Глава 1


Прикрепленный Андропова, опоздав лишь на секунду, выстрелил почти одновременно с обезумевшей от горя вдовой.

Ноги женщины подогнулись, она упала навзничь. В центре лба появилось пулевое отверстие, из которого хлынула кровь.

Раненого Андропова со всех сторон окружили сотрудники. Я не видел, в каком сейчас состоянии находится председатель КГБ СССР.

Я закрыл своим телом Леонида Ильича за миг до того, когда началась стрельба. Генсек ничего не увидел и в первые секунды даже не понял, что произошло. Другие телохранители сомкнулись вокруг — и мы поспешно вывели Леонида Ильича с кладбища.

Люди, пришедшие на похороны, настолько растерялись, что никто не проронил ни звука. Потрясение оказалось столь сильным, что вместо криков и плача слышался только испуганный шепот и несколько призывов срочно вызвать врача.

Мы уже дошли до машины, и только тогда народ на кладбище заволновался, зашумел.

До Заречья Леонид Ильич не произнес ни слова. Он был в состоянии, близком к шоковому. И потряс его явно не звук выстрелов — уж к этому-то фронтовик Брежнев был привычен. Его потрясла бессмысленность случившегося. «Как же так, ведь жили в одном подъезде, соседи — и так вот — застрелить в упор, глядя в глаза», — думал он, тоскливо уставившись в окно.

В Заречье, как только вышли из машины, Леонид Ильич быстрым шагом пошел в дом. И уже на лестнице вдруг остановился, прижал руку к сердцу и скривился. Мы с Солдатовым подхватили Генсека на руки, быстро подняли по лестнице в спальню. Раздели, уложили на кровать.

Началась суета. Прибежала Алевтина с уколом. Выбежал личный врач Брежнева — Михаил Косарев.

Не хватало еще, чтобы инсульт случился из-за меня на два месяца раньше, — подумал я и тут же одернул себя: я-то тут при чем? Я знал о ненависти между Щелоковым и Андроповым, и что жена министра МВД винила Юрия Владимировича в смерти супруга тоже ни для кого не было секретом. Но я даже предположить не мог, что она решится выстрелить прямо на похоронах. В присутствии Леонида Ильича Брежнева. В моей прошлой реальности все происходило совершенно по-другому. Но похоже, что эта «моя реальность» становится все более условной и зыбкой…

Косарев выпроводил всех из спальни.

— Виктория Петровна, — сказал он плачущей жене Брежнева, — вы тоже выйдите, пожалуйста. И вам бы надо успокоиться.

— Пойдемте, я сейчас вам валерьянки накапаю, — Алевтина приобняла Викторию Петровну за плечи и вывела из спальни.

Только я не ушел, оставшись рядом с Леонидом Ильичом. Сел у изголовья его кровати и сконцентрировался на мысленном внушении. Ничего другого не оставалось — что мог, то и делал. Врачи пусть работают на своем фронте, а я, доморощенный экстрасенс-телепат, буду на своем.

«Ваше сердце бьется ровно. У вас сильное сердце… Оно работает спокойно и уверенно… В вашем теле сейчас происходят важные оздоровительные процессы… Нормализуется работа всех внутренних органов… Оздоравливается сердечно-сосудистая система… Снимаются спазмы… Все кровеносные сосуды в превосходном тонусе…»… — и дальше в том же ключе. Я не знал правильных слов, не был психотерапевтом и тем более кардиологом, но я от всего сердца желал Леониду Ильичу здоровья.

Скорая из кардиологического центра Чазова не просто приехала — она прилетела, как мне показалось, почти мгновенно. Провода и присоски, гудение аппарата, длинная лента кардиограммы.

— Приступ аритмии купирован. Имела место достаточно опасная фибрилляция предсердий, — Чазов с резким звуком оторвал ленту миллиметровой бумаги, сложил ее, сунул в медицинскую карту. — Сейчас ритм восстановлен, но давление немного нестабильное.

Доктор с облегчением вздохнул, вытирая вспотевший от волнения лоб:

— Сейчас Леонида Ильича лучше не беспокоить. Однако я боялся, что произошло что-нибудь похуже…

В спальню Генсека вошла Алевтина с капельницей в руках. Чазов переключился на нее, написал рецепт, разъяснил назначения. Косарев был тут же, что-то добавлял, предлагал. Впрочем, импровизированный консилиум очень быстро закончился.

— Леонид Ильич должен находиться на особом контроле, — сообщил мне Чазов. — Следите за давлением и пульсом.

— А что насчёт сна? — уточнил я.

— Пока пусть пару часов бодрствует, а потом можно. Я дал минимальную дозу седативного, но не для сна, а чтобы чуть снизить нервную нагрузку.

— Если что, зовите — я буду рядом, — добавил Косарев, и вышел, сопровождая Чазова.

Я не сдвинулся с места. Так и сидел на стуле у изголовья кровати. Периодически проверял пульс. К счастью, сердце Генсека билось ровно — не знаю, что сработало лучше — лекарства или моя поддержка. Будем считать, что все вместе.

Я смотрел на часы — стрелки двигались медленно, отмеряя не только время дня, но и время нашей жизни. Подумалось, что каждое движение стрелки часов приближает нас к смерти. Так же, как приближает к ней каждое ошибочное решение, каждый неверный шаг и каждая злая мысль.

— Леонид Ильич, не смейте умирать, вы даже не представляете, как вы нужны нам. Вы нужны всей стране, — тихо сказал я.

— С вами умереть не получится, с того света достанете, — пробормотал Брежнев и открыл глаза. — Жизни той осталось с гулькин нос, а люди еще и стреляют друг в друга. Как так можно? Я знал, что Андропов со Щелоковым вечно грызлись… Но не думал, что настолько серьезная вражда между ними…

— Леонид Ильич, вы так нас напугали! И вам лучше не разговаривать, на полшага от инфаркта были, — я встал, поправил подушку, поднес стакан воды. Леонид Ильич отпил глоток, немного помолчал, и распорядился:

— Володя, Александрова-Агентова позови.

— Выполняю…

— И еще… Где Рябенко?

— Александр Яковлевич остался на кладбище, во избежание беспорядков. Но будет с минуты на минуту.

Я приоткрыл дверь спальни и пригласил помощника Брежнева. Александров-Агентов тут же вошел, но произнес озабоченно:

— Леонид Ильич, может, с делами повременим? Все-таки серьезный приступ был.

— Ничего, живой — и ладно. Сейчас зови ко мне Удилова, Цинева и Устинова. И Цвигуна тоже. Чтобы срочно. Но сначала Рябенко.

Александров-Агентов вышел. Я снова посмотрел на часы. С момента выстрелов на кладбище прошло совсем немного времени — всего-то три часа.

Спустя минут пять в спальню быстро, почти бегом, влетел генерал Рябенко.

— Леня, ну и перепугал ты нас! — сходу начал он.

Брежнев лишь отмахнулся небрежно:

— Со мной все в порядке. Рассказывай, что там? Как Юрий Владимирович? Серьезно ранен?

Рябенко замялся, не зная, можно ли сообщать такие новости человеку, у которого только что случился сердечный приступ. Но знал, что Брежнев от своего не отступит, потому мрачно сказал:

— Юрий Владимирович убит. Щелокова выстрелила в упор, пуля задела жизненно важные органы. Умер на месте. Светлана тоже убита — выстрел телохранителя Андропова оказался смертельным. Тела отвезли в Кремлевскую больницу.

Брежнев никак не реагировал, только хмурился.

— Я остался, чтобы завершить похороны Николая Анисимовича, продолжил Рябенко. — Учитывая обстоятельства, хоронили быстро. Светлая ему память… И ей тоже…

Помолчав еще с минуту, Брежнев очнулся от раздумий. Произнес печально:

— Да, вот так живешь, живешь и не знаешь, за каким углом смерть поджидает…

Потом вздохнул глубоко, переключаясь на другое:

— Скоро Удилов будет?

— Удилов уже здесь, ждет в приемной. Цвигун и Цинев тоже. Со мной приехали. А вот Суслов до дома успел добраться, он после вас сразу уехал, минут через пять, — ответил Рябенко. — Я позвонил ему — но сказали, что плохо себя чувствует.

— Не удивительно, после таких событий-то, — согласился Леонид Ильич.

— Плохо, что сейчас слухи пойдут, — обеспокоенно покачал головой Рябенко. — Народу на похоронах много было, всех замолчать не заставишь. А со слухами воевать себе дороже. Замятина и Загладина пригласить? Надо, чтобы официальное заявление вышло раньше, чем начнут расползаться сплетни.

— Обязательно, — Леонид Ильич согласно кивнул. — Сделаем официальное заявление.

Замятин Леонид Митрофанович — генеральный директор ТАСС. В моей реальности, после смерти Брежнева, Андропов отправил его послом в Великобританию. Какой будет дальнейшая судьба Замятина сейчас, я не знаю, но он всегда оставался лояльным человеком, который на первое место ставил долг. Идеальный исполнитель, редактор воспоминаний Брежнева.

Загладин Вадим Валентинович — первый зам начальника Международного отдела, фактически глаза и уши Брежнева, всегда был его любимцем. В будущем — в моем будущем — он станет советником Михаила Горбачева. Но никогда не скажет ни одного плохого слова в сторону Брежнева… Я с ними пока еще близко не сталкивался.

— Володя, помоги мне одеться, — попросил Брежнев. — И это уберите, — потребовал он, кивнув на капельницу, — я нормально себя чувствую.

— Леонид Ильич, вам бы полежать день, — осторожно заметил я.

— Ничего, Володечка, ничего. Не бойся, третьих похорон не дождутся, — Леонид Ильич усмехнулся, но я знал, как ему тяжело сейчас.

Подошла Алевтина, убрала иглу из вены Леонида Ильича, заклеив маленькую ранку пластырем.

Из спальни Брежнев вышел твердым шагом. Виктория Петровна сразу кинулась навстречу к мужу.

— Леня, ты так нас перепугал! — начала она, но Брежнев остановил супругу:

— Не сейчас, Витя, не сейчас. Прости, дела. И не переживай так, все в порядке.

Мы прошли в кабинет. Александров-Агентов ожидал в приемной.

— Андрей Михайлович, подготовьте приказ о назначении Цинева на должность министра внутренних дел. И еще один — о назначении Цвигуна председателем Комитета государственной безопасности, — распорядился Брежнев. — Пока исполняющим обязанности.

— А утверждение Политбюро… — хотел напомнить Андрей Михайлович, но Брежнев отмахнулся.

— Соберем сейчас же срочное заседание. Вопросов будет много, и не только из-за назначений. Готовьте документы на подпись. Не думаю, что Политбюро будет против.

Первым в кабинете генсека появился Устинов. Министр обороны шел уверенной походкой, чуть ли не чеканя шаг.

— Леонид Ильич, вижу вы в добром здравии, — сказал он с облегчением в голосе. — Я оставался закончить похороны. Александр Яковлевич помог сохранить порядок и людей успокоить, — поблагодарил он Рябенко. — Похоронили с воинскими почестями, как полагается. Могу с уверенностью доложить, что в Москве сейчас все спокойно. Никаких беспорядков нет, хотя работа милиции на всякий случай идет в усиленном режиме. По стране в целом никаких ЧП тоже не зарегистрировано. Думаю, чрезвычайное положение вводить не придется, но необходимые меры безопасности приняты.

Вошел Удилов. Следом за Вадимом Николаевичем подтянулись Цвигун и Цинев.

Семен Кузьмич Цвигун морщился от боли. Видимо, здоровье совсем сдает, опять будет операция. Его уже один раз прооперировали в семьдесят первом году, когда нашли рак легких. Операция прошла успешно, но периодически случались рецидивы. Я смотрел на него и думал: сколько их осталось, таких вот, хоть и больных насквозь, но волевых и несгибаемых? Тех, что не мыслят своей жизни без борьбы. Не слишком кстати вспомнилось, что автором афоризма: «Бдительность — наше оружие» являлся именно генерал Цвигун.

Один за другим входили члены Политбюро. Кандидатов в члены не пригласили, только Борис Николаевич Пономарев присутствовал. Также не было Кунаева, которому из Алма-Аты быстро не прилететь. А Кириленко болел, давно не появлялся на людях.

Сказать, что члены Политбюро находились в шоке — это не сказать ничего. Обычно солидные, представительные люди сейчас показали себя теми, кем являлись на самом деле — пожилыми, обремененными болезнями, растерянными. Одни жестикулировали, обсуждая случившееся, другие — как, например, Пельше — не произносили ни слова, только подавленно вздыхали.

Энергично включились в работу Политбюро лишь Устинов и Черненко. Черненко вставал, подходил к Леониду Ильичу с бумагами, что-то ему шептал. Но через пять минут ему становилось плохо и он присаживался на стул, вытирая носовым платком обильно выступивший на лбу пот.

Первым выступил Устинов. Министр обороны кратко, по-военному, рассказал о том, что части Таманской и Кантемировской дивизий готовы по первому приказу выдвинуться в столицу. Дежурные наряды ракетных войск стратегического назначения также находятся в состоянии повышенной готовности. Его перебил Пономарев:

— Что ж вы так-то, Дмитрий Федорович, вроде не война. К чему стратегические силы? Что подумают на Западе?

— Последнее, что меня волнует, так это то, что подумают на Западе, — резко ответил Устинов. — Погибли два человека, отвечающих за внутреннюю безопасность страны. Могут быть самые непредсказуемые последствия. И поэтому армия готова к любым неожиданностям. Нам же сейчас нужно определиться, кто заменит ушедших руководителей КГБ и МВД.

Я безмолвно сидел за спиной Брежнева. Леонид Ильич налил себе минеральной воды, сделал глоток, потом прочистил горло и произнес:

— Я предлагаю Цинева Георгия Карповича назначить министром внутренних дел, а председателем КГБ станет Цвигун. Семен Кузмич был первым заместителем Юрия Владимировича — светлая ему память — и с работой Комитета знаком не понаслышке. К тому же он отличный контрразведчик. Он же у нас курировал контрразведку, а сейчас это нам очень понадобится.

За Цвигуна проголосовали единогласно, только Рябенко заметил:

— Для Филиппа Бобкова это будет неприятным сюрпризом. Он же спит и видит, как бы самому занять должность председателя КГБ.

