Скачано с сайта bookseason.org





Глава 1


Утром меня разбудил не будильник, а радостный вопль дочки:

— Папочка! Ты дома! Какая радостная радость! — вопила Леночка. — Ну давай, давай же! Пой!

— Давай ты сегодня начинаешь первой, а я подпеваю?

— С добрым утром, с перламутром! — прокричала младшая.

— Слуха у тебя точно нет! — скривилась старшая дочка, тоже слушавшая это «пение».

— А зато я гибкая и шпагат научилась делать! — ничуть не расстроившись, Леночка показала сестре язык и унеслась в детскую.

— Ты уже проснулся? — в спальню заглянула Света, которая сегодня тоже в кои-то веки встала раньше меня. — А я как раз только что кофе сварила, присоединяйся.

— Хорошо, сейчас подойду… А почему будильник не звонил?

— Да, я забыла вчера сказать. Его Лена уронила и он сломался, надо бы отдать в ремонт.

— Новый куплю… — буркнул я, глянул на наручные часы — все в порядке, пока не опаздываю.

Зевнув, потопал в ванную и дороге едва не столкнулся с таким чудовищем, что чуть не заорал от неожиданности.

— Лида! Давай договоримся, что ты сначала собираешь волосы в пучок, а только потом выходишь из комнаты. Нельзя же так пугать людей!

— У меня просто немного кудрявые волосы… Я их выпрямляю…

— Утюжком погладь, — грубовато пошутил я и приложил руку к сердцу, шутливо изображая, что лишь чудом избежал инфаркта.

Когда наша рыжая домработница ходила со своей обычной прической — туго стянутой куколкой на затылке — даже заподозрить невозможно было, что у нее волосы стоят почти дыбом. И это несмотря на длину ниже плеч. Домовенок Кузя нервно курит в сторонке.

После кофе и завтрака с семьей на душе стало совсем хорошо. На работу отправился в хорошем настроении и бодром состоянии духа.

Николай доставил меня на место в восемь тридцать. Рабочий день с девяти, так что приеду первым, думал я… Но как бы не так! Майор Карпов уже находился на рабочем месте. Я усмехнулся — он сейчас напомнил мне Удилова. Так же аккуратно разложены письменные принадлежности, идеально заточенные карандаши одного цвета и одной длины торчат из стакана. Пожалуй, только сам пластиковый стаканчик выбивался из общей картины — ярко-розовый с миленькой бабочкой на боку.

— Дочка подарила… — перехватив мой взгляд, счел нужным пояснить Андрей.

— Так и подумал, — улыбнулся я. — И сколько ей?

— Восемь, скоро девять. Во втором классе учится. А сын маленький — только ходить начал. Переедут на зимних каникулах. Моя задача — подготовить место жительства, детский сад для сына и школу для дочери.

— Не думаю, что с этим возникнут проблемы. Но в случае чего — обращайтесь, поможем.

— Благодарю, — сказал он спокойно, но с благодарностью в голосе.

Я смотрел на Карпова оценивающе. Он был опрятен, подтянут, в строгом сером костюме. На фоне белоснежной рубашки едва выделялся светло-серый галстук. Совершенно обычный человек, обычная внешность. Русые волосы, глубоко посаженные карие глаза, прямой короткий нос. Губы умеренно полные, лицо умеренно худое. Скуп на слова, говорит мало, делает много. Движения тоже четкие, выверенные. Такие люди не остаются в памяти, если бросишь на них случайный взгляд — настоящий «человек-невидимка».

— Привет, мужики! ТАварищ пАлковник, разрешите доложить… или можно неАфициально? — вошедший бухнул на стол холщовую сумку, снял свитер и бросил его на вешалку, промазав мимо крючка.

— Сейчас, пока знакомимся по-дружески, можешь неофициально. Но начнем работать — не вздумай забывать о субординации. Не на рыбалке все-таки, — строго сказал я. Не люблю изображать из себя начальника, но с этим ростовским великаном порой нужно вести себя именно так. Пока единственным недостатком, который я у него отмечал, было как раз-таки периодическое нарушение субординации и непонимание границ чужого личного пространства.

«Человек-невидимка» молча встал, поднял упавший на пол свитер своего разухабистого коллеги и повесил его на крючок. Только потом подошел, протянул руку и представился:

— Майор Карпов, Андрей Викторович.

— Тезки, значит? Я тоже Андрюха, — широко улыбнулся Соколов.

Карпов молча снял со стола сумку ростовчанина и поставил ее на пол.

— Э, пАгодь, тут гостинцы. Вам передал пАлковник Авруцкий, — Соколов снова водрузил сумку на стол, достал из нее сверток, развернул — и по кабинету поплыл запах копченой рыбы. — Кстати, вместе с сожалениями, что вы, Владимир Тимофеевич, так и не выбрались к нам на рыбалку.

— Чем это у вас здесь воняет? — вместо приветствия спросил вошедший в кабинет Даниил. Этого спеца прислал мне Удилов. Были сомнения, не присматривать ли за мной, но как бы там ни было — парень действительно большой спец по технической части. Я его уже видел в деле в Завидово на работе с прослушкой. А если что-то подозрительное проскользнет, я замечу. С телепатом-начальником не забалует.

— Не вАняет, а пахнет бАжественно! — ничуть не обидевшись, хохотнул Соколов, пожимая руку вошедшему.

— Старший лейтенант Даниил Злобин, — представился парень. — Технический эксперт.

— Мелковат ты для такой серьезной фамилии, — подколол коллегу Соколов. — И рюкзак крупноват для тебя. В поход собрался?

Да, деликатностью Соколов точно не отличается. Вон, Карпов уже который раз недовольно морщится после его реплик.

— Можете звать меня Данилой-мастером, как Владимир Тимофеевич. Я, в принципе, не против. А рюкзак с инструментами и приборами. Все свое ношу с собой, как говорится.

Даня прошел к свободному столу и тут же принялся выкладывать из рюкзака добро: шнуры, удлинители, переходники, большую редкость в эти времена — кнопочный телефон.

Следующие двое столкнулись в дверях, потом одновременно отступили, пропуская друг друга. Когда они, наконец, оказались внутри, Соколов присвистнул:

— Двое из ларца, Адинаковых с лица. Ребята, вы хоть бы Аделись по разному, или бирку какую на одежду прилепите, мы вас как различать будем? — Соколов говорил громко, раскатисто, упирая на «А». О том, что его шуточки могут быть для кого-то обидными, он даже не думал.

— Близнецы? Я казах, а он татарин, какие мы тебе близнецы? — на первый взгляд показалось, что новенький обиделся. Но я прочел его мысли — все нормально, ему и самому было смешно. А второй «близнец», втянув воздух, закатил глаза:

— Аромат великолепной копченой рыбки!

Этих парней я нашел, перечитывая личные дела, отобранные для меня Сухоруковым.

— Итак, все в сборе. Капитан Абдигазиз Абылгазиев, — представил я казаха, мысленно похвалив себя за то, что не споткнулся на сложном имени.

«Ничего себе, я этот Автоваз никогда не выговорю», — подумал Соколов.

Хорошо хоть, что вслух не ляпнул, — порадовался я. Но решил обязательно с ним поговорить, когда останемся наедине. А то перебарщивает уже парень с ростовским «юмором», так мы с ним не сработаемся.

Рано порадовался, Соколов все-таки не утерпел:

— Сокращенно как будет? Газик?

— Ты не поверишь, но да — меня обычно так зовут. Мне нравится, — ответил казах, который явно гордился и своим именем, и его уменьшительным вариантом. — Как автомобиль! Только иногда почему-то УАЗиком называют. Почему-то путают, — Произнес он абсолютно серьезно.

Соколов булькнул, но сдержался, не заржал.

— Марсель Азимов, майор, — представился татарин. — И да, сокращенно Марс.

Эти двое действительно были неуловимо похожи друг на друга. Оба высокие, стройные, у обоих длинные костистые лица и носы с горбинкой. Только у Марса глаза голубого цвета, а Газиза карие.

— Итак, все в сборе, начнем. Театр начинается с вешалки, а наша Контора начинается с архива.

— Прошу прощения, а цирк с чего начинается? — перебил меня Даня. Еще один с проблемами по дисциплине. Помнится, об этом еще Удилов предупреждал.

— С клоунов, — ответил ему Карпов, косо глянув на Соколова.

— А как пА мне, так с девочки на шаре. А еще лучше, с гимнасток под куполом цирка.

— Цирк начинается со сварливой тетки в кассе, — усмехнувшись, заметил Марсель.

«Детский сад… — подумал Газиз и гордо промолчал, не желая уподобляться коллегам. — Серьезные люди, серьезная организация, а они, как дети, про цирк болтают».

Я для себя отметил отсутствие чувства юмора у казаха. Сложно ему будет с таким количеством шутников в нашей команде. Но Газиз мне очень нужен. Вряд ли кто-то лучше него разбирается в оружии и взрывчатых веществах.

А вот Марс впишется в команду легко — ему, смотрю, совершенно по барабану любые шуточки и подначки.

Может я ошибся, сделав акцент на профессиональных качествах сотрудников, но полностью проигнорировав так называемые софт-скиллы? С другой стороны, мне ведь нужны специалисты, а не простые вежливые исполнители. Придется помучиться, повоспитать немного этих больших детишек, создавая из них дружный монолитный коллектив.

Когда я, месяц назад, подал список сотрудников своего отдела на утверждение Удилову, он сильно удивился и спросил:

— Серьезная команда. Ты собрался Америку завоевать с такими спецами? Или здесь переворот устроить?

Вроде бы в шутку сказал, но я всегда помню, что в каждой шутке лишь доля шутки, как это верно подметил кто-то из великих. Не то Пушкин, не то Райкин или Задорнов. Впрочем, не важно кто — такие крылатые фразы быстро становятся народным достоянием. А вот сам Удилов по-прежнему для меня остается ларчиком с секретом. До сих пор я так и не могу заглянуть в его мысли.

Я снова переключился на своих подчиненных. Даня демонстрировал коллегам ЭВМ. Объяснял, что это за машина и чем он будет за ней заниматься. Это был «Wang 2200», прямо в корпус которого были встроены клавиатура, электронно-лучевой монитор и накопитель на кассетах с магнитной лентой. Насколько мне было известно, на Ленинградском электромеханическом заводе уже велась и даже близилась к завершению разработка отечественного аналога — «Искра 226».

Ставший вдруг серьезным Соколов внимательно слушал и задавал уточняющие вопросы. Я обратил внимание, что когда он говорит о деле, у него пропадает и аканье, и южный говор. Даже манеры становятся другими — как-то весь подбирается и больше не напоминает того ухаря, что ввалился в кабинет. Вот и славно.

Карпов же, выслушав Даниила, только деловито сообщил:

— Мне туда сразу картотеку набить надо. Экономика и финансы. Имущество движимое и недвижимое. И я уже примерно набросал список тех, чьим благосостоянием надо заняться в первую очередь. Не знаю, что мы будем делать в союзных республиках, боюсь даже представить. Пока ехал от Владивостока на поезде, увидел много чего интересного. И под Москвой дома такие, что впору царям жить. На какие деньги куплены или построены? Вообще руки чешутся, чтоб посчитать все.

— Свои бы деньги считал, — бросил в сторону Карпова Соколов.

