Аннотация


Мэйси

Я всегда умела оставаться невидимкой.

Девушка, которую никто не замечает.

Тихоня, которая не поднимает глаз и держится подальше от неприятностей.

Но все меняется, когда в мою жизнь врывается Остин Роудс.

Теперь ему нужен репетитор, и, очевидно, я – его единственный шанс сдать экзамен.

Он шумный, слишком обаятельный для собственного блага и именно тот тип парней, которых я всю жизнь избегала.

Мне не составит труда сохранить профессионализм: подтянуть его по предмету, помочь сдать экзамен и просто уйти.

Но у Остина есть талант разрушать мои стены.

И это было бы не страшно…

Если бы я уже не была увлечена кем-то другим.

Кем-то, кого я никогда не видела.

Тем, кто знает все мои секреты, которые я боюсь произнести вслух.

Я – репетитор. Девушка, у которой есть ответы на все вопросы.

Но эта задача – единственная, которую я не могу решить.

Остин

Хоккей для меня – все.

Это мой план, моя мечта, единственное, в чем я по-настоящему хорош.

Поэтому, когда меня отстраняют от игр за проваленную анатомию, я готов на все, чтобы это исправить.

Даже если это значит заниматься с фигуристкой, которую я случайно сбил с ног.

Мэйси Уилсон – острая на язык, закрытая и совершенно равнодушная к моему обаянию.

От этого дразнить ее становится только веселее.

Она думает, что насквозь меня видит.

Но она не замечает, как быстро становится единственной, кто мне нужен – и на льду, и вне его.

Мне бы сосредоточиться на сезоне и держаться от нее подальше.

Но я не могу перестать думать о ней.

Проблема в том… что она не единственная.

Потому что я также влюбляюсь в девушку, которую никогда не встречал – ту, что существует только по ту сторону экрана.

Возможно, я отличный плеймейкер, но сейчас я понятия не имею, какой ход сделать следующим.





1. Остин


Я совершил немало плохих поступков в своей жизни, но вера в то, что я смогу пройти этот предмет без подготовки, пожалуй, была самым тупым решением из всех.

— Вы поставили мне F? [Неудовлетворительно]

Профессор Карлайл смотрит на меня поверх очков в толстой оправе, и одна густая бровь уже почти достигла линии волос.

— Вы оставили последние три страницы совершенно пустыми, — говорит он, и его бровь ползет еще выше. Это меня пугает – похоже на маленькую гусеницу, которая пытается уползти с его лица. — Вам повезло, что вы вообще получили оценку.

Я провожу ладонью по лицу.

— Ну же, сэр. Вы знаете, что, если я завалю предмет, меня отстранят от игр.

Он вздыхает, его пальцы на секунду замирают над клавиатурой, прежде чем он снова начинает печатать.

— Мне жаль, мистер Роудс, но я не делаю исключений ни для кого. — Он перестает печатать и прищуривается. — И это касается вас и любого другого спортсмена в этом кампусе.

Мои мысли крутятся быстрее, чем лезвия коньков на льду. Блять. Блять. Блять. Этого не может быть. Если меня отстранят от команды, моей жизни фактически конец. Хоккей – единственное, что у меня получается, единственное, что не дает моему мозгу скатиться в ад вечного самокопания.

— Пожалуйста, — умоляю я, наклоняясь над его столом и стараясь не звучать отчаянно, хотя именно так я себя и чувствую. — Я выполню дополнительное задание. Я пересдам тест или...

Он снимает очки, кладет их на стол и снова тяжело вздыхает.

— Я уже сказал вам, мистер Роудс. Никаких поблажек. Пересдать тест нельзя, хотя, честно говоря, сомневаюсь, что это что-то изменило бы.

Он качает головой, и разочарование буквально исходит от него волнами. Да, я и сам в себе разочарован...поверьте .

— Послушайте, — говорит он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на поношенном пиджаке. — Единственное, что вы можете сделать сейчас, – это учиться. По-настоящему изучить материал, и я не сомневаюсь, что в следующий раз вы все сдадите. Но это зависит только от вас и от того, готовы ли вы приложить усилия.

Блять. Я запускаю руку в волосы, в отчаянии потягивая за пряди. Он ни хрена не понимает. Я пытаюсь. Я каждый божий день пытаюсь разобраться в этих гребаных словах на бумаге. И не могу. Что бы я ни делал, они просто не укладываются в голове.

Моя челюсть сжимается. Тело каменеет. Такое чувство, будто грудная клетка сейчас взорвется. Кровь стучит в ушах, от чего голова идет кругом. Я так себя ненавижу в этот момент.

— Значит, я ничего не могу сделать? — снова спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие, но в голосе проскальзывают нотки отчаяния. Мне не нужны поблажки. Я просто хочу... шанс. Возможность проявить себя. Остаться в команде. Сохранить стипендию. Не просрать то единственное, в чем я хорош.

Профессор Карлайл поджимает губы.

— Вы могли бы найти репетитора, — предлагает он. — Возможно, работа с кем-то другим поможет вам наконец понять материал вместо того, чтобы проводить выходные в баре.

Я поникаю. Да, он прав. Я учусь далеко не так усердно, как следовало бы. Вместо этого я тусуюсь. Потому что учеба – скука смертная, и мой мозг отказывается делать что-либо, не связанное с шайбой или стопкой виски.

— Репетитора? — повторяю я.

Он кивает, не сводя глаз со стола и собирая вещи.

— Сходите в центр репетиторства и посмотрите. Может быть, кто-то из них сможет вам помочь. — Наконец он поднимает на меня взгляд, поправляя очки на переносице. — Хотя лично я рекомендую Мэйси Уилсон. У нее отличный послужной список, и у нее как раз есть свободное место.

Он встает, берет сумку и бросает на меня многозначительный взгляд.

— А теперь, если это все, вы можете идти. Занятие закончилось десять минут назад.

Я выдыхаю и, развернувшись, поднимаюсь по лестнице. Толкаю дверь и выхожу в коридор с чувством, будто мне только что дали под дых.

Отлично. Теперь мне нужно разыскать эту Мэйси. Никогда о ней не слышал, хотя знаю многих девушек в кампусе.

Блять, ненавижу просить о помощи. Это так же комфортно, как войти голым в лекционный зал. Унизительно. Стыдно. Это...

Я достаю телефон из джинсов и отправляю быстрое сообщение.

Я:

Признание. Я чертовски ненавижу просить о помощи.

Я нажимаю «отправить», прислоняюсь к стене и жду появления точки, хотя она может ответить не сразу. Понятия не имею, чем она сейчас занята. Лежит в постели? На парах? Гуляет с друзьями? Со своим парнем?

Я почти ничего о ней не знаю. Ни ее настоящего имени, ни того, в каком университете она учится, ни даже как она выглядит. И все же мы переписываемся каждый день с того самого первого сообщения, которое она мне прислала.

Я прокручиваю чат вверх и легко нахожу его.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:

Я кого-нибудь убью.

Помню, как я тупил, глядя в экран, когда впервые прочитал это.

Я:

Боюсь спрашивать, кто это.

Но мне очень любопытно.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:

Бейли?

Я:

Ошиблись номером.

На этом все должно было закончиться. Нормальный человек сказал бы «ой, извините» и пошел бы дальше. Но не она.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:

Оу. Значит, ты не поможешь мне спрятать тело.

Я:

Ты шутишь или мне стоит начать беспокоиться?

НЕИЗВЕСТНЫЙ:

Расслабься. Это гипотетическое убийство.

Я:

Хорошо. А то я уже подумал, что придется тебя сдать.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:

Ну да. Потому что, будь я настоящей убийцей, я бы обязательно написала признание на случайный номер.

Я хмыкнул так сильно, что едва не подавился протеиновым коктейлем. И не успел я оглянуться, как час спустя мы все еще переписывались.

Потом на следующий день.

И на следующий.

И каким-то образом две недели спустя я все еще общался с ней.

Это были уже не просто шутки. Мы говорили о серьезных вещах. Глупые истории из детства. Ночные признания. То, в чем мы никогда не признавались никому другому.

Но была одна вещь, которую она наотрез отказывалась называть: свое имя.

Я листаю чуть ниже, находя те сообщения.

Я:

Мы общаемся целую неделю, а ты до сих пор не назвала мне свое имя?

НЕИЗВЕСТНЫЙ:

Нет.

Я:

Мне кажется, я это заслужил.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:

Можешь называть меня Черри.

Я:

Черри?

ЧЕРРИ:

Ага. Остановимся на этом имени.

Я:

Есть какая-то причина?

ЧЕРРИ:

Я люблю вишню.

Я:

Весомый аргумент. Чувствую, мне тоже нужно крутое прозвище.

ЧЕРРИ:

Нужно.

Я:

Ладно. Зови меня Шестой.

ЧЕРРИ:

Шестой?

Я:

Ага. Остановимся на этом имени.

ЧЕРРИ:

Есть какая-то причина?

Я:

Мне нравится цифра шесть.

ЧЕРРИ:

Ого. Весомый аргумент.

Я ухмыльнулся, глядя в телефон – мне было слишком весело общаться с абсолютно незнакомым человеком.

ЧЕРРИ:

Ладно, Шестой. Давай договоримся сохранить анонимность, идет? Никаких настоящих имен. Никаких подробностей из жизни. Никаких фото. Только признания.

Тогда я согласился, решив, что это забавно. Загадочно. В духе тех сопливых девчачьих фильмов, которые я время от времени с удовольствием поглядывал – вините мою тринадцатилетнюю сестру в том, что она меня подсадила.

Но сейчас? Неделю спустя? Я это ненавижу. Мне не нужна анонимность. Я хочу знать, кто она, черт возьми, такая.

Телефон вибрирует, и я смотрю на экран, видя ее ответ.

ЧЕРРИ:

Я тоже. Из-за этого я чувствую себя беспомощным ребенком.

Улыбка трогает мои губы, когда я набираю ответ.

Я трижды переписываю его, прежде чем наконец отправить. Но все равно выглядит как-то не так.

Ненавижу переписываться. Вечно кажется, что я делаю ошибки в словах. Наверное, так и есть. Вот почему в половине случаев я использую голосовой ввод, когда пишу ей. Не хочу, чтобы она считала меня тупым, как все остальные. Поэтому я трачу кучу времени, пытаясь правильно подобрать слова, расставить знаки препинания и всю эту хрень.

Я:

Вот именно. Я просто хочу уметь справляться со всем сам. Не хочу позориться перед какой-то незнакомкой, которую почти не знаю.

ЧЕРРИ:

Ну, как незнакомка, которую ты в некотором роде знаешь... я была бы более чем рада помочь тебе с чем бы то ни было.

Я выдыхаю, потирая затылок. Потому что все всегда сводится к этому.

Я хочу встретиться с ней. Хочу увидеть ее.

А она мне не позволяет.

Она считает, что все это работает именно благодаря анонимности. Что стоит нам встретиться, и очарование тайны исчезнет, нам станет скучно, и в конце концов мы перестанем общаться.

Я не согласен.

Незнание только заставляет меня хотеть найти ее.

Я:

Жаль, что ты не можешь.

Я убираю телефон в карман и направляюсь к катку. Возле арены замечаю Райана, который вовсю засасывает Изабеллу. Я качаю головой, тихо посмеиваясь.

Тренер ненавидит застукивать их за поцелуями, поэтому они всегда стараются оторваться по полной, прежде чем войти внутрь.

Парень – идиот, что связался с дочерью тренера, которая к тому же сестра Нейтана. Но, похоже, когда дело касается ее, ему на все насрать.

Как только я вхожу внутрь, меня обдает холодным воздухом, и я делаю глубокий вдох. Пахнет домом. Льдом, потом и слабым, странно успокаивающим запахом топлива для ледозаливочной машины.

Я бросаю взгляд на лед, наблюдая за фигуристами, которые все еще тренируются. Мои глаза следят за несколькими из них, подмечая их движения. Это довольно круто. Они в чем-то похожи на нас – наматывают круги, выкладываются по полной, но делают это с гораздо большим изяществом. Если хоккеист попробует сотворить такое дерьмо, он через две секунды упадет лицом в лед.

Кроме меня, конечно. Я мастер всяких трюков.

Тяжелый хлопок по плечу вырывает меня из раздумий.

— Ты в порядке, приятель? — Нейтан ухмыляется, глядя на меня сверху вниз.

Я стону, направляясь в раздевалку.

— Ни хрена не в порядке.

Я толкаю дверь, замечая парней, которые уже экипируются, и включаю свой плейлист, чтобы настроиться на тренировку.

— Что стряслось? — Нейтан идет следом, прищурившись. — Только не говори, что ты кого-то обрюхатил.

— Что? — усмехаюсь я. — Черт, нет. Я всегда предохраняюсь.

Райан хмыкает у своего шкафчика.

— Рад это слышать.

— Так в чем проблема? — спрашивает Нейтан.

Я опускаюсь на скамью, скидываю обувь и натягиваю щитки.

— Завалил анатомию.

В комнате воцаряется мертвая тишина.

Я поднимаю взгляд. Каждый из них пялится на меня так, будто я только что признался в убийстве.

— Ты же прикалываешься над нами, да? — спрашивает Райан. — Пожалуйста, скажи, что это одна из твоих странных шуток, которые я не выкупаю.

— Он не шутит, — вставляет Коул, лопая жвачку. — Посмотрите на его лицо.

Я вздыхаю.

— Хотел бы я, чтобы это была шутка.

Нейтан хмурится.

— Тогда какого хрена ты надеваешь форму? Тренер ни за что не выпустит тебя на лед, если узнает.

— Да ладно тебе, не нагнетай. — Я машу руками в воздухе, физически отгоняя его негатив. — Остальные предметы я сдал. —Еле-еле. — Это всего лишь один предмет. Один дурацкий предмет. Мне просто нужен репетитор, и тренер никогда не узнает.

Они качают головами и отворачиваются, заканчивая экипировку.

Я опускаюсь на скамью, надеваю коньки и туго затягиваю шнурки.

— Ладно, парни, я на вас рассчитываю.

Я целую пальцы, а затем прижимаю их к своим конькам. Парни даже глазом не ведут. Мы все чертовски суеверны, и когда я впервые сделал хет-трик, я дико нервничал и случайно проделал это перед игрой. Так что теперь это вошло в привычку.

Если бы это еще и в учебе помогало. Кстати, об этом...

Я поднимаю голову, оглядывая комнату.

— Эй, кто-нибудь из вас знает Мэйси Уилсон?

— Никогда не слышал, — говорит Нейтан, качая головой.

— Я тоже, — добавляет Райан.

Я стону, проводя ладонью по лицу, и выключаю музыку.

— Как, черт возьми, мне найти эту девчонку, если ее никто не знает?

Коул выгибает бровь, проходя мимо меня уже полностью экипированный.

— Лучше найди ее, иначе ты покойник.

Логан вздыхает.

— Ненавижу соглашаться с ним, но да, ты в заднице, дружище.

Я поворачиваюсь к Нейтану и Райану, но их сочувственные мины оптимизма не прибавляют.

Я запрокидываю голову и зажмуриваюсь.

— Блять, — процеживаю я сквозь зубы.

Райан встает, прижимая шлем к боку.

— Увидимся на льду.

— Если он будет играть, — добавляет Нейтан, пока Райан выходит.

Мой взгляд впивается в него, и я изобразил свою лучшую моську «щенячьи глазки».

Нейтан отшатнулся.

— Ты что, блять, творишь? Выглядишь жутко до усрачки. Завязывай с этой хренью.

Я со вздохом прекращаю кривляться.

— Можешь поговорить с тренером? Ну, знаешь, привилегии сына и все такое?

Нейтан издает рвотный звук.

— Во-первых, никогда больше не произноси «привилегии сына» в таком контексте. Во-вторых, это так не работает. На льду я просто очередной игрок. Не его сын.

Я ворчу, натягивая джерси через голову, и толкаю дверь.

— Он не узнает, что я завалил тест, если никто из вас не будет трепаться, — говорю я, задевая плечом Нейтана, когда мы выходим из раздевалки. — Просто помалкивайте, и все будет пучком.

Нейтан качает головой.

— Надеюсь, ты прав.

Гребаный ад. Я тоже на это надеюсь. Надеюсь, что парни ошибаются, надеюсь, тренер не узнает, надеюсь, я все еще смогу играть, надеюсь...

— Роудс! — голос тренера гремит на весь каток. — Ты это куда направляешься?

И я, и Нейтан замираем на месте от этого звука. Тренер стоит там, скрестив руки на груди, глаза сужены, а этот его кошмарный свисток болтается на шее.

— Ну, я шел на тренировку, но если вы хотите пригласить меня на свидание, тренер, то сначала нужно спросить, — шучу я, подмигивая ему.

Он шутку не оценил. Совсем.

Эх, ладно. Где-то выигрываешь, где-то проигрываешь. Если он выпустит меня на лед, я вообще перестану шутить... Ладно, может, не совсем, но поубавлю пыл. Я сделаю все что угодно, лишь бы оказаться на льду.

Тренер не говорит ни слова, просто указывает за спину, на каток.

— Нейтан, на лед.

Блять. Плохой знак.

Спокойно . Может, он просто хочет поговорить. Может, ему нужен совет по части секса или типа того. Жена у него горячая штучка, и я сомневаюсь, что он особо старается, чтобы она оставалась довольна.

— Хорошо поболтали, — говорю я, сверкая улыбкой и надевая шлем, постучав по нему. — Я готов к тренировке, тренер. Дайте мне только...

— Нет.

Единственное слово останавливает меня как вкопанного.

— Ты отстранен.

У меня все внутри оборвалось. Нет. Нет. Нет. Этого не может, блять, происходить на самом деле.

— Отстранен? — Я качаю головой. — Но...

— Я получил письмо от твоего профессора. Ты завалил тест, и это сильно потянуло твой средний балл вниз. Ты знаешь правила. Ты не играешь, если не сдаешь тесты.

— Что? Дабросьте . Анатомия – это полная херня. Мне не нужно это знать, чтобы играть.

— Я бы поспорил, — говорит он, пожимая плечами, и его суровое лицо остается абсолютно неподвижным. — Как и твой профессор. Ты на скамейке, пока не приведешь дела в порядок.

— Но... — я машу рукой в сторону льда. — Я лучший центральный нападающий, который у вас есть. Кто, черт возьми, меня заменит?

— Дженкинс, — рявкает тренер, не сводя с меня глаз. — На лед.

Новичок-первокурсник вскакивает с широко распахнутыми глазами.

— Я? — спрашивает он, указывая на свою грудь так, будто он в шоке от того, что кто-то знает его имя.

Тренер сдавливает переносицу и издает измученный вздох.

— Да, ты. На лед. Живо.

— Вы что, издеваетесь? — кричу я, вскидывая руки. — Вы выпускаете новичка вместо меня? Ну же, тренер. Вы знаете, как я этого хочу. Я вкалывал ради этой команды как проклятый!

Он вздыхает, качает головой, и на долю секунды мне кажется, что в его глазах промелькнуло сочувствие. Но оно тут же исчезает.

— Видимо, недостаточно. Извини, но правила есть правила. — Он впихивает мне в руки бутылку воды. — Хочешь вернуться на лед? Остынь, заройся в учебники, и вернешься в мгновение ока.

С этими словами он разворачивается и направляется к катку, дуя в свой сраный свисток, который я слышу в своих кошмарах.

Я тяжело выдыхаю, срываю шлем и коньки и швыряю их на пол. Плюхнувшись на сиденье, я закрываю лицо руками. Боже, я такой неудачник. Чувствую себя ходячим провалом. Чертов кретин. Тупой. Ленивый. Эгоист. Не стоило пропускать ту лекцию про мышцы и кости или что там еще вещал профессор с бровями-гусеницами.

— Чувак, ты что, плачешь?

Я выглядываю сквозь пальцы и вижу Коула, стоящего со шлемом под мышкой.

— Отвали.

Он усмехается, приподняв бровь.

— Мы же говорили, что так и будет, гений.

Я наклоняю голову, с трудом сдерживая желание чем-нибудь в него запустить.

— Да, я понял. Хочешь еще что-нибудь сказать мне, пока есть возможность?

Он лопает жвачку.

— Привыкай к трибунам, там теперь твое место.

Я прищуриваюсь, хватаю бутылку воды и швыряю в него. Конечно, этот гад уворачивается, и бутылка пролетает мимо него, с грохотом врезаясь в заднюю часть трибун.

— Ай!

Мои глаза расширяются при звуке девичьего голоса, вскрикнувшего от боли.

— Ой, блять, — бормочу я, быстро вскакивая на ноги и отпихивая Коула с дороги.

Я подбегаю к девушке, которая держится за голову, выглядя так, будто сейчас отключится.

— Черт. Прости меня, пожалуйста, — говорю я, опускаясь рядом с ней на колени. — Я не хотел в тебя попасть.

Она стонет, что... хороший знак, наверное. Значит, жива, и я не пришиб кого-то этой гребаной бутылкой. Всегда нужно искать позитив.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.Глупый вопрос, Остин. Конечно, она не в порядке. Ты зарядил ей по голове, как последний идиот.

Коул стоит за моей спиной, скрестив руки.

— Решил податься в криминал, Роудс?

Я стону.

— Просто... позови тренера или еще кого. Она не отвечает, а я не знаю, не устроил ли я ей сотрясение, не ослепил ли, не оглушил... или еще какую хрень.

Он вздыхает и уходит, а я в нерешительности замираю, прежде чем коснуться ее. Наверное, плохая идея. Едва ли ей понравится, если парень, который только что вырубил ее бутылкой, начнет гладить по голове, как собаку.

— Эй... ты меня слышишь? — пробую я еще раз. — Ты видишь? Слышишь? Я ничего не сломал? Боже, клянусь, я не хотел...

— Господи, просто... заткнись, — бормочет она, потирая голову. — Я в порядке.

Мои плечи опускаются.

— Ладно. Можешь убрать руки? Чтобы я сам убедился?

Она издает еще один стон, но наконец убирает их, и я внимательно осматриваю ее голову на предмет шишек, синяков или чего-то еще. Ее темно-коричневые волосы собраны в гладкий пучок, ни одна прядь не выбилась, что даже впечатляет, учитывая, что я попал ей в голову. Крови нет. Огромной шишки тоже. Пока все нормально.

А потом она поднимает взгляд. И смотрит на меня.

И святое дерьмо.

Я и раньше видел голубые глаза. Много раз. Ноее ? Это что-то запредельное. Не просто голубые. Светлые, прозрачные, такие, что забываешь, о чем вообще говорил. Свет ламп падает на них, делая их почти электрическими, будто небо раскололось специально для меня.

У меня в мозгу происходит полное короткое замыкание.

Я точно заработал себе сотрясение во всем этом процессе. Другого объяснения нет.

Она морщится, снова прижимая пальцы ко лбу, но мой мозг все еще подвисает, залипнув на ее глазах. Не могу оторваться.

Я заставляю себя очнуться, потому что, ах да,я ударил ее по голове .

— Ты точно в порядке? — спрашиваю я. — Я могу отвезти тебя к врачу в кампусе. Или оплатить частного. Мне не трудно. Я просто...

— Ты можешь... — Она поднимает руку, прерывая мой поток слов. Затем снова смотрит на меня, и в моей груди все, блять, сжимается.

— Просто... тссс, — шепчет она, закрывая глаза. — Мне нужна минута.

Я мгновенно замолкаю, наблюдая, как она делает глубокий вдох.

Ее губы приоткрываются на выдохе, и мой взгляд сползает вниз, отмечая, как розовая куртка подчеркивает каждый изгиб, как легинсы обтягивают крепкие бедра. Одна нога все еще в потертом белом коньке, другая босая, стоит на полу.

Должно быть, она снимала коньки, когда я приложил ее по голове.

Девушка поднимает голову со вздохом, и наши взгляды снова встречаются.И трахни меня , иметь такие отвлекающие глаза должно быть незаконно. Не знаю, дело ли в контрасте с ее темно-коричневыми волосами или в каком-то колдовстве, но они нереальные. Гипнотические, как у сирены. Такие, что наверняка могли бы убедить меня совершить какую-нибудь несусветную глупость.

Не то чтобы мне особо нужна была помощь в этом вопросе.

— Можешь идти, — говорит она, совершенно не впечатленная.

Мои брови взлетают вверх, но прежде, чем я успеваю ответить, голос тренера пронзает мою душу, как чертов палач.

— Никуда он не пойдет.

Иисусе. Сначала я завалил предмет, оказался на скамейке запасных, а теперь, видимо, решил начать нападать на невинных женщин с бутылками воды. Сегодня явно не мой гребаный день.

Тренер подходит, сверля меня взглядом.

— Что ты сделал с девушкой, Роудс?

Я вскидываю руки в знак капитуляции.

— Я не хотел. Я разозлился на Коула, кинул бутылку, и...

— Тебе что, пять лет? — Он трет виски. — Господи. Ты хотя бы извинился?

— Да, — киваю я изо всех сил. — Много раз. Она велела мне заткнуться.

Тренер хмыкает.

— Сделала то, чего хочет каждый из нас. — Он поворачивается к ней, и выражение его лица немного смягчается. — Ты в порядке? Нужно вызвать врача?

Она качает головой, глядя на него.

— Я в порядке.

Я прищуриваюсь.

— Ты уверена? Ты помнишь свое имя? Знаешь, это признак сотрясения. Тебе стоит...

— Язнаю свое имя, — прерывает она, и ее голубые глаза пронзают меня насквозь. — Меня зовут Мэйси.

Мои плечи расслабляются.

— Оу. Ладно. Хорошо.

А потом до меня наконец доходит, и я моргаю, чувствуя, как в голове буквально загорается лампочка.

— Подожди.Мэйси ? — переспрашиваю я. — В смысле, Мэйси Уилсон?

Она настороженно кивает.

— Ну да... Откуда ты это знаешь?

Я издаю горький смешок, качая головой.

— Вселенная сегодня точно надо мной издевается, клянусь. — Я смотрю на нее – на девчонку, которая в буквальном смысле может спасти мою задницу. — Я тебя искал.

Она хмурит брови.

— Искал? — спрашивает она с крайним скепсисом.

— Да. Профессор Карлайл сказал, что мне нужен репетитор. Посоветовал тебя. Но я понятия не имел, кто ты такая, так что я...

— Типично, — фыркает она, закатывая глаза.

Я моргаю.

— В общем... ты будешь со мной заниматься?

Мэйси наклоняет голову, окидывает меня оценивающим взглядом, прежде чем отвести глаза. Она берет второй конек и встает, и только тогда я замечаю, какая она крошечная – должно быть, на голову ниже моих ста девяноста сантиметров. Тем не менее ей удается придавить меня этим своим безучастным взглядом.

— Мое расписание забито, — говорит она и проходит мимо меня к выходу.

— Эй, подожди, — окликаю я ее, догоняя. — Он сказал, у тебя есть место.

— Больше нет, — отрезает она, слегка прихрамывая, – один конек на ноге, другой в руке.

— Ну же, — стону я. — Не будь такой вредной. Я извинился – до хрена раз – и ты сказала, что ты в порядке.

— Я в порядке. Это не значит, что я хочу быть твоим репетитором.

— Почему нет? — Я хмурюсь, искренне не понимая.

Она усмехается. Звучит горько, но все равно мило. Она снова устремляет на меня эти свои слишком голубые глаза.Боже . Наверное, я никогда к ним не привыкну.

— Я знаю, кто ты такой.

На моем лице расплывается улыбка.

— Спасибо.

— Это не был комплимент, — сухо отвечает она.

Она разворачивается, уходя дальше по коридору, и моя улыбка гаснет.

— Подожди. Ты серьезно не будешь со мной заниматься?

— Не-а.

— Только потому, что я случайно ударил тебя по голове?

— Это тут ни при чем. Просто не хочу. В этом и прелесть свободы воли. — Она бросает на меня последний взгляд. — Ты пойдешь за мной в раздевалку или дашь мне переодеться?

Я останавливаюсь, наблюдая, как она толкает дверь и исчезает внутри.

Блять. Она была моим единственным шансом вернуться на лед, и я все испортил – опять.

Поджав хвост, я плетусь обратно к катку, где за мной наблюдает тренер.

— Она в порядке? — спрашивает он.

Я киваю.

— Да. Пошла переодеваться.

Он хмыкает, подтверждая, что услышал, а затем дует в свисток, заставляя парней сменить направление. Я вздыхаю и тащусь к трибунам, бросая взгляд туда, где сидела Мэйси.

И тут я замечаю что-то на полу.

Хмурясь, я встаю и подхожу ближе. Наклонившись, я поднимаю маленький знакомый прямоугольник. IPod.

Кто, черт возьми, до сих пор пользуется айподом?

Перевернув его, я вижу, что задняя крышка усыпана крошечными наклейками: в основном музыкальными, пара с фигурным катанием и одна, на которой изящным курсивом написано «отвали ». Хм. Очень в ее духе.

Я зажимаю его в ладони, и мои губы кривятся в ухмылке.

Похоже, у меня появился повод снова с ней заговорить.

И убедить ее стать моим репетитором.





2. Мэйси


Я влюблена в человека, которого не существует.

Ладно, он существует. Просто я не знаю, кто он такой.

И, наверное, я в него невлюблена . Но он мне нравится… очень.

Что довольно нелепо, учитывая, что я даже не знаю, как он выглядит. Я не знаю ни его имени, ни того, учится ли он в том же университете, что и я.

Думаю, мне и не нужно этого знать в том маленьком мирке, который мы создали. Здесь нет никаких ожиданий, никакой неловкой болтовни, не нужно притворяться кем-то другим. Просто бесконечные разговоры с кем-то, кто каким-то образом всегда знает, что именно сказать.

Может, дело в том, что он один из тех немногих людей, с которыми я вообще общаюсь. Или может, потому что мы переписываемся каждую свободную минуту.

Именно поэтому я чуть не спотыкаюсь по дороге на свое место.

Слишком увлеченная экраном телефона в ожидании его ответа, я промахнулась мимо ступеньки и, как полная идиотка, подвернула лодыжку, когда споткнулась.

Несколько девчонок хихикнули, перешептываясь, и я со вздохом, вцепившись в телефон, опустилась на свое привычное место – у выхода, на самом верху, где никто не ходит, и никто меня не беспокоит.

Поставив сумку на пол, я достала ноутбук и открыла его, а затем снова взяла телефон и прокрутила чат к сообщению, которое прислал Шестой.

ШЕСТОЙ:

Бургеры или пицца.

Берегись. Я буду судить тебя по твоему ответу.

Я тихо смеюсь и печатаю в ответ.

Я:

Бургеры. В любое время. И если ты не согласен, боюсь, мы больше не сможем быть друзьями.

Я проверила время. До начала занятия еще десять минут.

По привычке я отправила быстрое сообщение Бейли.

Я:

Колледж отстой. Не рекомендую.

Она, скорее всего, его не увидит. Наверняка занята с друзьями. Но я все равно нажала «отправить», сунула телефон в карман и открыла конспекты, полная решимости сосредоточиться.

Но тут, конечно же, входит Остин Роудс.

Смеется, беззаботный, в компании друзей, совершенно меня, не замечая – именно так, как мне и хочется.

Но при воспоминании о прошлой неделе у меня все переворачивается внутри. Голова до сих пор побаливает, и я готова поклясться, что там осталась крошечная шишка от удара его дурацкой бутылкой.

Не то чтобы я пошла к врачу. Ни за что.

Они бы спросили, как это случилось. Мне пришлось бы объяснять.

А я действительно не хочу снова его видеть.

Поэтому, когда он входит в аудиторию, я изо всех сил стараюсь вжаться в кресло и исчезнуть. Задача не из легких, учитывая, что я занимаю больше места, чем среднестатистическая девушка.

Попытка опустить голову сделала только хуже: взгляд Остина наткнулся на меня, и его глаза расширились от узнавания.

— Мэйси.

Мое имя на его губах вызвало непроизвольную дрожь во всем теле, а в животе возникло это дурацкое трепетание, которое я тут же подавила.

Я не буду одной из тех девчонок, которые краснеют и мечтательно пялятся на Остина Роудса. Я отказываюсь.

Закатив глаза, я выпрямилась и приковала все внимание к ноутбуку, хотя занятие еще даже не началось.Если я буду выглядеть занятой, может, он поймет намек и...

Черта с два. Кто-то плюхнулся на соседнее сиденье, и мое пространство заполнил аромат дорогого мужского одеколона.

Я рискнула взглянуть на него.

Разумеется, он ухмыляется мне.

— Рад снова тебя видеть, — говорит он, откидываясь на спинку кресла.

— Не могу сказать того же.

Он смеется, совершенно не смущенный моей попыткой его отшить.

— Не знал, что ты ходишь на этот курс.

— Конечно, не знал. — Я наконец поворачиваюсь к нему лицом, выгнув бровь.С чего бы ему знать? Мы с Остином Роудсом вращаемся в разных кругах. Я сотни раз проходила мимо него – на тренировках, на занятиях – и он ни разу меня не замечал.

В его мире он – золотой мальчик хоккейной команды, запредельно крутой, всегда в окружении девчонок своего типажа – тех, что будто сошли с обложки журнала.

В моем – я сижу в одиночестве на задворках лекционного зала, сама по себе, в наушниках и с опущенным взглядом.

Я не существую в его мире. И тем не менее, он здесь.

Остин поджимает губы, и его взгляд становится чуть острее.

— Ладно. Ты все еще злишься из-за прошлой недели. Понял. — Он достает что-то из кармана, и у меня перехватывает дыхание.

Мой айпод.

Тот самый, ради которого я последние несколько дней перерыла весь дом вверх дном – и вот он, лежит себе спокойно в его руке.

Во рту пересохло. Я уже всерьез подумывала признать поражение и купить новый. Оказывается, он все это время таскал его с собой.

Я выпрямилась, пульс участился, пока я смотрела на айпод в его руках.

— Ты… где ты его…?

— Ты оставила его на катке, — говорит он, пожимая плечами. — Подумал, ты захочешь его вернуть. — Его пальцы вертят устройство. — Кстати, мне зашли твои плейлисты. Надеюсь, ты не против, что я добавил пару своих песен.

Я моргаю, совершенно застигнутая врасплох.

— Я против, — говорю я, и в моем голосе проскальзывает раздражение. — Я не хочу, чтобы ты трогал мои вещи.

Остин только смеется, откидываясь назад.

— Ну… боюсь, уже поздно. Знаешь, как говорят? Что упало, то пропало, а кто нашел, тот…

— Я не собираюсь плакать, — отрезаю я, свирепо глядя на него. — И зачем тебе вообще сдался старый айпод?

Он снова пожимает плечами, и его губы кривятся в ухмылке.

— Не знаю. Наверное, это повод с тобой заговорить.

Я фыркаю.

— Серьезно? Ты решил проложить себе путь к отличной оценке с помощью флирта?

Его самоуверенная ухмылка становится шире.

— Слушай, меня и «четверка» устроит, но я сделаю все, чтобы ее получить.

Я закатываю глаза, стараясь скрыть легкий румянец, ползущий по шее. Я даже не хочу ввязываться в ту игру, которую он пытается затеять.

— Что ж, мне это не интересно.

И ему тоже. Весь этот флирт – чем бы он ни был – не имеет ничего общего с тем, что я ему действительно нравлюсь. Это просто часть его обаяния, которое безотказно работает на всех остальных.

Но я достаточно повидала, чтобы знать: такие парни, как Остин, даже не смотрят на таких девушек, как я.

Он просто меня использует. И я не позволю ему это делать.

— Да ладно тебе, — он подталкивает меня локтем, и его наглая улыбка никуда не девается. — Всего пара занятий. Уверен, за это время я все усвою.

Я делаю глубокий вдох, закрываю ноутбук и полностью поворачиваюсь к нему.

— Послушай, красавчик. Ты, наверное, не привык слышать «нет», так что слушай внимательно. Мне не интересен ни ты, ни весь этот… — я машу рукой, между нами, — …весь этот флирт. Я не одна из твоих хоккейных заяк и не собираюсь пускать слюни от мысли о том, чтобы провести с тобой время. Так что я скажу тебе в последний раз. Я не хочу быть твоим репетитором. Прощай.

Закончив, я резко выдыхаю, замечая, что его брови слегка приподняты, а губы приоткрыты от удивления. Я не повышала голос, и, возможно, была слишком резкой, но я хотела убедиться, что он понял: его трюки со мной не пройдут.

Но это шокированное выражение исчезает почти мгновенно, когда он расплывается в ухмылке, демонстрируя идеальные зубы.

— Так ты считаешь меня красавчиком? — подкалывает он, и в его голосе сквозит неприкрытое веселье.

Я закатываю глаза.

— И к твоему сведению, — говорит он, выгибая бровь, — я не называю их «хоккейными зайками». — Он слегка подается вперед. — Я считаю это неуважительным и унизительным. Это просто женщины, которым нравятся хоккеисты. — Он пожимает плечами и подмигивает. — Как и тебе, судя по всему.

Я бросаю на него яростный взгляд.

— Ты не слышал, как я сказала, что мне не интересно?

Он слегка кивает, все еще улыбаясь.

— Громко и четко, голубоглазка. — Он делает паузу, и в его глазах вспыхивает озорной блеск. — Еще я слышал, как ты назвала меня красавчиком, так что это вроде как аннулирует твой отказ, не так ли?

Я чувствую, как кожа горит, и сверлю его взглядом, подавляя желание врезать ему по руке.

— Невероятно, — бормочу я, качая головой. — Я не буду твоим репетитором.

Он указывает на меня пальцем, и его улыбка становится еще шире.

— Пока что? — спрашивает он, с надеждой поднимает брови.

— Никогда, — твердо поправляю я, обрывая эту надежду.

Он пожимает плечами.

— Что ж, я умею ждать.

— Будешь ждать целую вечность, — бурчу я себе под нос, снова открывая ноутбук и пытаясь сосредоточиться на плане занятия.

Но я все еще чувствую его рядом, его присутствие доставляет мне дискомфорт. Я издаю измученный вздох и краем глаза кошусь на него.

— Ты собираешься сидеть здесь всю лекцию?

Он кивает, и его губы растягиваются в улыбке.

— Мне нравится отсюда вид. — Он закидывает руку на спинку моего сиденья. — Удобно, — добавляет он и подмигивает.

Боже правый… Помоги мне.





3. Остин


Этот вечер уже превращается в полный кошмар, а я только переступил порог.

Место воняет дешевым пивом и еще более дешевым одеколоном. Какой-то парень в кухне стоит на руках на пивной бочке, его рожа такая красная, что я не удивлюсь, если он сейчас отключится. В гостиной стайка девчонок играет в пив-понг против каких-то парней из братства.

Обычно это моя стихия. Шум, пьяное веселье, тупые решения, которые в понедельник станут главными темами для обсуждения на тренировке. Здесь я блистаю.

Но сегодня? Такое чувство, будто я пробираюсь сквозь мокрый цемент.

Тренер усадил меня на скамейку. Оценки – дерьмо. Моя стипендия висит на волоске, и все из-за того, что я провалил сраный тест по анатомии. И теперь вместо того, чтобы переживать о следующей игре, я проведу следующую неделю на встрече с академическим консультантом – это, по сути, формальность перед тем, как меня официально переведут на испытательный срок. Еще один косяк, и прощай, стипендия. Ни хоккея, ни будущего, ни черта.

Я отмахиваюсь от этих мыслей. Не время об этом думать. Сейчас мне просто нужно выпить.

— Остин! — орет Логан через всю комнату. Он уже прилично залился пивом и стоит на стуле, хрен знает зачем. — Глядите-ка, кто наконец соизволил явиться! Думал, ты сольешься, чувак.

Я хватаю банку пива и поднимаю ее вверх.

— И пропустить такое? Это же моя естественная среда обитания.

Логан щурится на меня.

— Да неужели? Тогда почему у тебя такой вид, будто кто-то только что пнул твою собаку?

Я усмехаюсь, выдавливая смешок, хотя в душе такое чувство, будто мне только что прилетело шайбой прямо под дых.

— Потому что мою собаку зовут «моя хоккейная карьера», и она умирает долгой, мучительной смертью. Спасибо, что спросил.

Нейтан подходит ко мне.

— Ты драматизируешь.

— Скажи это своему папаше. Уверен, он уже присматривает, где бы вышить «полировщик скамейки» у меня на спине.

Логан фыркает.

— Может, купишь ему цветов? Будешь нашептывать ему на ушко нежности про игру в большинстве.

Я выдаю смешок, вскрывая банку.

— Как думаешь, он предпочтет красные розы или симпатичный букет?

Нейтан закатывает глаза.

— Ну вы и идиоты.

Может и так. Но шутить проще, чем думать о том, что вся моя хоккейная карьера летит в трубу.

Я запрокидываю голову, выпивая половину банки. Пиво теплое и на вкус как моча. Идеально. Ничто так не напоминает о том, что у дна есть несколько уровней, как вечеринка в братстве.

— Остин!

Я едва успеваю среагировать, как в мое личное пространство впархивает девчонка с блестящими губами и ухмылкой, которая так и говорит: я здесь, чтобы оторваться.

Вот зачем я прихожу на такие тусовки.

Я переключаюсь, вживаясь в привычную роль. Свой парень. Весельчак. Парень, которому плевать на все, кроме момента здесь и сейчас.

Я ослепляю ее улыбкой и закидываю руку ей на плечи.

— Привет, крошка.

Она хихикает, прижимая ладонь к моей груди.

— Не видела тебя на игре в эти выходные. — Она капризно дует губки. — Мне тебя там не хватало.

И вот так сразу у меня все переворачивается в желудке.

В этом же все дело, да?

Хоккей – единственная причина, по которой она со мной разговаривает. Это всегда причина.

Стояла бы она здесь, так близко, смотрела бы на меня так, если бы я не был Остином Роудсом, хоккеистом? Будь я просто случайным парнем из кампуса, существовал бы я для нее вообще?

Сомневаюсь.

Я выдавливаю самодовольную ухмылку.

— Да, ну, тренер сказал, что мне стоит сосредоточиться на учебе. — Я закатываю глаза и фыркаю. — Что, очевидно, полный бред. Я, по сути, хребет команды. Без меня они как в тумане.

Я разыгрываю шутку, как всегда – самоуверенная ухмылка, игривое пожимание плечами, – но внутри все переворачивается, когда я это говорю. Потому что команда выглядела на льду отлично в эти выходные. Более чем отлично. И меня там не было.

Нужен ли я им вообще?

Нужен ли я хоть кому-то?

Она мурлычет, склонив голову набок.

— Не знаю, верю ли я в это. — Она подходит ближе, и ее приторно-сладкие духи бьют мне в нос. — Может, тебе стоит как-нибудь доказать мне это… наедине.

Это должно было вытащить меня из депрессии. Должно было потешить эго.

Напомнить, что с хоккеем или без, я все еще в форме.

Вместо этого мой телефон вибрирует.

И внезапно мне становится плевать на девчонку передо мной.

Я достаю его, мельком глядя на уведомление.

ЧЕРРИ:

Признание: я ненавижу вечеринки.

На моих губах расплывается медленная улыбка.

— Пересечемся позже, ладно? — бросаю я, уже отступая. Она удивленно моргает, но я не жду ответа. Я уже ныряю в коридор, прислоняюсь к стене и открываю нашу переписку.

Я:

Признание: я официально считаю, что ты чокнутая.

ЧЕРРИ:

Как драматично.

Я:

Как можно не любить вечеринки?

И еще – значит ли это, что она сейчас на какой-то тусовке?

Я не выпускаю телефон из рук, забыв про пиво в другой. Кто-то толкает меня, едва не выбивая банку, но я почти не замечаю, не сводя глаз с экрана, пока она набирает текст.

ЧЕРРИ:

А за что их любить? Музыка орет так, что уши закладывает, и все люди насквозь фальшивые. Все притворяются, будто проводят лучшее время в жизни, но это просто шоу.

Слова на экране прыгают пару секунд, прежде чем сложиться в то, что я могу прочитать.

Я коротко смеюсь, качая головой и оглядываясь по сторонам. А ведь она в чем-то права.

Парень в углу слизывает алкоголь с тела девчонки, с которой, скорее всего, больше никогда не заговорит. Группа девиц из женского клуба визжат так, будто они лучшие подруги, хотя я точно знаю, что они друг друга ненавидят.

Все это – один сплошной спектакль.

Я:

Ладно, возможно, ты права. И что же тебе тогда нравится, если не вечеринки?

Я делаю глоток пива, морщусь, вспомнив, что оно теплое, и швыряю банку в мусорку, присаживаясь на ступеньки лестницы.

Я должен веселиться. Я должен быть тем самым парнем, который расцветает в таких местах, душой компании, вечно смеющимся, вечно в движении, вечно на драйве.

Но сейчас я сижу на лестнице, пялясь в телефон и ожидая ответа от девушки, которую даже не знаю.

ЧЕРРИ:

Мы договорились. Никаких подробностей.

Я тихо рычу, проводя рукой по волосам.

Я:

Да ладно тебе. Одну малюсенькую зацепку. Ты меня изводишь.

Кто-то выкрикивает мое имя из кухни, но я не отзываюсь. Мне плевать. Особенно когда через пару секунд приходит ее сообщение.

ЧЕРРИ:

Я люблю печь.

Мои губы дергаются в улыбке прежде, чем я успеваю себя остановить.

Печь.

Не знаю, что я ожидал услышать, но точно не это. Я пытаюсь представить ее: какая-то безликая девушка стоит на кухне, волосы растрепаны, на щеке пятно от муки, может, она напевает что-то себе под нос, доставая что-то из духовки.

Я:

Печь? И это все, что ты мне скажешь?

ЧЕРРИ:

Ну, ты просил только одну вещь. Я обожала печь в детстве, но жизнь в общаге делает это сейчас практически невозможным.

Я не могу сдержать ухмылку. Вот и еще одна маленькая зацепка, которую она выдала, сама того не заметив. Она живет в общаге.

Я:

Так вот откуда взялось имя Черри?

ЧЕРРИ:

Может быть.

Может быть.

Боже, как она бесит. И раздражает. И при этом она – самый интересный человек, с которым я общался за долгое время.

Может, ей и нравится эта тайна, но мне – нет. Я никогда не любил сюрпризы. Я из тех парней, что читают спойлеры к фильмам перед просмотром. Так что да, вся эта анонимность? Она меня убивает.

Я:

Что-нибудь еще расскажешь?

Я запускаю пятерню в волосы, выдыхая и оглядываясь. Райан и Изабелла стоят на другом конце комнаты и смеются, ее руки у него на груди, его – у нее на бедрах. Затем он обхватывает ее лицо ладонями и целует.

Помню, как эти двое месяцами шифровались. Думали, что они такие профи конспирации. Ни хрена подобного. Я просек влюбленный взгляд этого придурка Райана в первый же раз, когда он на нее посмотрел. Видите? Я не всегда тупой.

Телефон вибрирует в руке, возвращая меня в реальность.

ЧЕРРИ:

Кажется несправедливым, что ты знаешь обо мне уже две вещи, а я о тебе – вообще ничего.

Я усмехаюсь, набирая ответ.

Она и не подозревает, что уже знает больше, чем большинство людей. Всем остальным достаются шуточки, наглые ухмылки и парень-зажигалка, который не закрывает рот. Но она? Я вроде как хочу, чтобы она знала больше. Чтобы знала мысли в моей голове, которые я не доверяю никому другому.

Я:

Ты можешь спросить меня о чем угодно, Черри.

ЧЕРРИ:

Без какой вещи ты не смог бы прожить?

Легко. Хоккей. Без вариантов.

Мои большие пальцы зависают над клавиатурой. Это мой первый инстинкт. Но я не могу этого сказать. Мы договорились – никаких конкретных деталей. И если я скажу ей, это будет все, что она во мне увидит. Все, что видят все остальные. Парень-хоккеист. Спортсмен. Парень, который чего-то стоит, только пока забивает голы.

Но она не смотрит на меня так. Она даже не знает меня с этой стороны. И мне нравится, что я ей нравлюсь.

Я медлю секунду, прежде чем напечатать честный ответ.

Я:

Моя семья. Не знаю, что бы я без них делал.

Я откладываю телефон на мгновение, мысли уносятся к Скарлетт и маме.

Скарлетт, наверное, дома, подкалывает маму просто для развлечения. Она иногда та еще маленькая засранка, но у нее огромное сердце. Я помню, как впервые учил ее кататься на коньках, какая она была скованная, размахивала руками, как Бэмби на льду.

Боже, я безумно по ним скучаю. Запах кофе по утрам, мама на кухне, полуодетая для работы, вечно спешит, но никогда не бывает слишком занята, чтобы обнять меня перед уходом. Даже когда она валилась с ног от усталости, она всегда находила время для нас. Всегда.

Телефон вибрирует, вырывая меня из воспоминаний.

ЧЕРРИ:

Блять, а я думала, ты скажешь «без тебя». Я теперь оскорблена в лучших чувствах.

Я смеюсь, качая головой. Она, может, и шутит, но она не далека от истины. Не знаю, что бы я делал без этой переписки.

Прошло всего пара недель, но она уже стала константой в моей жизни, чем-то, чего я жду с нетерпением каждый день.

И, видимо, я слишком долго улыбался в телефон как идиот, потому что в следующий момент получаю подзатыльник.

— Ты серьезно сейчас в телефоне залипаешь?

Я оборачиваюсь и вижу Логана и Нейтана, которые стоят рядом с одинаковыми ухмылками.

— Отвалите, я в серьезных отношениях, — бросаю я, блокируя экран.

— Со своим телефоном? — фыркает Логан.

— Ага. У нас с моим телефоном любовь. Вам не понять.

Нейтан хлопает меня по плечу.

— Мы теряем его, чувак.

Я закатываю глаза, пока они уходят, но как только они скрываются из виду, все мое внимание снова в экране.

Я понятия не имею, кто эта девушка. Она блондинка? Брюнетка? У нее розовые волосы? Понятия не имею. Голубые глаза? Карие? Зеленые? Не могу сказать. Может, она проходит мимо меня каждый день, сидит рядом со мной на парах, задевает плечом в кампусе.

Черт, она может быть в этой комнате прямо сейчас.

От этой мысли моя голова резко поднимается. Я осматриваю вечеринку, мой взгляд скользит по каждой девушке в поле зрения. Что, если я уже встречал ее? Что, если девушка в десяти футах от меня, накручивающая волосы на палец и хихикающая над чьей-то плохой шуткой, и естьмоя Черри?

От этой мысли что-то тянет в груди.

Я:

Если бы ты была сегодня на вечеринке, что бы на тебе было надето?

Шанс один на миллион. Она может быть даже не здесь. Она может вообще не ответить.

Но, блять, я хочу знать.

Что, если она здесь?

Что, если я найду ее сегодня?

ЧЕРРИ:

Это твой способ спросить, на вечеринке ли я?

Я:

Это значит «да»?

ЧЕРРИ:

Мы договаривались не искать друг друга.

Я:

Это было твое правило, и оно было ужасным. Я требую пересмотра.

ЧЕРРИ:

Так как в этом диалоге только мы двое... Предложение отклонено.

Я:

Блять. А я правда думал, что у меня есть шанс.

ЧЕРРИ:

Мечтать невредно.

Я выдыхаю смешок, качая головой.

Боже, мне слишком нравится с ней общаться. И все, что я о ней знаю, – это то, что она любит печь, живет в общаге, ненавидит фальшивых людей и каким-то необъяснимым образом понимает меня.

Я:

Так что, если бы мы однажды оказались в одном месте… ты бы захотела со мной встретиться?

ЧЕРРИ:

И испортить все удовольствие от этой тайны? Ни за что.

Я выдыхаю, улыбаясь про себя.

Ладно. Я поиграю в ее игру.

Убрав телефон в карман, я оглядываюсь по сторонам, как дурак, всматриваясь в лица, хотя знаю, что это бессмысленно. Она может быть где угодно. Она может быть кем-то, кого я никогда не встречал. И почему-то от этого мне только сильнее хочется ее узнать.





4. Мэйси


Я люблю тишину.

Мне нравится иметь свое собственное пространство. Мне нравится, когда мир замедляется и никто не ждет, что я буду говорить или улыбаться.

Но сегодня, конечно же, шумная, мерзкая вечеринка в братстве по соседству из всех сил старается это испортить. Я слышу, как музыка долбит сквозь стены, а редкие пьяные крики прорезают воздух. Я просто закатываю глаза и зарываюсь поглубже под одеяло.

Уже поздно, но спать не хочется. Или, может, я и хочу, но мозг слишком взвинчен, чтобы отключиться. Только не тогда, когда Шестой отвечает мне.

На губах играет улыбка. Честно говоря, я не знаю, как мы до этого дошли. Один неверный номер – и вот я лежу в постели посреди ночи и веду настоящий разговор с парнем, которого никогда не видела.

Но странно то… что это не кажетсястранным .

Может, потому что так проще. Может, потому что общение через экран делает меня смелее, чем я есть на самом деле.

ШЕСТОЙ:

Так расскажи мне. Чем ты занимаешься сегодня вечером, если ты не на вечеринке?

Я тихо фыркаю, поправляя подушку.

Я:

Откуда ты знаешь, что я не там? Может, я только что вернулась с дикого рейва. Шоты, танцы, ввязалась в драку, убегала от копов.

ШЕСТОЙ:

Звучит как ложь, но продолжай, пожалуйста. Я заинтригован.

Я смеюсь.

Я:

Ладно, подловил. На самом деле я провела вечер в кровати, поедая Oreo и арахисовую пасту.

ШЕСТОЙ:

Какое странное сочетание.

Я:

Не осуждай, пока не попробуешь.

ШЕСТОЙ:

Ладно-ладно. То есть, как я понимаю, если я когда-нибудь захочу тебя впечатлить, мне достаточно будет явиться с Oreo и арахисовой пастой?

Я:

Только с настоящими. Дешевые аналоги всегда не такие на вкус.

ШЕСТОЙ:

Вишня и Oreo? Я стал на шаг ближе к разгадке тайны, кто же ты такая.

Я:

И как это поможет? Ты собираешься обойти все магазины в стране и затребовать списки покупателей?

ШЕСТОЙ:

Если потребуется.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, представляя, как он выглядит, когда это говорит. Я почти слышу дразнящие нотки в его голосе.

Я:

Десерт за десерт. Какое лакомство твое любимое?

ШЕСТОЙ:

О, Черри, детка. Ты только что открыла шлюзы. С чего мне начать? Брауни, мармеладки, печенье… В общем, все, где побольше сахара.

Я:

Значит, ты в душе ребенок. Поняла.

ШЕСТОЙ:

Мне не стыдно. Сладости – это базовая потребность в жизни.

Я:

А есть что-то, что тебе не нравится?

Троеточие появляется и исчезает, кажется, целую вечность, пока не приходит сообщение, от которого в груди все сжимается.

ШЕСТОЙ:

То, что я не знаю, кто ты.

Я перечитываю его сообщение снова и снова, скользя взглядом по словам. Он так думает только потому, что не знает меня. А что, если мы встретимся, и все будет неловко? Что, если я не такая веселая или интересная, как та девушка, которую он себе вообразил? Что, если он подумает,что она не такая, какой он ее представлял?

У меня внутри все переворачивается от этой мысли, и я не могу избавиться от чувства, что разочарую его.

Я:

Если бы ты знал, я бы наскучила тебе за секунду.

Я печатаю это не раздумывая, но это правда. Легко прятаться за экраном, быть кем-то другим – или хотя бы версией себя, которая чувствует себя смелее, чем девчонка в реальной жизни.

ШЕСТОЙ:

Исключено. Я буквально на вечеринке, и все, чего я хочу, – это уйти, чтобы всю ночь проболтать с тобой.

Мои мысли прерывает сильный грохот в дверь, за которым следует приглушенное хихиканье.

Нахмурившись, я встаю с кровати и открываю ее.

Одна из девчонок с другого конца коридора распластана передо мной, ее голова, очевидно, приняла на себя основной удар об дверь. Она моргает, глядя на меня, глаза, немного ошалевшие от удара.

— О боже, — смеется одна из ее подруг сзади, бросаясь на помощь. — Извини, Мэри.

Я моргаю.

— Мэйси, — говорю я тише, чем хотела.

Ее лицо хмурится в замешательстве.

— А?

— Мое имя, — добавляю я немного громче. — Мэйси.

Девушка снова смеется.

— О, черт, извини. Мы тебя разбудили?

— Нет, все нормально, — говорю я с легкой улыбкой. — Я еще не спала.

Упавшая девушка умудряется сесть, потирая затылок.

— Я в порядке, — запинаясь, говорит она, слова медленные и нечеткие, явно пьяная в стельку.

Одна из других хихикает.

— Извини еще раз, — говорит она, бросая мне нервную, виноватую улыбку, пока они перебираются в сторону.

Они уже двинулись дальше, хихикая, исчезая в коридоре. Я смотрю им вслед, и в груди поселяется ноющая боль.

Я не знаю, почему это так задевает. Не то чтобы я ожидала, что они будут со мной разговаривать или внезапно сделают меня частью своей компании. Я даже не знаю их.

Но на мгновение я представила, каково это – иметь такую компанию друзей. Не проводить каждую ночь в одиночестве, забившись в своей комнате и разговаривая с кем-то, кого никогда не видела.

Может, мне нравится тишина только потому, что я привыкла быть одна.

Так было всегда. В начальной школе я играла сама с собой на переменах. В средней школе я поняла, что слиться с толпой безопаснее, чем пытаться в нее вписаться. Я перестала поднимать руку на уроках, перестала говорить, пока кто-то не заговорит со мной первым.

К тому времени, как началась старшая школа, я в совершенстве овладела искусством оставаться невидимой.

Но это не имело значения. Они все равно находили причины поиздеваться надо мной. Мое тело, мой голос, то, как я занимала место, которое не было предназначено для кого-то вроде меня.

Я трясу головой, вырываясь из воспоминаний. Нет смысла копаться в прошлом.

Я закрываю дверь и забираюсь обратно в постель, а через несколько секунд телефон в моей руке вибрирует.

ШЕСТОЙ:

Я тебя потерял? Прости. Мне стоит дать тебе поспать.

Мой палец замирает над экраном, прежде чем я наконец печатаю ответ.

Я:

Нет. Я здесь.

Я не рассказываю ему, что только что произошло. Не говорю, как на секунду мне захотелось быть больше похожей на них – шумной, беззаботной, частью чего-то целого. Вместо этого я сглатываю комок в горле и сосредотачиваюсь на той единственной связи, которая у меня есть, пусть даже только через экран.

Потому что, возможно, это все, что мне дано.





5. Остин


Появляться позже всех – это вроде как моя фишка.

Не то чтобы специально. Ну, не совсем. Но если зайти, когда все уже расселись и наполовину отключились? Что ж, это просто грамотный тайминг.

Я толкаю плечом дверь, и гул в аудитории затихает ровно настолько, чтобы несколько голов повернулись в мою сторону.

Пара девчонок оглядывается. Одна из них сидит в среднем ряду – блондинка в обтягивающей майке, блестящие губы слегка приоткрыты. Она практически прихорашивается на своем месте, тетрадь открыта, но девственно чиста.

И, да, я знаю этот взгляд. Она улыбается не ртом, а только глазами и едва заметным изгибом уголка губ. Она смахивает сумку с соседнего сиденья на пол.

Приглашение.

Мой рот кривится в легкой ухмылке.

Я делаю шаг. Потом еще один.

Но стоит мне шагнуть снова, мой взгляд косится в сторону.

Задний ряд. Пятое место слева.

Мэйси.

Я замираю на секунду.

Она тоже на этом курсе?

Как, блять, я ее раньше не замечал?

То есть, ладно, аудитория огромная. И да, я не то, чтобы запоминаю лица, когда заваливаюсь с десятиминутным опозданием. Но… она на катке, она на моих парах. Она постоянно где-то рядом.

И я каким-то образом упускал ее все это время?

Она сгорбилась над ноутбуком, уставившись в экран. Мягкий, выцветший розовый кардиган сползает на запястья, а растрепанный пучок еле держится. Несколько прядей постоянно падают на лицо, и она убирает одну, не поднимая глаз. Затем она медлит, лезет в сумку и достает тюбик гигиенической помады. Мажет губы, закрывает колпачок и тут же возвращается к печатанию.

Мой взгляд падает на наклейку на ее ноутбуке – мультяшная лягушка в очках читает книгу.

Это глупо. И как-то странно.

Но я не могу перестать на нее пялиться.

Она сидит совсем одна. Никого в радиусе трех мест.

И по какой-то причине я перестаю идти.

Блондинка все еще смотрит на меня. Все еще ждет. Ее полуулыбка гаснет, когда она понимает, что я не иду к ней. Она ерзает на месте и отводит взгляд.

Я плетусь вверх по ступенькам, не особо задумываясь, будто тело приняло решение раньше, чем мозг успел сообразить.

Прямо мимо пустых мест. Мимо шлейфа духов, идеальных причесок и легкого флирта.

Прямо к той единственной девчонке, которая ни разу не подняла взгляд.

Я опускаюсь на свободное место рядом с ней, стараясь не шуметь. Лекция уже началась, и я не собираюсь быть тем парнем, который всех прерывает, поэтому я наклоняюсь поближе, понизив голос так, чтобы слышала только она.

— Привет.

Она не поднимает головы. Ни малейшего признака узнавания.

Я все равно ухмыляюсь.

— Ты всегда такая дружелюбная, или это мне так повезло получить VIP-обслуживание?

Снова тишина. Ее пальцы летают по клавиатуре, будто меня не существует, будто мое присутствие вообще не фиксируется ее радарами.

Я наклоняюсь еще чуть ближе, так что чувствую ее запах – ваниль. Теплый, сладкий и по-идиотски отвлекающий. Словно она сегодня утром принимала душ в пекарне.

— Даже взгляда не кинешь? Мне больно, Мэйси.

Это задевает ее. Едва-едва. Ее пальцы замирают лишь настолько, чтобы она повернула голову и наградила меня одной приподнятой бровью. Ее глаза ледниково-голубые и чертовски острые, они бьют меня прямо в грудь и заставляют забыть, что я только что сказал.

— Что ты здесь делаешь? — цедит она сквозь зубы.

Я пожимаю плечами, одаривая ее своей лучшей улыбкой.

— Увидел, что ты сидишь совсем одна. Решил составить компанию.

Ни тени улыбки. Никаких закатываний глаз или ухмылок. Ничего.

— Повезло мне, — бормочет она, уже отворачиваясь к экрану, будто меня здесь нет.

Я тихо усмехаюсь, устраиваясь на стуле и откидываясь назад.

— Ну вот, тот самый теплый прием, на который я надеялся.

Она продолжает печатать, полностью сосредоточившись на том, что у нее на экране. Честно говоря, это даже впечатляет. Большинство людей хотя бы имитируют интерес. Смешок, комплимент, хоть что-то. Но Мэйси? Она, блять, ничего не имитирует.

Я подпираю голову рукой и наблюдаю за ее пальцами. Есть что-то гипнотическое в том, как она печатает, будто ее пальцы танцуют по клавишам.

Я заглядываю в экран, понятия не имея, на что вообще смотрю. Что бы там ни было, это похоже на иностранный язык.

Вместо этого я перевожу взгляд на ту странную наклейку с лягушкой.

Я тихо фыркаю.

— Что за прикол с лягушкой? — шепчу я.

Она не отвечает.

Конечно, нет.

Я даже не знаю, зачем продолжаю пытаться. Она явно не в настроении для разговоров.

Но есть что-то в том, как она сосредоточена. Будто весь остальной мир – это фоновый шум, который она просто отключила.

Она другая. Определенно не похожа ни на кого из тех, кого я встречал.

— Знаешь… — мурлычу я, наклоняясь еще ближе, просто чтобы проверить ее границы, — ты очень тихая.

Ее пальцы зависают над клавишами на полсекунды. Затем она поворачивается и приподнимает одну идеально выгнутую бровь.

— Тебе стоит как-нибудь тоже попробовать.

Я не могу сдержать смех.

— Что, быть тихим?

— Нет. Быть терпимым.

Ухмылка тянет уголок моего рта.

— Блять, Мэйси. А ты юмористка.

Ее взгляд переключается на профессора, который снова начинает говорить.

Я пытаюсь последовать ее примеру и сосредоточиться на лекции. Правда, пытаюсь.

Но как только я смотрю на доску, слова начинают кувыркаться. Сливаются воедино, превращаясь в размытое пятно фигур и символов, которые не значат ни хрена. Мой мозг мгновенно отключается.

Я усиленно моргаю, ерзаю на месте со вздохом и снова перевожу взгляд на нее.

Мэйси все еще полностью поглощена, ее лицо освещено мягким свечением экрана ноутбука, выделяя изгиб скул и бледно-розовый цвет губ. Они слегка приоткрыты, когда она читает, брови сдвинуты в концентрации, эта крошечная складочка между ними буквально умоляет, чтобы ее разгладили большим пальцем.

Я ловлю себя на улыбке, даже не осознавая, что делаю это.

Она милая.

Ну, очень милая.

Я снова наклоняюсь, переходя на шепот.

— Псс. У тебя есть ручка?

Ее пальцы не останавливаются.

— Нет, — цедит она.

— Но мне нужна.

— Тогда иди возьми свою.

— Ты правда не поделишься?

Она медленно поворачивается, глаза сужены, острые и все еще так несправедливо великолепны.

— Ты правда не заткнешься?

Я качаю головой, цокая.

— Боюсь, что нет. Не в моем стиле.

Она смотрит на меня секунду, словно решая, стою ли я потраченной энергии. Затем выдыхает, убирает руки с клавиатуры и наконец поворачивается ко мне лицом к лицу.

— Чего ты хочешь? — спрашивает она.

Я моргаю.

— Ручку?

— Нет. — Ее голос ровный, но ее глаза не отрываются от моих. — Я имею в виду, от меня. Зачем ты здесь? Что ты хочешь от меня?

Ее слова выбивают меня из колеи, и я откидываюсь на спинку стула.

— Я хочу, чтобы ты стала моим репетитором.

Ее брови взлетают вверх. Она издает тихий, лишенный юмора смешок и качает головой.

— Серьезно? Пять дней назад ты даже не знал, кто я такая.

Я чешу затылок, глядя в свою тетрадь. Все еще пустую.

— В свое оправдание скажу, что вокруг меня всегда много людей. Это не значит, что я помню их всех.

Она моргает с самой медленной скоростью, которую я когда-либо видел, затем отворачивается к ноутбуку, как будто официально закончила со мной.

— Потрясающе. Ты не только неподготовлен, но еще и самовлюбленный.

Я снова наклоняюсь, пытаясь немного сократить расстояние, между нами.

— Да ладно. Помоги мне. Я буду тебе должен. Называй цену.

Мэйси не вздрагивает. Даже не поднимает глаз. Она прикована к этому экрану, будто я просто еще один надоедливый звук, который она пытается игнорировать.

Я откидываюсь на спинку, позволяя тишине повиснуть на мгновение. Я не очень хорошо ее знаю, но одно ясно точно. Она не из тех, кто хватается за предложение. Определенно не из тех, кто облегчает задачу.

— Ладно, — говорю я, наблюдая за ней краем глаза. — Ты хочешь что-то взамен. Так это работает, да?

Наконец, она останавливается. Ее пальцы замирают над клавиатурой на мгновение, затем она поворачивает ко мне голову. Не полностью. Достаточно, чтобы дать понять, что у меня есть ровно десять секунд ее внимания, прежде чем она решит, что я не стою усилий.

Я барабаню пальцами по столу, обдумывая.

— Окей. Хочешь мои конспекты лекций? Подожди, нет, у меня их нет. — Я вздыхаю. — Как насчет того, что я буду носить твои книги на пары?

Она моргает один раз, выражение ее лица не меняется.

Я киваю сам себе.

— Принято. Слишком клише.

Она ерзает на месте, поправляя кардиган, но все еще смотрит, все еще ждет, когда я придумаю что-то, что может привлечь ее внимание.

— Бесплатный кофе каждое утро? — предлагаю я, высматривая хоть какой-то проблеск интереса.

Ее брови поднимаются на долю дюйма, все еще не впечатлены.

Я резко выдыхаю.

— С тобой сложно, — бормочу я.

Она возвращает внимание к экрану, и я ругаюсь себе под нос. Я потерял ее.

— Тишина? — продолжаю я. — Я могу дать тебе, ну, минут пять тишины. Максимум.

Она слегка поворачивает голову, словно обдумывая, но это не впечатленное выражение так и не покидает ее лица. Ноль из трех.

— Ладно, час, — говорю я, подаваясь вперед. — Никакой болтовни, никаких шуток. Что скажешь?

По тому, как она выпустила воздух через нос, я понимаю, что это тоже «нет».

Я прищуриваюсь, ухмыляясь.

— Тебя трудно прочесть, знаешь об этом?

Мэйси просто приподнимает бровь, по-прежнему не уступая мне ни дюйма. Я вздыхаю, оглядываясь вокруг в этой лекционной дыре. Профессор все еще бубнит о ком-знает-чем, а какой-то парень двумя рядами ниже стучит ручкой по столу. Шум начинает затихать, когда я возвращаю свое внимание к Мэйси.

— Ладно, тогда. — Я делаю паузу, изучая ее профиль. То, как свет падает на изгиб ее носа, маленькие веснушки, разбросанные по щекам. Крошечные детали, которых я раньше не замечал, но от которых сейчас не могу оторвать взгляд. — Есть парень, который тебе нравится?

Ее пальцы замирают. Всего на долю секунды. Едва заметно. Но я замечаю.

Бинго.

Я ухмыляюсь.

— Есть.

Она напрягается, совсем чуть-чуть, но затем – бац – она снова печатает, как будто от этого зависит ее жизнь.

— Не может быть, — дразню я, наклоняясь ближе. — Ты влюблена.

— Нет, — резко бросает она, слишком быстро.

Я усмехаюсь.

— Ври мне сколько хочешь, веснушка. Но я вижу это как белый день.

Ее взгляд переключается на меня при этом сорвавшемся с языка прозвище, но она быстро качает головой, пытаясь отмахнуться, с головой погружаясь обратно в экран.

— Хочешь, помогу с этим? — спрашиваю я.

Ее глаза встречаются с моими, между бровями образуется складочка.

— Я этого не говорила.

— Но ты и не сказала, что нет, — парирую я, сияя улыбкой. — Да брось. Дай мне помочь тебе.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, и она отводит взгляд.

— Я не буду с тобой об этом говорить.

— Почему нет? — усмехаюсь я. — Я парень. Я знаю, как парни думают. Я мог бы стать ценным ресурсом.

Мэйси резко выдыхает, раздраженно, затем смотрит на меня искоса.

— Ты последний, к кому бы я пошла за советом.

— Именно поэтому тебе стоит передумать. — Я наклоняю голову, изучая ее реакцию. — Никто бы такого не ожидал.

Она отвечает не сразу, просто смотрит на меня целую вечность.

— Ты выматываешь, — бормочет она.

— Да, но я делаю это очаровательно, — говорю я с улыбкой.

Она вздыхает, и ее взгляд снова падает на экран, но она не начинает печатать.

— У меня нет времени нянчиться с тобой, — бормочет она себе под нос.

Я пожимаю одним плечом.

— Мне не нужна нянька. Просто кто-то, кто поможет мне понять все это дерьмо, чтобы я не вылетел.

Она хмурится, наверняка взвешивая все «за» и «против» того, чтобы просто врезать мне по лицу. Не могу ее винить.

Я готовлюсь, пару раз моргаю, мои плечи поникают от поражения, готовясь к неизбежному отказу. Но затем она вздыхает, и мой взгляд переключается на нее.

— Ладно, — говорит она с резким выдохом. — Я буду твоим репетитором.

Я моргаю.

— Подожди. Серьезно?

Мэйси долго держит мой взгляд, будто еще раз проверяет, не совершает ли она величайшую ошибку в своей жизни.

— Я делаю это не ради тебя.

Я приподнимаю бровь.

— О?

Она свирепо смотрит на меня.

— Я просто больше не вынесу твоего нытья ни на одной лекции.

Я не могу сдержать улыбку.

— Так значит… это миссия милосердия.

— Нет, — отрезает она. — Это минимизация ущерба.

Я усмехаюсь, наклоняясь чуть ближе, пытаясь сохранить легкое настроение.

— Знал, что ты в конце концов сдашься, веснушка.

Мэйси закатывает глаза.

— Я уже об этом жалею. — Она бросает на меня мертвенно-серьезный взгляд. — Еще хоть слово о симпатиях, и я ухожу.

Улыбка трогает мои губы, прежде чем я успеваю это остановить.

Я закидываю руку на спинку ее стула.

— Не обещаю.

Она качает головой, но как раз перед тем, как она отворачивается, я замечаю крошечное движение в уголке ее рта.

Да. Игра началась.





6. Мэйси


Когда Остин Роудс впервые попросил меня стать его репетитором, я подумала, что он шутит.

Не потому, что он из тех парней, которые шутят таким образом – по крайней мере, я так не думаю, – а потому что я не думала, что кто-то вроде него вообще подумает попросить о помощи кого-то вроде меня.

В нашей программе есть по крайней мере пять других репетиторов, которые ухватились бы за возможность провести час наедине с Остином Роудсом. И я не из их числа.

Он самоуверенный хоккеист. Громкий, вечно окруженный людьми, из тех, кто входит в комнату так, будто она принадлежит ему. Девушки вьются вокруг него, как вокруг солнца, и его это никогда особо не заботит. Сомневаюсь, что он это вообще замечает. Такая легкая популярность достается только тем, кто с ней родился.

Я же, с другой стороны, нет.

Так что нет, я не понимала, почему он попросил меня. Он никогда не разговаривал со мной раньше. Я сижу на последнем ряду, веду подробные записи, раскрашиваю свой ежедневник по цветам. Он появляется с десятиминутным опозданием и проводит большую часть лекции в пол уха, перешептываясь с друзьями.

Мы существуем в разных академических экосистемах.

Потому что… ну, он бы не заткнулся, пока я не соглашусь. Но еще и потому, что я в этом хороша. Умная. Организованная. Круглая отличница еще со школы. Я умею объяснять доходчиво, умею разбивать информацию на понятные части.

И помощь Остину – неважно, как часто он будет сверкать своей белозубой улыбкой – ничем не будет отличаться.

И все же я бы соврала, если бы сказала, что сердце у меня не колотилось, когда я собирала учебники после пары на днях, потому что мой мозг просто не умеет не катастрофизировать.

Мой мозг не умеет оставлять вещи в покое. Он придирается к каждому слову, прокручивает каждый взгляд и выдумывает сотни возможных исходов.

Надумывать лишнее – мой режим по умолчанию. Я веду целые диалоги в голове еще до того, как успеваю вымолвить хоть слово.

Это изматывает.

Я толкаю дверь на каток и сразу чувствую, как знакомый холод проникает в кости. Но первое, что меня поражает, когда я вхожу, – это безошибочно узнаваемый звук хоккейных лезвий, режущих лед. Парни должны были освободить лед десять минут назад. Но, конечно, они все еще там, никуда не спешат, будто тут они хозяева.

Невероятно.

Я закатываю глаза. Вот почему я терпеть не могу хоккеистов. Они чувствуют себя привилегированными, расхаживают с этим самодовольным видом, будто заправляют всем университетом. И теперь, из-за них, лед превратился в кашу, в снег, а значит, нам придется ждать, пока ледовой комбайн обновит его.

— Вы издеваетесь? — Тренер Никки появляется рядом с нами, скрестив руки, уставившись на каток. — Они отнимают наше время тренировки.

Несколько девчонок, стоящих рядом, в ответ стонут.

— Они делают так каждый раз, — говорит одна, закатывая глаза.

— Ой, я знаю, — добавляет другая с легким смешком. — Но, честно говоря, на них так приятно смотреть, что мне почти плевать.

Тренер поднимает бровь, затем качает головой.

— Идите переодевайтесь. Я попробую это ускорить.

Девочки направляются к раздевалке группой, разговаривая друг с другом. Я иду на несколько шагов позади, моя спортивная сумка легко подпрыгивает у бедра.