— Бобков не подходит для этой должности, — коротко и без лишних комментариев ответил Леонид Ильич. — А теперь прошу голосовать по кандидатуре Георгия Карповича Цинева.

Против кандидатуры Цинева были возражения. Пономарев, подняв брови и сделав удивленные глаза, сказал:

— Но ведь Георгий Карпович не знаком со спецификой милицейской работы?!

— Я считаю, что есть заместители, которые и будут заниматься милицейской работой. — заступился за Цинева Брежнев. — А Георгию Карповичу нужно заняться подбором и расстановкой кадров и выкорчевать некоторые негативные явления, которые у нас выявились в ходе следствия в южных регионах нашей страны. Да и не только там.

Брежнев повернулся к Пельше:

— И я думаю, что со стороны Комитета партийного контроля Арвид Янович тоже поможет выявить недостатки и искоренить их.

Пельше кивал головой, но выглядело это так, словно это был не ответ Генсеку, а бездумный, машинальный жест.

— Арвид Янович, вы меня слышите? — слегка усмехнувшись, повысил голос Брежнев.

Арвид Янович продолжал кивать головой и скорбно жевать губами.

— Думаю, нам также нужен новый председатель Комитета партийного контроля, — сказал Брежнев, с трудом скрывая улыбку. — Арвид Янович, вы согласны?

И только тогда Пельше встрепенулся:

— Да, да! Всецело пот-тершиваем все решения парт-тийного руковот-тства! — с латышским акцентом сказал он.

— Я с вами еще лично поговорю, Арвид Янович, — ласково сказал Леонид Ильич, но я видел, что все присутствующие на заседании уже списали Пельше со счетов.

«Кого ж на его место поставят? Постараюсь продвинуть Урнова», — подумал в этот момент Пономарев.

За Цинева проголосовали «За», и Брежнев перешел к следующему вопросу:

— А теперь мы хотели бы заслушать предварительную информацию о происшествии. Что послужило поводом для обыска и следственных действий в отношении министра МВД Щелокова. Вадим Николаевич, прошу вас.

Удилов встал, одернул строгий пиджак, поправил галстук.

— Расследование преступной деятельности Бородкиной Беллы Наумовны в Геленджике выявило преступную сеть по извлечению нетрудовых доходов и отмыванию денег. Также были выявлены очень плотные контакты преступной группировки Железной Беллы, как ее называли, с людьми, занимающими ключевые должности в Краснодарском крае. Оттуда ниточки потянулись в Москву, причем, на самый верх. Мы в Комитете этим занимались очень аккуратно, чтобы не бросить тень на невиновных. На одном из этапов следствия Андропов подключил прокуратуру. Он предполагал, что этот шаг придаст больше законности нашим действиям и поможет сформулировать обвинение на следующем этапе. Но, к сожалению, следователи по особо важным делам — Карташов и Казарян — проявили излишнее рвение. Хотя материалы они подготовили очень серьезные, никто не уполномочивал их проводить обыск у Николая Анисимовича. И уж тем более неоказание своевременной медицинской помощи необъяснимо ни с каких позиций — ни с процессуальной, ни с человеческой.

Все собравшиеся подавленно молчали.

— И последний вопрос: похороны Юрия Владимировича пройдут на Красной площади, — Брежнев посмотрел на Черненко и добавил:

— И займетесь этим вы, Константин Устинович.

Все понимали, что просьба формальна и заниматься проводами Председателя КГБ в последний путь будут все они без исключения.

Брежнев поблагодарил Удилова и, поскольку больше срочных вопросов не было, а все сильно устали, закрыл совещание Политбюро.

После ухода коллег он еще переговорил с Пельше, по-доброму предложив ему написать заявление об уходе по состоянию здоровья.

— Проводим вас на пенсию с почестями и благодарностью, Арвин Янович, — Брежнев смотрел на Пельше с сочувствием.

— Но я ес-т-тчо полон сил! — возразил ветеран идеологического фронта.

— Вот и потратите эти силы на отдых, на внуков, на себя. Арвид Янович, сейчас будет большая чистка и вам будет не по силам такая нагрузка, — уже прямо сказал Леонид Ильич.

Пельше грустно вздохнул, монотонно кивая головой и шамкая губами, молча вышел из кабинета.

Леонид Ильич повернулся к Удилову.

— Вадим Николаевич, вы понимаете, что сейчас вся работа Комитета ляжет на ваши плечи? И не только аналитическая работа. Цвигун хорош по административной части. Ему бы в идеологию уйти, цены бы не было. И так он сколько сделал, ему только за фильм «Семнадцать мгновений весны» орден дать можно, — Леонид Ильич вздохнул. — Но Бобков, конечно, не будет рад такому назначению. Присмотрите за ним.

— Леонид Ильич, вы полностью правы — работы будет много и есть риск не справиться. А запускать аналитический отдел преступно. Прошу вас еще раз разрешить организовать Управление собственной безопасности и назначить начальником Владимира Тимофеевича Медведева.





Глава 2


— На такую должность Владимир Тимофеевич званием не вышел, — возразил Рябенко. — И не отдам я вам Медведева!

— Подождите спорить, — остановил их Брежнев. Я видел, что Леонид Ильич устал. Все-таки недавний приступ он перенес не так легко, как хотел это показать. — Давайте сделаем так. Сейчас с сентября ты, Володя, начинаешь учебу в Высшей школе КГБ, заочно. И параллельно займешься организацией Управления собственной безопасности. Дело это не быстрое, бюрократия съест и силы, и нервы, и время. Но в нашей системе по другому никак. Еще не забывай, что сразу начнется противодействие. Я уже прямо слышу вопли, что, мол, тридцать седьмой год возвращается, опять репрессии начнутся. Должность неблагодарная. Но необходимая. Поговори с Цвигуном, пусть примет меры безопасности для твоей семьи. И я бы не рекомендовал оставаться в Кратово. Я распоряжусь, а ты, Володя, подойди к Смиртюкову.

Я кивнул, подтверждая, что все понял.

— Александр Яковлевич, — повернулся Брежнев к Рябенко. — А вы пока подумайте, кого возьмете своим заместителем вместо Владимира Тимофеевича.

Леонид Ильич помолчал, внимательно рассматривая меня, вздохнул.

— И хоть жалко мне с тобой расставаться, Володя, но другого выхода я не вижу. Иди домой, ты уже двое суток на ногах. О твоем переводе поговорим после поездки в Крым. Или, может, прямо там, в Крыму.

— Все понял, Леонид Ильич, — я еще раз кивнул, показывая, что принял информацию.

Сегодня была смена Григорьева, но из-за недавних событий присутствовали все смены телохранителей — усиление. Сам я действительно двое суток не был дома, и предполагал, что из-за самочувствия Брежнева придется задержаться еще на сутки. Но раз Генсек сказал домой — значит, домой.

Да, денек, конечно, сегодня был насыщенный. Попытался вспомнить, когда последний раз ел, и не смог. Отпустил водителя Николая отдыхать, поехал домой на своей копейке.

Дома меня встретила тишина. Подумал, что сейчас был бы рад даже ворчанию тещи. Пустая квартира показалась чужой, впервые за все время пребывания здесь, в семидесятых. Прошел в ванную комнату, включил газовую колонку. Повернулся к раковине и, плеснув несколько горстей холодной воды в лицо, задумчиво посмотрел на себя в зеркало.

Итак, Владимир Медведев, тебе предстоит создать в КГБ управление собственной безопасности. С ноля. Кого ты возьмешь к себе в команду? Над этим стоило подумать, и подумать очень серьезно. Пока вот так, навскидку, никто в голову не приходит. Пожалуй, только мой водитель, Николай, чьи родители живут в Сибири. Старший лейтенант умен, он идеалист и карьерист. Он не врет, по крайней мере я его на этом не ловил. Его мысли не расходятся со словами, и он не из тех людей, что держат в кармане фигу. Хороший специалист, но не того плана, что мне нужны. Походит только на должность моего прикрепленного, без которого, к сожалению, нельзя обойтись по инструкции. А мне в команду нужны аналитики, нужны опера, причем высококлассные. И люди должны быть не из Москвы. Из любой жопы мира, но не из Москвы! Здесь, в Комитете государственной безопасности можно закрыть глаза, покрутиться и плюнуть — обязательно попадешь в чьего-нибудь брата, свата, зятя. Кумовство везде. Однако в регионах есть риск вместо преданного делу человека получить кота в мешке. Впрочем, против «засланных казачков» у меня есть собственное хорошее оружие — чтение мыслей.

Ладно, буду решать эти вопросы по мере их поступления.

Ополоснулся под душем, стало легче. Жара — это все-таки совсем не мое. Больше люблю зиму с ее морозами и метелями. Идешь, ветер бросает горстями в лицо снег, дует в спину, а мне в такую погоду будто взлететь хочется!

На кухне включил вентилятор, подставил мокрую голову под струю холодного воздуха. Эх, сейчас бы окрошки… Или холодника тоже было бы неплохо. Заглянул в холодильник. Ну, не скажу, конечно, что мышь повесилась… Но без кастрюль с тещиными супчиками да котлетками, чтоб только погреть — и уже можно наслаждаться.

Нашел сыр, масло, колбасу. Так, смотрю, яйца есть и сало. Сала теща насолила перед отъездом, и пока оно лежало нетронутым, завернутое в марлю. И банка с квасом. Я достал квас и начал пить прямо из банки. Холодный, бодрящий, терпкий. Самое оно в жару!

Потом достал шмат сала, развернул марлю, соскреб ножом соль. Нарезал толстыми ломтями, положил сверху на черный хлеб. Огурец продольно поделил на половинки и добавил их к моему импровизированному бутерброду. Достал из морозилки бутылку «Посольской». Налил стопку, опрокинул в рот — за помин души Андропова. Потом помянул и Щелокова. Потом его жену, совершенно безбашенную бабу Светлану. Закусил бутербродом, но в голове все равно зашумело. Подумал, что стоит помянуть и себя самого — Владимира Гуляева, вероятнее всего погибшего в автокатастрофе в далеком 2025-м… Какие-то черные мысли поперли — пора заканчивать пьянку.

Встал, чувствуя легкое опьянение. Убрал водку в холодильник, протер стол, ополоснул тарелку. Обычные хозяйственные дела всегда проходят на автомате и не требуют осмысления. Налил воды в ведро, взял швабру и выдраил полы по всей квартире. Потом протер пыль на полках и подоконниках. Открыл окна, чтобы хорошенько проветрить помещения. Синоптики обещали повышение температуры воздуха до плюс тридцати пяти. Это плохо, ведь предстоят похороны Андропова. Как Леонид Ильич перенесет предстоящее мероприятие в такой духоте, — подумал я и тут же поморщился: как-то цинично получилось. Назвать похороны «предстоящим мероприятием» мог только законченный циник. Но — что тут поделать, профессия накладывает свой отпечаток на личность. И сейчас я не смог бы определить, мой это был цинизм, или настоящего Медведева. Так-то мне кажется, что Медведев был более правильным парнем, чем Гуляев. Недаром мне-Гуляеву не удалось сделать нормальную карьеру в КГБ, да и с семьей не сложилось… Просрал жизнь, как говорится, а винил в этом других. У Медведева все получалось более красиво и по-человечески.

Утром встал огурцом, сделал зарядку, пробежал несколько кругов на стадионе. Потом принял холодный душ, побрился. На завтрак сделал глазунью — пожарил на сале несколько яиц. Ну и, конечно же, кофе!

Быстро позавтракав, взял тревожный чемоданчик и вышел из дома.

По Николаю можно сверять часы — он уже ждал меня на месте.

— В аэропорт? — уточнил он, когда я сел в машину.

— Да. Во Внуково.

Завтра будут хоронить Андропова. Урну с его прахом замуруют в Кремлевской стене. Будут речи, будет прощание с «верным ленинцем», будет телевидение. Но меня Бог миловал от участия в этом торжественно-мрачном действе. Я лечу в Крым, подготовить госдачу в Ореанде к приезду Генерального секретаря.

До аэропорта ехал с открытыми окнами, но даже это не помогало избавиться от жары. С тоской вспоминал о кондиционерах в машинах двадцать первого века.

Но зато в Крыму никакой духоты не чувствовалось. Полуостров встретил свежестью, ароматом цветов и запахом моря.

В этот приезд Леонида Ильича не планировалось никаких важных мероприятий. Мне предстояла просто стандартная проверка безопасности.

Забросив в свою комнату чемодан, немедленно приступил к работе. С водолазами обследовали дно возле пляжа, полностью прочесали и сам пляж. Проверил посты по периметру дачи.

Все-таки госдача в Ореанде расположена удачнее с точки зрения безопасности, чем в Пицунде. Единственная асфальтированная дорога, которая вела к Нижней Ореанде, перекрывалась постом задолго до территории дачи. А если идти сверху, по Солнечной (или, как ее называли раньше — Царской) тропе, то можно увидеть только кусок пляжа и крыши. Спуститься к даче из-за крутых горных склонов с тропы невозможно.

Брежнев прилетит только послезавтра, потому у меня выдался свободный день, чтобы побыть с семьей.

Светлана в этот раз не поехала в санаторий, как я думал поначалу. Они с девочками остановились в Ялте, в небольшом домике у моря. Домик этот принадлежал Светланиной тетке, старшей сестре ее матери. Она была рада встретиться с племянницей, с удовольствием общалась с девочками, а мой приезд только добавил шума и радости в ее скромное жилище.

— Ой, папа приехал! — Леночка увидела меня первой. Она сидела на плоской крыше веранды и ела фрукты. Большая чашка с персиками, яблоками и грушами стояла рядом. — Папа! Лови меня, я к тебе прыгну сейчас!!!

И дочка, раскинув руки, ласточкой сиганула с крыши. Я едва успел бросить сумку и поймать ее. Хорошо, что с доверием у девочки все в порядке, и хорошо, что этого не видела Светлана — ей бы точно стало плохо от такой акробатики. Все-таки Леночку нужно отдавать в спорт, и лучше не на художественную, а на спортивную гимнастику.

— Леночка, больше так не делай. А то мама увидит — испугается. Она же переживает за тебя…

— Ой, да мама вообще всего боится, — дочка фыркнула, каким-то немыслимым ужом выскользнула из моих объятий и с криками: «Ура! Папка приехал!», унеслась в дом.

