Автор: Виктория Альварес/Victoria Бlvarez

Оригинальное название: El sabor de tus heridas

Название на русском: Вкус твоих ран



Серия «Сонные шпили» #3/Ciclo de Dreaming Spires #3





Над переводом работали: Мария Сандовал,

Наталья Ульянова, Валерия Плотникова





Материал предназначен только для предварительного ознакомления и не несёт никакой материальной выгоды!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Любое копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков — запрещено.



Пожалуйста, уважайте чужой труд!





После “Твоего имени после дождя” и “Против силы ветра” представляем вашему вниманию последнюю часть великолепной саги Виктории Альварес, где вновь объединяются интрига и приключения.

В канун Рождества 1909 года члены команды “Сонных шпилей” разбрелись кто куда. На крыши Оксфорда падает снег, но настроение далеко от праздничного, а беда уже стоит на пороге. Хлоя, дочь Оливера, похищена в сочельник, а мисс Стирлинг обращается к Лайнелу за помощью, спасаясь от наемных убийц: значит, пришло время действовать!

Наши герои ввязываются в авантюру, которая сначала приводит их в Париж начала века, а затем в знаменитые минеральные купальни в Богемии. Но и это еще не все: путешествие заставит их пересечь границы не только государств, но и времени. Между 1909 и 1524 годами, среди угроз настоящего и духов прошлого Александру, Лайнелу и Оливеру придется разрешить последнюю тайну. На кону гораздо большее, чем репутация газеты: сама жизнь висит на волоске…





Пролог




Старожилы говорили, что это самая холодная зима в Оксфорде за последние полвека. Пруд Ботанического сада замерз еще в прошлом месяце и рыбки оказались в ледяной ловушке. Толстая, словно пряжа, окаменевшая паутина свисала с решетки сада. Сосульки облепили шпили колледжей, делая колокольни похожими на ледяные коконы, что превращало звук колоколов в поминальный звон, от которого сжимались сердца.





Казалось, смерть накрыла город, словно покрывалом, включая территории, которые принадлежали ей самой. На маленьком кладбище Сент-Джайлс царило мрачное безмолвие, но даже столь безрадостная атмосфера не могла отменить визит двух человек, пришедших сюда, взявшись за руки.

Вот уже четыре с половиной года приходили они каждую неделю. Поначалу только мужчина приходил на своих двоих, неся девочку на руках, но затем уже она сама проходила небольшое расстояние, отделявшее кладбище от их дома. Этим утром на обоих были тяжелые черные пальто, светлые волосы девочки покрывала голубая шляпка. Шарфик в тон был намотан на шею так, что виднелись только глаза.

Глаза эти были прекрасны: темно-серые, словно зимнее небо над их головами. В данный момент взгляд был сосредоточен на ботиночках, в которых малышка подпрыгивала, что-то бормоча себе под нос: сначала на одной ноге, потом на двух, затем на другой ноге… пока вдруг, подняв голову, не увидела, что они остановились у покрытой плющом стены, окружающей кладбище — оазис стекла и камня на севере Оксфорда. Малышка взглянула на отца, тот кивнул головой, и они вместе вошли на погост, не говоря ни слова.

Кроме них на кладбище больше никого не было. От ворот к дверям церкви вела дорожка, окаймленная двумя рядами кипарисов. Их замерзшие листья казались почти белыми. Меж плит дорожки тоже был лед и проросшие в трещинах сорняки хрустели под ногами. Девочка прижалась лицом к облаченной в перчатку руке отца:

— А она точно и сегодня ждет нас? Она не ушла к другим девочкам?

— Она никогда такого не сделает, — тихо ответил он. — Она никого не сможет полюбить так, как тебя. До сих пор она ни разу не пропустила встречу с нами, даже не смотря на холод.

Казалось, девочка не совсем ему поверила. Ее личико оставалось напряженным, пока они не оставили позади кипарисовую аллею и не ступили на похрустывающую траву, остановившись перед простым надгробием недалеко от церкви. Малышка словно испытала облегчение, увидев его на прежнем месте, и отпустила руку отца, чтобы присесть на корточки возле могилы. Из-за проливных дождей минувшей осени надгробие обросло лишайником. Короста покрыла выгравированные буквы, сделав их похожими на глазурованную надпись на сером торте.

— “Пос… посвя...” — попыталась прочитать девочка, но слова были слишком сложны для малышки.

— “Посвящается памяти Эйлиш Сандерс”, — прочитал за нее отец. — “Умерла 2-го июля 1905 года в возрасте двадцати лет”.

— Тетя Лили не хочет учить меня цифрам, — сказала малышка. — Говорит, что сначала я должна освоить буквы. Но я уже хочу научиться читать все, чтобы знать, что написано на этих камнях, — она показала пальчиком на надгробие. — Что написано там, внизу?

— “Потерять ее — это словно потерять замковый камень”[1], — послушно прочел мужчина. Несколько минут они хранили молчание. Над их головами, задевая крыльями кроны кипарисов, пролетели грачи. Девочка проследила за ними взглядом, пока они не скрылись за церковной колокольней. Повернувшись снова к отцу, она увидела, что тот возлагает на могилу цветы. Это были хризантемы, такие белые, что почти сливались с покрытой инеем травой. Мужчина купил их по дороге на кладбище, но по какой-то непонятной причине дочке цветы не понравились.

— А ты уверен, что маме нравятся такие цветы? — спросила она.

— Полагаю, что да, — немного поколебавшись ответил отец. — Я никогда их ей не дарил, пока она была жива, но ей нравились любые цветы, поэтому думаю, что…

— Я считаю, она предпочла бы что-то поярче, — заверила его девочка. — Когда она приехала в этот город жить с тобой, ты никогда не покупал ей белые цветы. Они напоминали ей те, которые она оставила на могиле бабушки перед отъездом с острова, и это делало ее грустной.

Тут, видимо, в золотистую головку пришла какая-то идея, что заставило девочку вскочить так быстро, что она чуть не поскользнулась на ледяной корке. Она схватила отца за руку и потянула его за собой к дорожке, не обращая внимание на то, как он вдруг напрягся, услышав ее слова.

— Почему бы нам не купить ей букет роз? Разве они не придутся ей больше по вкусу?

— Погоди минутку, — ответил мужчина, отпуская ее ручку. — Я никогда не рассказывал тебе про похороны твоей бабушки. Кто рассказал тебе про белые цветы?

Тон его голоса так удивил малышку, что она остановилась и посмотрела на него так, будто отец интересовался откуда она знает, что ее шарфик голубого цвета.

— Никто мне не рассказывал, я просто помню это. Как и все, что связано с мамой.

От этих слов, сказанных самым что ни на есть невинным тоном, мужчина оцепенел. “Мама похоронена здесь вот уже четыре года”, — должен был сказать он. — “Твоя мама умерла одновременно с твоим рождением. Невозможно, чтобы ты помнила что-то подобное!”

В течение нескольких мгновений отец и дочь молча смотрели друг на друга, стоя посреди пустынной дороги, пока девочка в нетерпении снова не схватила отца за руку.

— Папа, очень холодно. Пойдем лучше выпьем горячего шоколада, прежде чем пойдем домой.

Мужчине оставалось лишь машинально кивнуть и позволить себе увлечься радостным лопотанием девочки, чтобы не думать о том, что только что услышал… так как слишком хорошо знал о причинах, он понял это лишь только новорожденная дочь впервые распахнула глаза. Четыре с половиной года — слишком маленький срок для того, чтобы привыкнуть к живущей внутри него боли. Раньше он думал, что ничто не может причинить ему еще большие страдания, чем утрата второй половинки. К несчастью, он ошибался: ежедневно видеть ее, заключенной в ином теле, оказалось гораздо хуже.



——————————



[1] Замкомвый камень (иногда просто замомк) — клинообразный или пирамидальный элемент кладки в вершине свода или арки. Это камень, который укладывается последним, после чего каменный свод может нести нагрузку.





ЧАСТЬ 1



Встречи и расставания





Глава 1




До Рождества 1909 года оставалось три дня, и туман завладел Парижем так, словно хотел навсегда оставить город в своих объятиях. Вдали от переполненных людьми бутиков торговых кварталов и наводненных светом элегантных бульваров, остров Сен-Луи[1] возвышался над водами Сены, словно уставшее сопротивляться течению чудовище. Поднимавшаяся с поверхности воды дымка размывала контуры домов и превращала собор в темную бесформенную массу. Разглядеть можно было лишь стремящиеся к небу каменные шпили. “Так близко и, в то же время, так далеко,” — размышлял Константин, стоя у окна апартаментов, которые всегда снимал, бывая в городе. Последний час он едва шевелился, и если бы кто-то из соседей его увидел, то решил бы, что это очередная горгулья. — “Меня никогда не перестанут удивлять усилия людей, пытающихся приблизиться к сверхъестественному. Кто-то должен объяснить им, что от таких вещей надо бежать без оглядки.”





Пивные острова уже закрыли свои двери и улицы практически опустели. Внезапно внимание юноши привлекло движение у подножия здания — какой-то экипаж только что въехал на остров по металлическому мостику, соединяющему Сен-Луи с Сите[2] и, повернув направо, остановился прямо перед его домом. Константин моментально узнал руку, принявшую помощь открывшего двери экипажа кучера, и силуэт, завернутый в серебристый мех.

Константин наблюдал, как она прошла сквозь туман к двери дома, держа в руках маленький бумажный пакет. Глаза молодого человека остановились на его собственном отражении в оконном стекле. Взгляд его был спокоен, слишком спокоен, особенно учитывая, что он собирался сейчас сделать; бледное лицо, белые, почти как у альбиноса, волосы делали его похожим на полуночного призрака. Буквально через полминуты кто-то постучал в дверь, и Константин позволил стучавшему войти.

— Ваше Высочество, — вошедший мужчина был высоким, таким же бледным и с очень коротко стриженными седыми волосами, сквозь которые проглядывала покрытая шрамами кожа головы. — Только что прибыла мисс Стирлинг и просит ее принять. Говорит, что если вы заняты, то она может подождать до завтра.

— Нет, — не оборачиваясь ответил Константин. — Позволь ей войти, Жено, и останься с нами.

Слуга кивнул и удалился. Константин поправил серебряную булавку, украшающую шелковый галстук, и повернулся к дверям точно к тому моменту, как Жено вернулся с женщиной, которую он видел выходящей из кареты. Ей было около тридцати и обладала она поистине необычайной красотой: смуглая кожа, очень темные глаза, длинные густые ресницы и созвездия родинок на щеках. На голове у девушки была шапка в русском стиле из того же меха, что и шуба.

Она вошла с мрачным выражением лица, но заметив, что Константин за ней наблюдает, изогнула покрытые красной помадой губы в улыбке.

— Мой повелитель, какой чудесный сюрприз! Я думала, что сегодня вечером вы будете на балете!

— Я слышал, что в последнее время Павлова[3] себя не очень хорошо чувствует, и, хоть она и не часто оказывает французам честь своим присутствием, я не хотел рисковать остаться ни с чем. Ты же знаешь, я терпеть не могу дублеров, — произнося эти слова, он протянул ей руку через стоявший в центре кабинета письменный стол. Посетительница подошла и прикоснулась к ней губами. — Как прошел твой поход по магазинам?

— Чудесно. Посещение магазина месье Уорта[4] подобно пребыванию в раю. В конце концов, я нашла именно то, что хотела: муслин, органза, драгоценные камни и белое кружево на плечах и груди. Думаю, это произведет должное впечатление.

— Не припомню, чтобы тебе хоть раз не удавалось его произвести. Я рад, что ты, наконец, поняла, насколько важно всегда хорошо выглядеть, особенно, если речь идет о столь важном событии.

Женщина улыбнулась и сняла шапку, открывая взору элегантную прическу. Волосы были так же черны, как глаза и родинки.

— Я распорядилась, чтобы туалет доставили на дом после подгонки, так что уже через пару дней он будет здесь. Я бы хотела показать Вам его, чтобы Вы высказали свое мнение, хоть и говорят, что жених не должен...

— Ты принесла что-то еще? — перебил ее юноша, кивая в сторону пакета.

— Ах, это… — она махнула затянутой в бархат рукой. — Это лишь одна из тех безделушек, которые я так люблю покупать. По правде говоря, я так влюблена в мою новую игрушку, что не могла ждать, пока ее доставят вместе со всем остальным.

— Если бы мне подобное сказала любая другая женщина, я бы подумал, что речь идет о флаконе духов от Герлен или об аксессуаре от Лалик, — прокомментировал Константин, — но, когда дело касается тебя…

Улыбнувшись, женщина протянула Константину пакет, чтобы он сам во всем убедился. Мужчина устроился поудобнее по другую сторону стола и вытащил из пакета прямоугольную деревянную коробку. Внутри оказался миниатюрный пистолет с коралловой инкрустацией на рукоятке.

— Я так и думал, — произнес он, беря оружие в руки, чтобы получше его рассмотреть. — Должен признать, он великолепен.

— Кольт сорок пятого калибра, король американских полуавтоматических пистолетов, — с гордостью добавила мисс Стирлинг. — Еще лучше, чем беретта и Сэведж, которые я опробовала на прошлой неделе. С каждым разом их делают все меньшего размера, еще чуть-чуть, и они будут помещаться в ладони.

— Уверен, ты сможешь извлечь максимальную пользу. Хотя, я удивлен, что ты выбрала коралловый цвет для отделки, вместо привычного для тебя черного.

Ее улыбка слегка померкла, но через мгновение расцвела вновь.

— Я подумала, что было бы неплохо обновить мой стиль. Такое количество мрачных цветов в моем шкафу навевают тоску, а нынешняя зима обещает быть долгой.

— Наверное, ты права. Начинается эпоха великих перемен, Дора, для всех нас. — Константин откинулся назад и пристально посмотрел в черные глаза собеседницы. — Но мне будет жаль расставаться с твоей Кармиллой[6]. Вы с ней через многое прошли. Ты позволишь мне полюбоваться на нее в последний раз?

— А я не собираюсь бросать ее ради нового увлечения, — заверила его девушка, вытаскивая из кармана шубы оружие и протягивая его патрону. — Вы же знаете, как важна для меня преданность. Важнее всего на свете.

Молодой человек ничего не ответил. Положил нареченное Кармиллой оружие на стол, аккуратно выровняв его с новым кольтом, затем взглянул на слугу, стоявшего у окна. Тот молча кивнул и направился к дверям кабинета. Теодора удивленно посмотрела на него.

— Что-то случилось, мой повелитель? Жено сегодня не в настроении, да и вы, похоже, тоже. Можно подумать, мы тут на поминках.

— Любопытно, что ты об этом заговорила, — произнес Константин. — Я тут как раз размышляю над смертью кое-каких людей несколько лет назад. Ты знала, что супруга твоего друга Оливера Сандерса, более известного в последнее время под именем лорда Сильверстоуна, умерла четыре с половиной года назад при родах?

— Да, я читала об этом в английских газетах, — с грустью пробормотала Теодора. — Это разбило мне сердце, мой повелитель, поверьте мне. Эта несчастная девочка… она была очаровательна, а он сходил по ней с ума. Наверняка эта потеря была для него страшным ударом.

— Я бы сказал, что для него было большим разочарованием то, что он не успел рассказать ей о своем благородном титуле. Но с тобой я хотел поговорить не об этом, Дора. Что там происходит с Сандерсом мне абсолютно безразлично.

Одним движением правой руки юноша отодвинул подальше пистолеты, чтобы они не помешали ему поставить на стол локти и посмотрел на Теодору поверх переплетенных пальцев.

— Почему ты мне не сказала, что мать миссис Сандерс звали Рианнон?

— О чем вы… — начала было Теодора. Судя по ее выражению лица, она едва ли удивилась бы больше, если бы он спросил почему она не сообщила ему о чьем-нибудь росте или цвете волос. — Мой повелитель, мне и в голову не пришло, что это может быть…

— А должно было прийти. Ты должна была быть моими глазами, Дора. Я полагал, что именно в этом состоял наш уговор: ты — моя правая рука, лучшая из моих шпионов, в обмен на мою защиту.

— Но я никогда не… я ничего от вас не скрывала, мой повелитель, ни о деле Сандерсов, ни о каком-либо другом. Шесть лет назад в том ирландском замке произошло столько всего, что я подумала, что некоторые детали о жившей там семье не столь важны.

— Грубейшая ошибка, если тебе интересно мое мнение, — заверил ее Константин. — Ты даже представить себе не можешь насколько бы все изменилось, сделай ты свою работу как подобает.

Теодора открыла рот, не зная, как реагировать. Наконец, поняв, что ее патрон не собирается продолжать, неуверенно шагнула к столу.

— Мне очень жаль, мой повелитель. Я по-прежнему не понимаю в чем состоит моя ошибка, но, умоляю, не ставьте мне ее в вину. Вы знаете, что я всегда делала все, чтобы вы были довольны, даже когда дело касалось не очень благовидных поступков. Я вам гарантирую, что это последний раз, когда я вас разочаровываю.

— А, в этом я не сомневаюсь, — ответил князь. — Я уже говорил тебе, что наступает эпоха перемен. Так что лучше мы займемся этими самыми переменами.

— Разумеется, — согласилась Теодора, улыбнувшись через силу. — Всего через неделю я буду принадлежать вам. Без сомнения, наше первое Рождество в качестве мужа и жены…

— Боюсь, ты меня не поняла. Ты — одна из тех вещей, которые следует изменить.

Теодора снова умолкла. Улыбка медленно сползла с ее лица, а в глазах появилась растерянность, превратилась в неверие, а потом и в страх.

— Мой повелитель? Это означает, что перед бракосочетанием вы желаете получить еще одно доказательство моей…?

— Я не собираюсь на тебе жениться, Дора. Ты мне больше не нужна. Помимо уже упомянутых промахов с твоей стороны, в последние пару дней я кое-что выяснил, что изменило мои планы, — он взглянул на взволнованную Теодору и продолжил: — Я и ты проделали долгий путь, но отныне каждый пойдет своей дорогой. Желаю удачи, дорогая.

Воцарилось длительное молчание. Где-то там, в ночи, за туманами, колокола Нотр-Дам-де-Пари глухо отбивали удары. Наконец, девушке удалось выговорить:

— Вы... вы не можете говорить такое всерьез… после всего, что я для вас сделала!

— Ты собираешься припомнить мне каждое свое поручение и ждать пока тебя за них похвалят как верного пса? По-моему, это не очень элегантно с твоей стороны, не так ли?

— Я лгала ради вас! — почти выкрикнула побледневшая Теодора. — Я подвергалась опасности тысячу раз ради вас! Я крала ради вашего удовольствия, обманывала сотни людей, дабы получить то, что вы желали… Ради всего святого, я отказалась от самого важного для меня, того, чего я хотела больше всего на свете лишь для того, чтобы служить вам!

В ее глазах стояли слезы. Когда она ухватилась за край стола, Константин заметил, как дрожат ее руки.

— Я пожертвовала ради вас всем! Если вы лишите меня этого, того, кем я являюсь рядом с вами, у меня не останется ничего! Лучше бы вы никогда не вытаскивали меня из той дыры, в которой я родилась!

— Я не раз подумывал об этом, хотя я и рад, что мне не пришлось самому тебе об этом говорить. Ты знаешь, что для меня преданность — прежде всего, Дора…

— Так в чем я тогда провинилась перед вами? — воскликнула она. — Скажите, что я такого ужасного сделала за последние годы, что вы решили покончить с нашей историей росчерком пера?

— Хочешь, чтобы я освежил тебе память, рассказывая о Новом Орлеане?

Услышав такое, Теодора замолчала. Щеки залились густым румянцем, тем не менее, когда она, наконец, заговорила, голос звучал вполне уверенно и спокойно.

— Мы же решили вести себя так, словно этого не было. Именно вашей идеей было забыть об этом навсегда, и вы знаете, что я никогда не пыталась вновь приблизиться к…

— Если бы ты это сделала, оно все равно ничего бы тебе не дало, — абсолютно спокойно заверил ее юноша. — Ты удивишься, узнав, насколько коротка мужская память. Обычная зарубка на спинке кровати, какой бы глубокой она ни была, не делает тебя незабываемой. Более того, боюсь, ты еще не поняла, но… — он внимательно посмотрел на нее, — ты начинаешь стареть.

С этими словами, не обращая внимания на реакцию девушки, Константин тронул колокольчик на столе. Жено моментально вернулся, но на этот раз не один: его сопровождали двое слуг, которые остановились по обе стороны двери.

— Мисс Стирлинг уже уходит. Пожалуйста, проводите ее до улицы, чтобы убедиться, что с ней ничего не случится: по ночам туман небезопасен.

— Мой повелитель, — снова прошептала Теодора. Слуги схватили ее за руки с обеих сторон и повели к двери. — Мой повелитель, пожалуйста, не делайте этого! — Воскликнула она. — Пожалуйста!

Даже не потрудившись ответить, молодой человек вновь откинулся на спинку кресла. Женские крики ни малейшим образом не исказили черты его лица, которое как никогда походило на маску. “Мой повелитель! Мой повелитель!” — взывала к нему девушка, пока ее тащили к лестнице, в голосе слышалось все больше и больше отчаяния “Константин!”

Дверь с грохотом захлопнулась. Голос Теодоры угас, словно ее никогда здесь не было. Почти минуту все молчали, включая слугу со шрамами на голове и портреты, развешанные на стенах.

— Жено, — позвал, наконец, Константин и мужчина подошел, склонив голову, — ты помнишь, что произошло с тем чистокровным арабским скакуном из моих конюшен в Будапеште?

— С Шарканем[7], Ваше Высочество, который сломал ногу во время скачек? Несчастное животное никогда бы не оправилось. Нам пришлось его пристрелить, впрочем, для него это стало облегчением страданий. В последние дни он бился в страшной агонии.

Константин кивнул и протянул руку за Кармиллой, которая казалась совершенно безобидной вдали от своей хозяйки, почти как невинная игрушка.

— Позаботься о том, чтобы все произошло быстро. Она долго служила мне, я бы не хотел, чтобы она страдала.



—————————



[1] Остров Сен-Луи (фр. Оle Saint-Louis), также остров Св. Людовика — меньший из двух сохранившихся островов Сены в центре Парижа; расположен восточнее Сите, с которым соединён мостом Сен-Луи. Административно относится к IV округу.

[2] Остров Ситем, или Ситэ[1] (фр. Оle de la Citй [il də la site]) — один из двух сохранившихся островов реки Сены в центре Парижа и, вместе с тем, старейшая часть города. Остров Сите соединён с обоими берегами и соседним островом Сен-Луи девятью мостам

[3] венгерский вариант Евгения

[4] Амнна Памвловна (Матвемевна) Памвлова (31 января [12 февраля] 1881, Санкт-Петербург — 23 января 1931, Гаага, Нидерланды) — русская артистка балета, прима-балерина Мариинского театра в 1906—1913 годах, одна из величайших балерин XX века. После начала Первой мировой войны поселилась в Великобритании, постоянно гастролировала со своей труппой по всему миру, выступив в более чем 40 странах и во многих из них впервые представив искусство балета

[5] House of Worth — французский дом высокой моды, который специализируется на от кутюр, прет-а-порте и парфюмерии. Исторический дом был основан в 1858 году дизайнером Чарльзом Фредериком Уортом. Дом продолжал работать при его потомках до 1952 года, окончательно был закрыт в 1956 году. В 1999 году бренд House of Worth был возрождён.

[6] Так нарекла мисс Стирлинг свой пистолет. «Кармилла» (англ. Carmilla) — готическая новелла Джозефа Шеридана Ле Фаню. Впервые опубликованная в 1872, она рассказывает историю о том, как молодая женщина стала объектом желания женщины-вампира по имени Кармилла. «Кармилла» вышла на 25 лет раньше «Дракулы» Брэма Стокера и была множество раз адаптирована для кинематографа.

[7] Sбrkбny (венг.) — дракон, крылатый змей — персонаж венгерской мифологии.





Глава 2




Его последний правый обрушился прямо на нос противника. Мужчина даже ощутил, как под его кулаком хрустнули кости за мгновение до того, как соперник упал прямо на окружавших их зрителей. Двое из них тоже упали, из-за чего хохот почти заглушил победные вопли поставивших на него и проклятия тех, кто решил, что огромный как медведь гигант из Корнуэлла, разбивший ему губу левым апперкотом в самом начале, разнесет его в пух и прах буквально за пять минут.

Табачного дыма в темном помещении было столько, что едва можно было различить похлопывавшие его по спине руки, пока он разворачивался, подняв вверх вспотевшие руки жестом, который взбудоражил публику еще больше. Кто-то передал бутылку джина поверх моря голов и, Лайнел так изогнулся, чтобы ее достать, что чуть не потерял равновесие. В быстро промелькнувшем мгновении просветления он понял, что это просто чудо, что он все еще стоит на ногах, учитывая содержание алкоголя в его крови нынешним вечером. Толпа расступилась, позволяя ему, пройти, покачиваясь, к барной стойке. Он не обратил ни малейшего внимания на гиганта, который валялся на посыпанном опилками полу и постанывал, прикрыв руками лицо.

Как он и предполагал, Гарольд Бойд, хозяин “Блэксмитс Армс”, наблюдал за схваткой вместе с Дейзи, грудастой официанткой, которой Лайнел оставил рубашку и куртку. Когда он подошел, девушка не смогла сдержать возгласа облегчения.

— На этот раз ему это почти удалось, любовь моя, — она чмокнула его в лицо. — Да я чуть не упала, узнав, что сегодня тебе выпало сразиться с этим демоном!

— Я тоже, но совсем по другой причине, — недовольно сказал Бойд. Это был мужчина лет пятидесяти, с мешками под глазами, которые визуально подчеркивали его сварливость. — По-моему, я тебе уже ясно сказал, Леннокс. Я не позволю, чтобы ты снова взялся за свое как с теми парнями из Кроуфорда, особенно после того, что произошло в прошлом месяце. Если сюда опять нагрянет полиция…

— Говори это не мне, а им, — ответил Лайнел, с облегчением навалившись на стойку. Мир, пусть ненадолго, но перестал вращаться. — В конце концов, я свою работу выполнил, не так ли? Благодаря мне ты неплохо тогда подзаработал, так что мы оба в плюсе, верно?

— По-моему, у нас с тобой разные представления о зрелищах, — сухо прокомментировал Бойд. — Ради горсти монет… Тебе не приходило в голову, что Кроуфорд может отомстить, если узнает?

Его недовольство лишь возросло, когда Лайнел усмехнулся. Он раскрыл ладони как ученик перед учителем, показывая, что его руки пусты.

— Не волнуйся, на этот раз я играл чисто. Может, меня вдохновил дух сочельника, или же я начинаю размякать. В любом случае, Бойд, не стоит за меня переживать. Если меня когда-нибудь прикончат при сведении счетов, обещаю не возвращаться с того света, чтобы и дальше портить тебе жизнь.

— Я больше боюсь, что тебя прикончит алкоголь, — мрачно ответил Бойд, и так как Лайнел по-прежнему стоял, протянув руки, то достал из кармана конверт и нехотя отдал. — Здесь твои 10 фунтов. Надеюсь, на этот раз ты растянешь их подольше.

Лайнел прикусил язык, чтобы не напомнить Бойду о том, что большая часть денег, которые тот платил ему за нелегальные бои вновь оседало в карманах хозяина пивной. “В конце концов, он не сказал ничего, что не было бы правдой, — размышлял он, поворачиваясь к официантке, которая протирала кувшины за прилавком. Ему даже не пришлось открывать рот: Дейзи подхватила бутылку джина и поставила перед ним. — Думаю, такой конец будет даже лучше, чем то, что я заслуживаю”.

— Какие планы на вечер, любовь моя? — спросила девушка, опершись локтями на стойку бара, пока Лайнел пил. — Тебя где-то ждет ужин?

— Ну, только если кто-то потащит меня на банкет-сюрприз, но это вряд ли, — равнодушно ответил он. — Думаю, отмечать я буду напившись в своей комнате.

— Ты мог бы остаться у меня. Придет моя сестра с мужем и детьми, но надолго они не останутся. Ты знаешь, что изысков у меня не будет, но сегодня же сочельник и…

Лайнел посмотрел на нее поверх стакана. Отблеск свечей выделял бледность ее кожи, но волосы ее были черными. “Слишком черные для меня, — подумал он, торопливо глотая выпивку. — Будь ты проклята, будь ты проклята тысячу раз”.

— Мне очень жаль, но не думаю, что составлю приятную компанию, — заверил он девушку, ставя на стойку стакан. — Лучше я тебе потом еще раз за выпивку заплачу выигранными сегодня деньгами.

Он протянул руку, чтобы официантка вернула ему одежду. Было, конечно, не очень-то приятно натягивать ее на мокрое от пота тело, но на улице было слишком холодно, а Лайнел не мог себе позволить проваляться остаток года в постели.

— До встречи, Дейзи, — он натянул потертую куртку поверх рубашки. — Наслаждайся ужином, насколько это возможно с этой мелюзгой. Придется тебе набраться терпения.

— Я уже привыкла, — со смирением ответила она. — Счастливого Рождества, любовь моя.

Лайнел не ошибся: было так холодно, что, едва ступив за порог, он почувствовал, как застучали его зубы. На мостовую сыпал снег, превращая дорогу к дому в зимнюю сказку. Сам не зная почему, он вспомнил те, оставшиеся давно позади, рождественские праздники в Оксфорде: его друзья все вместе сидят вокруг ломящегося от угощений стола, улыбчивые лица, с надеждой смотрящие в будущее, бокалы, поднятые за исполнение желаний, которые так и остались лишь иллюзиями. “Мы должны были понимать, что все было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго. Жизнь все вернула на круги своя”.

Походка Лайнела была неуверенной, столь же неприкаянной, как и его мысли. Он дважды чуть не поскользнулся, а к тому времени, как добрался до выхода из Адского переулка, голова раскалывалась так, как не болела уже давно. Народ выходил из таверны «The Turf», чтобы присоединиться к своим семьям; стайка студентов, хохоча, прошла мимо Лайнела; затем к нему подошла кутавшаяся в шаль девушка. Она приоткрыла шаль, демонстрируя такое тощее декольте, что были видны ребра.

— Мне нечего есть, сэр. Если бы вы дали мне кусочек хлеба, я могла бы…

Не останавливаясь, Лайнел взглянул на нее краем глаза и увиденное заставило его замедлить шаг. Вьющиеся волосы девушки беспорядочно падали ей на лицо. Отодвинув их в сторону, Лайнел заметил три маленькие отметины на щеках. Три родинки, заставившие сжаться его сердце.

— Сэр? — продолжала с надеждой вопрошать проститутка, но Лайнел попятился, не сводя с нее взор. Тряхнув головой, он почти побежал по Адскому переулку, пытаясь на ходу достать из кармана жестяную фляжку, которую Дейзи наполнила ему джином. Не останавливаясь, он с жадностью хлебнул, сжимая посудину одеревеневшими скорее от ярости, чем от холода, пальцами.

“Проклятая, проклятая, проклятая.” Он разразился проклятиями, шлепая ногами по снежной каше. Этот кошмар никогда не кончится, он прекрасно это знал. И он знал чья это вина. “Лучше бы мне никогда тебя не знать. Лучше бы ты никогда не появлялась в моей жизни. Из-за тебя я потерял все”.

Времена, когда он занимал должность помощника хранителя Эшмоловского музея, казались чем-то из другой жизни. Это были два года успеха, общественного признания и дружеских похлопываний по плечу, но, как убедился Лайнел, подобные этапы в жизни длятся недолго. Через пару месяцев после возвращения из Нового Орлеана вместе с друзьями из “Сонных шпилей”, почившей в бозе газеты, посвящённой паранормальным явлениям, шеф позвал его в свой кабинет и с недовольным лицом приказал собрать вещи и уйти. Вскоре Лайнел выяснил почему: хранитель музея узнал истинную причину его поездки в Египет шесть лет назад, когда Лайнел превратился в нечто вроде национального героя за схватку с расхитителями гробниц, которые напали на раскопки усыпальницы одной египетской принцессы в Долине Цариц. Лайнел обворовал эту гробницу по приказу графа Ньюберри, являвшегося ни много ни мало спонсором раскопок. Когда почтенное семейство попало в опалу осенью 1905 года, на свет вышло множество грязных подробностей, в том числе, имя Лайнела. Итак, в считанные мгновения он потерял все, чего к тому моменту добился, и ему пришлось вернуться к зарабатыванию на жизнь делишками, слишком смутными, чтобы можно было посвятить в них своих друзей.

По правде говоря, в последние годы он настолько отдалился от Александра и Оливера, что даже не знал, как бы они отреагировали, встретив его сейчас в Адском переулке. Но подобная встреча была маловероятна, учитывая то, что один проживал в прекрасном доме на юге Оксфорда, известном как Кодуэллс Касл, а другой превратился в хозяина поместья Сильверстоунов в предместьях Оксфорда. Лайнел же был вынужден вернуться в комнату, в которой проживал до работы в музее: крошечное мрачное помещение на такой узкой улочке, что приходилось проходить по ней почти боком, чтобы не задевать плечами покрытые плесенью кирпичные стены. Лайнел знал, что оба друга наверняка протянули бы ему руку помощи, узнав, что он находится в такой ситуации, но скорее предпочел бы умереть, чем предстать перед их разочарованными взглядами.

Добравшись, наконец, до дома, он заметил еще одну проститутку, слонявшуюся по улице. На ней было намокшее платье из алого крепа и накинутый на голову платок.

— Нет, у меня нет для тебя хлеба, и я не хочу провести с тобой ночь, — выпалил он прежде, чем она успела что-либо сказать. — Если тебе так уж нужна помощь, иди в “The Turf”, чтобы…

— Лайнел, — прошептала она, подходя ближе, — Лайнел, это… это я…

На мгновение Лайнел подумал, что это результат сильного опьянения. Вытащенные было из кармана ключи выскользнули из рук, но он даже не заметил. Едва дыша, он очень медленно развернулся взглянуть на женщину, которая молча сокращала разделяющее их расстояние. Ее красное платье словно кровь выделялось на свежевыпавшем снегу.

Мужчине показалось, что у него остановится сердце, когда смуглая рука откинула платок и из-под припорошенных снегом ресниц на него посмотрели черные глаза.

— Теодора? — единственное, что он смог произнести. Голос отказывался повиноваться.

— Я здесь, — продолжала шептать она, сглатывая с видимым усилием. Взволнованный до предела, Лайнел невольно задался вопросом сколько часов она тут ждет и как умудрилась не замерзнуть до смерти. — Я вернулась…

— Я вижу, что вернулась, — буркнул он. — Или, может, это твой двойник, явившийся мне в парах худшего в городе джина. Вот уж подарок так подарок к Рождеству!

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Теодора. — Думаешь, я — плод твоего воображения?

— А иначе и быть не может. Я слишком пьян. Теодора, которую я знал, никогда не явится в Адский переулок. Она была слишком избалована, чтобы сюда прийти, и я помню, что ясно дал ей понять, когда она бросила меня и ушла с тем кретином…

— Лайнел, — снова произнесла она, на этот раз почти умоляющим тоном. — Послушай, я знаю, что у тебя есть все основания злиться на меня, но я пришла сюда сегодня, чтобы…

— Я сказал ей, что если она уйдет, — продолжал говорить Лайнел, — то я больше никогда не захочу ее видеть. Так что совершенно невозможно, чтобы ты была той самой Теодорой.

Голова его кружилась все сильнее, пришлось даже ухватиться за дверь. Девушка смотрела на него со смесью удивления и грусти.

— Боюсь, ты прав — ты действительно слишком пьян.

— Что ты задумала на этот раз? — резко выпалил Лайнел. — Твой очаровательный патрон снова отправил тебя в Оксфорд, чтобы заинтересовать нас чем-нибудь?

— Нет, я… Тебе так трудно поверить, что я вернулась, потому что сама так решила?

— Ты меня совсем за идиота легковерного держишь? Очень жаль, что на этот раз тебе нечем нас купить, даже филиалом нашей газеты в США. “Сонных шпилей” больше не существует, — добавил он, увидев, что Теодора нахмурилась, не понимая к чему он клонит. — Редакция перестала существовать в день нашего возвращения из Нового Орлеана, когда Оливер узнал, что Эйлиш только что умерла. Но, разумеется, тебе это безразлично, верно? Какое тебе дело до того, что с нами может случиться, пока твой князь…

— Он уже не мой князь, — вполголоса ответила Теодора, заставив Лайнела умолкнуть. — Как бы ни было тебе сложно поверить, все изменилось.

Несколько мгновений оба хранили молчание. Со стороны таверны доносился смех посетителей. Лайнел наклонился, чтобы поднять утонувшие в снегу ключи.

— Начинаю понимать, что происходит, — наконец произнес он. — Даже тебе не удалось добиться уважения со стороны этого мерзавца. Он разорвал вашу помолвку и весь мир богатства и роскоши, который он вложил было в твои руки, превратился в пепел. И ты пришла ко мне, поняв, что там тебе ничего не светит…

— Нет, — возразила она. — Я пришла к тебе, едва обретя свободу.

Но Лайнел уже достаточно наслушался. Он больше не собирался позволить снова наступить на те же грабли, как бы плохо ни сложились дела для нее. Она получила то, что заслужила.

— Знаешь, что я тебе скажу, Теодора. Пришло время проверить, насколько эффективен твой талант обольщения. В Англии наверняка полно мужчин, над которыми ты смеялась все эти годы. Кто знает, может, кто-то из них окажется достаточно глуп, чтобы поверить тебе, а, может, даже и жениться.

— Да что ты такое… Лайнел! — Теодора была так шокирована, что не смогла отреагировать, когда Лайнел развернулся, чтобы разобраться с замочной скважиной. — Ты не можешь бросить меня прямо тут! Я уже несколько часов тебя дожидаюсь, а ты даже не даешь мне ничего объяснить!

— Да не волнуйся ты так, одна ты пробудешь недолго. Достаточно понаблюдать за тем, как работают другие девушки. Ты даже одета в полном соответствии с ситуацией.

Не оборачиваясь на девушку, Лайнел вошел в ветхое здание, с шумом захлопнул дверь и пошел по лестнице топая так, что со ступенек взметнулась пыль. Дойдя до второго этажа, где находилась его комната, мужчина привалился к стене, закрыв глаза. Пытаясь осознать происходящее, он почувствовал, как задрожали ноги, а где-то внутри поднимается волна смеси ярости и эйфории. “Я должен был знать, что рано или поздно она вернется, — сказал он сам себе, все еще обескураженный. — После стольких лет, в течение которых я представлял, что и как ей скажу при встрече..., наконец, настал этот день и она здесь, передо мной, и я рад, что это произошло именно сегодня”. Он снова взял ключи и пошарил по стене в поисках двери. “Был бы я трезвым, то наверняка согласился выслушать … и вновь потерял бы ее”.

Лайнел хотел отомстить этой женщине, как никому другому, потому что никто никогда не причинял ему столько боли. Тем не менее, закрыв дверь в комнату, он с изумлением осознал, что не ощущает полного удовлетворения, словно кто-то добавил ему каплю желчи в стакан воды. “Она это заслужила,” — повторял он снова и снова, окидывая взглядом скромное жилище. Из мебели тут была лишь кровать-развалюха, шкаф, стол и втиснутый у окна стул. Снаружи снег валил так густо, что свет фонаря едва был виден. “Она заслужила на собственной шкуре опробовать собственное лекарство...”

Около часа Лайнел провалялся на кровати, чувствуя, как потихоньку проясняется в голове. К тому времени, как в дверь постучала экономка, миссис Брукс, хмель выветрился настолько, что Лайнелу удалось впустить ее почти не пошатываясь. Старуха принесла миску бульона, недовольно ворча сунула ее ему в руки и ушла, чтобы съесть скудный предрождественский ужин у себя в комнате на первом этаже.

Молодой человек недоверчиво изучил содержимое миски: пара мясных ошметков плавали в жидком бульоне. Решив, что это все же лучше, чем ничего, Лайнел уселся на обшарпанный стул у окна, вздохнул и поднес было бульон ко рту, но остановился.

Оконное стекло все сильнее заносило снегом, но он все-таки разглядел на той стороне Адского переулка Теодору. Она скорчилась у какой-то двери, обхватив колени руками, пытаясь защититься от холода. Покрывший все вокруг снег, оседал на голове девушки, словно она была статуей.

Внезапно тепло чашки в его руках показалось ему почти оскорбительным. Лайнел уставился на бульон, чувствуя себя все неуютнее, затем снова взглянул на Теодору. Как скоро она пострадает там от переохлаждения, если еще этого не сделала?

— Да чтоб тебя! — выругался он. Поставив миску на стол, мужчина схватил куртку и помчался вниз по лестнице. — Кажется, я — святой покровитель всех идиотов.

На улице на Лайнела обрушился холод. Опустив голову пониже, чтобы снег не слепил глаза, он направился к скорчившейся от холода Теодоре. Она так окоченела, что не сразу заметила, что к ней подошел Лайнел и протянул руку, чтобы помочь встать.

— Идем, пока не явилась полиция. Если они найдут тебя на улице, ночь ты проведешь в кутузке, где вряд ли будет теплее, чем здесь.

Девушка попыталась встать, но не смогла сдвинуться с места, и Лайнелу пришлось подхватить ее на руки как ребенка. Он почувствовал, как ее пальцы вцепились в его куртку. По пути в комнату, они лицом к лицу столкнулись с разъяренной миссис Брукс, которая, судя по всему, подглядывала за ними через глазок.

— Я сотни раз говорила вам, мистер Леннокс, что здесь такие вещи запрещены! Это всегда был добропорядочный дом, и я не позволю вам приводить шлюх в комнату!

— Сделайте одолжение, замолчите, — выпалил Лайнел, в то время как Теодора прятала лицо у него на груди. — Воспринимайте это как акт милосердия, если вам от этого станет легче.

Экономка испепелила его взглядом, но Лайнел прошел мимо него прежде, чем она смогла ответить. Запыхавшись от усилий, он вошел в комнату, захлопнул дверь ногой и осторожно опустил Теодору на кровать.

— Боже мой, ты холодная как лед, — пробормотал он. Алый креп платья облегал тело девушки словно огромная увядшая роза и прилипал к рукам Лайнела. — Надо снять мокрую одежду как можно скорее.

Теодора попыталась сопротивляться, но слишком закоченела, поэтому ей пришлось позволить Лайнелу расстегнуть и снять штопанное-перештопанное платье, затем проделать тоже самое с чулками и превратившейся в лохмотья нижней юбкой. Мужчина обратил внимание, что единственное, что казалось принадлежащим Теодоре было нижнее белье: сдавливавший грудную клетку корсет был из явно дорогих кружев, панталоны тоже.

Словно поняв, о чем он думает, Теодора отвернулась к стенке, чтобы избежать его взгляда. Лайнел предпочел не унижать ее комментариями по этому поводу. Вместо этого он сел рядом на кровать, положил ее ноги к себе на колени и принялся растирать их для восстановления циркуляции крови. Чуть позже он проделал тоже самое с руками, с которыми пришлось изрядно повозиться, чтобы они хоть немного согрелись. Тем не менее, девушка продолжала дрожать с головы до ног, а в глазах по-прежнему стоял лихорадочный блеск. “Она заболевает, — подумал Лайнел, чувствуя комок где-то в животе. — Я заставил ее ждать слишком долго. О чем, черт подери, я думал?”

Беспокоясь все больше, он встал, взял со стола бульон, и, придерживая Теодору за плечи, поднес чашку к ее губам. Девушка оставалась вялой, словно кукла.

— Выпей, это поможет тебе согреться изнутри. Знаю, что это не бог весть что, но…

— Лайнел, — услышал он едва слышный шепот. Ему пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. — Мне… мне очень жаль, Лайнел. Я все сделала не так. Я не должна была…

— Помолчи, — оборвал ее Лайнел. — Сейчас не время болтать. Выпей это, наконец.

Теодора повиновалась и принялась пить, Лайнел в это время растирал ей спину и плечи, не сводя с нее глаз. Внезапно, в голове вспыхнуло воспоминание: это же самое тело поверх него среди новоорлеанского болота, его руки обхватывают ее бедра… Как же такое может быть, чтобы женщина, уязвимая как ребенок, умудрилась перевернуть вверх тормашками всю его жизнь?

— Когда ты в последний раз ела? — удивленно спросил он, увидев, что чашка опустела. Он не понимал, что происходит. — И откуда ты взяла эти… эти лохмотья? Почему на тебе нет теплой одежды?

— Я взяла их в одном дворе Сите, в Париже, — пробормотала девушка. — Это было первое, что я нашла. Я очень замерзла и не могла терять ни минуты.

— Но, что ты делала на Сите без одежды? Сейчас конец декабря, а нынешняя зима — самая холодная за последние полвека!

Теодора хранила молчание, уставившись на свои руки. Она казалась слишком измученной, чтобы продолжать разговор, так что Лайнел забрал чашку и встал с кровати, чтобы поставить ее обратно на стол. В этот момент послышался плач. Повернувшись к девушке, он увидел, что она снова обхватила руками колени и сотрясалась от рыданий, не в силах остановиться. Ошарашенный, он подошел к ней, но не знал, что делать дальше.

— Теодора, пожалуйста…, постарайся успокоиться, — Лайнел снова сел рядом с ней и протянул было руку, чтобы погладить по голове, но, в конце концов, не посмел до нее дотронуться. — Слушай, я понятия не имею, что случилось с твоим патроном, но вряд ли это настолько серьезно, как ты думаешь…

— Все кончено. Все кончено навсегда. После того, как я служила ему всю свою жизнь… как отказалась от всего ради преданности ему… он решил просто от меня избавиться.

— Это какой-то абсурд. Сама знаешь, как я его ненавижу, но ты всегда была светом его очей. Я уверен, он не позволит, чтобы с тобой что-то случилось.

— Он попытался меня убить, — всхлипнула девушка, и Лайнел остолбенел. — Приказал трем своим слугам, чтобы… чтобы они преследовали меня после того, как выкинули на улицу. Уже через несколько минут я поняла, что они собирались сделать…

— Убить тебя? О чем ты, черт тебя подери, говоришь? Нет, тут явно какое-то недопонимание.

— Я бросилась бежать, они тут же последовали за мной… Той ночью был сильный туман, и, наверное, он меня и спас. Когда я услышала первый выстрел, и пуля оцарапала мне ногу, я поняла, что выход у меня один. На мне была тяжелая шуба, мне пришлось сбросить ее на землю и побежать дальше, к Сене…

— Что ты имеешь в виду? — воскликнул Лайнел и в ужасе посмотрел на девушку. — Ты бросилась в реку, чтобы эти мерзавцы тебя не пристрелили?

— Они еще долго по мне стреляли. К счастью, я смогла расстегнуть платье, чтобы оно не мешало мне плыть. Течение понесло его и, благодаря мгле, наемники решили, что им удалось меня убить, в то время как мне удалось спрятаться под опорой ближайшего моста. Когда они, наконец, ушли, я выбралась на берег… Мне удалось пробраться в один двор и стащить там кое-что из одежды. Денег у меня не было, я никогда их с собой не носила и всегда платила чеками на имя моего патрона. Все, что у меня осталось, это гранатовая серьга. Вторую я, должно быть, потеряла, когда спрыгнула в реку. На следующее утро, прикрывая лицо словно шпионка, я продала ее в ломбарде за сумму, гораздо меньшую реальной стоимости. На эти деньги купила билет на корабль до Лондона, а сегодня утром, на Паддингтоне, другой, чтобы приехать в Оксфорд… к тебе...

Она взглянула на Лайнела глазами, полными слез. Тот по-прежнему не мог произнести ни слова.

— Я пошла искать тебя в Эшмоловский музей, но мне сказали, что ты давно там не работаешь. Они не знали, где ты и чем сейчас занимаешься. Потом я пришла сюда, но твоя экономка сказала, что тебя нет и отказалась меня пускать без твоего разрешения.



— Боже мой, — проговорил Лайнел. — Ты стояла на морозе все это время?

— Я должна была тебя увидеть, — ответила Теодора. — Это все, о чем я могла тогда думать… Я должна была поговорить с тобой, попросить прощения за Новый Орлеан, объяснить почему мне пришлось тебя оставить…

“Здесь мне объяснять нечего. Ты должна была выбирать между князем и мистером Никто, и приняла решение, которое приняла бы любая женщина на твоем месте,” — Лайнел закусил губу, чтобы не произнести вслух слова, которые могли бы лишь причинить девушке еще больше боли. Тем не менее, он не мог отрицать очевидное: не имея к кому обратиться, она пришла именно к нему.

Как же такое возможно, чтобы Теодора так глупо верила, что он не останется равнодушным также, как и остальные? “Нет, хватит. Все кончено”.

— Думаю, что самым оптимальным будет тебе сейчас поспать немного, — сказал он после некоторой паузы. — Ты прошла через страшные вещи и должна отдохнуть. Можешь остаться тут на ночь, а утром, проснувшись, увидишь все в ином свете…

— В ином свете? — перебила его Теодора дрожащим голосом. По её щекам текли слезы. — Лайнел, ты думаешь, мои проблемы можно разрешить сном? Ты не понимаешь, что сейчас, без покровительства князя, у меня ничего нет: ни связей, ни денег, ни дома? — она снова зарылась лицом в колени, не переставая плакать. — А если он меня найдет, то у меня даже жизни не останется!

Голос ее прервался, Теодора съежилась таким комком боли и отчаяния, что Лайнел, хоть и чувствуя себя самым бесполезным человеком в мире, не посмел прикоснуться к ней. Он боялся, что если сделает это, то уже не сможет с ней расстаться. Слишком дорого ему стоило их последнее расставание, чтобы снова, добровольно, броситься в ту же пропасть.





Глава 3




В десяти минутах ходьбы от них, лорд Оливер Сильверстоун остановился на пороге магазина игрушек и открыл зонт, чтобы не позволить снегопаду слепить ему глаза. Снежные хлопья уже давно достигли размера львиных зубов и все сильнее кружились вокруг снующих от одного здания к другому жителей Оксфорда. “Это, должно быть, худшая ночь в году, несмотря на свое название[1], — подумал он, запахивая поплотнее черное пальто прежде, чем продолжить путь. В руке у него был завернутый в разноцветную бумагу пакет. — Как хорошо, что существуют дети, у которых все еще есть желание смеяться”.

Недавно он подстриг волосы чуть ниже плеч и ветер, пробирающийся между шарфом и воротником пальто, заставлял их трепетать. Оливер шел, оставляя позади шумные магазины Корнмаркет-стрит, переполненные людьми так, словно был полдень, и готические окна отеля “Рэндольф”, в котором вскоре подадут самый изысканный в городе предрождественский ужин. На улице, отделяющей здание отеля от музея Эшмола, несколько мужчин распевали «Carol of the Bells»[2], гремя жестянками, чтобы привлечь внимание прохожих. Оливер остановился на минутку, вытащил бумажник, положил банкноту в одну из жестянок и, улыбнувшись через силу музыкантам, направился дальше на север.

Постепенно музыка и радостные голоса стихли, Оксфорд погрузился во мрак, разбавляемый оранжевым светом фонарей. На кладбище Сент-Джайлс надгробные плиты почти полностью были скрыты под снежными шапками; следы посетителей, оставленные на кипарисовой тропе, практически исчезли. Молодой человек молча кивнул закрывавшему на ключ церковь викарию и остановился перед надгробием, которое за последние четыре с половиной года превратилось в его личную Мекку. Оставленные утром хризантемы тоже были засыпаны свежим снегом, на фоне которого даже белые лепестки казались сероватыми.

— Привет еще раз, — тихо произнес он после недолгого молчания. — Знаю, что мы совсем недавно навещали тебя, но я не мог не прийти снова и не поговорить с тобой.

Он подошел к могиле и смахнул с нее накопившийся снег.

— Недавно я проходил мимо Школы искусств Раскин, которую ты посещала, и вспомнил, словно это было вчера, про тот сочельник, когда я пришел за тобой, чтобы пойти на предрождественский ужин вместе с остальными. Незадолго до этого ты была у врача, который подтвердил твои подозрения: наша малышка уже была на пути в этот мир.

На его губах промелькнула слабая улыбка при воспоминании о поцелуе, которым он одарил жену прямо посреди улицы, услышав от нее прекрасную новость. Мужчина присел на корточки перед надгробием, как это проделывала его малышка накануне утром, и провел пальцем по гравировке: “Потерять ее — это словно потерять замковый камень”.

— С тех пор многое изменилось, но я не забыл, что мы с тобой чувствовали в тот день, и каким сверкающим казался тогда снег, — продолжал говорить Оливер еще тише, — Это был самый лучший твой подарок для меня. Единственное, чего нам не хватало тогда для полного счастья... — он помолчал немного и прошептал: — … но все растаяло, словно снег в наших руках.

С невероятным усилием Оливер отогнал воспоминания, положил зонт на траву и взял в руки завернутый в красочную бумагу подарок.

— Наша Хлоя растет сильной и здоровой, Эйлиш. Ты могла бы ей гордиться… Моя мать часто повторяет, что я слишком балую ее таким количеством подарков, и, полагаю, в чем-то она права, но я не в состоянии сопротивляться. Я снова купил ей кое-что в одном из этих игрушечных магазинов, где заказывал подарки для детей прислуги Сильверстоун-Холла, — он приподнял пакет, словно показывая его. — Это кукла… Да, я знаю, что у нее их уже дюжины, но эта мне показалась особенной. Мне подумалось, что она понравилась бы вам обеим, потому что… потому что сделана из ткани и похожа на ту, которая была в твоей комнате в Маор Кладейш. Ты говорила, что она была твоей единственной подругой…

Его голос вдруг надломился, как если бы у скрипки оборвалась струна. Молодой человек сглотнул, склонив голову над оберточной бумагой, скрывавшей кукольное лицо.

— Это… это глупо с моей стороны, правда? Но я не могу перестать об этом думать, как бы ни старался. Не могу забыть о совпадениях и о том, что Хлоя сказала здесь мне сегодня утром — что тебе не нравятся белые цветы, потому что напоминают о тех, которые ты возложила на могилу матери в Ирландии. — Подняв взор, он заметил, что эпитафия расплывается у него перед глазами. И когда это успели увлажниться его глаза? — Об этом знали только ты и я, Эйлиш. Мне в голову приходит лишь одно объяснение происходящему, и я готов отдать что угодно, чтобы ошибиться…

Оливер почти удивился, ощутив струящуюся по лицу влагу. Он оперся рукой о землю, чувствуя сквозь перчатки ледяной холод снежного покрова.

— Я даже не совсем понимаю, зачем пришел сюда, — вдруг выпалил он. Его пальцы вцепились в чахлые пучки травы, словно пытаясь вырвать их, чтобы добраться до жены. — Нет смысла еженедельно разговаривать с камнем, на котором начертано твое имя, когда я вполне могу говорить с тобой напрямую, в моем собственном доме. Ты все время смотришь на меня глазами Хлои, говоришь ее губами, словно ничего не изменилось…

По какой-то странной причине, облеченные, наконец, в слова давно мучившие его сомнения ужаснули Оливера еще больше. Признать происходящее перед кем-то еще превращало подозрение во что-то реальное. Даже если этот “кто-то еще” уже мертв. И с каждым днем умирает все больше.

— Мне говорили, что я привыкну к твоему отсутствию, но они ошиблись. Я не могу идти дальше без тебя, Эйлиш. Я не обладаю ни здравомыслием Александра, ни силой Лайнела… Лишь ты делала меня цельным, а теперь… теперь… — опустошенный, он прикрыл лицо руками и едва слышно добавил: — как бы я хотел уйти вместе с тобой…

Было так холодно, что слезы почти обжигали щеки. Оливер попытался их смахнуть, радуясь, что никто его сейчас не видит.

— Единственное, что меня утешает, это осознание того, что с каждым днем наша встреча всё ближе, — мужчина с видимым усилием поднялся на ноги, взял зонт и куклу для Хлои. Нравится ему это или нет, пора возвращаться. — Счастливого Рождества, любимая, — прошептал он.



Необходимость оставить ее здесь в канун Рождества причиняло Оливеру такую боль, что он с трудом заставил себя не оборачиваться, покидая кладбище. Казалось, что-то тянулось к нему из глубин, какая-то ее часть, похороненная здесь четыре года назад. “Лучше не говорить Лили и матери об этом последнем визите, они и так слишком волнуются за меня”.

Его младшая сестра, которую он называл леди Лилиан до того, как обнаружилось их родство, уже год как жила вместе с ним и Хлоей в его доме на Полстед-роуд. Мать часто навещала их, особенно с тех пор, как две другие ее дочери, леди Филлис и леди Эвелин, отказались признавать Оливера в качестве наследника двадцать пять лет спустя после его рождения. Все это время он ощущал себя виноватым в сложившейся ситуации, пока леди Сильверстоун не заверила его, что ее жизнь стала гораздо спокойнее, с тех пор как Филлис и Эвелин сожгли за собой последние мосты. “Они слишком похожи на своего покойного отца, — сказала она тогда, — так что иметь их рядом не представляет никакого удовольствия”. Дабы избежать проблем, Оливер настоял на том, чтобы поселиться с дочкой в Оксфорде после смерти Эйлиш, при этом они часто приезжали в Сильверстоун-Холл с визитом. В засаженном розами поместье, находившемся в милях от кладбища, Оливер обретал призрачный покой, который исчезал, как только он вместе с Хлоей садился в поезд и возвращался домой. Боль стала его неотъемлемой частью, и он знал, что как бы он ни старался, убежать от нее невозможно.

Даже книги не приносили ему утешения. За все эти годы он не написал ни строчки. Издатель признал его безнадежным и отказался иметь с ним дело. “Надо было отправить ему рождественскую открытку, — подумал Оливер, поворачивая на Полстед-роуд. — Наверное, теперь это самое убыточное издательство в Англии”.

Увидев, наконец, свой дом, Оливер испытал облегчение. Он закрыл зонт, толкнул калитку маленького садика и поднялся по четырем ступенькам к входной двери, на которой по настоянию Лили повесили венок из остролиста. Дернув за звонок, мужчина стал ждать пока ему откроет их ирландская кухарка Мод, но не дождался. “Странно, что столь энергичная персона так медлит, — подумал он и позвонил еще раз. — Возможно, она все еще занята на кухне...”

Но в таком случае, дверь могли бы открыть его мать или Лили, они не принадлежали к тому типу аристократов, которые ничего не делали самостоятельно. Со все возрастающим удивлением, Оливер заглянул в окно гостиной первого этажа, протерев стекло рукавам пальто, но комната была пуста. Так как не было никакого смысла терять время стоя под снегопадом, он решил обойти дом и войти через заднюю дверь.

В этой части улицы царила почти полная темнота. Увидев, что дверь не заперта, мужчина заволновался еще больше, так как Мод никогда не допустила бы такую небрежность. Он толкнул было дверь, но что-то изнутри не позволило ее открыть. Нахмурившись, Оливер толкнул дверь сильнее и услышал, как с шумом отодвинулось что-то тяжелое и тогда ему удалось приоткрыть створку на несколько сантиметров.

Заглянув в образовавшуюся щель, Оливер увидел зажженную свечу, а в ее золотистом свете — контур чего-то темного, в чем через мгновение распознал пару ног. Затаив дыхание, он увидел перепачканный мукой фартук, полные руки, которые так часто держали его дочь, и, наконец, лицо, смотревшее в потолок невидящим взором. По плиткам пола расползалось пятно крови.

— Мод, — пробормотал Оливер, роняя зонт и куклу. Неуверенными шагами мужчина вошел и склонился над телом. — Мод, нет…, пожалуйста, встань… — кухарка не отреагировала на зов. Проведя дрожащей рукой по ее затылку, Оливер увидел на своих пальцах кровь. Взглянув на покрытые темными брызгами перчатки со смесью шока и ужаса, он прошептал: — Хлоя, — вскочив на ноги так быстро, что поскользнулся на луже крови Мод, он бросился бежать по коридору. — Хлоя! — закричал он. — Лили, мама!

Никто ему не ответил. Едва дыша, Оливер вбежал в украшенный бумажными гирляндами и мишурой холл. Не похоже, что здесь побывал злоумышленник. Он вошел в столовую, осмотрелся — никого. В углу стояла украшенная свечами рождественская елка, под которой возвышалась целая гора подарков для Хлои. Не переставая звать членов своей семьи, Оливер вернулся в холл, в три прыжка преодолел лестницу и тут услышал голос сестры: — Оливер, мы здесь!

Он ударом распахнул дверь в гостиную. Лили стояла на коленях на ковре посреди комнаты и плакала, придерживая руками леди Сильверстоун. Она посмотрела полными слез глазами на присевшего рядом Оливера.

— Мама... — проговорил молодой человек. Женщина застонала, когда он положил ее голову к себе на колени. — Хвала небесам, она жива, Лили, — воскликнул он.

— На мгновение я подумала, что мы ее потеряли, — всхлипнула девушка, дрожа с головы до ног. — Я боялась, что мы погибнем сегодня… от рук этих типов…

— Но кто, во имя всего святого, это сделал? Как им удалось войти?

— Думаю, они дождались твоего ухода. Мы находились здесь, в этой комнате, когда услышали стук в заднюю дверь. Нас это удивило, так как было уже слишком поздно для какого-нибудь разносчика, потом прозвучал выстрел… — Лили прикрыла ладонями лицо, в то время как Оливер убирал рыжеватые пряди с лица матери, пытавшейся приоткрыть глаза. — Мама среагировала быстрее, чем я, и бросилась к двери, чтобы ее заблокировать, но не успела: в помещение ворвались двое мужчин в масках. Один из них толкнул маму так, что ее отбросило к камину, где, ударившись головой о каминную полку, она потеряла сознание…

— Оливер... — едва слышно промолвила леди Сильверстоун. Она с такой силой вцепилась пальцами в его руку, что почти причинила боль. — Мы… не мы были их целью…

Эти слова словно кинжалом пронзили Оливера. Именно их он боялся услышать больше всего с тех пор, как обнаружил тело Мод.

— Где Хлоя? — измученная болью леди Сильверстоун снова закрыла глаза и взор Оливера обратился к сестре. — Лили, скажи мне правду, где…?

— Мне очень жаль, — всхлипнула она. — Мы пытались им помешать, клянусь тебе, но не смогли. Убрав с дороги нас, они направились в детскую и… и…

Но Оливер ее уже не слушал. Словно одеревенев, он поднялся на ноги и молча пошел к маленькой комнате по правую сторону. Дверь была приоткрыта, и он уже знал, что там обнаружит. На цветастом ковре были разбросаны фишки от последней подаренной Александром игры, а куклы, которые дочь всегда держала в идеальном порядке, теперь валялись повсюду.

Не в силах поверить в происходящее, Оливер оперся на дверной косяк не переставая осматривать комнату. Все было яснее некуда. Мать была права: ни она, ни Лили действительно не являлись целью преступников.

— Они забрали ее очень быстро: один из них схватил девочку, в то время как другой держал нас на прицеле. Что мы могли поделать? — Продолжала стенать девушка, сидя на полу. — Что могли предпринять, если слышали, как они убили Мод?

Оливер попытался обрести голос, чтобы убедить женщин не волноваться, что ему и в голову не приходит обвинять их в чем-либо, но не смог. Его взгляд остановился на рисунке, валяющимся среди игрушек на полу рядом с цветными карандашами, с которыми Хлоя, должно быть, играла. На фоне зубчатой стены замка, казавшегося слишком знакомым, был нарисован корявый человечек в голубом платье и с длинными светлыми волосами (по всей видимости, девочка, догадался он), который печальным выражением лица очень походил на его жену, когда та еще жила в Ирландии со своей матерью. Кинжал, словно повернулся в ране Оливера: разрозненные кусочки мозаики собрались в ужасающую картину.



————————

[1] по-испански Сочельник или Ночь перед Рождеством — Nochebuena, буквально — хорошая/лучшая ночь, от этого игра слов: лучшая-худшая

[2] Carol of the Bells (буквально — (рождественский) гимн колокольчиков; англ. carol — гимн (обыкн. рождественский); bells — колокольчики) — рождественская песня, представляющая собой адаптацию украинской народной песни «Щедрик», получившей известность в обработке украинского композитора Николая Леонтовича.





Глава 4




Колокола близлежащего Хертфорд-колледжа вырвали из дремоты недовольно ворчащего Лайнела. До рассвета оставался еще час, и комната освещалась лишь фонарями Адского переулка. Он попытался поменять позу, но пронзившая затекшую шею боль почти заставила его отказаться от этой идеи. Несомненно, сон на стуле является очень эффективной формой пыток, особенно если в это же самое время в вашей постели находится женщина.

В противоположном конце комнаты на фоне стены выделялся темный силуэт Теодоры. После того, как она выговорилась, Лайнел заставил ее лечь и спустился попросить у разъяренной миссис Брукс дополнительное одеяло, дабы завернуться в него и провести ночь на этом треклятом стуле, словно добропорядочный джентльмен. Девушка еще долго беззвучно плакала, но в конце концов усталость победила. Лайнел видел, как она дрожит, что было неудивительно — через оконные щели в комнату, словно невидимые пальцы затерянной души, проникал холод.

Поколебавшись немного, он встал и, стараясь не производить шума, подошел к кровати, чтобы накрыть Теодору своим одеялом. Затем он сел рядом с ней на кровать, наблюдая, как трепетали ее темные волосы.

— Мы могли бы быть счастливы, и ты это знаешь, — неожиданно для самого себя прошептал он. — Никогда я не любил никого так как тебя. И никогда не полюблю, потому что, уходя, ты превратила мое сердце в осколки.

Впервые Лайнел облек в слова то, что пожирало его изнутри все эти четыре года. Он никогда не признавался в этом даже перед Оливером и Александром, хотя полагал, что в этом не было необходимости. Они слишком хорошо это знали.

— Мы были бы непобедимы, Теодора. Ты и я против всего мира, против всех тех, кто хотел столкнуться с нами лицом к лицу. Но, наверное, этот мир показался бы тебе слишком маленьким по сравнению с тем, что мог предложить тебе князь. И самое печальное, — добавил он, осторожно убирая со лба темный локон, — что я не могу винить тебя в твоем выборе. Ты не была бы собой, если бы выбрала меня.

Понимая, что не было смысла продолжать говорить в тишине, Лайнел снова встал и медленно подошел к окну, глядя как с крыш и фонарей капает вода. К счастью, снегопад давно прекратился и мир оказался погребен под девственно чистым саваном. “Но не могу же я выставить ее на улицу с наступлением дня, — думал он, опершись лбом о ледяное оконное стекло. — У нее нет ни гроша, чтобы снять комнату, не осталось и знакомых, способных протянуть ей сейчас руку помощи. Может, если я поговорю завтра с Оливером… да, это было бы отличным решением. Оливер мог бы принять ее у себя на Полстед-роуд, пока она не решит, что ей делать дальше. Александр сделал бы тоже самое, если бы не отправился в Лондон, чтобы провести Рождество с Августом, пока Вероника находится в Париже.”

Еще одним возможным вариантом было, чтобы Теодора осталась с ним тут еще на пару дней, но Лайнел тут же отверг этот вариант. Он решил, что после всего, что произошло между ними, такой глупости он совершить не мог. Хотя даже самому себе мужчина не признался бы, что больше всего он боялся того, что все может повториться вновь. Боль от разлуки все еще давила ему на грудь. Нет, он не собирается проходить через это еще раз.

Едва осознавая свои действия, Лайнел нащупал оставленную на столе несколько часов назад флягу и припал к ней губами. Он прикрыл глаза чувствуя, как джин, стекая вниз, обжигает глотку. Ему хотелось, чтобы эти минуты забытья продлились подольше, и чтобы открыв глаза, он увидел, что Теодора исчезла. Убрав флягу в карман брюк, он собрался было отойти от окна, как вдруг заметил несколько темных пятен, крадущихся по Адском переулку.

Очень странно, что в Рождество, на рассвете, кто-то из этого района возвращается домой. Удивление возросло еще больше, когда Лайнел разглядел четверых мужчин, направлявшихся прямо к дверям его дома. Миссис Брукс не упоминала, что обзавелась новыми квартирантами... хотя, учитывая, насколько редко он появлялся дома, подумал Лайнел, наблюдая как незнакомцы возятся с замком, неудивительно, что он мог о них не слышать.

Теодора пробормотала что-то, поворачиваясь на другой бок, но не проснулась. Лайнел на цыпочках подошел к двери и прислонился к ней ухом, прислушиваясь. Из-за двери донесся шум шагов по лестнице и гул голосов, затем знакомое ворчание: хозяйка открыла дверь. “Сразу видно, что новенькие, — сказал себе Лайнел, успокаиваясь, — Как только поживут здесь еще немного, поймут, что не следует...”

У него чуть сердце из груди не выскочило, когда ночную тишину разорвал выстрел. Послышался вскрик старухи и удар об пол падающего тела. Далее шаги возобновили свой путь наверх, даже не пытаясь таиться. Пребывая в полном изумлении от происходящего, Лайнел услышал за спиной тихое “Лайнел?” и, обернувшись, увидел, что Теодора сидела на кровати, спутанные волосы падали ей на лицо.

— Что происходит? — растерянно пробормотала она. — Мне показалось, я что-то слышала, но не совсем поняла, что…

— Быстро вставай, — еле слышно ответил Лайнел. Видя, что девушка не реагирует, он подскочил к кровати и за руку выдернул ее из постели, не обращая внимания на протесты. — Боюсь, у нас проблемы.

— Что ты такое говоришь? — все еще не понимая спросила Теодора. Осознав, что раздета, она инстинктивно попыталась прикрыться руками, впрочем, Лайнел не обратил на это никакого внимания. Он быстро вытащил из шкафа рубашку и брюки и швырнул ей на кровать. Сам же вернулся к двери. — Лайнел! — воскликнула девушка. — Объясни, наконец, что происходит?

— Они нашли нас. Или, точнее, нашли тебя. Впрочем, какая разница, если итог один.

От услышанного у Теодоры кровь застыла в жилах. Тем не менее, она умудрилась быстро одеться, пока Лайнел передвигал шкаф, чтобы блокировать дверь. Теодора ухватила угол шкафа, чтобы помочь и когда они, наконец, водрузили его на нужное место, то услышали, как чьи-то шаги затихли прямо перед входом в комнату. Через мгновение на дверь обрушился град ударов.

Им пришлось опереться на шкаф, чтобы тот не сдвинулся с места, но вскоре поняли, что толку от этого мало: по ту сторону двери прозвучал выстрел, затем еще и еще. Если они не предпримут что-либо прямо сейчас, наемники вскоре откроют дверь и настигнут их. Теодора в ужасе посмотрела на Лайнела.

— Кто эти люди? И откуда они узнали где нас искать?

— Понятия не имею. Я проснулся пару минут назад и увидел их через окно, затем услышал, как они застрелили миссис Брукс. Скорее всего, тебя разбудило именно это.

На мгновение Лайнел задумался было, не могут ли это быть люди Кроуфорда, с которыми у него в последнее время были проблемы, но паника в глазах Теодоры убедила его в том, что оба они подумали об одном и том же. Но прежде, чем они смогли произнести хоть слово, раздался звон разбитого стекла. Теодора закричала, увидев одного из преследователей влезающим через окно с оружием в руках. Она толкнула Лайнела, чтобы тот вместе с ней укрылся от пуль спрятавшись за столом. Тот, опустившись на колени быстро открыл ящик, где хранил пистолет, прицелился и выстрелил поверх стола. Вскрик возвестил о том, что незнакомец, кем бы он ни был, уже не представлял для них опасности.

Тем не менее, еще трое все еще оставались за дверью. Теодора вышла из закутка, в котором пряталась, и подошла к телу, чье лицо было скрыто под лыжной маской. Затем взглянула на Лайнела, который подошел к окну.

— Стой, что ты делаешь? — воскликнула она, увидев, как тот провел дулом по раме, убирая остатки стекла. — Ты же не собираешься…

— Это единственное, что нам остается. В любой момент они ворвутся сюда и…

Словно в подтверждение его слов, шкаф за их спинами дрогнул и сдвинулся с места, а в образовавшуюся щель злоумышленникам удалось просунуть дуло револьвера.

— Но мы не можем спрыгнуть отсюда и остаться при этом в живых! Здесь слишком высоко!

— Справа есть водосточная труба, которой мы можем попытаться воспользоваться, — Лайнел подхватил со спинки кровати свою широкополую шляпу, надел ее и влез на подоконник. — Как только мы влезем на крышу, нам останется только бежать… — он схватил Теодору за руку, чтобы та последовала его примеру, — … и молиться всем придуманным людьми богам, чтобы они нам помогли.

Судя по выражению лица, девушка явно считала его идею форменным самоубийством, но не сопротивлялась, когда Лайнел подтолкнул ее к водосточной трубе, ржавой молнией, поднимавшейся до самой крыши. Теодора, опираясь ногами о крошечные, скользкие ото льда крепежи, начала взбираться вверх, в то время как Лайнел с опаской поглядывал на шкаф. Пару раз ему показалось, что Теодора вот-вот сорвется, но ей удалось удержаться и добраться до крыши. Лайнел последовал за ней. Он чуть не вскрикнул, почувствовав обжигающий холод металлической трубы, проникающий сквозь тонкую рубашку, но тем не менее, продолжил свой путь, сантиметр за сантиметром продвигаясь наверх.