Все начинают переодеваться, снимают куртки и свитера, беззаботно болтая. Я вижу, как несколько девчонок без колебаний выпрыгивают из джинсов, оставаясь в лифчиках и стрингах.

Я? Я направляюсь прямо в душевые, ныряя в кабинку с сумкой, как будто это само собой разумеющееся. Я делаю это на каждой тренировке с двенадцати лет. Я никогда не раздеваюсь при других девчонках. Не потому, что я стыжусь своего тела, а потому что я его осознаю.

Осознаю, как сильно оно отличается от их тел.

Я захожу в кабинку и запираю дверь за собой, прежде чем начать стягивать одежду.

Я натягиваю черные леггинсы, затем мягкую розовую куртку на молнии, которую всегда ношу, поверх белой футболки. Поправляю подол и надеваю бледно-розовые гетры, скручиваю волосы в пучок.

Когда я выхожу обратно, девчонки все еще переодеваются, болтая о каком-то парне из футбольной команды. Я сажусь в конце скамейки и сосредотачиваюсь на том, чтобы поправить гетры.

Затем тянусь к телефону, и мои глаза загораются, а сердце начинает колотиться, когда я вижу новое сообщение от Шестого.

— Привет.

Я моргаю, слегка вздрогнув, и поднимаю взгляд. Саванна стоит передо мной, ее светлые кудри убраны в ободок, наушники болтаются на шее. Мне требуется секунда, чтобы понять, что она обращается ко мне.

Голос застревает в горле, прежде чем я выдавливаю тихое:

— Привет.

Она неопределенно указывает вниз.

— Ты сидишь на моей куртке.

Точно. Ну, конечно.

— Ох, — я вскакиваю на ноги так быстро, что моя бутылка с водой опрокидывается и с глухим стуком падает на пол. — Извини. Я не заметила.

Она больше ничего не говорит. Просто наклоняется, хватает куртку и уходит.

Я опускаюсь обратно на скамейку, лицо горит, подбираю бутылку и снова смотрю в телефон, где все еще открыто сообщение от Шестого.

Я медленно выдыхаю, мои большие пальцы зависают над экраном, пока я читаю его сообщение.

ШЕСТОЙ:

Признание: однажды я инсценировал телефонный звонок, чтобы уйти с пары. Кажется, я сказал, что у моей собаки пищевое отравление. У меня даже собаки нет.

Улыбка трогает мои губы, прежде чем я успеваю это остановить. Я откидываюсь на шкафчик и печатаю ответ.

Я:

Жестоко. Бедная воображаемая собака.

ШЕСТОЙ:

Он полностью поправился. Настоящий боец. Выкарабкался вопреки всему.

Я сдерживаю смех. Это самая легкая часть моего дня. С Шестым мне не нужно думать о том, как я выгляжу, как звучу или не слишком ли, странно скатались леггинсы сзади. Он меня не знает. Я не знаю его. Почему-то так даже лучше.

Я:

Признание. Ненавижу телефонные звонки.

ШЕСТОЙ:

Все, что стоит сказать, можно отправить по электронной почте.

Я:

Именно.

На экране появляются три точки и исчезают пару раз, прежде чем приходит его ответ.

ШЕСТОЙ:

Значит ли это, что у меня нет ни шанса, что ты когда-нибудь возьмешь трубку, если я позвоню? Хотя бы разок?

Мое сердце колотится в груди. Мои пальцы замирают над клавишами.

Потому что правда в том, что я действительно хочу услышать его голос. Я хочу знать, звучит ли он так, как я представляю. Смеется ли он так, как я читаю его сообщения.

Но мне и страшно.

Звонки кажутся рискованными. Будто это разрушит чары. Лишит тайны.

Он может услышать мой голос и узнать меня.

Или хуже. Я могу узнать его.

И я не готова к этому.

Прямо сейчас все идеально. Безопасно. Секретно. Просто два анонимных человека, рассказывающих друг другу свои признания.

Мои пальцы зависают над экраном на несколько секунд, прежде чем я печатаю ответ.

Я:

Слишком рискованно.

ШЕСТОЙ:

О-оу. Думаешь, влюбишься в мой голос?

Я закатываю глаза, улыбаясь как полная идиотка. Мне становится так тепло и уютно и... счастливо. Со мной это всегда, когда я говорю с ним.

Я:

Ага, размечтался.

ШЕСТОЙ:

Вообще-то, да.

И вот теперь я краснею. Потому что, блять, что на это вообще ответить?

ШЕСТОЙ:

Так чего я еще о тебе не знаю?

Я делаю паузу. Список длинный. Очень длинный. Слишком много вещей, которые я никогда не произносила вслух, и слишком много таких, которые я не сказала бы незнакомцу – даже тому, с кем мне нравится разговаривать больше, чем с большинством реальных людей.

Я останавливаюсь на маленьком признании, не желая портить настроение.

Я:

Ненавижу конфеты со вкусом апельсина.

ШЕСТОЙ:

Черт. Это жестоко. Я собирался сделать предложение с пакетиком апельсиновых Skittles.

Я:

Рада, что избежала этой катастрофы. На вкус они как чистящие средства.

ШЕСТОЙ:

Ладно, справедливо. Вишня все равно рулит.

Я замираю, уставившись на его последнее сообщение. Это просто небрежный комментарий. Но у меня в животе все переворачивается, будто он значит больше, чем должен.

Я поднимаю взгляд, наблюдая, как другие девушки двигаются вокруг, будто меня нет. И, как ни странно, сейчас меня это не особо беспокоит. Не тогда, когда есть с кем поговорить, кому действительно интересно, что я скажу, даже если я не знаю его имени.

Я сглатываю и затягиваю шнурки перед выходом из раздевалки. Я привыкла быть невидимкой. Особенно для девчонок здесь. Я думала, все изменится, когда я поступлю в колледж и буду кататься с кучей других девушек. Но ничего не изменилось.

Единственный человек, с которым я не чувствую себя невидимкой, – это моя младшая сестра Лотти. Ей шестнадцать, она в сто раз круче, чем я когда-либо была, и у нее больше друзей, чем у меня, наверное, будет за всю жизнь. А еще она единственный человек, которому я рассказываю все. Это… грустно, наверное.

Но она никогда не дает мне почувствовать, что меня «слишком много». Или что меня «недостаточно». Она слушает меня, когда бы мне ни приспичило поныть о чем угодно, и я бы ни на что ее не променяла.

Просто… мне бы хотелось, чтобы у меня был кто-то, кроме сестры, с кем можно поговорить. Кто-то, с кем можно было бы тусоваться, куда-то ходить и просто…

Я вздыхаю, ступая на лед, и сумбурные мысли в голове затихают. Я толкаюсь вперед, и каждое движение лезвия оставляет на поверхности приятный скрежет.

Поверхность гладкая и свежая, я кружу по катку, сначала медленно, позволяя себе погрузиться в ритм. Мое тело знает эту хореографию как свои пять пальцев. Это единственное место, где я чувствую себя полностью собой. Сильной. Грациозной. Даже красивой – хотя я никогда не произнесу это вслух.

Я достаточно времени потратила на попытки сжаться и стать меньше в каждой комнате, куда вхожу, чтобы знать, что я не стройная и не длинноногая, как девушки, которые делают тройные прыжки как ни в чем не бывало. У меня все трясется, когда я прыгаю. Мои бедра соприкасаются, даже когда я стою прямо. Я мягкая там, где они выточены, округлая там, где они стройные. И все же я здесь. И я заслуживаю быть здесь.

Другие девушки рассредоточены по льду, отрабатывая спирали и болтая между заходами. Я смотрю на них, скользящих так, будто родились с коньками на ногах.

Одна девушка безупречно исполняет двойной тулуп, и я вижу, как другие одобрительно кивают.

Я отрываю взгляд, делаю несколько разминочных кругов, стряхивая волнение. Мое тело знает, что делать. Мышечная память берет верх, и я вхожу в ритм.

Я перехожу в либелу, держа руки вытянутыми, затем медленно поднимаю одну ногу за спиной, захватывая лезвие и крепко удерживая его. Растяжка жжет плечо и бедро, но вращение кажется сбалансированным. Контролируемым.

— Локоть выше! — кричит тренер от бортика. — Держи линию на выезде!

Я киваю, опуская ногу обратно на лед. Она права, выезд был неаккуратным. И все же, неплохо. Лучше, чем на прошлой неделе.

Я отталкиваюсь снова, скользя, чтобы набрать скорость для прыжка, над которым работаю уже несколько месяцев. Двойной аксель – отталкивание с переднего наружного ребра, два с половиной оборота в воздухе, приземление на другую ногу.

У меня получалось его на тренировках, в медленных отработках.

Но никогда на скорости.

Может быть, сегодня.

Я набираю скорость вдоль бортика, руки прижаты к телу, дыхание ровное, и иду во вращение, но зубцы моего конька задевают лед, и я сильно падаю.

Воздух вышибают из меня, когда я затормаживаю.

Я лежу секунду. Не потому, что мне больно. Просто... ошеломлена. И уставшая. И, возможно, немного унижена.

Голос тренера прорезает каток.

— Мэйси, подними правое бедро! Думай о том, чтобы протащить свою задницу через прыжок. Ты садишься назад слишком рано.

Я морщусь, киваю и поднимаюсь со льда.

— Отлично, Карли, — кричит тренер другой девушке. — Классно удержала приземление!

Я встаю и пробую снова.

Фигурное катание – это тонна повторений. Ты лажаешь, ты пробуешь снова. Падаешь, исправляешь ребра, тайминг, свои чертовы бедра и идешь опять.

Со следующей попытки я перекручиваю. Приземление слишком широкое. Лезвие шатается, и мне приходится опустить руку на лед, чтобы не упасть.

Я возвращаюсь на позицию. Дышу. Сосредотачиваюсь. Пробую снова.

С третьей попытки я прохожу отталкивание, выталкиваю бедра вперед и вспоминаю слова тренера. Мои руки блокируются, корпус напряжен. Я делаю оборот, два, потом еще половину и чисто приземляюсь.

Я выезжаю, пульс бешеный, сердце в горле.

Святое дерьмо... Я сделала это. Я действительно приземлила его.

— Лучше, — говорит тренер, кивнув в мою сторону.

Я выдыхаю, не в силах сдержать улыбку.

Мне хочется кому-то рассказать. Хочется написать Шестому: «Ты не поверишь, что я только что сделала ».

Но я не могу.

Я не могу сказать ему, что я фигуристка. Таково правило. Никаких имен. Никаких конкретных деталей.

Только секреты. Только признания.

А это? Это часть меня, которую ему не разрешено знать.

Но все же.

Может, я и не выгляжу так, будто принадлежу этому месту.

Но я принадлежу. Даже если мне придется повторить это сто раз, чтобы поверить – я на своем месте.

И я только что это доказала.





7. Остин


Иногда я готов поклясться, что весь мир ополчился на меня, чтобы выжать все соки.

К тому времени, как я добираюсь до дома, я полностью спекся. Физически, ментально – и как там еще можно. Пары, зал, а потом еще и тренировка сверху. Голова все еще идет кругом, когда я толкаю дверь и вхожу внутрь.

— Скажите мне, что кто-то притащил еду, — стону я, вваливаясь на диван и скидывая кроссовки.

Райан даже не поднимает взгляда от телефона.

— У тебя есть две ноги и кошелек. Разберешься.

Я хватаю диванную подушку и подкладываю под голову.

— Я эмоционально раним. Меньшее, что вы могли бы сделать, – это покормить меня.

Нейтан отрывает взгляд от телефона, приподнимая бровь.

— Ты отстранен от игр, а не приговорен к голодной смерти.

— Кухня вон там, — добавляет Райан, кивая в сторону плиты.

Я бросаю на нее короткий взгляд и кривлюсь.

— Вы же знаете, я не умею готовить. Для этого Бог и придумал доставку.

Логан откидывается на диване, закинув руку на спинку.

— Парни, не хотите заценить тот новый бар возле кампуса сегодня?

Я смотрю на Нейтана. Он пожимает плечами.

Райан не задумывается.

— Не могу. У меня планы.

Я ухмыляюсь.

— Дай угадаю. Свидание с твоей PS5?

Он бросает на меня самодовольный взгляд.

— Горячее, — говорит он с усмешкой. — Изабелла.

Нейтан стонет и откидывает голову на подушку.

— Ради бога. Опять?

Райан берет чипсину из миски и кидает в него.

— Можешь вести себя менее драматично?

— Она моясестра , чувак.

Я его даже не виню. Мысль о том, что моя младшая сестра встречается с хоккеистом, заставляет меня хотеть залезть в нору и не вылезать оттуда. Мы же худшие люди на свете.

Райан просто пожимает плечами, на губах играет наглая ухмылка.

— И она меня любит.

Нейтан фыркает.

— Раньше она ела клей и считала «Классный мюзикл» вершиной кинематографа. Ее вкусы всегда были сомнительными.

Райан посмеивается.

— Тебе пора смириться, бро. Она выбрала меня.

Нейтан толкает его в плечо.

— Очевидно, она обожает принимать хреновые решения.

— Видимо, это семейное, — парирует Райан с ухмылкой.

Логан заливается смехом.

— Эй, через сколько мы начнем называть Райана твоим шурином?

Лицо Нейтана становится каменным.

— Не смей.

— Я уже представляю свадьбу, — говорю я, закидывая руки за голову. — Одинаковые смокинги. Ты рыдаешь на заднем плане.

— Я лучше себя подожгу, — бормочет Нейтан.

— Привыкай ко мне, — подмигивает Райан. — Семейные ужины, праздники, одинаковые рождественские пижамы…

Нейтан хватает ближайшую подушку и заряжает ему по голове.

— Заткнись нахрен.

Райан смеется, он будто живет ради таких моментов. И, честно говоря, возможно, так оно и есть.

Это лучшая часть дня. Сидеть в кругу своих, нести чушь, никакого давления. Просто парни дурачатся. На минуту я могу притвориться, что не тону в стрессе из-за недописанного эссе или стипендии, которая висит на волоске. Притвориться, что я не в одной плохой оценке от потери всего.

Прямо сейчас?

Я просто дышу.

Я растягиваюсь на диване.

— Вдохновляющее зрелище – наблюдать за расцветом истинной любви, пока я медленно вылетаю из колледжа.

Райан делает глоток воды и вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Я думал, у тебя есть репетитор?

— Я над этим работаю, — бормочу я.

Технически правда. Я согласился принять помощь от той, кто на меня почти не смотрит и может «слиться» в любую минуту.

— Будешь готов к плей-офф?

— Планирую. — Я закидываю ноги на кофейный столик.

Было тяжело. Приходить на тренировки, зная, что не выйдешь ни на одну смену. Просто стоять за скамейкой, расставлять фишки, обматывать клюшки – делать все, что нужно. Я шучу, громче всех в раздевалке, веду себя так, будто я все еще часть команды.

Но, черт возьми, я скучаю по льду.

Скучаю по ощущению катка под лезвиями, по звуку клюшки, разрезающей воздух при пасе. Адреналин, шум, драйв. Я скучаю поигре .

И если я скоро не возьму себя в руки, я до смерти боюсь, что потеряю это навсегда.

Нейтан поднимает взгляд от телефона.

— Не забудь, что через две недели у тебя промежуточный экзамен.

— Шикарно, — отвечаю я с сарказмом. — Не терпится и его завалить.

Они смеются. Я тоже смеюсь. Или, по крайней мере, притворяюсь.

Я мастер в том, чтобы заставлять людей смеяться, быть тем самым «клоуном», над которым они качают головой. Так я и делаю. Продолжаю шутить, не затыкаюсь. Если я правильно играю свою роль, никто не замечает трещин.

Но внутри… это жалит.

Я шучу об отчислении так, будто это просто удачный панчлайн. Будто я не просыпаюсь каждый день с этим страхом, туго свернувшимся в груди.

Потому что это не смешно. Это, блять, до ужаса страшно.

Я здесь не потому, что мои родители сделали щедрое пожертвование как выпускники. У меня нет страховки или плана «Б». Хоккей – это и есть план. Моя полная стипендия – единственная причина, по которой я вообще здесь нахожусь. Если я все испорчу – если меня не задрафтуют – то моя мама так и будет драить полы в той пафосной школе для богатых деток, которым никогда не нужно париться о будущем. А Скарлетт? Она начнет верить, что колледж – это просто мечта для детей, у которых отцы получше и карманы поглубже.

Так что да, я шучу. Это легче, чем говорить, что я до усрачки боюсь, что никогда не буду достаточно хорош.

Потому что если я провалю это – если не исправлюсь – я подведу не только себя.

Я подведу их. Мою маму. Скарлетт. Всех, кто когда-либо верил, что у меня получится.

И я не знаю, сколько еще шансов у меня будет, прежде чем эта вера закончится.

— Я наверх, — говорю я, со стоном отталкиваясь от дивана.

Райан смотрит на меня.

— Свидание с подушкой?

Логан фыркает, уплетая чипсы.

— С его правой рукой, скорее.

Я ухмыляюсь, бросая на него взгляд.

— Эй, по крайней мере, моя правая рука никогда меня не динамит.

Они посмеиваются мне в спину, пока я поднимаюсь по лестнице.

Я толкаю дверь и позволяю ей захлопнуться за мной. Бросаю рюкзак на пол и тянусь под кровать за гитарой.

Я падаю на кровать, проводя по ней руками. Она поношенная, дерево в некоторых местах гладкое от времени, струны немного потускнели, но это все равно лучшая вещь, которая у меня есть.

Я настраиваю ее на слух, мои пальцы движутся инстинктивно, пока звук не становится правильным.

Я не играю для кого-то. Ни на вечеринках, ни для парней. И уж точно не в сети.

Начинаю перебирать мелодию, которую набросал пару недель назад. В ней есть что-то, что я до сих пор не понял.

Я пишу песни не ради внимания. Я пишу, потому что это единственное место, где мне не нужно притворяться, что все в порядке, или что я веселый, или громкий.

Бью по струнам мягче, позволяя звуку заполнить комнату.

Затем мой телефон вибрирует.

Я смотрю вниз, видя имя Скарлетт на экране.

Я зажимаю медиатор в зубах и отвечаю на звонок.

— Как дела, малышка?

— Почему у тебя такой голос, будто тебя переехал грузовик?

Я усмехаюсь, качая головой, и вынимаю медиатор изо рта.

— И тебе привет, Скар, — отвечаю я.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Я откидываюсь на кровать, переводя взгляд на потолок.

— Ага. Просто устал. Долгий день. Как школа?

— Скучно. А у тебя?

— Тоже скучно. Только моя еще и стоит бешеных бабок, и может разрушить мою жизнь.

Она смеется. Я скучаю по этому смеху. Я скучаю по тому, как щекотал ее и бесил до чертиков.

— Ты такой драматичный. Ты сыграл что-то новое?

— Может быть. — Я сажусь, прислонившись спиной к изголовью. Бренчу несколько мягких аккордов, не совсем уверенный, что они звучат как надо. — Вот это вроде не отстой.

— Ты так говоришь каждый раз. — Она смеется.

Я усмехаюсь.

— Может, я просто скромный. И стабильный.

На том конце наступает пауза.

— А может, ты просто боишься, что людям это реально понравится.

Я на секунду перестаю играть, пальцы замирают над струнами. Блять, а ведь она в чем-то права.

— Ты звучишь как мой психолог.

— Я и есть твой психолог. И мои расценки растут.

Я смеюсь и возвращаюсь к ритму.

— Так хочешь послушать или нет?

— Сам знаешь, что хочу.

Я поудобнее перехватываю гитару и начинаю перебирать струны. Пальцы двигаются на автопилоте, как всегда, когда я пытаюсь расслабиться. Это еще не песня, просто несколько аккордов, которые никак не выходят из головы. Все еще сыровато, но это нормально.

— Это очень круто, — говорит она через какое-то время. — Тебе стоит это выложить.

— Не-а. — Я откладываю гитару. — Мне достаточно того, что это слышишь ты.

Она вздыхает, зная, что я никогда ничего не выложу, сколько бы она ни просила.

— Когда ты домой?

— Скоро, — уверяю я ее, проводя рукой по волосам. — Может, на зимних каникулах.

— Лучше приезжай. Я скучаю по тебе или типа того.

Я усмехаюсь.

— Я тоже скучаю, малышка.

Большинство людей рады свалить подальше от семьи, но Скар и мама – самые важные люди для меня.

Я до сих пор помню, как учил ее кататься на коньках. Мама работала допоздна, а мне нужно было тренироваться. Отца не было рядом, так что я всегда должен был быть за него. Я возил Скарлетт по катку, ее крошечные ручки вцепились в дорожный конус, как в спасательный круг. Она визжала каждый раз, когда думала, что может провалиться сквозь лед.

Она ненавидела это. Не фанатка катания, что, честно говоря, я не понимаю. Катание – одна из лучших вещей в мире. Но она всегда любила смотреть, как я играю. Она сидела на трибунах, болтая ногами, с пакетиком Skittles на коленях. Она делала плакаты для моих игр, и я до сих пор храню каждый из них в шкафу.

Мы болтаем еще несколько минут. Она жалуется на математику, я угрожаю позвонить ее учителю. Она издевается над моим музыкальным вкусом, я говорю, что у нее его вообще нет. Все легко и весело. Обожаю эту малявку.

После того как мы вешаем трубку, я скидываю одежду и иду в душ. Закончив, обматываю полотенце вокруг талии и стираю пар со стекла, на несколько секунд замирая перед своим отражением.

Все тот же беспорядок.

Все так же притворяюсь, что у меня все схвачено, хотя понятия не имею, что творю.

Я натягиваю спортивные штаны и падаю обратно на кровать, хватая телефон. Проверяю, нет ли новых сообщений от той самой девчонки, которая не выходит у меня из головы каждый чертов день.

Я даже не знаю ее настоящего имени, но каждый раз, когда загорается экран, я надеюсь, что это она.

Проверяю телефон. От Черри ничего.

Вместо этого я бесцельно листаю соцсети, пока что-то не заставляет меня остановиться.

Мэйси Уилсон подписалась на вас.

Я мгновенно перехожу в ее профиль. Он довольно пустой, всего несколько фото, но мой взгляд цепляется за закрепленное видео. Кликаю на него.

Я нажимаю «play », не особо чего-то ожидая, просто из любопытства. Но как только видео начинается, я застываю.

Она скользит по льду так грациозно, что я моргаю от шока. Как это может быть та самая упрямая девчонка, которая на днях на меня даже не смотрела? Она поднимает ногу, наклоняясь вперед, и двигается по катку так, будто она здесь королева.

А потом она начинает вращаться. Быстро. Очень быстро. Она поднимает руки над головой, вращаясь, и через несколько секунд совершает прыжок, кружась в воздухе. Она идеально приземляется, скользя назад с вытянутыми руками.

Я моргаю. Перематываю на пять секунд назад. Смотрю снова.

Господи.

Я знал, что она катается. Но это? Это другой уровень. Она не просто хороша, она невероятна. Острая и сосредоточенная, и такая, блять, грациозная, что у моего мозга случается короткое замыкание.

Я моргаю. Листаю до следующего видео.

Это под какую-то старую песню Адель – вообще не мой вайб – но, черт, как же оно подходит.

Она погружается в поворот, ее нога описывает дугу сзади, и это так, блять, красиво, что я не могу перестать смотреть. Она движется так, будто лед – это продолжение ее самой.

Я не знал, что она умеет так двигаться.

Не знал, что кто-либо вообще умеет.

Я дважды нажимаю на сердечко, не думая.

Затем, потому что не могу удержаться, отправляю ей сообщение.

Я:

сталкеришь меня веснушка?

Она отписывается от меня.

Мгновенно.

Я заливаюсь смехом. Дерзкий ход.

Прежде чем я успеваю решить, писать ли ей снова, телефон вибрирует, и на моих губах расплывается улыбка, когда я вижу ответ от нее.

МЭЙСИ:

Я не сталкерила. Это было для исследования.

Я:

о как? и что же ты исследовала?

МЭЙСИ:

Правда ли твое эго такое огромное, как все говорят.

Я:

и...

МЭЙСИ:

Безрезультатно. Слишком много фото без футболки.

Я:

то есть ты хочешь сказать, что отвлеклась?

МЭЙСИ:

Скорее, испытала отвращение.

Я:

раз уж ты так явно мной очарована…

МЭЙСИ:

Это не так.

Я почти вижу, как она закатывает свои ярко-голубые глаза.

Посмеиваюсь про себя, качая головой. Она такая, блять, упрямая.

Я:

и явно в стадии отрицания. как насчет того, чтобы дать мне второй шанс реабилитироваться и назначить время для занятий?

Я стучу ногой по полу, ожидая ответа. Пальцы сжимают края телефона, под кожей покалывает от волнения. А что, если она пошлет меня куда подальше? Честно, я бы не винил ее, но она – единственное, что стоит между мной и моей мечтой.

Меня вырывает из мыслей вибрация телефона. Смотрю на экран.

МЭЙСИ:

Среда. Четыре часа. Библиотека. Я принесу конспекты. Ты принеси работающий мозг.

Я:

многого просишь.

МЭЙСИ:

Я в курсе.

Я:

это свидание.

МЭЙСИ:

Это репетиторство.

Я:

почему не может быть и тем, и другим?

Она не отвечает, и я откладываю телефон, все еще улыбаясь.





8. Мэйси


Библиотека почти пуста, когда я прихожу.

Я направляюсь прямиком к дальнему столу. Он стоит в углу, там тихо, хороший верхний свет и две розетки. Я бросаю сумку на стул рядом и начинаю раскладывать вещи. Учебник, слайды с лекций, карточки, тетрадь, ручки. Все уже организовано, но я все равно перепроверяю. Разноцветные заметки. Диаграммы. Карточки, сгруппированные по главам.

Я не делаю ничего вполсилы, когда дело касается репетиторства. Особенно когда парень, которому я помогаю, и так висит на волоске.

Проходит пять минут.

Затем десять.

Я постукиваю ручкой по краю тетради, перелистывая страницу, хотя даже не читаю. В библиотеке так тихо, что слышно гудение ламп и слабое тиканье старых часов у стойки регистрации.

Его все еще нет.

Я проверяю телефон. Нет сообщений. Нет пропущенных звонков.

Где, черт возьми, он?

Я совершенно ясно сказала: в четыре. Не «около четырех», не «как-нибудь вечером». В четыре.

Я выдыхаю и откидываюсь на спинку стула, скрестив руки. Может, мне просто уйти? У меня самой на следующей неделе экзамен. Я не для того освобождала время, чтобы он меня динамил.

Я тянусь за пеналом, когда слышу эхо шагов по полу.

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть входящего Остина Роудса с видом человека, у которого полно времени. Толстовка расстегнута поверх обтягивающей серой футболки, рюкзак свисает с одного плеча.

Он замечает меня и направляется к столу.

Он не спешит, хотя опоздал на десять минут. Просто вальяжно подходит, падает на стул напротив и сползает так низко, что, кажется, сейчас вообще соскользнет на пол. Его рюкзак с глухим стуком грохается на стол.

— Извини, что опоздал, — говорит он, проводя рукой по волосам. Он достает помятую пачку чипсов из кармана толстовки и поднимает ее. — Торговый автомат меня ограбил. Я нанес ответный удар. — Он сверкает ленивой улыбкой, затем засовывает руку в пакет и отправляет чипсину в рот.

Я смотрю на него, не моргая. Он это серьезно?

— Поздравляю с победой, — сухо говорю я. — Можем мы уже начать? Мы уже отстаем от графика.

Я беру маркер и возвращаюсь к выделению заметок перед собой.

На мгновение он замолкает. Я чувствую, что он наблюдает за мной, но не поднимаю глаз, даже когда его стул скрипит, когда он подается вперед.

— Хочешь? — спрашивает он, суя мне в лицо пачку чипсов.

Я качаю головой, не поднимая взгляда.

— Итак... — говорит он, убирая Cheetos обратно в рюкзак. — Какой план игры?

— Ты читаешь, — говорю я, пододвигая к нему лист бумаги. — Я помогаю.

— О-оу, — его брови взлетают до самой линии роста волос. — Ты строгая.

Я вздыхаю и наконец встречаюсь с ним взглядом.

— Остин. Ты проваливаешься. Сейчас не время для шуток.

Он моргает, будто я застала его врасплох. Его глаза встречаются с моими и задерживаются. Всего на секунду. Достаточно долго, чтобы я задумалась, нет ли у меня на лице чего-то. Затем он качает головой, и эта медленная, кривоватая ухмылка возвращается на место.

— Для шуток всегда есть время.

Я закатываю глаза и пододвигаю стопку бумаг через стол, тыкая кончиком маркера в первый абзац.

— Начинай читать.

Остин стонет.

— Обязательно?

— Да.

Он наваливается на стол, его подбородок с мягким стуком касается дерева.

— Не можешь просто объяснить мне? — спрашивает он, переведя взгляд на меня. — Тебе идет этот образ учительницы. — Он расплывается в самоуверенной ухмылке. — Очень сексуально, кстати.

Я прищуриваюсь.

— Читай.

Он снова стонет, хватает бумаги и открывает лист с заданиями. Сначала он ведет себя громко. Шутит, пытается отвлечь меня. Но когда он начинает читать, то замедляется. Слова его подводят. Он спотыкается на предложении и бормочет что-то себе под нос.

Другая строка. Еще одна пауза. Он чешет затылок, вздыхает и начинает заново.

Он слишком долго пялится на следующее предложение, прежде чем начать.

— Пре… дель… ная… по… лез… ность… по… треб… ления…

— Продолжай, — подбадриваю я его.

Он продолжает, но с остановками. Неровно. И чем дольше это длится, тем более напряженным он становится. Его колено начинает подпрыгивать под столом. Он трет затылок, затем наклоняется вперед, будто приближение к странице поможет.

Наконец он выдыхает и бросает лист на стол.

— Этот шрифт какой-то агрессивно мелкий.

Я смотрю на лист. Обычный двенадцатый кегль, Times New Roman.

Я ничего не говорю. Просто жду.

Он возится с краем толстовки, крутит ткань в руках.

— Ладно, слушай. Я стараюсь, хорошо? Просто это не... — Он издает разочарованный звук и не заканчивает предложение.

— Тебе всегда так тяжело дается чтение? — спрашиваю я, хотя уже примерно знаю ответ.

Он колеблется, отводя взгляд, будто пытается исчезнуть в стуле. Затем пожимает плечами, как будто это не проблема.

— Ага.

Я медленно киваю, замечая, как он избегает моего взгляда.

— Тебя когда-нибудь проверяли на дислексию?

Он резко смотрит на меня, брови хмурятся.

— Ага. Когда я был ребенком. — Он моргает, слегка удивленно. — Ты заметила?

Я пожимаю плечом.

— Ты прочитал «позвонки» как «попкорн» дважды.

Напряженная линия его рта смягчается, и у него вырывается тихий смешок. Его улыбка медленно расплывается, на щеках появляются ямочки, а глаза так забавно прищуриваются, что мне приходится отвернуться на секунду. Я не сомневаюсь, что ему многое сходит с рук просто благодаря этим ямочкам.

— Большинство людей просто думают, что я идиот, — говорит он после паузы. — Или ленивый. Или и то, и другое.

Я поднимаю на него глаза, видя вспышку уязвимости.

— Это не так, — заверяю я его. — Ты просто учишься по-другому. — Я медлю, наклонив голову. — Тебе когда-нибудь помогали с этим?

Он издает сухой смешок, который не доходит до глаз.

— Не-а. Я просто научился мастерски импровизировать.

Я откидываюсь назад, сложив руки на груди.

— На импровизации далеко не уедешь. Сейчас ты застрял, верно?

Его улыбка на миг гаснет, будто он не ожидал такой прямоты.

— Слушай, я понимаю. Просить о помощи – это как признать поражение. Но это не так. В этом нет ничего унизительного. Тебе просто нужно чуть больше времени, чтобы слова уложились в голове.

Он встречается со мной взглядом, и в нем что-то промелькнуло.

— Да? Думаешь, ты сможешь с этим помочь?

Я киваю и подаюсь вперед, опираясь локтями на стол и сокращая расстояние, между нами.

— Мы будем делать это медленно. Не нужно набрасываться на все сразу. Будем разбивать текст. Часть прочитаю я, часть ты. Идет?

Он моргает, на долю секунды прищурившись.

— Ты не сдашься? Не бросишь меня?

Иногда мне кажется, что я его раскусила. Самовлюбленный хоккеист, привыкший, что ему все прощают за красивую улыбку. Но когда он говорит что-то подобное, я снова понимаю, как мало на самом деле о нем знаю.

— У тебя нет шансов, — говорю я, качая головой.

Его плечи расслабляются, и его улыбка возвращается, медленная и немного кривая.

Я пытаюсь игнорировать порхание в животе, которое она вызывает. Но когда становится ясно, что это не проходит, я вздыхаю. К черту все. Я тоже человек. А его улыбка чертовски красивая.

Нет смысла отрицать.

Мы работаем почти час.

Я показываю ему, как пользоваться цветными накладками, которые я принесла на всякий случай – синий, кажется, помогает ему больше всего.

В перерывах между строчками он шутит: то драматично вздыхает, то говорит с ужасным акцентом, то спрашивает, считается ли это прелюдией.

Я не удостаиваю это ответом.

Но суть в том, что я начинаю понимать: это не потому, что он не хочет помощи. Наоборот. Он просто не привык получать ее вот так. Без условий. Без осуждения. Без того, чтобы на него закатывали глаза или ставили крест еще до начала.

Мы одолели целых два абзаца. Было трудно. Он постоянно терял строчку. Неправильно читал половину терминов.

Но есть моменты – короткие – когда у него получается. Когда я вижу, как что-то меняется на его лице. Строка, которую он читает без запинки. Слово, которое он выговаривает с первой попытки. Никаких шуток, никакого флирта. Он действительно старается.

И на секунду мне начинает казаться, что в нем скрыто гораздо больше, чем в том самоуверенном парне, за которого я его принимала.

Но затем он все портит.

— Это странно, что твой голос делает всю эту нудятину сексуальной? — спрашивает он, играя бровями.

Я прищуриваюсь.

— Ты хочешь учиться или получить по роже?

Он смеется, откидываясь на стуле.

— Ты в этом хороша.

Я поднимаю глаза.

— Репетиторство?

— Ага. Но еще… — Он пожимает плечами, глядя на страницу. — Ну, типа, ты не бесишь. Не торопишь меня. Не заставляешь чувствовать себя тупым. Это… приятно.

Я моргаю, застигнутая врасплох тем, что он говорит это искренне. Обычно он флиртует, чтобы подурачиться. Отшутиться. Свести все к легкости. Но это другое. Это по-настоящему.

Он наблюдает за мной, и это не тот взгляд, которым он обычно меня награждает. Нет ни ухмылки, ни дразнящего блеска. Только любопытство.

— Итак, — говорит он. — В чем твоя фишка?

Я поднимаю бровь.

— Моя фишка?

— Ага. — Он кивает, скрестив руки на груди. — Ты фигуристка, да? Я видел твои видео.

Я замираю.

У меня внутри все падает на секунду.

— Ты... видел их?

Он пожимает плечами.

— Ты подписалась на меня на днях. Я зашел в профиль. Подай на меня в суд.

Жар ползет вверх по затылку. Отлично.

Остин Роудс, король хоккея и профессиональный бабник, теперь видел, как я кружусь на льду. Просто фантастика.

Я готовлюсь к усмешке, шутке, какому-то саркастическому уколу про блестки или изящные пальчики. Потому что, конечно, именно это и сделал бы хоккеист.

Вместо этого он улыбается.

— Ты крутая, — говорит он. — Реально… очень крутая.

И я не знаю, как на это реагировать.

Моя жизнь на льду всегда была отделена от всего остального. Мир, который я отгораживаю от людей, которые его не поймут. Не то чтобы я этого стыжусь. Я это обожаю, но я привыкла сама решать, когда и как люди увидят эту мою часть.

С ним у меня не было этого выбора.

— Ты краснеешь, — добавляет он с ухмылкой, эти чертовы ямочки снова появляются.

— Нет.

— Еще как краснеешь. Это очаровательно.

Я прищуриваюсь.

— Ты когда-нибудь затыкаешься?

— Не-а, — говорит он без капли стыда. — Это часть моего обаяния.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь прежде, чем успеваю себя остановить. Будь он проклят.

Он ерзает на стуле, и я притворяюсь, что мне совершенно плевать на то, как его колено едва заметно касается моего под столом.

— Почему ты начала заниматься фигурным катанием? — спрашивает он.

Я моргаю.

— Мама отдала меня на балет в шесть лет. Она всегда думала, что это красиво, и мне... это тоже нравилось, — признаюсь я. — Но я влюбилась в фигурное катание. Это было похоже на балет, но на льду. Мне нравилось, что это не про то, чтобы быть самой громкой в комнате. Ты можешь просто... двигаться. Быть тихой. И все равно что-то сказать.

Он наклоняет голову.

— Это прикольно.

В его голосе слышится что-то похожее на интерес и уважение. Это сбивает меня с толку. Парни обычно не слушают меня так. Особенно он.

— А ты? — спрашиваю я. — Почему хоккей?

Его взгляд падает на стол, когда он крутит ручку между пальцами.

— Тоже начал в шесть. Моя мама работает уборщицей в этой пафосной школе для богатых деток. У них был каток, и детям сотрудников разрешали заниматься в их секциях. Она говорила, что во мне слишком много энергии и ее нужно куда-то девать.

Он пожимает плечами, все еще глядя вниз.

— Это всегда было единственным, в чем я был хорош. Когда в школе все было паршиво. Когда… вообще все было паршиво, если честно.

Я немного меняю позу, скрестив руки. Его тон изменился. Шутки исчезли. Голос стал тише. Я никогда не слышала его таким тихим.

— Раньше я чувствовал себя неудачником каждый раз, когда приходил домой с плохой оценкой. Но хоккей? — Он замолкает, взглянув на меня. — Я мог выйти, разогнаться, впечатать кого-нибудь в борт, и на пару часов… казалось, что я не проваливаю все на свете.

В груди что-то сжимается.

Я не знаю, чего ожидала, когда согласилась ему помогать. Наверное, закатываний глаз, раздражения и того, что я буду делать 90% работы, пока он листает ленту в телефоне. Я не ожидала этого. Не ожидала, что он окажется… человеком.

— Но теперь меня отстранили, — говорит он, выдавая смешок, в котором нет ни капли веселья. — Так что… да. Мне типа очень нужно сдать этот предмет. — Он проводит рукой по лицу и бормочет под нос: — Господи, надеюсь, это сработает.

И вдруг до меня доходит. Шутки. Обаяние. Флирт как защита. Это все броня. Ему страшно. И он изо всех сил старается этого не показывать.

— Тебя отстранили от хоккея? — спрашиваю я.

Остин выдыхает.

— Временно, — говорит он, проводя рукой по волосам. Его глаза встречаются с моими, когда они снова падают на стол. — Тренер все равно заставляет меня приходить на тренировки и помогать. Обматывать клюшки. Проводить упражнения. — Он вздыхает. — Это просто гребаный отстой.

Его пальцы отбивают медленный ритм по краю тетради.

— Я скучаю по льду, — говорит он. — Это самое паршивое. Скучаю по жжению в ногах. По холоду. По шуму. Скучаю по состоянию, когда ты вымотан, потому что пахал, а не потому, что три часа пялился в экран, пытаясь понять слова.

Он стонет и откидывается назад, будто эти слова жалят его сильнее, чем он готов признать. Но это чувствуется в его голосе – та искренность, которой не разбрасываются, если не думают, что тебя могут понять.

И, возможно, я понимаю.

Не часть про хоккей. Но потребность в побеге. Ту самую, когда ты знаешь, кто ты есть, когда делаешь то, что значит все, и как все рушится, когда это исчезает.

— Я помогу тебе сдать, — говорю я. Он снова смотрит на меня. — Мы вернем тебя на лед.

Это звучит просто. Но это не так. Я знаю это. Он знает это. И все же я говорю это серьезно.

Остин задерживает на мне взгляд, будто ищет подвох.

— Ты правда думаешь, что это возможно? — спрашивает он.

Я киваю.

— Да. Думаю. Да.

Он пинает меня под столом. Это едва заметное прикосновение – скорее мягкий толчок – но он заставляет меня поднять глаза.

— Знаешь, — говорит он с ухмылкой, — ты гораздо добрее, чем притворяешься.

— А ты гораздо умнее, чем притворяешься. — Я усмехаюсь.

Он издает смешок и шевелит бровями.

— Ты такая сексуальная, когда делаешь мне комплименты.

И мы снова вернулись к шуточкам.

Я одариваю его невозмутимым взглядом.

— Я вполне способна заколоть тебя маркером.

Он довольно скалится.

— Знал, что в тебе живет маленькая маньячка, веснушка.

Когда мы заканчиваем, голова Остина откинута назад, глаза прикрыты, будто он наполовину спит. Его шутки стали реже, а сарказм, который обычно выкручен на десятку, сполз до сонной тройки.

— Это было… менее болезненно, чем я ожидал.

Я выгибаю бровь.

— Высокая оценка.

— С тобой это весело. — Он улыбается ленивой, кривоватой улыбкой. — Я теперь реально в этом разбираюсь. Ну, типа, немножко.

— Не будь слишком самоуверенным, — говорю я, собирая конспекты. — Тебе еще предстоит долгий путь.

Он встает, потягиваясь руками над головой, пока его толстовка не поднимается достаточно, чтобы показать пояс его боксеров. Я заставляю себя смотреть на свою сумку.Господи, Мэйси. Возьми себя в руки. Это просто пресс. Пресс парня, который тебя не интересует.

Он зевает.

— Я буду иметь это в виду, — говорит он, потирая затылок. — Спасибо. Серьезно. Не знаю, что бы я без тебя делал.

Я убираю записи в папку и застегиваю сумку.

— В то же время на следующей неделе? — спрашиваю я, вставая.

Он кивает.

— В то же время. Я даже приду вовремя. Наверное.

— Не придешь. — Я щурюсь.

— Факт. — Он улыбается, сверкнув идеальными зубами. — Но все равно спасибо за то, что не смотришь на меня как на безнадежный случай.

Я замираю, сжимая ремень сумки. На секунду я не знаю, что ответить.

Потому что он не безнадежный случай. Вообще ни разу.

Я смотрю на него, слегка прищурившись.

— Не заставляй меня пожалеть об этом.

Его улыбка становится шире, он подмигивает.

— Никаких обещаний. Увидимся, веснушка.

Он разворачивается, засовывает руки в карманы и вальяжно выходит из библиотеки. Я смотрю ему вслед, и губы сами собой растягиваются в улыбке.

Остин Роудс – заноза в заднице.

Но, черт возьми, он умеет делать так, чтобы его было трудно ненавидеть.





9. Остин


Мало что может быть более унизительным, чем сидеть на скамейке запасных.

Хотя нет, забудьте. Нетничего хуже, чем гоняться за шайбами по всему льду, пока твои товарищи по команде отрабатывают щелчки и подкалывают тебя, будто ты их личный ассистент.

— Роудс! — кричит тренер Хейс. — Ты на конусах!

Я смотрю на стопку ярко-оранжевых треугольников. Потрясающе. Дежурный по конусам. Мое любимое.

Я выезжаю в угол и начинаю расставлять их, подавляя желание просто запустить один через весь каток. Не стоит тех лишних кругов, которые мне наверняка впаяют.

Такова моя жизнь теперь. Катайся, расставляй инвентарь, выслушивай ор. И по новой.

Это жестокое наказание. Все равно что размахивать тарелкой острых крылышек перед голодающим и говорить, что их можно только нюхать, но не есть.

Я играю в хоккей с шести лет. Я ломал кости ради этого спорта. Истекал кровью на этом льду. Пропускал отпуска, вечеринки, все. А теперь я выбыл из-заанатомии . Предмета, который я не хотел брать и в котором до сих пор ни черта не смыслю.

— Шевели булками, Роудс! — снова орет тренер.

Я оглядываюсь через плечо.

— Я шевелю. Это движение булок премиум-класса!

— Меньше дерзости, больше темпа.

Я бормочу проклятия под нос и продолжаю кататься, расставляя остатки конусов, пока парни начинают разминку. Стараюсь на них не смотреть, но это трудно не чувствовать. Они пролетают через упражнения, перекрикиваются, смеются. А я тем временем – командный мальчик на конусах.

— Вы бы хоть спасибо сказали, — бубню я. — Я не подписывался быть командным экипировщиком.

Логан проезжает мимо и хлопает перчаткой по моему шлему.

— Хорошо выглядишь, разносчик воды.

Я бросаю на него свирепый взгляд.

— Отвали.

— Заманчиво, — кричит он через плечо с ухмылкой, прежде чем умчаться прочь, мелкий засранец.

Следом едет Коул, само собой, жуя жвачку.

— Ты шайбу пропустил.

— Спасибо, солнышко. — Я посылаю ему воздушный поцелуй. Он даже не моргает. Ну еще бы. У Коула эмоциональный диапазон как у кирпичной стены. Можно скамейку поджечь, а он будет просто сидеть.

Хотя в последнее время есть один человек, который все-таки вызывает у него реакцию. Не знаю, что там произошло, но это на редкость забавно. И да, я думал спросить, но скорее всего получу силовой прием в борт за одно только упоминание об этом.

Я подъезжаю и начинаю расставлять конусы, один за другим. Холодно. Мои пальцы онемели. Спина начинает болеть. Я знаю, что никто не скажет мне «спасибо », но плевать.

Закончив, я отъезжаю к борту и опираюсь на него. Тренер дает свисток, парни срываются в первое упражнение, а я просто стою, скрестив руки, и отмораживаю задницу.

Это отстой.

Я скучаю по игре. По шуму, давлению, драйву. Скучаю даже по тупым вещам: как орет тренер, как щитки впиваются в плечи, как пот заливает глаза. Я бы выбрал все это вместо того, что имею сейчас.

И да, я облажался. Я это знаю. Надо было больше внимания уделять учебе, вовремя сдавать работы и все такое. Но ведь я не тусил напропалую. Просто я… тупой в плане учебы. Всегда таким был.

Я поднимаю голову, когда замечаю Изабеллу, которая идет к нам, прижимая планшет к груди. Она присаживается на скамейку рядом со мной без лишних слов и смотрит на меня искоса.

— Привет, крошка Хейс, — говорю я с натянутой улыбкой.

— Ты как? — спрашивает она, немного прищурившись.

Я пожимаю плечами, глядя обратно на лед.

— Зашибись.

Она издает тихое «хм» и наблюдает за тем, как парни проносятся через упражнения.

— Скучаешь? — спрашивает она, кивая на лед.

Черт возьми да. Я хочу сказать это вслух, но это звучит жалко даже для меня самого.

Вместо этого срывается горький смешок.

— Это единственное место, где я на своем месте, — признаю я.

Она быстро улыбается мне.

— Ты скоро вернешься, — говорит она.

Я приподнимаю бровь.

— Ты уверена?

Изабелла милая. Слишком милая для той, кто встречается с Райаном Ридом, но, эй, любовь слепа и все такое. Но все же она не видела выражения разочарования на лице ее отца, когда меня отстранили.

— Не думаю, что это случится в ближайшее время, — говорю я ей, возвращая взгляд ко льду. Нейтан ловит шайбу перчаткой в воздухе. Я проглатываю комок в животе.

— Райан сказал, ты нашел репетитора.

Я медленно киваю, взглянув на Изабеллу.

— Ага. Ее зовут Мэйси. И она… она действительно хороша, — признаюсь я.

Я замечаю на себе улыбку, просто думая о Мэйси. О том, как она раскладывает ручки по цветам, как использует все возможные оттенки маркеров, известные человечеству.

Я не ожидал, что мне понравятся занятия. Не ожидал встретить ее, если честно.

Я выдаю смешок.

— Она меня ненавидит большую часть времени.

Она закатывает глаза так, будто это ее основная работа. Не смеется над моими тупыми шутками. Фыркает на каждое мое слово. Но по какой-то причине я все равно продолжаю ее донимать.

Это весело. Дразнить ее. Смотреть, как она смущается, а потом делает вид, что ей все равно.

— Большую часть времени? — поддразнивает Изабелла, приподнимая бровь.

Я ухмыляюсь.

— Ну, очевидно, втайне она меня любит. Я же Остин Роудс.

Она бросает на меня взгляд.

— И скромный к тому же.

Я смеюсь, потирая затылок.

— Она умная, — продолжаю я, и ее лицо всплывает в памяти. — Странно терпеливая и не спускает мне дерьмо, что довольно освежает. — Я делаю паузу, наблюдая за игроками, выполняющими упражнения. — Это на самом деле весело. Веселее, чем я думал.

Свисток снова звучит, и ребята перестраиваются для следующего упражнения.

Я сглатываю.

— Черт, как же я хочу туда.

Изабелла легонько толкает меня локтем.

— Тогда не испорти все со своим репетитором.

Раньше я думал, что мне не нужен репетитор, что просьба о помощи сделает меня слабым.

Но, возможно, она нужна мне сильнее, чем я готов признать.

Потому что, если я хочу вернуться на лед, мне нужно сдать экзамены. А если я хочу их сдать, мне нужна она.

— Да, — говорю я, шумно выдыхая. — Постараюсь не испортить.

Она встает и возвращается на свое место рядом с отцом. Она наблюдает за игроками на льду, время от времени что-то помечая.

Я снимаю перчатки с долгим вздохом. Мои руки слегка дрожат от холода, когда я тянусь к телефону в кармане.

Знаю, что не должен, но я слаб, а мне нужна доза серотонина. Разблокирую экран, и как только вижу ее имя, губы сами расплываются в улыбке.

Просто вид ее сообщения там заставляет холод в груди немного оттаять.

Это глупая маленькая вещь, на самом деле, но прямо сейчас это именно то, что мне нужно.

ЧЕРРИ:

Признание: я помахала тому, кто не махал мне, и теперь я никогда не смогу пройти мимо здания научного корпуса.

Ее текст высвечивается на экране, и я моргаю, пытаясь разобрать хаос из букв. Подавляю смех, прежде чем напечатать ответ.

Я:

Признание: думаю, я бы все равно помахал тебе в ответ. Даже если бы это предназначалось не мне.

ЧЕРРИ:

Ты уже флиртуешь со мной?

Я:

Я работаю быстро. Не знаю, кто тебя приберет к рукам. Не хочу упускать свой шанс.

ЧЕРРИ:

Ты такой драматичный.

Я:

Тебе это нравится.

ЧЕРРИ:

Я терплю это. Еле-еле.

Я:

Ты ранишь меня в самое сердце, Черри. Я думал, у нас есть что-то особенное.

ЧЕРРИ:

Есть. Это целиком построено на сарказме, оскорблениях и том факте, что ты не знаешь моего имени.

Я провожу рукой по лицу, ухмыляясь как идиот.

Я:

Мне не нужно твое имя. Переписка с тобой – это самое веселое, что было в моей жизни, если честно, вообще за все время.

Как только я нажимаю «отправить», я немного жалею об этом.

Эта девушка мне нравится. Я, возможно, не знаю ее, но у меня никогда не было так весело с кем-либо раньше. И все же, произнести это вслух, похоже на пересечение черты.

Но дело в том, что я не помню, когда в последний раз ждал чего-то так, как жду ее сообщения. Не помню, когда в последний раз кто-то заставлял меня так много смеяться, даже не прилагая усилий.

ЧЕРРИ:

Пожалуйста, скажи, что твой день проходит лучше, чем мой.

Я замираю, глядя в экран и замечая, как она сменила тему. Пальцы зависают над клавиатурой.

Я хочу рассказать ей о сегодняшнем дне. О том, как паршиво наблюдать со стороны. Как я бы отдал что угодно, чтобы вернуться на лед. Но это значит объяснитьпочему . А значит – сказать,кто я такой. И я не хочу этого делать.

Не с ней.

Мне нравится, что она не видит во мне «того самого хоккеиста». Она не говорит со мной как с тем, кто всегда все портит или не может собраться. Она просто... говорит со мной.

Я:

Извини. Сегодняшний день отстой.

Пауза. Я представляю, как она читает это, хмурится. Может, сидит на паре или свернулась калачиком где-нибудь в постели.

ЧЕРРИ:

Хочешь подробностей или оставим это загадкой?

Я:

Ты сама сказала «никаких деталей», помнишь?

ЧЕРРИ:

Точно. Моя вина. Что ж, мне жаль из-за того, что бы там ни случилось, о чем ты не можешь мне рассказать.

Я опираюсь спиной на борт, перечитывая это снова и снова. Желая, чтобы я мог ей рассказать. Желая, чтобы я мог позвонить ей, увидеть ее или просто… черт. Хоть что-нибудь.

Я:

Ты единственная причина, по которой я сегодня не сошел с ума.

ЧЕРРИ:

В таком случае, хочешь еще одно признание?

Боже, да. Что угодно. Все, что она даст. Я хочу знать любую крупицу информации, которую она может рассказать.

Я:

О-оу. Еще одно публичное унижение? Не думаю, что переживу испанский стыд за тебя.

Проходит несколько минут, прежде чем она отвечает. Я гадаю, что она делает, с кем она, где она. Но тут приходит сообщение.

ЧЕРРИ:

Мне нравится с тобой общаться.

В груди снова это странное чувство тесноты. Пытаюсь его игнорировать. Не получается. Это всегда происходит, когда я говорю с ней, или думаю о ней, или представляю ее – не то, чтобы я мог это сделать, но все же.

Свисток тренера пронзает воздух.

— Роудс! — кричит он. — Убери телефон. Живо.

Черт. Спалился.

Я быстро блокирую экран, убирая телефон в карман толстовки, делая вид, что я не флиртовал только что со своей анонимной подругой по переписке посреди тренировки. Не то чтобы мы с Черри действительнофлиртуем . Мы просто... разговариваем. Много. Постоянно. Каждый вечер. Каждое утро. И иногда, когда мне следует сосредоточиться на тренировке.

— Ну же, тренер. Пустите меня на лед, — ною я, умоляя его.

Тренер даже не смотрит на меня. Просто указывает на кучу шайб.

Я поднимаю задницу со скамейки и принимаюсь за работу. С кучей тяжких вздохов и театральных стонов для пущего эффекта. Но я делаю это. Потому что в глубине души, как бы я ни ненавидел каждую секунду этого процесса, я хочу вернуться. Я хочу играть. Я скучаю по адреналину, по драйву, по звуку своего имени, которое выкрикивают с трибун.

И если для того, чтобы снова там оказаться, нужно собирать шайбы и расставлять конусы?

Хорошо.

Но жаловаться я все равно буду на каждом гребаном шагу.





10. Мэйси


Остин уже пятнадцать минут пялится на одну и ту же анатомическую схему.

Не подписывает ее. Даже не делает вид, что пытается. Просто сидит, занеся карандаш в воздухе, и хмурится так, будто ждет, что рисунок прошепчет ответы ему прямо в мозг. Честно? Это впечатляет. Такая самоотдача в ничегонеделании при виде человека, который якобы занят работой.

Я закрываю ручку колпачком и откидываюсь на спинку стула.

— Знаешь, если смотреть на нее сильнее, подписи сами не появятся, да?

Он вздыхает и роняет карандаш, откидываясь на спинку.

— Должен же быть способ попроще выучить эту муть.

— Был, — говорю я, открывая в своих конспектах схему с подписями. — Называется «проходить это снова и снова, пока не запомнишь».

Он стонет, проводя ладонью по лицу.

— У тебя все звучит так просто.

— Это не просто, — я немного наклоняюсь вперед. — Это повторение. И концентрация.

Он ерзает на стуле, бросая взгляд на страницу.

— Мой мозг не хочет сосредотачиваться. Он хочет поджечь этот листок.

Я улыбаюсь.

— К сожалению, поджог не поможет тебе сдать экзамен.

— Ты уверена? — он приподнимает бровь. — По-моему, отличный вариант.

— Не хочу тебя расстраивать, но ты застрял со мной.

Уголок его губ изгибается в самодовольную усмешку.

— Ну, когда ты так говоришь, это звучит не так уж плохо.

Боже, когда он такое выдает, сосредоточиться становится невозможно. Клянусь, репетиторство с Остином Роудсом – это не столько учеба, сколько попытка выжить под его постоянным флиртом.

Он выдыхает, поворачиваясь на стуле ко мне лицом.

— А что, если мы вернемся к вопросу о взятке?

Я поднимаю взгляд, ловя его самоуверенную ухмылку.

— Ты уже пытался меня подкупить, — говорю я, перелистывая страницу. — Конфетами и тем селфи из спортзала.

Его улыбка становится шире.

— Жалоб на пресс я что-то не слышал.

Я бросаю на него равнодушный взгляд.

— Это потому, что я была слишком занята молитвами о временной слепоте.

Что, конечно, ложь. В каком-то смысле.

То есть, это позирование было нелепым и совершенно неуместным. Но в то же время... у парня идеально вылепленный пресс. О чем я знаю только потому, что он настаивает на его демонстрации при каждом удобном случае.

Остин хватается за сердце.

— Веснушка, ты меня ранишь.

Он теперь постоянно меня так называет. Веснушка. У меня их даже не так много – легкая россыпь на носу, которую видно, только когда солнце падает под определенным углом. Но он зациклился за них несколько недель назад и с тех пор не отпускает.

Я засовываю руку в сумку и достаю гигиеническую помаду, откручивая колпачок одной рукой и нанося ее на губы, больше по привычке, чем по необходимости.

— Вишня?

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на него.

— Что?

Он кивает подбородком на вишневую гигиеническую помаду на столе.

— Твоя помада.

— Оу. — Мои плечи опускаются. — Ага.

Наступает пауза, затем пододвигается стул, когда он наклоняется ближе с усмешкой.

— Я так и знал, что ты сладкая на вкус.

Это заставляет меня замереть на полсекунды. Я медленно поднимаю взгляд, прищурившись. Я тыкаю ручкой в лист с заданиями.

— Осталось три вопроса. Сосредоточься.

Он стонет и сползает ниже на стуле.

— Три? Это типа… на два больше, чем нужно.

— Бедняжка, — бормочу я, убирая мазь обратно в сумку. — Хочешь золотую звездочку?

Остин отвечает не сразу. Когда я поднимаю взгляд, он смотрит даже не на задание. Он смотрит на мою сумку, которая наполовину привалилась к ножке стола.

— Я хочу знать, что с лягушкой.

Я моргаю.

— Что?

Он указывает.

— Маленький парень. В короне.

Я прослеживаю за его взглядом. Мне нужно секунду, чтобы понять, что он имеет в виду значок на переднем кармашке – маленькая зеленая лягушка с выпуклыми глазами и кривой золотой короной. Он у меня уже вечность. Не думала, что кто-то заметит, тем болееон .

— Я видел ее каждый раз, когда мы занимались, — добавляет он. — Мне нужны ответы.

Я смотрю на лягушку. Он смотрит в ответ, обычно невозмутимый.

— Это просто значок.

Остин приподнимает бровь.

— И это все объяснение?

— Мне нравятся лягушки.

— И все?

— Ага.

Он склоняет голову, не убежденный.

— Такой же парень у тебя и на ноутбуке, да?

Я смотрю на стикер на задней стороне чехла ноутбука. Точно, та же лягушка. Только немного больше.

— Это ничего не значит, — говорю я, переворачивая страницу. — Мне просто нравятся лягушки.

Остин не верит.

— У тебя точно есть причина.

— Может, я просто считаю, что он забавно выглядит.

— Да ладно. — Он наклоняется вперед, предплечья упираются в стол.

Я выдыхаю, прижимая ручку к углу листа.

— Почему тебя это волнует?

— Потому что, — говорит он с пожиманием плеч, — я хочу знать о тебе больше.

Я колебаюсь. Не потому, что не знаю, что сказать, а потому что не думала, что кто-то спросит.

— Это глупо.

Он улыбается, его губы медленно расплываются в улыбке, от которой у меня внутри теплеет.

— Ну давай.

Я следую за его взглядом к значку с лягушкой.

— Мой папа подарил его мне, когда я была ребенком.

Он приподнимает бровь.

— Лягушку?

Я пожимаю плечами, едва заметная улыбка трогает мои губы.

— Да. Он сказал, что лягушки – это выжившие. Сколько бы раз их ни сбивали с ног, они все равно продолжают прыгать вперед.

Выражение его лица смягчается.

— Похоже, он был умным парнем.

— Да. Был. — Я смотрю на значок, проводя по нему пальцами. — Его уже давно нет, но я все еще храню его с собой как напоминание.

Остин ничего не говорит, но он все еще смотрит на меня.

Я прочищаю горло и качаю головой.

— Говорила же, глупость.

Он медленно качает головой, и тихая улыбка разливается по его губам, заставляя его лицо полностью смягчиться.

— Нет. Это довольно круто. — Встречается со мной взглядом. — Мне нравится узнавать о тебе разные вещи.

Слова застают меня врасплох. Я хочу отшутиться, но честность, с которой он говорит, заставляет меня замереть.

Я убираю прядь выбившихся волос за ухо, мои пальцы слегка дрожат.

— Что ж... не привыкай.

Он усмехается.

— Уже поздно. Когда дело касается тебя, я учусь быстро.

Он откидывается на стул и потягивается, длинные руки замыкаются за головой. Его толстовка задирается достаточно, чтобы показать гладкую загорелую кожу – плоский живот, усеянный кубиками, уходящими вниз, где тонкая полоска темных волос дразняще спускается ниже пояса.

Я определенно не пялюсь.

Может, всего полсекунды.

Ладно, окей, может, полторы секунды.

Максимум.

Я отрываю взгляд и возвращаюсь к листу с заданиями, но не могу игнорировать то, как колотится моя грудь. Я ненавижу, как легко он забирается под кожу. Или, может, я не ненавижу это так сильно, как, думаю, должна.

Я прочищаю горло и бросаю на него взгляд.

— Я рассказала о лягушке. Теперь ты должен мне последние три вопроса.

— Мэй-си-и, — стонет Остин, растягивая имя и потирая затылок. — Ну серьезно, мы занимаемся уже больше часа.

Я бросаю взгляд на часы.

— Сорок пять минут.

Он смотрит на меня взглядом, в котором поровну раздражения и мольбы.

— Я умираю с голоду.

Я приподнимаю бровь.

— Ты съел протеиновый батончик пятнадцать минут назад.

— Это был перекус, — говорит он, выгнув бровь. — Мне нужна настоящая еда. Понимаешь, что-то с соусом. Чтобы наесться. Я растущий организм. Мне нужна подзарядка.

Я закатываю глаза, но уголок рта предательски дергается.

— Ты такой драматичный, когда дело касается еды.

Он наклоняется вперед, знакомая самоуверенная усмешка трогает его губы.

— Давай, — говорит он, собирая тетрадь. — Ты идешь со мной.

Я колеблюсь, сглатывая. Сказать «нет» кажется проще. Мне еще нужно дочитать главу, скоро тест, и, честно говоря, есть при людях – не совсем мое. Не то чтобы я собиралась признаваться в этом вслух.

— Я в порядке, — быстро говорю я, надеясь, что разговор закончен.

Остин садится прямее, хмурясь.

— Нет, не в порядке. Ты тоже не ела. И я отличная компания, обещаю. На Yelp пять звезд.

Я кусаю изнутри щеку, пытаясь стоять на своем, но он не отступает.

— Ладно, — вздыхаю я, захлопывая тетрадь. — Но, если ты покажешь мне еще одно селфи без футболки, я пойду и брошусь под машину.

Он поднимает руки, широко улыбаясь.

— Футболка остается на мне, — говорит он, а затем его улыбка превращается в дразнящую ухмылку. — Если только ты сама не захочешь, чтобы я ее снял.

Я стараюсь не улыбнуться, но уголки губ все равно дергаются.

Мы начинаем собираться.

Остин уже почти закончил, но я не спешу, раскладывая ручки и тетради, прежде чем вылезти из-за стола и поправить топ на животе, даже не задумываясь. Привычка.

На полпути к двери входят две девушки, преграждая путь. Одна встает прямо перед Остином, другая подходит сбоку. Я отступаю, не желая оказываться между ними.

— Остин, — первая девушка говорит голосом легким и сладким. — Не ожидала увидеть тебя здесь.

Он меняется на глазах, будто щелкнули выключателем. Спина выпрямляется, на лице появляется дежурная обаятельная улыбка.

— Ага, — говорит он, потирая затылок, прекрасно зная, как при этом напрягается бицепс. — Просто занимаемся.

Вторая девушка смеется.

— Умный и милый. Опасное сочетание.

Они продолжают болтать, Остин все так же улыбается. Я снова ловлю себя на том, что смотрю на этих девушек. Острая боль колет где-то внизу живота, и я даже не пытаюсь ее прогнать.

Потому что я знаю правду.

Я никогда не буду такой, как они. Я не из тех девушек, что удерживают внимание парня одним своим видом. Я не та, кого ищут в толпе. Я никогда не бываю первым выбором.

На секунду – только мельком – я думаю о Шестом. О всех тех полуночных сообщениях, которые заставили меня поверить, что кто-то может видеть меня такой. Что, когда мы наконец встретимся, он посмотрит на меня, как герой каждого ромкома смотрит на главную героиню.

Но я знаю, что это бесконечно далеко от реальности.

Остин все еще ухмыляется, поворачиваясь ко мне.

— Готова? — спрашивает он.

Я киваю, заставляя себя улыбнуться.

— Конечно.

Остин делает заказ, будто не ел три дня: гамбургер, картошка фри, молочный коктейль...

— И порцию луковых колец, — добавляет он, подмигивая официантке, которая поворачивает свое внимание ко мне.

— Мне ничего не нужно, — быстро говорю я.

Он слегка хмурится.

— Ты не будешь есть?

— Не голодна, — вру я, проглатывая комок, сжимающий горло.

Он не настаивает, просто опускает глаза в меню.

Неважно, что я ем, я всегда чувствую на себе чужие взгляды. Будто каждый мой кусок оценивают. Слишком много, слишком мало, слишком быстро, слишком жадно. Если ем здоровую еду – значит, притворяюсь. Если нет – ну, неудивительно, что я так выгляжу. В этой игре невозможно выиграть.

Поэтому я вообще перестала есть при людях, потому что каждый укус кажется мне под микроскопом, будто все только и ждут, когда я облажаюсь.

Не считая маленького йогурта, что был утром, у меня не было возможности ничего поесть. Но сама мысль о том, чтобы есть перед ним, – запихивать картошку фри в рот, пока он сидит напротив, выглядя как ходячая реклама Calvin Klein... нет. Спасибо.

Конечно, именно в этот момент мой желудок предает меня, издавая позорное урчание.

Остин приподнимает бровь и поворачивается обратно к официантке.

— Добавьте еще порцию сырных палочек.

Официантка кивает и уходит.

Моя голова резко поворачивается.

— Остин, ты не...

— Это для меня, — перебивает он прежде, чем я успеваю закончить. — Я умираю с голоду. Ты же не будешь меня осуждать?

Я смеюсь.

— Нет, — качаю головой. — Просто... я впечатлена.

Он усмехается, проводя рукой по своим растрепанным волосам.

— Аппетит хоккеиста, — пожимает он плечами. — Я много тренируюсь, так что это типа взаимозачет. И голову прочищает. Хотя, если честно, я не особо заглядывал в зал с тех пор, как меня отстранили.

Я качаю головой, опуская взгляд на его торс.

— Ну, по тебе не скажешь.

Я моргаю.Черт .

Его ухмылка расползается, медленная и самодовольная, и он издает тихий смех, качая головой.

— Мэйси-Веснушка -Уилсон… ты что, меня разглядываешь?

— Это не мое имя, — бормочу я, прищурившись. — И нет, я ничего не разглядывала. Просто сделала наблюдение.

— Что я привлекательный, — говорит он, и в его голосе сквозит явная издевка, а глаза буквальноискрятся . У кого, черт возьми, могут искриться глаза в полумраке забегаловки?

— Не хочу тебя расстраивать, — говорю я бесстрастно, — но я так не думаю.

О, смотрите, я снова вру.

Он снова смеется, откидываясь на стуле с легкостью.

— Нет?

— Нет, — говорю я, скрещивая руки и отводя взгляд от его раздражающе совершенного лица. — Я имею в виду, да, объективно, конечно. Ты привлекателен. Кажется, каждая девушка на этой планете ползает у твоих ног. Но ты не в моем вкусе.

Его бровь поднимается, когда он тянется за молочным коктейлем. Он делает медленный глоток, склоняя голову, все еще глядя на меня.

— И какой же у тебя вкус? — спрашивает он.

Мой рот открывается, затем закрывается.

Потому что у меня нет ответа. Не настоящего. Не думаю, что у меня есть какой-то вкус. По крайней мере, внешне. Я просто хочу кого-то доброго. Кто слушает. Кто не заставляет меня чувствовать, что я должна стать меньше, чтобы быть достойной внимания. Но если бы у меня был вкус? Скорее всего, он выглядел бы в точности как Остин. Взъерошенные светло-каштановые волосы, карие глаза, которые всегда будто светятся изнутри. Широкие плечи. Эта дурацкая улыбка, от которой трудно дышать, если смотреть слишком долго.

Но я ему этого не скажу.

Потому что, как бы сильно он не сводил меня с ума – а это происходит постоянно, – он также был... добрым. Он не заставляет меня чувствовать себя обузой. Он ведет себя нормально, когда его видят со мной, не говорит поверх меня и не смотрит сквозь меня, как некоторые парни, которым я давала уроки.

Но если я признаю, что он мне, может быть,капельку нравится?

Все бы изменилось.

Он перестанет смотреть на меня так, как сейчас. Перестанет флиртовать, подкалывать и называтьвеснушкой . Он скажет, что я «милая девушка», но он не хочет давать мне ложных надежд. Что я не в его вкусе.

А это было бы хуже, чем ложь.

Он наклоняется вперед, упираясь локтями в стол.

— Значит... никакого вкуса?

— Не совсем, — пожимаю я плечами. — Мне нравятся люди… порядочные. Те, кто не слишком высокого о себе мнения.

Он ахает, прижимая руку к груди.

— Это ты сейчас намекаешь, что я слишком высокомерный?

— Если шапка по размеру – носи.

Я бросаю на него взгляд, и, конечно, он уже смотрит на меня, ухмыляясь так, будто точно знает, что он творит с моим пульсом. И, возможно, он знает.

Боже, он раздражающе привлекателен. И что еще хуже – он об этом знает.

— Мне просто кажется это забавным, — говорит он спустя секунду. — Ты утверждаешь, что я не в твоем вкусе, но не можешь перестать на меня смотреть.

— Я смотрю, потому что ты продолжаешь говорить, — парирую я. — Если бы ты заткнулся, может, мне бы и не пришлось.

Он ухмыляется, тихий смех срывается с его губ.

— Ты что, флиртуешь со мной, Уилсон?

Я качаю головой, но не могу остановить жар, подступающий к шее.

— Думаю, ты путаешь буллинг с флиртом, — бормочу я.

— Не-а, — говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Я просто думаю, что я нравлюсь тебе гораздо больше, чем ты пытаешься показать.

— Ты невыносим.

— А ты маленькая врушка, — поддразнивает он.

К счастью, официантка возвращается прежде, чем он успевает сказать что-то еще, и расставляет на столе гору тарелок.

Боже, это пахнет как рай.

Остин вгрызается в свой бургер, издавая стон от удовольствия.

— Твою мать, как же вкусно.

Не говоря ни слова, он пододвигает тарелку с сырными палочками ко мне.

Мои глаза удивленно распахиваются.

— Ты же любишь их, да? — спрашивает он, спустя секунду выгнув бровь. — Если нет, то с тобой явно что-то не так.

Я смеюсь и медленно киваю.

— Тогда возьми. — Он пожимает плечами, уголок его рта поднимается в улыбке. — Я не отстану, пока ты не съешь.

Я моргаю. Мои руки все еще на коленях, сжаты в кулаки под столом.

Я протягиваю руку, стараясь не накручивать себя, беру одну и откусываю.

Сыр тянется, и когда он снова поднимает глаза, его улыбка становится еще шире. Впервые за долгое время я не чувствую, что на меня все смотрят. Только он. И почему-то я не против.

— Так вот, — говорит Остин, вытирая рот салфеткой и не сводя с меня глаз, — расскажи мне про того парня.

Я чуть не подавилась сырной палочкой.

— Какого парня?

Он приподнимает одну бровь, ухмыляясь так, будто знает ответ еще до того, как я скажу хоть слово.

— Который тебе нравится.

В груди сжимается, и я борюсь с румянцем, ползущим по шее.

— Нет никакого парня.

— Оу, веснушка. — Он наклоняется вперед, самодовольная улыбка трогает его губы. — Ты действительно думаешь, что можешь врать мне? Я вижу твои раскрасневшиеся щеки.

Я снова сглатываю, надеясь, что он оставит это.

— Я не хочу об этом говорить.

Он делает медленный глоток своего молочного коктейля.

— Да ладно. Рассказывай.

Но я не могу. Потому что парень, который мне нравится, анонимен. Просто безликий парень, с которым я переписываюсь и понятия не имею, кто он такой.

Я не знаю цвета его волос, или цвета глаз, или как звучит его смех. Я не знаю, он высокий или низкий, носит ли очки или у него кривая улыбка. Я не знаю, какую музыку он слушает и посмотрит ли он на меня так, как я всегда мечтала.

Остин ерзает на стуле.

— Я могу тебе помочь, — говорит он, вырывая меня из раздумий. — Услуга за услугу и все такое.

Я приподнимаю бровь.

— Помочь мне как?

Он пожимает плечами, его самоуверенная улыбка возвращается.

— Заставить его ревновать. Или помочь найти кого-то лучше. Как клиент пожелает.

Я прищуриваюсь.

— Мне не нужна помощь.

Он ухмыляется, совершенно не смущаясь.

— Ну серьезно. Кто он? — Он наклоняется ближе, переходя на шепот. — Он сейчас здесь?

Я закатываю глаза, чувствуя, как уши начинают гореть.

— Ты невозможен.

— Но тебе это нравится. — Он подмигивает. — Да ладно, он же из нашего университета, так?

Я не отвечаю. Потому что, честно говоря… я не знаю.

— Значит, он наверняка будет на вечеринке завтра вечером, — заключает Остин, не дождавшись ответа. — Идеальный шанс заполучить своего мужика.

Я бросаю на него свирепый взгляд.

— Во-первых, никогда больше так не говори. А во-вторых, я не пойду.

— Теперь пойдешь.

— Остин...

— Мэйси, — говорит он, пододвигая тарелку ближе и воруя последнюю сырную палочку, — не заставляй меня умолять.

Он откидывается на сиденье, небрежно закинув руку на спинку, другой отправляя палочку в рот. Медленная, насмешливая улыбка изгибает его губы – та самая, из-за которой слишком трудно смотреть на него слишком долго, не забыв, как говорить.

— Тебе нужно иногда расслабляться, Мэйс. Нельзя проводить все время, запершись в собственной голове.

Странное чувство кружится в животе, и я сдерживаю желание возразить. Потому что он прав. Я действительно сижу у себя в голове, наматывая круги и пережевывая мысли до дыр.

Его улыбка смягчается. Дразнящий тон из голоса уходит.

— Ты оказала мне огромную помощь с учебой, — тихо говорит он. — Позволь мне сделать это для тебя. Я хороший приятель, обещаю.

Я открываю рот, затем снова закрываю.

Потому что, как бы сильно я ни ненавидела идею находиться в переполненной комнате с потными телами и кучей незнакомых людей, я также не хочу проводить еще одну ночь в одиночестве в спальне, уставившись в экран и гадая, почувствую ли я когда-нибудь что-то настоящее.

Поэтому я медленно выдыхаю.

— Ладно.

Его ухмылка становится шире.

— Знал, что ты сдашься.

Я закатываю глаза, но улыбка, которая трогает мои губы, кажется неизбежной, когда я рядом с ним.

Он откусывает огромный кусок бургера, жует, проглатывает, затем поворачивается ко мне.