Света вышла ко мне навстречу, в легком ситцевом сарафанчике и белой косынке на голове. Такая тонкая и почти невесомая, будто сошла с картины художника. Но уже немножко загоревшая по сравнению с последним разом, когда я ее видел.

Я обнял жену и закружил, оторвав от земли.

— Володя! Володечка! Поставь меня на место сейчас же! — заливисто смеясь, потребовала жена.

— А где Таня? — спросил я, оглядываясь по сторонам.

— Пойдем, покажу! — Леночка, выскочившая из дома следом за матерью, поманила меня за собой. Светлана поддержала дочку:

— Пойдем, пойдем!

Заинтригованный, отправился с ними.

Мы пересекли чисто выметенный дворик. Прошли вдоль забора, увитого вьющимися розами. На сваренном из арматуры навесе сплелись три виноградные лозы. За навесом расположился сарайчик. Рядом с ним я увидел Таню, сидевшую на соломе возле большой плетеной корзины.

— Таня, дочка! — позвал я.

— Тише, папа, они же спят! — шикнула на меня Танюша, с головой погруженная в свое сверхважное дело.

Я подошел к ней, заглянул в корзину. В ней спали, свернувшись калачиками, два пушистых щенка. Один полностью черный, второй — серый с рыжим ухом и большим светлым пятном на спинке. Щенки были еще маленькими — месяца полтора, не больше. Но уже видно, что лапки толстые, крепкие — вырастут серьезные псы, а не мелкие шавки.

— А где же их мама? — поинтересовался я.

— А у них нет мамы, — сообщила Леночка. — Мы нашли их на улице! Они так громко плакали, бедняжечки… И баба Аня тоже заплакала и забрала их. Мы ведь спасли щенков, да, мамочка?

— Да, дорогая, — ответила Светлана, присев на корточки рядом с дочками.

— А мы заберем их в Москву? — Таня встала, схватила меня за руки и умоляюще посмотрела в глаза. — Ну давай, папочка, заберем? Разрешаешь? Они же такие хорошие!

— Давайте об этом поговорим позже, — я ушел от ответа, не желая портить детям настроение. К сожалению, в связи с предстоящим переездом о собаках в новой квартире не могло быть и речи.

К сарайчику подошла тетка супруги — Анна Ивановна — с двумя бутылками молока в руках. На горлышки бутылок были натянуты обыкновенные аптечные соски. Мы такими пользовались, когда родилась Леночка, а у Светланы не было молока, чтобы кормить грудью.

— Володя, ты с каждым годом все шире в плечах становишься, скоро в двери боком заходить будешь, — «поприветствовала» меня родственница и тут же, бесцеремонно отодвинула в сторону, — не мешай, Володя, у нас тут важное дело — малышня голодная.

Она присела рядом с корзинкой. Проснувшиеся щенки завозились, начали тявкать и облизываться. требуя еду. Девочки тоже запищали — от восторга.

— Пойдем, пусть покормят, — позвала меня жена. Мы со Светой вернулись ко входу в дом. Я присел на скамейку у стены, похлопал рукой рядом с собой. Света аккуратно расправила широкий подол сарафана, устроилась рядом. Я обнял супругу за плечи, притянул к себе. Света положила голову мне на плечо, закрыла глаза.

— Конечно, никаких собак мы в Москву не повезем, да и тетя Аня не отдаст, — сказала жена. — Она с ними, как с внуками нянчится.

— Свет, это понятно. Про другое поговорить бы надо. Серьезно.

— Давай попозже? Сейчас ужинать будем, потом девочки спать лягут. Они за день так набегаются, наплаваются, что вечером только до подушки — и как выключаются.

Ужин накрыли во дворе, под навесом. Девочки выпили по стакану молока с булкой, и Света увела их в дом. А Анна Ивановна, подмигнув мне, выудила из-под стола бутыль с вином.

— Ну что, зятек, за твой приезд? — предложила она, но, вспомнив, что я не пью, налила только себе.

Анна Ивановна была полной противоположностью моей тещи — как в переносном смысле, так и в самом прямом, даже и не скажешь, что они родные сестры. Крупная, пышная женщина, с коротко подстриженными седыми кудрями, смешливая, разговорчивая, шумная. И, в отличии от Валентины Ивановны, гостеприимная и щедрая.

Мы просидели примерно час, слушая в основном ее. Вставить хотя бы слово в бесконечные рассказы о бурной молодости тети Ани было невозможно.

— Ох, молодая была — шууустрая! — увлеченно говорила она, не забывая подливать в стакан вино. — А сейчас старая стала, толстая…

— Светка, знаешь, какая у меня талия была? Вот такая! — Анна Ивановна соединила в кольцо ладони. Я скептически хмыкнул, но благоразумно промолчал. — А сейчас что? Вот недавно к подруге ходила, она в панельном доме живет, на третьем этаже… Значит, иду я, иду — едва ноги переставляю, правую ногу на одну ступеньку… передохну… потом левую на другую…, а сама думаю: как в молодости-то было хорошо! Тогда левую ногу в одно окно, правую в другое, трусы на зеркале, а лифчик в форточку вылетел… Всю ночь искали, хи-хи, — штук восемь нашли. Мой самый большой был! Ой, что-то я немного пьяненькая… давайте молодежь, не засиживайтесь. Я вам под навесом постелила — ночи теплые. А я спать пошла…

И она пошла, покачиваясь, к дому, тихонько напевая: «Напилася я пьяна, не дойду я до дома…»

— Все время поражаюсь тете Ане, вроде бы с мамой родные сестры, а такие разные, — сказала Светлана, задумчиво глядя вслед тетке.

— Ничего удивительного, ты на наших девочек посмотри, — хмыкнул я. — Вот уж кто меньше всего похож на родных сестер, так это наши дети.

Света встала, начала убирать со стола, но я остановил ее. Накрыв посуду кухонным полотенцем, предложил:

— Пойдем спать, завтра уберем.

Уже лежали в постели, когда я сказал:

— Света, нам придется переехать из Кратово. А твоей маме лучше вернуться в Серпухов.

— Почему переехать? — встревожилась жена. — Володя, а как же школа? А мама как одна будет? Она же старенькая!

— Пятьдесят шесть лет — это не старость, Света. Некоторые в ее возрасте детей рожают.

— Скажешь тоже…

— Ну в Средней Азии рожают и в более серьезном возрасте, — поддразнил ее. — Кого ты хочешь подарить нашим дочкам? Братика или сестричку?

— Дурак ты, Володька, — засмеялась Светлана. — Серьезный разговор, а ты меня смешишь!

— Больше не буду, — пообещал я, тоже смеясь.

— Так почему нам придется переехать? У тебя неприятности на работе?

— Напротив, Светик, приятности! Я с сентября начинаю учебу в Высшей школе КГБ. Потом светит новая должность. И переезд на Кутузовский проспект — скорее, из соображений безопасности. Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось из-за меня, а быть постоянно рядом не смогу. На Кутузовском все-таки охрана, консьерж и там даже во внутренний двор не попасть без пропуска. Не переживай, тебе там понравится.

— Хорошо, я тебе верю, раз ты говоришь, что все будет в порядке, — Света прижалась ко мне, обвила шею руками и горячо прошептала в самое ухо:

— Я тебя поздравляю! Ты теперь генералом будешь?

— Генерал-майором, — поправил ее.

— А я генеральшей, — она рассмеялась, но в следующий миг уже сонно зевнула. — Жаль, что ты в Москве задержался, а нам завтра уже уезжать. И у меня отпуск кончился…

— Жаль, конечно, но работа есть работа…

Света скоро уснула, а я еще долго лежал без сна, размышляя о будущих перспективах. Но потом, незаметно для себя, тоже заснул.

Утром проводил семью в аэропорт. Подождал, пока пройдут контроль, помахал рукой на прощание. Затем вернулся в Нижнюю Ореанду.

Еще раз проверил посты, проплыл с береговой охраной вдоль линии побережья.

К приезду Брежнева все было готово.





Глава 3


Леонид Ильич прибыл на следующий день. Встретил его в аэропорту — все, как обычно. Лето, горы, солнце и освежающий морской воздух. Но Леонид Ильич будто и не замечал окружающей его красоты, его не трогала природа и хорошая погода. Прибыв на дачу, он немного поспал, потом, поужинав, сообщил:

— Володя, я хочу пройтись. Составь мне компанию. А эти пусть здесь подождут, — кивнул в сторону остальных телохранителей. — А то скоро в туалет за мной будут командой ходить.

Мы прогуливались вдоль берега. В полнеба полыхал закат, отражаясь в воде, раскрашивая море в алые тона. Дошли до искусственного грота на пляже, специально построенного к визиту Вилли Бранта в начале семидесятых годов. Он использовался в тех случаях, когда надо было полностью исключить прослушку. В гроте стоял обычный деревянный стол, стулья, несколько лежаков.

Брежнев прошел к лежаку, устроился на нем, удобно вытянув ноги. Я накрыл его пледом и присел на край соседнего лежака.

— Ну что, Володя, хотел с тобой поговорить без лишних ушей…

Я весь обратился во внимание.

— Честно говоря, думал спокойно дожить, передать страну хорошему человеку, — продолжал Генсек. — Хотел выйти на пенсию, здоровье сам знаешь какое у меня… Планировал Юрия Владимировича на свое место, не к ночи помянутого. Но получилось так, как получилось. А теперь прочитал то, что подготовили для меня по делу Щелокова, Медунова, и прочих. И, знаешь, сначала не поверил даже. Но на документы глаза не закроешь…

Леонид Ильич печально вздохнул.

— Не понимаю, что с людьми творится? Ведь все есть, что надо… — он немного помолчал, я тоже не спешил вступать в разговор, понимая, что вопросов пока не прозвучало, а Леониду Ильичу нужно выговориться. — Но поговорить хотел не об этом. А о вашем Управлении собственной безопасности. Хоть и жалко мне тебя отпускать, но и другого человека на это место я не могу назначить. В уме всех перебрал, но ты единственный, кто будет действительно дело делать, а не личные счеты сводить. Так что займешься сразу после поездки. До конца года будешь сопровождать меня только в зарубежные поездки. Хочу, чтобы ты был рядом.

Я молча кивнул, не перебивая, но показывая, что все понял.

— Зиму думаю провести в Москве, на Кутузовском проспекте. И ты там же будешь жить, поближе ко мне. Недели на переезд тебе хватит?

— Хватит, Леонид Ильич.

— Хорошо. А по Управлению собственной безопасности отчитываться будешь лично мне, но в частном порядке. Один раз в неделю.

— Хорошо, Леонид Ильич. Я все понял.

— А раз все понял, то нечего тут засиживаться, — усмехнулся Леонид Ильич. Он откинул в сторону плед, поднялся на ноги и направился к выходу из грота. — Сейчас долго отдыхать некогда. В воскресенье возвращаемся в Москву. Если жив буду, в ноябре еще раз отпуск устрою. А ты давай, готовься к новой работе. И к Смиртюкову обязательно сходи.

Так что полноценного крымского отдыха у нас не вышло. И с семьей я не провел на море столько времени, сколько хотелось. И даже по возвращении в Москву сразу пойти к Смиртюкову не получилось, из-за чего наш переезд отложился на неопределенное время. Все потому, что из Болгарии прилетел Тодор Живков.

Переговоры прошли для него успешно — Болгария получила очередную порцию советской помощи помимо той, что шло болгарам по линии СЭВ.

После официальной части мы отправились на охоту в Завидово. Все прошло хорошо, без «восставшего из мертвых» кабана и прочих экстремальных случаев. А после охоты, в застольной беседе, Живков рассказывал кое-что интересное. О болгарской целительнице, о которой в 21 веке слыхал наверняка каждый. Желтая пресса девяностых создала ей такую славу, что не разобрать было, что из написанного правда, а что вымысел. Я-то думаю, что девять десятых историй — сказки. Но пока с интересом слушал Живкова, который рассказывал:

— Непонятно как, но она действительно многим помогает. И хотя этот феномен идет немного вразрез с материалистической идеологией, но люди к ней едут отовсюду. Моя дочь, Людмила, от бабы Ванги просто в восторге.

Леонид Ильич, слушая Живкова, подумал: «А ведь и действительно, почему бы и не съездить к этой бабке Ванге? Тем более, Живкову обещал ответный визит нанести».

Масла в огонь подлил Бовин, не пропускавший ни одну охоту в Завидово:

— Был я у нее. И даже не один раз! Что-то правильно угадала, что-то неправильно. Но что о будущем сказала мне, пока все исполнилось. И по здоровью тоже хорошо работает. Диагностика у нее на высоте. Кстати, как к ней съезжу, так печень болеть перестает.

После этих слов Леонид Ильич окончательно утвердился в мысли поехать в Болгарию к бабе Ванге.

Визит, как всегда, готовился очень тщательно. Помощники Брежнева составили программу, расписали официальную часть, согласовали встречи и поездки по стране с болгарской стороной.

Народная Республика Болгария считалась чуть ли не шестнадцатой республикой СССР, да и сам Тодор Живков не один раз предлагал Леониду Ильичу провести референдум и вступить в состав Союза Советских Социалистических Республик.

— Леонид, — говорил он, при каждой встрече поднимая эту тему, — я знаю свой народ. Девяносто девять процентов проголосуют «За».

Но Брежнев всякий раз аккуратно уходил от ответа, давая размытые, ни к чему не обязывающие обещания.

Когда вопрос вступления Болгарии в СССР как-то подняли на Политбюро, Леонид Ильич сказал:

— Сухопутной границы с Болгарией нет. Как мы их снабжать будем? По морю? Или через Румынию? Так вы сами знаете, какой фрукт этот Чаушеску. Говорит, улыбается, а сам фигу в кармане держит и мелко пакостит. Нет уж, себе дороже выйдет такую республику в Союз принимать. Не потянем мы.

Тем не менее первый секретарь ЦК Компартии Болгарии и председатель Государственного совета Народной Республики Болгария Тодор Живков надежд не терял. В каждый приезд Леонида Ильича встречал его почти по-царски. Да и чисто человеческие отношения между ними были очень теплыми. И наш нынешний визит не стал исключением.

Болгария в августе — это изобилие фруктов, теплое Черное море, улыбчивые люди, много цветов и солнца. И нет той духоты, что сейчас накрыла Москву. Морской бриз приносил приятную прохладу, ночные грозы освежали воздух, насыщая его озоном.

