Скачано с сайта bookseason.org





Глава 1


— Это как понимать?! — громко возмутился Горбачев. — Где ваше руководство?! Мы официальная делегация Верховного Совета СССР, мы не подлежим никакому досмотру!

— Руководство таможенного комитета и Московской таможни уже вас ожидает, не задерживайте, товарищ, — с совершенно невозмутимым выражением лица ответил таможенник.

— Да что тут такого, Михаил Сергеевич? — Береговой попытался сгладить конфликт. — Мы же ничего недозволенного не везем. А порядок есть порядок, у них такие инструкции, они их и выполняют.

— Если нам нужно будет ваше мнение, то мы его спросим, а до тех пор придержите его при себе, — процедила Раиса Максимовна.

Досмотр проходили в небольшом зале для вип персон, как будут говорить в будущем. Или для официальных делегаций, как принято говорить сейчас. Там нас уже ждали.

— К сожалению, товарищи, случилось небольшое ЧП, — сообщил начальник таможенной службы, пожилой человек в темно-синей форме и очках в толстой оправе на мясистом носу. — Прошла информация по линии таможни аэропорта Хитроу, что в ваш багаж могли быть подброшены недозволенные предметы. Поэтому, чтобы избежать провокаций, мы сейчас проведем быстрый досмотр багажа и вашей ручной клади. Прошу, пройдите к столу. Досмотр проведет старший инспектор Шпагин. Валерий Васильевич, приступайте. А вас прошу пока заполнить декларации.

Мы разобрали бланки и тут же, за столиками заполнили их.

«Как это понимать? Неужели действительно кто-то что-то подбросил? Не верю, чушь какая-то… Скорее уж происки наших недоброжелателей. Завистники постарались. Но кто?», — с тревогой думала Раиса Максимовна, заполняя бланки. У нее это заняло больше времени, чем у всех остальных членов делегации. Даже Горбачев управился быстрее.

Первым к столу подошел Береговой. Захар Иванович держал в руках небольшой портфельчик. Он поставил его перед старшим инспектором, открыл и сказал:

— Смотрите пожалуйста. Тут мыло, зубная паста, полотенце.

— Это можете даже не показывать, — инспектор изобразил дежурную улыбку. — Чемодан, пожалуйста.

В чемодане, кроме личных вещей, у наладчика станков оказались подарки для его бригады — сувениры, вымпелы, памятные значки.

— А это я для супруги купил, — и он выложил на стол флакончик духов и пакет конфет в красивых обертках. — Мне сказали, что можно. А больше у меня ничего и нет, как-то не до магазинов было в поездке.

— Спасибо большое, проходите пожалуйста.

Так же быстро досмотрели вещи Зинаиды Васильевны. У нее подарков было побольше, но тоже простые вещи — платье для дочери и шотландский плед — подарок фермера.

Дальше прошли досмотр работники службы безопасности. Их даже толком толком не досматривали, лишь попросили открыть портфели и задали пару формальных вопросов.

— У нас только ручная кладь, багажа нет, — сообщил Юрий Плеханов.

Я тоже показал свой дежурный чемоданчик, сюрпризов в нем не обнаружили.

А вот четыре больших чемодана Раисы Максимовны насторожили таможенников. Помимо шести пар новой обуви, в чемоданах находилось несколько дорогих сумочек с лейблами известных модельеров, не меньше десятка модных платьев, коробки с дамскими шляпками. Очень много косметики — тоже весьма не дешевой. Один чемодан был забит западной бытовой техникой — магнитофон, тостер, фен и прочее.

Сама Раиса была в шоке — до последнего надеялась, что досмотр окажется формальным, но чтоб так перерыть все содержимое чемоданов….

— Эти вещи принадлежат вам? — бесстрастно спросил инспектор Шпагин. И тут же предложил Горбачевым лазейку:

— Если они не принадлежат вам и были подброшены в аэропорту Хитроу, то все эти вещи будут конфискованы в доход государства.

На Раису Максимовну было жалко смотреть. В ней боролись жадность и осторожность. Осторожность все-таки победила.

— Да, это провокация, — сказала она уверенно. — Я впервые вижу многие из этих вещей. Как вы могли прочесть в моей декларации, покупок у меня гораздо меньше.

— Хорошо, тогда мы сейчас составим протокол с подробным описанием находящихся в вашем багаже предметов. А вы напишете собственноручно, что они вам не принадлежат и вы не имеете никаких претензий по поводу их конфискации.

Михаил Сергеевич стоял позади супруги и, судя по его мыслям, толком не понимал, что именно случилось. «Ничего, будут еще поездки, и Раечка будет покупать все, чего пожелает ее душа», — вертелось у него в голове.

— Теперь, будьте добры, предоставьте на досмотр вашу сумочку, — попросил старший инспектор.

Раиса с минуту не решалась выполнить просьбу. Но, понимая, что от нее не отстанут, была вынуждена подчиниться. Обиженно поджав губы, открыла сумку и перевернула ее, демонстративно высыпав содержимое перед инспектором. Даже у меня глаза полезли на лоб. Я знал, что супруга Горбачева — алчная женщина, но не думал, что настолько. На стол высыпалась целая горка футляров с драгоценностями.

— Поясните пожалуйста, что это такое? — задал стандартный вопрос таможенник.

— Это подарки, — влез вперед Горбачев, пока супруга пыталась совладать с эмоциями. — От миссис Тэтчер и членов королевской семьи Великобритании. И прочих достойнейших представителей британской элиты.

«Молчи, придурок! Кто тебя за язык тянет?!» — мысленно взвыла Раиса Максимовна, испепеляя супруга взглядом.

— Получать подарки не возбраняется. Но мы обязаны их тоже задекларировать. А о происхождении этих подарков вы, если понадобится, будете отчитываться не здесь.

Я понимал, что Удилов не хотел скандала, если мой план не сработает. Поэтому таможенники вели себя сдержанно и даже предложили списать все лишнее на провокаторов из MI-6.

Пока Раиса Максимовна лихорадочно размышляла, как решить проблему, Горбачев продолжал болтать:

— Не хотелось бы отказываться от подарков. Мы ведь заслужили такую награду великолепно выполненным поручением партии и народа. Дипломатический успех получился ошеломляющим, нас оценили на Западе и как политических деятелей, и как просто хороших людей.

— Да уж, действительно «оценили» — все-таки не сдержавшись, пробормотал таможенник, открыв бархатные футляры.

На глаза Раисы Горбачевой навернулись слезы, она жадно смотрела на драгоценности. Посмотреть было на что. Огромная брошь с изумрудами и бриллиантами, по форме напоминающая цветок тюльпана. Жемчужное колье с рубиновой подвеской, окруженной бриллиантами. Штук шесть колец и перстней, тоже с драгоценными камнями. Я прикинул, что даже если навскидку оценить эту красоту, вытягивает на десятки тысяч фунтов стерлингов. Или на десять лет лишения свободы.

Лицо Раисы покрылось красными пятнами, с него как ветром сдуло гримасу высокомерия. Кажется, она начинала понимать всю степень опасности для ее супруга.

— Возможно, вы собирались все это передать государству? — снова подсказал лазейку Шпагин.

— Да, разумеется, собирались… — нехотя согласилась Раиса. Я заметил, как крепко сжала она руку супруга, желавшего вмешаться.

— Тогда прошу к столу, будем оформлять бумаги.

Дальше я не стал слушать, вышел на воздух. Конечно, с десятью годами отсидки в местах не столь отдаленных я погорячился. Громкий скандал, разумеется, попытаются погасить. И выносить сор из избы никто не будет, как это принято в советских правительственных кругах. А жаль. Я бы с огромным удовольствием обеспечил Горбачеву «тепленькое» место где-нибудь на лесоповале.

Площадь перед аэропортом заливал мягкий свет фонарей. Но небо оставалось чернильно-черным. В конце октября всегда так. Самое темное время года. Посмотрел на часы. Половина шестого утра. Мы проторчали на таможне гораздо больше времени, чем это мне показалось вначале. Домой ехать смысла нет. Успею только добраться и поздороваться, и тут же выдвигаться в Заречье с отчетом. Потому решил сразу ехать на госдачу.

— Владимир Тимофеевич, — услышал я бодрый голос Николая, — я вас уже три часа жду. Думал, сегодня не прилетите, сходил поинтересовался. На таможне сказали, что делегация проходит оформление. Что-то случилось? Почему так долго?

Николай стоял возле служебной «Волги», в гражданке, как всегда. Подумал, что ни разу не видел его в форме.

— Любопытство сгубило кошку, Коля, — ответил ему английской поговоркой.

Николай пожал плечами:

— Да я ж не настаиваю, просто спросил… Теперь домой товарищ полковник?

— А смысл? — я уселся рядом с ним на переднее сиденье автомобиля. — Сейчас только приедем и тут же назад выдвигаться. Давай дуй в Заречье.

Москва просыпалась. Одно за другим вспыхивали окна домов. Люди собирались на работу. Те, кому к первой смене, уже стояли на остановках в ожидании рейсовых автобусов или служебного транспорта. Люди жили обычной жизнью, мечтая о новой квартире, отпуске, покупке мебели или автомобиля. В глобальном смысле, наверное, о Космосе и о Коммунизме.

Интересно, а возможен ли коммунизм в самом принципе? Когда от каждого по способностям и каждому по потребностям? В таких условиях будут ли удовлетворены потребности людей вроде Раисы Максимовны? Или при настоящем Коммунизме таких людей вовсе не будет?

И ведь понимаю, что Горбачев лишь пешка в большой игре, а все равно привычка считать его главным виноватым продолжает работать. Не будет Горбачева — на его месте окажется кто-то другой, подобный ему. А может быть еще хитрее, изворотливее. Дело не в этом болтуне, а в самой системе. Не хватает в ней «защиты от дурака». Какого-то встроенного механизма здравого смысла, который сейчас теряется в кипах бумаг и сотнях согласований, рассыпается в пыль в очередях к чиновникам, размазывается чернилами в бесконечных отчетах и отписках. Под бюрократическим прессом сама идея коммунизма тихо загибается. Хотя… направление интересное, а вдруг что-то получится изменить и в этом вопросе?

На подъезде к Заречью, попросил Николая остановиться. Вышел из машины, подставил лицо холодному ветру. Скоро зима… Сколько я здесь? Неужели всего около двух лет? Тогда не стоит себя корить, что так мало успел. Для столь небольшого срока успехи вполне заметные. История меняется и вроде бы пока в лучшую сторону.

А пока не стоит недооценивать Горбачева, который, казалось бы, уже побежден. Первым делом он побежит жаловаться. Ему хорошо известно, что виноват всегда тот, кто не успел первым обвинить другого. Как в том анекдоте про разницу между врачом и сумасшедшим: психиатр тот, кто первым надел белый халат. Так и здесь. Несмотря на раннее время, Горбачев наверняка сейчас уже пытается дозвониться до своих покровителей.

Поэтому сначала я напишу рапорт, а вот за завтраком мне хватит времени, чтобы, как говорится в бюрократических кругах, создать мнение.

— Поехали, — вернувшись в машину, кивнул Николаю.

В Завидово сразу прошел в домик охраны.

— О, а ты чего вдруг в такую рань? — Солдатов выпучил на меня глаза. — Только сделал обход, готовлюсь сдавать смену.

— Да так сложилось…

Прошел к чайнику, включил его в розетку. В кружку бухнул две ложки растворимого кофе, кинул кусок рафинада. Подождал, пока закипит вода и залил кофе. Все-таки растворимый кофе — суррогат, почти не пахнет. Нет того сносящего крышу аромата, который заряжает энергией. Сделал глоток, поморщился.

— Какие новости? — спросил у Солдатова. — Как Леонид Ильич?

— Да нормально, бодрячком. Готовит речь к празднованию шестидесятилетия революции. Основные тезисы заучивает. Волнуется, хочет выступать без текста доклада. Помощники в шоке, боятся, что опять начнет анекдотами сыпать. Александров-Агентов пытался его отговорить. Мол, как так, мало ли что… Текст, видите ли, сложный, много теоретических положений и каждое слово выверено.

— А Леонид Ильич что?

— А Леонид Ильич отмахивается, — Солдатов рассмеялся. — Говорит, вы на Фиделя посмотрите. Он часами без шпаргалки шпарит, и ведь не повторяется, и аудиторию держит.

— Ну ведь и вправду молодец Леонид Ильич! Кстати, он уже встал?

— Да. Ты не поверишь — на пробежку в сад вышел. Потом зарядку сделает — и в душ. Начал холодной водой обливаться.

Солдатов покачал головой, удивляясь переменам в Генсеке, которого еще буквально год назад едва не под руки водили на встречу с рабочими ЗИЛа.

Так и не допив кофе, я вылил остаток, сполоснул кружку. Пожал Солдатову руку на прощание и вышел, направившись к секретарям.

Помимо личного помощника Александрова-Агентова, при Брежневе (как и при любом Генсеке) имелся целый штат секретарей. Работали они в две смены. Даже ночью всегда кто-нибудь из них дежурил. А сейчас уже начало восьмого, так что в моем распоряжении оказалось даже несколько работников на выбор. Рапорт не стал писать от руки, надиктовал секретарю. Через десять минут с бумагами в руках уже выходил из кабинета.

В дверях столкнулся с Александровым-Агентовым.

— О, на ловца и зверь бежит! — Андрей Михайлович протянул мне руку. Я ответил на рукопожатие. — Леонид Ильич вот только вчера интересовался, как проходит ваша командировка и что там нового по визиту в Англию. Мы ему постоянно делали газетные подборки. И, скажу по секрету, одна из публикаций его очень возмутила.

— С туфельками? — я усмехнулся.

— С ними самыми, — Андрей Михайлович нахмурился, не разделяя моего веселья. — Вопиющая нескромность! И самое неприятное, что Горбачев так хорошо выступил, такими правильными словами о мире говорил, такая великолепная речь — и все смазывается статьей Мастерса. И думается мне, что одними туфлями Раисы Максимовны мы не ограничимся. Я уже получил отчет об инциденте на таможне. Даже не знаю, как Леониду Ильичу о подобном докладывать.

— Не торопитесь, лучше все сразу преподнести.

— А есть еще что-то похуже таможни? — всполошился Александров-Агентов.

— Да. Статьи в западной прессе. Я попросил Лунькова поторопиться с сегодняшней прессой. Скорее всего по фототелеграфу переслали утренние номера «Таймс», «Обсервер» и других английских газет. В ТАСС уже делают обзор. «Вестник информации ТАСС» разойдется по всем советским газетам. Позволите совет?

— Конечно, Владимир Тимофеевич, — Александров-Агентов был очень напряжен. Ситуация складывалась сложная, хотя, я уверен, подобных ситуаций за время его работы на этой должности было много.

— Придержите публикацию «Вестника» до того, как Леонид Ильич ознакомится с зарубежной прессой.

— Я вас услышал, Владимир Тимофеевич, — Андрей Михайлович кивнул мне и вошел в кабинет. Через минуту из-за двери секретарской послышался его сердитый голос. Александров-Агентов настоятельно рекомендовал кому-то на другом конце провода придержать западную прессу до особого распоряжения.

— А, Володя, рад тебя видеть! — по коридору мне навстречу шел Брежнев.

На нем были легкие домашние туфли, широкие мягкие брюки и рубашка защитного цвета. Леонид Ильич выглядел бодрым, улыбался. Лицо его после физкультуры на свежем воздухе и обливаний раскраснелось, глаза блестели. Жаль портить Генсеку такое хорошее настроение, но придется.

— Присоединишься к нам за завтраком? — предложил Брежнев.

— Конечно, Леонид Ильич, — я не стал отказываться, тем более, что вчерашний ужин в советском посольстве я проигнорировал, ограничившись чаем.

Завтракали втроем. Леонид Ильич, Виктория Петровна и я. Михаил Солдатов, который обычно присутствовал за завтраком, сегодня сослался на служебные дела и отказался, хотя как я подозреваю, на самом деле он не хотел мешать моему доверительному разговору с Брежневым.

Леонид Ильич похвалился успехами, рассказал, что похудел еще на два килограмма. Осталось скинуть шесть — и вес будет совсем в норме. На завтрак подали омлет и салат, но у меня вдруг пропал аппетит. Я слушал Брежнева и не знал, как перевести разговор на текущие дела.

Но помогла Виктория Петровна.