— Мои деньги бухгалтер считает, и я ему доверяю, — беззлобно огрызнулся Карпов. — Я понимаю, что после реформ товарища Брежнева растет благосостояние советских людей, но не до такой же степени, чтобы дом в три этажа построить всего за полгода. В Подмосковье заметил дворец, стоя на перроне, когда пирожки покупал. Спросил у бабульки на станции, кто такое чудо отгрохал? Гражданка сообщила, что дом какого-то местного чиновника Пирожкова, и что жена у него вся в золоте ходит, как елка новогодняя наряжена. А когда уточнил, где и кем этот Пирожков работает, оказалось, что не в исполкоме, а в местном КГБ. Понимаете, что это значит? Это ж и есть наша непосредственная работа! Настолько обнаглели некоторые, простите за выражение, «коллеги», что совсем стыд потеряли. Не стесняются уже, воруют в открытую, о чем уже каждый местный знает…

— Да может слухи просто, сочиняют… — неуверенно предположил Соколов.

— А дворец трехэтажный тоже сочинили? Я его своими глазами видел…

— Что ж, скоро вы этим займетесь. Устроите налого… — я прикусил язык. Какая налоговая? Еще бы аудиторов вспомнил!

— …встречную бухгалтерскую проверку, — подобрал, наконец, правильное слово. — Люди вы все разные, пока еще предстоит притереться. А работа у вас будет сложной, но на интересные детективные расследования особо не надейтесь. В первую очередь это будет муторная и занудная работа с документами.

И я ничуть не преувеличивал. Почти все дни, оставшиеся до нового года, мы провели за изучением и обработкой бумаг.

Результаты эта скрупулезная работа принесла уже в первой половине января нового, семьдесят восьмого, года.

Кабинет за это время успел пропитаться запахом старой бумаги и слегка пересохших чернил. Казалось, что даже движение часов уже стало подчиняться ритму шелеста папок и тихого скрипа карандашей.

Карпов держал на столе аккуратные стопки папок, но теперь уже не только сортировал материалы, а сам находил интересное и подкладывал на мой стол. Соколов, хоть и ворчал про «архивную тину», начал различать нюансы в подписях и шрифтах — и, сам того не замечая, стал ценить аккуратность. Даня, вооруженный лупой и специальной лампой, работал молча, но к концу дня приносил такие «совпадения», что без слов было ясно — недаром копался. Потом все полезное он заносил в память своей ЭВМ, быстро стуча по клавишам. Дополнительно создавал по моему приказу копии данных, записывая их на кассеты. Эх, как я жалел в те моменты, что нет нормального сканера или хотя бы цифрового фотоаппарата. На обычный пленочный много не наснимаешь, только самое важное.

К середине января у нас уже была целая таблица со столбиками: фамилия — откуда пришел — год — кто подписал — примечание. Получалось что-то в духе:

Зуев В.П. — ВПА, Киев — 1975 — Андропов — направление от СУС (Секретариат)

Еременко С. М. — ЦК ВЛКСМ — 1974 — Цвигун — комсомольская линия

Кацнельсон М.Я. — АОН при ЦК КПСС — 1975 — Бобков (личное указание)

— Владимир Тимофеевич, — поднял голову Карпов, — тут интересный момент наблюдается. У нас за два года пять переводов из первого управления в пятое. Без аттестации и без промежуточной проверки.

— Дай-ка посмотреть, — заинтересовавшись, я подошел к столу майора, пролистал документы. Перевод спецов Крючкова, из внешней разведки, под управление Бобкова — это, мягко говоря, настораживало. С Бобковым уже все ясно, но ведь и Крючков Владимир Александрович из «андроповской гвардии». Помнится, Эскаланте меня предупреждал, что в Первом ГУ игнорировали информацию, поступающую от кубинских товарищей. Кроме того, если учесть первоначальную «любовь» Крючкова к Горбачеву в гуляевской реальности, до его прозрения и участия в ГКЧП… Да, безусловно, стоит поглубже покопаться в этом направлении.

— Подпись Маркелова… — указал Карпов.

Я кивнул. Маркелов Иван Алексеевич, значит… Начиная с семьдесят четвертого он числился замом начальника Пятого Управления, а в семьдесят девятом (уже в гуляевской реальности) стал замом начальника Первого Управления. А при Горбачеве и вовсе был начальником Второго ГУ. Вот и еще одна интересная фигура для более подробного изучения…

За неполный месяц такой работы моя «особая тетрадка» насчитывала почти три десятка фамилий. Комсомольцы, армейцы, партийные теоретики. Все они были продвинуты по линии Андропова и его назначенцев. Причём некоторые фигуры в разные годы мелькали в разных управлениях. Такая кадровая чехарда являлась, на мой взгляд, попыткой «андроповцев» закрепиться одновременно в нескольких секторах.

— Ну что, ребята, — обратился я к подчиненным, — поздравляю вас с получением почетного звания заслуженных архивистов. А если серьезно, то мы не напрасно потратили этот месяц. Имеем интересные зацепки и знаем, с кого начнем проверки. Заметьте, что никого из этого списка не уволили при смене председателя. Никто не ушел по болезни, никто не сбежал за границу. Все остались при деле. И многие на ключевых местах. Ваша задача — проверить эту «старую андроповскую гвардию». Надо понять, насколько актуальными остались эти связи после смерти Юрия Владимировича. Так что на некоторое время сможете разбавить бумажную волокиту оперативной работой.

— Ура!!! — не сдержал радостного вопля капитан Соколов.





Глава 2


Наконец-то у меня выдался выходной! Хотя субботнее утро началось неожиданно шумно. Просил ведь вчера, чтоб вели себя потише и дали папе поспать после работы, но… Собрался было немножко повозмущаться по этому поводу, но взглянул на часы — ого, уже почти девять! И правда, пора вставать.

Поднявшись с кровати и натянув старые брюки и майку, я направился на кухню. Оттуда уже аппетитно пахло блинами и кофе.

— Папка встал! — завизжала Леночка и понеслась ко мне. Подпрыгнув, повисла на шее, как цепкая мартышка. — Пап, мы в цирк идем!

— В цирк? — удивился я, пока еще не сообразив что к чему.

— Доброе утро, Владимир Тимофеевич! — вежливо поздоровалась Лида, стоявшая у плиты и ловко переворачивавшая блины на чугунной сковородке.

— И тебе доброго утра, Лида.

Светлана сидела за кухонным столом на табуретке, прислонившись спиной к холодильнику, и уже потягивала свежесваренный кофе.

— А я уж думала, ты сегодня не раньше обеда проснешься, — с веселой насмешкой сказала она.

— Имею право, сегодня выходной и я свободен, как ветер, — я поцеловал жену в щёку. — В цирк, значит? А я и забыл совсем!

— Как забыл? — глаза старшей дочки, Тани, округлились от возмущения. — А билеты не потерял? Они же у тебя…

— Не потерял, не бойся, — успокоил дочку. Вышел в коридор, достал из маленького выдвижного ящика под настенным зеркалом конверт с билетами. Вернувшись на кухню, демонстративно потряс им в воздухе.

— Ура! — одновременно закричали обе дочки. — А Лиду возьмем с нами? Ей тоже будет интересно!

— Ой, не стоит… — засмущалась девушка, — я еще уборку делать собиралась.

— Успеется с уборкой, Лида. Сегодня у нас цирковой день. Для некоторых это прямо-таки семейный праздник. И так как ты уже стала членом нашей семьи, то идешь вместе с нами. Иначе девочки нас на клочки разорвут.

— Разоррррвем! На клочки! — охотно поддержали дочки, рыча и показывая коготки.

— Не стесняйся, Лидочка. Ты ведь обожаешь цирк, — с улыбкой заверила Светлана. — Я же слышала, как ты рассказывала девочкам о знаменитом тигре Шерхане и дрессировщице Ирине Бугримовой. Уверяла, что в юности сама хотела стать дрессировщицей.

Упоминание Бугримовой чуть не подпортило мне настроение, но я сдержался. Рабочие дела нужно оставлять на работе, а сейчас у нас намечалось мероприятие в семейном кругу. Потому я сохранил позитивный настрой.

— Не могу представить нашу добрую Лиду с хлыстом, — рассмеялся я, чем смутил девушку еще больше.

Представление начиналось в двенадцать, потому время еще оставалось. Спокойно позавтракав, мы тепло оделись и выбрались в город. Ехали на моей ласточке, но в зеркале заднего вида я заметил машину сопровождения. Да уж, важной шишкой я заделался. Совсем недавно охранял сам, а теперь охраняют меня. Ну что ж, учитывая, что я сейчас с семьей, то вопрос безопасности становится еще важнее.

Стоял солнечный январский день, деревья были наряжены в густые белые шапки, а воздух казался колючим из-за мороза. Я оставил машину на ближайшей стоянке, так как возле самого цирка свободных мест явно не нашлось бы. Дальше мы пошли пешком.

Проходя мимо автобусной остановки, девочки остановились возле тумбы с афишами.

— Папа, смотри, вот наше представление! — указывая пальцем, закричала Леночка.

— Лена, показывать пальцем некрасиво, — шикнула на нее Светлана.

А Таня начала читать вслух:

— Сегодня в Большом Московском цирке на Вернадского выступает легендарный клоун Михаил Румянцев, по прозвищу Карандаш, знаменитая дрессировщица Ирина Бугримова с тигром Шерханом, воздушные гимнасты и жонглеры!

— Папа, а тигр точно настоящий? — с подозрением в голосе уточнила Леночка.

— Настоящий, конечно. С огромными зубами и когтями, — ответил я с самым серьезным видом.

— Володя, перестань пугать ребенка! — Светлана легонько шлепнула меня по руке. Но сама улыбалась при этом.

Наконец мы добрались до цирка. У входа и рядом с кассами толпился народ, в надежде, что кто-то сдаст билетик. В фойе стоял гул голосов, пахло сладкой ватой, мандаринами и мороженым. Леночка потянула меня за руку к продавщице шаров:

— Папа, купи шарик!

— Тогда и мне тоже! — быстро подхватила Таня.

Я купил два воздушных шарика и вручил дочкам, которые тут же засияли, довольные. Через минуту пришлось купить и мороженое. И дочкам, и жене, и домработнице, и себе. Правильно, а то, что за цирк без пломбира в вафельных стаканчиках?

Когда началось представление, зал притих. На арену вышел маленький забавный Карандаш в огромных ботинках и с гигантским карандашом на плече. Рядом с ним бегал, выполняя смешные трюки, черный песик Клякса. Знаменитому клоуну скоро исполнится восемьдесят лет, а он до сих пор закатывает такие представления! Одно лишь его присутствие гарантирует аншлаг, Румянцев — настоящая легенда советского цирка. С печалью и сожалением подумал, что уже в 1983-м этого человека не станет… В последний раз он выйдет на манеж всего за две недели до своей смерти.

Леночка хохотала так звонко и хлопала так громко, что некоторые зрители оглядывались. Светлана хотела шикнуть на дочь, чтобы снизить градус эмоций, но я ей не позволил. Пусть девочка радуется. Одно дело — учить вежливости и приличиям, а другое — зашугать и привить комплексы.

Когда на арену выпустили тигра Шерхана, весь зал ахнул. Дрессировщица Ирина Бугримова, в блестящем костюме, изящно и бесстрашно управляла огромным зверем.

— Вот это женщина! — не переставала восхищаться своей кумиршей Лидочка. — Если бы не травма, я бы тоже могла пойти в цирк!

— Лида, ты и так наша домашняя дрессировщица, — с улыбкой сказал я. — Порой с тиграми бывает легче, чем с нашими бесенятами.

Домой мы возвращались усталые и довольные. Мои женщины обсуждали представление, а я думал, какое счастье — вот так вот провести время с семьей. Просто побыть вместе, забыть на время все тревоги и ощутить единение с близкими.