В Софии Брежнев провел переговоры. Договорились о строительстве атомной электростанции в Козлодуе. Проект был чисто советским и строить предполагалось тоже на советские деньги. Прибыли для СССР практически никакой, исключительно поддержка братского народа — пожалуй, единственный бонус для Союза.

На следующий день была организована поездка на Шипку. Брежнев возложил цветы к памятнику солдат, павших за освобождение Болгарии во время обороны перевала Шипка в русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Потом посетили Пловдив и памятник русскому солдату Алеше.

На банкете, последовавшем за официальной частью, Брежнев, как бы невзначай, спросил гостеприимного хозяина:

— Скажи, Тодор, как бы нам съездить к твой знаменитой целительнице Ванге?

— Желание гостя — закон для хозяина! — расплылся в радушной улыбке Живков. — Туда вас проводит Людмила, моя дочь. Ванга фактически поставила ее на ноги после автомобильной аварии пять лет назад — в семьдесят третьем году. Я тоже был у нее уже несколько раз. Предсказывала разное…

— Ну и как? Что-то сбылось? — спросил Леонид Ильич.

— Да, все сбылось! — восхищенно ответил Живков. — И болезни руками забрала. После нее гораздо легче стало.

В этот момент я попытался сосредоточиться на мыслях болгарина, чтоб понять — верит он в то, что говорит или приукрашивает события.

«Трябва да предупредим Държавна сигурност, нека подготвят всичко както трябва…» — думал Живков. Хорошо, что болгарский язык похож на русский. Был бы он не из славянской группы, я б ничего не понял. А так суть уловил — хочет местное КГБ предупредить, чтоб подготовились.

Да уж, «текстовая телепатия» не всесильна. Когда видишь не мыслеобразы, а слова, сложенные на языке носителя, то следует прокачивать не только свои паранормальные способности, но заодно изучать иностранные языки.

Я, прочитав его мысли, сделал для себя отметку — не расслабляться. Как бы там ни было, но в план мероприятий посещение Ванги изначально включено не было. А потому меры безопасности, предпринятые болгарскими коллегами, могут оказаться недостаточными.

Утром Людмила Живкова ждала нас у резиденции. Дочь болгарского лидера была одета в элегантный брючный костюм и тонкую косынку, красиво повязанную на шее на манер галстука. Увидев леонида Ильича и его свиту, она улыбнулась и помахала рукой, приветствуя нас. О таких людях, как она, говорят: «светлые», но я называю их по-другому — счастливые. Счастливый человек всегда будто светится изнутри. Глядя на дочь Тодора Живкова, я невольно улыбнулся. Находиться с ней рядом — одно удовольствие!

Людмила ехала с Леонидом Ильичем в одной машине и всю дорогу не умолкала. Рассказывала о стране, о природе, о достопримечательностях. Говорила о своем отце, о своей работе — она занимала должность председателя Комитета по культуре и искусству. Но особенно много рассказывала, конечно же, о бабе Ванге.

— Вангелия Пандева волшебница! — с восторгом поведала она. — Я после аварии долго не могла в себя прийти. Перелом позвоночника — говорили больше не встану. А сначала вообще в коме была. Потом у бабы Ванги месяц жила. Она меня на ноги и поставила. А врачи не смогли. Говорили, что в лучшем случае буду прикована к инвалидной коляске. А у нее получилось. Я даже танцевать могу!

Небольшой городок Петрич находился не очень далеко от столицы Болгарии, в трех часах езды. И все эти три с небольшим часа мы слушали восторженные речи дочери Тодора Живкова. Но Леонид Ильич не возражал, он смотрел на молодую женщину с удовольствием, иногда задавал уточняющие вопросы и улыбался.

Городок оказался на удивление красивым, ухоженным. Не такой уж и маленький — порядка двадцати тысяч жителей. Петрич утопал в розах — казалось, розы всех сортов, какие только существовали в мире, были собраны здесь.

— Баба Ванга розы очень любит, — пояснила Людмила Живкова, заметив, что Леонид Ильич тоже смотрит на цветы с удовольствием.

Я про себя усмехнулся. Если баба Ванга скажет, что она любит кактусы — город тут же засадят ими. Собственно, ничего удивительного — Петрич жил за счет предсказательницы и его жители молились на бабу Вангу, причем в буквальном смысле этого слова. В Болгарии, в отличии от СССР, частная собственность не зажималась. Мелкая торговля не то, чтобы поощрялась, но и не запрещалась тоже. Да и крестьян насильно в колхозы не гнали, как это было у нас после революции. Здесь можно было спокойно встретить частную кофейню, небольшую гостиницу, причем совершенно легальную. И мелкий бизнес процветал, обслуживая приезжих.

Дом бабы Ванги — двухэтажный, оштукатуренный, с балконом, выглядел аккуратным и достаточно уютным. Обычно, как рассказывала Людмила Живкова, за оградой стояли толпы страждущих. Но сегодня — видимо, болгарское КГБ позаботилось — у ограды мы не встретили ни одного человека.

Кортеж Брежнева остановился возле ворот. Во двор заезжать не разрешалось никому, исключения не сделали даже для советского Генсека.

Леонид Ильич с Людмилой Живковой прошли по длинной дорожке, мимо кустов роз и большого виноградника к боковой пристройке. Я находился в одном шаге за спиной Брежнева.

Первой вошла внутрь Людмила. Ее не было минут пять.

— Ждем, как на приеме, — усмехнулся Генсек. — Я уж и забыл, как это бывает. Ого, смотри, виноград какой уже спелый! — Леонид Ильич потянулся за ягодой.

В этот момент дверь открылась, и Живкова пригласила Леонида Ильича войти. Я хотел пойти следом за Генсеком, но Людмила остановила меня:

— К Ванге всегда заходят по-одному, — строго сказала она.

— А вы как же? — попытался возразить я, не желая оставлять Генсека без присмотра.

— А я там как переводчица. Вангелия говорит на македонском диалекте болгарского языка.

Леонид Ильич тоже приказал мне остаться. Я подчинился. Хотя и не чувствовал угрозы в этом месте, но все равно было не по себе.

Но волноваться пришлось не долго. Вскоре снова открылась дверь.

— Пойдемте, — Живкова поманила меня рукой. — Баба Ванга сказала, чтобы второй тоже зашел вслед за первым.

Я вошел в полутемное помещение с низким потолком. Сквозь домотканые шторы едва пробивался свет с улицы. Вангелия сидела на диване, перед ней стоял небольшой столик. На столике лежала открытая Библия. Читать сама Ванга не могла, но Библия всегда была рядом с ней. Насколько я помнил, мировоззрение слепой пророчицы включало многое как из христианства, так и из восточных религий. Ну и анимизм, конечно же, ведь её главной способностью было «умение разговаривать с духами».

Леонид Ильич стоял перед предсказательницей в напряженной позе.

«Зря я все это затеял, а все любопытство», — с недовольством думал он.

Я молча встал за ним, немного отступив — так, чтобы видеть всех, кто находился в комнате. В самом углу сидели две женщины, безотлучно находившиеся при целительнице. Они сидели так тихо, что не услышь я из-за занавески возле шкафа поток непонятных мыслей на каком-то болгарском диалекте, то мог бы и вовсе не заметить их присутствия.

Баба Ванга заговорила. Голос ее оказался глухим, а слова неразборчивыми. Людмила Живкова стояла с напряженным лицом, стараясь разобрать невнятную речь провидицы.

Я усмехнулся — тоже мне, Нострадамус в юбке! У пророков и предсказателей всегда так: неси бред, не говори ни о чем конкретно. Чем страшнее и неопределеннее нарисуешь картину, тем больше людей тебе поверят.

Людмила, наконец-то, справилась с переводом. И то, что она сказала, разнесло мой скептицизм в щепки.

— За спиной двойной стоит… Одна половина здесь, другая там. Одна от Бога, другая от черта… Простите, это кажется про вашего телохранителя, — смущенно пояснила Живкова.

— Ты знаешь, кто я? — недовольно спросил Брежнев бабу Вангу. Несколько минут назад, до того, как я вошел, он задавал свой вопрос. А ответа не получил. Потому и злился теперь, что ждал чего-то другого, а не невнятных рассказов о его телохранителе.

— Большой человек. И большой мученик, — ответила ему Ванга и Живкова тут же это перевела.

— Лучше спросите что-нибудь про здоровье, — прошептала Живкова, обращаясь к Леониду Ильичу, — обычно про здоровье спрашивают…

Слух у бабы Ванги был что надо. Не знаю, как уж она поняла слова, сказанные полушепотом и на русском языке, но вдруг быстро заговорила. Так быстро, что Людмила еле успевала с переводом:

— Ты должен был раньше уйти, но задержишься. Тебя держит тот, кто за спиной стоит. Смотри, кого за спину пускаешь. Не от Бога такие вещи, а от дьявола. Портят сущее, меняют, врут. Правда другой должна быть, не такой. как вы устроили. И ты виноват, и тот, кто сзади. А лечить тебя не буду. Тебе не надо, без меня уже лечат.

Тут Людмила замялась, посмотрела на меня так, будто ждала помощи:

— Не знаю, как перевести… Вангелия сказала, что вы с ней как… как это сказать… два чудака под одним плащом… Двама чешити под един плащ… — произнесла она на болгарском языке. — По-русски это что-то вроде…

— Одного поля ягоды? — догадался я.

— Да! Это, пожалуй, лучше всего передает смысл на русском! Но я не совсем понимаю, почему она так сказала… — добавила Людмила растерянно.

Зато я очень хорошо понимал! Ванга прочла меня, как открытую книгу.

Ну что ж, теперь моя очередь. Попробую-ка я тоже заглянуть в мысли провидицы. Если наткнусь на защиту, как было с Капитоновым, впору считать знаменитую Вангу очередным попаданцем. Впрочем, была бы она из будущего, зачем тогда столько невнятных пророчеств и библейской мути? Зачем тогда вся эта мистика и театральные разговоры с духами? Разве что… Я ведь тоже типа «вижу вещие сны». Может и она делает то, что окружающие примут и поймут охотнее, чем правду?

Я сосредоточился на мыслях Ванги.

Нет, никакой ментальной защиты там не стояло. Даже наоборот — мозг Ванги работал как губка, впитывая всю нужную и ненужную информацию. Причем действительно получал ее не только нормальными для любого человека способами, но как бы пытался «заглядывать в ноосферу». Даже не знаю, как она выдерживала подобное. Я бы сошел с ума за минуту. Умея чувствовать источники информационных потоков, я фиксировался лишь на конкретных людях. А чтоб «присосаться» к всеобщему информационному пространству — о таком не могло быть и речи. Кстати, для необразованной бабки это действительно могло казаться разговорами с душами умерших.

Кажется, Ванга почувствовала, что я попытался залезть ей в голову. Она показала в мою сторону дрожащим скрюченным пальцем. Потом вдруг захрипела и стала заваливаться на бок.





Глава 4


Женщины из-за занавески тут же подскочили к ней, одна усадила ее ровно, вторая поднесла стакан с водой к губам предсказательницы и пыталась ее напоить.

— Махай се, приемът сверши, — сердито закричала одна из помощниц Ванги.

Это было понятно и без перевода.

Когда мы вышли во двор, Леонид Ильич посмотрел на меня и сказал задумчиво:

— Кажется, рано я тебя отпускаю… Слышал, что сказала? Двое за спиной. От Бога и от черта. Я не думаю, что это было сказано про личную охрану, как подумала Живкова. Ты от Бога, а Солдатов от черта? Глупость же полная!

— Конечно, глупость, — охотно подтвердил я.

— Я думаю, что речь о преемниках. Это они за спиной, не терпится кому-то… Кто хочет стать Генсеком после меня? Не знаю. И вот тут важно не ошибиться, ведь один от Бога, а второй… Не представляю даже, что это за люди. Тем более, что основной кандидат уже сам отправился недавно к Богу. Или черту?

Прозвучало грубовато, в духе черного юмора — я не решился поддерживать подобные шутки о бывшем председателе КГБ.

— А еще про лечение что-то бормотала… — продолжал вспоминать Брежнев. — За спиной стоит и лечит. Что-то такое, да?

Я кивнул неопределенно. Мне-то все понятно, кто стоит за спиной и лечит, но Леониду Ильичу я ведь этого не объясню.

«Чазов и Косарев что ли? Но почему за спиной?» — это Брежнев уже не произнес вслух, а просто подумал.

— Ванга духов видит, — попытался я перевести разговор в шутку. — Вот и увидела вашего ангела-хранителя. Который стоит за плечом и бережет здоровье Генсека.

— Хорошо, если так. А вообще, смазано все как-то получилось, не понравилось мне.

— Ясновидящие любят туману нагнать…

— С другой стороны, чувствую, что сил и вправду будто прибавилось. И сердце сейчас ровнее бьется, больше не покалывает.

— Вот видите, Леонид Ильич, значит не напрасно приехали! — поддержал я Генсека, находившегося в не самом лучшем расположении духа.

— Ладно, Володя, поехали. И без того много времени потратили на все эти сказки, — махнул рукой Брежнев, прогоняя сомнения по поводу пророчеств и переключаясь на обычные дела.

Вернувшись в Софию, Леонид Ильич простился с дочерью Живкова, поблагодарив ее за помощь.

— И все-таки, Люда, скажи. Говорила ли Ванга что-то такое про меня, что ты побоялась переводить? — напоследок задал вопрос Леонид Ильич. — Не стесняйся, скажи мне правду, даже если она неприятная.

— Ничего такого, Леонид Ильич! — уверенно ответила Живкова. — Она сказала, что вы большой человек. И больше ничего не говорила. Только то, что я перевела, никаких секретов и недомолвок.

Брежнев недовольно покачал головой, не удовлетворившись ответом. Но уже через минуту в его мыслях насчет Ванги ничего не мелькало. Простой человек мог бы еще долго париться, а у Генсека имелись дела и поважнее.

В Москву вылетели в тот же день.

Самолет пролетал уже над советской территорией, а я мыслями все еще находился в Болгарии. Красивая, богатая страна. На весь мир знаменитый Слънчев Бряг, другие курорты не хуже, неплохая промышленность, развитое сельское хозяйство. Страна вполне успешна и самостоятельна. А в 2025-м году эта страна будет жить на дотации Евросоюза и собачиться с турецким меньшинством. Промышленность к тому времени давно распилят и продадут, тот же знаменитый Габровский инструментальный завод… Да что говорить, развал Советского Союза очень сильно ударил по всему социалистическому лагерю.