— Владимир, мы очень расстроились из-за статьи про Горбачева, неужели все так и было? — спросила она. — Просто не верится, что сразу, только ступив на английскую землю, супруга Михаила Сергеевича понеслась по магазинам. У нее что, обуви нет что ли? Вроде бы одевается со вкусом. Или может быть я, по старости лет, что-то не понимаю?

— Да какая же ты у меня, Витя, старая? Ты у меня молодая и вполне современная, — Леонид Ильич тепло посмотрел на супругу и накрыл ее ладонь своей. Виктория Петровна благодарно улыбнулась в ответ.

— Все вы правильно понимаете, Виктория Петровна. И все действительно так и было. Даже не доехав до посольства, они по дороге завернули в магазин. Я сам присутствовал при покупке этих злосчастных туфель. К сожалению, остановить ни Горбачева, ни его супругу не смог. Леонид Ильич, боюсь, эта статья только цветочки.

— Ну что ж, будем принимать меры. Хотя не хотелось бы жизнь человеку портить. Все-таки Горбачев молодой еще, мог разок ошибиться. Может быть, как-то получится сгладить?

«Ох, Леонид Ильич, знали бы вы сколько „разков“ ошибался этот человек, когда стал Генсеком, тогда бы не были столь милостивы» — подумал я, а вслух сказал:

— Леонид Ильич, думаю, прежде вам надо ознакомиться с моим рапортом о происшествии на Шереметьевской таможне.

— Что ж, — Брежнев промокнул губы салфеткой, бросил ее на пустую тарелку и встал, — тогда пойдем в кабинет. Не будем откладывать неприятные дела в долгий ящик.

Леонид Ильич в домашней одежде смотрелся в строгом кабинете неорганично. Но лишь до тех пор, пока не начал читать мой отчет. Лицо его помрачнело, знаменитые брови сошлись одной линией, лоб прорезала глубокая морщина. Передо мной сидел жесткий политик, который ничем не напоминал того жизнерадостного человека, с которым я только что разделил завтрак.

— А на какие средства все это было куплено? — спросил он. — Давай-ка, Володя, рассказывай своими словами, что стряслось в Англии.





Глава 2


Но рассказывать ничего не пришлось — подоспел Александров-Агентов со сводкой основных публикаций. Леонид Ильич передал мне бумаги и попросил:

— Прочти, Володя.

Я кашлянул, прочищая горло и начал читать:

— Таймс… «Заключительный шоппинг самого молодого секретаря ЦК КПСС вызвал шок в информационном сообществе британской столицы. По подсчетам наших корреспондентов, драгоценности были приобретены на сумму, превышающую сотню тысяч фунтов стерлингов. Помимо посещения ювелирных магазинов на Сохо, чета Горбачевых в последний день визита также посетила магазины известных домов моды, где тоже оставили солидные суммы. Возникает вопрос: сколько зарабатывают партийные бюрократы, если даже недавно занявший должность чиновник из провинциального Ставропольского края позволяет себе потратить в один день сумму, на которую несколько лет может жить не одна семья советских трудящихся?»…

Остальное все в том же духе. И вишенкой на торте — фоторепортаж нашего давнего знакомого Джона Мастерса. Я рассмотрел снимки — надо отдать должное Мастерсу — он действительно талантливый фотограф. Ему всегда удавалось одним кадром передать всю внутреннюю сущность человека, которая обычно пряталась за фальшивыми улыбками и ханжеством. Алчность Раисы Максимовны, с которой она смотрела на драгоценности, была весьма показательной. Как и самодовольство Михаила Горбачева, присутствующего почти на каждом снимке.

— А я эту мерзость даже смотреть не буду, — Леонид Ильич только мельком взглянул на фото и тут же отодвинул в сторону бланки фототелеграфа. — Эх, Миша, Миша, мы так на него надеялись… Так хорошо выступил в парламенте, и одним махом все просрал. Прошу прощения за резкое слово, но оно здесь будет самым точным.

— Не так все плохо, — Александров-Агентов выудил из стопки бумаг номер «Морнинг стар». — Вот что пишут британские коммунисты: «Большое интервью члена советской делегации, простого рабочего Захара Берегового показывает новый облик советского рабочего класса. Умный, образованный, хорошо разбирающийся в тонкостях внутренней и мировой политики. Этот человек произвел большое впечатление на наших однопартийцев. Это не зажатый, боящийся сказать лишнее слово, советский гражданин. А простой, сердечный и открытый человек, который смотрит в глаза будущему и готов его менять». Или вот, шотландская газета «Глазго мейл»: «Член советской делегации Зинаида Фомина сама доит коров на ферме в Шотландии. Со слов фермера Вилли Маккейна, это удивительно простая и сердечная женщина, хорошая работница, которую „я бы взял не только партнером к себе на работу, но и партнером в мою дальнейшую жизнь. Такой женщине хочется отдать сердце“.

Вошел секретарь. Подождав, пока Александр-Агентов закончит читать, произнес:

— Леонид Ильич, возьмите трубку, пожалуйста. Там Кириленко буквально требует соединить с вами.

Брежнев снял трубку. Я не слышал, что говорил Кириленко, но по репликам Брежнева было все понятно.

— Ты, Андрей, не суетись… Разберемся… Политбюро соберем… Сегодня же… Уволить Медведева?.. — Брежнев закончил разговор и, с усмешкой посмотрев на меня, сказал:

— Разворошил ты, Володя, осиное гнездо. Уже на тебя жалобы идут. Кириленко с утра кто-то накрутил. Хотя, почему кто-то? Понятно же — Горбачев и накрутил.

В кабинет вошел генерал Рябенко. Поздоровался и сообщил:

— Там Горбачев приехал. Очень просит принять его. Говорит, что все объяснит, прежде чем это сделают завистники. — Александр Яковлевич усмехнулся. — А «завистник», так понимаю, у нас ты, Владимир Тимофеевич?

Я не успел ответить Рябенко. Двери кабинета распахнулись, на пороге появился взбешенный Громыко.

— Леня, только не надо крови, не надо репрессий! — запричитал он, чуть ли не срываясь на крик.

Брови Брежнева резко взлетели вверх от изумления. Впрочем, удивились все присутствующие в кабинете, включая меня. Александров-Агентов от неожиданности даже уронил документы на стол, тут же начав их суетливо подбирать.

На Западе за Громыко давно закрепилось прозвище «Мистер Нет». В Союзе он тоже считался одним из самых жестких и бескомпромиссных политиков. Чтобы довести этого человека до такого состояния, как сейчас, надо было очень постараться.

Андрей Андреевич Громыко был не назначенцем, а настоящим карьерным дипломатом, прошедший весь путь ступенька за ступенькой. Причем занимал высокие должности еще с тех пор, как его направили в посольство Советского Союза в Вашингтоне.

Громыко всегда был очень осторожен, следил за своими словами, и сто раз думал, прежде чем подписывать какой-то документ. Репрессии его почти не коснулись, более того, он и поднялся благодаря чисткам в Народном комиссариате иностранных дел. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Но впечатления от сталинских «методов» остались на всю жизнь. Да что говорить, сам Громыко прошел по краю пропасти, когда в начале пятидесятых годов, будучи первым заместителем министра иностранных дел при Андрее Януарьевиче Вышинском, подписал внешне совершенно невинную бумагу. Документ касался всего лишь соотношения курсов рубля и юаня, но вызвал серьезное недовольство товарища Сталина, который лично курировал все взаимоотношения с Китаем.

Думаю, что так же отпечаток на Громыко наложило и то, что он работал под руководством Вышинского, в свое время занимавшим должность государственного обвинителя на политических процессах. Рассказывать о борьбе с «врагами народа» Вышинский очень любил, ставя себе в заслугу каждого осужденного. Вышинского за глаза называли «Великим Инквизитором» и «Торквемадой», но чаще его звали Андреем Ягуарьевичем. И сейчас Громыко думал именно о нем.

— В чем дело, Андрей Андреевич? — спросил Брежнев. — Что-то вы с утра, не евши, не пивши — и сразу в бой? С кем воевать собрались?

— Кофе я выпил, благодарю вас. А вот позавтракать действительно не успел, — Громыко прошел к столу и сел напротив Брежнева.

«Громыко на себя не похож. Неужели так за Горбачева переживает? И какие могут быть репрессии? Сталина вспомнил? Или товарища Вышинского? Андрей Ягуарьевич уже давным давно в могиле, а его все еще боятся. Это каким же страшным человеком он был?», — подумал Брежнев, даже не подозревая, насколько точно он угадал причину такого состояния министра иностранных дел.

— Ситуация действительно из ряда вон выходящая, но лучше как-то сгладить ее. Горбачеву, конечно, нет оправдания, однако вряд ли стоит раздувать конфликт на весь мир. Тем более речь в парламенте он произнес отличную, пресса после его выступления была очень благожелательная, а остальное можно списать на его мягкость и глупость его супруги.

— Андрей Андреевич, а как расценивать получение взятки от британских политиков и капиталистов? — как бы безразлично поинтересовался Леонид Ильич. — Это ведь измена Родине!

— Да вы не понимаете, Леонид Ильич! Горбачев только что был у меня, он искренне раскаивается. Говорит, что карточку ему дали, чтобы протестировать возможности такого метода платежей. Дело в том, что наличность во всем мире выходит из оборота, а у нас, к сожалению, до сих пор рассчитываются бумажными деньгами. А безналичный оборот — это наше будущее. Советский Союз отстает, причем отстает очень сильно в этом вопросе. Михаил Сергеевич и ухватился за возможность протестировать, а может быть потом даже скопировать и внедрить в Союзе безналичное обращение на основе пластиковых карт. А вы сейчас за инициативу его наказать хотите?!

— Андрей Андреевич, даже если Горбачев провел эксперимент, даже если он провел его на себе, почему не задекларировал ценности? Почему не отчитался в посольстве о полученных подарках? Мне тут сообщили, что Горбачев даже хотел провести все это дипломатической почтой, но в личных целях. Вы же понимаете, как все это дело дурно пахнет, — Леонид Ильич говорил все так же мягко, но в голосе уже проскальзывали стальные нотки.

— Не предусмотрел, ошибся, кается. Но как только ошибку осознал — немедленно все задекларировал. И сдал государству. Может быть вы его все-таки выслушаете?

Громыко сбавил обороты, голос его становился тише и спокойнее. Он подумал: «Что-то я разгорячился. Надо поосторожнее с этим вопросом», а вслух сказал:

— Я же не прошу его хвалить, но дать возможность оправдаться мы обязаны. Если мы будем после каждой провокации расстреливать наших товарищей, это будет неправильно.

— О каких расстрелах вы говорите, Андрей Андреевич? — Леонид Ильич удивленно поднял брови. — О чем вы? А выслушать… Да, конечно, выслушаю. На Политбюро. И решение коллегиально примем.

«Вот и посмотрим, кто как себя поведет на Политбюро, — думал Леонид Ильич. — И отмечу, кто будет заступаться за Горбачева. Уже исходя из этого сделаю выводы».

Прочитав эти мысли Генсека, я не без удовлетворения понял, что Горбачеву уже не отмазаться. Даже высокие покровители не помогут. Настоящих репрессий, конечно же, не будет, но скорее всего после заседания Политбюро может освободиться несколько кресел, или я не знаю Брежнева.

Леонид Ильич редко повышал голос, я никогда не слышал его крика. Но в вопросах, которые считал важными, он никогда не шел на компромисс. Его ошибочно считали слабым из-за внешней мягкости и доброты. Я бы сказал, что управлял государством он железной рукой, но в мягкой перчатке. И Горбачеву действительно повезло, что он не сел в такую лужу при товарище Сталине. По сравнению с ним, Брежнев, обойдется с Майклом Горби относительно мягко. Жизнь не сломает, но наверняка поставит крест на карьере Горбачева.

Члены Политбюро прибыли в течении часа. Не все, конечно. Не было Суслова, Кириленко, Косыгина, но зато присутствовало много «национальных кадров». Даже Шеварнадзе приехал, который хоть и был членом ЦК, но в состав Политбюро не входил. Я удивился присутствию такого количества представителей компартий союзных республик. Хорошо совпало, что они находились в это время в Москве. Хотя, скорее всего, из-за Машерова. Его назначение на новую должность было для всех очень важным вопросом. А еще наша партийная элита никак не могла освоиться с сильно изменившимся в последнее время Брежневым — не знала, чего ожидать от Генсека.

Все это время изображающий саму невинность Михаил Сергеевич сидел в приемной. Заседание уже началось, когда последним вошел Гейдар Алиев.

— Простите за опоздание, я не мог оторваться от документов, — и он быстро прошел на свое место.

Мы с Рябенко сидели на стульях у стены, вместе с секретарями и референтами.

Брежнев озвучил первый вопрос — назначение Машерова на должность своего первого заместителя.

— Если уж проявил инициативу реформирования государственного аппарата, то начинать нужно с себя! — заявил Леонид Ильич. — Предлагаю кандидатуру Петра Мироновича на должность моего…

«Преемника» — подумал Брежнев, но вслух произнес:

— Первого заместителя.

— Мы, конечно, глубоко уважаем дорогого Петра Мироновича, — начал как всегда со змеиной лести Рашидов. — И в Политбюро мы вместе давно работаем. Белоруссия — хорошая республика, индустриальная, много чего производит. Но почему именно Машеров? Разве нет в стране более опытных экономистов и хозяйственников, зачем учитель на такой ответственный пост пойдет?

Машеров, тоже присутствующий на совещании, как будто бы не обиделся. Он лишь улыбнулся и сказал:

— Вы, уважаемый, Шараф Рашидович, немного преувеличиваете. Учителем я был до войны, а во время войны партизанил. Потом хозяйство восстанавливал. Да много чем занимался. А то, что вы назвали меня учителем — это для меня высшая похвала. Даже жалею, что не смог вернуться в школу после войны.

Гейдар Алиев вдруг слегка обернулся, внимательно зыркнув в мою сторону, потом спросил у Генсека:

— У меня тоже вопрос, дорогой Леонид Ильич. Вот тут присутствует человек, который не член Политбюро, и даже не кандидат в члены. При этом — молодой, способный, инициативный, давно уже вас знающий — притираться не придется. Но почему такой заслуженный человек не рассматривается как секретарь ЦК? Или как кандидат в члены Политбюро? Я сам в Комитете начинал. В КГБ Азербайджана работал. Уважаю людей в погонах. Сам человек военный. Зачем тянуть, давайте сейчас проголосуем?

«Хитрый азер! Всегда держит нос по ветру. Поймал волну или что-то знает?» — пронеслась после слов Алиева мысль в мозгу у Шеварднадзе.

— Что ж, рассмотрим и это предложение, — Леонид Ильич посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

«А ведь давно назрело это решение. Хорошо, что я не сам поднял этот вопрос. Хотя даже так, все равно будут проблемы с Русаковым», — подумал Леонид Ильич.

И вот тут-то вскинулся Борис Николаевич Пономарев.

— Это недопустимо! — он хлопнул ладонью по столу. — Есть определенные процедуры, сложившийся порядок. Традиции, в конце концов! Нельзя так просто взять и прыгнуть из простых охранников в Политбюро! Ко-о-оне-ечно, были прецеденты… — протянул он издевательским тоном, — император Калигула своего коня в сенат ввел…

— Интересное у вас обо мне мнение, если вы меня с Калигулой сравниваете, — жестко сказал Брежнев, заставив Пономарева побледнеть.

— Да я не это имел ввиду… — тут же сдал назад Пономарев. — Я же образно, пошутил неудачно.

— Как говорил товарищ Сталин: шутка — дело серьезное, — подлил масла в огонь Шеварднадзе. Одного упоминания генералиссимуса было достаточно, чтобы все собравшиеся подобрались и изменились в лице. Но Шеварднадзе на этом не успокоился. — А товарищ Медведев, как я понимаю, теперь отвечает за внутреннюю безопасность в наших органах. Так что неизвестно еще, кто в итоге конем окажется, а кто сенатором.

— Смотрю, веселое у вас настроение, Эдуард Амвросиевич, — прошипел Пономарев.

