное извинение заняло так много места во рту, что для слов просто не осталось места.

	Ее взгляд скользит по комнатам, мимо которых мы проходим, украдкой, то тут, то там. Она бывала в здесь и раньше, но никогда не была в моих личных покоях. Наконец мы входим в Зал Зеркал.

	Зал полон свечей. Я велел слугам зажечь их до нашего приезда. Бесчисленные огоньки мерцают и перебегают с одного отражающего стекла на другое, оставляя при этом некоторые места во власти теней.

	— Комната, полная зеркал, — тихо размышляет Мерси. — Мне стоило догадаться.

	Я улыбаюсь.

	— Это мое любимое место для игры на скрипке, — отвечаю я, поднимая черный чехол со скамьи, где хранится мой инструмент. Я велел ассистенту оставить ее здесь для меня сегодня, специально к этому моменту.

	Мерси, все еще облаченная в ослепительно красное, поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом.

	— Разве ты не скучаешь по этому? — спрашивает она с неподдельной заботой.

	Тепло разливается у меня в груди, и я киваю.

	— Скучаю… иногда, — мои шаги отдаются эхом, пока я приближаюсь к ней. — В последнее время у меня были дела поважнее… Держи, — говорю я, протягивая ей коробку.

	Сначала она остается невозмутимой, не поднимая рук, взгляд устремлен на вещь.

	— Что это? — она поднимает глаза, наблюдая за мной сквозь длинные ресницы.

	— Подарок, — просто отвечаю я, слегка встряхивая коробку, приглашая ее взять.

	— Но…

	— Просто открой.

	Она прикусывает нижнюю губу, но наконец принимает подарок. Аккуратно снимая крышку, она замирает, заглянув внутрь.

	Я мрачно усмехаюсь ее выражению лица, чувствуя себя удовлетворенным реакцией.

	— Если не хочешь тратить впустую время, советую не протестовать и надеть это, — говорю я с широкой высокомерной усмешкой.

	Ее глаза сужаются в неповиновении.

	— Зачем?

	Я небрежно пожимаю плечами, как будто в этой ситуации может быть что-то обычное.

	— Раз уж ты не хочешь пользоваться словами… — коротко усмехаюсь. — Я предлагаю тебе способ загладить вину.

	Ее каменное выражение лица выглядит так очаровательно, но в глазах бушует буря.

	— А второй предмет?

	Тут я становлюсь серьезным.

	— Отдать мне полный контроль, моя погибель — значит довериться мне.

	Она молчит, словно взвешивая за и против, сглатывая с трудом.

	Затем, не проронив ни слова, она поворачивается ко мне спиной, и мое сердце обрывается от мысли, что она сейчас уйдет. Вместо этого она замирает на месте, и ликующий восторг заполняет мое тело, когда я понимаю — она ждет меня.

	Я начинаю расплетать ее волосы, длинные черные пряди ниспадают на спину и плечи. Закончив, я обхожу ее, чтобы встать лицом к лицу, и вынимаю из коробки, которую Мерси все еще прижимает к груди, первый предмет. Мое сердце быстро колотится. Осознание того, что я сейчас держу в руках, погружает меня в самую глубину плотской жажды к Мерси.

	— Открой рот, — приказываю я.

	Она колеблется, ее взгляд темнеет.

	Но наконец ее губы размыкаются.

	Осторожно помещаю кляп между ее зубов. Две золотые цепочки соединяют его с кожаными ремнями, которые я плотно застегиваю у основания ее шеи.

	Не могу сдержать похабную усмешку на губах, когда отступаю на шаг, чтобы взглянуть на Мерси. Ее рот широко растянут вокруг силиконового шара, цепочки слегка впиваются в щеки. Приятная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

	Моя усмешка становится все шире, и она гневно выдыхает через нос. Игнорируя ее раздражение, я забираю коробку из ее рук и ставлю на пол рядом с нами.

	Щелкаю пальцами, выпрямляясь.

	— Сними перчатки.

	Она закатывает глаза, но подчиняется, капризно стягивая их указательным и большим пальцами, прежде чем бросить к своим ногам. Усмешка теперь приклеена к моему лицу, и с игриво поднятой бровью я жестом пальца приказываю ей снова повернуться ко мне спиной.