К сожалению, пока я не мог себе позволить настоящий отпуск. Выходные, проведенные с семьей — уже неплохое достижение.





В понедельник мне предстояло сопровождать Леонида Ильича в Ленинград. Это была личная просьба генсека и отказать я не мог, несмотря ни на что. Впрочем, мои ребята уже втянулись в процесс, каждый получил от меня собственные задания, так что смогут некоторое время обходиться и без начальника рядом.

Выехать в Ленинград в понедельник с самого утра не получилось — у Леонида Ильича нашлись другие неотложные дела и мне пришлось некоторое время просто ожидать. Отправился кортеж только после обеда, а на место мы прибыли уже в сумерках.

Погода в Ленинграде отличалась от столичной. Даже зимой здесь было сыро и промозгло.

Колонна автомобилей медленно двигалась по Невскому проспекту в сторону Васильевского острова. Леонид Ильич Брежнев сидел на заднем сидении представительского ЗИЛа, время от времени поглядывая на мелькавшие за окном здания и силуэты прохожих.

— Люблю я Ленинград, Володя… — признался он. — Город этот особенный — с одной стороны всё в нем как-то по-европейски, но вместе с тем вроде своё, русское…

Я сидел рядом молча, иногда кивая в ответ — диалога пока не требовалось. В этот раз я сопровождал Генсека уже не как его телохранитель, а как член делегации и друг, за последнее время ставший достаточно близким. Однако рефлексы все равно работали — я автоматически вел себя как телохранитель, прикрывая генсека собой и внимательно оценивая обстановку вокруг.

Сегодня мы уже ехали отдыхать, а завтра с утра собирались посетить промышленный кооператив «Балтика» — одно из первых относительно крупных частных предприятий, появившихся после реформы. Мне, как человеку, проявившему инициативу по вопросу создания в стране мелкого предпринимательства, сейчас было чрезвычайно интересно увидеть, как моя идея воплощается в жизнь.

Колонна, пройдя Невский до Адмиралтейства, свернула к Троицкому мосту и ушла на Острова. Нас разместили на Каменном, в государственной резиденции К‑2 на набережной Малой Невки — том самом доме приемов Ленгорисполкома, низком белом «корабле» позднего модернизма с остекленным зимним садом и собственным причалом. Вечерний снег ложился на мрамор и стекло, и здание действительно казалось теплоходом, стоящим у кромки воды.

В вестибюле пахло мокрыми шинелями, хвойными ветками и чем‑то цитрусовым. Мы успели перекинуться несколькими словами с охраной, и почти сразу нас пригласили к ужину.

С ленинградской стороны нас встречали председатель исполкома Ленгорсовета Лев Николаевич Зайков и первый секретарь горкома Борис Аристов. Оба плотные, деловые, руки жали крепко, глядели прямо. Хотя по лицам было видно, что волновались.

Я мельком «просканировал» их мысли — на первом плане там мелькали беспокойство и тревога. Но это и понятно — градоначальники боялись сказать что-то не то, думали, как угодить и понравиться генсеку. А сам Леонид Ильич в тот момент думал: «Интересно, почему Романов лично не встретил? Неужели обижается за Машерова? Метил сам на мое место, а тут, откуда ни возьмись, появился белорусский выскочка, брежневский фаворит…».

Несмотря на недовольство в мыслях, вслух Брежнев ничего не спросил. Но буквально через минуту Зайков сам сообщил:

— Григорий Васильевич очень просил извинить. Он заболел и решил не рисковать, чтоб вас, Леонид Ильич, не заразить. Ленинградская погода, знаете ли… — шмыгнул носом Зайков, словно и сам был простужен.

— Закаляться надо, чтоб реже простужаться… — несколько саркастично посоветовал Брежнев.

Столы ленинградцы накрыли щедро. Малосольный лосось, сельдь, икра в хрустальных розетках, соленые белые грибы. На горячее — судак под сметанным соусом и нежная телятина с жареным картофелем. К столу подали «Столичную» и «Абрау‑Дюрсо».

«Куда вы столько нанесли… Это же ужин… — поморщившись, подумал Леонид Ильич, но снова не стал выражать свое недовольство вслух, не желая обижать ленинградцев, старавшихся ради него. — Если на ночь плотно наешься, потом как спать-то? Кошмары будут сниться…».

Генсек ел мало, хотя я знал, что пару раз он удержался от соблазна с большим трудом. Молодец, Леонид Ильич, проявляет силу воли даже в таких мелочах.

Ну, а я, признаться, наворачивал с превеликим удовольствием. Мне было не привыкать к трапезе в любое время суток, даже после полуночи.

Аристов произнес тост, явно заученный заранее. Но видя, что генсек не собирается поддерживать, смутился и больше никого не призывал выпить. Сославшись, что завтра рабочий день, оба чиновника вскоре нас покинули. Брежнев и не думал их задерживать, наоборот он устал с дороги и был рад, что все наконец-то разъехались.

Часам к десяти мы поднялись в гостевые комнаты. Леонид Ильич сел на край дивана, снял пиджак, помолчал, глядя в окно. По его мыслям я понял, что генсека снова потянуло на философско-политические размышления. А значит, наш разговор пока не закончен и отход ко сну на некоторое время откладывается.

— Знаешь, Володя, — сказал он негромко, — страна у нас как большой паровозный состав. Можно поддать угля — и поедем веселей. Но рельсы-то лежат старые. Их перестилать надо, а это не за один год делается.

— Мы и не торопим, Леонид Ильич, — ответил я и решил поддержать беседу в том же ключе, используя аллегории. — Однако если не открыть людям маленькие двери, они начнут выбивать большие.

Брежнев усмехнулся:

— Верно говоришь. Только открывать надо так, чтобы сквозняком не продуло. Партия должна остаться хозяином положения. Чтоб не барыга какой-то правил самолично, а государство.

— Безусловно. И партия, и госплан должны оставаться у руля. Но если хотим развития, то все равно придется корректировать классовую теорию и признавать право отдельного человека на личную инициативу, — сказал я.

— Право — вещь хорошая, — Брежнев прищурился, — но без обязанностей и долга перед обществом куда оно приведет? Где провести границу, давая людям свободу? Чтоб сами не захлебнулись и страну не окунули в анархию.

Генсек здесь был безусловно прав. Если просто в один день объявишь людям: всё, с завтрашнего дня наступает гласность — говори, что хочешь, делай, как тебе нравится, сколько появится таких, окрыленных свободой, кто наплюет на закон? А не будет закона, то и право, о котором я только что так красиво разглагольствовал, станет пустым словом. Уж кому об этом не знать, как ни мне, видевшему беспредел начала 90-х.

— Да, Леонид Ильич, рубить с плеча, конечно, нельзя, — согласился я. — Но мы вроде как и не торопимся? Реформы воплощаются в жизнь постепенно, под контролем и без опасных ускорений.

Сказал про ускорение буквально, а сам в этот момент вспомнил горбачевский курс на «ускорение». И ведь тоже пример очень к месту — прекрасный образец бездумной и провальной экономической политики.

— Меня часто просят «ускорить», — отозвался Брежнев. — Хотя не меньше и таких, кто просит притормозить. Или даже развернуться назад. Не понимают они, что паровоз не может разворачиваться. А задний ход давать — это уже ни в какие ворота…

— Локомотив у нас впереди один — партия. Рельсы тоже одни — социалистическая советская идеология. Конечная цель пути — коммунизм, но это уже в более отдаленной перспективе…

— Но ведь построим же? Пусть не мы, но наши дети… Как думаешь, Володя?

— Конечно, построим, Леонид Ильич! — я не врал, а действительно верил в то, что говорил. Теперь, когда я уже убедился, что реальность можно изменять к лучшему, моя вера в успех этой затеи становилась только сильнее.

Мы поговорили еще минут двадцать, но когда я заметил, что Брежнев с трудом подавил зевок, я сам предложил расходиться. Леонид Ильич не возражал.

Ночь прошла тихо и спокойно. За завтраком генсек познакомился с последними новостями в стране и мире, еще раз уточнил план на сегодняшний день, потом мы оделись и спустились к машинам. Так как намечался «выход в народ», только лишь моего присутствия рядом с первым лицом государства было недостаточно. Вместе с нами были еще Миша Солдатов и Валера Жуков. Богатыря Жукова Рябенко дважды отстранял от работы, но Брежнев неизменно возвращал его, очень уж он любил этого парня, простого и веселого, обладающего прямо-таки фантастической силой.

Я помнил из прошлой реальности, что именно мощь Жукова спасла Генсека в 1982-м году на Ташкентском авиастроительном заводе имени Чкалова. Во время экскурсии по стройплощадкам завода строительные леса не выдержали веса рабочих, сбежавшихся посмотреть на Брежнева. Большая деревянная площадка рухнула, стоявшие на ней люди покатились вниз. Многих придавило, и Брежнева с сопровождающими в том числе. Началась паника, которую остановил Рябенко, открыв стрельбу в воздух. И лишь благодаря Жукову, который прикрыл собой генсека, Леониду Ильичу удалось отделаться только переломом ключицы и сотрясением мозга. Если бы не богатырь Валера, все могло кончиться гораздо хуже…

В нынешней реальности такой визит может вообще не состояться — события текут иначе, история уже меняется. Но если все-таки посещение Ташкентского авиастроительного будет планироваться, я постараюсь устранить возможную проблему заблаговременно.

Автомобили остановились у главных ворот, над которыми красовалась свежая вывеска «кооп. Балтика». Я скользнул взглядом по собравшимся у центрального входа людям. Несмотря на падавший легкий снег, почти все стояли без шапок и с расстегнутыми пальто.

Мельком глянул на Жукова и Солдатова — оба сосредоточенно осматривали толпу. Хоть сегодня мы не ждали провокаций, но профессионалы всегда должны быть настороже.

Брежнев, прежде чем выйти из машины, поправил галстук и пригладил волосы. С усмешкой обратился ко мне:

— Ну что, Володя, посмотрим, как тут живет наша реформа?

Я только улыбнулся в ответ и первым вышел наружу, придерживая дверь для Генсека. Леонид Ильич аккуратно ступил на расчищенную от снега дорожку, обвел взглядом встречающих. И широко, от всей души, им улыбнулся.





Глава 3


Первыми навстречу к нам двинулись две молодые женщины в народных костюмах — ярко-красных сарафанах и белых блузах. На расшитом рушнике одна из них держала круглый каравай с золотистыми узорами, вторая несла соль в маленькой деревянной солонке.

— Добро пожаловать в Ленинград, Леонид Ильич! — звонко и радостно сказала девушка с хлебом.

Брежнев улыбнулся ей по-отечески, отломил кусок каравая, щедро макнул его в соль и, не торопясь, попробовал.

— Спасибо, красавицы! Хороший хлеб, вкусный! — похвалил он. Девушки заулыбались в ответ и слегка отошли в сторону, уступая дорогу директору завода.

Виктор Иванович Савельев, невысокий мужчина лет пятидесяти пяти, с небольшими, уже седыми усами, стоял прямо перед входом, чуть волнуясь. Я заметил, как его пальцы нервно теребили пуговицу пиджака, но голос звучал бодро:

— Добро пожаловать на наш завод, Леонид Ильич! Для нас большая честь и ответственность принимать вас у себя.

Брежнев шагнул навстречу и, не удержавшись, по-дружески хлопнул Савельева по плечу, отчего тот слегка покачнулся.