— Это хорошо, товарищи, что вы шутите, а не ругаетесь. Приятно смотреть, — с иронией сказал Брежнев. — Но пока кандидатуру товарища Медведева выдвигать действительно преждевременно. Вначале его предстоит избрать в Центральный Комитет, а после уже посмотрим. Итак, возвращаемся к назначению товарища Машерова на должность первого заместителя Генерального секретаря ЦК. У кого-то есть еще вопросы? Нет? Тогда переходим к голосованию.

— Кто «За»? — и Леонид Ильич первым поднял руку.

Следом за ним потянул вверх руку Кунаев. Как я понял из его мыслей, первый секретарь ЦК Компартии Казахстана в вопросе не разбирался и сделал это исключительно из личной преданности Брежневу. Более того, он мысленно вернулся во времена Хрущева, когда тот, передав Украине Крым, хотел «прирастить» РСФСР казахскими землями. Отрезать от республики весь Северный Казахстан, включая Рудный Алтай. Именно Брежнев, после своего избрания генеральным секретарем, закрыл этот вопрос и никогда его больше не поднимал.

Рашидов, хоть вначале и возражал, тоже поднял руку за Машерова. Но думал в это время почему-то обо мне: «Вах, шайтан, надо с ним что-то думать, надо как-то решить с ним. Опасный человек, совсем опасный».

Все, кто имел право голоса, проголосовали «За». Кандидатура Петра Мироновича Машерова прошла единогласно.

Если и дальше все пойдет как надо, то после Брежнева новым Генсеком станет, на мой взгляд, весьма достойный человек.

— Следующий вопрос на рассмотрении — визит в Англию делегации Верховного совета СССР. Давайте посмотрим. Материалы у вас есть. Все с ними ознакомились? Предлагаю сейчас задать вопросы, если они имеются. Потом вызовем с отчетом Михаила Сергеевича.

Леонид Ильич обвел взглядом участников совещания:

— Если вопросов нет, прошу пригласить Михаила Сергеевича.

Горбачев вошел с видом оскорбленного и незаслуженно обиженного. Это не понравилось Леониду Ильичу, он подумал: «Смотри-ка, ему даже не стыдно? Каяться должен, а он тут изображает оскорбленную невинность».





Глава 3


— Позвольте доложить об итогах визита нашей делегации, — начал тот сходу. — Я считаю, что итоги очень положительные, несмотря на отдельные недостатки и «инцындент»…

Я вспомнил, что Горбачев всегда неправильно говорил это слово. Так же вспомнилось еще одна речевая особенность Горбачева: он произносил «Азербаржан» вместо «Азербайджан». Пожалуй, из тех слов, которые он исковеркал, можно составить небольшой юмористический словарь.

— …на таможне в аэропорту Шереметьево, я хочу все-таки сказать прежде всего о положительном. С большим успехом прошло мое выступление перед парламентом Соединенного Королевства. Представители старейшей представительной демократии, — после этой тавтологии поморщился Шеварднадзе, который говорил на хорошем русском языке и очень любил русскую литературу. — И она была выслушана с большим вниманием и неоднократно была прервана аплодисментами. Я отношу, товарищи, эти аплодисменты к нашему общему успеху, их заслужил не только я, но все члены ЦК и Политбюро! Ибо это они уполномочили меня произнести слова мира в колыбели представительной демократии.

— Михаил Сергеевич, вы же не на трибуне, что вы нас агитируете? Мы и речь вашу и так читали, — остановил его Брежнев. — По существу можете еще что-то добавить?

Горбачев не смутился, продолжил с тем же энтузиазмом докладчика:

— Также были проведены встречи с премьер-министром Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии Джеймсом Каллагэном, лидером оппозиции Маргарет Тэтчер и представителями британских деловых кругов. И вот тут я должен коснуться возмутительного и некомпетентного вмешательства в дипломатический процесс отдельных представителей органов государственной безопасности, — и он со значением посмотрел на меня. — Вместо того, чтобы обеспечивать безопасность делегации, они бесцеремонно вмешивались в работу делегации. Пытались влиять на порядок и время проведения официальных мероприятий. Не пресекли несанкционированное интервью британской газете неуполномоченного для подобных заявлений члена делегации.

— Так понимаю, Михаил Сергеевич, вы намекаете на товарища Медведева? — Брежнев нехорошо усмехнулся. — Единственное, что ему можно поставить в вину, так это то, что он не сумел пресечь ваш собственный поход по магазинам. Или это у вас тоже было официальным мероприятием?

— Я должен сказать, что это было в свободный день, который члены делегации использовали по собственному усмотрению.

— А вы, уважаемый Михаил Сергеевич, как я правильно понял, использовали личное время для собственного обогащения? — Алиев нехорошо посмотрел на Горбачева. — И на какую сумму вы обогатились во время официального визита?

— Я не понимаю этих исинуаций! — от волнения Горбачев допускал все больше ошибок в словах. А он сильно волновался, это было видно, даже вспотел. — Мы с Раисой Максимовной действительно получили ценные подарки. Но не для себя, а для всей страны. И дарили их в знак уважения к Советскому народу, народу-победителю!

— Интересно, а зачем народу-победителю бриллиантовое колье и… сейчас, секундочку, я посмотрю в перечне… — Алиев пролистал пару страниц лежавших на столе документов. — Пять комплектов женского белья от фирмы «Кристиан Диор». Стоимость каждого комплекта двести фунтов стерлингов. Как думаете, товарищи, наш народ-победитель будет очень счастлив получить их?!

Шеварднадзе хохотнул. Алиев читал дальше:

— Часы швейцарские, «Патек Филипп», три экземпляра. Я не понимаю, у вас три руки, Михаил Сергеевич? Как вы их носить собирались? Но да ладно, это ваше дело. И потом, вы же не для себя брали, а для советского народа. Теперь обувь. Перечислять не буду, очень хорошая, качественная обувь известных фирм и ее очень много.

Алиев с презрением посмотрел на Горбачева. Горбачев «поплыл»: лицо стало растерянным, в глазах появилось какое-то детское выражение. Он пытался что-то говорить, но каждый раз, когда его резко одергивали или прерывали, Михаилу Сергеевичу было трудно начать снова. Я вспомнил, как однажды, в реальности Владимира Гуляева, смотрел по ТВ заседание Верховного Совета СССР. Горбачев не хотел подписывать указ о роспуске Компартии и конфискации всего партийного имущества. Тогда Михаил Сергеевич пытался держаться, но стоило только Ельцину надавить на него, как Горби «поплыл» — вот так же, как сейчас…

Кое-как взяв себя в руки, Горбачев пролепетал:

— Я все-таки считаю, что оглашать весь список не имеет смысла, ведь это полностью будет передано в доход государства, а компетентные органы определят, какой подарок куда отправить. Что-то, возможно, попадет в музеи…

Показательными в этот момент были мысли Громыко: «А я еще за него заступиться хотел. Хорошо, что не успел ничего серьезного сказать. Такой позор! В который раз убеждаюсь, что молчание — золото!».

Собравшиеся в зале зашумели, обсуждая поведение Горбачевых и, конечно же, их покупки. В основном подшучивали и насмехались, хотя некоторые смотрели на провинившегося «дипломата» осуждающе и даже грозно.

— Это провокация! — Горбачев попытался перекричать шум. — Большинство предметов нам подкинули! Спрашивается, почему товарищ Медведев не позаботился о нашей безопасности и не пресек эту провокацию? А если бы нам наркотики подкинули? Или что-то более другое? Представляете, как тогда враги опорочили бы нашу страну?

— Не страну, а лично вас, Михаил Сергеевич, — поправил Брежнев, недовольно сморщившись от слов Горбачева.

— Вы, товарищи, сегодня Сталина вспоминали. Так вот, Сталин бы расстрелял за такое, и я бы полностью с ним согласился! У меня всё! — Гейдар Алиев отодвинул от себя документы, достал платок и брезгливо вытер руки, будто прикасался не к бумаге, а к чему-то мерзкому, нечистому.

Брежнев поднял руку, привлекая внимание.

— Прошу тишины, товарищи. Как я понимаю, больше вопросов по товарищу Горбачеву нет? Тогда давайте решать, каким образом мы поступим с ним.

Алиев поднял руку, хотел взять слово, но Брежнев остановил его:

— Ваше мнение мы уже выслушали, Гейдар Алиевич, пусть выскажутся другие.

И тут будто проснулся до сих пор дремавший в кресле Кириленко. Он достал шпаргалку и прочел:

— Я считаю, что все это происки врагов. Горбачев — наша надежда и наше будущее, и все его действия были на благо народа. Очевидно, что это завистники стараются его опорочить.

Наступила тишина. Несколько человек переглянулись многозначительно. Были бы это дружеские посиделки, наверняка еще кто-нибудь и пальцем у виска покрутил бы. Именно это желание я уловил в некоторых чужих мыслях.

— И что вы предлагаете, Андрей Павлович? Медаль ему вручить? — Брежнев устало вздохнул, подумав: «И этому старику пора уже на покой. Только вот зама подобрать бы хорошего. А после надо бы прикинуть, как его побыстрее, но аккуратно отправить на пенсию…»

— А что я предлагаю? — Кириленко задумался, глядя в пустоту перед собой. Потом принялся искать шпаргалку, но она благополучно упала на пол и лежала рядом с его стулом. — Я предлагаю… это… объявить порицание. И поставить на вид.

— Хорошо, — Брежнев кивнул. — Кто еще хочет высказаться?

Алиев не стал брать слова, он резко сказал с места:

— Гнать его из секретарей. И из партии. А еще начать расследование на тему взяток и несогласованных встреч с представителями западных сил. Думаю, по итогам расследования получится лет десять в местах не столь отдаленных.

Я еле удержался от довольной ухмылки — приятно, что у нас с Алиевым по вопросу Горбачева схожее мнение.

— Не думаю, что за глупость нужно сажать. А здесь, товарищи, я вижу просто недалекого человека, совершившего глупость, — Леонид Ильич с сочувствием посмотрел на Горбачева. — Предлагаю снять Михаила Сергеевича Горбачева с должности секретаря ЦК, но из партии не исключать. Объявить выговор по партийной линии за личную нескромность. И трудоустроить согласно полученному образованию и имеющемуся опыту. Кто «За»?

Проголосовали единогласно.

После завершения заседания, когда члены Политбюро разъехались, Леонид Ильич уже в расслабленной дружеской атмосфере обратился к Рябенко:

— Саша, я снова поступил слишком мягко?

— Лень, ты все правильно сделал. Дураков учить надо, — успокоил друга Александр Яковлевич. — Куда ты его пристроить думаешь?

— Директором совхоза куда-нибудь. Если мозги на место встанут — поднимется.

— После такого не поднимаются. Хотя, этот шустрый, ужом пролезет. — Рябенко вдохнул и вдруг рассмеялся. — Анекдот вспомнил, — пояснил он, в ответ на вопрос в глазах Леонида Ильича.

— Про Биробиджан, Александр Яковлевич? — догадался я.

— Про него, — кивнул Рябенко.

— Что за анекдот? Я не знаю, ну-ка просветите! — потребовал Брежнев.

— Это очень старый анекдот, Лёня, еще годов тридцатых. Да ты должен был его слышать. Но ладно, слушай. Значит, так: выделили евреям автономную область, они всей мишпухой выехали в Биробиджан, а Рабиновича назначили ответственным за организацию колхозов. Через пару месяцев в правительство приходит телеграмма: «Колхозы организованы. Можете присылать колхозников. Рабинович».

Брежнев после анекдота не засмеялся, а задумался.

— Биробиджан, говоришь? А это мысль… — Генсек повернулся к Александрову-Агентову. — Андрей Михайлович, соедините-ка меня с Шапиро.

Андрей Михайлович немедленно выполнил просьбу.

С Шапиро — первым секретарем Еврейской автономной области — Брежнев разговаривал по громкой связи.

— Лев Борисович, тут у меня кадр есть. Хорош в организации сельского хозяйства. Большой практик. Думаю, с него толк будет, ты только за ним приглядывай. Главное, на трибуну его не выпускай. Поговорить любит так, что не заткнешь. У тебя там совхоз «Октябрьский» недавно организован. Поставь его директором.

Лев Борисович задал вопрос, который сделал бы честь всем евреям:

— Таки вы мне его работать присылаете или таки, напротив, не работать?

— Работать, Лев Борисович, работать. Можешь на нем пахать, если тебе это будет нужно, — Брежнев усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Горбачев Михаил Сергеевич. Слышал про такого?

— Про него на сегодняшний день только глухой не слышал, а я очень хороший слух имею, — без особой радости ответил Шапиро. — В Биробиджан, значит, отправляете… Что, телеграмма Рабиновича, таки, дошла до Москвы?

Леонид Ильич наконец-то рассмеялся:

— Вот люблю тебя, Лева, всей душой! За твой юмор.

— Таки не думал, что анекдоты настолько воплощаются в жизнь, — усмехнулся Шапиро. — Не могу сказать вам спасибо, Леонид Ильич, за такого колхозника, но попытаемся перевоспитать.

Брежнев поблагодарил Льва Борисовича и вскоре закончил разговор, задав напоследок пару дежурных вопросов о положении дел в сельском хозяйстве.

Рябенко, как только Леонид Ильич нажал кнопку «Отбой», хлопнул ладонями по коленям.

— Вот восхищаюсь евреями! — смеясь, воскликнул он. — Все-то они так тонко и правильно понимают!

В комнату вошел Григорьев, прервав веселье.

— Время к обеду, — напомнил он. — На кухне спрашивают, на сколько человек накрывать?

— Леонид Ильич, простите, я откажусь от обеда. На учебу опаздываю, — сообщил я, вставая с места.

— К Удилову загляни. Он просил чтобы сразу, как вернешься, заехал, — Рябенко посмотрел на меня и добавил: — А учебу сегодня лучше отложи, я разрешаю. Тем более, что официально у тебя еще до завтрашнего утра командировка, а завтра выходной.

— Хорошо, Александр Яковлевич. Есть заглянуть к Удилову.

Я попрощался со всеми и вышел.

Вот и кончилась эпопея Горбачева. Без жестокости и насилия, но со смехом и громким позором. Странно, что особой радости от своей «операции» я сейчас не испытываю. Думал, буду до потолка прыгать, убрав с политической арены эту гниль, но эмоций особых почему-то и нет. Типа совершил, что должен — убрал мусор или раздавил таракана, не более. Кем был на самом деле Горбачев? Лишь трусливым, тщеславным человечком, которого сильные мира сего использовали в собственных целях. Та же Маргарет Тэтчер. Тот же Эванс. Да много кто еще… А наивный дурачок Горби лишь прикидывался очень умным, а на самом деле даже не замечал подвоха. Возможно даже, что и сам свято верил в бред, который нес с трибун.

Уже сидя в машине, я подумал, что проголодался. И даже пожалел, что не остался у Леонида Ильича на обед, учеба ведь все равно на сегодня отменяется.

— Коля, останови-ка у той столовой, — пришла в голову мысль, — помнишь, где тебе официантка понравилась? Там еще булки классные.

— С удовольствием! — Николай обрадовался и даже прибавил газу.

На кольцевой, на пересечении с Кутузовским, лейтенант остановил машину у знакомого заведения.

— Ой, Коля, привет! — та самая официантка кинулась к лейтенанту, но, увидев меня, смутилась. Хотя и без заглядывания в чужие мысли уже было понятно, что их первое знакомство имело продолжение.

— Проходите, пожалуйста, — девушка указала рукой в сторону свободного столика. — Сейчас меню принесу.

Коля придержал ее за локоть и шепнул хоть и на ушко, но так громко, что даже я услышал:

— Так что, завтра вечером встретимся?

Девушка кивнула, покраснев еще больше, и убежала за стойку.

Я присел за столик, осмотрелся вокруг. Народу было не так много, как в прошлое посещение этого небольшого семейного заведения, но все-таки прилично. Шофера облюбовали это место — несколько водил сидели за столами, на вешалке большой гроздью висели их рабочие куртки.

Я не стал рассиживаться, поел быстро и приказал Николаю отчаливать. Получилось, что обломал ему душевный разговор с любимой. А может даже и поцелуйчики где-то в укромном месте, пока полковник изволит трапезничать и нихрена не видит. Но амуры крутить надо в нерабочее время, пусть привыкает не расслабляться лейтенант.

На Лубянку прибыл в четырнадцать часов. Подумал, что у нас с Удиловым как-то само собой сложилось встречаться именно в это время.