Проводив Леонида Ильича в Заречье, я отчитался перед Рябенко о поездке и хотел ехать домой, но Леонид Ильич остановил меня:

— Ты не забыл, Володя, что тебе к Смиртюкову надо съездить?

— Сделаю, Леонид Ильич! Прямо сейчас займусь этим вопросом.

Смиртюков — управляющий делами Совета министров — человек, начавший карьеру еще при Молотове. Такое ощущение, что он всегда был в управлении делами — заместителем управляющего при Сталине, а потом при Маленкове сам стал управляющим. Спокойно работал и при Хрущеве, а теперь занимает ту же должность при Брежневе. Абсолютно спокойный, невозмутимый, неспешный, Смиртюков совершенно не интересовался политикой. Никогда не ввязывался в интриги и не был замечен (как принято писать в характеристиках) в порочащих его связях. Зато, говорили, что разбуди его ночью — Смиртюков тут же по памяти выдаст полный список кремлевского имущества, за кем это имущество было закреплено и в какие годы и к кому перешло.

Когда я вошел в его кабинет, Смиртюков положил передо мной бланк заявления.

— Пишите прямо при мне: «В связи со служебной необходимостью прошу выделить мне квартиру по адресу Кутузовский проспект, дом тридцать, квартира двадцать восемь».

Я задумался — адрес-то очень знакомый. Заметив мою реакцию, Смиртюков замялся, потом спросил напрямую:

— Вас не смущает, что эта квартира раньше принадлежала Николаю Анисимовичу Щелокову?

— Очень смущает, — често признался я. Радости от скорого новоселья заметно поубавилось.

— Понимаю… Но наше дело исполнять распоряжения, — Смиртюков положил передо мной ордер на квартиру. — Ремонт там уже сделали, мебель частично заменили. Посоветуйтесь со своей женой. В принципе, если будет желание вашей супруги, мебель можем заменить полностью. Тем более, у вас маленькие дети, им обстановка другая нужна. Я уже распорядился, чтобы детские комнаты подготовили, но вы сами посмотрите, может быть не понравится.

Смиртюков положил передо мной связку ключей.

— Здесь от квартиры, от сейфа, от некоторых шкафов. Личные вещи покойных Щелоковых уже передали наследникам. Так что можете вступать во владения. Но вы же знаете, что за мебель и другие вещи придется потом отчитаться?

Я это знал. Дело было в том, что вся мебель, все вещи в квартире — посуда, ложки-вилки, ковры — да все, кроме личных вещей, являлось государственной собственностью. Если житель номенклатурной квартиры терял свою должность, то он должен был сдать все, что получил вместе с квартирой, по описи. Стоимость испорченных или потерянных вещей высчитывалась из зарплаты. С дачами была такая же история. Дачи у работников аппарата были только государственные — даже те шесть соток, которыми владели простые советские граждане, были недоступны для людей, работавших во власти.

В моей прошлой реальности, после развала Союза, был такой некрасивый случай:

Бывший первый секретарь Московского горкома КПСС Гришин Виктор Васильевич после того, как он передал должность Борису Николаевичу Ельцину, был выселен из служебной квартиры в комнату в коммуналке. В центре Москвы, конечно, но все-таки с соседями и общей кухней. Пенсию он получил по тем временам хорошую, триста пятьдесят рублей. Но начавшаяся инфляция в девяносто втором году практически съела все накопления. Он умер в здании районного отдела соцобеспечения, куда пришел переоформлять пенсию. Ходили слухи, что когда к нему пришли домой, в его комнате царила удручающая нищета. Кровать с панцирной сеткой, диванчик — продавленный, старый, древний шкаф, стол и стул. Вещей было немного, в основном строгие костюмы, в одном из которых его и похоронили.

После перестройки много писали о шикарной жизни партийных бонз, о жирующей номенклатуре, но зачастую все было совсем иначе. Особенно для честных людей, не разворовываших государственное имущество. Такой человек в чем приходил во власть, в том он из нее и уходил. Прорабы перестройки, в том числе знаменитый Гавриил Харитонович Попов, шутили по этому поводу: мол, не умели жить, поэтому у них и не было мотивации развивать экономику. И добавляли: а вот если бы у них был процент с каждого внедрения или сделки, то и сами бы стали миллионерами, и страну бы за собой потянули.

И все-таки, квартира Щелокова мне не подходит. Пока слишком яркие воспоминания о его трагедии… Как я приведу туда свою жену, недавно оправившуюся от рака? Как отвечу на неудобные вопросы дочек? Приняв такое решение, я сказал:

— Михаил Сергеевич, и все-таки я хочу попросить что-то другое. Может быть есть поскромнее вариант? Квартира хорошая, но в ней было две смерти. А у меня жена после болезни, дети. Да и не по чину мне такие хоромы. Куда мне пятикомнатную для четырех человек? Да еще с комнатой для домработницы…

Я отодвинул заявление, положил сверху авторучку и вопросительно посмотрел на Смиртюкова:

— Ведь наверняка найдутся и другие кандидаты на эту жилплощадь? И что скажете по поводу вариантов попроще?

— Вы правы, Владимир Тимофеевич. Генерал Цинев вот буквально вчера возмущался. Квартира министерская, он сам на нее нацелился. Пришлось отказать, так как у меня имелись другие распоряжения. А он шумел тут, ногами топал. Я ему предлагал новый ЦКовский дом на улице Щусева, а он меня послал открытым текстом, — Смиртюков обиженно вздохнул и добавил:

— А достаточно хорошие квартиры в новостройке у нас имеются… Но… как же быть с распоряжением Леонида Ильича?

— Думаю, у Леонида Ильича есть более серьезные заботы, чем переживать о том, в каком доме я буду жить?

— Не скажите, не скажите, Владимир Тимофеевич, — возразил Смиртюков. — Он несколько раз уже интересовался, как решается ваш квартирный вопрос. Кстати, у меня есть еще одна идея!

Смиртюков порылся в документах, что-то проверил.

— Имеется еще резервная квартира в том же доме, на Кутузовском. На девятом этаже, в соседнем подъезде. Таким образом получится, что мы и пожелание Леонида Ильича выполним, а заодно и ваше — про квартиру поскромнее и без трагичной истории.

— И даже мечту генерала Цинева осуществим, — облегченно засмеялся я.

— Ну это мы еще посмотрим… — буркнул Смиртюков, обиженный на генерала.

Он открыл папку, достал из нее ордер, заполнил его. Потом снова пододвинул мне заявление:

— Номер квартиры укажите согласно ордеру.

«А что, неплохо получилось, — думал Смиртюков, довольный решением не меньше моего. — И волки сыты и овцы целы».

Передо мной появилась еще одна бумага.

— Это отдадите коменданту дома, с ним же сверьте все по списку и потом распишитесь в акте приема-передачи. Ну, желаю счастья в новой квартире и… успеха на новом месте работы! — Смиртюков пожал мне руку, прощаясь.

Я вышел, раздраженно подумав, что как не старайся, шила в мешке не утаить. О моем предстоящем назначении, кажется, знает уже каждый человек в Кремле. То, как вежливо начали со мной здороваться те, кто раньше в упор не замечал, говорит уже о многом.

В доме на Кутузовском мне, простому полковнику, если уж говорить откровенно, жить было не по чину. И комендант, встретивший меня на вахте, это прекрасно знал. Но он был человеком тертым, иначе не удержался бы на таком месте так долго. Потому вел себя сдержанно. Мы вошли в лифт, поднялись на девятый этаж и, открыв дверь своим ключом, комендант пригласил:

— Прошу вас, Владимир Тимофеевич, проходите. Теперь это ваша квартира.

— Правильно сделали, что поменялись с Циневым, — растягивая гласные, что выдавало в нем южанина, рассказывал комендант. — Та квартира какая-то невезучая. Там жильцы или постоянно болеют, или умирают, или их с работы увольняют. Плохая квартира!

Он передал мне ключи, распахнул двери и по-хозяйски вошел первым.

— А это отличная квартира! Это резервная жилплощадь. Здесь в основном товарищи из братских компартий останавливались. Товарищ Родней Арисменди из Уругвая недавно вот жил. Очень хороший человек, вежливый. Но долго никто не проживал, так и стоит много лет пустая. Но квартира чистенькая, аккуратненькая. Ремонт вот недавно сделали. Обстановка, сами видите, отличная, — он говорил много и быстро, не мешала даже тягучесть гласных. Я усмехнулся — в двадцать пятом году из этого человека получился бы отличный риелтор.

Квартира была действительно отличная. Высокие потолки, большие окна, много света. Две спальни, кабинет, большая гостиная и кухня — тоже просторная, разделенная перегородкой с окном собственно на кухню и столовую.

Обстановка тоже достаточно приличная для этого времени. Массивная мебель, ковры на полу, красная ковровая дорожка в коридоре. На окнах портьеры, тюль — все как полагается. В горке посуда — сервизы, хрусталь. Открыл дверцу шкафа и хмыкнул — стопки полотенец, постельного белья, махровые халаты, несколько спортивных костюмов разных размеров.

— Вот это вот уберите все, — попросил я коменданта. — Супруге вряд ли понравится спать на казенных простынях.

— К сожалению, не могу, — ответил комендант, — здесь, знаете ли, полное казенное обеспечение! Здесь жить и радоваться надо, и голова вашей супруги не должна ни о чем болеть. Только о семье думать и детей воспитывать. И вам не надо будет от работы отвлекаться на бытовые вопросы.

Меня речь коменданта немного развлекла. Видно было, что он не просто любит свою работу, но даже гордится ею. Его следующие слова подтвердили мое предположение.

— Быт должен быть устроенным, легким. И в этот состоит наша задача — обеспечить руководителям все условия для жизни и работы. И мы выполняем свой долг самоотверженно!

Я представил, как комендант «самоотверженно» пересчитывает простыни или ложки с кастрюлями и едва не рассмеялся. Удержался только потому, что не хотел обидеть этого, по сути, хорошего человека.

— И все-таки, извините, но я поговорю со Смиртюковым. И принимать квартиру буду уже вместе с женой, — сообщил я ему без претензий, но твердо. — С ней и будете сверять имущество с описью, а мне даже на это дело отвлекаться не хочется. А сейчас прощаюсь с вами. Дела.

И я, сунув ему в руку ключи, вышел на лестничную площадку. Посмотрев на двери лифта, я начал спускаться по лестнице. Проводить лишние пять минут в компании не умолкающего ни на минуту коменданта во время поездки в лифте мне не хотелось. Неплохой вроде человек, но слишком уж его «много».

Николай курил возле машины. Увидев меня, он затушил сигарету и предусмотрительно открыл заднюю дверцу.

— Коля, не напрягайся, я не жду от тебя такого рвения, — я усмехнулся и сам уселся на место водителя.

— Ну что застыл? Прыгай в салон — и поехали.

— Владимир Тимофеевич, не по инструкции же! — Коля был в замешательстве. — Это я должен вас возить, а не наоборот.

— Знаешь, Коля, половиной тех инструкций можно задницу подтереть — устарели давно. Некоторые еще со времен Дзержинского не изменились. А времена меняются, Николай. Впрочем, основа остается прежней, на первом месте всегда — безопасность.

— Вы правы, товарищ полковник, — ответил Николай.

Я выехал на Кутузовский, после свернул на МКАД. Уже выехав из столицы, заметил возле заправки вывеску. Наверное, внимание привлекло название: «Подсолнух». Ниже было написано: «Семейная столовая Ивановых». Интересно проверить, как идут дела у подобных предприятий. Недавно появившихся в Союзе не без моего скромного участия.

Оставил Волгу на стоянке и кивнув водителю, сказал:

— Давай, Коля, присоединяйся.

В столовой было уютно, обстановка скорее подходила для кафе. Народу было не протолкнуться — водители с заправки, дачники. В этом небольшом заведении, оказывается, продавали еду на вынос. Можно, конечно, поесть и в зале, но у людей, спешащих покинуть душную Москву, новая услуга пользовалась большим спросом.

Мы с Николаем сели за столик, и тут же рядом с нами появилась официантка — милая девушка в синем платье в горошек с белым воротником и короткой, до середины бедра, юбке. Кокетливая кружевная заколка в светлых волосах, собранных на затылке. Белый фартучек обшит кружевом и украшен вышивкой — естественно, подсолнухами. Совсем молоденькая девчонка, наверное и двадцати еще нет.

— Тебе бы учиться, — влез я с непрошеным советом, — а ты тут еду разносишь.

— А я и учусь, — не смутившись, весело ответила официантка. — В институте народного хозяйства, на факультете «Экономика общественного питания». А здесь я родителям помогаю. Что будете заказывать?

Она протянула нам меню и извиняющимся тоном добавила:

— Простите, что так тесно. Когда родители открывали столовую, не думали, что будет такой ажиотаж. Это все из-за еды на вынос. Большой спрос на готовые обеды. И сдобы много печем. Вот только вентиляторы не справляются, жарко очень.

— Так столики на улицу вынести — и вопрос с местом решен будет, — посоветовал я. — И с духотой тоже. На улице всяко прохладнее.

— Хотели, но санэпидемстанция запретила. Там столько согласований надо получить, что просто невозможно это сделать. Возле заправочной станции нельзя по технике безопасности столики выставлять. Триста метров надо, чтобы от заправки было. А у нас двести восемьдесят восемь — приезжали, замеряли рулеткой. Всего из-за двенадцати метров отказали… Ой, заболталась, простите. Что вам принести? — девушка взглянула на Николая и покраснела, вдруг застеснявшись.

Николай, конечно, видный парень — синие глаза, светлые кудри, румяный и курносый. Такому гармонь в руки, фуражку с лаковым козырьком и начищенные юфтевые сапоги — будет первый парень на деревне, как раз такой типаж. Он нравился девушкам, но пока был не женат.

Лейтенант от взгляда девушки тоже смутился, выронил меню, нагнулся подобрать его и зацепил край скатерти, потянув за собой. Я едва успел подхватить графин с водой и стакан с салфетками.

