Вместе (ЛП)





( Фатум - 2 )


АзураХелиантус





Ради спасения тех, кого любит, Арья отказалась от всего. Но боги не забыли её жертву и даровали ей второй шанс: вернуться в мир смертных. Однако мир не стоял на месте, люди изменились, а Данталиан — её фатум — теперь лишь пульсирующая рана, исходящая яростью, страстью и тайнами.

Время поджимает. Новая миссия зовёт её: нужно спасти Нежу, девочку-полудемона, запертую в таинственном приюте, где студенческая элита безнаказанно пользуется огромными привилегиями. Арье не остаётся ничего другого, кроме как внедриться туда под чужим именем и продумать безумный план борьбы с безликим врагом.

Пока она вскрывает секреты, способные изменить всё, Данталиан притворяется её сообщником, чтобы защитить. Любовь, которую она считала вечной, превратилась в жгучий шрам. Кем он стал? Тем же мужчиной, что предал её, или тем, кто готов на всё, лишь бы искупить вину?

Среди украденных личностей, резких поворотов и недосказанной правды Арье предстоит выбрать: оставить прошлое позади или сражаться за то, что поклялась защищать. Даже когда под ударом оказывается её собственное сердце.





Азура Хелиантус

Вместе





Название: Tecum / Вместе

Автор: Азура Хелиантус / Azura Helianthus

Серии: Fatum #2 / Фатум #2

Перевод: nasya29

Редактор: nasya29





ПРОЛОГ



Арья



Жила-была история о фатумах — душах, которым суждено встретиться и влюбиться до беспамятства. Но не суждено быть вместе. Или, по крайней мере, не всегда. А может, не навсегда.

Потому что любить кого-то — не значит обязательно остаться рядом. Иногда, к несчастью, это значит нечто прямо противоположное.

И я знала об этом не понаслышке: я видела, как пары распадались прямо у меня в руках, и понимала, что не в силах сшить заново то, что когда-то сама соединила.

Одна такая пара причиняла больше боли, чем все остальные.

Чувство рождалось медленно, словно пламя, которое не спешит разгораться, и когда оно всё же вспыхнуло — застало меня врасплох.

А потом погасло в один миг, обратившись в кучу пепла, готовую разлететься от первого же дуновения ветра.

Тем не менее, огонь остался. Он всё ещё жил внутри меня. Я до сих пор помнила каждую деталь и иногда спрашивала себя: зачем я с таким трудом цепляюсь за эти воспоминания?

Наверное, потому что я была частью той самой пары.

На самом деле мы даже парой-то не были — так, брак по расчёту. Но я знала, что принадлежу ему так же сильно, как он знал, что принадлежит мне. Мы чувствовали это до мозга костей.

Потому что он был моим фатумом. И я его любила.

Я верила, что судьба не даёт второго шанса, но я ошибалась. Потому что она только что нам его подарила. Просто я об этом ещё не знала.

— Арья?

Голос Зевса за спиной заставил меня вздрогнуть и вырвал из мыслей. Я обернулась, но взгляд приковало другое: его небесно-голубые волосы. Прошло два года, а я так и не привыкла к их виду.

— Да?

— Ты ему позвонила?

На мгновение сердце замерло, а потом пустилось вскачь.

— Ты о ком?

— О твоём отце.

Он закатил глаза.

— Думаю, он заслужил знать, что его дочь вернулась на Землю.

— Сделаю это, спасибо.

Он коротко кивнул и развернулся, чтобы уйти, но притормозил. Морской бриз бросил мне на лицо прядь волос.

— Арья?

— Да?

— Позвони и ему тоже. Он заслужил знать. Возможно, даже больше, чем твой отец.

— Больше, чем отец? Это ещё почему?

— Потому что твой отец знал, что ты у нас, на Олимпе. Знал, что ты жива. А он… он до сих пор верит, что ты мертва.

После этих слов вспыхнул ослепительный свет — я чуть не ослепла, а когда открыла глаза, он уже исчез, даже не попрощавшись.

Но боль в сердце никуда не делась.

Я достала свой старый телефон, который все эти годы преданно хранила в комнате, ожидая момента, когда смогу включить его снова. Большим пальцем я принялась листать контакты. Замерла на его имени.

Данталиан Золотас.

Я чуть не усмехнулась, вспомнив, как переименовала его в телефонной книге на следующий же день после того, как узнала, кто мой муж на самом деле. Но губы так и не дрогнули в улыбке — они плотно сжались, выдавая мою горечь.

Какое-то время я просто смотрела на его имя.

Затем проглотила комок в горле и вернулась в начало списка, к контактам на букву «П». Выбрала один номер и прижала трубку к уху, глядя на синее море Афин, раскинувшееся передо мной.

Гу-у-уп… гу-у-уп… гу-у-уп…

— Арья?

Голос на том конце был полон шока.

— Привет, пап.

— Девочка моя, ты вернулась?

Его голос сорвался от нахлынувших чувств. Я подняла взгляд к солнцу, которое ласкало моё тело и согревало кожу — ощущение, которое я почти забыла. И улыбнулась, пусть он и не мог меня видеть.

— Да, пап. Я вернулась.



ГЛАВА 1



Арья



Насколько сильно можно измениться, пока всё вокруг остаётся прежним?

Этот вопрос я задавала себе уже давно.

Всё вокруг постоянно меняется: отношения заканчиваются, люди умирают, но мир продолжает вращаться как ни в чем не бывало. Земля крутится, солнце встаёт и садится, время течёт.

Мир шёл вперёд и без меня.

И я до смерти боялась узнать, что жизнь тех, кто мне дорог, не остановилась — или хотя бы не надломилась — после того, как моя собственная была оборвана.

Резко. Кинжалом. Моей собственной рукой.

И, пожалуй, больнее всего было то, что у меня не оставалось выбора. Чтобы спасти их, я не могла спасти саму себя.

Два года на Олимпе были настолько полны откровений — и о себе, и о мире вокруг — что я изменилась почти полностью. Тот факт, что я вообще жива, уже заставлял меня чувствовать благодарность, хотя я больше не была прежней.

Когда Зевс призвал меня в свой храм, я и не надеялась услышать слова, которые до этого момента являлись мне лишь в самых глубоких снах.

Ты можешь вернуться домой.

Как будто после всего случившегося у меня действительно был дом, в который можно вернуться.

Но у меня был человек.

Человек, который, я была уверена, всё ещё ждал меня. И ждал бы до скончания своих дней, до самого конца света, когда от мира не осталось бы ничего, кроме пепла.

Мои тяжёлые ботинки утопали в снегу, укрывшем сад. Я шла к мужчине, стоявшему ко мне спиной. На нём была термофутболка, плечи казались мускулистее, чем я помнила, а короткие белые волосы было невозможно не узнать.

Он меня ещё не видел, но мой запах наверняка уже коснулся его ноздрей — я заметила, как он напрягся и замер, словно статуя. Пальцы всё ещё сжимали топорище, он застыл прямо во время колки дров, занеся руки в воздухе.

Я приближалась осторожно, как подходят к напуганному зверю, и остановилась примерно в метре, давая ему время осознать моё присутствие. Руки дрожали от волнения, а в горле кололо миллионом иголок, будто я вот-вот разрыдаюсь.

Он медленно обернулся. Когда наш взгляд встретился, топор выпал из его рук. Грудь вздымалась с неестественной скоростью.

В его голубых глазах читался шок, но вместе с ним — нежность и тоска. Глаза быстро подёрнулись влажной плёнкой, и это стало последней каплей для моих слёз.

— Арья, — его дрожащий голос надломился, как хрупкое стекло.

— Эразм.

Я улыбнулась и замерла. Я дала ему время справиться с чувствами, позволить его глазам скользнуть по моему телу — теперь такому не похожему на прежнее — и убедиться, что это действительно я.

— Ты правда здесь, amor meus? Или мой разум нашёл новый способ пытать меня?

Я слегка нахмурилась. Этот вопрос не предвещал ничего хорошего. Значит, покой, который я надеялась (или скорее молилась) ему подарить, так и не наступил.

— Это я, Эразм. Это правда я, — прошептала я нежно.

Эта фраза что-то сломала внутри него. Возможно, рухнула стена, которую он выстроил между своим сердцем и болью, вызванной моей «смертью». В несколько широких шагов он преодолел расстояние между нами и сжал меня в объятиях, которые вернули всё на свои места. Даже то, что, как мне казалось, и так было в порядке.

Я не могла описать это чувство, но оно было похоже на возвращение домой после бесконечного странствия.

— Не могу поверить, — пробормотал он дрожащим голосом.

Затем он немного отстранился и принялся водить руками по моему телу, ощупывая плечи и руки, проверяя, плоть я или призрак.

— Ты здесь, ты… — он хватал ртом воздух, как рыба. — Ты жива.

— Я жива.

— Ты ведь больше не уйдёшь?

Он снова отступил, его глаза наполнились слезами, но в них не было того сияния, что прежде. Трудно объяснить: казалось, боль за эти годы вытравила из него всю доброту и надежду, оставив лишь человека, который потерял больше, чем имел.

Я решительно покачала годовой, не в силах вымолвить ни слова, чтобы не зайтись в рыданиях. Он облегчённо выдохнул и приобнял меня за плечи.

— Ты должна рассказать мне всё, что произошло, я вообще ничего не понимаю. Но единственное, что для меня сейчас важно — ты здесь. Со мной. Снова.

Продолжая крепко прижимать меня к себе, он наклонился, поднял топор и вогнал его в чурбак. Затем мы вместе направились к деревянному шале в пятидесяти метрах от нас, крыша которого была завалена снегом.

В груди кольнула ностальгия: когда-то это место было нашим земным раем в рождественские праздники.

Эразм закрыл за мной дверь и зашторил окна, скрывая нас от любых случайных прохожих, хотя мы и находились в почти безлюдной зоне. Затем опустился на колени, чтобы разжечь камин.

Он сел на пол и смотрел на меня так долго, что в какой-то момент я заволновалась. Не впал ли он в ступор?

— Где ты была всё это время?

— На Олимпе.

Он уставился на меня в изумлении. — На Олимпе? Но мы думали, ты мертва!

— Вообще-то, я и правда умерла. Но боги решили отплатить мне за самопожертвование и вернули мне жизнь в тот же день.

— И всё это время ты была там? Не пытаясь связаться, не сказав хотя бы, что ты жива, что с тобой всё в порядке?

Его голос стал жёстким, в тоне прорезалось раздражение.

— Я не могла, Эразм! Думаешь, мне было легко? Я страдала, я прошла через все муки ада в этом «божественном» месте. В полном одиночестве. Никто не должен был знать, что я жива. Знай я, что наступит день, когда мне позволят вернуться… я бы сделала это раньше.

Его лицо смягчилось. — Почему же было нельзя?

— Зевс не хотел, чтобы вы знали. Он боялся непредсказуемой реакции — твоей и Данталиана. Он ждал, пока я полностью восстановлюсь и буду готова. И как только это стало возможным, я пришла к тебе. Эразм, ты первый, кому я показалась.

Он слегка покачал головой, выглядя растерянным. — Почему я? Почему не Дан?

— Ты ещё спрашиваешь? — прорычала я. — Я должна была бежать к человеку, который мне лгал? Который меня использовал?

— К твоему мужу.

— Он был моим мужем! — выпалила я с болью.

Он вскинул руки в жесте капитуляции. — Ладно, твоя правда. Но это человек, в которого ты всё ещё влюблена.

— Была.

Он посмотрел на меня со скепсисом, и я сдалась.

— Ладно, я всё ещё люблю его. И, возможно, буду любить всегда. Но это не значит, что мне не больно от воспоминаний о том, что он сделал. И о том, как всё могло бы быть, веди он себя иначе.

— Что ж, могу заверить тебя: сейчас он совсем другой человек.

— Теперь уже слишком поздно.

Он бросил на меня многозначительный взгляд, но я предпочла его проигнорировать, чтобы не ввязываться в бесполезный спор. То, что они с Даном сблизились, вызывало у меня смешанные чувства: я была рада, но в то же время ревновала. Мысль о том, что Эразм дружит с моим «врагом», раздражала.

Я уставилась на огонь стеклянным взглядом, погрузившись в свои мысли. Пока он не заговорил снова.

— Как ты могла быть уверена, что с нами всё будет хорошо, пока мы считали тебя мёртвой? Ты хоть на секунду об этом подумала? Мы потеряли друзей и любимых людей одним разом. Мы остались одни. Мы могли покончить с собой или, того хуже, пойти по наклонной.

— Я просила кое-кого приглядывать за вами. Это была моя единственная просьба: я пообещала беспрекословно исполнять их приказы в обмен на новости о жизни каждого из вас.

— И о Диомеде с Рутенисом тоже? — его голос дрогнул на первом имени.

Я с горечью покачала головой. — Аид наотрез отказался говорить мне о Меде. И у меня больше не было контактов ни с Никетасом, ни с любым другим демоном.

— Значит, ты не знаешь.

— Не знаю чего?

— Мы не видели их четыре года. Диомед застрял в Подземном мире с Аидом, а Никетас не выпускает Рутениса из Преисподней. И когда Дан спускается туда, Никетас не позволяет ему даже увидеться с ними.

Сердце у меня ухнуло вниз.

— Погоди-ка… Что значит «четыре года»?

Он посмотрел на меня в замешательстве.

— Четыре года, Арья. С той битвы прошло четыре года.

Мои губы приоткрылись, дыхание перехватило, словно меня ударили под дых. Четыре года. Прошло четыре года, а не два. Потому что на Земле время течёт иначе, чем в других измерениях. И я об этом забыла.

— Мы четыре года верили, что ты мертва. Ты понятия не имеешь, как может измениться жизнь человека за четыре года, но уверяю тебя: никто из нас троих не остался прежним.

Услышав его почти раздражённый тон, я вскинула голову и посмотрела на него в упор — жёстко, пытаясь напомнить, что страдали не они одни. И чем больше я привыкала к этому «новому» Эразму, тем отчетливее понимала: правда в том, что боль меняет нас до неузнаваемости.

— Не то чтобы мои четыре года были похожи на отпуск в Рио-де-Жанейро. И готова поспорить, у Диомеда с Рутенисом — тоже.

Усмешка, в которой смешались веселье и горечь, искривила его губы.

— А вот и та Арья, которую я знаю: едкий юмор и прямолинейность в одном флаконе.

Какое-то время между нами висела тишина — каждый боролся со своими мыслями и яростью. В конце концов он заговорил первым.

— Каково это было?

Я устало потёрла переносицу.

— Что именно?

— Умирать, — пробормотал он надломленным голосом. — Смотреть на нас, веря, что это в последний раз.

Вот он. Мой брат. Мой добрый Эразм.

— Странно. Думаю, за те несколько минут я поставила под сомнение больше вещей, чем за всю свою жизнь, но страха не было. Не за себя. Меня грызла мысль о том, что я вас оставляю.

— Моим самым большим сожалением до этого момента было то, что я не успел подойти к тебе. Не успел попрощаться перед тем, как ты умерла. Обстоятельства не позволили — мне пришлось сражаться и спасать тех, кто остался.

Я улыбнулась, пытаясь его утешить.

— Не переживай, я бы никогда не стала за это злиться.

— Но я злился. На самого себя. До сегодняшнего дня.

— Мне жаль, что меня не было рядом, когда я была тебе нужна.

— А мне жаль, что меня не было, когда я был нужен тебе.

Снова тишина. Затем он продолжил:

— Так значит, ты… умерла и воскресла? Вот так просто, как Иисус?

Я едва подавила смешок.

— Нет, Эразм. Всё было не совсем так. Я очнулась в тёмном месте, лежала на асфальте. Была ночь — абсолютно беззвёздная. Я думала, что всё ещё на Земле. Но когда огляделась, поняла: это не ночь, это стены другого измерения. Словно заброшенный город, в котором я оказалась, плыл внутри чёрной дыры. А потом я увидела его.

— Кого?

Я почувствовала, как голос сорвался.

— Данталиана.

— Данталиана? Да о чём ты? После твоей смерти он перенёс твоё тело в безопасное место и ушёл сражаться. Он использовал твои силы и спас нас.

— Я знаю. Но в тот момент я верила, что это он. Только когда он подошёл достаточно близко, чтобы я разглядела его глаза, я поняла. В них не было того золотого блеска, в котором я оставила всё своё сердце.

— Я не понимаю.

Я отвела взгляд, скрывая влажный блеск в глазах.

— Это был Алу. Он принял его облик, чтобы не пугать меня. Но в ту секунду я бы предпочла, чтобы моё сердце остановилось от ужаса, чем чувствовать, как оно разлетается на куски от осознания: я никогда его больше не увижу. Что всё это фарс, и Дана нет рядом.

— Я понимаю тебя. Сильнее, чем хотелось бы.

— О, я знаю, — прошептала я дрожащим голосом. — В тот день каждый из нас что-то потерял. И каждый немного потерял самого себя.

Он откашлялся.

— Что было дальше?

— Прежде чем Алу успел закончить свои церемонии, я услышала голос Зевса. Он звал меня. А потом невыносимо яркий свет заполнил всю эту тьму. Когда я снова открыла глаза, я была у врат Олимпа, перед двенадцатью богами.

Он потрясённо приоткрыл рот.

— Как это возможно? Ты наполовину демон, ты недостаточно чиста, чтобы… чтобы войти туда.

— Я тоже так думала. Но быстро поняла: моё появление там означало, что я подсознательно сказала «прощай» прежней Арье.

— Что ты отдала взамен? — встревоженно пробормотал он. — Арья, что они потребовали? Боги ничего не дарят просто так. Никогда.

Мой шёпот был тихим и полным муки:

— Мою демоническую сущность.

— Что?!

— Они вернули мне жизнь и дали место среди них. А я должна была позволить им выкорчевать мою демоническую часть, чтобы остаться на Олимпе одной из них.

— Ублюдки! Но зачем всё это? Что Зевсу от тебя было нужно? — он вскочил и пнул кофейный столик — тот с грохотом повалился на паркет.

— Успокойся. Оно того не стоит, всё уже случилось.

Я продолжала сидеть с невозмутимым видом, что, кажется, его поразило.

— Ты изменилась.

— Я теперь богиня. Боги не закатывают истерик.

Он скептически выгнул бровь.

— Ладно… не всегда.

— И что ты за богиня?

На этот раз настала моя очередь посмотреть на него с вызовом.

— В смысле, чем ты занимаешься? Ну, что ты делаешь? Какова твоя роль в мире, что ты контролируешь?

Слегка горькая улыбка тронула мои губы.

— О, это забавная история. Ну, может, не слишком. Немного чёрного юмора. Ты готов слушать?

Он снова сел напротив меня на пол, скрестив ноги. Его голубые глаза впервые заблестели.

— Когда дело касается тебя — я всегда готов.

За разговорами и едой пролетело несколько часов. Меня поразило, насколько легко нам было общаться, учитывая, что для меня время словно застыло в том дне два — то есть четыре — года назад.

Позже я взяла две чашки горячего чая и направилась в гостиную, но мой взгляд зацепился за дорожные сумки, стоявшие у двери. Когда входила, я их не заметила. Одна была набита оружием, другая — одеждой.

— Ты уезжаешь?

Он проследил за моим взглядом и помрачнел.

— Да.

Я снова села на диван и протянула ему чашку.

— Ты не выглядишь в восторге. Смею предположить, это не увеселительная поездка?

— Одно я усвоил твёрдо: поездок ради удовольствия не бывает, если замешана Химена.

— Химена? — я напряглась.

О нет. Только не снова.

— Она узнала, что у неё есть сводная сестра.

— Ты хоть представляешь, сколько у нас по всему миру братьев и сестёр? Я не понимаю, в чём проб…

— Её сестра — настоящий человек.

— Что?!

— Дочь Азазеля и монахини. Судя по всему, её демоническая часть ещё не развилась. Или, по крайней мере, не полностью. Трудно понять в тех условиях, в которых она живёт.

Я мгновенно замолчала, несколько секунд не сводя с него глаз, пока стук собственного сердца отдавался в ушах. Я сжала чашку так сильно, что та едва не треснула.

— Никаких истерик, — усмехнулся Эразм. — Ты же богиня.

Я выдохнула воздух, который, сама того не замечая, удерживала в груди. — Объясни мне всё.

— Азазель — соблазнитель, это мы и так поняли. Ему нравится играть грязно. А что может быть грязнее, чем ввести во искушение монахиню? От его зловещей усмешки меня почти бросило в дрожь. Он был так похож на прежнего себя — и в то же время стал совсем другим.

— Жила-была монахиня в одном францисканском монастыре. Однажды демон принял облик молодого приходского священника, только что приехавшего в город, и окружил её вниманием. После долгих лет одиночества это пришлось ей по душе. Вскоре они поддались страсти, и грех свершился: в чреве монахини рос ребёнок, дитя порока. Когда она призналась во всём юноше, он показал своё истинное лицо. Он представился Азазелем. Её охватило такое омерзение, что она принялась искать способ избавиться от нежелательной беременности. Но аборт был для неё ещё более тяжким грехом, поэтому она нашла другое решение.

— Она её бросила, само собой. Надеюсь, хоть не в мусорный бак, — отрезала я. От людей, близких к церкви, можно было ожидать чего угодно.

— Она оставила её в приюте в Небраске. Девочка до сих пор там и пробудет до совершеннолетия.

— И сколько этой малышке лет?

— Восемнадцать.

Я недоуменно посмотрела на него, а он взглянул на меня так, будто я круглая дура.

— В Небраске совершеннолетие наступает в девятнадцать.

— Но как Химена узнала о ней?

— Химена уже не та, какой ты её помнишь. Она выросла, у неё теперь стальной характер. Ей проще голову снести, чем выбить из неё какую-то идею. Она начала копать и сумела раздобыть всю эту информацию, но узнала она об этом только благодаря Рутенису.

— А Рут тут при чём? Боже, у меня сейчас голова лопнет.

— Когда он вернулся к Никетасу и тот запер его в Преисподней, Рута приставили обучать низших демонов, которые только недавно туда попали. Это позволило ему навострить уши: он услышал, как те обсуждают девчонку, за которой их закрепили. Они должны были найти её и преуспеть там, где другие до них провалились. Ситуация показалась ему слишком знакомой, и он начал собственное расследование.

— И что он выяснил?

— Ему удалось пробраться в кабинет Азазеля. Там он нашёл неофициальный документ на кучу страниц: Азазель отслеживал всех своих детей и места, где видел их в последний раз. Единственная, о ком не было точных данных, кроме упоминания Небраски, — некая Нежа Форсейкен.

Форсейкен. Брошенная. Ну и сукины же дети… Боги не закатывают истерик. Я тряхнула головой, приходя в себя.

— То есть даже Азазель точно не знает, где эта Нежа?

— Нет.

— А мы знаем?

— Нет.

— И как вы, чёрт возьми, собираетесь её спасать?!

— Не знаю, но у нас всегда получается.

Я потёрла виски. — Всё это абсурдно и нелогично. И вообще, если у вас нет даже базовой информации, куда ты собрался с этими баулами?

— Данталиан помог Химене выйти на новые сведения, которые помогут нам…

— Помогут в чём, Эразм? — прорычала я. — Вытащить её? Мы не можем идти против закона или раскрывать наше существование. Это правила. В приюте полно людей!

— Да не знаю я, Арья! Но что-нибудь придумаем. Данталиан сказал, что нашёл способ.

— Ах, ну конечно, если это сказал Данталиан, успех гарантирован. Прямо как в прошлый раз, да? — я метнула в него яростный взгляд.

Он посмотрел в сторону, встал и направился к кухне. Я молча последовала за ним и прислонилась бедром к дверному косяку.

— Поехали со мной.

Я вскинула на него глаза. — Что?

— Уезжай со мной. Пройдём через это вместе.

— Ты ведь не только о поездке сейчас, Эразм, верно?

Он упёрся руками в кухонную столешницу. — Нет. Я о том, чтобы сделать это снова. Я, ты, они. Мы. Снова собрать команду и делать то, что у нас получается лучше всего.

— Разрушать всё к чертям? Потому что именно это мы и сделали. Всхлип сорвался с моих губ, смешавшись с горьким, совсем не весёлым смехом.

Его голубые глаза потеплели. — Прошу тебя, amor meus… Дай нам ещё один шанс.

Несколько минут я сверлила его взглядом, кусая губы и взвешивая решение. Он медленно подошёл и обхватил мои щёки ладонями.

— Знаю, ты этого не заслужила. Знаю, это трудно. Но, пожалуйста, поверь мне. Я сделаю так, что это будет того стоить.

Я сделаю так, что это будет того стоить.

— Ладно. Но только если будем я и ты. Никакого Данталиана, — прошептала я, дрожа.

Он закрыл глаза и поцеловал меня в лоб. — Per aspera ad astra, tecum semper.

Одинокая слеза скатилась по моей щеке. Через тернии к звёздам, всегда с тобой.



ГЛАВА 2



Арья



Утренний кофе — это, пожалуй, то, по чему я скучала сильнее всего.

Пока я его варила, меня невольно захлестнули воспоминания, и я позволила боли снова осесть в желудке, как в прежние времена.

Я пила его стоя, прислонившись бедром к столешнице, и смотрела в окно на снег, который падал куда медленнее, чем вчера.

Погружённая в свои мысли, я вздрогнула от стука в дверь.

Это не мог быть Эразм — он всё ещё спал у себя.

Я осторожно поставила чашку и подошла к двери, заглянув в глазок.

Тёплая улыбка скользнула по моим губам, когда я распахнула замок.

Он вытаращил глаза, и дорожная сумка выскользнула из его пальцев.

— Арья?

— Мед?

Мы оба застыли на пороге, словно увидели привидение, не в силах вымолвить ничего, кроме бессвязного бормотания. Наконец я пришла в себя и жестом пригласила его войти. Он прошёл мимо, продолжая пялиться на меня с тем же выражением лица, пока я закрывала дверь и предлагала ему сесть на диван.

— Ты… ты здесь? — наконец выдавил он.

— Ну, кто не помер, тот увидится. У людей есть такая поговорка.

Я села на диван рядом с ним под его испытующим взглядом, который скользил по моему телу. Я уже поняла, что к этому придётся привыкнуть.

— Я знал, что ты жива — ну, по крайней мере, что ты на Олимпе. Не знаю, сколько раз я изводил Аида, прежде чем он признался. Но я не думал… не думал, что снова увижу тебя на Земле.

— Мне позволили вернуться.

Его зелёные глаза потемнели.

— Боги всегда хотят что-то взамен. Что они потребовали?

— Это долгая история, может, когда-нибудь расскажу. Скажем так: теперь я просто богиня.

— Богиня, и всё? Никакой демонической половины, ничего?

Я покачала головой и поджала губы. Его взгляд задержался на моих волосах. Теперь они были просто чёрными. Совсем.

— Твои волосы, — пробормотал он, и в его голосе удивление смешалось с жалостью.

Эразм предпочёл промолчать об этом, возможно, чтобы не напоминать мне о потере — о той части меня, которая ушла и никогда не вернётся.

Демона, которым я была, больше не существовало. Та Арья — с чёрно-фиолетовыми волосами, со стальным, несокрушимым характером, та, кто наводил ужас своей силой, — стала далёким воспоминанием.

И мне придётся с этим примириться. Рано или поздно.

— Прости, что мы не смогли защитить тебя так, как должны были. Так, как ты защитила всех нас.

На последнем слове его голос надломился.

Я часто замигала, прогоняя слёзы — плакать больше не хотелось. Несмотря на боль, я чувствовала, что внутри меня просто ничего не осталось.

Поэтому я улыбнулась.

— Всё вышло так, как должно было выйти.

Он слегка наклонился и поцеловал мои тёмные волосы.

— Я скучал по твоему запредельному альтруизму. Никто из нас не способен на такое, как ты.

— А я скучала по твоим комплиментам, Диомед, — пропела я.

Звук тихих шагов заставил нас обернуться к лестнице справа. Там стоял Эразм. Заспанные глаза, белые волосы торчат в разные стороны, но взгляд… взгляд человека, который только что увидел то, что ему совсем не по душе.

Я не ожидала от него такой реакции.

— Привет, Эразм, — прошептал Мед.

Губы Эразма дрогнули в подобии улыбки, но та погасла, так и не встретив ответа. Мед попытался сделать шаг вперёд, но ледяной приём Эразма заставил его отступить. Руки Меда бессильно опали вдоль туловища, а в зелёных глазах поселилась печаль.

Я вдруг почувствовала себя лишней в этой сцене, пропитанной горечью и разочарованием.

— Оставлю вас одних, — объявила я, поднимаясь.

Я прошла мимо Эразма, заглянув ему в глаза в надежде воззвать к разуму, но он даже не удостоил меня взглядом. Я опустила голову и ушла наверх, к комнатам, не проронив больше ни слова.

Потому что нельзя помочь тому, кто не хочет, чтобы ему помогали.

Эразм

— Ты зачем припёрся?

После бесконечного молчания это было первое, что я смог ему сказать.

— Зачем припёрся? — повторил он, задетый за живое. — Я вернулся к тебе. Как только смог, как только получил свободу.

Я отвёл взгляд. Видеть страдание на его лице было невыносимо — это бесило меня сильнее, чем я готов был признать.

— Не было никакой нужды возвращаться ко мне. Я не хочу тебя видеть.

— Да что с тобой случилось, Эразм?

— Что со мной случилось?! — взорвался я. — Случилось то, что меньше чем за сутки я потерял всё! Я потерял сестру и любовь всей своей жизни. Мне лгали, меня оттолкнули, а потом оставили одного разгребать боль, которую я даже описать не смогу!

— И я это понимаю! Я всё это время изнывал от чувства вины, зная: поступи я иначе, ничего бы не случилось. Но это случилось. И я не могу изменить прошлое! — его голос стал тише, в нём задрожали эмоции.

— А я не могу изменить то, что я чувствую. Я не могу изменить тот факт, что в день смерти моей сестры рядом со мной должны были быть друзья, на чьём плече я мог бы выплакаться, а не ты.

Он посмотрел на меня влажными глазами.

— Прости меня, любимый.

— Да, — пробормотал я надломленным голосом. — Мне тоже жаль.

Прошла долгая минута тишины, прежде чем я решил отодвинуть ярость и начать рассуждать здраво.

— Как давно ты… свободен? — вздохнул я.

— Со вчерашнего дня.

— И после стольких лет заточения в Подземном мире, под боком у Аида, первое, что ты сделал, получив свободу, — это примчался ко мне?

— Ну да, — он нахмурился. — Для меня нет ничего важнее.

Несмотря ни на что, я почувствовал в животе тех самых бабочек. Но постарался этого не показывать.

— Ты связывался с Данталианом и Хименой?

— Да, я отправил обоим сообщения, чтобы знали, что я снова в деле и хочу встретиться. Я сам удивился, когда имя Данталиана высветилось на экране через две минуты после отправки.

— О чём вы говорили? — спросил я с подозрением.

— О том, о сём. А потом он рассказал мне про сестру Химены.

— Ясно. Рад, что он проболтался, теперь мне не придётся. Я как раз собирался вызвать их обоих сюда в ближайшие дни…

— На самом деле Данталиан пригласил меня к себе домой, чтобы всё обсудить. В Сан-Диего, — перебил он меня. — Тебя он тоже наверняка позвал.

— Что-то не припомню.

Я достал телефон из кармана пижамы и разблокировал его лицом. Уведомление от Данталиана тут же бросилось в глаза.

— О, ну надо же. Позвал.

— И что теперь будем делать? — Мед кивнул в сторону верхнего этажа.

— В смысле?

— Очевидно же, что она не захочет ехать к Данталиану! Она его ненавидит.

Нагловатая усмешка искривила мои губы.

— Поедет. Мы просто не скажем ей, к кому именно едем.



ГЛАВА 3



Арья



Полёты были одним из немногих занятий, которые всё ещё могли меня успокоить.

Я разглядывала белизну облаков, контрастировавшую с лазурью неба за иллюминатором, и этого было достаточно, чтобы напомнить себе: наше существование — абсолютное ничто для остальной Вселенной. Песчинка на пляже, которая значит всё и ничего одновременно.

Напротив, когда мы приземлились и сели в джип, который Мед взял напрокат, меня накрыло внезапной тревогой. Она ударила под дых, как кулак. Я заставила себя смотреть на мелькающие за окном здания, пока Мед вёл машину, лишь бы отвлечься и не думать о том, как сильно это напоминает наши лучшие времена.

Когда мы были молодыми и беспечными. Когда Рут вёл машину с притворно-раздражённой миной, а мы часами болтали и шутили. Когда музыка была весёлой, все места в салоне — заняты, и казалось, что это начало одного из самых прекрасных приключений в нашей жизни.

Потому что мы были вместе.

— Приехали, — объявил Мед голосом, в котором сквозило напряжение.

Я открыла дверцу джипа, и мои сандалии (которые со временем заменили любимые каблуки) коснулись раскалённого асфальта Сан-Диего. Был сентябрь, но здесь всё ещё стояла летняя жара.

После того как Эразм убедил меня поехать с ним, я так и не получила никаких подробностей о миссии. Знала только, что мы должны добраться до Сан-Диего для организационной встречи, настолько секретной, что я даже не представляла, кому принадлежит дом, перед которым мы стояли.

Мед припарковал машину и подошёл к нам.

Я окинула взглядом виллу: красивая, но безликая. Тёмные цвета, оттенки чёрного и серого, современный стиль. Ничто не выдавало личности владельца — ни почтового ящика, ни имени на домофоне.

Кто бы здесь ни жил, он явно хотел изолироваться от внешнего мира.

— Я пойду первым, — сказал Эразм, обходя меня.

Он направился к двери и с уверенностью, которой я не ожидала, прижал палец к цифровому звонку. И не убирал его, продолжая давить и заставляя устройство трезвонить без умолку.

— Не зли его понапрасну, — пробормотал Мед у меня за спиной.

— Я злю его годами. Это моя личная вендетта — подкалывать его при каждом удобном случае, — бросил Эразм.

Я наклонила голову набок. Значит, он давно знаком с нашим хозяином, кем бы тот ни был. У меня начали зарождаться подозрения.

Дверь распахнулась через несколько секунд. В проёме показалась копна иссиня-чёрных волос, но лицо скрывала голова Эразма, стоявшего прямо передо мной.

Эразм убрал палец от звонка и заговорил ядовито, но с ноткой юмора. Это было больше похоже на прежнюю меня, чем на него.

— Что-то ты долго открывал.

Всё произошло в одно мгновение: Эразм прошёл мимо хозяина дома, не добавив больше ни слова, а Мед, в свою очередь, обошёл меня, снова перекрывая обзор.

— Привет, — сказал Мед, останавливаясь перед этой незнакомой фигурой. Ответа не последовало.

Поскольку я ничего не видела, мой взгляд инстинктивно опустился на руку незнакомца. Он сжимал дверную ручку с такой силой, что костяшки побелели. На коже было что-то чёрное — похоже, татуировка.

Я прищурилась, чтобы рассмотреть получше. Молнии.

На его руке были вытатуированы молнии: они расходились от большого и указательного пальцев к запястью, а затем исчезали под рукавом.

Странное чувство, похожее на испуг, комом осело в желудке.

Затем Мед сделал шаг вперёд, чтобы войти в дом, наконец-то освободив мне обзор. И стена, которую я так бережно строила вокруг себя все эти годы, кирпичик за кирпичиком, рухнула, словно была из песка.

Мои глаза встретились с его глазами редкого цвета — золотистыми, как янтарь. Он смотрел на меня ещё до того, как я подняла взгляд.

Эти глаза были центром моих кошмаров на протяжении многих лет. Но именно их я выуживала из памяти, чтобы держаться, пока меня пытали.

Их я видела последними перед тем, как закрыть глаза каждую ночь. И их я хотела увидеть первыми сразу после пробуждения, несмотря ни на что.

Глаза, которых, как бы я ни старалась, никогда не было рядом по-настоящему.

Его тело, ставшее мускулистее, чем я помнила, резко качнулось вперёд, будто он хотел меня коснуться. И всё же его рука замерла в воздухе, так и не дотронувшись до моей кожи.

— Арья? — прошептал он, потрясённый.

Я дышала с трудом.

— Данталиан.

Его взгляд скользнул по моему телу, словно он не мог в это поверить. И он был прав: для него я умерла четыре года назад.

— Как это возможно?

Тихий цокот лап по полу заставил меня отвести взгляд от него и посмотреть себе под ноги. Там обо меня терлась собака с мягкой белой шерстью и коричневыми пятнами.

Она была куда крупнее, чем я помнила, и это осознание пронзило мне сердце.

— Найк, — пробормотала я срывающимся от эмоций голосом.

Я опустилась на колени, чтобы погладить её. Она завиляла хвостом со своим особенным восторгом, глядя на меня теми же большими и добрыми глазами, что запечатлелись в моей памяти.

Меня поразило то, что она тоже меня помнила. Она ждала меня всё это время. Найк начала лаять и кружиться волчком, бурно выражая свою радость.

Я взяла её на руки, удивляясь тому, как она выросла и какой при этом осталась лёгкой. Я погладила её по голове, прижала к груди, а она принялась преданно вылизывать меня везде, куда могла дотянуться.

Я подняла взгляд на Данталиана как раз вовремя, чтобы увидеть, как он посмотрел мне за спину, и его лицо помрачнело. Спина его напряглась. Жестом головы он указал вглубь дома, обхватив пальцами мою руку, чтобы мягко подтолкнуть внутрь.

— Заходи. Не хочу, чтобы кто-то пожирал тебя глазами, когда я только что тебя вернул.

Там, где его пальцы касались моей кожи, я ощущала странное тепло. Оно разливалось по всей руке и заканчивалось раздражающим покалыванием в ладони. Казалось, моё тело само жаждет прикосновения к нему.

Я высвободилась из его хватки и зло посмотрела на Эразма, который тем временем вернулся к двери и прислонился спиной к косяку.

— Почему ты не сказал мне, что это его дом?!

— Потому что иначе ты бы не поехала.

— И я ухожу отсюда немедленно…

— Арья, пожалуйста, подумай о нашей миссии, — попытался перебить меня Эразм. — Ты только что вернулась с Олимпа. Неужели ты хочешь сказать, что не скучала по всему этому?

Я заметила, как Данталиан округлил глаза, но не стал комментировать шокирующую новость, которую Эразм только что сболтнул. К несчастью, я бы сказала.

Я бы предпочла, чтобы он узнал об этом иначе, но теперь уже всё равно.

Я покачала головой, поражённая словами брата.

— «Нашей»? Нет никакого «нас». Вы меня обманули. Под предлогом секретности вы скрыли от меня единственную информацию, которая была необходима для принятия решения.

Меня несло: я только что к ним вернулась, а уже чувствовала себя преданной.

Мед попытался разрядить обстановку и сделал шаг вперёд.

— Думаю, лучше оставить вас на пару минут. После стольких лет… вам нужно поговорить. А мы пойдём приготовим аперитив на кухне. Как будете готовы — присоединяйтесь.

— Нам совершенно не о чем говорить, — отрезала я.

— А я вот думаю иначе, — возразил Данталиан.

В его взгляде было что-то такое, что одновременно заставляло мою ярость расти и мгновенно её усмиряло.

Эразм посмотрел на Данталиана так, будто хотел вцепиться ему в глотку. Затем повернулся ко мне:

— Если понадобится помощь — кричи. Я приду и оторву ему башку.

Данталиан напрягся.

— Думаешь, я могу причинить ей вред?

— Ну, это было бы не в первый раз, — саркастично заметил Эразм.

— Я никогда не причинял ей вреда. И никогда бы не причинил.

Эразм приоткрыл рот, собираясь возразить, но Дан его остановил:

— Не физически. И не намеренно.

Мед зацепил Эразма за локоть и уволок в конец коридора. Данталиан жестом пригласил меня войти. Я переступила порог, дверь за моей спиной тут же закрылась. Я последовала за ним в гостиную и опустилась на диван — я не была уверена, что ноги меня ещё держат. Эмоции зашкаливали.

Данталиан опустил взгляд, и в его глазах отразилось столько эмоций, что я едва успевала их расшифровывать. Но больше всего меня поразило облегчение.

Затем его голос, охрипший и дрожащий, нарушил тишину: — Так в стиле Арьи: умереть у меня на руках и выплыть на пороге моего дома четыре года спустя, как ни в чём не бывало.

Я наклонилась, чтобы опустить Найк на пол, и та тут же умчалась на кухню. Снова посмотрела на него — на этот раз с холодным безразличием. — Это самое умное, что ты смог выдать?

Лишённый всякого веселья смешок сорвался с его губ. — Поверь, самое умное из того, что мне хочется сказать прямо сейчас, тебе бы не понравилось.

Он долго сверлил меня взглядом, а я — его. Но если он боролся с недоверием и болью, то я из последних сил сдерживала ярость. Потому что каждый раз, глядя на него, я вспоминала всё то, чему мне пришлось сказать «прощай» только из-за того, что я позволила себе его любить. Только потому, что позволила ему предать нас.

Спустя мгновение я отвела глаза и заговорила: — Вообще, мне очень жаль тебе это напоминать, но ничего бы этого не случилось, не следуй ты безумным идеям своего отца.

— Я не следовал ничьим идеям, кроме собственных.

— То есть ты с самого начала знал, что хочешь предать меня? — взорвалась я, но тут же заставила себя замолчать, позволяя боли самой выбирать ядовитые слова, срывающиеся с моих губ. — Или ты оказался куда хитрее: решил жениться на мне, зная, что твой отец меня убьёт? Чтобы поскорее вернуться «на рынок» и охмурить, а потом предать следующую жену?

— Заткнись, — прорычал он, испепеляя меня взглядом. — Ты рассуждаешь о том, чего даже не знаешь. Судишь меня, будто понимаешь, через что я прошёл. Но ты не знаешь ни черта.

— Я не знаю ни черта?! — я вскочила, упёрлась ладонями в его грудь, обтянутую серой футболкой, и с силой толкнула. — Это ты ничего не знаешь! У тебя нет ни малейшего представления о том, что мне пришлось пережить за эти годы!

Он шагнул ко мне, его лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего. — Что пережить тебе? Пока я здесь тонул в депрессии, уничтожая себя кусок за куском из-за потери любви всей своей жизни, считая тебя мёртвой, ты преспокойно нежилась на Олимпе! Я умирал внутри, а ты была там, в покое и мире!

Это было как пощёчина. Услышать, что я жила «в мире», когда реальность была бесконечно далека от этой картинки, оказалось невыносимо больно. Мои глаза, должно быть, заблестели от влаги, потому что его взгляд тут же потемнел от чего-то, похожего на чувство вины.

— Ты думаешь, я не вернулась раньше, потому что не хотела?

Он не сводил с меня глаз, его грудь часто вздымалась от неровного дыхания. — Я думаю, что ни черта не понимаю, Арья. Думаю, что я устал. И что это больно. Всё это чертовски больно. Он потёр лицо рукой, затем запустил пальцы в волосы, взъерошивая их. Он низко склонил голову, отказываясь смотреть на меня. — Я знаю только одно: иногда недостаточно просто оказаться в одном месте, чтобы снова найти друг друга.

Я закрыла глаза, борясь со слезами. Закусила нижнюю губу и кивнула. Я решила, что должна ему объяснение: пусть не всю правду, но хотя бы половину. Вторая половина подождёт, пока он не расскажет свою.

— Когда я умерла, боги решили наградить меня за жертву и вернули мне жизнь. Они даровали мне бессмертие, позволив жить там, вместе с ними.

К моему несчастью, Данталиан не был глупцом. — И как же ты там осталась, если в твоих жилах текла демоническая кровь? Демоны не могут войти на Олимп, они бы мгновенно сгорели.

Я отвела взгляд, надеясь, что он поймёт сам. — Во мне больше нет демонической части, Данталиан. Боги порождают жизнь других божеств, так же как дети Сатаны порождают жизнь других демонов.

Я не стала упоминать о том, как именно из меня выкорчевали демона.

Его губы приоткрылись в изумлении. — Вот почему твои волосы лишились своего прежнего цвета. Потому что ты богиня. И скажи-ка мне, как тебе жилось среди них? — добавил он ледяным тоном.

— Каждый божий день я хотела только одного: вернуться домой.

Впервые его взгляд изменился: в золотых глазах застыла мука. — Тогда почему ты не вернулась раньше, flechazo?

Я зажмурилась, услышав это прозвище спустя столько лет. — Потому что не могла.

Он раздражённо тряхнул годовой. Сделал шаг ближе и обхватил моё запястье длинными пальцами, притягивая к своей груди. — Почему? Что ты от меня скрываешь?

— А ты готов рассказать мне о своём прошлом и о том, почему ты поступил именно так? — спросила я.

Желваки на его челюсти заходили ходуном. — Нет.

Я выскользнула из его хватки. — Тогда мне больше нечего сказать. Когда ты расскажешь мне свою правду, я расскажу свою. Но до того момента… тебе больше ничего знать не нужно.

Я направилась к двери, за которой скрылись Эразм и Мед. Они сидели на чёрных барных стульях у кухонного острова. Если подумать, дом Данталиана напоминал современную версию виллы, в которой мы жили на Сицилии. Я гадала: случайность это или его способ отчаянно цепляться за прошлое.

— Всё в порядке? — обеспокоенно спросил Мед.

— Могло быть и лучше.

Данталиан вошёл в кухню, подошёл к холодильнику и достал бутылку пива. Затем повернулся к Эразму, выхватил у него из рук виски и поставил бутылку на место. — Никакого алкоголя для тебя в этом доме.

— Почему? — подозрительно спросила я, пока Эразм упорно избегал моего взгляда.

— Потому что за последние четыре года я таскал твоего брата в пятнадцать разных групп анонимных алкоголиков, и ни одна не помогла. Так что теперь я решаю проблему сам.

Я замолчала на мгновение. А потом моя просьба застала его врасплох: — Можно мне воды?

— Можешь брать всё, что хочешь.

Проходя мимо него к холодильнику, я прошептала так, чтобы слышал только он: — Спасибо, что присматривал за ним.

Данталиан заметно смутился. — Не за что.

— Итак, — начал Эразм, переводя взгляд с одного на другого. — Насколько я понял, ситуация со «сводной сестрой в беде» не будет такой же простой, как было с Хименой.

— А ты сомневался? — буркнул Данталиан, делая внушительный глоток пива. — Когда мы в деле, просто не бывает.

Его глаза впились в меня. Я сидела напротив, и нас разделял только кухонный остров. Он медленно скользнул взглядом от моей шеи вниз, погружённый в свои тёмные мысли, и я почувствовала, как пульс учащается, хотя каждой клеткой тела пыталась выказать полное безразличие к его присутствию.

Но стало ещё хуже, когда его взгляд проделал тот же путь обратно, возвращаясь к моему лицу, чтобы сцепиться с моим взором. Всё, чего хотело моё сердце — перемахнуть через этот остров и поцеловать его. Но всё, чего хотел мой разум — заставить его заплатить за ту боль, которую он мне причинил. За всё, что он натворил.

Я отвела взгляд первой и заставила сердце успокоиться. Потому что вещи, которых мы так сильно желали, а потом потеряли, можно касаться только глазами. Но никогда — руками.

Моё внимание привлёк Мед: он встал и потянулся, обнажив полоску кожи на животе, что не укрылось и от взгляда Эразма. — Думаю, пора заняться делом, пока не стало слишком поздно.

Я нахмурилась. — Каким делом?

Эразм тоже поднялся. — Мы устроим быструю вылазку в Ад.

— Зачем?

Данталиан открыл кухонный ящик и достал чёрный защитный пояс с ножами разной длины. Он закрепил его на талии, скрыв под футболкой. — Пора вернуть нашего старого друга.

— Рутенис, — прошептала я с волнением. — Идёмте.

Я инстинктивно двинулась к выходу, но когда попыталась пройти мимо Данталиана, его рука резко метнулась в сторону. Он перехватил моё предплечье, останавливая. — Ты никуда не пойдёшь, — отрезал он.

— Что?! — я испепелила его взглядом, вырываясь из железной хватки, и оглянулась, ища поддержки хотя бы у остальных.

— Ты не можешь войти в Ад, Арья. Богам вход туда закрыт. Мед посмотрел на меня с сочувствием.

Я почувствовала, как меня накрывает волна стыда. Я и забыла, что я больше не… как они.

— И даже если бы ты могла туда войти, это последнее место, куда я бы тебя отпустил. Я не спущу с тебя глаз ни на секунду, — прорычал Данталиан.

— И что я буду делать, пока вы в Аду? Я хочу быть полезной!

Данталиан взял меня за плечи и заставил отступить, пока я не опустилась на диван. — Будешь сидеть здесь и вести себя тихо. Можешь принять душ, приготовить что-нибудь или хоть в потолок плевать — мне всё равно. Но ты не выйдешь из этого дома. Сейчас это самое безопасное место для тебя.

— Сомневаюсь, что слова «безопасность» и «Данталиан» могут стоять в одном предложении, — я посмотрела на него с нескрываемой злостью. — По крайней мере, я помню иначе.

На мгновение на его лице отразилась боль, но он тут же нацепил маску холодности и безразличия. — Не обязательно напоминать мне об этом каждую секунду моей жизни, Арья. Я и сам справляюсь.

Он развернулся и пошёл к двери. Открыл её, пропуская вперёд Эразма и Меда, которые бросили на меня виноватые взгляды. Я смотрела ему в спину с чистой ненавистью, внезапно ощутив нехватку своих сил — той возможности ударить на расстоянии, которой я часто пользовалась раньше. И будто судьба решила поиздеваться, небо за открытой дверью внезапно осветила вспышка молнии.

Должно быть, Данталиан из-за эмоций потерял контроль над моими силами. Над силами, которые теперь на самом деле принадлежали ему.

Моя ненависть только вспыхнула ярче, когда он резко повернул голову в мою сторону, будто почуяв поток моих мыслей. — Karpazoeidís, — прошипела я.

— Наглая морда, — перевёл он.

Его взгляд снова скользнул по моему телу. — Что ж, к счастью, у меня наглая морда, а? Было бы куда хуже, будь у меня личико для поцелуев.

Он взял две связки ключей и замер на пороге. А затем одарил меня одной из своих улыбок — ироничной и задиристой. — Всегда приятно слышать от тебя оскорбления. Даже спустя четыре года.

Не добавив больше ни слова, он с грохотом закрыл дверь. Я надеялась не услышать скрежета замка, но когда он повернул ключ, мне не оставалось ничего другого, кроме как грязно выругаться на древнегреческом.

Прямо как в старые добрые времена. Только на другом языке.



ГЛАВА 4



Арья



— Арья.

Низкий, глубокий голос ворвался в мои сны, тревожа покой.

Я попыталась его игнорировать и повернулась на бок в тщетной надежде снова уснуть.

Стало только хуже: большая тёплая ладонь легла мне на спину и мягко встряхнула.

— Арья, ну же, просыпайся.

Теперь, когда я сосредоточилась, я узнала этот голос. Этот проклятый, неповторимый голос, который до сих пор преследовал меня в самых жутких кошмарах.

И эта манера — касаться моей кожи так бережно, будто он боялся её повредить, — была слишком знакомой. Глубокой ночью я иногда до сих пор чувствовала его мускулистые руки, обнимающие меня, и его тело, прижатое к моему.

Но когда я просыпалась, его никогда не было рядом.

С этой мыслью я резко выпрямилась и встретилась взглядом с парой янтарных глаз, сиявших в полумраке комнаты, залитой лишь лунным светом.

Данталиан стоял на коленях, опершись локтями о диван. Он был так близко, что от жара его тела у меня по рукам пошли мурашки.

— Что ты делаешь? — пробормотала я, не до конца проснувшись.

— Пытаюсь тебя разбудить, — его тон был тихим, с ноткой почти осязаемой усталости.

— Вы провозились дольше, чем планировали. Я заснула.

— Знаю. Всё пошло не совсем так, как мы рассчитывали.

Я села ровнее.

— Где Рутенис? С ним всё в порядке?

Дан жестом головы указал на кухню.

— Он ждёт тебя.

Он протянул мне руку, чтобы помочь встать, но я поднялась сама, проигнорировав его помощь. Возможно, это было по-детски или мелочно, но мне жизненно необходимо было держать дистанцию.

Между моим разбитым сердцем и тем, кто его сокрушил.

Зайдя в кухню, я первым же делом заметила на полке две кружки, которые знала до боли в глазах. Одна с Салли, другая с Джеком из «Кошмара перед Рождеством».

Данталиан их сохранил. Для себя.

Я приоткрыла рот, чтобы сказать что-то — что угодно, — но не смогла выдавить ни звука. Я не находила в себе сил на желчь, когда сердце болело так нестерпимо.

— По крайней мере, они всё ещё вместе.

Я оглянулась, мимолётно встретившись с ним взглядом. Мучительная улыбка кривила его губы. Я подумала о том, что об этом человеке я не знаю почти ничего — только тот искажённый образ, который он создал четыре года назад, чтобы облегчить себе работу.

Когда мы начинаем узнавать кого-то, нам кажется, что мы видим всё, но на деле мы знаем лишь то, что нам соизволили рассказать. А это иногда даже не правда. Это лишь способ «купить» нас, завлечь.

Потому что жизнь — это огромный рынок, где у кого-то есть всё, а у кого-то — ничего. И на самом деле неважно, что у тебя есть, важно то, как ты это продаёшь.

Я отвернулась, спасаясь от этого янтарного взора.

И тут же столкнулась с другим — кобальтово-синим взглядом, от которого у меня подкосились колени.

— Рут? — прошептала я дрожащим голосом.

Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые искры.

— Сказать «с возвращением домой» будет слишком бестактно?

— Я думала, что никогда больше тебя не увижу!

Я бросилась к нему и обняла со всей силы, на которую была способна. Он ответил мне таким же крепким объятием.

— Это взаимно, сокровище, — усмехнулся он.

Я почувствовала, как в глазах становится горячо, но закусила губу, чтобы не разреветься. Его ладонь ласково взъерошила мои тёмные волосы, будто время и не проходило вовсе. Будто всё было как в самый первый день.

— Можно я скажу кое-что бестактное, но искреннее? — спросил он.

Я подавила смешок и кивнула. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза с весёлой усмешкой.

— Я впервые в жизни рад видеть человека, с которым так много спорил.

Пожалуй, это было самое нежное, что мог сказать мне такой, как он.

Между нами не всегда всё было гладко, скорее наоборот. С самой первой встречи мы только и делали, что собачились из-за противоположных мнений, но в итоге обнаружили, что похожи как никто другой. Я с лёгкостью его осудила, а потом и приговорила, возможно, даже ненавидела в какие-то моменты. Но он был единственным, кто мог понять мою самую глубокую боль: ту пустоту, которую чувствуешь, когда у тебя остаётся только могильная плита, над которой можно поплакать, да цветы, которые можно принести.

И больше ничего. Навсегда.

— Я столько раз просил Никетаса дать мне хоть какую-то весточку о тебе. Последнее, что было известно, — твоё тело исчезло, и тишина. Я даже не знал, сколько времени прошло, потому что Никетас не позволял мне покидать Ад.

— Прошло четыре года, — ответил Эразм.

— Четыре… четыре года?! — потрясённо переспросил Рутенис.

Сердце сжалось в тисках от мысли о том, через что ему пришлось пройти.

— А чему мы, собственно, удивляемся? Не сказать, чтобы Никетас когда-то был образцом святости, — прорычал Данталиан.

Он стоял в дверном проёме, а затем подошёл к кухонному острову и опёрся на него локтями.

И именно тогда, под светом ламп, я заметила багровое пятно под его скулой. Свежее. Когда он уходил, его не было.

— Что это у тебя?! — спросила я, кивком указывая на синяк.

Он лишь пожал плечами, отказываясь отвечать.

Тогда я повернулась к Эразму: — Что он натворил?

Эразм закатил глаза. — Как ты знаешь, Рутенис принадлежал Никетасу из-за сделки с дьяволом. Тот буквально купил его душу. Но всё, что куплено, может быть продано и выкуплено обратно. В конце концов… в Аду у всего есть цена.

— Вы его выкупили?

Мед указал на Данталиана. — Он его выкупил.

— Что ты отдал взамен? — я снова обратилась к Дану.

Желвак на его челюсти дрогнул. — Вепо. Я отдал ему Вепо.

Я оцепенела от шока. Мне показалось, что я ослышалась, но это было невозможно: Данталиан выразился предельно ясно. Он отдал этому ублюдку Никетасу своё самое мощное оружие. Я сделала то же самое со своими силами, но я была на пороге смерти. Это было другое.

— И не нашлось иного способа? Чего-то равноценного? Ты отдал ему колоссальную силу, равную моей! — воскликнула я в изумлении.

— Нет, другого способа не было. Он хотел именно это, и точка.

— И ты просто отдал. Почему? Это так на тебя не похоже…

— Я был ему должен, Арья! — гаркнул Данталиан, заставляя меня замолчать. — Я был должен ему, как должен каждому из вас. Потому что всё, что случилось, произошло по моей вине! И каждый новый рассвет — это ещё один повод для того, чтобы чувство вины сжирало меня изнутри! Так что да, я сделал это и сделал бы снова, потому что я должен ему жизнь получше той, что он вёл последние четыре года из-за меня!

Я скрестила руки на груди. — Возможно, тебе стоило подумать об этом раньше.

— Я хотел всё изменить в тот же день, но кое-кто меня опередил и переломал мне все кости в теле, — он сделал шаг ко мне.

— Было уже слишком поздно! Чтобы действительно что-то изменить, тебе нужно было повернуть за угол в той грёбаной Тихуане, не заходить в тот бар, ослушаться отца и никогда не встречать меня! — заорала я в ярости.

— Я облажался, Арья! Я совершал ошибки в своей жизни! Это то, что ты хочешь услышать? Но я не могу вернуться назад, не могу просто перемотать плёнку и вернуться в тот момент! — выкрикнул он в ответ. Затем провёл рукой по лицу, и его голос снова упал. — Единственное, что я могу — это пытаться исправить свои ошибки. И я пытаюсь. Я пытаюсь изо всех сил.

Язвительные слова срывались с моих губ прежде, чем я успевала их остановить. — Изо всех сил пытаешься не быть похожим на отца? А по мне, так вы слеплены из одного теста.

Его лицо исказилось от боли, но вместо того, чтобы отступить, как я ожидала, он, наоборот, шагнул вперёд, окончательно стирая дистанцию между нами. Он склонился к самому моему лицу, так что только я могла слышать его шепот: — Девяносто девять процентов времени я себя ненавижу. Оставшийся один процент — это те редкие мгновения, когда я вспоминаю, что не являюсь и никогда не буду таким, как мой отец.

Он отстранился и выпрямился, снова пряча эмоции за маской холода и безразличия, которая была мне так знакома.

Кто-то за нашими спинами откашлялся. Я отошла в сторону, прислонившись к столешнице рядом с Данталианом, лишь бы больше не стоять к нему лицом к лицу. Скрестив руки на груди, я посмотрела на Рутениса — тот переводил взгляд с меня на Дана.

— Не испытываю к нему особой симпатии со дня битвы, но должен признать: он говорит правду. Он всерьёз пытается исправить свои косяки. И я благодарен ему за то, что он вытащил меня, вернув мне власть над моей собственной жизнью.

Заметив мой скепсис, Рутенис решил добавить веса своим словам, чтобы окончательно меня убедить: — Да ты глянь на него! Он подрался с Никетасом и не сломал ему руку, хотя мог. Я считаю, для такого, как Данталиан, это огромный шаг вперёд.

— Ты с ним подрался?! Это и есть твоё «стать лучше»?! — я повернула голову к Данталиану.

Он пронзил меня взглядом. — То, что я хочу стать лучше, не означает, что я позволю вытирать об себя ноги, — ответил он тихим, резким и одновременно чувственным тоном.

Должна признаться: мне не хватало этой его манеры отвечать.

— А что сделал Никетас? — спросила я из любопытства.

— Не хотел отпускать Рутениса, вот и всё. Считай, что он заслужил этот хук.

— Вообще-то… — Мед откашлялся, привлекая всеобщее внимание. — Если мне не изменяет память, перед тем как ударить, ты сказал что-то вроде: «Это за то, что спал с моей женой». Но, может, я просто не так понял.

В ответ Данталиан отвёл взгляд и желваки на его челюсти напряглись. Эразм подавил смешок. — О, я тоже это слышал.

— Подтверждаю, — поддакнул Рутенис. Данталиан испепелил их взглядом по очереди.

Я повернулась к нему, понизив голос так, чтобы слышал только он: — В какую игру ты играешь?

— В игру, где я мщу любому, кто касается того, что принадлежит мне. Он одарил меня улыбкой, в которой не было ни капли веселья.

— Я перестала тебе принадлежать очень давно.

— Это мы ещё посмотрим, — прошептал он мне на ухо, прежде чем намеренно задеть плечом, проходя мимо, и исчезнуть за дверью кухни.

Рутенис впечатлённо свистнул, прислонившись к столешнице рядом со мной. — Что сказать, вы двое всё так же огонь и бензин, а? Будь ты человеком, он бы тебе плечо вывихнул.

Когда я обернулась, чтобы осадить его взглядом — ведь он, как всегда, паясничал в самый неподходящий момент, — я заметила в его кобальтово-синих глазах тот самый блеск, который появлялся всегда перед очередной порцией чуши. Я вздохнула, ожидая, что он выдаст на этот раз.

— Так значит, ты теперь богиня, да? Богиня и ничего больше — никакой демонической части, совсем ничего? — спросил он с тенью забавной усмешки.

— Вроде того. Почему ты спрашиваешь?

— Ну, это значит, что ты только что установила новый мировой рекорд Гиннесса.

Я в замешательстве выгнула бровь, и его усмешка превратилась в наглую ухмылку.

— Ты — первое небесное создание, которому мне не хочется засунуть кол в задницу! И, вероятно, единственное. Гордись этим и считай, что тебе крупно повезло.

Я закрыла лицо руками и рассмеялась от всей души — впервые за целую вечность. — Какая честь!

Я вышла в коридор, оставляя эту троицу позади.

— Но это не значит, что я когда-нибудь перед тобой склонюсь! Никогда! — крикнул он из кухни полусерьезно-полуиронично. — Мне нужно беречь достоинство!

Я услышала, как Эразм фыркнул: — Ты уверен?

Я остановилась посреди коридора, раздумывая. Мне позарез нужен был душ, но в этом доме я пока знала только кухню и гостиную. Я понятия не имела, где здесь ванная, так что выбора было два: либо бродить, открывая все двери подряд, пока не найду, либо громко позвать хозяина дома, чтобы он меня проводил.

Разумеется, я выбрала первый вариант.

Я направилась к винтовой лестнице в конце коридора, в ту часть дома, где ещё не была. Поднималась бесшумно, не переставая прокручивать в голове слова Меда. Я сомневалась, что удар, нанесённый Никетасу, действительно был плодом ревности Данталиана — учитывая, что его «чувств» ко мне не хватило на то, чтобы во всём признаться, пока не стало слишком поздно. Если тут и была другая причина, я её не понимала.

Я чувствовала себя эмоционально выжатой: я пробыла здесь всего несколько часов, но его присутствие было таким интенсивным и удушающим, что даже одна короткая перепалка высасывала все силы. Наверное, потому что — как бы я ни отрицала — я больше не была прежней Арьей. Той, что обожала спорить по любому поводу, той, что предпочитала войну миру, находя покой слишком скучным.

Теперь же я хотела только покоя. И после бесконечного периода страданий я, возможно, получила бы его, если бы смогла держаться от него подальше.

Потерявшись в мыслях, я не заметила, как на верхней площадке открылась дверь справа. Она едва не ударила меня по лицу. Я бросилась вперёд, уворачиваясь, но зацепилась за ногу вышедшего из комнаты Данталиана и повалилась на четвереньки.

Он тут же склонился, проверяя, не ушиблась ли я, но я заметила, что на этот раз он даже не попытался подать мне руку. Просто скользнул взглядом по моему телу. — Арья, всё в порядке? Что ты делала?

— Просто проверяла, насколько мягкий у тебя паркет. Я не удержалась от едкой иронии, которая когда-то была моей визитной карточкой. — Я споткнулась о твою ногу, не видишь, что ли?!

— Ты ударилась? Прости, я не думал, что ты выскочишь из ниоткуда.

Я приподняла длинную юбку, осматривая колени. Свежие царапины от падения уже затягивались. Его взгляд прикипел к моим ногам, а особенно к бёдрам, ставшим куда более округлыми, чем четыре года назад.

Моё тело преобразилось, подстраиваясь под физическую форму богинь — оно стало более женственным и гармоничным. Кожа посветлела, создавая резкий контраст с чёрными волосами. Это было единственным, что отличало меня от других богинь: у них у всех были светлые волосы — от обычных до самых причудливых оттенков. И чем светлее были волосы, тем сильнее была богиня.

Мои же остались иссиня-чёрными. Эту загадку Зевс так и не смог разгадать.

Я помрачнела и поспешно опустила юбку. — Нет, я в порядке.

— Что ты здесь искала?

— Ванную. Можешь не переживать, твои секреты меня не интересуют.

Он закатил глаза. — Ты можешь хоть три секунды меня не подкалывать? Он покачал головой и — впервые с нашей встречи — негромко рассмеялся.

Я невольно залюбовалась его красотой. Багровый синяк на скуле уже начал исчезать благодаря его демонической натуре, но даже так он выглядел сногсшибательно. Напротив, эти тёмные отметины на лице ему чертовски шли, лишь подчёркивая ту резкую, почти мрачную красоту, которая выделяла его среди прочих и делала таким притягательным.

— Ванная — это та дверь, из которой я вышел, — он указал головой.

— Спасибо, — буркнула я.

Он отошёл в сторону, пропуская меня. Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь сделать глубокий вдох и хоть немного успокоиться. Я разделась, стараясь не смотреть на себя в зеркало, и зашла в душ. Не знаю, сколько времени я там провела, но вышла лишь тогда, когда в голове стало хотя бы относительно чисто и спокойно.

Я надела халат — он явно принадлежал Данталиану, но выбора не было: я забыла попросить чистую одежду перед тем, как идти мыться. Когда я открыла дверь, он всё ещё был там. Стоял, прислонившись спиной к стене напротив, опустив глаза и засунув руки в карманы.

Какое-то время я просто молча на него смотрела. Должно быть, он почувствовал мой взгляд, потому что, когда он поднял голову и наши глаза встретились, он необъяснимо улыбнулся.

— Я приготовлю тебе гостевую комнату. Единственную, которая у меня есть.

— А где будут спать остальные? — обеспокоенно спросила я.

— Плевать мне, где будет спать эта троица. У них богатый выбор: от неудобного дивана в гостиной до пола по всему дому. Пусть спят где хотят, — ответил он, скрестив руки. — Тебе нужно отдохнуть на нормальной кровати.

Я отвела взгляд, чувствуя в животе странное копошение, в котором мне совсем не хотелось разбираться. — Спасибо, — пробормотала я.

— И это моё, но можешь пользоваться сколько влезет. Он указал на халат, в который я инстинктивно поплотнее закуталась. — Можешь брать мои вещи, даже одежду, пока не выберешься на шопинг. Всё равно не знаю, сколько мы тут проторчим, прежде чем решим, что делать с «сестрой». Время поджимает.

Он проводил меня в гостевую спальню и дал чистую одежду, а также пару тапочек на несколько размеров больше моих.

Но, честно говоря, это было неважно. То, что он делал, уже было многим. Куда большим, чем я могла ожидать от того самого Данталиана, который предал меня и разбил мне сердце четыре года назад.



ГЛАВА 5



Арья



Когда Данталиан сказал, что не знает, сколько времени пройдёт, прежде чем мы начнём действовать ради сводной сестры Химены, я уж точно не думала, что на всё про всё уйдёт меньше недели.

По сути, времени мне хватило лишь на то, чтобы набить чемодан новыми шмотками и вещами, которые могли бы пригодиться в ближайшие месяцы и — главное — не выдавали бы мой истинный возраст. Потому что план Данталиана оказался хоть и закрученным, но гениальным, а главное — необходимым. И чертовски сложным даже для нас, сверхъестественных существ, ведь нам предстояло неопределённый срок притворяться совсем другими людьми.

Когда он предложил внедриться в приют, где жила сестра Химены, это показалось мне чистым безумием.

Он объяснил, что вытащить её оттуда официально невозможно: директор там — фигура специфическая, никаких объявлений об опекунстве нет, и связаться с ними просто так нельзя. Более того, судя по Google, этого места вообще не существовало. Никто о нём не знал, словно его никогда и не строили.

К тому же девчонка была несовершеннолетней и не могла уйти сама — ей оставался ещё год взаперти. Судя по тому, что Рутенис услышал в Аду от низших демонов, которых Азазель отправил на её поиски, условия в этом приюте были запредельно жёсткими. Если мы хотели, чтобы она выбралась оттуда живой, ждать целый год мы не могли.

Так что Данталиан придумал единственный выполнимый план: внедриться туда вшестером под чужими именами и защищать девчонку до её совершеннолетия. А когда она сможет выйти оттуда сама, мы просто исчезнем вместе со всеми следами нашего пребывания.

Как будто нас там никогда и не было.

Но возникла проблема, причём серьёзная: Данталиан слишком рано разболтал о плане Химене, и та, не дожидаясь команды, рванула туда в одиночку.

И когда Рутенис узнал об этом… у нас не осталось выбора. Пришлось догонять её немедленно.

— Поверить не могу, что эта идиотка уехала одна, — прорычал Рут с потемневшим лицом, с силой захлопывая багажник, забитый нашими чемоданами.

Эразм пожал плечами: — Друг, это её сестра. Естественно, она волнуется.

— Да она о её существовании ещё пару месяцев назад знать не знала! — взорвался Рутенис. — Просто она безбашенная дура, которая вечно пытается решить свои грёбаные проблемы в одиночку, а в итоге подставляет нас всех.

— Брось, Рут, увидишь — всё будет хорошо, — Мед ласково сжал его плечо.

Рутенис проигнорировал его и залез на заднее сиденье рядом с Эразмом. — Ага, я уже слышал это четыре года назад.

Мед сел следом, так что Рут оказался зажат между ним и Эразмом. В эти дни он вообще отказывался идти на контакт. Напряжение в группе зашкаливало по самым разным причинам, и это никому не шло на пользу.

Когда я заняла место на мягком сиденье автомобиля Данталиана, а он уселся за руль, сердце у меня ёкнуло. Воспоминания полоснули по нему, как маленькие лезвия. На мгновение я потеряла связь с реальностью, запутавшись в прошлом.

На один краткий миг я снова стала просто Арьей, а он — просто Данталианом.

Это всегда было моим самым большим недостатком: я намертво цеплялась за уходящее прошлое вместо того, чтобы попытаться идти вперёд.

— Можем ехать? — спросил Данталиан.

Я повернула голову и заметила, с какой силой он сжимает руль. Похоже, его мозг тоже штурмовали призраки того, кем мы были давным-давно.

— Да.

— Отлично, — буркнул он и завел мотор. Двигатель взревел, и машина сорвалась с места.

Я отвернулась, украдкой оглядывая салон. Его машина была такой же, как и дом: безликой и стерильной. Словно он сам теперь стал таким — прозрачным, ни к чему не принадлежащим существом.

Я глубоко вдохнула. В салоне было тесно, и я невольно вдохнула его запах. И тут же осознала нечто поразительное: запаха морской соли больше не было. Он исчез. Вероятно, потому что Вепо больше не жил внутри него. Теперь всё, что я чувствовала, — это едва уловимый аромат мёда. Приторно-сладкий и раздражающий даже сильнее прежнего.

Потому что он мне нравился. Слишком сильно нравился.

Я откинула солнцезащитный козырёк, чтобы отвлечься на своё отражение в зеркальце, но мне на колени что-то упало. Я взяла фотографию с истрёпанными краями — было видно, что её слишком часто трогали руками. Сердце пропустило удар, когда я её узнала. На снимке были мы с Данталианом на крыше дома в Сицилии. Тогда нас врасплох застала гроза, но он вместо того, чтобы бежать, решил достать телефон и запечатлеть момент.

Один из наших последних счастливых моментов.

— Что ты… — он мельком взглянул на меня и осекся.

— Ты её сохранил, — прошептала я так, чтобы слышал только он. — Ты хранил наше фото всё это время?

Он бросил на меня загадочный взгляд, вырвал снимок из моих рук и запихнул в карман чёрных джинсов. — Конечно, чёрт возьми, сохранил, — пробормотал он вполголоса.

Я нахмурилась. — Почему?

— Потому что это моё. Это единственное, что у меня осталось от тебя.

Оставшуюся часть пути он не проронил ни слова, сосредоточившись на дороге и своих мыслях. Когда мы почти добрались до цели, Данталиан припарковался на обочине грунтовой дороги и велел нам выходить.

— Переоденьтесь и наденьте вот это, — он бросил нам школьную форму тёмных цветов: брюки, пиджаки и рубашки. Я заметила, что для меня там была и юбка.

Когда подошла моя очередь, Эразм, Мед и Рутенис встали передо мной спиной, прикрывая меня, пока я максимально быстро переодевалась. Данталиан тем временем эмоционально говорил с кем-то по телефону.

Минут через десять к нам подкатило такси. Дан подошёл к машине, опершись локтями о раму окна. Его рубашка чуть задралась, обнажая V-образный контур его идеально сложенного тела. Я заставила себя отвернуться. В мои планы совсем не входило продолжать считать его привлекательным и чертовски сексуальным.

Они обменялись парой фраз, но таксист вёл себя странно — будто находился под сильным впечатлением от присутствия Данталиана. Я сразу поняла: Дан использует на нём коэрчизионе, манипулируя сознанием.

И действительно, водитель вышел из такси, сел за руль машины Данталиана и поехал обратно, откуда мы прибыли.

— Какого дьявола… — начал было Рутенис.

Данталиан снова подошёл к нам. — Он отгонит мою тачку в Сан-Диего, к моему дому, а потом освободится от моего влияния.

— И как он вернётся сюда за своим такси?

Дан пожал плечами: — Это уже его проблемы.

Я неодобрительно покачала головой, но он проигнорировал мой взгляд и прошёл мимо, направляясь к зданию, похожему на колледж, метрах в трёхстах от нас.

— Мы можем узнать, что ты задумал, или нам гадать на кофейной гуще, придурок?! — крикнул ему вслед Эразм, догоняя его.

Скрепя сердце, я, Мед и Рутенис последовали за ними, таща чемоданы.