Его кабинет, как всегда идеально чистый и правильный, сейчас показался мне единственным островком порядка в этом хаотичном мире. Место, где никогда и ничего не меняется.

— А, Владимир Тимофеевич! Наслышан о ваших подвигах, — Вадим Николаевич не стал приглашать меня к столу. Даже напротив, он сам встал и направился ко мне:

— Пойдемте, покажу вам будущий кабинет и «апартаменты» для ваших орлов. Я подумал, что вам лучше будет на первом этаже. И вход удобный — с Мясницкой.

Мы спустились по лестнице, прошли по переходам. Удилов остановился у одного из внутренних постов.

— Познакомьтесь, — сказал он дежурному, — полковник Медведев. Вы в курсе, что этот блок отдали под УСБ?

— Так точно, товарищ генерал-майор, — дежурный козырнул, — вот приказ, вот роспись. Сейчас комендант подойдет, осмотрите, примете помещения и прочее.

И дежурный тут же принялся звонить по внутреннему телефону.

— Пока ждем… — Удилов посмотрел на меня с какой-то прямо отцовской заботой в глазах. — Хотя по-хорошему вам бы отдохнуть не помешало. Вижу, что очень устали.

— Не обращайте внимания, сказывается смена часовых поясов. И вообще командировка была очень… — я помолчал, подбирая нужное слово, — насыщенной.

— Наслышан. С утра тоже ознакомился со списком покупок и «подарков». — Вадим Николаевич был серьезен, но глаза его смеялись. — Как мне доложили, членам Политбюро было сегодня весело.

— Вам правильно доложили, — я лишь вздохнул, но сил улыбнуться не оставалось.

— Ладно, не буду ждать коменданта, хозяйственные вопросы решите сами, — Удилов стряхнул с рукава невидимую пылинку. — Я распорядился, чтобы к вам в кабинет перенесли личные дела тех, кто достоин работать в Управлении собственной безопасности. Выбирайте, определяйтесь сами по конкретным кандидатурам. Когда планируете закончить обучение? Квалификацию повышать не надо, и так готовый специалист, но сами понимаете — инструкции.

— Планирую в конце ноября сдать экзамен.

— Это хорошо. Ну… тогда здесь дальше уже без меня, пора бежать, — Вадим Николаевич подал руку, прощаясь.

Почти сразу же, как он ушел, появился комендант — плотный, краснолицый мужчина. Он подошел ко мне, вытер вспотевшее лицо большим клетчатым платком и зачастил:

— Владимир Тимофеевич, я постарался все сделать удобно, думаю вам понравится!

Я расписался в актах приема-передачи и не стал задерживать коменданта, самостоятельно занявшись осмотров предоставленного блока помещений.

Столы, стулья, шкафы… Допросная, кабинеты сотрудников, приемная для работы с посетителями, мой кабинет… Пока здесь тихо, еще предстоит наполнить эти помещения жизнью. Попытался представить, как здесь будет кипеть работа, но пока ничего не получилось — я больше практик, а не фантазер.

В моем будущем кабинете мне понравилось. Вроде бы ничего лишнего, обычная рабочая обстановка. Длинный стол, за которым хватит места для десятка человек, уже завален папками с личными делами. Я сел в рабочее кресло и тут же встал, отрегулировал высоту, немного свинтив ножку. Устроился поудобнее, пододвинул поближе первую стопку…

Папок было много и я решил упростить себе задачу. Вначале рассматривал только фотографии. Те, за которые зацепился взгляд, откладывал в сторону. Сказать, что были какие-то особые критерии не могу. Просто понравился человек или нет. Вообще-то правильно говорят, что первое впечатление — самое верное. Несмотря на то, что фото было без эмоций, для документов, все равно какие-то черты характера на них считывались. У этого, вот, например, открытый взгляд, нет зажимов, характерных для жесткого человека. А этот, напротив, сжал губы в нитку, можно предположить, что педант, но морщина, вертикально прорезавшая лоб и сдвинутые к переносице брови говорят об упорстве…

Когда стемнело, включил свет и снова зарылся в личные дела. В итоге смог разобрать все. Отложенными оказалось десятка два папок из почти двух сотен. Нормально я дал стране угля! Потянулся, до хруста в суставах. Все, на сегодня точно хватит. Если не отдыхать добровольно, организм все равно возьмет свое. Уложит в постель принудительно, психосоматику никто не отменял. Так что положенный мне выходной завтра пользую исключительно по назначению, решил я. А теперь домой.

Глянул на часы и едва не упал со стула — половина первого ночи! А ведь Николай так и ждет меня, не пискнул. Стало даже неудобно, что совсем забыл про парня.

Прошел в комнату для прикрепленных. Николай спокойненько дремал, удобно устроившись в кресле, даже похрапывал.

— Не спи, замерзнешь. Выдвигаемся домой. Завтра отсыпаться буду, так что и ты можешь взять отгул.

Николай, протер заспанные глаза, сдержал зевок.

— Есть взять завтра отгул! — улыбнулся радостно, ведь, как я помнил, завтра вечером он и планировал встречаться со своей пассией.

Пока ехал домой, в голове крутилась песня из будущего, того самого, которое я уже прожил. Автор песни — Михаил Елизаров — простым и понятным для народа языком описал цепочку событий, последовавшую в жизни героя после "реформ" Горбачева:

«Вот моя деревня, вот мой дом родной.

Это перестройка реет над страной.

Сокращенья, квоты, закрывают ТЭЦ,

Дома без работы забухал отец.

Комбинат закрыли, увольняют мать.

Я закончил школу, а хотел взорвать

Гребаную школу, райвоенкомат…

Я в шеренге голых будущих солдат.

Армия, учебка, прочая херня,

Строй, присяга, кепка, автомат, Чечня,

Мочат ваххабиты наш стрелковый взвод,

Я лежу убитый пулею в живот.»

Куплетов много, и все заканчиваются пулею в живот. А последняя строчка припева:

« — Будь ты проклят, Горбачев!»

После моего вмешательства в историю эта песня никогда не будет написана. И слава богу — пусть лучше никогда у советского народа не будет причин и поводов для подобного творчества.

Домой приехал уже совсем поздно. Тихо прошел на кухню, открыл холодильник. В кастрюле какой-то суп, судок с котлетами, миска квашеной капусты. На столе выпечка, заботливо накрытая льняной салфеткой. Я взял одну булку, съел, запил водой.

Посмотрел на часы — стрелки показывали второй час ночи.

Тишина. Светлана и девочки давным-давно спят, видят сны, я надеюсь, прекрасные. Решил не будить супругу, лечь в зале на диване. Не включая света, прошел в комнату и, предвкушая, как сейчас отрублюсь, рухнул на диван.

Подо мной что-то слабо трепыхнулось — и по ушам резанул пронзительный, на грани ультразвука, визг.





Глава 4


Я скатился с дивана на пол, сверху на меня упало одеяло. Визг прекратился, но кто-то спрыгнул прямо мне на живот, больно ударив острыми пятками. Босые ноги бегом прошлепали к выключателю. Вспыхнул свет.

Я отбросил одеяло в сторону и ошеломленно посмотрел в сторону двери. Там стояла рыжеволосая девчонка лет двадцати. Худющая. Глаза выпучены. На лице застыла гримаса ужаса.

Признаюсь, я растерялся. Может какая родственница по линии жены, о которой я ничего не помнил?

— Лидочка, что случилось? — в дверях появилась встревоженная Светлана в ночнушке.

— Там… — трясущимся от испуга тонким пальцем Лидочка указывала на меня как на призрака. — Этот мужик… упал. на меня!

Девушка громко всхлипнула. А Светлана разглядывала меня с нездоровым подозрением.

— Володя?! — строго спросила она, явно ожидая моего объяснения.

«Зачем он полез к Лиде?» — при этом думала она.

Вот еще только не хватало, чтобы жена приревновала меня к непонятно кому! Поборов закипавшее возмущение, поспешил объяснить спокойно и доходчиво:

— Свет, да я вернулся поздно — будить вас не хотел. Подумал, лягу в зале. Свет не стал включать, устал очень. Лег, а там… это вот, — я кивнул на непонятную гостью.

— Ага! Чуть не раздавили! — обиженно всхлипнула та. — Сплю себе спокойно, и вдруг меня будто бетонной плитой придавило.

Я поднялся с пола, зачем-то аккуратно сложил одеяло и положил его на диван.

— А ты мне на живот ногами прыгнула так, что чуть дух не вышибла, так что квиты. Это хорошо, что у меня пресс крепкий, иначе бы пришлось скорую вызывать, — беззлобно огрызнулся я. — Повезло еще, что на живот, а если бы чуть ниже, то всё, конец…

Женщины мой юмор не оценили. Лидочка фыркнула, а Светлана поджала губы и покачала головой — дескать, муженек совсем от рук отбился, так шутить при посторонних. Кстати, может и правда никакая не родственница? А кто же тогда? Рыжая гражданка в белой ситцевой ночнушке в синий цветочек была мне абсолютно не знакома. Я еще раз внимательно вгляделся в нее. Нет, эту тощую, нескладную девчонку я точно вижу впервые.

Света выдохнула и решила все-таки урегулировать ситуацию.

— Лидочка, познакомься, это мой муж, Владимир Тимофеевич. Володя, это наша домработница Лида. Ты ее еще не видел, она приступила к работе как раз в тот день, когда ты уехал в командировку.

— Ой… Здравствуйте! — девушка смутилась, покраснела так, что даже веснушек не стало видно. — Простите пожалуйста, это я от неожиданности завизжала.

Она метнулась к стулу, стащила с него фланелевый халатик, накинула поверх ночнушки. Я сгреб свою одежду, которую перед тем, как завалиться на диван, бросил прямо на пол.

— Все, девочки, рад знакомству, а теперь всем пора спать, — подойдя к жене, я обнял ее за плечи и увел в нашу спальню.

За нашей спиной Лида щелкнула выключателем, погасив свет, и прошлепала к дивану, бормоча себе под нос что-то невнятное.

— Я уже задремала и не слышала, как ты вернулся домой, — сказала Света, когда мы вошли в спальню. — Если бы Лида не завизжала, так бы и спала до утра. Хорошо, девочек из пушки не разбудишь. Если бы проснулись — перепугались бы.

— Она так вопила, что я думал, весь дом сбежится. И что у меня сейчас барабанные перепонки лопнут.

— Скажешь тоже… Испугал девушку, медведь этакий, а теперь все на нее сваливаешь?

— В любом случае, ты правильно сделала, что взяла себе помощницу. Теперь будет легче. Правда, я представлял кого-то посолиднее.

— Лидочка старательная и ответственная. Не смотри, что такая молодая — она многое умеет. И девочкам она безумно нравится.

— Ну если и девочкам… Как там у них дела, кстати?

— Ты знаешь, у Танюши очень хорошо идет музыка. Преподаватели говорят, что она талант. А вот Леночка опять в школе подралась…

— Охох, непутевая… Светик, ты прости, но я устал как последняя собака. Вроде и разговариваем с тобой, а на утро ничего и не вспомню — мозг словно бы выключен уже. Давай завтра подробнее поговорим, хорошо? У меня выходной будет как раз…

— Да-да, конечно, бегом в кровать! — усмехнувшись, поторопила жена.

Я откинул одеяло, лег на кровать и с наслаждением вытянулся:

— Завтра утром не буди меня слишком рано, пока сам не проснусь, ладно?

— Уже сегодня, но хорошо, будить не буду, спи… — жена прижалась ко мне, я обнял ее и тут же заснул.

Мечта идиота — выспаться при моей работе! Проснулся, правда, сам, но так рано, словно по будильнику. Впрочем, судя по пустой постели, Светлана встала еще раньше. Из кухни доносилось звяканье посуды, шипение и уже тянулись вкусные ароматы. Пройдя мимо ванной, я заглянул первым делом туда. По привычке собирался сказать жене «доброе утро», и вздрогнул от неожиданности, когда увидел на кухне чужую женщину. Вот блин, у нас же теперь домработница есть, как у настоящих буржуинов! Знаменитая ночная визгунья Лидочка, как же я мог забыть.

— А Светлана где? — ляпнул первое, что пришло в голову и только потом добавил: — Доброе утро, Лида.

— Доброе утро, Владимир Тимофеевич! А Светлана Андреевна в ванной, скоро подойдет… Она омлет себе заказала. А вы что будете? — затараторила Лидочка. — Тоже омлет? С колбасой? А еще я блинчиков напекла, но их можно и на десерт, с вареньем или со сгущенкой, например…

Я глянул на большое блюдо посреди стола, на котором ароматной стопкой лежали пышные, ноздреватые блины. Это их запах разбудил меня и завлек на кухню.

— Пожалуй, я выбираю блинчики, со сметаной.

— Сейчас… — через секунду на столе появилась глубокая мисочка со сметаной. — Пожалуйста.

— Смотрю, сноровистая ты, Лида, молодчина. Сама-то как вообще, ничего не болит? Не раздавил тебя вчера?

— Все в порядке, — девушка стыдливо отвела взгляд, вспомнив ночной инцидент. — Я обычно тут не ночую, у меня есть комната в общежитии. Но вчера с девочками сидела допоздна, пока Светланы Андреевны дома не было. Решили, что не стоит мне одной так поздно возвращаться через весь город.

— Правильно решили, — согласился я, с удовольствием уплетая блины и между делом рассматривая нашу домработницу. Внешность забавная, в детстве могла бы в «Ералаше» сниматься. Нос пуговкой, огненно-рыжие волосы, лицо усыпано веснушками. Лопоухая — розовые уши смешно оттопыриваются и почти просвечивают на солнце — прям как у мышки из детского мультика.

— А расскажи-ка о себе, Лида? — я проигнорировал ее слова о том, что моя жена вчера поздно вернулась домой. В принципе, Светлана взрослый человек, захочет — сама расскажет, где была. Не захочет — что ж, имеет право. У самого рыльце в пушку — свой грешок с Алевтиной мне никак не забыть. В случае чего, постараюсь не обижаться сам и тем более не обидеть жену.

— Да что рассказывать? В школе училась на одни пятерки. Родители хотели, чтобы я в медицинский поступила, как мама. Или инженером стала, как папа. А я взяла и отнесла документы в кулинарное училище. Потому что с детства готовить люблю. Ну что мне делать на заводе инженером или в больнице врачом? Тем более, я кровь как увижу, даже совсем немножко, то чуть в обморок не падаю.

— Тогда действительно, нечего, — согласился я, макая очередной блин в сметану. — А блины у тебя знатные, я таких еще не ел.

Девушка аж зарделась от удовольствия.

— Спасибо! Вы еще мои пироги не ели — язык проглотите! Так вот, после кулинарного техникума, когда закончила, меня по распределению, как отличницу, комсомолку…

— Спортсменку, — пошутил я словами из знаменитой комедии Гайдая, но оказалось, что угадал.

Скачано с сайта bookseason.org

— Ну да… А вы откуда знаете, что я спортом занималась?

— Догадался.

Лида хоть и выглядела слегка тощей, но крепкие маленькие мускулы и спортивную фигуру было не спрятать. Движения уверенные, но плавные, грациозные. Она даже блины печет так, будто исполняет какой-то танец.

— Гимнастика?

— Ага. Даже разряд имею.

— А почему дальше не пошла?

— Травма. С бревна неудачно упала. Так жалко… — Лида вздохнула, сразу погрустнев. — Так вот, распределили меня в такое место, что даже мама перестала обижаться, что я решила поваром стать. Представляете, прямо в хозяйственное управление Совета министров! Вот только места повара не было, и товарищ Смиртюков предложил временно поработать горничной или домработницей. А место освободится, переведут поваром в Кремлевскую столовую.

— А почему в общежитии живешь? Я так понимаю, что родители твои в Москве и сама тоже москвичка?

— Да. У нас все дедушки-бабушки из Москвы. И прабабушки тоже. Кажется, никого из других городов в родне нет. А представьте, как зайдут в гости, так каждый родственник начинает мне говорить, что я свою жизнь загубила, когда в институт не пошла. Так я оттуда, от всех этих родственников, и сбежала — в общежитие. Сказала, что хочу жить самостоятельно…

— О, Володя, ты уже встал? — на кухню, вытирая мокрые волосы полотенцем, вошла Светлана. — А я девочек в школу проводила и решила искупаться. Мы с ними специально старались потише, чтобы тебя не разбудить. Ты же выспаться хотел, не рано ли поднялся?