Теодора ждала его, переступая с ноги на ногу, чтобы они не закоченели от лежащего повсюду снега. Над массивом оленьего парка Магдален-колледжа появилась розовая полоса, осветившая контуры готических шпилей города. Как только Лайнел ступил на крышу, снизу послышался грохот, ударившихся о стену ставней, а затем дребезжание водосточной трубы, когда за нее ухватились их преследователи. Трое выживших явно обладали большей проворностью, чем Лайнел и Теодора, и быстро полезли вверх. На мгновение у Лайнела промелькнула идея пристрелить их сверху, но Теодора настояла на том, чтобы как можно быстрее от них убежать.

Легче было сказать, чем сделать. Покрывавший черепицы лед ежеминутно угрожал потерей равновесия и, словно этого было мало, плохое состояние зданий Адского переулка еще больше увеличивало риск. Наемники были все ближе, а когда Лайнел и Теодора добежали до края крыши, один из них остановился и открыл огонь.

В последнюю секунду им удалось увернуться, спрятавшись за каминную трубу, в которую и угодила пуля. Запыхавшийся Лайнел взглянул на замершую с широко распахнутыми глазами Теодору, едва заметно покачал головой, выхватил пистолет и выстрелил. По ту сторону каминной трубы послышался крик, затем шум сползающего по крыше тела и, наконец, сотрясший Адский переулок грохот падения, аккомпанируемый звоном отвалившейся черепицы. Немного воодушевившийся Лайнел схватил девушку за руку и потащил за собой дальше, к близлежащим зданиям.

Понятное дело, что за их спинами еще оставались двое бандитов, но, кажется, он придумал как сбить их со следа. Теодора застыла от ужаса, когда Лайнел после того, как заставил ее перепрыгнуть с одной крыши на другую в самом узком месте переулка, жестом показал, что они должны спрыгнуть вниз в маленький дворик между двумя кварталами.

— Ты что, с ума сошел? Хочешь, чтобы я сломала себе шею?

— Прямо сейчас они нас не видят и у нас остался единственный шанс убежать, — прерывающимся голосом ответил Лайнел. — Этот дворик принадлежит таверне “The Turf”, но бандитам и в голову не придет искать нас там, он отлично скрыт от глаз.

Так как Теодора продолжала сомневаться, Лайнел снова потянул ее за руку, чтобы она заскользила вниз по белой черепичной чешуе. На середине пути они упали на еще одну крышу и затем приземлились на какие-то бочки. Ударившись о землю, Теодора издала приглушенный крик, Лайнел потащил ее в самый темный угол дворика, прикрывая своим телом от возможных выстрелов. На несколько секунд, показавшихся бесконечными, они затаили дыхание до тех пор, пока не услышали над головой звук шагов по крыше таверны и гневные голоса на незнакомом Лайнелу языке. В это мгновения рассеялись последние сомнения в том, с кем из них хотели свести счеты.

— “Они пошли к Холиуэлл-стрит”, — шепотом перевела Теодора. — Ты был прав…

— Мне было бы приятнее, если бы ты в этом не сомневалась, — ответил Лайнел, не отходя от девушки до тех пор, пока голоса не смолкли, а шум шагов уже можно было спутать со стуком стекающих по водостоку капель воды. Только тогда они встали, бесшумно обогнули “The Turf” и бросились бежать по Адскому переулку в противоположном от преследователей направлении.

Пробегая мимо входной двери своего дома, Лайнел заметил ноги лежавшей у лестницы миссис Брукс, но заходить сейчас в дом было бессмысленно. “Если мы хотим выжить в этой ситуации, то должны убраться отсюда как можно скорее, пока нас снова не обнаружили, — подумал он, оставляя позади кирпичные стены переулка и выбегая на открытое пространство перед Шелдонским театром. — Оливер исключается… мы не можем подвергать риску его семью, наводя на него этих наемников. Нет, мы должны как можно быстрее покинуть город.”

Лондон казался оптимальным вариантом и, насколько помнил Лайнел, как раз на рассвете туда отправлялся поезд. Теодора не высказала никаких возражений, так что они прибавили шаг по заснеженным улицам, петлявшим меж опустевших колледжей и закрытых библиотек. Добравшись до Ривли Роуд, они совсем выбились из сил и были вынуждены остановиться.

— Как думаешь, нас все еще кто-нибудь преследует? — тяжело дыша спросила девушка.

— Нет, — ответил, оглядевшись вокруг, Лайнел. — Я же уже сказал, что мы сбили их со следа, спрыгнув с крыши таверны. Скорее всего, они до сих пор рыщут недалеко от моего дома, — и он снова взял девушку за руку и повел за собой. — Пошли, покончим со всем этим раз и навсегда.

К тому моменту, как беглецы вошли в здание вокзала, Солнце уже начинало подниматься над стеклянным куполом, растапливая накопившийся за ночь снег. Лайнел и Теодора поспешили к кассе справа от входа, где, положив голову на руки, дремал пожилой мужчина, явно проспавший не больше пары часов за ночь.

— Когда следующий поезд до Лондона? — поинтересовался Лайнел, пока девушка, пыталась отдышаться и успокоить боль в боку.

— Через десять минут, — угрюмо ответил старик. — Только не понимаю, зачем вы так торопитесь, да вы от скуки помрете, пока доберетесь до столицы.

— Мне плевать сколько продлиться поездка. Два билета, третий класс. Быстрее!

К сожалению, в тот момент на перроне больше никого не было, и кассир решил уделить им все свое внимание. Выглядели они ужасно, оба босиком, в грязной одежде, а Теодора еще и в мужской рубашке, которая позволяла увидеть гораздо больше, чем позволяли приличия.

— Откуда вы такие взялись? Надеюсь, не от полиции убегаете?

— Не ваше дело. Сделайте одолжение, дайте, наконец, эти треклятые билеты!

— Вот, — недоверчивый старик положил билеты на прилавок, но не выпустил из рук, когда Лайнел хотел их взять. — С вас шесть шиллингов.

Изрыгая проклятия, Лайнел запустил руку в карман и… замер, не найдя там ничего. Он еще раз похлопал по карманам, чувствуя, как нутро завязывается в узел, но безуспешно. “Нет, — мысленно взмолился он, медленно поворачиваясь к Теодоре, которая, притопывая от нетерпения ногой, смотрела на пыхтящий на путях поезд. — “Нет, не может же нам настолько не везти...”

— Что на этот раз? — спросила девушка, встревоженная его выражением лица. — Какие-то проблемы?

— Деньги, которые у меня были с собой… должно быть, я потерял их по дороге, — едва слышно промолвил Лайнел. — Не понимаю, как это могло случиться, они были здесь, в этом кармане…

— Что? — воскликнула она. — Ты говоришь, что у нас нет ни гроша?

— Я правда не понимаю, как это могло произойти. У меня был конверт с десятью либрами, которые мне дал Гарольд Бойд, хозяин “Блэксмитс Армс”!

— Да хоть зубная фея, — ответила она, напряженно глядя поверх его плеча. — Как мы теперь отсюда уедем, уцепившись за запятки поезда?

— Я уже сказал тебе, что не виноват, — запротестовал Лайнел. — Должно быть, я выронил конверт, когда мы бежали по крышам Адского переулка. Скорее всего, когда я чуть не поскользнулся, у меня открылся карман и…

— И теперь нам лишь остается сидеть и ждать, пока наши преследователи нас не поймают. Потрясающий финал для нашего побега, — Теодора тряхнула головой, глядя на собеседника со смесью недовольства и растерянности. — Ты просто неподражаем.

— Сожалею, что оказался не на высоте, мисс Совершенство, — покраснев от ярости выпалил он. — Ничего этого не произошло бы, если бы не ты! Если бы ты не явилась ко мне среди ночи, эти типы даже не узнали бы о моем существовании и не пытались бы…

— Все, с меня хватит! — бесцеремонно воскликнул кассир. — Если вы собираетесь продолжать спорить со своей женой, делайте это на улице, не причиняя никому беспокойства!

— Она не моя… послушайте, — с трудом держа себя в руках, Лайнел вновь подошел к кассе, — если вы действительно хотите, чтобы мы оставили вас в покое, протяните нам руку помощи и не задавайте больше вопросов. Мы должны сесть на этот поезд, это вопрос жизни и смерти!

— Лайнел? — послышался вдруг голос с противоположной стороны помещения. — Это ты?

И вновь у Лайнела все внутри перевернулось, но, узнав голос, он выдохнул от облегчения. В здание вокзала только что вошел Оливер, одетый в черное, до щиколоток, пальто и с такими же, как у них взъерошенными волосами.

— Из всего, что могло бы меня сегодня удивить, это, без сомнения, забирает пальму первенства…

— Более, чем согласен, — все еще не веря своим глазам кивнул Лайнел. Сколько же времени они не разговаривали? Четыре месяца? Полгода? — Что ты забыл на вокзале сегодня, Рождественским утром? Разве ты не должен сейчас быть на Полстед-роуд с Хлоей?

При этих словах, по лицу Оливера пробежала тень. Лайнел нахмурился, заметив бледность и мешки под глазами у друга.

— Боюсь, что накануне вечером… на Полстед-роуд произошло нечто ужасное. Хлоя пропала. Пока меня не было дома…

— Пропала? — воскликнул Лайнел. — Хочешь сказать, ее похитили?

— Преступники проникли через заднюю дверь и убили Мод выстрелом в затылок. Попытались сделать тоже самое с моей матерью, но, благодарение богу, промахнулись…

— Это не может быть совпадением! — прошептала Теодора. — Такое не может происходить одновременно по чистой случайности!

Оливер лишь теперь заметил девушку и застыл от удивления, глядя на ее спутанные волосы, почти целиком скрывавшие лицо.

— Мисс Стирлинг? Что вы делаете в Оксфорде и о чем говорите?

— Нам пришлось пуститься в бега, но рассказывать все это слишком долго, — опередил девушку Лайнел. — Я все равно не понял, что ты тут делаешь, Твист. Разве ты не должен был отправиться в полицию и подать заявление?

— Неужели ты думаешь, что я до сих пор этого не сделал? Да я десять часов провел в разговорах с агентами, но не добился никакого толка. Похитители не оставили никаких улик, никто не смог дать их описания, потому что, по словам моей сестры, они были в масках.

— Больших доказательств и не требуется, — вступила в разговор Теодора. — Руку даю на отсечение, что они принадлежат к той же банде, что и наши преследователи.

Девушка по-прежнему стояла, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, так что Оливер снял пальто и накинул ей на плечи.

— Раз уж на данный момент ничего сделать нельзя, я решил сесть на первый же поезд до Лондона. Хочу поговорить с Александром и Августом о случившемся и спросить их мнения о … некоторых обстоятельствах, связанных с Хлоей, — Оливер взглянул на Лайнела. — Я собирался пойти поискать и тебя, но мы так давно не виделись, что я не был уверен, живешь ли ты по-прежнему в Адском переулке.

— Что ж, впервые в жизни провидение на моей стороне. Мы с Теодорой собирались сесть на тот же поезд, но…, — сокрушенно добавил Лайнел, — у нас только что состоялся премилый разговор о том, придется ли нам перепрыгивать через заграждения или нет.

Все трое повернулись к кассиру, который настолько привстал, дабы не упустить ни слова из их разговора, что уже практически стоял на ногах.

— Лорд Сильверстоун, вы знаете этих людей? Вы ни с кем их не путаете?

— Это мои друзья, Перкинс, — уставшим голосом ответил Оливер. — Я понимаю, что все это может показаться вам очень странным, но, тем не менее, нам необходимо сесть на этот поезд…

— Разумеется, — все еще ошарашенный происходящим, старик вновь обратил свой взор на прилавок. — Прошу прощения, милорд, умоляю. Вот, возьмите… и очень сожалею об оказанном вашим друзьям недоверии. Поймите, что в нынешнее неспокойное время…

— Не важно, — произнес Оливер, беря три билета первым классом и передавая их Лайнелу. — Успокойтесь, сдачу можете оставить себе.

— Вот чего можно добиться с помощью благородного титула, — пробурчал Лайнел, пока они шли к поезду, оставив позади раскланивающегося Перкинса. — Невероятно, что стоит добавить к имени “лорд”, тебя тут же начинают уважать все вокруг.

— Возможно, тебя будут уважать, не будь ты одет как нищий, — парировала Теодора, даже не потрудившись на него взглянуть. — И, если не будешь пить с утра до вечера все что горит.

Она первая пересекла перрон и вошла в вагон первого класса, волоча по полу пальто Оливера. Лайнел хотел было ответить в том же духе, но, взглянув на мертвенно бледного друга, прикусил язык. Поезд тронулся и, прокладывая путь среди белоснежных холмов, помчался, давая возможность беглецам опередить преследователей хотя бы на пару часов.





Глава 5




В столице утро тоже выдалось морозным, но к полудню небо просветлело и, к моменту окончания службы в церкви Святого Михаила, сияло ослепительной лазурью. Александр Куиллс стоял, засунув руки в карманы, у окна в кабинете своего друга Августа и смотрел на видневшееся в нескольких метрах от него кладбище, где засыпанные снегом надгробия казались пробивающимися к солнцу растениями.

— Знаю, что это не совсем тот вид из окна, который хочется видеть каждое утро, раздвигая занавески, — услышал он из-за спины голос Августа, который наполнял два бокала бренди с содовой. — Полагаю, что по сравнению с Оксфордом, это может показаться тебе слишком скучным…

— Тем не менее, это Лондон, — улыбнулся, поворачиваясь Александр. — Как сказал Сэмюэл Джонсон[1], “Если вы устали от Лондона, то вы устали от жизни”.

— Какое облегчение, что ты так думаешь. После того, что я повидал за годы миссионерства, ты себе представить не можешь, насколько теперь ценю простую жизнь викария прихода Святого Михаила. Удобное кресло, пылающий камин, отменная библиотека и детский смех повсюду: именно то, что должно быть в каждом доме.

Александр подумал, что было бы странно не слышать в этом доме детский смех хотя бы полминуты. Он находился у Уэствудов сорок восемь часов и уже начал думать, что каждый из близнецов Августа производит шум десяти. Прямо сейчас ноги мальчишек громко топали по коридору, находящемся прямо над его головой, в ожидании ароматного пудинга с изюмом, который их мать поставила в печь.

Александру все еще было трудно поверить, насколько изменилась жизнь его друга. Август вручил ему бокал, произнес: “С Рождеством!” и оба уселись в кресла, расположенные у камина.

— Полагаю, ты будешь скучать по Индии, — произнес профессор, после того как они отдали должное напитку. — Тем не менее, боясь показаться сентиментальным, должен признать, что очень рад снова видеть тебя дома. Последние годы были… очень нелегки для всех нас.

— Да, я знаю, — с добродушного лица Августа соскользнула улыбка. — То, что произошло с Эйлиш — ужасно. Ты себе не представляешь, насколько я жалею о том, что не мог быть тогда рядом с Оливером.

— Да, это было настоящая трагедия, — тихим голосом согласился профессор. — Я до сих пор не понимаю, как нам удалось заставить его идти вперед, хотя прежним он так никогда и не стал. Нынешний Оливер разительно отличается от того мечтателя, о котором мы заботились как о родном брате. Похоронив в 1905 году Эйлиш, мы похоронили и его сердце.

— Надо было нам убедить его приехать к нам вместе с Хлоей. Возможно, было бы тут тесновато, но так они хотя бы не остались в Рождество одни.

— Одни не останутся: Лили, сестра Оливера, уже год живет вместе с ними, а леди Сильверстоун собиралась приехать на неделю с визитом. Они составят ему хорошую компанию, и Оливер не будет проводить слишком много времени в размышлениях. Мне очень неприятно в этом признаваться, но то, что на самом деле гнетет его — это чувство вины.

— Чувство вины? — удивился Август. — Он считает себя виновным в гибели Эйлиш?

— Думаю, он считает, что бросил ее, уехав с нами в Новый Орлеан разбираться с тем делом. Что должен был остаться подле Эйлиш и убедиться в ее благополучии, хотя беременность протекала очень спокойно и не было никаких предпосылок для преждевременных родов и последующих страшных осложнений.

— Но ведь он здесь совершенно не при чем, — грустно произнес викарий. — Два года, которые несчастная девочка прожила с Оливером были лучшими в ее жизни. Ему следовало бы утешиться этим.

— Но он не может. Знаю об этом, потому что и я не смог, когда… когда потерял Беатрис и Роксану. Оливер идет той же дорогой. Я прекрасно его понимаю.

Август не нашел, что ответить, ибо Александр был прав. Когда он потерял жену и дочь, то еще не знал двух других своих друзей, поэтому именно Август был рядом с ним в те месяцы полного мрака. И не удивился, услышав продолжение:

— Даже сейчас, время от времени, по ночам вижу во сне изобретенную мной машину, первый детектор эктоплазмы, который взорвался тогда в подвале моего дома. Я провожу по нему руками, проверяю все переключатели, но мои пальцы всегда останавливаются именно на том, из-за которого произошел взрыв. Моя ошибка привела к катастрофе. Знаешь, сколько раз во сне я собирался его активировать?

— Александр, хватит, — Август поставил бокал на ближайший столик и приблизился к другу. Он заметил, что седины в бороде и каштановых волосах стало больше, морщинок вокруг, скрытых за очками, голубых глаз тоже прибавилось. — Я думал, что все это уже давно позади, но, похоже, боль Оливера разбередила твою собственную. Я понимаю, что ты ему сочувствуешь, но…

Трель дверного звонка прервала его на полуслове так резко, что Александр и Август вздрогнули.

— Мы больше никого не ждали, — недоуменно произнес викарий, — что там могло случиться?

— Может, это дети колядовать пришли. В это время все уже сидят за семейными столами, так что лучше дать им что-нибудь как можно скорее.

Дверной звонок продолжал трезвонить. Мужчины встали и направились к холлу, где столкнулись с миссис Хоуп, недовольной экономкой, иногда выполнявшей обязанности кухарки. Она шла, бурча что-то про хулиганов, которые беспокоили людей, звоня им в двери, но, открыв двери, застыла как вкопанная.

— Мистер Уэствуд… — прошептала она. Август и Александр в изумлении остановились за ее спиной, увидев визитеров.

— Оливер! Лайнел! — воскликнул профессор, переводя взгляд с одного на другого. — Что вы тут…

— Вот это поистине триумфальное появление, причем неожиданное, — прореагировал Август. Оба тяжело дышали, словно только что взбежали на Хайгейт. Более того, одеты они были лишь в рубашки. — Вы не поверите, но еще и пяти минут не прошло, как мы с Александром говорили о вас!

— Счастливого… счастливого Рождества вам обоим, — прерывисто поприветствовал их Оливер. — Полагаю, что все это может показаться вам странным тем более, что мы не предупредили вас о своем визите…

— Да какое это имеет значение, — заверил Август, пропуская в дом Оливера. — Более того, вы как раз вовремя — буквально через несколько минут мы сядем за стол, так что милости прошу.

— Очень любезно с твоей стороны, Август, но, как Оливер уже сказал, это вовсе не визит вежливости, — вступил в разговор Лайнел. — И, если ты еще не заметил, мы не одни.

Он посторонился и Август с Александром вновь онемели от удивления. Они ни за что бы не узнали эту девушку, встретив на улице, причем не только из-за крайне растрепанного вида, но и благодаря огромным черным теням под глазами, делавшим ее совсем другим человеком.

— Мисс Стирлинг? Это точно не сон? Никогда бы не подумал…

— Нет необходимости притворяться, профессор. Знаю, что являюсь нежеланным гостем в кругу ваших друзей после того, как оставила вас в Новом Орлеане, — пробормотала Теодора.

— Дела четырехлетней давности теперь значения не имеют. Сделайте одолжение, проходите, а то холода напустите, — ответил Александр, пока миссис Хоуп приходила в себя от удивления. — Признаюсь, что не ожидал увидеть вас спустя столько времени. Прошедшей осенью я читал в Pall Mall Gazette, что через пару месяцев вы станете принцессой…

Помогая Теодоре снять пальто Оливера, профессор взглянул на Лайнела, но увидел настолько мрачное выражение лица, что не осмелился добавить что-либо еще. Теодора собиралась было ответить, но вдруг послышался женский крик “Бхану, Чандра, я не собираюсь больше повторять!”, взрыв смеха и двое смуглых темноглазых мальчишек съехали в холл по перилам. Вслед за ними появилась мать, завернутая в пурпурное сари, такая высокая, что почти на голову возвышалась над Августом.

Буквально за секунду она умудрилась схватить каждой рукой по ребенку и повернулась к вошедшим. Она была скорее интересной, чем красивой, с овальным лицом, на котором сияли лукавые глаза, которые чуть ли не удвоились в размере, увидев Теодору.

— Из всех рождественских традиций, о которых мне рассказывал муж, эта, должно быть, самая непонятная. Полуголая женщина на пороге нашего дома!

— Хайтхани, моя супруга, — представил ее смутившийся Август. — А это — Маргарет Элизабет Стирлинг, одна… одна знакомая, с которой мы давно не виделись.

— Вы хотели сказать “досадная помеха”. Кстати, я бы предпочла, чтобы вы называли меня Теодорой.

— Маргарет, Теодора, какая разница, — ответила Хайтхани. — Мне все равно как ее зовут, но не все равно, что может с ней произойти, если она сейчас же не снимет эту мокрую одежду. Я имела дело с достаточным количеством больных пневмонией, чтобы предположить кто рискует стать ее следующей жертвой.

— Ты не рассказывала, что разбираешься в медицине, Хайтхани, — удивился Оливер.

— Мы познакомились в больнице Джайпура, когда я был там в качестве миссионера, — объяснил Август, пока его жена передавала детей экономке. — Она была старшей медсестрой, а я помогал тамошнему священнику.

— Какая милая история, — влез Лайнел. — Даже не знаю, что могло быть самым романтичным во время вашей первой встречи, окровавленные бинты или свежеампутированные конечности.

Презрительный взгляд Хайтхани заставил Лайнела умолкнуть. Женщина приобняла Теодору за плечи, чтобы та последовала за ней наверх по лестнице.

— Пойдемте в мою комнату, я дам вам сухую одежду и приготовлю что-нибудь горячее, а потом принесу напитки остальным. Нельзя обсуждать серьезные дела на пустой желудок.

— До сих пор поверить не могу, — заявил Лайнел, когда обе женщины ушли. — Это и есть таинственная миссис Уэствуд? Как ты это сделал?

— Как я сделал что? — переспросил сбитый с толку Август.

— Как ты убедил такою боевую женщину как эта последовать за тобой аж до имперской столицы? Ты, должно быть, обладаешь еще какими-то скрытыми талантами…

— Лайнел, сделай одолжение, закрой рот, — нетерпеливо произнес Александр. — Сейчас не самое подходящее время для таких разговоров. Август, ты не против?

— Абсолютно нет, — ответил друг и повел обоих по лестнице. — Я попрошу миссис Хоуп добавить на стол еще три прибора, чтобы потом…

— Боюсь, что не смогу остаться тут надолго, — тихо сказал Оливер, входя в кабинет, который показался им сауной по сравнению с уличным холодом. Внимательно приглядевшись, Август и Александр заметили, что причиной его мертвенной бледности является явно не холод. — Я должен идти в Скотленд Ярд как можно скорее. Я уже должен быть там, но прежде хочу поговорить с вами.

— Да что же такое случилось, Оливер? — воскликнул Август. — Ты начинаешь меня пугать!

— Ну так пугайся, для этого вполне есть причины, — мрачно заверил его Лайнел. — Как только услышишь в какую заваруху мы попали, ты все поймешь.

Усаживаясь в одно из кресел, Оливер на одном дыхании рассказал о происшествии на Полстед-роуд, после чего Лайнел изложил, выпавшую на их с Теодорой долю историю погони по крышам Адского переулка. Выслушав рассказы друзей, Александр и Август, как и ожидалось, пришли в необычайное волнение.

— Хлоя похищена? — пробормотал Август, не сводя глаз с Оливера, сидевшего прикрыв руками лицо. — Ушам своим не верю…

— Я тоже, — кивнул профессор, — особенно учитывая, что сейчас Рождество. Та часть города обычно очень оживлена, как же такое возможно, что никто из соседей ничего не заметил? — Оливер лишь молча покачал головой. — Ты заявил в полицию прежде, чем приехать сюда?

— Разумеется, заявил. Я сразу же известил полицию, после чего к нам в дом пришли агенты и даже привезли с собой врача, который, осмотрев мою мать, заверил меня, что она вне опасности.

— Полагаю, ей пока придется выполнять обязанности Мод, — прошептал Август. — Бедная женщина!

— Я рассказал детективу, ответственному за ведение дела, свою версию происшедшего, но, по-моему, он не обратил на меня никакого внимания: он был слишком занят тем, как распределить по городу своих людей, чтобы обращать внимание на чьи-то домыслы.

— Поэтому ты приехал в Лондон, как только ситуация была взята под контроль, — заключил профессор, глядя на Оливера. — Чтобы напрямую поговорить с вышестоящими сотрудниками полиции.

— Я слышал, что последние пару лет в Скотленд Ярде работает новый главный инспектор, Уиллоуби, который славится хорошей репутацией. Он успешно расследовал несколько сложных дел, поэтому я подумал, что если обращусь к нему напрямую…

— Думаю, тебе не составит труда попасть в его кабинет будучи лордом Сильверстоуном, — прокомментировал Август. — Но что именно ты собираешься ему рассказать?

— Мне тоже интересно, — присоединился к вопросу Александр. — Ты считаешь, что здесь замешан кто-то, кого ты знаешь?

Оливер открыл рот, но не произнес ни звука. Окинул взглядом помещение, словно хотел убедиться в том, что никто не поднимет его на смех, и прошептал:

— Боюсь, что да. Боюсь, что за всем этим стоит Константин Драгомираски.

В комнате воцарилась такая оглушающая тишина, что Оливеру показалось, что в дом Уэствудов проник снег, поглотив и заглушим все вокруг. Август первым нарушил молчание:

— Оливер, по-моему, это самое абсурдное из того, что я когда-либо от тебя слышал! Князь Драгомираски — и вдруг похититель!

— Я знал, что вы решите, что я сошел с ума, — признал Оливер, пожимая плечами. — Полагаю, я подумал бы тоже самое на вашем месте. Но я вас уверяю, что никогда еще не был так уверен. Я прекрасно знаю о чем говорю. Это он.

— В твоем доме осталось нечто, указывающее на него? — осторожно поинтересовался профессор. — Он был среди напавших на твою мать и Лили?

— Судя по тому, что они мне рассказали, похитители были в масках, но, в любом случае, князя среди них быть не могло. Думаете, он возьмется лично выполнять столь грязную работу?

— Оливер, это… какое-то безумие. Не знаю, задумывался ли ты о том, какие последствия могут быть, если слухи о твоих подозрениях дойдут до Константина Драгомираски? Да если об этом услышит хотя бы, например, мисс Стирлинг…

— Не волнуйтесь, профессор, теперь я уже готова поверить чему угодно в отношении князя.

Теодора вошла в комнату, волоча за собой подол слишком длинного для нее фиолетового сари. Александр подумал, что, будучи супругой англиканского викария, Хайтхани остается использовать сари лишь в качестве домашней одежды. Вслед за Теодорой шла сама Хайтхани, неся на подносе дымящиеся стаканы с пуншем.

— Очень рад, что вы уже в порядке, мисс Стирлинг, — поприветствовал ее Александр. — Мне очень жаль, что ваши прекрасные отношения с патроном закончились таким крахом…

— Теодора, — поправила она, садясь в кресло напротив Оливера.

— … Теодора. Но, даже несмотря на возникшие между вами проблемы, о причинах которых я вас расспрашивать не буду, какой смысл может быть в том, чтобы Его Высочество отправил наемников в Оксфорд ради похищения четырехлетнего ребенка?

— Смысл такой же, как и в убийстве горстки невинных людей только ради того, чтобы заставить нас поверить в историю корабля-призрака, — заметил Лайнел, беря с подноса предложенный Хайтхани напиток. — Странно, что ты успел забыть на что способен этот мерзавец.

Высказавшись, он пригубил пунш, подошел к столу и поставил туда бокал. Бренди, который не успел выпить Александр, все еще оставался на столе и Лайнел тоже решил выпить. Теодора неодобрительно взглянула на него и произнесла:

— Он уже не тот, что раньше. Совершенно не похож на человека, которого я, как мне казалось, знала так же хорошо, как и саму себя. С каждым разом он становился все более жестоким и беспощадным, все менее… человечным. Я задумалась об этом четыре года назад, после Нового Орлеана, а события последних дней подтвердили все мои сомнения, — она устало откинулась на спинку кресла. — Он более чем способен организовать чье-либо убийство ради достижения своих целей.

— Но ведь до сих пор его интересы распространялись на коллекционирование паранормальных артефактов, — ответил Александр после непродолжительного молчания. — В Хлое нет ничего, что могло бы его заинтересовать, она ничем не отличается от любой другой девочки четырех…

Его голос угас словно свеча. Профессор повернулся к неподвижно сидевшему Оливеру и увидел в его глазах подтверждение своих опасений.

— Подожди, — проговорил он, медленно подходя к молодому человеку. — По-моему, я только что понял, что происходит. Похоже, есть еще кое-что, о чем ты нам еще не поведал, верно, Оливер?

— Если ты про мою теорию относительно похищения, то нет, — ответил друг.

— Нет, я говорю о Хлое. До сих пор ты ни разу не упоминал, но… с твоей дочерью происходит что-то странное? Нечто, подобное психометрии Эйлиш?

Вместо ответа, Оливер глубоко вздохнул. Не было необходимости отвечать: боль, которую он держал в себе долгие годы, говорила сама за себя.

— Думаю, ты прав: я вынужден все вам объяснить. Но, боюсь, услышанное вам не понравится.



———



[1] Сэмюэл Джонсон (англ. Samuel Johnson; 7 [18] сентября 1709 года — 13 декабря 1784 года) — английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, чьё имя, по оценке «Британники», стало в англоязычном мире синонимом второй половины XVIII века.





Глава 6




— Я знал об этом с того самого момента, когда впервые увидел ее глаза там, в спальне, которую мы с Эйлиш так никогда и не разделили. Мы тогда только что похоронили ее, я был совершенно разбит и заставил себя думать, что увиденное было лишь плодом моего воображения. Что на самом деле ничего странного с моей дочерью не происходит, что сходство с матерью объясняется наследственностью и ничто из объяснений князя Драгомираски в Новом Орлеане не имеет к ней отношения. Я знал, что вы сочтете меня ненормальным, поэтому никому из вас не сказал о моих подозрениях. Я позволил вам думать, что меня снедает лишь смерть жены, но, с прошествием времени, ситуация осложнилась. Пока Хлоя была младенцем, я относительно легко воспринимал возгласы окружающих “Как же она похожа на Эйлиш” или “Какое для тебя утешение, что дочь стала живым воплощением ушедшей супруги”. Можно подумать, мне от этого могло стать легче. Но когда она немного подросла… — Оливер немного помолчал, глядя в окно невидящим взглядом на покрытые снегом готические склепы. — Как только Хлоя начала говорить, все ее слова лишь подтверждали мои сомнения. Меня она стала называть не “папа”, а “Оливер”. Мои мать и сестра посчитали это очаровательным, но я… я в это время смотрел ей прямо в глаза и видел, что обращается ко мне не девочка. Внутри нее просыпалась взрослая женщина, словно бабочка, постепенно покидающая кокон, дабы обрести новое тело, которое еще ей незнакомо, но при этом возвращающаяся в уже знакомый ей мир. Это ее “Оливер” не было зовом, желающего привлечь внимание ребенка. Это было приветствие узнающей меня женщины.

К его вящему удивлению, когда Оливер повернулся к своим друзьям, то осознал, что те смотрели на него вовсе не со скепсисом, а, скорее, с ошарашившей их растерянностью. Теодора сидела с приоткрытым от изумления ртом, и, судя по тому, как девушка побледнела, Оливер понял, что услышанное показалось ей очень даже знакомым.

— Тем не менее, я и тогда попытался себя убедить, что это невозможно. Разве мало дочерей, которые со временем вырастают в точную копию своей матери даже тогда, когда мать умирает, и у девочки не было возможности перенять ее манеры и привычки? — Молодой человек грустно покачал головой. — Я находил происходящему тысячу объяснений, любое из которых мне казалось менее страшным, чем реальность. А тем временем Хлоя повсюду следовала за мной на четвереньках, обнимала меня за ноги и мне лишь оставалось обратить, наконец, на нее внимание, потому что, несмотря на все мои страхи, я полюбил ее всей душой. Иногда, засыпая у меня на руках она вдруг смотрела на меня и говорила: “Я так скучала по тебе, пока ты был в Новом Орлеане”, или могла лопотать что-то как любой младенец и вдруг стать серьезной и спросить: “Ты действительно перестал писать? Разве ты мне не обещал еще в Ирландии, что я навсегда останусь твоей музой?”. Казалось, что я … схожу с ума. Более того, эти моменты, когда Хлоя становилась Эйлиш, заканчивались также быстро как начинались и она снова становилась самой собой, маленькой девочкой. Все мои попытки поговорить с Эйлиш не приносили никакого результата.

— Погоди минутку, — перебил его Александр, широко раскрыв глаза, — ты хочешь сказать, что твоя дочь не реинкарнация своей матери, а то, что в ней живут две личности?

— Две души, сменяющие друг друга так, что я никогда не могу знать на сто процентов с которой из них я разговариваю в тот или иной момент, пока она не начинает отвечать, — тихо подтвердил друг. — Абсурдность ситуации заключается в том, что после смерти Эйлиш я так хотел вновь поговорить с ней, а теперь, когда знаю где находится ее душа, очень хочу, чтобы она, наконец, обрела покой. Я любил ее больше, чем кого-либо в своей жизни, да и Хлою я полюбил задолго до ее рождения, потому что мы с Эйлиш были очень воодушевлены предстоящим родительством. Но иметь их теперь здесь обеих одновременно просто сводит с ума. И, словно этого мало, за последние несколько месяцев я понял, что наши с Эйлиш отношения — это не единственное, что помнит моя дочь.

— Ты хочешь сказать, что она хранит воспоминания о своей предыдущей жизни? До своего отъезда из Ирландии? — Удивился Август. Оливер кивнул.

— Пару месяцев назад, вернувшись из Шелдонского театра, куда меня заставила пойти Лили, я обнаружил дочь играющей на арфе Эйлиш в гостиной.

— Но это невозможно, — изумленно воскликнула Теодора. — Четырехлетняя девочка не может играть на таком сложном инструменте! Ее пальцы еще не готовы для этого!

— Да, конечно, некоторые ноты она, в силу возраста, сыграть не могла, но в то же время, играла она, словно полжизни провела за инструментом, я даже узнал произведение. Это была Caioneadh Airt Uн Laoghaire, ирландская поэма, для которой Эйлиш придумала аккомпанемент будучи еще подростком.

— Кажется, я помню эту пьесу, — удивился Лайнел. — Не та ли эта мелодия, которую ее мать просила сыграть для нас, когда пригласила в Маор Кладейш?

— Если вы ее знали, то, может, Хлоя услышала, как вы ее напеваете? — неуверенно предположила Теодора. — Не думайте, что я не принимаю всерьез ваши опасения, лорд Сильверстоун, но, очевидно, что смерть жены оказалась для вас сокрушительным ударом. Это не первый случай, когда безутешный вдовец пытается увидеть дух покойной жены в дочери.

— Было еще много чего, Теодора, очень много. Знаете, что она сказала мне вчера утром, когда мы пошли на кладбище к могиле ее матери? Что лучше бы мы принесли розовые цветы, а не белые, чтобы они не напоминали те, которые она положила на могилу своей матери, Рианнон, перед отъездом с острова? Как она могла знать о таких подробностях, если ее там не было?

— А ты уверен, что не рассказывал ей об этом? — поинтересовался Александр.

— Я ей вообще никогда про Ирландию не рассказывал, — с горечью ответил Оливер. — Полагаю, что в глубине души я слишком боялся обнаружить насколько хорошо она уже знает обо всем, что там случилось.

— Может, она узнавала все это от Мод, — предположил Август. — Ведь она тоже была с нами на похоронах миссис О’Лэри. Если Хлоя когда-нибудь слышала ее разговоры с твоей матерью или сестрой, то могла узнать о белых цветах и…

— Нет, Август, она сама мне сказала, что никто с ней об этом не говорил. “Я помню это точно также как и все, что связано с мамой”, — Оливер тяжело вздохнул. — Если бы дело было только в одном лишь необъяснимом феномене, я бы не заподозрил Константина Драгомираски, несмотря на то что знаю, насколько его интересуют подобные вещи. Но у меня из головы не выходит мысль о том, что они принадлежат одной семье, и то, что происходит с ним могло произойти и с Эйлиш.

— Подождите, — еле слышно переспросила Теодора, вцепившись в подлокотники кресла. — Что вы имеете в виду, говоря об “одной семье”. Какое отношение Константин имеет к…

— Он является дядей Хлои, — обреченно ответил Оливер. — Эйлиш была старшей сестрой вашего патрона или, если точнее, сводной сестрой. Короче говоря, ее настоящим отцом был Ласло Драгомираски.

— Нет, — пробормотала Теодора. — Быть такого не может. Ваша жена была О’Лэри, лорд Сильверстоун! Ее отцом был владелец замка, в котором мы познакомились!

— Он был им для окружающих, включая саму Эйлиш…, но это была всего лишь история, придуманная Кормаком О’Лэри и его женой, чтобы избежать сплетен. Александр поведал мне об это перед возвращением из Нового Орлеана, потому что мать Эйлиш рассказала ему обо всем незадолго до смерти. — Пояснил Оливер. — У Рианнон была связь с князем Ласло, которая прервалась, когда он решил ее бросить. На тот момент никто не знал о беременности и до сих пор мы полагали, что об этом по-прежнему никто не знает…

— Тем не менее, он узнал, — закончил за него Александр. — Узнал, что где-то есть маленькая частичка его души, отщепленная от него двадцать четыре года назад, часть его самого, которая жила в Эйлиш, а потом, после ее смерти, перешла к Хлое. Поэтому Хлоя — это словно новая Эйлиш, точно также, как и Константин — это новый Ласло. История повторяется.

— “Новая жизнь после новой смерти”, — добавил Лайнел. — Именно так он сказал нам тогда, на берегах Миссисипи… что Драгомираски обречены на реинкарнацию.

Судя по выражению лица Теодоры, она не была бы ошарашена больше, даже если б, например, прямо сейчас спрыгнула с поезда на полном ходу. Хайтхани, придя в себя после изумления, вмешалась:

— Все это, конечно, интересно, но мне с трудом верится, что в Европе, в 1909 году может произойти нечто подобное. Может, все-таки, дело в цепи нелепых случайностей.

— Да, вся эта реинкарнация звучит очень странно, — согласился Август.

— Нет, Август, я говорю не про реинкарнацию. В Индии все верят в цикл вечного возвращения, в возможность душ переселяться из тела умершего, в тело родившегося. Но расщепление души? Душа, разделенная на две ветви без потери силы и целостности для каждой из них?

— А может… может как раз что-то и было нарушено? — произнес Оливер, и взоры присутствующих обратились на него. — Может, именно это сподвигло Драгомираски похитить мою дочь. Уверенность в том, что по ее вине он ощущает себя неполноценным... — он простонал от безысходности. — Господь всемогущий!

— Означает ли это, что он собирается снова объединить две ветви? — сам себе не веря сказал Лайнел. — И будет растить Хлою, чтобы однажды, когда она вырастет…?

— Нет, — поспешил перебить его Александр, увидев побледневшего как мел Оливера. — Константин Драгомираски всегда планировал жениться на Теодоре. Он же сам называл ее своей нареченной, когда мы с ним познакомились!

— Если приказ пристрелить меня среди ночи является современным способом ухаживания, то да, можно считать, что мы помолвлены.

Теодора говорила с такой болью и грустью, что присутствующие не знали, что и сказать.

— Поверить не могу в то, что слышу. Этот мерзавец покушался на вашу жизнь? —после затянувшегося молчания спросил Александр.

— Три дня назад, когда я вернулась в наши парижские апартаменты на острове Сен-Луи, он ждал меня в своем кабинете, — объяснила девушка. — Поначалу я ничего странного не заметила. Мы поговорили о том, о сем, я рассказывала ему, как ходила за покупками, что заказала Уорту подвенечное платье… пока он не произнес нечто, совершенно выбившее меня из колеи, — тут она взглянула на Оливера. — Он спросил почему я не проинформировала его о том, что вашу тещу зовут Рианнон. Я даже не сразу поняла к чему это, но…

— Видимо, князь и сам узнал обо всем совсем недавно, — пробормотал Оливер, — и, полагаю, это стало для него полной неожиданностью. Как вы ответили?

— Что мне и в голову не пришло утомлять его такими подробностями, но Константин не стал ничего слушать. Просто сообщил, что на днях обнаружил нечто, на корню меняющее все планы, и что он очень сожалеет, но на этом наши пути расходятся. Теперь-то я понимаю, что тогда случилось: он узнал, что в Оксфорде есть кто-то, способный принести гораздо большую пользу через несколько лет, чем я. А так как я знала слишком много, он не мог позволить мне уйти просто так. Он решил просто стереть меня с лица Земли прежде, чем я доберусь до вас.

— Но, если вы всегда были одной из фавориток высшего европейского общества, — удивился Александр, — что навело его на мысль о том, что вы решите попросить помощи у нас?

Прежде чем ответить, Теодора встретилась взглядом с мрачным как никогда Лайнелом и пожала плечами.

— Думаю, мое присутствие здесь не имеет особого значение, а вот тот факт, что всеми своими связями в обществе я обязана именно патрону, то, как только я свяжусь хоть с кем-нибудь из них…

— Они тут же известят князя Драгомираски, и он снова натравит на вас своих псов, — закончил за нее Август. Сочувствующая Теодоре Хайтхани села на один из подлокотников кресла девушки. — Боюсь, вы правы — лучше вам никому не показываться на глаза.

— Да, но я не собираюсь прятаться в четырех стенах, — воскликнул все больше нервничающий Оливер. — После того, что нам рассказала сейчас Теодора, вижу, что этот человек способен на что угодно ради достижения своих целей. А Хлоя — всего лишь маленькая девочка, она не может за себя постоять. Да она ни дня в своей жизни не провела вдали от меня! — он закрыл лицо руками. — Не знаю, что я могу сделать, но сделать хоть что-нибудь я должен!

— Разумеется, но я не думаю, что этот Уиллоуби должным образом отреагирует на твои объяснения, — задумчиво произнес Александр.

— И что же нам в таком случае делать? — вставил Лайнел. — Сидеть сложа руки, пока этот сукин сын не сбежит с девочкой?

— А вы и не должны ничего делать, — ответил ему Оливер. — Это касается только меня…

— Похоже, ты никогда так и не прекратишь говорить глупости, Твист. В конце концов, — Лайнел отошел от камина, — Рождество — отличное время для посещения Парижа.

— Согласен, — кивнул Александр. — Думаю, нам стоит отправиться туда сегодня же.

— Да что вы такое говорите? — Оливер ошарашенно переводил взгляд с одного на другого. — Вы действительно собрались ехать со мной, несмотря на серьезный риск?

— Раз уж мы вместе разъезжали, ловя приведения и разбираясь с проклятиями, что навело тебя на мысль, что мы не сделаем тоже самое ради твоей дочери? — профессор положил ему руку на плечо. — Пусть Скотленд Ярд работает на территории Англии, но сидеть и ждать результатов мы не будем. Если за всем этим стоит Драгомираски, что с каждой минутой мне кажется все более вероятным, то в эту самую минуту похитители уже пересекают Ла-Манш.

— А если они направляются в Париж к князю, то вам понадобится наша помощь, — добавила, поднимаясь со своего кресла Теодора. — Я могу провести вас в его апартаменты на острове Сен-Луи.

Ее слова оказались для Оливера такой неожиданностью, что он не сразу среагировал.

— Благодарю вас за предложение, Теодора, но я не думаю, что… Все мы знаем, что вы тоже находитесь в опасности, и, если, сопровождая нас вы снова окажетесь в поле зрения своего бывшего патрона…! Никогда себе этого не прощу.

— Если Константин хочет меня убить, он сделает это где угодно, и не важно, где я при этом буду находиться, — сухо ответила она. — Например, он прямо сейчас может ворваться в этот дом со своими людьми, покончив заодно и с Уэствудами. Может напасть на меня, как только я выйду на улицу или даже появиться ниоткуда посреди Хайгейтского кладбища. Но если я буду сидеть и размышлять об этом, то вскоре сойду с ума.

— Тем не менее, ваше предложение выглядит слишком компрометирующим для той, кто еще недавно собирался связать свою жизнь с этим негодяем. Серьезно, Теодора, вы вовсе не должны…

— Я предлагаю вам то, что должна была сделать, когда была еще девочкой, а Константин лежал в колыбели — удавить его собственными руками. Вместо этого я совершила страшную ошибку, привязавшись к нему, не имея представления о том, в какого монстра он может превратиться, — она тряхнула головой, в черных глазах пылала решимость. — Я не позволю, чтобы кто-то снова расплачивался за мои ошибки, даже если князь утянет меня за собой в ад, когда я покончу с ним.





ЧАСТЬ 2



Три рыцаря





Глава 7




Студия была такой маленькой, что дневной свет едва пробивал себе дорогу среди собравшихся в ней людей и бросал целую симфонию теней на прислоненные к покрытым трещинами стенам картины. Сидевшая перед мольбертом Вероника Куиллс молча проклинала всех своих соседей-художников, которые именно сегодня решили устроить одну из своих зажигательных вечеринок. Она планировала закончить картину, над которой работала, “Рождественское утро в квартале Пигаль[1]”, но царившая вокруг нее болтовня не давала ей сосредоточиться и настроиться на мысли о юной проститутке, которая, по замыслу, с грустью вспоминает невинные рождественские дни своего детства, поднимаясь из постели, где накануне ночью вновь предала саму себя. “Все чего я достигла, так это что выглядит она как с похмелья, — подумала Вероника, проводя кистью по старым выпускам «Французского Меркурия», чтобы убрать излишки краски. — Когда же они заткнутся?”

— Я только хотел сказать, что подобные сцены выглядят совершенно мертвыми и нет смысла пытаться их оживить, — очень категорично заявлял в эту самую минуту молодой человек, сидящий верхом на повернутом спинкой вперед стуле. — Какой смысл в написании революционных манифестов, если затем мы лишь повторяем извечные запылившиеся клише, подобные этому?

— Да ладно тебе, Пабло, ты тоже писал проституток, — напомнил ему один из художников. — И, по твоим же объяснениям, тебе это казалось вполне себе новой и рискованной темой.

— Да, но я не писал то, что оставляют позади парижские джентльмены, проведя время в борделе. Ни одна из моих девиц не была похожа на кающуюся Магдалину.

— Значит, им повезло: не стоило тебе так часто к ним ходить, — ответила Вероника.

Мужчины расхохотались, и даже позировавшая для Вероники девушка усмехнулась на своем убогом пьедестале. Она сидела, подогнув одну ногу и запустив руки в белокурые волосы, словно расчесывая их после пробуждения. В студии, несмотря на установленный маленький обогреватель, было так холодно, что девушка время от времени начинала дрожать. Вероника даже рисовала в митенках[3].

Пабло подошел, чтобы взглянуть на ее работу. Когда он наклонился поближе к Веронике, на его правый глаз соскользнул темный локон.

— Видишь теперь, что я имею в виду? Идея-то хорошая, но слишком традиционная. На протяжении многих веков художники пишут подобные картины: все одинаковые, без индивидуальности, без души.

— Как думаешь, если я тебе сейчас тресну, смогу ли вскрыть твою башку и увидеть душу?

— Я серьезно, — настаивал молодой человек, не обращая внимания на усмешки приятелей. — Ты выше всего этого… выше академизма старой школы, которого все от тебя ждут. Как же ты собираешься присоединиться к революционному искусству, если не избавишься от этого балласта.

— По правде говоря, я слишком устала, чтобы об этом думать, — Вероника покачала головой, встряхнув спутанными каштановыми кудрями, достигающими талии. — Хотя бы иногда мне хочется писать без какой-либо сверхидеи.

— Дело твое, — ответил он, пожимая плечами. После короткого спора, некоторые предложили пойти что-нибудь выпить в «Проворном кролике»[4], другие посетовали на пустые после вчерашней пьянки карманы, а Пабло напомнил, что сегодня же вечером должен уехать в Барселону. В конце концов, все договорились проводить его на вокзал. Молодой человек похлопал Веронику по плечу и добавил: — Увидимся в следующим году. Постарайся не общаться с англичанами слишком часто, или так и будешь писать банальности.

В ответ Вероника поморщилась, не отводя взгляд от кисти. Когда мужчины, шутя и смеясь, покинули, наконец, студию, Вероника облегченно вздохнула, наверное, впервые за весь день. Удивительно, но с некоторых пор все эти дебаты о том, что современно, а что нет, что является истинным искусством, а что — чем-то незначительным и преходящим, стали навевать на нее невероятную скуку. Когда она, не обращая внимания на советы своего дяди Александра, покинула Оксфорд дабы окунуться с головой в жизнь парижской богемы, то почувствовала, что у нее вот-вот начнется совершенно иная, новая жизнь. Возможность поселиться в старом корабле, расположенном в лабиринтах Монмартра, в этом скоплении комнат с протечками и скрипучими шаткими лестницами, известном под названием Бато-Лавуар[5], казалась ей высшей степенью бунтарства. Поначалу все ей казалось действительно интересным, но с каждым днем, проведенным в окружении художников, Вероника все больше понимала, что это место не для нее. Она не знала, чего ищет, но была уверена, что не никогда не найдет нужного в этой студии, которую делила с полдюжины шумных и склочных художников, которые не умели работать в тишине. Не найдет она искомого и в постелях, куда ее пытались зазвать лишь тогда, когда было слишком холодно.

Она даже не могла тешить себя душещипательными воспоминаниями о былых страстях. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз провела ночь с Лайнелом дождливым октябрьским днем, вскоре после возвращения из Нового Орлеана. Тогда она притащила его за руку в Адский переулок, чтобы вызвать у него хоть какую-то реакцию. Но взгляд, который бросил Лайнел на раздевшуюся перед ним Веронику, полный отчаяния, боли, ярости, показал девушке, что даже так она не сможет ему помочь. Все, что она могла тогда сделать это уснуть рядом, положив голову Лайнела себе на грудь и закусив губу, чтобы не проклинать во весь голос ту, которая смертельно ранила ее друга.

Сама не зная почему, девушка вдруг вспомнила о Свенгали, своем питомце вороне, который пару месяцев назад погиб, попав под колеса экипажа на Монмартре. Он словно принадлежал другой жизни, в которой Вероника была Вероникой, которая еще не видела разницы в том, что она хотела дать миру и тем, что мир хотел от нее получить. Девушка не сразу заметила, что ее кисть остановилась, стирая контуры розового соска.

— Похоже, на сегодня мы закончили, — недовольно произнесла она.

Не было смысла продолжать работу, когда мысли витают так далеко. Пока модель спускалась с помоста, Вероника собрала рисовальные принадлежности и отнесла их на столик у окна. Сунула кисть в банку с растворителем, рассеянно помешала, глядя на город, окутанный таким густым туманом, что делало его похожим на парилку. С высоты Монмартра, парижские улицы казались бесконечными гирляндами фонарей, цепочками света, напоминающими процессию затерянных душ.

Определенно, настроение у Вероники было мрачнее некуда. Девушка еле сдержала вздох разочарования, стряхивая кисть и обращаясь к модели:

— Ширма в углу, рядом с неиспользованными холстами. На твоем месте я бы пододвинула ее поближе к огню — сейчас так холодно, что ты можешь заболеть.

— В этом нет необходимости, — прозвучал голос с сильным акцентом уроженки севера Англии. — Ты провела столько времени рисуя меня, что знаешь мое тело лучше меня.

Удивленная Вероника повернулась и увидела, что девушка подошла к мольберту. Она по-прежнему была обнажена, по плечам рассыпались волосы цвета патоки. Локоны лежали волнами как после того, как поспишь с заплетенными косичками. Натурщица с улыбкой показала на холст:

— Мне нравится, — произнесла она. — Если честно, я боялась, что ты окажешься из этих современных художников, которые рисуют рот на ухе, а глаза на шее.

— Ты представить себе не можешь, что я готова отдать ради того, чтобы ты повторила свое определение кубизма перед моими коллегами, — рассмеялась Вероника. — Если честно, авангардизм — это не мое.

— Я поняла это после вашего разговора. У вас и правда не сильно много общего, помимо профессии, — ответила девушка. Она направилась к ширме взять блузку и продела руки в длинные рукава. — Надеюсь, ты ни с кем из них не сблизилась по-настоящему. Романтические отношения между художниками были бы сущим кошмаром. Два эго, сражающихся друг с другом!

— Я и сама точнее бы не сказала. Похоже, ты хорошо знаешь этот мир, эээ…

Вероника со стыдом осознала, что не помнит, как зовут натурщицу, а ведь наверняка ей об этом говорили. Девушка улыбнулась.

— Эмбер, — закончила за нее та и протянула руку. — Могу я называть тебя Вероникой?

Рукопожатие было на удивление крепким, почти крестьянским. Вблизи Вероника увидела, что девушка еще красивее, чем казалось на первый взгляд. Голова словно сошла с полотен Боттичелли — волосы точно такого же оттенка темного золота Вероника видела три года назад в галерее Уффици[6], когда ездила с дядей во Флоренцию. Глаза того же цвета и рот, крупный и чувственный, того самого природного красного цвета, который невозможно повторить ни одной помадой. Пока Вероника ее разглядывала, Эмбер наклонилась взять что-то из сумки.

— Можно? — спросила она, показывая кисет с табаком. Вероника кивнула. — Присоединиться не хочешь? Я с обеда не курила, не представляешь как мне это сейчас надо.

— Спасибо, лучше не надо. Париж и так развратил меня более, чем достаточно за эти два года.

— Да ладно тебе, — усмехнулась Эмбер, ловко скручивая сигару. Прикурив от свечи, девушка с наслаждением затянулась. — “Зеленую ведьму”[7] пробовала? Не думаю, что поразвлечься с парой бокалов абсента является смертным грехом. Все парижские художники так делают.

— Меня волнует не столько спасение души, сколько похмелье. Последний раз, когда меня позвали с собой в Бато-Лавуар, я не могла подняться с постели до следующего вечера. Если бы меня тогда увидел мой дядя, то не прислал бы больше ни гроша.

— Ага, значит, ты — девушка из приличной семьи? — веселилась Эмбер. — Паршивая овца, чьим родственникам лишь остается оплачивать ее проказы?

— Можно сказать и так. После смерти отца я жила в Оксфорде с дядюшкой Александром. Он преподает в Магдален-колледже, так что, сама понимаешь, он не из тех, кто оценит богему. Если честно, у нас вообще ничего общего, но это не значит, что я его не люблю. — Вероника помолчала немного и улыбнулась. — Невероятно, но я до сих пор вспоминаю о нем каждый раз, когда делаю нечто, что может показаться ему не женственным. Боюсь, я никогда не стану идеальной племянницей.

— Ох уж эта английская мораль, — ответила Эмбер. — Как мне все это знакомо. Я тоже родилась в Англии, но много лет назад переехала в Париж. Мой отец провел здесь почти всю жизнь, хоть и является уроженцем Йоркшира.

“Йоркшир, — подумала Вероника, — так вот откуда этот акцент”. И тут, словно ее вновь настигло влияние дядюшки, она осознала, что разговаривает с едва знакомой женщиной, которая до сих пор сидит перед ней раздетой. Одно дело позирование и совсем другое, вести себя так, будто все в порядке вещей.

Похоже, Эмбер прочла ее мысли, так как начала застегивать блузку и сказала:

— Я как раз собираюсь к нему, чтобы провести вместе последние часы Рождества. Почему бы тебе не пойти со мной, чтобы на время отвлечься от всего этого?

— Что? — изумленно переспросила Вероника. — Присоединиться к тебе с отцом?

— Именно так. Думаю, это не самая подходящая ночь, чтобы быть одной, а твои приятели явно не вернуться в ближайшие несколько часов. У тебя есть какие-то другие планы?

По правде говоря, планы Вероники состояли в том, чтобы разогреть остатки предыдущей трапезы и устроиться поудобнее на кровати с романом Джорджа дю Морье[8]. Не самое интересное времяпрепровождение, но, тем не менее, девушка сомневалась в ответе.

— Благодарю тебя, Эмбер, но я не уверена, что твоему отцу это понравится. Как ты сама сказала, Рождество принято проводить в семейном кругу и…

— Да не собираемся мы его проводить в семейном кругу! Все наши остались в Англии и, боюсь, что сейчас кровные узы мало что для меня значат. Или, по крайней мере, — добавила она, поколебавшись немного, — не в том смысле, в котором это принято в обществе.

Эмбер затушила сигарету о стоявшую на столе переполненную пепельницу. К тому моменту, как она снова повернулась к Веронике, на ее лице вновь появилась улыбка — красный мазок на лице цвета слоновой кости.

— Ладно, что скажешь? Скромная вечеринка с горсткой друзей и парой бутылок шампанского. Я бы рада и дальше тебя уговаривать, но, чтобы успеть на ужин с отцом, мне пора уходить, дабы успеть на поезд до Версаля, который отходит через час.

— Что ж, в таком случае, не будем задерживаться, — вздохнула Вероника. — Твоя взяла, правда, я все еще сомневаюсь. Даже не знаю? Что подумает твой отец, когда ты меня ему представишь.

— Возможно, тоже самое, что твой дядюшка подумал бы обо мне, что ты — безнадежный случай.

Вероника рассмеялась, немного воспрянув духом, и поспешила собрать кисти, прислонить свеженаписанную картину к стене, пока Эмбер заканчивала одеваться. Пока они болтали, туман сгустился еще сильнее и Солнце, вот-вот готовое остановится прямо над мансардами Монмартра, казалось обернутым в вату серебряной монеткой. За окном почти ничего не было видно, поэтому Вероника собиралась, не поднимая глаз, но если бы она, все же, взглянула в окно, то увидела бы отражение Эмбер, вытаскивающей из сумки какой-то предмет и прячущей его под блузкой. Предмет, слишком похожий на пистолет.



————————



[1] Пигамль (фр. Pigalle) — район красных фонарей в Париже, расположенный вокруг площади Пигаль. Находится на границе 9-го и 18-го муниципальных округов. Площадь названа в честь французского скульптора Жана-Батиста Пигаля (1714—1785). Когда-то парижан и гостей города в квартал Пигаль влекли запретные развлечения вроде фривольного кабаре «Мулен Руж» и театра ужасов «Гран Гиньоль» (последний ныне закрыт). В наше время Пигаль известен своими многочисленными секс-шопами на площади Пигаль и главных улицах. Прилегающие к ним переулки заполнены борделями. Южная часть площади Пигаль занята музыкальными магазинами, где продают музыкальные инструменты и принадлежности.

[2] Mercure de France (с фр. — «Французский Меркурий») — литературный журнал, издающийся в Париже с 1672 (с перерывами).

[3] митенки — перчатки с обрезанными пальцами.



[4] «Проворный кролик» (фр. Le Lapin Agile) — традиционное парижское кабаре на холме Монмартр (18-й муниципальный округ), в котором с XIX века начинающие поэты декламируют стихи собственного сочинения или исполняют песни. На месте кабаре ранее находилась деревенская забегаловка, которая неоднократно меняла свои названия. Сначала она была известна как «Встреча воров», затем, названная по настенным изображениям серийных убийц, — «Кабаре убийц». Кроме Пикассо и Тулуза-Лотрека постоянными посетителями «Кролика» были поэты и писатели Поль Верлен, Макс Жакоб, Франсис Карко, Гийом Аполлинер, Жан Риктюс; художники, графики и иллюстраторы Ренуар, Утрилло, Модильяни, и другие деятели искусства.

[5] Батом-Лавуамр (фр. Bateau-Lavoir), «корабль-прачечная», «плавучая прачечная» — знаменитое парижское общежитие на Монмартре, в котором в начале XX века проживали многие знаменитые художники, включая Пикассо и Модильяни.

[6] Галеремя Уффимци (итал. Galleria degli Uffizi, буквально — «галерея канцелярий») — один из наиболее старых музеев в Европе.

[7] Абсемнт (фр. absinthe от др.-греч. ἀшЯнийпн — полынь горькая) — алкогольный напиток, содержащий обычно около 70 % (иногда 75 % или даже 86 %) алкоголя. Важнейший компонент абсента — экстракт горькой полыни (лат. Artemisia absinthium), в эфирных маслах которой содержится большое количество туйона. Абсент чаще всего имеет изумрудно-зелёный цвет, но также может быть прозрачным, жёлтым, синим, коричневым, красным или чёрным. Зелёный цвет напитка обусловлен хлорофиллом, который разлагается на свету, во избежание чего абсент разливают в бутылки из тёмного стекла. Благодаря характерному цвету абсент получил прозвища «Зелёная фея» и «Зелёная ведьма».



[8] Джордж дю Морье (англ. George du Maurier), Джордж Луис Палмелла Бассон дю Морье (англ. George Louis Palmella Busson du Maurier, 6 марта 1834, Париж — 8 октября 1896, Лондон) — английский писатель, карикатурист. В России его фамилию часто пишут слитно из-за имени его внучки — писательницы Дафны Дюморье.





Глава 8




Полчаса спустя конный экипаж, взявший пассажиров на Сен-Лазаре[1], пересек мост, соединяющий острова Сены и остановился на Сен-Луи. Из кареты вышли Александр, Оливер, Лайнел и Теодора и окинули взглядом импозантное здание, где обычно останавливалась девушка во время визитов в Париж с Константином Драгомираски. Оливер подул на ладони в попытке согреть их.

— Это здесь? — спросил он, кивнув в сторону кованых балконов последнего этажа, терявшихся в пурпурной предзакатной дымке. Теодора кивнула. — Кажется, нам везет — ни в одном окне нет света, — продолжил он. — Тем не менее, я по-прежнему настаиваю — Теодора, для вас слишком опасно идти с нами. Вам следовало бы остаться в одном из этих кафе и подождать нас, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из соседей.

— Вы правда считаете, что кто-нибудь способен узнать меня в таком виде, милорд? — хмуро заметила девушка. Надетое на ней платье оказалось слишком длинным и зацепилось за что-то в карете и ей пришлось его дернуть, чтобы освободить. — Да даже если и так, никогда себе не прощу, если брошу вас именно сейчас, когда вы больше всего во мне нуждаетесь.

— В любом случае, лучше принять все меры предосторожности, — предупредил их Александр, пока отъезжала их карета, — и молиться, чтобы наш план сработал.

Профессор предложил отличный способ проверить есть ли кто-нибудь в доме. Едва сойдя на берег в Гавре[2], он нацарапал пару строк от имени лорда Розенталя, который выражал свое уважение Константину Драгомираски и приглашал его в клуб в следующие выходные. Пока все остальные ждали у дверей, Оливер подозвал катавшегося неподалеку на велосипеде мальчишку и пообещал ему заплатить, если тот порасспрашивает вокруг есть ли кто в доме и попробует передать записку. Разумеется, мальчик рассыпался в благодарностях и побежал выполнять поручение, англичане и Теодора осторожно вошли в здание. Через пару минут вернулся импровизированный курьер, на этот раз уже без записки.



— On m’a dit qu’il n’y a personne а la maison, — таинственно прошептал он. — Ils sont tous sortis ce matin et personne ne les a vus rentrer jusqu’au prйsent. (Мне сказали, что дома никого нет. Все ушли сегодня утром и до сих пор никто не возвращался — фр. — прим.ред.)



— Merci beaucoup. Cela comme cadeau de Noлl (Спасибо большое. Это как рождественский подарок — фр. — прим. ред.), — ответил Оливер и протянул мальчику банкноту. — Они уехали сегодня утром и с тех пор их никто не видел, — перевел он, пока мальчишка, улыбаясь во весь рот, выезжал обратно на улицу. — Полагаю, это наш шанс…

— Влезть к волку в пасть, — буркнул Лайнел и последовал за остальными. — Все равно не понимаю, чего ты пытаешься добиться, Твист. Ты же слышал слова мальчика — тут с утра никого нет. Почему ты думаешь, что Хлоя может быть здесь?

— Я никогда так не думал, — ответил Оливер. — Но, хоть ее мы тут не найдем, может, удастся обнаружить какую-то улику, случайно забытую князем Драгомираски.

Лайнела явно не убедили слова друга, но возражать он не стал даже тогда, когда Александр, дойдя до последнего лестничного пролета, попросил его продемонстрировать навыки взломщика, которыми он так часто хвастался в “The Turf”. Лайнел почти четверть часа шуровал отмычкой (нетерпеливое цоканье языком Теодоры, мягко говоря, не помогали ему сосредоточиться). Наконец, послышался тихий щелчок и дверь красного дерева приоткрылась. Пару мгновений никто не решался даже пошевелиться, но, когда стало очевидно, что в доме никого нет, все осторожно вошли внутрь и закрыли за собой дверь.

Перед ними предстал погруженный во мрак, устланный роскошными коврами холл с хрустальными люстрами, отражающимися в висящих на стенах зеркалах.

— Вряд ли он вернется сегодня вечером, — прошептала Теодора. Она нащупала рукой выключатель, наполнив лампы жизненной силой электричества. — Когда он планирует вскоре вернуться, то всегда оставляет кого-то из слуг поддерживать огонь в каминах.

— И много ли у него обычно слуг, когда он в Париже? — поинтересовался профессор, пока Оливер не уверенно ступал по ковру, словно, несмотря на свои же слова, все-таки надеялся, что Хлоя выбежит их встречать.

— Не особо, на самом деле, — Теодора осторожно открыла ближайшую дверь, но не обнаружила там ничего, кроме тишины. — В этом году мы планировали провести Рождество в Будапеште, после нашей… — она запнулась, поколебалась немного и продолжила: — Не было смысла тащить сюда всю прислугу ради пары недель. Нас сопровождали лишь Энгельберт Жено, мажордом, и два личных лакея Константина.

— А, слуги, которые преследовали вас на набережной, — догадался Александр и девушка хмуро кивнула. — Меня всегда удивляло, что у вас нет горничной.

— Шпионке не нужна другая шпионка, — ответила Теодора. — Возможность свободного передвижения компенсировала время, ежедневно затрачиваемое на прическу.

Убедившись, что кроме них в доме никого нет, девушка повела всех к комнате, расположенной в противоположном конце коридора. Это оказался кабинет, стены которого были обшиты бледно-зеленой парчой, а из огромного окна открывался великолепный вид на Сену и город.

Теодора, не обращая внимания на виды из окна, задернула шторы, чтобы их никто не увидел снаружи, Александр же подошел к расположенному у окна массивному письменному столу и зажег керосиновую лампу рядом со скромным рядком книг.

— Почти все на венгерском, — сообщил он, пробежав глазами по заголовкам. Взял одну из них, пролистал и поставил на место. — С чего начнем?

— Может, с личных писем, — ответила Теодора. — Константин не скрывал от меня своей переписки, или, по крайней мере, мне так казалось… Может, последние пару недель он получал какую-то важную информацию от кого-то из Англии о дочери лорда Сильверстоуна. Вряд ли это было поспешным делом, наверняка он долго все планировал за моей спиной.

— Да, тут я соглашусь, — произнес Александр. — Зная, как вы относились к Оливеру и Эйлиш, князь не хотел посвящать вас в свои планы.

— Не будьте таким наивным, профессор. Он этого не делал потому, что уже решил заменить меня малышкой.

Теодора выдвинула один из ящиков стола, но тот был пуст. Во втором оказалось множество рукописных документов, аккуратно разложенных и снабженных ярлыками. Третий ящик был полон тетрадей, ежедневников в кожаных обложках, визиток. Помимо этого, в нем обнаружилась, к удивлению всех, кроме Теодоры, потрепанная Библия. Александр выудил из ящика несколько газетных вырезок.

— Ни одна из них не принадлежит “Сонным шпилям”, хотя содержание очень похоже: хроника спиритического сеанса..., новость о каком-то явлении на кладбище Пасси[3]…

— Да, последние 15 лет мы с Константином собирали картотеку из подобных статей, — пояснила Теодора. — Это довольно эффективный способ быть в курсе открытий в области паранормальных явлений и всего того, что могло заинтересовать Константина. Наверняка ваша статья о выставлении на продажу Маор Кладейш находится в одной из этих тетрадей.

— Как мило, — влез Лайнел, стоявший прислонившись спиной к стене. — Если ты скажешь, что он сохранил репортажи о моих раскопках в Египте, я разрыдаюсь.

Теодора предпочла не обращать внимания на его комментарий. Она протянула несколько штук Александру и Оливеру для ознакомления и снова опустилась на колени на ковер. Одну за другой вытаскивала она вещи и бормотала:

— Я была уверена, что найду Кармиллу где-то здесь… Мой пистолет, — пояснила она удивленному профессору, — который всегда был со мной. За пару часов до того, как Константин вышвырнул меня отсюда, я купила новый, но князь обманом выманил у меня оба. — Теодора целиком сунула руку в ящик, все больше распаляясь. — Полагаю, он не хотел рисковать и лишил меня возможности дать отпор. Вы даже не представляете, насколько уязвимой я себя ощущаю, будучи безоружной…

— Стойте, — вдруг произнес Оливер и девушка остановилась. Все обратили внимание на тревогу в его голосе. — Кажется, я заметил что-то среди бумаг…

Теодора отстранилась, и Оливер принялся ворошить содержимое ящика, пока не нашел то, что привлекло его внимание. Все сгрудились вокруг него и увидели, что это фотография. На ней маленькая, лет трех, девочка, сидя на коленях женщины, робко смотрела в объектив камеры и прижимала к себе куклу.

— Хлоя? — изумился Лайнел. — Откуда, черт возьми, он взял ее фото?

— Это не Хлоя, — тихо сказал Александр, беря в руки кусочек картона. — Это портрет Эйлиш более, чем двадцатилетней давности, а женщина — ее мать.

Он удивился, почувствовав укол в сердце при новой встрече с образом, с которым он уже простился, казалось, навсегда еще в Маор Кладейш. Взгляд Рианнон Бин У Лэри, хоть и гораздо более молодой, был все тот же: та же смесь печали и раненой гордости, который всегда напоминал ему королеву в изгнании. К счастью, Александру не пришлось ничего говорить, Теодора сделала это за него.

— “1-ое октября 1888 года”, — прочитала она, проведя пальцем по указанной в уголке дате. — Вы правы, профессор Куиллс, это, должно быть, покойная леди Сильверстоун.

— Но как они могут быть настолько похожи? — спросил ошарашенный Лайнел. — Они могли бы быть близнецами! Ты видел раньше фотографии маленькой Эйлиш, Оливер?

— До настоящего момента — нет, — вымолвил его друг. — Недавно я разбирал вещи, которые она привезла из Ирландии, когда мы только поженились, но почти все из них являются книгами покойного приемного отца и памятными вещичками из детства: камешки, которые она собирала на пляже, засушенные цветы, всякое такое. Хлоя была очень рада вновь все это увидеть… или, лучше сказать, Эйлиш…

Оливер выглядел таким подавленным, что Александр, представляя какое бессилие и тоску он почувствовал бы на месте друга, не стал продолжать расспросы. Перевернув фотографию, он заметил на обороте какую-то надпись: “Кларендон и Компания. Джордж-стрит, Кингстаун, 94”[4]. Должно быть, это название фотоателье, где О’Лэри делали снимок. Непонятно, как Константину Драгомираски удалось достать копию, но одно не вызывало сомнений: Оливер был прав в своих подозрениях относительно князя. Он знал, чья кровь бежит по жилам Хлои.

В течение следующего часа, пока шел обыск кабинета, никто не произнес ни слова. Устав от поисков Кармиллы, Теодора вышла из комнаты и направилась в свою спальню. Ощущение зависимости от милости врагов настолько подавляло девушку, что она не сразу поняла, что же лежит грудой на ее кровати с пологом.

Внутри у Теодоры все перевернулось, когда она поняла, что сотрудники Дома Уорта в ее отсутствие доставили четыре коробки с обувью, перчатками, подвенечным платьем и фатой, заказанными несколько дней назад. Девушка сделала пару шагов вперед, на сводя глаз с названия магазина, отпечатанного большими золотыми буквами на коробках. Почти не осознавая своих действий, она подняла крышку стоявшей на вершине маленькой горы коробки и погрузила руку в три метра тончайшего тюля фаты, такого нежного, что он скользил сквозь пальцы словно вода.

Воспоминания о том дне, казалось, принадлежали совсем другому человеку. Даже не верилось, что это именно она обошла весь магазин, перебирая рулоны шёлка, муслина и атласа всевозможных оттенков белого, выставленные в отделе тканей месье Уорта. Теодора отложила коробку в сторону, чтобы открыть следующую, гораздо большую по размеру, и вытащила платье из муслина и кружев. Украшавшие декольте цветы из драгоценных камней звякнули, когда девушка приложила к себе платье и повернулась к стоявшему в углу спальне зеркалу.

И снова на нее обрушилось ощущение нереальности. Преисполненное боли лицо принадлежало ей, руки тоже, но женщины, которая ставила на колени могущественнейших мужчин Европы больше не было. “Что же случилось с мисс Стирлинг? Может, течение унесло ее в Атлантику?”