Данталиан остановился чуть впереди. — Здание перед нами — это приют. Им руководит тот же человек, что возглавляет заведение, где заперта сестра Химены. Здесь живут дети, там — ребята постарше.

— И как, по-твоему, нас туда впустят? Мы не дети! — возразил Эразм.

— Мы залезем через окно с чёрного хода. Потом я использую силу коэрчизионе на секретарше и внушу ей, что нас прислали из другого приюта за плохое поведение, и что нам остался всего год до совершеннолетия.

Я сложила пазл в голове: — И тогда она позвонит директору, и он переведёт нас в то, другое здание.

— С чего бы ему нас там ждать? Для него мы будем просто очерёдными проблемными подростками. Он пошлёт нас в задницу, — вставил Рутенис, вскинув бровь.

Данталиан обернулся. В его глазах вспыхнул почти дьявольский блеск. — Напротив. Если то, что я о нём слышал, — правда, он очень нами заинтересуется. Он поймёт, что мы не люди, и мы подыграем.

Затем он в упор уставился на меня.

— Почему ты смотришь на меня? — спросила я.

— Потому что именно ты вызовешь у него самый большой интерес. Я хочу убедиться, что ты готова лучше всех.

— Что ты знаешь такого, чего не знаем мы, Данталиан? — я прищурилась.

— Если я вам скажу, план сорвётся.

— Кажется, я уже слышал эту фразу, — прорычал Рутенис.

Данталиан сократил расстояние между нами, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. Он наклонил голову и приник к моему уху: — Один раз, всего один-единственный раз, поверь мне. И не вздумай мешаться.

— С чего бы это?

Он обхватил мой подбородок двумя пальцами и повернул моё лицо к себе. — С того, что когда ты в прошлый раз попыталась помешать моему плану, мне пришлось смотреть, как ты умираешь. Хоть раз я хочу, чтобы всё прошло так, как я задумал.

— В этот раз я не умру. Я богиня.

— Да, верно, — прошептал он в ответ. — Но я всё ещё могу тебя потерять.

— Стоит ли мне сделать вывод, что ты этого не хочешь? Мой взгляд предательски скользнул по его губам, которые тут же изогнулись в чувственной усмешке.

— Делай выводы, какие сочтёшь нужными. Он отстранился и убрал руку, снова восстанавливая между нами дистанцию.

— Ну так что? — Эразм посмотрел на меня. — Никто тебя не заставляет, Арья. Если скажешь «нет», я разворачиваюсь, и мы едем домой. Мне плевать на остальное.

— Я справлюсь, — ответила я, убеждая скорее саму себя, чем их.

В конце концов, насколько паршивым может быть место, созданное специально для людей?

Подойдя к окну с тыльной стороны здания, Данталиан подтянулся на руках и бесшумно скользнул внутрь. Затем он высунулся и протянул мне руку, помогая пробраться в помещение.

— А остальные? — шепнула я.

— Сами справятся. Он выглянул в окно, обращаясь к парням: — Тащите сюда чемоданы.

Мне показалось, я услышала сочное ругательство Рутениса, но не была уверена. Вся троица запрыгнула внутрь с той же ловкостью, что и Данталиан. Я огляделась. Судя по всему, мы ввалились прямо в один из кабинетов.

Мед озвучил мою мысль: — Мы намеренно залезли именно сюда или это совпадение?

— Совпадение, которым я не брезгую, — отозвался Данталиан.

Будто судьба впервые была на нашей стороне: в кабинет вошла пожилая, ухоженная дама и застыла в изумлении, увидев нас. Прежде чем она успела издать хоть звук и поднять тревогу, Дан подошёл к ней и применил коэрчизионе, как и планировал. Затем он вручил ей наши фальшивые документы: те же имена, но человеческие фамилии, другой возраст и разные места рождения.

Секретарша как ни в чём не бывало принялась объяснять нам «новую» ситуацию: — Вас переведут в Геенну — это приют для ребят вашего возраста. Не волнуйтесь, директор там тот же: Денхолм Кокс. Сейчас я ему позвоню, чтобы он пришёл познакомиться с вами и одобрил перевод.

Она вышла из кабинета, зажав телефон между плечом и щекой, и оставила нас одних.

— Сработало, — пробормотала я, поражённая тем, как всё просто прошло.

Мед нахмурился: — Может, я ошибаюсь, но «Геенна» — это ведь библейское название чего-то вроде… Ада?

— В Библии «Геенна» изначально относится к долине рядом с Иерусалимом, она называется долина Хинном. В древности там проводились языческие обряды, в том числе детские жертвоприношения, — отстранённо пояснил Данталиан, внимательно осматривая кабинет в поисках любой полезной информации.

Эразм поморщился: — Жутковато.

— Я бы сказал — садистски, — добавил Рутенис.

Не знаю, сколько времени прошло до появления директора, но каждая секунда в этом кабинете давила мне на плечи. Моя правая нога нервно отстукивала дробь по полу, случайно задевая ногу Эразма, сидевшего рядом. Даже когда он накрыл моё колено ладонью, пытаясь успокоить, нога продолжала дергаться, будто жила своей жизнью.

Наконец дверь распахнулась. Коричневые мокасины переступили порог, медленно меряя комнату шагами. Мой взгляд скользнул выше: тёмно-синие брюки, такой же жилет поверх белой рубашки, и, наконец, седеющая борода и волосы.

Глаза у него были светлые, но при этом какие-то мутные и зловещие. И, как и предсказывал Данталиан, из всех присутствующих его взгляд намертво прикипел ко мне.

— Миссис Бакер рассказала мне о вас. Его голос был глубоким и холодным, под стать всему остальному.

— Встаньте. Когда мистер Кокс входит, вы должны вставать и проявлять к нему максимальное уважение, — отчитала нас секретарша.

Мы нехотя поднялись, стараясь не выдавать своего раздражения под их взглядами. Я услышала, как Рутенис недовольно выдохнул, но секунду спустя он тоже встал.

Теперь, когда я оказалась плечом к плечу с Данталианом, моя рука случайно коснулась его бицепса, пока я поправляла волосы. Жар от этого касания мгновенно разошёлся по всему телу. Я окаменела, стараясь отодвинуться хоть на пару сантиметров.

Я всем сердцем надеялась, что смогу держаться от него подальше в этом приюте, иначе я рискую просто сойти с ума. Потому что моё сердце всё ещё слишком мало принадлежало мне, чтобы снова стать его.

— Миссис Бакер, подготовьте документы на перевод ребят. Позже, когда всё будет готово, они отправятся со мной в Геенну.

— Уже готовы.

На лице директора расплылась улыбка. — Отлично. Тогда можем идти, мне здесь больше делать нечего.

Секретарша кивнула и жестом велела парням следовать за ней, но Кокс обхватил её руку, останавливая. — И её тоже. Он указал на меня подбородком.

— Но она… — Секретарша запнулась. — У неё ведь тёмные волосы, — пробормотала она с удивлением.

Директор усмехнулся: — Я вижу, миссис Бакер. Уверяю вас, несмотря на возраст, зрение у меня идеальное. Не беспокойтесь, в этот раз я хочу и её тоже.

— Как пожелаете, мистер Кокс.

Директор открыл дверь и галантным жестом пропустил секретаршу вперёд, прежде чем выйти самому. — Ждите здесь, мы сейчас вернёмся. И начнём готовиться к отъезду. Дверь за ним закрылась.

Я повернулась к Данталиану, но он уже смотрел на меня. Точнее, он во все глаза пялился на мои волосы.

— Что это за хрень с волосами?! — выпалил Рутенис.

Мед нахмурился: — Не знаю, но на норму это не похоже.

— Может, он педофил, которому нравятся блондинки и несовершеннолетние? Я бы не удивился человеческой жестокости, — Эразм пожал плечами.

Я лишилась дара речи, потому что в глубине души понимала: он может быть прав.

— И это значит, что ты отправляешь Арью на убой как приманку? Ты серьёзно такой ублюдок? — прорычал Рутенис, глядя на Данталиана.

Взгляд Дана переместился с моих волос на мои глаза. — В этот раз, прежде чем кто-то посмеет коснуться Арьи, его трахея окажется на полу.



ГЛАВА 6



Арья



Геенна оказалась именно такой, какой мы её себе и представляли.

Нас встретили кованые железные ворота с названием приюта. За ними тянулась грунтовая дорога, окружённая гектарами густого леса, который скрывал это место, словно шкатулку, которую не стоило открывать. В этой лесистой части Небраски климат был прохладнее, а влажность — такой высокой, что туман плотным кольцом обвивал деревья вокруг здания, придавая ему ещё более зловещий вид.

Впервые в жизни, переступив порог приюта и идя за парнями, я поймала себя на том, что молю Бога: пусть мы выйдем отсюда так же, как вошли — вместе и живыми.

Директор заставил нас ознакомиться с правилами, прежде чем разлучить и разогнать по разным общежитиям — мужскому и женскому. Когда я добралась до своей комнаты, чтобы оставить вещи, там никого не было. Я подумала, что раз обеденное время только что закончилось, ребята, должно быть, снова на занятиях. Позже я узнаю, повезло ли мне оказаться в одной комнате с Хименой, а пока можно было осмотреть приют, не привлекая лишнего внимания.

Здание было разделено на этажи: на четвёртом располагались два крыла общежитий, разделённые длинным коридором; на третьем — лазарет и туалеты; на втором — учебные классы и библиотека; на первом — столовая, спортзал и выход в сад. Где находится кабинет Денхолма, было неясно — он не показал его нам по приезде.

Я спустилась на два пролёта вниз, направляясь в библиотеку, но стоило мне сделать пару шагов по коридору, как из-за угла на меня кто-то налетел. Я успела разглядеть лишь копну светлых волос, прежде чем девушка подняла на меня взгляд. Я попыталась помочь ей удержать равновесие.

Глаза у неё были покрасневшими от слёз. — П-прости.

— Всё в порядке. Ты цела? — обеспокоенно спросила я.

Она вытерла глаза рукавом рубашки. — Да. Нет. Не знаю.

За её спиной из библиотеки выскочил парень и бросился к нам, его голос эхом разлетелся по стенам: — Хани! Сколько раз я тебе говорил: не строй из себя недотрогу?!

— Оставь меня в покое, — прошептала она, но я отчётливо её услышала.

— А ну пошли. Он грубо схватил её за запястье, игнорируя протесты.

Она попыталась вырваться: — Я сказала — нет! Ты не можешь вечно всё решать за меня!

Пожалуй, кое-что от прежней Арьи во мне всё же осталось: я терпеть не могла задир.

— Оставь её в покое. Я встала между ними, вынудив его выпустить её руку.

В ответ глаза парня потемнели от ярости. — Ты как, блядь, смеешь? Ты, должно быть, новенькая.

— Да, и что с того? — я прищурилась.

Он угрожающе приблизил своё лицо к моему: — Давай сразу проясним: не суй нос не в своё дело, и проживёшь в этом приюте долго и счастливо. Станешь вставлять мне палки в колёса — я заставлю тебя пожалеть о том дне, когда ты сюда переступила.

Девушка, которую, судя по всему, звали Хани, отошла в сторону и просунула руки между нами, пытаясь нас разнять. — Пожалуйста, ничего не случилось. Давайте успокоимся.

— Не похоже, учитывая, что этот идиот преследовал тебя как зверь.

Парень напрягся. Он двинулся вперёд, занося руку в мою сторону. — Повтори, сука. Только попробуй повторить!

Глубокий, угрожающий голос прогремел из конца коридора, заставив мурашки пробежать по моей спине: — Советую тебе даже пальцем её не трогать, если хочешь, чтобы на руке остались все пять.

Медленные, но решительные шаги возвестили о его появлении. Данталиан остановился рядом со мной, так близко, что я почувствовала его жар даже через форму.

Парень перевёл взгляд с меня на Данталиана. — Ты, должно быть, ещё один из новеньких. Вижу, у вас вошло в привычку разбрасываться угрозами, не зная, кто перед вами.

На губах Данталиана заиграла весёлая усмешка. — Пока что ты всё ещё цел. Не испытывай удачу.

— Тебе стоит научить эту суку не лезть в чужие дела. Или держи её на поводке, выбирай сам, — ядовито парировал парень.

— Мелвилл! — прикрикнула Хани.

Улыбка Данталиана погасла. Он не дал мне вставить ни слова: сорвался с места и протаранил его, так что оба повалились на пол. Они принялись кататься и избивать друг друга как дикари под нашими потрясёнными взглядами.

— Данталиан! — закричала я.

Хани прижала ладони ко рту. — Мелвилл!

Ни один из них не останавливался — они тузили друг друга, пуская в ход кулаки и ноги. Но Данталиан был куда лучше обучен: он легко перехватил инициативу, оседлал противника и нанёс ему такой удар, что парень выплюнул на пол алую кровь.

— О боже! — Хани побледнела. — Останови его, прошу тебя!

Я тяжело вздохнула. Схватив Данталиана за белую рубашку, уже забрызганную кровью, я рванула его на себя, заставляя потерять равновесие и выпустить Мелвилла. Я оттащила его на пару сантиметров и опустилась перед ним на колени, пока Хани бросилась на помощь своему парню. Или кем он ей там приходился.

— Если ты поранишь лицо, все увидят, как быстро ты заживаешь. Ты правда хочешь сорвать план в первые же часы?! — прорычала я ему в лицо, глядя, как его глаза медленно принимают нормальную форму и цвет.

Из конца коридора раздались аплодисменты.

Денхолм шёл к нам с суровым лицом, но глаза его выдавали — в них плясали весёлые и почти садистские искорки.

— Браво, ребята. Оправдали мои ожидания. Я знал, что с Мелвиллом у вас будут проблемы, хотя не думал, что так скоро.

Данталиан быстро поднялся, вытирая струйку крови с губы. Он мельком взглянул на меня, прежде чем сосредоточиться на директоре.

— Мы не хотели… — начала Хани.

Денхолм заставил её замолкнуть одним лишь взглядом.

— Молчи, — едва слышно прошептал Мелвилл, глядя на неё со смесью упрёка и тревоги.

Почему они так напуганы?

— Арья и Хани, извольте вернуться в свою комнату. Вы наказаны до завтрашнего утра. Остаток дня проведёте там, ужина не будет.

— Что?! — я была в шоке.

Желвак на челюсти Данталиана дрогнул. — Мне кажется, это чересчур. Девчонки ничего не сделали. Дрались мы с ним.

— К несчастью, я согласен, — прошипел Мелвилл.

— Мелвилл, я удивлён слышать от тебя такое после стольких лет. Ты знаешь — я не отменяю своих наказаний, бесполезно и пытаться. Денхолм прищурился и посмотрел на обоих парней. — Что касается вас двоих — за мной в кабинет. Обсудим ваше неподобающее поведение.

Он развернулся и, не добавив больше ни слова, удалился, засунув руки в карманы.

Мелвилл посмотрел на Хани, которая едва сдерживала слёзы, будто хотел что-то сказать, но передумал.

Данталиан прошёл мимо него и склонился к его уху. — Доволен теперь, мудак? — прошептал он раздражённо.

Денхолм остановился посреди коридора и, не оборачиваясь, произнёс тоном, не терпящим возражений: — Я жду, что вы последуете за мной немедленно.

Я дождалась, пока все трое скроются из виду, прежде чем обратиться к Хани. Глядя на её милое лицо, залитое слезами, я почувствовала укол совести.

— Мне жаль, я не думала, что всё так обернётся, — пробормотала я.

— Всё нормально, я понимаю. Ты просто хотела меня защитить, спасибо. Она вытерла глаза рукавом формы и поправила юбку. — Ты новенькая, но здесь такое — в порядке вещей. Мы привыкли. И, к сожалению для тебя, ты тоже очень скоро привыкнешь.

— Не сомневаюсь, — задумчиво ответила я.

— Пойдём, лучше сразу вернуться в комнату. Если Денхолм снова застукает нас в коридоре, наказание станет строже.

Она направилась к лестнице на верхний этаж, в женское крыло, и оглянулась, чтобы убедиться, что я иду следом.

— Строже… это как? — спросила я.

Она опустила глаза в пол. — Лучше тебе не знать, поверь мне, — прошептала она.

У меня было дурное предчувствие насчёт этого приюта и Денхолма. Что-то подсказывало мне: то, что рассказывали демоны в Аду, — лишь малая и, возможно, самая безобидная часть жестокой реальности.

И всё же я отказывалась верить, что самый страшный Ад может быть создан кем-то смертным. Кем-то, кто не родился злым, но стал таким по своей воле. Наверное, потому что это было куда ужаснее любой привычной нам реальности.

Рутенис

Если и было что-то, что бесило меня по-настоящему, так это когда кто-то принимал решение, не думая о том, как оно трахнет жизни остальных. Особенно — жизни тех, кто им дорог и кому дороги они сами. Как и поступила эта маленькая ведьма.

я быстро шагал по приюту, заглядывая в каждую комнату и высматривая копну прямых светлых волос с красно-золотистыми прядями, которые помнил до последнего волоска. И за которые мне сейчас нестерпимо хотелось её оттаскать. Может, если я хорошенько её встряхну, мозги у неё встанут на место.

Когда я проходил мимо туалетов, мой взгляд зацепился именно за те оттенки белого и бронзового, которые я искал. Я резко затормозил. Она выходила из дверей, не замечая меня.

— Тебе стоит ценить мои чувства к тебе, иначе ты бы сейчас уже лежала мордой в раковине, полной воды, — прорычал я.

Её огромные ореховые глаза поднялись на меня, в них заплеснулось удивление. — Я не думала, что… вы приедете так скоро.

Эта фраза ударила под дых. Никакой радости, никакого счастья от того, что я наконец выбрался из грёбаного Ада? — И это первое, что ты мне говоришь? — спросил я, поражённый и задетый за живое.

— Я просто удивлена! Я не знаю… что сказать. Здесь такой кавардак!

— Ну, я тоже очень удивлён. И недоволен! Не думал, что мне снова придётся спасать твою задницу.

Она отвела взгляд. Данталиан рассказал ей о своём плане, так что наше появление не было сюрпризом, я это прекрасно помнил. Но я всё равно ждал другой реакции. — Ты не был обязан. И вообще, я в полном порядке…

Я схватил её за руку, притягивая к себе. Я столько раз представлял нашу встречу, подбирал слова, но сейчас чувствовал только ярость из-за её безрассудства. — В полном порядке? Ты хоть представляешь, что за грёбаный маньяк заправляет этим местом? Ты понимаешь, что мы заперты в глуши, и за это время он мог сотворить с тобой всё что угодно? Я чуть с ума не сошёл от тревоги, чёрт тебя дери!

— Знаешь что, Рутенис, я и сама могу за себя постоять. Хватит обращаться со мной как с той девчонкой, которую вы спасли четыре года назад!

— Я не обращаюсь с тобой как с девчонкой. Я придвинулся к её лицу, которое залило краской гнева. — Я обращаюсь с тобой как со своей девчонкой. Так понятнее?

— Ты всё ещё думаешь, что я твоя? После того как ты мне лгал и бросил в самый мрачный момент моей жизни?!

Я почувствовал, как к горлу подкатил тяжёлый ком. Тишина окутала нас на долгие секунды. В её глазах заблестели слёзы — коктейль из злости, облегчения и, готов поспорить, радости от встречи со мной. Или я просто очень хотел на это надеяться.

— У меня не было выбора. Я принадлежал Никетасу, — жёстко ответил я.

— А я принадлежала тебе! — выпалила она. — Я осталась одна, в новой жизни, с новыми силами…

Внезапно в моей голове что-то щёлкнуло. Её слова просочились под кожу, достигли мозга и подожгли его. Я обхватил её подбородок тремя пальцами и рванул на себя, заставляя смотреть мне в глаза.

— Позволь мне напомнить: из нас шестерых только трое остались по-настоящему одни. Запертые в трёх разных измерениях, один на один со своей болью после потери любимых людей и всего, что у нас было! — прорычал я ей в лицо. — Так что каждый раз, когда тебе вздумается считать, что страдала ты одна, каждый раз, когда решишь, что ваша жизнь за эти четыре года была трудной — вспоминай о тех троих, у которых жизни не было вовсе.

И которые отчаянно хотят её вернуть, — подумал я, но промолчал.

Словно я показал ей то, о чём она никогда не задумывалась: её глаза расширились, она приоткрыла рот, пытаясь найти слова, но так и не смогла. Я резко отпустил её и отступил на шаг, рассеянно поправляя синий пиджак формы.

Она смотрела на меня огромными глазами, полными слёз, а я стоял со сжатыми челюстями, борясь с желанием сгрести её в охапку, прижать к груди и заполнить ту пропасть, что разделяла нас слишком долго. Когда она опустила взгляд, не в силах выдержать мой, я ощутил укол удовлетворения. Это значило, что я попал в цель. Что я заставил её задуматься.

С этой мыслью я с трудом развернулся и зашагал к лестнице, прочь от неё. Кто-то сбегал сверху на огромной скорости и чуть не снёс меня с ног.

— У тебя глаза из пластика или что?! — рявкнул я в раздражении.

Предо мной стоял парень с волосами какого-то совсем уж светлого, выбеленного оттенка блонда. Он посмотрел на меня с удивлением, а затем его губы искривились в ухмылке, и он принял вызывающую позу. — А вы, новенькие, больно смелые, да?

Тонкая рука сжала мой бицепс, оттягивая назад. — Рут, пожалуйста, не ищи неприятностей, хотя бы в первый день. Оставь его, — прошептала мне на ухо Химена.

Но я не мог проглотить провокацию. — Ты чего лыбишься, придурок? Зубы лишние? — сорвался я. — В таком случае, сегодня твой счастливый день!

Сзади раздался голос Меда: — Рутенис! Довольно.

Он перехватил мою вторую руку, и они вместе с Хименой потащили меня вверх по лестнице против моей воли. Я позволил им отконвоировать себя в пустую и тихую зону, прежде чем сорваться на обоих.

— Худшее, что можно сделать в месте, где нам торчать месяцами — это дать им почуять наш страх.

Мед посмотрел на меня с укором: — Дело не в этом, Рутенис. Ты правила читал или проигнорировал, как обычно?

— Бегло проглядел, — буркнул я.

— Значит, проигнорировал, — подытожила Химена. — Здесь есть группа ребят, к которым относятся иначе, чем ко всем остальным. У них есть… привилегии. Их называют «Нефилимы». Пересечься с ними — значит получить наказание в двойном размере, а это последнее, что нам нужно. Так что держись от них подальше.

Я хмуро посмотрел в сторону лестницы, сжимая кулаки. — И этот был один из них?

Химена кивнула: — Его зовут Нивек.

Я невольно тряхнул головой, не в силах поверить, в какую же дерьмовую ситуацию мы вляпались. Опять. — Что он имел в виду под той фразой?

Желвак на челюсти Меда дрогнул. — Арья сцепилась с Мелвиллом, одним из этой банды. Данталиан влез, они подрались, и Денхолм их застукал. Теперь Арья и ещё одна девчонка заперты в комнате до завтрашнего утра без ужина, а с теми двумя — не знаю, что он сделал.

Химена прижала ладони к губам. — О боже, это ужасно!

— Да уж, — вздохнул Мед. — Пойдём найдём Эразма и расскажем ему. Он ещё не в курсе, и думаю, он будет в бешенстве.

Я пристроился рядом с Хименой, и мы молча пошли за ним. На первом этаже, по пути к саду, где я уже видел Эразма, сидящего на скамейке с книгой, я снова наткнулся на эту невыносимую ухмылку.

Нивек стоял у входа в спортзал рядом с какой-то девчонкой и наблюдал за нами. Я сжал кулаки, проходя мимо. Но мой раздвоенный язык не смог промолчать. — Нефилимы хреновы, — бросил я достаточно громко, чтобы он услышал.

Арья

Поздним вечером, когда время отбоя давно миновало, в дверь тихонько постучали, заставив меня вздрогнуть. Химену это не разбудило — она крепко спала. Мы наконец-то воссоединились, и после объятий и слёз к нашей огромной радости выяснилось, что мы соседки по комнате.

Я нехотя встала, плотнее запахивая халат, и пошла открывать. Сначала я лишь осторожно высунула голову, пытаясь понять, кто там и что ему нужно, но коридор был пуст и погружён во тьму.

Тогда я опустила взгляд. И увидела на полу поднос: сэндвич с чем-то розовым и салатом, аппетитная картошка, красное яблоко и бутылочка воды.

Я полностью открыла дверь, подхватила поднос и ногой затолкнула её обратно. Поставила еду на кровать, стараясь не шуметь, и тут заметила стикер, приклеенный к бутылке. Я отклеила его, вглядываясь в чёткий, аккуратный почерк.

Я не смогла сдержать улыбку.

Надеюсь, тебе понравится. А если нет — довольствуйся тем, что есть.

Нет ничего лучше того, что я выбрал для тебя.

Приятного аппетита, Флечасо.

P.S. Никому не говори.

P.P.S. Картошка — объедение.



ГЛАВА 7



Арья



Разговаривая с Хименой тем утром, пока мы собирались к завтраку, я узнала, что в соседней комнате живут Хани и её сводная сестра — Нежа.

Химена рассказала, что Нежу в приюте, мягко говоря, не жалуют. То, что она успела разузнать до нашего приезда, звучало просто чудовищно: по приюту ходили слухи, будто Нежа — частый гость в кабинете Денхолма, и никто не знает ни причин этих визитов, ни того, что происходит за закрытыми дверями. Самой ходовой теорией среди воспитанников было то, что она спит с ним по доброй воле и что со временем у них завязалась какая-то больная, токсичная связь.

Но ни я, ни Химена не могли в это поверить. Должно быть другое объяснение.

День прошёл совершенно буднично и, как следствие, невыносимо скучно. Онлайн-уроки на интерактивной доске — вся эта информация была усвоена мной ещё десятилетия назад; тесты по темам, которые я и так знала; посредственный обед и снова лекции о вещах банальных и для меня абсолютно лишних.

Мне удалось вернуться в комнату, чтобы освежиться, только в конце дня: у нас было два часа свободного времени перед ужином, который начинался в семь. Когда я вошла, меня встретила Химена — её волосы были вздыблены и напоминали солому.

Я уставилась на её голову. — Ты что, с голубем подралась? — спросила я. — Судя по всему, голубь победил.

Я подумала, что у неё тоже был тяжёлый день и моя шутка только всё испортит — глаза Химены подозрительно заблестели. Но я ошиблась.

— Ты не представляешь, как мне не хватало твоих едких замечаний о моей внешности.

Она не дала мне времени вставить ни слова, хотя бы для того, чтобы извиниться, и сразу бросилась ко мне, сжимая в объятиях. Этот жест будто починил что-то внутри меня — что-то, о чём я и не подозревала, что оно сломано. Но оно было.

— Боже, как же я по тебе скучала, — её голос задрожал.

— Скучала? Серьёзно? — пробормотала я, удивлённая, и обняла её ещё крепче.

Она отстранилась, глядя на меня с возмущением. — Клянусь всеми богами, конечно, я серьёзно! Тебя не хватало мне так же, как и всем остальным. Никогда в этом не сомневайся, и уж тем более — не сомневайся во мне.

Я почувствовала, как грудь сдавило тисками.

— Ты единственная подруга, которая у меня когда-либо была, Арья. Ты всегда защищала меня от Рутениса и его вечных нападок, когда мы были подростками, ты многому меня научила, и не только самообороне. Ты дала мне понять, что со мной всё в порядке и что это лишь вопрос времени — когда я стану ведьмой, достойной своего имени. И, чёрт возьми, ты пожертвовала собой ради меня! Ради всех нас, ты… — на последнем слове её голос сорвался.

— Эй, всё хорошо, — прошептала я, с трудом сдерживая слёзы.

Она покачала головой, кусая губы, чтобы не разреветься. И когда пришла в себя, заговорила: — В отличие от остальных, я никогда не злилась на тебя за тот поступок. И не злюсь до сих пор. И не потому, что понимала — у нас нет выбора, и не потому, что видела — нам конец против всех этих Молохов, которые перли и перли без остановки. А потому что я… на твоём месте поступила бы так же. Ты стала нашим спасением, Арья.

Моё сердце согрелось от её слов.

— А вы стали моим спасением потом. Каждый раз, когда на Олимпе меня накрывало болью и одиночеством, я думала о вас и о тех воспоминаниях, которые до сих пор ревностно храню, — тихо ответила я. — Что бы ни происходило между нами сейчас, ничто не изменит того, что было. И я благодарна за это, Хим. Даже если мы никогда не станем прежними.

В дверь постучали, прервав наш момент. Она быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони, а я откашлялась, прежде чем сказать: — Войдите!

Я улыбнулась, увидев в проёме голову Хани — светлые прямые волосы рассыпались по плечам. Она закрыла дверь и улыбнулась в ответ, маниакально разглаживая руками юбку.

Она вызывала у меня щемящую нежность: Хани казалась ходячим комком нервов. Было ясно, что всё пережитое здесь — а это явно было что-то скверное — изменило её.

— Хотела убедиться, что с Арьей всё в порядке после вчерашнего. Мне так жаль из-за Мелвилла и его поведения, я не хотела, чтобы так вышло. У него… непростой характер.

— Не переживай. Мне тоже жаль, что Данталиан так отреагировал и потерял контроль, я бы предпочла от него другого поведения. Но он тоже… непростой.

Я похлопала по кровати, приглашая её присесть к нам, а не стоять у входа, будто она здесь лишняя. Потому что я слишком хорошо знала, каково это — вечно чувствовать себя не на своём месте, чужой среди людей и всего, что тебя окружает. Я чувствовала это каждый день. Каждый божий день. Годами.

— Ума не приложу, как ты терпишь его в качестве партнёра. Тебе ещё не дали медаль за терпение? — фыркнула Химена, заставив меня нахмуриться.

Я в замешательстве перевела взгляд с одной на другую. — Партнёра?

— Тебе ещё никто не объяснил? — Химена посмотрела на меня с удивлением.

— Так, давай-ка проясним. — Я сжала кулаки, глядя на Хани, чьё лицо стало абсолютно нейтральным. — Вы с Мелвиллом встречаетесь?

— Не совсем. Это нечто похуже отношений, — пробормотала она.

— Пусть мне кто-нибудь объяснит! Немедленно.

Химена посмотрела на меня пронзительным взглядом, будто хотела что-то сказать, но не могла при Хани. — То, что ты сейчас услышишь — самая чудовищная реальность, которую только можно вообразить, но это именно то, что творится в этих стенах… и мы ничего не можем с этим поделать. Помни об этом.

— У меня мало воспоминаний из детства, но самое яркое — это то, что вначале со всеми нами обращались одинаково. Правила были строгими, еда — по расписанию, а наказания — одни на всех. Пока не появился другой мальчик, и вскоре всё изменилось. С ним, Мелвиллом и Нивеком стали обращаться иначе, не как с нами. Если они творили что-то плохое, вину сваливали на кого-то другого, их никогда не наказывали, они могли заходить в столовую когда вздумается, гулять в саду в любое время, и у них всегда были самые новые игрушки. А ещё я помню, что они очень быстро росли. Хани неловко поёрзала на кровати, снова поправляя юбку.

Я нахмурилась. — Быстро — это в каком смысле?

— Они становились на голову выше остальных детей, а во всех занятиях в спортзале всегда побеждали они, потому что обладали невероятной выносливостью. Не знаю, они были странными, но нам было о чём другом беспокоиться, так что мы не придавали этому значения. А потом, когда мы стали старше, всё стало только хуже.

Я жестом велела ей продолжать.

— Когда началось половое созревание, правила переписали и ввели пункт о «Нефилимах». Создали эту группу, в которую входили именно они трое, и никто так и не понял, по какому принципу их выбирали. Но больше туда никого не включали, кроме… их партнёрш. Хани нервно принялась обкусывать заусенцы.

— Что ещё за история с партнёршами?

— Директор дал им возможность выбрать любую девушку на свой вкус, которая с того момента становилась их собственностью. Как пара. Ходят слухи, что их заставили выбирать, но я не знаю, верить ли этому. В любом случае, здесь разрешены контакты только между членом Нефилимов и его партнёршей, хотя на людях всё равно требуют соблюдать приличия. Она поморщилась. — Выбор был окончательным. Денхолм сказал им: однажды выбрав, они больше не смогут её сменить.

Я приоткрыла рот. Я была в шоке. — Да это же самая сексистская хрень, которую я когда-либо слышала! Здесь что, принято относиться к женщинам как к имуществу?





Она грустно кивнула. — Директор — махровый шовинист, думаю, это и так заметно. Это нас очень ограничивает: мы ничего не можем сделать без их ведома и одобрения. Мы словно куклы в руках того, кто обязан ими управлять, иначе они так и останутся неподвижными до конца дней.

— И ты никогда не думала взбунтоваться?

— Другая девушка, партнёрша Нивека, пробовала много раз. Лучше мне не рассказывать тебе, почему она в итоге сдалась. Тень муки промелькнула на её лице.

Химена подалась вперёд, перехватывая инициативу. — Ты сказала, что вначале Нефилимов было трое. Где сейчас третий? И кто он?

— Был один парень, имени не помню, я с ним почти не пересекалась. Вскоре после того, как в группу ввели партнёрш, он исчез. Сказали, его усыновили, но я бы в этом не была так уверена.

— А его партнёрша? — полюбопытствовала я.

— Она умерла в тот же период, незадолго до его «усыновления». Это была трагедия, которой никто не ожидал.

Мы с Хименой обменялись долгим взглядом.

— С каждым часом я всё больше убеждаюсь, что название этого места — не случайность, — пробормотала я.

— Хотела бы я сказать, что привыкла к этому, но это не так, — прошептала Хани. — На самом деле я просто обманываю себя, чтобы не так сильно страдать. Мир, который я создала у себя в голове, куда лучше моей реальности. Иногда я притворяюсь, что Мелвилл — это нечто большее, чем он есть на самом деле. Что эта связь между нами — не просто идиотское правило, продиктованное сексистом.

Я закусила губу, лихорадочно соображая, как помочь всем нам. Но чертовски трудно помогать другим, когда всё, чего ты хочешь на самом деле — это спасти саму себя.

— Если тебе понадобится помощь, в любой момент — мы рядом, — улыбнулась ей Химена.

— Спасибо, девочки. Мне пора, скоро ужин, а Мелвилл очень печётся о моей пунктуальности. Она закатила глаза и вышла из комнаты.

Химена поднялась, поправляя юбку, и посмотрела на меня. — Слушай, встретимся в столовой, ладно? Хочу успеть найти Рута до ужина и переговорить с ним.

Слабая улыбка тронула мои губы. — Кое-что никогда не меняется, да? Иди, увидимся позже.

Когда и она закрыла за собой дверь и я осталась одна в нашей новой комнате, я погрузилась в свои мысли, глядя в окно.

Иногда мне безумно хотелось, чтобы всё стало как раньше, много лет назад. А иногда я надеялась, что этого не случится никогда.

Химена

Слова Рутениса, пропитанные обидой, не выходили у меня из головы с той самой секунды, как они сорвались с его губ. Они высветили ту сторону истории, о которой я никогда не задумывалась.

Сторону, где страдали не только мы.

Я вдруг осознала: боль, которую я чувствовала, вовсе не защищала меня, как я верила, выстраивая барьер между мной и остальным миром. Напротив, она меня изолировала. Всё, что происходило вокруг, перестало меня волновать. Я упивалась собственными страданиями, лишь краем глаза приглядывая за Данталианом и Эразмом — их муку я видела каждый божий день.

Я зациклилась на той части истории, которая касалась только нас троих, и почти забыла, что в ней были не только мы. Что на куски разлетелись жизни не только у нас, но и ещё у троих человек.

Я видела своими глазами, как боль и разочарование могут заставить кого-то потерять даже самого себя.

Но я никогда не думала о том, каково это — потерять вообще всё, включая собственную личность.

Потерянная в своих мыслях, пока одинокая слеза катилась по щеке, я не особо смотрела, куда иду. Поэтому я изрядно удивилась, когда, рассеянно подняв взгляд, наткнулась на пару небесно-голубых глаз с ангельским взором, которые так контрастировали с наглой ухмылкой на его лице. Нивек.

Я поздоровалась с ним через силу. Его взгляд проследил за каплей, скользнувшей по моей щеке, которую я поспешно вытерла тыльной стороной ладони.

Я фыркнула и прошла мимо прежде, чем он успел выдать какую-нибудь из своих шуточек. Хотя, если сравнивать с Мелвиллом, он был приятнее и не таким грубым, его присутствие всё равно радости не доставляло.

— Химена, — окликнул он меня, заставив обернуться.

Он запустил руку под пиджак, и мои ладони зачесались от магии, которая начала там скапливаться, предчувствуя опасность.

Однако Нивек меня удивил: он достал белый шёлковый платок и протянул мне.

Я вежливо взяла его, вытирая остатки слёз, и посмотрела на парня иначе. Может, он и не такой плохой. — Спасибо, — пробормотала я.

Коротким кивком он дал понять, что это пустяки, забрал платок и продолжил подниматься по лестнице.

Поражённая этим неожиданным жестом, я направилась туда, где надеялась найти Рутениса до начала ужина. Интуиция меня не подвела: он стоял в углу сада и смотрел на небо, затянутое тёмными тучами. Судя по всему, скоро должен был начаться дождь.

Я подошла неслышно, и он, кажется, узнал меня по звуку шагов — а может, по запаху, — но не обернулся.

— Знаешь, там, внизу, больше всего мне не хватало именно неба, — сказал он. — Думаю, это одна из вещей, которые я люблю в мире смертных больше всего. Видеть, как оно постоянно меняется… это напоминает мне о том, что даже небо не остаётся прежним вечно. А когда идёт дождь, мне нравится, что он позволяет людям плакать так, чтобы никто не заметил.

Я встала рядом с ним, прижав руки к животу — прямо там я ощутила внезапную тяжесть. — Мне жаль, Рутенис.

Он наклонил голову влево, но на меня не взглянул. — О чём именно?

— О том, что я не подумала о твоей боли. О том, что ни разу не вспомнила о тебе, пока ты был заперт в Аду — разве что когда проклинала тебя за то, что ты меня оставил.

— А я о тебе думал. Каждую минуту каждого дня. Потому что не хотел рисковать — боялся, что боль заставит меня забыть, кто я на самом деле. Он стиснул зубы. — Потому что мне кажется, что вы все об этом забыли. Кем вы являетесь. Или кем когда-то были.

У меня защипало в глазах. — И кто же ты, Рутенис?

— Человек, который обменял свою душу на ту, кого любил. Человек, который терял её дважды. Демон. Демон, который до беспамятства влюбился в ведьму, которую должен был защищать ценой своей жизни. Хотя он сжимал челюсти всё сильнее, его слова начали дрожать. — Друг, который видел, как его единственная подруга вонзает кинжал себе в сердце. Брат, который потерял другого брата, пока они были заперты в разных измерениях.

— Рутенис… — мой голос сорвался.

Наконец он посмотрел на меня. — Но, пожалуй, проще сказать так: я — живое существо, которое потеряло всё, а не только свою душу. Единственный из этой проклятой компании, кто действительно пытается вернуть всё назад.

Я подошла ближе и обхватила его щёки ладонями, позволяя капле магии коснуться нас, чтобы хоть немного его утешить. Я не смогла сдержать слёз, и они потекли по щекам, а его глаза необычного синего цвета пристально следили за каждой дорожкой.

— Мне жаль, что всё это с нами случилось. Мне так жаль, что боль разделила нас после всего, через что мы прошли, чтобы быть вместе, — прошептала я.

Он прижался своим лбом к моему. — Я не понимаю одного… почему сейчас, когда мы снова вместе, нам так трудно… быть вместе?

У меня вырвался придушенный всхлип. Очерёдная слеза скатилась по щеке и исчезла на коже его большого пальца, которым он нежно меня ласкал.

— Не знаю. Говорят, что всегда возвращаешься туда, где тебе было хорошо, но никто не говорит, как же чертовски трудно это сделать на самом деле. И сколько времени должно пройти, прежде чем это случится.

Его глаза потемнели, пока он бережно вытирал мои слёзы. Прошло немало времени, прежде чем он нашёл что сказать, но стоило ему открыть рот, как звук звонка перекрыл всё остальное.

Магия момента разлетелась вдребезги.

Он отстранился, убирая руки от моего лица, и отвёл взгляд. — Нам пора. Не стоит нарываться на наказание.

Я с трудом проглотила ком, от которого во рту стало горько. — Хорошо, — прошептала я.

Затем я развернулась, чтобы войти в здание, и оставила его в саду, под дождём, который начал лениво капать с неба.

У меня было чувство, что я оставила там и своё сердце.



ГЛАВА 8



Арья



Прошло пара дней адаптации, мы пытались выстроить новую рутину, и вот наступили выходные. По субботам занятия длились только полдня, а остаток времени мы были вольны проводить как угодно — разумеется, не забывая, что плохие оценки здесь караются сурово.

Поэтому, пока большинство студентов корпело над учебниками, я прохлаждалась в библиотеке.

Мой Киндл, забитый ромфэнтези и пошлыми романчиками, к сожалению, остался дома: я знала, что в Геенне электронные устройства запрещены. Перебирая доступные тома, я к своей радости обнаружила «Джейн Эйр» — одну из моих любимых книг — и решила её перечитать.

Чтение помогало мне оторваться от реальности и погрузиться в мир, в котором я, может, и не хотела бы оказаться на самом деле, но который хотя бы помогал мне чувствовать себя менее одинокой. Теперь это было не просто развлечением. Это было спасением.

— Хорошая книга. Классика для той, кто умудрился схлопотать наказание, не пробыв здесь и недели. Насмешливый голос раздался у самого моего уха, заставив меня нехотя поднять взгляд от страниц.

Я встретилась с парой небесно-голубых глаз, которые буквально искрились. Нивек, в отличие от Мелвилла, казался парнем общительным. Возможно, даже чересчур.

Я вздохнула, положив книгу на колени. — И тебе привет. Как дела? Какая сегодня чудесная погода, м-м-м? Я закатила глаза. — Обычно разговоры начинают именно так.

— Нормальность — понятие относительное.

— Ты пришёл сюда донимать меня по какому-то делу или просто хочешь испортить мне день, потому что тебе заняться нечем? — фыркнула я.

Он уселся на стол прямо передо мной с такой уверенностью, будто я давала ему на это разрешение. Упёрся локтями в колени и уставился на меня с улыбкой, подчёркивавшей его юношескую красоту. Потому что, к несчастью, он был чертовски хорош собой.

У него были светлые волосы — такие же светлые, как у Эразма, но более тёплого, естественного оттенка, — коротко стриженные, с чёлкой, спадающей на лоб. Черты лица были слишком резкими для парня его возраста, хотя в глазах вечно плясало веселье. Я заметила, что его глаза меняли цвет: сейчас они были скорее серыми, хотя при первой нашей встрече казались почти лазурными.

— Мне действительно нечем было заняться. Но у меня есть вопрос, удовлетворишь моё любопытство? Он посмотрел на мои волосы, но не рискнул к ним прикоснуться. Не мог. — Как так вышло, что ты брюнетка и при этом торчишь здесь?

Я не смогла прикусить язык, хотя стоило бы. — А как так вышло, что ты идиот и при этом торчишь здесь?

Он откинул голову назад и разразился громким смехом, что меня изрядно удивило. Я-то думала, он обидится, но, видимо, это было ещё одним его отличием от Мелвилла.

— В любом случае, я не знаю. И не понимаю, что у вас тут за пунктик насчёт тёмных волос! Это какая-то одержимость. Я прищурилась.

— Загадка, которую мне совсем не хочется разгадывать.

— Зачем тогда спрашивал?

Он просто пожал плечами, заставив меня снова фыркнуть. Затем он достал книгу, которую прятал за спиной, и протянул её мне. — Подойдёт для девушки, которую я хочу… покорить?

— Почему ты спрашиваешь именно меня?

— Ты единственная, кого я застукал за чтением. Остальные тратят свободное время на всякую ерунду.

Я раздумывала, помогать ему или нет, но в итоге со вздохом взглянула на обложку и едва сдержала смех, отчего он недоумённо нахмурился. — Слушай, это действительно потрясающий роман, но он очень тяжёлый и грустный. Если не хочешь окончательно добить ментальное здоровье этой девушки, не думаю, что «Песнь Ахилла» — лучший выбор.

Он забрал книгу и пробормотал под нос: — Чёрт, надо было догадаться: мифология — это всегда депрессивно.

С этими словами он спрыгнул со стола и исчез за одной из колонн, уставленных томами, не добавив больше ни слова. Даже не поблагодарил. Ну и козёл…

Голос Эразма, позвавшего меня, прервал поток моих не самых лестных мыслей. Я встала и подошла к дверям, где он меня ждал.

— Скоро ужин, мы все сидим за одним столом. Ждём тебя.

Я поморщилась. — Прямо «все-все»? — спросила я.

— Данталиана я ещё не видел, не знаю, присоединится ли он.

— Надеюсь, что нет.

Губы Эразма растянулись в улыбке. — Иногда вещи просто не меняются.

Я отмахнулась от него и вернулась к своему месту, чтобы забрать книгу, но тут же нахмурилась, обнаружив на ней стикер.

Ты не поймёшь этого сейчас, но однажды тебе всё станет ясно. Не ненавидь меня за то, чего не можешь понять сегодня.

Я скомкала записку, запихнула её в карман и направилась в столовую.

Я как раз надеялась, что Данталиан действительно не явится, когда, завернув за угол, увидела его прямо у дверей. Я попыталась сделать вид, что мне нужно в другую сторону, но было поздно. — Что, убегаешь? — окликнул он меня, делая несколько шагов навстречу.

Я не хотела давать ему повод для торжества, поэтому сделала лицо «кирпичом». — Кто, я? Просто забыла занести книги в комнату. Бываю иногда рассеянной!

— А, так ты всё-таки думаешь. Я уже перестал принимать это как факт, — ядовито отозвался он.

Я изобразила крайнее возмущение. — Прости, что?

— Ты всё прекрасно слышала. Мне вот интересно: у тебя ещё осталась способность мыслить самостоятельно, или, став богиней, ты и её растеряла? — жёстко спросил он.

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать?! — я в гневе заплеснула руками, на мгновение позабыв, что больше не обладаю силами, сопровождавшими меня всю жизнь.

Осознание накрыло меня только тогда, когда я огляделась и поняла, что окна целы, а Ферментор не вырвался из-под контроля в порыве ярости, как это бывало раньше. Просто потому, что он больше не принадлежал мне. Он принадлежал мужчине, стоявшему передо мной.

Глаза защипало от слёз, и я попыталась уйти, желая лишь одного: забиться в свой кокон боли подальше от него. Но Данталиан перехватил меня за руку и притянул к себе, заставляя столкнуться грудь к груди. Он вглядывался в моё лицо своими невыносимо прекрасными и одновременно полными боли глазами.

— Пусти, мне нужно в столовую.

— Ты же вроде в комнату собиралась? Что с тобой? У тебя глаза на мокром месте, — спросил он.

Со мной то, что мне не хватает части себя, которая теперь — часть тебя. Мне не хватает того, чего я никогда не смогу вернуть. И мне не хватает тебя, но этого недостаточно.

— Ничего, просто ветер, — соврала я.

Он не поверил. — Какой ветер? На улице штиль, ни листочек не колыхнётся.

Я смотрела на него, ощущая удушающую ностальгию по тем мгновениям четыре года назад, когда я верила, что он может стать моим спасением. Исключением из правила, которое я сама себе установила: любовь — это боль. И она того не стоит. Теперь я находила подтверждение этой мысли снова и снова. Потому что зачастую единственные люди, способные нас исцелить, — это те же самые люди, что разнесли нас в щепки.

Должно быть, он что-то прочитал в моём взгляде, что-то, позволило ему понять направление моих мыслей, потому что его глаза стали почти чёрными, и я почувствовала аномальный жар на коже своего предплечья.

Я зашипела от боли, вырываясь из его железной хватки. Жёсткость в его взгляде мгновенно сменилась шоком.

— Прости. Он уставился на ожог на моей коже, который уже начал затягиваться, а затем на всполохи огня, срывавшиеся с его пальцев. — Я всё ещё… учусь ими управлять.

— Не утруждайся, — прохрипела я, чувствуя, как меня затапливает печаль. Эмоции перехлёстывали через край, и в то же время я чувствовала себя опустошённой, уязвимой, сломленной и неисцелимой.

— Слушай, мне жаль. Мне жаль вдвойне, потому что я не хотел этих сил, я не хотел всей этой ситуации, которая сложилась…

Я не смогла слушать дальше: нить моего самообладания лопнула, и я выпалила прежде, чем успела себя остановить: — Наверное, тогда тебе не стоило следовать безумным идеям своего отца и нужно было остановиться гораздо раньше! Потому что именно твои поступки привели ко всему, что случилось потом!

Его взгляд заледенел, и в долю секунды я оказалась прижата к стене его телом. Его руки упёрлись в стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку.

Я жадно глотала воздух — после удара о стену в лёгких было пусто. Но это была роковая ошибка. Его запах, теперь сладкий, как мёд, был повсюду, и я чувствовала, что схожу от него с ума.

— Думаешь, мне было легко принять то, что я тебя люблю? — прорычал он, ударив кулаком в стену в нескольких сантиметрах от моей головы. — Ты столько твердишь о своей боли, о том, сколько тебе пришлось вынести, чтобы смириться с ней. Но ты хоть раз спрашивала себя: каково было мне?

Я нашла в себе смелость поднять на него взгляд. В его глазах, прикованных к моим, я увидела столько боли, спрятанной за яростью — единственной эмоцией, которую он позволял себе проявлять. Словно одна его часть верила, что его страдание значит меньше моего, а другая отчаянно пыталась доказать, что это не так.

— Я бежал от любви больше века, Арья! Я мчался со всех ног, оставляя позади любую привязанность, потому что сама мысль о том, чтобы влюбиться в кого-то, зная, что из-за моего проклятия я буду обречён бояться этого человека, всегда приводила меня в ужас. Но как бы далеко я ни уходил, как бы ни пытался спрятаться — я нашёл тебя, а ты нашла меня. И я влюбился до безумия, я потерял голову. И продолжаю терять её каждый раз, когда смотрю на тебя и вспоминаю, что ты больше не моя.

Боль, с которой он говорил, была настолько острой, что я лишилась дара речи. Я лишь хватала ртом воздух, растерянная и потрясённая. — Данталиан… Он заставил меня замолчать, прижав ладонь к моим губам — всё в той же своей манере, нежно, будто я была величайшей ценностью.

— И я согласился потерять себя в самой попытке любить тебя, потому что не мог иначе. Я согласился вложить в твои руки власть убить меня одним поцелуем, я принял всё, от чего всегда бежал. Ради тебя. Он склонил лицо и посмотрел на меня с пугающей решимостью. — Я бы ни за что на свете не сделал этого, если бы у меня было хоть малейшее намерение следовать плану моего отца.

Он отпрянул, опустив руки. Пронзительный, влюблённый взгляд мгновенно сменился маской отстранённости. Скрестив руки на груди, он произнёс слова, которые ударили меня под дых сильнее любого кулака: — Но полагаю, это трудно понять, когда ты всеми силами пытаешься ненавидеть кого-то другого, лишь бы поменьше ненавидеть саму себя.

Я неосознанно коснулась живота, чувствуя мягкие изгибы, которых раньше не было, и это только ухудшило ситуацию. Я с трудом проглотила вставший в горле ком. Став богиней, я получила тело с более плавными формами, соответствующее стандартам красоты самой Афродиты, но вместе с ним пришла и неуверенность, которой я никогда не знала. Я изменилась, и моё тело изменилось вместе со мной. И жестокая правда, которую я пыталась скрыть, заключалась в том, что я ненавидела себя за это. И он это понял. Всего за несколько дней.

Данталиан отвернулся как раз вовремя, чтобы не заметить одинокую слезу, скатившуюся по моей щеке. Я быстро вытерла её рукавом формы. — Судя по всему, ужинать за одним столом — паршивая идея, — бросил он, уходя в противоположную сторону.

Я же, приведя себя в порядок, вошла в столовую. Взглядом я искала стол, за которым сидели остальные, когда услышала за спиной подбадривающий голос: — Иди сюда, Арья. Мы уже взяли тебе ужин, хотя это и стоило Рутенису перепалки с работником столовой, который пытался нас отчитать, — усмехнулся Эразм, провожая меня к их столу.

— Что тут скажешь? Мы никогда не любили следовать правилам. И не начнём, — ухмыльнулся Рутенис, когда я заняла место между Медом и братом.

Моё внимание привлекла хрупкая девушка, сидевшая во главе стола. Она была полной противоположностью Химене, но я сразу поняла, кто это. Её волосы восхитительного клубничного оттенка были идеально прямыми, а маленький вздёрнутый носик придавал ей невинный вид. Единственное, что их роднило с сестрой, — это большие глаза необычного орехового цвета. Но, судя по её взгляду и напряжённой осанке, характер у неё был далеко не покладистый. Тоска в её глазах напомнила мне ту, что я видела у её сестры при нашей первой встрече.

— Привет, я Арья. Я подалась вперёд и протянула ей руку. Она пожала её без колебаний. — Надеюсь, Рутенис не слишком тебе досаждал, хотя, зная его, боюсь, ущерб уже нанесён.

— Не больше, чем все остальные до него. Хотя на его месте я бы обновила репертуар шуток, — усмехнулась она. — Приятно познакомиться, я Нежа.

Рутенис бросил на неё колючий взгляд и пробурчал так тихо, что услышали только мы с Хименой: — Вы поглядите на неё, вылитая сестрица: если бы не она, я бы сейчас вовсю «обновлялся».

Я поджала губы, сдерживая смех, но тут же зашипела от боли — кто-то больно пнул меня по голени. Судя по испепеляющему взгляду Рутениса, это был его рук… то есть ног дело.

— Ты можешь хоть раз перестать вести себя как капризный ребёнок? — одернула его Химена. У Рута чуть глаза на лоб не полезли.

— Кто бы говорил! Может, обсудим тех, кто завтракает хлебом, шоколадом и обидой на весь мир?! — прищурился он.

Нежа подалась вперёд, упёршись локтями в стол, и обратилась к нам с почти смущённой улыбкой: — Они всегда такие?

Мед рассмеялся, наблюдая за ними и зачерпывая ложкой суп. — Сказать по правде, иногда бывает и хуже. Но пальма первенства всё ещё за Данталианом и Арьей.

Нежа внезапно выпрямилась. — Данталиан?

— Да. Ты его знаешь? — полюбопытствовала я.

— Нет, пока не имела чести познакомиться. И не горю желанием, — ответила она.

Эразм нахмурился. — Почему? Что ты о нём знаешь?

Перепалка между Рутенисом и Хименой затихла — наш разговор привлёк их внимание. Нежа пожала плечами. — Я видела его в эти дни. Он постоянно трётся с Мелвиллом или Нивеком, они ведут себя как старые друзья. Меня это удивило, учитывая драку в ваш первый день, но потом я подумала: наверное, они просто из одного теста. Так что я не стремлюсь знать того, кто такой же, как они.

— Такой же, как они? — повторил Рутенис тихим, суровым голосом.

Нежа опустила взгляд на свои руки. Гул в столовой начал затихать, но мы этого не замечали. Она вздохнула: — Нефилимы не водятся ни с кем за пределами своего круга. Они очень избирательны.

Я всё ещё смотрела на сосредоточенную Нежу, когда до моих ушей долетело ругательство Меда. Вслед за ним Эразм с силой ударил кулаком по столу, а Химена издала короткий возглас удивления.

— Ну и сукин же ты сын, — прошептал Рутенис, глядя куда-то мне за спину.

Я медленно обернулась, не зная, чего ожидать. Сердце ухнуло вниз от картины, представшей передо мной: Данталиан шёл, опустив голову и засунув руки в карманы, следом за Мелвиллом и Нивеком. За ними шли партнёрша Нивека и Хани. А замыкал шествие директор.

— Что происходит? — тихо спросила я.

Нежа в раздумье закусила губу: — Не знаю, но явно ничего хорошего.

Все в столовой встали, приветствуя директора. Его взгляд скользил по лицам, пока не остановился на мне. Я кожей чувствовала нарастающую тошноту, у которой не было явной причины, но годы научили меня слушать интуицию: сейчас что-то случится. И, как сказала Нежа, ничего хорошего.

Теперь, присмотревшись, я заметила на синем пиджаке Данталиана значок — точно такой же, как у остальных Нефилимов. Тот самый значок, которого на нём не было, когда мы столкнулись в коридоре.

— Он ведь не делает этого снова? Не может быть. Мед застыл с потрясённым и болезненным выражением лица.

Эразм долго смотрел на Дана. — Какого хрена он творит? Не верю. Это не в его…

— Если ты сейчас скажешь «не в его стиле», — оборвал его Рутенис, — я тебе врежу.

Денхолм вышел в центр зала, и все присутствующие сгруппировались вокруг него. — После тщательного наблюдения и несмотря на досадные… первые стычки, я готов расширить группу Нефилимов.

По залу пронёсся удивлённый гул, который директор тут же пресёк властным жестом.

— Я верю, что новичок обладает теми же качествами, которые я с первых дней разглядел в Мелвилле и Нивеке. И они рады приветствовать нового брата, который принесёт струю свежего воздуха после стольких лет.

Он обернулся и указал пальцем на Данталиана.

— Теперь ваша очередь тепло его поприветствовать!

Он начал аплодировать, и вскоре к нему присоединилась вся столовая.

Мы были слишком потрясены и раздавлены, чтобы делать хоть что-то — мы просто хлопали глазами, как вытащенные на берег рыбы. И когда я увидела, как он обменялся коротким, мимолётным объятием с Денхолмом, меня захлестнула ярость.

После всего, что он слышал об этом месте, после всех слухов об издевательствах, насилии и жутких наказаниях, о которых мы знали и ради защиты от которых внедрились сюда… он ведёт себя так?

После всего, что он натворил четыре года назад, он снова начал действовать за нашими спинами, не сказав ни слова о своих намерениях.

И когда тебя ранят во второй раз, это всегда больнее, чем в первый. Потому что ты уже знаешь эту боль в лицо.

Денхолм обвёл взглядом студентов, но снова задержался на мне, и по моей спине пробежал холодок. Что-то было не так.

— Я даю вам достаточно времени, чтобы закончить ужин, ребята. Но в восемь тридцать я требую, чтобы каждый из вас был в библиотеке — это единственный зал, способный вместить всех нас одновременно. Там Данталиан выберет себе партнёршу, которая будет сопровождать его в дальнейшем.

Жестокая ухмылка медленно искривила его губы, пока он продолжал сверлить меня взглядом.

— Жду не дождусь узнать, кто же станет этой счастливицей.

Мои уши услышали достаточно, а желудок больше не мог принимать пищу — меня тошнило от того немногого, что я успела проглотить. Я рванулась вперёд, хотя Эразм и пытался меня удержать, и размашистым шагом направилась к дверям столовой. Они с грохотом захлопнулись за моей спиной, пока я бежала прочь от всего этого безумия.

Вскоре, к несчастью, тот же грохот и шаги эхом отозвались в коридоре.

— Мисс Бурас! — громкий, угрожающий голос Денхолма ударил в стены.

Я замерла и нехотя обернулась. Мой взгляд, словно магнитом, притянуло к глазам Данталиана — он стоял за спиной директора вместе с группой Нефилимов.

— Я понимаю, что вы здесь новенькая и вам трудно вникнуть в правила, особенно такие строгие, но подобное поведение ни к чему вас не приведёт.

Его тон был суровым и отстранённым.

— Правила созданы для того, чтобы их соблюдали. Я могу закрыть на это глаза один раз, ну, максимум два, но не больше.

Наверное, это правда — люди редко меняются. Вместо того чтобы склониться перед его волей, я вскинула подбородок и посмотрела ему прямо в глаза, бросая вызов.

— Что ж, трудно воспринимать их всерьёз, когда группа за вашей спиной постоянно получает особое отношение. Ваши глаза работают избирательно, в зависимости от того, кто перед вами стоит? Так получается?

Нивек с трудом подавил смешок, замаскировав его под кашель, но Мелвилл испепелил меня взглядом. Хани и вторая девушка медленно покачали головами, будто пытаясь предупредить меня, чтобы я прикусила язык.

Данталиан же сжал челюсти и уставился на меня. Казалось, в его глазах разгорается пожар. Я увидела, как он сжал кулаки при первой же вспышке огня, сорвавшейся с его пальцев, пытаясь взять себя в руки.

Он злился на меня или за меня?

Денхолм сделал шаг вперёд, протягивая руку, чтобы схватить меня.

— С такой дерзостью в мой адрес…

Его рука замерла на полпути, когда длинные, изящные пальцы обхватили его запястье, удерживая подальше от моей кожи. Я подняла взгляд в то же мгновение, когда Денхолм повернул голову, чтобы посмотреть на него.

— Если вы её тронете, я могу перестать себя контролировать, — прорычал Данталиан.

Директор выпрямился, высвобождая запястье из его хватки.

— И что ты предлагаешь мне делать? Хочешь, чтобы я наказал тебя вместо неё?

Дан стиснул зубы.

— Да.

— Нет! — возразила я.

— Данталиан сам об этом позаботится! — вмешался Мелвилл, вставая между нами. — Он сам её накажет, идёт? Он знает её дольше всех, знает её слабые места. Позвольте ему самому укоротить ей язык.

Денхолм раздумывал несколько минут, буравя меня пронзительным взглядом, а затем кивнул. Он поправил пиджак и прошёл мимо меня.

— Это последний раз, когда я иду на компромисс. В следующий раз она заплатит за свои ошибки.

Нивек шагнул вперёд, крепко сжимая руку своей партнёрши.

— Оставим вас наедине.

Хани посмотрела на меня с тревогой, будто не хотела уходить, но Мелвилл взял её за руку и потащил за собой.

— Это не наше дело, пошли.

Когда мы остались одни, Данталиан повернулся ко мне. Его янтарные глаза сияли ярче обычного, в них действительно бушевало пламя. По какой-то причине мой пульс участился, пока он шаг за шагом сокращал расстояние между нами. Когда он подошёл вплотную, так что носки его туфель коснулись моих, мне пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть на него.

Он смотрел на меня около минуты, которая показалась вечностью. А затем поднял руку.

Я не закрыла глаза, а лишь ответила на его огненный взгляд своим.

Тыльная сторона его пальцев скользнула по моей скуле, когда он убирал прядь волос мне за ухо. Он наклонился ровно настолько, чтобы прошептать мне на ухо:

— Ты — моя погибель. С самого первого мгновения, с того проклятого ресторана.

Его горячее дыхание коснулось моей мочки.

— И больше всего я ненавижу то… что я позволяю тебе ею быть.



ГЛАВА 9



Арья



Входить в библиотеку тем вечером было всё равно что переступать границы Мегиддо в день великой битвы. Тревога была точно такой же.

Нежа наблюдала за мной, покусывая ногти. — Как думаешь, есть шанс, что он выберет тебя? Ты видела, как он на тебя смотрит? Но… — Она не договорила.

— Меня? Нет, исключено, забудь. Я нервным жестом отбросила волосы за спину, хотя внутри меня всё кричало об обратном.

— Я бы не был так уверен, — бросил Рутенис у меня за спиной. Он стоял, скрестив руки на груди, с суровым выражением лица.

— Простите, я пойду поищу Эразма. Не хочу, чтобы он вляпался в неприятности, — пробормотала я, стремясь улизнуть от их проницательных взглядов.

Я выглянула в коридор — брата нигде не было. Пришлось бродить между стеллажами в надежде его найти. Когда я добралась до самого дальнего отдела, посвящённого классике, я услышала громкий окрик Рутениса: — Можешь возвращаться! Наш волчонок здесь!

Я облегчённо выдохнула и резко развернулась, но случайно споткнулась о ноги парня, который держал стопку книг. Тома с грохотом разлетелись по полу.

— Прости, я стоял слишком близко, — произнёс мягкий мужской голос.

Я опустилась на колени, чтобы помочь ему. — Это ты извини, я была не в себе. Прости.

Я внимательно оглядела его, пока он собирал книги. Светлая кожа, черты лица ещё совсем юношеские и мягкие. Нос буквально идеальный — маленький и вздёрнутый, густые тёмные брови под стать волосам, зачёсанным назад с помощью геля. У него был пирсинг в брови, что меня удивило: до сих пор я не видела украшений даже на Нефилимах.

— Можешь меня сфотографировать, если хочешь разглядывать подольше, — усмехнулся он.

Я смущённо улыбнулась: — Прости, я просто очень… любопытная. Внимательная к деталям, вот.

— Без проблем, я такой же. Просто решил пошутить.

— Мы не знакомы. Как тебя зовут? — я наклонила голову. — Раньше я тебя не встречала.

— Кириан. А ты, должно быть, Арья. Он протянул мне руку, и я с удовольствием её пожала.

— Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами: — Слухи здесь разлетаются мгновенно. Скажем так: ты заставила о себе говорить очень быстро.

Я отвела взгляд, не зная, стыдиться мне этого или гордиться. Гул толпы в главном зале притих. Кириан вздрогнул, бросив беглый взгляд на часы. Он схватил меня за край пиджака и потащил за собой в самую гущу студентов. — Если не хотим навлечь на себя ярость Денхолма, лучше пошевеливаться.

Я заметила, что он очень старается тащить меня, касаясь только одежды. Должно быть, он перехватил мой недоуменный взгляд, потому что добавил: — Мне нельзя тебя касаться. Одно из правил, помнишь?

Точно.

Когда мы подошли к остальным, Кириан выпустил мою куртку и исчез в толпе. Мне хватило одного взгляда вверх, чтобы — как и всегда — столкнуться с взором, от которого я отчаянно пыталась сбежать, но на который натыкалась постоянно. Казалось, наши глаза сами искали друг друга в любом месте и в любой момент.

— Итак, ребята. Как я и обещал, сейчас Данталиан, как новый член Нефилимов, выберет себе партнёршу.

Денхолм отошёл в сторону, позволяя Дану встать рядом. За их спинами Нивек со своей парой и Мелвилл с Хани с любопытством наблюдали за происходящим.

— Не торопись с решением, мой мальчик. Я позволил себе сделать предварительный отбор, но окончательное слово за тобой. Директор улыбнулся и жестом пригласил несколько девушек выйти вперёд, называя каждую по имени.

Шесть девушек, все как одна — воплощение чистоты и ангельской красоты: светлые волосы, мягкие черты лица. Они выстроились в ряд. Некоторые не сводили глаз с пола, надеясь остаться незамеченными, другие же улыбались и маниакально поправляли локоны, стараясь привлечь внимание Данталиана.

Словно безжизненные куклы: если их не выберут, они вернутся к своему безрадостному существованию за витриной магазина. Будто быть чьей-то игрушкой — это предел их мечтаний.

Видеть этих юных девчонок, смирившихся с такой «нормальностью», которая на деле была плодом больного патриархального мира, было тошнотворно. Мне хотелось подойти к каждой, схватить за плечи и трясти до тех пор, пока они не очнутся от этого транса. Сказать им, что быть женщиной — это не значит принадлежать мужчине.

В тот миг я поняла, как же прав был Уильям Шекспир: Ад пуст. Все дьяволы здесь, на Земле. И многие из них — просто люди.

Рутенис наклонился ко мне, не разжимая скрещенных на груди рук. — Не знаю, заметила ты или нет, но ты единственная, на кого он смотрит, — прошептал он мне на ухо.

Я перевела взгляд на Данталиана и поняла: это правда. Его глаза, более тёмные и пронзительные, чем обычно, уже были прикованы ко мне. Даже не думай. Я испепелила его взглядом, приказывая оставить меня в покое. Но он не повёл и бровью.

— Итак, Данталиан? Как зовут счастливицу? — спросил Денхолм.

Его глаза полыхали, пока он смотрел на меня. — Арья. Я выбираю Арью, — ответил он.

Нет. Не может быть.

Пока директор заходился в довольном смешке, зал взорвался аплодисментами. Я не могла заставить себя оглянуться по сторонам; всё, что я видела, — это застывший взгляд Данталиана. Его губы были сжаты в суровую линию, кулаки опущены вдоль тела. Его грудь вздымалась так же часто, как и моя.

В одно мгновение я перенеслась на четыре года назад, когда стояла перед Азазелем и клялась в верности мужу, которого не выбирала. Запертая в отношениях, которых не хотела, но которые приняла ради успеха плана. Тот же рок. Та же связь. Но два совершенно иных человека.

— Какой смелый выбор! — Денхолм продолжал посмеиваться. — Но я тебя понимаю, мой мальчик: чем труднее укротить строптивую, тем слаще её капитуляция. Мои искренние поздравления.

Я не слышала, что говорили друзья за моей спиной, гул голосов вокруг дезориентировал меня. Я не могла думать ни о чём, кроме того, что только что произошло.

Денхолм схватил меня за запястье и толкнул к Данталиану. Тот подхватил меня за талию, прижимая к своему боку. Мой пульс не унимался, разгоняясь с каждой секундой, горло перехватило, перекрывая доступ кислороду.

Я отчётливо чувствовала его горячую ладонь на своей пояснице, но никогда ещё его близость не была такой бесполезной. То же самое тело, которое спасало меня от кошмаров, которое сидело рядом во время бессонных ночей на крыше дома, который недолго был только нашим… то же тело, которого я жаждала, которое трогала, которого хотела… сейчас оно было бесполезно. Перед лицом моей паники оно было ничем.

— Я не могу… дышать, — с трудом пробормотала я.

Данталиан смотрел на меня, как мог скрывая тревогу, а я хотела лишь одного — вырваться из его хватки и бежать вон из этого зала. Я вцепилась в его руку на своём боку, пытаясь её оттолкнуть.

Он выругался вполголоса, а затем срочно прошептал: — Подожди, блядь!

Он наклонился к директору и сказал ему что-то, чего я не расслышала из-за звона в ушах. Я не понимала, что со мной происходит, но знала одно: мне плохо.

Денхолм кивнул, бросив на меня косой взгляд. В ту же секунду Данталиан схватил меня за руку и вытащил из библиотеки в сад. Серые тучи на небе принесли с собой свежий ветер, и мне стало чуть легче, но стоило мне попытаться вдохнуть полной грудью, как тело словно отвергало воздух.

Я вырвала руку и упёрлась ладонями в колени, пытаясь отдышаться.

— Ты… — я лишь хватала рот воздухом, поднимая на него взгляд.

Он скрестил руки на груди. — Я?

— Ты… всегда… это ты!

Он вздохнул и провёл ладонью по лицу. — Что «я», Арья?

Я выпрямилась, вкладывая все силы, что мне удалось выдохнуть, в то, чтобы наорать на него как сумасшедшая. Я не могла иначе, я сорвалась с катушек. — Ты разрушил мою жизнь! Ты забрал моё сердце, мою жизнь, моих друзей, мои силы и оставил меня ни с чем, без единого повода идти дальше!

— Арья… — Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отпрянула.

— Ты погубил меня, ты превратил меня в то, чем я не являюсь! Я потеряла всё… я… я потеряла всё… Слёзы хлынули по лицу, и я внезапно почувствовала, как силы покидают меня.

Я рухнула на колени, хватаясь за горло. Я не могла дышать — по крайней мере, так казалось, потому что я понимала: всё это плод моего разума. Он обманывал меня. Я могла дышать, но у меня не получалось.

Он мгновенно опустился на колени у меня за спиной и обхватил своими руками, заключая в объятия. Положив одну ладонь мне на волосы, а другую на спину, он прижал меня к своей груди и крепко держал, нежно поглаживая.

— Дыши со мной. Я чувствовала, как его грудь, к которой я прижималась щекой, раздувается на глубоком вдохе, а затем он медленно выдыхает. — Вдох и выдох. Плавно.

Я последовала его примеру, и постепенно почувствовала, как спазм в горле отпускает, снова пропуская воздух.

Его рука продолжала гладить мои волосы. — Умница, вот так. Спокойно.

Я спрятала лицо у него на груди, не в силах вынести его взгляда. Но он не протестовал — напротив, сжал меня ещё крепче.

— Это была просто паническая атака, — прошептал он. Мне показалось, что он дрожит, но я не была в этом уверена. — Дыши и плачь сколько влезет, Арья. Так ты вспоминаешь, что ты жива. Боль делает тебя живой.

— Я хочу только… покоя. Почему я не могу его получить? — пробормотала я надломленным голосом.

Он не ответил. Те, кто познал истинную горечь боли, знают: у неё никогда нет чёткой причины. Невозможно понять, почему это выпало именно нам, но это случилось. И мы ничего не могли с этим поделать. Болью нужно просто переболеть, и однажды она умрёт вместе с нами. Но она не уходит и не приходит по приказу. Иначе она бы ничему нас не научила.

— Ты понятия не имеешь, сколько раз за эти годы я пытался покончить с собой, даже зная о «даре» богов, — заговорил он спустя долгое время, когда я уже решила, что тишина будет сопровождать нас до тех пор, пока я окончательно не успокоюсь. — Я четыре долгих года каждый божий день пил тот же яд, что использовал на тебе. Я надеялся, что то, что убило тебя внутри, сможет убить и меня. Не сработало.

У меня перехватило дыхание, но я не ответила.

Его рука продолжала ласково перебирать мои волосы. — Я понял, в чём моя самая мерзкая черта, когда осушил первый бокал: тогда я был готов на всё, чтобы отомстить отцу. Был готов даже подвергнуть тебя опасности, лишь бы ты не узнала правду — я до смерти боялся, что ты меня бросишь, что не поймёшь мой выбор, — прошептал он. — Вместо этого я убил тебя собственными руками. И понял это слишком поздно.

Я по-прежнему молчала: я не знала, что сказать. Он, казалось, и не ждал ответа — ему просто нужно было выговориться.

— Знаешь что, Арья? Эта жизнь создана для того, чтобы ранить нас. Она создана, чтобы быть нам тесной. Мир делится на две части: на то, что причиняет нам боль, и на то, ради чего стоит эту боль терпеть. Вот и всё.

Я подняла голову как раз в тот момент, когда он отвёл глаза, отрешённо глядя куда-то вглубь сада стеклянным взором.

— Мир, любовь моя, к сожалению, весь умещается в этом. И больше ничего нет.



ГЛАВА 10



Арья



Моя жизнь превратилась в петлю, которая, казалось, никогда не закончится. Каждый новый день был точной копией предыдущего; время будто застыло.

Но хуже всего было по ночам, когда разговоры стихали и тишина становилась громче любого крика. Когда солнце садилось, и луна заливала комнату мягким светом — ровно настолько, чтобы я могла часами пялиться в потолок. Именно в эти часы я чувствовала себя по-настоящему одинокой. Одна против всего мира.