— Посмотрим, как вы тут хозяйствуете, товарищи. Говорят, неплохо начали. Я специально приехал увидеть, как тут ваша «Балтика» живет.

— Спасибо за доверие, Леонид Ильич, — ответил Савельев, чуть расслабившись и улыбнувшись. Он повернулся к стоящим рядом рабочим и сотрудникам: — Вот, наши люди. Всё это они сделали.

Я взглянул на лица собравшихся. Среди них мелькало немало молодых. Большинство людей были одеты в белые медицинские халаты, хотя мелькали и рабочие спецовки, и строгие пиджаки и галстуки. Одна женщина держала в руках папку с документами, приготовленную на случай, если у Брежнева возникнут вопросы по конкретным цифрам.

— Ну, как работа, товарищи? Зарплата-то нормальная, вовремя платят? — первым делом Леонид Ильич обратился к толпившимся чуть позади простым сотрудникам.

Крепкий русоволосый парень, на которого в упор посмотрел Генсек, немного смутился, но быстро собрался:

— Всё хорошо, Леонид Ильич! Зарплата лучше, чем была на государственном заводе. Условия труда тоже вполне устраивают.

Брежнев удовлетворенно кивнул и снова повернулся к директору:

— Молодец! — одобрительно произнес Леонид Ильич. — Это главное, Виктор Иванович, чтобы люди довольны были. А то у нас часто так — только обещания да бумаги…

Директор слегка покраснел, но кивнул:

— Мы стараемся, Леонид Ильич. Работаем на совесть.

В этот момент одна из девушек, встречавших Генсека, воспользовалась паузой и нерешительно произнесла:

— Леонид Ильич, разрешите с вами сфотографироваться? Для заводской газеты…

Брежнев снова заулыбался, довольный предложением:

— Ну как же отказать такой красавице? Идите сюда, товарищи, становитесь все ближе!

Мы собрались вокруг Генерального секретаря, и вспышка фотоаппарата озарила радостные лица. Кто-то из рабочих пошутил, и все засмеялись. Атмосфера становилась всё более теплой и непринужденной.

Когда небольшая церемония закончилась, Савельев повёл Брежнева внутрь завода, и мы двинулись следом. Шагая впереди, Савельев начал рассказывать о предприятии:

— Как вы знаете, наш завод производит пиво. Согласно оценке государственных экспертов, лучшее пиво в стране. Работают у нас опытные технологи из Чехословакии, ну и, конечно, имеются собственные секреты. В конце прошлого года мы победили на всесоюзном конкурсе и стали «Открытием года».

— Это серьёзное достижение, — похвалил Брежнев.

— Да, Леонид Ильич, — подтвердил Савельев, — конкуренция была серьезная. В конкурсе участвовали ведущие пивоваренные предприятия не только СССР, но и стран Восточной Европы. Оценка проводилась по строгим критериям, установленным ГОСТ 3473-69, который регламентирует технические условия производства пива. Контроль качества осуществлялся по методикам, описанным в ГОСТ 12786-67, включая органолептические показатели, такие как вкус, аромат, прозрачность, а также физико-химические параметры: плотность начального сусла, содержание спирта, кислотность и стойкость напитка.

Я понимал, что директора, как всякого увлеченного человека, уже понесло. Но никто его не перебивал, а Леонид Ильич только спокойно кивал.

— И кто входил в состав жюри? — поинтересовался Генсек.

— Экспертная комиссия состояла из специалистов ВНИИ пивоваренной и винодельческой промышленности, представителей Госстандарта и Министерства пищевой промышленности СССР. Они проводили слепые дегустации, чтобы обеспечить объективность оценки.

— Значит, ваше пиво действительно заслуживает внимания, — сказал Брежнев, улыбаясь. — Такие успехи — это результат труда и профессионализма.

— Спасибо, Леонид Ильич, мы стараемся. Используем чехословацкие рецепты и внедряем собственные технологические новшества. Наше пиво отличается высоким качеством и вкусом, что подтверждено не только экспертами, но и потребителями. Дела идут настолько хорошо, что наше пиво теперь уходит даже на экспорт: поляки и венгры уже подписали договоры о поставках, в Югославии интересуются, недавно даже из ГДР приезжали договариваться. А всё потому, что качество у нас высокое, значительно лучше стандартного «Жигулёвского».

Брежнев заинтересованно приподнял брови и с любопытством взглянул на директора:

— Что, прямо намного лучше?

— Даже несравнимо, Леонид Ильич, — не смутившись, гордо сообщил Савельев. — Не хвастаюсь, просто говорю, как есть. Наши люди пробуют и сразу говорят: «Вот бы такое везде продавали!». Да и за границей признали — теперь ведем переговоры даже с западногерманскими сетями и Швецией. Представляете, советское пиво в западных супермаркетах?

— Интересно, — задумчиво произнес Брежнев, — это вы хорошо придумали. Молодцы.

— Но есть и проблемы, Леонид Ильич, — осторожно добавил Савельев.

— Куда ж без них… — вздохнул, вдруг погрустнев, Брежнев. — И какие именно?

— С сырьем и материалами. Например, солод у нас отличный, но поставки нерегулярные, и часто с качеством проблемы. Бутылок хороших не хватает, приходится свои линии открывать. Ну и чиновники… куда без них? Иногда палки в колеса вставляют.

Брежнев внимательно выслушал директора, затем повернулся к Александрову-Агентову:

— Андрей Михайлович, запишите этот вопрос, пожалуйста.

— Обязательно, Леонид Ильич, — ответил тот.

Мысли генсека в этот момент зацепились за фразу о чиновниках. «Вставляют палки в колеса, значит… — думал он. — Любопытно, из-за собственной глупости или кто-то в Ленинграде намеренно саботирует новые предприятия, чтобы опорочить мою реформу…». Ответ на этот вопрос интересовал и меня тоже, а потому я тоже решил при случае разобраться в вопросе.

Мы прошли в производственный цех, и я сразу отметил царившие здесь идеальную чистоту и порядок — от блестящих нержавеющих емкостей для брожения до сверкающих линий розлива. Запах солода и свежего пива казался настолько ярким, что даже сам Брежнев улыбнулся и потёр руки:

— А попробовать-то дадите?

— Конечно, Леонид Ильич! — с готовностью откликнулся Савельев и тут же распорядился принести несколько бутылок прямо с конвейера.

Пока ждали, Брежнев обратился к рабочим, стоявшим рядом с линией розлива:

— Ну что, товарищи, сами-то пиво пьете или только на экспорт отправляете?

Рабочие засмеялись, и один молодой парень, улыбнувшись, ответил:

— Пьём понемногу, Леонид Ильич! Лучше нашего пока нигде не пробовали!

Брежнев одобрительно кивнул, а в этот момент уже принесли только что разлитые бутылки с красочной этикеткой «Балтика». Генсек взял в руки бутылку, внимательно рассмотрел этикетку и слегка прищурился:

— Ну, давайте, товарищи, попробуем ваше знаменитое ленинградское пиво. Надеюсь, не разочаруете.

Скачано с сайта bookseason.org

Савельев лично открыл бутылку и разлил напиток по высоким стеклянным кружкам. Леонид Ильич взял кружку, пригубил пиво и, выдержав небольшую паузу, улыбнулся:

— Хорошо! Даже очень хорошо, товарищи. Так держать!

Обойдя еще несколько цехов, мы собрались в кабинете директора на небольшое застолье с руководством кооператива. Разговор был живым, деловым, и я заметил, как Леонид Ильич, казалось, приободрился от общения с новыми людьми, свободными от советской чиновничьей косности.

После поездки Генсек находился в приподнятом настроении:

— Знаешь, Володя, всё-таки прав ты оказался. Надо было раньше дать людям возможность самим работать. Смотри, как у них глаза горят. Настоящие хозяева!

— Время покажет, Леонид Ильич, — осторожно заметил я. — Главное, чтобы теперь им не мешали.

— Не дадим помешать, — решительно сказал Брежнев и, улыбнувшись, добавил: — Наконец-то нам удалось оживить экономику страны. Пока в отдельных областях, но и остальные подтянутся. Не всем это понравится, враги ведь никуда не делись. И потому нам, в первую очередь тебе, Володя, предстоит защитить это наше с тобой начинание от нападок, провокаций, саботажа.

— Уже работаем, Леонид Ильич. Думаю, все у нас с вами получится, — улыбнулся я, добавив генсеку оптимизма.

Во второй половине дня я попрощался с Леонидом Ильичом, так как имел несколько встреч по поводу своей непосредственной работы. В первую очередь собирался пообщаться с предварительно одобренными кандидатами для Управления Собственной Безопасности. Двоих из них я раньше не знал, а вот третьего именно я и выбрал. Чем очень удивил Вадима Николаевича Удилова, не разглядевшего особого потенциала в никому неизвестном молодом парне, находившемся в звании старшего лейтенанта.

Звали этого парня Владимир Путин.

Я не собирался каким-то особенным образом влиять на его карьеру и жизнь. Однако было бы странно попасть в прошлое и не познакомиться с таким человеком лично, когда представляется такая возможность. В общем, в некоторой степени мое желание можно было назвать простым любопытством. Хотя поработать вместе тоже было интересно.

Встречу организовали в здании Управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области — в знаменитом «Большом доме» на Литейном проспекте, 4. Огромное серое здание эпохи конструктивизма, казалось, давило на город своей тяжёлой архитектурой, символизируя могущество и суровость Комитета. Я не слишком любил такие места, они всегда настраивали на холодный, официальный лад, потому постарался сделать так, чтобы разговор прошел в более свободной обстановке. Комната, которую Даниил Павлович Носырев лично распорядился выделить для нашей встречи, оказалась уютной, с диваном и креслами вокруг низкого журнального столика. На столике, кстати, в нужное время уже стояли чашки с горячим чаем и тарелка с печеньем.

Первым появился капитан Александр Симонович — достаточно опытный контрразведчик лет под сорок, подтянутый и аккуратный, с серыми проницательными глазами.

— Товарищ полковник, разрешите представиться — капитан Симонович! — отчетливо произнес он, вытянувшись передо мной по струнке.

Я кивнул, поздоровался, предложил ему присесть. В мыслях капитана читалось напряжение, но, вместе с тем, уверенность в своих силах: «Это мой шанс. Главное, его не упустить сейчас. Рекомендации хорошие, но перестраховаться не помешает».

Следом вошел Игорь Кузнецов, моложе Симоновича, но уже тоже капитан, с серьезным и даже несколько печальным лицом. Он держался сдержанно и профессионально.

— Добрый день, товарищ полковник, — сказал он негромко и, дождавшись приглашения, тоже сел напротив меня, рядом с Симоновичем.

Сканируя его мысли, я уловил легкую настороженность: «Интересно, чего от нас ждут? И почему именно я, неужели в Москве не хватает собственных специалистов?»

Последним зашел Владимир Путин. Небольшого роста, худощавый, с внимательным, цепким взглядом. Внешне он выглядел спокойным, но когда я проник глубже в его сознание, то ощутил напряжение не меньшее, чем у коллег: «Необходимо следить за каждым словом и обдумывать любой тезис. Вначале стоит присмотреться к полковнику, изучить его сильные и слабые стороны, а лишь потом активно реагировать. Это как в дзюдо…».

Я внутренне усмехнулся, узнавая типичные черты того, кого в двадцать первом веке знал, наверное, каждый житель планеты. Кто-то боготворил, кто-то люто ненавидел, но знали все.

— Здравствуйте, Владимир Владимирович, — коротко поздоровался я, но руку не протягивал, чтобы не выделять Путина среди прочих. — Присаживайтесь.