— Как жаль, что деньги патрона потрачены впустую, верно?

Не выпуская платье из рук, девушка обернулась и увидела в дверях комнаты хмурого Лайнела. Теодора не знала сколько времени она провела, погрузившись в свои мысли, но, похоже, обыск кабинета подошел к концу.

— Я... — начала было говорить девушка, но не знала, что и сказать. Разве мог он понять, что она сейчас чувствует? — Я удивилась, увидев это здесь. Была уверена, что Константин давно избавился от моих вещей.

— Может, он собирается вскоре подарить все это другой. Всегда найдется та, что согласится рисковать жизнью ради роскошной жизни.

Как и предполагала Теодора, этот придурок решил, что платье она взяла из ностальгии по утраченному, но была слишком подавлена, чтобы что-то объяснять.

— Что это? — спросила девушка, заметив в руках Лайнела бутылку. Теперь понятно, откуда взялся этот воинственный тон. — Откуда ты ее взял?

— Я подумал, что пока мы тут копаемся в записях, вполне можно воспользоваться гостеприимностью нашего дорогого хозяина. Похоже, и в этом наши вкусы совпадают…

— У Константина есть привычка добавлять немного мышьяка в бутылки, предназначенные для нежеланных гостей, — ответила Теодора, заставив Лайнела остановиться на полпути от очередного глотка. — Это вполне в его стиле, учитывая то, каким он оказался на самом деле. Чего я не понимаю, так это того, что могло с тобой случиться за эти годы, чтобы ты превратился в такого… такого…

— Такого? — повторил Лайнел. В его глазах появился опасный блеск. — Давай, чего язык прикусила. Я с удовольствием послушаю каким вульгарным ты меня вдруг стала считать.

— Прекрати молоть чепуху, Лайнел. Я говорю не про твои манеры, а проблемы с выпивкой. Ни в Ирландии, ни в Новом Орлеане я не видела, чтобы ты так напивался, хоть и знаю, что выпить ты любил всегда.

— Вот только этого мне и не хватало! Насколько мне известно, я не обязан давать тебе никаких объяснений!

— Разумеется, нет, но это не значит, что я не чувствую сожаление, видя перед собой подобный спектакль, — Теодора с грустью покачала головой. — Самый храбрый из знакомых мне мужчин, который спас меня из Миссисипи, превратился в жалкого пьяницу.

В глазах Лайнела вспыхнула ярость. Он поставил бутылку на туалетный столик, ломившийся от баночек и бутылочек с духами, и кремами и медленно подошел к Теодоре.

— Любопытно, что именно ты смеешь говорить мне о разочарованиях. Считаешь, что ты единственная, кто спрашивает себя как можно было позволить себя так обмануть четыре года назад?

— Разве я тебя разочаровывала? — удивилась девушка. — О чем ты говоришь?

— Не пытайся изображать из себя невинность, особенно после того, как ты продемонстрировала мне, что способна продать себя этому сукиному сыну в обмен на корону!

Он почти выплюнул эти слова, но, к его изумлению, девушка не влепила ему пощечину, как сделала бы раньше. Она лишь с горечью посмотрела на него.

— Теперь понимаю. Все эти годы ты думал, что я ушла с Константином так как он мог предложить мне лучшую жизнь чем ты? — она вернула платье в коробку и покачала головой. — Вижу, после всего, что между нами было, я по-прежнему являюсь для тебя незнакомкой. Ты так ничего и не понял.

Что-то в ее голосе, возможно, неизбывная тоска, немного погасила ярость Лайнела, но, когда он собрался ответить, послышался шум, от которого кровь застыла в жилах: чьи-то шаги по коридору. Рука Теодоры инстинктивно метнулась к корсажу, где обычно была спрятана Кармилла, но прежде, чем девушка вспомнила об отсутствии оружия, Лайнел толкнул ее в сторону кровати, вызвав крик протеста, и встал, заслонив собой девушку.

Как только он это сделал, в дверях комнаты появился мужчина, такой крупный, что почти задевал плечами дверной проем. В руках он держал револьвер, который направил было на Лайнела и Теодору, но затем выдохнул с облегчением.

— Отлично, похоже, нам везет: не ожидал обнаружить всех четверых сразу, — с этими словами он убрал оружие, которое в его руках казалось детской игрушкой. — Надеюсь, вам нетрудно будет отложить свой спор на пару часов.

— Вы кто такой? — воскликнула Теодора из-за спины Лайнела, пытаясь нормально сесть среди лежавших на кровати коробок от Уорта. — Вы не из тех, кто…

— Я вас уверяю, что если бы я имел отношение к Константину Драгомираски, то вы бы уже не смогли задать мне ни одного вопроса, мисс Стирлинг… или Теодора, если вам так будет угодно.

Ответ мужчины заставил девушку замереть с открытым ртом, что вызвала у визитера добродушный смех. Лет ему было около шестидесяти, на лице с мощным подбородком лучились выразительные карие глаза, а обрамляли лицо темно-русые волосы и густая борода. Он оглянулся в коридор, откуда снова донесся шум шагов, приглушенных персидским ковром.

— Лайнел? Теодора? Что тут…? — это оказался Александр, который застыл на пороге, как и подоспевший за ним Оливер, заметив, что друзья были не одни. — Кто вы? — воскликнул он. — Что вы тут делаете?

— А, вы, должно быть, знаменитый профессор Куиллс. Очень рад познакомиться, — не обращая внимания на оторопь собеседника, мужчина протянул руку и Александр, поколебавшись, пожал ее, не понимая, что происходит. — Вижу, что и лорд Сильверстоун тоже здесь.

— Вы… вы нас знаете? — спросил ошарашенный Оливер. — Что вам от нас надо?

— Ничего ужасного, как вам могло показаться поначалу. Можете быть спокойны: даю слово, что не причиню вам никакого вреда. Один общий знакомый сообщил мне, что вы украдкой проникли в этот дом, и я поспешил к вам на помощь.

— Думаю, нам будет спокойнее, если вы уберете, наконец, эту штуку, — вставил слово Лайнел.

— Вы совершенно правы, — мужчина убрал револьвер за пазухой двубортного пальто, который придавал ему вид военного. — Я провел во Франции столько лет, что почти забыл даже базовые понятия об английском этикете. Но эти твари так хорошо умеют прятаться, что я хотел быть уверен, что они не застигнут меня врасплох.

— Если вы имеете в виду князя Драгомираски, то его и след простыл, — ответил несколько успокоившийся профессор. — Откуда вы его знаете? Он и ваш враг тоже?

— Можно и так сказать, хотя он об этом даже не знает, — рассмеялся мужчина, отчего его богатырская грудь стала еще шире. — В любом случае, думаю, лучше оставить объяснения на потом. Мы должны уйти отсюда как можно быстрее, — он заглянул в кабинет князя, который Александр и Оливер постарались тщательно привести в порядок, и подхватил с кресла черное пальто, одолженное Теодоре Хайтхани. Мужчина протянул его девушке, чтобы помочь надеть и та, все еще с опаской, повернулась, чтобы просунуть руки в рукава. — Но прежде, чем исчезнуть, мы должны убедиться, что все остается именно так, как было. На туалетном столике в спальне я видел бутылку, мистер Леннокс. Не могли бы вы убрать ее на место?

— Послушайте, не обижайтесь, но я по-прежнему ничего не понимаю, — запротестовал Лайнел не двигаясь с места. — Мы понятия не имеем ни кто вы, что это за знакомый, сообщивший о нашем здесь присутствии. А вы еще и предлагаете пойти с вами.

— Предпочитаете остаться здесь играть в вист[5], пока этот кретин, в чей дом вы проникли, не вернется и не обнаружит нас здесь? Вы хоть представляете, что он может со всеми нами сделать?

— Но вы должны понять, что мы совсем вас не знаем, — сказал Оливер. — Чем вы докажете, что не являетесь наемником Драгомираски, которому приказано нас убрать?

— Ничем, милорд, хотя, если честно, вам ничего другого не остается. Если вы, конечно, хотите помешать этому негодяю исчезнуть вместе с вашей дочерью.



——————————

[1] Вокзал Сен-Лазар (фр. Gare Saint-Lazare) — одна из шести крупных головных железнодорожных станций Парижа.

[2] Гавр (фр. Le Havre, [lə ˈɑːvʀ]) — город и коммуна на севере Франции, в регионе Нормандия, супрефектура в департаменте Сена Приморская. Гаврский порт — один из крупнейших во Франции.

[3] Кладбище Пасси (фр. Cimetiиre de Passy) — одно из известных кладбищ Парижа. Кладбище устроено как висячий сад, оно возвышается над площадью Трокадеро и находится непосредственно у дворца Шайо. Для того чтобы в него попасть, необходимо обогнуть холм и пройти через монументальные ворота, созданные архитектором Берже. Кладбище Пасси насчитывает всего около двух тысяч могил.

[4] Кингстаун — название города Дун-Лэаре с 1821 по 1921 год, Ирландия.

[5] Вист (англ. Whist) — командная карточная игра, предшественница бриджа и преферанса. Известна с XVIII века. Название "whist" в переводе с английского языка означает "тихий, спокойный".





Глава 9




Тот факт, что совершенно посторонний человек оказался в курсе всего, что происходило с Хлоей, совершенно всех ошарашил, но уже никто не стал возражать, когда незнакомец повел их к ждущему возле дома экипажу и повез прочь с острова Сен-Луи. Как только они оказались в безопасности, таинственный похититель представился как Самсон Кернс, полковник французской армии английского происхождения. Он выглядел совершенно спокойным, но оружие держал наготове всю дорогу. Казалось, мужчина выполняет роль гостеприимного хозяина во время кратковременного визита в город гостей и даже показал им огромную железную башню, которую выстроил месье Эйфель, когда экипаж пересекал Сену прежде, чем углубиться по одной из тенистых дорог Булонского леса.

Сквозь запотевшие окна можно было различить лишь черные силуэты деревьев на фоне свинцово-серого неба. Стало так холодно, что Александр снял пальто и накинул мерзнущей Теодоре на плечи поверх одолженного у Хайтхани. Вскоре экипаж свернул на ведущую к Версалю дорогу и на горизонте появился размытый контур какого-то здания.

К всеобщему удивлению, это оказался особняк, который вполне мог бы удовлетворить запросы самой Марии-Антуанетты[1]. Их путь был прерван резной оградой из позолоченной бронзы. Буквально через пару минут перед ними возник лакей в серебристой ливрее и распахнул ворота, за которыми простирались тщательно распланированные сады, которые туман окрасил в серую палитру. Тут и там были расставлены скульптуры, которые, казалось, подглядывали за визитерами из пышных, покрытых росой розариев. Когда карета остановилась на площадке перед особняком, Теодора ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Я была здесь несколько лет назад, — прошептала она, когда англичане спросили, что случилось. Она уставилась на статую сидящей на корточках Венеры, венчавшую фонтан в центре площадки. — Это особняк графа де Турнель…, мой и моего патрона знакомый. Меня приглашали сюда на прием во время одного из визитов в Париж.

— Полагаю, в этом нет ничего удивительного, учитывая ваши взаимоотношения с аристократией, но почему вас так беспокоит возвращение сюда? — удивленно поинтересовался Александр.

— Ну..., скажем так, между мной и графом де Турнель кое-что произошло, — ответила Теодора, все больше смущаясь. Лайнел повернулся к ней. — Константину вздумалось заполучить кое-какие этрусские артефакты, принадлежавшие этой семье… графа всегда чрезвычайно интересовало искусство… и князь попросил меня, чтобы я с ним пофлиртовала, дабы убедить продать реликвии. Мне это удалось, но, боюсь, несчастный вообразил себе слишком многое. Еще четыре месяца после сделки он посылал мне на Сен-Луи букеты орхидей, что стало поводом для сплетен в Париже на весь сезон! Если бы я могла предположить...

— На самом деле, длилось все это дольше, чем один сезон, — уточнил Кернс. Кучер открыл дверцу кареты, и полковник вышел первым. — До самой смерти графа в прошлом году, его страсть к Маргарет Элизабет Стирлинг была у всех на устах.

— А графиня, разумеется, ненавидела меня все это время, — сокрушенно произнесла девушка, закрывая руками лицо. — И кто меня просил быть столь преданной?

— Издержки производства, смею предположить, — съязвил, не удержавшись, Лайнел. — Если женщина посвятила себя искусству соблазнения, ей не следует беспокоиться о том, что кто-то может посчитать ее куртизанкой.

Теодора ограничилась яростным взглядом и приняла руку Кернса, чтобы выйти из экипажа. Вслед за полковником, они поднялись по небольшой лестнице, ведущей к обрамленному колоннадой входу, за которым простирался роскошный холл, больше похожий на бальный зал: белые стены, украшенные лепниной и изогнутая словно улитка лестница в глубине. Пока Кернс разговаривал со слугой, отправляя его наверх с извещением о прибытии, англичане и Теодора, молча стояли и оглядывались по сторонам.

— На тюрьму это точно не похоже, — произнесла девушка. — Хотя, на данном этапе, я уже ничему не удивлюсь. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь меня приведут сюда, держа на прицеле…

— Впервые слышу о де Турнелях, — сказал Оливер, осматриваясь. — Они, случайно, не состоят в родственных отношениях с князем Драгомираски?

— Насколько я знаю, нет, лорд Сильверстоун, хотя, все возможно. Как мне рассказали, первый граф получил свой титул от Короля-Солнце[1], будучи одним из его любимых фаворитов. Кажется, его потомкам чудом удалось избежать гильотины и с тех пор де Турнели лишь приумножают власть и богатство. Ныне они считаются богатейшим родом во Франции.

— Вижу, что вы неплохо справились с домашним заданием, когда вам приказали втереться к нам в доверие. Жаль, что мой супруг не сможет быть сегодня с нами, дабы оказать вам гостеприимство.

Услышав эти слова, все дружно повернули головы на доносящийся с верха лестницы голос. Красивая женщина лет сорока спускалась вниз, одетая в расписанный розами шелковый халат гранатового цвета. Три шумные водяные собаки[2] суетились у ее ног.

— Мисс Стирлинг, — продолжала она, улыбаясь все лучезарнее. — Надо же, что было и что стало! Если бы не акцент, ни за что бы вас не узнала!

Женщина говорила с явным французским акцентом, каштановые локоны каскадом рассыпались на округлых плечах.

— Ни гранатовых серег в ушах, ни черного бархата и кружев. Похоже, слухи о вашей опале оказались верны.

— Графиня, — ответила Теодора, — невероятно, как быстро распространяются новости.

— Словно колибри, по крайней мере, в этом городе, хотя, кому я это рассказываю? Разве вы еще не привыкли быть постоянной темой для разговоров?

— Сказать по правде, по-моему, для вас тоже кое-что изменилось за последнее время. Последний раз, когда я вас видела, у вас, как и у меня, был покровитель…

— Совершенно верно, — кивнула графиня. — С той лишь разницей, что нас разлучила смерть, а не смена привязанностей моего бедного Франсуа.

— Мне кажется, Бриджит, дуэль стоит отложить на потом, — вмешался Кернс, прежде чем Теодора выпалила ответ. — Мы прибыли в твой дом не для того, чтобы сводить старые счеты, а в надежде на сотрудничество с нашими гостями.

— Сотрудничество с нами? — удивился Александр. Он перевел взгляд с Кернса на графиню и обратно. — Что все это значит? Все-таки это не похищение?

В ответ Кернс рассмеялся, что удивило Александра еще больше. Встревоженные собаки принялись с лаем носиться вокруг.

— Святые небеса, профессор Куиллс, неужели всю дорогу вы продолжали думать, что это Константин Драгомираски приказал мне вас привезти? Я думал, что еще в доме убедил вас в своем негативном отношении к князю!

— Надо было предоставить это мне, — графиня тряхнула головой и ямочки на щеках стали еще глубже. — У меня всегда такие вещи получались лучше, чем у тебя, mon cher. Можете быть спокойны, — сказала она, глядя на Лайнела, Оливера и Александра. — Пока вы находитесь под моей крышей, я гарантирую вам полную защиту от Драгомираски и его приспешников. Но сейчас вам лучше пройти со мной, нет смысла продолжать разговор в холле. Тем более, что, наконец, все в сборе.

“Все?” — задумался Александр, но требовать объяснений не стал, будучи и без того ошарашенным происходящим. Он повернулся к своим друзьям, те растерянно пожали плечами и последовали за графиней и ее лохматой шумной свитой наверх по каменной винтовой лестнице, которая привела к закрытой двери.

Бриджит де Турнель толкнула дверь унизанной кольцами рукой, открыв взору гостей библиотеку с высоким потолком, напоминавшим собор. Впечатление усиливалось ангелочками, словно подглядывавшими из-за нарисованных на потолке облаков. Книжные полки с позолоченной отделкой занимали все стены, лишь местами прерываясь лесенками. У противоположной стены полыхал камин, отчего дальние от него углы казались еще темнее. Собаки графини побежали к огню мимо двух смеющихся женщин, сидевших за казавшимся бесконечным столом.

— Вероника! — воскликнул застывший от изумления Александр. — Ты-то что тут делаешь?

— Добрый день, дядюшка, — улыбнулась, вставая с кресла, девушка. — Полагаю, это Рождество преподнесло сюрпризы нам всем. Ты себе представить не можешь, как я рада вас видеть… — тут она заметила Теодору и не смогла сдержать удивления: — Что ж, если быть точнее, то я рада видеть почти всех вас. Можно узнать, что здесь делает Дама с родинками?

— И вам счастливого Рождества, мисс Куиллс, — тихо ответила Теодора.

— Ну ничего себе! Поверить не могу, что вы настолько лишены стыда и совести, что осмеливаетесь появиться перед нами, покинув нас в Новом Орлеане так, как это сделали вы. Я была уверена, что больше мы никогда не увидимся, — с этими словами Вероника обеспокоенно взглянула на непроницаемое лицо Лайнела. — Неужели ваш очаровательный патрон тоже к нам присоединится?

— Я уже почти хочу, чтобы он это сделал, —- съязвила, сидевшая рядом с ней девушка. — Мне бы не помешало немного движения для поддержания формы.

Девушка оказалась примерно того же возраста, что и Вероника, светлые волосы были заплетены в косу, а несколько выбившихся прядей обрамляли лицо. К еще большему удивлению вошедших, она поцеловала Кернса в щеку.

— Я рада, что ты здесь, папа. Надеюсь, тебе не пришлось воспользоваться своими методами…

— В этом не было необходимости, — улыбнулся великан. — Наши друзья оказались очень сговорчивыми, настолько, что я почти чувствую себя виноватым за то, что не рассказал им правду с самого начала. Джентльмены, мисс, — продолжил он, повернувшись к гостям, — позвольте представить вам мою дочь Эмбер. Мисс Куиллс вы и так знаете. Девочка моя ненаглядная!

— Или мальчик, как вам больше нравится, — засмеялась девушка, показывая на свою одежду.

Только сейчас визитеры обратили внимание на ее странный внешний вид: твидовые брюки под цвет жилета, в петлице которого красовался красный цветок.

— Эмбер привезла меня из Бато-Лавуар несколько часов назад, выдав себя за одну из наших натурщиц, — объяснила Веронику. — По правде говоря, когда она призналась мне, что сделала это, чтобы спасти меня от наемников Драгомираски, я была просто ошеломлена…

— Я не могла рассказать тебе правду, пока мы не окажемся в поезде, — улыбнулась Эмбер. — Но, в конце концов, все получилось так, как и планировалось: вы в безопасности, мисс Куиллс тоже, а единственный акт самопожертвования состоял в том, что мне пришлось раздеться перед незнакомцами. Не слишком высокая цена по сравнению с тем, что могло случиться, оставшись ты одна.

— Помимо всего прочего, — продолжил Кернс, жестом указывая на противоположный конец библиотеки, — здесь же находится сэр Тристан Монтроуз, с которым Теодора давно знакома, не так ли?

— Как вы сказали? — пробормотала Теодора. — Сэр Тристан? Тот самый, который…

Она осеклась, увидев, как от дальней стены к свету вышел, почти такой же высокий, как и Кернс, мужчина. Лет ему было около тридцати, густые вьющиеся волосы того же светло каштанового цвета, что и глаза, прямой нос, навевающий воспоминания о мужских профилях греческих статуй.

Теодора настолько оторопела, что не отреагировала даже тогда, когда сэр Тристан, пристально взглянув на нее, склонил голову, чтобы поцеловать ей руку, прошептав: “Теодора” так, что девушку бросило в дрожь.

Вероника нахмурилась, при виде разыгравшейся сцены, пытаясь вспомнить, где же она слышала это имя.

— Сэр Тристан, — произнесла, наконец, покраснев, Теодора. — Я … так рада вновь увидеть вас! Я думала, вы сейчас в Эдинбурге, со своей семьей!

— Да, я действительно должен был быть там, — хмуро ответил молодой человек, — но когда полковник Кернс прислал мне телеграмму, сообщив, что происходит и опасности, которой вы… которой все вы подвергаетесь по милости вашего бывшего патрона, то понял, что не могу сидеть сложа руки.

— Ничего не понимаю, — тряхнув головой, пробурчал Александр. — О какой именно опасности вы говорите и какое отношение вы имеете к истории с Константином Драгомираски?

— Я тоже хотел бы это знать, — согласился Оливер. — У нас есть веская причина для преследования князя. Несколько часов назад этот мерзавец похитил мою дочь. А что он сделал вам?

— Что ты такое говоришь, Оливер, — воскликнула Вероника. — Хлою похитили?

— Наемники проникли в мой дом и увезли ее, несмотря на сопротивление моей матери и сестры, — печально произнес он. — А еще они убили Мод…

Шокированная Вероника обратилась к Эмбер:

— Ты знала об этом? Почему ничего мне не рассказала?

— Я ничего не знала, — заверила ее, не менее удивленная Эмбер. — Мы предполагали, что Драгомираски мог решиться на нечто подобное, но не так быстро, — она обратилась к Оливеру: — Полагаю, что в полицию вы уже сообщили.

— Разумеется, мы это сделали, едва узнав о случившемся. По словам ведущего дело инспектора, я ничем не могу помочь в этой ситуации, поэтому решил встретиться с друзьями в Лондоне и попросить их о помощи. Как только я рассказал о своих подозрениях, они предупредили, что в Скотленд Ярде за такое меня сочтут ненормальным.

— Разумеется, вряд ли им понравилась бы идея допрашивать члена королевской семьи, — произнес полковник, задумчиво поглаживая бороду. — Не говоря уже о том, что они подумают о перевоплощениях князя из поколения в поколение.

— Подождите, — встрепенулся Лайнел. — Вы-то откуда об этом знаете? Я думал, только мы знаем правду!

— Я тоже, — согласилась Теодора, забыв, что собиралась игнорировать Лайнела. — Уверена, что никому в ХХ веке и в голову не придет, что схожесть представителей рода Драгомираски обусловлена чем-то иным, кроме обычного генетического сходства. Как всегда и всем говорил Константин.

— Разумеется, все было бы гораздо проще, если бы кое-кто, — графиня выделила интонацией последнее слово, — так бездумно не принимал чудовищную натуру своего хозяина и господина. — Теодора прикусила губу, чтобы не ответить. — Тем не менее, раз уж пришло время выложить карты на стол, скажу вам, что наши семьи уже давным-давно в курсе происходящего. Причем знаем мы гораздо больше, чем вы можете себе представить.



—————————————

[1]Маримя-Антуанемтта Австрийская (фр





.





Marie-Antoinette, урождённая Мария Антония Йозефа Иоганна Габсбург-Лотарингская; 2



ноября





1755





, Вена





, Священная





Римская





империя





— 16



октября





1793





, площадь





Революции





, Париж





, Первая





Французская





республика





) — королева





Франции





и Наварры





(с 10



мая





1774



года





), младшая дочь императора Священной Римской империи Франца





I





и Марии



-





Терезии





. Супруга короля Франции Людовика





XVI





с 1770 года. После начала Французской





революции





была объявлена вдохновительницей контрреволюционных заговоров и иностранной





интервенции





. Осуждена Конвентом





и казнена





на гильотине





.

[2] Людомвик XIV де Бурбомн, получивший при рождении имя Луим-Дьёдоннем («Богоданный»), также известный как «король-солнце», также Людовик Великий, (5 сентября 1638, Сен-Жермен-ан-Ле — 1 сентября 1715, Версаль) — король Франции и Наварры с 14 мая 1643 г. Царствовал 72 года — дольше, чем какой-либо другой европейский король в истории.



[3] Португальская водяная собака, или кан-диагуа, или португальский вассерхунд — порода охотничьих подружейных собак. Выведена в Португалии в Средние века.





Глава 10




Графиня дернула за расположенную у одной из книжных полок шнурок, чтобы вызвать слугу, и приказала принести коньяк всем, кроме сэра Тристана, который отказался от алкоголя, покачав головой. Пока слуги накрывали на стол, все присутствующие хранили молчание.

— Полагаю, к настоящему моменту все вы знаете, — начал полковник, как только прислуга покинула библиотеку, — что один из предков Константина Драгомираски, Адоржан, участвовал в битве при Мохаче в 1526 году между венграми и турками[1].

— Да, я рассказывала об этом в Ирландии, когда мы все только познакомились, — ответила Теодора. — Он находился среди тех, кто лицом к лицу выступил против наступающей армии Сулеймана Великолепного[2]. К сожалению, это ни к чему не привело, турки разгромили их в болотистой местности близ Дуная, и в итоге страна перешла под контроль Сулеймана. Князь Адоржан был один из немногих аристократов, уцелевших в битве, но, тем не менее, изгнанных со своих земель.

— После столкновения с врагом, он потерял не только фамильные крепости, — мрачно поправил ее полковник. — Но, думаю, лучше об этом расскажет Тристан, наш непревзойденный историк и эрудит.

— На самом деле, это история не только Адоржана, но и трех его лучших воинов, — подхватил вышеупомянутый. — Три мадьяра, которые также вернулись живыми из того сражения: Алмош Баласси, Имре Салкай и Шома Пяст. Они были старше князя и, согласно записям историков, выполняли функцию его личной охраны. Скорее всего, он выжил в битве именно благодаря им. Тем не менее, два года спустя, произошло нечто, заставившее их совершить подлость — они попытались убить своего хозяина.

— Как это? — Лайнел так удивился, что застыл с пустым бокалом в руке, который намеревался поставить на стол. — Неужели они все это время были предателями?

— Никак нет, мистер Леннокс. Их семьи всегда были преданы Драгомираски, да и сами они были готовы умереть за Адоржана сотни раз. Судя по всему, во время битвы при Мохаче произошло что-то, убедившее верных рыцарей в том, что вернувшийся с поля боя молодой человек был совсем иным, не похожим на их старого друга.

— Вы имеете в виду, что каким-то образом они поняли, на что был теперь способен князь? — поразилась Вероника. — Что мог реинкарнироваться в будущем?

— Именно к такому выводу мы и пришли, мисс Куиллс. Те воины, должно быть, заметили в Адоржане что-то странное… или услышали его разговор с кем-то, а, может, застали за какими-то, встревожившими их действиями.

— Что бы это ни было, оно явно оказалось очень серьезным, раз сподвигло рыцарей на страшное решение, — прокомментировал Оливер. — Конечно, в ту эпоху люди верили, что любое потустороннее явление обязательно связано с колдовством или же с Сатаной.

— Полагаю, их подозрения как раз были в этом духе, — согласился сэр Тристан. — В конце концов, осознав, что все происходящее им не померещилось, Баласси, Салкай и Пяст решили взять все в свои руки, дабы попытаться спасти душу своего сеньора, даже если для этого придется разрушить его тело. Они договорились, что во время пира в честь Дороттьи Канизай[3] в замке Шарвара[4] …

— Я слышала об этой женщине, — вдруг сказала Теодора. — Она известна тем, что вместе с четырьмя сотнями слуг вышла на поле боя, чтобы похоронить погибших воинов. В Венгрии все про нее знают.

— Помимо того, что Дороттья была одной из культовых фигур того времени, она сыграла важнейшую роль миротворца между основными аристократическими семействами, — продолжил сэр Тристан. — Многие направляли своих дочерей к ней на воспитание, чтобы Дороттья подыскала им мужей, согласно амбициям каждого рода. Именно так поженились за два года до битвы Адоржан Драгомираски и Либуше фон Шварценберг.

— И что же решили предпринять благородные мадьяры? — спросил Александр.

— Они попытались убить его во время пира. Возможно, при помощи яда, хотя в источниках четкой информации об этом нет. Один из слуг Дороттьи узнал о готовящемся покушении и тут же доложил хозяйке. Баласси, Салкай и Пяст были задержаны до того, как успели привести в исполнение задуманное. Дороттья была в ярости, ее семья всегда была предана Драгомираски и посчитала личным оскорблением, что в ее доме чуть не произошло такое страшное преступление. Так что мера наказания рыцарям явно была предназначена, в том числе, и в назидание всем остальным потенциальным врагам Адоржана.

— Эта часть истории всегда казалась мне форменным безумием, — вмешалась Эмбер. — Еще перед казнью, троих рыцарей заставили присутствовать на собственных похоронах в качестве почетных гостей. Представляете, как они себя ощущали, наблюдая за похоронной процессией, зная, что именно они займут свежевыкопанные ими же могилы у подножия Шарвара, под крики жителей, обвиняющих их в предательстве.

После слов девушки воцарилось глубокое молчание, которое было нарушено внезапным треском полена в камине. Все вздрогнули, Лайнел же присвистнул.

— Мда, несомненно, “savoir faire” (ноу-хау (нововведение) — фр.яз.) Адоржана Драгомираски также передавалось из поколения в поколение. Не составляет никакого труда узнать в этом Константина.

— Баласси, Салкай и Пяст оказались заклеймены навеки, а их мрачная слава на протяжении веков лишь возрастала, — продолжил рассказ Монтроуз. — Но прежде, чем их вывели к месту казни, к Баласси пришел сын Шандор, с которым рыцарь поделился своими подозрениями насчет князя. Согласно моим источникам, Алмош заставил сына поклясться в том, что рассказанное им не было предано забвению. Таким образом, Шандор Баласси стал единоличным хранителем тайны, хоть и не знал он, что с ней делать вплоть до 1530 года, пока четыре года спустя после Мохачского сражения княгиня Драгомираски, Либуше, не родила наследника. В ту же ночь Адоржан умер, и новорожденный стал князем, не успев открыть глаза. Все вокруг страшно сожалели, что оба события произошли одновременно, а вот Шандор припомнил слова отца и понял, что это не было простым совпадением.

— Адоржан умер не одновременно с рождением сына, — отрешенно произнесла Теодора, — он умер, потому что родился его сын, что позволило ему покинуть собственное тело и перейти в тело малыша. Так, как и Ласло проделал это с Константином.

— По-видимому, князь узнал о подозрениях Шандора прежде, чем произошло перерождение, и уже на смертном одре приказал задержать его, как и наследников Салкая и Пяста, — возобновил рассказ сэр Тристан. — Им пришлось в срочном порядке покинуть страну и перебраться во Францию. Там беглецы решили, что не успокоятся, пока не освободят мир от существа, которое отняло у них все. Именно они создали записи, с которыми я ознакомился в моем фамильном замке, а также поклялись спасением душ своих потомков, что рано или поздно выполнят свою миссию.

— Подождите, — перебил его Лайнел. — Означает ли это, что с тех пор, согласно клятве, ни один Баласси, Салкай или Пяст не могут упокоится с миром?

— Именно так, мистер Леннокс. Полагаю, теперь вы понимаете, почему их потомки настолько серьезно воспринимают то, что имеет отношение к этой истории, являющейся чем-то большим, чем просто семейной легендой, — сэр Тристан бросил взгляд на Александра. — Артефакты, позволяющие контактировать с умершими, как спинтарископы, разработанные профессором Куиллсом, подтвердили наши опасения: ни один из их потомков не смог перейти в мир иной.

— Ни даже их супруги, что я считаю полнейшей несправедливостью, — выпалила графиня де Турнель. — Мужчины всегда принимают идиотские решения, не посоветовавшись с нами…

— Не хотите ли вы сказать, что… нет, быть такого не может, — Оливер недоверчиво оглядел хозяев дома. — Потомками трех мадьярских рыцарей являетесь…

— Мы, совершенно верно, — ответила Эмбер, явно потешаясь реакцией гостей. — Мой отец и я — потомки Алмоша и Шандора Баласси, хоть мы и потеряли эту фамилию больше века назад. Тоже самое произошло с Монтроузами, являющимися наследниками Имре Салкая, — она указала на сэра Тристана, — и с Турнелями, потомками Шома Пяста, — графиня раздраженно махнула, унизанной перстнями рукой. — Можно сказать, что все мы почти родственники.

— Дед сэра Тристана занялся сбором летописей, о которых я упоминал, — заговорил полковник Кернс. — Граф де Турнель и я познакомились, сражаясь бок о бок во время франко-прусской войны[5], хоть и не догадывались на тот момент, насколько переплелись наши судьбы. Если бы не Монтроуз и его обширные знания, мы бы и не узнали даже о том, что происходит с нашими умершими предками.

Когда полковник закончил говорить, Александр, Лайнел, Оливер и Теодора находились в полной растерянности. Взгляд профессора перебегал с одного участника разговора, на другого: два Кернса, белокурые и сильные, явно готовые противостоять любому, вставшему на их пути препятствию; сэр Тристан, словно сошедший с одной из прерафаэлитских картин[6], изображающих Рыцарей Круглого стола; Бриджит де Турнель, вся состоящая из соблазнительных изгибов, в настоящий момент рассматривала наманикюренные ногти с таким видом, словно тема разговора давно ей наскучила. Вдруг Теодора спросила:

— Я все думаю о той девушке, Либуше фон Шварценберг. Судя по фамилии, она, должно быть, принадлежала к членам какой-нибудь из королевских семей Священной Римской Империи Германской нации[7].

— На самом деле, она происходила из благородного семейства из Богемии, контролировавшего территорию, на которой ныне находятся Карловы Вары, — объяснил сэр Тристан. Это один из самых популярных в Европе курортов, минеральные источники которого ежегодно привлекают аристократов наряду с Батом и Баден-Баденом.

— Карловы Вары? — голос Теодоры прозвучал так, что все присутствующие повернулись в ее сторону. — Именно туда я собиралась отправиться как можно быстрее!

— Вы ничего нам об этом не говорили, — удивился Оливер. — Зачем вам туда ехать?

— Я приняла решение несколько часов назад, незадолго до нашего прибытия в Гавр, — ответила девушка. — Хоть Константин не позволил мне забрать ничего из того, что он мне дарил, в Карловых Варах у меня есть кое-какие вещи, принадлежащие лично мне, от которых я не собираюсь отказываться. Почти каждое Рождество мы проводили в этом городе, поэтому можно сказать, что я очень хорошо его знаю.

— Как это благородно с его стороны, — съязвила графиня, заработав гневный взгляд от Теодоры. — А то я уже представляла, как она направляется в ломбард со всеми своими туалетами и драгоценностями, дабы не просить милостыню на улице…

— На этой неделе я именно этим и занималась, и, клянусь, вовсе не умирала от стыда и позора, — отрезала девушка. — Если пожелаете, могу дать вам пару советов на будущее.

— Уймитесь, — спокойно прервал дам полковник Кернс. — Думаю, поездка в Карловы Вары — неплохая идея, Теодора, но лучше бы вам подождать несколько дней, чтобы не ехать туда одной. Мы сможем сопроводить вас, как только освободим девочку.

Теодора возражать не стала, но в уголках губ появилась очень хорошо знакомая Лайнелу линия, свидетельствующая о полном нежелании ждать.

— С другой стороны, — продолжил полковник, — думаю, самое лучшее — дождаться завтрашнего утра и уже тогда обсудить наши дальнейшие шаги. Мы не единственные, кто вовлечен в это дело, господа, у нас есть пятый союзник, который обещал связаться с нами в ближайшее время, чтобы проинформировать о передвижениях Драгомираски. Я не могу раскрыть вам имя, не получив от него разрешения, но именно он сообщил мне, что вы находитесь в доме князя. Обещаю, что, когда вам придется вновь встретиться с этим мерзавцем, мы будем рядом.

— Мы слишком долго ждали, чтобы исправить все наши промахи, — согласился сэр Тристан. — Если бы наши предки сразу поверили в эту историю, нынешняя ситуация была бы совсем иной. Столетия назад трем рыцарям не удалось остановить Драгомираски, но, возможно, именно мы сможем это сделать.

— Вы… вы серьезно? — Оливер, казалось, не верил собственным ушам. — Вы поедете с нами спасать Хлою, несмотря на возможный риск?

— Милорд, неужели вы считаете, что риск навсегда остаться неприкаянными, даже после смерти, недостаточно серьезен для нас? — спросила графиня де Турнель. Впервые она не улыбалась и от этого казалась гораздо старше. — Вы ошибаетесь, если считаете, что мы протягиваем руку помощи потому, что нам заняться больше нечем. Это дело так же важно для нас, как и для вас, а, может, даже больше. Да я бы первая с вами поехала, но, боюсь, это невозможно, — дама посмотрела на полковника Кернса, который успокаивающе покачал головой. — В последнее время у меня возникли проблемы с завещанием моего супруга, и я еще долго не смогу выехать из Парижа.

— Тем не менее, хоть я и готов горы свернуть ради спасения дочери, я не имею никакого права заставлять других делать тоже самое, — настаивал Оливер. — От помощи Александра и Лайнела я отказаться не могу, так как знаю, что они просто проигнорируют мои возражения, но вы, и, особенно, мисс Кернс, — совсем другое дело…

К его изумлению, Кернсы расхохотались так, что лежавшие на ковре собаки графини встревоженно подняли головы.

— В чем дело? Я сказал что-то не то?

— Нет, лорд Сильверстоун. Вам неоткуда было знать, но... — полковник положил ручищу на плечо дочери, — Эмбер — вот уже два года как тренер по джиу-джитсу в додзё[8], который Ренод и Монгрилхард[9] открыли на улице Понтье. И очень даже неплохой к тому же.

— Мне еще многому предстоит научиться у моего сенсея, мастера Каная, — добавила Эмбер. — Он всегда мне повторяет, что в моей крови слишком много запада, но, когда ситуация становится слишком серьезной, я предпочитаю пистолет.

— Что ж, вижу, что таких союзников не стоит недооценивать, — заметил Александр, не в силах скрыть свое удивление. — Было бы глупо отказываться от помощи в нынешней ситуации, в которой мы оказались. К тому же, как вы верно заметили, полковник, мы до сих пор понятия не имеем, где скрывается князь.

— Полагаю, мы должны ждать информацию от упомянутого вами человека, — согласился Оливер. — Вы поедете с нами в Париж?

— Да на что вам сдался этот Париж? — вновь улыбнулась графиня. — Оставайтесь сегодня в моем доме, я уже приказала подготовить вам комнаты в том же крыле, что и мои.

— Графиня, по-моему, это будет уже злоупотреблением вашим гостеприимством, — смущенно ответил Оливер. — Мы не можем допустить, чтобы вы рисковали по нашей вине!

— Дорогой мой, если этот дом устоял против сотен революционеров в 1792 году[10] и при этом ни один де Турнель не расстался с жизнью, то вряд ли падет перед горсткой венгров в масках. А теперь предлагаю перейти к тому, что действительно важно, — графиня с энтузиазмом хлопнула в ладоши. — С какого вина предпочитаете начать?



————————————

[1] Битва при Мохаче (венг. Mohбcsi csata) — сражение, произошедшее 29 августа 1526 года у Мохача, в Венгрии, в ходе которого Османская империя нанесла сокрушительное поражение объединённому венгро-чешско-хорватскому войску. Торжествующая Османская империя заняла Среднедунайскую равнину, включив в свои владения самое сердце Европы, которое турки планировали превратить в плацдарм для покорения новых территорий и дальнейшего распространения ислама.

[2] Сулеймамн I Великолемпный (6 ноября 1494 — 5/6 сентября 1566) — десятый султан Османской империи, правивший с 22 сентября 1520 года, халиф с 1538 года. Сулейман считается величайшим султаном из династии Османов; при нём Оттоманская Порта достигла апогея своего развития. В Европе Сулеймана чаще всего называют Сулейманом Великолепным, тогда как в мусульманском мире Сулейманом Кануни.

[3] Доротея/Дороттья/Дороття Канизай 1475-1532, венгерская аристократка XVI века, супруга палатина Венгрии Имре Перени. Известна тем, что лично вышла искать тела своих родных на поле боя при Мохаче 1526 года, после поражения венгров от турков. (Палатимн — высшая после короля государственная должность в Венгерском королевстве (до 1848 года). Иногда именовался вице-королём Венгрии. Палатин совмещал функции премьер-министра и верховного судьи королевства. Первоначально палатины назначались королями Венгрии.)





[4] Шарвар (венг. Sбrvбr) — город на западе Венгрии в медье Ваш. Ныне второй по населению город медье после столицы. Расположен в двадцати пяти километрах от столицы медье — города Сомбатхея. Население — 15 545 человек (2001). Бальнеологический курорт.

[5] Франко-прусская война 1870-1871 годов — военный конфликт между империей Наполеона III и германскими государствами во главе с добивавшейся европейской гегемонии Пруссией. Война, спровоцированная прусским канцлером О. Бисмарком и формально начатая Наполеоном III, закончилась поражением и крахом Франции, в результате чего Пруссия сумела преобразовать Северогерманский союз в единую Германскую империю.

[6] Прерафаэлимты — направление в английской поэзии и живописи во второй половине XIX века, образовавшееся в начале 1850-х годов с целью борьбы против условностей викторианской эпохи, академических традиций и слепого подражания классическим образцам.

[7] Священная Римская империя (с 1512 года — Священная Римская империя германской нации) — государственное образование, существовавшее с 962 по 1806 годы и объединявшее многие территории Европы. В период наивысшего расцвета в состав империи входили: Германия, являвшаяся её ядром, северная и центральная Италия, Нижние Земли, Чехия, а также некоторые регионы Франции. С 1134 года формально состояло из трёх королевств: Германии, Италии и Бургундии. С 1135 года в состав империи вошло королевство Чехия, официальный статус которого в составе империи был окончательно урегулирован в 1212 году.

[8] Додзё («место, где ищут путь») — изначально это место для медитаций и других духовных практик в японском буддизме и синтоизме. Позже, с одухотворением японских боевых искусств будзюцу и превращением их в будо, этот термин стал употребляться и для обозначения места, где проходят тренировки, соревнования и аттестации в японских боевых искусствах, таких, как айкидо, дзюдо, дзюдзюцу, кэндо, карате и т. д. В додзё, обычно в передней части, находится святыня школы и/или изображение важного для школы лица, которым в той или иной мере оказывается почтение.

[9] Жан Жозеф Ренод и Гай Монгрилхард в 1904 году открыли первый додзё в Париже, один из первых в Европе, под руководством японских экспертов Мияки и Каная.

[10] Велимкая францумзская революмция — крупнейшая трансформация социальной и политической системы Франции, приведшая к уничтожению в стране Старого порядка и абсолютной монархии, и провозглашению Первой французской республики (сентябрь 1792 года) де-юре свободных и равных граждан под девизом «Свобода, равенство, братство». Началом революции стало взятие Бастилии 14 июля 1789 года, а окончанием историки считают 9 ноября 1799 года (переворот 18 брюмера).





Глава 11




Когда все встали и направились к двери из библиотеки, переговариваясь между собой, Вероника обошла огромный стол, чтобы присоединиться к Лайнелу. Она поцеловала его в щеку, Лайнел же приобнял ее за плечи.

— Знаю, что обстоятельства нашей встречи не самые радостные, но я очень рада вновь тебя увидеть, — произнесла девушка, и они пошли вслед за остальными. — Я сильно скучала по тебе.

— Я помню, что обещал навестить тебя осенью, но в Оксфорде на меня навалилось столько проблем, что ничего не вышло. Боюсь, ты была права: когда ты катишься по наклонной, очень трудно оттуда выбраться.

— Я всегда права. Проблема в том, что ты бежишь от советов как от чумы, даже если они исходят от меня, — вздохнула Вероника. Взглянув на Лайнела, она заметила, что тот не сводит глаз с затылка, выходившей из библиотеки под руку с сэром Тристаном Теодоры. — И, кстати, — продолжила она, — мой совет остается тем же. Клянусь, у меня чуть сердце не остановилось, когда вновь увидела вас вместе, Лайнел.

— Не волнуйся по этому поводу, — ответил он. — Все это умерло и похоронено давным-давно. Как бы мне ни нравилось обкрадывать трупы, этот никакой ценности уже не представляет.

— Боже мой, мистер Леннокс, это самое мудрое из всего, что я слышала от мужчин в отношении нашей общей знакомой, — высказалась шедшая за ними графиня.

Лайнел обернулся, Вероника последовала его примеру. Бриджит де Турнель завершала шествие в окружении радостно скачущих у ее ног собак.

— Я бы многое отдала ради того, чтобы мой супруг обладал вашим здравым смыслом, — заверила его дама, грустно покачав головой. — Но, полагаю, Франсуа всегда был идеалистом и хотел верить в ее искренность. Я вас уверяю, что истинная, плотская неверность причинила бы мне гораздо меньше боли, чем видеть, как она день за днем лишает его разума…

— Ну надо же, смотрю, вас не смущают откровенные разговоры, — сказала Вероника, в интонации которой Лайнел уловил некоторую нотку недоверия. — Но что-то мне подсказывает, что граф был не единственным мужчиной из вашего круга, поддавшимся ее чарам, верно?

— Как бы мне хотелось сказать, что вы ошибаетесь, мисс Куиллс, — ответила женщина. — То, что вы видели — лишь вершина айсберга. Вы понятия не имеете, что скрывается подо льдом, насколько она холодна и безжалостна. Взгляните на сэра Тристана, например: несмотря на то, что несколько лет назад Маргарет Элизабет Стирлинг разрушила его жизнь, он по-прежнему влюблен в нее, словно она отравила его ядом, от которого не существует противоядия.

— Разрушила ему жизнь? — изумилась Вероника. — Что между ними произошло?

— Четыре года назад мисс Стирлинг нанесла визит в замок Монтроузов в Эдинбурге, — графиня щелкнула пальцами и собаки, разбежавшиеся было по всему коридору, послушно вернулись к хозяйке. — Он живет там с матерью и четырьмя сестрами, о которых он вынужден заботиться после того, как его отец, спустив все состояние на карты и выпивку, сбежал в Аргентину с любовницей — в то время разразился грандиозный скандал. Тристану пришлось бросить университет, где он изучал историю, и пойти работать, чтобы выплатить долги отца. Однажды, Константину Драгомираски взбрело в голову заполучить одну из немногих уцелевших картин Монтроузов, и он отправил свою правую руку, дабы убедить Тристана продать ее.

— Вооот, теперь я вспомнила, где слышала его имя! — воскликнула Вероника. — Когда мы были в Новом Орлеане, то прочли письмо, которое Теодора написала князю, где говорилось о портрете Адоржана Драгомираски. И что она поселилась в доме сэра Тристана и смогла добиться продажи.

— Полагаю, он слишком воспитан, чтобы отказать. Тристан всегда напоминал мне рыцаря из легенд о короле Артуре, особенно того, которого называли “Чистейший безгрешный”, сэра Галахада[1]. В общем, мисс Стирлинг обворожила его своими прелестями и, как только добилась своего, покинула Эдинбург. Несчастный был раздавлен, он с ума по ней сходил. Более того, за пару месяцев до этого, он был помолвлен с Изабель МакКарти, своей нареченной еще с детства, прекрасной девушкой из хорошей семьи. Он порвал с ней, чувствуя себя виноватым из-за того, что возжелал другую.

— Склад ума, очень близкий моему дядюшке и Оливеру, — сказала Вероника, взглянув на кудрявую голову сэра Тристана, склонившегося в разговоре над Теодорой. — Боюсь, рыцари в сияющих доспехах уже не вписываются в нынешний беспощадный мир.

— Не могу с вами не согласиться, мисс Куиллс. “L’homme est nй libre et partout il est dans les fers”, говорил Руссо[2]. “Человек





рождается





свободным





,





а





между





тем





всюду





он





в





оковах





”. Внушает опасение то, что иногда ему нравятся эти оковы.

Лайнел был единственным, кто не произнес ни слова. Его глаза, все еще устремленные на Теодору, помрачнели. Нельзя сказать, что он удивлен рассказом графини, но каждая деталь, что он узнавал о женщине, в которую был влюблен, словно подтверждали то, что все это время она лишь потешалась над ним. “Холодна и безжалостна”, сказала про нее Бриджит де Турнель. Как он мог быть настолько глуп, чтобы поверить в то, что она действительно ответила ему взаимностью в Новом Орлеане? Какие еще доводы нужны, чтобы понять, наконец, что когда патрон выставил Теодору на улицу, то он оказался единственным идиотом, кто согласился бы ей помочь?

Разбушевавшаяся у него в душе буря еще не успокоилась, когда полчаса спустя все сели ужинать в столовой особняка, комнате с величественными окнами, которую едва умудрялись обогревать два камина. Бриджит де Турнель поднялась в свои покои, чтобы переодеться к ужину и вернулась в платье из красного шелка, гармонирующего с цветом ее губ. Она явно была решительно настроена на то, чтобы несмотря на щекотливую ситуацию, все чувствовали себя как дома хотя бы на этот вечер. Пока все отдавали должное изысканно приготовленному лососю, графиня раз за разом наполняла бокалы вином, особенно стараясь, чтобы бокал сидевшего рядом с ней Лайнела не пустовал дольше десяти секунд. Возможно, дело было в количестве выпитого, но его ярость по отношению к Теодоре, лишь возрастала, пока мужчина смотрел на нее поверх украшавших центр стола роз. Девушка хранила молчание и едва притрагивалась к еде и вышла из глубокой задумчивости лишь когда Лайнел начал ее атаковать.

Возможно, она была единственной из присутствующих, кто понимал, что же он вытворяет, но Лайнел был так взбешен, что испытывал потребность как-то отыграться хотя бы завуалированными нападками через разговор с Бриджит де Турнель, которая чрезвычайно томным и соблазнительным голосом поинтересовалась, ждет ли его кто-нибудь в Оксфорде, мужчина ответил, что до сих пор не встретил ни одну женщину, которая стоила бы того, чтобы заводить постоянные отношения. Если бы Лайнел не находился в состоянии сильного опьянения, то выражение растерянности и боли на лице Теодоры от его слов вполне удовлетворило бы его жажду мести. Но также, как и когда он обнаружил ее в Адском переулке, им владело яростное желание заставить девушку заплатить за все перенесенные им из-за нее страдания, заглушая голос разума, поэтому он продолжил:

— И самое худшее не то, что все они меркантильны, а что способны лгать даже о своем прошлом. Чего еще можно ожидать от того, кто выдумывает истории о несчастном детстве, надеясь благодаря этому обрести неприкосновенность?

Он произнес это несколько громче, чем собирался и вдруг осознал, что все вокруг смотрят на него. И Теодора тоже. Глядя на нее поверх бокала, Лайнел удивился, заметив боль в ее глазах. Он-то думал увидеть там ярость или стыд, но не боль. Девушка встала и, пробормотав: “Прошу прощения, мне что-то нехорошо”, покинула столовую, устремив потерянный взгляд куда-то в пол. Сэр Тристан тоже встал, метнув на Лайнела взгляд, способный расплавить северный полюс.

— Пожалуйста, продолжайте без нас, — и вышел вслед за Теодорой.

Волна удовлетворения, окатившая Лайнела, лишь слегка дрогнула под сердитыми взглядами Оливера и Александра, вкупе с покачавшей головой Вероникой, словно показывавшими ему, что он перешел все границы дозволенного. Но помутневший от вина разум и графиня выражали свое согласие и Лайнел решил больше не задаваться вопросом, могут ли разбиваться заледеневшие сердца.

К моменту окончания ужина, когда слуги убрали остатки начиненных ореховым кремом меренг, к которым едва притронулись, столовая вокруг Лайнела уже начала описывать круги. Ему пришлось ухватиться за графиню, которая предложила показать ему и Александру коллекцию живописи своего супруга после того, как Оливер, сославшись на никого не убедившую головную боль, удалился в свою комнату. На лице у него ясно читалось отчаяние, которое все усиливалось с течением времени. Он задавался вопросами, что сейчас происходит с Хлоей, где она будет сегодня спать, что могли сотворить с ней похитители. Полковник безуспешно пытался убедить его, что ничего страшного с девочкой не случится, пока Драгомираски в ней нуждается. Эмбер с полковником остались покурить в предназначенной для мужчин маленькой гостиной на первом этаже, Вероника решила составить им компанию.

К одиннадцати часам Александр пресытился голландской живописью и тоже проследовал в свою комнату. Лайнел и графиня продолжили свою прогулку по особняку, спотыкаясь, едва сдерживая смех и прячась по углам, когда появлялся кто-нибудь из слуг проверяя, все ли в порядке. Несмотря на стелящийся по саду туман, они вышли на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуха. Лайнел заявил, что это напоминает ему туманные ночи на итальянском побережье. Графиня расспросила его об археологических раскопках, проводимых им с отцом и, когда Лайнел начал было задаваться вопросом, а не пора бы уже пойти спать, Бриджит де Турнель произнесла:

— Я тут подумала, что забыла показать вам лучший экспонат коллекции.

— Да ладно, неужели у вас есть что-то лучшее, чем этот Ван дер… Ван Эйк[3], или как там его? — ответил Лайнел, чем снова развеселил графиню. — Это начинает напоминать мне музей Эшмола.

— Я уже рассказывала, что Франсуа был ярым поклонником искусства. Вы не поверите, но, когда нас познакомили, я была всего лишь простой девчонкой из среднего класса. На протяжении всего нашего супружества он меня отшлифовывал и наводил лоск. Его привлекала мысль превратить меня в одно из лучших произведений искусства, — она взяла Лайнела за руку и снова повела внутрь, поворачивая в коридор, по которому они проходили чуть раньше. — Если вы сведущи в археологии, то вам понравится.

Они бесшумно прошли по веренице комнат, освещаемой попадающим через окна серебристым лунным светом. Откуда-то издалека было слышно, как распрощались Эмбер и Вероника и графиня, не выпуская пальцев Лайнела, открыла одну из дверей и пригласила его войти в комнату, пока их не захватил врасплох кто-нибудь из девушек.

Оглядевшись вокруг, Лайнел предположил, что это ее будуар: повсюду была мебель в стиле рококо, уставленная вазами с розами, а стены украшены женскими портретами. Через приоткрытую дверь в соседнее помещение виднелась кровать с пологом, освещенная отблесками камина. Графиня подвела Лайнела к небольшой витрине со словами:

— Уж не знаю, что подумал бы Франсуа о том, что я вам сейчас покажу, учитывая, что заполучили мы это не совсем… легально, но оно того стоит.

— Да что вы говорите, — Лайнел наклонился рассмотреть предмет поближе. Это был маленький кусочек из гипса с цветным изображением какого-то сюжета, судя по всему, древнеримского.

— У нас есть знакомый в археологической школе Джузеппе Фиорелли[4], у развалин Помпеи, — объяснила дама, скрестив руки на груди. — Непросто было убедить его отколупать одно из только что обнаруженных изображений, но на зарплату археолога едва можно прокормить семью. Сказать по правде, не думаю, что мы нанесли какой-то ущерб. Я уверена, что здесь условия хранения гораздо лучше.

На фоне тусклого цвета охры, сатир преследовал тревожно оглядывавшуюся нимфу с растрепанными волосами и едва прикрытую вуалью. Лайнел и раньше видел похожие эротические фрески, но ни одной такого качества. Он присвистнул.

— Я не знаю сколько вы заплатили, но любой европейский музей влез бы в долги, дабы заполучить ее. Кажется, в Неаполитанском национальном археологическом музее[5] есть зал, где выставляются подобные артефакты из стен помпейских руин. Они настолько скандальны, что зал этот называют “Секретным кабинетом”[6].

— Знаю, — рассмеялась графиня. — Я бывала там во время нашего последнего визита в Неаполь, правда, пришлось делать это тайком. Франсуа никогда не позволил бы мне туда пойти.

— Но почему бы и нет, если дело не касается невинной девушки, которую можно было бы совратить? — Лайнел оперся рукой о стену, так как голова у него шла кругом. — Более того, я считал, что хранители музея следят, чтобы в этот зал женщины не входили.

— На развалины Помпеи женщин тоже не допускают, — улыбаясь, ответила она. — Тем не менее, вижу, что тебя это не поразило. Если хочешь знать, я считаю, что итальянцы слишком носятся с чистотой своих женщин. Я никогда еще не встречала мужчины, который предпочел бы девственницу опытной женщине. Знаешь, — улыбка графини становилась все шире, — у нас с Франсуа не было ночи лучше той, что последовала после моего визита в музей.

Лайнел усмехнулся сквозь зубы, не сводя с нее глаз. Проникавший через окна лунный свет освещал ее кудри и очерчивал линии грудей, вздымающихся над скрещенными руками. Она была сама щедрость, что по поведению, что по внешнему виду.

— Так трогательно, что вы все время говорите о муже. Вам его не хватает?

— Всегда, но иногда… в некоторые моменты эта тоска становиться более настойчивой. — Лайнел вновь усмехнулся, услышав, как было подчеркнуто слово “настойчивый”, графиня же протянула руку и убрала с его лба непокорный черный локон. — По правде говоря, я чувствую себя очень одинокой, мистер Леннокс. Этот большой дом слишком холоден, особенно по ночам. Произведения искусства, как бы они ни были прекрасны, вряд ли могут составить подходящую компанию зимой…

— То есть вам повезло, что мы сейчас у вас, хоть и на несколько часов, — произнес Лайнел, хватая ее за руку. — Может, мы сможем составить друг другу компанию.

Может быть, это вино заставило Лайнела, после пары секунд пристального взгляда глаза в глаза, обнять женщину и привлечь к себе? Или, может, это поцелуй графини, прижавшейся к его рту губами, лишил его остатков здравого смысла? Лайнел не был уверен является ли он сейчас хозяином своих поступков, но ему было все равно, когда Бриджит де Турнель провела его в спальню и толкнула на кровать. Они упали на постель, в окружении расписанных розами занавесей полога, графиня оказалась верхом на Лайнеле. Мужчина услышал ее смешок, когда яростно начал сражаться с расположенными на спине платья застежками, которые не поддавались из-за плотно сидевшего на теле платья.

— Предоставь это мне, mon cher, — женщина провела рукой по линии его подбородка так медленно, что Лайнел не смог сдержать дрожь. Графиня отстранилась немного, чтобы посмотреть на него, губы ее были влажны. Она казалась видением, словно зовущим своими зелеными глазами и соблазнительными изгибами. — Ты себе не представляешь, как я этого хотела, — прерывисто дыша, продолжила она. — C’est juste toi dont j’avais besoin et tu ne pourrais jamais m’йchapper (Ты нужен мне и никогда не сможешь от меня сбежать — фр.).

“Благослови бог Францию и всех ее аристократок”, подумал Лайнел, поднимая вверх руки, чтобы позволить снять с себя рубашку, которую графиня бросила на ковер, где вскоре оказались ботинки и носки. Лайнел начал задыхаться от нахлынувшего жара и понял, что через пару мгновений желание настолько захлестнет его, что он уже не сможет думать о чем-либо еще.

Когда Бриджит де Турнель освободилась от платья, которое соскользнуло на пол вслед за остальной одеждой, Лайнел глубоко вдохнул. Ее роскошные груди, ласкаемые выбившимися из прически каштановыми локонами, готовы были вырваться из корсета.

— Боже мой, — почти не отдавая себе отчет в своих действиях, Лайнел опрокинул женщину навзничь и лег сверху, вызвав у нее гортанный смех. — Если бы я хотел выйти на охоту, вряд ли бы я нашел более легкую добычу.

— Или же более аппетитную, — лукаво ответила графиня. — Я бы подумала про рождественский подарок за то, что я целый год не вела себя как очень плохая девочка.

Ее слова переполнили чашу терпения Лайнела. Переплетя пальцы рук с пальцами графини, он склонился над ней, чтобы снова прильнуть к ее губам, но, вдруг, взглянув на женщину в свете камина, он увидел совершенно иной образ, заставивший его остановиться.

Он увидел Теодору, вновь распростертую под ним в хижине на болоте, где они провели ночь, ее рассыпавшиеся по подушке черные волосы и глаза, отражающие видневшиеся сквозь щели в крыше звезды. Видение было хоть и мимолетным, но столь неожиданным, что Лайнел чуть не рухнул на графиню. Мгновение спустя он вновь увидел в своих объятиях Бриджит де Турнель, смотревшую на него с недоумением.

— Леннокс? — словно издалека услышал он свое имя. Она привстала, опершись на локти, пока Лайнел затряс головой, пытаясь стереть из памяти тот образ. — Все в порядке?

— А? Да, просто небольшое головокружение, — мужчина в растерянности провел рукой по глазам. — Думаю, я, все-таки, перебрал вина.

Он хотел добавить что-то еще, но графиня вновь привлекла его к себе, еще не поняв, что лишь недавно сжигавший мужчину жар обратился в едва тлеющие угольки. Лайнел выругался, осознав, что и тело отреагировало на мимолетное помутнение.

— Бриджит…, — попытался объясниться Лайнел, отстраняя ее от себя. — Кажется… из этого ничего не выйдет. Мне очень жаль, но, боюсь, я сейчас не в самой лучшей форме. Я имею в виду, что…

— О! — графиня посмотрела вниз. — Не волнуйся, я обо всем позабочусь!

С этими словами она провела правой рукой вниз по его телу, но Лайнел перехватил ее за запястье. Он покачал головой, чувствуя невыносимую усталость.

Что он делает в постели с этой женщиной, которая не заслуживает любовника, не способного выбросить из головы мысли о другой? Какой смысл отрицать тот факт, что необходимая ему девушка, которую он, потеряв, заставил себя ненавидеть, находится совсем в другой комнате? Вспомнив боль в глазах Теодоры, когда он высмеял ее прошлое, о котором она рассказала ему в Новом Орлеане, мужчина почувствовал, как сжалось все его нутро. Как он мог быть таким кретином?

— Что ты делаешь, Леннокс? — воскликнула графиня, увидев, что Лайнел встал, не говоря ни слова. — Боже мой, да это же нормально, у всех случается! Что за…

— Ты здесь не при чем, — тихо ответил мужчина. — Наверное, я покажусь тебе глупцом, но не думаю, что ночь со мной будет именно тем, чего ты желаешь. Такой женщине как ты вряд ли понравиться, если с ней будут заниматься любовью с мыслями о другой, верно?

Услышав такое, графиня побагровела от ярости. Лайнел бы не удивился, если б она не взвилась сейчас над кроватью словно василиск.

— Вон отсюда! — она швырнула ему в лицо рубашку. — Пошел вон, пока я не вышвырнула тебя из своего дома! Раз уж ты так хочешь проводить ночи с этой сукой, скатертью дорога, только потом не жалуйся, когда она бросит тебя как шелудивого пса! — сверкающие от бешенства глаза повлажнели и в какой-то момент Лайнел почувствовал желание утешить графиню, так как слишком хорошо знал каково ей сейчас. — Сначала Франсуа, теперь ты… Она что, решила лишить меня всего?

Бриджит не прекращала толкать его к выходу, затем распахнула дверь, чтобы выгнать Лайнела в коридор. Тот уже собирался было снова извиниться, хоть и понимал, что дело ничем не исправишь, как вдруг услышал, что открылась еще одна дверь. Повернувшись, он почувствовал, как у него земля уходит из-под ног.

На пороге своей комнаты стояла Теодора в сорочке, явно одолженной у Хайтхани, встревоженная услышанными голосами. Взгляд покрасневших глаз скользнул по все еще державшему в руках рубашку Лайнелу, по едва прикрытой корсетом и нижней юбкой графине. На мгновение показалось, что девушка хотела что-то сказать, но передумала и, развернувшись, молча ушла обратно в комнату.

— Проклятье, — пробормотал Лайнел. В два прыжка он преодолел коридор, но войти не успел: дверь закрылась прямо перед его носом. — Теодора, — тихо позвал он, постучав в дверь, — Теодора, пожалуйста, позволь мне все объяснить…

В ответ прозвучал звук провернувшегося в замке ключа. И больше ничего: ни звука шагов, ни плача, что взволновало Лайнела еще больше.

— Теодора, это не… это не то, что ты думаешь. Пожалуйста, открой дверь, я все тебе объясню. Не хочу, чтобы ты подумала, что… Ни это, ни то, что я наговорил тебе раньше…

— Любопытно, что даже самые распутные женщины пытаются показать себя недотрогами, — заметила графиня. — Удачи, Леннокс, она тебе понадобится.

Она тоже вошла к себе и с силой захлопнула за собой дверь. Шумно выдохнув от бессилия, Лайнел надел рубашку и оперся руками и лбом о дверь Теодоры, но это не помогло: похоже, девушка решила его игнорировать и, что самое худшее, у нее были для этого веские причины.

Очень медленно сполз он на пол и сел на ледяные каменные плиты пола. В коридоре было так холодно, что зубы у Лайнела застучали, но он не собирался оттуда уходить: рано или поздно Теодора выйдет, и он готов был ждать до тех пор, пока она его не выслушает. Сетуя на то, что ему придется провести ночь на полу, он, съежившись от холода, сидел и размышлял как могло стать еще хуже то, что, как казалось, ухудшиться никак не могло.



—————————

[1] Галахад (Галаад; англ. Galahad; фр. Galaad) — рыцарь Круглого стола Короля Артура и один из трёх искателей Святого Грааля. Внебрачный сын сэра Ланселота и леди Элейн. Отмечается, что сэр Галахад славился своим целомудрием и нравственной чистотой. История о Галахаде возникает довольно поздно в цикле романов о короле Артуре - вначале он появляется в "Ланселот-Граале", а лишь затем полная история о его подвигах выходит в свет в период поздней прозы о сэре Ланселоте и в романе сэра Томаса Мэлори "Смерть Артура".

[2] Жан-Жак Руссом (фр. Jean-Jacques Rousseau; 28 июня 1712, Женева — 2 июля 1778, Эрменонвиль, близ Парижа) — французский философ, писатель, мыслитель эпохи Просвещения швейцарского происхождения. Также музыковед, композитор и ботаник. Виднейший представитель сентиментализма. Его называют предтечей Великой французской революции. Проповедовал "возврат к природе" и призывал к установлению полного социального равенства.

[3] Герой мог упомянуть одного из этих живописцев:

Ян ван Эйк (нидерл. Jan van Eyck, ок. 1385 или 1390, Маасейк—1441 Брюгге) — ранненидерландский живописец Северного Возрождения, мастер портрета, автор более ста картин на религиозные сюжеты. Младший брат художника и своего учителя Хуберта ван Эйка (1370—1426).

Антонис (Антон, Энтони) ван Дейк (нидерл. Antoon van Dyck, английский вариант написания имени — Anthony, Энтони; 22 марта 1599 — 9 декабря 1641) — южнонидерландский (фламандский) живописец и график, мастер придворного портрета и религиозных сюжетов в стиле барокко.Создатель нового типа декоративного портрета.

[4] Джузеппе Фиорелли (итал. Giuseppe Fiorelli; 8 июня 1823, Неаполь — 28 января 1896, там же) — итальянский политический деятель, археолог и нумизмат, действительный член российской Императорской Академии наук. В конце 40-х годов XIX столетия работал инспектором при археологических раскопках в Помпеях.

[5] Национальный археологический музей Неаполя (итал. Museo Archeologico Nazionale di Napoli) — крупнейший археологический музей в Южной Италии[1]. Наибольшую ценность коллекции представляет собрание археологических находок, обнаруженных в Помпеях, Геркулануме, Стабиях, других местах Кампании и близлежащих областей

[6] Коллекция Секретного кабинета, основанного в 1819 году, содержит фрески, рельефы, плиты с текстами и другие предметы эротического и порнографического характера, обнаруженные в Помпеях. Ранее коллекцию было разрешено осматривать лишь узкому кругу лиц. Кабинет несколько раз открывался для публики, но всегда на непродолжительное время. С 2000 года открыт для публичного осмотра.





Глава 12




Лайнел не знал, когда именно заснул, но, открыв глаза, увидел, что сквозь окна в коридор уже проникли первые лучи заледеневшего Солнца. Лайнел, ворча, с трудом встал, чувствуя боль во всем теле, после проведенной на каменном полу ночи. Откуда-то снизу доносились голоса слуг, а едва доносящийся запах свежесваренного кофе и круассанов подсказал, что в столовой уже накрывают завтрак.

Почти целую минуту он боролся с похмельем, пока, повернув голову, не заметил то, что мгновенно его протрезвило: дверь в комнату Теодоры была приоткрыта. Лайнел заглянул туда, но Теодоры не было. Видимо, она просто перешагнула через него, пока он спал.

Осыпая себя проклятиями за невнимательность, Лайнел направился к лестнице, со стороны которой поднимались соблазнительные утренние ароматы. Спустившись в холл, он с удивлением обнаружил у входной двери два чемодана, при том, что никого из людей там не было. Пока он их рассматривал, из столовой послышался голос Теодоры, а затем и ответившего ей чем-то обеспокоенного Александра.

Лайнел поспешил войти и увидел их за столом в компании Оливера. Ни Кернсов, ни Вероники еще не было, графини, к счастью для него, тоже. Профессор, тем временем продолжал разговор:

— … слишком для вас рискованно, но если вы, действительно, все решили, я не в праве вас удерживать. Единственное, что меня успокаивает, это то, что Тристан будет вас сопровождать …

— Тихо, — перебила его Теодора, заметив Лайнела. Александр и Оливер тоже увидели друга, но тот не обратил на них внимания, сконцентрировав все свое внимание на девушке.

— О, кажется, не только мы поднялись сегодня на рассвете, — заметил Оливер.

— О чем вы тут говорили? — спросил Лайнел. В его душе зародилось предчувствие чего-то нехорошего. — Что такого рискованного ты задумала, Теодора?

— И тебе доброе утро, — ответил Александр. Этого было достаточно, чтобы показать свое недовольство поведением друга накануне вечером. — По-моему, тебе следовало бы поздороваться, сесть за стол и поинтересоваться как мы спали. Немного вежливости не повредило бы никому, не так ли?

— Александр, вот только не надо мне сейчас мораль читать. Что вы тут, черт возьми, замышляете?

Теодора, по-прежнему, хранила молчание, медленно попивая горячий шоколад. Оливер чувствовал себя настолько неуютно, что, обменявшись взглядом с Александром, произнес:

— Мы только что узнали, что … Теодора уезжает. Она решила прямо сегодня отправиться в Карловы Вары, чтобы заняться вопросами, которыми…

— Что? — воскликнул Лайнел. Он ушам своим не верил. — Уехать? Вот так, ни с того ни с сего?

— Я бы сказал, что она и так выдержала больше, чем могла бы, — ответил профессор. Теодора благодарно взглянула на него, ставя чашку на стол. — И больше, чем заслуживала.

— Но это… это чистое безумие, особенно после того, что произошло в Оксфорде! Люди Драгомираски повсюду ищут ее и если обнаружат…

— Профессор Куиллс, лорд Сильверстоун, — вмешалась в разговор девушка, вставая из-за стола, — прошу прощения, но мне необходимо закончить сборы. Я попрощаюсь с вами позже.

Она прошла мимо Лайнела, будто его не существовала, и проследовала в холл, но мужчина не собирался позволить ей просто так уйти. Он побежал следом за Теодорой, не обращая внимания на предостережения Александра, и настиг ее у подножия лестницы.

— Теодора, подожди, — тихо попросил он, хватая ее за руку. — Ты сама понимаешь, что все это глупо. Как только ты высунешься на улицу…

— Неужели тебя волнует, что со мной может произойти? — ответила она, рывком высвобождая руку. — Думаешь я поверю, что ты прольешь хоть одну слезу, если меня убьют?

— Сделай одолжение, отбрось сарказм. Я не знаю, что там у тебя такого срочного в Карловых Варах, но уверен, что это может немного подождать. Ты же слышала полковника: как только вызволим Хлою, мы сможем поехать с тобой и …

— Большое спасибо за предложение, но, как ты уже слышал, сэр Тристан вызвался меня сопровождать, хотя ни в чьей помощи я не нуждаюсь.

— Сэр Тристан! — присвистнул Лайнел. — Ну, разумеется, лучший в мире телохранитель!

— Думаешь, он не в состоянии обо мне позаботиться? — спросила Теодора с хорошо знакомым Лайнелу опасным блеском в глазах. — Ты считаешь, что он не способен вести себя со мной как истинный джентльмен? Что ж, возможно, тебе придется с ним считаться, если ты снова примешься меня унижать.

— Вот, значит, в чем дело, — ответил, тряхнув головой, Лайнел. — Я всю ночь провел на полу, готовый извиниться за все глупости, которые наболтал накануне, но тебе этого мало. Чего еще ты от меня хочешь? Чтобы я распростерся у твоих ног?

— Если хочешь знать правду, то я уже ничего от тебя не хочу и не захочу никогда.

Теодора развернулась и пошла вверх по лестнице, волоча за собой подол слишком длинного для нее фиолетового платья. Лайнел изумленно на нее уставился.

— Что ты хочешь этим сказать? Ты не собираешься больше никогда возвращаться к нашим отношениям?