Об этом я и думала сегодня днём, переодеваясь после уроков. Я рассеянно коснулась цепочки, которую носила уже несколько дней. Это была простая серебряная подвеска с одиночным камнем, ярко выделявшаяся на моей теперь уже бледной коже. Я нашла её на кровати однажды утром, вернувшись с завтрака. Я спросила Данталиана — а я сразу поняла, что это от него, — зачем он это сделал. Он ответил, что это обычное дело между партнёрами: Нефилимы дарят такие украшения как символ их «связи».

Правда, когда я спросила об этом Хани через пару дней, она ответила, что понятия об этом не имеет и никогда не получала ничего подобного от Мелвилла. Я не стала копать глубже. Я слишком устала следить за ним и его поступками.

Последние дни мы игнорировали друг друга, и его это, кажется, ничуть не задевало. Он лишь приказал мне больше не влипать в истории и не искать приключений на задницу. Этому я и следовала. Ну, почти. Я продолжала нарушать правила, просто делала это втихую.

Например, я наотрез отказывалась мыться в общих душевых общежития. Хани помогла мне разузнать о правилах для партнёров — вещах, которые нам запрещено делать в одиночку, без их надзора. Душ как раз входил в этот список. Судя по всему, Денхолм не хотел допускать даже малейшего риска контакта между партнёршей и каким-нибудь другим парнем. Мне ещё предстояло понять, в чём причина этой фиксации — страх нежелательной беременности или что-то посерьёзнее.

Хани была так добра, что притащила мне губку, которую украла со склада, чтобы я могла мыться, не заходя в душевые. Она сказала, что ворует вещи не в первый раз и делает то же самое для партнёрши Нивека. В свободное время, подальше от любопытных глаз, которые могли бы настучать директору, я проводила время с Кирианом. Выяснилось, что у нас много общего — например, любовь к книгам. Это было даже приятно.

Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я выругалась, пряча губку в ящик, где лежали аксессуары для волос.

— Что ты забыла? — спросила я, открывая дверь в уверенности, что там Химена. Но я ошиблась.

Яростный взгляд янтарного цвета впился в мой. Данталиан стоял в коридоре, скрестив руки на груди. Его глаза скользнули по моей коже, всё ещё влажной, и задержались на спортивном топе. К моему несчастью, он был слишком умён, чтобы не понять.

Он оттолкнул меня плечом, ворвался в комнату и с грохотом захлопнул дверь, решительно направляясь к ванной. Тихо матерясь, я в панике бросилась за ним. — Да куда ты прёшь?! Как ты смеешь входить в нашу комнату без приглашения?!

Он проигнорировал меня, перерывая всё в маленькой каморке. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти то, что он искал: губку. Всё ещё мокрую. Я открыла рот и тут же закрыла, не зная, что сказать. Он выпрямился и испепелил меня взглядом. — И это твой способ «не искать проблем»? Нарушать правила втихую, надеясь, что никто не узнает?!

— Я не делаю ничего плохого…

— Ты думаешь, я не знаю?! — перебил он, срываясь на крик. — Думаешь, я не в курсе, что ты моешься этой грёбаной краденой губкой у раковины, лишь бы не идти со мной в общую душевую?! Думаешь, я недостаточно тебя знаю, чтобы раскусить твои трюки, или что ты единственная, кто до такого додумался?!

— Да, это правда! Я занимаюсь этим уже неделю! Потому что мысль о том, что ты будешь пялиться на меня в душе, как на заключённую, мне противна! — выпалила я.

— Ты хоть представляешь, что с тобой будет, если Денхолм об этом узнает?!

— Плевать мне!

— А мне — нет! — рявкнул он, и его голос эхом отразился от стен.

Я скрестила руки на груди. — Если ты думаешь, что я прогнусь под его волю и правила — а значит, и под тебя, — то ты меня недооцениваешь.

Он тяжело дышал, глядя на меня несколько секунд и что-то обдумывая. Затем резко схватил меня за руку и потащил за собой. Я упёрлась ногами в пол, пытаясь остановиться. — Куда ты меня тащишь?!

Он обернулся: — Пошевеливайся, — прорычал он мне в лицо.

— Нет!

— Хочешь по-плохому? — Его дыхание стало прерывистым. — Значит, будет по-плохому.

Прежде чем я успела сообразить, он наклонился, обхватил мои ноги и грубо закинул меня на плечо, как мешок картошки. Я попыталась брыкаться, но получила увесистый шлепок по заднице, от которого невольно взвизгнула.

— Сиди смирно, — буркнул он, шагая одному богу известно куда.

— Немедленно отпусти меня!

— Нет. Пора тебя научить дисциплине.

— «Дисциплине»? Кому — тебе?!

— Мне. — Он снова шлёпнул меня, заставив возмущённо рыкнуть. — Поверь, лучше это сделаю я, чем кто-то другой.

Фрустрированный стон вырвался у меня из груди. — Ненавижу тебя! Я принялась колотить его кулаками по спине, но на каждый удар он отвечал шлепком по моей заднице. Я подняла голову и узнала коридор — тот самый, между двумя блоками общежитий.

Сердце замерло: он тащил меня в душевые. Он выбрал самую дальнюю кабинку и закрыл дверь на ключ. Наклонившись, он поставил меня на ноги — уже более осторожно, — затем снял пиджак, повесил его на дверь и остался в одной белой рубашке, которая облегала каждый мускул.

Когда он протянул руки ко мне, пытаясь раздеть, я сопротивлялась изо всех сил. — Даже не думай!

Он обхватил мои тонкие запястья одной своей ладонью — она была вдвое больше моих, — чтобы другой расстегнуть мою рубашку, но я не позволяла. Я не хотела, чтобы он увидел то, что я не показывала ещё никому. То, от одной мысли о чём мне становилось дурно. Я извивалась и кричала до тех пор, пока он не понял: паника в моем голосе — настоящая. Я не просто ломалась.

— Блядь, Арья! — выругался он в полный голос, отпуская мои руки. Вместо этого он упёр ладони в стену по обе стороны от моей головы, прямо по щербатой плитке душа.

Он глубоко вдохнул, и его дыхание коснулось моих губ — настолько близко мы были. Данталиан закрыл глаза. Я потихоньку начала приходить в себя, успокаивая дыхание.

Когда внезапная струя воды ударила мне в макушку и волосы намокли, прилипая к коже, я поняла: он решил сменить тактику на менее агрессивную, подстраиваясь под мои чувства. Через пару минут я вымокла до нитки. Его волосы тоже были мокрыми и казались ещё темнее, чем обычно.

— Для двух людей, которые так сильно друг друга ненавидят, как ты говоришь, нам обоим сейчас довольно комфортно, — произнёс он почти у моих губ.

Пока я пыталась собрать в голове хоть сколько-нибудь внятную фразу для ответа, я заметила, как его глаза внезапно потемнели. Я проследила за его взглядом: под водой моя белая рубашка стала прозрачной, обнажая чёрный бюстгальтер и мягкий изгиб груди — куда более пышной, чем четыре года назад.

Я откашлялась, пытаясь вывести его из транса, в который он впал. Он тряхнул головой, будто прочищая мысли, и взял гель для душа с хлипкой полки на стене. Он открыл его, собираясь налить мне в ладонь, но я его остановила.

— Что ты делаешь? — прошептала я.

— Моются не только водой, знаешь ли.

Я вздохнула, закатив глаза. — Я не об этом. Зачем ты приволок меня сюда так грубо, если теперь позволяешь мыться самой? Почему ты в одну секунду ведёшь себя так, а в следующую — совсем иначе?

— Потому что, не стань я тем подонком, за которого ты меня принимаешь, ты бы меня не слушалась. И ты сама это знаешь.

Он налил мне на ладонь приличную порцию геля для душа и поставил флакон на место.

— Ты меня не слушаешь, не повинуешься даже тогда, когда это ради твоего же блага, ты со мной не разговариваешь. Такое чувство, что я противен тебе больше всех на свете.

Смешок, сорвавшийся с его губ, был каким угодно, только не весёлым.

— Ты мне не противен. Совсем нет. И я тебя не ненавижу. Просто я не выношу твоего присутствия.

— Почему? — прошептал он. — Просто… почему?

Я отвела взгляд.

— За то, что ты сделал. И за то, что ты заставил меня ненавидеть саму себя — за то, что я не слушала, что о тебе болтали раньше.

Он отступил на шаг. Я успела взглянуть на него и увидеть, как он прячет боль за маской холода и отчуждённости.

— Что ж, советую поскорее занять очередь: список тех, кто думает так же, довольно длинный.

Движимая какой-то странной силой, я протянула руку, чтобы смахнуть каплю, которая скользила по его щеке, точно слеза — из тех, что никогда бы не проступили в его глазах. Даже если бы его терзала вся боль этого мира.

Но он отпрянул прежде, чем я успела коснуться его кожи.

— Нет.

Я нахмурилась.

— Нет?

— Не трогай меня.

— Теперь ты строишь из себя обиженного?

— Я не касался тебя четыре года, Арья. Не так. Не с той нежностью, не с той лаской человека, который касается, потому что не может иначе.

Он отвёл взгляд.

— Послушай меня: не буди лихо, пока оно тихо. Не дразни спящую собаку.

— А не то что?

Его голос упал до почти чувственного шёпота:

— «А не то»… тебе не на что будет жаловаться, если он сделает кое-что похуже, чем просто укусит.

— Брехливая собака не кусается… так говорят.

Я скрестила руки на груди.

Он откинул голову и рассмеялся, а затем посмотрел на меня с лукавой усмешкой.

— Вот это — та Арья, которую я знаю. Рад её видеть время от времени.

Я поморщилась, почувствовав, как на мгновение кольнуло в груди.

— Как бы то ни было, Арья, всё нужно заслуживать. Когда начнёшь вести себя хорошо, возможно, получишь нечто большее, чем просто совместный поход в душ.

— Я никогда не буду вести себя хорошо. И с чего бы мне этого хотеть?

Он открыл дверь душевой и вышел, бросив на меня взгляд через плечо.

— Есть большая разница между тем, чтобы быть моей партнёршей, и тем, чтобы быть моей. Надеюсь, однажды ты окажешь мне милость и позволишь доказать тебе, в чём именно она заключается.

Он закрыл дверь, но его хриплый, громкий голос всё равно был отчётливо слышен.

— Жду тебя здесь, снаружи, — объявил он, пока я стаскивала с себя мокрую, прилипшую к телу одежду. — Если будешь паинькой и сделаешь, как я сказал, я, так и быть, сделаю тебе укладку. Она не будет такой роскошной, как моя, но мы попробуем.

Я послала его куда подальше.

И он снова рассмеялся. Второй раз… меньше чем за пять минут. Это был рекорд.



ГЛАВА 11



Арья



Данталиан снова меня удивил: после того случая в душе он начал уважать моё нежелание видеть его рядом и даже потакать ему, пытаясь выстроить рутину, которая устраивала бы обоих.

Тем временем я продолжала скрывать от него свою дружбу с Кирианом. Не знаю точно, почему я так поступала, но я просто доверяла инстинкту.

Прямо сейчас мы были вместе — прятались в библиотеке и читали. Я позволила себе это только потому, что была уверена: Данталиан проведёт ближайшие несколько часов в спортзале, выплёскивая свою внутреннюю черноту и истязая мышцы. Как он сам когда-то выразился.

— Знаешь, иногда мне хочется почитать что-то о вещах настоящих, — произнёс Кириан, отрываясь от книги.

Я закрыла «Гарри Поттера и узника Азкабана», уделяя ему всё своё внимание. — В каком смысле? — я нахмурилась.

— В том смысле, что мне хочется историй более реальных. Возможно, душераздирающих или таких, что меняют взгляд на жизнь. Я в основном читаю триллеры и хорроры, а в них, понятно, много вымысла. Но иногда мне не хватает реальности.

Я рассеянно вытянула ноги, поудобнее устраиваясь в кресле. — Думаю, у каждого свои причины любить чтение и выбирать жанр по душе. Кто-то читает, чтобы сбежать от реальности, и я как раз из таких. Мне плевать, правдивая история или нет, мне важно, чтобы она заставляла меня что-то чувствовать. Что-то, что перекроет мои обычные эмоции. Понимаешь?

— Понимаю, — пробормотал он. — А я вот хочу находить на страницах мысли, которые крутятся у меня в голове, ту же боль, что чувствую я. Чтобы помнить, что я не один. Что я нормальный, как и многие другие.

— Наверное, в этом и есть сила книг. Каждый читает то, от чего ему становится легче.

— Ты ведь читаешь и любовные романы, да?

Я отвела взгляд. — Когда-то читала. Потом всё изменилось.

— Почему? — он сел поудобнее.

— Потому что когда-то и я была влюблена. А потом меня предали, и я лишний раз убедилась, что настоящей любви не существует. Что она совсем не такая идеальная, как в моих книгах.

— А какая она?

— Никакая. Её просто нет.

— А сказки? Ты даже их не читаешь? Легенды, мифы… все эти древние штуки, которые кажутся волшебными и реальными одновременно. Те, что рассказывают о родственных душах, о человеке, который предназначен тебе самой судьбой. Они разве не дают тебе надежду? — он полюбопытствовал, склонив голову набок.

Я обречённо вздохнула. — На детей это, может, и действует, но на нас, взрослых — редко. Наверное, когда вырастаешь и тебя постоянно ранят, магия веры в каждую рассказанную сказку исчезает. Или, может, мы просто начинаем осознавать: в реальной жизни злодей не меняется ради принцессы. А если и меняется — значит, он никогда не был по-настоящему злым.

— Я хочу дать тебе почитать одну вещь. Он внезапно вскочил, игнорируя моё скептическое лицо. — Поверь мне, эта сказка не похожа на другие. Она зацепила даже меня.

На несколько минут он исчез в лабиринтах стеллажей, а когда вернулся, в руках у него была самая тонкая и маленькая книжка из всех, что я видела. Она выглядела коллекционной и очень старой: страницы пожелтели, а на обложке не было ничего, кроме названия — алые буквы на чёрном фоне.

Кириан протянул её мне. — Отбрось свои предрассудки. Ну же, прочти, это тебе ничего не стоит. Кто знает, может, она изменит твою жизнь.

Я взяла книгу, всё ещё сомневаясь, и вчиталась в название. — «Ткачиха сердец»?

Он кивнул и снова устроился в кресте, скрестив руки на груди. — Эта сказка сопровождала нас с самого детства. Няня… точнее, прислуга, которая заботилась о нас, когда мы были совсем маленькими, усаживала нас здесь прямо на пол и всегда читала её нам. Она давала нам возможность мечтать в месте, которое больше напоминало кошмар.

Это меня убедило. Я открыла книгу, пролистав титульный лист, где не было даже названия издательства, и погрузилась в историю.



Ткачиха сердец

Жила-была когда-то в мире, сотканом из ярости и руин, одинокая женщина. Влюблённая в саму идею любви, почерпнутую из книг, она скиталась из города в город в поисках души, подобной её собственной, — той, которую она могла бы любить до последнего вздоха, дарованного богами. Она искала годами, преодолевала моря и горы, заглядывала в каждый уголок мира, но так ничего и не нашла.

Пока однажды ночью, когда она отдыхала от тягот пути, ей не явилась во сне женщина неземной красоты, несмотря на следы усталости и страдания на кротком лице. Волосы мягкими синими волнами спадали ей на спину, пальцы были тонкими и изящными, а подбородок гордо вздёрнут. Голову её венчала корона из длинных золотых шипов. Одинокая женщина хорошо знала мифологию и мгновенно узнала видение: это была Ананке, богиня судьбы.

Богиня спросила её: «Желаешь ли ты по-прежнему, чтобы мир познал любовь, даже если она всегда будет идти рука об руку с болью?» Женщина ни секунды не раздумывала над вопросом и тут же кивнула: «За эти годы я поняла, что не бывает счастья там, где прежде не было хотя бы капли боли. Разве не так, моя богиня?»

«Даже если эта боль станет твоей?» Богиня пристально всмотрелась в простую женщину, которой вскоре предстояло стать столпом равновесия в мире смертных. «Помни: у всего есть цена, и она никогда не бывает низкой». Женщина не колебалась: «Неважно. Я заплатила бы любую цену во имя любви».

Тогда богиня судьбы подвергла её испытанию: «Даже потерять свою любовь, чтобы подарить её другим?» Но та не знала страха: «Это ли мой фатум? Для этого ты здесь?»

«Иногда для нас нет надежды, и мы не можем сбежать от предначертанного, но мы можем изменить судьбу грядущих поколений. Ты сможешь подарить миллионам детей — будущим взрослым — то, что сама искала годами и так и не обрела. Но это будет значить, что ты потеряешь это навсегда, посвятив себя целиком своему труду до самого конца земного мира». Богиня взяла тёплую руку женщины, уже немолодой, в свою. «Принимаешь ли ты свою судьбу?» Женщина бесстрашно сжала её ладонь и удивилась тому, какой холодной, но мягкой, точно шёлк, та была. «Я принимаю свою судьбу».

В тот же миг невыносимо яркий алый свет пронзил тьму, а с неба той ночи, о которой будут слагать легенды веками, посыпались тысячи звёзд. В ту ночь одинокая женщина внезапно исчезла. В доме, где она жила, на стуле, на котором она обычно читала, жители деревни нашли лишь красную швейную нить. О ней больше никто ничего не слышал, но с тех пор пошли рассказы об одинокой старухе, что навещает новорождённых в каждом уголке мира, вопреки времени и логике. Говорили, что она берёт их на руки, лаская крошечные мизинцы, и даже самые капризные и непослушные младенцы затихают от нежности её прикосновений. Но не только младенцам таинственная женщина дарила своё внимание: взрослые мужчины и женщины, всё ещё не нашедшие любовь, тоже рассказывали о встречах с ней.

Много лет спустя, в один особенно жаркий августовский вечер, богатый торговец, путешествующий по делам, остановился на постоялом дворе. Это был грубый человек, всегда предпочитавший работу чувствам. Пока он ждал ужина, рядом с ним присела пожилая женщина. Мужчина удивился и уже собирался спросить, кто она такая, как вдруг пальцы женщины начали поглаживать его мизинец. Торговец, охваченный брезгливостью и гневом, велел хозяину выставить старуху за дверь, что тот и сделал весьма бесцеремонно. В возникшей суматохе служанка случайно опрокинула кувшин вина прямо на рубашку богача. Тот вскинул голову, готовый обрушиться с руганью на виновницу оплошности, но, встретившись взглядом с девушкой, замер как вкопанный — он понял, что нашёл истинную любовь.

И тогда мужчина вспомнил истории о таинственной женщине с красной нитью, пока все посетители, затаив дыхание, наблюдали за сценой. Но когда он выбежал на улицу, чтобы поговорить со старухой — а может, и извиниться, — та уже исчезла, будто её и не было. Со временем одинокую старуху стали узнавать и радушно принимать повсюду, куда бы она ни пришла: от колыбелей младенцев до домов одиноких мужчин и женщин, ищущих свою половинку. Все уже знали о великой и необъяснимой силе, что жила в ней. Узнать её можно было по одному признаку: красной швейной нити, которую она всегда носила с собой. И которую потом оставляла на стуле на память. Так, с годами и сменой поколений, её стали называть Ткачихой сердец — той, что связывает красной нитью родственные души. Обмотанная вокруг их мизинцев, нить тянет их друг к другу, пока они не встретятся. А фатум довершит остальное.

***

Я смахнула тыльной стороной ладони слезу, скатившуюся против моей воли. Затем подняла взгляд на Кириана. — Это правда?

— Этого я знать не могу. Это как с вопросом о существовании Бога: ты либо веришь, либо нет. Лично я — верю, потому что эта вера мне помогает.

— Разве это не глупо? — тихо спросила я. — Цепляться за то, в чём мы не уверены, просто потому, что нам от этого легче.

Он вздохнул и пожал плечами. — Во сколько глупостей и небылиц мы верим каждый божий день ради крохи счастья? Уж лучше верить словам в книгах, чем словам некоторых людей.

— Туше.

Он посмотрел на часы, висевшие на стене за моей спиной. — Арья, если я правильно помню расписание на доске объявлений, сегодня твоя очередь готовить, верно? Когда я кивнула, его губы сжались в суровую линию. — Тогда тебе лучше поспешить. Если Денхолм зайдёт в кухню и не увидит тебя там, у тебя будут крупные неприятности.

— Бегу! Спасибо, это был отличный вечер! — я улыбнулась ему.

Я вскочила, предоставив ему самому расставлять книги по местам, и быстрым шагом вышла из библиотеки. Добравшись до кухни, я собрала волосы в пучок и надела одну из этих одноразовых прозрачных шапочек, чтобы волосы не попали в еду, а затем повязала фартук. Все воспитанники приюта участвовали в домашних делах, в том числе помогали готовить еду для столовой.

Проходя через кухню, я наткнулась взглядом на спину Данталиана — он стоял в нескольких метрах от меня, прислонившись к столешнице, и смеялся вместе с Нивеком. На мгновение он перевёл взгляд на меня, изучая, а затем снова вернулся к разговору с другом.

Я уставилась в меню, пытаясь понять, какое из перечисленных блюд по силам человеку, который привык питаться в ресторанах или заказывать еду на дом. Я-то думала, нам дадут чёткие указания, подготовят ингредиенты и утварь, но не тут-то было: Денхолм вкладывал в столовую не больше, чем в наше образование. Единственный повар — настолько же старый, насколько ленивый — лишь изредка контролировал процесс, вспоминая, что нужно иногда пополнять кладовую.

Но мои мысли то и дело возвращались к Ткачихе сердец. Я гадала, правда ли то, что я прочла, и представляла себе иную реальность, где эта одинокая старуха существует на самом деле. А может, и представлять не стоило.

Я перевела взгляд на Данталиана, всё ещё увлечённого беседой с Нивеком, а затем посмотрела на свой мизинец. Интересно, та фиолетовая нить, что связала нас четыре года назад, — не была ли она точь-в-точь как красная нить из сказки? Нить, которая, обвившись вокруг наших пальцев, просто не даёт нам разойтись.

И не это ли причина, по которой фатум заставил нас встретиться снова.



ГЛАВА 12



Арья



— Сыграем в «кто первый испачкается, тот проиграл»? — Нивек побарабанил пальцами по металлической столешнице, на которую опирался локтями. Рукава его рубашки были закатаны, на лице читалась скука.

Его партнёрша, чьё имя я всё никак не могла запомнить, недовольно фыркнула: — Конечно, чтобы нам потом пришлось корячиться и всё это отмывать. Отличная идея, идиот.

Я невольно вскинула брови. Меня поразило то, как вольно она с ним общалась — совсем не так, как Хани с Мелвиллом. Но глаза Нивека блеснули весельем, а не яростью. — Следи за языком, милая, а то мне придётся тебя наказать.

Я инстинктивно напряглась от его слов.

Данталиан, прислонившийся к столешнице рядом со мной, наклонился к моему уху и тихо произнёс: — Он шутит, расслабься. Он ей и волоска не тронет.

— «Ей»? — повторила я, поворачивая голову. — Значит, другим бы тронул?

Ухмылка искривила его губы, когда он отвёл взгляд. — Скажем так, у него небольшие проблемы с управлением гневом. Совсем чуть-чуть, понимаешь? Так что лучше его не подначивать.

— Никогда бы не подумала. Он казался самым адекватным из вас троих.

— «Брехливая собака не кусается», — подколол он меня, подмигнув.

Я лишь закатила глаза в ответ. Надо же, как он это запомнил.

— Ну и что готовим? — спросил Нивек.

— «Что готовим»? — иронично повторила его партнёрша. — С каких это пор вы готовите?

— Джессамин, хватит ебать мозг! — гаркнул он, теряя терпение.

Она посмотрела на него с разочарованием, затем отвела взгляд и скрестила руки на груди.

Данталиан попытался разрядить обстановку: — Я видел на складе целую гору картошки, можно запечь её в духовке. Просто, но вкусно.

Я решила его поддержать: — В холодильной камере остались куриные ножки, можно приготовить и их.

— Этого мало, — устало вздохнул Нивек. — На всех не хватит.

— Можно сделать морковь на гарнир и фрукты. А завтра — чили с фасолью и рисом, салат из капусты и снова фрукты, — робко предложила Джессамин; её всё ещё заметно потряхивало после их короткой стычки.

Я улыбнулась ей, стараясь приободрить: — Отличная идея!

Когда стол завалили картошкой, она подошла ко мне, помогая чистить, пока Данталиан и Нивек отправились за курицей и всем необходимым для ужина и завтрашнего обеда. Тем временем в кухню начали подтягиваться и другие ребята, ответственные за готовку.

— Спасибо, что поддержала. Я ценю это, — сказала Джессамин, пока мы работали.

— Не за что. Кстати, я Арья. Я протянула ей руку, и она охотно её пожала.

Она бросила на меня весёлый взгляд: — Думаю, здесь уже все знают твоё имя. Ты прославилась из-за своих волос и тех проблем, что уже успела наворотить. Слухи тут разлетаются мгновенно.

Я разрезала картофелину пополам с чуть большим усилием, чем требовалось. — Почему это так странно — что у девушки тёмные волосы?

— Честно, я не знаю, так было всегда. Здесь полно парней с тёмными волосами, но девчонок — ни одной. Даже у малышки, что родилась здесь, волосы не тёмные, если подумать. Она нахмурилась.

Я замерла на месте. — «У малышки, что родилась здесь»? — переспитала я. — Здесь есть ребёнок? Откуда?

— Двое, если быть точной. Амайя и Дамиан. Ты их ещё не видела? — Она пожала плечами и продолжила: — Им обоим по четыре года. Они не брат с сестрой, хотя немного похожи, но мы не знаем, чьи они. Когда они родились, мы были в поездке, в Денвере.

Вся эта история воняла за версту. Двое детей, рождённых в «Геенне», неизвестно чьи, причём роды случились именно тогда, когда всех остальных вывезли на прогулку. Приют с жестокими правилами, где запрещено буквально всё, внезапно организует поездку?

— А где они живут? Я думала, младшие находятся в другом здании.

— Да, но здесь никто ничего не объясняет. Так заведено, и всё. В общем, они спят в самой большой комнате в мужском блоке. У них есть отдельный класс на третьем этаже, потому что им, понятно, нужно больше внимания. Особенно Амайе — она, к сожалению, не разговаривает. То есть она умеет, просто не хочет. Думаю, ей здесь не по себе. Она говорит только с Дамианом. Первые два года Денхолм возился с ними больше, но потом изменился. Теперь даже у нас бывают дежурства: присмотреть за ними, поиграть и всё такое. Хотя Дамиан уже совсем взрослый парень, сам справляется. На её молодом лице отразилась грусть.

В этом месте проблем было куда больше, чем я предполагала, и один вопрос не давал мне покоя. Что же ты ищешь, Денхолм Кокс?

Данталиан и Нивек вернулись с полными руками свертков. Сгрузив всё на стол, Нивек повернулся ко мне: — Слушай, если вы с Данталианом займётесь картошкой, мы с Джессамин возьмём на себя курицу, а остальные доделают всё прочее, идёт?

Я едва не сгорела со стыда. Я не знала, как признаться ему, что не способна приготовить даже пачку попкорна в микроволновке, не говоря уже о запечённом картофеле на такую толпу.

Тем не менее, как последняя дура, я кивнула: — Хорошо.

Джессамин указала на электрическую духовку, которая была вдвое больше обычной, и на пять огромных противней. Она подвела меня к шкафчику и показала специи, которые можно использовать, помимо соли и перца.

Когда Джессамин и Нивек отошли, я принялась распределять нарезанный кубиками картофель по противням. А потом замерла, уперев руки в бока и не понимая, что делать дальше. Я боялась пересолить всё к чертям или, того хуже, добавить не те специи.

— Помощь нужна? — горячее дыхание коснулось моего уха.

Я подавила желание вздрогнуть. — Нет.

Я почувствовала, как он улыбнулся и сдержал смех прямо у моего затылка. Затем, проигнорировав мой ответ, Данталиан просунул руки у меня под мышками и начал показывать, что к чему. Сначала он достал всё необходимое: чеснок, шалфей, розмарин, соль и масло.

— А по-моему, очень даже нужна. Но ты, как обычно, не хочешь в этом признаваться.

Я фыркнула — слов не нашлось, но в душе я была благодарна за помощь.

— Ты хоть раз в жизни готовила картошку в духовке?

— Слушай, давай на чистоту: я едва справлялась с кофе. В смысле, вставляла капсулу, а машина делала всё остальное. И это уже было достижением. — Я закатила глаза, игнорируя укол в сердце при воспоминании о том, как он готовил мне его каждое утро. — Мы с Эразмом никогда не вели оседлый образ жизни, вечно были в разъездах. У меня не было нужды учиться готовить.

Его голос стал меланхоличным: — По крайней мере, вы наслаждались жизнью.

— А ты нет? — полюбопытствовала я.

Он замер на несколько секунд, а затем снова принялся давить чеснок плоской стороной ножа и смешивать его с шалфеем и розмарином. Я сразу поняла, что задала неудачный вопрос. И действительно, он сменил тему. — Я научился готовить несколько лет назад. Четыре года назад, если быть точным. Знаешь, есть много способов наслаждаться жизнью. Открывать новые места, заводить друзей, читать больше книг, чем у тебя есть на полках… в моём же случае, я всегда старался занять всё своё время, лишь бы ни о чём не думать, — прошептал он. — Так я начал часами готовить еду в огромных количествах. Просто для себя. И для Эразма с Хименой, когда мой дом стал и их домом тоже.

Я повернула голову, чтобы взглянуть на него. — Я рада, что у них был ты. Знаешь, как друг ты очень даже ничего.

Горькая улыбка коснулась его губ. — Лишь в боли порой встречаешь истинных врагов, которые — вот же ирония — становятся нашими самыми преданными друзьями.

Он плеснул масла на картофель и добавил смесь спезий, пока я погружалась в свои мысли. Он взял ложку с вилкой и протянул их мне, но когда я обхватила их обеими руками, он накрыл мои ладони своими. И начал перемешивать всё вместе, чтобы вкусы соединились.

Заметив мой растерянный взгляд, он поспешил объяснить — спокойным, низким голосом: — Чтобы они стали мягче и сочнее. И, главное, чтобы специи распределились равномерно.

Мне нравилось, как он объяснял и действовал в этот момент — не заставляя меня чувствовать себя никчёмной из-за того, что я чего-то не умею. Напротив, он казался искренне рад помочь и научить меня чему-то.

— Как ты научился?

Он взял щепотку соли, придерживая мою руку своей, чтобы направлять её, и равномерно посыпал картофель. — Соли не жалей. При готовке она будто исчезает, и картошка может выйти пресной. Он бросил на меня быстрый взгляд, прежде чем ответить на мой вопрос. — Научился сам.

— Значит, ты был молодцом.

— Надо же, дождался комплимента! — Он снова бросил на меня быстрый взгляд.

Данталиан в последний раз энергично перемешал картошку и улыбнулся: — Мы закончили. Ну что, всё оказалось не так страшно, как ты думала?

— Нет, это было совсем просто. Я переступила с ноги на ногу, пока он отходил от меня, снова увеличивая дистанцию. — Наверное, это правда: всё даётся легче, когда делаешь это вдвоём.

Я ляпнула это, не подумав, и осознала смысл сказанного, только когда увидела, как потемнел его взгляд. Он засунул руки в карманы брюк и отвернулся, желваки на его челюсти напряглись.

— Как и гласит принцип «Разделяй и властвуй». Вот почему демонические браки длятся так долго, не так ли? — Я увидела, как он тяжело сглотнул. — Кроме нашего, — уточнил он.

Кроме нашего.

Я не знала, что ответить. Я сделала вдох, игнорируя острую боль в сердце. Его взгляд снова вернулся к моему. — Можно спросить тебя об одной вещи?

Я нехотя кивнула — я до смерти боялась того, что он может спросить.

— Если бы в тот день не было реальной нужды в твоей жертве… ты бы всё равно сделала это — лишь бы разорвать нашу связь?

У меня перехватило дыхание. — Данталиан, — пробормотала я в шоке. — Ты спрашиваешь, предпочла бы я смерть участи быть твоей женой?

Он пожал плечами, и его глаза наполнились невыносимой мукой. — Это один из моих самых страшных кошмаров, — прошептал он в ответ. — Что ты можешь ненавидеть меня настолько сильно, что выберешь смерть, лишь бы не быть со мной вечность.

Так вот что его терзало? Вот что преследовало его разум все эти четыре года?

— Как бы сильно я тебя ни ненавидела, я бы никогда не выбрала столь жестокий и кровавый способ разорвать наши узы.

— Значит, ты сделала это не из-за этого? — спросил он почти робко.

Я покачала годовой. — Я знала, чем всё кончится. Астарот рассказал мне, что будет, что произойдёт и какая судьба нас ждёт в противном случае — если я не сделаю того, что сделала.

— Всё было бы так плохо? — в отчаянии спросил он.

Я отвела взгляд. — Если бы я не принесла себя в жертву, передав тебе свои силы, чтобы ты мог продолжать сражаться… мы бы все погибли. Баал получил бы желаемое, Ад превратился бы в руины, демоны вырвались бы на свободу, и на Земле воцарился бы хаос. Пришли бы Всадники Апокалипсиса, и Смерть, последний из них, выкосил бы человечество под корень. Дальнейшее, думаю, предсказуемо.

После нескольких минут тишины я заговорила снова: — Я выбрала вас, а не себя. Я всегда выбирала бы вас. И если бы мне предложили сделать это снова — я бы сделала. Вы не имеете права злиться за то, что каждый из вас сделал бы на моём месте.

— Злость — это самое последнее, что я чувствую последние четыре года, Арья.

— А что же ты чувствуешь тогда? — прошептала я.

Он пригвоздил свой взгляд к моему: — Раскаяние, страх, тоску, любовь. Но не злость. Никогда — злость.

Любовь.

Мы стояли и смотрели друг на друга несколько минут в полном молчании. Это признание будто застыло в воздухе между нами. Мы оказались так близко, что носки наших ботинок соприкасались, а я этого даже не заметила. Я слегка вскинула подбородок, мысли в голове стихли, дыхание стало тяжёлым. Он сделал то же самое, склоняясь ко мне.

Внезапно мой имя громом прозвучало за дверями кухни: — Арья!

Я отпрянула в замешательстве, сделав шаг назад. Я посмотрела на дверь как раз вовремя, чтобы увидеть Химену, влетающую в кухню и мчащуюся прямо к нам.

— Химена? — спросила я, встревоженно. Я кожей чувствовала на себе пристальный взгляд Данталиана.

— Ох, Арья, наконец-то я тебя нашла! Она была на грани истерики: глаза покраснели от слёз, дыхание сбилось. — Там беда с Нежей!

— Так, успокойся! — Я крепко сжала её плечо, пытаясь привести в чувство. — Что случилось?

Она несколько секунд смотрела на Данталиана, решая, стоит ли говорить при нём, но в итоге сорвалась и выпалила: — Я не знаю! Мы говорили с Медом в коридоре, когда увидели, как она идёт рядом с Денхолмом. Я уверена, он ведёт её в свой кабинет! Он не может этого сделать, мы ведь так и не знаем, что там происходит за закрытыми дверями! А вдруг он причинит ей боль?!

Я рванулась мимо неё к выходу. Данталиан за моей спиной продолжал выкрикивать моё имя, пытаясь заставить меня отказаться от любой безумной затеи, что пришла мне в голову. Я замерла на месте, когда, выбежав, увидела руку Денхолма, мёртвой хваткой вцепившуюся в плечо Нежи — его пальцы буквально впивались в её бледную кожу.

Затравленное выражение на её лице заставило меня действовать мгновенно.

Я слышала тяжёлые шаги Данталиана, приближающегося сзади. Слева от меня стояли Нивек и Джессамин, с любопытством наблюдая за сценой. Я оглянулась: Дан шёл ко мне, его глаза безмолвно приказывали мне сидеть смирно и ничего не предпринимать.

Но я не была создана для того, чтобы «сидеть смирно и ничего не предпринимать».

Наверное, стоило бы подумать подольше и найти решение, которое никому не навредит, но времени не было. Я резко повернулась к Нивеку: — Мне очень жаль, прости.

Он перевёл на меня растерянный взгляд. — За что?

— За это. Я вскинула руку, сжала кулаки и со всей силы врезала ему по скуле.

Боль в костяшках была адской, но я её проигнорировала. Нивек схватился за лицо, пошатнувшись назад, Джессамин едва успела подхватить его, чтобы он не упал.

— Какого хрена! — вскрикнула она в шоке.

Данталиан схватил меня за руку, дёргая к себе, и принялся орать на меня точно так же. Но я ничего не слышала, все звуки доносились до меня как сквозь слой ваты.

Мой взгляд был прикован к Денхолму. Он отпустил Нежу и медленным, довольным шагом направился ко мне.

Потому что я только что дала ему кое-что поинтереснее Нежи и всего того, что творилось в его кабинете. Теперь, как он и предупреждал, он мог наконец-то меня наказать.



ГЛАВА 13



Арья



Всё, что я видела, — это глухую, беспросветную черноту.

Тишина стала моим единственным сокамерником. Я осталась абсолютно одна.

Ногти на моих руках были переломаны и забиты грязью — столько времени я провела, скребя пол, на котором сидела, пытаясь воссоздать в уме образ места, где Денхолм запер меня в наказание за содеянное.

Моя память, будто издеваясь, заставляла меня раз за разом проживать те моменты.

Янтарные глаза Данталиана смотрели на меня с разочарованием — из-за того, что я снова ослушалась его приказа «быть паинькой и не искать проблем».

Но он не понимал: его заботило только то, как уберечь меня, а меня — как уберечь нас всех.

Болезненная хватка Денхолма выжжена в моей памяти: одной рукой он вцепился мне в волосы, а другой открыл бронированную дверь в этот подвал, о котором мы и не подозревали. Он втащил меня в одну из камер, едва освещаемых тусклым светом из коридора.

Я отчётливо помнила свой последний взгляд на Данталиана и то, как сжалось сердце при виде его яростного, но беспомощного лица и кулаков, стиснутых вдоль тела.

Уже взаперти я вздрогнула от грохота — лишь позже я поняла, что это был удар молнии совсем рядом с приютом. И только когда сознание прояснилось, до меня дошло.

Это был не просто шторм: это было жестокое последствие эмоций Данталиана, всё ещё не способного обуздать свои новые силы.

А ещё я помнила внезапно наступившую тишину — такую, что полные удовлетворения слова директора, сказанные едва ли не шёпотом, показались мне криком. Он заставил меня спуститься по лестнице, которую я раньше никогда не видела, старой и заплесневелой, и швырнул посреди пустой комнаты. Мы остались только вдвоём, как он и желал с самой первой нашей встречи.

Первые часы были лёгкими. Я молчала, упиваясь тишиной, и наверстывала упущенный сон. Но постепенно всё превратилось в кошмар.

Неспособность видеть сковывала. Но ещё хуже было слышать, как бешено колотится моё собственное сердце.

Когда-то я любила одиночество, любила оставаться наедине с собой и своими мыслями. Тогда мой разум был местом получше, боль ещё не изменила меня, и я была больше похожа на себя настоящую, чем сейчас.

Теперь же, оставаясь одна, я молила, чтобы кто-нибудь пришёл и составил мне компанию. Молила, чтобы кто-то заполнил эту тишину, заставил замолчать мой разум, помог прогнать тьму.

Спустя многие часы, когда я уже решила, что меня оставили здесь гнить, дверь снова открылась. Вернулся Денхолм с подносом в руках. Я не стала подходить к решётке — я ему не верила, — но он поставил поднос у самого края камеры, и мой желудок предательски отозвался на запах еды. Мне не нужно было есть, чтобы выжить, но я была не прочь.

Стоило мне просунуть руку между металлическими прутьями, как Денхолм отдёрнул поднос, опрокинув еду на пол, и с нечеловеческой жестокостью обрушил его на моё запястье. Боль взорвалась бомбой, заставив меня закричать.

Я резко отдёрнула руку, прижимая её к груди. Я была уверена, что она сломана, хотя знала, что через несколько часов всё заживёт. Будь я обычным человеком, как остальные ребята, он обрёк бы меня на недели страданий.

Однако худшее было впереди. Денхолм распахнул дверь камеры, вошёл и набросился на меня с ослепляющей яростью.

Я принимала его удары, не сопротивляясь — я просто не могла. С каждой минутой я понимала: нужно дать ему то, чего он хочет — мою капитуляцию. Он хотел, чтобы я показала свою боль, свои слёзы, которые ублажали больную сторону таких мужчин, как он. И я это сделала.

Я плакала. При каждом ударе ногой в живот — железный носок сапога делал каждый толчок невыносимым, — и при каждом оскорблении, срывавшемся с его губ. В какой-то момент я услышала: «Вот что бывает с каждым, кто посмеет мне не подчиниться», и у меня кровь застыла в жилах.

Значит, вот что происходило с этими ребятами годами?

Мне удалось отстранить разум от тела, притупить боль настолько, чтобы сбежать — хотя бы так. Я сосредоточилась на воспоминаниях, на самых светлых из них: на запахе морской соли, который почувствовала, когда впервые приехала в Сицилию; на вечерах с друзьями, когда мы орали и пели песни. На еде, которую мы пробовали, на местах, где мы бывали с Данталианом, на приключениях, которые мы пережили вместе в то время.

Потом, когда я почувствовала, что он удовлетворен и его хватка ослабла, мне пришлось притвориться, что я в обмороке — обычный человек не вынес бы такой боли, не потеряв сознания. Я же, к своему несчастью, была в полном сознании и отчётливо чувствовала каждое мгновение страдания.

Вслед за дверью камеры захлопнулась и бронированная дверь коридора, и снова воцарилась тьма. С того момента никто больше не заходил.

Даже чтобы принести воды.

Не знаю, сколько прошло времени, но боль почти утихла, и я могла двигаться, не чувствуя, как при каждом смещении перехватывает дыхание.

Мысли вернулись к моим первым дням на Олимпе, когда Аполлон решил проверить моё бессмертие, вонзив мне кинжал в сердце. Снова.

Я ненавидела его тогда, но потом узнала получше. Он был высокомерным и самоуверенным, импульсивным — да, но добрым и, в конечном счёте, чертовски весёлым. Всё это время он был моим любимым напарником по розыгрышам, так что все остальные боялись стать жертвами наших выходок.

Я прислонилась затылком к стене, гадая, правильный ли выбор я сделала, покинув Олимп ради мира смертных. Может, останься я там, я бы меньше страдала — и душой, и телом.

И всё же в глубине души ответ был один: я поступила правильно.

Сама мысль о том, что я больше никогда не увижу эти янтарные глаза, от которых мне никуда не деться, или не увижу, как его губы изгибаются в тех искренних улыбках, что он дарит лишь немногим… эта мысль приносила мне невыносимую тоску.

Я бы больше не смогла найти смысла в простом существовании.

Он доводил меня до исступления, делал мою жизнь невозможной, временами я его ненавидела, а временами меня неодолимо тянуло к нему, как мотылька на свет, но, как ни странно, он был единственной причиной, по которой я всё ещё видела смысл в жизни.

Я уже жила без него, и то время дало мне понять: я предпочту видеть его и вечно с ним собачиться, чем не видеть его вовсе.

Звук тяжёлых шагов заставил меня выпрямиться, готовясь к худшему. Кто-то стонал, пока его конвоировали, как и меня, в камеру по соседству.

Эти камеры — теперь, когда я разглядела их в слабом свете, проникающем из коридора, — больше походили на металлические клетки.

Я дождалась, пока за Денхолмом захлопнется бронированная дверь, прежде чем заговорить, но человек в соседней клетке опередил меня.

— Арья? — прошептал Рутенис. Голос был тихим, но пропитанным тревогой.

Я подползла к решётке, разделявшей нас, хотя в кромешной тьме даже не видела его.

— Рутенис?! Ты-то что здесь забыл?!

Я протянула руку, ища контакта, и нашла его. К моему огромному удивлению, он без колебаний крепко сжал мою ладонь.

— Поговорим об этом позже. Сначала скажи, как ты?

Я поморщилась, хоть он и не мог меня видеть.

— Бывало и лучше, но бывало и хуже. Думаю, грех жаловаться.

— На, я принёс тебе воды.

Я услышала, как он шуршит чем-то — должно быть, в карманах, — и он просунул мне бутылочку через щель под решёткой, достаточно широкую, чтобы она проскользнула ко мне.

Я и не осознавала, насколько у меня пересохло во рту, пока не сделала первый глоток.

Напившись, я вытерла губы тыльной стороной ладони и наугад поставила бутылку в угол.

— Он тебя бил? — прошептала я.

— Нет, — ответил он в замешательстве, но спустя пару секунд до него дошло. — Этот кусок дерьма тебя бил?! Когда выберемся отсюда, я ему жопу в полоску разделаю, — прорычал он.

— Снова вляпаешься в неприятности, забудь. Оно того не стоит.

— Ради тебя всегда стоит, Арья. Ради друзей всегда стоит!

Эти слова согрели мне сердце.

— И всё же, как ты тут оказался?

— Долгая история. Скажем так, я не мог позволить тебе развлекаться тут в одиночку, — сказал он. Я почувствовала горькую улыбку за его словами.

Какое-то время мы оба молчали, каждый в своих мыслях. Пока он снова не нарушил тишину.

— Наверное, в этой дерьмовой ситуации есть один плюс. Мне больше нечего делать, кроме как спать. Может, наконец-то высплюсь за все те века, что задолжал подушке.

Я издала тихий, слабый смешок.

— Устраивайся поудобнее. Я уже своё отспала.

Не знаю точно, сколько прошло времени, но в какой-то момент его дыхание стало тяжёлым и ровным. Я прижалась спиной к стене, подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом.

А потом, к несчастью, я медленно начала терять связь с реальностью.

***



Я лежала на кровати ничком. Тёплый ветер, врывающийся в окно, ласкал мою обнажённую спину, и я вздрагивала — и от сквозняка, и от сосущего предчувствия того, что должно было произойти.

Снаружи доносились стоны страждущих душ.

Мои запястья были привязаны к изголовью шёлковой лентой — невероятно прочной и затянутой туже, чем я могла вынести. Стоило мне шевельнуться, и ткань впивалась в кожу, раздирая её.

Чья-то рука убрала тёмные волосы с моей шеи, чтобы те не мешались.

— Это скоро закончится. Ты встретилась лицом к лицу даже со смертью, что тебе эта малость? — произнёс Аид, пытаясь меня подбодрить, но вышло у него паршиво.

Сравнение было чертовски неверным. Смерть рано или поздно наступала, и боль вместе с ней прекращалась. А это… это, казалось, будет длиться вечно.

Я чувствовала что-то прохладное на спине, но никак не могла расслабиться. Я знала: как и во все прошлые разы, будет чертовски больно. Боль не заставила себя ждать, и мне пришлось до хруста сжать зубами ткань, которую мне засунули в рот, чтобы заглушить крики.

Я заставляла себя думать об Олимпе. Потому что Олимп был местом покоя, а не боли. Местом шепотков, а не воплей.

Там я искала убежище — в воспоминаниях о Данталиане. В его колких словах, в провокациях, в его порочных улыбках, но также в его серьёзных и глубоких рассуждениях.

Когда боль стала невыносимой, я тщетно попыталась вырваться, порвать ленту или оттолкнуть его тело от себя, хотя и знала, что он просто пытается мне помочь.

Но я знала и другое: в этом нет смысла. Они сделают это снова. Боль вернётся. И всё начнётся сначала.

Помню, как на секунду мне захотелось сломать себе кости в запястьях, лишь бы сбежать от этого страдания, которое Зевс считал необходимым.

Помню, как в какой-то момент я взмолилась Данталиану. Звала его так, будто он мог меня услышать и прийти спасти.

Разумеется, это не сработало. И он никогда — к несчастью — не мог спасти меня от этой боли.

— Арья, дыши! — голос, полный паники, прорвал кокон, в котором мой разум жестоко меня заточил. — Дыши!

Я резко вскинула голову и жадно глотнула воздух. Огляделась — темнота вокруг приносила куда больше утешения, чем тот свет мгновение назад.

Рука Рутениса медленно поглаживала моё плечо, пытаясь прогнать то, что терзало мои мысли.

— Я в порядке, спасибо, — пробормотала я спустя время. — Сейчас уже лучше.

Я чувствовала на себе его пронзительный взгляд даже впотьмах. — Хочешь поговорить об этом?

— Нет, — отрезала я.

— Ладно.

Я удивилась. — Тебя не задевает то, что я не хочу открываться тебе так, как ты открылся мне когда-то давно?

— О боли не спрашивают, Арья. В ней исповедуются, если хотят. Но её нельзя требовать. Никогда. Тот, кто познал по-настоящему сильную боль, знает, как трудно найти силы заговорить о ней. Особенно когда она ещё не отболела, — прошептал он. — Я не могу ничего от тебя требовать. Но знай: если когда-нибудь захочешь выговориться, я всегда готов выслушать.

— К сожалению… — Слеза скатилась по моей щеке, спрятанная окружающей нас тьмой. — К сожалению, она ещё не отболела.

Снова потянулось время, прежде чем он заговорил, и я была ему благодарна. Тишина изматывала.

— Кинцуги.

— Что? — переспросила я в замешательстве. Подумала, что ослышалась.

— Кинцуги. Знаешь такое слово?

— Кажется, слышала пару раз, когда была в Японии, но не уверена. Это ведь значит «золотая заплатка», да?

— Да, это древнее японское искусство реставрации. Разбитые вещи не выбрасывают, а чинят. Трещины покрывают драгоценными материалами, например золотом, которые подчёркивают разломы, а не скрывают их. Так каждый предмет становится уникальным в своём роде.

По движению воздуха и шороху ткани я поняла, что он устроился поудобнее на полу.

— И что с того? К чему ты клонишь?

— Я сломлен, и ты сломлена, как и великое множество людей в мире — наверняка их больше, чем мы можем себе представить. Мы почти всю жизнь верим, что должны стыдиться пережитой боли, и всеми способами пытаемся спрятать свои шрамы… вместо того чтобы выставить их напоказ, выделяя нас среди прочих. Понимаешь, о чём я?

Я кивнула, чувствуя, как сердце сжимается в тисках, но потом вспомнила, что он меня не видит, и попыталась прочистить саднящее горло. — Да, я поняла.

— Кто знает, почему мы так упорно превращаем свою жизнь в каторгу, — пробормотал он жёстко, будто рассуждал сам с собой. — Зачем ненавидеть себя теперь, когда мы уникальны? Почему мы боимся смотреть в зеркало, боясь увидеть шрамы, когда именно они сделали нас теми, кто мы есть? Почему мы только и делаем, что ненавидим прошлое, когда могли бы извлечь из него урок?

— Знаешь, Рутенис, я и не думала, что ты так силён в словах.

Не знаю почему, но пауза перед его ответом уже выдала его намерения.

— Подумай о другом, пальцы-то у меня действительно…

Я тут же его перебила: — Рутенис!

Я рассмеялась впервые с тех пор, как меня заперли. И внезапно почувствовала благодарность за то, что у меня есть такой друг.

Он тоже усмехнулся, но осёкся, издав болезненный шип. Я нахмурилась и прищурилась, хоть он и не мог этого видеть.

— Как ты здесь оказался, Рут?

Он вздохнул. — Врезал Данталиану. Он мне тоже вмазал — твою мать, больно-то как, — прежде чем Денхолм влез. Вот меня и заперли тут в наказание.

— Зачем ты это сделал?! — изумление так и сквозило в моем голосе.

— Потому что никто из нас не хотел оставлять тебя здесь одну. Но Данталиана, хоть он и вызвался первым, никогда бы не наказали — он же теперь Нефилим. Химена и Нежа вообще не обсуждались. Так что, пока остальные не успели сообразить, я пошёл на опережение.

Я почувствовала вину. — Не стоило, Рут!

— Нет, стоило, — прорычал он, злясь скорее на ситуацию, чем на меня. — Я знаю, каково это — сидеть одному, без воды и еды, наедине со своими мыслями и тишиной. Я бы такого и злейшему врагу не пожелал, и уж точно не допущу, чтобы так было с моей подругой.

Я выдержала паузу, прежде чем ответить, и решила разрядить обстановку шуткой.

— Так значит, мы друзья, м-м? — Я улыбнулась во тьме. — Кто бы мог подумать.

Его рука просунулась сквозь решётку и толкнула меня. — Заткнись, дура!

Данталиан

Пальцы продолжали барабанить по подлокотнику кресла в бешеном ритме, пока я смотрел перед собой остекленевшим взглядом.

Я считал и пересчитывал в уме, ожидая окончания этих проклятых сорока восьми часов наказания для Арьи и Рутениса. Я чувствовал, как все эмоции комом застряли в груди: будь я смертным, я бы, наверное, решил, что умираю от разрыва сердца.

Я злился, был раздавлен, обижен, но прежде всего — подавлен: хотя я вкладывал всего себя в то, чтобы стать лучше, несмотря на все мои усилия, мне так и не удалось заставить Арью выслушать меня.

Она продолжала бунтовать и нарушать мои приказы, будто я желал ей добра меньше, чем самому себе. Но она была упрямой и твердолобой; если она что-то вбила себе в голову, «по-хорошему» её было не пронять.

И я прилагал больше усилий, чем когда-либо с кем-либо другим, чтобы не перейти к «плохим» методам. Просто потому, что это была она.

Не в силах унять бушевавшие чувства, я достал блокнот в потрепанном кожаном переплете и стащил ручку с соседнего стола. Скрестил ноги и откинул затылок на спинку кресла.

Открыв его, я пролистал страницы, уже исписанные моим аккуратным, но неразборчивым почерком, и продолжил писать с того места, где остановился в прошлый раз: не хватало последних болезненных событий, которые нужно было перенести на бумагу. Я месяцами откладывал это дело.

Я крутил в пальцах ручку, воскрешая в памяти образы последних дней, проведенных вместе, наши разговоры и всё то, что я чувствовал четыре года назад. Мне даже не нужно было напрягаться — в моих воспоминаниях всё до сих пор стояло перед глазами.

Моя версия истории на бумаге. Мой взгляд на события, которые перевернули наши жизни четыре года назад.

И мои истинные чувства, прежде всего.

Пока я писал, писал и писал, я почувствовал такую острую, внезапную ностальгию, что вынужден был замереть, заставляя себя вернуться в настоящее.

Я даже не знал, имею ли я право тосковать по Арье после того, что я натворил, но я тосковал — чувствовал это каждой клеткой, до самых костей.

И эта тоска не уходила, даже теперь, когда она вернулась.

Возможно, потому что, в конце концов… она вернулась не ко мне.



ГЛАВА 14



Арья



Прошло несколько часов с тех пор, как Денхолм нас «амнистировал».

Я узнала, что провела в той камере всего сорок восемь часов, хотя готова была поклясться, что прошло не меньше пяти дней. Такова власть времени, когда у тебя нет возможности его измерить.

Как ни странно, это наказание действительно возымело эффект: никогда прежде я не чувствовала такой благодарности за то, что я свободна. И что я жива.

Была глубокая ночь. Химена тихонько посапывала в своей постели, а я никак не могла уснуть после всех этих часов, проведённых во тьме. В итоге я сдалась и просто лежала, уставившись в окно, из которого была видна луна.

Внезапно в дверь деликатно постучали. Заинтригованная, я поднялась, убедилась, что соседка по комнате всё ещё спит, и прижала ухо к двери.

— Кто там? — прошептала я достаточно громко, чтобы меня услышали с той стороны.

Последовала короткая заминка, а затем ответ: — Это Кириан. Хотел узнать, как ты.

Я накинула шёлковый халат поверх пижамы, надела тапочки и покинула тепло своей комнаты, выйдя в коридор. Кириан окинул меня взглядом с головы до ног и облегчённо выдохнул.

Он посмотрел на меня с сочувствием: — Я думал, всё будет гораздо хуже, зная Денхолма. Мне так жаль, Арья.

Всё было гораздо хуже. Но я богиня, и, к счастью, мне нужно совсем немного времени, чтобы восстановиться.

Я покачала годовой и выбрала менее искренний ответ: — Я в порядке. Морально это было куда тяжелее, чем физически.

— Представляю. — Он поморщился. — Не хочешь прогуляться?

Я внимательно на него посмотрела. Парень передо мной, несмотря на юность, был неисчерпаемым источником хитрости: он уже объяснил мне, как не попадаться на камеры наблюдения, проходя через слепые зоны в коридоре, и открыл мне ещё один способ нарушать правила.

И он хотел, чтобы мы сделали это снова.

Я кивнула, напрочь забыв о том, что только что вышла из жуткого заточения, причиной которого стал как раз мой бунт. Но что тут скажешь?

Даже Люцифер грешил дважды, не учась на собственных ошибках. А где-то глубоко внутри меня всё ещё жила душа демона.

Я последовала за ним до склада — места достаточно просторного и безлюдного, чтобы там можно было укрыться и поговорить без риска быть пойманными.

— А у тебя неплохо получается нарушать правила, а? В прошлой жизни была ниндзя? Двигаешься так грациозно. — Он весело посмотрел на меня, усаживаясь на ящик с водой.

Почти, Кириан. Ты близок к истине.

Я присела напротив него, усмехнувшись: — Что это за привычка — вечно меня недооценивать?

— О нет, я уже видел, на что ты способна. Даже если у тебя сомнительные вкусы в книгах.

Ауч. Это было больно.

Я покачала головой, сдерживая смех. Кириан терпеть не мог любые книги о любви, зная, что они долгое время были моей страстью.

— Почему они тебе так не нравятся? Должна же быть причина. — Я прислонилась спиной к стеллажу, стараясь ничего не уронить.

Он безразлично пожал плечами: — Ты сама сказала: книжная любовь — это не та любовь, которую мы встречаем в повседневной жизни. Я считаю, что давать такие ожидания, которые точно не оправдаются, — вредно и нереалистично, особенно для совсем молодых девчонок.

Я нахмурилась: — А тебе не приходило в голову, что проблема не в ожиданиях от любовных романов, а в том типе любви, к которому мы привыкли сегодня?

Он уставился на меня, приоткрыв рот и так же нахмурив лоб.

— Ну, вообще-то нет. Я об этом как-то не задумывался. — Он скрестил руки на груди, возвращая мне серьёзный взгляд. — Ладно, обычные романы я ещё могу принять. Но ты не заставишь меня передумать насчёт дарк-романсов. Их вообще надо запретить и изъять из продажи.

— То, на что ты намекаешь, называется «цензура». И обычно цензуре подвергают то, что пугает, что может выйти из-под контроля. — Я наклонила голову набок. — Цензура — это ответ на ваш страх перед тем, что женщины могут очнуться и понять: многие вещи, с которыми они сталкиваются в реальной жизни, — ненормальны? Речь об этом?

Его щеки покраснели. — Нет, я не это имел в виду! Совсем другое. Я просто хочу, чтобы девушки и женщины не начали считать нормой то, о чём они там читают.

— Очень странно. — Я рассеянно коснулась подбородка. — Я что-то не слышала подобных рассуждений о жестоких видеоиграх, в которые играют парни, или о порно, которое смотрят взрослые мужчины.

Кириан запнулся, застигнутый врасплох: — Я…

— Успокойся, это на самом деле не твоя вина. Ты вырос в Геенне, в самом эпицентре патриархата. Но я не уверена, что там, снаружи, было бы иначе: дело не в том, что ты не можешь понять, насколько эта мысль ошибочна, — ты просто её не видишь. Потому что всегда считал, что так и должно быть.

Он поднял на меня взгляд: — Может быть, если бы у меня была семья…

— Нет, — перебила я его. — Многие из мужчин, которых я знала, говорили точь-в-точь как ты, и все они выросли в семьях. Сегодняшнее общество патриархально, Кириан. И подобные речи — тому доказательство.

Он опустил глаза в пол и какое-то время молчал. Затем заговорил: — Спасибо, что открыла мне глаза на другой взгляд на вещи. Я никогда на этом не зацикливался.

— Спасибо тебе, что позволил это сделать. Не так-то просто изменить своё мнение. Ты ведь изменил его, правда? — Я угрожающе прищурилась.

Он рассмеялся: — Да, я изменил мнение.

Тихий, но настойчивый сигнал тревоги прозвучал трижды и стих, заставив нас вздрогнуть. Кириан вполголоса выругался, вскакивая на ноги.

— Что это? — испуганно спросила я, следуя его примеру.

— Через пять минут здесь пройдёт ночной охранник, который проверяет этот этаж. И он будет особенно внимателен вот к этому. — Он указал пальцем на электронное устройство у двери с мигающим дисплеем. — Это датчик температуры. Он поддерживает в комнате определённый режим, чтобы еда лучше сохранялась, — здесь ведь холоднее, чем снаружи, — и он фиксирует, если внутри кто-то есть, по теплу человеческого тела. Сейчас он мигает красным из-за нас.

— И зачем всё это?

— Чтобы запретить нам жрать вне расписания.

Я поморщилась: — Денхолм — конченый психопат, блядь.

— Это точно. — Он искоса взглянул на меня. — Давай, пошли. Пока нас не застукали и он не придумал новый изощрённый способ тебя наказать.

Я пропустила его вперёд и осторожно приоткрыла дверь, проверяя коридор, чтобы не столкнуться с охранником нос к носу. Убедившись, что путь свободен, я вышла бесшумной походкой вслед за Кирианом.

Но пока я шла, тяжесть в груди от мысли о том, что нужно снова запереться в комнате, никуда не исчезала. Чем выше мы поднимались, тем сильнее дрожали мои руки, а дыхание становилось тяжёлым, будто воздух с трудом выходил наружу.

— Арья? — Кириан обернулся, заметив, что я остановилась.

Я подняла взгляд: — Иди. Я… загляну в столовую, возьму чего-нибудь холодного. Мне нехорошо.

— Если тебя поймают…

— Я справлюсь, — перебила я. — Я же теперь в группе Нефилимов, помнишь?

Он отвел взгляд: — Точно. Я и забыл. Ну что ж, тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — пробормотала я, провожая его взглядом.

Я спустилась по лестнице на первый этаж, плотнее запахивая халат. Коридор, разумеется, был пуст, а лунного света вполне хватало, чтобы видеть, куда наступаешь. Но вдруг я замерла, поняв: нет, это не только лунный свет.

В столовой горели лампы.

Я подобралась поближе, а затем зашла в кухню, заметив, что там, по всей видимости, никого нет. Я открыла холодильник, достала бутылку воды и сделала большой глоток, но легче мне не стало. Напротив, ощущение тяжести и холода только усилилось.

Я бросила взгляд на кофемашину и вздохнула.

Я включила её, а сама тем временем достала жестяную банку из шкафчика и насыпала две полные ложки молотого кофе в фильтр. Наполнила резервуар водой и нажала кнопку старта. Знакомое бульканье работающей машины нарушило ночную тишину. Аромат наполнил кухню, и я понадеялась, что он никого не привлечёт.

Через несколько минут мой кофе был готов. Я налила немного в чашку, стараясь не обжечься. Жар хотя бы согрел мне руки. Я сделала долгий глоток, уставившись на столешницу остекленевшим взглядом.

Вкус был не самый лучший — куда менее насыщенный, чем у итальянского кофе, но я могла с этим смириться.

Минута покоя длилась недолго: кто-то выхватил чашку у меня из рук, лишая её тепла. Загорелую кожу и длинные, но крепкие пальцы невозможно было не узнать. По крайней мере, мне.

Я резко обернулась и уставилась на демона, который как ни в чём не бывало потягивал мой кофе.

Данталиан ухмыльнулся: — А он хорош. Мне как раз не хватало заряда.

— Почему бы тебе не налить себе самому, вместо того чтобы воровать мой? — прорычала я.

— Потому что вещи кажутся вкуснее, когда они принадлежат тебе.

Я разочарованно вздохнула. Прислонилась к столешнице, скрестив руки на груди. — Я могу получить пять минут покоя, чтобы ты не ебал мне мозг?

Он прищурился. — У тебя было сорок восемь часов без меня. Пора наверстывать.

— Я не успела ими насладиться. Знаешь ли, я была занята тем, чтобы не сойти с ума, а не смакованием времени без твоего присутствия. — Я сжала кулаки.

— Хотя… я бы не сказал. — Он оперся локтями о столешницу за спиной, всё ещё сжимая чашку. — Совсем недавно в компании Кириана ты казалась вполне себе вменяемой.

Сердце ухнуло вниз. Как, чёрт возьми, он узнал? — У тебя какие-то проблемы? — я раздражённо прищурилась.

— Масса проблем, милая. И у большинства из них — твоё имя.

Я проигнорировала очередной удар сердца. — Какая жалость. Мне слишком нравится доставлять тебе проблемы, чтобы я могла остановиться.

Теперь пришла его очередь сузить глаза. — И почему ты это делаешь? Ты когда-нибудь задумывалась, откуда в тебе берётся этот инстинктивный бунт, когда дело касается меня и моих приказов? Почему тебе так нравится бросать мне вызов? — прорычал он. — Может, потому что тебе, в конце концов, нравится видеть, как я теряю контроль? Тебе нравится, когда я принуждаю тебя силой, потому что это единственные моменты, когда между нами есть контакт!

— А может, потому что я тебя ненавижу, ты об этом не думал? — язвительно бросила я.

Вопреки моим ожиданиям — я-то надеялась его ранить — уголки его губ поползли вверх. Он слегка наклонил голову набок, ставя чашку на стол позади себя.

— Скажи это, Арья. Скажи ещё раз. Рискни.

— Я тебя ненавижу!

Он сделал шаг в мою сторону. — Ещё раз.

— Я тебя ненавижу! И ещё больше ненавижу твои глаза, потому что они преследуют меня повсюду! Ненавижу твой запах, потому что именно его я ищу, когда чувствую себя потерянной!

Его взгляд упал на мои губы, затем снова вернулся к глазам. — Ты можешь лучше.

— Ненавижу то, что ты сделал! — закричала я, но голос начал предательски дрожать. — И ещё сильнее ненавижу то, что ты сделал со мной!

Его грудь уже была прижата к моей. Приторный аромат, так похожий на мёд, окутал меня со всех сторон, а его глаза темнели с каждым словом, срывавшимся с моих губ.

— Ты можешь… — Его горячее дыхание коснулось моих губ. — Лучше.

Дыхание участилось, подгоняемое бурей эмоций. — Хочешь знать, почему я на самом деле тебя ненавижу?! — Я сжала кулаки, проклиная тот факт, что голос сорвался на последнем слове. — Потому что ненависть к тебе отвлекает меня от ненависти к самой себе!

Он проследил взглядом за слезой, скользнувшей по моей щеке. Затем снова посмотрел в мои полные слез глаза, прежде чем грубо обхватить ладонью затылок и притянуть к себе — ещё ближе, чем мы были.

Его губы врезались в мои.

Я чувствовала, как его пальцы зарываются в мои волосы, запрокидывая мне голову, чтобы неистовый танец наших ртов стал ещё глубже. Очередная слеза скатилась по щеке, и он смахнул её мимолётным движением большого пальца, пока его язык ласкал мой.

Я плакала не от боли. Совсем нет. Я была потрясена осознанием того, что всё случившееся между нами — годы разлуки, страдания, проблемы, ссоры — ничего не изменило. Его губы всё так же идеально подходили моим.

Его руки переместились с волос на мои бёдра, он сжимал мою плоть так, будто не мог иначе, а затем прижал меня к столешнице за спиной. Поднял меня и усадил на стол, вклиниваясь между моих ног.

Он отстранился на миг, оглядывая моё тело жадным взглядом, и я покраснела, слишком остро ощущая свои новые, мягкие формы. Тело, которое я ненавидела. Я отвела взгляд, пытаясь скрыть свои мысли, но он всё равно заметил: обхватил пальцами мой подбородок и заставил повернуть голову к нему. — Не смей.

— Не сметь «что»?

— Думать, что я могу чувствовать к тебе такое же отвращение, какое чувствуешь ты. — Он прильнул к моему уху, пока его руки сжимали мои бёдра, впиваясь пальцами. — Округлости — это не плохо. Это значит, что во мне стало больше тебя, Арья. Больше того, что я могу обнимать.

Я отпрянула, чтобы посмотреть на него, но мой взгляд соскользнул на его губы, а его — на мои. Он обхватил мои щёки ладонями и поцеловал снова, но на этот раз медленно, тягуче. Словно весь мир снаружи перестал существовать — ведь теперь он мог меня целовать, теперь у нас было всё время мира.

— Я годами мечтал об этом. — Он провел языком по моей нижней губе, а затем снова завладел моим ртом. Снова и снова. — С самого первого раза, как я увидел тебя, я хотел целовать тебя и боготворить ту красоту, которой ты заслуживаешь.

Я вцепилась в его бицепсы — они стали ещё мощнее, чем я помнила, — чувствуя, как от его слов земля уходит из-под ног. Даже не от самих слов, а от того, каким голосом он это говорил: низким, глубоким и отчаянным.





Он не просто целовал меня — он возвращал себе то, что у него отнимали так долго.

— Данталиан… — Его имя сорвалось с моих губ вместе с прерывистым вздохом, когда его рот спустился к моей шее, покусывая и целуя нежную кожу.

— Ты хоть знаешь, каково это — познать твой вкус, стать от него зависимым, а потом узнать, что ты больше никогда не сможешь его ощутить… не умерев при этом? — продолжал он шептать всё тем же отчаянным тоном, пока его губы скользили по каждому сантиметру кожи, до которого он мог дотянуться. — В какой-то момент я даже решил, что готов умереть, лишь бы поцеловать тебя в последний раз. Ещё… хотя бы раз. Но я и подумать не мог, что ты меня опередишь.

Я опередила его, потому что умерла первой. Ещё одна слеза прочертила дорожку на моей щеке, пока я сильнее сжимала его руки.

На этот раз он не стал стирать её пальцем, а осушил поцелуем. — Не плачь. Нет никого, кто заслуживал бы твоих слёз меньше, чем я.

— И всё же я никогда не плакала ни из-за кого, кроме тебя. Только из-за тебя, — прошептала я дрожащим голосом.

Нежная улыбка озарила его лицо. — Я сделаю так, что это изменится.

Затем он отстранился ровно настолько, чтобы рассмотреть меня: мои губы, распухшие от поцелуев, мои повлажневшие глаза и, наконец, волосы, лишённые того яркого оттенка, который сопровождал меня так долго.

Он смотрел на меня с обожанием. — Ты так прекрасна, а я так безумен, Флечасо. Ты преследуешь меня в снах с самого первого дня, с того мига, как я увидел тебя на том стуле, не сводящую глаз с меню. Он заправил мне прядь за ухо.

Я подалась вперёд, чтобы поцеловать его, потому что чувствовала физическую потребность быть так близко — и со мной такого никогда не случалось. Но никогда раньше не случалось и того, чтобы я не слышала ни одной из тех изматывающих мыслей, что наполняли мою голову каждый час, каждый божий день.

Это происходило сейчас. Именно с ним.

Он погладил меня по волосам. — Начинаю верить, что это сон.

— Нет. — Я поцеловала его в челюсть. — Просто мы привыкли вечно воевать друг с другом.

Пальцами он приподнял мой подбородок, чтобы лучше видеть моё лицо. — И почему мы воюем?

— Потому что так проще, — ответила я сорвавшимся голосом.

Он посмотрел на меня с грустью, затем с разочарованием и, наконец, с любовью, прежде чем прижаться лбом к моему лбу. Этот жест был так похож на капитуляцию. — Я должен остановиться.

— Почему? — спросила я в замешательстве.

— Потому что если я не остановлюсь сейчас, завтра ты будешь меня ненавидеть. Сильнее, чем сейчас. — Большим пальцем он коснулся моих губ. — Я не хочу, чтобы так было. Это и без того невыносимо.

— Не…

— Арья, — перебил он меня с горькой улыбкой. — Ты ещё не готова принять то, что между нами есть. Ты могла забыть, кто ты такая, но я — нет.

Он был прав. Чёрт возьми, он был прав, как бы мне ни хотелось обратного. Я отвела взгляд и закрыла глаза. — Вполне вероятно… что завтра я буду тебя ненавидеть.

— Вероятно? Это точно. Ты будешь ненавидеть меня за то, что позволила мне сделать это.

Я вздохнула. — А ещё я буду ненавидеть тебя за то, что ты ни в какую не хочешь сдаваться и отступаться от меня. Хотя сейчас я тебе за это благодарна.

Он снова приблизился и нежно поцеловал меня в лоб. — Знаешь, обычно я отступаюсь от всего на свете… Он сделал несколько шагов назад. — Но не от тебя. За тебя я буду сражаться всегда, даже если ты будешь меня ненавидеть.

Я закусила губу, сдерживая слёзы, пока он уходил, пятясь назад, чтобы не сводить с меня глаз до последнего мгновения.

— Я буду тебя ненавидеть, — пробормотала я севшим голосом.

— Ненавидь. — Грустная улыбка застыла на его губах. — Ненавидь меня до тех пор, пока не будешь готова полюбить. Я умею ждать.

В тот момент я, пожалуй, впервые хоть что-то поняла про нас двоих. Я поняла: настоящая любовь — это не когда никогда не расстаются. Это когда находят любой повод, даже самый идиотский, чтобы снова быть вместе.



ГЛАВА 15



Данталиан



— Да что вы творите?! — Мин (так я начал называть партнёршу Нивека) смотрела на нас, уперев руки в бока, с абсолютно ошарашенным видом. Впрочем, как и все остальные.

Нивек бросил на меня весёлый взгляд. Он обеими руками прижимал к груди невообразимое количество всякой всячины: шоколадные батончики, пакеты с сахарной ватой, горы разноцветных леденцов и пачки печенья, которые выглядели чертовски аппетитно.

Я ответил ему кивком и наклонился, ставя на пол старый, но рабочий стереомагнитофон. Принялся копаться в нём, пытаясь разобраться в кнопках, символы на которых давно стёрлись от времени.

Вокруг поднялся приглушённый гул — все гадали, что мы задумали. Но вдруг разговоры стихли, и по столовой будто пронёсся ледяной сквозняк. Я с любопытством поднял голову, проследив за взглядом одной девушки — на вид очень дёрганой, у неё даже руки дрожали.

В дверях стоял Мелвилл. Стопка коробок с пиццей в его руках доходила ему почти до подбородка. У него была репутация жестокого и уж точно не самого приятного парня — я и сам так думал, когда встретил его впервые. Но потом я заглянул глубже, узнал его получше и понял, что всё это — лишь броня, которую он выстроил для защиты.