— Не знаю, наверное, запах блинчиков разбудил — такой аромат и мертвого из могилы поднимет, — ответил я, но, перехватив недоуменный взгляд Лиды, подумал, что комплимент блинчикам у меня получился какой-то неоднозначный.

— Володя, когда у тебя уже на работе график станет хоть немного более стабильным? — присаживаясь к столу, грустно спросила Света. — Совсем дома не появляешься. Вчера вон даже в театр с Олимпиадой Вольдемаровной ходили. А ведь так хотелось бы с тобой!

Ну вот и раскрыт секрет позднего возвращения жены домой. Вместо коварного соблазнителя компанию Светлане допоздна составляла наша чудо-соседка. Жена никогда не была театралкой, но я очень рад, что пожилая оперная дива взяла над ней шефство. Всяко лучше, чем сидеть дома одной. Тем более, теперь есть кому присмотреть за детьми.

— И какой спектакль давали?

— Мы в Оперный ходили. Так красиво!.. Только непонятно ничего.

Если честно, мои впечатления от оперы не сильно отличались от Светиных. Я тоже ничего не понимал в этом виде искусства, но был впечатлен красотой и атмосферой представления. Последняя, которую посетил пенсионер Гуляев вместе с молодой любовницей Верочкой, была «Кармина Бурана» Карла Орфа. Впечатляющее шоу, что тут еще скажешь.

— Как-нибудь сходим вместе, — пообещал я жене, хотя воспоминания о Верочке слегка испортили настроение. Стало как-то стыдно и неуютно, словно бы в вонючую грязь наступил. А ведь действительно, я сильно изменился с тех пор. Не мне судить, но все-таки кажется, что к лучшему.

В коридоре вдруг затрещал телефон. Я вздохнул: ну вот, начинается… Сейчас точно вызовут на работу.

Не ошибся, к сожалению. Звонил Рябенко.

— Володя, у нас ЧП. Срочно в Заречье.

— Понял. Скоро буду.

Вот вам и выходной, который планировал провести вместе с женой…

Выбежал из подъезда. Подаренная Генсеком шестерка стояла в гараже. Быстро метнулся туда и скоро уже ехал по направлению к МКАДу. Оставил машину на стоянке возле госдачи, взбежал по лестнице на второй этаж. Все это время в голове билась мысль: «Что-то с Леонидом Ильичом».

Только когда Брежнев появился мне навстречу, я выдохнул. Слава Богу, с ним все в порядке. Идет довольный, расслабленный, на лице играет улыбка. За его спиной маячит Рябенко, стараясь привлечь мое внимание. Что-то не сильно пока на ЧП похоже… На всякий случай, я сосредоточился на мыслях генерала.

«Молчи! Не говори ничего! — думал Рябенко, выразительно глядя на меня. — Это я дурак ляпнул про ЧП, а ты сейчас у Лени спросишь. А тот пока и не подозревает даже ничего…»

Стоя за плечом Генсека, Александр Яковлевич отчаянно пучил глаза, явно пытаясь мне намекнуть. Его счастье, что я телепат и предусмотрительно изучил ситуацию своим способом.

— Володечка? А ты чего здесь сегодня? У тебя же выходной должен быть? — удивился Леонид Ильич.

— Нам с Александром Яковлевичем нужно с бумагами поработать, — ответил я и тут же ощутил облегчение генерала Рябенко. — Кое-какие хвосты остались, пару подписей забыл поставить и так еще, по мелочам.

— Ну что ж, тогда не буду вам мешать, — Леонид Ильич прошел мимо меня, потом остановился и попросил:

— Как закончите, зайди ко мне.

— Хорошо, Леонид Ильич, обязательно, — я кивнул и вслед за Рябенко направился к его кабинету.

Генерал выпроводил даже секретаря и, когда мы остались наедине, выдохнул:

— Хорошо, что не стал спрашивать про ЧП. Леониду Ильичу не говорили. И, скорее всего, не скажем. Не дай Бог с сердцем опять будет плохо…– Рябенко искренне переживал. И не столько за Генерального секретаря, сколько за друга, с которым большую часть своей жизни шел рядом, прикрывая спину.

— Что случилось-то, Александр Яковлевич? Рассказывайте, — нетерпеливо потребовал я. — Уж думал с Леонидом Ильичом что-то… Но судя по тому, что вы ничего ему не сообщили, может опять что-то на тему Галины Леонидовны?

— Вот ты прямо настоящий Шерлок Холмс! — поразился моей интуиции Рябенко. — С первого раза в десяточку.

— И что же Галина Леонидовна умудрилась отчебучить, лежа в больнице? Врача побила?

— Тебе бы все шутить, Владимир Тимофеевич, — Рябенко устало опустился на стул и потер руками виски. — Короче, дело такое. Вчера вечером ограбили Бугримову. Знаешь, кто это?

— Дедушка Дуров в юбке, — кивнул я. — Я же сам Галину Леонидовну отвозил в Щеглы, как раз после гулянки в «Арагви». Бугримова там тоже присутствовала.

Про знаменитое ограбление Бугримовой я хорошо знал из своей прошлой жизни. Но тогда все случилось под Новый год. Интересно, как ее ограбили в этой реальности?

— Ситуация бы нас вообще не касалась. Мало ли, кого грабят в Москве. Дело было так: на Котельнической набережной, как раз в том доме, где она живет, идут какие-то ремонтные работы. Что-то с проводкой. Потому консьержка спокойно пропустила двоих работяг с ящиками, в каких носят инструменты. Через часа полтора они вышли обратно, но слишком уж бережно прижимали к себе эти ящики. Консьержка попыталась с ними поговорить, но рабочие так спешили, что даже не остановились. Тогда заподозрившая неладное женщина поднялась по лестнице, проверить, все ли в порядке. Обнаружила, что дверь квартиры Бугримовой приоткрыта. А дрессировщица еще с утра ушла, причем ранее сообщила консьержке, что вернется очень поздно. Консьержка вошла в прихожую, а там на полу вывалены рабочие инструменты. То есть обратно в своих ящиках ряженые работяги выносили кое-что другое. Консьержка побежала вниз и со своего поста позвонила в милицию.

— Чего и следовало ожидать, — я хмыкнул, пожав плечами. — Никогда еще нарушение закона не сходило с рук. Никому. И Бугримова не исключение.

— А что, разве Бугримова нарушала закон? — удивился моей реакции Рябенко. — Народная артистка, наследница Дурова. Понятно, что не бедная женщина, но все же…

— Вы даже не представляете, Александр Яковлевич, насколько нарушала. То, что она ссужала деньги под залог старинных драгоценностей, причем делала это долгое время, вы, как я понимаю, не знаете?

— Правильно понимаешь, Володя. А ты откуда про нее так хорошо информирован? — Рябенко внимательно посмотрел на меня. — После той аварии не перестаю тобой удивляться, Владимир Тимофеевич. Бывают же такие полезные сотрясения…

— Сотрясение сотрясением, Александр Яковлевич, но что поделать — работа у меня такая. Говорить много не требуется, но слушать я привык внимательно. Так почему кража у Бугримовой драгоценностей является нашим ЧП? — спросил я, сделав акцент на слове «нашим».

— Прямо сегодня взяли человека, который собирался вывезти часть украденного за границу. Правда, лишь небольшую часть. Но что более интересно — вчера в милицию явился наш старый знакомый Борис Буряца и тут же оформил явку с повинной. В признании указал, что это он является организатором ограбления. Но заказ, дескать, получил лично от Галины Леонидовны Брежневой.





Глава 5


Ситуация получалась, мягко говоря, некрасивая. Перед празднованием шестидесятилетия революции, когда в Москву приедут гости с почти половины мира, такого уровня скандал вокруг семьи Брежнева будет подобен взрыву бомбы. Кража со взломом, похищение драгоценностей и попытка сбыть их за границу — это дело совсем другого уровня, а не простые кутежи дочки Генсека. И то, что наши невидимые «друзья» постараются его раздуть, к гадалке не ходи. Кстати, про гадалку…

— Джуна Давиташвили принимала в этом какое-то участие? — задал я только что возникший в голове вопрос.

Генерал Рябенко удивленно поднял брови:

— Хм… Насколько знаю, нет, не принимала. Но это лучше спросить у следователей. Дело сейчас в следственном управлении КГБ, но я прошу тебя лично проконтролировать.

— Понимаю, — я не ждал от Александра Яковлевича объяснений, но он, все же, счел нужным добавить:

— Видишь ли, Володя… Я знаю, у тебя сейчас и служба другая, и задачи на этой службе совсем другие стоят. Но ты меня пойми… Ни Солдатова, ни Григорьева послать разобраться с этим делом я не могу. Они… как бы это сказать… более поверхностные что ли… Нет у них твоей хватки, понимаешь? На тебя вся надежда. Но будь осторожен — нельзя, чтобы до Леонида Ильича дошли слухи. Вопрос надо закрыть побыстрее, но тихо.

— Понятно. Разрешите идти?

— Все бы тебе шутить, Володя, — Рябенко вздохнул. — Иди уже.

От Рябенко я направился прямиком в кабинет Брежнева, как и пообещал ему при встрече. Генсек сидел за столом, перебирал какие-то бумаги.

— Не отвлекаю? — с порога спросил я. — Вы хотели видеть меня, Леонид Ильич?

— Проходи, Володечка. Не задержу тебя надолго.

Леонид Ильич, даже не предложив мне присесть, спросил сразу же прямо в лоб:

— Володя, как я понимаю, сейчас Рябенко тебе поручил проследить за тем, чтобы Буряца не болтал лишнего про Галю, верно?

Я прямо опешил от этих его слов:

— Леонид Ильич… откуда вы знаете?

— У меня свои источники информации, — загадочно усмехнулся Брежнев. — Я могу не знать о том, кого сняли с должности в Ямало-Ненецком округе или кого поставили на должность в Средней Азии. Держу, конечно, руку на пульсе, но не всегда удается сразу проконтролировать. Но здесь дело другое, про свою семью я знаю все.

Он постучал кончиком карандаша по столу и продолжил:

— Сейчас будешь на Лубянке, позаботься о том, чтобы Буряца не наговорил лишнего. И обрати внимание на то, чтобы мой зять… — Леонид Ильич недовольно поморщился, — …мой очередной зять не стал свидетелем по этому делу. Ни в коем случае. Чурбанов глуповат, под стать фамилии. Вообще не понимаю, что в нем Галя нашла.

— Хорошо, Леонид Ильич, я вас понял.

— А что Рябенко говорить мне не стал, так я на него не обижаюсь. Бережет мое здоровье, старый друг. Но я знаю, что все будет в порядке, вы справитесь. За вами я, как за каменной стеной. Иди, Володя, потом лично мне доложишь подробности.

Когда покидал Заречье, думал, что Брежневу в очередной раз удалось удивить меня. Интересно, на какие собственные источники информации он ссылался? Наверное, я бы мог прочитать это в его мыслях, но в данном случае получится как-то подленько, по-шпионски. Мне до сих пор трудно разделять, где рабочее, а где личное. Во второе совать свой нос я не имел права, должно ведь хоть что-то личное оставаться в мыслях у Генсека. Иначе я потом сам себя уважать перестану за такие регулярные «подглядывания».

Пока ехал в Москву, размышлял, кто же покрывает Буряцу, если он готов так рисковать? Самому явиться и признаться в подобном преступлении лишь для того, чтобы замарать репутацию семьи Брежневых? Цыганский принц до такого бы не додумался, да и незачем ему. Кто-то надоумил, пообещал что-то взамен. Но вот кто? Понятно, что человек не простой. Играет по-крупному: одно дело, когда дочь у Генсека алкоголичка, а уже совсем другое — воровка и грабительница…

На Лубянке я практически сразу же столкнулся с Удиловым.

— Вы уже здесь, Владимир Тимофеевич, отлично. Как я понимаю, уже проинформированы?

— Да, Александр Яковлевич ввел в курс дела.

Пока шли в следственное управление КГБ, Удилов рассказывал:

— Как удалось выяснить, Буряца давно облизывался на драгоценности Бугримовой. Вышел на личного водителя Ирины Николаевны. Тот сообщил, когда ее не будет дома. Водитель был сильно обижен на дрессировщицу. Незадолго до этого просил у нее денег в долг, та отказала, хотя до этого частенько помогала ему. Вот и решил отомстить, а заодно и получить свою долю. Взломщики — братья Разимовы, молодые, но уже с серьезным «послужным» списком. Но не так интересны они, как гражданин, через кого собирались вывозить драгоценности за границу. Его сегодня утром арестовали в аэропорту. Лицо еврейской национальности. Кушнер Андрей Викторович, сотрудник ФИАН — физического института Академии наук. Ехал в научную командировку, вез на выставку в Цюрих большую коллекцию фианитов. Все честь по чести, документы в порядке. И, собственно, остановлен был случайно — вызвал подозрение именно своей нервозностью при прохождении контроля.

— Только ограбили — и, вместо того, чтоб залечь на дно, сразу же повезли за границу… Словно бы специально хотели «засветить»… — прокомментировал я.

— Именно так, Владимир Тимофеевич. Я тоже думаю, что специально. Потому что перевозчик, как вы уже поняли, совершенно неопытный, от страха чуть в обморок не упал. Его пригласили на личный досмотр и при обыске обнаружили зашитые в пальто несколько черных бриллиантов из коллекции Бугримовой. Но где остальные драгоценности — а список там внушительный — он не знает. Так же, как не знают и Разимовы. Буряца настаивает, что передал их Галине Брежневой.

— Она в Щеглах, лечится. Как он мог их передать? Журнал посещений смотрели?

— Естественно. Сегодня рано утром следователи ездили в Щеглы. Но тут небольшая проблема — Галины Леонидовны в Щеглах не оказалось. Она сбежала, и ни персонал, ни охрана ничего вразумительного о ее побеге не могут сказать.

Я, конечно, знал, что Галина на многое способна. Авантюристка та еще. Но чтоб так…

— Уже выяснили, кто последний посещал Галину Леонидовну? — я задал вопрос спокойно, но в то же время старался подавить подступившее раздражение. Да ёлки-палки, детский сад, ясельная группа! Как можно вообще допустить подобное?!

— Выяснили, конечно. Ее муж. Но охрана в Щеглах клянется, что уезжал он один, и Галины Леонидовны с ним в машине не было, — Удилов пожал плечами и развел руки в стороны. — Конечно, могла просто прилечь на заднем сиденье, укрывшись пледом. Обыскивать машину замминистра внутренних дел никто не стал. С охраной теперь разбираются. Грубое нарушение инструкций, пока отстранены.

— Чурбанов один был?

— Да. Вчера разговаривал с ним, клянется, что не знает, где супруга. Но солгал, я это и без детектора лжи могу сказать, — уверенно заявил Удилов.

— Кажется, я знаю, где она может быть. И подозреваю, что там же могут найтись и остальные украденные драгоценности. Кстати, о детекторе… А Буряцу на нем проверяли?

— Нет, пока не было оснований. Явился сам, общается охотно. Кроме того, что в чистосердечном, предъявить ему больше нечего. В ограблении он принимал участие исключительно как посредник между Галиной Леонидовной и исполнителями.

— Ну это он так заявляет, — уж кому-кому, а верить этому цыгану я не собирался. — Заказать ограбление из Щеглов проблематично.

Мы вошли в комнату для допросов — в ту ее часть, которая «спрятана» по другую сторону зеркала.

За столом сидел следователь, напротив на стуле — Буряцо, закинув ногу на ногу. Выглядел цыган по-прежнему наглым и скользким, но при этом умудрялся строить из себя оскорбленную невинность.

— Ну что, товарищ начальник, я жду когда вы меня освободите и принесете извинения. Жили бы мы в цивилизованной стране, тут уже был бы мой личный адвокат и мы бы вместе выстроили линию защиты, — я удивлялся его спокойной уверенности. — Но поскольку вы допускаете правовые нарушения, я думаю по выходу из этих стен, из этого узилища… — он сделал драматическую паузу, — жалобы на вас пойдут во все надзорные органы. В том числе и в комитет партийного контроля.

Следователь, немолодой майор, устало потер лоб и тяжело вздохнул, явно уже не в первый раз.