— Вот что, красавица, принеси нам просто бутербродов и чай, — поспешил я разрулить неловкую ситуацию.

— У нас булочки свежие… — пробормотала девушка. — Сами печем.

— И булок неси.

Она убежала, а я посмотрел на своего водителя, сидящего за столом с красными ушами, и усмехнулся. Попал парень!

День подходил к концу. Николай привез меня в Кратово уже к шести часам вечера. Предстоял серьезный разговор с семьей и я не знал, как его начать. Но оказалось, что переживал зря. Новость о переезде вызвала бурный восторг дочек, удивление жены и возмущение тещи. Но с тещей у нас уже был разговор перед поездкой по Сибири.

— Квартира на Кутузовском. Эту придется сдать. Валентина Ивановна, вы прописаны в Серпухове. Ваши деревенские родственники уже освободили жилплощадь? В любом случае, пора уже собирать вещи. С машиной я договорюсь.

— Все, мать не нужна, можно ее на помойку выкинуть на старости лет!

Она демонстративно вышла, хлопнув дверью. Закрылась в зале, включив телевизор погромче. Светлана хотела побежать за ней, но я удержал ее.

— Присядь, разговор действительно серьезный. Я понимаю, ты любишь маму, и девочки ее любят, но ей придется вернуться в Серпухов. Света, завтра пишешь заявление на увольнение. И не возражай. Я иду на повышение и по соображениям безопасности тебе лучше находиться дома и при детях.

— Володя, я бы не хотела бросать работу. И вообще не хотела бы менять что-то. Переезжать тоже не хочу. У нас же все так хорошо. Зачем? — Светлана вздохнула и с сожалением оглядела кухню. — И в Кратово мы давно живем, и друзья у нас тут, и знакомые.

— Кто тебе мешает встречаться с друзьями? Тем более, что машина есть. Сдашь на права — и пожалуйста, езди к друзьям. У меня все равно служебная, а копейка стоит в гараже. Давай, посмотришь завтра квартиру, потом поговорим. Там надо с комендантом сверить мебель по описи. Я пришлю Николая, отвезет тебя. У меня сейчас добавится учеба, заочно, но надо будет ускориться, сдать экстерном. Времени будет очень мало, и все ляжет на тебя. А на Кутузовском, кстати, очень хорошая школа. Там же рядом музыкальная для Тани, и ДЮСШ для Леночки. Свет, ну так складывается…

— Ладно, посмотрим, — Светлана подтолкнула дочек к выходу из кухни, — пойдемте потихоньку собираться.

Оглянувшись в дверях, тихо произнесла:

— И все равно мне жалко нашу квартиру…

Я вздохнул. Женщины — самые непонятные существа. В моем времени любая бы прыгала до потолка, появись возможность жить в таком доме. А Светлана больше значения придает соседям и друзьям. Хотя в семидесятых годах соседи ценились больше, чем стало потом, и отношения с ними были зачастую теплые, почти родственные.

Утром я быстро собрался и поехал в Заречье. Снова касаться темы переезда и спорить с женой и тещей не хотелось.

Николай, несмотря на то, что я спустился во двор на двадцать минут раньше, уже был на месте.

— Коля, сейчас в Заречье, потом снова вернешься в Кратово. Отвезешь Светлану на «Серп и Молот», напишет заявление на увольнение. Потом на Кутузовский. Помоги ей с осмотром квартиры и описью, хорошо?

— Будет сделано, Владимир Тимофеевич! — бодро ответил Николай.

Он сегодня был непривычно молчалив и задумчив. Все мысли парня вертелись вокруг вчерашней официантки из семейной столовой Ивановых. Если сформулировать их покороче, то получалось примерно так: "какие глаза-губки-ушки-носик-талия-ножки-попка-фигурка"!





Глава 5


В Заречье я принял смену у Солдатова, обошел посты, поднялся в главный дом. Леонид Ильич уже позавтракал и собирался выезжать.

Мы прибыли в здание ЦК на Старой площади, где Брежнев сразу занялся документами. Александров-Агентов еле успевал бегать из кабинета в кабинет, выполняя распоряжения Генсека.

Мне предстояла обычная рутинная работа, но Леонид Ильич отправил меня подавать документы в Московскую школу КГБ. Николай уже вернулся в Кратово и потому пришлось взял одну из служебных машин. По пути заехал на Лубянку, в Управление кадров.

— Документы уже отправили в Высшую школу, — сообщил мне начальник Управления, генерал-лейтенант Пирожков (вот уж не самая подходящая фамилия для генерала), — тебе осталось там лично появиться и согласовать план обучения.

Мне не хотелось с ним разговаривать. Очень неприятный тип. Напоминал мне тонкий ледок на болоте, обманчиво прочный, а на самом деле… Внешняя лицемерная доброжелательность слетала с Пирожкова мгновенно, а взамен из генерала лезло откровенное хамство.

Я хотел уже попрощаться, но Пирожков завел очень интересный разговор:

— Тут до меня дошли сведения, что ты, Владимир Тимофеевич, подниматься стал высоко да быстро! Прямо с места в карьер. Интересно, это как-то связано с тем, что случилось с Андроповым и Щелоковым? Удобно для тебя получилось, не находишь?

— Точно, Владимир Петрович, и пистолет в руку Светланы Щелоковой тоже я вложил, — ответил в тон ему, но Пирожков сделал вид, что совсем не считывает сарказм.

— Ну-ну… Как говорится, наш пострел везде успел, — генерал-лейтенант прищурился, посмотрел на меня одновременно и зло, и многозначительно. — Высоко взлетаешь, товарищ полковник, смотри, чтоб больно падать не пришлось.

— Спасибо за заботу, товарищ генерал-лейтенант. Уж как-нибудь сгруппируюсь, если что.

— Широко шагаешь, Владимир Тимофеевич, ох и широко, — никак не мог успокоиться Пирожков. Очень уж ему хотелось вывести меня из себя. — Как бы штаны не порвались. Полковничьи. Или уже генеральские заказал? С лампасами?

— Генеральские штаны тоже рвутся, — заметил я.

Генерал-лейтенант принял намек на свой счет. «Если его сейчас не остановить, он всех нас передушит тут, как хорь кур в курятнике», — подумал Пирожков.

Я вышел из его кабинета усмехаясь. На Пирожкова Удилов уже столько сведений собрал, что ему поздно переживать из-за меня, о себе стоит подумать. У Владимира Петровича Пирожкова, или «товарища с Алтая», как его называли за глаза, рыльце было изрядно в пушку. Через него проходили все личные дела сотрудников КГБ, и я решил, что первым делом после моего назначения на должность начальника Управления собственной безопасности будет именно проверка Управления кадров и деятельности Пирожкова.

Я поехал на север столицы, на Ленинградский проспект. Ленинградка — самая широкая улица Москвы, адрес академии — Ленинградский проспект три. Уже совсем скоро, в восьмидесятом году — перед самой Олимпиадой — высшую школу КГБ перенесут в комплекс новых зданий, которые сейчас строятся одновременно с Олимпийской деревней. По этому поводу было много шуток, говорили, что Олимпийскую деревню расположат прямо в академии КГБ, чтобы лучше следить за иностранцами.

В секретариате утвердили график учебы. Назначили куратора. Им оказался пожилой полковник Сухоруков. Внешне он казался еще тем зверюгой и ему очень подходило прозвище «Дядя Волкодав», промелькнувшее в мыслях секретаря.

Суровый, со шрамом в пол лица, жесткий седой ежик на голове. Прямой и жесткий, он мог бы сниматься в фильме «Аватар» без грима — в роли командира службы безопасности на Пандоре.

Несмотря на такую внешность, Антон Аркадьевич Сухоруков, оказался человеком деликатным. Говорил мягко, никогда не повышая голоса. То есть его прозвище не соответствовало поведению, только внешности. Кроме того, такие шрамы на гражданке не получишь. Наверняка немало интересного имелось и в послужном списке Дяди Волкодава.

Закончив беседу с куратором, я вернулся на Старую площадь.

Леонид Ильич как раз спал, у него было время дневного отдыха. Первым делом, обедая с Рябенко, я спросил у него о Сухорукове. У Рябенко загорелись глаза и он с восторгом рассказал мне, что Антон Аркадьевич — легендарный диверсант. Он начинал служить еще у самого Эйтингона, организовавшего убийство Троцкого в Мексике. Во время Великой Отечественной Лаврентий Павлович Берия поставил Наума Исааковича на подготовку диверсантов — и туда из военкомата направили еще совсем юного Антона Сухорукова, который прибавил себе два года к реальному возрасту, чтобы попасть на фронт. Павел Анатольевич Судоплатов, тогда занимавший должность начальника 4 Управления НКВД особо выделял Сухорукова, не раз отмечая, что для того нет «Невыполнимых заданий».

— Он еще молодой для преподавательской работы, — заметил Рябенко, — но ему повезло. Перед смертью Сталина его посадили вместе с Эйтингоном и Судоплатовым. Потом Берия, уже когда Сталин умер, распорядился выпустить. Не успели расстрелять. Получается, что в феврале посадили, даже еще не начали допросы вести, а в марте уже освободили. Но после ареста Лаврентия Павловича их снова закрыли. Если Судоплатов симулировал сумасшествие, а Эйтингон отсидел до начала шестидесятых годов, то за Сухорукова вступилась Зоя Воскресенская.

О Воскресенской я слышал. Известная детская писательница, автор книг про Ленина, а сейчас, в семьдесят седьмом году, полковник КГБ в отставке.

— Сухорукова освободили и, учитывая его довольно молодой возраст и при этом серьезный послужной список и опыт, назначили сначала аналитиком, а потом перевели в Высшую школу КГБ. Тебе повезло, Володя, что у тебя будет такой куратор. Я бы сам не отказался у него поучиться.

Вот и отлично! Кажется, я уже знаю, с кого начну формирование команды для Управления собственной безопасности. То, что мне дадут карт-бланш на привлечение сотрудников, я даже не сомневаюсь — здесь и Цвигун, и Удилов пойдут мне навстречу. И заполучить в свою команду Дядю Волкодава будет большой удачей.





После сна Леонид Ильич снова занялся документами и до конца своего рабочего дня не планировал отвлекаться на другие дела. Но две встречи все-таки пришлось провести. Первым к Генсеку «прорвался» Суслов.

Он вошел в кабинет со скорбным выражением на лице и, не говоря ни слова, сел напротив Брежнева.

— Михаил Андреевич, слушаю вас, — Леонид Ильич находился в хорошем настроении. Он посмотрел на печального Суслова и тепло ему улыбнулся.

Главный идеолог СССР ответил не сразу, а секунд десять сидел, пожевывая губы. Наконец, глубоко вздохнув, произнес тихим голосом:

— Леонид Ильич, даже и не знаю, с чего начать. Последние события… Я хочу особо отметить, что события трагические… Просто выбили меня из колеи. Здоровье у меня, к сожалению, уже не то, чтобы… — он замялся и, собравшись с духом, все-таки сказал то, зачем пришел:

— Я прошу отпустить меня на пенсию.

— Вот это заявление! Неожиданно, — искренне удивился Леонид Ильич.

— Да, и заявление тоже, — Суслов понял восклицание Брежнева буквально. Он открыл картонную папку и выложил из нее на стол три листа бумаги с напечатанным на машинке текстом. — Как положено, в трех экземплярах.

Леонид Ильич молча смотрел на Суслова, в его взгляде сквозило сочувствие.

«А ведь действительно, пора Михаилу Андреевичу на покой. Ненамного старше меня, а что-то совсем сдал после похорон Андропова, — думал Брежнев. — Только вот кем его заменить»?

Я тоже принялся размышлять над этим интересным вопросом, перебирая в памяти то, что знаю о будущем Суслова из моей прежней реальности.

Суслов выступал за ввод советских войск в Афганистан, очень активно поддерживая эту тему. Кстати, именно Андропов, земля ему теперь пухом, предложил тогда ввести войска. Позже Суслов активно поддерживал Горбачева, добивался его перевода в Москву на место умершего к тому времени Кулакова. Сейчас, в семьдесят седьмом году, Кулаков еще жив и славится крепким здоровьем — в отличии от Суслова. Кстати, в той моей реальности, где случились Горбачев, перестройка и развал Союза, Михаил Андреевич Суслов умер в восемьдесят втором году, двадцать пятого января. Как позже сказали врачи — и об этом много писали уже в нулевых годах — от сильного волнения, которое он пережил, пытаясь остановить кризис в Польше. Но это только одно из множества предположений. А вот что же явилось причиной смерти Суслова на самом деле, не очень понятно. Достоверной информации в прессе не было.

— Что ж, Михаил Андреевич, рассмотрим вашу просьбу на заседании Политбюро, — Леонид Ильич отложил в сторону заявления Суслова. — Вы же знаете, что я единолично такие вопросы не решаю.

«Политбюро завтра. Уже сегодня надо подготовить нужное мнение и привести дела в порядок. Думаю, что удастся убедить товарищей… Пора на покой. Устал…», — думал Суслов.

Он вежливо попрощался с Брежневым и направился к выходу. Впервые его застегнутый на все замки «футляр» дал слабину: Суслов сгорбился, походка стала шаркающей.

Мне вдруг, не слишком к месту, вспомнился мрачный анекдот, бывший в Союзе популярным в восемьдесят третьем году. Он возник сразу после смерти Брежнева и прихода к власти Андропова: «Андропов стоит на могиле Брежнева и слышит из-под земли голос бывшего Генсека: „А пойдет ли за тобой Политбюро?“. На что Юрий Владимирович отвечает, мол, если Политбюро не пойдет за мной, оно пойдет за тобой».

Но Суслов может не переживать, вряд ли члены Политбюро будут против его выхода на пенсию. Иерархия принятия решений и утверждения назначений в высшем партийном руководстве была довольно запутанной и сложной. Если Политбюро примет отставку Суслова, то это решение должен утвердить Пленум ЦК КПСС. А это сто с лишним человек. Они же принимают решение о переводе из кандидатов в полноправные члены Политбюро.

Я усмехнулся — скорее всего интриги уже начались сразу после того, как Суслов надиктовал секретарю заявление. Информация на Старой площади распространялась мгновенно.

Но если с Сусловым все ясно, то причины визита Байбакова к Леониду Ильичу я не сразу понял. Николай Константинович пришел уже перед самым концом рабочего дня и Брежнев этому очень удивился.