— Благодарю, товарищ полковник, — тихо ответил он, садясь в кресло чуть поодаль от Симоновича и Кузнецова.

Когда все устроились, я дружелюбно улыбнулся и сделал приглашающий жест в сторону чашек с чаем:

— Угощайтесь, товарищи, не стесняйтесь. Разговор у нас сегодня неформальный, хотя и серьезный. С вашими личными делами и профессиональным опытом я, разумеется, уже знаком. Хотелось бы услышать ваши идеи по поводу работы недавно созданного Управления собственной безопасности. Какие инициативы вы бы хотели предложить? Давайте пофантазируем, так сказать. Что вам кажется наиболее существенным и важным? Александр Николаевич, давайте начнем с вас.

Симонович встал с места, выпрямился, чуть покашлял и уверенно заговорил:

— Товарищ полковник, я работаю в контрразведке почти пятнадцать лет. Последние пять лет занимался внутренними расследованиями. Думаю, сейчас важно усилить оперативный контроль, особенно за руководящим составом…

Слушая его ответ, я внимательно считывал поток его мыслей. Симонович говорил правильно, но мысль о расширении полномочий вызывала у него внутреннее удовольствие, близкое к честолюбию.

— Хорошо, — спокойно сказал я и повернулся к Кузнецову. — А вы, Игорь Петрович, что думаете?

Симонович сел, нахмурившись, что не успел сказать все, что запланировал. Поднялся Кузнецов, взял слово:

— Я служу в отделе аналитики три года. Занимался выявлением уязвимых мест в наших подразделениях, работал с отчетами и статистикой. Думаю, нам не хватает современных методов оценки рисков, которые уже используют наши западные коллеги.

В его мыслях был порядок и логика, в двадцать первом веке он наверняка стал бы айтишником. Но я уловил и другое — скрытую амбициозность, желание занять более важное место в структуре. Похоже, он действительно считал себя лучшим специалистом, чем «все московские».

— Дельное замечание, Игорь Петрович, — сказал я и наконец перевел взгляд на Путина. — Владимир Владимирович, ваша очередь.

Путин чуть заметно кивнул, поднялся и, выдержав паузу, подбирая слова, негромко заговорил:

— Я работаю по линии контрразведки в следственном отделе, товарищ полковник. За последние несколько лет принимал участие в расследованиях ряда серьезных инцидентов, в том числе связанных с идеологическими диверсиями. Возможно, вы слышали о деле, связанном с надписью на Петропавловской крепости, которую нанесли двое молодых диссидентов.

Я утвердительно кивнул, показывая, что осведомлен об этом деле, но не перебил старлея, позволив ему продолжить. Одновременно с этим я сосредоточился на его мыслях, стараясь понять, какие эмоции он испытывает, вспоминая те события.

— Приходилось разбираться и в других подобных случаях, — продолжал Путин спокойно. — Должен сказать, что это работа, где особенно важно разбираться в человеческих мотивах. Люди, с которыми нам приходится иметь дело, далеко не всегда действуют из корысти или сознательного злого умысла. Часто они искренне убеждены в своей правоте, хоть и идут вразрез с официальной линией. Понять их истинные мотивы, отделить случайную ошибку от осознанной диверсии — это важнейшая часть работы следователя.

Его мысли были ровными и четко сформулированными. Я словно читал тезисы из какого-то конспекта. Путин говорил именно то, что думал, но очень осторожно — чувствовалось, что многое остается недосказанным. При этом он не сомневался и был уверен в правильности своего подхода. Черта полезная для построения карьеры, но опасная для человека, обладающего большой властью.

— Система контроля в нашей структуре, безусловно, нуждается в доработке, — продолжал Путин. — Но, на мой взгляд, одним только усилением дисциплины здесь не обойтись. Нужно научиться предупреждать проблемы, а не разбираться с их последствиями. Это возможно, если мы будем лучше понимать своих сотрудников, видеть не только результаты их работы, но и их мотивацию, внутренние переживания. Многие проблемы зарождаются именно там, где руководство теряет контакт с людьми.

— По-вашему получается, Владимир Владимирович, если мы начнем «понимать» сотрудников, то сможем предупредить их ошибки?

В этот момент я подумал о собственной телепатии, которая лучше любой эмпатии позволяла мне «понимать» кого угодно, но заставить людей не совершать ошибки я все равно никак не мог.

— Частично, товарищ полковник, — ответил Путин, секунду поразмыслив. — Потому что ошибки все равно неизбежны. Ошибаются все, даже самые опытные и добросовестные сотрудники. Наша система построена на людях, а человек не может быть абсолютно безупречен. Важно не то, что ошибки случаются, а то, как быстро мы их выявляем и исправляем. Еще важнее — насколько эффективно мы можем предвидеть и минимизировать последствия этих ошибок для безопасности государства.

Он внимательно посмотрел на меня, кивнул, показывая, что закончил. Опустился в свое кресло и взял со стола чашку с чаем.

— Спасибо, товарищи, — произнес я, поднимаясь с кресла. — Все ваши мысли были очень полезны. Надеюсь на наше дальнейшее плодотворное сотрудничество.

Когда кандидаты разошлись, я остался в кабинете один. Сняв пиджак, я сел за стол и налил себе уже остывшего чая, машинально взяв с тарелки печенье.

Симонович. Опытный, уверенный в себе, настоящий оперативник старой школы. Но всё в нем выдавало человека, для которого работа — прежде всего власть. Контроль, наказание, суровые меры… В его мыслях ощущалась холодная уверенность, граничащая с цинизмом. Он действительно верил, что людей нужно держать в узде, иначе наступит хаос, других методов не существует. «Таких у нас уже достаточно», — подумал я с некоторой грустью. Проблема в том, что для него любой человек не цель, а средство. Средство достижения собственных амбиций. А значит, не место ему в новом управлении. По крайней мере, не со мной. Не хотелось бы однажды понять, что сам создал механизм репрессий, которые наоборот старался не допустить.

С Кузнецовым всё было проще. Молодой, амбициозный — это да. Но амбиции его не были направлены против системы или людей. Кузнецов хотел карьерного продвижения, и это совершенно нормально, если его энергия будет направлена в нужное русло. Аналитический склад ума, умение работать с информацией и хорошие навыки прогнозирования — именно то, что мне сейчас необходимо. Такому человеку будет удобно доверить важные аналитические направления, работу с картотеками, выстраивание новых систем оценки рисков. И если его амбиции помогут нам лучше защищать страну от внутренних угроз, тем лучше.

Теперь Путин. Тут всё было сложнее и одновременно проще. Сдержанный, даже закрытый человек, умеющий держать эмоции под контролем. В разговоре немногословен, но каждая фраза имела глубину. Путина отличало то, что он видел не только формальную сторону проблемы, но и ее человеческое измерение. Вначале он изучал человека, а только потом соответственно реагировал. На какие задачи его можно поставить? Аналитика? Возможно. Но больше он подойдет на оперативное направление. Я бы доверил ему проверку внутренних сигналов о неблагонадежности сотрудников, сбор предварительной информации для предотвращения угроз, связанных с человеческим фактором. Или же он мог бы заняться работой по взаимодействию нашего управления с региональными отделами КГБ, помогая наладить более эффективную связь и обмен информацией. Пожалуй, это было бы лучшим использованием его умения находить общий язык с людьми и выявлять скрытые проблемы, которые потом могут привести к крупным неприятностям.

Однако я твердо решил для себя: никакого специального протежирования, никакого блата. Путин — не мой личный проект, не кукла, которую я намерен привести к власти. Более того, если в результате моего вмешательства в историю Путин никогда не станет президентом — в этом не будет никакой беды. Сейчас он просто способный молодой сотрудник, которого стоит использовать там, где его навыки принесут максимальную пользу.

Для меня главное — не карьера отдельного человека, будь то Путин, Кузнецов или кто-то другой. Для меня важно, чтобы система работала, чтобы страна была в безопасности, чтобы люди жили достойно и уверенно. Если человек талантлив и профессионален — он найдёт свой путь наверх и без моих дополнительных усилий. И уж тем более я не стремлюсь к тому, чтобы в стране возник новый культ личности, тем более личности, которую я сам избрал бы своей волей.

Идеальным вариантом для меня было бы вообще не задумываться о том, кто станет президентом России в 2000-х или 2020-х годах. Моей мечтой было и остаётся, чтобы и через десятилетия, и в 2025 году, и позже, сохранялся СССР — пусть реформированный, пусть модернизированный, но сильный и единый. Государство, где главная ценность — это благополучие граждан, а не фигура человека во главе. Возможно, я идеалист, но если не стремиться к этому, то зачем всё это?





Глава 4


Телефон зазвонил ровно в семь утра. К этому времени я уже выпил утренний кофе и как раз собирался узнать, понадоблюсь ли сегодня Леониду Ильичу или могу заниматься своими делами, когда дежурный сообщил:

— Владимир Тимофеевич, вас Москва вызывает, генерал-майор Удилов.

Я снял трубку, хмуро гадая, что стряслось в столице.

— Доброе утро, Вадим Николаевич.

Голос у Удилова был деловым, но спокойным. Впрочем, особой нервозностью он не отличался никогда.

— Владимир Тимофеевич, — начал Удилов сразу, без предисловий, — мне поступила свежая информация, что в Ленинграде имеются проблемы у ряда молодых предприятий-кооперативов. Поскольку вы сейчас там на месте, разберитесь, пожалуйста.

— Проблемы касаются непосредственно нашего ведомства? Или более масштабные?

Удилов выдержал небольшую паузу, прежде чем ответить:

— Это вопрос саботажа правительственных решений. Возможно, целенаправленное торможение экономических реформ. Лучше проверить лишний раз, чем потом объяснять Леониду Ильичу, почему проспали проблему.

— Сигналы с каких предприятий поступают? — уточнил я, слегка удивлённый тому, как быстро доходит информация до Удилова. Вчера на «Балтике» лишь прозвучал прозрачный намек, а сегодня Вадим Николаевич уже говорит о чуть ли не заговоре.

— С нескольких разных мест, но примерно одинакового содержания, — генерал сухо кашлянул. — Наши товарищи с завода «Красный треугольник» сообщают, что местные чиновники мешают работать кооперативам, созданным под крылом этого предприятия. Люди жалуются на бюрократию и вымогательство. Конкретики пока мало, но дыма без огня не бывает.

— Разберусь, товарищ генерал, — ответил я коротко. Значит, дело не только в «Балтике», поступили и другие похожие сигналы…

Удилов помолчал секунду и добавил чуть мягче:

— Владимир Тимофеевич, только аккуратней там. Вопрос тонкий. Не надо поднимать шум. Просто выясните и доложите лично мне.

— Все понял, Вадим Николаевич. Сделаю, как надо.

— Я сейчас позвоню своему человеку в Ленинграде — подполковнику Олегу Воронцову. Встретитесь с ним за обедом, пообщаетесь. Он расскажет обо всем подробнее.

— Хорошо, Вадим Николаевич.

Я положил трубку и задумался. «Красный треугольник» — крупнейший резинотехнический завод в Ленинграде, старое советское предприятие. Но кооперативы нового формата появились там только в прошлом году. И вот сразу же, пожалуйста, классическая история — государство вместо того, чтоб поддерживать, душит инициативу и мешать работать.

Даже толком не позавтракав, я сразу же отправился на завод.

Предъявил охраннику удостоверение, приказал не шуметь и никому не сообщать о моем визите. Не знаю, послушается ли, но поклялся, что будет нем, как могила. Пропустил на территорию без лишних вопросов.