— Будет весело, обещаю, — уголки губ изгибаются в мальчишеской усмешке. — Я помогу тебе завоевать твоего парня.

И хотя я знаю, что шансы на то, что Шестой будет там, почти нулевые, я не могу сдержать трепет в груди от мысли о том, чтобы провести больше времени с Остином.

Потому что, когда я с ним… мне не хочется прятаться.





11. Остин


— Ты сломаешь себе зубы, если будешь так сжимать челюсть, — говорю я Нейтану, ухмыляясь и толкая его плечом своим.

Он не смотрит на меня, просто прожигает взглядом комнату напротив.

Боже. Какой убийца настроения. Вечеринки должны быть веселыми, местом, где можно расслабиться, но я не думаю, что Нейтан хоть раз в жизни слышал это слово. Что иронично, учитывая, что все его обожают. Девушки от него без ума, хотя он никогда не обращает ни на одну из них внимания.

Я прослеживаю за его взглядом через гостиную и вижу Райана – одной рукой он обнимает Изабеллу за талию и шепчет что-то ей на ухо. Она смеется, прижимаясь к нему так, будто они единственные в комнате.

Это довольно мило.

Нейтан, однако, так не считает – судя по тому, как он медленно, но яростно отпивает из своего стакана.

Я смеюсь.

— Хочешь, пойду засуну его в холодильник или типа того?

Он пожимает плечами, все еще не сводя с них глаз.

— Если тебе не трудно.

Я похлопываю его по спине.

— А для чего еще нужны товарищи по команде?

Не успеваю я выполнить это ложное обещание, как рядом со мной появляется Логан с красным пластиковым стаканчиком в руке.

— Что стряслось? — спрашивает он. — Райан снова вылизывает Изабелле ухо?

— Никто никого не лижет, — огрызается Нейтан.

— Пока что, — добавляю я.

Логан фыркает прямо в свой напиток.

— Я ненавижу вас обоих, — бормочет Нейтан, бросая на нас взгляд, способный порезать стекло.

Логан просто подмигивает.

— Ты нас любишь. К тому же, могло быть хуже. Она могла бы встречаться с Коулом.

Мы все оглядываемся, пока не замечаем его – Коул прислонился к задней двери, наполовину скрытый тенью, капюшон натянут, руки глубоко в карманах, взгляд прожигает комнату насквозь.

Логан приподнимает бровь.

— Почему он выглядит так, будто планирует убийство?

— Потому что, скорее всего, так и есть, — отвечаю я. — Вопрос лишь в том, кто станет первой жертвой.

Я слежу за взглядом Коула и замечаю Аврору в углу – облегающее платье, убойные каблуки, она соблазнительно покачивается под медленный R&B.

— У меня есть довольно хорошее предположение, — говорю я с тихим смехом.

Логан издает свист.

— О-оу. Мы все в заднице.

Эти двое ненавидят друг друга до мозга костей. Они не могут находиться в одной комнате, чтобы не сцепиться, против чего я лично ничего не имею. Наблюдать за ними чертовски забавно.

Логан осушает стакан одним долгим глотком.

— Я сейчас, — говорит он, уже ускользая в толпу.

Я прищуриваюсь ему вслед.

— Ты куда?

Он кивает подбородком в сторону кухни, где какая-то блондинка в джинсовой мини-юбке перекидывает волосы и бросает на него тот самый взгляд.

Я смеюсь. Для новичка у него есть хватка – честно говоря, сегодня у него ее больше, чем у меня. Меня это должно волновать. Я не хочу проигрывать новичку, но да ладно. Пусть развлекается.

— Нужен напарник для компании? — предлагаю я.

Логан насмешливо фыркает и качает головой.

— Не-а. Ты только все испортишь.

Моя челюсть отвисает, когда он начинает уходить.

— Твоя, блять, потеря, — кричу я. — Яфеноменальный напарник в таких делах!

Он не оборачивается.

Пфф. Испорчу я все? Ему повезло, что меня не интересует та девушка, а то я бы вмешался просто чтобы доказать свою правоту. У новичка не было бы ни шанса.

Я замечаю, что Нейтан так и не сдвинулся с места, мертвой хваткой вцепившись в бутылку.

Только теперь он смотрит не на Райана.

Он смотрит на Логана.

Челюсть сжата, глаза прищурены – точно такое же выражение, что и раньше. Только теперь оно направлено в совершенно другую сторону.

Я толкаю его локтем.

— Что? Тоже думаешь, что Логан кого-то убьет?

Нейтан наконец моргает, будто забыл, что я здесь.

— Что? Нет. Я просто… — Он замолкает, подносит бутылку ко рту и делает долгий глоток.

Странно.

Но я не собираюсь допытываться – не тогда, когда осталось пол-кеги, а в гостиной полно развлечений, которые меня ждут.

Я прислоняюсь к стойке, позволяя шуму вечеринки захлестнуть меня – потные тела, прижатые друг к другу, мигающий паршивый свет, гремящая музыка. Вот для чего созданы выходные. Никаких заданий. Никакого тренера, дышащего в затылок. Никакого давления.

Только шум, пиво и сладкое облегчение от того, что можно на пару часов забыть о проваленном семестре.

Музыка меняется на быстрый хип-хоп бит. Больше людей вваливается с заднего двора, и температура в доме подскакивает градусов на десять. Я замечаю какого-то парня, стоящего на руках на пивной бочке в коридоре, и кто-то рядом начинает скандировать.

Тут душно. И глупо.

И я это обожаю.

Мне стоит нырнуть в самую гущу, подхватить кричалку, наполнить стакан, забыться. Но вместо этого мои глаза сканируют толпу, и у меня внутри все падает.

Я снова делаю это.

Ищу ее.

Я даже не знаю, придет ли она. Она сказала, что придет, но, может, передумала.

— Ты чего высматриваешь? — голос Нейтана возвращает меня в реальность.

Я моргаю, отрывая взгляд от двери. Вижу его нахмуренные брови.

— Ничего. Просто… позвал Мэйси.

Он приподнимает бровь.

— Мэйси?

Точно. Забыл, что парни ее особо не знают. Что даже к лучшему. Мне нравится, что она только моя.

— Моя репетитор, — добавляю я.

Он одаряет меня осуждающим взглядом. Что это с ними всеми сегодня, почему у всех такие выразительные брови?

— Думаешь, умно связываться со своим репетитором?

Я смотрю на него.

— Все не так, понятно? Я могу держать свой член в штанах. Она все время работает и нервничает, и я подумал, что ей не помешает вечер отдыха. — Я пожимаю плечами. — Расслабиться.

Нейтан медленно потягивает напиток, качая головой, будто уже поставил на мне крест.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Знаю, — отвечаю я, пожалуй, слишком быстро. Но Нейтан неправ. Да, флиртовать с ней весело, но я не собираюсь портить нашу учебу. Она мой единственный шанс вернуться в команду.

К тому же, ей нравится кто-то другой. Якобы я не в ее вкусе – что является полной чушью, потому что я тот еще красавчик. Но неважно.

Она может и не прийти. Скорее всего, так и будет. Но черт, как же я надеюсь.

Я просто хочу ее увидеть. Не в библиотеке, не в безразмерном худи. Улыбающуюся – желательно мне.

Я в сотый раз за вечер бросаю взгляд на дверь и… забываю, как дышать.

Охренеть.

На секунду мне кажется, что это галлюцинация. Глаза меня обманывают. Должны обманывать.

Потому что Мэйси Уилсон – девушка, которая закатывает глаза и ворчит на каждом занятии – стоит там в крошечной джинсовой юбке, которая открывает гораздо больше ног, чем я когда-либо у нее видел, и в розовом топике на бретельках, который облегает каждый изгиб, показывая ключицы и плечи и все то, о чем я даже не подозревал, что одержим, до этого самого момента.

Ее волосы распущены, блестят, подпрыгивают, когда она смеется над чем-то, что кто-то сказал, и, клянусь Богом, у меня в груди просто, блять, болит.

Что, черт возьми, со мной не так?

Она – Мэйси. Мой репетитор. Девушка, которая дает мне рабочие листы и подкалывает, когда я путаю твои/твоего.

Я не должен смотреть на нее так.

И все же…

Я не могу остановиться. Не могу отвести взгляд, как ни стараюсь. Черт, она прекрасно выглядит. Я всегда считал ее чертовски милой, с самого первого взгляда на эти глаза сирены, но это? Это совсем другой уровень.

Мне нужно перестать пялиться.

Я заставляю себя отвернуться и залпом допиваю пиво, надеясь, что хмель притупит странное напряжение в груди. Но тут я слышу ее смех.

Легкий. Мягкий.

И он адресован какому-то парню в толпе, который явно завладел ее полным вниманием.

В моих жилах стынет кровь.

Это просто смех. Просто парень разговаривает с ней. Но что-то в этом ощущается таким чертовски неправильным.

Я резко оборачиваюсь, снова впиваясь в нее взглядом.

Она стоит слишком близко к этому придурку, смеется так, будто у них там какая-то общая тайна. И тут до меня доходит.

Черт. Мне это не нравится. Совсем, блять, не нравится.

Моя челюсть сжимается.

Я не вижу его лица – только затылок – но внутри все вскипает.

Кто это, мать его, такой?

Странное, горячее давление разливается в груди, и, прежде чем я успеваю подумать о том, что делаю, я уже двигаюсь прямо к ней.

Сначала она меня не замечает. Она все еще улыбается ему, не подозревая, что я тут схожу с ума как законченный идиот.

Я подхожу к ней ближе, чем, вероятно, стоит, и кладу руку ей на талию так, будто ей тут самое место.

Это неправильно. Я знаю.

Но парень рядом с ней поднимает на меня взгляд, странно смотрит – и этого для меня достаточно.

Мэйси вздрагивает, она буквально дергается от моего прикосновения и резко поворачивается ко мне.

— Остин? — выдыхает она, широко раскрыв глаза, глядя снизу вверх на меня.

Черт.

Я видел ее сотни раз – по ту сторону библиотечного стола, с закатанными рукавами, как она закусывает губу сосредоточенно, волосы беспорядочно падают на лицо, когда она пытается не рассмеяться над моими глупыми шутками, – но я никогда не видел ее такой.

Ее глаза невероятно яркие – нереальный оттенок синего, будто с открытки с пляжем или через идеальный фильтр. Но фильтра здесь нет. Только она. Смотрит на меня снизу вверх, широко открытыми глазами, полными удивления.

А потом ее лицо.

Ее округлые щеки раскраснелись. Россыпь веснушек усыпает нос и скулы, словно какое-то идеальное маленькое созвездие. Интересно, сколько их? Слишком много, чтобы сосчитать, наверное. Но, черт возьми, мне хочется сесть и пересчитать каждую.

Я чувствую тепло ее тела под своей рукой, мягкое и полное во всех смыслах, от чего мой мозг дает сбой. Мои пальцы слегка раздвигаются, инстинктивно, будто мое тело пытается запомнить изгиб ее фигуры. В том, как она прижимается ко мне, есть что-то такое, что заставляет меня сжать руку крепче, а не отпустить.

От нее пахнет так чертовски сладко – персиками или конфетами, или чем-то, чего я не могу точно определить. Я не могу сейчас нормально соображать, не когда она все еще смотрит на меня так.

Даже не осознавая этого, я наклоняю голову немного ниже, вдыхая сладкий аромат ее шампуня.

Понятия не имею, что творю, но, к черту, я это делаю.

— Привет, — говорю я, голос низкий и более хриплый, чем должен быть. У нее перехватывает дыхание. — А вот и ты.

Она быстро моргает. Ее щеки раскраснелись, и они такие чертовски розовые, что это почти нечестно.

— Что ты... — начинает она.

Но прежде, чем она заканчивает, я придвигаюсь ближе, проводя рукой вдоль ее бока, и смотрю на парня, с которым она была.

Хм.

Короче меня на добрых несколько дюймов. Блондин. Одет так, будто собирается защищать презентацию – наглаженная рубашка на пуговицах, чопорная.

Это ее типаж?

Пфф.

Я выгляжу лучше, чем он. И я не ношу бежевые брюки на домашние вечеринки.

Мэйси неловко переводит взгляд, между нами, затем дарит парню натянутую улыбку.

— Извини, я… э-э-э… я потом с тобой поговорю.

Парень даже не выглядит расстроенным тем, что я его только что технично подвинул.

Я увожу ее, прежде чем она успевает передумать, моя рука все еще на ее талии, большой палец поглаживает мягкую ткань ее топа.

Она не отстраняется. Не говорит ни слова.

Она просто идет со мной, тихая и слегка запыхавшаяся, будто все еще пытается понять, что только что произошло.

Только когда мы выходим из комнаты в более тихий коридор, она наконец поворачивается ко мне, ее брови сдвинуты в неверии.

— Что это было? — требует она.

Хороший вопрос.

Потому что теперь, когда я здесь, чувствуя, как мое сердце колотится о ребра, будто вот-вот выскочит… у меня нет ответа.

— Это был он? — выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить.

— Что? — Она моргает, глядя на меня с недоумением.

— Тот парень, который тебе нравится, — уточняю я.

Она кривится.

— Что? Нет. Это просто парень, с которым я занимаюсь.

Я прищуриваюсь, качая головой.

— Нет.

— Нет? — переспрашивает она, и тихий смех срывается с ее губ.

— Я твой единственный ученик.

Ее смех разливается снова, и, боже, я хочу запечатать этот звук в бутылку и хранить вечно.

— Ты ведешь себя нелепо, — говорит она, качая головой.

Она права. Понятия не имею, что со мной происходит, или что, черт возьми, я чувствую.

— Пойдем, — говорю я, снова кладя руку ей на талию. — Хочу познакомить тебя с некоторыми людьми.

Она приподнимает бровь.

— Ты всегда такой тактильный?

— Только с тобой, веснушка. — Я ухмыляюсь и подмигиваю ей.

Она открывает рот, будто собирается возразить, затем снова закрывает, отворачиваясь, ее щеки становятся розовыми.

Я это замечаю.

Боже, она чертовски прекрасна, когда смущена.

Мы пробираемся сквозь толпу, и я держу руку на ее талии, отчасти чтобы направлять, но в основном потому, что не хочу отпускать.

Я веду ее в угол гостиной, где собрались парни, уже полупьяные и спорят о чем-то там.

— Эй, — кричу я. — Ведите себя прилично. Я привел гостью.

Они все поднимают взгляды.

Мэйси нерешительно замирает рядом со мной, в ней мелькает напряжение.

— Это Мэйси, — говорю я. — Мой репетитор.

Ее лицо заливается более глубоким оттенком розового, когда она убирает выбившуюся прядь за ухо. «Застенчивая» – это не то слово, которое я бы использовал для нее раньше, по крайней мере, не так. Да, иногда она тихая, но всегда была решительной и упрямой, и не боялась указывать мне на мои ошибки.

— Это она пытается не дать мне вылететь, — добавляю я.

Нейтан кивает.

— Спасибо за службу.

Мэйси смеется, взглянув на меня.

— Это битва в гору.

Я ухмыляюсь. Вот это моя девочка.

— Она милая, — говорит Аврора, подходя сбоку и держа в руке напиток. — Почему ты не приводил ее раньше?

— Не знаю, — признаюсь я. — Как-то хотелось оставить ее себе.

Мэйси замолкает. Ее взгляд встречается с моим, и я снова чувствую ту искру в груди, что-то, чего я до конца не понимаю, но что, блять, мне очень нравится.

Аврора с секунду разглядывает ее, затем кивает на заколку-бабочку, зажатую в темных волосах Мэйси.

— Красивая заколка.

Мэйси неуверенно трогает ее.

— О, эм… спасибо.

Я смотрю вниз, замечая мягкий розовый акцент в ее волосах, и мои губы расплываются в глупой улыбке.

Прежде чем кто-то успевает сказать что-то еще, какой-то случайный парень подходит, разглядывая Аврору так, будто она единственная девушка в комнате – что, для него, возможно, так и есть.

— Эй, ты чертовски горяча, — начинает он, проводя рукой по волосам и сверкая улыбкой, напористо, слишком сильно. Я фыркаю. Ошибка новичка. — Могу я купить тебе выпить или типа того?

Прежде чем Аврора успевает его осадить – учитывая, что у нее есть парень, – Коул встревает.

— Она ядовитая змея, чувак. Я бы держался от нее подальше.

Аврора и не моргает. Ее глаза сужаются, достаточно остро, чтобы перерезать ему горло, и честно говоря, я не сомневаюсь, что она этого хочет.

— Не волнуйся. Я бы не дотронулась до твоего крошечного члена, даже если бы мне заплатили.

Логан давится своим напитком. Мои глаза расширяются, и самодовольная усмешка трогает мои губы. Но челюсть Коула сжимается, желвак играет.

— Мой член далеко не маленький, гадюка, — отвечает он. — Жаль, что тебе никогда не узнать.

Аврора склоняет голову, закатывая глаза.

— Избавь меня от этой чуши, Жнец. Бьюсь об заклад, ты бы не нашел клитор у женщины даже с картой и компасом.

Бедный парень что-то бормочет и смывается, растворяясь в толпе.

— Господи, — бормочет Райан. — Вы двое, заткнитесь, блять, на хрен, пока не спугнули Мэйси.

Мэйси стоит, открыв рот, в шоке.

Я наклоняюсь ближе, усмехаясь ей на ухо.

— Не волнуйся, они всегда такие.

Она улыбается мне.Господи . Ей нужно перестать так на меня смотреть. Или… делать это вечно. Я не знаю, чего хочу сейчас. У меня в голове каша.

Я качаю головой, пытаясь прийти в себя.

— Черт, каждый раз, когда ты мне улыбаешься, я забываю, что хотел сказать.

Ее губы чуть приоткрываются, и я клянусь, что вижу, как на щеках снова проступает румянец.

— О, подождите, — говорит Изабелла, сидя на коленях у Райана. — Я видела тебя раньше. Ты фигуристка, да?

Взгляд Мэйси переключается на нее, и она удивленно кивает.

— Да. Я в команде.

— Ты очень крутая, — тепло улыбается Изабелла. — Я иногда смотрю, как ты тренируешься, пока жду парней.

Мэйси моргает, явно не ожидая этого.

— Спасибо.

И что-то в том, как она это говорит – тихо и мило – действует на меня. И я понимаю, что это, наверное, первый раз, когда я вижу, как она действительно общается с другими девушками.

Мэйси всегда одна, всегда тихая. Даже когда я прохожу мимо нее в кампусе, она всегда в стороне, будто нигде не может быть на своем месте.

Я не знаю, почему меня это беспокоит.

Может, потому что мне нравится видеть ее с моими друзьями. Потому что здесь – с нами – она на своем месте.

Когда она смеется над чем-то, что говорит Изабелла, что-то в моей груди успокаивается.

Я хочу, чтобы она снова так рассмеялась.

Я хочу, чтобы она подружилась с моими друзьями.

Я хочу, чтобы она продолжала смотреть на меня так, будто я нечто большее, чем просто проблемный ученик, с которым ее вынудили заниматься.

Потому что теперь?

Я не простосмотрю на нее.

Явижу ее.

И я не думаю, что смогу остановиться.





12. Мэйси


В пустом катке есть что-то священное.

Ни криков товарищей по команде, ни резких свистков тренера. Только тихое гудение ламп под потолком и мерный гул системы охлаждения.

Здесь тихо. Будто весь мир замедляется, и на какое-то время лед принадлежит только мне.

Я выезжаю в центр катка, мои лезвия прорезают чистые линии на поверхности подо мной.

В тишине есть утешение. В том, чтобы быть здесь одной, когда никто не видит, как я лажаю.

Мышцы бедер горят, я прибавляю скорость на повороте. Я чувствую, как каждая мышца в ногах вопит от напряжения, дыхание становится резким и обжигает горло, но я не сбавляю темп. Не могу.

Двойной тулуп приближается.

Я готовлюсь к повороту, замахиваясь для отталкивания. Руки скрещены на груди, все во мне сжато как пружина.

Затем я отталкиваюсь.

И я мгновенно понимаю: что-то не так.

Я едва успеваю закончить вращение, как лезвие касается льда слишком рано. При приземлении левый конек цепляется за лед под неправильным углом.

И я падаю.

Быстро и жестко.

Боль пронзает ногу при ударе, когда я врезаюсь в лед, приземляясь на бок. Холод просачивается прямо через леггинсы, впиваясь в кожу.

— Черт, — бормочу я, прижимая руку к колену и морщась.

Я лежу секунду, пытаясь отдышаться.

Падение было не таким уж плохим, но оно жжет. Мое колено точно будет в синяках.

Я перевожу взгляд на часы над табло. Я здесь уже почти час, и до сих пор не могу чисто приземлить этот прыжок.

Ядолжна была его сделать. Я же егоделала раньше.

Региональные соревнования уже в следующем месяце.

Четыре недели до того, как зажгутся огни и зазвучит музыка. Четыре недели до того момента, когда у меня будет ровно три минуты, чтобы приземлить каждый прыжок, выполнить каждое вращение и доказать, что я вообще имею право здесь находиться.

Я вытираю лицо тыльной стороной ладони и издаю долгий, дрожащий выдох.

В детстве фигурное катание казалось магией. Тогда, когда маме было не все равно. Когда она заплетала мои волосы в тугие пучки перед соревнованиями, собирала сумку, упаковывала туда домашние протеиновые маффины и записки, написанные от руки.

Но после смерти папы все изменилось.

У нее были двое младших детей, о которых нужно было заботиться. Дом, который нужно было поддерживать в порядке. Работа полный день.

Я понимаю. Правда понимаю.

Я была старшей. Спокойной. Беспроблемной. Поэтому я научилась заботиться о себе сама.

Я сама плела себе косы, сама собирала вещи, сама ездила на автобусе на каток.

Мама перестала ходить на соревнования, а со временем и вовсе перестала спрашивать про тренировки. Не потому, что ей было плевать, я так не думаю. Просто у нее не осталось сил что-то отдавать.

И да, я все понимаю. Но это все равно было больно. Потому что я никогда не переставала заботиться.

Я никогда не переставала стараться стать лучше и лучше, надеясь, что однажды она придет на мои соревнования, посмотрит, как я катаюсь, и я заставлю ее гордиться мной.

Иногда я думаю… если бы я расклеилась чуть сильнее, она бы заметила. Но я не расклеилась. Я держала все в себе, потому что так было нужно всем остальным.

И, может быть, поэтому я не умею радоваться своим достижениям – в моем представлении это просто моя обязанность.

Я выдыхаю и встряхиваю руками, прогоняя мысли.

Я снова начинаю двигаться, набирая скорость, пока огибаю дальний конец катка. Я сгибаю колени, расправляю плечи и отключаюсь от всего остального.

Тулуп. Шаг. Толчок. Вращение.

Я выполняю двойной тулуп.

Толчок уверенный. Вращение чистое. Конек врезается в лед с резким щелчком, и я удерживаю равновесие.

Я выезжаю из прыжка, сердце колотится. В воздухе облачком висит пар от дыхания, и на секунду я позволяю себе почувствовать облегчение. Может, я и не так безнадежна, как казалось пять минут назад.

И именно в этот момент я слышу аплодисменты.

Я резко торможу, коньки поднимают в воздух фонтан ледяной крошки.

Что за чертовщина…

Я оборачиваюсь, сердце замирает, и, конечно же… это он.

Остин Роудс. Стоит за бортиком, перекинув коньки через плечо, с этой своей до ужаса милой ухмылкой на лице.

— Господи, — бормочу я, прижимая руку к груди. — Ты меня напугал.

Он выходит из туннеля в спортивных штанах и кепке козырьком назад, широко улыбаясь.

— Прости. Не хотел тебя прерывать.

Я моргаю, все еще пытаясь осознать его присутствие.

— Ты давно здесь?

Он пожимает плечами.

— С того самого момента, как ты эпично растянулась.

Румянец ползет по моей шее. Конечно. Вселенная просто обожает меня унижать.

— Потрясающе. Надеюсь, тебе понравилось шоу.

— Ты это компенсировала, — говорит он, кивая в сторону льда. — То приземление было… вау.

Я прищуриваюсь.

— Ты сейчас серьезно или издеваешься?

Остин прикладывает руку к сердцу.

— Клянусь. Это было горячо, — говорит он с ухмылкой. — И также очень впечатляюще, но в основном горячо.

У меня в животе все одновременно падает и трепещет, что вообще-то физически невозможно. Я сверлю его взглядом, чувствуя, как лицо горит.

— Что ты здесь делаешь?

Он направляется к калитке.

— Я мог бы спросить тебя о том же, — он наклоняет голову.

Рукава его толстовки закатаны до локтей, предплечья напрягаются, когда он перекладывает клюшку в другую руку. Его штаны висят низко на бедрах, будто он только что встал с кровати, выглядя раздражающе идеально.

Я скрещиваю руки на груди, пожимая плечами.

— Я предпочитаю тренироваться ночью.

Он приподнимает бровь, садясь на скамью и начиная развязывать кроссовки.

— Потому что ты втайне вампир или…?

Я вытираю лоб рукавом толстовки, избегая его взгляда.

— Потому что я не люблю никому мешать.

Он замирает, не дотянув шнурок, медленно поднимает голову, и когда наши глаза встречаются, его лицо становится серьезным.

— Кто-то сказал тебе что-то такое, из-за чего ты почувствовала себя помехой?

— Что? Нет, — бормочу я слишком быстро. Технически это правда. Никто никогда не говорил этого вслух. Я просто всегда это… знала.

Он смотрит на меня секунду, будто читая между строк того, что я не сказала. Затем его челюсть сжимается, глаза слегка темнеют.

— Если кто-то когда-нибудь заставит тебя так себя чувствовать, — говорит он, грубым голосом, — ты скажешь мне. Мне плевать, кто это. Я сделаю так, чтобы этого больше не повторилось.

Я смотрю на него, совершенно застигнутая врасплох, в груди все сжимается.

— А ты-то что здесь делаешь? — переспрашиваю я.

Он заканчивает шнуровать коньки, встает, открывает калитку клюшкой и перепрыгивает через бортик.

— Не спалось, — говорит он, проезжая медленный круг вокруг меня и закинув голову к стропилам. — И я чертовски соскучился по льду. Решил пробраться и сделать пару кругов, пока тренер не затащил нас на очередную адскую тренировку в 6 утра, где мне опять придется расставлять эти гребаные конусы.

Я слежу за ним, за тем, как он скользит по льду. Он даже не старается, но все равно двигается так, будто лед был создан для него.

— Ну что ж. Извини. Придется потесниться. — Я выдыхаю.

Он ухмыляется, поворачиваясь ко мне.

— О, я не против потесниться, — говорит он с улыбкой, от которой мне становится тепло, несмотря на то что я стою на льду. — Особенно с тобой.

Остин флиртует так, будто это его родной язык. Это настолько вшито в его характер, что он, кажется, даже сам не замечает. Обычно я таких парней игнорирую. Самоуверенные спортсмены с красивыми лицами и вечной ухмылкой обычно не задерживаются в моей голове.

Но потом он стал моим учеником. И теперь он не просто надоедливый качок, он внимательный, у него есть ямочки на щеках, и он умеет смотреть на меня так, будто я не пустое место.

И это выбивает меня из колеи.

Он снова проезжает круг, а затем тормозит прямо передо мной, его зубцы впиваются в лед.

— Ладно, — говорит он, постукивая концом клюшки по моему коньку. — Научи меня каким-нибудь фишкам.

Я приподнимаю бровь.

— Ты сломаешь себе копчик.

Он пожимает плечами.

— Бывало и хуже.

Теперь он наблюдает за мной слишком пристально, и его внимание заставляет мою кожу гудеть, а мозг зависать.

Я смотрю на другой конец катка. Я планировала попробовать прыжок еще раз. Последняя попытка перед тем, как закончить на сегодня.

— Ладно. Но не вздумай подавать на меня в суд, когда что-нибудь себе вывихнешь.

Он подъезжает ближе. Настолько близко, что мне приходится задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Я бы никогда на тебя не подал в суд, — говорит он, голос понижается. — Может, попросил бы тебя зацеловать это место.

Я стону, толкая его в плечо.

— Отвратительно.

Он смеется, но ждет, когда я покажу движения. Наверное, мне стоило бы сказать ему, чтобы он перестал так на меня смотреть, ехал кататься свои круги и оставил меня в покое.

Но вместо этого я закатываю глаза и отъезжаю назад, занимая позицию. Лезвия врезаются в лед, я держу руки прижатыми к бокам, когда захожу на простой вальсовый прыжок, приземляясь чисто и плавно, уходя в мягкое скольжение.

Когда я выпрямляюсь и выдыхаю, я украдкой бросаю взгляд на Остина, который внимательно за мной наблюдает.

Он проезжает медленный, задумчивый круг, нахмурив брови.

— Окей, — говорит он, поджимая губы и бросая клюшку на лед. — Я справлюсь.

Он делает круг для разгона, а затем отталкивается ото льда, раскинув руки в попытке закружиться. Колени подгибаются в самый неподходящий момент, руки хаотично машут в разные стороны, и к тому моменту, как он заканчивает свой жалкий пируэт, я уже сгибаюсь пополам от смеха, держась за ребра.

— Все, нет, остановись. — Я едва могу дышать. — Ты выглядишь как новорожденный жираф, который учится ходить.

— Я оскорблен, — говорит он, прижимая руку к груди.

— Так и должно быть, — отвечаю я, не в силах сдержать улыбку.

Его глаза сужаются.

— Ладно. Раунд два.

— Остин...

Поздно. Он пробует снова, на этот раз замахнувшись на прыжок. В какой-то момент мне кажется, что у него может получиться, потому что он прыгает на удивление высоко, но потом он перекручивает вращение, теряет контроль и приземляется плашмя на задницу с гулким, раскатистым стуком.

— Господи... — стонет он.

Я подъезжаю к нему, все еще смеясь, и присаживаюсь рядом на корточки, лед обжигает колени.

— Ты безнадежен, — говорю я, толкая его в плечо.

Он стонет, хватаясь за сердце.

— Ты ранишь меня, Мэйси. — Он садится, счищая ледяную крошку с толстовки. — Мне стоило сначала разогреться, — бормочет он, потирая спину.

— Или не пытаться выполнить прыжок с нулевым опытом фигурного катания, — говорю я.

Он ухмыляется.

— Справедливо. Хочешь поменяться? Хочешь, научу тебя обращаться с шайбой?

Я приподнимаю бровь.

— С чего ты взял, что я не умею?

— Умоляю. — Он фыркает. — Ты порхаешь тут как балерина. Бьюсь об заклад, ты в жизни никого силовым приемом не останавливала.

— Верно. И я также никогда не пыталась впечатлить кого-то вальсовым прыжком и чуть не сломала себе копчик.

Он ухмыляется и поднимается на ноги, перехватывая клюшку.

— Давай. Сделаем из тебя хоккеистку.

Я замираю на полсекунды, прежде чем подъехать к краю катка, где стоит его расстегнутая сумка с экипировкой. Он достает шайбу и бросает ее на лед.

Я останавливаюсь в нескольких футах от него, разглядывая клюшку в его руке.

— Тебе придется показать мне, что делать, — говорю я. — Я никогда в жизни не держала клюшку.

Уголок его рта изгибается, и он издает тихий смех.

Я прищуриваюсь, когда до меня доходит двусмысленность фразы.

— Даже не смей это говорить.

Он протягивает мне клюшку, на его губах все еще играет улыбка.

— Я ничего и не сказал.

Я с вздохом выхватываю ее, стараясь игнорировать жар, подступающий к шее.

Она тяжелее, чем я ожидала. Я перехватываю ее неловко. Такое чувство, что я держу ее неправильно – судя по тому, как он сразу же смеется, так и есть.

— Ладно, — говорит он, подъезжая сзади и обхватывая мои руки своими. Его грудь касается моей спины, и мне стоит огромных усилий не прижаться к нему. — Верхняя рука здесь. — Он поправляет мою левую руку. — Нижняя здесь. — Его пальцы касаются моей правой руки, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. — Это твоя силовая рука. Вот так.

Я не могу дышать.

— Ты в порядке? — спрашивает он, его низкий голос заставляет мою кожу покрыться мурашками.

Я киваю.Определенно не в порядке. Вероятно, никогда не было хуже.

Он пододвигает к нам шайбу лезвием клюшки, а затем объезжает меня, чтобы встать лицом к лицу.

— Ладно. Попробуй ее вести. Просто легкие касания.

Я переношу вес вперед и толкаю шайбу. Она катится по льду по прямой линии.

— Окей, — медленно говорит он. — Не так уж плохо.

Я еду за шайбой, неуклюже пытаясь направить ее обратно к нему. Она задевает мой конек и улетает в сторону. Остин посмеивается.

— Ты относишься к ней так, будто она хрустальная.

— Я не хочу ее сломать.

— Это шайба. Это буквально затвердевший резиновый диск, созданный для того, чтобы по нему били со скоростью шестьдесят миль в час.

— Кажется, у меня не особо получается. — Я выдыхаю.

Он подъезжает ближе, склоняя голову.

— Оу, да ладно. Не сдавайся так сразу. Если ты можешь приземлить двойной тулуп, то определенно сможешь понять, как ударить по шайбе.

Я смотрю на него с удивлением.

— Ты знаешь, что это такое?

Он пожимает плечами.

— Погуглил кое-что.

От этого что-то странно трепещет в груди.

— Зачем?

Он снова пожимает плечами, потирая затылок. О боже... он что... краснеет?

— Не мог перестать думать о тех видео в твоем профиле.

Жар приливает к щекам. Я отвожу взгляд, надеясь, что он не заметит, что мое лицо буквально пылает.

Он подъезжает ближе, снова вставая позади меня.

— Ладно, давай попробуем еще раз. — Он снова поправляет мой захват, на этот раз медленнее, его пальцы ложатся поверх моих – большие и шершавые. Не то чтобы я это заметила. Очевидно же.

Я чувствую его дыхание на своей щеке, его крепкое тепло позади меня, и я внезапно очень остро осознаю, что здесь больше никого нет.

Он сильнее сжимает мои руки и мягко выносит клюшку вперед, ударяя по шайбе так, что она плавно скользит по льду. Это легко. Гораздо легче, чем когда я пробовала.

Я смотрю на него.

— Ладно… это было круто.

— Ты прирожденный игрок, — шепчет он, но не отстраняется.

И я тоже не двигаюсь.

— Я ничего не сделала, — отвечаю я, голос звучит глухо, сердце колотится о ребра.

Как возможно, чтобы такой человек, как он, существовал? Серьезно, его пропорции… несправедливы. Если бы я не пыталась активно не замечать, я бы думала о его бицепсах под этой толстовкой. О венах на его предплечьях, когда он держит клюшку.

Он замечает, что я смотрю, и снова сверкает этой ухмылкой.

Я тяжело сглатываю.

— Что? — спрашиваю я.

Он посмеивается, забирая клюшку из моих рук, его ладонь ложится мне на бедро, и он разворачивает меня к себе, так что мои руки инстинктивно упираются ему в грудь.

— Ты такая милая, когда смущаешься.

Я прищуриваюсь.

— Я тебя ненавижу.

Он снова смеется. Я чувствую, как его грудь поднимается и опускается под моими ладонями, и все, о чем я могу думать, насколько она широкая, насколько твердым он ощущается под моими пальцами.

— Нет, не ненавидишь, — говорит он с усмешкой. — Ты любишь меня.

Я приподнимаю бровь.

— Ты думаешь, что тебя все любят.

— Обычно так и есть. — Он говорит это как неоспоримый факт. Как закон гравитации. И он не ошибается. Девчонки его любят. Парни его любят. Профессора – даже те, на чьи пары он никогда не заявляется – почему-то тоже его любят.

— От меня этого не жди, — говорю я, пытаясь дышать.

Он притягивает меня к себе, одна рука скользит по моей талии.

— Никогда. Мне больше нравится, когда ты закатываешь на меня глаза, — его губы изгибаются в усмешку.

Я смотрю на них – пухлые, идеальные, – и сама не знаю, когда я начала думать о том, каково это – поцеловать его.

Но мысль уже здесь. Гудит за ребрами. Оседает в горле.

Боже, как это вообще возможно?

Как это могу быть я?

Потому что, если бы вы спросили меня год назад – или даже месяц назад – я бы сказала «нет». Ни за что. Никогда бы парень вроде Остина Роудса взглянул на меня дважды. Никогда бы я позволила себе захотеть кого-то, кто флиртует с каждой дышащей девушкой в кампусе.

Но он смотрит на меня сейчас.

А на меня никто никогда не смотрит.

Его глаза изучают мои, тихие и непроницаемые.

А потом он переводит взгляд ниже.

На мои губы.

Пульс подскакивает так резко, что у меня кружится голова.

Мы так близко.

Я чувствую, как пространство между нами сжимается. Мои губы приоткрываются. В мозгу происходит короткое замыкание.

— Эй!

Мы отпрыгиваем друг от друга, глаза широко раскрыты.

Рука Остина соскальзывает с моей талии, он резко оборачивается.

— Черт.

У края катка стоит уборщик, прищурившись, разглядывает нас под люминесцентным светом.

— Блять, — шипит Остин, хватая меня за руку. — Бежим.

Мы срываемся с места, коньки скрежещут по льду, мы спотыкаемся, докатившись до края, и судорожно натягиваем резиновые чехлы на лезвия.

Мы несемся по коридору, ныряем в кладовку с инвентарем.

Остин захлопывает за нами дверь, и как только нас поглощает темнота, у меня вырывается нервный смешок.

— Тсс, — шепчет он, посмеиваясь и закрывая мне рот ладонью. — Нас из-за тебя поймают.

Я поднимаю глаза на него и вдруг остро осознаю, что его тело прижато к моему в этом темном, тесном пространстве.

Мне бы стоило паниковать.

Но все, что я чувствую – это он.

Его присутствие действует как сила притяжения, приковывая все мое внимание к линии его челюсти, к жару его кожи через толстовку. Я слегка шевелюсь, и его рука соскальзывает с моего рта.

Он не отстраняется.

И я тоже.

Я чувствую, как он смотрит на меня, даже в темноте.

Я хочу что-то сказать – сама не знаю что.

Хочу спросить, что мы делаем. Что это такое.

Но тут в коридоре раздаются шаги уборщика, хлопает дверь.

И момент разрушается.

Остин тяжело выдыхает и делает шаг назад.

— Пошли, — говорит он, разворачиваясь. — Уходим, пока нас не повязали.

Он открывает дверь, выглядывает в коридор, а затем выскальзывает из кладовки. Я тихо иду за ним, выходя в полутемный коридор.

Я делаю вид, что не заметила дистанции, которую он между нами установил. Ничего не говорю, просто смотрю в пол, изо всех сил стараясь не чувствовать разочарования.

И я ненавижу себя за это чувство.

Потому что на секунду мне показалось…может быть … может быть, он смотрел на меня иначе. Может быть, он собирался меня поцеловать. Может быть, весь этот флирт был не просто его привычкой.

Но я забыла, с кем имею дело.

Остин Роудс флиртует со всеми. Один взгляд в темной подсобке ничего не значит.

И мне нужно об этом помнить.





13. Остин


Шесть недель.

Целых шесть недель без секса.

Честно говоря, я уже начинаю подозревать, что в этом городе есть какой-то секретный монастырь, в который я случайно записался.

Я ерзаю, чувствуя под собой поношенную обивку; в воздухе витает слабый запах разлитого пива и залежалой пиццы. Райан развалился в кресле напротив, уткнувшись в телефон и лениво потягивая пиво. Нейтан меряет шагами комнату у окна, а Логан откинулся на стуле, полуулыбаясь чему-то в своем телефоне.

— Эй, — говорю я, садясь и кидая арахис в голову Райана. — Быстрый вопрос.

Он поднимает взгляд, моргая.

— В чем дело?

— Как ты справлялся с синими шарами?

Райан чуть не давится напитком, кашляя и брызгая слюной.

— Ты серьезно? — спрашивает он, качая головой.

— Да ладно тебе. — Я выпрямляюсь. — В прошлом году, до Изабеллы, когда ты был таким же угрюмым и ворчливым, как вот этот, — я киваю на Нейтана, который награждает меня свирепым взглядом, — как ты с этим справлялся?

Логан смеется.

— Период воздержания, приятель? Сколько, два-три дня?

— Шесть недель.

В комнате мгновенно воцаряется тишина, будто я только что сбросил бомбу.

— Блять, — выдыхает Логан, его глаза расширяются.

Я стону, закрывая лицо руками.

— Да, я знаю.

Нейтан хмурится.

— В чем дело? За два года, что я тебя знаю, я никогда не видел, чтобы у тебя были проблемы с девушками.

Я снова пожимаю плечами.

— Просто не хотелось, — честно отвечаю я.

— О-оу, — говорит Райан с дразнящей усмешкой. — Это из-за девушки.

— Нет. —Да.

Я даже не знаю, сделал ли я это нарочно, но с тех пор, как Черри начала мне писать, я дажене думал ни с кем переспать.

Это глупо. Я никогда не видел эту девушку, я даже не знаю, кто она на самом деле, не знаю, рядом она или на другом конце света.

Но эта девушка зацепила меня как никто другой.

Ну, может быть, была еще одна…

Нет. Блять.

Перестань думать о ней.

Да, блять, слишком поздно. В моей голове всплывает Мэйси, ее глаза. Те сногсшибательные глаза, которые, клянусь, держат меня под гипнозом. Я вспоминаю, как она смеялась надо мной на льду на днях, будто забыв – всего на секунду – что я надоедливый спортсмен, которого она должна учить. Как она смотрела на меня снизу вверх, когда я притянул ее поближе во время нашей фальшивой хоккейной тренировки, и ее дыхание перехватило, будто не я один чувствовал эту чертовщину, между нами. Как я почти ее поцеловал, как сильно я этого хотел.

Блять.

Я яростно провожу рукой по волосам.

Мне нужно выкинуть эти мысли из головы.

Мэйси… Она просто Мэйси. Мой репетитор. Серьезная, не терпящая чепухи, слишком умная для меня девчонка, которая закатывает глаза каждый раз, когда я зову ее веснушкой. Я ей даже не нравлюсь.

Но то, как она выглядела на вечеринке. И то, как она смотрела на меня…

И теперь я не могу перестать думать о ее губах. Этих мягких розовых губах. Интересно, какими бы они были на вкус? Оттолкнула бы она меня, или ответила бы на поцелуй, или…

— Ты краснеешь.

Дразнящий голос Логана возвращает меня в реальность. Я моргаю, замечая, что он ухмыляется мне.

Я показываю ему средний палец, от чего он смеется еще громче.

Нейтан качает головой с усмешкой.

— По-моему, это мило, что ты влюбляешься в кого-то.

Я закатываю глаза.

— Я ни в кого не влюбляюсь. Я просто пытаюсь понять, как справиться с этими синими шарами, пока они не стали фиолетовыми.

Райан проводит рукой по волосам и выдыхает.

— Блять, не могу поверить, что я это говорю, но… — Он смотрит на меня совершенно серьезно. — Я дрочил.

Я моргаю.

— Да ладно, Райан, ты не открыл Америку.

— Нет, я имею в виду много, — быстро добавляет он. — Больше, чем обычно. Это было жестоко.

Я приподнимаю бровь, усмехаясь.

— Немного лишней информации, приятель.

Его глаза сужаются.

— Ты сам спросил.

Я смеюсь и благодарно киваю ему.

— Спросил. Спасибо, что поделился, наверное.

Мой телефон вибрирует, и сердце пропускает удар, когда я вижу, что это Черри.

Мои губы сами расплываются в улыбке, и я прячу телефон в карман.

— Мне нужно идти заниматься.

Нейтан насмешливо фыркает.

— Ты никогда в жизни не занимался.

— Теперь занимаюсь, — говорю я с пожиманием плеч.

— Чушь, — говорит Логан.

— Ты строчишь какой-то девчонке.

Я вздыхаю, уже поднимаясь.

— Я к себе.

— Передавай ей от нас привет! — кричит вслед Логан.

— Скажи ей, что она достойна лучшего! — добавляет Райан.

— Скажи ей, чтобы бежала, — сухо говорит Нейтан.

Я поднимаюсь по лестнице, перешагивая через две ступеньки, пока не добираюсь до своей комнаты. Толкнув дверь, я отшвыриваю с дороги хоккейную сумку. Я падаю на кровать, закинув ногу на покрывало, и достаю телефон.

ЧЕРРИ:

Признание. Терпеть не могу торговые центры.

Я уже улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать. Каждый раз, когда на экране всплывает ее имя, мое сердце колотится в груди, и у меня внутри начинается странное щекотание. Я ненавижу это. И люблю. И не понимаю, что это, черт возьми, такое.

Я нажимаю кнопку голосового набора.

Я:

И что же такого опасного в торговом центре?

ЧЕРРИ:

Примерочные. Освещение. Травма на всю жизнь.

Я:

Ты так об этом говоришь, будто там зона боевых действий.

ЧЕРРИ:

Если честно, я бы предпочла поле битвы примерке одежды.

Я усмехаюсь, потирая челюсть, прежде чем ответить.

Я:

Покажи мне.

ЧЕРРИ:

Прости, что?

Усмешка изгибает мои губы.

Я:

Ну же, Черри. Я чувствую себя обделенным. Всего одно фото. Не обязательно лицо, просто… что-нибудь.

Я пялюсь в телефон, наблюдая, как пузырьки набора текста то появляются, то исчезают, а потом… тишина. Я выдыхаю, закинув голову и зажмурившись, гадая, не перегнул ли я палку. Но тут телефон вибрирует, я резко открываю глаза и смотрю на пришедшее фото.

— О, блять.

Я провожу ладонью по губам. Потому что на моем телефоне, мое самое первое фото Черри.

Там нет лица или… чего-то откровенного. Просто полоска ее ног в зеркале, на ней легкое белое платье.

Но мой мозг все равно коротит. Потому что теперь у меня есть ноги, которые я могу представлять.

Ноги.

Голые. Теплые. Обвитые вокруг…

Соберись, мужик.

Я:

Черт, Черри. Ты выглядишь невероятно.

Пауза затягивается, но я не готов выпускать телефон из рук. Я постукиваю пальцами по бедру, нервы трепещут как бабочки.

ЧЕРРИ:

Ты даже моего лица не видишь.

Я:

И не нужно. Бьюсь об заклад, твои глаза убивают наповал. А улыбка, скорее всего, вообще преступление против человечества.

ЧЕРРИ:

Ты всегда говоришь именно то, что мне хотелось бы услышать.

Я на секунду закрываю глаза и откидываюсь назад, чувствуя жесткое изголовье кровати лопатками.

Почему, черт возьми, она так на меня действует?

У меня были интрижки. Случайные связи. Секс на одну ночь. И любая девушка, которую я мог пожелать. Но почему-то одно сообщение от нее ощущается круче, чем все это вместе взятое.

Я:

Черт. Я так хочу увидеть это на тебе вживую.

Вообще, я просто хочу увидеть ТЕБЯ.

ЧЕРРИ:

Если бы мы встретились в реальности, все было бы иначе.

Я:

Откуда ты знаешь?

ЧЕРРИ:

Потому что в реальной жизни люди разочаровываются.

Я:

Думаешь, я бы разочаровался?

ЧЕРРИ:

Разве нет?

Я смотрю на экран, сердце колотится.

Нет.

Даже капельки.

Я хочу сказать ей, что она не права.

Что я бы не причинил ей боль. Что я бы не разочаровался, потому что я знаю ее.

Может, я не знаю ее роста или цвета ее глаз. Может, я никогда не видел, как волосы падают ей на лицо. Но я знаюее .

Мне нравится, как работает ее мозг, как она говорит вещи, которые остаются со мной спустя часы. Рядом с ней я чувствую себя как дома в этом мире, где мало что имеет смысл.

И, Боже, я хочу сказать ей это.

Что если бы она была здесь, я бы взял ее лицо в ладони и целовал до тех пор, пока каждое воспоминание о придурках, которые заставляли ее чувствовать себя недостаточно хорошей, не стерлось бы в пыль.

Потому что для меня ее более чем достаточно. Всегда было.

Я хочу попросить ее встретиться со мной.

Но я уже знаю, что она скажет.

Это разрушит магию.

А я не могу рисковать тем, что есть, между нами.

Не тогда, когда она кажется мне единственным настоящим, что у меня осталось.

Я снова смотрю в телефон, перечитывая ее сообщения.

Если бы она попросила меня встретиться прямо сейчас, я бы сорвался. Я бы забронировал билет куда угодно и помчался к ней.

И это меня чертовски пугает.

Потому что я ни за кем не бегаю.

Не бегал с тех пор, как мне было восемь лет, и я стоял на краю подъездной дорожки в одних носках, со слезами на глазах провожая взглядом машину отца, который уезжал навсегда.

Моя мама не плакала при мне. Она утешала меня и сестру, прижимала нас к себе, пока мы рыдали у нее на руках. Но позже той ночью, когда она была в своей комнате и думала, что мы спим, я слышал ее всхлипы.

Я видел, как гас свет в ее глазах каждый раз, когда очередной парень уходил. Будто с каждым разом она приучала себя ждать от жизни все меньше и меньше. Вот что любовь сделала с ней.

И я поклялся, что никогда не позволю любви сделать такое со мной. И никогда не заставлю никого так себя чувствовать.

Так что да, я флиртую, я сплю с девчонками, но я не завожу отношений.

Я не рискую причинить кому-то боль или пострадать самому. Я не хочу, чтобы кто-то увидел меня настоящего, а потом решил, что я недостаточно хорош.

До этого момента.

До этого общения.

До нее.

Я выдыхаю и падаю на кровать, уставившись в потолок.

Что, черт возьми, со мной происходит?





14. Мэйси


Я должна была бы уже спать.

Веки болят, отяжелевшие после целого дня занятий, репетиторства и тренировок на льду, но вместо этого я свернулась калачиком в постели, закутавшись в флисовое одеяло, и смотрю, как каждые несколько секунд загорается экран телефона.

Новых уведомлений нет.

Я уже должна была привыкнуть. Я никогда не была первым человеком, которому звонят, когда появляются планы. Никогда не была той, на кого люди рассчитывают или хотят видеть рядом. Я никогда не была лучшей подругой или тем, кому звонят в первую очередь.

Но с Шестым… не знаю. Мне почему-то казалось, что наша дружба значит для него так же много, как и для меня.

Мысли постоянно ускользают, как бы сильно я ни старалась сосредоточиться. Мне нужно составлять план работы по психологии. Или проверять свежую статистику Остина перед нашим следующим занятием. Или, честно говоря, просто спать. Но сейчас ничто не задерживается в голове. Только не тогда, когда я жду сообщения, которое, скорее всего, так и не придет.

Мой палец зависает над экраном, я снова нажимаю обновить. Все еще нет ничего. Я выдыхаю и роняю телефон на грудь, уставившись в потолок.

Ноги горят от повторений двойного лутца. У меня всего три недели до региональных соревнований, что означает, что дополнительные тренировки необходимы – именно поэтому я хожу на каток поздно ночью каждый вечер.

Остин больше не возвращался с того самого раза. Не то чтобы я этого ждала – нет – просто... я не могу перестать об этом думать.

И ненавижу это.

Потому что каждый раз, когда я думаю о нем – и о той ночи – я вспоминаю, что эта нелепая симпатия, которую я к нему испытываю, именно такая. Нелепая. Я обещала себе, что не буду одной из тех девчонок, которые хлопают ресницами и сияют при его виде, но этот парень делает невозможным его не замечать.

И теперь мое сердце колотится каждый раз, когда я думаю о нем, или когда мне нужно проводить занятия, или когда я вижу его в аудитории или на катке. И винить мне в этом только саму себя.

Телефон рядом вибрирует, я перекатываюсь на бок и открываю сообщение.

ШЕСТОЙ:

Привет. Ты еще не спишь?

Я улыбаюсь, уголок рта подергивается, и я плотнее притягиваю одеяло к плечам.

Я:

А я разве когда-нибудь сплю?

ШЕСТОЙ:

Я рад, что нет. Ты для меня вроде как... безопасное место.

Мое сердце делает медленный кувырок в груди.

Я:

Да?

Пузырьки набора текста то мигают, то исчезают, то появляются снова. Я поджимаю ноги под одеяло, холод ползет по коже.

ШЕСТОЙ:

Ты сама знаешь, что это так, Черри.

Я представляю, каково было бы увидеть на экране свое настоящее имя вместо этого дурацкого прозвища, которое я ему дала. Было бы в груди так же волнительно или даже больше?

Я переворачиваюсь на спину, печатая ответ.

Я:

Странно, что ты не начал с признания.

Его ответ приходит через несколько секунд.

ШЕСТОЙ:

Ладно.

Признание: я ненавижу быть один.

Я смотрю на экран слишком долго, в груди болит за него.

Я:

Никогда бы о тебе такого не подумала.

ШЕСТОЙ:

Наверное, я хорошо это скрываю. Но от тебя я скрываться не хочу.

Я:

И не нужно. Ты можешь говорить мне все, что угодно.

В этом вся прелесть анонимности.

Он долго не отвечает, но я не свожу глаз с экрана, пока не всплывает его сообщение.

ШЕСТОЙ:

Я могу войти в комнату, говорить правильные вещи, заставлять людей смеяться. Но как только я остаюсь один, кажется, будто меня никто по-настоящему не видит.

Я закусываю нижнюю губу. Я так долго была одна, что привыкла к тишине. Привыкла к тому, что я никому не нужна, что меня никуда не приглашают и обо мне не вспоминают, когда строят планы.

Я:

Вот мое признание. Кажется, я слишком хорошо научилась быть одна. Это уже практически мышечная память.

Я нажимаю «отправить» и выдыхаю, зажмурившись. Вся эта затея с признаниями была нужна для того, чтобы говорить вещи, которые нельзя сказать больше никому. Но это другое. Кажется, будто я впускаю его в свою голову.

ШЕСТОЙ:

Мне так грустно от этого. Ненавижу мысль о том, что ты одна.

В носу щиплет, я чувствую, как на глазах наворачиваются слезы, но быстро стряхиваю их и печатаю ответ.

Я:

Я не так остро это чувствую, когда переписываюсь с тобой.

Я зарываюсь глубже в одеяла и медленно выдыхаю.

ШЕСТОЙ:

Жаль, что меня нет рядом по-настоящему. Ты бы больше никогда не была одна.

В груди сдавливает. Я так сильно хочу, чтобы это случилось. Хочу быть достаточно смелой, чтобы сказать ему, кто я, встретиться с ним и перенести эту... дружбу – или что бы там у нас ни было – за пределы переписки.

Я:

И что бы ты сделал? Если бы был здесь.

Как только я отправляю это, в животе все переворачивается. В груди расцветает сожаление, но уже поздно – он отвечает почти мгновенно.

ШЕСТОЙ:

Прямо сейчас?

Я:

Прямо сейчас.

Я пристально смотрю на экран, когда появляются пузырьки, и мое сердце колотится в груди, когда я наконец читаю его ответ.

ШЕСТОЙ:

Я бы сел рядом с тобой, позволил тебе прислониться ко мне. Может, держал бы тебя за руку, если бы ты захотела. Отдал бы тебе свою толстовку. Блять, ты бы в ней так хорошо выглядела.

Я усмехаюсь.

Я:

Отдать мне свою толстовку подразумевает, что мы достаточно близки, чтобы ты был без толстовки рядом со мной.

ШЕСТОЙ:

Черри, детка. Я бы на тысячу процентов был без толстовки рядом с тобой, потому что мое тело просто сгорало бы от того, как круто ты выглядишь.

Я:

Ты не можешь просто так говорить подобные вещи и ждать, что я останусь спокойной.

ШЕСТОЙ:

Уже влюбляешься в меня, Черри? Ты даже не знаешь, как я выгляжу. Может, у меня зубы веером, я ношу очки и одеваюсь в мешковину.

Я усмехаюсь, качая головой и представляя, как мог бы выглядеть Шестой. Представляю тихого, задумчивого парня с кудрявыми волосами, хотя знаю, что он любит вечеринки, а значит, он, скорее всего, более общительный, чем угрюмый одиночка. Но мне все равно.

Я:

Ты тоже не знаешь, как я выгляжу.

ШЕСТОЙ:

И не нужно. Я и так знаю, что ты прекрасна.

В груди все трепещет, но сомнения все равно закрадываются. Он говорит так, потому что никогда не видел меня вживую. А что, если бы это изменилось и ему бы не понравилось то, что он увидел?

Я:

Знаешь, ты вроде как портишь для меня всех остальных парней.

ШЕСТОЙ:

Хорошо. Я хочу быть единственным, кому достается эта часть тебя.

Моя улыбка становится такой широкой, что у меня буквально начинают болеть щеки.

ШЕСТОЙ:

Будь честной. Ты бы когда-нибудь хотела встретиться?

Улыбка исчезает, как только приходит сообщение.

Это не первый раз, когда он спрашивает, но каждый раз у меня в животе все падает в медленный штопор. И каждый раз мой ответ один и тот же.

Я:

Не думаю, что это хорошая идея.

ШЕСТОЙ:

Почему нет?

Я так долго смотрю на сообщение, что буквы расплываются. Большой палец замер над клавиатурой, я перебираю в голове все причины, почему это была бы худшая идея на свете.

Потому что… мне страшно.

Потому что, если мы встретимся, ты увидишь меня. Увидишь мягкий изгиб моего живота, то, как соприкасаются мои бедра, округлость моего лица, и я увижу это – момент, когда твое лицо изменится. Эту вспышку разочарования. Момент, когда ты поймешь, что девушка, которую ты создал в своей голове, не совпадает с той, что стоит перед тобой.

Потому что я – это больше, чем просто мое тело, но никто никогда не смотрит глубже.

И я не хочу, чтобы ты стал одним из таких людей.

Я:

Так просто лучше.

ШЕСТОЙ:

Лучше для кого, Черри?

Я не знаю, что на это ответить. По крайней мере, не сказав правды. Что легче быть невидимой, чем быть увиденной и отвергнутой.

Я откладываю телефон на тумбочку и пододвигаю ноутбук, открывая его и включая ромком, который видела уже сотню раз. Начинаются титры, и я удовлетворенно вздыхаю.

Я люблю любовь.

Всегда любила. Даже когда кажется, что мне самой никогда не суждено ее испытать.

Я подкладываю руки под щеку, глядя в экран, и думаю: посмотрит ли кто-нибудь на меня так, как эти парни смотрят на девушек в кино? Посмотрит ли кто-нибудь на меня и подумает: «Вау. Она прекрасна »? Будет ли кто-нибудь держать меня за руку на людях или прижиматься своим лбом к моему, будто не может поверить в то, что я настоящая?

Это самая жестокая ирония. Я ненавижу мужчин. Но я все равно хочу встретить того самого. Я хочу, чтобы меня заметили. Обняли. Выбрали. Хотя бы раз. Просто чтобы узнать, каково это.

Мой телефон снова вибрирует, и я украдкой смотрю на экран, но на этот раз это не Шестой.

ОСТИН:

эй ты ведь в Хоторн-холле живешь да?

Я моргаю, глядя на экран. Его сообщения всегда небрежные. Без знаков препинания, без заглавных букв. Иногда слова написаны с ошибками. Но они звучат в точности как он сам. Мне нравится знать, что он приложил усилия, чтобы написать мне, хотя, скорее всего, ненавидит переписки.

Я:

Да?

ОСТИН:

какой номер комнаты?

Я:

Зачем?

ОСТИН:

просто скажи. пожалуйста.

Я замираю на секунду, глядя на сообщение. Какого черта Остин Роудс спрашивает номер моей комнаты? Мой разум начинает бешено работать, перебирая все возможные причины. Может, он надо мной прикалывается, может, он выпил, а может, он здесь ради какой-то девушки из моего общежития.

Вопреки здравому смыслу, я все равно печатаю номер.

И пять минут спустя раздается стук в дверь.

У меня внутри все сжимается, я отодвигаю ноутбук и встаю, натягивая рукава пижамы.

Я открываю дверь и моргаю: Остин стоит в коридоре моего общежития, его волосы, как обычно, дикие и растрепанные, в одной руке – наполовину пустая бутылка Gatorade. Он приподнимает подбородок в знак приветствия, будто это самое обычное дело в мире, что совершенно не соответствует тому, что я чувствую сейчас.

— Привет.

Я моргаю.

— Э-э-э… привет.

Он выдыхает, поднимает подбородок, заглядывая мимо меня в комнату, затем снова смотрит на меня.

— Не против, если я зайду?

— Э-э-э… да. Наверное. — Я отступаю в сторону, прежде чем мой мозг успевает сообразить.

Он заходит, и я закрываю дверь за ним, прислоняясь к ней, гадая, какого черта Остин Роудс делает в моей комнате в общежитии.

Он не спешит, его глаза блуждают по комнате – моя неубранная кровать, грязная стопка книг на столе, наполовину пустой пакет чипсов рядом с ноутбуком и плюшевые игрушки, разбросанные по всей комнате.

Его взгляд останавливается на плюшевом пингвине на краю кровати.

— Вау, — говорит он, шагая ближе, его пальцы касаются мягкой ткани. — Ты действительно любишь мягкие игрушки, да? — Он поднимает пингвина, поворачиваясь ко мне с дразнящей улыбкой. — У них ведь есть имена, верно?

Я чувствую, как к щекам приливает жар, и защитно скрещиваю руки на груди.

— Ты меня осуждаешь?

Он качает головой, и тихий смех срывается с его губ, от чего по моему телу разливается тепло.

— Нисколько. Я думаю, они милые, — говорит он, глядя на меня. — Как ты.

У меня горят уши.

— Очень смешно.

Он ухмыляется шире.

— Да ладно, не говори мне, что у этого парня нет имени. — Он слегка встряхивает пингвина в руке, я тянусь, чтобы забрать его, но он быстро отступает назад, смеясь.

— Как его зовут? — дразнит он. — Мистер Ковылялкин? Сэр Шлепалец? Я должен знать.

Я закатываю глаза, борясь с улыбкой, хватаю подушку с кровати и кидаю в него.

— Ты идиот.

Он издает тихий смех, проводя рукой по волосам.

— Думаю, мы это уже выяснили, поэтому я и попросил тебя стать моим репетитором.

Улыбка сползает с моего лица, и в животе закручивается чувство вины.

— Я не...

— Все нормально, — говорит он, пожимая плечами с кривоватой улыбкой, которая выглядит не совсем естественной. — Я знаю, что я не самый умный парень в округе.

— Остин. — Он поднимает на меня взгляд; мне больно видеть грусть на его лице. — То, что ты усваиваешь информацию немного по-другому, не делает тебя тупым. — Он сглатывает, его кадык дергается. — Ты же знаешь, что я не считала тебяидиотом в плохом смысле, правда?

Он задерживает взгляд, сглатывает еще раз, затем кивает и расплывается в ухмылке.

— Знаю. Ты имела в виду, что любишь меня.

Я закатываю глаза, и он усмехается, падая на край моей кровати, все еще прижимая пингвина под мышкой. Он снова оглядывает мою комнату.

— Ковылялкин, — говорю я, прежде чем успеваю остановиться.

Он переводит взгляд на меня, моргая.

— А?

— Его имя, — поясняю я, мои щеки теплеют, когда я киваю на пингвина в его руках. — Его зовут Ковылялкин.

Остин смотрит на пингвина, затем снова на меня, уголок его рта дергается.

— Конечно, так и есть.

Он аккуратно кладет Ковылялкина на кровать, затем откидывается на ладони с тихим вздохом.

— Мне нравится твоя комната, — говорит он после паузы. — Она похожа на тебя.

Я приподнимаю бровь.

— Что это значит?

Он пожимает плечами, снова встречаясь со мной взглядом.

— Она теплая. Очаровательная. В ней я чувствую, что могу... дышать.

В груди что-то меняется. Он правда видит меня такой? Как место, где он может дышать? Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто перехожу на другую сторону кровати и сажусь, рассеянно теребя край своих пижамных шорт.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

— Ребята на выездной игре, — объясняет он. — Я же отстранен, помнишь?

Мои брови хмурятся.

— Ты не хотел поехать с ними?

Он тут же качает головой.

— Сидеть на трибунах было бы пыткой, — признается он, проводя рукой по волосам. — Но быть дома одному было, блять, мучительно, — его глаза встречаются с моими, и он улыбается, слегка склонив голову. — Мне нужна была компания.

Я тихо смеюсь.

— И никакая другая девушка не могла составить тебе компанию? — спрашиваю я. — Решил опуститься до самого дна бочки, да?

Его глаза слегка сужаются, губы складываются в хмурую гримасу.

— Ты была моим первым выбором.

У меня перехватывает дыхание.

— Наверное, были и другие, кому я мог бы позвонить, — добавляет он, пожимая плечами. — Не знаю. Я не проверял. Я хотел провести время с тобой.

В комнате становится теплее. Слишком тепло. Тонкие пижамные шорты сейчас кажутся мне пуховиком, потому что каждый сантиметр моей кожи краснеет с каждой секундой, когда его глаза на мне.

Я отодвигаюсь вглубь кровати, пожимая плечами.

— Что ж, извини, если разочарую, но я могу оказаться не такой веселой, как они, — добавляю я с коротким смешком.

Он качает головой, его губы расплываются в улыбке.

— Ты веселее, чем любая девушка, которую я когда-либо встречал.

Боже, как он может говорить такие вещи?

Как он может сидеть здесь, смотреть на меня так и ждать, что у меня в животе не начнут порхать бабочки?

Его взгляд падает на ноутбук.

— Подожди, это же... — Он ухмыляется, поворачиваясь к экрану, где идет фильм «Обещать – не значит жениться». — Обожаю этот фильм.

Мои брови приподнимаются от удивления.

— Правда?

Он встречает мой взгляд и пожимает плечами.

— Моя мама и сестра одержимы этим фильмом, — говорит он немного застенчиво. — У них были вечера ромкомов. Я всегда в итоге смотрел их вместе с ними.

Мое сердце немного тает.

— Это на самом деле очень мило.

— Только не болтай об этом, веснушка. Испортишь мою репутацию крутого парня, — поддразнивает он, толкая меня плечом. — Подвинься.

Я отодвигаюсь, не задумываясь. Он забирается на кровать рядом со мной, вытягивая свои длинные ноги; его рука задевает мою, когда мы устраиваемся поудобнее. От него исходит тепло, и он так вкусно пахнет.

Он смотрит на меня с этой своей полуулыбкой.

— Спорим, ты не привыкла, чтобы хоккеист врывался в твой кинопросмотр, да?

Я кусаю губу, комкая одеяло в руках.

— Я вообще не привыкла к тому, чтобы у меня кто-то бывал.

Он моргает, явно не ожидая такого ответа.

— В смысле?

Я опускаю взгляд на свои руки, накручивая на палец выбившуюся нитку на одеяле.

— У меня... кажется, совсем нет друзей.

Его брови поднимаются, удивленные, но он молчит.

Я издаю смешок, который кажется пустым, и в груди все сжимается.

— Может, со мной что-то не так, не знаю. — Я качаю качает головой. — Наверняка что-то не так, раз никто не хочет быть рядом.

— Мэйси. — Я поднимаю голову и вижу, что он нахмурился, его карие глаза внимательно смотрят в мои. — С тобой абсолютно все в порядке. Я бы с удовольствием врезал тем людям, которые заставили тебя чувствовать себя «недостаточной». Если бы я не хотел быть рядом с тобой, я бы сюда не пришел. Когда я сидел один в своей комнате, я не мог думать ни о ком, кроме тебя.

В горле встает ком, я с трудом сглатываю.

— Единственный человек, которого я хотел видеть сегодня, – это ты.

Я ничего не отвечаю. Я даже не знаю, что на такое сказать. Он тоже молчит. Просто наблюдает за мной, и выражение его лица смягчается, будто он ждет, пока до меня дойдет смысл его слов.

Я отвожу взгляд и плотнее укутываю ноги одеялом, помещая ноутбук между нами и стараясь не думать о том, как он близко, и о том, что он только что сказал.

Его рука касается моей, когда он едва шевелится, достаточно близко, чтобы я могла уловить слабый аромат его одеколона – свежего, немного древесного. Это отвлекает.

Он здесь, всего в паре дюймов от меня, и это ощущается странно и в то же время приятно. Мне хочется посмотреть на него, но я не хочу разрушить то, что сейчас между нами происходит.

— Я смотрела это столько раз, — говорю я, не отрывая глаз от экрана, — и до сих пор не понимаю.

Остин слегка шевелится рядом.

— Не понимаешь что?

— Как понять, что ты действительно нравишься парню, — шепчу я, теребя нитку. — А не просто... что он не водит тебя за нос.

Он на мгновение замолкает.

— Это ты о своем парне?

Я наконец смотрю на него и замечаю, что его глаза слегка сузились.

— О моем парне?

Он кивает, но его привычная улыбка исчезла.

— Ну да. — Я замечаю, как на его челюсти дернулся мускул. Боже, даже челюсть у него идеально очерчена. — О том парне, который тебе нравится.

Я опускаю взгляд. Мне не следует сейчас думать о Шестом – не когда Остин сидит прямо здесь, на моей кровати, развернувшись ко мне всем телом, будто это самое естественное дело в мире.

— Может быть, — бормочу я.

Он не улыбается. Напротив, его челюсть сжимается еще сильнее, и он переводит взгляд на экран.

— Я не знаю, кто этот твой парень и водит он тебя за нос или нет, но... в этом фильме верно подмечена одна вещь.

— Какая? — спрашиваю я, глядя на экран.

Он кивает на фильм.

— Если ты нравишься парню, он будет искать предлоги, чтобы быть рядом. Он будет касаться тебя, даже когда в этом нет необходимости. Будет смотреть на тебя чаще, чем следовало бы.

Мои глаза встречаются с его глазами, и оказывается, что он уже смотрит на меня.

В моей голове проносятся все моменты, между нами.

Та ночь на катке, когда он кружил вокруг меня, пытаясь выполнить элемент.

Тот день, когда он показывал мне, как держать клюшку, и его руки направляли мои. То, как близко он наклонился. То, как он постучал в дверь моей комнаты сегодня. То, как он сидит здесь сейчас, касаясь своим плечом моего.

Это... что-то значит?

Или он такой со всеми? Может, я принимаю желаемое за действительное?

Я сглатываю и отворачиваюсь.

Он шевелится рядом, проводя рукой по волосам.

— Моя мама часто смотрела этот фильм. Особенно когда парень ее бросал, — продолжает он. — Она включала его, брала бокал вина и миску мороженого.

— Вы росли только втроем? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Мама, я и сестра. Отец ушел, когда мне было восемь. Просто вышел за дверь и больше не вернулся, — говорит он, пожимая плечами. — С тех пор мы втроем.

Я медленно киваю, позволяя тишине повиснуть на мгновение.

— После смерти моего папы остались я, мама, сестра и брат. Нам пришлось стать всем друг для друга.

Он смотрит на меня, позволяя мне продолжить.

— У меня не было компании друзей, как у тебя, когда я росла. Или лучшей подруги. Или… кого-либо, — признаюсь я со смехом. — Моя сестра была и остается, по сути, моим единственным другом, — признаюсь я, сжимая губы.

Остин поворачивается ко мне, нахмурившись.

— Это неправда, — говорит он.

— Что именно?

— Что она твой единственный друг, — уточняет он. — Теперь у тебя есть я.

Я моргаю. Наверное, так и есть.

Он все еще смотрит на меня, одной рукой проводя по затылку, его толстовка задирается, открывая край спортивных штанов и полоску загорелой кожи под ними.

Я быстро отвожу глаза, стараясь сосредоточиться на экране. Мне не стоит думать о нем в таком ключе или разглядывать его, но боже, он такой красивый.

— Так... промежуточные экзамены через две недели, — говорю я, пытаясь сменить тему, пока не сделала какую-нибудь глупость, например, снова не уставилась на него. — Ты готов?

Остин издает короткий смешок.

— Ну... с таким репетитором, как ты, надеюсь, что да. Все обретает больше смысла, чем раньше.

Я слегка улыбаюсь.

— Это потому, что ты не глупый, несмотря на то, чтобы ты там ни говорил и ни думал. У тебя просто свой подход к делам, и это нормально. У тебя получается, Остин.

Я это вижу.

Он качает головой, выдыхая и выпрямляясь.

— Мне просто... мне нужно сдать. Это не обсуждается.

Мои брови хмурятся.

— Я знаю. Но ты...

— Нет. Ты не понимаешь, — перебивает он. Его челюсть сжимается, а в горле что-то ходит ходуном, будто он сглатывает комок. — Мне нужно сдать. Я на стипендии, и, если я не... — он замолкает, качая головой. — Хоккей – это вся моя жизнь. Это все, что у меня есть.

Его колено начинает дергаться. Он проводит ладонью по лицу, будто пытается отогнать мысли, но они все равно лезут под кожу.

Он снова тяжело сглатывает, его дыхание учащается, становится поверхностным.

— Если я его потеряю... — Его голос срывается.

Он замолкает и вскакивает на ноги так резко, что я вздрагиваю.

— Остин?

Он не смотрит на меня. Его шаги быстрые и неровные, он меряет комнату шагами, потирая грудь.

— Мне кажется, мне... мне нужно к медсестре или типа того. Я не могу... в груди...

Его голос напряженный, дрожащий. Я понимаю, у него паника.

Я свешиваю ноги с кровати и мгновенно оказываюсь рядом с ним.

— Эй. Остин.

Он отступает назад, прижимая руку к груди, дыхание поверхностное.

— Остин. — Я хватаю его за руки. Они влажные. Дрожат. Я подхожу ближе, пока мы не оказываемся почти вплотную, пока я не встаю прямо перед ним так, что он не может отвести взгляд. — Эй. Посмотри на меня.

Он моргает, его глаза, блестящие и расфокусированные, будто он уходит куда-то в место, где я не могу его достать.

— Все хорошо, — шепчу я. — Ты в порядке. Просто дыши вместе со мной.

Я осторожно прижимаю одну ладонь к его груди, прямо над сердцем, а другую подношу к его лицу, мягко направляя его взгляд на себя.

— Вдох, — говорю я, делая медленный вдох. — Выдох.

Его дыхание сбивается, затем судорожно выходит, а потом повторяется снова, на этот раз медленнее.

— Вот так, — шепчу я. — Именно так. Вдох. Выдох.

Я чувствую, как под моей ладонью поднимается и опускается его грудь, чувствую ровный стук его сердца; напряжение в его плечах начинает спадать, сантиметр за сантиметром, с каждым выдохом.

— Сосредоточься на мне, — говорю ему. — Сосредоточься на своем дыхании.

Дыхание немного выравнивается. Его руки ложатся мне на талию, сжимая ее так, будто ему нужна опора. Я позволяю ему, хотя мое собственное сердце бьется как сумасшедшее.

— Ты в порядке, — говорю я ему, чувствуя пальцами жесткую щетину на его лице. — Обещаю.

Его руки сильнее сжимают мою талию, глаза прикованы к моим, дыхание окончательно стабилизируется.

— Спасибо, — выдыхает он.

Я улыбаюсь, убирая руки от его лица и груди.

— Тебе не нужно меня благодарить.

— Нет, серьезно. — Он убирает руки с моей талии и запускает их в волосы, запутывая пальцы в беспорядочных прядях. — Спасибо тебе.

— Для того и нужны друзья, верно? — говорю я, и слабая улыбка касается моих губ. Никогда в жизни я не думала, что назову Остина своим другом, и вот мы здесь.

Он издает усталый смешок, качая головой.

— Я так рад, что встретил тебя, Мэйси. Ты даже не представляешь.

Я пожимаю плечами, улыбаясь ему.

— Любой бы тебе помог, Остин.

Он смотрит мне в глаза, кажется, целую вечность, сглатывает, а затем качает головой.

— Причина не в этом.

У меня сердце замирает, и я хочу что-то сказать, но я застыла. Жду. Чего? Я не знаю. Но я не могу пошевелиться.

Через несколько минут мы оба возвращаемся на мою кровать, и на этот раз его рука обнимает меня за плечо. Я на секунду напрягаюсь, прежде чем позволить себе прислониться к нему.