	Когда она разворачивается, я нежно убираю ее волосы с плеча и прижимаюсь губами к ее затылку у кожаного ремня, медленно стягивая молнию платья и обнажая татуировку символа семьи Кревкёр. Когда платье падает к ногам, она выходит из него, оставаясь лишь в стрингах и черных шпильках.

	Я наблюдаю, как ее взгляд следует за мной, пока я опускаюсь на одно колено, стягиваю стринги, освобождая от повязки кинжал на бедре. Затем медленно снимаю ее туфли, одну за другой, не отрывая от нее пристального взгляда.

	Прежде чем подняться, я достаю из коробки последний предмет. Без шпилек Мерси на несколько дюймов ниже меня, и я этим вовсю пользуюсь, глядя на нее свысока, пока кожаная шлейка болтается у меня на пальце.

	— Надень.

	Я, конечно, мог бы сделать это за нее, но удовлетворение от того, что Мерси добровольно, без борьбы, впускает себя в эту шлейку — это воспоминание, которое я навеки выжгу в своей памяти.

	Она с сильным рывком вырывает его из моей руки, наступает в обе ножные лямки и натягивает их на бедра. Обернув вторую ленту вокруг талии, она нетерпеливо дергает за пряжку, застегивая крошечный замочек, и все это время ее взгляд пылает яростью.

	Моя улыбка лишь становится шире.

	Прохожусь вокруг нее, будто волк, преследующий ягненка.

	Взяв ее руки, я отвожу их за спину и продеваю запястья в кожаные манжеты, прикованные цепями к основанию подвесной системы у нее на бедрах. Цепи достаточно длинны, чтобы оставить ей некоторую свободу движений, но лишь на несколько дюймов в каждую сторону.

	— Вот, — произношу я с довольным вздохом, словно оставив последний мазок на своем шедевре.

	Подведя ее к центру зала, где зеркала окружают нас со всех сторон, я поворачиваю ее лицом к себе.

	С ее подбородка уже стекает слюна, и мой член напрягается при этом зрелище. Я сжимаю ее щеки, заставляя опуститься.

	— На колени.

	Она снова пытается сопротивляться, взгляд становится твердым, щеки пылают, дыхание тяжелое. Это вызывает во мне извращенный трепет, похоть прожигает изнутри. Она борется со мной всего одно мгновение — ровно столько, чтобы я успел насладиться этим, — прежде чем подчиниться приказу и опуститься на пол.

	Преломлённый свет свечей играет на её бледной коже, и я не могу сдержать мрачный смешок, который вырывается у меня при виде Мерси, сидящей у моих ног.

	— Глаза в пол, — приказываю я, снова начиная обходить ее кругом: мне нужно увидеть ее со всех сторон. Я снимаю пиджак, приговаривая насмешливо: — Смотри, как жалко ты теперь выглядишь, — в моем голосе одна лишь похоть. — Миленькая шлюшка, раскаивающаяся на коленях.

	Она издает клокочущий звук сквозь кляп, и мой член пульсирует от нетерпения.

	— Какие прелестные звуки ты издаешь, когда находишься во власти моей милости, — размышляю я вслух, снимая рубашку и бросая ее туда же, куда улетел пиджак.

	Опускаясь на колени позади нее, я грубо притягиваю ее спиной к своей груди.

	— Смотри на меня в зеркале, — жестко требую я.

	Ее глаза поднимаются, встречая мой взгляд в отражении, пока я трусь о ее сцепленные руки. Подбородок ее мокрый и блестит от слюны; я провожу по нему ладонью, затем скольжу вниз по шее и со страстью сжимаю ее грудь.

	— Теперь ты сожалеешь? — спрашиваю я, и в моем голосе слышны вожделение и презрение. — Тебя не мучает бессонница от мысли, что ты сделала это со мной? — она всхлипывает, когда я сильно щипаю ее за сосок, а ее губы дрожат вокруг силиконового шара. — Жалкая Мерси убивает мужчин ради забавы, но не может выдавить из себя ни единого внятного извинения.

	Мой член болит, но я игнорирую это. Резко толкнув ее вперед без всякого предупреждения, я удерживаю ее за подвесную систему, пока ее лицо не упирается в пол, а задница остается приподнятой.

	Двумя пальцами я бесстрастно провожу по ее киске. Цокаю, обнаружив, что она промокла насквозь.