Разумеется, почти никто не пытался копать так глубоко; все останавливались на поверхности, не доходя до его истинной сути. Судили по внешней оболочке или по слухам.

Большинство людей ведь привыкли ненавидеть и судить других, не зная о них достаточно, чтобы иметь на это право. Они не спрашивают себя, не является ли это поведение лишь стеной, возведённой, чтобы сберечь то немногое, что осталось внутри. Люди всегда думали, что таким, как мы, нравится отгораживаться от мира.

Нет, нам это ни хрена не нравилось. Но в какой-то момент этот выбор становился вопросом выживания.

Внезапно, заставив всех онеметь, Мелвилл улыбнулся. Он зашагал к столу в центре зала и сгрузил на него коробки. Нивек сделал то же самое, вывалив сладости на соседний стол.

В столовой стояла мёртвая тишина; никто не смел даже шелохнуться.

— Чего вы застыли как вкопанные? — громко спросил я. — Расслабьтесь, ничего вам не будет!

— Это правда, — Мелвилл обвёл присутствующих взглядом. — Никого из вас не накажут за то, что будет происходить сегодня и в ближайшие два дня. Даю слово.

Нивек подтвердил наши слова кивком: — Денхолм уехал. Он вернётся из приюта в Денвере только через два дня. Он оставил это место на нас, а его секретарша должна просто приглядывать.

— А если она настучит? — подал голос парень неподалёку.

— Не настучит. Мы об этом уже позаботились. — Нивек подмигнул мне.

Я едва сдержал улыбку. О ней я уже позаботился сам.

Мелвилл обвёл всех тяжёлым, угрожающим взором: — Разумеется, мы требуем строжайшей секретности. Если кто-то решит стать крысой, я с огромным удовольствием позабочусь о том, чтобы он больше не смог ходить до конца своих дней. Всем ясно?

В столовой воцарилась гробовая тишина, пропитанная ужасом.

— Но этого ведь не случится, верно? — я улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Никто не будет стучать. Я в вас верю!

Нивек поддержал меня и велел нескольким парням помочь ему раздавать куски пиццы.

Мы выбрали почти все самые простые — с томатами и кучей моцареллы, чтобы угодить всем. Почти все.

Я подошёл к Нивеку и шепнул ему на ухо: — Где та, что для нас с Арьей? Хочу припрятать.

Ухмылка растянула его губы, когда он указал на нужную коробку. Я забрал её, достал четыре куска, разложил на две тарелки и поспешно закрыл коробку, скрывая её от голодных взглядов. Сразу после этого я отошёл, оставив Мелвилла и Нивека разбираться с остальными.

У меня сейчас было дело поважнее.

Я искал её глазами по всему залу. Когда я встретился с её зелёными глазами, мне пришлось буквально пригвоздить себя к полу, чтобы не броситься к ней, не обхватить её лицо ладонями и не целовать снова и снова. Вот уже два дня я ни о чём другом не мог думать — только о том, что случилось на кухне.

И я отчаянно хотел продолжения.

Если я достаточно сосредотачивался, я всё ещё чувствовал её вкус. Он казался даже слаще, чем я помнил — возможно, потому что её капитуляция передо мной добавила ему сладости.

Я неспешно подошёл к столу друзей — хотя по их лицам было ясно, что они не разделяют моего энтузиазма, — и поставил тарелки.

Рутенис, вечно голодный, потянулся к одной из них, но я шлёпнул его по руке прежде, чем он успел коснуться еды.

— Какого хрена, Данталиан! — огрызнулся он.

Я пододвинул одну из тарелок Арье. — Это не для вас. Если хотите пиццу — идите за ней своими ногами.

Рутенис медленно поднялся, испепеляя меня взглядом, и зашагал к Нивеку и Мелвиллу. — Жалкое зрелище, — проворчал он себе под нос.

Эразм и Мед тоже встали и пошли следом, но в отличие от него — смеялись.

Раз уж места рядом с ней освободились, я занял стул одного из них и сел с ней бок о бок. Арья бросила на меня настороженный взгляд, но взяла кусок пиццы и откусила.

— Ого. Чертовски вкусно, — простонала она от удовольствия. Мне пришлось поёрзать на стуле — брюки внезапно стали теснее обычного. — Где вы её взяли?

— Доставка из пиццерии в пяти километрах отсюда. У современности есть свои плюсы. — Я подмигнул ей, принимаясь за свой кусок.

Противный писк привлёк наше внимание. Я обернулся: Нивек включил магнитофон, выкрутив громкость на максимум. С техникой парень был на «вы» и провозился какое-то время, прежде чем запустил первый диск, оставленный рядом, но когда у него получилось — он победно вскинул кулак.

Словно почувствовав мои мысли, Нивек обернулся. Он прищурился с тенью улыбки на губах и показал мне средний палец — видимо, уже догадался, о чём я думаю.

Я откинул голову и рассмеялся, а затем послал ему воздушный поцелуй. Он сделал вид, что поймал его, и с ухмылкой прижал к сердцу.

Я покачал головой и улыбнулся. Я уже успел привязаться к этому мальчишке с его хитрыми глазами и волосами такими белыми, что он напоминал подснежник.

Наконец музыка заполнила столовую, разгоняя тишину. По правилам музыка здесь была под таким же запретом, как и танцы, и когда я увидел, как расширяются глаза ребят вокруг, как они впитывают весёлый ритм песни… у меня что-то надломилось внутри.

Они годами не слышали музыки. Те, кто попал сюда детьми, возможно, вообще не помнили о её существовании.

Я решил ещё немного разрядить обстановку.

Я поднял руку, привлекая внимание Нивека и остальных. — Можно предложить песню? — громко спросил я, улыбаясь.

Мелвилл, прислонившийся к столу, где Хани всё ещё жевала пиццу, скрестил руки на груди с ухмылкой: — Валяй! Спаси нас от этой нудятины!

И правда, текст был на испанском и довольно вульгарным.

Рутенис прошёл мимо меня с двумя тарелками пиццы и хмыкнул: — Зачем менять? Интересный же текст про то, как…

— Не слушай его! — вмешался Мед, толкая его в спину, чтобы тот шёл дальше. — Ты же знаешь этого придурка. Ради всего святого, смени песню.

Эразм просто рассмеялся, идя за ними к столу.

Я перевёл взгляд на Арью: — А ты что скажешь? Чего ты от меня хочешь?

— Развлеки их. Дай им способ забыть о том, что через два дня всё это станет лишь воспоминанием из другой жизни… — Она посмотрела на меня, бросая вызов. — Если сможешь, конечно.

Вызов принят, Флечасо.

Я поднялся и склонился к её уху: — Ты даже не представляешь, как много всего я умею.

Я шагнул к магнитофону, на ходу скидывая пиджак. Крутанулся на месте и бросил его Арье, подмигнув. Она поймала его на лету, а вокруг посыпались свист и смех. И тут она меня удивила.

Её глаза заискрились весельем, губы дрожали — она из последних сил пыталась сдержать улыбку. Она была слишком гордой, чтобы дать мне насладиться триумфом и увидеть её смех, но это было неважно: эти искорки в её глазах, похожие на звёзды, уже стали для меня высшей наградой за последние годы.

Я расстегнул рубашку. Ткань разошлась, обнажая мой загорелый мускулистый торс и пресс, которым я по праву гордился. Это был результат четырёх лет, проведённых в боли — вместо того чтобы использовать это страдание как оправдание для убийств.

Вот до чего любовь меня довела.

Нивек издал одобрительный свист, когда я подошёл, заставив меня ухмыльнуться. Ну и кретин же он.

Он отвесил мне такой шлепок по заднице, что я подпрыгнул от неожиданности.

— Если бы я не был занят, я бы тебя трахнул прямо здесь и сейчас, дружище. — Он окинул плотоядным взглядом мой зад, а затем грудь.

Я решил подыграть — хотя с моей стороны это и не совсем было игрой. У демонов не существовало сексуальных границ; разумеется, у нас могли быть предпочтения, но в большинстве своём мы спали и с женщинами, и с мужчинами.

Будь я не так безумно влюблён в одну-единственную, идея переспать с Нивеком не показалась бы мне такой уж плохой.

Я подмигнул ему: — В любое время, ты знаешь, где меня найти. Это, — я обхватил рукой свой пах через ткань брюк, — предназначено только для двоих, и один из них — ты.

Нивек разразился громовым смехом и обернулся к Арье, указывая на неё пальцем: — Милая, сдаётся мне, вторая — это ты!

— М-м, нет, спасибо. — Её носик сморщился в брезгливой гримасе, но слегка порозовевшие щёки и весёлые искорки в глазах говорили совсем о другом. — Я бы скорее предпочла пустить свою кожу на обивку для сумки.

Покачав головой, я наклонился к уху Нивека и шепнул название песни, которую хотел услышать. Затем направился к ней — глаза в глаза, с открытой улыбкой на лице. Она же свою улыбку спрятала за ладонью.

Каждый раз, когда я смотрел на неё, мир вокруг расплывался, теряя всякое значение.

Я взял её руки в свои и потянул вверх, заставляя встать вплотную ко мне, игнорируя то, как напряглось её тело. — Ты натянута сильнее, чем скрипичная струна.

— Да отстань ты от меня. Тебе больше некого доставать? — Она закатила глаза, пытаясь высвободиться.

Я отпустил её. — Хорошо.

Разумеется, я соврал. Я наклонился, обхватил её за ноги и закинул на плечо. Одной рукой придерживал её, чтобы не упала, другой — прижимал её юбку, чтобы никто не пялился туда, куда не следует. Иначе я бы разнёс этот приют до основания.

Она закричала, осыпая меня ругательствами на языке, который показался мне древнегреческим, но я игнорировал её, шагая в центр столовой. А потом одно из слов всё же привлекло моё внимание.

— Анэнтатос… — С каждым оскорблением её кулаки молотили по моей спине.

Бессильный. Она реально только что назвала меня бессильным?

Я просунул руку под юбку и отвесил ей шлепок по ягодице. — Хочешь, я докажу тебе, что я какой угодно, но только не «бессильный», когда дело касается тебя?

Тем временем песня «True Love» в исполнении P!nk и Лили Аллен уже начала бодрить атмосферу столовой. Мелвилл и Нивек вытащили своих партнёрш в центр зала, вовсю танцуя и подпевая. Медленно, очень медленно, остальные тоже начали подниматься, следуя их примеру и превращая столовую в импровизированную танцплощаку.

Найдя свободное место в толпе, я спустил её на пол и помог поправить юбку, которая и без того была довольно короткой.

— Ты это в привычку ввёл, Золотас? — вздохнула она, смахивая прилипшие к лицу пряди.

Я освободил её лицо, заправляя локоны ей за уши. — Ты сама — моя привычка, Бурас. Уже очень давно.

— Тебе стоит послушать именно этот момент в песне. Она поёт ровно то, что хотела бы сказать я, — пробормотала она, не сводя глаз с моих губ.

Я сосредоточился на словах песни, но в этом не было нужды. Она сама начала тихонько подпевать, глядя на меня. Следуя тексту, она положила руки мне на грудь, затем сплела их у меня на шее, пока, подхваченные ритмом, слова «я люблю тебя» расцветали на моих губах.

Но внезапно что-то — я и сам не понял, что именно — разрушило магию. Её взгляд похолодел, и она отпрянула.

— Ты не способен любить, Данталиан, — зло выплюнула она. — Иначе ты бы не сделал того, что сделал.

И снова. Вернулась та её версия, которая предпочитала ненавидеть меня, лишь бы не принимать то, что она ко мне чувствует.

Я проигнорировал тоску по этому оборвавшемуся мгновению и сосредоточился на ярости. Я был ранен и взбешён. Взбешён тем, что она продолжает верить слухам, которые ей напели. Ранен тем, что она до сих пор не спросила мою версию истории.

— Это неправда, что я не создан для любви. — Я опустил взгляд в пол; сейчас её глаза были слишком болезненной раной, чтобы на них смотреть. — Просто, в отличие от многих, я создан, чтобы любить лишь одного человека.

Я отвернулся, пряча обиду, и зашагал к дверям столовой, оставляя эту подобию вечеринки за спиной. Настроение веселиться испарилось.

Я какое-то время шёл без цели, пока не оказался — как и много раз до этого — в своём любимом месте в этом приюте: в библиотеке. Мне нравилась тишина, а ещё больше — простое, но уютное ощущение того, что я окружён запахом книг.

Я рухнул в кресло, опершись локтем о подлокотник и массируя лоб двумя пальцами. Голова не болела, это было скорее чувство внезапного давления; будто мозг был переполнен.

Много позже — не знаю точно, сколько времени прошло — грациозные, лёгкие шаги и движение воздуха сбоку дали мне понять, что кто-то сел в соседнее кресло. Мне не нужно было смотреть, чтобы знать, что это она. Я чувствовал это костями. Плотью. И её неповторимым запахом.

— Прости за ту гадость, что я сказала. Мне жаль, — прошептала она с раскаянием.

Прошло несколько минут, прежде чем я нашёл в себе силы ответить.

— Я не знаю, что ещё сделать, чтобы ты поняла мою искренность, — признался я усталым тоном, продолжая тереть лоб.

Арья замолчала, будто и сама не знала ответа. А может, и правда не знала — она просто привыкла меня ненавидеть. — Я тоже не знаю.

В этот момент я посмотрел на неё. И она ответила мне тем же полным страдания взглядом, которым я сверлил её.

Она протянула мне синий пиджак, который я забыл в столовой, и я взял его. А потом задался вопросом: вдыхала ли она его запах, прежде чем вернуть? Прижимала ли к себе, чтобы почувствовать меня рядом — как делал я с её одеждой всё это время?

Каждую ночь — новая вещь, но всегда её. Четыре долгих года.

И когда её запах начал выветриваться из тканей, я купил её любимые духи только для того, чтобы разбрызгивать их и притворяться, будто она всё ещё здесь, запечатлённая в этих вещах — единственном, что от неё осталось. Просто чтобы почувствовать запах дома.

Я вздохнул, на пределе выдержки, и поднялся. Она промолчала, когда я подошёл к дверям библиотеки, и не издала ни звука, когда я коснулся ручки, хотя я так надеялся услышать её голос. Надеялся, что она скажет что-то, что угодно, лишь бы меня остановить.

Я и сам не осознавал, что решил сделать это за неё, пока не услышал свой собственный голос — хриплый и неуверенный шёпот. Наверное, это правда, что любовь — это когда встречаются на полпути.

— Меня зовут Данталиан Райлан Зикас.

Краем глаза я заметил, как она резко повернула голову ко мне. — Что?

— Моё полное имя, — ответил я. — Данталиан Райлан Зикас.

Изумлённый вздох сорвался с её губ. — Зачем ты мне это говоришь?

Не знаю. Может, я просто хотел, чтобы кто-то, хотя бы один человек в этом мире, его знал. Всего один.

Я обернулся к ней: — Ты ведь знаешь: никто не должен знать полное имя демона, потому что это единственный способ привязать его к себе как раба навечно. Это единственное, что я могу сейчас рассказать тебе об истинном Данталиане, чтобы ты поняла — мне можно верить. Я вверяю свою жизнь в твои руки и надеюсь, что ты не уничтожишь её так, как каждый божий день уничтожаешь моё сердце.

Я не ждал, что она скажет что-то значительное, но и того, что она промолчит, — тоже не ждал.

Снова уязвлённый, я повернулся к двери и взялся за ручку, но её голос меня остановил.

— Моё было — Арья Хэвен Айсфлейм.

Чуть позже, выходя из библиотеки, я улыбался по двум причинам.

Во-первых, я был чертовски счастлив, что она доверилась мне настолько, чтобы назвать его. Хотя знать её полное имя теперь, когда она больше не была демоном, было почти бесполезно. Но сам факт приносил удовлетворение.

А во-вторых… значение её истинного имени было невероятно точным.

Потому что Арья была единственным Раем, который мог позволить себе такой демон, как я. И в ней, спустя больше века, я наконец-то смог найти самого себя.



ГЛАВА 16



Арья



— Эразм, тебе не хочется о чём-нибудь поговорить?

Я видела, как дёргается его нога — он тревожно выстукивал ступнёй ритм по полу. Он медленно покачал головой, но продолжил ковыряться в овсянке, гоняя её ложкой по тарелке вместо того, чтобы есть.

Ладно, пусть эта жижа и не выглядела аппетитно, но с фруктами и мёдом, которые нам разрешали добавлять, она была вполне съедобной. К тому же он обычно лопал всё подряд, так что дело явно было не в еде.

Я сжала его колено под столом, скрытая от чужих глаз. — Когда захочешь, и если захочешь, — я здесь.

— Разговоры не помогут мне прогнать эту боль. — Он с резким стуком бросил ложку на стол.

Я вздохнула. Я прекрасно понимала ярость, которую он чувствовал и которую выплёскивал на всех вокруг. Он считал, что так правильно — заставлять других страдать так же сильно, как страдает он сам.

Но это был токсичный, ошибочный механизм. И понять это было чертовски трудно. А может, дело в том, что мы просто не хотели понимать. Проще раздавать ярость и боль, когда это единственные эмоции, составляющие нам компанию каждый божий день. Утешение заставляет нас чувствовать себя не в своей тарелке, будто мы его не заслужили.

Мы виним себя во всём, даже в самых тупых вещах, потому что нам кажется, что мы заслужили это страдание, заслужили ещё больше боли. Наверное, потому что те, кому больно, не выставляют это напоказ. И когда мы страдаем, нам кажется, что мы такие одни. Но это не так.

Я наклонила голову, пытаясь поймать его взгляд. — Я понимаю, но…

Он внезапно вскочил. Стул с грохотом повалился назад, привлекая внимание всей столовой. Я в шоке смотрела, как он разворачивается и исчезает в коридоре под прицелом десятков глаз.

— Какого хрена, — пробормотал Рутенис с набитым ртом. Он был ошарашен не меньше моего. — У этого волчонка явно не всё дома.

Химена пихнула его локтем. — Вообще-то очевидно, что ему плохо. Выставлять это напоказ с твоей стороны совсем не мило!

— С его стороны это тоже было не очень мило! — Он указал вилкой на двери столовой.

Мед дрожащими руками вернул стул на место. — Простите его, он наверняка не хотел так реагировать, просто… я… он… — Его голос сорвался.

Я положила руку ему на ногу, всё так же пряча её под столом: даже когда Денхолма не было рядом, его правила уже стали частью моей повседневности. — Всё хорошо, Мед. Я понимаю. Я вас понимаю. Кто, если не я?

— Я не знаю, что с ним делать, — признался он дрожащим голосом, глядя на меня самыми печальными и опустошёнными глазами, что я видела в жизни.

Он напомнил мне вчерашнего Данталиана, и от этого в груди больно кольнуло.

— Иногда… — Я откашлялась. — Иногда мало что можно сделать, чтобы убедить человека всё исправить. Потому что есть вещи, которые исправить нельзя.

Он вытер покрасневшие глаза. — Но я хочу их исправить. Мне это нужно.

— Одного «хочу» недостаточно, — прошептала я, отводя взгляд. Мои глаза встретились с пронзительным янтарным взором. — Если давать цветам слишком мало воды — они гибнут. Если слишком много — тоже гибнут. Нужно найти баланс.

Закончив с завтраком, я была вынуждена вернуться в комнату, чтобы переодеться. К счастью, сегодня было воскресенье, уроков не было, а Денхолм всё ещё торчал в Денвере. Иначе я бы опоздала и схлопотала ещё одно наказание.

А всё потому, что Рутенис решил повалять дурака и кинул в меня клубничиной — уже нарезанной. Она запачкала мою белую рубашку, которую я постирала только вчера. Удушить его мало.

Я покачала головой и стянула рубашку, бросив её в корзину для грязного белья. Надела чистую и принялась застёгивать пуговицы, но вдруг мой взгляд зацепился за деталь в зеркале, которую я до этого не замечала.

В верхнем углу стекло будто отходило. Оно прилегало к стене не так плотно, как должно. Словно изначально зеркала здесь не было, и его прилепили позже.

Я нахмурилась и прикоснулась пальцем.

— Арья, одолжи мне… — Химена зашла в ванную и замерла у меня за спиной. — Ты чего делаешь?

Она в недоумении наблюдала за тем, как я прижимаю подушечку пальца к стеклу: между моим пальцем и его отражением не было зазора. Сердце ушло в пятки.

— Это двустороннее зеркало, — прошептала я в ужасе.

Химена уставилась на него, вытаращив глаза. — Чего?!

— С той стороны… что бы там ни было, они нас видят.

— Значит, всё это время, с той стороны… — Она прижала ладонь к губам, не в силах закончить фразу.

— Кто-то за нами наблюдает. — Я кивнула.

Она принялась мерить шагами маленькую ванную, уперев руки в бока, её глаза были полны тревоги. — И что нам делать?

Прежде чем ответить, я на всякий случай вывела её в комнату. — А что ты хочешь сделать? Ничего не поделаешь. Мы обсудим это с остальными, обязательно обсудим, но действовать в одиночку нельзя. К тому же мы не можем быть уверены, что та сторона ведёт в соседнюю комнату. Я в этом сильно сомневаюсь.

Она начала нервно кусать ногти. — Думаешь, это дело рук Денхолма?

— Очевидно!

— Тогда мы в полной заднице, — выпалила она. — Хрен знает, что у этого извращенца на уме. Одно ясно: в этом приюте творятся странные вещи, и никто из нас здесь не в безопасности.

Я прикусила щеку изнутри, обдумывая ситуацию.

— Что ты на самом деле думаешь, Арья? — тихо спросила она.

— Я думаю… нет, я уверена, что Денхолм ищет что-то, связанное с паранормальщиной.

В дверь постучали, заставив нас вздрогнуть. Мы переглянулись, прежде чем Химена открыла дверь, впуская Джессамин.

— Привет, простите, что мешаю. Меня прислал Данталиан.

— Чего ему надо? — Я закатила глаза, и она рассмеялась.

— Они устроили что-то вроде вечеринки в саду. Там музыка, напитки, сладости. Он не хотел, чтобы вы это пропустили.

Слабая улыбка тронула мои губы. — О, ну тогда мы сейчас будем!

— Я уже сто лет не пила Кока-Колу, я сейчас умру от счастья! — Химена пришла в неописуемый восторг и промчалась мимо Джессамин в коридор.

Я закрыла дверь комнаты, хотя мысль о шпионском зеркале всё никак не шла из головы. Я посмотрела на Джессамин: — Веди.

Мы пошли за ней в сад, и я не смогла сдержать удивлённого возгласа. Это место преобразилось: повсюду были ребята, они танцевали, веселились, кто-то ел, кто-то пил — будто они наконец-то жили той жизнью, которая должна была у них быть.

Я наклонилась к уху Джессамин: — А как же камеры наблюдения?

— Не парься, Мелвилл и Нивек знают, как кинуть Денхолма через хуй. Не буду врать, это не в первый раз. Просто раньше они делали это только для нас. — Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Только для вас? — переспросила я в замешательстве.

— Да. Для других они такого не устраивали. Им было плевать на остальных ребят в приюте. — Она поморщилась. — Но с приходом Данталиана даже они изменились.

Я посмотрела на него — он был увлечён разговором с Эразмом. Похоже, иногда он и правда был способен на добрые дела.

Джессамин пошла к Нивеку, а я направилась к напиткам, но ничего по-настоящему привлекательного не нашла. За всё это время я разучилась ценить человеческую еду. Я взяла баночку Доктора Пеппера и открыла её, но уже через минуту пожалела — он был для меня слишком сладким.

Я вздрогнула, когда из ниоткуда рядом со мной вырос Рутенис.

— Чёрт возьми, Рут! Ты меня до инфаркта доведёшь! — Я нахмурилась, заметив его ухмылку. — Ну и что?

— Мне кажется, или у вас с Жестоким принцем дела идут не очень, м-м? — Он скрестил руки на груди.

Боги, я не слышала, чтобы его так называли, уже целую вечность.

— А тебе-то что за дело? — я вскинула бровь.

— Послушай, буду честен: мне до смерти надоело видеть нас всех вместе, когда на самом деле мы — не вместе. Это вечное напряжение в воздухе, споры, необходимость выбирать чью-то сторону… это меня скоро на бойню загонит! — прорычал он. — Я хочу, чтобы команда снова стала такой, как раньше.

— Не думаю, что это…

— Чёрт возьми, дай мне договорить! — перебил он. — Я не могу исправить всё, что не ладится в парах. Например, я ничем не могу помочь Меду и Эразму, а уж поверь — я пытался. У них там всё слишком сложно.

— А у нас с Данталианом, значит, нет?

— Нет. — Теперь пришла его очередь вскинуть бровь. — Вы просто оба идиоты.

— Как мило с твоей стороны, — буркнула я.

— Слушай меня внимательно, дорогуша. — Он ткнул пальцем мне в лицо. — Он влюблён в тебя до беспамятства. И ты в него тоже, как бы ни пыталась это скрыть — от меня-то не спрячешь. Я за милю вижу человека, который заставляет себя не любить другого, потому что сам долго боролся со своими чувствами к Химене.

Я нервно прикусила щёку изнутри, отводя взгляд.

— Мне ведь не нужно говорить тебе, что это ни хрена не помогло? — прошептал он, и в его голосе прозвучало почти поражение. — Я просто вымотался до предела. И она тоже.

Я рассеянно запустила руку в волосы. — Ладно, и что ты предлагаешь?

Ухмылка мгновенно вернулась на его лицо. Внезапно, словно из ниоткуда, рядом со мной материализовался Мед.

Я почувствовала, как его рука скользнула по моей спине, его грудь прижалась к моим лопаткам, а горячее дыхание у самого уха заставило меня вздрогнуть. Я не ожидала такой близости. Повернув голову, я увидела, что его взгляд прикован к Данталиану — тот стоял довольно далеко, всё ещё занятый разговором с Эразмом.

— Ч-что вы творите? — заикнулась я.

Рутенис встал передо мной, обхватил за талию и притянул к себе. У меня глаза чуть на лоб не полезли. — Да что вы, чёрт возьми, делаете?!

— Помогаем тебе окончательно свести его с ума, — прошептал Мед мне на ухо.

— Зачем?

Рутенис склонился к моему левому уху. Со стороны — из-за того, как мы стояли, и из-за того, что они вдвоём начали чувственно танцевать, прижимаясь ко мне, — это могло показаться чем угодно.

— Потому что ревность — единственный способ заставить его взорваться. Хочешь увидеть его реакцию? Ты её получишь. И тогда ты поймёшь, что я прав: ты просто бежишь, хотя пора бы уже остановиться.

Поддавшись его словам, я начала танцевать, ловя ритм песни, разносившейся по всему саду. Ладони Меда неподвижно лежали на моём животе, рука Рутениса всё ещё сжимала мою талию, удерживая вплотную к себе, пока мы двигались в такт музыке.

Глядя через его плечо, я заметила, как у Эразма округлились глаза, прежде чем его губы тронула улыбка. Следом за его взглядом в нашу сторону посмотрел Данталиан. Но он, в отличие от брата, весёлым не выглядел.

Мне пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться в голос, так что я просто закрыла глаза и продолжила танец. Не знаю, сколько прошло времени, но внезапно руки, обнимавшие меня, грубо сорвали.

Я резко открыла глаза и обернулась. Рутенис и Мед испарились, а на их месте стоял Данталиан. И он не просто был недоволен — он казался… в ярости.

Он положил руки мне на бёдра. — Повеселилась? — прошипел он.

— Да, вполне. А ты?

— О, безумно. — Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли веселья. — Чертовски занимательный спектакль, разыгранный только ради того, чтобы увидеть мою реакцию.

Я плотно сжала губы. — Я не говорила, что…

— Да не нужно ничего говорить, я же вас знаю! Всех вас! — сорвался он. — Ты сделала это, чтобы задеть меня. Но чего ты хочешь, Арья? Чего ты хочешь на самом деле?!

— Я хочу быть уверенной, что передо мной человек, отличный от того, кто нас предал! Я хочу знать, что случилось, хочу знать, почему ты это сделал!

Поскольку я перешла на крик и привлекла внимание ребят вокруг, Данталиан схватил меня за руку и оттащил в безлюдную часть сада.

— Я хочу правды. Всей правды без остатка, — продолжала я.

Он посмотрел на меня сурово. — Ты меня ненавидишь, но хочешь знать мою историю? Или тебе просто нужен реальный повод для ненависти, Арья?

Я отвела взгляд.

— Я расскажу тебе всё, когда увижу в тебе хоть каплю любви! Хоть одну крохотную каплю! — Он вскинул руки, яростно жестикулируя. — Это всё, о чём я тебя прошу, чёрт возьми! Когда-то я сказал, что мне плевать, любишь ты меня или ненавидишь, что и то и другое мне на руку… но теперь мне не плевать! И всё, чего я прошу — это лишь кроха той любви, которую я чувствую к тебе!

— Да не так-то просто её показать! Что ты хочешь, чтобы я сказала? Вот она, реальность: у меня не получается! — закричала я, снова глядя на него. — Я даже саму себя любить не могу, хотя любила всю свою жизнь, блядь! Я заперта в теле, которого не хочу, в жизни, которой хотела, но которая стала другой, с людьми, которых люблю, но которые тоже изменились! Как ты можешь думать, что я способна любить кого-то, когда я не люблю даже то, что меня окружает и ради возвращения чего я так чертовски страдала?!

Он закрыл лицо руками, будто снова был на грани полного истощения. Прошло пара минут, прежде чем он заговорил снова.

— Иди сюда.

Его пальцы обхватили моё запястье, он притянул меня в свои объятия, так что я оказалась прижата спиной к его груди. Свободной рукой он достал телефон из кармана, разблокировал его и быстро зашёл в галерею.

Он начал листать фотографии, сделанные за последние четыре года. Их было невероятно много: я никогда не видела столько бабочек вместе — разных цветов, размеров, но каждая была по-своему прекрасна.

У меня перехватило дыхание.

— Ты просила меня об этом, и я это делал: я не забыл твой способ общения со мной, где бы ты ни была, даже когда не имел понятия, жива ли ты. Каждый раз, когда я поднимал глаза и видел одну из них — я её фотографировал. Я говорил себе, что однажды, если и когда мы встретимся снова, это будет осязаемым доказательством того, что не было ни единого мгновения, когда бы я о тебе не думал, — прошептал он мне на ухо.

— Это… невероятно, — выдохнула я сорвавшимся голосом.

— Посмотри эти фото. Все, одну за другой. И осознай реальность. — Показав мне их все, он отступил.

Он убрал телефон, и я повернулась к нему лицом, пытаясь сдержать слёзы после увиденного.

— Какую реальность? — спросила я.

— Единственную. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде смешались ярость и боль. — Ту, в которой ты не единственная, кто страдал.

Его спина скрылась в толпе, заполнявшей сад, а я ещё какое-то время стояла там, сглатывая слёзы. По крайней мере, до тех пор, пока не смогла собрать по кусочкам свои осколки с земли. А потом я удивила саму себя.

Потому что я бросилась за ним, вслед за ним — внутрь здания.



ГЛАВА 17



Данталиан



Лёгкие шаги, следовавшие за мной и эхом отдающиеся в пустом коридоре, застали меня врасплох.

Я остановился, всё ещё стоя к ней спиной, но почувствовал, как сердце пустилось вскачь от мысли, что наконец-то, впервые, это она бежит за мной.

— Данталиан, подожди!

Мне стоило больших трудов скрыть улыбку, когда я обернулся, но я уже достаточно натренировался маскировать любые эмоции.

Я встал перед ней, сохраняя тихий и усталый тон. — Что такое, Арья?

Прежде чем я успел моргнуть, она подалась вперёд, обхватила мои щёки ладонями и притянула к себе, заставляя наши губы встретиться.

Это было… неожиданно. Но, безусловно, желанно.

Я не смог сдержать стона, когда мои руки обвили её талию, прижимая к себе. Я почувствовал, как её губы разомкнулись, и воспользовался этим, чтобы скользнуть языком к её языку, ощущая, как аномальный жар разливается до самых кончиков моих пальцев.

Ignis, siste!

Сила отступила и утихла, не успев прожечь её одежду. Я переместил руки на её ягодицы и приподнял её, позволяя ей обхватить ногами мою талию, пока я прижимал её к ближайшей стене.

Я чувствовал, как горю изнутри, словно по венам тёк огонь. Никогда раньше со мной такого не случалось.

Я держал её, сжимая мягкую плоть её бёдер и следуя за страстным, голодным ритмом поцелуя. Её руки были в моих волосах, через мгновение — на плечах; её запах был повсюду, а моё сердце, казалось, вот-вот взорвётся. Я прикусил её нижнюю губу, и сорвавшийся с её уст стон заставил меня почувствовать, как тесно мне стало в брюках.

В нескольких километрах от приюта ударила молния, напугав ребят, которые ещё оставались снаружи и теперь спешили внутрь.

— Данталиан! Твои силы… ты должен их контролировать, — выдохнула она в изумлении, задыхаясь.

— Я знаю. — Я виновато улыбнулся. — У меня получается, большую часть времени. Но когда я с тобой, чувства слишком сильны, чтобы с ними совладать.

Продолжая нести её на руках, я вошёл в первую попавшуюся открытую дверь — это оказался спортзал — и закрыл её за нами. Я поставил Арью на пол и поправил её форму; дыхание всё ещё было сбитым, а губы — такими же опухшими, как и её.

Я прижался своим лбом к её, отказываясь прекращать контакт хотя бы на секунду. Трудно объяснить, как сильно человек может нуждаться в физической близости, когда был лишён её почти всю свою жизнь.

— Почему? — спросил я её.

— «Почему» что?

— Почему ты погналась за мной, почему поцеловала… зачем всё это?

Она закусила губу и отвела взгляд, явно смутившись. — Ты просил дать тебе хотя бы кроху того, что ты чувствуешь ко мне. И я поняла, что до этого момента давала слишком мало, раз ты веришь, будто я почти ничего не чувствую.

Я внимательно изучил её лицо. — И что же ты решила?

— Я не знаю, как всё сложится. Не знаю, смогу ли я всегда показывать тебе то, что в моём сердце, вместо того, что диктует разум. Но я попробую, Дан.

Я задумчиво кивнул. — Меня это устраивает. На данный момент.

— «На данный момент», — она тихо рассмеялась, недоверчиво качая головой.

Я смотрел на неё какое-то время — возможно, слишком долго, потому что она начала смущаться и краснеть. Внезапно я взял её за руку, открыл дверь и вышел в коридор, пробираясь сквозь толпу ребят, вернувшихся с улицы, напуганных молнией.

— Куда мы идём? — полюбопытствовала она.

— В мою комнату. — Заметив последовавшее за этим молчание, я поспешил уточнить: — Просто поговорить, пока что. Я хочу рассказать тебе историю.

— Какую историю?

— Мою.

Добравшись до спального блока, я свернул в мужской коридор и направился к своей комнате, которую делил с Нивеком. Прежде чем впустить её, я убедился, что внутри никого нет, а затем пригласил Арью войти и замер в дверях, наблюдая, как она осматривается.

Она удивилась, не обнаружив привычного беспорядка. — Здесь красиво. Куда чище, чем у нас с Хименой, поздравляю.

Я закрыл дверь и усмехнулся. — Если здесь так, то только благодаря Нивеку — у него своего рода пунктик на почве порядка и чистоты.

Я сел на кровать и жестом пригласил её устроиться рядом, после чего снял пиджак и расстегнул манжеты рубашки, чтобы чувствовать себя свободнее. Но ещё и для того, чтобы выиграть время, потому что я не был до конца готов об этом говорить.

Я делился этим лишь с Эразмом пару лет назад, чтобы заставить его перестать меня ненавидеть и убедить объединить усилия — мы оба были жертвами одной и той же боли. Это было трудно, но это сработало.

Я надеялся, что сработает и в этот раз.

Она села рядом, поджав ноги под себя, и положила ладонь мне на колено, стараясь придать смелости. — Я слушаю.

Я отвёл взгляд, не в силах вынести тех эмоций, что увижу в её глазах позже.

— Забавно, как отец может считать себя таковым только потому, что произвёл тебя на свет. А то, что он не ведёт себя как настоящий родитель, обычно никого не волнует. Тебе всегда твердят: «он всё-таки твой отец», но всем плевать на то, что ты «всё-таки его сын».

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Демон, который дал мне жизнь, не научил меня ничему, кроме того, как не стать таким, как он. Ему было плевать на меня даже тогда, когда мне было всего несколько часов от роду и я не знал, как защититься от нимф, которые пользовались мной и моим телом, потому что я не умел им противостоять. Его не было рядом, когда в Аду высокоранговые демоны издевались надо мной, потому что я не умел сражаться — ведь меня никто не учил, — и они развлекались, глядя, как мои кости срастаются только для того, чтобы сломать их снова. Я был их забавой, последним в цепочке, одиноким птенцом, с которым можно играть, потому что матери никогда не было рядом — впрочем, как и отца.

Шокированный вздох сорвался с её губ, и она сильнее сжала моё колено, будто желая показать: она здесь, я могу рассчитывать на её утешение.

Но для определённых ран утешение бесполезно; они продолжают жечь и болеть.

— Он всегда ненавидел меня, с самого дня моего рождения. Возможно, потому что я, в отличие от тебя, не унаследовал никакой силы от матери, хотя она была богиней, как и твоя. Я родился дефектным, без божественной искры, и он всегда был в ярости из-за этого. Он рискнул навлечь на себя кару, чтобы быть с ней, ведь союзы между демонами и богами запрещены, и не получил взамен ничего — даже сына-чуда. Первые годы жизни он меня игнорировал, пока не нашёл способ использовать другого своего сына: каждый божий день, в четыре часа дня, он тренировал меня в тёмном подвале. Три долгих года. Всё, чему я научился, и всё, что я умею — это плод боли и крови. Это не был отец, обучающий сына выживанию, — прошептал я с горечью. — Это был монстр, который учил мальчика стать таким же, как он.

— Можно спросить кое-что не по теме? — спросила Арья, и когда я кивнул, продолжила: — Как твоя мать смогла забеременеть? Бог наделил плодовитостью лишь немногих небожителей — кого из симпатии, как мою мать, а кого по необходимости, как Зевса.

— Не могу назвать научную причину, но это как-то связано с тем, что её близнецом был демон. Люцифер всегда благоволил твоему отцу и моему дяде и лично наделил их способностью иметь детей. По какой-то причине дар, который должен был принадлежать только ему, достался и ей. — Я в замешательстве покачал головой, сам до конца не уверенный в этом. — Кто знает: в природе постоянно случаются необъяснимые вещи, что уж говорить об Аде или Олимпе.

— Оу, — пробормотала она. — Понятно. Извини, что перебила.

Я бросил на неё робкий взгляд. — Даже если тебе трудно в это поверить, раньше я был таким же, как ты. Я был «хорошим», который верил в добро. Но у всех хороших людей одна судьба — становиться плохими. Я много лет прожил в одиночестве, следуя пути, который указал мне отец, стараясь лишь сделать так, чтобы он мной гордился. Казалось, он изменился. А потом я понял, что люди остаются собой и не меняются; они лишь показывают тебе то, что ты хочешь видеть.

Я возвращался с ночного задания. Был счастлив, потому что получил свой первый мераки и не мог дождаться, когда покажу его отцу — в то время я всё ещё хотел его признания. В тёмном переулке рядом с моим домом, на ледяном асфальте, лежал ребёнок. По запаху я понял, что он не человек, но и не демон, а его сердце билось с изнуряющей медлительностью. Он был жив только потому, что был гибридом, иначе с такими ранами он бы скончался. Он был весь в крови, но только когда я взял его на руки, чтобы отнести в дом, я заметил его левую кисть.

Меня затрясло от воспоминания о том жутком моменте. Если я закрывал глаза, то всё ещё чувствовал влажный холод на коже и металлический запах крови.

— У него было отрублено три пальца, кровь всё ещё сочилась там, где их отсекли. Я знал, что они не отрастут: он был всего лишь ребёнком, а у гибридов регенерация не развивается в полной мере, по крайней мере, её не хватает на то, чтобы отращивать конечности. Он бы не исцелился. Я понятия не имел, что с ним случилось, но знал одно: он был нежеланным, как и я. В тот момент, хоть он и был ужасен, я впервые почувствовал себя менее одиноким.

Эти большие карие глаза и рыжеватые волосы — прямые, короткие и вечно всклокоченные — мгновенно всплыли в моей памяти. Впрочем, это было несложно. Я бы никогда их не забыл.

— Я заботился о нём. Мы росли вместе, пусть и недолго; я учил его выживать, а он учил меня по-настоящему жить. Он был единственным светлым пятном в моих буднях, даже в те дни, когда быть сыном своего отца было труднее обычного. Он был мне как брат. Я решил назвать его Агап. — На последнем слове мой голос сорвался.

— Данталиан, — прошептала она с сокрушённым видом, поглаживая моё колено большим пальцем.

Я накрыл её руку своей — мне нужно было чувствовать её близость. Нужно было помнить, где я нахожусь и с кем я.

— Однажды отец снова объявился. За какое-то время до этого он предложил мне сделку — задание, награду за которое мы должны были разделить: я получил бы ещё один мераки, а он одолел бы могущественную ведьму, которая подчиняла себе воду. Он всегда был эгоцентриком. Девушка была дочерью не менее выдающейся ведьмы: подобраться к ним было непросто. Единственным способом было заставить её влюбиться в меня. — Я поднял взгляд, и разочарование в её глазах опустошило меня. — Я просил отца лишь об одном: пообещать, что с девушкой не случится ничего ужасного. В то время я не убивал невинных. Я отказывался.

— Скажи мне, что ты ничего не сделал, — прошептала она, пока слёзы катились по её щекам.

Я снова опустил взгляд. — Всё пошло не так. В тот день я оставил Агапа дома — считал, что ему будет лучше одному, чем со мной там, куда я направлялся. Я уже был уверен, что ведьма мне доверяет, и позволил отцу войти в нашу комнату ночью, чтобы он привёл свой план в исполнение. Он попросил меня подать ему кинжал, и когда я это сделал, он перехватил мои руки своими и вонзил его ей в сердце. Силы ведьмы, по закону, перешли к тому, кто был ближе всех. Вепо вошёл в меня. Я оказался в ловушке: я не мог вернуть эту силу или передать её кому-то другому, не умерев при этом.

— Баал сбежал прежде, чем я успел его остановить. Когда мать ведьмы вбежала в комнату, встревоженная шумом, она застала меня на месте преступления — того, что я совершил не по своей воле. Я был такой же жертвой, как и эта девушка, но когда я попытался объяснить ситуацию, она, конечно же, мне не поверила. Её дочь лежала у моих ног с кинжалом в груди, её сила была во мне — как всё могло выглядеть иначе? — Я горько рассмеялся. — Несмотря на мои отчаянные попытки оправдаться, Старейшая прокляла меня. А потом отпустила, пока слухи обо мне разлетались по всему городу. Вскоре они достигли Ада, где мной впервые все начали гордиться. Все, кроме меня самого.

Она прижала ладонь к губам, с трудом сдерживая новые слёзы.

— Но это не конец. Когда я вернулся домой, я хотел только одного: лечь и уснуть. Но посреди гостиной, на ковре, в окружении плюшевых зверей, которых я покупал Агапу, потому что он их обожал… я нашёл обугленное тельце. Запах горелой плоти был невыносим, он пропитал всё вокруг — должно быть, он лежал там уже несколько часов. Пальцы на его левой руке были отрублены. Сомнений быть не могло: отец оставил мне ещё один жестокий подарок. Он отнял у меня единственное существо, к которому я когда-либо был привязан.

Всхлип вырвался из её груди. — Он не мог… не мог этого сделать! Нельзя быть настолько жестоким. Не со своим же сыном.

— Меня вывернуло наизнанку всем, что было внутри. — Я смотрел на покрывало остекленевшим взглядом; тот неистребимый запах до сих пор стоял в носу.

— Я помчался в Ад, нашёл его в кабинете, и никто не смог сдержать мою ярость: я крушил всё подряд. А потом избивал его — так долго, что сломал себе костяшки, и им потребовалось больше суток, чтобы полностью зажить. Он сказал, что сделал это ради двух уроков, необходимых в жизни демона: первый — никогда не доверять чьему-либо слову.

— А второй? — спросила она, дрожа всем телом.

— Что любить — значит иметь слабые места, по которым можно ударить. Что тому, кто одинок, нечего бояться, потому что ему нечего терять.

Наши глаза встретились. Её губы дрожали, глаза блестели от слёз. Она была так прекрасна, несмотря на страдание, написанное на её лице.

Я осушил её слёзы одну за другой большим пальцем, а затем прикоснулся им к своим губам. — С того дня я получил титул «принца-воителя». К которому кто-то, в шутку или нет, до сих пор добавляет эпитет «жестокий».

— А твоя мать? Как она отреагировала?

Я фыркнул. — Моя мать вечно заперта на Олимпе. Думаешь, ей когда-нибудь приходило в голову, что её сыну нужна мама, а не просто родительница? Долгое время я пытался связаться с ней, умолял помочь, но у меня ничего не выходило — даже когда я нуждался в ней больше всего. Я всю жизнь один, хотя у меня было оба родителя.

— Почему ты не сказал правду? Почему позволил им и дальше так о тебе говорить?

— Когда все верят, что ты монстр, проще позволить им так думать, чем переубеждать. Есть поговорка: сделай девяносто девять добрых дел и одно плохое — и люди запомнят тебя именно по последнему. Какой смысл быть хорошим, если при первой же ошибке ты становишься хуже тех, кто всегда был злом?

Она пристально посмотрела на меня. — Ты должен делать это не для других — да к чёрту их и то, что они думают! Ты должен делать это, чтобы спасти самого себя.

— О, Арья… — Горькая улыбка искривила мои губы. — Проблема в том, что во мне больше нечего было спасать.

Слеза скатилась по её щеке. — Это неправда…

— Всё, что я делаю сейчас, я делаю для тебя. Потому что хочу спасти тебя.

— Но почему? — Ещё одна слеза скользнула вниз.

Я коснулся её щеки тыльной стороной ладони. — Потому что миру нужно больше таких людей, как ты, а не как я.

Внезапно она рванулась вперёд и обняла меня, прижимая к себе с той же силой, с какой я ответил на это объятие. Всё будто встало на свои места — по крайней мере, мне так почудилось. Впервые я почувствовал, что нахожусь именно там, где должен быть.

— Я не хочу тебя «чинить», Данталиан. Потому что в тебе нет ничего сломанного, — прошептала она мне на ухо, её голос дрожал от плача. — Ты не сломан, ты не «неправильный», в тебе нет заводского брака. Это просто то, во что люди заставили тебя поверить. Но мы — это не то, что о нас говорят.

Я отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, и ощутил такой мощный прилив эмоций, что мне показалось, будто сердце замерло на мгновение.

Все те столетия боли, через которые я прошёл, только что обрели смысл.

Они привели меня к ней.



ГЛАВА 18



Арья



Уроки тянулись бесконечно и были смертельно скучными, по крайней мере для меня. Ситуацию не спасало то, что перед нами была лишь мультимедийная доска, по которой профессор вещал часами: в какой-то момент глаза начинали слипаться сами собой.

Сон подкрадывался незаметно, и я то и дело проваливалась в дрёму, за что получала выговоры и замечания. Но как я могла объяснить им, что и так всё знаю? Что слышала эту информацию как минимум миллиард раз за свою жизнь?

Знания демонов и богов безграничны. Нам не нужно учиться.

К счастью, присутствие Кириана, сидевшего за соседней партой, помогало скоротать время. Мне нравилась его компания, хотя приходилось терпеть сверлящий взгляд Данталиана, который тот не сводил с моей спины всё занятие. Нивек и Мелвилл тоже почему-то не выносили Кириана, по причинам, мне не известным.

Выйдя после последнего урока, я помахала Кириану рукой и огляделась в поисках друзей. Их нигде не было видно, поэтому я решила вернуться в комнату, чтобы освежиться.

Однако у двери своей комнаты я обнаружила Данталиана — он подпирал её с самым непринуждённым видом.

— Привет, — удивилась я. Сегодня мы ещё не разговаривали.

Он внимательно изучил меня взглядом. — Тебе стоит держаться от него подальше.

Сразу к делу, даже не поздоровался.

— Держаться подальше от кого?

— От Кириана.

Я раздражённо скрестила руки на груди. — С чего бы это? Что, ревность в заднице заиграла?

— И это тоже, — он испепелил меня взглядом. — Но прежде всего потому, что он не тот, за кого ты его принимаешь. Ты доверяешь не тому человеку.

— О, ну конечно, доверять не тем людям — это моя давняя привычка, — огрызнулась я, почувствовав, как в груди ощутимо кольнуло.

Его взгляд ожесточился. — Не смей сравнивать меня с ним. Никогда. То, что сделал я, не идёт ни в какое сравнение с ним.

— И что же ты сделал? Ведь я до сих пор знаю меньше нуля о твоих истинных намерениях! Даже если предположить, что он замышляет что-то плохое, сомневаюсь, что это может быть хуже того, что натворил ты!

— Я полз к тебе на брюхе! — закричал он мне в лицо. — Когда я очнулся, не все мои кости срослись, особенно на ногах. Я прополз половину пути, пока не смог бежать, потому что единственной моей мыслью было — добраться до тебя! И я бы сделал это ещё тысячу раз, я бы всю жизнь ползал, если бы это значило, что я до тебя доберусь. И ты смеешь сравнивать меня с таким, как он? Ты же ни хрена не понимаешь, о чём говоришь!

Я открыла рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его, поняв, что ничего умного в голову не приходит.

— Знаешь, иногда мне правда хочется объяснить тебе, что произошло. — Он вскинул руки в порыве отчаяния. — А потом ты выкидываешь что-то подобное, и мне начинает казаться, что ты, как и все остальные, не заслуживаешь знать, как сильно ты во мне ошиблась.

— А знаешь, что бесит меня? Что ты ждёшь прощения только потому, что я узнала о твоём жутком прошлом. То, что сделали с нами, не даёт права делать то же самое с другими!

— Я не хотел делать с тобой то, что сделал! Моя месть была направлена против отца, а не против вас. Просто… всё пошло не так, как я планировал.

Я сделала пару шагов к нему. — Почему ты не хочешь рассказать мне, как всё было?

— Потому что я не уверен, что сострадание лучше ненависти. — Он посмотрел на меня раненым взглядом, и его жёсткая броня на миг дала трещину.

— Тогда, когда захочешь рассказать, я буду здесь и выслушаю. Но до тех пор не жди от меня никакого прощения. — Я вздохнула, рассеянно поправляя волосы.

Он развернулся, чтобы уйти, но мы ещё не закончили. Мне нужно было сказать ему кое-что ещё.

— Данталиан, подожди.

Он остановился и замер в ожидании.

— Вчера я обнаружила кое-что странное, — произнесла я, заставив его снова повернуться.

— Что именно?

— Зеркало в нашей с Хименой комнате — двустороннее. Через него за нами могут наблюдать. Я почти уверена, что за ним есть потайной ход, который соединяет все комнаты в институте, позволяя тому, кто это устроил, следить за нами в любое время, — прошептала я. — И я думаю, это дело рук Денхолма.

Он отвел взгляд, его глаза мгновенно потемнели. — Я знаю, Арья. К сожалению, я уже об этом в курсе.

Что?!

Я отступила на шаг, чувствуя себя преданной. — Ты знал и не сказал мне?

— Если бы я признался, ты бы завалила меня вопросами, на которые у меня пока нет ответов. Ответов, которые подвергли бы тебя опасности, потому что я тебя знаю — ты не умеешь сидеть сложа руки! — Он шагнул ко мне.

— Тебе пора прекращать действовать у меня за спиной. Мне это не нравится. Каждый раз, когда я начинаю тебе доверять, выясняется, что ты что-то скрываешь, и кусок моего доверия летит к чертям.

Он вздохнул. — Я понимаю, но и ты пойми меня. Я не подставлю ни тебя, ни остальных снова. Я предпочитаю вести это расследование в одиночку.

— Но…

— Арья, — перебил он меня суровым тоном. — Я уже терял тебя однажды. С меня хватит.

Я закусила губу, сдерживая ответ. Если честно, я и сама была не лучше. У меня тоже был важный секрет, который я решила хранить в тайне, потому что не была готова открыть его кому бы то ни было.

Поэтому я просто смирилась. К тому же я слишком устала от споров.

— Ладно, — сдалась я.

Слабая улыбка тронула его губы, он наклонился и легонько чмокнул меня в кончик носа. — Просто доверься мне. Время знать ещё не пришло.

— Кажется, наше время никогда не наступит, — пробормотала я упавшим голосом. — А что, если для нас вообще не существует никакого «времени»?

Он медленно покачал головой, сохраняя эту нежную улыбку. — Значит, я изобрету для нас новое.

Чтобы немного размяться, а заодно проветрить голову, я отправилась в сад. Там была одна зона, самая дальняя, которую я ещё не исследовала.

Зелень ухоженного газона и аккуратно подстриженных кустов контрастировала с алым цветом роз, росших неподалёку, делая это место почти сказочным — насколько это вообще было возможно. Я присела, чтобы погладить один из цветков, проводя подушечками пальцев по контуру лепестков. Не знаю почему, но у меня выкатилась слеза.

Внезапно я почувствовала на себе взгляд. Я резко повернула голову налево, когда моё внимание что-то привлекло.

В нескольких метрах от меня стояла маленькая девочка и наблюдала за мной.

Ей было не больше пяти лет; светлые, почти белые волосы были аккуратно уложены и блестели на солнце. Пухлые розовые щёчки, бледная кожа. Огромные глаза — точь-в-точь как мои, такого же изумрудно-зелёного цвета — с любопытством изучали меня, пока я разглядывала её в ответ.

Она подошла ближе, не говоря ни слова, и ткнула пухлым пальчиком мне в щёку, туда, где застыла слеза. Она стёрла её подушечкой пальца и слегка нахмурилась. Затем подняла глаза и, к моему удивлению, будто бы укоризненно посмотрела на меня.

Она покачала головой, отчего её светлые волосы рассыпались по плечам, и погрозила мне пальчиком. Затем приложила указательные пальцы к уголкам своего рта, «рисуя» улыбку, а после улыбнулась по-настоящему. И указала на меня, давая понять, что я должна сделать то же самое.

Я нежно улыбнулась ей в ответ. — Спасибо, — прошептала я, поражённая. — Как тебя зовут?

Она сморщила носик, а затем указала на своё платьице — розовое с белой отделкой, и только тогда я заметила на нём золотистую брошь с гравировкой.

Амайя.

Я приоткрыла рот, изумлённая ещё больше. Это была та самая девочка, о которой рассказывала Джессамин. — Привет, Амайя. Рада познакомиться, я — Арья. Сколько тебе лет?

Она раскрыла маленькую пухлую ладошку, поджав только большой палец, показывая количество на пальцах.

Четыре.

Я уже собиралась расспросить её подробнее, сгорая от любопытства, но к нам подошёл другой ребёнок. На вид они были ровесниками, но в его поведении сквозило нечто такое, что делало его старше. Он остановился в паре метров, скрестив руки на груди, и принялся изучать меня взглядом. У него были мокрые чёрные волосы, такие же тёмные глаза и алебастровая кожа. Но черты его лица были совсем иными: ни намёка на пухлость щёк, лишь точёные скулы и тонкие губы.

Да и характер, похоже, был другим — он явно не был склонен к диалогу.

— Амайя! — громко окликнул он её. — Идём!

Она несколько раз перевела взгляд с него на меня, будто колеблясь. Я была почти уверена, что это Дамиан — второй ребёнок, рождённый в приюте.

— Амайя. — Дамиан смягчил тон и протянул ей руку. — Иди ко мне.

Она, убеждённая, подбежала к нему и обхватила его за талию своими пухлыми ручонками, прежде чем он взял её за ладонь. Я с грустной улыбкой смотрела им вслед, пока они возвращались в здание, но странная тяжесть в животе не проходила.

Эти дети были обречены провести здесь ещё много ужасных лет. Не знаю как, но мы должны были что-то предпринять. Мы должны спасти их всех.



ГЛАВА 19



Арья



Я чувствовала, как кровь закипает в жилах.

Я вцепилась пальцами в края стула, сжимая их до боли в попытке обуздать эмоции.

Рутенис с любопытством взглянул на меня: — Ты чего?

— Ничего, — огрызнулась я в ответ.

Эразм всего несколько минут назад переступил порог столовой вместе с Данталианом — они смеялись и шутили как ни в чём не бывало. Судя по всему, режим «огрызаний» и полного отсутствия диалога мой брат приберёг только для нас, но не для него.

Перед тем как войти в столовую, я видела их в укромном углу коридора. Проходя мимо, я уловила обрывки их разговора и поняла одну вещь: они не просто болтали, они изливали друг другу душу.

Не знаю, почему это меня так бесило. Возможно, дело в том, что по какой-то неведомой причине мой разум всё ещё отказывался принимать чувства к Данталиану. И видеть, как тот, кого я считаю братом, открывается ему — человеку, который нас предал, — а не мне, было больнее, чем я готова была признать. Мне хотелось плакать.

Это напоминало мне о том, как сильно всё изменилось, и я ничего не могла сделать, чтобы вернуть всё на круги своя.

Как бы трудно ни было это признать, в этой ситуации была и другая сторона. Они провели без меня четыре года.

Эразм остался совсем один, лишившись любви всей своей жизни и сестры, без семьи, которая могла бы о нём позаботиться. И Данталиан занял моё место, став братом, которого у него никогда не было, удерживая его в настоящем, не давая утонуть в прошлом. Без него Эразм, возможно, сейчас бы здесь не стоял.

Я резко встала, бросив друзей под их удивлёнными взглядами, и направилась к выходу из столовой, мечтая убраться оттуда как можно скорее.

Однако Данталиан преградил мне путь. Стоило мне поравняться с ним, как он вцепился мне в руку. — Что происходит?

— Пошёл к чёрту, — прорычала я, вырываясь из его хватки.

Насмешливая улыбка тронула его губы. — Как мило для богини. Вы на Олимпе только об этом и молитесь?

— Тебе стоит молиться, чтобы я прямо сейчас не размазала тебе лицо!

В его глазах на мгновение вспыхнула боль — так же быстро, как и исчезла, уступив место решимости. — Сожалею, но я молился лишь раз в жизни. Он наклонился к моему уху. — Когда просил Его сделать тебя моей.

Я оттолкнула его рукой, а затем быстрым шагом вышла из столовой. Голова буквально раскалывалась, чувства бушевали, и в тот момент я готова была наброситься на любого, кто попадётся под руку. Я нашла пустой класс, чтобы спрятаться. Открыла окно, впуская прохладный воздух, и задышала полной грудью.

Тишина длилась недолго. Кто-то подошёл сзади и замер рядом, опершись на подоконник. Чёрные волосы и глаза цвета синего кобальта — узнать его было несложно.

— Я хотела побыть одна.

Рутенис улыбнулся. — Ложь. Никто не хочет оставаться один в таком состоянии.

Я запустила руки в волосы. — Рут, мне кажется, я сейчас взорвусь.

— Так взрывайся. Он пожал плечами. — Я здесь, чтобы выслушать. Как только я выйду за эту дверь, я сделаю вид, что никогда ничего этого не видел и не слышал.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Ты отличный друг, Рутенис.

— Нет, Арья, я просто друг. И точка. Он улыбнулся мне.

— Боже, так трудно говорить о том, что творится в голове. Будто мозги обмотаны спутанными нитками, которые я не могу распутать. Я откашлялась — голос охрип от подступивших чувств.

— Я не знаю, что с тобой произошло, и, возможно, даже не хочу знать, но я уверен — это было что-то ужасное, раз ты так сильно изменилась. И я знаю, что Данталиан не может быть единственной причиной всей той ярости, что ты носишь в себе. Он — единственный громоотвод, который ты позволяешь себе использовать на виду у всех, но этого мало. Он посмотрел на меня. — Когда ты закрываешься в себе, когда ты одна — на ком ты срываешься?

— На самой себе, — прошептала я в ответ.

Прошло время, прежде чем он снова заговорил, и я подумала, что на этом разговор окончен. Но нет.

— Спустя два дня после твоей смерти Данталиан спустился в Ад. Я думал, он пришёл со мной попрощаться, но он был там не только ради этого, — признался он.

Сердце ухнуло вниз. — И зачем он пришёл?

— Он хотел поговорить с Великим герцогом, который передаёт послания между демонами и богами — он единственный, кому Бог дал на это разрешение.

— Зачем? Что ему было нужно от богов?

— Он хотел предложить сделку Аиду. Он искоса взглянул на меня. — Свою смерть и силы, которые он получил от тебя, в обмен на особое разрешение после кончины попасть не в Ад, а в Преисподнюю. Услышав эту просьбу, Аид лишь рассмеялся.

— Что ты такое несёшь? Это неправда. Он не мог просить о таком.

Он поморщился. — Боюсь, ради тебя он пойдёт на всё, Арья. Даже на унижение, прося о том, чего заведомо не может получить.

— Ты знаешь, что было дальше?

— К сожалению, пару недель назад Мед мне всё рассказал. Он яростно стиснул челюсти. — Получив отказ Аида, Данталиан встал на колени и молил его помочь ему быть с тобой хотя бы в загробном мире. Этот подонок ответил, что это невозможно в любом случае, и что Данталиан должен быть благодарен уже за то, что ему даровали бессмертие. Но Данталиан продолжал молить, в полном отчаянии, пока Мед, едва не плача, не схватил его и не утащил прочь, а затем проводил в мир смертных.

Слеза скатилась по моей щеке при одной мысли об этой сцене. «Сожалею, но я молился лишь раз в жизни», — сказал он мне. Теперь я понимала, о чём он.

Вскоре за одной случайной слезой последовали многие другие. Я зашлась в отчаянном плаче, прижимая руку к груди, которая болела так, будто кто-то выжимал моё сердце.

Столько всего произошло за эти четыре года со мной и с людьми, которых я люблю; ужасные вещи, из-за которых все мы — кто больше, кто меньше — изменились. И осознание того, что моя жертва всё равно не спасла их от боли, ранило меня сильнее, чем знание о моих собственных страданиях.

Рутенис посмотрел на меня повлажневшими глазами, а затем сделал то, что окончательно выбило почву у меня из-под ног и заставило рыдать ещё сильнее: он схватил меня за запястья, потянул на себя и крепко обнял.

— Не… не надо. Мой голос дрожал, приглушённый тканью его пиджака. — Это… против правил.

— Да знаешь, сколько мне дела до этого куска дерьма и его правил? — прорычал он, сжимая объятия. — Нет такого закона — ни земного, ни божественного, — который удержит меня в стороне, если моей единственной подруге нужно плечо, чтобы поплакать.

Сердце согрелось, но это длилось недолго: тяжесть в груди вскоре заставила меня покрыться холодным потом.

— Я просто хочу, чтобы всё было проще. Я верила, что если вернусь, всё наладится, но чем больше времени проходит, тем хуже всё становится. Всхлип снова вырвался у меня из груди.

Он положил подбородок мне на макушку, медленно поглаживая спину свободной рукой. — Это потому, что мы по глупости верим, будто исцеление — это когда боль уходит навсегда. К сожалению, это не так. Именно исцеление — это то, что причиняет самую сильную боль.

Я закусила губу, пытаясь сдержать очередной всхлип, но тщетно.

— Вещи, которые нас лечат, не могут не заставлять нас страдать, но это необходимая боль. Когда ты дезинфицируешь рану и чувствуешь, как она горит — так сильно, что это даже больнее самой раны, — это значит, что лекарство действует… ты понимаешь, что заживаешь, и терпишь, — продолжал он, на этот раз поглаживая меня по волосам.

Внезапно, пока он меня ласкал, накатила острая ностальгия: мне до смерти захотелось, чтобы на его месте был Данталиан. Чтобы это он прижимал меня к себе.

— Он говорил со мной о себе, о своём прошлом и о том, что с ним случилось. И в тот момент я не чувствовала ни крохи ненависти или обиды. Так всегда, когда мы только вдвоём, — прошептала я, слегка отстраняясь, чтобы взглянуть на него. — Но стоит нам вернуться к обычной жизни, к остальным — и я снова его ненавижу.

Рутенис в замешательстве покачал головой. — Я одного не пойму: ты ведь с первого мига знала, кто такой Данталиан, ещё до того, как узнала его прошлое. Ты хотела его, желала, ты привязалась к нему. Ты отдала ему часть своего сердца, уже зная, что он нас предал. Что на самом деле изменилось с того момента, Арья?

— Я не понимаю, к чему ты клонишь.

Он пристально посмотрел на меня. — Что мешает тебе отдать ему вторую половину сердца?

Я замялась, переступая с ноги на ногу. — Не знаю. Иногда, когда я смотрю на него, мой мозг будто орет одновременно «подойди» и «беги».

— Ты не думала, что битва, которую ты ведешь, — она не против него, а против самой себя? Он пожал плечами. — Вот почему, когда вы наедине, твои чувства меняются: ты фокусируешься на том, кто перед тобой, на том, что он для тебя значит, и ненависть испаряется. Понимаешь, о чём я?

Я приоткрыла рот в немом потрясении, чувствуя, как грудь, которую прежде так сдавливало, постепенно наполняется легкостью после этих слов.

Мой разум, обычно такой переполненный шумом, наконец затих.

Я не ненавидела Данталиана на самом деле, никогда не ненавидела. Я любила то, кем он был и что он мне давал, но я ненавидела рану, которую он мне нанёс.

И только сейчас я поняла, что это не одно и то же.

Всё это время я сражалась с собственной пустотой. Он был лишь предлогом, а я — тюрьмой, в которую сама себя заперла. И теперь, осознав это, я нашла ключ, чтобы выйти на волю.

Я повернулась к Рутенису и в порыве чувств снова крепко его обняла. — Боже, Рутенис, тебе бы психологом работать!

— Ага, ну да, ты только представь: кто-то посылает меня к чёрту, жалуясь на серьезные проблемы, а я ему отвечаю: «Я там уже был». Он усмехнулся.

Когда первый восторг утих, мы направились к коридору, который теперь стал куда многолюднее. Не успели мы и глазом моргнуть, как нас окружили друзья, явно обеспокоенные нашим отсутствием.

— Где вас, блядь, носило?! — прорычал Мед, испепеляя нас взглядом.

Химена укоризненно покачала головой: — Да что вообще произошло?!

— Ничего. Мы просто поговорили, это что, тоже запрещено? — буркнул Рутенис.

— Всё в порядке? — Эразм же посмотрел на меня с тревогой. В его голубых глазах я заметила еще и тень чувства вины.

Я улыбнулась ему: — Всё хорошо, правда, — прошептала я.

— Вы поговорили? — Химена вытаращила глаза. — В смысле… просто поговорили? Без споров, без оскорблений и грызни?

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться, глядя на их шокированные лица. — Думаю, то время уже в прошлом. Я посмотрела на Рутениса, и он ответил мне тем же.

— Определенно в прошлом. Почти нежная улыбка тронула его губы.

В ту ночь я так и не смогла уснуть. Проворочавшись в постели с боку на бок, я решила выйти в коридор, чтобы выпить воды. К счастью, как члену группы Нефилимов, мне разрешалось покидать комнату в ночные часы.

Первая перемена, которую я ощутила в себе после того разговора с Рутенисом, заключалась в том, что, шагая по коридору, я втайне надеялась встретить Данталиана. К сожалению, удача мне не улыбнулась, так что, сделав несколько глотков прохладной воды, я направилась обратно к себе.

Словно судьба меня услышала: на повороте к лестнице я нос к носу столкнулась с ним. Я вскинула взгляд на Дана, а он в ответ лишь ухмыльнулся.

— Вечно мы сталкиваемся, м-м?

Мой желудок, столько раз протестовавший против чувств, которые я запрещала себе испытывать рядом с ним, внезапно наполнился бабочками. Я не смогла сдержать легкий румянец и отвела взгляд.

— Арья? Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Дан, не привыкший к такой реакции.

— Да, всё хорошо, — пробормотала я.

Он обхватил мой подбородок пальцами и заставил посмотреть на него. Его янтарные глаза внимательно изучали моё лицо, подмечая перемену. — Что случилось?

— Не знаю… а что случилось? — Я снова отвела глаза.

К моему несчастью, Данталиан был слишком хитер и настойчив, чтобы просто оставить это. Он заставил меня снова встретиться с ним взглядом. — Что изменилось, Арья?

— Случилось то, что я перестала ненавидеть мир за то, что он у меня отнял, и начала любить его за то, что он мне дал, — прошептала я.

Он опустил взгляд на мои губы. — И что же он тебе дал?

— Тебя.

Прежде чем я успела произнести последнюю букву, наши губы слились в поцелуе, который едва не унес меня к звездам. Его рука обхватила мой затылок, прижимая меня к нему, пока он нежно смаковал мой вкус — будто теперь он был уверен, что впереди будет еще один случай, и еще, и еще.

Потому что в моих глазах он, должно быть, прочитал полную капитуляцию.

Когда дыхание закончилось, он отстранился от моих губ, но прижался своим лбом к моему.

— Завтра будь готова рано утром. Я отвезу тебя в одно место, — прошептал он, переводя дыхание.

— «В одно место»? — Я приоткрыла рот в изумлении. — Нам можно выходить из приюта?

— Нефилимам можно. Раз в неделю.

Я нахмурилась. — Но почему я никогда не видела, чтобы кто-то из них выходил? — спросила я.

— Думаю, всё, что им нужно и чего они желают, уже находится в этих стенах. Во внешнем мире нет ничего, что бы их привлекало. Хотя я видел, как они выходили, чтобы купить что-нибудь для Джессамин или Хани. Редко, но они это делали.

Ого, это было интересно.

— И почему ты везешь меня туда? Что ты задумал?

— Нам нужно поговорить.

— О чём?

— О том, что произошло четыре года назад.



ГЛАВА 20



Арья



— Ты уверен, что у нас не будет проблем с Денхолмом, когда мы вернёмся?

Директор вернулся несколько дней назад, и та кроха свободы, которую мы успели вкусить, казалась уже далёким воспоминанием.

Данталиан бросил на меня мимолётный взгляд, прежде чем открыть дверь горного коттеджа, стоявшего перед нами. Место было очаровательным — крошечный рай, окружённый заснеженными деревьями и безмятежным щебетом птиц.

— Уверен, не волнуйся. Я ни разу до этого не пользовался разрешением на выход.

— Почему? — Я искоса взглянула на него, входя в дом. Внутри было очень уютно, но при этом жутко холодно из-за низкой температуры снаружи.

Я не хотела знать, как он нашёл этот дом и платил ли за день, который мы собирались здесь провести. Зная его, он наверняка заставил хозяев убраться куда-нибудь подальше, используя свою коэрчизионе.

— Потому что всё, что меня интересовало, находилось внутри приюта. У меня не было причин выходить.

Он тут же подошёл к камину и опустился на колени перед дровами. Из его пальцев вырвались всполохи огня, и я почувствовала легкий укол ностальгии в сердце.

Словно почувствовав это, он обернулся и посмотрел на меня с сожалением. — Прости, — прошептал он.

— Не извиняйся. Это очень… красиво, видеть, как ты пользуешься силами так привычно.

— Я научился за эти годы, но пользуюсь ими реже, чем, пожалуй, стоило бы. Потому что это кажется мне неправильным. Они твои, а не мои.

Я вскинула бровь. — Когда ты начал использовать Вепо?

— Много позже. Со временем стало легче. Но это не то же самое. — Он отвёл взгляд. — Она была не тобой.

— Данталиан, я никогда больше не получу свои силы обратно. Ты ведь понимаешь это? — Я посмотрела на него со всей серьезностью.

Он ответил мне отчаянным взглядом. — Знаю. И это — самое паршивое.

— Всё в порядке. Меня это устраивает. — Я нежно улыбнулась ему.

Пока гостиная прогревалась благодаря жару камина, я устроилась на диване, и вскоре Данталиан последовал моему примеру.

Его взгляд остановился на моем теле, скрытом под платьем с длинными рукавами. — У тебя больше нет татуировок, верно?

— Нет, к сожалению. — Я отвела глаза, охваченная тоской.

— Тебе их не хватает?

— Мне не хватает всего, что у меня было, когда я была демоном. Татуировок, моих волос, мераки, моих сил… мне не хватает прежней меня. — Я откашлялась, стараясь не расплакаться. — Но я ничего не могу сделать, чтобы вернуть их. Всё, что я потеряла в тот день, я потеряла навсегда.

— Не всё, — выпалил он, заставив меня повернуться к нему. Его глаза были грустными, да, но полными решимости. — Не всё потеряно, Арья.

— Но кажется, будто именно всё. — Я пристально посмотрела на него. — Что на самом деле произошло четыре года назад, Данталиан?

На этот раз пришла его очередь отводить взгляд — как и всегда, когда он отдавал мне очередной кусок своей истории, часть самого себя. Будто он не мог вынести моей реакции.

— Я ждал тебя, Арья. Больше века. — С его губ сорвался смешок, в котором не было ни капли веселья. — С тех пор как Старейшая прокляла меня, я жил каждый день с осознанием того, что любой из них может стать днём нашей встречи. Я ничего не знал о девушке, о которой говорилось в проклятии: ни имени, ни даты, ни единой детали или описания внешности. Годы шли, я продолжал ждать, но почти поверил, что этого никогда не случится. Что проклятие пало по божественной милости или что его вовсе никогда не существовало. В тот день я был в Тихуане, потому что должен был встретиться с тем, кого считал своим единственным другом. Я понятия не имел, что произойдет. Я шёл к нему, когда по чистой случайности бросил взгляд на витрину ресторана, где сидела ты. Это было так, будто до этого мгновения я бесцельно блуждал по миру и наконец нашёл свою цель.

Его губы тронула улыбка при этом воспоминании. — Позже я узнал бы, кто ты, но тогда я не догадывался о твоей роли в моей жизни. Но я чувствовал, что всё иначе: со всеми нимфами, с которыми я спал, у меня никогда не возникало непреодолимого желания оставить их с собой навсегда. С тобой — возникло. А ведь я тебя даже не знал. Я подошёл со своей обычной дерзостью, и… ну, остальное ты знаешь.

— Значит, ты подошёл ко мне не потому, что хотел убедить меня принять задание?

Он покачал головой. — Нет, Арья. И я принял задание отца только потому, что хотел отомстить за то, что он сделал, оставив его одного в битве, где он наверняка бы погиб. Я хотел того же, чего хотели вы. Но я не учёл, что безумно влюблюсь в тебя.