— Ради чего? Чтобы и дальше терпеть от тебя оскорбления? Нет, с меня хватит. Я уже говорила с лордом Сильверстоуном и от всего сердца пожелала ему спасти дочь, но это уже не моя битва, несмотря на то что она тоже ведется против Константина.

— То есть, это ты из-за меня решила так собой рисковать? — Лайнел побежал за ней до верхней ступени. — Собираешься подвергнуть себя опасности лишь из-за того, что я перепил и вел себя с тобой как идиот? Какой в этом смысл?

— Самый что ни на есть здравый. По крайней мере, для меня. Может, и есть на свете женщины, которым достаточно нарыдаться вдоволь в своей кровати, если им разобьют сердце. Но я не такая, — она покачала головой. — Я много страдала в жизни, Лайнел, из-за того самого прошлого, которое я, по твоему мнению, выдумала, дабы тебя соблазнить. Вновь я страдать не собираюсь, даже если ты предложишь мне для этого сотни причин. Больше слёз у меня не осталось, даже для тебя.

Голос ее был преисполнен боли, но говорила она настолько спокойно, что Лайнел ужаснулся, осознав, что это тщательно обдуманное решение. Теодора продолжила подниматься по лестнице, но остановилась, увидев появившегося наверху Кернса.

— А, доброе утро, полковник…, а я все думала, где же вы. Не знаю, сообщил ли вам уже сэр Тристан, но через пару часов мы отправляемся в Карловы Вары и …

— Да, что-то я об этом слышал, — ответил Кернс. В руках у него был свежеотпечатанный, судя по запаху краски, номер “Фигаро”[1]. — Тем не менее, боюсь, что это невозможно, Теодора.

— Как это невозможно? Вы снова пытаетесь меня отговорить, как и накануне вечером?

— Нет, мое мнение о вашей идее тут не при чем. Дело в том, что может произойти, как только вы приблизитесь к границе. Вчера произошло нечто, могущее целиком и полностью изменить все наши планы. Вот, — Кернс протянул ей газету, — убедитесь в этом сами.

Сбитая с толку Теодора взглянула на броский заголовок, занимающий почти половину первой полосы. Прочитав его, она так побледнела, что Лайнел выхватил у нее газету, но затем отреагировал почти так же. “Убийство коронованной особы” — гласил заголовок, набранный заглавными буквами, а прямо под ним: “Его Высочество князь Константин Драгомираски убит в своих парижских апартаментах в Рождество”.

— Убит? — вырвалось у него. — Нет, это невозможно. Это было бы слишком большим везением.

— Я более, чем согласен с вами, Леннокс, — ответил полковник. Теодора, по-прежнему, стояла в полном изумлении, устремив немигающий взгляд на статью. — Прежде, чем вы преисполнитесь излишними иллюзиями, дорогая, спешу предупредить вас, что это всего лишь ловушка. К сожалению для всех нас, ваш бывший патрон не более мертв, чем любой из нас.

— Что? — смогла, наконец, промолвить Теодора, поднимая взгляд на Кернса. — Получается, это фальшивая статья? Если это так и на самом деле ничего подобного не произошло, то…

— Это уловка, которую придумал он сам, чтобы вас поймать. Я заподозрил это сразу, как только увидел газету, но только что полученный звонок из Праги подтвердил мои подозрения, — полковник жестом позвал всех за собой. — Думаю, нам лучше присоединиться к остальным, чтобы я мог все объяснить.

В холле им на встречу вышли Эмбер и Вероника, за ними следовал мрачный сэр Тристан. Все шестеро направились в столовую, где все еще завтракали Александр и Оливер. Полковник закрыл дверь в помещение и изложил ситуацию. Друзья восприняли это именно так, как и представлял себе Лайнел: после удивленных возгласов воцарилась мертвая тишина, когда Кернс поведал о том, что парижская сенсация это всего лишь фарс.

— Что ж, получается, вы спасли наши шкуры, придя вчера на помощь, — прокомментировал профессор услышанное. — Если бы стражи правопорядка обнаружили нас в апартаментах князя…

— Это вы еще не знаете самое худшее. Разверните, пожалуйста, газету, профессор Куиллс.

Александр повиновался и, пробежав глазами текст, онемел от изумления. Половину разворота занимала большая фотография князя с Теодорой, сделанная у входа в Оперу Гарнье[2]: оба ослепительны в вечерних нарядах, девушка с гранатовыми серьгами, князь с гранатовыми же запонками и зажимом для галстука. Теодора улыбалась так лучезарно, что никто и подумать бы не мог, что с ней происходит на самом деле.

Но вовсе не фотография впечатлила профессора, а сопровождавший ее заголовок:

“Маргарет Элизабет Стирлинг скрылась с места преступления”.

— Сукин сын, — выругалась Эмбер, читая статью, опершись руками о стол, Теодора же стояла, прикрыв рот дрожащей рукой. — “Сегодня вечером французская полиция бросила все свои силы для установления местонахождения той, кто до последнего момента считалась невестой князя Драгомираски. Как, без сомнения, помнят наши читатели, мы писали на этих самых страницах, что венчание было назначено на последнюю неделю декабря...” — девушка взглянула на отца, стоявшего скрестив руки на груди. — Поверить не могу: этот мерзавец купил первую полосу “Фигаро” и, возможно, сделал то же самое и с другими газетами. У него более чем достаточно средств, чтобы умаслить всех редакторов…

— Я не совсем в этом уверен, — произнес Кернс. — Возможно, репортеры “Фигаро” действительно верят, что произошло убийство, если им сообщил об этом пресс-секретарь семейства.

Теодора попыталась что-то сказать, но у нее словно пересохло в горле так, что она не смогла вымолвить ни слова. Сэр Тристан сел рядом с ней, обхватив руками ладони девушки, пока Александр продолжал быстро пробегать глазами статью. “Еще неизвестны причины, побудившие невесту к убийству Его Высочества… Выстрел в затылок работавшему за письменным столом в своем кабинете на острове Сен-Луи.... Французская аристократия пребывает в шоке от произошедшего...” Закончив, профессор передал газету Оливеру с Лайнелом, которые тут же склонились над ней, Вероника же читала из-за их спин.

— Но зачем кому-то столь могущественному притворяться мертвым? — скептически поинтересовалась она. — Только ради того, чтобы действовать теперь в тайне от всех?

— Нет, — промолвила Теодора, обратив на себя всеобщее внимание. — Он сделал это, чтобы превратить меня в преступницу, разыскиваемую по всему континенту. Он знает, что если вся полиция Европы устремится за мной, то рано или поздно меня поймают. А когда это произойдет…

— Они найдут и нас, — тихо закончил за нее Лайнел. — Его наёмники наверняка доложили, что ты была со мной, когда мы убегали от них в Оксфорде.

— К тому же князь он уже достаточно хорошо нас знает, чтобы предположить, что Оливер и я обязательно вам поможем, — добавил Александр. — Скорее всего, он добивается того, чтобы полиция задержала нас, помешав отправится на поиски его и Хлои.

— Но он ошибся, полагая, что кроме вас, в деле никто не участвует, — сказал сэр Тристан, по-прежнему не выпуская ладоней Теодоры. — Небольшое упущение, которое может разрушить весь его план.

Уверенность шотландца не особо успокоила Оливера, который вскочил на ноги и, нервничая все больше, подошел к одному из окон. Профессор бросил на него утешающий взгляд и обратился к Кернсу:

— Смею напомнить вам об упомянутом звонке из Праги, полковник…

— Разумеется, — согласился Кернс. — Несколько минут назад этот человек связался с нами, и он гораздо ближе к Драгомираски, чем вы могли бы предположить. Как я и думал, новость о предполагаемом убийстве не застигла его врасплох: он догадывался о планах князя. Он сообщил, что князь, разумеется, уже не в Париже, и даже не в Будапеште, где на этой неделе пройдут похороны. Сейчас он остановился в Праге, чтобы дальше проследовать в Карловы Вары.

— Как вы сказали? — вздрогнув, пришла в себя Теодора. — Почему из всех мест, где Константин мог бы скрыться, он выбрал именно этот город?

— Не думаю, что это случайность, — ответил сэр Тристан. — Я бы даже сказал, вполне объяснимо. Помните, что три венгерских рыцаря, о которых мы говорили накануне, Баласси, Салкай и Пяст, стали замечать странности в поведении Адоржана Драгомираски в битве при Мохача, вскоре после женитьбы на Либуше фон Шварценберг. Семья девушки управляла землями именно там, где сейчас находится курорт Карловы Вары. Так что, если князь хочет замкнуть этот круг, то… хоть мы и не знаем, как именно он начался.

— Что ж, наконец-то хоть какие-то новости, — Эмбер вскинула вверх руки. — Выше нос, лорд Сильверстоун, теперь мы знаем где ваша дочь!

— Да, но ближе к ней мы так и не стали, — с сожалением ответил Оливер. — И теперь, со всей этой полицией на хвосте, мы не можем и шагу ступить в сторону границы!

К его изумлению, полковник улыбнулся и произнес:

— А кто вам сказал, что для пересечения границы Франции обязательно на нее ступать, милорд?



——————————

[1] «Фигаром»[1] (фр. Le Figaro) — ежедневная французская газета, основанная в 1826 году. Название получила в честь Фигаро — героя пьес Бомарше. Из его же пьесы «Женитьба Фигаро» взят девиз газеты, напечатанный прямо под её названием: «Где нет свободы критики, там никакая похвала не может быть приятна» (фр. «Sans la libertй de blвmer, il n’est point d'йloge flatteur»).

[2] Паримжская омпера (фр. Opйra de Paris), то же, что Гранд-операм (Гранд-Операм[1]; фр. Grand Opйra), в современной Франции известна как Операм Гарньем (фр. Opйra Garnier) — театр в Париже, один из самых известных и значимых театров оперы и балета мира.





Глава 13




— До сих пор не понимаю, как мы позволили втянуть себя во все это, — пробормотал Александр, когда несколько позже они вышли на обширную поляну позади дома.

Было почти так же холодно, как и утром, и при дыхании изо рта вырывался пар. Слуги де Турнелей, перекликаясь между собой, натягивали веревки, удерживающие на месте огромный воздушный шар, принадлежавший покойному графу. Король-Солнце был таким большим, что почти заслонял своей тенью особняк. От сине-золотого купола из эластичного материала отходили две дюжины трубок, подключенных к большим баллонам с углекислым газом.

— Не переживайте так, профессор Куиллс, это превосходный аэростат, — убеждал его Кернс, пока Лайнел и Оливер следовали за ними с некоторым недоверием на лицах. Последние восемь часов они только и делали, что наблюдали из окон особняка как шар понемногу обретает форму, и, тем не менее, одно дело смотреть издалека и совершенно другое — стоять в двух шагах от аэростата. Шар легко парил над их головами, удерживаемый слугами при помощи натянутого троса. — Сорок лет назад, во время франко-прусской войны, мы с Франсуа де Турнелем сражались бок о бок на этом самом аэростате, — объяснял полковник. — Во время битвы он не получил ни царапины, как ни пытались его сбить.

— Меня больше пугают не прусские снаряды, а зимние шторма, — тихо сказал Александр. — Я понимаю, что у нас нет возможности выбрать дату отправления, но учитывая то, что сейчас конец декабря, любой предательский порыв ветра может порушить все наши планы.

— Не волнуйтесь на счет этого. Мы с сэром Тристаном позаботимся о навигации. Если нынешние погодные условия сохранятся, мы доберемся до Карловых Вар за пару дней.

Теодора присоединилась к остальным с ног до головы одетая в черное и с ниспадающей на спину вдовьей вуалью. Шипя от возмущения, графиня все же согласилась поделиться с ней роскошными предметами туалета. Бриджит де Турнель шла вслед за девушкой, бросая мрачные взгляды на Лайнела. Пройдя мимо, не обратив на него внимания так, словно он был не более, чем надоедливой мухой, она подхватила под руку Кернса и последующие полчаса наблюдала как очередная группа слуг размещала в корзине аэростата ящики с продуктами, пледы и самые разнообразные навигационные приборы, от компасов и секстантов[1] до барометров.

К тому времени, как погрузили все необходимое, огромный шар Король-Солнце уже был полностью надут и был готов покорять небеса. Один за другим путешественники поднялись на борт, беспокойно прислушиваясь к скрипу пеньковых веревок. Как только убрали служившие балластом мешки с песком, стало очевидно, что места как раз достаточно для восьмерых.

— Хоть я и понимаю, что сверху все будет выглядеть совсем иначе, — сказала Вероника, подняв глаза к глубинам шара, — тем не менее, поверить не могу, что мы действительно собираемся совершить нечто подобное…

— Я тоже, но от этого становиться еще интереснее, — улыбнулась Эмбер. — Предпочту одну единственную захватывающую дух минуту целой жизни, проведенной в удобном кресле.

Пронизывающий ледяной бриз разметал ее косу, и девушка выглядела такой воодушевленной, что Вероника тоже не смогла сдержать улыбку. Графиня остановилась у корзины, наблюдая, как Кернс и сэр Тристан избавляются от последних мешком с песком.

— Бриджит, я никогда не смогу отблагодарить тебя в полной мере за то, что ты делаешь ради нас, — заверил полковник, галантно целуя ее руку. — Я уверен, что твой покойный муж сделал бы тоже самое на твоем месте.

— Прибереги свои комплименты, — перебила графиня. — Мне достаточно того, что по завершении этой истории я смогу спокойно умереть, не боясь, что застряну меж двух миров.

Дама оставалась рядом, пока полковник не зажег пламя, нагревающее углекислый газ. Почти сразу шар начала подниматься: поначалу сантиметр за сантиметром, затем, метр за метром, после чего слуги отпустили веревки, и Король-Солнце быстро взмыл к облакам, словно расступившимся при его появлении. Профессор взял за руку племянницу, услышав, как у той перехватило дыхание. Девушка широко распахнутыми от удивления глазами смотрела как особняк де Турнелей превращается в крошечную мраморную шкатулку, а окружающий его сад в скопление мириад серых и белых точек. “Не думаю, что люди когда-нибудь смогут к такому привыкнуть, — думал профессор, пока у их ног разворачивались сады Версаля, похожие на размытый облаками карандашный рисунок. — Мы никогда не сможем летать по-настоящему, сколько бы ни конструировали летательные аппараты. Это уму непостижимо.” Он взглянул на Оливера, который стоял, вцепившись обеими руками в бортик корзины и вспомнил, что есть вещи посильнее инстинкта самосохранения.

— Кажется, все идет по плану, — произнес полковник, проверив показания барометра, пока сэр Тристан заменил его у горелки. — Ветер сейчас дует по направлению к северо-востоку, так что через несколько минут мы полетим над Парижем.

— Вообще-то, его уже видно, вон там, по правую сторону, — показал сэр Тристан.

Теодора пересекла корзину и встала рядом с ним. Действительно, сквозь обрывки облаков и разлетающиеся в разные стороны испуганные птичьи стаи виднелась сероватая змейка Сены, потемневшая от дыхания тысяч каминов. Помолчав немного, Теодора произнесла:

— Полковник, давно хотела кое-что спросить, но вы были так заняты приготовлениями к путешествию, что я не посмела вас беспокоить, — Кернс ободряюще кивнул, и девушка продолжила: — Я никак не могла выкинуть из головы сказанное вами за завтраком… о человеке из ближайшего окружения князя Константина, действующего на нашей стороне.

— Я знал, что вы об этом не забудете, — улыбнулся Кернс. — Вы, наверное, извелись уже, задаваясь вопросом кто это мог быть и почему вы никогда не замечали его действий.

— Если честно, мне тоже интересно об этом узнать, — вмешался в разговор Александр с противоположной стороны корзины. — Как вам удалось ввести своего шпиона в свиту Драгомираски?

— Это совсем не наша заслуга, профессор, а его самого. Более того, этот “шпион” на самом деле является одним из старейших членов княжеского двора. Речь идет об Энгельберте Жено, личном мажордоме династии, который…

— Как вы сказали? — прозвенел возглас Теодоры, эхом отразившись в куполе аэростата. — Жено? Тот, которого я знаю, тот, …

— … который вырастил и Драгомираски, и вас с момента смерти князя Ласло и леди Альмины. Который научил вас стрелять в двенадцать лет, ездить верхом как мужчину, прятать флакон с ядом в веер и всем остальным трюкам, которые полагалось знать правой руке патрона, — он улыбнулся еще больше, видя изумление Теодоры. — Вас все еще удивляет что мы, Монтроузы, де Турнели и я, знаем об уникальных методах вашего обучения?

— Это невозможно, — Теодора посмотрела на сэра Тристана, словно надеясь, что тот опровергнет слова Кернса, но молодой человек этого не сделал. — Это просто абсурд! Нет более преданного Константину Драгомираски слуги, чем Жено! Все, что он имеет, дал ему князь!

— Тебе он тоже давал всё, и посмотри, чем это закончилось, — тихо произнес Лайнел.

— Это совсем другое, — ответила, не глядя на него, Теодора. — Я служила этой семье двадцать четыре года, Жено — гораздо дольше. Князь Ласло вытащил его из Будапештской тюрьмы. Жено был приговорен к смертной казни за убийство одного из тех революционеров, которые пытались изгнать из Венгрии династию Габсбургов[2], предков Драгомираски. Этот человек случайно убил его жену во время нападения…

— Жену, которой никогда не существовало, — поправил ее полковник, словно забавляясь ее все возрастающим удивлением. — Жено действительно убил упомянутого революционера, но сделал это лишь ради привлечения внимания Ласло Драгомираски. Он знал, что тот симпатизирует Габсбургам и не преминет воспользоваться случаем принять в свои ряды очередную марионетку для достижения своих целей. Князь из тех деятелей, которые любят окружать себя особым типом людей, такими как вы, Теодора: несгибаемых, способных противостоять любым напастям, и… находящихся в неоплатном долгу перед кланом Драгомираски.

— Вы хотите сказать, что этот тип убил человека только для того, чтобы приблизиться к князю, а затем предать его? — не веря своим ушам спросил Александр. — Насколько он вовлечен в дела ваших трех семейств?

— Он вовсе не посторонний наемник, если вас именно это удивляет, — ответил сэр Тристан, приглушая горелку. — Хоть Жено и немецкого происхождения, он является потомком той же венгерской династии, что и Кернсы — Алмоша Баласси, одного из рыцарей, казненных князем Адоржаном.

— Если все обстоит именно так, как вы говорите, — заговорила Теодора и взор девушки упал на набережную Сены. Они как раз пролетали над Парижем. — Раз Жено действительно на нашей стороне, то теперь я начинаю понимать почему той ночью…

— Почему вам удалось сбежать целой и невредимой после перестрелки? — закончил за нее сэр Тристан, и девушка кивнула. — Поверьте мне, Теодора, если бы Жено был предан своему патрону и готов выполнить его приказания, вы бы погибли, не успев сделать и шага.

Теодора была так обескуражена, что не могла вымолвить ни слова и на какое-то время Королем-Солнце завладела полная тишина. Они пронеслись над Марсовым полем, превратившимся в многоцветный муравейник, и направились дальше на восток, оставляя позади море готических шпилей и мансард. Пролетая мимо Эйфелевой башни, путники увидели множество туристов, показывающих друг другу на шар и машущих им обеими руками. Сэр Тристан поспешил накинуть на лицо Теодоры вуаль, дабы никто не смог ее узнать, взглянув на нее через бинокль.

Было так ветрено, что вуаль словно жила своей собственной жизнью и молодому человеку никак не удавалось с ней справиться. Теодора, несмотря на волнение, рассмеялась. Почему-то это эпизод еще сильнее сжал узел, который ощущал внутри себя Лайнел с тех самых пор, как стало известно об их намерении отправиться вдвоём в Карловы Вары. Вокруг возобновились разговоры, Лайнел же стоял на противоположной стороне корзины, опершись локтями о борт, и смотрел невидящим взором на пронизанный проспектами город. Впервые ему подумалось о том, что, возможно, так будет лучше. Он понял, что как бы ни старался, не сможет дать девушке то, что ей необходимо. Может, именно этот простодушный молодой человек обладает ключом к спасению Теодоры. “Наверное, лучшее, что я могу для нее сделать, это оставить ее в покое. Мы и так причинили друг другу слишком много боли.”

Ирония ситуации состояла в том, что, решив навсегда уйти с поля боя, он осознал, что никогда еще не был так в нее влюблен как сейчас. Слишком подавленный, чтобы сопротивляться, Лайнел, позабыв о своем решении больше не пить, вытащил из кармана фляжку и позволил джину заглушить боль от понимания того, что с каждой секундой он все больше отдаляется от своей мечты.



————————



[1] Секстамнт, секстан (от лат. sextans (род. п. sextantis) — шестой, шестая часть) — навигационный измерительный инструмент, используемый для измерения высоты Солнца и других космических объектов над горизонтом с целью определения географических координат точки, в которой производится измерение

[2] Члены династии Габсбургов — влиятельнейшей династии Священной Римской империи — избирались королями Венгрии и приносили при коронации клятву на конституции Венгерского королевства. После завоевания Габсбургами Османской Венгрии термин «Королевская Венгрия» вышел из употребления, а император стал называть свои венгерские владения «Венгерским королевством». Король из династии Габсбургов напрямую контролировал финансовые, военные и иностранные дела Королевской Венгрии, а имперские войска защищали её границы. Габсбурги не спешили давать слишком большое число помощников палатину, чтобы занимающее это место лицо не приобрело слишком большой власти. Кроме того, Габсбургов и венгров разделял т. н. «турецкий вопрос»: Вена хотела поддерживать мир с Османской империей, венгры же желали изгнать турок. Постепенно многие венгры перешли на антигабсбургские позиции.





ЧАСТЬ 3

Либуше и Адоржан





Глава 14




Последующие два дня Король-Солнце двигался по направлению к Богемии сквозь вихры ледяных ветров. В первую ночь путники так замерзли, что не могли даже разговаривать и сидели на полу корзины тесно прижавшись друг к другу и накрывшись предоставленными графиней пледами. На следующую ночь ситуация усугубилась еще больше, когда, пролетая над Нюрнбергом[1], путешественники попали в снежную бурю, которая швыряла аэростат словно бумажный пакет. Когда три часа спустя им удалось, наконец, миновать бурю, Веронику несколько раз стошнило, а ее дядя дал себе зарок больше никогда не экспериментировать с подобными изобретениями.

Когда полковник объявил о скором прибытии в Карловы Вары, все чуть не застонали от облегчения. Еще не до конца рассвело, но уже можно было различить очертания города. С запада на восток подобно змее, прорывшей глубокую борозду среди гор, город пересекала река Тепла, на обоих берегах которой располагались элегантные здания XIX века. Не было даже двух смежных домов одного цвета, из-за чего возникало ощущение диорамы[2], раскрашенной в пастельные розовые, голубые, желтые и белые цвета. Город напоминал декорации к центрально-европейской сказки, написанной аристократом, подумалось Лайнелу, заметившему тоску в глазах Теодоры, ожидающей выхода из аэростата, готовящегося приземлиться в лесистой местности к северу от города. Сколько роскошных отелей успела посетить девушка за годы, проведенные с бывшим женихом?

— Почти всегда мы останавливались в “Грандотель Пупп”[3], — ответила девушка на вопрос Кернса. — Персонал отеля знает семью Драгомираски на протяжении поколений, так что там нас всегда обслуживали по-королевски. Полагаю, что сейчас, инсценируя убийство, Константин вряд ли там покажется…

— К тому же нам следует избегать мест, где вас могут узнать, — добавил сэр Тристан. — Карловы Вары — небольшой город, в котором трудно остаться незамеченным. Среди нас самой известной персоной являетесь именно вы. Чем проще будет наше здешнее пристанище, тем лучше.

— Разве Дама-с-родинками удовлетворится кишащей клопами постелью в третьесортной гостинице? — съязвила Вероника. — Неужели вы хотите, чтобы она умерла от отвращения?

— Раз уж я выдержала то, как вас тошнило у меня под боком, то вряд ли что-то иное может лишить меня сна, — отреагировала Теодора. — Более того, хотите верьте, хотите нет, но были в моей жизни моменты, когда клопы являлись наименьшим злом из того, что я могла обнаружить в своей постели.

Тон ее был так резок, что Вероника не посмела добавить что-то еще, даже Эмбер удивленно изогнула брови. Пару минут спустя, как раз когда первые лучи Солнца осветили крыши города, шар с треском опустился на расположенную среди заснеженной рощицы поляну. Без помощи слуг де Турнелей выпустить воздух из аэростата оказалось совсем непростой задачей, тем не менее, спутники взялись за дело, сложили огромный кусок ткани и поместили в корзину, которую, в свою очередь, спрятали в зарослях. Убедившись, что никто не найдет аэростат, они подхватили багаж и двинулись к городу. Кернс шел впереди, а остальные осторожно ступали по гигантским отпечаткам его сапог на снегу.

К тому времени, как они вышли к побережью Темплы в самом центре города, Карловы Вары уже пробудились. Удивительно, насколько эти шумные улицы напоминали самые фешенебельные районы Лондона, повсюду слышалась изысканная речь обитателей Мэйфэра[4]. На площадях, где возвышались мраморные фонтаны с термальными водами, сновало множество закутанных в меха аристократов, которые останавливались время от времени, дабы пообщаться с приятелями. Почти у каждого в руках был изящный фарфоровый кувшин. Как объяснила Теодора, они делали своего рода обход по источникам. Повсюду играли оркестры, а народу было столько, что путешественникам с трудом удалось перейти на противоположную сторону реки.

Наконец, оживленные улицы остались позади, и они вошли в район попроще, где на улице Шейнерова обнаружили трехэтажную гостиницу, предлагающую пансион недалеко от реки. Пожилая улыбчивая хозяйка объяснялась с Оливером по-немецки и без конца повторяла: “Frohe Weihnachten”(С Рождеством — нем. яз.), ведя их по скрипучей лестнице наверх в комнаты. Номера оказались немногим больше корзины аэростата, но учитывая непродолжительный срок предполагаемого пребывания, этого было вполне достаточно.

— Что ж, пора приступить к делу, — сказал Кернс, когда, воздав должное горячему завтраку, все вышли снова на улицу. Несмотря на ясную погоду, было так холодно, что за ними следовала струйка пара от их дыхания. — Нам повезло, принадлежащий Драгомираски замок находится недалеко отсюда, — он ткнул пальцем в карту Карловых Вар, позаимствованную у хозяйки гостиницы. — Так что нам не придется снова идти через весь город опасаясь, что кто-нибудь может нас узнать.

— Кажется, вы говорили, что эта территория контролировалась Шварценбергами[5]? — удивленно спросил Александр, пока они шли, оставляя позади городские здания и углубляясь в поросшие лесом окрестности, где тут и там были разбросаны горстки хижин, среди которых бегали одетые в лохмотья дети. — Почему замок оказался в руках Драгомираски?

— Благодаря бракосочетанию Адоржана и Либуше, — ответил сэр Тристан. — К тому же, после смерти младшего брата Либуше семья лишилась наследника. Судя по тому, что я читал, Драгомираски достигли немалой власти в Карловых Варах, пока в 1604 году не вспыхнул пожар, уничтоживший город[6]. Все, что мы сегодня видели: здания, отели, павильоны, фонтаны с термальными водами — все было построено позже, в XVIII-XIX вв. Можно сказать, что все, что осталось от старого города — это сами источники и замок.

— У меня в голове не укладывается почему Константин никогда мне об этом не рассказывал, — недоверчиво произнесла Теодора. — Он часто исчезал на целый день, когда мы останавливались в “Грандотель Пупп”, но я и подумать не могла, что он тайно посещал заброшенный замок. Начинаю понимать, что я совсем ничего не знала об этом человеке.





— Думаете, он мог разместиться там с моей дочерью? — спросил Оливер сквозь намотанный шарф. — Вполне логично предположить, что он не захочет светиться в городе…

— Если Константин Драгомираски в замке, то и Хлоя там будет, — уточнил полковник Кернс. — Сейчас мы должны осмотреться и подумать, как проникнуть на территорию замка не будучи замеченными. Через несколько часов стемнеет и мы сможем вернуться, чтобы войти и вызволить девочку.

Оливер промолчал, но по его лицу было видно, что каждый безрезультатный час становился для него сущей пыткой. Вскоре им пришлось умолкнуть, так как обозначенный в карте Кернса как “Три Креста”[7] склон оказался таким крутым, что на полпути пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Отсюда открывался потрясающий вид на город, похожий на лоскутное одеяло. Хижины оказались деревянными сараями с крытыми досками крышами, среди которых виднелось нечто, напоминающее руины церкви. Пожар и здесь оставил свой след: здание было наполовину погребено под грудой почерневших обломков, которую сейчас почти полностью замело снегом.

— Скорее всего, это часть монастыря, принадлежавшего Шварценбергам, — произнес сэр Тристан, когда они проходили мимо. — Все, что здесь было, включая фермы и дома, наверняка принадлежало местной знати, раз уж находилось под сенью замка.

— Вот только похоже, что теперь эта сень не так уж велика, — сказал Лайнел.

Он кивнул в сторону только что показавшегося на вершине холма силуэта, и все замерли. Верхняя часть зубчатой башни терялась в зарослях и казалась открытым ртом с щербатыми зубами. И это оказалось единственной уцелевшей частью замка: все было уничтожено огнем, и стоящая среди покрытых мхом и снегом каменных плит башня служила печальным напоминанием о произошедшей трагедии.

— Какого черта? — выпалил сэр Тристан, вытаращив глаза. — Что случилось с остальной частью замка? Неужели это все, что осталось?

— Не понимаю, почему это вас так удивляет, — отреагировал Лайнел, пожимая плечами. — Разве не вы нам только что рассказывали, что город был уничтожен огнем? Почему, увидев, что произошло с церковью, вы продолжали считать, что замок уцелел?

— Да потому что местные источники продолжали упоминать об этом месте, — ответил сэр Тристан. — Тот же Драгомираски возвращался сюда каждый год. Поверить не могу, что больше ничего не осталось, — он подошел к развалинам башни высотой не больше современных отелей в купальнях. — Святый боже, это настоящие руины. Еще чуть-чуть и все окончательно рухнет.

Когда остальные подошли поближе, они смогли убедиться в его правоте: конструкция под опасным углом клонилась вперед и казалось, что растительность, проникшая в щели между каменными плитами, готова превратить все в обломки. Вероятно весной, когда здесь властвует плющ, а ящерки превращают башню в свое царство, постройка вновь возвращается в мир живых, но сейчас она больше походила на гниющий труп. Даже сопровождавшие путников на протяжении всего пути птицы умолкли, словно знали, что не стоит сюда приближаться.

— Они не могут здесь прятаться, — тихо заключила Теодора. Она обошла вокруг башни сквозь заросли ежевики, — здесь даже двери никакой нет!

— Но князь должен был как-то сюда входить, — ответил Оливер. — Может, через какое-то окно, правда, отсюда я никакого окна не вижу.

— Их нет, а вот верхняя часть башни — другое дело, — сказал Лайнел, показав на полуразрушенный зубчатый верх, укрытый снегом. — Подождите здесь, я посмотрю можно ли туда влезть.

— Что ты такое говоришь? — воскликнул Александр, Теодора же повернулась к нему с беспокойством, которое Лайнел совсем не ожидал увидеть в ее взоре. — Разве ты не видишь в каком ужасном состоянии стены? Они вот-вот рассыплются в пыль!

— Я не собираюсь карабкаться по стене, я имел в виду одно из этих деревьев, — возразил Лайнел, жестом позвав друзей следовать за ним. — Видите эти дубы? Я уверен, что их ветви вполне выдержат мой вес.

— Даже так это слишком опасно, — неуверенно проговорил профессор.

— Для Лайнела это проще простого. Ты явно никогда не видел, что он лазает как обезьяна, — сказала Вероника, не уточняя, что имеет в виду увитую розами решетку, ведущую в ее спальню Кодуэллс Касла. Она похлопала по плечу приятеля, направляющегося к дубам: — Постарайся вернуться целиком.

Вместо ответа Лайнел снял шляпу, бросил ее у самого высокого дерева и стал примеряться к нижним веткам. Упершись ногой о ствол, ухватился обеими руками за ветку и начал карабкаться вверх под напряженными взглядами остальных. Подъем оказался нетрудным, хотя ветви время от времени похрустывали под весом мужчины. Наконец, встав на развилку толстых ветвей, Лайнел оказался на нужной высоте.

— По-моему, здесь нам делать нечего, — громко произнес он, наклоняясь на максимально возможное расстояние, не отпуская рук. — Внутрь проникнуть невозможно, все разрушено.

— Чего и следовало ожидать, — прокомментировала Эмбер. — Не могу представить, чтобы Драгомираски лазал по деревьям как Леннокс во время каждого визита сюда. Должен быть другой способ проникнуть в эту башню.

— Нет ли наверху каких-либо проемов? — спросил Кернс. — Окно, например?

— Нет, — ветви снова затрещали и на этот раз так сильно, что даже Вероника затаила дыхание, пока Лайнел возвращался обратно к стволу. — Здесь все в обломках и, похоже никого не было столетиями. Наверху почти столько же растительности, как и на холме. Более того, Монтроуз, я считаю, что место было заброшено гораздо раньше, чем вы думали. Впрочем, я не знаю, может ли пожар устроить такие разрушения. Мне кажется, тут произошло что-то еще.

— Может, вы и правы, — согласился шотландец, по голосу которого явно слышалось чего ему стоит хоть в чем-то согласится с Лайнелом. — Может, замок был разрушен во время гуситских войн[8], правда, происходили они гораздо раньше…

— Тристан, оставь уроки истории на потом, — остановила его Эмбер, поворачиваясь к растерянному отцу: — Похоже, экспедиция провалилась не успев начаться.

— Да уж, понятия не имею, что нам теперь делать, — признал Кернс. — Все мои планы рассыпались в прах. Я был уверен, что мы найдем Драгомираски именно тут.

— Во всяком случае, ваше контактное лицо в Праге, мажордом князя, не сомневалось в намерениях Драгомираски посетить Карловы Вары, — сказал Александр. Оливер в это самое время стоял, прикрыв ладонями лицо, и глубоко дышал, пытаясь взять себя в руки.

— Мы пришли к выводу, что он никак не может остановиться в каком-нибудь отеле, раз уж новость о его убийстве циркулирует по всей Европе, — добавила Вероника.

— Может, он остановился у кого-то из знакомых? — пожав плечами предположила Эмбер.

— В Карловых Варах ни у кого нет знакомых, — ответила Теодора. — Это город-курорт — место встреч для аристократии всего мира, где все находятся проездом на время отдыха. У Константина нет здесь никаких контактов с местными.

— Но они были во время его прошлых жизней, — высказался сэр Тристан. — Не знаю, насколько безумной будет идея предположить, что в Богемии могут быть люди, знающие, что представляют из себя Драгомираски с тех пор, как они получили здесь доступ к власти.

Идея показалась настолько неожиданной, что на несколько секунд все молча стояли, окидывая взглядом руины башни. В конце концов, полковник шумно выдохнул и сказал:

— Думаю, лучше нам сейчас отсюда уйти. Я постараюсь как можно раньше попасть на почту и заказать переговоры с Прагой. Если Жено все еще там, мы узнаем последние новости.

— Если Драгомираски до сих пор не прибыл сюда, у нас будет немного времени выяснить, что же случилось с этим замком, — согласилась с ним дочь. — Мы можем вновь встретиться во время ужина в гостинице.

— Я пойду с вами, полковник, — тихо сказал Оливер. — Воспользуюсь возможностью и поговорю с матерью и сестрой, узнаю, как там дела на Полстед-роуд.

— Что ж, а я пока провожу Теодору в гостиницу, — сказал сэр Тристан.

В качестве ответа девушка прикрыла лицо вуалью. Лайнел успел заметить мимолетное раздражение на ее лице и понял, что девушке начала надоедать такая опека, даже если она исходит от столь самоотверженного молодого человека. Кернс и Оливер отправились в путь, остальные потянулись за ними.

Чтобы не отстать, Лайнел вновь ухватился за ветки. Будучи на полпути к земле, нащупывая ногой опору, он краем глаза заметил, что кто-то отстал от группы и, посмотрев через плечо, удивился, поняв, что это Теодора. Она неподвижно стояла у башни и, хоть и не было видно ее лица, явно внимательно следила за его движениями. Девушка хотела убедиться, что он без проблем спустится с дуба.

Почему-то это взволновало Лайнела, и он чуть было не попросил Теодору подождать, но тут рядом с ней появился сэр Тристан, что-то сказав ей. Девушка кивнула, но не взяла предложенную руку, а лишь повернулась и начала спускаться с холма вместе с шотландцем, на некотором расстоянии от Вероники и Эмбер. Так что все, что оставалось Лайнелу это спрыгнуть на землю, подхватить шляпу и смотреть как они удаляются от него, чувствуя напряжение, не имеющее никакого отношения ни к Шварценбергам, ни к Драгомираски, ни даже к Хлое.



—————————————

[1] Нюмрнберг — город в Германии, расположенный на севере центральной части Баварии, на реке Пегниц. Нюрнберг является вторым по численности городом Баварии (после Мюнхена) и 14-м по Германии. Крупнейший экономический и культурный центр Франконии и её негласная «столица».

Неформальные титулы и прозвища Нюрнберга — «Сокровищница Германской империи», «Дюрерштадт», «Мейстерзингерштадт», «город Кристкиндльсмаркта», город игрушек, пряников «лебкухен» и колбасы «братвурст».

[2] Диорама (др.-греч. дйЬ (dia) — «через», «сквозь» и ὅсбмб (horama) — «вид», «зрелище») — лентообразная, изогнутая полукругом живописная картина с передним предметным планом (сооружения, реальные и бутафорские предметы). Диораму относят к массовому зрелищному искусству, в котором иллюзия присутствия зрителя в природном пространстве достигается синтезом художественных и технических средств. Если художник выполняет полный круговой обзор, то говорят о «панораме»

[3] Всемирно известный отель «Grandhotel Pupp» является одним из старейших традиционных отелей в Центральной Европе. Первым из комплекса зданий отеля «GRANDHOTEL PUPP», так называемый «Саксонский зал», был построен по заказу тогдашнего мэра города господина Деймла уже в 1701 г. Этим были положены основы целого ряда других зданий отеля. На протяжении своей истории «Grandhotel Pupp» очаровал своей атмосферой и гостеприимством многих известных деятелей, политиков, писателей и художников. Останавливались здесь: немецкий поэт и философ Иоганн Вольфганг Гете, композиторы Иоганн Себастьян Бах, Рихард Вагнер и Антонин Дворжак, писатель Франц Кафка и мастер модерна Альфонс Муха. В Парадном зале выступали с концертами скрипач-виртуоз Николо Паганини и Людвиг ван Бетховен. В настоящее время Grandhotel Pupp предлагает и организовывает игры на полях для гольфа в «Royal Golf Club» в Марианских Лазнях, «Astoria Golf Resort Cihelny» и «Golf Resort» в Карловых Варах, которые считаются самыми красивыми в Европе. Каждый год в начале июля «Grandhotel Pupp» становится центром знаменитого международного кинофестиваля в Карловых Варах. Знаменитости кинобизнеса и поклонники кино заполняют отель до последнего места. В длинном списке гостей отеля есть такие имена как Морган Фримен, Грегори Пек, Шэрон Стоун, Роберт Редфорд, Джон Малкович, Антонио Бандерас, Джуд Лоу, Рене Зельвегер, Сьюзан Сарандон и многие другие.

[4]Мемйфэр или Мемйфэйр — район в центральном Лондоне, к востоку от Гайд-парка, в «сити» Вестминстер. Ограничен с юга Грин-парком и Пикадилли, с востока — Риджент-стрит, с севера — Оксфорд-стрит, а также жилым кварталом Белгравия.

[5] Шварценберги (нем. Schwarzenberg, чеш. Schwarzenbergovй) — известный с XII века франконский дворянский род из Зайнсхайма, который позднее вступил в австрийское подданство и в XVIII—XX веках сделался крупнейшим землевладельцем Богемии. При роспуске Священной Римской империи владения дома Шварценбергов были медиатизированы по акту Рейнского союза.

[6] 13-го августа 1604 года город дотла выгорел при пожаре, при котором из 102 зданий сгорело 99.

[7] Три больших деревянных креста на вершине холма были установлены приблизительно в 1640 году как напоминание о возвращении Карловых Вар в лоно католической церкви и как символ библейской Голгофы.

[8] Гуситские войны — военные конфликты между гуситами, последователями Яна





Гуса





, и их внутренними и внешними противниками (католиками и Священной





Римской





империей





), а также между гуситскими фракциями, которые происходили на территории Богемии (западная часть современной Чехии) в период с 1419 по 1434 год и в течение некоторого времени после этого. Первоначально гуситы сплочённо воевали против католиков





, организовавших против них серию крестовых походов, позднее их движение разделилось на умеренных («чашников





»), примирившихся с католиками, и радикалов («таборитов





»), потерпевших поражение.





Глава 15




Главпочтамт[1] Карловых Вар представлял собой величественное здание лососевого цвета с белыми колоннами и находился на углу между туристическим и торговым кварталами. Он был похож на надменного аристократа, который вот уже больше сотни лет наблюдает за сменой курортных сезонов и насмехается над выстроенными вокруг него современными зданиями. Часы, расположенные в центре, показывали почти полдень, когда Кернс открыл одну из дверей и жестом пригласил Оливера войти.





— Скорее всего, нам придется подождать, но, к сожалению, если речь идет о международных звонках, то по-другому никак, — пояснял полковник, пока они шли по облицованной итальянским мрамором галерее, пересекаясь на пути с мужчинами, укутанными в тяжелые пальто, и женщинами с муфтами из дорогих мехов. — Мы можем воспользоваться моментом и выпить чего-нибудь.

— Вижу, в этой части Карловых Вар вы ориентируетесь гораздо лучше, — ответил удивленный Оливер. — С тех пор, как мы добрались до центра города, вы ни разу не сверились с картой.

— Драгомираски не единственные, кто считает это место лучшим для отдыха. Моя жена Жаклин тоже обожала здесь бывать, но с тех пор, как она умерла, мне не хотелось возвращаться сюда без нее. Вот, смотрите, кажется, это где-то здесь…

По правую сторону располагались кабинки, из которых осуществлялись международные переговоры, и мраморная стойка, у которой принимались заказы. Полковник попросил вызвать говорящего по-английски сотрудника и объяснил, что им необходимо сделать два звонка за границу, один в Прагу и другой — в Оксфорд. Сверившись со списком заказов, служащий кивнул и предложил подождать в кафетерии, пока их не позовут.

Когда мужчины вошли в предложенный зал, Оливеру показалось, что он находится в одном из тех особняков, которые он посещал время от времени с матерью и сестрой в последние годы. До сих пор у него не было ни времени, ни желания привыкнуть к роскоши, поэтому он был удивлен изобилием лепнины, количеством скульптур, расставленных по залу, а также крупных растений в кадках, разделявших столы, за которыми расположились около двух дюжин человек. Они сели за самым дальним от окна столом. Полковник заказал рюмку Бехеровки[2], местного ликёра, являвшегося настоящим шедевром, как он заверил Оливера, попросившего лишь кофе. Пока им сервировали напитки, молодой человек подумал о том, как это странно: находиться в подобном месте в окружении людей, читавших газеты, наслаждавшихся доносившейся из граммофона музыкой, обсуждавших вечеринки; обычных, нормальных людей с их ежедневными заботами, которые даже не поверили бы, услышав о причинах пребывания здесь самого Оливера и полковника.

— Волнуетесь за свою дочь, верно? — произнес полковник. — Полагаю, что чтобы я не говорил, ничто не сможет вас успокоить. Тем не менее, повторю то, что говорил еще в Париже — Хлоя не подвергается никакой опасности в руках Драгомираски, во всяком случае сейчас.

— Я не перестаю твердить это себе, но сам факт того, что моя девочка зависит от милости этого мерзавца, убивает меня, — тихо ответил Оливер.

— Это вполне объяснимо. Сколько ей, четыре?

— Исполнится пять в июне. Она еще слишком мала, чтобы осознать происходящее и наверняка до смерти перепугана моим отсутствием. Она боится темноты, но разве будет Драгомираски беспокоится о таком? Какое дело до страданий маленькой девочки человеку, способному убрать с дороги любого, вставшего у него на пути? — Оливер так разозлился, что чуть не пролил кофе. Он застыл на мгновение, глядя в окно кафетерия, и спросил: — Что случилось с вашей женой, полковник?

— Она умерла, пытаясь дать жизнь нашему второму ребенку, — слегка удивившись вопросу ответил Кернс. — Ее здоровье всегда было очень хрупким, и она не выдержала нагрузки. Ребенок последовал за ней спустя несколько часов.

— Мне очень жаль, — пробормотал Оливер. На мгновение ему показалось, что он вернулся в спальню Кодуэллс Касла и видит неподвижный силуэт Эйлиш, укрытый покрывалом. Внезапно вкус кофе показался желчью. — Я знаю, что мы… ни первые и не последние, кто проходит через подобное, но от этого не легче. Все говорят, что время лечит, но…

— Думаю, в чем-то это действительно так и есть. Человек — прирожденный борец, лорд Сильверстоун, и, если есть необходимость убедить себя в чем-то, он это делает. Возможно, это единственный способ не сойти с ума от чувства вины.

— Вины? — удивился Оливер. — Вы чувствуете себя виноватым?

— Каждую минуту своей жизни, помня о том, что Жаклин нет, потому что именно я сделал ее беременной. Помню, что первые месяцы после ее смерти прошли как в тумане. Я не мог спать, не слышал ничего из того, что говорили мне друзья. Я был потерян, не способен найти выход из этого состояния, впрочем, и не хотел я этого делать, — полковник отпил из бокала. — Все что я хотел — присоединиться к ней.

— Это… это именно то, что чувствовал и я все эти годы, — ответил Оливер. Он безотрывно смотрел на маленькую щербинку на мраморной столешнице, ибо был не в силах поднять глаза и увидеть сочувствующий взгляд полковника. — Я никогда не говорил об этом ни Александру, ни Лайнелу, но однажды я подумал, не будет ли лучше прекратить все это окончательно. Единственное, что меня удерживало, была мысль о Хлое, потому что она — все, что у меня осталось от ее матери. Но раз уж все усилия напрасны, и я не могу ее вернуть… — он помолчал немного и спросил: — Что заставило жить дальше вас, полковник?

— Эмбер, — просто ответил Кернс. — Эмбер и ответственность, которую я за нее нес. Она была совсем маленькой и не могла позаботиться о себе сама. Жаклин не стало, но оставался я, ее отец. Помню, как однажды ночью, — неожиданно для Оливера полковник улыбнулся, — я вернулся домой с туманом в голове после шатания по Булонскому лесу с бутылкой в руке. Эмбер не спала и выбежала из своей комнаты мне навстречу. Она отрезала себе волосы найденными в корзине для рукоделия ножницами, но сделала это, конечно, неровно, клочками, — Кернс усмехнулся. — Но даже так она улыбалась от уха до уха. Встав передо мной, девочка поднесла руку ко лбу и объявила: “Я готова, сэр! Можем отправляться на войну, как только прикажете!” Ей было всего семь лет. Наверное, это покажется вам странным, но то мгновение изменило все. Я увидел, как моя дочь, отбросив боль от утраты матери и брата, решила утешить меня. В течение всех последующих лет она продолжала делать то же самое, как бы я не твердил ей, что ни к чему ради этого одеваться и вести себя как мальчик. И что мне вовсе не был нужен мертвый наследник вместо живой дочери, лучшей дочери о которой мог бы мечтать любой отец.

Один из почтовых служащих подошел к дверям кафетерия и громко вызвал какого-то фон Клеттенберга, поднявшегося на зов из-за соседнего стола. Оливер по-прежнему молчал и полковник, понаблюдав за ним некоторое время, продолжил:

— У людей есть моральные обязательства, лорд Сильверстоун. Думаю, люди из тщеславия считают жизнь чем-то самим собой разумеющимся и полагают несправедливым, если ее у них отнимают. По-моему, мы все еще дышим только потому, что для этого есть какая-то причина.

— Когда я был моложе, то думал, что мое предназначение — это писать, — грустно произнес Оливер. — Я находил часы в своем дневном распорядке, дабы облечь мысли в слова, проводил бессонные ночи за письменным столом… Я не мог себя представить без литературы, но теперь…

— Почему же вы не продолжаете писать? Я не очень хорошо вас знаю, но думаю, что человек с вашим воображением способен заполнить своими произведениями целую библиотеку.

— Без Эйлиш я писать не могу, — ответил молодой человек, разглядывая свои ладони, которые когда-то были покрыты пятнами от чернил. — Она являлась не только моей музой, но и главной слушательницей. Когда я писал, то думал не о своих читателях, а лишь о ней. Я превратил ее в главную героиню своих произведений. Ничто из моего воображения не оживет, если ее нет рядом.

У него словно нож повернулся в старой ране от нахлынувших воспоминаний: вот она сидит в ночной сорочке на постели и оживленно читает рукопись Оливера, зажав в зубах карандаш, которым время от времени делала пометки на полях. А вот они занимаются любовью среди разметавшихся простыней и страниц, и Вероника стучит им из своей мансарды, чтобы они перестали шуметь…

— Бывают моменты, когда я просыпаюсь и ощущаю ее рядом со мной, — тихо продолжил он. — Я до сих пор чувствую аромат и тепло ее кожи, и даже щекочущее прикосновение ее волос к моей груди. Я боюсь, что когда-нибудь она навсегда для меня исчезнет.

— Вы должны снова начать писать, — настаивал Кернс. — Если перенесете ее на бумагу и вновь сделаете своей музой, то она никогда не оставит вас. Подумайте об этом.

Прежде, чем Оливер успел ответить, в кафетерий вошел служащий почты и известил Кернса о готовности телефонных переговоров. Оставив пару купюр на столике, мужчины проследовали к кабинкам, в одной из которых их ожидал юноша с телефонной трубкой в руках. Когда служащий удалился. Кернс приложил трубку к уху и жестом подозвал Оливера поближе. Подчинившись, молодой человек услышал голос по ту сторону трубки:

— Говорят, что сова была раньше дочкой пекаря[3]. — Услышанное показалось таким абсурдом, что Оливер ошарашенно взглянул на полковника, но увидел, что тот улыбается.

— Мы знаем кто мы есть, но не знаем кем мы можем быть[4], — ответил Кернс.

— Шекспир? — прошептал Оливер, полковник кивнул.

— Надеюсь, ты там неплохо проводишь время, Жено.

— Не настолько, как ты, в окружении термальных источников. Мы тут прямо как в Сибири.

Доносящийся из телефонной трубки голос прерывался, словно прорубал себе дорогу среди множества разговоров на соседних линиях при помощи мачете. Тем не менее, можно было определить, что голос был низкого тембра и, похоже, принадлежал мужчине примерно одного возраста с Кернсом.

— Надеюсь, путешествие на этом твоём демоническом творении не доставило вам слишком много проблем, — продолжал Жено. — Ты там журналистов-то по дороге не растерял?

— Сейчас все в полном составе, хоть в данный момент мы и разделились. Лорд Сильверстоун сейчас здесь, со мной — хочет в Оксфорд позвонить.

Оливер услышал задумчивое “Хммм”, затем Жено произнес:

— Что ж, не думаю, что от этого разговора будут какие-то последствия. Похоже, в данный момент Драгомираски не подозревает о том, что мы затеваем. Бесследно исчезнуть с лица земли оказалось не так-то просто, особенно, когда за обстоятельствами твоей смерти следит вся Европа. Как там Теодора, она в порядке? — тихо поинтересовался мажордом.

— Она все еще немного простужена после барахтанья в Сене, но в остальном вполне себе в порядке. Раздражена, да, и злится как никогда. Я бы даже сказал, что в ярости.

— Да, это моя девочка, — вздохнув, ответил Жено. — Лишь Бог знает, чего мне стоило подчиниться приказу уничтожить ее. Хорошо еще, что я отлично знал из какого теста вылеплена Теодора.

— Как насчет планов твоего патрона? Он в Праге?

— Да, и, насколько мне известно, в Карловы Вары он собирается не раньше завтрашнего дня. Он поручил мне связаться с его резиденцией в Будапеште и отдать распоряжения по поводу похорон. Так что пока я вам звоню, он точно еще здесь. Хочет убедиться, что все пройдет идеально.

— Как всегда, скрупулёзен во всем, что его интересует, — буркнул Кернс. — Ладно, у нас есть хотя бы полдня форы, чтобы заняться расследованием.

Оливер задумался, хватит ли им времени выяснить что же случилось с замком Шварценбергов. Послышался голос служащего, вызывающего его по имени. Похоже, его разговор тоже был готов. Оливер похлопал Кернса по плечу, жестом указав на соседнюю кабинку, и пошел вслед за работником. Убедившись, что вокруг нет непрошенных слушателей, он взял гудящую словно улей трубку и прошептал: “Лили?”

— Оливер! — почти завизжала сестра, чуть не заставив его подпрыгнуть. — Боже мой, Оливер, ты себе не представляешь, через что мы прошли! Мы думали, что вот-вот нагрянет полиция и скажет, что тебя нашли мертвым в какой-нибудь канаве, или тебя избили, или ...

— Считается, что самый мелодраматичный в семье — это я, так что постарайся успокоиться, — не прерывая разговор, мужчина оглянулся, чтобы взглянуть на снующих по огромному залу людей. — Я не могу рассказать о том, чем именно сейчас занят, но, возможно, скоро найду Хлою. Я постараюсь вернуть ее домой.

— Оливер, я умираю от страха. Можно узнать, во что ты ввязался?

— Я и сам все время себя об этом спрашиваю, — вздохнул он. — Послушай, Лили, у меня нет времени долго разговаривать. Есть ли какие-то новости из Скотленд Ярда?

— С тех пор как ты уехал — ничего. Им не удалось установить личности проникших в дом бандитов, но, кажется, пару дней назад в доме твоего друга Лайнела обнаружили тело мужчины, одетого в такую же черную одежду, а на крыше еще одного, покрытого коркой льда. Оба были в лыжных масках, как и те, которых мы видели.

— Да, на него тоже напали в Рождественскую ночь. Тебе удалось поговорить с главным инспектором?

— С Уиллоуби? Он сейчас руководит расследованием и явно готов перевернуть с ног на голову всю страну ради обнаружения Хлои. В Оксфорде только об этом и говорят, мы едва можем выйти на улицу. Мы выходили только чтобы похоронить Мод на кладбище Сент-Джайлс, — грустно добавила девушка. — Мама подумала, что ей бы понравилось покоится рядом с Эйлиш. Она очень ее любила.

Оливер не знал, что и сказать. По ту сторону телефонного провода послышалась какая-то неразбериха и, когда разговор возобновился, говорила уже не Лили, а леди Сильверстоун.

— Оливер? — прозвучал уставший, но нетерпеливый голос. — Святые небеса, ты себе не представляешь, как я рада тебя слышать. Ты должен вернуться как можно скорее.

— Мама, я уже объяснил Лили, что сейчас очень занят. Долго объяснять, да и способ связи не самый надежный, но, думаю, мы на верном пути и …

— Оливер, — тон матери прозвучал так решительно, что молодой человек замолчал. — Я серьезно: возвращайся домой прямо сейчас. Дело не только в нашем беспокойстве за твою безопасность, но и о последствиях твоего отсутствия. Инспектор Уиллоуби постоянно спрашивает о тебе, и мы уже не знаем, как объяснить твое отсутствие.

— Что ж, скажите ему правду: я уехал попытаться спасти мою дочь. Полагаю, я имею полное на это право, с учетом того, как медленно продвигаются его агенты!

— Но он же не может не заподозрить, что происходит что-то странное, особенно после обнаружения тел в доме Лайнела. А ты знаешь, что двери были нараспашку, а хозяйка дома лежала на лестнице с пулей во лбу? И что комната твоего друга перевернута вверх дном и повсюду следы борьбы? Оливер, я знаю, что у тебя и так достаточно проблем, но дело в том, что Скотленд Ярд подозревает, что именно Лайнел убил тех людей. И если ты влезешь в это дело, то спасение Хлои усложниться еще больше. Сейчас твоя семья нуждается в тебе больше, чем друзья!

— Прошу прощения за непослушание, мама, но я уже слишком глубоко увяз. Моим приоритетом является Хлоя, и я не собираюсь отступать, зайдя так далеко, сколько бы проблем мне это ни принесло.

— Но это же полный абсурд, и ты прекрасно это понимаешь! Я понятия не имею что ты собираешься делать и почему не хочешь нам об этом рассказать, но…!

— Я вынужден закончить разговор, — заторопился Оливер, увидев, что Кернс вышел из кабинки. — Я очень занят, но попытаюсь тебя послушать и вернуться домой, как только смогу. Берегите себя.

— Подожди, Оливер! Ты так и не сказал, где ты и …



Чувствуя себя чрезвычайно виноватым, Оливер повесил трубку и пару мгновений смотрел на покачивающийся провод, пока как голос его матери постепенно растворялся в невидимом лабиринте чужих разговоров.

—————

[1] Главпочтамт курорта Карловы Вары — важный рубеж, отделяющий торговую и курортную части города Карловы Вары. Почта была построена в 1903 году по планам архитектора Фридриха Зеца. В свое время это было одно из самых современных почтовых учреждений Австро-Венгрии. На высоте третьего этажа над пилястрами установлены аллегорические скульптуры, символизирующие Телеграф, Железнодорожный транспорт, Водный транспорт и Почту. Здание почты — памятник архитектуры, охраняемый законом.

[2] Бемхеровка (чеш. Becherovka, нем. Karlsbader Becher-Bitter) — чешский травяной ликёр, производящийся в Карловых Варах. Первоначально эту ликёрную настойку делали как желудочное лекарство. Крепость составляет 38 %.

[3] …Говорят, что сова была раньше дочкой пекаря.

Вот и знай после этого, что нас ожидает.

Благослови бог вашу трапезу!

Акт IV, сц. V, строки 41–43 (перевод Б. Пастернака).

Уильям Шекспир. Гамлет, принц датский

Отсылка на старую английскую легенду: Наш Спаситель зашел в пекарню, где как раз готовили хлеб, и попросил немного. Хозяйка магазина тотчас же положила для него в духовку кусок теста, но дочь отругала ее за то, что этот кусок был слишком большим, и хозяйка уменьшила его до очень маленького. Однако сразу после этого тесто начало подниматься и достигло огромных размеров. После чего дочь пекаря выкрикнула: «Ух-ух-ух», — что напомнило совиное уханье. Возможно, за эту злую выходку наш Спаситель превратил ее в эту самую птицу.

[4] Уильям Шекспир.





Глава 16




— Чтобы ты сделала, имея друга, которого любишь как брата, если видишь, что он вот-вот в очередной раз совершит страшную ошибку? — тихо поинтересовалась Вероника.

— Я бы напомнила ему, что однажды Теодора его уже бросила, а теперь ему лучше привыкать думать о ней как о миссис Монтроуз, — ответила Эмбер, пока они шли вниз по склону вслед за остальными. — Ты ведь об этом, верно?

— Ты единственная способна читать мои мысли, — вздохнув, согласилась Вероника. — Знаю, что сейчас у нас есть дела поважнее, но я слишком хорошо знаю Лайнела. Я никогда не смогу простить эту женщину, если она снова посмеется над его чувствами.

— Я бы на твоем месте держала себя в руках. Это не твоя битва, и, учитывая нынешние обстоятельства, сейчас следует озаботиться, в первую очередь, собственным выживанием.

Веронике эти слова показались очень плохим знаком, особенно учитывая, что исходили они от всегда такой решительной Эмбер, но предпочла пока ничего не спрашивать. Солнце продолжало подниматься над холмами, и волосы девушки сияли словно золотые нити. Перед выходом из гостиницы, девушка заплела их в полдюжины косичек, удерживаемых гребнем, что сделало ее еще больше похожей на работы Ботичелли. Эмбер указала в сторону показавшихся за поворотом монастырских руин.

— Кажется, пожар, о котором говорил Тристан, особенно повредил эту часть Карловых Вар. Смотри, церковь так обветшала, что я могла бы обрушить ее одним ударом ноги.

— Лучше оставить джиу-джитсу на потом. Предполагается, что мы должны оставаться незамеченными, помнишь? — Вероника оглядела обшарпанные церковные стены, давным-давно лишившиеся штукатурки. — Даже представить страшно, скольким набегам подверглись эти земли на протяжении последних веков.

— Даже не сомневайся в этом. Если б у меня была орава голодных детей, то не погнушалась бы позаимствовать тут парочку кубков, какими бы священными они ни были.

— Ты неисправима, — усмехнулась Вероника. — Ты отправишься прямиком в ад за ересь.

— Все возможно, но, думаю, что прекрасно проведу там время. Почти все, кем я восхищаюсь, окажутся там же, так что скучать не придется. — Эмбер остановилась, когда они уже почти оставили позади похожие на скелеты деревья. — Не хочешь взглянуть? — спросила она у Вероники. — Не думаю, что затерянные души монахинь будут возражать, если мы тут немного пошумим.

— Именно это я и собиралась тебе предложить, — ответила Вероника, и без лишних слов девушки свернули с тропы и пошли по безмолвной, словно застывшей во времени обширной белой пустыне. Где-то вдалеке пара закутанных в шали и платки женщин торопились к своим хижинам, не обращая внимания на заброшенный монастырь.

У входа было нагромождено столько обломков, что Веронике пришлось подождать, пока более ловкая благодаря твидовым брюкам Эмбер влезет на вершину и подаст ей руку. “Надо было позаимствовать пару штанов у дядюшки”, подумала девушка, пробираясь внутрь церкви. Здание представляло собой печальное зрелище: пожар уничтожил часть сводов и выкрасил в черный цвет уцелевшие. От стоявших вдоль стен каменных изваяний остались лишь пьедесталы.

— Какой ужас! — тихо произнесла Вероника. Она, как могла, отряхнула юбку и сделала пару шагов, поворачиваясь на каблуках. — Ни один реставратор не сможет это восстановить.

— Не сказала бы, что являюсь ярым почитателем церкви, но, должна признать, выглядит все очень печально. Посмотри, скольких плит не хватает, — Эмбер указала на одну из стен. — Думаю, немалое количество местных хижин построены с использованием растащенных стройматериалов.

Снег неделями проникал сквозь трещины в стенах, укрывая белизной центральную часть помещения. Вероника провела ногой по почти стертой табличке на одной из погребальных ниш. Лишь тогда она обратила внимание на сотни еле слышимых звуков внутри церкви: от звона капель подтаявшего снега до возни грачей, выстроивших гнезда среди остроконечных арок. Вдруг ее внимание привлекло какое-то движение и, повернувшись на шум, она увидела крысу, прошмыгнувшую по какой-то темной лестнице. “Должно быть, там находится склеп, — догадалась девушка. — Наверняка жители использовали гробницы в качестве фундамента. Интересно, что подумали бы усопшие, если бы им сказали обо всем этом при жизни?”

— Взгляни на эту роспись, — вернул ее к реальности голос подруги. Эмбер показывала пальцем на уцелевшие своды. — Солнце, Луна, звезды…

— Ангелы, — продолжила Вероника. И правда: несмотря на заполонившую все поверхности копоть, все еще можно было различить чьи-то лики, выглядывающие из-за золотистых пятен, изображавших когда-то небесные тела. — Знаешь, мне всегда нравилась средневековая живопись. Она такая возвышенная и совсем не похожа на современную...

— Если ты скажешь подобное твоим коллегам с Монмартра, они тут же бросят твои вещи в коробку и выдворят вон из студии. “Как ты собираешься присоединиться к революции в искусстве, если не можешь отказаться от этого балласта?”

Эмбер удалось так точно спародировать интонацию, что Вероника рассмеялась.

— Ты права, именно так они и скажут. Почему они так стараются убедить меня вступить в ряды кубистов, если знают, что меня совсем не интересует это направление?

— Может, у них верный глаз, — пожала плечами Эмбер. — Наверное, они заметили, что у тебя есть для этого стержень, хоть ты сама и не подозреваешь об этом.

Вероника покачала головой. Лицо ее приобрело мрачное, почти подавленное выражение.

— Какая ирония… Два года назад я уехала из Оксфорда, чтобы обрести себя среди французской богемы. Я верила, что на Монмартре, наконец, найду понимание, смогу быть самой собой… — она пнула камешек, который покатился к отвалившейся голове какой-то статуи. — Но дело в том, что со своими приятелями из Бато-Лавуар я чувствую себя точно также, как и в Англии, где друзья дяди Александра смотрели на меня с осуждением за то, что не такой должна быть добропорядочная мисс. Для Оксфорда я слишком несдержанна, а для Парижа недостаточно революционна, — девушка разочарованно вздохнула. — С ума сойти можно.

— А почему бы тебе не быть просто Вероникой Куиллс? — спросила Эмбер, что заставило девушку отвести взгляд от каменной кладки. — Почему ты считаешь себя обязанной что-то кому-то доказывать, чтобы чувствовать себя счастливой?

Удивительно, но она никогда об этом не задумывалась. Вероника открыла рот чтобы ответить, но не нашла что сказать. Может потому, что все люди через это прошли. А, может потому, что она никогда не была особенной, а лишь одной из многих.

— Не понимаю, зачем ты покупаешь кисти, — продолжила Эмбер. — Ты так экспрессивна, что лучшие работы рисуешь выражением своего лица каждый раз, когда говоришь. — Вероника улыбнулась, услышав такие слова. — Если хочешь знать мое мнение, то я бы сказала, что ты теряешь время. Великие художники никогда не нуждались в правилах, писаных для остальных, они создавали свои собственные.

— Я никогда не смотрела на вещи с такой стороны, — признала Вероника, ощутив вдруг воодушевление. — Но, думаю, ты попала в самую точку: может, решение как раз и заключается в том, чтобы сделать что-то по-настоящему свое, когда вернусь в Париж, и тогда все посчитают меня настоящим бунтарем.

— Ну, наконец enfant terrible[1], — Эмбер перелезла через еще одну груду обломков и подошла ближе. — Я могу помочь тебе, если хочешь.

— Я была бы тебе очень благодарна. Ты действительно потрясающая модель, хоть и не…

Голос ее затих, когда Эмбер, не отрывая взгляд от лица подруги показавшийся той странным взгляд, протянула ладонь и провела Веронике по щеке. Видя Эмбер так близко, Вероника снова подумала о том, какие красные у нее губы, и что если бы она все еще рисовала в Бато-Лавуаре, то пришлось бы смешать для них новый цвет.

— Что ты…? — начала она, но слова оказались поглощены ртом Эмбер.

Сказать, что Вероника была удивлена, все равно, что не сказать ничего. Она была так изумлена, что не среагировала даже тогда, когда Эмбер подошла еще ближе, запустила пальцы в ее непокорную шевелюру и стала целовать с большим нетерпением.

— Эмбер, — едва дыша проговорила Вероника, — Эмб… — и вновь слова заглушили губы со вкусом странной смеси меда и табака, которые, как осознала девушка, оказались более искусными, чем любые другие, когда-либо целовавшие ее. Даже сам Лайнел, являющийся экспертом в подобных делах, не обладал таким мастерством. — Погоди… подожди минутку, — удалось, наконец, вымолвить Веронике, отстранив немного Эмбер. — Это не…

— Что, недостаточно революционно? — закончила за нее Эмбер, улыбаясь, что удивило Веронику еще больше. — Надо же, а я-то думала, что открою тебе целый мир. Думаю, нам стоит вернуться в гостиницу и …

— Нет, я не это имела в виду, — поспешно возразила Вероника. — Когда я говорила о твоей помощи, то вовсе не думала о… Я вовсе не из таких женщин, я никогда не…

— Я так и поняла. Да я рассветы видала бледнее, чем румянец на твоих щеках.

Ошеломленная Вероника приложила к щекам ладони и отвернулась, Эмбер же рассмеялась. Сердце билось так, что едва не превратило ребра в лохмотья. “Это от стыда, — убеждала она себя. — От чего же еще?”

— Послушай, мне жаль, что я создала у тебя неверное впечатление о себе, но, по-моему, мы видим наши отношения в разном ключе, — произнесла девушка, тряхнув головой. — Не буду отрицать, что в последнее время я очень сблизилась с тобой, но я всегда считала тебя чем-то вроде… родственной души, единомышленника…

— Именно так и я тебя вижу, — с еще большей непринужденностью ответила Эмбер. — Что ничуть не помешало мне провести последние дни умирая от желания сделать то, что я сделала.

— Но с чего ты вообще взяла, что я могу быть заинтересована в…? Я имею в виду, что такие вещи, наверное, заметны? Почему ты решила, что мне захочется чего-то такого?

— Именно потому, что ты сама мне недавно сказала: я способна читать твои мысли.

Шокированная еще больше Вероника даже не успела ничего сказать: до них вдруг донесся глухой шум приближающихся к церкви шагов. В любых других обстоятельствах подобный звук показался бы безобидным, но сейчас у нее буквально кровь застыла в жилах. Девушка увидела, что Эмбер тоже напряглась, но ограничилась лишь тем, что поднесла палец к сомкнутым губам, призывая к молчанию, и жестом поманила Веронику следовать за ней.

Проклиная себя за неосмотрительность, девушка бесшумно поспешила за подругой по крутым, уходящим вглубь помещения лестницам. Как она и предполагала, лестницы вели в склеп, куда едва проникали лучи солнца. В темноте невозможно было разглядеть что-либо, кроме каких-то бесформенных очертаний, Эмбер тянула ее за руку, увлекая за собой все дальше.

Постепенно шаги стихли. Девушки застыли на несколько секунд, спрятавшись за чем-то, похожим на статую, пока до них не донесся звук, приведший Веронику в ужас: визитеры начали карабкаться по груде обломков.

— Вот дерьмо, — произнесла Эмбер. Вероника заметила в ее руке отблеск металла и поняла, что та вытащила пистолет из внутреннего кармана. — Замри.

— Может, это просто парочка любопытных, — едва слышно сказала Вероника. — Карловы Вары переполнены туристами… Может, кому-то захотелось прогуляться по холмам и …

— Умолкни, — тем же тоном произнесла Эмбер. — Я уже не доверяю даже собственной тени.

Вероника послушалась. Сейчас, опираясь руками о плечи Эмбер, сжавшись в комок на покрытом пылью и паутиной полу, девушке трудно было представить, что несколько минут назад она трепетала от ощущения губ подруги. Глаза постепенно привыкали к темноте, и Вероника стала разглядывать покрытые каменными плитами стены склепа. Некоторые плиты превратились в обломки, и девушка с отвращением заметила, что сквозь дыры виднелись кости, завернутые в полуистлевшие саваны. Часть надгробных плит с готическими надписями были свалены в самом темном углу, скорее всего, грабителями.

Послышался новый звук, перепугавший девушек до полусмерти: шаги, на этот раз внутри церкви, расходящихся в разных направлениях и сопровождаемых едва слышным шепотом.

— Вставай, — произнесла Эмбер, дернув спутницу за руку, и повела ее в тот самый угол, где лежали плиты. — Я только что заметила проход в той стене, за надгробиями. Если постараемся не шуметь, то сможем спрятаться с другой стороны.

— Тут есть еще одна комната? — удивилась Вероника, послушно помогая сдвинуть плиту, которая, будучи полуразрушенной, оказалась не очень тяжелой. К счастью, Эмбер оказалась права — за плитами оказалось свободное пространство. — Думаешь, они ничего не заметят, если спустятся сюда?

— Остается надеяться, что нет. Молись богу, если еще помнишь, как это делается, ибо мне показалось, что говорят визитеры по-венгерски.

Они оставили обломки убранной плиты рядом со статуей, за которой перед этим прятались, и Эмбер словно змея проскользнула в открытый ими проход. Он оказался таким узким, что пришлось протискиваться, но уже через несколько секунд девушки очутились по другую сторону. В новом склепе также было огромное количество обломков плит и подруги прикрыли ими проход. Теперь помещение освещалось лишь едва проникающим в щели светом.

Девушки спрятались как раз вовремя: пара ног, исследовавшая церковь, уже поднималась по лестнице, как вдруг остановилась на верхней ступеньке. Прикрыв глаза, Вероника затаила дыхание и сжалась в комок за спиной Эмбер.

Через пару мгновений, показавшихся вечностью, громкий голос что-то сказал своим спутникам, те ответили, и, наконец, все ушли. Веронике пришлось изо всех сил постараться, чтобы удержать возглас облегчения.

— Они уходят… Поверить не могу: я и правда думала, что мы пропали.

— Этого не случится, пока это, — Эмбер подняла пистолет, — не опустеет окончательно и пока я не забуду джиу-джитсу. В любом случае, может ты и права и это были всего лишь туристы. Тем не менее, хорошо, что мы спрятались, чтобы избежать…

Она не договорила. Вероника ткнула ее в плечо и, повернувшись в сторону подруги, Эмбер увидела, что та стоит, осматривая помещение широко распахнутыми глазами. Удивленная Эмбер не сразу поняла, что случилось. В этой части склепа захоронения были сделаны не просто в нишах: вереница усыпальниц оказалась такой длинной, что не было видно, где же она заканчивается. Более того, надгробия были украшены дворянскими гербами, а каменные эффигии[2] выглядели так, словно были готовы в любой момент подняться и отправиться в бой.

— Этот склеп принадлежит не церкви, Эмбер, — прошептала Вероника. — И похоронены тут не монахи, а Шварценберги. И, кажется, находимся мы в их замке.