— Вот что, Борис, давайте начнем сначала. Вы выяснили, когда Бугримовой не будет дома…

— И ничего я не выяснял, я просто перекинулся парой фраз с водителем Ирины, а в разговоре что только не всплывет, — цыган облокотился на спинку стула локтем и постарался принять еще более вызывающую позу.

— Вас никто не тянул за язык, вы ведь сами явились в милицию с чистосердечным признанием…

— Я был под влиянием эмоций, глупостей наговорил! — презрительно фыркнул Буряца. — А потом на меня надавили следаки ментовские…

— Так значит, Галина Леонидовна Брежнева к этому делу не имеет никакого отношения? — терпеливо уточнил следователь, наверняка уже раз в десятый.

— И вот так у них уже полтора часа, — покачал головой Удилов. — Я не я, и хата не моя. То он утверждает, что является посредником, то отказывается от сделанного заявления. А потом снова заявляет, что все это преступление спланировано Галиной Леонидовной, а он лишь посредник.

— Время тянет. Переключает на себя внимание, чтобы мы подольше искали Галину Леонидовну.

Я сосредоточился, стараясь «прислушаться», о чем сейчас думает Буряцо.

«Как же ты уже задрал, черт старый… — донеслись его мысли. — Надеюсь, теперь Галку минимум месяц не найдут. У нее запои обычно дольше длятся».

Вслух же он заявил, нагло глядя следователю в глаза:

— Галина не имеет? еще как имеет! Я требую с ней очной ставки. Это она попросила меня достать ту брошь Бугримовой и гарнитур. Приказала прямо. Вчера с ней встречались.

— Вчера вы находились в КПЗ, — напомнил ему следователь. — А Галина Леонидовна в больнице.

«Ага, в больнице, как же! Вчера она уже часов с двенадцати коньячок у Джуны потягивала. А я в милицию в два пришел сдаваться», — Буряцо прокрутил в голове последовательность событий.

— Все вы путаете, товарищ следователь, — цыган продолжал ломать комедию. — Но если Галина в больнице, так и привезите ее сюда. Она сама вам все расскажет и подтвердит мои слова.

— Тогда вы сейчас пишете, что отказываетесь от поданного ранее заявления, и что написали его под давлением. Иначе, если выяснится, что вы оклеветали Галину Леонидовну, то вдобавок понесете ответственность еще и за это.

— Нет-нет, ну зачем же? Я не отказываюсь от сделанного чистосердечного признания! Но требую очной ставки с заказчицей преступления. Я ведь сам не преступник, а всего лишь артист! — и цыган, нагло взглянув на следователя, громко запел:

— В лунном сиянии свет золотится, вдоль по дорожке троечка мчится…

— Время тянет… — я задумчиво смотрел на цыгана. — Нужна санкция прокурора для содержания его в СИЗО еще на месяц. И все-таки детектор лжи необходим — в первую очередь для того, чтобы снять подозрения с Галины Леонидовны.

— Во всем этом чувствуется чужая постановка, — Удилов прошел к двери, потом снова вернулся ко мне. — Сам Буряцо умом не вышел, мелкие аферы — это максимум, на который он способен.

— Я с вами согласен, Вадим Николаевич. Причем цель всей этой постановки даже не драгоценности Бугримовой, а возможность обвинить дочь Брежнева в уголовном преступлении и перед седьмым ноября устроить скандал с привлечением западной прессы.

Я еще раз бросил взгляд в комнату за стеклом. Майор мрачно смотрел на юродствующего цыгана и с трудом подавлял желание врезать ему как следует. А Борис заливался соловьем. Голос у него был богатый, хорошо поставленный, однако романс он серьезно подпортил, исполняя его с цыганскими «переливами».

— Здесь нам больше делать нечего. Театр одного актера, — резюмировал Удилов, приглашая меня к выходу. — Что ж, я сейчас поеду к прокурору, оформим санкцию. А вы…

— А я за Галиной Леонидовной, — перебил я Удилова, пока он не отдал какой-либо другой приказ.

— Вы знаете, где она находится? — кажется, мне удалось его удивить.

— Предполагаю. Где у нас проживает Джуна Давиташвили?.. Мне бы вдобавок очень пригодился ордер на обыск ее квартиры.

Удилов нахмурился:

— По сути мне даже нечем аргументировать эту просьбу…

— А нарушение градостроительных норм? — я знал, о чем говорю. В реальности Владимира Гуляева о квартире Джуны в прессе было много информации. Читал несколько статей о том, в каких хоромах жила «ассирийская принцесса». — А перепланировка в доме, представляющем историческую ценность? Здание на Арбате, имеет охранный статус?

— Ну что ж, правильная мысль, — Удилов внимательно посмотрел на меня и добавил:

— Если даже дом не имеет охранного статуса, то получит его в течение часа. Тем более, что наверняка имеются жалобы соседей, которым раньше не давали ход. Так что можете немедленно выезжать к гражданке Давиташвили. В отличии от нас, УСБ не нуждается во всех этих бумагах и может действовать по ситуации.

Это в 90-х фильмы о «кровавой гэбне» будут показывать «беспредел» правоохранительных органов при советской власти. Когда к герою фильма врываются с выносом дверей, вяжут всех без суда и следствия, и немедленно отправляют в лагеря. Ну-ну, как же! Без санкции прокурора сейчас, в семидесятые, даже плюнуть в чью-то сторону нельзя. И без разницы, в МУРе ты работаешь, или в КГБ.

Я позвонил Рябенко. Доложил обстановку и сообщил, что имею подозрения по поводу нынешнего места пребывания Галины Брежневой.

— Хорошо, Володя. Я сейчас тоже подъеду на Старый Арбат, а ты заранее позаботься вывести Галину Леонидовну оттуда до начала обыска, — распорядился Рябенко.

— На всякий случай скорую организуйте, может понадобиться. Галину Леонидовну не долечили, а недолеченные алкоголики, как правило, срываются в страшный запой и пьют все, что горит. Вряд ли она сейчас будет в адеквате.

Покинув здание, я вышел на крыльцо. Весьма удивился, когда меня остановил полный человек средних лет. Одет он был в хорошую замшевую дубленку, на голове ладно сидела норковая шапка-пирожок, на носу — очки в тонкой золотой оправе, ровно подстриженные усики топорщились над пухлыми губами. В руках незнакомец держал солидную кожаную папку с металлической пряжкой.

— Владимир Тимофеевич, можно вас на секундочку?

Я остановился, с непониманием уставившись на этого мелкого «буржуйчика».

— Окунь Виктор Борисович, член Московской коллегии адвокатов, — представился он. — Вот моя визитная карточка, если вдруг потребуется — обращайтесь. Но, собственно, я обратился к вам по другому делу. Моим клиентом является небезызвестный Борис Иванович Буряца. Артист театра «Ромэн», который, насколько мне известно, находится сейчас в камере предварительного заключения на Лубянке. Так вот у меня к вам предложение, — и он достал из папки стопку исписанных листов бумаги. — У меня имеется заявления Бориса Буряцы о нанесении ему тяжких телесных повреждений. Здесь сказано, что вы избили его без причины, исходя из личных неприязненных отношений. Здесь же сняты все побои, зафиксированы переломы рук — три раза, заметьте. Ушибы разной тяжести и сотрясения мозга. Для простого гражданина это примерно лет пять лишения свободы. Но, учитывая ваше положение и ваши связи, я думаю, все ограничится служебным расследованием и отстранением вас от работы на время проведения этого самого служебного расследования.

— Вы что же, гражданин Окунь, мне сейчас угрожаете? — холодно спросил я. Стало очень интересно, что последует дальше за его угрозами.

— Нет, что вы, ни в коем случае! — Окунь тряхнул головой, его рыхлые щеки мелко завибрировали. — Я просто вас предупреждаю, и предлагаю встретиться в более спокойной обстановке и обсудить это все, придя к взаимовыгодным решениям.





Глава 6


— Интересная формулировка… — я усмехнулся. — Но хорошо, давайте встретимся. Где и когда?

— Зачем тянуть? — адвокат довольно улыбнулся. — Сегодня вечером в ресторане «Арагви».

Это ты не угадал, голубчик, туда я не пойду. Есть более «удобные» места. Я тоже улыбнулся и предложил свой вариант:

— Отлично. Только не в «Арагви», а в ресторане «Пекин». Устроит вас?

— Не-не-не, у меня к сожалению стойкая непереносимость китайской кухни, — очень натурально изобразил испуг Окунь. Хотя, может действительно испугался, ведь ресторан «Пекин» давно и плотно курировал КГБ. — И, знаете ли, полнеть вот начал, потому решил сесть на диету. Давайте тогда выберем место попроще. Например, кафе «Лира».

— Меня устраивает, — кивнув, согласился я. — В семь вечера жду вас там.

Я быстро прошел к машине. Опера, которых дал мне в поддержку Удилов, уже ждали меня возле служебной «Волги».

— Ребята, давайте я спокойно на своей шестерке поеду, все-таки частный визит. Мне нужно примерно минут двадцать. А вы меня подстрахуйте на случай неожиданностей. И гостей, если таковых встретим и попытаются сбежать, задержите обязательно.

— Дом будет блокирован, там мышь не проскочит, — пообещал один из оперов, — И Вадим Николаевич сказал, чтобы до вашего распоряжения мы не дергались, но были наготове.

— Вот и правильно. Поехали.

Вскоре мы прибыли на место. Квартира Джуны находилась в доме номер двадцать восемь дробь один, во втором строении. Я поднялся на четвертый — мансардный — этаж и позвонил в дверь. Тишина. Продолжал давить на кнопку звонка, пока за дверью не послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась на ширину дверной цепочки и я увидел пожилую женщину кавказской национальности.

— Чего звонишь? Кто такой? Джуна Евгеньевна тут не принимает. Езжай на Николопесковский, там сам в переулке найдешь. Если сюда пришел, там тоже не заблудишься.

Она хотела закрыть дверь, но я вставил ногу в щель и сунул ей под нос удостоверение.

— Двери откройте, пожалуйста, — спокойно потребовал я, но женщина навалилась на дверь, при этом возмущаясь:

— Зачем рвешься, как будто тебя мать не учила быть вежливым? Чему мать тебя учила, а? Сказала же, Джуна Евгеньевна не принимает! Сейчас нельзя ей мешать — с ангелами беседует!

— Я тоже, гражданочка, ангел… правосудия, и тоже хочу побеседовать с Джуной, — я сильно толкнул дверь плечом, цепочка звякнула, вылетев вместе с защелкой, на которой держалась.

— Э, зачем так делаешь, а?! Сказал бы сразу, что важный человек, я бы сразу открыла, да, — женщина отступила в сторону и что-то закричала на грузинском.

Я отодвинул ее в сторону и быстро прошел в просторную прихожую.

Квартира Джуны была огромной — сто восемьдесят восемь квадратных метров. Искать здесь кого-то будет непросто. Но мне и не нужно заглядывать в каждую комнату — я ведь могу «услышать» мысли всех, присутствующих в квартире.

Галю обнаружил в роскошной спальне Джуны в совершенно невменяемом состоянии. Я не знаю, чем думала Джуна, имевшая медицинское образование, напоив человека, которого только что лечили серьезными препаратами. Галина Леонидовна была в беспамятстве, лицо синюшное, отекло, правая рука пошла бардовыми пятнами.

Вслед за мной в спальню разъяренной фурией влетела Джуна.

— Как вы посмели сюда ворваться?! — заорала она. — Да вы знаете, кто я? Вы знаете, сколько раз и кто пытался меня убить в этом мире и в других тоже? И чем они все закончили?! Хотите повторить их ужасную судьбу?

— Вы чем думали? — игнорируя ее смешные угрозы, спокойно спросил я. — Галина Леонидовна в очень плохом состоянии, и вам придется за это отвечать.

«До пресс-конференции я ее приведу в чувство», — подумала Джуна, но сказала совсем другое, изображая крайнее возмущение:

— Она в хорошем состоянии! Это транс! Ее душа сейчас путешествует в астрале, а с телом я сейчас провожу чистку на ментальном уровне и делаю пурификацию ауры. Вы ничего не понимаете…

— Пошла вон, — коротко сказал я и поднял дочь Брежнева на руки.

Удивился, насколько она похудела за последнее время. В прошлый раз едва перенес ее с кресла в кровать, весила килограмм сто. А сейчас минус двадцать кг — это как минимум. Рука Галины Леонидовны безвольно свесилась вниз.

Через пару минут в квартиру влетел Рябенко. Заметив меня с Галей на руках, выглянул в подъезд, прокричал:

— Давайте быстрее!

Вошли с носилками сотрудники скорой помощи. Я уложил Галю на носилки и накрыл ее простыней, причем лицо тоже. Выглядело мрачно, но не хватало еще, чтобы сейчас ее кто-нибудь увидел в подобном состоянии.

— Что ты делаешь! Зачем ты закрыл ее лицо! — завизжала Джуна. — Ты не знаешь, что это значит? Ты же проецируешь на нее сейчас весь этот негатив, заманиваешь духов смерти!

Я только отмахнулся от старательно игравшей свою роль гадалки. Джуна еще что-то орала, но в голове у нее лихорадочно крутились мысли: «Кто из журналистов дежурит у моего дома? Как этот мусор узнал, где Галя? Неужели раскололи цыгана? Рано, как рано… Еще же ничего не готово!»

— Выносите, — приказал медикам Рябенко и вышел вместе с ними. Я тоже отправился следом.

У подъезда ждали опера. Рядом с ними стоял следователь прокуратуры. Они скользнули взглядом по носилками, но ничего не сказали. Присутствия нас с генералом было достаточно, чтоб вопросов не возникло.

Носилки с «телом» разместили в скорой.

— Отлично. Теперь быстро в Щеглы, — распорядился Рябенко. — И пост поставить возле палаты.

Я с ними не поехал. Сдал Галю с рук на руки, а потом снова поднялся в квартиру Джуны.

В коридоре уже жались двое понятых. Мужчина лет семидесяти и женщина средних лет, проживающие в коммуналке этажом ниже.

— Вот правильно! Давно надо было этот гадюшник проверить! — возмущался мужчина. — Арбат — это же самое сердце Москвы! Коренных москвичей выселяют, а сюда всякие проходимцы, чурки и цыгане заселяются. Где это видано, чтобы десять семей выселить с этажа, и одной занять такую жилплощадь! Я по всем инстанциям ходил, просил дать дополнительную комнату, а тут не понять кому, шарлатанке какой-то кавказской — на тебе, пользуйся. Тьфу!

— Ничего, товарищ, сейчас разберемся, — ответил я и прошел мимо понятных дальше в квартиру.

Вначале Джуна вела себя надменно, как царица. Высокомерно наблюдала за действиями сотрудников КГБ и следователя, на вопросы не отвечала, только фыркала презрительно. Но потом. услышав об обыске, все-таки не выдержала и начала защищаться:

— Я здесь проживаю на законных основаниях, занимаю эту жилплощадь с разрешения министерства культуры, — говорила Джуна, возмущенно осматривая присутствующих. — Вот документы. Вот, смотрите, письмо министерства культуры, — пожилая грузинка подавала ей документы. — Вот решение Мосгорисполкома. Впрочем, я же вам не буду зачитывать. Можете сами ознакомиться.

— Мы здесь тоже на законных основаниях, — ответил ей следователь прокуратуры. — Вот вам ордер, можете ознакомиться. А сейчас мы будем проводить обыск. Товарищи понятые, пройдите, пожалуйста, сюда.

— Вы мне сначала объясните, что здесь делает человек из охраны Генерального секретаря? Какое он имеет право находиться в моей квартире?! Он не следователь, к прокуратуре не имеет никакого отношения. Я требую объяснений!

Аферистка пыталась устроить скандал, но я не дал ей такой возможности, сунув под нос удостоверение:

— Вопросы еще есть?

— Управление собственной безопасности… — прочла вслух Джуна и тут же ядовито процедила:

— Поздравляю с новым назначением, хороший карьерный рост.

Меж тем опера аккуратно осматривали ящики комодов и столов, обыскивали шкафы. Я стоял рядом с Джуной и время от времени заглядывал в ее мысли. Они были то четкими, легко читаемыми, то вдруг закрывались и пробиться в ее сознание становилось почти невозможно. «Царица ассирийская» походила на сжатую пружину, когда милиционеры находились в одних местах, и расслаблялась, стоило только кому-нибудь из них сделать шаг в сторону. Я обращал внимание, в какие моменты «целительница» старалась воздействовать на оперов. Обыск все больше походил на игру «горячо — холодно». В момент наивысшей «закрытости» Джуны я сказал:

— Стоп, ребята, здесь тайник. Проверьте внимательней.