Я приоткрыла рот в шоке. Он не знал. Всё это время я верила, что он знал всё наперёд, что он просчитал каждый шаг, как может только больной разум, но всё было иначе.

— Я влюбился в тебя, когда ещё не знал, кто ты. Для меня ты была просто девушкой, которую я до одури хотел целовать, пока дыхание не перехватит, и которая по какой-то необъяснимой причине сумела пробраться мне под кожу так, как не удавалось никому. Когда я целовал тебя — я всё ещё в это верил. — Он виновато посмотрел на меня. — Но именно благодаря тому поцелую и тем сильным чувствам, что я испытал, я понял, что ты — мой истинный фатум. И что я влип.

Мир будто рухнул на меня, придавив к земле, чтобы в следующее мгновение наконец освободить от того груза, который я тащила все эти годы.

— И чем больше времени проходило, тем яснее я понимал, насколько важной ты стала для меня, и, как следствие, насколько жестоко это проклятие. Я не мог сказать тебе, кто я, было уже слишком поздно: ты бы возненавидела меня в любом случае. Поэтому я старался удерживать тебя подальше от своего разума ровно столько времени, сколько мне требовалось, чтобы найти правильный способ рассказать тебе всё, что я скрывал. — Он снова посмотрел на меня с самым чистым чувством вины, которое я когда-либо видела. — Я начал добавлять по нескольку капель яда в твой кофе. Совсем ничтожное количество, которое не повредило бы твоему здоровью. Ты должна мне верить, я бы никогда не причинил тебе вреда. Сначала я делал это, чтобы ты не могла прочесть мои мысли, не узнала то, что я скрывал, план, который я выстроил.

— А потом? — спросила я сорвавшимся голосом, пока слеза катилась по щеке.

— А потом я продолжал это делать, чтобы удержать тебя рядом ещё хоть ненадолго, — ответил он совершенно разбито, и в его глазах блеснули слёзы, как и в моих.

Я вскочила на ноги, в отчаянии запуская руки в волосы. Слёзы градом покатились по лицу. — Я тебя не понимаю. Ты мог найти любое другое решение, какое угодно, но только не это!

— Мне пришлось, Арья! — Он тоже вскочил и последовал за мной. — Страх перед твоей реакцией, если бы ты всё узнала, был сильнее боли от того, что я творю. Я никогда себя не прощу, но это цена, которую я заплатил за свою безумную любовь: я испытал этот парализующий страх потерять тебя навсегда и не смог придумать лучшего выхода. Более честного. Но я сделал это не для того, чтобы ранить тебя или предать… я сделал это из страха.

— А потом? Что было потом?

Он стиснул челюсти. — Тебя предупредили о моем мнимом предательстве, и с того момента я уже ничего не мог поделать, кроме как сказать правду. И я хотел, правда хотел всё рассказать, но знал, что ты мне не поверишь. Даже когда я пытался, каждый раз, когда я приближался, ты убегала от меня. А когда мы добрались до Мегиддо, всё стало только хуже. Последний удар был нанесен, когда ты последовала за мной в тот день и разрушила всю мою работу за последние месяцы, пустив прахом и план против него.

Я вытерла слёзы и зло посмотрела на него. — Что, прости? Это я всё разрушила?

Он кивнул, скрестив руки на груди. — Я должен был встретиться с отцом в тот день, но сразу заметил нечто странное. Он был скрытным, почти не говорил, будто торопился. Сейчас я понимаю — он словно знал, что ты придешь. Я хотел проследить за ним, но не смог. — Он испепелил меня взглядом. — Кто-то сломал мне каждую косточку в теле и оставил там, на земле. Одного.

— Мне пришлось это сделать, иначе ты бы пошёл за мной. Я должна была запретить тебе пытаться спасти меня, чтобы ты смог спасти их, — прошептала я с раскаянием.

Он горько рассмеялся, глаза его всё ещё блестели. — Знаешь, я всерьез думал, что ты меня убьешь. На секунду, всего на одну секунду, я подумал: «Если бы я знал, что умру, я бы поцеловал тебя еще раз». И боже, как же я этого хотел! Когда я пришёл в себя и увидел битву вдали, я не раздумывал ни секунды: я пополз, лишь бы быть ближе к вам, к тебе. Когда ноги зажили, я бросился бежать. Но сколько бы усилий я ни прилагал, как бы ни пытался изменить нашу историю, у меня не вышло: в конце битвы тебя не было, а я по-прежнему оставался… собой. Одиноким и ненавидимым всеми.

Я ловила ртом воздух, не в силах найти слова. Но я почти физически чувствовала его боль, возможно, даже сильнее, чем свою собственную.

— Я был потерян, любовь моя. Совершенно потерян. — Он протянул руку, коснулся моей щеки и рассеянно провел большим пальцем по губе.

Я подалась вперед, прижимаясь лбом к его лбу. — Мне так жаль, что всё это случилось с нами, — прошептала я.

— Не жалей. — Он осыпал нежными поцелуями мои щеки и шею. — Это сделало нас теми, кто мы есть сегодня: идеальными друг для друга. На этот раз — навсегда.

Я взяла его за руку и попятилась к дивану, достаточно большому для нас двоих. Когда он понял мой негласный призыв, его янтарные глаза потемнели, и он мягко толкнул меня вниз. Я оказалась лежащей на спине, и он последовал за мной, накрывая своим мускулистым телом.

Он целовал меня не просто губами; он целовал меня сердцем, болью и слезами, стирая всё, что стояло между нами. Вскоре это упоение превратилось в страсть, захлестнувшую нас с головой.

Огонь вспыхнул в моих венах, ритм наших поцелуев становился всё быстрее, всё отчаяннее. Он сел на пятки между моих ног, и я приподнялась, помогая ему стащить пиджак форменной куртки, который он, не глядя, отбросил на пол. Я помогла ему снять его одежду, ведомая таким голодом, который, казалось, невозможно испытать, но который я чувствовала в самой глубине своего существа. И это не имело никакого отношения к еде.

Я жаждала его. Я хотела его. Всего, без остатка.

Но когда он уже собирался стянуть с меня рубашку, он замер, прижавшись своим лбом к моему; его дыхание было прерывистым и тяжёлым. — Погоди, погоди.

— Что такое?

— Если я сниму с тебя всё, я захочу получить всё. Он поцеловал меня ещё раз.

— Не вижу в этом проблемы, — ответила я в замешательстве.

Я почувствовала, как его губы расплываются в улыбке прямо на моих — это было самое чувственное из всего, что я когда-либо испытывала. А испытывала я немало. — Я ждал тебя так долго, что не хочу сжечь всё за один раз. Я хочу делать всё медленно. Хочу брать своё время, раз оно у нас теперь есть. Хочу насладиться каждой мелочью настолько полно, насколько это возможно.

Я снова рухнула на диван, разочарованно выдохнув. — Значит, опять вхолостую? — вздохнула я, признавая поражение.

Он навис надо мной, стараясь не придавить своим весом, и, усмехаясь, прикусил мою нижнюю губу. — «Вхолостую» — это совсем не в моём вкусе. Его ладонь скользнула под синюю юбку форменного платья, и опытные пальцы коснулись уже влажной ткани моих трусиков.

— О боже, спасибо тебе… У меня вырвался вздох облегчения, смешанный со стоном, когда он наконец приласкал меня, проскальзывая под ткань и медленно, по кругу, потирая самую чувствительную точку.

Он сильно прикусил мочку моего уха, а затем осыпал шею и челюсть томными поцелуями. — Никаких «богов» в твоих мыслях, когда я у тебя между ног. Для богини это богохульство, а для меня — оскорбление.

Я не смогла сдержать улыбки, но тут же запрокинула голову, когда почувствовала, как два его пальца вошли в меня, заставляя спину выгнуться дугой на диване. Я простонала его имя тихим шепотом, и сквозь полуприкрытые от наслаждения веки увидела, как его глаза потемнели до черноты.

— Вот, теперь порядок, — пробормотал он, снова покусывая мою нижнюю губу. — Моё имя, а не Божье. Всегда и только моё.

— Ты… просто засранец, — выдохнула я, извиваясь под ним.

Он поцеловал меня с таким упоением, что выкачал из легких те крохи воздуха, что я успела набрать. Его большой палец принялся тереть самый центр моих нервных окончаний, стимулируя клитор, и зрение затуманилось от наслаждения. Я чувствовала, что гонюсь за чем-то, чего вряд ли смогу достичь без его помощи.

Я поймала себя на том, что умоляю его: — Прошу тебя…

— О чём «просишь»? — прошептал он мне на ухо. Мерзавец.

— Ты сам знаешь…

Он отстранился, чтобы посмотреть на меня с притворным невинным видом, в то время как его пальцы внутри меня скользили всё глубже, чем в прошлый раз. — Понятия не имею.

Я испепелила его взглядом, хотя губы были разомкнуты от экстаза.

Он порочно улыбнулся, но всё же подчинился. Если это вообще было возможно, я почувствовала его пальцы ещё глубже; они задали быстрый ритм, пока большой палец с нужной силой надавливал на клитор.

Я закрыла глаза и непристойно застонала, но мне было плевать, потому что всё, что я чувствовала — это мурашки по коже и оргазм, от которого в глазах посыпались звёзды. Я вцепилась в его мускулистую руку, вонзаясь длинными ногтями в плоть, но он даже не поморщился: низкий стон сорвался с его губ, будто даже это простое касание возбуждало его до предела.

Постепенно я попыталась отдышаться. Я смотрела на него снизу вверх, жадно глотая воздух, и думала, что он — лучшее, что могло встретиться мне в жизни. И не только потому, что он подарил мне умопомрачительный оргазм.

Он вытащил пальцы из меня и без тени смущения облизал их под моим пристальным взглядом, а затем подмигнул: — Скажи своему Богу, что я справляюсь лучше него, когда нужно довести тебя до Рая.

Приняв долгую, горячую и расслабляющую ванну — именно такую, как мне было нужно, — я вышла, всё ещё в халате. Данталиан зашёл в ванную, сел рядом, и я уютно устроилась в его объятиях. Я бы отдала что угодно, лишь бы остаться там: между его ног, окутанная теплом, всё ещё висевшим в воздухе от горячей воды. Он медленно и нежно поглаживал мой затылок, время текло тягуче, позволяя нам насладиться тем, чего мы были лишены так долго.

Но, к сожалению, в какой-то момент нам пришлось вернуться к реальности. Нужно было поужинать, прежде чем возвращаться в эти четыре стены, и от этой мысли мне стало грустно. Наш маленький пузырь покоя был обречён лопнуть.

Мы поднялись, и я осознала, что мой халат на самом деле очень короткий: он едва прикрывал зад, оставляя открытыми бедра — то, что я ненавидела в себе больше всего, сразу после моих мягких боков. Я попыталась одернуть его пониже, но толку было мало: если я хотела прикрыть грудь, выбора не оставалось.

Он обхватил меня за талию, притягивая к себе, и запечатлел поцелуй на моих губах. — Если бы я мог, я бы запер тебя здесь навечно.

— Это называется «похищение».

— Для демона нет ничего «слишком неэтичного». Он подмигнул мне.

Туше.

— Пойду заберу одежду из гостиной.

Он исчез в коридоре, и я осталась одна, рассеянно оглядываясь по сторонам. Ванная была очень милой: деревянные балки на потолке сочетались с темной мебелью, ванна была достаточно большой для двоих, а неподалёку виднелась стеклянная душевая кабина. Пол был с подогревом, так что я могла ходить по нему босиком, не боясь холода.

Я быстро надела белье и снова накинула халат, чтобы прикрыть спину. К несчастью, зеркало показало мне образ, которого я избегала месяцами и который не хотела видеть: перемены в моем теле после того, как я стала богиней.

Я почувствовала прилив стыда в тот самый миг, когда увидела свои бедра — полные и мягкие. Я сжала пальцами плоть, переводя взгляд на грудь, ставшую пышнее, чем раньше, а затем на живот. Я положила руку на мягкую, больше не плоскую зону своего чрева, надавливая на кожу так сильно, что она покраснела.

Моё лицо тоже изменилось. Богиням не полагалось краситься, приветствовалась лишь «чистая» красота, и я никогда не чувствовала себя более раздетой. Мои ресницы были длинными, но больше не черными от туши; изумрудная зелень глаз резко контрастировала с бледностью кожи, а губы были розовыми, без всякой помады, которая могла бы подчеркнуть их полноту.

Вес никогда не был для меня мерилом красоты. И всё же я не могла смотреть на себя так, как смотрела на других. Никак не могла заставить себя поверить, что я красивая или чего-то стою.

Я не могла принять то, что я стала другой, что я больше не прежняя Арья. Мне казалось, что мир ушел вперед вместе со всеми изменениями, а я осталась где-то позади.

— Что ты делаешь?

Я увидела его в зеркале. Данталиан стоял позади меня с аккуратно сложенной одеждой в руках; на его лице читалась смесь раздражения и боли. Он положил вещи на раковину и подошёл, прижавшись грудью к моей спине, но так и не сводя с меня глаз через отражение.

Он обвил руками мою талию, положив ладони мне на живот. Большими пальцами он погладил покрасневшую кожу. — Я тебе не позволю.

— Не позволишь «что»? — прошептала я.

Он сурово посмотрел на меня. — Относиться к себе так, как ты не должна. Всю свою жизнь я только и делал, что учил других, как нужно с тобой обращаться. Я защищал тебя от тех, кто не проявлял к тебе заслуженного уважения… и я не позволю тебе самой делать то же самое.

У меня вырвался всхлип. — Я никогда не ненавидела себя так сильно, Данталиан. Никогда.

Он поцеловал меня в плечо. — А я всю жизнь только этим и занимался. Я потратил столько времени на ненависть к себе, прежде чем понял, что мне всё равно придется провести всю жизнь с самим собой. Я знаю, что значит ненавидеть себя, но я также знаю, что значит принять того, кто мы есть, и что мы не можем измениться. На каждый раз, когда ты будешь ненавидеть себя, Арья, я буду любить тебя за двоих, — прошептал он мне на ухо, сильнее сжимая объятия. — На каждый раз, когда ты увидишь себя некрасивой, я посмотрю на тебя дважды и в обоих случаях увижу красавицу — за себя и за тебя. Пока ты сама не сможешь это увидеть.

— Боже, как же, должно быть, изматывающе — любить меня. Ты уверен, что игра стоит свеч? У меня вырвался сдавленный смех, скорее отчаянный, чем веселый.

Он развернул меня к себе, стирая большими пальцами слезы, которые я не смогла сдержать. — Nec sine te, nec tecum vivere possum.

«Ни без тебя, ни с тобой жить не могу».

Я прижалась лбом к его лбу. — Что бы я делала без тебя?

— Ничего бы не делала.

— Как мило! — я рассмеялась от неожиданности.

Он покачал головой с улыбкой на губах. Затем целовал меня, пока у нас не кончился воздух. — Я имел в виду, что нет ни единого шанса, что я буду далеко от тебя. Я там, где ты. Всегда, помнишь?

Я смотрела на него повлажневшими глазами.

— Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia, — нежно прошептал он.

«Где ты будешь Гаем, там я буду Гайей».



ГЛАВА 21



Данталиан



15 марта было для меня самым обычным днём, пусть именно в этот день я и родился.

Я слишком со многими вещами распрощался за свою жизнь, чтобы радоваться тому, что стал на год старше. С каждым прожитым днем рождения мне казалось, что я лишь сильнее отдаляюсь от того, что потерял и чего никогда уже не верну.

В последние четыре года я ненавидел этот день сильнее, чем когда-либо.

Как и на каждом рассвете, я молча сидел за столом, стараясь не разбудить соседа по комнате, который всё ещё крепко спал.

С едва заметной улыбкой на губах я взял свой любимый блокнот и ручку и принялся писать. Я почти подошёл к концу истории, которую хотел рассказать, — к той части, где сердце исцеляется, а в воздухе разливается тепло счастливого финала. К слову, писать её было труднее всего.

Пока ручка плавно скользила по бумаге, а я растворялся в собственных словах, мне уже становилось легче.

Я не помнил ни одного момента в жизни, когда бы писательство не было на моей стороне. Оно всегда оставалось единственным, что не покидало меня, когда уходили все остальные. Даже в конце самых паршивых дней я точно знал: я могу вернуться к себе домой, где бы этот дом ни находился, сесть и писать, чтобы сбежать от реальности, которая мне жала.

Если мир причинял мне боль, это не было проблемой — пока я мог о ней писать.

— Господи, Данталиан… — заспанный голос Нивека отвлёк меня. Я повернулся и увидел, как он смотрит на настенные часы. — Шесть утра, чувак. Что ты там пишешь такого важного?

Я пожал плечами: — Так, мысли.

— Насчёт девчонки с длинными чёрными волосами, зелёными глазами, острым язычком и образцовой хитростью? — насмешливо поинтересовался он.

Я откинул голову и рассмеялся: — Поймал с поличным.

— Можно задать вопрос, Дан?

Я полностью развернулся к нему: — Конечно, — ответил я с любопытством.

— Вчера всё хорошо прошло, ну, когда вы ездили в горный коттедж?

— Лучше и быть не могло. Почему ты спрашиваешь?

Теперь пришла его очередь пожать плечами: — Ты кажешься напуганным. Если всё прошло хорошо и вы наконец-то счастливы, чего ты боишься?

— Не знаю, Нивек, — пробормотал я в ответ. — Но каждый раз, когда я был счастлив, жизнь что-то у меня отнимала и снова швыряла на самое дно бездны.

Он поднялся, потягиваясь, и начал одеваться: — Я тебя понимаю. Сам вечно чувствую себя как на лезвии бритвы, гадая, что придётся отдать взамен за всё то хорошее, что со мной происходит. Но потом до меня доходит, что я парюсь из-за того, что ещё даже не случилось, а это абсолютно тупо. Настоящее — оно сейчас, им и надо наслаждаться. А дальше? Дальше видно будет.

Я кивнул и вздохнул: — Ты прав.

— Пошли пожрём, давай. Раз уж я проснулся и потратил слишком много энергии своими извилинами, у меня в желудке совсем пусто!

Я понимающе усмехнулся, убирая блокнот на место и натягивая форменный пиджак: — Тут я с тобой согласен, подснежник.

Я прошёл мимо него и получил ощутимый удар по плечу, отчего искренне рассмеялся.

— Да хорош меня так звать!

Мы влились в поток ребят, идущих в столовую. Глазами я искал знакомые лица — Эразма или Химену, — но не увидел никого. Хрен знает, куда они все подевались.

Не то чтобы меня это волновало. На самом деле мой взгляд метался из стороны в сторону в поисках одной конкретной головки с чёрными, длинными и шелковистыми волосами. Наконец я нашёл её — она стояла в углу столовой. Но не одна.

Я сжал кулаки, увидев перед ней Кириана — слишком близко на мой вкус. Внезапно всё вокруг задвигалось как в замедленной съёмке: вот он кладёт руки ей на плечи, вот она озадаченно хмурится, вот он наклоняет своё лицо всё ближе и ближе к её лицу… и вот я уже иду на них.

Я сгреб его за воротник рубашки и швырнул в стену с такой силой, что на пол посыпался кусок штукатурки. Болезненный стон, сорвавшийся с его губ, я едва расслышал.

— Ты что удумал, м-м?! Тебе мало было, когда я велел держаться от неё подальше?!

— Не… тебе… решать… за неё, — прохрипел он, ловя ртом воздух.

Мои пальцы сомкнулись на его горле, сжимая достаточно сильно, чтобы перекрыть воздух, но не настолько, чтобы сломать трахею. Я мог бы, да, но не хотел.

Арья испуганно закричала. Я почувствовал, как её руки вцепились в мой пиджак на спине, пытаясь оттащить меня от него: — Данталиан, отпусти его! Он не дышит!

— В этом и смысл! — рыкнул я, сжимая пальцы ещё крепче.

Вся столовая в оцепенении наблюдала за этой сценой. Кириан дёргался, хватал ртом воздух и царапал мою руку; его лицо покраснело, а глаза увлажнились.

Арья принялась колотить меня, затем толкать, пытаясь хоть как-то сдвинуть с места: — Данталиан, пусти! Это не выход!

— Данталиан! — услышал я чьё-то крик вдалеке, скорее всего, Нивека.

Кириан начал медленно оседать в моей хватке, и это что-то замкнуло в Арье, потому что она толкнула меня со всей силой, что была в её теле.

Я буквально отлетел назад, пытаясь упереться ногами в пол, чтобы смягчить падение. К счастью, меня поймал материализовавшийся из ниоткуда Мелвилл и подхвативший под руки Нивек. Они крепко держали меня, не дав врезаться в стол или, что ещё хуже, в стекло холодильных витрин позади.

Я тяжело задышал от неожиданности, переводя взгляд на неё — она была потрясена ещё больше моего. Кириан сполз на пол, кашляя и потирая шею.

— Ты в себя пришёл? — прошептал Мелвилл мне на ухо.

Нивек зашептал в другое: — Чувак, включать демона со сверхсилой в столовой, забитой подростками, — наверное, не самая лучшая идея.

Я рассеянно кивнул, ведь все мои мысли были сосредоточены только на ней. Отрешённо. Парни отпустили меня, и я развернулся, чтобы встать к Арье спиной. Сейчас её глаза были последним, что я хотел видеть.

— Прости. — Я указал на царапины на руках Мелвилла, которые, должно быть, сам же и оставил, пока он меня удерживал.

Он пожал плечами: — Пустяки. Сам знаешь, скоро заживут.

Я снова кивнул, а затем повернулся к Арье. Не в силах больше ни секунды выносить её взгляд и слёзы, адресованные этому существу, а не мне, я резко вылетел из столовой, так что двери с грохотом захлопнулись за моей спиной.

Вскоре послышался тот же стук, и голос Арьи эхом разнёсся по пустому коридору.

— Данталиан! — прогремела она.

Я нехотя повернулся к ней: — Что такое? Хочешь устроить ещё одно представление?

— Я? Не я швыряла парня в стену без всякой причины!

— «Без всякой причины»?! — переспросил я, поражённый. — Этот кусок дерьма собирался тебя поцеловать!

Она яростно зажестикулировала: — Я бы сама справилась! Не обязательно было так реагировать!

— Знаешь, что меня по-настоящему бесит? Что если дерьмо творят другие — это нормально, а если делаю я — это сразу отличный повод меня ненавидеть. Если бы ты только знала, кто на самом деле тот, кого я прижал к стене…

— Но я не знаю! — перебила она меня криком. — Не знаю, потому что это, как обычно, одна из тех вещей, которые ты от меня скрываешь. Ты снова ведёшь свою игру, не давая мне в ней участвовать.

— Я просил тебя мне довериться, — прорычал я.

Она строго посмотрела на меня: — И я доверяю. Но иногда я задаюсь вопросом, стоит ли оно того. И главное — доверяешь ли ты мне сам!

Я отвёл взгляд, уязвленный. Я смертельно устал быть виноватым во всём, что бы ни сделал.

— Сейчас я задам тебе вопрос, и ты ответишь на него максимально честно. А потом я развернусь и уйду. — Я стиснул челюсти, держа кулаки сжатыми по швам.

Я дождался её кивка, прежде чем заговорить: — Есть хоть один шанс, что ты снова сможешь любить меня без остатка, Арья? У меня осталась хоть какая-то надежда?

— Надежда тебе не нужна. — Я смотрел, как она отводит от меня взгляд, и почувствовал, как сердце оборвалось. — Я никогда не переставала любить тебя, Данталиан.

Я коротко кивнул и ушёл. Потому что она, может, и впрямь никогда не переставала меня любить, но точно так же она не переставала меня и ненавидеть.

Я сидел в комнате уже несколько часов. Пропустил обед, забил на уроки, но никто не пришёл меня искать.

Это был мой день рождения, и никто не пришёл меня искать.

Я опустил лоб на колени, сидя прямо на полу и прижавшись спиной к двери. А в это время мой разум без устали крутил одну и ту же мысль.

Почему любить кого-то всегда означало принимать тот факт, что этот человек может сделать тебе больнее, чем кто-либо другой в мире?

До неё у меня не было ничего, абсолютная, глухая пустота; я мог лишь вести счёт всему, что потерял и чего никогда больше не найду.

Но потом я встретил её. И влюбился. И с того мгновения у меня появилось всё: поцелуй, прикосновение, песня, от которой на глаза наворачивались слёзы. Появилось то, чего стоило ждать, ради чего хотелось продолжать попытки.

Чтобы потом терять её снова, и снова, и снова — каждый раз, когда Арья не могла отделить любовь, которую ко мне чувствовала, от ненависти, что копилась в ней все эти годы. Даже теперь, когда она знала всю правду.

Боже, мне казалось, что голова сейчас взорвётся. А в груди щемило так, словно кто-то выжимал моё сердце.

Я знал это чувство. Оно называлось «одиночество».

Дверь за моей спиной резко распахнулась, но когда я обернулся проверить, в проёме никого не оказалость.

— Мне не до шуток, придурки! — рыкнул я, протирая лицо ладонями.

Никакого ответа.

Раздражённый, я резко поднялся и вылетел в коридор. Но там было абсолютно пусто и тихо. Слишком тихо.

Я двинулся вперёд с осторожностью, оглядываясь по сторонам. Спина напряглась, кулаки сжались — я был готов отразить любое нападение. Но когда я приблизился к лестнице, то заметил какое-то движение.

Прежде чем я успел хоть как-то среагировать, внезапный хлопок заставил меня вздрогнуть, и вокруг посыпались разноцветные конфетти, устилая пол. По обе стороны от меня стояли Нивек и Эразм, сжимая в руках уже пустые тубусы от хлопушек.

— Какого хрена… — Я приоткрыл рот от изумления.

— Не ожидал, да?! — Мелвилл с заливистым смехом поднялся по последним ступеням.

Шедший за ним Рутенис фыркнул. Но его синие глаза так и искрились весельем. — Я вообще-то ещё не скомандовал «сейчас», но ладно, и так сойдёт, всё равно круто вышло.

Здесь были все.

Я не мог вымолвить ни слова, просто смотрел на них в полном оцепенении.

Затем Мелвилл и Рутенис расступились, пропуская Арью. При виде неё моё сердце ухнуло вниз, но её улыбка тут же согрела меня изнутри. В руках она держала блюдо с тортом — судя по всему, апельсиновым, моим самым любимым.

Она остановилась прямо передо мной, протягивая торт. Рутенис подошёл ближе и щёлкнул зажигалкой, заменяя свечку.

— Свечек не нашлось, так что обходись чем есть, — весело усмехнулся он.

Нивек принялся ритмично хлопать в ладоши, и секунду спустя остальные подхватили его запал. — Ну давай, Данталиан! У нас нет кучи времени, чтобы тратить его на такого сукиного сына, как ты! Да и не хотелось бы, чтобы Денхолм застукал нас всех толпой в коридоре.

Мягкая улыбка тронула мои губы. Я наклонился, чтобы задуть эту импровизированную свечку — то есть пламя зажигалки, — и только тогда заметил фразу, выведенную на торте шоколадом, не самым аккуратным почерком:

11.11 В нужном месте, в нужное время… и с нужными людьми.

Я задул огонь и поднял взгляд, встречаясь с двумя любимыми зелёными глазами, и только в этот миг осознал, что забыл загадать желание. Впрочем, оно мне больше и не требовалось.

А потом я просто позволил себе улыбаться и обнимать каждого, чувствуя огромную благодарность.

Последний день рождения, который я праздновал, был ещё с Агапом.



ГЛАВА 22



Арья



Я плотнее запахнула полотенце и вернулась в комнату.

Химены не было — в последнее время они с Рутенисом, кажется, нащупали точки соприкосновения, и всё это принимало довольно интересный оборот. Они выглядели очень спевшимися, очень счастливыми, и я за них искренне радовалась.

Чего, к сожалению, нельзя было сказать об Эразме и Меде, которые вечно находились на ножах.

Я как можно быстрее натянула бельё, а затем снова замоталась в полотенце: из той точки, где я стояла, меня можно было увидеть через двустороннее зеркало. А мне меньше всего хотелось, чтобы кто-то шпионил за мной, пока я полуголая и одна.

Кто-то постучал, но, не дав мне времени ответить, дверь с грохотом распахнулась за моей спиной. Я заледенела на месте.

— Арья… — начал было Кириан, но осёкся, заметив, что на мне почти ничего нет.

От неожиданности я ослабила хватку, и полотенце упало к моим ногам. Я резко развернулась, приседая, чтобы перехватить его.

— Арья! — прошипел он в полном шоке.

Я подняла глаза и увидела, что его взгляд намертво прикован к пространству за моей спиной. Я проследила за его направлением — туда, где из ванной просматривалось зеркало. В нём во всей красе отражалась моя изуродованная спина. Эти отметины были выставлены напоказ, безжалостно подсвеченные лампами именно там, где нужно.

Моё сердце остановилось, дыхание тоже. Он их увидел, точно увидел. Мои шрамы.

— О боже мой, — пробормотал он в ужасе, прижимая ладонь к губам. Его взгляд по-прежнему был пригвождён к зеркалу. — Что они с тобой сделали, Арья?

Я не могла дышать. Я открывала и закрывала рот, но лёгкие отказывались принимать кислород. Напротив, казалось, они сжимались всё сильнее, запертые в крошечной клетке, ключа от которой у меня не было.

Я обхватила горло рукой, будто это могло помочь сбросить то, что перекрывало поток воздуха.

— Арья, успокойся! — Он испуганно посмотрел на меня, делая шаг вперёд. — Арья, дыши! У тебя паническая атака!

Я вслепую попятилась назад, больно ударившись бедром о комод, но даже не почувствовала удара. Всё моё существо сосредоточилось на горящих лёгких и тяжести в груди, которая давила так, словно меня переезжал поезд.

Неважно, что я была бессмертной богиней, прожившей на свете больше веков, чем было дано многим людям, — глубоко внутри меня всё ещё жила человеческая душа, которую я так упрямо пыталась защитить. И которая медленно, очень медленно, убивала меня изнутри.

Зевс всегда утверждал, что боги совершили ошибку, наделив людей душой, а смертность была дарована им лишь для того, чтобы положить конец существованию, которое при большей длительности приносило бы только боль. Смертность ограничивала их, но делала жизнь проще, а понимание того, что в какой-то момент от страданий можно сбежать, в итоге спасало: человек рождался, жил, а затем умирал.

Душа же всё усложняла. Она привносила в их жизни бесконечные страсти, боли и стремления, запертые в конечных телах. Именно она заставляла людей желать того, чего они не могли иметь, и проклинала их на вечные поиски смысла там, где его не было.

Когда Зевс впервые встретил меня, ему хватило одного взгляда, чтобы вынести вердикт: я обречена страдать как человек, будучи при этом сверхъестественным существом. Потому что мне необъяснимым образом была дарована душа. И я была абсолютно уверена, что всё это из-за него.

Тем временем Кириан попытался накинуть на меня платье, которое выудил хрен знает откуда, но стоило его пальцам коснуться моей кожи, как к горлу подкатил рвотный спазм. Я резко рванулась в сторону — платье само собой соскользнуло на тело, — и босиком выбежала за дверь.

Но тут же врезалась в кого-то.

Рутенис посмотрел на меня с весёлой усмешкой, но, увидев моё лицо, мгновенно изменился. Его глаза потемнели: — Что происходит? — Он зыркнул мне за спину. — Что ты с ней сделал?!

— Да ничего я не делал! У неё паническая атака! — начал оправдываться Кириан.

— Я не могу… дышать, — прохрипела я, цепляясь за куртку Рутениса.



Скачано с сайта bookseason.org





Шум начал привлекать внимание студентов из соседних комнат, они стали высовываться, чтобы понять, в чём дело, несмотря на то что Рутенис рявкал на них, требуя проваливать.

Нивек вмешался первым. — Всем назад, блядь! — рявкнул он, пытаясь обеспечить мне приток воздуха. Но я не могла дышать. Будь я человеком, давно бы грохнулась в обморок.

— Мы вам тут что, кино показываем? Свалили на хрен с дороги! — К нам подбежал Эразм. Он тут же прижал меня к себе, поправляя платье и поглаживая по плечам, пока я продолжала задыхаться и плакать.

— Всем выйти вон! — гаркнул Мелвилл откуда-то издалека. — Живо все на первый этаж, очистить коридор! Немедленно!

Эразм передал меня Нивеку. Тот удержал меня и перехватил инициативу, продолжая размеренно гладить меня по спине через ткань. Я смотрела на него, пытаясь подстроиться под медленные, контролируемые движения его грудной клетки, которые он мне демонстрировал.

— Я за Данталианом, — обеспокоенно бросил Эразм. — Ей нужен он.

— Согласен. — Рутенис скрестил руки на груди, а затем испепелил взглядом Кириана. — А мы проваливаем на первый этаж, как и все остальные. Шевелись.

Кириан прошёл мимо нас. — Арья, мне так жаль…

— Шагай давай! — рыкнул Рутенис, толкая его в спину и заставляя спускаться по лестнице впереди себя.

Мелвилл переглянулся с Нивеком и тоже исчез внизу.

Я прижала обе ладони к груди, пытаясь унять это дикое давление, но ничего не выходило. В ушах начало звенеть, а в голове воцарился такой туман, который мне жутко не нравился.

— Ну ты даёшь, — пробормотал Нивек, глядя на меня почти с укором. Он помог мне опереться о стену. — Такая бунтарка, у которой хватает яиц идти против Денхолма, и вдруг ловит паничку.

Я испепелила его взглядом. Ну или попыталась.

Он усмехнулся: — Похоже, даже самые крутые ломаются.

Я попыталась выдохнуть и снова вдохнуть. — Это не… просто.

— О, это никогда не бывает просто. Но если бы всё давалось легко, вершина была бы не такой красивой и слишком людной, не находишь? — Он прислонился к стене рядом со мной, уперевшись в неё подошвой кроссовка.

— Не знаю… как убрать эту тревогу. Я никогда… раньше её не чувствовала. — Слова давались с трудом, фраза вышла слишком длинной для человека, у которого кончился воздух.

— Ну, полагаю, рано или поздно каждому приходится познакомиться с этой тварью. Мы с ней близкие подруги уже много лет, так что я научился с ней уживаться, — ответил он почти с иронией, и я не смогла не посмотреть на него в изумлении. — А что? Тревога пугает куда меньше, если воспринимать её как кого-то, а не как что-то.

Я шокированно кивнула, потому что это было чертовски верно. Если думать о тревоге как о гиперактивной, параноидальной девице, которая вечно куда-то спешит, она пугает гораздо меньше, чем если считать её абстрактным нечто — без формы и цвета, которое налетает из ниоткуда и крадёт у тебя всё. Включая дыхание.

— Если хочешь, могу поделиться мантрой, которую повторяю себе, когда эта сука заходит ко мне в гости. Но не привыкай, это эксклюзив. От паникёра паникёру. — Он искоса взглянул на меня.

— Да… пожалуйста, — прошептала я.

— «Настоящего достаточно, и меня достаточно для настоящего», — произнёс он, уставившись остекленевшим взглядом вглубь коридора. — Вот что я себе повторяю.

— «Настоящего достаточно… и меня достаточно для настоящего», — тихо повторила я, а затем принялась прокручивать эти слова в уме. — Почему именно это?

— Потому что я хочу напомнить себе: нет ни одной причины париться о чём-то, кроме того, что я проживаю в эту самую секунду. Прошлое? Оно ушло, плевать на него. Будущее? Рано или поздно наступит, но оно ещё не здесь. — Он пожал плечами. — У меня нет ни единого повода думать о них и ловить из-за этого панику. Сейчас ни то, ни другое не является моей проблемой.

— Но однажды… ведь станет, — я нахмурилась.

Он снова пожал плечами: — Станет, но не сейчас. Мы все когда-нибудь умрем, но мы же не перестаем жить прямо сейчас из-за этого? Логика та же.

Мысль о том, что он — обычный смертный человек — утешает меня, богиню, заставила меня разрыдаться ещё сильнее.

Он коротко, немного неловко обнял меня, вздохнув: — Ну и дерьмовая же жизнь.

Ткань его форменной куртки заглушила мой смешок, хотя вышло что-то больше похожее на всхлип. Он крепко держал меня, пока быстрые, тяжёлые шаги не разнеслись эхом по коридору жилого блока.

— Мы здесь, Данталиан! — крикнул он ему. А затем я услышала его смешок, хотя в ушах всё ещё продолжало звенеть. — Тёмный рыцарь явился за своей красавицей, — отшутился он.

— Дальше я сам, спасибо, друг, — почти печально пробормотал Данталиан, а затем подхватил меня на руки, словно и впрямь был рыцарем, явившимся меня спасти.

И в каком-то смысле он им и был.

Тепло его тела и знакомство этих рук мгновенно подействовали на меня успокаивающе, позволив хотя бы снова задышать — пусть пока короткими, частыми и неровными глотками воздуха.

А его голос стал настоящим бальзамом для моих натянутых нервов: — Всё хорошо, любимая. Я унесу тебя отсюда. Теперь я обо всём позабочусь, я с тобой.

Его пиджак окутал меня, как одеяло, согревая те части моего существа, которые, как мне казалось, уже невозможно было отогреть. Я зарылась лицом в изгиб его шеи, вдыхая родной запах. Медленно, очень медленно я почувствовала, как лёгкие расправляются, возвращаясь к нормальному ритму.

Я закрыла глаза, отдаваясь неспешному движению его шагов, которые словно баюкали меня. Как ни странно, он не остановился у дверей своей комнаты, а продолжил идти дальше.

— Я отнесу тебя в тёплый душ. Это поможет расслабиться.

Я не стала протестовать, наоборот, позволила ему делать всё, что он хочет. Впервые я полностью доверилась ему — возможно, потому, что больше не верила даже самой себе.

Войдя в душевую, он закрыл за нами дверь и запер её на засов. Снял с меня пиджак и бросил его на деревянную скамью у входа, туда же отправилось и моё платье. Затем он скинул обувь и зашёл вместе со мной в ближайшую кабинку. Я дрожала крупной дрожью, и не только потому, что осталась в одном белье, а из-за торнадо эмоций, который всё ещё сотрясал меня изнутри.

Он мягко подтолкнул меня под струи воды, предварительно настроив её температуру. Тепло расслабило мои мышцы, пока Дан усаживался прямо на пол, увлекая меня за собой — в кольцо своих массивных ног, всё ещё обтянутых форменными брюками. За считаные секунды он промок насквозь, но его это совершенно не волновало.

Он нежно прижался лбом к моему затылку: — Ты сейчас со мной?

— Я с тобой, — прошептала я, чувствуя, как тиски в груди наконец разжимаются.

Настоящего достаточно, и меня достаточно для настоящего. Настоящего достаточно, и меня достаточно для настоящего. Настоящего достаточно… и меня достаточно для настоящего.

— Кажется, такой сильный страх я испытывал лишь тогда, когда увидел тебя на земле четыре года назад, с насквозь пропитанной кровью футболкой. Когда Эразм прибежал за мной, я летел через ступеньки, думая о самом худшем, о каждой кошмарной вещи, которая могла с тобой случиться. — Он коснулся моей щеки тыльной стороной ладони, а затем поцеловал в обнажённое плечо.

— Он объяснил тебе, что произошло?

— Он смог сказать лишь то, что ты выбежала из комнаты, а следом за тобой оттуда вышел Кириан. — При упоминании этого имени его голос ожесточился.

— Между нами… ничего не было. Всё не так, как ты думаешь.

Я услышала, как он шумно выдохнул: — Я так и думал, не переживай.

Я слишком нервничала, чтобы сидеть смирно, поэтому поднялась, опираясь о мокрые стены душевой кабины. Он поднялся следом, вставая напротив меня. — Я… была в полотенце, и он вошёл…

— Он причинил тебе вред? — перебил он меня суровым тоном. — Говори мне правду, потому что мне не составит труда пойти к нему прямо сейчас и заставить его пожалеть о том, что он посмел распустить руки.

— Нет, он ко мне даже не прикоснулся, — выдохнула я в ответ.

Он пронзил меня пристальным взглядом: — Тогда что случилось, Арья?

Я не знала, как облечь это в слова, поэтому решила просто показать: развернулась к нему спиной, открывая мое истерзанное тело и шрамы, которые пыталась скрыть с самого первого дня, как мне их нанесли.

Шрамы от плетей — длинные, прямые полосы.

Последовавшая за этим звенящая, тяжёлая тишина заставила слёзы снова покатиться по моим щекам. Я почувствовала, как его пальцы едва ощутимо коснулись моей спины, ведя по линиям рубцов на коже.

— Арья… — прошептал он в абсолютном шоке.

Я не ответила. Лишь прижала ладонь к губам, чтобы задушить всхлипы, которые рисковали вырваться наружу. Спустя пару минут он положил руки мне на бёдра и развернул к себе.

В его глазах застыл безумный коктейль из ярости и тревоги: — Кто сделал это с тобой?

Поскольку я не ответила сразу, лицо Данталиана потемнело ещё сильнее.

— Скажи мне! — прорычал он. — Мне плевать, что это за тварь, никто не посмеет уйти безнаказанным после того, как поднял на тебя руку.

Он закрутил вентиль душа и завернул меня в полотенце, прежде чем снова подхватить на руки, словно невесту. Быстро перенёс меня в свою комнату и протянул одну из своих футболок, которая на мне сидела как платье.

Пока я вытиралась и одевалась, я краем глаза видела, как он быстро строчит кому-то сообщение в телефоне. Затем отложил его.

— Я написал Нивеку, чтобы он предупредил Денхолма, что тебе нездоровится и я за тобой приглядываю, — сказал он, заметив мой взгляд. — Так он будет знать, почему нас нет на уроках.

Я рассеянно кивнула.

— Садись на мою кровать, а я пока пойду вытрусь и переоденусь во что-нибудь удобное. И ты мне всё расскажешь. — Его взгляд ясно дал понять, что в этот раз сбежать не удастся. Но я и сама этого не хотела.

Мне отчаянно нужно было сбросить этот груз, хотя бы единожды.

Это заняло у него всего пару минут. Вернувшись, он сел на кровать прямо напротив меня и мягко коснулся моей ноги, подбадривая точно так же, как я когда-то подбадривала его.

Я вздохнула и наконец освободилась от того, что слишком долго носила в себе.

— Боги ничего не дают просто так, не требуя платы взамен. Когда они спасли меня от смерти, я всё ещё оставалась собой — наполовину богиней, наполовину демоном, пусть и бессмертной. Зевс хотел видеть меня рядом с собой на Олимпе, но мне было запрещено туда входить. Демонам туда путь заказан, это карается смертью. — Я отвела взгляд, кусая щёку изнутри от нахлынувших воспоминаний.

— Но я была нужна ему, во что бы то ни стало. Он хотел, чтобы я стала одной из них, потому что нашёл для меня идеальную новую роль. Вопреки моим ожиданиям, поговорив с самим Богом, он сумел найти лазейку: соткал божественную плеть, смешав по капле крови каждого из двенадцати олимпийцев, а затем меня заставили лечь на алтарь.

Его хватка на моей ноге усилилась. — Арья… — пробормотал он с такой мукой, словно уже знал, что я скажу дальше.

— Каждый удар рассекал кожу до костей и вырывал куски моей демонической сути, которые растворялись в воздухе, как дым. Это была двойная агония: физическая — от того, что плоть разрывалась и истекала кровью, и духовная — ведь каждая вспышка боли уносила часть меня, которая уже никогда не вернётся. Потом я возвращалась к Аиду — это было единственное измерение, куда мне дозволялось входить в таком состоянии, — и он прятал меня до следующего дня. Я не могла спать на спине, мыться было пыткой, мне приходилось носить вещи, полностью открывающие спину, потому что любая ткань намертво присыхала к заживающей коже… — Слеза скатилась по щеке, и к горлу подкатил тошнотворный спазм от одного воспоминания об этой боли. — Это продолжалось каждый день в течение трёх месяцев. Пока мою демоническую часть не выжгли до самого основания, и лишь тогда мне позволили жить на Олимпе, бок о бок с богами.

Он крепко прижал меня к себе, поглаживая мои волосы дрожащими руками. Я была уверена: если бы он мог плакать, он бы плакал.

— Столько мучений… любовь моя, сколько боли. Если бы я только мог быть там. Прости меня, — выговорил он сорвавшимся голосом.

— За что? — не поняла я.

— За то, что не смог тебя спасти. За то, что с тобой сотворили это, а я ничем не мог помочь. И за то, что упрекал тебя, будто ты не одна страдала, хотя именно тебе досталось больше всех, — ответил он, сжимая объятия ещё сильнее.

Спустя какое-то время, когда слёзы и тошнота отступили, я заговорила вновь.

— Моя кожа просто не успевала затягиваться, как её криминалили снова. Со временем и появились эти странные шрамы — они гладкие на ощупь, но их отчётливо видно под определённым углом света.

Его руки сжались вокруг меня так сильно, что стало почти больно. — Я готов спалить к чертям весь этот грёбаный Олимп за то, что они с тобой сделали.

Вопреки всему, у меня вырвался смешок. — Не думаю, что это возможно. К тому же в какой-то момент я их просто простила.

— Простила?! — Он отпрянул, потрясённо глядя на меня.

Я пожала плечами: — Они дали мне всё, что у меня есть сейчас, Данталиан.

— Да, но сначала они забрали у тебя всё, что у тебя было!

— Я знаю, — прошептала я. — Но поверь мне, меньше всего нам сейчас нужно идти против них войной. Всё, чего я хочу сейчас, — это просто покой.

Он стиснул челюсти. — Что касается меня, каждый раз, когда я буду смотреть на кого-то из них, я буду помнить, что они с тобой сотворили. И я буду ненавидеть их, каждого по отдельности.

Я взяла его за руку, крепко сжимая ладонь, и только в этот миг детально рассмотрела татуировку между большим и указательным пальцами, спускающуюся к внутренней стороне запястья. Рассеянно провела по ней подушечками пальцев: на его загорелой коже были выбиты молнии.

— Тебе нравится? Я набил её через неделю после того, как ты… ушла.

Я кивнула. — Почему именно молнии?

— Когда ты передала мне свои силы, небо раскололось от шторма, и молнии били совсем близко от того места, где мы были. Только потом я понял, что это было связано с нами, с нашим слиянием, с твоими эмоциями, а затем и с моими, когда ты закрыла глаза. — Он подарил мне нежную улыбку. — Молнии стали последним символом нашего союза. Последним, что я увидел, связанным с тобой. Я подумал… если мне не суждено больше тебя увидеть, я хотя бы буду носить память о тебе на себе. Навсегда.

— Ты сумасшедший. — Звук, похожий одновременно на смех и всхлип, сорвался с моих губ.

— Сумасшедший из-за тебя. — Он ухмыльнулся, а затем прижался лбом к моему лбу и закрыл глаза, выглядя куда более умиротворённым, чем прежде. — Боже, Арья Бурас, ты моя погибель.

— Не уверена, что это комплимент. — Я озадаченно нахмурилась.

Он запустил пальцы в мои волосы и поцеловал меня, на миг полностью лишив дыхания. — Ты моя погибель, потому что иногда мне хочется, чтобы ты была другой — попроще, чтобы тебя было легче любить… и всё же я знаю: будь ты такой, это была бы уже не ты.

— И это плохо? — спросила я, вскинув бровь.

— Плохо. Потому что всё, кем я являюсь сейчас, я стал благодаря тому, какая ты.



ГЛАВА 23



Арья



— Ты же в курсе, что морковный пирог называется так потому, что морковь там главный ингредиент, а не просто потому, что он оранжевый, да? — подал голос Нивек.

Он подпирал кухонный стол, закатав рукава рубашки до локтей; его синий пиджак валялся хрен знает где. Если бы не мои чувства к Данталиану, я бы сочла его чертовски привлекательным.

Я зыркнула на него: — Да ладно? А я-то думала, это творческий псевдоним. Я как раз собиралась попросить тебя сгонять за ней.

Он недовольно фыркнул, но спорить не стал: пошёл, притащил морковь, а потом принялся помогать мне её чистить и тереть.

— Ты как вообще? Ну, после всего, что случилось. Мне казалось, лезть с расспросами не совсем тактично, но вроде как проявить интерес к твоему здоровью — это даже мило.

Я улыбнулась, заметив, как он отрезал кругляшок моркови и закинул себе в рот. — Всё нормально, пытаюсь привести мысли в порядок. Отдыхаю. Вообще, ты мне тогда очень помог. Никогда не думал пойти в психологи или типа того?

С его губ сорвался смешок: — Психолог нужен мне самому, детка. Не думаю, что я из того теста. Я бы просто тонул в чужих проблемах, это бы меня уничтожало.

— И только поэтому? — допытывалась я.

— Скажем так: я из тех людей, кто предпочитает решать чужие траблы, чтобы забыть о своих собственных. В конце концов, каждый берёт от жизни то, чего больше всего жаждет. — Он пожал плечами и стащил ещё один кусок моркови.

Какое-то время мы работали бок о бок в молчании. Лишь когда я закрыла духовку, выставив нужную температуру, я снова повернулась к нему, чтобы продолжить разговор. Вытерла испачканные в муке руки о полотенце.

— Ну а когда выберешься отсюда, чем хочешь заняться?

— Не знаю. — Он нахмурился. — Я никогда об этом не думал.

— В смысле не думал? Все рано или поздно думают о будущем. Мне казалось, ваша самая большая мечта — это жизнь, которая ждёт там, снаружи, — удивилась я.

Он поморщился: — Слушай, не знаю я, потому и не думал. От мыслей о будущем у меня всегда паника начинается. Я не хочу об этом думать, потому что вообще не уверен, что оно у меня есть. Это самое будущее.

— Никто из нас не уверен, — соврала я. — Каждая следующая секунда может стать последней. Но это же не мешает иметь какие-то амбиции.

— Ну вот у меня их нет! — Он помрачнел, нервно подёргивая рукава рубашки.

Заметив, что эта тема его раздражает, я переключилась на уборку стола и посуды, которую мы изгваздали, пока готовили пирог. Спиной к нему я возилась у раковины, оттирая ножи губкой, когда он неожиданно снова заговорил.

— У тебя никогда не бывает чувства, что ты живёшь без какой-то чёткой цели? Ну, знаешь, будто ты ни то ни сё, ни рыба ни мясо, ни хорошая ни плохая. Не то чтобы бесполезная, но и пользы от тебя ноль. Какая-то унылая золотая середина, которая никому не сдалась. — Его голос звучал тихо, почти робко. — Вот так я себя и чувствую. Будто жизнь любого другого человека имеет больше ценности, чем моя.

— Знаешь, мне кажется, большинство людей думают о себе точно так же. Мало кто по-настоящему осознаёт свою важность, и обычно те, кто реально чего-то стоит, даже не догадываются об этом.

Он подошёл ближе и прислонился к раковине, скрестив руки на груди. — И всё же вряд ли все поголовно чувствуют себя так, словно их время на исходе.

Я замерла, слегка повернув голову, чтобы посмотреть на него. — Ты о чём?

— Да хрен знает, странное ощущение, — пояснил он. — Словно вечная тревога, смешанная с каким-то жутким спокойствием. Она заставляет меня слишком сильно париться из-за уходящего времени и почти не замечать то, что со мной происходит… будто я точно знаю, что всё вот-вот закончится.

— Что именно «закончится»? — обеспокоенно спросила я.

— Моя жизнь, — просто ответил он.

Я отвела взгляд. Это чувство было мне слишком знакомо. Я испытывала его изо дня в день на протяжении нескольких недель, когда Адар четыре года назад раскрыл мне новый план и перевернул мою жизнь кверху дном. Всё разом потеряло смысл, стоило мне узнать, что я должна умереть.

Я знала, что со многими смертными происходит то же самое: они физически ощущали, как приближается ледяное дыхание смерти, словно внутренние часы отсчитывали последние мгновения. Некоторые вещи оставались необъяснимыми даже для богов, но они случались и заставляли содрогнуться.

— Если бы тебе и правда осталось совсем мало времени, как бы ты его провёл? — полюбопытствовала я.

Он вскинул в бровь: — Ты часто такое у людей спрашиваешь? Жутковато звучит.

Я запрокинула голову и рассмеялась: — Только у тех, кого я уважаю. Ответ на этот вопрос до хрена говорит о человеке.

Он задумался, а я тем временем закончила приводить кухню в порядок.

Когда таймер на духовке зазвенел, я натянула прихватки, достала форму и водрузила её на стол. Сладкий аромат пирога мгновенно разнёсся по комнате, заставив желудок Нивека издать голодный урчание.

— О, теперь у меня есть ответ! — Он шагнул к столу. — Я бы провёл его, лопая морковные пироги, целуя Джессамин и… занимаясь вещами, о которых тебе лучше не знать.

Я снова расхохоталась, швырнув в него кухонным полотенцем: — Нивек!

Он невозмутимо посмотрел на меня из-под ресниц: — Как будто ты сама не делала бы то же самое с Даном.

— Я воспользуюсь правом не отвечать на этот вопрос.

Когда пирог немного остыл, я отрезала два щедрых куска и протянула один ему. Сама тут же вонзила зубы в свой, наслаждаясь нежным вкусом. Вопреки моим опасениям, он получился на редкость пышным.

Нивек промычал от удовольствия, пальцами собирая крошки у рта, чтобы не пропало ни кусочка. — Боже, это нереально вкусно! Я бы и цента на это не поставил.

— Могли бы открыть свою кондитерскую, — пошутила я.

— А что, неплохая мысль!

Дверь кухни внезапно распахнулась, и к нам решительным шагом направилась Джессамин с крайне любопытным видом. Следом за ней шёл Данталиан — руки в карманах синих форменных брюк, на губах играет насмешливая улыбка.

— Печёте пироги и нас не зовёте? Я вообще-то могу и обидеться! — Джессамин картинно прижала руку к груди.

Данталиан прислонился к столу прямо рядом со мной. Затем перевёл на меня взгляд. — Я удивлён, что Арья с её «кулинарными талантами» вообще решила подойти к плите.

— С моими «кулинарными талантами»? — переспросила я, испепеляя его взглядом. — Сначала сожри это, а потом поговорим.

Я отрезала ещё два куска и вручила обоим, после чего скрестила руки на груди в ожидании вердикта. Но мои глаза были прикованы не к Джессамин, а к Данталиану. Он откусил пирог как-то необъяснимо сексуально, а затем, прожёвывая, слизал крошки с губ. Как бы он ни пытался скрыть восторг, его зрачки расширились, и он почти неосознанно кивнул.

— Блин, это, наверное, самый вкусный морковный пирог, что я ела в жизни, — простонала Джессамин, точь-в-точь как Нивек, и в мгновение ока смела свою порцию.

Удовлетворённая, я повернулась к Данталиану: — Ну и? — поторопила я его.

— «Ну и»… — Соблазнительная улыбка тронула его губы. — Это не самый лучший пирог из тех, что я ел, но действительно весьма недурно.

— Да ладно тебе! Ты безбожно врёшь, — вставил Нивек.

— Пошёл в задницу. — Я показала Данталиану средний палец, вызвав у него смех.

Джессамин подошла к Нивеку, и они принялись о чём-то болтать, утягивая ещё один кусок. Данталиан же придвинулся ко мне, продолжая улыбаться как законченный засранец. Впрочем, засранец, которого я любила до безумия.

Он обвил меня своими мускулистыми руками и зарылся лицом в мои волосы. — Ладно, я соврал: это самый вкусный пирог, что я ел в жизни, — признался он мне на ухо.

— Врать у тебя знатно получается, — подколола я его, вскинув бровь. Ладно, пожалуй, шутка вышла злой.

Он, однако, лишь усмехнулся: — Только когда дело касается тебя. Ну… а это прозвучало ещё злее.





Прокрутив всё это в голове и полночи проворочавшись без сна, на следующий день я решила, что пора просить помощи у того, кто способен понять меня лучше всех. На контрасте со всей той нежностью, что мы проживали в столовой с Данталианом, мои мысли снова вернулись к Эразму и его страданиям. Мне отчаянно нужно было знать, что у него всё будет хорошо, что он снова станет счастливым.

Поэтому я призвала Ананке. Сейчас она стояла передо мной, излучая мягкое божественное сияние. Её волосы были ярче солнца, согревавшего мне кожу, а большие глаза — усталые, но неизменно добрые. Её божественная проекция казалась почти осязаемой.

— Не понимаю, почему ты спрашиваешь об этом меня, Арья. — Белое платье Ананке всколыхнулось от её движения.

— Потому что ты — богиня судьбы. Кому, как не тебе, знать?

Она недовольно посмотрела на меня: — Я управляю судьбой людей, а не их выбором. Согласна ты с этим или нет, но всё, что произойдёт в жизни Эразма, — это его выбор. И выбор останется за ним, даже если он решит отпустить Диомеда, раз его присутствие больше не приносит ему прежнего счастья.

— Я боюсь, что он сделает неверный шаг и погубит себя окончательно, — прошептала я.

— Мне кажется, он уже погубил себя, Арья. И сейчас он, напротив, пытается себя найти.

— Я… я никогда не думала об этом с такой стороны.

Она скрестила руки на груди. — Помнишь, ведь ты сама сделала то же самое, верно? Мне нужно напоминать, что тебе пришлось потерять абсолютно всё, даже саму себя, прежде чем ты нашла верный путь?

Я не ответила, но скопировала её позу.

— Зевс дал тебе это поручение, потому что знает: ты единственная, кто способен довести его до конца. Он создал для тебя место на Олимпе и дал тебе нечто взамен, когда ты лишилась всего. Ты знаешь родственную душу каждого человека, видишь нить, связывающую одну душу с другой, и ты также единственная, кто обладает властью перерезать её… если сочтёшь это решение правильным. Но ты не можешь вмешиваться в выбор людей, ты можешь лишь действовать на основании того, что выбирают они сами. Если Эразм решит отпустить его, ты поможешь ему и перережешь их нить. В противном случае ты не имеешь права вмешиваться.

— А если отпустить его — это неверный выбор для него?

— Только ты можешь это узнать. Моё видение ограничено лишь тем, что я могу разглядеть в будущем человека, но не тем, что он будет чувствовать. Ты же — можешь.

Смиренно вздохнув, я закрыла глаза.

Я сосредоточилась на Эразме, пытаясь нащупать нужный зацеп, чтобы перенестись в его будущее. Я ничего не увидела, потому что, как и Ананке, была ограничена, но сумела почувствовать множество разных вещей.

Эмоции обрушивались на меня одна за другой. Боль, тоска, одиночество. Затем, внезапно — радость, умиротворение, веселье и все виды положительных чувств, какие только можно испытать.

Теперь я была уверена: так или иначе, рано или поздно Эразм обретёт покой. Каким бы ни был его выбор, он окажется правильным.

— По слёзам, что катятся по твоим щекам, я вижу, что ты нашла то, что искала. Тебе легче? — нежный голос Ананке вернул меня к реальности.

Я кивнула, не проронив больше ни слова. Всё, что я почувствовала, я оставила при себе. — Ананке, богиня судьбы, я удаляюсь, чтобы посвятить себя своему долгу.

— Помни, дорогая моя, что наша роль непроста и никогда простой не будет. Даже если сейчас больно, однажды ты привыкнешь и поймёшь, что боль всегда предшествует будущей радости. Всегда.

Я была не готова снова смотреть ей в лицо, поэтому лишь ещё раз кивнула.

Она исчезла, словно её и не было прямо здесь, передо мной, а я взяла пару мгновений, чтобы прийти в себя. Стук сердца постепенно вернулся в норму.

Я быстро дошла до главного коридора, абсолютно пустого, так как все были на завтраке.

Проходя мимо спортзала, я резко замерла, услышав доносившиеся оттуда кряхтение от тяжелой работы и грохот тренажёров. Кто вообще настолько безумен, чтобы пахать в такое время, променяв завтрак на тренировку, тем более в единственный свободный день на неделе?

Ноги сами понесли меня внутрь. Я нахмурилась при виде спины, которая со временем стала куда массивнее и рельефнее, и знакомых каштановых волос, вьющихся и мокрых от пота.

— Мед?

С глухим стуком он опустил вес, спружинив на ногах, и обернулся. Улыбка, с которой он меня встретил, казалась фальшивой. — Доброе утро. Ты тоже без завтрака, Арья?

— Я променяла завтрак на рабочую встречу. Кажется, он понял мой намёк и кивнул. — Всё хорошо? Ну… в обычной жизни.

— Я… ни рыба ни мясо.

— Позволишь мне кое-что сказать тебе? — спросила я его.

Он нехотя кивнул, уже ожидая услышать то, что причинит боль. Шагнул к скамье позади себя, перехватил полотенце и принялся промакивать вспотевший лоб и шею.

— Иногда цепляться за канат больнее, чем отпустить его. Упав, ты можешь обнаружить пейзаж, который никогда бы не увидел, оставаясь на самой вершине и судорожно сжимая то, что заставляет тебя замереть, застыть в моменте боли, способной длиться бесконечно. — Я смотрела на него, надеясь, что не раздражаю его своими речами. — Любовь начинается, а иногда, к сожалению, заканчивается. У кого-то начинается новая, а кто-то открывает для себя более прочную и куда более необходимую — любовь к самому себе.

— Ты хочешь сказать, что я должен сдаться, Арья? Что я должен перестать бороться за единственного человека, который спас мне жизнь, когда я думал, что никому больше до меня нет дела? — Его голос надломился от подступивших чувств. — Да мне даже вслух это говорить кажется дикостью.

— Нельзя вечно бороться за двоих, Диомед.

Мои слова, похоже, ранили его в самое сердце. — Думаешь… думаешь, он готовится меня отпустить?

— Думаю, он готовится к будущему, где сможет быть спокойным и счастливым, пусть даже сейчас это причиняет боль. Я не знаю, каким будет его выбор, но мне хотелось бы, чтобы ты был готов его принять.

— Значит, я остался единственным, кто любит, — прошептал он.

— Нет, Мед. Любовь не заканчивается, заканчиваются отношения. А потом, потихоньку, любовь угасает и уступает место покою, который ты не смог бы отыскать никаким другим путём. Так уж устроено, так иногда должно быть.

— Что мне делать? — отчаянно спросил он.

— Живи, — ответила я. — Любовь — это ещё не всё, есть много чего другого. Есть семья, есть друзья, увлечения; есть солнце, море, снег, смена времён года, путешествия и книги. В мире столько всего, чем можно заняться… и ничто из этого не обязательно делать под ручку со спутником жизни.

Всхлип вырвался из его груди. Я не смогла сдержаться: подошла и крепко обняла его, стараясь утешить как можно лучше.

Пока он плакал мне в плечо, я опустила взгляд на его мизинец и увидела обвитую вокруг него нить. Проследила за ней глазами до самой двери спортзала, выходившей в коридор. Другой её конец тянулся к Эразму.

— Я люблю тебя, Арья, — прошептал он, глубоко вздохнув.

Я робко улыбнулась: — И я тебя люблю, Мед.

А затем оставила его в спортзале, наедине с болью, которую способен по-настоящему понять лишь тот, кто сам через неё прошёл.

Когда Данталиан несколько часов спустя разыскал меня в библиотеке и выволок на улицу без лишних объяснений, я меньше всего ожидала увидеть у ворот института такси.

Я не думала, что Данталиан так скоро попросит ещё одно разрешение на выход. И уж тем более — что Денхолм его подпишет.

Водитель вёз нас в соседний город, по крайней мере, так мне сказали. Точного места назначения я не знала.

Такси затормозило перед тату-салоном.

Я нахмурилась и пошла за ним, всё ещё пребывая в замешательстве. — Зачем мы здесь? Хочешь набить ещё одну татуировку?

— Молчи и иди. Просто доверься мне. — Он искоса взглянул на меня, мягко подталкивая внутрь салона.

Большая часть мебели здесь была чёрной, а с полок на нас глазели довольно жуткие тряпичные куклы. На стенах красовались нарисованные пентаграммы и перевёрнутые кресты. Расставленные кое-где зажжённые свечи придавали этому месту поистине зловещий вид. Хозяин заведения явно был фанатом эзотерики.

Из глубины помещения вышел мужчина довольно молодого вида, лет тридцати на вид, натягивая на ходу пару чёрных латексных перчаток. Ухмылка на его губах погасла, стоило ему заметить мою тёмную облегающую водолазку с высоким горлом.

— Я же просил тебя, чтобы она надела просторную футболку. Облегающая ткань может доставить проблемы её спине. — Он испепелил Данталиана взглядом.

Тот ответил ему не менее тяжёлым взором: — Я вообще-то хотел до последнего сохранить всё в тайне, а ты только что всё разболтал!

— Ой. — Мужчина постучал пальцами по подбородку, но вид у него был весёлый. В следующий миг его глаза вспыхнули жёлтым, а зрачки вертикально вытянулись.

Тут-то я и поняла, что он не просто фанат эзотерики. Он демон.

— Татуировка? На спине? — панически прошептала я, и Данталиан с улыбкой кивнул.

Пока демон жестом приглашал нас пройти в соседнюю комнату, я призналась Данталиану в своих страхах. — Дан, ты же видел, что у меня со спиной… я терпеть не могу, когда чужие люди к ней прикасаются.

— Знаю, любимая. Доверься мне, — успокоил он меня.

Он мягко подтолкнул меня внутрь кабинета, где демон уже раскладывал все необходимые для работы инструменты. Я заметила, что среди красок он выбрал только чёрную и чёрно-белую.

Машинки были точно такими же, какими пользовались люди, но иглы в них стояли куда более прочные, да и скорость была выше — ведь кожу сверхестественных существ пробить намного труднее.

Но затем случилось то, что вогнало меня в ступор: демон стянул перчатки, швырнул их в специальный контейнер и отступил на шаг, в то время как Данталиан подошёл к рабочему месту, скидывая пиджак.

Я нахмурилась: — Ты чего делаешь?

— Бить татуировку буду не я, — пояснил демон. — Он рассказал мне о твоём пунктике, и я решил дать ему возможность поработать с тобой в моей студии.

— Ты же не серьёзно, — прошептала я в изумлении.

— Само собой, — ответил Данталиан, натягивая точно такие же перчатки.

Демон смерил его пронзительным взглядом. — Мне плевать, что у тебя там в итоге получится, но если сломаешь хоть один мой инструмент — заплатишь с процентами!

Бросив это, он вышел и плотно закрыл за собой дверь, оставляя нас наедине.

— Надеюсь, выйдет что-то приличное, — Данталиан улыбнулся, но промелькнувшая в его глазах неуверенность больно резанула мне сердце.

— Я верю тебе.

Его лицо мгновенно просветлело. — Я польщён. Но учти, полностью перекрывать твои шрамы я не стану.

— Почему?

— Наши шрамы делают нас теми, кто мы есть, гораздо сильнее, чем наши поступки. Даже если сейчас ты их ненавидишь, когда-нибудь они станут вызывать у тебя совсем другие чувства. А я лишь хочу немного ускорить этот процесс с помощью рисунка. — Он посмотрел на меня с бесконечной нежностью. — Быть может, так ты наконец поймёшь, что эти отметины на коже никогда не перечеркнут твою красоту. Наоборот, они её подчеркнут. Потому что уникальные вещи всегда прекраснее обычных.

Я отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает странное тепло. Я что, краснею?

— И что ты хочешь набить? — полюбопытствовала я.

Я смотрела на него и понимала, что могу полностью ему довериться. Я бы вверила ему всю свою жизнь без остатка, зная, что он будет беречь её до самого конца.

Я стянула водолазку через голову, стараясь не думать о том, как его взгляд намертво прирос к моему бюстгальтеру, и о том, как сексуально он облизнул губы. Я укоризненно цыкнула на него глазами, и Дан ухмыльнулся.

— Лифчик тоже придётся снять.

Я вскинула бровь, но подчинилась, сминая ткань в пальцах. — А ты не слишком ли много на себя берёшь, Данталиан Золотас?

— Думаю, в самый раз. Хотя мог бы брать куда больше, — отозвался он с голодным блеском в глазах.

Я подошла к кушетке и улеглась на живот, невольно усмехнувшись его разочарованному вздоху. Но стоило его большой, горячей ладони коснуться моей обнажённой спины, как я вздрогнула — он ласкал не просто плоть, он прикасался к самой моей душе. Ведь именно там был сосредоточен весь мой страх, вся та дикая боль, которую я когда-либо знала, а он прикасался к ней с такой огромной любовью, что у меня перехватило дыхание.

Слеза скатилась по щеке. Это были нежные пальцы мужчины, который спасал меня куда чаще, чем я его.

— Я хочу соединить их, — его голос прозвучал глухо, срываясь от подступивших чувств. — Хочу связать твои шрамы и показать звёзды, которые ты носишь на спине. У тебя на коже не шрамы, Арья. Это созвездие. Даже несколько.

Ещё одна слеза скользнула по лицу. Никто и никогда не любил меня так сильно, чтобы попытаться превратить то, что причиняло мне боль, в то, что станет моим спасением.

Но он именно это и делал.

Он положил свой телефон рядом с моим плечом, и в тишине кабинета зажужжала машинка. Он останавливался лишь для того, чтобы стереть излишки чернил. Боль была вполне терпимой — особенно для кожи, которая вынесла вещи куда страшнее, — и постепенно это ощущение стало даже приятным.

Веки налились тяжестью, и я сама не заметила, как провалилась в чуткий, но такой уютный сон. Время пролетело в один миг.

Я очнулась, когда он начал делиться очередной крупицей своего прошлого — той частью себя, которую, как я думала, он ещё долго будет держать под замком. Я сосредоточилась на его словах, стараясь отвлечься от его мягких прикосновений и тягучей, приятной боли в спине, пока игла выводила контуры.

— Всё, что я делал до сих пор, даже если со стороны это казалось безумием, я делал только ради тебя. — Его голос опустился до интимного шёпота. — В тот самый миг, когда мы переступили порог «Геенны» и я прочитал устав этого заведения, я понял, что мы вляпались в очередное дерьмо. Но поворачивать назад было поздно. Моей главной задачей стало защитить вас, уберечь от наказаний и больных фантазий директора. Мне нужно было, чтобы Денхолм поверил мне. Поверил настолько, чтобы я мог манипулировать им и держать вас в безопасности.

На пару минут он замолчал, и я почувствовала, как салфетка стирает кровь с ноющей кожи, прежде чем машинка зажужжала вновь, а он продолжил:

— Было чертовски трудно снова нацепить маску ублюдка, которым ты меня считала. Мне приходилось выносить разочарование в твоих глазах, когда я всеми силами заставлял тебя не лезть на рожон, и изо дня в день видеть, как ты готова довериться кому угодно, но только не мне. Приходилось отчитывать тебя при всех и защищать за закрытыми дверями так, чтобы ты даже не догадывалась. — Его голос дрогнул от скрытой муки. — Когда тебя заперли в карцере и избивали, я стоял прямо за этой проклятой дверью. Я слышал каждый удар, что тебе наносили. Нивеку и Мелвиллу пришлось держать меня силой, чтобы я не разнёс там всё и не вернул Денхолму каждую каплю боли, которую он тебе причинял. Но я не мог сорваться. Мне нужно было доказать ему свою верность. И пока я разыгрывал этот спектакль, я каждый раз терял крупицу твоего доверия.

И снова слёзы хлынули из моих глаз. — Данталиан…

— Прости, что мне дважды пришлось притвориться тем, кем я не являюсь. Но в обоих случаях я делал это только ради твоего спасения. Потому что для меня всегда было лучше видеть, как ты меня ненавидишь, чем не видеть тебя вообще.

Мне до безумия хотелось повернуть голову и посмотреть на него, но я не смела пошевелиться, боясь испортить шедевр, который, я не сомневалась, рождался сейчас на моей спине.

— Я тоже совершила много ошибок, Дан. Возможно, слишком много. — Нежная улыбка коснулась моих губ. — Но ты — единственная ошибка, которую я с радостью совершила бы дважды.

— Я рад это слышать. И могу сказать о тебе то же самое.

— Ты расскажешь мне наконец, что у тебя за план против Денхолма?

— Пока тебе достаточно знать, что я копаю под него. Именно потому, что он мне верит, он никогда ничего не заподозрит. В нужный момент я ударю туда, где он меньше всего ожидает.

У меня округлились глаза: — Ты ведь не собираешься его убить?!

— Если он не даст мне для этого повода… — отозвался Дан, хотя в его голосе не было уверенности.

На какое-то время он замолчал, и мне даже показалось, что я ляпнула что-то не то. Но затем я почувствовала, как он аккуратно промакивает салфеткой мою кожу и наносит на спину что-то прохладное, по текстуре похожее на гель. Всё было кончено.

Внутри меня всё так и трепетало от нетерпения: мне хотелось увидеть татуировку прямо здесь и сейчас.

— Идём, я помогу тебе подняться. — Я ухватилась за его руку и с трудом приняла вертикальное положение — мышцы затекли за столько времени. Кожа в районе лопаток нещадно горела, словно после сильного ожога.

Вглядевшись в его лицо, я заметила, что его янтарные глаза повлажнели. Он неотрывно смотрел мне за спину, на зеркало, в котором, должно быть, отражался его шедевр. А в том, что это шедевр, я была уверена.

Он протянул мне второе зеркало, поменьше, чтобы я могла поймать отражение большого за моей спиной. Промакнул остатки геля бумажным полотенцем, и стоило моему взгляду упасть на свежий рисунок, как ноги у меня подкосились.

У меня вырвался восхищённый, потрясённый вздох.

Моя спина, до этого момента изрезанная длинными полосами затянувшихся шрамов, превратилась в карту двух созвездий.

Созвездие Дракона включало в себя семь главных звёзд: Эльтанин, Растабан, Грумиум, Тубан, Кума, Альдибах и Эдáсих.

Второе созвездие — Рысь — насчитывало шесть основных: Альшаукат, 38 Рыси, 31 Рыси, 19 Рыси, 12 Рыси и 2 Рыси.

— Почему именно они? — спросила я, не в силах оторвать взгляд от зеркала. Рисунок был неописуемо прекрасен.

— Я знаю, что ты спишь голышом, потому что боги так привыкли. Химена призналась мне, когда я спросил, может ли она сфотографировать твою спину так, чтобы ты не заметила. И хоть ей жутко не нравилось действовать у тебя за спиной, она сделала снимок, пока ты спала. Потом я изучил карты звёздного неба и наложил их на фото, подбирая те созвездия, которые идеально совпали бы с твоими шрамами. — Он нежно улыбнулся мне.

— Ты сделал всё это ради меня?

Слёзы снова застлали мне глаза.