	— Грязная девчонка, — шиплю я, шлепая ее по одной ягодице открытой ладонью. Жжение почти так же сладко, как и стон Мерси сквозь кляп. Я наношу еще один жесткий шлепок на краснеющее место. — Тебе легче, когда с тобой обращаются как с обычной шлюхой, чем извиниться? — спрашиваю я, рот заполняется слюной от ее сдавленного стона.

	Проведя рукой вдоль ее позвоночника, я тихо успокаиваю ее звуком «ш-ш-ш», затем поднимаюсь, чтобы снять оставшуюся одежду. Я не отвожу взгляд от ее сочащейся киски, будто загипнотизованный и очарованный — возможно, так оно и есть, — снимая брюки, носки и обувь. Снова опустившись на колени, я тяну ее за перекрещенные на заднице лямки и прижимаю свой член к ее сцепленным в манжетах рукам.

	— Чувствуешь его, Мерси? — рычу я у нее над ухом.

	Она стонет, ищет мои глаза в зеркале, сжимая пальцы вокруг моего твердого члена. Я подаю бедрами вперед, трахая ее ладони, и улыбаюсь как безумец, опьяненный своей одержимостью ею.

	— Ты даже не заслуживаешь моего члена в своей дырочке, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Может, буду трахать тебя только в руки, — я дергаю за ремешок кляпа, откидывая ее голову себе на плечо. Следующие слова я произношу жестоким шепотом: — Размажу свою сперму по твоей идеальной заднице и оставлю тебя ноющей и разбитой.

	Я слушаю еще один ее восхитительный, жалобный стон, прекрасно зная, что до того, как ее трахну, остались секунды. Ее звуки так приятно слушать, что я почти готов принять ее отчаянные попытки протеста за извинение. Почти.

	Даже задумываюсь, кто здесь кого связал и держит на поводке.

	Выдернув член из ее хватки, я провожу головкой рядом с ее входом и затем глубоко вхожу в нее. По звуку, который я издаю, когда ее киска сжимается вокруг меня, можно подумать, что кляп во рту у меня. Я трахаю ее жестко, но медленно, смакуя долгое скольжение своего члена и ее стон, когда снова глубоко вхожу в нее.

	Наблюдаю за ней в зеркале, ни разу не взглянув на собственное отражение. Розовый румянец расползается по ее щекам и груди.

	Я изучаю ее.

	Наслаждаясь ей.

	Пожираю ее.

	И представляю, как два наших герба превращаются в один. Пламя пожирает нити. Поглощает. Преображает.

	Свободной рукой я нахожу ее набухший клитор и шлепаю по нему, и она стонет еще громче, в то время как моя другая ладонь крепко держит ее за подбородок. Мои пальцы скользят в ее соках, пока я ублажаю ее твердыми круговыми движениями, снова шлепая по ее распухшему клитору. Когда я чувствую, что ее оргазм близок, киска пульсирует вокруг моего члена, я отпускаю ее лицо и торопливо расстегиваю кляп, эгоистично желая услышать ее крик без всяких преград.

	И он совершенен.

	Он наполняет зал божественной мелодией, и я полностью покорен.

	Когда вскоре наступает и моя разрядка, и я бездумно наполняю ее собой, меня озаряет разрушающее разум осознание.

	Что я люблю Мерси больше всего на этом проклятом свете.

	Даже больше, чем себя.





51


	—

	МЕРСИ



	Маленькая бархатная сумочка на шнурке, которую я сжимаю в кулаке, прожигает дыру в моей ладони, неровности и края того, что внутри, напоминают мне о том, что я собираюсь сделать сегодня вечером.

	Ненавижу это.

	И ужасно нервничаю.

	Нетвердой походкой крадусь по коридору, надеясь застать Вольфганга в нашей спальне.

	Когда два дня назад мы вернулись из Башни Вэйнглори, он без промедления перенес все свои вещи в покои правителя, не сказав ни слова. Должна признаться, что испытала облегчение от хоть какого-то прогресса. Что-то изменилось между нами после Зала Зеркал, особенно в поведении Вольфганга. Хотя с тех пор мы проводили время наедине — читали в библиотеке, нежились в купальнях, — он в основном хранил молчание, очевидно, все еще ожидая чертовых извинений.

	Войдя в спальню, я замечаю, что французские двери, ведущие на балкон, приоткрыты, а за ними виден силуэт Вольфганга.