Осмотревшись на территории и не найдя вокруг ничего подозрительного, я направился прямиком в кабинет директора.

Директор предприятия, Борис Николаевич Головин, мужчина лет пятидесяти с седой шевелюрой и крупными чертами лица, встретил меня без особой приязни, даже с явной тревогой. Он вообще показался мне каким-то слишком зашуганным.

— Борис Николаевич, — начал я, стараясь сразу перейти к делу, — мне поручено разобраться с ситуацией вокруг организованных на «Красном треугольнике» кооперативов. Нам поступил сигнал о том, что им мешают работать. Не поясните, что здесь происходит?

Головин на мгновение замялся, потом нервно поправил галстук и сказал осторожно:

— Владимир Тимофеевич, не поймите превратно. Завод наш — крупный, работы хватает всем. Кооперативам даем работать, не мешаем. Но есть вопросы… Стороннего характера, так сказать…

— Стороннего? — я нахмурился, сделав вид, что не понял, хотя прекрасно понимал, о чем речь.

Он снова запнулся, будто решаясь, стоит ли продолжать, затем всё-таки произнес:

— Проблема на уровне горисполкома. Конкретно — в комиссии по малым предприятиям и кооперативам. Зампред, Васильев его фамилия, всё время требует… — Головин вздохнул, подбирая слова, — так сказать, личных уступок.

— Взяток требует, проще говоря? — уточнил я без обиняков.

— Именно так. И суммы большие, Владимир Тимофеевич. А если кто отказывается, то сразу проверки начинают идти. Санэпидемстанция, пожарники, технадзор… У людей руки опускаются. И это ведь не только у нас так! Уже несколько кооперативов просто закрылись, не выдержали прессинга. А ведь люди-то работали на благо и себе, и заводу…

Директор устало провел рукой по лбу.

— Почему вы не сообщили об этом сразу, напрямую в КГБ? — спросил я, хотя ответ уже предполагал.

— Боялся, Владимир Тимофеевич. Поймите, Васильев не один. У него в горисполкоме друзья влиятельные. Я же не самоубийца…

— Хорошо, — сказал я спокойно, понимая ситуацию, — мне нужны имена пострадавших кооператоров и конкретные факты вымогательства.

Головин облегченно кивнул, словно камень с плеч упал, и открыл ящик стола:

— Вот, уже подготовил на всякий случай…

Он протянул мне тонкую папку с документами.





На обед я заехал в небольшой, неприметный ресторанчик на Мойке, неподалеку от Юсуповского дворца. В заведении было тихо, наплыва посетителей не наблюдалось.

Сотрудник, с которым рекомендовал встретиться Удилов, уже ждал меня за дальним столиком, скрытым в тени полупустого зала. Мужчина выглядел лет на пять старше меня, в тёмном, неброском костюме, тщательно выбритый и аккуратный.

— Владимир Тимофеевич, — произнёс он тихо, протягивая мне крепкую руку, — Олег Николаевич Воронцов. Вадим Николаевич просил рассказать вам о наших проблемах.

— Очень приятно, — ответил я, присаживаясь напротив.

— Интересно, почему ваши проблемы приходится решать мне, не подскажете? — спросил я не слишком вежливо, но желая сразу же настроить собеседника на рабочий лад.

— Масштаб такой, Владимир Тимофеевич, что без вас не рискнули лезть.

— Даже так? Ну что ж, я внимательно вас слушаю…

Я заказал грибной суп, биточки с рисовой кашей, компот и сметанник. Коллега ограничился чашкой кофе.

— Буквально перед вашим приходом уже успел поесть… — словно бы оправдываясь, пояснил он.

Воронцов огляделся, убедившись, что официант отошёл достаточно далеко, и только тогда заговорил, чуть наклонившись вперед:

— Вы уже были на заводе «Красный треугольник»?

— Был, — кивнув, коротко ответил я.

— Это только вершина айсберга, — Воронцов нахмурился. — Я уже целый месяц пытаюсь разобраться с ситуацией. Дело не в конкретных чиновниках, хотя и они есть, конечно. Вам наверняка называли фамилию Васильев?

— Да, он упоминался.

— Зампред горисполкомовской комиссии по делам кооперативов Васильев — лишь исполнитель, — Воронцов покачал головой. — Чиновники горисполкома действуют по указке обкома партии. Точнее, тех людей, которые близки к самому Григорию Васильевичу Романову. Они привыкли контролировать каждый шаг, а кооперативы и прочая самостоятельность их сильно пугают.

— Получается саботируют решения самого высокого уровня? — напрямую спросил я.

— Можно и так сказать, — согласился Воронцов. — Но это не грубый прямолинейный саботаж, а достаточно хитрый. Прикрываясь мелкими нарушениями — а у кого их нет, если поискать хорошенько? — давят на самых успешных кооператоров, чтобы показать остальным — не суйтесь. Если реформа провалится, можно будет сказать Москве: мол, мы старались, но народ не справился, забуксовали реформы.

Признаюсь, я удивился, услышав, что первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Романов стал тормозом реформ. Насколько я знал по прошлой своей жизни, этот человек имел репутацию отличного организатора и порядочного руководителя. Горбачев боялся Романова и, как только пришел к власти, немедленно отправил того на пенсию, всего в 62 года, якобы по состоянию здоровья. На самом же деле никаких проблем со здоровьем не было — Романов прожил потом еще почти четверть века.

Удивительно, что Григорий Васильевич мешал нашим реформам — ведь он сам считался сторонником реформ в советской экономике. Правда, имел собственный взгляд на этот вопрос, являясь приверженцем жесткой линии, и всячески демонстрировал личную независимость. Возможно, поэтому ему не понравились наши «мелкобуржуазные» инициативы? А ведь еще не так давно Леонид Ильич рассматривал кандидатуру Романова как одного из вероятных претендентов на пост Генсека после себя. Еще до того, как выбрал Машерова. Кстати, может здесь тоже кроется причина возникшей ситуации? Сыграла у Романова личная обида и даже зависть?

— Есть какие-то доказательства? Материалы, показывающие связь именно с Романовым? — уточнил я.

— Прямых доказательств нет, — извиняющимся тоном ответил коллега. — Пока работаю… Думаю, соберу со временем, ведь Григорий Васильевич — человек авторитарный, привык держать всех в кулаке. А кооперативы — это ведь свобода. Он не любит, когда ситуация ускользает из-под его контроля.

— Ну что ж, работайте, Олег Николаевич. Только помните, что в подобных делах промедление может быть чревато…

Я задумался. Ситуация выходила далеко за рамки банального взяточничества мелких чиновников. Трогать напрямую таких людей, как Романов и его окружение, значит гарантированно спровоцировать серьезный конфликт. На открытое противостояние с членом Политбюро Романовым Удилов скорее всего не пойдет. И тем не менее, проигнорировать происходящее тоже нельзя.

— Что-то еще порекомендуете? — спросил я Воронцова.

— Мне так думается, Владимир Тимофеевич, что ускориться, как вы просите, будет слишком трудно. Я не хочу жаловаться и перекладывать задачи и ответственность, но… Лучше всего найти способ решить вопрос через Москву, чтобы сверху дали негласное указание. Здесь ленинградцы привыкли к строгой вертикали власти и не рискнут идти против собственного старшего.

— Развели вы тут сепаратизм… — недовольно поморщился я. — Но в Москву пока рано обращаться. Меня просили разобраться без лишнего шума.

— Тогда вам нужно встретиться с кем-то из окружения самого Романова, — предложил Воронцов. — Есть человек, через которого можно выйти мягко, без открытого конфликта. Завотделом обкома, Левин Михаил Аркадьевич. Он умеет слушать и понимать намёки. Если ему правильно изложить проблему, то сам донесет до Григория Васильевича, как надо. И пояснит, что пора притормозить, если Романов не хочет большого скандала.

— Как можете охарактеризовать этого Левина? — уточнил я. — Насколько надежный человек?

— Обладает явными дипломатическими способностями, — уверенно сказал Воронцов. — Умеет балансировать. Думаю, сумеет донести мысль правильно.

— Ясно, — я кивнул. — Хорошо, Олег Николаевич, спасибо за информацию. Если понадобится помощь…

— Я всегда на связи, — Воронцов изобразил вежливую улыбку, а глаза его оставались холодными.

Он допил кофе и, попрощавшись, ушел. Я доел свой обед в одиночестве.

Выйдя из ресторана, поднял воротник пальто — промозглый ветер с Невы заметал мокрым снегом.





Вечером того же дня Леонид Ильич отбыл в Москву. Я с ним не поехал, попросившись остаться в Ленинграде еще на несколько дней.

Уже на следующий день я организовал совещание с моими новоиспеченными сотрудниками — Кузнецовым и Путиным.

Мы собрались в кабинете, который мне временно выделили ленинградские коллеги.

— Итак, товарищи, начнем, — сказал я, открывая лежавшую передо мной папку с материалами, полученными как от Головина, так и от Воронцова. — Можно сказать, ваше первое задание. Оно не касается управления собственной безопасности и контроля за комитетскими кадрами, но поможет нам сработаться, узнать друг друга получше. А так как дело это местного масштаба, касающееся вашего родного города, то ваша помощь, товарищи, будет очень кстати.

Оба сотрудника внимательно слушали, не перебивая.

— Нам нужно разобраться с ситуацией, которая сложилась в Ленинграде вокруг кооперативов, — продолжал я. — Есть основания полагать, что это не просто самодеятельность отдельных чиновников, а организованный саботаж, возможно, с участием партийных работников высокого уровня.

Я на секунду отвлекся на документы, а Кузнецов, воспользовавшись паузой, спросил:

— Владимир Тимофеевич, у нас есть конкретные фамилии, по которым начинать работу?

— Фамилии есть, — подтвердил я. — Заместитель председателя комиссии по делам кооперативов Васильев, например. Но это лишь один из исполнителей. Нужно понять, кто отдает указания. Нам нужно собрать полную информацию об этих людях, узнать их связи, найти компромат, возможные слабые места. Игорь, это ваша задача.

Кузнецов серьезно кивнул:

— Понял. Подключу своих информаторов в горисполкоме и городской прокуратуре. Думаю, дня за два-три получу первые результаты.

Я повернулся к Путину. Старший лейтенант вел себя сдержанно, но по глазам было видно, что ему не терпится проявить себя.

— Владимир, у вас другая задача. Нужно проверить личные дела ключевых партийных работников в Ленинградском обкоме. Интересует прежде всего их близость к Григорию Васильевичу Романову. Характер отношений, возможная личная преданность и взаимные обязательства.

Путин задумчиво кивнул:

— Понял, Владимир Тимофеевич. Но доступ к таким документам непростой, тем более сейчас, когда внимание к кадрам усилено.

— Я знаю, — сказал я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Но вы — ленинградец, учились и работали здесь. У вас наверняка сохранились контакты. При необходимости восстановите старые связи. Нам не нужно вскрывать весь обком, интересуют только люди, близкие к Романову. Мне нужно понимать, насколько его люди лояльны лично ему, готовы ли они рисковать карьерой, прикрывая его действия.

— Сделаю всё, что возможно, — пообещал Путин после короткой паузы. — Начну с архива отдела кадров. Там у меня остались хорошие знакомые.

— Вот и отлично, — я удовлетворенно кивнул. — Товарищи, напоминаю, наша задача — максимальная осторожность. Никакой огласки, никакого открытого конфликта. Только сбор информации и подготовка материалов. Уже потом, если понадобится, будем действовать через Москву. Но пока никакой самодеятельности.