Фильм продолжается, но я едва понимаю, что происходит на экране. Каждые несколько минут я украдкой поглядываю на него. Просто чтобы убедиться, что он все еще здесь. Что это не плод моего воображения.

Его колено касается моего, и он не отстраняется.

Я тоже.





15. Остин


Я пришел раньше.

Что само по себе нелепо, потому что я никогда не прихожу раньше. Тем более на тренировку, где мне теперь остается только сидеть и пялиться как мои товарищи по команде на льду.

И вот я здесь, сижу на скамейке у борта, с бутылкой воды в руке.

На самом деле я просто жду.

У команды фигуристов осталось несколько минут, и я знаю – потому что я определенно, совершенно точно проверил расписание, – что тренировка Мэйси сегодня заканчивается как раз перед нашей.

Я вытягиваю ноги перед собой, разминаю плечи и стараюсь вести себя беззаботно, хотя все, чего я хочу – это просто смотреть на нее.

Она даже не делает ничего сверхъестественного. Просто скользит, раскинув руки для баланса и слегка склонив голову набок. Но это все равно... завораживает. Этого достаточно, чтобы я замер и не сводил с нее глаз.

Месяц назад я даже не знал ее имени. Теперь мои глаза ищут ее без моего разрешения. Она просто… застряла у меня в голове.

Она стала частью моего дня. Моей недели. В каком-то смысле, частью всего меня. И я не совсем понимаю, как это вышло, знаю только, что не хочу, чтобы это прекращалось.

Ребята вваливаются за мной, громкие, как всегда. Райан – первый, кто входит в двери катка. Логан и Нейтан следуют за ним, обсуждая что-то, о чем они сегодня спорят. Коул молчит, как обычно. Парню не мешало бы расслабиться. Интересно, у него лицо не болит от вечного недовольства?

— Эй, смотрите, кто уже здесь, — говорит Логан, ухмыляясь и с громким стуком бросая свою сумку на скамейку. — Это Остин, блять, Роудс, пришел на тренировку пораньше? Звоните в СМИ.

Райан выгибает бровь, глядя на меня.

— Ты пытаешься выслужиться перед тренером или просто ждешь свою девушку?

Я огрызаюсь.

— Она не моя... — Я замолкаю. Начинаю заново. — Я ее не жду.

Он усмехается.

— Ну да. Тебе просто теперь нравится тусоваться на тренировках по фигурному катанию.

Звук приземления конька на лед доносится до меня, и я даже не пытаюсь быть скрытным, когда поднимаю голову.

Мэйси раскинула руки, приземляясь после прыжка, и мой взгляд невольно падает на ее короткий топ, который при движении открывает тонкую полоску живота.

— У тебя буквально слюни текут, — шепчет рядом Райан.

Я пихаю его локтем в бок так сильно, что он кряхтит.

— Заткнись.

Он посмеивается и направляется к раздевалкам, когда тренер по фигурному катанию дует свисток, приказывая девочкам покинуть лед.

Мэйси замечает меня не сразу. Остальные девушки начинают потихоньку уходить со льда, направляясь в раздевалку. Она подходит к скамейке и наклоняется, достает резиновые чехлы для лезвий из сумки и защелкивает их на коньках. И вот тогда она поднимает глаза и видит меня.

Ее глаза чуть расширяются, а затем она улыбается. Это бьет прямо в грудь. Эти глаза. Эти веснушки. Клянусь, это что-то творит с моей грудной клеткой. Будто мое сердце расширяется слишком быстро для того пространства, в котором оно находится.

— Привет, — говорит она, немного задыхаясь, ее щеки раскраснелись самым очаровательным образом.

— Привет. — Я ухмыляюсь и откидываюсь на скамейку, будто я не пялился на нее как извращенец последние десять минут. — Не знал, что у меня будет персональное выступление перед тренировкой.

Она закатывает глаза, но все равно улыбается.

— Это была просто тренировка, — отвечает она, пожимая плечами. — Ничего особенного.

— Ну, — говорю я, выдыхая, — десять из десяти. Судьи в обмороке от восторга.

Мэйси смеется, наклоняясь, чтобы поправить чехол на коньке; ее топ слегка задирается, открывая пояс легинсов и кусочек поясницы.

Я стараюсь – честное слово, стараюсь – не палиться, разглядывая ее. Но я просто... не могу отвести глаз. Изгиб ее талии, то, как легинсы облегают бедра, не скрывая ровным счетом ничего.

Когда она выпрямляется, в тоннеле раздаются голоса – это парни выходят из раздевалки в полной экипировке. Логан, проходя мимо, сочувственно хлопает меня по плечу.

— Дай знать, если понадобится замотать тебе лодыжки. Не хотелось бы, чтобы ты потянул что-нибудь от такого долгого сидения.

Райан посмеивается, качая головой, и даже Коул выгибает на меня бровь, а на его лице промелькнуло подобие веселья.

Я показываю им всем средний палец, когда они выходят на лед.

— Вы, сучки, только мечтаете выглядеть так круто, ничего не делая.

Мэйси усмехается рядом, и я смотрю на нее снизу вверх, выгибая бровь.

— О, думаешь, это смешно, да?

Это вызывает у нее улыбку.

— Немного, — говорит она, морща носик самым милым, черт возьми, образом.

— Роудс! — голос тренера разносится по катку; он появляется из служебного коридора, свисток болтается на шее. — Хватит флиртовать, живо на скамейку запасных.

Господи. Попался самому главному тирану.

— Я не флиртую, тренер, — вру я (потому что я совершенно точно флиртовал) и указываю на Мэйси. — Она мой репетитор.

Тренер щурится на нее, вероятно, вспоминая, как я чуть не вырубил ее своей бутылкой с водой.

Мэйси краснеет.

— Здравствуйте.

Он хмыкает.

— Надеюсь, вы хороши в своем деле, милочка. Чтобы этот оболтус сдал экзамены, понадобится божественное вмешательство.

— Я очень стараюсь, — говорит она, слегка пожимая плечами и вежливо улыбаясь.

Тренер переводит взгляд на меня.

— Вот и славно. Потому что, если Роудс не сдаст, он не выйдет на лед. А если он не выйдет на лед, мне придется смотреть, как Логан пытается разыгрывать комбинации, а я лучше съем вонючую ракушку.

— Эй! — кричит Логан. — Я вообще-то слышу!

Тренер отмахивается от него.

— На лед живо.

— Привет. — Я поворачиваю голову и вижу Изабеллу с ее планшетом в руке, улыбающуюся Мэйси. — Мэйси, да?

Мэйси мгновенно краснеет.

— Эм… да. А ты Изабелла.

— Верно, — говорит Изабелла, улыбаясь ей, ее кудри сегодня убраны в небрежный пучок. — Ты была очень хороша на льду.

Голос Мэйси становится тише.

— Спасибо.

Я смотрю, как она заправляет прядь волос за ухо, краснея. Думаю, она нечасто получает такие комплименты, хотя должна бы. Она такая – Боже, я даже не знаю. У меня нет слов, чтобы описать, что это за девушка. Я вообще плох в словах, не умею говорить то, что думаю. Но клянусь, если бы во мне была хоть капля поэтичности, я бы посвятил ей целую поэму.

— Если тебе когда-нибудь станет скучно с Остином, ты всегда можешь прийти и потусоваться со мной, — поддразнивает Изабелла, улыбаясь ей.

Я бросаю на нее сухой взгляд.

— Со мной никогда не бывает скучно.

Мэйси кривит губы.

— Это спорный вопрос.

Я приподнимаю брови, глядя на нее сверху вниз и видя эту очаровательную дразнящую улыбку на ее лице.

— Ты обожаешь мою компанию, веснушка. Не ври.

Она смеется. Обожаю звук ее смеха. Все ее лицо озаряется, когда она улыбается, и мне кажется, будто я смотрю на солнце. Может, звучит приторно, но плевать. Я стою тут и буквально теряю голову от какой-то улыбки.

— Мне пора идти, — говорит Изабелла, кладя руку на плечо Мэйси. — Но была рада снова тебя увидеть.

Мэйси улыбается.

— Я тоже.

Изабелла уходит, вставая рядом с отцом, а Мэйси переминается с ноги на ногу, ее взгляд скользит в сторону раздевалки.

— Мне пора переодеться, — говорит она.

— Да, — отвечаю я, потирая затылок. — Увидимся в пятницу?

Она кивает.

— В пятницу. — Она делает несколько шагов, затем оглядывается. — Не опаздывай.

— Даже в мыслях не было, — отвечаю я с ухмылкой.

Она закатывает глаза, прежде чем отвернуться, и я смотрю, как она уходит, мягкое подпрыгивание ее хвоста, как ее коньки цокают по резиновому коврику. Она исчезает в коридоре, и я откидываюсь на скамейку, выдыхая.

Парни уже раскатываются, клюшки стучат по льду, крики эхом разлетаются от стен.

Я должен быть там.

Но я не могу играть, пока не сдам экзамен.

А чтобы сдать, мне нужна она.

Но если честно?

Даже если бы она мне не была нужна – типа, если бы мои паршивые оценки магическим образом испарились с лица земли – я бы все равно хотел быть рядом с ней.

Я бы все равно хотел видеть ее улыбку, слышать ее сарказм и ловить на себе ее взгляд.

Мэйси Уилсон – мой репетитор.

Но она также становится для меня кем-то совершенно иным.

И я не думаю, что готов к тому, что это значит.

Но я хочу быть готовым.

Боже, как же я хочу этого.





16. Остин


В середине второго периода я готов выпрыгнуть из собственной кожи.

Толпа на ногах, воздух гудит от энергии. Музыка гремит из динамиков, отдаваясь эхом от стен катка, и я клянусь, я чувствую эту вибрацию даже зубами.

Наши парни на льду. Логан – левый нападающий, Коул – правый, Райан защитник, а Нейтан на воротах.

А я?

Я сижу за этой гребанной линией, как какой-то талисман.

Отстранен. На скамейке. Никому не нужен.

Логан перехватывает шайбу, прорезает левый фланг, обводит защитника. Я подаюсь вперед, челюсть сжата, слежу за его движением. Если он сейчас отдаст пас, у них будет чистый бросок. Но он не отдает. Он смещается в центр, пытается пробить в угол, и вратарь блокирует щитком.

Я знаю каждый дюйм этого катка. Я играл на нем больше раз, чем могу сосчитать. Я знаю, как шайба отскакивает от бортов в том дальнем углу, знаю «мертвую зону», где звук затихает на мгновение, когда проезжаешь через нее, знаю точную силу давления для кистевого броска из левого круга.

И я знаю –знаю – что я бы реализовал этот момент.

Райан упустил момент. Я увидел его на секунду раньше, чем он, но он замешкался. Отдал пас вместо того, чтобы бросить. И вот так идеальный шанс забить просто испарился.

Такое чувство, будто я смотрю, как моя жизнь ускользает из рук в режиме реального времени.

Кулаки сжимаются, большой палец дергается, упираясь в ладонь.

Мне не место на скамейке.

Мне место там, на льду.

Исправлять это. Вести игру.

Но вместо этого я застрял здесь. Бессильный.

Нога беспокойно подергивается. Я провожу рукой по лицу и закрываю глаза. Буквально на секунду. Пытаюсь заглушить крики трибун. Свистки. Грохот коньков о борты. Но ничего не помогает.

Я нужен им.

Но я их подвел.

Я подвелсамого себя.

Я шумно выдыхаю через нос. К черту все.

Я достаю телефон из кармана толстовки, уведомления загораются на экране, но я пролистываю все и нажимаю на имя Мэйси.

Всплывает ее фото профиля, затем наша переписка. Я листаю сообщения, перечитывая последние несколько штук так, будто не помню их наизусть.

Я хочу написать ей. Просто узнать, чем она занята. Услышать ее голос в голове, когда она начнет отвечать что-нибудь саркастическое.

Больше всего я просто хочу почувствовать, что я не иду ко дну окончательно.

По какой-то причине присутствие рядом с ней заставляет шум утихнуть.

Но мои пальцы зависают. Замирают.

Потому что в прошлый раз, когда она видела меня в таком состоянии, она смотрела на меня так, будто я вот-вот развалюсь на части. Как на хрупкого.

А я не хочу, чтобы она так обо мне думала. Не снова.

Я вздыхаю, закрываю ее профиль и открываю чат с Черри.

Я:

Ты занята?

ЧЕРРИ:

А тебе бы очень хотелось это знать.

Уголки моих губ дергаются.

Я:

Хотелось бы. Рассказывай.

ЧЕРРИ:

Может, я вовсю наслаждаюсь жизнью без тебя.

Я качаю головой, откидываясь на сиденье, когда табло мигает – конец второго периода. Мы ведем в две шайбы.

Я снова опускаю взгляд на экран, печатая ответ.

Я:

Это невозможно. Со мной очень весело. Ты что, опять на шопинге? В клубе? На секретном подпольном турнире по шахматам?

ЧЕРРИ:

Ничего из вышеперечисленного. Я на хоккейном матче.

Я хмурюсь.

Я:

Подожди, что?

ЧЕРРИ:

Ты так удивлен.

Удивлен ли я, что Черри на гребаном хоккее? О да.

Я:

Я просто не знал, что тебе нравится хоккей.

ЧЕРРИ:

Я еще не решила. Мне вроде как не нравится, насколько это агрессивно.

Я бросаю взгляд на лед как раз в тот момент, когда Коула сносят мощным ударом у борта. Он отлетает, как шарик в пинболе, плечо слегка подкашивается, но он едет дальше. Вся толпа издает коллективный вздох: «О-о-ох ».

Я морщусь, практически чувствуя эту боль. Это был жесткий удар.

ЧЕРРИ:

Вот, например, парня только что впечатали в борт. Как на это может быть интересно смотреть?

Сердце пропускает удар.

Я выпрямляюсь, мысли лихорадочно крутятся.

Этого... не может быть... правда?

Я:

Стой. На каком ты матче?

ЧЕРРИ:

Зачем тебе?

Я:

Затем, что я сейчас буквально на матче.

Проходит долгая пауза, прежде чем она отвечает. Кажется, проходит целая вечность, пока телефон наконец не вибрирует.

ЧЕРРИ:

Оу.

Я моргаю, глядя в телефон. Неужели она смотрит эту игру?

Я:

На какой ты игре?

Я слежу за тем, как точки набора текста то появляются, то исчезают. В животе завязался странный узел.

ЧЕРРИ:

Мы договорились – никаких подробностей. Помнишь?

Я:

Черри. Ты в Университете Колтон?

Точки снова появляются. На этот раз дольше.

ЧЕРРИ:

Пожалуйста, не пытайся меня найти.

От этого пульс подскакивает.

Ни хрена себе.

Оназдесь .

Моя голова резко поднимается, глаза мечутся по трибунам, будто я могу вычислить ее среди тысяч фанатов, закутанных в командные джерси, с раскрашенными лицами, поролоновыми пальцами и картонными плакатами.

Я ерзаю на своем месте, пытаясь лучше рассмотреть трибуны напротив скамейки. Свет падает на десятки хвостиков. Девушки в шапках, фланелевых рубашках, флисовых жилетах. Та девушка двумя рядами ниже, с попкорном на коленях и взглядом, прикованным к телефону – может быть, она. Или та, что в огромной толстовке у перил, печатает что-то большими пальцами и усмехается экрану.

Одна она? С друзьями?

Это кто-то, кого я знаю?

Эта мысль выбивает почву из-под ног. В животе все переворачивается от нервов и вопросов.

Я подаюсь вперед, упираясь локтями в колени, и снова сканирую толпу, ища хоть что-то, какой-то знак. Кажется, что я просто должен понять. Будто мое сердце узнает ее раньше, чем мозг.

Но этого не происходит.

Я не знаю, что ищу. Я даже не знаю, как онавыглядит .

Это безумие.

Я втягиваю воздух и вскакиваю на ноги, бормоча быстрое «извините », пробираясь мимо чьего-то отца с подносом начос. Какая-то девчонка злобно смотрит на меня, когда я задеваю ее локтем, но я этого почти не замечаю. Мои мысли совсем в другом месте.

Я выхожу в бетонный вестибюль за трибунами, прохладный воздух ударяет в лицо. Делаю несколько шагов, останавливаюсь, большой палец зависает над нашей перепиской. Я мог бы написать ей снова. Спросить, где она сидит. Во что одета. С кем она.

Но что я вообще скажу?

Эй, ты та девчонка в пуховике и с арахисовым M&M’s?

Да уж. Нет.

Я тяжело выдыхаю и откидываю голову на бетонную стену позади. Сердце все еще колотится. Все это глупо. Она просила ее не искать. Я должен это уважать.

Но я не могу перестать думать об этом.

Я не могу перестать думать о ней.

Я не знаю, кто она.

Но я хочу знать.

Очень сильно.

Пальцы сильнее сжимают телефон. В голове кавардак, мысли несутся слишком быстро, сталкиваясь друг с другом. Я снова прижимаюсь затылком к стене, закрываю глаза на полсекунды, пытаясь просто подышать.

Но тут я слышу шаги, поднимаю взгляд и замираю, когда вижу Мэйси.

Она идет к выходу, голова слегка опущена, рука сжимает ремешок сумки.

Я отрываюсь от стены, не задумываясь.

— Мэйси?

Она слегка вздрагивает и поднимает голову. Когда наши глаза встречаются, она останавливается и моргает.

— Оу. Привет. — Я хмурюсь, делая шаг к ней. — Что ты здесь делаешь?

Она пожимает плечами.

— Не знаю, — говорит она, качая головой. — Я даже хоккей не люблю.

Я прижимаю руку к груди, изображая смертельную рану.

— Ты мне вроде как нравишься, так что я сделаю вид, что ты этого не говорила.

Она закатывает глаза, уголки ее губ подергиваются.

— Но серьезно, — спрашиваю я, подходя еще ближе, — если ты его ненавидишь... зачем ты здесь?

Мэйси приоткрывает рот. Ее взгляд падает на ноги, пальцы теребят рукав куртки.

— Я просто... я хотела тебя поддержать.

Внутри меня что-то обрывается.

Она снова поднимает глаза.

— Я только могу представить, как тяжело тебе сейчас. Смотреть, как они играют, и не иметь возможности выйти на лед. Я подумала... может, тебе нужен кто-то рядом.

Я тяжело сглатываю. В груди происходит что-то странное. Сжимает и распирает одновременно.

Потому что она здесь.

Ради меня.

Ей не нужно было этого делать. Она могла остаться дома, в теплой постели, с Ковылялкиным рядом. Но она все равно пришла. Она просто сидела в той толпе, потому что думала, что мне может понадобиться кто-то.

— Ты пришла на игру ради меня? — спрашиваю я, не в силах сдержать улыбку, которая трогает мои губы.

Мэйси бросает на меня сухой взгляд.

— Не делай из этого событие.

— Я совершенно точно сделаю из этого событие.

Она издает тихий звук, похожий на фырканье, и заправляет прядь волос за ухо.

Я сажусь на край старой деревянной скамейки возле билетной кассы. Киваю на свободное место рядом со мной, ничего не говоря.

Мэйси медлит. Поправляет сумку на плече, оглядывается на коридор, будто хочет сбежать. Но затем ее плечи опускаются, и с тихим вздохом она садится рядом.

Шум игры теперь слышен слабо, лишь глухой гул за бетонными стенами. Я подаюсь вперед, упираясь локтями в колени.

Сначала мы молчим.

И впервые мне не кажется, что я обязан заполнять эту тишину.

Мэйси просто сидит, руки на бедрах, пальцы теребят край рукава.

Я смотрю на исцарапанный пол между своими кроссовками и бормочу:

— Это полный отстой.

Она смотрит на меня, но не говорит ни слова.

Я качаю головой, пытаясь проглотить комок в горле.

— Не играть. Сидеть там и знать, что подвел всех. Команду. Тренера. Самого себя. — Я делаю паузу. — Маму.

Мэйси не говорит ничего, но я чувствую, что она слушает.

— Она работает в частной школе, — продолжаю я негромко. — Уборщицей. Работает там с тех пор, как я был ребенком.

Моя нога начинает подергиваться. Я прижимаю ладонь к бедру, чтобы остановить это.

— Она приходила домой в штанах, выбеленных хлоркой, в дырявых кроссовках, но все равно находила способ купить мне коньки. Оплатить лед. Летние лагеря. Она говорила: если я люблю хоккей, она сделает так, чтобы я играл. Даже когда нам едва хватало денег на еду, она следила, чтобы перед турниром у меня были новые шнурки.

Рука Мэйси слегка сдвигается на скамейке, ближе к моей. Она не касается меня, не совсем. Но я чувствую, как расстояние между нами сокращается.

Я выдыхаю, глядя прямо перед собой.

— Я обязан ей. Обязан добиться успеха. Попасть в драфт. Уйти в профи. Купить ей дом. Машину. Хоть что-то. Что угодно, что скажет «спасибо» за то, что она впахивала до изнеможения ради меня.

Проходит долгая пауза, прежде чем она наконец заговаривает.

— Это не твоя вина, Остин.

Я провожу рукой по волосам, тяжело выдыхая.

— А чувствуется именно так, — говорю я. — Как будто каждый раз, когда я косячу, я отодвигаю эту мечту еще дальше. Будто я трачу впустую все то, от чего она отказалась ради меня.

В конце голос срывается. Ненавижу это. Я прикусываю щеку изнутри, чтобы взять себя в руки, челюсть сжата так сильно, что начинает болеть.

Мэйси шевелится рядом. Ее колено задевает мое.

А затем ее ладонь медленно и мягко ложится поверх моей.

От этого прикосновения мое горло перехватывает уже по-другому.

Мы сидим так какое-то время.

Мэйси двигается рядом на скамейке, ее рука все еще лежит на моей, а затем она медленно убирает ее, складывая ладони на коленях.

Она смотрит на меня.

— Ты готов к экзамену?

Стон вырывается у меня раньше, чем я успеваю его сдержать, и я опускаю голову.

— Не напоминай.

Она толкает меня коленом.

— Как твой репетитор, я буквально обязана это делать.

Я приподнимаю голову, чтобы бросить на нее взгляд, приподняв бровь.

— И это все, кто ты для меня?

Выражение ее лица на мгновение меняется.

— А кем еще я могу быть?

Вопрос повис в воздухе. Открытый. Ожидающий.

Я мог бы солгать. Мог бы сказать что-то глупое и игривое, отшутиться, как всегда.

Но мои мысли уходят совсем в другую сторону.

О девушке, встречи с которой я жду каждую пятницу.

О единственном человеке, которому я позволил увидеть свои испуганные, сломленные части.

О той, кого я хочу поцеловать.

Я сглатываю это чувство и заставляю себя ухмыльнуться.

— Моим лучшим другом, конечно.

Мэйси закатывает глаза, но я вижу улыбку, играющую в уголках ее губ, прежде чем она пытается ее скрыть.

Я смотрю на нее чуть дольше, чем следовало бы. На то, как ее ресницы касаются щек, когда она опускает взгляд. На нежный румянец, заливающий ее лицо. На этот маленький изгиб губ, будто она борется с желанием рассмеяться.

Я откидываю голову на бетонную стену, закрывая глаза на полсекунды.

— Мне страшно, — признаюсь я, тяжело сглатывая.

Мэйси снова смотрит на меня.

— Я хочу этого, — говорю я. — Хоккея. Учебы. Всего этого. Я хочу стать лучше. Но я боюсь, что все равно все испорчу. — Я выдыхаю, глядя на нее. — Боюсь, ты подумаешь, что зря тратила время на безнадежный случай.

Ее глаза смягчаются, когда она пододвигается ближе.

— Ты не безнадежный случай, Остин.

То, как она произносит мое имя, отзывается где-то глубоко в груди.

Ее глаза изучают мои, спокойные и теплые, и желание наклониться и прижаться лбом к ее лбу почти невыносимо.

Она пододвигается еще ближе. Наши колени снова сталкиваются, и на этот раз никто из нас не отодвигается.

— К тому же, — добавляет она, — заниматься с тобой было даже... весело.

Это вызывает у меня улыбку.

— Да неужели? — Она сужает глаза.

— Не вздумай задирать нос.

Слишком поздно.

Это чувство уже здесь. В груди, в горле. В каждом вдохе, который я делаю рядом с ней.

Я изучаю ее лицо. Ее глаза. То, как дергается уголок ее губ, когда она пытается не улыбаться.

Я вспоминаю ту ночь в ее комнате. Как она не вздрогнула, когда я расклеился. Как она осталась. Просто осталась, будто это было самое естественное дело в мире.

И внутри меня что-то меняется.

Она мне нравится.

Она мне чертовски сильно нравится.

И я даже не знаю, что с этим делать.

Мне не нравились девушки… Боже, возможно, никогда.

Потому что я годами держал их на расстоянии вытянутой руки. Секс на одну ночь. Интрижки. Ничего серьезного. Ничего такого, что могло бы подобраться достаточно близко и что-то сломать. Я плох в этом дерьме. В чувствах. В том, чтобы быть настоящим. А не просто... переспать и притвориться, что это не имеет значения.

Но это? Сидеть здесь с ней, чувствуя, как сердце колотится так, будто пытается сказать мне что-то, к чему я не готов?

Я не помню, когда в последний раз я хотел чего-то подобного.

Я снова смотрю на экран телефона.

Последнее сообщение от Черри все еще там. Ждет, когда я что-то скажу. Ждет, когда я во всем разберусь.

Но я не могу.

Не тогда, когда Мэйси сидит здесь рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло ее руки. Достаточно близко, чтобы каждый раз, когда она шевелится, я улавливал запах ее шампуня.

Я вышел сюда в поисках Черри.

А теперь все, о чем я могу думать, – это Мэйси.

О девушке, которая сидит рядом. О той, что пришла на игру, которая ей даже не нравится, просто чтобы быть рядом со мной.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, из катка раздается звонок сирены. Толпа взрывается криками, топотом ног, безошибочным гулом восторга, отдающимся в бетоне.

Игра окончена. Я даже не знаю, кто победил, но мне не хочется двигаться.

Я вздыхаю.

— Спасибо, что составила мне компанию.

Мэйси встает, отряхивая джинсы ладонями.

— Ну, — говорит она, поправляя ремешок сумки, — не привыкай. Этого больше не повторится.

Улыбка кривит мой рот.

— Даже когда я вернусь на лед?

Мэйси медлит, поджимая губы.

— Я подумаю об этом.

Я осторожно толкаю ее плечом, ухмыляясь.

— Мы оба знаем, что ты скажешь «да».

Она не отвечает. Просто закатывает глаза и начинает уходить. Эта маленькая улыбка на ее губах говорит все то, что ее рот не произносит.

Я остаюсь сидеть, глядя ей вслед.

И я просто сижу.

Сердце колотится.

Мысли крутятся.

Все, что я знаю, где-то в той толпе девушка, которую я знал только через экран.

А уходит от меня девушка, которая меняет все, что, как я думал, я хочу.

И я не знаю, за какой из них мне нужно бежать.





17. Остин


Черри учится в моем университете.

Эта фраза не перестает звучать в моей голове уже несколько дней.

Почти полночь, а я все еще лежу здесь в темноте. Одна рука закинута за голову на подушку, в другой я держу телефон прямо над лицом, перечитывая наши сообщения в сотый раз.

Она учится в моем университете.

Она не какая-то загадочная девчонка из другого штата, которую я никогда не встречу. Она здесь.Прямо здесь, черт возьми. Ходит по тем же тротуарам. Сидит в тех же аудиториях. Возможно, я стоял за ней в очереди в кафе и даже не осознавал этого.

Это сводит меня с ума.

Я замираю большим пальцем над экраном на секунду, прежде чем напечатать:

Я:

Признание. Я не могу перестать думать о тебе. Это реально выносит мне мозг. Ты так близко, а я до сих пор не знаю, кто ты.

Нажимаю «отправить» прежде, чем успею передумать.

ЧЕРРИ:

Я тоже о тебе думаю. Чаще, чем следовало бы. Но, пожалуйста, не ищи меня. Пожалуйста, Шестой. Я не готова.

Слова бьют прямо в грудь.

Она не готова.

Я понимаю. Правда. Я уважаю это. Но это не останавливает беспокойное, грызущее чувство под ребрами. Жажду узнать, кто она такая – наконец увидеть ее. Поговорить с ней. Посмотреть ей в глаза и сказать: «Это ты. Ты та самая, кто все это время была в моей голове ».

Я запускаю руку в волосы и роняю телефон на грудь, минуту глядя в потолок.

Раскрываю ноутбук и листаю страницы, пытаясь отвлечься на что угодно. Кликаю на какой-то фильм не глядя, и проходит минут пять, прежде чем воспоминание о том, как мы смотрели «Обещать – не значит жениться» с Мэйси в ее комнате, накрывает меня с головой.

Как она цитировала каждую реплику ближе к концу. Как прижималась ко мне. Как я не хотел, чтобы это заканчивалось. Не хотел уходить.

Прежде чем я успеваю осознать, я снова тянусь к телефону.

Я:

эй ты не спишь?

Шансов мало. Она, скорее всего, спит, обнимая Ковылялкина. Но я не могу уснуть. И я хочу поговорить с ней.

В ту секунду, когда телефон загорается, в груди происходит это дурацкое непроизвольное сжатие.

МЭЙСИ:

Ага. Не спится.

Улыбка расползается по моему лицу прежде, чем я успеваю ее остановить.

Я:

мне тоже не спится. чем ты занята прямо сейчас?

МЭЙСИ:

Смотрю фильм.

Я:

какой?

МЭЙСИ:

Эта дурацкая любовь.

Я сажусь, опираясь на изголовье кровати. Быстро нахожу фильм, жму «play» и звоню ей по FaceTime. Она отвечает с легкой удивленной улыбкой. Она свернулась калачиком в постели в мягкой розовой пижаме в сердечках, прижимая пингвина к груди – я так и знал, кстати.

Боже, она выглядит чертовски мило. Мне прямо сейчас захотелось поехать к ней.

— Привет, — говорит она сонным мягким голосом, моргая.

— Привет. Я синхронизируюсь с тобой. На каком ты моменте?

— Сразу после сцены, где Райан Гослинг говорит Стиву Кареллу, что тот потерял свою мужественность.

Я провожу рукой по подбородку и нахожу сцену.

— Ладно, синхронизировались. Готов.

Мэйси шевелится, устраиваясь поудобнее, и прислоняет телефон к чему-то. Экран качается и замирает. Теперь она близко, ее лицо занимает почти весь кадр.

Я уже упоминал ее лицо?

Ту теплую, усеянную веснушками кожу. Те уставшие, красивые глаза. То, как ее нос морщится, когда она усмехается. Каждый раз, когда я ее вижу, становится только хуже.

— Ты смотрел его раньше? — спрашивает она, уткнувшись подбородком в своего пингвина.

Я усмехаюсь.

— Конечно. Это классика.

Мэйси приподнимает брови, на ее губах играет улыбка.

— Ты выглядишь шокированной, — говорю я, склоняя голову к экрану.

Она ерзает на кровати, крепче обнимая пингвина.

— Нет, просто... немного неожиданно, что крутой хоккеист смотрит ромком со своим репетитором поздно ночью.

Моя улыбка становится еще шире.

— Ты считаешь меня крутым?

Она закатывает глаза.

— Я сказала «крутой хоккеист». Не будь о себе высокого мнения.

— Слишком поздно, — отвечаю я с бесстыдной ухмылкой.

Она усмехается, качая головой.

— Какой твой любимый ромком? — спрашивает она, откидываясь на подушки.

Я выдыхаю.

— Боже, это сложно. Как ты можешь требовать от меня выбрать только один?

Она издает тихий смех – у меня сердце начинает биться чаще.

— Думаю, это «10 причин моей ненависти», — говорю я. — Та сцена со стихотворением? Свидание с пейнтболом? Легендарно.

Она улыбается, ее щека лежит на голове пингвина.

— А моя «Вам письмо».

— Вот как? — Я моргаю.

Она кивает.

— Мне нравится идея влюбиться в кого-то через слова – никогда его не видя.

Я смотрю на нее, и ее слова находят во мне больший отклик, чем она думает.

— Я всегда мечтала когда-нибудь открыть книжный магазин. Как она в фильме, — продолжает она. — С маленьким кафе внутри. Столики у окон, повсюду живые цветы. Может быть, доска объявлений, где люди могли бы оставлять стихи, поляроиды или вещи, которые они хотят, чтобы кто-то нашел.

Я смотрю, как ее глаза мечтательно затуманиваются.

Она прикусывает губу, затем пожимает плечами.

— Кто знает, случится ли это когда-нибудь. Но я думаю об этом, когда все остальное отстой.

Я сижу так секунду, глядя, как ее пальцы перебирают истрепавшийся край одеяла.

— Наверное, поэтому я люблю смотреть ромкомы, — добавляет она, опуская глаза. — Потому что они дают надежду. Что, может быть, когда-нибудь я найду кого-то, кто будет смотреть на менятак же.

Я немного меняю позу, прислонив ноутбук к колену.

— Почему ты говоришь об этом так, будто этого не случится?

Она снова пожимает плечами.

— Я просто… Я не думаю, что я та девушка, из-за которой парень побежит через весь аэропорт. Или, в которую можно влюбиться, если на то пошло.

Она говорит это с легким смешком, будто шутит. Но это не похоже на шутку.

— Иногда я чувствую себя второстепенным персонажем в собственной жизни, — продолжает она. — Я не против быть одной, но мне просто хочется, чтобы кто-то посмотрел на меня и подумал: «Вот она, та самая ». Я хочу, чтобы меня любили именно так.

Я тяжело сглатываю. Я смотрю на нее и вижу того, без кого не представляю своей жизни. Умная, острая на язык, смешная и чертовски красивая.

Ее пальцы все еще крепко сжимают пингвина, и мне хочется пролезть сквозь экран и обнять ее.

Я пододвигаюсь ближе к экрану.

— Мэйси...

Она поднимает взгляд.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать – хотя сам не знаю, что – но мой телефон вибрирует от входящего звонка.Мама.

— Секунду, — бормочу я ей и тянусь к телефону. Выключаю звук на FaceTime и отвечаю. — Привет, что случилось?

— Привет, дорогой, — говорит мама, ее лицо заполняет экран. — Я только что пришла домой и хотела узнать, как ты. Ты поел? — Она сужает глаза. — И не закатывай глаза.

— И не собирался. — Я смеюсь.

— Ты всегда так делаешь, — отвечает она с приподнятой бровью.

На заднем плане я слышу голос сестры.

— Стой! Дай мне с ним поговорить!

Слышна какая-то возня, и затем экран заполняет лицо Скарлетт.

— Привет, неудачник!

— Привет, козявка. — Я улыбаюсь. — Разве ты не должна уже спать?

— А ты не должен учиться? — парирует она.

— Жестоко. — Я смеюсь. — Не знаю, в кого ты такая.

— Кто это? — спрашивает мама, щурясь на что-то позади меня.

— Что? — Я оглядываюсь через плечо и понимаю, что камера направлена прямо на мой ноутбук, где лицо Мэйси на весь экран. Я качаю головой. — Никто. Просто друг.

— Дру-у-уг? — протягивает она это слово.

— Мам. — Я стону.

— Она хорошенькая, — говорит она с улыбкой.

Я смотрю на экран. Мэйси увлечена фильмом и совершенно ничего не замечает.

Да, хорошенькая.

— Она твоя девушка?! — кричит Скарлетт на фоне.

Я смеюсь, проводя рукой по лицу.

— Так, вы двое официально слишком глубоко влезли в мою личную жизнь на сегодня. Мне пора.

— Вижу-вижу, — говорит мама с поддразнивающим видом. — Помни: предохраняйся. Я слишком молода, чтобы становиться бабушкой.

— Господи, мам, — стону я.

Она смеется, посылает мне воздушный поцелуй, и я завершаю звонок, пока они не опозорили меня еще больше. Откидываюсь на кровать, беру ноутбук и включаю звук на FaceTime.

— Извини за это. Мама только что пришла домой, — говорю я ей. — Она всегда звонит, проверить, как я.

Мэйси немного поднимает голову с подушки.

— Все в порядке. — Она утопает в одеялах и снова поднимает взгляд на экран. — Так, когда наше следующее занятие? Или ты надеешься, что это засчитается?

Я тихо смеюсь.

— Эй, это было крайне познавательно.

Она выгибает бровь.

— Да неужели?

— Определенно. Я узнал, что ты любишь спать с Ковылялкиным. Очень важная информация.

Она смеется.

— Это не анатомия, Остин.

— Еще какая анатомия, — говорю я, пожимая плечами. — Я изучаю твой мозг.

Она смотрит на меня.

— Боже, помоги мне.

Я смеюсь и немного выпрямляюсь.

— А если серьезно, мне правда нужно учиться, если я хочу вернуться на лед.

— В какое время ты свободен на следующей неделе? — спрашивает она.

Я потираю челюсть, проверяя календарь в телефоне.

— Понедельник отпадает, у нас силовые тренировки и собрание с тренером. В среду я свободен после тренировки.

Она хмыкает.

— Среда подходит. Можем снова пойти в библиотеку, если там не будет битком.

Я медлю. Мысль о том, что она снова будет сидеть рядом, задевая меня каждый раз, когда наклоняется к моим записям... это опасно. Особенно сейчас, когда я сам не понимаю, что, черт возьми, чувствую.

Я откашливаюсь.

— Можешь прийти ко мне вместо этого. Там меньше отвлекающих факторов.

Она приподнимает бровь.

— Ага. Никаких отвлекающих факторов в доме, полном хоккеистов.

— Их не будет, — говорю я. — У парней какой-то банкет для спонсоров-выпускников. Тренер заставил их идти. Я отмазался, так как отстранен и, цитирую: «не лучший пример для имиджа программы прямо сейчас».

Мэйси морщит нос.

— Ой.

— Да уж. — Я встречаю ее взгляд. — Зайдешь около семи?

Она кусает губу, будто обдумывает предложение.

— Я даже обещаю, что в моей комнате будет относительно чисто, — добавляю я.

— Хорошо. — Она смеется.

Ее голос мягкий, сонный. Кажется, она начинает засыпать.

— Ты устала? — спрашиваю я. — Я могу отключиться, если хочешь поспать.

Она быстро качает головой.

— Нет. Я хочу побыть здесь, с тобой.

Теплое чувство поселяется глубоко в моем животе, и я выдыхаю смех, не сводя глаз с этих розовых щек, усыпанных веснушками, и этих глаз, о которых я не могу перестать думать.

— Да, — выдыхаю я. — Я тоже.

Ее улыбка становится шире, и она уютнее устраивается в постели.

Мы досматриваем фильм вместе.

Разговаривая. Смеясь. Просто находясь здесь, друг с другом. Я не хочу, чтобы фильм заканчивался. Я не хочу говорить «спокойной ночи» или вешать трубку.

Я хочу больше этого. Больше ее.

Я хочу этого целиком.





18. Мэйси


В тот момент, когда я ступаю на крыльцо, я понимаю: что-то не так.

Несколько человек стоят здесь и курят, кто-то слишком громко смеется под глухие удары музыки, пробивающейся сквозь открытую дверь. Бас сотрясает половицы под моими ногами даже здесь, снаружи.

Не мог же Остин устроить грандиозную вечеринку и забыть упомянуть об этом? Верно?

Я достаю телефон и проверяю еще раз, чтобы убедиться, что ничего не перепутала.

ОСТИН:

сегодня в 8 все еще в силе?

Это было несколько часов назад. И это он сказал, что учиться у него дома будет лучше. Тише. Никаких отвлекающих факторов.

Ну да. Конечно.

Моя сумка-шопер кажется тяжелой на плече, она набита конспектами, карточками и батончиком гранолы – потому что я знала, что он проголодается. Он всегда голоден.

Но это? Это не похоже на парня, готового изучать анатомию.

Я переминаюсь с ноги на ногу, застыв на пороге. Изнутри доносятся крики, а в открытое окно тянет запахом марихуаны. Кто-то поет фальшиво, ужасно.

Это совершенно не моя стихия.

Никогда не была.

И все же я пришла сюда по причине. Я пришла ради него.

Так что я поправляю сумку на плече, втягиваю воздух и толкаю входную дверь.

Внутри жарко. Неприятно жарко. Как только я вхожу, мои кроссовки прилипают к чему-то подозрительно вязкому на паркете. Я морщусь и стараюсь идти дальше, прижимая сумку к себе и высматривая хоть какой-то знак его присутствия.

Пытаюсь пробраться через толпу, никого не задев, но это невозможно. Меня толкают в плечо. Какой-то парень, которого я никогда раньше не видела, медленно и с любопытством осматривает меня с ног до головы. Я тут же опускаю голову, бормоча «извините», чувствуя, как жар приливает к шее.

Я сжимаю лямку сумки крепче, проталкиваясь мимо парочки, которая так агрессивно целуется у стены, что мне приходится буквально обходить их боком.

Это была ошибка.

Мне нужно просто уйти, написать ему позже, сказать, что я заходила, но он был явно занят.

Я уже на полпути к тому, чтобы развернуться, когда вижу его.

Он в центре гостиной, его рубашка выбита из штанов, волосы в беспорядке, и эта глупая яркая улыбка, когда он смеется над чем-то, что говорит один из его товарищей по команде.

Затем его глаза находят меня, и его улыбка становится шире.

— А вот и она, — произносит он, слегка растягивая слова. — Единственный человек, которого я хотел найти сегодня.

Он идет ко мне, широко раскинув руки, и я едва успеваю собраться с духом, как он уже обнимает меня за плечи, притягивая к себе.

— Ты пришла!

— Я… — Мой голос тонет в музыке. — Да, я...

Стараюсь не напрягаться. Но я не привыкла, чтобы меня так трогали. Тем более такие парни, как Остин. Тем более на глазах у такого количества людей.

— Мы должны были заниматься, — говорю я, поднимая на него лицо и стараясь сохранить ровный голос.

Его глаза слегка расширяются, затем он щурится, склонив голову ко мне.

— Черт. Серьезно?

Я бросаю на него равнодушный взгляд.

— Остин.

— Мэйси, — отвечает он, передразнивая мой тон и глупо ухмыляясь. — Ты такая красивая, когда злишься.

В животе все переворачивается, и я ненавижу это чувство. Он скорее опирается на меня, чем стоит рядом, и мне следовало бы сказать ему, чтобы он отодвинулся, но почему-то я этого не делаю. Его рука тяжелая, но на удивление уютная.

— Прости, — говорит он, слова немного смазываются. — У меня совсем вылетело из головы. — Он улыбается, на щеках проступают глубокие ямочки, глаза светятся. — Но ты же здесь! Хочешь потанцевать?

Я моргаю, застигнутая врасплох.

— Что?

— Я сказал, — он делает странное полудвижение в такт музыке, — потанцуй со мной.

Я делаю шаг назад, скрещивая руки на груди и морща нос.

— Я не буду танцевать.

— Ой, да ладно тебе. Всего одну песню. Ты мне должна.

— Я должна тебе карточки по анатомии и серьезный разговор о расписании.

Он смеется, заставляя несколько человек обернуться. Его товарищи по команде разбросаны по комнате, у всех в руках напитки. Я замечаю, как Райан толкает Нейтана локтем и кивает в нашу сторону. Нейтан следит за его взглядом и, увидев меня, качает головой.

— Прости за это, — говорит Нейтан, пробираясь сквозь толпу, пока не оказывается перед нами. — Я говорил ему, что он что-то забыл.

Остин отмахивается от него.

— Я вспомнил. Она здесь. — Он снова поворачивается ко мне, сияя. — Видишь? Мэйси здесь.

Нейтан виновато улыбается мне.

— Тренер уехал из города, так что завтра тренировки нет. Ну и, очевидно, — он жестикулирует вокруг, — все превратилось вот в это. — Он понижает голос. — Он пьет с шести.

Конечно.

Я вздыхаю и осторожно выбираюсь из-под его руки.

— Пойдем. Давай уложим тебя в постель, пока ты не натворил глупостей.

Он хмурится.

— Но мне было весело.

Я приподнимаю бровь.

— Тебе может быть весело и в горизонтальном положении.

Его брови взлетают вверх.

— Мэйси. Ты не можешь просто так говорить мне подобные вещи.

Жар ползет по моей шее.

— Я имела в виду сон. В одиночестве. В твоей кровати.

Сзади раздается взрыв смешков. Конечно, его друзья это услышали.

Остин ухмыляется.

— Ладно, — говорит он с преувеличенным вздохом. — Только потому, что ты горячая, когда командуешь.

Прежде чем я успеваю что-то возразить, его рука скользит по моей талии, пальцы уверенно обхватывают изгиб бедра, как будто это самое естественное дело в мире. Он идет следом за мной, его теплое дыхание касается моего затылка.

Мое сердце колотится о ребра, когда мы направляемся к лестнице.

— Ммм. От тебя так вкусно пахнет, — бормочет он низким голосом слишком близко к моему уху.

Дрожь пробегает по позвоночнику. Я заставляю себя дышать ровно, притворяясь, что все в порядке. Нормально. Будто я не чувствую каждый дюйм его тела за своей спиной.

Его руки остаются на моих бедрах весь путь наверх, уверенные и теплые, будто он направляет меня. Или держится за меня.

Наверху, у лестничной площадки, я смотрю на ряд закрытых дверей.

— Которая твоя?

Он кивает на первую слева.

— Та.

Его руки исчезают как раз перед тем, как он обходит меня и толкает дверь.

Его комната на удивление чистая. Немного беспорядка есть, конечно – толстовка брошена на стул, бутылка воды валяется на боку у кровати. Но постель заправлена, и она выглядит мягкой и манящей.

Я бросаю сумку у стола и оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он падает лицом в матрас.

Улыбка невольно трогает мои губы при виде него, совершенно «отключившегося». Но когда он начинает расстегивать джинсы, мои щеки вспыхивают, и я резко отворачиваюсь.

— Прости, — бормочет он через несколько секунд. Я осторожно оглядываюсь; его ухмылка исчезла, сменившись слабой складкой между бровей. — Я забыл про сегодняшний вечер.

— Все нормально.

Он проводит рукой по лицу, глубоко выдыхая.

— Я не хотел. Просто... — его голос затихает. — Все наперекосяк. Я не играю, заваливаю предметы, тренер в ярости. Кажется, что я всех подвожу. — Он переворачивается на бок, глядя на меня. — Мне просто нужно было выпустить пар, понимаешь?

Я киваю и присаживаюсь на край кровати. Матрас прогибается под моим весом.

— Я понимаю.

Он больше ничего не говорит. Но то, как он смотрит на меня, заставляет мою кожу покалывать.

Я хочу отвернуться, но не могу удержаться от того, чтобы не бросать взгляды, прослеживая тени под его глазами, изгиб его челюсти. Он просто… такой красивый.

Я проглатываю комок, поднимающийся в горле, и начинаю вставать.

— Мне пора...

— Нет. — Его рука сжимает мое запястье, а глаза впиваются в мои. — Останься. Пожалуйста. — У меня все сжимается в груди. — Я не хочу сегодня быть один.

Каждая частица меня знает, что это безрассудно. Я должна сказать «нет» и выйти за дверь.

Но мое тело предает меня, и я киваю.

Он отодвигается назад, похлопывая по месту рядом с собой. Спустя мгновение я забираюсь на кровать, сворачиваясь калачиком лицом к нему. Не знаю, куда деть руки, поэтому кладу их под голову, не сводя с него глаз.

Его глаза изучают мои в приглушенном свете, и он пододвигается ближе, его пальцы медленно очерчивают линию на моей щеке. У меня перехватывает дыхание.

— Моя мама считает тебя красавицей, — тихо говорит он.

Я моргаю, застигнутая врасплох.

— Правда?

Он напевает, его глаза тяжелые, с полуопущенными веками.

— Мгм. И я тоже так считаю.

Я снова моргаю, мое сердце пропускает удар от его слов. Я тяжело сглатываю.

— Ты пьян, — шепчу я.

— Ты великолепна.

Я не знаю, что ответить. Никто никогда не говорил мне такого – не так, не глядя прямо в глаза, будто действительно так считает.

Поэтому я молчу, просто лежу, сердце колотится, пока я борюсь с желанием посмотреть на его губы.

Его рука поднимается к моей спине, и я чувствую, как его пальцы мягко надавливают сквозь футболку, медленно поглаживая меня. Дрожь снова бежит по коже.

Он слегка отстраняется.

— Что не так?

— Ничего, — отвечаю я, качая головой. — Просто... это приятно.

Он мягко улыбается.

— Да?

Я киваю, чувствуя небольшое головокружение, и поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Ты сделаешь это еще раз?

Его ухмылка становится шире, когда он наклоняется, касаясь своим носом моего.

— Ты такая милая.

Его рука опускается ниже, пальцы широко расходятся на моей пояснице, притягивая меня чуть ближе.

Я никогда не думала, что окажусь здесь, в постели Остина, чувствуя его руки на себе и видя его лицо в нескольких дюймах от своего. Дыхание замирает, кожа горит. Я хочу запомнить это чувство, спрятать его где-то глубоко внутри.

Он больше ничего не говорит, просто продолжает водить рукой по моей спине вверх и вниз, долго наблюдая за мной.

Он склоняет голову на подушке.

— Я буду твоим первым покупателем.

Я поднимаю взгляд.

— Что?

— Ты говорила, что хочешь открыть книжное кафе. — Он делает паузу. — Я буду первым в очереди, когда ты откроешься. Потрачу там все свои сбережения, хотя и ненавижу читать.

Тихий смех срывается с моих губ, прежде чем я успеваю его остановить.

— Не могу поверить, что ты это запомнил.

Он пожимает плечами, ленивый и полусонный.

— Может, я и выгляжу глупым, но я внимателен.

Мое горло сжимается.

— Ты не глупый.

Его улыбка становится мягче, теперь немного меньше, будто он не совсем верит в это.

— Я серьезно, Остин. Это не так. Ты просто учишься по-другому. И ты очень стараешься.

Он не отвечает. Просто продолжает смотреть на меня. Его рука соскальзывает с моей спины и медленно поднимается, заправляя выбившуюся прядь мне за ухо. Я задерживаю дыхание, когда его пальцы скользят вниз, едва касаясь моей челюсти.

Все внутри меня напрягается, когда его взгляд падает на мои губы.

Нет.

Нет, он не станет. Только не со мной.

Он пьян. Он просто флиртует. Вот и все.

Но я все равно закрываю глаза. Всего на секунду. Потому что смотреть на него и не хотеть, чтобы это что-то значило, слишком тяжело.

В комнате становится тихо.

Его дыхание меняется, становится медленнее, тяжелее.

Когда я снова открываю глаза, он уже спит, его голова повернута ко мне.

А я все еще лежу здесь, не сплю, мое сердце колотится, каждая часть меня гудит от воспоминания о его голосе в темноте и о том, как он на меня смотрел.

Но я не двигаюсь. Я говорю себе, что останусь еще на пять минут. Достаточно долго, чтобы пульс успокоился. Достаточно долго, чтобы перестать запоминать форму его губ.

Еще пять минут.

И все.

Но мои веки тяжелеют. Гудение в груди уступает место чему-то более медленному, мягкому. И к тому времени, когда мысли расплываются в сны, я забываю, что вообще собиралась уходить.

Когда я просыпаюсь, все вокруг теплое.

Простыни обвили мои ноги, в комнате полумрак, если не считать солнечного света, пробивающегося сквозь щели в шторах. Где-то внизу слышны приглушенные голоса, но я не могу разобрать ни слова.

Требуется некоторое время, чтобы понять, где я. Незнакомый матрас. Моя спина касается чего-то твердого. Кого-то.

Остина.

О боже.

Мозг мгновенно включается, и я замираю.

Его рука обнимает меня за талию, его рука лежит низко на моем бедре, его ладонь широко расставлена. Я прижата к нему полностью, спиной к груди. Всем телом к его телу.

И что-то определенно упирается мне в задницу.

Я пытаюсь пошевелиться – совсем чуть-чуть, едва заметно – но как только я это делаю, его пальцы на моей талии напрягаются, притягивая меня обратно. Он вздыхает, заспанный и довольный, прижимаясь лицом к моему плечу.

— Мэйси, — бормочет он, голос все еще хриплый со сна, — если ты продолжишь так тереться об меня, я подумаю, что ты делаешь это специально.

Все мое тело каменеет.

— Я не хотела… я, должно быть, перевернулась...

Он смеется, тепло и низко, прямо мне в ухо, отчего по спине бегут мурашки.

— Ммм. Я не жалуюсь.

Я упираюсь руками в матрас, прикидывая, как быстро я смогу сбежать, чтобы не сделать ситуацию еще более неловкой. Но тут он шевелится позади меня, на этот раз медленнее, касаясь носом изгиба моего плеча.

— От тебя правда очень вкусно пахнет, — бормочет он сонно. — Это какой-то... кокосовый шампунь?

— Мне нужно, чтобы ты перестал говорить, — бормочу я, мое сердце колотится о ребра.

Он снова смеется, его рука все еще лежит на моей талии.

— Я просто констатирую факт. Ты просыпаешься в моей постели, обнимаешь меня, пахнешь так сладко, а я еще и виноват, что заметил это?

Я приподнимаюсь с кровати. Его рука соскальзывает с моей талии, когда я двигаюсь, и я разворачиваюсь, сердито глядя через плечо.

Он – сплошной беспорядок: глаза полуприкрыты, волосы торчат во все стороны, на щеке след от подушки. Одеяло сползло низко на бедра. И почему-то от этого он выглядит еще горячее.

— Я не собиралась оставаться. Я просто... уснула.

— Ты какая-то слишком дерганая этим утром, — говорит он, и его губы подергиваются в усмешке.

— Это потому, что твой... — Я указываю на него, смущенная. — Твое тело было на моем.

Он хмыкает, перекатываясь на бок и опираясь на локоть.

— Я всегда мог бы помочь тебе расслабиться, знаешь ли...

Мой мозг коротит.

Он выдерживает паузу и с медленной ухмылкой добавляет:

— Своего рода «практическое репетиторство».

Мое лицо горит.

— Ты все еще пьян, — бормочу я.

Остин цокает, качая головой.

— С похмелья, может быть. Но не пьян.

Он не отводит взгляда, его губы, опухшие со сна, глаза мутные и мягкие, но все еще такие сосредоточенные и впившиеся в меня.

Я хватаю свою сумку со стула, пальцы возятся с лямкой. Моя футболка вся в складках, бюстгальтер точно на боку, и я чувствую, что тушь размазана под одним глазом. Великолепно. Просто класс. Я провожу рукой по волосам, пытаясь пригладить этот хаос без зеркала, хотя понимаю, что это уже не исправить.

Позади меня Остин с вздохом падает на спину.

— Ты не остаешься?

Я не отрываю взгляда от сумки, запихивая в нее вещи.

— У меня занятие через двадцать минут.

Он издает тихий сонный звук протеста, и я оглядываюсь. Ненавижу то, как мое сердце замирает, когда я встречаюсь с ним взглядом.

Он опасен в таком виде. Расслабленный, беззащитный и теплый — так и тянет забраться обратно к нему под одеяло.

— Вернешься потом? — спрашивает он.

Это не должно ничего значить. Скорее всего, и не значит. Но то, как он это говорит – будто он действительно хочет, чтобы я была рядом – заставляет что-то болезненно сжаться за ребрами.

Я поджимаю губы, растягивая их в слабой улыбке.

— Может быть.

Он расплывается в улыбке, его светло-ореховые глаза сияют.

Я замираю у двери на секунду, затем оглядываюсь.

— Я ухожу.

— Увидимся, веснушка. — Он потягивается, руки над головой. — Лучший друг для обнимашек.

Я не могу сдержать улыбку, закрывая за собой дверь.

Делаю глубокий вдох, закидываю сумку на плечо и спускаюсь по лестнице.

На полпути к входной двери я замечаю Райана, Логана и Нейтана – они прибираются в коридоре. В руках мусорные мешки, они складывают пустые стаканы и коробки из-под пиццы.

Они замирают, как только видят меня.

У Логана, стоящего с метлой, брови взлетают вверх.

Райан застывает с банкой пива в пальцах.

Нейтан даже не моргает, просто переводит взгляд с меня на лестницу, явно складывая пазл в реальном времени.

Я откашливаюсь.

— Это не то, что вы подумали.

— Не сказали ни слова, — говорит Логан, и его рот дергается от едва скрываемого веселья.

Лицо полыхает жарче, чем следовало бы; я опускаю голову и проскальзываю мимо них, не оборачиваясь.

Закрываю за собой входную дверь и крепче сжимаю сумку, направляясь к кампусу.

Маленькая улыбка кривит мои губы, когда я вспоминаю, как Остин смотрел на меня этим утром. Слова, которые он сказал.

Я знаю, что не должна придавать этому слишком большое значение. Я не могу позволить себе надеяться.

Потому что, если я начну верить, что это значит больше, чем есть на самом деле – больно в итоге будет именно мне.

Мне нужно быть осторожной.

Даже если больше всего на свете мне хочется вернуться в ту постель.





19. Мэйси


Я натягиваю толстовку плотнее, пересекая кампус, бедра ноют с каждым шагом.

Тренировка сегодня была жесткой. Региональные соревнования приближаются, так что тренер заставляет меня работать усерднее, ожидая большего, требуя совершенства. И я чувствую последствия этого в своих мышцах.

Я поправляю сумку на плече и достаю телефон в пятый раз с тех пор, как ушла с катка.

Прошло чуть больше недели с того... фиаско, когда я проснулась рядом с Остином. И хотя на следующий день во время репетиторства все было неловко до ужаса, он вел себя так, будто это ничего не значило. Скорее всего, так и было. Он просто был собой – вечно флиртующим парнем, а я, как обычно, накручивала себя из-за каждого пустяка.

Я хмурюсь, видя, что новых уведомлений нет, и это меня немного пугает. К этому времени он уже должен был закончить свои экзамены, и если он мне не написал...

Я отгоняю эту мысль и пролистываю чат до сообщения, которое отправила ему утром.

Я:

У тебя все получится. Я знаю. Удачи сегодня, Остин.

Через секунду я убираю телефон в карман, видя, что он так и не ответил. Впрочем, я понимаю. Могу только представить, в каком стрессе он был сегодня из-за экзаменов.

И все же я думала о нем весь день. Интересовалась, как прошла тренировка. Нервничал ли он. Запомнил ли что-нибудь из того, что мы повторяли вчера в библиотеке. С пробным тестом он справился хорошо. Я просто надеюсь, что все пройдет удачно. Он этого заслуживает. Он старался, приходил вовремя, впахивал.

И я никогда не скажу этого вслух, но... мне на самом деле нравится быть рядом с ним. Кажется, я даже начинаю скучать, когда его нет поблизости.

Я крепче сжимаю стаканчик с горячим шоколадом обеими руками, пытаясь согреть пальцы.

Впереди показываются двери библиотеки, и как только я ступаю на первую ступеньку, телефон в кармане вибрирует.

Я достаю его, и слабая улыбка касается моих губ, когда я вижу его имя на экране.

ШЕСТОЙ:

Признание.

Я выдыхаю, и облачко теплого пара застывает перед лицом, пока я смотрю на пузырек набора текста.

ШЕСТОЙ:

Я почти позвонил тебе сегодня. Я так долго смотрел на твой номер, прежде чем отговорил себя от этого. Даже слышал твой голос в своей голове.

Щеки обжигает жаром. Слава богу, что на улице холодно, а двор пуст – никто не увидит, как сильно это сообщение выносит мне мозг. Я представляла себе его голос чаще, чем готова признать.

Воображаю его немного хриплым, не слишком глубоким, но достаточным, чтобы по коже пошли мурашки.

Боже, я так хочу его услышать.

Со вздохом я прячу телефон в карман и иду в библиотеку, сапоги хрустят по замерзшей траве.

Я толкаю двери и вхожу внутрь. Здесь тепло и тихо. Я пробираюсь между столами и исчезаю в своем привычном углу за высоким книжным стеллажом.

Бросив сумку на пол, я достаю конспекты по психологии, пытаясь сосредоточиться, читать, вникать. Но глаза не слушаются – они скользят по строчкам, перепрыгивают слова, все расплывается, потому что мысли постоянно возвращаются к Остину.

Интересно, как все прошло.

Сдал ли он?

Чувствовал ли он облегчение, когда выходил из аудитории?

Улыбался ли он?

Я очень надеюсь, что все хорошо. Правда.

Вчера он выглядел таким дерганым, мерил шагами библиотеку, пересказывая мне ответы. Он так сильно этого хотел.

Телефон вибрирует, вырывая меня из воспоминаний.

ОСТИН:

ты где?

Я моргаю, глядя на экран, и печатаю ответ.

Я:

В Западной библиотеке. А что?

ОСТИН:

буду через 5 мин.

О боже. Неужели это значит, что он не сдал? Я отгоняю эту мысль, кладу телефон на стол и снова открываю конспекты, подчеркивая одно и то же предложение в третий раз, но смысл слов не доходит до сознания.

В конце ряда раздаются шаги. Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда Остин заворачивает за угол.

На его губах играет мягкая улыбка, и на секунду я забываю, как дышать. Он выглядит таким счастливым. Кажется, все его лицо светится изнутри.

Сама того не желая, я улыбаюсь в ответ. Улыбка расцветает прежде, чем я успеваю ее остановить.

— Привет, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Как все прошло?

Он не отвечает.

Просто ухмыляется еще шире – так, что видна его ямочка – и один раз качает головой.

Он делает шаг ко мне, и прежде, чем я успеваю сказать что-то еще, его ладони ложатся на мое лицо.

И он меня целует.

Мое сердце замирает и почти останавливается в ту же секунду, когда я понимаю, что происходит. Его губы прижимаются к моим, и я слишком ошеломлена, чтобы делать что-либо, кроме как чувствовать это – жар, то, как идеально его губы подходят к моим, мой тихий резкий вдох, который тает где-то, между нами.

Все происходит быстро. Едва ли секунду. Но это зажигает что-то в глубине моей груди, что я не могу объяснить.

Мои руки застывают по бокам. Все мое тело неподвижно, кроме дрожи в коленях и шума крови в ушах.

И так же быстро, как это началось, все заканчивается.

Он быстро отстраняется, моргая, будто пытаясь понять, что только что произошло.

Его руки падают, и он делает шаг назад.

— Черт, — выдыхает он. — Блять, я не... я не хотел этого делать.

Я сглатываю, кивая.

— Все в порядке.

Его пальцы запутываются в волосах, отрывая взгляд от моего.

— Мне нужно, э-э... у меня... тренировка.

— Да, — говорю я, заставляя себя улыбнуться. — Конечно. Иди.

Он отступает назад, затем разворачивается и идет к выходу.

Я стою, глядя ему вслед, мои пальцы касаются губ, гадая, произошел ли поцелуй на самом деле.

Он произошел.

Я чувствовала это. Его губы на моих.

Мягкие. Теплые. Настоящие.

А теперь он ушел.

Я медленно вдыхаю, пытаясь унять рой мыслей. Может, его просто захватил момент. Может, его накрыла эйфория от возвращения на лед, или, может, я просто оказалась рядом, и он принял адреналин за... что-то другое.

Это ничего не значило.

Даже если для меня это казалось всем на свете.





20. Остин


Блять. Что я наделал?

Эта мысль заела в моей голове на повтор с прошлой недели. С того момента, как я коснулся ее лица и запрокинул ее голову, потерявшись в этих океански-голубых глазах. С тех пор как я поцеловал Мэйси в чертовой библиотеке, как полный идиот, а потом сбежал, как еще более крупный кретин.

Последние семь дней я притворялся, что все нормально. Будто я не разрушил что-то хорошее. Будто я не прокручивал этот поцелуй сотни раз, сожалея о каждой секунде, последовавшей за ним.

Я не писал ей. Не виделся с ней.

По крайней мере, не специально.

Я пропустил занятие в пятницу. Сказал себе, что это из-за того, что меня загрузили тренировками, теперь, когда тренер снова разрешил мне снова выйти на лед. Но это чушь собачья.

Я избегаю ее.

Каждый раз, когда я собираюсь что-то написать, я пялюсь на мигающий курсор десять долгих секунд, а потом швыряю телефон в другой конец комнаты.

Потому что я не знаю, что сказать.

Потому что я не знаю, что это значило.

Потому что она заслуживает большего, чем: «черт, я запаниковал, пожалуйста, не ненавидь меня, ты единственный человек, с которым я чувствую, что не окончательно сошел с ума ».

Потому что я не хочу создавать неловкость, когда я даже не знаю, что, блять, это был за поцелуй.

Я знаю только одно: я скучаю по ней.

Я наклоняюсь вперед, провожу руками по лицу, пытаясь стряхнуть это, но все, что я вижу, – это она. Стоит в библиотеке. Ее ярко-голубые глаза, устремленные на меня. Ее розовые, приоткрытые губы, когда я взял ее лицо в ладони. Звук, который она издала, когда я ее поцеловал.

Господи.

Райан подъезжает ко мне и пихает меня плечом.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я киваю, не сводя глаз с исцарапанного стекла за бортом.

— Ага.

— Ты уверен? — спрашивает Логан, стягивая перчатки. — Ты сегодня ни разу не улыбнулся. Это на тебя не похоже, Роудс.

— Да оставьте его в покое, — вставляется Нейтан. — Ему только разрешили тренироваться. Наверное, еще привыкает.

Я бросаю на Нейтана благодарный взгляд.

Он пожимает плечами в ответ и наклоняется, чтобы перемотать свою клюшку.

Потому что да. Я привыкаю.

Я вернулся.

Вернулся на лед. Вернулся к тренировкам. Мне снова разрешили играть, как только тренер даст официальное добро.

После недель отстранения, репетиторства и попыток не лезть на стену, я наконец снова чувствую себя собой.

Или... почти собой.

Если бы только я мог выкинуть ее из головы.

Я провожу следующие пятнадцать минут на индивидуальных упражнениях, выкладываясь по полной, игнорируя жжение в ногах и пот, капающий в глаза. Тренер выкрикивает команды – ему явно не хватало моих тренировок. Но я не против. Приятно двигаться. Дышать. Гнаться за чем-то.

Какое-то время это даже работает.

Пока за стеклом не открываются двери.

Я поднимаю взгляд, наблюдая за входящими людьми. В основном фигуристы, несколько сотрудников. Но мои глаза сразу же находят ее.

Мэйси.

Она идет к катку, опустив голову, в наушниках, подключенных к плееру. Мое сердце замирает, и я замедляю шаг, сам того не желая.

Она поднимает взгляд, и на секунду наши глаза встречаются. Всего на одну секунду.

Которая длится целую вечность. Миллион и один вопрос проносится, между нами, прежде чем она отводит взгляд.

Изабелла машет ей рукой, и Мэйси направляется к ней, улыбаясь. Эта улыбка, от которой появляются морщинки вокруг глаз, морщится нос, во все лицо.

Блять, я скучаю по ней.

Это безумие, как сильно я по ней скучаю.

Будто неделя без нее выкачала все краски из мира. Еда пресная. Музыка тише. В груди половину времени слишком тесно. И я продолжаю проверять телефон в поисках сообщений, которых там точно нет.

Потому что это я исчез. Это я все сделал таким.

Она – причина, по которой я сдал тот экзамен. Причина, по которой я вернулся на лед. Причина, по которой я не сошел с ума окончательно.

А я даже не поблагодарил ее.

Потому что я гребаный трус.

Отличная работа, Остин.

Я бросаю клюшку на лед и подъезжаю к скамейке. Притворяюсь, что хочу пить. Правда в том, что я просто хочу получить лучший ракурс, чтобы смотреть на нее, не привлекая внимания.

Мэйси даже не смотрит в мою сторону.

Хорошо. Я не заслуживаю ее внимания.

Изабелла обнимает ее и говорит что-то еще, заставляя ее рассмеяться. Настоящим смехом – ярким и громким, ее лицо светится.

Это та же улыбка, которой я не видел неделю.

И я хочу ее вернуть.

Я хочу подойти туда. Что-то сказать. Что угодно.

Но мои ноги будто приклеены к полу, потому что я не знаю, как исправить то, что сломал. И я до усрачки боюсь того, что произойдет, когда я попробую.

Тренер выкрикивает смену звена, и я задерживаюсь на льду слишком долго, пытаясь выжечь это из себя. Что бы это ни было. Вину. Сожаление. Боль, которая сидит у меня в груди с прошлого вторника. Я говорил себе, что поцелуй был случайностью, что меня просто захватил момент, но даже сейчас, целую неделю спустя, я все еще чувствую мягкость ее губ. Все еще помню тепло ее щеки под своей ладонью, когда я схватил ее за лицо, будто нуждался в том, чтобы прикоснуться к ней.

Так и было. И до сих пор так есть.

Но я не могу. Я не могу хотеть обеих. Я не могу думать о Мэйси в таком ключе и при этом чувствовать то, что чувствую, когда говорю с...

Тренер дует в свисток, давая сигнал об окончании тренировки, и я отгоняю свои мысли, съезжая со льда вслед за остальными.

Мои глаза снова находят Мэйси. Я смотрю, как она прощается с Изабеллой и идет к раздевалке. Ее глаза снова встречаются с моими на секунду, и мое сердце подпрыгивает, прежде чем она отводит взгляд и следует за другими девушками внутрь.

Мне следует пойти в раздевалку. Сорвать с себя экипировку и покончить с этой тренировкой. Но я все еще стою, моя грудь тяжело вздымается, глаза прикованы к двери, в которую она только что вошла, будто может быть –ну вдруг – она обернется.

Но нет.

Дверь захлопывается за ней, и я остаюсь смотреть в никуда.

Вдалеке я слышу шум Замбони и оглядываюсь через плечо, наблюдая, как машина разглаживает поверхность льда снова и снова.

Я бы хотел проделать то же самое со своими мозгами.

Разгладить все помехи и просто понять, чего я хочу.

Черри.

Мэйси.

Блять.

Я провожу перчаткой по губам, будто это может стереть память. Будто это поможет мне перестать хотеть ее.

Но это не помогает. Ни капли.

Поэтому я бросаю клюшку, запускаю руку в волосы и ухожу в раздевалку, изо всех сил стараясь перестать думать о том поцелуе.

И терплю полное фиаско.





21. Мэйси


Всего четыре часа дня, а я уже в пижаме.

Свернулась калачиком в постели, зарывшись в гору подушек и мягких игрушек. На ноутбуке крутится фильм, который я видела сотню раз, а рядом лежит наполовину съеденная упаковка Oreo.

И я одна. Как обычно.

Остин сдал экзамен.

Не то чтобы он сам мне сказал. Я узнала об этом так же, как и все остальные – через зернистое селфи из раздевалки катка: шлем под мышкой и эта дерзкая ухмылка на все лицо. Подпись гласила: «Снова на льду », и эмодзи с кулаком.

Он сдал.

И я имею в виду, это… здорово.

Это то, чего он хотел.

Чего мы хотели.

Я должна быть счастлива. Я и счастлива. В этот раз он старался. По-настоящему старался. Он не засыпал на наших занятиях, слушал, когда я объясняла одну и ту же тему пять раз подряд. Он работал ради этого. И это окупилось.

Он получил то, что ему было нужно. И теперь, полагаю, я ему больше не нужна.

Я ворочаюсь под одеялом, крепче прижимая к груди розового плюшевого зайца.

Мне даже не дают спокойно пострадать, потому что Шестой до сих пор молчит.

Я снова тянусь к телефону, хотя знаю, что там увижу.

Никаких сообщений от Остина.

Никаких от Шестого.

Только одно от Бейли: она просит совета по поводу платья для зимнего бала. Я быстро печатаю ответ.

Я:

Оно супер. Будешь выглядеть потрясающе.

Я жму «отправить» и все равно возвращаюсь к переписке с Шестым, перечитывая последние сообщения. Может, я что-то не то сказала? Что-то не то сделала? Неужели ему надоело ждать встречи, потому что я такая трусиха?

Я роняю телефон на грудь и пялюсь в потолок, моргая, чтобы унять жжение в глазах.

Я позволила себе надеяться.

Позволила себе поверить, что, может быть, я нравлюсь Остину. Что, между нами, что-то есть. Что тот поцелуй что-то значил.

И, возможно, я позволила себе поверить, что Шестому тоже не все равно. Что кто бы ни скрывался за тем экраном, ему нравилось говорить со мной. Что он ждал этого.

Горло сдавливает, и я утыкаюсь лицом в сгиб локтя.

Я уже должна знать лучше. Я и знаю лучше.

Но все равно больно осознавать, что, возможно, мне суждено быть той самой девушкой, которую никто никогда не выбирает.

Я уже собираюсь закрыть ноутбук и заняться домашкой, когда телефон вибрирует.

ОСТИН:

привет.

Одно слово. Пять букв.

И каким-то образом это все равно выбивает весь воздух из моих легких.

Я слишком резко сажусь, одеяло сползает с ног. Хватаю телефон, перечитывая сообщение.

Это первое, что я слышу от него за несколько дней.

С того самого дня в библиотеке.

С тех пор, как он сдал экзамен.

С того поцелуя.

Я:

Привет.

ОСТИН:

у тебя найдется свободное окно, чтобы поучить меня?

Я щурюсь на экран, прежде чем печатать ответ.

Я:

Ты сдал. Зачем тебе репетитор?

ОСТИН:

ну, я хочу быть уверенным, что и дальше буду сдавать.

плюс, я вроде как скучаю по своему другу.

Друг. Конечно.

Все в порядке. Я и не ждала ничего большего. Я не просила большего.

Я просто думала... не знаю. Я думала, что тот взгляд или то, как он улыбнулся мне в тот день, что-то значили. Что, может быть, он увидел меня такой, какой я надеялась быть в его глазах.

Я:

Думаю, я смогу найти для тебя окно.

ОСТИН:

прямо сейчас? приходи ко мне.

Я смотрю на сообщение.

Все внутри меня тянется в разные стороны одновременно.

Потому что я знаю, чем это кончится. У меня начинают появляться глупые, нелепые чувства к Остину, и я знаю, что, скорее всего, уеду от него сегодня с еще более паршивым настроением, чем раньше.

Но я также помню, каково было целовать его. Как замирало сердце, как весь мир исчезал на секунду.

И как тихо было в этой комнате без него. Как сильно я по нему скучала.

Я устала притворяться, что это не так, защищать себя от того, что уже все равно захватило меня. Поэтому я хватаю толстовку со спинки стула, вынимаю резинку из волос, распушаю их и ухожу, пока не успела передумать.

На улице холодно. Моя толстовка почти не спасает от ветра, пронзающего кампус, но я не сбавляю шаг.

К тому времени, как я оказываюсь перед домом Остина, мои пальцы ледяные – но все остальное внутри горит. Мое тело гудит с тех пор, как я вышла из общежития. Наверное, от нервов.

Входная дверь открывается, даже прежде, чем я успеваю постучать.

Остин стоит на пороге в толстовке и спортивных штанах, босиком, волосы немного растрепаны, будто он слишком много раз провел по ним рукой. Его глаза останавливаются на моих – уставшие, слегка удивленные. Будто он не думал, что я действительно приду.

— Привет, — говорит он, отступая назад, чтобы впустить меня.

Остин закрывает за мной дверь, как только я захожу.

Его соседи по дому сидят в гостиной, и все поднимают головы.

— О, привет. Мэйси, да? — говорит Логан, наклонив голову. — Ты проделала чертовски крутую работу с Роудсом. Мы в него вообще не верили.

Остин бросает на него взгляд.

— Спасибо, чувак. Очень ценю твою поддержку.

Логан просто смеется.

— Эй, я просто честен.

Нейтан кивает мне.

— Рад снова тебя видеть, — говорит он с улыбкой.

Я улыбаюсь в ответ.

— Тебя тоже.

Остин осторожно подталкивает меня локтем и кивает в сторону коридора.

— Пойдем.

Я иду за ним, оглядывая пространство. Приглушенные звуки телевизора и голоса парней затихают, когда мы поднимаемся по лестнице. Мои кроссовки поскрипывают на деревянном полу. В прошлый раз, когда я была здесь, дом был забит до отказа. Громко. Липко. Все пахло пивом. Сейчас здесь чисто, тихо и даже как-то уютно.