Он обхватил мои щёки ладонями и мягко поцеловал: — Я сделаю всё ради тебя.

Я ответила на поцелуй со всей страстью, вкладывая в него всю себя — гораздо сильнее, чем он мог бы поверить после всего, что между нами произошло. Потому что я бы тоже пошла ради него на всё.

И на самом деле, пусть он пока об этом не догадывался, я уже это сделала.



ГЛАВА 24



Арья



Когда в то воскресенье Данталиан сказал мне, что Эразм ждёт меня в саду, я изрядно удивилась.

Эразм ищет встречи со мной? Он, который в последнее время только и делал, что сбегал и забивался в угол? Невероятно.

— Мне стоит начать паниковать? — спросила я, когда подошла к нему. Он сидел на одной из скамеек.

Он поднял на меня взгляд — его голубые глаза казались темнее и печальнее обычного. — Нет. Да. Немного. Прости… за то, как я вёл себя с тех пор, как ты вернулась.

— Я могу тебя понять. Прекрасно знаю, что значит срывать злость на всём белом свете просто потому, что жизнь отыгралась на тебе. — Я присела рядом.

— Прости меня, Арья, — повторил он сорвавшимся голосом, и его светлые глаза наполнились слезами, которые мгновенно хлынули по щекам.

В полном отчаянии он твердил эту фразу снова и снова.

Я крепко прижала его к себе, чувствуя, как он обнимает меня в ответ, и принялась гладить по спине, пытаясь утешить. — Всё хорошо, Эразм. Успокойся, — шептала я.

— Мне тебя так не хватало, amor meus. — От его надломленного голоса сердце больно сжалось, ведь я слишком хорошо понимала, что он чувствует.

Я сжала объятия ещё сильнее: — Мне тебя тоже не хватало.

Он отстранился и быстро вытер щёки рукавом куртки под моим обеспокоенным взглядом. Что случилось? Какая мука довела его до предела выносливости?

— Ты-то как? — спросил он вместо этого.

— Я? — у меня вырвался короткий удивлённый смешок. — Важнее, как ты.

Он смущённо отвёл взгляд.

Я вздохнула и положила руку ему на плечо: — Эразм, я знаю тебя как облупленного. Даже когда ты отталкивал меня в последнее время, я не переставала наблюдать за тобой и держать тебя в поле зрения. Я видела, как ты разговаривал с Данталианом, я позволяла тебе поступать так, как ты хочешь, позволяла тебе совершать ошибки. Но сейчас, Эразм, я должна подтолкнуть тебя к единственному верному шагу.

— И какой же шаг, по-твоему, верный? — Он посмотрел на меня с отчаянием.

— Расскажи, что стряслось, и мы разберёмся вместе, — ответила я.

У него вырвался смех — скорее горький, чем весёлый: — Да что мне тебе сказать? Чего вы все вообще от меня ждёте? Я должен притворяться, будто после той битвы четыре года назад моя жизнь не изменилась полностью и не полетела к чертям? Притворяться, что с Медом всё зашибись и что один его вид не причиняет мне боль? Боль от воспоминаний о том, как он был мне нужен, а его не оказалость рядом? О том, что этот эгоист скрывал от меня правду, зная, что я мог потерять тебя, а следом и его самого?

— А разве что-то действительно изменилось бы, узнай ты всё раньше, Эразм? — Я наклонила голову, изучая его лицо. — Всё правда сложилось бы иначе, расскажи он тебе сразу, кто он такой и на кого работает?

— Да! Точно так же, как всё сложилось бы иначе, если бы Данталиан сразу рассказал всё тебе!

Я проигнорировала укол в сердце. — Верно, всё было бы по-другому. Но тогда и этого момента — того, что мы проживаем прямо сейчас, — тоже бы не существовало. И нашего воссоединения. Возможно, его бы вообще никогда не случилось, а может, мы бы никогда и не теряли друг друга. Но голая и жестокая правда в том, что вариантов развития событий бесконечно много, и ни один из них не гарантирован… кроме того, который мы проживаем в эту самую секунду. Всё, через что ты проходишь, ведёт тебя туда, где ты должен оказаться в будущем. Даже самое плохое. Даже то, что причиняет дикую боль.

— А если будущее, которое меня ждёт, окажется уродливым?

— А если, наоборот, оно будет прекрасным? — Я вскинула бровь. — Каждый из нас рождается со своим уникальным размахом крыльев, но далеко не все учатся летать. Ты либо делаешь шаг в пустоту и пробуешь, либо всю жизнь тухнешь на ветке дерева, плоды которого рано или поздно сгниют.

Он отвернулся, задетый за живое, но я успела заметить, как в его голубых глазах снова заблестели слёзы. И я продолжила давить.

— Так или иначе, Эразм, каждому из нас суждено умереть. Физически или ментально — какая-то часть нас обречена уйти в один прекрасный день, хотя бы потому, что мы вынуждены смотреть, как умирают те, кого мы любим. И если финал у всех один, я предпочитаю попытаться взлететь, чем сидеть и покорно ждать конца из-за страха прыгнуть в неизвестность.

— Ты права, — прошептал он, снова поворачиваясь ко мне. — Но прямо сейчас то, что я чувствую, то, что подрезает мне крылья — это то же самое чувство, которое когда-то показало мне, как прекрасно летать. Каждый раз, когда я смотрю на Диомеда, я вижу то, что он у меня отнял, а не то, что дал. Вижу боль, которую он мне причинил, а не ту радость, что я испытывал в те первые месяцы в Сицилии, когда медленно и безвозвратно в него влюблялся.

Я глубоко вздохнула, прежде чем ответить: — Я прошла через то же самое с Данталианом. Он сам признался, что лгал и скрывал правду из страха перед моей реакцией — просто потому, что не хотел меня терять. Я уверена, у Диомеда были те же мотивы.

— Я не сомневаюсь в его намерениях, Арья. — Он стиснул челюсти. — Но мотив, стоящий за его поступками, не отменяет того, как сильно они меня ранили.

— Я понимаю… — попыталась вставить я, но он меня перебил.

— Да ничего ты не понимаешь! — Его голос перекрыл мой. — У тебя была жизнь, полная любви: отец тебя обожает, мать любила, пока могла. У тебя всегда было много друзей и людей, которым ты дорога. Когда Данталиан предал твоё доверие, ты впервые оказалась брошенной и раненой. А меня бросают и ранят всю мою грёбаную жизнь. Даже ты меня бросила.

Теперь пришла моя очередь отвести взгляд — слова испарились.

— Ты смогла простить его, потому что то, что он тебе дал, перевесило всё то, что он у тебя отнял. А я чувствую, что Диомеду просто нечего предложить мне взамен той боли, которую я испытал, узнав, что любил человека, скрывавшего от меня своё прошлое.

— А если бы он рассказал тебе всё раньше, ты бы простил его, Эразм? — Я посмотрела на него. — Я ведь тоже много раз задавала себе этот вопрос и лишь недавно нашла в себе смелость признать, что Дан был прав: я бы всё равно его оттолкнула. Данталиан, пусть и совершив ошибку, подарил нам дополнительное время, в котором я бы отказала нам обоим, узнай я всю правду сразу.

— Сначала я бы разозлился, но потом всё равно бы простил. Потому что я — не ты, Арья, и не он, и вообще никто другой. Я — это я. У меня свой характер, свои границы и свои убеждения. Я не держу зла на страх. Но я держу его на эгоизм, — отчеканил он жёстким тоном.

Я вздохнула, понимая, что переубедить его не удастся. Значит, мне оставалось только одно — поддержать его выбор. — Я понимаю, Эразм. Ты не делаешь ничего плохого: прощение — это выбор, а не обязанность.

— Если бы не Данталиан, я бы никогда не пришёл в себя. Я в такой ярости на Диомеда за то, что он сделал, но ещё больше — за то, что именно он должен был меня спасти. — Ярость в его глазах смешалась с глухой тоской. — Это должен был быть он.

— Расскажешь, как именно Данталиан тебе помог? — предложила я, стараясь говорить как можно мягче.

— Когда ты умерла… — Он запнулся, шумно выдохнул и с сожалением посмотрел на меня, прежде чем исправиться. — Когда ты ушла, я остался совсем один. Без тебя и без Диомеда я чувствовал себя полностью потерянным. Секунду назад у меня было всё, а в следующее мгновение — ничего, словно моя жизнь оборвалась в один миг. Боль была такой невыносимой, что я не мог найти ни минуты в сутках, когда бы сердце не выло, а мозг не устраивал мне пытки. И тогда я начал забивать своё время, соглашаясь на любые контракты.

— О нет, Эразм. Только не это… — прошептала я с горечью. Я уже понимала, к чему он клонит.

— Самые жестокие задания приносили мне больше всего кайфа: причинять другим ту же муку, что испытывал сам, вырывать из их жизней тех, кого они любили… так я чувствовал себя менее одиноким. Я знал, что это тварьское дело, но не хотел останавливаться. К тому моменту я превратился в безжалостного убийцу.

Я накрыла его ладонь своей. — Мне так жаль. — Голос задрожал.

— Когда Данталиан начал понимать, что я увязаю в этом дерьме, катясь по токсичной спирали, он отреагировал мгновенно. Пригласил меня к себе домой, а когда я заявился — просто приковал меня цепями к стулу. Я смотрел, как он меряет шагами гостиную и орёт на меня, вбивая в голову жестокие, но правдивые вещи. Например, то, что ты никогда бы мной не гордилась, узнай ты об этом. Он напомнил мне, что ты пожертвовала собой не ради того, чтобы я сдался боли, а чтобы подарить нам новую жизнь. Не буду врать, когда он меня освободил, мы знатно отпиздили друг друга. — У него вырвался горький смешок. — Но в какой-то момент мы остановились, просто стояли и смотрели друг на друга, и до меня дошло, что ты снова оказалась права. В этом мире не было никого, кто мог бы понять меня лучше, чем он.

— И тогда он рассказал тебе о своём прошлом, верно? Вот почему ты всегда был единственным, кто оставался к нему ближе всех.

Он кивнул: — Он рассказал мне всё. Даже тот план, который подготовил, но так и не смог завершить. И я понял, что иногда вещи совсем не такие, какими кажутся со стороны.

Я уставилась на небо, которое в тот день было непривычно чистым и ясным. — Что ты собираешься делать с Диомедом? — спросила я.

— То же, что делают с вещами, которые продолжают причинять боль, — ответил он. — Я должен его отпустить.

Я кивнула, глядя на него с сочувствием: — Думаешь, ты готов?

Он горько усмехнулся, его светлые глаза покраснели от слёз. — Разве можно когда-то быть готовым отпустить того, кого любил?

— Нет. Это было бы против человеческой природы.

— Надеюсь, со временем станет легче, — пробормотал он.

— Станет. — Я положила руку ему на колено, слегка сжав. — И однажды ты поймёшь, что вся эта дикая боль, через которую ты прошёл, отпуская его, имела смысл. Потому что она привела тебя к покою. Война приносит лишь страдания и разруху.

Он обнял меня, на этот раз изо всех сил стараясь сдержать слёзы. — Спасибо, что ты всегда первая, к кому я иду, когда пытаюсь вернуть себе хоть каплю душевного равновесия.

Я опустила взгляд на его мизинец, сделала прерывистый вдох, собираясь с силами, и пошла на это: зажала невидимую нить между двумя пальцами, и она растворилась. Он был свободен. Его душа больше не была привязана к Меду. Я почувствовала, как он зашёлся в очищающем, освобождающем плаче.

Этого мне было достаточно, чтобы понять: я всё сделала правильно.

Но я не смогла удержаться и заплакала вместе с ним, со всей взаимностью ненавидя ту роль, которой меня наделил лично Зевс.

Затем я отпустила его, снова откинувшись на скамейке. Я смотрела ему в спину, пока он шёл прочь, возвращаясь в здание института.

Страдание необходимо, порой мы просто этого не осознаем. Или осознаем, но отказываемся принимать: отпустить человека — это не пакость в адрес тех, кто сделал нам больно, это способ вернуть себе мир в душе. Это значит признать, что в какой-то момент определённые люди перестают нести свет в нашу жизнь, а лишь отбрасывают на неё тень, заставляя чувствовать себя потерянными.

Когда начинаешь выбирать себя, а не других, внутри прорастает тихий, безмолвный покой.

Каждому из нас суждено понять — и, скорее всего, через боль, — что далеко не все люди остаются с нами навсегда. У каждого, кого мы встречаем, своя чёткая и разная цель: одни учат, другие ранят, третьи — просто проходят транзитом.

Отпустить кого-то — значит потерять себя на какое-то время. Но когда ты наконец находишь себя заново, то понимаешь, что абсолютно ничего не потерял. Ты лишь обрёл самое главное — покой.



Диомед

Когда я увидел, как он стремительно входит в спортзал, мне даже не нужно было поднимать на него взгляд, пока я доделывал последние отжимания: я мгновенно понял, что что-то не так.

Я чувствовал это каждой косточкой и ноющими мышцами, капельками пота, медленно стекавшими по вискам, своими движениями — более затянутыми, чем обычно, лишь бы хоть немного отсрочить этот миг, который всё равно наступит, — и стуком собственного сердца, грохочущим в ушах.

Да и знал я обо всём гораздо дольше, чем готов был себе признаться.

Знал по молчанию, сменившему наши долгие разговоры, по ссорам, оставлявшим нас опустошёнными и на грани слёз, по объятиям, которые больше не пахли домом, и по тому, что нормой для нас стало не видеться и избегать друг друга.

И всё же я любил его. Боже, как же я его любил.

— Может, хватит меня игнорировать? Поотжиматься можешь и потом, — бросил Эразм жёстким тоном, так непохожим на тот, в который я когда-то влюбился.

Упершись руками в пол, я поднялся на ноги, не понимая, отчего у меня сбилось дыхание — от упражнений или от подступившей паники. Взял с ближайшей скамьи полотенце и вытер лицо, проведя им и по шее.

Наконец я нашёл в себе мужество развернуться и встретить его взгляд. — Чему обязан удовольствию видеть тебя? — спросил я с любопытством, маскируя собственный страх.

— Нам нужно поговорить, — ответил он.

«Возможно, если я откажусь с ним говорить, это между нами никогда не закончится». Это была первая мысль, промелькнувшая в голове, прежде чем вторая ударила наотмашь, словно кулаком под дых. «Отсрочка не отменит финал».

— Хорошо. Дай мне время принять душ, и поговорим. — Я вздохнул, надеясь выиграть ещё хоть пару минут.

Он кивнул, и я прошёл мимо него в приватные душевые спортзала. Пока я мылся, я дал волю слезам, чтобы можно было притвориться, будто их нет, пока они смешивались с прохладной водой, стекавшей по телу.

Но в какой-то момент вода иссякла. Я пытался тянуть время, пока вытирался и одевался, но в итоге был вынужден вернуться в зал, чтобы встретить свою судьбу лицом к лицу. Нашу судьбу.

— Я здесь.

Он развернулся и посмотрел на меня: — Думаю, ты понимаешь, о чём я хочу поговорить.

— О нас? — Ухмылка исказила мои губы. — О наших отношениях? О том, что между нами не ладится?

Он отвёл взгляд, но я успел заметить боль в его глазах. — Мне это тоже даётся нелегко, Мед.

— Ну, со стороны не скажешь! — У меня вырвался горький смешок. — Ты выглядишь свежим как огурчик, пока я стою здесь, и моё сердце вот-вот рухнет к твоим ногам!

В его глазах вспыхнуло возмущение: — Ты серьёзно думаешь, что мне всегда было легко или что легко сейчас? Не было и не началось! Я страдал ещё до того, как ты вообще почувствовал эту боль!

— А я ни на миг не переставал страдать из-за тебя! — прогремел я, сжимая кулаки.

Я смотрел на него, пока он сверлил меня ответным взглядом, и чувствовал, как грудь разрывается на части, а вместе с ней и сердце. Было больно, чертовски больно, потому что любовь внутри меня продолжала расти, в то время как внутри него она умирала.

И я ничего не мог сделать, чтобы это изменить.

Возможно, проблема действительно была во мне. Возможно, я дал слишком мало, или, наоборот, перегнул палку и задушил его своей заботой. Либо же моя ошибка крылась в вере, будто то, что разрушает, способно исцелить. На самом деле оно порой делает сильнее, но шрамы не затягивает.

Возможно, он стал слишком сильным, а я — слишком слабым. Или боги вечности просто прокляли мою жизнь на то, чтобы я терял вообще всё, что мне дорого.

Пока я смотрел на него, а он продолжал говорить и говорить, не зная, что я его уже не слышу, я судорожно сжимал в руках те жалкие обрывки воспоминаний о нас двоих, что у меня оставались, пытаясь нащупать хоть какую-то опору в этом удушающем кошмаре.

Моё сердце готово было кричать ему: «Останься, не отпускай нас!», но я промолчал. Вместо этого я внутренне готовился сказать ему «прощай».

Хотя внутри меня всё ещё бился немой крик: «Я люблю тебя, не уходи».

Эразм

Я действительно не знал, какие слова подобрать.

Как объяснить ему, что, даже любя его, быть рядом причиняет больше боли, чем находиться вдали друг от друга. Я и сам с трудом это улавливал, но такова была реальность.

Его глаза умоляли не отпускать его, его руки сжимались в кулаки, чтобы не прикоснуться ко мне, его надломленный голос — всё в нём говорило о том, что он искренне не понимает, как мы докатились до этой точки. Болезненной и невозвратной.

Возможно, в этом не было целиком его вины. Мне хотелось бы сказать это, но это было бы ложью: внутри меня что-то перегорело — медленно и беззвучно. Я почти этого не заметил.

Я потерял всякое желание искать причины, чтобы замять ссоры, зато начал находить сотни поводов, чтобы их начать.

Мне до безумия хотелось защитить его от этой боли, но я не мог продолжать врать. Его присутствие больше не дарило мне той лёгкости, в которую я давным-давно влюбился, и это ранило.

Я потеряю его, мы потеряем друг друга, и это тоже будет больно. Эта рана останется со мной на годы, прежде чем её сменит сладкая ностальгия по тому, что было между нами. Но мы не первые и не последние.

Мир забит парами, которые расходятся, всё ещё любя друг друга — пусть и не так, как в первый день. И они идут дальше, как-то справляются. Потому что надо.

— Правда в том, что я всё ещё люблю тебя. Но иногда любви мало, чтобы отношения продолжали двигаться вперёд. — Я посмотрел на него с горечью. — Нужны уважение, мягкость, понимание, доверие и, главное, желание всё исправить. Все эти вещи я растерял, одну за другой.

— Это из-за меня? — спросил он сокрушённо.

Я неловко переступил с ноги на ногу: — Нет, не думаю. По крайней мере, не только из-за тебя.

— Я всеми силами пытался исправить свои ошибки, Эразм. Любой мыслимый и существующий способ был протестирован мной лично, но ничего не сработало. Что ещё я мог сделать, чего не сделал? — снова спросил он.

— Ничего, — ответил я, отводя взгляд от его измученных, раненых глаз. — Дело не только в искуплении твоих ошибок, Мед. Я простил тебя. Пусть и совсем недавно.

— Ты простил меня, но всё равно бросаешь. — Горький смешок, больше похожий на всхлип, сорвался с его губ.

Я закрыл лицо рукой. — Ты думаешь, прощения достаточно? Нет. Я прощал многих людей, которых больше никогда в жизни не хотел видеть.

— Да что мне тогда сделать, блядь?! — Он развёл руки в стороны с выражением полного отчаяния и непонимания. — Хочешь, чтобы я оставил тебя в покое? Чтобы проходил мимо, словно ты не был человеком, которого я любил больше всего на свете, забыв обо всём, что между нами было?

— Я этого не говорил.

— Ну, это подразумевалось! Ты уходишь от меня, чёрт возьми, а это может значить только одно — ты не хочешь меня видеть!

— Да не так это! — сорвался я. — Я всё ещё люблю тебя. Я никогда не буду готов увидеть тебя вдали от себя, и уж точно не готов сейчас. Я всегда буду хотеть, чтобы ты был рядом, потому что ты — часть семьи, которую я сам себе построил… но я больше не вижу во всём этом смысла. — Я ткнул пальцем сначала в него, а затем в себя.

На его и без того истерзанном лице проступили новые слёзы, наполнив покрасневшие глаза. — Не делай этого со мной. — Его голос надломился.

Я и сам изо всех сил пытался сдержать слёзы. — Пожалуйста, не надо. Это и так чертовски тяжело.

— Когда я вернулся в Аргос после падения Трои, ни моя жена Эгиалея, ни мои подданные меня не вспомнили. Афродита покарала меня, украв их память и стерев любые следы моего существования. Поверь мне на слово: худшее, что есть в этом мире — это не смерть. Это когда тебя забывают. — Одна-единственная слеза скатилась по его щеке, и он быстро её смахнул. — Поэтому я умоляю тебя, умоляю, не проси меня забыть. И не забывай меня сам, не стирай ни единого воспоминания о том, кем мы были друг для друга.

Я покачал головой, позволяя слезам свободно течь по лицу. — Я никогда не смогу, Диомед. Как бы это ни заставляло меня страдать, как бы ни было проще двигаться дальше, когда всё забываешь, я всегда буду беречь память о нас. И я буду любить эти воспоминания, даже когда… — Я осёкся, решив не продолжать фразу, потому что она была слишком жестокой и пугающе реальной.

Но он сделал это за меня, и слёзы теперь обрамляли бледную, грустную улыбку на его лице: — Даже когда ты разлюбишь меня.

Я притянул его к себе, вжимая в объятия с такой силой, словно это могло склеить то, что между нами разлетелось вдребезги. Он обвил своими мускулистыми руками моё тело, и я постарался максимально прожить этот миг, пока мои глаза слезились точно так же, как и его.

Я глубоко и искренне ненавидел эту жизнь. Ненавидел то, что не существует правильного способа разойтись, и в любом случае оба выйдут из этого уничтоженными. Ненавидел любовь — такую прекрасную и такую ублюдски болезненную одновременно.

Мой голос сорвался на мучительный шёпот: — Я желаю тебе лёгких дней, Диомед. Желаю, чтобы однажды у тебя перестал лить дождь.

Он положил ладонь мне на затылок и ласково погладил по волосам, пока я утыкался лицом в его плечо. Было дико осознавать, что его такой родной запах в один прекрасный день станет просто обычным, ничем не примечательным парфюмом.

Его ответ заставил меня уронить ещё одну слезу.

— А я желаю тебе покоя, Эразм. Даже если он унесёт тебя далеко от меня.



ГЛАВА 25



Арья



У меня был прирождённый талант вляпываться в неприятности, теперь-то я это точно знала.

Отец всегда говорил, что я унаследовала его от мамы — она тоже была бунтаркой и ни в какую не умела закрывать глаза на то, что творилось вокруг. Она вечно пыталась сделать людей и ситуации лучше, даже когда, пожалуй, стоило просто пройти мимо.

Я всегда радовалась, когда мне говорили, что я копия мамы.

Мне хотелось бы обладать и её силой, но отец утверждал, что во мне она уже есть… потому что нужно иметь колоссальное мужество, чтобы заставлять гордиться собой того, кого больше нет рядом.

Вспышка чужого голоса вернула меня в реальность.

— Арья, всё нормально? — Джессамин обеспокоенно посмотрела на меня. — Если ты передумала это делать, я пойму. Не чувствуй себя обязанной.

Я покачала головой: — Ты шутишь?! И речи быть не может!

— Знала, что могу на тебя рассчитывать. У нас много общего. — Она улыбнулась и обняла меня, а затем отстранилась и направилась к душевым.

Я знала, что мы огребём проблем, прямо кожей это чувствовала. С другой стороны, я слишком хорошо помнила, каково это — когда тебя лишают свободы, и меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то другой безропотно с этим мирился.

— Думаешь, нас застукают?

— Стопудово, — вздохнула я.

Мы вошли в комнату с шестью душевыми кабинками. Все они пустовали, так как остальные ребята были на занятиях. Я наблюдала, как Джессамин скидывает форменную куртку и завязывает волосы в небрежный пучок.

Она попросила меня покараулить коридор, пока она моется, ведь это было единственное правило, которое она регулярно нарушала. И я не могла её винить.

— Кто-нибудь точно заметит, что нас нет, — пробормотала я, задумавшись.

— Надеюсь, они не настучат, — отозвалась она.

— Не думаю, что они настолько тупые, если честно. Ну, по крайней мере, я на это надеюсь.

Я высунулась за дверь и осмотрела коридор: к счастью, он был пуст. И ни единого звука.

— Иди мойся, — велела я ей. — Тут я всё прикрою.

Она зашла в одну из кабинок, и шум льющейся воды заполнил тишину. Спустя пару минут я решила удовлетворить своё любопытство в одном вопросе.

— Джессамин, вы с Нивеком часом не поссорились? — поинтересовалась я. — Заметила, что в последние дни вы как-то отдалились.

Я услышала, как она с яростью открыла и захлопнула какой-то флакон. — Да, поссорились. И сейчас я его просто видеть не могу.

— Из-за чего?

— Я кое-что узнала. Проблему, если угодно. Короче, в наши планы эта… херня вообще не входила. Мы всегда были максимально осторожны, и всё же что-то упустили из виду.

Я вскинула бровь, хоть она и не могла меня видеть: — И он плохо это воспринял?

— Да нет, наоборот. Слишком, блядь, хорошо! Он вообще не видит ситуацию так, как вижу её я. Это как разговаривать с ребёнком, который фонтанирует совершенно лишним энтузиазмом. Он не думает о будущем и о том, насколько изменятся наши жизни. А я — думаю.

Интересно, о чём это она. Мне было любопытно, но не настолько, чтобы нагло лезть с расспросами.

— Понимаю. Возможно, для него это что-то очень важное, о чём он тебе просто никогда не говорил. — Я постаралась никого из них не осуждать.

На несколько минут в помещении снова воцарилась тишина. Затем Джессамин наконец ответила: — Возможно. Но он не берёт в расчёт то, что важно для меня.

— Мне знакомо это чувство.

— В любом случае, не думаю, что у нас будет большой выбор. Решать тут не нам одним, так что поглядим. Но, как и всегда, я сомневаюсь, что моё мнение кто-то учтёт. — От её тоскливого тона у меня сжалось сердце.

И тут я внезапно вспомнила свой недавний разговор с Нивеком.

— Не злись на него слишком сильно, Джессамин. Борись за свой выбор, но помни, что вы — всего лишь двое подростков, выросших в полной автономности и в токсичной среде, которая максимально далека от нормы. В конечном счёте вы все до сих пор остаётесь детьми, которые заслуживают любви и нежности. Он, возможно, больше всех остальных.

Прошло ещё немного времени, а затем я услышала, как выключился душ и открылась дверца кабинки. Она обула шлёпанцы и вышла, замотавшись в полотенце.

— Арья? — позвала она.

— Да?

Она улыбнулась мне: — Ты хороший человек.

— Оу… спасибо. — Я улыбнулась в ответ.

— Просто хотела, чтобы ты знала.

Резкие шаги мгновенно вернули нас обоих к реальности — к той, где мы находились в неположенном месте, а она только что нарушила устав. Из-за прилива адреналина я отчётливо услышала, как сердце заколотилось в ушах.

— Там кто-то идёт! Быстрее! — панически прошептала я.

Она судорожно натянула бельё и рубашку, но ей всё ещё не хватало юбки и обуви. А быстрые, тяжёлые шаги тем временем продолжали приближаться.

Мы обменялись испуганными взглядами. — Быстрее же! — снова зашептала я.

Она застёгивала пуговицы: — Да пытаюсь я! Ты карауль…

Жёсткий, авторитарный голос за моей спиной оборвал её на полуслове: — Арье больше нечего караулить, Джессамин.

Я увидела, как она побледнела и застыла как вкопанная. Я нехотя развернулась, встречаясь лицом к лицу с Денхолмом. Его челюсть была плотно сжата, на лице виднелась седеющая щетина, а выражение казалось ещё более суровым, чем обычно.

— За мной, в мой кабинет. — Он развернулся к нам спиной.

Стоявшая рядом Джессамин крупно вздрогнула: — Я… я должна закончить о-одеваться, если позволите.

— Я сказал: «за мной», — отчеканил он ледяным тоном. — И я не желаю слышать больше ни слова.

Я прикусила язык, чтобы не ляпнуть лишнего, потому что меньше всего хотела усугубить наше положение. Мы и так влипли по уши.

Мы молча поплелись за ним в кабинет. Я видела, что Джессамин дрожит как осиновый лист, и была уверена, что дело не только в холоде, хотя на ней действительно была лишь рубашка. Она была в ужасе.

Сзади послышался бег, и мы все трое обернулись.

— Денхолм, стой! — закричал Нивек, подлетая к нам вместе с Данталианом. — Что произошло?!

— Мы всё ещё можем это обсудить, что бы они ни сделали. Отпусти их. — Данталиан бросил взгляд на директора, а затем уставился на меня полными тревоги глазами.

Нивек тут же рванулся к Джессамин, на ходу скидывая пиджак, чтобы накинуть его на её дрожащие плечи, но Денхолм испепелил его взглядом. Он грубо оттолкнул парня прочь, изолируя её.

— Возвращайтесь в класс. Это не ваше дело, — прошипел директор.

— Они наши партнёрши. Это наше дело! — огрызнулся Нивек.

— Джессамин нарушила правило сговором с Арьей. Они понесут заслуженное наказание, таков устав. И вам обоим пора уяснить, что устав выгоднее соблюдать.

— Да ладно вам, это просто глупая выходка! Вы же знаете, какие они. Мы сами с этим разберёмся, — попытался переубедить его Данталиан.

Тот вскинул бровь: — Именно потому, что я знаю, какие они, им необходима показательная порка. Возможно, так они усвоят урок.

Я обменялась долгим взглядом с Данталианом. И пускай мы больше не могли пользоваться телепатией, которую даровал наш прежний брак, мы всё равно умудрялись говорить друг с другом одними глазами. Сделай всё возможное, чтобы вытащить нас.

Я увидела, как он едва заметно кивнул, и этого было достаточно, чтобы я успокоилась.

К сожалению, нам всё равно пришлось зайти вслед за Денхолмом в его кабинет, как бы сильно нам этого ни хотелось. Я протянула руку и сжала ладонь Джессамин, пытаясь хоть немного её приободрить. Нам нужно продержаться, пока Данталиан и Нивек нас не вытащат.

— Сели.

Это был приказ, а не просьба.

Мы сели на два стула, стоявших прямо перед столом. Денхолм тем временем закрыл дверь своего кабинета, и послышался сухой щелчок замка.

Я посмотрела на Джессамин — её тело крупно била дрожь.

— Вы ведь в курсе, что за каждым грехом следует кара, верно? — спросил он, опускаясь в своё кресло.

Я посмотрела на него с вызовом: — Мы в курсе, но я в упор не вижу здесь никакого греха.

Краем глаза я заметила, что Джессамин затрясло ещё сильнее.

Денхолм кивнул, упираясь локтями в стол и подаваясь вперёд: — В таком случае мне искренне интересно: вы просто тупые или вам по кайфу наживать себе проблемы?

— Мы не хотели ничего плохого. — Я сжала руки в кулаки и положила их на колена, отчаянно пытаясь удержать маску персонажа, которого создала в стенах этого института.

Ведь, в конце концов, весь мир — не более чем театр, где каждый из нас играет роль, примеряя одну, а порой и несколько масок. Со временем некоторые прячутся за ними так долго, что сами забывают, кто они такие на самом деле.

— Знаешь, почему меня так бесит твоя бунтарская натура, Арья? — Его тяжёлый, суровый взгляд скрестился с моим. — До твоего появления здесь правил страх, никто не смел мне перечить. А потом явилась ты со своим непокорным духом, и дети начали верить, будто им дозволено то, что до сих пор всегда было под запретом.

Он перевёл взгляд на Джессамин, сидевшую рядом со мной. Она была бледнее смерти — куда бледнее, чем когда мы только вошли. Руки она держала на коленях, как и я, но от нервов непрерывно заламывала пальцы; её глаза были опущены, а тело сотрясал озноб.

— Джессамин, ты как? Всё нормально? — прошептала я, слегка подавшись к неё всем телом.

Денхолм поднялся с места, не сводя с неё глаз: — Может, ты сама ей расскажешь, что бывает, когда переступают черту? Ты ведь должна очень хорошо это помнить.

Я ощутила всю мерзость и яд его слов лишь тогда, когда его руки потянулись к ремню и расстегнули пряжку. Желудок мгновенно скрутило спазмом, меня едва не вывернуло прямо на пол.

Джессамин тем временем сломалась. Она зашлась в рыданиях и рванулась ко мне в чистой панике. Я тоже вскочила, закрывая её своим телом как щитом, и уставилась на директора самым яростным взглядом, на какой только была способна.

Если бы он посмел коснуться её хоть пальцем, я бы сломала ему руку.

Резкий стук в дверь оборвал то извращённое удовольствие, которое Денхолм, без сомнения, испытывал в этот момент.

Лицо директора исказилось от раздражения: — Кто там еще?!

— Это я, господин Кокс! — раздался голос его секретарши. — На первом этаже драка, сцепились сразу несколько компаний! Я пыталась их растащить, но они меня не слушают!

Он яростно стиснул челюсти: — Иду! — рявкнул он, недовольно затягивая ремень обратно.

Он подошёл к двери, снова щёлкнул замком и рванул её на себя. Снова зыркнул на Джессамин, бесстыдно уставившись на её голые ноги, а затем зафиксировал взгляд на её лице, перепачканном слезами. — Вон. Живо одеваться, и чтоб до конца дня я тебя из комнаты не видел. Остаёшься без ужина и завтрака, обед тебе принесут завтра.

Она метнула на меня быстрый взгляд, и я коротко кивнула, безмолвно советуя ей убираться отсюда. Как только она выбежала, я тоже двинулась к выходу, но пальцы Денхолма мёртвой хваткой сомкнулись на моем предплечье. Я зло посмотрела на него.

— Намотай себе на ус, Арья, — процедил он с презрением. — На этом наш разговор не окончен. Придёт день, когда тебя никто не спасёт.

Он резко оттолкнул мою руку и стремительным шагом направился по коридору. У меня вырвался изнурённый вздох, и я наконец покинула этот кабинет.

В ту же секунду я почувствовала чьё-то присутствие за спиной. Я вся подобралась, готовая атаковать любого, но, обернувшись, наткнулась на янтарные глаза, смотревшие на меня с дикой тревогой.

— Ты как? Он вам ничего не сделал? — Данталиан быстро осмотрел моё лицо, а затем скользнул взглядом по телу.

— Всё нормально, — прошептала я. — Я думала, эту драку устроили вы с Нивеком.

— Нет, мы действовали иначе, чтобы сразу прийти к вам. Нивек бросился за Мин в ту же секунду, как она пулей вылетела из кабинета. — Он нежно убрал прядь волос с моего лица.

— Тогда кто?

— Рутенис и Мелвилл докопались до парней из младших классов, чтобы привлечь внимание секретарши и заставить её вызвать директора.

Я рассеянно кивнула, запуская пальцы в волосы. — Это было отвратительно.

Он перехватил мой подбородок, заставляя смотреть на него: — Он не прикасался к тебе, верно? Ни к тебе, ни к Мин, вообще никак… я прав?

— Нет, но он дал мне понять, что творится в этом кабинете и почему некоторые девчонки в таком ужасе от него. И что, скорее всего, произошло с Нежей. Я хочу поговорить с Кирианом, узнать, известно ли ему больше, чем мне, — встревоженно пробормотала я. — Не знаю, насилует он их или пытает этим своим ремнём, но это ублюдство в обоих случаях.

Данталиан стиснул челюсти: — Даже не думай. Держись от него подальше.

— Ты не имеешь права указывать мне, что делать! — Я отшатнулась.

— Да почему ты меня не слушаешь?! Он не тот человек, которому можно доверять!

— Так объясни мне почему! — огрызнулась я.

Он резко перехватил моё запястье и утянул за собой в сторону учительской, которая сейчас пустовала. Принялся ожесточённо рыться в бумагах Денхолма, а затем подошёл к массивному шкафу с маркировкой «Личные дела».

Нащупав нужную папку, он повернулся ко мне и всучил её в руки.

Я открыла её. Фотография Кириана на первой странице удивила меня гораздо меньше, чем то, что было отпечатано чуть ниже — строки мгновенно приковали мой взгляд.

— Читай, — жёстко приказал Дан, тыча пальцем туда, где я уже и сама всё разглядела.

Его имя и фамилия. Кириан Кокс.

— Кокс? — пробормотала я в полном ступоре.

Мозг мгновенно выстроил логическую цепочку. Денхолм Кокс. Кириан Кокс.

Я вскинула глаза на Данталиана: — Кириан — его сын?

Он покачал головой: — Нет, не сын. Племянник, сын его брата.

— И где этот брат?

— Мёртв. — Он скрестил руки на груди. — Это то, что знают Нивек и Мелвилл, то, что они видели своими глазами, когда были мелкими. Они помнят мужчину, очень похожего на Денхолма, который часто притыкался в приют, и с каждым разом он выглядел всё хуже и хуже, пока совсем не исчез. Именно тогда директор и изменился: превратился в жестокую тварь и сделал это место гребаным Адом.

— Думаешь, он умер от какой-то болезни?

— Скорее всего. И это, судя по всему, его подкосило.

— Это только подтверждает мою догадку, — пробормотала я, задумавшись.

Он прищурился: — Какую ещё «догадку»? И почему я не в курсе?

— Мы были заняты другими делами. — Я зыркнула на него. — Мне кажется, Денхолм что-то ищет, Дан. Что-то, связанное со сверхъестественным миром. Не думаю, что он из тех людей, для кого Ад и Рай — просто сказки. Наоборот… он фанатик, который копает под что-то жуткое.

— Под что, например? — Он посмотрел на меня со всей серьезностью. — Что он может искать?

— Да хрен знает! Но когда он смотрит на меня, мне кажется, он прекрасно знает, что я не человек. У него ко мне какой-то нездоровый, пугающий интерес. — Я занервничала, снова поправляя волосы.

Его взгляд потемнел: — Что бы он ни искал, он этого не получит. Особенно если планирует забрать это у тебя.

— Ты так уверен? — спросила я, покусывая ноготь от подступившей тревоги.

Он вскинул бровь, и выражение его лица заметно смягчилось: — Ставлю на это свою задницу. А поверь мне, я своей рельефной задницей очень дорожу.

У меня вырвался смех, и я несильно ударила его в грудь: — Ну и придурок!

— Всё что угодно, лишь бы убрать эту хмурую складку с твоего красивого личика. — Он улыбнулся, мягко проведя большим пальцем по моей щеке.

— И что мы теперь будем делать? Со всем этим дерьмом.

— Ты — ничего. — Он строго посмотрел на меня. — Я рассказал тебе всё это только для того, чтобы ты поняла: всё не так, как кажется, и Кириан — далеко не лучший кандидат для душевных излияний. В остальном — ты будешь пай-девочкой и постараешься больше не косячить, очень тебя прошу. Пока у меня не сложится чёткая картинка.

— Но я теперь бессмертная, меня вообще не нужно защи… — попыталась было возразить я, но он бесцеремонно меня перебил.

— Да мне плевать, что ты не можешь умереть! Чёрт меня дери, если я ещё хоть раз выпущу тебя из виду и оставлю без своей защиты.

— Ладно. — Я вздохнула, признавая поражение. — Какая упрямая скотина, а? На твоём месте я бы, наверное, сдалась гораздо раньше.

— Сдалась в чём?

— В том, что касается нас.

Усталая улыбка тронула его губы: — Я твой, Арья. Я твой с самого первого мига — даже когда ты меня лупила, обвиняла, крыла матом и гнала прочь. Мне плевать, не хотела ты меня видеть раньше, не хочешь сейчас или разлюбишь однажды. И не потому, что я стану тебя принуждать, как привыкли делать многие мужики, а потому, что я принадлежу тебе наперекор всему. Даже после того, как наша нить оборвалась, даже после того, как наш брак превратился в пепел, я всё равно оставался твоим. Потому что я не хочу никакой свободы, когда дело касается тебя, — прошептал он, приближаясь настолько, что я почувствовала его дыхание на своем лице.

— Не хочешь свободы, потому что любишь меня? — чуть слышно спросила я.

Он покачал головой и нежно чмокнул меня в кончик носа: — Потому что худшая часть меня любит лучшую часть тебя с той самой секунды, как я переступил порог того ресторана четыре года назад.

— А если я скажу, что лучшая часть меня точно так же любит худшую часть тебя? — Я взглянула на него.

Его янтарные глаза потемнели от хлынувших чувств и желания. Он запустил пальцы в мои волосы, наклоняя мою голову, и подарил мне крышесносный, умопомрачительный поцелуй.

И тогда, пока мы стояли, намертво переплетённые друг с другом, до меня наконец дошло: когда он меня целует, он не крадёт моё дыхание. Он возвращает мне жизнь.



ГЛАВА 26



Арья



Я никогда ещё не чувствовала себя такой опозоренной.

В тот миг, когда Данталиан взял меня за руку перед входом в столовую, моё лицо стало один в один как помидор. И всё стало только хуже, едва мы направились к столу наших друзей, которые сидели в ожидании и уставились на нас с лицами, выражавшими одновременно и ехидство, и чистый восторг.

Стоило нам сесть, как они взорвались таким криком и свистом, что мне пришлось вырвать свою ладонь из его руки, чтобы просто закрыть лицо.

Мне безумно хотелось, чтобы пол прямо сейчас разверзся и поглотил меня.

Мы ещё никому не говорили о нашем примирении, кроме Нивека и Мелвилла, но эти двое и так обо всём пронюхали сами. Точнее, это Дан на радостях разболтал им всё на эмоциях. Ну, мне так доложили.

Спустя какое-то время Рутенис нарушил тишину: — Ну наконец-то за этим столом парочкой будем не только мы с Хименой.

Он прожевал фрикадельку кошмарного вида — впрочем, ему было плевать, вкусов-то он не различал, — и растянул губы в ухмылке, от которой я закатила глаза: его колкая ирония, бьющая по расставанию Эразма и Меда, не осталась незамеченной.

Химена испепелила его взглядом и, пустив короткую вспышку магии, опрокинула стакан с водой прямо на брюки Рутениса. — Перестань быть таким грубым!

— Сама перестань! — Он ответил ей не менее тяжёлым взором, но ухмылку не растерял. — Ты всего пару недель как научилась контролировать свои силы, а я уже скучаю по временам, когда ты не умела ими пользоваться. — Он выудил пару салфеток, пытаясь спасти то, что ещё можно было спасти.

Я уставилась на Химену в изумлении, и не только: я была чертовски горда ею. — Ничего себе, ты стала профи! Нашлась же управа! Ты даже не представляешь, как я за тебя рада, сокровище. — Я потянулась к ней и ласково сжала её руку.

Она робко улыбнулась: — Судя по всему, мне просто нужен был определённый фитиль, чтобы разжечь огонь…

— Внесу ясность: этот фитиль — я. — Рутенис поднял руку, и ухмылка снова вернулась на его губы. — Точно так же, как Данталиан — фитиль для Арьи. — Он подмигнул мне.

— Ну и идиот же ты, — рассмеялась я.

Данталиан потянулся по-кошачьи и закинул руку на спинку моего стула: — И ещё какой фитиль, я бы сказал. Из тех, что высекают искры, чистый фейерверк.

— Смотрите только приют к хренам не спалите, — пошутил Эразм. Он казался чуть более спокойным, чем обычно, хотя его голубые глаза всё ещё оставались потухшими.

Рутенис с любопытством оглядел нас, а затем указал пластиковой вилкой, которой ел, одновременно на меня и на Данталиана: — Как думаете, кто из этих двоих влюбился первым?

— По-моему, одновременно, просто они сами ни хрена не поняли, — первым отозвался Мед, продолжая ковырять фрикадельки в тарелке вместо того, чтобы есть.

В последние дни я заметила, что у него совсем пропал аппетит, и мне было жутко его жаль; в глубине души я надеялась, что они оба скоро обретут покой. Но я понимала, что это глупая, несбыточная надежда.

— Да ладно вам, Арья очевидно первой попалась на удочку. Она так отчаянно пыталась его ненавидеть, что её истинные чувства были видны за версту. — Рутенис без особой грации запихал в рот очередную фрикадельку.

— Мне кажется, первым был Данталиан. Я помню, как он флиртовал с ней с самых первых дней, вообще без всякого смущения, — Химена покачала головой при этом воспоминании, рассмеявшись.

Смех Эразма угас, когда он наткнулся на взгляд Меда, который смотрел на него так, словно между ними всё ещё было как прежде. Его глаза погрустнели, а улыбка стала совсем бледной. — Я согласен с Медом.

Данталиан фыркнул: — Я удивлён, что только Химена оказалась близка к истине. Я считал вас умнее. Разумеется, первым влюбился я, но это ещё и потому, что я первый её увидел: у ресторана, через витрину. Мне хватило одного взгляда, чтобы словить флечасо.

Я посмотрела на него: — С чего ты взял? Может, я тоже тебя заметила и почувствовала притяжение, просто виду не подала.

— Я искал тебя десятилетиями, я был влюблён в тебя ещё до того, как узнал твое лицо, и ты пугала меня до усрачки ещё до того, как я понял, насколько ты опасна. Если это не любовь, Арья… — Он мягко подцепил пальцем мой подбородок и с улыбкой отправил мне в рот кусочек еды, после чего стёр большим пальцем крошки с моих губ. — Тогда я вообще не знаю, что это такое.

— Так, меня сейчас стошнит, — голос Рутениса прервал этот момент, заставив нас всех грохнуть со смеху.

— Боже, остановите его, — Мед закатил глаза, но весело улыбнулся.

— Ладно, давайте сменим тему, умоляю, — взмолилась Химена.

Эразм усмехнулся: — Ладно, тогда у меня вопрос к Арье, который меня так и подмывает задать с самого её возвращения: каково это — жить на Олимпе?

— Красиво, но ни в какое сравнение не идёт с тем, как быть здесь, с вами. — Я сморщила носик, чувствуя, как ладонь Данталиана мягко поглаживает мою спину, помогая расслабиться.

— Узнала там что-нибудь интересное за время своего отпуска? — с любопытством спросил Рутенис.

Да уж. Узнала, что Аполлон по утрам записывает мотивационные подкасты для своих последователей, что Аид режется в The Sims и строит там цифровые копии Преисподней, где заставляет всех умирать самыми изощрёнными способами, а Афродита раздаёт любовные советы в соцсетях под анонимными аккаунтами. А, ну и что Дионис устраивает винные дегустации в прямых трансляциях. Но всё это я оставила при себе.

— Самым невероятным открытием стало то, что некоторые переводы Библии ошибочны, и часть истории создания мужчины и женщины выглядит совсем не так, как нас учили.

— О, а вот это уже интересно! — Рутенис откинулся на спинку стула. — Смертные лажают? Музыка для моих ушей. Выкладывай.

— Рассказывай всё! — Мед вгрызся в морковку, которая была единственным, что он мог использовать вместо классического попкорна.

— Весь внимание, моя госпожа, — прошептал Данталиан, заставив меня густо покраснеть.

Я кашлянула, пытаясь вернуть контроль над собой: — Веками мы были уверены, что женщина была создана из ребра, извлечённого из тела мужчины. На самом деле в текстах, где говорилось о рождении богов, возникла дикая путаница.

Эразм почесал подбородок с озадаченным видом: — Вот, кстати, эту тему я никогда не вдуплял. Мы знаем, откуда взялся Люцифер, откуда взялись демоны и даже откуда взялся Бог, но мы понятия не имеем, как родились боги. Никто об этом никогда не заикается.

Я обвела их взглядом, одного за другим, видя неподдельное любопытство на их лицах: — Когда Бог осознал, что его одного слишком мало для всего, что сотворили его руки, он решил создать нечто подобное себе, но не столь сильное, чтобы это могло его превзойти: он взял одно из своих рёбер и переломил его пополам. Из первой половины он создал Зевса — верховного бога и самого сильного из них, а из второй половины сотворил Посейдона, Аида, Геру и Деметру. Зевсу было поручено разделить мир с братьями, удерживая под контролем земное царство и другие измерения. Однако очень скоро Бог понял, что богов всё равно слишком мало, чтобы уследить за всем. Он решил позволить им размножаться. Так родились ещё семь богов, для которых Бог и Зевс создали Олимп — место, которое они могли бы назвать своим домом и которое принадлежало бы только им. А вот с людьми всё было совершенно иначе.

Рутенис фыркнул: — Если ты сейчас скажешь, что люди родились из куска задницы Бога или, что ещё хуже, Зевса, я встаю и ухожу. Я тебя предупредил!

Я едва сдержала смех: — Нет, сиди спокойно, расслабься. Когда Бог объявил, что хочет населить Землю новыми существами, которые, в отличие от его подданных, будут обладать свободой воли, первым он создал Адама. Помните Витрувианского человека на рисунке Леонардо да Винчи, со всеми этими двойными конечностями и двумя головами? Вот Адам был именно таким. Кроме того, у первого человека были как женские, так и мужские репродуктивные органы, и благодаря этому он мог размножаться самостоятельно. Зевс испугался нового творения Бога и убедил его переделать его, чтобы лишить той колоссальной силы, которой оно обладало в первоначальной форме. — Я посмотрела на каждого из них. — Кто знает Библию достаточно хорошо, чтобы процитировать мне главу вторую, стих двадцать первый Книги Бытия Ветхого Завета?

Слово взял Мед: — «И навёл Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из рёбер его, и закрыл то место плотию».

Я кивнула на его слова: — Те, кто занимался переводом, облажались, переведя одно слово неверно. Древнееврейское слово «цела» означает не просто «ребро», но также и «половина».

— Порка тройя. Охренеть, как меняется история, когда ты криво переводишь всего одно слово, — пробормотал шокированный Данталиан.

Рутенис, как всегда, фыркнул: — Могли бы выбрать кого-то более компетентного для перевода!

Мне пришлось закусить губы, чтобы не заржать. Было ли это богохульством? Без понятия, но лучше не рисковать.

Я продолжила рассказ: — Адам был разделён Зевсом надвое, и из второй половины родилась женщина. Человечество верит в ту часть истории, которой не существует, потому что её криво перевели. В Мидрашим же рассказывается реальность, в которую многие не верят: Адам сочетал в себе как мужское, так и женское начало, и Бог разделил их, чтобы создать женщину.

Рутенис заговорил с набитым ртом, вызвав брезгливую гримасу у Эразма: — То есть тот факт, что мужики используют этот стих из Библии как предлог, чтобы заявлять, будто женщина ниже их, потому что создана из его жалкой частички… это полная херня.

— Именно.

— Не новость, что люди ищут любой повод, чтобы пойти против женщин, порой даже сами женщины этим грешат. Бог ведь не просто так глубоко разочарован в том, как идут дела на Земле, — вставил Мед.

Данталиан пожал плечами: — Ну, любое существо презирает то, что не может контролировать, и то, что потенциально способно стать сильнее. Такова природа.

— Мог бы сделать их поумнее, раз уж так разочарован. — Рутенис закатил глаза, вытирая рот салфеткой.

— Он дал людям то, чем обделил нас: свободу воли. Так что каждый из них стал тем, кто он есть, по собственному выбору или по воле тех, кто с ними рядом, — ответила я ему.

Его взгляд хищно блеснул: — А когда-то ты ненавидела Бога.

Химена вздрогнула от неожиданности столь ядовитого комментария: — Рут!

— Рутенис, — предостерегающе прорычал Данталиан.

— Когда-то я не была богиней, — абсолютно спокойно парировала я.

Эразм не выдержал, взбешённый нескончаемыми подколами Рутениса: — Да когда ты уже перестанешь ебать людям мозги своими провокациями и просто начнешь наслаждаться жизнью, раз уж больше не торчишь в Аду?!

— Остынь, волчонок, — отозвался тот, развязывая очередную перепалку, от которой мы все дружно закатили глаза.

Спустя какое-то время, пока мы продолжали ковыряться в тарелках и терпеть их разборки, Данталиан подался ко мне. Вернее, к моему уху.

— Кое-о чём думаю, — от его горячего дыхания у меня по коже побежали мурашки.

Я постаралась никак не выдать те чувства, что он во мне пробуждал: — И о чём же?

Он коснулся моей щеки тыльной стороной ладони, поворачивая моё лицо к себе, чтобы посмотреть прямо в глаза: — О том, как я рад, что мы нашли способ во всём разобраться. И что потихоньку возвращаться к прежним Арье и Дану уже не кажется чем-то невыполнимым.

В отличие от Химены, Нежа действительно умела готовить.

Я окончательно убедилась в этом, пробуя кусочек курицы, которую она приготовила на ужин, смешав её с рисом для сытности. Было нереально вкусно.

— Блин, ну ты и мастерица! — довольно протянула я, прожевав.

— Понятия не имею, в кого у тебя этот талант, мне вот точно ничего подобного не досталось, — с досадой сморщила носик Химена. — Вот же лузерство.

Нежа рассмеялась: — Я научилась здесь, за эти годы. Каждому из нас пришлось, выбора особо не было: если ты готовишь помои, это становится проблемой и для тебя, и для остальных. Как-то так, через практику, всё и пришло.

Она вымыла руки и принялась наводить порядок в том свинарнике, что устроила во время готовки. Мы с Хименой помогали ей хотя бы с этим, раз уж кулинария была не нашей сильной стороной. Я собрала кучу утвари, чтобы перемыть, и подошла к раковине, чтобы намылить посуду — это простое действие странным образом помогало мне расслабиться.

— Держи, Арья, ты это забыла, — крикнула Нежа, швыряя нож прямо в раковину именно в тот момент, когда я вскинула руку, думая, что она мне его передаст.

Лезвие мазнуло по ладони, рассекая кожу, прежде чем ухнуть в воду. У меня вырвался вздох — скорее от неожиданности, чем от боли.

— О боже! Прости меня, Арья!

Химена подошла совершенно спокойно, зная, что моя рана затянется в мгновение ока: — Сильно порезалась?

Я сжала кулак, останавливая кровь, которая продолжала хлестать из пореза, и покачала головой. Затем сунула руку под воду, пытаясь скрыть ладонь от взгляда Нежи — та наверняка устроила бы истерику, увидь она, с какой скоростью заживает моя кожа.

Но она меня удивила: запустила руку в раковину, перехватила мою ладонь и вытащила наружу. Схватила полотенце и силой заставила меня раскрыть кулак, чтобы стереть кровь, обнажая уже практически полностью затянувшуюся ткань.

— Тебе незачем от меня прятаться, — прошептала она, глядя на меня без тени страха или удивления.

Я нахмурилась, не зная, что ответить.

Химена сделала это за меня: — Ты о чём вообще, Нежа?

— Я удивлена, что ты не догнала этого раньше. — Она посмотрела на неё. — Ты правда думала, сестрёнка, что ты единственная замечаешь странные метаморфозы в своём теле?

— Ты хочешь сказать, что всё это время просто разыгрывала роль робкой, забитой сводной сестры, которая ни сном ни духом о происходящем? — раздражённо бросила Химена.

Я вмешалась в их спор: — Думаю, нам стоит поговорить об этом в более подходящем месте. Желательно без лишних ушей.

Нежа кивнула: — Я знаю, куда вас отвести. У стен здесь есть не только уши и глаза — тут полно электронных приблуд, на которые они могут записывать вообще всё.

Я жестом велела ей идти впереди, и мы поплелись за ней прочь из кухни, а затем и из столовой. Она направилась к саду, который сейчас пустовал — возможно, из-за нависших над головой тяжёлых, грозовых туч. Даже небо словно отражало всю ту тоску, что витала вокруг приюта, ведь солнечные дни в этом месте были чистым миражом.

Нежа остановилась только у самого входа в лабиринт, скрытый за высокими кустами и деревьями. Развернулась и посмотрела на нас.

— Ну и? Собираешься наконец сбросить маску, или нам ещё долго ждать? — Я скрестила руки на груди.

Она вздохнула, копируя мою позу: — Ладно, похоже, пришло время выложить всё как есть. Я с самого первого мига поняла, что Химена здесь ради меня, а когда заявились и вы, моя догадка окончательно подтвердилась. Никто из нас не человек, и мне не нужно было это объяснять — я допёрла сама.

Я нахмурилась: — С чего ты это взяла?

— Ну, я вычитала, что гибридные черты начинают проявляться в районе двадцати лет. А мне как раз недавно исполнилось девятнадцать.

— Погоди секунду! — Химена опешила. — В смысле «исполнилось»? Когда я копала инфу про тебя, мне сказали, что ты родилась 10 сентября 2007 года.

— М-м… нет, тебе слили фальшивые данные. Я родилась в 2006-м, и мне стукнуло девятнадцать незадолго до того, как ты здесь появилась, — ответила Нежа.

Сердце у меня ухнуло вниз: — Но почему ты до сих пор в приюте, раз ты уже совершеннолетняя?

— Денхолм извратил в свою пользу государственную программу, которая должна помогать выпускникам детских домов адаптироваться во взрослой жизни. Я полазила в интернете и выяснила, что по закону мы должны жить в социальных домах или квартирах неподалёку, а вовсе не торчать взаперти в этих стенах! Программа рассчитана на год или два…

— И этого времени вполне достаточно, чтобы позволить твоим силам раскрыться, — прокомментировала я, выстраивая логическую цепочку.

— И я ведь такая не одна. Другим ребятам здесь тоже исполнилось девятнадцать, и они всё ещё внутри, но никто не смеет ему перечить. Когда я попыталась качать права, он заявил, будто программа позволяет держать совершеннолетних в приюте, потому что у нас нет бабла содержать квартиры, куда нас должны переселить. Но это полная чушь, он врёт.

Химена нахмурилась: — Наверное, он провернул это потому, что не был готов вас отпустить. Хотел выяснить, кто из вас гибрид, и насильно заставил остаться. Наверняка как-то обошёл закон, чтобы продолжать вас контролировать.

— В духе Денхолма, — процедила я с отвращением.

Нежа отвела взгляд, сморщив носик: — Вы просто не знаете, что Денхолм ещё хуже, чем вы думаете. Этот приют принадлежал его брату, пока тот не умер от какой-то болезни, о которой нам никогда не рассказывали. И когда Денхолм прибрал институт к рукам, жизнь для нас превратилась в ад. Только монстр способен творить то, что он делал всё это время. И с годами я поняла почему.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Химена.

— Дети, которые здесь рождались… Тот вакуум одиночества, который он создал вокруг этого места, скупая гектары окрестных земель с единственной целью — держать нас взаперти. И эти его драконовские правила насчёт контактов между парнями и девчонками, создание этой группы Нефилимов… всё сходится к тому, до чего я докопалась в ходе своего расследования. И я поняла, что чертовски права, когда впервые увидела тебя, Арья. — Она пристально посмотрела на меня. — Твои чёрные волосы сразу бросились в глаза, потому что здесь отродясь не было никого, похожего на тебя. Мы тут все светловолосые.

— Не вдупляю, к чему ты клонишь. — Я нахмурилась.

— До тебя здесь никогда не было девчонок с такими тёмными волосами, как у тебя. На цвет волос парней ему всегда было абсолютно насрать, но к нам, девчонкам, он проявлял какую-то маниакальную внимательность во всём. Думаю, он проштудировал демонологию и греческую мифологию, собирая информацию о нашем мире. Не знаю, что именно он там раскопал, но я уверена: он пытается добраться до чего-то, связанного со сверхъестественным.

Я уставилась стеклянным взглядом на куст за её спиной, лихорадочно соображая. — В этом есть смысл. В таком случае он в курсе, что у богов и полубогов чем светлее волосы, тем выше показатель силы, а у демонов и гибридов всё строго наоборот. Но на кой хрен ему это нужно?

Дыхание Химены участилось, она перевела взгляд на меня: — А что, если он как-то знает тебя? Что, если он пронюхал, что ты — демон, ставший богиней, и у него созрел какой-то больной план?

— Так, стопэ. Арья была демоном? Я думала, ты богиня. — Нежа растерянно перевела взгляд с одной из нас на другую.

— Долгая история, — буркнула я, обрывая расспросы.

Химена прищурилась, теперь уже вовсю разглядывая сестру: — И всё же я не вдупляю, как ты пронюхала, что ты дочь Азазеля? Откуда вообще инфа о нашем мире?

— В библиотеке куча книг по демонологии и религии, гораздо больше, чем Денхолм думает. И раз уж у него есть доступ к интернету, я тоже нашла способы шпионить в сети втихаря. Например, когда искала, почему мои раны затягиваются с такой дикой скоростью. Потом нашла имя матери в своем личном деле и вбила в Гугл. — Нежа безразлично пожала плечами. — Монашка, забеременевшая от демона Азазеля, ну, или по крайней мере так утверждавшая… Согласись, не каждый день такое случается, чтобы об этом не настрочили пару статей в сети.

Химена сморщила носик: — Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так.

— К дерьмовым новостям в какой-то момент просто привыкаешь. И они начинают казаться куда реальнее, чем хорошие, — с остекленевшим взглядом отозвалась та.

Я кашлянула, привлекая их внимание: — Ты раскопала что-нибудь ещё, кроме того, о чём только что рассказала?

— Нет, с тех пор как вы заявились, у меня вообще не было возможности совать нос куда не надо. — Она зыркнула на меня. — Что я знаю железно: Денхолм принял вас с распростёртыми объятиями вовсе не потому, что схавал вашу байку и фальшивые доки, которые вы ему подсунули. Он куда хитрее, чем вы думаете. И ему что-то от вас нужно. От тебя, Арья. — Она встревоженно уставилась на меня.

— Что бы ему ни было нужно, хрен он это получит, потому что в этот раз мы будем драться зубами и ногтями. Он обычный смертный, против нас он полный ноль. — В глазах Химены полыхнул огонь.

Нежа горько усмехнулась: — О, поверь мне: я видела куда больше жестокости в обычных людях, чем в существах, порождённых самим злом.

— Тут я с тобой согласна, — пробормотала я. Это место было живым тому доказательством.

— Пока рядом с тобой Данталиан, Денхолм не посмеет распустить руки — для него это верная смерть, и он это прекрасно понимает. Но он хитрый и беспринципный ублюдок, он пойдёт на всё ради своей цели. Для начала я бы держалась подальше от Кириана. Его забота — фальшивка. Как по отношению к тебе, так и ко мне.

— Не знала, что вы дружили. — Я удивлённо воззрилась на неё.

Лицо Нежи, как и её глаза, мгновенно потемнело: — Кириан был единственным другом, который у меня когда-то был. Я изолировала себя от остальных, потому что знала: на меня все станут косо смотреть, едва я начну заглядывать в рот Денхолму. Но мне нужно было тереться возле его кабинета, чтобы выудить как можно больше инфы. И Кириан позволял мне это делать, его заводило моё поведение. Когда все его ненавидели, я была единственной, кто заставлял его верить, будто видит в нём что-то хорошее. Сначала пробраться в кабинет втихаря было нереально, но с годами директор стал мне доверять — оставлял там, даже когда отлучался из приюта по быстрым делам. Так мне и удалось сделать слепок его ключей.

— Надо полагать, ты нашла там много интересного, — протянула я, пристально её изучая.

Она серьёзно кивнула: — Я нашла фотографии.

— Какие ещё фотографии? — спросила Химена.

— Снимки участков кожи, кажется, и мужских, и женских, сплошь в порезах и синяках. Ещё там были личные дела, которых я раньше в глаза не видела. Я не успела просмотреть все, но наткнулась на папки Мелвилла, Нивека, Амайи и Дамиана.

— Детей, которые здесь родились? — Я нахмурилась.

Она подтвердила кивком: — Там были медицинские заключения, которые я не смогла расшифровать, а ещё он фиксировал тесты на физическую выносливость, скорость и силу.

— Он их изучал. Но зачем? — спросила я скорее саму себя, чем их.

Химена обеспокоенно взглянула на сестру: — Что-то ещё было?

— Да, доска с листами, где он выстраивал связи между цифрами, графиками и фотками людей. И это всегда были одни и те же четверо.

— Мелвилл, Нивек, Амайя и Дамиан? — переспросила я, и она снова кивнула.

— Да я ни хрена не понимаю! — Химена нервно зажестикулировала. — На кой чёрт ему всё это? Например, эти снимки с синяками и порезами — на коя они ему сдались? Это просто ради извращённого удовольствия?

— Не думаю, — ответила Нежа.

И тут меня осенило. — Фотки нужны были ему, чтобы контролировать скорость регенерации кожи, — прошептала я в полном шоке.

— Чтобы вычислить, люди они или гибриды, — подхватила Химена, в ужасе прижимая ладонь к губам.

Кое-что, однако, не сходилось. — Но как ты сама поняла, что Кириану нельзя верить? — спросила я Нежу.

Нежа покашляла, словно ей было… неловко: — Я по уши втюрилась в него давным-давно.

— Расслабься, влюбляться в пиздаболов — это у нас семейное. — Химена бросила на меня быстрый взгляд и рассмеялась, а у меня внутри разлилось тепло. Семейное. Да, пожалуй, это было самое правильное слово, чтобы описать то, кем мы были: катастрофической, но чертовски сплочённой семьей.

— Как я уже сказала, он всегда был моим единственным другом, — продолжила Нежа. — Кириан никогда не искал компании, он одиночка, поэтому мы не так уж часто зависали вместе. Но в один прекрасный день он резко изменился, став полной противоположностью себя прежнего: ходил за мной хвостом, буквально преследовал повсюду, а я, как последняя дура, была этому только рада. Думала, он догнал, что делить одиночество со мной куда лучше, чем вечно киснуть одному. Но всё было совсем не так красиво, как я себе малевала. Месяца через два я застукала его за разговором с Денхолмом прямо здесь, на этом самом месте. Он докладывал ему о каждом моем шаге, о каждом действии, а потом ляпнул, что «держит под контролем» проявление моей силы. Сначала я ни хрена не поняла, но со временем до меня допёрло: я подозрительно часто получала травмы, когда была с ним — вроде как по нелепой случайности, которая на поверку оказывалась ни разу не случайной. То споткнусь, то порежусь бумагой, то мы часами торчим под ливнем, то он швырнет в меня чем-нибудь, а потом извиняется, мол, не хотел сделать больно. Я поняла, что он тестировал меня, точно так же, как Денхолм в то же самое время тестировал остальных.

— Боже мой, какое ублюдство, — пробормотала я, потрясённая.

— Руки чешутся ему вмазать, — отрезала Химена.

Карие глаза Нежи потемнели: — Я поклялась себе, что больше никогда в жизни ему не поверю. И что однажды устрою ему весёлую жизнь. Но мне не хотелось, чтобы он пронюхал, что я всё знаю, поэтому я просто сделала вид, будто втрескалась в другого парня, чтобы технично слиться.

Странный холодок пробежал по моей спине, а в следующую секунду шею и всё тело обдало знакомым жаром. Я почувствовала его присутствие ещё до того, как увидела, — так было всегда, даже теперь, когда наш брак остался в прошлом.

— Данталиан здесь. Всё, закрыли тему, не хочу его накручивать, — едва слышно шепнула я, и девчонки синхронно кивнули.

— Простите, что прерываю ваш консилиум, прекрасные дамы. — До нас донёсся весёлый голос Данталиана, и в то же мгновение его мощные руки обвили мою талию. — Мне позволено вернуть себе мою невесту?

Химена улыбнулась, её карие глаза снова заблестели, растеряв ту тревогу, что совсем недавно омрачала их лица, точь-в-точь как у сестры. — Только потому, что скоро ужин, а голод побеждает всё.

— Забирай, конечно, возвращай в собственность. Не думаю, что она против. — Нежа посмотрела на нас с улыбкой.

Данталиан порочно подмигнул обеим, а затем перехватил мою руку, вынуждая следовать за ним и не дав даже попрощаться с девчонками. Переступив порог приюта, он резко свернул в первую же попавшуюся пустую комнату и запер дверь на засов. Мягко толкнул меня назад, прижимая к стене и аккуратно огибая тренажёры — мы оказались в спортзале, — а затем упёрся ладонями по обе стороны от моей головы, нависая надо мной.

Он обрушился на мои губы с диким, яростным голодом, сразу же впиваясь в мой язык, который я с огромным удовольствием отдала в его распоряжение. У меня вырвался короткий вздох — одновременно от неожиданности и от экстаза, что сделало его ещё более ненасытным.

— Не издавай таких звуков, когда мы в этом грёбаном институте, — выговорил он, совершенно теряя голову.

— Почему? — выдохнула я между поцелуями.

— Потому что иначе мне до безумия хочется заставить тебя издавать эти же звуки на полную громкость. А нам нельзя.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться, глядя на его откровенно фрустрированную мину: — Ну, лично я бы не стала жаловаться.

— Арья, если ты продолжишь меня так изводить, ты сорвёшь с меня последние крохи контроля, — прорычал он, пока его ладони уже вовсю принялись блуждать по моему телу.

— Возможно, именно этого я и добиваюсь, — прошептала я ему на самое ухо.

Он обхватил пальцами мой подбородок: — Ты так и не поняла, насколько опасно меня провоцировать, флечасо?

Флечасо. Старое прозвище вернулось.

— Докажи мне, — ответила я.

— Обратного пути не будет, учти, — напомнил он, едва касаясь моих губ. — Даже если нас услышит весь институт, я не остановлюсь.

Моя улыбка скользнула по его губам: — А кто вообще говорил об обратном пути?



ГЛАВА 27



Арья



Настоящая любовь — она не для слабых, теперь я это чётко уяснила: чтобы любить, нужно мужество.

Порой любовь бывает уродливой, болезненной и пугающей. И никто не решается говорить об этом вслух, потому что обществу удобнее нормализовать идеальную любовь, приторную, в сердечках и бантиках — ту, что крутят по телеку или в соцсетях.

Но любовь — это не картина, которую можно один раз написать, и она останется там, неизменная, на веки вечные. Она переменчива, сложна, непостижима, мучительна, она бывает разной.

Она может делать безумные круги и возвращаться, а может просто зайти за угол и исчезнуть навсегда.

Она может стать лучшим, что было в твоей жизни, или самым худшим кошмаром.





И уж кому, как не мне, за последние годы довелось узнать, сколько историй заканчиваются хэппи-эндом, а сколько — полным крахом. Включая истории тех, кого я знала, тех, кого я искренне любила.

Любовь способна преодолеть хоть тысячу дверных запоров, взломать самый надёжный замок, чтобы перевернуть жизнь кверху дном. Она берёт твоё сердце в ладони, сжимает его, играет с ним и заставляет истекать кровью — но лишь для того, чтобы получить шанс исцелить его от всех остальных порезов, что были нанесены тебе в тишине и втихаря.

В настоящую любовь я никогда не верила. В людей, собственно, тоже.

Пока в моей жизни не появился Данталиан Золотас.

— Ну так что, тебе понравилась моя задумка? — Его голос выдернул меня из размышлений.

Я посмотрела на мягкий плед, на котором мы сидели под деревом в саду, на расстеленную на траве скатерть перед нами и на букет белых роз — его подарок. Цветы лежали рядом с едой, которую он тщательно приготовил по такому случаю. В тот день тучи наконец уступили место солнцу, приятно согревавшему кожу.

— Очень, я обожаю пикники. — Я улыбнулась ему. — А почему ты выбрал именно белые розы?

— Потому что ты напоминаешь мне розу: красную — когда сгораешь от желания, и белую — когда остаёшься просто собой, позволяя своей чистоте проступать наружу. — Он нежно провёл пальцами по моей щеке. — Для меня любовь имеет твою форму.

Я подалась вперёд, чтобы поцеловать его, и когда наши губы слились, из его горла вырвался низкий, довольный рокот. Я поняла, что зашла в этом поцелуе слишком далеко, когда прохладный ветер мазнул по коже, заставив меня вздрогнуть, а секунду спустя внезапный раскат грома заставил нас обоих подскочить на месте.

Я отстранилась и вскинула голову к небу — солнце уже успели сожрать набежавшие чёрные тучи.

Затем я снова перевела взгляд на Данталиана, который виновато улыбался: — Прости, мой косяк.

— Ты до сих пор не научился контролировать свои силы? — Я покачала головой, сорвавшись на весёлый смешок.

Над нашими головами тучи тут же разошлись, освобождая солнце, которое вновь принялось ласкать нас теплом.

— Вообще-то, до недавнего времени я считал, что научился справляться с ними довольно сносно. Но потом вернулась ты, и я понял, что ни хрена подобного: я ведь никогда прежде не бывал в таком стрессе или посреди такого урагана диких эмоций… как это происходит рядом с тобой.

Я проигнорировала внезапный жар на щеках. — Знаешь, в конечном счёте я действительно рада, что они у тебя.

— Что? — Он нахмурился.

— Мои силы, — ответила я. — Я не могу представить никого другого, кто сберёг бы их лучше, чем ты.

Выражение его лица стало почти виноватым: — Тебе правда их не хватает?

— Мне не хватает не сил, мне не хватает… мамы, — искренне прошептала я. Заметив его вопросительный взгляд, я продолжила: — Мои силы были последним, что от неё оставалось, не считая воспоминаний. С ними я чувствовала связь с мамой наперекор времени и смерти. А теперь мне кажется, будто я её больше не слышу, пусть это всё и сидит только у меня в голове.

— Мне жаль, любимая. Сильнее, чем ты думаешь, — отозвался он, успокаивающе поглаживая мою спину.

— Я не жалею о том, что совершила в тот день. Я бы повторила всё с самого начала ещё хоть тысячу раз. Но я до сих пор ловлю себя на чувстве… — Я замялась, подыскивая правильное слово, а затем выбрала самое точное: — На чувстве вины при мысли, что каждый из вас потерял что-то, некоторые — куда больше остальных, и всё из-за меня.

Он уставился на меня в полном шоке, словно эта мысль его глубоко возмутила: — Чувстве вины за что, конкретно? Арья, ты нас спасла. Ты сделала всё, что было в твоих силах, чтобы подарить нам лучшее будущее, и именно его мы и получили, пусть нам и потребовалась куча времени, чтобы это догнать. Возможно, у нас нет всего, о чём мы всегда мечтали, но у нас всё ещё есть то, что мы любим. И мы живы.

— Я знаю, в глубине души я это прекрасно понимаю. Просто принять это чертовски трудно, — пробормотала я.

— Это был фатум, нет?

— Что? — не поняла я.

— Это ведь была судьба, что всё сложилось именно так? Не было никакого другого пути, при котором мы все остались бы в живых, верно?

— Нет, другого пути не было. Всё должно было случиться именно так, — согласилась я.