Оба сотрудника одновременно кивнули, показывая, что все поняли.

— Какой срок ставите, Владимир Тимофеевич? — спросил Кузнецов.

— Три дня на предварительные материалы. Затем доложите мне лично. После этого определимся с дальнейшими действиями.

Сотрудники поднялись из-за стола. Путин задержался у двери и негромко спросил:

— Владимир Тимофеевич, можно личный вопрос?

— Да, конечно, Владимир, — я посмотрел на него с любопытством. — Что интересует?

— Считаете ли вы, что Романов может открыто противодействовать решениям, исходящим от самого Леонида Ильича?

Я задумался на мгновение. Путин задал правильный вопрос, на который у меня самого пока не было ясного ответа.

— Не исключаю, — сказал я осторожно. — Но это пока лишь предположения. Наша задача — либо подтвердить, либо опровергнуть их. Необходимы факты, Владимир. Именно за ними я вас и отправляю.

Путин молча кивнул и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Оставшись один, я снова взглянул на папку перед собой. Слишком громкое имя — Романов. Тронуть такого человека без железобетонных доказательств было немыслимо.

Путин справился с заданием раньше поставленного срока и был у меня не через три, а уже через два дня. Он пришел точно в назначенное время, неся с собой толстую папку с документами. Я заметил, что старший лейтенант выглядит слегка обеспокоенным.

— Садитесь, Владимир, — предложил я, жестом указав на стул у стола. — Что удалось выяснить?

Путин сел, коротко кивнул и начал докладывать:

— Владимир Тимофеевич, как вы и предполагали, ситуация в Ленинграде действительно системная. Мне удалось выявить группу партийных функционеров, которые целенаправленно тормозят реформы, инициируя проверки кооперативов. Это не отдельные эксцессы, а организованная кампания.

— Кто конкретно? — спросил я, не слишком довольный тем, что Путин слишком уж быстро делает столь серьёзные выводы. Тот же Воронцов работал месяц, прежде чем сделать доклад. Видимо, старлею настолько хотелось отличиться, что он готов был рискнуть.

Путин открыл папку и достал из нее несколько листов, передавая их мне:

— Вот список наиболее активных лиц. Имеется здесь и уже упомянутый вами ранее Васильев. Но самый заметный — Перцев Сергей Николаевич, заведующий отделом экономического развития Ленинградского городского комитета партии. Именно он стоит за большинством инициатив, направленных против кооперативов и малого предпринимательства. Почти все распоряжения по проверкам и приостановкам деятельности предприятий проходили через его отдел.

Я внимательно просмотрел документы. Среди прочего здесь имелись копии внутренних распоряжений горкома, протоколы совещаний, записи личных встреч Перцева с руководителями районных исполкомов. Сомнений не оставалось — саботаж был организован и мотивирован политически.

— Чем Перцев объяснял свои действия? — спросил я.

— Формально ссылался на защиту интересов социалистической экономики от «буржуазных тенденций», — Путин слегка усмехнулся. — Но в приватных разговорах с окружением он откровенно говорил, что задача — показать Москве бесперспективность реформы. Пытается доказать, что малое предпринимательство несет угрозу плановой системе.

— А как он связан с Романовым? Возможно, есть какие-то личные связи?

Путин помолчал мгновение, а в его мыслях мелькнуло: «Понятно, что без ведома Романова он бы и шагу не сделал. Но попробуй-ка это докажи…». Вслух же он сказал осторожно:

— Прямые личные связи не подтверждаются. Но Сергей Николаевич неоднократно присутствовал на совещаниях у Григория Васильевича. Можно сказать, он входит в его доверенное окружение, хотя и не в ближний круг. Прямых указаний от Романова на саботаж я не выявил.

— А косвенные? — уточнил я, пристально глядя на Путина.

— Косвенные свидетельства есть, — осторожно признал он. — Я обнаружил, что Романову неоднократно докладывали о ситуации с проверками и жалобами от кооператоров. Однако никаких указаний прекратить давление он не давал. То есть фактически он занимает позицию молчаливого попустительства. Саботаж идет с его ведома, хотя и без прямого участия.





Глава 5


Ситуация оказалась достаточно сложной. Романов формально оставался чист, но его бездействие служило молчаливой поддержкой для тех, кто открыто саботировал реформы. Вмешиваться напрямую и предъявлять претензии члену Политбюро без явных улик было невозможно.

Пока я раздумывал, Путин решил проявить инициативу:

— Позволите сказать, что я думаю?

— Говорите, Владимир.

— Думаю, нужно сосредоточиться на Перцеве и его ближайшем окружении. У нас есть достаточно доказательств, чтобы отстранить его от должности или перевести на менее значимый участок работы. Это ослабит в Ленинграде сопротивление реформам и даст Москве понять, что ситуация у нас под контролем.

Пока Путин это говорил, в его голове крутилась другая мысль: «Важно сделать это тихо и быстро, пока Романов не узнал о нашей работе и не предпринял встречные шаги. Нельзя его недооценивать…»

— Что касается Романова, — продолжал Путин, — здесь не стоит сильно давить. Сделаем предупреждение — аккуратно донесем до него информацию, что Москва в курсе происходящего и готова принять меры, если он срочно не проявит активность в прекращении саботажа.

Я внимательно посмотрел на молодого сотрудника. Его мысли по этому вопросу практически совпали с моими собственными.

— Спасибо за мнение, Владимир, — поблагодарил я инициативного старлея. — Вы отлично поработали. Оставьте материалы у меня. Пока продолжайте собирать дополнительную информацию, особенно по связям Перцева.

Путин кивнул и поднялся со стула. Когда он вышел из кабинета, я аккуратно сложил бумаги обратно в папку и запер ее в сейфе. Теперь оставалось самое сложное — правильно доложить ситуацию Удилову, не спровоцировав при этом открытого столкновения между Москвой и Ленинградом.





Решение созрело к полудню. Я понял, что без одобрения Москвы и лично Удилова мне не обойтись. Ситуация была слишком тонкой, чтобы принимать решения самостоятельно.

Я поднял трубку телефона и попросил дежурного соединить с Москвой. Ответа пришлось ждать несколько минут, прежде чем в трубке раздался знакомый ровный голос:

— Слушаю, Владимир Тимофеевич. Что у вас там?

— Вадим Николаевич, докладываю. Мы разобрались с ситуацией по саботажу реформ в Ленинграде. Проблема системная, и среди организаторов оказался Перцев, заведующий экономическим отделом горкома партии. У нас есть полные материалы по нему и его окружению. Но в некоторой степени замарался и Григорий Васильевич Романов…

— Романов там каким боком? — слегка раздраженно спросил Удилов, уловивший суть дела с полуслова.

— Прямых указаний с его стороны не было. Но абсолютно ясно, что он в курсе, — я сделал паузу и продолжил осторожнее. — Личные амбиции наверняка присутствуют, я думаю…

— Ясно, — без раздумий принял информацию Удилов. — Романов человек самолюбивый, да ещё недавно проиграл аппаратную борьбу за место преемника Леонида Ильича. Наверняка в душе осталась обида. Как считаете, сможет ли он пойти на прямой конфликт?

— Не думаю, — уверенно сказал я. — Он слишком опытный игрок, чтобы устраивать открытую конфронтацию. Но обиду будет скрывать, конечно. Возможно, попытается тихо мешать.

— Тогда, Владимир Тимофеевич, нужно сыграть на опережение. Договоритесь с ним лично. Лучше встретиться неофициально, поговорить откровенно, но без лишних ушей. Покажите ему, что мы знаем ситуацию в деталях, но не хотим делать шум. Дайте понять, что Леонид Ильич рассчитывает на него и его поддержку. В общем, попробуйте дипломатично решить вопрос.

— Хорошо, Вадим Николаевич. Буду действовать в этом направлении. Но если вдруг он начнёт сопротивляться?

— Не думаю, — спокойно возразил Удилов. — Романов не глуп и понимает, что рисковать не стоит. Он знает цену политического конфликта с Москвой. Но в случае чего, докладывайте сразу мне.

— Всё понял. Сделаю.

Я положил трубку, потом снова поднял ее и набрал номер приемной Романова в обкоме партии. Ответила женщина с хорошо поставленным, но безэмоциональным голосом.

— Приемная Григория Васильевича Романова, слушаю вас.

— Здравствуйте. Говорит Владимир Тимофеевич Медведев, полковник КГБ СССР. Мне необходимо срочно переговорить с личным секретарем Григория Васильевича по очень важному вопросу.

После щелчка и минутной паузы в трубке послышался уже другой, мужской, голос:

— Да, Владимир Тимофеевич, я вас слушаю.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил я.

— Меня зовут Валентин Андреевич Синицын, личный секретарь Григория Васильевича.

— Очень приятно, Валентин Андреевич. У меня важное поручение из Москвы. Мне необходимо срочно встретиться с Григорием Васильевичем лично. Разговор важный, деликатный и должен пройти в неформальной обстановке, без свидетелей и лишних ушей.

— Я понял вас... — после недолгого раздумья ответил секретарь. — А в чём, собственно, суть вопроса, можно узнать?

— Суть вопроса настолько деликатна, что я не хотел бы обсуждать это по телефону. Прошу вас организовать эту встречу как можно скорее, желательно сегодня же вечером. Уверен, Григорий Васильевич поймёт важность и срочность.

Синицын сделал еще одну паузу, явно оценивая степень серьезности моего заявления:

— Хорошо, Владимир Тимофеевич. Я доложу Григорию Васильевичу и свяжусь с вами в течение часа. Вас устроит?

— Вполне. Благодарю вас.

Я положил трубку, откинулся на спинку кресла и начал листать документы, ожидая звонка. Время тянулось медленно.

Спустя сорок пять минут телефон зазвонил вновь. Я сразу узнал голос секретаря:

— Владимир Тимофеевич, Григорий Васильевич готов встретиться с вами сегодня вечером, в семь часов. Вам подойдёт?

— Отлично, благодарю за оперативность. Передайте мою признательность Григорию Васильевичу за понимание.

— Непременно передам, — ответил секретарь и повесил трубку.





В условленное время меня встретил сам Романов. Одет он был просто, но со вкусом — дорогой светло-серый костюм, аккуратно подобранный галстук. Волосы аккуратно уложены в прическу, лицо спокойное и немного усталое. Едва пожав ему руку, я почувствовал исходившее от Романова раздражение. Хотя особой тревоги не заметил — Григорий Васильевич был максимально в себе уверен.

— Владимир Тимофеевич, — приветствовал он меня вежливо, но без особой теплоты, — рад, что вы нашли время зайти. Полагаю, вопрос, который вас беспокоит, достаточно серьезен? А то мне пришлось отменить пару важных встреч…

— Именно так, Григорий Васильевич, — ответил я. — Вопрос серьезный и деликатный…

Я сделал паузу, внимательно следя за его реакцией и стараясь проникнуть в мысли первого секретаря Ленинградского обкома.

«Вот только московских чекистов мне еще тут не хватало… — думал он, сохраняя при этом абсолютно спокойное лицо. — Толку от вас никакого, одни проблемы. А мне и своих проблем тут хватает, работы еще непочатый край… Хотя этот полковник не простой чекист… Если появился у меня с „деликатным“ вопросом, то вполне возможно, что по личному поручению Брежнева… Неужели Ильич одумался и осознал, что ошибся, выбрав преемником белорусского выскочку?»