	Мое сердце подскакивает к горлу.

	Я быстро разворачиваюсь и делаю большой шаг из комнаты, однако останавливаю себя. Чертыхаюсь под нос. Поворачиваюсь обратно. Мои шаги замедляются, и я чуть не издаю громкий вопль от того, как неловко себя веду.

	Я плотно закрываю глаза и делаю глубокий вдох. На выдохе фокусируюсь на распахнутой балконной двери и выпрямляю спину.

	На улице льет как из ведра, запах влажной земли поднимается и долетает даже сюда, на такую высоту. Большая часть балкона под навесом, и Вольфганг сидит в одном из больших мягких кресел, укрытый от ливня, спиной ко мне.

	Дым лениво вьется у его головы, сигарета зажата в длинных пальцах, запястье покоится на подлокотнике. Я уже начала привыкать к его повадкам: курит он только в задумчивом настроении.

	Полагая, что шум ливня скроет мои крадущиеся шаги, я внутренне содрогаюсь, когда Вольфганг поворачивает голову и бросает на меня искоса взгляд.

	Замираю на месте, словно пойманная на месте преступления, еще сильнее впиваясь пальцами в бархатный мешочек.

	Пока я стою не двигаясь, Вольфганг тянется к пепельнице, тушит сигарету и откидывается в кресле. Он продолжает смотреть на раскинувшийся город, но его рука протягивается в мою сторону ладонью вверх, пальцы медленно разжимаются, словно беззвучно подзывая меня к себе.

	Он дергает за невидимую нить.

	И меня неудержимо тянет вперед.

	Всего несколько шагов — и я стою перед ним.

	Его взгляд задерживается на моем сжатом кулаке и выглядывающем из него маленьком бархатном мешочке. Он ничего не говорит, лишь скользит глазами вверх по моему телу, чтобы встретиться с моим тревожным взглядом.

	Его улыбка теплая, но отстраненная.

	Взяв мою свободную руку, он усаживает меня к себе на колени. Я не сопротивляюсь. Ни капли. Я принимаю его объятия, обвиваю руками его шею и кладу голову на плечо, глядя в дождливое небо. Он обнимает меня за талию, издает довольный вздох, а дробный стук дождя настраивает на медитативный лад, пока он медленно гладит мои волосы, а затем руку.

	Мы молчим, и это молчание кажется длится вечность.

	На деле проходит едва ли несколько минут.

	Но с Вольфгангом каждый миг ощущается как целая жизнь.

	Первым нарушает тишину он, и голос его звучит хрипло:

	— Что у тебя в руке, моя погибель?

	Ужас возвращается, словно туго затянутая петля на шее. Мне так и хочется швырнуть эту проклятую вещицу с балкона.

	Пытаясь создать дистанцию, я отстраняюсь, надеясь занять собственное кресло или же сбежать, сама еще не решила, но Вольфганг притягивает меня обратно, крепко обвивая рукой.

	Я громко фыркаю и избегаю зрительного контакта в знак протеста.

	В его груди глухо перекатывается низкий смешок.

	— Это для меня? — спрашивает он, пытаясь дотянуться до мешочка, но я отвожу руку. — Мерси, — предупреждающе произносит он, его теплая ладонь игриво сжимает мое обнаженное бедро.

	Я сглатываю. Нахожу его ищущий взгляд.

	— Это… кое-что для нас, — наконец тихо признаюсь я.

	Его брови взлетают вверх.

	— О-о?

	Я смотрю ему в глаза, жалея, что слова так важны.

	— Я… — голос застревает у меня в горле. Со вздохом отвожу взгляд. Он снова сжимает мое бедро, словно подталкивая. Я поворачиваюсь к нему лицом. — Мне так жаль, Вольфганг, — шепчу я. Его тело напрягается подо мной, будто он и не надеялся когда-либо услышать от меня эти слова. — Я прошу прощения, — продолжаю я, и грудь становится тяжелой, — пожалуйста, прости меня, мне нужно, чтобы ты простил меня. Я больше не могу это выносить.

	У меня кружится голова, сердце колотится о ребра, и я никогда еще не ненавидела тишину так, как сейчас. Вольфганг прячет легкую усмешку, изучая меня, его ладонь плавно скользит вверх-вниз по моему бедру.

	— Что у тебя в руке, Мерси? — повторяет он.