— Тогда нет ни единого призрака прошлого, который должен тебя преследовать, Арья. Всё вышло так, как должно было, и, откровенно говоря, здесь и сейчас я бы не изменил ни единой детали из того, что произошло. — Он посмотрел на меня с бесконечной нежностью. — Потому что это привело нас туда, где мы сейчас: снова вместе, бессмертные и исцелённые. Готовые провести вечность вдвоём. Это был фатум.

Фатум. Это слово напомнило мне, что я до сих пор скрываю от него кое-что колоссально важное.

— Мне нужно… — Я замялась, сморщив носик. — Мне нужно сказать тебе одну вещь.

Он одарил меня подозрительным взглядом: — Какую ещё вещь?

— Ну, вообще-то я удивлена, что ты до сих пор меня об этом не спросил. Как ты знаешь, каждый из двенадцати олимпийцев отвечает за что-то конкретное: Посейдон — за море, Афродита — за любовь, Ананке — за судьбу. — Я говорила тихо и неуверенно, отчаянно пытаясь сделать так, чтобы он не слетел с катушек.

Он резко закрыл глаза, желваки на его челюсти натянулись: — Ради любви Люцифера и всех демонов, я очень надеюсь, что ты не стала богиней секса. Потому что я не готов делить тебя ни с кем, а уж тем более позволить кому-то пользоваться твоими услугами.

— Я не богиня секса, Дан! — Я взорвалась громогласным хохотом.

— Слава богу. Иначе я бы разнёс к хренам ещё и Олимп.

— Ты можешь побыть серьёзным?

— Ладно, ладно. И какая же у тебя… сфера? — Он озадаченно вскинул в бровь.

Я робко улыбнулась: — Я богиня фатума, — прошептала я.

Его глаза округлились, и мне показалось, что он, если такое вообще возможно, ощутимо побледнел. Он приоткрыл рот в немом шоке: — Что это значит?

— Что мы с Ананке — две стороны одной медали. Она заправляет судьбой, которая находится в руках самих людей и их выбора, в то время как я отвечаю за фатум — за то, что невозможно изменить простым человеческим желанием. Конкретно — за узы предначертанных душ, за фатум-связи. Существуют древние легенды о женщине, способной ткать нити, соединяющие родственные души, но люди исковеркали первоначальный смысл её роли, моей роли, чтобы сделать её менее горько-сладкой.

— И как же? В чём твоя задача?

— Я вижу нить, которая связывает души, обречённые быть вместе, и я единственная, в чьих силах её разорвать — в совершенно исключительных случаях. Например, когда так будет лучше для обоих, когда Ананке доказывает мне, что их будущее без этих уз окажется таким же светлым, а не полным вечных мук. В противном случае мне запрещено вмешиваться.

Он замер, лихорадочно соображая, и уставился на меня своими янтарными глазами: — Погоди секунду. То есть у тебя была возможность разорвать нашу нить?

Я виновато кивнула.

— Тогда почему ты этого не сделала? Почему не разделила нас, если ты так отчаянно меня ненавидела, а сама мысль о том, чтобы быть со мной, вызывала у тебя такое отвращение?

Я пожала плечами и опустила взгляд: — Потому что в глубине души я этого не хотела. Но главным образом потому, что Зевс покарал бы меня за самоуправство. Ананке уже заглядывала в наши альтернативные варианты будущего, и в каждом из них мы вечность страдали вдали друг от друга, пока окончательно не сходили с ума…

— Ты уже разрывала чью-то нить, Арья? — Он уставился на меня — в его взгляде смешались любопытство и чистый страх.

Я почувствовала резкий укол в груди: — Чаще, чем мне бы хотелось. Далеко не всегда быть предназначенными друг другу означает остаться вместе, даже если ты любишь. Иногда лучшее, что можно сделать для обоих, — это отпустить.

— Ты разорвала связь между Медом и Эразмом, верно?

— Мне пришлось. — У меня вырвался звук, похожий на удушливый всхлип.

Он придвинулся вплотную и ласково коснулся моей щеки: — Не плачь, любимая. Как бы невыносимо ни было сейчас, однажды они придут в себя. Настанет день, когда они будут счастливы из-за этого выбора, который сейчас кажется лишь источником боли и разрухи, — прошептал он, перебирая пальцами мои волосы.

Я теснее прижалась к его телу, растворяясь в его ласке: — Ты прав.

— Мы ведь с тобой знаем, что финал — это далеко не всегда что-то плохое, правда? — Он запечатлел поцелуй на моем виске.

Я кивнула, утыкаясь лицом в его грудь, обтянутую белой форменной рубашкой, и улыбнулась: — Финал чего-то одного всегда знаменует собой начало чего-то другого.

Прошло пара минут, в течение которых он продолжал меня баюкать в объятиях, а я упивалась этим редким мгновением абсолютного покоя. Затем я почувствовала, как он зашевелился, просовывая руку между нами, чтобы залезть в карман. Он вытащил свой телефон и развернул экраном ко мне.

— Ты чего делаешь? — спросила я с любопытством.

— Увековечиваю момент. Мы не фоткались уже четыре года. — Я услышала его смешок за своей спиной.

Пока он разблокировал телефон, я сосредоточилась на его пальцах, вбивающих определённую комбинацию цифр, и мгновенно её запомнила. 118251.

— А что значат эти цифры?

Он на секунду замер, прежде чем опустить на меня взгляд. — Первая цифра в нумерации соответствует первой букве алфавита. Они складываются в слово.

— Это один, один, восемь, два, пять, один?

— Нет, это один, восемнадцать, двадцать пять, один. — Он улыбнулся мне.

Я ненадолго задумалась, мысленно собирая буквы в слово. А-Р-Ь-Я. [прим. пер.: В итальянском алфавите A=1, R=18, Y=25, A=1].

Его пин-код — моё имя.

— Это… моё имя? — Когда я увидела его утвердительный кивок, глаза сразу застлали слёзы.

Он снова поцеловал меня в висок. — Четыре года назад, когда я покупал этот новый телефон взамен старого, который в припадке боли расколотил о стену, продавец в магазине посоветовал поставить на разблокировку что-то очень дорогое для меня. То, что я никогда в жизни не смогу забыть.

— И ты выбрал моё имя. — Я посмотрела на него, потрясённая и влюблённая до безумия.

— Само собой. — Он пожал плечами. — В моей жизни больше нет ничего, что стоило бы столько же, сколько ты.

Он открыл камеру и сделал снимок в тот самый миг, когда мы смотрели друг другу в глаза. Он улыбался, а я была слишком занята тем, что разглядывала его как какую-то невероятную драгоценность. Каковой он и являлся.

Звук пришедшего уведомления отвлёк нас, и мы синхронно уставились на всплывающее превью сообщения, которое только что прилетело от Мелвилла. «Сегодня вечером у меня свидание с Хани в саду, так что пришло время вернуть мне один из той тысячи должков, что за тобой висят: посидишь весь вечер с Дамианом и Амайей. Совсем вылетело из головы, что я сегодня на дежурстве. P.S. Возьми с собой Арью, мелкой она очень нравится».

Я перевела взгляд на Данталиана — вид у него был максимально кислый.

— Ну что за геморрой! — вздохнул он. — Терпеть не могу спиногрызов.

— Да ладно тебе, эти двое кажутся очень милыми. — Я так и покатилась со смеху от его недовольной мины.

— Дети «очень милые», только когда с ними возится кто-то другой.

Я прикусила губу, сдерживая улыбку: — Не строй из себя зверя, тебе не идёт. Я уверена, что где-то глубоко внутри они тебе нравятся.

— Очень глубоко.

Недолго думая, я обхватила его за шею и притянула к себе, сминая его губы своими. Я целовала его со всей страстью. Из его горла вырвался удивлённый звук, который тут же перерос в низкий, хриплый стон. Он вцепился в мои бёдра, до боли сжимая пальцами плоть, и навалился сверху, опрокидывая меня на расстеленный плед. Он прикусил мою нижнюю губу, а затем его ладони скользнули мне под рубашку, заставив меня задрожать.

Я тихонько рассмеялась, прежде чем перехватить его руки: — Стой, стой! Ты чего творишь? Мы же в саду, нас увидеть могут.

Он разочарованно выдохнул, прижимаясь своим лбом к моему: — Как же я ненавижу это гребаное место. Когда вернёмся домой, я возьму тебя на первой же попавшейся поверхности, и никаких возражений я не приму.

— Просто продолжай меня целовать, Дан, — прошептала я ему в самые губы. — Целуй меня всегда.

— Столько, сколько ты сама будешь этого хотеть. Вот тебе моё «навсегда», обещаю. — И он снова накрыл мой рот жадным, ненасытным поцелуем.

Вечером, пока мы сидели с детьми, мне стоило колоссальных усилий не заржать в голос. Каждый раз, когда Данталиан смотрел на них, он так уморительно морщил нос, что на это нельзя было взглянуть без смеха.

В какой-то момент Амайя бесцеремонно взяла его за руку, утянула на свою кровать — абсолютно розовую, от покрывала до наволочек на подушках — и заставила красить ему ногти. Разумеется, розовым лаком.

Данталиан метнул в меня свирепый взгляд: — Хорош ржать.

— Да я и не смеюсь, — попыталась оправдаться я, хотя изо всех сил зажимала рот ладонью.

— Розовый тебе не к лицу, — вставил свои пять копеек Дамиан, глядя на него с откровенным отвращением.

Янтарные глаза Данталиана едва не лопнули от такого заявления. Он посмотрел на меня взглядом, в котором чётко читалось: «Вот видишь, почему я не перевариваю мелких?»

Я лишь пожала плечами: — А что такого? Дети всегда говорят правду.

Когда Амайя закончила, она подняла на него свои огромные глазищи и улыбнулась, показав большой палец в знак одобрения. В отличие от Дамиана, который сидел рядом со мной и демонстративно изобразил рвотный позыв.

— Да уж, вышло просто зашибись, мелкая. Только вот за контуры надо было не вылезать, а то мои ногти теперь похожи на картины Кандинского. — Данталиан с критическим видом осмотрел свои руки.

Амайя нахмурилась, словно уловив в его словах подвох.

Я приоткрыла рот, поражённая его ядовитостью: — Дан, она же ребёнок!

— И что? Рано или поздно ей придётся повзрослеть.

Дамиан зыркнул на него волком, а затем пододвинулся к девочке и нежно ей улыбнулся: — Ты отлично справилась. Это он виноват: тяжело красить ровно, когда кое-кто постоянно дёргается.

Данталиан испепелил его взглядом: — Я сидел абсолютно недви…

Я резко подалась вперёд, затыкая ему рот ладонью: — Дамиан прав, ты умничка! Не слушай его.

В дверь постучали, и я поспешила открыть. На пороге стояли Рутенис и Химена, держа в руках два подноса с нашим ужином.

— Спасибо, ребят, вы просто чудо! — Я улыбнулась обоим.

Данталиан пришёл мне на помощь, перехватив один из подносов, чтобы водрузить его на стол. Тем временем Рутенис вытянул шею, бесцеремонно заглядывая в детскую комнату с выражением лица, в котором смешались любопытство и глубокое отвращение.

— Ты чего? — спросила его Химена.

— Терпеть не могу детей, — отрезал он.

Я закатила глаза: — Кто бы сомневался, я так и знала.

Прежде чем он успел ляпнуть мелким какую-нибудь гадость в стиле Данталиана, я ещё раз поблагодарила их и закрыла дверь. Мы разложили еду, потратив кучу времени на то, чтобы мелко нарезать мясо для детей.

— Я бы и сам справился, — буркнул Дамиан.

Данталиан закатил глаза: — Хватит ныть по любому поводу, мелкий, и умей ценить заботу.

Как ни странно, это замечание мгновенно его заткнуло. Дамиан притих и молча наблюдал за тем, как Данталиан режет ему мясо на мелкие кусочки, чтобы тот, не дай бог, не подавился — точно так же, как я сейчас делала для Амайи.

Возможно, пацану это и не требовалось, но это было неважно: как правильно заметил Данталиан, это был просто милый жест, чтобы мелкий не чувствовал себя обделённым.

Пока дети чинно ели, мы с Данталианом отошли к окну, чтобы дать им немного личного пространства. Впрочем, они и так привыкли полагаться только на себя.

Я почувствовала, как его руки по-хозяйски обвили мою талию, пока мы разглядывали вид за стеклом. — Я голоден, — прошептал он мне прямо в ухо.

— Сейчас они закончат, мы уложим их спать и поедим сами.

— Я вообще-то не про еду. — В его голосе прорезались откровенно порочные нотки.

— Данталиан! Здесь же дети! — прыснула я со смеху.

он уткнулся носом мне в шею, а затем запечатлел там горячий поцелуй: — Да они нас ни хрена не слышат.

— А ну прекрати сейчас же. — Я слегка отстранилась. — Вот вернёмся в свои комнаты, тогда, может, и утолишь свой голод.

В его глазах мгновенно вспыхнул хищный интерес: — Жестоко с твоей стороны давать такие авансы. Я же теперь ни о чём другом думать не смогу.

Я рассмеялась: — Давай, пошли укладывать их ложиться.

Мы зашли в их ванную, отыскивая зубные щётки, пасту и всё остальное, что требовалось для подготовки ко сну.

Едва закончив ужинать, дети присоединились к нам и принялись самостоятельно мыть руки. Заметив, что Амайя слишком мала и не дотягивается до раковины, Данталиан пододвинул ей табуретку.

Малышка поблагодарила его улыбкой, и он на миг растерялся, явно опешив от её дружелюбия. Впрочем, быстро взяв себя в руки, он улыбнулся ей в ответ.

— Какая классная пижамка! — Я выудила из шкафа чистую пижаму Амайи и развернула её, показывая девочке через зеркало. Она, разумеется, была девчоночьего розового цвета, со смешными принтами в виде лягушек. — Будь она моего размера, я бы сама в такой ходила.

Амайя заливисто рассмеялась, оценив мой комплимент, и, к моему удивлению, я поймала даже Дамиана на том, что он улыбается. Это был первый раз, когда пацан проявил хоть какие-то эмоции, кроме вечного раздражения, скуки и брезгливости. Я сочла это своей личной победой.

Данталиан посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на пижаму: — Реально мило, — ухмыльнулся он.

Умывшись и почистив зубы, дети разобрали свои вещи.

— Вам помочь? — ласково предложила я, дожидаясь их согласия, прежде чем протянуть руки.

После секундного колебания оба кивнули. Я опустилась на колени перед Амайей, а Данталиан проделал то же самое перед Дамианом, который, впрочем, выглядел далеко не таким счастливым.

Я вскинула глаза на девочку и обнаружила, что она разглядывает меня с неподдельным любопытством, в котором читалось что-то очень похожее на восхищение. Я подарила ей мягкую улыбку, и малышка улыбнулась в ответ, а затем внезапно прижала свою крошечную пухлую ладошку к моей щеке.

Я слегка вздрогнула от неожиданности. — Амайя, — прошептала я. — Ты чего?

— Она тебя благодарит, — ответил за неё Дамиан. — Показывает, как общается, чтобы впустить тебя в свой мир.

Я переглянулась с Данталианом, который был потрясен ещё больше моего.

— Ну, она в любом случае куда милее тебя, — с лёгкой иронией заметил он, снова буравя глазами Дамиана.

Я испугалась, что малец обидится на реплику Дана, но тот лишь скорчил ему рожу и показал язык, на что Данталиан тут же ответил тем же. Похоже, они наконец нащупали общий язык — на почве той самой колкой иронии, которая была визитной карточкой обоих.

Одев детей, мы отвели их в спальню, с особой заботой и нежностью укладывая под одеяла. Я перехватила плюшевого мишку, на которого указала Амайя, и вложила ей в руки, пока Данталиан заботливо подтыкал одеяло со стороны Дамиана.

Затем мы выключили свет и немного отошли, молча наблюдая за ними в полумраке комнаты, пока они наконец не уснули с безмятежными улыбками на губах.

— Знаешь… — чуть слышно прошептал Данталиан.

Я повернула голову, вглядываясь в его лицо, подсвеченное мягким лунным светом: — Что?

— Похоже, спиногрызы — это не так уж и паршиво.



ГЛАВА 28



Арья



Уже несколько дней меня не отпускала странная, сосущая тоска.

Время, проведённое с Амайей и Дамианом, пробило во мне брешь, которая до сих пор всегда была заперта: мне нравились дети, но я никогда не хотела своих собственных.

Это было новое, дикое ощущение — тосковать по чему-то, чего не существовало и никогда не будет. Потому что я, рождённая демоном, а не богиней, всё равно не могла иметь детей. Точно так же, как не мог их иметь Данталиан.

У нас никогда не будет общего ребёнка. Мы не могли.

Какое же это ублюдское, болезненное слово — «не могли». Словно в этом есть какая-то вина, и словно эта вина — наша.

Нашей любви было достаточно; того, что я чувствовала к нему, хватало, чтобы наполнить мои дни до краёв, и для него, скорее всего, всё было точно так же. Заводить детей никто не обязан, как не обязан и хотеть их.

Но после того как я побыла с этими малышами, мне подумалось, что быть родителями — это не так уж и паршиво. Увидев, как Данталиан по-своему заботится о Дамиане, я поймала себя на мысли, что отец из него вышел бы очень даже ничего.

Он уж точно стал бы полной противоположностью тому уроду, который достался ему самому.

Пытаясь проветрить надрывавшийся мозг, я зашла в общую душевую и заперла за собой дверь, сложив чистую одежду и полотенце так, чтобы легко до них дотянуться. Затем крутанула вентиль, пуская горячую воду, и позволила теплу расслабить зажатые мышцы плеч.

Я потеряла счёт минутам, прежде чем снаружи раздался шорох, заставивший меня навострить уши.

Когда шаги приблизились, до меня донёсся голос Данталиана: — Арья? Ты здесь? Я ищу тебя уже несколько часов.

— Да, — ответила я, выключая воду. — Зачем ты меня искал?

Прошло ещё пара мгновений, пока до меня доносился тихий шелест соскальзывающей на пол одежды. Он ведь не посмеет…

Данталиан вошёл, застыв у меня за спиной, прежде чем закрыть дверь кабинки и снова пустить горячую воду. Я развернулась к нему лицом, глядя сквозь мокрые ресницы и потоки, заливавшие глаза.

Он мягко толкнул меня назад, прижимая обнажённой спиной к стене, и его лицо оказалось прямо под струёй. Капли катились по его векам, сбегали по щекам и застывали на губах.

Я провела по ним большим пальцем, ловя эту воду, и в то же мгновение его ладонь поднялась, чтобы ласково обхватить моё лицо.

Он смотрел на меня, будто заглядывая в самую душу, словно мог прочесть всю мою тоску и мысли по одному лишь взгляду.

Он промолчал, слова были лишними: просто подался вперёд, перехватил моё дыхание и поцеловал со всей страстью. Его ладонь скользнула с моей щеки в волосы, а я опустила руки на его мускулистые плечи. Обжигающая вода, всё ещё лившаяся на нас, сделала его кожу горячей, его губы были мягкими, и он не просто целовал — он меня пожирал.

У меня перехватило дыхание, когда он потянул меня за волосы — не больно, а лишь чтобы запрокинуть мою голову так, как ему хотелось, углубляя поцелуй до тех пор, пока внутри всё не скрутило от невыносимого, дикого наслаждения. Он наклонился, подхватывая меня, и я обвила ногами его талию, пока он снова прижимал меня к мокрой стене душа.

Я ощущала его твердость и полную готовность между своих ног, но он отчаянно боролся с собственным голодом, размениваясь на более простые вещи — покрывал ленивыми, тягучими поцелуями мою шею и ключицы, слизывая воду с кожи.

Его ладонь скользнула между нашими телами, опускаясь ниже, чтобы направить свою жесткость к моему лону. Навзрыд вырвался стон, когда он вошёл в меня — одним глубоким, мощным толчком, от которого перед глазами поплыли звёзды.

Я вздрогнула от этого крышесносного чувства наполненности, пока с его губ срывался низкий рык удовольствия.

Внутри меня всё горело, и я была уверена, что дело тут ни разу не в паре, который заполнил душевую и уходил в открытую вытяжку над нашими головами.

Это он так на меня действовал. Ему всегда это удавалось — даже когда я отпиралась, даже когда я его ненавидела.

— Не думай, — пророчал он глухим, сорвавшимся голосом. — Не думай ни о чём, кроме того, что я наконец внутри тебя.

Я лишь кивнула, не в силах связать и пары слов. Нахлынувшее наслаждение было настолько разрывным, что мозг полностью отключился; я хотела лишь одного — чтобы он двигался, чтобы он вжимался в меня глубже.

Он, должно быть, прочитал эту животную нужду на моем лице, потому что его бёдра начали двигаться навстречу моим — медленно, но с сокрушительной глубиной, и каждый его толчок с силой вжимал меня в мокрую стену. Я закинула голову назад, пока он зарывался лицом мне в грудь.

Одной рукой он продолжал удерживать меня на весу, а второй судорожно сжимал мои груди, чередуя поцелуи с укусами, от которых я сама вжималась в его рот.

— Каждый раз, когда я с тобой, мне кажется, что лучше уже быть не может… но ты умудряешься меня ломать, потому что каждый долбаный раз выходит круче предыдущего. — Он вскинул глаза, не отрывая влажных губ от моей кожи.

Его янтарные радужки полностью заплыли багровым колером, а зрачки вертикально вытянулись. Его демоническая суть взяла тотальный контроль, и я не могла бы пожелать ничего прекраснее.

Чем дольше я смотрела на него, тем отчётливее понимала: он безупречен.

— Данталиан, — выдохнула я, прежде чем снова запечатать его рот поцелуем.

— Мне плевать на Рай, — прошептал он мне в самые губы, продолжая меня пожирать. — Свой Рай я уже нашёл. Здесь, с тобой. Внутри тебя.

Его толчки стали неистовыми, резкими, хаотичными, мы неслись навстречу оргазмам в бешеной скачке, которая лишала меня воздуха и голоса. Я даже не сообразила, что кричу на всю душевую, пока его ладонь грубо не накрыла мне рот, причём движение его бёдер не замедлилось ни на йоту.

— Тсс… эти звуки только для меня, — прорычал он утробным голосом.

Я пыталась что-то выговорить в его ладонь, умоляя одними глазами прибавить скорость. Мне это было необходимо, я была на самом краю.

Он убрал руку ото рта, заменяя её поцелуем, глуша мои стоны, и удвоил напор, но сменил тактику: теперь он двигался быстро, но вбивался ещё глубже, намного глубже, чем до этого.

И в какой-то миг мир для меня просто взорвался на куски. Зрение слегка помутилось, пока волна экстаза прокатывалась по всему телу от головы до пят. Протяжный стон сорвался с моих губ, я судорожно хватала ртом воздух, но его это совершенно не волновало: он продолжал мощно вбиваться в меня, догоняя свой собственный оргазм теперь, когда я наконец поймала свой.

— Блядь! — рыкнул он, упираясь лбом в мой лоб.

Я почувствовала, как всё его тело свело судорогой, и он излился внутрь. Его движения стали вязкими, растеряв прежнюю дикую ярость. Свободной рукой он опёрся о стену за моей спиной, удерживая нас обоих, пока его накрывало волной разрядки.

Его грудь, блестевшая от налипшей воды, ходила ходуном, а глаза смотрели на меня с тем же голодным блеском, что и в самом начале. Словно он только что не вытряхнул из меня душу.

Я посмотрела на него, едва дыша: — Знай я, что это будет настолько нереально, я бы схавала твой подкат ещё при первой встрече.

Он запрокинул голову и заливисто рассмеялся: — А я это знал с самого первого взгляда.

— А я-то думала, ты у нас девственник, — подколола я его, обнимая за плечи, когда он тяжело опустился на меня, полностью обессиленный.

Я услышала его смешок прямо у себя на шее: — В каком-то смысле так и было.

— В смысле?

Он приподнял голову, заглядывая мне в глаза: — До тебя я ни к кому ничего не чувствовал, Арья. По крайней мере, не настолько, чтобы до безумия хотеть оказаться внутри них.

— То есть я первая?

— Скажем так: ты первая обладательница человеческой внешности, с которой я это сделал. — К моему изумлению, он смущённо почесал затылок. Он явно завис в неловкости.

Я нахмурилась: — Мог бы изъясняться и попонятнее.

— Да чёрт дери, флечасо. — Он отвёл взгляд, смущаясь ещё сильнее. — Я всегда использовал секс как тупую разрядку, а не ради удовольствия. Сама знаешь, демонам для подзарядки нужны две вещи: наслаждение и боль. Мои контракты приносили мне тонны боли, но моё проклятие на корню отрубало любую возможность завести нормальные отношения. Мне меньше всего улыбалось сдохнуть, случайно коснувшись губ какой-нибудь девки. Поэтому, сугубо по нужде, я время от времени трахал нимф. Мы просто давали друг другу то, чего хотели и в чём нуждались: они не задавали лишних вопросов, никаких чувств там и близко не было. А после я мог спокойно возвращаться к своей обычной жизни без лишнего геморроя.

— Но откуда ты знал, что ни одна из них не была ею? — спросила я в замешательстве. — Ну, то есть мной. Господи, той девкой, о которой говорилось в твоём проклятии!

— В проклятии Старейшины чётко говорилось о женщине, а не о богине или нимфе. Я железно знал, что ты окажешься существом совсем иной породы, отличной от тех, кого я встречал до сих пор. — Он нежно провёл пальцами по моей щеке. — И ты ею оказалась.

Я отвернулась, чувствуя, как краснею: — Ладно, пожалуй, пора закругляться. Если нас тут застукают, будет максимально тупо.

Он быстро чмокнул меня, и мы помогли друг другу по-быстрому отмыться, после чего он укутал моё тело в полотенце. — Жди здесь, — скомандовал он.

Он вышел из душевой абсолютно голым, и я наблюдала, как он натягивает боксеры и форменные брюки, прежде чем перехватить мои вещи, чтобы помочь мне одеться. Закончив, мы двинулись в сторону его комнаты.

— Нивека точно нет? — шепнула я, петляя по слепым зонам коридора мужского блока, которые не просматривались камерами безопасности. Этому лайфхаку меня в своё время научил Кириан.

— Я велел ему проваливать к Джессамин, — с улыбкой отозвался Дан.

Переступив порог, он выдал мне вместо пижамы одну из своих футболок, которая полностью скрыла моё тело. Сам он снова разделся до боксеров, готовясь ко сну.

Он скользнул ко мне под одеяло и обвил своими мускулистыми руками, собственнически прижимая к себе. Я устроила голову на его бицепсе, который заменял мне подушку, и закрыла глаза.

Спустя совсем немного времени Данталиан провалился в глубокий, безмятежный сон.

Но я, пригревшись в кольце его горячего тела, так и не смогла сомкнуть глаз. Очередная волна липкой тревоги сжала желудок, буквально раздавливая меня изнутри.

Словно на подсознательном уровне я была железно уверена: грядет что-то страшное. Моё шестое чувство прямо-таки вопило. Это происходило уже далеко не в первый раз. И хуже всего было то… что моё шестое чувство практически никогда не ошибалось.



ГЛАВА 29



Арья



На следующий день на рассвете я проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечи.

Я резко открыла глаза и наткнулась на перепуганное лицо Химены. — Что случилось?! — встревоженно спросила я.

Оглядевшись, я поняла, что всё ещё нахожусь в комнате Данталиана. Вот только место рядом со мной пустовало, хотя постель была ещё тёплой.

— Арья, тут что-то не так! Творится какая-то херня! — панически выпалила она.

Сон мгновенно выветрился у меня из головы, я резко села. — В смысле? — Я соскочила с кровати, отбрасывая одеяло, и на ходу влезла в тапочки. — Бежим к нам, мне надо переодеться, а ты пока введи меня в курс дела, — бросила я, когда мы вылетели в коридор.

— Я подскочила пару минут назад как от толчка. Сходила в туалет, а потом вышла в коридор глотнуть воздуха, но вокруг стояла слишком мёртвая тишина для этого времени. Какая-то жуткая тишина. Тогда я пошла к Рутенису и не нашла его. В комнате никого. Пока шла искать тебя, проверила ещё несколько спален — пустота. Ни души.

— Да как так-то? Думаешь, приют эвакуировали? — я почувствовала, как внутри разрастается паника, судорожно натягивая первые попавшиеся штаны, валявшиеся на кровати.

— Я решила набрать его по нашему экстренному мобильнику, и он реально ответил, правда, после кучи гудков. Слышно было хреново, он шептал, чтобы не спалиться, но успел сказать, что сидит в автобусе со всеми остальными парнями из института. Оказывается, ещё затемно Денхолм ввалился к ним в спальни, растолкал всех и заявил, что они едут на экскурсию. Сначала никто ничего странного не заподозрил, потому что директор вёл себя вполне дружелюбно, да и пацаны объяснили, что он уже устраивал им такие внезапные поездки-сюрпризы. У главного входа стояли два автобуса: один для парней, другой для девчонок. Рут, Эразм и Мед сели вместе, а вот от Данталиана и след простыл, как и от Нивека с Мелвиллом. Рут думал, что мы едем в автобусе прямо за ними, но проверить не смог, потому что водилы рванули с места на полной скорости. Последнее, что я услышала перед тем, как связь оборвалась, — это его яростный ор на водителя с требованием развернуть эту колымагу назад.

Я мысленно обматерила себя за то, что умудрилась всё проспать, но после того душа с Данталианом я так долго не могла сомкнуть глаз, что под утро меня просто вырубило наглухо.

— Так, давай соберём общую картинку: Рутенис, Мед и Эразм в этом чёртовом автобусе, Данталиан исчез, где Нивек и Мелвилл — без понятия. А Денхолм поехал с ребятами?

Она качнула говоловой, в её глазах всё ещё плескался чистый ужас: — Нет, Рут сказал, что когда они отъезжали, он видел, как директор возвращался в здание приюта.

— А про Нежу что-нибудь слышно?

Лицо Химены исказилось от муки: — Её комната пуста, постель перерыта, но в самом жилом блоке её нигде нет…

— Он решил нас изолировать, — лихорадочно соображала я. — Что бы Денхолм ни задумал, ему не нужны свидетели.

— Думаешь, Данталиан пошёл разбираться с ним? Может, вместе с Нивеком и Мелвиллом, если они что-то раскопали?

— Не думаю. Он бы никогда меня так не бросил, не разбудив. Должно быть, случилось что-то экстраординарное, что заставило его сорваться с места, так что у него банально не было времени меня предупредить.

Я перевела взгляд на ванную комнату, на двустороннее зеркало, пока моё шестое чувство вопило, что разгадка где-то рядом. Я подошла к нему вплотную и провела пальцами по кромке стекла, пытаясь нащупать способ отодрать его от стены. Я была железно уверена: там, за ним, что-то есть.

И действительно, обнаружив нужный зазор, я потянула стекло на себя, выламывая его из позолоченной рамы, в которую оно было намертво вбито. Весило оно целую тонну, у меня аж вырвался изнурённый вздох.

— Химена, подсоби! — прохрипела я, едва удерживая равновесие под этой тяжестью.

Она тут же подскочила, перехватив половину веса, и мы аккуратно опустили его на пол, молясь, чтобы оно не разлетелось вдребезги. Потому что ещё семи лет несчастий нам только для полного счастья не хватало.

— О пресвятые боги… — шокированно прошептала Химена у меня за спиной, не мигая уставившись на место, где только что висело зеркало.

В стене зияла огромная дыра, в которую без особых проблем протиснулся бы взрослый человек. Я подалась вперёд, заглядывая внутрь, чтобы прощупать, куда ведёт этот потайной лаз и безопасно ли там. Убедившись, что не переломаю ноги, я взобралась на раковину, просунула в проём одну ногу, затем голову и следом подтянула всё тело.

Я очутилась в длинном, мрачном cужении. Потолок был настолько низким, что приходилось идти, сильно согнувшись в три погибели, чтобы не пробить себе башку. Этот cкрытый лаз тянулся как вправо, так и влево, представляя собой полноценный секретный коридор, через который можно было получить доступ к любой комнате точно так же, как это сделала я. Пройдя пару шагов, я поняла, что отсюда прекрасно просматривается внутренность каждой ванной через такие же двусторонние зеркала, как и у нас.

Надо полагать, этот крысиный лаз шёл и в сторону мужского крыла, но времени проверять у меня не было. Куда важнее было выяснить, куда этот потайной туннель выводит.

По бокам коридора то и дело виднелись отсветы ламп, пробивавшиеся сквозь стёкла других комнат.

— М-м… Арья, мне обязательно туда лезть? У меня вообще-то клаустрофобия, — донёсся из дыры встревоженный голос Химены.

— А оставаться одной там — лучше, что ли? Давай шевелись, вместе мы быстрее разберёмся, что за чертовщина тут творится.

Я протянула ей руку и помогла влезть внутрь, хотя её уже вовсю трясло от подступающей панички. Мы двинулись по туннелю вдвоем.

— Ты слышала это?! — коротко шепнула Химена секунду спустя, в её голосе сквозил дикий испуг.

Я замерла как вкопанная прямо перед ней, навострив уши: откуда-то из глубины доносились глухие звуки. Прислушавшись, я поняла, что кто-то отчаянно пытается привлечь внимание, крича сквозь кляп или плотную повязку, потому что крик выходил жутко приглушённым.

— Да, слышала, — тихо ответила я. — Идём на звук.

Я пошла на этот шум, пока не упёрлась в очередное зеркало, скрывающее секретный проход. На миг замялась, осматриваясь. Кого мы там сейчас обнаружим?

Упершись ладонью в стекло, я надавила со всей силой, что смогла соскрести, но лишь когда Химена навалилась рядом, помогая мне давить, послышался долгожданный грохот. Зеркало с шумом рухнуло вперёд, разлетаясь на тысячи осколков.

Я первой перемахнула через проём в комнату, Химена прыгнула следом. Я услышала, как она шумно выдохнула от шока, когда её взгляд, как и мой, упал на человека, прикованного к кровати. Несчастная продолжала мычать и биться из-за намертво стягивающего рот кляпа.

— Нежа! — Химена мгновенно подлетела к ней и резким пассом магии разнесла наручники, освобождая её.

— Боже! — Я протянула ей руку, помогая подняться с постели. — Ты как, цела?

Нежа кивнула, срывая кляп со рта, и принялась ожесточённо растирать покрасневшие запястья. Лицо её дышало бешеной яростью. — Я убью этого гондона!

— Ты о ком? Что с тобой стряслось? — обеспокоенно спросила я.

— Кириан похитил меня сегодня ночью! — выплюнула она в ярости. — Сами знаете, мы сто лет нормально не общались, но тут он вдруг объявился. Весь такой нежный, заботливый, прямо пай-мальчик. Заявил, что хочет вытащить меня погулять, просто по-дружески. Мы провели вместе вечер, болтали обо всём, смеялись. В конце я, как последняя дура, даже поцеловала его… он заставил меня поверить, будто… будто всё изменилось! И я схавала это дерьмо. Он подсыпал мне что-то в стакан, а когда я очнулась посреди ночи — уже была привязана к кровати, обессиленная в хлам. Телом вообще не могла пошевелить.

Химена стиснула челюсти: — Он объяснил, на кой чёрт это сделал?

— Сказал, что сам не хотел, но времени в обрез, и Денхолм припёр его к стенке. Мол, директор пронюхал про мою гибридную суть и раскопал, что я дочь Азазеля. Но самое дикое — он назвал Денхолма «дядей». Они дядя и племянник, выдупляете вообще?!

— Ты серьёзно?! — Химена выглядела ещё более шокированной, чем сама Нежа.

Пока они препирались, я отошла в сторону — мало того, что я и так была в курсе этого родства, так моё внимание намертво приковало то, чем именно кровать была опутана. Тяжёлые, чёрные цепи, кардинально отличавшиеся от тех, что можно без проблем раздобыть на любом складе.

Я коснулась одной из них подушечками пальцев, и стоило мне распознать природу этого материала, как ледяной пот прошиб меня до самых пят.

— Это чёрный обсидиан, — пробормотала я скорее самой себе.

Краем глаза я заметила, как девчонки синхронно обернулись на мой голос, и Химена тут же выросла рядом. — Чёрный обсидиан? — нахмурилась она. Нежа взглядом потребовала объяснений.

— Мощнейший артефакт, который ведьмы используют как защитный щит. Он наглухо блокирует и запечатывает демоническую ауру, лишая существо возможности использовать хоть каплю магии или сверхсилы. Короче, вяжет по рукам и ногам.

— То есть этот ублюдок Кириан использовал его против меня, чтобы у меня силы не раскрылись? Видимо, чтоб я не сделала ноги… Ну и тварь, — выплюнула Нежа в бешенстве.

Я поморщилась: — Да это идея Денхолма, стопудово, а не его. Директор, должно быть, маниакально штудировал оккультные гримуары, раз умудрился раскопать инфу про обсидиановые оковы.

— Что бы этот урод ни задумал, он не остановится, даже если мы скажем «нет». — Химена покачала головой, на её лицо снова набежала тень тревоги.

Нежа уставилась на нас: — А где все остальные?

— На «экскурсии», — отрезала я. — Денхолм намеренно вывез их всех из института, оставив в этих стенах только тех, кто ему реально нужен. Мы уверены, что, кроме нас, здесь остались только Данталиан, Нивек и Мелвилл. Но мы их пока не нашли.

— Партнёрши не могут разделяться. Раз уж парни не поехали на эту экскурсию, то Хани и Джессамин тоже должны быть здесь. — Я увидела, как она перевела взгляд на окно, за которым продолжало разгораться утреннее солнце. — Вот только я понятия не имею, где они могут прятаться.

Я резко подобралась, когда до моих ушей донёсся звук тяжёлых шагов, доносившийся из туннеля; он был ещё слишком далеко, чтобы девчонки тоже могли его уловить.

Сделав сёстрам знак спрятаться, я вжалась в стену прямо у проёма, ведущего в крысиный лаз. Шаги становились всё громче, всё ближе, а стук собственного сердца оглушительно бухал в ушах.

Наконец из дыры показалась нога, и кто-то спрыгнул прямо в комнату.

Знакомый до боли запах мёда ударил в ноздри, но мой кулак уже был занесён: я с размаху въехала ему по пояснице, заставив хрипло выдохнуть, и, пользуясь секундным замешательством, впечатала его в стену, намертво прижав предплечьем шею.

Пара янтарных глаз уставилась на меня в полном ступоре.

— Мне казалось, я уже говорил тебе… — Данталиан осёкся, заходясь в кашле и убирая мою руку от своего горла, чтобы наконец вздохнуть. — …что насилие я котирую только в постели.

Я мгновенно отпрянула, давая ему отдышаться. Он кашлянул ещё пару раз, прежде чем поднять на меня взгляд и тепло улыбнуться.

— Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть! — Одним порывом я запрыгнула на него, обвивая руками шею, и крепко прижалась к его груди.

Опешив от такой нежности, он не сразу обнял меня в ответ. Но секунду спустя сжал в объятиях ещё сильнее, запечатлев мягкий поцелуй на моих волосах. — Пожалуй, это самое милое, что ты когда-либо мне говорила.

— Я думала, с тобой что-то случилось! — Я закинула голову, заглядывая ему в лицо.

— Я тоже подумал о самом худшем, когда обшарил каждую гребаную комнату в жилом блоке и не нашёл вас. А потом увидел потайной ход и догадался, что ты, зная твою натуру, стопудово полезла внутрь. Ну вот ни секунды не можешь, чтобы не вляпаться в косяки, а? — Он напускно строго зыркнул на меня.

Едва услышав голос Данталиана, Химена и Нежа выбрались из своих укрытий — они знали, что рядом с ним находятся в такой же абсолютной безопасности, в какой была уверена и я.

Его взгляд тут же переключился на них, и с его губ сорвался тяжёлый вздох облегчения: — Рад видеть вас в живых. Обеих.

— Есть новости от Рутениса и остальных? — встревоженно спросила Химена.

Дан посмотрел на неё с сочувствием: — Нет, про них ничего не знаю. Мелвилл испарился ещё со вчерашнего вечера, но я пересёкся с Нивеком, и мы разделились: я пошёл искать вас, а он отправился на поиски Джессамин и Хани.

Паника Химены, казалось, только хлынула с новой силой — она разрывалась от страха как за своего парня, так и за наших подруг. Мы же с Даном изо всех сил старались сохранять ледяное спокойствие.

Я снова повернулась к Данталиану: — Что произошло? Почему ты меня не разбудил?

— Мне пришло сообщение от Нивека с просьбой срочно прийти в сад. Мы тут же подорвались искать Мелвилла, который не отвечал на звонки, но безрезультатно. Я оставил тебя спать, потому что не думал, что нам грозит реальная опасность, и уж тем более считал, что в моей комнате ты будешь в полной безопасности. — Его глаза потемнели. — А потом мы увидели, как приют пустеет и автобусы уезжают, оставляя нас одних. Тут-то мы и догнали, что намечается какое-то крупное дерьмо. Мы разделились, я рванул в спальню, но тебя там уже не было. Клянусь, у меня, наверное, десяток лет жизни отнялся, когда я увидел пустую постель — там, где я тебя оставил.

Слабая, робкая улыбка тронула мои губы, когда он наклонился и нежно поцеловал меня в лоб. — К твоёму счастью, ты бессмертный, — подколола я его.

Он тихонько рассмеялся, а затем повернулся к Неже. Его внимание мгновенно приковали её красные, содранные до мяса запястья. — Ты как, цела?

Нежа скрестила руки на груди, её лицо застыло в гримасе — где-то между диким разочарованием и жаждой кровавой мести. — Было бы лучше, если бы я не втрескалась по уши в придурка, который разделяет больные фантазии своего дячушки. Но могло быть и хуже. Я могла до сих пор торчать прикованной к той кровати, хрен знает, что бы они со мной сотворили, — пробормотала она.

Как бы она ни пыталась строить из себя железную леди, её заплывшие слёзами глаза были видны даже издалека.

— Этот гондон Кириан. Это он тебя связал? — прорычал Дан.

— Да, обвёл меня вокруг пальца. Я думала, он изменился, стал другим… Чертовски тяжело принимать тот факт, что люди не меняются — меняются только способы, которыми они хотят нас наебать.

Я перевела взгляд на Данталиана, прекрасно зная, что эти слова доведут его до белого каления. Это был просто ещё один веский повод забить до смерти пацана, которого он и так на дух не переносил.

Его радужки мгновенно заплыли багровым колером, а зрачки вертикально вытянулись, придав ему поистине жуткий, дьявольский вид. Руки вдоль туловища сжались в два каменных кулака.

— Он у меня кровью умоется, — отчеканил он, направляясь к двери.

— Да куда ты собрался?! — панически закричала я. — Сейчас не время сводить с ним счёты! Сначала нужно найти Денхолма, главный ублюдок здесь — он.

— Нет, сначала я разберусь с Кирианом. Пока этот выродок шныряет вокруг и выполняет приказы своего дяди, он остаётся прямой угрозой, особенно когда вы рядом. — Он обернулся и посмотрел на меня. — Я не стану рисковать. Он не причинит вреда ни тебе, ни им.

— Пожалуйста, не ломай дров. Будь осторожен, — взмолилась я, шагнув к нему вплотную.

Он вернулся, мгновенно сокращая расстояние между нами, обхватил мои щёки ладонями и с силой впился в мои губы поцелуем. Я судорожно смяла пальцами его рубашку, отчаянно пытаясь его удержать.

Он прижался своим лбом к моему и закрыл глаза. — Quidquid acciderit, ego semper tecum ero. Et ad te redibo, — прошептал он.

А затем медленно отстранился, ускользая из моих рук, и я лишь молча смотрела, как его спина исчезает за порогом комнаты.

«Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой. И я вернусь к тебе».

Спустя всего пару секунд, как он скрылся из виду, сердце бешено закричало, что я должна бежать за ним, быть рядом. Я органически не выносила мысль о нашей разлуке, потому что мозг тут же уносил меня на четыре года назад — когда мы точно так же расстались и больше никогда не виделись.

Я приказала Химене и Неже убираться из приюта, бежать со всех ног наружу и искать помощь. Возможно, им повезёт перехватить Диомеда, Эразма и Рутениса и спастись вместе с ними. Я искренне на это надеялась, хотя самым главным для меня было просто знать, что они обе далеко от этого проклятого места.

Каждый раз, когда я оказывалась в этой точке своей жизни — там, где меня накрывал первобытный, удушающий страх потерять всё, что мне дорого, — я не могла не подвергать сомнению каждое своё действие, которое привело меня сюда.

И тогда я задавалась вопросом: почему покоя так чертовски трудно достичь таким людям, как я?

— Данталиан! — позвала я его, слетая по ступеням, чтобы догнать.

Он обернулся — удивлённый и явно разозлённый тем, что я ослушалась и пошла хвостом.

Я встретила его взгляд и мысленно спросила себя: оставит ли нас жизнь когда-нибудь в покое?

Я смотрела на него и до безумия боялась потерять снова, наперекор его бессмертию, потому что со временем я уяснила, что человека можно лишиться сотней других способов, помимо банальной смерти.

Я разглядывала его и в этот крошечный промежуток времени отчаянно надеялась, что мне ещё улыбнётся удача подсматривать за тем, как он спит — когда его губы слегка приоткрыты в том безмятежном выражении, от которого мне всегда хочется его расцеловать. Надеялась, что ещё увижу, как он празднует свои дни рождения и искренне теряется, получая в подарок пирог; что буду наблюдать, как он исходит ревностью по пустякам, когда для этого нет ни единого повода; что ещё услышу, как он зовёт меня по имени. Тем самым именем, которое так живо напоминало нам обоим о нашем начале.

Я надеялась, что Бог даст мне возможность прожить эту любовь на полную катушку — за все те разы, когда он мне этого не позволял.

— Поверни назад. Спасайся вместе с Хименой и Нежей, — бросил он, поднимаясь мне навстречу через две ступеньки.

Я решительно мотнула головой: — Я тебя одного не оставлю.

— Он просчитал этот план. Поступив так, ты сделаешь ровно то, чего он хочет. — Он сверлил меня взглядом, пытаясь заставить передумать. И тут я осознала, что в его глазах застыло вовсе не бешенство, а чистый, первобытный страх. — Ты ведь понимаешь это, да?

— Мне насрать. Давай подыграем ему и дадим то, чего он хочет… а потом вырвем это с корнем прямо из его рук. — Я ласково коснулась его щеки. — Потому что в этот раз я от тебя не уйду.

Он прижался щекой к моей ладони: — Ты моя погибель, — прошептал он.

— Назови меня так снова… Позови меня опять этим именем. Пожалуйста, — взмолилась я, хотя никогда бы в жизни не подумала, что докачусь до такого. Что сама попрошу его назвать меня прозвищем, которое когда-то так яростно ненавидела.

Ностальгическая улыбка тронула его губы: — Флечасо. — Он нежно поцеловал меня. — Моя флечасо.

Он пару минут всматривался в моё лицо, словно пытался навечно выжечь его в своей памяти, а затем со вздохом отпрянул.

Я последовала за ним вниз по лестнице. Мы прочесывали комнату за комнатой, заглядывая в каждый угол приюта в поисках Кириана, но здание казалось абсолютно вымершим — кроме нас двоих здесь не было ни души.

У нас не оставалось иного выбора, кроме как идти в кабинет Денхолма. Это было последнее место, которое оставалось проверить, и по какой-то причине от этой мысли желудок скрутило мерзким, удушающим спазмом.

Когда мы выросли перед дверью, Данталиан развернулся и посмотрел на меня. Я встретила его взгляд и уверенно кивнула, ободряюще улыбнувшись, хотя саму меня уже вовсю колотило от подступающей паники.

Он медленно толкнул дверь, и сцена, которая открылась нашим глазам, оказалась куда более жуткой и зловещей, чем всё, что я только могла себе вообразить.

Денхолм вальяжно сидел на краю своего стола. Солнечный свет, струившийся из окна, заливал его лицо, подчёркивая седеющие волосы, зачёсанные назад с каким-то почти маниакальным совершенством. На нём был один из его привычных элегантных костюмов, а перед ним стоял небольшой сундучок, скрывавший бог весть что.

— Я ждал вас с нетерпением, — его низкий, глубокий голос разрезал звенящую от напряжения тишину кабинета.

Данталиан выдвинулся вперёд, закрывая меня своим телом как щитом. — Где остальные? Мелвилл, Нивек, девчонки… Что ты с ними сделал? — яростно потребовал он ответа.

— Тебе не о чем беспокоиться. Они оба гибриды, у них достаточно сил и навыков, чтобы идеально себя защитить. Разве не так? — Денхолм вскинул бровь, а его губы слегка изогнулись в садистской ухмылке.

— Два гибрида? — пробормотала я едва слышно. Все мои подозрения только что получили официальное подтверждение.

Взгляд Денхолма переключился на меня: — Я так и думал, что твой бывший муженёк ни хрена не рассказал тебе о том, что раскопал в ходе своего расследования. Каким же разочарованием ты оказался, Данталиан. А ведь у тебя были все данные, чтобы стать моим любимчиком, — вздохнул он.

— Не слушай его! — прорычал Данталиан, в отчаянии оборачиваясь ко мне.

— Он ведь даже не сказал тебе, что Амайя — моя дочь? — Заметив шок на моём лице, директор довольно продолжил: — Да, это так. Думаю, пришло время поведать вам всю историю целиком. Давным-давно в «Геенну» попала девочка, совсем не похожая на остальных, и она сразу привлекла моё внимание. Я выяснил, что она дочь демона и человеческой женщины, и обладает способностями, которых не было у других: сверхъестественной силой, бешеной регенерацией, поразительной скоростью. Но главное — благодаря своей человеческой части она могла рожать. Я силой заставил её зачать от меня ребёнка, пригрозив, что иначе вышвырну её на улицу и оставлю без крыши над головой. Она умерла во время родов, в один из ноябрьских дней, когда все остальные воспитанники были на экскурсии. Но моя малышка всё же появилась на свет — Амайя.

Звук, в котором смешались дикое отвращение и шок, вырвался из моего горла. Эта милая маленькая девочка была его дочерью. Дочерью монстра. И она была гибридом.

— Скажи, что это ложь, — я посмотрела на Данталиана, который продолжал умолять меня взглядом. Но когда он промолчал, не став спорить, я поняла: Денхолм говорит чистую правду. И Дан всё это знал, но ни слова мне не сказал.

— Я просто пытался защитить тебя, Арья, — взмолился он.

— И про Дамиана он тебе тоже не рассказал? Про этого маленького ублюдка, который так похож на своего отца, но в то же время и на деда? — От больного торжества, разлившегося по его лицу, у меня кровь застыла в жилах. — Брось, Арья, я считал тебя умнее. Неужели ты не видишь вообще никакого сходства между мной, Мелвиллом и Дамианом?

К горлу подкатил рвотный спазм, но я силой протолкнула его обратно.

— Ну ты и сука! — взвился Данталиан, весь подбираясь для удара.

— Дамиан… сын Мелвилла? — выдохнула я в полном ступоре. — А он… твой сын?

Директор поднялся на ноги, созерцая нас с той же больной удовлетворённостью, которая и не думала исчезать с его лица. Нарцисс самой ублюдской категории.

— Бинго. Наше семейное древо слегка девиантное и запутанное, так что я попросил бы вас очень внимательно отнестись к тому, что я сейчас скажу. Возможно, это последнее, что вы услышите в своей жизни.

Данталиан посмотрел на него с глухой, испепеляющей ненавистью.

— Много лет назад мой брат тяжело заболел. У него никогда не было сильного иммунитета — из нас двоих он был тем, кто умудрялся слечь с простудой, стоило ему просто высунуть нос под дождь. Он подхватил пневмонию, на которую забил, решив, что это обычный кашель, чуть сильнее обычного. Инфекция переросла в сепсис, бактерии из лёгких хлынули в кровь, спровоцировав мощнейший воспалительный процесс. Он уже даже шагу ступить не мог, чтобы не начать задыхаться. Он позвонил мне в панике, крича, что с его телом творится какой-то кошмар. — Остекленевший взгляд Денхолма переместился на окно. — Я примчался к нему и отвёз в больницу, но было слишком поздно. Через несколько дней в реанимации он скончался от «полиорганной недостаточности на фоне сепсиса», как это назвали врачи. Именно в тот миг я полностью разуверился в Боге и осознал, что он наложил на нас самое страшное проклятие: сделал людей хрупкими и смертными.

Я переглянулась с Данталианом.

— Кириан остался без матери, которая отреклась от него сразу после рождения, и без отца. И этот приют перешёл ко мне. Я честно пытался не дать боли сожрать меня изнутри… Но когда люди, которых ты любишь, умирают, ты просто не можешь не возненавидеть весь этот грёбаный мир. И начинаешь страстно желать, чтобы каждый вокруг сожрал хотя бы крупицу той муки, которую захлёбываешься ты сам, — проinedит он.

Я почти почувствовала к нему жалость. На секунду — на одну-единственную долбаную секунду — я сумела увидеть в нём человека, потерявшего родного брата, а не того монстра, в которого он превратился.

— Ты пытался, но у тебя ничего не вышло. Думаю, твой брат точно не пожелал бы тебе такой судьбы. И своему сыну — тоже, — Данталиан попытался воззвать к его разуму.

Зловещий смех вырвался из глотки директора: — Я тоже не желал оставаться один, без брата, но жизнь далеко не всегда оборачивается так, как нам хочется.

— И что было дальше? — спросила я.

— Я начал искать другой мир внутри нашего. Не могло быть такого, чтобы все эти легенды и сказки, которые нам рассказывают, были просто плодом воображения и ничем более. Там обязано было скрываться что-то реальное. Я начал копать под сверхъестественное, пока это не переросло в глухую манию. Я искал то, что поможет мне перекроить человеческую природу. Сделать её сильнее. С годами я раскопал информацию о существовании демонов и гибридов. А затем и богов. — Он перевёл взгляд на меня. — И тогда я задался вопросом… Если существует способ скрестить людей и демонов, почему не должно быть способа объединить гибридов и полубогов? Почему мы не можем дать жизнь новому виду — безупречному и бессмертному, который населит эту землю? Я проводил исследование за исследованием, а потом нашёл тебя, Арья. Нашёл живое подтверждение своей теории. То, что я задумал, было выполнимо.

Данталиан тут же спрятал меня за свою спину, когда Денхолм сделал шаг вперёд. — Только попробуй к ней сунуться, и твоя башка полетит на пол, — прорычал он. — Отдельно от туловища.

Директор остался стоять на месте. — Сам факт существования Арьи доказал мне, что могут рождаться существа, застрявшие ровно посередине между божественным и адским. Демоны и боги в одном флаконе. Но я долго не мог догнать, почему она такая одна-единственная. А потом, побеседовав с одним демоном, я выяснил, что любые связи между шестью первородными детьми Сатаны и олимпийцами находятся под жесточайшим запретом. И что Арья родилась от порочного, незаконного союза. Она — то, чего вообще не должно было существовать, но она была зачата… и это изменило всю вселенную. Как знать, может, Бог отнял у тебя так много просто потому, что до безумия ненавидит тебя за сам факт твоего рождения.

Его слова ударили наотмашь. Я знала, что связь моих родителей была незаконной, и демоны с богами закрыли на неё глаза лишь из-за колоссального влияния моего отца. Но я всегда пыталась найти иное оправдание тому, почему судьба маниакально стремится отобрать у меня всё и заставить страдать. Потому что эту дикую боль было куда проще принять, если внушить себе, будто я её заслужила.

Данталиан яростно зыркнул на него и сделал шаг вперёд: — Заткнись, блядь…

Я перехватила его, положив ладонь ему на грудь. Я хотела, чтобы Денхолм продолжал.

— После этого потрясающего открытия я попросил того демона, с которым беседовал, свести меня с одной гибридкой, которая спустя месяцы родила Мелвилла. Я с первого взгляда понял, что это далеко не обычный младенец. Разумеется, я не мог допустить, чтобы кто-то пронюхал, что это мой сын, поэтому принял его в приют на общих основаниях, как и всех остальных детей. С годами я продолжал штудировать литературу и собирать инфу, завёл дружбу со многими демонами, которые помогали мне находить и стаскивать сюда других гибридов. Но, как на грех, все они оказывались мальчишками, причём довольно слабыми. А затем судьба, казалось, сжалилась надо мной и подкинула девчонку: сильную, красивую, непокорную. Идеальный гибрид. Я силой заставил Мелвилла зачать с ней ребёнка. Если бы он отказался, Хани бы за это поплатилась. Я готов был пойти на всё, чтобы вывести новую, лишенную слабостей расу, и меня бы ничто не остановило. Когда родился Дамиан, я выждал два дня, надеясь, что он будет расти так же стремительно, как дети тех демонов, с которыми я общался… а потом понял, что это очередное разочарование. Он оказался обычным, хрупким смертным слабаком. Я пришёл в бешенство, у меня сорвало крышу, я вышвырнул эту гибридку вон и бросился планировать новую вязку. Всего одну, последнюю попытку. С момента рождения Дамиана прошло уже несколько месяцев, и гибриды плодились на Земле куда активнее, чем я мог себе вообразить. Один из моих приятелей-демонов познакомил меня с ещё одной девчонкой, обладавшей невероятными магическими силами, и я решил, что наконец нашёл то, что искал. От этой беременности и родилась Амайя — ещё одно разочарование. Сама гибридка подохла при родах, и мне пришлось лично позаботиться о том, чтобы заткнуть рот её партнёру, которому она, как назло, успела всё разболтать.

Данталиан сжал кулаки так, что побелели костяшки. — То есть ты просто зачистил концы, а Амайю решил отложить в сторону, раз она оказалась бесполезной? Оставил её расти в одиночестве, как и всех остальных детей?

— Её брат Мелвилл тоже вырос один. И ничего, вымахал очень даже недурно. К тому же мне кажется, что и Амайя, и Дамиан должны быть по гроб жизни благодарны мне за то, что вообще до сих пор дышат. С ними вышла сплошная головная боль, их успело увидеть слишком много лишних людей, и поползли слухи.

Я потрясённо покачала головой: — Ты просто монстр.

Я подумала о том, каким страшным ударом для этих детей станет правда о том, что их маленькая семья — плод больного, извращённого желания. В один прекрасный день Амайя узнает, что парень, который иногда сидел с ней, который всегда её защищал и обожал, на самом деле её родной брат. Сын её отца, точно так же, как и она сама.

Я примерила это на Мелвилла и содрогнулась от мысли, насколько это невыносимо — знать, что твой собственный ребёнок считает себя сиротой, видеть его каждый божий день рядом, но не иметь права обнять как сына. Смотреть на него и вечно нести в себе память о пережитом насилии, о том, что тебя заставили зачать ребёнка, которого ты не хотел. Я понимала, сколько дикой боли принесёт эта правда каждому из них.

Данталиан нахмурился: — А Нежа? Каким боком она замешана во всём этом дерьме?

— Нежа? Дочь Азазеля, сестра Химены? — Денхолм рассеянно почесал подбородок. — Понятия не имею, о чём ты вообще толкуешь.

— Ты приказал Кириану связать её и держать взаперти. Он даже использовал цепи из чёрного обсидиана, которые блокируют сверхсилы демонов. Зачем? Что тебе от неё нужно?

— Я никому ничего не приказывал. У моего племянника, к сожалению, всегда был пунктик на эту девчонку, — раздражённо отмахнулся он. — В любом caso, мне от неё ничего не нужно, она мне неинтересна. Она не входит в мой план.

Я в упор посмотрела на него: — И какой же у тебя план?

Денхолм порочно ухмыльнулся: — Ты и есть мой план, Арья.



ГЛАВА 30



Арья



Дверь внезапно распахнулась, и Данталиан резко толкнул меня в сторону, спасая от удара.

В полнейшем шоке мы уставились на Кириана, который мёртвой хваткой держал Мелвилла, силой заставляя его стоять неподвижно. Подбородок Мелвилла был испачкан засохшей кровью, бровь рассечена, а на скуле наливался массивный лилово-сизый отёк.

Его жестоко отпиздили.

Рот парня был наглухо заклеен серым армированным скотчем, лишая возможности издать хоть звук, а запястья стягивала точно такая же цепь, какой Кириан до этого сковал Нежу.

— Мелвилл… — пробормотала я в ужасе.

Данталиан перевёл на него взгляд. Его радужки мгновенно заплыли тем самым багровым колером, который всегда проступал, когда он полностью терял контроль. — Что вы с ним сотворили?

Денхолм неторопливо подошёл к Мелвиллу, бесцеремонно перехватил его за руку и с силой швырнул на пол, заставляя рухнуть на колени. Парень глухо взвыл от боли, но дёрнуться не смог — оковы держали намертво.

— Ты калечишь людей, которые вообще ни при чём! — закричала я. — Тебе ведь нужна я? Ну так и отыгрывайся на мне!

Денхолм снова в упор посмотрел на меня: — Ты ошибаешься. Он — ключевая часть моего плана. Точно так же, как и ты, Арья.

— Что тебе конкретно нужно, Денхолм? Говори прямо, — процедил Данталиан.

— Я хочу, чтобы Мелвилл и Арья зачали ребёнка. Гибрида нового порядка. Существо, застрявшее ровно посередине между демоном и богом.

У Мелвилла округлились глаза, он уставился на директора в диком шоке — точь-в-точь как и я. Эта идея была больной, куда более извращённой, чем все его предыдущие фантазии.

— Хрен тебе вдоль маtarget, — прорычал Данталиан. — Только попробуй коснуться её пальцем, и это станет последним, что ты сделаешь в своей жалкой жизни.

И тогда я решила пойти ва-банк, разыграв свою последнюю карту. Это могло либо спасти ситуацию, либо усугубить её до предела, но у меня не оставалось иного выбора, чтобы защитить Мелвилла от этого ада.

— Я бесплодна, — громко объявила я, глядя Денхолму прямо в лицо.

Директор застыл как вкопанный: — Это ложь. Это невозможно.

— Это правда. — Я вскинула подбородок с самым упрямым видом, на какой была способна. — Пускай сейчас я богиня, но рождена я была демоном, по крайней мере, наполовину. И это наглухо выжгло мою репродуктивную систему.

— Нет… — пробормотал он в диком отчаянии. — Нет, нет, нет!

Его хвалёный самоконтроль рассыпался на куски прямо у нас на глазах. Ледяное, непоколебимое спокойствие, которое всегда было его визитной карточкой, уступило место такой бешеной ярости, что директор стал похож на безумца. Он превратился в ту самую первобытную тварь, которой всегда и являлся.

Он метнулся за рабочий стол, выдвинул один из ящиков и вытащил оттуда кое-что.

Пистолет. И он наставил его прямо на меня.

— Нет! — взревел Данталиан, бросаясь вперёд.

Он мёртвой хваткой вцепился Денхолму в глотку и с такой нечеловеческой силой впечатал его в стену, что по штукатурке поползли глубокие трещины. С ближайших полок с грохотом посыпались вещи, разлетаясь по полу.

Краем глаза я заметила, как Кириан округлил глаза и сделал шаг к своему дяде, что заставило меня мгновенно включиться в экшен. Я подскочила со спины, намертво обхватив его шею рукой, и рванула на себя, перекрывая дыхание. Он застыл, судорожно пытаясь сделать глоток воздуха и вонзая пальцы в мою кожу, чтобы вырваться.

— Не рыпайся, — прорычала я ему на ухо. — Не вынуждай меня пустить тебя на фарш.

Данталиану удалось выбить оружие из рук Денхолма — пистолет со свистом отлетел под стол, — и между ними завязалась жестокая рукопашная схватка.

Всё ещё удерживая Кириана в удушающем захвате, я подобралась к Мелвиллу и жестом велела ему развернуться: — Быстрее!

Он ошалело посмотрел на меня, но подчинился, подставляя спину. Свободной рукой я вцепилась в цепь, сковывавшую его руки, и резким, мощным движением запястья разнесла звенья к чертям, полностью освобождая его плечевой пояс.

Я с силой толкнула Кириана на него: — Держи его, а я пока разберусь с ногами!

Мелвилл яростно кивнул, перехватил руки Кириана за спиной и заломил их с такой силой, что тот хрипло взвыл. Я упала на колени, обхватила пальцами обсидиановые оковы на его лодыжках и с треском переломила их пополам.

— Подержи-ка этого ублюдка секунду, — прорычал Мелвилл, едва я сорвала с его рта армированный скотч, и пихнул Кириана обратно мне.

Я мгновенно сменила его руки своими, фиксируя парня, и в следующую секунду Мелвилл с размаху всадил Кириану кулак прямо в челюсть. У того вырвался стон, а из рассечённой губы по подбородку обильно хлынула кровь.

Я перевела взгляд на Мелвилла: — Где Джессамин и Хани?

— Без понятия! Я сам хотел у тебя спросить. — Он посмотрел на меня с дикой тревогой. — Денхолм запер меня в своей спальне ещё вчера вечером, до того как я успел лечь спать.

— Они… они с Хименой и Нежей, — прохрипел избитый Кириан.

— Что ты сказал? — Я тряхнула его, наклоняясь ближе.

— Джессамин и Хани… они с Нежей и Хименой. Я видел, как они делали ноги… побежали за помощью, — с трудом выдавил он сквозь боль.

— Зашибись. Хоть какая-то польза от этого гондона, — процедил Мелвилл.

Резкий крик боли, сорвавшийся с губ Данталиана, заставил нас синхронно обернуться. Я похолодела, увидев, как Денхолм зубами буквально вырывает кусок плоти из его плеча. К горлу мгновенно подкатил тошнотворный спазм.

— Данталиан! — панически закричала я, бросаясь к ним.

Я вцепилась Денхолму в затылок и со всей дури рванула прочь от Дана, стараясь не смотреть на то, как ошмётки окровавленной кожи отрываются от мышцы и шлёпаются на пол. Развернула директора лицом к себе и с размаху приложила его физиономией о край дубового стола, ломая ему нос.

Раздался отчётливый хруст, ублюдок глухо взвыл, а его глаза начали неосознанно закатываться от болевого шока. Я с силой толкнула его к стене: он беспомощно сполз на паркет, судорожно зажимая руками сломанный нос, пока кровь заливала ему рот, окрашивая зубы в багровый цвет.

Я подлетела к Данталиану, на ходу отрывая кусок от своей футболки, чтобы намертво затянуть рану — хотя бы пока его демоническая регенерация не сделает своё дело.

— Вы как, живые?! — крикнул Мелвилл, продолжая удерживать обмякшего Кириана.

Я рассеянно кивнула, не отрывая взгляда от раненого Дана. — Сильно больно? — спросила я с тревогой.

— Терпимо, — выдохнул он. — Спасибо, что так вовремя подсобила.

Я вскинула глаза, встречаясь с ним взглядом: — Это меньшее, что я могла сделать.

Внезапно его янтарные глаза сместились мне за спину, и мне показалось, что Дан ощутимо побледнел. Я резко развернулась и похолодела: Денхолм уже стоял на ногах. Выглядел он как ходячий труп, но в его руке снова было зажато оружие.

И дуло было направлено чётко мне в грудь.

— Ты что творишь, блядь, совсем из ума выжил?! — Мелвилл уставился на него округлившимися глазами, в которых смешались ярость и паника.

— Давайте без резких движений, — спокойно произнёс Данталиан, медленно поднимая ладони в примирительном жесте.

— Без резких движений? — Горький, безумный смех вырвался из глотки директора. — Вы уничтожили мой план. Растоптали всё, во что я верил и ради чего пахал долбаные годы.

Я покачала कीловой: — Ты сам себя уничтожил, Денхолм. Тебе нужно отпустить своего брата. Ты обязан…

— Заткни пасть! — рявкнул он, бешено размахивая рукой, в которой сжимал ствол.

Я впилась глазами в оружие: оно кардинально отличалось от стандартных пистолетов, особенно странной формой ствола. Перевела взгляд на коробку с патронами, валявшуюся рядом с сундучком, откуда он его вытащил, — на ней не было ни единой маркировки или текста.

Сами пули были непривычно тонкими, гораздо длиннее обычных, с глянцевым серебряным стержнем и полой головкой, заполненной густой жидкостью густо-фиолетового, почти чёрного цвета. Под лучами солнца, пробивавшимися сквозь окно, это вещество зловеще поблёскивало. Внутри жидкой массы плавали какие-то крошечные частицы, до боли напоминавшие… лепестки цветов.

— Знаешь что? Стреляй, — Мелвилл резко стиснул челюсти. — Давай, шмаляй, чтобы покончить со всем этим дерьмом раз и навсегда.

Данталиан испепелил его взглядом: — Ты какую херню несёшь, блядь?!

— Да какая разница?! Арья всё равно бессмертная.

— Смерть — это далеко не самое худшее, что может случиться с существом, — бесцеремонно перебил их Денхолм, заставив всех мгновенно заткнуться. — За годы своих изысканий я наткнулся на одну крайне занимательную вещь. Древнее предание гласит, что Зевс, владыка небес, был проклят самим фатумом на абсолютную бесстрастность. Сердце верховного бога не должно было дрогнуть ни перед дикой мукой, ни перед великой любовью. И всё же, когда самое первое поколение смертных полегло в кровопролитной войне, защищая свою землю, Зевс спустился со своих грозовых облаков и долго смотрел на них в гробовом молчании. Они не были богами, не были бессмертными, но они отдали свои жизни за то, чем никогда не смогли бы обладать вечно. И именно тогда — в первый и единственный раз за всю историю — одинокая слеза скатилась по его щеке. Боги поклялись навеки предать этот позор забвению, но люди по сей день верят, что в каждой грозе есть вспышка молнии, чей яростный свет в точности повторяет ту тайную слезу, что скользнула по щеке Зевса.

— И к чему ты клонишь? — хмуро спросил Мелвилл.

— Поговаривают, что из той самой слезы вырос цветок, названный «белладонной»: цветок, чьи ягоды и корни настолько ядовиты, что никому не под силу вкусить или как-то иначе присвоить себе единственную слезу, что омыла лицо Зевса. — Денхолм снова взмахнул рукой, в которой сжимал пистолет. — Но ещё говорят, что это единственный цветок, которого боги по-настоящему боятся. Потому что если пустить его против одного из них, он способен погрузить божество в беспробудный сон, высасывающий все воспоминания — дабы никто не посмел помнить тот тайный миг, когда слеза скользнула по щеке громовержца. Регенерация замедляется и превращается в пытку. Говорят, после этого боги уже никогда не становятся прежними: их память начисто стирает всё, что происходило до момента пробуждения.

Звук потрясения вырвался из моего рта: — Это чушь.

— Проверим? — Безумная улыбка исказила его губы.

Я перевела взгляд на Данталиана — его грудь ходила ходуном от частого дыхания. В его янтарных глазах застыл тот самый страх, который могла распознать только я, потому что уже видела его четыре года назад.

— Что тебе нужно, Денхолм? — спросил Мелвилл. — Чего ты действительно хочешь?

— То, чего хочу я, больше не имеет значения. — Он перевёл руку и наставил её мне в грудь, целясь дулом чётко в сердце. — Теперь имеет значение только то, что вы заслужили.

— Нет, умоляю! — взревел Данталиан, загораживая меня собой.

— Ты что творишь?! А ну свали со ствола! — Я изо всех сил попыталась оттолкнуть его, потому что меньше всего на свете мне хотелось увидеть эту проклятую пулю внутри него. Он был таким же бессмертным, как и я, но он был демоном. Я понятия не имела, какие последствия белладонна может вызвать в его организме.

Игнорируя его ор, я умудрилась выскочить вперёд него.

Грохот выстрела погрузил кабинет в звенящую, удушающую тишину. Сердце оборвалось от этого оглушительного звука.

А в следующую секунду начался хаос.

Почти одновременно со вспышкой краем глаза я уловила резкое движение слева, прямо у порога двери. Кто-то рванулся ко мне и перехватил эту пулю вместо меня.

И этим «кем-то» оказался Нивек. До меня это дошло лишь тогда, когда под общий крик его тело рухнуло на паркет прямо к моим коленям.

— Нивек! — От отчаянного, дикого вопля Данталиана у меня по коже побежали мурашки.

Мгновение спустя тишину разорвал яростный крик Мелвилла: — Нет!

Ноги у меня подкосились, и я упала на колени рядом с парнем. Перевернула его на спину, и руки затряслись ещё сильнее, чем ноги, когда взгляд упал на багровое, алое пятно, стремительно расползавшееся по его футболке на груди, чуть ниже сердца.

Пуля, должно быть, пробила ему лёгкое.

— Нет… — в панике зашептала я. — Нет, нет, нет! Зачем ты это сделал, Нивек?!

Я изо всей силы прижала обе ладони к его ране, пытаясь хоть как-то остановить хлеставшую кровь. Но дело было плохо: Нивек дышал с хрипом, судорожно, его прошиб холодный пот, а губы и ногти начали подозрительно синеть — страшный знак.

Внезапный грохот заставил меня вскинуть глаза: Мелвилл зверем набросился на отца. Сначала с размаху впечатал его в стену, затем швырнул на пол и прыгнул сверху, оседлав его бёдра. Он принялся методично, с остервенением разбивать ему лицо кулаками; его костяшки разлетались в кровь, а изо рта Денхолма с каждым ударом летели кровавые брызги.

Данталиан застыл у меня за спиной в глубоком шоке. Он неотрывно смотрел на нас, но словно физически не мог сделать ни шагу ближе.

Я мотнула головой и переключила всё внимание на Нивека, услышав, как он захрипел.

— Я… тебя… спас. — Он сделал короткий, прерывистый вдох, зашедшись в кашле, и кровь брызнула изо рта, пачкая мою одежду. — Прости.

— Прости? — переспросила я в полном шоке, и у меня вырвался смешок, больше похожий на удушливый всхлип. — Ты поймал пулю вместо меня и извиняешься за то, что испачкал футболку?

— Настоящий… джентльмен, — прохрипел он от дикой муки.

Нивек упорно держал свой взгляд на моих глазах, словно панически боялся опустить голову и увидеть ту страшную дыру, что зияла у него в груди. Словно, наперекор всему, он уже смирился со своим фатумом. Но я — не смирилась.

— Зачем ты полез?! — Слеза скатилась по моей щеке, хотя я отчаянно пыталась сдерживать рыдания, чтобы дать ему хоть каплю сил и поддержки.

— Я не хотел… чтобы ты погибла. — Он снова закашлялся, но в этот раз замер на пару секунд, парализованный невыносимой болью. — Данталиану… нужна… ты.

— Да не умерла бы я! — Всхлип наконец вырвался из моей груди. — Я богиня, я бессмертная! Ты не должен был жертвовать собой ради меня!