———————

[1] Enfant terrible (иногда это крылатое выражение встречается в русской транслитерации — анфамн теримбль или анфамн терримбль) — несносный (избалованный, капризный, озорной, непоседливый) ребёнок, происходит от французского выражения, появившегося в XIX веке, которое буквально означает «ужасный ребёнок». В научных изданиях Enfant terrible классифицируется как пример фразеологизма-варваризма — устойчивого оборота, попавшего в русский язык из различных западноевропейских языков без перевода.

[2] Эффимгия (от лат. effigies), или скульптумрное надгромбие — скульптурное изображение умершего, выполненное из камня или дерева. Выполнялось в лежащем, коленопреклонённом или стоящем виде. Скульптурные надгробия также могут иметь форму бюста. Очень часто фигуры изображаются со скрещенными руками или соединёнными в молитве ладонями. Эффигией также называли куклу усопшего, которая использовалась в ритуальных целях.





Глава 17




Отделаться от сэра Тристана оказалось непростой задачей, но закаленной многочисленными шпионскими миссиями Теодоре удалось улучить нужный момент. Воздав должное сервированному хозяйкой гостиницы рагу, девушка пару часов подождала остальных в своей комнате, затем начала бродить туда-сюда под внимательным взглядом молодого человека и жаловаться на небольшую головную боль, что наконец вынудило-таки шотландца неохотно оставить ее в покое. Убедившись, что сэр Тристан находится в гостиной, Теодора открыла окно и, с трудом придерживая тяжелые, отделанные черным кружевом юбки, которые она протащила по всему склону Три Креста, выбралась на карниз. К счастью, комната находилась на первом этаже, да и опыт с водосточной трубой, приобретенный на пару с Лайнелом, не прошел даром. Полминуты спустя, девушка уже быстро шла по городу, направляясь туда, куда собиралась попасть с момента приземления аэростата: к скромному жилищу на улице Сладкова, на той стороне Карловых Вар, где, как она была уверена, никто ее сейчас не ждал.

Солнце уже стояло высоко и толстый слой льда, сковавший реку Темплу, на котором резвились дети, сверкал так, что глазам было больно. Теодора проверила, насколько хорошо укрывает ее вуаль, прежде чем выйти к переполненной в этот час людьми набережную. Она без труда прокладывала себе путь сквозь толпу, ибо никто не смел беспокоить вдову в глубоком трауре. Такое отношение очень порадовало девушку, так как вокруг оказалось слишком много знакомых лиц, которые непременно узнали бы ее без маскировки.

“В сопровождении Константина все было бы совсем иначе,” — подумала Теодора, остановившись у одного из музыкальных киосков: она заметила пару герцогинь, которым была представлена в прошлом году в Грандотеле Пупп, и решила держаться от них подальше. — Сейчас бы мы были бы мужем и женой, а все эти люди припадали бы к нашим ногам в ожидании приглашения во дворец по случаю окончания сезона”. Она продолжила свой путь, низко опустив голову — пришлось пройти мимо джентльмена с пышными усами, который когда-то приглашал ее на танец. “Как же так случилось, что теперь все это кажется мне ярмаркой тщеславия?”

Мысль показалась столь неожиданной, что девушка вновь остановилась на мгновение, но затем заставила себя двигаться дальше мимо столпившихся у ледяной дорожки туристов. В памяти вспыхнуло еще одно воспоминание: ей 12 лет и Жено, мажордом, учит ее кататься на коньках, подаренных Константином, которому в ту пору было всего пять лет, но при этом он обладал разумом взрослого. В тот день играли квартет Дворжака[1], вокруг царило прекрасное настроение по случаю Кануна Рождества, пошел снег, и Теодора с Жено столько смеялись, лежа на изрезанном коньками льду, что у них чуть ребра не разболелись. Девушка многое бы отдала, чтобы повернуть время вспять и предупредить ту Теодору, что она выбрала не тех и казавшиеся тогда хорошими оказались плохими. Что Константин никогда не оценит ее преданности, а сама Теодора причинит много зла людям, ради слепого выполнения его приказов. “Если бы за каждое, разбитое мною по твоей прихоти, сердце, давали монету, я бы стала самой богатой женщиной в Карловых Варах. Вот только не все сердца одинаковы. Не все могут излечиться. Самые дорогие — не могут”.

Теодора добралась до роскошной колоннады, обрамлявшей пять термальных фонтанов, где, казалось, никого не было. Девушка пошла сквозь мраморный лес, вытирая глаза под густой вуалью, удивляясь, что все еще была способна плакать. К тому же, по сравнению с проблемами лорда Сильверстоуна, у нее не было никакого права жаловаться на трудности, которые она сама же себе и создала.

“Может, это наказание, которое я заслужила. Иметь на расстоянии протянутой руки то, что желала больше всего на свете и потерять навсегда, ошибившись в своих приоритетах”. Вдруг Теодора услышала, что кто-то зовет ее, но не как Элизабет Маргарет Стирлинг, а по настоящему имени. У нее чуть сердце не остановилось, но, обернувшись, девушка, со смесью облегчения и разочарования, узнала сэра Тристана.

— Иначе и быть не могло, — смирилась с неизбежным Теодора. — С моей стороны было бы бесполезно просить вас не стучать мне в дверь, дабы убедиться, что меня не похитили через окно.

— Я обещал полковнику позаботиться о вас, и, даже если мне придется превратиться в вашу тень, я выполню свое обещание, — сухо ответил молодой человек. При этом он так явно был рад обнаружить ее в целости и сохранности, что Теодора почувствовала укол совести. — Не понимаю, зачем вам так рисковать, почему вы вышли на улицу в одиночку?

— Я уже объяснила в Париже: есть дела, требующие немедленного разрешения, — девушка снова тронулась в путь через колоннаду, мужчина последовал за ней. — Слишком долго рассказывать…

— Вам не кажется, что, отбросив, наконец, излишнюю скрытность и недосказанность, мы покончим со всем гораздо быстрее?

Теодора не ответила. Где-то там, на другом берегу Теплы, отели начали зажигать фонари, отражавшиеся на льду лужицами жидкого золота. Оставив позади один из фонтанов, крошечная струйка которого сочилась на мраморный поддон, Теодора произнесла:

— Вам ни к чему сопровождать меня. Жаль, что вынуждена показать себя неблагодарной, но я не намерена давать объяснения моим действиям.

— Если не желаете подвергаться допросу, можем идти молча, — пожав плечами ответил сэр Тристан. — Я уже давно понял, что вы словно переполненный секретами сфинкс. Я и не собираюсь раскрывать их все, а лишь хочу защитить вас.

Произнес он это столь искренне и смиренно, что Теодора почувствовала, как по щекам разливается румянец. “Вот видишь? Даже теперь ты не способна хорошо обращаться с людьми”.

— Простите меня, — тихо ответила девушка, тронув мужчину за плечо. Сэр Тристан удивленно взглянул на нее. — Не обращайте внимания: последние события совершенно выбили меня из колеи, и я уже не в состоянии отличить, где друг, а где враг. После всего, что натворил Константин, мне трудно поверить, что кто-то по-настоящему беспокоится обо мне.

— Что ж, вам достаточно лишь оглядеться по сторонам. Вы удивитесь, насколько вы дороги для некоторых из нас. Настолько, чтобы рисковать всем ради вас.

Теодоре понадобилось несколько мгновений, чтобы проникнуть в глубокий смысл его слов, а поняв, девушка остановилась и медленно подняла глаза на молодого человека. “Не думает же он о...”

— Думаю, нам лучше… лучше поторопиться. Если вы действительно собираетесь идти со мной, давайте постараемся сделать все побыстрее, прежде чем остальные…





— Постойте, — прошептал сэр Тристан, что окончательно подтвердило ее худшие опасения. Он взял ее за руку и увлек в самый отдаленный уголок колоннады, где никто не мог их увидеть. — Я давно хочу с вами поговорить. Сегодня я сотни раз пытался это сделать, но вы так нервничали, что не мог выбрать подходящего момента.

— Я более, чем уверена, что и сейчас он не очень подходящий, — сказала Теодора, внимательно наблюдая за множеством людей, проходивших мимо здания. — Если вы, конечно, не о погоде собираетесь говорить, то вряд ли будет целесообразно…

Голос ее затих, когда, не сводя с Теодоры глаз и не выпуская ее руку, сэр Тристан опустился на колено прямо на каменном полу.

— А, — удалось вымолвить Теодоре, — вижу, что метеорология вас не очень интересует.

— Вы не можете заставить меня и дальше сдерживать чувства, — прошептал шотландец, орошая поцелуями пальцы девушки. — Вы знаете, что я влюблен в вас с тех пор, как впервые увидел. Я почти заставил себя вас забыть, принять, что вы принадлежите другому, но увидев вновь…, — он покачал головой. — Думаю, это второй шанс, который судьба подарила нам обоим, Теодора. Я могу стать хорошим мужем, если вы позволите мне попытаться. Уверен, что сделаю вас счастливой.

— А я знаю, что найдутся тысячи девушек, готовых полжизни отдать, чтобы быть рядом с таким, как вы. — Теодора потянула его за руку, чтобы поднять на ноги, но мужчина остался стоять на коленях. — Ради всего святого, не усложняйте ситуацию еще больше…

— Полагаю, вас трудно чем-либо удивить. Должно быть, Вы получили дюжины предложений руки и сердца. — “Сто шесть”, подумала Теодора, но вслух ничего не сказала. — Я люблю вас и готов защищать ценой своей жизни. Когда все закончится, мне бы хотелось, чтобы мой дом стал вашим. Все, что у меня есть, все, что я есть …

— Хотите напомнить мне как прекрасен ваш замок в Эдинбурге и как было бы здорово наполнить его коридоры полдюжиной детишек? — она изобразила улыбку. — Вам нет необходимости убеждать меня в том, что являетесь прекрасной партией. Я прекрасно это знаю. Но поверьте, худшее из того, что я могла бы вам сделать, это сказать “Да”.

Сэр Тристан был так ошарашен, что Теодора решила объясниться. На этот раз ей удалось поднять его с колен.

— Как раз перед вашим появлением я размышляла о том, какой эгоисткой я была всю свою жизнь. Я не хочу и дальше совершать плохие поступки, сэр Тристан. Может, чуть раньше, услышав ваше предложение, я сочла бы его наилучшим выходом из своего положения. Но я не думаю, что такой человек как вы заслуживает подобного отношения.

— Если это вопрос времени, я готов ждать сколько угодно.

— Боюсь, дело не в этом. Мое решение останется неизменным и через месяц, и через год. — Сэр Тристан по-прежнему ничего не понимал, поэтому Теодора тихо добавила: — Я не могу вам ответить взаимностью, потому что люблю другого. Я полагала, вы это заметили.

Последовало продолжительное молчание. Столь глубокое, что бульканье фонтанов показалось почти оглушительным. Сэр Тристан открыл рот, но лишь с большим трудом смог облечь в слова свои мысли.

— Леннокс, — произнес он, наконец. — Я подозревал это, но увидев, как он обращался с вами в особняке, решил, что вы теперь и словом с ним не обмолвитесь. Ни один мужчина не смеет так разговаривать с дамой!

— Что ж, — вздохнула Теодора. — Боюсь, у него есть все причины для ярости. Мы как раз поссорились перед тем, как полковник нас нашел, и между нами осталось много невыясненных моментов. Четыре года назад, — продолжила она, отбрасывая вуаль назад, — я причинила ему сильнейшую боль. Я бросила его в Новом Орлеане после того, как он сказал, что любит меня и готов на все, ради того, чтобы быть рядом со мной. Знаю, что он никогда не испытывал ничего подобного и признаться в этом стоило огромных усилий с его стороны.

— Если ваши чувства были взаимны, почему же вы ушли с патроном? — спросил сэр Тристан, нахмурив брови. — Потому, что он мог предложить вам лучшую жизнь, чем Леннокс?

— Думаю, именно так он и думает, — Теодора устало провела рукой по глазам. — Но дело в том, что той ночью мы узнали, что Константин расправился с невинными людьми только ради того, чтобы мы поверили в историю с кораблем-призраком. Если он был способен на такое, как я могла надеяться, что он не будет мстить Лайнелу?

— Так вот в чем была причина? — удивился сэр Тристан. — Вы не хотели, чтобы Драгомираски узнал, что ваше сердце принадлежит другому?

— Да, я заставила и Лайнела поверить в это. Все эти годы он ненавидел меня, не зная, что остается жив только потому, что я отдала себя в обмен на него. Когда мы встретились в Оксфорде, и я хотела рассказать правду, то поняла, что он никогда мне не поверит. Я причинила ему столько боли, что он не смеет верить мне, и самое худшее, что я прекрасно понимаю почему.

— Поэтому вы решили отказаться от Леннокса, чтобы больше не причинять ему боли? — помолчав немного, сэр Тристан добавил: — Какая огромная и глупая любовь, и как не подходит она вам, Теодора. Думаю, не родился еще достойный вас мужчина.

— Да, именно так я и сделала, — грустно улыбнулась девушка. — Но, к счастью для него, он никогда не узнает о том, что я вам сейчас рассказала. Так будет лучше, я и так создала ему много проблем. — Она приподнялась на цыпочки и поцеловала сэра Тристана в щеку. — Очень скоро появится женщина, которая сделает вас счастливым. И когда это произойдет, вы порадуетесь, что я вам отказала.

— Очень в этом сомневаюсь, — просто ответил мужчина. Хоть воспитание и не позволяло ему открыто демонстрировать свои эмоции, Теодора без труда прочла на его лице крушение надежд после осознания того, что он потерял девушку навсегда. — Вы все еще хотите, чтобы я пошел с вами?

— Уверяю вас, в этом нет необходимости. Никто не узнает меня в этой одежде, а к вечеру я вернусь в гостиницу. Благодарю за предложение мне помочь.

— Всегда к вашим услугам, — ответил сэр Тристан. Выдержав короткую, но неловкую паузу, он вновь взял руку девушки, поднес ее к губам в последний раз, развернулся и ушел.

В его походке чувствовались благородство и уверенность даже после того, как его сердце разбилось на осколки. Теодоре даже стало жаль, что она не могла любить его. Тем не менее, она чувствовала полное согласие с самой собой, убежденная в правильности своего поступка. “Кто знает, может, для него еще не слишком поздно вернуть Изабель,” — подумала она, делая шаг назад и глядя как светлые кудри сэра Тристана растворяются в толпе. — “Конечно, она все еще сердится на него за разрыв помолвки, но...”

Вдруг Теодора натолкнулась на что-то спиной. Она была так погружена в свои мысли, что не сразу поняла, что это вовсе не колонна.

— Что…? — начала было она, но вдруг встретилась лицом к лицу с Лайнелом и почти оцепенела от ужаса. — Но что… что ты тут… какого черта ты тут делаешь?

— Тоже самое, что и сэр Тристан: беспокоюсь о тебе, — ответил он, улыбаясь. — Возвращаясь в гостиницу, я увидел, как ты сбежала через окно. Правда, следовать за тобой оказалось не так легко.

— Ты… ты все это время был поблизости? — И когда Лайнел заухмылялся еще сильнее, Теодора вскрикнула, закрыв лицо руками. — Да как ты посмел? Разве я недостаточно над тобой насмехалась?

Ее недовольство возросло еще больше, когда Лайнел рассмеялся. Он протянул руку, чтобы поймать Теодору, но она отступила прежде, чем он успел к ней прикоснуться.

— Не приближайся ко мне! Как ты можешь быть таким мерзавцем? Как ты можешь вести себя как ни в чем не бывало… смеясь мне в лицо, глядя мне в глаза, словно…? — Не в силах держать себя в руках, она сильно ударила его в грудь. — Может, тебе это и смешно, но я не собираюсь позволить тебе и дальше смеяться надо мной! Если ты хочешь, чтобы я пала еще ниже, можешь рассказать всему свету как жалко я сейчас выгляжу!

Взбешенная, девушка продолжала осыпать Лайнела ударами, пока тот не сгреб ее в объятия, лишив возможности двигаться. Теодора чуть не плакала от ярости, стараясь вывернуться, а когда попыталась заговорить вновь, его губы слегка прикоснулись к ней, почти лишив дыхания. Крик протеста замер в ее груди. Несколько мгновений она была не в состоянии реагировать даже тогда, когда ощутила во рту вкус слез, причем не было уверенности, что слезы эти принадлежали только ей. Немного погодя, ошеломленная Теодора, вытаращив глаза, смотрела на Лайнела, который остановился и стоял, прижавшись к ней и прерывисто дыша. На этот раз Теодора обхватила руками его голову и притянула к себе, покрывая поцелуями. Сейчас, в полной безопасности его объятий она поняла, что главный фарс ее жизни окончен. Мисс Стирлинг умерла и Теодоре больше никогда не придется ее воскрешать.



——————————



[1] Антонимн Двьржак (чеш. Antonнn Leopold Dvoшбk (инф.); 8 сентября 1841 года — 1 мая 1904 года) — чешский композитор, представитель романтизма. В его произведениях широко используются мотивы и элементы народной музыки Моравии и Богемии. Вместе с Б. Сметаной является создателем чешской национальной музыкальной школы. К числу наиболее известных работ Дворжака относятся Симфония № 9 «Из Нового света» (написанная в США), опера «Русалка», Концерт для виолончели с оркестром, «Американский» струнный квартет, Реквием, Stabat Mater и «Славянские танцы».





Глава 18




Ветер, пронизывающий улицу Шейнерова, оказался таким холодным, что Александр едва мог согнуть пальцы, когда вернулся в гостиницу. Дрожа, словно осенний лист, он вошел в маленькую гостиную, в которой совсем недавно находился сэр Тристан, и устроился в кресле поближе к камину, протягивая руки к огню, пытаясь поскорее согреться. “Мы были слишком оптимистичны, договариваясь собраться вновь к ужину, — подумал он, взглянув на висевшие над очагом деревянные часы с резными фигурками. — Разве можно раскрыть замыслы князя всего за один день?”

Профессор голову сломал, размышляя о нем и Хлое, пока бродил по городу, но, похоже, единственное, что им оставалось, так это набраться терпения. На одном из столиков лежали газеты, и профессор решил их просмотреть, хоть они и были на чешском. Похоже, новость о смерти Константина Драгомираски по-прежнему давала много повод для разговоров: в номере “Лидове новины”[1] Александр обнаружил имя князя на первой полосе, хоть и не понял о чем шла речь.

“Дневник Брно”[1] также опубликовал статью о князе, присовокупив фото Теодоры, которое заставило болезненно сжаться сердце профессора: подтвердились опасения о том, что по всей Европе девушку считают убийцей. Поколебавшись немного, Александр вырвал соответствующую страницу, скомкал ее и бросил в камин. Положение девушки, которую он по-прежнему считал почти подругой, и так было слишком тяжелым, чтобы подвергать ее еще большему унижению.

Голова тяжелела с каждой минутой так, что мужчине пришлось подпереть ее руками и ненадолго прикрыть глаза. Две ночи, проведенные на борту Короля-Солнце обернулись настоящей катастрофой, особенно для него: ему снились такие кошмары, что только чудом никто этого не заметил. Он снова оказался в подвале Кодуэллс Касла вместе с женой и дочерью, рассказывая им про новый спинтарископ, в то время как пальцы его касались переключателя созданной машины. Именно так, как он и рассказывал Августу: до нажатия кнопки, спровоцировавшей унесший жизни Беатрис и Роксаны взрыв, остается лишь одно мгновение. Александр словно со стороны видит самого себя, протягивающего руку к этой кнопке, и ему кажется, что он мог бы предотвратить трагедию, но при этом четко осознает, что это сон и ничего нельзя изменить...

— Nechceљ nмco teplйho? (Не желаете ли чего-нибудь горячего? — чеш.) — вдруг услышал он. К нему подошла улыбающаяся хозяйка гостиницы, обхватившая себя руками, словно от холода. — Кофе?

— Да, будьте любезны, — благодарно ответил Александр. Старушка ушла к стойке и вскоре вернулась с дымящейся чашкой. Возможно, благодаря добавленному ликёру, профессор вскоре почувствовал, как по всему телу постепенно распространилось тепло, а разум прояснился. “Август был прав, сказав, что история Оливера и Эйлиш слишком на меня подействовала”, подумал он, уставившись на запотевшие окна гостиной, за которыми силуэты проходивших мимо людей казались призрачными. На самом деле, именно так он и существовал вот уже почти целое десятилетие: ничего вокруг, лишь тени.

Глупо было заниматься самобичеванием, истязая себя день за днем из-за того, что невозможно изменить. “Беатрис сочла бы это потерей времени. Она всегда была практичнее меня”. Немного успокоившись, Александр поднес к губам чашку, но чуть ее не опрокинул: дверь гостиницы распахнулась так резко, что принявшаяся было вязать хозяйка вскрикнула от неожиданности.

— Дядюшка! — это оказалась Вероника, вбежавшая с разрумянившимися щеками. Она явно запыхалась, как и Эмбер. — Наконец мы тебя нашли… Я боялась, что ты с остальными и мы уже не знали где вас искать…

— Случилось что-то серьезное? — поинтересовался сбитый с толку профессор. — Где вы были?

— В… в церкви, которая находится у замка, на холме Три Креста…, которая почти разрушена пожаром. — Вероника рухнула в кресло рядом с Александром. Подол юбки оказался совершенно изодран: девушка явно бежала со всех ног. — Помнишь, что рассказывал сэр Тристан пару часов назад? Что все тамошние постройки могли принадлежать Шварценбергам?

— А затем Драгомираски, — кивнул Александр, все еще не понимая к чему ведет племянница. — Неужели вы нашли в этих руинах следы, указывающие на князя?

— Да, но не на того, кто следует за нами по пятам, а на его предков, — ответила Эмбер. — Принадлежащая церкви усыпальница разрушена, но там до сих пор сохранились захоронения, которые принадлежат явно не монахам, а благородным господам. Часть склепа соединена с замком, правда, мы пока не знаем можно ли туда попасть — везде полно обломков.

Александр чуть не выронил чашку от удивления. Слегка успокоившаяся Вероника, перегнувшись через подлокотники, рассказала, что они обнаружили во втором подземном зале, скрываясь от чужаков, которые, возможно, не имели никакого отношения к Константину Драгомираски. Профессор был впечатлен.

— Думаешь, именно так князь попадает в замок?

— Трудно сказать, — ответила Вероника, скрестив руки на груди. — Есть вероятность, что он просто нанял парочку местных присматривать за руинами время от времени. Мы обнаружили проход совершенно случайно. Может, туда веками никто не заглядывал, а мы тут уже напридумывали. Но, в любом случае, надо там осмотреться.

— Да, разумеется, — согласился Александр, ставя чашку на стол рядом с газетами. — Каждая минута на счету. Чем раньше мы все выясним, тем лучше.

— Разве не лучше будет дождаться остальных? — удивилась Вероника.

— Чтобы Оливер преисполнился надежд и затем обнаружил, что в замок проникнуть невозможно, и мы по-прежнему не знаем, как найти Хлою? Нет, по-моему, это будет слишком жестоко. Он и так слишком сейчас нервничает.

— Думаю, мы могли бы успеть сходить туда до ужина, — предложила Эмбер. — Мы не так уж и далеко оттуда и вполне успеем там оглядеться.

— Уверен, что наша хозяйка сможет одолжить нам небольшую лампу, — произнес, поднимаясь на ноги, профессор. — Было бы безумием блуждать по этим переходам в тем…

Его прервал грохот распахнувшейся входной двери, напустившей в помещение холодного воздуха. Александр, Вероника и Эмбер повернулись на звук и увидели Лайнела с Теодорой. “Что, черт возьми, на этот раз?” — подумал, забеспокоившись, профессор. Он сделал было шаг в направлении вновь прибывших, но тут Лайнел, взяв у изумленной хозяйки ключ от комнаты, схватил Теодору за руку и потащил к лестнице. Там он взвалил ее на плечо и понес наверх, а девушка смеялась, волоча вуаль по ступеням.

— Потрясающе… Притворюсь, будто я не видела того, что, как мне кажется, я только что видела, — произнесла Вероника, нарушив воцарившееся молчание. Она повернулась к своему дяде: — Думаю, нам следует отправиться в путь. Это примирение обещает быть триумфальным.

— Бедный Тристан, — прокомментировала Эмбер, выходя на улицу. — Боюсь, у него не было ни единого шанса.

На улице было так холодно, что им пришлось повыше поднять воротники пальто и лишь потом отправиться в путь — впереди Эмбер, а за ней Куиллсы. За последние пару часов температура сильно упала и часть снежного покрова затянуло коркой льда, поэтому путникам пришлось взбираться на холм держась за руки, чтобы не поскользнуться, лавируя меж бледных, словно призраки, деревьев. В небе висела заледеневшая луна, отбрасывающая серебристый свет на склон, где местами виднелись огоньки окон хижин.

Наконец, из темноты проступили очертания полуразрушенной церкви, и троица осторожно перелезла через груду обломков при входе и оказалась внутри помещения. Судя по всему, здесь по-прежнему никого не было.

— Даже грачи улетели, — произнесла Вероника, оглядываясь вокруг с плохо скрываемым нетерпением. Она указала на лестницы в глубине. — Спуск в склеп там. Уходя, мы попытались замаскировать обломками каменных плит проход в секцию, где находятся захоронения Шварценбергов.

— Отлично придумано, — прошептал Александр. После пары безуспешных попыток ему удалось зажечь лампу, осветив оставленные пожаром разрушения. — Смотрите куда наступаете: эти ступени выглядят ненадежными.

Один за другим они осторожно спустились, держась за стены. Упомянутые Вероникой каменные плиты, покрытые готическими письменами, стояли там, где их оставили девушки, прикрывая трещину, различимую лишь с очень близкого расстояния. Исследователям удалось бесшумно отодвинуть их и оставить в первом зале среди других обломков прежде, чем проникнуть в соседнее помещение. Александр онемел от изумления, увидев замысловатое убранство зала и огромных усыпальниц, в которых могло бы поместиться до трех человек одновременно.

— Святый Боже! Это… это же невероятное открытие! — Он поднял лампу повыше, чтобы убедиться, что здесь никого нет. Зал оказался таким большим, что темнота не позволяла разглядеть, где же он заканчивается. — Поверить не могу, что до сих пор ни одному археологу не пришло в голову исследовать окрестности замка! Знал бы Лайнел!

— Не волнуйся, сейчас он чрезвычайно занят исследованием кое-чего другого, — буркнула его племянница, снимая с волос прилипшую паутину. — Может, начнем наконец?

— Будет лучше, если вы подождете меня здесь, — произнес профессор, и девушки непонимающе посмотрели на него. — Мы не знаем, что ждет нас впереди, так что нет смысла подвергаться ненужному риску всем вместе.

— Да, что ты такое говоришь? — возмутилась Вероника. Ее голос создал столько эхо, что Александр поспешил прикрыть ей рот рукой. — Теперь ты, значит, решил изобразить из себя героя, — продолжила она, отстраняя его ладонь, — и оставить нас тут, сгорая от нетерпения?

— Не преувеличивай: моргнуть не успеете, как я вернусь. Мне будет спокойнее, зная, что вы здесь и позовете на помощь в случае необходимости.

Вероника недовольно посмотрела на него, но не нашлась, что ответить даже тогда, когда дядюшка поцеловал ее в лоб и перехватил поудобнее лампу.

— Постойте, профессор, — вдруг окликнула его Эмбер, и Александр остановился. Он с удивлением смотрел как девушка вынимает из-за пазухи твидового пиджака пистолет. — Мы не знаем, заметил ли кто в этих переходах наше появление, — она протянула Александру оружие. — Лучше вам быть готовым ко всему.

Профессор нерешительно посмотрел на нее, но, в конце концов, отрицательно покачал головой.

— Я бы предпочел, чтобы именно у вас было больше возможности себя защитить. Позаботьтесь о моей племяннице в мое отсутствие, мисс Кернс. Пообещайте, что не оставите ее ни на минуту.

— С превеликим удовольствием, — заверила его Эмбер.

Александр был озадачен, даже в полумраке заметив, как покраснела Вероника, но для расспросов времени уже не было. Кивнув на прощание, он осторожно двинулся вперед по пыльному помещению, казавшемуся бесконечным. Девушки смотрели как он идет между двумя вереницами захоронений в окружении светового пятна, которое время от времени пересекали привлеченные светом крысы. Александру всегда были противны эти создания, но сейчас он больше был озабочен происходящим вокруг.





Приподняв лампу повыше, профессор обнаружил, что во втором зале усыпальниц разрушений было намного меньше. По всей видимости, местные сюда не добрались, во всяком случае, могилы казались нетронутыми, украшения были на своих местах. Повсюду было столько плотной, пыльной паутины, что время от времени Александру приходилось расчищать себе дорогу, убирая ее руками. “Возможно, мисс Кернс права и Драгомираски здесь не бывает”, — подумал он, рассматривая каменные эффигии по обе стороны: дамы с четками в руках, рыцари, одной рукой опирающиеся на рукоять меча, а другой держащие огромные, почти полностью укрывающие их щиты. — Странно осознавать, что здесь, в самом сердце холма, под снегами и пожарами, покоятся Шварценберги, не ведая, что происходит во внешнем мире”. Наконец, спустя, как ему показалось, целую вечность, свет лампы озарил выточенную из камня арку и уходящий в темноту лестничный пролет. Здесь вековой слой оказался таким толстым, что, начав подниматься по лестнице, Александр почувствовал, как ноги его утопают в грязи.

Ступеньки были истоптаны тысячами ног тех, кто их когда-то выточил, а стены вокруг винтовой лестницы оказались покрытыми паутиной, как и в склепе. Услышав, как под ногой хрустнула каменная плита, профессор затаил дыхание и тут заметил нечто, заставившее его остановиться. Прямо над его головой, на последнем изгибе лестницы появился еле заметный свет.

У Александра внутри все оборвалось, он поспешил прижаться к стене, но ничего не услышал. Ни звука шагов, ни голосов, ничего, кроме писка, снующих по склепам крыс. “Но ведь свет не зажегся сам по себе. В замке, должно быть, кто-то есть, если я действительно нахожусь в нем.” Он задумался было, не вернуться ли к Веронике и Эмбер, но он слишком далеко зашел, чтобы поворачивать назад. Нервно сглотнув, профессор возобновил свой путь, не сводя взор с желтоватого отблеска, который становился все ярче, по мере приближения к помещению, к которому привела лестница.

Он увидел, что оказался в часовне, очень похожей на церковь на холме, только поменьше и с более грубой отделкой. На расположенном по левую руку алтаре пылали два канделябра, отбрасывающие на стены танцующие тени. Рядом с проемом, через который только что вошел Александр, в крестильной купели поблескивала золотистыми отсветами вода. “Здесь только что кто-то был,” — подумал он и сделал шаг вперед, разглядывая висящие на стенах большие штандарты: два с серебристыми жезлами на голубом фоне и два с серебристой же башней на черной горе. “Наверное, это принадлежало Шварценбергам,” — подумал Александр, осторожно дотрагиваясь до ближайшего штандарта, и вдруг заметил, что в часовне он не один.

У профессора чуть сердце не остановилось, когда он узнал Константина Драгомираски. Князь стоял у алтаря, сомкнув руки за спиной, и пристально смотрел на большое деревянное распятие. Александр не сразу заметил князя, так как шелк его хубона[2] сливался с отблесками серебряных узоров престола[3].

Александр отступил назад, в ужасе размышляя о том, как ему выбраться отсюда живым. Почему он не послушался совета Вероники дождаться наступления ночи?

— Вы пунктуальны как летняя пора, — сказал Константин. — Должен признать, что эти мгновения показались мне вечностью.

Обернувшись, профессор с изумлением обнаружил, что улыбающийся князь обращался не к нему: в часовню только что вошел кто-то еще. Девушка лет пятнадцати, тоже с улыбкой на устах, приближалась к алтарю, волоча за собой шлейф очень старинного, искусно расшитого платья.

Вид необычных одеяний обоих персонажей навел Александра на странную мысль: “Ничто из видимого мной не может быть настоящим. Все происходит не сейчас, а в далеком прошлом”. Он еще раз взглянул на князя и понял, что это не Константин, а его предок, о котором рассказывал сэр Тристан: Адоржан Драгомираски. Изумление его возросло еще больше, когда князь прошел мимо него к девушке, встал на колени и поцеловал ей руку. “Никто не замечает моего присутствия!” — понял ошарашенный профессор.

— Либуше фон Шварценберг, — промолвил Адоржан, поднимая взор на девушку. — Я бы солгал, сказав, что последние несколько часов не был лишен покоя, думая о нашей встрече, и я счастлив, что мы, наконец, встретились без свидетелей.

— Я полностью с вами согласна, — улыбнулась девушка. — Именно поэтому я осмелилась назначить встречу здесь, наедине, хоть мое поведение могло показаться вам неподобающим.

— Принимая во внимание, что через несколько дней мы соединим наши тела и души, не думаю, что нам стоит беспокоится о подобной чепухе, — князь окинул ее долгим взглядом и добавил: — В реальности вы еще прекраснее, чем на присланном мне портрете, для которого вы позировали с флёрдоранжем[4] в волосах. Мне следовало бы создать новый язык, дабы достойно описать небесное видение, представшее сейчас предо мной.

Покрасневшая от смущения девушка рассмеялась. Чудесные каштановые волосы, скрепленные отделанным золотыми нитями гребнем, затрепетали.

— Вы велеречивы, словно поэт, мой господин. Интересно, что никто из тех, кого я о вас расспрашивала, не говорили, что вы так искусно обращаетесь со словами.

— Вы... расспрашивали обо мне? — похоже, это обеспокоило князя, которого Либуше заставила подняться на ноги. — Что именно вам обо мне говорили?

— Глядя на выражение вашего лица, можно подумать, вам есть, что скрывать, — вновь рассмеялась девушка. — Что странного в том, что девушка хочет побольше узнать о своем нареченном?

— Вы неверно поняли меня, — поспешил возразить Адоржан. — Я лишь имел в виду, что не совсем уверен в том, что вы услышали именно то, что хотели бы услышать, особенно если говорили обо мне с моим отцом, которого всегда интересовали только охота, турниры и война. Мне служит утешением, что не я являюсь его наследником, а мой старший брат Маркуш.

— И для меня — это тоже утешение, если это правда, что ваши наставники считают вас ученым человеком, знающим и науку Евклида, и философию Платона, и даже название каждой звезды на нашем небосклоне. — Даже на расстоянии Александр видел блеск ее глаз. — Я слышала, что вы способны извлекать тайны из недр земли, а когда-нибудь заставите и небеса раскрыть свои секреты. Скажите, разве могла такая как я не полюбить вас, даже не зная лично.

— Вы… Вы оставили меня без слов, — еле выговорил, сбитый с толку молодой человек. — Вы представить себе не можете, что бы я отдал ради того, чтобы соответствовать вашему обо мне мнению. Только я не совсем понимаю, что вы имели в виду, говоря “такая как я”?

Улыбка Либуше медленно угасла. Александр отступил еще на шаг, когда девушка отошла от князя и молча направилась к алтарю.

— Полагаю, раз уж мы теперь знакомы, будет справедливо, если вы кое-что обо мне узнаете, — Адоржан присоединился к ней. Девушка, поиграв немного со стекающими по подсвечнику каплями расплавленного воска, прошептала: — С тех пор, как отец решил выдать меня замуж, я знала, что не смогу обручиться с человеком, который не будет знать, что со мной происходит, как бы меня ни заставляли.

— Что же с вами происходит? — поинтересовался Адоржан. Либуше снова умолкла и князь, поборов сопротивление, взял ее за руку. — Моя госпожа, что с вами?

— Я боюсь, — едва слышно ответила девушка. — Я боюсь, что теряю разум.

Адоржан онемел, и тогда Либуше повернулась к нему лицом с полными слез глазами.





— Мне нужны ваши знания, мой господин. Я думала, что смогу держать все под контролем, но с каждым разом становится все сложнее не обращать внимание на… голоса, которые я беспрестанно слышу вокруг. Священнослужители говорят, что души тех, кто вел безупречную жизнь, возносятся на небеса, как только покидают тела. Но я знаю, что это не так… во всяком случае, не всегда. — Либуше поднесла руку князя к своей увлажнившейся щеке. — Я слышу их, Адоржан, даже когда они заперты в своих могилах. Но самое ужасное, что они… они узнали об этом.

— Но это невозможно, — пробормотал Адоржан, когда подавленная девушка умолкла. — Моя госпожа, мы хотите сказать, что вы что-то вроде… ясновидящей?

— Можно и так сказать, — согласилась Либуше. — Другие, думаю, назвали бы меня ведьмой.

Александр осторожно выдохнул. Уверившись, что никто его не видит, он подошел поближе, чтобы не упустить ничего из разговора.

— Кто-то уже называл вас так? Члены вашей семьи, например? Они знают, что…?

— Нет! — Либуше, похоже, пришла в ужас от одной только мысли об этом. — Мой отец считается самым благочестивым человеком в Богемии, вы знаете это как никто другой. Если вдруг станет известно, что его дочь обратила свой взор в мир теней… Мой господин, это нас уничтожит, может, даже предадут анафеме[5]. Нет, никто не должен ничего узнать.

— Но мне вы решили открыться, даже до того, как стали моей супругой.

— Потому что не хочу подвергать вас опасности. К тому же, как это абсурдно ни звучало, я надеялась, что вы найдете способ мне помочь. Может, вы, будучи таким образованным…

— Госпожа моя, ничто не сделает меня счастливее, чем возможность облегчить ваши страдания, но каким бы сведущим вы меня не считали в области алхимии, я никогда не сталкивался ни с чем, связанным с потусторонним миром. Но все это лишь делает вас еще более притягательной в моих глазах.

Либуше недоверчиво посмотрела на него.

— Что вы такое говорите? Неужели вы по-прежнему желаете обвенчаться со мной?

— Мы оба — странные создания, так что не думаю, что возможен более подходящий союз, — Адоржан взял за руку все еще не верящую своему счастью девушку. — Я готов разгадывать вашу тайну всю жизнь. Позвольте мне помочь вам, Либуше, не только в качестве супруга, но и как друг.

— Друг? — повторила девушка, озарив лицо улыбкой. — Вряд ли найдется другой супруг, высказавший подобное желание. Вы действительно необыкновенны.

— Теперь вы нравитесь мне еще больше, — улыбнулся Адоржан, но затем вновь заговорил серьезно: — Есть ли вероятность того, что ваши ощущения связаны не с вами лично, а с местом вашего проживания? Слышите ли вы голоса в других местах?





— У меня не было возможности проверить. Все началось, когда я вернулась домой после того, как провела несколько лет в Шарварском замке с Дороттьей Канизай, — Либуше слегка изогнула бровь. — Если хорошо подумать, то вы, должно быть, правы, в этих землях есть что-то странное, может, дело в термальных источниках, которые являются открытыми вратами в преисподнюю, или же… В любом случае, здесь обитают не только затерянные души. Есть еще и другие, очень странные сущности, которых не может распознать никто, кроме меня.

— Другие сущности? — переспросил озадаченный князь. — Что вы имеете в виду?

— Думаю, будет лучше, если вы сами во всем убедитесь, — вздохнула Либуше и, взяв Адоржана за руку, повела его к выходу из часовни. — Вы сможете их ощутить, но не увидеть.

Они покинули помещение, прошли по лестнице, очень похожей на ту, что соединяла часовню с усыпальницей, и вышли в широкий коридор, украшенный коврами и факелами, подвешенными на металлических кольцах. Повсюду сновали слуги с подносами сыров, кувшинами с вином и фруктовыми вазами. Судя по их взглядам на молодую пару, сама идея прогулки жениха и невесты без присутствия дуэньи казалась им поистине скандальной. Впрочем, Либуше, не говоря ни слова никому из прислуги, проследовала вместе с Адоржаном по целому лабиринту извилистых коридоров, пока, наконец, жестом не призвала спутника замедлить шаг.

В одном из темных закоулков обнаружилась еще одна винтовая лестница. Девушка начала по ней спускаться в сопровождении князя, Александр последовал за ними.

— Вы наверняка слышали историю почти двухсотлетней давности о том, что император Карл IV, узнав о благотворном воздействии здешних термальных вод, решил основать здесь город, — объяснила Либуше. — С тех пор было обнаружено множество новых источников, но самый первый находится прямо у нас под ногами.

— Означает ли это, что ваш фамильный замок построен прямо над источником?

— Точнее было бы сказать “вокруг”. Кажется, что все сделано рукой человека, но на самом деле, все что мы сейчас видим сотворила природа.

Слова Либуше обескуражили Александра, но, внимательно оглядев коридор, который они только что прошли, он заметил деталь, на которую в начале не обратил внимание: по пути им ни разу не попалось окно. Стены и часовни, и коридоров представляли собой монолит, а единственным источником освещения служили факелы. “Значит, в наше время замок вовсе не разрушен, — со все растущим изумлением осознал Александр. — Он по-прежнему существует под землей. Он выстроен прямо в скале с использованием естественных туннелей, сотворенных эрозией термальными водами!”

Он был так поражен своим открытием, что даже не заметил, как Либуше и Адоржан остановились и чуть с ними не столкнулся. Либуше достала из складок своего одеяния ключ и отомкнула железную решетку в конце лестницы. Адоржан помог ее отворить, а девушка прошептала:

— То, что я вам сейчас покажу является своего рода семейной тайной. Если сервы [6] моего отца узнают, что здесь находится, то в считанные часы замок опустеет, — она начала спускаться по грубо вырезанным в скале ступеням, опираясь рукой о стену. — Мои предки окрестили это место “Уста Ада”.

Адоржан удивленно приподнял брови, но проследовал за девушкой без вопросов. Александр не знал, что именно он ожидал там увидеть, но уж точно не это. На профессора обрушилась волна горячего воздуха, от которого сразу же запотели очки и пришлось их снять. Протерев и вновь надев очки, Александр разглядел, что они оказались в чем-то вроде грота. Ступени привели к узкой тропе, пролегающей через лес сталактитов и сталагмитов. Здесь тоже повсюду были факелы и их пламя отбрасывало множество похожих на монстров теней на стены.

По правую сторону находилось нечто, похожее на золотую пластину, сверкающую под лучами Солнца, Александр распознал в этом водоем. Где-то вдалеке журчала струя воды, оттуда же вырывались клубы пара, заполонившие пещеру. Либуше, придерживая подол платья, пошла к воде, князь, помешкав немного, последовал за ней.

— Мне говорили, что остальные термальные источники не так полезны, но находятся в более доступных людям местах, и… наверняка они гораздо чище, чем этот, — девушка слегка нахмурилась. — Боюсь, что подземные воды выносят на поверхность не только минералы.

— Вы имеете в виду эти… эти сущности, о которых говорили ранее?

Она кивнула и остановилась в конце тропы, на плоском камне, выступающем над поверхностью воды. Благодаря потокам воздуха, складки одежды плотнее облегали фигурку девушки.

— Стойте, где стоите и скажите, что почувствуете. Я знаю, что не единственная, кто может ощущать, но до сих пор никто не слышал их так, как я.

Адоржан послушался, и Александр потихоньку подошел к ним как можно ближе. Прошло не меньше минуты, прежде чем он начал замечать что-то странное: среди клубов пара вдруг промелькнула и вновь исчезла струя холодного воздуха. Вначале профессор решил, что ему показалось, но тут появился новый ледяной вихрь, коснувшийся уха Александра и вернувшийся к девушке. В замешательстве он повернулся к князю и понял, что тот почувствовал тоже самое.

— Что… что это такое? — Адоржан поднял ладонь, но тут же ее отдернул, словно коснулся густой массы ледяного воздуха. — Здесь обитают духи?

— Местные называют их русалками[7], — ответила Либуше, не сводя взор с булькающей у ее ног воды. — Наверное, их можно считать привидениями, неприкаянными душами, утонувших в термальных водах девушек, не нашедших покоя. Вы никогда о них не слышали?

— Кажется, один из моих учителей упоминал о подобных существах, обитающих в Богемии, но, признаться, я всегда считал это сказками, — Адоржан явно был обескуражен, находясь на перепутье между наукой и увиденным собственными глазами. — Вы способны их видеть?

— Нет, но я могу их слышать. Они не причиняют вред, если вы именно об этом хотели спросить, — девушка присела на корточки у кромки воды и опустила ладонь в озеро. — Уже давным-давно перестали они быть смертными и наши переживания кажутся им ненужной суетой, но они всегда радуются, когда я их навещаю.

Александр заметил, что на поверхности воды появились концентрические круги. То, что в это месте обитают невидимые глазу существа, показалось ему невероятным. Судя по всему, князь думал тоже самое, но, помимо этого, в его глазах явно читалось все возрастающее восхищение, не имеющее никакого отношения к потустороннему миру.

“Она прекрасна, не правда ли? Ты даже представить себе не можешь, каково было наблюдать за ее взрослением!”

Голос прозвучал так тихо, еле слышным шепотом, что Александр подумал, будто кто-то спускается по лестнице. Видимо, тоже самое подумал и Адоржан — он резко развернулся с широко раскрытыми глазами.

“Да, я с тобой разговариваю. Ты очень везучий парень, но ты и так это знаешь, верно? — послышалось нечто, похожее на усмешку. — Ты хоть понимаешь, что мы все бы отдали, чтобы оказаться на твоем месте?”

— Кто говорит? — еле слышно спросил молодой человек. Либуше не замечала происходящего и продолжала сидеть у воды, не обращая внимания на разговор.

“Некто, способный прочесть твое сердце. Я знаю, что ты был в восторге от портрета, доставленного от Шварценбергов, а вживую девушка впечатлила тебя еще больше. И я прекрасно тебя понимаю. Я годами наблюдаю за ней, за моей прекрасной Либуше. Она единственная способна слышать меня, но это слишком пугает ее. Возможности соблазнить Либуше хотя бы на словах уже достаточно для того, чтобы преследовать ее. Такой красоте невозможно сопротивляться”.

— А ты точно дух? — спросил Адоржан, вспыхнув от негодования. — Что же это за затерянная душа такая, способная на столь греховные, похотливые помыслы?

“Да никакая я не затерянная душа, глупец, — в насмешливом голосе появился оттенок пренебрежения. — Если бы ты внимательнее слушал, то вспомнил бы ее слова о том, что здесь, в “Устах Ада”, обитает множество необычных существ”.

Александр шагнул в сторону князя, но ему так и не удалось почувствовать поток холодного воздуха, свидетельствующий о присутствии русалок или иных духов. Видимо, это действительно было нечто другое, которое, к счастью, не замечало присутствия профессора.

“Я до сих пор помню ее маленькой и резвой девочкой. Она приходила сюда поиграть, зная, что это запрещено, раздевалась и бросалась в воду, а я тихо любовался ею, пока не понял, что она способна слышать мой голос так, как это сейчас делаешь ты. С тех самых пор она перестала передо мной раздеваться… Ее испугали мои слова, несмотря на то что она была еще слишком мала, чтобы правильно меня понять”.

— Дьявольское отродье! — выругался Адоржан. Он повернулся к девушке, дабы убедиться, что она ничего не слышит. — Это ты ее так пугаешь, верно? Чего ты добиваешься, преследуя ее днем и ночью?

“Того же, что и любой другой мужчина, включая тебя, хоть ты и считаешь себя выше других, благодаря своим умственным способностям. Быть внутри нее, во всех смыслах… То, что вскоре станет твоей привилегией, Адоржан Драгомираски”.

— То, что будет происходить между нами начиная с этого момента, никоим образом тебя не касается. Я собираюсь увезти ее подальше отсюда, чтобы ты больше никогда ее не увидел. Она забудет о твоем существовании!

“Ну, это мы еще посмотрим, — с усмешкой произнес невидимый голос. — К счастью, очень скоро мы будем вместе благодаря тебе… Как там говорится? Пока смерть не разлучит нас?”

— Даже не думай… — в ужасе ответил Адоржан. — Я никогда этого не позволю!

“Жаль тебя разочаровывать, но твои желания ровным счетом ничего не значат. Ты себе представить не можешь, какими длинными мне будут казаться дни, оставшиеся до вашего венчания…”

С последними словами нечто исчезло. Александр понял это так ясно, словно увидел как оно поднялось по лестнице, и, похоже, Адоржан тоже это понял, так как задышал ровнее, хотя лицо его все еще было искажено маской ужаса.

— Мой господин Адоржан? — услышал он обеспокоенный голос подошедшей Либуше.

Адоржан заставил себя улыбнуться, но профессор так и не услышал, что же тот сказал, чтобы успокоить девушку. Факелы на стенах вдруг всколыхнулись, будто в грот проник ветер, а мгновение спустя они погасли, оставив Александра среди теней реального мира.



——————————

[1] чешские газеты: Lidovй Noviny «Народная газета» (lidй — люди, народ; noviny — газета)— ежедневная газета, выходящая на чешском языке; Brnмnskэ Denнk «Дневник Брно».

[2] Хубон - (от исп. jubon) - верхняя мужская одежда, сложившаяся под влиянием рыцарских доспехов после окончания реконкисты. Чтобы придать хубону вид рыцарских лат и сохранить её неизменной, испанцы в XVI в. стали соединять хубон с подкладкой, туго набитой конским волосом, а затем дополнительно вставлять в нижние части полочек плотные картонные прокладки. Этот каркасный тип одежды, созданный испанцами, получил широкое распространение в XVI в. во всей Западной Европе.

[3]Престомл — в христианском храме стол, находящийся в середине алтаря, освящённый архиереем для совершения на нём Евхаристии.

[4] Флёрдорамнж, флёр д'оранж (фр. fleur d'orange — «цветок апельсина») — белоснежные цветки померанцевого дерева.

[5] Анафема (отлучение от церкви) — термин, который в католицизме означает официальное исключение лица из общества верующих за серьёзное нарушение законов церкви. Смысл анафемы: церковь, объявляя анафему, открыто свидетельствует, что человек пребывает вне её тела, лишён её молитвенной заботы и попечительства. Суть наказания — не столько в формальном запрете участвовать в богослужениях и таинствах, сколько в реальной потере благодати, праве на спасение и жизнь вечную.

[6] серв — крепостной в средневековой Европе.



[7] По версии академического словаря «Славянские древности» (Л. Н. Виноградова), русалка — это вредоносный дух, появляющийся в летнее время в виде длинноволосой женщины в злаковом поле, в лесу, у воды, способный защекотать человека насмерть или утопить в воде. Восточнославянский термин «русалка» связан с древнерусским названием языческого весеннего праздника русалии. Русамлии (русальные дни) — праздник в память умерших у древних славян, поминальные дни с поминальным обрядом. По одним представлениям русалки отождествляются с мавками, по другим — с дикими жёнами, «мамунами» (обезьянами) у поляков и «вилами» у сербов и болгар, которые владели колодцами и озёрами, умели «запирать» воды. Чаще всего считается, что русалками становятся некрещёные дети, утонувшие девицы, девушки, умершие до замужества, а также те, кто родился или умер на Троицкой неделе.





Глава 19




Открывающийся взору пейзаж, похожий на пустыню, все еще хранящую накопленный за последние часы жар, напоминал Долину Цариц. Лайнел, опираясь локтем о приведенную в полный беспорядок кровать, водил пальцем по тропам, пересекающим великолепные дюны. Пылающий в очаге огонь окрашивал в розовый цвет многочисленные шрамы на спине Теодоры, которая позволяла себя ласкать, лежа на животе, словно уставшая после охоты пантера.

Он видел ее увешанной драгоценностями, облаченную в кружева и шелка, но никогда она не была столь пленительна как сейчас, когда единственным украшением являлась сонная улыбка, неизменно появлявшаяся у нее на устах после занятий любовью.

— Ты как будто пытаешься исследовать карту, — прошептала девушка.

— Мне она не нужна. Я уже прекрасно знаю, где находится крест, означающий место нахождения сокровища. — Лайнел наклонился и поцеловал ее в шею. Теодора улыбнулась еще шире. — Что я никак не могу понять, так это почему я не заметил шрамов в прошлый раз?

— Возможно, вы были заняты другими делами, мистер Леннокс.

— Полагаю, это вполне в порядке вещей. Сначала территорию необходимо захватить, а уж потом можно спокойно посвятить себя картографии. — Лайнел провел пальцем по самому широкому шраму — глубокой розоватой борозде, рассекавшей спину надвое. — Это Константин? — тихо спросил он, но Теодора покачала головой. — Его предыдущее воплощение, Ласло?

— Мой прежний хозяин, — ответила девушка, — который выставлял меня на продажу на невольничьем рынке в Анталии, пока не появились Драгомираски и не спасли меня.

Лайнел открыл рот от изумления, но не смог произнести ни слова. Он не был уверен, что это был подходящий момент для обсуждения подобной темы, но к его удивлению, Теодора привстала на локте, копируя его позу, и прошептала:

— Он всегда считал меня своим лучшим вложением, и поэтому старался по возможности не оставлять отметин… нанося удары по спине, а не по лицу, как проделывал с другими. А еще оберегал мою девственность, чтобы его не обвиняли в том, что он торгует порченным товаром. Невероятно, но даже сейчас, по прошествии двадцати четырех лет, я до сих пор просыпаюсь среди ночи с пылающей от боли спиной.

— Я бы годы отдал, чтобы встретиться лицом к лицу с этим мерзавцем, — заявил Лайнел, проводя рукой по изгибам ее талии. — Кто знает, возможно, однажды я смогу посетить этот рынок, дабы выказать ему уважение сорок пятого калибра.

— Нет смысла затевать эту поездку. Его уже давным-давно там не видели.

Что-то в тоне ее голоса заставило Лайнела прервать ласку. Теодора пристально смотрела в самое сердце очага, пламя которого отражалось в ее глазах словно в зеркале.

— Хочу рассказать тебе кое-что, о чем не знает никто, даже Константин, — помолчав немного, она продолжила. — Одиннадцать лет назад, когда мне исполнилось 20 лет, я поехала в Анталию. Константину я сказала, что хочу провести пару дней в Париже, чтобы поприсутствовать на открытии «Операм-Комимк». Это был единственный раз, когда я солгала ему… но я должна была закрыть окончательно эту страницу, чтобы обрести, наконец, покой. Я была уверена, что этот ублюдок меня не узнает, но никак не ожидала, что он совершенно обо мне забыл. Возможно, он решил, что я одна из тех эксцентричных американских миллионерш, для которых приобрести раба из Старого Света все равно что купить средневековую реликвию. У меня с собой было достаточно денег, чтобы купить весь его товар — четверых мужчин примерно моего возраста. Я забрала их с собой в отель и там, убедившись, что нас никто не слышит, поклялась, что если этой же ночью они покончат со своим бывшим владельцем, то я дарую им свободу прежде, чем наступит рассвет... На следующий день все были свободны.

— Могу себе представить, — произнес Лайнел со смесью удивления и восхищения. — Как они это сделали?

— Полагаю, они оставили его корчащимся в агонии, дав отведать изысканный вкус собственного кнута, а затем подожгли дом, — она безразлично пожала плечами. — На подробности мне плевать. Я не жалею о содеянном. Чувствую вину лишь за то, что не считаю себя виновной, за то, что радуюсь смерти твари, которая испоганила мне жизнь, — девушка с некоторой долей беспокойства подняла глаза на Лайнела. — Наверное, я кажусь тебе теперь чудовищем?

— Ни в коем разе, — без тени сомнения ответил тот. — Думаю, я поступил бы также, но так как я не обладаю твоей дальновидностью, то меня давно бы упекли за решетку, ибо я не догадался бы сделать дело чужими руками. Я получил бы несказанное удовольствие, удавив его собственными руками.

Девушка улыбнулась. Волосы, упавшие ей на лицо, запутались в ресницах, отбрасывая причудливые тени на родинки.

— Знаешь, это одна из тех черт, которая так мне нравится в тебе. Ты столько раз осуждал мои действия, но лишь тогда, когда они шли вразрез с твоими интересами. Во всем остальном мы очень похожи… два мерзавца, которым почти чужды угрызения совести.

— Что ж, Александр заметил это еще сто лет назад. Помню, мы тогда были в Новом Орлеане, и он сказал, что никогда я не найду ту, которая настолько будет на меня похожа. Мы и правда не образцы добродетели, но разве в наше время хоть кто-нибудь ими является? — Лайнел покачал головой. — Люди стремятся разделить мир на плохое и хорошее, не понимая, что самое интересное, это находиться как раз на грани добра и зла.

В качестве ответа девушка протянула руки, и Лайнел снова погрузился в тепло, готовое растопить любую зиму. Почему-то, знание не только светлых, но и темных сторон души заставляло любить девушку еще сильнее. Несовершенства делали ее совершенством.

— Теодора, — прошептал Лайнел, зарывшись носом в ее волосы, которые все еще пахли сандалом, тайнами и “Тысячей и одной ночью”, — Дора, — произнес он, покрывая поцелуями подбородок, шею, грудь. — Могу я называть тебя так? — девушка, улыбнувшись, кивнула, и Лайнел еще крепче прижал ее к себе. — Моя Дора. Моя.

— Еще чуть-чуть и я буду считать его лучшим именем в мире, — насмешливо произнесла Теодора.

— Я собираюсь сделать столько всего интересного с тобой и твоим именем, что придется тебе каждую неделю выдумывать новое, — заверил Лайнел, и она рассмеялась. Он потянул ее за руки и устроил прямо под собой так, что пальцы их рук переплелись между собой. — Не представляю, как смогу удерживать руки на расстоянии от тебя. Ты как наркотик.

— Ну надо же, я невероятно счастлива обогнать джин в списке твоих пристрастий. Значит, мне не придется всю жизнь заботиться о том, чтобы ты не вернулся к этой проклятой фляге.

— Не думаю, что она когда-нибудь снова мне понадобится. Единственная причина возникновения этой зависимости — это желание забыть другую. Или, по крайней мере, мне так казалось, — Лайнел сжал в руке прядь волос Теодоры и тихо добавил: — Я мечтал об этом каждую ночь, даже когда был на тебя в зол. Но теперь знаю — все, через что мы прошли — оно стоило того. Наконец мы вместе, между нами не осталось тайн…

Он умолк, заметив, как дрогнула улыбка на устах Теодоры.

— В чем дело? Осталось что-то еще? — поинтересовался Лайнел, но девушка покачала головой.

— Нет, — поспешила ответить она, проведя рукой по его щеке. — Не волнуйся. Просто… просто все это так неожиданно. Трудно поверить в реальность происходящего.

Ее слова явно не убедили Лайнела, но времени выяснять не осталось. Шум шагов заставил их обоих повернуться к двери еще до того, как они услышали стук.

— Лайнел? — прозвучал несколько утомленный голос Александра. — Ты там?

— С возвращением в реальный мир, — прошептал Лайнел, хихикающей под ним Теодоре. — Я здесь, — громко ответил он, — что, черт возьми, происходит?

— Спускайся вниз, как можно скорее. Мы ждем тебя в гостиной, произошло нечто, требующее обсуждения. Это касается семьи Шварценберг.

— Вы что, решили устроить спиритический сеанс в башне?

— Не язви, Лайнел. Ситуация оказалась гораздо сложнее, чем ты думаешь, — помедлив, Александр спросил: — Теодора с тобой?

— Я здесь, профессор, — ответила она с такой гримасой, что Лайнел ехидно ухмыльнулся. — Не беспокойтесь, я тоже сейчас спущусь.

Александр постоял немного и, наконец, послышались его удаляющиеся шаги. Теодора встала с кровати, потянув Лайнела за собой и оба занялись непростым делом по поиску разбросанной по всей комнате одежды.

Спустя пять минут молодые люди уже присоединились к остальным, расположившимся в плетеных креслах для проведения импровизированного совещания. Войдя, взявшись за руки, они привлекли всеобщее внимание: Кернс приподнял брови, Вероника поморщилась, будто откусила лимон, а сэр Тристан хранил гробовое молчание.

— А, именно вас двоих нам и не хватало, — поприветствовала вошедших Эмбер. На коленях у нее лежала карта Карловых Вар, а за ухом расположился карандаш. — Теперь можно продолжить. Терпеть не могу объяснять одно и тоже по несколько раз.

— Полагаю, вы что-то выяснили про Шварценбергов, — сказал Лайнел, пока Теодора усаживалась на предложенный Оливером стул, придвинул, стоявший у камина табурет и уселся рядом. — Удалось ли напасть на след их потомков?

— В живых не осталось никого, кроме Константина Драгомираски, — ответил ему профессор. — Скажем так, нам повезло кое-что узнать благодаря членам этой семьи, жившим несколько веков назад, причем весьма своеобразным способом.

Он вкратце рассказал об их находках в недрах церкви и о том, что он видел в замке. Лайнел и Теодора раскрыли рты от изумления. Остальные явно были уже в курсе событий — видимо, профессор проинформировал их, пока парочка находилась в номере.

— Подожди минутку, ты хочешь сказать, что вот прямо так, внезапно, завернув за угол, ты переместился в XVI век? — вытаращив глаза спросил Лайнел.

— Не говори ерунду: путешествия во времени технически невозможно, — ответил Александр. — Я ни разу не покидал нашу эпоху. Это были, скорее, картинки из прошлого, словно эхо давно ушедших дней.

— Призраки? — недоуменно произнесла Теодора. — Я и не подозревала, что вы обладаете даром контактировать с умершими, профессор Куиллс.

— Я им не обладаю. Мои взаимоотношения с потусторонним миром ограничиваются изобретением аппаратуры вроде спинтарископа. Я никогда не имел возможности уловить присутствие духов иначе, чем посредством моих детекторов эктоплазмы. — Александр извлек платок и протер им очки. — В любом случае, нельзя утверждать, что я взаимодействовал с Либуше фон Шварценберг и Адоржаном Драгомираски, потому что они не знали о моем присутствии. Я даже не уверен, что это были призраки. Скорее, некая проекция.

— Вы никогда о таком не слышали? — удивилась Вероника, заметив непонимающие взгляды. — Матерь божья, какое у меня, оказывается, было беспокойное детство. Дядя, объясни им.

— Проекция, — начал Александр, водружая очки на место, — происходит, когда где-то остается словно отпечатанной сцена или событие, которое произошло в этом месте в прошлом. Как правило, это что-то драматичное, болезненное, наполненное негативными эмоциями участников эпизода. В данном случае, не было ничего травматичного, во всяком случае, в начале, хотя, безусловно, сущность, обитавшая в подземелье замка, сильно тревожила Либуше.

— Впервые о таком слышу, — призналась Эмбер, — как вы думаете, мы с Вероникой могли бы увидеть эту сцену?

— Полагаю, что да. Я же сказал, что не обладаю никаким даром, подобно Августу, но это не помешало мне все увидеть.

— По всей видимости, даром обладала Либуше, — задумчиво прокомментировал Оливер. — Любопытно, что с тех пор ничего не изменилось: Драгомираски по-прежнему интересуется женщинами, обладающими уникальными способностями, что вполне вписывается в его увлечение сверхъестественным…

— Это действительно так, — Лайнел взглянул на Теодору. — Ты мне рассказывала в Ирландии, что жена князя Ласло, Альмина, видела будущее?

— Совершенно верно и именно поэтому они приехали искать меня в Анталию, — ответила девушка. — Она уверяла, что я стану “ключевой фигурой в будущем Драгомираски”. Но я являюсь тем самым исключением, которое подтверждает правило, ибо во мне нет ничего сверхъестественного.

— Принимая во внимание, что Адоржан был алхимиком, нет ничего странного в том, что он был в восторге от девушки, — продолжил Оливер, — настолько, чтобы сохранить помолвку, не обращая внимания на предрассудки.

— Если хочешь знать, — Александр помедлил в нерешительности, но продолжил, — они напомнили мне тебя и Эйлиш. Ты нам рассказывал, что она могла считывать воспоминания людей, прикасаясь к их вещам, но эта странность не только не помешала, а скорее помогла тебе в нее влюбиться.

— История словно повторяется четыре века спустя, — вставила слово Вероника, но Оливер молча смотрел на пылающий в камине огонь.

— А голос, — спросила Эмбер, — мог он принадлежать призраку?

— Я не уверен, но… не думаю. Сама Либуше обозначила его иным существом, как и утопленниц в фонтане. Да и поведение его совсем не типично для призрака. Должно быть, это нечто другое.

— Так, вернемся к более прозаическим вещам. Я удивлен, что вы без проблем поняли разговор тех молодых людей, — произнес полковник. — Уверен, они говорили по-немецки, а насколько я помню, вы этот язык не знаете.

— Более того, это должен был быть старый немецкий, что еще больше усложняет ситуацию, — добавил Оливер, — это все равно, что кто-то, едва владеющий английским вдруг окажется в Лондоне шекспировских времен.

Как только он это произнес, вошла улыбающаяся хозяйка гостиницы с вопросом не желают ли они чего-нибудь. Александр дождался пока она оставит поднос с восемью чашками кофе (снова с добавлением алкоголя) и лишь затем ответил:

— Я и сам не знаю, как смог их понять, но, хоть и говорили они в устаревшей форме, казалось, будто изъясняются они по-английски. — Александр осознал, насколько все странно и с беспокойством добавил: — Может, я ударился головой и видел это лишь в своем воображении?

— Если бы это было так, то я посоветовал бы тебе написать роман, — Оливер грустно улыбнулся, и профессор подуспокоился. — Реальность твоего рассказа не вызывает сомнений, хоть мы и не понимаем, что же происходит в этом замке.

— К счастью, для выяснения у нас есть вся ночь, — сказал полковник и отпил из чашки. — Надо воспользоваться отсутствием Драгомираски. Жаль, нет возможности проверить пользовались этим проходом или нет.

— Разберемся, как только прибудем на место, — отреагировал Лайнел. — Люди всегда оставляют за собой следы, если это, конечно, не профессионалы. Даже воздух может многое подсказать. Например, если туда веками никто не заходил, он должен быть спертым, затхлым.

— Знаешь, сейчас, после твоих слов, я понял, что никаких неприятных запахов там не было, — нахмурившись ответил Александр, — разве что крысиный, но…

— Плохо, — заверил его Лайнел. — А что скажете насчет плит, которыми ты прикрыл вход? Трудно ли вам было их сдвинуть в первый раз, Вероника?

— Кажется, нет, — девушка взглянула на Эмбер, та покачала головой. — А что?

— А то, что при высокой влажности, плиты наверняка обросли плотным слоем мха и образовали практически монолитный блок с окружающими вход стенами. Их должно быть совсем непросто сдвинуть с места, — увидев недоумение на их лицах, Лайнел повернулся к Теодоре: — Поверить не могу, можно подумать, они ни разу в жизни не обворовывали гробниц!

— Поразительное невежество! — улыбнулась Теодора и положила ладонь на руку Лайнела, лежащую на ее колене.

— Что ж, думаю, не стоит сейчас делать догадки о том, чем займутся Ленноксы, когда завершится вся эта история. Боюсь, Лайнел прав: мы явно не первые проникли в замок. Константин Драгомираски наверняка делал это на протяжении многих лет, хоть мы и не знаем зачем. Будучи специалистом в подобных делах, было бы странно, если б он не знал о существовании проекций, — прокомментировал Оливер.

— Скорее всего, лорд Сильверстоун прав, — поддержала его Теодора. — Это объясняет его частые визиты к замку, если именно туда он ходил, в одиночестве покидая отель.

— Полагаю, пора тебе называть меня просто Оливером, — ответил вышеупомянутый лорд. Польщенная Теодора кивнула. — Нет смысла дальше топтаться на месте, — он поднялся с кресла. — Начнем приготовления? Вы уж извините, но единственное, что меня интересует, это спасение дочери. Вся эта кабалистика приводит меня в замешательство…

— Согласен, — отозвался Кернс. — Займемся подготовкой как можно скорее.

Они торопливо допили кофе и разошлись по комнатам собраться. Теодора ушла в свой номер, сказав что-то про обувь, которую хотела убрать. Лайнел остался ждать ее у окна и вдруг увидел снаружи нечто, что заставило его застыть на месте.

Поначалу он решил, всему виной запотевшие от дождя стекла, но, протерев их рукавом, убедился, что не ошибся: Теодора украдкой вышла из гостиницы. Ошарашенный Лайнел следил взглядом как она, убедившись, что на улице никого нет, прикрыла лицо вуалью, завернула за угол и скрылась в одном из соседних переулков.

Сказать, что ему стало больно, означало ничего не сказать. Они были вместе всего пару часов, а она уже ему лжет? Почему она воспользовалась первой же возможностью, чтобы сбежать? Изрыгая проклятья сквозь зубы, Лайнел побежал к двери и понесся вниз по лестнице, едва не сбив с ног Эмбер.

Ему пришлось поторопиться, чтобы обнаружить Теодору прежде, чем она окончательно скрылась из виду. Через минуту Лайнел увидел её вдалеке, проходящей мимо распахнутой двери таверны, где кучка дебоширов воздавала должное коллекции зелёных бутылок бехеровки. Изначально он хотел нагнать девушку и потребовать объяснений, но знал, что вызовет лишь взрыв негодования с ее стороны. Лучше будет следовать за ней на расстоянии и выяснить, что она замышляет. “В конце концов, мы только этим и занимаемся с момента нашей встречи: преследуем друг друга, шпионим. Видимо, так и будет продолжаться до конца наших дней.”

К счастью, несмотря на вуаль, Теодора не пошла через самые оживленные улицы Карловых Вар. Она следовала по небольшим улочкам, где по пути попадались лишь полицейские да горничные из близлежащих отелей, спешащие домой. Через полчаса девушка свернула на очередную улицу, которая, судя по замызганной табличке, называлась “улица Сладкова”. Здесь дома были еще меньше, с покрытыми черепицей крышами, сквозь которые словно прорастали каминные трубы. Лайнелу пришлось затаиться за углом, когда Теодора, остановившись у двери дома почти в конце улицы, оглянулась вокруг и постучала. Через несколько секунд дверь распахнулась и на пороге появилась рыжеволосая женщина, вытирающая руки о передник. Она явно не ожидала визита Теодоры, но, обменявшись с девушкой парой слов, позволила ей пройти. Как только женщины скрылись из вида, Лайнел приблизился к дому, стараясь не шуметь.

На окнах первого этажа накопилось столько снега, что пришлось смахнуть его рукой, чтобы заглянуть в дом. В комнате с пылающим очагом находилось множество вопивших и носившихся туда-сюда ребятишек с картонными лошадками и тряпичными куклами в руках. Рядом со старым креслом какая-то девочка строила замок из кубиков. Как только она водрузила последний, подбежал мальчишка постарше и, смеясь, пнул ногой постройку, разрушив ее.

К удивлению Лайнела, малышка бросилась на обидчика, опрокинула его на пол и, усевшись сверху, принялась осыпать его ударами под крики остальных детей. Узнать, чем закончится драка не удалось, так как в помещение вошла хозяйка дома в сопровождении Теодоры, и Лайнелу пришлось нагнуться, чтобы его не заметили.

Странный визит продлился недолго: пять минут спустя мужчина услышал звук открывающейся двери и голос Теодоры, прощавшейся на венгерском с хозяйкой. Лайнел вскочил на ноги и, как только Теодора прошла мимо него, бесшумно последовал за ней. Но, похоже, проделывал он это не так успешно, так как через пару секунд девушка обернулась, прижимая к груди какой-то сверток. Узнав преследователя, она облегченно выдохнула:

— Видимо, кое-что остается неизменным. Что ты здесь делаешь, Лайнел?

— По-моему, это я должен у тебя спросить об этом, — ответил он. — Не думал, что понадобится идти так далеко, чтобы прибрать обувь. И прежде, чем ты набросишься на меня с обвинениями, скажу — я не собирался за тобой шпионить, просто случайно увидел через окно как ты выходишь из гостиницы.

— Что ж, тебе повезло, что со мной нет Кармиллы: я могла в тебя выстрелить, приняв за наемника Константина, — сказала Теодора. Лайнел одернул ее вуаль, чтобы прикрыть лицо, что, по-видимому, немного его успокоило. — Спасибо… но я все равно не понимаю, зачем ты последовал за мной втихаря, если всего лишь хотел меня защитить.

Лайнел не знал, как ответить так, чтобы не усугубить ситуацию еще больше, поэтому решил промолчать. Теодора продолжила путь, Лайнел последовал за ней.

— Расскажи хотя бы, что привело тебя в эту часть города.

— Я тебе не раз уже говорила: я собиралась вернуть нечто, чего Константин лишил меня несколько лет назад, — ответила она. — Как видишь, это было легко и просто.

— Все равно не понимаю, какое отношение твой патрон имеет к этой семье и почему у них было то, что принадлежит тебе. Они совсем не похожи на…

Голос Лайнел умолк, когда Теодора остановилась под фонарем на улице Сладкова. При ярком освещении он заметил, что узел в руках девушки был завернут в одеяло. Более того, к его вящему изумлению, сверток вдруг зашевелился. Из-под одеяла показалась маленькая ручка, открывая взору взлохмаченные черные волосы и большие карие глаза.

Девочка, которую Лайнел видел через окно, наблюдала теперь за ним, прижавшись щекой к груди Теодоры. Мужчина беспомощно открывал и закрывал рот, не в силах произнести ни слова.

— Что… что это значит? Откуда у тебя эта девочка? Почему тебе позволили ее забрать?

— Знаешь, Лайнел, иногда я готова отдать что угодно в обмен на то, чтобы ты обладал хотя бы крупицей воображения Оливера. Тебе подсказать или додумаешься сам?