Остин толкает дверь своей комнаты, и я захожу следом.

Внутри полумрак, горит только лампа в углу. Постель заправлена, но немного помята – будто он сидел на ней недавно и не стал поправлять. Его гитара стоит у стены, привлекая мое внимание.

Я киваю на нее.

— Ты играешь?

Он пожимает плечами, убирая телефон.

— Иногда. В основном, когда пытаюсь избежать учебы.

Я моргаю, подходя ближе.

— Я этого о тебе не знала.

Он одаривает меня этой своей полуулыбкой, кривоватой ухмылкой, от которой в груди все сжимается так, что не хочется признавать это вслух.

— Есть много вещей, которых ты обо мне не знаешь, Мэйси.

Я приподнимаю бровь.

— Это удивительно, учитывая, как много ты говоришь о себе.

Он издает тихий смешок, его плечи слегка трясутся.

— Ты всегда знаешь, как меня смирить, веснушка.

Мое сердце делает ту самую раздражающую штуку – пропускает удар. Я слегка скрещиваю руки на груди, пытаясь выглядеть равнодушной, будто он не только что назвал меня этим прозвищем, которое я не слышала несколько дней.

Я снова киваю на гитару.

— Ты… сыграешь что-нибудь?

Его брови приподнимаются, и усмешка слегка исчезает.

— Можешь не играть, — быстро добавляю я, уже жалея о своей просьбе. — Забудь.

— Нет, — перебивает он. Он тяжело сглатывает, его глаза впиваются в мои. — Я хочу.

Остин пересекает комнату и садится на край кровати, положив гитару на колени. Его пальцы скользят по струнам, настраивая их, затем он перебирает несколько мягких аккордов.

Я сажусь на противоположную сторону кровати, не в силах оторвать взгляд от того, как сводятся его брови в сосредоточенности, как напрягается челюсть, когда он фокусируется.

Ноты становятся все знакомее с каждой секундой, пока я не замираю.

Подожди.

Это...

Set Fire to the Rain .

Я моргаю.

Я узнала бы эту мелодию где угодно. В груди теснит, за ребрами расцветает что-то теплое.

Когда последний аккорд затихает, он поднимает на меня взгляд, его пальцы все еще лежат на грифе. Он потирает затылок и впервые за все время нашего знакомства выглядит почти застенчивым.

Я сглатываю, в груди становится все теснее с каждой секундой, пока он смотрит на меня.

— Ты действительно хорошо играешь, — говорю я, откашливаясь.

По его лицу снова пробегает тень нервозности, но она исчезает так же быстро.

— Да?

Я киваю.

— Почему именно эта песня? — спрашиваю я.

Он полу пожимает плечами.

— Видел твое видео с выступления. Ты ведь каталась под нее?

Я моргаю.

— Не мог перестать о ней думать, — добавляет он, настраивая один из колков, не глядя на меня. — О том, как ты двигалась. Как это звучало вместе с тобой.

Мое горло сжимается.

— Я подумал, если я услышу ее снова – если я смогу ее сыграть – я выбью ее из головы. — Он поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами через кровать. — Не сработало.

Тишина между нами затягивается. Гитара лежит у него на коленях, но никто из нас не шевелится. Я смотрю на него. Он на меня. И я гадаю, думает ли он о том же – о поцелуе.

О том, как его руки обхватили мое лицо, как он смотрел на меня за секунду до этого. И о сожалении, которое отразилось на его лице сразу после.

Потому что я не могу перестать об этом думать.

Он ставит гитару рядом с собой, затем смотрит на меня, сводя брови.

— Мэйси. Насчет того, что случилось в библиотеке...

У меня в животе все переворачивается.

Он проводит рукой по волосам, качая головой.

— Прости. Я не должен был этого делать. — Он резко выдыхает. — Я был так загружен из-за той другой девушки и...

Другая девушка. Ему кто-то нравится. Конечно.

— Просто... — Он тяжело сглатывает. — Я не знаю, о чем я думал.

Живот скручивает узлом, к щекам приливает жар. Мне хочется отвернуться, исчезнуть, но я не могу.

На что я рассчитывала? Что Остин Роудс влюбится в меня? Что я для него не просто репетитор или девчонка, которая была нужна, чтобы сдать зачет? Что я – кто-то особенный?

Нет. Я правило. А не исключение.

Я невольно задаюсь вопросом, как она выглядит. Знаю ли я ее? Красивая ли она? Скорее всего, она сногсшибательна, раз Остин по ней сохнет. Представлял ли он ее, когда целовал меня? Думал ли он о ее руках, ее улыбке, пока его губы были на моих? Эта мысль жжет грудь, как кислота, превращаясь в болезненный ком в горле.

— Все в порядке, — говорю я, потому что не думаю, что смогу вынести остальное.

Но он качает головой.

— Нет, не в порядке. Я просто... я никогда не хотел причинить тебе боль или давать ложную надежду.

— Ты и не давал, — перебиваю я. — Все нормально. Ты был счастлив, а я просто оказалась рядом. Это ничего не значило.

Он замолкает, наблюдая за мной.

— Я не это имел в виду.

— Я понимаю, Остин, — говорю я ему. — Такой парень, как ты, не целует такую девчонку, как я, если только он не в замешательстве. Я это знаю.

Он вздрагивает, его брови хмурятся.

— Мэйси...

— Все хорошо. Правда.

Я продолжаю говорить. Так проще, чем дать ему сказать что-то еще. Если я не буду замолкать, мне, возможно, не придется услышать слова, которые я и так знаю.

— Ты был рад оценке, тебя захлестнули эмоции. Я понимаю. Я имею в виду... — я выдавливаю короткий смешок. — Я не совсем так представляла себе свой первый поцелуй, но...

Он отшатывается, будто я дала ему пощечину.

— Подожди... Что?

Я мгновенно замолкаю.

О нет.

Я чувствую, как кровь отливает от лица, а затем возвращается вся разом, обжигая щеки, шею, заливая меня жаром и паникой.

Он смотрит на меня широко раскрытыми, совершенно ошарашенными глазами.

— Это был... это был твой первый поцелуй?

Черт.

Я пытаюсь отвести взгляд, но его взор тяжел, как прожектор. Я чувствую себя маленькой. Глупой. Будто я только что выдала секрет, который не должна была. Будто я дала ему еще один повод смотреть на меня по-другому.

— Да.

Он моргает, будто до сих пор не верит.

— Твой самый первый?

— Мгм.

Господи, как это унизительно. Зачем я это сказала? Почему я не могла просто соврать, сменить тему или прикусить язык хоть раз в жизни?

Он медленно качает головой.

— Как так?

Я уставилась на свои руки, впиваясь ногтем в ладонь до боли.

Потому что я никогда не была той девушкой, которую кто-то хотел поцеловать. Вот как.

Потому что никто никогда не смотрел на меня так.

Я выдыхаю, пожимая плечом.

— Не знаю. Просто... так вышло. Точнее, не вышло.

Я поднимаю взгляд и вижу это на его лице – вину, удивление, то, как он складывает все воедино.

И я это ненавижу.

Ненавижу то, как он смотрит на меня сейчас – будто я какая-то хрупкая вещь, которую он случайно уронил.

Будто он жалеет о случившемся.

Он закрывает лицо обеими руками, медленно проводя ими вниз.

— Черт. Мэйси, мне так жаль. Так, блять, жаль.

— Все нормально, — повторяю я, проглатывая комок в горле.

— Нет, не нормально, — резко говорит он, убирая руки. — Если ты так долго ждала, значит, это что-то для тебя значило. Значит, ты представляла это по-особому. Или с кем-то другим. Кем-то лучше. А я просто... — он обрывает фразу, сжав челюсть. — Я такой гребаный идиот.

— Не говори так, — шепчу я, и прежде, чем успеваю передумать, кладу свою руку поверх его.

Его кожа теплая. С мозолями. Твердая под моими пальцами.

Он замирает, будто я его напугала, будто он совсем не ожидал, что я к нему прикоснусь.

Его пальцы напрягаются под моими, но он не отстраняется. И я тоже.

Я даже не дышу. Мой пульс сбивается, я так остро его чувствую – его руку под моей, его запах, крошечное пространство, между нами, которое внезапно кажется и слишком маленьким, и слишком огромным одновременно.

Его глаза встречаются с моими – темные, теплые и полные вины. Они такие красивые и мягкие, что на него больно смотреть.

Он моргает раз. Потом еще раз, кончиком языка облизывая нижнюю губу. Мой взгляд цепляется за это движение, замирая на мгновение дольше, чем нужно.

Затем его взгляд падает на мой рот.

— Как ты себе это представляла? — спрашивает он.

— Что? — я моргаю.

— Твой первый поцелуй, — говорит он, снова глядя мне в глаза. — Как ты его себе представляла?

В животе все скручивается. Я не ожидала, что он спросит об этом, или что ему будет не все равно.

Я немного ерзаю на кровати, одеяло натягивается под моими ногами, и я тихо выдыхаю.

— Не знаю, — говорю я, хотя на самом деле знаю. Конечно, знаю. Я думала об этом чаще, чем готова признать. — Наверное... после свидания. Он проводил бы меня до дома. Было бы тихо. Мило. Он бы сначала спросил. Я бы сказала «да». Может быть, у меня бы даже ножка поднялась, как в кино.

Ухмылка трогает уголок его рта.

— Ножка бы поднялась?

Я хмурюсь, чувствуя, как жар заливает лицо.

— Это такая фишка.

Он посмеивается, и я ненавижу то, что от этого звука у меня щемит сердце. Потому что я хочу слышать этот звук снова и снова.

Румянец на моем лице становится глубже, и я снова смотрю на наши руки.

— Знаешь что? Забудь, — бормочу я, медленно убирая руку. — Это глупо. Это уже не имеет значения.

Он снова запускает руку в волосы, смех затихает. Его взгляд опять падает на мои губы, в этот раз надолго. Мышца на его челюсти дергается. Я вижу, как он сглатывает, будто сдерживает что-то.

— Дай мне все исправить.

Мое сердце замирает.

— Что?

Его глаза поднимаются к моим.

— Дай мне пригласить тебя на свидание. Устроить тебе тот самый настоящий поцелуй с поднятой ножкой, который ты себе представляла.

Я снова моргаю, потому что не уверена, что правильно его расслышала.

Он серьезно это сказал?

Дыхание застревает где-то в груди, и я никак не могу выдохнуть. Мой мозг пытается осмыслить его слова, но они будто не стыкуются с реальностью. С миром, где Остин Роудс говорит такие вещи мне.

Он не может говорить это серьезно.

— Остин. — Я качаю головой, уже пытаясь отступить. — Тебе не нужно этого делать только потому, что тебе неловко.

Потому что в этом все и дело, так? Вина. Жалость. Спонтанная реакция на то, чего он не планировал. Момент, о котором он жалеет.

— Я делаю это не потому, что мне неловко, — говорит он, его голос низкий и хриплый, заставляя мою кожу покрыться мурашками. — Я делаю это, потому что хочу.

У меня в животе все переворачивается, трепещет как сумасшедшее.

Он придвигается ближе. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы его колено коснулось моего. Самое легкое касание. Такое легкое, что я могла бы притвориться, будто его и не было.

Но я не хочу притворяться.

Он кладет свою руку на мою и проводит большим пальцем. Всего один раз. Медленное, нежное движение по тыльной стороне ладони.

Он, кажется, даже не замечает, что делает это – пока не смотрит вниз.

А затем делает это снова. Медленно. Мягко. Снова и снова.

Я не хочу шевелиться. Не хочу дышать, чтобы не разрушить то, что происходит.

Сердце колотится как безумное. Я не могу отвести от него глаз и не знаю, как выразить то, что копится внутри. Какая-то часть меня хочет довериться этому. Хочет поверить ему. Даже если это не по-настоящему, я хочу знать, каково это. Хоть раз. Сходить на свидание. Почувствовать себя желанной. Притвориться хотя бы на одну ночь, что кто-то вроде Остина может хотеть меня.

Но другая часть – та, что громче – не перестает шептать, что я все неправильно понимаю. Что я всегда все понимаю неправильно.

И все равно я киваю.

— Хорошо, — шепчу я.

Его улыбка расцветает, обнажая идеальные зубы.

Появляются эти ямочки, и это так несправедливо – то, как хорошо он выглядит, когда так улыбается.

— Да? — бормочет он, его большой палец все еще гладит мою руку.

— Да.

Он издает тихий смешок, в уголках глаз собираются морщинки. Затем он наклоняется еще чуть ближе.

— Я устрою тебе лучший поцелуй с поднятой ножкой в истории.

Я пытаюсь закатить глаза, но бесполезно. Уголки моего рта сами собой ползут вверх.

Потому что впервые за долгое время я хочу в это поверить.

Даже если знаю, что не должна.





22. Мэйси


Я меняю наряд четыре раза, прежде чем признаю: у меня истерика.

В углу кровати высится гора отвергнутой одежды – свитеры, майки, платья, которые я не носила со школы. Куча растет с каждой минутой.

Слишком повседневно.

Слишком официально.

Слишком много груди.

Слишком мало груди.

Я натягиваю укороченный свитер, надеясь, что рукава отвлекут внимание от всего остального, но как только вижу свое отражение, тут же сдираю его. Он облегает живот так, что у меня кожа покрывается мурашками от дискомфорта.

Следом идет сарафан. Мягкий хлопок, бледно-желтый, вроде милый. Но в зеркале я выгляжу так, будто пытаюсь пробраться на школьную дискотеку для средних классов. Я дергаю за подол, хмурюсь, вздыхаю и снова снимаю его.

Джинсы. Черный топ. Безопасно. Нормально. Вроде как сексуально? Я уже сама не понимаю. Я пялюсь на свое отражение и пытаюсь увидеть то, что увидит он.

Фу.

Боже. Что я делаю? Это ведь даже не настоящее свидание. Он делает это просто чтобы загладить вину, потому что поцеловал меня тогда, когда не стоило. Потому что ему нравится кто-то другой, а я просто оказалась под рукой.

Потому что я сказала ему – неловко, болезненно, – что он был моим первым поцелуем.

И он посмотрел на меня так, будто я призналась, что никогда в жизни не видела вилку.

А теперь он заедет за мной меньше, чем через час, а я все еще стою в нижнем белье, волосы в полусухом пучке, тушь только на одном глазу. Я в панике пялюсь в шкаф, ненавидя каждую нитку, которая касается моего тела.

Я могла бы просто отказаться.

Или симулировать желудочный грипп.

Или заползти под кровать и тихо умереть с теми крохами достоинства, что у меня остались.

В животе все крутит. Я впиваюсь пальцами в пояс спортивных штанов и вздыхаю. Затем хватаю телефон и пишу двум единственным девушкам, которых я хоть немного знаю.

Я:

Привет. Странный вопрос. Если бы вам нужно было выбрать наряд для свидания с парнем, что бы вы надели?

В ту же секунду, как я нажимаю «отправить», я жалею об этом. Мой палец зависает над кнопкой удаления, мозг орет:Отмена!

Но прежде, чем я успеваю среагировать, Изабелла отвечает.

ИЗАБЕЛЛА:

В каком ты общежитии? Мы уже едем.

У меня внутри все падает.

Я:

Нет, все нормально, я не хотела, чтобы вы приходили, я просто спросила совета.

Я выдыхаю, когда они не отвечают, и быстро натягиваю толстовку.

Меньше, чем через пять минут в дверь раздается стук. Я иду открывать. Едва я распахиваю дверь, Аврора марширует в комнату, даже не взглянув на меня. Изабелла идет следом, неся небольшую сумку-шопер.

Я моргаю на них.

— Не думала, что вы правда придете.

Я не привыкла, чтобы девушки приходили ко мне.

И я даже не знала, как сильно мне этого хотелось.

— Ты спросила. Мы ответили. — Аврора падает на мою кровать, оглядывая «место преступления» из одежды рядом с собой. — Давай оценим масштаб ущерба.

— Ущерба? — переспрашиваю я.

Она указывает на кучу нарядов.

— Этого.

Изабелла подходит к моему открытому шкафу и что-то напевает себе под нос.

— Так, ладно. Ты хочешь выглядеть повседневно, мило или и то, и другое сразу?

Я убираю волосы с шеи – внезапно стало слишком жарко.

— Не знаю. Он не сказал, куда мы пойдем.

— Неопределенные мужчины, — бормочет Аврора, качая головой. — Ненавижу их.

— Что за парень? — спрашивает Изабелла, не оборачиваясь и уже доставая платье, о существовании которого я и забыла.

Я тереблю рукава толстовки.

— Это... Остин.

Обе замирают.

Аврора выпрямляется.

— Прости. Остин?

Изабелла поворачивается, держа вешалку на весу.

— Тотсамый Остин?

Я киваю.

— Который Роудс? — уточняет Аврора. — Центровой нападающий хоккейной команды, высокий, шумный, бесящий, с ямочками?

— Он самый, — бормочу я.

Изабелла моргает.

— Я не знала, что он ходит на свидания.

— Он и не ходит. — Я делаю паузу. — Это не... это не свидание. Не совсем.

Они ждут.

Я вдыхаю.

— Он поцеловал меня.

Их глаза расширяются от шока, в точности повторяя мои чувства в тот момент.

— Это было недоразумение! — быстро добавляю я.

Брови Изабеллы приподнимаются.

— Недоразумение? — переспрашивает она.

Я киваю, садясь на кровать и притягивая Ковылялкина на колени.

— Он не хотел меня целовать, — объясняю я. — Он просто был счастлив, что сдал экзамен, и... — я замолкаю, выдыхая, потому что сама не знаю, как это объяснить. — Он просто чувствует себя неловко и хочет исправиться.

Наступает пауза.

Аврора наклоняется вперед, сводя брови.

— То есть, он тебя поцеловал, а теперь хочет пригласить тебя куда-то, чтобы извиниться за поцелуй?

— Ага.

Я не упоминаю, что это был мой первый поцелуй. Взгляда Остина после было достаточно. Не хочу, чтобы они тоже меня жалели.

— Он целовал тебя до этого? — спрашивает Аврора. — Или, может… флиртовал с тобой?

Я ерзаю на кровати, теребя торчащую нитку на рукаве. Я думаю о том, как он улыбался мне в тот вечер, когда мы смотрели фильм в моей комнате, как его рука скользнула за мою, будто это не было чем-то особенным. Как он наклонился ко мне на катке, опираясь руками по бокам от меня, как его взгляд, казалось, всегда опускался на мои губы.

Но, может, это ничего не значило. Может, я все это выдумала.

Он хочет кого-то другого.

Я качаю головой.

— Нет. Это была просто… случайность.

Изабелла сдерживает улыбку.

— И теперь он забирает тебя на свидание, чтобы это загладить.

— Ага.

Они обмениваются взглядами, значение которых я не понимаю, а затем Аврора встает и направляется прямо к шкафу.

— Ладно, — говорит она. — Выбираем убийственный наряд.

Я смотрю на нее.

— Тебе не нужно...

— Это не проблема, — говорит она, уже сдвигая вешалки с одеждой. — Я люблю моду.

— Спасибо, — говорю я, выдыхая. — Что помогаете.

— Ты написала в общий чат, — говорит она с пожиманием плеч. — Это практически клятва кровью.

Я смеюсь, когда Изабелла достает с вешалки розовый кардиган, что-то мягкое и объемное, с маленькими перламутровыми пуговицами и изящным узором из кос вдоль рукавов. Она держит его за плечи и слегка встряхивает.

— Что насчет этого?

Я смотрю на него секунду. Он милый. Слишком милый, наверное. То, что я надела бы на пары. Но подойдет ли он для этого? Чего бы то ни было?

Мои пальцы сжимают край одеяла.

— Я не знаю, — говорю я, качая головой. — Я никогда не была на свидании.

Изабелла поворачивается ко мне, ее глаза смягчаются. Маленькая улыбка трогает уголки ее губ.

— Все будет хорошо. На своем первом свидании с Райаном я тоже была комком нервов.

Мои брови взлетают.

— Правда?

Аврора закатывает глаза, качая головой.

— Боже, она была ходячей катастрофой. Мне пришлось удерживать ее силой, чтобы она окончательно не сошла с ума.

Изабелла бросает на нее взгляд через плечо.

— А потом ты угрожала ему.

Аврора просто пожимает плечами, ничуть не сожалея.

— Я и сейчас придерживаюсь того мнения.

Я смеюсь. Я никогда не думала, что у меня это будет. Девчонки, которые приходят, копаются в моем шкафу и подкалывают друг друга при мне, будто я – одна из них. Будто так было всегда.

Долгое время у меня был только Шестой. Крошечный пузырек связи, спрятанный в телефоне. Ночные переписки и шутки, похожие на секреты. Единственный человек, которого я по-настоящему впустила в свою жизнь.

Пальцы сжимают одеяло, к горлу подкатывает комок. И прежде, чем я успеваю подумать, я выпаливаю:

— Есть еще... один парень.

В комнате воцаряется тишина. Они обе синхронно поворачивают головы ко мне, хлопая глазами, будто не верят своим ушам.

В Шестом есть что-то особенное. Что-то надежное, что я не могу объяснить. Будто я хранила его в той маленькой, тихой части своей жизни, где ничто не должно быть сложным или реальным. Просто сообщения. Просто я и тот, кто скрывается за этим именем.

И произнесение этого вслух заставляет это чувствовать чем-то другим. Будто я подношу это к свету и прошу стать реальным.

Аврора ухмыляется, приподнимает бровь.

— У нашей маленькой Мэйси, оказывается, бурная личная жизнь?

Я закатываю глаза, но все равно тихо смеюсь.

— Нет, вовсе нет. Я его даже не знаю. Просто... один парень, с которым я переписываюсь пару недель. Он зовет себя Шестой. Это буквально все, что я знаю.

Голос Изабеллы смягчается.

— И он тебе нравится?

Я закусываю щеку изнутри. Мое сердце предательски замирает.

— Да, — тихо признаюсь я. — Но я слишком боюсь с ним встретиться.

Изабелла приподнимает бровь, выражение ее лица меняется.

— А Остин? — спрашивает она. — Он тебе тоже нравится?

Я выдыхаю и качаю головой, скорее себе, чем ей.

— Да. Нравится. — От одних этих слов у меня болит в груди. — Я просто… я знаю, что это ничего не значит для него. Это свидание, оно просто чтобы очистить его совесть или типа того. Чтобы он перестал чувствовать себя виноватым за тот поцелуй. — Я сглатываю, сжимая пальцы на коленях.

Изабелла поворачивается ко мне лицом.

— Я знаю Остина какое-то время, — говорит она, — и он не делает того, чего не хочет.

Я ерзаю на кровати. Мне хочется верить ей, правда хочется. Но в животе сидит узел, который не позволяет.

— Я просто не хочу надеяться, понимаешь? Я знаю, с какими девушками его обычно видят. — Я поднимаю взгляд, закусывая щеку. — И я совсем на них не похожа.

Аврора сдвигает одежду на моей кровати и поворачивается ко мне.

— Ладно, слушай. Я ненавижу большинство девушек. Ненавижу, какие они фальшивые, как сильно они одержимы парнями, и как все у них сводится к конкуренции с другими женщинами. Но я не ненавижу тебя. Ты мне на самом деле нравишься. А это значит, что ты меня уже покорила. А если ты покорила меня, ты покоришь и его.

Мои губы изгибаются в полуулыбку.

— Это… мило?

— Из ее уст это практически признание в любви, — говорит Изабелла. — Поверь мне.

— Пожалуйста, — говорит Аврора с усмешкой. — Ладно. Хватит чувств. Время превратить тебя в бомбу.

Аврора приказывает мне встать, и я встаю – потому что она немного пугает – и они тянут меня к туалетному столику. Изабелла достает блеск для губ, а Аврора уже включает плойку.

Я чувствую, как в груди что-то меняется, пока девчонки хлопочут надо мной, помогая собраться на свидание с Остином. Кажется, впервые в жизни я не просто фоновый персонаж в чужой истории.

Я могу быть главной героиней в своей собственной.





23. Остин


Я играл на переполненных аренах, где сотни людей скандировали мое имя, а тренеры дышали мне в спину. Я участвовал в драках посреди игры и получал клюшками по ребрам. Но ничто из этого не сравнится с тем, как у меня сейчас скручивает живот.

Я крепче сжимаю руль и украдкой смотрю на девушку, сидящую рядом. Она ничего не говорит, просто теребит подол своего платья – мягкого, струящегося, голубого, которое облегает изгиб ее талии и демонстрирует вырез декольте так, будто его специально создали, чтобы меня, блять, мучить. Ее руки на коленях, и я замечаю край ее полных бедер, прижатых к сиденью – гладких, мягких и сводящих меня с ума самым приятным образом.

Я не могу перестать смотреть. Каждый раз, когда она взглядывает на меня, я чувствую это в груди. Она выглядит как все то, чего я когда-либо хотел, но не знал, как попросить.

— Ладно, — говорю я, прочищая горло, потому что, черт возьми, странно говорить это кому-то, кроме Черри. — Признание.

Она смотрит на меня с любопытством.

— Это мое первое свидание, — признаюсь я.

Ее глаза расширяются.

— Ты никогда не был на свидании?

Я качаю головой.

— Никогда особо не хотел. Никогда не было девушки, которую я отчаянно хотел бы видеть вне своей спальни.

Она смеется. Клянусь, я чувствую, как этот смех ползет по моему позвоночнику и оседает в груди.

— Значит, я твоя первая?

— Нет. — Я ловлю ее взгляд, и мои губы дергаются. — Ты – моя единственная.

Мэйси краснеет, убирая волосы за ухо, будто пытается исчезнуть. Свет приборной панели мерцает на ее скулах, и на секунду я зависаю, просто глядя на нее – не в силах отвести взгляд.

Я включаю поворотник и сворачиваю, шины хрустят по гравию, когда я заезжаю на автостоянку у кинотеатра прямо за кампусом. Несколько машин разбросаны по рядам, у большинства опущены окна, некоторые сидят на крышах или растянулись в кузовах пикапов.

Я гашу фары и паркуюсь на месте в середине. Вдоль ограждения и закусочной натянуты гирлянды, в воздухе витает знакомый запах попкорна и чего-то жареного.

Я перевожу на парковку и откидываюсь назад, барабаня пальцами по рулю. Мы, наверное, слишком рано. Я в жизни никуда не приходил заранее, но я не хочу, чтобы она пропустила начало.

Она смотрит на меня, ее брови удивленно поднимаются.

— Мы в автокинотеатре?

Я улыбаюсь ей, прежде чем выскочить из грузовика, обежать его, открыть ее дверь и протянуть руку.

— Идем.

Она моргает, глядя на меня снизу вверх.

— Ты серьезно подготовился, да?

Улыбка расползается по моему лицу.

— Я джентльмен. А теперь дай мне свою руку.

Ее пальцы скользят в мои, когда я помогаю ей выйти из машины. Господи, я чувствую этот ее мягкий ванильный запах, и веснушки на ее носу ловят свет так удачно.

Она выглядит как лето. Как мягкое голубое небо, и теплые щеки, и что-то, чего я, наверное, не заслуживаю.

— Мэйси, — говорю я тихо, стараясь ничего не испортить.

Она встречает мой взгляд.

— Ты... — Я замолкаю, выдыхая. К черту. — Ты выглядишь так, блять, красиво.

Ее губы приоткрываются, и она розовеет, будто не ожидала этого. Она мягко улыбается, скользя взглядом по моему телу.

— Ты тоже неплохо выглядишь.

— Я знаю, — дразню я с ухмылкой. — Я всегда так выгляжу.

Она фыркает, качая головой, затем идет к задней части грузовика и откидывает борт кузова. Ее глаза расширяются, когда она видит то, что я там устроил.

Я разложил все одеяла, которые смог стащить из дома. Толстые, мягкие, даже стащил чертово утяжеленное одеяло Нейтана, потому что слышал, что оно успокаивает или типа того – кстати, тяжелое как черт. Я засунул в уголок охлаждающую сумку с парой газировок, пакетом попкорна и, по сути, всеми видами конфет, которые смог найти на заправке.

Она выдыхает – то ли впечатлена, то ли просто пытается не рассмеяться.

— Ты разошелся не на шутку.

Я пожимаю плечами, снова потирая затылок.

— Хотел сделать этот вечер особенным для тебя.

Когда она смотрит на меня, та странная боль снова пронзает грудь. Та самая, которая случается только тогда, когда она так на меня смотрит.

Я помогаю ей забраться в кузов. Она устраивается среди подушек, и я укутываю ее одеялами, дважды проверяя, удобно ли ей.

Экран загорается – включился проектор.

Она моргает, ее брови взлетают вверх.

— Подожди. Это...

Я киваю.

— Вам письмо.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, этими мягкими глазами, которые убивают меня каждый раз, черт возьми.

— Это мой любимый фильм.

— Да, — усмехаюсь я, чувствуя, как глупая улыбка расползается по лицу. — Я знаю.

— Ты это запомнил?

Я пожимаю плечами, внезапно осознавая, как быстро колотится мое сердце.

— Я слушаю, когда ты говоришь, Мэйси.

Она смотрит на меня секунду – этим мягким, тихим взглядом, от которого в груди все сжимается. Будто она на самом деле меня видит. И, черт возьми, я сижу здесь на первом свидании с девушкой, и вдруг я нервничаю как черт.Я не нервничаю. Я всегда знаю, что сказать, что делать, как флиртовать.

Но с этой девушкой я совершенно теряюсь.

— Я никогда не смотрел этот фильм, — признаюсь я, хватая горсть попкорна и отправляя в рот.

Она резко поворачивает ко мне голову, потрясенная.

— Что? Как?

Я снова пожимаю плечами.

— Не знаю. Думаю, я предпочитаю что-то посовременнее.

— Тогда тебя ждет сюрприз, — говорит она с улыбкой. — Старые фильмы всегда лучше.

— Высокая оценка, — говорю я с дразнящей усмешкой.

Она кивает.

— Лучше смотри внимательно.

— Постараюсь, — говорю я, но, честно говоря, я едва смотрю на экран. Я смотрю на нее.

Как ее волосы ловят свет светящегося экрана. Изгиб ее щеки, когда она улыбается. Мягкие звуки, которые она издает, когда смеется над репликой.

Я протягиваю ей пакет с попкорном, но она замирает, переводя взгляд с закусок на меня, слегка хмурясь.

Я вспоминаю тот день в кафе, когда она почти ничего не ела, даже когда я пододвинул к ней сырные палочки. Она была явно голодна, но, казалось, прием пищи передо мной вызывал у нее какой-то ступор.

Что, блять, нелепо. Все едят. Она не должна чувствовать себя неловко из-за этого. Никогда.

И если я когда-нибудь узнаю, что кто-то сказал ей что-то, ни один человек на этой планете не сможет меня остановить от того, чтобы вкатать его в землю.

— У меня есть еще штук шесть других закусок, если хочешь что-то другое, — предлагаю я.

Она улыбается, и я клянусь, вижу, как что-то расслабляется в ее плечах.

— Я больше по печенью Oreo.

Моя улыбка становится шире, и я открываю пакет, доставая их.

— Тебе повезло, я запаниковал в отделе сладостей и скупил половину магазина.

Она смеется, открывает пачку и берет одну.

— Я смотрела этот фильм с сестрой, — говорит она, не отрывая глаз от экрана. — Мы цитировали его наизусть. — Она вздыхает. — На этом моменте я всегда плачу.

Я смотрю на нее.

— Почему?

Она пожимает плечами.

— Это просто... грустно, наверное. Два человека в одном городе ходят мимо друг друга каждый день и не знают, что они теряют.

Да.

Я думаю обо всех тех случаях, когда я, должно быть, проходил мимо нее и даже не знал, что она существует. А теперь она здесь, свернулась рядом со мной, и я не понимаю, как я жил столько времени без нее.

В середине фильма она меняет позу. Ее голова мягко ложится мне на грудь. Моя рука сама собой обнимает ее за талию. Она издает крошечный вздох, прижимаясь ближе, а я просто сижу, уставившись в экран, и мое сердце колотится как отбойный молоток. Оно бьется так громко, что я удивлен, почему она ничего не говорит.

Это приятно. Это правильно.

Я не помню, когда в последний раз чувствовал что-то подобное.

Я придвигаюсь ближе, и чувствую, как ее тело слегка напрягается.

— Ты в порядке? — шепчу я, глядя на нее сверху вниз.

— Да, — говорит она, поднимая глаза на меня.Черт, эти глаза. — Я просто… я люблю это.

Я чуть крепче обнимаю ее за талию. Она протягивает руку и кладет свою поверх моей. Ее большой палец гладит мои костяшки, и мне хочется притянуть ее к себе и оставить. Навсегда. Она понятия не имеет, что этот маленький жест со мной делает. Никакого.

Я пялюсь в экран, делая вид, что слежу за сюжетом, но думаю только о девчонке, прижатой к моему боку.

К моменту финальных титров она наполовину спит у меня на плече, ее рука легко лежит на моем животе. Я не шевелюсь. Не хочу.

Хочу остаться так.

Прямо здесь, когда она прижимается ко мне.

— Это было очень круто, — говорю я, хотя едва ли видел половину.

Она склоняет голову, глаза все еще сонные, но яркие.

— Тебе понравилось?

— Компания мне понравилась больше, — поддразниваю я с улыбкой.

Она смеется, закатывает глаза, и у меня все переворачивается внутри от мысли, что сегодня придется с ней прощаться.

Я заставляю себя пошевелиться, осторожно подталкивая ее.

— Идем. Пора тебя возвращать.

Она медленно садится, моргая, глядя на меня.

— Да. Хорошо.

Я помогаю ей спуститься из кузова, мои пальцы задерживаются на ее талии на секунду дольше, чем нужно. Она не отстраняется.

Пока я собираю подушки и кидаю одеяла назад, она ждет у пассажирской двери, обхватив себя руками от ветра. Волосы мечутся по лицу, и, клянусь, мне стоит огромных усилий просто не поцеловать ее прямо здесь и сейчас.

Дорога обратно проходит в тишине. Она прислонилась головой к окну, а я рассеянно барабаню по рулю, не зная, куда себя деть.

Когда я останавливаюсь перед ее общежитием, я глушу двигатель и смотрю на нее.

— Я провожу тебя.

Она улыбается.

— Хорошо.

В коридоре пусто, слышны только наши шаги. Ее дверь на середине коридора, и впервые в жизни у меня нет наготове никакой дерзкой или глупой шутки.

Она останавливается у своей комнаты и поворачивается ко мне.

— Спасибо за свидание, — говорит она, и ее голос такой чертовски искренний, что у меня в груди что-то переворачивается.

Я протягиваю руку, убирая прядь волос за ее ухо, мои пальцы скользят по ее щеке.

— Лучшее свидание в моей жизни.

Она смеется, качая головой.

— Это единственное свидание в твоей жизни.

— Все равно лучшее.

Она улыбается, и мое сердце колотится в груди, в горле, в кончике большого пальца, который гладит ее щеку.

— Есть еще кое-что, — бормочу я, делая шаг ближе. — Чтобы свидание стало идеальным.

Она смотрит на меня снизу вверх, эти нежные голубые глаза широко распахнуты, и черт... она похожа на фарфоровую куклу. Великолепная, хрупкая, невозможно оторваться, и я боюсь, что сломаю ее, если буду смотреть слишком долго.

— Да? И что же?

Мой большой палец очерчивает уголок ее рта.

— Вот это.

Я осторожно приподнимаю ее подбородок, и внутри все трепещет от звука ее прерывистого вздоха.

Я в панике. Не то чтобы я когда-нибудь признал это вслух. Но сердце стучит, и я чувствую себя так, будто это мой первый поцелуй.

— Можно мне тебя поцеловать? — шепчу я. Она кивает. Едва заметно. Просто крошечный наклон головы.

Я смотрю на нее еще секунду, запоминая каждую деталь. Ее веснушки. Форму ее губ. Маленькую ямочку на подбородке. Мой палец гладит ее щеку, и затем я наклоняюсь – ближе, еще ближе – давая ей любой шанс меня остановить.

Она не останавливает.

Она подается мне навстречу.

И я целую ее.

Медленно. Мягко. Чертовски идеально.

Я не тороплюсь, смакую каждую секунду, потому что эта девчонка этого заслуживает. Она заслуживает лучшего поцелуя во всем гребаном мире.

Ее губы мягкие, теплые и сладкие – такие чертовски сладкие, – и она пахнет и на вкус как та вишневая гигиеническая помада, которую она всегда носит. Я мог бы утонуть в этом.

Она издает тихий вздох, приоткрывая губы, и это ощущается как разрешение. Я перехватываю ее челюсть и целую глубже, стону, когда чувствую, как она прерывисто дышит, прижимая ладони к моей груди.

Господи.

Этот поцелуй.

Эта девушка.

Не знаю, сколько мы так стоим – минуты, часы или вечности – но, когда я наконец отстраняюсь, ее губы розовые и припухшие, дыхание сбито. Мое не лучше. Я не помню, чтобы поцелуй когда-либо так ощущался.

Я прижимаюсь своим лбом к ее лбу, нежно поглаживая большим пальцем ее нижнюю губу.

Она раскраснелась, глаза широко раскрыты, полностью уничтожена в лучшем смысле, и все из-за меня.

Я не могу поверить, что она настоящая. Не могу поверить, что жил своей жизнью годами, не замечая ее, не будучи рядом. Потому что теперь кажется физически невозможным не быть рядом с ней.

— Это было так, как ты себе представляла? — спрашиваю я, голос все еще хриплый.

— Лучше. — Она выдыхает.

Мои губы кривятся в ухмылке.

— Ножка поднялась?

Она закатывает глаза и толкает меня в плечо.

— Ты все испортил.

— Не-а. — Я качаю головой, улыбаясь как идиот. — Ничто не может испортить этот поцелуй, веснушка.

Она краснеет еще сильнее, кусает губу и бормочет:

— Спокойной ночи, Остин.

Она скользит внутрь и закрывает дверь, прежде чем я успеваю сказать что-то еще.

Я просто стою секунду, глядя на закрытую дверь, надеясь, что она снова откроется. Пульс все еще бешено колотится, а в груди приятное чувство. Очень, блять, приятное.

Я провожу рукой по волосам, выдыхая.

Мне стоило бы думать о Черри. Черт, я же с ума сходил из-за всего этого пару дней назад, был в полнейшем замешательстве.

Но все, о чем я могу думать – это Мэйси.

Я даже не знаю, хочет ли она чего-то со мной, или это значило для нее столько же, сколько и для меня.

Но я знаю, чего хочу я.

Я хочу ее.

Больше, чем репетитора.

Больше, чем друга.

И я завоюю ее.

Чего бы мне это ни стоило.





24. Остин


Я никогда раньше не был на соревнованиях по фигурному катанию и уж точно, черт возьми, не ожидал, что заявлюсь на одно из них в субботу днем, таща за собой всю хоккейную команду, которая плелась сзади с такими минами, будто мы идем на групповой прием к стоматологу.

Как только мы переступаем порог арены, Логан стонет. Он натягивает капюшон на голову.

— Мы серьезно это делаем? — бормочет он, не отрывая взгляда от катка. — Мы реально будем смотреть соревнования по фигурному катанию?

Я замедляю шаг ровно настолько, чтобы бросить на него взгляд через плечо.

— Если кто-то из вас скажет еще хоть слово, получит коньком по зубам.

Коул выгибает бровь.

— Остынь. Мы же пришли, нет?

— Да, — бормочу я, отворачиваясь обратно и засовывая руки в карманы куртки. — Чтобы поддержать Мэйси. Так что закройте рты.

Наступает тишина, и я знаю эту тишину. Я буквально чувствую взгляд, которым они обмениваются у меня за спиной. Товарищи по команде или нет, они – стервятники, когда чуют добычу.

— У тебя что-то наклевывается с твоим репетитором? — голос Райана сочится весельем.

Мне даже не нужно на него смотреть, чтобы знать: на его лице сейчас играет самодовольная ухмылка.

Я продолжаю идти, глядя строго перед собой.

Обычно я бы что-нибудь выдал в ответ. Поддержал бы шутку. Может, похвастался. Я уже делал так раньше – рассказывал историю о какой-то девушке, чтобы рассмешить парней.

Но с Мэйси?

Ни за что, блять.

Дажемысль о том, чтобы превратить ее в какую-то раздевалочную шутку, кажется неправильной.

Я не хочу объяснять, что я не сплю с Мэйси, что я вообще ничего с ней не делаю – по крайней мере, не в том смысле, который они себе воображают.

Я просто поцеловал ее.

И я не переставал думать об этом с тех самых пор.

Тот поцелуй выжжен в моем мозгу. Каждая его секунда. То, как она смотрела на меня. Как подалась навстречу. Вкус ее губ.

Этот поцелуй был моим.

Впервые я не хочу делиться. Не хочу шутить об этом или выставлять напоказ. Я просто хочу сохранить его, держать где-то глубоко внутри.

Что-то, к чему никто другой не сможет прикоснуться.

У меня дергается челюсть.

— Не твое дело.

Райан тихо усмехается, явно забавляясь.

— Серьезно? И это говорит парень, который в прошлом году не давал мне прохода, допытываясь, с кем я переписываюсь?

Улыбка дергается в углах моего рта прежде, чем я успеваю ее остановить.

— И я оказался прав насчет того, кто это был, — парирую я.

Он закатывает глаза.

— Ага, а теперь твоя очередь на горячем стуле.

Я просто качаю головой и ускоряю шаг, поднимаясь по лестнице к трибунам.

Я не хочу обсуждать это с ними. Черт, я даже не знаю, что происходит у меня с Мэйси, не говоря уже о том, как это объяснить.

Она – мой репетитор, но она также девушка, о которой я не могу перестать думать. Та, чей смех играет у меня в голове по кругу, когда я пытаюсь уснуть. Та, кто вошла в мою жизнь, будто не собиралась занимать место – а потом тихонько заняла его все равно.

И теперь я здесь. На гребаном соревновании по фигурному катанию. В субботу. С моими товарищами по команде, которые сверлят лед убийственными взглядами и ведут себя так, будто у них яйца сжимаются от одного присутствия на катке.

Все ради нее. Я высижу тысячу тулупов и блестящих костюмов, если это означает быть рядом с ней.

Трибуны не переполнены, но публики достаточно. Родители. Пары. Люди с горячими напитками, тихо переговаривающиеся между собой.

Мы находим места на полпути наверх, прямо в середине трибуны. Как только я сажусь, мое колено начинает подпрыгивать.

Мои глаза устремляются прямо на лед.

Сканируют. Ждут.

И тут я вижу ее.

Мэйси выходит из-за перегородки, ее тренер рядом, а остальная часть арены расплывается. У меня пересыхает во рту. Я провожу по нему рукой, будто это поможет мне снова дышать.

Святое. Дерьмо.

На ней мягкое розовое платье, которое сверкает, когда она идет. Юбка колышется при ходьбе, достаточно, чтобы дразняще обрисовать изгиб ее бедер, а вырез мягким V-образным спуском лежит на ее груди так, что мое сердце начинает долбить по ребрам.

Ее бедра – полные, сильные, чертовски великолепные – выглядывают из-под подола, когда она делает шаг.

Ее икры обтянуты белыми коньками. Каждый шаг уверенный. Контролируемый. Будто ей здесь самое место.

И я не могу, блять, дышать.

Кажется, я перестал моргать.

Я даже не понимаю, что встал, пока Логан не наклоняется и не бормочет:

— Чувак, посади свою задницу обратно.

Я игнорирую его.

Я уже двигаюсь, протискиваясь мимо коленей, сумок и локтей, пробираясь вниз по ступенькам к краю катка. Чем ближе я подхожу, тем сильнее все внутри меня сжимается. Горло, грудь, кулаки, спрятанные в кармане куртки.

Мэйси сидит на корточках у выхода, зашнуровывая коньки.

Она поднимает взгляд, вероятно ожидая увидеть тренера, судью или кого-то с планшетом, и тут ее глаза находят мои, и она замирает.

Ее губы слегка приоткрываются, пальцы все еще обернуты вокруг шнурка.

— Ты пришел? — голос мягкий, почти неуверенный. Ее волосы сверху собраны белым бантом, а щеки уже раскраснелись. Может, от волнения. Может, из-за меня. Надеюсь, из-за меня.

— Ни за что бы не пропустил, — говорю я голосом более хриплым, чем планировал.

Я тяжело сглатываю, смотрю вниз, затем снова вверх, стараясь не глазеть на ее ноги и на то, как ее платье сверкает под светом. Стараюсь – и проваливаюсь – не выглядеть полностью потерянным из-за этой девушки.

Потому что это так.

И этого не скрыть.

Ее губы приоткрываются, будто она собирается что-то еще сказать, но ее взгляд скользит за мое плечо.

— Ты привел свою команду?

Я потираю затылок, морщась.

— Не вини меня в этом. Они настояли.

В этот момент с трибун доносится крик:

— Мы не настаивали! — орет Логан.

Я бросаю на него яростный взгляд, но этот мелкий засранец только ухмыляется.

Мэйси тихо смеется, когда я снова поворачиваюсь к ней.

Боже, она такая красивая, когда улыбается. Нежная, загадочная и немного застенчивая. Будто она сама не знает, что она – самое прекрасное во всей этой арене.

Ее взгляд падает на мою грудь, ресницы трепещут. Кажется, она не знает, куда деть руки, и розовый румянец медленно сползает с ее щек на шею – это выглядит чертовски красиво.

Я наклоняюсь ближе и протягиваю руку, не думая. Моя рука ложится на ее лицо, большой палец нежно гладит щеку.

— Ты такая чертовски милая, когда краснеешь.

Я хочу поцеловать ее снова.

Прямо здесь, у бортика, под этими ужасными люминесцентными лампами.

— Мэйси, у тебя пять минут. — Моя рука падает с ее лица, и мы оба поворачиваемся на голос ее тренера.

Мэйси быстро кивает, затем снова смотрит на меня.

— Пожелаешь мне удачи?

Я качаю головой.

— Тебе она не нужна. Ты справишься.

Она дарит мне эту маленькую нервную улыбку и направляется к скамейке. Я смотрю ей вслед, не в силах отвести взгляд.

Несколько секунд спустя входят Изабелла и Аврора, пробираются сквозь трибуны и садятся в ряд позади парней.

Мэйси поднимает взгляд, когда объявляют ее имя, широко улыбается, затем смотрит на свои коньки.

— Ладно, — говорит она, выдыхая. — Не подведите меня, вы двое.

Она постукивает пальцами по верху коньков. Тихо, едва слышно, но я различаю каждое слово. Мои брови взлетают от удивления, а губы сами собой расплываются в улыбке.

Моя, блять, родственная душа.

Я тащу себя обратно на свое место, желая увидеть, как она покорит лед.

Свет гаснет, и из динамиков доносится низкое гудение, когда вступает первая нота ее музыки.

Затем она выходит на лед.

И вся гребаная арена замирает.

Даже парни заткнулись. Логан не произносит ни слова. Райан наклоняется вперед. Никто не дышит.

Мэйси скользит к центру так, будто она была создана для этого льда. Будто лед – это не просто поверхность, а часть ее самой. Будто он слушает, когда она двигается. Будто он отвечает только ей.

И сейчас это именно так.

Каждый глаз следует за ней. Каждый вздох замер.

Сначала она движется медленно, руки поднимаются с музыкой, пальцы рисуют что-то мягкое в холодном воздухе. В ее теле есть эта тихая уверенность, эта легкость, которая делает невозможным смотреть куда-либо еще.

Затем она поворачивает и набирает скорость. Ветер развевает ее волосы, юбка трепещет, когда она набирает инерцию и взлетает в таком плавном прыжке, что он едва кажется реальным.

Она крутится в воздухе, прежде чем без усилий приземлиться, руки широко расставлены, грудь вперед, будто она никогда и не была не предназначена для полета.

Я застыл. Челюсть отвисла. Полностью, блять, потерян.

Я видел талант. Я играл рядом с парнями, которые родились с клюшкой в руках. Спортсменами, которые могли заставить шайбу делать то, что казалось невозможным.

Но это – нечто совершенно иное.

Это больше, чем спорт или техника. Это искусство.

И я смотрю, как ее сердце говорит на языке, который я никогда до конца не пойму, но каким-то образом все равно чувствую.

Это розовое платье ловит свет при каждом повороте, сверкая как звезды. Ее бедра напряжены, спина изгибается, а ее коньки режут лед, будто она на нем рисует.

Думаю, половина парней здесь только что в нее влюбилась.

Очень, блять, жаль.

Она моя.

И да, я поцеловал ее всего один раз – два, если считать библиотеку – и с тех пор к ней не прикасался. Но это не важно.

Потому что, когда она смотрит на меня, ее глаза смягчаются, а ее губы изгибаются в самую маленькую, самую красивую улыбку, которую я когда-либо видел, я знаю – нет ни одного другого человека в этом мире, который заставил бы меня чувствовать себя так, как она.

Финальный аккорд, и толпа сходит с ума. Люди вскакивают с мест, хлопают, кричат.

Она скользит к краю, замедляясь, ее дыхание частое и поверхностное, когда она останавливается у барьера. Ее глаза сканируют толпу и останавливаются на мне.

И когда она видит меня, она улыбается. И вся моя, блять, грудь сжимается.

Я встаю, не думая, мое сердце колотится, пока я спускаюсь по ступенькам к катку.

Она сходит со льда, как раз когда я добираюсь до барьера, все еще переводя дыхание.

— Ты была великолепна, — говорю я.

Ее улыбка становится шире, но прежде, чем я успеваю сказать что-то еще, Изабелла и Аврора взрываются рядом с ней, визжа и размахивая руками, чуть не сбивая ее с ног, когда обнимают.

Я отступаю на шаг, чувствуя, как в горле вскипает острая, быстрая ревность.

Просто... я хочу, чтобы это был я. Я хочу быть тем, кому она упадет в руки, тем, кто будет держать ее, пока она так смеется. Я хочу, чтобы это сияние было для меня – из-за меня. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так, будто я – причина, по которой она все еще светится после льда.

Они крутятся вокруг нее – поправляют волосы, поправляют куртку, шепчутся о программе, о платье, о том, как идеально она выглядела.

И они правы.

Она была идеальна.

Она и есть идеал.

А я просто стою рядом.

Жду.

Мои руки непроизвольно дергаются, и я ненавижу то, как сильно мне нужно ее внимание, как отчаянно я хочу, чтобы она посмотрела на меня хотя бы на секунду и впустила в свой круг.

Наконец, я прочищаю горло и делаю шаг вперед.

— Не возражаете, если я вклинюсь?

Аврора приподнимает бровь, забавляясь.

— Мы как раз уходили. — Она подмигивает Мэйси, и они обе исчезают в коридоре.

Я провожаю их взглядом и, наконец, подхожу вплотную к Мэйси.

Она все еще сияет после выступления, губы приоткрыты, щеки горят, глаза широкие, теплые и немного ошарашенные.

Не думаю, что я когда-либо видел кого-то прекраснее.

— Мэйси, — тихо говорю я, выдыхая. — Ты была... — я замолкаю, подбирая слова. Не могу их найти, во всяком случае, правильные. Все, что приходит на ум, кажется недостаточно значимым. — Я так чертовски тобой горжусь.

Ее глаза встречаются с моими, полные удивления. Будто она не ожидала этого услышать. Будто, может быть, ей никогда раньше не говорили этого по-настоящему искренне.

Я слегка наклоняюсь, склоняя голову, чтобы действительно посмотреть на нее. Насладиться видом.

— Ты была невероятна. Я знал, что ты катаешься, но, черт возьми, Мэйси. Я не знал, что ты можешь вот так.

На ее губах появляется застенчивая улыбка.

— Спасибо, — шепчет она.

— Я не дышал три минуты, — говорю я. — Забыл, как работают легкие. До сих пор, если честно, с трудом соображаю.

Она тихо смеется.

— Ты такой драматичный, — говорит она, закатывая глаза.

Я подхожу немного ближе.

— А ты талантливая, — говорю я, не отступая. — И ты выглядела там просто потрясающе.

Ее щеки краснеют еще сильнее – нежно-розовый цвет разливается от ушей до самой шеи.

Мой любимый, блять, цвет.

— Спасибо. Это было... волнительно. Я очень нервничала.

Я качаю головой.

— Не заметно. Ты выглядела так, будто родилась на этом льду.

Я засовываю руку в куртку и достаю мягкую хоккейную шайбу, которую купил до выступления, и протягиваю ей.

Ее взгляд падает вниз, затем снова поднимается ко мне, бровь слегка приподнята.

— Я слышал, люди обычно кидают такие штуки на лед после выступления, — говорю я, пожимая плечами. — Но я хотел отдать ее тебе лично. Потому что... ну, в общем, да.

Пальцы Мэйси касаются швов игрушки. Она улыбается, склонив голову набок.

— Ты же знаешь, что я не фанатка хоккея?

Я смеюсь.

— Не разбивай мне сердце, веснушка. Хоккей – лучший спорт в мире.

— М-мм... — Она усмехается, забирая шайбу из моих рук. — Я шучу. Спасибо, Остин. Серьезно, я... — она замолкает, качая головой, будто пытается прийти в себя. — Я не думала, что кто-то придет. А ты...

— Я всегда буду рядом с тобой, Мэйс, — говорю я, подходя ближе. Мой голос помимо воли становится тише, глаза опускаются на ее губы – те самые, который я целовал еще не неделю назад. Те самые, о котором я все еще думаю слишком часто.

— Так, — говорит она, приподнимая брови, и в ее голосе появляется та самая озорная искорка. — Значит ли это, что теперь я должна прийти на одну из твоих игр?

Я усмехаюсь, поднимаю руку и убираю выбившуюся прядь волос за ее ухо. Мои пальцы задерживаются на ее коже на полсекунды дольше.

— О да, черт возьми, именно это и значит.

Она усмехается, в ее глазах загорается тот маленький огонек.

— Посмотрим.

Я слегка толкаю ее плечом.

— Мы оба знаем, что ты согласишься.

Мэйси закатывает глаза, но не отрицает. Она поворачивается к раздевалке, но перед этим бросает на меня взгляд. Последний взгляд. Последнюю мягкую улыбку, которая изгибает уголки ее губ и пронзает меня насквозь.

А затем она уходит.

Но мои глаза останавливаются на том месте, где она стояла, и я уже начинаю отсчитывать секунды до нашей следующей встречи.





25. Остин


Я не играл целый месяц.

Думал, что заржавел и буду медленным, как черепаха. Думал, ноги будут тяжелыми, тайминг собьется, а ритм полетит к чертям. Но как только мои лезвия коснулись льда, все просто… встает на свои места.

Будто мое тело помнит. Будто оно ждало.

Мои ноги знают, что делать. Мои руки помнят, как обращаться с клюшкой. Мое тело входит в ритм, будто оно никогда его и не покидало. Будто последних нескольких недель не было. Будто я не провалил все. Будто меня не отстраняли на недели и не заставляли сидеть на скамейке, пока все остальные продолжали играть.

Я не думал, что сыграю снова в этом сезоне. Честно, клянусь Богом, думал, тренер отстранит меня насовсем. Оставит гнить в собственных ошибках.

Но я здесь.

Студенческий сектор на ногах, тренер орет, шайба у нас, и – святое дерьмо – мы выигрываем.

Мне не стоило удивляться. Ребята прекрасно играли и без меня.

В тот момент, когда я принимаю пас от Логана, разворачиваюсь вокруг защитника и закидываю шайбу под перекладину, каждая клеточка моего тела выдыхает.

Я вернулся.

И я, блять, жажду этого.

Толпа сегодня шумит, громче, чем я помню, но я не ищу никого на трибунах до первого свистка. И только когда я качусь к скамейке, я вижу Мэйси. Она сидит в первом ряду. Я просил ее прийти, и она обещала, но увидеть ее здесь по-настоящему... от этого в животе порхают бабочки.

Она здесь.

Ради меня.

Наши глаза встречаются, и я сверкаю улыбкой.

Райан стучит клюшкой по моему плечу.

— Погнали, влюбленный.

Я толкаю его локтем, направляясь к кругу вбрасывания. Я выстраиваюсь, низко приседая, не сводя глаз с шайбы.

Как только она касается льда, мы летим.

Игра идет быстро. Быстрее, чем я ожидал. Но я чувствую себя хорошо. Даже лучше. Я и не понимал, как сильно скучал по всему этому, пока не впечатался телом в борт в борьбе за шайбу под рев трибун.

Я выцарапываю ее, разворачиваюсь на лезвиях и отправляю чистый пас Логану. Он едва держит ее секунду, прежде чем переправляет через вратарскую площадку Райану, который забивает.

Гол.

Вот так просто.

Моя первая результативная передача за вечер, и я ухмыляюсь так сильно, что щеки болят.

Джерси липнет к груди, пот течет по спине, но мне плевать. Я не могу перестать улыбаться. Ничто, ничто в мире не ощущается лучше, чем это.

Я бросаю взгляд на трибуны и вижу, как Мэйси стоит, сияя широкой улыбкой, хлопает и болеет за меня.

Ладно... может, я соврал. Есть кое-что получше.

Игра пролетает в тумане из хитов, бросков и криков. Финальная сирена звучит при счете 5:2 на табло, и я не думаю, что когда-либо улыбался так за последние недели.

Мы победили.

Логан подъезжает, толкаясь плечом.

— Отличная работа, Роудс. С возвращением.

Я сверкаю ему кривой ухмылкой, грудь все еще тяжело вздымается.Как же круто вернуться.

Я не задерживаюсь. Как только мои коньки касаются пола в туннеле, я уже срываю перчатки, готовый найти ее.

Она ждет у выхода, рядом с Изабеллой и Авророй, они втроем прислонились к стене. Ее глаза мгновенно находят мои, и губы расплываются в самой нежной улыбке. Это бьет меня прямо в гребаное сердце.

Я останавливаюсь перед ней, все еще в полной экипировке, пот остывает под щитками, дыхание перехватывает в горле по совершенно другой причине.

Боже, она такая красивая, стоит там в джинсовой куртке, белом струящемся платье и с этими голубыми глазами, о которых я мечтаю.

Шум катка немного затихает, пока я отдышусь, пот стекает по шее.

— Привет, — говорю я, улыбаясь, когда замечаю, что она на меня смотрит.

— Привет, — повторяет она, глядя на меня снизу вверх из-под этих густых ресниц. — Ты был невероятен.

Я усмехаюсь, наклоняясь чуть ближе.

— Да?

Она кивает, уголки ее губ подергиваются.

— Не то, чтобы я много понимала в хоккее, но смотреть на тебя было весело.

Смех срывается с моих губ, прежде чем я могу его остановить.

— Ты пришла сюда только ради того, чтобы сказать мне это?

Мэйси пожимает плечами.

— Подумала, что тебе не помешает подпитка для эго.

— От тебя? Всегда.

Она закусывает губу, пытаясь не улыбаться.

— Хотя, честно говоря, тебе это вряд ли нужно. Ты всегда кажешься парнем, который знает, как получить желаемое.

Я подхожу чуть ближе, переходя на шепот:

— Это потому, что я плеймейкер, малышка. Я знаю, как делать ходы, когда это действительно важно.

Она замирает, ее губы приоткрываются от прозвища, сорвавшегося с моего языка. Ее глаза впиваются в мои, в них читается любопытство.

— И какие же ходы?

Я сокращаю расстояние, между нами, чувствуя, как сердце колотит по ребрам:

— Те, которые приносят мне именно то, чего я хочу.

Ее щеки розовеют, но она не отводит взгляда.

Я хочу сказать ей прямо, что она – именно то, что я хочу. Но я сдерживаюсь. Не хочу ее спугнуть.

— Придешь потом к нам? — спрашиваю я, проводя рукой по влажным волосам.

Она приподнимает бровь.

— Потом?

— Мы идем в бар праздновать, — поясняю я, делая медленный шаг вперед и понижая голос. — Я очень хочу тебя там видеть.

Ее губы приоткрываются, но Изабелла уже хватает ее за запястье.

— Мы так и планировали, не переживай, — говорит она, утягивая ее к выходу.

Мэйси бросает последний взгляд через плечо, та мягкая улыбка все еще играет на ее лице.

— Видимо, увидимся там, Роудс.

Моя фамилия из ее уст делает со мной что-то ненормальное.

Я стою там слишком долго, просто глядя, как она исчезает в толпе.

Логан фыркает рядом и хлопает ладонью по моему шлему:

— Чувак, — говорит он с издевательской ухмылкой. — Ты просто чертовски по ней поплыл.

Я даже не пытаюсь отрицать.

Да... так и есть.

В баре не протолкнуться. Шумно, все гудит от остатков адреналина после игры. Все празднуют – кричат, смеются, пьют.

Мы заняли кабинку в глубине. В одной руке у меня пиво, другая небрежно закинута на спинку дивана, и я не могу перестать смотреть на дверь.

Она уже должна быть здесь... верно?

Райан садится рядом, приподнимая бровь с довольным видом.

— Ты собираешься весь вечер пялиться на дверь или все-таки насладишься тем, что ты сегодня всех порвал?

Я закатываю глаза и бормочу:

— Заткнись. — Но не перестаю смотреть.

И тут, как по команде, дверь распахивается.

Входят девчонки. Изабелла, Аврора, и Мэйси прямо между ними.

Волосы теперь распущены, лежат мягкими волнами на плечах, и она сняла джинсовку. На ней облегающий топ и джинсы, которые подчеркивают каждый изгиб так, будто были созданы специально для нее.

Женственные формы, мягкий живот и те самые бедра, о которых я не могу перестать думать. Ее ярко-синие глаза сияют под светом ламп, и мой взгляд невольно соскальзывает к ее губам.

Она меня еще не видит.

Хорошо.

Это дает мне секунду, чтобы просто... посмотреть.

— Иисусе, — бормочет Коул. — Ты сейчас дырку прожжешь в ее гребаных джинсах.

Я бросаю на него свирепый взгляд.

— Не смей на нее смотреть.

Он приподнимает бровь.

— Расслабься, — сухо говорит он. — Меня не интересует твоя девушка.

Я открываю рот, чтобы сказать, что она не моя девушка.

Но слова не выходят.

Потому что она моя.

Она моя. Моя Мэйси.

Логан усмехается.

— Тебе стоит просто сказать этой девушке, что она тебе нравится, — говорит он, потянувшись за миской с арахисом. — А еще лучше – напиши ей любовную поэму. «Дорогая Мэйси, я бывший шлюха, покончил с…»

— Логан, — прерывает Нейтан, приподнимая бровь.

— Что? — Логан ухмыляется, бросая арахис в рот. — Я болею за него. Пусть у него будет сказочный финал.

Я качаю головой и отпиваю из своего стакана, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, но тут Изабелла скользит в кабинку, усаживаясь прямо на колени Райану.

— Поздравляю с победой, — слышу я ее голос.

Райан что-то мурлычет в ответ, но я на них не смотрю. Не могу.

Потому что Мэйси все еще стоит в другом конце комнаты, смеясь над чем-то, что говорит Аврора, и эти идеальные голубые глаза сияют так, будто лето живет внутри нее.

Как она может быть настоящей?

Как, черт возьми, я не замечал ее до этого года?

Райан тихо усмехается.

— Не думаю, что он слушает, детка. Он немного отвлечен.

Изабелла поворачивается к нему на коленях, чтобы взглянуть на меня, затем смеется.

— Ты же знаешь, я болею за тебя, приятель, но... кажется, у тебя есть конкуренция.

Это привлекает мое внимание.

Глаза впиваются в нее:

— Что?

Она пожимает плечами.

— Она с кем-то переписывается.

У меня внутри все падает.

Я моргаю, пытаясь осмыслить то, что, черт возьми, она говорит.

— Что значит, она с кем-то переписывается?

— Она влюблена в какого-то другого парня, — говорит она мне, и у меня сердце падает куда-то в пятки. — Она рассказала нам с Авророй, когда мы помогали ей собираться на твое свидание.

Райан давится своим напитком.

— Подожди. Вы были на свидании?

Нейтан наклоняется из-за стола, приподнимает брови.

— На настоящее свидание?

Но я их не слышу. Мой мозг заклинило на повторе, он прокручивает слова Изабеллы снова и снова, и каждое повторение бьет глубже предыдущего.

Мэйси с кем-то переписывается.

Я чувствую это как синяк, расцветающий за ребрами. Эта пустая, медленно расползающаяся боль.

Память возвращается в тот день в аудитории, когда я спросил, влюблена ли она в кого-то. Как она краснела, как уходила от ответа. Как я дразнил ее на эту тему. Меня это тогда не особо волновало.

Но сейчас?

Сейчас мне не все равно.

Совсем.

И сейчас я чувствую себя полным идиотом из-за того, что сидел тут, думал о ее улыбке и пускал на нее слюни, когда она все это время думала о ком-то другом.

Я медленно откидываюсь назад, пальцы сжимаются вокруг стакана.

— Ты знаешь, кто это?

Изабелла снова пожимает плечами, совершенно не подозревая о том, как у меня внутри все рушится.

— Какой-то парень, с которым она переписывается в сети. Сказала, что даже не знает его настоящего имени.

У меня в животе все переворачивается.

— Сказала, он использует прозвище.

У меня пересыхает в горле.

Я чувствую стол, шум бара, парней, которые что-то обсуждают. Но все это как в тумане. Будто я слышу их со дна бассейна.

— Какое прозвище?

Изабелла морщит нос, задумавшись.

— Не помню… какое-то странное. Кажется, она сказала… Шестой?

Слово пронзает меня насквозь.

Моя грудь сжимается, дыхание перехватывает где-то высоко в горле.

Она только что сказала...

— Подожди. — Мой голос в моих собственных ушах звучит отдаленно. — Что ты сказала?

Изабелла моргает, явно сбитая с толку моей реакцией.

— Шестой? Так она его назвала.

И внезапно я больше не сижу в кабинке в окружении товарищей по команде.

Я в своей комнате, сижу в темноте, и телефон освещает мое лицо.

Я читаю ее сообщения. Улыбаюсь каждый раз, когда она отвечает. Я сижу на трибунах, мое сердце колотится каждый раз, когда вижу ее имя, гадая, кто же эта девушка.

И это была Мэйси.

Мэйси – это Черри.

Моя Черри.

Я смеюсь, прежде чем успеваю остановиться, и с дрожащим звоном ставлю свой стакан.

— Твою же мать.

Райан оборачивается:

— Что такое?

Я почти не слышу звука его голоса.

Потому что, конечно, это она.

Это всегда была она.

Это не мог быть никто другой.

Каждое сообщение. Каждый ночной разговор. Каждое нелепое прозвище и откровенное признание. Ее сестра. Oreo. Вишневая гигиеническая помада.

Мой мозг лихорадочно пытается догнать тело, которое уже все поняло. Я должен был это увидеть. Я должен был, блять, догадаться!

Я смотрю через бар в поисках доказательств. Будто моему мозгу нужно физически увидеть ее, чтобы поверить. И когда я нахожу ее – все еще сидящей за столиком с Авророй, пальцы обхватывают стакан, она смеется над чем-то, чего я не слышу – вся моя, блять, грудная клетка просто трескается по швам.

Это она.

Это девушка, которая разрушала меня месяцами. Та, что заставляла меня смеяться как подростка и думать о вещах, которые я никогда не произносил вслух. Та, что всегда знала, что сказать, чтобы я чувствовал себя менее одиноким, даже не стараясь.

Я действительно идиот.

Она была прямо передо мной все это время, а я понятия не имел.

Я провожу рукой по волосам и резко выдыхаю через нос. Я все еще в шоке, все еще пытаюсь соединить точки. Но я не даю себе времени на раздумья. Я поднимаюсь из кабинки, прежде чем успеть передумать.

— Ты куда? — спрашивает Райан, сбитый с толку.

Я не отвечаю. Просто бормочу:

— Я вернусь, — и пробираюсь сквозь толпу на автопилоте.

Сначала она меня не видит, но когда я приближаюсь к ней, она поворачивается, и ее губы слегка приоткрываются, когда ее взгляд находит мой.

— Привет, — мягко говорит она, ее голос едва слышен за музыкой.

— Привет. — Я останавливаюсь прямо перед ней, так близко, что мог бы коснуться ее, если бы захотел. А я хочу. Боже, как я хочу. — Рад, что ты пришла.

Она улыбается, маленькой улыбкой, которая тянет что-то за ребрами.

— Поздравляю с победой.

— Спасибо. — Я улыбаюсь ей. — Ты мой талисман на удачу.

Она тихо смеется, качая головой.

— Я была на одной игре, Остин. Это не дает мне статуса талисмана.

— Поверь мне, — говорю я, мой голос становится ниже, а взгляд не отрывается от ее. — Дает.

Она замирает, всего на секунду. Ее ресницы опускаются, затем снова поднимаются, на этот раз медленнее, будто она пытается взять себя в руки.

Я делаю шаг ближе. Пространство между нами сужается, и я чувствую жар, исходящий от ее кожи. Я чувствую ее запах – знакомый сладкий ванильный аромат и ту же вишневую гигиеническую помаду, которую я, клянусь, узнал бы где угодно.

— Потанцуй со мной, — шепчу я.

Ее брови взлетают.

— Что?

Я не объясняю. Не даю ей времени переосмыслить, придумать причины отказаться. Я просто тянусь к ее руке, переплетая свои пальцы с ее, и слегка подтягиваю ее к краю танцпола, где люди медленно покачиваются.

Ее рука напрягается в моей. Легкое подергивание, будто она не уверена. Но она не отстраняется.

Я веду ее на свободное место, и когда прижимаю другую руку к ее пояснице, чувствую, как она слегка напрягается, но затем выдыхает, и ее тело прижимается ко мне.

Ее щеки раскраснелись, взгляд скользит вниз, туда, где наши тела почти касаются.

Я медленно поднимаю руку, провожу костяшками пальцев по ее щеке, как можно мягче. Ее кожа теплая под моим прикосновением. Я осторожно приподнимаю ее подбородок, пока ее взгляд не поднимается к моему, широкий и неуверенный, и такой чертовски красивый, что у меня сердце болит.

— Ты такая невероятно красивая, Мэйс.

Ее лицо меняется. Она резко вдыхает и качает головой.

— Не говори так.

Я склоняю голову, не сводя с нее глаз.

— Почему нет?

— Потому что ты не имеешь этого в виду, — говорит она, и это, блять, убивает меня.

— Я имею в виду каждое слово, — заверяю я, наклоняясь достаточно близко, чтобы почувствовать ее дыхание. — Я не переставал думать об этих больших голубых глазах с того дня, как ударил тебя по голове.

Она тяжело сглатывает, кадык слегка дергается, и я смотрю, как ее ресницы опускаются вниз, пряча ее от меня. Ненавижу, что она не верит. Что никто никогда не заставлял ее поверить.

— Я тебе не нравлюсь, — тихо говорит она, будто все еще пытается убедить себя. — Ты просто...

— Не надо. — Я делаю шаг ближе, прижимаясь лбом к ее лбу. Моя рука скользит к ее затылку, нежно удерживая. — Пожалуйста, не говори мне, что я чувствую.

Ее ресницы трепещут, и дыхание перехватывает, когда она снова поднимает на меня взгляд – застенчивая, румяная и такая чертовски хрупкая, что мне хочется завернуть ее в свои объятия и никогда не отпускать.

За нашими спинами из динамиков доносится «The Only Exception» группы Paramore, и эти слова могли бы быть вырезаны у меня на груди.

Потому что она – мое исключение.

Та единственная девушка, которую я впустил за стены.

Единственная, кого я хочу.

— Останься у меня сегодня, — шепчу я, пока мой большой палец вычерчивает круги на ее скуле.

Ее дыхание перехватывает.

— Что?

— Поехали ко мне. Останься. У меня дома.

Она отвечает не сразу, просто поднимает руку и обвивает пальцами мой затылок – легко, будто все еще не уверена, что ей позволено так ко мне прикасаться. Будто она не понимает, что я позволил бы ей прикасаться ко мне, как угодно.

— Почему? — шепчет она.

— Потому что я хочу, чтобы ты была там.

Она закусывает нижнюю губу, и я вижу, как в ее голове проносятся мысли – сомнение вспыхивает в глазах, все эти тихие страхи снова подкрадываются.

Я опускаю руку, перехватываю ее ладонь, мои пальцы теплые и уверенные, когда я переплетаю их с ее пальцами.

— Ты не обязана, — говорю я. — Я просто подумал, что мы могли бы посидеть, посмотреть кино... Я даже купил для тебя Oreo, а потом ты могла бы остаться, и... — я выдыхаю. — Ты мне ничего не должна. Я просто...

— Хорошо, — перебивает она.

Я моргаю.

— Да?

Она снова кивает, ее пальцы касаются моей шеи, пока мы танцуем под медленную музыку в переполненном баре.

Я выдыхаю прерывисто, и улыбка, расплывающаяся по моему лицу, ощущается как первый глубокий вдох за последние дни. А может, и дольше. Я притягиваю ее к себе, обхватывая руками за талию, ее щека касается моей груди.

Она идеально здесь помещается. Будто ей и место – прямо рядом со мной.

И с ней в моих руках, с ее мягким дыханием на моей рубашке, и той песней, все еще играющей на фоне, будто она озвучивает всю мою жизнь, я осознаю то, что должен был понять уже давно.

Я больше не гонюсь за чем-то.

Я уже это нашел.





26. Мэйси


Это определенно не моя кровать в общежитии.

Для начала, она больше и мягче моей. И еще тот факт, что чья-то рука обнимает меня за талию, а голая грудь Остина прижимается к моей спине, его тепло просачивается сквозь тонкую ткань моей футболки.

И тут до меня все доходит.

Остин. Прошлая ночь. Игра. Бар. Как он смотрел на меня, будто я была единственным человеком в комнате, когда попросил меня остаться. Его улыбка, когда я согласилась, словно он только этого и ждал.

Теперь я здесь. В его постели. Под его одеялом. Прижата к нему так, будто мне здесь самое место.

Его рука все еще на моей талии – кажется, он уснул, обнимая меня, и так и не отпустил. Одна моя нога переплетена с его ногами, а его дыхание мягко касается моей шеи, заставляя меня вздрагивать.

Я остаюсь совершенно неподвижной. Не потому, что боюсь разбудить его – хотя да, боюсь – а потому что не хочу нарушать это чувство.

Мое сердце колотится о грудную клетку, достаточно громко, чтобы он наверняка это чувствовал.

Он проснулся?

Часть меня хочет повернуться. Посмотреть, открыты ли его глаза. Спросить, что это значит. Убедиться, что я не просто все это придумала.

Но другая часть – та, что громче – боится узнать правду. Боится, что, если я пошевелюсь, все исчезнет. Боится, что, если присмотреться слишком пристально, я все испорчу.

Паника начинает подступать, потому что...

Что, если для него это ничего не значит?

Что, если я просто очередная девчонка, которая завалилась к нему после пьянки?

Что, если он даже не помнит, как просил меня остаться?

Что, если тот взгляд вчера был просто побочным эффектом адреналина, алкоголя и эйфории от победы в первой игре?

Я слегка сдвигаюсь, пытаясь выровнять дыхание, но как только я шевелюсь, его рука сжимается крепче, притягивая меня ближе. Вот и ответ.

Он определенно не спит. Его пальцы чуть сжимают мою талию, будто он запоминает каждый изгиб.

— Привет, — его голос низкий и хриплый, заставляя дрожь пробежать по позвоночнику.

Я моргаю и поворачиваюсь к нему лицом. Его глаза тяжелые от сна, один едва приоткрыт, в обрамлении темных ресниц. На щеке след от подушки, волосы всклокочены, но выглядят такими мягкими, что мне хочется запустить в них пальцы. Его губы растягиваются в той самой ленивой полуулыбке, от которой перехватывает дыхание.

— Привет, — шепчу я в ответ, тише, чем хотела.

Он переворачивается на бок, не прерывая зрительного контакта. Его пальцы прокладывают путь от моей талии вверх к ребрам.