— Я слышал… что вякнул… этот ублюдок. — Капля пота скатилась по его виску, его ладони, лежавшие поверх моих, были ледяными как лед. — Потерять память… это то же самое… что сдохнуть. Это… тупо… забыть, кем ты был.

Я яростно замотала головой, и слёзы уже сплошным потоком хлынули по щекам: — Тупо — это когда умирает такой парень, как ты! Ты этого не заслужил! И я этого не заслужила!

— Возможно… и так. — Слабая улыбка тронула его губы вопреки всему, обнажая зубы, испачканные кровью, которую он безостановочно выплевывал при кашле. — Но Дан… заслужил. После всего… того дерьма… что между вами было.

Я уставилась на него в изумлении: — Ты… ты знаешь?

Данталиан рассказал ему всё? О нас, о том, через что мы прошли, обо всех этих мучительных годах… о том, что пережил он сам?

Нивек коротко кивнул, прежде чем сильнейший приступ кашля заставил его отвернуться в сторону. Он выплюнул на пол жуткое количество крови, и его и без того ослабевшее тело затряслось крупной дрожью.

Наконец Данталиан рухнул на колени рядом со мной. Я взглянула на него и ни разу не удивилась, увидав, что его красные глаза застлала блестящая пелена. Его огромные, сильные ладони сейчас казались до ужаса немощными, когда он опустил их поверх моих, помогая давить на рану.

Руки Нивека тем временем безжизненно соскользнули вдоль его тела.

Я не смогла сдержать очередной всхлип. Он стремительно терял силы.

— Не смей умирать, слышишь, — взмолился Данталиан. Его голос опустился до шёпота, содрогаясь от подступивших слёз. — Пожалуйста, Боже… Не делай этого со мной.

Он говорил мне, что молился всего один раз в жизни. Теперь это было дважды.

— Думаю… так… даже лучше. — Нивек попытался улыбнуться ему, но сил на это у него уже явно не осталось. — Арья… должна быть… с тобой.

Данталиан резко мотнул головой, и звук, чертовски похожий на отчаянный, надрывный всхлип, вырвался из его глотки: — Вы оба должны были остаться! Хоть один долбаный раз в жизни я хотел, чтобы у меня ничего не отнимали!

— Это было бы… неправильно, — пробормотал парень. — Люди умирают… каждый день. Из-за каждой вещи… что уходит… приходит что-то другое.

Данталиан подался вперёд, бессильно роняя голову на грудь Нивека. Это зрелище было настолько разрывным, что у меня вырвался ещё один удушливый звук.

Я повернула голову к Мелвиллу, собираясь крикнуть, чтобы он остановился, но Кириан уже всё сделал сам: он намертво приматывал окровавленного и потерявшего сознание Денхолма к креслу за рабочим столом. Закончив, он обернулся и встретился со мной взглядом. Посмотрел с глубоким, искренним сочувствием.

— Я только что вызвал скорую и полицию. Они мчатся сюда со всей дури, — тихо сказал он нам.

Мелвилл же неотрывно смотрел на Нивека. Его глаза были такими же красными, как у Данталиана, но, в отличие от него, слёзы ярости и глухого отчаяния градом катились по его щекам. Он подошёл к нам медленным, неверным шагом, словно это приближение означало окончательное признание того, что Нивек уходит.

— Если ты сдохнешь… ты конченый ублюдок, — голос Мелвилла окончательно сломался, когда он упал на колени рядом с нами.

А затем он сделал вещь, которая окончательно меня добила и заставила зарыдать ещё сильнее: своими разбитыми, кровоточащими костяшками он осторожно погладил Нивека по волосам. Думаю, он просто пытался его утешить, хоть как-то отвлечь от этой адовой муки.

Мучительный смешок сорвался с губ Нивека, прежде чем он судорожно схватил ртом воздух. Несколько секунд он отчаянно боролся за каждый глоток, его грудь ходила короткими, рваными толчками.

Затем всё стихло, и я увидела, как его веки медленно опустились, налившись свинцовой тяжестью.

— Джессамин… — прошептал он. Слова давались ему куда тише и медленнее, чем до этого. — Передайте ей… что я люблю её. И что… я согласен… с её решением. Что бы… она ни задумала… я… с ней.

Мы с Мелвиллом и Данталианом синхронно переглянулись.

— С каким решением, бро? — спросил Мелвилл. — И кончай базарить так, будто Джессамин тебя больше не увидит. Увидит, ещё как. Ты не умираешь, слышишь!

Нивек сумел слабо улыбнуться, и его грудь наконец перестала ходить ходуном в этих странных, невыносимо болезненных толчках. Казалось, дикая мука в одно мгновение отпустила его тело, даруя долгожданную передышку.

Данталиан, который уже проходил через это в своей жизни, в ужасе покачал головой, и его глаза заполнил первобытный террор: — Нет. Нет, нет, нет!

Затишье перед смертью. Эту вспышку покоя умели распознавать лишь единицы.

— Обнимите меня… пожалуйста, — прохрипел Нивек.

Один за другим мы подались вперёд и обняли его так крепко, как только могли, прижимаясь щеками к разным частям его тела. Мы с Мелвиллом легли у него за спиной, Данталиан прижался к его груди, подальше от раны.

Я почувствовала, как его руки обвили нас в ответ — изо всех сил, что у него оставались, пока ещё один слабый приступ кашля не заставил его тело содрогнуться.

— Передайте им… что я люблю их, — чуть слышно прошептал он.

Мелвилл нахмурился: — Передадим, — ответил он, хотя мы понятия не имели, о ком вообще идёт речь.

Нивек выдохнул свой самый последний, едва уловимый шёпот: — Я… вас… люблю.

— И мы тебя, — я оказалась единственной, кто смог ответить ему таким же мягким шёпотом, потому что Мелвилл уже просто захлёбывался слезами, а Данталиан, казалось, физически потерял способность говорить.

Не знаю, сколько прошло времени — наверное, всего пара минут, — но руки Нивека бессильно скользнули по нашим телам и упали вдоль его бёдер. А грудь, которая до этого совершала короткие, быстрые и едва заметные вдохи, окончательно замерла.

Никто из нас так и не нашёл в себе сил подняться и оторваться от его тела. Даже когда вдали завыли первые сирены. Было уже слишком поздно.



ГЛАВА 31



Арья



Похороны всегда были для меня самой невыносимой частью чьей-то смерти.

А самой ублюдской частью похорон был их финал — когда одни возвращались по домам, к своим семьям, к своим привычным будням. В то время как другие оставались там, парализованные дикой болью.

Оставались тупо пялиться на то, что уцелело от человека, — на гранитную плиту. И судорожно соображать, как им, блядь, жить дальше с этого самого момента.

Я огляделась, чувствуя, как грудную клетку сжимает тисками.

Рутенис, Эразм, Химена и Диомед держались чуть поодаль — словно из уважения к тем, кто был ближе всех к Нивеку в этой юдоли скорби. Но на их лицах читалось искреннее, глубокое страдание, ведь Нивек был не просто парнем, у которого вся жизнь оставалась впереди, — он был потрясающим человеком.

И чтобы осознавать это, вовсе не обязательно было числиться в его лучших друзьях.

Нежа и Кириан застыли ещё дальше, в стороне, с одинаково виноватыми минами и повлажневшими глазами.

Хани как могла сжимала в объятиях плечи Мелвилла, которого сотрясали рыдания, и они даже не думали утихать. Оба неотрывно смотрели на те несколько слов, что были выбиты на граните и вмещали в себя абсолютно всю человеческую жизнь.

Имя, дата рождения и дата смерти. Больше ни хрена.

Джессамин стояла прямо перед ними, непрерывно утирая нос измятым платком. Её глаза опухли и покраснели, губы высохли и потрескались. Свободной ладонью она то и дело поглаживала живот, скрытый под тяжёлым оверсайз-свитером.

Новость о том, что она беременна, стала очередным ударом под дых. Хотя, признаться, это не стало для меня сюрпризом: в прошлые недели я уже кое-что смекала, но в глубине души до последнего надеялась, что ошиблась.

Потому что выносить ребёнка — это уже адский труд. А растить его в одиночку, без отца — мука, через которую ни одна мать не должна проходить.

Я перевела взгляд на Данталиана, замершего чуть в отдалении от остальных, и у меня болезненно сжалось сердце. Его блестящие глаза намертво приросли к надгробию, а кулаки вдоль туловища были сжаты с такой силой, словно внутри него ярость и глухая тоска вели смертный бой за право сожрать его целиком.

Я подошла со спины, обвила руками его мускулистое тело и прижалась щекой к лопаткам. Почувствовала, как он немного обмяк в моих руках, издав тяжёлый вздох, в котором слышалось куда больше капитуляции перед судьбой, чем покоя.

— Мне так жаль, — прошептала я с горечью, чувствуя, как слёзы снова начинают нещадно щипать глаза. Словно до этого момента я не выплакала их до полного изнеможения.

Он рассеянно кивнул, продолжая стеклянным взглядом буравить плиту: — Как думаешь, Рай — хорошее место?

От этого вопроса моё сердце сжалось ещё на пару размеров.

— Думаю, там тихо. Полно света, животных и цветов, — ответила я. — И я уверена, что там есть абсолютно всё, что мы искренне любили, пока были живы.

Он судорожно поджал губы, его лицо исказилось от муки: — Я ведь больше никогда его не увижу, выдупляешь? Когда мы говорили в последний раз, когда смеялись вместе… я даже не знал, что этот раз — последний.

— А разве что-то изменилось бы, знай ты об этом заранее?

— Думаю, я бы выложил ему всё, кем он был для меня. Обнял бы крепче и сказал, что совершенно не обязательно иметь кровное родство, чтобы считать кого-то своей семьёй, — проговорил он полностью раздавленным голосом. — И что он уже давно стал частью моей.

— Знаю, любимый. Знаю, — прошептала я, позволяя слезе свободно катиться по щеке.

Я кожей осязала его боль. Видеть его сломленным было для меня чистой пыткой.

— Я не могу смириться с тем, что больше никогда его не увижу. Что в один прекрасный день я просто забуду, как звучал его голос, и сотру из памяти черты его лица. — Звук, чертовски похожий на надрывный всхлип, вырвался из его глотки. — Что он больше не переступит порог, не окликнет меня, а я не смогу позвать его в ответ. Что когда я скажу «подснежник», никто вокруг даже не обернётся.

Я прижалась губами к его плечу, нежно целуя сквозь ткань, пока слёзы, заливавшие мне лицо, впитывались в его свитер.

— Наступят праздники, и его место за столом будет пустовать, а Рождество перестанет быть прежним. Я буду смотреть на тех, кого люблю, под бой курантов в Новый год и судорожно искать его глазами в толпе, но его там не окажется. Я знаю это, Арья… потому что я уже проходил через этот ад.

Я снова легко чмокнула его в плечо, мои губы дрожали от подступивших чувств. Ведь это было чистой правдой, он уже переживал подобные трагедии: сначала с Агапом, затем со мной, а теперь — с Нивеком.

Я посмотрела на надгробие с сердцем более тяжёлым, чем когда-либо в жизни.

Серость гранита резко контрастировала с идеально ухоженным зелёным газоном сада, а рассаженные по кругу яркие цветы словно изолировали могилу от всего остального мира, придавая этому скорбному месту почти уютный вид.

Джессамин нашла его записку между страниц книги, которую он ей подарил, — это было самое близкое к завещанию, что Нивек вообще мог после себя оставить. Там было написано о многом: кое-что Мелвилл зачитал вслух, а кое-что Данталиан наотрез отказался читать, потому что у него банально не было сил. Возможно, когда-нибудь он созреет. И я буду рядом.

В этом письме Нивек рассуждал о будущем, которое казалось ему бесконечно далёким, и о том перманентном страхе, который он носил в себе, тщательно скрывая, чтобы никого не накручивать. И о том, чего бы ему хотелось в случае своей смерти.

Он просил похоронить его в саду «Геенны», потому что не чувствовал своей привязанности ни к одному другому месту на этой земле. Он не хотел, чтобы его наряжали в костюм и галстук для финального прощания, потому что в Раю планировал устроиться с комфортом. Он не хотел, чтобы кто-то из нас поминал его слезами — просил вспоминать лишь те улыбки, которые он неизменно вызывал на наших лицах. И, главное, он умолял Джессамин поступить с ребёнком, которого она носит под сердцем, так, как посчитает нужным она сама. Он хотел лишь одного — чтобы она была счастлива.

— Ребят, — окликнул нас Рутенис, подходя ближе с мобильным в руке. — Только что прочитал новости в газетах. Обвинение запросило для Денхолма пожизненное за убийство, насилие и жестокое обращение с несовершеннолетними.

Мелвилл грубо вытер слёзы рукавом: — Нивек умудрился натянуть этого гондона даже с того света.

— Рад, что этот ублюдок получит по заслугам. — Эразм брезгливо сморщил нос.

— Значит… мы свободны, — выдохнула Нежа.

— Мы свободны, — повторил Мелвилл, уставившись стеклянным взглядом в небо. — Но какой, блядь, ценой?

— Если это вообще что-то значит — мы рядом. — Рутенис неловко переступил с ноги на腳, явно смущаясь своего порыва.

Диомед подтвердил его слова робкой улыбкой: — Если что-то понадобится, вы всегда можете на нас рассчитывать.

Данталиан не отрывал взгляда от плиты: — Мы семья, а семьи друг друга не бросают. Он бы этого не одобрил.

Казалось, он наконец очнулся от того удушающего оцепенения, в которое впал. Развернулся и крепко обнял меня, собственнически вжимая в своё тело. Затем запечатлел нежный поцелуй на моих волосах, после чего сделал глубокий, затяжной вдох, впитывая мой аромат.

Джессамин отвернулась от могилы и в упор посмотрела на нас: — Я его оставлю.

Хани нахмурилась: — Оставишь… что?

— Ребёнка, — ответила та. — Я хочу его оставить.

Гроза, разразившаяся сразу после похорон, застала нас врасплох. Данталиан наотрез отказался уходить от могилы, поэтому, пока остальные спасались бегством, я пулей метнулась в здание приюта, чтобы раздобыть хоть что-то, чем можно укрыть его от этого непрекращающегося ливня.

Нам ещё предстояло освободить комнаты и подготовиться к переезду, хотя юридически наши липовые документы уже благополучно испарились из архивов — спасибо оперативному вмешательству Рутениса и обычной зажигалки. Мы официально вернули свои настоящие личности. «Оригинальные», если можно так выразиться.

Перед лицом закона я снова стала Арьей Бурас, родившейся 7 октября 2000 года. А Дан вернулся к имени Данталиана Золотаса, родившегося 15 марта 1998 года.

Слабая улыбка тронула мои губы при мысли о том, сколько лет нам было на самом деле, сколько эпох утекло с момента нашего рождения и сколько ещё нам предстоит пройти рука об руку, прежде чем этот смертный мир окончательно канет в небытие.

Я зашла в комнату Данталиана и рванула створки шкафа — его вещи были аккуратно отделены от вещей Нивека. Постаравшись проигнорировать резкую судорогу в груди, я схватила первую попавшуюся толстовку и с грохотом захлопнула шкаф.

Развернувшись, я зацепилась взглядом за блокнот, сиротливо лежавший на покрывале кровати Данталиана. Из любопытства наклонив голову, я подошла ближе.

Присела на край, принявшись бегло перелистывать страницы, чтобы понять, что это вообще такое, и в полном ступоре осознала: это были не учебные конспекты и не хаотичные мысли.

На этих страницах, исписанных его размашистым, корявым, но удивительно аккуратным почерком, была зафиксирована наша история. Расписанная от А до Я, без утайки единой детали — от того самого вечера в ресторане Тихуаны до сегодняшнего дня.

Необъяснимый всплеск эмоций накрыл меня с головой, пока я читала его версию событий — ту самую историю, которую я прожила лично, но видела под совершенно иным углом.

И, чёрт возьми, он расписал всё настолько нереально, что слёзы сами собой хлынули по щекам, и я никак не могла их остановить. Его слог был прямым, резким, по-мужски сухим, но при этом настолько поэтичным и живым, что внутри всё переворачивалось.

Я просто не имела права оставаться единственным зрителем этого шедевра. Это было бы тупо преступлением.

Поэтому я поднялась, спрятала блокнот на самое дно своей сумки и только после этого поспешила к нему наружу. Я нашла его всё на том же месте — он стоял на коленях перед надгробием, полностью промокший под ледяным ливнем.

Все следующие вечера, пока он спал, я планомерно переносила содержимое этого блокнота в цифровой формат.

А затем, испытывая дикое удовлетворение, отправила получившийся файл по электронной почте в одно крупное издательство.

Он никогда не хотел, чтобы мир увидел его настоящим, он постоянно мне об этом твердил. Но лично я считала, что пришло самое время показаться.



ГЛАВА 32



Арья



Я набрала полную грудь воздуха, оглядываясь по сторонам.

Мне отчаянно хотелось выжечь в своей памяти каждый уголок этого места, каждый запах и каждую эмоцию — даже самые паршивые, вроде той дикой боли, что оставила после себя гибель Нивека.

Мы наконец были готовы навсегда покинуть «Геенну» и вернуться к обычной жизни, хотя никто из нас толком не понимал, какая она на вкус. Нормальность, повседневная рутина с её пресными, мирными и спокойными мгновениями — всё это было тем, чего мы ещё ни разу не пробовали.

Среди людской толчеи, заполнившей парадный вход института, я судорожно искала глазами знакомый кобальтово-синий взгляд и черные как смоль волосы, но тщетно.

Тогда я подошла к Химене: — Куда подевался этот сукин сын, твой благоверный?

Она развернулась, коротко прыснув со смеху: — Пошёл переодеться. По-моему, ему уже нетерпелось снова влезть в свои привычные тёмные джинсы и нормальную чёрную футболку.

Данталиану всё же удалось использовать свою силу коэрчизионе, чтобы заставить федералов схавать новую, абсолютно высосанную из пальца версию того, какого хрена мы вообще делали в кабинете в момент выстрела. Якобы мы были близкими друзьями брата Денхолма, а Кириан втихаря предупредил нас, что условия жизни детей в приюте резко покатились по пизде.

Разумеется, Данталиан не стал пускать в ход то же самое внушение, чтобы заставить Кириана сотрудничать. Там он пустил в ход совсем иные методы. И пускай без особого восторга, но Дан всё же уступил Неже право лично и со вкусом отомстить этому выродку за всё, что он сделал.

К нам подошёл Эразм. Вид у него был серьёзный, что ни разу не предвещало ничего хорошего. — Арья, там какая-то баба спрашивает тебя и Данталиана.

— Это ещё кто? — нахмурилась я.

— Хрен знает. Но у неё в руках папка с документами, и мне это очень, блядь, не нравится.

Я вся подобралась, оправляя строгий элегантный костюм, который натянула, чтобы снова вжиться в роль той взрослой женщины, коей я и являлась. Извинившись перед ребятами, я быстрым шагом отошла в сторону, подхватила Данталиана под руку и технично утянула его от парней, с которыми он о чём-то беседовал.

Он уставился на меня: — Что стряслось?

— С нами хочет поговорить один человек.

— Мы опять в дерьме? — ухмылка тут же тронула уголки его губ.

— Мы в нём перманентно, — едва слышно шепнула я в ответ.

Женщина, которая нас поджидала, оказалась блондинкой с аккуратной сединой, убранной в безупречный пучок. На кончике её носа сидели узкие чёрные очки, а строгий серый костюм-двойка был жутко похож на мой собственный, только у меня он был фиолетовым.

В руках она крепко сжимала папку, где лежал документ, до боли напоминавший акт о праве собственности.

— Госпожа Бурас, господин Золотас. — Она вежливо кивнула нам в знак приветствия. — Я знаю, что вы являетесь временными доверенными лицами по вопросам отчуждения «Геенны». Меня прислали к вам новые владельцы сиротского приюта. Сделка купли-продажи успешно завершена.

Лицо Данталиана мгновенно потемнело: — Мы бы хотели лично с ними познакомиться, если это возможно.

Я поспешила согласиться: — Нам далеко не плевать на детей, которые остаются в этих стенах. Мы бы хотели убедиться, что они не собираются закрывать единственный дом, который был у этих сирот, ради того, чтобы переделать его под какую-то другую херню.

— Новые владельцы уже официально выразили желание сохранить институт в его первозданном виде, без каких-либо радикальных перестроек, — парировала женщина.

Данталиан жёстко стиснул челюсти: — И всё же мы настоятельно просим о личной встрече.

— Это будет несложно. — Она перевела взгляд нам за спину. — Они как раз подошли.

Мы синхронно нахмурились и обернулись.

Рутенис действительно успел переодеться. На нём был синий пиджак, идеально подчёркивавший цвет его глаз, и элегантные тёмные брюки, а чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад, совсем не так, как обычно. Рядом с ним стояла Химена, сияя счастливой улыбкой.

— Да ладно, — на лице Данталиана прорезалась точно такая же ошарашенная, но дико эмоциональная улыбка.

Я приоткрыла рот от чистейшего шока: — Так новые владельцы — это вы?!

Дама из агентства недвижимости сделала шаг вперёд, профессионально пожимая руки Руту и Химене: — Добро пожаловать в вашу новую собственность, господин и госпожа Абадонис. Мы искренне рады нашему соглашению.

— А уж мы-то как рады, вы даже не представляете, — Рутенис ответил ей дежурной улыбкой, которая, впрочем, из-за его натуры больше походила на хищный, зловещий оскал. Ну не умел этот ублюдок изображать из себя милашку.

— В таком случае, желаю вам удачи во всех начинаниях. — Женщина развернулась и зашагала к своей машине, оставляя нас наедине.

Я уставилась на Химену и Рутениса, всё ещё пребывая в глубоком ауте: — Да вы двое просто поехавшие!

К нам быстрым шагом подошли Эразм и Диомед. — Чего этой шкуре надо было? — последний мотнул головой в сторону выруливающего со двора автомобиля.

— Эти двое придурков выкупили приют, — Данталиан скрестил руки на груди и рассмеялся, качая головой в полном изумлении.

— Чего, бля?! — у Эразма вырвался дикий восторженный возглас, и он заливисто захохотал.

Диомед с размаху впечатал кулак в плечо Рутениса, и тот ответил ему довольной, хищной ухмылкой. — Какого хера ты молчал, гондон?! — наехал на него Диод.

— Если подумать, я не могу представить никого, кто подошёл бы лучше вас, чтобы превратить эту тюрьму в счастливое место.

В ответ на мои слова губы Рутениса раздвинулись в первой настоящей, искренней улыбке, которую я вообще когда-либо видела на его физиономии. Он блеснул ровным рядом белых зубов, а его глаза миролюбиво прищурились. — Мы просто хотели сделать небольшой сюрприз нашей семье.

Семье. Это был первый раз со дня похорон Нивека, когда кто-то из нас произнёс это слово так легко, словно в нём не было ничего сверхъестественного. Мы переглянулись, а в следующую секунду уже намертво сжались в один огромный общий клубок объятий.

— Что за ублюдская семейка! — грохнул со смеху Рутенис.

Химена посмотрела на нас блестящими от слёз глазами: — Зато какая есть. Наша семья.

— До самого конца! — довольно подтвердила я.

Данталиан нежно улыбнулся мне: — И с самого начала.

Рутенис первым отпрянул, картинно оправляя пиджак. Затем ткнул пальцем в покосившуюся, покрытую ржавчиной металлическую вывеску, висевшую над главным входом в институт: — Эта херня должна исчезнуть в первую очередь. Название просто уродское и жуткое.

Мы неторопливо пошагали к дверям, где на крыльце продолжали кучковаться и болтать воспитанники, даже не подозревая, какие тектонические сдвиги только что произошли в их судьбе.

— Здорово, пиздаболы, — Мелвилл поприветствовал нас весёлой ухмылкой.

Рутенис мгновенно наставил на него скрученные в трубочку документы и шутливо испепелил взглядом: — Проявляй уважение к новым хозяевам жизни, щегол!

— И кто же у нас при бабле?

— Мы, — прыснула со смеху Химена.

Хани судорожно вдохнула от удивления: — В смысле — вы?

— В прямом, — буркнул Рутенис, которого уже явно начинал подбешивать тот факт, что приходится разжёвывать это дважды. — Мы с Хименой.

Мелвилл демонстративно закатил глаза: — Охренеть теперь, — ответил он, всем видом показывая абсолютный пофигизм. Хотя где-то очень глубоко внутри, я была железно уверена, он прыгал от радости.

— Офигеть! Вот это круть! — закричала в восторге Хани.

Я посмотрела на неё и внезапно поймала себя на мысли: а знает ли она вообще про Дамиана? Скорее всего, она была ни сном ни духом, и Мелвиллу ещё только предстояло набраться мужества, чтобы вскрыть перед ней эту глубоко травмирующую правду его прошлого.

— Ладно, народ, а как вы его назовёте-то? — вклинился в разговор Эразм, переводя фокус на действительно важные вещи.

Рутенис по-хозяйски обнял Химену за талию, собственнически притягивая к своему боку: — Агапэ. Это была её идея, само собой.

Данталиан резко вздрогнул, его янтарные глаза потемнели, и он тут же отвёл взгляд от ребят, уставившись куда-то в чистое небо. Я обхватила его со спины, утыкаясь подбородком в его плечо, чтобы дать ему молчаливую поддержку.

— Я рядом, — тихонько шепнула я ему на ухо.

Он развернул голову и нежно поцеловал меня в лоб: — Навсегда.

Мелвилл озадаченно вскинул бровь в полном непонимании: — И что это, блядь, значит?

— В классической греческой культуре существовало несколько понятий для описания любви, и у каждого был свой оттенок. В философии и, главным образом, в христианстве «агапэ» — это чистая, жертвенная любовь, которая ничего не просит взамен. Это любовь Бога к людям и та любовь, которую человек должен питать к Нему и к ближнему своему, — тихо, с ноткой глубокой ностальгии ответил Данталиан.

Мы решили пройтись по саду. Я искренне надеялась, что это единственная часть института, которую Рутенис и Химена оставят нетронутой, потому что сад был великолепен. Я вышагивала с Данталианом рука об руку, заворожённо разглядывая всё, что нас окружало.

— Да чтоб меня, я же обязан был догадаться! — проворчал Дан, сокрушённо качая правой и жестом указывая на Рутениса. — Когда мы торчали в ювелирке, и ты выкупил тот брелок с буквой «А», мне сразу надо было включить мозг! Я-то решил, что ты планируешь подарить его Арье. Но мог бы и допереть: ты бы в жизни не стал страдать подобной хернёй ради девчонки.

Реакция Эразма на это разоблачение заставила меня прыснуть со смеху: он резко повернул голову и застыл с открытым ртом. — Блин, а я об этом даже не подумал!

— Вы подумайте обо мне: я знаю этого придурка сто лет и ни сном ни духом не заподозрил лажу. Просто для меня Рутенис и дети всегда были двумя абсолютно непересекающимися вселенными, — Диомед комично закатил глаза.

— Ну, тут ты чертовски прав, — согласилась Химена.

Рутенис, как обычно, раздражённо фыркнул: — Я схавал эту идею только потому, что в этом гадюшнике нет спиногрызов, тут все уже взрослые лбы.

— Скоро появятся, — парировала я. — Эти ребята вырастут и разлетятся кто куда, а в приют привезут других детей, новых, возможно, совсем крошечных.

Он застыл как вкопанный: — О нет, блядь. Вот этого я вообще не просчитал!

Пока они с Хименой бурно это обсуждали, в моей голове созрела вполне логичная мысль: Данталиан только что ляпнул про какую-то встречу в ювелирном магазине, о которой я вообще была не в курсе. Когда это они туда таскались? И какого хрена?

Я подозрительно оглядела их, переводя взгляд с одного на другого: — Так, стопэ. А что вы делали в ювелирном? Вдвоём?

Данталиан округлил глаза, понимая, что спалился с поличным; Диомед тут же отвернулся, лишь бы не пересекаться со мной взглядом; Эразм в неловкости зачесал затылок. Но окончательное подтверждение я получила, когда посмотрела на Рутениса — тот изо всех сил сжимал губы, пытаясь сдержать довольную ухмылку.

— Давай, Дан, пора. Я же тебе говорил — моя сестра далеко ne дура, — Эразм пожал плечами, тихо рассмеявшись.

Рутенис тут же его подколол: — Дурак здесь как раз ты. Сам же себе колёса проколол!

— Вообще-то говорят: «Сам себе палки в колёса вставил», — поправила его Химена.

Он яростно зыркнул на неё: — Да монопенисуально, мелкашня!

— Так, хорош! — Данталиан повысил голос, перетягивая всё внимание на себя. — Думаю, этот момент настал.

Внезапная волна волнения мягко опустилась мне на желудок, когда я увидела, как все остальные начали послушно пятиться назад, освобождая пространство вокруг нас. Мелвилл, Хани и Джессамин подлетели к нашей компании чуть ли не бегом. Судя по всему, в курсе этой темы были абсолютно все, кроме меня любимой.

— Какой ещё момент? — панически выдохнула я.

Данталиан запустил руку во внутренний карман своего пиджака и медленно извлёк оттуда бархатную коробочку глубокого фиолетового цвета. Среди наших друзей тут же пронёсся шквал восторженных вздохов и перешёптываний.

А затем он опустился передо мной на одно колено, глядя на меня снизу вверх.

— Если честно, брак с тобой был единственной принудиловкой в моей жизни, от которой я едва не сошёл с ума от счастья. Когда я впервые увидел тебя, я подумал, что Бог, возможно, не так уж сильно меня ненавидит, раз подарил мне шанс просто узнать о твоём существовании. И последняя мысль, которая промелькнула в моей голове в тот день, была о том, что я хочу, чтобы ты была рядом со мной целую вечность. В обоих случаях — хоть мне до сих пор трудно в это поверить — мои желания были исполнены. — Он посмотрел на меня с такой всепоглощающей любовью в своих янтарных глазах, в которые я когда-то влюбилась без памяти. — Я знаю, что вечность может пугать и казаться ублюдски кошмарной, как мало что в этом мире, но она становится ни разу не страшной, когда ты понимаешь, что это всего лишь череда простых «до завтра», которая повторяется изо дня в день. В среднем человеку требуется шестьдесят шесть дней, чтобы привыкнуть к чему-то новому. А я любил тебя так сильно и люблю до сих пор, что мне не хватило тысячи четырехсот шестидесяти дней, чтобы свыкнуться с твоим отсутствием. Потому что из всех ран, что я получил за свою жизнь — а их было до хрена, поверь, — ты оказалась единственной, которую я прочувствовал до самых костей. Единственной, которую я таскал на себе, словно тяжёлое, уродливое пальто, каждый божий день. Пока ты не вернулась ко мне.

Я почувствовала, как слёзы нещадно обжигают глаза от этой нереально сильной, бьющей наотмашь декларации.

— И я до сих пор не могу привыкнуть к тому, какое это конченое везение — быть любимым тобой так же отчаянно, как я люблю тебя. Порой по ночам я всё ещё подскакиваю в холодном поту с железобетонной уверенностью, что всё это — просто сон. И именно поэтому я хочу скрепить наши узы в самый последний раз. Теперь, когда ни одна тварь во вселенной больше не сможет нас разлучить.

Данталиан щелчком раскрыл бархатную коробочку, и мой взгляд упал на два кольца, покоившихся на чёрной подушечке: они были отлиты из чистого золота, и на одном была выгравирована луна, а на другом — звезда. Я больше не могла сдерживаться, и слёзы крупными каплями хлынули по моим щекам.

Я встретилась с ним взглядом.

— Ты выйдешь за меня, флечасо?

Мне на секунду показалось, что в лёгких закончился воздух. И пускай мы собирались пожениться уже не в первый раз, это был самый первый раз, когда мы оба искренне этого хотели. А главное — никто из нас никогда в жизни не рассчитывал, что судьба подарит нам вторую попытку. Мы думали, наше время вышло, а оно, чёрт возьми, только начиналось.

Вокруг нас воцарилась звенящая, наполненная диким ожиданием и эмоциями тишина.

— Да, — прошептала я, прежде чем сорвать голос и заорать на весь сад: — Да, чёрт возьми, я согласна! Да, да, да!

Ребята взорвались оглушительным боем аплодисментов, свистом и счастливыми воплями. Я смеялась над собственным сумасшедшим энтузиазмом, пока слёзы продолжали градом катиться по лицу. Одним порывом я рухнула на него, буквально засыпая его лицо и губы мягкими, хаотичными поцелуями, пока его мощные руки намертво смыкались на моей талии.

— Я, блядь, на секунду реально испугался, что ты скажешь «нет», — тихонько рассмеялся он, зажмурившись с самым безмятежным выражением лица, какое я вообще когда-либо у него видела.

Он немного отстранился, чтобы бережно насадить на мой безымянный палец кольцо — то самое, с выгравированной звездой. Я дрожащими пальцами проделала то же самое с его обручалкой. Он прижал свою левую ладонь — огромную, смуглую — к моей руке, разглядывая два золотых ободка со счастливой улыбкой.

— Мы сделали это, — прошептал он.

Я кивнула: — Мы сделали это.

К нам подошёл Эразм, держа в руках два пластиковых стаканчика: — Не бог весть что, но это лучшее, что мне удалось намутить по-быстрому. — Он неловко пожал spalle.

Химена выросла рядом с ним и, коротко крутанув пальцами, с помощью магии заставила материализоваться в воздухе знакомый древний пергамент, изрядно потрёпанный временем. Она весело подмигнула мне, и в этот миг до безумия напомнила своего отца.

— Предлагаю не терять времени даром. — Рутенис бесцеремонно вырвал пергамент из её рук со своей дежурной «нежностью». — Вы готовы? Естественно, готовы. Вы же, блядь, это уже делали!

— Очень надеюсь, что в этот раз попытка финальная, — подколола я.

Данталиан прильнул к моему уху, слегка прикусив мочку: — Теперь тебе от меня никуда не деться.

Заклинание Divide et Impera, произнесённое Рутенисом при поддержке Эразма и Химены, в этот раз прозвучало совершенно иначе, нежели в первый раз. Оно вышло тёплым, интимным, похожим на уютный семейный обряд. Но при этом — в тысячу раз более мощным и концентрированным. Потому что теперь мы слишком многое знали. Например, то, через какой кромешный ад нам пришлось продираться, чтобы оказаться ровно в этой точке.

В момент произнесения брачной клятвы Данталиан развернулся ко мне, сияя улыбкой: — Semper amemus, semper fidelis, semper et in aeternum. Animae duae, animus unus: serva me, servabo te. Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia.

Я встретила его взгляд с такой же счастливой улыбкой: — Semper amemus, semper fidelis, semper et in aeternum. Animae duae, animus unus: serva me, servabo te. Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia.

— Печать, — шепнула Химена, напоминая о финальном аккорде, который мы бы в любом случае никогда не смогли забыть. Фраза, которая была выжжена глубоко внутри каждого из нас.

— Ab imo pectore, tecum.

Я увидела, как он закрыл глаза, и мгновенно догнала, что он делает. Последовав его примеру, я принялась нащупывать внутри себя ту самую фиолетовую нить, которая отныне связывала нас на веки вечные, ведь теперь никто из нас не мог умереть.

Собрав в кулак всё мужество, я настежь распахнула ментальную дверь, разделявшую наши разумы, и заглянула внутрь с лёгким трепетом: но мост между нашими душами теперь выглядел просто божественно. Он был прочным, надёжным, сплошь увитым пышной зеленью и цветущей лавандой, над которой порхали бабочки. Я физически ощутила этот аромат, хотя он существовал лишь в наших головах.

Когда Данталиан снова заговорил со мной напрямую в мыслях, используя ментальную связь, у меня от избытка чувств едва не подогнулись колени.

Я так скучал по тебе.





Я посмотрела на него с невыносимой нежностью.

Я тоже безумно скучала по тебе.

— Простите, что прерываю ваше излияние абсолютной любви, — Рутенис деланно покашлял, возвращая нас к реальности. — Но там Амайя и Дамиан уже тащат наш свадебный подарок для вас.

— Свадебный подарок? — переспросила я с любопытством.

Химена переглянулась с ним: — От нас… ну и, считай, понемногу от лица всех остальных.

Двое малышей остановились прямо перед нами, и Дамиан протянул официальный бланк, который держал в руках, а затем снова перехватил ладошку Амайи, сиявшей куда шире обычного.

Данталиан нахмурился: — Это ещё что за бумага?

— Читай. — Рутенис вальяжным жестом велел нам вникнуть в текст.

Я опустила взгляд на документ и принялась зачитывать его вслух: — «Я, нижеподписавшийся… бла-бла-бла… родившийся… бла-бла-бла… заявляю об удовлетворении прошения об усыновлении Дамиана…» — У меня округлились глаза, а голос на секунду осекся, прежде чем я продолжила, выхватывая только самые важные строчки: — «…и Амайи, несовершеннолетних, находящихся под опекой сиротского приюта, по запросу Данталиана Золотаса и Арьи Бурас… бла-бла-бла… как полностью соответствующих нормам и законам, предусмотренным для усыновления несовершеннолетних лиц».

Я застыла, продолжая в полном ступоре перечитывать эту последнюю строчку снова и снова.

Данталиан в упор посмотрел на Рутениса: — Если это шутка, то… шутка хреновая. — Он сдержал более смачный мат сугубо из-за того, что мелкие стояли в шаговой доступности и всё слышали.

Рутенис откровенно заржал: — Да не шутка это. Я сам подал за вас прошение об усыновлении.

— Да как это вообще возможно? — пробормотала я.

Он изогнул бровь, наклоняясь к моему уху, чтобы шепнуть ответ: — Для демона возможно всё.

В разговор включилась Химена: — Помните тот вечер, когда вы подменяли Мелвилла, возились с ними, а мы принесли вам ужин? Прежде чем постучать, мы какое-то время наблюдали и слушали вас через приоткрытую дверь. Вы были настолько поглощены детьми, что даже ничего не заметили. Мы увидели таких Арью и Данталиана, каких никогда в жизни не рассчитывали встретить: вы были мягкими, понимающими, чуткими и готовыми порвать за них любого. У меня возникло чёткое ощущение, что я наблюдаю за настоящей семьёй. А в следующие дни я заметила в Арье перемену — глухую тоску, которую смогла связать только с тем вечером. Я слишком хорошо понимаю, каково это — до безумия хотеть быть родителями и не иметь такой возможности. — Она обменялась красноречивым взглядом с Рутенисом.

Тот подтвердил её слова кивком: — Ну да, короче… эти спиногрызы порой умеют быть довольно милыми и забавными. Я, как и Дан, никогда особо не питал нежности к мелким, но перспектива заправлять этим приютом и в будущем возиться с кучей детей меня больше не бесит. Особенно если они будут такими, как Амайя и Дамиан.

— Знаете, что меня больше всего трогает, помимо этого невероятного жеста? Тот факт, что вы настолько хорошо нас знаете, раз сумели прочесть желание, которое мы так тщательно прятали и хоронили внутри себя, — негромко произнёс Данталиан. — Я ведь даже с Арьей об этом ни разу не заикался, чтобы лишний раз её не расстраивать.

— И я с ним тоже не говорила. Это… просто нереально, что вы всё догнали сами! — подхватила я, пребывая в чистом восторге.

— Ну так для этого семья и нужна, — Рутенис заговорщически подмигнул нам.

— Амайю и Дамиана мы ввели в курс дела ещё пару дней назад, чтобы они успели морально подготовиться к таким тектоническим сдвигам в жизни. И они были просто счастливы. — Губы Химены расплылись в нежной улыбке, а затем она сгребла меня в объятия, от которых я снова предсказуемо разрыдалась.

Эразм картинно вскинул руки к небу: — Я стал дядей! Моя мечта сбылась, ебать-колотить! — Его восторженный ор разнёсся по всему саду.

— Мы стали, — шутливо испепелил его взглядом Рутенис.

Амайя подошла ко мне вплотную, настойчиво подёргивая за подол жакета. Когда я опустила на неё глаза, она потянула ко мне свои крошечные ручки, давая понять, что хочет на ручки. Я опустилась на колени и подхватила её.

Лицо моё вытянулось от изумления, когда малышка резко обняла меня за шею, вжимаясь с такой силой, какой я в этом крошечном теле даже не предполагала.

Она протянула мне свою пухлую ладошку и выставила вверх большой, указательный пальцы и мизинец, прижав средний и безымянный к ладони. Я озадаченно нахмурилась, глядя на этот жест, и перевела ищущий подсказки взгляд на Дамиана, который уже болтался на руках у Данталиана.

— Она говорит, что любит вас, на языке жестов, — буркнул пацан, хотя его губы сами собой дрогнули в улыбке. — Вам придётся учить этот сленг очень быстро, я не нанимался быть вашим личным переводчиком до конца дней!

Данталиан весело усмехнулся и одним движением перекинул пацана через плечо, словно мешок с картошкой: — Ну ты и дерзкий спиногрыз!

— А ну пусти меня! — закричал Дамиан, но уже секунду спустя заливисто и громко расхохотался.

Краем глаза я заметила, как Мелвилл молча наблюдает за этой сценой, и у меня внутри всё перевернулось от нежности.

— Народ, а идите-ка обрадуйте остальных ребят новостями? Я уверена, что пара таких крутых известий сделает их день, — обратилась я к компании, позволяя Эразму перехватить из моих рук Амайю, которая была только за. Они тут же принялись увлечённо строить друг другу рожи и смеяться, явно довольные новообретённым родством.

Пока вся толпа неторопливо двигалась к главному входу в приют, возвращаясь к остальным воспитанникам, я поравнялась с Мелвиллом. Он всё ещё неотрывно смотрел вслед Дамиану, и его лицо не выражало каких-то конкретных эмоций.

— Тебе грустно оттого, что мы его усыновили? — нерешительно спросила я.

Он уставился на меня в полном изумлении: — Ни разу. Наоборот, я чувствую дикую благодарность.

— Благодарность?

— Именно, — кивнул он. — Благодарность за то, что у него наконец будет та жизнь, которую он заслуживает.

Я отвела глаза, переводя взгляд на Данталиана и Дамиана в отдалении. — Мы расшибёмся в лепёшку, чтобы стать для них идеальными родителями. Не знаю, справимся ли, Мелвилл, но я даю тебе слово: их нужды отныне и навсегда будут стоять выше наших собственных.

— Я знаю. Собственно, поэтому я так сильно вам и признателен.

— Я рада.

Мы зашагали к ним, чтобы присоединиться к общему веселью. Фоном до нас доносился счастливый смех детей и восторженный свист остальных парней, до которых уже долетели свежие новости.

— Арья, — негромко позвал Мелвилл, останавливаясь за пару метров до того, как мы успели бы ворваться в людскую толчею.

Я обернулась: — Да?

— На всём белом свете нет людей, которых я хотел бы видеть их родителями так же сильно, как тебя и его, — тихо проговорил он, а затем тепло мне улыбнулся. — Я просто не могу представить никого, кто подошёл бы им лучше вас.

Я с колоссальным трудом сдержала подступившие слёзы: — Ну всё, сейчас я опять разревусь!

Он по-братски взял меня под руку, переводя взгляд в сторону. Я проследила за его глазами: Данталиан хохотал на полную лужёную глотку, отчаянно пытаясь увернуться от шуточных тумаков Амайи и Дамиана, которые оседлали его плечи, словно две мелкие обезьянки. Этот вид окончательно исцелил моё израненное сердце.

— Нивек был бы счастлив. Чертовски счастлив, — улыбнулся Мелвилл.

— Да, — прошептала я, сглатывая комок в горле. — Я тоже так думаю.

Той ночью — нашей самой последней ночью в стенах этого института — мы уложили Амайю и Дамиана спать, и они заснули с улыбками на губах.

А сами устроились на импровизированном матрасе прямо на полу рядом с ними, потому что для нас было самым важным, чтобы детям было тепло, уютно и просторно в своих постелях. Едва оказавшись под одеялом, в кольце рук своего мужа, я всё же не выдержала и беззвучно заплакала.

— Эй, ты чего? Что случилось? — панически зашептал он.

— Я просто счастлива, — ответила я, приподнимая голову от его груди, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

Он опустил на меня взгляд и нежно улыбнулся: — Я люблю тебя, Арья.

Я улыбнулась ему в ответ: — И я тебя люблю.

Он поцеловал меня со всей страстью, и в этот поцелуй он вложил всю ту безумную, разрывную интенсивность того ада, через который нам пришлось продраться, чтобы оказаться ровно здесь. В эту самую секунду.



ЭПИЛОГ



Арья



Годы спустя…

Любовь имела множество совершенно разных обличий, и эту истину я открыла для себя уже довольно давно.

Она была похожа на ту трепетную нежность, что затапливала мою грудь по утрам, когда я просыпалась раньше всех, чтобы приготовить панкейки на завтрак. А порой она оборачивалась чистой страстью, с которой Данталиан — даже спустя годы — выводил на них шоколадные сердечки кондитерским кремом или выкладывал их кусочками фруктов.

В другие моменты это было маниакальное упорство Амайи, которая за эти годы научилась читать и писать с какой-то запредельной, нечеловеческой скоростью — сугубо для того, чтобы нам было легче понимать её мысли, пока она отказывалась использовать собственный голос. А иногда любовь проявлялась в той искренней простоте, с которой Дамиан тратил минимум по два часа каждого божьего дня, чтобы заново учить её произносить каждую долбаную букву алфавита. Год за годом.

Пока Амайя наконец не заговорила без сучка и задоринки.

И именно тогда мы вскрыли ещё один болезненный фрагмент её прошлого: оказалось, девочка наглухо замкнулась в себе и ушла в глухое молчание, когда случайно подслушала чужой разговор и узнала, что она — родная дочь Денхолма и сводная сестра Мелвилла. И, ко всему прочему, родная тётя Дамиана.

Дикий шок заставил её тогда спрятаться в кокон тишины и тотального одиночества.

Нам потребовалось немало времени, чтобы сообразить: её чувства к Дамиану изначально были бесконечно далеки от обычных отношений двух друзей, внезапно оказавшихся родственниками. И мы догнали это даже раньше, чем она сама вступила в пубертат, когда вдруг начала маниакально избегать парня — словно испытывать то, что она чувствовала, было каким-то смертным грехом.

По какой-то странной причине те месяцы отпечатались в нашей памяти со звенящей ясностью: она бегала от него, потому что до умопомрачения стыдилась самой себя, а он преследовал её по пятам, потому что физически не мог дышать без неё. И пока эти двое окончательно упарывались в собственной путанице, мы уже всё прекрасно понимали.

Наверное, потому что мы были их родителями. А родители обладают этой чертовой магией.

Мы изо всех сил пытались втолковать ей, что на инфернальных гибридов человеческие законы кровного родства не распространяются, что в её чувствах нет абсолютно ничего порочного, и она далеко не первая и не последняя, кто через это проходит. В конце концов, в жилах абсолютно всех демонов и гибридов течёт одна и та же родственная кровь, которая, по сути, вообще ничего не определяет.

Демоническое родство кардинально отличалось от человеческого. Да и как могло быть иначе, когда во всем мире право давать потомство было даровано исключительно первородным детям Сатаны?

Но девчонка выросла такой же упёртой сукой, как и я сама. Она категорически шла в отказ, даже не пытаясь посмотреть на ситуацию под другим углом.

И этим она изводила себя так же нещадно, как заставляла страдать Дамиана.

Для него же всё обернулось куда более жёстко, концентрированно и мучительно. И пускай он не был биологическим сыном Данталиана, эти двое были похожи как две капли воды в слишком многих вещах. И одной из них была та беспросветная тьма, в которую их сложная, изломанная и полная боли жизнь, к несчастью, утянула их обоих.

В своё время мы дали Мелвиллу железное обещание: когда он наконец наберётся мужества и выложит Дамиану всю подноготную, мы примем это с распростёртыми объятиями. Он мог вернуть себе статус отца в любую секунду, при одном единственном условии — быть предельно честным и рассказать парню вообще всё.

И год назад этот момент настал. Дамиан отреагировал на правду о своём происхождении едва ли не хуже, чем в своё время Амайя, — куда более разрушительно, агрессивно и невыносимо для всех нас, кто был рядом. В один прекрасный день он просто вышел за ворота нашей виллы на Сицилии, где мы окончательно обосновались, и больше не возвращался.

Он заколотил самого себя изнутри, выставив нас за дверь своего мира. А мы, как примерные родители, не могли сделать ничего, кроме как покорно ждать его возвращения, перманентно засыпая его сообщениями и пытаясь дозвониться. Потому что со временем мы уяснили: давать своим детям пространство, чтобы они могли набивать собственные шишки, делать выводы и просто жить, — это правильно. Адски больно, но правильно.

— Мам?! — знакомый до боли голос мгновенно вернул меня в реальность.

Я поймала себя на мысли, что с улыбкой осознаю: я, наверное, никогда в жизни не привыкну слышать, как моя дочь разговаривает. И уж тем более никогда не привыкну называть её «моей дочерью».

Я пошла на звук и переступила порог нашей огромной гостиной, интерьер которой с маниакальной тщательностью подбирали лично Аполлон и Зевс, не без деятельного участия Эразма — этот волк органически не умел сидеть сложа руки.

Окна нашей виллы выходили прямиком на Ионическое море, каждый божий день одаривая нас умопомрачительным, крышесносным видом. Но далеко не это делало наш дом идеальным. А тот факт, что он был — нашим.

— Я здесь, сокровище. Всё нормально?

Я посмотрела на Амайю и не смогла сдержать счастливой улыбки. На ней были облегающие джинсы, выгодно подчёркивавшие аппетитные изгибы фигуры, и довольно откровенный топ, который стопудово заставил бы её отца исходить на говно от ревности. Впрочем, мою маниакальную любовь к шпилькам в её возрасте она так и не унаследовала. Точь-в-точь как её отец, девчонка до безумия фанатела по тяжёлым армейским берцам.

— Ну наконец-то! Я обыскалась тебя, — облегчённо вздохнула она. — Там дядя Рут в одно жало сжирает торт «Сеттевели», вообще никому не даёт даже кусочка откусить, и параллельно продолжает собачиться с дядей Мелвиллом. Накручивает его, заявляя, что пусть он больше и не его директор, как в пацанские годы, но Мелвилл всё равно обязан проявлять к нему тотальное уважение.

Я прикусила губу, чтобы не заржать в голос: — Ладно, ладно… Иду.

Я ласково обняла её за талию, и мы вышли на улицу, направляясь к садовой беседке, которой Данталиан гордился так, словно сам её построил. Мы накрыли шикарный домашний фуршет по случаю празднования Рождества, хотя я честно умоляла гостей притащить с собой хотя бы по одному блюду — просто потому, что на праздники наш дом всегда превращался в гребаный проходной двор. Особенно учитывая, что Рутенис обычно зачищал все столы под ноль в рекордно короткие сроки.

Пока мы шли, я слегка подобрала подол своего белого платья, следя, чтобы ткань случайно не намоталась на острые носки моих шпилек. На улице стояла идеальная погода: ни жарко, ни холодно, что позволяло нам вовсю наслаждаться садом даже в эти финальные зимние праздники года.

Едва мы дошли до беседки, слёзы снова предательски обожгли мне глаза. Нахлынувший поток эмоций буквально сбил с ног, когда я увидела их всех вместе — болтающих, смеющихся, словно между ними отродясь не существовало никаких барьеров в виде возраста, природы или эпох. Демоны увлечённо трепались с богами, гибриды играли с человеческими сиротами, которых привезли из нашего приюта, и каждый из них просто ловил кайф от Рождества. Без предрассудков, без вековой ненависти или взаимных обид. Именно так, как мы всегда и мечтали.

— Мам? — Амайя обернулась ко мне, заметив, что я застыла как вкопанная.

— Я сейчас подойду, — тихонько шепнула я. — Иди пока, любовь моя.

Она направилась к бесконечно длинному столу, за которым стояло куда больше стульев, чем он вообще мог в себя вместить, а я взяла себе пару минут, чтобы просто понаблюдать за ними. За каждым из них.

Рутенис оставался всё тем же законченным гондоном, что и всегда: жрал за троих, абсолютно забив на то, что не различает вкусов; воровал поцелуи у своей Химены, пока никто не видит, заставляя её каждый раз густо краснеть, и перманентно докапывался ко всем подряд по самым идиотским поводам.

Диомед по-прежнему оставался самым добрым парнем в нашей банде. Это он помог мне сварганить львиную долю блюд, что стояли на столах, но в то же время он оставался тем самым малым, чьё сердце намертво прикипело к сердцу моего брата — это было видно каждый раз, когда он смотрел на него или как бы случайно касался его руки. Впрочем, возможно, ни разу это не было случайностью.

Эразм, со своей стороны, тоже ни капли не изменился: всё тот же самоотверженный волк, на которого мы могли железно положиться даже глухой ночью, даже если бы он находился на другом конце земного шара. Он оставался моим братом в каждую секунду, когда приезжал к нам в гости, неизменно заваливая моих детей горами подарков, хоть те уже давно выросли и стали самостоятельными; и оставался моим защитником в каждый миг, когда наши взгляды пересекались, и он собственнически притягивал меня к себе, едва улавливал, что со мной что-то не так. И было невероятно красиво наблюдать, как точно так же он вёл себя и с моим мужем.

Химена оставалась всё той же чуткой, ранимой девчонкой, которую мы встретили много веков назад, — разве что сейчас она стала ещё более эмоциональной. Той самой, которой хватило духу перевернуть всю свою жизнь ради спасения чужой души; той, что научилась в упор не замечать летевшее в её адрес дерьмо, и теперь приобрела такую сногсшибательную уверенность в себе, которая сидела на ней как влитая. Но в то же время она оставалась той, кто до безумия сопереживал и лил слёзы над жуткими историями подростков и детей, которых привозили в их приют.

Мелвилл оставался всё таким же ворчливым и невыносимым, разве что обзавёлся парой новых морщин вокруг глаз да выводком детей, унаследовавших все его худшие черты характера. К счастью, безграничная нежность Хани идеально уравновешивала это ублюдство.

Джессамин выглядела счастливой, пусть глухая боль от потери и не отпускала её ни на миг. А её сын рос настолько точной копией своего отца, что смотреть на него сейчас, когда пацан только-только вступил в подростковый возраст, было физически больно. Но в то же время это приносило колоссальное утешение. Словно Нивек до сих пор оставался с нами.

А Данталиан… Данталиан умудрялся быть прежним и абсолютно другим одновременно. Он всё ещё оставался тем самым невыносимым демонюкой, который приносил мне завтрак в постель, клятвенно заверяя, что ни разу не подсыпал в кофе яд, и тем единственным, кто умел за секунду вытащить меня из любой эмоциональной ямы. Но самые крутые метаморфозы произошли в его отношениях с окружающими. Он стал потрясающим, безупречным отцом, братом, который всегда рядом, и другом, готовым сорваться в любую точку мира по первому твоему зову. Он наглухо завязал со своей прежней «карьерой» безжалостного палача-демона и сделал выбор в пользу безопасной, мирной жизни, где мог каждую секунду проводить с нами, выбрав работу, которая для парня его породы казалась даже слишком нормальной.

Впрочем, амплуа писателя шло ему как родное: он всегда виртуозно умел жонглировать словами. Я не могла представить для него более идеального занятия — ремесла, в котором он, сам того не подозревая, регулярно спасал человеческие души, вместо того чтобы ломать их через колено.

Его дебютный роман под названием «Фатум» мгновенно заполонил полки сотен книжных магазинов по всему миру, включая международные бестселлеры, а читатели буквально втрескались по уши в нашу историю. Вот только раскрывать свою истинную личность Дан наотрез отказался, поэтому выбрал себе женский псевдоним.

Читатели писали ему письма и присылали подарки через издательство, а сам он поддерживал с ними связь через рабочий аккаунт в соцсетях. Та связь, которую они выстроили, трогала до глубины души.

Я безумно гордилась им и повторяла это каждый божий день. Потому что вывернуть наизнанку собственную боль и превратить её в то, что способно исцелять других, — это чертовски нелегко.

Обо мне говорить было особо нечего, я предпочитала, чтобы за меня это делали другие. Но и я сама мало чем изменилась со времён той Арьи, которая много лет назад просто хотела мирно съесть свой салат, а вместо этого оказалась катапультирована в водоворот, перевернувший её жизнь кверху дном.

Но я бы никогда и ничего не изменила в том, что произошло.

Я подошла к краю террасы, уставившись на крышесносный вид заходящего солнца, которое, казалось, медленно тонуло в море.

Внезапно знакомые мускулистые руки обвили мою талию и собственнически притянули назад, прижимая к каменной груди. На моих губах сама собой расплылась улыбка.

Данталиан уткнулся подбородком мне в плечо и издал счастливый, глубокий вздох.

Всем тем, кем я являлась сегодня, я была обязана не ему, точно так же, как и он не был обязан мне. Мы были обязаны той неразрывной любви, что связала нас и показала, как легко становиться лучшей версией себя, когда любишь кого-то намертво, до последнего вздоха.

Прохладный ветер растрепал мои волосы. На душе воцарился абсолютный покой, потому что прямо сейчас нас окружало всё, о чём мы когда-либо мечтали.

Ухоженный цветущий сад, весело играющие дети и счастливый смех людей, которых мы любили больше жизни. На столах красовались морковный и апельсиновый пироги, сицилийские деликатесы, играла отличная музыка, лилось вино, шумел море, и мягко мерцали рождественские огни.

Здесь было абсолютно всё. Ну, или почти всё, как я вовремя спохватилась.

— Сегодня его не хватает сильнее, чем в другие дни, — негромко прошептал Дан, считывая мои мысли. Он знал. Он всегда всё знал.

Я с грустью кивнула: — Потому что пустой стул на Рождество, когда вся семья в сборе, всегда сильнее бросается в глаза.

Тот день давался тяжело каждому из нас, не только нам двоим. Но, по правде говоря, так было каждый божий день с тех пор, как Нивек погиб — менялась лишь интенсивность этой глухой боли. В любом случае его отсутствие резало по живому, и в некоторые дни заставляло рыдать куда сильнее, чем в другие.

— Я люблю тебя, Арья, — выговорил он, разворачивая меня к себе лицом для поцелуя. — Люблю так сильно, что это просто нереально выразить словами, даже несмотря на ушедшие годы. С тобой каждый день — как самый первый.

Я ласково провела тыльной стороной ладони по его щеке: — И я люблю тебя, Данталиан. Настолько сильно, что без малейших колебаний повторила бы весь этот ад с самого начала.

— Я никогда не думал, что иметь собственную семью — это так круто. Пожалуй, это лучшее, что жизнь мне подарила и не посмела отобрать.

— Пожалуй? — я лукаво вскинула бровь, подкалывая его.

Он рассмеялся: — Я железно в этом уверен!

Он немного присел, подхватил меня за талию и принялся кружить на месте в чистом порыве мальчишеского восторга. Я не смогла сдержать весёлого смеха, судорожно вцепляясь в его плечи из страха грохнуться на пол.

Он опустил меня на землю только после того, как я взмолилась о пощаде, а затем бережно убрал непослушную прядь с моего лица, глядя с бесконечной нежностью.

— Моя флечасо… — Он украл у меня тысячу поцелуев, а следом — ещё тысячу.

Он уже давно не звал меня этим прозвищем так часто с тех пор, как мы перебрались на Сицилию, и время от времени я ловила себя на почти физической тоске по этому слову. Обращаясь ко мне или к нашим детям, он теперь обычно говорил «жизнь моя» или «сердце моё», благо в этих краях так было принято.

Как в старые добрые времена, невыносимый голос Рутениса бесцеремонно оборвал наше уединение: — Вы можете не изливать свою похоть посредством непристойных актов прямо на глазах у моих детей?! Я, вообще-то, пытаюсь сохранить их невинность! — Он решительно подлетел к какому-то пацану, который с любопытством пялился на нас, и бесцеремонно закрыл ему глаза ладонью.

Моих детей. Именно так он теперь звал малышей из приюта. Я не смогла сдержать улыбки.

— Как будто ты сам не вытворяешь вещей и похуже со своей Хименой, — Данталиан весело зыркнул на него.

Рутенис силой сгреб пацана в охапку, поднимая на руки, и уволок как можно дальше от нас, напрочь игнорируя его возмущённый писк.

Малец вовсю закричал: — Нив, выручай! Спаси меня из лап бати!

Тот факт, что он звал его «батей», как и все остальные дети в приюте, заставил моё сердце пропустить удар от нежности. Это означало лишь одно: Рутенис и Химена чертовски круто справлялись со своей задачей.

Нив, сын Нивека и Джессамин, заливисто захохотал, услышав этот вопль, и тут же бросился на помощь мелкому. Но, если заглянуть в его глаза, слегка подёрнутые перманентной грустью, можно было заметить ту самую боль, которая осталась с ним навсегда. У него были светлые-светлые волосы — точь-в-точь как у отца, и тёмные, живые глаза матери; мудрость Нивека и непокорный, бунтарский дух Джессамин. Он был идеальным коктейлем из них обоих.

Краем глаза я уловила пристальный взгляд Данталиана и повернула голову, встречаясь с ним глазами. Моя ладонь опустилась на его грудь, обтянутую чёрной рубашкой. Его янтарный взгляд словно физически ласкал кожу — с той же трепетной нежностью, что и его привычные прикосновения. Он залип на мне настолько сильно, что даже не улыбался; лёгкая тёмная щетина делала его ещё сексуальнее, чем обычно.

Внезапный сухой щелчок заставил нас синхронно повернуть головы. Мы обнаружили Дамиана, державшего в руках старый Полароид, наставленный чётко на нас. Он выудил выехавший снимок и принялся активно им махать, дожидаясь проявления.

— Мне его дядя Мед на Рождество подогнал. Хотел протестировать, а вы тут как раз застыли в одном из своих ванильных приходов счастливой парочки, так что… я сделал вам фото на память, — проговорил он, протягивая карточку, на которой начали проступать тёмные контуры.

Мы на секунду застыли с открытыми ртами, а в следующую мгновенно подлетели и сжали его в удушающих объятиях, мысленно благодаря все высшие силы вселенной за его возвращение домой.

Данталиан откровенно заржал, глядя на его брезгливую мину: — Ничего, паря, придёт день, и ты точно так же будешь тереться со своей пассией или ухажёром. И вот тогда уже я над тобой поглумлюсь.

— Если этот день настанет, мам, просто пристрели меня, — буркнул он.

Я тоже покатилась со смеху: — Ну и растяпа же ты, подвязывай с драмой!

Пока Данталиан бережно прятал снимок в кошелёк, чтобы сохранить его, Дамиан неловко переступил с пятки на носок. Мы с Даном синхронно нахмурились, зная его как облупленного: это означало, что парень хочет что-то сказать, но ему банально не хватает духу.

— Выкладывай, — с любопытством обратился к нему Дан.

— Пап, можно я украду твою жену на секунду? — На губах Дамиана заиграла ухмылка, от которой у меня внутри всё перевернулось, потому что в этот миг он был просто до безумия похож на того молодого Данталиана, которого я встретила кучу лет назад: кожаная косуха, чёрные джинсы, тяжёлые ботинки в тон и вечно взъерошенные тёмные волосы.

Муж отстранился, запечатлев нежный поцелуй на моем виске: — Конечно, сердце моё. Только не затискай её там до полусмерти: она мне сегодня ночью нужна целой и невредимой. — Он с особым нажимом выделил последние слова, хищно и порочно ухмыльнувшись.

Дамиан демонстративно закатил глаза и пристроился рядом со мной, упираясь локтями в бетонную балюстраду у нас за спиной. Мы молча наблюдали, как Данталиан подошёл к Амайе, которая о чём-то его попросила, судя по всему, не вызвав у него особого восторга. Секунду спустя он уже вовсю принялся щёлкать её на мобильник — эти фотки она стопудово выложит в свои соцсети.

Я услышала, как Дамиан раздражённо фыркнул, разделяя его недовольство: — Ну и геморройная же девка.

— Ревнуешь? — я лукаво вскинула бровь.

Он тут же отвёл взгляд в сторону: — Да сдалась она мне, брось. То есть… ну да, ревную. Чисто по-братски, — ответил он максимально неубедительно.

— М-м-м. — Я не смогла сдержать улыбки. — Ты правда думаешь, что твоя мать слепая? Или что сама никогда не была молодой и по уши влюблённой? Я тоже хренову тучу времени потратила на то, чтобы скрывать свои истинные чувства к твоему отцу. Так что я прекрасно знаю, как работает эта схема.

Дамиан на какое-то время потерял дар речи.

Я увидела, как Эразм подлетел к Данталиану, бесцеремонно вырвал телефон из его рук и сам принялся фоткать племянницу с самых удачных ракурсов. Каждый раз, когда волк пытался выставить её в чересчур сексуальные позы, Данталиан в шутку прописывал ему кулаком по плечу, отчего оба заливисто хохотали. Вскоре к ним подгребли Рутенис и Мед, вовсю наслаждаясь зрелищем.

— Мам, можно вопрос? — нарушил тишину Дамиан.

Я повернулась к нему: — Спрашивай всё, что твоей душе угодно, любовь моя.

— Только ты просто ответишь, идёт? Без всяких встречных допросов и расспросов.

В глубине души я тихонько рассмеялась, уже прекрасно понимая, к чему именно он клонит. Не то чтобы это было высшей математикой, и не потому, что они оба были моими детьми, которых я за эти годы научилась читать гораздо лучше, чем саму себя.

Я опустила взгляд на его мизинец, прослеживая взглядом фиолетовую нить, противоположный конец которой был намертво обвит вокруг мизинца Амайи.

— Ладно, уговор есть уговор, никаких встречных допросов, — пообещала я, успокаивая его.

— Что такое фатум? Что вообще значит — быть им? — с любопытством спросил он. — Вы постоянно трёте об этом между собой, да и дядьки тоже. Отец даже книгу целую накатал, но вы нам так ни разу толком и не объяснили, что это за хрень.

Ох, какой потрясающий вопрос. На моём лице наконец расплылась искренняя улыбка.

Пускай я заправляла фатум-связями уже гораздо дольше, чем могла вспомнить, подобрать правильные слова для объяснения было чертовски сложно. Иногда казалось, что в человеческом языке попросту нет достаточно весомых и глубоких понятий, способных описать это явление.

— Я бы сказала так: прежде всего, фатум — это когда ты смотришь на кого-то и отчётливо понимаешь, что тебе больше ни хрена не нужно в этом мире.

Я на автомате перевела взгляд на Данталиана. Словно физически почувствовав мой радар на себе, он тут же пересёкся со мной глазами, и в этот миг для него, казалось, перестал существовать весь остальной мир.

— Это когда ты случайно касаешься человека и ловишь такой разряд статического электричества, что пальцы на ногах поджимаются. Это когда время начинает весить в два раза тяжелее, если вы не вместе. Когда он смеётся, а ты ни разу не можешь сдержать ответную улыбку, просто потому что этот звук ласкает тебе уши. И даже когда этот человек делает тебе больно — ведь идеальных людей не существует, — и даже когда вы собачитесь в пух и прах, но физически не можете находиться вдали друг от друга, — негромко проговорила я. — Что бы тебе там ни втирали, настоящая любовь не дополняет тебя, она тебя раскрывает. Она не даёт тебе то, чего тебе не хватает, она подсвечивает то, кем ты являлся с самого начала.

— Офигеть, — выдохнул Дамиан, пребывая в полном ступоре.

— С тобой уже бывало такое?

— Мам, ну мы же договаривались — без допросов! — тут же заворчал он.

Я рассмеялась: — Ладно, ладно, молчу!

— Всё, пошли к остальным, а то у тебя сейчас новые вопросы созреют… — Он взял меня под руку, увлекая обратно к рождественской беседке.

Но не успели мы сделать и пары шагов, как Данталиан собственнически вернул меня в свою юрисдикцию: по-хозяйски обвил ладонью мою талию, вжимая в свою грудь. — А ну верни мне мою жену, мелкий.

— Мелкий? Да я вообще-то уже вымахал! — Дамиан яростно зыркнул на него.

— Для меня ты всегда будешь спиногрызом, — Данталиан улыбнулся с глубокой, щемящей ностальгией. — Моим спиногрызом.

— Так, всё ясно, сейчас начнётся очередной ванильный приход! Я линяю. — Дамиан картинно округлил глаза и технично рванул в сторону Амайи, заставив меня улыбнуться.

Это тут же привлекло внимание Данталиана, который принялся пристально сканировать моё лицо. Ему требовалось так мало времени, чтобы прочесть мои мысли, что я порой всерьёз сомневалась, не являюсь ли я открытой книгой вообще для всех. Но в глубине души я чётко знала: читать меня умеет только он один.

— Он тоже это чувствует? — спросил Дан нарочито драматичным тоном.

Я кивнула, в ответ обнимая его за талию.

— Ты увидела нить, да?

Я снова кивнула.

Он изо всех сил попытался не слететь с катушек прямо посреди праздника: — То есть они — фатум.

Я опять кивнула, едва сдерживая смех.

— Ох, блядь, разрази меня все демоны Преисподней, — вполголоса выругался он.

— Всё будет хорошо! — рассмеялась я, крепко обнимая его, чтобы подарить хоть каплю утешения. Я уткнулась подбородком в его плечо, пока его мощные руки намертво смыкались у меня на спине. — Всё будет хорошо.

Он нежно поцеловал меня в висок: — Теперь я это знаю.

Когда я разомкнула объятия и обернулась, то поймала на себе пристальный взгляд Зевса. Данталиан тоже уставился на него. Но в следующую секунду верховный бог заставил нас обоих опешить: он вскинул руку вверх и сжал пальцы в кулак, удерживая его закрытым несколько секунд.

А когда он разжал ладонь, с его пальцев вспорхнула белоснежная бабочка. Она сделала пару кругов над нашими головами и растаяла в воздухе.

— Счастливого Рождества и от него тоже, — донёсся до нас его едва уловимый шёпот издалека.

Я почувствовала, как слёзы снова предательски обожгли глаза, и Данталиан прижал меня к себе ещё крепче.

Это было очередное, неопровержимое доказательство, прошедшее сквозь горнило лет: люди, которые нас искренне любят, никогда не покидают нас насовсем. Они просто находятся там, где мы больше не способны их увидеть.

И жили они целую вечность. Возможно, не всегда долго и счастливо… зато вместе.



ЭКСТРА-ГЛАВА



Данталиан



За несколько дней до свадьбы…

Мы торчали в этой ювелирке уже добрый час.

Каждая чёртова пара обручальных колец казалась мне какой-то безвкусной штамповкой и слишком банальной хернёй для нас, хотя продавщица маниакально продолжала вытаскивать из-под витрины всё новые и новые варианты. И все они, на мой скромный взгляд, были ещё уродливее предыдущих.

— Слышь, ты задолбал уже, ебать мозги, — прорычал Рутенис. — Это просто грёбаные кольца! Да вы их за свою жизнь раз сорок поменяете, подвязывай строить из этого трагедию века.

Я испепелил его взглядом: — Для меня это важно! Не все вокруг такие бесчувственные сухари, как ты.

Он резко развернулся к Диомеду и Эразму, картинно разводя руки в стороны с абсолютно ошарашенным видом: — Ну и в чём я не прав?!

Мед задумчиво почесал подбородок, дипломатично отведя глаза в сторону.

Эразм же лишь тяжело вздохнул: — Для тебя это тоже было бы важным, если бы тебе пришлось продраться через такой ад, чтобы просто получить право на ней жениться.

— Особенно после того, как ты… потерял её из виду… на долбаных четыре года, — поддакнул Диомед.

Рутенис примирительно вскинул ладони: — Ладно, хрен с вами, делайте что хотите. Но я сейчас закажу доставку жратвы через одно из этих всратых приложений, потому что мы тут, походу, и поужинаем.

— Какая пара тебе самой-то больше всего зашла из тех, что мы уже заценили? — Эразм пристроился рядом со мной.

Я прикинул в голове: — Те, где на внешней стороне одного выгравирована луна, а на другом — звезда. Мне кажется, они идеально нам подходят.

— Ну и в чём тогда проблема? Какого хрена ты их не берёшь?

— Они слишком обычные! Банальные. Ничего выдающегося.

Эразм комично закатил глаза, окончательно сдаваясь, но тут к нам пододвинулся Диомед: — А почему бы тебе не заказать их с тончайшей линией с внутренней стороны, залитой светонакопительной смолой? Они будут мягко светиться в темноте, заряжаясь за день от обычного света, — предложил он.

— А так реально можно сделать? — пробормотал я, знатно прифигев.

В разговор тут же влез Рутенис: — Бабло побеждает зло, паря! А уж у тебя-то капусты куры не клюют!

— Идеально. — Я повернулся к продавщице, резким движением выудил из кармана бумажник и протянул ей свою кредитку. — Я беру эти кольца, и мне нужно, чтобы их переделали точно так, как только что озвучил мой друг. Цена вопроса не волнует, просто сделайте.

— Ну наконец-то, блядь, — раздражённо выдохнул Рутенис, теряя остатки терпения.

Оплатив заказ и ощутимо опустошив свой банковский счёт, я вышел вслед за пацанами на улицу с довольной ухмылкой во всю физиономию.

Чёрт возьми, мне уже не терпелось увидеть реакцию Арьи.

Но в следующую секунду я застыл на месте как вкопанный.

Диомед обернулся первым, заставив и остальных притормозить. — Ты чего завис, Дан?

— Если они, сука, светятся в темноте, то как мне, блядь, спать?! — в панике выдавил я. — Я же могу вырубиться, только если в комнате абсолютная, кромешная тьма!

Тот яростный, хоровой ор моих друзей, который в один миг заставил обернуться абсолютно всех прохожих на улице, я запомнил до конца своих дней.

— Да ты заебал!

— Данталиан, хорош! Ты только что подчистую израсходовал весь свой лимит нашего терпения!

— Если ты вякнешь ещё хоть слово, Арья станет вдовой ещё до того, как успеет выйти замуж!





FB2 document info


Document ID: 887c00c2-981e-4036-8cd9-476933890a73

Document version: 1

Document creation date: 29.5.2026

Created using: calibre 6.26.0, FictionBook Editor Release 2.6.6 software





Document authors :


Азура Хелиантус





About


This file was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.1.7.0.

(This book might contain copyrighted material, author of the converter bears no responsibility for it's usage)

Этот файл создан при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.1.7.0 написанного Lord KiRon.

(Эта книга может содержать материал который защищен авторским правом, автор конвертера не несет ответственности за его использование)





Скачано с сайта bookseason.org