С этими словами Теодора вновь прикрыла малышку, вздохнула и продолжила свой путь. Лайнел же ощущал себя так, словно на него внезапно обрушились небеса.





Глава 20




— Я знала, что вы посчитали бы это слишком рискованным и не дали мне и шагу ступить за пределы гостиницы, — призналась Теодора, когда полчаса спустя присоединилась к остальным в своем номере. — Мне очень жаль, что пришлось уйти, не сказав вам ни слова, но вы бы тогда не позволили мне уйти.

— Ты совершенно права, впрочем, я рад, что все закончилось благополучно, — ответил все еще не пришедший в себя от удивления Александр.

Появление Теодоры и Лайнела с ребенком на руках заставило забыть о подготовке к ночной вылазке. В данный момент все собрались вокруг кровати, на которой сидела девушка, не в силах отвести взор от малышки, совершенно спокойно грызущей полученное от хозяйки гостиницы печенье на коленях у матери. Её абсолютно не беспокоило всеобщее внимание. Александр размышлял, как могли они быть столь разными и похожими одновременно. Кожа девочки была смуглой как у Теодоры, на лице виднелось несколько родинок, но на этом сходство заканчивалось. Во всем остальном она являлась живым воплощением Лайнела.

— Как её зовут? — поинтересовался Оливер, присаживаясь на корточки у кровати.

— Елена. — Теодора провела рукой по черным кудрям, убирая их с лица девочки. — Имя выбрала я… единственное, что я смогла дать прежде, чем у меня ее отобрали.

— Получается, семья, которую вы навещали сегодня, все это время воспитывала вашу дочь, — догадался Кернс. — Знает ли о ее существовании Константин Драгомираски?

— Неужели вы полагаете, что я могла бы скрыть от него нечто подобное, полковник? Именно по его вине мне пришлось от нее отказаться. Месяца через полтора после Нового Орлеана, я обнаружила, что беременна… — Теодора бросила взгляд на Лайнела, который стоял в дверях, словно желая иметь возможность сбежать в любой момент. С момента прибытия он не проронил ни слова. — После визита к семейному врачу, доктору Самошкёзи, подтвердившего мои подозрения, я была вынуждена признаться во всем Константину. Это был один из худших моментов в моей жизни. Если честно, я ожидала гораздо более бурной реакции, но Константин лишь пристально посмотрел на меня и абсолютно безразличным тоном спросил кто является отцом ребенка. Услышав ответ, он позволил себе слегка улыбнуться: ну, разумеется, — ответил он. — Мне следовало догадаться, что тот, кто играет с огнем, непременно обожжется. Тем вечером Константин больше не поднимал данной темы. Но на следующее утро, когда я проснулась после беспокойной ночи, обнаружила князя сидящим у моей постели. Не теряя самообладания, он заявил, что долго думал и пришел к выводу, что проблема не столь велика, как показалось вначале. “К счастью для тебя, не случилось ничего, чего нельзя было бы исправить. Я отправил записку доктору Самошкёзи, чтобы он подготовил все необходимое к следующей неделе. Очень скоро ты сможешь вернуться к прежней жизни”.

— Что? — переспросил профессор. — Этот негодяй попытался заставить тебя сделать аборт, зная, насколько опасным может стать подобное вмешательство?

— Именно так он и собирался поступить, Александр. Уверена, он не ожидал, что я буду возражать, потому что до того момента, я никогда не выходила из повиновения… но я не могла отказаться от единственного, что принадлежало только мне, единственного, что осталось у меня от Лайнела… — Теодора сильнее прижала к себе Елену, которая с любопытством взирала на присутствующих, не переставая обсасывать печенье. — Я знала, что никогда не смогу посмотреть ему в глаза, если допущу нечто подобное.

Взволнованная Вероника обернулась в сторону своего друга, но Лайнел ни на что не обращал внимания. Он вновь сдался перед настойчивым призывом джина и не выпустил из рук флягу, даже когда Теодора, с грустью взглянув на него, продолжила свой рассказ.

— Вы себе не представляете, через что мне пришлось пройти в течение последующих дней. Я взывала ко всем возможным и невозможным аргументам, чтобы Константин передумал, от мук совести до религиозных постулатов… Наконец, когда я уже приготовилась к худшему, князь уступил с условием, что я никогда и близко не подойду к ребенку. Он отослал меня в Карловы Вары прежде, чем беременность стала заметна и в течение осени и зимы я ни разу не вышла на улицу. Константин объяснил нашим знакомым, что из-за слабого здоровья я решила отдалиться от светской жизни до полного выздоровления. Даже Жено не знал, что происходит. Со мной оставалась только горничная, не знавшая даже моего имени, а ближе к родам к ней присоединилась повитуха, которой было приказано забрать ребенка сразу после рождения. Она тоже была из Будапешта, но её родственники жили в Карловых Варах.

— Семья, растившая Елену все эти годы… — догадался Александр. Он и подумать не мог, что когда-нибудь почувствует столько сострадания и восхищения по отношению к Теодоре. — Чего я не понимаю, так это как тебе позволили с ней общаться.

— А никто и не позволял, — ответила Теодора. — Все это время я навещала ее тайно.

— Вам слишком везло, — вставил слово Кернс, нахмурив брови. — Если бы Драгомираски об этом узнал, последствия стали бы ужасны для вас обеих.

— Я знаю, полковник, но что еще я могла поделать? Когда Елена родилась, я совершила ошибку, попросив повитуху разрешить мне ее подержать несколько минут. Эти минуты изменили все, ибо малышка успела обхватить ручонкой мой палец и взглянуть на меня глазами своего отца.

— Что ты сделала после восстановления? — поинтересовался Александр. — Ты вернулась в Будапешт и убедила Драгомираски, что готова и дальше ему служить?

— Именно так, и никто из нас никогда не упоминал о произошедшем. Но каждый раз, когда князь покидал город, я бежала на вокзал и ехала в Карловы Вары. Должно быть, сестра повитухи жалела меня, поэтому не противилась визитам. Я надеялась, что как только дам Константину сына и он исчезнет, чтобы поселиться в новом теле, то я, наконец, смогу забрать Елену и уехать с ней в Оксфорд, чтобы рассказать обо всем Лайнелу…

— Странно, что ты так и не удосужилась ничего рассказать, даже когда мы, наконец, разрешили наши проблемы, — подал голос Леннокс. — Во всяком случае, мне казалось, что разрешили.

— Эээ… лучше мы вас внизу подождем, — сказал Оливер и жестом позвал Александра и Веронику следовать за ним. — Мы и так подзадержались, и время работает против нас.

Кернсы, по всей видимости, думали тоже самое, так как молча пошли к выходу. Тристан вышел последним, бросив на Теодору полный сожаления взгляд. Лайнел закрыл за всеми дверь, и на протяжении нескольких долгих минут никто не произнес ни слова.

— Полагаю, у тебя есть причины злиться на меня, — заговорила Теодора. — Наверное, ты прав и надо было сказать тебе раньше, но между нами все оставалось таким сложным, что… я просто не знала как это сделать.

— Простого “у нас есть дочь” было бы вполне достаточно, — ответил Лайнел. — Неужели это так сложно?

— Ты и правда думаешь, что сказать раньше было бы лучше, чем сейчас? Ты бы в зеркало на себя посмотрел, Лайнел. Прямо живое воплощение счастливого отца.

Лайнел снова умолк и неуверенно подошел к кровати, где девочка слизывала с пальцев прилипшие крошки, не сводя глаз с мужчины.

— Вижу, теперь наши отношения полностью изменятся, верно? — произнесла Теодора.

— А ты как думала? Что я буду прыгать от счастья? Предполагалось, что мы уладили, наконец, все разногласия, что мы можем друг другу доверять раз и навсегда… и вдруг я обнаруживаю, что ты скрыла от меня такое!

— А зачем, по-твоему, я пошла за Еленой именно сегодня? — запротестовала Теодора. — Далеко не только для того, чтобы избежать возможных действий со стороны Константина, которых я опасаюсь с тех самых пор, как он решил со мной покончить. В комнате, до того, как Александр позвал нас, ты говорил как рад тому, что между нами больше нет секретов. У меня просто сердце разрывается сейчас от твоих слов, Лайнел.

— И, тем не менее, — Лайнел обхватил лицо ладонями и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. — Дело в том, что я-то мечтал о новой жизни с тобой после того, как все это закончится, о том, как мы вдвоем будем ее выстраивать. Но теперь оказывается, что нас не двое, а трое и осознать это — дело не двух-трех минут. Разумеется, мне бы хотелось иметь с тобой детей, но не сейчас… и не так. Я имею в виду…

Он резко выдохнул, нервно проведя рукой по волосам. Взглянув на Теодору, он с удивлением заметил, что она словно застыла.

— Ты бы предпочел, чтобы я послушалась приказов Константина и Елены бы сейчас не было?

— Нет! — Лайнел сел рядом с ней на край кровати. — Да как тебе в голову могло такое прийти? Нет, Дора, дело не в этом. Просто я... я не знаю, готов ли я к таким вещам. Проклятье, последние годы моя жизнь превратилась в хаос. Я бесцельно бродил то тут, то там, в отчаянии от того, что потерял тебя. Если рядом нет тебя, я....

— И поэтому я так хотела, чтобы ты познакомился, наконец, с Еленой, — тихо произнесла Теодора и Лайнел умолк, ожидая разъяснений. — Из-за вероятности снова потерять меня.

— Ты о чем? — вскричал он. — С чего ты решила, что…

— Лайнел, мы не настолько глупы, чтобы не понимать во что ввязались. На данный момент я — самый разыскиваемый в Европе преступник. Если меня не поймает полиция, это сделают люди Константина и тогда для меня все будет кончено. Как думаешь, что станет с Еленой, если я погибну, не сказав тебе о дочери?

— Не говори ерунды, Дора. Ты не хуже меня знаешь, что, если этот мерзавец или его прихвостни посмеют хоть пальцем тебя тронуть, я придушу его собственными руками.

— Звучит угрожающе, но опасности не умаляет, — поняв, насколько девушка, не смотря на всю свою браваду, напугана, Лайнел взял ее за руку. — Ты должен мне пообещать позаботиться о Елене, если со мной что-то случится. Возможно, ты прав, и твоя жизнь превратилась в хаос, но теперь у тебя есть нечто, за что стоит бороться так, как никогда не дано Константину. У нас обоих есть за что бороться, Лайнел.

Лайнел открыл было рот, но не смог произнести ни слова. Болтовня наскучила Елене, и она вывернулась из объятий матери и направилась к Лайнелу. Устроившись у него на коленях, она потрогала его щеки, говоря что-то по-венгерски.

— Подожди, — начал говорить он, смущенно глядя на Теодору. — Что она говорит?

— Что ты не только странно говоришь, но и колешься как ёж, — рассмеялась девушка.

— Только этого мне не хватало, — вздохнул Лайнел и неловким движением подхватил Елену и вернул ее Теодоре. — Короче, если у тебя остались еще новости, выкладывай сразу, чтобы у меня была возможность все осознать раз и навсегда.

— Вообще-то я родила не одну девочку, а двойню, — увидев, как побледнел Лайнел, девушка не смогла сдержать смех. — Какой же ты доверчивый, — она поднялась с кровати. — У нас еще будет время все обсудить. Сейчас нам не стоит заставлять ждать остальных.

Теодора объяснила Елене, что они скоро за ней вернуться и наказала никуда не уходить, затем вместе с Лайнелом спустилась вниз к остальным. За время их отсутствия, Кернс попросил у хозяйки кое-какие припасы, а Эмбер пыталась их упаковать. Александр, Оливер и Вероника проверяли компасы и фонари, необходимые для исследования замка. Сэр Тристан смотрел в окно, заложив руки за спину.

— Похоже, всё готово, — произнес Кернс и обратился к Теодоре. — Вы уверены, что хотите взять с собой дочь? Ведь мы даже не знаем, что можем там обнаружить.

— Если учесть, что в противном случае ее может обнаружить Константин и обрушить на нее испытываемую ко мне ярость, то да, уверена, — ответила девушка, вновь расправляя свою вуаль. — Не волнуйтесь за Елену, полковник, она крепкий орешек и не создаст проблем.

— Что ж, нам повезло, у нее отличная наследственность, — вздохнул Александр.

— Спасибо за комплимент, — криво ухмыльнувшись отреагировал Лайнел. — Полагаю, в глубине души, ты всегда об этом мечтал, хоть и пытаешься при мне изображать моралиста.

— Я имел в виду гены Теодоры, а не твои, — возразил профессор.

— О, да, мы все сейчас расплачемся от умиления, — буркнула Вероника. — Странно, что этого не произошло гораздо раньше. В конце концов, ты всю жизнь только тем и занимался, что дарил свою любовь по всей Англии и за ее пределами…

Внезапно раздавшийся крик заглушил слова девушки. Повернувшись на звук, собравшиеся замерли на месте от открывшейся их взору картины, а Кернс даже выронил из рук чемодан. Двое одетых в черное мужчин, лица которых были скрыты под масками, шли по направлению к стойке регистрации. Один из них тащил за собой перепуганную хозяйку, приставив к ее виску пистолет. Прежде, чем хоть кто-то смог прореагировать, прозвучал выстрел, и женщина упала на пол.

Вероника взвизгнула и отскочила к дальней стене. Полковник и Эмбер мгновенно вытащили оружие, но Лайнел молниеносно кинулся к двери и задвинул засов. Сделал он это вовремя, ибо буквально мгновение спустя послышался грохот от попыток выбить дверь ногами.

— Боже мой, — едва слышно вымолвил Александр. Оливер и Теодора еще не вышли из ступора. — Как им удалось нас найти?

— Нуу, существует, конечно, вероятность, что пришли они исключительно ради хозяйки, задолжавшей им денег, — высказался Лайнел, опираясь спиной о дверь, чтобы ее не могли вышибить. — Мне очень жаль вас расстраивать, но, боюсь, мы все влипли.

— Это наёмники Константина, — воскликнула Теодора. — Те, кто преследовал нас с Лайнелом в Оксфорде были одеты точно также, и, судя по словам Оливера, похитители Хлои тоже. Но я не понимаю…

Пуля пробила дверь прямо под левой рукой Лайнела и попала в одно из кресел. Теодора потянула его на себя, чтобы заставить укрыться от выстрелов, но в этот момент оконные стекла гостиной разлетелись вдребезги и внутрь проникли трое мужчин. Кернсы открыли по ним огонь, Лайнел и Тристан присоединились к ним, а Александр, Оливер, Вероника и Теодора пытались укрыться от пуль, бросившись на пол за креслами.

Стиснув зубы, сэр Тристан разрядил обойму револьвера в одного из нападавших, тот пошатнулся и рухнул на ковер, истекая кровью. Полковник прикончил второго, правда, не совсем удачно — падая, бандит задел пылающие в очаге поленья и на ковер обрушился сноп искр.

— Осторожно! — закричал Оливер, потирая ушибленную лодыжку, когда занялся край ковра. Пламя зазмеилось по полу, и Теодора, Вероника, Александр и Оливер вскочили, чтобы уберечься теперь и от огня. — Если мы не поспешим потушить пожар, то сгорим!

— В нашем багаже есть одеяла! — вспомнил профессор и вместе с Оливером бросился к чемоданам. — Помоги мне их достать! Если мы быстро накроем ими ковер, то сможем локализовать огонь!

Звук ломающейся древесины и возглас Вероники заставили его обернуться. Бандитам удалось взломать дверь, один из них схватил девушку и попытался скрыться. Эмбер прицелилась в него из пистолета, но второй наемник успел ударить ее по руке, заставив выронить оружие. Впрочем, остановить девушку ему не удалось: прежде, чем мужчина смог среагировать, Эмбер набросилась на него, заблокировав одну ногу правой рукой, сделала подсечку, бандит упал навзничь и потерял сознание от удара головой об пол. Та же участь постигла и того, кто удерживал Веронику — через мгновение он затих, протаранив головой стойку регистрации.

— Ты уверена, что это джиу-джитсу? — едва слышно спросила Вероника.

— Люблю привносить что-то свое, — ответила Эмбер и подтолкнула Веронику в сторону выхода. Эмбер поискала оброненный пистолет, но нигде его не нашла. — Подожди минутку, я была уверена, что он упал здесь…

В это мгновение фигура в черном, столкнув девушку с дороги, бросилась бежать к лестнице. Эмбер поняла, что это Теодора подобрала оружие.

— Что она, черт возьми, задумала? — крикнула она, пока все остальные выбирались из гостиной, кашляя от дыма. Лайнел, который изо всех сил тащил за собой Оливера, увидел, что происходит и с воплем “НЕТ!” бросился вслед за Теодорой.

Услышав звук очередного выстрела, он остановился. Люди князя наводнили первый этаж, и Теодора едва успела укрыться за перилами. Пуля вонзилась в стену прямо над ее головой. Стиснув зубы, она просунула руку между балясинами и выстрелила. Один из нападавших упал и покатился вниз по лестнице. Теодора подхватила подол платья и собралась было бежать дальше, но Лайнел успел ее остановить, обхватив руками.

— Ты что, хочешь, чтобы они тебя пристрелили? — крикнул он, пытаясь удержать девушку на месте, что оказалось нелегкой задачей. — Мы даже не знаем сколько там народу, Дора! Лягайся сколько угодно, но я не дам тебе подняться наверх!

— Елена осталась в моей комнате! — завопила Теодора, продолжая сопротивляться. — Лайнел!

— Я сказал, не смей! Если кто и поднимется наверх, то это буду я, а ты останешься здесь, с остальными! — Лайнел сгрёб брыкающуюся девушку в охапку. — Кернс, Александр, помогите мне с ней справиться!

— Выбирайся с ней на улицу, Леннокс, — прозвучал вдруг голос сэра Тристана. — За девочкой пойду я.

Лайнел до этого момента даже не заметил, что тот вместе с ним поднялся на лестницу. В руках сэра Тристана дымился револьвер, а через дверь, ведущую в объятую пламенем гостиную, виднелись ноги поверженного им бандита. Теодора в ужасе вытаращила глаза, Лайнел же, поколебавшись долю секунды, кивнул и практически волоком потащил девушку вниз. Им пришлось почти на ощупь пробираться через дымовую завесу к входной двери.

Выбравшись наружу, Теодора упала на колени на припорошенные снегом камни мостовой. Когда она обратила взгляд наверх, в ее глазах отразился вырывающийся из окон огонь.

— Елена… нет… — она в ужасе закрыла лицо руками. — Az egйsz az йn hibбm! (Это я во всем виновата! — венг.)

К этому моменту соседи высыпали на улицу, привлеченные охваченной пожаром гостиницей. Две старушки подошли к Теодоре и помогли ей подняться, но девушка даже не слышала, что ей говорят. Она едва дышала, когда из густой пелены дыма появилась мощная фигура сэра Тристана.

— Елена! — закричала Теодора, бросившись к ним со всех ног. Девочка, сидевшая на руках своего спасителя, выглядела скорее удивленной, чем испуганной. — Боже мой, боже мой… я уже подумала, что… — она поцеловала девочку. — Спасибо, Тристан!

— Не за что, — все еще немного задыхаясь ответил мужчина. — В коридоре я обнаружил еще одного наемника, но выстрелить он не успел. Наверное, он проник через чердак.

— Похоже, их было немало, и это выглядит довольно настораживающе, — сказал Лайнел. — Как минимум полдюжины, если считать тех, кого мы пристрелили в гостиной, на лестнице и холле гостиницы. Если у Драгомираски столько людей, даже при том, что его самого тут нет, то даже не представляю, как…

Закончить фразу он не успел. Ночь пронзил новый выстрел, и шумевшие вокруг соседи резко умолкли. Сэр Тристан попытался развернуться в сторону стрелявшего, но ноги его уже не слушались, и он упал на колени. Лайнел и Теодора, оторвав взор от фигуры в маске в дверях гостиницы, увидели, как на спине молодого человека расползается кровавое пятно.

— Нееееееет! — вырвалось у Теодоры. Она изо всех сил прижала Елену к себе. Кернс и Лайнел одновременно открыли огонь, и агонизирующий наемник упал на ступени. И тут начался хаос: все вокруг начали кричать, некоторые соседи бросились бежать, старушки торопливо скрылись в своих домах.

У Эмбер вырвался сдавленный крик, а ее отец, убирая револьвер, поспешил к лежавшему ничком сэру Тристану.

— Тристан, — позвал он. Молодой человек попытался приподняться, но не смог. Кернсы помогли ему перевернуться, лицо его было почти таким же белым, как и осевший на ресницах снег. — Нет, черт возьми, Тристан…

По-прежнему находясь в состоянии шока, Теодора молча смотрела на него, крепко прижимая к себе Елену, словно боясь новых выстрелов. Сэр Тристан обвел всех взглядом карих глаз в поисках Теодоры и, увидев, что она в полном порядке, медленно вздохнул.

— Ему попали в спину, — пробормотал Кернс. — Пуля застряла в позвоночнике… Может, нам удастся ее извлечь, но если она задела аорту…

— Надо как можно быстрее доставить его к врачу, — прерывающимся голосом произнесла Эмбер и повернулась к Веронике, Александру и Оливеру, которые никак не могли поверить в произошедшее. — Поторопитесь! Быстро ищите врача, пока не стало слишком поздно! Он теряет много крови!

— Всегда было слишком поздно, — вдруг промолвил сэр Тристан, пристально глядя на Теодору. — Я всегда это знал. Но я… не жалею… ни о чем…

Девушка не могла сдержать слез и зарылась лицом в кудри Елены. Веки сэра Тристана медленно опустились, Кернсы же пытались его поднять, чтобы снять пальто, жилет и рубашку, но время уже истекло.

— Нет, — прошептал полковник, — боже мой, нет… Тристан, прошу тебя, потерпи еще немного…

— Сукин сын! — воскликнула Эмбер, обрушивая удар за ударом на брусчатку. — Клянусь, что ты за все заплатишь, даже это будет стоить нам жизни! Я убью тебя собственными руками!

— Полковник, — начал помрачневший Александр. Ни Оливер, ни Лайнел были не в силах вымолвить ни слова, Вероника беззвучно плакала. — Я… понимаю, что это может показаться бестактным с моей стороны, но… боюсь, мы все еще подвергаемся серьезной опасности.

— Да, — с трудом произнес Кернс. — Благодарю за напоминание, профессор.

Было странно видеть этого гиганта дрожащим словно ребенок. Он подошел к дочери, пытаясь оттащить ее от тела сэра Тристана, не обращая внимания на протесты.

— Эмбер… нам пора уходить. В любой момент могут появиться еще наёмники.

— Ты же не думаешь, что мы можем бросить его здесь. — Эмбер посмотрела на отца неверящим взглядом. — После всего, что он сделал, после того как он жизнь отдал за нас?!

— Знаю, что это звучит ужасно, но у нас нет времени им заниматься. Мы должны исчезнуть отсюда как можно быстрее, чтобы они не напали вновь на наш след.

— Пусть! Я хочу, чтобы они поплатились за то, что сделали!

И все-таки им ничего не оставалось, кроме как пуститься в путь, глотая слезы. Александр и Вероника, поддерживая Оливера за плечи, с максимально возможной скоростью последовали за Кернсами по улице Шейнерова, держа в руках спасенный от огня багаж. Лайнел одной рукой подхватил Елену, второй потянул за собой Теодору, которая словно приросла к земле.

Пылая в ночи словно факел, гостиница выбрасывала в небеса клубы сажи и пепла, которые, оседая, окрашивали в черный цвет снег и лицо сэра Тристана. “Идем,”— прошептал Лайнел, увлекая за собой Теодору, и они присоединились к остальным в конце улицы, чтобы продолжить свой путь к “Трем крестам”.

Эмбер забрала у Теодоры пистолет и вместе с отцом отслеживала нет ли за ними погони. Спотыкаясь и падая на льду, они поднялись к церкви, все такой же пустынной, как и накануне, и друг за другом проникли внутрь вслед за державшим лампу Александром. Похоже, внутри никого не было, каменные плиты находились именно там, где их оставили во время предыдущего визита. Совместными усилиями путники освободили проход и вошли. Оказавшись по другую сторону, в окружении покойников, они постарались завалить проход самыми тяжелыми глыбами, чтобы обезопасить себя. Лишь когда исчез последний луч света, все поняли, что это может оказаться как спасением, так и приговором: они добровольно похоронили себя заживо вместе с Шварценбергами.





ЧАСТЬ 4

“Уста Ада”





Глава 21




Есть такая тишина, которая бывает только на кладбищах, потому что происходит она от отсутствия не звуков, а жизни. Заключенные в недрах замка, окруженные гробами, паутиной и крысами, молча обменивались взглядами, пытаясь восстановить дыхание. В словах не было необходимости: всеобщая боль была столь осязаемой, что хоть ножом её режь.

Эмбер положила последний камень на импровизированную стену и облокотилась об нее спиной. По лицу текли слёзы, а когда девушка попыталась их смахнуть, то испачкалась присохшей к костяшкам пальцев кровью.

— Началось, — произнес Кернс, голос его дрожал также, как и тогда, когда они находились у дымящейся гостиницы возле тела павшего товарища. — Мы уже потеряли одного из наших… Полагаю, прозвучит глупо, но … я думал, что пока мы все держимся вместе, у нас есть все шансы одолеть Драгомираски…

— У нас все еще есть этот шанс, — тихо отозвался Александр. — Не думаю, что сэр Тристан одобрил бы, если мы сейчас признаем поражение.

— Но нам ни к чему и дальше следовать вместе, — с увлажнившимися глазами сказал Оливер. — Случилось то, чего я опасался с момента начала нашей поездки, мы пересекли черту, которую я провел давным-давно. Я не могу позволить вам подвергать себя риску, сопровождая меня. Так или иначе, все мы вовлечены в дела Драгомираски, но это мою дочь он похитил, поэтому именно я и только я должен подставлять свою шею ради ее спасения. Вам следует уйти прямо сейчас, чтобы …

— Мы уже поняли, что у тебя склонность к героизму, — похлопал его по плечу Лайнел. — А теперь хватит пороть чушь и продолжим дальше.

— Я согласен с Лайнелом, — поддержал его профессор. — Мы едва знакомы, но было очевидно, что сэр Тристан благородный человек. Допустить, что он погиб зря, значило бы оскорбить его память.

Кернс кивнул, в его глазах стояли слёзы. Теодора, державшая Елену на руках, пока Лайнел помогал двигать каменные глыбы, опустила девочку на землю.

— Но этого не должно было случиться. Предполагалось, что мы в безопасности, а Константин не появится до завтрашнего утра, — она провела рукой по измазанному сажей лбу. — Почему нам так не везет?

— Не везёт? — воскликнула Эмбер и подошла к девушке, сжав кулаки. — Да как ты смеешь говорить такое в отношении смерти Тристана?

— Что ты имеешь в виду? — Теодора удивленно распахнула глаза. — Ты обвиняешь меня в…

— Именно. Тебя. Ты, твоя красота и очарование свели его с ума много лет назад. Неужели было так обязательно опутывать его снова?

— Мисс Кернс… — попытался остановить ее встревоженный Александр.

— Но я ни в чём не виновата! — закричала оторопевшая Теодора. Она посмотрела на остальных, словно умоляя поддержать ее. — Я не просила его умирать за меня!

— В этом не было необходимости! Тристан готов был сделать это хоть тысячу раз! Если бы ты не вышла тайком за своим отродьем, то никому не пришлось бы его спасать!

— Может, хватит уже молоть чепуху? — взревел Лайнел, заставив вздрогнуть всех, включая Теодору. Он прожег взглядом Эмбер: — Вам не кажется, что Теодоре и так уже достаточно плохо из-за случившегося? Чего вы добиваетесь, обращаясь с ней таким образом?

— Леннокс, не лезьте, — ответила покрасневшая от ярости Эмбер. — Как бы вы ее не защищали, все равно знаете, что я права! Тристан бы не…

— Сэр Тристан погиб, потому что один из наёмников этого сукина сына выстрелил ему в спину! Это лишь случайность, что именно он первым бросился спасать нашу дочь, но если бы первым поднялся я, то был бы сейчас на его месте!

— Он прав, Эмбер, — прошептал Кернс. Его дочь, не веря своим ушам, обернулась к нему. — Нравится нам это или нет, но мы все вовлечены в войну с Драгомираски. А в любой войне потери неизбежны.

— Но … но это не... — Эмбер никак не удавалось привести в порядок свои мысли. Дрожащими руками она провела по своим волосам. — Он был хорошим человеком! — воскликнула она. — Проклятье…

— Вы тоже, поэтому я уверен, что вы, не колеблясь, заслонили бы собой Веронику, выстрели в нее один из этих ублюдков, — ответил Лайнел. — Думаете, было бы справедливо, если бы ваш отец до конца своих дней ненавидел бы ее за вашу смерть?

Эмбер открыла было рот, но так и не нашлась что ответить. Стоявшая рядом Вероника с силой сжала ей руку, и девушка обреченно покачала головой. Елена молча взирала на них, ухватившись за ногу Лайнела. Наконец, Александр произнес:

— Думаю… как бы нам ни было больно, мы должны продолжать. Единственное, чего мы можем добиться ссорами это то, что жизнь сэра Тристана будет отдана зря.

— Вы правы, профессор Куиллс, — полковник провел своей ручищей по глазам, тряхнул головой и вновь обрел командный голос. — Благодаря ему, мы выиграли несколько бесценных часов. Стоит посвятить их исследованию этого места.

Его слова побудили всех встрепенуться и приняться за дело. Казалось, за ними тянется невидимый шлейф дыма от костра, все еще пылающего на месте гостиницы. Теодора, слишком подавленная, чтобы разговаривать, вновь подхватила на руки Елену. Лайнел потянул их за собой вслед за несущим лампу Александром. Остальные, убедившись, что проход надежно замаскирован, замыкали шествие.

Усыпальница ничуть не изменилась с момента их предыдущего визита. Они вновь двинулись мимо похожих на плакучие ивы гроздья паутины, разглядывая тянущиеся по обеим сторонам ряды эффигий Шварценбергов. Теодоре пришлось покрепче прижать к себе девочку, пытавшуюся потрогать надгробия. Когда они достигли противоположной стороны зала, профессор порекомендовал повнимательнее смотреть под ноги, прежде чем начать подниматься по винтовой лестнице.

Жутковато было идти во мраке, со всеми этими статуями и убранством, то и дело появляющимися из ниоткуда по мере того, как на них попадал свет лампы. Путники пересекли часовню, которая сильно отличалась от описания Александра: крестильная купель обрушилась, алтарь лишился серебряной отделки. Спустившись по лестнице, они оказались в широком коридоре, по которому Либуше вела Адоржана в видении профессора. Здесь также царило полное запустение и тьма.

— В прошлый раз на стенах были закреплены факелы и повсюду сновали слуги, — пояснил Александр, поднимая руку повыше, чтобы осветить потолок, покрытый пылью и трещинами. — Все они несли подносы с едой и напитками, так что, полагаю, где-то рядом должен быть зал…

— Думаю, стоит хорошенько исследовать эти помещения, — сказала его племянница. — Возможно, нам удастся выяснить причину почему Шварценбергам пришлось покинуть свой дом.

— Прежде, чем мы этим займемся, стоит взглянуть на источник, о котором рассказывал профессор Куиллс, — предложил полковник. — Александр, вы говорили, он находится недалеко отсюда?

— Да, полагаю, что смогу вспомнить как и куда шла Либуше. Но зачем вы хотите на него посмотреть?

— Меня интересует не столько сам источник, сколько то, что в нем обитало. Раз уж мы собираемся здесь заночевать, хотелось бы проверить, есть ли тут все еще существо, наводившее ужас на Либуше, если мы, конечно, в состоянии его обнаружить.

Не говоря ни слова, Александр вновь поднял лампу и возобновил свой путь, поворачивая по коридорам то направо, то налево, хотя без ковров и прочей обстановки, ориентироваться было гораздо сложнее. Несколько раз он ошибался и приходилось возвращаться назад, но вот, наконец, они добрались до ведущей к подземному озеру лестницы.

Без факелов в пещере было совсем темно и поверхность воды, отражающая свет лампы, едва виднелась по правую сторону. Решетка, которую Либуше открывала своим ключом, отсутствовала.

— Вот что девушка называла “Устами Ада”, — разъяснял Александр, продвигаясь к озеру по тропе, пролегающей среди сталактитов и сталагмитов. — А вот здесь, — он остановился около плоского камня, расположенного у по-прежнему бурлящего, выделяющего пар водоема, — она стояла.

— Похоже, все остальные минеральные источники Карловых Вар являются ответвлениями именно этого, основного, — задумчиво произнес Кернс. — Люди забыли о нем.

— Судя по тому, что говорила Либуше, общественные источники, которыми пользуется население Карловых Вар, не такие чистые, как этот, но зато в них нет никаких непонятных бестелесных существ… призраков, демонов, называйте, как хотите.

— Вроде, ты говорил, что тоже смог ощутить присутствие иных существ? — спросила Вероника, оглядываясь по сторонам, — этих женских духов, как их там, русики… рукалсики…

— Русалки, — тихо поправил ее Оливер. — Девушки-утопленницы из славянской мифологии. Я читал про них, когда искал информацию о банши.

— Кем бы они ни были, не похоже, чтобы они оставались в этой пещере все эти четыре сотни лет, — заключил профессор. — Когда я находился здесь с Либуше и Адоржаном, чувствовал потоки холодного воздуха, которые я соотнес с присутствием русалок, но, когда видение исчезло, пропали и потоки. Сейчас мы являемся единственными обитателями замка наряду с крысами.

Уяснив для себя этот вопрос, они вернулись обратно на верхние этажи, чтобы поискать наименее разрушенную комнату и оставить там вещи. Найти приемлемое место оказалось непросто, но в конце концов они остановились на прилегающем к часовне караульном помещении. Изначально Александр предложил разместиться в уже знакомом ему большом зале, но при более пристальном обследовании помещения было обнаружено крысиное гнездо, обитатели которого с визгом бросились врассыпную, а часть стен оказалась разрушенной. В караульной Кернсам удалось развести огонь, чтобы можно было получше осмотреться вокруг, Александр и Лайнел вытащили из поклажи часть одеял и расстелили их рядом с полуистлевшими останками опрокинутого стола. Оливер стоял, прислонившись к стене, тщетно пытаясь скрыть от окружающих свое разочарование от того, что по-прежнему не удавалось найти ни следа пребывания Хлои. Вдруг Лайнел наклонился и поднял что-то с пола.

— Твист, взгляни, — сказал Лайнел. Профессор в этот самый момент присоединился к Кернсу, чтобы помочь поддержать огонь, уже начавший потихоньку прогревать помещение. Оливер увидел на ладони Лайнела маленький кубик из крашенного дерева. — Знаешь, что это?

— Игральная кость? — предположил заинтригованный Оливер, беря в руки вещицу, чтобы повнимательнее ее рассмотреть. — Где ты ее взял?

— Вот тут, у ножек стола. Мне стало любопытно, как могла она сохраниться здесь на столько лет, а потом задумался — сколько лет на самом деле она тут лежит?

— Понятия не имею, о чем ты, — Оливер окинул взглядом комнату. Не осталось никаких ценных вещей, но на стенах сохранились металлические кольца и перекладины из тех, на которые когда-то вешали штандарты. — Что же здесь произошло, почему все ушли?

— Может быть, из-за практически уничтожившего город пожара? — предположила Вероника. — Возможно, он начался так внезапно, что обитатели замка сбежали, чтобы никогда больше не возвращаться?

— Звучит убедительно для обычного, традиционного замка, — ответил Оливер. — Но напомню, что мы находимся под землей и огонь не мог сюда добраться. Должна быть иная причина, пока нам неизвестная. Что-то, похуже огня.

Лайнел пожал плечами и убрал в карман возвращенную Оливером находку. Вместе с Вероникой он подошел к расточавшему все больше тепла очагу и поискал глазами Теодору. Она стояла на коленях подле Елены в противоположном конце зала. Лицо девочки было так перепачкано сажей, что мать достала платок и пыталась ребенка отмыть, не обращая внимания на сопротивление с ее стороны. Теодора мельком взглянула на остановившегося рядом с ними Лайнела.

— Я смотрю, что все мы выглядим сейчас примерно одинаково, — сказал он ей, — мы похожи на цыган.

— Что ж, на данный момент это наименьшая из наших бед. Пока мы остаемся в живых, мне без разницы, будь мы хоть с ног до головы покрыты паутиной.

— Думаю, ты права.

— И еще, спасибо, что встал на мою сторону, когда…

— Не бери в голову, Дора. Ты же понимаешь, что я сделал это вовсе не ради утешения, а сказал то, что есть на самом деле.

Девушка изо всех сил пыталась сохранять спокойствие, но Лайнел видел, что глаза ее заволокла пелена боли. Он потянул Теодору за руку, привлек к себе и заключил в объятия.

— Ну же, иди ко мне, — и когда девушка положила голову ему на плечо, тихо произнес: — Эмбер вовсе не думает так, как тебе сказала. Не обращай внимания.

— Но, может, она права, — пробормотала девушка. — С тех пор, как Константин решил со мной покончить, я только тем и занимаюсь, что пересекаюсь с людьми, которых использовала в прошлом. Моя нынешняя зависимость от них заставляет меня чувствовать себя виноватой. Но случившееся с сэром Тристаном превзошло все наихудшие опасения. Я приговорила его к смерти в тот момент, когда он меня полюбил…

— Дора, я серьезно, это всего лишь несчастливое стечение обстоятельств. Ты же слышала, что я ответил Эмбер — на его месте мог оказаться и я.

— Даже представить это боюсь, — слабым голосом произнесла Теодора и обняла его так, что чуть не лишила дыхания. — Если бы это случилось с тобой… если бы я потеряла тебя, Лайнел, я…

— Я цел и невредим, — успокаивал Лайнел, поглаживая ее по спине. — Ты прекрасно знаешь, что мы — крепкие орешки. Мы пережили пустыню, банши, Миссисипи… Разве может с нами справиться какой-то стрелок?

Он почувствовал, как Теодора улыбнулась ему в шею и хотел продолжить разговор, но заметил, что Елена наблюдает за ними с лукавой улыбкой.

— Может, я вообразил невесть что, но, по-моему, наша дочь над нами смеется.

— Все может быть, — Теодора слегка отстранилась от него и взглянула на девочку. — Ты даже не представляешь, насколько она на тебя похожа. У нее ни стыда, ни совести, — тут она увидела, что Кернс жестом подзывает ее к себе, — ты можешь побыть с ней немного?

— Побыть с ней? Подожди, Дора, я не умею управляться с детьми, я никогда не…

— Если ты считаешь, что можно “управиться” с такой занозой как эта, значит тебе есть еще чему поучиться, — ответила девушка. — Если ты сможешь ее занять на некоторое время — уже хорошо.

Поцеловав его в губы, Теодора присоединилась к остальным, а Лайнел остался в полной растерянности. Не имея ни малейшего понятия с чего начать, он повернулся к Елене и увидел, что девочка по-прежнему пытливо его разглядывает.

— Ну что, — начал Лайнел, присев на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с малышкой. — Наконец-то мы вместе, ты и я. Полагаю, тебе есть о чем меня расспросить…

Елена продолжала молчать. Как, черт возьми, он должен общаться с трехлетней девчушкой, которая, помимо всего прочего, еще и ни слова не знает по-английски. Огромные карие глаза так внимательно на него смотрели, что Лайнел поневоле предположил, уж не считает ли она его полным идиотом? Мужчина и подумать не мог, что когда-либо его настолько будет волновать мнение женщины о нём.

— Думаю, нам придется попросить твою маму поработать переводчиком, — произнес он, признавая свое поражение. Елена потёрла лицо, еще больше размазывая сажу, и Лайнел взял платок Теодоры, чтобы ее вытереть. — Ладно, английский не сработал. Надеюсь, венгерский не так уж и сложен. Справился же твой дядя Оливер с дюжиной языков, когда был еще сосунком. Может, и я…



— Add ide a kalapot (Дай мне шляпу, — венг.), — вдруг сказала девочка, протягивая ему руки.

— Венгерского тоже не надо? Как же нам тогда общаться, языком жестов? Или один удар означает “да”, два означают ...?

Он умолк, когда Елена потянула его за руки. Лайнел не сразу, но понял, что она просит его наклониться. Когда он подчинился, девочка схватила его шляпу и, улыбаясь во весь рот, водрузила себе на голову. Головной убор оказался так велик, что накрыл девочку до подбородка. Не переставая улыбаться, Елена сдвинула шляпу назад и Лайнел почувствовал, как у него внутри вдребезги рассыпалось нечто, о существовании чего он даже не подозревал.

— Знаешь, что я тебе скажу, Елена Леннокс? Ты — маленькая воришка и когда ты подрастешь, мы отлично проведем время, опустошая египетские гробницы, — он поцеловал девочку в щечку, и та рассмеялась. — От тебя сплошные преимущества: ты такая маленькая, никому и в голову не придет, что ты бегаешь повсюду, таская ушебти[1], чтобы передать их потом папочке. Я уже сейчас вижу прибыль, но если не получится, мы вполне можем стать контрабандистами или даже пиратами…

— Аплодисменты для лучшего отца в мире, — послышался голос Оливера, вытаскивающего из багажа провизию. — Ты именно тот пример для подражания, который так ей необходим.

— Ты просто боишься, что моя дочь одолеет твою, Твист. У Хлои нет никаких шансов. Я уже видел, как Елена работает этими кулаками, — Лайнел ухватил девочку за запястья и поднял её руки вверх, — еще чуть-чуть и я смогу взять ее с собой на бокс.

— Я рад, что вы восприняли отцовство с таким энтузиазмом, Леннокс, но у нас сейчас есть более срочные дела, — прервал его полковник, чем привлек всеобщее внимание. — Для начала, мы даже не знаем как на нас вышли эти наёмники.

— Да, очень странно, что они так точно знали, где мы остановились, — присоединилась Вероника. — Как нас могли найти в первый же день?

— Я только об этом и думал, пока мы поднимались в гору, — отозвался ее дядя. — Может, кто-то узнал нас, пока мы шли по городу? Когда я ждал вас в фойе гостиницы, то просмотрел периодику: новость об убийстве князя по-прежнему во всех газетах, в том числе с фотографиями Теодоры.

— А как насчет хозяйки гостиницы? — тихо спросил Оливер. — Как думаете, могла ли именно она поднять тревогу, если узнала Теодору по фотографиям?

— Учитывая, что произошло потом, это маловероятно, — возразил Лайнел, не выпуская из рук Елену. — Странный способ отблагодарить за информацию, даже для Драгомираски.

— Действительно, вряд ли эта несчастная женщина являлась его шпионкой, — согласился Кернс. — Сомневаюсь, что у него повсюду столько агентов.

— Что ж, на этот вопрос могла бы ответить одна из нас, — вставила слово все еще хмурая Эмбер. — Нам невероятно повезло, что сейчас с нами та, кто когда-то находилась по другую сторону и может сообщить нам множество полезной информации.

— Неужели вам больше не к чему придраться, мисс Кернс? — холодно ответила Теодора. — Дальше что? Скажете, нас сдала приемная семья Елены?

— Они вызывают гораздо больше подозрений, чем какой-нибудь случайный житель Карловых Вар. В конце концов, они работали на Драгомираски, обслуживая вас во время беременности!

Теодора ограничилась раздраженным взглядом. Оливер, тем временем, обратился к полковнику:

— Вспоминаю сейчас наш сегодняшний поход на почту. Есть ли вероятность того, что кто-то подслушал наши переговоры с Жено и моей семьей?

— Вряд ли, лорд Сильверстоун. Здание прекрасно охраняется и ничего подобного произойти не могло. Даже если предположить, что нас узнали, я вас уверяю, маловероятно, чтобы они дожидались нашего возвращения в гостиницу, скорее задержали бы нас сразу и бросили в темницу.

— Не хотел бы я услышать такой комментарий по дороге сюда.

— Вы позабыли об еще одном подозреваемом, — вмешался Лайнел. — Хотя вряд ли кому-то из нас охота предположить, что именно он стоит за всем этим.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Кернс.

— Жено, полковник. Я постоянно слышу от вас, что он является нашим лучшим козырем в противостоянии Драгомираски. Но почему вы так уверены, что он действительно на нашей стороне? — Лайнел повернулся к Теодоре. — Еще несколько дней назад он считался идеальным дворецким, человеком, до мозга костей преданным династии, при этом регулярно поставлял информацию врагам князя. С чего вы решили, что вам он предан больше, чем Драгомираски?

— Даже не знаю, — растеряно ответила Теодора. — Все, что касается Жено, сбивает меня с толку и я не знаю, чего можно от него ожидать. Я считала его одним из немногих своих друзей, требовательным учителем и защитником…

— Учитель, который приказал тебя пристрелить, — напомнил Лайнел.

— Но у него не было выбора, — вступился Оливер. — Я слышал сегодняшний разговор полковника и помню, как Жено говорил, что ему стоило неимоверных усилий отдать тот приказ, даже зная, что Теодора более чем способна выжить, даже в такой ситуации.

— Ой, ну ты прямо сама наивность, честное слово. Что еще он мог нам сказать, чтобы не вызвать подозрений?

— Жено на нашей стороне, Леннокс, — заверил полковник без тени сомнений в голосе. — Мы знакомы очень давно, и он сполна доказал свою преданность нашему делу. Я уверен, что мы можем ему доверять.

— Если мы не можем доверять даже друг другу, то как должны доверять кому-то еще? — мрачно заключила его дочь. — Не стоит об этом забывать.

— Любопытно, что об этом говорите именно вы, — с явным сарказмом отреагировала Теодора.

В воздухе повисла напряженная пауза, Кернс устало вздохнул. Пламя очага отбрасывало на стену огромную тень полковника, делая его похожим на титана[2].

— Ладно, рано или поздно мы все выясним, если нам удастся продержаться в живых достаточно времени. Однажды, мы заставим Драгомираски заплатить за все.

— Но не совсем так, как мы планировали изначально, — продолжила Эмбер. В свете огня глаза ее сверкали словно рубины. — Раньше мы бы удовлетворились спасением дочери лорда Сильверстоуна и оглаской всех его деяний на весь мир, чтобы все узнали о его мнимой смерти, — девушка обессилено опустилась на пол. — Теперь я считаю, что он заслуживает того, чтобы его фарс стал реальностью.

— Ты же не собираешься … — начала было Вероника, не веря своим ушам.

— Отомстить за смерть Тристана так, как он того заслуживает. Именно так. Неужели мы будем и дальше смотреть, как вокруг нас ползает скорпион, вместо того чтобы раздавить его раз и навсегда?

Эмбер окинула взглядом собравшихся, доставая из кармана платок, чтобы перебинтовать разбитые в кровь костяшки пальцев. Александр ничего не ответил, Оливер пробормотал что-то о том, что главное спасти Хлою; Лайнел и Теодора молча обменялись красноречивыми взглядами.

— Придет время — решим, что делать, — подвел черту Кернс, потрепав дочь по плечу. — А пока мы должны немного отдохнуть, чтобы начать исследовать оставшуюся часть замка. Думаю, именно здесь находится ключ к тому, что произошло с Драгомираски, благо у нас все еще остается достаточно форы перед князем, — он перевел взгляд на Лайнела: — Не поделитесь со мной вашей флягой, Леннокс?

Немного удивленный Лайнел достал из кармана флягу и протянул ее полковнику. Кернс со словами “за Тристана” сделал глоток и передал флягу дочери, та последовала его примеру и вручила ее Веронике. Последующие несколько минут эти два слова снова и снова литанией[3] звучали в караульной. Теодора оказалась последней в это цепочке, но, когда она повернулась к Лайнелу, чтобы вернуть ему флягу, тот покачал головой. На коленях у него по-прежнему сидела Елена. Теодора поняла его без слов: теперь у него есть ради чего бороться — ради кудрявой головки, которая приникла к его груди именно там, где раньше обычно хранился джин.



——————



[1] Ушембти (егип. љwbtj или wљbtj «ответчики») — статуэтки, которые в Древнем Египте помещались в могилу, с тем чтобы они выполняли необходимые обязанности по отношению к умершему. Изготавливались из дерева, камня, терракоты или фаянса.

[2] Титамны (др.-греч. Фйфᾶнет, ед. ч. ФйфЬн) — в древнегреческой мифологии божества второго поколения, дети Урана (неба) и Геи (земли). Их шесть братьев и шесть сестёр-титанид, вступивших в брак между собой и породивших новое поколение богов: Прометея, Гелиоса, Муз, Лето и других.

[3] Литамния (лат. litania от греческого греч. лйфЮ, означающее «молитва» или «просьба») — в христианстве молитва, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.





Глава 22




— Мама, смотри, я уже почти научилась управлять этой штукой. Я тоже учёный!

— Роксана, сколько можно тебе говорить, нельзя играть с папиными изобретениями, — пожурила ее Беатрис, беря на руки. — Если папа просит тебя держаться от них подальше, значит на это есть причины.

— Но я же просто смотрела. Посмотри сколько тут кнопочек. Как думаешь, что будет, если я нажму вот эту? — девочка потянулась к последней кнопке. — Я тоже увижу привидений?

“Уходите оттуда, пока не поздно, — попытался крикнуть Александр, чувствуя, как сжимается горло. — Я не позволю, чтобы вы вновь расплачивались за мои ошибки! Не хочу, чтобы вы погибли!” Но голос его не слушался, и профессор уже начал впадать в отчаяние, когда что-то выдернуло его из кошмара, причем так жестко, что поначалу он не мог сориентироваться, где находится. Постепенно Александр вспомнил, что они вернулись в замок Шварценберга, бегло осмотрели опустевшие залы и не нашли ничего, что помогло бы понять, что здесь произошло. Затем организовали ужин, состоящий из хлеба и холодных закусок и решили отдохнуть пару часов. Полковник вызвался первым постоять на часах. Александр вновь прикрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, чтобы не тревожить остальных. В сумраке караульной, нарушаемом лишь углями костра, силуэты Беатрис и Роксаны стали бледнеть, пока не затерялись вновь в стране сновидений.

Ему понадобилась целая минута, чтобы понять, что разбудила его музыка. Первое, о чем он подумал, это почему остальные не спят и откуда они набрались достаточно хорошего настроения, чтобы петь. Но проснувшись окончательно, Александр понял, что звуки исходили вовсе не со стороны его товарищей: это был отзвук струнных инструментов. Растерянный, он приподнялся на локте, чтобы прислушаться повнимательнее и понял, что мелодия доносится не из караульной.

Профессор затаил дыхание. “Неужели это происходит снова? Ещё одна проекция?” На противоположной стене помещения появился какой-то отсвет, но Александр не мог определить, что это, пока не надел очки. Он увидел, что одна из стен ведущего к часовне коридора отражала мерцающий свет огня и именно оттуда слышалась мелодия, как он понимал, лютни.

Александр сглотнул и огляделся вокруг, но его друзья спали, совершенно не подозревая о происходящем. В нескольких метрах от него виднелись силуэты Оливера и Вероники, чуть подальше лежал Лайнел, на левом плече которого пристроилась Теодора, а на правом — Елена. По другую сторону полковник, опираясь спиной об арку, охранял один из выходов и тихо разговаривал с Эмбер. Поначалу Александр хотел к ним подойти и показать, что происходит, но вдруг ему пришло на ум, что если они до сих пор не услышали музыку и не увидели свет, то, скорее всего, проекцию видел только он. И что делать, если странное видение исчезнет, как только он приблизится к источнику звука и света.

“Это самое странное из всего, что я делал в своей жизни”, — задумался профессор и осторожно встал, стараясь не шуметь. Он обошёл сложенные вместе чемоданы, осторожно перешагнул через ноги Лайнела, пребывавшего, судя по храпу, на седьмом небе. К тому времени, как Александр покинул зал, разбудившая его песня сменилась другой, гораздо более веселой, чем-то вроде контрданса[1]. Звук усиливался по мере продвижения профессора по коридору, в котором вновь появились гобелены и вставленные в железные кольца факелы.

Он нисколько не удивился, что источником всего этого гула оказался тот самый большой зал, абсолютно пустой буквально пару часов назад. Войдя в зал, Александр замер на пороге, ошеломленный количеством народа, сидящего за расставленными в форме буквы “П” столами. Ниши и увешанные большими штандартами стены были в целости и сохранности.

Помещение освещалось благодаря уставленным свечами люстрам, с которых прямо на ковры капали восковые слёзы. В оранжевом свете от свечей сверкали туалеты дам и расшитые золотом хубоны [2] кавалеров. “Свадебный пир Либуше и Адоржана, — догадался профессор, отходя в сторону и давая дорогу слуге с подносом, хоть и знал, что никто его не видит. — Оба должны быть где-то здесь.”

Александр прошел по периметру зала, пытаясь обнаружить среди гостей светлые, почти белые волосы. Через пару секунд ему это удалось, но это оказался не Адоржан: за центральным столом сидели двое очень похожих на него мужчин, но более крупного телосложения и с роскошными усами. “Скорее всего, это его отец и старший брат… кажется, Маркуш?” Оба склонились к третьему, краснощекому мужчине, возглавлявшему стол, которого Александр определил как отца Либуше. Ему стало интересно, здесь ли сейчас три мадьярских рыцаря, о которых они узнали во Франции, и тут он увидел позади правого стола те самые светлые волосы: Адоржан направлялся к даме, которая наблюдала за танцующими между столами гостями, подперев переплетенными пальцами подбородок. Она была одета во все черное, за исключением белого чепца, делавшего женщину похожей на монахиню. Александр присоединился к ним в тот момент, когда улыбающийся Адоржан наклонился, чтобы коснуться губами руки дамы.

— Госпожа Дороттья Канизай, вы и представить себе не можете, как я польщён вашим присутствием, — поприветствовал явно обрадованный Адоржан. — Мне говорили, что снег сделал дорогу из Шарвара почти непроходимой.

— Мало же вы доверяете моей дружбе, если полагаете, что подобные препятствия в силах помешать мне присутствовать на вашем бракосочетании, — улыбнулась женщина и показала свободное место подле себя. — Присядьте, пожалуйста, ненадолго, если вы не против провести ваше драгоценное время с несчастной вдовой вместо того, чтобы пригласить танцевать свою прекрасную супругу, дарованную вам Господом.

— На этот счет можете не волноваться. Танцы никогда не были моей сильной стороной, но, похоже, Либуше нашла себе достойного партнера.

Александр проследил за их взглядами и увидел, кружащуюся в танце, смеющуюся девушку в белом одеянии, волосы ее были заплетены в две толстые косы, закрученные по обе стороны головы. Она держала за руки мальчика, ростом едва достигающего ее плеча. Скорее всего, это был ее младший брат, наследник Шварценбергов, которому вскоре суждено погибнуть. В глазах князя читалось обожание, не ускользнувшее от внимания Александра и Дороттьи Канизай.

— Святые небеса, Адоржан… Вы и правда влюблены в эту малышку, верно?

— Так сильно, что, глядя на нее, едва могу дышать, — прошептал он. — Теперь я знаю, что моя жизнь обрела смысл с того момента, как Вацлав Шварценберг решил отправить свою дочь на воспитание в ваш замок. Я никогда не смогу достаточно отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали.

— Мне достаточно того, что вы будете счастливы со своей княгиней, — заверила его дама. — Я боюсь, что если все продолжится так, как сейчас, то вскоре у нас будет мало поводов для радости.

Она говорила так печально, что Адоржан удивленно взглянул на нее. Пальцы Дороттьи поигрывали с виноградинкой, соскользнувшей с большого серебряного блюда.

— Новости о продвижении османов распространяются со скоростью чумы. Еще не отгорели пожары в Будапеште, а до Шарвара доносятся ужасные рассказы о грабежах по всей границе княжества. Наш отказ платить дань султану Сулейману лишь подстегнул турков, — она вздохнула и выпустила из рук виноградинку. — Надвигается война, Адоржан. Венгрия в опасности как никогда, вот только народ отказывается понимать, что если мы падём, то с Богемией произойдет то же, что и со всей Европой, если не добьемся помощи. Мы не сможем сопротивляться слишком долго.

— Вы говорили об этом с отцом Либуше? — спросил князь. — И он ответил, что Богемия не станет помогать нам в борьбе против Сулеймана?

— Он выразился не совсем так, но мне стало ясно, что какими бы близкими ни были взаимоотношения между вашими семействами, начиная с сегодняшнего дня, богемцы не хотят иметь ничего общего с вашим кузеном королем Лайошем I [3]. То, что судьба этих земель зависит от правителей Буды[4], по-прежнему кажется им непростительным оскорблением.

— И хуже всего то, что я прекрасно их понимаю, — пробормотал Адоржан. Заметив, что женщина недоумевающе смотрит на него, добавил: — Прошу прощения за откровенность, госпожа, но вы знаете мою позицию касательно междоусобных войн.

— И относительно войн вообще. Вы не представляете, как вам повезло, что ваш брат Маркуш появился на свет на девять лет раньше, да еще и с мечом в руках.

Адоржан приподнял бровь, но промолчал. За центральным столом Александр увидел Маркуша Драгомираски, осушающего бокал вина на пару с восседающей у него на коленях улыбчивой служанкой. Вдруг Вацлав фон Шварценберг встал и знаком приказал музыкантам замолчать.

— Наступил момент истины! — воскликнул он и благородные гости рассмеялись. Девушки, танцевавшие рядом с Либуше, подхватили ее под руки и потащили к выходу из зала, а несколько мужчин направились к столу Адоржана и Дороттьи.

— О, кажется, меня зовут, — взволнованно произнес князь.

— Что ж, не заставляйте себя уговаривать, — улыбнулась дама и ласково провела ладонью по щеке молодого человека. — Наслаждайтесь этой ночью, сегодня вам улыбаются сами небеса.

Адоржан ответил ей сдержанной улыбкой и позволил утащить себя в вихре скабрезных шуток и насмешек в том же направлении, в котором удалилась Либуше и ее свита. Александр направился вслед за ними по коридору, догадываясь о том, что должно сейчас произойти. Было столько народу, что ему пришлось немного отстать, страшась сделать что-нибудь, что позволит его обнаружить. Толпа шла по тем же коридорам, что и Адоржан с Либуше во время предыдущей проекции, только на этот раз все пошли не к Устам ада, а повернули налево к наиболее роскошной части замка. Почти все остановились при входе в зал, который вел к помещению поменьше, где, как предположил Александр, собрались самые знатные гости.

Это были покои с высоченными потолками, почти полностью увешанные гобеленами, с огромным, покрытым золотом и замысловатым узором на изголовье, ложем в центре. Раздвинутые занавеси балдахина навевали мысль о сцене, на которой вот-вот начнется представление, зрителями которого являлись 12-15 человек, стоявших у изножья постели. Среди них находились родители Либуше и Адоржана, увенчанный митрой архиепископ, писарь и несколько оживленно беседующих придворных. Двое слуг помогали князю раздеться, оставляя его лишь в доходящей почти до колен сорочке.

Когда дверь, расположенная по другую сторону ложа, распахнулась и в сопровождении горничных вошла Либуше, по опочивальне пронесся шепот. Распущенные каштановые волосы девушки волнами спускались по сорочке почти достигая пола. Профессор заметил, что лицо ее зарумянилось от смущения, но пылающий взгляд, направленный на Адоржана, безошибочно выдавал истинные чувства. Не произнося ни слова, новобрачные взошли на ложе и легли там бок о бок. Архиепископ осенил их крестом и вознес Господу молитву, прося благословить пару. К счастью, опасения Александра не оправдались: похоже, присутствующие не собирались задерживаться в опочивальне для подтверждения того, что брачная ночь пройдет как полагается и удалились, оставив новобрачных наедине.

Профессор последовал в смежную комнату за писарем, который закрыл за всеми дверь. Александр попытался ее открыть, но не смог. Он с недоумением посильнее подергал массивную дверную ручку, но безрезультатно. “Неужели проекция действует только в этих двух помещениях?” Пришедшая в голову мысль заставила его медленно выпустить из рук кусок металла, который на ощупь казался точь-в-точь, как и современные запоры. Неужели первая брачная ночь Адоржана Драгомираски была настолько важной, что стоило на ней присутствовать? Недоверчиво покачивая головой, профессор вернулся в спальню через все еще открытую смежную дверь, за которой не было слышно ни звука. Да ни одному достопочтенному английскому джентльмену и в голову не придет подсматривать за новобрачными в столь интимной обстановке!

Тем не менее, как бы ни смущала сложившаяся ситуация, похоже, ничего не оставалось, кроме как вернуться обратно. Александр пока не мог понять почему оказался единственным, способным видеть происходящее, но все эти проекции явно происходили по какой-то причине. С чувством глубокого сожаления, он вернулся в спальню и остановился на пороге.

Тем временем, молодые, похоже, полностью преодолели смущение. Адоржан возлежал на Либуше, и они целовались с пылом, который заставлял их все теснее прижиматься друг к другу, превращаясь в единое целое. Руки князя скользили вдоль тела девушки, понемногу приподнимая сорочку и обнажая маленькие груди, которые он с жадностью принялся покрывать поцелуями. Когда губы Адоржана сомкнулись вокруг правого соска, с губ девушки слетел прерывистый вздох, голова откинулась на подушки, глаза зажмурились от неведомого доселе наслаждения. Вскоре девушка приподнялась, ухватившись за его плечи, почти сражаясь с рубашкой, пока не сорвала ее с Адоржана. Князь проделал тоже самое с сорочкой Либуше.

Избавившись от последних преград, влюбленные вновь заключили друг друга в объятия, их взгляды говорили без слов. Адоржан вновь положил девушку на постель. Смущенный донельзя Александр повернулся к ним спиной и попытался не обращать внимания на происходящее, как вдруг:

— А...Адоржан? — каким-то изменившимся голосом произнесла Либуше. Обернувшийся профессор увидел, как та с растерянностью смотрит на супруга. — Ты…?

Александр нахмурился. Адоржан замер, склонившись над девушкой, глядя невидящим взглядом, словно пребывая где-то в другом измерении. Либуше приподнялась на локтях.

— С вами все в порядке? — и, так как Адоржан не среагировал, обеспокоенная девушка села. — Я сделала что-то неподобающее?

— Я… — смог произнести тот. Либуше обхватила ладонями его лицо, но князь по-прежнему не отвечал. Но как только девушка снова попыталась заговорить, его правая рука словно клещами обхватила ее шею, опрокидывая Либуше обратно на кровать. Он сделал это так грубо, что Либуше вскрикнула, а Александр инстинктивно подбежал к алькову.

— Господин мой! — воскликнула девушка, ее глаза округлились от страха. — Что вы делаете? Что слу…? — Князь схватил ее за запястья, лишая возможности двигаться, и принялся раздвигать ей ноги, не обращая внимания на сопротивление. — Нет! — закричала Либуше. — Пожалуйста, остановитесь!

Александр не мог поверить своим глазам, но оставаться безучастным больше не мог. Почти не отдавая отчета в своих действиях, попытался оттащить Адоржана от девушки, но его руки прошли сквозь тело князя, словно через дымку. “Я для них не существую!”

— Не надо! Я не хочу, чтобы это случилось так! — Либуше, похоже, больше пугал пустой взгляд Адоржана, чем то, что он пытался с ней сделать. — Хватит, Адоржан! Это не вы!

Именно последние слова девушки заставили остановиться ее мужа. Дрожа от страха, Либуше наблюдала как он, с искаженным от боли лицом, закрыл глаза. Затем вновь открыл и с приглушенным криком махнул рукой так, словно пытался отогнать кого-то от себя.

Жест лишил Адоржана равновесия, и он рухнул на постель, задев предплечьем одно из позолоченных украшений, обрамляющих ложе. Брызнула кровь, Либуше вскрикнула, прижав ладони ко рту. Поначалу девушка не решалась прикоснуться к Адоржану, но выждав несколько секунд, во время которых было слышно лишь учащенное дыхание, осмелилась тронуть князя за плечо.

От прикосновения князь чуть не подскочил на месте. Он повернул голову к Либуше, во взгляде читалась смесь страха и стыда, которая не оставляла сомнений в том, что Адоржан начал осознавать происходящее.

— Нет, — едва слышно произнес он и закрыл лицо руками. — Нет…

“Что ж, должен заметить, не ожидал от вас столь активного сопротивления, — вдруг прозвучало в помещении. — Жаль, что вы оказались сильнее, чем я думал”.

— Нет, — повторил Адоржан, в то время как Либуше хранила полное молчание. — Я знаю, что ты пытаешься сделать, но… ничего у тебя с нами не выйдет, порождение дьявола…

— Адоржан, — дрожащим голосом сказала девушка. — Скажите, что вы говорите не с… с…

Адоржан ей ответить не смог. В спальне раздался хохот, эхом отразившийся в высоких потолках и заставивший танцевать пламя свечей.

“Говорят, что трое — это слишком много, но я с этим не согласен. Мы могли бы организовать чудесную семейную жизнь, если каждый из нас внесет свою лепту. В конце концов, разве наша очаровательная Либуше не окажется в выигрыше при таком раскладе, Ваше Высочество?”

— Замолчи! — выпалил Адоржан, до сих пор не восстановивший дыхание. — Я не знаю, что ты такое и из какого круга ада сбежал, но ты сильно ошибаешься, если думаешь, что своими трюками …

“Я был стар еще тогда, когда твои предки только начали топтать земли, которые вы сейчас называете Венгрией, мой маленький князь. Я гораздо мудрее, чем ты когда-либо мечтал стать и изворотливее чем змеи, которых ты так боишься, не замечая, что в вашем мире существуют вещи намного опаснее. Обладая твоей плотью и кровью, я бы стал совершенно непобедимым, а в роду Драгомираски появился бы представитель, способный вершить истинное правосудие”.

— Драгомираски ты не нужен! Может, мы всего лишь люди и смерти нам не избежать, но никогда мы не заключим пакта с демоном!

“Думаешь, я что-то типа Мефистофеля? — голос звучал почти весело, но при этом почему-то внушал еще больший ужас. Александр попятился, пока не уперся спиной в увешанную гобеленами стену. — Пытаюсь тебя поработить только ради удовольствия наблюдать как ты мучаешься от чувства вины? Это было бы глупо, по сравнению с тем, что я предлагаю. Безупречный союз нас двоих: твоего тела и моей сущности”.

— Не слушайте его, — всхлипнула вдруг Либуше. Она обхватила дрожащими руками обнаженную грудь Адоржана. — Я даже не знала, что вы можете его услышать… Я была уверена, что все изменится, как только мы …

“Именно так, моя дорогая. Я говорил тебе сотни раз, что это лишь вопрос времени”.

— Прочь отсюда! — Почти закричала Либуше из-за плеча молодого человека. — Ты не сможешь уничтожить нас, как ни пытайся! Чтобы ты ни делал, тебе не удастся нас разлучить!

Смех невидимого существа заставил ее содрогнуться.

“Как пожелаешь. Я тебя уверяю, что могу быть очень терпеливым. И у меня, и у твоего князя вся жизнь впереди, чтобы познакомиться поближе. Мы сполна насладимся нашей супругой и неважно, согласен он или нет”.

Голос умолк и в спальне воцарилось молчание. Почти целую минуту все оставались неподвижны: профессор застыл, облокотившись о стену, молодая пара, обнявшись, не сводили глаз с того места, откуда совсем недавно доносился голос.

— Что вы делаете? — прошептала, наконец, Либуше, увидев, что Адоржан поднял ее с постели и начал простынями вытирать кровь на предплечье.

— Собираюсь предоставить ждущим снаружи людям то, что они хотят увидеть. К счастью для нас они ничего не заметили, но в любой момент могут войти и поинтересоваться почему мы так замешкались. — Увидев, что глаза Либуше наполнились слезами, он перестал пачкать простыни и подошел к девушке. Обняв ее, Адоржан привлек ее к себе. — Когда мы уберемся отсюда, то, наконец, будем в безопасности, — произнес он крепко обнявшей его Либуше. — Неважно сколько придется ждать, чтобы быть вместе. Я скорее умру, чем причиню вам боль.

— Мне очень жаль, — пробормотала девушка, уткнувшись в обнаженное плечо князя. — Мне так жаль…

По спальне пронесся невидимый вихрь, потушив одну за другой все свечи, тени вновь овладели замком и Александр оказался во тьме, в которой раздавалось эхо слов Либуше: “Мне так жаль…”



—————————————-

[1] Контрданс — старинный британский танец, в котором пары танцуют в две линии, стоя лицом друг к другу

[2] Хубон — разновидность куртки

[3] Людовик Великий (венг. I. (Nagy) Lajos), согласно венгерской традиции Лайош Великий, согласно польской Людвик Венгерский польск. Ludwik Wкgierski; 5 марта 1326, Вишеград, Венгрия — 11 сентября 1382, Трнава, Словакия) — король Венгрии с 16 июля 1342 года (коронация 21 июля 1342 года под именем Лайоша I), король Польши с 17 ноября 1370 года до момента своей кончины. Происходил из Анжуйской (Анжу-Сицилийской) династии.

[4] Бумда (венг. Buda, сербохорв. Budim, Будим, словацк. Budнn, тур. Budin), Омфен (нем. Ofen)[1] — западная часть венгерской столицы Будапешта на правом берегу Дуная, бывшая изначально отдельным городом. Буда была столицей Венгрии с 1361 года до вхождения в Османскую империю в 1541 году, после чего новой столицей стала Пожонь (сегодняшнее название — Братислава, столица Словакии).





Глава 23




— Что ж, явно не самая лучшая первая брачная ночь в истории, верно? — сказал Лайнел.

Казалось, они едва сомкнули глаза, когда их разбудили крики Александра, доносившиеся из недр замка. Понадобилась почти четверть часа, чтобы его найти, так как залежи обломков в коридорах и полуразрушенное состояние помещений существенно затруднили поиски дезориентированного профессора, не имевшего ни малейшего понятия как он оказался в бывшей хозяйской спальне. Наконец, Александра нашли и препроводили в помещение для охраны, где он, обессиленный, присел на уступ и рассказал товарищам о пережитом. Разумеется, они были изумлены не меньше, чем он.

— Что ж, брак по договоренности превратился в нечто большее для Либуше и Адоржана, — заключил полковник. — Почему их семьи были так заинтересованы в этом союзе?

— Полагаю, по политическим мотивам… Когда Адоржан разговаривал с этой дамой из Шарвара, Дороттьей Канизай, у меня создалось впечатление, что взаимоотношения между Богемией и Венгрией были не такими уж и радужными, в первую очередь из-за того, что первая находилась под контролем венгерских монархов, с которыми Драгомираски находились в родстве. Думаю, брак между Драгомираски и Шварценбергами должен был сгладить напряженные отношения.

— Дороттья Канизай, — задумчиво повторила Теодора. — Наконец-то я поняла почему Драгомираски так эмоционально о ней говорил. Должно быть, она была их влиятельным союзником.

— Думаю, Адоржан считал ее практически членом семьи, — добавил Александр. — По правде говоря, не удивлюсь, если и имя он тебе выбрал в качестве своего рода дани уважения по отношению к ней. Имена “Теодора” и “Дороттья” означают одно и тоже — “Божий дар”.

От удивления девушка не нашлась что сказать. Кернс вздохнул:

— Если честно, какую бы антипатию я к Драгомираски не испытывал, не могу не пожалеть парня. Он явно очень любил Либуше.

— К сожалению для него, да — ответил ему профессор. — Я уверен, что он не смог бы оказать столь сильное сопротивление тому существу, кем бы он ни был, рассматривая брачный союз лишь в качестве политического альянса. Именно обожание Адоржаном Либуше заставило демона так одержимо желать ее. Ему была невыносима мысль о том, что кто-то еще познает наслаждение от обладания девушкой. Именно поэтому, он искушал Адоржана как Мефистофель Фауста, предлагая власть в обмен на тело. “Обладая твоей плотью и кровью я бы стал совершенно непобедимым…”

— Странно, что ему втемяшилось получить именно эту девушку, — произнес Лайнел, усаживаясь между Александром и Еленой, которая терла глаза, пытаясь понять почему ее разбудили. — Да, красива, но она была совсем девчонкой. В замке наверняка были сотни гораздо более аппетитных женщин, которых можно было соблазнить!

— Возможно, дело в том, что только она могла его слышать, — предположила Теодора.

— Адоржан тоже мог, — напомнил им Оливер. — Кто знает, может, он всегда обладал этим даром, но не знал об этом, пока не прибыл в Карловы Вары.

— Да что же такое здесь происходит, если каждый начинает видеть всякое лишь ступив на эти земли? — спросил Лайнел. — Вон как это и с Александром произошло.

— Я уже говорил вам, что никогда не обладал такими способностями, — ответил упомянутый профессор. — Я вас уверяю, что и сам не понимаю, что происходит. В случае обычных проекций, вы все могли бы это видеть.

— Может, эти проекции происходят не без причины, — произнесла Теодора. — Возможно, кто-то или что-то хочет твоего в этом участия?

— Какая-нибудь прикованная к замку затерянная душа? — растерянно посмотрел на нее профессор. — А если это, то самое бестелесное существо. Может, оно все еще здесь?

— Вряд ли, — ответил Кернс, но не удержался и скользнул взглядом по обшарпанным стенам, подрагивавшим в отсветах костра, разведенного чтобы согреть профессора. — Что-то мне подсказывает, что оно добилось своего, хоть мы пока и не знаем, как именно ему удалось убедить князя заключить соглашение.