Джуна вздрогнула и посмотрела на меня с удивлением и даже ужасом. А я в ответ лишь многозначительно хмыкнул. Вот так-то — знай наших, великая гадалка!

Тайник обнаружили через пару минут. Пустота в стене за кроватью, почти на уровне плинтуса.

— Сами откроете, гражданка Давиташвили или будем ломать? — без всяких эмоций спросил следователь, но от меня не укрылось некоторое злорадство в его мыслях.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — изобразила искреннее недоумение Джуна. — Вы же понимаете, что это Арбат, старый жилой фонд. Здесь столько всего может быть с давних времен спрятано, о чем я могу даже не подозревать. Надеюсь, вы не будете мне предъявлять за все найденное в этих стенах?

— Значит будем ломать, — удовлетворенно хмыкнул следователь. — Не жалко вам? Все-таки такой ремонт сделали дорогой… Обои отличные… Сколько вы заплатили за обои?

«Так хорошо все придумали и так глупо все проср…», — подумала Джуна и сморщилась, как от зубной боли, когда опер начал ломать стену. Впрочем, хватило пары ударов, чтобы небольшая, оклеенная обоями, заслонка упала.

Следователь убрал упавший кусок и нашим глазам предстала ниша, под завязку забитая бархатными коробочками. Следователь сказал понятым приблизиться и под их взглядами, комментируя происходящее, открыл первый футлярчик. И, о чудо, в первом же лежало знаменитое колье Бугримовой.

— Товарищи понятые, прошу вашего внимания, — четко произнес следователь. — В нише обнаружены драгоценности… колье с камнями… — и он начал перечислять найденное. Оперативник тут же вносил все в протокол.

— Эти драгоценности принадлежат вам, гражданка Давиташвили?

Джуна отрицательно покачала головой.

— Попрошу вас сказать словами: да или нет?

— Нет!

С каждым новым вынутым из тайника предметом лицо Джуны становилось все грустнее. Но, читая ее мысли, я понимал, что ей жалко не драгоценностей, а того, что рухнул задуманный план. Собиралась нарядить в это богатство пьяную Галину, наделать компрометирующих фотографий, передать их иностранным журналистам, вместе с информацией о задержании Буряцы и перевозчика в аэропорту. И ничего не успела — слишком уж оперативно мы среагировали. Проходимка надеялась, что имеет в запасе гораздо больше времени.

Потом в мыслях Джуны вдруг всплыл еще один интересный, знакомый мне, персонаж:

«Не успела сфотографировать, так надо было хотя бы часть побрякушек переложить Галке в сумку. Впрочем, нет, такое все равно замяли бы… Так-так, что же теперь делать? Надо быстро перевести стрелки на другого. Раз Яша Ювелир замутил всю эту тему, пусть сам и отдувается. Я сидеть из-за него не собираюсь».

Быстро соображала Джуна, а я удивился, насколько лексика ее мыслей отличается от тех слов, которыми она разговаривала вслух. Аристократка, царица снаружи, а внутри словно зечка — «перевести стрелки», «замутил»…

— Вам раньше приходилось видеть эти драгоценности? — следователь задавал формальные вопросы, рассчитанные больше на понятых.

— Да. Мне их отдали на хранение, — Джуна не стала запираться. — Но я видела только те, что в коробке со стеклянной крышкой. А закрытые футляры никогда не открывала и не знала, что внутри. Это же не мои вещи. Это имущество Якова Броншейна. Он попросил ненадолго сохранить эти вещи, а я без всякой корысти, по доброте душевной, оказала ему эту услугу.

— Повторите, пожалуйста, еще раз для протокола. Кто именно отдал вам на хранение эти ювелирные изделия? Назовите фамилию, имя, отчество этого человека.

Джуна без всяких колебаний, даже словно обрадовавшись появившейся лазейке, повторила имя:

— Яков Бронштейн. Отчества его не знаю.

Следователь прокуратуры стал похож на служебную собаку, взявшую след. Яша давно уже был в разработке, но каждый раз, когда дело доходило до «горячего», хитрый еврей оказывался не при делах. Хотя чего удивляться, по соседству с его ломбардом имелось подпольное казино, в котором «расслабляются» очень непростые люди. Естественно, предупреждали о всех облавах, проверках и ревизиях.

Я направился к выходу. Следователь оставил оперов оформлять протоколы изъятия. Распорядился, чтобы доставили Джуну в КПЗ, а сам бегом метнулся следом за мной.

— Бронштейн давно уже в разработке, но все не было причины для серьезного обыска, а тут так подфартило, — следователь едва не потирал руки. — Коллекции черных бриллиантов в тайнике Джуны не обнаружили. Думаю, если сейчас максимально оперативно провести обыск у Бронштейна в ломбарде… Сделаем быстро, пока его снова никто не предупредил — наверняка успеем взять с поличным.

Прав был следователь и я решил поддержать его предложение.

С оперативниками, которые прибыли со мной с Лубянки, мы немедленно отправились на Архипова на автозаке. Автомобиль припарковали возле служебного входа в столовую. Оставив здесь двоих, я приказал брать всех, кто отсюда выйдет. Еще двоих поставил у подъезда, на который указали соседки с лавочки. Сам позвонил из автомата майору Трошину — старому «приятелю» Бронштейна, которого тот особо боялся.

Как раз подъехал следователь из прокуратуры, с новым ордером на обыск. Вместе мы прошли к подъезду, в котором находился ломбард.

Знакомая решетка, звонок. Сегодня Яша Ювелир не торопился открывать. Что ж, ждем…

— Будем взламывать, — громко сказал я. — Пусть подойдет участковый и слесарь из ЖЭКа.

— Не надо ломать двери, — послышался из темноты умоляющий голос Бронштейна.

Еврей, медленно передвигая ноги, кое-как одолел восемь ступеней из подвала и открыл засов.

— А нельзя ли вместо слесаря вызвать врача? — тут же попросил он. — Мне что-то очень и очень плохо. Что-то с сердцем и давление скачет, — он приложил руку к сердцу и весь скукожился, словно от боли.

Я почему-то не удивился, не заметив в мыслях Яши Ювелира настоящего испуга от происходящего. Удивление — да, но не испуг. Настолько еврей уже был уверен в своих покровителях. Задергался Бронштейн только когда в ломбарде появился майор Трошин.

— Учтите, что тут вещи закладчиков. Это не мои вещи. Если что-то пропадет, это будет кража. И кто будет отвечать, или таки на бедного еврея повесите недостачу? — залепетал всякие глупости Яша Ювелир.

— Яков Соломонович, ну мы же с вами давно знакомы, — майор Трошин хищно улыбнулся и окинул ломбард оценивающим взглядом. — Во-первых, понятые… Где они, кстати?

Я не удивился, когда увидел приглашенных в качестве понятых. Швабра и ее кругленькая подруга с важным и довольным видом вошли в помещение ломбарда. Обе были в домашних тапочках и пальто, накинутых поверх фланелевых халатов. Одна из старушек опиралась на клюку и майор Трошин сразу предложил почтенным дамам присесть.

— Прикроют твой гадюшник! — мстительно сказала Швабра, обращаясь к Яше.

— Прошу занести в протокол о предвзятом отношении ко мне понятых! — в ответ на это немедленно заявил Яша майору.

— Не переживайте, — отмахнулся Трошин. — Мы еще не начинали работу. Сейчас подойдут еще коллеги… А вот, кстати, и они.

В помещение вошли еще две женщины. Та, что помоложе, была в милицейской форме с лейтенантскими погонами. Явно новенькая, из Циневского набора. Вторая выглядела типичной бухгалтершей — полная дама с большим оттопыренным задом, в очках, с гулькой на затылке.

— Лейтенант Иванова, инспектор ОБХСС, — Трошин представил девушку в форме. — И Краснова Анна Ивановна, ревизор финансового управления Мосгорисполкома, — и он указал на солидную даму бальзаковского возраста.

«Этих я первый раз вижу, новенькие, значит, — думал Яша. — таких будет не сложно отвлечь ерундой, обведу вокруг пальца. А вот Трошин… старый волчара».

А затем пришли еще участковый и слесарь. Хоть решетку пилить оказалось уже не нужно, но я подумал, что рабочая сила еще может здесь пригодиться и приказал им остаться.

— Ну что ж, раз уже все в сборе, давайте таки приступим? — миролюбиво предложил хитрый Яша. — Здесь вот документация, вот залоги, — и он показал на нижние шкафы в комнате со стойкой, где выдавал деньги и принимал ценности у населения. — Вот сейф с денежной наличностью, вот кассовый аппарат. Считайте. Какие там суммы находятся, совпадают ли они с теми, что указаны в бумагах. Но я вам таки сразу скажу: у Яши все правильно, каждая копейка учтена. Таки что я говорю? Товарищ Трошин, вы же сами все знаете, сколько раз уже считали бедного Яшу?

— Это все изымаем, девушки сейчас будут разбираться, — перебил его Трошин. — А мы займемся более интересными вещами.

И майор толкнул дверь, за которой, как я помнил, находилась Яшина «пещера Али Бабы».

Комната оказалась пустой. Причем опустошали ее задолго до нашего визита. Скорее всего, еще до взятия в аэропорту курьера, и не удивлюсь, если даже до того, как ограбили Бугримову. Шкафы стояли пустыми. Пол был не только выметен, но и вымыт. На стенах красовалась свежая известь, висевших повсюду картин больше не было. Стол в центре комнаты, под люстрой, убрали. Шикарная хрустальная люстра тоже исчезла. Вместо нее с потолка свисала обычная лампочка, вкрученная в патрон на проводе. Большой кожаный диван и два кресла остались на месте и так же, как в мое прошлое посещение, стояли у дальней стены. Вот я даже не сомневаюсь, что эта кожаная мебель тоже проходит по документам как заклад.

Я приблизился к тому углу, из-за которого в прошлый раз «слышал» мысли игроков. Ничего необычного — стены неровные, но чистые, тоже недавно выбеленные. Сосредоточившись, я смог уловить отголоски чужих мыслей — то есть за стеной, как и раньше, находились какие-то люди. Вот уж в самом деле безнаказанность расслабляет, не могут даже недельку-две обойтись без своих порочных игорных притонов.

— Что у вас за этой стеной? — строго спросил я Бронштейна.

— За стеной таки вся подземная Москва. Имею сказать, там может быть что угодно. Яша ни разу не архитектор и с планами подвалов не знаком. Вы знаете, есть такой академик Стеллецкий, которой занимался подземной Москвой, таки вы с ним побеседуйте, он вам много что найдет рассказать. Хотя он старенький был, наверное уже таки покинул этот неприятный мир, в чем я ему имею сочувствие. Ну так у вас же в органах наверняка есть специально обученные люди, которые занимаются планами старых построек под землей. Зачем вы об этом спрашиваете старого еврея?

Бронштейн говорил быстро и много, пытаясь нас отвлечь и заболтать.

Я обернулся к сидевшему на стуле неподалеку от старушек слесарю:

— Товарищ, подойдите сюда, пожалуйста. Смотрите. Совсем недавно здесь была дверь, но ее попытались спрятать. Прошу вас сбить штукатурку и освободить проход. Сможете?

— А почему нет, плевое дело. Смогу, конечно, — пожал плечами слесарь.

Краем глаза я отметил, как побледнел Яша Ювелир.

Слесарь открыл ящик с инструментом и, вытащив небольшую кувалду на короткой ручке, быстрыми точными ударами сбил едва успевшую схватиться штукатурку. Мелкая металлическая сетка, на которую наносился раствор, была прибита гвоздями к деревянной раме косяка. Отодрав ее вместе со штукатуркой, слесарь приглашающим жестом указал нам на итог своей работы. Нашим глазам предстала потемневшая от времени деревянная дверь, старая, еще дореволюционной работы.

Итак… Потревоженные стуком «крысы» наверняка уже побежали прочь. И прямо в руки операм, которых я оставил у ближайших выходов. Даже интересно, какую «рыбу» мы там поймаем?





Глава 7


Освобожденная от штукатурки дверь была закрыта, но замочная скважина тщательно залеплена изолентой, явно в расчете на будущее использование.

— Ой, таки скорую не вызвали! — запричитал Яша, оседая на кожаный диван. — А я имею сообщить, что сердце у меня больное…

Переключая внимание на себя, Бронштейн опять пытался тянуть время.

— Выведете его на воздух, — приказал я участковому. — До Склифосовского два шага пешком. И сами останьтесь охранять, чтоб не сбежал. Отвечаете головой.

— Ой, нет-нет, уже прошло, — тут же «выздоровел» Яша, — я лучше тут останусь, вдруг вам помощь понадобится…

— Так, что, ломаем? — с нажимом сказал Трошин. — Не жалко такую хорошую дверь портить? Может, сами откроете?

— Я таки эту дверь вижу впервые, и раньше с ней знакомства не имел. Открыть ее — таки ваша задача, — не сдавался Яша. — А дверь, как вы правильно подметили, хорошая. Такое сокровище больших денег стоит. Потому не могу таки с вами не согласиться — жалко, очень жалко…

Ломать эту дверь Трошин на самом деле не собирался, а просто достал связку отмычек. Пока он занимался замком, вошел один из оперативников, который охранял вход в подвальные помещения из столовской служебки. Он шепнул мне:

— Взяли четверых. Увозить? Или вы будете присутствовать?

— Пока пусть в автозаке посидят, — мне было очень интересно, кого спугнул наш стук, но я оставил «знакомство» с задержанными на потом.

Довольно быстро и умело майор Трошин справился с замком. Спрятав отмычки, с силой толкнул дверь плечом. Посыпалась побелка, дверь со скрипом открылась — и перед нами открылся проход.

Оставаясь наготове — мало ли какой пьяный придурок или наркоман выскочит из темного угла — мы друг за другом медленно вошли в таинственный игровой притон.

Выглядел он весьма атмосферно. Полумрак подземного зала освещался большими лампами с зелеными абажурами. Они висели так, чтобы освещать только стол и игроков, оставляя остальную часть зала затемненной. Игорные столы, как и положено, были затянуты зеленым сукном. Имелась даже настоящая рулетка. А у дальней левой стены — барная стойка с шикарным ассортиментом напитков. В воздухе плавал запах дорогого парфюма, табака и стойкого перегара. Видимо, ночка здесь была бурной и веселой.

Я подошел к центральному столу. В пепельнице еще дымилась сигарета.

— Да тут целое Монте Карло, — присвистнул опер. — Не ждали нас. Все как в шпионских фильмах про загнивающий Запад.

Я внимательно осмотрел помещение и заметил еще кое-что необычное.

— А скажи-ка мне, ты ничего в этой обстановке не находишь подозрительным? — поинтересовался у опера.

— Подозрительно, что в нашей стране вообще есть такие места. В самой столице устроить казино, это какую наглость надо иметь?! — возмутился опер.

— Я не об этом. Посмотри вокруг, что выглядит странно?

Опер покрутил головой и вмиг сообразил, о чем я:

— Окон нет, а занавески висят. Как бы создавая красоту и уют, но все-таки…

— Правильное «но все-таки», молодец. И что же они скрывают.? — я прошел к стене с портьерами, отодвинул одну…

И рассмотрев человека, робко жавшегося в нише, рассмеялся:

— Юрий Михайлович, какая встреча! В прятки играем, товарищ генерал? Или случайно мимо проходили?

Чурбанов, собственной персоной! Пьяненький, глаза красные. Видимо, как вчера завез Галину Леонидовну к Джуне, так и сидел всю ночь за игрой. Но теперь понятно, почему он помогал преступникам. Карточный долг — наиболее вероятная причина.

— Отвезите Юрия Михайловича домой, — распорядился я. –. Пусть пока отсыпается.

— Не имеете права, я генерал! Замминистра внутренних дел! — едва ворочая языком, попытался возмутиться Чурбанов. Он сделал шаг вперед, но покачнулся и едва не упал. Ясно, почему не убегал с остальными — не смог дойти до лестницы, вот и спрятался в ближайшем укрытии.

Оперативник увел зятя Брежнева, едва не волоча его на себе.

Майор Трошин, не вмешивавшийся в наши вопросы с Чурбановым, все это время изучал обстановку.