— У нас что, сложности с выполнением планов? — спросил он. — Это нужно делать вначале дня и приходить с документами. А вы, смотрю, с пустыми руками.

— Леонид Ильич, я по поводу вашего недавнего визита в Болгарию, — издалека начал Байбаков.

Председатель Госплана — Николай Константинович Байбаков — на политической шахматной доске Советского Союза тоже был очень серьезной фигурой. Работал еще с Молотовым и Сталиным, пережил Хрущевские реформы относительно без потерь, хотя и попал в опалу. При Никите Сергеевиче Госплан был целенаправленно развален. Планирование экономики стало осуществляться по территориальному принципу. Когда Генеральным секретарем избрали Брежнева, от Госплана остались буквально клочки, и Байбаков практически с нуля восстановил структуру. Влияние Байбакова сложно было недооценивать, и его голос — даже не голос на официальном голосовании, а просто высказанное в кулуарах мнение — часто становился решающим в том или ином вопросе.

В моей реальности Байбакова уничтожит Горбачев. В январе восемьдесят шестого года Майкл Горби отправит Николая Константиновича на пенсию. И сделает это прямо-таки с садистским удовольствием, сначала назначив новоиспеченного пенсионера на должность государственного советника при Совете Министров, но тут же, не дав даже войти в курс дел, снимет его. Следующим назначением Байбакова станет Академия Наук СССР — Институт проблем нефти и газа. Насколько я помню, в Академии в Байбакова вцепились руками и ногами — человек с огромными связями, блестящий эрудит и, самое главное, великолепный аналитик. Я вообще не понимал, почему Байбаков ушел из науки, он ведь был талантливым ученым.

Байбакову в этом году, в марте, исполнилось шестьдесят шесть лет. Он был очень подвижным, энергичным человеком и вряд ли к нему подходило слово «старик». Скорее что-то в духе «пожилой человек среднего возраста».

— Я слышал, что в Болгарии вы побывали у Вангелии, — Байбаков выглядел смущенным. Он не знал, как перейти к основному вопросу, из-за которого пришел.

— Да, побывал, — ответил Брежнев. — Но большого удовлетворения от визита не испытал. Сказала непонятно что, значительного улучшения здоровья после ее визита я не почувствовал. Я вон даже после разговора с Володей, — Леонид Ильич кивнул в мою сторону, — лучше себя чувствую, чем после бабы Ванги.

— На каждую болезнь свое лекарство. Видимо, болгарская целительница — не ваше лекарство. Вы позволите мне познакомить вас с советской целительницей? Она делает удивительные вещи. Мою супругу поставила на ноги буквально за две недели.

— Хорошо, выкрою сегодня после работы время. Сможет она приехать? — Леонид Ильич ответил спокойно, но я видел, что его просто распирает от любопытства.

Что-то мне очень не нравится этот интерес Леонида Ильича к экстрасенсам и чудотворцам. Нет, это не личная ревность к «конкурентам», конечно же. Просто не хотелось бы, чтоб вокруг Генсека ошивались всякие шарлатаны и аферисты. История знает немало подобных случаев. Например, Вольф Мессинг при Сталине. А что уж говорить про влияние проходимца Распутина на царя Николая II и его семью.

Возвращаясь в Заречье, Леонид Ильич, как это бывало обычно, вышел из автомобиля за километр от госдачи. Неспешная прогулка располагала к откровенному разговору.

— Володя, у меня все из головы не выходит Ванга. Стараюсь забыть, а оно само возвращается, лезут назойливые мысли. Я ведь не для себя к ней ездил. Первым делом про детей спросил, а она так и не ответила. Да и в целом не понравилась она мне. Бормочет ерунду какую-то, а я ведь хотел по душам поговорить, по-человечески.

— Так порой бывает, Леонид Ильич. Раздули славу, но в сущности ничего за этим не стоит. Я даже удивлялся, вам-то зачем к ней ехать. Со здоровьем у вас, слава Богу, получше стало. И курить больше не тянет. Вес тоже в норму пришел.

— Дети, Володя, дети. Сильно они меня беспокоят. За Галочку вся душа изболелась. Сколько раз кодировали, лечили — ничего не помогает. Пьет, а как в рот хоть капля попадет, так ее на приключения тянет. Я уж столько раз пожалел, что не разрешил ей пойти в артистки. Вертелась бы сейчас под куполом цирка и счастлива была бы. Да и с Кио я поторопился ее разлучить. Вполне положительный человек, сейчас народный артист. А Чурбанова я ей не навязывал, сама выбрала. И все равно ведь ей чего-то вечно не хватает…

— Адреналина ей не хватает, Леонид Ильич. Характер такой. И тут вы правы — крутилась бы на трапеции под куполом цирка, может была бы счастливее.

— Теперь-то поздно что-то менять, — Брежнев недовольно покачал головой, печально вздохнул. — Но со спиртным вопрос надо решать сейчас. Если еще не поздно. Сегодня Байбаков привезет свою целительницу, ты сразу ее ко мне веди. И пригласи Галину, пусть приедет.

— Может быть не стоит так торопиться? Кто знает, вдруг снова как с Вангой получится? — я попытался предостеречь Леонида Ильича, но он отмахнулся:

— Тут за любую соломинку готов вцепиться, когда на моих глазах любимая дочь тонет.

Дальше шли молча и я всю дорогу до дачи пытался вспомнить, кто же из экстрасенсов крутился возле Брежнева? Так и не пришел на ум никто, кроме Чумака и Кашпировского. Только оба они появились сильно позже, мелькали на экранах телевизоров уже в конце восьмидесятых. Сейчас Чумак пока что преспокойненько работает журналистом в агентстве «Новости», в спортивной редакции. А Кашпировский лечит больных в Винницкой психиатрической больнице. «Рассасывать» шрамы у граждан Советского Союза Анатолий Михайлович начнет еще не скоро.

О женщине, которая в шесть вечера появилась в Заречье, я совершенно забыл. А ведь ее имя тоже было на слуху и нередко появлялось в СМИ.





Глава 6


Вместе с Байбаковым из его служебного ЗИЛа вышла высокая, худощавая женщина. Она минуту постояла у открытой дверцы автомобиля, как-то по-хозяйски оглядывая все вокруг. Байбаков подал ей руку и она с благосклонностью царицы приняла ее.

Джуна… Вот о ком я совсем забыл!

Теперь вспомнил, что в Москве она действительно появилась с подачи Байбакова, но в восьмидесятом, уже после Олимпиады. Теперь же Джуна Давиташвили на три года опережала свой «карьерный план». Не знаю, было это как-то связано с моим вмешательством в историю или нет. Но сам я никаких связей тут не сумел проследить.

Определить на глаз точный возраст этой женщины было невозможно. Порой встречаются такие люди, будто застывшие на отметке «чуть-чуть за тридцать». Сколько лет ей в действительности, никто не знал. Одни говорил, что она родилась в сорок девятом году, другие — что в тридцать пятом.

В моей прежней «гуляевской» реальности Джуна сделала прекрасную карьеру (если деятельность экстрасенса можно назвать карьерой). О ней писали в газетах, она выступала по телевидению, была вхожей в дома известных людей. Со временем организовала собственную академию альтернативных учений и объявила себя деятелем магических наук. И деньги потекли рекой. От учеников отбоя не было, а обучение стоило дорого.

Если при Брежневе и Горбачеве она еще придерживалась каких-то рамок, то после прихода к власти Ельцина развернулась вовсю. Я вспомнил фотографии Джуны, увешанной «новоделами» — наградами вымышленных обществ и вновь организованных «дворянских» собраний. Помнил и ее фото в компании известных политиков и артистов. Но только сейчас задумался: а какую роль на самом деле сыграла эта женщина в судьбе нашей страны?

Жизнь медийной персоны не проста — это те самые медные трубы, в которых гибнут многие, с успехом прошедшие и огонь, и воду. В моей реальности она в конце концов объявила себя ассирийской царицей, но даже это дикое обстоятельство не уменьшило толпу поклонников ее таланта и страждущих исцеления.

Я отнесся к присутствию «целительницы» скептически. И не только я.

— Нам здесь еще Распутина в юбке не хватало, — проворчал Рябенко, когда Брежнев попросил пригласить Джуну в столовую. Сказал это тихо, но Леонид Ильич услышал.

— Зря ты так, Саша, зря. Есть что-то в ней… — задумчиво произнес он.

Я понимал, что смерть сразу двух соратников — Андропова и Щелокова — повлияли на Генсека очень плохо. Если раньше он о смерти задумывался, как о чем-то неизбежном, но далеком, то сейчас стал будто ждать ее. От этого и обострился нездоровый интерес ко всему сверхъестественному и потустороннему.

Следом за Байбаковым и Джуной в Заречье прибыла Галина Брежнева с мужем. Чурбанов что-то проворчал, но Галя отмахнулась от него, как от назойливой мухи.

Дочка Брежнева вообще не церемонилась с Юрием, могла послать его принародно или нецензурно высказать всё, что она о нем думает. Порой прямо при подчиненных Чурбанова. Пожалуй, только в присутствии отца она немного следила за языком.

Ужинали сегодня за большим столом, сервированным на семь персон. Кроме мясной нарезки и солянки, которую очень любил Чурбанов, также подали рыбу. Байбаков одобрительно хмыкнул, сразу потянувшись вилкой к семге — он слыл большим поклонником морепродуктов. Однако Джуна Давиташвили церемонно отказалась от предложенных блюд:

— Спасибо, но мне, пожалуйста, если можно, салат. Лучше из капусты. И стакан чистой воды.

— Так что ж вы, покушать не любите? — ухмыльнулась Галина, уплетавшая вкусности за обе щеки.

Джуна совершенно не смутилась, а даже наоборот — использовала насмешку себе на пользу:

— Энергия бывает разная. Первая — солнечная, мы получаем её напрямую, через кожу. Вторая — от земли, через растения. Потому растительная пища самая полезная. А энергия из мяса — это даже не третий тип, а лишь остаток: животные ведь тоже питаются растениями. Так что человек через мясо получает уже переработанную, тяжёлую энергию. Она не только слабее, но и не совсем чистая. Потому мясо загрязняет тело и дух.

Я не особо слушал эзотерические бредни очередной провидицы. Интересней было «покопаться» в ее мыслях. А думала она теперь о собравшихся за столом. Словно бы сканировала каждого, оценивала, как он реагирует на ее высказывания.

«Здесь ловить нечего, верный цепной пес Брежнева», — подумала она, зло зыркнув в мою сторону. О Рябенко тоже составила правильное мнение: «Если Брежнев решит прыгнуть в пропасть, этот прыгнет вместе с ним. А скорее всего, даже вместо него». А вот Галина Леонидовна вызвала у Джуны совершенно другую реакцию. «Дорогая ты моя, коровка ты моя дойная», — думала она, кротко улыбаясь дочери Брежнева.

А я даже не удивился ее цинизму. Типичная аферистка, которых через десять лет немало появилось в «той» реальности. Так что мнение мое об этой женщине после личного знакомства осталось таким же, как и было раньше.

Ближе к концу обеда Галина Леонидовна встала и, обогнув стол, подошла к отцу. Склонилась над ним, чмокнула в щеку.

— Можно я украду твою гостью? Боюсь, она заскучает в вашей стариковской компании.

И Галина, даже не сообразив, что поступает невежливо, увлекла Джуну к выходу из столовой.

От Гали, конечно, всякое можно ожидать, но даже для меня такое поведение стало неожиданностью. Впрочем, может и к лучшему, что Галя увела Джуну прочь, пока проходимка не успела обаять Генсека. А «битву экстрасенсов» я устраивать пока не собирался. Хватило уже, что Ванга после моего вмешательства рухнула без чувств.





Утром, после смены, я поехал в Кратово, но дома застал только тещу. Валентина Ивановна вывалила из шкафов все вещи и занималась упаковкой.

— Где Света и девочки? — поинтересовался я.

— И тебе здравствуйте, — проворчала теща.

— Доброе утро, Валентина Ивановна, — спохватился, подумав, что торможу после бессонной ночи. — Так где Светлана?

— Светлана с девочками поехали отвозить документы в новую школу. Она вчера написала заявление, ее уволили почему-то без отработки. Ты подсуетился? — она сунула мне в руку коробку и приказала:

— Поставь к тем, что в коридоре. Это посуда.

— Валентина Ивановна, что вы надумали? Будете переезжать в Серпухов?

— Не дождешься. Я звонила по межгороду в Ялту, поговорила с Аней. Она к себе зовет. Подумала, что я тут делаю? В морозе зимой, в слякоти весной и осенью, в этой душной и грязной Москве летом, когда у меня родная сестра на море живет? Вот туда и отправлюсь.

Она словно что-то вспомнила — и вдруг, театрально заломив руки, запричитала:

— Осталась на старости лет без угла, зять на улицу гооо-ниии-ит…

Понятно, что сейчас я наблюдаю театр одного актера, но все равно царапнуло душу. Теща у меня, конечно, не сахар, но если ее периодически «взбадривать», то жить с ней можно. Опять-таки Света и девочки к ней привыкли, любят ее.

— Валентина Ивановна, может быть вы останетесь? — предложил зачем-то, надеясь, что она откажется.

К счастью, не ошибся. А ведь по тонкому льду ходил! Валентина Ивановна взглянула на меня с царским высокомерием и твердо сказала:

— Нет! Категорически нет! Я вчера ездила со Светой на новую квартиру. Так туда большинство наших вещей даже нельзя с собой взять! И как там жить? Там же даже ложки с инвентарными номерами. Правда, серебряные, но все равно казенные. А это все куда? — она развела руками, указывая на мебель и многочисленные тюки, коробки и ящики. — Стенка югославская, почти новая. Кухонный гарнитур тоже отличный, недавно взяли. А диван? Диван какой замечательный! И стулья ведь совсем новые, недавно купили. Посуды море. Сервизы. Я их столько лет берегу. Ну заберете вы одежду, книги, девочки свои игрушки, а остальное?! Остальное, я тебя спрашиваю, куда денешь?

— Вот нашли проблему! — эти мещанские причитания начинали меня раздражать. — Раздать, продать, да на помойку вынести в конце концов!

— Все бы тебе на помойку. Вещи на помойку, и меня тоже под старости лет на помойку!