— Как твоя голова? — бормочет он.

Я сглатываю, комок в горле сжимается.

— Нормально. Твоя?

Его улыбка становится глубже.

— Бывало и хуже. Но просыпаться вот так – это отличный способ начать день.

Жар заливает мои щеки. Я не могу отвести взгляд. Да и не хочу.

Его глаза на секунду опускаются ниже, и я чувствую это как дрожь во всем теле.

Затем он придвигается ближе, окутывая меня своим теплом, и мне кажется, что весь мир затихает, оставляя только ритм его дыхания на моей коже.

Его пальцы касаются моей челюсти, поднимаются выше и обхватывают щеку. Большой палец нежно проводит по коже – это так ласково, что мне хочется плакать.

Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но не знает как.

Будто он нервничает.

Остин...нервничает.

Мое сердце замирает, когда его взгляд падает на мои губы, а затем снова возвращается к глазам.

— Все в порядке? — шепчет он.

Он так близко. Его рука теплая на моей щеке, его лоб почти касается моего, и мое тело гудит от чувства, похожего на надежду и страх, переплетенные воедино.

Я хочу сказать «да».

Боже, хочу.

Так сильно, что это болит, так сильно, что меня пугает.

Но слова застревают где-то глубоко в горле. Потому что внезапно я думаю обо всем, с чем, не уверена, что справлюсь.

— А как же другая девушка? — спрашиваю я, ненавидя, каким тихим стал мой голос.

Его брови хмурятся, на лице мелькает замешательство.

— Что?

Мой взгляд опускается к ямочке на его горле, линии ключицы, к мягкой коже там. В безопасное место. Туда, где не нужно смотреть ему в глаза, когда я выкладываю свой страх на блюдечке.

— Та, которая тебе нравится, — говорю я. — Или, с которой ты говорил. Или, о которой думал. Я просто... если я... если это... — я качаю головой, слова застревают. — Я не хочу быть для тебя вторым выбором. Я не могу быть девушкой, на которой ты остановился, потому что кто-то другой не захотел тебя.

Мой голос срывается.

— Я вообще не понимаю, как это возможно – чтобы кто-то тебя не захотел. Но если есть кто-то еще...

Я замолкаю, дыхание перехватывает, потому что говорить это больнее, чем я думала. Но Остин не отстраняется.

Он остается прямо здесь, его пальцы все еще теплые на моей челюсти, а эти светло-карие глаза впились в мои.

— Нет никакой другой девушки, Мэйси. — В его голосе нет ни тени сомнения. — Есть только ты.

Я моргаю, глядя на него, потому что не знаю, что делать с этими словами. Они не кажутся реальными, не тогда, когда я так долго твердила себе, что я не та девушка, которую выбирают.

Но Остин говорит это как факт. Будто так было всегда.

Мое горло сжимается, грудь сдавливает, и, клянусь, я сейчас расплачусь – прямо здесь, в его постели, окутанная его теплом, в его футболке, пока он говорит то, что, как я думала, никто мне никогда не скажет.

Я тяжело сглатываю и киваю, насколько могу.

Он не торопится. Он просто смотрит на меня – его глаза ищут в моих разрешение.

Затем, медленно, он наклоняется. Его губы встречаются с моими с такой мягкостью, что у меня перехватывает дыхание, теплые и терпеливые, будто он ждал этого момента вечность. Будто он думал об этом, хотел этого, хотел меня.

Его рука скользит наверх, к моему затылку, пальцы нежно запутываются в моих волосах. Он приподнимает мой подбородок достаточно, чтобы изменить угол, углубляя поцелуй.

Я сжимаю его футболку в кулаках, держась за него, потому что не знаю, куда деть все эти чувства.

Его губы приоткрываются, вовлекая меня. Я колеблюсь долю секунды, а затем отвечаю, и когда его язык касается моего, я тихо ахаю.

О боже.

Это всего лишь легкое касание, но внизу живота расцветает жар.

Я не знала, что поцелуи могут быть такими.

Будто я распадаюсь на части изнутри. Будто он изучает мой рот каждым медленным, убийственным проходом своих губ.

Я целую его в ответ, не совсем понимая, что делаю. Но с ним это легко – он направляет меня наклоном головы, теплым давлением руки, тихим выдохом, когда я все делаю правильно.

Он заставляет меня чувствовать себя желанной. Все мое тело становится легким, будто я парю. Кажется, я могла бы просто раствориться в нем и мне было бы плевать, где я окажусь.

Меня целовали всего три раза в жизни, и все три раза – он.

И каждый раз кажется первым, лучшим и, возможно, последним, если я не буду осторожна. Но я не хочу быть осторожной. Не с ним.

Мои пальцы двигаются сами собой, очерчивая линии его груди под футболкой, гребни мышц, его твердое тепло, ровное биение его сердца под моей ладонью.

Он издает низкий, прерывистый звук, который пронзает меня насквозь, поджигая каждый нерв. Затем он двигается и проскальзывает одной ногой между моими.

От него исходит жар, и внезапно я остро осознаю, как мало на мне одежды – только его большая футболка и хлопковые трусики, которые кажутся слишком тонкими на фоне жара его бедра.

А ведь он еще ничего не сделал.

Только это – его рот на моем, его дыхание в моих легких, его кожа, прижатая к моей – это полностью уничтожает меня.

Его рука скользит вниз, проходя по моему бедру, прежде чем обхватить мою талию, его пальцы проскальзывают под край футболки, когда он слегка отстраняется.

— Все еще в порядке?

Я тяжело сглатываю, и слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить.

— Я никогда... я никогда раньше этого не делала.

Он замирает, его губы изгибаются в маленькой улыбке.

— Я так и думал. — В его глазах нет осуждения. — Мы не обязаны ничего делать, Мэйси. Я буду очень осторожен. Как ты захочешь. Ты здесь главная.

Горло перехватывает, и я киваю:

— Я... я хочу.

Он наклоняется, целуя меня снова. Его рука двигается, поглаживая мои ребра сбоку, скользя по футболке, а затем накрывает мою грудь через мягкий хлопок.

Он не торопится. Не давит. Просто медленно берет в ладонь, его большой палец двигается взад-вперед так, что у меня идет кругом голова и перехватывает дыхание.

Тихий звук срывается с моих губ, удивленный и совершенно непроизвольный.

Он низко стонет и прижимается ртом к моей шее, его зубы легко касаются моей кожи.

— Ты меня убьешь, — бормочет он мне в кожу.

Я не могу сдержать смешок, поднимающийся во мне. Я выгибаюсь к нему, жаждая большего.

— Прости, — шепчу я.

Он ухмыляется в мою шею, затем целует место чуть ниже челюсти.

— Не извиняйся. Никогда.

А затем он снова целует меня, но на этот раз все по-другому. Появился голод, которого не было раньше, будто его сдержанность начинает ускользать. Будто теперь, когда я сказала «да», он позволяет себе хотеть меня полностью.

Его рука скользит вниз, пальцы проходят под край футболки, которая на мне – его футболки – и все внутри меня взрывается жизнью.

Я вздрагиваю, нервы танцуют на коже, когда его прикосновение находит обнаженную плоть. Его пальцы обхватывают мою талию, большой палец гладит мягкий изгиб моего живота.

На долю секунды я замираю, привычная неуверенность вспыхивает во мне, но он просто продолжает целовать меня.

Затем он опускает голову, его губы блуждают по моей челюсти, по шее, по ключице, каждый поцелуй медленный и мягкий, зажигая мою кожу огнем. Его рука скользит под футболку, касаясь моей кожи, поднимаясь все выше и выше, исследуя, изучая, как я дышу, что заставляет меня дрожать.

Когда его большой палец касается моего соска, я не могу сдержать маленький, отчаянный всхлип, который срывается с губ.

Его дыхание перехватывает.

— Блять, — бормочет он. — Ты такая... Мэйси, ты такая...

Он не заканчивает фразу. Просто целует мою кожу, его рот мягкий и горячий, когда он нежно сосет изгиб моей шеи.

Я тянусь вверх, запуская пальцы в его волосы. Он тихо стонет, когда я слегка тяну, и прижимается бедрами вперед.

Жар разливается низко между ног, и мое дыхание сбивается.

Он отстраняется совсем немного, вглядываясь в мое лицо.

— Ты в порядке? — спрашивает он, его голос хриплый и низкий, и такой сексуальный, что я не вывожу.

Я киваю, наверное, слишком быстро.

— Я просто... — Я пытаюсь дышать, пытаюсь подобрать слова. — Я не знаю, что делаю.

Он дарит мне самую мягкую улыбку.

— Тебе не обязательно знать. Просто говори мне, чего ты хочешь, хорошо?

— Хорошо.

Его губы снова касаются моих, а его рука двигается вниз, скользя по внутренней стороне бедра, достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание.

— Мэйси, — говорит он, замирая, чтобы посмотреть на меня, — мне нужно, чтобы ты сказала мне, если захочешь, чтобы я остановился.

— Я не захочу, — уверяю я, встречаясь с ним взглядом. — Я хочу этого. Я хочу тебя. Мне комфортно с тобой.

Он смотрит на меня несколько секунд, затем издает низкий стон, и его рука наконец скользит между моих ног, накрывая меня поверх трусиков.

О боже.

Я издаю звук, которого никогда раньше не произносила, – стонущий, грубый, – и он ругается себе под нос, отодвигая хлопок в сторону и проводя пальцами по моей киске.

— Ты такая мокрая, — рычит он, целуя мое плечо, когда его пальцы начинают двигаться.

Я не могу даже думать. Сначала его прикосновение мягкое, но, когда я начинаю тереться об него, жадно желая большего, он становится смелее, проводя пальцами по мне снова и снова, пока меня не начинает трясти.

Он не сводит с меня глаз, наблюдает за моим лицом, за каждой дрожью, запоминая, как именно я разваливаюсь под его прикосновением.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — шепчет он.

— Я не знаю, — выдавливаю я, мой голос дрожит, — но... продолжай делать это.

Эта медленная, понимающая улыбка изгибает его губы, и он продолжает делать именно это. Его пальцы вырисовывают ленивые круги, заставляя каждый сантиметр меня отвечать.

— Такая, блять, красивая.

Мои бедра начинают двигаться сами, тереться о его руку, дрожа от того, как мое тело кричит о большем.

— Тебе нравится, как я к тебе прикасаюсь?

Я стону в ответ. Каждое прикосновение, каждое мягкое, требовательное слово с его стороны освобождает что-то дикое внутри меня. У меня кружится голова, и я в отчаянии, полностью потерявшаяся в чувствах, которые он во мне пробуждает.

Давление нарастает быстро, и я не могу его остановить. Не могу замедлить.

Это слишком много, его голос, его руки, то, как он ко мне прикасается, будто уже знает, что мне нужно, даже до того, как я сама это понимаю.

— Вот так, — шепчет он, его пальцы двигаются медленными кругами, от которых мои бедра дрожат. — Ты так хорошо на меня реагируешь, малышка. Ты кончишь для меня?

Я лихорадочно киваю, дыхание перехватывает в горле, но этого недостаточно. Мне нужно больше – мне нужен он – мне нужно...

Это ударяет меня, как волна, разрывая меня изнутри. Я вскрикиваю, когда удовольствие пронзает меня горячими пульсирующими волнами. Мои бедра смыкаются вокруг его руки, и мои ногти впиваются ему в спину.

— Остин, — выдыхаю я.

Он не останавливается. Не прекращает. Просто держит пальцы на моем клиторе, прижимаясь поцелуями к моей коже.

— Блять, вот так, — бормочет он. — Такая, блять, красивая, когда кончаешь. Проживи это, малышка.

Я не могу говорить. Не могу думать. Я дрожу в его руках, едва держусь, пока он целует мою щеку, челюсть, висок, каждый сантиметр моей кожи.

— Черт возьми, — бормочет он. — Ты понятия не имеешь, как сильно, блять, заводит наблюдать, как ты кончаешь.

Он целует меня, пока волны удовольствия медленно затихают, оставляя меня без сил. Кожа покалывает.

Когда я наконец открываю глаза и смотрю на него, он уже смотрит на меня с этой небрежной, жадной ухмылкой, от которой мое сердце замирает в груди.

— Ты в порядке? — снова спрашивает он.

Я утыкаюсь лицом в его грудь, слушая стук его сердца.

— Мгм. Это было... — я не могу закончить, потому что нет слов. За все мои двадцать один год на этой планете ничего даже близко не было похоже на это.

Он наклоняется, его нос касается моего.

— Да. Это правда было кое-что.

Он снова целует меня, и это длится целую вечность. Я мурлычу ему в губы, прижимая руки к его груди. Я могла бы лежать здесь и целовать его всю оставшуюся жизнь.

Остин слегка отстраняется, приподнимая мой подбородок достаточно, чтобы я вынуждена была встретить его взгляд.

— Ты уверена, что ты в порядке? — Его губы изгибаются в легкую, дразнящую улыбку. — Ты выглядишь немного ошеломленной.

Я моргаю, глядя на него, и слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

— Я ошеломлена. Люди обычно выживают после такого?

Его смех вырывается наружу, и невозможно не ответить улыбкой. Он такой чертовски красивый, когда смеется. Все его лицо смягчается, глаза щурятся, и эти его ямочки, которые я обожаю, становятся еще глубже на его щеках.

— Понятия не имею. Для меня это тоже никогда не ощущалось так, — признается он с теплой улыбкой.

Я прижимаюсь лбом к его плечу, пытаясь скрыть жар, ползущий по щекам.

— Ты вчера пил, — бормочу я. — Я не была уверена, вспомнишь ли ты, что сказал мне, когда я проснулась утром.

Он замирает на мгновение. Затем отстраняется достаточно, чтобы видеть меня, проскальзывая пальцами под мой подбородок и мягко приподнимая его, пока наши глаза не встречаются.

— Я не был пьян, — говорит он. — Я прекрасно помню, что тебе сказал. И я имел в виду каждое слово.

Мы смотрим друг другу в глаза в тишине, никто не движется, пока утреннее солнце просачивается сквозь его окно, гадая, что будет дальше.

Наконец, он нарушает тишину медленной, самоуверенной усмешкой.

— Ты все еще в моей футболке.

Я выдыхаю смех, жар ползет по моей шее.

— Ты бы предпочел, чтобы я была голой?

Его ухмылка мгновенно становится глубже.

— Ну...

Я прищуриваюсь, бросая на него взгляд, но он просто усмехается.

— Она хорошо на тебе сидит, — говорит он, его взгляд скользит по длине моего тела, все еще лежащего здесь, в его постели. Его губы подергиваются, самодовольство возвращается. — На полу моей комнаты смотрелась бы еще лучше.

Я закатываю глаза, но мой рот дергается, прежде чем я успеваю это остановить.

— Боже, ты ходячее клише.

— И все же, ты здесь. В моей постели.

— Вопреки здравому смыслу.

— Ложь, — бормочет он, слегка покусывая мою челюсть. — Ты без ума от меня, веснушка.

Я пытаюсь толкнуть его, но он быстрее – перекатывается на меня в одном плавном движении, опираясь на предплечья, и эта ленивая ухмылка расползается по его губам.

— Скажи это, — дразнит он. — Скажи, что ты без ума от меня.

Я прищуриваюсь.

— Не скажу.

— Скажи, и я сделаю тебе завтрак.

Я приподнимаю бровь.

— Ты вообще умеешь готовить?

— Нет. — Он даже не пытается отрицать. — Но я закажу тебе что угодно, если ты это скажешь.

Я тихо смеюсь.

— Ладно, — сдаюсь я. — Ты мне немного нравишься.

Он напевает, наклоняясь, пока его губы не касаются моих в мягком поцелуе.

— Сойдет.

Не думаю, что когда-нибудь привыкну к поцелуям с Остином Роудсом. Я закрываю глаза и чувствую каждое касание его языка и его мягких губ на моих.

Страшно, что я проснусь и это все окажется сном. Страшно, что все это рухнет.

Но прямо сейчас здесь, в его постели, в его футболке, и с его губами на моих...

Я думаю, что готова рискнуть.





27. Мэйси


Днем каток ощущается иначе.

Здесь нет криков, нет звука лезвий, разрывающих лед. Только тихий гул музыки из чьего-то телефона и случайные взрывы смеха из раздевалки.

Большинство девушек едва поднимают глаза, когда я вхожу. Кто-то бросает взгляд в мою сторону, но тут же отворачивается. Никто ничего не говорит. Впрочем, как обычно.

Я привыкла быть невидимкой.

Но сегодня мне даже все равно.

Я все еще думаю о том, что было на днях. Об Остине. О том, как его руки лежали на моих бедрах, как его голос звучал у самого уха, и как его губы прижимались к моим.

Эти воспоминания крутятся в голове уже несколько дней, всплывая в самые неподходящие моменты и заставляя меня краснеть.

С того утра он практически умолял меня приходить к нему каждую ночь. Я пыталась сопротивляться – честно, пыталась – но вчера сдалась. Вот почему я немного опоздала на тренировку... потому что остаться в постели Остина Роудса, в тепле его простыней, казалось гораздо лучшей идеей, чем ехать на этот ледяной каток.

Я сажусь на скамейку в дальнем углу, но мое внимание привлекает жужжание телефона.

Один раз. Второй. Третий.

Я смотрю на экран, ожидая сообщения от Бейли, но, когда вижу имя Остина, на моем лице расплывается медленная улыбка.

ОСТИН:

ты ушла 10 минут назад, а я уже хочу, чтобы ты вернулась.

возвращайся.

прямо сейчас.

я отдам тебе свою толстовку. свой бумажник.

там всего баксов десять, но они твои.

мы можем посмотреть любой фильм, который ты захочешь.

мы можем есть печенье.

мы можем испечь печенье.

ты сегодня выглядела так чертовски красиво.

ты всегда так выглядишь.

возвращайся.

пожалуйста.

Смех вырывается у меня прежде, чем я успеваю его остановить. Я прикрываю лицо рукой и качаю головой, улыбаясь как сумасшедшая. Он невозможный. И милый. И... боже, я даже не знаю, как вести себя с таким Остином.

Несколько девушек бросают взгляды в мою сторону, слегка заинтригованные, но я опускаю голову и сосредотачиваюсь на телефоне.

Я:

А у тебя вообще есть продукты, чтобы печь печенье?

ОСТИН:

уже бегу их покупать.

Я закусываю губу, и на этот раз даже не пытаюсь скрыть улыбку. Она широкая, беспомощная и совершенно счастливая.

Я:

Ладно. Сразу после тренировки приду.

Я отправляю сообщение, пока не успела передумать. Пока сомнения не начали лезть в голову.

Но мой палец замирает над экраном чуть дольше, чем нужно. Потому что прямо перед тем, как заблокировать телефон, я вижу ветку сообщений под именем Остина.

Шестой.

Я нажимаю на его имя, и сообщения открываются как на автомате. Хотя я читала их сотни раз, я все равно прокручиваю чат вверх. Глаза пробегают по каждому слову, каждому ответу. А потом я начинаю печатать.

Я:

Я не знаю, как это сказать, но, думаю, нам нужно перестать переписываться. Ты значил для меня больше, чем, наверное, когда-либо узнаешь. Ты заставил меня почувствовать, что меня видят, когда я думала, что это невозможно. Но я влюбилась в кое-кого. И мне кажется нечестным продолжать это общение. Спасибо тебе за все. Правда. Ты помог мне больше, чем ты думаешь. Но нам пора попрощаться.

Я не даю себе перечитать это. Просто нажимаю «отправить», выключаю телефон и смотрю прямо перед собой, глубоко выдыхая.

Я снимаю толстовку, аккуратно складываю ее рядом на скамейку и начинаю свою обычную разминку перед тем, как зашнуровать коньки. Обычно я делаю это у себя в общежитии или в спортзале, прежде чем прийти на каток, но, приехав прямо от Остина сегодня утром, у меня было не так много времени.

Я разминаюсь некоторое время, бегая по коридору, поднимаю колени, захлестываю голени – что выглядит нелепо, но очень эффективно. Я берусь за стену и раскачиваю ногами, пытаясь расслабить бедра, не выглядя слишком нелепо. Вращения руками, вращения бедрами, несколько поворотов.

Я перехожу к нескольким прыжкам на месте – двойному тулупу и акселю, – стараясь ничего не подвернуть. Затем подъемы на носки, ходьба на носках, вращения лодыжками и прокатывание стопы по мячу, чтобы снять напряжение в тех местах, которые у меня всегда болят.

К тому времени, как я заканчиваю разминку, мышцы гудят, готовые ко льду. Я натягиваю толстовку, шнурую коньки и выхожу на арену.

Некоторые девушки уже рассредоточены на льду – две оттачивают программы в дальнем конце, одна выполняет связки у центра.

Я выхожу на лед и скольжу к своему обычному месту в углу. Начинаю с простого – с дуг и восьмерок, давая телу возможность привыкнуть к движениям. Ноги ноют, но постепенно входят в ритм.

Затем я перехожу к перебежкам. Вперед, затем назад, сильно наклоняясь в каждом повороте, позволяя весу смещаться, мышцы просыпаются и гудят от тепла.

Тренер наблюдает за бортиком, с планшетом в руках.

— Держи бедра над ногой во время перебежек. Не заваливайся вперед.

Я киваю и сдерживаю вздох, потому что, честно говоря, это легче сказать, чем сделать, когда ноги уже начинают кричать.

— Связка вращений, — выкрикивает она дальше. — Ласточка, затем «сидячее», затем комбинация.

Вращения даются мне всегда немного сложно. Я взлетаю во вращение «ласточка», чувствуя, как свободная нога вытягивается позади меня, носок направлен в сторону – не вниз, — и я опускаю левую руку, прежде чем снова поднять ее, рассекая воздух.

Но я оказываюсь слишком далеко вперед на зубце, теряю равновесие и, покачнувшись, срываюсь.

— Начни заново, — говорит тренер. — Твоя грудь сильно поднимается. Держи правое бедро сзади, и когда выпрямляешь опорную ногу, следи, чтобы она была открыта.

Я киваю, делаю глубокий вдох и пробую снова, сосредоточившись на том, чтобы держать грудь низко, а бедра сзади. Вход на этот раз чувствуется более плавным. Я вращаюсь снова и снова, считая каждый оборот в голове. Десять чистых, сильных оборотов, прежде чем я наконец качаюсь.

— Лучше, — кивает тренер, и редкая улыбка прорывается на ее лице. — Ты снова находишь свое ребро. Теперь «сидячее» вращение. Сосредоточься на том, чтобы сесть низко, держи свободную ногу параллельно льду. Не давай бедрам опускаться.

Я приседаю, стараясь опуститься достаточно низко, не дрожа. Мышцы горят, но я держу взгляд на одной точке катка, закрепляясь. Вращение набирает обороты – достаточно устойчивое, чтобы продолжать пятнадцать оборотов, прежде чем замедлиться.

Тренер кивает.

— Хорошо. Ты становишься сильнее.

Я делаю «ласточку», плавно перехожу в «сидячее», затем подтягиваю свободную ногу для финального вращения стоя. Это сложно – менять позиции, не теряя инерции, но я пробиваюсь и выполняю двадцать чистых оборотов, прежде чем останавливаюсь.

Моя грудь тяжело вздымается, и улыбка расплывается по моему лицу.

— Это было… довольно хорошо.

Она приподнимает бровь, кивая.

— Это я и хочу слышать. Продолжай в том же духе.

Она проходит дальше по катку, не сводя глаз с Брианны, пока та выполняет свои упражнения, а я переключаюсь на отработку своих прыжковых комбинаций. Тройной тулуп – в двойной сальхов – проклятие моей жизни. Каждый раз, когда я их пробую, они оставляют меня с ушибленным бедром и ушибленным самолюбием, но пропускать тренировки не вариант, если я хочу избежать позора на Национальных соревнованиях.

Я низко приседаю, сжимаюсь и взлетаю в тройной тулуп. Воздух проносится мимо моего лица, когда я вращаюсь, и я удерживаю приземление. Облегчение накрывает меня на полсекунды, прежде чем я перехожу в двойной сальхов. Приземление сильно шатает, грудь сжимается, раздражение покалывает позвоночник. Но времени для расстройства нет. Я встряхиваюсь, возвращаюсь на место и выравниваюсь для следующей попытки.

Когда я наконец заканчиваю тренировку, я пробираюсь в раздевалку и падаю на скамейку, улыбка появляется, несмотря на боль, когда я стягиваю коньки и массирую напряженные икры. Я вращаю лодыжками медленными кругами, тянусь к носкам, чувствуя знакомое глубокое растяжение в подколенных сухожилиях и бедрах.

Несколько девушек собираются в кружок и шепчутся о последних музыкальных решениях для Национальных, и я не могу не прислушаться.

— Серьезно?Снова «Лебединое озеро»? — стонет одна из них. — Это такое клише.

Я тихо усмехаюсь про себя, расшнуровывая коньки. Моя собственная музыка точно не классическая и не ожидаемая. Тренер сначала сомневалась, говорила, что тон не тот, но я отстояла свой выбор. В этой музыке есть что-то... от меня.

Я стягиваю лосины и натягиваю спортивные штаны, мои ноги пульсируют той глубокой, тяжелой болью, которая бывает только после хорошей тренировки.

Но, несмотря на жжение и прохладу пота на затылке, я убираю коньки в сумку с легкой улыбкой.

Потому что я точно знаю, куда я пойду, как только покину этот каток.

Его дверь уже приоткрыта, когда я прихожу.

Я все равно стучу один раз, затем толкаю дверь и заглядываю внутрь.

Остин стоит посреди своей кухни в серых спортивных штанах, которые висят низко на бедрах, и белой футболке, которая облегает его как вторая кожа. Одна рука держит венчик, другая миску. Лицо выражает предельную концентрацию: он сверлит взглядом то, что, по идее, должно быть тестом для печенья.

Когда он поднимает взгляд и видит меня, все его лицо освещается глупой ухмылкой, будто я только что сделала его день, и мое сердце делает этот глупый скачок.

— Привет, малышка.

Я тяжело сглатываю от этого прозвища, усмехаясь, когда осматриваю рассыпанную на столе муку.

— Ты действительно печешь?

Он смотрит в миску, затем снова на меня, его глаза сужаются.

— Дай определение слову «печь».

Я бросаю сумку у двери и подхожу ближе, оглядывая замусоленную мукой столешницу и весьма сомнительный пакет шоколадной крошки.

— Ты следовал рецепту?

Он вытирает полосу муки со лба и издает драматичный вздох.

— Я следовал своему сердцу.

Я фыркаю.

— То есть нет.

— Я отмерял, — говорит он, поднимая венчик, будто это микрофон. — Эмоционально.

Я прислоняюсь к стойке рядом с ним, качая головой.

— Это не так работает.

— Тесто есть тесто. — Он пожимает плечами и протягивает мне миску. — Попробуй.

Я макаю палец в миску, пробую тесто и щурюсь на него.

— Ты положил сюда сахар?

— Да, — говорит он, хмурясь. — Подожди. Кажется, да. Я имею в виду... та банка была открыта, так что я просто...

Я приподнимаю бровь, мои губы подергиваются от удовольствия.

— Ты уверен, что это был сахар, а не разрыхлитель?

Его брови сводятся вместе, и он выдыхает.

— Ладно, в мою защиту, — говорит он, осторожно делая шаг назад, — оба белые порошки, и я понятия не имею, что, черт возьми, делаю. Но ты улыбаешься, и это все, чего я хотел, так что, технически, я победил.

— Ты невозможный, — говорю я, закатывая глаза.

Он ухмыляется, кривоватой усмешкой, и тыкает меня в нос.

— А ты очаровательна.

Я снова закатываю глаза, но я улыбаюсь, когда он ставит миску и притягивает меня к себе. Его руки ложатся на мою талию, как будто им там самое место.

Он улыбается, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в висок.

— Привет, — бормочет он, дыхание касается моей кожи.

— Привет, — шепчу я в ответ, голос предательски дрожит.

Он смеется, низко, хрипло.

— Ты вернулась.

— Ты подкупил меня печеньем.

Остин ухмыляется.

— Я бы подкупил тебя луной с неба, если бы ты попросила.

Я смотрю на него, стараясь не улыбаться:

— Кто знал, что Остин Роудс такой сентиментальный?

Он пожимает плечами, его взгляд прикован к моему.

— Только для тебя.

Боже. То, как он говорит, заставляет что-то трепетать внизу живота.

Я не доверяю своему голосу, поэтому вместо этого тянусь за одним из печений на подносе. Оно какое-то комковатое и странной формы, но все еще теплое, и я верчу его в руке.

Он откидывается назад, вытирая руки кухонным полотенцем.

— Я знаю, что ты любишь печь, — говорит он. — Но кухни в общежитиях отстой, так что, если захочешь когда-нибудь воспользоваться настоящей духовкой... моя всегда открыта. — Его глаза сверкают. — Как и дверь моей спальни.

Я фыркаю, качая головой.

— Так щедро.

Остин просто подмигивает, совершенно бесстыдно. Но тут в моей голове что-то щелкает.

— Подожди. — Я склоняю голову. — Откуда ты знаешь, что я люблю печь?

Все его тело замирает на долю секунды. Он прочищает горло и проводит рукой по волосам, внезапно очень сосредоточившись на том, чтобы расправить уже расправленное полотенце, висящее на ручке духовки.

— Кажется... ты говорила. Наверное, во время занятий или что-то такое.

Мои брови хмурятся.

— Не припоминаю этого.

Он снова пожимает плечами.

— Может, к слову, пришлось. Неважно. — Он сверкает очередной улыбкой, но на этот раз она не совсем достигает глаз. — В любом случае, у тебя есть постоянное приглашение пользоваться моей духовкой. И миксером Нейтана. Он не будет против. Он святой.

Я смеюсь и, не думая, делаю шаг в его пространство, прислоняясь головой к его груди. Его руки ложатся на мою поясницу, пальцы слегка сжимаются, и я чувствую, как он вдыхает мой запах.

Затем его большие пальцы начинают двигаться – медленными, ленивыми кругами по ткани моей футболки, – и, клянусь, я могла бы растаять на месте.

Когда я снова поднимаю взгляд, он уже смотрит на меня. Его пальцы поднимаются, чтобы убрать выбившуюся прядь волос за мое ухо, и у меня перехватывает дыхание. Это тот взгляд. Который заставляет меня чувствовать, что я могу быть только собой. Что меня достаточно, просто таким образом.

Его взгляд падает на мои губы, затем снова в глаза. Он наклоняется медленно, и наши губы встречаются в таком мягком и таком идеальном поцелуе, что я чувствую, как мои колени подкашиваются.

Он притягивает меня ближе, его руки крепче сжимаются на талии. Одна рука скользит вниз, опускается ниже, пока не хватает меня за задницу, крепко сжимая.

Я разрываю поцелуй, ахнув:

— Ты только что лапал меня за задницу.

Он ухмыляется.

— Мгм. Хочу коснуться большего.

Я смотрю на него, мои глаза расширяются.

— Например?

— Каждую твою частичку, — шепчет он с хитрой улыбкой.

Жар на моем лице распространяется по шее. Мой мозг, абсолютно бесполезно, рисует мысль о том, что будет, когда я буду полностью голой с ним. Чтобы Остин прикасался ко мне так.

Мое дыхание перехватывает. Он, должно быть, замечает, потому что его брови слегка сходятся. Он отстраняется достаточно, чтобы изучить мое лицо, одна рука все еще на моей щеке, большой палец нежно гладит кожу.

— Ты в порядке? — бормочет он.

Я киваю.

— Да. Просто... — я пытаюсь распутать узел в груди. — Все еще пытаюсь это осознать.

Он склоняет голову.

— Это?

— Тебя, — тихо говорю я. — Все это. — Мой взгляд падает туда, где его рука лежит на моей талии. — Я все жду, что ты вспомнишь, с какими девушками ты обычно встречаешься.

Он замолкает.

И мгновенно я жалею о сказанном.

Боже, как я ненавижу, как хрупко звучит мой голос. Как ничтожно чувствуется произносить это вслух.

Но он не отстраняется. Вместо этого он подносит руку к моей щеке и поднимает мой подбородок легчайшим нажатием, пока я вынуждена встретить его взгляд.

— Мэйси, — тихо говорит он. — Я никогда ни с кем не встречался до тебя.

Я моргаю.

— Ты единственная девушка, с которой я был на настоящем свидании, — продолжает он, не отводя взгляда. — Единственная, с кем я действительно хотел проводить время.

В горле пересыхает, а в груди что-то сильно сжимается.

— И, — добавляет он, его губы слегка подергиваются, — ты единственная девушка, для которой я пек. Не очень хорошо, очевидно, — признается он с усмешкой. — Но я старался.

Я не могу говорить. Я ничего не могу, кроме как смотреть на него.

— Ты мне нравишься, — говорит он, проводя подушечкой большого пальца по моей нижней губе. — И я знаю, что много шучу, и флиртую, и дразню, но я серьезно. Мне никто никогда не нравился так, как ты.

Я делаю шаг ближе и прижимаюсь лбом к его груди, закрывая глаза.

— Я не знаю, что делаю, — шепчу я.

Его рука поднимается, чтобы обхватить затылок, пальцы нежно зарываются в мои волосы.

— Все нормально, — бормочет он. — Я тоже.

Я слегка отстраняюсь, чтобы взглянуть на него.

— Ты действительно уверен во мне?

Потому что если он передумает, если однажды поймет, что это – что я – не то, чего он хочет... я не знаю, смогу ли я это пережить.

Он встречает мой взгляд не дрогнув.

— Я ни в чем не уверен так сильно, как в тебе. — Его пальцы очерчивают контур моей челюсти. — А ты? Ты во мне уверена? — тихо спрашивает он.

Я киваю.

— Уверена, — заверяю я, чувствуя, как мои губы изгибаются в усмешку. — Даже если ты ужасно печешь.

Он смеется, зарываясь губами в мои волосы и целуя меня в макушку.

— Хочешь вместо этого Oreo?

Я улыбаясь.

— У тебя есть арахисовая паста?

Он слегка замирает, его улыбка становится шире.

— Какое странное сочетание.

— Не критикуй, пока не попробуешь, — говорю я.

Он усмехается, его рука сжимается на моих бедрах.

— Все, что моя малышка хочет, она получит, — говорит он, и его глаза сияют. — Хотя единственный десерт, который я действительно хочу – это ты.

Он шевелит бровями, и я закатываю глаза, прежде чем он берет меня за лицо и наклоняется, чтобы прижаться губами к моим.

Я улыбаюсь прямо в поцелуй, потому что теперь это начинает казаться по-настоящему реальным. И я наконец-то позволяю себе поверить, что могу этому доверять. Что это мое.

Чтоон мой.





28. Мэйси


Если бы кто-то сказал мне полгода назад, что я буду проводить пятничный вечер в комнате общежития с двумя девушками, которые действительно стали моими подругами, я бы рассмеялась им в лицо и ушла бы к себе – сидеть в одиночестве, как обычно.

У меня никогда не было ничего подобного. Настоящий девичник. Подруги, которые пишут мне сообщения. Подруги, которые действительно хотят, чтобы я была рядом.

Я так долго была аутсайдером, наблюдая со стороны, как все остальные смеются, будто они часть чего-то общего. Я думала, что так будет всегда, будто я просто не создана для того, чтобы куда-то вписаться.

Но я здесь.

Изабелла сидит на полу и пытается накрасить ногти, что – учитывая, что мы выпили по два бокала вина, а в комнате нулевая вентиляция – идет именно так, как и следовало ожидать.

— Ты серьезно делаешь френч? — Аврора вскидывает бровь. — Ты что, чья-то мачеха из нулевых?

Изабелла едва поднимает взгляд.

— Французский маникюр – это классика на все времена, спасибо большое.

— Скукотища, скорее уж, — бормочет Аврора. — Выглядят как те накладные ногти, которые я носила в седьмом классе.

Я сдерживаю смех и делаю еще один глоток вина. Оно кисловатое и определенно не очень вкусное, но я сейчас не особо привередлива.

Изабелла отклеивает один из своих патчей под глазами, бросает его в мусорку, затем смотрит на меня с этим блеском в глазах.

— Итак... как у тебя дела с Остином? — спрашивает она, шевеля бровями.

Мои щеки мгновенно вспыхивают. Я утыкаюсь взглядом в свой бокал.

— Все хорошо.

Аврора бросает на меня взгляд.

— «Хорошо» в смысле «я теперь странно хожу» или...?

— О боже, — стону я, но не могу сдержать вырвавшийся смех.

Изабелла ухмыляется.

— Посмотрите на нее. Краснеет как сумасшедшая. Вы, ребята, конечно, долго раскачивались.

Аврора перекатывается на бок, подпирая голову рукой.

— Я так и знала, что вся эта история про «поцелуй в качестве извинения» была полным бредом.

Я качаю головой, но продолжаю улыбаться. Ничего не могу с собой поделать. Я улыбаюсь как ненормальная каждый раз, когда просто думаю об Остине.

— Ты уже рассказала ему о Шестом? — спрашивает Изабелла, и моя улыбка тут же гаснет.

В груди все сжимается.

— Э-э... нет, — признаюсь я. — Пока нет.

Аврора резко поворачивает голову.

— Подожди. Серьезно? Он все еще не знает?

Я качаю головой, закусывая щеку изнутри.

— Ну... я говорила ему, что мне кто-то нравился, когда мы только начали общаться. Но я не называла имен.

Изабелла приподнимает брови.

— Думаешь, это хорошая идея? Скрывать от него?

— Я не скрываю, — быстро говорю я. — Просто... все сложно. Мы никогда не виделись вживую. И у нас ничего не было, понимаете?

Выражение лица Авроры смягчается.

— Но он был важен для тебя.

Я киваю, теребя край пледа на коленях.

— Да. Был.

Мой телефон вибрирует, и я знаю, что это Остин, еще до того, как смотрю на экран.

ОСТИН:

как девичник? ты уже скучаешь по мне?

Я:

Все супер. Аврора принесла конфеты Reese’s. Тебе официально нашли замену.

ОСТИН:

малышка, пожалуйста, не заставляй меня ревновать к конфетам.

Малышка.

Щеки снова горят, а в животе все завязывается в узел от этого прозвища.

Я:

Ты бы тоже выбрал Reese’s, будь у тебя выбор.

ОСТИН:

нет. у Reese’s нет ни единого шанса. я бы каждый раз выбирал тебя. ты слаще, горячее и вызываешь куда большее привыкание.

Я сжимаю губы, стараясь подавить улыбку, которая тянет уголки рта.

Изабелла поднимает взгляд от телефона, вопросительно глядя на меня.

— Это Остин, да?

Аврора уже смотрит на меня с понимающей усмешкой.

— Ты краснеешь, — говорит она, помахивая своим бокалом. — Боже, ты такая очевидная.

Я пожимаю плечами, даже не пытаясь отрицать.

— Да. Это Остин.

Изабелла ухмыляется.

— Вы, ребята, отвратительно милые.

Я тихо смеюсь, качая головой.

— Он мне просто... нравится, — признаюсь я, хотя это и так ясно. — Очень сильно.

Пугает то, как легко мне с ним. Как быстро мы прошли путь от друзей до... чего-то другого. Чего-то настоящего. А все настоящее всегда заставляет меня нервничать.

Я прижимаю руку к животу, пытаясь унять это трепетное томление, которое было там весь день. Это должно быть приятно. И так и есть.

Но затем что-то меняется – будто щелкает переключатель – и моя улыбка меркнет, когда тугой, нежеланный узел закручивается у меня в животе.

Потому что я счастлива. По-настоящему, искренне счастлива. И это та часть, которая меня пугает.

Мой мозг уже готовится к последствиям. К моменту, когда это все отнимут.

Потому что у меня никогда не было ничего подобного. И часть меня до сих пор думает, что я не имею права это сохранить.

— Эй, — тихо говорит Аврора. — Что случилось? Ты только что выглядела очень мечтательной.

Я моргаю, глядя на свой напиток.

— Не знаю. Наверное... я просто все время жду, что что-то пойдет не так.

Изабелла пододвигается ближе на ковре, внимательно глядя на меня.

— Мэйси...

Я закусываю губу.

— У нас еще не было... — я замолкаю. Слова застревают. Затем выдыхаю и заставляю себя договорить. — У нас еще не было секса.

Изабелла сначала ничего не говорит, но я чувствую ее взгляд на себе.

Аврора хмурится.

— Подожди. У вас, ребята, не было...?

Я качаю головой.

— Не совсем. Мы немного... баловались, но... у меня вообще никогда не было секса. Ни с кем.

Брови Изабеллы слегка приподнимаются.

— Ох.

— Я знаю, — бормочу я, чувствуя, как кожа начинает гореть. — Просто... — я вдыхаю, пытаясь успокоиться. — Иногда мне кажется, что я живу в какой-то другой временной шкале, не как все остальные. Будто я пытаюсь всех догнать, но даже не знаю, где был старт.

— Тебе не нужно стесняться этого, Мэйс, — говорит Изабелла.

— Я не стесняюсь, — бормочу я, полусмеясь, сама не зная почему. — Я просто не хочу его разочаровать. Он же... он Остин. Он уверенный, горячий, и у него явно больше опыта, чем у меня, а я просто... — я выдыхаю. — А вдруг ему станет скучно? Или он решит, что я слишком неопытная? Или начнет думать, зачем ему та, которая вообще не понимает, что делает...

— Мэйси, прекрати, — перебивает Изабелла. — Во-первых, — она кидает в меня желейного червячка, — ты не скучная.

— Вообще ни разу, — добавляет Аврора.

— А, во-вторых, «тому самому» человеку плевать, сколько у тебя было опыта. Ему важно, чтобы тебе было безопасно и хорошо. Такие парни ждут, потому что ожидание означает, что ты останешься с ним дольше.

— Она права, — Аврора отставляет бокал и подается вперед. — Отсутствие опыта – это не изъян. Это просто этап, в котором ты сейчас находишься. И если Остин – тот парень, который дает тебе чувство безопасности, ему будет абсолютно насрать. Если бы ему нужен был просто секс, он бы его нашел за пять минут. Но он хочет тебя, Мэйси.

Мое горло сжимается.

Я киваю, медленно, сжимая губы.

— У меня был всего один парень до Райана, — говорит Изабелла, пожимая плечом. — И даже тогда мне потребовалось время, чтобы почувствовать себя готовой с ним. Правильный человек не будет на тебя давить.

Я киваю, мои пальцы сжимаются вокруг ножки бокала. Мне хочется верить в это. Очень хочется. Но сложно перестать накручивать себя.

— Я знаю, что это страшно, — добавляет она, ее голос смягчается. — Но честно? Этот парень смотрит на тебя так, будто ты, черт возьми, создала эти звезды.

Аврора хмыкает с ухмылкой:

— И вообще? Ты просто находка, Мэйс. Это он должен благодарить судьбу, что ты вообще думаешь о том, чтобы позволить ему видеть тебя голой.

Я смеюсь, напряжение немного спадает.

— Кроме того, с тобой все будет иначе, — добавляет Изабелла. — Тут замешаны чувства. Все гораздо лучше, когда это с кем-то, кто тебе действительно дорог.

Наступает тишина. А затем Аврора стонет, откидывая голову назад.

— Боже, я скучаю по сексу.

Изабелла фыркает.

— Ты же только вчера разговаривала с Чейзом?

— Да, — тяжело вздыхает Аврора. — И он живет в трех часах езды. FaceTime может сделать не так много. Вот почему я люблю свой вибратор. Он делает свою работу и позволяет мне спокойно вздремнуть.

Я смеюсь. Мое сердце так переполнено, что немного болит. Я никогда не думала, что у меня будут такие дружеские отношения. Я так рада, что нашла их.

— Я не знала, каким будет этот год, — признаюсь я. — Но точно не таким. Я никак не ожидала встретить вас.

Изабелла протягивает руку и сжимает мою.

— Теперь мы у тебя есть.

Я улыбаюсь в свой бокал, чувствуя тепло в груди.

Аврора поднимает свой бокал, усмехаясь.

— За то, что мы ни черта еще не поняли в этой жизни!

Изабелла закатывает глаза, но улыбается.

— И за хороших друзей.

— И за вибраторы! — добавляет Аврора с ухмылкой.

Мы снова смеемся, и впервые в жизни я чувствую, что я на своем месте.





29. Остин


Я не пробыл на тренировке и десяти минут, а уже чувствую себя дерьмово.

Не физически. Физически я в полном порядке. Выспался, ноги работают как надо, пасы точные. Но внутри? В животе какой-то неприятный комок, и дело не в катании, которое тренер заставил нас делать. Просто есть две вещи, о которых я думаю, не переставая с самого утра.

Первое: я все еще не сказал Мэйси, что знаю – она и есть Черри.

И второе: я постоянно прокручиваю в голове то, как она на меня смотрит.

Ни одна девушка никогда на меня так не смотрела. Конечно, они строили мне глазки, облизывали губы, представляя, как я выгляжу голым. Но Мэйси… она смотрит так, будто доверяет мне. Будто я для нее не просто парень, который умеет флиртовать, целоваться и расстегивать лифчик одной рукой.

Кстати, для справки: я действительно это умею. Но сейчас не об этом.

Суть в том, что, кажется, я влип. По-крупному.

Мышцы горят, пот градом катится по спине, но все, о чем я могу думать – это Мэйси. Мэйси в моей постели, свернувшаяся калачиком у моей груди. Мэйси, которая краснеет, когда я целую ее в плечо. Мэйси, которая доверяет мне настолько, что позволяет прикасаться к ней, чувствовать ее мягкую кожу и бешено бьющееся сердце под моими руками, и все равно –все равно – я не смог сказать.

Что знаю: она Черри.

Я должен был сказать ей вчера вечером. Или сегодня утром. Или в ту секунду, как понял.

Но я не сказал. Я просто обнимал ее, целовал в шею и обещал себе, что разберусь с этим позже.

Только вот «позже» уже наступило, а я до сих пор без понятия, что делать.

Я отправляю пас через весь лед Коулу, и он, как придурок, его не принимает.

— Господи, Коул, — рявкаю я. — Ты что, подбородком пасы принимаешь?

Он, не глядя, показывает мне средний палец.

— Может, если бы ты не швырял шайбу как психопат, я бы ее поймал.

— Это ты так говоришь, что я сильный? — я ухмыляюсь, катясь спиной вперед.

— Я говорю, что ты бесишь, — огрызается он.

Я цокаю языком.

— Одно и то же.

Логан проезжает мимо и ударяет своей клюшкой по моей.

— Продолжай флиртовать, может, он позовет тебя на ужин.

Я усмехаюсь.

— Ужины не в его стиле. Скорее уж многозначительное молчание и свирепые взгляды.

Смех эхом разносится по льду, через секунду его прерывает свисток тренера.

— Хватит шуток! — кричит тренер. — Вернулись к упражнению. Остин, прекрати болтать и веди звено.

Я поднимаю руку и подмигиваю ему.

— Есть, тренер.

— Не смей мне подмигивать, Роудс!

Я подмигиваю еще раз, потому что люблю его доставать, но даже сквозь смех и удовольствие от возвращения на лед мои мысли все время уходят в сторону.

А дело вот в чем. Если я скажу ей сейчас, она подумает, что я использовал ее. Что я взял ее секреты и признания и воспользовался ими, чтобы сблизиться с ней. Залезть к ней в трусики или что там еще она придумает в своей голове.

И да, я хочу ее. Очень хочу. Но не потому, что читал ее сокровенные мысли. Я хочу ее, потому что она – Мэйси. Потому что она упрямая, блестящая, закатывает глаза на мои шутки, но втайне они ей нравятся. Потому что она заставляет меня чувствовать себя кем-то большим, чем просто парень, у которого плохие оценки и которого отстраняют.

И я хочу, чтобы она в это поверила.

Тренер снова свистит, и мы начинаем. Спринты, бросковые упражнения, игра 3-на-2. Я весь мокрый и тяжело дышу, но приятно двигаться, сосредоточиться, снова быть на льду с ребятами.

Тренировка заканчивается через час. Я снимаю шлем, волосы насквозь мокрые, джерси прилипло к груди. Ребята выходят к раздевалке, когда я замечаю Мэйси, стоящую у стены.

Я резко торможу, застигнутый врасплох. У нее сегодня нет тренировки, какого черта она здесь делает?

Да плевать. Я просто рад ее видеть. Лицо само расплывается в улыбке при виде нее – она стоит, скрестив руки, волосы убраны в пучок.

Я быстро надеваю чехлы на лезвия и иду к ней.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, проводя рукой по мокрым волосам.

Она пожимает плечами.

— Просто хотела посмотреть, как ты тренируешься.

Улыбка становится еще шире.

— Смотрела на меня, значит? — поддразниваю я.

Она закатывает глаза и толкает меня в грудь.

— Подай на меня в суд за то, что я пытаюсь поддержать своего парня.

Все во мне замирает.

Мое сердце буквально пропускает удар.

Парень .

Меня так никогда раньше не называли. Никогда ни для кого не был парнем.

Мэйси замирает. Ее глаза расширяются, рот приоткрывается, будто она не верит, что эти слова только что сорвались с ее губ.

— О боже, — выдыхает она. — Я... я не знаю, почему это сказала. Я не имела в виду... очевидно же, что мы не...

— Да, мы пара.

Ее брови взлетают вверх.

— Что?

Я делаю шаг ближе, стараясь не нависать над ней.

— Когда я поцеловал тебя утром после игры, я сделал это не под влиянием момента, Мэйси. Я поцеловал тебя, потому что это был осознанный шаг, потому что я знал, что это будет значить для нас.

Она выглядит ошеломленной, но я продолжаю, потому что к черту все. Теперь я играю по-крупному.

— Я не просто развлекаюсь, Мэйси. Я знаю, чего хочу. — Мой голос смягчается. — И я хочу тебя.

Она часто моргает. Ее рука делает беспомощный жест, будто она не знает, куда ее деть, затем она теребит край рукава, взгляд мечется куда угодно, только не на мое лицо.

— Мне пора, — тихо говорит она. — Нужно заниматься и...

— Дай мне переодеться. Я провожу тебя.

Она поднимает взгляд, настороженно.

— Тебе не обязательно это делать.

— Я знаю. — Я осторожно беру ее за лицо, поглаживая щеку большим пальцем. — Я хочу.

Ее лицо смягчается, и на губах появляется милая улыбка. Я не могу удержаться, наклоняюсь и целую ее. Коротко, но, когда я отстраняюсь, она смотрит на меня так, будто я перевернул весь ее мир.

Боже, какая же она милая.

Однажды я вытатуирую эти глаза на своем теле, клянусь.

Я заставляю себя отступить, прежде чем сказать что-то глупое, вроде «выйди за меня» или «бросай учебу и поехали со мной в турне навсегда». С этой девушкой я официально теряю всякий самоконтроль.

Я иду в раздевалку, быстро двигаясь. Снимаю экипировку, принимаю душ, одеваюсь в рекордное время. Ребята подкалывают меня на всем пути – конечно, подкалывают.

— Она тебя уже под каблук загнала, — ухмыляется Логан.

— Плевать, — бросаю я, натягивая толстовку.

И я серьезно. Никогда ничего не значил для меня так сильно.

К тому времени, как я выхожу на улицу, она все еще здесь, ждет меня.

Ее лицо озаряется светом, когда она меня видит. Это бьет прямо в сердце.

— Готова? — спрашиваю я.

Она кивает, и я протягиваю руку, переплетая свои пальцы с ее.

Мы идем к ее общежитию вот так – ее рука крепко сжата в моей, наши плечи то и дело касаются друг друга. Я инстинктивно иду со стороны проезжей части – не знаю, когда начал так делать, просто кажется, что так правильно. На улице жуткий холод, но я его почти не замечаю. Рядом с ней мне тепло.

Когда мы наконец доходим до ее общежития, она останавливается и поворачивается ко мне лицом.

— Спасибо, что проводил, — шепчет она.

— Это я должен тебя благодарить, малышка.— Я наклоняюсь и снова целую ее, потому что уже снова хочу почувствовать вкус ее губ. Когда я отстраняюсь, то прижимаюсь лбом к ее лбу. — Редко бывает, чтобы на моих играх был кто-то, кто мне действительно дорог.

Она скептически хмыкает:

— Ну да. Скажи это толпе девчонок с надписью «Роудс» на спинах.

Я улыбаюсь, беру ее за подбородок и осторожно приподнимаю ее лицо к своему.

— Ты не расслышала.

Она хмурится, не понимая.

— Я сказал: тот, кто мне дорог. Мне наплевать на всех остальных. — Я делаю паузу. — А ты... — мой палец гладит ее скулу, — это было чертовски круто, знать, что ты там, ради меня.

Она задерживает взгляд, ее глаза на мгновение отводятся, а затем снова возвращаются ко мне. Ее губы слегка приоткрываются, будто она собирается что-то сказать, но снова смыкаются. Она сглатывает, колеблется еще секунду, а затем наконец шепчет:

— Ты… хочешь зайти?

Мое сердце на мгновение замирает.

Хочу ли я зайти?

Да черт возьми, конечно, хочу! Но...

Я провожу рукой по волосам, пытаясь собрать остатки самообладания.

— Мэйси, — говорю я, голос хриплый, — ты же знаешь, что хочу. Но я обещал тебе, что мы не будем спешить. И я говорил серьезно. Я не хочу все испортить только потому, что...

Мои слова затихают, когда она кладет ладони мне на грудь, проводит ими вверх и обвивает руки вокруг моей шеи.

— А что, если я хочу, чтобы мы спешили?

У меня перехватывает дыхание.

Я замираю, глядя на нее. А когда она встает на цыпочки и прижимается мягким поцелуем к моим губам, я стону, притягиваю ее ближе и захожу внутрь ее общежития.

Дверь за нами щелкает, когда она снимает обувь. Я делаю то же самое, следуя за ней через комнату.

Мы падаем на матрас, переплетаясь конечностями. Она подо мной, ее руки скользят по моей груди – теплые, нетерпеливые и слегка дрожащие, и это меняубивает . Кровь шумит в ушах так, что я едва слышу свои мысли.

Мои пальцы находят ее талию, проникая под край ее футболки. Ее кожа такая чертовски мягкая и горячая под моими руками. Она вздрагивает от моего прикосновения, и у меня сжимается живот, потому что я хочу отдать ей все, что у меня есть, каждую частичку себя.

Я нависаю над ней, дыхание прерывистое, пытаясь держать себя в руках.

— Ты такая, блять, красивая, — шепчу я.

Ее руки забираются под мою футболку, кончики пальцев касаются голой кожи, и я издаю прерывистый вздох, прижимаясь ближе. Мои руки исследуют изгиб ее бока, нежный прогиб спины. Ее тело выгибается навстречу мне, и когда я провожу губами чуть ниже ее ребер, она ахает.

Я слегка отстраняюсь, моя рука застывает у края ее футболки.

— Можно, я сниму это? — спрашиваю я. — Я хочу видеть тебя.

В ее глазах мелькает тень колебания, пауза, от которой у меня сжимается грудь. Затем она кивает, слегка приподнимая руки.

Я медленно поднимаю ткань, дюйм за дюймом. Я не спешу. Не с ней. Я хочу наслаждаться каждой секундой.

Но как только футболка оказывается на уровне груди, она дергается и резко отводит мою руку.

— Стой... нет.

Я замираю мгновенно. Ее футболка наполовину снята, висит нелепо, и я опускаю ее обратно, ничего не говоря, сердце колотится в груди.

Я отодвигаюсь, давая ей пространство.

— Прости. Я думал...

— Нет, я просто... — она уже натягивает ткань обратно, скрестив руки на груди. — Я не знаю, почему я психанула. Прости.

— Перестань, — говорю я, садясь рядом. — Не извиняйся. Ты не сделала ничего плохого.

Она не смотрит на меня. Ее челюсть сжата, а глаза блестят так, что у меня все внутри переворачивается.

— У нас уже было кое-что, — тихо говорит она, будто пытается объяснить это самой себе. — Я не знаю... Я просто... я думала, что я в порядке, но потом...

— Потом оказалось, что нет, — мягко заканчиваю я. — Ты не готова, и это нормально. Я могу ждать, сколько понадобится.

Ее губы сжимаются в тонкую линию. Она качает головой, раздраженная.

— Я не хочу все испортить.

У меня болит в груди.

— Ты ничего не портишь. Мэйси, посмотри на меня.

Она поднимает на меня свои ясные голубые глаза.

— Я здесь не потому, что хочу переспать. Я здесь потому, что ты мне нравишься и я хочу быть с тобой. И если твое тело говорит «нет», я слушаю. Каждый раз. И плевать на то, что мы делали пять минут или пять дней назад.

Она сглатывает комок в горле.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я дразню тебя или передумала, или...

— Малышка. — Я придвигаюсь ближе, но не касаюсь ее, пока она не позволит. — Ты имеешь право передумать. Ты имеешь право на границы, даже если целовалась со мной пять секунд назад. Ты мне ничего не должна.

— Я просто... — она теребит подол футболки. — Не хочу, чтобы ты злился или чтобы тебе стало скучно ждать, и... я слышала слухи, Остин. Я знаю, каким ты был до…

— До чего? — перебиваю я. — До тебя?

Она моргает, глядя на меня, неуверенно.

Я протягиваю руку и провожу большим пальцем по ее щеке.

— В том-то и дело, Мэйси. Все это было до того, как я открыл глаза и увидел тебя. До того, как я узнал тебя. До того, как я захотел только тебя и никого больше.

Она прерывисто выдыхает.

— Поверь мне, малышка. Я вполне могу ждать. Месяцы. Годы. Сколько бы ни потребовалось, чтобы ты почувствовала себя комфортно. Не думай о моем прошлом, оно не имеет значения. Важно только то, что чувствуешь ты. Я никуда не тороплюсь. Я готов лежать с тобой в этой кровати хоть сотню раз и никогда не просить большего, если ты сама этого не захочешь.

Она всхлипывает, слезы блестят в ее влажных глазах, ресницы слипаются.

— Почему ты такой?

— Какой, малышка? — Я вытираю слезы у нее из-под глаз.

— Слишком хороший, чтобы быть правдой.

— Определенно не слишком хороший, чтобы быть правдой, — говорю я, качая головой и проводя пальцем по ее костяшкам. — Я просто пытаюсь не облажаться. Потому что ты важна для меня.

Она ничего не отвечает. Просто придвигается и утыкается лбом в мое плечо.

Через некоторое время она шепчет:

— Ты останешься? Я не хочу, чтобы ты уходил.

Все мое тело расслабляется.

— Да, Мэйс, — шепчу я, прижимаясь губами к ее макушке. — Я останусь.

Она переодевается и заставляет меня смотреть в стену – чистая агония, – а когда наконец забирается в постель, молча сворачивается калачиком в моих объятиях, прижимаясь щекой к моей груди.

Она включает какой-то старый фильм, который я не узнаю. Она шевелит губами, повторяя реплики, а я едва слежу за сюжетом, потому что слишком занят, наблюдая за ней.

В конце концов ее дыхание замедляется, ресницы касаются щек, и она засыпает прямо так, в переплетении моих рук.

Улыбка сама собой появляется на моих губах, когда я закрываю глаза, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с моим.

Я бы ждал ее вечность, не раздумывая.





30. Остин


Обычно я не нервничаю перед играми.

Но сегодня я то и дело поглядываю на трибуны.

Я уже дважды перематывал клюшку. Пальцы дергаются без остановки – то тереблю край джерси, то хрущу костяшками, то поправляю щитки, которые ношу одинаково последние три года.

Потому что сегодня приедут моя мама и сестра.

И Мэйси тоже здесь.

Все в порядке.

Полный порядок. Я вовсе не паникую.

Ладно, паникую. Просто… у меня никогда раньше не было кого-то, кого можно было бы привести. Я никогда не знакомил девушку со своей семьей.

Так что да, я на взводе.

Прежде чем надеть шлем, я приседаю на корточки перед коньками, как всегда, делаю. Прижимаю два пальца к губам, затем касаюсь ими каждого конька.

— Не подведите меня, парни, — бормочу я.

Провожу руками по волосам, встаю и выдыхаю.

Когда я открываю дверь раздевалки и выхожу на скамейку, меня мгновенно накрывает звук. Арена уже забита. Люди стучат по стеклам. Громко. Жарко. Напряженно. Все, что я люблю в хоккее.

Я все еще на взводе, когда выезжаю к центру льда, адреналин пульсирует в венах.

Райан хлопает меня по шлему, пока я занимаю позицию.

Я смотрю вверх, сканирую трибуны и нахожу ее за секунды.

Мэйси наклоняется вперед, опираясь на перила, вокруг нее плотная толпа, но я вижу только ее. Волосы спрятаны под воротник пуховика, она щурится сквозь стекло, оглядывая лед.

Ищет меня.

И когда ее взгляд наконец находит мой, она улыбается. Медленно. Мягко. Мое сердце пропускает удар, будто в него попали шайбой. Эта ее улыбка сбивает меня с ног. Каждый раз.

Я подъезжаю немного ближе, ухмыляясь ей снизу вверх. Я стучу клюшкой по бортику и посылаю ей воздушный поцелуй, потому что я идиот и не знаю, что еще делать со всем этим – что бы это ни было, что нарастало, менялось, крутилось у меня в груди с той самой секунды, как я ее встретил.

Уголок ее рта приподнимается. Она закатывает глаза и качает головой, но все еще улыбается, поднимая стаканчик и отпивая напиток.

Боже, я пропал.

— Господи, снимите номер, — ворчит Логан, проезжая мимо.

— Ты просто завидуешь, потому что твоя последняя интрижка тебя заигнорила, — огрызаюсь я с ухмылкой.

Логан цокает языком:

— Поправочка. Это я ее заигнорил.

Я усмехаюсь.

— Ага, почему-то я тебе не верю.

Логан прижимает руку к груди.

— Невероятно. Никакой веры в своего парня.

Нейтан ничего не говорит, растягиваясь у ворот.

— Ладно, сосредоточились, — кричит Райан, выезжая к центру льда, его голос резок на фоне гула толпы. — Мы их сделаем. Тренер сказал, если выиграем, крылышки за его счет.

— Передай ему, что я хочу двойную порцию картошки! — кричу я, пристраиваясь рядом.

— Получишь сельдерей и, блять, поблагодаришь меня за это, — кричит тренер из-за скамейки.

Я смеюсь, но в животе гудит. Не голод и не нервы, просто чистый, блять, адреналин на стероидах. В этом вечере есть что-то особенное. Может, домашняя арена, может, потому что я видел Мэйси, может, потому что мои мама и сестра где-то там, наверху, смотрят на меня.

Коул не говорит ни слова. Просто хрустит шеей и жует жвачку, готовый врезать кому-нибудь так, что стекло треснет.

Райан оглядывает нашу пятерку. Один раз кивает.

Мы выстраиваемся. Вбрасывание.

Игра, блять, началась.

Нейтан делает шикарный сэйв перчаткой в самом начале – выхватывает шайбу прямо из воздуха. Логан подбирает отскок, переправляет Райану, а я уже двигаюсь, качусь так, будто от этого зависит моя жизнь. Райан отдает чистый пас в центр. Я принимаю и ухожу влево, быстро, обходя одного защитника, затем второго.

Затем я делаю финт вправо и бросаю.

Гол.

Под перекладину, детка.

Мы ведем 1:0 уже на пятой минуте.

— Погнали, блять. — Я разворачиваюсь к ребятам и ударяю кулаком по кулаку Логана.

Второй период, мы все еще удерживаем преимущество. Коул забивает в отрыве, с каменным выражением лица на всем протяжении льда, и щелчком отправляет шайбу в сетку. Сегодня мы в ударе. Точные передачи. Чистые смены. Наша защита крепка, а Нейтан – стена. Они смогли забить всего один раз, и если мы продолжим в том же духе, то выиграем.

Я забиваю еще один гол в середине третьего периода, и арена взрывается криками.

Мне так хочется посмотреть, украдкой взглянуть на трибуны, увидеть, есть ли они там, поддерживают ли меня.

Я пока не позволяю себе смотреть. Только когда звучит финальная сирена и толпа взрывается, потому что мы выиграли со счетом 4:1.

Я срываю с себя шлем и подъезжаю, чтобы обнять Райана. Логан запрыгивает на нас обоих, чуть не раздавив меня. Коул просто стоит и наблюдает, уголок его губ приподнимается на дюйм, прежде чем он уезжает.

Нейтан, когда мы снова встаем на ноги, толкает меня плечом, улыбаясь под маской.

Мое сердце бешено колотится от адреналина, и я наконец позволяю себе поднять взгляд и поискать их.

Сначала я вижу маму и Скарлетт.

Они у самого верха трибун, закутанные в шарфы и пуховики, держат огромный, блестящий на хрен плакат, на котором заглавными буквами написаноЯРОСТЬ РОУДСА , со сверкающими блестками. Я издаю короткий смешок, нарезая ленивые круги по льду, гадая, куда я эту штуку дену. Потому что, конечно, я оставлю ее себе.

А потом глаза находят мою девочку. Она спускается по ступенькам, пробираясь через толпу. Она смотрит вниз, сосредоточенно стараясь не споткнуться о чьи-то ноги, а затем поднимает взгляд.

Ее глаза встречаются с моими. Всего на секунду.

И мое сердце бьется о грудную клетку.

Я слышу тебя, приятель.Я знаю.

Я снимаю перчатки, как только мы попадаем в тоннель, все еще на эйфории от победы, потный и ухмыляющийся как идиот. Ребра болят. Ноги больше не работают. Но это не имеет значения. Не тогда, когда она стоит внизу лестницы и ждет меня.

— Ты был потрясающим, — говорит она в ту секунду, когда я оказываюсь рядом.

Я не могу провести и минуты вдали от нее, это ясно, потому что, как только она оказывается передо мной, я беру ее лицо в ладони и наклоняюсь, чтобы поцеловать.

— Ты пришла, — выдыхаю я ей в губы.

— Конечно, я пришла, — отвечает она, задыхаясь, и моргает, глядя на меня снизу вверх. — Я всегда буду приходить ради тебя.

Я не могу сдержаться. Мои губы изгибаются в усмешку, и я шевелю бровями.

— Да?

Она легонько бьет меня по груди, закатывая глаза.

— Не делай ситуацию странной.

Я смеюсь, проводя рукой по мокрым волосам.

— Уже поздно. Потому что мои мама и сестра здесь, и они очень хотят с тобой познакомиться.

Ее лицо бледнеет.

— Подожди. Что? Почему ты не предупредил меня?

— Потому что если бы я сказал, ты бы запаниковала, а если бы ты запаниковала, ты бы не пришла, и тогда мне пришлось бы объяснять маме, почему девушка, которой я одержим, на самом деле не существует.

Она слегка моргает, ее красивые губы изгибаются в застенчивую улыбку.

— Ты одержим мной? — переспрашивает она, будто ослышалась.

— Мучительно, — уверяю я ее, переплетая свои пальцы с ее. — Пойдем, все будет хорошо. Они нормальные. — Я делаю паузу, щурясь. — Почти.

— Остин! — шипит Мэйси, глядя на свою одежду. — Я не одета для знакомства с твоей мамой.

Мои глаза скользят вниз – черная толстовка, джинсы, потрясающее тело, от которого у меня слюнки текут.

— Ты выглядишь красиво, — говорю я.

Она качает головой, ее щеки покрываются милым румянцем.

— Ты необъективен.

— Именно. Мое мнение – единственное, которое имеет значение. — Я беру ее руку, поднимаю и целую тыльную сторону ладони. — Все хорошо, малышка. Обещаю.

— Мне страшно, — признается она. — Не хочу, чтобы она меня возненавидела.

— Не возненавидит. — Я притягиваю ее ближе. — Моя мама никого не ненавидит. А уж тем более – первую девушку своего сына.

Мэйси краснеет, улыбаясь этому слову. Это стало шоком, когда она впервые назвала меня своим парнем, но никогда еще ничего не было таким правильным.

Я отрываю взгляд от нее, когда вижу свою сестру, стоящую у лестницы. Мама стоит рядом с ней, укутанная в пальто, и машет нам, подзывая.

Мы направляемся к ним, и рука Мэйси в моей слегка сжимается.

— Вот и мой мальчик, — говорит мама, притягивая меня к себе для объятий. — Это была адская игра!

— Ты так говоришь каждый раз, — бормочу я с усмешкой.

— И никогда не ошибаюсь. — Она отстраняется, улыбаясь, а затем ее взгляд переходит на Мэйси. — А ты, должно быть, Мэйси, — говорит мама, уже шагая вперед для объятий.

Мэйси моргает.

— Да... здравствуйте. Я Мэйси. Очень приятно познакомиться.

Мама обнимает ее, прижимает к себе, прежде чем отстраниться.

— Я много о тебе слышала. Я Эрин. А это — она показывает на Скарлетт, которая стоит рядом с мамой, все еще держа в руках плакат с блестками, — это Скарлетт.

— Привет, Скарлетт. — Мэйси улыбается. — Отличный плакат.

Моя сестра выгибает бровь.

— Остин говорил нам, что ты не его девушка, — говорит она, сверля меня взглядом. — Это все еще правда?

Я стону.

— Скарлетт.

Она пожимает плечами.

— Я просто уточняю. Ты сказал это очень четко. И не один раз.

Я обнимаю Мэйси за талию, смотря вниз на лучшее, что когда-либо случалось со мной.

— Ну, очевидно, я был идиотом.

— Я так и знала! — Скарлетт тычет в меня пальцем.

— Ты ничего не знала, — говорю я, притягивая ее для объятий. Она кричит, что я мокрый и противный, что заставляет меня обнимать ее крепче.

Мама наблюдает за нами, а затем ее взгляд снова переходит на Мэйси.

— Мой сын бывает... невыносим, — говорит она. — Но у него доброе сердце. Я рада, что он нашел того, кто это видит.

Мэйси переминается с ноги на ногу. Убирает прядь волос за ухо.

— Я рада, что он увидел меня, — тихо говорит она, поднимая на меня взгляд.

Я сжимаю ее руку.

В груди до сих пор гудит от игры, от адреналина, шума и победы. Но ничто не бьет сильнее, чем этот момент.

— Ты сыграл что-то новое? — спрашивает сестра.

Я пожимаю плечами, проводя рукой по влажным волосам.

— Да. Кое-что. — Я случайно смотрю на Мэйси. — Появилось вдохновение.

Мэйси тихо смеется.

— Он играет постоянно, — говорит она моей сестре. — На днях он даже разбудил меня среди ночи, чтобы сыграть мне песню.

Скарлетт резко поворачивается к ней.

— Подожди. Ты слышала, как он играет?

Мэйси замирает, смотрит на меня, будто не уверена, может ли говорить дальше.

— Эм… да… несколько раз.

Скарлетт поворачивается ко мне, ее глаза широко раскрыты.

— Ты никогда ни для кого не играешь. Никогда.

Мэйси смотрит на меня в поисках подтверждения, ее губы приоткрыты от шока.

Я потираю затылок.

— Да ладно, ничего особенного.

Скарлетт медленно качает головой, затем снова смотрит на Мэйси с ухмылкой.

— Он врет. Это событие мирового масштаба.

Моя мама кивает в знак согласия.

— Он даже на день рождения своей бабушки не стал играть.

Господи. Они совершенно не умеют вести себя спокойно, да?

Скарлетт снова смотрит на меня, ее губы изгибаются в самоуверенной усмешке.

— Ты, должно быть, очень сильно ее любишь.

Ладно, кто-нибудь, заклейте ей рот.

Глаза Мэйси переключаются на мои. Ее губы приоткрываются, будто она собирается что-то сказать, но, к счастью для нас обоих, она этого не делает.

Я прочищаю горло, дергая воротник джерси.

— Ладно. Давайте сменим тему, пока я не придушил свою сестру, — шучу я, избегая глаз Мэйси.

Мы некоторое время тусуемся у трибун. Мама болтает с Мэйси о ее занятиях, Скарлетт рассказывает о том, как попала в юниорскую сборную по волейболу, от чего я стону.

— Не могу поверить, что моя собственная кровь предала меня ради спорта, в котором нет ни коньков, ни шайбы, — говорю я, закидывая руку ей на плечо.

Она закатывает глаза.

— Извини, что я не хочу кататься по кругу и врезаться в людей как пещерный человек, — говорит она, выскальзывая из-под руки. — И я не буду заниматься спортом, где могу лишиться зубов.

— Потеря зубов закаляет характер, — бормочу я, в основном обращаясь к Мэйси, которая просто усмехается и закатывает свои глаза, сразившие меня наповал с первого дня.

Я прекрасно понимаю, что улыбаюсь как полный идиот, но не могу остановиться. Не тогда, когда смотрю на троих – маму, сестру и девушку, которая каким-то образом вплелась во все, что мне дорого, – и у меня в груди приятно сжимается. Мне хочется остановить этот момент и жить в нем вечно.

В какой-то момент мама касается моей руки, отводя меня в сторону на несколько шагов.

— Она пробуждает в тебе ту версию, которой я не видела уже давно, — говорит она, поджав губы. — Она мне нравится.

Я усмехаюсь.

— Это хорошо, учитывая, что она моя девушка.

Мама изучает меня секунду. Затем ее губы складываются в маленькую улыбку.

— У тебя этот взгляд, — говорит она.

Мои брови хмурятся.

— Какой взгляд?

— Ты любишь ее, — тихо добавляет она.

Я не отвечаю.

Но я и не отрицаю.

Она хмыкает и уходит показывать Мэйси мои позорные детские фотографии.

Я говорил, что моя семья нормальная? Ага, беру свои слова обратно.

Они громкие и чертовски смущающие… но я бы ни за что на свете их не променял.





31. Мэйси


Я не знала, чего ожидала от хоккейной вечеринки после игры.

То есть, технически, я была на одной из вечеринок Остина раньше – случайно – и там было безумно. Но сегодня все громче, масштабнее и безумнее.

Кто-то в прихожей уже стоит на руках на пивной бочке под ритмичное скандирование толпы. Посреди гостиной валяется сломанный стул, а музыка вибрирует прямо у меня в позвоночнике.

Аврора уже на другом конце комнаты, пробираясь сквозь толпу в ботинках, которые вполне могли бы сойти за оружие.

Изабелла замедляет шаг рядом со мной, обхватывая меня рукой.

— Ты в порядке?

Я киваю, поправляя лямку топа.

— Просто забыла, насколько на вечеринках шумно и тесно.

Она усмехается и сжимает мою руку.

— Пойдем. Алкоголь обычно помогает.

Дом забит людьми от стены до стены. Я дергаю край топа. Мои джинсы, которые казались милыми десять минут назад, теперь кажутся слишком тесными. Мой топ постоянно задирается каждый раз, когда я двигаюсь. И мне точно не стоило распускать волосы. Они уже прилипли к затылку, как клей.

Мы пробираемся в кухню, где каким-то образом еще жарче и громче, чем во всем остальном доме.

Аврора резко замирает, как только замечает Коула.

Он прислонился к стойке, его челюсть дергается, когда его взгляд скользит в нашу сторону. Или, точнее, в ее сторону.

Она даже не пытается скрыть свою неприязнь.

— Разве тебе не пора обратно в канализацию, из которой ты вылез?

Челюсть Коула напрягается, когда он жует жвачку.

— Не знал, что сегодня гадюку спустили с поводка.

Аврора отбрасывает волосы назад.

— Осторожней, Жнец. Будешь так на меня смотреть, закопаю на заднем дворе.

Он громко хлопает жвачкой, и это звучит как угроза.

— Продолжай в том же духе, и я заработаю себе уголовку.

Аврора одаривает его приторно-сладкой улыбкой, полной яда.

— Отлично. С удовольствием посмотрю на тебя за решеткой, — бросает она и проходит мимо, задевая его плечом.

Я моргаю, поворачиваясь к Изабелле.

— Они сейчас реально угрожали друг другу убийством?

Она смеется:

— Привыкнешь. Что будешь пить? — она указывает на стол. — Джунгли-джус? Пунш?

— Мне все равно, — отвечаю я, хотя пить не особо хочется.