	Я чувствую возмущение.

	— Ты что, не слышал меня?! — хрипло говорю я и снова пытаюсь подняться с его колен, но безуспешно.

	— Я слышал, — хрипит он. — Но сначала хочу знать, что внутри этого мешочка.

	— Зачем? — капризно спрашиваю я, сердце стучит так часто, будто вот-вот вырвется из груди.

	— Побалуй меня, — настаивает он.

	Без всяких церемоний я швыряю сумочку к себе на колени и многозначительно приподнимаю бровь, давая понять, что он может взять ее сам.

	На этот раз он и не думает скрывать торжествующую ухмылку, и мне особенно трудно не улыбнуться в ответ. Он убирает руку с моей талии и бережно развязывает шнурок. Его рука погружается внутрь и появляется снова, держа между пальцев две цепочки.

	Обе из тонкого золота, с маленьким гравированным флаконом на каждой.

	— Во флаконах смесь нашей крови, — нервно выпаливаю я.

	Пальцы Вольфганга сжимаются в кулак, цепочки все еще зажаты в его твердой хватке, а его горящий взгляд прожигает меня насквозь.

	Я почти снова теряю все свое мужество.

	Но каким-то образом нахожу в себе силы продолжить.

	— Я попросила Тинни сделать их для нас. На одном мои инициалы, на другом — твои. Я думала, мы могли бы… — хочется отвернуться. Сбежать. Спрятаться. Что угодно, только не это. Я едва могу выдавить слова. — Я думала, мы могли бы обменяться ими на нашей свадьбе.

	Выражение лица Вольфганга проясняется, становится почти мальчишеским, и внезапно камень спадает с моих плеч.

	— Нашей свадьбе? — произносит он, и в его голосе звучит надежда.

	— Я хочу, чтобы ты стал моим мужем, — говорю я, глядя вдаль и изо всех сил стараясь выглядеть равнодушной. — Если ты простишь меня, конечно.

	Смех Вольфганга звучит мрачно и порочно, его рука касается моей щеки, поворачивая мое лицо к себе. Большой палец скользит по моим губам, прежде чем он прислоняется к ним мягким поцелуем. Отстранившись, он пристально заглядывает мне в глаза, пальцем все еще рисуя маленькие круги на моей щеке.

	— Простить тебя — значит полюбить тебя, — наконец говорит он.

	Дыхание замирает у меня в горле.

	Тишина затягивается.

	— А ты…? — тихо спрашиваю я, сама не зная, на какое из двух заявлений прошу ответа.

	Он широко улыбается, обнажая золотой клык.

	— Да.





52


	—

	ВОЛЬФГАНГ



	Две недели спустя…

	— Она готова, — чопорным кивнув, объявляет Джеремайя.

	В груди вспыхивает головокружительное предвкушение, и я едва не сбиваю его с ног, рванув к Мерси. Он каким-то образом умудряется увернуться и при этом сохранить невозмутимый вид, открывая передо мной дверь. Я с нетерпением вхожу в просторную приемную, примыкающую к огромному залу, где проходят все важнейшие церемонии.

	Или, как в этот раз, официальный союз соправителей.

	Стены приемной увешаны внушительными портретами предков. Совсем скоро рядом с ними появятся и наши образы.

	Но сейчас это не имеет никакого значения.

	Мерси стоит у потрескивающего камина в своем свадебном платье — длинная черная вуаль ниспадает по спине, касаясь пола. Наряд сочетает темно-алый корсет и черное кружево поверх него; длинные струящиеся рукава закрывают ладони, а широкий круглый шлейф тянется за ней. Она поднимает взгляд и встречается со мной глазами через всю комнату.

	И улыбается.

	Улыбка почти скромная, словно она ищет моего одобрения.

	У меня взрывается сердце.

	Я иду к ней, ставлю подарок на ближайший столик и обхватываю ее лицо ладонями.

	— Моя погибель, — хрипло выдыхаю я, прижимаясь лбом к ее лбу. — Ты выглядишь божественно. Богиня среди смертных. Весь город недостоин даже смотреть на тебя.

	С ее губ срывается тихий смешок, теплое дыхание касается моей кожи, и я едва выдерживаю эти бесконечные секунды, отделяющие меня от того, чтобы назвать Мерси своей женой.