Теща размахнулась и хотела в сердцах бросить на пол хрустальную салатницу, которую только что взяла в руки. Но вовремя опомнилась и прижала посудину к груди:

— Заказывай контейнер, отправлю все к Анне. Вместе разберёмся. Кто грузить будет, уже подумал?

— Подумал, — согласился, чтоб только быстрей от нее отцепиться.

Я решил немного поспать, отложив все дела на потом, но трель телефонного звонка внесла свои коррективы в планы.

— Полковник Медведев слушает, — сказал, прижимая трубку к уху.

— Владимир Тимофеевич, это Удилов. Вы сегодня будете на Лубянке? Сможете заглянуть ко мне, в четырнадцать тридцать?

— Хорошо, Вадим Николаевич, буду.

Я положил трубку и поморщился, когда на кухне что-то громыхнуло. Да, поспать сегодня вряд ли получится. Заглянул туда. Валентина Ивановна доставала из шкафов кастрюли, сковородки и прочую кухонную утварь. Я не стал ей мешать, быстро собрался, и вышел. Уж с тряпками, матрасами и плошками женщины пусть сами разбираются. А мне предстоит еще гараж освободить, и там, что уж греха таить, хлама тоже накопилось прилично.

Уже сидя в копейке, посмотрел на часы. Пятнадцать минут одиннадцатого. Сейчас быстро сгоняю на контейнерную станцию, потом перед встречей с Удиловым останется время заглянуть к Смиртюкову. Договорюсь, чтобы выделил солдат из комендантского полка для погрузки вещей.

Я не люблю размахивать корочками, но на контейнерной станции не удержался. Когда мне заявили, что ближайший свободный контейнер будет только через две недели, едва не взвыл: две недели жить среди тюков и коробок, практически на чемоданах — уж увольте, не про меня! После того, как сунул начальнику под нос красную книжечку, контейнер нашелся сразу. Пятитонный, и уже завтра с утра.

Потом заглянул на Старую площадь. Смиртюков был на месте и пообещал завтра к девяти утра прислать солдат для помощи с погрузкой.

Пообедал там же, в столовой. Проехал до Лубянки, оставил машину на площади Дзержинского. Вошел в здание Комитета, поднялся по лестнице и у кабинета Удилова был ровно в четырнадцать тридцать.

— Вы очень пунктуальны, — вместо приветствия произнес Вадим Николаевич. — Проходите.

Я вошел в знакомый кабинет. Как всегда почти стерильная чистота и идеальный порядок. По росту выстроены карандаши на столе, по толщине — папки в шкафу, и точно соблюдена очередность цветных наклеек на папках. Осталось повесить плакат с девизом: «Перфекционизм — наше все». Но, как говорится, у каждого гения свои причуды.

— Помните наш прошлый разговор о Резуне, Пигузове, Калугине? — Вадим Николаевич прошел к шкафу, достал папку с синей наклейкой.

— Помню, конечно же. А до этого мы разговаривали о Яковлеве, и о том, что на него уже много раз подавал рапорт Дроздов, где сообщал о подозрительно частых контактах Яковлева с Шевченко.

— Шевченко уже арестован. Взяли, когда зашел на территорию нашего посольства. Скоро доставим в СССР. Зам генерального секретаря ООН. И, кто бы мог подумать, агент ЦРУ…

В моей реальности Шевченко сбежал весной семьдесят восьмого. Здесь его успели арестовать в семьдесят седьмом. Как получится с остальными? Надеюсь, Резун тоже не успеет сбежать в Великобританию и по нему уже работают.

— Не помню точно, но кажется эта фраза принадлежит Морицу Саксонскому, — я прочистил горло, кашлянув, и процитировал. — Лояльность шпиона должна проверяться повседневно, и нужно быть уверенным, что он не подкуплен противником.

— Вы абсолютно правы. Тем более, что есть еще одно старинное высказывание: «Чтобы быть шпионом, нужно быть немного негодяем», — поддержал Удилов. — Вот только грань между «немного негодяем» и просто негодяем иногда не прослеживается. Яковлева удалось отозвать в Москву под благовидным предлогом. Сейчас дает признательные показания. На очереди Калугин и Пигузов. Они пока активную деятельность не ведут, но находятся в разработке. Держим их под наблюдением.

— Обратите внимание на Гордиевского. Сотрудник третьего отдела Первого главного управления. Он сейчас в Москве. Выпускать его за границу не стоит. Надо работать, наверняка что-то на него найдете. Гордиевский был завербован еще в конце шестидесятых годов, причем по собственной инициативе. Расстроился, так сказать, после событий «Пражской весны». Итогом его преступной деятельности может стать выдача всей советской агентурной сети в Европе. Он уже начал сливать информацию МI-6.

— Принято, — Вадим Николаевич кивнул. Он пока ничего не записывал, не помечал. Но я не волновался на этот счет. Память Удилова надежнее многих записей.

— Но сегодня я пригласил вас по другому поводу, — сменил тему Вадим Николаевич. — Цвигун утвердил план реорганизации Комитета. Причем Семен Кузмич обошелся без доклада на Политбюро, сделал напрямую через Леонида Ильича. Вы назначены исполняющим обязанности начальника Управления собственной безопасности. Пока исполняющим, до получения вами очередного звания. Думаю, утверждение штатного расписания займет не меньше месяца. Дальше еще месяц с финансами будут разбираться. Думаю, что раньше января семьдесят восьмого все бюрократические процедуры не пройдем. А работать надо начинать уже сейчас. Я могу предложить вам помощь своих аналитиков. У них имеются неплохие наработки по обеспечению собственной безопасности, по оперативной работе и по кандидатурам. Ознакомитесь с критериями по отбору подходящих сотрудников. Информация не только по Москве. Так что, думаю, вам придется поездить по стране, лично познакомиться с кандидатами, которых подберем совместно.

Понятно, я и не ожидал полной свободы действий. У генерал-майора Удилова под контролем даже папки с бумагами и карандаши, не думал же я, что он отпустит меня в свободное плавание. Но главное — начало, а дальше посмотрим…

— Я могу предложить одного человека уже сейчас. Причем на должность моего заместителя.

Вадим Николаевич удивленно поднял брови:

— И кто же это?

— Полковник Сухоруков, — ответил я.

— Губа не дура у вас, Владимир Тимофеевич. Но здесь возникает этическая дилемма: он ваш куратор в Высшей школе КГБ, и в то же время получается ваш подчиненный? Как будем решать?

— Ну вы же сами говорите, что бюрократия — дело долгое. Пока заверяют и утверждают бумажки, я закончу обучение. Экстерном.

— Договорились, — Удилов встал, пожал мне руку, прощаясь.

Я покинул кабинет заместителя председателя КГБ со смешанными чувствами. И до этого понимал, что держать меня в новой должности будут, что называется, под присмотром. Но не предполагал, что «поводок» будет настолько коротким. Хотя, может быть я слишком накручиваю?

Всю дорогу до Кратово анализировал ситуацию. Показалось мне или нет, что Удилов недоволен предложением назначить моим замом Сухорукова? Очень жаль, что я не могу читать мысли Удилова так же спокойно, как мысли, например, Брежнева или Рябенко…

Когда пришел домой, только сообщил жене и теще, что обо всем договорился — завтра с утра будет погрузка и контейнер. И, пройдя в спальню, рухнул на кровать. Закрыл глаза, но заснуть оказалось не так просто. То кто-то шуршал и шептался, перетаскивал какие-то вещи — на меня даже упал ворох одежды. Почувствовал, что прямо по мне пробирается на другую сторону кровати одна из дочерей. Но я не поддавался на провокации и лежал неподвижно, как неживой. Завтра очень плотный график, дел много, надо постараться выспаться. Сначала сквозь полудрему доносился смех девочек, шикание жены, причитания тещи, но скоро все стихло и я заснул уже окончательно.

Но бедлам в квартире снова начался уже часов с пяти утра. Теща голосила над каждой тряпкой — правда, свистящим шепотом, потому что девочки еще спали. Потом Валентина Ивановна требовала разбудить детей и начинать собирать постели. Никакие убеждения, что матрасы и одеяла с подушками в новой квартире уже есть, на нее не действовали.

— Значит, заберу с собой, погрузим в контейнер и пусть едут в Ялту! — заявила она.

Я молча прошел мимо нее на кухню, и только открыв пустой навесной шкафчик, сообразил, что турку и кофе Валентина Ивановна уже упаковала. На том месте, где стояла банка с молотым кофе теперь, как насмешка, красовалась коричневая жестянка с растворимой бурдой, которую мне трудно называть кофе. Однако спорить в столь суетливый и нервный день будет себе дороже. Потому, кривясь, заварил чашку этого удивительного индийского напитка. В принципе, ожидал худшего. Так что пить можно, главное — чтоб не слишком часто.

Проснулись, наконец, девочки. Завтракали бутербродами, поскольку холодильник уже был освобожден от продуктов, вымыт и готов к долгому пути в солнечную Ялту. Его теща тоже забирала с собой, решив, что почти новый «Памир» никогда не будет лишним. Я смотрел на нее, посмеиваясь. Светлана — добрая душа, она последнюю рубаху снимет и отдаст. Даже с чужим человеком не будет делить единственный кусок хлеба — отдаст весь. А тут родная мать, не спорить же с ней? И я тоже не спорил, мне на вещи было, по большому счету, наплевать. В новую квартиру все это барахло не повезешь, так что пусть Валентина Ивановна напоследок порадуется.

— Света, бери девочек, идите, доделайте дела с переводом в школу. Потом сходите в ДЮСШ. И в музыкальную. Потом в кино на детский сеанс.

Брови жены поползли вверх, но я, не позволив ей возразить, добавил:

— Слишком много суеты, незачем еще и девочкам мешаться под ногами. Мы тут без вас справимся. А вы езжайте — и бумажные дела порешаете, и потом отдохнете заодно.

Проводив супругу и дочек, вернулся к сборам. Честно говоря, мне хотелось скорее закончить все это. Еще хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать тещины причитания и упреки. С трудом сдерживался, чтобы не втянуться в конфликт.

Солдат из комендантской роты Смиртюков, как и обещал, прислал к девяти утра. Они достаточно быстро погрузили личные вещи, книги, цветы в горшках и увезли на Кутузовский. Я думал, что после тещиной «ревизии» нашего имущества останется немного, но набралось изрядно — почти половина кузова.

Но прошло лишь пару минут, как уехала машина, и теща заголосила:

— Перепутали! Две мои коробки на Кутузовский отвезли! И фикус еще я хотела забрать. Но как могли коробки перепутать? А там у меня зимняя одежда, шуба. И много всего. И кто за солдатами присмотрит, а вдруг украдут что?

— Да что украдут?! Ваши любимые панталоны с начесом?! — рявкнул я, уже не в силах сдерживаться. — Так, Валентина Ивановна, давайте так. Сейчас мы с вами здесь убираем все, моем полы и потом съездим на новую квартиру. Заберете все, что не добрали.

Теща умолкла. Она не разговаривала со мной все время, пока драили старую квартиру в Кратово. Потом, как поехали, только попросила закрыть окна в копейке, потому что дует. И дальше, всю дорогу до Кутузовского проспекта, молчала. А я вот совершенно не расстроился от этой напряженной тишины. Наоборот даже полегчало.

На Кутузовском в нашем новом подъезде было шумно. Комендант распекал человека в куртке, с надписью «Мослифт» на спине.

— Вы почему не предупредили заранее? У нас есть график профилактики, там не указана сегодняшняя дата.

Работяга уныло бубнил:

— А я что… Мне мастер сказал, я поехал. Вот предписание. Сами звоните, выясняйте. Только напишите, что вы запретили, фамилию свою и роспись. И в журнале тоже напишите, что не позволили мне провести внеплановые профилактические работы в соответствии с предписанием Госгортехнадзора, — и слесарь сунул коменданту толстую потрепанную тетрадку. — Вот тут, пожалуйста, распишитесь и я пойду дальше, у меня другой работы много.

Эти слова вызвали у коменданта новый приступ возмущения.

— Как это я вам запретил? С чего вы это взяли? Я просто за удобство жильцов переживаю! А вы меня под трибунал хотите подвести, не пойми за что. Надолго это?

— Не особо. Минут пятнадцать. Никто и не заметит, все ж на работе.

— Здравствуйте, Владимир Тимофеевич! Поднимайтесь, пока лифт не отключили. — комендант едва не поклонился, приветствуя меня. — Я за солдатами присмотрел. Лично проследил, чтобы все аккуратно составили.

— Спасибо! И вам доброго дня! — поздоровался я в ответ.

Пока еще лифт не отключили, мы с Валентиной Ивановной поднялись на девятый этаж. Привезенные вещи были свалены кучей в просторной прихожей. В квартире еще предстояло наводить порядок.

Теща сразу начала распаковывать и пересматривать коробки. Она копалась минут двадцать, перекладывая вещи. Потом, определившись с добычей, вытащила с моей помощью пару коробок на площадку. Вернулась и еще совала какие-то шмотки в сумку.

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Полковник Медведев слушает.

— Здравствуйте еще раз, Владимир Тимофеевич! Это комендант. Спуститесь, пожалуйста, вниз, тут еще расписаться нужно. Лучше прямо сейчас. Лифт, кстати, уже снова работает.

— Хорошо. Сейчас буду, — я положил трубку и повернулся к теще. — Валентина Ивановна, вы закончили?

Теща встала, застегнула сумку. Потом взяла с тумбы в прихожей большой горшок с фикусом.

— Подруге отдам. У вас все равно засохнет, — она еще раз окинула жадным взглядом оставшиеся вещи и, всхлипнув, вышла из квартиры.

Я на минутку заскочил в туалет и когда вышел, теща уже входила в лифт. Она даже успела сама затащить туда коробки, фикус и большую сумку. Я хотел втиснуться в кабину вслед за ней, но не успел. Передо мной в лифт пулей влетел крепыш с черными буденовскими усами и густой шевелюрой. Судя по цвету кожи, выходец из южных республик. Наверное, кто-то из новых соседей. И показал он себя не с лучшей стороны в плане вежливости.

— Простите! — выдохнул сосед и нажал кнопку первого этажа.

Двери закрылись. Лифт тронулся и через несколько секунд послышался тревожный скрежет.

С нарастающим гулом кабина лифта рухнула вниз.

Падение закончилось глухим ударом.