Она наполняет мой стакан чем-то оранжевым и протягивает мне, я делаю глоток.

Мое внимание привлекает взрыв криков где-то в гостиной, но я ничего не вижу за спинами людей. В воздухе стоит густой запах пива и травки.

И где-то в этом месиве Остин – мой парень.

Это слово до сих пор выбивает меня из колеи.

Парень.

Я оглядываю толпу и замечаю его раньше, чем он видит меня.

Он в другом конце комнаты с Логаном, оба смеются и пьют. По крайней мере, похоже, он хорошо проводит время. Мой взгляд цепляется за девушку, которая стоит слишком близко к нему, положив руку ему на плечо. Она улыбается, наклоняясь к его лицу. В животе неприятно покалывает, но через пару секунд Остин качает головой и делает шаг назад.

— Она была в двух секундах от того, чтобы на него забраться, — говорит Аврора, выгибает бровь, и отпивает из своего стакана.

— Он отошел, — замечает Изабелла.

— Все равно. У этой девушки была миссия, — говорит Аврора. — Она облизывалась на него как на десерт.

— Пусть пробует, — пожимает плечами Изабелла. — Не сработает.

Нервы в животе немного успокаиваются. Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, я вижу, как Остин забирается на кофейный столик прямо посреди гостиной, а Логан помогает ему удержать равновесие.

— О нет, — бормочу я, уже испытывая испанский стыд. Какого черта он делает?

— Народ! — кричит Остин, поднимая стакан. — Слушайте сюда!

Музыка выключается, и все поворачиваются к Остину. Некоторые смеются. Другие кричат «Снимай рубашку! ».

Остин подмигивает им.

— Ценю ваш энтузиазм. Но я здесь с объявлением. На случай, если кто-то пропустил уведомление, — говорит он, прижимая руку к груди. — Ваш мальчик занят. В клетке. Не. В. Игре.

Он сканирует толпу, и когда его глаза находят мои, он расплывается в улыбке и указывает прямо на меня.

Я хочу провалиться сквозь землю.

— Вот моя девочка, — говорит он. — Прямо там.

Я пытаюсь спрятаться за пластиковым стаканом, пока сотни глаз поворачиваются в мою сторону. Мое лицо пылает.

— Так что, если вас зовут не Мэйси Уилсон, не флиртуйте со мной. Не трогайте мою руку. И уж точно не просите меня пить шот с вашего пупка. Я теперь мужчина семейный.

Логан помогает ему спуститься, и Остин обнимает его за плечи.

— А этот парень? — Он кидает большой палец в сторону Логана. — Этот парень свободен и чертовски готов к общению. Налетайте!

Музыка возвращается через несколько секунд. Толпа ликует, вечеринка продолжается, как ни в чем не, бывало, но я стою розовая с ног до головы.

Он невозможный. Но я не могу перестать улыбаться, зная, что он добровольно залез на стол просто чтобы заявить всем: что я его.

Но поскольку вселенная не может позволить мне наслаждаться чем-то дольше трех минут, я слышу двух девушек у коридора. Они говорят слишком громко, чтобы это было совпадением.

— Разве ты не переспала с Остином Роудсом в прошлом году?

— Мгм, — говорит другая, отпивая из своего стакана. — Дважды. Он был диким.

Я замираю, прислушиваясь.

Первая девушка смеется.

— Боже, тебе так повезло. Он такой горячий.

— Он раньше швырял меня как тряпичную куклу.

— Думаешь, он с ней такой же?

Они обе смеются. Мое сердце падает в пятки.

— Ты шутишь? Она выглядит так, будто даже ноги перед ним не раздвигает.

Аврора замирает, когда наконец слышит их.

— Я имею в виду, — продолжает первая, — личико у нее симпатичное, но камон. Это же Остин Роудс. Ему станет скучно. Что он вообще в ней нашел?

— Наверное, поэтому он и орет об этом со стола, — добавляет вторая. — Пытается сам себя убедить.

В горле застревает что-то острое. Я крепче сжимаю стакан. Лицо горит, но теперь по совсем другой причине.

Аврора разворачивается и делает шаг к ним.

— Вы закончили перечислять свое сексуальное резюме? Поздравляю, вы переспали. Всем, блять, плевать.

Они оборачиваются, испуганные.

— Это вечеринка, — отвечает одна из девушек. — Мы просто разговариваем.

— Нет, — ровно говорит Аврора. — Вы треплете языком о чужой девушке.

Девушка закатывает глаза, и они уходят, бормоча что-то себе под нос.

Изабелла находит мою руку.

— Ты в порядке?

— Да, — вру я.

Аврора смотрит на меня, ее брови нахмурены, и у Изабеллы похожее выражение. Они явно не верят, но не давят.

Я двигаюсь к напиткам, выливаю остатки своего стакана и наполняю его тем, что ближе всего. Мои руки дрожат, когда я подношу стакан ко рту. Жжение водки бьет сильно, но недостаточно, чтобы заглушить слова, которые продолжают проигрываться на повторе.

Что он вообще в ней нашел?

Он швырял меня как куклу.

Раньше он хотел таких, как они.

А теперь он со мной.

В груди теснит. Я думала, что покончила с этим. С комплексами по поводу тела. Голос в голове, который говорит мне, что я недостаточно хороша.

Но он вернулся. Орет, заполняя каждую мою мысль.

Я говорю себе не впускать это.

Не позволять их словам ранить меня.

Но они ранят.

Потому что в глубине души какая-то часть меня с ними согласна. Какая-то часть меня до сих пор задается вопросом: не наступит ли день, когда Остин проснется, посмотрит на меня и подумает – «какого черта я вообще с ней делаю? ».

Я не хочу так думать. Я хочу верить в то, как он на меня смотрит. В то, как гордо он называет меня своей. Но это трудно. Сейчас – действительно, очень трудно.

Я сильнее опираюсь на стойку и снова наполняю стакан, стараясь не разрыдаться.

Не здесь. Не сегодня вечером. Не тогда, когда я должна быть счастлива.

Поэтому я пью, пытаясь вытолкнуть все эти мысли из головы.





32. Остин


В доме не протолкнуться, что неудивительно. «Полуночные Волки» выиграли, и внезапно каждый встречный решил, что это его личная победа. Так происходит каждый раз.

Раньше я обожал это дерьмо: громкую музыку и столько выпивки, что в ней можно утопить небольшую деревню. А сейчас? Все, чего я хочу – чтобы все свалили к чертям, и я мог побыть со своей девочкой.

Никогда не думал, что стану таким парнем. Тем, кто тусуется с девушкой на вечеринке. Тем, у кого вообще есть девушка. Но да, это я. В серьезных отношениях с девушкой, которой я полностью и совершенно одержим.

Я сам этого не ожидал. Меня шокирует, как сильно она все изменила, даже не стараясь. Как она заставляет меня хотеть быть лучше – ради нее. Просто ее присутствие заставляет меня выбросить все старые правила в окно и написать абсолютно новые.

Райан и Нейтан исчезли на кухне минут двадцать назад, я потерял из виду остальных парней, но мне плевать, потому что я ищу не их.

Я медленно обхожу гостиную, сканируя толпу, пока не замечаю вспышку мягких каштановых волос и светло-голубых глаз.

Мэйси сидит на подлокотнике дивана, рядом Аврора и Изабелла. Ее щеки раскраснелись больше обычного, она потягивает из красного пластикового стаканчика.

Даже издалека я вижу эти веснушки, от которых без ума – маленькие точки, рассыпанные по ее скулам. Двадцать шесть на левой стороне, тридцать две на правой. Или наоборот? Блять, не знаю. Я сбился со счета раз шесть, когда она спала в моих объятиях на днях, но все равно продолжал, прослеживая каждую взглядом. Я не мог перестать смотреть на нее. Просто не мог.

Я даже не понимаю, что начал двигаться, пока уже не оказываюсь перед ней, и она смотрит на меня снизу вверх, будто я появился из ниоткуда.

Эти огромные голубые глаза, которые я обожаю, встречаются с моими.

— Привет, — говорит она с блаженной улыбкой.

— Привет, малышка, — улыбаюсь я в ответ, убирая прядь волос ей за ухо. — Тебе весело?

Она кивает с мычанием.

— Я выпила... два шота. И полбанки White Claw. Манговый, кажется.

Я моргаю и смеясь.

— Это объясняет красные щеки.

Она смотрит на меня – взгляд медленный, туманный – а потом тянется вперед и тычет пальцем мне в грудь.

— Ты такой высокий, — говорит она. — Тебе кто-нибудь об этом говорил?

Мои губы подергиваются от ее очаровательного пьяного состояния.

— Пару раз.

— Ты такой красивый, — добавляет она со вздохом. — Я имею в виду, типа, раздражающе красивый. Я должна на это злиться.

Я смеюсь и обхватываю ее за талию, когда она слишком сильно наклоняется в бок. Она так легко вписывается в мои объятия, полностью расслабляясь.

— Так, золотце. Может, на сегодня с выпивкой закончим, а?

Она откидывает голову назад и кладет ее мне на грудь для равновесия.

— Не называй меня золотцем, — говорит она, и между ее бровей пролегает морщинка. — Это заставляет меня... чувствовать всякое.

Ее пальцы вцепляются в край моей толстовки, будто она заземлиться. От нее пахнет ванильным лосьоном и фруктовым алкоголем.

Я наклоняю голову, вдыхая этот сладкий запах ванили, который всегда остается после ее душа, и фруктовый алкоголь на ее дыхании.

— Хочешь выйти подышать? — спрашиваю я, прижимаясь губами к ее щеке.

Она качает головой.

— Хочу в твою комнату.

Я приподнимаю бровь.

— В мою комнату?

Она кивает.

— Мне нужно прилечь. Твоя кровать такая приятная, мягкая и пахнет тобой. Мне там нравится, — добавляет она с мечтательным вздохом.

Я усмехаюсь. Она такая чертовски милая.

— Хорошо. Пошли.

Я веду ее по коридору, прижимая одну руку к ее пояснице, а вторую держа наготове на случай, если она пошатнется.

— Я уже говорила, что ты вкусно пахнешь? — спрашивает она, когда я толкаю дверь своей комнаты.

— Возможно, — говорю я, включая лампу на своем столе.

— Ты пахнешь как рай, — говорит она мечтательно, от чего я усмехаюсь.

Я помогаю ей сесть на мою кровать и тянусь к тумбочке, доставая пачку Oreo в надежде, что это впитает часть алкоголя – всегда держу их там для нее. Рядом даже стоит банка арахисовой пасты. Я протягиваю ей бутылку воды, думая, что она сделает глоток. Вместо этого она бросает бутылку на матрас, хватает меня за толстовку и с силой тянет на себя.

И прежде, чем я успеваю среагировать, она целует меня.

У меня в голове все коротит. Инстинкты берут верх, я отвечаю на поцелуй, упершись руками по обе стороны от ее бедер. Это жаркий, быстрый и немного беспорядочный поцелуй, я соображаю с трудом.

Ее пальцы забираются под мою толстовку, дергают край футболки, пытаясь меня раздеть.

— Подожди... — бормочу я ей в губы, перехватывая ее запястья. — Мэйси, притормози.

Она смотрит мне прямо в глаза и облизывает губы.

— Я хочу заняться сексом.

Эти слова бьют меня как ведро ледяной воды. Не потому, что я не хочу – боже, я хочу этого до смерти – а потому, что она явно очень пьяна и не соображает, что делает.

Я быстро отстраняюсь, качая головой.

— Мэйси...

Она слегка шатается, стоя на коленях на моей кровати, и кладет руки мне на грудь.

— Я хочу, — снова говорит она. — Я хочу. Пожалуйста.

Блять.

Я закрываю глаза на полсекунды, потому что сказать «нет» – это пытка. Я так хочу эту девочку, каждая частичка меня хочет залезть в эту постель и коснуться каждого сантиметра ее тела. Но не так. Не когда она пьяна в стельку и проснется завтра без воспоминаний о том, что произошло.

Я беру ее за лицо, поглаживая щеку.

— Ты пьяна, малышка, — говорю я, глядя ей в глаза. — И как бы сильно я этого ни хотел – господи, ты даже не представляешь насколько – я не буду делать это так. Я не собираюсь пользоваться тобой, пока ты не в себе.

Ее лицо искажается.

— Ты не пользуешься. Я же сказала, что сама хочу.

— Я знаю. И я тебе верю. — Я целую ее в лоб. — Но я хочу, чтобы ты была трезвой, когда я наконец окажусь внутри тебя.

— Я не пьяная, Остин, — настаивает она, хотя слова звучат невнятно. — Вот, я докажу.

Она снова тянется ко мне и целует. И так как я влюбился в эту девушку без памяти, я отвечаю на поцелуй, хотя знаю, что не должен. Черт, я обожаю ее целовать.

Раньше я принимал поцелуи как должное. Мне было плевать, это всегда был просто шаг к сексу.

Но я мог бы сидеть здесь и целовать ее часами, блять.

— Пожалуйста, — выдыхает она мне в губы. — Пожалуйста, Остин.

Звук моего имени из ее уст окончательно меня ломает. Я закрываю глаза и выдыхаю, сердце колотится так громко, что мысли путаются.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть ее лицо.

— Мэйси, — тихо говорю я. — Почему именно сейчас?

Она пару раз моргает, ее плечи опускаются, она садится на пятки, и вся решимость из нее испаряется. А затем ее лицо внезапно кривится, как скомканная бумага.

— Потому что мне страшно, — шепчет она.

Мои брови сходятся вместе.

— Чего ты боишься, красавица?

Она с трудом выдыхает.

— Я боюсь, что если подожду – если буду трезвой – я сама себя отговорю. Я слишком глубоко уйду в свои мысли. Вспомню все плохое, что когда-либо о себе думала. Я боюсь, что ты увидишь меня и передумаешь. Поэтому нужно сейчас, пока у меня еще осталась хоть капля храбрости.

У меня все падает внутри.

Она смотрит вниз, качая головой.

— Все те девушки, с которыми ты был... они не похожи на меня. У них нет растяжек. У них нет складок на животе, когда они садятся. У них нет целлюлита на бедрах, которые... — она сглатывает, — соприкасаются. А я все время думаю: вдруг я разденусь, и ты поймешь, что я – совсем не то, что ты хотел?

Блять.

Меняубивает слышать это от нее.

Не думая, я тянусь к ней. Мои руки обхватывают ее лицо, большие пальцы скользят по влажным щекам. Ее кожа теплая, раскрасневшаяся, и я чувствую ее дрожащее дыхание на своем подбородке.

— Мэйси, — шепчу я. — Посмотри на меня.

Она нерешительно поднимает взгляд.

Огромные голубые глаза, разбивающие мне сердце, блестят от слез.

И, боже, я люблю ее.

Я никогда не говорил этого вслух, но я, блять, это знаю. Без капли сомнения. Это чувство живет во мне уже давно, пуская корни глубже каждый раз, когда она улыбается мне так, будто я хороший человек.

— Даже если бы все женщины мира сейчас лежали голыми в моей постели, — говорю я, глядя ей прямо в глаза, — единственной, кого бы я хотел, была бы ты.

Ее нижняя губа дрожит, и она закусывает ее, будто пытается что-то сдержать. Она открывает рот, затем снова закрывает.

— Я просто… у меня никогда ничего не было, Остин, — говорит она.

— Каждое первое, что я делаю с тобой… ты уже делал с кем-то другим. — Она отводит взгляд на секунду, затем снова смотрит на меня. — Я знаю, это не твоя вина, но я просто… я хочу, чтобы ты хотел меня так же, как хотел ее.

Я смотрю на нее, на секунду ошеломленный.

Ее?

Какуюее?

Потому что я не могу даже думать о ком-то еще, когда она в комнате. Я не думал ни о ком, кроме нее, с того момента, как встретил ее – да даже раньше. Для меня это всегда была она. И всегда будет.

Мои руки скользят вниз по ее талии, притягивая ее ко мне.

— Мэйси. — Я качаю головой. — Нет никакой «ее». Ни одна девушка до тебя не значила ровным счетом ничего по сравнению с этим.

Я жду, что она что-то скажет, но она молчит. Она просто смотрит на меня так, будто отчаянно пытается в это поверить.

— Я хочу тебя так, как никогда никого не хотел. И не только потому, что ты красивая – хотя ты безумно красивая – а потому, что ты – это ты. Твой смех. Твои язвительные комментарии. Твой мозг. Твое сердце. То, как ты со мной разговариваешь. То, как ты видишь меня, даже когда я веду себя как полный кретин.

Ее дыхание перехватывает.

— Остин...

— Я серьезно. — Я провожу пальцем по ее щеке. — Я никогда раньше так никого не хотел, — шепчу я. — Это ты, Мэйси. Только ты. Ты – лучшее, что случалось в моей жизни, малышка.

Она качает головой.

— Ты сам не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю. — В моем голосе нет ни капли сомнения. — Я ни в чем не был так уверен.

— Более уверен, — поправляет она шепотом, шмыгая носом.

Я усмехаюсь, наклоняюсь и целую ее в лоб. Потом в кончик носа. И, наконец, в губы. Она вздыхает, и я целую ее так, будто она – единственное, что имеет значение.

Потому что так оно и есть.

В конце концов, я помогаю ей снять одежду, меняю ее топ на свою толстовку – теперь уже ее толстовку – и натягиваю одеяло на нас обоих. Я ставлю рядом мусорное ведро на всякий случай. Она не в беспамятстве, но она определенно никогда раньше не была так пьяна. И меня убивает, что это был единственный способ, которым она почувствовала себя достаточно смелой, чтобы быть со мной.

Она сворачивается калачиком, прижимаясь ко мне так, будто всегда была здесь. Теплая. Маленькая. Мягкая во всех тех смыслах, которые заставляют меня хотеть защищать ее до последнего вздоха.

— В следующий раз, когда я попытаюсь соблазнить тебя по пьяни, — бормочет она в мою грудь, — обещай, что снова меня остановишь.

— Договорились, — говорю я, тихо смеясь. — Но просто знай, меня это каждый раз убивает.

Она хмыкает, улыбаясь мне в грудь.

— Я тебе нравлюсь.

Я наклоняю голову и целую ее в макушку.

— Нравишься.

— Очень сильно.

— До неприличия, — признаюсь я с улыбкой, убирая волосы с ее лица.

Она хихикает. Заставляет мое сердце колотиться о грудную клетку.

— Хорошо, — шепчет она, уже наполовину спящая.

Ее глаза закрываются, а я просто лежу в темноте, ее тело прижато ко мне, ее дыхание теплое на моей коже.

Я больше ничего не говорю. В этом нет нужды. Мое сердце переполнено, а мои мысли громкие, и все, о чем я могу думать, – что некоторые вещи стоят ожидания.

И я бы ждал целую жизнь, только чтобы встретить ее снова.

Мэйси зашевелилась рядом со мной где-то после восьми. Она тихо застонала и зарылась поглубже под одеяло, будто очень стараясь исчезнуть совсем.

Я улыбаюсь в подушку.

— Ты жива, веснушка?

В ответ донеслось долгое глухое мычание из-под одеяла:

— Едва-едва.

Я перевернулся на бок лицом к ней, и в груди сразу потеплело. Спутанные волосы. Размазанная под глазами тушь. Моя толстовка сползла с одного плеча, обнажая полоску нежной кожи – у меня в голове сразу все закоротило. То, как она выглядит первым делом с утра, не должно так на меня влиять – но влияет. Абсолютно и бесповоротно.

Ее ноги запутались в одеяле, одно колено накрыло мое, и мне открылся идеальный вид на изгиб ее бедра и хлопковые трусики – те самые, что я видел, когда помогал ей снять джинсы прошлой ночью.

Теперь она наполовину лежит на мне, потягиваясь как сонная кошка. У меня уже вовсю стоит. Ну, конечно. Я в полу-возбужденном состоянии с тех самых пор, как она забралась в мою постель и прижалась ко мне ночью.

Не моя вина.

Я всего лишь человек.

Я осторожно переворачиваюсь, стараясь не разбудить ее, но ее ресницы трепещут и открываются. Огромные, голубые и еще немного припухшие от сна глаза. Она сощурилась, глядя на меня с очаровательным заспанным видом.

— Я пыталась заняться с тобой сексом прошлой ночью?

Я мог бы побыть джентльменом и соврать, притвориться, что ничего не было. Но...

— Пыталась, — говорю я с усмешкой.

Она застонала и спрятала лицо у меня на груди.

— Убей меня. Пожалуйста. Прямо сейчас.

Я рассмеялся, поглаживая ее по спине.

— Ты еще назвала меня раздражающе красивым и сказала, что я пахну как рай. Так что, сама понимаешь – тебе бонусные баллы.

— Я себя ненавижу.

— А я нет. — Я приподнимаю ее подбородок, заставляя встретить мой взгляд. — Мне понравилась каждая секунда.

Она мгновенно вспыхнула – густой румянец залил щеки и шею. Клянусь, я чувствовал, как от ее кожи исходит жар.

Она отводит взгляд.

— Я просто... я нервничала. Не хотела, чтобы ты передумал.

Я медленно приподнялся на локте, чтобы дотянуться до нее, и запустил руку в ее волосы. Моя ладонь легла ей на затылок.

— Мэйси, малышка. Я бы не смог перестать хотеть тебя, даже если бы очень постарался.

Ее губы приоткрываются. Ее взгляд на секунду задерживается на моем рте, затем снова поднимается к моим глазам, и, клянусь, я чувствую это всем позвоночником. Ее взгляд снова опускается – на этот раз ниже. Она закусывает губу. Ее рука скользит по моей груди, неуверенно и медленно. Ее пальцы касаются моей кожи, очерчивая верхнюю границу пресса, и я почти забываю, как дышать.

Она покраснела, и я понял, что она что-то недоговаривает.

— Что? — мягко спрашиваю я.

Она сглатывает.

— Я думала… — начинает она. — Если ты хочешь… может, я могла бы научиться чему-то новому.

Мой пульс подскакивает.

— Чему-то новому? — переспрашиваю я.

Взгляд Мэйси опускается ниже. Медленно. Будто она набирается смелости, чтобы завершить то, что только что пришло ей в голову. Ее пальцы легко скользят по моей груди, но я чувствую это так, будто она проводит огнем по моей коже.

— Например… может, ты сможешь меня научить? — шепчет она.

Затем ее ладонь опускается ниже, скользя по линии мышц чуть выше пояса моих боксеров.

И я...

Да. Я почти, блять, умираю.

Прибейте меня.

Все тело напряглось. Я почувствовал, как внутри закипает жар.

Только не кончи раньше времени. Только не кончи. Не смей, блять, кончать от того, что она просто положила руку тебе на грудь.

Мой член дернулся, натягивая ткань боксеров, и мне пришлось глубоко вдохнуть, прежде чем ответить, потому что она выглядела такой взволнованной, и я не хотел ее напугать.

— Ты уверена? — спрашиваю я, стараясь говорить как можно ровнее.

Она тут же кивнула, выпрямившись.

— Я никогда этого не делала, но хочу научиться – с тобой.

Я уставился на нее, слегка прищурившись.

— Ты еще пьяна?

Мэйси моргает.

— Нет. Просто… хочу.

Я стону и провожу рукой по лицу.

— Господи Иисусе. Ты меня убьешь.

Она рассмеялась, не убирая руки с моего живота. Продолжая исследовать. Продолжая сводить меня с ума.

Я выглядываю из-под руки.

— Ты точно хочешь? Никакого давления. Мы не обязаны...

— Я хочу, — мягко говорит она. Ее глаза встречаются с моими. — Ты заставляешь меня чувствовать себя в безопасности.

И вот так просто мое сердце переворачивается.

Одна эта фраза бьет меня сильнее всего. Потому что эта девушка – эта упрямая, красивая, блестящая девушка – доверяет мне.

Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы, подношу к губам и целую тыльную сторону ладони.

— Ты отличный репетитор, малышка, — прошептал я. — Но теперь твоя очередь быть ученицей. — Я смотрю на нее, жар разливается внизу живота. — Ты позволишь мне научить тебя сосать мой член?

Она кивнула, дыхание сбилось, а щеки окрасились в самый восхитительный оттенок розового.

Я наклоняюсь и снова целую ее, мой язык касается ее языка достаточно, чтобы дразнить, чтобы почувствовать ее вкус. Затем я направил ее руку вниз, между нами, заставляя ее пальцы обхватить меня через тонкий хлопок боксеров.

Ее глаза расширяются.

— Ох.

— Да, — говорю я, едва сдерживая стон. — Вот что ты со мной делаешь.

Она пододвигается ближе, поправляя хватку. Пробуя вес меня в своей руке, будто пытаясь разгадать загадку.

Я чуть сдвинулся и шумно выдохнул через нос, стараясь не взорваться на месте. Белье натянулось, став тесным и влажным от того, насколько я возбужден, и каждое движение ее руки было новой уровень пытки.

Так что я сделал единственное, что пришло в голову.

Зацепив пальцами резинку боксеров, я стянул их вниз.

Ее рука замерла, дыхание перехватило. Она приоткрыла рот и на секунду просто... уставилась.

Мой член был прямо перед ней – напряженный, тяжелый, с капелькой смазки на кончике. Я знаю, как я выгляжу голым. Девушки хвастались моим размером. Но ее реакция – это лучшее, что случалось с моим эго.

Мэйси сглатывает, ее щеки горят. Она бросила взгляд на меня, потом снова вниз, будто не была уверена, можно ли ей смотреть.

— Ты… эм. — Она краснеет еще сильнее. — Ты действительно большой.

Господи Иисусе.

Мой член дернулся от этих слов.

Не вздумай кончить. Она просто посмотрела на тебя, черт возьми.

Я невольно рассмеялся.

— Малышка, если ты будешь так на меня смотреть, я сейчас опозорюсь.

Она придвинулась еще ближе, внимательно наблюдая за тем, как двигается ее рука. Сначала ее хватка была неловкой, неровной, но мне было плевать. Как только ее ладонь скользнула по чувствительной нижней стороне, мне пришлось вцепиться в одеяло, чтобы не сойти с ума.

Я накрыл ее руку своей, задавая ритм.

— Начинай медленно, — прошептал я. — Сначала работай рукой. Обхвати основание.

Мэйси закусывает нижнюю губу, и ее пальцы сжимаются вокруг меня, возобновляя это медленное, неуверенное движение, и на этот раз я действительно застонал. Громче.

— Вот так, — выдавливаю я. — Боже, как хорошо.

— Да? — спрашивает она.

Я стону в ответ, моя голова откидывается на подушку, глаза закрываются. Я заставляю их снова открыться, потому что хочу это видеть. Хочу запомнить каждую секунду.

— А теперь... немного лизни ладонь, — прошептал я, задыхаясь. — Чтобы было влажно.

Она смотрит на меня, колеблясь.

— Не думай слишком много, — подбодрил я ее. — Здесь только мы, малышка.

Она кивнула, подалась чуть вперед и осторожно лизнула ладонь. Снова обхватила меня, и на этот раз рука скользила легко и плавно. Все мое тело натянулось как струна при первом же влажном движении.

Ее рука двигалась уже увереннее, с любопытством, и клянусь, у меня на секунду потемнело в глазах.

— Черт, как круто, — пробормотал я, уронив голову на подушку. Бедра непроизвольно дергались на матрасе. — Господи. Ты быстро учишься.

Она застенчиво улыбнулась. Было видно, что ей нравится похвала, нравится знать, что она доводит меня до безумия одной лишь рукой и этим пристальным взглядом.

— Можно я попробую ртом?

Я поперхнулся.

Буквально. Закашлялся как придурок, потому что, видимо, мой организм так реагирует на самую горячую фразу, которую я когда-либо слышал из ее уст.

— Мэйс... — выдавил я, будучи уже на грани.

Ее взгляд поднимается.

— Можно?

Я просто киваю. Потому что это все, что я могу. Слова? Язык? Никогда, блять, о таком не слышал.

Мэйси наклоняется, убирая волосы с лица, и затем нежно целует меня в самый кончик.

Я шумно втянул воздух.

Затем она делает это снова. И снова. Теперь ниже.

Ее губы едва касаются меня, а я уже напряжен как безумный. Каждая частица меня натянута до предела. Одно неверное движение – и я кончу самым жалким образом.

Она целовала меня у основания, сжимая рукой так, как я учил, проводя большим пальцем под головкой.

— Медленно, — шептал я. — Используй язык – совсем чуть-чуть. Не обязательно брать глубоко.

Она слушала. Выполняла каждое указание. Девушка шла на золотую медаль.

Затем она лижет меня, будто гребаное мороженое. Она пробует и дразнит меня, пока я не могу, блять, больше терпеть. Я издаю горловой звук, откидывая голову назад, и прежде, чем успеваю среагировать, она наконец берет головку в рот, посасывая.

— Блять, — стону я. — У тебя так хорошо получается.

Она что-то промычала, явно довольная похвалой, и эта вибрация отозвалась дрожью по всему моему телу.

— Боже, ты такая хорошая ученица, — бормочу я, убирая волосы с ее лица, когда она отстраняется, чтобы вдохнуть.

— Гребаная отличница.

Она берет больше меня, и я не могу перестать смотреть на нее. Ее мягкие губы растянуты вокруг меня, ее щеки слегка впадают, ее рука все еще медленно двигается в ритме.

— Посмотри на меня, — выдыхаю я, и когда она смотрит, блять, я почти теряю контроль. Большие голубые глаза, широко раскрытые, ресницы трепещут. В ней есть что-то такое чистое, и вот она здесь, с полным ртом моего члена, учится меня уничтожать.

— Ты заставишь меня кончить, если будешь так смотреть.

Она на секунду отстранилась, ее губы блестели.

— Разве не в этом смысл?

Я простонал, запуская руку в ее волосы.

— Грязная маленькая репетиторша. Уже пытаешься меня превзойти.

Она снова наклоняется, на этот раз увереннее. Она сосет сильнее, глубже. Ее язык обводит головку каждый раз, когда она отстраняется, и я знаю, что я близко.

Я вцепляюсь в простыни. Пытаюсь сдерживаться. Но это слишком хорошо.

— Мэйси, блять, я сейчас кончу.

Она не останавливается. Она продолжает, не отрывая от меня глаз, такая красивая и сосредоточенная, будто хочет увидеть, как это случится.

И когда я отпускаю – когда это наконец наступает, – я кончаю так сильно, что забываю, где нахожусь. Все мое тело дергается. Бедра отрываются от кровати. Из меня вырывается стон, достаточно громкий, чтобы отразиться эхом, ее рот теплый и идеальный вокруг меня, когда я изливаюсь ей в горло.

Она остается со мной на протяжении всего. Держит свой рот на мне. Позволяет мне пережить это.

Когда я наконец перестаю дрожать, она отстраняется, чтобы вдохнуть, и облизывает уголок рта.

— Все было нормально? — тихо спросила она.

Я тут же притянул ее к себе и крепко поцеловал.

— Ты даже не представляешь насколько.

Она снова сворачивается калачиком у меня на груди, все еще раскрасневшаяся, улыбающаяся. Я обнял ее обеими руками и поцеловал в лоб, прижимая к себе.

— Ты была чертовски великолепна, — прошептал я.

— Тебя довольно легко удовлетворить, — говорит она с дразнящей улыбкой.

— Эй. — Я ухмыляюсь ей. — Ты только что взорвала мне мозг. Не дерзи мне.

Она хихикнула, расслабляясь в моих объятиях.

— Мне нравится учиться с тобой.

Я целую кончик ее носа.

— В любое время, детка. Занятия всегда открыты.





33. Мэйси


Я прочитала один и тот же абзац пять раз. Я даже не воспринимаю слова. Не потому, что не понимаю. Понимаю, я уже усвоила концепции, я еще вчера составила план главы, но мой мозг выдохся – все, он на нуле. Глаза сухие, запястье болит, а я сижу на кровати, скрестив ноги, так долго, что они уже затекли.

Я проверяю время. 20:42.

Через несколько секунд загорается экран телефона, и я бросаю на него взгляд, улыбаясь при виде сообщения от Остина.

ОСТИН:

чем занимаешься?

Одно только его имя заставляет меня улыбнуться. Я переворачиваюсь на бок и пишу ему в ответ.

Я:

Учусь и пытаюсь не умереть.

ОСТИН:

приходи ко мне. я оживлю тебя своими поцелуями.

Я:

Вау. Поэзия.

ОСТИН:

во мне много талантов, малышка.

а еще есть пицца.

Я:

Соблазнительно, но я стараюсь быть ответственной.

ОСТИН:

ску-у-учно. приходи и побудь безответственной со мной. наделаем глупостей вместе.

Я закатываю глаза, но в животе все равно все переворачивается. Я буквально тону в конспектах, и достаточно всего пары сообщений от него, чтобы внутри затрепетали бабочки.

Я:

Кому-то из нас вообще-то нужно сдать экзамены. Не все могут добиваться от людей желаемого просто за счет своей привлекательности.

ОСТИН:

малышка, ты недооцениваешь свою власть надо мной. ты могла бы приказать мне прыгнуть со скалы, просто хлопнув своими голубыми глазами, и я бы сделал это не раздумывая.

и кстати, это ты сейчас признала, что я горячий? если так, я распечатаю это сообщение и вставлю в рамку.

Я:

Ты невыносим.

ОСТИН:

приходи.

ну пожа-а-алуйста.

можем поучиться вместе.

ну или забить на учебу вообще.

выбор за тобой.

Я смотрю на его последнее сообщение, покусывая нижнюю губу. Мне не стоит этого делать. Завтра тест, и мне осталось дописать еще две главы. Но в то же время... мне очень хочется его увидеть. Я убеждаю себя, что это всего на час. Просто перерыв. Просто чтобы проветрить голову.

Я:

Ладно, уговорил. Буду через пять минут.

ОСТИН:

вот это моя девочка.

Я сгребаю свои записи в стопку, убираю маркеры в пенал и застегиваю его. Засовываю телефон в карман, вставляю наушники, хватаю ключи и выхожу.

Путь до его дома недолгий, но к середине дороги я успеваю усомниться в своем решении как минимум трижды. Стоило ли переодеться из этой толстовки во что-то получше? Наверное, я выгляжу измотанной. Яи есть измотанная, и уж точно выгляжу не лучшим образом. Но я просто хочу его увидеть.

Я вынимаю наушники, когда подхожу к его дому, и входная дверь распахивается еще до того, как я успеваю постучать.

Остин выходит на порог и расплывается в улыбке, едва завидев меня – такой расслабленный, теплый и чертовски красивый, что у меня подкашиваются ноги.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он обхватывает меня за талию и целует.

Его губы медленно движутся по моим, язык проходится по нижней губе, пока я не приоткрываю рот. Это медленный, уверенный поцелуй, от которого кружится голова. Я отвечаю на него, обвивая его шею руками и касаясь пальцами затылка, где волосы все еще влажные после душа.

Боже, как же я скучала по нему.

Когда он отстраняется, то прижимается своим лбом к моему.

— Привет.

— Привет, — шепчу я в ответ, слегка ошеломленная.

— Опять надела мою толстовку, — говорит он с ухмылкой, дергая за завязки капюшона.

— Мне холодно. — Хотя прямо сейчас от его прикосновений мне становится жарко.

— Ну уж нет, — произносит он, качая головой. — Ты просто одержима мной.

Я закатываю глаза, но прежде чем успеваю что-то ответить, он снова целует меня, на этот раз медленнее, и я чувствую этот поцелуй до самых кончиков пальцев ног.

Когда он снова отстраняется, мне кажется, я невольно издаю жалобный звук.

Он переплетает свои пальцы с моими и заводит меня внутрь. Дверь захлопывается с глухим стуком, который, вероятно, разносится по всему дому.

Мы не успеваем сделать и нескольких шагов в гостиную, как кто-то окликает нас.

— Привет, Мэйс, — говорит Нейтан с набитым лапшой ртом.

Я открываю рот, чтобы поздороваться в ответ, но...

— Найди себе свою девушку, Хейс, — перебивает Остин.

Нейтан приподнимает бровь.

— Полегче. Я просто поздоровался, а не предложение делал.

Остин поворачивается ко мне так, будто Нейтана здесь нет.

— Хочешь подняться наверх?

— Сделайте одолжение, — бормочет Нейтан, отправляя в рот очередную порцию лапши.

Я негромко фыркаю, но позволяю Остину увлечь меня к лестнице. Он по-прежнему крепко сжимает мою руку, будто боится отпустить.

Пока мы поднимаемся, он молчит. Не оглядывается. Просто ведет меня прямиком в свою комнату.

Он пинком закрывает дверь и заваливается на кровать, а я опускаюсь на край матраса.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Просто устала, — пожимаю я плечами.

— Хочешь поговорить об этом?

Я качаю головой.

— Не особо.

Он не настаивает. Просто придвигается ближе и задевает мою руку своим коленом.

— Ладно. Тогда не будем. Хочешь пообниматься и забить на весь мир на какое-то время?

Я моргаю на него.

Он пожимает плечами.

— Можем и целоваться. Сойдет любой вариант.

Я закатываю глаза, но в тот момент, когда он притягивает меня к себе, я таю в его объятиях, забывая о четырех недописанных работах и тысяче непрочитанных писем на почте. Я прижимаюсь щекой к его груди и закрываю глаза, когда он нежно целует меня в макушку.

Это опасно. То, как легко здесь расслабиться. Как приятно чувствовать его руки на себе, когда нет нужды что-то говорить.

— Ты слишком сильно себя изводишь, — шепчет он.

Я вздыхаю, мои пальцы сжимают край его футболки.

— У меня полно дел.

Он шевелится под моим весом, пока я не оказываюсь лицом к нему. Его брови сдвинуты, взгляд серьезен.

— Ты можешь сделать перерыв, малышка. Ты... самый умный человек из всех, кого я знаю. Тебе не обязательно вечно пахать на износ.

Мне хочется ему верить. Правда.

Но моя самооценка слишком сильно завязана на успехах в учебе, на том, насколько хорошо мне удается быть правильной. Быть умной, быть ответственной – в этом вся я.

— Я ведь делаю его сейчас, разве нет? — тихо спрашиваю я.

Он негромко и тепло смеется.

— Ты единственный человек, которого я знаю, кому приходится вписывать свидания в расписание.

Мой взгляд мечется к нему. Я закусываю губу – в основном, чтобы сдержать улыбку, которая пытается расползтись по моему лицу.

Он замечает.

Конечно, он замечает.

Его взгляд опускается к моим губам, и вот уже его большой палец медленно проводит по ним, словно он пытается запомнить их форму.

— В чем дело, малышка? — спрашивает он совсем мягким голосом.

— Ты назвал меня своей девушкой.

Его губы изгибаются в усмешке.

— Ты и есть моя девушка.

Мое лицо мгновенно вспыхивает.

— Ты вообще-то об этом не просил.

Он смотрит на меня секунду, потом смеется, откидывая голову на подушку.

— О боже, ты права. Какой скандал. Мне составить официальное письмо? Отправить его с почтовым голубем?

Я смотрю на него.

— Ты невыносим.

Он сверлит меня взглядом.

— Мэйси.

— Да?

— Ты мне нравишься. — Он обхватывает мое лицо обеими руками. — Очень сильно. Ты будешь моей девушкой, или мне нужно встать на одно колено и превратить все в неловкую сцену?

Он начинает приподниматься, но я смеюсь и хватаю его за толстовку.

— Пожалуйста, не надо.

— Вот и славно, — говорит он, с глухим стоном падая обратно на постель. — А то у меня колено хрустит каждый раз, когда я его сгибаю.

— Тебе двадцать один.

— Я хрупкий.

Он снова поворачивается ко мне, утыкаясь носом в изгиб моей шеи, словно он изголодался поэтому. Его рука скользит по моей талии, притягивая ближе.

— Боже, как я скучал по тебе.

Я не могу сдержать улыбку.

— Мы виделись вчера.

— Вот именно. Прошло слишком много времени.

Его большой палец поглаживает изгиб моей талии через толстовку. И хотя мы оба полностью одеты, мое тело прекрасно понимает, что делает его тело. Где он находится. Я чувствую каждое прикосновение его пальцев, словно разряды тока по позвоночнику.

Моя рука двигается сама собой. Я провожу пальцами по его груди, там, где ворот его толстовки приоткрывает полоску теплой кожи и мышц. Он слегка вздрагивает, втягивая воздух, будто даже это мимолетное касание действует на него.

Одна его рука обхватывает мою спину, прижимая к себе. Другая скользит вверх, касаясь челюсти, и снова обхватывает мою щеку.

Затем его губы находят мои, и я чувствую это всем телом.

Он стонет мне в губы и отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.

— Черт, — бормочет он. — У тебя вкус вишни.

Я моргаю.

— Это мой бальзам для губ.

Он усмехается, качая головой, его палец очерчивает мою челюсть.

— Меня это устраивает. Вишня рулит.

Я замираю.

Сначала он ничего не замечает. Его рука все еще поглаживает мое бедро, его губы снова на моей шее, целуют линию под ухом. Но мой мозг уже несется по спирали в запредельном ритме.

Потому что эти слова?

Они не просто слова.

Это его слова. Шестого.

Глупые, шутливые слова, которые не должны ничего значить. Но значат. Потому что я помню, когда он сказал это в первый раз, как у меня все замерло внутри и как сильно я улыбалась.

Я помню, как он говорил такие же глупости, превращая бессмыслицу в личные шутки. Как он заставлял меня смеяться, когда у меня была самая ужасная неделя. Как легко мне было с ним, как безопасно – даже тогда, когда я не знала ни его настоящего имени, ни лица, ничего, кроме его слов.

А сейчас Остин здесь.

Теплый. Настоящий. Сплетенный со мной на его кровати. А я думаю о ком-то другом.

Я тихо втягиваю воздух. Он что-то бормочет мне в кожу – что-то, чего я даже не разбираю, – и все, что я чувствую, это паника, подступающая к горлу.

Это нечестно по отношению к нему.

Я отстраняюсь – достаточно, чтобы он заметил перемену. Его руки не падают, но напрягаются. Глаза ищут мои.

— Остин?

Он замирает полностью.

Он полностью замирает. На лбу пролегает складка, будто он уже знает, что сейчас что-то произойдет.

— Да?

Я колеблюсь, закусывая внутреннюю сторону щеки, пока не чувствую вкус крови.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он издает короткий смешок, в котором нет ни капли веселья.

— Оу. Ладно. Круто. Эти слова ведь никогда не звучат пугающе. — Он приподнимает брови, принимая полусидячее положение. — Пожалуйста, только не говори, что я уже все испортил с этой ролью парня. Я сделаю что угодно. Клянусь богом. Я даже печь научусь.

Это заставляет меня улыбнуться, хотя сейчас не время.

Я тянусь к его руке, переплетая наши пальцы, хотя знаю, что мои слова могут все разрушить. Но я должна это сказать.

Потому что он мне нравится.

Слишком сильно.

И он заслуживает знать правду.

— Ты ни в чем не виноват.

Я поднимаю руку, пропуская пальцы сквозь его дурацкие взлохмаченные волосы, убирая их со лба. На его лице все еще застыла полуухмылка, будто он ждет, что я снова начну его поддразнивать, но она исчезает, когда он видит выражение моего лица.

— Я просто... хочу рассказать тебе кое о чем, — шепчу я. — Или о ком-то.

Его выражение становится серьезнее.

— Хорошо.

— Я говорю тебе это, потому что доверяю тебе и не хочу ничего скрывать.

Остин медленно кивает, его ладонь опускается на мое бедро. Он молчит, просто ждет.

— Помнишь, я говорила, что мне кое-кто нравился? — тихо спрашиваю я, глядя на его ключицы, потому что если я сейчас посмотрю ему в глаза, то могу струсить. — Это был не кто-то из университета. Это был парень, с которым я переписывалась.

Рука Остина замирает. Полностью. Я чувствую, как его взгляд изучает мое лицо.

— Я даже не знала его имени, — продолжаю я. — Мы познакомились совершенно случайно. Я отправила сообщение не на тот номер. Он ответил. И мы просто... продолжили общаться.

Остин не сводит с меня глаз, и я лишь мечтаю узнать, о чем он сейчас думает.

— Мы общались неделями, — говорю я, и мой голос немного дрожит. — Я даже не знаю, как так вышло. Просто вышло, и все, — признаюсь я, пожимая плечами. — Все было так легко. Он заставлял меня смеяться, и с ним я чувствовала... что меня понимают, наверное.

Я наконец поднимаю взгляд.

— А потом я встретила тебя, — произношу я, и сердце колотится в груди. — И ты мне очень, очень понравился. Даже несмотря на то, что ты иногда чертовски меня раздражал.

Уголок его рта дергается.

— Только иногда?

Я прищуриваюсь.

— Я тут вообще-то пытаюсь кое в чем признаться.

— Прости, малышка. Продолжай. — Его большой палец снова начинает двигаться, описывая медленные круги на внутренней стороне моего колена.

— Несколько недель назад я сказала ему, что мы больше не можем общаться, — признаюсь я.

— Когда у меня начали появляться чувства к тебе, это казалось неправильным. Но он все равно был моим другом. Единственным, который у меня был долгое время. И наверное... — я запинаюсь, горло перехватывает. — Наверное, я все еще иногда по нему скучаю. Вот и все.

Наступает долгая пауза. Он снова смотрит на меня, ничего не говоря, и мне невыносимо от этой внезапной неуверенности.

Но затем он наклоняется ближе. Его рука поднимается, обхватывает мою щеку, и он проводит большим пальцем по скуле.

— Я уверен, что он тоже по тебе скучает, — шепчет он. — Он был бы идиотом, если бы не скучал.

Я так переживала, когда собиралась рассказать ему о Шестом. Днями боялась этого разговора. Репетировала. Готовилась к тому, что он отстранится, напряжется или начнет вести себя странно.

Но, конечно, он все понял.

И давление в груди нарастает – сильнее, тяжелее. Будто сердце пытается сказать мне что-то, чего я еще не готова услышать.

Я смотрю на него, не моргая. Он так близко, по-прежнему держит мое лицо, его палец так нежно гладит мою щеку, что у меня перехватывает дыхание.

Я тянусь к нему и прижимаюсь своими губами к его.

Он отвечает на поцелуй мгновенно, низко стонет, и этот звук пронзает меня до самого позвоночника.

Его рука зарывается в мои волосы, другая крепко обхватывает поясницу, когда он сдвигается и нависает надо мной.

Его колено упирается между моих бедер, прямо в шов леггинсов, и я непроизвольно выгибаюсь навстречу, ища этого давления, ища его самого. Я стону ему в губы, когда он попадает в то самое место, пальцами вцепляясь в край его толстовки, и он снова издает гортанный звук.

Поцелуй становится грязнее. Более жарким. Языки, зубы, прерывистые вздохи. Его бедра толкаются вниз, всего один раз, и я задыхаюсь.

Он скользит рукой по моему боку, забираясь под толстовку, задирая ткань все выше и выше, пока прохладный воздух не касается голой кожи. Мое дыхание сбивается, застревая в горле.

Его большой палец движется медленно, описывая круги поверх тонкой ткани лифчика, и я вдыхаю ему в губы.

Но тут он отстраняется. Стонет, тяжело дыша и качая головой.

— Черт, — бормочет он, прижимаясь своим лбом к моему. — Я звал тебя не для этого.

Я хватаю его за толстовку и тяну обратно к себе.

— Все в порядке, — шепчу я. — Я хочу этого.

Он моргает. Качает головой, будто все еще не уверен, что ему не снится.

— Уверена?

Я киваю, затем беру его руку – ту, что все еще лежит у меня на ребрах, – и направляю ее выше. Снова на свою грудь.

— Пожалуйста.

Он громко стонет.

— Не проси меня так, — шепчет он, прижимаясь своими бедрами к моим. Его голова опускается к моей шее, губы касаются горла. — Ты не представляешь, что это со мной делает. Когда ты смотришь на меня своими огромными глазами, когда просишь... господи, Мэйси.

Мои щеки пылают. Я никогда раньше этого не делала. Никогда не была такой смелой. Никогда никого ни о чем не просила. Но с ним?

Это просто.

Устрашающе просто.

Его рука снова движется, на этот раз медленнее. Будто он наслаждается моментом. Его большой палец задевает кружевной край лифчика, затем скользит выше, прямо по соску.

Толстовка сбилась на ребрах, и мне плевать. Я хочу снять ее. Хочу снять все.

Мне нужно, чтобы он касался меня. Нужно чувствовать его тело своей кожей. Он мне нужен.

Я впиваюсь пальцами в его спину, притягивая ближе, пока не чувствую каждую мышцу, прижатую ко мне, и смотрю ему в глаза.

— Я хочу, чтобы ты был внутри меня.





34. Остин


Блять.

Она правда это сказала?

Я смотрю на нее сверху вниз, выискивая любой признак того, что это сон, но в ее глазах вижу только чистое желание.

— Пожалуйста, Остин, — повторяет она, подтверждая – да, я это не придумал. — Я хочу этого. Я хочу тебя.

Ее голос не ломается и не дрожит. Он тает, мягкий и с придыханием. Мои пальцы все еще в ее волосах, они замерли, как и все мое тело, а сердце колотится в груди.

Мэйси смотрит на меня, в ее глазах мелькает нечто среднее между нервозностью и страстью. Она дышит чаще, тяжелее. Не думаю, что она сама это замечает.

— Мэйси... — ее имя вырывается из моего горла хрипло, словно скрежет по гравию.

Я пытаюсь сохранять спокойствие, будто у меня внутри не замыкает все провода, но блять. Я не так представлял себе этот вечер. Думал, будет кино, может, немного поцелуев, и я буду держать свой член в штанах, а руки не ниже ее талии, как джентльмен. А не... вот это.

— Нам не обязательно спешить, — говорю я, удерживая ее взгляд и надеясь, что она слышит, насколько я серьезен. — Мне достаточно просто поцелуев. Или объятий. Или –черт , Мэйси – чего угодно, чего захочешь ты.

Она тяжело сглатывает, ее пальцы сжимаются на моей толстовке, вглядываясь в мои глаза.

— Разве ты меня не хочешь? — шепчет она, хмуря брови.

Твою мать , то, как она это говорит – едва слышно, будто ей страшно спрашивать. Она прикусывает нижнюю губу, и я клянусь, что вижу в ее глазах тень страха, что я могу сказать «нет».

Я провожу рукой по волосам и тяжело выдыхаю, стараясь не притянуть ее к себе и не выцеловать из нее всю душу.

— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу.

Это вызывает у нее слабую улыбку. Когда она снова заговаривает, ее дыхание щекочет мою щеку.

— Тогда возьми меня, — выдыхает она мне в губы.

В тот момент, когда наши губы встречаются, все мои колебания рушатся, потому что она делает это не потому, что думает, будто этого хочу я. Она сама хочет этого. Она хочет меня.

И я хочу эту девушку. Хочу ее так сильно, что это причиняет почти физическую боль.

Я отстраняюсь, чтобы снова посмотреть на нее, пытаясь запомнить ее именно такой, какая она сейчас. Растрепанные волосы. Распухшие от поцелуев губы. Пылающие щеки.

— Ты правда хочешь, чтобы это был я? — мой голос звучит ниже, чем я ожидал, пока я пытаюсь сглотнуть нервный ком в горле.

Ее глаза смягчаются – эти невероятно красивые глаза – и она кивает. Она поднимает руку, прижимая теплую ладонь к моей челюсти, ее большой палец проходится по моей коже.

— Я не представляю никого лучше.

И все, я пропал. Потому что, святое дерьмо – из всех парней, которых она могла выбрать, она хочет меня. Я не знаю, то ли поцеловать ее, то ли еще раз спросить, уверена ли она, просто чтобы услышать это снова.

Я провожу костяшками пальцев по ее щеке, затем ниже, к краю ее толстовки. Я цепляю ткань пальцами и дюйм за дюймом тяну ее вверх, достаточно медленно, чтобы дать ей время передумать Она не передумывает. Она поднимает руки. Толстовка летит в сторону, на ней белый бюстгальтер, который, наверное, не задумывался как сексуальный, но на ее коже он выглядит как само грехопадение.

— Иисус, — выдыхаю я, целуя полоску кожи прямо над поясом ее леггинсов. Ее живот мягкий под моими губами, она резко выдыхает, когда я провожу губами по изгибу ее бедра. Мои руки изучают ее тело, скользя под ткань бюстгальтера, чтобы нежно обхватить ее грудь. Она идеально ложится в мои ладони, теплая, полная и упругая.

Я нахожу застежку и осторожно расстегиваю ее, спуская бретельки с ее плеч. Она все это время не сводит с меня глаз.

Бюстгальтер падает, и внезапно я смотрю на нее. Обнаженную. Уязвимую. Чертовски сногсшибательную.

Я качаю головой, слова застревают в горле при виде ее, раздетой подо мной.

— Я так чертовски сильно тебя хочу, — начинаю я, мой голос дрожит. — Но я буду двигаться так медленно, как тебе нужно, — заверяю я ее. — Скажи мне, если захочешь, чтобы я остановился. — Мой голос звучит грубо от того, как сильно я ее жажду. — В любой момент. Одно твое слово, и я прекращу.

Она кивает, тяжело дыша.

— Я доверяю тебе.

Я стону, снова наклоняясь к ней, покрывая поцелуями ее грудь, медленно водя языком вокруг одного соска, пока большой палец дразнит другой. Она ахает, ее пальцы впиваются в мои волосы, и она выгибается мне навстречу, приоткрыв рот в судорожном стоне.

— Ах… Остин…

Мое имя на ее губах, вот так звучит? Господи.

Я обхватываю ее руками и притягиваю ближе. Ее кожа как шелк, она слегка дрожит.

— Ты такая чертовски великолепная, — шепчу я, снова целуя ее и осторожно укладывая на кровать.

Не спеши. Напоминаю себе.Не облажайся. Она – мое все.

Я провожу пальцами по краю ее леггинсов, и у нее перехватывает дыхание.

Я замираю на секунду, гадая, не хочет ли она остановиться, но она подает знак продолжать. Я медленно стягиваю ее леггинсы, открывая вид на белые хлопковые трусики, плотно облегающие изгибы, от которых у меня текут слюнки.

Она закрывает лицо руками и издает тихий стон. Это самое, блять, очаровательное, что я видел в жизни.

— Не прячься от меня, — говорю я ей, медленно убирая ее руки, чтобы она смотрела на меня. — Ты прекрасна, Мэйс. Я никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

Ее ресницы трепещут, когда она смотрит вверх.

— Я нервничаю, — признается она.

Мои губы медленно расплываются в улыбке, и я провожу большим пальцем по краю ее бедра.

— Раздвинь для меня ноги, малышка.

Она краснеет еще гуще, и мой член пульсирует, упираясь в ширинку. Она судорожно выдыхает, но медленно раздвигает ноги.

Я на секунду отстраняюсь, просто чтобы полюбоваться ею. Мягкий изгиб живота, линии бедер, розовые щеки и быстро вздымающаяся грудь. Каждое ее движение заставляет меня буквально изнывать от желания.

Мои руки скользят по ее бедрам, по мягкой коже живота, чувствуя под ладонями едва заметные растяжки.

Она напрягается.

— Не надо, — шепчет она, отводя взгляд. — Не смотри на них. Они… уродливые.

Я замираю, потому что… какого хрена? Мое сердце по-настоящему ноет, когда я это слышу.

— Уродливые? — Я качаю головой, наклоняясь прежде, чем она успевает возразить. — Мэйси... — я целую одну, потом другую. — Они такие чертовски красивые.

Она издает дрожащий вздох, будто не верит мне.

Я смотрю на нее снизу вверх.

— Боже, малышка... ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь. — Еще один поцелуй, на этот раз ниже. — Я люблю каждый дюйм твоего тела. Каждый до единого.

Ее дыхание сбивается, и я чувствую, как она начинает расслабляться подо мной, ее взгляд смягчается.

Я улыбаюсь, прижимаясь к ее коже, потому что она впускает меня, и снова целую ее в живот.

— Для меня ты идеальна, — шепчу я в ее кожу.

Я устраиваюсь между ее бедер, целуя внутреннюю сторону сначала одного, затем другого, вырисовывая губами ленивые дорожки. Она вздрагивает подо мной, и я облизываю губы, медленно ведя языком вверх по ее коже, подбираясь все ближе к тому месту, где хочу оказаться.

Я запечатлеваю поцелуй в самом нежном месте, прямо в центре, через хлопок, и она издает сладчайший вздох.

Я стону, прижимаясь к ее намокшим трусикам, цепляю их пальцами и стягиваю вниз, чертовски медленно, открывая вид на ее киску, блестящую от возбуждения. Она настолько мокрая, что сияет, и я умираю от желания попробовать ее на вкус.

Я снимаю с нее трусики и нежно целую ее в самую щелку, от чего она ахает.

— Что… что ты делаешь? — спрашивает она задыхаясь.

— Готовлю тебя для себя, — бормочу я, медленно слизывая влагу. — Мне нужно, чтобы ты была мокрой и расслабленной, если собираешься принять мой член в эту милую киску.

Она стонет, ее пальцы запутываются в моих волосах, притягивая меня ближе, и я теряюсь в звуках, которые она издает.

— Позволишь мне сделать тебе приятно? — мурлычу я, прижимаясь к ней, и провожу кончиком языка прямо по чувствительному клитору. — М-м?

— Да, — стонет она, откидывая голову, пока я ласкаю ее киску.

— Проклятье, — рычу я ей в кожу. — Ты такая сладкая на вкус. — Я обхватываю губами ее клитор, посасывая его, и одновременно ввожу палец внутрь ее скользкого тепла, чувствуя, как она тесно сжимается вокруг меня.

Она дрожит, покачивая бедрами, и я погружаюсь глубже, впитывая каждый стон, каждую дрожь.

Я поднимаю голову, когда она громко стонет.

Мои глаза темны от желания.

— Скажи, если это слишком.

Она качает головой, издавая тихий всхлип, от которого мой член дергается в спортивных штанах.

— Не останавливайся.

Ухмыляясь, я провожу пальцами по ее щелке.

— Боже, ты такая мокрая для меня.

Она прикусывает губу, но стон все равно вырывается наружу. Ее бедра дергаются, ее крепкие, великолепные ноги сжимаются вокруг моей головы, и я стону ей в ответ. Мой язык описывает круги вокруг ее клитора, я вылизываю ее, пока она не начинает впиваться ногтями в мою голову.

Она дрожит, стонет, и я не сомневаюсь, что мои товарищи по команде ее слышат, но я скорее отрежу себе левое яйцо, чем попрошу ее замолчать сейчас. Я чертовски обожаю ее стоны. Обожаю то, как сильно она во мне нуждается.

— Остин. О боже.

Я ввожу в нее второй палец, чувствуя, как ее стенки пульсируют, тесные и скользкие. Она вскрикивает, откинув голову назад.

Твою мать. Эти звуки меня в могилу сведут.

— У тебя так хорошо получается, Мэйси, — шепчу я, снова слизывая влагу, изгибая пальцы внутри нее как надо. — Такая сладкая на вкус. Такая чертовски красивая...

Ее ноги дрожат, сжимая меня, она часто дышит, ее стоны превращаются в короткие, прерывистые вздохи.

— Я... я думаю, я сейчас...

— Отпусти, — шепчу я в нее, всасывая ее клитор в рот. — Кончи для меня, малышка.

Она взрывается сдавленным криком, ноги сжимаются вокруг моей головы, когда она сильно кончает, дрожа и задыхаясь, выкрикивая мое имя.

Я целую ее бедро, пока она отходит от оргазма, затем живот, и ползу выше, обхватывая ее лицо ладонями.

Ее взгляд затуманен, губы слегка приоткрыты. Она чертовски прекрасна.

— Все еще хорошо? — спрашиваю я, убирая волосы с ее лица.

Она кивает, облизывая розовые губы.

— Я хочу большего, — шепчет она.

Я быстро стягиваю толстовку и стаскиваю штаны с боксерами – мой член так сильно болит, что кажется, я вот-вот взорвусь. Я роюсь в тумбочке в поисках коробки презервативов, которую не трогал месяцами, разрываю один и дрожащими руками натягиваю его.

Она лежит подо мной, широко раскинув ноги на моей кровати, открывая вид на свою истекающую влагой киску, внутри которой я умираю как хочу оказаться. В груди тесно от того, как сильно я хочу, чтобы ей было хорошо.

Я глажу ее по щеке, нависая над ней.

— Ты в порядке, малышка?

Она кивает, но неуверенно.

— Да, — шепчет она. — Просто… немного нервничаю.

— Я знаю. — Я целую ее в лоб, затем в нос, и задерживаюсь на ее губах. — Говори мне обо всем, хорошо? Если что-то будет неприятно, если захочешь остановиться. О чем угодно.

— Я скажу, — ее голос такой тихий, что он дрожит. Она сглатывает, на мгновение прикрывает глаза, потом снова открывает их. — Просто... начни медленно?

Я киваю.

— Я буду медленным. Настолько медленным, насколько тебе нужно.

Я лезу рукой, между нами, направляя себя к ее входу, кончик моего члена прижимается к ее жару. Я подаюсь вперед совсем чуть-чуть, дразня и ее, и себя, наблюдая за тем, как у нее перехватывает дыхание.

— Только головка, — шепчу я, мой голос срывается, когда я начинаю входить в нее.

Она задыхается, ее руки летят к моим предплечьям, вцепляются мертвой хваткой, когда я проскальзываю внутрь на первый дюйм.

— О-Остин… — хнычет она, брови напряжены, ноги дрожат.

Я останавливаюсь на месте, тяжело дыша, дрожа от того, каких усилий мне стоит сдерживаться.

— У тебя отлично получается, — шепчу я, целуя ее в губы, в шею, в грудь. — Дыши для меня.

Она вдыхает, затем медленно выпускает воздух, и я проникаю чуть глубже. Ее стенки сжимаются вокруг меня так туго, так тепло и влажно, что я сжимаю зубы, чтобы не сорваться.

Она тихо стонет.

— Ты большой.

— Я буду медленным, обещаю, — заверяю я ее.

Я продвигаюсь еще на дюйм глубже, и она ахает от этой наполненности.

— Еще, — выдыхает она, приподнимая бедра. — Еще немного...

Господи, помоги мне.

Я толкаюсь глубже, медленно, осторожно, стараясь держать себя в руках – но она слишком мокрая, слишком идеальная, ее бедра дрожат вокруг моей талии, пока я погружаюсь все дальше в рай.

— Господи, — стону я, руки дрожат, когда я упираюсь ими над ней. — Я...черт , малышка.

Ее пальцы переплетаются у меня на затылке, притягивая меня вниз, ее губы прижимаются к моим.

— Остин.

Я вошел в нее едва ли наполовину, а уже чувствую, что сейчас потеряю контроль. Мое самообладание висит на волоске. Истончается. Горит.

Я тяжело дышу, прижимаясь своим лбом к ее.

— Ты такая тугая, — хриплю я. — Так хорошо…

Я проскальзываю внутрь еще на дюйм, чувствуя каждое натяжение ее тела, каждую пульсацию, когда она раскрывается мне навстречу. Она задыхается, ее киска сжимается вокруг меня, и я снова замираю, заставляя себя не входить до конца.

— О, Господи, — выдавливаю я сквозь зубы, зажмурившись. — Прости, малышка... я не могу остановиться. Скажи мне вытащить, и я это сделаю, клянусь...

Она немедленно качает головой, ее руки взлетают к моему лицу, обхватывают его.

— Нет. Не надо. Я не хочу, чтобы ты останавливался.

И все, я проигрываю эту битву. Медленно – мучительно медленно – я вхожу до самого конца, стону, пока ее тело принимает меня дюйм за дюймом.

Она вскрикивает, ее дыхание сбивается, ноги дрожат, когда я заполняю ее полностью, пока не вхожу до упора.

— Охренеть, — стону я, прижимаясь грудью к ее груди. — Ты чувствуешься просто чертовски идеально. — Я смотрю на нее сверху вниз, задыхаясь от того, как ей, блять, хорошо. — Ты в порядке?

Она кивает. Глаза затуманены.

— Это… полно, — выдыхает она. — Но я в порядке.

Я медленно целую ее, мы оба дрожим. Я пока не двигаюсь. Я просто держу ее так, давая ей почувствовать меня внутри, давая ее телу привыкнуть к растяжению.

Ее пальцы скользят вверх по моей спине, затем она шевелит бедрами, побуждая меня двигаться дальше.

— Ты можешь двигаться, — выдыхает она. — Это приятно.

Я выхожу всего на дюйм, затем снова вхожу, медленно и размеренно, наблюдая, как ее рот приоткрывается в громком стоне.

— Блять, — стону я, вцепляясь в простыню рядом с ее головой. — Ты чувствуешься как рай, Мэйси.

Ее тело все еще напряжено, но постепенно оно становится мягче под моим, когда боль уступает место удовольствию. Она цепляется за меня, обхватывая руками мою шею, ногами – мою талию. Притягивает к себе.

— У тебя так хорошо получается, — шепчу я ей в губы. — Ты идеальна. Просто чертовски идеальна.

Я двигаюсь чуть глубже, чуть быстрее, ее бедра качаются навстречу моим, пока ее вздохи не превращаются в стоны, и эти ее робкие звуки подстегивают меня.

— А-ах. Это так приятно, Остин.

— Да? — шепчу я, целуя ее шею. — Тебе нравится?

— М-м-хм, — хнычет она, вцепляясь в меня крепче. — Еще...

И я даю ей больше. Все еще медленно. Все еще осторожно. Но с большим давлением. С большим ритмом. Позволяя ей чувствовать это. Позволяя ей плыть на этой волне.

Я глубоко в ней, зашел по самую рукоять, и все во мне напряжено до предела, чтобы не развалиться на части. Ее стенки сжимают меня крепко, там тепло и скользко, и они пульсируют так, будто все ее тело обернуто вокруг моего, и я никогда не чувствовал ничего подобного. Даже представить не мог, что что-то может быть настолько приятным.

Каждый медленный толчок вырывает из ее губ мягкий стон – и эти звуки, блять… Сладкие и высокие, будто она пытается сдержать их, но не может. Ее бедра обхватывают мою талию, они дрожат, ее пальцы запутались в моих волосах, она тянет за них, когда я вхожу в нее именно так, как нужно.

Я целую ее шею, чувствуя вкус пота и кожи.

— Остин, — хнычет она, ее дыхание прерывается.

— Что, малышка? — бормочу я, поднимая голову, чтобы посмотреть на нее.

— Я… кажется, я близко, — шепчет она, закусив нижнюю губу.

Блять.

Мои бедра на полсекунды замирают, а затем я снова толкаюсь медленно и глубоко, и чувствую, как она трепещет вокруг меня.

— Я чувствую тебя, — стону я. — Господи, Мэйс... ты сжимаешь меня так чертовски сильно.

Ее тело напрягается подо мной, дыхание перехватывает каждый раз, когда я упираюсь в нее до конца. Мой мозг едва функционирует, но я хочу быть причиной ее оргазма. Я хочу, чтобы она рассыпалась на части, пока я все еще внутри нее, хочу целовать ее в этот момент, держать ее так, будто она – единственное, блять, что имеет значение в этом мире.

— Отпусти себя, малышка, — шепчу я ей в губы, трахая ее медленно и глубоко. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь вокруг моего члена.

Ее спина выгибается над кроватью, бедра резко дергаются вверх навстречу моим, рот приоткрывается в резком крике, когда она сильно кончает вокруг меня, ее киска сжимается на моем члене так крепко, что я почти теряю контроль.

— О блять… Мэйси… — стону я, теряя контроль, мои бедра дергаются раз, другой, прежде чем накрывает и меня.

Я кончаю с хриплым вздохом, прижавшись лбом к ее лбу, изливаясь в презерватив, и все мое тело содрогается от этой разрядки. Мышцы каменеют, а затем тают. Удовольствие бьет так глубоко, что кажется, будто моя грудная клетка рухнет.

— Охренеть, — шепчу я ей в губы, все еще оставаясь внутри, все еще приходя в себя от сногсшибательного оргазма.

Она тяжело дышит, утыкаясь лицом в мою шею, ее дыхание горячим воздухом обжигает кожу.

— Это было…

— Невероятно, — заканчиваю я за нее, прижимаясь губами к ее губам. Я убираю волосы с ее лица, глядя в эти глаза – в которые я так влюблен. — Спасибо, что доверилась мне.

Она смотрит на меня, уголки ее рта подергиваются в улыбке, будто она сама не может поверить в то, что только что произошло.

— Я счастлива, что это был ты.

Блять, я тоже.

Я наклоняюсь и медленно целую ее, мои руки поглаживают ее бока, я хочу показать ей, как много это для меня значило, как много она для меня значит.

Я пока не выхожу. Не хочу. Я просто остаюсь внутри нее, позволяя нашим сердцам замедлиться в унисон, мое тело обнимает ее, и я чувствую, что никогда не захочу быть где-то еще.

Потому что я не захочу.

Не после этого.

Никогда больше.





35. Мэйси


Я проснулась от ощущения солнечного света на щеке и тяжести его руки, закинутой мне на талию.

Его грудь прижата к моей спине, одна нога переплетена с моей, словно он не мог перестать касаться меня даже во сне. Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Его лицо мягкое и умиротворенное – таким оно никогда не бывает во время бодрствования. Его губы слегка приоткрыты, ресницы касаются щек, и я не могу сдержать улыбку.

Я все еще парю в облаках после того, что произошло прошлой ночью, окутанная туманным сиянием всего, что он шептал, всего, что мы делали, всего, что я чувствовала.

Я не думала, что у меня может быть что-то подобное.

Я снова закрываю глаза и мягко улыбаюсь в подушку, чувствуя... наполненность. Словно частичка меня, о нехватке которой я даже не подозревала, наконец-то встала на свое место.

Я чувствую, как он зашевелился, и перевожу на него взгляд.

— М-м, — бормочет он, его голос охрип после сна. — Ты все еще здесь.

Я приподнимаю бровь и смеюсь.

— И тебе доброе утро.

Остин утыкается носом в мои волосы.

— Я не в том смысле. Просто... я счастлив.

Его ладонь сжимает мою талию, и он придвигается ближе, плотно прижимаясь всем телом к моему. Я чувствую его член внизу живота.

Он тихо стонет и целует мое плечо.

— Прости, — бормочет он. — Утренний стояк. Биология. Я не могу это контролировать.

Я смеюсь, все еще полусонная и окончательно опьяненная им.

— Все нормально.

Он снова целует меня в плечо, на этот раз нежнее.

— У тебя там ничего не болит?

— Немного, — признаюсь я едва слышным шепотом.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной глазами.

— Было слишком?

— Нет, — быстро говорю я. — Просто... в новинку.

Он изучает меня долгую секунду, глаза мягкие. Его палец выводит медленные круги у меня на боку.

— Ты в порядке?

Я киваю, горло сжимается.

— Да.

— Хорошо. — Он наклоняется и целует меня, медленно и тепло. — Если хочешь, чтобы я заткнулся на эту тему, я заткнусь. Я просто… мне не все равно.

— Я знаю, — отвечаю я, не в силах перестать улыбаться.

Он переворачивает меня на спину и нависает надо мной на одной руке, простыня опасно низко сползает с его бедер.

— Можно мне поцеловать тебя еще немного?

Я киваю, мое сердце делает сальто, когда он наклоняется и прижимается своими губами к моим.

Его рот лениво движется, по-моему. Я запускаю пальцы в его волосы на затылке, позволяя себе раствориться в кровати, в нем, в этом чувстве, которое, как я думала, мне никогда не суждено испытать.

Его рука скользит под простыней, проходя по бедру, талии, впадинке прямо под ребрами. Моя кожа покалывает везде, где он касается.

Он стонет мне в губы.

— Ты меня убьешь, Мэйси.

— Ты говорил это прошлой ночью, — дразню я.

— И тогда я тоже не врал. — Он целует меня в уголок рта, затем в линию челюсти. — Мне нужно в душ, иначе я совершу какую-нибудь большую глупость.

— Это глупо, если я тоже этого хочу? — спрашиваю я, закусывая нижнюю губу.

Он стонет, его взгляд впивается в меня.

— Не говори так, если не имеешь это в виду.

Я немного улыбаюсь.

— Я имею это в виду.

Он снова целует меня, медля, затем скатывается с кровати и направляется в ванную.

— Не уходи, — бросает он через плечо. — Я свожу тебя куда-нибудь после этого.

Мое сердце запинается, и я сажусь, прижимая простыню к обнаженной груди.

— Что?

— На свидание, Мэйси. — Он оглядывается на меня и ухмыляется. — Не отставай, малышка. Я намерен делать все это «быть парнем» правильно.

Он подмигивает мне, прежде чем скрыться в ванной, и через секунду я слышу шум воды. Я падаю обратно на кровать, щеки болят от того, что я слишком много улыбаюсь.

Свидание.

Всего несколько месяцев назад у меня вообще никого не было, только анонимный номер в телефоне – незнакомец, который каким-то образом помогал мне пережить ночи, когда я чувствовала себя совершенно одинокой.

А сейчас…

Сейчас у меня есть две лучшие подруги, которые приходят на помощь без того, чтобы я просила. У меня есть общий чат, где я действительно смеюсь. У меня есть люди, которые хотят, чтобы я была рядом.

У меня есть он.

Мой взгляд падает на телефон на тумбочке.

Я тянусь к нему, прокручивая ленту по привычке, и вижу сообщение от Изабеллы.

ИЗАБЕЛЛА:

Хочешь выпить кофе перед тренировкой?

Я слегка улыбаюсь, набирая ответ, но мой палец медлит, прежде чем закрыть приложение.

Потому что прямо над нашим чатом я вижу его имя.

Шестой.

Я не открывала этот чат неделями. Но сейчас мой палец зависает над ним – и нажимает.

Переписка открывается, и вот они. Все старые сообщения. Шутки посреди ночи, мягкие вопросы о том, как я, то, как он всегда знал, что сказать, чтобы успокоить меня, когда я была на грани срыва. В груди теснит.

Он так и не ответил на то мое последнее сообщение.

Что логично. Я просила его не отвечать.

Это было правильно. Здорово. Но глядя на пустой экран сейчас, все, о чем я могу думать – это о том, насколько не пустым он казался раньше.

Он видел меня. Задолго до того, как это сделал кто-то другой.

И да, возможно, мы были просто словами на экране. Но эти слова составляли мне компанию, когда больше нечему было. Они давали мне что-то, чего я ждала с нетерпением. Они помогали мне держаться.

Я тяжело сглатываю, на секунду прижимая телефон к груди, прежде чем заблокировать его.

Я ни на секунду не жалею о том, что выбрала Остина.

Но какая-то маленькая часть меня все еще скучает по парню, который помогал мне чувствовать себя чуть менее невидимой.

И поэтому я набираю сообщение.

Я:

Я не знаю, прочитаешь ли ты это когда-нибудь, но я хотела сказать спасибо за каждое сообщение. За каждое признание. Ты помог мне больше, чем ты думаешь. Мне не хватает нашего общения, но я понимаю, почему ты не отвечаешь. Я просто хотела сказать тебе... что я встретила кое-кого. Его зовут Остин, и я очень счастлива. Думаю, он бы тебе понравился.

Отправить.

В ту секунду, когда мой палец касается экрана, что-то меняется. Я медленно выдыхаю, словно только что отпустила что-то, за что держалась, сама того не осознавая.

Я кладу телефон рядом с собой на кровать и откидываюсь на подушки Остина. Щеки болят от улыбки.

И тут краем глаза я замечаю какое-то свечение и перевожу взгляд.

Телефон Остина на его тумбочке загорается, и я поначалу не придаю этому значения.

Пока не вижу превью сообщения.

И все мое тело каменеет.

Это мое сообщение. То, которое я отправила меньше тридцати секунд назад.

Оно все еще светится на его экране.

Мое сердце останавливается.

Нет.

Нет-нет-нет-нет…

Я вскакиваю, сердце колотится в груди.

Этого не может быть. Такого просто не может быть.