— Здесь много интересного ожидается, — довольно сказал он, потирая руки.

— По остальным делам — это вы уже без меня. А пока давайте снова займемся подозреваемым. Все-таки коллекция Бугримовой найдена не полностью.

Я вернулся в зал, где на диване болел и страдал» Яша Ювелир.

— Встаньте с дивана, пожалуйста, — попросил я Бронштейна.

Яков встал, но тут же рухнул на диван, схватившись за сердце и думая при этом: «Отлично! Пусть ковыряются в диване. Настоящий тайник никогда не найдут. У мусоров ума не хватит смотреть на самом видном месте».

Я улыбнулся. Напрасно Яша Ювелир так нас недооценивает!

Поманив за собой следователя, я вернулся в комнату, где Яша принимал посетителей ломбарда. Сотрудницы работали с документами, сверяя вещи из шкафа с актами. Витрина, где были выставлены на продажу недорогие ювелирные изделия была уже проверена. Я внимательно осмотрел ее — нет ни одной лишней выпуклости, никакого намека на тайник.

Подошел Трошин, тоже осмотрел витрину, но потом вдруг нажал неприметный гвоздик сбоку. В тот же миг верхняя панель отъехала в сторону и мы увидели «правильную» витрину для «правильных» покупателей.

Следователь присвистнул удивленно. Майор Трошин усмехнулся и сказал:

— Не благодарите!

Бриллианты Бугримовой тоже были здесь — на первый взгляд скромный бархатный мешочек, но его содержимое стоило миллионы.

Следователь прокуратуры довольно потер руки.

— Отлично! И бриллианты здесь, и вижу много украшений, проходящих по другим делам. Это все будем проверять, будем работать…

Раз нашлась последняя недостающая часть драгоценностей Бугримовой, мне здесь делать больше нечего. С остальным коллеги справятся сами. А меня сейчас больше интересовал Чурбанов. Заместитель главы МВД Цинева, муж дочки Генсека, советский генерал… и оказался замешан в такой грязной интриге! Думаю, Галине Брежневой вскоре предстоит еще один очередной развод. Правда, зная ее любвеобильный характер, думаю, одинокой она будет недолго. У Галины Леонидовны никогда не было проблем с поклонниками.

А Джуну сейчас даже в клевете не обвинить. Да, я прочел ее мысли, но их с понятыми не запротоколируешь и к делу не пришьешь. Сейчас аферистка будет настаивать на том, что просто хранила драгоценности Бронштейна, а сама знать ничего не знает. Бронштейн же будет подобное отрицать, а может даже заявит, что приобрел бриллианты у Джуны, не зная о том, что они ворованные. Но даже если Давиташвили к самому ограблению не имеет отношения, и следователи этому поверят, основной тайник все-таки находился в ее квартире. И потому вряд ли она выйдет сухой из воды. Специалисты работают опытные, смогут убедить ее, что «крыши» у аферистки больше нет и для собственного же блага лучше начать сотрудничать со следствием. Даже если и не посадят, то «карьера» будущей «ассирийской принцессы» уже наверняка закончена. Чему я, разумеется, весьма рад.





Моя ласточка быстро домчала до Лубянки. Удилова на месте не оказалось. Хотел узнать от его аналитиков, где сейчас Вадим Николаевич, но не получилось. Мне быстрее ответил бы стол или стул, но эти… гениальные — чтоб их перекосило! — кажется даже не заметили, что я заходил.

Спустился в секретариат.

— Владимир Тимофеевич! Вы очень вовремя, — обрадовался моему появлению Виктор Иванов. — Уже хотели разыскивать вас. Ждем генерала Рябенко, должен подъехать с минуты на минуту. Цинев с Удиловым тоже очень хотят вас выслушать. Они у Цвигуна сейчас. Все в некотором шоке по поводу ареста Чурбанова…

«Болтун — находка для шпиона», — хотелось пошутить в ответ, но здесь я был бы неправ: говорит Иванов много, но лишнего никогда не ляпнет.

— Какой арест? Вы что-то путаете. Не арест, а задержание. Во время проведения следственных мероприятий он оказался в ненужное время в ненужном месте, — поправил я Иванова. — И пускай его непосредственное руководство сделает нужные выводы. А мы с вами, Виктор Николаевич, таких выводов сами делать не будем.

Более чем прозрачный намек был мгновенно понят. Пока шли до кабинета Цвигуна Иванов больше не проронил ни слова. Это он только внешне такой душка, на самом же деле прожженный аппаратный волчара. Просидел при двух председателях Комитета и собирается сидеть дальше.

Я вошел в кабинет, и в очередной раз поразился тому, как органично смотрелся здесь Андропов и как диссонирует с обстановкой Цвигун. Новый хозяин выглядел эдаким добрым барином, вальяжно раскинувшимся на стуле. Семен Кузьмич всегда был холеным, сытым и самодовольным, но сейчас просто лучился от радости. Удилов сидел напротив него, собранный и подтянутый, с прямой спиной, руки на столе, перед ним неизменная папка с документами. Мимоходом я обратил внимание, что на корешке папки виднелась красная наклейка. Тут же находился Цинев, который на контрасте с крупным Цвигуном казался еще мельче, чем был на самом деле. Маленький, невзрачный, с большими ушами и хитрым выражением на лице, он напоминал мне тролля из детской сказки.

Буквально следом за мной в кабинет вошел генерал Рябенко.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, устраиваясь за столом рядом с Циневым. Как-то так исторически сложилось, что на подобных совещаниях я всегда оказывался рядом с Удиловым, а Рябенко садился напротив. Я кивнул, поприветствовав своего бывшего начальника. Тот в ответ тоже ограничился легким кивком.

— Ну что, Владимир Тимофеевич, вот уж порадовали вы нас сегодня! — с довольной усмешкой обратился ко мне Цвигун. — Новости впереди вас бегут. Отличились вы сегодня.

— Работаешь и за себя, и за того парня! — хохотнул Цинев. — Пока управление не сформировано, за всех пашешь. Но это правильно! Сначала ты работаешь на дело, потом дело работает на тебя.

Молчавший Удилов поморщился — его всегда коробила чужая фамильярность, а обращения на «ты» к кому бы то ни было он не переносил вовсе. Я как-то слышал, как он обращался на «вы» к ребенку, которого привела чья-то супруга, ожидавшая на вахте, пока пригласят ее мужа.

— Вам бы все шутить, Георгий Карпович, — посерьезнел и Цвигун, считавший что в его кабине веселиться дозволено лишь ему самому. — Ситуация-то серьезная.

— Да я понимаю, Семен Кузьмич… — Цинев миролюбиво улыбнулся во всю свою вставную челюсть. Лицо его от этого еще сильнее сморщилось, глазки стали щелочками. Георгий Карпович был доволен ситуацией, и я догадывался, почему. В своей прошлой жизни я прочел множество мемуаров и воспоминаний, и во многих книгах отмечалась неприязнь Цинева к Чурбанову. Генералу Чурбанову и так можно посочувствовать, но, учитывая характер министра внутренних дел, уверен, что Цинев постарается спустить с проштрафившегося зама семь шкур. Хотя здесь, конечно, все зависит от того, что скажет Брежнев. Если он заступится за зятя, то как бы Цинев не исходил ядом, сделать он ничего не сможет.

— Смею заметить, что суть дела все-таки не в Чурбанове, чье присутствие в притоне в нетрезвом состоянии так радует Георгия Карповича, — холодно произнес Удилов. Не думаю, что его как-то заботила судьба Чурбанова, но по формулировке было понятно, как Вадиму Николаевичу не нравится Цинев. Да и вообще, обращение к присутствующему здесь в третьем лице — признак скрытого конфликта. Интересно, а чего я еще не знаю об этих людях?

Цинев же проигнорировал замечание Удилова и с издевательской улыбочкой обратился ко мне:

— Владимир Тимофеевич, а почему же вы не арестовали Чурбанова? Не посмели обидеть зятя Леонида Ильича?

— Что его обижать, он и так жизнью обиженный, куда уж больше, — я сочувственно вздохнул. — А арестовывать его не за что. Его состояние и нахождение в игорном притоне — это не моя забота. Думаю, вы сами займетесь внутренним расследованием. Как правильно заметили и вы, Семен Кузмич, и вы, Вадим Николаевич, проблема серьезная. Перед празднованием шестидесятилетия Октябрьской революции готовилась провокация. Не исключаю, что Чурбанов мог быть в ней замешан. Он, случаем, не имел ли серьезного карточного долга?

— Да, вы угадали, — подтвердил мое предположение Удилов. — Он азартный игрок, даже зависимый. И его связь с этим делом действительно прослеживается не только в том, что он без разрешения забрал Галину Леонидовну из больницы. Как мне докладывали, Чурбанов неоднократно хвалился, что Джуна Давиташвили подсказывает ему выигрышные комбинации. Но буквально за день до того, как он вывез Галину Леонидовну из спецучреждения, он много проиграл. Сумма такая, что можно купить три автомобиля «Волга». После проигрыша он вначале направился на квартиру Джуны, и только потом поехал в «Щеглы». К сожалению, приказа отслеживать все его перемещения не было. Поэтому о его возвращении из «Щеглов» с дочерью Леонида Ильича не было вовремя доложено.

— Причину похищения выяснили? — уточнил Цвигун.

— Я бы даже не назвал это похищением, — я покривил душой, но в данной ситуации это было уместно. — Вы все знаете неуправляемый характер дочери Генерального секретаря, и то, как она вертит мужем. Вряд ли Чурбанов мог ей отказать, когда она решила покинуть спецсанаторий. В любом случае это отношения между супругами и не нам в них лезть.

— Согласен с Владимиром Тимофеевичем, — поддержал меня Рябенко. — Эта ситуация будет обсуждаться в кругу семьи.

Я читал мысли присутствующих, и Рябенко сейчас думал: «Галины Леонидовны не должно коснуться ни одно подозрение, тем более, об этом просил лично Брежнев».

— Жаль, конечно, что придется закрыть притон Бронштейна, там собиралось немало информации, — заметил Цинев, который на своей прежней должности был непосредственным куратором всех нелегальных экономических «предприятий» подобного рода. — Четверо задержанных в казино уже дали показания. Директор треста столовых и ресторанов Черемушкинского района вообще имел при себе крупную сумму денег, полный портфель купюр. Кроме него еще трое работников торговли: заведующий базы, директор известного ресторана «Узбекистан», и товаровед кафе «Лира».

Я вспомнил, что именно в «Лире» встречаюсь сегодня с ушлым адвокатишкой Окунем. Оказывается, и оттуда товаровед заигрался. Куда ни плюнь — натолкнешься на что-то знакомое.

— Хорошо живет наша торговля, — продолжал Цинев, — как говорится, красиво жить не запретишь. За них стоит порадоваться и тщательно изучить источник их благосостояния. Этим займется наш доблестный ОБХСС. Но вот что делал в таком месте мой первый заместитель, причем в совершенно непотребном виде, я не имею представления. И уже подписал приказ о проведении служебного расследования, а на это время Чурбанов отстранен от выполнения своих обязанностей. Не буду кривить душой, я с удовольствием подпишу приказ о его увольнении по итогам расследования. Толку с него вообще как с козла молока, такого бездельника в своих замах устал терпеть.

— Давайте не будем предвосхищать результаты расследования, — прервал тираду Цинева Вадим Николаевич. — Здесь упоминали кафе «Лира». Владимир Тимофеевич, если я не ошибаюсь, в семь вечера у вас там назначена важная встреча, — Удилов посмотрел на часы. — Уже восемнадцать тридцать, вам стоит поторопиться.

Я удивился — откуда он знает о встрече? Но сейчас не время для таких вопросов, поэтому, простившись с участниками совещания, я поспешил покинуть кабинет председателя Комитета.

— Володя, Леонид Ильич просил, чтобы ты лично доложил ему сегодня же вечером, — напомнил Рябенко, когда я уже выходил в приемную.

— Будет сделано, — обернувшись, ответил я и вышел, закрыв за собой дверь.

Пока ехал с Лубянки на встречу, думало кафе «Лира». Место культовое — в 1970-х славилось своей атмосферой и интерьером «под Запад», барной стойкой с коктейлями, соответствующей музыкой и публикой. А в конце 1990-х годов «Лира» была закрыта и на ее месте открылся первый московский «Макдональдс». В общем, поменяли шило на мыло.

Кстати, о котлетах с булкой… В животе заурчало. Надо же, сегодня снова так забегался, что за весь день и не вспомнил о еде. Пользуясь случаем, надо будет сейчас исправить эту ситуацию.

На входе в кафе меня остановил швейцар Костик — легендарная личность в определенных кругах Москвы. Он отличался военной выправкой, интеллигентным лицом и умением вежливо хамить. Пройти его «фэйс-контроль» было еще тем квестом. Помню, у «Машины времени» в 90-х целая песня вышла, посвященная этому кафе и его швейцару. Так и называлась «Кафе Лира»:

У дверей заведения — народа скопление, топтание и пар.

Но народа скопление не имеет значения — за дверями швейцар.

Неприступен и важен, стоит он на страже боевым кораблем.

Ничего он не знает и меня пропускает лишь в погоне за длинным рублем.

И в его поведении говорит снисхождение.

Раньше, в моей прошлой жизни, я не сталкивался с этим персонажем, но сейчас в полной мере оценил его «харизму». Костик за пол секунды «оценил» меня и прямо-таки рефлекторно преградил дорогу:

— Прошу прощения, мест нет. И вы, прошу прощения, кто такой? Депутат? Артист? Или у вас заказано?

И сам же ответил на собственный вопрос:

— Нет, не заказано. И не депутат. А почему ведете себя, как депутат?

— А потому что меня здесь ждут, — не вдаваясь в долгие дискуссии, я просто показал корочки.

Костик поморщился, но возражений больше не имел. С явной неохотой пропустил меня. Правда, спустя пару секунд уже отрывался на следующем желающим посетить кафе, отшивая его с помощью «вежливого хамства».

В гардеробе я сдал дубленку представительному, осанистому гардеробщику. Подумал мимоходом, что такого проще представить дворецким где-нибудь в английском поместье, чем у вешалки с номерками. Только вошел в зал, как меня накрыла волна ароматов. Пахло цитрусовыми — еще одна отличительная особенность кафе «Лира». Шла вечерняя программа, в углу на небольшой эстраде играл джазовый квартет: ударник, пианист, саксофонист и длинноволосый парень с контрабасом.

Публика в зале собралась разношерстная. А основном творческая богема и те, кого в 21-м веке назвали бы «золотой молодежью» — то есть корчившие из себя непонятно кого детки богатых родителей.

Осмотрев зал, я не увидел адвоката, назначившего мне встречу.

— Вы знаете, у меня здесь назначена встреча, — сообщил я администратору, — но я не наблюдаю человека, который должен меня ждать.

— Если встреча, то вам стоит подняться в бар.

Я так и сделал. Прошел к лестнице, которая находилась справа от входа, поднялся на второй этаж. Правда, слово «этаж» тут можно применить с натяжкой. Помещение больше походило на мансарду. Однако у барной стойки Окуня тоже не было. Бармен, человек лет тридцати, темноволосый, крепкий, протирал стойку мокрой тряпкой. В ответ на мой вопрос он молча указал глазами на дверь в туалет.

Я подошел, потянул дверь на себя — она оказалась открытой. Внутри помещения обнаружилось пару рукомойников и три туалетные кабинки. Из одного крана текла тоненькая струйка воды, а на раковине я заметил несколько капель свежей крови. Из туалетной кабинки донесся тихий булькающий хрип. Однако когда я попробовал просканировать чужие мысли — не услышал ничего.

Подскочил к кабинке и с силой дернул дверцу.

Тут же на меня выпал адвокат Окунь. Рефлекторно подхватил его. На пол, на меня, на валяющийся тут же портфель адвоката хлестала кровь из его перерезанного горла.

Судя по всему, прошло совсем немного времени — убийца должен быть где-то близко. Я осторожно опустил на пол тело и только хотел проверить соседние кабинки, как дверь в туалет распахнулась. На пороге возникли два постовых милиционера. За ними маячил швейцар Костик.

— Вот он, я про него вам говорил. — заявил Костик, указывая на меня. — Он мне сразу подозрительным показался.

Скачано с сайта bookseason.org