Александр вновь вспомнил как дрожал Адоржан в объятиях Либуше, как прижималась к нему она, и узел в животе сжался еще сильнее. Эмбер прокашлялась и сказала:

— Ладно, прошу прощения за занудство, но меня больше волнуют враги из плоти и крови, чем призрачные. Будет лучше, если мы с отцом посторожим у входа, пока вы тут все обсуждаете. — Александр согласно кивнул и Эмбер собралась было уходить, но в последний момент обернулась и обратилась к Теодоре: — Хоть это сейчас не к месту, но мне хотелось бы извиниться за былое.

— Ах, это… — удивленно ответила Теодора. — Думаю, сейчас это уже не имеет никакого значения.

— Нет, имеет. Я была так зла за произошедшее с Тристаном, что была не в состоянии сдержать свой бешеный нрав. Я вела себя не очень-то по-рыцарски.

— Не важно, правда. Было бы странно не беситься в сложившейся ситуации, — заверила ее Теодора. — По мне так вы никогда не переставали быть эээ… рыцаркой?

Эмбер усмехнулась и ушла. Александр проводил ее взглядом и, обернувшись, заметил, что Вероника сделала тоже самое, причем с каким-то совершенно не свойственным ей выражением лица. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, профессор подошел к ней и сел рядом.

— Что с тобой происходит? — тихо спросил он. — У тебя точно все хорошо?

— Не волнуйся за меня, дядюшка, — ответила девушка. — Ничего серьезного, просто последние пару часов я без конца прокручиваю в голове кое-какие сбивающие меня с толку вопросы.

— Кажется, я знаю о чем ты, — Вероника встревоженно взглянула на него. — Должно быть, совсем не просто бросить жизнь на Монмартре ради такого путешествия, когда ни у кого нет гарантии возвращения домой целыми и невредимыми. У тебя наверняка были планы на Рождество в Париже, а мы их тебе нарушили.

— Не говори ерунды, — улыбнулась Вероника, качая головой. — Все, на что я могла бы рассчитывать в эти каникулы в Бато-Лавуар — это провести их в окружении моих картин.

— В чем тогда дело? Ты переживаешь о том, что с нами может случиться?

Вместо ответа Вероника уставилась на свои ногти, которые, не замечая, грызла все это время. Как давно на них нет пятен краски?

— Что бы ты почувствовал, если бы внезапно твоя роль в этой жизни... то, что ты делаешь, то, что тебе нравилось, что тебя привлекало... пошатнулось, и ты внезапно перестал понимать, кто ты?

— У тебя экзистенциальный кризис именно сейчас? — Спросил Александр, не в силах поверить в то, что услышал. — Боже, действительно опасно так много контактировать с парижанами.

— Я говорю серьезно, — настаивала Вероника. — Как бы абсурдно это ни звучало, есть определенные вещи, о которых я задумываюсь, которые... я не знаю, имеют ли они вообще смысл. Я к тому, что никогда о них не задумывалась раньше, и, если они приходят мне в голову сейчас, это ведь не означает, что они были там всегда. Не знаю, как объяснить…

— Если честно, то мне проще решить одну из задач по физике с моими учениками, чем понять тебя, — вынужден был признать ее дядя.

Вероника уткнулась лицом в его колени, чувствуя себя с каждым мгновением все более разочарованной.

— В таком случае, я постараюсь прояснить это уравнение, как сказал бы ты. — Она сделала глубокий вдох, прежде чем сказать шепотом: — Недавно я встретила кое-кого особенного в Париже. — Александр удивленно поднял брови.

— Этого я точно не ожидал.

— Да, я тоже. В общем, дело в том, что я... я чувствую себя очень комфортно с ней... с этим человеком, я имею в виду, — поспешила она исправиться, — и я задаюсь вопросом, может быть,…

— Если ты влюбляешься в нее? — Заключил профессор, и Вероника кивнула. — Что в этом плохого? Подожди... это не одна из революционных художников Бато-Лавуар, о которой ты мне рассказывала в своих письмах?

— Нет. — Вероника подавила улыбку. — Это другой человек заставляет меня чувствовать совершенно иные вещи. Такое чувство, что я могу быть собой только находясь рядом с ним.

— Я понимаю… Ну, в таком случае, я все еще не понимаю, в чем проблема. За все время, что ты живешь в моем доме, я никогда не слышал, чтобы ты говорила нечто подобное. То, что ты задаешься этим вопросом, после того как отказалась от романтических отношений, уже само по себе является ответом, не так ли?

Вероника молчала, глядя на потертую юбку. Дядя, обняв ее за плечи, притянул к себе и поцеловал в лоб.

— Знаешь, что я на самом деле думаю? Что все, что для нас важно, может исчезнуть в мгновение ока. Если ты настолько убеждена, что это то, что тебе нужно, не отказывайся от этого. Я уже наблюдал, как Лайнел настаивал на этом же, хотя мы с Оливером знали, что принятие им реальности было лишь вопросом времени. — Александр помолчал несколько секунд, прежде чем продолжить: — Говоря о Лайнеле, я рад, что для тебя это было не более чем приключением. Ты не смогла бы продержаться и месяца в серьезных отношениях с ним.

— Так ты… — челюсть Вероники отвисла настолько, что дядя неохотно улыбнулся. — … знал все эти годы про наши отношения?

— Сомнение оскорбляет, Вероника. То, что я ничего не говорил, не значит, что я этого не предполагал.

Девушка смущенно закрыла лицо руками, но Александр отвел их.

— Меня не волнует, что ты делаешь, — искренне заверил он ее. — Меня не волнует, правильно это или нет, лишь бы ты была довольна своими решениями. Наши отношения не всегда были легкими, но ты стала для меня как дочь с тех пор, как я потерял Роксану, и все, чего я хочу, это чтобы ты была счастлива. Мне все равно, насколько трансгрессивным может быть это счастье.

— Спасибо, дядя, — тихо ответила Вероника. Заметив, что его глаза увлажнились, она поморщилась и поспешила встать. — Думаю, это был наш первый откровенный разговор за последние пять лет. Пойду прогуляюсь.

— Как тебе будет угодно, — улыбнулся профессор, забавляясь в глубине души. — И я тоже тебя люблю.

Вероника неохотно улыбнулась, прежде чем направиться к двери караульной комнаты. Оказавшись там, она с удивлением не обнаружила Эмбер, а только Кернса, прислонившегося к одной из створок и устремившего взгляд в коридор.

— Где Эмбер, полковник? Разве она не предложила стоять на страже вместе с вами?

— Думаю, она пошла еще раз взглянуть на Уста ада, — ответил он. — Полагаю, она захотела убедиться, что нет никаких следов этого странного существа.

— Пойду составлю ей компанию, — сказала Вероника. — Я возьму лампу с собой, если вы не возражаете.



Кернс протянул ей лампу, и молодая женщина, еще раз оглядев остальных, покинула комнату и начала пробираться по ветхим коридорам. К счастью, она всегда хорошо умела ориентироваться и без проблем нашла лестницу, ведущую к подземному озеру. Когда она оказалась в пещере, ее ждал сюрприз: рядом с водой горел небольшой костер, который Эмбер, похоже, развела сама, сжигая кучу тряпья из верхних комнат. Это оранжевое сияние внезапно показалось ей настолько ослепительным, что пришлось отвести взгляд, выключая лампу.



— Эмбер? — громко позвала она ее, и его голос снова и снова эхом разносился вокруг нее: «Эмбер, Эмбер, Эмбер» — Ты здесь? Твой отец только что сказал мне, что ты хотела…

— Не кричи так громко! Если в этом месте все еще водятся русалки, ты их разбудишь!

Вероника повернулась в ту сторону, откуда раздался голос, и при этом чуть не выронила лампу. Эмбер оставила свою одежду у кромки воды и расслабленно устроилась в бурлящем бассейне. Ее руки были уперты в обе стороны, а во рту была сигарета, и, увидев, как Вероника смотрит на нее, девушка рассмеялась.

— В чем дело, тебе кажется, что это слишком кощунственно даже для меня? Я была настолько грязная, что мне показалось хорошей идеей немного отдохнуть здесь.

— Ты самый непочтительный человек, которого я когда-либо встречала в своей жизни, — заверила Вероника.

— Ну, могло быть и хуже. Я могла бы быть кубистом. — Эмбер откинула назад волосы, которые мокрыми прядями падали на ее обнаженные плечи. В разгар своего увлечения Вероника поняла, что не видела ее без косичек с того самого вечера, когда она позировала обнаженной для нее в Бато-Лавуар. — Тебе от этого неловко?

— Конечно, нет, — поспешила сказать она. — Хочу напомнить, что в нашу первую встречу на тебе ничего не было надето. Требуется гораздо больше, чем это, чтобы шокировать меня.

В ответ на это Эмбер прищурила глаза, не переставая улыбаться, и выпустила струю дыма, которая смешалась с паром из водоема. Вероника сидела на плоском камне там, где ее дядя видел Либуше в первой проекции. Тонкий ручеек стекал из каменного желоба, расположенного в дальнем конце озера, создавая концентрические круги на поверхности воды.

— Как там обстановка наверху? — спросила Эмбер. — Профессор успокоился? А лорд Сильверстоун?

— Похоже, что да, хотя мой дядя до сих пор не понимает, почему это с ним происходит. По правде говоря, я никогда не видела его таким растерянным… Кажется, у него всегда есть ответы на все наши вопросы, и внезапно увидеть его таким сбитым с толку, таким потерянным...

— Всегда происходит одно и то же. Мы с детства привыкли к тому, что наши авторитетные фигуры владеют ключом ко всем загадкам, и когда мы понимаем, что они всего лишь люди, основы нашего существования пошатываются. — Эмбер снова поднесла сигарету ко рту с задумчивым видом. — Я пережила аналогичную ситуацию, когда умерли мои мать и брат, и поняла, что мой отец был всего лишь мужчиной.

— Я не знала, что у тебя был брат. Если оба умерли одновременно, я бы предположила, что это произошло во время родов, — сказала Вероника, и ее подруга кивнула. — Какой была твоя мать?

— Женственной, — ответила Эмбер, и это заставило их рассмеяться. — Я очень любила ее, она была одной из тех женщин, которые стремились покрыть все кружевами и лентами, даже свою дочь. Мне кажется, она мечтала о том, чтобы у нее была такая дочь как Теодора, но... но в итоге получила меня.

— Слава богу, — сказала Вероника. Тепло, исходившее от бассейна, стало настолько соблазнительным, что она добавила: — Я уже давно не купалась в горячей воде. Ты не против, если я...?

Глаза Эмбер озорно блеснули, но она пожала плечами и отвернулась, чтобы Вероника могла раздеться. Вероника сделала это молча, задаваясь вопросом, что вызывает эту странную дрожь в ее пальцах, когда она расстегивает пуговицы на блузке и юбке. Она оставила одежду на камне, рядом с туфлями, панталонами и чулками, и ступила босой ногой на поверхность воды. Это было так приятно, что она не смогла устоять перед искушением полностью погрузиться в воду, позволяя бурлящей воде окутать себя.

“Видно, что духи Богемии гораздо умнее духов Англии. Кому захочется слоняться по кладбищу, имея возможность провести вечность в таком месте?” Снова подняв голову, она поняла, что вода была настолько мутной, что едва позволяла различить ее руки, и это заставило ее почувствовать себя несколько спокойнее, когда она подплыла к Эмбер, ее грива волос следовала за ней, как тень.

— Тебе потребовалось много времени, чтобы прийти ко мне, — сказала она, когда Вероника прислонилась рядом с ней к стене бассейна. — Я знаю, что последние несколько часов были сумасшедшими, но я подумала, что ты хотела бы немного поговорить, пока остальные спят.

— Я собиралась предложить, но... даже не знаю, что хотела сказать.

— Полагаю, нет смысла откладывать это. Ты же знаешь, что мне никогда не нравилось ходить вокруг да около, и тебе тоже. Если то, что произошло между нами в церкви, показалось тебе неуместным, поверь мне, мне очень жаль, но я нисколько не раскаиваюсь. — Эмбер повернулась, чтобы потушить сигарету в луже, которая образовалась рядом с бассейном. Когда она вытянула руку, Вероника бросила мимолетный взгляд на грудь своей подруги и отвела взгляд, заметив странный трепет между ног. — Я бы повторила это снова тысячу раз.

— И не было ничего плохого в том, чтобы подойти к этому вопросу так, — сказала ей Вероника, заставив ее рассмеяться. — Правда, в тот момент это показалось мне неуместным и застало врасплох, но у меня было время подумать об этом и…

— И ты решила больше не видеться со мной, как только все это закончится, и жить дальше той жизнью, которую уготовило тебе общество. Муж, дом, дети...

К её удивлению, Вероника покачала головой, еще немного погружаясь в воду, которая доходила ей почти до подбородка. После нескольких секунд молчания Эмбер сказала:

— Что же тогда происходит? Если ты не в шоке, почему не смеешь смотреть на меня?

— На самом деле я… — Вероника вытащила руки из воды, наблюдая, как кончики ее пальцев начали морщиться. — Я не очень хорошо знаю, как ... как выразить то, что я чувствую. Я даже не задумывалась об этом раньше. Мне не нравятся женщины.



— Понимаю, — тихо сказала Эмбер. В ее голосе звучало смирение. — Не волнуйся, тебе не нужно больше ничего мне объяснять. Это моя вина, что я этого не предвидела.

— Мне не нравятся женщины... но мне нравишься ты, — сказала Вероника. — Очень нравишься.

Она говорила так тихо, что ее почти не было слышно среди журчания воды. Возможно, именно это заставило Эмбер удивленно уставиться на нее, пока она продолжала говорить:

— Это звучит... звучит абсурдно, не так ли? Как я могу чувствовать что-то подобное, если до сих пор меня интересовали только мужчины? Я никогда не встречала женщину, которая заставляла бы меня чувствовать себя так, как ты... как будто ты прекрасно меня знаешь, как будто ты знаешь обо мне такие вещи, которые даже не приходили мне в голову… — Она закрыла лицо руками, и вода заскользила по ее рукам. — Означает ли это, что до этого момента я жила во лжи? То, что я, казалось, чувствовала к мужчинам, на самом деле было ничем?

— Ты думаешь, из-за того, что тебя привлекает женщина, тебя перестанут интересовать мужчины? — Вероника подняла глаза и с облегчением увидела, что Эмбер улыбается ей. — Мы более сложные существа чем тебе кажется, больше чем просто тело. Если в самый неподходящий момент ты обнаружишь кого-то, кто идеально тебе подходит, то какое значение имеет мужское или женское у него тело? Разве все это не должно быть бренным по сравнению с настоящими чувствами?



— Я никогда не делала этого, — призналась Вероника, слегка покраснев. — Полагаю, прямо сейчас я покажусь тебе наивной... и я никогда не думала, что скажу это.

— Не думаю, что кто-нибудь, кто знает тебя, сможет назвать тебя наивной, — рассмеялась Эмбер. — Наивность не то же самое, что неопытность. Второе гораздо привлекательнее первого, уверяю тебя.

Она была красивее, чем когда-либо, с мокрыми светлыми волосами и этим красным ртом, о котором она не могла перестать фантазировать. Она подошла к ней чуть ближе, скользя, словно русалка, по бурлящей воде, пока Вероника не отводила от нее завороженного взгляда.

— Ты собираешься попытаться научить меня, раз я такая неопытная?

— Нет, — ответила Эмбер. — Никто не должен тебя ничему учить. Ты сама по себе совершенное существо и не нуждаешься в большем влиянии, чем твое собственное. Если ты придешь ко мне, я хочу, чтобы это было потому, что ты действительно этого хочешь. — Она нежно коснулась её лица. — Потому что мы обе этого хотим.

Вероника продолжала смотреть на неё, ничего не говоря, чувствуя, как пальцы Эмбер скользят по её щеке, а затем путешествуют по контуру ее подбородка.

«Она рисует меня, — подумала она в какой-то момент, потерявшись в её медовых глазах, — превращает меня в произведение искусства».

Прежде чем она это осознала, Вероника сократила расстояние между ними и поцеловала Эмбер. Она почувствовала, как девушка затаила дыхание, а затем так медленно, словно она была птицей, которую боялась спугнуть, подняла руки и положила ей на плечи. Влажное прикосновение ее кожи подействовало на нее возбуждающе, и мгновение спустя она притянула Веронику к себе и снова поцеловала, как в церкви, с жадностью, заставившей ее дрожать от желания.

Вероника будто снова стала подростком, которого целовали в первый раз, настолько нетерпеливым в желании все узнать, все сделать, что она почти чувствовала, будто ей не хватает рук. Когда ее грудь соприкоснулась с грудью Эмбер, все остатки здравого смысла, которые у нее могли остаться, вовсе испарились. Вероника отдалась этому удовольствию, которое, казалось, вернуло ей жизнь, которая в течение последних нескольких лет ускользала у нее из-под контроля. Она никогда не предполагала, что трансгрессия имеет такой восхитительный вкус.





Глава 24




Это был самый скучный вечер, который Елена когда-либо проводила, несмотря на то, насколько захватывающим все это показалось ей, когда они вошли в замок. Она понятия не имела, что случилось с высоким бородатым джентльменом в очках, который говорил на том же языке, что и ее отец, но была уверена, что это не могло быть настолько важным, чтобы на нее перестали обращать внимание. Ей надоело слоняться по комнате взад и вперед, и она села на одно из одеял, подперев голову кулаками, задаваясь вопросом, почему взрослые такие странные. Несколькими часами ранее все были поражены, увидев, как она появилась со своей матерью, а теперь они, казалось, забыли о ее существовании!



Внезапно что-то привлекло ее внимание: мимолетное движение у одной из дверей зала. Елена повернулась и увидела, как крысиный хвост исчез за полусгнившим деревянным листом. Внезапно взбодрившись, она бросилась туда и наклонилась, чтобы попытаться поймать ее, но крыса выскользнула из ее рук.

Она не расстроилась; она выловила достаточно мышей на чердаке дома, в котором жила и знала, что делать. У ее приемной матери они всегда вызывали отвращение, а Елена находила забавным класть их в ящик для белья, когда ее ругали за плохое поведение, что случалось пару раз в день. Это животное было намного толще, а его хвост был почти в два раза длиннее, но все же девочка продолжала преследовать крысу, зигзагами пробираясь по коридору, который становился более мрачным с каждым шагом, пока не оказалась на пятачке света, выходящем из караульного помещения.

Хвост снова исчез в темноте. Елена колебалась мгновение, оглядываясь через плечо, пока не отваживалась шагнуть в тень. Было так темно, что она едва различала свои ноги, но подумала, что если вытянет руки, то в конечном итоге найдет стену, а у подножия стен обычно располагались мышиные норы. Елена задалась вопросом, насколько будет ее настоящая мать в ярости, если она также положит крысу среди ее одежды, когда вдруг услышала звук, заставивший ее остановиться.

Это не было похоже на беготню, вызванную крысами. Это был скорее какой-то дальний стук, звук, издаваемый двумя камнями, которые ударяются друг о друга. Елена сделала один шаг вперед, но снова замерла: снова этот звук. На этот раз гораздо громче, исходящий откуда-то, казалось, из-под его ног.

— Бум, — тихо произнесла девочка. Перед ней все было темно, неподвижно. Но в недрах замка что-то происходило: шум с каждой секундой становился громче, настойчивее и настойчивее, как будто чудовище, веками спавшее в самом сердце холма, пыталось пробиться к свету.

Чудовище, которое, судя по издаваемому эхо, было намного больше крысы. Елене не нужно было видеть его, чтобы догадаться, что происходит что-то плохое.

— Бум, — повторила она еще раз, прежде чем развернуться и во весь опор побежать в караульное помещение. — Мама!

Взрослые продолжали тихо беседовать; по-видимому, не понимая, что происходит. Потрескивание костра заглушало любые другие звуки.

— Возможно, они действительно ушли из-за пожара, но не из-за ущерба, нанесенного замку, а самому городу, — говорил в это время Александр. — Я помню, как сэр Тристан рассказывал нам, когда мы впервые поднимались на холм, что почти все нынешние здания относятся к XVIII и XIX векам постройки.

— Мама, — позвала девочка. Она вцепился в черное платье Теодоры, дергая его, пытаясь привлечь ее внимание. — Gyere velem, anyu. Hallottam egy nagyon furcsa zajt kнvьl! (Пойдем со мной, мама. Я услышала очень странный шум снаружи! — венг.)

— Nem most, Helena (Не сейчас, Елена. — венг.). Не сейчас, — ответила ее мать и отвернулась, чтобы продолжить разговор с Оливером и Александром. — Это имело бы смысл, но почему Драгомираски не потрудились перестроить его, если здание в конечном итоге перешло в их руки?

Елена смотрела на них широко раскрытыми глазами, все еще теребя платье Теодоры, пока не заметила, как Лайнел на другом конце комнаты присел, чтобы покопаться в одном из чемоданов. Она бросилась к нему с криком — Папа!

— Что случилось? — спросил Лайнел и выпрямился. Елена протянула к нему руки, и Лайнел подхватил ее. — Тебя укусила одна из этих крыс? Если бы ты слушала свою маму…

— Папа, — прервала его девочка и указала пальцем на коридор. — Elхszoba zaj. Bum. (В коридоре шум. Бум. — перевод с венгерского)

Лайнел нахмурился. Елена легонько похлопала его по плечу, как бы подталкивая, и снова указала на коридор. Ничего не сказав, Лайнел удобнее пристроил ее по правую руку и молча покинул комнату. Выйдя в коридор, они замерли, не издавая ни звука, было слышно только их дыхание, пока... бум.

Он чуть не уронил девочку от испуга. Лайнел сделал шаг назад вместе с ней, с недоумением наблюдая за тьмой, сгущающейся за пределами круга света, пока не произнес:

— Дора, Оливер, Александр… идите сюда, быстро. Боюсь, что-то не так.

Тревога была настолько ощутимой в его голосе, что остальные тут же замолчали. Они поспешили в коридор, за ними последовал озадаченный Кернс.

— В чем дело? — спросил Оливер. — Ты увидел проекцию?

— Не совсем. Судя по тому, что слышно вдалеке… — еще один грохот заглушил голос Лайнела, заставив их подпрыгнуть. — Скоро у нас будут гости.

— Они пытаются проникнуть через церковный склеп? — Воскликнула Теодора. Она с недоумением посмотрела на полковника. — Я думала, что этих камней будет достаточно, чтобы помешать им войти!

— Я тоже, — ответил Кернс, нахмурившись. — Теоретически мы хорошо забаррикадировались, но если это действительно Драгомираски и, если он прибыл с достаточным количеством людей, чтобы разрушить стену... — ему не нужно было заканчивать фразу; этот грохот говорил сам за себя. — Нам лучше подготовиться к худшему.

— Куда подевалась Вероника? — Спросил вдруг Александр. — А ваша дочь, полковник?

— Эмбер отправилась осматривать Уста ада, а мисс Куиллс некоторое время назад сказала мне, что хотела бы спуститься вниз, чтобы составить ей компанию. Теперь, когда я думаю об этом, она спросила меня, можно ли взять лампу с собой… Прежде чем спуститься в склеп, придется зажечь факел.

Из-под его ног раздался очередной грохот, на этот раз такой оглушительный, что со сводов поднялось облако пыли. Кернс замолчал. Ему удалось зажечь факел, и он возглавил молчаливую свиту, которая пробиралась через недра замка, пока не достигла часовни, в которой удары становились настолько сильными, что некоторые паутинки грозили упасть с высоты. Приложив палец к губам, призывая к тишине, полковник начал спускаться по винтовой лестнице, Александр и Оливер бесшумно последовали за ним, в то время как Теодора прижимала Елену к себе, что-то шепча ей по-венгерски, а Лайнел замыкал шествие, не переставая оглядываться через плечо.

Когда они вошли в склеп Шварценбергов, их встретила свита испуганных крыс, которые сбежали по лестнице между их ботинками. А затем еще один грохот сотряс стены комнаты, заставив всех инстинктивно схватиться друг за друга.

— Боже милостивый, — прошептал Оливер, выглядывая из-за спины Александра. — Это похоже на то, как если бы пытались таранить эту гору камней.

— Леннокс, — тихо произнес полковник, и Лайнел протиснулся между своими друзьями и лестничной клеткой, чтобы подойти ближе. — У вас все еще достаточно патронов в пистолете?

— Я взял немного боеприпасов, когда мы устроились в караульном помещении, — ответил он, поднимая пистолет, который уже давно держал в руке. — А револьвер сэра Тристана?

— Он все еще у Эмбер. Мне следовало попросить передать его одному из нас.

— Мне, хотя она, вероятно, отказалась бы, — возразила Теодора. — Уверяю вас, я бы прямо сейчас отдала левую руку в обмен на то, чтобы в правой у меня был пистолет. — Сказав это, она опустила Елену на землю и посмотрела на нее. — Meg kell marad rejtve (Ты должна спрятаться. — венг.).

Девочка сердито покачала головой, но ее мать продолжала настаивать, пока не заставила ее пожать плечами и подняться на несколько ступенек, исчезнув за первым поворотом лестницы. Когда они перестали видеть малышку, Лайнел подошел к Теодоре.

— Что ты ей сказала? — Тихо спросил он, когда Кернс направился в другой конец склепа, за ним последовали Александр и Оливер.

— Чтобы она спряталась и ей не пришло в голову выйти, что бы она ни услышала, — ответила она. — Это будет чудо, если она меня послушает, но я должна была попытаться.

Когда они посмотрели друг другу, Лайнел обнаружил в ее глазах то же опасение, что и у него, но у них не было времени ничего сказать друг другу. В подземелье замка раздался еще один удар, за которым последовал оглушительный грохот камней, разбившихся о землю, когда нападавшие только что разрушили его оборону. Затем из отверстия на другой стороне пробился свет, и единственное, что они смогли сделать, — это поспешно спрятаться после того, как полковник погасил факел о землю, за ближайшими гробницами, которые, к счастью, были настолько огромными, что без проблем скрывали их. Лайнел потянул Теодору за собой, чтобы она прижалась к нему в темноте, продолжая сжимать пистолет в другой руке.

С замиранием сердца они наблюдали, как в проходе, проходившем через склеп между двумя рядами могил, нарисовалась удлиненная полоса света. А затем тень стройной фигуры, которую Теодора сразу узнала и теснее прижалась к Лайнелу.

— Мне ужасно жаль, что я заставил вас ждать, но нам было нелегко. Думаю, в глубине души я должен был бы гордиться тем, что меня считают достойным соперником.

Константин Драгомираски бросил второй факел в темноту. Факел покатился по центральному проходу, где продолжал гореть посреди оранжевого оазиса, отбрасывающего тени по углам. Лайнел увидел своих друзей, сидящих на корточках у подножия могилы рыцаря в доспехах.

— Меня ждал сюрприз, когда я поднялся на холм со своими людьми. Вы наделали много шума в Карловых Варах, устроив пожар, о котором сейчас все говорят. Жаль, что вам и в голову не пришло подумать о сопутствующем ущербе, который вы нанесете этой абсурдной попыткой бегства. И я говорю не только о сэре Тристане Монтроузе, от которого, когда мы проходили мимо, осталась лишь кучка пепла… — Глаза полковника сверкнули, как угли в полумраке, но Александр положил руку ему на плечо, чтобы успокоить. — Меня удивляет, что даже вы, профессор Куиллс, которого я всегда считал джентльменом, не подумали о той бедной старушке, которую приговорили к смерти, решив поселиться в ее гостинице, — продолжал князь. — Я также нахожу это нетипичным для лорда Сильверстоуна, но, полагаю, удивляться тут нечему: тот, кто всю свою жизнь был оборванцем, не может измениться в одночасье, сколько бы титулов ему ни пожаловали. Полагаю, что лучшее, что могло случиться с вашей Хлоей, — это покинуть вас.

На этот раз Оливер был близок к тому, чтобы покинуть свое убежище, но в конце концов он сдержался, стиснув зубы так крепко, что Александр, стоявший рядом с ним, почти слышал их скрежет. Хотя они не знали, сколько наемных убийц сопровождало князя, ропот, который только усиливался за его спиной, не предвещал ничего хорошего.

— Дора, — повторил Константин через несколько секунд. Лайнел услышал, как у нее замерло дыхание. — Я знаю, что ты там, Дора. Тебе не кажется, что все уже порядком затянулось?

Кернс, Александр и Оливер уставились на молодую женщину, неподвижную, как статуи Шварценбергов. Лайнел, не переставая обнимать ее, провел пальцем по спусковому крючку своего пистолета.

— Нам было весело играть в прятки, но пришло время решить этот вопрос раз и навсегда. Выходи сейчас по своей собственной воле, и я обещаю тебе, что это будет быстро. Иначе нам придётся тебя искать, и, полагаю, мне не нужно рассказывать тебе, что случится с твоими друзьями. Ты же не хочешь, чтобы они кончили, как Тристан Монтроуз, правда?

— Не слушай его, — прошептал Лайнел, притягивая ее ближе к себе. Глаза Теодоры впились в факел, обезумев от страха. — Он просто пытается тебя спровоцировать…

— Ты позволишь им расплатиться за твои ошибки? — Продолжал князь. — И это всё, что тебя волнует... включая и этого бедного дьявола, в которого, кажется, ты влюблена?

На другом конце зала Александр яростно покачал головой, а Теодора прижала руки к вискам, и после нескольких секунд молчания они услышали:

— Прекрасно. Я надеялся решить это по-хорошему, но ты не оставляешь мне другого выбора.

Пуля врезалась в плиты пола в нескольких миллиметрах от обуви молодой женщины. Теодора ахнула, отступая к стене, а Лайнел высунул голову и руку над гробницей, чтобы выстрелить в князя и его людей. Должно быть, по крайней мере одна пуля попала в цель, потому что они услышали стон у входа в склеп, а затем звук падающего тела.

Как по команде, полковник тоже покинул свое укрытие, чтобы открыть огонь. В момент хаоса, когда склеп был наполнен орудийными залпами еще двое приспешников Константина были убиты, но все равно они продолжали превосходить их численностью. Шальные пули подняли облака пыли, ударяясь о гробницы, и одна, срикошетив рядом с головой полковника, разбила краеугольный камень одного из готических сводов, взорвавшись над ними, словно фейерверк.

Они слышали крики князя, но вокруг было так много людей, что они не могли его найти. Александр схватил Оливера за плечо, чтобы развернуть его к себе.

— Мы не можем сидеть сложа руки! Скоро у нас кончатся патроны!

— И что ты предлагаешь нам делать? — спросил его друг, пригибаясь ещё сильнее, когда над его головой просвистела ещё одна пуля. — Это единственный известный нам путь к отступлению, и времени искать другой в замке нет! Они поймают нас, как только мы двинемся!

— Возможно, но, если мы поторопимся с принятием решения, они не поймают нас всех.

Кернс вмешался, не переставая стрелять:

— О чем вы говорите, профессор? Вы считаете, что кому-то из нас удастся спастись?

— Драгомираски ясно дал нам понять: он не остановится, пока Теодора не будет мертва, — продолжал Александр. — Он хочет покончить не с нами, а с ней. Если нам удастся убедить ее забрать Елену и спрятаться в замке, пока мы разберемся с людьми князя, возможно, ей удастся выбраться отсюда живой и…

Он только произнес это, как в склепе раздался крик, который на этот раз исходил не из того места, где находились их противники. Александр и Оливер повернулись в другую сторону коридора и застыли в оцепенении, когда Лайнел, уронив пистолет на пол, почти неслышно произнес «Нет...», прежде чем склониться над Теодорой. Пули продолжали пролетать над их головами, но они их больше не слышали; казалось, все замерло, пока молодая женщина не убрала руку, поднесенную к груди, и они не увидели темное пятно на ее платье. И на пальцах, которые дрожали, когда она посмотрела на Лайнела. «Нет», — снова произнес он, словно отрицание означало бы, что ничего не произошло. Кровь отхлынула от его лица. «Нет, Дора..., нет...»

Теодора приоткрыла губы, но не смогла заговорить. У нее хватило сил лишь вцепиться в руку Лайнела, когда он в ужасе схватил ее и прижал к себе.

— Дора... нет… пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что я не... — Когда он схватил ее, его пальцы покраснели, и это заставило его осознать реальность. — Дора...!

— Боже мой, — выдавил из себя Александр. — Они поразили ее... в самое сердце?

Забыв, что в них всё ещё стреляют, забыв, что то же самое может случиться и с ним в любой момент, он переполз на другую сторону склепа. Александр убрал руки Лайнела, чтобы взглянуть на Теодору, и увидел на ее груди огромную рану. Вся передняя часть ее платья была залита кровью, но она, казалось, не замечала этого. Она безмолвно смотрела только на Лайнела.

Было душераздирающе видеть, как она беззвучно открывает рот, словно отчаянно пытаясь подобрать последние слова, которые хотела сказать ему. Возможно, она хотела признаться ему, что любила его с давних пор, прежде чем осознала это, или, попросить его быть сильным ради нее, или, возможно, произнести имя Елены, чтобы напомнить ему об обещании. Может быть, она просто хотела заверить его, что не боится, и что всегда знала, что все закончится именно так. Что они оба были наивны, думая, что жизнь может дать им еще один шанс.

Затем Лайнел издал крик, и именно это заставило выстрелы прекратиться почти мгновенно. В тот момент Александр понял, что сколько бы лет он ни прожил, он никогда не услышит более душераздирающего звука, чем этот. Его друг крепко обнял Теодору и зарылся лицом в ее окровавленные волосы. Веки молодой женщины дрогнули и опустились, а руки заскользили по пыльным плитам. Некоторое время никто не произносил ни слова, и в склепе были слышны только рыдания Лайнела, пока Константин Драгомираски, подошедший со стороны центрального прохода, не начал неторопливо аплодировать.



— Поистине трогательная сцена. Кажется, ничто не трогало меня так сильно с тех пор, как я видел мисс Элизу О'Нил в роли Джульетты в "Ковент-Гардене".

Прежде чем полковник успел отреагировать, несколько людей князя выхватили у него револьвер и обездвижили руки. То же самое они сделали с Александром и Оливером.

— Прямо в сердце, насколько я могу судить. Кто был автором выстрела?

— Я, Ваше Высочество, — ответил мужчина, стоявший на пороге склепа и присоединившийся к Драгомираски в коридоре. Он был высоким и крепким, с очень коротко стриженными седыми волосами, сквозь которые проглядывала покрытая шрамами кожа головы. Узнав его, полковник перестал вырываться из рук своих захватчиков, и его рот широко раскрылся.

— Жено? — произнес он. — Что, черт возьми, это значит? Что ты здесь делаешь?

— Я считал вас гораздо умнее, полковник Кернс, — ответил Константин. Он остановился рядом с Лайнелом, с некоторым любопытством наблюдая, как он продолжал качать Теодору на руках, не в силах вымолвить ни слова. — Неужели вы действительно думали, что будет так легко внедрить в мой двор шпиона, который будет выполнять за вас грязную работу?

— Но это не... это не... — Кернс потерял дар речи. — Это бессмысленно!

— Я бы сказал, что именно ваши планы были бессмысленными, — заметил князь. — В следующий раз, когда попытаетесь затеять шпионскую игру, если вообще будет следующий раз, убедитесь, что шпионы знают, как правильно распознать своих союзников. Это избавит их от бесполезных действий, не говоря уже о ненужных смертях…



Он едва успел договорить, как Лайнел вскочил так быстро, что поскользнулся на крови Теодоры и бросился на князя, сжав кулаки, несмотря на то что Жено, не сводивший с него глаз, встал между ними. Жено удалось схватить Лайнела за руки с помощью двух других мужчин, хотя он неистовствовал, словно дикий зверь.

Константин, казалось, удивился только на мгновение; потом снова улыбнулся.

— Кто бы мог подумать... горе внезапно превратило его в трагического героя. Если бы я не знал вас, Леннокс, то поверил бы, что ее смерть действительно расстроила вас.

— Я убью тебя, — прошептал Лайнел, его слезы смешались с кровью Теодоры на его щеках. Потребовался еще один человек, чтобы удержать его, потому что он был готов сбить с ног тех, кто уже его удерживал. — Даже если это последнее, что я сделаю в этой жизни...!

— Она была бы горда, если мои слова вас утешат, — заверил князь. — В любом случае, я все еще должен нашей Доре одолжение, прежде чем мы распрощаемся.

Он жестом подбородка указал двум своим людям подойти к безжизненному телу молодой женщины. Лайнел снова заметался между захватчиками, когда они приблизились к ней.

— Не смейте прикасаться к ней... не смейте ничего с ней делать, сукины дети...!

— Я уже сказал, Леннокс, это одолжение. — Константин изобразил то, что, несомненно, должно было быть задумчивой улыбкой. — Много лет назад, когда она была еще напуганным ребенком, только что поселившимся в моем Будапештском дворце, я пообещал ей, что однажды она станет принцессой. Теперь, наконец, она сможет упокоится как таковой.

По еще одному знаку князя Жено подошел к одной из гробниц и отодвинул тяжелую каменную крышку с изваянием женщины. Мужчины, стоявшие рядом с телом Теодоры, молча, подняли ее, схватив за ноги и за плечи. Одна из рук молодой женщины скользнула в воздухе, а ее черные волосы упали на землю, когда ее волокли к могиле. Не в силах поверить своим глазам, Кернс, Александр и Оливер хранили молчание, пока мужчины опускали ее в гробницу с хрустом костей ее предыдущего обитателя. Что касается Лайнела, ужас, казалось, сковал его гнев.

Мгновение спустя крышка вернулась на место, и от Теодоры не осталось ничего, кроме воспоминаний.

Константин повернулся к четырем англичанам и хлопнул в ладоши.

— И теперь, когда эта маленькая церемония завершена, нам лучше отправиться в более оживленное место. Нас ждет долгое путешествие, джентльмены.





ЧАСТЬ 5




Начало





Глава 25




Сладкий запах хлороформа всё ещё щекотал ей нос, когда она перевернулась на спину и уставилась на потолок с лепниной, словно сделанной из сахара. Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что она лежит на кровати с богато украшенным изголовьем, в спальне такой огромной, что в ней поместился бы весь первый этаж ее дома на Полстед-роуд. Хлоя очень медленно села, протирая глаза, чтобы убедиться, не спит ли она.

Но окружающее казалось совершенно реальным: она чувствовала, как лоскутное одеяло шуршит под чулками, и слышала каждый тихий скрип мебели в комнате, пробуждающейся одновременно с ней. Стены были обиты элегантной серебристой парчой, а хрустальная люстра расщепляла оранжевые лучи, проникавшие через большое окно справа, на сотню капель света. Девочка присела на край кровати, и убедившись, что ноги достают до пола, встала. Вдали, на берегу зеленоватой реки, она увидела комплекс зданий, настолько ощетинившийся белыми шпилями, что он напомнил ей скелет морского чудовища. Красный купол показался ей знакомым, и она наконец вспомнила: это был Будапештский парламент, который она видела в книжке с картинками, подаренной Оливером на первую годовщину свадьбы. В растерянности Хлоя потрясла головой, пытаясь избавиться от странного воспоминания. Она не понимала, что происходит, но знала, что отец не мог оставить её одну. Ей нужно было найти его, чтобы попросить отвезти домой до окончания Рождества.





В изножье кровати в стене была дверь, и Хлоя чуть не споткнулась о ковёр, подбегая к ней. Она схватилась за ручку и изо всех сил потянула, чтобы открыть, но дверь не открылась: должно быть, она была заперта. Внезапно нахлынули воспоминания о том, когда она последний раз была взаперти, и Хлоя в панике подумала, не собираются ли они повесить её следующим утром. Она заколотила в дверь обеими руками, но и это не сработало. Никто не ответил на её зов.

Ей стало по-настоящему страшно. Оглядевшись, она поняла, что эта спальня никак не могла принадлежать маленькой девочке. Рядом с кроватью стоял туалетный столик с овальным зеркалом, уставленным баночками с кремом, флакончиками и шкатулками для драгоценностей, похожими на те, что были у тети Лили, но гораздо более изящными. Хлоя увидела заколку для волос перед зеркалом, рядом с расчёской с заглавной буквой «Т». Она взяла её, чтобы рассмотреть, и положила обратно на туалетный столик, а затем заметила вторую дверь по другую сторону столика. Она была открыта, хотя вела только в небольшую комнату, оборудованную под гардеробную, где на вешалках висели с десяток пальто, юбок и черных кружевных платьев.

Пол был усеян шляпными коробками, некоторые из которых были открыты; и среди мятой папиросной бумаги она заметила шляпу с серо-чёрными полосатыми перьями, которая заставила ее нахмуриться, потому что она тоже показалась ей знакомой. Она встречала даму в такой шляпе на лестнице замка, где жила раньше. Она только протянула руку, чтобы поднять её, как услышала за спиной звук открывающейся двери.

Она побежала обратно в спальню. Только что вошла женщина в платье с розовым узором, в сопровождении двух служанок, ожидавших на пороге. Её волосы были собраны в высокую причёску, образуя копну каштановых локонов.

— А, — произнесла она, подходя к ней. — Так это новый питомец Константина.

Хлое совсем не понравилась ее улыбка, несмотря на то, какими радостными были ямочки, появившиеся на ее щеках. Незнакомка остановилась перед ней и оглядела её с ног до головы.

— Боже мой, ты же всего лишь ребёнок. Он не сможет получить от тебя то, что ему нужно, ещё лет десять. Счастье, что у нашего хозяина такое терпение…

Хлоя отступила назад, не отрывая взгляда от глаз женщины, сильно накрашенных и зеленых, напоминавших ей поля Оксфордшира. Хотя та говорила с сильным французским акцентом, она без труда её понимала, и еще понимала, что женщина её презирает. Незнакомка наклонилась, положив руки на колени, чтобы внимательно рассмотреть Хлою.

— Ты маленькое чудовище, ты знаешь это, не так ли? — тихо спросила она. Хлоя сглотнула, не в силах вымолвить ни слова. — Конечно, ты чудовище, или, по крайней мере, та двадцатичетырёхлетняя часть тебя, которая умерла, рожая тебя. Каково это — быть здесь, внутри? — она провела перламутровым ногтем по её лбу. — Как будто две головы говорят одновременно?

— Я хочу домой к папе, — едва слышно прошептала Хлоя.

— Конечно, хочешь, — рассмеялась француженка, снова выпрямляясь. — Только у тебя теперь новый папа, дорогая. Тот, кто будет следить за тобой более внимательно, чем предыдущий, чтобы убедиться, что тебя никто не заберет. Он очень хочет встретиться с тобой. — Она взяла девочку за руку, чтобы та могла последовать за ней. — Ради твоего же блага ты не должна заставлять его ждать.

Хлоя попыталась сопротивляться, но тщетно. Женщина вытолкнула её из комнаты и повела по коридору, устланному ковром, который казался бесконечным. Она чувствовала, как ногти впиваются в кожу, но от страха не могла произнести ни слова. Двое слуг проводили их в восьмиугольный зал, который вёл в другой коридор, такой же длинный, как и предыдущий, заканчивающийся дверью, из которой доносился лёгкий аромат благовоний. Хлоя, дрожа, переступила порог и заметила, что они находятся в галерее какой-то церкви. Правая стена узкого коридора была покрыта решёткой, сквозь отверстия которой пробивался смутный свет; а посреди галереи на нее смотрел молодой человек.



	Когда их взгляды встретились, Хлоя почувствовала, будто невидимые руки схватили её за лодыжки. Это было похоже на то, как смотреть в одно из тех зеркал, которые отражают искаженное изображение твоего лица. Волосы мужчины были такими же светлыми, как у девочки, и мягким каскадом ниспадали на плечи его жемчужно-серого сюртука.

— Вот она, милорд, — сказала ее спутница, отпуская ее, чтобы почтительно поклониться. — Не думаю, что она доставит вам хлопот; она все еще немного одурманена хлороформом.



— Превосходно, — ответил он. — Оставь нас, Бриджит. Ты нам пока не нужна.

Хлоя поняла, что француженке это не понравилось, хотя она кивнула и отошла на несколько футов, всё ещё не сводя глаз с мужчины.

— Иди сюда, — приказал он, протягивая руку. Хлоя не двинулась с места. — Иди сюда, я не собираюсь тебя есть, — повторил он, на этот раз с улыбкой. — Я хочу, чтобы ты увидела кое-что со мной.

Выхода, казалось, не было, поэтому девочка медленно подошла. Мужчина указал на небольшую скамеечку рядом с собой, и Хлоя взобралась на неё, приблизив лицо к крошечным отверстиям в решётке. Она с удивлением обнаружила внизу огромную церковь, скамьи которой были заполнены мужчинами и женщинами, одетыми в черное. Орган играл такую скорбную мелодию, что она тронула её душу. В этот момент она поняла, что кто-то умер и происходящее было похоронами.

— Смотри, — прошептал ей Константин Драгомираски, указывая на огромные, распахнутые настежь двери церкви. По главному нефу двигалась процессия, украшенная чёрными перьями, в сопровождении десятков скорбящих и знаменосцев; а в самом конце, на плечах восьми рыцарей, она увидела приближающийся гроб. — Ты знаешь, что это, да?

— Гроб, — ответила девочка дрожащим голосом. Гроб, похожий на гроб Рианнон.

— Там, в этом гробу, — продолжал шептать ей князь, — должен быть я, и ты тоже. И через несколько лет мы будем там, не сомневайся. Не в этом гробу, а в двух других, очень похожих, которые будут оставлены рядом, в склепе под нашими ногами. — Хлоя побледнела, и Константин улыбнулся, нежно погладив её по волосам. — Мы умрём одновременно, но нам ещё предстоит долгий путь. У нас впереди ещё много лет, чтобы узнать друг друга. На самом деле, мы могли бы начать прямо сейчас.

Он взял её за талию, чтобы усадить на табурет, затем присел на корточки, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Почти минуту он просто смотрел на неё, пытаясь найти на её лице что-то, чего Хлоя не понимала.

— Вот, — наконец прошептал он, положив руки ей на виски. — Вот. — Он слегка сжал их, не причиняя боли. — Скажи мне, что ты помнишь последним из своей жизни в Оксфорде?

Голос, казалось, отказывался выходить из горла, но наконец ей удалось вымолвить:

— Мой... мой дом. Моя тётя и бабушка в гостиной. И рисунки, которые я делала...

— Рисунки, которые рассказывали тебе о другой жизни, о той, которую ты вспоминаешь время от времени, даже если она кажется сном. — Хлоя кивнула. — Удивительно, насколько яркие детали, правда? Ты часто вспоминаешь ту камеру, в которой тебя заперли?

— Я… — попыталась ответить девочка, но у неё пересохло в горле. Откуда она могла знать, что её несправедливо осудили за убийство человека в садах её замка? Означало ли это, что за ней вернулись, чтобы снова запереть?

— Именно так, — произнес Константин, когда её лицо исказилось от горя. — Вижу, воспоминания еще живы, даже если имя Ферчэр тебе ни о чем не говорит. Но я хочу, чтобы ты вернулась немного дальше… в моменты твоего детства, того, что ты жила много лет назад, когда еще могла читать прошлое людей, прикасаясь к ним…

Рот Хлои медленно открылся. Почти не осознавая этого, она подняла руки и уставилась на них, недоумевая, как она могла забыть этот дар, который когда-то казался проклятием. Едва заметная улыбка появилась на губах Константина, когда он взял девочку за руки, которые всё сильнее дрожали.

— Ты никогда не задумывалась, откуда взялся этот дар? Разве тебе не казалось странным, что ни твоя мать, ни твой предполагаемый отец не обладали такой силой, как твоя? — Хлоя и на это не могла ответить. В висках начало стучать, как от зловещего удара сердца. — То, что делало тебя вундеркиндом, исключительным существом, было не в твоих руках, а в твоей крови. Той крови, что течёт сейчас в наших жилах.

— Я больше не хочу ничего слышать, — вдруг сказала Хлоя едва слышным голосом. Она закрыла голову руками, едва заметив, что француженка снова подошла ближе, озадаченная услышанным. — Не продолжайте... Я не хочу ничего вспоминать... всё, что было...

— Потому что ты часть меня, как и я часть тебя, — продолжил он. — Много веков назад мы родились одновременно, на поле битвы, где закончились дни слабого, жалкого существа, приютившего нас. Воспоминания о том дне так же живы в моей памяти, как и тогда, и я уверен, что они есть и в твоей…

Хлоя захныкала, когда стук в висках усилился, и всё вокруг померкло, запятнанное кровью и землей, перенося её на болотистый склон. Благовония исчезли, и стоны тысяч умирающих солдат сменили стон органа, их тональность была ещё более траурной, чем та, что звучала в церкви. В ужасе она смотрела, как сотни турецких солдат летят к ней на таких белых жеребцах, что кровь, брызгавшая на их бока, казалась чёрной. Наступали сумерки, и Солнце прощалось с этой сценой смерти, отражаясь от доспехов и сабель, а знамена с полумесяцем трепыхались над океаном венгерских трупов…

Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что она рыдает, съежившись на табурете, словно так солдаты не смогут заметить её присутствия. Когда она наконец пришла в себя, и металлическое эхо органа снова сменило лязг оружия, она увидела, что Константин придвинулся ещё ближе, пытаясь найти в её глазах те образы, которые он не забыл. Девочка жадно хватала воздух.

— Мой муж убьёт тебя голыми руками, когда придет искать меня, — прошептала она.

По какой-то причине именно этот ответ Константин и хотел услышать. Он невольно улыбнулся, помогая ей сесть и приглаживая её золотистые волосы.

— Очень в этом сомневаюсь, Эйлиш, дорогая, — затем он указал на француженку, которая наблюдала за этой странной сценой широко раскрытыми глазами. — Бриджит, тебе лучше отвести её обратно в покои. Она только что пережила довольно тяжелое испытание.

— Милорд, — прошептала она, когда ребёнок споткнулся и вцепился в её руку, словно в спасательный круг. — Вы... уверены, что это правильно?

— Графиня де Турнель пытается преподать мне мораль? Вот это сюрприз. Я и представить себе не мог, что ты так любишь детей.

— Я имею в виду... посмотрите на неё, она еле стоит на ногах! Боже милостивый, она же всего лишь ребёнок. Наркотики и то, что вы только что с ней сделали, могли повредить её мозг…

Услышав это, Константин поднял на неё взгляд, заставивший её замолчать, затем встал. По ту сторону решётки священник читал заупокойную молитву.

— Не припомню, чтобы в твои обязанности входило высказывать своё мнение по вопросам, которые тебя не касаются.

— Мне очень жаль, милорд, — пробормотала она. — Но… вы дали мне понять, что отныне я могу быть вашей правой рукой, поэтому я и предположила…

— Что ты в итоге займешь место Доры рядом со мной? — заключил за неё Константин, и Бриджит де Турнель снова замолчала. — Если ты не заметила, это место отныне займёт Хлоя. Считай, тебе повезло, что с тобой не случилось то же самое, что и с Дорой, как только ты перестала быть мне полезной. Будь у тебя больше здравого смысла, ты бы не отказалась от вечного спасения в обмен на привилегии, которых я тебе никогда не обещал.

И, в последний раз погладив по голове плачущую Хлою, молодой человек повернулся к ним спиной, чтобы продолжить наблюдать за церемонией, и графиня поняла, что добавить ему больше нечего. В конце концов, смиренно подумала она, возвращаясь в спальню, не каждый день выпадает возможность присутствовать на собственных похоронах.





Глава 26




Острая боль в затылке была настолько сильной, что на мгновение ему показалось, будто он уснул на гвозде. Александру удалось медленно открыть глаза, подавляя стон. Он чувствовал себя так, словно его избили, хотя физический дискомфорт, который он испытывал, вскоре померк, когда воспоминание о случившемся вернулось. Драгомираски врывается в склеп Шварценбергов. Теодора лежит мертвой на руках у Лайнела, вся в крови…

Это окончательно прояснило его мысли. Оглядевшись, пытаясь приподняться на локте, он с удивлением обнаружил, что находится на открытом воздухе. На склоне, освещенном слабым сиянием Солнца, которое скоро должно было скрыться за горами. Вокруг раздавались крики и топот копыт, и профессор замер, осознав, что люди, проходившие мимо, казалось бы, не замечая его присутствия, были в тяжёлых доспехах и на лошадях, выглядевших измотанными.

“Неужели это снова со мной происходит? — подумал он, и его ужас нарастал, когда он смотрел на тела, лежащие в нескольких шагах от него, всё ещё сжимающие мечи. Он никогда раньше не видел раненых на войне, и его желудок сжался при виде их изможденных лиц и кровоточащих ран. — Что я вижу на этот раз? И что случилось с Лайнелом, Оливером и Кернсом, если я здесь один?”

Резкий запах разложения заставил его зажать нос. Не успел он опомниться, как его рука, которую он только что положил на землю, почти по запястье погрузилась в ил, похожий на болотистый берег реки. Александр вскочил на ноги, отбросив знамя, о которое чуть не споткнулся. В воде также лежали трупы, и это позволило ему догадаться, где он находится, как и воспоминание о том, что Теодора сказала им в особняке Турнель: «Турки разгромили их в болотистых местах близ Дуная...» Некоторые из солдат, упавших в реку, пытались подняться, но их доспехи были слишком тяжелыми; профессор понимал, что это лишь вопрос времени, когда они утонут. “Я больше не в Богемии, а в Венгрии. Вернее, в том, что было Венгрией до сегодняшнего дня, до того, как её захватил Сулейман Великолепный”. С огромным трудом ему удалось оторвать взгляд от павших венгров, и, повернувшись к вершине холма, он заметил несколько человек, с трудом поднимающихся на ноги. Контровой свет не позволял различить их лица, но это были не турки; они тоже были залиты кровью и одеты так же, как погибшие солдаты.

— Салкай, — услышал он голос одного из них, пытаясь помочь стоявшему рядом с ним человеку подняться. — Пойдем, друг, это еще не конец. Пяст, возьми его за другую руку.

Услышав эти имена, Александр почувствовал, как сердце его забилось. «Неужели это они? Те три венгерских рыцаря, о которых нам рассказывал сэр Тристан?»

Несмотря на отсутствие доспехов, добраться до вершины склона стоило неимоверных усилий. Дунайская грязь, казалось, была готова заманить его в ловушку, и ноги почти по колено увязали в мутной, вонючей воде. Когда он наконец добрался до вершины, почти задыхаясь, увидел, что Баласси и Пяст сумели поднять своего друга на ноги. Все трое были примерно одного возраста с Александром, крепкие и сильные, хотя усталость едва позволяла им идти. Тогда Пяст сказал:

— Куда он мог деться? Наши противники не успели же его поймать?

— Если бы они это сделали, пушки бы обязательно возвестили об этом, — ответил Баласси, хотя выглядел таким же обеспокоенным, как и сам Пяст. — В последний раз, когда мы говорили, он подходил слишком близко к берегу, и я убедил его отступить, иначе его постигнет та же участь, что и его кузена-короля. Молю Бога, чтобы на этот раз он послушал меня...

— К несчастью для него, ему ещё многое предстоит доказать, — ответил Салкай, правый глаз которого был подбит ятаганом и кровоточил. — Нам лучше попытаться найти его раньше Сулеймана. Он не мог уйти далеко.



Затем они начали спускаться по другому склону холма, прячась за чахлыми стволами деревьев, росших на нём, так что турецкие солдаты не могли их различить. Александр следовал за ними на некотором расстоянии, но ему не пришлось долго ждать; через несколько минут Баласси поднял руку, давая знак друзьям остановиться, и приложил палец к губам, прежде чем присесть. Подойдя немного ближе, Александр узнал отражение помятых, окровавленных доспехов и белизну некогда заснеженных мехов, блестевших в более сухой низине, почти полностью покрытой кустарником. Затем ему показалось, что он увидел, как кто-то покачал головой, и белоснежное сияние этих волос навело его на мысль, что это Адоржан Драгомираски. Он не понимал, почему рыцари остановились, пока не услышал его голос, и тут понял, что он не один.



— Я поклялся, что не соглашусь, и никакие твои действия меня не убедят... Я бы тысячу раз предпочел умереть сегодня в Мохаче, чем отдать душу такому чудовищу, как ты!

И снова этот бестелесный голос, голос, от которого у Александра всегда мурашки по коже.

«Какое мне дело до твоей души, глупец? Ты прекрасно знаешь, о чём я тебя прошу, и что сейчас ты между молотом и наковальней».

Когда он обернулся, чтобы посмотреть на Баласси, Салкая и Пяста понял, что они не слышат существо. Только голос князя, и именно он заставил их остановиться, когда они увидели, что рядом с ним никого нет... ни венгра, ни турка.

— Перестань преследовать меня, донимать меня... Я хочу только одного — вернуться домой!



«О, и ты думаешь, тебе удастся это сделать в твоем нынешнем состоянии? Посмотри на себя сейчас: ты полный развалюха и не продержишься и десяти секунд в схватке с противником. Очень удобно считать себя учёным, мудрецом, посвятившим свою жизнь книгам, поэтому тебе не нужно вести себя как мужчина, когда ситуация того требует, не так ли, Адоржан?»

— Я же сказал, что больше не хочу тебя слышать, демон! Исчезни!

«Мне тебя жаль, — ответил голос. — Насколько всё было бы иначе, если бы сейчас этим мечом владел твой брат Маркуш. Возможно, с сегодняшнего дня судьба Венгрии сложится совсем иначе. Возможно, он действительно вернется домой, где его будет ждать молодая жена, уверенная в том, что он герой, доблестно сражавшийся…»

Услышав это, Адоржан зарылся лицом в металлические перчатки, и Александр увидел, как дрожат его плечи, которые без тяжелых доспехов все еще были похожи на плечи подростка. Почти рядом с ним мадьяры молчали, смертельно бледные.

“И, говоря о твоей дорогой Либуше, неужели ты не задумывался в своем эгоизме о том, что будет с ней, если ты погибнешь от рук врагов?”

Опустившись на колени среди кустов, Адоржан тут же перестал рыдать. “Думаешь, Сулейман будет довольствоваться включением этой территории в состав своей Империи? Конечно, нет; он возьмет венгерскую корону и отдаст ее своей марионетке, а затем продолжит завоевывать остальной континент. Он вот-вот прибудет в Богемию и задастся вопросом, что стало с женой того князя, о котором ему столько говорили, что ему суждено стать великим воином и правителем, но чье имя навсегда осталось связанным с позором, из-за его трусливого бегства с поля брани. И он, вероятно, подумает, что, если еще одна корона для него ничего не значит, то новая жемчужина в его гареме будет радовать его куда больше…”



— Нет, — дрожащим голосом ответил Адоржан, всё ещё глядя на янычар, мчащихся по равнине на своих жеребцах, преследуя немногих оставшихся в живых венгров, пытавшихся отступить. — Не смей так говорить…!

«Это слишком жестоко для нежных ушей Его Высочества? Не лучше ли принять решение предотвратить это, пока у тебя ещё есть время?»

— Если я позволю тебе это… если я впущу тебя… — слова словно застряли в горле юноши. — Клянешься ли ты мне, что вытащишь меня отсюда живым, а потом исчезнешь?

«А заодно я уничтожу как можно больше врагов, чтобы твой народ принял тебя с почестями, а твоя Либуше заперлась с тобой в вашей спальне на месяц, — ответил голос почти скучающим тоном. — Если ты хочешь, чтобы мы это сделали, решай сейчас, и не тратить время. Мне начинает казаться, что любой другой умирающий рыцарь охотно согласился бы, а ведь здесь так много людей, с которыми я мог бы попытаться поговорить...!»

— Хорошо, — простонал Адоржан, склонив голову, и, несмотря на это, профессор заметил блеск слёз в его глазах. — Да простит меня Бог, если сможет.

Затем его шёпот перешёл в крик, а затем в визг, который эхом разнесся по холму. Молодой человек схватился за лицо, раскачиваясь взад-вперёд. С колотящимся сердцем Александр вспомнил, что случилось с ним в первую брачную ночь в Карловых Варах, когда существо овладело им. Он знал, то, чему он стал свидетелем, должно быть гораздо более мучительным, потому что на этот раз Адоржан знал, что с ним сейчас произойдет. Баласси, Салкай и Пяст отступили назад, глядя на него с ужасом на лицах, что его ничуть не удивило. Пяст поднес перчатку ко лбу, чтобы перекреститься, и Салкай, чей глаз все еще кровоточил, выпалил: — Сатана. Это, должно быть, дело рук Сатаны.

— Конечно, он не сдержал своего обещания, — услышал Александр чей-то тихий голос. — Уверена, Адоржан пожалел о своём решении через секунду после того, как принял его.

Профессор повернулся направо и удивленно вздрогнул. Либуше фон Шварценберг остановилась рядом с ним, печально наблюдая, как Адоржан, пошатываясь, спускается с холма, а на некотором расстоянии за ним следуют молчаливые мадьяры. Затем она повернулась к Александру, и профессор отступил на шаг, удивленный ее присутствием.

— Ваша подруга, та, с черными родинками на лице, была права, когда говорила вам, что в замке может быть заблудшая душа, которая хотела показать вам то, что вы увидели, — тихо сказала Либуше. На её голове не было золотой сетки для волос, и на ней не было одного из её тяжёлых вышитых платьев — только белая ночная рубашка, забрызганная кровью. — Мне жаль, что я не рассказала вам об этом с самого начала, но мне нужно было, чтобы это узнал кто-то вроде вас… чтобы узнать, что случилось с Адоржаном, прежде чем судить его.

— Как же мне не пришло в голову, что это можете быть именно вы? — спросил Александр, качая головой. — Я подозревал что это может быть странное существо, даже Адоржан… но мысль о том, что вы могли остаться заложницей замка, никогда не приходила мне в голову.

Он с удивлением увидел, что эта Либуше была старше той, что была в видениях; она уже не была только что распустившимся бутоном, а уже сформировавшимся цветком.

— Что с вами произошло? — спросил она, глядя на пятна крови. — Как вы умерли?

— Я потеряла его, — тихо ответила Либуше. — Мой настоящий муж погиб тогда, на этом поле битвы, в 1526 году, а не четыре года спустя, когда я рожала его наследника. В то время я не могла этого осознать или не хотела принять реальность, не знаю... Я не понимала, что случилось с моим Адоржаном, пока его сыну, его собственному перерождению, не исполнилось три года. Однажды ночью он улыбнулся мне так, что у меня кровь застыла в жилах, и, хотя он был ещё ребёнком, рассказал мне, что он сделал в Мохаче с моим мужем. Вся Богемия говорила о проклятии, которое пало на Шварценбергов, когда они услышали, что моё тело нашли на рассвете у подножия башни замка. Никто не входил в мои покои, чтобы убить меня, поэтому не было никакой возможности отрицать самоубийство, и, к ужасу моего отца, меня отказались хоронить в освященной могиле. Ему пришлось вырыть мне могилу собственными руками, на том самом месте, где меня нашли, а затем он вернулся в покои замка и приказал всем уйти и никогда не возвращаться. С тех пор в моем доме никто не жил, и я верила, что никто никогда не узнает о том, что произошло.

— Мы бы не смогли этого сделать, если бы не вы, — ответил профессор, расстроенный сильнее, чем мог себе позволить. — Вы собираетесь просить меня покончить с этим монстром?

— Если вы хоть немного сочувствуете нам, Адоржану и мне, умоляю вас сделать это. Потому что, пока жив Константин Драгомираски, нет спасения ни нам, ни наследникам трёх храбрецов, которые пытались снять с него проклятие.

— Адоржан тоже там застрял? Он был с вами в вашем замке?

— Нет, — голос Либуше был полон печали. — Он в аду, там, где должен быть этот проклятый демон. Он не сможет выбраться оттуда, пока вы не покончите с ним.

Сказав это, молодая женщина пошла вниз по склону холма; ее ночная рубашка шуршала, когда она продвигалась между кустами. Его взгляд не отрывался от постоянно уменьшающихся точек — Адоржана, Баласси, Салкая и Пяста, и остановился лишь только тогда, когда Александр спросил: — Почему вы выбрали меня? — Либуше обернулась, её каштановые волосы развевались вокруг. — Потому что я первым вошел в замок?

— Потому что вы мудры, как Адоржан. И потому что, даже если вы не видите их своими глазами, с вами рядом всегда два создания. Я полагала, что джентльмен, верящий в то, чего не видят другие, захочет меня выслушать.

Затем Солнце медленно угасло, скрыв кровавую и мучительную сцену Мохача, вернув Александра на его собственное поле битвы.





Глава 27




Пробуждение, на этот раз в реальном мире, было еще мучительнее, потому что он знал, что обнаружит, открыв глаза. Единственное, что его удивило, — это помещение, в котором он оказался: крошечная комнатка с побеленными стенами, без мебели и ковров, с единственным зарешеченным окном. Ночь уже сгущалась; деревья, которые можно было различить на другой стороне, были покрыты инеем, который ночь окрасила в серый цвет. Когда Александр попытался опереться рукой о каменный пол, чтобы сесть, то понял, что не может: кто-то связал ему за спиной запястья, и обрывки веревки впивались в кожу.

— Не пытайтесь бороться с этими узлами, профессор. Боюсь, у Жено всегда был врождённый талант завязывать их, даже если на этот раз это сработало против нас.

Александр повернулся, как мог. Кернс, Оливер и Лайнел тоже были там, связанные, как и он, спинами прижатые к стене у двери в импровизированную камеру. Единственная лампочка едва освещала группу, их лица были такие же измученные, как и его собственное.

— Что случилось? — тихо спросил Александр. — Где... где мы?

— Во дворце Драгомираски, в самом сердце Будапешта, — ответил Кернс, не двигаясь с места. Глядя на синяки на его лбу, Александр вспомнил, что видел, как полковник сражался врукопашную с шестью людьми князя... что же произошло в склепе? — Я очнулся первым, когда мы въезжали в город, и ничего не мог сделать, чтобы освободиться; эти ублюдки не спускали с нас глаз.

— Чёрт возьми… — профессор, зная, что это бесполезно, пытался развязать узлы, но лишь затягивал их ещё сильнее. — Но сколько часов мы ехали из Карловых Вар? Как я мог проснуться только сейчас?

— Полковник предположил, что это из-за хлороформа, — ответил Оливер. — Учитывая, как у меня раскалывается голова, я бы сказал, что нам нанесли еще парочку ударов. Что касается Лайнела… — Он повернулся к нему. — Боюсь, для него ничего не имеет значения.

Александр почувствовал, как у него сжалось сердце при взгляде на друга. Лайнел даже не поднял глаз, когда профессор сел; его голова была опущена на грудь, и, хотя чёрные волосы беспорядочно падали на лоб, он видел в его глазах блеск, который почти напугал его. Это был блеск человека, творящего бойню в собственной голове, человека, который просто ждал, когда его выпустят на волю, чтобы дать волю своим самым безжалостным инстинктам. Их взгляды были прикованы к его разорванной рубашке, и Александр, внезапно вспомнив Либуше, понял, что она была так же запятнана кровью, как ночная рубашка княгини. Кровью Теодоры.

— Лайнел, — прошептала он, пытаясь приблизиться к нему, хотя каждая мышца в теле всё ещё болела. — Лайнел, мне так жаль, правда жаль. Я не мог поверить своим глазам, когда… когда… — Он замолчал, понимая, что никакие слова не дойдут до его сознания. Он был слишком далеко. — Кто-нибудь приходил сюда до того, как я очнулся? — спросил он остальных. — Драгомираски?

— Никто, — ответил полковник. — Полагаю, он был слишком занят подготовкой к похоронам, которые якобы хотел провести сегодня днём. Мы слышали много голосов через окно; думаем, они принадлежали людям, направлявшимся во дворец…

— Мы были удивлены, что ты всё ещё спал из-за всего этого шума, но, полагаю, это был не обычный сон, — продолжил Оливер. — Это повторилось?



Александр кивнул. Воспоминания о том, что он видел на берегах Дуная, медленно возвращались к нему, настолько яркие, что на мгновение он не совсем понял, где кончается сон и начинается явь. Через несколько минут он рассказал друзьям о том, что произошло в его видении. Тем временем полосы света, падающие на пол камеры через крошечное окошко, становились всё более косыми, постепенно поднимались по стене и наконец погасли. Когда он объяснил, что это Либуше позволила ему увидеть эти сцены, Оливер и Кернс были ошеломлены; как и профессор, они и представить себе не могли подобного.

— Вижу, я был прав, когда сказал вам в караульной комнате замка, что этому монстру, должно быть, удалось скрыться, — сказал полковник. — Другого объяснения тому, что происходит с Драгомираски просто не существует. Думаю, такому монстру, как он, не составит особого труда переселяться из одного тела в другое при рождении каждого своего отпрыска.

— По сути, то же самое он проделал с Адоржаном в Мохаче, — согласился Александр, — хотя, полагаю, с новорождёнными ему гораздо проще.

— Да, вселение в тело мужчины, особенно если он знает, что пытаются с ним сделать, должно быть, не то же самое, что вселение в тело младенца, еще не обладающего психическим сопротивлением.



— Не могу перестать думать о том, что Хайтхани рассказала нам перед отъездом из Лондона, — прошептал Оливер. Кернс и Александр повернулись к нему. — По её словам, в Индии в это верят больше, чем у нас: цикл вечного возвращения, переселение душ… Однако думать о таком явлении в 1909 году, не говоря уже о том, что говорили философы и поэты…

— Это как попасть в другое измерение, — заключил за него профессор. — В то измерение, где любой кошмар может стать реальностью, поскольку и оно оказывается реальностью.

Следующие несколько минут, которые, казалось, тянулись часами, все четверо молчали, пока не услышали эхо приближающихся к камере шагов. Затем послышался звук поворачивающегося ключа в замке и скрип дверных петель: Жено открыл дверь, впуская Константина Драгомираски. Кернс, Александр и Оливер вскочили на ноги, и даже Лайнел молча поднялся.

— Мне ужасно жаль, что заставил вас ждать, джентльмены, — приветствовал их князь, — но сегодня был просто сумасшедший день. Рад, что вы четверо наконец-то очнулись.

— Было бы слишком много просить, чтобы вы позволили нам умереть без страданий, не так ли? — возразил Кернс. — Вы явно хотите еще немного поиграть с нами, как кошка с мышами, я не прав?

— Абсолютно верно, полковник. Но у меня сейчас нет ни времени, ни желания играть в игры, какими бы надоедливыми ни оказались эти мыши. Вы здесь только потому, что причиняете слишком много хлопот, а не потому, что я хочу вам отомстить.

Он выглядел таким же спокойным, как всегда. Александр снова поразился тому, что его бледное лицо, гармоничное, как греческая скульптура, было точь-в-точь как у князя, которого он видел навсегда потерянным в Мохаче. Вместе с ним в помещение вошли полдюжины людей в чёрном и мажордом.

— Жено, — прошептал Кернс, но тот даже не взглянул на него. — Как ты мог так нас предать, когда ты также вовлечен в это, как и мы?

— Я уже объяснял вам это в склепе, полковник: вам следует быть осторожнее, вербуя членов этого странного ордена, который вы, похоже, создали, — сказал князь, а Жено промолчал. — И, говоря о склепе, я должен поблагодарить вас за то, что вы были настолько внимательны, что встретили нас, когда мы пытались попасть туда, потому что это избавило нас от необходимости идти через весь подземный комплекс.

Александр почувствовал прилив надежды. “Он не знает, что Вероника и Эмбер были с нами? Значит, они в безопасности?”

— Если подумать, я был не совсем искренен, — продолжил Константин, сцепив руки за спиной. — Одного из вас я хотел бы оставить, потому что считаю его очень полезным, а не потому, что он слишком сильно меня беспокоит. Но, учитывая нашу ситуацию, сомневаюсь, что он будет столь благодарен, как можно было бы ожидать, когда я ему все объясню. — Затем он посмотрел на Жено, чьи шрамы в тусклом свете казались ещё более заметными. — Как думаешь, нам удастся уговорить профессора Куиллса присоединиться к нам для небольшой беседы?

— Я сделаю всё возможное, Ваше Высочество, — ответил мажордом, делая шаг к Александру; его друзья, внезапно встревоженные, бросились встать перед ним.

— О чём вы говорите? — спросил Кернс. — Зачем он вам нужен?

— Ради бога, полковник, не заставляйте меня отвечать вам. Мне потребуется целая вечность, чтобы объяснить вам, и, хотя я могу посвятить этому время, сомневаюсь, что с профессором получится то же самое. Но не волнуйтесь; я не причиню ему вреда.

— Не волноваться? — воскликнул Оливер. — Как можно успокоится, зная, что мы находимся в руках такого монстра, как вы? А как же моя дочь?

— Оливер, не волнуйся, — тихо сказал Александр, и молодой человек замолчал. — Это не твоё дело, а моё. Позволь мне самому разобраться с этой ситуацией.

— Действительно мудрые слова, хотя и неудивительно, что они исходят от вас, — сказал Константин, улыбаясь. — Я с самого начала знал, что вы каким-то образом зарекомендовали себя как мозг этой команды, хотя, учитывая, чего можно ожидать от ваших товарищей, не думаю, что вам потребовалось много усилий, чтобы убедить их в вашем лидерстве. — Его улыбка стала шире, когда он повернулся к Лайнелу, который не сводил с него глаз с того момента, как тот вошел в камеру. — Забавно, что мистер Леннокс так молчалив, хотя раньше был известен своей болтливостью. Неужели мы наконец-то нашли способ лишить его дара речи?