	— Ты и сам выглядишь восхитительно, — говорит она с затаенным волнением.

	Ее голос, наполненный такой легкостью, пьянит. Особенно сейчас, когда я знаю: такой она бывает лишь наедине со мной.

	— А ты ожидала меньшего? — усмехаюсь я.

	Отстранившись, я расправляю плечи, словно павлин, демонстрируя наряд: красный бархатный смокинг с черными лацканами, перекликающимися с ее платьем.

	— Само воплощение бога идолопоклонства, — произносит она с искоркой в глазах.

	Мы на несколько затаенных вдохов погружаемся в тишину, ее взгляд переполнен нежностью.

	С трудом вырываясь из ее чар, я тянусь к подарку.

	— У меня для тебя сюрприз, — протягиваю его Мерси. — Моей музе, — добавляю с гордой улыбкой.

	Она удивленно приподнимает бровь.

	— Для меня?

	— Открой, — прошу я.

	Ее улыбка возвращается, и я пропадаю окончательно.

	Она срывает золотистую упаковку, обнажая тяжелую книгу в кожаном переплете. Сминая бумагу и позволяя ей упасть на пол, Мерси переводит взгляд на меня и снова опускает его, разглядывая простую черную обложку.

	Меня трясет от нетерпения, но я прикусываю язык, не торопя ее.

	Наконец она открывает книгу — и ее тихий вздох именно то, на что я надеялся.

	Я не скрываю гордости.

	— Твои фотографии заслуживали лучшего пристанища, чем обычная обувная коробка, — говорю я, имея в виду те, что она хранит в крематории.

	Ее зеленые глаза наполняются слезами. Улыбка дрожит.

	— Мне так нравится… — она смотрит на меня серьезно и пронзительно, делает шаг ближе. — Спасибо тебе, мой муж, — наконец произносит она, и все мое тело словно заливает светом. Она сглатывает, откладывает книгу и подходит ко мне, ее руки скользят в мои, взгляд пылает. — Знай, я принадлежу тебе навечно. Даже боги не смогут разлучить нас. Я твоя за пределами этой жизни, Вольфганг. За гранью смерти и теней вечности, — она мягко целует меня, обнимая за талию, и шепчет: — Я люблю тебя.

	— Мерси, — отвечаю я, голос ломается от боли и жажды. — Я прикован к тебе на всю вечность. Прими мою душу в свою и разрушай меня снова и снова.

	Мы остаемся в объятиях друг друга, сердца бьются в унисон нашей преданности, взгляды сплетены.

	— Готова? — наконец спрашиваю я. Она улыбается и кивает. — Тогда пойдем, моя невеста, — говорю я с широкой улыбкой, подхватывая ее на руки и кружась.

	Ее удивленный смех искрится по пространству, когда она шутливо хлопает меня по плечу.

	— Грубиян! Поставь меня немедленно! — вскрикивает она.

	Мой смех поднимается из самой груди, когда я ставлю ее на ноги.

	— Это кто еще грубиян, Кревкёр? — подмигиваю я, переплетая наши пальцы и ведя ее к выходу. — А теперь идем. Хочу называть тебя своей женой, я не вынесу ни секунды больше.





ЭПИЛОГ


	—

	ДЖЕМИНИ



	Десять недель назад

	Страх пахнет особым образом. Он окутывает ночной воздух, приторно-сладкий, как комната, наполненная похоронными цветами. Мои ноги и руки двигаются так же яростно, как бьется сердце, когда я сворачиваю за угол лабиринта, и радостное предвкушение от поимки собственной жертвы заставляет глупо ухмыляться. Рев и мольбы пощады щекочут слух, пока я стараюсь сосредоточиться на испуганных звуках совсем рядом.

	Ускоряющиеся шаги. Сбивчивое дыхание.

	Прижимаясь к изгороди, жду, пока зелень щекочет шею.

	Я чувствую, что она близко, я выслеживал ее последние десять минут. Она вот-вот появится из-за угла. Замедляю дыхание несколькими глубокими вдохами, улыбка на губах не меркнет, пока я прижат к стене лабиринта.

	Слышу, как она спотыкается, ругаясь сквозь зубы, слова пропитаны тем же сладким страхом, что витает в воздухе. Пока, наконец, она не предстает передо мной, как доверчивая газель под лунным светом. Ее длинные каштановые волосы прилипли к лицу, карие глаза дикие и полны ужаса. Должно быть, она бежала с самого начала охоты больше получаса.