Я сажусь слишком резко, прижимая простыню к груди, сердце грохочет. Может, это какой-то сбой. Одинаковое имя контакта. Что угодно –что угодно – кроме того, о чем я думаю.

Но когда я встаю и пересекаю комнату, я вижу это снова. Я просто стою и пялюсь на экран, словно он может исчезнуть и доказать, что я это выдумала.

Это не…

Не может быть…

Но это так.

Черри .

Прямо здесь. Ясно как божий день.

Ошибки быть не может.

Имя контакта. Мои слова. Время отправки.

И вот так все летит кувырком.

Весь мир. Мой желудок. Мой мозг.

Потому что все это время – каждое сообщение, каждая ночь, каждая глупая личная шутка – я думала, что это кто-то другой. Какой-то безликий незнакомец, который понимал меня так, как никто другой.

Но это был не незнакомец.

Это былОстин .

Остин – это Шестой.

И он знал.

Он все это времяпрекрасно знал, кто я такая.





36. Остин


Я насвистываю.

Серьезно, я реально насвистываю.

В душе. С шампунем в волосах, мыльной пеной в глазах и без единого гребаного повода для беспокойства.

Это позорно, честно говоря. Но мне плевать. Я так счастлив. Никогда в жизни не был счастливее.

Я смываю шампунь, подставляя плечи под струи воды. Все тело ноет в самом лучшем смысле этого слова. Спина, ноги, челюсть, блять. Я улыбаюсь прямо под душем, стараясь не думать о том, как звучал ее голос, когда она шептала мое имя. Или как она выглядела обнаженной в моей постели. Или о том, как она касалась меня, будто узнавала заново и наслаждалась каждой деталью.

Мой мозг – это нарезка лучших моментов, и в каждой секунде – она.

Ее бедра, сжимающиеся вокруг моих. Ее губы, приоткрывшиеся, когда я поцеловал внутреннюю сторону ее колена. Тихое «пожалуйста », сорвавшаяся с ее губ.

Я наклоняюсь вперед, прижимаясь лбом к стене душа, широко улыбаясь.

Для парня, который в жизни много чего потерял, я хочу, чтобы именно это стало тем единственным, что я сделаю правильно.

Я выключаю воду, вытираюсь полотенцем и провожу пальцами по волосам. Я думаю только о том, как залезть обратно в кровать, обвить ее руками и расцеловать каждый сантиметр ее тела.

Я оборачиваю полотенце вокруг талии и с улыбкой вхожу в комнату.

Вот только ее там нет.

Постель все еще не заправлена, простыни смяты, на подушке осталась вмятина от ее головы, но сама она ушла.

— Мэйс? — зову я, вытирая полотенцем затылок.

Тишина.

Ладно. Может, она пошла на кухню. Или в ванную внизу.

Вот только... ее толстовки здесь тоже нет.

Как и лифчика. Или леггинсов. У двери нет ее обуви. Телефон исчез с тумбочки.

В животе все сжимается, в груди медленно разрастается тупая боль.

Я хватаю со стола свой телефон, ладони уже стали влажными, и в этот момент вижу его.

Одно новое сообщение.

Черри.

Сердце замирает. Я открываю его, и по мере чтения каждая мышца в моем теле каменеет.

Я опускаюсь на кровать, полотенце сползает, с волос все еще капает вода.

Блять.

Она знает.

Она догадалась.

Она отправила мне это сообщение, думая, что говорит с Шестым, и увидела, как загорелся мой телефон. Увидела собственные слова на моем экране и сложила пазл.

И теперь она ушла, потому что думает, что я лгал ей. Использовал ее. Играл с ней. Или придумала какую-то другую извращенную историю у себя в голове.

Потому что я ей не сказал. Я просто позволял ей говорить дальше, открываться мне, доверять мне, даже после того, как она сидела прямо передо мной и рассказывала о Шестом.

Она рассказала мне о нем все – обо мне же – а я не проронил ни единого гребаного слова.

Я лихорадочно одеваюсь, чувство в животе тянет вниз, как камень. Джинсы со вчерашнего вечера, наброшенное сверху толстовку. Пальцы путаются в кнопках, пока я пытаюсь печатать, хотя перед глазами все плывет.

Я:

Мне так чертовски жаль. Пожалуйста, поговори со мной.

Уведомления о прочтении нет.

Я:

Я не хотел ничего скрывать от тебя. Я собирался сказать. Клянусь. Я просто…

Я останавливаюсь. Мои пальцы зависают над экраном.

Что, блять, я вообще могу сказать?

Что я испугался? Что влюбился в нее дважды – сначала через экран, а потом вживую – и не знал, как совместить эти два образа?

Никакие оправдания не кажутся достаточными.

Но мне нужно это как-то исправить, пока не стало слишком поздно.

Я хватаю ключи, натягиваю кроссовки и бегу вниз по лестнице.

Райан поднимает голову от миски с хлопьями, когда видит меня.

— Эй, ты куда…

Я даже не останавливаюсь, чтобы ответить, и вылетаю за дверь.

Я не позволю ей уйти с мыслью, что все это было не по-настоящему.

Ведь это самое настоящее из всего, что когда-либо было в моей жизни.

Сначала я думаю, что она не откроет дверь. Пошлет меня к черту, скажет, что не хочет меня видеть, и я останусь сидеть на грязном ковролине в коридоре у ее комнаты, потому что не захочу быть ни в одном месте в мире, где нет ее. Потому что я хочу во всем разобраться. Потому что я хочу ее.

Но когда она не отвечает, я выдыхаю и стучу снова.

— Ну же, Мэйси. Пожалуйста. Просто... дай мне поговорить с тобой.

Через несколько секунд дверь распахивается – и мое сердце, блять, останавливается.

Она стоит там в огромной толстовке – моей, кажется – рукава закатаны до предплечий, будто она нервничала. Ее волосы скручены в небрежный пучок, пряди падают на лицо. А ее глаза – Иисус. Красные и опухшие. Такие, будто она плакала часами. Или, может, вообще не переставала.

Это бьет мне прямо в грудь. С такой силой, что вышибает дух.

Потому что это сделал я.

Я довел ее до такого состояния.

И что хуже всего? Я даже не хотел этого. Не знал, что способен на такое.

Она просто смотрит на меня. Словно пытается решить, не захлопнуть ли дверь прямо перед моим носом.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она наконец.

Не зло. Не холодно. Просто... устало. Будто она держится на волоске и молится, чтобы я его не перерезал.

Я прочищаю горло, пытаясь успокоить пульс. Он все еще зашкаливает после бега сюда. И от того, как у меня все внутри оборвалось, когда на телефоне всплыло ее имя и я понял, что именно она увидела. Что она теперь знает.

— Ты знаешь, почему я здесь. — Мой голос звучит так, будто его протащили по гравию.

Она скрещивает руки на груди.

— Ты Шестой.

Слова режут меня насквозь.

Я киваю. Нет смысла даже пытаться притворяться. Я представлял этот момент сотни раз. Первый раз, когда я встречу Черри, наконец увижу ее лицо, услышу, как она произносит мое имя. Я просто никогда не думал, что это будет так больно.

— А ты Черри, — тихо говорю я.

Она вздрагивает и зажмуривается, будто эти слова ранят сильнее, чем она ожидала. Может, так и есть. Может, услышав это вслух, она осознала, насколько все реально.

Я делаю осторожный шаг вперед.

Она отступает назад.

Блять.

— Ты позволял мне рассказывать тебе о тебе же, — говорит она хрупким голосом, не отрывая взгляда от пола.

Я киваю, сглатывая ком в горле.

— Ты позволял мне скучать по тебе, — добавляет она, все еще избегая моего взгляда. — И ты просто... молчал.

Мои пальцы подергиваются, я отчаянно хочу что-то сделать.

— Я не знал как, — признаюсь я охрипшим голосом.

— Это не оправдание.

— Я знаю.

Потому что, какого хрена я еще могу сказать?

Она права.

И нет такого оправдания, которое могло бы все исправить.

Между нами повисает тишина. Мой взгляд цепляется за выбившиеся пряди волос, вьющиеся у ее лица, и все, чего я хочу – до чертиков хочу – это протянуть руку и заправить их ей за ухо. Просто коснуться ее. Дать ей понять, что я здесь. Что я никуда не уйду.

Но я не двигаюсь.

Потому что сейчас она выглядит так, будто сломается, если я подойду слишком близко.

Она качает головой и делает еще шаг назад.

— Поговори со мной, веснушка, — шепчу я, и прозвище вылетает прежде, чем я успеваю себя остановить. — Пожалуйста.

— Как... — начинает она и замолкает. Часто моргает, тяжело сглатывает. — Откуда мне знать, что все это по-настоящему?

Ее вопрос бьет меня под дых.

— Что?

Она наконец поднимает взгляд, всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание.

— Откуда мне знать, что ты влюбился в Черри... а потом просто смирился со мной, когда узнал, что это я? — шепчет она.

Ее голос маленький, разбитый, будто эти слова вырываются наружу.

— Откуда мне знать, что это не просто чувство долга? Потому что тебе стало меня жалко. Потому что ты узнал обо мне то, чего я никогда не говорила никому другому.

Я замираю, оглушенный тишиной, а в груди разливается острая боль. Вот оно – то, чего она всегда боялась, даже когда улыбалась, отвечала на мои поцелуи и впускала меня в свою жизнь. Дело не только в моем секрете; это страх, что ее недостаточно, что никто не может по-настоящему захотеть ее, если увидит настоящую. Что я мог полюбить ее только в том случае, если сначала полюбил ее образ.

Я снова делаю шаг вперед.

— Мэйси, — зову я, но она не смотрит на меня. — Эй, — говорю я мягко, — посмотри на меня.

Медленно она поднимает голову, и блять, она выглядит душераздирающе хрупкой – розовые, заплаканные глаза, пятнистые щеки – и все равно она самое прекрасное, что я когда-либо видел.

В груди теснит, словно ее сдавили прессом. Я гадаю, как она может не видеть, что значит для меня, как может не знать, что она со мной делает.

— Я не знал, — шепчу я. — До того вечера после чемпионата.

Ее брови хмурятся в замешательстве, и я объясняю:

— Изабелла сказала мне на вечеринке, что тебе нравится кто-то другой, и, честно говоря, у меня перед глазами все потемнело. Я безумно ревновал, Мэйси. Я даже сначала не понял почему. Просто было чувство, будто мне в груди дыру пробили.

Она все еще смотрит, застывшая.

— А потом она сказала мне имя, — тихо говорю я. — Мое имя.

Руки Мэйси бессильно опускаются, пальцы подергиваются, будто она не знает, куда их деть. Все ее тело замирает, кроме глаз – широко распахнутых, блестящих и таких хрупких, будто они вот-вот разлетятся вдребезги.

— Я влюбился в тебя дважды, — говорю я ей, подходя ближе, достаточно близко, чтобы коснуться ее, если она позволит. — Первый раз, когда ты была просто анонимным именем на экране. Человеком, который заставлял меня смеяться, когда все было дерьмово, который видел меня, когда никто другой не замечал.

Я тяжело сглатываю.

— А второй раз... — Мой голос срывается. — Второй раз был в библиотеке. Когда ты закатывала глаза, глядя на меня, когда приходила помогать мне с учебой, хотя я был придурком, который этого не заслуживал.

Она качает головой, ее голос звучит глухо и надтреснуто.

— Ты не придурок.

Слеза скатывается по ее щеке, и я, не раздумывая, тянусь к ней и прижимаюсь губами, слизывая ее.

— Я должен был сказать тебе в ту же секунду, как догадался, — говорю я, осторожно обхватывая ее лицо ладонями. — Я знаю это. Но мне было страшно. Страшно, что я потеряю тебя. Что я все проебу прежде, чем у меня появится шанс стать твоим.

Я качаю головой, отчаянно желая высказать все.

— Но Мэйси... узнать, что это ты? Что ты и есть Черри? Это был лучший момент в моей жизни.

Она издает тихий, надломленный звук, и это пробивает меня насквозь.

— Я уже влюбился в вас обеих. А потом понял... что это всегда была ты. Каждое сообщение, каждая ночь, когда я не мог дождаться разговора, каждый секрет, каждое ночное нытье – это все была ты.

Она смотрит на меня так, будто боится поверить, будто я исчезну, если она моргнет.

— Влюбился? — повторяет она едва слышно.

Я улыбаюсь, мое сердце колотится.

— Да, малышка. Я так сильно в тебя влюблен.

Ее дыхание перехватывает, губы дрожат.

— Я люблю тебя, Мэйси Уилсон, — говорю я с абсолютной уверенностью. — Не Черри. Не какую-то идеальную версию за экраном. А просто тебя. Девушку, которая фанатеет от таблиц Excel и все равно краснеет, когда я говорю ей, что она красивая. Девушку, которая катается так, будто рождена для этого. Которая подарила мне свое время, терпение и доверие – даже когда я этого не заслуживал.

Мое горло сжимается, но я не отвожу взгляда.

— Я полюбил тебя еще до того, как узнал, что ты моя Черри. А после полюбил еще сильнее.

Она быстро моргает, ее тело дрожит – будто она держит внутри слишком много и не знает, куда это деть.

— Ты в меня влюблен? — шепчет она, едва осмеливаясь произнести это.

Я усмехаюсь, не в силах сдержаться.

— И это все, что ты услышала?

Она издает надломленный смешок, и я наклоняюсь, мягко целуя ее в губы. Потом еще раз. Я не хочу переставать касаться ее. И не стану.

— Я люблю тебя, — повторяю я. — Люблю так сильно, что это причиняет почти физическую боль, Мэйси.

Она прикрывает глаза. Затем придвигается ближе, мы соприкасаемся лбами, ее прерывистое дыхание обжигает мою кожу.

— Я тоже тебя люблю, — шепчет она.

Клянусь, в моей жизни не было ничего лучше, чем слышать эти слова от нее. Я знаю без тени сомнения – я никогда не перестану в нее влюбляться.

Ни сейчас, никогда-либо.

Она медленно отступает, увлекая меня за руку к своей кровати.

Она поворачивается, глядя на меня своими блестящими голубыми глазами, и снова тянется ко мне, накрывая мои губы своими.

— Я не врал, — шепчу я ей в губы. — Ни в одном слове.

Она кивает, ее подбородок дрожит. Ее руки скользят под край моей толстовки. Она тянет его вверх, и я не колеблюсь – сбрасываю его и отшвыриваю в сторону. Она снова прижимается ко мне всем телом, руками, губами, будто боится, что я исчезну, если она перестанет меня чувствовать.

— Эй, — бормочу я, отстраняясь ровно настолько, чтобы поймать ее взгляд. — Нам не обязательно спешить. Я никуда не уйду.

Ее дыхание сбивается.

— Я знаю. Я просто…

Она замолкает, нет нужды договаривать. Потому что я чувствую то же самое – жгучее желание сократить расстояние, между нами, снова почувствовать все – нас. И черт, я хочу этого не меньше.

Я веду ее назад, пока ее колени не упираются в край кровати. Она садится, не прерывая зрительного контакта, дышит теперь чуть чаще.

Я опускаюсь на колени перед ней, мои ладони скользят вверх по внешней стороне ее бедер, я чувствую едва заметную дрожь в ее ногах. Она наблюдает за мной, когда я цепляю край ее шорт и стягиваю их вниз.

Она приподнимает бедра, понимая меня без слов. Затем я снимаю с нее футболку, открывая вид на мягкий изгиб живота, линию талии и самую красивую грудь, которую я когда-либо видел в своей жизни.

И я просто замираю, глядя на нее.

Она настолько невероятно красива, что на нее почти больно смотреть. Теперь я понимаю, почему мужчины когда-то высекали женщин из камня. Дело было не в искусстве – а в попытке удержать то, чего ты, как знаешь, никогда не будешь достоин.

Потому что, когда что-то настолько прекрасно, все, что тебе остается – попытаться это сохранить. Засвидетельствовать. Поклоняться этому. Я мог бы смотреть на нее вечно, и все равно мне было бы мало.

Мэйси краснеет под моим взглядом, ее руки дергаются, будто она хочет прикрыться. Но я качаю головой и наклоняюсь, целуя внутреннюю сторону ее бедра. Потом второе. Потом место чуть ниже пупка.

— Ты прекрасна, — шепчу я, и у нее перехватывает дыхание. Я покрываю поцелуями ее тело, начиная с мягкого живота, целуя каждую ее великолепную растяжку. — Ты идеальна, — шепчу я, проводя губами по ребрам, выше, к основанию груди, а затем запечатлеваю мягкий поцелуй там, где бьется ее сердце. — Ты – все, чего я когда-либо хотел.

Я укладываю ее на кровать, обхватывая ее щеку ладонью, и когда я накрываю ее рот своим, этот поцелуй получается мягким, глубоким и полным всего того, что я не умею выразить словами.

Она обвивает руками мои плечи, тянет меня вниз, я чувствую, как она шевелится подо мной, тянется за чем-то в своей тумбочке.

Она без слов вкладывает мне в руку фольгированный квадратик.

Я замираю лишь на секунду, чтобы разорвать упаковку, и мои руки слегка дрожат, пока я надеваю его.

А затем я вхожу в нее одним медленным толчком, и все остальное перестает существовать.

У нее перехватывает дыхание. Глаза прикрываются. Я прижимаюсь своим лбом к ее, и мы оба просто дышим секунду. Просто чувствуем.

У меня и раньше было много секса – больше, чем, наверное, стоит признавать. Это всегда было весело. Немного безрассудно. Если честно, это было своего рода хобби.

Но это?

Это не хобби.

Это нечтосвященное.





37. Мэйси


Он негромко и хрипло ругается мне в губы, когда выходит из меня. Его рука скользит вверх, обхватывая мой затылок, и он мягко целует меня во время оргазма, пропуская пальцы сквозь мои волосы. Он тихо стонет, когда его рука натыкается на плюшевого утенка, затерявшегося в простынях.

Он отпихивает ее в сторону, все еще пытаясь отдышаться.

— Простите за то, что вам только что пришлось увидеть, мистер Крякстер, — бормочет он, качая головой.

Я тихо смеюсь, вытягивая руку, чтобы снова пристроить утку рядом с собой.

— Мы нанесли ему тяжелую травму.

Он наклоняется к моим губам с ухмылкой.

— Да, бедняге после такого понадобится терапия.

Он перекатывается на бок рядом со мной, увлекая меня за собой так, что наши конечности переплетаются под одеялом. Его рука привычным жестом обвивает мою талию, притягивая меня к груди.

— До сих пор не могу поверить, что это был ты, — говорю я, проводя большим пальцем по пульсирующей жилке на его запястье.

Его глаза распахиваются.

— Думаешь, я могу в это поверить?

Я немного приподнимаю голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Но ты ведь знал, — шепчу я.

— Не сразу. Только после того, как Изабелла назвала мне имя парня, с которым ты общалась.

Мое сердце замирает на секунду.

— Твое имя.

Он кивает, мягко сжимая мою руку.

— Мое имя.

Он подносит наши руки к своим губам, медленно целуя каждую костяшку пальцев. Один. Два. Три мягких поцелуя.

— Так, — бормочет он с кривой усмешкой, — теперь, когда я знаю, что это ты... почему Черри?

Я стону и прячу лицо в изгибе его шеи.

— Это глупо.

Он смеется.

— Попробуй меня удивить.

— Я запаниковала, — признаюсь я. — Ты спросил мое имя, и я не знала, что ответить. Я оглядела свою комнату, и взгляд упал на мой вишневый бальзам.

Он смеется, и его грудь содрогается под моей головой.

— Заткнись, — бормочу я, пытаясь зарыться под одеяло.

Он стягивает его обратно и ухмыляется мне.

— Мне нравится. Это очень в твоем стиле. Сладкая, вкусная и самый сексуальный фрукт на свете.

Я сверлю его взглядом.

— Не делай вид, что твое имя было лучше. Шестой?

— Мое было просто охеренным, — заявляет он, выпячивая грудь. — Шестой, как шестиструнная гитара, малышка.

Я моргаю на него.

— Ого. Я даже не провела параллель.

Он смеется, касаясь своим носом моего.

— Я думал, ты сообразительнее, веснушка.

Я закатываю глаза.

— Ты был последним человеком, о ком я могла подумать.

Его смех стихает, и он проводит ладонью по моей щеке.

— Ты была разочарована? — спрашивает он. — Когда узнала, что это я.

Я долго смотрю на него, а затем качаю головой.

— Нет.

Его взгляд смягчается, и он облегченно расслабляет плечи.

— Шестой был... ты был рядом, когда никого больше не было. Когда я чувствовала себя одинокой, когда мне не к кому было пойти... у меня был ты. Но потом я начала влюбляться в тебя и в Шестого одновременно, и... — я качаю головой. — Я начала чувствовать вину, когда у нас все стало серьезно, потому что я не хотела терять ту связь, которая у нас была, пусть даже только через экран.

Его большой палец гладит меня по скуле, и я поднимаю на него глаза.

— Узнать, что это ты, было странно и неожиданно. — Он слегка напрягается. — Но в то же время это был лучший момент в моей жизни, потому что два человека, в которых я влюбилась, оказались прямо здесь, передо мной, и мне не пришлось выбирать. Я могла получить обоих. — Я кладу руку ему на грудь, прямо над сердцем. — Я могла получить тебя.

Он гладит меня пальцем по щеке, наклоняется и целует.

— Я чувствовал себя таким виноватым, блять, — шепчет он мне в губы. — Потому что я хотел вас обеих. Я хотел слов Черри. И я хотел тебя. Я не знал, что это один и тот же человек. — Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. — Я не знал, что ты была прямо здесь, блять. — Он обхватывает мое лицо, его пальцы касаются кожи прямо под челюстью. — Ты была прямо здесь, — повторяет он, словно все еще не может в это поверить.

Он вздыхает, проводя рукой по волосам.

— Как я, черт возьми, не замечал тебя раньше? — бормочет он, скорее самому себе.

Я натягиваю одеяло повыше.

— Никто не замечал. Я была невидимкой.

Он хмурится, будто эти слова причиняют ему физическую боль.

— Я должен был заметить тебя, — говорит он, в его глазах боль. — Я должен был увидеть тебя. Я должен был упасть на колени в ту же секунду, как ты вошла в аудиторию на первом курсе, и умолять тебя полюбить меня.

У меня в животе порхают бабочки от его слов.

Он убирает прядь волос с моей щеки, его палец задерживается там.

— Ты появилась из ниоткуда, — говорит он, качая головой. — Я никак не мог этого предвидеть. Ты – то, чего я меньше всего ожидал, и самое лучшее, что со мной случалось. — Он улыбается, и от того, как он смотрит на меня, дыхание в груди перехватывает. — Ты – все то, о чем я даже не знал, что хочу этого.

Я быстро моргаю, борясь с жжением за глазами.

— Спасибо тебе, — говорит он, и говорит это так, будто это самая важная вещь в мире, — за то, что согласилась стать моим репетитором.

Я улыбаюсь, чувствуя, как дрожит моя нижняя губа.

— Спасибо тебе за то, что любишь меня.

Его улыбка становится шире.

— Это самое легкое из всего, что я делал в жизни.

Минуту мы просто лежим, обнимая друг друга, переплетясь ногами под простыней, его рука покоится на моих ребрах.

— Хочешь позавтракать? — спрашивает он наконец.

— Хотела бы, — отвечаю я. — Но мне скоро нужно быть на катке.

Он стонет.

— Подготовка к региональным?

— Ага, — вздыхаю я. — Тренер заставила меня снова сменить последовательность шагов.

Он немного отстраняется, его палец гладит мою тазовую кость.

— Твоя мама приедет завтра? — спрашивает он.

Я замираю.

Я замираю. Наступает тишина. Я могла бы солгать. Могла бы сказать «может быть» или «думаю, да» или «она постарается», но я этого не делаю. В том, как он на меня смотрит, есть что-то такое, что заставляет правду саму вырываться наружу.

— Нет, — говорю я. — Не приедет.

Выражение лица Остина меняется, он хмурится, будто пытается придумать, как это исправить.

— Я приглашаю ее каждый год, — говорю я, не отрывая взгляда от края одеяла, между нами. Я провожу пальцем по кайме, снова и снова, мне нужно за что-то держаться. — Каждый божий год. И у нее всегда находится причина не приезжать. Говорит, что занята, или время неподходящее, или не может отпроситься с работы.

Остин шевелится рядом со мной. Я чувствую это движение, но не смотрю на него. Я не готова увидеть то, что сейчас в его глазах.

— Она не была ни на одном моем выступлении, — тихо говорю я. — С тех пор как я была ребенком.

Его губы кривятся в печальной складке, большой палец гладит мое запястье там, где он все еще держит мою руку.

— Мэйси...

— Все нормально, — быстро говорю я. — Я привыкла.

Но это не так. Не совсем.

Потому что я все равно пытаюсь. Каждый год. Я все равно отправляю приглашения. Присылаю подробности. Проверяю цены на билеты и отели – на всякий случай, вдруг она передумает. Я выбираю места так, чтобы ей было не слишком далеко добираться. Я переживаю, не покажется ли ей дресс-код слишком строгим, музыка слишком громкой, а каток слишком холодным.

Я стараюсь сделать так, чтобы ей было легко приехать. Я все еще надеюсь, что она появится.

Но она никогда не приезжает.

Я сильно моргаю. Мое горло горит. Я ненавижу, что меня это все еще задевает.

Остин тянется ко мне, притягивая меня к своей груди – будто делал это сотни раз раньше. Его руки обхватывают меня, одна рука защитно ложится мне на затылок.

— Мне жаль, малышка, — бормочет он мне в волосы. — Это полное дерьмо.

Я киваю. Одна слеза все равно скатывается, и я рада, что он держит меня так крепко, что мне не нужно на него смотреть.

— Это не такая уж большая проблема, — мямлю я.

— Нет, это большая проблема, — твердо говорит он.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы приподнять мой подбородок пальцами; его глаза горят решимостью и чем-то таким, от чего у меня щемит в груди.

— Ты звезда на этом льду, Мэйси. И она это пропускает.

Это окончательно меня ломает. Мой смех обрывается на середине.

— Перестань говорить приятные вещи, иначе я разрыдаюсь.

Он не останавливается. Вместо этого он притягивает меня еще ближе, снова обхватывает обеими руками и прижимается лицом к моему плечу.

— Я буду там, — говорит он, прижимаясь губами к моей коже. — В первом ряду. Буду орать твое имя. И, скорее всего, позорить тебя.

Я прячу лицо у него на шее, улыбаясь от тепла его кожи.

— Тебя вышвырнут оттуда.

— Оно того стоит, — говорит он, и я чувствую его улыбку у своего виска. — Я буду самым громким парнем на катке. Буду все записывать. Завалю групповой чат сообщениями. Буду твоим главным фанатом.

Я отстраняюсь достаточно, чтобы посмотреть на него.

— Остин.

— Что? — спрашивает он с видом человека, который крайне собой доволен. — Важно показать, что я здесь, чтобы поддержать свою девочку.

Я со смехом выдыхаю.

— Ты сумасшедший.

Он только ухмыляется.

— И все же ты меня любишь.

— Да, — говорю я, и мои губы расплываются в улыбке, когда я смотрю в его нежные ореховые глаза. — Действительно люблю.

Все его лицо смягчается. Он расплывается в улыбке, его рука скользит в мои волосы, и он снова целует меня, словно отвечая мне «я тоже» без слов.

Клянусь, я могла бы утонуть в том, как он меня касается.

И я была бы совершенно не против.





38. Остин


Мое сердце не переставало колотиться с тех пор, как мы припарковались. Я пытаюсь вести себя непринужденно – правда, пытаюсь, – но за последние пять минут я вставал трижды только для того, чтобы снова сесть. Логан уже пригрозил приклеить меня скотчем к трибуне, если я не успокоюсь.

— Роудс, — говорит он, балансируя комично большой чашкой кофе в одной руке и толкая меня локтем в бок другой. — Ты своим взглядом сейчас дыру в катке прожжешь.

— Ничего не могу с собой поделать, — бормочу я, выстукивая пальцами по джинсам тревожный ритм. — Она сегодня выступает.

— Да неужели, — добавляет Райан, сидящий рядом со мной, натянув рукава толстовки на ладони. — Мы все в курсе. Ты сказал об этом сколько – тридцать семь раз?

— Тридцать восемь, — с каменным лицом поправляет Нейтан за нашими спинами.

Коул просто скрещивает руки и смотрит вперед, щелкая жвачкой.

— Если ты грохнешься в обморок, даже не надейся, что я тебя потащу.

— Не придется, — отвечаю я, отмахиваясь от них. Но, честно говоря, не уверен, что мне удается кого-то обмануть.

Мы заняли половину сектора. Небольшая армия хоккеистов, их девушек и друзей – все здесь, чтобы сорвать голос ради девчонки, в которую я каким-то образом влюбился, сам того не ожидая.

Голос диктора гремит над ареной, приглашая фигуристов на разминку. Я наблюдаю, как участники затягивают шнурки, разминаются у бортов и нервно постукивают лезвиями по льду.

— Она следующая, — говорит Аврора через плечо, ухмыляясь. — Готов опозориться перед всеми?

Я почти не слышу ее. Мои глаза уже прикованы к катку в поисках Мэйси.

Я замираю, когда наконец замечаю ее. Она выходит на лед так, будто всегда там и была. Мир вокруг становится тише. Чуть медленнее. На ней платье с розовым градиентом, облегающее талию и расходящееся складками на бедрах. Оно колышется словно жидкость при каждом ее движении.

Она скользит к центру катка, оглядывая толпу, словно ищет кого-то.

Меня.

Я снова вскакиваю, складываю ладони рупором и кричу:

— У тебя все получится, Мэйси!

Она резко поворачивает голову в мою сторону, наши взгляды встречаются, и она расплывается в улыбке.

Я чувствую это в груди. Будто солнечный свет пробился сквозь тучи.

Голос диктора прорезает воздух, называя ее имя.

Она удерживает мой взгляд еще мгновение, а затем замирает в начальной позе под первые звуки «Rewrite the Stars».

И я перестаю дышать.

Я наклоняюсь вперед, сердце колотится где-то в горле. Я смотрю, как она начинает программу, о которой столько говорила, которую изучала и репетировала. Каждое движение медленное и точное, идеально попадающее в первые ноты музыки.

Я так сосредоточен на ней, что почти пропускаю женщину, которая появляется в поле моего зрения.

Она садится рядом со мной, кладя на колени дорогую на вид сумочку. Каштановые волосы аккуратно уложены, элегантное пальто. Старше. Сдержанная. Она пристально наблюдает за Мэйси, словно пытаясь запомнить каждое движение.

Я бросаю взгляд в сторону. Она замечает, ловит мой взгляд.

— Вы ее знаете? — спрашивает она, кивая в сторону катка.

Я сглатываю.

— Да. Это моя девушка.

Выражение ее лица меняется – что-то промелькнуло в нем так быстро, что я едва успел заметить.

— Я ее мать.

У меня внутри все проваливается прямо сквозь трибуны.

О, блять.

Это она. Мать, которая никогда не приходит. Та самая, которая, по словам Мэйси, не видела ее выступлений с самого детства. Та, которую она в этот раз даже не пригласила, потому что не могла вынести очередного разочарования.

— Вы... ? — я моргаю. — Вы мама Мэйси?

Она медленно кивает, все еще глядя на лед.

— Я не планировала приезжать. Но кто-то прислал мне сообщение. Мне сказали, что я буду жалеть, если не приду. Что она творит там настоящее волшебство.

Мое горло сжимается.

— Это был я, — тихо говорю я. — Я отправил.

Теперь она поворачивается ко мне всем корпусом, приподнимая брови.

— Есть какая-то причина, почему вы это сделали?

Я снова смотрю на лед. Мэйси на льду. Она поднимает руки, затем все ее тело изгибается в движении – элегантно, уверенно, будто рассказывает историю, которую я никогда не слышал, но внезапно знаю наизусть.

— Потому что я люблю ее, — говорю я. — И она заслуживает быть увиденной.

Ее мать долго смотрит на меня, а затем снова переключает внимание на каток.

Мэйси скользит так, будто танцует с самой музыкой. Будто ее тело знает ритм лучше колонок. Каждый прыжок приземляется идеально. Каждое вращение висит в воздухе чуть дольше, чем должно.

Я слышу, как толпа коллективно вдыхает.

Она безупречна. У меня нет другого слова для этого. Каждое вращение, каждый шаг, каждый легкий взмах кисти кажутся отлитыми в золоте. Я вижу, как она дышит в переходах между элементами, чувствую эмоции, изливающиеся из нее по мере того, как нарастает музыка.

Когда наступает финальная последовательность, она делает глубокий вдох, вскидывает руки и чисто выполняет тройной тулуп. Трибуны встают, приветствуя ее криками, когда она останавливается.

Я вскакиваю со своего места, хлопаю, свищу и создаю весь тот чертов шум, который обещал ей устроить.

— Это моя девочка! — ору я.

Ее мама всхлипывает рядом со мной, вытирая один глаз.

— Она всегда любила кататься, — бормочет она. — Тренировалась на улице. На тротуаре. Дома на кухонной плитке в носках. Я думала, это просто увлечение. — Она замолкает. — Мне следовало приехать раньше.

Я ничего не отвечаю. Не знаю, что сказать. В груди нарастает давление, тянущее и ноющее. Не из-за нее. А из-за Мэйси. Потому что я знаю, как много этот момент будет для нее значить.

Мэйси медленно поднимает руки и делает небольшой изящный поклон в сторону зрителей. Ее взгляд мечется по трибунам, ища кого-то, и наконец останавливается на матери.

Лицо ее матери смягчается, губы дрожат.

Голос диктора прорезает шум, объявляя оценки. Технические элементы, компоненты программы. Высокие баллы, подтверждающие то, что мы все только что видели. Она справилась, именно так, как я и знал.

Плечи Мэйси расслабляются, на губах появляется застенчивая улыбка. Она сходит со льда и направляется к бортику, где ее ждет тренер, негромко хлопая.

Ее мать на мгновение ловит мой взгляд, но ничего не говорит. В этом нет нужды. Я точно знаю, о чем она думает. Она благодарна за то, что я заставил ее прийти и увидеть выступление дочери.

Я еще раз смотрю в глаза ее матери и киваю.

Мэйси заслужила это. Она заслужила, чтобы здесь был кто-то, кто ее видит.

Я просто рад, что теперь это наконец произошло.





39. Мэйси


В тот момент, когда я выхожу со льда, мир начинает кружиться.

И дело не в программе – я выполняла ее тысячу раз. Все дело в приливе адреналина, жаре под кожей и бешеном стуке сердца, который до сих пор не унялся.

Голова идет кругом от мысли о лице, которое я увидела на трибунах, лице, которое я и не надеялась там увидеть.

Моя мама здесь. Она действительно пришла.

На мгновение сознание колеблется. Кажется, будто я это выдумала, как делала в детстве, всматриваясь в трибуны и отчаянно пытаясь найти ее среди незнакомцев. Может, я создала ее образ, чтобы выжить в тишине, которую она оставила после себя. Но нет, она была там. Прямо там. Рядом с моим парнем.

Тренер отводит меня в сторону, хлопает по плечу и кивает.

— Ты сделала это, Мэйси. Твой тройной тулуп был четким. Одно из твоих сильнейших катаний.

Я киваю, задыхаясь, все еще сжимая полотенце, которое она мне протянула. Платье липнет к спине, пайетки поблескивают под светом прожекторов. Я сажусь на скамью в зоне ожидания оценок, тело гудит, а глаза прикованы к табло, где начинают мелькать цифры.

Личный рекорд.

Толпа снова взрывается аплодисментами, но все это превращается в фоновый шум.

Когда следующий фигурист выходит на лед, я замечаю краем глаза движение и вижу маму, медленно спускающуюся по трибунам.

Она замирает у ограждения всего в паре футов от меня, и на секунду я забываю, как дышать.

В ней все идеально – наряд, осанка, волосы, гладко уложенные в пучок, ни одна прядь не выбилась. Но ее глаза... Ее глаза покраснели. Блестят. Словно она плакала.

— Мэйси, — произносит она тонким голосом.

Я смотрю на нее, мое сердце застряло где-то в горле.

— Ты правда приехала.

Она кивает, часто моргая, будто старается не сорваться.

— Ты была... — Ее голос прерывается. — Ты была прекрасна там, на льду.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.

— Все... нормально.

— Нет. — Ее голос звучит твердо, но мягко. — Это было больше, чем нормально. Я... — Она тяжело сглатывает, голос срывается. — Мне жаль, что мне потребовалось столько времени, чтобы увидеть это самой.

Я смотрю на стену позади нее, делая вид, что не чувствую тяжести в груди.

— Нет никаких оправданий тому, что я пропустила все прошлые выступления. Я просто... я хотела бы быть там.

Я не могу встретиться с ней взглядом.

— Я приглашала тебя каждый раз.

— Я знаю.

— Я присылала тебе ссылки. Искала соревнования рядом с твоей работой. Говорила, что оплачу бензин.

— Я знаю, милая.

Наконец я поднимаю на нее взгляд. Ее руки, сжимающие сумочку, дрожат, костяшки пальцев побелели.

— Почему сейчас? — спрашиваю я, удивляясь, почему она вдруг решила приехать.

Она поджимает губы и выдыхает.

— Мне пришло сообщение от парня по имени Остин.

Мое дыхание перехватывает.

— Он сказал, что ты больше никогда не попросишь меня прийти, но что ты заслуживаешь того, чтобы кто-то был рядом. Что ты очень много работала. Что ты сияешь на льду. И что ты никогда этого не скажешь, но все еще надеешься, что я приду.

Я прижимаю руку к груди, чувствуя под ладонью биение сердца.

— Он сказал тебе это?

Она медленно кивает.

— Это было не длинное сообщение. Но его было достаточно, чтобы мне стало стыдно за то, что меня не было раньше.

Мой рот открывается, но слова не приходят.

Остин.

Он это устроил. Он связался с ней.

— О боже, — шепчу я.

Я делаю судорожный вдох, обводя взглядом коридор, пока не нахожу его.

Он стоит, прислонившись к автоматам с едой. Когда наши глаза встречаются, он выпрямляется, и его губы расплываются в улыбке.

— Он очень красивый, — говорит моя мама, кивая в его сторону.

Я тихо смеюсь, поворачиваясь обратно к ней.

— Он об этом знает.

Она тихо усмехается.

— И он явно обожает тебя. Я наблюдала за ним все то время, пока ты была на льду. Он ни разу не моргнул.

Я улыбаюсь, звук ее голоса ослабляет тугой узел у меня в груди. Я делаю шаг вперед и обнимаю ее. Ее рука ложится мне на затылок, пальцы нежно перебирают волосы, и я закрываю глаза, позволяя себе на секунду просто прижаться к ней.

— Я так горжусь тобой, милая, — шепчет она.

Мое горло сжимается, глаза щиплет, но я киваю, отстраняясь.

Она смотрит мне за спину, и когда я оглядываюсь через плечо, то вижу его.

Остин стоит в нескольких футах и наблюдает за нами. Его взгляд прикован ко мне, как и всегда, будто я единственное, что он видит в переполненном зале.

Я разворачиваюсь и иду к нему, и он не ждет. Он идет мне навстречу.

— Привет, — говорит он с огромной улыбкой на лице. — Ты была потрясающей.

— Ты написал моей маме?

Его улыбка исчезает, глаза расширяются, руки взлетают вверх.

— Э-э... я отказываюсь свидетельствовать против себя.

Я тихо смеюсь. Затем приподнимаюсь на цыпочки, кладу ладонь ему на затылок и целую его.

Его руки мгновенно обхватывают мою талию, притягивая к себе, словно я нужна ему рядом.

— Тебе не обязательно было это делать, — шепчу я ему в губы.

— Я хотел, — бормочет он. — Ты заслуживаешь того, чтобы люди приходили ради тебя.

Он берет мое лицо в ладони, нежно поглаживая кожу большими пальцами. Его взгляд теплый и полон такой гордости, что это почти лишает меня сил.

— Я горжусь тобой, Мэйс. Чертовски горжусь.

Я часто моргаю, стараясь скрыть румянец, подступающий к шее.

— Перестань.

— Я серьезно, — настаивает он. — То последнее вращение? Я чуть в обморок не упал.

Я прячу лицо у него на плече, тихо смеясь.

— Ты такой драматичный.

— Ты сияла там, — говорит он. — Будто твое тело само знало, что делать. Я не мог оторвать глаза.

Мои щеки вспыхивают еще сильнее, но я не двигаюсь. Я просто вдыхаю его запах, прячась в пространстве, где чувствую себя в полной безопасности.

— Я люблю, когда ты такая, — дразнит он. — Вся смущенная и розовая. Это мой любимый вид тебя.

Я отстраняюсь и прищуриваюсь на него.

— Я тебя ненавижу.

— Нет, не ненавидишь, — усмехается он. — Ты меня любишь. И я тебя люблю. И я буду продолжать выкрикивать твое имя с трибун, пока меня не вышвырнут.

Я заливаюсь смехом, сердце переполняет такое чувство, что я не могу его сдержать.

— Ты невыносим.

— Ну да, есть такое. — Он легонько щелкает меня по носу. — Ты со мной встречаешься, так что это говорит о тебе?

Я закатываю глаза.

— У меня ужасный вкус.

— Грубиянка, — бормочет он с нахмуренным видом.

Я смеюсь и скольжу ладонью в его. Его пальцы сплетаются с моими так, будто они всегда там и были, он притягивает меня к себе, пока я не прижимаюсь к его боку – теплому, надежному и родному.

Затем он замолкает на секунду.

— Так, эм… мне теперь нужно поговорить с твоей мамой?

Я не сдерживаю смех, приподнимая бровь.

— Ты боишься моей мамы?

Он пожимает плечами, выдыхая.

— От нее исходит энергия зала суда. Такое чувство, что если я скажу что-то не то, она меня арестует.

— Да ладно тебе, — говорю я со смехом. — Все будет хорошо.

Его рука крепче сжимает мою, и мы идем к месту, где стоит мама.

Глаза Остина расширяются, и он поднимает руку в знак приветствия.

— Здравствуйте, — говорит он. — Я Остин.

— Я знаю, — отвечает она. — Мы уже общались.

— Точно. — Он выдыхает, проводя рукой по волосам. — Ну... я просто решил представиться как положено.

— Спасибо, что написали мне, — говорит она через мгновение. — Вы были правы. Мне нужно было ее увидеть. И я очень рада, что сделала это.

Остин выдыхает с облегчением.

— Я очень рада, что ты у нее есть, — добавляет она. — Ты кажешься замечательным молодым человеком.

Он смотрит вниз на меня, его глаза сияют, когда он улыбается.

— Она – лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни.

Моя грудь сжимается, и мне приходится часто моргать, чтобы не разрыдаться.

Он наклоняется, целует меня в лоб, затем в кончик носа и, наконец, в губы. Я прижимаюсь к нему, отвечая на поцелуй, потому что это и есть мой дом. Именно здесь я и должна быть.

Потому что именно так, как я всегда мечтала, и ощущается это чувство – когда тебя так держат. Когда ты нужна. Когда тебя видят. Не только он, но и она тоже. И это лучше, чем я когда-либо могла себе представить.





40. Остин


Я даже не помню дорогу домой.

Понятия не имею, как мы добрались от катка до моей подъездной дорожки.

Не смог бы сказать, по какой улице мы ехали, какая музыка играла и останавливался ли я вообще на красный свет.

Все, что я знаю – это то, что Мэйси Уилсон, девушка моих гребаных снов, сидит на пассажирском сиденье в своих легинсах и пуховике. Ее помада стерлась, на губах остался лишь намек на цвет, а я вцепился в руль до побеления костяшек, потому что, если буду смотреть на нее слишком долго, то точно разобью эту чертову машину.

Мы останавливаемся у дома, и я глушу двигатель. Секунду я просто смотрю на нее. Она моргает в ответ, ее щеки самого милого розового оттенка. Но прежде, чем она успевает что-то сказать, я выбираюсь наружу, обегаю машину и открываю дверь с ее стороны.

Я не выпускаю ее руку из своей, пока мы идем к дому. Свет на крыльце уже выключен, так как перевалило за полночь, и вокруг тишина.

Я отпираю входную дверь и толкаю ее, пропуская Мэйси вперед. Она проскальзывает мимо, и я следую за ней по пятам, закрывая дверь за собой с негромким стуком.

Я швыряю ключи куда-то на стойку, даже не глядя. Они с грохотом приземляются на что-то, явно не предназначенное для хранения ключей, но мне плевать.

Я встаю позади нее, прижимаю ладонь к ее пояснице и наклоняюсь вплотную.

— Пошли, — тихо говорю я. — Наверх.

Я веду ее по коридору, вверх по лестнице, толкаю дверь своей спальни, пропуская ее внутрь первой, прежде чем закрыть дверь за нами.

Она самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Я просто стою как идиот, глядя на нее так, будто еще не выучил каждый дюйм ее лица. А затем я медленно сокращаю расстояние между нами и подцепляю пальцем ее подбородок, заставляя поднять голову.

— Ты была просто невероятной сегодня, малышка, — говорю я.

Она издает тихий смешок.

— Ты уже это говорил.

— Да, ну. — Я пожимаю плечами. — Я имел это в виду тогда. И имею в виду сейчас.

Ее губы подергиваются, будто она борется с улыбкой, и она снова натягивает рукава свитера, пытаясь в нем исчезнуть.

— Ты совсем не умеешь принимать комплименты, знаешь об этом? — Я склоняю голову набок. — Ты каждый раз уходишь от темы.

— Я не ухожу, — бормочет она. — Просто я... наверное, все еще прихожу в себя после встречи с мамой. — Ее глаза встречаются с моими — яркие, нервные, чертовски синие — и у меня перехватывает дыхание. — Спасибо, — добавляет она. — За все.

— В любое время, малышка. — Я скольжу ладонью к ее щеке, глажу большим пальцем ее кожу. Я люблю держать ее так. Ее лицо умещается в моей ладони так, будто было создано для этого.

Мэйси тихо посмеивается.

— Кстати, ты ей понравился, — говорит она.

Мои брови поднимаются.

— Да?

— Она назвала тебя милым, — говорит она, морща нос. — Она просто не знает, какой ты иногда бываешь надоедливым, — поддразнивает она.

— Обаятельным, малышка, — говорю я, нежно касаясь своим носом ее носа. — Слово, которое ты ищешь, обаятельный.

Она закатывает глаза, но ее улыбка становится шире.

— Еще она сказала, что мне повезло. Что у меня есть кто-то вроде тебя.

Это меня останавливает. Ее голос теперь тихий. Искренний. Никаких подколок. Я провожу пальцем по ее челюсти, заставляя ее снова посмотреть на меня.

— Так и есть, — говорю я, не в силах сдержаться. — Я удачный улов.

Она фыркает, но улыбается, и от этой улыбки у меня немного подкашиваются колени.

Я усмехаюсь, кладя руки ей на бедра. Она сжимает мою футболку в кулаках и притягивает меня ближе, совсем немного, будто не до конца уверена, что ей позволено этого хотеть.

— Устала? — шепчу я, поглаживая большим пальцем изгиб ее талии.

Она качает головой.

— Ни капельки. — Ее голос прерывистый, она прикусывает розовую губу, и это меня окончательно добивает.

— Слава богу, — бормочу я, прежде чем наклониться и коснуться ее губ своими.

Я делаю шаг вперед, медленно ведя ее назад. Ее колени натыкаются на край моей кровати, и она опускается на нее без лишних слов.

Я тянусь к ее куртке и свитеру, стягивая их медленно, позволяя своим костяшкам провести по мягкой коже ее живота. Она поднимает руки, глядя мне в глаза, доверяя мне.

Я стягиваю свитер через ее голову и бросаю в сторону, у меня текут слюнки, когда я вижу розовое кружево.

Чертово розовое кружево.

Ее бюстгальтер нежный, бретельки едва сползли с ее плеч, и я должен закрыть глаза на секунду, чтобы просто продышаться.

— Господи, Мэйси, — бормочу я, вставая между ее ног.

Она тихо смеется, будто точно знает, что со мной делает.

Я скольжу одной рукой за ее спину, пальцы находят застежку. Она легко расстегивается – слава богу – и ее бюстгальтер падает, соскальзывая с ее рук.

Мой рот находит ее шею, целуя медленно вниз по челюсти, ключице, верху ее груди, пока она не начинает тихо задыхаться, ее пальцы спутываются с подолом моей футболки.

Я снова целую ее, обхватив лицо обеими руками. Ее рот движется в ответ на мой, жадно, горячо и чертовски умело. Мой репетитор быстро учится, когда дело касается поцелуев.

Ее ладони скользят под мою футболку, пальцы пробегают по моей спине, будто она не может перестать меня касаться.

Я смещаюсь, опускаясь на колени, и зацепляю большие пальцы за пояс ее леггинсов. Ее дыхание сбивается, но она приподнимает бедра, позволяя мне стянуть их медленно. С ее бедер, с ее бедер, мимо коленей. Я стягиваю с ними и ее трусики – одним плавным движением – затем бросаю их на пол.

Я наклоняюсь и целую внутреннюю сторону ее колена. Затем чуть выше. И выше.

— Малышка, — бормочу я, прижимаясь к ее коже, — скажи мне, чего ты хочешь.

Ее губы приоткрываются в стоне, когда я целую ее в нескольких дюймах от того места, где я ей нужен.

— Тебя.

Я стону, опуская голову, чтобы снова поцеловать внутреннюю сторону ее бедра.

— Я и так твой.

Я ввожу палец в ее киску, и она выгибает бедра навстречу, требовательно и нежно. Мой язык ласкает ее клитор, пока я растягиваю ее пальцами, доводя до того, что она начинает шепотом умолять меня.

Я поднимаюсь на ноги и срываю футболку через голову. Затем расстегиваю ремень, стягиваю джинсы и отпихиваю их ногой. Ее глаза непроизвольно опускаются вниз, дыхание снова перехватывает.

Я выдвигаю ящик тумбочки, хватаю презерватив и разрываю упаковку зубами. Ее глаза расширяются, будто она в жизни не видела ничего более сексуального, и, честно говоря, эта реакция меня разрушает.

Я надеваю его и укладываю ее обратно на кровать. Ее тело утопает в подушках, и я следую за ней, опираясь на предплечье, пока пристраиваю член у входа. Я снова целую ее, пока ее руки скользят по моей груди, обвиваясь вокруг шеи.

Ее губы приоткрываются, дыхание перехватывает в горле, когда я вхожу – медленно, так медленно – дюйм за дюймом, пока не оказываюсь полностью погруженным в нее. Моя челюсть сжимается, мышцы напряжены, потому что это все, что я могу сделать, чтобы не кончить прямо, блять, сейчас.

— Господи, Мэйси, — выдыхаю я, прижимаясь лбом к ее лбу.

Это рай. Чистый рай.

Она теплая, влажная и идеальная, и то, как я чувствую себя внутри нее, не сравнить ни с чем.

Я начинаю двигаться глубокими, размеренными толчками, и она ахает, ее дыхание превращается в тихие всхлипы. Ее руки вцепляются в мою спину, ноги обхватывают меня, привязывая к себе так, будто она никогда не хочет меня отпускать. И это хорошо. Потому что я никуда не собираюсь уходить.

Я целую ее плечо, ее челюсть, уголок ее рта и шепчу в ее кожу:

— Ты идеальна. Просто чертовски идеальна.

Она вздрагивает от моих слов. Ее хватка усиливается, я чувствую, как сбивается ее ритм, как все ее тело реагирует на каждый медленный толчок моих бедер. Я не могу перестать смотреть на нее – на ее раскрасневшиеся щеки, на эти широко распахнутые синие глаза, становящиеся затуманенными, на то, как приоткрывается ее рот при каждом движении моих бедер.

Она стонет громче, и именно в этот момент кто-то колотит в стену.

— Ради всего святого, Остин! — орет Нейтан через стену. — Некоторые из нас пытаются спать!

Мэйси ахает, закрывая лицо обеими руками.

Я утыкаюсь ей в шею, смеясь.

— Кажется, они это услышали.

— О боже, — стонет она. — Мы можем притвориться, что этого не было?

— Нет, — ухмыляюсь я, прикусывая ее за мочку уха и спуская руки к талии. — Но мы можем сделать так, чтобы жалоба на шум того стоила.

Она пытается сверлить меня взглядом, но я переворачиваю нас, усаживая ее на себя сверху одним плавным движением, и вся ее напускная строгость мгновенно исчезает.

Она моргает, глядя на меня сверху вниз широко раскрытыми, неуверенными глазами, ее бедра немного дрожат там, где она сидит на мне. Ее руки зависают в воздухе, будто она не знает, куда их деть, и я чувствую, как нарастает ее нерешительность, написанная на раскрасневшихся щеках и закушенной губе.

— Я не совсем понимаю, что мне делать, — признается она, прикусывая нижнюю губу.

— Не думай слишком много, — бормочу я. — Просто делай то, от чего тебе хорошо.

Ее глаза ищут мои. Я мягко улыбаюсь ей. Одной рукой придерживая ее за талию, а другой поглаживая заднюю сторону бедра, я помогаю ей опуститься ниже, пока мы снова не оказываемся плотно прижаты друг к другу, и она ахает, открыв рот.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она кивает, пробуя двигать бедрами, подаваясь вперед. У нее вырывается тихий стон.

— Да, черт возьми, — рычу я, откидывая голову назад и сжимая челюсти. — Тебе хорошо, малышка?

Она снова стонет, на этот раз более прерывисто, и кивает.

— Да, — шепчет она.

— Хорошо. Продолжай. Прямо так.

Я спускаю руки к ее бедрам, направляя ее движения. Медленное, тягучее трение заставляет мой позвоночник выгибаться над кроватью. Она кусает губу, пытаясь сдержать звуки, но ее глаза зажмуриваются, и я чувствую, какая она мокрая и тесная вокруг меня.

— Положи руки на меня, — говорю я голосом, охрипшим от страсти. Я уже не понимаю, как я вообще говорю, потому что я онемел от удовольствия. Я дважды хлопаю себя по груди. — Прямо сюда.

Она кладет ладони на мою грудь, опираясь. Затем слегка приподнимается и опускается обратно.

У меня вырывается стон.

— Ах, блять.

Мои руки скользят к ее пышной заднице, помогая ей двигаться, когда она снова насаживается на меня – на этот раз сильнее – и она ахает, выгибая спину.

— Блять, посмотри на себя, — жалобно стону я, притягивая ее бедра сильнее вниз, насаживая ее на себя. — Вот так. Трахни меня, малышка. Бери то, что тебе нужно.

Ее движения становятся более уверенными, более плавными. Ее пальцы впиваются в мою грудь, ногти слегка царапают кожу, когда она приподнимается с моего члена и с силой опускается обратно.

Я не могу отвести от нее глаз. Ее раскрасневшаяся кожа, то, как ее грудь подпрыгивает при каждом толчке, то, как ее рот приоткрывается, будто она слишком ошеломлена, чтобы говорить.

Она вскрикивает, когда я подаюсь бедрами вверх ей навстречу, и все ее тело вздрагивает.

— Тебе это нравится? — спрашиваю я с дерзкой ухмылкой. — Хочешь глубже?

Она отчаянно кивает, волосы падают ей на лицо. Я убираю их, обхватывая пальцами ее затылок, пока она снова двигается.

— Ты чертовски великолепна, — шепчу я, глядя, как она разваливается на части на мне. — Каждый, блять, сантиметр тебя. Я хочу видеть, как ты кончаешь именно так.

Ее бедра дрожат вокруг моих, ее пальцы царапают мою грудь, когда она скачет на мне сильнее, более хаотично. Ее веки подергиваются. Рот приоткрыт, и я знаю, что она уже близко.

Ее тело содрогается, бедра сжимаются вокруг моих, когда она стонет сквозь это – разваливаясь на части прямо на мне. Это самое сексуальное зрелище, что я видел.

Я не даю ей времени даже прийти в себя.

Я хватаю ее за талию, переворачиваю нас одним плавным движением и прижимаю ее обратно в матрас – ее волосы разбросаны по подушке. Она моргает, глядя на меня снизу вверх – ошеломленная, запыхавшаяся, ее кожа пылает и чертовски прекрасна.

— Не слишком? — бормочу я, касаясь своим носом ее носа.

Она качает головой.

— Нет. Я хочу больше.

Блять.

Я снова устраиваюсь между ее бедер и вхожу со стоном, погружаясь глубоко, чувствуя ее тесноту, идеальную, как и прежде.

Она обхватывает меня ногами, впиваясь пятками в мою спину, и я начинаю двигаться, заставляя ее чувствовать каждый дюйм. Ее пальцы путаются в моих волосах, когда я толкаюсь снова, на этот раз жестче.

Она зажмуривается и издает стон.

— Остин... это так хорошо.

Клянусь, я просто теряю рассудок.

— Ты подходишь мне так, будто была создана для меня, — рычу я, касаясь губами ее уха. — Каждая твоя частичка идеальна. Моя.

Она выгибает бедра, и я вхожу еще глубже, попадая в самую нужную точку. Она ахает, царапая мне спину ногтями. У нее вырывается отчаянный всхлип, от которого у меня мурашки по коже.

— Остин… пожалуйста…

Я уже сам не знаю, о чем она просит. Это не важно. Я отдаю ей все, что у меня есть. Мои руки сжимают ее бедра, я прижимаюсь к ней всем телом, и наши рты сталкиваются в поцелуе между прерывистыми вздохами и обрывками слов.

Она прерывает поцелуй, падая головой обратно на подушку со стоном.

— Остин… — стонет она, голос высокий и отчаянный.

— Я с тобой, — шепчу я, вдавливая бедра глубже, держа ее, пока она кончает.

Она выгибает спину и сжимается вокруг меня, кончая сдавленным криком, содрогаясь под моим телом. Ее ресницы подергиваются, рот приоткрыт, глаза зажмурены, будто она рассыпается на части.

— Блять, — стону я, глядя, как она теряет контроль. — Вот так, малышка. Отпусти себя.

Она снова вздрагивает – ее киска сжимается вокруг меня – и этого достаточно.

Ее оргазм отправляет меня прямо за край пропасти.

Я стону ее имя ей в губы, входя глубоко в последний раз, прежде чем кончить – все внутри меня разваливается на части одновременно. Все мое тело напрягается, мои бедра сбиваются с ритма, и я медленно пережидаю это, все еще оставаясь в ней.

Она цепляется за меня, крепко обхватив мои плечи, ее дыхание прерывистое у моей шеи.

Мы оба долго не двигаемся, пока нас накрывает волнами удовольствия.

В конце концов, мы переводим дух и бессильно валимся на кровать.

Я обнимаю ее рукой и притягиваю к себе. Целую ее в висок. Затем в щеку. Затем в кончик носа, туда, где ее веснушки самые заметные. Потому что не могу сдержаться.

Она смеется, прикрывая глаза.

— Ты такой прилипчивый после секса.

— Да, такой, — признаюсь я, снова касаясь губами ее губ. — Ничего не могу поделать. Мне все мало тебя... и я не хочу, чтобы это менялось. — Я снова целую ее в лоб, медленно водя пальцами круги по ее спине. — Я люблю тебя, — шепчу я.

Она открывает глаза, синие, нежные и сонные. Она улыбается так мягко, что у меня щемит в груди.

— Я тоже тебя люблю, — тихо говорит она.

Я натягиваю на нас одеяло и прижимаю ее к своей груди.

— Хорошо, — бормочу я, целуя ее в макушку. — Потому что я тебя не отпущу.

Она сворачивается калачиком рядом, и когда ее дыхание выравнивается, я смотрю в потолок, чувствуя себя совершенно раздавленным в самом лучшем смысле этого слова.

Я закрываю глаза с улыбкой на лице, зная, что мог бы заниматься этим вечно.

Только я и она.

Моя Черри.

Моя веснушка.

Моя девочка.





41. Мэйси


— Мог бы ты не дышать в мою сторону?

Коул даже не утруждает себя тем, чтобы оторваться от своего пива.

— Трудно не дышать, когда твои духи выкачивают весь кислород из комнаты.

Аврора прищуривается, глядя на него.

— Надеюсь, у тебя сломается лезвие и перерубит тебе лодыжку, Жнец.

Он наконец поднимает взгляд, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Очаровательно, как всегда, гадюка.

— Не называй меня так.

— Тогда перестань на меня шипеть.

— Укуси меня.

— Ни за что, даже чужим ртом.

Райан стонет, уткнувшись в бокал.

— Господи Иисусе, вы двое можете расслабиться хотя бы на один вечер?

Коул отодвигает стул, его челюсть напряжена, и направляется к бару.

Аврора встает через несколько секунд.

— Мне нужно отойти в дамскую комнату, пока я кого-нибудь действительно не отравила.

Логан подсаживается к Остину с привычной дерзкой ухмылкой и с грохотом ставит пиво на стол.

— Ставлю пять баксов, что они поцелуются до конца следующего раунда.

— У нее есть парень, — напоминает нам Изабелла, сузив глаза.

Нейтан откидывается на спинку дивана, поглядывая на Логана с сухой улыбкой.

— Пять баксов, что Аврора сначала прикончит его.

Остин фыркает рядом со мной, утыкаясь лицом в мою шею.

— Они добьются того, что нас всех отсюда вышвырнут.

Я смеюсь, пропуская пальцы сквозь его волосы. Его бедро греет мое, рука закинута на спинку дивана, а кончики пальцев касаются моего обнаженного плеча там, где соскользнуло платье.

Я прижимаюсь к нему, чувствуя ровное биение его сердца.

Я никогда не думала, что стану частью чего-то подобного. И я уж точно не думала, что кто-то вроде него захочет кого-то вроде меня. Я никогда не думала, что влюблюсь. Но вот она я, с компанией друзей и парнем, который меня любит.

На другой стороне стола я замечаю Райана и Изабеллу, которые так сплелись, будто находятся в своем собственном мире. Она свернулась у него на коленях, расслабленная и нежная, рисуя кончиком пальца крошечные сердечки на его руке. Он смотрит на нее так, словно она – единственное, что есть в этой комнате. Словно больше ничего не существует.

Раньше от этого у меня щемило в груди.

Теперь же мне просто становится тепло.

Потому что Остин смотрит на меня точно так же.

Он тянет мою руку к себе на колени, поглаживая ее тыльную сторону большим пальцем. Я думаю, он собирается переплести наши пальцы или отпустить какую-нибудь глупую шутку про мой маникюр.

Но вместо этого он подносит мою руку к губам и запечатлевает поцелуй у основания безымянного пальца.

— Кольцо бы здесь смотрелось очень красиво, — бормочет он с улыбкой.

Я смотрю на него, ошеломленная.

— Успокойся, — смеюсь я. — Мы только начали встречаться.

— Я знаю. — Он снова целует палец. — Я просто знаю, чего хочу. Когда-нибудь я надену кольцо на этот палец, веснушка.

Сердце гулко бьется в груди. Я пытаюсь отшутиться.

— Ладно, ты официально пьян.

Он смотрит мне в глаза, качая головой.

— Я серьезно.

Я сглатываю, щеки все еще горят, и поворачиваюсь к нему, втайне надеясь, что кто-нибудь сменит тему, пока мой мозг не взорвался.

Логан громко стонет, проводя рукой по волосам.

— Кто-нибудь хочет пива? Я в бар. Мне определенно нужно что-то покрепче, если я собираюсь пережить этот фестиваль любви.

Нейтан отрывается от телефона, приподняв бровь.

— Ты уже три выпил.

Логан усмехается, в его глазах игривый блеск.

— Следишь за мной, Хейс? Это мило. — Он сверкает улыбкой и направляется к бару.

Щеки Нейтана едва заметно краснеют, он застигнут врасплох. Я замечаю это краем глаза, но быстро отвожу взгляд, не мое дело.

Рука Остина мягко ложится мне под подбородок. Он поворачивает мое лицо к себе, вглядываясь в глаза.

— Ты в порядке, малышка? — спрашивает он.

Я киваю, чувствуя, как губы расплываются в улыбке.

— Да, — говорю я. — Я просто... счастлива. У меня никогда этого не было.

— Чего? — Он хмурится.

Я пожимаю плечами, сердце все еще колотится.

— Этого всего. Друзей. Компании. — Я тяжело сглатываю, не отрывая взгляда от его глаз. — Своего человека.

Он не смеется и не шутит, как я ожидала. Вместо этого его губы касаются моего виска.

— Теперь у тебя все это есть. — Его взгляд смягчается, и прекрасная улыбка озаряет его лицо. — У тебя есть я. — Он издает смешок, качая головой. — Слава богу, что я завалил тот тест по анатомии.

Я смеюсь.

— Ты буквально первый человек, который говорит такое.

Он поворачивается ко мне, приподнимая бровь.

— Я серьезно. Если бы я не провалил тот предмет, меня бы не отстранили. Мне бы не понадобился репетитор. Я бы не встретил тебя.

Я опускаю взгляд на наши руки, переплетенные на столе, его большие теплые пальцы обхватывают мои.

— Думаю, мы бы все равно встретились, — говорю я. — Тем более что мы уже общались в сети как Черри и Шестой.

Он наклоняет голову.

— Знаешь что? Ты права. Нам суждено было встретиться когда-нибудь. Это была судьба.

Я смотрю на него, сжимая губы, чтобы не рассмеяться.

— Остин Роудс верит в судьбу?

— Только когда дело касается тебя.

Я смеюсь, качая головой. Никогда не думала, что Остин Роудс будет говорить мне такие вещи.

— Я до смерти боялась встретиться с тобой лично, — признаюсь я. — Думала, вдруг ты выдумал себе какой-то другой образ, и, если мы наконец увидимся, ты один раз взглянешь на меня и наше общение прекратится.

Он берет меня за подбородок и поворачивает мое лицо к себе, впиваясь взглядом в мой.

— Эй. Не говори так.

Я сглатываю, шепча:

— Я просто… я знаю, что я не…

— Ты великолепна, — прерывает он — голос тихий, но уверенный. — Ты чертовски умна. Ты единственная причина, почему меня не выгнали из университета, и единственная причина, почему стена в твоей спальне нуждается в штукатурке.

Я стону, пряча лицо у него на шее, в памяти вспыхивает воспоминание о том, как изголовье кровати билось о стену, когда он терял контроль.

— Я до сих пор не пришла в себя.

Он посмеивается, прижимаясь к моей коже.

— А я пришел. И еще, я бы хотел запланировать повторное выступление, может, на следующих выходных?

Я шутливо шлепаю его по руке. Он ловит мою ладонь, подносит ее к лицу и нежно целует костяшки. Это такая мелочь, но от нее по груди разливается тепло.

Он наклоняется ближе, его дыхание щекочет мне ухо.

— Я люблю тебя, Черри.

Я улыбаюсь, вспоминая все те ночи, когда я смотрела в светящийся экран, гадая, кто он на самом деле. Интересно, встретимся ли мы когда-нибудь. Я перечитывала его сообщения и пыталась представить его голос, пыталась вообразить незнакомца на той стороне.

А теперь он здесь. Настоящий. Мой.

— Я тоже тебя люблю, Шестой.





Эпилог. Остин


Я снова проверяю карман.

Кольцо все еще там.

Это уже пятый раз за последние десять минут, если кто-то считает.

Сейчас оно пульсирует в кармане моего костюма, словно граната. Сверкающая, пугающая, меняющая жизнь граната.

Я меряю шагами гостиную, пока моя девочка собирается целую вечность.

— Малышка, — кричу я в сторону спальни, проводя рукой по волосам. — Сколько ты еще будешь? Мы опоздаем, и клянусь богом, если я пропущу крабовые котлеты...

— Тогда ты выживешь, — отвечает Мэйси.

— Ты выглядишь сексуально в чем угодно, — говорю я ей. — Или без всего. Особенно без всего.

Кевин – наш пес из приюта – поднимает голову из своего логова из одеял и свирепо смотрит на меня.

— Мог бы хоть притвориться, что поддерживаешь меня, — бормочу я.

Он стонет и переворачивается на другой бок.

Я отвожу взгляд, поглядывая на все еще закрытую дверь спальни.

Мэйси возится там гребаную вечность. Собирается. На ужин. На обычный вечер вне дома. Она думает, что все именно так. Но она понятия не имеет, во что ввязывается.

Это пытка. И дело не только в ожидании – хотя и в нем тоже, – а в том, что я сижу здесь с этой коробочкой в кармане и чувствую, что вот-вот взорвусь.

Я похлопываю по карману раз, потом другой, затем провожу рукой по лицу и стону как человек, стоящий на краю пропасти.

Потому что я на грани.

Сделать предложение. Взорваться. Снова написать парням – даже если Коул сказал, что заблокирует меня, если я это сделаю.

Я хватаю телефон с кофейного столика и открываю групповой чат.

Я:

меня сейчас стошнит. сколько можно рисовать эти стрелки на глазах?

КОУЛ:

А говорят, романтика умерла.

РАЙАН:

Тебе не о чем беспокоиться. Она скажет да.

ЛОГАН:

А потом поймет, что застряла с тобой навсегда. Бедная девочка.

НЕЙТАН:

Она лучшее, что случалось в твоей жизни. Не облажайся.

КОУЛ:

Слишком поздно.

РАЙАН:

Все нормально. Дыши и выпей воды.

КОУЛ:

И не вздумай реветь. Господи Иисусе.

Я:

Я не реву, но типа... гипотетически, если бы я зарыдал. Это ведь нормально, да?

НЕЙТАН:

Да.

КОУЛ:

Нет.

ЛОГАН:

Я уже плачу за тебя, а еще ничего даже не произошло.

Я блокирую телефон и бросаю его на диван рядом с собой.

Смотрю на время. Мы официально отстаем от графика на тринадцать минут. И моей девочки все еще не видно.

— Веснушка, — кричу я в сторону спальни, — клянусь богом, если мне станет еще жарче в этом пиджаке, я в нем и умру, и буду вечно преследовать тебя в этой квартире в виде призрака.

Она просто смеется по ту сторону двери. Маленькая зараза. Но мои губы все равно растягиваются в ухмылке.

Чуть больше пяти лет назад я завалил анатомию, вылетел из команды и встретил ее. Я думал, она меня ненавидит. И, может, так оно и было, совсем чуть-чуть, но за короткое время, между нами, все изменилось. Я вспоминаю наш первый поцелуй. Тот первый раз, когда она сказала «я люблю тебя ». Первый раз, когда она назвала это место домом.

Раньше я считал любовь слабостью, чем-то хрупким... пугающим. Я так боялся открыться другому человеку. Но потом Мэйси посмотрела на меня, и все в моей груди надломилось и раскрылось.

У меня нет слов, чтобы описать, как она меня изменила. Я просто знаю, что каждая клетка моего тела тянется к ней.

Я дышу ради нее.

Я играю в хоккей ради нее.

Я существую ради нее.

И теперь я хочу, чтобы это было навсегда. Я хочу, чтобы ее имя стояло рядом с моим. Я хочу называть ее своей женой, видеть это кольцо на ее пальце и знать, что она никогда его не снимет.

Дверь спальни щелкает и открывается.

— Прости, прости, — говорит она. — Я не могла найти свой...

Я поднимаю глаза. И мое сердце останавливается.

— Охренеть, — шепчу я.

Мэйси замирает в дверном проеме, щеки розовые, губы тронуты застенчивой улыбкой. На ней темно-красное платье, которое облегает ее изгибы и открывает ключицы, мягкий атлас колышется при ходьбе, а волосы заколоты кверху, и лишь несколько прядей обрамляют лицо.

— Ты говоришь это каждый раз, — поддразнивает она, разглаживая платье и входя в комнату.

— Потому что у меня каждый раз перехватывает дыхание, — отвечаю я, уже поднимаясь и преодолевая расстояние, между нами, в три быстрых шага.

Я стою так минуту. Просто... смотрю.

Как в первый и в сотый раз одновременно.

Она поднимает взгляд на меня.

— Почему ты так на меня смотришь? Мне стоит начать волноваться?

Блять. Держи себя в руках, Остин. Я смеюсь, качая головой.

— Не-а. Просто любуюсь своей девушкой.

Я обхватываю ее талию руками и притягиваю к себе, целуя в шею.

— Мы пропустим бронь в ресторане, — говорит она немного охрипшим голосом.

— Я перенесу. Приоритеты. — Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее губам. — Ты мой приоритет.

Она тает в моих руках в ту же секунду, как наши губы встречаются, и мои ладони соскальзывают на ее бедра.

Сколько времени мне понадобится, чтобы снять с нее это платье?

— М-м-м, — мурлычет она мне в губы. — Это часть плана?

— Каждый план включает в себя поцелуи с тобой, — говорю я, касаясь губами ее щеки. — Даже план о выходе на пенсию.

Она обвивает руками мою шею, притягивая ближе. Клянусь, она о чем-то догадывается. Может, она и не знает о дыре, которую прожигает коробочка в моем кармане, но она что-то чувствует. Особенно после того, как я практически потребовал, чтобы Аврора и Изабелла сводили Мэйси на маникюр сегодня. Я хотел, чтобы моя девочка была готова.

— Как прошла тренировка? — спрашивает она, чуть скептически.

— Хорошо, — пожимаю я плечами. — Тренер орал на меня за то, что я пытался задирать новенького, но... да ладно. Это традиция.

Я до сих пор не могу поверить, что играю за «Нью-Йорк Шторм» вместе с Райаном. Оказаться с ним в одной команде казалось несбыточной мечтой, когда мы выпускались, и все же мы здесь.

Я в команде национального уровня. Я живу в прекрасном доме с любовью всей моей гребаной жизни, у которой есть собственный книжно-кофейный магазин.

Она все еще смотрит на меня, и я не могу дышать. Мои глаза прикованы к ее глазам, я вспоминаю тот первый раз, когда увидел их, и как у меня перехватило дыхание.

— Я так чертовски рад, что сбил тебя с ног все те годы назад, — говорю я, выдыхая.

Она смеется, в уголках ее глаз собираются морщинки, а щеки розовеют, и клянусь, если бы я не планировал сделать предложение сегодня вечером, я бы опустился на одно колено прямо сейчас.

Но не сейчас.

Не раньше, чем скажу ей что-то внятное. Не раньше, чем скажу ей, что хочу быть ее человеком навсегда – через сезоны тренировок и межсезонья, через хорошие дни и дни ада, и каждый день до тех пор, пока не стану старым и ворчливым.

Я не могу дождаться, когда увижу морщинки вокруг этих голубых глаз. Возвращаться к ней каждый вечер. Целовать эти красивые розовые губы. Завести с ней детей. Ссориться с ней. Заниматься примирительным сексом с ней. Я хочу всего этого. Каждой частички. С ней.

Мэйси хватает клатч и поворачивается к двери.

— Ты готов?

Я проверяю карман в последний раз.

Кольцо все еще там.

Боже, надеюсь, я не облажаюсь.

Я выдыхаю.

— Да, — говорю я, переплетая свои пальцы с ее. — Пошли.

Она думает, мы направляемся в какой-то шикарный ресторан с белыми скатертями и чересчур дорогими крабовыми котлетами.

Вместо этого я везу ее обратно на каток. Тот самый, где я встретил ее, где катался с ней, где, между нами, все действительно началось.

Райан приготовил шампанское, а Изабелла заставила меня репетировать речь, чтобы я не звучал как идиот.

Нейтан достал мне ключи – плюсы того, что твой отец руководит командой, – а Логан провел со мной воспитательную беседу о том, как сделать все романтично, но не слишком слащаво.

Аврора помогла развесить гирлянды вдоль бортов. Коул установил камеру – чтобы мы записали все происходящее: каждую мою заминку, каждый поцелуй, каждую секунду того, как я совершаю лучший поступок в моей жизни.

Когда мы выйдем на этот лед сегодня ночью, будем только она и я.

И когда заиграет музыка, и она поймет, что происходит, я опущусь на одно колено прямо в центре катка и задам единственный вопрос, который действительно имеет значение.

И если все пройдет как надо, я уеду с этого катка сегодня с невестой.

Никакого давления.

Конец.

Любительский перевод выполнен каналом

#looovelys