Мысли эти были достаточно красноречивы, чтобы подтвердить версию о недовольстве Романова возвышением Машерова. И, тем не менее, в них не содержалось абсолютно ничего относительно намеренного торможения реформ. Ну что ж, значит, придется самому указать волнующую меня тему:

— Григорий Васильевич, насколько нам стало известно, ленинградцы столкнулись с некоторыми трудностями в реализации реформ, одобренных Политбюро и лично Леонидом Ильичом. Речь идет о кооперативах и малых предприятиях, развитию которых, увы, сопротивляется местная власть.

«Ах, так вот ты о чем! — мелькнула догадка в мыслях Романова. — Нажаловались уже, значит, наши буржуйчики. Ишь ты, прыткие, аж до Москвы дошли…»

Не отводя от меня колючего взгляда, Романов обошел стол с другой стороны, опустился в кресло и предложил мне место напротив:

— Присаживайтесь, Владимир Тимофеевич. Я готов вас выслушать.

Я уселся поудобнее и продолжил:

— Мне доложили, что ряд партийных работников Ленинградского горкома и горисполкома активно противодействуют реформам. Организуют бесконечные проверки, штрафы, административное давление на кооперативы. В общем, саботируют процесс.

Я сделал короткую паузу, давая ему возможность отреагировать. Романов едва заметно поморщился и спросил с оттенком недовольства в голосе:

— И у вас есть конкретные фамилии?

— Да, разумеется, — подтвердил я. — Наиболее активен в этом деле товарищ Перцев, заведующий отделом экономического развития горкома партии. У нас достаточно доказательств неправомерности его действий. Есть также и другие лица помельче, но суть одна — саботаж идет системно.

Я с некоторым удовлетворением отметил, что наконец-то Романова покинуло самообладание. У него на лбу выступила испарина, он откинулся на спинку кресла и принялся задумчиво покусывать нижнюю губу. Через секунд десять встрепенулся и посмотрел в окно, явно пытаясь успокоиться. В этот момент я услышал его мысли, которые достаточно четко объяснили позицию первого секретаря:

«Говорил же Перцеву, что по краю ходит, а он все не унимался со своими крестовыми походами против капитализма, придурок. А если работать бесхитростно, в лоб, то рано или поздно прилетит. Что в общем-то и произошло. Не так бороться надо, не так! Наверху все надо решать, с членами Политбюро работать по этому поводу, а не душить мелких буржуйчиков. Да и толку, если их Москва защищает… Эх, если бы не эти дурацкие реформы! У меня ведь столько хороших идей было, такие сельскохозяйственные предприятия в области планировал строить, а теперь полезли изо всех щелей эти кооператоры, переманивают лучшие трудовые ресурсы... Хотя и с ними бы справился. Дело в другом. Успех реформ укрепит позиции Машерова — вот где настоящая проблема».

Разумеется, вслух он произнес совершенно другое:

— Благодарю вас за информацию, Владимир Тимофеевич. Все-таки я, как руководитель, тоже несу определенную ответственность. Будем разбираться… Это очень неприятные сведения, если они подтвердятся.

— Подтвердятся, — уверенно сказал я. — Поверьте, мы проверили не один раз. Однако, Григорий Васильевич, я здесь, потому что Москва хотела бы решить вопрос тихо, без громких разбирательств. Вы ведь понимаете, что подобные инциденты могут серьезно повредить как репутации всей области, так и вашему личному авторитету в глазах товарищей по Политбюро?

Романов медленно кивнул, продолжая сверлить меня взглядом:

— Понимаю. И я ведь уже сказал вам: да, не отрицаю, может где-то что-то и я недосмотрел, виноват… Что вы предлагаете?

— Думаю, будет достаточно, если вы лично вмешаетесь и дадите понять своим людям, что саботаж реформ неприемлем. И лучше сделать это как можно быстрее. Леонид Ильич очень рассчитывает на вашу поддержку в этом вопросе. Он ведь по-прежнему вас ценит и считает лучшим руководителем, способным обеспечить стабильность в столь важном регионе, как Ленинград.

«О как заливает… — подумал Романов. — Говоришь, по-прежнему меня ценит. Да уж, знаем мы, как он меня ценит… Но в принципе вариант чекист предлагает хороший. В сложившейся ситуации для меня это лучший выход. Козлов отпущения я Москве предоставлю, а там уж и сам как-нибудь отмоюсь»…

— Я всегда поддерживал решения Политбюро, Владимир Тимофеевич, и намерен это делать дальше, — сообщил Романов ровным и сдержанным голосом. — Конечно, я вмешаюсь и дам соответствующие указания. Виновные будут наказаны. Обещаю, что Перцев и другие замешанные в этом деле прекратят самоуправство, можете передать это в Москву.

— Благодарю вас, Григорий Васильевич, — я слегка склонил голову в знак признательности. — Убежден, что Москве высоко оценят вашу помощь и понимание.

В голове его смешались разные чувства: общее недовольство сложившейся ситуацией, тревога за собственную карьеру, раздражение от моего присутствия, обида на Брежнева, поддержавшего чужие начинания, а не его. Он ведь и сам был сторонником реформирования экономики подобным образом. Текущая проблема оказалась в другой плоскости — личностной.

Я понимал, что Григорий Васильевич в общем-то неплохой человек, крепкий хозяйственник, хороший руководитель и организатор, но он запутался и свернул не туда. В гуляевской реальности он сделал очень много хорошего для страны и был главным «конкурентом» Горбачева, который обыграл Романова с помощью подковерных интриг. Не хотелось бы ломать карьеру этого человека, так как, на мой взгляд, именно такие люди и нужны нам для сохранения СССР.

В общем, нужно постараться направить Романова на правильный путь, чтобы он приносил пользу стране, а не ревновал к успехам Машерова.

Кстати, надо признать, что именно я и заварил эту кашу. Знал же, что Машеров не пользовался большой любовью у остальных членов Политбюро, и его взлет может многих обидеть. Но надеялся на обновление аппарата, хотел собрать вместе наиболее способных и перспективных, на мой взгляд. Теперь уже поздно отступать. Значит, теперь буду расхлебывать, раз заварил. Надо как-то постараться примирить тех, кто точно не враг Советскому Союзу, они должны сотрудничать, а не противостоять друг другу.

Мы оба поднялись из-за стола одновременно. Романов первым протянул мне руку. Я ответил ему крепким рукопожатием.

— Спасибо за конструктивный подход, Григорий Васильевич, — поблагодарил я. — Надеюсь, скоро снова встретимся, но уже по более приятному поводу.

— Конечно, до заседания Политбюро осталось не так долго, я там буду, — согласился Романов, провожая меня до двери. — Передавайте привет Леониду Ильичу.

— Непременно передам, — кивнул я, выходя из кабинета.

Когда дверь закрылась за моей спиной, я глубоко вздохнул. Ну что ж, кажется ленинградская проблема решена, можно возвращаться домой.

Прежде чем уехать в Москву, я еще встретился с начальником УКГБ по Ленинградской области Даниилом Павловичем Носыревым. Серьезный подтянутый мужчина с аккуратной прической, генерал-лейтенант произвел на меня самое благоприятное впечатление.

Мы достаточно откровенно пообщались по поводу организации Ленинградского отделения УСБ и Даниил Павлович пообещал оказывать всяческое содействие моим молодым сотрудникам.

Описав Кузнецову и Путину фронт предстоящих работ по Ленинградской области и, в случае чего, приказав звонить мне в любое время дня и ночи, я отправился обратно в Москву.

По возвращении очень хотелось немедленно рвануть домой, обнять семью, но, пересилив себя, сначала решил заскочить в УСБ. Интересно, что еще удалось нарыть парням за время моего отсутствия.





Войдя в кабинет, я обнаружил сидящих за своими столами Андрея Карпова и Данилу Злобина. В углу перебирал документы Абылгазиев. Соколова с Азимовым на месте не оказалось — по словам коллег, они отправились на оперативное задание.

Андрей и Газиз, приветствуя меня, вытянулись по стойке «смирно», а Данила чуть замешкался, но тоже поднялся. Рассмеявшись, я вытянул обе руки вперед и жестом показал им, чтоб садились обратно.

— Вольно, парни. Расскажите-ка мне лучше, как наши дела? Что нового нарыли по «андроповцам»?

Слово взял Карпов:

— Пока изучали «старую гвардию» Юрия Владимировича, обнаружили кое-что особенное…

— Нет, не масонскую ложу «андроповцев», — хмыкнул Данила, перехватил мой удивленный взгляд. — Но, кажется, не менее любопытное…

— Даже так? Слушаю внимательно… — с неподдельным интересом я сосредоточился на их докладе.

— Смотрите, — Карпов выложил на столе передо мной целый ряд бумаг. — Я проверил двести тринадцать авансовых отчетов по командировкам за последние два года, которые были оформлены вне основной логистики. Из них восемь отчетов имеют признаки фальсификации. Причем схема повторяется. Формально — идет направление сотрудника в города портового значения: Поти, Махачкала, Таганрог. По линии экономической инспекции. Проверка рыбных терминалов, складов, экспортных партий. Все выглядит стандартно до тех пор, пока не начинаешь сверять эти отчеты с фактическими билетами и маршрутами.

— И что же там обнаруживается по факту?

— А по факту все офицеры, указанные в этих командировках, в это время физически находились в других местах. В Ленинграде, в Клайпеде и чаще всего — в Варшаве.

Я откинулся на спинку стула. Варшава. Клайпеда. Ленинград. Все это узлы, через которые проходили внешние связи, включая так называемые «полузакрытые каналы» — пути движения специальной корреспонденции, иногда и людей.

— Визировал все командировки вот этот человек, — стоявший рядом Даня, положил на стол фотокарточку. — Роман Николаевич Глебов, бывший зам по кадрам Первого главного управления. В семьдесят шестом переведен в аппарат председателя.

С фотографии на меня смотрел строгого вида усатый мужчина средних лет, в офицерском мундире с погонами подполковника. Я не смог вспомнить, чтобы раньше где-то его видел.

— Биография гладкая, — прокомментировал Карпов, — комсомольская работа, армейская служба, Высшая школа КГБ, командировки за границу. Идеальный сотрудник, можно сказать. А вот взгляните сюда, Владимир Тимофеевич. Еще две командировки, оформленные от имени Глебова, но уже в период, когда он официально числился в отпуске.

— Это, как я вижу, семьдесят шестой, — обратил я внимание на дату, — а что сейчас с этим Глебовым, где он?

Карпов уже держал нужную бумагу в руках:

— После трагической гибели Юрия Владимировича подал заявление, якобы «по состоянию здоровья». По поводу нынешнего местоположения пока выясняем. Собственно, капитан Соколов сейчас именно этим и занимается.

— А что по командированным офицерам, узнали что-нибудь интересное?

— Еще не по всем закончили проверку, но уже вычислили, кто использовался для отвлечения внимания, а кто реально замешан в этом деле. Именно Варшавское направление вызывает наибольшие подозрения. Один из «командированных», майор Красков, оформлял на выезде диппосылку. Хотя никакого допуска к диппочте у него не было. Мы навели справки — Красков действительно вылетал с чемоданом, на который имелся пропуск «особой категории». У него был реальный допуск через личный канал в Первом управлении. И, вероятно, постарался не Глебов, а кое-кто повыше…

— Ну что ж, молодцы, парни, на очень интересный след вы напали, — похвалил я ребят. — Но чтобы до конца разобраться с этим делом, работы нам предстоит сделать еще очень много. Для начала давайте-ка попробуем вычислить, с кем встречался Красков в Варшаве.

Скачано с сайта bookseason.org