	Выйдя из тени, я хватаю ее за горло крепкой хваткой. Она кричит и пытается вырваться, выкручивая верхнюю часть тела, будто хочет рвануть в противоположную сторону. От этого она лишь теряет равновесие и падает навзничь, заставляя нас обоих рухнуть на землю.

	Мой жадный смех лишь усиливается, пока она продолжает бороться. Я цыкаю пару раз, затем тихо усмехаюсь.

	— Не думай, что сможешь сбежать от меня.

	— Отстань от меня, чудовище! — визжит она, когда мне наконец удается прижать ее ноги своими, а руками вдавить ее запястья в землю над головой.

	Все ее угрозы бесполезны.

	И мы оба это знаем.

	Но что-то в ее словах, повисших между нами, заставляет меня замереть.

	Я слегка склоняю голову набок, принюхиваясь к воздуху.

	Отсутствие.

	Мой взгляд пронзает ее.

	— Повтори.

	На ее лице мелькает смятение, но оно тут же исчезает, прежде чем она возобновляет тщетные попытки вырваться.

	— Отпусти!

	Вот оно снова…Или, вернее, то, чего нет.

	Улыбка сходит с моего лица, я приподнимаю бровь, сжимая ее запястья еще сильнее.

	— Кто ты? — медленно спрашиваю я.

	Она замирает подо мной, ее взгляд прожигает, а между бровей залегает маленькая складка.

	— Я… я… — начинает она, но, кажется, передумывает и снова пытается вырваться. — Отпусти! — повторяет она.

	У основания шеи пробегает дрожь. Воздух сгущается, когда внезапное предчувствие расползается по моей разгоряченной коже.

	Все это неправильно.

	Пока раздумываю, я прижимаю ее к росистой траве, секунды медленно уплывают, словно облака на небе под полной луной.

	Наконец, я принимаю решение. Оттолкнувшись от нее, я вскакиваю на ноги.

	Напуганная, но ошеломленная, она отползает на руках и ногах, едва я отпускаю ее. Мы смотрим друг на друга в долгом напряженном молчании, прежде чем я наконец говорю.

	— Два раза направо, один налево и снова направо, — в моем голосе звучит поражение, но я тверд в своем решении. Наклоняюсь чуть ближе, одну руку кладу на бедро, а другой делаю легкий взмах в ее сторону. — Беги-беги-беги, маленький кролик, пока я не передумал, — напеваю я, растягивая губы в хитрой усмешке.

	Когда мои слова наконец доходят до нее, она вскакивает, тяжело дыша. Она едва бросает на меня последний взгляд, прежде чем повернуться и бежать от своей судьбы. Заворачивает за угол и исчезает в темноте ночи.

	Я остаюсь затаив дыхание, а запах жертвы, все еще прилипает к моей коже.





	Продолжение истории с Джемини Фоли — во второй книге серии «Порочный город»!





ОБ АВТОРЕ


	Наоми Лауд — автор страстных темных романов. Хотя ее первая любовь — это слова, именно духовность и магия служат фильтрами, сквозь которые она воспринимает мир, что сильно влияет на ее творчество, особенно это хорошо заметно в ее дебютной серии книг «Was I Ever». Она живет в Монреале (Канада) с мужем и тремя кошками, но втайне мечтает жить под водой.





Notes


	[←1]

С латинского: «все это суета».





[←2]

«У богов свои законы»





[←3]

Сюрикэн — японское метательное оружие скрытого ношения (хотя иногда использовалось и для ударов). Представляет собой небольшие клинки, изготовленные по типу повседневных вещей: звёздочек, игл, гвоздей, ножей, монет и так далее.





[←4]

Крокембуш (фр. croquembouche) — французский десерт, представляющий собой высокий конус из профитролей с начинкой, скреплённых карамелью или специальным сладким соусом.





[←5]

«Молли» — это сленговое название вещества MDMA (3,4-метилендиокси-N-метамфетамин), известного своими мощными эйфорическими и стимулирующими эффектами





[←6]

В разговорной речи «десятина» почти не используется в исторических значениях. В религиозном контексте может упоминаться как символическое пожертвование (десятая часть дохода), но без обязательного характера.





[←7]

Ditzy – можно перевести как «глупая».