Как и в склепе, людям князя пришлось сдерживать Лайнела, чтобы тот снова не набросился на него.

Константин тихо рассмеялся.

— По крайней мере, вы проявили здравый смысл, выбрав свою новую профессию. Мне кажется, что бокс гораздо больше подходит такому человеку, как вы, чем археология… если использовать это слово для описания вашей прежней деятельности. — Князь остановился перед Лайнелом, по-прежнему держа руки за спиной. — Вы, наверное, представляли себе будущее, в котором наша Дора будет совершать преступления рядом с вами? «Мистер и миссис Леннокс — самые известные расхитители гробниц XX века». Заголовки были бы поистине бесподобны, признаю. Жаль, что вы не сможете разграбить могилу, где мы оставили её прошлой ночью, чтобы забрать её домой.

На мгновение Александр подумал, что Лайнел взорвётся, что ярость в конце концов сведет его с ума, но, к его удивлению, дыхание молодого человека постепенно успокоилось. В глазах Константина появился насмешливый блеск, но как раз когда он собирался снова заговорить, Лайнел изо всех сил ударил его по голове, отчего князь издал удивленный крик.



Профессор открыл рот, когда князь, отшатнувшись, поднес руку к лицу. На его пальцах была кровь, хотя не было похоже, что его нос был сломан от удара. Он продолжал сверлить взглядом Лайнела, в то время как двое его людей сбили его с ног, ударив ногой в бок.

— Прекратите! — крикнул Оливер, хотя его друг не издал ни звука; удовлетворение, горящее во взгляде Лайнела, было настолько очевидным, что Константин, замерев на несколько секунд, всё ещё держа одну руку у лица, протянул другую Жено, чтобы тот отдал ему свой револьвер.

Александр, Оливер и Кернс ахнули, когда князь подошёл к Лайнелу и приставил ствол ко лбу. Тот упал на колени на каменный пол.

— Давай, — подбодрил он его без малейшего колебания в голосе. — Я знаю, ты этого хочешь, знаю, ты хотел этого с тех пор, как узнал о Новом Орлеане. Сделай это, если ты настоящий мужчина.

— Доставить вам удовольствие от столь скорого воссоединения со своей шлюхой, вместо того чтобы наслаждаться тем, как вы каждый день всё больше умираете без неё? Боюсь, что нет, — ответил Константин, хотя и не убрал револьвер. — Прикончить вас, Леннокс, было бы для вас освобождением, которого вы не заслужили. Нет, думаю, лучше наказать вас по-другому.



А затем, всё ещё глядя молодому человеку в глаза, Константин отдернул руку, и звук выстрела заставил всех вздрогнуть. Александр на мгновение потерял понимание произошедшего, и, судя по замешательству Оливера и Лайнела, они тоже; но, когда Кернс издал стон, все повернулись к нему. Полковник отступил на шаг с ошеломленным выражением лица, а затем посмотрел на растекающееся по груди пятно. Профессор открыл рот, но не смог произнести ни звука.

— Что вы сделали? — слабо воскликнул Оливер. Кернс сглотнул, его колени подкосились; он принял ту же позу, что и Лайнел, и медленно рухнул на каменные плиты. — Зачем вам было… что вы, чёрт возьми, сделали…?

— Можете обратиться со своими упреками к своему другу, а не ко мне, — отрезал князь. — Полагаю, у вас есть на это несколько часов.

Александру удалось выйти из оцепенения лишь когда полковник застонал. Зная, что Константин его не отпустит, он опустился на колени рядом с Кернсом и уставился на открытую рану возле сердца. “Так он мучает нас ещё сильнее, — подумал он, глядя на Лайнела, лицо которого было белым как стена. — Заставляет нас чувствовать только вину, чтобы едва могли вспомнить о ненависти”.

Прежде чем он успел что-то сказать, князь подал знак своим людям, которые подошли к Александру и грубо подняли его на ноги.

Константин отступил в сторону.

— Похоже, наш друг уже отдал слишком много себя ради этого дела, так что нам придется заняться другими делами. — Он подбородком указал на дверь, и его приспешники подтолкнули Александра к ней. — Что-то мне подсказывает, что ночь будет очень долгой.





Глава 28




Встретив светловолосого мужчину, Хлоя думала, что ничто не напугает её сильнее, но ошиблась. Проходя по коридорам, ведущим в её комнату, рядом с графиней, которая положила руку ей на затылок так близко, что ногти почти впились в нее, Хлоя невольно задумалась, сколько времени пройдёт, прежде чем она столкнет ее с лестницы. Когда она добралась до спальни, лицо женщины было почти цвета маков. Девочка споткнулась, когда она резко отпустила её.

— «Графиня де Турнель пытается преподать мне мораль?» Кем он себя возомнил, мерзавец? — она обозвала мужчину так, что Хлоя была шокирована, хотя и не понимала, почему это было оскорблением. Затем она повернулась к ней, прижавшись к одному из столбиков кровати. — Так вот что сейчас для него самое ценное. Плаксивая девчонка, которая никогда не оценит то, что получит просто за то, что одной с ним крови. Смешно, не правда ли?



— Я хочу домой, — прошептала Хлоя, ещё больше съежившись. — Я хочу к папе…

Не успела она договорить, как женщина схватила её за руку и швырнула на кровать. Хлоя вскрикнула и поспешно свернулась калачиком у изголовья.

— Если я ещё раз услышу, как ты повторяешь это, как попугай, то заставлю тебя жалеть об этом до конца жизни, — прошипела графиня. Слёзы девочки, казалось, только разозлили её. — Ради всего Святого, неужели это действительно то, что меня ждет с этого момента? Так много усилий, чтобы в конечном итоге стать нянькой для такого уникального создания, как ты?

Она была так разъярена, что ударила рукой по одной из занавесок на кровати. Серебряная ткань выскользнула из ее захвата и стала развеваться вокруг шеста, переливаясь в слабом солнечном свете.

— Серебро, — продолжала графиня, почти про себя. — Всё серебряное и черное. Неужели нет способа покончить с ней раз и навсегда, даже теперь, когда она мертва?



Затем она начала бормотать что-то по-французски, пока Хлоя, безмолвная и оцепеневшая от страха, просто наблюдала за её движениями. Наконец графиня прислонилась к туалетному столику, пристально глядя в зеркало, словно бросая вызов тому, чтобы оно отразило женщину, которую она так ненавидела. Но через несколько минут её взгляд задержался на девочке, и гнев, казалось, постепенно утих. Всплыло воспоминание: они с Оливером гуляли вдоль озера во время медового месяца в Хайленде, и из кустов выползла змея, заставив её закричать, прыгнув в объятия Оливера. Это животное посмотрело на неё так, словно говорило: «Не волнуйся, я никуда не спешу. Я могу ждать часами, чтобы напасть на тебя, когда ты меньше всего будешь этого ожидать».

Но ямочки наконец вернулись на её лицо, когда графиня улыбнулась, и это было куда страшнее её предыдущей вспышки гнева. Хлоя даже не осмелилась вздохнуть, когда женщина повернулась и подошла к кровати.

— Ну, полагаю, в конечном счёте, ты ни в чём не виновата. Как бы мне ни было неприятно заботиться о тебе, придётся послушаться Константина. Хочешь поужинать прямо сейчас?

Хлоя никогда в жизни не была так голодна. На маленьком столике у окна стоял накрытый поднос, и графиня заставила её сесть, чтобы она съела хотя бы несколько ложек гуляша, но девочка была так напугана, что ничего не лезло в горло. Змея всё ещё была рядом, улыбаясь, пока она наполняла стакан водой и вытирала его салфеткой, а затем помогала ей надеть ночную рубашку с бантом и жемчугом, оставленную у изножья кровати.

— Ты, должно быть, устала; день был долгим, несмотря на то что почти весь его ты провела под действием наркотиков. — Затем она отодвинула полог, чтобы Хлоя могла лечь, и девочка легла, не отрывая от неё глаз, боясь, что она снова сойдёт с ума. — Предполагаю, Константин придёт к тебе утром и объяснит, что он хочет с тобой сделать. Тебе нужно хорошо отдохнуть; князя всегда нужно встречать красиво. Но сначала — сказка.

“Сказка?” недоверчиво подумала девочка. Её серые глаза расширились, когда графиня де Турнель села на постель, разглаживая простыню одной рукой.

— Полагаю, тебе много их рассказывали, когда ты жила в Оксфорде. Так... хочешь послушать историю о принцессах, ведь ты скоро станешь одной из них?

Хлоя пожала плечами, зарывшись в кучу подушек. Это сама по себе уже сказка: змея рассказывает истории своей пленнице. Графиня смотрела на небо через окно, одетая в платье цвета индиго, бархатное, расшитое бриллиантами, словно пытаясь собраться с мыслями. Наконец она начала:

— Когда-то давным-давно, в королевстве, которое могло бы быть Францией, жила прекрасная королева, у которой было всё, чего только может желать женщина: богатство, красота, любовь короля…

— Сказки так не начинаются, — прошептала Хлоя. — Королевы всегда злые.

Графиня бросила на неё взгляд, заставивший её замолчать, но вскоре снова улыбнулась.

— Только не эта, моя дорогая. Это была во всех отношениях восхитительная королева, и все ее подданные об этом знали. Двор тоже обожал её, а муж смотрел только на неё. — Она помолчала несколько секунд, прежде чем продолжить: — Пока однажды всё не изменилось. Потому что в королевстве появилась принцесса, и никто не знал, кто она и что здесь делает, и король с королевой совершили ошибку, пригласив её в свой дворец. Ведь она была принцессой, никто бы не подумал, что с ней что-то не так. Она улыбалась всем, всегда находила доброе слово для придворных, и король был в восторге от её присутствия. И вот так начались проблемы. Король был слишком рад, а королева не понимала, что происходит. Разве у него не было жены, которую до этого все любили? Что сделала королева, что вдруг никто не обращал на неё прежнего внимания, и принцесса стала для них всем? — что-то изменилось в её выражении лица, пока она говорила, и Хлоя почувствовала это, хотя в комнате было почти темно. В глазах графини мелькнуло негодование. — Конечно, никто не обратил внимания, когда она начала предупреждать остальных, что принцесса скрывает тайны, которые могли бы их напугать. Все думали, что она завидует её очарованию. Но она всё ещё была королевой, и это налагало на нее ответственность. Она должна была защитить своё королевство и своего короля от этого обмана.

Продолжая говорить, графиня поправила подушки вокруг головы Хлои и подняла одну, которая соскользнула, прежде чем упасть на пол. Она задумчиво обняла её.

— Она решила, что, если не может рассчитывать на помощь своих подданных, у неё не будет другого выбора, кроме как сделать это самой. Принцесса отнимала у неё всё, что она хотела, и…

— Почему она не спросила принцессу, зачем она пришла в королевство? — прошептала Хлоя, и графиня моргнула. — Как королева могла быть так уверена, что она злая?

— Она была больше, чем просто зло, — возразила Бриджит де Турнель. — В мире много зла, но худшее — то, что носит улыбку своим знаменем, потому что только самые умные понимают, что за ней скрывается. У принцессы была одна из тех улыбок, красная, как кровь. Королева подумала, что это действительно кровь. И вот однажды ночью, когда король спал, мечтая об обещаниях, которые принцесса ему тайно нашептала, королева прокралась в спальню принцессы. Она слышала, что принцесса время от времени впускает солдат в свою комнату, но в тот момент там никого не было. Как принцесса посмотрела на неё, когда увидела её появление…?

Жемчужные ногти графини впились в подушку, но Хлоя не заметила, как она её подняла. Она лишь недоуменно смотрела на ее лицо.

— Она даже не смогла отреагировать, когда королева подошла к ней. Она знала, что произойдёт, и что никто не будет жалеть о ней, когда её не станет. Потому что мёртвые не умеют улыбаться, а это было оружием принцессы. Эта чёртова улыбка...

Затем она бросилась на девочку, прижимая подушку к её лицу, и Хлоя издала приглушённый тканью крик. В ужасе она начала брыкаться, пытаясь освободиться, но графиня навалилась на неё всем своим весом, и она не могла даже пошевелиться.

Она слышала, как та тяжело дышит с другой стороны подушки, сжимая её всё сильнее, в то время как Хлоя чувствовала, что задыхается. И когда у неё кончился воздух, она снова оказалась перед дублинской тюрьмой, повиснув на конце верёвки, которая кружила её перед толпой, которая только и делала, что кричала и жаждала её смерти. Лицо Оливера снова появилось среди моря голов, такое же испуганное, как и в ее воспоминаниях.

Хлоя пыталась вытащить удушающий кляп, но безуспешно. Она безжалостно царапала руки графини, с таким же успехом, как котёнок, столкнувшийся со львом. «Я не хочу, чтобы ты это видел, Оливер! Уходи, пока не поздно!» Нехватка воздуха сводила с ума, настолько, что голова, казалось, вот-вот разорвется на тысячу осколков. И всё же она продолжала беззвучно, задыхаясь, кричать. «Когда я произнесу твое имя после дождя, оно будет звучать по-особому…» Она начала балансировать на грани бессознательного состояния, когда услышала крик, и внезапно снова начала дышать.

Когда воздух вернулся в лёгкие, она почувствовала резкую боль в груди. Не в силах перестать задыхаться, Хлоя оттолкнула подушку и, оцепенев, смотрела, как кто-то тянет Бриджит де Турнель назад. Затем над плечом графини появилась светловолосая голова, покрытая черной вуалью, и через долю секунды незнакомка повалила графиню на землю и обездвижила, схватив за горло.

— Трогательная история, хотя, мне кажется, ты слишком приукрасила её, Бриджит. Ты была бы честнее, если бы сразу сказала, что королева — стерва.

Зелёные глаза графини расширились, когда она узнала этот голос. Хлоя села на кровати, всё ещё тяжело дыша, и вскрикнула, когда к ней бросилась вторая женщина, тоже в чёрном.

— Тётя Вероника! — она чуть не расплакалась и обняла молодую женщину за шею. — Тётя Вероника… Мне страшно… она хотела…

— Знаю, что она хотела сделать, дорогая. Не беспокойся об этом; уверяю тебя, она за это заплатит. — Вероника слегка отстранилась, чтобы посмотреть на неё, а затем поцеловала её со вздохом глубокого облегчения. — Боже мой, Эмбер... Если бы мы хоть немного задержались...

— Это дало бы мне идеальный повод содрать с неё шкуру живьём, — возразила Эмбер, всё ещё удерживая брыкающуюся графиню. — Но теперь мне придется довольствоваться тем, что я сверну ее мерзкую шею, как курице.

— Пойдемте, — сказала Вероника, подхватив Хлою на руки. Даже в шоке девочка не могла не подумать о том, как странно она выглядит в этой чёрной одежде, так похожей на одежду женщин, которых она видела на похоронах через решётку церкви. — Мы найдём твоего отца и остальных, и скоро мы…

— Вероника, я серьёзно, — настаивала Эмбер. — Я применяю захват, который полностью остановит кровотечение через полминуты. Хочешь, чтобы я остановилась?

Глаза и рот графини были широко раскрыты, её пальцы впивались в кожу Эмбер, но она, невозмутимая, ни на йоту не ослабляла хватку. Вероника вздохнула.

— Мне хочется сказать «нет», но… наверное, неразумно оставлять за собой след из трупов. — Эмбер с хрипом перестала душить графиню, и та, почти задыхаясь, поднесла дрожащие руки к горлу. — Вот, — сказала Вероника Эмбер, бросая ей серебряный палантин с туалетного столика. — Нам лучше позаботиться, чтобы она нас снова не предала. Одного предательства с её стороны достаточно.

— Полностью согласна, — ответила Эмбер, запихивая палантин в рот Бриджит де Турнель. Когда она начала кричать, её крик был едва слышен. — Перестань визжать, как крыса; это, должно быть, не самое ужасное, что ты ела в последние годы.



	С помощью Вероники она связала руки графини за спиной, используя одну из шалей Теодоры, которые они взяли из комода, а затем проделала то же самое с её ногами. Хлоя наблюдала за ними, стоя у кровати. Когда графиня превратилась в связанную, извивающуюся, дергающуюся массу, Вероника взяла малышку на руки, и они с Эмбер тихонько открыли дверь спальни.

В коридоре никого не было видно. К удивлению Хлои, эти двое, казалось, знали, куда идут и куда им нужно спешить, чтобы избежать слуг, сновавших по просторным комнатам. Положив голову на плечо Вероники, девочка подумала, что свет горящих свечей превращает их тени в больших чёрных птиц; шелест их платьев напоминал взмахи крыльев. Наконец, когда она уже начала сомневаться, будет ли дворец вечным, они спустились по узкой лестнице и остановились в начале коридора, затаив дыхание. Перед дверью стоял слуга. Он казался полусонным и не заметил, как Эмбер прижалась к стене, пока она не нанесла ему удар, от которого тот рухнул, словно марионетка, у которой только что обрезали ниточки.



— Свобода, — сказала молодая женщина.

Вероника и Хлоя присоединились к ней, пока Эмбер наклонилась, чтобы обыскать карманы слуги. Ей потребовалось некоторое время, чтобы найти ключ от комнаты, но она наконец нашла его и встала, чтобы вставить в замок.

Открыв дверь, они обнаружили небольшую комнату, тускло освещенную одной лампочкой. Эмбер втащила потерявшего сознание слугу внутрь, в то время как Оливер и Лайнел, которые, казалось, были чем-то заняты, в недоумении смотрели на них.

— Папа! — почти взвизгнула Хлоя. Она вырвался из рук Вероники и бросилась к Оливеру, который не смог отреагировать, даже когда девочка обняла его.

— Хлоя? — спросил он ошеломленно. Она целовала его снова и снова, вцепившись в шею с такой силой, что он чуть не упал на пол, поскольку был все еще связан. — Не могу поверить... Должно быть, это... — Но потом он понял, что это правда. — Хлоя...!

— Какого чёрта вы здесь делаете? — выпалил Лайнел. — Как вы вообще сюда попали?

— Слишком долго рассказывать, — ответила Вероника, опускаясь рядом с ним на колени, чтобы развязать его верёвки. — Скажем так, вам повезло, что нас с Эмбер не было рядом, когда Драгомираски и его приспешники штурмовали замок.

— Очевидно, — ответил Лайнел, потирая ноющие запястья. Оливер, которого Эмбер тоже только что развязала, встал, крепко обнимая Хлою.

Он молча разрыдался, уткнувшись ей в волосы, прижимая её к себе, словно наконец-то вернул себе ту часть себя, которую у него украл Драгомираски. Что-то в выражении лица Лайнела, должно быть, выдало его чувства, вызванные этим зрелищем, потому что Вероника взяла его за руку.

— Не волнуйся: Елена в безопасности. Мы нашли её в часовне прямо перед тем, как спуститься в склеп. Думаю, ей потребовалось время, чтобы узнать нас, потому что она нанесла нам парочку хороших ударов.

— Мы оставили её в одной из хижин возле разрушенной церкви, с фермерами, которые предложили нам помочь, — сказала Эмбер. — Они не говорили по-английски, но…

Её голос затих, когда она заметила огромный силуэт в углу комнаты. Она не замечала его до этого момента, потому что свет лампочки погружал углы во тьму, но, когда она узнала его, кровь отхлынула от её лица.

Почти не осознавая этого, Эмбер медленно подошла к нему, когда Оливер сказал:

— Это случилось около получаса назад, когда князь пришёл за Александром… произошла небольшая стычка, Драгомираски разозлился, а потом решил преподать нам урок…

— Это была моя вина, мисс Кернс, — прошептал Лайнел. — Вы не представляете, как мне жаль.

Эмбер по-прежнему ничего не говорила. Она опустилась на колени рядом со всё ещё связанным телом полковника и осторожно повернула его, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были открыты, и с бороды стекала тонкая струйка крови. Молодая женщина глубоко вздохнула.

— Эмбер, — прошептала потрясенная Вероника, положив руку ей на плечо. Но, казалось, она не замечала ничего. Она просунула руку под голову отца, чтобы слегка приподнять его, вытирая кровь большим пальцем и, словно не веря в её реальность, глядя на кровь, пропитавшую его широкую грудь.

— Отец, — тихо произнесла она. Глаза Кернса потускнели, и когда молодая женщина наклонила голову, чтобы поцеловать его в лоб, вуаль скрыла их. — Отец, вставай же. Это ещё не конец. Мы должны прикончить этого негодяя, помнишь?

— Что с этим джентльменом, папа? — спросила Хлоя. — Кто-то его обидел?

Оливер не ответил. Пальцы Эмбер дрожали, когда она гладила отца по голове.

— Сэр, я готова… мы можем начать войну, когда вы скажете… — и она застонала, хотя, к всеобщему удивлению, так и не заплакала. — Мой полковник…

— Эмбер, мы не можем оставаться здесь, — прошептала Вероника. — В любой момент они обнаружат отсутствие слуги и придут проверить.

Ответа не последовало. Ошеломленная, Вероника обняла Эмбер. Она прижалась лицом к её плечу, прошептав что-то, чего остальные не услышали, и через несколько секунд девушка кивнула. Она позволила ей поднять себя на ноги, словно её конечности не слушались, а взгляд всё ещё был прикован к безжизненному лицу отца.

Выражение его лица напоминало человека, вернувшегося домой и обнаружившего, что храм, где он так много раз молился, разрушен до основания. Полковник был подобен обрушившейся колонне.

— Ты говорил, что они искали моего дядю, — прошептала Вероника, не переставая обнимать Эмбер. — Ты знаешь, куда они его увели и что от него хотел князь?

— Нет, — ответил Оливер. — По правде говоря, всё это довольно странно. Драгомираски сказал, что хочет с ним поговорить, что, по его мнению, Александр может быть ему полезен... У меня такое чувство, что у него есть какое-то предложение.

— Но мы не можем отправиться на его поиски, если с нами будет Хлоя, — продолжала говорить взволнованная Вероника. — Думаю, нам сначала нужно выбраться отсюда, чтобы доставить ее в безопасное место.

— Маловероятно, что полиция нас послушает, если мы сразу пойдём и расскажем им, что происходит во дворце, — сказал Оливер, подходя к двери вместе с девочкой, — но, полагаю, пустая могила будет считаться неопровержимым доказательством.

Он осторожно повернул ручку и выглянул в коридор: там никого не было. Лайнел последовал за ним, словно лунатик, всё ещё не теряя темного блеска в глазах. Вероника уже собиралась выйти, когда заметила, что Эмбер не следует за ней. Она остановилась у двери, всё ещё не в силах оторвать взгляд от тела Кернса.

— Обещаю, мы не оставим его здесь, — прошептала молодая женщина, положив руку ей на спину, чтобы направить её. — После того как освободим моего дядю, вернемся, чтобы забрать твоего отца домой. Мы сделаем так, чтобы он гордился подвигом своего солдата.

Слабая улыбка Эмбер была словно открытая рана на её лице, но она кивнула и позволила Веронике вывести себя из комнаты. Она не могла не думать о всех павших, которых они оставляют позади, и о том, сколько ещё их будет.





Глава 29




Вид полковника, падающего прямо на его глазах, настолько ошеломил Александра, что Жено пришлось положить руку ему на спину, чтобы заставить идти за князем. Драгомираски все еще прижимал к носу носовой платок, который перестал кровоточить.

— Любопытно, что даже сейчас, будучи почти старыми знакомыми, вы всё ещё можете меня удивить, — раздраженно признал он и спрятал платок обратно в карман. — Ваш друг Леннокс заслуживает памятника безрассудству, не говоря уже о крайней глупости.

— Чего ожидать от человека, у которого вы отняли самое дорогое? — возразил Александр, дрожащим от ярости голосом. — Как вы могли приказать убить Теодору, женщину, которую собирались сделать своей женой?

— Он же первым отнял её у меня, — возразил Константин. — И, честно говоря, я должен был бы его почти благодарить. Её маленькая оплошность в Новом Орлеане стала первым признаком того, что всё идёт не так, как хотелось бы. В итоге, она оказалась гораздо менее… благодарной, чем я себе представлял. До сих пор обидно, что, вложив столько сил в ее образование, она проявила столь неискушенные вкусы в выборе друзей. Ты согласен со мной, Жено?

— Конечно, Ваше Высочество, — просто ответил мажордом, продолжая идти за Александром. Профессор подумал, что тот следит за ремнём на его запястьях.

— Если мы доставляем вам столько хлопот, почему бы вам просто не покончить с этим и не распрощаться с нами, как с Кернсом и с ней? — продолжил он. — Зачем мы вам?

— Ваши друзья мне ни к чему, но с вами ситуация иная. У меня большие планы на будущее, и, если я могу рассчитывать на жизни мистера Леннокса и лорда Сильверстоуна, чтобы убедить вас принять моё предложение, я не собираюсь от них так скоро отказываться.

Это прозвучало так зловеще, что профессор не осмелился ничего сказать. Он продолжал двигаться между князем и Жено через череду коридоров, служебных лестниц и похожих на кладовые помещений, которые всё глубже и глубже уходили под землю. Как он заметил в замке Шварценбергов, здесь тоже в какой-то момент вокруг них не осталось окон, и Александр понял, что они находятся ниже уровня земли. «Из нашей камеры были видны верхушки деревьев, значит, мы были на первом этаже, ну, максимум на втором, — размышлял он, продолжая следовать за Константином. — В этом дворце тоже есть подземные ходы?».

— Мы прибыли, — сказал князь через несколько минут. Он только что остановился перед простой металлической дверью, которую открыл ключом из одного из карманов жилета. — Не думаю, что вы понимаете, насколько это знак доверия с моей стороны, — продолжил он, отступая в сторону, чтобы пропустить Александра первым. — Но, если вам интересно, никто, кроме меня и Жено, до сих пор не входил в эту комнату. Даже Дора.

Учитывая простоту двери, Александр ожидал оказаться в комнате, похожей на келью, которую он занимал с друзьями, поэтому был ошеломлён открывшимся видом. Комната представляла собой огромное помещение, напоминающее базилику, и это впечатление усиливалось тем, что единственным, что поддерживало вес огромного купола, покрывавшего её, величественного и напоминавшего ему Святую Софию в Константинополе, были четыре колонны, настолько тонкие, что профессор задался вопросом, какой архитектор осмелился бы выбрать такие опоры. Но по-настоящему поразила не сама комната, а то, что в ней находилось — своего рода личный музей, который заставил его застыть с открытым ртом, пока он шел к центру.

Повсюду были полки, буфеты, письменные столы и столики, среди которых было разложено множество предметов, напоминавших ему о коллекции произведений искусства, которую графиня де Турнель показывала им в своём особняке. Но вещи, которые князь Драгомираски собирал на протяжении веков, не имели никакого отношения к голландской живописи. Помимо выцветших картин и изъеденных молью фолиантов, о которых молодой человек, судя по тому, что на них не было ни пылинки, бережно заботился, Александр увидел и куда менее прозаичные вещи. В стеклянном ящике, почти такого же роста, как он сам, свернувшись калачиком и съежившись, как изюм, покоилась доколумбовая мумия женщины с ещё пышной шевелюрой черных волос; зрелище это не было бы столь пугающим, если бы не две пары рук, обхвативших ее колени. Чуть дальше он разглядел гигантский скелет, который сначала напомнил ему Диппи, диплодока из лондонского Музея естественной истории, но потом он заметил пару больших, похожих на крылья, выростов, торчащих из извилистого позвоночника. В комнату внесли и поставили на подиум целую каюту, окна в ней были разбиты, а дымоход почти разрушен, словно чудовищный коготь пытался разорвать его на части. А рядом, возвышаясь над этой мешаниной, Александр увидел образ, заставивший его ахнуть, потому что это был тот самый, что являлся ему в видениях: портрет Адоржана Драгомираски, который Теодора купила у Монтроузов четырьмя годами ранее, и который он видел на фотографии в Новом Орлеане. Доспехи, покрытые плащом из белых мехов, были теми, которые князь носил в битве при Мохаче, но они ещё не были помяты и запятнаны кровью. «Должно быть, это был настоящий Адоржан, а не тот монстр, который узурпировал его личность, тот, который сейчас у меня за спиной».



Он уже собирался повернуться, когда услышал рядом тихий шёпот. Александр наклонил голову и увидел, что остановился рядом с фарфоровой куклой, ростом выше Хлои, которая, откинувшись в кресле, перелистывала страницы «Руководства для элегантных женщин» баронессы д’Оршан. Движения её механических пальцев были настолько естественными, что профессор в изумлении отступил на шаг.

— Итальянского производства, — услышал он голос Константина, подошедшего с той же улыбкой, с какой энтомолог показал бы своих самых ценных бабочек специалисту в этой области. — Я обнаружил её несколько месяцев назад в Венецианской лагуне, и, по правде говоря, её было нелегко починить; механизм был сильно повреждён. — В этот момент кукла медленно выпрямила голову, чтобы посмотреть на них, и князь рассмеялся, увидев выражение лица Александра. — Не завязывайте с ней разговор, а то она всю ночь будет говорить.

— Должно быть, это те самые диковинки, которые вы собирали все эти годы, — заметил профессор. На небольшом столике он заметил египетское зеркало с ручкой в форме фигурки богини Нефтис, которое показалось бы Лайнелу и Теодоре очень знакомым. — И что, все эти предметы обладают сверхъестественными свойствами?



— Можно и так сказать. Как писал ваш любимый бард: “Есть на свете больше вещей, друг Горацио, чем можно представить себе в нашей философии”[1]. Полагаю, материалист увидел бы в этой комнате лишь груду древностей, ценность которых не превышает той, что им дало время. Мы же с вами знаем, что они представляют собой нечто гораздо большее, и что их свойства могут быть изучены наукой.

— Наукой? — спросил Александр, внезапно поняв. — Понимаю… Вас интересует не их сверхъестественная составляющая, а то, что вы, возможно, сможете из них извлечь.

— Это так. Будучи знакомы с кругами английских спиритуалистов, вы знаете, что, как было доказано, эктоплазму можно измерить. То же самое может относиться и к невидимой ауре, окружающей некоторые физические объекты, столь же удивительные, как сами призраки.



— Да, я не раз слышал эту теорию о том, что проклятые реликвии, дома с привидениями или кладбища, полные заблудших душ, обладают собственной энергией, которую люди не способны воспринять, но которую машина, предназначенная для этой цели, зафиксировала бы. — Александр на мгновение замолчал. — Возможности были бы ещё шире, если бы кто-то создал устройство, способное улавливать эту энергию, обрабатывать её и направлять…

— Именно, профессор Куиллс. Вижу, я не ошибся, пригласив вас в своё святилище: вы обладаете проницательностью настоящего гения. Поэтому я верю, что вы будете мне полезны.

Пока он говорил, Константин пробирался между столами и витринами к креслу под портретом Адоржана. Жено, запиравший дверь, стоял позади него, скрестив руки.

— Мне стало известно, что вы недавно вернулись к своим прежним преподавательским обязанностям в Магдален-колледже, — начал князь, поигрывая этрусским кольцом, которое он достал из соседнего шкафа. — Я рад, что у педагогического состава хватило здравого смысла восстановить своего блудного сына, особенно когда он оказался умнее их всех вместе взятых. Однако не буду отрицать, что, по моему мнению, то, что вы делаете, является печальной потерей для человечества.



— Преподавание энергетической физики кажется вам абсурдным? — резко ответил Александр. — Вы когда-нибудь задумывались, что станет с технологической гонкой, которая идёт в цивилизованных странах, если учёные не сделают новых открытий?

— Csekйlysйg (Сущий пустяк — венг.), как мы здесь говорим. Сущий пустяк по сравнению с тем, что можно извлечь из той другой плоскости, о которой учёные, похоже, никогда не задумываются, — князь положил кольцо. — Предлагаю вам работать на меня, профессор Куиллс. Вы именно тот человек, которого я искал для осуществления плана, над которым так усердно работал.

— Направление энергии, заключенной во всех этих предметах. Теперь я понимаю, почему эта комната — эпицентр дворца. — Александр огляделся. — Вам нужен какой-то катализатор, чтобы эта энергия продолжала существовать.

Взгляд профессора скользнул по тончайшим колоннам, исчезавшим в сплетении нервюр[2] вокруг купола. Высоко над их головами люди, работавшие на Драгомираски, продолжали свои дела, не подозревая о том, что бьется под землей, словно зверь, готовый пробудиться от тысячелетнего сна.

— Вижу, вы понимаете, о чём я вас прошу, и что это будет для вас непростым испытанием, — продолжал князь, не отрывая взгляда от Александра. — Ну так что?

— Вам действительно нужен мой ответ? Вы сами не догадываетесь?

— У меня есть предположение, но я бы предпочел услышать его от вас, — улыбнулся молодой человек. — Я убеждён, что это может стать началом очень выгодного для нас обоих соглашения.

— Мне, однако, это кажется дурной шуткой. Простите, что я не считаю вас таким уж умным, каким вы, похоже, меня считаете, но только глупец поверит, что я способен работать на того, кто похитил дочь одного из моих лучших друзей, убил женщину, которую любил другой мой друг, и попутно убил всех невинных людей, которые попадались ему на пути. — Александр покачал головой, не обращая внимания на изумление князя. — Единственное, что вы внушаете мне “Ваше Высочество” — это отвращение.

Следующие несколько секунд никто не произнес ни слова, и комната наполнилась шелестом страниц, которые продолжала переворачивать фарфоровая кукла. Наконец, князь Драгомираски наклонился вперед, опершись локтями на колени.

— Мужчины, — выплюнул он, всё ещё сверля Александра взглядом. — Всегда такие гордые и такие безрассудные, даже когда находитесь на краю пропасти. Что ещё нужно, чтобы понять, что вы всего лишь крошечные насекомые в этой вселенной?

— Забавно, что именно этого, превращения в насекомое, вы больше всего желали за то время, что провели в Устах ада. Это довольно парадоксально, вам не кажется?

Это снова лишило князя дара речи, и даже Жено, казалось, был озадачен.

— Откуда вы это узнали? — спросил Константин. — Что вы нашли в замке Шварценбергов, что позволило вам узнать, кто я на самом деле?

— По правде говоря, я до сих пор не уверен, какова ваша природа, — спокойно сказал Александр. — Полагаю, в Богемии есть свои демоны, как и русалки и другие существа, неизвестные в Англии. Вы, возможно, своего рода Мефистофель, хотя и отрицали это перед Адоржаном в его первую брачную ночь. Уверен, что вы не потерянная душа; я думал об этом в последнее время, и было бы странно для того, кто познал, что значит быть человеком, отчаиваться, узнав, каково это — обладать телом. Вы говорите, что мы безрассудны, но, возможно, вам стоит взглянуть в зеркало и понять, что ваша ахиллесова пята — это именно то беспокойство, которое всё больше вас поглощает.

— Беспокойство? — князь рассмеялся, хотя Александра ему не удалось обмануть; впервые он выглядел как молодой человек своего возраста, обеспокоенный и неуверенный в том, что слышит. — Как вы можете так говорить после того, как я совершил то, в чём вы меня обвиняете? В какой момент, вы, когда-либо, замечали во мне какие-либо слабости?

— Даже если я не видел этого своими глазами, я знаю, что они у вас есть, — сказал профессор, глубоко вздохнув, прежде чем добавить: — У одной было имя. Её звали Рианнон.

Константин снова растерялся. Его большие серые глаза вдруг напомнили ему глаза Эйлиш, хотя им не хватало её невинности.

— Вы, конечно же, встречались с ней в Ирландии, — наконец, сказал князь. Его голос стал гораздо тише, почти шёпотом. — Полагаю, она отзывалась обо мне в самых худших выражениях. Должно быть, она всю жизнь думала, что я бросил её, потому что каким-то образом узнал, что она носит моего ребёнка, даже если на самом деле я узнал об этом только сейчас…

— Нет, — перебил Александр. — Она не держала на вас зла. К сожалению для неё, вы были единственной любовью всей её жизни. Она могла бы быть счастлива с мужчиной, за которого вышла замуж, защищая свою честь, но не стала, потому что никогда не могла вас забыть.

Он поклялся никогда не разглашать то, что Рианнон Бин И Лэри рассказала ему в часовне своего замка, но Александр понимал, что больше нет смысла хранить эти тайны. Он увидел, что молодой человек сглотнул, и понял, что прав.

— Вы тоже её любили, — продолжил он. — Я прекрасно понимаю; иначе быть не могло. Рианнон была для вас не как Теодора, всего лишь инструментом. Не как леди Альмина, которая интересовала вас только своим даром предвидения; даже не как Либуше фон Шварценберг, ради которой вы затеяли это безумие. Для вас Рианнон была единственной, потому что вы больше никогда не относились ни к одной другой женщине, как к равной себе.

— Хватит! — Константин поднял руку так дрожа, что Жено, молча слушавший их, наклонился ближе, чтобы убедиться, что всё в порядке. — Вы сами не понимаете, о чём говорите.

— Я могу доказать вам, если вы мне не верите, — продолжил профессор. — Возможно, для вас слабости — это нечто постыдное, но для Рианнон воспоминания имели огромное значение. Я ношу одно из них с собой, в кармане.

— Что это…? — начал князь, но закончил жестом Жено, чтобы тот подошёл к Александру. — Хорошо, покажите мне. Жено, развяжи его.

Когда мажордом перерезал верёвки, Александр с облегчением вздохнул. Он потёр руки, всё ещё чувствуя на себе нетерпеливый взгляд Константина, прежде чем порыться в одном из карманов, вытащить что-то, блеснувшее в свете свечей, и вложить это в руку князя.

— Он был при ней в момент смерти, но я посчитал неуместным хоронить её вместе с ним. Я подумал, что её дочь будет рада когда-нибудь узнать правду.

Константин не ответил. Он смотрел на серебряный медальон, откидывая полуразбитую крышку, закрывавшую миниатюру его портрета. Долгое время, почти целую минуту, он оставался совершенно неподвижным, и Александр с Жено молчали. Волосы альбиноса, ниспадающие на его лицо, не позволяли им разглядеть его, но профессор мог представить себе бурю эмоций, которая его сотрясала.

— Я начинаю думать, Александр Куиллс, что вы заслуживаете почётного места в одной из моих витрин. Возможно, вы сейчас самое удивительное, что здесь есть. — Затем он снова посмотрел на него, и Александр удивился, что его внезапное хрупкое выражение стало ещё более выраженным. — Откуда вы обо всём этом узнали?

— Мне сама Рианнон рассказала, когда мы были в Ирландии. А что касается вашей странной натуры, то скажем так, что в те дни, что мы провели в Карловых Варах, и даже этой ночью, до того, как вы пришли меня искать, у меня была возможность связаться с человеком, который хорошо вас знал, еще в те времена, когда вы были всего лишь бестелесным голосом, бродившим вокруг источников.

— Адоржан, — прошептал князь. — Я должен был знать, что он всё ещё там. Я должен был знать, что он не успокоится, пока не отомстит, пока не отомстит за свою Либуше.

Профессор нахмурился в недоумении. Было ясно, что князю и в голову не приходило, что им могла помочь именно Либуше, и что сама мысль о том, что Адоржан Драгомираски все еще привязан к этому измерению, вызывала у него тревогу, которую Александр и представить себе не мог.

— Вы его боитесь?

— Если вам удалось связаться с его духом в той камере, полагаю, он всё ещё привязан к вам. — Князь внезапно встал и сошел с подиума, взмахивая полами своего костюма. — Давайте проверим, говорите ли вы правду.

— Что? — удивился профессор. — Хотите проверить, нет ли здесь призрака?

— Я не прошу от вас ничего, к чему вы не привыкли. Возможно, вы кое-что обо мне знаете, но я также решил изучить вашу работу, о чём я вам ясно дал понять в Новом Орлеане. Разве вы не находите вокруг себя ничего знакомого, профессор?



Всё больше теряясь в догадках, Александр стал нервно озираться, пока, чувствуя, как сердце замирает, не заметил что-то на другом столике. Что-то вроде металлического ящика длиной почти метр, со смотровым окошком на одном конце и рядом пружин, которые, вспомнив то, что всегда снилось ему во сне, заставили его содрогнуться.

— Это... это один из моих спинтарископов! — он недоуменно посмотрел на князя. — Как он у вас оказался? Вы обыскали Кодуэллс Касл?

— Мне не пришлось вламываться к вам в дом, чтобы забрать его. Я знаю, вы изобрели несколько разных моделей, так что, полагаю, неудивительно, что я с самого начала не мог понять, какая именно эта. — Молодой человек остановился по другую сторону столика, хлопнув по аппарату. — Это та модель, которую вы представили в патентном бюро Стейпл-Инн в 1900 году. Первая, из созданных вами.



— Не могу поверить, — пробормотал Александр. — Все изобретения, поданные в бюро, надежно хранятся там под охраной с момента подачи патента!

— Вы всё ещё удивляетесь, что мне достаётся то, что недоступно другим? Нет ничего, чего нельзя было бы достичь властью или деньгами. Наличие и того, и другого одновременно — лучшее рекомендательное письмо.

Александр всё ещё не мог поверить тому, что находится перед ним. Прошло девять лет с тех пор, как он прикасался к этой машине. Он всё ещё помнил проблемы с металлическими пластинами, покрывавшими её, и расположением пружин, которые чуть позже, в тот роковой день, когда Беатрис и Роксана остались наедине со спинтарископом в подвале, разрушили его мир за считанные секунды. Но Константин не знал, что произошло, а даже если бы и знал, ему было бы всё равно; он хотел лишь, чтобы Александр доказал ему правильность своих предположений.

— Докажите мне, — произнес он, положив обе руки на столик. — Я больше ни о чём вас не прошу, профессор Куиллс. Докажите мне, что Адоржан здесь.

Александр оставался неподвижным несколько секунд. Наконец, он провёл пальцами правой руки по ряду пружин, словно убеждаясь, что на этот раз это не сон. В его сознании они были ярче, чем когда-либо, и он почти слышал смех Роксаны и тихий голос Беатрис, велевший ему отойти. «Если папа просит тебя держаться подальше от этой машины, значит, на то есть причина», — предупредила она ее в последнем сне. Профессор глубоко вздохнул, его указательный палец замер над последней пружиной. «Как думаешь, что произойдёт, если я прикоснусь к этой? — спросила девочка. — Я тоже увижу призраков?» Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что его сердце бьётся на удивление спокойно по сравнению с тем быстрым биением, которое он ощущал всего несколько секунд назад. Возможно, потому, что он никогда не был так уверен в том, что должен сделать.

Профессор медленно поднял голову, глядя Константину в глаза; ни один из них не произнес ни слова. Выражение его лица было спокойным; у князя, напротив, была смесь нетерпения, беспокойства и страха. Но затем Александр заметил, что Жено тоже смотрит на него, кивая головой за спиной юноши. Большего ему и не требовалось, чтобы понять: он не предатель, и если он и появился с Константином в замке прошлой ночью, то лишь потому, что только так мог отвести от себя подозрения. Именно поэтому ему пришлось покончить с женщиной, которую он воспитал почти как родную дочь…

Ещё многое оставалось непонятным, много вопросов, на которые, как он теперь знал, не будет ответов, по крайней мере, в этом мире. Как ни странно, он никогда ещё не был так обеспокоен отсутствием абсолютного знания. Улыбнувшись так, что Константин нахмурился, Александр дёрнул последний рычаг.



---------------------

[1] Шекспир “Гамлет”

[2] нервюра — выступающее ребро готического каркасного крестового свода либо каменная арка, укрепляющая такие рёбра.





Глава 30




Графиня де Турнель перестала кричать только тогда, когда почувствовала, что горло саднит. Почти ослепленная яростью, она извернулась, чтобы добраться до двери спальни, но разъяренная дочь Кернса позаботилась о том, чтобы та не смогла ослабить узлы, которые ее удерживали. «Как я могла оказаться в таком положении?» — подумала она в момент просветления, и от этого её глаза наполнились слезами ещё сильнее. Потратив годы на подготовку ко всему этому, отказавшись от всего, чтобы стать новой мисс Стирлинг; даже от мужа, которого она никогда не любила, Франсуа де Турнель понял это, когда начал действовать мышьяк; даже от спасения собственной души… как двум таким легкомысленным идиоткам удалось её победить?

Позорный образ, который она являла в этот момент, тревожил её не так сильно, как то, что мог с ней сделать Константин, ведь графиня предполагала, что через несколько минут он пойдёт проведать свою маленькую невесту и обнаружит, что из-за халатности той, которая стремилась стать его правой рукой, ключевая часть его плана исчезла. Она закрыла глаза и заставила себя дышать спокойно, чтобы успокоиться. Как бы ни осложнялись обстоятельства, у неё всё ещё оставалось несколько козырей в рукаве, например, тот факт, что ни дочь Кернса, ни племянница безумного профессора не были знакомы с дворцом. Если ей удастся освободиться, возможно, она сможет поднять тревогу, чтобы слуги помогли ей найти их прежде, чем они успеют сбежать с ребёнком, и тогда репрессии её хозяина будут гораздо менее суровыми. Она приподнялась на локте, как могла, осматривая комнату в поисках чего-нибудь острого, что могло бы пригодиться, но нашла лишь богато украшенную железную решётку камина. «Ну, наверное, это лучше, чем ничего», — сказала она себе, сгибая ноги и медленно перебираясь обратно на ковёр, где её оставили лежать. За дверью взад-вперёд ходили дворцовые слуги, тихо переговариваясь, и в какой-то момент она даже услышала, как служанка хихикает над чем-то, что ей только что шепнули на ухо. «Когда я выберусь отсюда, посмотрим, кто будет смеяться больше. Ты узнаешь, с кем имеешь дело!»



Казалось, ей потребовалась целая вечность, чтобы дотянуться до каминной решетки, но наконец ей удалось поднять ноги и поставить их по обе стороны от одного из заостренных украшений. Кружевная шаль врезалась ей в кожу, когда она нажимала, и графиня издала жалобный стон, приглушенный кляпом. Тем не менее, она продолжала двигать ногами, пытаясь разорвать ткань, пока, с облегчением вздрогнув, не услышала, как рвутся первые нити. Она продолжала двигаться изо всех сил, прислушиваясь к звукам по ту сторону двери, и наконец, давление ткани на лодыжках ослабло настолько, что она смогла сбросить её. Она размышляла, сколько времени потребуется, чтобы сделать то же самое с руками, и не грозит ли ей обжечься углями в камине, когда уловила звук, заставивший её остановиться.



На этот раз это были не голоса. Графиня в растерянности уставилась на пол спальни, под которым, как ей показалось, раздался странный звук. Словно эхо взрыва затерялось в коридорах внизу, как это часто случается в глубинах океана. «Что это, чёрт возьми, было?»

Через несколько секунд она поняла, что ничего серьёзного, учитывая, что дворец стоял совершенно неподвижно. Пожав красивыми плечами, она с трудом села и приблизила запястья к раскаленным прутьям ограждения, застонав, когда они коснулись её голой кожи.

Но она снова остановилась, и на этот раз поняла, что происходит. Рядом с ней на ковер упал небольшой водопад штукатурки, а затем ещё два — на кровать. Когда она подняла голову, Бриджит де Турнель широко раскрыла глаза. Посередине потолка только что появилась широкая трещина, которая, словно вспышка молнии, расползлась по углам по мере того, как усиливался штукатурный дождь. Она размышляла о том, что происходит, и были ли Драгомираски настолько небрежны со своим дворцом, что не беспокоились о его разрушении, когда еще один удар сотряс спальню, на этот раз такой сильный, что она потеряла равновесие.

В растерянности она наблюдала, как первые осколки лепнины падают с потолка, разбивая вдребезги мебель. В тот же миг по правой стене, той, что выходила в сад, пошли трещины, с грохотом разбив эркер. Кляп едва сдерживал крик, когда на неё обрушилось острое стекло, и она едва успела сжаться, с ужасом осознав, что дворец вот-вот рухнет.

Кое-как ей удалось доползти до одного из углов и замереть там, дрожа с головы до ног, не в силах выбраться, потому что руки её всё ещё были связаны, и не в силах позвать на помощь, потому что рот всё ещё был заклеен. Вскоре пол в центре комнаты обрушился, и графиня с ужасом смотрела, как кровать, принадлежавшая Теодоре, рухнула на пол вместе с остатками потолка. Именно тогда, наблюдая, как с высоты падает огромный молдинг со скульптурными розами, она поняла, что её единственным утешением было то, что женщина, которую она ненавидела больше всего, умерла раньше неё. В конце концов, сказала она себе, закрывая глаза за мгновение до того, как град обломков раздавил её, и уходя, зная, что её поражение можно считать победой.





Глава 31




— На мгновение мы подумали, что не успеем на похороны, — объяснила Вероника, когда они поспешили по тому же коридору, по которому прошли несколько минут назад, и начали подниматься по узкой лестнице. Комнаты на этом этаже и на втором, судя по виду на сад из окон, были гораздо элегантнее, но, к счастью, и там было пусто. — Нам удалось успеть на последний поезд из Карловых Вар до рассвета, а прибыв в Будапешт, мы купили траурную одежду в универмаге на проспекте Андраши и пробрались на мессу, которая началась через несколько минут в дворцовой церкви. Никто не заметил нашего присутствия; казалось, почти весь город пришел проститься с князем, и здание было забито до отказа. После того, как пустой гроб опустили в склеп, скорбящие начали возлагать венки и зажигать свечи к могиле, и именно тогда мы с Эмбер незаметно ускользнули от остальных.

— Но как вы оттуда попали во дворец? — спросил Оливер. — Полагаю, у входа в покои знати стоят стражники, чтобы не допустить незваных гостей?

— Конечно, у дверей, ведущих на улицу, есть стражники, — ответила Вероника. — Но так уж получилось, что есть коридор, о котором знают лишь несколько человек, соединяющий семейные покои со склепом. Как вы можете себе представить, там не так уж много народу; слуги даже не подозревают о его существовании.

— Нам нужно было всего лишь спрятаться в одной из комнат склепа, пока другие гости отдавали дань уважения Драгомираски, — очень тихо сказала Эмбер, — а потом, когда мы остались одни, нашли вход в этот коридор за катафалком из каррарского мрамора. Это оказалось проще, чем мы ожидали.

— Я всё ещё не понимаю. Никто нам не рассказывал об этом проходе, даже сэр Тристан, который, казалось, всё знал о Драгомираски. Кто тебе сказал...?

Не успел Оливер договорить, как внезапный толчок заставил их пошатнуться, и задрожать свечи в коридоре. Хлоя тихо вскрикнула и крепко обняла его за шею.

— Что это было? — спросила Вероника, цепляясь за стену. — Землетрясение?

— Если бы это было землетрясение, оно бы повлияло и на другие здания, — сказал Лайнел. Он мотнул подбородком в сторону спящего Будапешта за высокими окнами, как раз перед тем, как очередной толчок начал осыпать потолок белой пылью. — Вы видели? Что бы это ни было, это влияет только на дворец. Как будто всё здание вот-вот…

Следующий толчок был настолько внезапным, что чуть не сбил их с ног. Лайнел ударился спиной о стену, Оливер, защищая, обнял Хлою, а Эмбер, очнувшись от раздумий, потащила Веронику к концу коридора. Никто не удивился, что слуги в соседних комнатах, напуганные происходящим, не обратили на них внимания. Двери беспрестанно открывались и закрывались, и люди начали кричать, хотя их едва было слышно за грохотом обрушающихся частей дворца.

— Здание рушится! — воскликнул Оливер, с изумлением наблюдая, как люстра в комнате, куда они только что вошли, после нескольких секунд качания оторвалась от лепнины и повисла на одной-единственной цепочке. Часть половиц треснула, и молодой человек вовремя отступил в сторону. — Уходим отсюда! Через несколько минут от нас ничего не останется!

— А как же мой дядя? — воскликнула Вероника, когда Эмбер продолжала тащить её вперёд, уклоняясь от всё более крупных кусков лепнины, падающих сверху. — Мы не можем просто бросить его на произвол судьбы!

— Вероника, если князь так хотел поговорить с ним наедине, уверяю тебя, он не позволит, чтобы с ним что-то случилось. Они, вероятно, вышли наружу и…

Хлоя снова закричала, когда антаблемент, венчающий следующую дверь, рухнул всего в нескольких дюймах от них. Почти двухметровый кусок мрамора с бронзовым медальоном с грохотом упал на пол. Поднялось облако пыли, от которого они закашлялись, оглядевшись и поняв, что путь им преграждён. Теперь не было никакой возможности последовать за слугами из дворца, но как раз когда Оливер собирался спросить, что им делать, Лайнел подбежал к одному из больших окон коридора, стекло которого, похоже, недавно разбилось.

— Ну же, нам нужно торопиться, иначе это станет нашей могилой. — Он просунул руку в одно из отверстий, чтобы открыть замок. — Спасибо, что мы не слишком высоко.

— Что ты несёшь? — выпалила Вероника, широко раскрыв глаза. — Ты же не пытаешься…?

Следующий толчок сорвал почти половину крыши, и Эмбер подтолкнула её, чтобы она последовала за Лайнелом на балкон, где открылись двустворчатые двери. Свет далёких уличных фонарей освещал усеянную щебнем траву и слуг, принявших такое же решение, которые пытались выбраться из дворца, прежде чем трещины в стенах станут шире. Времени на споры не было; Оливер и Лайнел обменялись взглядами, и пока первый обнимал Хлою, второй схватил Веронику и Эмбер и спрыгнул с балкона. Подожди они ещё несколько секунд, им бы не пришлось принимать никаких решений, поскольку балкон разлетелся на куски, а часть стены начала рассыпаться, словно сахар. Грохот балюстрад, обрушивающихся на обломки внизу, заглушил их крики, когда они падали с высоты, превышающей ту, что мог себе представить Лайнел, в море обломков и каменных глыб. Прикрывая Хлою своим телом, Оливер зажмурил глаза, прежде чем врезаться в молдинг, отчего всё вокруг погрузилось во тьму.

Удар настолько оглушил его, что он потерял сознание. Он не знал, сколько времени пробыл во тьме; могло пройти время, час или столетие, — мгновение покоя посреди бури, из которой он наконец выбрался с усилием, подобным искателю, спасающемуся от зыбучих песков. Не выпуская из рук драгоценный груз, он приоткрыл глаза, но снова был парализован открывшейся ему картиной.

От дворца практически ничего не осталось. Одно из дальних крыльев теперь рушилось, словно по волшебству погружаясь в траву, покрытую штукатуркой. В нескольких шагах справа он увидел Лайнела, перевернувшегося со сдавленным стоном, а чуть дальше неподвижно лежавших Веронику и Эмбер. Чувствуя, как каждая мышца пульсирует от боли, Оливер наклонил голову, чтобы взглянуть на Хлою. Глаза девочки были закрыты, на щеке виднелось небольшое пятнышко крови, но она дышала ровно. Падение лишь лишило её сознания. Почти задыхаясь от облегчения, Оливер зарылся лицом в её волосы и снова огляделся. Туман, образовавшийся после обрушения, превратил кричащих слуг среди обломков в призраков, но он всё ещё мог разглядеть огромную дыру в центре здания. Он сумел встать на колени, с недоумением глядя, как среди горы камней, почти полностью заполнившей площадку, обрушился пол, открыв большую комнату, из которой в небо поднимались клубы густого дыма. «Неужели всё началось именно там?»

Голова у него так онемела, что, когда мимо него пробежали два мальчика, чтобы позвать на помощь, он с трудом разобрал, о чём они говорят, несмотря на своё знание венгерского. Однако, когда они ушли, Оливер остался осмысливать только что услышанное: что-то вроде «Его Высочество был с Жено в комнате» и, что «Лайош сказал, что ничего не может сделать, что взрыв произошел прямо в ней».



«Взрыв?» — подумал Оливер, всё больше теряясь в догадках. Постепенно подозрение пронзило его измученный разум, словно луч Солнца сквозь тучи, и он вспомнил другой взрыв, о котором слышал много лет назад, когда впервые встретил Александра. Больше ему не нужно было ничего, чтобы понять, где он и что с ним случилось, то, что, возможно, он всегда предчувствовал после потери Беатрис и Роксаны.

Он с удивлением заметил, что его взгляд затуманился, и он снова уставился на яму, ставшую могилой благороднейшего человека, которого он когда-либо знал. Александр исчез, но, судя по тому, что он слышал, исчез и Драгомираски, а это означало, что их род прервался, и все Кернсы, Монтроузы и даже Турнели были свободны. А если это так, то цепи, удерживающие Либуше и Адоржана на этом свете, тоже будут разорваны. Возможно даже, что…

Прежде чем он успел отреагировать, что-то взъерошило его волосы, и холодный ветерок коснулся щеки. Оливер чуть не вздрогнул, но, обернувшись с Хлоей на руках, понял, что всё ещё один. Однако он заметил, как кто-то или что-то коснулось его лица; и на мгновение ему показалось, что он почувствовал что-то, что…



— Эйлиш? — услышал он свой собственный заикающийся голос, словно голос принадлежал не ему. — Ты… это ты? Ты сейчас здесь? — Конечно, это было невозможно; Оливер был уверен, что падение ошеломило его… но затем он снова почувствовал ту же ласку на лице, и на этот раз ему почти показалось, что он услышал «спасибо». — Эйлиш…

Всё больше смущаясь, он оглянулся на Хлою, которая проводила рукой по лбу, и, глядя на её выражение, Оливер понял, что что-то изменилось: её глаза наконец-то стали детскими. В них не было и следа Эйлиш, и никогда больше не будет.

«Оливер», — снова услышал он, на этот раз ещё ближе. Ему не нужно было видеть её, чтобы понять, что это она, и не нужно было ничего другого, чтобы понять, что всё кончено. Возможно, ему просто показалось, возможно, он просто услышал голос одной из служанок, но в тот момент, когда ему представилась возможность поверить, Оливер поверил. — «Пиши ради меня. Пиши, и я всегда буду рядом. Я буду ждать тебя».

— Папа, — услышал он очень тихий голос Хлои. Она приподнялась и удивлённо огляделась. — Мы наконец-то выбрались? Мы едем домой?

— Да, — прошептал Оливер и снова прижал её к себе. — Скоро, дорогая.

Очень скоро.





Глава 32




Далеко за пределами хаоса и разрушений свет, казалось, расширился, приветствуя его, и перед ним возник силуэт женщины, которую он узнал бы где угодно. Улыбка на её лице ответила на все его вопросы, а когда она протянула руку, и он снова почувствовал тепло её кожи — то самое, о котором он продолжал мечтать каждую ночь с тех пор, как потерял ее, — Александр понял, что он дома.





Глава 33




К тому времени, как власти Будапешта наконец поняли, что произошло, новость о том, что дворец Драгомираски рухнул, как карточный домик, уже облетела всю Австро-Венгерскую империю. Сказать, что в наступившем 1910 году об этом не говорили все, было бы ложью. Все хотели знать, как развивалась катастрофа, но, поскольку слуги попали в руки полиции, а пятеро выживших англичан также были доставлены на допрос, им оставалось лишь строить догадки.

К счастью, имя лорда Сильверстоуна имело достаточный вес даже за рубежом, и Скотланд-Ярд подтвердил заявление Оливера. Каким бы странным ни было то, что он им рассказал, доказательства опровергать было нельзя: Константин Драгомираски не был убит в Париже, как он пытался убедить людей, а его тело находилось глубоко под грудой обломков, которая когда-то была домом его семьи, а не в могиле, где он якобы только что был похоронен. Новость вызвала переполох в столице, поскольку никто не понимал, что могло прийти в голову молодому человеку, у которого были все блага мира. Один таблоид осмелился заговорить о подставе, но все остальные сошлись во мнении, что князь пытался посмеяться над своими согражданами, и это навлекло на него такой позор, какого никогда прежде не случалось ни с одним членом его семьи.

Одним из непосредственных последствий этого разоблачения, конечно же, стало то, что имя Маргарет Элизабет Стирлинг было снова оправдано, но никто не знал, куда делась бывшая невеста Драгомираски. Не была установлена и личность третьего тела, найденного рядом с телами князя и Энгельберта Жено, мажордома семьи, хотя это и не вызвало особого общественного интереса. Оливер, Лайнел, Вероника и Эмбер не сочли нужным давать полиции дополнительные объяснения, поэтому просто попросили, чтобы по завершении расследования останки Александра и полковника Кернса были переданы им. Судя по всему, процесс всё равно займёт несколько дней, поэтому Лайнел решил сесть на поезд до Карловых Вар, как только сможет избавиться от офицеров полиции. Как он объяснил друзьям, сопровождавшим его на вокзал Будапешт-Ньюгати, он хочет отвезти домой Елену и Теодору.

Солнце только что взошло, но небо было настолько затянуто облаками, что внутреннее пространство огромного здания, напоминающего собор из железа и стекла, всё ещё было почти погружено во тьму. Люди, толпившиеся в вестибюле, казались полусонными, и им с трудом удалось добраться до платформы, где паровоз уже некоторое время дымил.

— Это тот же маршрут, которым мы ехали с Эмбер, но в обратном направлении, — сказала Вероника, когда они нашли вагон. — Уверена, ты будешь на месте до наступления темноты.

— Полагаю, сначала вы поедете в Париж, чтобы похоронить полковника, а затем в Оксфорд, чтобы сделать то же самое для Александра, — тихо ответил Лайнел, и Вероника с Эмбер кивнули. — Вы запланировали что-нибудь особенное для похорон?

— Кернс не был большим любителем церемоний, а что касается моего дяди, уверена, он нисколько не будет заинтересован в присутствии преподавателей Магдален-колледжа, которые годами от него отворачивались, — ответила Вероника. — Нет, там будут только самые близкие ему люди, те из нас, кто действительно знает, что произошло. Этого бы они оба хотели.



— Нам с Вероникой предстоит многое уладить в Париже, поэтому мы решили остаться там, когда всё это закончится, — добавила Эмбер. — Мне ещё нужно решить, что делать с додзё, а её вещи всё ещё в Бато-Лавуар. — Она повернулась к Оливеру. — Что вы с дочерью планируете делать, лорд Сильверстоун?

— Вернуться в Оксфорд, пока моя мать не приехала в Венгрию с половиной Скотланд-Ярда, — вздохнул он. — Я разговаривал с сестрой вчера вечером, и, похоже, всё возвращается на круги своя, но я знаю, что они не успокоятся, пока мы к ним не присоединимся. Честно говоря, я тоже с нетерпением жду возвращения домой в Полстед-роуд.

— Ты серьёзно? Впервые слышу, как ты называешь этот дом настоящим домом, — поразился Лайнел. — Кажется, ты сбросил с себя огромный груз. — Оливер кивнул, его взгляд остановился на запотевших стеклах, о которые разбивались клубы дыма от двигателей паровоза. На лице всё ещё виднелись синяки после падения, но выражение его лица стало гораздо спокойнее, чем прежде.

— Все эти годы я думал, что лучшее, что может со мной случиться, — это воссоединиться с Эйлиш. Но теперь я понял, что, в отличие от остальных, я знаю, что ждёт меня, когда всё это закончится... Она ждёт меня, но это не значит, что всё вокруг меня бессмысленно. — Он посмотрел на Хлою, которая грызла ноготь, глядя на железный каркас станции. — Теперь, когда я знаю цель, думаю, пора попробовать насладиться остатком пути.



— Ты даже не представляешь, как я рада это слышать, — сказала Вероника, обнимая молодого человека за плечи. — Ты уже подумал, что будешь делать дальше?

— За последние несколько дней двое человек попросили меня снова писать, полагаю, мне придётся это сделать, — Оливер улыбнулся, глядя на Эмбер. — Один из них был ваш отец, мисс Кернс. — Но он не сказал, кто был второй, хотя им и не требовались слова, чтобы догадаться. Лайнел покачал головой, всё ещё глядя на друга.

— Никогда не думал, что признаюсь в этом вслух, но… ты стал очень мудрым, Твист.

— Ты тоже, — ответил Оливер, всё ещё улыбаясь. — Возможно, Александр так предпочитает оставаться с нами, как бы счастлив он ни был сейчас с Беатрис. Кстати, прежде чем ты уйдешь, я хотел спросить тебя кое-что о «Сонных шпилях». Я думал, что теперь, когда у меня есть возможность, я хотел бы продолжить нашу газету в честь Александра. — Лайнел и Вероника выглядели озадаченными, но Оливер спокойно продолжил: — «Сонные шпили» был его мечтой, величайшим приключением его жизни. Я знаю, он бы гордился тем, что мы продолжаем его дело. А поскольку бокс, похоже, не самое прибыльное занятие в мире, возможно, тебе было бы интересно вернуться к работе репортера?

— Что ж, от такого предложения трудно отказаться, — ответил Лайнел. — Я буду рад, если ты согласишься нанять одну юную особу, которую мы оба знаем. Подозреваю, у неё есть к этому природный талант.

Оливер собирался напомнить ему, что, какой бы умной ни была Елена, пройдёт ещё несколько лет, прежде чем она сможет присоединиться к ним, но был слишком рад видеть, как тот снова чем-то увлекается, чтобы возражать. Впервые он осознал, насколько они с Александром и Лайнелом похожи, несмотря на то, насколько разными они всегда были. Все трое всей душой любили женщин, которых судьба отняла у них слишком рано, и все трое продолжали жить с разбитыми сердцами, но были убеждены, что однажды, сколько бы им ни пришлось ждать, они наконец воссоединятся. Понимая, что больше говорить ничего не нужно, Оливер обнял Лайнела на долгий миг и, на этот раз, не стал возражать, когда друг хлопнул его по спине сильнее, чем требовалось. После этого Лайнел присел на корточки, чтобы Хлоя поцеловала его на прощание.

— Ты скоро к нам приедешь, дядя Лайнел? Приведешь Елену поиграть со мной? Я хочу с ней познакомиться…

— Конечно, но советую тебе позволять ей выигрывать, когда можешь. Она способна выбросить твоих кукол из окна, если у неё будет плохой день, — сказал он, взъерошивая ей волосы.

— Я помню те времена, когда именно ты вылезал из моего окна. — Вероника встала на цыпочки, чтобы ещё раз поцеловать его в щёку. — Надеюсь, у тебя будет хорошая поездка.

— До скорой встречи, Леннокс, — сказала Эмбер, протягивая руку. — Была рада познакомиться.

Все четверо расстались, когда проводник предупредил, что поезд вот-вот покинет станцию. Лайнел успел только запрыгнуть в вагон, как раздался свист паровоза, и поршни медленно пришли в движение. Через несколько секунд огромное дымящееся чудовище начало удаляться от станции, и Оливер, Хлоя, Вероника и Эмбер смотрели, как оно исчезает в смеси тумана и сажи, окутавшей всё вокруг.

— Забавно, — Оливер нарушил молчание почти через минуту. — Я думал, Лайнел отнесётся к этой ситуации серьёзнее, учитывая, как он отреагировал на гибель Теодоры при нападении на замок. По правде говоря, он… — он замялся, пытаясь подобрать нужные слова, — ну, он не опустошен. Я, конечно, рад, но…

— Ты рад? — спросила Вероника с улыбкой, которая ещё больше смутила его. Она вздохнула, держась за его руку и уходя со станции. — Думаю, нам будет полезно немного поболтать, прогуляться. Я ещё кое-что тебе не рассказала.





Эпилог




До заката оставалось несколько минут, когда поезд прибыл на вокзал Карловых Вар. День выдался на удивление ясным, и единственные облака, видневшиеся над разноцветными фасадами, были тёмно-оранжевыми, настолько ослепительными, что Лайнелу пришлось прищуриться, выходя на улицу. Направляясь к центру города, стиснув зубы, чтобы они не стучали, и засунув руки глубоко в карманы куртки, он понял, что новости о произошедшем в Будапеште достигли и Богемии. Имя Драгомираски было у всех на устах, но была и другая фамилия, которая, хотя и не принадлежала человеку, которого он знал уже давно, всё ещё трогала его душу: Стерлинг. «Да, говорят, он выдал её за свою убийцу, чтобы избавиться от неё, когда решил разорвать их помолвку». «Она как будто исчезла». «Она умерла одновременно с ним?»

Пробираясь сквозь толпу, он снова услышал голос Теодоры, словно говоривший устами людей, которых встречал. «Есть только один способ положить этому конец, нравится нам это или нет. Ты же слышал: он хочет, чтобы я перестала быть для него угрозой. И это, возможно, единственный путь к отступлению, который у нас есть». Любопытно, что он всё ещё так отчётливо помнил эти слова, хотя грохот выстрелов был настолько оглушительным, что даже Кернс, Александр и Оливер не заметили, как Лайнел прекратил стрелять, чтобы поговорить с ней. «Путь к отступлению? Я не понимаю, о чём ты».

Когда он наконец оставил позади переполненные берега Теплы, он смог дышать. Он побежал к улице, где раньше стояла гостиница. «Мы оба мастера лжи, Лайнел. Мы будем лгать всем до самого конца».

Хотя последние угли погасли уже несколько дней, улица Шейнерова все еще пахла горелым деревом. Он оставил позади остов из досок и искореженного железа, который был домом, где они в последний раз занимались любовью, и поспешил в конец улицы. Соседи, мимо которых он проходил, останавливались, провожая его взглядами, озадаченные его поспешностью. «Давай дадим ему то, что он просит. У нас всё ещё есть пистолет, а несколько часов боли стоят целой жизни».

«Я так не могу, — ответил он в ужасе. — Проси меня о чём угодно, только не об этом, Дора». Но она лишь покачала головой и схватила его за запястье, приставив ствол пистолета к ключице. «Если ты действительно хочешь положить конец этому безумию, сделай то, о чём я прошу. Я уже провела тебя через это шесть лет назад».

Казалось, он всё ещё чувствовал ледяное прикосновение курка к пальцам. В тот момент он понял, что, что бы с ней ни случилось, ничто не будет мучительнее этого маленького жеста, способного одновременно разрушить её мир и спасти её. «Сделай это ради нас, Лайнел. Выстрели в меня, чтобы спасти себя, чтобы спасти нас всех». И ее тёмные глаза, такие смелые и уверенные в своих словах, пристально посмотрели на него за секунды до того, как пуля вонзилась ей в плечо...

Красные облака, озарявшие горизонт, когда он начал подниматься на холм Трех Крестов, напомнили ему о крови, разлившейся по её платью, словно пуля действительно разорвала её сердце надвое. Именно так чувствовал Лайнел, когда ему приходилось обнимать её, чтобы противники поверили, что он её только что потерял, зная, что, если они раскусят обман, для них всё будет кончено. Он полагал, что в глубине души Теодора всегда была умнее его, и поэтому он не ошибся, доверившись Жено. «Он на моей стороне, я знаю, что всегда был. И если ему придётся солгать Константину, чтобы убедить его, что я мертва, он сделает это, независимо от цены, которую ему, вероятно, придётся заплатить, если правда откроется».

Фасад разрушенной церкви наконец показался между деревьями, покрытыми сосульками. На снегу возле одной из хижин стоял на коленях маленький силуэт. Подойдя ближе, Лайнел понял, что это Елена, и что она пытается слепить миниатюрную копию здания. Когда он позвал её по имени, девочка повернула голову, и на её смуглом лице появилась широкая улыбка.

— Папа! — воскликнула она и побежала вниз по склону.

Лайнел наклонился, чтобы подхватить её на руки, но удар был настолько сильным, что он упал назад, а Елена оказалась на нём. Они смеялись и боролись в снегу, когда дверь соседней хижины резко распахнулась, ударившись о стену, и кто-то стоял, глядя на них из дверного проёма. Лайнел очень медленно сел, всё ещё держа Елену на руках. Лицо Теодоры было бледным как смерть, обрамленным волосами, распущенными по красному шерстяному платью, которое снова выделяло её, словно кровь, на фоне снега. Когда она поняла, что это действительно он, что он вернулся живым из Будапешта, она дрожащей рукой вцепилась в дверной косяк, пока Лайнел не протянул к ней руки, и молодая женщина сделала шаг, затем еще один, прежде чем побежать к нему.

Всё, что произошло, словно растворилось в их объятиях, словно вся их жизнь началась заново в этот момент, на этом холме. Теодора уткнулась лицом ему в грудь, когда Лайнел поднял её в воздух, и, когда он это сделал, услышал её стон, который сдержал, вспомнив о ране, которую нанёс. Она могла бы сойти за зеркальное отражение раны на другом плече, хотя боль была совершенно иной. Хотя она ещё не знала этого, её рана имела вкус свободы.

Он опустил её на землю и собирался спросить, как она себя чувствует, но Теодора положила руки ему на плечи. Она так жадно искала правду в его глазах, что Лайнел невольно улыбнулся, обхватив её лицо ладонями.

— Всё кончено, — прошептал он. — Всё кончено навсегда. Он наконец-то ушёл, Дора. Ты никогда не была свободнее, чем в этот момент.

Глаза молодой женщины были словно два черных океана, полных ожидания. Она была настолько ошеломлена, что не заметила, как к ним подошла Елена, обнимая мать за талию. Но когда наконец до неё дошло, когда до неё дошёл весь смысл этих слов, океаны начали переливаться через край, и ей пришлось закрыть лицо руками, когда Лайнел снова обнял её. Никто из них не произнес ни слова, ибо они достигли такой степени взаимопонимания, что слова стали излишними.

На холме, освещенном закатом, они позволили первому поцелую, вырванному из новой жизни, ответить на вопросы, которые ещё не нужно было произносить вслух. Даже зима, казалось, осознала, что её царствование подошло к концу, и на мгновение снег показался почти тёплым, утешающим. Ведь скоро начнётся оттепель.





